— 1 —

Кручу руль, поворачивая на светофоре. Зжимаю телефон плечом, пытаясь одной рукой управлять машиной, а другой — рыться в сумочке.

— Тим, я не успеваю, спасай! — кричу в трубку, смеясь.

В ответ слышится его смешок, тёплый, с легкой иронией:

— Ну всё, значит, сам выберу цвет кухни.

— Я тебе доверяю… почти, — улыбаюсь, хоть он и не видит. — Но постараюсь успеть до того, как ты погрузишь нашу кухню в бездонную пучину хай-тека.

— Давай, родная, осторожнее, — ласково произносит муж, и от его интонации сердце теплеет.

— Ладно, до встречи, — отключаюсь, бросая телефон на пассажирское сиденье.

Улыбка не сходит с лица. Даже пробки не бесят. И то, что в налоговой пришлось отстоять километровую очередь, воспринимается как мелочь.

Наконец, вырываюсь оттуда и еду в сторону дома, где вовсю идет наш ремонт — шумный, пыльный, но такой долгожданный.

Телефон пиликает.

Сообщение от мебельной компании:

«К сожалению, наш замерщик задерживается на другом заказе. Сегодня он не успеет. Есть ли возможность перенести визит на завтра или другой удобный день?»

Я не унываю. Наоборот, вижу в этом возможность.

Набираю Тимура. Все-таки я сорвала его с работы, чтобы он ждал замерщика. Нужно предупредить, что его не будет.

Может, он больше никуда не поедет, и мы сможем провести вечер вместе? Сходим в кино, или просто погуляем в парке.

Гудок идет за гудком. Но Тимур не отвечает.

Паркуюсь и взгляд сразу цепляется за машину мужа. Новенькая «БМВ» Тимура брошена кое-как, прямо под окнами, почти на газоне. Качаю головой.

Поднимаюсь на этаж, достаю ключ, но дверь… дверь не заперта. Странно.

Открываю её, и первое, что бросается в глаза, — это женские туфли, аккуратно поставленные у порога.

Не мои.

Внутри что-то ёкает. Из гостиной доносятся голоса.

Сама не понимая почему, крадусь вперед, как тень, прислушиваясь. Сердце сжимается в болезненный комок.

— 2 —

— Тима, — жалобно говорит женский голос, такой тоненький, почти плачущий. — Прости меня, прости…

В горле пересыхает. Я узнаю ее сразу.

— Насть, ты хоть понимаешь, что ты сделала? — тон мужа резкий. Слишком резкий. Такой, каким он никогда не говорил со мной. — Ты зачем сюда пришла? Могли в моем офисе встретиться, там бы и поговорили! Не хватало, чтобы Алиса узнала.

— Так она все равно же узнает, — растерянно, почти сломленно шепчет Настя.

Бывшая моего мужа.

Я не выдерживаю.

Больше не могу прятаться в коридоре, делая вид, что меня здесь нет.

— Да. Посвятите уже и меня, — говорю громко, привлекая к себе внимание. — С чего бы это моему мужу иметь какие-то дела со своей бывшей?

Настя вздрагивает и оборачивается.

Она стоит вся какая-то… мятая. Бледная, зарёванная, худющая, с ссутулившимися плечами и перепуганным взглядом, будто я сейчас брошусь на неё.

Если честно, сейчас я могла бы.

Тимур стискивает челюсти. Сквозь зубы тихо и насыщенно матерится.

— Лисёнок, я тебе всё объясню, — он изо всех сил пытается быть спокойным. — Провожу Настю, и мы всё обсудим.

С этими словами он хватает её под локоть и ведёт в коридор.

Настя заторможенно переставляет ногами, её взгляд мечется между нами.

— Тимочка… — лепечет Настя, и от этого тошнотворного «Тимочка» меня аж коробит. — Ты только не бросай нас… Нам без тебя никак…

Нас?

— Что вообще происходит? — уже не выдерживаю.

— Ничего! — огрызается Тимур. — Ей к врачу надо.

— Не надо! — вскрикивает Настя, вырываясь из его хватки. — Нашему сыну отец нужен!

— Какому сыну? — хмыкаю я, ирония сочится из каждого слова. В голове звенит.

Настя вытирает слёзы рукавом и, глядя мне прямо в глаза, выдает с самым мерзким выражением искренней бедняжки:

— Нашему с Тимочкой…

Опять это "Тимочка"… Противное, сладкое, липкое, как патока.

— Насколько я помню, в момент вашего расставания детей у вас не было, — произношу холодно.

Настя кивает.

— Не было. А сейчас есть. Сын. Ему два года.

Я смотрю на Тимура. Смеюсь. Громко. Видимо, его бывшая реально головой поехала. Такой бред! Но… он не смеётся.

Стоит темнее тучи, хмурый, взгляд отводит.

Его молчание — самый страшный приговор.

— Зашибись, — выдыхаю я, медленно присаживаясь на маленький диванчик в коридоре. Ноги вдруг отказываются держать. Мир вокруг качается. — Ну, продолжайте. Удивляйте.

— 3 —

Простая арифметика. Если его сыну — два. В браке мы — четыре. Где-то в этой цепочке событий явная не состыковка, и она грозит разорвать мою жизнь в клочья.

У Тимура, похоже, сдает терпение. Он резко хватает Настю под локоть и буквально выталкивает ее в коридор, подальше с моих глаз.

— Сейчас я приду, и мы все обсудим, — бросает он мне сквозь зубы, а затем захлопывает входную дверь с таким грохотом, что стены дрожат.

Я смотрю на дверь отсутствующим взглядом. Слова Насти крутятся в голове, лишая меня способности мыслить связно.

Через секунду я встаю и подхожу к окну. Вижу, как из подъезда выходят «голубки».

Тимур что-то зло выговаривает ей, так что вены на его шее пульсируют. Он явно в ярости.

Настя кивает понуро, всхлипывает, а потом, разрыдавшись, что-то говорит ему. Тимур замирает.

В этот момент она обнимает его, просто виснет на шее моего мужа.

И он… он гладит ее по спине и что-то, видимо, успокаивающее говорит.

Наверное, «всё будет хорошо», или «успокойся». Или «не сейчас, Алиса в квартире».

Мой муж утешает свою бывшую, которая только что заявила, что у них общий двухлетний сын.

Это. Последняя. Капля.

Я оборачиваюсь, резко, как на охоте. Снаряд. Мне нужен снаряд.

Нет, кидать собираюсь не в них. Сидеть я не хочу, но настроение испортить им просто необходимо.

Глаза цепляются за банку краски. Цвет — ванильный крем. «Символ домашнего уюта». Вот эти ванильные сопли им сейчас будут в самый раз.

Я подхожу к окну. Распахиваю его. Поднимаю банку. Вдох. Выдох.

И со всей силы швыряю ее на машину мужа.

Банка летит по идеальной дуге.

Плавно. Торжественно. Как приговор.

Приземляется точно на крышу новенького автомобиля. Ба-бах.

Она делает огромную вмятину в крыше новенького авто, трескается и растекается лужей по стеклу, капоту, дверям. Брызги летят во все стороны, даже на «голубков».

— ААААА! — визжит Настя, отскакивая как ошпаренная.

— Блядь! — орёт Тимур, запрокидывая голову.

Я отхожу от окна. Захлопываю его, отрезая себя от их разборок снаружи.

Иду на кухню. Каждый шаг тяжелый, будто я бреду через вязкую трясину. В голове звенящая пустота, оглушающая своей немотой после только что пережитого.

Ставлю чайник. Привычные движения помогают не сойти с ума, не потерять связь с реальностью. Руки дрожат, когда открываю пакетик с ромашкой. Мне нужно много ромашки…

Потому что разговор будет долгим.

И очень, очень болезненным. Я знаю это. Чувствую это каждой клеточкой своего тела, которое сейчас кажется чужим и одеревеневшим.

И я приказываю себе: не смей плакать, не смей рвать себе душу. Это всего лишь мужик. Так бывает.

Только вот… почему же так плохо? Почему внутри меня все кричит от боли, словно вырвали что-то живое, самое важное? Почему, когда Тимур наконец зайдет в эту дверь, мне будет казаться, что я смотрю не на того, кого любила, а на чужого, незнакомого человека? И как мне теперь жить без него?…

Чайник щёлкает.

Я медленно выдыхаю, наливаю кипяток в кружку, бросаю туда ромашку. Смотрю, как тонкая струйка пара поднимается вверх, в пустоту.

И тут же, без какого-либо разрешения, память затягивает меня назад. Неумолимо. Беспощадно.

Почти на три года назад.

В самую боль. От которой, как я думала, мы уже оправились. Как я надеялась. Верила, что мы пережили это вместе, стали только сильнее…

… я почти не могла дышать от боли. Она приходила волнами, накатывала, забирала весь кислород из легких, оставляя лишь судорожные, прерывистые вдохи.

Внизу живота будто ножом резали, каждым движением выкручивая внутренности. Мир расплывался, превращаясь в цветные пятна за стеклом машины.

Прижимала руки к животу, изо всех сил пытаясь не закричать на весь салон. Зубы были стиснуты так сильно, что челюсти сводило.

— Держись, Лисёнок, держись, я рядом, — прохрипел с тревогой в голосе Тимур.

Он гнал машину, игнорируя светофоры, правила, весь мир вокруг, лишь бы довезти меня, спасти…

Машина резко затормозила у приёмного покоя, ещё до полной остановки муж выскочил наружу. Обежал капот с какой-то невероятной, нечеловеческой скоростью, рывком распахнул мою дверь и взял меня на руки.

Тим держал меня так, словно я была хрупкой, стеклянной. Самым драгоценным на земле, и одно неверное движение могло разбить меня.

— Помогите! Она беременна! Ей плохо! — кричал он, врываясь в стерильный, холодный холл больницы. — Где врач?! Нужна помощь!

Я всхлипнула. От боли, которая снова накатила, скручивая меня в узел. От страха, липкого и всеобъемлющего, что заполнил каждую клеточку.

— Тим… больно… — прошептала я, уткнувшись ему в плечо.

Он посмотрел на меня такими глазами…

Это был взгляд настоящего льва, которого загнали в угол, который был готов перегрызть глотки любому, кто осмелился бы встать на его пути.

Я была уверена, если бы к нам сразу не подбежали, он сам пошел бы крушить эту больницу в поисках хоть кого-то, кто смог бы помочь мне.

— Да где этот чертов врач?! — рявкнул Тимур.

И его услышали.

К нам подлетели две медсестры с каталкой, а следом, поправляя очки, подошёл пожилой мужчина в белом халате, с усталым лицом, на котором, казалось, отпечатались все беды мира.

— Положите её уже, — недовольно сказал он. — Нам нужно срочно в смотровую.

Но Тимур не спешил. Наоборот прижал меня к себе еще крепче.

— Вы только осторожно… ей очень больно… — голос его превратился в хриплый шепот.

— Так вы уже положите пациентку на каталку или нет? — настаивал доктор, его тон становился все более раздраженным. — Вы мешаете осмотру.

Хмурый и недовольный Тимур осторожно опустил меня на каталку.

— Можно я останусь? — спросил он, резко повернувшись к врачу. — Мне надо остаться. Я буду тихо. Просто рядом.

— Нет, — коротко отрезал врач, не поднимая на него взгляда. — И без вас справимся.

Каталка уезжала, увозя меня прочь, а он стоял, такой мощный и большой и такой потерянный.

А потом была тишина.

Стерильная, давящая. Белый потолок, бесконечный и безразличный. Звон капельницы, ритмичный и монотонный, отсчитывающий каждую секунду уходящей надежды. Врач с пустыми глазами и фразой, которая навсегда врезалась в память:

— Мы сделали всё возможное.

Мы потеряли малыша.

Нашего малыша.

А вместе с ним — кусок нас. Кусок души, которая так стремилась стать семьей, целой.

Я рыдала в голос, а он в душе. Молча. Глубоко. До хрипоты в горле и сжатых зубов.

Его пальцы подрагивали, когда он гладил меня по волосам. Сидел на краешке больничной койки, ссутулившись, как будто пытался стать меньше, чтобы не занимать лишнего воздуха в этой безжизненной палате.

И это было… в тысячу раз страшнее, чем мои слёзы.

Тогда я была уверена: он мой. Он никогда не предаст. Не уйдёт. Не солжёт.

Я верила в нас. В него. В то, что мы — одно целое, нерушимое никакими бедами. И эта вера была самой сильной…

Зажмуриваю глаза возвращаясь.

И в этот момент хлопает входная дверь. Он вернулся.

— 4 —

Тимур врывается на кухню, как буря.

Глаза пылают, губы сжаты в тонкую линию, пыхтит, как разъяренный бык.

Но столько от злости, или быстрого бега по лестнице, а от того, что я только что превратила его драгоценную «БМВ» в произведение абстрактного искусства.

В общем, как и его самого.

Бежевая краска, густая и липкая, хаотичными пятнами разбрызгана по его брендовому пиджаку. Несколько капель даже подсохли у него в волосах. Да и запах от него соответствующий начинает распространяться по кухне.

— Алиса! — рычит он. — Это была новая машина! Новая, чёрт возьми!

Муж кивает в сторону окна, будто там, как минимум, тело.

Я поворачиваюсь к нему, не торопясь. Взгляд спокойный.

— Ти-мо-чка, — медленно произношу, выделяя каждый слог с ядом. — Мои нервы стоят дороже, чем твоя бездушная железка.

Он стискивает пальцами переносицу, словно может прекрастить весь этот ад через точечный массаж. Пытается не сорваться. Напрасно, дорогой.

— И что, скажи на милость, я должна была делать, а? — делаю шаг к нему. — Стоять в окне и аплодировать, глядя, как ты обнимаешь свою бывшую, которая обильно орошает своими слезами и соплями твою шею?

— Это просто был эмоциональный момент, — выдыхает он, чуть тише. Как будто сам с трудом верит, что это звучит нормально. — Я сам в шоке от ее появления. Не думал, что она… всплывет. Вот так.

— Эмоциональный? Да ты, блин, хоронил кого-то что ли? — не могу не усмехнуться. — Хотя, знаешь, слово «всплыла» идеально подходит. Прямо снизу вверх, неожиданно и воняет.

Тим морщится. Отводит взгляд, его губы сжимаются еще сильнее.

— Алиса, это не…

— Не то, что я думаю? — перебиваю. — Конечно. Значит, пока я выла в подушку, ты уже подсуетился и позаботился о наследнике, да? — меня трясёт от злости, голос срывается, но я не даю себе остановиться. — Гениальный тайминг, браво.

— Я понятия не имел, что Настя беременна, — бросает муж резко. — Она исчезла, Алиса. Просто пропала. Без объяснений. Я думал, всё, она больше не появится.

— О, конечно, как удобно! Ты просто не знал, — я закатываю глаза, и горькая ирония в моём голосе почти обжигает. — А она, такая заботливая, самоотверженно молчала. Прямо мать Тереза нашего времени.

Брови Тимура сходятся у переносицы. Не по душе ему мои слова.

— Не делай из меня урода, — выдыхает тяжело. — Всё было не так.

— Нет, Тимур! — срываюсь на крик. — Ты мне изменил. Она родила. Ты молчал. Всё очень даже "так". И молчал бы дальше, если бы она не явилась. Ну, расскажи теперь. Сколько раз ты с ней встречался за моей спиной? Сколько раз врал, что задерживаешься, а сам бежал к своему новенькому "семейству"?

Муж резко бросает:

— Один. Раз.

И сам же гасит свой тон, словно понял, что только подлил масла.

— Один раз я виделся с ней за твоей спиной. Она написала сама. Я не мог просто отвернуться. Но я не знал, что у неё родился ребёнок. Что у меня… сын. Ни черта не знал. До того дня.

Я не слушаю. Или притворяюсь, что не слушаю. Каждый его довод, каждая попытка оправдаться кажутся мне лишь новым слоем лжи, которая погребает под собой остатки нашей жизни. Я уже почти сказала всё, что хотела.

— Что ж, — произношу с горечью. — Поздравляю. Теперь у тебя есть сын. А жены больше нет.

Я делаю шаг в сторону, чтобы обойти его, чтобы просто выйти из этой кухни, из этой квартиры. Но он не дает мне уйти.

Прет на меня как танк, и я непроизвольно отступаю, пока спиной не упираюсь в край столешницы. Он ставит руки по бокам, будто строит рубеж, через который не даст мне сбежать.

Лицо Тимура совсем близко, он нависает. Смотрит прямо в глаза. Дыхание его обжигает мое лицо, и я чувствую запах краски, смешанный с его парфюмом, который сейчас кажется отвратительным.

— Лиса, подожди, — говорит тихо, почти шёпотом, но в голосе что-то такое, что заставляет замереть. — Я знаю, ты сейчас хочешь хлопнуть дверью и стереть меня из памяти. Я чувствую, как ты злишься, как всё внутри тебя кричит “уходи”.

Он на секунду сжимает челюсть.

— Но, чёрт, дай мне хоть пару минут. Не чтобы оправдаться — чтобы быть честным. Я не святой, я всё знаю. Но ты… Ты самое дорогое, что у меня есть. И я не отпущу тебя вот так. Хочешь — вымести злость: добей машину, кричи, но не уходи, пока не дашь мне шанс объяснить. Может, ты сможешь меня понять.

Я смотрю ему в глаза. Не моргая. А в голове у меня, как мантра, звучит только одно. Тихо. Ровно. Без истерики. Но с такой точностью, будто вырезано лезвием:

«Ты вычеркнул меня из своей жизни тогда. А теперь просто смирись с тем, что я вычёркиваю тебя из своей».

— 5 —

Два года спустя

Толпа гудит, как улей. Чужие голоса, запахи фастфуда, мигающие витрины, музыка из каждой второй двери. Я иду по центральному коридору торгового центра, стараясь ни в кого не врезаться.

Каблуки цокают по блестящему мрамору, сумка слегка бьётся о бедро, в руках я сжимаю папку. Кто только придумал открывать выставочный зал в торговом центре?!

И вдруг я вижу его.

Он стоит у фонтана, один. Большие, полные слез глаза мечутся по толпе, будто ищут кого-то, но находят только чужие лица. Сердце у меня сжимается. Остро, почти больно.

Я оглядываюсь, ища взрослого, который должен быть рядом, но вокруг только спешащие покупатели, занятые своими делами.

Мальчишка, лет пяти на вид, всхлипывает, и этот звук, тихий, но такой пронзительный, тянет меня к нему, как магнитом.

Я приседаю на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, и мягко спрашиваю:

— Привет, ты здесь один?

Он смотрит на меня, губы дрожат, и я вижу, как он борется с желанием расплакаться. Мальчонка активно мотает головой.

— С папой… Но я его потерял.

Внутри меня тут же вскипает волна раздражения, переходящая в гнев. С папой? И где этот горе-папаша?! Как можно оставить такого малыша одного в таком людном месте?

— Не бойся, — мягко говорю я, протягивая руку, в которую он тут же вцепляется своей крошечной ладошкой. Его пальчики ледяные. — Сейчас мы найдем твоего папу, хорошо?

Он нерешительно кивает и мы идём к стойке информации, которая находится в центре атриума, под огромным стеклянным куполом. Здесь всегда людно, но я знаю это место как свои пять пальцев. Работаю в одном из офисов на верхнем этаже, и такие ситуации, как эта, для меня не редкость.

У стойки меня встречает Марина. На лице ее появляется понимающая улыбка, смешанная с сочувствием.

— Опять? — скорее утверждение, чем вопрос, вылетает из ее уст.

Я киваю, тяжело вздыхая.

— Ага. Можешь объявление дать? Потерялся ребенок.

Марина тут же тянется к микрофону, привычно открывая нужную программу. Мы уже не раз проделывали эту процедуру. Слишком часто, если если честно.

— Как тебя зовут, солнышко? — спрашиваю я мальчика, слегка поглаживая его по голове.

— Богдан, — бормочет он.

— Очень приятно. Я — Алиса, а это Марина. Сколько тебе лет, Богдан? И как зовут твоего папу?

Он поднимает на меня глаза, такие ясные, несмотря на слёзы, и говорит:

— Мне четыре… Почти пять. А папу зовут Тимур.

Мое сердце сжимается. Резко, больно, сбивая дыхание. Тимур. Неужели это он? Нет, не может быть.

Кровь отливает от лица, а в висках начинает пульсировать. Сколько Тимуров в этом городе? Сотни, тысячи. Я гоню от себя эти мысли. Это не он. Просто совпадение.

— Хорошо, Богдан, — улыбаюсь ему. — Сейчас Марина расскажет всем громко, что ты здесь и папа за тобой обязательно придет.

Марина кивает и начинает говорить в микрофон, её голос разносится по всему центру, спокойный и чёткий.

Проходит минут пять. Богдан озирается по сторонам, то и дело встаёт на цыпочки, пытаясь разглядеть кого-то в толпе, но папа всё не идёт.

Где же этот папа? Неужели он не слышал объявление? Или ему просто плевать? Злость снова поднимается во мне, но я стараюсь не показывать ее мальчику.

Странно. За все время работы здесь, я видела сотни потерянных детей. И каждый раз это было одинаково: быстрый поиск родителей, облегчение, когда они находятся, и все.

Но с этим мальчиком все иначе. В нем есть что-то такое, что цепляет. Его испуганные глаза, его крошечная рука в моей. Все это вызывает во мне странное, почти материнское чувство.

— Знаешь что? — говорю я, приседая снова. — А давай пока папу ждем, съедим по мороженому? Как тебе идея?

Его глаза тут же загораются, и на лице появляется первая за долгое время улыбка.

— Мороженое? — переспрашивает он радостно.

— Ага! — подтверждаю я. — Самое вкусное!

Поворачиваюсь к Марине, которая уже собирается дать повторное объявление.

— Марин, скорректируй, пожалуйста. Мальчик Богдан ожидает папу в кафе-мороженом «Сладкий Мир», у центрального входа.

Она кивает, улыбаясь Богдану.

— Поняла. Идите, я сейчас все сделаю.

Мы направляемся к кафе, и Богдан уже не всхлипывает, а почти подпрыгивает от предвкушения.

В «Сладком Мире» не так многолюдно, и мы быстро делаем заказ: ему — шоколадный рожок, мне — латте.

Садимся за столик у окна, и я наблюдаю, как он с упоением ест свою порцию, забыв обо всем на свете.

Я отпиваю свой кофе, наслаждаясь моментом относительного спокойствия. И тут, прямо за моей спиной, раздается до боли знакомый, раздраженный голос:

— Бодя, твою дивизию, я сказал от меня ни на шаг! Я что, должен по всему центру за тобой бегать?!

— 6 —

Почему нельзя, как в детстве, просто зажмуриться крепко-крепко, до боли в веках, и исчезнуть? Представить, что тебя нет. Что ты воздух, тень, прозрачная пыль. Что никто тебя не видит. Что не придётся смотреть в глаза своему прошлому.

Особенно, если это прошлое смотрит на тебя глазами ребёнка, которого родила другая женщина. Ребёнка, у которого лицо Тимура, взгляд Тимура, голос Тимура. Да, теперь я замечаю это сходство.

Маленькое, живое напоминание о том, как легко я оказалась заменена, будто сломанная деталь в механизме его жизни.

Я не двигаюсь. Пытаюсь стать невидимой настолько, насколько возможно. Но Богдан уже виновато опускает голову и, шмыгнув носом, тихо говорит:

— Прости, пап…

«Пап». Это слово вонзается в сознание, как заноза, заставляя скрипеть зубами от бессильной злости. Значит, они живут с Настей вместе? Или, как минимум, воспитывают ребенка сообща? Полноценная семья. Ну, да. А как я думала?

Что он до сих пор кусает по мне локти, запершись в своей холостяцкой берлоге? Наивная дурочка! У ребёнка же должен быть отец. Кто-то же должен водить его в сад, лечить сопли, искать по этажам, когда тот сбежал…

— Мы договаривались, Бодя, — не унимается Тимур, раздражённо отчитывая мальчишку. — Я отвлёкся всего на пару минут! Думаешь, мне весело бегать за тобой по торговому центру, как идиоту?..

И тут бывший замечает меня.

Сбивается на полуслове, смотрит с недоумением, будто не верит, что это действительно я, а не фантом из головы.

— Лисён… Алиса?

"Лисёнок".

Почти забытый, до боли интимный обрывок из нашей прошлой, счастливой жизни. Это имя, которое в его устах всегда звучало мягче, чем все остальные слова, предназначенные для мира.

И теперь он произносит его, стоя рядом со своим сыном от другой женщины. Какая ирония, просто театр абсурда. Я не отвечаю сразу. Пытаюсь собрать себя из мельчайших осколков, из которых состоит моё разбитое спокойствие.

Поднимаю взгляд, стараясь держаться ровно, спокойно. Холодно. Чтобы ни одна эмоция, ни одно воспоминание не просочилось сквозь эту защитную маску.

— Привет, — говорю просто, сдержанно, глядя прямо в его глаза. — Нашла его в центре зала. Он был один.

«Ваш с Настей сын,» — добавляю мысленно с усмешкой.

Тимур медленно кивает, его взгляд блуждает, будто ищет точку опоры, но не находит. Он проводит ладонью по своим темным волосам, словно не знает, куда деть руки, и взгляд у него странный. Растерянный какой-то, непривычный для него, всегда такого уверенного.

— Спасибо тебе… за мороженое, — кивает он на Богдана, который с виноватым видом доедает уже почти растаявший десерт.

Бывший достаёт бумажник, суетливо, почти нервно, вытаскивает купюру, значительно превышающую стоимость мороженого, и протягивает мне.

— Не надо, — отзываюсь резко, отшатываясь, будто от огня.

Мне претит брать от него деньги, особенно сейчас. Деньги за то, что я работала нянечкой для его сына? Нет уж, увольте.

— Надо, — отрезает Тимур безапелляционно. — Женщина не должна платить за мужчину. Даже если ему четыре.

Горькая усмешка касается моих губ. Вот он, весь Тимур. Этот стержень, эти принципы, эта щедрость, граничащая с упрямством, — все это когда-то и покорило меня. И не только меня…

На секунду мы оба замолкаем.

Его взгляд падает на папку для рисунков, лежащую на столике рядом с моим кофе. Брови его слегка приподнимаются, и он спрашивает, почти с ностальгией:

— Ты всё ещё рисуешь?

— Немного, — отвечаю я скомкано, не глядя на него. — Просто… для себя.

Он хочет что-то сказать ещё. Я чувствую это. Но не даю ему шанса.

Резко поднимаюсь и хватаю сумку. Здесь становится невыносимо.

Слишком тесно. Слишком много боли в одном пространстве, чтобы продолжать дышать. Это не просто кафе, это поле боя, где схлестнулись прошлое и настоящее, и я чувствую, как начинаю проигрывать.

— Мне пора, — бросаю я, почти не оборачиваясь, мой голос звучит сухо и отстраненно, хотя внутри все горит.

И ухожу. Быстро, почти бегом, растворяясь в плотной толпе, которая, кажется, с радостью поглощает меня. Я слышу, как позади Богдан зовет меня, его тоненький детский голос пронзает шум и гам торгового центра:

— Тётя Алиса, спасибо!..

Но я уже в потоке людей. Не оглядываюсь. Просто не могу. Моя жизнь давно не о нём, не о нас, не о том, чего уже не вернуть.

Я бешусь на себя за то, что спустя два года он всё ещё способен выводить меня из равновесия одним своим появлением, взглядом, голосом. Что до сих пор я, как дурочка, прокручиваю в голове «а что если бы» и «почему именно так».

Он ведь не просто ушёл — он прошёлся по мне катком, растоптал всё самое нежное и важное, разрушил семью, о которой я так мечтала, украл мою веру в «навсегда».

Когда-нибудь же я перестану это чувствовать? Когда-нибудь ведь настанет день, когда мне стане все равно и обида отступит?

Наверное, да. Но точно не сегодня.

— 7 —

Сижу на кухне, бессмысленно кручу в руках остывшую кружку с чаем и смотрю в одну точку.

Входная дверь хлопает. Через пару секунд в кухню влетает Света — моя подруга, голос разума и одновременно внутренняя ведьма, отвечающая за цинизм, сарказм и удержание меня от спонтанных решений вроде «написать бывшему».

Её сумка с грохотом падает на пол, и она, не тратя времени на приветствия, плюхается на стул напротив меня.

— Ну, что у тебя за морда лица? — бросает она, прищурившись. — Надеюсь, это просто ПМС?

Фыркаю, чуть усмехаясь, но не поднимаю глаз.

— Я видела Тимура. С его сыном. От Насти.

Света приподнимает бровь, откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди.

— Ох, ну это классика жанра, подруга. Такая встреча должна была состояться рано или поздно. Конечно, было бы шикарно, если бы это случилось где-то возле шикарного ресторана. Подъезжает спортивная «Феррари», из неё выходит охренительный альфа-самец, распахивает тебе дверь, и выплываешь ты, в красном платье, с разрезом до трусов, а мимо вас проходит, открыв рот, задолбанный жизнью, бытом и орущим дитем Тимур. Настя ревет, сын в соплях, и он смотрит на тебя и понимает, что просрал такое счастье… Но. По статистике почему-то всё с точностью до наоборот получается. Так что рассказывай, как это было.

Невольно улыбаюсь, представляя нарисованную подругой картину. Ну да, моя реальность куда прозаичнее и болезненнее.

Пересказываю ей всё: как нашла Богдана у фонтана, как Тимур назвал меня «Лисёнок», будто не было этих двух лет разлуки, будто он не предал меня.

Подруга слушает, не перебивая, лишь изредка хмыкает и качает головой.

— Понимаешь, Свет, — вздыхаю я тяжело, — вроде два года прошло. А сегодня смотрю на этого мальчика и вижу Тимура. Как будто судьба снова и снова тычет меня лицом в то, чего у меня никогда с ним не будет. Семьи, ребёнка… Всё это теперь у него, но не со мной.

Света фыркает, закатывая глаза.

— Алиса, ты серьёзно? Да пойми ты уже наконец: любви не существует. Вот вообще. Это маркетинг, женские иллюзии и мужская манипуляция в одной красивой упаковке. Мужики стараются ровно до тех пор, пока им что-то от тебя нужно: секс, уют, дети, статус, да хоть борщ на столе. Получил желаемое? Ну всё, котёнок, спасибо, было приятно пообщаться, пойду-ка дальше искать, кто помоложе, посвежее и, желательно, без требований. А мы, дуры, потом сидим и рвём себе душу, потому что поверили в сказки про «навсегда».

— Свет, ну перестань, — я морщусь, — не все такие…

Она усмехается ещё шире:

— Ага, не все. Кто-то просто лучше притворяется. Ты посмотри вокруг: ты тратишь свои лучшие годы на отношения, строишь планы, растишь в голове образ идеальной семьи, а потом бац! — и он уже с бывшей или будущей бывшей растит наследника. А ты одна, с разбитым сердцем и кучей комплексов.

— Спасибо, Свет, очень ободрила, — говорю саркастично, глядя на неё с лёгкой укоризной.

— Да пожалуйста, дорогая, — она пожимает плечами. — На твоём месте я бы давно купила себе хороший вибратор и жила счастливо, не зная всех этих драм. И ни одна бывшая не постучится в твою дверь с двухлетним «приветиком». Да и мозги целее.

Я хмыкаю, невольно улыбаясь:

— Ну да, так себе картинка, конечно. Он такой еще правильный, такой заботливый папочка, за мороженое даже расплатиться хотел, видите ли «женщина не должна платить за мужчину».

Светка закатывает глаза ещё сильнее и с видом психолога начинает:

— Вот, типичный случай. «Рыцарь». В кавычках. Который прекрасно знает, какие кнопочки нажимать, чтобы женщина дрогнула, пустила скупую слезу и подумала: «Ну не такой уж он и плохой… может, всё ещё можно как-то…». Поверь мне, Алиса, бывшие и дети — это вообще отдельный вид эмоциональной пытки, придуманной вселенной специально, чтобы регулярно напоминать тебе о твоих провалах.

Она наклоняется вперёд, щурится:

— Они, эти бывшие, всегда выныривают в самый неподходящий момент. Когда ты вроде начала дышать. Начала привыкать к себе новой. И тут — бах! Он. С сыном. От другой. Не любовь это. Привычка. Или отголосок. Или просто удобство. А может, и ничего. А ты потом сидишь и копаешься в этом.

Я фыркаю, а потом вздыхаю. Глубоко. Потому что она права.

— А про вибратор я тебе серьёзно говорю, — добавляет она, опуская голос до доверительного. — Купи. Надёжный, не врёт, не изменяет и, что особенно важно, не воспитывает чужих детей.

— Света! — я всё-таки смеюсь.

— Что? — пожимает она плечами, изображая ангела с рогами. — Это правда! Люди сложные. Люди ранят. Особенно те, кого ты впустила глубже остальных. Мужчины вообще часто не умеют жить с болью. Им проще сбежать. К новой женщине. В работу. Да, короче, в любую активность, где можно не думать.

Она замолкает. Смотрит прямо на меня.

— Но ты не в чем не виновата. Ты любила и была собой. Просто он не справился. Он сделал выбор. Это не значит, что ты хуже. Это значит только одно: ты не его история. И вам не по пути.

И за всей этой бравадой, подколами про вибраторы, я всё равно вижу её — настоящую Свету. Ту, которая не всегда была такой.

Когда-то она верила в любовь, как в религию. Мечтала о семье, о детях, об уютной кухне. Сейчас сложно поверить, Светлана была той, кто плакала над сентиментальными фильмами, хранила билеты из кино и писала записки на зеркале губной помадой. Она была мягкой. Настоящей. Ранимой до невозможности.

Пока не пришла реальность.

Пока её любимый мужчина не лёг в постель с её родной сестрой. С той самой, с которой они в детстве ели из одной тарелки, делились одеждой и мечтами.

После этого в Свете что-то сломалось. Она не кричала и не рыдала. Прередила родственнице волосы и исчезла на месяц, выключив телефон. И когда она вернулась — в ней уже не было той прежней нежности. Только острые когти сарказма, стальной смех и убеждение, что «все мужики одинаковые».

Это не было озлоблением. Это была броня. Панцирь, в котором она спряталась, чтобы выжить. Потому что когда тебе дважды ломают сердце за один раз — по линии любви и по линии крови — ты либо ломаешься, либо становишься железом.

Света выбрала второе. И я её понимаю.

Иногда мне кажется, что именно поэтому мы до сих пор держимся друг за друга. Потому что за всем этим шумом, фразами про бегство мужчин и жизненный минимализм, мы знаем, кто на самом деле сидит по ту сторону стола.

Не циник. Не ярая феминистка.

А женщина, которая когда-то очень сильно любила. И которая просто решила больше не давать себя в обиду.

И именно это делает её такой сильной. И такой мне родной.

— Ладно, — выдыхает Света, опуская плечи. — Чего мы этих бывших обсуждаем? Недельного им поноса.

Она резко хлопает ладонью по столу, как будто прогоняет тень, нависшую между нами. Взгляд становится собранным, голос — деловым, будто переключатель щёлкнул. Это она умеет мастерски.

— Лучше давай, рассказывай. Как мама? Что говорят врачи?

Я сглатываю, ставлю кружку на стол. Темы про чувства — одно, но когда речь заходит о семье, становится еще сложнее.

— Врачи… говорят, надо оперировать. Больше нельзя тянуть, опухоль слишком близко к сосуду. Есть шанс, хороший, но время уходит. Я нашла хирурга, наконец-то нормального, с руками, а не с дипломом в рамке.

— И?..

— И подвернулся заказ. Большой. Если завтра не сорвётся, заказчик обещал предоплату. И если всё пройдёт гладко, у меня на руках будет необходимая сумма.

Света смотрит на меня, внимательно. Без лишних слов подходит, обнимает. Прижимает свой лоб к моему, и её тепло просачивается сквозь мою броню, обжигая.

— Всё получится, Алиска. Слышишь? Получится. Потому что ты — та, кто тащит. Кто рвёт и прёт вперёд, несмотря ни на что. Ты всегда такой была. И я буду рядом с тобой. Всегда. Даже если ты однажды окончательно слетишь с катушек, купишь мотоцикл и уедешь в Черногорию с каким-нибудь баристой — я тебя пойму. Или даже присоединюсь.

Я хмыкаю сквозь слёзы на глазах. Бариста… в Черногорию. Идея кажется настолько абсурдной, что вызывает болезненный смешок.

— Бариста, говоришь? Может, лучше с юристом по бракоразводным делам? Чтоб сразу с опытом. И с прецедентами.

Света кивает, её глаза сверкают, и я вижу, как в ней просыпается её любимый внутренний циник-стратег.

— Супер! А потом вместе составите брачный контракт, где чёрным по белому пропишете: «в случае измены — бывший получает тапком по лицу, желательно с металлическим набойником». И не забудь графу «имущественный раздел»: тебе — квартиру, машину и собаку. Ему — зубную щётку. А в конце, чтобы уж наверняка, жирным шрифтом: «все спорные вопросы решаются в пользу женщины. Потому что она уже достаточно пострадала, и её нервы стоят дороже любого твоего, козел, имущества».

И мы смеёмся. Смех получается надрывным, с привкусом слёз, но он прорывается, выталкивая из меня часть той хандры, что накопилась внутри.

Это не от веселья, а от облегчения. От того, что рядом есть кто-то, кто понимает, кто не осудит, кто даст мне возможность быть слабой и злой, а потом поможет снова собрать себя по кусочкам.

— 8 —

Мне нужна эта работа. Отчаянно.

Сидя в своей старенькой «Хонде» напротив новенького, современного таунхауса, я чувствую, как каждый нерв натянут до предела. Это мой единственный шанс.

Глубоко вдыхаю, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Беру сумку, крепче сжимаю папку с эскизами, и, нацепив на лицо самую уверенную улыбку, выхожу из машины.

Звоню в ворота, и через несколько секунд калитка щёлкает, открываясь. На пороге меня встречает ухоженная брюнетка, лет тридцати пяти. Она осматривает меня внимательным, оценивающим взглядом, а затем мягко улыбается.

— Алиса? — уточняет она. — Я Ксения. Проходите, пожалуйста.

Я киваю, следую за ней в дом. Внутри пахнет дорогим парфюмом. Ксения ведёт меня наверх, в большую спальню с огромной кроватью и панорамными окнами. Она указывает на пустую стену напротив кровати.

— Вот эта стена.

Вновь киваю. Просторная, ровная, свежевыкрашенная в беж. Идеальный холст.

— Я видела примерный стиль того, что вы хотели, — говорю, открывая папку. — Но для точной работы мне нужно конкретное техническое задание. Цвета, элементы, пропорции…

— Я вас поняла, — отзывается она. — Сегодня же все вам скину. И если там будет что-то сложное, просто пересчитайте стоимость. Это не проблема.

— Конечно.

Достаю заготовленный договор.

— Тогда я впишу предварительную сумму. Предоплата — пятьдесят процентов.

Она молча берёт ручку, быстро пробегает глазами договор.

— Да. Меня всё устраивает. Деньги переведу сегодня. С завтрашнего дня можете приступать.

Я еле скрываю радость, которая волной захлестывает меня. Это не просто работа, это спасательный круг. Попрощавшись, я почти вылетаю из дома, чувствуя, как адреналин бурлит в крови. Сажусь в машину, захлопываю дверцу, и в ту же секунду на телефон приходит СМС: уведомление о поступлении аванса.

Не теряя ни минуты, достаю из бардачка листок с реквизитами. Пальцы торопливо набирают цифры, переводя деньги на нужный счет. Я бы никогда не потратила деньги за работу, которую еще не сделала, но сейчас такая ситуация. Нажимаю «Оплатить» и только тогда, с глубоким выдохом, откидываюсь на сиденье.

Завожу двигатель и с широкой улыбкой отъезжаю от новенького таунхауса. Я сделала это. Я получила заказ, и всё будет хорошо. Машина плавно трогается с места, и в этот момент телефон вибрирует снова. Новое сообщение. Задание от Ксении.

Я открываю его, ожидая увидеть описание стиля, референсы, может, пару ссылок на Pinterest. Но вместо этого на экране появляется фотография.

Улыбка медленно сползает с моего лица. Картинка, которую я вижу на экране телефона, начинает расплываться от непрошеных слез.

Как она оказалась у Ксении? Почему? Я моргаю, пытаясь прогнать слёзы, но они всё равно катятся по щекам, оставляя горячие дорожки. Прошлое снова догнало меня, и на этот раз я не знаю, как от него убежать.

— 9 —

Это фото.

Я смотрю на него, и что бы ни говорила себе — что всё прошло, что теперь я другая, что впереди новая глава — сердце всё равно сжимается. Потому что я прекрасно помню тот день. До мелочей.

Мы ехали домой от родителей Тимура, которые жили в соседней области. Казалось, что дорога тянулась бесконечно, а я весь путь чувствовала лёгкую тошноту.

Сначала списала всё на плотный обед. Мама Тимура приготовила свою фирменную рульку в специях, и я, дурочка, взяла добавку.

Потом подумала — укачало. Или просто устала. Но мутило стабильно, навязчиво. Лёгкое давление в груди, странная тяжесть в животе, какой-то непривычный привкус во рту.

А Тимур… он молчал. Но я чувствовала его взгляд. Периферийно, будто краем сознания. Хитрый, прищуренный, почти весёлый. Он будто что-то знал. И дожидался, когда я сама это пойму.

— Что, Лисёнок, вторая порция рульки не пошла? — спросил он нарочито невинно, когда мы зарулили на заправку.

Я лишь отмахнулась, прикрыв рот ладонью, подавляя очередной спазм. Желудок предательски скрутило.

Пока машина заправлялась, я тоже вышла размяться. Прохаживалась у авто, дышала глубоко, массируя виски в попытке унять тошноту. Тимур ушёл в магазин, вернулся с кофе и… протянул мне маленькую прямоугольную коробочку.

Тест на беременность.

— На, — хмыкнул он, и его глаза сияли. — Иди, сделай.

— Что? Серьёзно? — я рассмеялась, но сердце внутри уже взвилось на какой-то глупой, опасной, радостной высоте. Предвкушение захлёстывало. — Думаешь, рулька… не виновата?

Муж лишь подмигнул, и его улыбка была до краёв наполнена предвкушением чуда.

— Думаю, у рульки не такая сильная харизма.

С тестом в руке я пошла в заправочный туалет, как будто в другую жизнь. В тесной кабинке дрожащими пальцами следовала инструкции, и мысленно молилась, чтобы… даже не знала, о чём молюсь. Чтобы всё изменилось? Чтобы он стал отцом? Чтобы я — мамой?

Тест не заставил себя ждать. Минута, а потом…

Две чёткие полоски.

Я смотрела на них и у меня в груди поднималась волна. Неописуемой радости, смешанной с внезапным, липким страхом. И бесконечной надежды. Всё перемешалось в один ком.

Держала эту палочку, эту маленькую пластиковую полоску, как святыню, как ключ к новому измерению. А потом спрятала её обратно в коробку и пошла к машине, пытаясь подавить волнение и тахикардию.

Вышла к Тиму с нарочно постным лицом. Дышала ровно, пытаясь унять бешеный стук сердца. Села в салон, захлопнула дверь, отрезая себя от внешнего мира, чтобы насладиться этим моментом вдвоём.

— Ну? — спросил он, заводя двигатель, но не глядя на меня. В его голосе звучала скрытая тревога, граничащая с нетерпением. — Всё-таки рулька?

Я повернулась, уставилась на него, и с самым спокойным голосом, на какой была способна, произнесла:

— Я беременна.

Он замер. Рука на руле сжалась до побелевших костяшек, взгляд оторвался от дороги и нашёл мой. И в нём… не было страха. Не было сомнения. Только что-то глубокое. Настоящее. Невероятно светлое.

— Серьёзно? — выдохнул Тим с надеждой.

Я кивнула. Он резко потянул меня к себе и поцеловал. Поцелуй был долгим, полным нежности и безумного счастья.

Мы были как мешком пришибленные по голове от счастья. Оглушённые, потерявшие счёт времени и пространству. Так ждали этого. Так хотели. Каждый его взгляд, каждый вздох, каждый удар моего сердца отзывался в нём, как эхо. Мы были едины в этом моменте, в этой радости, которая казалась такой непоколебимой.

Всю дорогу до дома посматривали друг на друга украдкой, будто кто-то из нас мог случайно забыть, что теперь мы не просто влюблённые. Теперь мы — семья. Внутри меня росла жизнь. Наш ребёнок.

И вдруг — поле.

Самое обычное, придорожное, но такое красивое, как будто нарисованное. Бескрайнее, залитое солнцем, и всё в ромашках. Словно сцена из фильма, где вот сейчас прозвучит скрипка, и героиня расплачется от переполняющих чувств.

Я ткнула Тимура в плечо:

— Останови. Пожалуйста.

Он не стал спорить. Просто свернул с трассы, припарковался. Я выскочила первой, как ребёнок, и побежала по высокой траве.

Сердце колотилось, ноги путались, а я всё равно шла вперёд, в самую глубь ромашек, где запах был сильнее, где не слышно было машин, где весь мир сжимался до этого мгновения чистого счастья.

Наклонялась, срывала цветы — и думала: «Вот оно. Вот это счастье. Такое простое, дикое, настоящее. Не отпускай его, Алиса. Не потеряй».

Стояла посреди поля, сплетала венок. Руки немного дрожали, но от радости. Ромашки вились между пальцев, как будто сами знали, что им суждено лечь на мою голову. Надев его, почувствовала себя… женщиной. Мамой.

И тут голос Тимура сзади, тёплый, хрипловатый:

— Ты такая красивая, Лиса… Дай я тебя сфотографирую. Потом покажем малому. Расскажем, как мы узнали, что он у нас будет.

Я обернулась через плечо. Чуть в полоборота. Провела рукой по цветам и улыбнулась. Игриво, почти по-детски, как будто это не момент жизни, а наша маленькая, невинная тайна, запечатленная навечно.

Щёлк.

Вот оно, это фото.

Поле ромашек.

Я — в белом сарафане, в венке, со счастливым светом в глазах.

Фото, которое тогда казалось началом новой главы. Теперь лежит в сообщении от незнакомой женщины, как осколок прошлого, который вот-вот порежет мне душу.

Я смотрю на это фото и теперь уже знаю точно — этот дом принадлежит Тимуру. Просто не может быть иначе. Никакая случайность не могла привести к этому.

Никакая Ксения, никакая посторонняя женщина не могла бы случайно оказаться обладательницей этой фотографии.

Это наше — интимное, трепетное, уязвимое. Сделанное в поле ромашек в день, когда я узнала, что внутри меня растёт наш ребёнок. И теперь — оно вдруг всплывает вот так, буднично, в «техническом задании» для росписи спальни.

Спальни, чёрт побери!

И что теперь? Он будет лежать там с Настей? С Ксенией? С Глашей, Милашей, Лилией — не важно. И смотреть на меня? На ту, в венке, беременную, с улыбкой? На ту, которая верила ему безоговорочно?

Как ему вообще будет засыпать под этим взглядом? Как он дышит, зная, что эта картина, заказанная им, воскрешает мою самую глубокую рану?

Какая-то извращённая, театральная фантазия. Как будто это не заказ, а показательная казнь. Наглая, хладнокровная издёвка.

Вот, Алиса, нарисуй.

Вспомни, как ты была счастлива. Как светились от любви.

А потом вспомни, как ты потеряла всё. Меня. Себя. Его.

Вот тебе кисти. Вот тебе гонорар. И вытащи себе душу, нарисуй мне на потеху.

Теперь я в этом уверена абсолютно. Этот заказ — не совпадение.

Это Тимур.

Он знал, что я приду. Знал, что возьмусь за работу.

И теперь, как будто… наслаждается. Тем, что я буду заново оживлять на стене самый светлый и самый страшный день своей жизни.

«Раскрась, Лиса. Сделай красиво. А я буду смотреть».

И в этой мысли — что-то невыносимо болезненное. Как будто меня раздели до гола и вывели на сцену, под аплодисменты прошлого, которое не отпускает.

Я чувствую, как внутри поднимается волна. Глухая. Чёрная. Смешанная с тоской и ненавистью. Мне хочется разбить этот телефон, разорвать контракт, сжечь этот дом вместе с его обитателями. Но я просто сижу, сжимая в руке телефон, и смотрю на своё счастливое лицо, которое теперь кажется чужим.

— 10 —

Из мыслей меня вырывает резкий, вибрирующий звук.

Экран мигает знакомым именем — Мама.

Я тут же принимаю вызов, даже не задумываясь. Сейчас её голос это единственный, что имеет значение.

— Алло? Мамуль, привет.

Стараюсь, чтобы мой голос звучал как можно бодрее, будто ничего необычно в моей жизни не произошло.

— Алисонька… ты как? — голос у мамы тихий, едва слышный, словно каждый звук даётся ей с огромным трудом.

Даже через динамик он звучит ослабшим, будто ей тяжело дышать. Я чувствую её боль, её слабость, и это невыносимо сжимает мне сердце.

Глотаю волну эмоций, которая вот-вот захлестнёт, и натягиваю улыбку, которую она, конечно, не увидит, но, возможно, почувствует в моей интонации.

— Всё хорошо. Правда. Я только что вышла с заказа. Представляешь, получилось, — делаю акцент на этих словах, чтобы она почувствовала облегчение, чтобы хоть на миг забыла о своей болезни. — И… я уже оплатила операцию. Всё в силе. Скоро всё будет хорошо, ты только держись. Тебе нужно набраться сил. Это главное.

На том конце провода наступает оглушающая тишина. А потом сдавленный всхлип, который пронзает меня насквозь. Этот звук — самый болезненный из всех, что я когда-либо слышала.

— Алиса… не надо было, — её голос ломается. — Тебе же самой нелегко сейчас. Я… я бы что-нибудь придумала… Сама как-нибудь. Дом бы продала…

— Мам, — мягко перебиваю, чувствуя, как ком подступает к горлу, а глаза предательски щиплет. — Это не обсуждается. Не смей даже думать об этом. Подвернулся хороший заказ, и я справилась. Всё под контролем. Ты же знаешь, я справлюсь. Всегда справлялась и сейчас справлюсь. Главное, чтобы ты поправилась.

Она плачет. Я слышу, как её дыхание сбивается, как она пытается сдержать рыдания и всё равно не может. Эти звуки разрывают мне сердце, выворачивая его наизнанку.

— Прости меня, доченька… Прости. Лучше дочери — не бывает. Ты столько на себе тянешь… Мне так стыдно…

Её слова, полные вины, ранят сильнее, чем любые обвинения. Я знаю, как ей тяжело, как она винит себя за свою болезнь, за то, что я вынуждена разрываться на части, чтобы ей помочь.

