Солнце припекало, как в июле, и в сарае стало жарко. Адам пилил доски, пот лил с него градом. Капли падали на мелкие опилки, образуя шарики, похожие на дробинки.

Время от времени Адам выходил из сарая и смотрел в сторону калитки: Ярды нет уже добрых полчаса. Для пробной поездки это, пожалуй, многовато. Либо он совсем освоился и отправился на небольшую экскурсию, либо с ним что-то случилось. Надо было сказать, чтоб не ездил слишком далеко.

До чего ж он был счастлив, что ему удалось починить камеру и теперь у него есть желанный велосипед! Ярда поехал в сторону деревни. Он ехал умело и осторожно. Вероятно, хотел похвалиться перед тетей.

Дрозды в саду опять шумно проявляли радость, посвистывали от удовольствия, дружно пируя на посадках клубники. Адам поднял полешко и швырнул его в клубничник. Воришки тотчас взметнулись на забор, с минуту озирались, любопытствуя, что это грохнуло, а потом снова вернулись к прерванному пиру как ни в чем не бывало.

Близился полдень, а Ярды все не было. Ну, малый, не до смеха тебе будет сегодня ночью, когда спина запылает огнем. Обгорит мальчишка, сильно обгорит. Хоть бы тенниску надел.

Прошло еще полчаса, настало самое пекло, когда у ворот сарая вдруг появился Ярда. Потный, измученный и крайне несчастный. Он вел велосипед — одно колесо спустило.

— Ло-пну-ла, — задыхаясь, выговорил он, совсем убитый.

К счастью, камера лопнула уже на обратном пути, внизу, в деревне, — бог знает, где Ярда успел побывать, — но и так ему пришлось изрядно попотеть на этой жарище. Он ведь, в сущности, совсем ребенок, а дорога на Хутор идет круто в гору и по самому солнцепеку; ольховые заросли почти не дают тени.

— Не беда, Ярда, не горюй. Отдохни малость, а потом снова за дело. Я тебе помогу. Знаешь, друг, главное — не терять надежды.

Но парнишка не внял уговорам и, едва переведя дух, снова принялся разбирать колесо; вынул камеру и увидел дыру величиной с ладонь. Нервы у него сдали, и он расплакался. Забравшись в угол сарая, Он сел на чурбак и плакал тихо, молча: слезы стекали по побледневшему лицу.

Да что это с парнем? Каждый мальчишка мечтает о велосипеде, но проливать слезы из-за лопнувшей камеры? Правда, эту камеру и волшебнику не починить, но ведь можно купить новую!

— Возьми себя в руки, Ярда! — сказал Адам резче, чем ему хотелось бы. — Я съезжу в Милин и привезу тебе новые камеры.

— Завтра? — вырвалось у Ярды, глаза его засияли.

С ума сойти! Что за спешка? Почему непременно завтра? Куда так торопится сей юноша? Уж не к маме ли?

Его усердие и нетерпение слишком бросаются в глаза. Видимо, у мальчугана и в самом деле есть серьезная причина, наверное, ему и в самом деле необходим велосипед. Два дня он возился с теткиным велосипедом, а камеру Адама так спешил заклеить, словно уже сегодня хотел умчаться за тридевять земель.

— У тебя что, срочное дело, тебе надо куда-то съездить?

Ярда покраснел и отвел взгляд, мученически сжав губы. «У него наверняка какая-то серьезная цель», — понял Адам. Однако парнишка не признался; сидел с несчастным видом, совсем отчаявшись, смущенно мял в руках стружки, вздыхал, но уже не плакал. Он явно стыдился своих слез.

— Наберись терпения, Ярда, камеры я достану.

Когда в домик Адама приходит сосед Ржига, он всегда слегка покашливает под окном — дескать, это я, а не какой-нибудь редкий гость, так что не извольте беспокоиться.

Но зато когда к Адаму вваливаются ребята Шиманевы, они устраивают такой гвалт, что старый орех начинает дрожать. Ребята не поют, не ругаются, просто сильно шумят; это и смех, и пение, и крик — всё вместе. В дворик они не входят, а врываются. В комнату они вваливаются уже спокойнее, но их «добрый день» разбудил бы и мертвого.

В этом году они уже научились здороваться — привыкли, а еще прошлым летом в свои одиннадцать лет Эмил считал, что здороваться — это бессмысленное чудачество.

— …брый день! — весело загомонили они в сенях, но на пороге тотчас умолкли: увидели Ярду.

Круглая мордашка Петрика тут же снова засияла, но Эмил был чернее тучи. «Чего он здесь ошивается, этот чужак? Неужто не мог подождать, пока я сам приведу его сюда? Втерся за нашей спиной как ни в чем не бывало да еще осмелился развлекаться с Фердой!»

Адам и Ярда как раз кончали обедать. Обед получился поздний, потому что Ярда не внял убеждениям и снова принялся чинить камеру. Впрочем, его усилия оказались тщетными — такую дыру не заклеишь.

— Привет, ребята, проходите, садитесь. — Адам показал гостям на тарелку ватрушек и кувшин молока; на столе стояли и бутылки кофолы[1].

У Петрика уже готова была сорваться с языка очередная новость — он всегда сообщал самое главное прямо от дверей. Например, что он поймал ящерицу, или заработал у мамы подзатыльник, или в школе получил пятерку. На этот раз он прежде взглянул на братца и, заметив его напряженный взгляд, устремленный на Ярду, не произнес ни слова, а уселся к столу и принялся усердно уминать ватрушки.

Эмил бросил укоризненный взгляд в сторону Адама. Мол, надо же — стоит только отойти от дома, как Адам уже тащит кого-то в гости. При всем при том Эмил хорошо относился к Ярде и несколько раз даже рассказывал о нем Адаму, говорил, что этот пражанин — парень что надо. Ярда тоже сказал сегодня Адаму, что самый лучший мальчишка в школе «какой-то Эмил, похожий на цыгана».

Эмил медленно подошел к столу, но не сел и отверг стакан с кофолой, протянутый Ярдой; он все еще продолжал хмуриться.

— Да это же Ярда, — сказал Петрик, словно брат мог не заметить товарища. У карапуза рот был набит ватрушкой, которую он делил с Фердиком.

— Ну и что? — протянул Эмил, нарочито не глядя на Ярду.

Адам весело наблюдал за ребятами: он понял, почему Эмил не в духе.

— Да ведь он же учит меня читать и проверяет домашние задания, — продолжал Петрик и расхохотался: — Ведь он же мой учитель.

Эмил ткнул Ярду в бок, Ярда — Эмила, и мальчики рассмеялись. Они снова стали друзьями.

— Ты, Ярда, не больно-то воображай. Ты тоже будешь поливать с нами, — заметил Эмил строго. Дескать, коль уж ты втерся к нам, придется тебе вкалывать. А командую парадом здесь я, ясно?

Ярда понял и то, что Эмил не досказал, и с готовностью кивнул в знак согласия. Эмила это удовлетворило, теперь он уже мог спокойно сесть за стол и выпить кофолы. Он опорожнил стакан одним духом.

Ребята явились сюда прямо с экскурсии. Дома все равно никого нет, никто и ничто их не ждет. Оба брата — крепыши, кровь с молоком. Петрик прямо как колобок из сказки; и волосы, и глаза, и кожа у него светлее, чем у Эмила, который похож на цыганенка. У Эмила для его возраста очень широкие плечи и сильные руки; из-под густых бровей смотрят темные проницательные глаза. У Петрика никогда не сходит с лица добродушная ухмылка, в глазах прыгают озорные огоньки, а Эмил хмурится, даже когда шутит.

— Ну, как экскурсия, ребята? Петрик что-то собирался нам рассказать, да?

Петрик покосился на братца — дескать, можно? Ты не задашь мне трепку?

«Ладно уж, карапуз, так и быть», — говорил благосклонный взгляд Эмила, и малыш начал:

— А братану экскурсия стоила ремня.

Петрику все кажется смешным, он любит рассказывать, и рассказывает интересно, но при этом всегда смеется, и его трудно понять.

А произошло следующее. Дети поднялись на гору к развалинам замка, и тут Рудла, страстный коллекционер-филуменист, заметил под скалой спичечный коробок с этикеткой, которой в его коллекции не было. Он перелез через перила и по откосу карабкался за коробком. Вдруг он поскользнулся, ребята завизжали от страха, а учительница едва не упала в обморок. Один Эмил сохранил присутствие духа. Перескочив через перила, он схватил незадачливого коллекционера сзади за ремень и потащил наверх. Но тут ремень лопнул, и Рудла сполз еще ниже. Эмилу пришлось спуститься за ним. Он все же вытащил мальчишку, возможно, даже спас ему жизнь — эта скала просто ужас какая высокая. Но в довершение всего Эмилу пришлось отдать Рудле свой ремень: тот ревмя ревел, что отец выдерет его, приди он домой без ремня.

— А учительница сказала, что с такими озорниками она больше никогда ни на какую экскурсию не поедет, — закончил Петрик и взял следующую ватрушку.

— Да ты у нас герой! — сказал Ярда Эмилу.

— Охота тебе трепаться! — отрезал Эмил: он вовсе не жаждал похвал. — По-твоему, я не могу сделать сто́ящий ремень? Вот погоди немного — увидишь! Ну, пошли, займемся каким-нибудь делом.

Эмил терпеть не мог безделья и решительно встал, ожидая, что остальные тоже поднимутся.

Пробило пять часов, бо́льшая часть дворика была уже в тени, но сад был залит солнцем. Поливать еще рано.

Адам вспомнил, что сегодня следует обойтись с ребятами построже — вчера один из них выкинул очередной номер. Сейчас был бы уместен строгий тон, но после Петрикова смешного рассказа это как-то не получалось. Впрочем, обойти молчанием их выходку Адаму тоже не хотелось: ребята могут совсем распуститься. И он решил, что, если они станут выкручиваться, он заговорит ледяным тоном, а может, и прикрикнет. Или уйдет от них в сарай и не даст никакого поручения.

— Послушайте-ка, молодые люди, кто это вчера сломал подпорку у вьюна?

Эмил снова сел, опустив плечи, и уставился на скатерть. Петрик, опершись локтями о стол и подперев щеки ладонями, краем глаза наблюдал за братом. Ярда сидел с нейтральным видом и играл с Фердиком, выказывая лишь легкое любопытство — ведь его это прямо не касалось.

Стояла тишина, только часы тикали как-то слишком громко.

— На нее часто садится горлинка Ржиги, — произнес Петрик почти шепотом, на сей раз уже без улыбки.

И снова тишина. Тик-так, тик-так!

Адам засмеялся про себя выдумке карапуза.

— Горлинка не могла сломать подпорку.

Петрик снова посмотрел на Эмила, желая заглянуть ему в глаза, но Эмил опустил взгляд на скатерть.

— Ну да, горлинка не могла сломать… но ведь она могла уронить подпорку, а потом кто-нибудь мог наступить на нее, а может, и не… — Петрик вдруг замолк: Эмил толкнул его коленом.

Адам со спокойным видом поднялся.

— Ну, вот что, ребята, вы припомните, как было дело, мне это очень интересно. А потом приходите в сарай, мне еще надо кое-что закончить.

Адам вышел. Спустя некоторое время ребята последовали за ним, но остались во дворе, усевшись на траву. Эмил со злостью сорвал травинку, смял ее и бросил в сторону. Потом сорвал и бросил следующую, ни на кого не глядя.

— Подумаешь! Я принесу подпорку получше! — проворчал он с озлоблением и пнул ногой братишку. — «Горлинка, горлинка»! Чего ты приплел сюда горлинку! — Эмил насмешливо передразнил малыша, произносившего «р» немного картаво. Нет, он, Эмил, не нуждается в том, чтоб его выручали таким дурацким способом.

Петрик, чувствуя себя задетым, сел в сторонку с грустным видом.

— А ты зачем отпираешься, дурачина? — вмешался Ярда. — Надо было сразу признаться, ты же все равно врать не умеешь.

— А с чего это мне признаваться? Что тут, собственно, такого? — Вырвав горсть травы, Эмил швырнул ее на землю.

До него не доходило, в чем его упрекает этот чужак. По мнению Эмила, когда дело идет о таких пустяках, как сломанная подпорка, соврать можно, надо только, чтоб тебя не уличили.

— Пан Адам на тебя рассердился. Разве тебе это безразлично?

