Море горело.

Алисия "Черная Метка" Вэнс стояла на коленях в луже собственной крови и смотрела, как пламя пожирает ее корабль.

"Месть" умирала.

Алисия видела, как огонь лижет такелаж и грот-мачта с ее флагом кренится все сильнее. Палуба под коленями дрожала в предсмертной агонии, и дрожь эта отдавалась в сломанных ребрах такой болью, что темнело в глазах. Воздух был пропитан едким дымом тлеющего дерева и пороховой гарью, а во рту застыл солоноватый привкус собственной крови.

Она не кричала.

— Нравится?

Голос за спиной звучал почти ласково.

Джейкоб. Ее первый помощник. Человек, которому она доверяла больше всего на свете.

Алисия зажмурилась на мгновение. Кинжал в спине мешал дышать.

— Ты всегда умел выбирать момент, Джейкоб, — ее голос сорвался в хриплый кашель. Кровь брызнула на палубу, темная, почти черная в свете пожара.

Он обошел ее медленно, с расчетливой грацией хищника, который знает, что добыча никуда не денется. Высокий, светловолосый, с глазами цвета зимнего моря. Семь лет назад она увидела эти глаза сквозь прутья клетки на невольничьем рынке и поняла: этот будет стоить любых денег.

Она не ошиблась.

Он стоил всего.

— Помнишь, как ты купила меня? — спросил он, останавливаясь в двух шагах. Огонь плясал в его зрачках, делая их похожими на расплавленное серебро. — Семьдесят золотых. Ты дала мне свободу на следующее утро. А потом всю оставшуюся жизнь доказывала, что я — всего лишь твоя вещь.

— Я любила тебя. — выдохнула Алисия.

Джейкоб замер.

На одно мгновение — всего лишь на одно — в его глазах мелькнуло что-то живое. А потом исчезло, смытое годами обиды, которую он так тщательно растил в себе.

— Любила, — повторил он. — Да. Я знаю. И это было хуже всего.

Он присел на корточки перед ней, и теперь их глаза были на одном уровне. Алисия смотрела в это красивое лицо — точеные скулы, четкая линия губ, шрам над левой бровью, полученный в драке в портовом кабаке. Она помнила, как обрабатывала эту рану. Помнила, как он смотрел на нее тогда…

Она думала, это любовь.

Оказалось — зависимость.

— Каждую ночь, лежа с тобой в постели, — тихо сказал Джейкоб, — я слышал, как матросы за стенкой смеются. "Капитанский мальчик", — вот как они меня называли. А ты не слышала. Или слышала, но тебе было все равно. Ты же хозяйка. Ты можешь все.

— Я убила бы любого, кто...

— Убила бы, — перебил он. — И что? Они бы перестали так думать? Нет. Просто научились бы молчать. А я бы остался тем, кем был — твоей вещью. Купленной за семьдесят золотых.

Алисия закрыла глаза.

Семь лет она думала, что спасла его. Вытащила из грязи, из клетки, из рабства. Думала, он счастлив и любит. А сейчас умирала от его руки.

— Я просто хотел выжить, — сказал Джейкоб, будто прочитав ее мысли. — Я даже был благодарен. Сначала. Пока не понял, что для тебя я — просто трофей. Еще одна диковинка, которую можно выставить напоказ. Ты гордилась мной, Алисия. Но ты никогда не видела во мне человека.

— Я сделала тебя своим первым помощником! — она открыла глаза, и в них полыхнула ярость — та самая, что заставляла трепетать команды целых флотилий. — Я доверяла тебе жизнь. Свою жизнь!

— Свою жизнь — да. — он покачал головой. — А сердце ты оставила себе. И разбила мое вдребезги… Я ждал семь лет, когда ты хоть раз посмотришь на меня не как на собственность. Когда спросишь, что я чувствую. Когда заметишь, что я не сплю ночами, потому что рядом с тобой — это сладкая пытка, а не счастье. Но ты не замечала. Ты вообще ничего не замечала, кроме своего чертового моря и своей чертовой мести.

Алисия молчала.

Что она могла сказать? Он был прав. Она не замечала. Слишком долго училась выживать, быть сильной и не доверять никому — и разучилась чувствовать.

— А знаешь, что самое страшное? — Джейкоб усмехнулся, и в усмешке этой было столько горечи, что Алисии показалось — еще немного, и она захлебнется ею. — Я ведь правда ждал. До самого конца. До сегодняшнего утра я надеялся, что ты заметишь. Что ты обернешься и увидишь меня.

— Джейкоб...

— Поздно, — отрезал он. — Все поздно. Но я хочу, чтобы ты кое-что знала перед смертью.

Он наклонился.

Ближе. Еще ближе. Его губы коснулись ее уха, и от этого прикосновения — такого знакомого, такого родного — у Алисии перехватило дыхание.

— Твоя сестра, — прошептал он. — Лилиан.

Алисия вздрогнула, будто от удара хлыстом.

Лилиан.

Ее близняшка. Ее вторая половина. Та, с кем они двадцать пять лет назад появились на свет в один день, с кем делили одну колыбель, одни игрушки, одни тайны. Та, что была ее полной противоположностью — мягкая, кроткая, тихая, с глазами цвета летнего неба и улыбкой, от которой у самых суровых мужчин таяло сердце.

Лили, которая всегда верила в нее.

Лили, которую она бросила.

— Что с ней? — голос Алисии сорвался в хрип. — Джейкоб, что с ней?

Он медлил. Смаковал каждое мгновение, каждую каплю ее ужаса. И когда заговорил, слова его падали, как удары молота по наковальне.

— Ты ведь думала, она в безопасности? Что живет тихо в каком-то поместье на севере, вышивает приданное и ждет принца?

Джейкоб рванул к Алисии, сбил с ног и прижал к палубе, накрыв своим телом. Пули просвистели над их головами и впились в мачту, выбив сноп горячих щепок.

— Засада! — крикнул он.

Алисия приподняла голову, выглядывая из-за фальшборта.

На причале, среди рыбацких сетей и бочек с соленой треской, выстроились королевские стражники с мушкетами наперевес. Двадцать человек. Может, больше.

Ее флаг на мачте развевался на ветру как насмешка. Они знали, кто идет. Знали, где и когда.

— Откуда они узнали? — прохрипел Джейкоб, выхватывая пистолет.

Алисия молчала.

Она знала ответ. Знала, потому что уже пережила это однажды. В той жизни, которая еще не наступила. Там тоже были выстрелы, пожар и предательство. Там она умерла.

— Кто-то из наших продал нас, — сказал он.

— Неважно, — оборвала Алисия. — Юнга! За мной!

Рыжий Томми бросился к ним без колебаний.

Алисия вскочила и прыгнула за борт.

Холодная вода сомкнулась над головой. Пули ушли в глубину, не задев ни ее, ни Томми.

На мгновение Алисия зажмурилась — и сквозь толщу воды увидела пожар, кинжал, холодные глаза Джейкоба.

«Это было в другой жизни, — напомнила она себе. — Здесь он еще не предатель…»

Она бесшумно вынырнула у самого причала, за ящиками с треской, осторожно выбралась на берег и скрылась в переулке. Томми — за ней.

Алисия остановилась и повернулась к юнге.

— Слушай меня внимательно, — сказала она. — Иди в порт. Найди писаря, который записывает приходящие суда. Скажешь, что от купца с юга — хочешь узнать, когда сменится стража, чтобы безопасно выгрузить товар. Дашь ему вот это.

Она сунула руку за пазуху, достала маленький кожаный мешочек — там звенело серебро.

— Он клюнет, — сказала она. — Как узнаешь — сразу возвращайся. Я буду у старой Гретты.

— Понял, капитан! — Томми кивнул и метнулся прочь, растворяясь в утреннем тумане.

Мокрый и злой Джейкоб догнал ее через десять шагов.

— Ты с ума сошла! — прошипел он, хватая ее за локоть. — Что ты делаешь?

— Спасаю свою сестру.

Он замер.

— Какую сестру? У тебя нет сестры. Ты никогда...

— Я никогда о ней не говорила, — перебила Алисия. — Потому что если бы враги узнали, что у меня есть близкий человек, они бы использовали его против меня.

Она вырвала руку и пошла дальше.

— И ты не доверяла мне, — сказал Джейкоб, догоняя.

Она остановилась и повернулась к нему.

— Я никому не доверяла, — сказала она тихо. — Никому. Даже себе.

Алисия помолчала, собираясь с мыслями.

В ее глазах вспыхнуло что-то, чего он никогда там не видел. Страх.

— Ее зовут Лили, — сказала Алисия. — Она моя близняшка. Мы не виделись много лет, и сейчас ей грозит опасность, если я ничего не изменю.

— Откуда ты знаешь?

— Я не могу тебе пока этого объяснить, честно…

Джейкоб смотрел на нее, и в его глазах она увидела гнев, боль и что-то еще, чему она не решалась дать имя.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Веди. Но потом ты мне все расскажешь. Все. Без утайки.

— Договорились, — кивнула Алисия.

Они петляли по узким улочкам, пока наконец не вышли к старому каменному дому с коваными ставнями. Алисия трижды стукнула в дверь — два коротких, один длинный.

— Кого там черти принесли? — раздался скрипучий голос из-за двери.

— Свои, Грета, открывай.

Звякнула щеколда. Дверь приоткрылась, и на пороге показалась маленькая сухонькая старуха с острым носом и цепкими глазами. Жена их бельтайнского скупщика, который помогал сбывать контрабанду.

— Алисия? — она прищурилась, вглядываясь в мокрое лицо гостьи. — Жива еще, чертовка? А мы слыхали, тебя утопили.

— Бессовестно врут, — усмехнулась Алисия, переступая порог. — Пускают слухи, чтобы страху нагнать. Грета, мне нужно переодеться и привести себя в порядок. И срочно.

— Вижу, — старуха окинула ее взглядом. — Вода, поди, холодная?

— Терпимая… Слушай, мне нужно провернуть одно дельце. — Алисия прошла в комнату, где горел камин, и начала вытирать волосы сухим полотенцем. — Мне нужны компаньонка, прическа, дорожное платье, экипаж и несколько чемоданов… Грета, найди что-нибудь для Томми — он будет моим пажом. Джейкоб, а ты — охранником. Все понятно?

— Так точно, капитан! То есть... мадам?

— Баронесса, — поправила Алисия. — Баронесса Вэнс. Я вернулась в Бельтайн после долгого отсутствия. Никакого пиратства. Никакой Черной Метки. Я — знатная дама.

— А я? — спросила Грета, доставая из сундука чистое полотенце для Джейкоба.

— А ты — моя престарелая дуэнья... Если кто спросит — ты приехала со мной из Селеции.

— Из Селеции? — Грета хмыкнула. — Я там сроду не была.

— Это ненадолго, — усмехнулась Алисия. — Просто кивай и молчи.

Она прошла за ширму, скинула мокрую одежду, вытерлась жестким полотенцем и села к зеркалу.

Грета, оказалось, умела не только проворачивать темные делишки, но и волосы укладывать. Сухие, цепкие пальцы быстро заплели сложную прическу.

— Откуда у тебя такие таланты? — спросила Алисия, глядя в зеркало.

— Жизнь научит, если надо, — буркнула старуха. — Я в молодости в богатом доме служила. Знаю, как знатных дам причесывать.

Очень скоро Алисия была готова...

Воздух в комнате стал вязким. Ни одна не могла вымолвить ни слова. Они смотрели друг на друга — две женщины, одинаковые и разные, как отражения в кривом зеркале. Одна — в светлом платье, с волосами, уложенными в мягкие локоны. Другая — в бархате с вуалью и глазами, которые видели слишком много смертей.

Секунда. Другая. Третья.

— Алли, — выдохнула Лили, и голос ее сорвался.

Этого было достаточно.

Алисия шагнула вперед — и они рухнули друг другу в объятия.

— Ты жива, — шептала Лили, уткнувшись лицом ей в шею. — Боги, ты жива. Я думала… я думала…

— Я здесь, — сказала Алисия, и голос ее был хриплым, сломанным. — Я здесь, Лили. Я вернулась.

— Столько лет, — Лили отстранилась, посмотрела ей в лицо. Глаза ее наполнились слезами. — Ни одного письма. Ни одной весточки. Ты же обещала, Алли…

Алисия опустила глаза.

— Я думала, что так защищаю тебя, — сказала она тихо. — Если бы враги узнали, что у меня есть сестра…

— А как же я? — Лили повысила голос. — Я думала, что тебя убили! Я оплакивала тебя! А ты…

Она не договорила. Всхлипнула и снова прижалась к сестре.

Алисия гладила ее по спине и молчала. Что она могла сказать? Что боялась принести смерть? Что думала, так будет лучше? Все это звучало бы жалко.

— Но почему сейчас? — спросила Лили, отстраняясь. — Почему не раньше?

Алисия помолчала, собираясь с мыслями.

— Тебе грозит опасность, — сказала она. — Человек, который охотится за мной, вышел на твой след. Его зовут герцог Монфортский.

Лили побледнела. Лицо ее, еще секунду назад теплое и живое, стало серым.

— Я слышала это имя, — сказала она. — От него приходило письмо на имя Ричарда. Он спрашивал о нашем отце…Знаешь, я вышла замуж за нашего соседа, помнишь его?

Алисия вздрогнула, но быстро взяла себя в руки.

— Поздравляю, дорогая, он чудесный человек, и всегда был влюблен в тебя по уши… Но о каком письме идет речь?

Лили подошла к комоду, достала из ящика сложенный лист бумаги и подала сестре.

Алисия развернула его. Изящный каллиграфический почерк, герцогская печать, вежливые, но цепкие формулировки. Она пробежала глазами строки:

«Уважаемый барон Эшворт, до меня дошли сведения, что ваша супруга, урожденная Вэнс, принадлежит к древнему роду, имевшему в прошлом определенные связи с короной…»

— Что ему нужно? — спросила Алисия, поднимая взгляд на сестру.

— Я не знаю, — ответила Лили. — Но перед смертью отец говорил о какой-то шкатулке. О наследии. О том, что мы должны что-то найти.

— Шкатулке? — переспросила Алисия.

Лили кивнула. Подошла к кровати, опустилась на колени и достала из-под кровати небольшую шкатулку из темного дерева, инкрустированную перламутром. Она была очень старой, с потускневшей от времени отделкой и медным замочком, покрытым зеленью.

— Он держал ее при себе до самой смерти, — сказала Лили. — И взял с меня клятву беречь ее как зеницу ока. Я пыталась ее открыть, но у меня ничего не получилось.

Алисия взяла шкатулку. Дерево было теплым — почти живым. Она провела пальцем по крышке, и по корешку пробежала золотая искра. Такая же, как на Книге.

Она вздрогнула.

— Что? — спросила Лили.

— Ничего, — ответила Алисия, ставя шкатулку на столик. — Думаю, я знаю, как решить эту проблему.

Лили опустилась на край кровати, сцепила пальцы.

— Алли, — сказала она тихо, не поднимая глаз. — Раз уж мы заговорили о семейных секретах… Я хочу тебя кое о чем спросить. Все эти годы один вопрос не давал мне покоя.

Она подняла глаза.

— Это ты заплатила наши долги? После смерти отца, когда поместье хотели забрать?

Алисия молчала.

— Кто-то анонимно внес огромную сумму, — продолжала Лили. — Поместье стало моим приданым. Без этого Ричард никогда не смог бы на мне жениться. Я много лет гадала…

Она замолчала. Ждала.

Алисия отвела взгляд.

— Я посылала деньги, — сказала она тихо. — И рада, что этого хватило, чтобы сохранить поместье.

Лили закрыла лицо руками. Плечи ее дрожали.

— Все эти годы, — растроганно прошептала она. — Я думала, ты забыла про меня. Что тебе все равно. А ты…

— Я не хотела, чтобы ты знала, — сказала Алисия.

— Ты боялась за меня, — закончила Лили. — Как всегда.

Они помолчали. Теплая тишина повисла в комнате, полная невысказанных слов.

— Лили, — сказала Алисия, первой нарушая молчание. — Ты должна уехать. Пока ты здесь, у меня связаны руки.

— Ричард тоже так считает, ему очень не понравилось это письмо… Мы уже начали собираться, — кивнула Лили. — Еще до того, как ты появилась.

Она встала и подошла к окну.

— У Ричарда есть родственники в горах. Маленькая деревня, куда даже почта приезжает раз в месяц. Мы будем там в безопасности. А ты… ты найди тетю Маргарет. Помнишь ее?

— Тетя Маргарет? — Алисия нахмурилась.

— Она живет на улице Роз. Мы все это время поддерживали с ней связь. У нее были какие-то старые бумаги отца. Я напишу ей, может, они помогут открыть шкатулку.

Алисия кивнула.

— Я найду ее.

Они обнялись — в последний раз. Крепко, молча, как в детстве.

— Возвращайся, — прошептала Лили. — Прошу тебя.

— Обязательно, — ответила Алисия. — Я за тобой вернусь. Как только все закончится.

Лили посмотрела на нее долго. Очень долго.

— Просто возвращайся живой, — сказала она наконец и осенила сестру священным знамением.

Алисия тихонько выскользнула в коридор.

Она уже подходила к своему номеру, когда услышала за спиной тихий шорох.

Кто-то крался следом.

Алисия не обернулась и не ускорила шаг. Только пальцы сами собой нащупали ножны кинжала.

За ней следили.

Утро следующего дня встретило Бельтайн густым туманом.

Особняк тети Маргарет стоял в глубине сада, спрятанный за кованой оградой и вековыми липами, в самом конце улицы Роз.  Когда-то он был белым — теперь его стены покрылись благородной патиной времени, а ставни выцвели до цвета увядшей лаванды.

Алисия поднялась на крыльцо и взялась за дверной молоток. Джейкоба она оставила в гостинице — тетя Маргарет не жаловала незнакомцев в своем доме.

Дверь открыла горничная — женщина лет пятидесяти, с суровым лицом и идеально гладкими волосами, убранными под чепец.

— Баронесса Вэнс? — горничная почтительно опустила глаза в пол. — Госпожа ждала вас. Прошу, проходите, — тихим, ровным голосом произнесла она, отступая в сторону и указывая рукой на гостиную, после чего добавила. — Ваша сестра прислала записку несколько часов назад, и мы подготовили для вас все необходимое.

Номер гостиницы тонул в полумраке. За окном шумел вечерний Бельтайн — где-то вдалеке лаяли собаки, хлопали ставни, кричали птицы в саду.

Джейкоб стоял у окна, сжимая в руке лист плотной бумаги.

— Что это? — спросила Алисия.

— Письмо, — ответил он. — Принесли сегодня, пока тебя не было.

— От кого?

Джейкоб помолчал. Пальцы его, сжимавшие край листа, побелели.

— От одного священника, — сказал он наконец. — Его зовут отец Бенедетто. Он пишет, что меня разыскивает... мой отец.

Алисия медленно повернулась.

— Твой отец? — переспросила она. — Ты же говорил, он бросил тебя. Что не захотел признавать незаконнорожденного сына.

— Я так думал, — Джейкоб поднял на нее глаза. В свете масляной лампы его лицо казалось высеченным из камня. — Оказывается, он искал меня…

Он протянул ей письмо.

Алисия взяла лист, пробежала глазами строки, написанные изящным, чуть дрожащим почерком:

«Милостивый государь!

Сыновий долг призывает Вас в Селецию. Отец Ваш, граф Лоренцо д’Орсоли, разыскивающий Вас все эти годы, тяжко болен и страстно желает видеть Вас. Я пробуду в Бельтайне до середины июня сего года, в ксенодохии собора Святой Анны.

С молитвою о Вашем здравии, отец Бенедетто».

— Ты знал, что он граф? — тихо спросила Алисия.

— Знал. — Джейкоб встал, подошел к окну, встал рядом с ней. — Мама рассказывала. Но я никогда не верил, что он вспомнит обо мне. Он был знатным, богатым, у него была законная семья, дочь... Зачем ему незаконнорожденный ублюдок?

— Не называй себя так.

— Почему? — он усмехнулся, но усмешка была горькой. — Так меня называли всю жизнь. Настоятель приюта Благой Вести говорил, что я — шлюхино отродье. Что розги очищают душу.

Алисия мягко коснулась его руки, ее пальцы сжали его холодную ладонь.

— Расскажи мне, — прошептала она, заглядывая ему в глаза. — Расскажи все. Как ты очутился в приюте?

Джейкоб застыл. Минуты тянулись бесконечно, проваливаясь в тяжелое, вязкое молчание.

Но вдруг его плечи дрогнули. Он заговорил, выталкивая из себя слова с глухой яростью, словно освобождаясь от яда, который долгие годы выжигал его изнутри.

— Мою мать звали Катарина Сфорца. Она была известной оперной певицей. Звездой. Ей аплодировали короли, к ее ногам летели цветы и бриллианты. А потом она встретила моего отца и влюбилась… А через год родился я…

Он замолчал, собираясь с силами.

— Я родился за морем, в красивом палаццо, в Селеции — городе дожей, купцов и нищих. Помню, ребенком я вместе с матерью кормил голубей на площади Святого Антуана… Когда мне было пять, отец графа — мой дед — узнал о нашем существовании. Он пришел в ярость и пригрозил лишить сына наследства. После этого все переменилось. Мы уехали из дворца с резными башенками... Отец еще раз приезжал, оставил на столе увесистый мешочек золота и надолго исчез из нашей жизни…

Мы много разъезжали по городам. Мама выступала на лучших сценах Лора и Селеции.

Джейкоб провел рукой по лицу.

— А через несколько лет она увидела моего отца в ресторане, где поклонники дивы Катарины закатили пир в ее честь. — с женой. У нее помутился рассудок. В припадке ревности она напала на графиню с ножом.

— Всеблагие Заступники, — прошептала Алисия.

— Ее отправили в тюрьму, а меня — в приют Благой Вести.

Он замолчал. Воспоминания нахлынули внезапно, как шторм в открытом море — без предупреждения, без жалости, сбивая дыхание и переворачивая все внутри.

Приют Благой Вести, Торрен, шестнадцать лет назад

Каждое утро начиналось со звона колокола.

Джейкоб ненавидел этот звук.

Монах в грязной сутане входил после звона и начинал будить детей грубым окриком. Тех, кто не вставал сразу, поднимали пинками.

В капелле падре Фабрицио — настоятель приюта, сухой, костлявый старик с жесткими глазами — бросал неодобрительный взгляд на нескладных, худых воспитанников.

Грязная сутана была Джейкобу коротка, едва доходя до колен. Несмотря на свои тринадцать лет, он был выше и сильнее более взрослых воспитанников, но выглядел самым бледным и истощенным.

— Джейкоб! — голос падре резал тишину капеллы. — Дитя, ты опять отвлекаешься от молитвы! Тебе следует благодарить Всеблагих за свое спасение и молиться о ниспослании мира грешной душе твоей матери!

Сверстники бросали на него косые взгляды. Они знали, что мать Джейкоба — дурная женщина. Она сидела в тюрьме за убийство. Никто не заступится за него. Взрослые его не любили, дети боялись. Падре Фабрицио не упускал случая, чтобы наказать и уколоть волчонка — розги свистели над его спиной с жестокой регулярностью,

— Дурная трава! — приговаривал настоятель, замахиваясь плетью. — Шлюхино отродье…

Однажды в воскресенье падре отправил Джейкоба на кухню чистить рыбу, которую мальчик ненавидел.

Джейкоб сидел на табурете, запустив руки в ледяную воду. На кухне царила суета. Настоятель принимал важных гостей. В печи шипел, покрываясь румяной корочкой, жирный каплун, вымоченный в белом вине. На столе возвышалась молодая индейка, нашпигованная трюфелями и чесноком.

Аромат был такой, что у Джейкоба свело желудок. Он знал: это для падре Фабрицио. Сейчас прислужник унесет индейку в его покои, и священник будет наслаждаться ее вкусом, пока голодные дети глотают слюни.

Злоба поднялась в душе Джейкоба темной, горячей волной.

Повар, вынув индейку из печи, ушел в кладовую.

Мальчик бросился к столу, вынул из горячей индейки печеные яблоки, и сунул себе в рот. Жирный сок обжег губы, небо, горло — но это было так вкусно, что он не мог остановиться. А потом дрожащими руками начал набивать пустое нутро индейки чешуей и рыбьими потрохами.

Он красиво уложил индейку обратно, и вернувшийся повар ничего не заметил. Прислужник падре с торжественным видом поднял блюдо и унес на второй этаж.

Джейкоб смотрел ему вслед. В груди билась странная, злая, ликующая дрожь.

Через несколько минут падре ворвался в кухню, в руке его была кожаная плеть.

— Ну что, звереныш, — прошипел он, — доигрался?

Он не заметил, что мальчишка до сих пор сжимал в руке нож, которым потрошил рыбу. Визг, разорвавший тишину вечера, был нечеловеческим.

Падре упал на пол, прижимая к плечу окровавленные пальцы. А по двору мчался Джейкоб с кухонным ножом в руке.

В ту ночь тринадцатилетний мальчик исчез. Падре Фабрицио, получивший небольшую царапину, поднял на ноги всю городскую стражу, но беглеца не удалось разыскать.

— До Порто-Соло я добрался через месяц, питаясь подаяниями, — продолжил Джейкоб, возвращаясь в настоящее. — На берегу залива я свалился замертво, обессилев от лишений и голода.

Очнулся в баркасе старого контрабандиста Пьетро. Он взял меня к себе, выходил, научил вязать узлы и ходить под парусом.

Джейкоб горько усмехнулся.

— Через десять лет Пьетро, который к тому времени заменил отца,  погиб у меня на руках от картечи королевских таможенников. С тех пор я понял: рассчитывать можно только на себя.

... Спустя довольно короткое время от побережья до гор разнеслись слухи о шайке неуловимых и беспощадных бандитов, которые внезапно появлялись среди белого дня в самых неожиданных местах и исчезали бесследно. Более пяти лет наша шайка, состоявшая всего из трех бывших моряков, безнаказанно бесчинствовала, но наконец рота королевских егерей прижала нас к берегу в одном из заливов. Приятели мои были убиты, а сам я, раненный, был отправлен на невольничьей рынок, где хотели продать на галеры.

Он замолчал. Взял письмо со стола, посмотрел на него.

— А потом — ты. — Он поднял глаза на Алисию. — Купила меня за семьдесят золотых и дала свободу на следующее же утро.

Алисия молчала. В комнате висела тишина — теплая, полная невысказанных слов.

— Так что, — Джейкоб кивнул на письмо, — когда какой-то священник пишет, что мой отец — тот самый, который не захотел меня знать, — вдруг решил меня найти, я не знаю, что думать.

— А что, если это правда? — тихо спросила Алисия.

— Тогда он опоздал примерно лет на двадцать.

Он хотел отвернуться, но Алисия взяла его лицо в ладони, не дала отвести взгляд.

— Ты самый храбрый человек, которого я когда-либо знала, — сказала она. — Мужчина, который прыгнул за мной за борт под пули. Так почему же сейчас ты боишься поверить, что нужен кому-то.

— Я не боюсь, — возразил он, но голос его дрогнул.

Алисия поцеловала его — медленно, нежно, будто вкладывая в этот поцелуй все, что не могла сказать словами.

Джейкоб ответил. Его руки обвили ее талию, прижали к себе. Поцелуй стал глубже, отчаяннее — как у людей, которые не знают, что будет завтра, знают только то, что есть сейчас.

Свечи догорали.

За окном шумел ночной Бельтайн.

Но сейчас им не было до этого дела.

Свечи догорели до половины, когда они наконец оторвались друг от друга.

Алисия чувствовала, как колотится сердце Джейкоба. Он прижался лбом к ее лбу, и она слышала его прерывистое дыхание.

— Ты как? — тихо спросил он.

— Сама не своя, — призналась она. — Волнуюсь.

— Я заметил. — усмехнулся он.

Провел большим пальцем по ее скуле.

— Джейкоб, — сказала она.

— Мм?

— Завтра я иду к герцогу. Мне надо выяснить, какая угроза нависла над нами…

Он замер. Отстранился ровно настолько, чтобы видеть ее лицо.

— Я знаю.

— Ты должен уйти на корабль, — сказала Алисия, глядя ему прямо в глаза. — Подготовь «Месть» к отплытию. Запасы, оружие, команду. Мы должны быть готовы уйти немедленно.

— Я не оставлю тебя здесь одну, — покачал он головой.

— Не спорь, прошу тебя. — Она взяла его за руку. — Ты нужен мне на корабле. Если все пойдет по плану, я встречусь с тобой в бухте Святого Михала.

— Есть еще кое-что, — Алисия помолчала, собираясь с мыслями. — Я напишу отцу Бенедетто. Священнику, который разыскивает тебя. Скажу, что готова помочь вам встретиться.

Джейкоб замер.

— Зачем?

— Потому что твой отец умирает, — мягко сказала она. — Потому что ты заслуживаешь узнать правду. Потому что, если мы переживем завтрашний день, я не хочу, чтобы у тебя остались сожаления.

— Ты не должна…

— Я должна, — перебила она. — Ты сделал для меня больше, чем кто-либо. Позволь мне сделать хоть что-то для тебя.

Он молчал. Долго. Так долго, что она уже решила — рассердился.

— Ты невыносима, — сказал он наконец, и в голосе его не было злости. Только усталая нежность.

— Знаю, — она улыбнулась. — Но ты же меня любишь.

— Люблю, — он коснулся губами ее лба. — За это и страдаю.

Она счастливо рассмеялась, прижимаясь к нему.

— Герцог опасный соперник, — сказал он, и голос его был низким, хриплым, с той опасной ноткой, от которой у Алисии слабели колени. — Ты знаешь, что я чувствую, когда ты уходишь одна?

— Джейкоб...

— Я чувствую, что могу потерять тебя.

В его глазах мелькнула та старая, глубокая боль, которую она видела в тот день на палубе, в будущем, перед смертью. Тогда она не поняла ее. Только сейчас, зная то, что знает, она прочитала в этом взгляде все: годы унижения, годы молчаливого страдания, годы ожидания, когда она, наконец, посмотрит на него не как на купленного раба, не как на удобного любовника.

— Словно я — вещь, которую можно убрать подальше, чтобы не мешалась, — закончил он, и голос его сорвался на шепот.  — Я люблю тебя, Алисия. Но иногда ненавижу. И эта ненависть никуда не делась. Она просто... спит.

— Нет.

Слово вырвалось из нее раньше, чем она успела подумать. Что-то внутри нее сломалось — та стена, которую она строила годами, чтобы не чувствовать, чтобы не бояться, чтобы не терять. Она схватила его за ворот рубашки, рванула на себя, прижимаясь всем телом, чувствуя, как тонкая ткань трещит под пальцами.