Закрываю глаза, пытаясь сдержать свои собственные слёзы, чтобы не заплакать вместе с ней. Это не стыд, мама. Это любовь.

Моя безграничная, всепоглощающая любовь к тебе. И боль от того, что я не могу просто быть рядом, не могу просто обнять её, пока она плачет, и взять всю её боль на себя.

Я зажмуриваюсь. Ком в горле поднимается выше, душит, не давая говорить.

— Мам, хватит, пожалуйста. — я стараюсь придать тону уверенности, чтобы она почувствовала мою решимость. — Это нормально. Любая бы поступила так же ради своей мамы. На твоём месте ты бы сделала для меня в сто раз больше, я знаю. Я не герой, я просто люблю тебя. Это всё, что тебе нужно знать.

Пауза. Она всхлипывает, но постепенно успокаивается. Словно моя уверенность, мой категорический отказ от её вины, передались ей через километры, дав ей точку опоры.

— И я тебя очень люблю, доченька. Спасибо тебе… за всё.

— Отдыхай, ладно? Не волнуйся ни о чём. На выходных заеду. Мы поговорим обо всём, хорошо?

— Буду очень ждать, доченька. Очень-очень.

Связь прерывается. Я смотрю на погасший экран, и в груди — боль и тепло вперемешку, как две стороны одной медали. Стыд мамы, её беспомощность, её любовь, и моя безграничная решимость вытащить её из этой болезни, чего бы это ни стоило.

Плевать на Тимура. Плевать на эту картину, которую мне предстоит нарисовать. Сейчас есть только мама. И моя обязанность.

Решил меня сломать? Решил снова загнать в угол, напомнить, где мне больно, вывернуть душу наизнанку? Наивный идиот.

Не выйдет.

Я нарисую. Сделаю идеально. Так, как ты хочешь. Сделаю так, что твоя новая пассия будет томно вздыхать, глядя на мою улыбку на стене, на мою безмятежную счастливую улыбку из прошлого.

Ты хочешь воспоминание — получи.

Хочешь поле ромашек? Сарафан, венок, взгляд в полоборота? Да хоть мой портрет на всю стену — подавись. Я буду смотреть на тебя из каждого угла, напоминать о твоём «счастье», о твоём выборе.

Главное — чтобы ты заплатил. Каждую грёбаную копейку. И чтобы мама была жива. И я не раскисну. Не дам себе этой роскоши — плакать, вспоминать, ломаться. Подумаешь, бывший заказ сделал. Мелочь жизни.

Да, сердце щемит. Да, руки дрожат. Да, на этом фото — я до того, как ты выжег меня изнутри дотла. До того, как я превратилась в ту, кто считает каждую копейку, чтобы спасти мать. В ту, что готова продать часть своей души за её жизнь.

Но если ты думаешь, что этим фото ты меня унизишь, что заставишь бледнеть, краснеть, блеять и отказаться от работы… То ты просто плохо меня знал.

Теперь — узнаешь.

Я справлюсь. Я нарисую, пусть даже зубы будут стиснуты, пока работаю, до боли в челюсти. Пусть в голове и крутится тысяча мыслей, как бы не нарисовать случайно фаллический символ вместо ромашек. Пусть каждый мазок будет пропитан моей болью и ненавистью, что копилась годами.

Но нет. Я даже с этим справлюсь. Потому что на кону — не ты и не та память, которую ты пытаешься осквернить.

На кону — жизнь моей матери.

А ради неё я сожру даже свою гордость, размажу по стене свою боль — и сделаю это красиво. До тошноты красиво.

Так, чтобы у тебя дыхание перехватило.

Но не от чувств, не от ностальгии.

А от того, как горько ты ошибся на мой счёт.

— 11 —

На следующее утро я приезжаю на объект во всеоружии. Никакой неуверенности. Ни капли дрожи в руках. Ни одной эмоции на лице — лишь стальная решимость.

Двери мне открывает Ксения. Опять идеально выглядящая, с безупречной укладкой и приветливой улыбкой. Только вот теперь меня не проведёшь. Я знаю, с кем эта мадам заодно. Знаю, в чьём она доме. И эта улыбка кажется мне такой же фальшивой, как и всё вокруг.

— Доброе утро, Алиса, — говорит она, открывая дверь шире и пропуская меня внутрь. Её голос мягкий, почти медовый, но я не покупаюсь на эту показную любезность.

— Доброе, — бросаю скупо, даже не пытаясь изобразить улыбку. Сразу перехожу к делу: — Я пересчитала стоимость услуг. Цифра выросла. Значительно. Все поправки внесены в договор, вот. — Протягиваю ей папку, глядя прямо в глаза. — Ознакомьтесь.

В моём голосе нет ни тени сомнения, никакой мягкости.

«Моральную компенсацию никто не отменял», — думаю про себя. Пусть платит.

Ксения берёт документы, едва заметно хмурится, но быстро возвращает себе невозмутимый вид.

— Цена для нас не проблема, — спешит заверить она, и её улыбка становится ещё шире, будто она пытается меня успокоить или, возможно, считает, что купила моё расположение. — Мы ценим ваш профессионализм.

«Ещё бы», — мысленно фыркаю.

Я и не сомневалась. Если Тимур что-то задумал, то я могла бы и в три раза увеличить стоимость, он бы из принципа заплатил, только бы я выполнила эту "работу". Его гордыня не позволила бы ему отступить.

Интересно, а саму Ксению не смущает, что именно будет нарисовано? Она же прекрасно видела фото и меня. Или ей плевать?

Впрочем, это не мои проблемы.

— Хорошо, — киваю я, холодно и деловито. — Тогда я начну.

Она провожает меня в спальню. Здесь уже всё аккуратно подготовлено: мебель под чехлами, пол застелен, стены чистые. Работать можно. Даже воздух кажется стерильным — как в операционной, где нет места лишним эмоциям.

Я переодеваюсь в свой джинсовый комбинезон, натягиваю белую футболку, убираю волосы в высокий хвост. Всё это делаю механически, на автомате.

Негромко включаю музыку на телефоне. Что-то нейтральное, но достаточно ритмичное, чтобы заглушить мысли, чтобы заглушить голос в голове, который кричит о несправедливости.

Начинаю подготавливать пространство, раскладываю кисти, краски. Вся эта рутина помогает мне сосредоточиться, отключиться от наплывающих эмоций, превратиться в робота, выполняющего задачу.

В этот момент я чувствую лёгкое движение за спиной. Оборачиваюсь. В дверном проёме стоит Ксения.

Она хочет что-то сказать. Это очевидно. И не решается.

Её идеальное выражение лица чуть искажено какой-то внутренней борьбой, проступившей на безупречной маске. Она переминается с ноги на ногу, то смотрит на меня, то на пустую стену, то на свои руки.

Я стараюсь её игнорировать, сосредоточиваясь на банке с грунтовкой, на тексте песни, на чём угодно, лишь бы не на ней.

Может, уйдёт. Но нет.

Не выдержав моего молчания и демонстративного равнодушия, Ксения тихо спрашивает, почти шёпотом, словно боится, что её кто-то услышит, что её слова разрушат хрупкий баланс между нами:

— Вы бывшая… Тимура, да?

— 12 —

Вопрос звучит неожиданно, хотя, если быть честной, я ждала чего-то подобного. Рано или поздно.

Медленно оборачиваюсь, встречаюсь с ней взглядом.

— Это имеет значение? — отвечаю холодно. — Я здесь, чтобы работать. Давайте оставим личное за дверью.

Ксения кивает. Но не уходит.

Продолжает стоять в дверях. Губы у нее поджаты.

Я возвращаюсь к своей подготовке. Делаю вид, что ничего не происходит. Но она всё ещё там.

Молчит. Секунду. Другую. А потом всё-таки выдыхает и тихо произносит:

— Просто… Тимур настоял, чтобы именно вы делали эту роспись. Я показывала других художников, предлагала свои варианты. А он сказал: "Хочу, чтобы это сделала она. Только она". И когда я вас увидела, то поняла почему…

Меня охватывает волна злости. Он даже не нашёл в себе смелости связаться со мной лично, обсудить всё, как взрослые люди. Просто бросил это через посредника, через эту женщину, которая теперь стоит здесь и разводит сопли.

— Послушайте, Ксения, — мой голос становится ледяным. — Мне абсолютно безразлично, что Тимур вам там рассказывал или не рассказывал. Я здесь не для того, чтобы слушать его биографию или ваши сантименты. Мне это не нужно. И пить чаек, разговаривая по душам, мы с вами тоже не будем.

Я упираю руки в бока.

— Он хотел, чтобы рисовала я? Прекрасно. Я здесь. Я работаю. Я делаю то, что мне заказали. А если у него будут какие-то вопросы, или он захочет что-то «обсудить», то всегда может найти в себе смелость и позвонить мне лично. А не прятаться за вашей спиной и вот этими… посредническими россказнями.

Мой взгляд прожигает её насквозь.

— Так что давайте так: вы занимаетесь своими делами, а я — своими.

Ксения молчит, её лицо бледнеет. Она кивает, медленно, почти незаметно. Наконец, разворачивается и быстро выходит из спальни.

Я погружаюсь в процесс, позволяя ритму работы заглушить всё остальное. Время растворяется. Не замечаю, как проходят часы, пока звук хлопнувшей входной двери не вырывает меня из транса.

Кисть замирает в воздухе. Сердце делает резкий скачок, и я понимаю, что уже полдень. Обеденное время.

Но этот звук… он заставляет меня напрячься. Кто-то вошёл. И я, как бы ни хорохорилась перед собой, знаю, что не готова к тому, кто сейчас может появиться в дверях.

Шаги. Тяжёлые, уверенные. Не Ксения с её лёгкой поступью. Я стискиваю зубы, пытаясь сосредоточиться на кисти, на стене, на чём угодно, лишь бы не обернуться.

До последнего надеюсь, что ошибаюсь. Может это курьер. Сантехник. Дядя Петя из ЖЭКа, да кто угодно. Только не он.

Ещё секунда — и Тимур входит.

В руках у него бумажный пакет из ресторана, пахнущий чем-то тёплым и аппетитным. Его внимательный, изучающий взгляд скользит по мне, словно он пытается прочесть каждую мою мысль.

Тёмные волосы чуть растрёпаны, рубашка небрежно расстёгнута на верхнюю пуговицу, но это не придает ему неряшливости, а наоборот, делает его очень стильным и мужественным.

Стою молча, сердце грохочет в груди, отдаваясь глухим стуком в ушах, но снаружи — ни дрожи, ни слова, ни единой выданной эмоции. Я — стена.

Он тоже молчит. В этом молчании больше эмоций, чем в любом объяснении, больше невысказанных претензий, чем в любом крике. Воздух между нами искрит от напряжения, словно перед грозой.

Я первая нарушаю эту удушающую паузу:

— Ксения позвала? Или сам решился? — В тоне моём сквозит неприкрытый сарказм

Тимур чуть качает головой.

— Нет. Обед тебе привез. Подумал, ты не ела.

Он произносит это просто. Буднично. Словно между нами нет войны, словно всё, что было, — просто досадная заминка, недоразумение, которое можно залить бульоном и заглушить ароматом обеда на вынос. Его спокойствие бесит меня до зубовного скрежета.

Я усмехаюсь. Коротко. Сухо. Без веселья.

— Спасибо, но я не голодна.

Разворачиваюсь к стене, берусь за кисть. Рукам нужна работа, иначе они начнут дрожать, выдавая моё внутреннее смятение.

Тимур не уходит. Он стоит за моей спиной, его присутствие ощущается как тяжёлый груз, как невысказанная претензия, которая давит на виски.

— Алиса, — низкий голос, пронизывает воздух.

Я резко поворачиваюсь. В глазах огонь.

— Ты хоть понимаешь, в какое положение ты меня поставил? Что ты заставил меня чувствовать? Ты ведь даже не соизволил поговорить со мной лично. Не позвонил, не написал. Просто всучил Ксении заказ — и смылся. И что? Надеялся, что я молча проглочу эту подачку? Нарисую, улыбнусь и поблагодарю за возможность расковырять себе старую, незазывающую рану?

Его челюсти заметно напрягаются. Я не даю ему шанса вставить ни слова, продолжая свой монолог, который превращается в исповедь, полную боли.

— Знаешь, на что это похоже? — продолжаю, чувствуя, как в голосе поднимается ярость, как она кипит в моих венах, обжигая изнутри. — Как если бы ты заказал у бывшей памятник на могилу общего ребёнка, с подписью: «Было и прошло». Вот как это выглядит со стороны, Тимур. Грязно. Жестоко. Потому что из всех наших совместных фотографий ты выбрал именно эту. Где я счастливая, беременная, наивная, ещё не знающая, что всё сломается. Что мы потеряем всё… Что ты разрушишь всё.

Я делаю паузу, переводя дух, а затем почти шепчу:

— И ты хочешь, чтобы я нарисовала тебе это счастье. На стену. В спальню. Чтобы ты мог лежать здесь… с кем? С Настей? С Ксенией? С кем-то еще? И смотреть, как я улыбаюсь в ромашках, беременная нашим ребёнком, который никогда не родится…

Замираю, глядя ему прямо в глаза, чтобы он не смог увернуться от моего вопроса.

— Скажи, тебе самому не мерзко?

Тимур отвечает быстро, ровно:

— Нет. Это память.

— О чём? — голос почти срывается.

— О том, что я любил. О том, что у меня было всё и как я был счастлив. Я тоже всё потерял.

— Тогда тебе стоило беречь это, — выдыхаю я, и в моих словах — вся боль и горечь прошлых лет, все несбывшиеся мечты.

Он молчит. Мягко кивает. Соглашается. Не оправдывается. В его глазах мелькает что-то неуловимое, какая-то тень сожаления, но я не верю ей.

Конечно, я могу продолжить с ним диалог. Спросить, почему именно я, ведь он мог нанять кого угодно. Почему именно сейчас, а не год назад? Но не хочу. У меня нет сил и желания на это. На все у него найдутся оправдания и свое мнение.

Разворачиваюсь к стене, полностью отворачиваясь от него, будто его и нет вовсе.

— Можешь оставить еду на столе. Я всё равно не поем, пока не закончу.

И больше не смотрю на него. Я снова в работе. Лучше не думать, не вникать, иначе можно сойти с ума…

— 13 —

Тимур

Сижу в своём кабинете, смотрю на экран ноутбука и не вижу ничего.

Буквы, цифры, отчёты сливаются в бессмысленную массу. Потому что всё моё внимание сейчас там, за дверью.

Там, где она.

За два года это первый раз, когда Алиса оказалась так близко ко мне. Не где-то далеко, а здесь в моём доме, за стеной, всего в нескольких шагах. Стоит лишь встать и открыть дверь.

И чёрт возьми, как же этого хочется.

Подойти к ней, вот так просто, не спрашивая разрешения, не слушая возмущений, и обнять. Её, зубастую, колючую, независимую и такую болезненно желанную, до стука в висках, до напряжения в каждой клетке тела.

Пальцы предательски зудят — помнят, как это касаться её волос.

Шелковистых, чуть вьющихся, с тонким ароматом ванили, от которого всегда мутнело сознание. Я слишком чётко помню, как это — провести большим пальцем по её нижней губе, мягкой, тёплой, чувственной, прижать её к себе, вдохнуть её запах и больше никогда не выпускать из рук.

Но я не идиот.

Точнее, больше не идиот.

В лучшем случае она просто залепит мне пощёчину и гордо хлопнет дверью. В худшем — сбежит и больше не даст даже такого шанса, этой хрупкой иллюзии близости, ради которой я и затеял всю эту ситуацию с росписью.

Я откидываюсь на спинку кресла, тяжело выдыхаю, разминая переносицу пальцами.

Нет, Колесников, это не просто «ситуация». И тем более не желание как-то ранить ее. Всё проще, и всё сложнее.

Это одержимость. Чистая, кристальная, без всякой надежды на избавление.

Так уж вышло, что я оказался однолюбом. Какой-то идиотский парадокс. Для меня была, есть и будет только одна женщина. Алиса.

И сколько бы ни прошло времени, сколько бы я ни пытался выжечь её из себя работой, сделками — ничего не меняется.

Вот такая нелепая ирония для матерого мужика, прошедшего через бизнес, переговоры на грани и тяжёлые сделки, от которых у любого другого нервы бы сдали ещё в первые годы карьеры.

Но моё главное поражение случилось не за столом переговоров, а тогда, когда я потерял её.

Потому что это Алиса развелась со мной, а не я с ней. Я был готов на все, чтобы удержать ее. Да хоть выжечь клеймо виноватого на себе, только бы она осталась. Но… она ушла. Гордо, холодно, не оборачиваясь.

После развода я не исчез. Незримо, на расстоянии, всегда рядом.

Я слишком хорошо знал её гордость — эту упрямую, дикую гордость, из-за которой она ни разу, даже в самые тяжёлые моменты, не пришла ко мне за помощью. Никогда. Хотя я оставил ей все двери открытыми. Сказал прямо тогда, два года назад:

«Мы не чужие, Лиса. Что бы ни случилось — я всегда рядом».

И что?

Она даже это ржавое ведро на колёсах, эту «Хонду», которая скрипит на каждом повороте и, клянусь, развалится прямо на дороге, купила сама, на честно заработанные копейки, не взяв у меня ни рубля. Небезопасная, ненадёжная рухлядь.

Если бы я не переоформил на неё квартиру во время развода, сейчас бы она снимала какой-нибудь убогий угол на окраине, в районе, где я бы не разрешил даже своей собаке гулять. Что за гордость, граничащая с идиотизмом?

Но именно за это я её и любил. И люблю.

Даже с Натальей Васильевной, её матерью, когда нужны были деньги на лечение, Алиса испробовала всё. А ведь ей тогда так отчаянно были нужны деньги. Она работала днями и ночами, крутилась, исчерпала все возможные варианты — все, кроме одного. Ко мне не пришла. Из принцип

Я знал, что Алиса пойдёт на всё ради мамы. И тогда я решил, что пора. Что пришло моё время действовать.

Эта картина…

Я выбрал её не для того, чтобы сделать ей больно. Не для того, чтобы ткнуть её носом в прошлое.

Для меня это не о боли, как для неё. Это о том моменте, когда я был счастливым.

Алиса в ромашках, с этой её улыбкой, от которой у меня сердце замирало, с этим мягким светом в глазах, когда она смотрела на меня, как будто я — весь её мир.

Тогда всё было правильно: она, я, наш ребёнок, которого мы ждали. Это был мой пик, мой Эверест.

И я хотел эту картину на стене, чтобы каждый день напоминать себе, что такое счастье возможно. Что оно было. Что я знал, каково это — держать в руках всё, что имеет значение.

Я не думал, что для неё это будет как нож в сердце.

Для меня этот эскиз — не о том, что мы потеряли, а о том, что у нас было. О том, как она смеялась, когда я убирал лепестки ромашек из ее волос, как мы лежали на траве и спорили, кто у нас будет. Сын или дочка.

Я хотел сохранить этот момент, потому что он — единственное, что удерживает меня от того, чтобы окончательно не потерять надежду и веру в этой жизни. Где всё, чем я живу, — это сделки, деньги, пустота.

Но теперь я вижу, как она смотрит на меня, как её голос дрожит от ярости, и понимаю — я облажался.

Выбрал этот эскиз, потому что он мой, потому что он греет меня, но не подумал, что для неё это — открытая рана. Я жалею. Не о том, что хотел эту картину, а о том, что не учёл её боль.

Я, матёрый бизнесмен, который просчитывает всё на десять шагов вперёд, не смог просчитать, как это ударит по ней. И это жжёт меня сильнее, чем её слова, чем её холод, чем её ненависть.

И я готов платить за каждый ее мазок краски нервами, самоуважением и этими бумажками из банка.

В конце концов, бизнес меня приучил, что за самые важные вещи всегда приходится платить втридорога. А Алиса — моя самая ценная, дорогая, почти бесценная потеря. И я готов платить.

Из мыслей меня вырывает стук в дверь. Резкий, отрезвляющий.

— Войдите, — говорю спокойно, откинувшись на спинку кресла.

Дверь открывается, на пороге Ксения. Лицо напряжённое, встревоженное.

— 14 —

Ксения мнётся на пороге, словно боится войти, будто чувствует, что сейчас мне абсолютно не до неё. В последнее время я всё чаще ловлю себя на мысли, что её присутствие начинает меня тяготить.

То, как она смотрит, как улыбается чуть дольше, чем надо, как иногда невзначай прикасается рукой к моему плечу. Я не слепой. И не идиот. Эти «случайности» слишком очевидны.

Мне нужна была помощница, человек, который снимет с меня бытовые заботы, пока я полностью погружён в работу. Но сейчас становится ясно, что Ксения видит свою роль иначе. Она хочет стать ближе. Намного ближе, чем я ей когда-либо обещал.

— Что-то срочное? — спрашиваю сухо, стараясь не демонстрировать раздражение.

Ксения делает шаг в кабинет, тихо прикрывая дверь.

— Тимур, — говорит мягко, виновато глядя мне в глаза. — Звонили из детского сада. У Богдана температура. Они… не смогли никому дозвониться. Набрали мне, как запасному контакту.

Я в удивлении смотрю на свой телефон, лежащий на столе. Точно. Сел. Полностью разряжен. Чёрт.

— Спасибо, — отвечаю коротко. — Сейчас его заберу.

Ксения медлит, не двигаясь с места, и я понимаю, что это ещё не всё.

— Может… мне остаться на ночь? Мальчику нужна будет помощь, тебе одному будет тяжело…

Я почти готов согласиться, потому что это удобно. Потому что это легко.

Но. Дело в том, что мне не нужна её помощь в таком формате. Мне не нужна грелка в постели. А именно к этому она и стремится.

— Нет, — чеканю резко, но без злости. Чётко, как отрезаю. — Я сам справлюсь.

Ксения замирает, её губы чуть поджимаются, но она быстро берёт себя в руки, натягивает профессиональную улыбку. Я вижу, как она проглатывает разочарование, но мне плевать. Я не хочу её в своём доме дольше, чем нужно.

— Хорошо, но если что-то понадобится, я с радостью приеду, — тихо отвечает она и уходит, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Я встаю, подхватываю с кресла пиджак, надеваю его, поправляю воротник рубашки и выхожу из кабинета. Проходя по коридору мимо спальни, невольно замедляю шаг и бросаю взгляд внутрь комнаты, где работает Алиса.

Она стоит перед стеной, сосредоточенно и методично наносит разметку, даже не замечая, что я остановился в дверях.

Волосы её собраны в высокий хвост, несколько тонких прядей выбились, касаясь шеи, и я ловлю себя на мысли, что хотел бы откинуть их назад, скользнув пальцами по её коже. Чувствую, как в горле пересыхает от этой мысли, но заставляю себя одёрнуть взгляд.

На столе стоит пакет с едой из ресторана. Нетронутый. Алиса к нему так и не прикоснулась.

Меня это раздражает сильнее, чем должно бы. Упрямая женщина. Специально морит себя голодом, лишь бы не принимать от меня даже такую малость, как обед.

— Вот же… характер, — тихо произношу себе под нос, отворачиваясь и направляясь к лестнице.

Пора ехать за сыном. Но в голове мысли только о ней.

Пусть Алиса ненавидит меня, презирает, кусается — это ничего не меняет. Её жизнь — это моя жизнь, и я всё равно сделаю так, чтобы однажды она это снова поняла.

— 15 —

Алиса

На сегодня достаточно.

Я делаю пару шагов назад, окидываю взглядом стену. Разметка закончена. Всё идеально ровно, но внутри — ни капли облегчения. Только усталость и ком в груди, который не исчез, даже когда Тимур ушёл.

Я убираю кисти, тщательно промываю их в раковине, раскладываю по местам банки, тряпки, наждачки. Всё в чётком порядке, чтобы завтра утром не метаться в поисках.

Потом переодеваюсь. Снимаю рабочий комбинезон и надеваю свою повседневную одежду. Высокий хвост распадается, и я встряхиваю волосами. Наконец, я готова уходить.

Тимур уже уехал, и я этому бесконечно рада. Не придётся лишний раз объяснять, почему не ела. Почему не могла даже притронуться к этому чёртову пакету. Да он бы и не понял.

Я выхожу из дома, вдыхаю вечерний воздух. Он прохладный, с привкусом сосен. Отчего невольно улыбаюсь.

На выезде из коттеджного посёлка мою старую «ласточку» начинает трясти. Я пытаюсь дать газу, но машина глохнет.

Причём глохнет так неудачно, что я встаю прямо перед шлагбаумом на выезде. Поворачиваю ключ в замке зажигания снова и снова, мысленно молясь автомобильному богу, чтобы он не забирал к себе мою старушку. Это единственное, что у меня есть.

— Давай, милая. Только не сейчас, — выдыхаю сквозь зубы.

Пустой щелчок. Потом ещё один. Мёртвая тишина.

Я уже готова выйти и толкать это ведро вручную, как кто-то стучит в окно со стороны водителя. Дёргаюсь от неожиданности, но вижу мужчину. Лет сорока на вид. Высокий, спортивный, одет просто, но аккуратно. Не охрана. Просто тот, кто оказался рядом.

Опускаю стекло.

— Помочь? — спрашивает он с лёгкой полуулыбкой.

— Машина заглохла. Не реагирует вообще, — объясняю торопливо. — Видимо, сегодня мой день.

— Откройте капот, посмотрим.

Я нажимаю рычажок под рулём. Он заглядывает, что-то щёлкает, шевелит, морщится.

— Ну, она, конечно, у вас… уникальная, — говорит с усмешкой. — Попробуйте теперь.

Поворачиваю ключ. И она заводится. Пыхтит, скрипит, но работает!

— Да! — я почти хлопаю в ладоши. — Вы волшебник! Спасибо вам огромное.

Мужчина смеётся, отряхивая руки.

— Не волшебник, просто понял: если не помогу, отсюда не выберусь, — кивает в сторону своего внедорожника, застрявшего за мной.

— Ой… — я смущённо прикусываю губу. — Простите. Правда. Она раньше ещё как-то держалась. А сегодня вот решила сдохнуть на ровном месте.

— Вам бы её в сервис. Серьёзно. А то в следующий раз может заглохнуть на трассе, а не у шлагбаума. У меня, кстати, есть хороший мастер. Проверенный. Могу свести, если хотите.

— Давайте, — выдыхаю я, признавая поражение. Пожалуй, пора уже узнать, сколько стоит реанимация древнего динозавра.

Он достаёт телефон.

— Обменяемся номерами? Позвоню, как договорюсь с мастером.

— Конечно. Запишите: Алиса.

— Олег, — отвечает он, вводя контакт. — Хозяйка легендарной машины, приятно познакомиться. Ладно, езжайте, пока она не передумала, — шутит мужчина, отходя в сторону.

Я усмехаюсь, спешу в салон и медленно трогаюсь с места. Машина фыркает, как злая кошка, но слушается. Наконец-то я покидаю этот злосчастный поселок.

На следующий день я снова на своём рабочем месте. Закручиваю крышку банки с краской, вытираю руки о тряпку и не оборачиваясь говорю:

— Выходи уже.

Я два часа делала вид, что не замечаю Богдана. Его подглядываний из-за угла, шмыганий носом, еле слышных шагов — и то, как он периодически появлялся в дверном проёме, будто случайно.

Но всё имеет предел.

Тимура дома не было, а Ксения, судя по всему, не слишком стремилась следить за ребёнком. Или просто надеялась, что он сам чем-нибудь себя займет.

Из-за угла медленно появляется понурый Богдан. Вид у него такой, будто я поймала его за чем-то постыдным. Глаза виноватые, плечи опущены, руки сцеплены за спиной.

— Ну и чего ты там прятался? — спрашиваю спокойно, но с лёгкой издёвкой.

— Я в сад сегодня не пошел. И папа сказал, нельзя тебе мешать. Вообще сюда не заходить и на глаза тебе не попадаться, — вздыхает он, глядя в пол.

— А ты папу не слушаешься? — приподнимаю бровь.

Богдан мнётся, шмыгает носом, переминается с ноги на ногу.

— Слушаюсь… Но просто… ну, интересно же.

— Ясно, — вздыхаю устало. — Только ты мне правда мешаешь, Богдан. Мне нужно сосредоточиться. А ты мне уже в спине дыру проделал.

— Я тихонько… Ну прям совсем! — оживляется он, с надеждой делая шаг ближе.

— Нет.

— Даже не шелохнусь. Могу вон туда под кровать залезть. Меня видно не будет.

— Нет, — повторяю, твёрже.

Он сникает. Поджимает губы. Молчит, но видно, что крутит в голове какой-то новый план. А потом:

— Я думал… ты добрая. И разрешишь порисовать на стене.

Не выдерживаю, фыркаю.

— Богдан, если ты на ней что-то нарисуешь, мне потом это перекрывать цветом — десять лет. Давай без художества, ладно?

Он ещё секунду стоит молча, а потом неожиданно выдает:

— А можно я возьму краску и порисую в своей комнате?

— Не знаю. Спроси у родителей. У папы или у мамы.

И тут его лицо меняется. В один миг. Всё: выражение, глаза, даже поза. Словно я ткнула пальцем в больное место.

— Мы с папой вдвоём живём, — шепчет он, еле слышно. — У мамы… у неё нельзя спросить.

Не дожидаясь моей реакции Богдан разворачивается и выбегает из комнаты.

Я остаюсь одна. С липким ощущением, будто вмазала пощечину щенку. И один-единственный вопрос гремит в голове: Неужели Настя бросила своего сына?

— 16 —

Тимур

Возвращаюсь домой уже ближе к полуночи. Ворота открываются с тихим жужжанием, и фары выхватывают пустой двор. Алисы здесь давно нет.

Сегодня я её вообще не видел — и это бесит сильнее, чем если бы мы успели сцепиться. Я бы предпочёл любую реакцию — её крик, злость, даже ледяное презрение. Всё лучше этой пустоты, от которой внутри глухо.

В доме тихо. Только на кухне горит одинокий светильник, создавая интимный полумрак. Ксения сидит за столом с чашкой чая, задумчиво смотрит в окно. Услышав шаги, она поднимается, разглаживает ладонями юбку, улыбается — слишком старательно.

— Как день прошёл? — голос мягкий, будто хочет понравиться. — Я заказала ужин. Всё тёплое, только разогреть.

— Спасибо, — киваю коротко, открываю холодильник, достаю минералку.

Газ дерет горло, когда пью.

— Как Богдан?

— Я нашла няню, она завтра готова выйти, — отвечает она с гордостью. — У Богдана температуры больше не было. Только сопли, кашель, но… он с обеда в своей комнате. Не ест, не выходит.

Вскидываю брови. Потом хмурюсь.

— Он Алисе мешал? — вопрос тяжёлый, без вариантов для увиливания.

Я знаю, что для неё это чужой ребёнок. Понимаю, что ей и так тяжело быть здесь. Я бы предпочёл, чтобы Богдан вообще не пересекался с ней. Но дети… если им что-то запретить, они только быстрее туда полезут.

— Я… — Ксения виновато опускает глаза. — Была занята поиском няни, заказами. Не видела, что он делал… может, и приставал.

Я просто киваю. Слова не нужны. Всё и так ясно. Сажусь на стул, ставлю бутылку на стол. Минералка холодит ладонь, а в голове вертится только одно — как всё хреново запуталось. Какая пропасть между мной и Алисой. Это не просто расстояние — это целая бездна, заполненная болью, обидами и невысказанными претензиями.

Ксения подходит сбоку. Осторожно кладёт руки мне на плечи. Начинает массировать, мягко, будто проверяя границы дозволенного. Но ни она, ни ее внимание неинтересно. Прикосновения этой женщины чужие и ненужные, они вызывают лишь напряжение.

— Ты так много делаешь для всех, — шепчет она, и её голос меняется, в нём появляется липкая, интимная нотка. — Так устаёшь. Нужно же иногда расслабляться, а не только работать.

Я каменею. Дешёвый прием. Она хороша как исполнитель и меня бесит, что придётся искать ей замену.

Резко встаю, ставлю бутылку на стол с таким грохотом, что она вздрагивает.

— Обязательно последую совету. А ты… на сегодня и завтра свободна. Дальше скажу, когда будешь нужна.

Она кивает растерянно, замирает посреди кухни, словно статуя. Я поднимаюсь к сыну.

Дверь приоткрыта. Я прохожу внутрь, и моя тень падает на кровать, где сидит Богдан. Под ночником-звёздным небом, будто в другом мире, он болтает ногами, шмыгает носом, смотрит мультики на планшете.

— Почему не ел и не спишь? — спрашиваю, проходя внутрь. С ним я разговариваю по-мужски, без сюсюканья. Он уже достаточно взрослый, чтобы понимать.

— Не хочу. Ксюша вечно невкусное заказывает, — бурчит он, поджимая губы. — Омлет из брокколи… бе.

Вздыхаю, сажусь рядом, на самый край кровати.

— Мешал Алисе?

— Да.

— А я что говорил? — прищуриваюсь, но без злости. Просто констатирую факт.

— Она злая.

— Почему это?

— Ничего не разрешает. И… она меня не любит.

Вот и как ему объяснить, что её холод и отстранённость не из-за него, а из-за меня. Что её боль — это моя вина, которую я не могу искупить.

— Ну, все не обязаны тебя любить, — пожимаю плечами.

Он опускает глаза, и я вижу, как его нижняя губа начинает дрожать. И вдруг, тихо, но чётко, отчего у меня мурашки по коже:

— Я по маме скучаю.

Сжимаю челюсть.

— Давай съездим к ней? — улыбаюсь, хоть внутри всё протестует. Ему лучше видеть её реже. Но он ребёнок. И я не могу ему отказать в этом.

— Давай! — он вскидывается, и его глаза загораются надеждой.

— Значит, завтра едем к маме. Алисе дадим выходной. День проведём вместе.

— Угу, — кивает, потом, обняв меня, шепчет: — А там есть мясо. Жареное, на огне. Его бы я съел.

Качаю головой, усмехаясь. Подхватываю его на руки.

— Пойдём, мужик. Исполним мечту.

Мы идём на кухню. Проходя мимо спальни, взгляд сам тянется к стене. Щемит внутри.

Это мог бы быть наш с ней ребёнок. Это могла бы быть наша с ней жизнь. Мы могли бы сидеть втроём на кухне, греть стейк и кипятить молоко.

Но реальность такова: каждый из нас сидит в своём углу, и каждый по-своему несчастен. И это самое хреновое, что может быть.

— 17 —

Алиса

Вечером я устроилась на диване, поджав под себя ноги, будто пытаясь стать меньше, спрятаться от всего мира.

На коленях тёплый плед, в руках кружка остывающего чая. Телевизор что-то бубнит — новости, сериал или реклама стирального порошка. Я даже не пытаюсь вникнуть. Картинка есть, смысла нет.

А внутри, в глубине груди, сидит и скребёт неприятный червяк. Совесть. За Богдана.

Я ведь обидела его. Не нарочно. Не со зла. Но… обидела.

И вроде бы логика тут железная: мне должно быть абсолютно всё равно. Я не его мама, не тётя, даже не подруга семьи. Я вообще временный человек в его жизни, с чётким функционалом — нарисовать картину, получить деньги и уйти.

Да и никто не предупреждал меня, что тема «мама» для него тяжелая и что в нее лучше не лезть. Это явно промах либо его папочки, либо Ксении, которые должны были сказать об этом прямо.

Но с другой стороны…

Я же не собиралась задевать ребёнка. Не хотела мстить ему за свою боль. Он-то при чём? Его никто не спрашивал, хочет ли он, чтобы в его жизни появилась чужая тётка, которая красит стены в его доме и шарахается от его присутствия.

Я пробую ухватиться за это рациональное чувство, но оно тут же тонет в злости на Тимура.

Ну это же надо так изводить меня даже после развода. Мало того, что когда-то вырвал у меня почву из-под ног, так теперь вылез с этой чёртовой картиной, приплёл сюда своего сына, а в довершение я ещё и выгляжу, как злобная ведьма, которая кошмарит ребёнка.

А он, весь в белом пальто, притащил еду, чтобы выглядеть благородно. Я чувствую, как гнев поднимается из живота к горлу, и понимаю, что не смогу уснуть, пока не успокоюсь.

Телефон пиликает, выдергивая меня из самокопания. Вздрагиваю, будто меня застали за чем-то постыдным, и тянусь за телефоном.

Сообщение от Тимура.

«Извини, что поздно. Завтра у тебя выходной. Меня не будет в городе по личным обстоятельствам».

Я читаю, и внутри поднимается волна едкого сарказма.

— «Личные обстоятельства», — передразниваю его в голос, закатывая глаза. — Ну-ну…

Конечно, «личные обстоятельства». Фыркаю, отбрасываю телефон на диван и тут же принимаю решение: поеду к маме. Все равно видеть их всех завтра нет никакого желания.

Мама сейчас в больнице. Ей на днях будут делать операцию, поэтому выходной сейчас как нельзя кстати.

На следующий день я приезжаю к маме с пакетом фруктов и домашней едой.

Мама сидит на кровати, облокотившись на подушки. Она, как всегда, встречает меня улыбкой — такой, от которой на секунду забываешь, что через пару дней ей предстоит серьёзная операция.

— Вот и моя девочка, — мягко произносит она, слегка подаваясь вперёд. — Иди обниму.

Я присаживаюсь на край кровати, осторожно обнимаю, чувствуя её тёплые, но ослабевшие руки. Запах больницы, дезинфицирующих средств, смешанный с её родным запахом. Я стараюсь запомнить его.

— Мам, ты как? — спрашиваю с волнением, хотя знаю, что она скажет.

Она чуть качает головой, а после беспечно отмахнувшись, нарочито бодро произносит:

— Лучше всех. Что со мной будет?

Поджимаю губы и делаю вид, что поверила ей. Мы сидим на больничной койке, распивая чай из пластиковых стаканчиков, и я рассказываю маме про погоду, про то, что купила ей мягкий халат на послеоперационный период.

Она слушает, но я вижу, как она время от времени чуть прищуривается, будто пытается поймать что-то невидимое в моих словах. Она всегда была такой. Она видела меня насквозь.

— А ты где сейчас работаешь? — спрашивает она вдруг, делая вид, что вопрос обычный, но голос выдаёт осторожное любопытство.

Я понимаю, что вот он, момент, когда придётся сказать. Лгать ей — значит потом вывернуться наизнанку от чувства вины. А говорить правду — значит увидеть в её глазах боль. Боль за меня.

— У… Тимура, — признаюсь, опуская взгляд на свои руки, перебирающие край платья. Слова даются с трудом, они вязкие, тяжёлые. — Он через фирму заказал роспись стены. Деньги хорошие. Да и я не знала, что это он, когда бралась за заказ.

Мама чуть морщится, но ничего не говорит, только ждёт продолжения, а я рассказываю. Про то, что именно он заказал нарисовать, про его сына Богдана и как случайно задела его вопросом про маму, как он обиделся и ушёл. И про то, как теперь внутри сидит липкое ощущение, что я поступила подло, хотя не хотела.

Она молчит какое-то время, потом произносит:

— Знаю, как тебе все это больно. И чувствую вину, что ты вообще туда пошла. Я бы лучше без этой операции осталась, чем смотреть, как ты мучаешься…

— Мам… — начинаю, но она поднимает ладонь.

— Нет, дай сказать. Ты взрослая, ты сама принимаешь решения. Но я знаю, что для тебя видеть каждый день Тимура, быть рядом, когда всё ещё ноет внутри… это испытание. Особенно, когда там ещё и его ребёнок под ногами бегает.

— Да, но я всё равно не хотела его обидеть. Просто… я ведь не знала, — чувствую, как начинаю оправдываться.

— Вот и всё, — кивает она. — Знаешь, в жизни мы часто обижаем людей ненароком. Просто потому, что даже не знаем, где именно у них болит. Ты не в коем случае не чудовище, Алиса. Ты просто человек, который тоже имеет право на боль. Имеет права недолюбливать, не знать, не понимать всех. Тебя, кто понял? Кто учел твою боль? В этом доме никто не подумал, каково тебе рисовать эту картину, каково видеть некогда любимого мужа и его ребенка. Хорошо хоть Насти там нет, а то еще бы и она давала бы тебе советы под руку.

— Да уж… — я чуть усмехаюсь, и в этой усмешке вся моя горечь. — Понимаешь, мам, я же даже не хочу с этим мальчишкой сближаться. Он как живое напоминание о всём том, что я потеряла. Да и кем я ему стану? Проще сразу установить жёсткие границы. Пусть думает, что я плохая, лишний раз не прибежит и не станет со мной разговаривать. Не смогу я слушать про его жизнь, про маму, про папу и их счастливое семейство. Я просто не выдержу.

— Правильно. И не сближайся. Ты не обязана, да и кто может тебя заставить? — мягко перебивает мама. — Не надо искусственно тянуться к тем, с кем тебе не хочется общаться. Нужно быть честной. Тогда и тебе будет легче, да и мальчик не нарисует себе ненужных иллюзий. У него есть отец, он же не круглый сирота. Да и с мамой может быть всё не так плохо, как тебе показалось. Да даже если там случилось что-то ужасное, точно не ты в этом виновата, доченька.

Мама берёт мою руку, чуть сжимает, и её тёплое, родное прикосновение согревает самую душу.

— Знаешь, тебе скорее всего не понравится то, что я скажу. Но если откинуть, что Тимур мой бывший зять и сделал моей дочери больно, то он меня приятно удивил. То как он сейчас живёт многое говорит о нём, как о человеке. И если откинуть обиды, то гораздо лучше, что парнишку он не бросил. Мужчины часто не хотят возиться с детьми от прошлых отношений. Женщины это оправдывают: "Он не платит алименты, зато у нас всё в семье остается". Думают — молодец. Но это не молодец. Это плохой человек. И если жизнь с таким треснет, всё это вернётся к тебе. Он заведёт нового ребёнка, а твой станет для него обузой.

Слушаю ее смотря в одну точку.

— Женщины свято верят, что с ними он станет другим. Не станет. Пил — будет пить. Бил — будет бить. Изменял — изменит. Бросил без денег — бросит снова. Это не "та бывшая" была плохая, а он с тобой — особенный. Это показатели человека. Меняются они крайне редко.

Она отпускает мою руку, чуть вздыхает.

— Но в одном Тимур молодец. Он не бросил мальчишку. Не отказался. Несёт ответственность за свои поступки. И, как бы тебе это ни было неприятно, в этом он поступает правильно. Да, тебе бы было бы проще. Если бы он жил в этом доме один. Но где был бы его сын? Бросил бы он его, тебе бы стало от этого легче? Изменило бы это что-то между вами? Нет. Хоть пусть как отец будет нормальным, если уж как муж оказался… Ну ты сама знаешь.

Я медленно киваю, понимая, что мам права.

— Согласна. Хоть и… больно это признавать.

— Вот и прими это. И отпусти. Богдан не твой враг, и ты не его. Уважай его пространство, будь честной. Этого достаточно, чтобы твоя совесть была чиста. Доделаешь свою работу и забудешь их.

От её слов у меня в груди становится легче. Как будто всё это время я несла лишний груз, и кто-то его тихо снял.

Покидаю больницу совершенно в другом настроение. И когда я уже еду домой, звонит Олег.

— Алиса, привет, — произносит он бодро. — Мой механик готов принять тебя сегодня в шесть. Удобно?

— Удобно, — отвечаю без колебаний.

Я хватаюсь за любую возможность заняться чем-то, что не связано с Тимуром и его домом.

И вот уже через пару часов я сворачиваю на маленькую улочку к автосервису.

— 18 —

Сервис явно оказался не из дешёвых. Это ощущалось с первого взгляда. Стеклянный фасад с аккуратным, как ювелирная работа, подсвеченным логотипом буквально кричал о статусе.

Ровный ряд машин вдоль боксов выглядел как подборка из глянцевого автомобильного журнала: свежие модели, отполированные до блеска, некоторые — с наклейками дилерских салонов, явно приехавшие сюда с новенькими владельцами.

Даже запах здесь был другой. Не густая, масляная, въевшаяся в стены смесь бензина, пыли и пережаренного масла, к которой я привыкла в своих «дворовых» мастерских, а что-то свежее, с лёгким химическим оттенком, от которого всплывала в памяти реклама дорогих полиролей и шампуней для авто.

Всё чисто, стерильно, и, если бы не подъемники и инструменты, я бы могла подумать, что зашла в шоу-рум, а не в автосервис.

Олег ждет у входа, облокотившись о свой блестящий внедорожник. Он выглядит здесь так же органично, как эти машины в боксе — уверенный, спокойный, будто всё в мире под контролем.

— Ну что, пригнала свою ласточку? — мужчина встречает меня с мягкой улыбкой, в которой нет ни намёка на снисходительность.

— Ага, — киваю, стараясь не выдать, что сама удивлена этой реакции.

Странно приятно, когда кто-то встречает тебя именно так. Без лишних вопросов, просто готовый помочь и взять часть забот на себя.

Олег открывает передо мной дверь, слегка кивая — мол, проходи.

Внутри тепло и светло, но не из-за простых ламп дневного света, а благодаря продуманному, мягкому освещению. В воздухе едва уловимый запах кофе. Лёгкая, ненавязчивая музыка заполняет пространство, заглушая механический шум из боксов. На огромных плазмах вдоль стен транслируется работа механиков — как хирургическая операционная, только для машин.

В углу — стол с кофемашиной, стопкой белых керамических чашек и баночками со снеками. Вдоль стен — чёрные кожаные диваны, на которых можно утонуть, и небольшие стеклянные столики, заваленные журналами на автомобильную тематику.

Всё это настолько не похоже на места, где я обычно чинила машину, что внутри даже поднимается лёгкая неуверенность: моя «старушка» здесь будет смотреться чужеродно.

Из бокса выходит молодой, худощавый парень в фирменном комбинезоне. Он чистый, опрятный, с улыбкой, в которой нет усталости от бесконечных клиентов.

— Это Дима, — представляет Олег. — Механик от бога.

Дима улыбается так, как улыбаются врачи, когда впервые видят пациента и ещё не знают, как сообщить диагноз.

Его внимательный взгляд скользит по моей машине. Он очень осторожен в своих эмоциях и словах, словно боится, что резким высказыванием может обидеть не только меня, но и моё старое, уставшее, но верное авто.

Парень садится за руль и загоняет её на подъёмник. А после беглого осмотра «пациента», опирается ладонью о крыло и с чуть натянутой улыбкой говорит:

— Ну… — протягивает, глядя на меня. — Скажем так… она у вас долгожитель и боец. Столько времени ею нормально не занимались, а она всё бегала.

Смущенно улыбаюсь в ответ.

— Но есть серьёзные проблемы, — продолжает Дима. — С которыми дальше эксплуатировать я бы не советовал. Шаровая опора… — он поднимает брови, чуть качает головой. — Держится на честном слове. В ближайшее время колесо просто может отвалиться. Поэтому тянуть больше нельзя.

— То есть?.. — спрашиваю, хотя внутри уже знаю ответ.

— То есть придётся оставить машину у нас на ночь, — спокойно объясняет он. — К утру всё сделаем, и сможете забрать. Как раз и полную диагностику проведём.

Я киваю, но в голове уже мелькают цифры, цены на запчасти, и все эти «мелочи» в чеке, которые потом вырастают в круглую сумму.

— И сколько это будет стоить? — спрашиваю осторожно, пытаясь сохранить невозмутимость.

— Всё будет зависеть от стоимости запчастей и сложности ремонта, — пожимает плечами Дима, словно заранее извиняясь.

— Запишите на мой счёт, — спокойно бросает Олег, даже не удосужившись посмотреть на меня.

Я поворачиваюсь к нему.

— Олег… — начинаю, но он перебивает:

— Алиса, я же тебя пригласил. Всё нормально.

Он говорит это так просто, будто мы обсуждаем не оплату ремонта, а то, кто нальёт чай. Без намёка на геройство, без ожидания благодарности. И именно это выбивает почву из-под ног. Давно мужчины не решали всё за меня, не платили за что-то, не требуя ничего взамен, не давая понять, что теперь я «в долгу».

— Оставляй машину. Я довезу тебя до дома, — добавляет он. — Не бросать же тебя без колес.

Мне неловко, но в его тоне нет ни намёка на навязчивость. Просто забота. И я соглашаюсь.

Когда садимся в машину, Олег, бросив на меня короткий взгляд, предлагает:

— Может, заедем поужинать?

И, что удивительно, я не против.

После сегодняшнего дня, который начался с тяжёлого, тягучего осадка и неприятных разговоров, мне вдруг захотелось закончить его чем-то тёплым и спокойным.

Не сидеть снова вечером на диване, закутавшись в плед, с кружкой остывшего чая и мыслями, которые грызут изнутри, а побыть в другом ритме — без тяжести, без привычной серой усталости.

Тем более, я уже столько времени жила будто в карантине, добровольно закрывшись от любых ужинов, встреч и общения с мужчинами, будто это какая-то инфекция, от которой надо держаться подальше.

Постоянно откладывала на «потом», убеждала себя, что сейчас не время, что не до этого… А, может, это «не время» я сама растянула до бесконечности?

Пожалуй, пора снять с себя эти глупые запреты. Хватит уже ходить в трауре по своему неудавшемуся браку, носить его, как чёрную ленточку, и каждый день оплакивать свои разбившиеся надежды.

Это всё давно похоронено, а я продолжаю стоять над могилой и читать прощальные речи самой себе.

Тот же Тимур живёт дальше. Спокойно, без моего участия. Меняет женщин, как перчатки, строит из себя заботливого отца, воспитывает сына.

А я?..

Дура. Честная, наивная дура, которая всё это время думала, что, отказавшись от всего «мужского», она хоть как-то сохранит себя. На деле я просто закопала себя живьём.

Ну и хватит.

Вот поеду в ресторан, буду улыбаться, позволю себе вспомнить, что такое флирт. Позволю себе расслабиться.

Может, тогда завтра будет не так больно. Не так обидно смотреть на «счастье» бывшего, на его самодовольную морду и… рисовать на его стене кусок своей души.

— 19 —

Ресторан оказался из тех, куда не заходят «по пути» — сюда приходят намеренно, уже зная, что именно здесь проведут вечер. И это наталкивает на мысль, что Олег заранее продумал этот трюк с ужином.

Высокие потолки с подвесными светильниками в тёплых янтарных тонах создавали атмосферу уюта. Лёгкая джазовая мелодия, тихо льющаяся из невидимых динамиков, обволакивала, словно мягкий шарф.