— Сделаю новую подпорку, и дело с концом. Или, по-твоему, я не сумею?

— Это другое дело. Ты так и не ответил, безразлично тебе или нет, что пан Адам на тебя рассердился.

— Черт!.. Ну, рассердился. Так что с того? — закричал Эмил.

— Ты врун, и это ты сломал подпорку, — сказал Петрик плаксиво.

— Петрик прав, ты врун, — поддержал малыша Ярда.

— Врун? Это я-то врун? — разозлился Эмил.

Да, он отпирался, он согласен, но он не врун. Ведь Ярда только что назвал его героем, и вдруг на́ тебе — он врун!

Ярда ждал, что Эмил пустит в ход кулаки. Опасался этого и Адам, который в сарае слышал этот разговор. Эмил был выше и сильнее Ярды. Но, как ни странно, он вдруг утихомирился и совсем кротко сказал, что сейчас же пойдет домой и сделает новую подпорку.

Адам умышленно громко стучал молотком — пусть ребята не думают, что он подслушивает их разговор. Впрочем, теперь они говорили тихо и уже не о подпорке. Шептались они долго. Будь это обычный день, ребята Шиманевы уже давно занялись бы каким-нибудь делом: стали бы что-нибудь сбивать, косить траву или колоть дрова. Усердия и самостоятельности им не занимать. Жаль только, что они вечно что-нибудь ломают, приводят в негодность. Просто так, из озорства и по неразумению.

Адам точил нож рубанка. Жу-у-у-жу-у-у-жу! — пел влажный брусок.

Вдруг поверх головы Адама скользнула тень. Он догадался, что это Эмил, но глаз не поднял. «Пусть парнишка поймет, что я еще сержусь».

Жу-у-у-жу-жу-жу!

Эмил кашлянул, сделал еще шаг и снова кашлянул. Краем глаза Адам заметил, что за Эмилом стоит Петрик, а за малышом — Ярда. Эмил был смущен, растерян, лицо красное, руки неловко висели вдоль тела, словно чужие. Петрик таращил глаза, а Ярда слегка улыбался.

— Эту подпорку… знаете, эту подпорку…

Жу-жу-у-у-жу!

— Это я ее сломал, — выдавил наконец Эмил из себя целое предложение. Голос его звучал особенно глубоко и громко.

«Видимо, Ярда вмешался, — подумал Адам. — Но не следует торопиться с прощением».

— Что ж, очень хорошо, что ты вспомнил, — отозвался он, глядя на брусок. — А почему ты не признался сразу?

Эмил с минуту искал ответа и оглянулся на Ярду, ожидая от него помощи.

— Потому что, потому что… Потому что я осел! — почти выкрикнул он.

Карапуз расхохотался, толкнул братана и захохотал еще громче.

Ярда тоже рассмеялся, засмеялся и Адам. Лишь Эмил сохранял серьезность. Он стоял как вкопанный, и на лбу у него выступили капли пота.

— Я рад, что горлинка тут ни при чем, — заметил Адам весело.

Теперь уж расхохотался Эмил и проявил радость привычным для него образом: подтолкнул карапуза и повалил его на траву, потом с громким криком толкнул на землю и Ярду, устроив кучу малу.

— А теперь пора поливать! — закричал он весело.

И вот уже оба брата помчались за ведрами.

— Пан Адам, скажите, пожалуйста, сколько сейчас времени? — ни с того ни с сего вдруг с испугом спросил Ярда.

— Полшестого.

— С ума сойти, мне уже надо бежать домой!

Ярду охватила паника. Он стал поспешно искать тенниску и надел ее уже на бегу; в сторону братьев он даже не взглянул.

— До свидания! — крикнул он, выбегая за калитку.

Адам недоуменно смотрел ему вслед. Что это опять приключилось с парнем? Неужто тетя и впрямь держит его в ежовых рукавицах?

Братья тоже поразились: чего это Ярда помчался сломя голову?

На сей раз Адам проснулся перед восходом солнца, хотя ничего не планировал и не надеялся на Фердика. Еще в полусне он ощутил неясное беспокойство ему показалось, что вчера произошло что-то необычное.

Что же это было? Ах да, Ярда!

В тот же миг ему вспомнилось, как менялось поведение Ярды. Временами мальчик сиял от радости, а потом вдруг становился печальным, впадал в безграничное отчаяние, порой казался испуганным. Адаму вспомнилось, как весело он рассказывал о матери, как смеялся с ребятами, а потом — как он, растерянный и пристыженный, бежал к калитке, на ходу надевая тенниску.

«Что это творится с мальчиком? — снова повторял про себя Адам. — Может, у него был невезучий день или случилась какая неприятность? Сегодня наверняка все будет по-иному. Ну что ж, посмотрим. Хватит ломать себе голову».

— Добрый день, Фердик, добрый день. Разве я с тобой еще не поздоровался? Задумался, понимаешь, так что ты уж извини, не сердись.

День занимался чудесный. Раннее солнышко залило комнату свежим голубоватым сиянием, которое Фердику очень по душе. Он проявляет свою радость, стремительно перелетая с места на место. Выпорхнет из клетки и летит через всю комнату к полке, а оттуда — на свой нашест над печкой. Фр-р-р! — и вот он уже сидит на раме картинки, а потом на карнизе занавески и снова на полке.

— Не бесись, малышок, а то совсем выдохнешься. Смотри-ка, сегодня солнышко розовее, чем вчера; может, и дождик соберется.

Адам включил транзистор, и тот подтвердил его надежды:

«…К вечеру возможно увеличение облачности, местами грозовые дожди».

Адам быстро умылся, чуть не бегом вынес одеяла и подушки на улицу, чтобы их проветрить, поспешно приготовил завтрак. Ему ни к чему было торопиться, но его словно что-то подгоняло. То ли сознание того, что вчера из-за Ярды он мало что успел сделать, то ли просто потому, что он хорошо выспался. А скорее всего, он так великолепно чувствовал себя потому, что утро было и в самом деле чудесное, напоенное ароматами. Все вокруг сияло и отовсюду звучало птичье пение.

Едва он поставил на стол тарелку с манной кашей, как Фердик тотчас запрыгал по ее краю, пытаясь выклевать кусочки сахара из шоколадной подливы. Каша была еще слишком горяча, и ему пришлось пока довольствоваться творогом из ватрушки.

Часы отзвенели полпятого, пани Ржигова в соседнем дворе скликала кур.

С дороги послышался шум автомобиля, в окнах отразился ярко-красный свет, и ослепительная красная спортивная машина остановилась у калитки.

«Радек! — мелькнуло в мыслях у Адама. — Это его машина».

Интересно, возвращается ли он из Милина, от родителей, или наоборот? Вот здорово, если он едет в Прагу.

Деревянный тротуарчик застонал под тяжестью ста двадцати килограммов художника Радека Боузека.

— Бог в помощь! — поприветствовал он хозяина еще с улицы, протопал в сенцы и, наклонив голову — иначе ему и не пройти, — вступил в комнату, огромный, могучий. — Ну, Адам, дружище, я едва не стал покойником, — забасил он так, что задрожали кружки на полке. — После меня остались бы сироты, а ты завтра прочитал бы в хронике происшествий: «Не справился с управлением и нашел смерть под обломками машины».

Радек стянул с себя пропотевшую рубашку и, швырнув ее на постель, взволнованно зашагал взад и вперед по комнате. Пол под ним так и прогибался.

— Ты не преувеличиваешь, Радек?

— Я преувеличиваю всегда, но не сейчас. Взгляни-ка, у меня и сейчас еще руки трясутся! Выручило мое прославленное самообладание, не то моя машина уже валялась бы в кювете колесами вверх, а ты вытаскивал бы меня по кусочкам из-под обломков. Да, да, именно тебе пришлось бы вытаскивать, потому что все это произошло здесь, прямо у твоего дома.

Радек и в самом деле был сильно взволнован (правда, у него всегда был возбужденный вид, даже если ничего не происходило). Что-то явно потрясло его. Широко раскрытые глаза блестели.

— Ну, хватит играть на нервах, рассказывай!

Радек наконец сел, схватил свою рубашку, обтер ею лицо, вытер грудь и снова бросил измятую рубашку на постель.

— Ты только представь, Адам. Еду я по вашему проселку, чтобы не тащиться через деревню, притормаживаю из-за кур, словом, еду медленно, и вдруг… — Радек вытаращил глаза, изображая, как он держал руль, — и вдруг, представляешь, на меня кидается ог-ро-ом-ный пес, ростом с быка!

— Может, с теленка?

— Ну, с теленка, — согласился Радек. — Но какой теленок! Зверюга, он даже не тявкнул и бросился прямо на капот. Меня тряхнуло так, что… — Демонстрируя, как его тряхнуло, Радек закачался, стул заскрипел. — В общем, можешь себе представить. Я тут же нажал на тормоза, машина подпрыгнула, и тогда теленок соскользнул по капоту на землю. Это меня спасло, не то зверюга, наверно, откусил бы мне голову.

От кофе Радек отказался:

— В такую жарищу — кофе?

Достав из холодильника кофолу, Радек открыл бутылку, зацепив пробку о край стола, и выпил ее залпом. Открыв другую, он подсел к Адаму и держал ее на коленях, время от времени отпивая прямо из горлышка.

— Адам, дружище, а теперь скажи мне, откуда мог взяться такой пес в этой паршивой деревне? Ведь это не какая-нибудь шавка, такая собака наверняка стоит немалых денег. А на селе обычно держат дворняг, которые облаивают тебя с почтительного расстояния.

Адам задумался. Это наверняка собака Марека — Рэк. Он и вправду громадный, может испугать не на шутку, но в сущности это добрый, безобидный пес. Собственно, он еще щенок, ему поиграть хочется. Он целыми днями скучает один. Марек им совсем не занимается, только по вечерам ездит с ним на машине… На машине! Вот в чем дело!

— Мне все ясно, Радек! Пес подумал, что ты украл его машину.

Радек засмеялся:

— Что за глупости!

— Да, да, Радек, дело именно в этом. У зоотехника Марека, его хозяина, точно такая же машина, как у тебя. Та же марка, цвет — все как у тебя. И зоотехник возит этого красавца на сиденье рядом с собой.

— Минутку. А как зоотехника зовут?

— Марек. Ты что, знаешь его?

— Ну-ка, расскажи, что это за человек.

Адам выложил все, что знал о зоотехнике местного сельскохозяйственного кооператива. Поговаривают, что это чудак, каких мало. Семья у него живет неподалеку, он мог бы ежедневно ездить домой, но он снял комнату у старухи Мразковой. Говорят, Рэка ему подарил какой-то собаковод — у пса что-то не соответствует требованиям, предъявляемым к чистой породе: вроде бы он вырос крупнее, чем положено, и еще что-то, еще какой-то изъян. Марек одно время брал Рэка с собой, когда объезжал фермы — они разбросаны в нескольких местах, далеко одна от другой, — но правление кооператива ему это запретило. Женщины боялись такой большой собаки, да и скот, мол, тоже иногда пугался. Вот Марек и стал оставлять его у Мразковой во дворе не привязанным; он и слышать не желает о том, что пса надо держать на привязи. Он считает, что раз усадьба обнесена забором, этого достаточно. Вечерами он выезжает с Рэком на прогулку. Пес сидит рядом с Мареком, и его голова возвышается над головой Марека; выглядит это весьма эффектно.

Сам Адам видел Марека не больше трех раз. Зоотехник не показался ему чудаком, как говорят люди; скорее, это просто экстравагантный человек.

С Рэком Адам повстречался лишь однажды и в первый момент тоже сильно испугался. Рэк встал на задние лапы, передние положил ему на плечи и лизнул его в лицо. Хотел подружиться. Сосед Ржига говорит, что Рэк, в сущности, несчастное существо. Нельзя было отдавать его Мареку, ведь он совсем не умеет обращаться с собаками. Ну, а глухая бабка Мразкова… Ей наплевать на то, как развлекается Рэк. Она даже не подозревает, что он играючи перескакивает через забор и пугает людей. К счастью, мимо ее усадьбы почти никто не ходит.

Адама удивило, что Радек так терпеливо и даже с интересом слушает его. И что ему дался Марек?

— Этому Мареку лет тридцать пять? И зовут его Лудвик?

— Да, все сходится. Он невысокого роста, черноволосый.