— Ты не вещь, — проговорила она, глядя ему прямо в глаза. — Ты никогда не был вещью. Ты — мое сердце, Джейкоб. Ты — то, без чего я не могу дышать.

Он замер.

Смотрел на нее сверху вниз, и в его глазах плескалось что-то дикое, голодное, почти страшное. Она видела, как расширились его зрачки, как напряглись мышцы челюсти, как вздымается грудь от прерывистого дыхания.

— Докажи, — сказал он хрипло. — Докажи, что я для тебя не просто игрушка.

Алисия встала на цыпочки и поцеловала его.

Требовательно. Яростно. Она вкладывала в этот поцелуй все, что не могла сказать словами: о будущем, которого она надеялась избежать, о любви, которую боялась признать, о страхе потерять его снова — на этот раз навсегда.

Он ответил мгновенно.

Его руки сжались на ее талии так, что она невольно вскрикнула, и этот крик, приглушенный, жадный, разжег пожар. Он углубил поцелуй, и мир перевернулся. Алисия чувствовала вкус его губ — соленый, с горчинкой рома, который он пил в ожидании ее возвращения. Чувствовала, как его язык встречается с ее, требуя, подчиняя, заставляя забыть обо всем, кроме него.

Он подхватил ее на руки — легко, будто она ничего не весила, — и она обхватила его за шею, прижимаясь ближе, чувствуя, как его сердце колотится в такт ее собственному. Он пронес ее через комнату, не отрываясь от ее губ.

Дверь в спальню распахнулась от удара ногой, и он переступил порог, не выпуская ее из объятий.

В комнате было темно. Только лунный свет, пробивающийся сквозь окна, серебрил полосками паркет, разбросанные бумаги на столе, край кровати, застеленной тонким шелковым бельем. Пахло деревом, морской солью и им — тем острым, мужским запахом, от которого у Алисии кружилась голова.

Он опрокинул ее на кровать, и она охнула, когда матрас прогнулся под тяжестью его тела. Он навис сверху, опираясь на руки, и в лунном свете его лицо было прекрасным и страшным одновременно — точеные скулы, четкая линия губ, глаза, горящие огнем страсти.

— Я ненавижу, когда ты уходишь, — прошептал он, опускаясь ниже, прижимаясь к ней всем телом. Она чувствовала его желание — твердое, горячее, неутолимое. — Я ненавижу каждую секунду, когда тебя нет рядом.

— Я здесь, — выдохнула она, выгибаясь навстречу ему. — Я здесь, Джейкоб. Я...

Он не дал ей договорить.

Его губы нашли ее шею, и она застонала, чувствуя, как его язык скользит по пульсирующей жилке, как зубы покусывают нежную кожу, оставляя следы, которые будут гореть до утра. Его руки спустились к вороту ее платья, и пуговицы послушно выскользнули из прорезей.

— Я хочу видеть тебя, — прорычал он, нетерпеливо стягивая с нее платье, сорочку, слой за слоем. — Хочу чувствовать тебя. Всю.

Он раздевал ее с мучительной нежностью, и в этой нежности была такая глубокая, первобытная страсть, что у Алисии перехватывало дыхание. Его пальцы скользили по ее коже, оставляя за собой дорожки огня, и она выгибалась навстречу каждому прикосновению, теряя счет времени, теряя себя.

Когда его губы коснулись ее груди, она вцепилась в его волосы, прижимая его ближе, и услышала свой собственный стон — низкий, протяжный, полный такого желания, что его хватило бы, чтобы зажечь море.

— Боги, — прошептал он, отрываясь на мгновение, чтобы посмотреть на нее. — Какая же ты красивая...

Когда она осталась совсем нагой, он накрыл ее собой, прижимаясь всем телом, и она чувствовала, как его рубашка трется о ее обнаженную кожу, как его бедра вжимаются в ее, как его желание пульсирует в такт ее собственному.

— Скажи, что ты моя, — потребовал он, глядя ей в глаза. — Скажи, что я не просто...

— Я твоя, — перебила она, обхватывая его лицо ладонями, вглядываясь в серебристые глаза, которые смотрели на нее с такой жадной, отчаянной надеждой. — Только твоя. Всегда твоя.

Что-то сломалось в нем. Или, может быть, наоборот — собралось воедино. Она видела, как его глаза стали темными, почти черными, как напряглись мышцы, как перехватило его дыхание.

Он отстранился ровно настолько, чтобы стянуть через голову рубашку, и Алисия замерла, глядя на его тело — широкие плечи, сильные руки, грудь, покрытая легкой порослью светлых волос, убегающих вниз, к поясу штанов. И шрамы. Множество шрамов — старых и новых, белых и розовых, напоминающих о каждом бое, каждой опасности, через которую он прошел ради нее.

— Смотри на меня, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты видела, как я люблю тебя.

Он вошел в нее резко, с рычанием, и Алисия вскрикнула, вцепившись ногтями в его плечи.

Мир сузился до одной точки — до него. До его ритма, его дыхания, его имени, которое она шептала, стонала, кричала в темноту каюты. Он двигался в ней, и каждое движение было как удар — глубокий, сильный, доводящий до грани безумия. Она чувствовала, как напрягаются его мышцы под ее пальцами, как капли пота падают на ее грудь, как его губы ищут ее губы, чтобы заглушить крики, которые рвутся наружу.

— Джейкоб... Джейкоб...

— Вот так, — прохрипел он, ускоряясь.

Волна накрыла их одновременно.

Алисия чувствовала, как он содрогается, как напрягается каждая его мышца, как его крик — хриплый, рваный, почти болезненный — застывает у нее на губах. И в этот момент, когда мир рушился и собирался заново, она поняла то, что должна была понять много лет назад.

Он не просто любил ее. Он жил ею. Каждым вздохом, каждым ударом сердца, каждой мыслью. И если она потеряет его — не в том будущем, которое она надеялась изменить, а сейчас, сегодня, этой ночью — она потеряет себя.

…А потом наступила тишина.

Только их дыхание, смешанное и тяжелое. Он скатился с нее, притянул к себе, уткнулся лицом в ее волосы, и она чувствовала, как его руки дрожат — этот сильный, несгибаемый мужчина трепетал, как мальчишка.

— Если завтра ты не вернешься, — сказал он тихо, и голос его был хриплым, сломанным, полным той уязвимости, которую он никому, кроме нее, никогда не показывал, — я пойду за тобой хоть на край света. Клянусь всеми богами, Алисия. Даже если ты прикажешь остаться.

Она не ответила.

Только прижалась крепче, чувствуя, как по щеке скатывается слеза, горячая, соленая, пахнущая морем и отчаянием.

«Не дай мне его потерять, — мысленно взмолилась она той силе, которая вернула ее в этот день, в эту ночь, в его объятия. — Не дай мне сделать так, чтобы он снова меня ненавидел. Не дай мне снова убить его любовь».

Бальный зал особняка Монфортских сиял, как шкатулка с драгоценностями. Тысячи свечей отражались в зеркалах, зажигая миллионы огней, и Алисии казалось, что она идет по облакам — по паркету, натертому до такого блеска, что в нем можно было увидеть собственное отражение, искаженное, как в морской глади.

Она вошла под руку с Маргарет, чувствуя, как тяжелые юбки шуршат по полу, как корсет сдавливает ребра, как сапфир на шее будто пульсирует в такт сердцу. Взгляды скользили по ней — мужские, восхищенные, и женские, завистливые, — но она не смотрела по сторонам. Она искала его.

Герцог стоял у дальней стены, в окружении придворных, и когда увидел ее, его лицо не изменилось. Ни тени удивления, ни интереса — только легкая, едва заметная усмешка, которая могла означать что угодно.

— Ваша светлость, — Маргарет склонилась в реверансе с удивительной грацией. — Позвольте представить вам мою племянницу, баронессу Алисию Вэнс.

— Очаровательно, — герцог взял руку Алисии и поднес к губам. Его поцелуй был холодным, сухим, как прикосновение змеи. — Польщен знакомством.

— Я тоже, ваша светлость, — ответила Алисия, выдерживая его взгляд.

В глазах герцога мелькнуло что-то вроде удивления, и он отпустил ее руку.

Повернулся к Маргарет и завел светскую беседу — о погоде, о дорогах, о последних новостях из столицы. Алисия слушала вполуха, глаза ее блуждали по залу.

Томми стоял у колонны, в своей черной ливрее с серебряным галуном, и смотрел на нее с той настороженностью, которая бывает у молодых волков, почуявших добычу. Он ждал сигнала.

Алисия коснулась сапфира на шее — условный знак, о котором они договорились заранее. Томми кивнул, незаметно отступил в тень и исчез.

Теперь оставалось только ждать.

Танец следовал за танцем. Алисия определенно пользовалась успехом у мужчин, приглашения следовали одно за другим. Какой-то барон, потом граф, потом молодой офицер, который смотрел на нее с таким восхищением, что ей стало почти жаль его.

Время тянулось медленно, как патока. Алисия поглядывала на дверь, за которой скрылся Томми, и считала минуты. Семь. Пятнадцать. Полчаса.

Где же он?

Она уже хотела удалиться под предлогом поправить прическу, когда заметила движение у лестницы, ведущей в хозяйские апартаменты. Герцог, который только что танцевал с племянницей, вдруг замер, повернул голову в сторону и нахмурился. Его глаза — темные, как ночное море — сузились, и он сделал шаг в сторону выхода.

Недолго думая, Алисия двинулась к нему — сквозь толпу, сквозь шуршание юбок и запахи духов, сквозь музыку и смех, — и оказалась у лестницы в тот же миг, что и герцог.

— Ваша светлость, — сказала она, касаясь его рукава. — Вы не пригласили меня на танец. Я обижена.

Герцог остановился. Посмотрел на нее — и в его взгляде мелькнуло что-то, чего она не могла прочитать. Подозрение? Раздражение? Или, может быть, что-то другое — то, от чего у нее замерло сердце?

— Простите, баронесса, — сказал он, и голос его был низким, почти ласковым. — У меня неотложное дело.

— Оно не может подождать? — спросила Алисия, и в голосе ее прозвучала та легкая, кокетливая нотка, которой учила ее Маргарет. — Я так надеялась, что вы составите мне компанию. В этом зале так душно. Может быть, мы могли бы выйти на террасу? Или... — она посмотрела на лестницу, — может быть, вы покажете мне свою библиотеку? Говорят, у вас собрание редких книг, которому позавидовал бы сам король.

Герцог замер.

На одно мгновение — всего лишь на одно — его лицо потеряло маску холодного высокомерия, и Алисия увидела в нем человека. Уставшего, подозрительного, но все еще способного на удивление.

— Вы интересуетесь книгами, баронесса? — спросил он.

— Я интересуюсь всем, что может меня развлечь, — ответила она, глядя ему прямо в глаза. — А вы, ваша светлость?

Это была опасная игра. Слишком опасная. Но Алисия видела, что Томми так и не вернулся и поняла: времени нет.

— Хорошо, — сказал герцог, и в голосе его появилась нотка заинтересованности. — Пожалуй, я покажу вам свою библиотеку.

Он взял ее под руку, и они начали подниматься по лестнице. Алисия чувствовала, как его пальцы властно сжимают ее локоть.

Кабинет герцога был огромен — не меньше, чем зал для приемов внизу. Стены от пола до потолка были уставлены стеллажами с книгами в кожаных переплетах, с золотым тиснением, с медными застежками. Пол из темного дуба блестел, как зеркало, отражая свет свечей в тяжелых канделябрах. В центре комнаты стоял массивный письменный стол из черного дерева, инкрустированный перламутром и слоновой костью. На столе — стопка бумаг, чернильница из горного хрусталя, несколько перьев.

Алисия заметила движение у окна. Она поняла, что там, в тени тяжелых бархатных штор, притаился Томми.

— Ваша библиотека, — сказала она, проходя в глубь комнаты и стараясь держаться так, чтобы закрыть герцогу обзор на окно. — Она впечатляет. Сколько здесь книг?

— Тысячи, — ответил герцог, закрывая дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел. — Некоторые из них уникальны. Есть, например, одна... — он подошел к стеллажу, провел пальцами по корешкам, — которая рассказывает о вашей семье, баронесса. О роде Вэнсов. О том, что они хранили веками.

— И что же они хранили? — спросила Алисия, чувствуя, как Томми за ее спиной делает шаг, еще один, к двери, которая теперь была заперта.

— Знание, — герцог повернулся к ней, и в его глазах горел огонь. — Знание, которое может изменить мир. Или уничтожить его. Вы знаете, о чем я, баронесса.

— Понятие не имею, ваша светлость, — ответила Алисия, делая шаг к нему, чтобы отвлечь внимание. — Я всего лишь женщина, которая интересуется книгами.

— Женщина, — повторил герцог, и в голосе его появилась насмешка. — Вы не женщина, баронесса. Вы — хищник. Такой же, как я. Я вижу это в ваших глазах.

Он шагнул к ней, и Алисия почувствовала, как ее спина упирается в книжный стеллаж. Он стоял так близко, что она чувствовала запах его одеколона — горький, резкий, как полынь, — и тепло его тела, которое, вопреки ожиданию, было горячим, почти обжигающим.

— Чего вы хотите, баронесса? — спросил он, наклоняясь к ней. — Зачем вы здесь? Не говорите, что из-за книг.

Алисия смотрела в его глаза — темные, глубокие, как морская пучина, — и чувствовала, как время утекает сквозь пальцы. Томми был у двери, но дверь была заперта, а ключ висел на поясе герцога.

— Я здесь, — сказала она, и голос ее был низким, почти шепотом, — потому что вы меня заинтриговали, ваша светлость.

— Заинтриговал? — переспросил он, и в его глазах мелькнуло что-то вроде насмешки. — Чем именно?

— Вы смотрите на меня так, будто знаете что-то, чего не знаю я, — ответила Алисия, поднимая руку и касаясь его лица. Пальцы дрожали — она не могла это контролировать, — но она надеялась, что он примет эту дрожь за волнение. — Вы говорите загадками… Это... интригует.

Герцог замер. Его глаза — темные, бездонные — смотрели на нее с выражением, которого она не могла прочитать. И в этот момент Алисия услышала за спиной легкий скрип — Томми открыл окно, через которое можно было выбраться на карниз.

— Что это было? — герцог резко повернул голову к окну.

Томми еще не выбрался. Если герцог увидит его — все кончено. Осталось одно средство. Самое отчаянное

Алисия не думала.

Она схватила его за ворот, притянула к себе и поцеловала.

Поцелуй был отчаянным, как у человека, который прыгает в ледяную воду, чтобы спастись от огня. Она вложила в него всю свою злость, весь свой страх, всю свою ненависть и горечь — чего она сама не ожидала. И, может быть, что-то еще — то, что заставило ее сердце биться быстрее, а пальцы вцепиться в его плечи.

Герцог не сопротивлялся.

На одно мгновение — всего лишь на одно — он замер, будто не веря, что это происходит. А потом его руки обвили ее талию, и он ответил на поцелуй — требовательно, властно, так, будто имел на это право. Его губы были холодными, но язык — горячим, и Алисия почувствовала, как комната поплыла перед глазами, как свечи расплылись в цветные пятна, как время остановилось.

Она слышала, как за спиной скрипнуло окно — Томми выбрался наружу. Слышала, как стукнула рама — он закрыл ее за собой. Слышала, как затихают шаги по карнизу — он уходил.

Но она не могла остановиться.

Потому что в этом поцелуе было что-то, что она не ожидала найти. Что-то, что заставило ее забыть, кто она и зачем здесь.

Пальцы герцога впились в ее талию, прижимая ближе, и Алисия почувствовала, как его сердце колотится — рвано, сильно, как барабан перед казнью. Она чувствовала жар его тела через ткань платья, чувствовала, как его дыхание сбивается, как его губы — сначала холодные, а теперь горячие — движутся в такт ее собственным.

Она не знала, сколько это продолжалось. Секунду. Минуту. Вечность.

Она знала только, что когда он оторвался, мир вокруг нее изменился.

Герцог смотрел на нее тяжелым, затуманенным взглядом, и его дыхание было прерывистым, как после долгого бега. В свете свечей его лицо было прекрасным и страшным одновременно — точеные скулы, четкая линия губ, глаза, в которых горел огонь, — и Алисия вдруг поняла, что он молод. Намного моложе, чем она думала. И что под маской холодного аристократа скрывается что-то живое, настоящее, почти уязвимое.

— Что это было, баронесса? — спросил он хрипло.

— Это было, — ответила Алисия, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри все дрожало, — доказательством того, что вы меня заинтриговали, ваша светлость.

Она отступила на шаг, поправила платье, коснулась губ — они горели, как в огне. Сапфир на шее пульсировал, будто живой, и Алисия чувствовала, как тепло от камня разливается по телу, успокаивая, возвращая способность думать.

— А теперь, — сказала она, — если вы позволите, я вернусь в зал. Моя тетушка, наверное, уже ищет меня.

Герцог не ответил. Он стоял, прислонившись к стеллажу, и смотрел на нее с выражением, которого она не могла прочитать. И когда она уже щелкнула ключом в замке двери, он сказал:

— Баронесса.

Она обернулась.

— Если вы играете со мной, — сказал он, и голос его был низким, опасным, — клянусь, вы пожалеете об этом.

— Я никогда не играю в игры, в которых не могу выиграть, ваша светлость, — ответила Алисия и вышла в коридор.

Джейкоб стоял под старым дубом, глядя вслед Алисии, и чувствовал, как каждая клетка его тела кричит от боли. Она уходила в темноту сада, синий бархат платья сливался с ночью, и с каждым ее шагом расстояние между ними становилось пропастью, которую он не знал, как преодолеть.

— Что это значит? — повторил он, но ветер унес его слова в ночь.

Он провел рукой по лицу, стирая пот, смешанный с кровью из порезанной ладони. Пальцы дрожали от глухой, тяжелой боли, которая поселилась в груди, когда он увидел их тени, слившиеся в одно целое.

— Нужно уходить, — тряхнул он головой. Голос прозвучал хрипло, чуждо.

Он сделал шаг к калитке, но замер, услышав шаги.

Шесть, семь, восемь пар ног, ступающих по гравию с той слаженностью, которая бывает только у солдат, привыкших двигаться в строю. Гравий хрустел под тяжелыми сапогами, где-то звякнула металлическая пряжка.

Алисия лежала на руках герцога, чувствуя, как его пальцы — сильные, горячие — прижимают ткань к ее плечу, пытаясь остановить кровь. Боль была острой, пульсирующей, но сквозь эту боль она чувствовала странное облегчение.

Он успел. Он убежал. Он жив.

— Зачем? — повторял герцог, и в голосе его было недоумение. — Зачем вы это сделали? Зачем вы подставились под пулю, когда я начал стрелять? Вы не знали этого человека.

— Я видела, — прошептала Алисия, и губы ее дрожали, — как были убиты те люди. Я не могла смотреть на еще одну смерть.

— Но он — преступник! Он убийца!

— А вы, ваша светлость? — спросила Алисия, и в глазах ее — мутных от боли — мелькнул вызов. — Вы не убийца?

Герцог замер.

Его лицо — красивое, холодное — исказилось, и в глазах — темных, глубоких — мелькнуло что-то, чего Алисия не ожидала увидеть. Настоящая, живая боль.

— Вы правы, — сказал он тихо. — Я убийца. Но я не хотел убивать вас.

— Я знаю, — прошептала Алисия. — Вы целились в него.

— Я целился в него, — повторил герцог. — А вы встали между нами. Почему?

Алисия закрыла глаза. Она не могла сказать правду — что этот человек был ей дороже жизни, что она знала его в другой жизни, что она вернулась из будущего, чтобы спасти его. Герцог не должен был знать. Никто не должен был знать.

— Потому что, — сказала она, открывая глаза, — мне стало страшно. Я видела слишком много смертей. И я решила, что должна остановить хотя бы одну.

Герцог смотрел на нее долгим, тяжелым взглядом. Потом поднял ее на руки — легко, будто она ничего не весила, — и понес к особняку.

— Врача! — крикнул он, переступая порог. — Немедленно врача!

Алисия видела, как мелькают лица — гости, слуги, гвардейцы, — как люди шарахаются в стороны, как кто-то крестится, кто-то шепчет молитвы. Свечи в люстрах казались ей звездами, и она плыла среди этих звезд, как корабль в шторм.

Герцог внес ее в комнату — большую, с высокими потолками, с тяжелыми шторами из темно-синего бархата, с камином, в котором горел огонь. На стене висел гобелен, с изображением охоты на единорога, вышитый золотом и серебром, пахло лавандой и воском, смешанным с чем-то сладким, приторным.

Он опустил ее на кровать — широкую, с балдахином, застеленную белоснежными простынями, — и Алисия почувствовала, как мягкий шелк касается ее затылка, как подушка — пуховая, прохладная — принимает ее голову.

— Воды, — приказал герцог кому-то за спиной. — И врача. Живо!

Она спала долго.

Сквозь сон она слышала голоса — шепот, спор, чьи-то шаги. Чьи-то руки — холодные, сухие — касались ее лба, поправляли подушку, меняли повязки. Пахло лавандой, воском, кровью и чем-то еще — тем горьким, резким запахом, который преследовал ее всю ночь.

Герцог не уходил. Он присел на край кровати, взял руку Алисии — ту, что не была ранена, — и поднес к губам. Поцелуй был легким, почти невесомым, как прикосновение бабочки.

— Кто вы? — прошептал он. — Зачем вы пришли в мою жизнь?

Алисия не ответила. Она спала, и в этом сне она была далеко — на палубе «Мести», под звездами, в объятиях Джейкоба.

А герцог сидел рядом и смотрел на нее, и в его глазах — темных, глубоких — боролись ненависть, восхищение и что-то еще, чего он не мог назвать.

…Алисия открыла глаза, когда первые лучи солнца пробились сквозь тяжелые шторы.

Плечо болело — тупой, ноющей болью, которая напоминала о себе при каждом движении. Повязка была свежей, чистой, и пахло от нее мятой и чем-то горьким.

Она попыталась сесть, но голова закружилась, и она упала обратно на подушки.

Она лежала на кровати, глядя в потолок, и чувствовала, как боль в плече пульсирует в такт сердцу.

Джейкоб, — подумала она. — Ты жив? Ты убежал? Ты в безопасности?

Ответа не было. Только тишина, тяжелая, густая, как утренний туман над морем, и солнечный свет, пробивающийся сквозь щели в тяжелых шторах, рисующий золотые полосы на паркетном полу.

Она снова попыталась сесть — на этот раз осторожно, опираясь на здоровую руку. Голова закружилась, но не так сильно, как в первый раз. Алисия замерла, давая себе время привыкнуть к вертикальному положению, и огляделась.

Комната была роскошной — в этом не было сомнений. Стены, обитые темно-синим бархатом с серебряным рисунком — лилии, перевитые терниями, герб дома Монфор. Тяжелые портьеры из того же бархата, перехваченные золотыми кистями. Камин из белого мрамора, в котором еще тлели угли, наполняя комнату теплом и легким запахом дыма. Мебель из темного дерева — резная, с инкрустацией из слоновой кости и перламутра. На столике у кровати — кувшин с водой, хрустальный стакан, маленький колокольчик для вызова прислуги.

И запах. Тот самый, который она чувствовала сквозь сон. Лаванда, воск, кровь и... полынь. Горькая, терпкая, почти осязаемая.

Алисия поморщилась. Этот запах напоминал ей о герцоге, о его холодных глазах, о его пальцах, сжимающих пистолет. О том, как пуля вошла в ее плечо, разрывая кожу и  мышцы.

В этот момент в дверь тихо постучали, и в комнату вошла служанка с подносом. На подносе стояла чашка с дымящимся отваром — темно-коричневым, густым, с запахом трав и меда. Рядом лежал небольшой ломоть свежего хлеба и кусочек сливочного масла на крошечной фарфоровой тарелочке.

— Господин Ларош велел передать, — сказала служанка, ставя поднос на столик у кровати, — что это лекарство нужно выпить непременно. Оно снимет жар и поможет ране затянуться быстрее.

— Благодарю, — сказала Маргарет, и служанка, поклонившись, вышла.

Маргарет взяла чашку, поднесла к губам Алисии.

— Пей, — сказала она. — Это не отрава, я пробовала. Врач кажется человеком честным.

Алисия сделала глоток.

Отвар был горьким — такой горечи она не ожидала. Язык обожгло, горло сжалось, и она едва не выплюнула лекарство обратно. Но Маргарет держала чашку твердо, не позволяя ей отстраниться.

— Терпи, — сказала она. — Все лекарства горькие. Сладкое бывает только в десертах.

Алисия сделала еще глоток. Потом еще. Тепло разливалось по телу, проникая в самые дальние уголки, согревая, успокаивая. Боль в плече, которая пульсировала не переставая, вдруг стала тише, будто кто-то убавил громкость. Голова перестала кружиться, и мир вокруг обрел четкость, которую Алисия потеряла после выстрела.

— Чувствуешь? — спросила Маргарет, наблюдая за ней.

— Да, — ответила Алисия, и голос ее звучал тверже, чем минуту назад. — Мне правда лучше.

— Хорошо, — Маргарет отставила чашку. — Потому что нам нужно многое обсудить.

Маргарет подошла к кровати, села на край, взяла Алисию за руку. Ее пальцы были холодными, сухими, но в этом прикосновении было что-то успокаивающее, материнское. То, чего Алисия была лишена столько лет.

— Джейкоб жив, — сказала Маргарет, и Алисия почувствовала, как гора свалилась с плеч. — Он добрался до корабля.

— Слава всеблагим заступникам, — прошептала Алисия, закрывая глаза. — Слава всеблагим.

— Но есть и плохие новости, — продолжила Маргарет, и голос ее стал тише, почти неслышным. — Томми не нашел ключ.

Алисия открыла глаза.

— Что? — переспросила она, чувствуя, как в груди поднимается холодная волна отчаяния. — Как это — не нашел?

— Он сказал, что в сейфе герцога было несколько шкатулок — пожала плечами Маргарет, — в них слитки, драгоценности, любовные письма. И никакого ключа.

Алисия сжала край простыни, чувствуя, как ногти впиваются в тонкую ткань.

— Значит, он все еще у герцога, — сказала она. — Ключ в этом доме, я чувствую. Он где-то здесь.

— Вероятно, — согласилась Маргарет. — Но это не все.

Она помолчала, собираясь с мыслями. Алисия видела, как напряглись ее плечи, как побелели костяшки пальцев, сжимающих ридикюль.

— Тебя спрашивал священник, — сказала Маргарет. — Из Селеции. Он разыскивает человека, который назвался сыном графа Лоренцо д'Орсоли.

Воздух в комнате стал тяжелым, почти осязаемым.

— Сыном графа д'Орсоли? — переспросила Алисия, и голос ее сорвался на шепот. — Это...

— Это Джейкоб, — закончила Маргарет. — Старый граф при смерти. Он в своем поместье под Селецией, и дни его сочтены. Он хочет видеть своего единственного сына перед смертью. Признать его. Передать ему имя, титул, земли.

Алисия смотрела на Маргарет, не веря своим ушам.

— Это же... это же то, о чем он всегда мечтал, — сказала она, и голос ее дрожал. — Имя. Семья. Место в мире. А теперь...

— А теперь, когда ответ близок, — перебила Маргарет, — он может оказаться недосягаемым.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Алисия, и в груди поселился холодный, липкий страх.

Маргарет наклонилась ближе, и Алисия увидела в ее глазах тревогу.

— Священник, который разыскивает Джейкоба, — сказала Маргарет, — не простой священник. Его зовут отец Бенедетто, и он — духовник и доверенное лицо графа. Именно ему граф поручил найти сына. Но...

Она помолчала, подбирая слова.

— Но вместе с отцом Бенедетто в город прибыли другие люди. Монахи из ордена Святого Климента. Они желают, чтобы все богатства старика отошли их ордену. И так и было бы, если бы не ваша безумная выходка…

— Согласна, это была не лучшая идея, к тому же я представилась его женой… — прошептала Алисия.

— А еще старый граф якобы владеет древними документами, — ответила Маргарет. — Документами, которые ставят под сомнение некоторые догматы веры. Орден Святого Климента хочет заполучить их. И они боятся, что если граф признает Джейкоба своим наследником, то документы перейдут к нему.

— И тогда церковь не сможет их уничтожить, — поняла Алисия.

— Именно, — кивнула Маргарет. — Поэтому орден настаивает, чтобы граф перед смертью отрекся от своего сына. А еще лучше, чтобы он его не нашел. Чтобы он завещал все свое состояние церкви. Они уже подготовили документы, им нужна только подпись графа.

— Но граф не хочет подписывать? — спросила Алисия.

— Граф при смерти, — сказала Маргарет. — Он едва говорит. Едва понимает, что происходит. Монахи окружили его, не подпускают никого, кроме священника. Отец Бенедетто — единственный, кто имеет к нему доступ. И именно отец Бенедетто ищет Джейкоба.

— Значит, священник на нашей стороне? — спросила Алисия.

— Похоже на то, — кивнула Маргарет. — Он хочет, чтобы граф умер спокойно, зная, что его сын жив и что наследство перейдет к нему, а не к церкви. Но монахи следят за каждым его шагом. Если они узнают, что он нашел Джейкоба...

— Они убьют его, — закончила Алисия. — И Джейкоба, и священника.

Она откинула одеяло, села на кровати, чувствуя, как боль в плече пульсирует, напоминая о себе.

— Томми, — сказала она. — Ты отправила его обратно на судно?

— Да, — кивнула Маргарет. — Он ушел еще ночью, сейчас он на «Мести», с Джейкобом. И рассказывает, как ты спасла его от пули.

— Всеблагие! — сказала Алисия. — У него хватит ума вернуться и тут же попасть в лапы к ордену! Нужно его предупредить. И о священнике, и о монахах.

— Я уже отправила весточку своим людям в городе, — сказала Маргарет. — Надеюсь, они успеют его остановить.

Алисия кивнула.

Она хотела сказать что-то еще, но в этот момент в дверь снова постучали — на этот раз громко, требовательно.

Коридор был пуст, но тишина эта казалась обманчивой — тяжелой, напряженной, как затишье перед бурей. Алисия двигалась бесшумно, ступая на носки, стараясь не скрипеть паркетными досками. Платье струилось за ней, сливаясь с тенями, и в полумраке утреннего коридора она казалась призраком, который пришел за своей тайной.