За столиками восседает отборная публика. Мужчины в безупречно сидящих костюмах, с часами, которые стоят целое состояние и женщины в платьях, которые будто сошли со страниц глянцевых журналов. Они почти не шевелились, сидели выверенно красиво, как витринные манекены, лишь изредка скользя взглядом по залу.

Мы с Олегом заняли столик у окна. За стеклом открывался вид на вечерний город, блестящий и тёмный после недавнего дождя. Лужи на асфальте отражали фонари так, будто кто-то рассыпал золото и забыл его собрать.

Сделали заказ. Я выбрала салат и бокал белого, а он, не задумываясь, попросил стейк и томатный сок. Когда официант отошёл, Олег чуть подался вперёд, облокотившись на стол. Его взгляд стал внимательнее, теплее, будто он действительно хотел узнать меня лучше, а не просто интересовался из вежливости.

— Расскажи о себе. Чем занимаешься?

— Росписью стен, — отвечаю ровно, чуть пожимая плечами.

Глаза у него тут же загораются, уголки губ тянутся в искреннюю улыбку.

— Серьёзно? Не просто краской однотонно выкрасить, а прям… индивидуальный декор? — подбирает он слово, щурясь.

— Да, индивидуальный, — киваю в ответ. — По эскизам, под заказчика. Кто-то хочет панораму города, кто-то — лес, кто-то просит что-то совершенно безумное…

На секунду в голове вспыхивает лицо Тимура и его «чудесный» заказ. Даже здесь, за ужином в другом конце города, он словно преследует меня.

«Изыди!» — мысленно фыркаю.

— Круто, — искренне улыбается Олег, не замечая моих внутренних вспышек. — Я бы и себе что-то такое сделал. Дом у меня, конечно, больше в стиле хай-тек, но… было бы здорово.

— Не вопрос, — пожимаю плечами. — Я дам тебе контакты фирмы, через которую ты сможешь всё узнать и сделать заказ.

Он вдруг хмыкает, и в глазах появляется озорная искорка:

— А машину мою расписать можешь?

Я смеюсь, качая головой.

— Ну, это уже другой уровень безумия. Хотя… в теории могу.

— Вот и отлично, — отмахивается он, явно в голове уже рисуя что-то невероятное. — Чувствую на ближайшее время у тебя будет много работы.

— А ты чем занимаешься? — перевожу тему, откидываясь на спинку кресла.

Он берёт бокал, неторопливо отпивает, и в этом движении — какое-то особенное спокойствие человека, который привык, что всё в его жизни идёт по плану.

— Стартап, — отвечает просто.

— Удачный? — уточняю с лёгкой усмешкой.

Он чуть улыбается уголком губ, не из тех, кто любит бить в грудь и перечислять нули на счету.

— Удачный. Мы разработали систему умного учёта и распределения энергоресурсов для крупных компаний. Сейчас работаем с несколькими международными корпорациями.

— Понятно, — киваю, но мысль, которая весь вечер тихо царапает изнутри, снова поднимает голову. — Слушай… насчёт ремонта машины.

Я чуть выпрямляюсь, чтобы он понял, что для меня это важно.

— Мне очень приятно, что ты записал всё на свой счёт, правда. Но… мы не настолько близко знакомы. Я оплачу сама.

Олег чуть приподнимает бровь, но молчит, позволяя мне договорить.

— Я и так благодарна, что ты помог найти хорошего мастера. Но я… не привыкла быть кому-то должной.

Стараюсь улыбнуться, чтобы смягчить слова, но внутри всё равно неуютно. Для меня любая оплаченная за меня услуга автоматически вешает на спину невидимый рюкзак с надписью «Ты должна».

Неважно, требует ли человек что-то взамен или нет — в моей голове этот шёпот начинает жить своей жизнью. И давит сильнее, чем любая реальная просьба.

Даже когда он что-то шутит, я ловлю себя на том, что не могу полностью расслабиться. Мысленно прокручиваю сценарии: Вот он оплатит ремонт, а потом? Будет ждать, что я снова с ним поужинаю? Что-то сделаю? Соглашусь на то, чего не хочу?

Я понимаю, что, возможно, он вообще не об этом думает. Но привычка не быть обязанной никому — особенно мужчине — слишком крепко вросла в меня.

Опыт научил: бесплатные жесты редко бывают просто жестами. За ними почти всегда тянется тонкая, но прочная ниточка ожиданий. И я не хочу, чтобы меня в очередной раз дёрнули за неё.

Олег ставит бокал на стол, смотрит прямо, без тени обиды.

— Алиса, — произносит спокойно, даже мягко, — я взрослый мужик. Если я что-то делаю, то потому, что хочу это сделать, а не потому, что жду, что мне за это будут должны.

Я чуть прищуриваюсь — слишком гладко звучит, но интонация у него честная. Не уговаривает, не оправдывается, просто констатирует факт.

— Я понимаю, но это мои внутренние тараканы, — объясняю, чуть разводя руками. — Сложно с этим что-то поделать.

Олег усмехается, но не насмешливо, а как человек, который, похоже, видел подобные истории не раз.

— Ясно. Но я ее все равно оплачу. Так что… Можешь записать это как… инвестицию в хорошее знакомство. Без процентов.

Я непроизвольно улыбаюсь, но внутри всё равно остаётся эта осторожная пружина — не разжата до конца. Приятно, конечно, слышать, что он не ждёт ничего взамен, но я слишком хорошо знаю, как легко такие слова превращаются в «ну я же тебе помог».

Он словно считывает это по моему лицу, откидывается на спинку кресла и меняет тему, чтобы не давить. А я вдруг ловлю себя на мысли, что вот этот его ход — отступить и дать мне пространство — понравился мне больше, чем сам жест с ремонтом машины.

После ужина Олег провожает меня домой. Я сижу, уткнувшись взглядом в боковое стекло, и наблюдаю, как город медленно плывёт за окном. Кажется, что время чуть замедлилось, и даже воздух стал плотнее, теплее.

Мы подъезжаем к моему дому, и я первой выхожу из машины. Словно стараясь быстрее покинуть салон. Шаг — и всё случается мгновенно: каблук соскальзывает, щиколотка предательски подворачивается, и я успеваю только тихо ойкнуть.

— Осторожно, — голос Олега звучит вполголоса, возле моего уха.

Его руки ловят меня так уверенно, что даже мысль упасть кажется нелепой. Он прижимает меня чуть ближе, и в его улыбке проскальзывает лёгкая насмешка.

— А то мне придется тебя не только возить, но и на руках везде носить.

— Да я сама… — отвечаю, но смех всё же вырывается из груди.

— Держись крепче, героиня, — Олег шагает по лужам, не обращая внимания на брызги, и несёт меня к подъезду, словно это самое естественное в мире.

И именно в этот момент всё тепло обрывается, как будто кто-то роняет на меня ведро ледяной воды.

Возле подъезда стоит — Тимур.

Высокий, тёмный, неподвижный, словно часть ночи. На нём всё просто: рубашка, заправленная в тёмные брюки, но в его облике есть то напряжение, от которого мурашки бегут по спине. Плечи чуть поданы вперёд, руки в карманах, но не для тепла — а чтобы, кажется, сдержать себя. Челюсть сжата, под скулой ходит жёсткая мышца.

И взгляд.

Он прожигает Олега насквозь, останавливаясь на его руках, которые всё ещё держат меня. Этот взгляд не просто злой — в нём есть собственническое, хищное, то, что я когда-то знала и, казалось, забыла. Но вот он — тот самый Тимур, который не терпит чужих рук там, где, по его мнению, должно быть только его касание.

У меня в груди всё сжимается. Смех растворяется без следа. И в какой-то миг мне кажется, что в воздухе между ними уже пахнет грозой — сухой, тяжёлой, готовой сорваться в любой момент.

— 20 —

Тимур

Утро.

Тяжёлое, как свинец. С того момента, как открыл глаза, уже знал, что этот день будет паршивым. Не то чтобы я верил в предчувствия, но это ощущение — оно не про мистику. Оно про опыт. Когда ты уже проходил через подобные дни и точно знаешь: всё пойдёт не так, и единственное, что от тебя требуется, — дожить до вечера, не потеряв лицо.

Мы едем к Насте.

Я ненавижу этот путь.

Эти однообразные улицы, одни и те же перекрёстки, серые дома, облупленные фасады — всё как зарубки на карте моей личной истории. По ним можно отследить, как постепенно рушилась жизнь: дом за домом, поворот за поворотом, шаг за шагом.

Каждая кочка на дороге будто напоминает, что я везу сына туда, где его ждёт не радость, а пустота. Но Богдан этого не понимает. Для него слово «мама» всё ещё звучит, как в детстве: мягко, светло, без сомнений. Он верит, что за дверью её комнаты всё будет как раньше. Что стоит лишь войти — и время отмотается назад, вернёт то, чего уже не вернуть.

В супермаркете он носится между стеллажами, как маленький вихрь. Ноги мелькают, руки тянутся ко всему сразу. Он не ходит — он летает.

— Это мама любит… и это… О, а вот это мы вместе ели! — говорит он, не останавливаясь, даже не оборачиваясь. Скидывает всё в корзину так, будто она бездонная.

И сегодня я не говорю «хватит». Не напоминаю, что сладкое вредно, что всё это не влезет в пакет. Мне всё равно. Пусть берёт, что хочет. Пусть хоть весь багажник забьёт «вкусняшками». Главное — чтобы мы быстрее закончили, и я смог выдохнуть.

Я иду за ним молча, держа корзину, и чувствую, как в груди стягивается тот самый невидимый стальной обруч. Знакомое ощущение. Давление внутри поднимается, словно я не продукты везу, а бомбу с часовым механизмом. И знаю точно — время на табло почти вышло.

Он сияет, полный предвкушения. А я уже знаю, чем всё закончится.

Чем ближе подъезжаем, тем тяжелее становится дышать. Лёгкие будто наполняются песком, а не воздухом. И я тяну эту машину вперёд, как будто тащу за собой грузовик

Дверь открывает Людмила.

Пожилая женщина, добродушная от природы, но с глазами, в которых усталость уже поселилась насовсем. У неё мягкие морщины у глаз, руки с тонкими пальцами. За это время она из наемного сотрудника превратилась практически в члена семьи.

Она видит Богдана — и улыбается так, будто перед ней не просто мальчик, а родной внук.

— Ой, Богданчик, здравствуй, дорогой! — она наклоняется к нему, обнимает, чуть качает в этих объятиях, как будто он ещё совсем маленький. Поглаживает медленно и ласково по голове.

Сын моментально расцветает.

Сбрасывает ботинки прямо на коврик, рюкзак швыряет к стене, и бежит со всех ног в комнату, даже не дождавшись приглашения.

Я же с пакетами иду за Людмилой на кухню.

— Как она? — спрашиваю, хотя уже заранее знаю, что этот ответ будет хуже любого молчания.

Людмила не отвечает сразу. Только опирается ладонями в край стола и глубоко вздыхает. Долго, тяжело. Как человек, который устал таскать в себе чужое горе.

— Хуже, чем в прошлый раз, Тимур, — наконец произносит она. — Я бы… я бы уже больше не возила сюда Богдана.

Пальцы сами сжимаются на ручке пакета.

— То есть? — голос выходит ровным, но под кожей уже начинает зудеть.

— Болезнь прогрессирует, — тихо говорит она, стараясь не смотреть мне в глаза. — Сознание путается. Память… она уходит. Всё быстрее. Настя забывает простые вещи. И людей… тоже.

В горле становится сухо, будто там песок. Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но не успеваю.

В коридоре слышатся быстрые шаги, и в кухню влетает Богдан.

Глаза в слезах, мокрые ресницы слиплись, по щекам стекают тонкие дорожки, которые он даже не пытается вытереть. Губы дрожат, дыхание сбивается.

— Папа… — он хватается за мой рукав, цепко, как будто если отпустит, то упадёт в какую-то пропасть. — Папа, мама… мама меня не узнаёт. Она спросила, чей я мальчик… и как меня зовут…

И всё.

Мир вокруг как будто обрывается.

Нет кухни, нет Людмилы, нет запаха чая — только мой сын, стоящий передо мной, и эта фраза, которая врезается глубже, чем любая пуля.

Я всегда знал, что рано или поздно это случится. Мне говорили. Предупреждали.

Но знать и видеть — это разные вселенные. Готовишься к этому морально заранее, думаешь, что сможешь быть опорой. А на деле выходит хреново…

Ему всего несколько секунд понадобилось, чтобы из радостного, сияющего мальчишки, который бежал к маме с пакетами любимых вкусняшек, превратиться в растерянного маленького человека, которому только что подрезали крылья.

Я вижу, как он пытается вытереть слёзы ладонью, но у него не получается. Вижу, как он ищет в моих глазах объяснение — почему мама вдруг перестала его помнить, и что он сделал не так.

И мне хочется соврать, что это случайность, что она просто устала. Но я знаю — он уже понял. Дети всегда чувствуют.

Мне жаль Настю. По-человечески жаль, потому что болезнь стирает её жизнь по кускам.

Но сердце рвёт не из-за неё.

Сердце рвёт от того, что мой сын только что узнал, что человек, которого он любит без условий, уже частично живёт в другом мире. Мире, где его нет.

— 21 —

Я опускаюсь на корточки рядом с Богданом. Его глаза красные, влажные, ресницы слиплись от слёз, и он смотрит на меня снизу вверх так, будто только я способен удержать его мир от окончательного краха. Кладу ладони ему на плечи.

Людмила тоже подходит, её руки ложатся ему на спину, мягко, успокаивающе, словно она пытается спрятать мальчишку от всей этой боли. Но спрятать невозможно.

Сын дрожит всем телом, потом резко утыкается мне в грудь, и пальцы его вцепляются в мою рубашку. Он словно держится за меня так, будто я последний, кто остался у него в этом мире.

И в этот момент я понимаю: туда, в комнату, его больше не затащишь. И я даже не имею права пытаться. Ему и так больно. Зачем добивать?

— Мама болеет… Но ей станет лучше, — выдыхаю, почти шёпотом.

И сам слышу, как это звучит фальшиво. Враньё звенит в воздухе, но что мне остаётся? Я не могу сказать ему правду — что «всё хреново и будет только хуже». Мужчина не имеет права на слабости. На сомнения…

Он вжимается в меня сильнее. Людмила гладит его по голове, шепчет что-то своё, простое, тёплое. Но Богдан мотает головой, всхлипывая так, что у меня внутри всё сжимается.

— Она… не помнит меня, папа. Она не знает, кто я…

Сжимаю зубы так, что скрип стоит в висках. Я привык все решать. Всё можно переломить, додавить. Но тут… всё, что я могу — забрать его отсюда. Просто увести. Спрятать. Хоть так сохранить ему кусок нормальной жизни.

— Мы поехали, Людмила, — коротко киваю, голос глухой.

Она смотрит на меня с пониманием, без лишних слов. Только вздыхает, долго и тяжело.

— Поезжай, солнышко с папой. Отдохни. А я позабочусь о твоей маме.

Сын даже не поворачивается к комнате. Даже не думает шагнуть туда. Вот и хорошо. Хватит. Уже и так слишком много для одного маленького сердца на сегодня.

Мы садимся в машину. Я завожу двигатель и бесцельно катаюсь по городу. Просто чтобы колёса крутились.

Торможу у киоска и беру Богдану мороженое. Он к нему так и не притрагивается. В парке покупаю сахарную вату, сын без энтузиазма смотрит на нее.

Я понимаю, что всё это выглядит нелепо. Жалкие попытки создать ребенку иллюзию нормального детства. Только плохо у меня получается. Отвратительно. Будто я пытаюсь скотчем склеить разбитое зеркало.

У меня в душе бетонная плита. Груз, от которого не сбежать. Отправляю Богдана на карусель он впервые улыбается. Хрупко, как ребёнок умеет. Так, что сердце рвёт ещё сильнее.

Сижу на скамейке, смотрю, как он машет мне, и чувствую, что сжимаю кулаки до боли. Я глотаю злость, бессилие, усталость. Всё то, что в груди копится слоями, как яд.

И всё же внутри только одно желание: сейчас рядом должна быть Алиса.

Я даже представляю это. Как было бы. Обнять её, уткнуться носом в её волосы, вдохнуть этот привычный запах её кожи. Услышать её какую-нибудь язвительную фразу и поймать в этих словах не насмешку, а поддержку.

Она всегда умела подколоть так, что становилось легче. С ней пустота в груди не так сильно зияла. Она была надежным тылом. Тихой гаванью, куда я возвращался и мне было хорошо…

Входящий звонок выдёргивает из мыслей.

На экране — мама. Я сразу знаю: если не возьму, она всё равно перезвонит, пока не добьётся. Отвечаю.

— Ну что, как съездили? — спрашивает с тревогой.

Она всегда очень хорошо чувствовала меня, даже на расстоянии.

— Так себе, — отвечаю сухо. Голос будто чужой.

— Дай Богдана к телефону.

Сын как раз возвращается и я протягиваю ему трубку. Он меняется на глазах и оживляется. Мать умеет его переключить. Он слушает её, кивает, словно она прямо рядом. И в этот момент я понимаю: у женщин есть эта чёртова магия. Они лечат детей словом. А мы… мы можем оплатить его нужды, защитить, ну и научить молоток держать.

Боль мы глотаем молча. Сами не знаем, как с ней справляться, так как можем этому научить?

Потом он протягивает мне телефон.

— Она тебя зовёт.

Подношу к уху.

— Слушаю, мам.

— Заезжай, сын, — говорит она так просто, будто речь о хлеб купить. Но я слышу между строк: «Я знаю, как тебе тяжело. Приезжай. Я хочу помочь». — Скучно без вас. Хочу внука увидеть.

Я соглашаюсь. Конечно соглашаюсь. Богдану нужно выдохнуть, ему нужен островок спокойствия. И этот остров — у моей матери.

Везу его в соседнюю область, дорога длинная, пустая, серое небо нависает над трассой, будто придавливает крышу машины. Богдан на заднем сиденье то дремлет, то оживлённо рассказывает, что «бабушка испечёт пирог, как всегда». И я молчу. Мне не о пирогах думается…

А ведь ещё пару лет назад я и представить не мог, что буду так возить его куда-то. Машина, трасса, ребёнок на заднем сиденье — как будто это всегда было моей жизнью. Но нет. Если быть честным, я вообще не собирался забирать Богдана к себе. Не хотел.

Максимум, на что был готов, — это роль воскресного папы. Заехал, купил машинку, выслушал «папа, смотри», погладил по голове и обратно в привычный ритм. Это казалось честной сделкой: я обеспечиваю его, но живу своей жизнью.

Пацан… чужой. Не знакомый мне. Я его даже толком не знал. И особых чувств во мне он не вызывал. Ну был он, и что? Жил ведь и без меня два года и, казалось, нормально жил. А вот уход Алисы — это было тяжело. Настоящая рана, свежая и гноящаяся. И это была моя личная боль, а не какой-то незнакомый мне ребёнок.

Настину болезнь я тоже всерьёз тогда не воспринимал. Ну да, у неё были свои странности. То вспышки смеха не к месту, то слёзы, то обидные слова ни с того ни с сего, то навязчивые идеи. Но я списывал это на характер, на нервы. У кого тараканов нет?

Всё вроде укладывалось в рамки допустимого. Хотя… если честно, уже тогда где-то в глубине я понимал: именно это и стало причиной, почему у нас ничего не вышло.

А потом всё изменилось в один день.

Позвонили из садика. Настя когда-то указала мой номер как запасной, и я даже забыл об этом. Сначала решил, что ошибка. Но голос у женщины был серьёзный: мать на звонки не отвечает, ребёнок давно не посещает группу, оплаты нет. Если так продолжится, его место займут другие.

Я застыл. Деньги-то я давал. Настя всегда уверяла, что у Богдана всё в порядке. Не было жалоб, не было тревоги. Но в груди шевельнулся мерзкий холодок, и я поехал к ней домой.

Дверь открыла весёлая Настя. Болтливая, будто мы виделись вчера и никаких проблем нет. Но растрёпанная, неухоженная. В квартире — хаос. Грязная посуда, вещи в кучу, запах какой-то затхлый.

— Где Богдан? — спросил с порога.

— В садике, — легко отмахнулась она.

Я нахмурился.

— В садике? Мне только что звонили, сказали, что он туда не ходит.

— Глупости, — снова усмехнулась беспечно. — Он там.

И вдруг я услышал… всхлипы. Тихие, жалобные. Не крик, не плач, а звук, от которого у меня внутри все скрутило. Я рванул к балкону.

Осень, прохладный воздух. И там, на полу, свернувшись калачиком, сидел Богдан. В одной майке и трусиках. Замёрзший. Голодный. Он уже даже не плакал. Тихо скулил, как щенок. Маленький, беззащитный.

Подхватил его на руки. Прижал к себе, и что-то во мне сломалось окончательно.

На Настю сорвался. Голос гремел так, что стены дрожали. Она рыдала, клялась, что отвела его в сад, что не понимает, как это случилось. Словно только что проснулась. Хваталась за голову, тянулась к сыну, просила прощения. И только потом стало ясно, что всё это время она просто запирала его на балконе. Часами. Не кормила. Забывала. Сама уходила в свои облака.

И ведь хорошо ещё, что балкон был застеклённый, что погода позволяла. Он не выпал, не простыл до воспаления лёгких. А соседи? Соседи, похоже, просто делали вид, что не слышат.

Вот тогда я и понял: Настя серьёзно больна. И ребёнка с ней оставлять нельзя. Это не странности, не женские тараканы — это диагноз. Это прямая угроза.

И других вариантов не было. Я установил отцовство официально и забрал его к себе. Хоть и не был готов. Хоть и не знал, что делать. Хоть и хотел сбежать. Но выбора мне не оставили.

Я бросаю взгляд в зеркало заднего вида. Богдан дремлет, клюёт носом, щека прижата к ремню безопасности. И каждый раз, когда я смотрю на него, вспоминаю тот балкон. И понимаю: может, я и не был готов к отцовству. Может, не собирался. Может, не хотел. Но теперь это моя жизнь. Мой сын. Моя ответственность.

Богдан оживает, едва переступает порог дома моих родителей. Мама встречает его с распростертыми объятиями.

Я же сажусь на краешек стула в кухне, слушаю их смех и понимаю — задерживаться нельзя. Не хочу обсуждать что-то, не хочу показывать, как внутри всё рвётся на части.

Мама, конечно, чувствует. Она умеет читать без слов. Но я делаю вид, что не замечаю. Пью чай залпом, словно лекарство, и поднимаюсь: «Я поехал».

Богдан остается у нее на пару дней. Так лучше. С ним мама справится лучше, чем я сейчас. Тем более он еще простывший. Она подаст ему чай с малиной, накроет пледом, будет сидеть рядом до утра, если надо.

Выхожу на улицу, и тишина встречает меня глухо, как гул в пустом колоколе. Садясь за руль, знаю: домой не поеду. Не могу.

Машина сама выворачивает руль. Я не думаю. Просто еду.

К ней.

К Алисе.

Фары выхватывают дорогу из темноты, а у меня в груди та самая ломка, знакомая, как никотиновая тяга, только сильнее. Я знаю, что это зависимость. Чистая, голая, без оправданий. Чем сильнее запретил себе — тем жёстче тянет. Я держался. Я убеждал себя, что смогу. Что обойдусь. Что хватит силы закрыть эту дверь и не возвращаться.

Но я жажду её, как воздуха.

Как голодный ищет еду, так я ищу её.

Как мужчина — ту единственную, рядом с которой перестаёт болеть.

И теперь мне плевать, правильно это или нет. Я еду к ней. И никто и ничто не остановит меня на пути.

— 22 —

Подъезжаю к дому Алисы. Свет в ее окнах не горит. Глушу мотор, остаюсь в салоне, пока тишина не начнёт давить на уши. Выбираюсь наружу. Воздух влажный, пахнет мокрым асфальтом, сырой землёй и жареным луком из приоткрытого окна на первом этаже.

Делаю круг по двору. Второй.

Листья прилипают к подошвам, фонари дробят лужи на осколки света. Смотрю на подъезд, на тёмные стеклопакеты её квартиры. Где ты, Лиса? У мамы? У подруги? Или просто легла пораньше?

Я бы сейчас продал всё, чтобы на минуту оказаться в той тишине рядом с тобой — без слов, без вопросов, просто дышать одним воздухом.

Фары режут тьму, к крыльцу подкатывает чёрный кузов. Инстинктивно ухожу в тень деревьев. Хлопок двери. Выходит мужик: высокий, собранный. Движения спокойные. И следом из машины появляется Алиса. Идёт, тихо смеётся, пальцами придерживает ремешок сумки. Делает шаг и оступается на мокром асфальте.

Я уже рвусь вперёд, чтобы подхватить ее. Чистый рефлекс. Но не успеваю. Этот мужик хватает её на руки. Легко, будто репетировал. Несёт ее через лужу, не глядя на брюки. Джентльмен, мать его.

Алиса смеется, что-то шепчет ему, скорее всего, слова благодарности. И улыбка у нее в этот момент… настоящая, тёплая.

Индюка этого узнаю сразу. Олег Лисицын. Мой сосед. Виделись с ним мельком на собрании посёлка, в спортклубе, пару раз у ворот махнули друг другу. Нормальный мужик, без понтов, с деньгами, с головой.

Был. До этой секунды вопросов к нему не было. Теперь — есть. Он резко стал мне неприятен. Можно даже сказать врагом. И дело не в нём, а во мне. В том, что его интерес к Алисе делает его чужим на моей территории. Лапы надо при себе держать и к чужим женщиная не надо подкатывать свои…

Скулы сводит так, будто эмаль вот-вот посыплется кусками. Кулаки сами находят карманы, иначе пальцы потянутся к горлу Лисицына.

Адская ревность поднимается снизу вверх, как пламя из котла. Этот огонь жрёт кислород, и секунду кажется, что не смогу вдохнуть. Внутри меня два зверя: один — древний, тупой, территориальный: моя женщина.

Второй — трезвый, холодный: нет, не твоя. Ты всё упустил.

И это осознание выжигает еще сильнее. Я вижу, как легко она касается его плеча, как он смеётся, как они оба выглядят людьми, у которых зарождаются романтические отношения. И понимаю, что она имеет право подпустить к себе другого. Право влюбиться. Потому что для неё я — никто. Она смогла тебя вычеркнуть из своей жизни. А я — нет.

Меня шатает из стороны в сторону между «подойти и вырвать её у него из рук» и «развернуться и уйти по-мужски, не устроив цирк у подъезда». Я знаю цену импульсам. Один неверный шаг и завтра буду чертовски жалеть о неосторожных словах и его сломанном носе…

Я выхожу из тени. Спокойно. Без рывков, без шоу. Останавливаюсь в нескольких шагах.

Алиса замечает меня первой. Лицо ее меняется мгновенно: ещё секунду назад тёплая, настоящая улыбка и вот уже взгляд, как будто наступила во что-то коричневое. Или как будто я одним присутствием испортил ей вечер. Метко. Больно. По делу.

Олег тоже поворачивает голову:

— О… привет, — удивляется он узнав меня.

Я киваю коротко. Взгляд намертво прилипает к его рукам на её талии.

"Да поставь ты её уже!" — внутри всё рычит, как мотор на отсечке.

— Ты зачем приехал? — поджимает губы Алиса.

Олег переводит на нее недоуменный взгляд.

— Вы… знакомы?

— Да, — отвечаю ровно, не моргнув. — Это моя жена.

У него брови ползут вверх.

— Бывшая, — недовольно припечатывает Алиса.

Лисицын не дурак. Считывает момент правильно. Аккуратно ставит её на асфальт и делает полшага назад. Наконец-то убирает от нее свои лапы. Минус один раздражающий фактор.

— Тогда… я поеду, — он кашляет от неловкости в кулак и смотрит на Алису. — Ты напиши, как поднимешься.

— Конечно, — кивает она.

Лисицын переводит взгляд на меня. Мы меряем друг друга глазами секунду. Он лёгко кивает и уходит к машине. Дверь хлопает тихо, мотор урчит и растворяется за углом.

Мы остаёмся с Алисой вдвоём.

— Никто тебя здесь не ждал, — первая рубит она, не тратя ни секунды. Голос сухой. — Нас связывает только договор. Если что-то нужно — звони. И только по работе. В остальное время не лезь ко мне.

Я коротко усмехаюсь.

— Уже понял, что зря приехал. Не вписался в твой приятный вечер, да?

— Да, он был приятный, — поднимает бровь. — И? У тебя вопросы?

— Никаких, — вру. Ревность скребёт изнутри. — Просто констатирую.

— Констатируй у себя в голове, — бросает задиристо она. — Здесь твои констатации никому не нужны.

Хочется схватить её за плечи и встряхнуть, чтобы высыпались все эти колкие слова. Я вдавливаю пальцы в кулак.

Алиса дергает плечом, будто ставит точку, демонстративно лезет в сумку за телефоном. Экран вспыхивает у неё в ладони — быстрые пальцы набирают: «Дошла. Спасибо за ужин и помощь». Слово «помощь» бьёт по вискам, как палкой по колоколу. Рот сам открывается:

— Какая ещё «помощь»? — слова срываются хрипло. — Чем он успел так помочь за один вечер?

— Тебя разве не учили, что подсматривать — это плохо? — она вздёргивает подбородок, глаза блестят. — Олег помогает мне с ремонтом моей машины.

— С ремонтом? — меня переклинивает, слова звучат жёстче, чем хотел. — Зачем её ремонтировать? Завтра с утра едем в салон, выбираешь новую. Ключи в руки. И точка.

— На словах ты щедрый всегда, — она холодно усмехается, скрещивает руки. — А мне от тебя ничего не надо. Ни ключей, ни обещаний. Хочешь тратить деньги — купи сыну машинку.

Кровь гулко стучит в висках.

— Не перегибай, Лиса.

— Это ты не перегибай, — делает шаг ближе; мы ловим друг друга дыханием. Голос у неё ровный, но на шее бьётся тонкая жилка. — Появился, испортил вечер и решил диктовать условия. Нет. У тебя один «проект» — твой сын. Вот его и обеспечивай. А моя машина — это моя забота.

— Ты тоже моя забота, — вырывается неконтролируемо.

— Поздно, — шепчет тихо. — Ты опоздал.

Между нами горячий пар наших слов и то, что когда-то называлось «мы». Я почти тянусь к ней, но вовремя стопорюсь. Она вонзает взгляд, как лезвие. Моя и не моя. Любимая и ненавидящая меня всем сердцем.

— Ладно, — выдавливаю сквозь зубы. — Ремонтируй, раз хочешь. Счёт пришлёшь мне. Я оплачу.

— Не пришлю, — рубит мгновенно. — Я уже сказала: от тебя мне не надо ничего.

Я усмехаюсь криво. Злость на эту женщину и желание к ней мешаются, как порох с искрой.

— Значит, так? Гордая и упрямая, как коза? Если бы принимала мою помощь, не пришлось бы сейчас работать на меня.

Она подаётся ко мне, вспыхивает:

— О, то есть я сама виновата, что рисую тебе эту картину? Ты мог заказать просто поле ромашек, Тимур. Просто поле! Но нет. Тебе же нужно всю душу мне вытрясти. Ты бы только знал, как я тебя ненавижу…

— Пока не взаимно, — отвечаю слишком тихо, почти рыком. Проглатываю металлический привкус. — Значит, общение только по работе?

— Только по работе, — говорит, как приговор.

Алиса разворачивается к двери, показывая своим видом, что разговор окончен. Стою неподвижно. В груди зверь, рвётся наружу. Требует взять ее на руки, унести, закрыть засовом и заставить слушать, пока дойдёт.

Аж пальцы зудят от этого желания. Но силой возвращают вещи, не людей. Силой не исправишь, не вымолишь, не включишь в человеке любовь…

Делаю вдох, длинный, до боли в лёгких.

— Спокойной ночи, Лиса, — тихо говорю ей в спину.

— Иди уже домой, Тимур, — не оборачиваясь вздыхает она.

Щёлкает замок. Дверь проглатывает её силуэт, а вместе с ним и всё, что я не успел сказать. Стою ещё секунду, пока кровь перестанет молотить в висках. Потом разворачиваюсь и иду к машине размеренно, как после тяжёлого раунда.

Сажусь, поворачиваю ключ. Мотор рычит, глушит мысли. И в этот момент телефон вибрирует на панели.

— 23 —

— Ну что, живой? — гремит в трубке знакомый голос.

— Ага. Но настроение паршивое, сразу предупреждаю, — выдыхаю, уставившись в лобовое, где фонарь размазывает дождь в длинные ножи.

— Надо же. Совпало, — коротко усмехается Гордей. — Подъехать? Посидим. Каждый вывалит своё — глядишь, отпустит.

— Давай. Богдан у родителей. Заезжай. Я через магазин проскочу и через полчаса буду дома.

— Принято. Возьму то, что помогает разговаривать.

— Добро, — отсекаю.

Подъезжаю к дому и вижу у ворот своего старого и верного друга. Гордей опёрся на свой джип, как на гранитный валун. Плечи шире дверного проёма, лоб хмурый, взгляд чёрный. Видимо действительно что-то серьезное случилось у него.

— Рановато, — говорю, глуша мотор. Замок ремня щёлкает как затвор.

— Считай так соскучился, что сил не было дома сидеть, — пожимает плечом.

Сходимся. Жмём коротко и крепко друг другу руки. Гордей вглядывается в меня, как в спорный пункт договора.

— Что у тебя? — спрашивает он прямо.

— Список длинный, — хмыкаю в ответ. — Сын. Настя. Алиса. Классика жанра. За одну ночь не уложимся.

— Нормально, — в уголке губ тень безрадостной улыбки. — У меня тоже набор «весёлый». Пойдём в дом.

— Нормально. У меня тоже есть чем «порадовать», — невесело усмехается Гордей. — Пойдём в дом.

Я киваю и открываю калитку, щёлкает замок. Гордей заходит первым, плечом распахивает тяжелую дверь, и по тому, как он сжимает челюсть, понимаю что случилось что-то серьёзное.

Киваю. Калитка отзывается глухим щелчком. Проходим по садовой плитке к дому. Гордей плечом распахивает тяжёлую дверь, заходит первым. По тому, как он сжимает челюсть и молчит, понимаю, что у него действительно случилось что-то серьезное.

Он ставит пакет на тумбу, вытаскивает бутылку.

— Где стаканы? — спрашивает сухо.

— На кухне, верхняя полка, справа, — отвечаю, бросая ключи в керамическую чашу. Глухой стук, как точка в конце строки.

— Ладно, — бурчит Гордей, идёт по памяти. Свой человек. Я снимаю пиджак, закатываю рукава. В зеркале отражается уставший мужик с каменным лицом.

Гордей возвращается со льдом и бокалами. Ставит на стол. Меряет меня взглядом, как инженер нагрузку балки.

— С чего начнём?

— С крепкого, — отвечаю безразлично. — А потом уже пройдемся по пунктам.

Мы садимся в гостиной. Лёд звенит в стаканах. Первую выпиваем молча.

— Давай, выкладывай, — говорит Гордей, опершись предплечьями о стол.

Я рассказываю коротко, без приукрас, как Настя не узнала Богдана и спрашивала, чей он мальчик; как у сына поплыл голос и дрогнули губы; как мы уехали, катались по парку, а он ел мороженое сквозь слёзы.

Потом про Алису, про чёртову картину с ромашками, Ксению с её «случайными» прикосновениями, про Лисицына у подъезда и мои нервы в клочья.

Гордей слушает, молча. Иногда кивает. Пальцем водит по запотевшему стакану, лёд звенит, как тонкий металл. Когда я выдыхаю последнее, он подвигает ко мне полный стакан, как будто подводит черту.

— Ладно, — говорит Гордей ровно. — Давай по порядку. Первое: пацан. Ты сегодня сделал правильно, что забрал его. Дальше не геройство нужно, а режим. Ребёнок держится на двух вещах: предсказуемость и правда, но по возрасту.

Он постукивает пальцем по стеклянной столешнице.

— Найди ему детского психотерапевта, нормального, без самодеятельности. Пусть даст тебе слова под его возраст: не «всё хорошо», а «маме плохо, это болезнь, ты ни при чём, я рядом с тобой». И какие-то вечерние традиции введи. Чтрбы один и тот же порядок действий был каждый день. Ужин, душ, книжка. Он на этих рельсах выровняется. Ему стабильность и уверенность в завтрашнем дне нужна.

— Сделаю, — коротко отвечаю. Голос будто отпускает на пол-тона.

— Второе: Настя.

Гордей медленно крутит свой стакан в руках. Плечи расправлены, голос ровный, как у человека, который привык давать приказы и отвечать за последствия. Всё же военная выпровка дает о себе знать.

— Сочувствовать ей можно сколько угодно, — проговаривает неторопливо. — Но путать жалость к ней и заботу о сыне — нельзя. Приоритет простой: пацан и твоя нервная система. Документы у тебя все в порядке? Опека, медзаключение, полномочия?

— Да, — киваю. — Всё оформлено.

— И хорошо, — Гордей чуть морщится, делает большой глоток. — Ей ты уже ничем не поможешь. Это не про силу воли, это про мозг, который сдаёт. Значит, концентрируешься на вашей с пацаном жизни. Режим, предсказуемость, безопасность. Хоть и жалко её, чёрт побери… — он криво усмехается. — Как вспомню наше детство… в голове не укладывается, что человек может вот так закончить.

Он переводит взгляд на меня, стекло стукается о стол, тон становится суше:

— Теперь по Алисе.

Я непроизвольно напрягаюсь. Он ловит это движение, усмехается краем губ: «попал».

— Ты совершаешь две предсказуемые мужские ошибки, — говорит спокойно, как констатирует факт. — Первая: деньги как рычаг давления. Машина, «куплю», «решу», «завалю». Для женщины это звучит как контроль. Считывается за секунду и дверь перед твоим носом закрывается. Хочешь помочь? Сначала спроси, можно ли и нужно ли. Услышал «нет» — уважай это «нет». Вторая: внезапные появления и ревнивые сцены. Ночные «представления у подъезда» не убеждают никого. Особенно ту, которая уже однажды поставил точку в ваших отношениях.

Я молчу. В висках чуть пульсирует, но не от злости, от того, что все его слова попадают точно в цель.

— Да знаю я. Но «не отпускать» — это не хватать. Это жить так, чтобы рядом с тобой было спокойно. Последовательно. Без двусмысленных Ксений в доме, — продолжает Гордей. — Кстати, Ксению — вон из дома. Еще вчера. Помощь с бытом — одна история. «Плечико погладить» — другая. Женщины ненавидят двусмысленные сигналы: ты якобы за «чистое поле», а рядом дежурит теплая грелка. Разбирись с этим.

Хмыкаю.

— Выгнал я ее уже.

— «Выгнал» — это не на два дня. Это «не вернётся никогда». Найми профи без подтекстов. Дом должен быть чистый. Дальше по картине. Колесо ты совсем придурок? — поднимает в удивлении бровь Гордей. — Ты бы еще могилу ее отца заказ. Нет. Я понимаю и знаю, что для тебя значит это фото и что ты совершенно другие смыслы во все это вкладываешь, но для Алиски же это, как ножом по живому. Для тебя память о самом светлом и счастливом моменте в жизни. Для неё незаживающая рана. Пока она кровит, ты хоть золотом покрой стену, для нее все это будет больно. Хочешь играть вдолгую, хочешь вернуть ее? Меняй ТЗ. Позвони в агентство и скажи: «решил уйти в абстракцию/панораму/что-то нейтральное, без личного». Она это оценит. Даже если не скажет. Но ты хоть чертовым садистом выглядить не будешь.

Медленно втягиваю воздух. Как бы не хотелось спорить, Гордей был прав. Я и сам это понимал, но боялся отступить, дать заднюю. Но видимо, если продолжу в том же духе, то окончательно потеряю Алису.

— А Лисицын? — не удерживаюсь от вопроса. — С ним-то что делать?

— Сосед тебе не враг. — Гордей усмехается краешком губ. — Хочешь конкурировать? Конкурируй делами. Рычать на партнеров и конкурентов будешь. Не становись ты клоуном у подъезда. Встретишь их в следующий раз, здоровайся ровно. Точка. Она сама разберётся, кто из вас двоих умеет держать себя в руках. И кто ей нужен. Не кулаками Колесо, а мозгами работать надо.

Гордей откидывается на спинку, складывает руки на груди, от чего на стене появляется массивная тень.

— Ты мужик с ресурсом. Но ресурс — это не «решу за тебя». Это «я рядом, когда попросишь». Извинился один раз и без всяких «но». Пропал с радаров в плане личного, общайся только по работе, как она и сказала. Ясно и без намёков. И перестань «подсылать» к ней других людей. Хочешь второй шанс? Стань предсказуемым. Без ночных визитов.

Я молчу. В груди что-то успокаивается, как будто разжали тормоз.

— И ещё, — добавляет Гордей. — Сын всё считывает. Если видит тебя злым и расстороенным то сразу решит, что это из-за него. Держи форму. Наорал? Извинись. Выгорел? Отдохни. Не геройствуй. Герой нужен в кино, дома нужен взрослый адекватный человек.

— Лиса меня ненавидит, — выдыхаю сокрушенно выпивая залпом весь стакан.

— Сильнее всех ненавидят тех, кого любили. И у Алисы есть за что тебя ненавидеть, Колесо. Ох, есть.

Спорить бессмысленно, чёрт возьми. Я отвожу взгляд и невольно проваливаюсь в своё далёкое прошлое. Туда, где всё это началось…

— 24 —

Военный городок — это отдельная планета. Пятиэтажки-близнецы, песок вместо газонов, плац, где по утрам орёт горн, и вечный запах столовской перловки вперемешку с соляркой. Подъезд буквально пропитан запахом супа из соседней квартиры. Двери не закрываются на замки, потому что за каждой дверью «свои».

Мы, шпана, бегали стаей. Наш двор был как одна большая семья. Общий футбольный мяч, общий шрам на коленке. Оттуда у меня и Гордей. Да и вообще большинство знакомств и связей. Друг лез драться сразу, а я через секунду, когда уже было понятно, куда наносить удар. На родительских собраниях наших матерей вечно отчитывали за наше поведение. Мы же хохотали и шли дальше.

Настя была оттуда же. Дочь отцовского друга по части. Худющая, с огромными глазами и двумя косичками, которые всё время расплетались. Всегда рядом: то на шаг сзади, то справа под локтем. Один детсад, один класс, одни утренники в гарнизонном ДК. На семейных посиделках её отец, здоровенный, с усами, вечно хлопал меня по плечу со словами:

— Ну что, зять, наливать будешь?

Моя мать смущённо шипела: «Перестань, дети же».

Но в их семье ко мне и правда относились как к своему: сажали рядом, кормили, могли и по шее дать, если «воспитание» требовало.

Любви между нами не было. Привычка — да. Маршрут проложили взрослые: «рядом выросли — рядом и жить будете». Мы и не спорили. В военном городке мало кто спорит с родителями вообще.

После школы, как положено сыну военного. Армия. Холодный ленолём в казарме, сапоги, которые сначала натирают до мяса, а потом становятся частью тебя. «Подъём! Отбой!» — как метроном.

Звонки редкость. Настя каждый день писала сообщения: «жду», «береги себя», «смотри, кота притащила» и свое фото котом свкидывала на телефон. Я отвечал коротко: «жив», «нормально», «вернусь». И, кажется, именно эти её «жду» и сложили у меня в голове ощщущение «любви».

Дембель. Платформа, серый снег кашей, люди с цветами. Настя на цыпочках машет, глаза мокрые, косы уже не тонкие. Вся округлилась, похорошела. Стала взрослой. И пахла она чем-то сладким, домашним.

Этой ночью и случилась наша первая близость. А утром накрыло молчаливой ясностью. Нужно отвечать за свои поступки. Так меня учил отец и мужики нашего подъезда. «Сделал — женись». Я и женился.

Дальше был ЗАГС. Всё скромно, тихо. Без фанфар. Два свидетеля, обычные кольца, хризантемы в целлофане. Её отец и мой пожали мне по-мужски руку, мамки наши ревели от счастья. Настя светилась, а я просто плохо понимал, что именно происходит. После, сняли однушку, купили стол, диван и чайник. Так сказать, весь набор «взрослой жизни».

И пошло поехало, как у многих. Работа, учёба заочно, «денег хватит до пятницы?», «не забудь хлеб купить».

Все её странности списывались на характер: то смех не к месту, то слёзы, то «поехали ночью смотреть на мост — мне надо», то молчание по три дня. Я зажимал это в рамки: «устала, пройдёт». Мы не ругались. Мы просто жили «как надо». И чем дольше так, тем отчётливее я понимал: музыка играет не та. Для меня Настя была больше родственником, ответвтвенностью, чем любимой женщиной.

Пара лет пролетела. И я тянул это «правильно», потому что так привычнее, чем признать: не моё.

Сбегая от «счастливой» семейной жизни я ударился в бизнес. Именно он и стал моей отдушиной, именно в него я ушел с головой. Начинал с мелочи. Логистика, перегон, пара рискованных сделок на грани дурости. Потом первые контракты, первые люди, за которых отвечаешь не только словом, но и деньгами. Ночи в офисе и вот они пошли первые серьезные деньги.

Гордей тем временем пошёл по линии отца: служба, сборы, полигоны, выезды. С ним всё всегда было просто — приказ, задача, результат.

А дома тем временем завёлся метроном «дети-дети-дети».

У Насти это было не желание, а проект с идеей фикс. Тетрадь с графиками базальной температуры, стикеры на холодильнике: «витамины, 9:00», «укол, 22:30». Под подушкой травы «как у бабки в Самарканде», на столе распечатки форумов.

Кухня превратилась в аптеку, спальня — в «лабораторию». Сперва я терпел и подыгрывал, искренне. Хотел помочь, снять тревогу. Потом устал, но продолжал тянуть, потому что так меня учили: если женщина твоя, неси отвественность до последнего.

ЭКО. Сначала одно. «Без гарантий», — говорили врачи, глядя честно.

Мы кивали. Я сдавал анализы, ездил, платил, ждал. Не получилось. Второе — по инерции, уже на автомате. Гормоны делали её чужой. Срывы, молчания, взгляд мимо. Вновь не получилось.

На третьем я понял, что всё бессмысленно. Врачи не обещали ничего, а Настя всё равно верила. Не мне, не цифрам, а этой своей внутренней литургии «должно случиться». Она жила уколами и результатами, а всё остальное для нее стало просто декорацией.

И тут еще заболел отец Насти. Тот самый дядя Колян с усами. Сдулся за пару месяцев. Лежа в палата он держал меня за запястье неожиданно лёгкой рукой:

— Не бросай её, Тимур. Слышишь? Мою девочку. Она без тебя пропадет…

— Не брошу.

И это «не брошу» упало внутрь камнем. Очень весомые и тяжелые слова, особенно учитывая тот факт, что это была последняя просьба человека, который тебя принял как сына.

После похорон Настю будто подменили. Тишина в квартире стала вязкой, как сироп, а потом быстро превратилась в театральный полумрак. Свечи, благовония. Траур перетёк в мистику.

Вчера она говорила о врачах и анализах, сегодня уже о «знаках», «снах» и «сглазах». Я скрипел зубами, но не спорил. Мужчинам проще иметь дело с конкретикой: диагноз, план, счёт. А тут какой-то мистический туман. Но если ей полегчает, пусть будет туман. Так я себе это объяснял.

Тогда-то и появилась Севара. Экстрасенс. Платок, чётки, густые духи, от которых першило в горле. Голос поставленный, театральный. С первого взгляда я считал её шарлатанкой. Слишком уж уверенно она «видела» то, что хочет слышать клиент.

Но я не выгонял её. Насте нужна была хоть какая-то опора. Пусть кривая. Пусть дорогая. Но я искренне надеялся, что ей это поможет справиться с горем.

— На вас порча, — мрачным голосом говорила Севара. — Пути закрыты. Надо чистить, много чистить.

Настя слушала её, открыв рот…

Деньги уходили пачками в «очищения», «поездки к источнику», «свечи из Иерусалима» (а точнее из подземного перехода, уверен). Раз в неделю появлялись новые «ритуалы»: соль по углам, вода под кроватью, иглы в лимоне. Единственная польза от Севары случилась внезапно:

— Вам надо разводиться, — сказала она Насте так, будто читала расписание поездов.

Настя кивнула, как на построении. Пришла ко мне, села на край дивана, пальцы переплела до белых костяшек:

— Тимочка, нам надо развестись.

И я впервые за много лет не стал героически спорить. В груди щёлкнул замок, и я понял страшную для приличного человека вещь: мне стало легче. Стыдно — да. Но честно. Потому что думал об этом давно, но сам бы не начал: слово тестю, слово отцу, «так надо». Она сняла камень чужими руками.

Развелись мы с ней тихо. Без тарелок и «да чтоб ты». ЗАГС, две подписи, конверт с документами. Я оставил ей всё, что мог: квартиру, машину и депозит «на чёрный день». Ушёл в работу и впервые вздохнул свободно и полной грудью.

— 25 —

Холостым я долго не ходил. Не потому что спешил, а потому что жизнь сама проложила нужный маршрут. Будто кто-то сверху заранее разметил мне дорогу к одной конкретной точке.

Гордей выкроил себе «увольнительную», позвонил:

— Пойдём мозги проветрим.

— Пойдём, — ответил я потирая переносицу. Неделя выдалась тяжелой и вечер пятницу провести на воздухе было бы идеальным завершением недели.

Мы отправились с ним на набережную. Вечер был тёплый. Ветер с реки нес влажное тепло, фонари размазывали на воде длинные жёлтые дорожки. Пахло шашлыком, кукурузой и сахарной ватой из ларьков.

Говорили не о чем. Перебрасывались короткими фразами и просто наслаждались покоем и умиротворением. Нам с другом даже молчать было вместе комфортно.

И тут из соседнего кафе вдруг громко заиграла музыка, и какая-то девушка запела. Её голос просто зацепил меня. Немного простуженная хрипотца в верхнем регистре, мягкая и теплая середина. Эта нота как будто застряла у меня в голове, пульсируя, как внезапно всплывшее воспоминание.

Я замер на месте, а музыка продолжала литься с огромной террасы кафе — смех, хлопки, слабый свист микрофона. Обычно на таком фоне люди кричат и фальшивят, но не она. Её голос был как маяк в штормовом море. Он звучал чисто, уверенно и пронзительно, пробивая весь этот шум и доходя прямо до меня. Это был голос, который я не смог бы забыть, даже если бы очень захотел.

— Ужинаем здесь, — бросил Гордею не оборачиваясь. Это не был вопрос.

— Ну давай, — усмехнулся он, двигаясь за мной и сразу улавливая мой интерес.