— Ну, так я его знаю, дружище. Вернее — знал. Вот уж добрых десять лет я его не видал. После того как переехал в Прагу. Зато отец знает его как свои пять пальцев. Лудвик был как бы под его опекой. Наши отцы были как братья. Они оба родом из Милина, вместе ходили в школу, вместе учились в Праге. Марек-старший был превосходный человек, папа даже написал о нем книжку. — Радек посерьезнел. — Понимаешь, друг, это трагическая история, настоящая трагедия. Доктора Марека — он был великолепным врачом — в конце войны казнили нацисты; его жена тогда же умерла в концлагере, Лудвик остался совсем один. Тогда ему не было и десяти, а мне исполнилось шесть. Я плохо помню, в чем было дело. Но если тебя это интересует — а это поразительная история, — папа с удовольствием тебе все расскажет. Ты ведь и так обещал ему, что заедешь, и он все время спрашивает о тебе. Понимаешь, для моего отца история Марека все еще не закончилась.

Радек пошел взглянуть на тюльпаны — в милинской вилле родителей они у него не такие яркие и пестрые.

— Не сидит ли у меня в волосах твоя козявка? — вспомнил он в сенцах.

Но Ферда, сидя на клетке, чистил свой фрак.

Радек остановился, глядя на стену, которую ровно год назад разрисовал веселыми зверятами.

— Что это за маляр испортил тебе стену?

Адам пошел срезать ему несколько роз для жены, но, когда вернулся, Радек уже исчез. Уехал, не простившись, даже рубашку забыл на постели.

Однако минут через десять он воротился с охапкой рассады.

— Самое главное я и забыл. Ну-ка, держи. Это мама посылает тебе какие-то цветочки, они-де тебе приглянулись. Но их надо сразу же посадить.

Адам протянул ему забытую рубашку. Радек смял ее, бросил на сиденье и сел за руль.

— Минутку, Радек. Ты, наверно, поедешь через Градиште, возьми меня с собой. Мне надо купить камеры для велосипеда.

— По-твоему, я не смогу их купить? Чего тебе утруждаться, я в два счета привезу. Привет!

Радек уехал окольным путем — через деревню, а оттуда на шоссе.

Камеры он скоро привез. В полдень велосипед уже был готов. Теперь Ярда может кататься, сколько его душе угодно.

«Интересно, подтвердится ли утренний прогноз погоды?» — Адам вышел взглянуть на небо. В Праге это ему и в голову не приходит, а здесь он изучает небо по десять раз на дню.

Оно уже слегка помутнело, синева посерела, в воздухе не было вчерашней прозрачности, но и туч не видать — ни на востоке, ни на западе.

— Не тешьте себя надеждой, пан сосед, так быстро дождь не пойдет! — крикнул Ржига через забор. — В лучшем случае к ночи соберется.

Ржига подошел к забору и, раздвинув ветви жасмина, жестом подозвал Адама, видимо желая сказать что-то доверительное.

— Я поговорил с парнями на стройке. Про Ярду. Они его не трогали. В пятницу утром, когда я видел его в таком растерзанном виде, с ними был мастер, а при нем они бы не посмели удрать со стройки.

Ржига явно досадовал, что пошел по ложному следу.

— Значит, это не драка, а что-то другое… Может, парнишка откуда-нибудь свалился…

Вот уже неделя, как не выпало ни капли дождя, и все время стоит ужасная жара. Поливаешь-поливаешь, а проку мало. Посмотрев на увядающие цветы, Адам погрустнел.

Но очень скоро снова приободрился.

От дороги к дому доносились веселые крики молодого поколения Шиманевых, грохот и скрип странной тележки, сделанной из основания какой-то древней детской коляски. Тележка качалась из стороны в сторону, готовая вот-вот развалиться, и, казалось, ехала по своему разумению. Она была доверху нагружена большими мокрыми камнями. Эмил тащил тележку, а Петрик подталкивал сзади. Всякий раз, как только тележка сворачивала с назначенного пути, норовя свалиться в кювет, ребята орали во всю глотку.

Они уже были у калитки и сияли от счастья, что ветхая тележка не рассыпалась по дороге.

— Куда это вы везете, ребята?

— Как это — куда? К вам!

Эмил открыл калитку, едва не толкнув Адама, и груз, покачиваясь, въехал в дворик.

— Вы же говорили, что мы сделаем гору. Вот вам камни.

Ну и ребята! Сло́ва нельзя при них сказать. Как-то Адам упомянул, что собирается устроить в садике альпийскую горку. Но он планировал это сделать вовсе не сейчас, а может, через месяц-два. Он еще даже не решил, где ее соорудить.

«Вот тебе и на! Дворик еще не убран как следует, а на нем уже появится груда валунов. Эти ребята меня уморят. Но, по правде говоря, камни отличные, будто специально созданы для альпийской горки».

— А где, по-вашему, ее надо устроить, молодые люди?

Эмил, не раздумывая, показал на середину двора, где был ухоженный газон.

Адам рассмеялся — именно там горка мешала бы больше всего.

Ребята ни разу в жизни не видели ни одной альпийской горки или, может, видели, но не обратили внимания, поэтому Адам разъяснил им, для чего в садах устраивают альпийские горки и как они выглядят.

Братья не могли скрыть разочарование: они-то представляли себе высоченную гору камней — ну, хотя бы в два раза выше Петрика. Настоящую гору, по которой можно лазить. Они ведь вытащили из речки в три раза больше камней, чем привезли, и часть хотели перевезти уже сегодня, а остальные — завтра.

Адаму не хотелось обижать их.

— Что ж, везите, только возьмите нормальную тележку, мою… А что с Ярдой, ребята?

Они Ярду не видели, в школе он не был.

— А еще обещал учительнице в понедельник, что сегодня придет обязательно, — с укоризной сказал Эмил.

— У него наши тетрадки, учительница хотела их посмотреть! — сердито добавил первоклашка Петрик.

Что это с мальчиком? Может, он заболел? Вчера он сильно перегрелся. Адам словно опять увидел красную спину Ярды, когда он в панике побежал к калитке, на бегу надевая тенниску. Наверно, у него температура, вот тетя и не пустила его в школу.

Петрик потянул Адама за рукав рубашки. Поскольку никого, кроме родителей и учительницы, он никак не называл, ему приходилось привлекать к себе внимание таким вот способом: Адама он потянет за рукав и только потом начинает говорить. Впрочем, и Эмил еще ни разу не сказал «пан Адам» или «пан Ржига», обращения он не признавал. Никто еще не объяснил ему, что это некрасиво.

Адам размышлял о Ярде, и карапузу пришлось еще раз потянуть его за рукав.

— В чем дело, Петрик?

— А у нас что-то есть, — сказал малыш с улыбкой заговорщика. — Ох и удивитесь вы!

— Заткнись! — прикрикнул на него Эмил и, нахмурившись, замахнулся на братишку.

— Ну, значит, нет у нас ничего нового, — прошептал Петрик сокрушенно, — ничего, раз мне нельзя рассказывать. — Он лукаво подмигнул пану Адаму и добавил еще тише: — Ох и удивитесь же вы!

Подзатыльник он все же получил, но даже не огорчился.

Они сложили камни вдоль забора и помчались вернуть тележку, которую одолжили у кого-то. Пустая, она грохотала и скрипела еще больше.

Мальчики вошли на удивление тихо, и Эмил с торжественным видом протянул Адаму длинную красивую рейку. Вид у него при этом был важный и гордый. Петрик ухмылялся.

Рейка и впрямь была очень красивая; во всю длину ее украшал резной орнамент.

— Вот вам подпорка вместо той, сломанной, — пробурчал Эмил.

— Он сам ее сделал, — сказал Петрик, гордясь братом.

— Ты молодчина, Эмил! Подпорка что надо, — оценил Адам его умение.

Старательно изготовленная и украшенная резьбой, рейка заслуживала похвалы. Настоящая мачта, метра четыре в длину. Хоть и тонкая, она всё же не годилась для подпорки. Ну, да какое-нибудь применение для нее найдется.

— Что тебе вчера сказали дома, когда ты вернулся без ремня?

Эмил только махнул рукой — такой пустяк, не стоит и говорить.

— Если б вы сушили сено, окучивали свеклу, кормили скот… что еще?.. и доили, и… и ухаживали за поросенком, и заботились о нас, так вы бы тоже не думали, где у Эмила ремень, — рассудительно заметил Петрик.

Рейку они на время положили в сарай; Петрик хотел обернуть ее бумагой, не то, мол, еще воробьи запачкают.

Был уже вечер, а обещанный дождь так и не дошел до Хутора. Где-то задержался либо выпал в другом месте. Солнце село так же поздно, как и вчера. Никакие тучи не принудили его спрятаться раньше. Газон на разогретом дворике источал тяжелый аромат.

Адам закрыл домик на ключ, повесил на открытые окна рамы с сетками, взял велосипед и вышел в теплые сумерки. Он не сел на велосипед, не было смысла — ведь идти тут недалеко. С тропинки Адам свернул вправо, куда почти никогда не ходил. Там у дороги стоят всего четыре дома. Последний, тот, что меньше всех, и есть домик Вожены, тети Ярды.

А чуть ближе, перед ним, — красивый дом с большим двором, где живет старуха Мразкова. Со двора как раз выезжал на ярко-красной машине зоотехник Марек, рядом с ним гордо восседал красавец Рэк.

Марек направился к шоссе. «Поехал поражать турновских дам», — говорят обычно жители Девины, когда видят его в машине с собакой.

Адаму вспомнился Радек Боузек и его драматичное описание утреннего происшествия. Радек ведь и в самом деле был напуган.

Пыль, поднятая машиной, осела, и Адам впервые увидел вблизи домик тети Вожены. Картина была унылая, особенно теперь, в сумерках. Запущенный домишко казался почти черным и нежилым. Черепица на крыше в некоторых местах разошлась, покрылась мхом. Дворик весь зарос лебедой и крапивой, только посреди — жалкий газон да островок случайно выросших цветов. В углу пышно расцвел куст жасмина.

Калитка была распахнута настежь, вероятно, она и не закрывалась; дверь в дом тоже открыта, но в окнах темно.

Адам положил велосипед в высокую лебеду, но не успел дойти до завалинки, как навстречу ему вышла тетя. Она узнала его, робко улыбнулась и смущенно остановилась перед дверью. Было видно, что она не догадывается, зачем явился этот пражанин. О его знакомстве с Ярдой она, видимо, не знала и думала, что Адам поговорит с ней на дворе.

— Я пришел узнать, что с Ярдой.

— Ярда? И не напоминайте мне о нем! — ответила она недовольно. — Сперва он рассказывал мне сказки, что проспал, а потом сказал, что ему было нехорошо. Вы хотите повидать его? Вы его знаете?

Адам утвердительно кивнул. У него отлегло от сердца: ведь он-то думал, что увидит Ярду в постели, с высокой температурой, а тетя говорит о племяннике так, словно его болезнь — пустая отговорка.

Стоя в сенях, тетя протянула руку за дверь комнаты, повернула выключатель и пропустила Адама в дом. Большую комнату слабо освещала маленькая лампочка под обшарпанным жестяным абажуром-тарелкой. За большим деревенским столом, накрытым клеенкой, с виноватым видом, съежившись, сидел Ярда.

— Мне в самом деле было нехорошо, — начал он не очень уверенно, робко и только потом уже поздоровался с Адамом.

Вид у мальчика был несчастный, он смущенно прятал глаза. Видимо, ему было стыдно и больно, что Адам видит его в такой обстановке и что тетя говорила о его недомогании с явным недоверием.

Адам вступился за него, сказав, что нечему удивляться, если у него после вчерашнего перегрева была температура и головная боль. Ну, да ничего, он полежит немного и дня через два-три опять будет здоров и весел. А в том, что он пропустил школу, ничего страшного нет.

— Ты не был в школе? — удивилась тетя.

И Ярда опять виновато опустил голову.

— Сейчас у меня уже ничего не болит, но утром мне и вправду было очень плохо, — ответил он горько. Руки его, лежавшие на столе, слегка дрожали. По столу ползали мухи, Ярда не отгонял их. Прядка светлых волос упала ему на лоб.

— Ничего себе больной! — тихо ворчала тетя. — Умял двенадцать оладий и говорит, что был болен. Ничего себе больной!

Оладий ей уже не жалко, но надо объяснить Адаму, как было дело. Она испекла их утром, рано-ранешенько, пять для Ярды, а остальные — для свекрови, чтобы отнести ей вечером. И вот пришла с работы, а оладий нет.