Кабинет герцога находился в восточном крыле, в конце длинной галереи, увешанной портретами предков. Алисия шла мимо этих портретов и чувствовала на себе взгляды — холодные, оценивающие, осуждающие. Лица Монфоров смотрели на нее с полотен — гордые, надменные, с тонкими губами и темными глазами, которые передавались из поколения в поколение. Она узнавала в них черты герцога — тот же разрез глаз, ту же линию скул, ту же хищную грацию.

Они смотрят на меня, как на добычу, — подумала она. — Как на врага, который вторгся на их территорию.

Она отогнала эту мысль и толкнула тяжелую дубовую дверь.

Дверь не поддалась.

Алисия нахмурилась. Она толкнула сильнее — и дверь со скрипом отворилась, пропуская ее внутрь. Замок был старым, расшатанным — видимо, герцог не ожидал, что кто-то осмелится войти в его святая святых без разрешения.

Она закрыла за собой дверь, но не заперла — на случай, если придется быстро уходить. Просто подперла подсвечником. Потом огляделась, пытаясь понять, с чего начать.

Ключ где-то здесь, — подумала она. — Я чувствую это.

Она подошла к столу, начала осматривать ящики. Первый — пуст. Второй — стопка писем, перевязанных лентой. Третий — заперт.

Алисия нахмурилась. Она потянула ящик сильнее — дерево жалобно скрипнуло, но не поддалось. Замок был крепким, стальным, и без ключа его не открыть.

— Проклятье, — прошептала она.

Она отошла от стола, начала осматривать комнату. Книжные шкафы, стеллажи, этажерки — везде книги, бумаги, свитки. Но нигде — ни малейшего намека на ключ.

Она уже начала отчаиваться, когда чутье — то самое, которое не раз спасало ей жизнь в море, — заставило ее замереть.

Что-то было не так.

Она повернулась к стене за письменным столом. На ней висела картина — большая, в тяжелой золоченой раме. На картине был изображен старый замок на скале, окруженный морем. Волны разбивались о скалы, чайки кружили над башнями, и в этом пейзаже было что-то тревожное, почти зловещее.

Алисия подошла ближе.

Картина висела неровно — чуть наклонена вправо, будто кто-то недавно трогал ее, вешал обратно второпях. Она подняла руку, коснулась рамы — и почувствовала, как под пальцами что-то щелкнуло.

Рама отодвинулась от стены.

Алисия замерла. Сердце колотилось где-то в горле, и она чувствовала, как кровь стучит в висках. Она потянула раму на себя — картина отъехала в сторону, открывая то, что было за ней.

Маленькая ниша.

В нише, на бархатной подушке, висел ключ.

Он был маленьким, серебряным, с замысловатой головкой в виде трех лилий, перевитых терниями. Тот самый ключ. Ключ от шкатулки. Ключ, который они искали.

Алисия протянула руку.

Пальцы уже почти коснулись металла, когда она увидела нити сигнализации. И тут же услышала шаги в коридоре. Тяжелые, уверенные, приближающиеся.

Кто-то шел к кабинету.

Алисия отдернула руку.

Она быстро задвинула картину на место, поправила раму, стараясь, чтобы она висела так же неровно, как и раньше. Потом огляделась — куда спрятаться?

Шкаф. За книжным шкафом была небольшая ниша — туда, если прижаться, можно было втиснуться. Но если секретарь откроет шкаф...

Алисия метнулась к нише, вжалась в нее, затаив дыхание.

Шаги приблизились к двери.

Ручка дернулась.

Секретарь пытался открыть дверь.

Алисия зажмурилась, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Проклятая дверь, — пробормотал секретарь за дверью. — Вечно заедает.

Он дернул ручку сильнее. Дверь жалобно скрипнула, но не открылась — засов, который Алисия случайно задвинула, когда закрывала дверь, держал крепко.

— Ну и черт с тобой, — сказал секретарь. — Позову подмогу.

Шаги начали удаляться.

Алисия выдохнула — тихо, почти беззвучно, — и прижалась лбом к холодной стене. Плечо болело — пульсирующей, ноющей болью, которая напоминала о себе при каждом ударе сердца. Лекарство, которое дал врач, еще действовало, но его действие слабело с каждой минутой.

Она подождала, пока шаги затихнут совсем, и только тогда выскользнула из ниши.

Ключ был здесь. В двух шагах. За картиной.

Но она не могла взять его сейчас — секретарь мог вернуться в любую минуту. И если он застанет ее здесь...

Я вернусь, — пообещала она себе. — Я вернусь сегодня же ночью.

Она подошла к двери, осторожно отодвинула засов, выглянула в коридор. Пусто. Только портреты предков смотрели на нее с высоты, и в их глазах — написанных маслом, но таких живых — ей почудилось торжество.

Они знают, — подумала она. — Они знают, что я была здесь. И знают, что я приду снова.

Она выскользнула в коридор, бесшумно закрыла за собой дверь и быстро пошла к лестнице.

Маргарет ждала ее в комнате.

— Ты нашла? — спросила она, жадно вглядываясь в лицо Алисии.

— Нашла, — ответила Алисия, закрывая дверь и поворачивая ключ в замке. — Ключ висит за картиной в кабинете.

— И ты не взяла его?

— Не успела, — сказала Алисия, садясь на край кровати. — Пришел секретарь. Я едва успела спрятаться.

— Он видел тебя?

— Нет. Он не смог открыть дверь. Подумал, что замок сломался, и ушел.

Маргарет выдохнула — с облегчением, но в этом облегчении была и тревога.

— Значит, ключ все еще там, — сказала она. — Это хорошо. Но мы должны забрать его как можно раньше.

— Я знаю, — кивнула Алисия. — Я пойду сегодня ночью, когда все уснут. Там стоит сигнализация, мне нужно время.

Маргарет посмотрела на нее долгим, тяжелым взглядом. Потом вздохнула и кивнула.

— Хорошо, — сказала она. — Но я пойду с тобой.

— Нет, — покачала головой Алисия. — Кто-то должен остаться в комнате, на случай если герцог или его племянница решат навестить нас. Если они увидят, что комната пуста...

— Они заподозрят неладное, — закончила Маргарет. — Ты права. Я останусь.

— Мы получим этот ключ, — сказала она. — Мы откроем шкатулку. Мы узнаем тайну. И тогда... тогда посмотрим, кто кого.

Ужин подавали в малой столовой — комнате, которая, несмотря на название, была не меньше бального зала обычного аристократа. Стол из темного дуба, накрытый на три персоны, сиял хрусталем и серебром. Свечи в тяжелых канделябрах отражались в полированной поверхности, зажигая тысячи огней, и эти огни плясали в темных глазах герцога, когда он смотрел на Алисию.

Она вошла под руку с Маргарет, чувствуя, как черное бархатное платье струится по полу, как сапфиры на шее пульсирует в такт ее сердцу. Плечо болело — тупая, ноющая боль, приглушенная лекарством, но Алисия старалась не показывать этого. Она шла прямо, с гордо поднятой головой, и улыбалась той легкой, загадочной улыбкой, которой учила ее Маргарет.

«Джейкоб, — подумала она. — Где ты? Успели ли тебя предупредить? Знаешь ли ты, что я здесь, в логове врага, и что этот враг смотрит на меня так, будто я — его законная добыча?»

— Баронесса, — герцог поднялся из-за стола и поклонился с такой грацией, будто приветствовал королеву. — Вы прекрасно выглядите. Я боялся, что рана не позволит вам спуститься.

Его голос — низкий, с хрипотцой — обжег ее, словно огонь.. Алисия почувствовала, как мурашки побежали по спине, и заставила себя улыбнуться.

— Рана заживает, ваша светлость, — ответила Алисия, занимая место напротив него. Маргарет села слева, и между ней и Алисией мгновенно возникла та невидимая связь, которая бывает у людей, замысливших общее дело. — Благодаря вашему врачу.

— Господин Ларош — лучший в своем деле, — герцог подал знак слугам, и те начали разливать вино — темно-рубиновое, старое, пахнущее вишней и дубом. — Он лечил моего отца, когда тот был при смерти. И выходил меня, когда я в детстве сломал ногу, упав с лошади.

— Вы любите лошадей, ваша светлость? — спросила Алисия, принимая бокал.

— Я люблю свободу, — ответил герцог, и в его глазах мелькнуло что-то далекое, почти печальное. — Лошади давали мне ее. Но потом отец сказал, что герцог не должен скакать по полям, как простой фермер. И занятия прекратились.

Он поднес бокал к губам, сделал маленький глоток, и Алисия заметила, как его пальцы — длинные, красивые, с перстнем на мизинце — слегка дрожат.

«Он нервничает, — поняла она вдруг. — Он так же нервничает, как и я. Но почему?»

— Вы скучаете по тем временам? — спросила она.

Герцог посмотрел на нее долгим, тяжелым взглядом.

— Иногда, — сказал он. — Но прошлое не вернуть. Мы можем только исправлять ошибки, которые совершили. Или, — его голос понизился, стал почти неслышным, — попытаться их искупить.

Маргарет, сидевшая слева, кашлянула в салфетку, и напряжение, повисшее в воздухе, слегка рассеялось.

— Ваша светлость, — сказала она, — вы говорили, что хотите обсудить с нами некоторые вопросы. О нашем роде и наследии.

— Да, — герцог поставил бокал, и его лицо снова стало непроницаемым — холодным, надменным, как маска. — Я хочу сделать баронессе предложение.

Алисия замерла. Сердце пропустило удар. Потом еще один. Потом заколотилось где-то в горле, заглушая все звуки — треск свечей, звон посуды, собственное дыхание.

— Предложение? — переспросила она.

— Выходите за меня замуж, — сказал герцог, и его голос прозвучал так же спокойно, будто он предлагал ей чашку чая, а не свою руку и сердце.

Тишина повисла над столом. Алисия слышала, как потрескивают свечи, как где-то внизу, на кухне, звенят тарелки, как бьется ее собственное сердце — гулко, сильно, почти болезненно.

— Простите? — выдохнула она.

— Я прошу вас стать моей женой, — повторил герцог, и в его глазах — темных, глубоких — загорелся огонь. — Я знаю, что это неожиданно. Я знаю, что мы едва знакомы. Но я также знаю, что вы — та женщина, которая мне нужна. Сильная. Умная. Бесстрашная. Вы не боитесь смотреть мне в глаза. Вы не боитесь спорить со мной.

Он сделал паузу, и его голос дрогнул.

— Я искал такую женщину всю жизнь, баронесса. И я нашел ее в вас.

Алисия смотрела на него, не веря своим ушам.

Человек, который через год убьет ее сестру, здесь и сейчас делает ей предложение. Человек, который охотится за ней, за тайной ее рода — предлагает ей стать его женой.

— Вы же знаете, кто я? — спросила она, и голос ее был тихим, почти неслышным. — Вы знаете, что я — баронесса Вэнс, наследница рода, который вы преследуете? Что мой отец...

— Я знаю о вашем отце больше, чем вы думаете, — перебил герцог, и в его голосе зазвенела сталь. Но глаза его — темные, бездонные — смотрели на нее с такой болью, что у Алисии перехватило дыхание. — Я знаю, что он был хранителем некоего артефакта. Я знаю, что он спрятал то, что принадлежит моему роду по праву. Я знаю, что вы — ключ к этой тайне.

Он наклонился вперед, и его глаза — темные, бездонные — впились в нее, как когти хищника.

— Но я также знаю, что вы — не ваши отец. Вы — женщина, которая может помочь мне закончить то, что началось много лет назад. И если вы станете моей женой, баронесса, я обещаю вам: никто из вашей семьи не пострадает. Ваша сестра, ее муж, ее дочь — они будут в безопасности. Я даю вам слово Монфора.

Алисия почувствовала, как мир поплыл перед глазами.

Он знает о Лили. Он знает все. И он использует это как козырь.

— Ваша светлость, — вмешалась Маргарет, и ее голос был холодным, как лед. — То, что вы предлагаете... это не брак. Это шантаж.

— Это сделка, — поправил герцог. — Я даю баронессе то, что она хочет — безопасность ее семьи. А она дает мне то, что хочу я — доступ к тайне ее рода. И, возможно, — его голос смягчился, стал почти нежным, — не только это.

Он снова посмотрел на Алисию, и в его взгляде были такие желание и голод, что у нее замерло сердце. И что-то еще — то, что она не ожидала увидеть в глазах врага — уязвимость.

— Я не буду принуждать вас, баронесса, — сказал он. — Я даю вам время подумать. Три дня. На четвертый — я жду ответа.

Он поднял бокал, и его рука — та, что держала хрусталь — была твердой, как скала.

— А теперь, — сказал он, — давайте ужинать. Суп остывает.

Алисия не спала.

Она лежала на кровати, глядя в потолок, и считала минуты до полуночи. Плечо болело — тупая, ноющая боль, которая напоминала о себе при каждом движении. Но эта боль была ничем по сравнению с той, что клокотала в груди.

Предложение герцога. Она прокручивала его слова снова и снова, пытаясь найти подвох, пытаясь понять, что он задумал. Он знал о Лили. Он знал о тайне. Он знал, кто она. И все равно предлагал ей стать его женой.

«Зачем? — спрашивала она себя. — Зачем ему это? Любовь? Вряд ли… Власть? Возможно… Но тогда почему он смотрит на нее так, будто она — единственная женщина на свете?

— Ты не спишь, — раздался голос из темноты.

Маргарет стояла в дверях, кутаясь в шаль.

— Не могу, — призналась Алисия. — Его предложение…

— Соглашайся, — перебила Маргарет, садясь на край кровати.

Алисия опешила:

— Что?

— Сделай вид, что согласна, — тетя взяла ее за руку. — Пусть думает, что ты на его стороне. Войди в его доверие, узнай его тайны. Это единственный способ спасти Лили, Джейкоба и всех нас.

— Но Джейкоб…

— Джейкоб поймет, — твердо сказала Маргарет. — А если нет — значит, не тот человек, за которого стоит бороться.

Она встала, поправила шаль.

— Ты — Черная Метка, Алисия. Ты справишься. Притворяйся, улыбайся, обещай. А сердце свое береги для того, кто его достоин. Уже почти полночь. Я помогу тебе одеться.

Алисия надела простое темное платье — не черное, а скорее серое, как ночной туман, — и накинула на плечи плащ. Артефакт-взломщик, который Маргарет принесла из семейного тайника, висел на поясе, тяжелый и успокаивающий. Кинжал она сунула за пояс — на всякий случай.

Алисия выскользнула из спальни, бесшумно закрыв за собой дверь.

Коридор был пуст. Только тени плясали на стенах, отбрасываемые масляными лампами, и где-то далеко, в башне, часы пробили полночь.

Она двинулась к кабинету, стараясь не скрипеть паркетными досками. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, но она заставляла себя дышать ровно.

Ты делала это сотни раз, — говорила она себе. — Ты шла на абордаж под градом пуль. Ты стояла у штурвала в шторм, когда волны поднимались выше мачт. Это просто комната, просто ключ, просто…

Она толкнула дверь.

И замерла.

В кабинете горел свет.

Герцог сидел за письменным столом, подперев голову рукой, и смотрел на нее так, будто ждал ее.

На столе перед ним стояла бутылка дорогого вина — наполовину пустая — и бокал, в котором еще плескалась рубиновая жидкость. Свечи в канделябрах почти догорели, оплывшие, с длинными черными фитилями, и их мерцающий свет бросал тени на его лицо, делая его усталым, почти призрачным.

— Баронесса, — сказал он тихо, и голос его был хриплым, будто он не говорил несколько часов, а только пил и думал. — Я знал, что вы придете.

Алисия стояла на пороге, и время для нее остановилось.

«Беги, — кричал внутренний голос. — Беги сейчас же, пока он не позвал стражу. Беги, пока не поздно»

Но ноги не слушались. Они приросли к полу, будто пустили корни в этот проклятый паркет.

— Ваша светлость, — выдавила она, и голос ее прозвучал чужим, далеким, — я… я не знала, что вы здесь.

— Лжете, — он усмехнулся. — Вы надеялись, что меня нет. Вы пришли за ключом.

Он поднялся из-за стола, и Алисия инстинктивно отступила на шаг — но дверь за ней уже закрылась, и ручка больно впилась в поясницу.

— Не бойтесь, — сказал он, обходя стол и приближаясь к ней медленно, как хищник, который не торопится, потому что добыча никуда не денется. — Я не причиню вам вреда.

— Я не боюсь, — ответила Алисия, и это была правда. Она не боялась его. Она боялась себя. Потому что, глядя в его глаза — темные, глубокие, с красными прожилками от алкоголя и бессонницы, — она чувствовала его боль.

— Зачем вы здесь, баронесса? — спросил он, останавливаясь в двух шагах. — Чего вы хотите на самом деле?

Алисия смотрела на него, и в голове лихорадочно крутились варианты. Сказать правду? Солгать? Ударить кинжалом и бежать?

«Джейкоб, — подумала она. — Что бы сделал ты?»

— Я хочу понять, — сказала она, и голос ее дрогнул, но она заставила себя говорить дальше. — Я хочу понять, кто вы. Зачем вы охотитесь за моей семьей. Зачем вы… — она замолчала, собираясь с духом, — зачем вы смотрите на меня так, будто я — ваше спасение.

Герцог замер.

На одно мгновение — всего лишь на одно — его лицо потеряло маску холодного высокомерия, и Алисия увидела то, что он прятал годами. Одиночество, отчаяние и страх — такой огромный, что он мог заполнить собой все море.

— Вы правда хотите знать? — спросил он, и голос его был тихим, почти неслышным.

— Хочу.

Он шагнул к ней. Еще один шаг. Теперь между ними не было расстояния — только воздух, нагретый его телом, только запах терпкого вина и полыни, только его дыхание, касающееся ее щеки.

— Я охочусь за вашей семьей, потому что наш род прокляли, — сказал он, и каждое слово падало, как капля расплавленного свинца. — Мой прадед заключил сделку с темными силами. Он получил власть, богатство, земли. А взамен… — он замолчал, и Алисия увидела, как его глаза наполнились слезами, — взамен он обрек всех своих потомков на одиночество. На вечную жажду того, чего мы не можем получить.

Он поднял руку и коснулся ее лица — легко, почти невесомо, будто она была миражом, который исчезнет, если коснуться слишком сильно.

— Я не могу любить, баронесса, — прошептал он. — Я не могу чувствовать. Все, что я могу — это хотеть, желать, забирать. Но когда я увидел вас… … что-то во мне изменилось… Впервые за много лет я что-то почувствовал…

Он наклонился и поцеловал ее.

Поцелуй был отчаянным, как у человека, который тонет и хватается за последнюю соломинку. Его губы были горячими, терпкими от вина, и Алисия чувствовала, как его руки обвивают ее талию, прижимают к себе, будто он боится, что она растворится в воздухе.

«Джейкоб, — промелькнуло у нее в голове. — Прости меня. Прости»

Она застыла, как статуя, чувствуя, как его губы движутся по ее губам, как его пальцы впиваются в ткань платья, как его сердце колотится где-то рядом — бешено, отчаянно, почти болезненно.

А потом он отстранился.

Он смотрел на нее затуманенным взглядом, и в его глазах горела надежда — такая хрупкая, такая неуместная на этом красивом, надменном лице.

— Скажите, что вы дадите мне шанс, — прошептал он. — Скажите, что согласны, что подумаете. Что угодно. Только не молчите.

Алисия смотрела в его глаза, и у нее разрывалось сердце.

«Если я скажу «нет», — подумала она, — он не отпустит меня. Он запрет меня здесь. Или хуже — схватит Лили, и история повторится. Я должна заставить его поверить, что я согласна. Ради Джейкоба. Ради сестры. Ради нас всех.

Она закрыла глаза, и перед ней возникло лицо Джейкоба. Светлые волосы, серебристые глаза, шрам над бровью. Его улыбка — та, редкая, которой он улыбался только ей.

«Прости меня, — прошептала она мысленно. — Прости, что приходится врать. Прости, что я не могу сказать правду. Прости, что я люблю тебя и не могу быть с тобой»

Она открыла глаза и посмотрела на герцога.

— Хорошо, — сказала она, и голос ее был тихим, ровным, почти безжизненным. — Я согласна. Я… я дам нам шанс.

Герцог выдохнул — так, будто все это время не дышал. Его руки, сжимавшие ее талию, ослабли, и он отступил на шаг, проводя ладонью по лицу.

— Благодарю вас, баронесса, — сказал он уже совершенно спокойным тоном. — Вы даже не представляете, что вы для меня сделали.

Он повернулся к столу, взял бокал, залпом допил вино. Поставил бокал на место — резко, небрежно, так, что тот едва не опрокинулся.

— У меня есть условие, — сказала Алисия тихо.

Герцог замер. Медленно обернулся.

— Что?

— Я выйду за вас, — голос ее был ровным, хотя внутри все дрожало. — Но перед свадебной церемонией вы отдадите мне ключ. И расскажете все, что знаете. О моем роде, о проклятии, о том, что связывает нас.

Герцог смотрел на нее долгим, тяжелым взглядом. В его глазах боролись надежда и подозрение. Затем он кивнул, взял со стола бутылку, разлил остатки вина по двум бокалам.

— Что ж, — сказал он, протягивая ей один. — В таком случае, завтра нас ждет небольшое путешествие.

Она взяла бокал. Их руки встретились, и она почувствовала жар его пальцев.

— До завтра, баронесса.

— До завтра, ваша светлость.

Они выпили. Вино обожгло горло, но она не поморщилась.

— А теперь идите, — сказал он мягко. — Вам нужно отдохнуть.

Она развернулась и вышла, не оглядываясь.

В коридоре она прижалась спиной к стене, закрыла глаза.

Ключ скоро будет у нее. А потом… потом она узнает правду…

На следующее утро служанка принесла вместе с укрепляющим отваром записку от герцога с просьбой быть готовой через час к небольшой экскурсии.

— Дамы, — сказал он, когда Алисия с тетушкой спустились в просторный холл, — я хочу показать вам кое-что.

— Что? — спросила она, чувствуя неясную тревогу.

— Наше светлое будущее, — ответил он с гордостью, от которой у Алисии сжалось сердце.

Через час они уже ехали в карете. Герцог был оживлен и любезен, рассказывал о паровых машинах, о новом двигателе, о том, как его заводы изменят королевство. Алисия слушала вполуха, глядя в окно на унылые поля, покрытые утренним туманом.

… Завод встретил их грохотом.

Несколько огромных зданий из красного кирпича, с трубами, из которых валил черный дым, стояли на берегу реки, окруженное колючей проволокой и вооруженной охраной.

— Добро пожаловать, — герцог подал руку дамам, помогая им выйти.

Встретивший их управляющий склонился в поклоне и что-то прошептал герцогу на ухо. Тот быстро извинился перед гостьями и попросил осмотреть первый цех без него. А потом угостить милых дам чаем.

Внутри все блестело и сияло. Полы были подметены, станки отдраены, рабочие — здоровые, крепкие мужчины в чистых фартуках — приветствовали управляющего почтительными поклонами. В углу стояли баки с питьевой водой, на стенах висели расписания смен и правила безопасности.

— Это наша гордость, — сказал управляющий, и в глазах его горел огонь. — Самые современные станки в королевстве. Рабочие получают приличное жалованье, у них есть выходные и страховка от несчастных случаев.

— А остальные? — спросила она как бы невзначай.

— Другие цеха, — управляющий повел их дальше, — такие же. Но этот — образцовый. Для важных гостей.

Он улыбнулся, и Алисия улыбнулась ему в ответ.

«Для важных гостей, — повторила она про себя. — То есть для тех, кому хотят показать красивую картинку…»

В этот момент подбежал мастер — весь в саже, с перепуганным лицом.

— Господин управляющий, в литейной проблема! Котел дымит!

Управляющий выругался сквозь зубы.

— Простите, дамы, я вынужден…

— Идите, — сказала Алисия. — Мы осмотримся сами. Может быть, подождем вас в вашем кабинете?

Он колебался секунду, потом кивнул и ушел быстрым шагом.

Алисия подождала, пока его фигура скроется за поворотом, отправила тетушку к административному корпусу, а сама пошла вглубь завода.

— Господин управляющий, — отвечала та, глядя на него с почти молитвенным благоговением, — я пришла к вам за помощью. Мой покойный муж, Джек Легуа, служил мастером в третьем цехе. Когда выстроили новое здание и туда стали переносить станки, с потолка упала какая-то балка. Моего Джека придавило насмерть…

— Постойте, постойте, госпожа Легуа, я знаю об этом ужасном случае! Эта балка сломала новый станок, новую машину! Вероятно, тут не обошлось без злого умысла, и сами всеблагие заступники покарали вашего мужа!

— Но, господин управляющий, несчастье произошло поздно вечером, уже в темноте. Усталых людей заставили после отработанной смены переносить в цех эти жуткие станки, эти демонские изобретения, …

— Если вдова мастера рассуждает столь безнравственно, то чего же ожидать от самих рабочих! Вы забываетесь, госпожа Легуа!.. Что повелели нам всеблагие заступники в бесконечной мудрости своей?

Женщина испуганно всхлипнула и вытерла глаза концом своей шали:

— Они повелели нам трудиться, господин управляющий.

Голос управляющего смягчился:

— Совершенно верно, госпожа Легуа… Итак, вы лишились мужа, который пострадал, скорее всего, как жертва собственного злого умысла против имущества хозяев?

— Всеблагие видят, мой Джек был совсем не виноват в поломке машины… Добрый господин, я погибаю с детьми от нужды! Пожалейте нас, ваша милость! У нас нет хлеба, мы задолжали лавочнику. Хозяин доходного дома сказал, что если мы не заплатим до вечера, он выкинет наши пожитки... Смилуйтесь над нашими несчастьями, добрый господин! Ведь мальчики мои еще такие маленькие, совсем дети!

— Ваши мальчики находятся передо мною, и я не нахожу их столь маленькими. Вероятно, они ленятся, если нужда ваша так огромна при двух взрослых сыновьях. Как их зовут и каковы их занятия?

— Поклонитесь господину управляющему, дети! Вот это мой старший Джесс, четырнадцати лет, а это — Тимми, ему еще только девять.

Она перевела дух, и Алисия увидела, как дрожат ее плечи под черной шалью.

— Мальчиков уволили с завода, — продолжала женщина. — Сказали, что слишком дерзкие. А они просто попросили… Томми, он же еще ребенок, он спросил, почему папе не дали жалованье… Его выгнали прямо из цеха. Пинками.

Старший мальчик сжал кулаки. В его глазах — темных, глубоких, слишком взрослых для его возраста — горел огонь. Но он молчал. Потому что научился молчать. Потому что слова ничего не меняли.

В этот момент в кабинет зашел герцог.

— Ваша светлость, — женщина упала на колени, и это было так страшно — видеть, как взрослая женщина, мать двоих детей, стоит на коленях перед этим холеным человеком в чистом сюртуке, — мы умрем. Мы умрем с голоду, ваша светлость. Я стираю белье на соседей, но сколько платят вдове? Я не знаю, как кормить их, — она обернулась к мальчикам, и в ее глазах появились слезы, — я не знаю…

Герцог раздраженно поморщился.

Он подошел к столу, взял лист бумаги, перо. Написал несколько строк — быстро, небрежно, даже не глядя, что пишет.

— Возьмите, — сказал он, протягивая бумажку. — Завтра явитесь с этим к мистеру Гарно в цех. Он определит мальчиков в дело.

Женщина схватила бумажку дрожащими руками и прижала ее к груди.

— Спасибо, ваша светлость… спасибо… спасибо…

Она кланялась, кланялась и кланялась — низко, униженно, с той благодарностью, которая была страшнее любой ненависти.

— Встаньте, — сказал герцог холодно. — Не нужно унижаться. Я сделал то, что должен.

«Что должен? — подумала Алисия. — Отправить детей в этот ад?»

Женщина поднялась, подхватила мальчиков за руки, и пошла к двери.

На пороге старший мальчик обернулся.

На секунду его глаза встретились с глазами Алисии.

— Вот такие ходатаи целыми днями отвлекают нас от серьезных дел! — герцог устало потер переносицу, опускаясь в кресло. — Но я привык помогать своим ближним, даже когда они того не заслуживают. Это мое проклятие — доброе сердце. Крейг! — крикнул он помощнику, который ждал у двери. — Я сегодня больше никого не принимаю.

— Баронесса! — герцог наконец обратил внимание на ее состояние. — Вы так бледны. Вам плохо?

Он стоял перед ней, встревоженный, протягивал руку. Его белоснежный платок, его безупречный сюртук, его чистые руки — все это было оскорблением.

Алисия посмотрела на его красивое, надменное лицо.

«Сказать ему? — промелькнуло в голове. — Потребовать объяснений? Устроить скандал?»

Маргарет тихонько кашлянула и покачала головой.

— Все в порядке, ваша светлость, — сказала она, и голос ее прозвучал ровно, хотя внутри все кипело. — Просто душно. Не привыкла к такому шуму.

Она взяла его под руку и улыбнулась — той самой улыбкой, которой учила ее Маргарет.

— Может быть, покажете мне административный корпус? Я слышала, у вас там прекрасная библиотека.

Герцог облегченно выдохнул.

— Конечно, баронесса. Пойдемте.

Они пошли по чистому, выметенному коридору, мимо образцовых цехов, мимо улыбающихся рабочих, мимо красивого фасада империи, которую он строил.

Алисия шла, чувствуя, как ее разрывает от нахлынувших чувств, и клялась себе:

«Я узнаю все. Я докопаюсь до правды. А потом…»

«Спасу этих детей, даже если для этого придется уничтожить весь этот завод…»

«Даже если для этого придется уничтожить его...»

На следующее утро после поездки на завод Алисия проснулась затемно.

Она лежала в постели, глядя на серый рассвет, пробивающийся сквозь тяжелые шторы, и слушала, как за окном щебечут ранние птахи. В особняке было тихо. Вчерашний день не выходил у нее из головы. Перед глазами стояли дети в подвале, их пустые глаза и тонкие, дрожащие руки.

Алисия села на кровати, чувствуя, как заныло плечо — рана еще давала о себе знать, но уже не так сильно, как в первые дни.

— Пора действовать, — прошептала она в пустоту.

Она оделась сама, отказавшись от помощи служанки — выбрала простое серое платье без украшений, затянула корсет насколько могла туго, убрала волосы в строгий пучок. В зеркале отражалась не роковая красавица, не грозная Черная Метка, а просто уставшая женщина с решительными глазами.

Когда она спустилась в малую гостиную, Маргарет уже пила чай у камина.

— Ты рано, — заметила тетушка, отставляя чашку. — Не спалось?