Мы быстро подошли к террасе, где все было украшено ламповыми гирляндами. В углу фанерная сцена, на которой стоял ведущий в серебряном пиджаке. Вокруг было два десятка столиков, а у барной стойки тусовалась молодежь. И Алиса на сцене.

На ней было розовое, почти воздушное платье, плечи были открыты, волосы собраны, но пара прядей все равно падали на ключицы. Свет падал косо, и ее кожа слегка мерцала. Зал, который обычно не обращал внимания на фальшивые выступления, притих и слушал ее, не отрываясь.

Сели за ближайший столик, и тут же появился официант.

— Два стейка и графин морса, — сказал я, даже не взглянув в меню. Всё моё внимание было на сцене.

Официант начал:

— У нас сегодня баттл, финал. Победитель получает…

— Вижу, — перебил я его. — Спасибо.

Я внимательно смотрел на неё. Ровная спина, свободные плечи, голос без напряжения, прямой взгляд. Тонкие запястья, на пальцах нет колец. И её улыбка… Я понял одно: без неё я отсюда не уйду.

Мне нужно было узнать её имя. Запомнить её глаза. Впитать её голос.

Да, я мужчина. Да, я захотел её. Резко, как разряд тока. Как волк, который наконец-то учуял свою, и всё остальное стало фоном.

Песня стихла, зал разразился аплодисментами. На табло загорелись цифры, зазвучали фанфары, ведущий сиял, держа в руках бутылку шампанского. Алиса смутилась и рассмеялась. Подруги окружили её, мужчины за соседним столом оживились. У меня внутри начало нарастать раздражение. Нечего пялиться. Хотя я понимаю их…

— Ну? — Гордей ткнул меня локтем.

— Иду.

Подошел к её столику, когда шум немного стих. Волновался как пацан.

Но в тот вечер я удостоился только номера. Ни шанса «подкинуть домой», ни «присоединяйтесь к нашему столику». Алиса меня тактично отшила. И этим свела с ума еще больше.

Дальше она держала бастион так, как мало кто умеет. Ответы не сразу, встречи, когда удобно ей, границы чёткие. Не играла, не манипулировала. Просто не пускала ближе, пока не поверила. И чем выше была её крепость, тем сильнее распрямлялся у меня хребет. Хотелось соответствовать. Хотелось войти туда не тараном, а стать нужным и важным.

Когда мы всё-таки оказались вдвоём, это было… по-другому. Возможно, потому что я уже испытывал к ней чувства, которые не стыдно назвать своими именами. Весь прежний опыт померк на фоне этого: словно до встречи с Алисой мир был черно-белым, а потом включили цвет и звук.

С Алисой вообще всё было иначе. Я сделал ей предложение на яхте. Не ради показухи, а чтобы ветер, волны и живая музыка навсегда запомнились нам. Она смеялась, плакала, кивала, и я понимал: «Теперь точно не отпущу».

Свадьба была грандиозной: триста гостей, закрытый загородный клуб, музыка до утра, огни над озером. Я устроил её не ради фотографий, а потому что: «Могу и хочу для неё всё самое лучшее».

Впервые в жизни я по-настоящему захотел детей, и не абстрактно, а от Алисы. Именно с её глазами, голосом и характером. Когда она сказала, что беременна, меня вынесло на седьмое небо. Я стал тем самым занудой, который читает о сроках, курсах для будущих родителей и изучает рейтинги роддомов. И мне это, черт возьми, нравилось…

— Почему УЗИ без меня? — проворчал наполовину серьёзно, наполовину счастливо, вылезая из своей машины.

В ответ прозвучал Алисин смешок сквозь слёзы:

— Потому что это муниципальная поликлиника. Тебя всё равно бы не пустили. А проверить всё надо было сейчас.

— Значит, завтра едем в УЗИ-студию, — сказал я, уже открывая мысленно календарь в голове. — Самую лучшую. И я буду смотреть на нашего мелкого со всех ракурсов. Будем потом ему на свадьбе это кино показывать.

— Давай… — Лисёнок шмыгнула носом и произнесла сдавленно. — Тим, у него уже сердечко бьётся. И он как крошка плавает там, смешной такой.

Ком в горле подскочил мгновенно. Я помолчал секунду, чтобы голос не сорвался.

— Я тоже хочу это услышать, — выдавил я ровным тоном. — Хочу там сидеть и слушать, как оно стучит. Слышишь? И да… я тебя очень люблю. Вас.

— Знаю, — прошептала она. — Я… мы тебя тоже.

— Вечером заеду. Поужинаем в нашем ресторане. Отметим нормально.

— Договорились.

Я сбросил вызов, и в ту же секунду настроение, как лифт без тросов, слетело вниз. Из-за крыла моей машины вынырнула Настя.

Стояла, обхватив себя руками, губы кусала. Взгляд был прикован ко мне, и я увидел в её глазах, что она всё слышала. Каждое слово.

Воздух стал густым. Радость, только что переполнявшая меня, исчезла, как огонь под стеклянным колпаком. Я нахмурился, расправил плечи и пошёл к ней.

— 26 —

Остановился перед Настей и, сам того не желая, выдал жёстче, чем планировал:

— Зачем пришла?

Она явно смутилась и пожалела, что пришла. Ее взгляд метался, не останавливаясь ни на чем конкретном.

— Я хотела… — горло перехватило и она сглотнула. — Поздравить. Ты скоро станешь отцом.

Пять простых слов — и воздух вокруг нас будто сгустился, как перед грозой. Ее фраза ранит завистью, болью и воспоминаниями о том, как когда-то она мечтала о нашем ребенке. Хорошее настроение моментально улетучивается, и на душе становится тяжело и муторно.

Я машинально расправил плечи. Внутри меня бушевал адреналин: инстинкт защищать своё — Алису, ребёнка, дом. Второй инстинкт — не оставлять тех, кому когда-то дал слово. Эти два чувства сталкивались в груди, вызывая неприятное чувство тревоги.

— Спасибо, — бросил сухо.

Настя кивнула, как будто прощалась, развернулась и быстро ушла. Плечи узкие, шея тонкая, волосы кое-как собраны. Вид у нее был потерянный и жалкий.

На секунду в голове мелькнула мысль окликнуть: «Подожди». Но я промолчал. Потому что понимал, что любое мое «подожди» для неё будет поводом. А мне теперь нужно было держать личные границы намертво.

Стоял и смотрел, как она уходит, пока её фигура не потерялась в толпе у остановки. На душе было паршиво, как будто шов, который криво зашили, начало потягивать. Но если честно, я был рад, что всё прошло спокойно и Настя быстро ушла. Мы ведь давно расстались. У неё своя жизнь, у меня своя. Не мог же я её всю жизнь таскать за собой, как чемодан без ручки.

Сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться. Понял, что больше не хочу таких неожиданных встреч. Это больно для Насти, а для меня — опасно. Теперь у меня есть то, что действительно важно: любимая женщина, дом и ребёнок. Моя задача — защитить их, сделать их жизнь спокойной и комфортной, а не ворошить прошлое.

Но это самое прошлое опять само нарисовалось. В конце недели, около обеда, мой телефон зажужжал. На экране высветилось «Настя». Скривился. Но всё же ответил на звонок.

— Да.

— Тимочка, прости за беспокойство… нам нужно встретиться, — она говорила торопливо, тихо, проглатывая слова. — Это очень важно. Пожалуйста. Ты моя единственная надежда…

Опять это давление на ответственность, на чувство долга.

— Говори по телефону, — отрезал холодно. — Я на работе.

— Я знаю. Но… — голос Насти сорвался на шёпот. — Я же совсем одна. Папы нет, мама сильно болеет. Подруг не осталось… Ты же помнишь, что обещал моему папе? Ты сказал, что не бросишь меня… Я ведь держалась, правда. Не лезла к тебе и в твою новую семью. Но сейчас… совсем тяжело, Тимочка, стало. Я просто не понимаю, ради чего просыпаться, жить… Пожалуйста, удели мне минут десять. Мне очень помощь твоя нужна. Очень…

Закрыл глаза. Две жизни — новая и старая — столкнулись лбами. Если бы не обещание, данное у постели человека, которого я считал отцом… Черт!

Открыл глаза.

— Десять минут, — сказал ровно. — Ресторан «Бруклин» у моего офиса знаешь? Я там пообедаю и как раз тебя выслушаю. Через час сможешь?

— Смогу, — быстро согласилась она. — Спасибо.

Сбросил вызов никак не ответив. В душе полная уверенность, что я об этом раз сто пожалею.

Через пятьдесят минут я уже сидел у окна «Бруклина»: спиной к стене, лицом к двери, привычка. Двойной эспрессо, как и мой бизнес-ланч практически остыли. Аппетита не было. Пальцы мерно постукивали по столу.

Настя вошла тихо. Опять она выглядела неряшливо: волосы торчали в разные стороны, никакой косметики, свитер болтался, рукава растянулись. Глаза какие-то мутные, без блеска.

Она замерла посреди зала, растерянно оглядываясь. Я встал, коротко кивнул и указал на стул напротив.

— Говори, — сказал нейтрально. — Что случилось?

Настя сцепила пальцы так крепко, что костяшки побелели, и заговорила сбивчиво, почти шёпотом.

— Севара сказала… сейчас самое время. Это мой единственный шанс, — она сглотнула. — Нужно только твоё согласие. А сейчас… — взгляд ее уходит в сторону, — есть душа. Её надо срочно подселить в тело. Пока не ушла…

Я секунду просто смотрел на нее, как на человека с высокой температурой. Потом щёлкнуло и я понял о чем она лепетала. Про очередной протокол. Ладонь сама легла на стол, заземлиться.

— Ты хочешь новый перенос, — проговорил без интонации.

Настя закивала слишком часто, как китайский болванчик.

— Тебе Бог дал счастье, — выдохнула она со слезами на глазах. — Может… Он и надо мной… сжалится? Даст смысл жить? Иначе… я не понимаю, ради чего вставать по утрам. Я совсем одна, Тимочка.

— Нет, — ответ сорвался жёстче, чем планировал. — У меня семья. Любимая женщина. Ребёнок на подходе. Ещё один ребёнок мне не нужен. Я автоматически становлюсь биологическим отцом. Это последствия на всю жизнь. Ты это понимаешь, Настя?

— Я никогда не побеспокою вас. Клянусь, — торопливо затороторила Настя, задыхаясь от собственных слов. — Сразу подпишу все отказы. Никто никогда не узнает об этом. Мне нужно только твоё согласие. Твой… биоматериал и подпись. Больше ничего.

Закрыл глаза на миг, вдох-выдох.

— Возьми донорский. Их полно.

Она покачала головой, губы дрогнули.

— Не хочу чужого. Хочу от тебя. Я… всё ещё люблю тебя. И Севара сказала, что только с тобой получится.

— Хватит, — обрубил. — Ты с этой Севарой совсем головой поехала. Решения такого уровня не принимают на кухне у гадалки. Я свяжусь с врачом. Узнаю, что он скажет по поводу качества материала и твоих анализов. Но это не согласие, Настя, это просто беспокойство за твое ментальное здоровье. Поняла?

Она почти по-военному кивнула. Пальцы отпустили ремень сумки, замерли на коленях. Взгляд дёрнулся к окну и вернулся.

И тогда Настя сказала тихо, почти виновато:

— Там не «материал», Тимочка. Там наши эмбрионы. Два. По договору криохранения срок истекает через месяц. Если ты не подпишешь продление и не произведешь оплату — их утилизируют…

Воздух стал плотным, как стекло. В голове, как назло, ожили воспоминания про коридоры клиники, однообразные потолочные плиты, Настин сон после пункции, мои подписи под «информированным согласием». Криокамера, номер договора и строка «утилизация при отсутствии продления».

— Я не давлю на жалость и не шантажирую, — поспешно добавила она, заметив, как у меня напряглась челюсть. — Правда. Просто меня предупредили: если решения не будет — их спишут. Я не вынесу мысли, что мы их просто… выбросили.

Я перевёл взгляд на улицу. Люди несли кофе, смеялись, машины плыли по своим траекториям. Мир шёл своим чередом. Только у меня какая-то задница разворачивалась прямо перед носом.

— Я понял тебя, — сказал наконец. Голос стал ниже и суше. — Я позвоню в клинику.

— Хорошо, — выдохнула облегченно Настя, будто ей разрешили дышать. — Спасибо, что хотя бы… подумаешь.

Поднялась, поправила рукав свитера. На секунду замерла.

— Если ответ будет «нет», — пробубнила себе под нос, — я пойму тебя. Но это уничтожит меня окончательно, Тимочка…

Колокольчик «Бруклина» звякнул, и её проглотил дневной шум. Я остался с камнем на сердце.

Телефон сам оказался в руке. Я набрал номер клиники из контактов. Пока шли гудки, подумал: я не люблю высокопарные выражения, но понимаю, что бывают решения, тяжелее любого камня. И это — одно из них.

Доктор взял трубку быстро. Голос усталый, ровный, без сюсюканья. Свой человек.

— Колесников? Помню. Что случилось?

— Настя у вас была? — спросил прямо. — Хочу понимать риски.

Пауза. Тяжёлый выдох.

— Была. И не раз. По поводу вашего разрешения… Буду откровенным. При её диагнозе шансы стремятся к нулю. Я её отговаривал. Но она же слушать не хочет.

Тяжело вздохнув, врач продолжил:

— По эмбрионам. Есть два. Срок хранения истекает через месяц. Любое действие — только при совместном согласии обоих генетических родителей. Без вас мы ничего не сделаем.

— А что мы можем с ними сделать?

— Варианта три. Продлить хранение ещё на год-два. Нужны ваша подпись и оплата. Либо утилизация. Тоже только при двух подписях. Ну и третье — это пожертвование на научные цели. Опять же, двустороннее согласие тоже необходимо. И повторю: запуск протокола в её состоянии я не рекомендую. Это уже не медицина, а эксплуатация отчаяния. Деньги потратите, надежду ей дадите, а результат будет удручающий.

— Спасибо. Я понял.

Я закончил разговор. В голове столкнулись две мысли. Первая: «Не вмешивайся. У тебя своя жизнь. Беременность едва ли возможна. Это может еще сильнее расшатать её психику. А если вдруг случится чудо? Юридически ты отец, и это на всю жизнь. Ты нагрузишь себя и Алису. Ты рискуешь всем ради одержимой идеи бывшей».

Вторая — та, которой меня растили отец и двор.

«Слово, данное у постели её отца. “Не брошу”. Тебе, черт возьми, отвечать за это всю свою жизнь».

Мне неприятно слышать слово «утилизация». Не мой метод — выбрасывать жизнеспособное. Можно продлить хранение, но это лишь отложит проблему. «Потом» всё равно наступит.

Настя не успокоится. Ни сейчас, ни через год. Она будет снова и снова приходить ко мне и просить этот шанс. Лучше дать его ей, пусть даже ничего не получится. Тогда она поймёт, что всё напрасно, и, возможно, угомонится.

Научные цели? Рационально, но не закрывает обещание и не угомонит ее.

Я принимаю решение, как на совете директоров: цель — не исполнить мечту Насти, а снять моральный долг максимально честно и с минимальными потерями для всех.

Если я и буду помогать, то только в самых безопасных условиях. Один раз. Под полным контролем врача. С соблюдением всех юридических норм, чтобы не было двусмысленностей. И когда потом всё равно придётся столкнуться с последствиями, я смогу сказать себе: «Я сделал всё, что должен. И больше ничем ей не обязан».

Да и камень на душе давит. Я счастлив: у меня есть любовь и скоро будет ребёнок. А она осталась одна, на обочине жизни.

Перезвонил Насте.

— Слушай внимательно. Скажу, как будет дальше. Я подпишу ровно одну попытку, — без прелюдий диктовал свои условия. — Если попытка неудачная, то ты навсегда отстаешь от этой идеи, заводишь кота и живешь как хочешь, но в мою семью больше не лезешь. Если что-то получается, мне этот ребенок не нужен. Никак. Вообще. Ставишь прочерк в свидетельство, пишешь отказы, короче, он только твой. Поняла?

— Конечно, — торопливо согласилась она. — Я больше никогда не побеспокою. Если у меня будет ребенок, то весь мир будет неважен. А если не получится… Ты меня тоже больше не увидишь. Не беспокойся.

Дальше понеслось. Клиника. Оплата.

Алисе я ничего не сказал. Не потому, что хотел спрятаться. Это был мой старый долг, а не её ноша. Обещание у постели её отца давал я. Подписи под теми протоколами стояли мои. Делать её арбитром моей давней ошибки казалось нечестно. Я должен был сам разгрести то, что наворотил.

К тому же она была беременна. Первый триместр требовал тишины, покоя, никаких качелей. Истории про бывшую, криохранилище и проценты успеха не были бы поддержкой — это была бы лишняя тревога. Я не имел права складивать на ее плечи то, на что она не могла повлиять и что, скорее всего, ни к чему не приведёт.

То решение вообще не касалось «нас». Это был юридический хвост, который тянулся за мной. Два замороженных эмбриона с моими подписями и дедлайном — их нельзя было «не заметить». Это был мой участок ответственности, и я намеревался закрыть его корректно и максимально быстро.

Я не хотел превращать почти нулевую вероятность в ежедневное ожидание. Скажи я ей тогда — и дальше пошли бы недели нервотрепок, скандалов и слез. Она засыпала бы с этим «вдруг» и просыпалась с ним же. Я берег её от этого.

План у меня сложился простой и жёсткий: один перенос и распрощаемся. Все бумаги прозрачны, никаких двусмысленностей. Если бы не получилось — я мог бы честно сказать себе, что сделал всё, что должен, и больше никому ничем не обязан. Случись невозможное — сел бы перед Алисой и сказал всё, приняв последствия. Но говорить «на всякий случай», чтобы переложить тревогу на неё, — тогда казалось слабостью.

Да, в этом была доля трусости. Проще прикрыться словом «забота», чем признать страх потерять её из-за прошлого. Но это была и дисциплина. Сначала — минимизировать риск и закрыть вопрос юридически и медицински. А разговор… разговор должен был случиться тогда, когда он станет необходимым и конкретным. Не раньше.

В тот момент я был уверен, что поступаю прямо: даю шанс тому, за что отвечаю; ставлю жёсткие рамки; никого не обманываю. Рассчитывал, что, если вопреки вероятности что-то случится, я смогу остаться на дистанции «финансовая поддержка и участие по договорённости» — не руша свою жизнь. Наивно? Да. Но это была моя попытка совместить долг, милосердие и здравый смысл. И жить дальше без липкого привкуса «спрятался».

После подписи Настя… исчезла. Номер сменился. На звонки клиники она не отвечала. Я понял, что, как и предсказывали, ничего не вышлоВ тот момент мне было не до поисков. Весь мир рухнул… У Алисы случился выкидыш. Судьба жестоко пошутила. Это произошло почти сразу после того, как я согласился подарить Насте «счастье»…

— 27 —

Из мыслей меня выдёргивает голос Гордея:

— Эй. Колесо. Ты где? — щёлкает пальцами у меня перед носом друг. — Завис.

— Да так… — провожу ладонями по лицу, тру виски. — Вспомнил кое-что. У тебя-то что случилось?

Он долго смотрит в стакан, будто пытается прочитать ответ в янтаре. Лёд звякает — раз, другой, и только после этого он говорит:

— Варя беременна.

Новость придавливает не хуже мешка с цементом. Я поднимаю взгляд:

— Ты… не рад?

Гордей хмурится и проводит костяшками по скуле. Это его старая привычка, когда он подбирает слова.

— Я её отговариваю как могу. Уперлась. Говорит: «всё под контролем». Врала мне, что таблетки пьёт все это время, — он коротко выдыхает. — А ведь кардиологи ещё в прошлом году поставили жирный крест: беременность — высокий риск. Не «сложно», а «нельзя». Прямым текстом. А она… «я справлюсь, не с такими диагнозами рожали».

Он замолкает, сжимает ладонью стакан так, будто хочет раскрошить его.

— Пойми, я не урод, — глухо продолжает Гордей. — Больше всего на свете хочу ребенка от неё. Но не так, как сейчас. Она — всё для меня. А ребёнок… Пока только в мыслях. Теория. Если с ней что-то случится, как дальше? Кому нужен такой риск? Я злюсь на неё и… не понимаю этого упрямства. Люблю её, но простить ее эгоизма в этом вопросе не могу. Вот как-то так…

Я киваю понимая его.

— Врачи что говорят сейчас? — спрашиваю ровно.

— То же, что и раньше, — кривится Гордей. — Кардио и акушеры в один голос талдычат: «нельзя». Риски по сердцу. Предлагают срочно решить эту проблему, но она стоит на своём: «родим и всё». Я знаю её: если она что-то решила, то будет идти до конца. А мне как быть? Стоять в стороне и смотреть, как она себя губит?

Смотрю на него, подбираю нужные слова, но не могу их найти. Что можно посоветовать? Принудительно отправить её к врачам?

— Послушай, — говорю тихо. — Поговори с ней. Расскажи всё то, что сейчас сказал мне. Честно. О своих чувствах и страхах. Лучше быть откровенным сегодня, чем потерять её завтра. Может, Варька наконец-то посмотрит правде в глаза.

Гордей проводит ладонью по затылку и тяжело вздыхает.

— Попробую. Я же готов жить вообще без детей, — произносит он глухо. — Если цена — она. Мне плевать, что обо мне скажут. Племянников нянчить будем, собак разведем, хоть роту курсантов усыновим. Но Варю никому не отдам. И как это донести до нее, не обидив?

— Честно и много раз, — отвечаю, пожимая плечами. — Сначала проклинать будет, ненавидеть, а потом поймет, что любовь — это не только когда со всем соглашаются, но и когда от ошибок отводят. И вместе по врачам с ней ходи. Чтобы она чаще слышала, что это не «ты против», а «так говорят те, кто спасает». Тут главное — донести до нее, что она хочет ребенка, а ты — быть с ней.

Друг кивает, глядя мимо меня, как будто уже проигрывает у себя в голове этот разговор.

— А если пойдёт наперекор? — спрашивает отрешенно. — Силком ее в больницу везти?

— Не знаю. Даже не представляю, что тогда делать, — отвожу взгляд.

Он усмехается коротко, без радости:

— Забавно. Я тоже. Веду людей под огнём, не моргнув глазом. А тут одна женщина и за нее страшнее, чем под миномётами.

— Потому что там ты командир, — усмехаюсь я. — А здесь ты муж. Там решения принимаешь только ты. Здесь — она и случай. Твоя задача — быть рядом и не лгать. И да, иногда отступать, чтобы сберечь главное.

Он поднимает стакан, не чокаясь, делает глоток, ставит. На лице Гордея та упрямая складка, которую я замечаю, когда он готовится к сложным решениям.

— Ладно, Тимур, — говорит уже собраннее. — Мы с тобой взрослые мужики, а со своими женщинами совладать не можем.

— Да уж, — качаю головой.

Мы сидим в тишине. Два человека, каждый с багажом проблем, осознаем, что только мы можем их преодолеть. Спокойно, шаг за шагом, без громких обещаний.

— 28 —

Алиса

Дверь за моей спиной захлопывается, и тишина в подъезде отзывается издевательским эхом. Я поднимаюсь по ступеням, чувствуя, как кровь гудит в висках.

Наглость какая! После всего случившегося ревновать меня. Врываться в мою жизнь, как к себе домой! Что дальше? Он будет дежурить под окнами?

В квартире бросаю сумку на тумбу, одним движением стягиваю платье через голову и иду в душ. Горячий, шумный, он отвлекает от мыслей. Пена пахнет апельсином, вода бьет по затылку. Упираюсь ладонями в кафель и шепчу сквозь пар: «Стоп! Хватит. Уходи из моей головы. Тебя там быть не должно. Проваливай к своим Ксюшам и Настюшам».

На ходу вытираюсь, завязываю волосы в хвост, надеваю футболку и старые шорты. Включаю свет на кухне. Домашние дела никто не отменял. Запускаю стиральную машину, протираю полы и засыпаю рис в мультиварку. Завтракать чем-то нужно.

Телефон вибрирует. «Мама». Сердце проваливается на долю секунды — поздно же. Снимаю трубку мгновенно:

— Мам, что случилось? Почему не спишь?

— Не могу, — шепчет она. — Мысли покоя не дают. Я… не хочу идти под нож с камнем на сердце.

Хмурюсь, не понимая, что происходит. Сажусь на стул, предчувствуя неприятный разговор.

— С каким камнем, мамочка? Ты меня пугаешь.

Короткая пауза. Я слышу её осторожный вдох, как будто она собирается нырнуть в воду.

— Алиса… я всё это время за твоей спиной общалась с Тимуром.

Секунда тишины такая громкая, что меня буквально оглушает. Чувства внутри просто разрывают. Щеки горят, а в затылке холодно.

— Как часто? — тон у меня острее, чем я хотела. — А главное, зачем?

— Не сердись, пожалуйста, — говорит она мягко и виновато. — Он приехал ко мне вскоре после вашего развода. Спросил, можно ли помогать. Продукты, лекарства… Иногда оставлял деньги. Я… принимала. Мне стыдно, но я думала, что так будет лучше. Чтобы ты не тянула одна. Я не рассказывала ему… ничего личного, что могло бы тебя предать. Клянусь.

Во мне дерутся две Алисы. Одна с пылающими крыльями ярости: «Ты это серьёзно? За моей спиной?» Другая сидит на краю больничной койки, держа мамину тёплую руку: «Ей страшно. Она всего лишь хотела помочь». И я не знаю, как лучше поступить: высказать маме свои претензии или пожалеть её…

— Что именно ты ему говорила? — стараюсь держаться спокойно. — Конкретно.

— Что у тебя много работы, что ты устаёшь, — отвечает она торопливо и сглатывает. — Что каждую копейку считаешь. Я не знала про его заказ, клянусь. Про картину узнала от тебя и мне стало… очень неприятно. Он давал, но я не взяла у него денег на операцию напрямую. Боялась твоего гнева. Боялась тебя потерять. Доченька, если бы я знала как он все вывернет, я бы погнала его куда подальше с его помощью.

— То есть он всё это время маячил рядом, — качаю головой в неверии. — А я… ничего не знала.

Конечно, зачем меня спрашивать? Проще решить всё за моей спиной. Как будто я не женщина со своим словом и правом голоса, а чья-то опекаемая собственность, которой можно кивать и не спрашивать ее мнения.

— Он не «маячил», — тихо возражает мама. — Он, кажется, пытался искупить свою вину. Я не оправдываю его. Я прекрасно помню, доченька, как тебе было. Ничего не забыла. Но в Тимуре есть совесть. Мало кто переживал бы за бывшую жену так. Я… я поступила плохо. Хотела, чтобы тебе было чуть легче, а получилось подло. Прости меня.

Слово «прости» ломается у неё на выдохе. Я слышу, как сильно она напряжена, и во мне оседает усталость. Сколько ей лет, а говорит сейчас голосом девочки, которой «двойку» поставили.

— О, про заботу Тимуром о бывших ты верно подметила, — усмехаюсь сухо. — Только проблема в том, что у него эти «трепетные чувства» ко всем бывшим. Благо нас всего двое, а то с его гаремом можно было бы и рехнуться.

— Не стоило мне эти продукты брать, — тихо вздыхает мама. — Я бы не умерла с голоду. Просто видела, как тебе тяжело, а у Тимура… возможностей больше. И да, он страдал, Алиса. Я не слепая. Мне казалось, это единственный способ хоть чем-то помочь вам обоим. Но… ошиблась.

Я молчу пару секунд, даю словам улечься.

— Мам, я злюсь не из-за фруктов и лекарств. Я злюсь из-за способа. Добро без спроса — это насилие и давление.

— Я понимаю, — сразу соглашается она. — И именно поэтому звоню. Я не хочу на стол ложиться, когда между нами недосказанность. Я очень виновата перед тобой. Мне ужасно стыдно. Прости меня, если сможешь.

— Договоримся так, — говорю после короткой паузы. — Хватит его "помощи". Мы сами справимся. Ты меня подставляешь перед ним. Он может подумать, что я знаю о его подачках и пользуюсь ими неофициально, и это меня как-то обяжет. Я не хочу иметь ничего общего с этим мужиком. Хорошо?

— Хорошо, — уверяет она меня.

— И ещё, — добавляю мягче. — Я злюсь. Но это не отменяет того, что я тебя люблю. Сейчас ты на первом месте. Всё остальное решим потом.

— Спасибо, доченька, — сдавленно шепчет мама. — Я так боялась, что ты меня оттолкнёшь. Ты же у меня такая гордая…

— Гордая, — усмехаюсь криво, — но не каменная. Просто со мной надо говорить прямо, мам. Не решать за меня.

— Больше не буду, — обещает она. — Прости меня ещё раз.

— Постараюсь, — отвечаю честно. — Я тебя очень люблю, мам.

— И я тебя, доченька. До утра.

Кладу трубку и ещё долго держу телефон в ладони, будто он может что-то добавить к уже сказанному.

В душе у меня тяжелая обида. Я могу понять, почему мама так поступила. Ею двигали страх, забота и, возможно, меркантильность. Она всегда восторгалась Тимуром и его обеспеченностью. Считала, что я выиграла джекпот и за такого мужчину стоит держаться любой ценой.

Понять могу. Принять — нет. Я бы так не сделала. Никогда не стану решать за взрослого человека, даже если сильно его люблю.

И всё же мама мой единственный близкий человек. И ей предстоит серьезная операция. Исход которой непредсказуем.

Если положить на весы мою правоту и её предстоящий наркоз, то понятно что перевесит. Как бы ни корёжило от тайных «помощей» и решений за моей спиной, мама важнее моей уязвлённой гордости.

Злиться и обижаться можно сколько угодно. Но смогу ли я потом простить себя за то, что нагрубила? За то, что высказала свою чертову правду, которая уже никому не нужна? Не уверена. Поэтому я не пошла дальше. Я сдержала все эмоции и сказала только самое важное.

А Тимур… злость на него не отпускает. Он как паук: плетёт свои ниточки из «заботы», внимания, аккуратных сумм «на помощь». Эта паутина, где для меня уже приготовлено место должницы. И всё это под соусом «совести». Удобная совесть — та, что всегда знает лучше, как мне жить.

«Я просто помочь», а на деле контроль. Где тут уважение к моим границам? К моим «нет»?

Почему нельзя просто отпустить? Не хвататься, не программировать вокруг меня «добро», которое потом придётся отрабатывать благодарностью.

Что мешает ему просто… исчезнуть из моей жизни и перестать дёргать за нитки? Я хочу воздуха. Чистого. Без паутины, без чужих сценариев, без «я же из лучших побуждений». Если кто-то и будет за меня что-то решать — это я. И точка.

— 29 —

Утро сковывает виски, как тугая лента. Пью воду большими глотками, быстро собираю документы в сумку и выхожу к остановке.

Еду за машиной. В автобусе душно и тесно. Протискиваюсь к окну. Прижимаюсь лбом к холодному стеклу, это позволяет хоть немного унять головную боль.

Телефон вибрирует, высвечивается номер из офиса.

— Алиса, доброе утро, — менеджер Лена на удивление бодра. — Я по поводу вашешего заказа. Заказчик поменял ТЗ. Теперь нужна не портретная история, а обобщённый образ. Силуэт девушки в поле ромашек. Без лиц, без «узнаваемых деталей». Срок и бюджет прежние. Справитесь?

Я молчу секунду. Потом просто отвечаю:

— Справлюсь.

— Прекрасно, тогда пришлите, пожалуйста, эскиз до вечера.

— Хорошо.

Сбрасываю вызов и понимаю, находясь в смятении. Проще стало? Да. Намного.

Но почему Тимур вдруг передумал? Совесть? Не похоже.

Тонкий расчёт — гораздо вероятнее. «Смотри, я хороший, я не давлю».

Но всё же я ловлю себя на том, что выдыхаю. Работать так легче.

Я сжимаю телефон в ладони. Чёрт бы побрал этого Тимура. Хочу оказаться как можно дальше. Без звонков, без «заказов».

Автобус притормаживает, я пробираюсь к дверям. Дверь шипит, открывается, и я выхожу на улицу. Солнце режет глаза, впереди — вывеска сервиса.

В холле играет ненавязчивая музыка. Администратор в идеальной белой рубашке встречает меня у стойки.

— Алиса? Доброе утро. Ваш автомобиль готов, — улыбается профессионально. — Ключи — вот. И ещё… по счёту можете не переживать, он закрыт.

— Как это — закрыт? — машинально тянусь за картой в сумку.

— Оплата произведена с счета нашего постоянного клиента, — говорит так же спокойно мужчина, будто это обычная практика. — Если понадобятся документы для отчётности, можем выслать на почту.

Я киваю, держу эту безупречную улыбку в ответ, а внутри меня смешанные чувства. Неловко до покраснения ушей и одновременно… тепло.

Вчерашний вечер всплывает в памяти, как занозa. Тимур, его ревность — всё это произошло так нелепо и не вовремя. Мне было стыдно перед Олегом. Казалось, будто я не закрыла эту страницу своей жизни и невольно втянула его в семейные разборки. Но ведь это не так! Я даже не надеялась, что после случившегося он захочет общаться со мной.

Но нет… Олег просто молча оплатил ремонт моей машины. Нормальный мужской жест, без высокопарных высказываний «смотри, какой я благодетель». Этот поступок многое говорит о нём.

— Спасибо, — выдавливаю администратору. — Пришлите чек, пожалуйста.

Выезжаю со стоянки. Руль лёгкий, двигатель мурлычет ровно. А на сердце всё та же неловкость. Паркуюсь и набираю нужный номер.

Олег отвечает на втором гудке:

— Алиса? — голос спокойный, чуть хрипловатый, где-то на фоне шуршит пакет или бумага.

— Да, привет. Слушай… спасибо за машину. Правда. Но скажи, пожалуйста, куда тебе перевести деньги. Я верну.

— Не надо, — мягко, но категорично обрубает он.

— Я серьёзно, — стою на своем. — Мне так спокойнее будет.

Пауза. Олег вздыхает, но без раздражения.

— Понимаю. И за вчера, если что, не парься. Неловко вышло, но бывает. Я не в претензии.

— Всё равно… неприятно, — говорю тише, пальцем водя по рулю. — Вечер тебе испортила.

— Мне — нет, — короткая усмешка в трубке. — Честно. Ладно, смотри. Раз хочет душа «рассчитаться», давай не деньгами. В пятницу у меня день рождения. Если придёшь — будем квиты. Если нет — счёт всё равно не пришлю. Твоё «спасибо» я и так услышал, а так будет влзможность провести вечер нормально.

— Звучит… интересно, — тяну, ловя себя на том, что плечи понемногу отпускает. — Не обещаю, но постараюсь зайти.

— Принято, — улыбается он голосом. — Адрес скину. Форма одежды: удобная.

— Хорошо. И… ещё раз спасибо.

— На здоровье, Алиса.

Сбрасываю. Тут же приходит сообщение: «Пятница, 19:00. Адрес: … Буду ждать».

Смотрю на сообщение и вдруг ловлю себя на том, что улыбаюсь. Может, не всё так плохо.

Тимур сменил задание. Олег… нормальный, взрослый, внятный. Не давит, не тянет одеяло, просто предложил еще одну встречу. Можно зайти на час, улыбнуться, выпить бокал и уйти. И мама… операция пройдет удачно. Должна пройти так и никак иначе. Хватит уже этой чёрной полосы, хватит. Жизнь же не обязана всегда ломать через колено. Иногда она же должна приносить и радость.

— 30 —

Светка сидит на моей кухне в футболке с динозавром и отпаивает меня крепким чёрным чаем из моей же любимой кружки. На столе лежит раскрытая «на нервах» коробка конфет, половина уже исчезла под её ехидные комментарии.

— Ну? — подруга упирается локтями в стол. — Ты мне вчера накинула в голосовых пол-сериала. Давай по пунктам, я внимаю и осуждаю. В первую очередь — мужиков как вид.

— Начну с хорошей новости, — вздыхаю, смотрю в кружку. — Заказчик сменил ТЗ. Никаких лиц. Просто силуэт в ромашках. У меня есть время на макет и… — улыбаюсь краем губ — …и целый лишний день без морды Тимура и его семейства перед глазами.

— О, прогресс, — кивает Света. — У бывшего проснулась совесть и мозги. Ура, товарищи! Продолжай.

— Олег… оплатил сервис. И пригласил на свой день рождения. Я… согласилась заехать, но теперь сомневаюсь, уместно ли это вообще.

Светка на секунду примолкает, жует задумчиво конфету.

— Уместно, — решает она. — Потому что он взрослый, не навязчивый и не врывается в твою жизнь с ноги. Оплатил — молодец. Пригласил — молодец. Ты свободная женщина, не на испытательном сроке у монастыря.

— Мне неудобно, — морщусь. — Вечер у него сорвался из-за этого цирка у подъезда. И теперь ещё ремонт…

— Неловкость — не преступление, — отмахивается подруга. — Хочешь уменьшить неловкость — зайди на час, подари приличный подарок, скажи «спасибо» в лицо и уйди до торта. Всё. Это называется «социальная гигиена».

— А не будет выглядеть, будто я… — показываю пальцами кавычки, — «подаю надежду»?

— Ты приятно проводишь время, а не подаёшь с ним заявление в ЗАГС, — фыркает Света. — Оговори правила заранее: «забегаю ненадолго, завтра ранний подъём». И приезжай на своей машине. Лучший способ уехать вовремя — иметь руль под рукой.

— Записала, — киваю, еле сдерживая улыбку.

— И платье не коктейльное, — продолжает инструктировать она. — Джинсы, футболка, волосы в хвост. «Мне с вами хорошо, но я домой». Формой одежды показываешь форму намерений.

Я усмехаюсь, глотаю чай.

— И ещё, — Светка поднимает палец. — Если он вдруг окажется тем редким видом мужчины, который умеет слушать и не лезет с советами, не пугайся. Это не вирус. Этим можно пользоваться. Но без фанатизма.

— Ничего себе! — криво улыбаюсь. — Если серьезно. Что мне с Тимуром-то делать? Еще и мальчишка его постоянного перед глазами моячит…

— Усынови и папку приголубь, — с серьезным видом кивает подруга.

— Чего?! — давлюсь я чаем.

— Ну а что? — пожимает она равнодущно плечами. — Именно этого он и хочет, как я понимаю. Все же мужики с чего-то решили, что все их бывшие жены жаждут воспитывать их детей от других. Умиляться когда тот на обоях рисует, терпеть его подрастковые закидоны, а потом радостно делят с ними наследство после кончины козла.

Я резко выдыхаю.

— Мальчишка-то ни при чём, — тихо произношу в ответ. — Меня во всем этом бесит именно Тимур. То, как он принимает решения. За моей спиной. Всегда.

Кухня немного расплывается, уходит на задний план, как будто стекло запотело…

Лицо Тимура совсем близко, он нависает. Смотрит прямо в глаза. Дыхание его обжигает мое лицо, и я чувствую запах краски, смешанный с его парфюмом, который сейчас кажется отвратительным.

— Лиса, подожди, — говорит тихо, почти шёпотом, но в голосе что-то такое, что заставляет замереть. — Я знаю, ты сейчас хочешь хлопнуть дверью и стереть меня из памяти. Я чувствую, как ты злишься, как всё внутри тебя кричит “уходи”.

Он на секунду сжимает челюсть.

— Но, чёрт, дай мне хоть пару минут. Не чтобы оправдаться — чтобы быть честным. Я не святой, я всё знаю. Но ты… Ты самое дорогое, что у меня есть. И я не отпущу тебя вот так. Хочешь — вымести злость: добей машину, кричи, но не уходи, пока не дашь мне шанс объяснить. Может, ты сможешь меня понять.

— Попробуй идивить меня, — еле выдавливаю из себя.

— Хорошо, — он выдыхает, за секунду собирается с мыслями и начинает быстро и торопливо объяснять мне. — У нас с Настей были замороженные эмбрионы. Подходил к концу срок их хранения. Она пришла ко мне и попросила о помощи. Я позвонил в клинику, уточнил детали. Врач сказал, что шансов почти нет, это просто ее прихоть. Я все же согласился на одну попытку. Честно говоря, не ожидал, что получится. Она пропала. Я думал, что ничего не вышло и она успокоилась. Но как оказалось, я ошибался. Все эти годы я не знал о ребенке. Он мне не нужен. Я оформлю отказ и все улажу.

— Великолепно, — качаю в неверии головой, это же просто идиотизм какой-то. — Ты решил за всех? «Одна попытка» — как будто речь о лотерейном билете, а не о жизни. А с женой ты не пробовал посоветоваться или я в качестве фикуса здесь?!

— Я понимаю, что было неправильно принимать такое решение одному, — глухо отзывается Тимур. — Мы с Настей с детства вместе. Но она мне уже как сестра стала за эти годы. Понимаешь? Бестолковая, несуразная и пропадет одна. Я отцу ее обещал, слово дал, что буду рядом. Не мог я от нее просто отмахнуться. Да и ты бы не поняла этого. Это было всё до тебя. И я не хотел тащить тебя в это болото.

— До меня? — я усмехаюсь так, что горло сводит от горечи. — А сейчас, выходит, после меня. Очень удобно жить между «до» и «после», не замечая «во время». Со мной ты не посчитал нужным говорить?

Он опускает руки, отступает на полшага, будто даёт воздуху пройти между нами.

— Я должен был. Виноват только я. Без оправданий.

— Должен был, — повторяю, словно пробую слово на вкус. — Но не посчитал нужным… Слушай, «Тимочка», может, ты и мне поможешь? У тебя же много материала, поделишься? «Я не буду беспокоить, обещаю». Это же возможность сделать доброе дело. Помочь многим. Очередь выстроится. Полгорода можно осеменить твоими детьми. Чем не благородная миссия?

Он морщится, подбородок дёргается.

— Хватит, Лиса.

— Нет, Тимур. Не хватит. Ты забрал у меня право выбора. Умный, взрослый, всё взвесил — и решил. За меня. За нас. А теперь стоишь здесь и просишь «понять». Что понимать? Что ты успокоил свою совесть чужими жизнями?

— Я не успокаивал совесть, — глухо отвечает он. — Я закрывал долг. Старый. И да, я поступил так, как умею: быстро, один, без обсуждений. Это было неверно по отношению к тебе. Я понимаю это сейчас. Прости.

— Поздно, — прикрываю глаза, подступающие слезы жгут веки. — Слишком поздно.

Тимур смотрит на меня, ощущаю этот взгляд на себе физически. Внутри все горит от обиды, от несправедливости. Хочется кричать, бить посуду, заставить время повернуться вспять, влететь в ту клинику и встряхнуть его, накричать, объяснить, что так не делается, что это уничтожит нас, что мне будет больно…

— Я не изменял тебе, — тихо произносит он. — Ни разу. И это было не в тот момент, когда… Мы потеряли нашего малыша уже после этого. Я ничего не знал про Настину беременность. Ни слова. Я был… — Тимур сжимает кулак, — был уверен, что там пусто. Что всё давно кончилось. Это не оправдание. Это факт.

— Вот тебе мой факт, — умехаюсь зло, распахивая глаза, игнорируя слезы, которые катятся по моим щекам. — Когда в моей жизни появляется человек, который считает нормальным решать что-то без меня и за моей спиной — я с ним не живу. Даже если он очень любит говорить слова «долг» и «ответственность».

— Что ты хочешь, чтобы я сделал сейчас? — спрашивает он после короткой паузы. — Скажи.

— Вышел, — меня начинает трясти от подкатывающей истерики. — Навсегда. Потому что я ненавижу тебя. Видеть не могу. Меня тошнит от одного твоего вида. Ребенка я твоего не приму, как и задрипанную Настю. Проваливайте своим веселым семейством. Может стругать детей напрво и налево, прикрывать мертвыми дятьками, тетками, бабушками и так далее. Я никогда не прощу тебя. То что ты разрушил самую лучшую семью, убил идеального мужчину и лишил меня наших с ним детей.

Он кивает. Медленно, будто учится этому жесту заново. Снимает перепачканный пиджак, бросает на спинку стула, проводит ладонью по волосам.

— Я сегодня же заберу вещи, — говорит спокойно. — И… я всё равно буду рядом. Если что-то понадобится…

— Не понадобится, — бросаю резко. — Хватит с тебя долгов. Мне ничего от тебя не нужно. Не вешай себе на шею еще одну удавку в виде очередной бывшей. Тащи дальше на себе Настю. Я со всем справлюсь сама. Без тебя.

Тимур стоит ещё секунду, словно проверяет, не дрогнет ли что-то во мне. Я не двигаюсь. Он отступает от столешницы, забирает телефон, ключи от машины. И уходит…

— 31 —

…я моргаю и возвращаюсь из той кухни. Света сидит нога на ногу, дымит в окно, щурится, и я вижу, как отблеск кухонной люстры танцует в её глазах.

— Ты где была? — её голос звучит мягче, чем обычно, словно она заранее знает ответ.

— В прошлом, — хмыкаю в ответ. — В том самом дне, когда мои розовые очки дали трещину. Знаешь, не разбились вдребезги, а так, тихонько треснули. И я увидела мир через эту паутину.

Света не говорит ни слова, просто подаёт мне кружку. Тепло обжигает ладони, и я вдыхаю аромат чайных листьев и лимона.

— Ага. Ну и как там? — спрашивает она.

В интонации нет ни капли иронии, только искреннее любопытство.

— Ничего нового, — делаю глоток, чай обжигает язык. — И да, я знаю, что ты сейчас скажешь: «не мучай себя». Но я всё равно возвращаюсь туда. Потому что мне нужно было понять. Не принять, а именно понять. Уложить всё это в голове, разложить по полочкам, чтобы наконец-то перестать спотыкаться о прошлое.

Света кивает. Мол, продолжай.

— Я долго пыталась уместить в своей голове это его гипертрофированное чувство долга, в рамки хоть какой-то логики, — качаю головой, глядя на пар, который медленно поднимается из чашки. — Хорошо. Они с Настей выросли вместе, небольшое пространство, небольшой выбор пары, родители опять же дружат, он прикипел к ней, чувствовал ответственность. А потом еще ее отец так вовремя слово с него взял, по мне совершенно бессовестный человек. Понимал же, как этот груз будет давить, взял и взвалил свою дочурку на постороннего человека. Ему-то уже потом всё равно, а живые должны изводить себя и тащить этот чемодан без ручки. Другой бы на месте Тимура плюнул бы и после похорон благополучно забыл бы про данное слово, но не Тимур… Так воспитан. В этом его плюс, но и это же его огромный минус.

Ставлю кружку на стол.

— Так забавно, — мой голос становится тише. — Мы когда мечтаем о мужчине, часто представляем его с определёнными качествами, совершенно не задумываясь, что наши же желания могут обернуться против нас. Например, я хочу, чтобы он был щедрым. И он щедр, но… Не только со мной, но и со всеми вокруг. Поначалу нас это не напрягает, даже радует, то, как он балует, ни в чём не отказывает. А после… Ты осознаёшь, что он щедр и со своими родителями, и с коллегами, и с друзьями, и вот уже его достоинство начинает тебя раздражать. Ты ведь хотела, чтобы он был щедр только с тобой. Чтобы эта его щедрость была проявлением особенного отношения именно к тебе, а не просто чертой характера.

— Ага, или отзывчивый, — невесело усмехается подруга. — Когда он бежит чинить не только твою машину, но и всем вокруг вечно старается помочь и угодить. Сперва в этом есть свой флёр, когда ты с гордостью рассказываешь подругам, какой у тебя золотой муж. А после до зубного скрежета бесит, что все в выходных с семьями дома, а он, условно, Вася, в гараже у своего друга реанимирует его ласточку. «Ну, он же попросил. Неудобно было отказать». И ты вдруг понимаешь, что его отзывчивость, это не проявление любви к ближнему, а болезненная, вымученная неспособность сказать «нет». И в этот момент его «золотые руки» начинают тебя просто бесить.

— Да уж, — тяну задумчиво.

— Так что? — наигранно весело спрашивает Света, пытаясь вытащить меня из этого омута. — Нужно лучше мечтать?

Пожимаю плечами.

— Нужно лучше выбирать мужчин, или разбираться в них. Тимур мне казался идеалом. А на деле же… Я упорно перетаскивала факты с полки на полку, пыталась нащупать точку, где он был прав… В чем я ошибалась. Включала это долбанное «в разрыве виноваты оба». Хотя порой это не так. Да, всегда можно оправдать свое скотское поведение тем, что тебя спровоцировали, но когда ответ неадекватен, тут уже виноват тот, кто изменил, ударил, предал. Поэтому, возможно, я каждый раз упиралась в одно и то же: он решил всё за меня. Решил, что так будет лучше, решил, что я пойму, приму… Будь я другого склада, нашла бы ему оправдание и приняла бы его позицию, но я не могла… Мой мужчина, которому я верила безоговорочно, просто предал меня. Предал и сделал за моей спиной себе ребенка. И уже не так важно, каким способом. Хотя…

Я смотрю на Свету, и в её глазах вижу понимание.

— Хоть убей, я не верю, что он не спал с ней. Чего бы не вспомнить прошлое между процедурами? Или не отправиться на них после очередной горячей встречи? Он же не робот, и она тоже. Вспоминается старая поговорка: «Бывших жен не бывает».

Света кивает, и ее взгляд становится серьёзнее.

— Да и человек, способный спрятать от тебя такие масштабы своей лжи, легко спрятал бы и встречи с Настей, — произношу негромко, чувствуя, как внутри поднимается волна горечи. — Обманув однажды, обманет и второй. И давай честно: за эти годы у него женщины были. Не одна. Он не мог быть в вакууме. Ксения так вообще не скрывает своей симпатии. Он обложил себя женским вниманием, как падишах, — чтобы в доме всегда кто-то хлопотал, а в телефоне всегда кто-то строчил любовные сообщения. И при этом устроил мне сцену у подъезда, обвиняя в чём-то… Серьёзно? Он просто хотел меня наказать, чтобы я страдала, чтобы я чувствовала себя виноватой. Проверить длину поводка. Насколько сильно я отдалилась за эти годы.

— Классика жанра. «Самому можно, ей — нельзя». Мужская логика в действии, — усмехается подруга.

— А у меня… — я ставлю кружку, переплетаю пальцы. — У меня Олег, между прочим, первая неформальная встреча за все эти годы. Ни романов, ни флирта, ничего не было, я реально сама на себя обет верности нацепила, сама не понимая почему. Только теперь заново учусь говорить с мужчиной. А то как дикая, ей-богу. Я ведь вообще забыла, что значит нравиться, флиртовать, кокетничать. Заскорузла, одеревенела вся. Мне мужчина комплимент делает, а я вся потом исхожу и паника накрывает, и каждый раз в душе это чёртово чувство, что я изменяю ему. Света, ты можешь представить, я с чего-то до сих пор храню своему бывшему козлу верность. Это вообще проходит? Лечится? Или я так и буду всю свою жизнь прокручивать в голове прошлое и искать причины, следствия и оправдания?