— Что я отнесу маме? Что она подумает обо мне — ведь меня так долго нет…

Адам вспомнил разговор, услышанный им в здешнем сельмаге.

«Дивлюсь я на эту Божку Горачкову, — сказала в тот раз старая Седлачкова. — Она слишком добра, а простота ведь хуже воровства. Муж от нее удрал, а она столько лет заботится о его матери. И не страшно ей ночью ходить лесом…»

«Да ведь эта чересчур добрая женщина и есть тетя Ярды, — понял Адам. — Бедняжка, уже полдевятого, а она, видать, еще побежит в Лготку. Час туда, час обратно».

Адам сидел с Ярдой за столом, а тетя суетливо бегала по комнате, открывала шкафчики, выдвигала ящики, что-то тщетно искала.

— Очень беспокоит меня — скверно спит.

Кто? Свекровь или Ярда? Выяснилось, что речь идет о Ярде. Оказывается, он мечется во сне, будто от кого-то отбивается, порой вскрикивает, и тетя совсем не высыпается.

Если Ярда спит в этой душной и страшно унылой комнате, то ничего удивительного, что сон у него беспокойный. А другой комнаты в доме, наверно, нет. Здесь стоят две кровати, ветхий гардероб и дорогой буфет, какие обычно в кухню никто не ставит. Почти у самого окна цветет жасмин, но его аромат сюда не проникает и не может заглушить тяжелый запах сырости и плесени. А сколько мух ползает по давно не беленному и потрескавшемуся потолку! От старой печи пахнет дымом.

Тетя наконец нашла, что искала, быстро завернула в газету, и голос ее вдруг смягчился. Она извинилась, что вынуждена уйти — торопится к свекрови.

Ярда заметно приободрился.

— Пойдемте лучше на улицу, тут задохнуться можно.

— А почему ты не откроешь окна?

— Что вы, тогда будет скандал! Когда тети нет дома, я проветриваю, но на ночь открыть нельзя. Тетя боится, что рамы рассыплются, если подует ветер. — Ярда горестно усмехнулся.

Они сели на траву у забора, недалеко от жасмина. На небе появились первые звезды, огни деревни светились снизу сквозь завесу тумана; по шоссе неподалеку отсюда шла колонна грузовиков с солдатами. Они пели, стараясь перекричать шум моторов. Сразу за забором недвижимо стояла пшеница.

— Послушай, Ярда, ты ведь многое умеешь делать, почему же ты совсем не помогаешь тете? Взгляни хоть на калитку: не дай бог, на нее сядет курица, — калитка ведь развалится.

— Что вы, пан Адам, тетя такого жару мне задаст! — ответил мальчик грустно. — Я, как только приехал, сразу раздобыл молоток, гвозди и проволоку, думал привести в порядок эту калитку… Слышали бы вы тетю! «Только посмей дотронуться! — кричала она. — Если ты ее тронешь, весь забор повалится».

Да, пожалуй, тетя права. Забор трухлявый, и стои́т только потому, что всей тяжестью опирается на открытую, вросшую в землю калитку. И прежде чем починить ее, надо сначала обновить весь забор.

Ярда признался, что взялся было тайком чинить окно, которое не открывается. Но едва он попытался выставить раму, как она сразу же обрушилась.

— И тут все такое! А во всем виновата эта бабка из Лготки! — вдруг возмутился Ярда. В голосе его звучала горечь. — Тетя хорошая, даже чересчур хорошая. Только глупая. Поверила сказкам старой Горачковой и не понимает, что все ее обещания — это чепуха.

— Ну, ну, Ярда, не надо так. Откуда тебе знать…

Эта внезапная вспышка поразила Адама. До сих пор Ярда говорил о тете только хорошее — и вдруг осмелился сказать, что она глупая и верит дурацким обещаниям. Тетя наверняка очень самоотверженна, это оценила и Седлачкова. Она сказала тогда, что тетя слишком добра. И в ее тоне слышалось удивление, но она не осуждала тетю.

— Почему это тебя так трогает, Ярда? Скажи мне. Только спокойно, не злись. — Адаму пришло в голову, что, может быть, жизнь у тети и тяготит Ярду. Может, в этом причина?

Мальчик успокоился не сразу и лишь немного погодя заговорил ровно. Он рассказал, что тетя ходит к свекрови каждый день после работы, а нередко и в воскресенье. Она там убирает, стирает, готовит, да, наверно, и покупает все на свои деньги. И все это потому, что свекровь ей наговорила, будто тетин муж, который давно ее бросил, строит дом где-то в Словакии. И как только достроит, то якобы приедет за матерью и женой. Тетя верит всему этому, и теперь все ее мысли — о том, как она уедет в Словакию, а о своем домике она и не думает. Поэтому он так запущен и совсем обветшал.

— А может, ее муж и в самом деле строит дом, откуда тебе знать?

— А почему этот Горачек сам не напишет тете? — Ярда не сказал «дядя», видимо не считая того своим дядей. — Он пишет только своей матери, но, по-моему, бабка все выдумывает, чтобы жить за тетин счет.

Значит, и это мучит мальчика. «Я не насмехаюсь над тобой, Ярда, зря ты смотришь на меня так укоризненно, просто я думаю, что эти заботы следует оставить взрослым».

— Жаль, что ты не смог прийти сегодня. Ты б уже гонял на велосипеде.

Ярда встрепенулся, глаза его засияли, но тотчас погасли. Он с тоской сказал, что ему очень жаль, только он не мог прийти. Ночью он совсем не спал из-за духоты, болела голова. Рано утром, когда тетя ушла, он открыл окна и проспал до самого обеда.

«Наверно, у него была температура, — подумал Адам. — А когда ему полегчало, он почувствовал голод и съел эти двенадцать оплакиваемых тетей оладий».

— Ну-ка, взгляни вон туда, что это там у калитки на траве, а?

Ярда неуверенно встал, словно не понимая, о чем Адам говорит, но тут же заметил в лебеде поблескивающий никель и помчался к калитке.

— Велосипед! Вот здорово! — закричал он с восторгом.

Адам бросился к окну. Дождь хлестал о подоконник, намочив развевающиеся занавески. Стекло в одну минуту помутнело, порывы ветра в коротких интервалах обрушивали потоки воды, и с каждой волной все сильнее шумела крона ореха, а ствол дерева почернел и казался выкованным из железа.

— Ну как это святому Петру не стыдно выкидывать такие штучки, а, Фердик? Наверняка его подучил какой-нибудь зловредный черт.

Птичка, съежившаяся и грустная, сидела на столе, на краю кувшина, укоризненно глядя в окно на этот потоп.

Грязные подолы серых туч тащились низко над землей, цеплялись за кусты, задевали за розы и тюльпаны.

Вчера всё сияло золотым светом, а сегодня… Как такое возможно в разгар лета?

Июньскому дождю положено быть голубым и зеленым, теплым и душистым, и следом за ним всегда появляются радуга и солнышко. Он должен нежно барабанить в кронах деревьев — шептать, а не противно свистеть, как этот разбойник. Разве поля и сады ждали такого урагана?

Адама даже зазнобило — какая несправедливость!

Серая комната неприветлива и уныла, словно и сюда проникла холодная сырость. Часы несмело отзвенели половину восьмого. Поникшие розы стучались в мокрое стекло.

Такую погоду можно вынести только в Праге. Там сейчас каждый ищет зонтик. «Где мой зонтик?», «Не забудь взять зонтик!», «Хорошо еще, что у меня есть с собой зонтик». Когда начинается такой дождь (Адам представил себе Вацлавскую площадь), все тут же раскрывают зонтики. Десять, пятьдесят, тысячу зонтиков. Теперь их гораздо меньше, но много лет назад, во времена его молодости, на Вацлавской площади в одну минуту раскрывались сотни зонтиков. Черных — тогда были только черные. А черное всегда напоминает похороны.

Адам зажег свет, чтобы прогнать неприятные мысли.

И вдруг послышался отчаянный крик. Адаму даже стало больно. Вскрик — и вслед за этим что-то задребезжало. Адам вздрогнул. Фердик тоже испугался и быстро взлетел на полку.

Господи, что случилось?

Адам схватил в сенцах плащ и прямо в шлепанцах выбежал из дома к калитке.

С минуту он прислушивался, ослепленный дождем. Было тихо, лишь ветер раскачивал кроны деревьев да дождь барабанил по лужам.

«Уж не схожу ли я с ума?.. Нет, кто-то отчаянно закричал. Но откуда донесся крик?»

Он побежал по тропке к дороге почти вслепую, ноги скользили по мокрой траве. Куда теперь — вниз, к деревне, или направо, наверх? Он оглянулся и заметил неясную фигуру, склонившуюся к земле. А на земле что-то поблескивало.

— Пан сосед, идите скорее, помогите мне!

Да ведь это Ржига! Что с ним случилось? Но этот вскрик — нет, это был совсем другой голос.

Адам спохватился, что бежит босиком — шлепанцы потерялись.

— Что тут…

Возле упавшего велосипеда неподвижно лежал мальчик в красной куртке.

— Да это же Ярда!.. Ярда!

— Да, Ярда, — сказал Ржига, задыхаясь. — Давайте поднимем его, только осторожно: что, если…

— Я сам, — отозвался мальчик еле слышно.

Он лежал на размокшей дороге лицом вниз, ноги — на велосипеде, заднее колесо все еще крутилось. Опершись руками, он медленно поднял голову, лицо было в крови и грязи.

Они подняли его, осторожно повернули лицом вверх, от дождя грязь и кровь стекали с лица на волосы и на шею.

Ярда застонал, пытаясь что-то сказать.

— Лучше будет вот так, — сказал Ржига, взял мальчика на руки и медленно пошел с ним к дому Адама. Кровь капала в лужи, расплываясь большими пятнами.

Адам вернулся за велосипедом. Он был так разбит, что Адаму пришлось нести его. На тропинке он споткнулся о свой шлепанец, поднял его, но второй искать не стал.

Откуда тут взялся Ржига? Он совсем промок: видимо, уже давно под дождем. Наверно, возвращался из деревни и услышал крик Ярды.

Адам отбросил велосипед и поспешил открыть калитку.

— Это было ужасно! — прошептал Ярда.

— Сейчас помолчи, потом расскажешь.

Ржига положил мальчика на постель Адама. Ярда был очень бледен, его била дрожь, из носа и большой раны на лбу сочилась кровь. Со страдальческим и виноватым выражением он посмотрел на Адама.

— Я тут сам справлюсь, — сказал Ржига, — посмотрю, что и как. Наверно, ничего страшного. Перелома, пожалуй, нет. Я бы уже увидел, будь перелом… Но хорошо бы вызвать врача.

Адам наскоро оделся и побежал на почту. Дождь все еще лил, деревня внизу казалась лежащей на дне большого серого озера.

И что это мальчику взбрело в голову ехать на велосипеде в такое ненастье? Видимо, он направлялся в школу, куда же еще. Адам вспомнил, что заметил у Ярды под курткой тетради. В школу! Такое небольшое расстояние — и на велосипеде! Неужели он хотел похвастаться перед ребятами? Но в деревне этим никого не удивишь, здесь велосипед есть в каждом доме. Какое нетерпение, какая спешка — срочно, сейчас же велосипед! А теперь велосипед приказал долго жить. Ну, да черт с ним, с велосипедом!.. Ярда выглядел ужасно. Словно при смерти… Ржига просто поразительный человек, никогда-то он не теряется, во всем знает толк. Как уверенно он сказал: «Перелома, пожалуй, нет, будь перелом, я бы уже увидел».

А дурацкая почта, как назло, страшно далеко. И столько луж здесь тоже никогда не бывало.

Вот если бы в поликлинике дежурил Мирек!

— Тебе везет, приятель, — прохрипел в трубке голос Мирека, — я как раз поеду мимо вашей дыры и загляну… Да, да, я уже выезжаю.

Ржига наклонился над Ярдой, держа в руке мокрое полотенце; на полу возле кровати стоял таз, полный красной воды.

— Я немного обмыл его, кровь из носа уже не течет.

Ярда лежал раздетый, очень бледный, с прежним виноватым выражением. Но он не плакал. На лбу у него была большая, глубокая ссадина, из которой беспрестанно сочилась кровь, вторая рана была на плече.

Адам и Ржига в сенцах дожидались врача. Под ногами на красных плитках была лужа; Ржига смотрел через открытую дверь на дождь, который уже переставал.