— Не спалось, — Алисия опустилась в кресло напротив, взяла с подноса горячий круассан, но есть не стала — просто держала в руках, чувствуя тепло выпечки. — Мне нужен Томми.

Маргарет вздохнула, поставила чашку на блюдце и подошла к двери. Выглянула в коридор — пусто, только портреты предков смотрят со стен. Закрыла дверь, повернула ключ.

— Тогда говори, — сказала она, возвращаясь на место. — Но учти, я против. Категорически.

— Я знаю, — Алисия отложила круассан. — Но у меня нет выбора.

Она встала, подошла к секретеру, достала лист бумаги и карандаш. Быстро набросала схему завода — прямоугольники цехов, кружочки труб, стрелкой отметила подвал.

— Вот здесь, — сказала она, показывая Маргарет, — какие-то полуподвальные цеха, я видела их вчера. Там работают подростки, и условия у них, как ты понимаешь, ужасные. И я сделаю все, чтобы это прекратить. Но меня интересует не только это. Герцог что-то скрывает. Что-то, ради чего он держит столько охраны и строит новые цеха. Мне нужно знать, что именно.

— И ты хочешь, чтобы Томми это выяснил? — Маргарет покачала головой.

— Ему пятнадцать, — тихо сказала Алисия. — И он уже два года ходит со мной на корабле, и я точно знаю, что он не предаст.

Они смотрели друг на друга долгим, тяжелым взглядом. Маргарет первой отвела глаза.

— Хорошо, — сказала она. — Но пусть он будет осторожен. Очень осторожен...

Первый день на заводе показался Томми вечностью.

Цех номер три встретил его грохотом — таким оглушительным, что заложило уши. Станки стучали, скрежетали, визжали, и среди этого ада мастера перекрикивались, раздавая указания. Пахло маслом, гарью и потом — липким, кислым, въедающимся в кожу.

— Новенький! — гаркнул мастер Грег — коренастый мужик с седой щетиной и злыми глазами. — Ты, рыжий! Иди сюда!

Томми подбежал, стараясь не споткнуться о разбросанные детали.

— Будешь ящики таскать, — мастер махнул рукой в сторону штабеля деревянных ящиков, доверху набитых железными заготовками. — Отсюда — к станкам. Понял?

Ящики были тяжелыми — намного тяжелее, чем казались. К концу первого часа спина болела, ладони покрылись волдырями, а в горле пересохло от пыли. Но Томми не жаловался. Он таскал, складывал, перетаскивал снова, стараясь не привлекать внимания и одновременно запоминая все, что видел.

Станки были странными. Не такими, как на верфи, где они обычно чинили пушки и якоря. Эти машины были сложнее — с шестеренками, поршнями, какими-то трубками, из которых шипел пар.

«Что они здесь делают? — думал Томми. — Это не похоже на обычный завод»

В обеденный перерыв он подсел к мальчишке, который сидел в углу с пустыми глазами.

— Привет. Томми.

— Джесс.

— А что за дверь в конце цеха? — спросил Томми как бы невзначай.

Джесс побледнел:

— Туда не ходи!

— Почему?

— Потому что туда ходят только мастера и... он.

— Кто — он?

Джесс понизил голос до шепота.

— Человек в черном. Никто не знает, кто он. Но говорят... — он запнулся, будто боялся произнести следующее слово, — говорят, что он из столицы. Что он привозит чертежи. Что здесь делают оружие. Новое оружие. Такое, которого никто раньше не видел.

Томми замер.

— Оружие? — переспросил он. — Какое оружие?

— Не знаю, — Джесс покачал головой. — Но однажды я видел, как из той двери выносили ящик. Длинный, узкий. И герцог сказал тому, другому: «Если это сработает, король будет сидеть на цепи, как собака».

Томми почувствовал, как кровь застыла в жилах.

«Ничего себе, — пронеслось у него в голове. — Они что, готовят государственный переворот?»

— Джесс, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, — а ты не знаешь, где они хранят чертежи?

— Зачем тебе?

— Просто интересно, — Томми пожал плечами. — Люблю рисовать. Думал, может, подсмотрю что-нибудь, потом на память зарисую.

Джесс посмотрел на него с подозрением.

— Ты врешь, — сказал он. — Но... — он помолчал, — чертежи хранятся в кабинете управляющего. Вон в том здании, — он кивнул в сторону административного корпуса, который виднелся за окном цеха. — На втором этаже. Там сейф, я видел, как мастер Грег открывал его. Ключ у него на шее.

— На шее? — переспросил Томми.

— На цепочке, под рубашкой. — Джесс снова огляделся. — Но ты туда не суйся. Охрана там злая, как церберы. А если поймают...

— Не поймают, — сказал Томми. — Я осторожный.

Они замолчали, потому что в этот момент в цех вошел надсмотрщик с плетью.

— Эй, вы двое! — рявкнул он. — Чего расселись? Работать!

Томми и Джесс вскочили и разбежались в разные стороны.

В конце смены, когда солнце уже клонилось к закату, Томми улучил момент и подошел к окну, выходящему на северные ворота. Старый фонарный столб виднелся в сумерках, и под ним, у основания, лежал камень с рыжим пятном.

Он сунул руку за пазуху — там, в тайном кармане, который сам пришил к рубахе, лежал маленький огрызок карандаша и клочок бумаги.

«Здесь делают новое смертельное оружие. Герцог готовит переворот, — написал он тайным шрифтом. — Чертежи в сейфе у управляющего».

Томми подобрал кусочек гранита с земли, завернул его в записку и бросил все это в окно, поближе к рыжему камню. Он представил, как капитан прочитает эти строки, и улыбнулся.

— Джесс, — позвал он тихо, когда они шли в барак. — А ты не хотел бы... ну, выбраться отсюда? Насовсем?

Джесс остановился.

— Хотел бы, — сказал он. — Но как? Мать, брат... если я сбегу, их накажут.

— А если сбежите все вместе? — спросил Томми. — Если найдется корабль, который увезет вас далеко-далеко, где никто вас не найдет?

Джесс посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом.

— Ты странный, Томми, — повторил он. — Очень странный. — Он помолчал. — Но если такой корабль правда есть... я согласен…

Томми кивнул и похлопал его по плечу.

— Договорились, — сказал он. — А теперь — спать. Завтра рано вставать.

Они вошли в барак, и Томми забрался на свою верхнюю койку. В щель между бревнами пробивался лунный свет — тонкий, серебряный, почти прозрачный. Где-то за стеной вдалеке заухал филин, и этот звук казался единственным живым в этом мертвом месте.

Он улыбнулся своим мыслям и провалился в тревожный, беспокойный сон.

А где-то далеко, в особняке герцога, Алисия стояла у окна и смотрела на заводские трубы, которые даже ночью дымили, выбрасывая в небо искры.

— Держись, Томми, — прошептала она. — Я скоро приду. Я всех вас оттуда вытащу.

За ее спиной, в кресле у камина, Маргарет перебирала четки и шептала молитву.

— Всеблагие заступники, — шептала она, — храните мальчика. И дайте нам сил довести это дело до конца.

Время, отпущенное герцогом на размышление, тянулось медленно, как патока.

Алисия почти не выходила из своей комнаты — ссылалась на слабость после раны, которую якобы разбередила в поездке, хотя на самом деле все уже почти зажило. Она сидела у окна и ждала вестей от Томми.

И вот наконец оно пришло.

«Здесь делают новое смертельное оружие. Герцог готовит переворот, — Чертежи в сейфе у управляющего».

Алисия перечитывала записку снова и снова, и с каждым разом лицо ее становилось мрачнее.

— Наш герцог сошел с ума, — сказала она тетушке. — Судя по донесению, он готовит государственный переворот.

Маргарет, которая как раз намазывала масло на тост, замерла с ножом в руке.

— Ты уверена?

— Томми раскопал ценную информацию, — Алисия поднесла послание к пламени свечи. — На заводе разрабатывают какое-то новое оружие, но хорошо бы посмотреть на чертежи.

— Зачем герцогу это? — Маргарет отложила тост, забыв про масло. — У него и так есть и власть, и деньги, и земли.

— Таким как он, всегда мало, — Алисия сжала ладонь в кулак. — Думаешь, зачем он нанимает подростков: потому что им платить можно вдвое меньше. Он всегда хочет большего, хочет править. И он использует этот завод, этих детей, чтобы создать оружие, которое сокрушит короля.

— Надо передать, чтобы Томми уходил оттуда под первым же благовидным предлогом.

— Ты права, скоро там станет жарко, уж я позабочусь об этом.

Они замолчали.

В комнате было тихо — только потрескивали дрова в камине, да где-то в коридоре переговаривались служанки.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказала Маргарет.

Дверь открылась, и на пороге появился человек в черной сутане, с дорожным посохом в руке и большим деревянным распятием на груди.

— Прошу прощения за вторжение, дочери мои. Меня зовут отец Бенедетто. Молю уделить мне несколько минут.

Алисия вскочила, чувствуя, как сердце забилось быстрее.

— Святой отец, — сказала она, делая шаг ему навстречу.

Священник переступил порог и закрыл за собой дверь. Маргарет тотчас повернула ключ в замке. — Ваш человек, сударыня, сказал, что вы разыскиваете меня… Простите, что не предупредил заранее о своем визите. Но за мной могли следить.

Он был невысоким, худым, с аскетичным лицом и глубоко посаженными глазами цвета осеннего неба. Седина тронула его виски, но взгляд оставался острым, цепким — взгляд человека, который привык искать правду там, где другие ее не замечают.

— Садитесь, святой отец, — Маргарет указала на кресло у камина. — Выпейте чаю с дороги.

— Благодарю, сударыня, — священник опустился в кресло с видимым облегчением. — Дороги в вашем Бельтайне, как я погляжу, не лучше, чем в Селеции.

Он принял чашку из рук Маргарет, сделал глоток, и только после этого поднял глаза на Алисию, присевшую рядом.

— Я видел его, — сказал он. — Вашего Джейкоба.

Алисия замерла.

— Где? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри все дрожало.

— На корабле «Месть». Ваш юнга, маленький рыжий мальчик, провел меня на борт, а потом мы вместе вернулись в город. Джейкоб принял меня холодно, с подозрением. Он не доверяет священникам, — отец Бенедетто усмехнулся. — И я его понимаю. Слишком многие из нас пляшут под дудку богатых, забывая о своем долге.

— Но вы не такой? — спросила Маргарет.

— Я стараюсь чтить данные обеты, — ответил священник. — Иногда это может стоит мне жизни, но пока Всеблагие хранят.

Он поставил чашку на блюдце и полез за пазуху. Достал сложенный вчетверо лист плотной бумаги, запечатанный сургучной печатью с гербом д'Орсоли — три золотые лилии на лазоревом поле.

— Это письмо старого графа, — сказал он, протягивая бумагу Алисии. — Он написал его два месяца назад, когда понял, что дни его сочтены. Я должен был передать его сыну, но тот отказался иметь со мной дело, пока я не переговорю с вами. И я передаю его вам.

Алисия взяла письмо дрожащими руками. Сломала печать, развернула.

«Сын мой, если ты читаешь это — значит, я уже мертв или близок к тому. Прости меня за то, что я не признал тебя раньше. Прости за все годы одиночества и боли. Я был трусом, и я проклинаю себя за это каждый день. Но я хочу, чтобы ты знал: я всегда помнил о тебе. Я искал тебя. И когда узнал, что ты жив — обрадовался, как в день твоего рождения. Приезжай, умоляю. Я хочу увидеть тебя прежде, чем встречусь с Творцом. Твой отец, граф Лоренцо д'Орсоли»

Алисия перечитала письмо дважды. Трижды. Потом подняла глаза на священника.

— Он должен ехать, в этом не может быть сомнений, — сказала она.

— Монахи Святого Климента перекрыли все дороги к поместью — ответил отец Бенедетто. — Они проверяют каждого, кто въезжает в графство. Если они узнают, кто он…

— Они убьют его, — закончила Алисия.

— Не только его, — священник перекрестился. — Они убьют и графа, и меня, и всех, кто встанет у них на пути. Орден Святого Климента не остановится ни перед чем. У них есть покровители среди самых знатных семей королевства. Даже при дворе.

— Зачем монахам наследство графа? — иронично спросила Маргарет. — Они же дали обет нестяжательства.

— Дали, — горько усмехнулся отец Бенедетто. — Но есть те, кто забывает свои обеты, когда речь идет о золоте и власти. Граф Лоренцо владеет землями, которые орден хочет заполучить уже много лет. Кроме того, у него есть документы — старые, очень старые документы, которые орден мечтает уничтожить.

— И поэтому они хотят, чтобы граф умер, не признав наследника? — спросила Алисия.

— Именно, — кивнул священник. — Если граф умрет бездетным, все его состояние отойдет церкви. Орден Святого Климента получит земли, документы и власть. А если Джейкоб объявится...

— Он станет угрозой, — закончила Маргарет.

— Смертельной угрозой, — подтвердил отец Бенедетто. — Поэтому я пришел к вам, баронесса. Джейкоб не поедет в Селецию один, когда вы здесь, в опасности. Он хочет, чтобы вы поехали с ним.

— Он дурак, — выдохнула Алисия, и в голосе ее зазвенели слезы. — Глупый, упрямый дурак.

— Возможно, — согласился священник. — Но он любит вас. И он готов умереть, чтобы защитить вас.

— А я не готова позволить ему умереть, — Алисия поднялась, и в ее глазах горел тот самый огонь, который делал ее Черной Меткой. — Что нужно делать?

Отец Бенедетто тоже встал. Подошел к ней, по-отечески положил руку на плечо. Ваш возлюбленный просил передать вам это. В ладонь Алисии лег небольшой кожаный мешочек.

Она раскрыла его и на стол выкатился перстень с графским гербом и записка: «Выходи за меня»

Алисия прижала перстень к губам и заплакала, уже не скрывая слез.

Серебро стало теплым от ее дыхания, и, наверное, от надежды, которая вдруг вспыхнула в груди, такая яркая, такая болезненная, что казалось — еще немного, и она задохнется.

«Неужели получилось? — с волнением подумала она. — Неужели я изменила наше кровавое будущее?»

Перед глазами все еще стояла та картина — горящая палуба, кинжал между лопатками, холодные глаза Джейкоба, в которых не было ничего, кроме пустоты. Столько лет любви, надежд и ошибок — и один удар, перечеркнувший все.

Но сейчас, глядя на перстень — старинный, с выгравированными инициалами *J.d’O. *, который отец Бенедетто передал ей от Джейкоба, — она чувствовала, как прошлое отступает и сердце таяло от счастья.

— Я читаю по вашему лицу, как по открытой книге, — отец Бенедетто подошел ближе и благословляющее положил руку ей на плечо — И вижу, что вы согласны.

— Согласна, — прошептала Алисия.

— Тогда слушайте, — священник сел напротив, сложил руки на посохе. — Завтра в полдень в соборе Святой Анны я буду служить обеденную. Вы придете в собор под видом простой прихожанки.

— А Джейкоб? — спросила Маргарет, стоявшая у двери.

— Джейкоб будет ждать у алтаря, — ответил отец Бенедетто. — Я обвенчаю вас.

— А как же герцог? — Маргарет нахмурилась. — Он ждет ответа завтра вечером. Если Алисия исчезнет…

— К тому времени они уже будут в море, — сказал отец Бенедетто спокойно, но твердо. — «Месть» — быстрый корабль.

Алисия в волнении подошла к окну.

Завтра все случится. Всего через несколько часов она должна будет улыбаться герцогу, обещать ему то, что не собирается выполнять. Должна будет играть роль, которая ей ненавистна.

А потом — бежать к Джейкобу и свободе.

Или к гибели.

Потому что герцог не прощает предательств, монахи Святого Климента не остановятся, и будущее — то самое, которое она пытается изменить, — все еще может наступить.

— Я согласна, — сказала она, не оборачиваясь. Голос ее был тихим, но твердым, как сталь. — Передайте Джейкобу, что я буду в соборе.

— Да благословят вас Всеблагие, дитя мое, — сказал он. — И да хранят они вас обоих. Я буду молиться за вас.

Он уже взялся за ручку двери, когда Алисия окликнула его:

— Святой отец.

Он обернулся.

— Вы сказали, что монахи убьют любого, кто встанет у них на пути. — Она повернулась к нему, и в ее глазах горел холодный, расчетливый огонь — тот самый, который заставлял трепетать команды целых флотилий. — А что, если кто-то встанет у них на пути первым?

Священник замер.

Его рука, лежавшая на посохе, дрогнула. Глаза расширились — в них мелькнуло удивление, смешанное с чем-то похожим на страх.

— Что вы имеете в виду? — спросил он осторожно.

Алисия подошла к столу, где лежала карта Бельтайна — та самая, по которой она когда-то вела «Месть» к сокровищам, та самая, которая привела ее к славе и к проклятию. Теперь на карте были отмечены другие места — завод герцога, порт, особняк Монфоров.

Она провела пальцем по улицам, ведущим к порту, по крепостным стенам, по портовым складам, где стояли на якоре ее корабли.

— Я имею в виду, — сказала она, поднимая глаза на священника, — что у меня есть корабль, команда и двадцать пушек. И я не привыкла убегать от врагов. Я привыкла их топить.

Она говорила спокойно, почти буднично, будто речь шла не о смерти, а о чем-то обыденном — о погоде или о цене на рыбу. И эта спокойная жестокость была страшнее всего.

Маргарет, стоявшая у двери, усмехнулась.

— Она — разбойница Черная Метка, святой отец, — сказала старая леди, и в голосе ее прозвучала чуть ли не гордость. — Не забывайте об этом.

Отец Бенедетто перекрестился еще раз — быстро, нервно, будто отгонял нечистую силу.

— Да хранит вас Господь, — прошептал он. — И да помилует он тех, кто встанет на вашем пути.

Он поклонился, развернулся и вышел в коридор.

Дверь за ним закрылась с тихим щелчком.

Алисия осталась стоять у карты.

— Завтра, — прошептала она, и в голосе ее зазвенела сталь. — Завтра я стану женой Джейкоба.

Она еще раз поднесла перстень к губам и поцеловала его — нежно, почти благоговейно, будто это был не холодный металл, а живые губы любимого.

— А потом… потом мы покажем этому миру, что такое настоящая месть...Тетушка, мне необходимо выведать тайны герцога прежде, чем я его скоропалительно покину…

В дверь снова постучали.

Алисия быстро опустилась в кресло, поправила платье, провела рукой по волосам, стараясь придать лицу утомленный вид. Сунула перстень за пазуху — туда, где билось сердце, — и кивнула Маргарет.

Та подошла к двери, поправила кружева на вороте, глубоко вздохнула — и открыла.

На пороге стоял герцог.

В одной руке он держал корзину свежих роз — алых, как кровь, с каплями росы на лепестках, перевязанную шелковой лентой цвета слоновой кости. В другой — маленькую бархатную коробочку темно-синего цвета, с серебряным гербом на крышке.

— Баронесса, — сказал он, переступая порог, и голос его был тихим, почти робким — это вам.

Он протянул ей розы.

Алисия приняла корзину, склонила лицо к цветам, вдыхая их терпкий аромат и заставила себя улыбнуться.

Улыбка вышла несколько вымученной, но герцог, кажется, не заметил разницы.

— Вы не против, если я украду вас на небольшую прогулку? — спросил он. — Совсем недолго. Я хочу показать вам кое-что в городе. Место, которое очень дорого мне. Которое… — он запнулся, будто слова давались с трудом, — которое я никогда не показывал никому.

Алисия подняла на него глаза.

— Конечно, ваша светлость, — сказала она, и голос ее звучал ровно, хотя внутри все дрожало. — Я буду рада.

Она поставила корзину с розами на столик, поправила платье.

— Только дайте нам полчаса, — добавила она, взглянув на Маргарет. — Нам с тетушкой нужно привести себя в порядок. Я не могу выйти на улицу в таком виде.

— Конечно, баронесса, — сказал он. — Я буду ждать вас внизу.

Карета остановилась с глухим стуком колес о мокрый камень. Кучер, даже не шелохнувшись, замер на козлах — точно статуя, высеченная из серого утреннего тумана. Алисия откинула шторку и вдохнула сырой воздух.

Прямо перед ними возвышалась старая каменная ограда, увитая плющом. За оградой, будто выросшие из самой земли, стояли развалины древней крепости. Стены, сложенные из грубо обтесанного камня еще во времена Древних Королей, казались живыми — они дышали холодом, сквозь который пробивалось эхо былого величия. Башни зияли провалами крыш, и в их пустых глазницах ветер выл так жалобно и дико, что у Алисии пробежали мурашки по спине — будто раненый зверь жаловался на свою вековую боль.

— Какое мрачное место, — прошептала Маргарет, кутаясь в шаль. — Вы идите. Я… я побуду здесь.

Алисия сжала ее руку — быстро, благодарно. Они заранее договорились, что она даст им возможность побыть наедине, чтобы Алисия смогла выпытать у Монфора все его секреты.

Герцог вышел первым и протянул руку Алисии.

— Осторожно, баронесса, здесь скользко, — сказал он, помогая ей выбраться.

Алисия ступила на мокрую от вечерней росы траву и подняла голову. В последних лучах заходящего солнца развалины казались золотыми — древние камни горели, как драгоценности, а тени от башен ложились на землю длинными, узорчатыми полосами.

— Что это за место? — спросила она, чувствуя, как ветер треплет выбившиеся из прически волосы.

— Это крепость Вэнсов, — ответил герцог, и голос его был тихим, почти благоговейным. — Когда-то здесь жил ваш род. До того, как… до того, как все изменилось.

Алисия замерла.

Сердце пропустило удар, потом забилось часто-часто, будто пыталось вырваться из грудной клетки. Она смотрела на серые стены, на провалы окон, на осыпающиеся зубцы — и вдруг почувствовала, что ее захлестывает волна странного, необъяснимого чувства. Тоска? Боль? Или, быть может, смутное узнавание — будто она уже стояла здесь когда-то, в другой жизни, в другом времени. Будто эти камни помнили ее шаги, ее голос, ее детский смех.

— Мои предки? — переспросила она еле слышно. — Но отец никогда не говорил мне об этом месте… Он вообще ничего не говорил о прошлом.…

— Конечно, не говорил, — герцог горько усмехнулся. — Слишком много боли, баронесса. Слишком много крови… Пойдемте, — герцог подал ей руку. — Я покажу вам.

Они пошли по каменной дорожке, петляющей между зарослями шиповника и старых дубов. Пахло сыростью, увядающими листьями и чем-то сладким — может быть, диким виноградом, который оплел все стены.

— Говорят, здесь хранился артефакт, который давал вашему роду власть над морем и ветрами, — продолжил герцог, помогая Алисии перешагнуть через упавшую ветку. — . Но потом… потом один из Монфоров заключил сделку с темными силами... Мой прадед, если хотите знать. Он завидовал вашей семье. Хотел отнять артефакт. И он… он принес жертву, самую большую, какую только мог принести... Но сделка оказалась ловушкой. Артефакт исчез. Власть над морем угасла. И началась вражда, которая длится уже три столетия.

— Что за сделка? И при чем здесь моя семья? — спросила Алисия.

— Не все так просто, — герцог покачал головой. — Документы, которые могли бы все объяснить, исчезли. Часть уничтожили, часть спрятали. Моя семья искала их веками. Ваша — хранила.

Они подошли к главным воротам — огромным, дубовым, окованным железом. Ворота были закрыты, но в калитке, маленькой и узкой, виднелся проход.

— Здесь, — герцог толкнул калитку, и она со скрипом отворилась. — Прошу.

Внутренний двор крепости зарос травой. Посередине стоял старый каменный колодец. В углу, у самой стены, виднелись остатки каменного алтаря — плита, на которой когда-то приносили жертвы, с едва заметными темными пятнами, которые могли быть кровью.

Алисия подошла к алтарю, провела рукой по холодному камню.

— Здесь приносили жертвы? — спросила она, не оборачиваясь.

— Да, — голос герцога прозвучал за ее спиной — слишком близко. — Ваши предки верили, что кровь питает артефакт. Что без нее он теряет силу.

— А что потом? — Алисия повернулась к нему. — Что случилось с артефактом?

— Ваш отец спрятал его, — герцог сделал шаг вперед, сокращая расстояние между ними. — Он знал, где он находится. И он унес эту тайну с собой в могилу. Но он оставил вам шкатулку. И ключ от нее.

Герцог подвел Алисию к алтарю.

— Ваш отец знал эту тайну, — сказал он. — Он знал, где спрятан артефакт. И он унес эту тайну с собой в могилу. Но он оставил вам шкатулку. И ключ от нее.

Алисия почувствовала, как сердце забилось быстрее.

— Откуда вы знаете о шкатулке? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Мои люди обыскали ваш дом после смерти отца, — ответил герцог, и в голосе его не было стыда — только холодная констатация факта. — Шкатулка исчезла. Мы поняли, что она у вас. Или у вашей сестры.

— Вы искали ее. Вы рылись в моем доме. В доме, где я спала, где росла, где… — она замолчала, сжав кулаки.

— Я ищу ее до сих пор, — признал герцог без капли раскаяния. — Но теперь… теперь я хочу, чтобы мы нашли ее вместе.

Он повернулся к ней, и в его глазах — темных, глубоких — горел огонь.

— Я не хочу враждовать с вами, баронесса, — сказал он. — Я хочу, чтобы вы стали моей женой. Не только из-за артефакта. А потому что… — он запнулся, будто слова давались с трудом, — потому что с вами я чувствую себя живым. Впервые за много лет.

Алисия смотрела на него, и волна гнева поднималась в ее душе. Она чувствовала жар его тела, слышала его дыхание, видела, как бьется жилка на его виске. И в то же время перед глазами стояли другие картины: образы родителей, погибших по вине Монфоров, дети в подвале — бледные, голодные, с перевязанными ранами. Записка Томми. Разговор с Маргарет о перевороте. Планы оружия, которые герцог строил тайно, обманывая всех…

Она ничего не сказала вслух.

Вместо этого она понимающе улыбнулась и сказала:

— Расскажите мне все, герцог.

Герцог кивнул, и в его глазах мелькнула надежда.

— Пойдемте, — сказал он. — это надо увидеть своими глазами.

Они миновали внутренний двор и углубились в северную башню — ту, что сохранилась лучше других. Внутри пахло известняком, плесенью и чем-то еще — тяжелым, металлическим, тревожным. Стук их шагов гулко разносился под сводами, и Алисии казалось, будто кто-то невидимый следует за ними по пятам, дышит в затылок, ждет.

Герцог зажег факел от трута, который носил с собой в кожаном мешочке, и пламя выхватило из темноты винтовую лестницу, уходящую вниз. Каменные ступени были стерты до блеска.

— Осторожнее, баронесса, — сказал Монфор, и его голос эхом разнесся по каменному мешку. — Здесь ступени неровные. Не оступись.

Алисия шла за ним, держась одной рукой за холодную стену, другой — за подол платья. С каждым шагом воздух становился плотнее, тяжелее. Ей казалось, что она спускается не в подземелье, а в самое нутро земли — в темное, горячее сердце, которое бьется где-то глубоко внизу, ожидая ее.

— Куда мы идем? — спросила она, и голос ее прозвучал глухо, будто из-под воды.

— В склеп, — ответил герцог, не оборачиваясь. — В самый древний. Там, где ваш род хоронил своих жрецов.

Склеп открылся перед ними внезапно — лестница оборвалась, и они оказались в круглом зале, вырубленном прямо в скале. Стены здесь были гладкими, отполированными до зеркального блеска, и в отблесках факела Алисия увидела свое бледное отражение с горящими глазами.

В центре зала стоял черный саркофаг, покрытый ржавчиной и письменами, которых Алисия не могла прочесть. Саркофаг был открыт, и из него тянуло холодом, проникающим в самую душу.

— Здесь лежал последний жрец вашего рода, — тихо сказал герцог. — Тот, кто пытался остановить проклятие. Он не смог, но оставил… указания.

Алисия подошла ближе. Внутри саркофага не было тела — только истлевшие лоскуты ткани и старый пергамент, свернутый в трубочку. На пергаменте — печать. Ее родовая печать. Корона над волной.

— Вы знали, что он здесь, — сказала Алисия не вопросом — утверждением. — Вы знали все это время.

— Знал, — согласился герцог. — Но без крови вашего рода пергамент не прочесть. Он запечатан древней магией, той самой, что питалась от вашего артефакта.

Он протянул ей кинжал — короткий, с костяной рукоятью, на которой были вырезаны те же знаки, что и на стенах.

— Несколько капель, баронесса, — сказал он, и голос его стал мягким, почти умоляющим. — Тогда мы узнаем правду и сможем все исправить.

Алисия взяла кинжал.

— Конечно, — сказала она тихо. — Если это поможет нам обоим.

Она провела лезвием по подушечке указательного пальца — быстро, аккуратно, неглубоко. Кровь выступила темными бусинами, скатилась по коже и упала на пергамент.

Письмена на стенах засветились алым. Саркофаг загудел, как огромный колокол. Воздух стал тяжелым, вязким — его можно было пить, как воду. Алисия почувствовала, как что-то огромное, древнее, слепое повернулось к ней в темноте и втянуло ее запах.

— Еще, — прошептал герцог, и в голосе его не осталось и следа прежней нежности. — Еще немного, баронесса. Еще каплю.

Она посмотрела на него. Он стоял в двух шагах, сжав кулаки, и в глазах его плясало красное пламя — отражение письмен, загоревшихся на стенах.

Кровь все еще сочилась из пореза на пальце — тонкой, горячей нитью. Капли падали вниз, в темноту, и каждый удар о камень звучал в ее висках, как колокольный набат.

Пергамент под ее пальцами шевельнулся, как живой.

— Еще немного, — прошептал герцог у нее за спиной. — Вы такая смелая, баронесса. Такая сильная.

Его голос звучал теперь иначе. Алисия опустилась на колени перед саркофагом, прикрыла глаза и вихрь видений пронесся перед ней.

...

Она стояла в этом же склепе, но не сейчас — тогда. Сотни лет назад. Свечи горели на каменных стенах ровным, желтым пламенем. В центре зала, на том же самом саркофаге, лежала женщина — молодая, прекрасная, с распущенными русыми волосами, такими же, как у самой Алисии. Ее руки были сложены на груди, а на запястьях — алые нити, впившиеся в кожу. Невдалеке лежала уже знакомая раскрытая книга, ключ и шкатулка, такая же, как ей передала Лили.

И рядом с ней стоял Монфор.