Мой голос срывается на шепот, и я опускаю голову, чувствуя, как слёзы подступают к глазам.

— И каждый раз буду упираться в одно и то же чувство — как в бетонную стену: несправедливо. Со мной поступили несправедливо. Я лишилась всего. Ребенка, мужа, семьи, стабильности. А он? У него сын, куча женщин, всё в шоколаде. Я за что расплачиваюсь? Почему заплатила всем самым дорогим? И за что?

В воздухе повисает тишина.

— Да не за что, Алиска, — спокойно подытоживает Света. — Что ты думаешь, остальные женщины все только кутили и косячили? Посмотри вокруг, предают хороших, порядочных, умных баб. Которые мастерицы на все руки. За таких бы мужикам держаться руками и ногами, а они… — её губа начинает дрожать, и она отворачивается к окну, чтобы я не видела её глаз. — Реально, как дети малые. За фантиками, развлечениями бегут. А как хвосты прижмет, все разом осознают. Всем обратно надо. Выжгут все в душе, наплюют там и «прими меня, я всё осознал». А кто мне здоровье, слёзы мои и гордость вернёт? Кто позаботится обо мне? Будет переживать за меня? За то, как я в подушку рыдала, как душу на части рвала себе? Пока он радостно предавал, а я слезы лила и всему миру было на это плевать…

Света замолкает, и я вижу слезы в её глазах. Она не плачет, но они стоят там, как два маленьких озерца, в которых отражается вся боль её собственной жизни. Боль, которую она, как и я, несла в себе долгие годы.

Я тянусь к блоку, кинутому наспех на край стола, щёлкаю резинкой, чтобы разошлась, и вытаскиваю лист. Шероховатый, он приятно холодит пальцы. Света молча пододвигает ко мне коробочку с углём и лайнер.

Мы обе знаем: сейчас лучше не говорить. Не время для слов. Время для тишины и какого-то другого, невербального диалога, где можно выразить всё, что не сможешь проговорить.

Первым делом провожу горизонт — тонко, почти прозрачной линией. Я хочу, чтобы небо было большим, чтобы воздух был глубоким, чтобы было где дышать. Это не просто рисунок, это попытка вдохнуть полной грудью, освободиться от гнетущего чувства, что всё пространство занято болью.

Под ним поле. Короткие резкие штрихи углём, лёгкие растирки подушечкой пальца. Ромашки вырастают пятнами. Не каждая по отдельности, а как масса, как шум. Где-то белее, где-то гуще тень, на ветру они будто наклоняются в одну сторону. Я чувствую, как мои пальцы растирают уголь, и это ощущение земли, травы, чего-то живого, становится почти осязаемым.

Силуэт рисую сразу, без ластика. Девушка со спины — одна линия спины, другая — плечо, и мягкий провис тонкого сарафана. Ничего лишнего: ни лица, ни складок. Ничего, что могло бы отвлечь от главного: от хрупкости момента. Только ветер в волосах. Несколько чёрных «летящих» штрихов от виска к шее. Это не мои волосы, но я чувствую этот ветер, чувствую, как он треплет пряди, как будто уносит все лишние мысли.

Память сама отдаёт оттенок: когда-то у меня был именно такой розовый, почти невесомый. Я не ищу совпадений, рука просто помнит, как ложится линия. Я не думаю о том, что было и что будет. Я просто рисую.

Света смотрит, не отрываясь, как будто сама проходит через этот процесс вместе со мной.

Я добавляю тонкую полоску дороги вдали — графитовой тенью, едва намёком, как шрам в траве. Это не автотрасса, не конкретика, просто знак. Чужая траектория, что режет поле пополам, как чужая жизнь, которая вдруг вклинилась в твою, разделив её на «до» и «после». Дорога уходит куда-то в бесконечность, и я не хочу знать, куда.

У кромки ромашек ставлю короткий тёмный штрих — перевёрнутый бумажный кораблик. И сама едва улыбаюсь: смешно, как быстро всплывают детали. Это го предложение. Предложение, которое теперь выглядит так же нелепо и бесполезно, как перевёрнутый кораблик на суше. Здесь это просто пятно, если не знать. Но мы-то с ним знаем.

Левую руку силуэта опускаю к бедру, а на запястье, тонким лайнером, добавляю крошечный браслет, почти точка. Если присмотреться, контур похож на якорь. Не броский, но он там есть.

Долго думаю, что делать с центром. Не хочу прямо, не хочу грубо. Мне нужна аллегория, а не откровенная боль.

И вдруг понимаю — оставляю крошечное «окошко» в заливке силуэта, прямо на уровне, где у взрослой женщины лежала бы ладонь, если бы она слушала себя. Именно там находится маленькое сердечко, размером с ноготь. Не нарочито, просто пустота. На белом бумажном теле тёмной фигуры — маленькая светлая тишина. Она не бросается в глаза, если смотреть наскоро. Но если задержать взгляд, она отзывается под рёбрами, как фантомная боль от того, чего у тебя никогда не будет.

Подруга шевелится, но молчит.

Ромашкам добавляю пару стеблей с обломанными головками. Не нужно объяснять, что боль бывает тихой. И ещё: тени от цветков на переднем плане складываются в рисунок, который заметит не каждый.

Если прищуриться, там угадывается профиль девушки. Не просто очертания, а что-то знакомое: тонкий изгиб носа, острая линия подбородка, вздернутая бровь. Это тень, сложенная ветром и травой. Я не придумывала нарочно, оно само так легло. И мне вдруг странно спокойно от этого узнавания.

— Ну ты и… ведьма, — выдыхает подруга, и в этом звуке слышится и восхищение, и сочувствие. — Жёстко. Но красиво. И очень пронимает.

Я пожимаю плечами.

— Это просто силуэт, — говорю спокойно, хотя внутри всё ещё дрожит от напряжения. — Так просил заказчик.

Я не делала это «чтобы больно». Я вообще сейчас не про него, а про себя. Смотрю на рисунок, и он кажется таким… настоящим. Будто все, что было у меня внутри, наконец-то выплеснулось наружу. Всё, что так долго болело, обрело форму на бумаге. Это не просто рисунок. Это моё письмо в никуда.

Но где-то в глубине души уже понимаю: если он увидит — считывать будет до буквы. И, может быть, в первый раз за долгое время болеть будет не у меня. У него. И этот рисунок станет для него зеркалом, в котором Тимур увидит собственную жестокость.

Фотографирую эскиз, отправляю в агентство и закрываю блокнот. Света молча подаёт мне влажную салфетку. Мы обе устало, по-женски улыбаемся. В душе стало значительно легче и спокойнее.

— 32 —

Тимур

Я барабаню ручкой по столу. Ритм нервный, рваный, как биение моего сердца, что бьётся сейчас о рёбра. Чувствую себя загнанным зверем, запертым в этом кабинете, в этих стенах, в своей жизни.

Щёлкаю мышью, раскрываю эскиз на весь экран. Молчу. Секунду, другую. Пальцы сами останавливаются.

Просто «силуэт в ромашках», как я и просил. Только ни черта он не «просто».

Первое, что бросается в глаза — горизонт. Тонкий, почти бесшовный. Большое небо, много воздуха. «Дальше — без тебя». Считывается с полувзгляда. Её свобода, её лёгкость, её желание дышать без меня. А я… а я задыхаюсь.

Поле — не «няшные ромашки», а живая масса. Угольные штрихи, растирки, ветер, который положил все цветы в одну сторону. Долгий, упорный. Как чужая воля, как давление обстоятельств. И там, в этом поле, она. Моя Алиса.

Со спины. Лицо не показано, ни единой детали, за которую можно ухватиться. Линия плеча, тонкий сарафан, волосы, которые уносит ветром. Спина — это ведь всегда про «ухожу». Иду дальше. Без меня.

Я смотрю на её силуэт, и сердце рвётся на части. Я бы хотел догнать её, обнять, прижать к себе. Но я не могу. Потому что я сам её отпустил.

Вижу эту тонкую полоску вдали. Дорога, которой мы уже не идём вместе. Графитовый шрам. Чужая траектория, что разрезала наше «поле» пополам без права возражать. «До» и «после». Я сам спровоцировал этот шрам. Я виноват.

Поле «говорит» само по себе, но глаз цепляется за крошечный тёмный знак у кромки ромашек. Перевёрнутый бумажный кораблик. Память щёлкает: яхта, музыка, то «да», которое казалось навсегда.

Здесь такой же «морской» знак, только киль вверх и на суше. Наши моря официально пересохли. Ирония ровно в мой адрес. Заслуженно.

На запястье силуэта надет крошечный браслет-якорь. Когда-то я был точкой опоры для нее. Надёжный, со всей своей мужской уверенностью «удержу». Теперь я просто значок, который легко снять перед сном, забыть в стаканчике на тумбочке или потерять в кармане пальто и обнаружить весной, когда он уже не нужен.

От этой незаметности становится холодно, как будто меня уменьшили до масштаба детали, которую не видно без лупы.

Центр рисунка, как удар. В заливке силуэта оставлено «окно. Я вижу это крошечное сердечко, размером с ноготь, и оно не нарисовано, а будто вырезано воздухом. И оно, чёрт возьми, не пишет мне претензий, оно молчит так, что в ушах звенит.

Это не «вот тебе за всё», не шантаж. Это как диагноз в медицинской карте. Наше несостоявшееся счастье. Пустое место, которое ничем не заполнишь. Ни правильными поступками, ни дорогими вещами, ни поздними объяснениями, от которых становится только хуже.

Я чувствую, как лёд пробирается под рёбра, грудную клетку сводит так, будто кто-то открыл изнутри морозильник и оставил дверь распахнутой. И я ловлю себя на нелепом импульсе: прикрыть это «окно» ладонью, как рану, чтобы не задувало. Но ладонь не дотянется. Это уже не моя территория.

На переднем плане — две сломанные головки ромашек. Без намёка на «смотри, как я страдаю». Просто стебли, которые не выдержали чей-то шаг. Так и ломаются планы на будущее.

И, чёрт возьми, в тенях от цветков, если прищуриться, складывается профиль. Тот самый, с которым я когда-то просыпался.

Аккуратный нос, упёртый подбородок, приподнятая бровь, словно её немой вопрос «и что дальше?»

Я смотрю на рисунок, и в нём вся наша жизнь. Я как будто заново проживаю её, но уже с открытыми глазами. Впервые я не ищу оправданий. Алиса права. Я совершил ошибку.

И я заплачу за это. За все её слёзы, за её одиночество, за её боль. Она думает, что я счастлив. Что у меня всё «в шоколаде». Она не знает, что каждый день для меня это испытание от того, что не могу быть с ней.

Я взял ответственность за чужую жизнь, принял неверное решение и в итоге разрушил нашу семью. Теперь я не могу этого исправить. Фарш не прокрутишь обратно.

Не могу вернуть Алисе её счастье. Не могу вернуть нашу жизнь. Не могу вернуть ребёнка. Я смотрю на этот рисунок, и он кричит: «Ты во всём виноват!». И он прав.

Больше не могу смотреть. Меня выворачивает наизнанку, как будто я физически ощущаю её боль, её обиду, её несправедливость.

Курсор мигает поверх письма. Я пишу сухо: «Эскиз принимаю. По срокам, как согласовано». Пальцы сами стирают «спасибо». Возвращают. Отправляю.

Я не могу быть с ней, но я могу оплатить её боль. Мне кажется, что это единственное, что я могу сделать.

Отклоняюсь на спинку. Закрываю глаза. Я хотел на стену солнце. Алису смеющуюся, тёплую, с нашим ребёнком под сердцем. Поле залито светом, а не вот это — полусерый лист, от которого тянет холодом, где в области живота пустота, а она отвернулась и уходит. Зашибись, Тимур. План полное говно. В принципе, как обычно.

Открываю глаза и держу взгляд на потолке, будто там есть ответ.

В кабинете тихо, только стрелка часов упрямо ползёт, за стеклом город делает вид, что всё нормально. Я — тоже. Привычка. Даже когда внутри всё выжжено дотла.

Хочется позвонить Алисе. Хотя бы услышать, как она возьмёт трубку. Не ради спора, не ради оправданий. Просто чтобы убедиться, что у неё всё хорошо. Не звоню. Моё «хочу» последнее, что ей сейчас нужно.

Выпрямляю спину. Рабочий день никто не отменял.

Прежде чем открыть нужный документ, вновь смотрю на линию горизонта на экране. Теперь моя задача проста до неприличия. Не трогать её небо. Беречь его от себя. И жить так, чтобы однажды перестало резать грудь от одного-единственного слова: «поздно».

— 33 —

Алиса

Утро похоже на серый ватный ком. Вся жизнь будто закутана в него, приглушая звуки и цвета. Я паркуюсь у его дома и ещё минуту сижу, держась за руль.

Категорически не хочется выходить. Но делать нечего.

Глубокий вдох, до боли в рёбрах, выдох. Медленный, как будто через трубочку. Мне нужно набраться сил, которых совсем нет. Открываю дверь.

Из хорошего в этом дне только мама. Операция прошла успешно, хирург сказал «чисто», теперь реанимация и никаких посещений. Радость есть, но как будто под плёнкой. Хочется к ней и нельзя. Эта радость не может пробиться сквозь толщу усталости и тревоги, но я всё равно держусь за неё.

Поднимаюсь по ступеням, тянусь к звонку, но дверь открывается раньше. На пороге стоит Тимур. Одет, собран, хмурый. Взгляд короткий. Он не смотрит мне в глаза, и в этом я вижу его внутреннюю борьбу.

— Привет, — говорит он и отходит в сторону, открывая проход.

Голос ровный, чужой, как будто я пришла к незнакомому человеку. Я прохожу. Внутри тихо так, будто дом вымер. Буквально физически ощущаю, что мы оба не хотим этой встречи, но она неизбежна. Мы как два магнита, которые притягиваются, но отталкиваются.

— Я уезжаю, — произносит ровно и кладет на тумбу ключи. — В доме никого. Никто тебе мешать не будет. Закончишь — напиши, я вернусь. С моей стороны было ошибкой делать этот заказ у тебя. И держать тебя на одной территории со мной — тоже. Исправляю. Больше не буду тревожить тебя.

Слова попадают чётко, как в лузу. Похоже на исполнившуюся мечту: работать спокойно, без его присутствия. Только радости почему-то нет. Пусто. Я смотрю на него, и эта пустота заполняет меня.

— Холодильник полный, — добавляет Тимур, будто оправдывается. — Чай, кофе — всё бери. Не геройствуй. Ешь. Не скромничай.

— Хорошо, — отвечаю автоматически, не сводя с него глаз.

Что-то с ним не так. Не усталость, что-то более серьезное. Плечи опущены, будто на них груз, который давно не снимают. Я слишком хорошо знаю его мимику: где злость, где азарт, где «сейчас решу». А здесь — тишина. Он потух. И это пугает меня сильнее, чем его обычные «бури».

Не удержавшись, всё-таки спрашиваю:

— У тебя всё в порядке?

Тимур поднимает взгляд, как будто не понял.

— У меня? — в голосе чистое удивление, даже растерянность. Секунда, и уголок губ дёргается в недоулыбку. — Да. Работа. Дел много.

Враньё не по тексту, а по интонации. Слишком ровно, слишком быстро. Он берёт куртку с вешалки, ловко, привычным жестом встряхивает рукав. Пальцы на секунду задерживаются на молнии, чуть дрогнув. Маленькая, ни к чему не обязывающая деталь, но меня почему-то прошивает холодком. Я знаю эти движения, эти жесты. Я знаю, когда он что-то скрывает.

— Если что-то понадобится — позвони, — Тимур кивает на мой телефон. — Любая мелочь: краска, стремянка, кисти — всё привезут. Я всегда доступен.

— Поняла, — отвечаю тише, чем планировала.

Он открывает дверь, пропуская внутрь уличный воздух, и на секунду задерживается, словно хочет ещё что-то добавить.

— Я рад, что у мамы всё прошло хорошо, Лиса, — выдыхает почти неслышно.

Дверь закрывается. Дом снова становится замкнутым пространством. Я стою посреди прихожей, слушаю, как ухают часы в гостиной, и ловлю себя на странном ощущении: будто кто-то вынул из комнаты громоздкую мебель. Стало пусто и легче двигаться.

Иду на кухню, ставлю чайник. Открываю холодильник. Всё и правда забито: контейнеры, фрукты, сыр на верхней полке, сок, аккуратно разложенные яйца. Его «не геройствуй» всплывает, как заметка на полях. Я закрываю дверцу и долго стою, упершись лбом в прохладную поверхность.

Чайник щёлкает, но я не наливаю. Вдруг хочется пройтись по дому. Наверное, из женского любопытства или из-за какой-то другой причины.

С виду обычный дом. Строгий коридор, чистые линии. Просторная гостиная, свет падает широкими прямоугольниками. Никаких трогательных безделушек, ни одной «женской» ниточки: ни Насти, ни Ксении. Как будто дом выставлен «на показ» — идеальный, обезличенный.

Я открываю одну дверь и там кабинет. Стол, аккуратно уложенные папки, книги по управлению, парочка военных альбомов. Ничего личного. Ничего, что говорило бы о его душе, о его страхах, о его женщинах. Закрываю.

Следующая гостевая. Нейтральная постель, плед, встроенный шкаф. Ещё шаг — и детская. Пальцы сами ложатся на ручку, и в ту же секунду я отдёргиваю руку, будто обожглась.

Дверь приоткрылась и я вижу кусочек стены, бледную краску, стеллаж с игрушками и тут же закрываю. Щёлк. Тихо.

Нет. Мне не нужно туда. Я не хочу чувствовать ту боль, которая и так со мной постоянно. Мне хочется выбежать из этого дома, убежать от всех этих мыслей и воспоминаний, которые преследуют меня, как призраки.

Возвращаюсь в кухню и замираю, как от удара током. Это чувство — узнавания, до дрожи. Стол у окна, мой любимый высокий «остров», раковина под панорамой… Я делаю шаг, второй, и очень чётко помню свои глупые, полушутливые рассказы, которые мне казалось Тимур даже не слушает.

— … а из кухни у нас будет большое окно в сад, я буду стоять и смотреть, как ты там возишься с мангалом… а на террасе поставим качели, такие, чтобы можно было вдвоём сидеть. И дверь сделаем прямо из кухни, на эту террасу, чтобы по утрам босиком можно было туда выходить. И минимум стен. Свет. Воздух. Мы и наш карапуз…

И в этот момент меня будто кто-то берёт за плечи и разворачивает к окну. Подхожу, тяну за ручку и дверь действительно поддается. Холодный воздух бьёт в лицо, я ступаю босиком на деревянный настил, не думая. Доски прохладные, шершавые, как на картинке в голове. Слева висит крюк под подвес, пустой. Для качели. Той самой, «на двоих».

Я обнимаю себя руками, чтобы сдержать этот удар изнутри и чувствую, как поднимаются слёзы. Потому что вот же оно: наш дом.

Тот, где «мы» должны были пить утренний кофе, где моя голова ложилась бы ему на плечо, а его пальцы по привычке перебирали бы мои волосы. Где наверху «детская», для НАШЕГО ребенка. С ночником в форме облака и корзиной с мягкими игрушками. Где… всё было бы иначе.

Только это не наш дом. Это его дом. Построенный по моей мечте.

Как будто он собрал наш макет и поселился в него один. Вздох рвётся хриплым, и вместе с ним злость: на него, на себя, на весь этот цирк с «помощью» и «совестью». Сволочь.

Сначала забрал, потом выстроил «как я хотела» и живёт припеваючи. Такое ощущение, что и он, как и я, застрял в прошлом, только в своей версии. Два зависимых, два поломанных, цепляющихся за фантомы человека.

Мы словно в невидимой схватке стараемся ударить друг друга как можно больнее прошлым и совместными воспоминаниями. Специально ли?..

Я не знаю, и мне страшно от того, что я не знаю. Может, это бессознательное. Может, мы оба не можем отпустить, и поэтому продолжаем возвращаться к боли, как к единственному, что нас ещё связывает.

Мы оба наказываем себя, и друг друга, за то, что не смогли сохранить. И эта битва, которая ведётся молча, без слов, на расстоянии самая страшная из всех. Потому что в ней нет победителей, есть только два проигравших, которые потеряли всё.

Я вытираю щёки тыльной стороной ладони, делаю ещё один шаг на террасу и смотрю в сад. Здесь красиво — честно.

Лаконично, дорого и… одиноко. Как витрина «идеальной жизни». Мне смешно и больно одновременно: мы оба, выходит, пытаемся «пересобрать» себе ту реальность, которая не случилась. У каждого свой способ не отпустить.

Возвращаюсь в дом, закрываю стеклянную дверь. Она мягко встаёт в паз, как крышка. Прислоняюсь лопатками к прохладному стеклу и стою так, пока дыхание не становится ровным. Потом отталкиваюсь пятками от пола, ставлю чайник ещё раз.

Хватит рефлексировать. Нужно сделать заказ и свалить отсюда раз и навсегда.

— 34 —

Тимур

День начался отвратно. Чувствовал себя так, будто меня всю ночь пинали.

У Богдана ещё сопли, и в сад его, естественно, не отправить. На работу тащить тоже не вариант, у меня же сегодня эта идиотская встреча с подрядчиками.

Родители… Они, конечно, предлагали помощь, активно. Мама даже говорила, что они сами воспитают Богдашу, а я молодой, мне свою жизнь строить надо. Они надеялись, что я смогу вернуть Алису.

Удобно? Да, чертовски удобно было бы повесить сына на них, но это было бы нечестно.

Я не мог переложить на стариков ответственность за свою жизнь. Поэтому всегда старался максимально всё делать сам или при помощи помощниц и нянек.

Вот и сегодня утром я отвёз Богдана в развивающий центр на занятия. До обеда с ним будут заниматься, и я смогу, наконец, сосредоточиться.

План был простой: отдать малого, поехать домой, передать Алисе ключи, исчезнуть, чтобы не мешать, вернуться к работе. Красивый такой план. Только… Как всегда всё пошло по одному месту.

Телефон вибрирует на приборной панели, когда я уже паркуюсь у дома. Звонит Людмила.

— Тимур, Насте… ей значительно хуже. Я боюсь. Она не спала всю ночь, хотела «готовить праздничный ужин». Я боялась, что она уснёт и спалит нас ненароком. Надо что-то делать.

Мотор глухо урчит, а у меня между лопаток собирается знакомый холодок. Всё, точка невозврата. Стационар. Разговор о нём шёл давно, но я оттягивал, желая как можно дольше сохранить для Насти домашнюю обстановку, иллюзию нормальной жизни. Иллюзию, которую она сама сейчас разрушала.

Я отключаю звонок и тут же набраю лечащего врача Насти.

— Мы ждём Анастасию. Про стационар мы говорили не раз. Дома ей хуже. Её сложно держать в рамках, а рамки ей сейчас очень нужны.

— Примете сегодня? — бросаю коротко.

— Да. Палата готова. Документы у меня. Нужна ваш подпись и вещи первой необходимости.

— Будем через два часа.

Людмила встречает меня у открытой двери. Бледная, измождённая. С красными жилками от недосыпа в глазах.

— Я боялась спать. Она… Она совсем плоха.

Снимаю куртку, кладу на стул. Говорю спокойно, без «жалости» в голосе:

— Выдыхайте. Сейчас поговорю с ней. Вы пока соберите документы, лекарства, зарядку, смену белья. И — воду. В дорогу.

Людмила кивает и исчезает в коридоре. Я делаю пару шагов и останавливаюсь у двери в комнату. На пороге, как в другой мир.

Ладонь на косяке, и на секунду проваливаюсь в свои мысли.

Утро всплывает кусками. Как Алиса спросила: «У тебя всё в порядке?» — просто, без нажима, но с этим своим, видящим тебя насквозь, взглядом.

Я так отвык, что кто-то проявляет ко мне интерес, замечает моё состояние и так хорошо меня знает, что это даже сбило меня с толку.

Хотел сказать что угодно, лишь бы снять с неё это настороженное «вижу, что что-то не так». Моё объяснение прозвучало фальшиво, как дешёвая пластинка, но другого безопасного текста у меня не было.

Возвращаюсь мысленно в коридор. Здесь пахнет лекарствами. И ещё той тоской, которой пропитаны стены, когда в доме живёт болезнь. Это тяжёлый, душный запах обречённости.

Я долго избегал этих прямых столкновений с Настей. Привозил сюда только Богдана, чтобы тот видел мать, чтобы у неё были его маленькие ладошки на щеках, детский смех на пять минут освещал комнату.

Сам же всегда ждал на кухне. Не из трусости. Из понимания: каждое наше прямое столкновение с ней — это напоминание ей о том, чего у нас никогда не было и не будет.

А теперь я должен отвезти её туда, откуда она, скорее всего, уже никогда не выйдет человеком, которого я помню. Не физически — по документам она, может быть, вернётся. Но назад прежняя Настя не вернётся. И это решение на мне.

Я поставлю подпись, и дверь захлопнется за ее спиной окончательно. Смешно: я умею подписывать серьезные договоры без тени сомнений, а здесь простая дата и росчерк превращаются в приговор. В приговор, который я вынесу другому человеку.

Делаю шаг в комнату. Тяжело. Как будто шагаешь с обрыва.

Настя сидит на полу по-турецки, на ней тонкий свитер с вытянутыми локтями, босые ступни бледные, на большом пальце облупился бордовый лак. Ламинат усыпан снимками из её прошлого. Она покачивает корпусом в такт шёпоту: «…а мы любили… а мы могли…»

Опускаюсь на корточки, стараясь не задеть снимки.

— Привет, — говорю максимально ровно.

Настя поднимает голову. Взгляд её блуждает, но потом замирает. Впервые за долгое время в нём мелькает нечто определённое — узнавание.

— Тимочка? Ты пришёл! — её лицо озаряет широкая, по-детски счастливая улыбка. — Смотри! — Настя ловко выдёргивает из россыпи один снимок. — Помнишь?

На фото мы с Гордеем в нелепых самодельных пилотках. За нашими спинами — сцена в ДК. У меня чёрная сажа на носу от «пороха». Гордей с картонной саблей. Настя улыбается в тридцать два зуба.

Она весело фыркает от смеха.

— А потом ты со сцены грохнулся, как мешок картошки, — её плечи подрагивают. — И костюмерша, тётя Зина, за кулисами вопила: «Колесников! Порвёшь штаны, я тебе уши оторву!»

Я тоже коротко, непроизвольно усмехаюсь. На миг кажется: Людмила зря подняла тревогу. Настя узнаёт, шутит.

— Помню. Ты ещё и призовой мешок с конфетами стащила и детям раздала. Когда наши соперники победили, их нечем было наградить.

— Я хорошая была, — серьёзно говорит она, опуская взгляд на фото. — Не жадная.

— Была, — отвечаю мягко. — И есть.

Она роняет снимок на пол, ладонью приглаживает его к ламинату и вдруг переключается, голос становится деловым:

— Надо ещё салаты приготовить. А то гости придут, а у нас ничего не готово. Скатерть, салфетки… — она начинает складывать фотографии стопками по своему порядку. — Ты торт сходи купи… К нам мальчик придёт. Сева. Его нельзя оставлять без угощения.

Слова «мальчик», «Сева» звучат, как холодная вода за шиворот.

— Какой Сева, Настя? — спрашиваю спокойно, без резких нот. — Кто это?

Её улыбка исчезает, и лицо искажается. Глаза наполняются влагой. Она вдруг хватается за мою руку, её хватка неожиданно сильная, судорожная.

— Прости меня, Тимур! Прости! — Настя начинает всхлипывать, боль её почти осязаема. — Это Севара во всём виновата! Она! — выговаривает она со злостью, как про соседку, что наябедничала. — Она сказала: «Развести вас надо. Чтобы душа была — от него. От тебя. Только так…» — Настя сглатывает воздух, как воду. — Я… я верила ей. Я всё делала… как она сказала… чтобы… чтобы он у меня появился…

— Настя, стой, — я подворачиваю ногу, сажусь ближе, чтобы наши колени касались. — Кто появился?

Она прижимает к груди снимок, будто грелку.

— Богдан, — шепчет доверительно. — В нем душа Севы. Он… не простит меня. И ты не простишь. Я взяла не своё. Я… я согласилась… чтобы он был моим… — слова из нее рвутся рывками. — А у вас… у вас тогда бы и так ничего бы… не получилось… она точно сказала… — Настя зажмуривается, лоб собирается морщинами. — И я думала: если успею, он не уйдёт, не растворится… он останется… у нас…

Сердце проваливается в желудок. В голове вспыхивают три чужих образа сразу: экран с ровной полосой, где должен был быть маленький стук; Алисин эскиз с пустым белым «окном» на уровне живота; и Настин голос: «Чтобы душа была — от него». Я знаю, что это бред из чужих слов и ломаной логики. Знаю. Но от этого не легче. В бреду иногда спрятана чья-то реальная вина, чужая и своя, смешанные в кашу.

Я мягко сжимаю Настины пальцы, стараясь не разрушить этот хрупкий контакт, и осознаю: вот он, мой долг, который я годами прятал за обстоятельствами. Не «Севара виновата», не «так получилось», не «никто не мог предвидеть». Я мог. Я должен был.

— Настя, — говорю тихо, — тебе не за что извиняться. Это я у тебя прощение должен просить.

Она моргает, ресницы мокрые. Пытается понять, в чём именно моя вина. В её голове сейчас слишком много чужих «правд».

— Я оставил тебя одну с этой… — сглатываю слово, чтобы не плеваться. — С этой женщиной. Увидел, что тебе становится легче от её рассказов, и подумал: раз это помогает, пусть будет так. Я переложил ответственность на других, хотя должен был справиться сам. Пойти с тобой к врачу, записаться на приём, разобраться во всех этих «душах», «знаках» и «обрядах» — всё это мы должны были сделать вместе. А я погрузился в работу, думая: «разберусь», «денег хватит», «ты поспишь, и тебе станет легче». Я отпустил тебя в неизвестность. Это был мой выбор, и он оказался неправильным.

Она слушает, не перебивая.

— Если бы я тогда встал между тобой и этой Севарой, — продолжаю, — если бы вывел из квартиры её и всю эту дурь, если бы повёл тебя к нормальным врачам раньше, не было бы этой ночи. Не разрушился бы мой брак и Богдашка не страдал бы. Не было бы такой боли.

— Ты же работал, — шепчет Настя. — Ты всегда всё тянул… Это я во всем виновата…

— Работал, — киваю. — Но работа — не оправдание тому, что я оставил тебя наедине с проповедницей, которая живёт с чужих страхов. Я видел, но не вмешался. Развёлся с тобой и начал строить свою жизнь. Когда ты попросила об ЭКО, я тоже не остановил тебя и не помог. Я снова махнул рукой. Это разрушило наши жизни, Настя. Все последствия на мне, а не на тебе.

Она сглатывает. Взгляд ее уходит в сторону — туда, где лежат фото.

— Прости меня, — произношу вслух, без «подтекста», как приговор самому себе. — За то, что не защитил от глупости, когда ты была слабее. За то, что дал тебе верить в «души» вместо того, чтобы принести тебе календарь приёмов и сесть рядом в очереди. За то, что позволил этой женщине диктовать, как нам жить, когда это должны были решать мы с тобой. Я виноват.

— Мне было страшно. Всё казалось непонятным… Когда Севара появилась, стало легче. Она знала, что делать. — Настя улыбается виновато, почти по-детски. — И я ей поверила… Я дура.

— Не дура, — отвечаю спокойно. — Испуганный человек.

Мы молчим. В этой паузе скрываются невысказанные слова, что копились годами. Я чувствую, как исчезает привычная мужская «броня», за которой удобно прятаться: «я тебя обеспечивал», «был рядом», «платил за всё». Это правда, но не вся. Вместо того чтобы выключить телефон, сесть рядом и сказать: «Пойдём к врачу, а не к гадалке», я выбрал молчание. Потому что так было проще.

— Тимочка… — зовет Настя едва слышно. — Ты не сердишься на меня?

— Нет. Сердиться — значит считать, что ты могла иначе. А ты — болела. Сержусь на себя. За «само рассосётся».

Людмила появляется в дверях, тихо, как будто боится спугнуть хрупкое равновесие.

— Собрала, — шепчет, показывая сумку. — Документы, лекарства, зарядку. Воду взяла.

Я киваю. Помогаю Насте встать, не объясняя лишнего. Не говорю «больница». Не говорю «стационар». Слова, как спички: чиркнешь и всё вспыхнет.

— Поедем, — говорю просто. — Нас ждут.

Она послушно берёт меня под локоть. Внизу, на крыльце, Настя оглядывается на окно. Там, где висит занавеска в крошечные цветочки. На мгновение её взгляд проясняется. Я отвожу глаза первым.

В машине она сначала болтает без остановки, как радио, у которого сломался тумблер.

— Гостей много будет, — перечисляет пальцем по воздуху, — Сева, Люба из соседнего подъезда, Гордей… Только он всегда опаздывает. Надо будет ножи наточить… Ты торт купил? Какой торт? «Птичье молоко» не бери, оно приторное… А скатерть где? Я не стирала, но можно и ту… синюю… или белую… Наверно, белую. У нас же праздник, да? У нас же праздник…

Потом голос её ползёт вниз. Слова редеют. Между ними расползается тишина. Она смотрит в окно на мелькающие ветки и, кажется, находит там какой-то ритм, за который можно зацепиться. В салоне тепло, но мне холодно. Руки деревенеют на руле.

Когда сворачиваю к больнице, она всё понимает. Сначала просто напрягается, как струна. Потом выдыхает коротко, рвано:

— Нет, — говорит тонко. — Нет-нет-нет-нет… Пожалуйста. Мы же гостей ждали. Сева же… он же…

— Настя, — стараюсь достучаься до нее, — мы ненадолго. Нам помогут.

— Не трогай меня! — вцепляется в дверную ручку так, что костяшки белеют. — Не оставляй меня тут! Я буду хорошая! Я всё буду делать, только не надо… Тимочка, я боюсь…

Приходится глушить мотор у самого крыльца. Врач и медбратья уже ждут. По дороге я позвонил. У Насти начинатся истерика, а затем — срыв. Она бется, рыдает, колотит меня кулаками, просит прощения у кого-то невидимого и шепчет: «Сева, подожди», «папа, не ругайся», «я не буду».

Внезапно она становится лёгкой, словно подросток, в моих руках. Это удивительная лёгкость взрослого тела, когда силы покидают не только мышцы, но и волю.

Её пальцы царапают мне шею, потом слабеют. В приёмном — белый свет, запах лекарств. Бумаги, подписи, привычные столбики «ознакомлен».

Двери захлопываются мягко. В коридоре вдруг пусто. Пальцы дрожат так, что я на секунду зажимаю их в кулак до боли. Противно: в такие моменты организм вспоминает сигареты — те, от которых я не так давно отказался.

«Вот бы выйти и затянуться». Нечем. И слава богу.

Людмила стоит рядом, держит сумку, как щит. Глаза красные, но держится.

— Тимур, — говорит тихо, будто боится спугнуть мой остаток самообладания, — ты всё правильно сделал. Ей там будет лучше. Здесь мы не справлялись.

Я смотрю в сторону — на желтую линию на полу, ведущую к лифту, — и вдруг понимаю, что не хочу отпускать человека, который стал так близок за последнее время. Слова формируются сами:

— Люда… вы нам стали как родная. Не «сотрудник». Человек. Если вы не против… — сглатываю, не знаю, почему так трудно выговаривать простые вещи, — я бы предложил вам остаться с нами. Няней Богдана. Он вас очень любит. Зарплату подниму. График — как скажете. Мне важно… чтобы вы были рядом с ним.

Она закрывает глаза, и по щеке скатывается слеза. Никаких «ой», никаких театров.

— Я… с радостью, — кивает она. Голос садится. — Я так и живу — вами. Богдаша — он… солнышко. И ты… — она тянется и осторожно кладёт ладонь мне на плечо. — Ты всё правильно сделал. Не мучай себя.

Киваю. Спасибо не получается произнести: застревает между горлом и зубами. Внутри только липкий осадок. Я сделал «правильно», но изнутри это похоже на предательство. Будто сдал близкого человека в место, откуда он никогда не вернется. Врачебно — правильно. По-человечески — мерзко. Сам себе противен.

— 35 —

Алиса

Я беру себя в руки и полностью сосредотачиваюсь на работе. Включаю телефон, выбираю плейлист и ставлю его на повтор. В списке только те треки, которые не вызывают воспоминаний о нём. Это проверенный набор звуков, который помогает мне не отвлекаться.

Сама не замечаю, как свет в комнате начинает клониться к тёплому, закатному. На подоконнике остывает кружка с чаем и одиноко ютится тарелка с крошками от бутерброда.

К вечеру кисти рук гудят, как после длительного марафона. Под подушечками пальцев ощущается приятная мелкая дрожь. Голова пуста, но от этой пустоты на душе легко и спокойно.

Я фотографирую работу, подсвечивая её боковым светом. Лампой двигаю на полсантиметра, чтобы тени не искажали изображение. Окидываю взглядом горизонт, проверяя, всё ли в порядке. Да, всё так, как нужно.

Открываю чат. Пишу Тимуру: «На сегодня всё. Завтра буду в девять».

Секунда, две — «Понял».

Безликое, скупое. И всё же я с облегчением выдыхаю. Никаких обсуждений, никаких уточнений. Просто рабочая точка. Пусть остаётся так.

Я неторопливо собираю свои рабочие инструменты. Тщательно убираю за собой посуду. Выключаю свет, и комната погружается в темноту. В окне отражается мой уставший силуэт. Запираю дверь и выхожу на крыльцо.

Холодный воздух обжигает кожу, в груди появляется ощущение свободы. Дом остаётся позади, словно забытая коробка с чужими воспоминаниями, аккуратно уложенная на верхнюю полку шкафа.

Следующее утро оказывается неожиданно лёгким. Мысли не тревожат, не царапают изнутри. Я лежу, слушаю тишину, и вдруг осознаю: у Олега сегодня день рождения.

Можно было бы сослаться на усталость из-за работы. Но вдруг я чувствую сильное желание выйти к людям, оказаться среди смеха, чужих разговоров и музыки. Вспомнить, как живут обычные люди.

С верхней полки достаю картонный тубус, извлекаю одну из своих любимых маленьких работ: городские крыши под дождём. Крошечные чердаки, чёрные трубы, тёплые окна с пятнами света. Всегда казалось, что в них живут простые люди, со своими страхами, мыслями, радостью. Пука не поднялась ее продать.

Наклоняю лист, и утренний свет скользит по мазкам. На обороте ставлю подпись и пишу «Для Олега». Заворачиваю в кальку, перевязываю грубой ниткой. Подарок сделанный своими руками и с душой.

Я мечусь с выбором одежды, как школьница перед выпускным. В голове борются два желания: надеть привычные джинсы, потому что это безопасно, и выглядеть красиво. Сегодня что-то внутри меня восстает против обыденности.

В итоге достаю чёрное платье до колена с открытыми плечами. В пакет летят шпильки, маленькая сумка на цепочке, помада. Решаю переодеться у Тимура после работы: быстрее, практичнее, и никаких заездов домой.

Его, как и обещал, к этому моменту уже нет в доме. Только чашки в посудомойке и лёгкий аромат его парфюма, как незримая тень, напоминающая о своем хозяине. Запах одновременно приятный и противный — в нём слишком много воспоминаний. Я открываю окно пошире, чтобы проветрить, а затем снова закрываю. Дышать становится легче.

Честно отрабатываю свои часы. Звоню в больницу в обед. Голос медсестры спокойный, чуть усталый: «Состояние стабильно». Мысленно накрываю маму пледом и шепчу: «Держись, моя умница. Я очень тебя люблю».

Перед выездом я пишу Тимуру:

«На сегодня всё. Завтра в это же время или в выходной?»

Ответ приходит почти мгновенно, словно он держал телефон в руке:

«Принял. Спасибо. Как хочешь.»

Становится удивительно спокойно. Без него работать оказалось… проще. Никто не дышит тебе в затылок и не следит за каждым твоим движением.

«Тогда завтра в это же время», — печатаю и кладу телефон в сумку.

Переодеваюсь в ванной. В зеркале я с голыми плечами и собранными вверх волосами, чуть непривычная сама себе, но красивая. Щёлкаю застёжкой на шпильках, провожу помадой по губам. Забираю тубус, выключаю свет и выхожу.

К дому Олега подъезжаю чуть позже назначенного времени. Серый двухэтажный таунхаус с тёплыми окнами, из которых уже льётся шум. Смех, музыка на фоне, чьи-то голоса в перебивку.

Паркуюсь под клёном, в зеркале поправляю выбившуюся прядь, провожу пальцами по ключицам — всё в поорядке.

Иду к дому, чувствуя странную смесь волнения и любопытства.

Дверь открывает сам именинник. Он в светлой рубашке, верхняя пуговица расстёгнута. Лёгкая небритость, приятный запах — не приторный, дорогой. Увидев меня, он улыбается, его глаза чуть прищуриваются.

— А вот и она, — произносит он мягко. — Какая… — пауза, будто перебирает варианты, — шикарная.

— С днём рождения, — протягиваю подарок. — Надеюсь, понравится.

— Картина? Серьёзно, Алис? — Олег берёт ее обеими руками, как уязвимую вещь. — Спасибо. Правда. Проходи. Разуваемся по желанию, но если каблуки — то просто запрещено.

Смеюсь. Переступаю порог. Просторная гостиная с открытой кухней. Свет падает тёплыми прямоугольниками. На длинном столе стоят тарелки с закусками. Запечённая рыба блестит фольгой. Аромат лайма и чёрного перца витает в воздухе.

На журнальном столике — тарталетки и маслины. Кто-то весело смеется, грызя шпажку. В комнате много людей: кто-то пристроился на подоконнике, а трое, согнув колени, сидят на лестнице. Они громко хохочут, вспоминая историю о том, как потерялись в Адлере и нашли вкуснейшую чурчхелу.

— Ребята, знакомьтесь, — Олег легко кладёт ладонь мне на талию. Ненавязчиво, аккуратно. Тепло от его пальцев прокатывается тонкой волной. — Это Алиса. Художник. Самая красивая из всех, кого я знаю. Алиса, это — мои друзья.

Меня подхватывает тёплый бытовой шторм: «Что будешь пить?», «Ты ела?», «Тебе острое можно?», «Погоди, сыр не слишком солёный?».

Взгляды не прожигающие, не изучающие. Скорее одобряющие: «ого, Олег, неплохо».

Я ощущаю на себе это «мы вас уже записали в пару».

Олег всегда рядом — на расстоянии вытянутой руки. Подставляет ладонь, когда я переступаю через чью-то ногу, и наливает белое в тонкий бокал.

— Нравится? — наклоняется к моему уху, перекрывая общий гул.

— Нравится, — отвечаю честно. — Давно не было… так.

— Так — это как? — на лице его появляется любопытная улыбка.

— Спокойно. И слегка шумно, — говорю, и сама улыбаюсь: звучит нелепо, но точно.

— Беру на заметку, — он ударяет бокалом о мой. — За слегка шумно и очень спокойно.

Гости лёгкие. Марина рассказывает про Грузию, как их грузинская мама пыталась накормить двадцать шестым хинкали «из уважения», и как они сдавались под тост «Главное — любовь».

Антон показывает фото кота, похожего на сурка. Сергей берет гитару, находит три аккорда Земфиры, и я машинально подхватываю. Осторожно отстраняюсь от ассоциаций, словно они опасны. Хочется быть здесь и сейчас, а не там.

Я ловлю себя на том, что мне… уютно.

Плечи расслабляются, в теле появляется лёгкая текучесть. Олег на секунду уходит к двери встретить опоздавших. Ввозвращается и, не спрашивая, подаёт мне тёплую тарелку с крошечными брускеттами. Движение, в котором внимание и забота.

И тут… Кто-то, кажется, Женя, перебравший кактусовую, наклоняется ко мне слишком близко, пахнет табаком и перегаром:

— Алиса, а вы с Олежкой давно вместе? Или он ещё в конфетно-букетном и до постели не дошло?

Воздух моментально густеет. Кто-то фыркает, кто-то смеётся, кто-то делает вид, что не слышал. Шутка липкая и непрятная. Олег замирает на долю секунды, пальцы на моём локте едва ощутимо сжимаются: «не бери в голову».

А у меня внутри что-то мгновенно стынет. Не обида, нет. Отторжение самой идеи «статусов». Чужие слова «постель», «вместе», «дошло/не дошло» — как бирки, которые кто-то пытается прицепить на меня.

— Мы не вместе, — говорю спокойно, ровно. Не оправдываясь, не шипя. — И это точно не тема для разговора с тобой.

Он хмыкает, отступает: «ок, сорян».

Смех расходится по комнате, кто-то хлопает его по плечу и отвлекает. Но лёгкость во мне улетучилась, как будто ногтём провели по свежему лаку — мелочь, а видно.

Усталость накатывает, как волна. От чужих предположений, оскорблений и чужих акцентов.

Олег склоняется ближе:

— Сорян за дурака, — шепчет мне на ухо. — Он у нас с чувством юмора, но без тормозов.

— Всё хорошо, — отвечаю. И понимаю: «всё хорошо» — это не про меня сейчас. Я хочу глоток тишины. Немного воздуха, где никого нет.

Извиняюсь и иду в коридор. Там прохладнее.

Слышно, как в ванной кто-то смеётся, на кухне звякает посуда, где-то хлопает входная дверь — ещё гости.

Я упираюсь ладонями в холодный подоконник, чувствую под пальцами шершавую грань, смотрю во двор: тёмная крона клёна, редкие огни соседей. И пытаюсь понять простую вещь: я хочу остаться или уйти?

Олег приходит не сразу, даёт мне пару минут в одиночестве. Подходит без суеты, встаёт рядом, прислоняется плечом к стене.

— Эй, — говорит тихо. — Могу выкинуть Женю на улицу. Чтобы неповадно.

Я ухмыляюсь, не поворачивая головы:

— Не надо никого выкидывать. Он просто… перебрал.

— Я не хочу, чтобы тебе было некомфортно, — качает он головой. — Может, прогуляемся? Подышим? Двор тихий, клён красивый. Им и без меня будет норм.

Я киваю. И правда хочется свежего воздуха. Без чужих смешков, даже добрых. Просто выйти, пройтись, и прислушаться к себе.

— 36 —

Мы выходим на крыльцо, и шум дома сразу отступает на второй план. Воздух плотный, прохладный. Луна висит плоской монетой над серыми крышами. Уличные фонари рисуют на асфальте причудливые, ломаные тени, они двигаются вместе с нами, превращая наш путь в немую игру силуэтов.

— Ещё раз прости за Женю, — Олег сжимает и разжимает пальцы в кулак, это нервный, непроизвольный жест. Он словно пытается подобрать нужные слова, осязаемые аргументы, которые могут всё объяснить и сгладить неловкость. Его голос звучит негромко, в нём ощущается подлинное, хоть и немного неуклюжее, сожаление. — Он не злой. Просто… привык ко мне другому.

— Другому? — мы идём вдоль невысокого забора, ветки клёна шуршат над головами, и я слушаю его, глядя прямо перед собой.

— Ну да, — усмехается он, и в этой усмешке скользит горьковатая самоирония, принятие факта, который давно стал частью его биографии. — Девушки рядом со мной либо не задерживались, потому что не имели терпения или не ставили целью что-то большее, либо были из породы «договор — счёт — услуга». Товарно-денежные отношения, знаешь. Ну и Женька, естественно, всех под одну гребёнку… Увидел тебя и… сделал неправильные выводы.

Олег замолкает, ожидая реакции, и чувствуется, что это признание — одна из тех личных границ, за которую он редко кого пускает.

— Понимаю, — говорю без упрёка.

Внутри меня нет возмущения, только спокойный анализ. Свободный, интересный, успешный мужчина, он, вероятно, и не мог вести другой образ жизни. В нашем мире, полном возможностей и соблазнов, такие отношения становятся своего рода защитой от ненужной глубины и привязанности. Ничего неудивительного или неприемлемого.

Мы сворачиваем на боковую улицу, где темнее и тише. Между домами — полосы идеально подстриженных газонов и плотные кусты можжевельника, на чьих иголках блестят крошечные, влажные капли, отражая тусклый свет. Где-то лает собака, ей лениво отвечают ещё две.

— Я не мастер «отношений на бегу», — продолжает Олег, и его голос звучит удивительно ровно, без попытки оправдаться. — И, честно, в последнее время просто выбирал одиночество. Оно хотя бы честно. Никого не обнадёживаешь ложными обещаниями о будущем, которое не собираешься строить. Никто не ставит тебе будильник на «сроки» — на тот срок, когда ты должен решить, что вам делать дальше, или когда она должна получить кольцо.

Он резко выдыхает.

— И как-то привык к такому. Я был один, и мне было все равно, задержится ли рядом "вторая половина" или нет. Но сегодня мне было не всё равно, как ты себя чувствуешь, — это признание звучит как капитуляция перед собственными правилами. Он нарушил внутренний обет, который давал себе, чтобы оставаться неуязвимым. — И это для меня… непривычно приятно.

В этих словах сквозит усталость от собственной отстранённости. Он признаёт, что эмоциональный отклик на мои чувства, простая человеческая забота, которая для других естественна, для него — неожиданное открытие.

— Я ничего не жду, — Олег улыбается краем губ, и в этой полуулыбке нет игры или хитрости. — Кроме, пожалуй, твоей честности. Это единственное, что меня сейчас интересует. Если тебе хочется в любой момент уйти — скажи. Не придумывай вежливых предлогов, не тяни резину из жалости. Если хочешь остаться — тоже скажи. Я приму оба варианта без лишних вопросов и обид. Гарантирую.

— Ты знаешь, это… необычно, — произношу, немного завороженная его прямотой. — Обычно люди, наоборот, просят гарантий и обещают луну. А ты просишь только откровенности.

Олег пожимает плечами, его взгляд скользит по верхушкам деревьев, освещённых луной.

— Я давно понял, что гарантии — это ложь, которую мы продаём сами себе. А луна… она слишком далеко, чтобы её дарить. Свобода — вот что самое ценное. Свобода не притворяться, быть собой. А еще право выбора. Когда тебя не зажимают в жесткие рамки, а позволяют самому решать, что делать со своей жизнью.

