Он очнулся внутри дерева, окружённый изнанкой коры. Это не было посмертием, во всяком случае ничего такого не припоминалось. Лишь долгий выдох напоследок — полупоцелуй, полузаклятие. Уста попытались вымолвить имя, но этого никак не удавалось сделать, хотя оно, без сомнения, начиналось с «н».

— Ннннн, — несмело промычал он.

Вытянув руки над головой, он коснулся древесины. Куда ни потянись, пальцы натыкались на дерево, словно в гробу, только не угловатом, а округлом, без стыков. От отчаяния он ударил по стене и удивился, что та поддаётся, будто живая плоть. Он заскрёб по древесине ногтями и посыпались мягкие мясистые кусочки.

— Где я? — вскрикнул он и слова прозвучали необычно глухо.

«Во тьме». — ответил ему женский голос, но не вслух. «Во тьме».

«А где эта тьма?» — подумал он, не осмелившись облечь такой вопрос в звуки.

Впрочем, это не помогло. Низкий и гортанный женский голос всё равно отозвался.

«В роще».

Во тьме. В роще. Закупорен, словно в винной бочке. Подобные ответы ничего не разъясняли. Но, даже почти лишившись воспоминаний, он чувствовал, что загадки — вещь привычная. Ими — это уж верно — он и занимался всю жизнь. Весь свой век шёл от загадки к ответу и от ответа к загадке. Пусть его заточили во тьме и роще, напоследок он сумеет распутать и эту загадку. А затем, как пряха выпрядает нить из шерсти, огибая испорченные места, он смотает всё это в клубок.

В уме возник третий вопрос: «Какой роще?»

В ответе прозвучала насмешка. «Боярышневой роще, старик. И теперь ты внутри дерева, хоть три его, хоть не три. Чародейское число для чародея». Смех угас так же незаметно, как стихает ветерок, качающий верхушки деревьев.

Роща. Боярышник. Тьма. Но та, кто отвечала, проговорилась о большем. Он вновь поднял руки, поднёс их к бесполезным глазам. Тьма, одна лишь тьма.

«Старик», — сказала она. Разве он стар? Дряхлым он себя не чувствовал, но сомневался, что чувствовал хоть что-то. Он ощупал себя, так и не вспомнив ни возраста, ни рокота времени, проведённого в этом тихом месте. Лишь тьма и вечное сейчас. Руки прошлись по лицу, нащупали бороду, волосяным водопадом ниспадающую до половины расстояния между уровнем сосков и талией. Должно быть, он всю жизнь её отращивал.

Неожиданно ему вспомнилась байка: мол, у мертвеца в гробу продолжают расти волосы. А он закупорен тут, словно старое вино в бочке. Но та женщина не называла его мертвецом — всего лишь стариком. И как же долго нужно прожить человеку, чтобы волосы выросли до подобной длины? Он понятия не имел, как долго.

Ладони снова пустились по лицу — пара знакомцев на обычной прогулке. Они прошлись по морщинам у рта, у глаз. Морщины вокруг рта говорили о печалях, а вокруг глаз — о радостях. Какие из них были глубже? Во тьме и не скажешь.

Он пустил свои безобманные ладони странствовать по одеяниям. Камзол скроен незатейливо, но стежки мелкие и аккуратные. Рубаха из тонкой ткани. Был ли он сам настолько искусен в портняжничестве, чтобы простегать такой шов? Или это сделали его слуги?

Руки бессильно упали, словно осенние увядшие листья. Его одолела печаль. Ничего больше не воскресало из памяти. Всё, что ему осталось — поцелуй, заклятие и имя, что начиналось с гудения. Он разрыдался.

Снова пробуждение, но осталось лишь видение кромки рощи: угрюмой, древней, боярышневой. Затем ему вспомнилось: она сказала что-то ещё. И тут его осенило, будто во тьме вспыхнула свеча. Он прикрыл глаза, спасаясь от внезапного озарения.

Чары. Нет, чародей. Так она назвала его. Он щёлкнул пальцами — посмотреть, не вылетит ли волшебная искорка. Единственным светочами так и остались его мерцающий разум и имя — её невольный дар. Чародей.

«Что такое чародей, как не маг?» — подумалось ему. Маг воздействует на образы, пользуется умственными фокусами — силой воображения. Маг, магия, могущество. Всё это одно и то же. Что ж, значит, если он чародей — и, к тому же, старик — то несомненно похоронил внутри себя кое-какие маленькие яркие образы своего прошлого, даже глубже беспамятства, куда его самого загнало чёрное колдовство. Он заставит их прорасти, словно рассаду, что садовники высаживают ранней весной, заставит прорваться сквозь препоны ворожбы, жестокие ковы боярышневого дерева.