Не герцог — другой. Он держал в руках тот самый кинжал — с костяной рукоятью, которую Алисия сжимала минуту назад. Он улыбался. И в его глазах горел тот же голод, который она только что ощущала за своей спиной.

— Ты обещал, — прошептала женщина на саркофаге, и губы ее почти не двигались. — Ты обещал, что будешь любить меня, когда я стану твоей женой.

— Ты и есть, ни одну женщину я не полюблю так, как тебя, моя дорогая супруга, — ответил Монфор, и голос его был мягким, как шелк, и лживым, как надгробная речь убийцы у свежей могилы. — Ведь ни одна женщина не сможет подарить мне такого могущества.

Он поднял кинжал, и женщина закричала.

— Кровь Вэнсов питает проклятие, — сказал Монфор, занося кинжал. — А проклятие дарует силу Монфорам. Так было, и так будет. Спасибо тебе, любовь моя.

Клинок вошел в грудь. Женщина захрипела и замерла. Кровь ее потекла по черному камню саркофага, письмена на стенах загорелись алым, и древняя сила, слепая и жадная, хлынула в Монфора.

А потом видение сменилось.

Другая женщина. Другой саркофаг. Те же алые нити на запястьях. Тот же кинжал. Другой Монфор — но с теми же глазами. Те же слова, та же ложь о любви, союзе и вместе навсегда.

И так каждые сто лет.

Вереница жертв — Вэнсы, которых Монфоры приводили в этот склеп.

Алисия открыла глаза. Она медленно поднялась с колен и повернулась к герцогу.

Герцог стоял в двух шагах, от нее, сжимая пергамент, и на его лице застыло выражение жадного ожидания. Он не заметил, что она видела. Он думал, что она просто ослабела от потери крови. Что она сейчас упадет в обморок, и он сможет закончить начатое.

— Баронесса, — сказал он, делая шаг вперед, и в голосе его зазвенела плохо скрываемая дрожь. — Еще немного. Совсем чуть-чуть. Протяните руку. Я помогу вам.

Она сжала пальцы в кулак, останавливая кровь.

— Я чувствую слабость, — сказала она, и голос ее дрогнул. — Мне нужно сесть, голова кружится.

Герцог мгновенно оказался рядом, заботливо подхватил ее под локоть, усадил на край саркофага.

— Отдохните, дорогая, — прошептал он. — Мы почти у цели. Еще немного — и все закончится.

И тут над их головами загремели шаги.

Над головами герцога и баронессы загремели шаги.

— Алисия! Алисия, дитя мое, вы здесь?

Голос Маргарет разнесся под сводами склепа, многократно усиленный каменными стенами.

Герцог резко выпрямился, убирая руку с ее локтя. Его лицо, еще секунду назад такое жадное, почти безумное, в мгновение ока стало непроницаемым. Безупречная маска аристократа снова заняла свое место.

— Госпожа де Валькур, — сказал он, повысив голос, чтобы его услышали на лестнице, — мы здесь. У баронессы закружилась голова. Мы сейчас поднимемся.

Стук шагов приближался. Сначала один — быстрый, легкий, Маргарет. Потом еще несколько — тяжелые, уверенные, с позвякиванием шпор и металлическим лязгом амуниции. Тетушка привела с собой не только кучера — человека герцога, но и где-то раздобыла стражников. Алисия мысленно зааплодировала предприимчивой родственнице.

Алисия быстро замотала порезанную руку кружевным платком. Другой рукой она схватилась за край саркофага, изображая слабость, и опустила голову, чтобы лицо было в тени.

— Ваша светлость, — Маргарет появилась из темноты лестницы, и ее глаза — острые, цепкие — мгновенно оценили обстановку. — Я забеспокоилась. Вы так долго не возвращались, а сумерки уже сгущаются. Я попросила кучера и этих любезных стражников помочь меня найти вас.

— Все в порядке, сударыня, — герцог холодно улыбнулся ей. — Баронесса захотела осмотреть развалины древней крепости, я не мог отказать.

Он посмотрел на Алисию — и в этом взгляде была и нежность, и предупреждение, и что-то еще, отчего у нее по спине побежали мурашки.

— Баронесса, — мягко сказал он, — вам лучше подняться на свежий воздух. Вы побледнели.

— Да, ваша светлость, — Алисия подняла голову и посмотрела на стражников, которые стояли у входа в склеп с озабоченными лицами. — Простите, что заставила вас волноваться. Мне стало дурно от духоты. Эти древние склепы такие... Я просто хотела увидеть место, где жили мои предки. И герцог любезно согласился меня проводить.

Она сделала усилие, поднялась с саркофага, и Маргарет мгновенно оказалась рядом, подхватив ее под руку.

— Осторожнее, дитя, — сказала тетушка, и в ее голосе звучало искреннее беспокойство. — Ты еще не оправилась после раны. Нельзя быть такой безрассудной.

— Все в порядке, тетушка, — Алисия оперлась на нее, позволяя увести себя к лестнице. — Правда.

Они пошли вверх — медленно, осторожно, ступенька за ступенькой. Алисия чувствовала на себе взгляд герцога, тяжелый, как свинец. Он шел следом, и она слышала его ровное дыхание, стук его сапог по камню.

«Он не знает, что я видела, — подумала она. — И пока он не знает — я в безопасности».

Наверху, в холодном вечернем воздухе, Алисия глубоко вздохнула, и туман, который застилал глаза, начал рассеиваться. Маргарет помогла ей сесть в карету и укутала пледом.

Герцог сел напротив и всю дорогу молчал. Только смотрел на нее, и в его глазах боролись подозрение и надежда.

Карета остановилась у особняка. Герцог предупредительно помог дамам выйти.

— Отдыхайте, баронесса, — сказал он. — Завтра мы продолжим наш разговор.

— Непременно, ваша светлость, — ответила Алисия, многозначительно улыбнувшись. — Но к чему ждать до завтра. Дайте мне время привести себя в порядок, и я удовольствием разделю с вами вечернюю трапезу.

Она позволила Маргарет увести себя в комнату. И только когда дверь закрылась и ключ повернулся в замке, она рухнула в кресло и закрыла лицо руками.

— Тетя, — прошептала она, — он убийца. Все Монфоры — убийцы. Веками они приносили в жертву женщин из нашего рода. После церковного венчания между ними образовывалась какая-то связь, видения так быстро мелькали, я не уловила всего… А потом... потом они забирали их кровь, чтобы питать проклятие, дающее им могущество.

Маргарет побледнела и сжала спинку стула так, что костяшки побелели.

— Расскажи мне все, — сказала она коротко.

Алисия рассказала о видении, о том, как каждые сто лет Монфоры приводили в склеп очередную влюбленную жертву и убивали ее, чтобы продлить свою власть.

— Тебе не откажешь в самообладании, дорогая, — Маргарет подошла, села рядом и взяла ее за руки. — Ты ничем не выдала себя.

— Благодаря вам, тетя, — Алисия подняла голову, и в глазах ее горел огонь. — Если бы вы не пришли с этими стражниками... я не знаю, чем бы все кончилось.

— Чем бы ни кончилось, — твердо сказала Маргарет, — теперь это не важно. Важно то, что мы будем делать дальше.

Алисия выпрямилась в кресле. Боль в плече, усталость, страх — все отступило, уступив место холодной, расчетливой ярости.

— Завтра в полдень я должна быть в соборе Святой Анны, — сказала она. — Я стану женой Джейкоба, а потом мы на корабле уйдем в море. Вам необходимо будет укрыться на время…

— А герцог? — перебила ее Маргарет. — Теперь он тебя точно не отпустит.

— Поэтому мы его обманем, — Алисия встала и подошла к столу. — Я скажу ему, что должна съездить и забрать шкатулку из тайника. Она ему необходима, поэтому он согласится.

— Он приставит к нам свою стражу…

— Это наименьшая из наших проблем, тетушка, — Алисия усмехнулась. — В церковь я надену шляпку с вуалью и широкий плащ. В храм войдут две благочестивые дамы и столько же выйдет обратно. Вы отправитесь в свой особняк и уйдете через черный ход, не берите с собой ничего лишнего, деньги вам передаст мой Томми в условленном месте, купите все необходимое для путешествия…

— Вижу, ты все продумала, дорогая, — глаза Маргарет горели азартом.

— Пока герцог будет ждать меня в особняке, я буду уже на «Мести». А к тому времени, как он поймет, что я не вернусь, мы будем далеко.

— А завод? — Маргарет подошла к ней. — Дети? Чертежи?

— Поверь, я об этом не забыла, — Алисия повернулась к ней. — Мои люди сегодня ночью проникнут на завод. Есть среди них один фальшивомонетчик — мог бы стать знаменитым художником, но направил свой талант не по тому пути… Впрочем, не важно… Он снимет копии с чертежей.

— А потом?

— А потом они уйдут, не оставив после себя никаких следов, и отправят эти копии королевскому дознавателю, — глаза Алисии горели холодным огнем. — Вместе с письмом, в котором будет все изложено о государственном перевороте и новом оружии. Корона не простит такого. Герцог Монфортский будет уничтожен.

Маргарет смотрела на нее долгим, тяжелым взглядом.

— Ты уверена, что это сработает? — спросила она.

— Нет, — честно ответила Алисия. — Но я должна попытаться.

Маргарет кивнула и начала собирать племянницу к ужину с герцогом.

Полдень следующего дня встретил Бельтайн колокольным звоном.

Собор Святой Анны возвышался над городом, как каменный страж, — готические шпили уходили в бледно-голубое небо, витражи горели драгоценными камнями в лучах солнца, а тяжелые дубовые двери были распахнуты настежь, приглашая верующих внутрь. Пахло ладаном, воском и теплым камнем — тем особенным запахом, который бывает только в старых храмах, где молились поколения.

Карета остановилась у кованной ограды, и Алисия выглянула в окно.

Стражники — четверо в синих мундирах герцога — уже спешились и выстроились у входа, держа руки на эфесах шпаг. Их лица были бесстрастными, но Алисия заметила, как один из них — тот, что постарше, с седыми усами — украдкой перекрестился, глядя на собор.

«Надо же, — подумала Алисия. — Ничто человеческое им не чуждо»

Маргарет сидела напротив, прямая, как статуя, в своем темно-зеленом платье и шляпке с вуалью.

— Ты готова? — тихо спросила тетушка.

— Готова, — ответила Алисия.

— Помни, — сказала Маргарет, когда они выходили из кареты, — у нас ровно час. Не больше.

— Я помню, — кивнула Алисия.

Они поднялись по ступеням, и стражники почтительно расступились, пропуская дам в собор. Тяжелая дверь закрылась за ними с глухим, торжественным стуком, и мир снаружи — шумный, суетливый, опасный — исчез.

Внутри собора было прохладно и полутемно. Солнечный свет, проходя сквозь витражи, окрашивал каменные колонны в синий, красный и золотой цвета, и эти цветные пятна плясали на полу, как живые. Где-то в глубине, у алтаря, горели свечи, и их пламя отражалось в золотых окладах икон.

Алисия машинально перекрестилась, и пошла к алтарю.

Отец Бенедетто ждал их у ступеней.

На нем было белое с золотой вышивкой облачение, в руках молитвенник, и его губы беззвучно шевелились, творя молитву.

— Благословите, святой отец, — произнесла Маргарет, склоняя голову.

— Благослови вас Господь, дочери мои, — ответил он, поднимая глаза.

Внезапно Алисия почувствовала странное успокоение — будто кто-то невидимый положил руку ей на плечо и сказал: «Не бойся. Все будет хорошо».

— Он здесь, — тихо сказал отец Бенедетто.

Алисия подняла глаза.

Джейкоб подошел к алтарю.

На нем был черный сюртук из тонкого сукна, белая рубашка с кружевным жабо, серебряные пуговицы, поблескивающие в свете свечей. Волосы, светлые, почти белые в этом полумраке, были зачесаны назад, открывая высокий лоб и резкую линию скул. Он был гладко выбрит и без своей обычной щетины выглядел моложе.

Но глаза... глаза остались прежними. Серебристо-серые, чистые, как зимнее море, они смотрели на нее с такой жадной, отчаянной любовью, что у Алисии перехватило дыхание.

— Иди, — прошептала Маргарет, подталкивая ее в спину. — Иди к нему.

Алисия сделала шаг. Потом другой.

Она пошла к алтарю, чувствуя, как слезы текут по щекам, как сердце колотится где-то в горле, как время останавливается.

Она шла по каменному полу, и каждый ее шаг отдавался эхом под высокими сводами, и это эхо было похоже на музыку — древнюю, торжественную, обещающую вечность.

Джейкоб шагнул ей навстречу.

Он взял ее за руки — и его пальцы были горячими, дрожащими, такими родными, — и притянул к себе. Не поцеловал — только прижал лоб к ее лбу, закрыл глаза и замер.

— Я боялся, ты не придешь, — прошептал он.

— Даже не надейся, — усмехнулась невеста. — Хотя нечестно, что жених выглядит наряднее невесты.

Отец Бенедетто поднял руку, благословляя их, и начал читать молитву — на латыни, торжественно, медленно, как это делали священники в самых важных таинствах.

— Всеблагие заступники, — его голос плыл под сводами, наполняя собор благодатью, — соедини верных чад твоих, Джейкоба и Алисию, и соедини их в любви нелицемерной. Сохрани их в мире и единомыслии, даруй им долгоденствие, благослови их чадородие и дом их...

Алисия слушала эти слова и чувствовала, как что-то огромное, светлое, теплое разливается в груди. Страх и боль уходили, будущее, которое она так хотела изменить, таяло, как утренний туман над морем.

Осталось только настоящее. Только он и она.

— Обменяйтесь кольцами, — сказал отец Бенедетто.

Джейкоб торжественно надел кольцо ей на палец, металл был теплым от его рук, и Алисия почувствовала, как по телу разливается умиротворение.

— Алисия, — сказал Джейкоб, глядя ей в глаза, — я не умею говорить красиво. Я не умею обещать то, чего не могу дать. Но сейчас я хочу сказать тебе одно: я всегда буду рядом. Пока смерть не разлучит нас. И даже после.

— После — это уже не важно, — обворожительно улыбнулась Алисия. — Важно только сейчас.

Отец Бенедетто поднял руки и произнес последние слова:

— Всеблагие соединили, человек да не разлучит. Да будет так.

— Да будет так, — повторили они хором.

Джейкоб наклонился и нежно поцеловал ее.

Когда они оторвались друг от друга, Алисия увидела, что Маргарет промокает глаза кружевным платочком.

Она подошла к Алисии и обняла ее.

— Будь счастлива, — прошептала она. — Ты заслужила это.

— Тетя... — Алисия всхлипнула, чувствуя, как слезы снова подступают к глазам.

— Все, — Маргарет отстранилась, выпрямилась, и ее лицо снова стало непроницаемым — лицо аристократки, которая не позволяет себе слабостей на публике. — У нас мало времени.

Она повернулась к священнику:

— Святой отец, все готово?

— Готово, — кивнул отец Бенедетто. — Моя келья к вашим услугам.

— Тогда не будем медлить.

В келье Алисия быстро сняла с себя плащ и шляпку с вуалью.

— Держи, — сказала она, протягивая вещи молоденькому матросу, которого Джейкоб захватил с корабля.

Парня звали Люк, и он слыл среди команды главным балагуром и лицедеем.

— Ого, — Люк принял плащ и с благоговением провел пальцами по тонкому сукну. — Капитан, вы уверены? А то я в этих юбках, чего доброго, навернусь с лестницы — вся ваша легенда к чертям полетит.

— Уверена, — Алисия усмехнулась, наблюдая, как он накидывает плащ на плечи. — Только не переигрывай. Иди плавно, не семени. Женщины в таких платьях не бегают.

— Вот так? — Он проплыл по келье, изображая томную леди, и едва не споткнулся о собственную ногу.

— Боги, спаси и сохрани, — простонал Джейкоб, закрывая лицо ладонью. — Он будет изображать мою жену. МОЮ ЖЕНУ. Дорогая, мы обречены на провал…

— Я все слышу, старпом! — обиженно отозвался Люк из-под вуали.

Отец Бенедетто, который до этого молчаливо наблюдал за сценой, покачал головой и перекрестился.

— Всеблагие заступники, — прошептал он, — простите нас, грешных. И дайте сил не расхохотаться посреди священной обители.

Они вышли из собора через боковую дверь. Лошади ждали их у калитки.

Маргарет быстро обняла Алисию еще раз. Ее лицо было спокойным, но Алисия видела, как дрожат ее руки, сжимающие ридикюль.

— Удачи тебе, дитя, — сказала тетушка. — И помни: что бы ни случилось, я горжусь тобой... Кстати, удачная партия для опальной баронессы в бегах и без приданного… Без пяти минут граф…

— Вообще-то я капитан корабля, а он мой подчиненный! Так что это еще вопрос, кто для кого удачная партия, — шутливо возмутилась Алисия. — Но… Спасибо тебе за все.

Они сели на лошадей и поскакали к порту. Ветер свистел в ушах, гривы лошадей развевались на скаку, и Алисия чувствовала, как кровь быстрее бежит по жилам.

Она была свободна.

Они без приключений добрались до «Мести», и при виде ее черного корпуса с серебряной меткой на носу у Алисии перехватило дыхание.

— Дома, — прошептала она.

— Дома, — согласился Джейкоб, помогая отцу Бенедетто.

Они поднялись на борт под приветственные крики команды. Матросы столпились у борта, улыбались, хлопали в ладоши и кричали «ура!» — и Алисия вдруг поняла, что они все знают.

— Поднять паруса и хорошенько закрепить пушки на палубе! Полный вперед! — крикнула Алисия. — Пора посчитать золотые дукаты орденских монахов!

— Чую хорошую поживу! — довольно шепнул одноглазый Пью своему дружку Питу. — Готовься к делу, старый кашалот! Наконец-то мы дождались настоящей работы!

— Ура капитану! — заорал Пит и первый бросился к пушкам.

Джейкоб обнял Алисию за талию и повел к каюте.

— Пойдем, — сказал он тихо. — Я хочу побыть с тобой наедине.

— А как же священник? — спросила Алисия. — Команда? Погоня?

— Каюта священника готова, — ответил Джейкоб, открывая дверь каюты. — Команда знает, что делать. А погоня... — он усмехнулся, — пусть попробует догнать.

Она обвила руками его шею, прижалась всем телом.

— Джейкоб, — прошептала она, — ты не пожалеешь?

— Никогда, — ответил он, целуя ее в висок. — Никогда в жизни.

Он подхватил ее на руки — как тогда, в их первую ночь, много лет назад, — и понес к койке.

Где-то наверху матросы поднимали паруса, готовясь к отплытию. Где-то вдалеке, в особняке герцога, еще, наверное, не хватились пропажи. Где-то тетушка Маргарет ехала с деньгами и письмом, чтобы разоблачить заговор.

Но здесь, в этой маленькой каюте, времени не существовало.

Были только они. И впереди целая вечность.

Ветер дул в спину, надувая паруса до звона. «Месть» шла ходко, разрезая свинцово-серые волны. Алисия стояла на шканцах, вцепившись в планширь, и смотрела в подзорную трубу на горизонт. Джейкоб — за штурвалом, молчаливый и сосредоточенный.

— За нами погоня, — сказала Алисия, не оборачиваясь. — Вижу два корабля.

Джейкоб поднес трубу к глазам, прищурился. Два черных пятна на горизонте, от которых тянулись тонкие нити черного дыма. Паровые монстры герцога Монфортского.

— Адские машины, — выругался он. — С попутным ветром им нас не догнать...

— Он умнее, чем я думала, — усмехнулась Алисия. — Ждет, когда мы войдем в Скалистый Пролив. Там ветер сбивается, и парусники становятся неуклюжими.

Она спустилась на палубу, где команда уже приготовилась к бою. Пушки были заряжены картечью и ядрами.

— Капитан, — доложил Ян, — у нас по тридцать ядер на борт. Если экономно…

— Беречь, — кивнула Алисия. — Это будет недолгий бой. Либо мы, либо они.

— Корабли справа по борту! Два! Идут на сближение!

Алисия рванула к штурвалу.

— Левый галс! Входим в Пролив!

«Месть» круто развернулась, едва не ложась на борт. Волны захлестнули палубу, но команда держалась. Впереди высились острые скалы — вход в Скалистый Пролив, место, где погибло больше кораблей, чем во всех морских сражениях королевства вместе взятых.

Первый же удар нового орудия обрушил половину скалы.

Грохот был такой, что у Алисии заложило уши, а палуба «Мести» вздрогнула, будто живая. Огромный каменный массив, возвышавшийся над проливом, разлетелся в щебень — облако пыли и осколков взметнулось к небу, закрывая солнце. Тяжелые валуны с ревом рухнули в воду, подняв волны, которые едва не опрокинули корабль.

— Всеблагие заступники… — выдохнул отец Бенедетто, крестясь.

Джейкоб побледнел. Пью выронил фитиль. Даже старый Пит, видавший всякое, открыл рот от изумления.

Алисия смотрела на то, что осталось от скалы, и внутри нее что-то щелкнуло.

Она резко повернулась к Джейкобу.

— Поднимай белый флаг, — сказала она.

— Что?

— Белый флаг, — повторила Алисия, и на ее губах заиграла хищная улыбка. — Мы сдаемся.

— Недолет! — крикнул матрос.

— Следующий залп долетит, — спокойно сказала Алисия. — Это была предварительная демонстрация.

Корабли герцога заходили с разных сторон, пытаясь зажать «Месть» в клещи. Герцог Монфортский стоял на мостике своего «Палача», и даже на расстоянии Алисия узнала его высокую фигуру.

— Они сигнализируют сдаваться! — крикнул Джейкоб. — Требует вернуть тебя и артефакт. Иначе обещает потопить нас ко всем морским чертям.

— Отправь сигнал о капитуляции, — повторила Алисия, и в ее голосе зазвенела сталь.

Джейкоб вскинулся, будто ее слова были пощечиной. Его рука, лежавшая на штурвале, дрогнула. Светлые брови сошлись к переносице, а серебристые глаза потемнели, как море перед штормом.

— Ты с ума сошла, — сказал он. — Капитуляция? Перед ним? Перед этим… — он запнулся, подбирая слово, но не нашел.

— Перед человеком, который только что разнес целую скалу в щепки и не собирается останавливаться, — спокойно закончила Алисия. — Да, Джейкоб. Перед ним.

Она подошла ближе, положила ладонь на его сжатый кулак обманчиво нежным движением.

— Он не хочет нас топить, — сказала она тише. — Если бы хотел — он бы уже это сделал. Он хочет взять меня живой. И пока я жива — он будет преследовать нас до края земли.

— Тогда зачем сигнал о капитуляции? — в голосе Джейкоба прозвучала горечь. — Сдаться? Отдать тебя ему? Нет, Алисия. Я скорее…

— Ты скорее умрешь, я знаю, — перебила она, обернувшись. — И я тоже. Но не сегодня, милый. Не сегодня.

Она подошла к штурвалу, встала вплотную, так что их лица разделяли считанные дюймы.

— Ты веришь мне?

— Верил, — ответил он с вызовом. — Пока ты не поцеловала его.

Алисия криво усмехнулась.

— Всеблагие, я вышла замуж за ревнивца. Ты все еще думаешь об этом? Прямо сейчас, когда у нас за кормой два боевых корабля?

Она взяла его за подбородок, и повернула его лицо к себе.

— Возьми штурвал, — сказала она медленно, чеканя каждое слово. — И заведи корабль строго между ними. Не уклоняйся. Иди прямо между ними, понял?

Джейкоб смотрел на нее долгим, тяжелым взглядом.

— Понял, — сказал он наконец. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

— Договорились, — усмехнулась Алисия.

Она подошла к поручням, где уже собралась команда. Пью, одноглазый ветеран, хмуро перебирал фитили. Ян стоял у пушек с лицом человека, который уже прощается с жизнью.

— Команда! — крикнула Алисия, и ее голос перекрыл свист ветра и плеск волн. — Слушать приказ!

Матросы замерли.

— Мы поднимаем белый флаг, — сказала она.

Ропот пробежал по палубе, как ветер по траве.

— Капитан… — начал было Ян, но Алисия оборвала его взглядом.

— Белый флаг, — повторила она. — Ни одного выстрела без моей команды. Это приказ.

— Вы сдаетесь? — спросил Пью, и его единственный глаз округлился. — Черная Метка — и сдается?

— Как бы не так, — Алисия усмехнулась, и в этой усмешке было столько хищной, дикой силы, что матросы невольно выпрямились. — Я заманиваю их в ловушку. А для этого им нужно думать, что я сдаюсь. Это понятно?

— Понятно, — нестройно ответила команда.

— Не слышу!

— ПОНЯТНО, КАПИТАН! — гаркнули все хором.

— Тогда по местам. Джейкоб — курс между ними.

«Месть» медленно развернулась и пошла вперед — прямо между двумя паровыми монстрами, на которых уже готовили абордажные крюки. Белый флаг трепетал на мачте.

Алисия стояла на баке, сложив руки на груди, и смотрела, как приближаются вражеские корабли. На палубе «Мстителя» она увидела герцога. Он торжествующе улыбался, кот, который загнал мышь в угол.

— Идиот, — прошептала она. — Думает, что победил.

— Капитан, — раздался голос Яна за спиной. — Они дают сигнал лечь в дрейф. Требуют, чтобы вы спустились в шлюпку и перешли к ним.

— Передай, что я спущусь, — ответила Алисия. — Как только они подойдут на расстояние выстрела.

— На расстояние… — Ян замялся. — Капитан, но вы же сказали не стрелять.

— Я сказала — не стрелять без моей команды, — поправила Алисия и подмигнула ему.

Она обернулась к Джейкобу, который стоял у штурвала, вцепившись в него так, что костяшки побелели.

— Как только я крикну «пли», — сказала она тихо, чтобы слышал только он, — ты даешь полный вперед и уводишь нас в открытое море. Понял?

Она повернулась к вражеским кораблям. Они были так близко, что Герцог не удержался и отсалютовал ей шпагой.

— Баронесса! — крикнул он. — Я рад, что вы образумились!

— Может быть, вы подойдете ближе? — крикнула она в ответ, и ее голос был сладким, как мед. — Я не хочу сорвать голос!

Герцог сделал знак, и его корабль сократил расстояние. Теперь между бортами было не больше двадцати метров.

— Ближе, — прошептала Алисия. — Еще ближе.

— Капитан… — начал Ян.

— Молчать.

Герцог поднял руку, собираясь отдать приказ о захвате.

Алисия сделала глубокий вдох. В ее голове пронеслась вся ее жизнь — от горящей палубы в будущем до этого самого мгновения. Она улыбнулась.

И открыла рот, чтобы крикнуть.

— Пли! — заорала Алисия так, что ее голос перекрыл грохот волн и свист ветра.

Это была та самая Черная Метка, которую боялись от Сапфирового моря до Проклятых островов — женщина, которая шла на абордаж под градом пуль и никогда не оглядывалась на потери.

«Месть» выстрелила одновременно с двух бортов.

Пушки левого борта — по левому кораблю, правого — по правому. Залп был такой силы, что «Месть» подбросило, как щепку в штормовом море. Алисию швырнуло на фальшборт, она ударилась плечом — тем самым, где еще не зажила рана, — и закричала от боли, но этот крик потонул в грохоте.

Ядра вонзились в паровые машины вражеских кораблей, разнесли котлы, перебили гребные колеса. Металл завизжал, как живой, пар хлынул из пробоин белыми, яростными клубами, смешиваясь с кровью — потому что осколки косили людей, стоявших у машин.

Корабли герцога, еще секунду назад такие грозные и непобедимые, превратились в горящие руины.

Люди прыгали в воду, охваченные пламенем. Раньше Алисия всегда говорила себе, что они — враги, которые хотели убить ее, что у нее нет выбора.

Но сегодня, глядя, как горит человек, который еще минуту назад стоял у пушки и целился в ее корабль, она почувствовала, как что-то сжалось в груди.

— Полный вперед! — закричала она, прогоняя слабость. — Уходим!

Джейкоб рванул штурвал. «Месть» метнулась вперед, проскальзывая между двумя тонущими гигантами. Паруса наконец-то вновь наполнились ветром, и корабль рванул в открытое море, оставляя за кормой дым, гарь и крики умирающих.

Алисия обернулась и замерла.

Герцог стоял на мостике своего гибнущего корабля. Вода уже заливала палубу, но он даже не шелохнулся. Он смотрел на нее, и в его глазах горело странное восхищение.

Он не пытался спастись, и не звал на помощь. Он просто стоял, держась за поручень, и смотрел на нее — на женщину, которая только что уничтожила его экспериментальное оружие, его гордость и надежду.

— Черная Метка! — крикнул он, и его голос донесся сквозь треск огня и плеск волн. — Ты заплатишь за это!

— Не сомневаюсь, — прошептала Алисия одними губами. — Но не сегодня.

Она отвернулась.

— Капитан! — раздался голос Яна. — Мы вырвались! Мы сделали это!

Она повернулась к команде. Матросы ликовали, обнимались, хлопали друг друга по спинам. Ян плясал джигу на бочке — этот старый ворчун, который всегда смотрел на нее с подозрением, сейчас улыбался как ребенок. Даже угрюмый Пью, потерявший глаз в битве с королевскими таможенниками, улыбался беззубым ртом и хлопал по плечу молодого матроса.

— Капитан! — закричал Ян, спрыгивая с бочки и подбегая к ней. — Вы гений! Просто гений! Как вы додумались до этого?

— Кровь Вэнсов, не иначе, — усмехнулась Алисия. — На воде меня не победить.

Она подошла к штурвалу, где стоял Джейкоб. Он не ликовал и не улыбался. Он смотрел на нее — на свою жену, на Черную Метку, на женщину, которая только что уничтожила два вражеских корабля со смертельным оружием на борту и даже глазом не моргнула.

— Джейкоб, — тихо сказала она, — держи курс на север. Нам нужно убраться из этих вод, пока герцог не прислал подкрепление.

Он кивнул, но не двинулся с места. Вместо этого он взял ее руку и поднес к губам.

— Ты чудовище, — прошептал он ей. — Самое прекрасное чудовище, которое я когда-либо встречал. Если я начну злоумышлять против тебя, просто напомни мне этот случай.

Он притянул ее к себе, обнял ее за талию, и она уткнулась лицом в его грудь, чувствуя, как бьется его сердце.

— За это ты меня и любишь, — ответила она, поднимая голову и глядя ему в глаза.

— И не только за это, — согласился он. — Предлагаю отметить нашу оглушительную победу в каюте… В конце концов, у нас медовый месяц!