Мы идём неторопливым шагом. Мои каблуки размеренно стучат по плитке, создавая чёткий, ритмичный фон для наших мыслей. И вот тут, на этом тихом, боковом переулке, я вдруг говорю больше, чем планировала. Барьер, который я держала весь вечер, рушится под напором его откровений и внимания ко мне.

Я говорю про мамину операцию, про эту внезапную и пугающую уязвимость, когда рушится привычная стабильность. Про то, что в последнее время я работаю над тем, что не хотела бы делать, но выбора нет — нужно платить по счетам. Это не жалоба, а выброс накопившегося напряжения.

Олег слушает внимательно, не перебивает, не пытается дать банальный совет или предложить немедленное решение. Он просто присутствует, и это… приятно. Его молчание — это не равнодушие, а уважительное пространство, которое он дает мне, чтобы я могла выговориться. Его фигура рядом кажется невероятно надёжной в этой темноте.

— У меня тоже дурдом на работе, — кивает Олег, и в его голосе проскальзывает тяжёлая усталость, которая не имеет ничего общего с его внешним лоском. — Мне кажется, работа вообще не бывает приятной, бывает только терпимой или высокооплачиваемой. И то, и другое требует жертв.

Мы завершаем крюк, который позволил нам выговориться и очистить голову, и выходим к моей машине. У меня внутри уже нарастает смятение при мысли о возвращении в свою одинокую квартиру. И тут же все мысли вышибает из головы.

Рядом с моей машиной маячит тёмная фигура, и мир вокруг меня мгновенно сужается. Знакомый разворот плеч. Напряжённый, собранный.

Тимур.

Его ладонь лежит на крыше авто, и этот жест подсознательного обладания мной и всем, что мне принадлежит, вызывает резкий внутренний протест.

Экран его телефона вспыхивает синим — он ищет чей-то контакт. И кажется, я могу выиграть миллион, если сейчас поспорю с кем-то на то, кто же этот абонент. Сердце у меня ухает вниз, словно проваливается в шахту лифта: «только не сейчас». Я ощущаю, как все мои нервные окончания кричат от досады на эту неизбежность. Но «сейчас», конечно. Жизнь никогда не даёт нам идеальных моментов для встречи с бывшими.

Хмурый Тимур. В чёрной куртке нараспашку, волосы влажные, то ли после душа, то ли из-за недавнего дождя. Лицо наполовину в тени, но я вижу сжатую челюсть.

Я чувствую, как внутри мгновенно поднимается волна раздражения. Как? Почему его везде слишком много? Почему снова — здесь?

Эта мысль не про Тимура, а про мою собственную неудавшуюся попытку обрести хотя бы несколько часов покоя от его 96навязчивого присутствия в моей жизни.

— Ну класс, — тихо, почти с восхищением, произносит Олег, и в его голосе слышится смесь иронии и признания силы противника. — У него явно внутренний радар на тебя настроен.

Тимур поднимает голову. Видит нас.

Оценка — доля секунды, этого достаточно, чтобы его напряжение превратилось в чёткое, холодное действие. Он не удивляется, он констатирует факт, который, очевидно, давно ожидал увидеть.

И в эту долю Олег делает движение, которое я успеваю только почувствовать телом, прежде чем осознать разумом: его ладонь ложится мне на талию и уверенно притягивает ближе к себе.

Это не просто тактильный контакт — это невербальное заявление.

Он не пытается «присвоить» меня на глазах у другого мужчины, это было бы слишком примитивно. Он хочет обозначить зону, провести черту. Эта женщина теперь находится под моей защитой/в моём интересе.

Внутренне я понимаю, что это искусный ход, призванный сбить Тимура с толку или сразу перевести разговор в плоскость конкуренции.

А я стою, пойманная между двух огней, и до конца не понимаю, как отношусь к этому. Моё тело реагирует на тепло ладони Олега, ощущая неожиданную поддержку. Радуюсь ли я тому, что он вступился и предложил немой щит против внимания Тимура? Или чувствую досаду на то, что моё личное пространство снова оказалось разменной монетой в мужской игре? Я не успеваю дать себе чёткий ответ, потому что Тимур начинает говорить.

— Привет, — произносит он коротко, почти отрывисто.

Кивок — сначала мне, потом Олегу, небрежный и пренебрежительный. Голос ровный, сдержанный, но я — или только я — слышу, как нижние ноты подрагивают от напряжения, как струна, натянутая до предела.

— Я твою машину заметил. Волновался. Тебя внутри нет, рядом тоже… Я подумал, вдруг с машиной что. Или… ещё что-то случилось…

«Волновался». Слово, которое у меня теперь включает внутреннюю сигнализацию. Эта показательная забота, это прикрытие для контроля, эта мнимая тревога — они мгновенно вызывают во мне колючую, защитную злость. Ну и шёл бы мимо.

Это моя жизнь, мои вечеринки, моё право гулять по улицам с кем я хочу. Эта претензия на участие в моей судьбе, даже под видом «волнения», кажется мне удушающей.

— Со мной всё в порядке, — отвечаю спокойно, отмеряя каждое слово, чтобы они звучали твёрдо и окончательно. — С машиной — тоже. Не стоило беспокоиться.

Олег рядом молчит, и это молчание — самое громкое заявление. Он не подталкивает меня к конфликту, не закрывает собой, пытаясь изобразить героя, а просто остаётся на месте, предоставляя мне возможность вести диалог.

Глаза Тимура прикованы к моей талии. Он не может их контролировать. Взгляд возвращается, как маятник, от моего лица, которое он пытается прочесть, к руке Олега. И в гулубине его глаз… Нет. Это не ревность, это резкая боль от осознания того, что он потерял право находиться так близко ко мне.

— Поздно уже, — Тимур на секунду сглатывает, и этот крошечный жест выдаёт, как он лихорадочно подбирает нейтральные слова, чтобы не сорваться в претензию. — Думал, может, подвезти тебя. Или… помочь чем-то.

Это слабый, неубедительный предлог. Он сам это знает, и я это знаю.

— Спасибо, — говорю ровно. — Но у меня есть тот, кто подвезет.

Я киваю на Олега, и это мой выбор, моё официальное обозначение его роли. Олег чуть сильнее прижимает меня к себе, мол, «понял, принял».

Между мужчинами проходит короткий, невидимый ток: не агрессия, нет — скорее, проверка на прочность, холодное сканирование противника, который неожиданно оказался на поле. Фонарь, словно понимая момент, мигает, создавая прерывистый свет. В ветвях клёна шуршит ветер, и этот природный звук усиливает натянутую тишину. Вдалеке хлопает чья-то дверь, и смех из дома на секунду выплескивается на улицу, напоминая о том, что другим весело и абсолютно плевать на то, что происходит здесь. Между нами…

Тимур выдыхает, этот выдох, словно звук сброшенного напряжения. Он делает полшага назад, словно признаёт границу, которую я провела, используя Олега как флаг.

На лице его усталость, как будто последние сутки он гору держал на своих плечах. И это осознание, как всегда, выбивает меня из колеи. Я слишком хорошо его знаю, чтобы игнорировать очевидное. Что ему морально плохо. И слишком хорошо знаю себя, чтобы этим его состоянием оправдывать его прошлые ошибки.

— Ладно, — он опускает взгляд на телефон. — Рад, что у тебя всё в порядке.

И в этот момент у меня в кармане начинает вибрировать мобильный. Невесомая дрожь переходит в настойчивый гул. Вся улица, мужчины, фонари — всё отходит на второй план. Пальцы сами нажимают «принять».

— Алло? — выходит глухо.

И мир сокращается до одного голоса на другом конце линии.

— 37 —

Тимур

Машину Алисы я заметил случайно. Ехал домой, привычно петляя по поселку. Хотелось, чтобы мысли прояснились. И вдруг — её машина под фонарем на соседней улице.

Внезапно что-то дрогнуло в груди. Она же час назад написала: «Уезжаю».

А тут — стоит. Значит, не уехала. Значит, соврала или решила не отчитываться. Имеет полное право.

Но тревога усилилась: если человек пишет «уехала», а машина всё ещё здесь, это может означать либо что-то случилось, либо он не хочет лишних вопросов.

Что Лисицын живёт на этой улице, я знал. Знал и то, что у него сегодня день рождения: в поселковом чате кто-то поздравлял его. В голове промелькнула простая мысль: «Если машина здесь, значит, Алиса приглашена».

Дальше было немного вариантов. Я не планировал вламываться и мериться… потенциалами. Просто хотел убедиться, что с ней всё в порядке, и уйти. Теоретически это легко. На практике же — неприятно.

К дому подошёл без лишнего шума. Свет, смех, двери хлопают, музыка гремит. Вернулся к машине и решил ей набрать.

И в этот момент они. Идут с боковой аллеи. Рука Олег на её талии. Будто он имеет на это право, будто у них отношения. Да он в подметки ей не годится… Где Алиса и где этот… Моментом просто воспользовался и ее злостью на меня.

Я осознаю, что не готов к этой встрече. Понимаю умом, что мы давно не вместе, что она свободна, и я ей никто. Но на деле это пальцы чужого мужчины на её талии, и хочется их сломать…

Ревность — это не просто всплеск эмоций. Это химия, как удар под дых. На мгновение темнеет в глазах. Мир сужается до одной точки: её улыбки. До того, как она чуть наклоняется, чтобы лучше слышать этого… Олега.

Внизу, в области живота, глухо бурлит злость. Не на нее, а на себя, на него, на весь этот фарс, где я — сторонний наблюдатель.

Хочется подойти, отбросить его руку, сказать: «Пойдем домой, Лисенок. Хватит мучать и меня и себя». Но… В лучшем случе меня пошлют.

И в этот момент мне плевать на реакцию Лисицына, на то, что он себе думает, имеет значение только Алиса. Что я ей не сдался, и это, черт возьми, ранит и коробит гораздо сильнее и больнее.

Я держу себя в руках. Я само спокойствие. Внутри правда всё говно кипит. Но я веду цивилизованный диалог. Спрашиваю, всё ли в порядке. Полуаю в ответ спокойное, завуалированное «да пошёл ты» — то самое, после которого хочется душ принять.

И тут её телефон оживает. Алиса мгновенно меняется в лице: хмурит лоб, часто моргает и плотно сжимает губы. Я понимаю ее за секунды: новости плохие. Очень.

— Алло… — говорит тихо, внимательно слушая собеседника. Всё её настроение мгновенно исчезает. Короткий кивок — не нам, а в трубку. — Поняла.

И сбрасывает..

— Всё в порядке? — настороженно спрашивает Олег.

— Мне пора, — произносит она глухо. И непонятно кому.

Она быстро расстегивает молнию сумки, вытаскивает ключи. Пальцы у нее подрагиваю. Резко, нервно направляется к машине. Несколько минут и Алиса уезжает. Не говоря больше ни слова, словно нас с Олегом здесь никогда и не было.

Я стою и смотрю в одну точку на мокром асфальте. Где только что стояла ее машина, и думаю ровно об одном: «нельзя оставлять одну».

У нее что-то случилось. Я физически ощущаю, как ей плохо. Нужно выяснить, что произошло. Важно быть рядом. Подключить все свои возможности и помочь.

В голове стучат маленькие молоточки: «Позвони. Догони. Узнай». Кровь быстрее пульсирует в венах, сердце бешено колотится в груди. Мне нужно действовать. Иначе я не выдержу. Сойду с ума от мысли, что она там одна…

— Эй, — Олег делает полшага ко мне, в голосе одновременно растерянность и попытка выглядеть уверенным. — Всё нормально? Ты… знаешь, что…

— Нет, — отвечаю, не глядя на него. — Понятия не имею, что случилось.

Разворачиваюсь на пятках и шагаю к дому. Душу изнутри скребет когтями от тревоги и неопределённости.

Достаю телефон. Пишу: «Если нужна помощь…». Удаляю. Вторая попытка: «Ты доехала?» Слишком рано. Снова стираю. Пишу: «Позвони, как сможешь». Отправляю. Точка.

Я не знаю, что там случилось. Мама, подруги, работа. Но знаю другое: сегодня ночью я спать не буду. Буду ждать и действовать. И если Алиса не напишет — поеду сам, к её дому, к больнице, к чёрту на кулички.

— 38 —

Алиса

Держусь. Сцепляю зубы так, что они ноют. Челюсть сводит, и я чувствую, как пульсирует боль в висках, словно молотки стучат.

Я приказываю себе: «Не смей. Дыши. Держись».

Голос в голове чужой, строгий, как учитель, который не терпит слабости. Но я уже не я — я бездушная машина, запрограммированная на движение вперёд, на выживание.

Включаю поворотник, перестраиваюсь в соседний ряд. Движение механическое, выверенное, как будто кто-то другой управляет моими руками.

Запрещаю себе любые эмоции, загоняю их вглубь, в тот угол, где они не смогут вырваться. Левой рукой сжимаю руль так, что костяшки белеют, а правая мёртвой хваткой держит телефон.

Экран мигает новым сообщением, но я не смотрю. Не могу. Не хочу. Пусть горит. Кто бы что мне не написал, это всё уже не имеет никакого значения. Всё кажется таким глупым, бесполезным и неважным.

Кусаю щёку изнутри, пока не чувствую солоноватый, металлический привкус крови. Боль простая, знакомая. Она послушна, её можно контролировать, приручить. В отличие от той, другой боли, что уже расползается под рёбрами, словно холодный, липкий ком, который растёт, давит, не даёт дышать. Он стягивает лёгкие, будто кто-то затянул невидимую верёвку вокруг груди, и я задыхаюсь, хотя воздух вокруг всё ещё есть.

Свет фар режет мокрый асфальт, отражаясь в лужах, как в разбитых зеркалах. Дворники монотонно шуршат, словно пытаются стереть не только дождь, но и всё то, что я не хочу видеть. Их ритм гипнотизирует, но я вдруг понимаю, что не слышу их. Не слышу ничего.

Только собственное ломкое, рваное дыхание, как будто я рыба, выброшенная на берег, и воздух больше не спасает. В груди горько, будто деготь разлили, и эта горечь растекается по венам, отравляя каждую клетку.

— Ещё три светофора… — шепчу я, уговаривая себя чужим, надтреснутым голосом.

Словно это заклинание, которое удержит меня от падения в пропасть. Словно, если я доеду до дома, всё станет проще. Но я знаю, что это ложь. Ничего не станет проще. Теперь уже нет…

Проезжаю ещё два перекрёстка. На третьем загорается красный, и внутри меня, будто кто-то дёргает стоп-кран. Всё. Не выдерживаю.

Останавливаю машину у обочины и мир вокруг исчезает. Прижимаюсь лбом к рулю, и меня прорывает.

— Мама, — шепчу в пустоту, и голос срывается на жалобный всхлип. — Мамочка…

Слово вырывается из горла, как крик о помощи, который никто не услышит. Дыхание перехватывает, и я задыхаюсь, захлёбываюсь слезами, которые текут без разрешения, без контроля. Они горячие, жгучие, как кислота, и я не могу их остановить.

Пытаюсь втянуть их обратно, проглотить, а они прорываются и не хотят останавливаться.

Плечи трясутся, губы дрожат. На языке — солёный привкус слёз, смешанный с кровью от прокушенной щеки. Я задыхаюсь, но не от нехватки воздуха, а от этой боли, которая раздирает меня изнутри.

Позади раздаётся раздражённый гудок. Кто-то сигналит, недовольный, что я замерла посреди дороги, как сломанный механизм. Но мне всё равно.

Пусть сигналят, пусть кричат, пусть весь мир рушится — мне уже не до них.

Сжимаю руль до белых костяшек и повторяю: «мама, мамочка, мамочка», будто это пароль, который откроет дверь назад, в любую точку, где она ещё жива. Где я смогу хотя бы с ней попращаться…

Я рано стала взрослой. Это не просто слова, брошенные для красоты. Это факт, выжженный в моей жизни, как клеймо.

С пятнадцати лет я была «ответственной». Когда отец ушёл, мама… сдулась. Словно из неё вынули стержень, и она осталась пустой оболочкой. Она потерялась в этом мире, как ребёнок в толпе, и так и не смогла найти дорогу обратно. Стала инфантильной, хрупкой, будто стеклянная фигурка, готовая разбиться от малейшего толчка.

Ей было страшно, одиноко, и я подхватила её, как младшую сестру. А что мне оставалось? Два ребёнка не выжили бы в этом мире. Один из нас должен был стать взрослым, и этим взрослым стала я.

Сама делала уроки, пока другие гуляли во дворе. Ходила на вокал и в художественную школу, потому что мама хотела, чтобы я «развивалась». А после занятий бежала встречать её с работы, потому что темно, страшно, и она боялась возвращаться одна.

Потом я взяла на себя всё: коммуналку, походы в поликлинику, вызов сантехника, когда трубы текли. Училась варить суп, пока училась ставить ей уколы, потому что она забывала принимать лекарства.

Я вырастила себя сама.

Не гуляла допоздна, не связывалась с сомнительными компаниями, училась на пятёрки, потому что знала: мне тащить нашу маленькую семью. Всё держать под контролем. Я же у мамы одна.

Но в итоге это я была ей мамой. Не она — мне.

Я вытирала её слёзы после очередного «не сложилось» с мужчиной, который обещал всё, а оставил только пустоту. Покупала билеты в театр, чтобы она хоть немного ожила, вырвалась из четырёх стен, где засиживалась, утопая в своих мыслях.

Вытаскивала её на прогулки, как капризного ребёнка: «Ну пойдём, мам, пойдём, тебе надо на воздух».

Записывала её на массаж, уговаривала лечить зубы, ругалась, когда она снова махала рукой на себя, на своё здоровье, на свою жизнь. А она капризничала, хмурилась, как маленькая девочка, и я чувствовала, как на моих плечах становится всё тяжелее.

И, конечно, её кредиты стали для меня ударом. После развода с Тимуром я пришла к ней, разбитая, ища поддержки, тепла, хоть слова. Но поддержка, как всегда, нужна была ей. Это, по-хорошему, и спасло меня тогда — отвлекло от собственной боли.

Она набрала долгов бездумно, спуская деньги на ремонт, «чтобы красиво было, вдруг ты с Тимуром приедешь», на «санаторий — врачи рекомендуют», на «Серёже надо помочь», а Серёжа растворился с первым тёплым днём весны, как дым.

А ведь я, находясь в браке, таскала ей пакеты с продуктами, подарки, переводила деньги по первому зову.

И вот оставшись вновь одна, я платила мамины долги. Потому что кто, если не я.

Поэтому когда я узнала, что она за моей спиной принимала «помощь» от Тимура, меня это обидело. Я же всё тащила, платила, жертвовала собой, злилась в моменты усталости, думала: «Брось её, пусть сама выгребает». Но не бросала.

А теперь… теперь всё это ерунда. Пшик. Не важно. Потому что ее больше нет…

Я осиротела.

Смешно звучит из уст взрослой женщины, но в висках пульсирует именно это слово — холодное, бездушное.

Я осталась одна во всём белом свете. Нет больше родных колен, в которые можно уткнуться лбом и расплакаться, как в детстве. Нет рук, которые гладят по волосам и шепчут: «Моя девочка, моя маленькая, ты устала».

Не будет больше не теплые слов и заботы. Никто не посмотрит на меня так, как умела только мама. Взглядом, в котором я одновременно прекрасна и нуждаюсь в защите.

Дышать получается плохо. Я кладу ладонь на грудь, будто могу удержать бешеный ритм сердца, которое колотится, как птица в клетке.

Пытаюсь собраться: надо ехать.

Ноги ватные, как после температуры, руки дрожат. Вытираю щёки тыльной стороной ладони. В чёрном экране телефона мелькает моё отражение. Чужое лицо, распухшие глаза, растёкшаяся тушь. Смеюсь тихо, горько. Смешно рыдать, если ты «взрослая». «Взрослая» — это теперь навсегда. Без права вернуть себя маленькой хотя бы на пять минут.

Дорога домой, как в тумане. Я даже не помню, где притормаживала. Мир потерял цвета, границы, смысл. Машины, как тени, дома, как картонные декорации.

Дверь квартиры поддаётся с первого поворота ключа. Я не разуваюсь, стою в прихожей, словно пытаюсь понять зачем я вообще сюда пришла. Мысли мельтешат в голове и не за одну не могу ухватиться.

Дохожу до дивана, как до спасительного берега, и падаю на него боком, не раздеваясь. Смотрю в одну точку. На маленькую, нелепую ворсинку на обивке. Она дрожит от моего дыхания, и я фиксирую её взглядом, как маяк, как последнюю нить, связывающую меня с реальностью.

Если отведу глаза — утону. Слёз больше нет. Я выжата, как лимон, как тряпка, которую выкручивали до последней капли.

В воздухе — ни звука. Только эта ворсинка, эта точка, и длинная, бесконечная пустота, в которой я впервые по-настоящему одна.

Я закрываю глаза, и в темноте вижу её лицо — не то, каким оно было в последние дни, бледное и уставшее, а то, каким оно было раньше. Когда она смеялась, когда обнимала меня, когда называла своей девочкой.

Пытаюсь удержать этот образ, но он ускользает, как песок сквозь пальцы. Она уже ушла. И я знаю, что больше никогда не поговорю с ней, не поспорю, не скажу как люблю и не услышу ее смех…

— 39 —

Меня выдёргивает из вязкого, тревожного сна резкий звонок в дверь.

Сначала я не понимаю, где нахожусь. В комнате сумрачно и неуютно. Во рту пересохло, в голове гудит.

Настойчивы звонок повторяется. Хочется закопаться под плед и исчезнуть. Ничего не слышать, никого не видеть. Но тело само поднимается, по инерции. Ладонь шарит по сидушки дивана в поисках телефона.

Тащусь до прихожей, даже не смотрю в глазок. Какая разница кто там…

Открываю.

На пороге — Светка. Куртка нараспашку, щёки горят от быстрой хотьбы, глаза тревожно блестят, волосы растрепаны.

— Ты живая? — выдыхает она с порога и буквально вваливается в квартиру. — Я тебе звоню-звоню, ноль реакции! У меня сердце всю ночь прыгало. А когда мне ещё и Тимур Козлодович позвонил лично, понял? Лич-но! — она делает круглые глаза, — я поняла: дело плохо. Собралась и примчалась.

Сонно и заторможенно моргаю, зябко кутаясь в рукава.

— Мамы… больше нет, — произношу просто. Голос срывается на первом слове, но я заставляю себя произнести это вслух.

Светка застывает. В следующую секунду она медленно опускается на мягкий пуф в прихожей, словно её ноги подкосились.

— Чёрт, Лиска… — шепчет растерянно подруга. — Прости. Прости-прости-прости.

Она тянется ко мне, сжимает плечи, и её лицо меняется: боевая маска уступает место беззащитности и уязвимости. Обычно она приходила с шутками, а сейчас словно впервые не может подобрать нужных слов.

— Не знаю даже, что сказать, — честно признаётся она. — Хочется обнять тебя и вернуться назад. Но я не волшебник. Давай… для начала чай. Крепкий. Потом все остальное. Я буду здесь столько, сколько нужно.

— Хорошо, — киваю, чувствуя, как меня качает. — Пойдём на кухню.

Иду как в тумане. Света по дороге и бормочет:

— Если бы не Тимур, я конечно, еще бы дома сидела… Вот же… Получается, ему спасибо нужно сказать… — она хочет еще что-то сказать, ловит мой взгляд и замолкает. — Ладно, потом.

На кухне она чувствует себя, как дома. Ставит чайник, заглядывает в холодильник, щёлкает светом под шкафчиком. Я сажусь на табурет, кладу ладони на стол, чтобы не дрожали. Мир будто слегка накренился, и я держу равновесие, как канатоходец.

Телефон вдруг вибрирует на столе. Незнакомый номер. От одной только цифирной россыпи усталость накатывает вторым валом. Не хочу. Но беру.

— Алло?

Голос на том конце мягкий, выверенный, но абсолютно мне незнакомый.

— Добрый день. Похоронный дом «Лавр». Примите, пожалуйста, наши искренние соболезнования. Нам передали ваш контакт… Мы готовы помочь с организацией прощания. Вы можете выбрать всё самостоятельно или доверить нам — мы оформим на достойном уровне, как вы пожелаете.

Я закрываю глаза. Слово «похоронный» будто царапает сознание. Света, слыша интонацию, молча ставит передо мной стакан воды и вглядывается в моё лицо.

— Сколько это… стоит? — спрашиваю глухо. — Я… ещё не думала. Совсем.

— Базовый пакет уже оплачен, — тактичный голос не спотыкается. — Включён зал прощания, транспорт, оформление, флористика. Вам нужно будет только уточнить нюансы: кремация или захоронение, дата, список присутствующих. Мы всё сделаем быстро и профессионально.

— Кто оплатил? — вопрос вырывается быстрее, чем я успеваю его обдумать. — Я… я ничего не заказывала.

Крошечная пауза на том конце. Девушка не теряет тон, но я слышу, как он становится ещё осторожнее и тактичнее.

— Заказчик просил не называть его имя. Мы уважаем пожелания клиентов. Но всё уже в работе. С вами свяжется наш координатор, чтобы согласовать детали. Вам сейчас важно отдыхать. Мы возьмём на себя по максимуму.

Подруга стоит напротив. Лицо ее вытягивается, мол «ого» написано у неё на лбу огромными буквами. Сжимает кулак и, поднимая большой палец, молча поддакивает: «соглашайся». Я смотрю то на неё, то на окно, где от ветра дрожит тонкая занавеска, небо серое, пости черное и дождь противно накрапывает.

— Хорошо, — произношу наконец. — Давайте так. Я… перезвоню через час. И, пожалуйста, пришлите мне сообщением список того, что нужно от меня сейчас.

— Конечно. И ещё раз — соболезнуем, — тихо заканчивает девушка.

Я кладу телефон. Долго не двигаюсь, слушаю, как чайник начинает закипать. Примите наши соболезнования… Как же холодно и бездушно это звучит. Люди произносят эти слова машинально, будто хотят успокоить свою совесть за то, что вторглись в чужое горе.

Света наливает в две чашки чёрный чай, бросает в мою по щедрой дольке лимона и две ложки сахара.

— Ни фига себе анонимный Дед Мороз, — произносит она, ставя чашку передо мной. — Вот это размах. Зал, цветы, всё включено. Какая милая похоронная премиум-подписка.

Я улыбаюсь так, как будто у меня свело щёки.

— Продам машину и рассчитаюсь, — говорю пустым голосом. — Не хочу… никому быть должной. Ни Дед Морозам, ни Хоттабычам.

Светка тяжело вздыхает, садится рядом, широко разводит ладони.

— Угу. Машину. И душу. Но давай честно: мы обе знаем, кто этот Хоттабыч, — она щурится. — И, как ни крути, сделал он правильно. Быстро, по-взрослому. Ты сейчас не в кондиции договариваться про лилии и автобусы.

— Ага, — признаю. Горло снова перехватывает. — Но мне от этого… мерзко. Как будто он не от дущи это делает, а доказать что-то, показать, заставить быть должной и обязанной. В очередной раз…

— Да и фиг с ним, — мягко говорит она. — Завтра будешь шашкой махать и сама всё решать. Сегодня пусть он парится. И не придумывай себе карательные квесты «продать, вернуть, страдать». Это всё успеется. Хорошо?

Я молча киваю. Грею руки о кружку с горячим чаем.

Светка хлопает ладонями, словно даёт старт.

— Так. План-ураган такой. Ты идёшь в душ. Долгий, горячий. Не спорь. Я сейчас сварю тебе что-то простое. Тебе надо поесть. Потом я разложу всё, что пришлют эти… хорошие люди, и мы вместе решим про зал и время. Поняла?

— Поняла, — шепчу еле слышно. И вдруг очень хочется подчиняться. Не думать и хоть на мгновение расслабиться.

— Иди, — улыбается она, поднимаясь и касаясь моей щеки костяшками пальцев. — Перезагрузимся. А дальше — будем жить. Что нам еще остается, подруга.

Поднимаюсь, слышу, как за спиной она начинает хлопать дверцами гарнитура. Иду в ванную, закрываю дверь, опираюсь ладонями о раковину и смотрю на своё отражение.

Повезло мне с подругой.

— 40 —

Поминки проходят в тумане.

Вилки звенят о тарелки. Кто-то тихо произносит «царствие небесное». Кто-то наливает понемногу, чтобы помянуть.

Я сижу у стены и смотрю в одну точку. На белую складку скатерти, которая упрямо не разглаживается. Вот и закончилось. Всё.

Слова людей проходят мимо, будто через вату. В груди пустота.

Слева от меня Светка. Мы сидим рядом, она периодически гладит мой локоть в ободряющем жесте.

Напротив — мамины подруги с работы. Они начинают вспоминать: «А помните, как она…» или «Какая была тактичная».

Соседка тётя Рая вытирает уголки глаз салфеткой. Я упорно смотрю на складку скатерти, чтобы не утонуть в своих воспоминаниях и боли.

В зале вдруг намечается лёгкое оживление. Дверь открывается, холод с коридора обдувает плечи, и я автоматически поднимаю взгляд.

На пороге — Тимур. Рядом его родители. Отец в строгом тёмном костюме, мама в черном платке. Мы встречаемся глазами и бывший первым отводит взгляд.

Мама Тимура быстро подходит ко мне. Она движется уверенно, через весь зал, раскинув объятия, как делают обычно женщины ее поколения, с искренним теплом в глазах.

— Алиса, доченька, — она обнимает меня крепко. — Держись. Очень жалко… Очень. Хорошая она была… Светлая. Мы все помним.

Киваю, глотаю воздух. Слова не выходят. Только кивок. И ещё один.

Отец Тимура стоит чуть в стороне, сжимает спинку стула, тихо, по-мужски коротко говорит:

— Сватью жалко. Не чужая была. Царствие ей…

Киваю снова. Хочется исчезнуть.

По залу прокатывается тихий шёпот. Кто-то узнаёт их, кто-то переговаривается: «Это же Колесниковы», «Надо же, пришли».

Где-то гремит посуда, кто-то начинает наполнять стаканы. Мне же становится тесно.

Слишком много людей, звуков, чужих «соболезную». Я встаю, почти не чувствуя ног, и выскальзываю в коридор, а оттуда — на улицу.

Там холодно и тихо. На асфальте лужи, небо висит низко. Я делаю шаг на крыльцо, вдыхаю воздух так, что режет горло. Обхватываю себя руками. Стремлюсь стать камнем. Пожалуйста, хоть на минуту — камнем.

— Я не стал приезжать на кладбище, — слышу за спиной его голос. — Подумал, тебе будет неприятно меня видеть.

Я зажмуриваюсь. Конечно. Он всегда умел выбрать правильный момент. Когда вообще не до него, когда воздух и так рвёт лёгкие.

— Сюда тоже не стоило приезжать, — произношу сухо, не оборачиваясь. — Но, видно, не удержался.

— Мне… не всё равно, — отвечает он тихо. — Поэтому решил…

— Плохо решил. Уходи, — чеканю зло. — Навсегда. Понимаешь? Уходи и больше не возвращайся. Хватит меня душить. Хватит.

Слова рвутся из самой души. Пальцы начинают дрожать. От злости, от усталости, от того, что у меня больше нет «к кому прийти».

Резко разворачиваюсь. Тимур стоит на ступеньке выше, высокий, закрытый, упрямый. Такой знакомый, что хочется ударить — за то, что так знаком, так небезразличен!

— Везде и всюду ты, — говорю уже громче. — ТЫ. Ты лезешь, контролируешь, решаешь за меня, покупаешь мои «да» и «нет» своими щедрыми жестами, своими благими намерениями. Во всём — ты. Я ненавижу тебя за это, слышишь? Ненавижу! — голос срывается на крик, я даже не пытаюсь его удержать. — Ненавижу, что ты есть в моей жизни, как шрам, как вечное напоминание о боли и счастье. За то, что всё равно приходишь, когда мы уже чужие. У каждого своя жизнь. Ненавижу, что ты переживёшь и это. Что всё у тебя хорошо! А есди нет, то ты купишь себе это хорошо, найдёшь, чем оплатить чужую боль. Ненавижу, что ты выжил там, где я потеряла ВСЁ!

Последнее слово срывает мне горло. Холодный воздух режет легкие. Я слышу, как кто-то приоткрывает дверь изнутри, осторожные шаги, и снова тихо её прикрывает.

Тимур молчит. Не оправдывается, не спорит. Просто смотрит на меня. И в этом его молчании что-то невыносимое. Он, кажется, действительно слышит меня. Но от этого легче не становится.

— Уходи отсюда, — прошу уже почти шёпотом, жалобно. — Пожалуйста. Просто уйди. Дай мне право прожить это без тебя.

Он делает полшага, и я вжимаюсь в перила.

— Тише, — говорит он глухо. — Хватит. Я уйду. Только не плачь.

Он сглатывает, будто говорит с трудом.

— Отпусти, — прошу машинально, хотя он меня ещё не касается.

Но Тимур всё равно делает то, что умеет всегда: нарушает мои личные границы и плюет на мои просьбы.

Подходит, осторожно, но решительно берёт за плечи. Прижимает к себе, как прижимают испуганного ребёнка. Крепко, но бережно.

— Тише, — шепче еле слышно. — Тише, Лисёнок. Дыши. Я уйду. Сейчас. Только успокойся… пожалуйста.

И это «пожалуйста» ломает что-то в груди. Воздуха не хватает, и я качаю головой, упираюсь ладонями ему в грудь.

— Не трогай меня! — кричу сорванным голосом. — Не смей!

Он на секунду замирает, потом пытается обнять сильнее, как будто силой можно заменить все слова, которые когда-то не были сказаны. Резко, будто я кукла, поднимает на руки и я инстинктивно вырываюсь, локтем задеваю его плечо. Хрупкий звон — это мой браслет-цепочка ударился о перила.

Меня душит его присутствие, я утопаю, задыхаюсь, практически умираю в его руках, в этих объятиях, что сейчас кажутся невыносимыми, будто мы не чужие, будто ему не все равно… Они рвут мне душу.

— Оставь её, Тимур! — раздаётся позади разгневанный, знакомый голос.

На крыльце Света. Пальто распахнуто, волосы развевает ветер, глаза горят, как тревожные огни. Она врывается, как шаровая молния, и встаёт между нами.

— Опусти. Немедленно, — она смотрит на него так, будто у неё за спиной отряд спецназа. — И лучше уйди. Сейчас не то место и не то время, когда можно выяснять отношения.

Тимур выдыхает, как после удара, опускает меня на ступеньку. Отступает на шаг. Второй.

Поднимает руки вверх. Ладони открытые, как у человека, который сдаётся без условий.

Я проваливаюсь в Светкины руки. Она ловит меня. Запах её духов, грубая шерсть свитера, её тихое «я тут, слышишь? я рядом» — и всё. Меня прорывает.

Рыдаю не красиво, не кинематографично, а как плачут живые люди. Со всхлипами, с хрипом, судорожно хватая ртом воздух.

Подруга обнимает крепче, гладит ладонью по затылку, шепчет что-то успокаивающее. Дрожь бьёт мелкой рябью по всему телу, и я утыкаюсь ей в плечо так, что болит переносица. Мир сжимается до её рук, до её голоса.

Тимур стоит в трёх шагах. Не уходит. Ледяной воздух между нами звенит тонко, как терпение на исходе.

— 41 —

Тимур

Алиса захлёбывается слезами у Светки на плече, и меня распирает от бушующих внутри эмоций.

Хочется защитить её от холода, чужих взглядов и гнетущего чувства утраты. Останавливаю себя. Снова думаю о себе, а не о ней. Она ясно дала понять, что хочет, чтобы я ушел. Как бы мне ни хотелось обратного, лучше отступить. Дать ей свободу и пространство.

Спускаюсь по лестнице вниз. Отхожу немного в сторону, к урне у крыльца, за перила. Упераюсь плечом в холодный камень и прикрываю глаза. Пальцы немеют. Сжимаю их в кулак. А в ушах до сих пор рыдания Лисы.

Как я мог пройти мимо её горя? Проигнорировать?

Я же знал, что мать для неё самый важный человек. Понятно, что Алиса сильная и со всем справилась бы сама и все бы организовала. Да только сильным тоже нужен кто-то рядом. Поддержка. Особенно в такие моменты.

Слышу цокот каблуков и открываю глаза. Чеканя шаг подходит Светка. Куртка нараспашку, шарф сдвинут, глаза злые и усталые.

Останавливается рядом со мной, как будто мы стояли так всегда. Роется в сумке резкими, нервными движениями. Наконец достаёт пачку и зажигалку. Пальцы чиркают по барабану, пару раз вхолостую, она ругается сквозь зубы, и с третьей попытки огонь загорается. Дрожит на ветру. Она делает первую затяжку и тут же закашливается так, будто курит впервые.

— М-да, — сипло выдает она с кривой усмешкой. — Жалко вас, идиотов. И тебя, и её. Тебе знать, наверное, не положено, но скажу. Потому что, если не скажу, ты опять что-нибудь «умное» придумаешь.

Молчу. Дышу носом, наблюдаю за ней терпеливо.

— Алиска, не на тебя злится, Колесников, — произносит тихо, но строго. — Она злится на себя. За то, что тогда тебя выбрала. За то, что поверила. За то, что ты предал. За то, что ушла и подала на развод сразу. За то, что всё ещё живёт с тобой в голове и сердце. Это такая штука: женщинам легче ненавидеть мужчину, чем признаться себе, что ошиблись сами. Гордыня. Страшная штука. Далеко на ней уйти можем, а потом сами же волосы на своей голове рвем.

Она делает ещё одну затяжку, втягивает дым, морщится.

— Ты для неё не пустое место, — продолжает Светлана. — Поэтому её и колбасит рядом с тобой. Если бы ты был никто, она бы просто прошла мимо. Сухо кивнула и ушла. Но она тебя… — она ищет слово, щурится, — она тебя всё ещё не отпустила. И именно поэтому не может себе позволить быть с тобой. Потому что уважать себя перестанет. Ты у неё связан не с «любовью», а с потерей, с предательством — и это уже навсегда. Да, я знаю, у тебя там были благие намерения и прочая инженерия совести. Но для неё формула проста: «Он выбрал не меня». Всё. Точка.

Смотрю куда-то через её плечо. На трещины на мокром асфальте.

— И ещё, — Света вновь пытается затянуться, новый кашель, глаза слезятся то ли от дыма, то ли от эмоций. — Ты её всё время «любя» держал на поводке. Деньгами помогал, к маме заглядывал, даже с операцией помог. Был её негласным, бесплатным, круглосуточным ангелом-хранителем. Опекал издалека, не давал самой ничего сделать. Не дал ей шишек набить. Она ведь даже не знает, как это не под твоей защитой, как это самой. Ты из лучших побуждений сам себе оказал медвежью услугу. Вот и ненавидит. Потому что не дал ты ей свободы — ни тогда, ни сейчас. И не отпустил. И не удержал. Этот твой коронный полуметр: «я всё решу» и «я исчезну, чтобы тебе было легче». Ни то, ни другое. В итоге вы живете в этом липком, удушающем климате, где мазохизм и садизм в одном флаконе. Вы — два танцора, которые не могут ни закончить танец, ни сменить партнёра. Не отпускаете друг друга, только нервы мотаете и жизни не даете — ни себе, ни тем, кто мог бы быть с вами. Вы оба ждёте, что другой волшебным образом исчезнет, чтобы, наконец, вдохнуть. И это самое мерзкое.

Света сжимает пачку в ладони, цветной картон издает жалобный скрип.

— Что с этим делать, спрашивать не будешь. Но я всё равно скажу. Вряд ли еще когда-то решусь на подобный диалог с тобой. Уйди. По-настоящему. Не как ты умеешь — из-за угла подглядывать и помогать. А так, чтобы она реально поняла, что тебя больше нет рядом. Пусть проживёт свою жизнь. Даже если она будет не с тобой. Даже если будет плохо. Иначе ты ей всю жизнь будешь напоминать о том дне. И о том решение, — она бросает на меня быстрый взгляд, — что бегает и тебя «папкой» называет.

Перевожу взгляд на неё. Сам знаю, что на всю жизнь это, что не исправить, что казалось всё просто, а вышло вот так. Но на этом не остонавливается жизнь. Люди из детдома детей берут, родственники погибают, они их детей забирают. Мы могли бы попробовать перешагнуть это, если бы Алиса хотя бы на секунду посмотрела на всё иначе. Не так категорично. Но она не хочет. А я раз приняв неверное решение, не могу убежать, психануть и сказать, что мне это не надо.

— Ты любишь её? — Света спрашивает внезапно, потом сама отмахивается: — Не отвечай. Любишь. По-своему, криво. Но я точно это знаю. Чувствуется это. Порой сотни раз скажут, и не поверишь. А тебе, блин, верю и без твоих слов. Я вот где-то слышала и согласна полностью: если любишь — отпусти. Потому что иногда рядом с любимым так больно, что не дышится.

Света кидает окурок в урну, тот бьется о бок и отлетает к ее ноге. Она прижимает его носком ботинка. Поднимает воротник повыше, словно вдруг вспомнила, что на улице зима. Вздыхает так, что пар белой дугой вылетает изо рта.

— Всё. Я выговорилась. Больше мне с тобой разговаривать не о чем, да и нельзя, — криво усмехается, — я же подруга, мне положено тебя ненавидеть. Но… жалко вас обоих, правда. Я пошла к ней. А ты… сделай уже, наконец, не удобный, а правильный шаг. Вот прям сегодня.

Разворачивается и быстро уходит в зал, не оглядываясь.

Я остаюсь один. Смотрю в одну точку. На те самые трещины на асфальте.

«Если любишь — отпусти», — проще сказать, чем сделать.

— 42 —

Алиса

Выходя из уборной, ловлю в зеркале своё отражение. Бледное лицо, покрасневшие глаза, с чуть припухшими веками.

Вода немного остудила, привела мысли в порядок. Теперь моя вспышка, кажется слишком эмоциональной, слишком неуместной и неправильной.

Ну приехал он и что? Мир не перевернулся. Нравится ему по поминкам ездить — его дело. Плевать.

Я возвращаюсь в зал и подхожу к своему месту, когда меня мягко перехватывают тёплые руки.

— Алисонька, присядь со мной, — мама Тимура кивает на свободный стул у стены. — Как ты, девочка?

Тон у нее тихий, но полный заботы. Мне неудобно ей отказывать. Они всегда относились ко мне как к родной, с теплотой. Даже когда мы с Тимуром разводились, она звонила мне, поддерживала и старалась помирить нас.

Без энтузиазма, но сажусь. Пахнет от нее чем-то светлым и пудровым, как от учительницы младших классов.

— Держусь, — пожимаю плечами и краем зрения замечаю как в зал возвращается Света. Натянуто мне улыбается и спешит в уборную. — Просто нужно время.

Бывшая свекровь кивает, тяжело вздыхает, в пальцах крутит вилку.

— Я… знаешь, я часто с мамой твоей созванивалась. Мы с ней много болтали. Надеялись, что однажды вновь соберемся за одним столом, что дети наши наконец будут счастливы и смогут начать всё с начала. Вы ведь так любили друг друга. А тут вон как… Не дождалась она, — мать Тимура на секунду поджимает губы. — Я очень сожалею, что вы расстались.

— Я тоже. Но есть вещи, которые сложно простить и еще сложнее принять, — говорю спокойно. — Только любви… бывает недостаточно для брака. Хоть как её измеряй.

Она тут же поднимает на меня несогласный взгляд.

— А я как раз верю, что любви достаточно, — произносит упрямо. — Но не той, которая про страсть и удобство, а той, которая держит в трудную минуту. Которой не надо доказывать свою правоту. Она такая… настоящая, что ли. На каждый день. Жизнь прожить это не только веселье и праздник. И пуд соли вместе съесть надо, иначе что это за семья. Это просто два сожителя. Покажи мне семью, где не было слез и ошибок.

— Ну всё же не у всех эти ошибки в виде сына от бывшей, — горько усмехаюсь.

Хотя чего стоило ожидать от мамы бывшего?

— Да я не оправдываю Тимура, — вздыхает она. — Но… понимаю, почему он делал так, а не иначе.

— М-м-м, — тяну многозначительно. — Тогда что уж теперь это обсуждать? Каждый из нас поступил так, как считал правильно в тот момент. Почему-то все в этой ситуации понимают и жалеют его. А я такая-сякая взбрыкнула на ровном месте. Нет же. Я любила Тимура, была с ним честна, во всем поддерживала и советовалась, а он делал иначе. По сути жил параллельной жизнью. Привел в нашу семью свою бывшую и сына, которые бы до конца моих дней были бы дополнительными членами нашей семьи. А я так не хотела. Имею на это право. Имею право на свою семью. На честные отношения. На своего сына или дочь.

— Алисонька, да я же не хочу тебя в чем-то обвинить. Я и сама мечтала о ваших детках. Но… Я же даже Тимуру предалагала забрать Богдана к себе, — она устало улыбается. — Так ему и говорила: «Оставь малого нам, ты молодой, тебе свою жизнь строить надо». А он… — качает головой, — выбрал жить как отшельник. Работа — дом — ребёнок. И никаких «давай помогу». Всё сам. Глупый мой.

— А почему… — слова сами вырываются, и я сразу слышу, как резко они звучат. — Почему бы ему в таком случае не сойтись с Настей? Полная семья, отец, мать. Ребёнку же лучше.

Брови бывшей свекрови подпрыгивают вверх, и она смотрит на меня так, будто я глупость сморозила.

— Ты не знаешь, что ли? — спрашивает удивленно. — Насте совсем нехорошо, Алиса. Не сегодня началось и не завтра кончится. Там не только депрессия была. Хуже. Биполярное расстройство, компульсии, тревога, память… целый воз. Мы много лет видели, как её уносит. И она от врачей бегала, скрывала ото всех свои проблемы. И родители её молчали… Вот и пришло всё к такому исходу. Она же и не пришла бы к Тимуру, как они и договоривались, если бы с головой совсем плохо не стало.

Я молчу.

— Тимка тогда сразу забрал Богдана, — продолжает она, в полголоса. — Как только произошла та история… он тебе не говорил, конечно. Я и сама лишнего не стану говорить. Только поверь мне ребенка бы она сгубила и забывала о нем и не кормить могла. Настя не виновата, она больна, но малыша ей оставлять было нельзя. Поэтому Тимур в суд сразу и пошёл. Богдана на себя оформил. Её признали недееспособной. Сын мой оформил опеку. Это так и называется — опека над совершеннолетним, когда человек уже не может о себе заботиться и решения за него принимает опекун. Всё через суд, законно. Он год по кабинетам обивался. И теперь всё на нём: больница, лекарства, подписи, справки, уход. И Богдан, конечно. Вот так подписал документы и сразу два ребенка ему на голову свалилось…

Слушаю ее в неверии. В голове вата. Я не знала. Даже понятия не имела.

— Настя сейчас в стационаре, — продолжает она. — И вряд ли когда-нибудь выйдет… Не потому, что врачи плохие, а потому что болезнь такая. У её семьи, прости Господи, традиция всё под ковёр загонять — ни обследований толком, ни разговоров не было. Молчали, как партизаны. Я бы знала, костьми бы легла, но до свадьбы бы у их не дошло. А ведь наследственность у деток… — она осекается, чуть склоняет голову. — Мы теперь с Тимуром всё делаем, чтобы у Богдана было наблюдение. Мало ли когда и что вылезет. Настя вон тоже столько лет нормальной казалась. Тима сына к психологу возит, к неврологу, сад подобрал щадящий. На все мои давай его к нам, отмахивается. Упрямый, как отец.

Цензурных слов в моей голове в этот момент нет. Теперь становится понятно, почему мальчик так отреагировал на мои слова про маму. Его растерянный взгляд, как будто я наступила на больную мозоль…

— И вот скажи, — смотрит мать Тимура на меня пристально. — Бог «не всем подряд» даёт детей — может, не просто так. Бывает, что это милость. Ты меня пойми правильно… Насте не надо было это ЭКО и беременеть, с её болячками. И не потому, что она плохая — нет. Потому что ей самой тяжело жить, а беременность — это же испытание для тела и головы. Еще и таким способом! Но… судьба, слово, обещание. Тимка своё слово держит, он у меня такой. И в эту яму, честно признаюсь, он шагнул с открытыми глазами. И теперь тащит. Да только… Вас вот с ним развело, и ей не помогло. Оба несчастные. Развелись, разбежались, а толку-то?

— Тимур сына воспитывает. Я любимым делом занимаюсь. Вы же сами сказали, что жизнь это не только веселье. Но всё наладится. И у него и у меня. Я многое, конечно, не знала. И думаю, что еще очень многого не знаю. Но… сути это не меняет.

— Да что уж, — она качает головой. — После драки кулаками уже не машут. И у вас уже не склеишь. Горделивая ты, Алиса. Я только… — она смотрит прямо в мои глаза, — я тебя люблю, девочка. Чужих детей у меня нет. Ты была нашей. И, если когда-нибудь тебе понадобится просто зайти и помолчать — заходи. Без разговоров. Я всегда чай поставлю. Я, может, и старомодная, но я за то, чтобы люди друг другу помогали и держались вместе. Потому и сына поняла в его поступке.

Ком в горле подступает неожиданно. Я киваю, сил нет говорить.

Мама Тимура улыбается своей мягкой улыбкой, гладит меня по руке.

— Иди, Алисонька. Я же вижу, что тебе в тягость наш разговор. Проветрись. Ты вся как натянутая струна сейчас. Подыши свежим воздухом.

Я поднимаюсь и выхожу из зала, будто на палубу после душной каюты. На крыльце прохладно. Слова её кружатся в голове.

Мир как будто сдвигается на пару сантиметров — не обрушивается, нет, — просто отклоняется от привычной оси. И… я вдруг успокаиваюсь. Четко понимаю чего хочу. И впервые за несколько лет глубоко и облегченно выдыхаю.

— 43 —

Проходит несколько дней. Я сажусь на край дивана, смотрю на телефон минуту и всё-таки набираю Олега. Так и не объяснилась с ним, просто исчезла и теперь неловко за своё молчание.

— Привет, — выдыхаю, как только он берёт трубку. — Прости, что тогда… пропала.

— Привет, — отвечает спокойно, но слышно, что насторожился. — Я уже начал волноваться. Всё в порядке?

Пауза тянется, я сглатываю.

— Нет, — говорю тихо. — Мама умерла.

На секунду в трубке становится совсем тихо.

— Чёрт… — он почти шепчет. — Прими мои соболезнования. Мне очень жаль. Если тебе что-то нужно, хоть что-то, скажи.