— Теперь мне все ясно, — произнес он.

— Велосипед пошел юзом, да?

— Нет, нет, все было хуже. — Вид у Ржиги был озабоченный. — Его сбил пес Марека.

И Ржига рассказал, что Рэк уже дважды повалил парнишку на землю. И тогда, в пятницу, когда Ярда, растерзанный, мчался в школу, никакой драки, как предполагал Ржига, не было. Тогда его свалил Рэк. И еще один раз, раньше.

— Он признался мне, что страшно боялся огромной собаки, потому-то и мечтал так о велосипеде: надеялся, дурачок, что Рэк не догонит его, если он поедет на велосипеде. Вчера он не пошел в школу только из-за Рэка. Он сам признался мне, что не из-за болезни, просто он боялся пса.

Вот почему Ярда был так озабочен и запуган, вот почему он отмалчивался и не отвечал на некоторые вопросы. Он стыдился признаться, что Рэк наводит на него ужас. Да, Рэк может напугать до смерти. Адам вспомнил Радека. И еще вспомнил, как тетя рассказывала, что Ярда беспокойно спит — мечется, словно от кого-то отбивается, иногда вскрикивает. Рэк пугал его и во сне.

— Мне стало так жаль его, — сказал Ржига. — Он плакал, как маленький, ему нужно было все рассказать и выплакаться.

— Проклятый пес!

Нахмурившись, Ржига с укором взглянул на Адама:

— При чем тут пес! Это все Марек. Он виноват во всем. Такому человеку нельзя заводить собаку, коли он не способен ее обучить и держать под присмотром… Придется с ним потолковать.

— Вот не было печали! — сказал Ржига, озабоченно осматривая колено Ярды, которое покраснело и отекло. — Вчера оно у тебя не болело?

Нет, вчера только кольнуло, когда он переходил из одной постели в другую. Болеть начало к утру. Ярда проснулся от боли, но не рискнул разбудить Адама. И вскоре уснул.

Он весь горел, глаза блестели, на щеках выступили капельки пота.

Ржига вынул у него из-под мышки термометр. Тридцать восемь и четыре.

— У вас есть уксус, пан сосед?

Наверняка где-нибудь есть, Эва заботится о таких вещах. Адам точно знает, где у него лежат шурупчики, долота и краски, а все остальное ему всегда приходится искать.

Уксус нашелся, Ржига старательно наложил компресс на колено и сделал холодный компресс на грудь.

— Я вызову врача, — сказал Адам.

— Не надо. Я еду в город и поговорю с ним. По-моему, ни к чему его беспокоить. Ну, да там будет видно.

Пан Ржига — просто клад. Адамовы познакомились с ним сразу же, как только поселились в доме. В первый раз они приехали сюда два года назад, в начале мая. В Праге уже расцветала сирень, начинали цвести магнолии, черешни, а здесь, на Хуторе, весна еще не проснулась.

Старшая Эва была расстроена: домик ее разочаровал, словно это был не тот самый домик, который она видела издали прошлым летом. Яркие летние краски и буйная зелень, из которой приветливо выглядывали оконца под резным фронтоном, создали несколько идеализированное представление о старинном чешском доме. Эва не догадывалась, что заросли, принятые ею за палисадник, — это крапива, конский щавель, вьюн и прочий бурьян.

Правда, она заметила, что дворик не обнесен забором и страшно захламлен — там валялись остатки телег и саней, кучи всевозможной рухляди и мусора. Но она решила, что с отъездом Шиманевых все это исчезнет и они вселятся в чистый, убранный домик. Она уже придумала, как они с Адамом и Эвичкой усовершенствуют свое новое обиталище.

И вот тогда, в начале мая, работы по усовершенствованию должны были начаться.

Сколько грязи и хлама! Все так запущено, словно Шиманевы решили — дом этот все равно скоро развалится, так что бросим тут все, что мешало бы нам в новом жилище. И они оставили здесь ужасный беспорядок, а с ним, наверно, и все тяготы и беды прежней жизни. И невольно возникало такое ощущение, что на протяжении многих лет они таскали сюда всевозможную рухлядь со всей деревни.

Адамовы приехали на три дня, чтобы хоть немного привести в порядок большую комнату, убрать со двора сгнившие остатки телег, заржавленных плугов и борон, поломанных детских колясок, свезти со двора кучи золы и мусора, а заодно и уничтожить самые буйные сорняки, которые наступали на домик, словно дикие джунгли, грозя задушить, поглотить его.

— Этот свинарник нам не убрать и за год, — в отчаянии причитала Эва, стоя с охапкой чистящих средств, политуры и самоблеска. Наверно, она показалась себе смешной: надо же — привезти эти ненужные сейчас, нелепые мелочи вместо лопаты и мотыги.

Они приехали на три дня, но был момент, когда, казалось, Эва вот-вот соберет манатки и они отправятся на автобус.

Младшая Эва — тогда ей было семнадцать, — девушка романтичная, но в то же время и энергичная, не утратила присутствия духа. Как раз в это время она вместе с группой таких же энтузиастов по вечерам и в воскресные дни строила в Праге помещение клуба любителей конного спорта. Она научилась обращаться с топором, киркой, укладывать кирпичи и класть цемент и знала, что сначала надо разрушить старое, а потом уже строить новое и заниматься уборкой. В грязном комбинезоне она знай себе выносила из дома какие-то странные предметы, которым было предопределено загадочное назначение, — дырявые сита, заплесневевшие решета, — подготавливая на дворе огромный костер.

— Нужно раздобыть бутылку бензина, иначе этот хлам не сгорит, — заявила она с деловым видом и отправилась к трактористам.

Адам знал, что́ его ожидает, и оставался спокойным. С довольной улыбкой — эта улыбка действовала Эве на нервы — он доставал из кучи старые кастрюли, носилки, из хлева вынес корыто: это пригодится для строительного раствора, то — для цемента, а в корыте посадим цветы.

Эва все еще горевала, твердя, что их покупка — это западня для Золушки, а он добродушно возразил: «Знаешь, дорогая, так люди начинают всюду, когда устраиваются на даче. Каких-нибудь несколько лет повкалываем и…»

Эва с бешенством швырнула на землю кастрюльку, в которой одна из прабабушек Шиманевых кипятила молоко. В кастрюльке еще остались пригоревшие пенки.

И вот в этот момент, когда атмосфера была накалена до предела, на дворе вдруг появился седой мужчина лет шестидесяти. У него были умные светлые глаза и добрая улыбка, и весь он просто излучал благожелательность и дружелюбие. Одет он был по-домашнему — рабочие брюки, расстегнутый жилет и домашние туфли.

— Я ваш сосед, фамилия моя — Ржига, — представился он просто.

Он пришел справиться, не нужна ли Адамовым какая-либо помощь. Окинув взглядом дворик, он указал на кучу хлама, которую они собирались жечь:

— А с этим не возитесь, я договорюсь, и трактор все увезет.

Эва сразу же пришла в хорошее расположение духа. Возможно, и потому, что выглянуло солнышко и на Хуторе тоже стала пробуждаться весна. Эва разговорилась, немного пожаловалась на хаос и грязь, которые они тут нашли, но пан Ржига только улыбался.

— Немного терпения, пани Адамова. Я вам помогу. Мы же соседи. Я уже на пенсии, сил у меня немного, но ничего, все наладится, все устроится наилучшим образом.

Он добавил еще, что очень рад их приезду — наконец-то в этом домике опять будут жить люди, наконец-то приведут его в порядок.

— Просто ужас, сколько превосходных старых домов ветшает и разваливается! Вашему-то по меньшей мере лет сто, но он еще долго простоит. А до чего хорош! Тут стоит приложить руки — и домик будет как картинка, вот увидите.

Но врач все же приехал.

— Что это тебе пришло в голову, приятель? Не бойся. Мы тебя поставим на ноги сами.

Ярда высказал опасение, что его увезут в больницу, и просил Адама не соглашаться на это.

— Лежи спокойно, бегай как можно меньше и в воскресенье будешь в норме, — сказал доктор, наложив на колено новую повязку. — Ну что бы с тобой делали в больнице? Больница для более серьезных больных.

Мальчик успокоился, благодарно взглянул на доктора и пообещал честно пить все лекарства, а бегать без надобности ему и в голову не придет.

Второе обещание он мог и не давать; по его виду было ясно, что вряд ли ему захочется бегать. Выглядел он хуже, чем накануне: под глазами круги, ссадины горят; правой рукой он не мог и пошевелить, но терпеливо сносил все мучения.

Адаму было приятно, что он может порадовать мальчика: когда он провожал врача, как раз пришла почтальонша.

— Тебе письмо от мамы, Ярда.

Парнишка обрадовался, с нетерпением дожидаясь, пока Адам вскроет конверт — сам он одной левой рукой не смог бы это сделать.

Читал он жадно, а затем перечитал снова.

— Хотите, я прочитаю вам?

— Зачем ты спрашиваешь? Я же вижу по твоему лицу, что ты хочешь прочесть мне письмо. Что ж, читай.

Мама у него очень хорошая. Она беспокоится, не скучно ли Ярде одному с тетей, ведь она так занята. Мама вспоминает, как она часто оставалась одна, когда родители и сестра работали в поле, — они возвращались домой уже затемно. Но она не скучала, она находила интересное занятие, у нее было много дел в саду, огороде. Или вышивала. Ей приятно вспомнить те времена. И она верит, что и Ярда полюбит Хутор. Главный врач обещал ей, что через месяц она уже выздоровеет, и тогда она приедет за Ярдой.

Ярда пропустил какие-то строчки, видимо, какие-нибудь мамины нежности. Положив письмо под подушку, он долго молчал, а потом уснул.

Адам тоже получил письмо, но оно совсем не порадовало его. Эвы писали ему, чтоб в субботу он их не ждал. Приедут гости, родственники из деревни, так что придется остаться в Праге, принять родственников… «Мы завидуем тебе, завидуем райской благодати на Хуторе», — писали Эвы… «Премного благодарен, девчата. А я что-то и не заметил, что у меня тут тишь да благодать. Ярда меня сильно тревожит. Да и Марек действует на нервы. Чтоб ему пусто было!»

Девинский сельмаг не блещет богатством ассортимента. Лишь по пятницам выбор богаче, потому что в этот день жители Девины делают оптовые закупки на субботу и воскресенье. Завмаг Ержабек учитывает это и тоже делает оптовые заказы. В пятницу в сельмаг идут не с сумкой, а с двухколесной тележкой. Перед сельмагом все время стоит шесть — восемь тележек, магазин полон покупателей с самого утра. В такие дни Ержабеку помогает и его жена.

Берут сразу по нескольку булочек, батонов, по два-три килограмма мяса, сосисок, по два-три десятка отбивных. Так много покупают главным образом потому, что в большинстве семей в субботу и воскресенье ждут еще каменщиков или плотников, маляров или кровельщиков. Всюду, в каждой усадьбе, что-то строят или ремонтируют. А где не ждут рабочих, мастеров, там ожидают родственников, ну, а тех тоже надлежит принять как следует.

Среди этих оптовых покупателей Адам чувствовал себя чуть ли не бедняком, который не может себе позволить выбрасывать деньги на ветер. Впрочем, на сей раз он сделает закупки поосновательнее, раз на его попечении Ярда.

В пятницу пан завмаг крутится как белка в колесе, совсем не остается времени для обмена новостями, а это ему просто нож острый.

Когда подошла очередь Адама, Ержабек все же не удержался, чтобы не высказать свою осведомленность:

— Как ужасно, пан Адам, правда? Бедный парнишка! Говорят, его дела совсем плохи. Говорят, его ужасно искусал этот паршивый пес…

Адам недовольно проворчал что-то и, не купив даже то, что собирался, разозленный, вышел из магазина.

Каков наглец, всюду ему надо сунуть свой нос!

Под деревьями еще лежали ветки, сломанные вчерашним ветром. Дорога к Хутору была вымыта до нижнего слоя — овальных камней, — глину и песок стремительные потоки воды смыли к кюветам, заполнили ими ямы. Еще и теперь песок, заполнивший ямки и ямы, был мягким, на нем ясно виднелись следы, оставленные курами.

Адаму представилось вчерашнее утро — рваные серые тучи, мчащиеся по небу; холодные, слепящие струи дождя; лужи, в которые капала кровь, когда они несли Ярду в дом. И ему вдруг показалось, что все это произошло не вчера, а много дней назад.