Он жадно поцеловал ее. Алисия ответила тем же, вцепившись в его плечи, чувствуя, как адреналин боя перетекает в жар совсем другого рода. Где-то на краю сознания она слышала, как радуются матросы, и кто-то затягивает удалую песню.

— Команда! — крикнула Алисия, перекрывая гам.

Матросы замерли, повернулись к ней.

— Вы были храбры, как морские черти, — сказала она, и в ее голосе зазвенела гордость. — Вы не дрогнули, когда летели скалы. Вы не побежали, когда нас окружали со всех сторон. Вы стояли у пушек и смотрели смерти в лицо. И вы победили.

Она перевела дух и широко улыбнулась.

— Пью! Поднять из трюма бочку рома! — Алисия повысила голос, чтобы слышали все, даже марсовой на мачте. — Нам есть, что отметить!

Палуба взорвалась таким ревом «ура!», что, казалось, его услышали на том берегу океана, а Пью рванул в трюм так быстро, будто ему снова было двадцать лет.

«Месть» вышла на чистую воду, и ветер раздувал ее паруса. Позади остались дым, гарь и два утопленных паровых фрегата. Позади остались крики умирающих, запах гари и герцог с его адскими машинами.

Впереди был бесконечный океан.

Их корабль летел вперед — туда, где их ждали новые шторма, новые враги и, возможно, новое счастье.

Каюта Алисии была залита мерцающим светом масляной лампы. За иллюминатором плескалось ночное море, где-то на палубе матросы допивали остатки рома, но здесь, внутри, царила тяжелая тишина.

Алисия сидела за столом, положив перед собой Книгу Времени. Кожаный переплет, потрескавшийся от времени, медные застежки, покрытые зеленью, и странное тепло, которое исходило от страниц, — все это казалось ей сейчас пугающим.

— Ты уверена, что хочешь это сделать? — спросил Джейкоб, стоя у нее за спиной. Его рука успокаивающе лежала на ее. — Мы можем просто выбросить ее за борт. Утопить в самой глубокой впадине.

— Думаю, что не можем, — ответила Алисия. — Она сама найдет дорогу обратно. Такие вещи не тонут.

Она провела пальцами по корешку, и по нему пробежала золотая искра — та самая, которую она видела в первый раз, когда Книга заговорила с ней.

— Тогда, может быть, я смогу помочь, — раздался голос от двери.

Отец Бенедетто стоял на пороге, прижимая к груди большой деревянный артефакт, выявляющий ложь и истину, и кропильницу со святой водой. Его лицо было бледным, но в глазах горел тот огонь, который бывает у людей, готовых смотреть в лицо тьме.

— Святой отец, — Джейкоб нахмурился, — вы уверены, что вам стоит…

— Я слуга Всеблагих, сын мой, — перебил священник, переступая порог. — А это, — он кивнул на Книгу, — пахнет преисподней. Я чую исходящее от нее зло.

Он подошел к столу, поставил артефакт рядом с Книгой и поднес к ней кропильницу. Святая вода зашипела, закапала на медные застежки — те потемнели, будто их коснулся огонь.

— Видите? — тихо сказал Бенедетто. — Она не терпит благословенной воды.

Алисия подняла на него глаза.

— Что вы имеете в виду?

— То, что она питается проклятием, — ответил священник. — И ей нужна жертва. Вы, дитя мое.

Джейкоб напрягся. Его рука, лежавшая на плече Алисии, сжалась так, что она поморщилась.

— Объясните, — потребовал он.

Отец Бенедетто глубоко вздохнул и начал говорить.

— Судя по тому, что вы мне вкратце рассказали, Герцог Монфортский не просто злодей, — сказал он. — Он — носитель древнего проклятия. Сотни лет назад его предок заключил сделку с темными силами. Он получил власть, богатство, земли. А взамен обрек всех своих потомков на вечное одиночество и жажду того, чего они не могут получить.

Алисия слушала, и с каждым его словом картина складывалась в нечто цельное, пугающее и до боли знакомое. Все, что она пережила в том будущем, — пожар на «Мести», кинжал Джейкоба в спине, смерть сестры, — все это было частью одного большого, древнего механизма, который перемалывал жизни, как жернова.

Она посмотрела на Джейкоба. Тот стоял, сжав челюсти, и его серебристые глаза потемнели, как море перед бурей. Он не верил в проклятия. Он верил в порох, сталь и свою правую руку. Но сейчас даже он не находил слов.

— Святой отец, — Алисия повернулась к священнику. — Вы — человек ученый. Вы служили во Всеблагих библиотеках, видели манускрипты, о которых мы даже не слышали. Помогите нам понять. Что это за проклятие? Как оно работает? Как его остановить?

— И не говорите нам, что единственный выход — ее смерть, — добавил Джейкоб жестко.

Отец Бенедетто помолчал. Его пальцы, лежавшие на распятии, дрожали — но не от страха, а от напряжения человека, который пытается собрать воедино разрозненные куски древней головоломки.

— Расскажите мне все еще раз, — сказал он наконец. — Все, что вы знаете. О Книге. О будущем, из которого вы вернулись. О том, что вы видели на том корабле. Каждую деталь. Даже те, которые кажутся вам неважными.

Алисия глубоко вздохнула. Села на край койки, сцепила пальцы в замок. И начала рассказывать.

Она рассказала о том, как впервые увидела Книгу — в своей каюте, на рассвете, после того как очнулась в прошлом. О том, как Книга говорила с ней голосом, который был древнее моря и мудрее времени. О том, как она перенесла ее назад, чтобы спасти сестру, Джейкоба, всех их.

Она рассказала о горящей палубе «Мести» — той, которой еще не случилось. О кинжале между лопатками. О холодных глазах Джейкоба, в которых не было ничего, кроме пустоты. О смерти Лили. О том, как она кричала, когда узнала, что опоздала.

— Я видела это, — сказала она, и ее голос дрогнул. — Каждую деталь. И когда я очнулась здесь, я поклялась, что этого не случится.

Отец Бенедетто слушал, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым, но Алисия видела, как побелели его костяшки, сжимающие распятие.

— Вы сказали, Книга дала вам второй шанс, — произнес он наконец. — А вы не задумывались, почему? Почему именно вам? Почему именно тогда?

— Я думала, чтобы я могла спасти Лили, — ответила Алисия.

— А если не только? — священник посмотрел на нее в упор. — А если Книге нужно, чтобы вы остались жить для продления проклятия, чтобы герцог нашел наконец свою идеальную жертву? Вспомните, в том будущем Лили была давно уже мертва, и Книгу это абсолютно не волновало. А вот когда вы получили смертельную рану… Тут она и вмешалась…

В каюте повисла тишина.

Джейкоб шагнул вперед, заслоняя Алисию.

— Вы хотите сказать, что она сама привела ее к герцогу? — спросил он, и в его голосе зазвенела сталь.

— Я хочу сказать, что Книга — не просто хранилище знаний, — ответил священник. — Она — участник игры. И у нее есть своя цель. Возможно, та же, что и у проклятия. Жертва, кровь и сила.

Алисия почувствовала, как по спине побежали мурашки.

— Тогда что нам делать? — спросила она.

— Для начала — не доверять ничему, что говорит Книга, — ответил Бенедетто. — И приготовиться к тому, что правда может оказаться страшнее, чем вы думаете.

— Но я не понимаю, — спросила Алисия, — почему эта сделка связана именно с нашим родом?

— Судя по вашим видениям, — кивнул священник. — Заклятие держится на крови Вэнсов и должно обновляться каждые сто лет. Возможно, в жертву надо было принести настоящую любовь, а может быть сыграла роль ваша родовая магия, теперь уже вряд ли мы узнаем… Но без этого… — он запнулся, будто боялся произнести следующее слово, — без этого род Монфоров перестанет существовать. Герцог потеряет все — земли, титул, власть. И даже жизнь.

— Поэтому он так хотел жениться на мне, — прошептала Алисия. — Поэтому он так настойчиво…

— Не только поэтому, — возразил Бенедетто. — Я видел, как он смотрел на вас там, на корабле. Там есть и настоящее чувство. Но проклятие сильнее чувств. Оно направляет его, заставляет искать вас. И Книга… — он кивнул на стол, — Книга помогает ему.

— Что значит — помогает? — Джейкоб шагнул вперед, заслоняя Алисию.

— Я не могу знать наверняка, но судя по всему, ей нужно, чтобы жертва состоялась, — проговорил священник. — И поэтому она вернула вас, поэтому герцог так быстро настиг нас. Поэтому он знал, где вы будете. Книга… жаждет исполнения кровавого ритуала. Она подсказывает ему путь.

В этот момент Книга дрогнула.

Страницы зашелестели сами собой, будто их перелистывал невидимый ветер. Медные застежки зазвенели, и из корешка вырвалась тонкая струйка дыма — черного, едкого, пахнущего серой и горелой плотью.

— Всеблагие заступники… — выдохнул Бенедетто, хватаясь за артефакт, который стал наливаться красным цветом.

Алисия хотела отодвинуться, но не смогла. Ее руки будто приросли к столу. Она чувствовала, как тепло, исходящее от Книги, становится жаром, а жар — пламенем.

— Джейкоб, — прошептала она, — она…

Не договорив, Алисия вскрикнула. Из развернувшейся Книги вырвался язык черного пламени — жадный, живой, голодный. Он метнулся прямо в лицо священнику, и отец Бенедетто едва успел пригнуться, прикрываясь артефактом.

— Назад! — закричал он. — Отойдите от нее!

Пламя лизало потолок каюты, оставляя на дереве черные, дымящиеся полосы. Джейкоб рванул Алисию за плечи, оттаскивая ее от стола, но Книга словно тянула ее обратно — невидимыми нитями, сплетенными из дыма и проклятий.

— Защити невинных! — крикнул отец Бенедетто. — Во имя Всеблагих!

Он плеснул на Книгу из кропильницы — и пламя зашипело, заклубилось, заметалось, будто живое существо в агонии. Черный дым смешался с паром, раздался треск, похожий на крик, — и пламя погасло.

Книга захлопнулась сама собой. Медные застежки со щелчком заперлись. На обожженной крышке остались темные пятна — там, куда попала вода.

В каюте повисла тишина. Только потрескивали обугленные доски на потолке, только где-то далеко на палубе все еще пели пьяные матросы.

Алисия стояла, прижавшись к груди Джейкоба, и чувствовала, как колотится его сердце. Ее собственное сердце испуганно билось в унисон.

Внезапно она почувствовала жжение.

Сначала легкое, едва заметное — будто к ладони прикоснулись горячей монетой. Она отняла руку от стола, взглянула — и замерла.

Кожа на внутренней стороне ладони покраснела, будто от ожога. Но ожог был странным — не сплошным, а складывающимся в очертания. В очертания, которые она знала слишком хорошо.

— Что это? — спросил Джейкоб, заметив ее побелевшее лицо.

Алисия поднесла ладонь к свету масляной лампы.

Сквозь кожу проступала Черная Метка. Древний знак смерти.

Отец Бенедетто первым осенил себя знаком Всеблагих.

«Месть» встала на якорь в трех милях от границ поместья д'Орсоли — дальше, чем планировалось изначально. Берег здесь был скалистым, негостеприимным, но именно это делало его идеальным для высадки: ни одна лодка не причалила бы к этим черным камням без крайней необходимости.

— Там, — сказал отец Бенедетто, указывая на узкую расщелину между скалами. — Тропа начинается за тем валуном. Она ведет к восточной стене дворца. Там есть калитка, о которой забыли даже слуги.

Алисия окинула взглядом берег. Холодный ветер трепал ее волосы, брызги соленой воды оседали на лице, но она не замечала ничего, кроме сосущей тоски под ложечкой. Что-то было не так.

— Слишком тихо, — сказала она.

— Согласен, — кивнул Джейкоб. — Монахи должны были выставить дозоры.

— Наверняка и выставили, — ответил Бенедетто. — Но их внимание приковано к южным границам, к главной бухте. Туда, где обычно высаживаются торговцы. А здесь... здесь даже рыбаки не рискуют появляться.

Алисия обернулась к шлюпке, в которой остались еще четверо матросов во главе с боцманом Кристофером.

— Пойдем на двух шлюпках… Кристофер, — позвала она тихо старшего матроса. — Твоя задача — отвлечь их. Идите к южной бухте, гребите, переговаривайтесь, привлеките к себе как можно больше внимания. Пусть думают, что мы высаживаемся там. А когда они кинутся к вам — уходите в море.

Кристофер хмыкнул, кивнул и махнул рукой матросам. Шлюпка бесшумно отделилась от скалы и пошла вдоль берега на юг, постепенно ускоряясь. Через несколько минут оттуда донесся нестройный хор — матросы затянули старую пиратскую песню, заглушая шум волн.

— А мы в это время высадимся здесь, — сказал Джейкоб. — Умно.

— Когда надо, Кристофер способен не только кулаками махать, — ответила Алисия. — Теперь — наш выход.

Они бесшумно добрались до берега, спрятали шлюпку среди скал и двинулись вверх по каменистой тропе, цепляясь за выступы, перепрыгивая через расщелины, пригибаясь под нависающими скалами. Отец Бенедетто шел первым — он единственный знал эту дорогу. Джейкоб замыкал шествие, то и дело оглядываясь — не идет ли кто за ними.

С юга донесся крик. Потом еще один, с другой стороны. А затем ночь раскололи выстрелы

— Началось, — прошептал Бенедетто. — Монахи клюнули.

Джейкоб остановился, прислушиваясь. Ветер доносил обрывки криков, лязг оружия, чьи-то проклятия.

— Это не монахи, — поправил Джейкоб, вслушиваясь. — Точнее, не только монахи. С ними наемники — я слышу мушкеты.

— Давайте поторопимся, — сказала Алисия. — Они дают нам время, так не будем его тратить понапрасну.

Они двинулись дальше, осторожно пробираясь между скал.

Калитка нашлась там, где обещал священник, — в конце узкой каменной тропы, заросшая плющом так густо, что издали ее и вовсе нельзя было заметить. Кусты шиповника цеплялись за одежду колючками, будто пытались удержать непрошеных гостей. Ржавые петли жалобно скрипнули, когда Алисия толкнула створку, но — о чудо! — калитка поддалась. Или ее забыли запереть, или не ждали гостей с этой стороны.

— Внутри — сад, — сказал Бенедетто. — А за садом — хозяйственные постройки. Там есть подвал, из которого можно попасть в старые винные погреба Белого дворца. А из погребов — в жилые комнаты. Только...

Он запнулся.

— Только что? — спросила Алисия.

— Только я не знаю, не обнаружили ли монахи этот ход. Если они нашли его...

— Пока не доберемся, не узнаем, — перебил Джейкоб. — В любом случае, отступать некуда.

Джейкоб упал в ров — узкую, черную расщелину, которая тянулась вдоль стены подвала. Вода в ней была черной, холодной, вонючей — сточная канава, куда веками сливали помои. Джейкоб погрузился в нее с головой, и Алисия видела только его руки — они бились по воде несколько секунд, а потом затихли.

Отец Бенедетто зажал ей рот, прижимая к себе, и покачал головой.

— Отличный выстрел! — сказал монах, хлопая наемника по плечу. — Он мертв. Поделом самозванцу.

Они подошли к канаве, посветили масляными фонарями. Вода была мутной, черной, и тела в ней не было видно.

— Утонул, — сказал один.

— Стреляй еще, — приказал третий.

Два мушкета выстрелили в воду, пули ушли в глубину, не встретив сопротивления.

— Все, — сказал наемник. — Можешь идти к своему графу, монах. И расскажи ему, что его самозваный сын утонул в канаве. Как собака.

Они захохотали и ушли. Их шаги затихли на лестнице, потом — в коридоре, потом — совсем.

Алисия бросилась к канаве.

— Джейкоб! — зашептала она, опускаясь на колени и запуская руки в ледяную воду. — Джейкоб!

Из темноты раздался кашель.

Потом хрип.

Потом голос — слабый, но живой:

— Осторожнее... Меня и так чуть не убили.

Он вылез из канавы сам — грязный, мокрый, бледный, как призрак. Пуля задела плечо — не глубоко, но кровь текла ручьем, смешиваясь с черной водой.

— Ты жив, — прошептала Алисия, обнимая его. — Ты жив.

— Я же контрабандист, — усмехнулся Джейкоб. — Я умею плавать. И задерживать дыхание. Полезный навык, когда тебя хотят утопить.

Отец Бенедетто подошел, опустился на колено и начал осматривать рану. Пальцы его двигались с удивительной ловкостью и уверенностью.

— Я был полевым хирургом в молодости, — сказал он, заметив удивленный взгляд Алисии. — Тернист был мой путь к вере... Рана неглубокая, кость не задета. Но нужно наложить тугую повязку.

Он отрвал подошл своей сутаны, и ловко забинтовал плечо Джейкобу.

— Надо идти, — сказал священник, поднимаясь. — Пока еще кто-нибудь не появился.

— Куда? — спросила Алисия.

— В тайные комнаты. Я знаю, где они. Вы будете ждать там моего сигнала. Территория дворца расположена над старыми катакомбами, я хорошо изучил их за время службы у графа.

Они шли довольно долго. Подземные коридоры петляли, поднимались и опускались, и Алисия давно перестала понимать, где находится. Только холодный камень под ногами, да шепот отца Бенедетто, который читал молитву — то ли для них, то ли для себя.

Наконец священник остановился перед дубовой дверью, окованной медью.

— Здесь, — сказал он. — Тайные комнаты д'Орсоли. Сюда даже слуги не заходят. Когда монахи стали слишком настойчивы, я обустроил себе здесь тихий уголок.

Он толкнул дверь, и она бесшумно отворилась.

Стены были обиты темно-зеленым штофом с выцветшим золотым узором — когда-то, наверное, очень дорогим. Пол устилал толстый шерстяной ковер, вытканный замысловатыми восточными узорами, местами вытертый. В углу стояла массивная кровать под балдахином из тяжелого бархата — такого старого, что он казался черным, но, если приглядеться, в свете свечей проступал темно-вишневый оттенок.

Гобелены на стенах изображали сцены охоты — всадники в старинных камзолах, свора гончих, олени с ветвистыми рогами. У камина стояли два кресла с высокими спинками, обитые выцветшим бархатом, и низкий столик с инкрустацией из черепахового панциря. В камине лежали сухие дрова.

Пахло лавандой — сухими букетами, развешанными по углам, — и старыми книгами.

Отец Бенедетто помог Джейкобу лечь на кровать. Он нашел кувшин с водой, но вода была мутной, с осадком, и использовать ее священник не решился. Зато в маленьком шкафчике у двери обнаружились склянка с настойкой и чистые полотенца — пожелтевшие от времени, но сухие и без плесени, — а в резном комоде лежала мужская рубашка из тонкого полотна, расшитая на вороте и манжетах.

— Это, должно быть, вещи графа, — сказал священник, протягивая рубашку Алисии. — Вашему мужу подойдет. Одеяние, в котором он сейчас, вызовет ненужные вопросы.

Джейкоб стиснул зубы, когда священник начал промывать рану. Настойка арники жгла невыносимо, и Алисия видела, как побелели его костяшки, сжимающие подлокотники кресла.

— Ты мог погибнуть, — сказала Алисия, глядя на его лицо — бледное, покрытое капельками пота. — Ты мог погибнуть, и я осталась бы одна.

— Но я же не погиб, — ответил он сквозь зубы.

— А если бы пуля попала в сердце? Если бы наемник оказался метким стрелком? Если бы монах приказал добить тебя?

— Если бы, да кабы, — усмехнулся он. — Я жив. И это главное.

— Нет, — она встала с кресла и заходила по комнате, не находя себе места. — Главное — что ты безрассудный идиот! У них были мушкеты, Джейкоб!

— Я отвлек их, — сказал он спокойно. — Я дал вам с отцом Бенедетто время спрятаться. Если бы я не вышел к ним, они бы обыскали весь подвал и нашли бы нас всех. И тогда...

— И тогда мы бы сражались все вместе! — Алисия остановилась перед ним, уперев руки в бока. — Я не какая-то беспомощная барышня, которую нужно прятать! Я — Черная Метка! Я прошла огонь и воду! Я стреляю не хуже любого наемника!

— Я знаю, — тихо сказал он.

— Ты... — голос ее дрогнул. — Ты не имеешь права решать за меня.

— А я и не решаю. Я просто делаю то, что должен. Я люблю тебя, Алисия, и как твой муж, как...

— Как идиот, — закончила она, но в голосе ее уже не было злости. — Я не для того выходила за тебя замуж, чтобы стать вдовой через неделю, не для того приплыла в эту проклятую Селецию, чтобы ты погиб от пули какого-то наемника!

Отец Бенедетто, который все это время молча обрабатывал рану, деликатно кашлянул.

— Я принесу воду и чистую ткань, утром надо будет еще раз промыть и перевязать рану, — сказал он. — А еще еду и приличную одежду. Вам надо предстать перед графом в лучшем виде… Сейчас я покину вас, дети мои, мне надо уладить кое-какие дела. Монахи думают, что угроза миновала — наследник мертв, — и они, скорее всего, разрешат мне проститься с его светлостью. Завтра я сделаю вид, что только что вернулся из Бельтайна, и мои розыски закончились неудачей... Запритесь и ждите моего сигнала. Постарайтесь не шуметь… Я постучу три раза — два коротких, один долгий. Тогда выходите. Я буду у дверей спальни... И, Джейкоб... Добро пожаловать домой...

Он осенил их знамением и вышел.

Монах ордена Святого Климента, брат Морсини — духовник старого графа Лоренцо д'Орсоли — сидел в своем кабинете, когда в дверь тихо постучали. На пороге стоял запыхавшийся служка с кожаным пакетом в руках, запечатанным сургучной печатью с изображением креста и лилии — тайным знаком ордена.

Брат Морсини принял пакет дрожащими от нетерпения пальцами. Он ждал этого мгновения долгие месяцы — с тех пор, как старый граф Лоренцо в очередной раз заговорил о своем блудном потомке. Теперь все должно было закончиться.

Он отпустил служку, запер дверь на засов и только тогда аккуратно сломал печать. В пакете, кроме присланного документа, находился еще и чистый лист плотной белой бумаги. В нижнем левом углу листа брат Морсини обнаружил неприметный крестик.

Повертев лист в руках, он зажег свечу и подержал бумагу над пламенем. По всему листу стали отчетливо проступать темно-коричневые строки тайного письма.

«Сим извещаю ваше преподобие о свершении мною, недостойным служителем Ордена, возложенного на меня поручения. Опасность, грозившая нашему святому делу, устранена. Заверяю вас в гибели незаконного графского отпрыска — разбойника Джейкоба, сына Катарины Сфорца, — и об отсутствии у него прямых потомков. Тайна его рождения умерла вместе с ними. Приложенные документы должны устранить все последние сомнения и колебания завещателя».

Монах почувствовал, как заботы и волнения последних лет уступили место чувству глубокого удовлетворения. Это были документы, подтверждающие смерть графского отродья. Миллионы золотых монет вскоре заполнят пустующую кассу ордена и упрочат положение самого монаха.

Брат Морсини перекрестился и развернул приложенные бумаги. Среди них была выписка о смерти Катарины Сфорца, пребывающей в заключении, с печатью и подписью нотариуса. В документе значилось, что бывшая певица скончалась много лет назад. Вторым листом шло свидетельство о смерти ее сына Джейкоба, погибшего в кораблекрушении у берегов Селеции.

— Теперь ничто нам не помешает, — прошептал монах, пряча документы в нагрудный карман. — Граф умрет, а золото и документы достанутся нам.

Он послал слугу в хозяйские покои — пригласить старого графа на вечернюю молитву. Слуга застал старика вкушающим сон после продолжительной прогулки в гондоле. Превозмогая усталость, дряхлый граф спустился в молельню. Во время службы он сидел на скамеечке, заботливо поддерживаемый слугой.

После короткой мессы брат Морсини поднялся вместе с графом в его покои, где у них состоялся долгий разговор.

— Ваша светлость, — сказал монах, держа в руках полученные документы, — пришли печальные вести. Ваш сын Джейкоб погиб. Его мать, Катарина тоже скончалась. Ни законных наследников, ни близких родственников у них не осталось. С прискорбием сообщаю, что ваш род, увы, пресекся.

Старый граф Лоренцо д'Орсоли побледнел. Глаза его наполнились слезами.

— Всеблагие покарали меня, — прошептал он. — Это приговор мстящей судьбы. Розыски сына составляли главную цель последних лет моей жизни, но слишком поздно я принялся за них! После гибели жены я посвятил себя воспитанию нашей дочери Лилиан, и не протянул вовремя руку помощи своему несчастному первенцу. За этот грех справедливое небо не только отняло у меня мою малютку, но и лишило надежды отыскать дитя, так легкомысленно забытое мною…

— Ваша светлость, — брат Морсини склонил голову в смиренном поклоне, — Всеблагие видят вашу скорбь. Но они же даровали вам утешение — возможность обратить земное богатство в небесное заступничество. Подумайте, скольким душам вы поможете обрести спасение, если ваше щедрое сердце укажет путь вашему достоянию в лоно святой церкви. Орден Святого Климента, который я недостойно представляю, смиренно примет ваш дар как знак высшего благочестия. Разве это не лучшая участь для вашего наследия?

Старый граф долго молчал, глядя в окно на вечернюю Селецию. Потом кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Пусть будет так.

Вскоре каретадоставила во дворец нескольких должностных лиц — главного нотариуса графа д'Орсоли с помощниками, а также душеприказчиков. Брат Морсини встретил их в вестибюле, проводил в графские покои и пояснил, что их приглашение вызвано необходимостью устранить, по воле завещателя, известную им оговорку в завещании. Полученные документы отняли у старого графа последнюю надежду разыскать и обеспечить потомков.

Граф Лоренцо д'Орсоли был глубоко удручен этой вестью.

В присутствии монаха прибывшие господа исправили текст завещания, вычеркнув из него несуществующих наследников и вписав орден Святого Климента как главного получателя графского состояния.

Ночью нотариус со свитой покинул дворец, а брат Морсини отправился к главе ордена. В сей поздний час одна высокая духовная особа спешила к другой с благими вестями.

— Все кончено, — сказал монах, входя в покои кардинала. — Граф подписал новые документы. Никаких наследников не осталось. Джейкоб, сын Катарины, официально мертв. Его мать тоже. Белый дворец отходит городу, но золото и документы будет нашими.

Глава медленно поднялся из кресла, взял протянутые бумаги, пробежал их глазами и удовлетворенно кивнул.

— Ты хорошо потрудился, брат Морсини, — сказал он. — Орден не забудет твоей верности.

— Во славу Всеблагих, — склонился монах, и на губах его заиграла торжествующая улыбка.

После изменения завещания прошло несколько дней, старый граф Лоренцо д'Орсоли чувствовал себя все хуже. Он целыми днями лежал в своей постели, бледный как полотно, и каждый вздох давался ему с трудом. Только что прибывший отец Бенедетто, которому монахи позволили проститься с умирающим, склонился перед ним в почтительном поклоне.

Глаза графа смотрели на отца Бенедетто с мольбой и надеждой.

— Святой отец, я получил ваше письмо, — прошептал он, и голос его был похож на шелест осенних листьев. — Вы разыскали мое несчастное дитя? Вспоминал ли Джейкоб когда-нибудь о своем отце? Или мне суждено умереть без прощения единственного сына?

Старый священник сжал руку графа, чувствуя, как холодные, сухие пальцы дрожат в его ладони. Отец Бенедетто тихо произнес:

— Ваш сын от всей души простил вас, ваша светлость. Я нашел его, как и обещал. Он здесь, со мной, и сейчас вы обнимете его.

Он открыл потайную дверь, и на пороге появились Алисия и Джейкоб.

Старый граф приподнялся на подушках. Слезы текли по его впалым щекам, когда он смотрел на них. Не нужно было ни юристов, ни доказательств. Живое лицо видел перед собой старый Лоренцо д'Орсоли, в котором сквозили черты его несчастной возлюбленной Катарины… и его самого…

— Сын мой, — прошептал он, глядя на Джейкоба. — проклятые монахи уверили меня, что ты погиб…

— Они излишне поспешны в своих суждениях, ваша светлость, я был всего лишь ранен, — Джейкоб склонил голову, и, неожиданно смутившись, представил отцу свою жену. — Моя супруга Алисия, урожденная баронесса Вэнс.

В радостном приливе животворных сил старый граф приподнялся в постели, потянулся навстречу им. Он оперся о плечо священника и посмотрел на Джейкоба и Алисию горящим взором. Граф протянул руку, и Алисия шагнула вперед, опустилась на колени у постели. Старик обнял ее, прижал к груди, перекрестил дрожащей рукой. Потом так же обнял и перекрестил Джейкоба.

К несчастью, волнение старика оказалось чрезмерным, больное сердце не выдержало… Минута встречи стала и минутой последнего прощания. Рука его еще раз поднялась для благословления, а губы разжались, чтобы прошептать последние слова:

— Я умираю прощенным, — слезы текли по его морщинистым щекам. — Дети, будьте счастливы... Мое завещание… Монахи...

Старик хотел еще что-то сказать, губы его беззвучно зашевелились, но силы окончательно покинули его и он упал на подушки. Лицо обострилось, и в этом застывшем спокойствии еще резче проступило удивительное сходство с Джейкобом.

Отец Бенедетто перекрестил усопшего и тихо произнес:

— Да примут Всеблагие в чертоги свои...

Джейкоб стоял у изголовья, стиснув кулаки, глядя на человека, ставшего причиной многих его несчастий, и чувствовал в душе лишь скорбь и какую-то несвойственную ему нежность…

— Ты поступил благородно, — тихо сказала Алисия, поднимаясь с колен и беря его за руку. — Дал умереть ему счастливым. Это больше, чем он заслуживал.

— Я знаю, — ответил Джейкоб, не отрывая взгляда от застывшего лица. — Но почему же мне так паршиво?

— Потому что ты живой человек, — ответила Алисия, и они тихо вышли через тайную дверь.

Библиотека Белого дворца оказалась огромной — такой огромной, что Алисия, привыкшая к тесным каютам и темным трюмам, на мгновение почувствовала себя затерянной в каменном лабиринте. Стеллажи из темного дуба уходили вверх на два яруса, и чтобы добраться до верхних полок, требовалась передвижная лестница на колесиках.

Отец Бенедетто уверенно прошел к дальнему стеллажу, провел пальцем по корешкам и извлек толстый фолиант в кожаном переплете с медными уголками.

— Родословная книга дома д'Орсоли, — сказал он, кладя том на длинный дубовый стол. — Здесь записи о рождениях, браках, смертях... и о проклятии.