Такие простые слова, но на душе теплеет. Я вдруг ощущаю, как воздух, словно заключённый в клетке, вырывается из моей груди.

— Спасибо, — произношу искренне. — Но пока вроде справляюсь.

Олег ненадолго замолкает, будто перебирает варианты, и предлагает:

— Давай вытащу тебя на выходных? Небольшая прогулка на катере, думаю, не повредит. Ветер, плед и чай из термоса. Река, говорят, успокаивает.

— Давай, — даже не собираюсь отказываться или делать вид, что не хочу этой поездки.

— Тогда в субботу заеду. Скинешь адрес.

— Ага.

— Алис, — добавляет Олег чуть помедлив. — Я рад, что ты позвонила.

Улыбаюсь и нажимаю отбой. Секунду сижу, глядя на чёрный экран.

Похоронное бюро, зал, цветы — это всё сделал он. Больше некому. Не Олег. Не Светка. Тимур. И как бы ни горело во мне от наших историй, этот поступок у меня из памяти не сотрётся. Никогда. Я не знаю, чем это отплатить, но знаю, что буду благодарна ему за это до самой смерти.

Открываю контакты, нахожу «Тимур». Сердце неприятно тянет где-то под рёбрами, но я всё же жму «вызов».

— Да, — тон у него сухой, собранный.

— Я хочу доделать работу, — говорю прямо. — Закончить начатое.

Пауза. Слышу, как он втягивает воздух.

— Не нужно, — отвечает ровно. — Это была идиотская затея.

— Возможно, — соглашаюсь. — Но я не хочу быть должной. Закончу, сдам — и всё.

— Алиса, ты мне ничего не должна, — в его голосе появляется усталость. — От слова «совсем».

— Это важно мне, — спокойно отвечаю. — Я хочу закончить.

Молчит, потом произносит коротко:

— Если тебе так хочется… Ключи у тебя есть. Я не буду мешать.

— Хорошо. И… спасибо… — не договариваю.

Тимур не произносит больше ни слова. Мы оба знаем, о чём я.

Кладу трубку и ухожу в работу, как в воду с головой. Днём крашу его стену. Вчерами рисую быстрые зарисовки на заказ. Две собаки графитом, маленький акварельный дом на открытке, портрет мальчишки по фото. Деньги нужны и как воздух.

Параллельно квартира постепенно превращается в склад коробок. Я пакую все свои вещи.

Хочу исполнить свою давнюю мечту, которую я всё время откладывала «на потом». «Потом» пришло.

В субботу встречаюсь с Олегом. Низкий рык мотора убаюкивает, ветер прохладный, но не злой. Он подаёт мне плед и я устраиваюсь на носу.

Чай из термоса пахнет чабрецом. Город потихоньку отступает.

— Как тебе? — Олег кивает на воду.

— Хорошо, — признаюсь честно.

— Значит, правильно выбрал маршрут, — он чуть прибавляет газ, катер мягко перепрыгивает короткую зыбь. — Я сюда хожу, когда голова гудит. Скоро, правда, зима, и сегодня день холодный, но летом и в хорошую погоду здесь сказка.

— Часто ходишь?

— Когда жизнь на суше утомляет, — усмехается Олег.

Мы молчим. В такой тишине разговор не нужен. Она и есть разговор. Ветер вытягивает из головы лишнее. Я смотрю, как по воде бегут одинаковые полосы, и впервые за долгое время ничего не считаю — ни ошибки, ни варианты исхода.

— Чай? — Олег открывает термос, наливает в металлическую кружку. — Без сахара, правда.

— Подходит, — соглашаюсь, обжигаюсь, но приятно.

— Алис, — он смотрит вперёд, рука расслабленно лежит на руле. — а расскажи лучше про твою картину для меня. Что за крыши?

— Городские. После дождя. Когда асфальт ещё блестит, а окна, как тёплые пятна, — улыбаюсь краем губ. — Никакого двойного смысла. Просто люблю это состояние между «промокла» и «уже дома».

— Понял, — кивает, улыбаясь. — Повешу в кабинете. Может много лет спустя я окажусь владельцем дорогой вещи.

— Да-да, кисти непризнанного гения.

— Ну а что? — почти смеется Олег. — Не все художники сразу стали знаменитыми.

Мы оба тихо смеёмся. Катер идёт медленно. Олег старается собой прикрыть меня от ветра. Движение мягкое, не навязчивое, будто случайно, но я вижу в этом сознательную заботу.

— Тебе не холодно? — он чуть скашивает взгляд. — Могу куртку дать.

— Нет, правда нормально, — подтягиваю плед повыше, благодарю кивком.

Олег улыбается глазами, ничего не навязывает. Я чувствую его симпатию, его интерес ко мне, как к девушке, но всё равно между нами есть какое-то напряжение. Мы будто-то оба не можем расслабиться.

— Вот там, правее, — показывает он рукой, — песчаная коса. Летом мы сюда встаём, жарим шашлыки, делаем вид, что на море.

— Классно.

Смотрю на маленький островок и понимаю, сколько всего упустила. Сидела в раковине своих мыслей, погруженная в, как мне казалось, горе, и никуда не выходила. А тем временем солнце светило, годы шли, и земля продолжала вращаться…

Олег рассказывает историю про то, как он с друзьями однажды забыл привязать катер и после посиделок плыл до лодки, которую прилично оттащило от берега. Мы смеёмся с ним в унисон. Почти до слез.

— Хочешь порулить? — предлагает, негромко. — Тут мелко, не утонем.

— Давай, — удивляю сама себя.

Опускаю ладони на шершавый руль. Катер послушный, как крупная рыба. Чувствую, как он отзывается на каждое мое движение рулем. Делаю крошечный поворот и вижу, как меняется рисунок ряби.

Олег стоит рядом, но не нависает, только время от времени подсказывает: «мягче», «вот так хорошо».

Когда мы возвращаемся, город снова шумит. Он помогает мне сойти на пирс, но руку убирает сразу, как только я встаю на доски. Жест уважительный, без попытки давить.

— Прогулка сказочная получилась, — говорю, поправляя плед. — Спасибо тебе.

— На здоровье, — Олег чуть склоняет голову. — У тебя щеки порозовели хоть.

Он, будто взвесив что-то, достаёт из кармана сложенную вчетверо открытку.

— Не пугайся, это не «цветы и конфеты», — легко улыбается. — Тут адрес одной маленькой мастерской. У них керасиновые лампы и хорошая кухня. Если когда-нибудь захочешь просто посидеть молча или поработать в атмосферном мест, там удобно. И звонить заранее не нужно.

Я принимаю открытку, чувствую тёплую благодарность и чётко осознаю.

— Обязательно загляну туда. Олег…

— Не нужно, Алис, — останавливает он меня еще до того, как я произношу свою мысль. — Я, правда, рядом в формате «без обязаловки». Меня такой режим устраивает.

— Меня — тоже, — и добавляю, чтобы снять возможные иллюзии: — Сейчас мне хватает дружбы.

Он секунду смотрит прямо. Без обиды, словно хочет что-то еще добавить, но передумывает. Поэтому просто кивает:

— Принято. Френдзона.

Мы идём к парковке. Он держится на полшага позади, открывает калитку, придерживает, чтобы не хлопнула по мне. На прощание мы коротко обнимаемся.

Тёплые, правильные объятья «хорошего мужчины». И всё равно внутри тихо, ровно, без искры. Он действительно хороший. Внимательный, спокойный, умеет не давить. Такой, с кем, наверное, многим было бы легко. Но не мой.

Сердце не трепещет, не отзывается на его шаги. Уважение, благодарность, тепло — всё это есть. Но чувств нет. Лучше признать это сейчас, чем потом учиться притворяться.

— Тогда, если нужно будет дружеское плечо — звони, — говорит Олег с натянутой улыбкой.

— Договорились. И ты.

Сажусь в машину, откладываю открытку на приборную панель. В зеркале вижу, как он возвращается к катеру, проверяет швартовы, не оборачиваясь. Умеет ставить точку там, где не нужно многоточие. Именно это — и ценно.

— 44 —

Время летит быстро. И вот я уже закрываю последний слой. Втягиваю воздух и понимаю: всё.

Здесь, на этой стене, я сделала всё, что могла. Фотографирую, проверяю детали. Пишу Тимуру: «Готово. Хочу отдать ключи».

Ответ прилетает почти сразу: «Я недалеко. Сейчас подъеду».

Сумка собрана. Рабочее место убрано. Я даже пол за собой вымыла. Переоделась в простые чёрные брюки и белую рубашку. Волосы убраны, лицо без макияжа

Спускаюсь вниз. Сажусь на диван, держу спину прямо. Внутри меня всё слегка дрожит от волнения. Периодически бросаю взгляд на дверь.

Жду.

Тимур появляется бесшумно, словно тень или лёгкий сквозняк. Сначала раздаются шаги, затем появляется едва уловимый аромат его парфюма, и лишь после этого звучит голос:

— Привет.

Вглядываюсь в его лицо. Хочу запомнить каждую деталь. Ореховые глаза, легкая щетина на щеках, морщинка между бровями. Как внушительно он смотрится в дверном проеме.

— Привет, — отвечаю просто. — Работа готова.

Я протягиваю ключи, папку с договором и актом приема-передачи. Он не спешит ее брать. Смотрит на мои пальцы, будто что-то обдумывает.

Потом всё-таки берёт, кладёт на столик, рядом оставляет ключи от машины, телефон. Как будто специально освобождает руки.

— Спасибо, — произносит спокойно. — Уверен, что получилось красиво.

— Тебе понравится, — у меня сипнет голос. — На этом всё.

Он кивает. И повисает неловкое молчание. Такое давящее и неуютное. Мы оба понимаем: это конец. Не как два года назад, а совсем. Нет больше связывающих ниточек, мы будто переболели, немного очухались от произошедшего.

Тимур делает шаг вперед и садится рядом со мной. Он широко расставляет ноги, упирается локтями в колени, складывает ладони домиком и прижимается к ним лбом. Вдыхает тяжело, словно ему трудно дышать из-за груза в груди.

— Я всё время думал, что слова ничего не решают, — начинает тихо. — Что правильные поступки важнее слов. Но потом понял: молчание — это тоже ложь, хоть и не озвученная. Я слишком много молчал там, где нужно было говорить, и слишком много говорил там, где следовало молчать.

Он убирает руки от лица и поворачивается ко мне. Смотрит прямо в глаза. Не отвожу своего взгляда.

— Я был трусом, Алиса, — горько усмехается. — Не по жизни, а рядом с любимой женщиной. Оказался тряпкой и слабаком. В этом неприятно признаваться самому себе, но… Я прикрылся такими высокопарными словами, как долг, честь, а сам попросту за твоей спиной совершил огромную ошибку. В уголовном кодексе есть такое понятие, как халатность. Вот именно ее я и допустил. А потом просто побоялся тебе правду рассказать, ведь знал, что ты это не поймешь, да ни одна бы нормальная женщина не поняла и не приняла бы. Всего-то нужно было честно поговорить с тобой, посоветоваться. Но я этого не сделал. И подло засталять тебя тащить вместе со мной этот груз. Навязывать тебе такую семью, когда ты можешь обрести свою собственную. Я это всё прекрасно понимаю, но вот здесь, в груди всё протестует, не отпускает и тоскует без тебя. Просто хочу, чтобы ты это знала. Что чтобы не случилось, где бы ты не была, я всегда приду на помощь, я всегда буду рядом и это не из-за чувства вины или долга, как пред Настей, а это потому, что ты для меня всё.

— А я… — слова застревают в горле. Приходится проглотить воздух. — Я гордилась своей силой духа и делала вид, что мне не нужна твоя поддержка. Верила, что справлюсь с любыми трудностями сама. Но без тебя оказалось не так просто. Только теперь, без тебя, я осознала, как много ты для меня делал. Я никогда ни в чём не нуждалась, всё было только на тебе. Действительно была как за каменной стеной. И, конечно, без этой стены стало плохо.

Мы сидим близко, и напряжение между нами постепенно отступает. Даже дышать становится легче, когда говоришь, не таясь, правду. Не боишься ее.

— Я люблю тебя, Лисёнок, — произносит Тимур так искренне, так мягко, что в груди всё сжимается в комок от щемящего чувства. — По-прежнему. Нет, не как раньше, потому что раньше уже не существует. И не несмотря ни на что, а вместе со всем. С твоим правом ненавидеть меня. С твоим правом не прощать. Со всем, что ты обо мне думаешь — часто справедливо.

Я закрываю глаза на секунду, чтобы сдержать подступающие слезы.

— И я тебя люблю, — произношу еле слышно, горький ком мешает говорить, царапает горло, но эти слова идут из самой души. Я хочу, чтобы он это знал. — Но это любовь, как шрам. Она не напоминает о себе каждую секунду, но стоит задеть… Болит всё по новой. Я не знаю, как с этим жить, Тим. Я правда не знаю.

— И я… Больше всего, я хочу всё вернуть, — он слабо улыбается. — Хочу просыпаться рядом с тобой и, пока ты ещё дремлешь, готовить завтрак. Как прежде. Хочу, чтобы ты ругалась на меня вновь, что я оставляю кружки у ноутбука. Хочу смотреть, как ты рисуешь, и слушать, как ты ворчишь на плохие кисти. А еще увидеть, хотя бы раз, как ты забавно морщишь нос, когда наигранно злишься на меня. Я так много чего хочу из этого нашего прошлого, что не счесть. Но…

И это «но» повисает в воздухе, как меч, занесенный над головой.

— Но нельзя, — заканчиваю за него. — Потому что слишком много тупиков. Потому что есть Богдан, которого ты не оставишь. И это правильно. Потому что внутри меня целое кладбище несбывшихся надежд. И этого уже не исправить. Потому что наши раны настолько глубоки, что даже объятия теперь причиняют боль.

Тимур едва заметно и задумчиво кивает. Я же только сейчас замечаю, как на его шее бешено пульсирует жилка.

— Да. Но я готов ждать, — произносит он со вздохом. — Сколько угодно. Я смогу, Алиса, любить тебя издалека. Я уже это делаю не первый год. Но, и это важно, я тебя отпускаю. Не как раньше, не буду мелькать или на расстоянии вытянутой руки. А по-настоящему. Чтобы ты могла строить свою жизнь. Без оглядки на меня.

— Отпустить — не значит перестать любить. Я знаю.

— Я обещаю не вмешиваться, не подменять твои желания своими, — Тимур скользит своим теплым взглядом по моему лицу. — Если позовешь — приду. Если нет — не побеспокою, как бы ни хотелось.

Мы молчим. Сидим в тишине, каждый погружен в свои мысли. Это не напрягает, наоборот, хочется, чтобы так продолжалось вечно. Кажется, что время летит незаметно.

— Прости меня за дом, — говорит вдруг Тимур, словно вспоминает важную деталь. — Я построил его по твоим мечтам, потому что по-другому не мог справиться с нашим расстованием. Это был единственный способ, чтобы ты осталась со мной — хотя бы в виде стен. Но даже это было неправильно. Словно я украл у тебя твою мечту. Прости меня.

— Он получился красивый, — говорю искренне, но голос предательски срывается. — И пустой внутри, какой-то одинокий. Прямо, как мы с тобой… Оставь его себе. Пусть будет у тебя памятью. А у меня будет море. О нем мы тоже мечтали. Вот так, разделим при разводе не только имущество и друзей, но и мечты…

На губах его мелькает лёгкая, едва заметная улыбка.

— Тимур, — произношу решительно, потому что дальше вести этот диалог опасно. Одно неосторожное слово и мы рискуем сорваться в бездну ностальгии, где минутная слабость оборачивается неизбежными, горькими сожалениями и самообвинениями. — Нам надо попрощаться. Не трагически, но окончательно и искренне. Без «пиши, звони, держи меня в курсе». Мы оба знаем, что в конце этой дорожки — лишь тупик. Это не прощание, а лишь отложенное страдание, которое не дает нам исцелиться и начать жить полноценно.

Он не отводит от меня глаз, и в этом взгляде целый калейдоскоп невысказанных решений. Я вижу, как в его зрачках, вспыхивают и тут же гаснут тысячи сценариев: от порыва бросить всё и следовать за мной, до клятвы навсегда оборвать нашу связь. Наконец, после этой немой битвы, остаётся лишь одно, тихое и окончательное "да" или "нет".

— Хорошо, — соглашается Тимур.

Он медленно поднимается, потирая затылок, словно пытается смахнуть с себя невидимый груз, и в растерянности оглядывается. Затем, механически, берёт со стола папку, открывает её и оставляет на акте приёма-передачи резкий, почти нервный автограф, который завершает наш общий путь.

Протянув мне документ, Тимур замирает, не отводя от меня взгляда, в котором уже живёт зияющая пустота. Мы оба безмолвно признаём: едва я переступлю порог этого дома, нам обоим придётся учиться жить заново.

— Можно… — слова даются ему с трудом, сорвавшись на сиплые ноты, — я тебя обниму?

Молчаливо соглашаюсь кивком. Осторожно, словно касаясь хрупкого фарфора, Тимур обнимает меня.

В тишине я слышу два сердца с разными ритмами, но на секунду они сливаются в унисон. Эта секунда длится дольше целого года. Она — та невидимая, безжалостная черта, что легла между тем, кем мы были, и тем, кем мы стали.

— Спасибо, — шепчет он мне в волосы. Это голос моего мужчины. Такого большого, такого родного и дорогого… но такого непостижимо далёкого.

Мы отпускаем друг друга почти одновременно. Как будто сговаривались. Он делает шаг назад, будто проводя черту.

— Технически, — он вдруг усмехается с привычной сухой иронией, — здесь нужно ещё и тебе подписать акт.

— Конечно, — я вытаскиваю ручку и торопливо подписываю.

Тимур убирает бумаги, поднимает взгляд:

— Будь счастливой, Лиса. По-настоящему. Даже если без меня. Особенно если без меня.

— И ты, Тимур, — отвечаю с натянутой улыбкой.

Он разворачивается первым. Идёт к двери ровно, без оглядки. И уходит вглубь дома.

Я остаюсь в холле одна, прислушиваюсь к эху его шагов. Внутри расползается то самое горькое послевкусие. Любовь не исчезла. Просто поменяла форму. Теперь мы две параллельные линии, которым уже не сойтись, но которые всё ещё идут рядом, на расстоянии, достаточном для того, чтобы друг другу не мешать.

Я беру свою сумку и выхожу на улицу. Воздух обжигает лёгкие. Ему понравится мой рисунок. Я в этом уверена.

— 45 —

Тимур

Поднимаюсь по лестнице медленно, на автомате считаю ступени. Внизу коротко хлопает входная дверь. Ушла.

Я возвожу стены. Эмоции и анализ остаются за пределами баррикад. Никаких изматывающих догадок о её взглядах или моих словах. Я выбираю холодный расчет. Перехожу в режим, где я действую лишь как механизм: бесшумно, сдержанно и максимально эффективно.

Поворачиваю ручку спальни и торможу на пороге. Будто кто-то кулаком в солнечное сплетение дал.

Всё вроде просто и понятно… Яркое небо, высокое поле ромашек, свет так прописан, что кажется шагни, и окажешься там.

Алиса не просто рисует. Она вырывает твою душу и пригвождает её к холсту, заставляя смотреть, не отводя глаз.

Снова хлопок двери. Быстрый топот по коридору. Влетает Богдан, щёки горят, а глаза светятся восторгом.

— Па-ап! — тормозит, как вкопанный. — Это что?! — и не дожидаясь ответа, он подлетает к стене, касается ладошкой нарисованного неба и захлёбывается от счастья: — Это мы! Это мы!

По полю иду я с сыном на руках. Мы оба радостно, беззаботно смеёмся, будто жизнь никогда не знала тревог.

Я кладу ладонь на его макушку, наблюдая, как он ведёт пальцем по контуру моей нарисованной руки, улыбаясь так, будто ему только что подарили целый мир.

— Алиса нарисовала, — голос падает на полтона, становясь глубже. — Помнишь фотографию в твоей комнате?

— Да! — он почти подпрыгивает на цыпочках. — Там мы маленькие были. А тут — большие! Пап, а можно это оставить? Навсегда? Не стирать? Никогда?

Глотаю сухой воздух. «Навсегда» — детское слово. Взрослые уже знают, что навсегда ничего не бывает.

— Можно, — киваю ему.

В дверях, запыхавшись, появляется Людмила. Она останавливается, словно боится нарушить хрупкое волшебство момента.

— Какая красота… — выдыхает она. — Я пока ужин поставлю. Богдан, переодеваться и мыть руки! — тон строгий, но глаза улыбаются.

Сын ещё раз гладит ромашку и мчит в ванную.

Снимаю пиджак, открываю шкаф. Ненадолго закрываю глаза, а после оглядываюсь на стену. Несомненно у нее талант. Выбивать меня из колеи…

Не успеваю дойти до ванной, как внизу трещит звонок. Настойчиво, как пожарная сирена. Богдан высовывается в коридор из-за угла.

— Я! — орёт и тут же спотыкается о собственные тапки. — Тётя Люда, я сам открою!

— Стой! — кричу ему, но поздно. Он несется вниз, перепрыгивая через две ступеньки. Я за ним.

В прихожую вваливается Гордей. Хмурый, злой, как собака, которая сорвалась с цепи.

— Есть что выпить? — без «привет», без «как ты». Бросает на меня тяжёлый, мутный взгляд.

— В кабинете, — отвечаю со вздохом. — Разуйся хоть.

— Отвали с этикетом, — бурчит, но обувь пинает к стене. — У меня, Колесо, жена ушла. А ты с этими ботинками… — машет зло рукой.

Запираем за собой дверь кабинета. Я открываю бар. Он хватает первый попавшийся стакан, наливает сам щедро, с переливом. Пьёт, не морщась.

— Что случилось? — спрашиваю без интонаций.

Он вытаскивает из кармана сложенную вчетверо записку, протягивает её мне.

Я читаю её дважды. Смотрю на перекошенное от гнева лицо друга.

— Аа-а, — тяну подбирая слова.

— Не спрашивай только, с чего я вдруг кобелем стал, — криво улыбается Гордей. — Сам не в курсе. Пришёл домой, вещей ее нет, а вот эта херня лежит на нашей кровати.

— Может гормоны? — возвращаю ему записку.

— Да кто бы знал? А у тебя что? — на меня кивает. — Морда кислая. Опять с Алисой отношения выясняете? Всё? — и сам себе отвечает с горечью: — Ну и дурак. Взял бы в охапку и никуда не отпускал. Я вот, если Варю найду, а я её найду, именно так и сделаю. Плевать на гордость. Нас с тобой, Тим, жизнь не за характер любит, а за упёртость.

— Она не вещь, — говорю спокойно. — В охапку — не способ.

— Способ, когда иного нет, — обрывает Гордей категорично. — И не надо мне про уважение рассказывать. Я уважал и что? Вот записка. И знаешь, что я значит? Не отвали от меня, а землю жри, но меня, твою мать, обратно верни. Ты виноват в чем-то. Сам догадайся в чем и приползи ко мне. Чтобы она почувствовала, что нужна тебе и что ты ее любишь. Они так устроены.

Наливает ещё. Упирается ладонями в стол.

— У них же просто профессионально получается нам мозги компостировать. Козы упрямые.

— Не обобщай, — отрезаю холодно.

— Ладно, — машет Гордей. — Твоя — не коза. Твоя — лисица. Выскользнула и хрен догонишь. Но слушай, Тим, — прищуривается он, — как бы там ни было, если любишь, делай. Не сиди. Я вот попал. Но выгребу.

Я молчу, смотрю на него не скрывая скептицизма.

Наивный. Я тоже так думал легкомысленно в свое время, а потом всё потерял. Вот и сейчас чувствую, что друг остался надолго один…

— 46 —

Алиса

— Алиса, лови меня! — тоненький голосок взрывает полуденную дрему двора.

Я успеваю лишь раскинуть руки и пятнадцать килограммов тёплого счастья врезаются в меня с визгом и смехом.

Еле удерживаюсь на ногах, подхватывая этот кометный пуск, прижимаю к себе маленькое тельце, слышу оглушительный стук крохотного сердца, так близко к моему.

Что-то тихо отзывается под рёбрами. Старой, знакомой болью и новой, неожиданной мягкостью.

— Осторожнее, — шепчу в макушку. — Я же не сетка на воротах.

— Я лёгкий! — протестует «мяч», задирая голову и сверкая от счастья глазами. На носу расплескались веснушки, а на губах неизменная улыбка «я могу ещё выше».

— Ванюш! — доносится усталый голос. — Сколько можно? Ты Алисе все руки уже оттянул! Дай человеку отдышаться.

Я смеюсь и лишь отмахиваюсь. Сажусь на пластиковый стульчик у стенки «гаража», который мы здесь называем домом, и беру из рук Наташи чашку с крепким и горячим кофе.

— Да нормально всё, Нат, — делаю глоток. — Я же не стеклянная.

— Да. Ты у меня золотая, — Наташа улыбается, губы бледные от усталости. Под глазами залегли тёмные круги, результат бессонных ночей. — Он из тебя веревки вьет, а ты ему позволяешь. Я уже устала извиняться за его поведение до того, как он что-то сломает.

Ваня слышит всё и обиженно вытягивает губы, смотрит на маму недовольно, фыркает и тут же, как заведённый, выкручивается из моих рук, чтобы на следующий же миг снова «случайно» упасть мне на колени. Лёгкий, говоришь… Угу.

Вот уже месяц я живу у моря и мне здесь нравится.

В этих наших «фавелах», капитальных бетонных гаражах советских времён, на которые надстроили этажи из чего придётся.

Настоящие дома, где семьи вопитывают детей, готовят ужин и спорят о жизни. По вечерам весь этот лабиринт оживает хороводом белья на верёвках.

Жизнь здесь, как в деревне. По двору вальяжно ходит общий кот, полосатая морда по кличке Матрос, он живёт сразу у трёх корпусов и «проверяет» миски по графику, как участковый.

Это своё маленькое государство, где все знают друг друга наперечёт: имена, болячки, даты зарплат и чей ребёнок где шляется после заката. Здесь нет роскоши, но есть свобода. Все помогают друг другу. Делятся инструментом, занимают друг другу, присмотривают за детьми.

С Наташей и Ваней я познакомилась почти в первый день. И как-то сразу сдружились. Наташа из тех людей, кто никогда не жалуется.

— Развелась, получила половину денег, поехала на море. Мечта детства. Здесь кинули, остались с сыном на улице. Ну вот снимаем гараж, — смеётся она рассказывая, но глаза пустые. Там всё и страх, и боль, и сожаление.

— Да тут каждый со своей историей. Там дальше семья, вложились в стройку, её признали незаконной. Тоже сюда. У каждого красиво начиналось…

Я тоже звезд с неба не хватаю. Но здесь есть чем дышать: до моря рукой подать. Вечерами я собираю окрестную ребятню на импровизированный «кружок», мы рисуем углём пальмы и корабли, я учу их держать тушь и смотреть на тень, а они учат меня смеяться без повода.

Днём работаю на заказ. Разрисовываю всё, что просят. Кафе, шторы-ролеты, чьи-то подворотни. Денег хватает. Не на «роскошь», но на жизнь. И, главное, на чувство свободы, которое здесь чувствуется особенно остро.

— Опять задумалась, — лукаво щурится Наташа. — У тебя это часто. Взгляд в точку, и всё, тебя нет.

— Работа, — отмахиваюсь. — Эскиз доделать надо.

— Ладно, не хочешь, не говори, — ворчит она, но тепло. — Я сегодня в ночь. Утром ещё номера. Голова уже как барабан. Разорвёт.

Наташа работает на износ. Смена за сменой: моет номера, иногда остаётся ночным администратором «на подсмену». Слишком часто.

Я помогаю ей. Часто сижу с Ваней. Даже рисовать его с собой порой беру, чтобы маме после ночной дал поспать. Я настолько стала частью их маленькой семьи, что мы с Натой порой шутим, что неразумно снимать два гаража, когда можно жить в одном.

— Пойдём на море? — спрашиваю, потому что солнце уже клонится, и самое время для тёплой воды.

— Голова, — Наташа морщится, касается виска. — Адски болит. Идите с ним вдвоём, а я прилягу на час. Не исчезайте надолго.

— Хорошо, — касаюсь её плеча. — Поспи.

— Не уходите далеко, — бурчит она, но уже уходит в глубь дома. — И… спасибо тебе, правда.

— Пожалуйста, — отвечаю просто.

— Ваня, — поворачиваюсь к нашему вихрю. — Пойдём купаться?

— Да! — визжит он так, что старый пёс у соседей приподнимает голову и фыркает неодобрительно. — Круг! Круг! Где мой круг?!

— На крючке, где всегда, — отвечает ему уже сонно Наташа. — И полотенце не забудь!

— Я знаю! — сообщает он всему кварталу гордо и несётся в «комнату», где на гвозде висит голубой круг с облезшей акулой.

Я улыбаюсь, глядя на него, и думаю, как же жизнь умеет удивлять. Тысячи километров позади и вот я здесь, рядом с этими людьми, ставшими для меня семьёй. И чужой ребенок, оказывается, может стать для тебя пятнадцатью килограммами счастья…

— 47 —

У моря тишина становится особенно глубокой. Ветер колышет границы горизонта, чайки кричат резкими звуками, вода дышит в ритме сердца.

Я сижу на полотенце на диком пляже и смотрю, как Ваня гоняет крабов по мелководью. Он то взвизгнет «смотри!», то сосредоточенно шмыгнет носом, ловя невидимую линию между волной и берегом.

Улыбаюсь, и в груди что-то отзывается.

Может, я так тянусь к нему, потому что он сам тянется? Или потому, что возраст у него, примерно, такой же…

Может, дело в другом, и лучше не распутывать этот клубок. Я вообще запретила себе думать о прошлом.

Когда уезжала к морю, дала себе обет, что не будет никаких воспоминаний, анализов, попыток что-то оправдать или объяснить.

Настоящее — единственное, что имеет сейчас смысл и вес.

Стоит Тимуру только краешком мысли протиснуться в мою голову и я тут же ставлю заслон. Щёлк — и пусто.

Никаких «если бы» и «а вдруг». Это не жестокость, а необходимость. У меня слишком много ран внутри, чтобы продолжать ковыряться в них.

— Алиса, смотри! — Ваня уже не у воды.

Он карабкается на огромные серые камни, сложенные природой как лестница в никуда. Камни тёплые, пахнут солью. Я щурюсь от солнца, слепящего глаза, и поднимаюсь, стряхивая песок с рук.

— Ванюш, слезь, пожалуйста, — прошу спокойно. — Там скользко.

— Я сейчас! Я хочу как они!

Он указывает пальцем за мое левое плечо. Там подростки с визгом прыгают в воду с нижнего уступа. Всего метр, но кажется безопасным только отсюда.

Ускоряю шаг. Ступни жжёт от раскаленной гальки, но я уже не особо это замечаю. Все моё внимание приковано к сорванцу, который залез слишком высоко.

Ваня вскарабкался на самый верх, балансирует, вытянув руки, как канатоходец. Круг болтается на худой талии. — Ваня, слезай немедленно! — уже не «пожалуйста». Тон буквально звенит от злости и напряжения. — Это опасно.

— Я только прыгну! Я аккуратно!

И эти его слова срабатывают, как спусковой крючок.

Я делаю шаг, затем другой, и чувствую, как камень уходит из-под ног. Ощущение такое, будто кто-то резко выдернул скатерть. Я начинаю соскальзывать, пытаюсь ухватиться за влажный край, но колено задевает выступ.

Ваня вскрикивает: «Смотри!» — и взлетает, словно птица с короткими крыльями.

Но у меня нет времени на полёт: нога проваливается между камнями, как в пасть, и заклинивает под странным углом. Раздаётся глухой хруст, которого не должно быть в живом теле. Боль пронзает меня, разрывая воздух на две части. Я лечу вниз, глухо ударяюсь плечом о край, падаю в воду и ударяюсь головой о камень. На мгновение мир исчезает, как будто кто-то дважды щёлкнул выключателем.

Возвращает меня в реальность не вода, а крики. Высокие, испуганные, знакомые. Ваня.

Я словно пробиваюсь через вязкую субстанцию сознания. И первое, что чувствую не боль, а тошнота.

Меня выворачивает изнутри солёной жёлчью, рот горчит, глотка горит, глаза слепит солнце.

Вода прохладная, тянет за собой, но я крепко держусь за камни и неровности. Вторая волна приносит боль. Она обрушивается сразу всей массой.

С ногой явно что-то не так. Жар и холод смешиваются. Я не хочу смотреть туда, но взгляд всё равно падае. И от того ужаса, что я вижу в ушах начинает звенет.

Мир сужается до единственного: держись.

— Алиса! — Ваня нависает с уступа, лицо у него бледное, глаза огромные, испуганные. — Алиса! Ты умерла?!

— Нет… — слово выходит шепотом. Губы дрожат. — Нет, солнышко. Я живая. Всё… нормально. Слушай меня.

Тошнота накатывает. Я глотаю воздух ротом, как рыба. Солёные брызги липнут к ресницам, щиплют глаза.

— Ваня, слышишь? — я цепляю очередную кромку, сжимаю так, что костяшки белеют. — Беги к нашим вещам. Телефон лежит в моей сумке. Большая кнопка — экстренный вызов. Скажешь: женщина упала, открытый перелом ноги, камни, дикий пляж за пирсом. Запомнил?

— Нет! Я не уйду! — он уже ревёт. — Я боюсь! Вдруг ты умрешь!

— Успокойся. От переломов ноги еще никто не умирал, — выдыхаю, и в рот волной забрасывает мне солёную воду. — Я держусь. Видишь? Держусь. Мне нужно, чтобы ты был героем. Только ты можешь позвать помощь быстрее всех. Иначе… мне будет больно долго. Пожалуйста, Ваня. Беги.

Ребенок напуган. Он активно мотает головой, прижимает ладони к лицу, кулачками трёт глаза, размазывая по щекам слёзы и песок.

— Я не умею! Я забуду! — истерика накрывает его. Резкая, шумная, беспощадная.

— Умеешь, — обрываю резко.

И так хреново. Держусь из последних сил. Из-за его глупости я оказалась в такой ситуации. Хочется ругаться матом, кричать, громко и отчаянно, или, наоборот, плакать. Не знаю даже, чего больше хочется..

— Ты же смелый. Помнишь, как ты помогал лечить лапу Матросу? Помнишь? Вот и сейчас — только добежать. Телефон у меня в сумке. Большой карман. Красная кнопка. Эк-стрен-ный. Скажешь: «женщина упала на камнях, открытый перелом». Повтори, — интруктирую четко, быстро, без лишних сантиментов.

— Ж-женщина упала… — он всхлипывает. — Открытый… перелом…

— Умница. Беги.

Он срывается на берег, спотыкаясь, и я слышу, как его босые ступни шлёпают по гальке.

Дышать больно. Будто каждая клетка внутри меня вспоминает, что такое кислород и не хочет принимать. Я опираюсь лопатками о каменную стену, чтобы не утащила волна, и стараюсь не смотреть вниз. Ногу сводит тупой, звериной болью, от каждого сердечного удара в ране будто выстрел.

Меня трясёт, то ли от шока, то ли от холодной воды. Я шепчу самой себе: «держись-держись-держись», как заклинание.

Море, кажется, понимает и на минуту смягчается. Волна приламывается дальше, не достаёт до лица. Я слышу голос Вани. Он где-то вправо, ближе к кромке кустов, орёт на весь пляж, сбиваясь на хрип:

— Помогите! Помогите! Тётя упала! Скорая! Нужна скорая!

Кто-то отвечает взрослым, удивлённым голосом:

— Что случилось, мальчик?

— Там! На камнях! Её Алиса зовут! Она упала!

— Позвони 112, быстро. Дочка, иди сюда, помоги ему, — уже другой женский голос, низкий, собранный. — Мальчик, где она?

— Там! — Ваня уже снова рядом, на коленях, ползёт по камню, губы дрожат. — Алиса, я нашёл тётю, она звонит!

— Молодец… — выдыхаю.

Я закрываю глаза. На секунду, чтобы удержать сознание. Открываю их и мир плывёт, но не исчезает.

Краем поля зрения ловлю силуэт: мужчина карабкается ко мне по камням. За ним женщина с телефоном у уха. Они говорят что-то сразу вдвоём, их голоса складываются в спасительную какофонию:

— Держитесь, помощь уже наподходе! — мужчина тянется ко мне и останавливается, боясь сделать хуже. — Ногу не трогаем, не трогаем, слышите?

— Скорая уже едет! — женщина на телефоне, наклоняется так, чтобы я видела её лицо: светлые глаза, морщинки у век.

— Ваня, иди сюда! — я ищу мальчика взглядом, он уже тут, маленький и мокрый, как воробей, прижимается к камню. — Всё хорошо. Ты сделал главное. Я очень тобой горжусь. Очень.

Он беспорядочно, часто кивает, как будто так можно загнать страх подальше. Надо как-то Натке сообщить, что случилось. Вернуть ребенка домой. Нужно немного продержаться. Ещё чуть-чуть.

— 48 —

Иногда я смотрю на свою жизнь, и она кажется мне не сложным узором, а чем-то до абсурда простым: просто бусины на нитке событий. Мы все — эти бусины.

Мы думаем, что движемся по собственной воле, что держим в руках штурвал, но на самом деле мы просто нанизаны на тонкую, почти невидимую нить. И стоит этой нити дрогнуть, стоит одной бусине сдвинуться с места, как весь узор, вся связка, рассыпается, катится в совершенно другую, непредсказуемую сторону.

Я постоянно возвращаюсь к этим "если бы".

Они стали моим личным, навязчивым эхом. Если бы Тимур тогда принял другое решение — не то, которое разорвало нас в клочья, а другое, смелое, честное… мы были бы сейчас вместе.

Сидели бы на нашей кухне, планировали бы лето, а не пытались склеить осколки наших жизней по отдельности. Моя реальность была бы совершенно иной, согретой его присутствием, а не вот этой холодной пустотой.

Или, Господи, если бы мама была жива.

Если бы этот ужасный день не наступил, я бы никогда не уехала. Я бы осталась в нашем городе, где всё было тепло и понятно. Я бы не знала, что такое чужой город, не пыталась бы прижиться на этой безразличной, чужой земле.

Но больнее всего вспоминать Ваню. Если бы он не полез на те камни…

Я задыхаюсь от этой мысли. Если бы он просто остался стоять внизу, если бы не этот порыв, эта мальчишеская бравада…

Я бы не лежала сейчас вот так, уставившись в этот чёртов белый потолок. Я не считала бы эти солнечные квадраты, медленно ползущие по стене.

Понимаю, что это бесполезно. Нить уже натянута. События произошли. Решения приняты — чужие и мои.

Бусы катятся, и они катятся именно так, как должны. Назад пути нет.

Но это осознание не приносит покоя. Оно лишь подчёркивает моё бессилие. Я могу только наблюдать, как эта цепь событий тащит меня за собой, а мне остаётся лишь одно — перебирать в памяти эти бусины, пытаясь найти тот единственный, роковой момент, когда вся моя жизнь сорвалась с нити и покатилась не туда.

Лежу в палате на четыре койки: две заняты пожилыми женщинами, одна — мной, четвёртая пустует. Днём больницу наполняет шум каталок и разговоров в коридоре, ночью накрывает длинная, вязкая тишина, в которой каждая мысль становится громкой. Оказывается, в обездвиженном теле голос внутри орёт вдвое сильнее.

Перелом оказывается сложный.

— Оскольчатый, — говорит врач, показывая снимок. Кость будто разлетелась на мелкие льдинки. — Будем собирать, — добавляет буднично, будто это не кость, а конструктор.

И сразу — наш любимый выбор:

— Наша пластина входит в программу. Импортная, только за отдельную плату.

Эта фраза, как навязчивая реклама по радио. Только когда речь идёт о твоей ноге, становится тяжело на душе.

Импортная пластина — это «лучше приживается, меньше риск повторной операции, короче реабилитация». Цена, как крыло самолёта.

— Думайте до завтра.

И я понимаю, что думать, самая дорогая процедура. Ведь думать приходится обо всём сразу: о пластине, о лечебной физкультуре, о том, кто подаст стакан, если никто не придёт.

За руль я не сяду очень скоро. Неделя, две, месяц. Слова теряют вкус, остаётся лишь «не скоро». От аренды жилья, скорее всего, придётся отказаться: лежать мне тут больше двух недель явно, а платить за пустой гараж, только выбрасывать деньги на ветер.

После? После мне нужен будет кто-то, кто поможет помыться, приготовить, перевернуть, довести до поликлиники, постоять в очереди, подать костыли.

Кто? Этот вопрос дольше всех не находит ответа.

Натка прилетает первой. Утыкается в мои ладони и плачет без предисловий:

— Прости. Это я должна была с ним пойти. А не перекладывать на тебя… — тараторит она между всхлипами.

— Прекрати себя корить, — отвечаю спокойно. — Ты работаешь на износ. Я смотрела за ним, просто отвлеклась.

Она вытирает нос бумажной салфеткой и кивает. Говорит, что начальница снова отменила выходно. Ночью у неё смена на ресепшене, днём — уборка номеров.

— Я буду забегать, — обещает она. И я понимаю: будет. Но редко, с глазами-пустышками от недосыпа. Но больше она и не должна мне. У нее ребенок, работа. Еще и меня она не обязана взваливать на свои плечи.

Светка звонит вечером. Голос усталый и наполненный волнением:

— Я сорвусь, — обещает она. — Сделаю невозможное, но приеду. Это ж дурдом, Алис. Все в отпусках, — продолжает возмущаться, — все на больничных или в загуле. Я уже даже грешным делом думала уволюсь к чёрту, но потом остыла. На билеты деньги надо, жить где-то, — она прерывается, шмыгает носом. — Слушай. Про пластину… Я достану. У меня есть заначка. На чёрный день. И кажется, он, мать его, пришёл.

— Свет… — из горла рвется привычное не надо. Оно у меня автоматическое, как «спасибо» и «до свидания». Но на этот раз я его глотаю. И это, оказывается, самое трудное из всего, что я делала за последний месяц. — Спасибо тебе, правда, — говорю медленно, будто учусь новой речи. — мне сейчас эти деньги нужны, как никогда. Если ты сможешь вырваться, то надо будет еще машину продать. Мне тоже надо будет на обратный билет, на жизнь…

— Во! А то «я сама, я железная, у меня шестнадцать рук и хвост бобра». Ты человек, Алиса. Не робот. Тебе можно, слышишь? Можно быть слабой. Можно просить. Можно принимать помощь. Нет в этом ничего плохого.

Не спорю, но и не развиваю эту тему.

Ночью не сплю.

Слышу, как на соседней койке тётя Галя молится шёпотом о сыне: «Господи, согрей его там, где он есть». Слева женщина старше меня дышит трудно, с присвистом.

Я лежу и понимаю, как легко заблуждаться в собственной силе. С этой вечной «я справлюсь», «никому не должна».

В первые сутки я храбрилась, шутила про «новую фурнитуру», про то, что всегда хотела металл в организме. На третьи — сдулась.

В обездвиженном состоянии очень ясно чувствуешь, насколько ты не всемогущая. Какой роскошью оказывается дойти до ванной без чужой руки. Каким счастьем, налить себе чай и не расплескать. Какой небожитель тот, кто может вечером выйти в магазин за хлебом и вернуться, не думая о том, как донести пакет, не уронив костыль.

Утром приходит врач с бумагами. Я подписываю согласие. Строчки пляшут перед глазами. Света уже так быстро все оплатила. В благодарности сердце заходится в бешеном ритме. Как хорошо, что я не одна. Что есть рядом такие люди.

Я закрываю глаза и представляю, как когда-нибудь снова надену кроссовки, стукну носком о порог и пойду по родной улице, не задумываясь о каждом шаге. Какая это будет радость — просто ходить.

— 49 —

Я выныриваю из сна, как из глубокой толщи воды. Не сразу, а постепенно.

Сначала пробиваются звуки. Далёкий лязг колёс каталки, глухой хлопок двери в коридоре, сухое покашливание за стеной.

Следом накатывает запах. Резкий, стерильный букет из хлорки и медикаментов, смешанный с тревожной, сладковато-металлической нотой, от которой мгновенно пересыхает во рту.

И только потом приходит свет.

Я открываю глаза, и яркий луч, словно удар, на мгновение ослепляет. Щу́рюсь, пытаясь отмахнуться от рези, и фокусирую взгляд. Вижу белый, безликий потолок, исчерченный тонкими, случайными трещинками.

Делаю вдох и ребра отзываются тягучей болью. Где-то далеко пищит монитор, а где-то рядом кто-то тихо переводит дыхание. Поворачиваю голову и вижу его…

Тимур сидит на стуле. Он пододвинул его вплотную к моей кровати.

Спина ровная, пальцы сцеплены в напряжённый замок на коленях. Губы сжаты в жёсткую линию. Брови сведены в знакомый хмурый изгиб.

Он смотрит мимо меня, в одну-единственную точку на поручне кровати, будто пытается удержать себя от резкого движения или слова. Физически он здесь, но весь ушёл в себя.

Я шевелю пальцами. Тонкий провод капельницы скользит по простыне. Тимур вскидывает голову.

В глазах его мгновенно загорается вспышка облегчения, тут же спрятанная под привычную сдержанность.

— Ты здесь?.. — губы у меня пересохли, голос выходит скрипучим шепотом.

— Здесь, — отвечает он глухо и почти сразу поднимается. — Воды? Подушку повыше? Тошнит? Голова кружится?

Тимур действует, как механизм, — быстро, точно, без заминки, не ожидая моего согласия.

Нажимает кнопку на пульте, и изголовье кровати начинает плавно подниматься. Ловко подсовывает вторую подушку мне под плечи. Наклоняется и, бережно, двумя пальцами, убирает прядь волос с виска, чтобы не мешала.

Его движения отточены до автоматизма, в них нет ни тени вопроса. Но в тот же момент, когда он отстраняется, я замечаю напряжённые сухожилия на шее, по которым пробегает тот самый, едва уловимый нервный тик.

Он всегда выдавал его в самые тяжёлые моменты. Полный контроль снаружи, абсолютный срыв внутри.

— Воды… да, — признаюсь честно.

Тимур уже протягивает мне стакан с трубочкой, поддерживая его за дно ладонью, чтобы не расплескать.

Я делаю пару глотков. Холодно, вкусно до смешного, как будто это не вода, а самый изысканный нектар. Закрываю глаза на секунду и снова открываю. Боюсь, что это сон.

— Как ты… — начинаю и обрываю фразу, потому что все слова кажутся лишними.

— Операция прошла нормально, — произносит он коротко, «по делу». — Пластина стоит, фиксация хорошая, завтра рентген контрольный. Ночью будут колоть обезболивающее. С утра перевязка. Доктор сказал, если температура не прыгнет, то на поправку быстро пойдешь.

Слушаю это и понимаю, что он разговаривал с врачом, задавал вопросы, держал в голове детали. Он всё время был рядом. Не просто позвонил, заехал, кинул денег. А рядом. Молчаливый, мрачный и до боли родной в своей угловатой заботе.

— Ты… не обязан, — выдыхаю, чувствуя себя не в свой тарелке. — У тебя работа. Сын. Тебе лучше ехать. Я справлюсь. Правда.

От моих слов желваки мгновенно выделяются на его скулах. Будто Тимур делает титаническое усилие, чтобы не вспыхнуть. Но не выдерживает.

— Хватит, — обрывает меня коротко. — Я уже «оставлял тебя одну». И не раз. К чему это привело?

Пауза повисает между нами. Я молчу. Он тоже. Потом откашливается, отводит взгляд в сторону, будто тщательно подбирает слова.

— Тогда, — продолжает он тише, — не надо было тебя отпускать. Не нужно было делать красивых жестов; нужно было бороться. Держать тебя крепче и быть рядом, несмотря ни на что. Я этого не сделал. Я уходил. От тебя. От проблем. От самого себя. Всю жизнь я просто бегал, думая, что так будет и лучше, и проще. И где я оказался в итоге? — он усмехается безрадостно. — В жопе. В самодельной, прекрасно выстроенной, с панорамными окнами.

Я смотрю на него, и мир переворачивается. В голове не укладывается, что это говорит мой «непробиваемый» Тимур — человек, который всегда был абсолютно уверен, что всё, что он делает, правильно.

Решает. Держит слово. Помогает всем своим бывшим.

А сейчас он наконец-то осознал, что именно в этом и были его ошибки.

Ему нужно было не помогать всем вокруг, не стараться всё замолчать и сгладить, а бороться. Идти наперекор своей же логике, своему упрямству. И самое главное — бороться за нашу семью. За нас.

— Больше я не уйду, — он произносит это ровно, без надрыва, но от его спокойствия по коже пробегает мелкая дрожь. — Буду рядом. Скажешь: «Убирайся», я уйду в коридор, но из твоей жизни — нет. Вот встанешь сама, сбежишь, если захочешь. И я не буду догонять. Но сейчас… Сейчас я буду здесь. С водой. С лекарствами. С бумажками этой грёбаной больницы. — Тимур в первый раз за это время срывается, ругается негромко, но от души. — Потому что это то, что я должен был сделать давно.

Я ловлю ртом воздух, будто мне одним ударом вышибли всё из лёгких. Горло мгновенно сжимается, становится тесно, и я судорожно сглатываю, но это не помогает. Клубок эмоций остаётся на месте.

Он мгновенно считывает моё состояние. Видит, как дрожит мой подбородок, как глаза наполняются слезами… и тут же резко возвращает разговор к безопасной, обыденной теме:

— Попробуешь йогурт? Врач разрешил пару ложек. Если будет тошнить, то…

— Попробую, — киваю, соглашаясь.

Тимур берет йогурт со столика и аккуратно открывает крышечку.

Не глядя на меня, он вкладывает маленькую ложку мне в ладонь, надежно подстраховывая мои пальцы своими.

Первая ложка. Вторая. Как только он подносит третью, я резко, но не сильно, отодвигаю руку в сторону. Хватит.

— Достаточно. Спасибо.

Он лишь скупо кивает.

Я думаю сказать про деньги. Что «я всё верну», но понимаю, что сейчас это прозвучит жалко. И всё равно спрашиваю:

— Это же ты?.. — качаю головой в сторону операционной.

Тимур смотрит прямо.

— Я, — говорит просто. — И я ничего от тебя не жду взамен. Ни слов, ни жестов. Ничего. Мне так спокойнее — знать, что тебе поставили лучшее из того, что можно поставить.

— Ты и с операцией маминой помог и с ее похоронами, — напоминаю я упрямо, не зная, зачем. — Это… слишком много.