Злосчастный боярышник, майское дерево — подумалось ему. Это дерево означало вынужденное целомудрие, а что могло оказаться целомудреннее его — заточённого в дерево, словно дриада? Он снова заплакал, пряча лицо в ладонях.

Нет! Навалившееся отчаяние было чересчур траурным для истинного чувства, ибо затмевало даже тьму деревянной усыпальницы. Выходит, виною были насланные чары и, поняв это, он стал сражаться; отбиваться единственной оставшейся магией, — погребёнными образами прошлого.

Словно рыболов, забрасывающий снасти, он привесил воображаемую ягоду на нить мысли и окунул её в поток памяти. Сперва она плавала и качалась в струях течений, а затем внезапно исчезла. Он потянул её назад и выудил образ-видение.

Это было дитя, ещё в багряной родовой крови, лежащее у него на руках. Дитя, у которого на челе на миг вспыхнула звезда и угасла до родимого пятна, схожего с огранённым самоцветом.

«И это дитя — я?» — спросил он сам себя. Но этот образ был чересчур уж живым для вымысла. Самого себя во младенчестве не удалось бы увидеть. Выходит, этого ребёнка он только нёс на руках.

Но почему-то знал, что не был ни отцом, ни матерью. Никем из родителей и сразу обоими. Ещё одна загадка.

Он вновь посмотрел на видение младенца на руках, но оно жухло и осыпалось по краям; испарялось, как роса на траве.

Младенец. Тьма. Боярышневая роща. Старый чародей. И имя, прошёптанное, словно заклятье. Он гнал сонливость, но та одержала верх и во сне явилось видение.

Вдоль расселины в скале бредёт медведь. Из-за его спины выскальзывает гадюка. Она обвивает лапы медведя, касается его причинного места, переползает на спину и венцом свивается вокруг головы. Медведь поднимается на задние лапы и прихлопывает гадину. Он переламывает змее хребет, но та успевает вонзить ядовитые клыки в медвежью лапу. Медведь вместе с гадюкой рушатся в скальную расселину и исчезают там. Скала смыкается с грохотом, превращающимся в похоронный звон, который пробуждает спящего.

Вокруг всё ещё царила тьма и его глаза снова затопили слёзы.

Он расставил по местам полученные обрывки — фишки в загадочной игре — и стал мысленно двигать их, пытаясь обнаружить связь: смертная тьма, гибельный боярышник, старый чародей, звёздное дитя, камень с прорезью, медведь и змея. Эти образы неистово вертелись в его голове, будто карты Таро, искажённые шарлатанами и отданные на потеху глупцам. Ни одной из них не удавалось истолковать. Как видно, эта загадка слишком уж замысловатая, чтобы её распутать.

— А как, — спросил он у себя, — обошёлся с подобным узлом царь Фригии? Ибо тут ему невольно припомнилась эта история, впервые услышанная ещё от старого центуриона, с которым они сдружились за выпивкой. Разве царь пытался распутать тот узел? Нет, он рассёк его мечом и навеки разделил клубок.

Меч! И, вместе с последним образом, к нему явился ответ, как это обычно бывает с разгадками — в озарении напоследок. Меч связывал младенца и камень, медведя и гадюку. Его сотворили из земли и воздуха, огня и воды; это была человеческая магия, куда мощнее его собственных мелких хитроумных проделок.

Теперь он узнал, кем является, кто его поцеловал и как зачаровал. Путы боярышника более не могли удержать его. Он произнёс имя владычицы этой магии и навеки разорвал их связь.

— Нимуэ, — вскричал он и прикрыл глаза от внезапно засиявшего света.

— Старик, дряхлый жалкий любитель загадок, — насмешливо зазвучал гортанный голос. — Всегда так назойлив. Понадобились сотни лет, чтобы раскрыть меня, но теперь ты морщинист и целомудрен, словно веточка майского дерева. Мне уже не страшны твои ухаживания. За минувшие годы моя магия превзошла твою. Жалкий старик, ты ещё жаждешь поцелуя в награду?

Она рассмеялась вновь. Затем, в недоумении, что он продолжает молчать, сбросила накидку и тут же стала видимой.

Под древним боярышневым деревом, расщеплённым, будто от молнии, лежала груда тонких белых костей. Пока она смотрела, кости сами собой сложились в мудрёный магический узор: человечек, скрестивший руки на груди. Внезапно останки залило светом, подобным звёздному сиянию, и в один миг всё исчезло: и кости, и свет.

Перевод —  И. Берштейн