Сегодня с утра опять прекрасная погода. И по всему чувствуется, как бурно ожила природа: пшеница вытянулась, ее колосья налились и изменили цвет, на лужке перед домиком дедушки Эйема забелели островки ромашек.

«Пойду-ка взгляну, как принялись цветы, которые привез Радек, и как дрозды хозяйничают в клубнике, — подумал Адам. — Если Ярда еще спит, надо пойти на огород, попробовать накопать немного картошки. А вечером займусь поливкой».

Фердик услышал, что пришел Адам, подлетел к окну и радостно покрикивал: «Иди сюда!»

— Эту картошку я бы еще оставил в земле, — послышался за забором голос соседа. Он приблизился тихо, как дух: его старая соломенная шляпа бросала тень на глаза. — Это не картошка, а орешки для украшения новогодней елки.

Адам послушался и отложил мотыгу, намотав на ус поучение Ржиги, что картошку можно будет выкапывать недели через две. Сейчас картофелины и впрямь больно мелки.

— Это же видно по ботве.

«Да, пан Ржига видит, когда ботва созрела, а я — черта с два!»

Ржига был плотником, потом столяром и каменщиком, он умеет обращаться с асфальтом и цементом, в последние годы работал слесарем-ремонтником в кооперативе и все время занимался сельским хозяйством. До войны обрабатывал свой небольшой надел, а после образования кооператива — приусадебный участок. Словом, Ржига — мастер на все руки.

— Я заходил взглянуть на парнишку, он еще спал. Вряд ли он в воскресенье будет в норме, как обещал доктор, — сказал Ржига печально.

То же самое пришло в голову и Адаму, когда, вернувшись из деревни, он менял Ярде компресс на колене и измерял температуру. Мальчик даже не проснулся.

«Мирек знает, что говорит, он хороший врач», — подумал Адам. Он вспомнил, что на этот раз Мирек не шутил, как обычно, не называл Ярду Лудвиком, Тоником, Эдвардом, как вчера; видимо, он и сам был обеспокоен, а фразу о том, что в воскресенье Ярда будет в норме, произнес, наверно, только для того, чтоб подбодрить маленького пациента.

— Температуры у него уже нет, — сказал Адам, собирая картошку в корзинку.

— Что ж, посмотрим, — ответил Ржига задумчиво. — Сегодня вы отдохнете от мальчишек Шиманевых. Они сушат с матерью сено. Я тоже этим занимался. Вчерашний дождь всех задержал.

Адама подмывало рассказать соседу о своей встрече с Мареком, однако, прежде чем он решился, тот уже пошел к своему дому — его позвала жена. Но, словно вспомнив еще что-то важное, вернулся к забору:

— Кстати, пан сосед, знаете, что мне пришло в голову? Вам не стоит оставлять дверь нараспашку, когда вы уходите из дома. Мало ли что может быть.

Он, конечно, прав. Эва тоже всегда говорит, что это легкомыслие — уйти и не закрыть дом на ключ. Прошлой осенью они отправились на прогулку, а вернувшись, обнаружили в горнице трубочиста. Просто комедия! Трубочист, весь черный, чтобы не испачкать кресло, постелил на него все газеты, которые нашел в доме, и, дожидаясь хозяев (чтобы они расписались в накладной), уснул. А когда они, войдя, зажгли свет, трубочист испугался больше, чем Эва. А в другой раз в доме поселился приблудный кролик, не желая расставаться со своим новым пристанищем, все время возвращался, как они его ни прогоняли.

«В самом деле, надо мне привыкнуть закрывать дверь, — подумал Адам, взяв корзинку и направляясь в дом. — Ярду пора уже будить, не то вечером ему не захочется спать и опять придется его развлекать».

— Ну и выспался же я!

Адам с удивлением повернулся к Ярде: голос мальчика прозвучал очень свежо, бодро.

— Похоже, что ты уже в полном порядке, Ярда.

— Это точно, — ответил Ярда со счастливым видом.

— Лоб у тебя не болит?

— Болит немного, — сказал Ярда, словно почувствовал боль только теперь, после вопроса Адама.

— А рука?

— Немного.

— Ну, а колено?

— Колено? — Ярда, видимо, про колено забыл. — Колено не болит… нет, болит немного… вот как пошевелил ногой, так и заболело.

Судя по всему, боль была не сильная. Мальчик даже не поморщился, глаза живо смотрели по сторонам, в них уже не было горячечного блеска.

Вот здорово, если это в самом деле так, мальчик… Голос Ярды и живой взгляд обрадовали Адама.

— Сколько времени?

Адам включил свет, и по лицу Ярды увидел, какую пользу принес мальчику долгий сон. Он выглядел совершенно иначе, чем утром, вид у него был почти здоровый. Только губы были чересчур бледные, а щеки пылали.

— Полседьмого? — удивился Ярда. — Я опять проспал почти целый день.

— И теперь хочешь есть, да?

— Страшно… и пить тоже.

Адам помог ему сесть — дело шло медленно, но лучше, чем вчера, — подложил ему под спину подушку, а потом подал поднос с ужином.

Фердик прилетел разделить с Ярдой трапезу.

— Ты тут не мешайся, Фердик, — укорил его Адам, — поешь со мной.

— Мне приснился очень странный сон, пан Адам, ужасно странный.

— Потом расскажешь — тебе все равно не захочется спать…

После ужина Адам сменил Ярде компресс, поменял повязку, и мальчик принялся рассказывать свой запутанный сон.

…Он шел со своим пражским одноклассником Индрой по лугу какого-то замка, и там они увидели массу паутинок, которые летают в воздухе осенью. Их называют «бабье лето». Паутинки сверкали, как серебро. «Нельзя оставлять их здесь, — сказал Индра, — давай отнесем в школу». — «А если это собственность кооператива?» — усомнился Ярда. «Школа тоже относится к кооперативу», — возразил Индра и взял часть этой огромной кучи в охапку. Откуда ни возьмись, вдруг появился председатель здешнего кооператива.

— И знаете, что странно, пан Адам, председатель был одет, как князь Далибор в опере, и сказал нам: «Господа, не валяйте дурака, ведь вам столько не унести. Сюда вот-вот приедет трактор с прицепом, тракторист все погрузит и увезет». Едва он сказал это, как около нас вдруг появился пан Ржига и говорит председателю: «И чего это ты придумал, Франта…», председателя зовут Франтишком? Да?.. Нет?.. Ну, не важно… И вот Ржига говорит: «И чего ты придумал, Франта, как же тут проехать с трактором? Прицеп сильно громыхает, и все паутинки поломаются». Председатель исчез, а пан Ржига дал нам два длиннющих шеста, чтобы мы подхватили ими ком паутинок. «Только осторожно, — напоминал нам пан Ржига, — очень осторожно». И вот мы бережно подхватили пушистый ком шестами и понесли его в школу. Шли очень-очень медленно, потому что дорога поросла крупными цветками лотоса и приходилось высоко поднимать ноги, чтобы перешагнуть через цветы. А листья у лотоса были широкие, как вон та корзина, и доставали мне до колен. Я шел сзади, а ком паутинок был такой огромный, что я даже не видел Индру, шедшего впереди. И вдруг я увидел, что там уже не Индра, он исчез из сна, исчез и Ржига, как и председатель. Вместо Индры со мной несла паутинки здешняя учительница. Она шла страшно торжественно и читала стихи о ласточках… И вдруг я проснулся… Правда, удивительный сон? Он наверняка что-то означает.

— Да, конечно. Наверно, он означает, что у тебя была температура, Ярда. Ты весь горел и не проснулся даже тогда, когда я тебе после полудня менял компресс.

— По-вашему, у меня была температура? — удивился Ярда.

Адам считал, что у Ярды есть температура и сейчас. Измерив ее, он понял, что не ошибся: на градуснике было почти тридцать восемь.

Внизу, в деревне, кто-то играл на гитаре. Видимо, совсем начинающий гитарист. Несмело начав сложную мелодию, он провел по струнам и вернулся к вступительным аккордам, потом, словно сказав: «Нет, это у меня еще не выходит», заиграл посмелее более легкую мелодию, подпевая себе. Потом присоединилась вторая гитара и второй голос. Дуэт звучал приятно.

Ярда лежал тихо. Адам подумал, что он внимательно слушает. Фердик тоже безмолвствовал, далекая музыка приманила его на окно. Адам на минуту отложил книгу на одеяло, он уже лежал в постели, прислушиваясь и гадая, кто бы это мог быть, кто это играет и прет. Гитару он услышал в деревне впервые. Видимо, это те молодые длинноволосые каменщики, которые строят склады кооператива.

— Странно, что не пришла тетя, — проговорил Ярда ни с того ни с сего.

— Наверно, пошла к свекрови. — Адаму стало досадно, что мальчик не слушает гитару.

— Кто принес мне это письмо от мамы? — спросил Ярда после минутной тишины.

— Новая почтальонша.

— Такая красивая?

Адам засмеялся.

— Да, весьма красивая.

Ярду его ответ, видимо, удовлетворил. Адам не мог этого увидеть, поскольку мальчик лежал под окнами в темноте — единственный небольшой светильник горел над постелью Адама. Лишь по тому, как Ярда вздохнул, он догадался, что мальчик доволен.

Часы нежно отзвенели одиннадцать, маятник бесшумно покачивался. Концерт в деревне уже прекратился. Адам снова читал книгу, прислушиваясь к дыханию Ярды. Мальчик дышал ровно, может, лишь слегка чаще. Вероятно, он уснул. Правда, полчаса назад он уверял, что не будет спать, что сон — это напрасно потерянное время.

— Звезды! Я вижу звезды! — внезапно прошептал Ярда зачарованно, словно во сне.

«Поразительно! — подумал Адам весело. — Неужто ты, мальчик, впервые обратил внимание на звезды?» Отложив книгу, он ждал, что будет дальше. Во сне говорит Ярда или не спит?

— В самом деле звезды! Не сердитесь, пан Адам, что я вас отвлекаю. Знаете, я еще никогда не видел звезд, лежа в постели. До чего они красивые!

Живя в тетином домике, он не мог их видеть, ведь он спал в углу, далеко от окна, а в Праге…

— В Праге у нас хорошая квартира, это правда, но мы живем на четвертом этаже, а напротив — башня в тринадцать этажей, — объяснял Ярда, чтобы Адам понял, как чудесно для него это открытие. — И потом, в Праге звезды совсем не такие яркие и красивые. Может, я и увижу хоть кусочек неба, если перенести кровать к окну. По-моему, нет ничего прекраснее, чем смотреть из постели на звезды. Сколько их…

Ярда разговорился, тихо, почти шепотом, скорее всего, для себя. Разумеется, он и раньше обращал внимание на звезды, они уже давно заинтересовали его. Во время каникул в лагере вожатые объясняли им, где Полярная звезда, где Большая Медведица, где Орион.

— Это совсем не то, — шептал Ярда. — Лучше просто так смотреть и не думать, какая из них Полярная, где созвездие Лебедь, просто смотреть, как звезды мерцают, ждать, пока появится такая, которая летит-летит и вдруг погаснет. Или думать, что это звездочки из сказки, которые поют и летают к детям на Землю и обладают волшебной силой…

Ярда шептал все тише и тише. Адам уже не разбирал слов, потом прекратился и шепот, слышалось лишь мерное дыхание. Ярда спал.

В субботу Адам никогда не надевает свой рабочий комбинезон. Вот и сейчас он нарядился в легкие полотняные брюки и чистую рубашку; и брюки и рубашка — светлые, это сделано умышленно, чтобы и в голову не пришло копаться в глине или что-нибудь красить. Он хотел выглядеть нарядным, словно в праздник, потому что суббота для Адама — бо́льший праздник, чем воскресенье. В наглаженных, словно накрахмаленных брюках он испытывает некоторую неловкость, да и походка в них кажется деревянной, но и это тоже входит в ощущение праздничности, которую он любит.

В превосходном настроении он начал день прогулкой по саду. Сад дышал свежестью, радовал яркостью красок и уютом. Солнце еще не успело высушить росу, сверкавшую на листьях. Под кустами смородины нежно голубел легкий туман. Распустилось много молодых бутонов роз, и, казалось, они гордятся источаемым ими ароматом.

Дрозды, по всей видимости, нашли где-то в соседних садах клубнику повкуснее — на грядках Адама, как ни странно, не было ни одного.