— Для меня «слишком», — он устало проводит ладонью по лицу, — оставить тебя опять одну и делать вид, что я «уважаю твой выбор». Моё «уважаю» один раз стоило нам обоим слишком дорого. Второго такого урока я не потяну. Так что… извини, но тут я буду поступать так, как считаю правильным.

Он замолкает. Мы просто рассматриваем друг друга, будто видим впервые.

— Хорошо, — говорю я неожиданно для самой себя. — Как хочешь.

Тимур закрывает эту тему. Проверяет температуру. Накрывает меня пледом. Ставит стакан с водой ближе.

— Я на полчаса выйду — поговорю с доктором, сделаю пару звонков по работе, — произносит он уже спокойно. — Потом вернусь. Если что — жми кнопку. И… — он запинается, — если что-то нужно, то просто позови. Я здесь. За дверью.

— Тимур, — останавливаю его, когда он уже делает шаг прочь.

Оборачивается. И я вдруг не нахожу слов. Все правильные фразы кажутся глупостью.

— Спасибо, — получается глухо.

Он едва заметно качает головой, беззвучно отвечая "не надо". Но слова не срываются, он просто смотрит. Целая, невыносимо долгая секунда полного молчания.

В этом взгляде, в этой паузе, сконцентрировано всё, что никогда не удастся вместить в речь: годы взаимной боли, привычка держать себя в ежовых рукавицах и ничего не показывать, и самая новая, самая хрупкая из всех привычек — не уходить от проблем.

После его ухода в палате снова становится гулко. Я смотрю в потолок и вдруг понимаю, что плачу.

Не от безнадёги. Не от боли. От другого. От того, что я — не одна. В этой проклятой больнице есть человек, которому на меня не плевать.

У меня снова сжимается горло, но на этот раз не от страха, а от прорвавшихся чувств. Слёзы текут горячими струями прямо в уши, и я не вытираю их. Пусть идут.

Впервые за долгие, изматывающие месяцы мне можно просто лежать и дышать, потому что кто-то молча всё решит.

Закрываю глаза и позволяю себе абсолютную роскошь: плакать и знать, что за этой дверью — не пустота.

— 50 —

Тимур практически переезжает в больницу. Ведёт себя так, будто я не ногу сломала, а лежу при смерти. Сначала его пытаются ограничивать по времени посещений, ставят в известность про «режим» и «правила», но быстро сдаются: он всё равно появляется с утра и уходит последним.

В итоге персонал просто мирится с его постоянным присутствием. Тем более, как я понимаю, он ещё и реально выручает их с какими-то закупками: что-то пробивает по своим контактам, договаривается о поставках, привозит коробки сам.

И в этот момент мне кажется, что вообще нет ничего в этом мире, что он бы не решил…

Все медсестры только и делают, что вздыхают при нём и хором повторяют, как мне повезло. Мол, у многих мужья в лучшем случае два раза за всё лечение доезжают, а у меня вот каждый день здесь. Слушать это неприятно.

Я не слепая: отлично вижу, как они провожают его взглядами, задерживаются чуть дольше, чем нужно, улыбаются шире, чем положено. Макияж даже у женщин в преклонном возрасте появляется…

Я же не дура, понимаю, как он выглядит со стороны. Мужественный, высокий, уверенный, ухоженный, ещё и при деньгах. А я, прикованная к кровати, чувствую себя так, будто лежу посреди открытого океана, а вокруг крутятся голодные акулы. Странная каша внутри: и ревность, и гордость, и раздражение в одном флаконе.

Но самое поразительное, что Тимур будто вообще не замечает этих взглядов и вздохов. Или замечает, но игнорирует так мастерски, словно их не существует. Хмурится, всё время торопится ко мне, таскает еду пакетами, словно я тут годами голодала. Вечно ворчит, что кормят меня ерундой, а сам привозит нормальную домашнюю еду, йогурты, фрукты.

Иногда появляется с цветами — неловко так, будто не умеет этого делать, и бурчит, что раз я не могу выйти на улицу, то пусть хоть «немного солнца» постоит в палате в вазе. И в эти моменты становится очень ясно: весь его мир сейчас почему-то сосредоточен на мне.

Я так привыкаю, что в палате витает лёгкий древесный шлейф его парфюма. Привыкаю к тому, как он двигается почти бесшумно, как садится рядом и своим приглушённым голосом рассказывает мне новости, что там в мире, какие упражнения или новые исследования вычитал, которые могут помочь мне быстрее встать на ноги, что уже сложно представить свою жизнь без этого.

— Доброе утро, — негромко говорит Тимур, заходя в палату.

— Доброе, — бурчу в ответ и мрачно провожаю взглядом медсестричку, которая только что ставила укол. Вот зуб даю, вчера у неё халат был длиннее..

Он кивает, явно сдерживая улыбку. Ему, видите ли, смешно. Ходит тут каждый день, устроил себе режим «дежурный по палате». Дисциплину больничную только нарушает. Вообще-то ему давно пора на работу.

— Сегодня к тебе врач ЛФК придет. Я договорился, чтобы он к тебе заходил и уже начал помогать…

— Ты вообще спишь? — перебиваю его.

Злость, которая только-только начала подниматься, сдувается, как проколотый шарик. Вопрос был чистым сарказмом, но теперь, приглядываясь, понимаю, что попала в точку. Он выглядит выжатым: глаза красные, под ними тени, на щеках щетина, которой обычно не бывает.

Сам-то завтракал сегодня? А ужинал вчера? Зная его, махнул на себя рукой и носится сюда вместо того, чтобы нормально поесть и поспать.

Ну и что это, Алиса? Ты за него переживаешь, да?

— Иногда, — возвращает он после паузы, даже не пытаясь парировать мою язвительность. — Не делай такое лицо, я не стеклянный. Посплю. Когда тебя домой отвезу, то вырублюсь минимум на сутки, обещаю.

Тимур смотрит прямо, спокойно, как будто правда не считает это проблемой.

— Не думай об этом, ладно? — добавляет уже мягче. — Со мной всё хорошо.

Он достаёт контейнер, открывает крышку и по палате моментально расходится запах горячих сырников с ванилью. У меня тут же рот наполняется слюной. Вот же…

Не желай я их так сильно, продолжила бы цепляться и устраивать разборки, но этот аромат… просто уносит голову. Только он и останавливает меня от дальнейшего выяснения отношений.

Я ем молча. На секунду кажется, что сегодня будет такой же день, как и все предыдущие: мы снова будем делать вид, что всё нормально, и за стенами этой больницы нас не ждёт никакой апокалипсис. Только как не было у нас будущего, так и нет.

Но я больше не хочу жить догадками. Не хочу, чтобы прошлое, как недописанный файл, висело где-то в фоне и жрало душу. Поэтому я отставляю ложку.

— Тимур, — говорю спокойно. — Нам нужно поговорить. Я не хочу больше бегать от прошлого. Я хочу понять, где всё пошло не туда.

Он испытующе смотрит на меня долю секунды. Выдыхает, садится ближе, разворачивает стул так, чтобы видеть меня прямо.

— Спрашивай, всё что хочешь, — просто говорит он.

— Расскажи, — прошу. — Про Настю. Про вас. Про то, что ты тогда решил и почему ничего не сказал мне.

Тимур какое-то время молчит, смотрит в окно. Потом медленно возвращает взгляд ко мне.

— Наш брак с Настей… — начинает он. — Не был браком влюблённых. Это был союз двоих… родных, что ли. Мы выросли вместе. Маленький город, одни компании, всё рядом и тесно. У неё была привычка на меня опираться, у меня привычка брать за неё ответственность. Я же всегда был тем, кто всё разрулит. Для всех. А для неё особенно. И в какой-то момент это стало не выбором, а обязаловкой. Я тащил в себе эту смесь жалости, долга и ответственности столько лет, что она казалась нормой. Но это не любовь. Это… уклад. Система. И слово, которое я дал её отцу. Огромный балласт, который я на кой-то чёрт сам на себя взвалил.

Он делает паузу, сжимает пальцами по переносицу.

— Когда он попросил меня «не бросать Настю», я был молод и очень уверен в себе. Казалось, любое «надо» я вытяну. Это мой, видимо, мужской вирус. А потом появилась ты. И у меня впервые в жизни появилось не «надо», а «хочу». И даже не хочу… а жизненно необходимо. Сердцем хотел быть с тобой, а не потому, что так правильно, не потому что кто-то попросил или так сложилось. А потому что без тебя… — он запинается, усмехается безрадостно. — Короче, я без тебя уже не мог.

Тимур тяжело выдыхает.

— И вот в этот момент я начал косячить по полной. Хотя, если честно, по-хорошему, я еще раньше уже всё испортил. Эту цепочку событий, надо было рвать ещё задолго до тебя. А после тебя всё просто пошло лавиной. Ты делаешь один неправильный шаг, потом второй, третий, и дальше тебя уже сносит. И ты уже не останавливаешься, не анализируешь, не исправляешь — ты просто пытаешься не утонуть в собственном дерьме, и каждым движением только глубже себя закапываешь.

Я молчу, не перебиваю.

— Когда Настя пришла ко мне с идеей ЭКО, — он опускает взгляд, — я был вымотан. Это звучит жалко, но это правда. Я устал от вечных качелей, от постоянного ощущения, что я опять кого-то вытаскиваю. И параллельно — ты. Мы ждём нашего ребёнка, у нас всё прекрасно. И мне стало… неловко, что ли. Перед ней. Что у меня есть то, о чём она годами мечтала. А она будто осталась на обочине жизни: побитая, без ребёнка, одинокая. Мы с ней стали как две параллельные реальности. Я живу, а она существует.

Тимур коротко фыркает.

— И это было очень далеко от «не бросай её и позаботься». Это уже было про то, что мы все заврались. Я о том, что справлюсь. Она, что без меня сможет. И совесть меня жрала. С одной стороны — ты и наш ребёнок. С другой — Настя, с которой прожито полжизни, её отец, это долбаное обещание. И я не знал, куда её… засунуть, грубо говоря, из своей жизни, чтобы всем стало легче. Потому что так не работает. Не может быть семьи на троих и с бывшими вечно на пороге.

Он переводит дух и продолжает:

— У Насти была заветная мечта: ребёнок. Именно от меня. Да, это льстило. Как любому мужику льстит, когда ему говорят: «я хочу именно от тебя». И да, была ещё одна мысль, грязная, маленькая и очень удобная: если не получится или у неё всё же появится ребёнок, она от меня отстанет. Успокоится. Переключится. Я тогда так не формулировал, но по факту это было именно так.

Тимур качает головой.

— Я убедил себя, что это просто медицинская процедура. Что я выполняю обещание. Что делаю правильный, благородный поступок: «помогаю женщине стать матерью». Очень удобно так думать, когда не хочешь признавать, что на самом деле ты трусишь. Потому что честно сесть с тобой и сказать: «Алиса, есть вот такая история, я так облажался, вот так, так и так» — для этого нужно было признать себя мудаком. А я старался любой ценой сохранить про себя картинку благородного человека.

Он замолкает, и в палате становится особенно тихо. Слышно, как где-то в коридоре скрипит каталка и кто-то шаркает тапочками.

— С нами с тобой я выбрал тактику плыть по течению, — наконец говорит он. — Ту, к которой привык с Настей. Не раскачивать лодку, не поднимать лишних вопросов, надеяться, что всё само как-нибудь уляжется. Я решал один. По привычке. По страху. По гордости. Потому что в голове застряло: «я мужчина, мне видней, я всех защищу». А ещё… — он на секунду запинается, — я правда считал, что у Насти ничего не получится. Как до этого не получалось. И думал: зачем тащить тебя в это болото? Зачем делать больно, если, скорее всего, это закончится очередным провалом? Халатно рассуждал, что лишний раз заставлять беременную женщину нервничать — последнее дело. А потом Настя пропала, у нас начался кошмар, и уже правда было не до разговоров. Всё превратилос в сплошной ад.

— Ты не пришёл ко мне с этим… почему? — спрашиваю тихо.

— Потому что боялся, — хмыкает он, не уходя от прямого ответа. — И потому что был уверен, что сам вырулю. Это же удобная легенда про себя: «я справлюсь, я крепкий, я разрулю без лишних истерик». А ещё… — Тимур криво улыбается, — я считал не по-мужски прийти к женщине и сказать: «Я облажался, я не тяну, я не знаю, что делать». Поэтому выбрал молчание. И этим молчанием сделал больно больше всех тебе.

Мы какое-то время слушаем, как в коридоре кто-то спорит с медсестрой о капельнице.

— Вы с Настей… были близки за эти годы? — задаю вопрос, который уже задавала тысячу раз себе, стенам, подушке, но ни разу ему.

Тимур поднимает на меня взгляд. Смотрит прямо.

— Нет, — твёрдо говорит он. — Никогда. Не потому, что я святой, а потому, что это была бы уже другая история. Мы не спали. После развода не было ни единого раза, чтобы я посмотрел на неё как на женщину. Она была… обязанностью. Привычкой. Человеком, за которого я отвечаю, но не женщиной, которую я хочу.

Мне одновременно хочется закрыть уши и слушать дальше.

— Я затыкал дырки в лодке, — продолжает он, — вместо того чтобы помочь ей нормально с врачами, психиатром, лечением. Пытался быть ей спасателем. А надо было честно признать, что наш брак мёртв, а не таскать его на горбу дальше. Тогда, возможно, не было бы этого затяжного ада, не было бы её попыток ЭКО, нашего с тобой развода, она бы не оказалась в больнице, не было бы…

— Богдана, — заканчиваю за него.

Тимур долго молчит. Лицо каменеет, только в уголках глаз появляются тонкие лучики напряжения. И вдруг он впервые за всё время произносит то, что всегда висело в воздухе, но ни разу не было озвучено:

— Да, — тихо говорит он. — Тогда я очень хотел, чтобы ничего не получилось. Был уверен, что не получится, как и несколько раз до этого, — Тимур говорит негромко, но в каждом слове чувствуется стыд. — Я никогда не хотел детей от Насти. Ни одного. Я хотел ребёнка от тебя. Я уже жил мыслями о нас. О нашей семье. И да, я надеялся, что если у Насти появится свой «смысл» нас это не коснётся. Что она отстанет, отпустит, а наша жизнь станет проще. Я не горжусь этим. Но это правда.

Мне становится холодно, хотя в палате жарко.

— А где сейчас мальчик? — спрашиваю, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— У Людмилы, — отвечает он сразу. — Это бывшая сиделка Насти. Она его давно знает, он к ней привык. И у моих родителей. Они забирают его на выходные, иногда на несколько дней. Мы пока так выкручиваемся… — Тимур осекается, будто понимая, как это звучит. — Я не бросил его. Но и назвать это нормальной семейной жизнью язык не поворачивается.

Он бросает быстрый взгляд на экран. Телефон вибрирует, подсвечивая стол. Извиняющимся жестом показывает на дисплей.

— Мне нужно ответить, — говорит он. — Пять минут.

— Иди, — киваю.

Он поднимается, чуть сжимает мои пальцы, короткое, почти невесомое движение, и тут же отступает, словно боится передумать и остаться. Выходит в коридор, прикрывает дверь ладонью, чтобы та не хлопнула.

Я лежу и перевариваю его слова, как горькое лекарство, которое всё равно работает. Внутри будто медленно перестраивается каркас: вместо хаотичных перекошенных обвинений появляются балки какой-то понятной логики.

Он не оправдывался и я это ценю. Не пытался назвать чёрное серым, не прятал собственную слабость за обстоятельствами и так сложилось. Называл вещи своими именами: трусость — трусостью, жалость — жалостью, привычку — привычкой.

Я думала, мне станет легче, если я услышу: «Я не спал с ней». Что это снимет всё. Но на деле легче становится от другого: от его «я был неправ». От «я боялся». От «я не умел по-другому». Это не убирает боль, но снимает липкую, зудящую плёнку догадок. Впервые за долгое время я позволяю себе подумать о Насте без ярости.

О женщине, которую всю жизнь кто-то поддерживал. Которая оказалась слаба и больна. Её не нужно оправдывать, её нужно пожалеть. Не как соперницу, а как человека, который ушёл на дно.

В этой истории все оказались несчастны по-своему.

Тимур — от своих необдуманных, но очень «правильных» на вид решений.

Настя — из-за болезни, зависимости и слабости, в которой она застряла.

Богдан — нежеланный ребёнок, который остался без матери и живёт на обломках чужих неверных решений.

И я… та, которая так уверенно считала себя сильной и гордой, в итоге оказалась женщиной, которая так привыкла жить за каменной стеной, что перестала её ценить.

Я всегда думала, что в любви главное — самоуважение.

Что надо уметь гордо уйти, когда тебя предают или не уважают. Но жизнь, оказывается, куда многограннее моих красивых принципов.

Оказалось, что когда любишь, когда тебя предали не из злобы, не ради удовольствия, а из своей кривой, но реальной слабости и сожаления — там где-то остаётся зона, где можно было бы хотя бы попытаться разобрать всё по полочкам. Может быть, не простить, но понять. И, возможно, это не сломало бы меня. Возможно, сделало бы нас сильнее.

Но я даже не пробовала понять. Не пыталась анализировать, что именно произошло. Я просто сорвалась и побежала.

Бежала, пока судьба хлестала меня по щекам, по финансам, по нервам, а я упрямо неслась дальше. Лишь бы не останавливаться и не оглядываться.

А где-то за спиной всё это время шёл мой ангел-хранитель. Виноватый, провинившийся, местами сломанный, но всё равно любящий меня.

И только сейчас я думаю о другом.

Когда идёшь не той дорогой, жизнь ведь постоянно подкидывает сигналы. Преграды, странные совпадения, обострения, «случайные» потери. Что-то ломается, срывается, не складывается. Ты вроде бы строишь правильную картинку, а всё не так.

Но мы героически делаем вид, что это просто временные трудности. Не маршрут неправильный, а просто я мало стараюсь. И вместо того чтобы остановиться, развернуться, честно закрыть прошлое. Мы добавляем газу.

Может быть, нужно было именно это: вовремя остановиться.

Сначала честно похоронить тот брак, а не таскать его труп рядом. Признать Настину болезнь, отдать её врачам, а не своему «я всё вывезу». Дать себе паузу, вместо того чтобы тащить старое в новое, как чемодан без колёс.

Но ни он, ни я тогда не хотели слышать эти сигналы. Он верил, что всё «разрулит», я верила, что если меня любят, то не должны совершать ошибок.

В итоге нас обоих унесло туда, где теперь Богдан с чужой женщиной, Настя больна, а я в больничной палате со сломанной ногой и целой кучей неразобранных чувств.

Я думаю о себе и мне тоже становится стыдно.

За то, как легко я выбрала простую математику виноватых: он — плохой, я — жертва. За то, как не хотела слышать, что мир сложнее, чем одно «он предал». Как годами кормила свою боль, как домашнего зверя, гладила её по шерсти, оправдывала любым поводом и ревниво охраняла. И как удобно мне было забывать, что у любой боли всегда два полюса, а не один.

И здесь, посреди этой честности, вдруг приходится признаться себе ещё в одном: я всё ещё его люблю.

Не так, как в начале с розовыми очками и фанфарами. А по-дурному приземлённо: с его усталым лицом, красными глазами, вечными пакетами еды, всеми его косяками впридачу.

Если бы не любила, я бы просто красиво захлопнула дверь внутри и жила дальше. Но я смотрю сейчас на ту картинку, которая сложилась, и понимаю: в нём всё ещё есть то, за что я его тогда выбрала.

Ответственность, это его больное желание всех спасать, умение не сбежать в момент, когда по-настоящему тяжело. Он может быть трусом в разговоре, но не в действии — и это, как ни странно, тоже про любовь.

Я хочу перестать жить в режиме суда. Я устала быть следователем, прокурором и жертвой в одном лице. Я хочу быть просто живым человеком рядом с другим живым человеком, который однажды очень сильно ошибся и теперь хотя бы не прячется за отговорки.

Понимание не равно прощению — это я знаю точно. Но сейчас мне впервые хочется понимать больше, чем обвинять. Возможно, потому что лежать и смотреть в белый потолок — это как резко нажать на тормоз: наконец-то слышишь собственное сердце.

— 51 —

Выписали меня достаточно быстро.

Но мы не поехали сразу домой. Остались у моря.

Я хромаю в своём темпе, Тимур держит меня под локоть, как хрустальную, и периодически бурчит, чтобы я не торопилась.

Ветер шуршит флажками на катерах, дети пинают мяч, где-то лает собака. Жизнь идёт, и это почему-то лечит лучше обезболивающих.

Мы садимся на низкий парапет. Камень тёплый, ладони постепенно согреваются. Какое-то время просто молчим.

— Я часто закрываю глаза и вижу нас в ромашках, — говорит Тимур, глядя на линию горизонта.

Я сразу понимаю, о чем он.

— Если бы можно было остаться там навсегда, — он усмехается, но в голосе ни капли смеха, — я бы все деньги отдал. Честно. Там ещё не было всех этих… ошибок, потерь, больниц, похорон, адвокатов, сиделок. Там была ты, я и… наше будущее.

Тимур замолкает на секунду, подбирая слова.

— Знаешь, почему я за этот день так держусь? — продолжает он. — Потому что тогда я был… нормальный. Без этого слоя из вины, решений, которые тебя калечат, и вот этого всего, что сейчас. Я смотрю на нас в ромашках и каждый раз думаю, как из того мужика, который несёт тебя на руках по полю, получился тот, кто таскает документы в опеку и не нашего ребёнка в садик?

Он хмыкает, опускает взгляд на свои ладони:

— И ещё потому, что там мы были честные. Ты смеялась так, как давно не смеялась потом. Я… не просчитывал, не балансировал между «надо» и «должен». Просто был с тобой. Без всех этих хвостов, которые теперь тянутся за мной, как цепи.

Солнце ласко согревает, а я неотрывно смотрю в одну точку. На волны перед собой.

— Я долго думал, — тихо продолжает Тимур, — что наша ошибка была в том, что мир не дал нам остаться в этих ромашках. Что жизнь такая, жестокая, всё испортила. А сейчас… — он поворачивает голову ко мне, — сейчас понимаю, что это я нас подвел. Притащил к тебе весь свой мусор из прошлого.

Он делает паузу, отворачивается и тоже начинает смотреть перед собой.

— Понимаешь, Лисенок… — произносит серьёзно, — я очень хотел повторить тот день. Когда ты рядом, ты смеёшься, и кажется, что всё возможно. Поэтому я и цеплялся за тебя так отчаянно, даже когда ты ушла. Я не отпустил не потому, что «я собственник», а потому что… — он усмехается, — я без этого поля просто не умею. Без тебя я сам себе не нравлюсь. И не в том смысле, что мне нужен кто-то, чтобы «скрасить одиночество». Мне нужен кто-то, перед кем не стыдно быть собой. И этим человеком всегда была ты.

Тимур поворачивается ко мне:

— Но я понимаю, что назад, в те ромашки, нас уже никто не вернёт. Их больше нет. Есть мы сейчас — с Богданом, Настей в больнице, моими косяками, твоими шрамами, в том числе внутренними. И если у нас когда-нибудь будет ещё шанс на такой счастливый день, он не будет чистым. Он будет… взрослым. С учётом всего, что уже произошло.

Я слушаю и понимаю, что для него — это светлая точка, остров. А для меня до сих пор дрожь по коже. Одна и та же картинка, а ощущения, как с разных планет.

— Знаешь, — говорю ровно, всё еще глядя на воду, — а мне то фото напоминает, что я лишилась сразу всего. Нас. Ребёнка. Себя той, какой была тогда.

Делаю вдох, подбирая слова, чтобы не сорваться в истерику.

— Я так не хотела ее рисовать, так злилась на тебя, считала, что ты меня за что-то наказываешь, издеваешься, я даже предположить не могла, что мы так по разному на нее смотрим. Стиснув зубы рисовала ее, чтобы прошлое, наконец, отболело. Чтобы не бежать каждый раз в тот тёмный угол внутри, где лежит тот день, и не оставаться там навсегда. Чтобы… хоть как-то перевести это из категории «болит» в категорию «было».

Краем глаза замечаю, как Тимур замирает

— И всё равно, — выдыхаю, — даже тогда, когда я была на тебя злее всех на свете… с мыслью о тебе мне было светлее, чем без. Как бы ни хотелось сыграть из себя сильную, независимую и «забывшую», внутри всё равно было так: без тебя хуже.

Он молчит, долго. Потом тихо говорит:

— От этого, если честно, больнее всего. Потому что я был тем, кто тебя сломал, и тем, на кого ты всё равно опиралась мысленно. И я не уверен, что заслужил второе после первого. Но если у тебя до сих пор получается думать обо мне так, что внутри не темнеет окончательно… значит, может, у нас правда есть шанс?

— Не знаю, — говорю честно. — Я не умею больше верить так… по-детски. Как в тех ромашках.

Тимур не перебивает.

— Я знаю только, — продолжаю, — что устала жить на бегу. От тебя. От того, что было. От своих обид. Я столько лет держалась за них, будто это моя единственная опора. А оказалось… и без них жить можно. Не разваливаюсь.

Я криво усмехаюсь:

— Мне всегда казалось: простишь — и будешь страдать, как дура. А уйдёшь, всё сожжёшь — и сразу станешь счастливой, свободной, красивой в закате. Но… нет. Вот мы сидим рядом, и мир не схлопнулся. Я не стала несчастнее. Даже наоборот, если совсем честно, мне сейчас не так больно, как было, когда я делала вид, что тебя для меня не существует.

Я осторожно шевелю больной ногой, устраиваясь удобнее. Он тут же реагирует: немного разворачивается ко мне, ладонью поддерживает колено, чтобы я не дёрнулась резко. Движение почти автоматическое, как дыхание и от этого внутри что-то мягко сжимается.

— Вот, — негромко произносит Тимур. — Ты сейчас говоришь вещи, до которых я сам только недавно дополз.

На секунду замолкает, потом выдыхает:

— Я тоже всё время жил в этой тупой логике: если признаю, что виноват, то меня разнесут, растопчут, бросят. Поэтому и молчал, и выкручивался, и строил из себя того, кто всё держит под контролем. А по факту… по факту я сам себя ел. Гораздо сильнее, чем ты когда-либо могла.

— Я не обещаю, что смогу всё простить, — говорю честно. — Но я хочу хотя бы больше не врать себе, что мне всё равно. И не делать вид, что ты для меня никто. Потому что это самая тупая ложь из всех, что я себе рассказывала.

Тимур медленно поворачивается ко мне. Взгляд осторожный. Как у человека, который боится спугнуть птицу с ладони.

— Ты сейчас говоришь самые важные для меня вещи за все эти годы, — негромко отвечает он. — Потому что, когда ты играешь в «тебя для меня не существует», я вообще теряю любую точку опоры. С таким не поспоришь, не договоришься. Там пустота.

Он чуть двигается, сокращая расстояние. Наши плечи почти касаются, я чувствую тепло, которое идёт от него.

— Я не жду, что ты проснёшься и скажешь: «Всё, я тебя простила, давай с чистого листа», — продолжает. — Если честно, я и сам не верю в эти чистые листы. Мы уже всё измазали, и это не отстираешь. Но я хочу, чтобы у нас хотя бы была возможность жить не только вокруг моей вины. Не чтобы ты меня пожалела и отпустила. А чтобы… если когда-нибудь ты сможешь быть со мной, это было не вопреки, а в согласии со своим сердцем.

Ветер шуршит в моих волосах, одну прядь сносит на лицо. Тимур тянется и аккуратно убирает её за ухо.

Пальцы касаются кожи у виска, по телу проходит волна тепла.

— Ты не обязана меня прощать, — тихо добавляет Тимур. — Это не долг, не «правильный шаг», не благородство. Это вообще не то, чего я имею право требовать. Моя ответственность никуда не денется. Она на мне навсегда. Но если ты перестанешь себе врать, что тебе всё равно… у меня хотя бы появится шанс делать что-то не только из чувства вины, а потому что ты мне нужна. Со своими страхами, злостью, сомнениями.

Я смотрю на него. На усталое лицо, на складку между бровями, которую он так и не разучился морщить, когда переживает. Красноватые от недосыпа глаза. Щетина, которая ему, чёрт возьми, идёт. Мой мужчина, который натворил то, что натворил.

— Я понимаю, что в любой момент ты можешь передумать, — продолжает он, не отводя взгляда. — Сегодня тебе легче, завтра накроет, послезавтра ты скажешь: «Нет, я так не могу». И это тоже будет честно. И моя задача тогда не устраивать сцены и не манипулировать, а просто взять и уйти. Потому что право на «не могу» у тебя никто не отнимал и не отнимет.

Он делает короткую паузу.

— Но если вдруг… вдруг ты решишь не бежать прямо сейчас, — тон становится ещё тише, — я готов хоть сколько жить в этой неопределённости. Без гарантий, без обещай, что не уйдёшь. Мне важнее другое, что ты говоришь не «мне всё равно», а «мне страшно, больно, но я здесь». Это уже больше, чем я рассчитывал услышать.

Внутри поднимается знакомый страх: «а вдруг опять больно?» — и на этот раз он как будто его тоже слышит.

— Мне тоже страшно, — негромко произносит Тимур, чуть склоняясь ближе. — Я боюсь снова всё испортить. Боюсь, что снова не пойму, промолчу, промедлю. Но, наверное, разница между мной тогда и мной сейчас в том, что я хотя бы вижу, чего именно боюсь. И если ты позволишь… я хочу идти рядом, даже если ты пока не уверена, что дойдёшь со мной до конца. Не требуя от тебя никаких обещаний.

Его слова ложатся поверх моего страха. Не перекрывая, а как будто обнимая его изнутри. И от этого уже не так стыдно, что я всё ещё боюсь.

Тимур медленно тянется ко мне и вдруг огорошивает:

— Я тебя сейчас поцелую, — шепчет он, почти не шевеля губами.

Сердце на секунду падает куда-то в пятки, но я не двигаюсь. Не отворачиваюсь. Только смотрю ему в глаза. И этого достаточно.

Он склоняется ближе и сначала касается не губ, а моего виска. Лёгким, почти невесомым прикосновением. Как будто извиняется. Только потом его губы накрывают мои.

Поцелуй получается очень тихим. Без привычной жадности. Тимур целует так, словно боится сделать больно, словно держит в руках не женщину, а её раненое сердце.

В голове не гремит оркестр, не вспыхивают фейерверки. Просто тихо. Спокойно. И в этой тишине меня вдруг не рвёт пополам между «люблю» и «ненавижу». Есть только факт: мне хорошо.

Он первый отстраняется. Медленно, нехотя, но уверенно, будто даёт нам обоим передышку. Секунду просто смотрит на меня, с теплой улыбкой рассматривает, и в этот момент я отчётливо вижу, как сильно он меня любит. Это чувствуется в каждом его взгляде, прикосновении, действии.

— Так, — хрипло выдыхает он, — пока мне окончательно не сорвало крышу и я не набросился на тебя прямо здесь, нужно уходить. Я всё таки мужчина, хоть и провинившийся, но не железный.

Он легко спрыгивает с парапета, разворачивается ко мне и, не задавая лишних вопросов, подхватывает на руки. Делает это так привычно и аккуратно, будто всю жизнь только этим и занимался.

— Тимур! — протестую больше для вида, чем по-настоящему. — У меня нога…

— Вот именно, — спокойно отвечает он, чуть крепче прижимая меня к себе, чтобы не трясло. — У тебя нога. Одна. Поломанная. Так что марш на руках. Пора ужинать, Лисёнок.

Я фыркаю, но сама утыкаюсь носом ему в плечо. От него пахнет тем самым древесным парфюмом и чуть морем.

Внутри у меня так легко. Я — у него на руках, он — рядом, и этот мир почему-то не разваливается. Наоборот — собирается по кусочкам.

— 52 —

Сборы длятся целое утро.

Одежда складывается аккуратными стопками. Тимур носится между комнатой и ванной, а я сижу на краю кровати и смотрю на экран телефона.

Два электронных билета светятся в приложении, как приговор.

Одно дело — болтаться в нашем маленьком пузыре у моря, где всё сужено до «мы», до прогулок по набережной и разговора вполголоса. Совсем другое — вернуться туда, где нас ждут недоделанные дела, Богдан, Настя.

В горле появляется удушающий ком.

— Алиса, ты с тем свитером определилась? — Тимур заглядывает в комнату, подхватывает с кресла сложенную кофту. — Забираем или оставим тут?

— Забираем, — автоматически отвечаю.

Он кивает, что-то прикидывает по пути, исчезает. А я снова утыкаюсь в экран. Время вылета, номера мест… Всё вроде бы нормально. А внутри паника.

После его рассказов про Богдана билеты кажутся не просто маршрутом, а линией, ведущей в точку, где нам придётся столкнуться с маленьким мальчиком, у которого больна мама.

Мне его жалко до остановки сердца. Но распахнуть объятия — я не готова. Пока даже мысль об этом отзывается странным ступором, как будто кто-то одновременно жмёт на газ и на тормоз.

Я вздыхаю, блокирую телефон, встаю. Нога протестует лёгкой тупой болью, но я уже привыкаю к этим ощущениям.

Наш временный дом у моря кажется нелепо уютным, как декорация, где мы проиграли важную сцену и теперь должны уйти за кулисы.

Тимур стоит у окна на кухне, допивает остатки кофе. Потом ставит чашку в раковину и облокачивается на кухонный остров напротив меня. Ладони в стороны, плечи расслаблены, взгляд внимательный.

— Ты на билеты смотришь так, будто там страшный диагноз, — произносит он спокойно.

Кривлюсь. Ну конечно заметил.

Машинально берусь за кружку, вожу пальцем по ободу. Сердце бьётся как-то неровно.

— Алиса, — он наклоняется вперёд, подбородок почти касается сложенных рук, — что происходит?

Говорит мягко, без давления. Но вот это «что происходит?» почему-то звучит как «давай не будем снова молчать».

— Я… — воздуха сначала не хватает. Делаю вдох, пробую ещё раз. — Я просто боюсь, что потом.

Он ждёт.

— Что дальше? — спрашиваю тихо. Такой маленький вопрос, а за ним целая бездна.

Тимур какое-то время просто смотрит на меня, потом выдыхает и чуть выпрямляется, опираясь на ладони.

— Дальше, — медленно говорит он, — я приглашу тебя на свидание.

В непонимании смотрю на него, хлопая ресницами.

— В смысле?

— В самом прямом, — невозмутимо отвечает он. — Надену рубашку, которую ты любишь, забронирую столик в нормальном ресторане и скажу: «Алиса, разрешите пригласить вас на ужин».

Я невольно фыркаю.

— Мы тысячу лет в ресторан не ходили, — добавляет Тимур. — Всё как старые супруги. Больницы, процедуры. Ни романтики, ни черта. А я, между прочим, собираюсь заново добиваться свою любимую женщину.

— Тимур… — начинаю, но он поднимает ладонь: подожди.

— Смотри, — он чуть наклоняет голову, поймав мой взгляд, — раньше мы жили так, будто всё уже решено. Ты — моя, я — твой, и зачем вообще что-то обсуждать? В итоге я принял за нас обоих очень много решений, о которых теперь жалею. Сейчас я не хочу так.

Он обходит остров, но не подходит вплотную. Остаётся на шаг от меня, как будто оставляя мне воздух.

— Я же теперь мужик с прицепом.

Вскидываю брови.

— Прекрати, — автоматически вырывается. — Это ребёнок, не прицеп.

— Именно, — кивает соглашаясь. — Это ребёнок. Мой. Живой, со своим характером, страхами, а теперь ещё и без матери. И я не собираюсь делать вид, что он «довесок» или какой-то побочный эффект. Но и от тебя я не имею права ждать, что ты сейчас распахнёшь свои объятия.

Тимур смотрит серьёзно, без привычной самоиронии.

— Поэтому «что дальше» для меня звучит так, — продолжает он. — Мы возвращаемся. Я разбираю свои завалы. Параллельно я приглашаю тебя на свидание. На второе, третье, десятое. Мы с тобой не перескакиваем сразу в «семью», не переезжаем жить под одну крышу, не строим из себя идеальных родителей. Мы… заново узнаём друг друга. Ты меня таким, какой я есть сейчас. Не того Тимура из прошлого. А этого. С сыном. С ошибками.

Он смотрит в сторону, потом снова на меня.

— Но если я тебе такой хоть немного понравлюсь… — в голосе его появляется мягкая, почти мальчишеская улыбка, — тогда мне придётся сильно постараться. Потому что ты теперь не просто женщина, которую я люблю. Ты женщина, которая уже знает, как я могу облажаться. И если после этого ты всё равно готова со мной пойти в ресторан — это заявка на очень серьёзные отношения.

Он протягивает руку, бережно убирает выбившуюся прядь волос за моё ухо.

— Так что план такой, Лисёнок, — произносит Тимур тихо. — Сначала я становлюсь для тебя тем мужчиной, которого ты заново выбираешь. Потом, если ты захочешь, я постепенно знакомлю вас с Богданом. Не как «вот тебе новая мама», а как с человеком, рядом с которым мне хорошо. И даю вам обоим право не полюбить друг друга с первой минуты.

— Ты серьёзно? — спрашиваю пораженно.

— Очень, — отвечает он без раздумий.

Я чувствую, как уголки губ предательски подрагивают.

— Пригласишь на свидание, значит? — уточняю.

— Обязательно, — он чуть склоняет голову, будто это официальный договор. — С цветами. С нормальной едой, а не твоими больничными сухарями. С разговором не только про Настю и суды, но и про то, что ты любишь, чего боишься, о чём мечтаешь сейчас. Потому что я, если честно, многое про тебя упустил. И это тоже надо исправлять.

Я вдруг улыбаюсь. Легко, как-то по-новому.

— Ну, тогда, может, я подумаю, — произношу притворно серьезно. — Стоит ли связываться с мужчиной с прицепом.

— Я, между прочим, выгодная партия, — фыркает он. — Умею готовить, зарабатывать, таскать по лестницам женщин с гипсом и детей с рюкзаками. Целый пакет бонусов.

Я не выдерживаю и смеюсь вслух.

Тимур смотрит на меня внимательно, будто запоминает этот момент. Потом чуть наклоняется. Я и сама подаюсь навстречу. Наш поцелуй получается коротким, тёплым и удивительно спокойным.

Эпилог

Богдан сидит во главе стола, в светлом костюме, с расстёгнутой верхней пуговицей рубашки. Взъерошенные волосы, неловко поправленный галстук, родинка у губы. Всё тот же мальчишка, который когда-то прятался за спину Людмилы. И уже совсем не мальчишка, если честно.

Рядом с ним сияет Лена его невеста. Платье пышное, как у принцессы. Я смотрю на них и где-то под рёбрами щемит так, что хочется одновременно смеяться и плакать.

Музыка стихает, кто-то стучит вилкой по бокалу. Богдан поднимается.

— Ну, — он проводит ладонью по затылку, как делал в пять, десять, пятнадцать лет, когда волновался. — Кажется, время говорить умные вещи.

Смех прокатывается по залу. Я не слышу слов — пока. Просто смотрю.

И думаю о том, сколько лет между тем днём, когда я переступила порог дома Тимура, и этим, когда он стал взрослым самодостаточным мужчиной.

И как я вообще оказалась в его жизни.

После нашего возвращения с моря, все было имнно так как и говорил Тимур. Мы не торопились и сближались постепеноо. И вот настал тот день, когда я переехала к нему.

Я помню, как стояла в дверях кухни, вытирала руки о полотенце и слышала, как в коридоре открылась дверь.

— Богдан, это Алиса, — негромко сказал Тимур. — Ты же ее помнишь? Теперь мы будем жить вместе.

Мальчик посмотрел на меня оценивающе и настороженно. Ни тепла, ни ненависти. Чистый вопрос: «И кто ты мне?»

— Привет, — выдавила я из себя тогда.

Я очень чётко знала, чего не скажу. Ни «я теперь твоя мама», ни «мы новая семья». У ребёнка уже была мама — Настя. Болезненная, сломанная, скомканная жизнью, но всё равно его.

В ту ночь я долго не могла уснуть. Лежала и думала, как вообщеправильно любить чужого ребёнка. И возможно ли это не отбирая у него право на ту, единственную, что дала ему жизнь.

Мы с Тимуром тогда договорились сразу: никаких подмен понятий. Я не мама. Он никогда не будет слышать от нас, что Насти «как бы не было». Мы не переписываем историю.

Фото Насти висело в коридоре. Богдан часто останавливался возле него, проводил пальцами по рамке. Я слышала, как он шептал иногда: «Мам». И каждый раз внутри что-то сжималось. Смесь ревности, жалости и стыда за эту ревность.

Мы ездили к ней несколько раз. Это было тяжело. Настя смотрела в пространство, иногда узнавая, иногда — нет.

Принятие чужого ребёнка оказалось не кадром из фильма, где ты в один день просыпаешься и говоришь: «Я люблю его как родного». Оно было похоже на длинный, неровный путь.

Я училась помнить, что у него аллергия на клубнику и он терпеть не может, когда макароны слиплись. Что его нельзя щекотать, иначе он вздрагивает, как от удара. Что по вечерам он задвигает штору так, чтобы не было щели, потому что «иначе кто-нибудь зайдёт».

Иногда рука тянулась автоматически поправить воротник, убрать ресницу со щеки, обнять. И каждый раз внутри поднимался вопрос:имею ли я право?

Я училась быть живой. Не через принуждение, не через «надо любить срочно», а через маленькие шаги. Сказка на ночь. Совместный поход в магазин. Торт на его день рождения с тем самым кремом, который я не люблю, но который обожает он.

Богдан принимал меня тоже не сразу.

В детстве он по-детски хватался за меня, если что-то пугало, но в подростковом возрасте пришло ожидаемое:

— Ты ввообще мне не мать, — бросил он как-то, хлопнув дверью.

Слова сделали физически больно, будто по щеке ударили. Тимур потом долго уговаривал, объяснял, что это возраст, что так будет.

А я сидела на кухне ночью, пила чай и разговаривала сама с собой: «Он прав. Я не мать. Я — взрослая, которая сама сюда пришла. Либо я выдерживаю такие удары, либо нечего было начинать».

Утром я постучала к нему в комнату.

— Можно?

Он буркнул что-то неопределённое.

— Ты вчера сказал правду, — начала я, стоя у двери. — Я не твоя мама. Ей была и остаётся Настя. И я не собираюсь забирать это у тебя.

Он поднял голову, насторожился.

— Но я — человек, который тебя любит, — продолжила я. — По-своему, как умеет. И иногда мне придётся быть неудобной: заставлять делать уроки, ругаться за сигареты и спрашивать, куда ты пропадаешь до полуночи. Потому что я взрослый, который за тебя отвечает.

Он долго молчал, потом тихо сказал:

— Я просто… не знаю, как тебя называть.

— Никак, — усмехнулась я. — Зови по имени. Это нормально.

И мы сели рядом, чертыхаясь вдвоём над алгеброй.

Иногда мне казалось, что я идую по проволоке. С одной стороны — риск навязаться, затмить Настю, стать для него источником ненависти за то, что я жива и рядом, а она — нет. С другой — риск быть холодной тёткой на дистанции, от которой не тепло, только холодно.

Середина находилась годами. В случайных объятиях, когда он уже взрослым парнем уткнулся мне в плечо, получив отказ из универа. В тихом «Алис, ты поосторожнее с ногой», брошенном вскользь, но с таким знакомым тимуровским тоном заботы.

Прощение Тимура тоже не было одноразовой акцией. Не было дня, когда я сказала бы: «Всё, кнопка нажата, я больше не помню».

Были триггеры.

Иногда достаточно было услышать чужое имя «Настя» по телевизору, как внутри поднималась старая боль. Я злилась, обижалась, молчала. Потом мы садились и говорили. Не всегда идеально, иногда со слезами, иногда с хлопаньем дверью. Но говорили.

Мы оба отучались жить в режиме молчать до взрыва. Научились ходить к психологу, спорить по правилам, просить прощения не через «ну ты же понимаешь», а через честное «я был неправ».

Когда я забеременела снова, я сначала испугалась до дрожи.

Беременность приносила с собой не только надежду, но и воспоминания: больницы, крики, пустую палату. Тимур, видя этот ужас в моих глазах, сидел рядом, держал за руку и шептал только одно:

— Я с тобой. В любом исходе.

В день родов он был в родзале. Я помню, как схватила его за ворот футболки и рявкнула:

— Если ты упадёшь в обморок, я с тебя шкуру спущу.

Он усмехнулся, хотя был белее стены.

А потом наша дочь, маленький, визжащий, мокрый комочек, оказалась у него в руках. Огромные мужские ладони, осторожно прижимающие её к себе. И слёзы. Настоящие, мужские. Я видела, как у него дрогнул подбородок, как он прижал её к груди и прошептал:

— Привет, маленькая. Я твой папа.

Тогда я впервые за много лет поняла, что он сам себе никогда не простит прошлое. Но при этом будет до последнего стараться сделать будущее другим.

Дочку мы назвали Марией. И каждый год мы возвращались на море. В тот самый дом.

Сначала втроём. Потом вчетвером. Наташе я помогла открыть пекарню на набережной. Мы вместе с ней придумали интерьер, вывеску, меню. Я рисовала ей логотипы и расписные стены, она пекла лучший в мире хлеб.

Её Ваня сдружился с Богданом так, будто они всегда были братьями. Они спорили, кто быстрее доплывёт до буя, делили одну приставку на двоих и синяк под глазом — тоже.

Наш дом внутри я тоже разрисовала почти весь.

На каждой стене были наши счастливые моменты. Богдан с ветром в волосах, держащий за руку маленькую Машу, уплетающую мороженое. Мы с Тимуром в катере на море.

Иногда я была так счастлива, что душу сжимало от радости. Хотелось остановить время, законсервировать этот момент, вписать его в стены, чтобы никогда не забыть.

А порой рыдала громко и навзрыд. От усталости, от чувства вины, от страха, что всё это хрупкое, что одна ошибка и нас снова разнесёт в стороны. Тимур в такие моменты просто садился рядом, молчал, давал доплакать. А потом говорил:

— Мы уже знаем, как бывает, когда всё рушится. Второй раз так же не будет. Будет по-другому. Но главное мы вместе.

Жизнь после прощения оказалась не сказкой, а обычной жизнью. С уроками, корзинами грязного белья, ссорой из-за того, что кто-то не закрыл зубную пасту, и поочерёдными ночами у простывшей Маши. Но фон поменялся. Вместо вечной обиды и подозрений появилась опора: мы друг у друга есть.

И теперь — свадьба нашего старшего.

Музыка стихает. Богдан держит бокал, смотрит куда-то поверх гостей, собирая мысли в кучу.

— Я… — начинает он и усмехается. — Я не очень умею эти длинные речи, но попробую.

Он благодарит родителей Леры, друзей, бабушек-дедушек. Что-то шутит про Ваню, который «чуть не сорвал мальчишник». Все смеются. Я всё так же жду чего-то.

И вот он переводит взгляд на наш стол.

— Отдельно хочу сказать спасибо двум людям, — произносит Богдан, и голос чуть дрожит. — Тем, без кого меня, как человека, вообще бы не было.

У меня внутри всё замирает.

— Маме… — он запинается, — маме Насте, которая подарила мне жизнь. И…

Он делает паузу. Смотрит на меня. В этом взгляде — весь наш путь: от первого «здравствуйте» в коридоре до ночей, когда я ждала его с гулянок и делала вид, что не волнуюсь.

— …и Алисе, — произносит он. — Которая научила меня, что семья — это не только кровь. Это когда тебя не бросают, даже когда ты не родной. Когда тебя ругают, но всё равно оставляют тарелку супа на столе. Когда с тобой идут на родительское собрание, а потом договариваются ничего не рассказывать папе.

Кто-то всхлипывает за соседним столом. Я понимаю, что это не кто-то, а я.

— Алиса, — продолжает Богдан, уже не отводя взгляда, — ты всегда говорила, что ты мне не мама. Что мама у меня одна. И ты была права. Но я сейчас взрослый мужик и могу сам выбирать слова.

Он поднимает бокал выше.

— Спасибо вам, мама и папа, — говорит он.

Мир на секунду смазывается. Я вижу только его большого, уверенного, чуть смущённого. И маленького с машинкой в кармане. И подростка, который хлопал дверью и бросал мне в лицо «ты мне не мать». Всё сразу.

Рядом вскакивает Маша, подлетает к брату и обнимает за шею, чуть не опрокидывая бокал. Гости смеются и аплодируют, кто-то подхватывает «горько».

Тимур встаёт, помогает мне подняться. Музыка снова начинается, но уже другая, медленная.

— Потанцуем, Лисёнок? — спрашивает он, протягивая руку.

— Потанцуем, — улыбаюсь, стирая слёзы с щёк.

Он берёт меня в объятия. Танец получается простой. Мы просто качаемся в такт музыке. Я чувствую его плечо под ладонью, знакомый запах, его дыхание у виска.

— Знаешь, — шепчет Тимур мне на ухо, — я, кажется, никогда ещё не был так счастлив.

Я широко улыбаюсь, через слёзы.

— Правда? — дразню. — Кажется, я могу сделать тебя ещё счастливее, — говорю спокойно, но голос всё равно дрожит.

Он прищуривается:

— Опасное заявление.

Я ничего не отвечаю. Просто чуть сдвигаю его руку ниже, к животу. Его ладонь ложится поверх ткани платья, и в этот момент он понимает.

Глаза у него становятся круглыми, как у того самого Тимура, который когда-то держал на руках только что родившуюся Машу. Потом моргает, смеётся тихо, недоверчиво и счастливо.

— Серьёзно? — шепчет.

— Серьёзно, — киваю.

Музыка кружит нас дальше. За столами смеются, чокаются, кричат «горько». Богдан целует Лену, Маша что-то доказывает Ване, Наташа машет мне салфеткой.

А я думаю о том, что если бы тогда, в больничной палате с гипсом на ноге и чужим ребёнком где-то там, мне показали вот этот кадр — я бы не поверила.

Принять чужого сына. Простить мужчину, который однажды разбил твою жизнь вдребезги. Пережить новые страхи, новые слёзы, новые боли. И при этом прийти в точку, где слово «мама», сказанное чужим когда-то ребёнком, не ранит, а исцеляет.

Весь этот путь был тяжёлым. Местами — невыносимым. Мы оба ошибались, падали, лечили друг другу старые и новые раны. Но сейчас, когда я в его руках, слушаю смех детей и ощущаю под ладонью свою новую, ещё крошечную жизнь, я точно знаю: каждый шаг, каждая слеза, каждое «я не могу, но попробую» — того стоили.

Конец.