Джейкоб открыл книгу. Страницы были плотными, пожелтевшими от времени. Пальцы его едва заметно дрожали, когда он перелистывал страницы, выискивая знакомые имена.

— Вот, — сказал он, останавливаясь. — Запись о моем рождении. «Джейкоб, сын Лоренцо и Катарины». Никакой пометки «незаконнорожденный». Значит, отец все же сразу признал меня. Или хотел признать, но не успел.

Алисия подошла ближе, заглянула в книгу через его плечо. Свет свечей отражался от страниц мягким золотистым светом, и тени от букв казались живыми, шевелящимися.

Ее интересовало, смогут ли они найти что-то о проклятии, связанной с семьей Вэнсов и Монфоров, и о черной метке, которую ей приходилось постоянно прятать под перчатками.

В этот момент Алисия почувствовала странное тепло в правой руке. Она поднесла ладонь к свече и замерла: та самая метка, которую оставила Книга, — пульсировала, как живая, отливая алым в пламени свечи.

— Смотрите, — прошептала она, протягивая руку.

Джейкоб взял ее ладонь в свои, и его лицо стало серьезным.

— Она не была такой раньше, — сказал он. — Она изменилась.

— Проклятие активизируется, — отец Бенедетто осенил себя знамением. — Чем ближе мы к разгадке, тем сильнее оно проявляется. Нужно торопиться.

На следующее утро Алисия проснулась от шума — кто-то громко спорил в коридоре, и голоса были злыми, напряженными.

— Оставайся здесь, — сказал Джейкоб, накидывая камзол. — Я разберусь.

Он вышел и через минуту вернулся с управляющим — седым, сухопарым стариком с умными глазами и вечно озабоченным лицом.

— Ваши светлости, — управляющий поклонился Джейкобу, потом Алисии, — брат Морсини и его люди пытаются проникнуть в библиотеку. Говорят, что завещание было составлено под давлением, и они имеют право изъять «спорные документы» до решения суда.

— Какие еще документы? — нахмурился Джейкоб.

— Те самые, которые подтверждают ваше право на наследство, ваша светлость. Метрики о рождении, записи о признании вас графом Лоренцо...

— Королевская стража пробудет здесь еще месяц, до того, как дворец полностью перейдет под крыло городского муниципалитета, — напомнил отец Бенедетто. — Монахи так просто не сдадутся.

— Тогда нам нужно опередить их, — сказал Джейкоб. — Сделать копии всех важных документов и спрятать их в надежном месте.

— Я займусь этим, — кивнул управляющий. — У меня есть проверенные люди. Писцы будут работать не покладая рук.

Он поклонился и ушел, а Алисия с помощью отца Бенедетто села за поиск информации о Книге Времен.

В тот же день, после обеда, в дверь библиотеки постучали. Три удара — два коротких, один долгий.

На пороге стоял управляющий с толстой папкой в руках.

— Все готово, ваша светлость, — сказал он. — Копии сняты, оригиналы спрятаны в тайнике, о котором знаем только я, вы и святой отец.

— Хорошо, — Джейкоб принял папку, пролистал бумаги. — А где подлинники?

— В подвале, под винными бочками. Туда никто не догадается заглянуть.

— Монахи могут догадаться, — покачала головой Алисия. — Мы должны быть начеку.

— Безусловно, — кивнул управляющий. — Я расставил своих людей по всему дворцу. Если монахи сунутся куда не надо — мы узнаем об этом раньше, чем они успеют открыть дверь.

В этот момент Алисия почувствовала, как Метка на ее руке обожгла кожу — сильно, почти невыносимо.

— Они здесь, — прошептала она. — Прямо за дверью.

Джейкоб кивнул управляющему, и тот бесшумно скользнул к боковому выходу, унося с собой папку с копиями. Алисия спрятала руку за спину, Джейкоб подошел к двери и рывком распахнул ее.

На пороге стоял брат Морсини.

— Ваша светлость, — сказал монах, и голос его был сладким, как патока, — я хотел бы взглянуть на некоторые документы из библиотеки. Для сверки.

— Какие именно? — холодно спросил Джейкоб.

— Те, что касаются родословной вашего... предполагаемого отца.

— Моего отца, — поправил Джейкоб. — Эти документы сейчас находятся у королевского нотариуса. Приходите позже.

Монах побледнел. Он попытался заглянуть в библиотеку через плечо Джейкоба, но тот широкой грудью заслонил проход.

— Но может быть уже поздно, — возразил монах.

— Ничем не могу вам помочь, — усмехнулся Джейкоб и закрыл дверь перед носом брата Морсини.

— Он вернется, — сказала Алисия, когда шаги затихли в коридоре.

— Знаю, — кивнул Джейкоб. — Но к тому времени у нас уже будет приглашение от короля. Да и ребята будут на чеку.

Библиотека погрузилась в темноту раньше обычного — Алисия велела слугам не зажигать свечей, чтобы создать видимость, что все уже спят. Сама она сидела в дальнем углу, в кресле с высокой спинкой, положив руку с заряженным мушкетом на подлокотник.

— Ты уверена, что они придут сегодня? — спросил Джейкоб, стоя рядом.

— Уверена, — ответила она. — Им очень нужны эти документы. Завтра прибудет запрошенное подкрепление. Сегодня — последняя ночь, когда они могут попытаться украсть бумаги, не привлекая лишнего внимания.

Отец Бенедетто, укрывшийся за стеллажом со «Всеблагими Наставлениями» в руках, осенил себя знамением.

— Всеблагие, храните нас, — прошептал он.

Ждать пришлось недолго. Около полуночи Алисия услышала шаги — крадущиеся, осторожные, почти бесшумные.

Дверь библиотеки скрипнула, и в проеме показались три фигуры. Брат Морсини — в черной сутане, с лицом, искаженным злобой, — и двое наемников с фонарями в руках и короткими палашами на поясах.

— Третий стеллаж справа, — приказал монах шепотом. — Заберите все и уходим.

Они начали рыться в стеллажах, осторожно вытаскивая книги, перебирая бумаги, переворачивая папки.

— Есть! — воскликнул Морсини, вытаскивая с нижней полки родословную книгу. — Вот она.

Второй наемник поднес фонарь. Пламя лизнуло край страницы, бумага начала чернеть, сворачиваться в трубочку, пахнуть горелым и старым.

— Сожгите все! — зашипел Морсини. — Все страницы, где упоминается это имя! Все доказательства!

— А вот этого, брат Морсини, я позволить вам не могу, — раздался в темноте спокойный голос Джейкоба.

Он шагнул в круг света, и монах отшатнулся, выронив фолиант. Книга с глухим стуком упала на пол, раскрывшись на той самой странице, которую уже начал пожирать огонь.

— Ты... ты здесь, — прошептал Морсини.

— Конечно, — подтвердил Джейкоб. — Ведь это моя библиотека.

Он сделал шаг, другой, и оказался лицом к лицу с монахом. За его спиной вырос капитан отряда охраны.

— Вы обвиняетесь в покушении на кражу и уничтожение документов, имеющих юридическую силу. Это преступление карается тюремным заключением. Увести их, ребята.

— Вы не посмеете, — усмехнулся Морсини, но усмешка его была кривой, дрожащей.

— Еще как посмеем, — сказала Алисия, выходя из тени. — Я видела все. И капитан тоже.

— Я также буду свидетельствовать против вас, — добавил отец Бенедетто, тоже появляясь из-за стеллажа.

Морсини посмотрел на нее, на Джейкоба, на священника. Потом перевел взгляд на своих людей.

— Сражайтесь, глупцы, — прикрикнул он на них.  — За что я вам плачу?!

Но наемники уже  побросали свою добычу, сдали оружие и подняли руки вверх.

— Арестуйте их, — распорядился капитан. — Я лично прослежу, чтобы вас заковали в кандалы и отправили на галеры. Там, говорят, очень не хватает гребцов.

Брат Морсини побледнел еще больше. Он развернулся и вышел вон в сопровождении стражи, не оглядываясь. Наемники поспешили за ним.

Когда их шаги затихли в коридоре, Алисия опустилась в кресло и выдохнула.

— Все, — сказала она. — Теперь нам действительно пора.

Королевский указ пришел на следующий день.

Гонец в королевской ливрее — синий камзол с золотыми кистями, треуголка с пером — вручил Джейкобу запечатанный конверт с сургучной печатью. На печати был изображен королевский герб — лев, стоящий на задних лапах, и корона над ним.

Джейкоб сломал печать, развернул письмо.

«Его Величество король Альдона, Селеции и Лидии, желает видеть графа Джейкоба д'Орсоли и его супругу Алисию в королевском дворце Лора для личной аудиенции. Прибыть надлежит в течение двух недель с сего дня. Карета и сопровождение будут предоставлены».

— Две недели, — прошептал Джейкоб. — У нас есть две недели, чтобы добраться до столицы и подготовиться.

— Или чтобы нас убили по дороге, — заметила Алисия. — Монахи не успокоятся. Они попытаются перехватить нас. Да и герцога не стоит сбрасывать со счетов.

— Значит, мы поедем не одни, — сказал Джейкоб. — Скажи Кристоферу отобрать десять лучших матросов. Они поедут с нами, переодетые в слуг.

— Десяти мало, — покачала головой Алисия. — Возьмем больше. И пусть они будут вооружены до зубов.

— И одеты как лакеи? — усмехнулся Джейкоб.

— Лакеи тоже стреляют, — серьезно ответила Алисия. — И очень метко.

Отец Бенедетто подошел к столу, где лежала карта королевства, и провел пальцем по дороге из Селеции в Лор.

— Через горы, — сказал он. — Дорога опасная: разбойники, обвалы, дикие звери. И конечно, монахи.

— У нас есть банда вооруженных пиратов, — напомнила Алисия.

— У них — целый орден, — возразил священник.

— Тогда поедем быстро, — сказал Джейкоб. — И тихо. Без лишней помпы. Пусть думают, что мы еще здесь, когда мы будем уже на полпути.

— А как же карета и сопровождение, которые обещал король? — спросил Бенедетто.

— Они поедут пустыми, — усмехнулся Джейкоб. — Для отвода глаз. А мы — верхом, по горным тропам. Так быстрее и безопаснее.

Алисия посмотрела на мужа с уважением: он мыслил как стратег.

— Когда выезжаем? — спросила она.

— Завтра на рассвете, — ответил Джейкоб.

Он взял ее за руку и прижал тыльную сторону ладони к губам. Метка под его поцелуем пульсировала — ровно, спокойно, как второе сердце.

К вечеру того же дня Алисия попросила управляющего собрать всех матросов, которые оставались во дворце. Они расположились в бывшей оружейной — просторной комнате с низким сводчатым потолком, где когда-то хранились шпаги и мушкеты графской гвардии. Сейчас вдоль стен стояли скамьи, и два десятка обветренных лиц смотрели на своего капитана с тревогой и надеждой.

— Братцы, — сказала Алисия, и голос ее дрогнул. Она стояла перед ними, простая, без украшений, в своем старом пиратском камзоле. — Мы с графом уезжаем в столицу, к королю. Это опасно, и смерть караулит нас на каждом шагу. Мне нужны будут сопровождающие и те, кто останется для отвода глаз… А сейчас я вам хочу кое-что сказать.

Она достала из кармана несколько плотных конвертов, запечатанных сургучом.

— Здесь векселя на имя каждого из вас. Крупные суммы, которые мы выручили с продажи последнего груза. С такими деньгами вы можете купить дом, открыть свое дело, уйти на покой. Вы это заслужили.

Матросы замерли. Кто-то переглянулся, кто-то почесал затылок, кто-то просто вытаращил глаза, не веря услышанному.

— Капитан... — начал Кристофер.

— Не перебивай, — остановила его Алисия, хотя голос ее задрожал еще сильнее. — Вы были со мной в самые трудные времена. И теперь я хочу, чтобы вы знали: у каждого из вас есть дом в этом поместье.

По рядам пробежал шепот. Кто-то шмыгнул носом, кто-то украдкой вытер глаза.

— Капитан, — сказал Кристофер, поднимаясь. Голос его — низкий, хриплый — дрожал, как струна. — Мы... мы не знаем, что и сказать.

— Ничего не говорите, — улыбнулась Алисия. — Просто возьмите. И, если захотите, оставайтесь.

Она подошла к каждому, вложила конверт в руки, пожала мозолистые, обветренные ладони.

Когда матросы разошлись, Алисия подозвала к себе Кристофера.

— А теперь, — сказала она, понижая голос, — особое поручение.

Она достала из-за пазухи еще один конверт — самый толстый, самый увесистый.

— Здесь сумма, необходимая для переезда той вдовы и ее детей с завода.

Миссис Легуа и ее мальчики. Джесс и Тимми. Я пообещала себе, что заберу их оттуда.

Она протянула конверт Кристоферу.

— Ты поедешь в Бельтайн. Найдешь их, отдашь эти деньги. Скажешь, что они могут переехать сюда, в поместье д'Орсоли. Здесь им дадут кров, работу и защиту.

— Капитан... — голос пирата сорвался. — Это же целое состояние. Вы уверены?

— Так будет правильно, — твердо сказала Алисия. — Я не могу носить шелка и бриллианты, пока вдовы плачут над могилами своих мужей, раздавленных станками, а дети гниют в бараках. Мы изменим этот мир, боцман. По крайней мере, начнем его менять.

Она обняла его — едва дотянувшись до плеча, — и он, всхлипнув, прижал ее к себе.

— А теперь, — сказала Алисия, отстраняясь и выпрямляясь, — по коням. Мы все уезжаем на рассвете. Здесь останутся два человека, которые сделают вид, что новоиспеченные граф и графиня не вылезают из своих покоев. Закажи ребятам ящик вина, пусть все будет правдоподобно. Но из графских покоев чтобы и носа не показывали.

Они вышли в сад — старый, запущенный, пахнущий диким виноградом и увядающими розами. Луна только начинала всходить, и в ее серебристом свете Белый дворец казался призрачным, ненастоящим — будто выросшим из сна.

— Красивое место, — сказала Алисия. — Жаль, что мы не можем здесь остаться.

— Можем, — ответил Джейкоб. — Потом. Когда все закончится.

— А когда оно закончится? — спросила она.

— Не знаю, — честно ответил он. — Но я верю, что это случится. И мы будем жить. Долго и счастливо. Вместе. Потому что если не верить, то зачем все это?

Отец Бенедетто, стоявший чуть поодаль, перекрестился и беззвучно зашевелил губами, творя молитву.

Темная вода канала едва колыхалась, когда Алисия и Джейкоб отчалили от маленькой пристани на окраине Селеции. Было около полуночи — луна пряталась за тяжелыми тучами, и только редкие звезды мерцали сквозь разрывы, словно подмигивая беглецам.

Старая рыбацкая лодка пахла сетями, тиной и дегтем. Джейкоб взялся за весла, Алисия устроилась на корме, натянув на голову капюшон простого шерстяного плаща.

— Ты уверен, что нас не узнают? — спросила она, глядя, как удаляются огни Белого дворца.

— Никто не станет искать графа и графиню в рыбацкой посудине, — ответил Джейкоб, равномерно работая веслами. — Они будут смотреть на юг, на королевскую дорогу, где отец Бенедетто поведет пустую карету с нашими переодетыми матросами. А мы уйдем по воде на север, а потом повернем на восток. И к тому времени, когда они поймут, что их обманули, мы будем уже в столице.

— А как же священник? — Алисия поежилась от ночного холода. — Не опасно ли ему оставаться?

— Ребята помогут ему, — покачал головой Джейкоб. — Да и потом, он нужен монахам живым. Пока он единственный, кто знает, где мы. Убить не посмеют — тогда они потеряют последнюю ниточку к нам. Отец Бенедетто согласился, он знает, на что идет.

Они замолчали. Только весла мерно разрезали воду, и где-то вдалеке кричала ночная птица — тоскливо, протяжно, как по покойнику.

А на причале, провожая их взглядом, стоял отец Бенедетто в черной сутане. Он смотрел на лодку, скрывающуюся в темноте, и шептал:

— Да хранят вас Всеблагие, дети мои. И дадут нам сил довести это дело до конца.

Потом повернулся и пошел обратно во дворец — играть свою роль.

К двум часам ночи лодка причалила к пустынному берегу — там, где заканчивались владения д'Орсоли и начинались земли, принадлежавшие короне. Джейкоб вытащил лодку на песок, спрятал ее в прибрежных кустах, и они двинулись вверх по склону, туда, где в свете звезд угадывался силуэт старой фермы. За несколько мелких монет хозяин разрешил им переночевать на сеновале.

— Здесь наши апартаменты, — сказал Джейкоб, толкая скрипучую дверь сарая.

Внутри пахло сухой травой, сеном и мышами. Луна пробивалась сквозь щели в крыше, отбрасывая на пол серебристые полосы. В углу, как будто специально для них, стояла огромная копна сена.

— Графская спальня, — усмехнулась Алисия, взбираясь наверх и проваливаясь в душистое колючее разнотравье.

— Лучше, чем любой дворец, — ответил Джейкоб, следуя за ней. — Здесь хотя бы нет этих проклятых монахов.

Он лег рядом, расстелив толстое одеяло, и положил голову на сплетенные руки, уставился в потолок. Алисия повернулась на бок, устроилась у него на плече и прикрыла глаза.

— Джейкоб, — сказала она через минуту.

— Мм?

— Я боюсь.

— Чего?

— Не знаю. Всего. Короля, капеллана, монахов... того, что мы не успеем. Того, что проклятие все равно сработает. Что я потеряю тебя.

Он повернул голову, посмотрел на нее. В темноте его глаза казались почти черными — бездонными, как море в глухую полночь.

— Ты не потеряешь меня, — сказал он. — Я же обещал. Помнишь?

— Помню, — она провела пальцем по его щеке, по губам, подбородку. — Ты много чего обещал.

— И все исполню, — прошептал он, перехватывая ее руку и прижимаясь губами к ладони.

Поцелуй был долгим, медленным — как будто он пробовал ее кожу на вкус, как будто хотел запомнить каждый сантиметр. Алисия вздохнула, придвинулась ближе, чувствуя, как его тело — горячее, сильное, живое — отвечает на ее движение.

— Джейкоб, — прошептала она снова, но теперь это имя звучало иначе.

Он жадно поцеловал ее. Алисия ответила — так же яростно, так же отчаянно, забывая о том, что они в чужом сарае, что утром их ждет долгая дорога, что за ними охотятся монахи.

Его руки скользнули под ее рубашку, и Алисия выгнулась навстречу, чувствуя, как его пальцы — такие уверенные, такие умелые — заставляют ее забыть обо всем на свете. Она тихо застонала, когда он коснулся губами ее шеи, ключицы, ложбинки между грудей. Ее пальцы запутались в его волосах — светлых, мягких, пахнущих морем и дорогой.

— Тише, — прошептал он, поднимая голову. — Нас могут услышать.

— Пусть, — выдохнула она. — Пусть слышат. Пусть знают, что я люблю тебя. Что ты — мой муж. Что мы — одно целое.

Они любили друг друга долго и медленно. Сено шуршало под ними, пахло сухой травой, летом и свободой. Луна пробивалась сквозь щели в крыше, отбрасывая на их переплетенные тела серебристые полосы. Где-то далеко кричала ночная птица, но здесь, на сеновале, существовали только они.

Алисия села на него верхом, откинувшись назад, положив ладони ему на бедра. Ее длинные волосы рассыпались по плечам, касаясь его колен.

Джейкоб лежал на спине, зарывшись в сено, и смотрел на нее снизу вверх — на ее распущенные волосы, на ее голову, запрокинутую к звездному небу, на ее грудь, которая мерно колыхалась в такт ее движениям. Его руки лежали на ее бедрах, поглаживая, сжимая, направляя.

— Ты прекрасна, — прошептал он, и голос его сорвался на хрип. — Самая прекрасная женщина в мире.

Она наклонилась вперед, и ее груди оказались прямо перед его лицом — упругие, мягкие, манящие. Он протянул руку и коснулся одной из них — сначала кончиками пальцев, едва-едва, пробуя. Потом взял в ладонь, чувствуя, как сосок твердеет под его прикосновением, как Алисия выдыхает с тихим стоном.

— Вот так? — спросил он, поглаживая большим пальцем.

— Да, — прошептала она, прикрывая глаза. — Еще.

Он поднес губы к ее груди и поцеловал — медленно, нежно, обводя языком сосок, покусывая. Алисия застонала громче, вцепившись пальцами в его плечи, и ее бедра начали двигаться — плавно, ритмично, в такт ее дыханию.

— Джейкоб, — выдохнула она, — не останавливайся.

Он и не думал останавливаться.

Одной рукой он ласкал ее грудь, а другой придерживал ее за талию, помогая двигаться. Она скакала на нем, то ускоряясь, то замедляясь, и каждый ее стон отдавался в его теле дрожью.

Сено шуршало под ними, где-то скрипнула половица, но им было все равно. Она первой достигла кульминации с тихим, протяжным стоном, содрогаясь всем телом, сжимаясь вокруг него так сильно, что он едва не закричал от удовольствия.

Она упала ему на грудь, мокрая от пота, тяжело дышащая, счастливая. Он обнял ее и поцеловал в макушку.

— Я люблю тебя, — прошептал он в ее волосы, чувствуя, как блаженство охватывает все его тело.

— Я тоже, — ответила она, прижимаясь ближе. — Я тоже.

А потом Алисия уснула, уткнувшись носом в его плечо, и Джейкоб долго смотрел на нее — на ее спокойное лицо, на рассыпавшиеся по сену волосы, на чуть приоткрытые губы.

«Я ни за что не дам тебя в обиду, — пообещал он мысленно. — Даже если ради этого придется умереть».

Утром они проснулись от крика петуха. Алисия села на сене, растрепанная, сонная, с отпечатками соломы на щеке, и вдруг рассмеялась — звонко, по-детски, как в те далекие времена, когда она еще не была Черной Меткой, а была просто девчонкой, которая верила в счастье.

— Что? — спросил Джейкоб, протирая глаза.

— Ничего, — она наклонилась и поцеловала его в нос. — Просто я счастлива. Здесь и сейчас, в в этом сарае.

— А что будет, когда мы доберемся до дворца? — усмехнулся он.

— Не знаю, — ответила она. — Но, надеюсь, там будет кровать. И горячая вода.

— И вино, — добавил он.

— И сыр, — подхватила она.

— И никто не будет нам мешать, — закончил он.

Они рассмеялись — вместе, легко, свободно, — и начали собираться в дорогу.

Они почти без приключений добрались до фамильного особняка д'Орсоли в Лоре. Белоснежные колонны, высокие арочные окна, кованые ворота с позолоченными лилиями на гербе. Он стоял на холме, возвышаясь над крышами столицы, и Алисия, глядя на него снизу вверх, почувствовала, как сердце замерло от восхищения и трепета.

— Это все твое? — спросила она, слезая с лошади.

— Наше, — ответил Джейкоб, и в голосе его слышалась гордость пополам с удивлением.

Управляющий дворца — сухопарый, седой старик в безупречном черном сюртуке — встретил их на пороге и поклонился так низко, будто перед ним стояли король с королевой.

— Ваша светлость, — сказал он, обращаясь к Джейкобу, — дворец готов принять вас. Мы не ждали гостей, но, узнав о вашем приезде из письма отца Бенедетто, постарались подготовить все к вашему прибытию.

— Спасибо, — кивнул Джейкоб. — Нам нужно привести себя в порядок перед аудиенцией у короля. Когда нас примут?

— Завтра в полдень, ваша светлость, — ответил управляющий. — Его Величество выразил желание встретиться с вами с глазу на глаз.

— С глазу на глаз? — переспросила Алисия. — Что это значит?

— Не знать, ваше сиятельство, — управляющий развел руками. — Но говорят, король... он эксцентричен. Любит неожиданности.

— Ну что ж, будем готовиться, — вздохнул Джейкоб.

Они прошли в вестибюль — огромный, с мраморным полом, залитым светом из огромных окон.

— Ваши покои готовы, — сказал управляющий, провожая их по широкой лестнице на второй этаж. — Я распорядился подать ужин и приготовить купальные апартаменты.

— Я так давно мечтала об этом! — воскликнула Алисия, и глаза ее загорелись.

Купальня, выложенная белым мрамором с серебристыми прожилками, занимала целое крыло первого этажа. Посередине стоял огромный бассейн с выточенными из камня ступенями, ведущими вниз. Вода парила, наполняя воздух влажным теплом, и аромат лаванды и розовых лепестков, плавающих на поверхности, кружил голову.

— Вот это я понимаю, — сказала Алисия, начиная расстегивать платье. Руки дрожали от усталости, и Джейкоб подошел сзади и принялся расшнуровывать корсет сам.

— Позволь мне, — прошептал он, и его дыхание коснулось ее шеи.

Корсет упал на пол. За ним — рубашка, юбки, чулки. Алисия осталась в одной тонкой сорочке, почти прозрачной, и Джейкоб, глядя на нее, почувствовал, как снова закипает кровь.

— Тебе определенно нужна помощь, — сказал он, подхватывая ее на руки. — Сейчас особенно.

Он спустился по мраморным ступеням прямо с ней на руках, и вода сомкнулась над ними, обжигающая, ласкающая, освобождающая. Алисия вскрикнула от восторга.

— Ты с ума сошел! — засмеялась она, пытаясь отстраниться, но он держал ее крепко.

— Конечно, — согласился он. — И тебе предстоит сумасшедшая ночь, дорогая графиня!

Он поцеловал ее, пахнущую розами и лавандой, и она забыла, где находится.

— У нас есть еще время, — сказал Джейкоб.

— Сколько? — спросила Алисия.

— Вся ночь до утра, — ответил он. — И вся жизнь.

Она улыбнулась и придвинулась ближе.

— Тогда не будем терять ни минуты, — прошептала она…

Тронный зал оказался меньше, чем Алисия ожидала. Она представляла себе бесконечную галерею с мраморными колоннами, золотые своды, сотни придворных, застывших в почтительном молчании. Но король Альдона, Селеции и Лидии не любил помпы — по крайней мере, их он принял очень скромно.

Зал был небольшим, строгим, с высокими стрельчатыми окнами, сквозь которые лился мягкий полуденный свет. Вдоль стен стояли, но сегодня они были пусты.

Только трон — массивный, черный, с вырезанными на подлокотниках львиными головами. И человек на троне.

Король Филипп IV оказался совсем не таким, как она себе представляла. Она ждала надменного вельможу в парчовом камзоле, с холодными глазами и пальцами, унизанными перстнями. Вместо этого на троне сидел усталый пожилой человек в простом темно-синем сюртуке. Ему было за пятьдесят, но выглядел он гораздо старше — седина в темных волосах, глубокие морщины на лбу, мешки под глазами.

— Граф д'Орсоли, — сказал король, и в голосе его слышалась усталая приветливость. — Наконец-то. Я уже начал сомневаться, что вы существуете.

Алисия присела в реверансе — неуклюже, потому что платье было слишком длинным, и она наступила на подол.

— А это, надо полагать, ваша супруга, — король перевел взгляд на Алисию. — Баронесса Вэнс. Или уже графиня?

— Графиня д'Орсоли, ваше величество, — сказала она, выпрямляясь.

Король усмехнулся.

— А вы способны на дерзость, графиня, — сказал он. — Я это запомню.

Он махнул рукой слугам, и те принесли два стула с высокими резными спинками. Алисия села, чувствуя, как под ней скрипит старинное дерево. Джейкоб сел рядом, и его рука на мгновение коснулась ее, успокаивая.

— Рассказывайте, — король подался вперед. — Я знаю, вы пришли не просто так.

— Ваше величество, — сказал Джейкоб. — Мы пришли предупредить вас.

Он вытащил из-за пазухи пачку бумаг — копии документов, которые они сняли на заводе.

— На заводе герцога Монфортского в Бельтайне разрабатывают новое оружие, — продолжил Джейкоб. — И герцог готовит государственный переворот.

Король взял бумаги. Лицо его не изменилось.

— Посмотрите на эти чертежи, ваше величество, — добавила Алисия. — Мои люди работали на этом заводе. Слышали разговоры. Герцог хочет занять ваш трон.

Король поднял голову, недовольно посмотрел на них.

— Герцог Монфортский — наш самый верный подданный, — сказал он наконец. — Он финансирует половину королевских проектов. Без него королевство рухнет.

— Если он будет и дальше копить силы, ваше величество, — сказал Джейкоб, — королевство рухнет в любом случае. Только тогда на троне будете не вы.

Король побледнел. Резко встав, он подошел к окну и встал спиной к ним.

— Доказательства, — сказал он. — Дайте мне неопровержимые доказательства.

Алисия встала, подошла к нему. Сняла кружевную перчатку и протянула руку. Метка на ее ладони горела темно-красным, пульсировала.

— Это проклятие дома д'Орсоли, — сказала она. — Оно перешло на меня, когда я вышла замуж за Джейкоба. Герцог знает о нем. Он хочет уничтожить весь наш род, чтобы обрести власть и могущество.

Король повернулся. Взял ее за руку, поднес к свету.

— Черная Метка, — сказал он тихо. — Так вы и правда та самая пиратка. Я слышал о вас, графиня.

— Я не скрываю своего прошлого, ваше величество, — ответила Алисия.

— И правильно делаете, дорогая, — он отпустил ее руку и вернулся к трону. — Потому что прошлое имеет обыкновение напоминать о себе в самый неподходящий момент.

Он сел, пролистал бумаги еще раз.

— Все это можно подделать, — сказал он, откладывая листы.

— Но зачем нам это, ваше величество? — спросил Джейкоб. — Мы не просим у вас ни земель, ни денег. Мы просим только одного — провести расследование.

— Расследование? — король усмехнулся. — Вы хотите, чтобы я начал расследование против человека, который обеспечивает половину моей армии?

— Если вы не начнете расследование, ваше величество, — сказал Джейкоб, — через год она вам будет не нужна.

Король сжал подлокотники трона. Несколько секунд молчал.

— Хорошо, — сказал он. — Я подумаю над вашими словами. А пока вы останетесь во дворце. Как мои гости.

Он хлопнул в ладоши. Двери распахнулись, и вошел капитан стражи, а за вместе с ним — два слуги в ливреях.

— Проводите графа в восточное крыло, — приказал король. — Графиню — в западное.

Алисия почувствовала, как сердце пропустило удар.

— Ваше величество, — сказала она, — мы муж и жена. Мы имеем право...

— Вы имеете право на то, что я вам разрешу, — перебил король. — А я разрешаю вам отдохнуть с дороги.