Адам нагнулся, рассматривая цветы, которые привез Радек. Они все принялись и хорошо росли, у них уже появились новые листочки. Интересно, милые, что из вас получится?

Прямо над головой Адама прошумела крыльями горихвостка, будто желая обратить на себя внимание. Она села на штакетник, поглядела на Адама, потрясла хвостиком и поклонилась — горихвостки на это мастера. На ярком солнце птичка вся блестела, словно ее облили водой.

— Привет, горихвостка!

Птичка снова потрясла хвостиком, кланяясь, потом еще раз и полетела за голубой бабочкой.

Издали донесся гулкий лай Рэка, и Адам вспомнил Марека. Теперь встреча с ним показалась Адаму смешной, и он удивился, что еще вчера его так разволновало воспоминание о «ковбое». Когда у человека праздничное настроение, весь мир становится прекраснее, все кажется легче и проще. События прошлых дней Адам оценивал теперь более хладнокровно; даже то, что девчата не приедут, уже не огорчало так сильно. Его радовало, что Ярде лучше, что опухоль спала и нет температуры.

Утром мальчик был удивительно бодр и весел. Его разбудил звон часов, они уже отбили восемь. Растерянно озираясь вокруг, он не сразу сообразил, где он, и хотел было сесть, но боль напомнила ему о себе. Ярда слабо застонал, лицо его болезненно искривилось, но уже в следующий момент он просиял улыбкой и радостно пожелал Адаму и Ферде доброго утра.

— Я вас даже не узнал в этом выходном костюме, — сказал он с запинкой, смешно щурясь от солнца, заливавшего празднично убранную комнату. — Здесь так красиво… а какой приятный запах… — Ярда рассматривал вазы с цветами, голубые глаза его светились.

Он сел сам, уже без помощи Адама, и стал смотреть на дворик, словно видел его впервые.

— С ума сойти! Да это ж царский пир! — воскликнул он с восторгом, когда Адам поставил перед ним большой поднос с тарелочками и блюдцами, расписной кружкой и кофейником, распространявшим аромат какао. В одном блюдце была клубника.

— Столько посуды я у тети не пачкаю и за целую неделю.

«Что бы ты сказал, если б завтрак нам сервировала Эва, — подумал Адам. — У нее это получается параднее, с большей торжественностью».

Адам отправился в сарай, чтобы приготовить сюрприз для ребят, а Ярда тем временем потихоньку проверил, что́ он уже в силах делать. Он мог сидеть — и было совсем не больно, мог наклониться к окну и осмотреть весь дворик и сад. Потом попробовал ходить, три раза прошел по комнате, но решил пока отказаться от этого, потому что колено все же болело. Ярда сел на постель и принялся смотреть, как Адам поливает из лейки тротуарчик под окнами. Он уже блестел как зеркало, и от политых досок поднимался душистый пар.

Эмил и Петрик подозрительно быстро скользнули в дом к Ярде, но тотчас выбежали обратно и не спеша побрели к Адаму, который в этот момент как раз вышел из сарая. Младший брат лукаво улыбался, Эмил тоже был весел, будто им только что удалась какая-то проказа.

Ребята были не в выходной одежде, а в тех же штанах и рубашках, что и вчера и позавчера. Чистую одежду они получат только завтра.

Увидев, что Адам не собирается работать в сарае, братья остановились и сели на мокрый тротуарчик.

— Что это вы сегодня так рано, ребята?

— Мама нас выгнала! — доложил Петрик с нескрываемой радостью и надвинул кепку на лоб.

— Мама стирает, — добавил Эмил сухо, дав понять, что этим объясняется все. Не могут же они мотаться по двору, когда мама стирает, это ведь и младенцу понятно. — Когда мама чего-то хочет от нас, она только скажет: сделай это, сходи туда, и точка. А если скажет: не болтайтесь под ногами, наше дело — смотать удочки.

По лицам обоих было видно, как они благодарны маме за то, что она их прогнала.

— Чем же мы займемся? — спросил Эмил. Он был полон энтузиазма, но вдруг помрачнел — заметил, что Адам в чистых, наглаженных брюках.

— Какой он дуралей, — сказал Петрик беззлобно, будто больше жалел этого дуралея, чем осуждал.

Эмил угрожающе поднял руку.

— Да не ты, братан, это он, он дуралей. — Петрик показал пальцем за спину, в сторону окна.

— Почему это Ярда дуралей? — поинтересовался Адам.

— А он не хочет блинчиков с повидлом.

— Где же он возьмет блинчики?

— Мы принесли. А он не хочет, говорит — сытый.

— Он недавно завтракал, — заступился Адам за Ярду. — Ну, да он их потом съест, когда проголодается.

Еще не было случая, чтобы ребята принесли что-нибудь из дома, разве что фрукты. А эти блинчики они наверняка унесли тайком, чтобы мать не видела.

— Блинчики можно есть всегда. — Петрик не принял оправдания, и Адам понимал его: малыш пожертвовал таким лакомством, не съел сам, а этот неблагодарный даже и не подумал наброситься на такую вкусноту.

Петрик никогда не бывает настолько сыт, чтобы отказаться от чего-нибудь вкусного… Молодцы ребята, что не забыли про товарища. А как же они принесли свои блинчики? Адам вспомнил, что они пришли с пустыми руками, а ведь блинчики с повидлом не положишь за пазуху или в карман.

Ребятам не терпелось скорее взяться за дело. Они сбросили рубашки, и Эмил взглядом призывал Адама, чтобы он наконец встал со своей скамейки и сказал, как обычно: «Что ж, ребята, пошли». Петрик встал перед Адамом и подчеркнуто серьезно произнес:

— Пан Адам…

Адам удивленно взглянул на него — малыш еще никогда не обращался к нему так! Что это с ним? Но лицо Петрика не объяснило ничего — оно добродушно улыбалось, как всегда.

Зато Эмил взглянул на братишку весьма грозно и толкнул его сзади коленкой. Он готов был испепелить братишку взглядом, до того разозлился. Надо же — Петрик позволил себе раньше него назвать Адама «пан Адам»!

Эмил хотел первым сказать «пан Адам» и готовился к этому сегодня с самого утра. Он представлял себе, как скажет совсем просто, обыкновенно, как ни в чем не бывало: «Пан Адам, так мы пошли за камнями». И тотчас же (так что Адам даже не успеет удивиться) скажет еще что-нибудь, а потом опять, словно это дело обычное, повторит «пан Адам», а после этого — снова «пан Адам», чтобы Адам привык к «пану» и подумал, что Эмил называет его так уже бог знает с каких пор.

«Ну, а теперь что? Вот проныра! Неужто ты с этим своим «пан Адам» не мог чуточку обождать, пока я скажу первым? Что мне остается? Обезьянничать, повторяя после тебя? Ну уж нет, пузатик! Теперь я не скажу «пан Адам», хоть озолоти меня!»

Эмил был обескуражен. Усевшись на траву, он со злостью вырвал маргаритку и сунул стебелек в рот.

— …так мы поедем за камнями для альпийской горки, — докончил Петрик невозмутимо; о внутренней борьбе в душе брата он не имел ни малейшего представления. Подсев к Эмилу, Петрик ласково хлопнул его по голой спине.

Впрочем, Адам тоже не понял, за что потом Петрику достался тычок и почему у Эмила такой свирепый вид. Эти человечки дрались часто, иногда просто так, от избытка сил. Но это были не драки, а возня — пинок, подзатыльник, тычок, — и в ней никогда не было проявлений жестокости. Сцепятся, подерутся, а через минуту снова водой не разольешь.

— Сегодня никаких камней, молодые люди, никакой грязной работы, ведь сегодня праздник…

— Ага, — перебил его Петрик, — вы бы испачкали брюки, ведь правда? А вам ведь этого не хочется, ведь нет?

Адам усмехнулся. Эти выражения Петрик употребляет часто. Скажет, например: «Если бы у вас на этой доске не было черты, так вы бы ее распилили криво, ведь правда? А вам не хочется, ведь нет?» Однажды Адам укреплял на крыше плохо державшуюся плитку черепицы, и Петрик спросил его, зачем он это делает. «Чтобы не свалилась», — ответил Адам. И Петрик изрек: «Ага, она могла бы свалиться вам на голову, ведь правда? А вам этого не хочется, ведь нет?»

— Дело не в брюках, ребята. Просто раз уж праздник, так мы сделаем одну замечательную вещь. Я же обещал вам.

Ребята вспомнили и оживились. Значит, они будут что-то делать, и к тому же — что-то замечательное! Интересно, что?

«Такая работа наверняка придется им по душе, — подумал Адам, — они смогут сделать всё сами и оставят меня в покое».

Оказалось, что эту замечательную вещь можно сделать с помощью рейки, которую обстругал и принес Эмил. Адам снова похвалил его работу — как здорово Эмил все сделал и как красиво вырезал орнамент! Эмилу похвала польстила, и, растерявшись, он сжевал маргаритку целиком.

— Мы украсим твою рейку так, чтобы она была видна со всех сторон, — сказал Адам. — Для подпорки рейка все равно не годится — она слишком длинна и широка.

— А как мы ее украсим?

— По-моему, ребята, жалко ставить такую красивую рейку в сад. Там, среди цветов, ее бы никто и не заметил. Гораздо лучше будет поставить ее вон туда, на газон, посреди двора. А чтобы она еще больше выделялась, укрепим на нее несколько цветных флюгеров.

— Сто! — вырвалось у Петрика. Он едва умел считать до десяти и сотню флюгеров не мог себе даже представить.

Ребята слушали с интересом. Солнце уже жгло им спины, и они сели в тень, еще ближе к скамейке Адама.

— Идемте в сарай, я вам кое-что покажу.

Блестящие листы цветной фольги прямо ошеломили ребят. Фольга была красная, синяя, желтая, оранжевая. Мальчики гладили ее с почтением, но держались как-то неуверенно.

— Вы ведь умеете делать флюгеры?

Они растерянно переглянулись.

— Что это такое? Какие еще флюгеры?

Невероятно! Мальчишки — и вдруг не умеют делать флюгеры! Ну и ну! Он вспомнил, как в прошлом году младшая Эва учила именно этих молодых людей пускать мыльные пузыри. Ей тоже не пришло в голову, что им не знакома такая простая забава. А они восприняли это как чудо, восторгались, когда им удавалось выдуть из соломинки первые пузыри, переливавшиеся всеми цветами радуги и легко парившие над садом. А потом они бегали с пузырьками мыльной воды по всей деревне и, ужасно важничая, после больших уговоров учили других ребят творить это чудо.

Большая Эва в тот раз даже вышла из себя: как это так, что ребята не знают такого пустяка? Не может быть, чтобы их папы и мамы в детстве не развлекались так, не пускали мыльные пузыри. Она возмутилась, что взрослых совсем не интересует, как играют и чем заняты их дети.

Шиманевы-младшие тогда были ужасно горды, что именно они научили мелкоту этой прекрасной забаве. И именно они учили потом остальных детей делать свистульки из ивовых прутьев. Дело в том, что Адаму как-то пришло в голову сделать дудочку, такую, как он делал в детстве. Эмил и Петрик смотрели, как он это делает, а потом и сами попробовали сделать одну. Потом другую, третью, и на следующий день уже несколько деревенских мальчишек свистели на собственноручно изготовленных свистульках.

«С флюгерами получится так же», — подумал Адам. Он показал ребятам, как надо разрезать листы, как делать отверстия и как потом смастерить флюгер. У Шиманевых золотые руки, так что долго их учить не пришлось. Они резали, пробивали отверстия, и не прошло и часа, как было готово восемь флюгеров, из которых две пары — одинакового цвета. Эмил сам прибил их к своей рейке, и с большой торжественностью, волнением и радостными криками рейку поставили и укрепили в центре дворика. Ветер, правда, был слабый, но флюгерки крутились.

Ярда наблюдал из окна за шумным празднеством и счастливо улыбался, хотя его и огорчало, что он не может принять участие в этом торжественном акте. Высокий шест с яркими разноцветными флюгерами великолепно смотрелся посреди двора. Адам довольно усмехался, стоя позади ликующих братьев, и вдруг заметил на светлых волосах Петрика красное пятно.

— Петр, что это у тебя? Отчего на голове кровь? — с испугом спросил он.

Петрик потрогал волосы именно в том месте, где было пятно, потом испытующе взглянул на красную ладонь, облизал ее и ответил:

— Чертика с два, пан Адам. Это не кровь, это повидло.