— Это арест? — спросил Джейкоб.

— Это — забота о вашей безопасности, граф, — ответил король. — Во дворце есть люди, которым не понравится ваше появление...

— Ваше величество... — начал Джейкоб.

— Довольно, — король поднял руку. — Я приглашу вас, когда приму окончательное решение. До тех пор прошу вас оставаться в своих комнатах.

Он посмотрел на Алисию.

— Графиня, я надеюсь, вы не будете против. Комнаты в западном крыле очень удобные. Оттуда открывается прекрасный вид на сад.

Алисия хотела сказать, что ей плевать на вид. Что она хочет быть рядом с мужем. Что они и так слишком долго были в разлуке. Но Джейкоб взял ее за руку и сжал.

— Мы согласны, ваше величество, — сказал он. — Благодарим за заботу.

Она посмотрела на него. Он покачал головой — чуть-чуть, незаметно для короля. «Не сейчас».

Капитан стражи и слуги вывели их в коридор.

— Я провожу вас, граф, — сказал капитан Джейкобу. — Графиню проводят другие слуги.

Алисия и Джейкоб переглянулись.

Один из слуг — молодой парень с красными от веснушек щеками — жестом пригласил ее следовать за ним. Она пошла, чувствуя, как стынет в груди что-то вязкое и тяжелое.

— Госпожа графиня, — сказал слуга, открывая перед ней дверь, — ваши покои.

Комната оказалась большой, с высоким потолком и двумя окнами. На туалетном столике стояли кувшин с водой, таз и чистое полотенце. Бордовые шторы с золотыми кистями и огромная кровать с балдахином завершали картину.

— Ужин в восемь, ваше сиятельство, — сказал слуга. — За вами придут.

— Спасибо, — сказала Алисия.

Он поклонился и вышел. Дверь закрылась,  щелкнул замок. Алисия подошла, дернула ручку — закрыто.

Она вернулась в комнату и села на край кровати.

— Ну и что это значит? — сказала она вслух.

В восточном крыле Джейкоб не находил себе места.

Комната, которую ему отвели, была хорошо обставлена — дубовая мебель, тяжелые портьеры, камин, в котором еще не зажгли огня. На стене висел гобелен с охотничьей сценой: всадники в старинных камзолах травили оленя, и у Джейкоба свело скулы от этой дурацкой, насквозь фальшивой картинки.

Он подошел к окну. За стеклом виднелся внутренний двор, конюшни, слуги с охапками сена. Конюх чистил жеребца, мальчишки таскали ведра с водой. Обычная, будничная суета, которой не было никакого дела до того, что у него внутри разрывалось на части. Джейкоб внимательно осмотрел карнизы на окнах, попробовал расшатать решетки. Те сидели намертво и не поддавались.

— Черт, — в сердцах пробормотал он.

В башне пробили часы. До ужина оставалось четыре часа. Четыре часа, пока он снова увидит Алисию. Четыре часа, пока он сможет убедиться, что с ней все в порядке.

Он подошел к двери, дернул ручку: заперто. Тут же в комнату вошел слуга в ливрее. Увидев Джейкоба, он выпрямился по стойке смирно.

— Ваша светлость, — сказал он, — прошу вас оставаться в комнате.

— Я всего лишь хочу пройтись, — сказал Джейкоб.

— Не положено, ваша светлость. Приказ короля.

Слуга поклонился и вышел, закрыв за собой дверь. Джейкоб прислонился к ней лбом, дерево было холодным, шершавым.

— Черт, — повторил он. — Надо найти способ связаться с Алисией.

Ночь опустилась на королевский дворец тяжелым, бархатным пологом.

Алисия сидела в темноте, сжимая в пальцах записку и ключ. Белый прямоугольник бумаги с аккуратным, чуть наклонным почерком — она перечитывала слова, написанные на нем снова и снова.

«Полночь. Старый фонтан в лабиринте»

Что-то было не так. Джейкоб не стал бы так писать. Джейкоб, если бы хотел встретиться, нашел бы способ прийти сам или прислать человека с посланием. Они договаривались об этом еще на «Мести»: в конце послания должен был стоять перечеркнутый крест, а здесь его не было.

«Кто-то хочет, чтобы я пришла туда одна», — подумала она.

Она подошла к двери, прислушалась. В коридоре было тихо. Замок — тот самый, который она попробовала открыть ключом, — щелкнул, но Алисия не тронула дверь. Вместо этого она сунула ключ обратно в карман и приняла решение разыскать Джейкоба.

Она выскользнула в коридор, бесшумно ступая по каменным плитам. Темно-серое платье, в которое ей помогла переодеться после ужина молчаливая служанка, почти сливалось с тенями.  Она придерживала юбку руками, чтобы та не шуршала. Масляные лампы на стенах горели тускло, отбрасывая длинные, колеблющиеся тени. Коридор казался бесконечным — дверь за дверью, портрет за портретом.

Восточное крыло она нашла не сразу. Пришлось подняться на второй этаж, пройти через пустую галерею с мраморными статуями, свернуть в боковой коридор, где пахло пылью и старыми коврами. И вот здесь, у массивной дубовой двери, стояли двое стражников в королевских ливреях.

— Стой, — один из них поднял алебарду. — Кто идет?

— Я — графиня д'Орсоли, — Алисия специально говорила говорила громко, чтобы Джейкоб услышал ее. — Я хочу видеть своего мужа.

Стражники переглянулись. Тот, что постарше, с седыми усами, покачал головой.

— Не велено, ваше сиятельство. Приказ короля. Его светлость отдыхает.

— Я просто взгляну на него, — сказала Алисия, делая шаг вперед. — Я не буду его будить.

— Не велено, — повторил стражник, перегораживая дорогу алебардой. — Простите, ваше сиятельство, но приказ есть приказ.

Алисия отступила на шаг.

— Хорошо, — сказала она, разворачиваясь. — Я приду утром.

Она пошла обратно по коридору, стараясь не показывать свои чувства, но когда за спиной стихли голоса стражников, прижалась спиной к холодной стене и задумалась.

«Джейкоба там нет, — поняла она вдруг. — Если бы он был в этой комнате, он бы что-то сделал — постучал, крикнул, да хоть ногой в дверь ударил. Но там тихо. Слишком тихо»

Она почти бегом вернулась в западное крыло, но вместо того, чтобы идти в свою комнату, свернула в боковой коридор, который вел к черной лестнице.

Осторожно, стараясь не скрипеть ступенями, она спустилась вниз и вышла через маленькую дверь в сад.

Ночь встретила ее холодом и запахом мокрых роз. Луна пряталась за тучами, и только редкие звезды мерцали сквозь разрывы. Алисия двинулась вдоль стены, минуя лабиринт, в который решила не ходить, так как посчитала записку ловушкой. Она держась в тени, осторожно пробираясь туда, где за живой изгородью угадывались очертания восточного крыла — оттуда, с другой стороны, был еще один вход. Меньший, для прислуги.

Она обогнула фонтан с мраморной нимфой — тот самый, старый, с разбитым лицом, — и замерла.

Вход в восточное крыло со стороны сада был открыт.

Тяжелая железная дверь, обитая кожей — стояла приоткрытой, и из щели пробивался тусклый свет. Алисия подошла ближе, прислушалась. Тишина. Только где-то внутри, далеко-далеко, скрипнула половица.

Она толкнула дверь и скользнула внутрь.

В узком коридоре пахло затхлостью, мышами и старой смазкой для петель. Алисия двинулась вперед, держась рукой за шершавую каменную стену.

На втором повороте она увидела свет.

Круглый зал с низким сводчатым потолком, когда-то бывший, наверное, кладовой. Посредине — грубый деревянный стол, на котором стоял масляный фонарь. И вокруг — люди в черных сутанах, с капюшонами, надвинутыми на лица. Монахи ордена Святого Климента.

Их было шестеро. А в центре, привязанный к стулу, с кляпом во рту, сидел Джейкоб.

— Джейкоб! — крик вырвался у нее раньше, чем она успела подумать.

Он повернул голову. Глаза его — серебристо-серые, даже в этом тусклом свете — расширились от ужаса. Он замычал сквозь кляп, рванулся, но веревки держали крепко.

— А вот и графиня, — раздался голос из темноты — сладкий, вкрадчивый, как патока.

Брат Морсини вышел из тени, и в свете фонаря его лицо — бледное, с острыми скулами и маленькими злыми глазами — казалось маской смерти. Он улыбался.

— Ну что же вы не пошли в лабиринт, — сказал он. — Вам там была приготовлена теплая встреча… Но вы слишком умны, чтобы попасться на такую примитивную приманку… Тем не менее, вы примчались к мужу. Женщина всегда остается женщиной.

— Что вам нужно? — спросила Алисия, чувствуя, как внутри все застывает от холода.

— Вы, — ответил Морсини.

Он сделал знак, и двое монахов шагнули к Алисии.

Она посмотрела на Джейкоба, в его глаза, полные отчаяния и любви, и улыбнулась.

— Я люблю тебя, — сказала она одними губами, и достала спрятанный в складках платья кинжал.

Он замычал, рванулся снова, опрокидывая стул.

И в этот момент тяжелый удар обрушился на затылок Алисии.

Мир взорвался болью и ослепительным белым светом — а потом погас.

Тем временем отец Бенедетто перерезал веревки, которыми Джейкоб был привязан к стулу, когда монахи оставили его одного. Пальцы дрожали, лезвие скользило по пеньке, но он успел — услышал шаги и скользнул в тень.

Джейкоб вскочил, схватил подсвечник и встретил первого монаха ударом в висок. Второй успел выхватить кинжал — Джейкоб перехватил руку, вывернул, ударил головой в переносицу. Третий побежал — но не к выходу, а в глубь подвала, туда, где в каменном мешке ждала Алисия.

Джейкоб рванул следом. В темноте он сбил монаха с ног, прижал коленом к полу и прошептал в самое ухо:

— Где она?

Тот указал дрожащей рукой на железную дверь в конце коридора…

Герцог уже расстегнул пряжку, когда звук — далекий, едва различимый — заставил его замереть.

Сначала Алисия подумала, что ей показалось. Гул в ушах после удара, пульсирующая боль в затылке — все это смешивалось в один тягучий, вязкий фон, на котором любые звуки казались призрачными. Но герцог тоже услышал. Его рука, лежавшая на ее бедре, замерла. Голова повернулась к лестнице — туда, где каменные ступени уходили вверх, в темноту.

— Что это? — прошептал он, и впервые в его голосе Алисия услышала не сладкую вкрадчивость, а тревогу.

Над их головами раздался топот множества шагов. И лязг — металлический, звонкий, от которого у Алисии забилось сердце.

— Стража, — выдохнула она. — Королевская стража.

— Не может быть, — герцог отступил от алтаря, нашаривая рукой кинжал, который лежал на соседнем камне. — Откуда они узнали? Как они...

Он не договорил.

Из темноты лестницы хлынул свет — десятки факелов, зажженных одновременно, осветили склеп, как солнце. Алисия зажмурилась, ослепленная, а когда открыла глаза, увидела их.

Королевские стражники в синих мундирах с золотыми галунами, с алебардами наперевес, с блестящими кирасами, на которых плясали отблески пламени. Их было много, около двадцати человек. Они заполнили весь склеп, выстроились вдоль стен, и их лица — суровые, бесстрастные — не выражали ничего, кроме готовности выполнить приказ.

Между двумя рядами стражников, шли двое.

Первый — король Филипп IV.

На нем был простой темно-синий сюртук, какие он носил для верховой езды. Седые волосы растрепаны, лицо бледное, но глаза — глаза горели холодным, решительным огнем.

Второй — высокий, сухощавый, с орлиным профилем и глубоко посаженными глазами цвета стали. На нем был черный мундир без единого украшения, только серебряная звезда на вороте — знак министра безопасности королевства указывала на его статус.

— Ваше величество… — герцог попятился к алтарю, но путь ему преградил стражник, бесшумно шагнувший из тени.

— Стоять, — приказал король, и голос его — обычно тихий, усталый — прогремел под сводами, как набат. — Не двигаться, герцог. Вы арестованы.

Герцог замер.

На его лицо — красивое, надменное — страшно было смотреть. Оно дергалось, менялось, будто под кожей у него копошились черви. Глаза метались от короля к министру, от министра к стражникам, от стражников к Алисии, привязанной к алтарю. Потом он рассмеялся — сухо, отрывисто, как собачий лай.

— Арестован? — переспросил он. — Вы арестовываете меня? Меня? Человека, который кормит половину страны?

— Ваши заслуги будут учтены на суде, — сухо сказал министр безопасности, делая шаг вперед. — Как и ваши преступления.

— Преступления? — герцог вскинул подбородок. — Какие преступления?

Министр развязал бечеву, открыл папку. Достал стопку бумаг — ту самую, копии чертежей, показания свидетелей, письма-доносы.

— Измена, — сказал он, зачитывая. — Подготовка государственного переворота. Тайное финансирование вооруженных формирований. Разработка оружия массового поражения для свержения действующей власти. Убийства. Похищения. Шпионаж.

С каждым словом герцог бледнел все больше. Его руки, еще минуту назад такие уверенные, задрожали. Он посмотрел на Алисию — и в его глазах она увидела не ненависть, а мольбу.

— Это она, — прошептал он, показывая на нее пальцем. — Она все подстроила. Она — пиратка! Черная Метка! Она грабила ваши корабли!

— Я знаю, кто она, — спокойно сказал министр. — И ее преступления — не ваша забота. Отвечайте за ваши собственные.

Он подошел к алтарю, перерезал кинжалом ремни, которыми была привязана Алисия. Алисия села, потирая затекшие запястья, и подала руку королю — он помог ей встать.

— Благодарю вас, ваше величество, — сказала она, чувствуя, как дрожат колени.

— Не благодарите раньше времени, графиня, — ответил король, но в глазах его мелькнуло что-то теплое. — Вы еще ответите за свои проделки. Но это будет потом.

Он повернулся к герцогу.

— Вы обвиняетесь в государственной измене, — сказал он, и голос его был тверже камня, из которого был сложен этот древний склеп. — Взять его.

Двое стражников шагнули к герцогу. Тот попытался выхватить кинжал, но его скрутили мгновенно — локти вывернули, лицом прижали к холодному камню. Кинжал со звоном покатился по полу, остановился у ног министра.

— Вы не имеете права! — закричал герцог, пытаясь вырваться. — Я — пэр королевства! Меня может судить только палата лордов!

— Палата лордов соберется завтра утром, — ледяным тоном ответил министр. — До тех пор вы будете сидеть в камере Королевской тюрьмы.

— Вы пожалеете! — крикнул герцог, когда стражники подняли его на ноги и начали заковывать руки в тяжелые железные браслеты. — Король дряхл и скоро умрет! А вы, — он повернулся к Алисии, и в глазах его полыхнуло безумие, — вы умрете раньше! Клянусь кровью моих предков!

— Уведите, — коротко бросил король.

Герцога выволокли вверх по лестнице, и его крики — злые, отчаянные, полные ненависти — еще долго гремели под сводами склепа. Потом хлопнула тяжелая дверь, и все стихло.

— Графиня, — король подошел к Алисии, взял ее за руку. — Приношу свои извинения за этот невольный спектакль, в котором вам невольно пришлось сыграть главную роль… Вы в порядке? Вам нужен врач?

— Нет, ваше величество, — Алисия покачала головой. Мышцы ныли, плечо болело, голова кружилась, но она заставляла себя держаться прямо. — Мне нужен мой муж.

Король усмехнулся — впервые за этот вечер, кажется.

— Разумное желание. Капитан! — позвал он. — Приведите графа. Он, должно быть, уже разнес нам половину дворца.

Алисия посмотрела на лестницу, и сердце ее пропустило удар.

Джейкоб спускался по каменным ступеням, широко шагая через две, и в свете факелов его лицо — бледное, с темными кругами под глазами — было лицом человека, который уже похоронил любимую и вдруг узнал, что она жива.

Он подбежал к ней, схватил за плечи — сильно, почти болезненно — и прижал к себе. Алисия уткнулась лицом в его грудь и заплакала — наконец-то, дала волю слезам, которые копились внутри с того момента, как она очнулась на алтаре.

— Тише, тише, — шептал он, гладя ее по волосам. — Все кончено. Все прошло. Я здесь. Я с тобой.

— Как вы нас нашли? — спросила она, отстраняясь, вытирая слезы.

Джейкоб усмехнулся и кивнул в сторону лестницы.

— Спроси у него.

Из тени вышел отец Бенедетто — бледный, измученный, с окровавленной рукой, перевязанной грязной тряпкой, но живой. Живой.

— Святой отец! — воскликнула Алисия.

— Я же говорил вам, дитя мое, — он перекрестил ее дрожащей рукой. — Всеблагие хранят тех, кто в них верит.

— Это он привел нас сюда, — сказал Джейкоб. — Помог сбежать от монахов, перерезав веревки, и отвлек их на себя. Весь в крови, без сил, но успел сказать, где вы и что задумал герцог.

— Я не знал всех деталей… Морсини бежал, его приспешников не сразу удалось разговорить — покачал головой священник. — Но я знал, что готовится жертвоприношение. В эту ночь, в этом склепе. Я знал, что им нужна кровь Вэнсов. И я молил Всеблагих, чтобы мы успели.

— Вы успели, — тихо сказала Алисия. — Спасибо вам.

Отец Бенедетто поклонился, пошатнулся, и Джейкоб подхватил его под локоть.

— Врача ему, — сказал король стражникам. — И лучшую комнату во дворце.

— Благодарю, ваше величество, — прошептал священник, и его глаза закрылись — он потерял сознание от потери крови и усталости.

Стражники осторожно подхватили его и понесли вверх по лестнице.

Алисия посмотрела на алтарь — на черный камень, на следы от ремней, на желоб для крови. Ее передернуло.

— Сровняйте это место с землей, ваше величество, — сказала она. — Чтобы ни один камень не напоминал о том, что здесь происходило.

Король кивнул.

— Так и будет, — сказал он. — Утром я прикажу заложить вход. А пока — идемте, леди. Вам нужно отдохнуть. Всем вам нужно отдохнуть.

Они поднялись на поверхность — в мир, где светили звезды, где пели ночные птицы, где пахло розами и влажной землей. Королевский сад в свете луны казался сказочным — фонтаны мерцали серебром, кусты шелестели листьями, где-то вдалеке играла тихая музыка.

— Я распорядился приготовить для вас комнаты в восточном крыле, — сказал король, когда они вышли к дворцу. — На этот раз вместе. Как вы и просили.

— Благодарю вас, ваше величество, — сказал Джейкоб.

Король остановился, посмотрел на них — на разбойника и графиню, на мужчину и женщину, которые прошли через ад и остались вместе.

— Вы знаете, — сказал он тихо, — я ведь сомневался… Но потом пришел этот священник. Весь в крови, с перерезанными веревками на запястьях. И я понял: если люди готовы умирать за правду, значит, эта правда чего-то стоит.

Он помолчал.

— Чего вы хотите? — спросил он вдруг. — За вашу службу короне. За то, что вы раскрыли заговор. За то, что спасли королевство от гражданской войны. Просите.

Джейкоб и Алисия переглянулись.

— Мира, ваше величество, — сказал Джейкоб. — Только мира.

— А титулов? — усмехнулся король. — Земель? Золота?

— У нас есть все, — ответила Алисия, сжимая руку мужа. — Главное, что мы есть друг у друга.

Король смотрел на них долгим, задумчивым взглядом.

— Редкие вы люди, — сказал он наконец. — В моем мире все чего-то хотят. Власти, денег, славы. А вы хотите просто быть вместе. Прямо как в сказке.

— Иногда сказки сбываются, ваше величество, — улыбнулась Алисия.

— Иногда, — согласился король. — Но редко. Очень редко. Поэтому, когда они сбываются... их нужно беречь.

Он поклонился — король поклонился им, — и пошел прочь по аллее, освещенной факелами. Стражники последовали за ним, и скоро их силуэты растаяли в ночи.

Алисия и Джейкоб остались одни.

Он обнял ее — крепко, бережно, будто боялся, что она исчезнет, растворится в утреннем тумане, как привидение.

Она подняла голову и поцеловала его — долго, сладко, до головокружения. Звезды мерцали над ними, луна освещала дорожку к дворцу, и где-то вдалеке все еще играла музыка — тихая, прекрасная, как сон.

— Предлагаю переместиться в наши апартаменты, — сказал Джейкоб, беря ее за руку.

— Поддерживаю, — кивнула она.

Они пошли по аллее, освещенной луной, и тени их слились в одну — длинную, темную, неразделимую.

Три года спустя. Поместье д'Орсоли.

Алисия стояла у окна и смотрела на море.

Оно было спокойным — синим-синим, сливающимся с небом на горизонте в одну бесконечную гладь. Чайки кружили над скалами, где-то в порту кричали матросы, и ветер доносил запах соли, водорослей и свободы.

— Ты опять стоишь у окна, — раздался голос за спиной.

Джейкоб подошел сзади, обнял ее за талию, прижался подбородком к ее плечу. Она чувствовала тепло его тела, слышала его дыхание, и в груди разливалось спокойствие — то самое, которого она так долго искала и наконец нашла.

— Люблю этот вид, — сказала она. — Напоминает мне о том, что мы пережили.

— Хватит об этом, — он поцеловал ее в висок. — Все позади. Герцог мертв, монахи сосланы в дальние монастыри, король жив и здоров, а мы — владельцы трех верфей и самого современного судостроительного завода в королевстве. Теперь можно просто жить.

— Жить, — повторила она, пробуя слово на вкус. — Как странно. Я столько лет выживала, что забыла, как это — просто жить.

— Я готов напоминать тебе об этом каждый день, — он развернул ее к себе, заглянул в глаза. — Каждую ночь. Каждую минуту.

Она счастливо улыбнулась ему.

— Ты такой романтик, милый, — сказала она, касаясь его щеки.

— Только для тебя, любовь моя, — ответил он, накрывая ее ладонь своей. — Только для тебя.

Внизу, в саду, раздался звонкий детский смех. Двойной. Переливчатый. Алисия выглянула в окно, и сама рассмеялась — звонко и по-детски.

По дорожке, спотыкаясь и толкаясь, бежали два мальчика лет двух с половиной. Светловолосые, как отец, совершенно неотличимые друг от друга — только родинка у одного была над левой бровью, а у другого под правым ухом.

Самюэль и Себастьян. Сэм и Бастьен. Их близнецы.

За ними, запыхавшись, бежала нянька — молоденькая девушка, которую Маргарет лично выучила всем премудростям воспитания графских отпрысков.

— Ваши сиятельства, они снова убежали! — крикнула она, пытаясь поймать то одного, то другого. — Я только на секунду отвернулась...

— Оставь, — крикнула Алисия из окна. — Пусть бегают. Свежий воздух полезен.

— Но они же в пижамах!

— Тем более, — усмехнулся Джейкоб. — Быстрее переоденутся после завтрака.

— У нас сыновья — вылитые пираты, — покачала головой Алисия, но в голосе ее звучала гордость. — Смотри, Сэм уже залез на скамейку. А Бастьен пытается накормить кошку. Бедное животное.

Они стояли так долго — секунду, минуту, вечность. Потом Алисия взяла его за руку и повела к двери.

— Пойдем, — сказала она. — Нас ждут.

В гостиной, в креслах у камина, сидели гости.

Маргарет — в своем любимом темно-зеленом платье, с неизменным ридикюлем на коленях — рассказывала что-то отцу Бенедетто, который попивал чай с мятой и кивал. Священник поправился, окреп, рука его зажила, и он теперь помогал Джейкобу управлять поместьем и, как ни странно, вел бухгалтерию верфей.

— ...и тогда я сказала этому наглому купцу, что, если он еще раз попытается занизить цену на лес, я лично напишу королю и расскажу, как он обманывает казну! — Маргарет торжествующе отхлебнула чай.

— И что он? — спросил отец Бенедетто.

— Побледнел, поклонился и согласился на наши условия. — Она гордо выпрямилась. — Никто не смеет обдирать нас как липку. Мы теперь — сила, с которой считаются.

— Вы правы, — сказал Джейкоб, входя в гостиную. — За три года мы стали крупнейшими судовладельцами на этом побережье. Верфи работают на полную мощность. Новые корабли спускаются на воду каждый месяц.

— А что с заводами герцога? — спросил отец Бенедетто, отставляя чашку.

— Мы их выкупили, — Джейкоб сел в кресло, потянул Алисию к себе на колени. Она, смеясь, устроилась поудобнее — привычка, к которой все уже давно привыкли. — Все, что осталось от его империи. Пришлось, правда, вложиться в реконструкцию — проклятые цеха были в ужасном состоянии.

— Мы их перестроили, — добавила Алисия. — Теперь там чисто, светло, работают вентиляторы. Никаких подвалов с детьми. Никаких ночных смен. Рабочие получают достойную плату, а дети — ходят в школу, которую мы открыли при заводе.

— И самая главная гордость, — Джейкоб поднял бокал, — наша новая судостроительная верфь в Бельтайне. Томми теперь там главный управляющий.

— Томми?! — удивился отец Бенедетто. — Ему же всего...

— Восемнадцать, — улыбнулась Алисия. — И он прекрасно справляется. Джесс работает у него помощником.

В гостиную вбежали близнецы, раскрасневшиеся, с соломой в волосах и круглыми глазами.

— Мама! Папа! — закричал Сэм, бросаясь к Алисии. — Мы нашли лягушку!

— Две лягушки! — добавил Бастьен, вытаскивая из кармана пижамы несчастное земноводное. — Они целовались!

Гостиная взорвалась хохотом. Маргарет схватилась за сердце, отец Бенедетто закашлялся от смеха, а Джейкоб аккуратно забрал лягушек у сына и выпустил в сад.

— Дети, — сказал он, вытирая руки. — На завтрак будут оладьи. Кто первый помоет руки — получит мед и патоку.

Близнецы с визгом умчались наверх, толкаясь и подпрыгивая.

— Они такие же неугомонные, как ты в детстве, — заметила Маргарет, глядя на Алисию.

— Они такие же, как мы оба, — ответила Алисия, обнимая Джейкоба. — Пиратская кровь. Никуда не денешься.

После завтрака, когда близнецы отправились с нянькой на прогулку, а гости разошлись по своим делам, Джейкоб и Алисия сели в карету и поехали в Бельтайн.

Дорога заняла около часа. Алисия смотрела в окно на проплывающие мимо поля и леса, на белую ленту дороги, уходящую вдаль, и думала о том, как сильно изменилась их жизнь за три года.

Карета остановилась у ворот новой верфи.

Табличка на воротах гласила: «Верфи д'Орсоли».

Томми встретил их у входа — повзрослевший, возмужавший, с карандашом за ухом и кипой чертежей в руках. Рыжие волосы отросли, веснушки никуда не делись, но в карих глазах появилась та спокойная уверенность, которая бывает у людей, нашедших свое призвание.

— Капитан! То есть Ваша Светлость! — закричал он, бросаясь к Алисии. — Вы приехали! А мы как раз спускаем на воду новый бриг!

— Показывай, — улыбнулась Алисия.

Они прошли на стапель.

Корабль возвышался над ними — гигантское деревянное тело, пахнущее свежей смолой и дубом. Две мачты, изогнутый форштевень, изящная корма. На корме золотом было выведено название — «Надежда».

В цехах кипела работа. Рабочие в чистых фартуках пилили, строгали, сбивали доски.

Джесс, выросший и окрепший, руководил бригадой плотников. Увидев Алисию, он отсалютовал ей рубанком и крикнул:

— Госпожа графиня! Чертежи готовы! Я доработал киль, как вы просили!

— Покажешь после спуска, — ответила она.

В административном корпусе — новом, светлом, с большими окнами — располагалась бухгалтерия, чертежная и кабинет Томми. На стенах висели старые карты — те самые, с которыми Алисия когда-то ходила в плавания.

— Я повесил их для вдохновения, — сказал Томми, заметив ее взгляд. — Чтобы помнить, откуда мы пришли.

— Ты молодец, — кивнул Джейкоб. — Но не позволяй прошлому заслонять будущее.

— Никогда, — твердо сказал Томми.

Они вышли на смотровую площадку, откуда открывался вид на всю верфь и на море. Внизу суетились рабочие, где-то звенел колокол, возвещая обеденный перерыв. Чайки кружили над стапелями, выкрикивая что-то свое.

— Знаешь, — сказал Джейкоб, обнимая Алисию за плечи. — Я иногда просыпаюсь и думаю — а не снится ли мне все это?

— Тогда пусть этот сон никогда не кончается, — ответила она.

Внизу, на причале, ее ждала шлюпка, чтобы отвезти на «Месть». Старый корабль стоял на рейде, гордый, черный, с серебряной меткой на носу — единственной данью прошлому, которую Алисия оставила.

Они поднялись на борт. Палуба блестела свежей краской, такелаж был туго натянут, пушки — начищены.

— Ты скучаешь по нему? — спросил Джейкоб.

— По «Мести»? — она провела рукой по планширю. — Иногда. По ночам, когда не спится.

— А по морю?

— Море всегда со мной, — она посмотрела на горизонт. — Оно в моей крови. Как и у тебя…

Они стояли на палубе, обнявшись, и смотрели, как солнце клонится к закату, окрашивая волны в золотой и алый. Где-то в порту матросы затянули старую песню о свободе, о любви, о женщине с черной меткой на руке, которая стала графиней и спасла свое королевство.

Она повернулась к нему, заглянула в глаза — серебристо-серые, чистые, как зимнее море, — и улыбнулась.

— Тогда будем помнить только хорошее. Обещаешь?

— Обещаю, — он поцеловал ее.

Вечером, когда близнецы уже спали, утомленные дневными приключениями, а звезды зажглись на небе, Алисия сидела в кресле у камина и читала письмо от Лили.

«Дорогая сестра, — писала Лили. — Эдвард уже ходит. Мы назвали его в честь отца, но он весь в тебя — такой же непослушный и упрямый. Мари передает вам привет… »

Алисия улыбнулась и отложила письмо.

— Лили скучает, — сказала она Джейкобу, который сидел напротив и чинил игрушечный кораблик, сломанный Сэмом.

— Пусть приезжают, — ответил он, ловко затягивая узел. — Места много. А Мари пора получше познакомиться со своими братиками.

Он отложил кораблик, подошел к ней, опустился на колени перед креслом и взял ее руки в свои — чистые, без метки, без шрамов.

— Спасибо тебе, — сказал он тихо. — За все.

— За что? — прошептала она.

— За то, что подарила мне сыновей. За то, что сделала меня самым счастливым человеком на свете.