Эмил в припадке хохота свалился на землю. Он всегда так: если его что-нибудь сильно рассмешит, он катается по траве.

Своеобразный стиль высказываний Петрика немного позабавил Адама, но ему как-то не хотелось верить в сказки о повидле.

— Откуда у тебя на голове могло взяться повидло?

— Откуда… От блинчиков, откуда же еще, — пробурчал Петрик. — Мы же принесли их на головах, под кепками.

— У меня повидло не растеклось, — вмешался Эмил. — А у него голова маленькая, поэтому повидло и стекло ему на волосы.

В эту минуту хлопнула калитка, все обернулись; она стукнула нарочито резко, будто ее пнули ногой.

Этот грохот был вызван приходом тети! Невероятно, но с таким шумом пришла именно она, всегда тихая и запуганная тетя. Толкнула калитку ногой, потому что в обеих руках держала литровые эмалированные кастрюльки, из которых еще шел пар.

И ребята и Адам смотрели на тетю во все глаза. Она ведь всегда ходит тихо, как мышка, словно боится обратить на себя внимание, — и вдруг такая энергия и решительность!

Но еще поразительней была ее одежда: белый наглаженный фартук и синее платье в белую крапинку! Такой нарядной ее давно никто не видел. Обычно она ходила в сером и казалась серой, какой-то забитой и словно угнетенной. А сегодня тетя даже улыбалась — правда, слегка смущенно, сознавая, что на нее все обращают внимание, но шагала уверенно, энергично.

«Что это случилось с тетей? И с чего ей пришло в голову носить нам обед? Я ведь просил ее вчера не беспокоиться, я и сам справлюсь».

Адам шел ей навстречу и в смятении едва не забыл поздороваться.

Тетя принесла с собой аромат мясного супа и сметанного соуса. Эти вкусные запахи донеслись и до ребят, стоявших около флюгеров. Они удивленно глазели на тетю, с трудом узнавая ее, и делали знаки Ярде, выглядывавшему из окна: дескать, его ждет приятный сюрприз.

— Идите кушать, пан Адам, мы тоже пойдем, пан Адам! — повторял Петрик. Ему понравилось называть так Адама, и он часто повторял обращение, не замечая, что тем самым раздражает Эмила.

Ребята нерешительно сделали несколько шагов к калитке. И вдруг Петрик остановился и помчался за Адамом в сени.

— А если бы мы взяли те остатки от флюгеров, так вы бы этого не захотели, пан Адам, ведь нет?

— Возьмите всё, и те листы, что остались, да возвращайтесь поскорей!

Мальчики побежали к сараю и, собрав все обрезки фольги, довольные направились домой. Выйдя за калитку, они еще раз оглянулись на мачту с флюгерами, и издали она показалась им гораздо красивее.

Едва ребята ушли, как калитку открыл Балда, пес дедушки Эйема. Он уже издали учуял, что у Адамовых едят что-то вкусное; разве можно упустить такой случай! Он ласково взглянул в окно на Фердика, а потом на секунду остановился, услышав из горницы незнакомый женский голос: «Ешьте же, ешьте, пока все не остыло!» Поняв, что этот голос он тоже знает, Балда смело пошел дальше.

Ярда лежал, но спать ему не хотелось.

«Ну почему это я после обеда должен спать? Жалко времени. Адам говорил, что ночью у меня была температура. Может, и была, но почему я теперь должен спать из-за того, что ночью у меня была температура? Ссадины все равно заживают медленно — хоть спи, хоть не спи. А больше у меня уже ничего не болит. Температура… подумаешь. Мама говорит, что у меня температура подскакивает ни с того ни с сего, комар укусит — вот и температура. Ну, конечно, это она для смеха, но все равно. Да, я будто бы болтал что-то вечером о звездах. Гм… А звезды, между прочим, очень меня интересуют. Раздобуду себе карту неба, где есть все звезды, и выучу, как называются самые главные. Надо выучить хотя бы сто, ну, может, и не сто, но пятьдесят самое меньшее. Куда это ушел Адам? Нигде его не слышно, и в сарае его нет — что бы он там делал в таких светлых нарядных брюках? Наверное, в саду».

Адам перед уходом задернул занавески на окнах над постелью Ярды, комнату залили приятные желтые сумерки. Занавески — светло-желтые с красными цветочками, но от солнца кажутся сейчас ярко-оранжевыми, и белый пододеяльник стал светло-оранжевым.

— Никак не пойму, пан Адам, что это случилось с тетей. Вы заметили, что она какая-то другая?

— Сегодня у нее хорошее настроение. В такие чудесные дни у всех настроение лучше.

Ярда усмехнулся:

— Что вы, на тетю это не распространяется, уж я ее знаю. У нее ведь всегда было только одно настроение. Такое… такое… как бы это вам сказать… такое, что это вообще никакое не настроение.

Адам подумал, что, в общем, совсем неважно, было ли сегодняшнее настроение тети исключением. Завтра у нее может быть другое настроение. Он и сам размышлял о ней, перед тем как Ярда задал свой вопрос, и тоже подумал, что в происшедшей с тетей перемене есть нечто более глубокое, но ему не хотелось обсуждать это сейчас с Ярдой.

— Видишь, Ярда, Фердик уже спит. Давай и ты засыпай.

Взяв книгу, Адам ушел.

Ярда слушал шум флюгеров. Временами они гудели сильно, временами еле слышно шелестели, а потом порыв ветра снова раскручивал их сильнее. Где-то совсем близко, наверно на тротуарчике под окнами, — щебетали воробьи. Слушая их оживленное чириканье, Ярда представил себе, что они как бы разговаривают о только что пережитом волнующем приключении. Причем один голос ни с чем не соглашался, звучал сварливо, видимо, воробей доказывал, что все было совсем не так, как утверждают другие.

Фердик на своей жердочке проснулся и развлекался, слушая их.

Воробьи вдруг стихли и стремительно улетели. И вслед за этим чья-то рука медленно отодвинула занавеску снаружи.

«Пан Адам пришел посмотреть, сплю ли я», — сообразил Ярда и быстро зажмурил глаза.

Но это оказался не Адам, а пан Ржига. Войдя в горницу, он осмотрел колено Ярды, сел к нему на постель и улыбнулся. Но в его довольной улыбке было в то же время и что-то лукавое, глаза Ржиги словно изучали Ярду. Мальчик немного смутился, напряженно размышляя, что о нем разузнал Ржига, в чем собирается упрекнуть его. И хотя вид у Ржиги был совсем не строгий, Ярда почувствовал, что он чем-то недоволен.

— Послушай, юноша, — начал Ржига медленно и все с той же лукавой усмешкой в глазах, — на прошлой неделе я видел, как один мальчишка лез на высокую сосну, что растет на обрыве…

Ярда опустил глаза, чувствуя, что краснеет.

— Ты, случаем, не знаешь, кто этот безрассудный сорванец?

Ярда проглотил слюну и провел языком по губам. Он уже хотел ответить, только вот не знал, как начать, чтобы Ржига его понял.

— Видишь ли, эта сосна и без того едва держится, она вот-вот упадет с обрыва.

«Я тоже знаю это, знаю даже слишком хорошо, но что мне оставалось делать, если поблизости нет другого высокого дерева!»

— Вы не думайте, пан Ржига, что я полез туда из баловства, — тихим голосом медленно произнес Ярда. — Знаете, мне совсем не хотелось туда лезть.

— Может, кто посылал тебя туда или как? Кто-то приказал?

Ярду задело, что Ржига высмеивает его. «Если б он только знал, как было страшно, когда я лез на эту сосну, как я дрожал и обливался по́том, когда сосна качалась подо мной… Жуть!..»

— Что же это тебе взбрело в голову, дружок?

«Лучше признаюсь, может, пан Ржига поймет», — подумал Ярда и рассказал, что лазил на сосну, чтобы посмотреть, где Рэк. Бегает ли он по двору или Марек увез его на машине. Залезать приходилось очень высоко, иначе не виден двор старухи Мразковой. И всегда, когда Ярда видел во дворе Рэка, ему сразу становилось не по себе, страшно было домой идти — как бы пес опять не напал.

Ржига перестал усмехаться, и у Ярды полегчало на душе.

— И что же ты делал, если Рэк был во дворе? Вообще не шел домой?

— А что еще оставалось… Ждал у дороги, пока кто-нибудь не пойдет мимо дома пани Мразковой. Но там почти никто не ходит. Только в полшестого приезжает на автобусе кладовщик Маняс. Он идет домой, а я за ним.

— И до того времени ты ничего не ел?

Да, ничего. Тетя каждое утро перед уходом на работу готовила ему обед и ужин, надо было только разогреть, и все, но Ярда не отваживался идти домой. Он ел только после шести и, поскольку бывал очень голоден, съедал все сразу, чаще всего даже не разогревая.

Ржига, посерьезнев, молча ходил по комнате, потом остановился около Фердика, подал ему ягоду из блюда, стоявшего на столе.

— А где же пан сосед?

— Наверно, в саду… Прошу вас, пан Ржига, не говорите ему про сосну. Я больше не полезу на нее, честное слово.

Адам и в самом деле был в саду. Он лежал в тени на газоне и читал.

— Я заходил, чтобы немного развлечь Ярду, — начал Ржига с доброй, слегка извиняющейся улыбкой. — Колено он зашиб здорово, синяк будет изрядный, но дело уже идет на лад. — Ржига посмотрел на двор. — А флюгерки очень хороши, ей-ей, очень здорово получилось.

Сосед, конечно, пришел не для того, чтобы похвалить флюгеры. Интересно, что он скажет?

Ржига сел около Адама. Положив соломенную шляпу на траву, с минуту мял жесткую щетину на подбородке и опять лукаво улыбнулся:

— Что вы скажете о Божене, пан сосед? Вам не кажется, что она просто помолодела?

Ну конечно, это именно то слово — за последние дни тетя Ярды в самом деле помолодела. Адам вспомнил, как она решительно ходила по комнате, оживленно разговаривала, ставила на стол тарелки, наливала суп — словно была у себя дома. И с лица ее не сходила улыбка. Белый фартук, свободные движения, непринужденная походка, ясное лицо — совсем другая Божена. Ярда тоже не узнавал тетю. Он был немного удивлен, растерян, приятно поражен, широко раскрывал глаза и улыбался.

— Я встретил утром старого Томашека с пилой на плече, в сумке он нес инструменты, — оживленно рассказывал Ржига. — Спрашиваю, куда это он так спешит со своим инструментом, а он в ответ — к Божене, мол. Она наняла его, чтобы он привел в порядок забор и окна, а побелит-де сама.

— Да уж, откладывать больше некуда.

Адам вспомнил, как обветшал ее домик, как почернела и пропахла плесенью комната.

— Вот я и подумал: может, и вправду что-то есть в тех сказках, что муж увезет ее отсюда… Она ничего вам не сказала, пан сосед?

Адам знал меньше Ржиги: о ремонте дома тетя не обмолвилась ни словом.

— С чего бы она начала ремонт, если бы намеревалась переселиться?

— Да ну вас! — огорченно сказал Ржига. — Ведь не даст же она дому развалиться. Мне пришло в голову, что, может, она хочет продать свой домишко. Покупатели найдутся… Черт знает, что с Боженой творится. И вид у нее теперь очень довольный.

Петрик вбежал в горницу так, будто за ним гнался Мареков Рэк. Глаза малыша совсем округлились, но не от страха, а, скорее, от возмущения. Петрик, правда, был мастер преувеличивать и изображать крайнее возмущение, но сейчас это, пожалуй, не было обычной мальчишеской игрой. Малыш и в самом деле был сильно взволнован.

И все же Адам не мог не рассмеяться, когда он влетел в комнату с флюгером на кепке. Флюгер еще крутился. В руке Петрик держал палку с другим флюгером. Видимо, он был очень сильно возбужден — даже не вспомнил о флюгерах и тотчас начал:

— Пан Адам, пан Адам! Вы бы не хотели, чтоб кто-нибудь поджег ваш дом, ведь нет?

— Что это ты, малыш, болтаешь? — Адам засмеялся еще громче.

— Тогда вы бы уже не смеялись, пан Адам, если бы вам кто-нибудь поджег дом! — сказал Петрик укоризненно. Легкомыслие и смех Адама еще больше раззадорили его.

Тут вошел хмурый Эмил и, отстранив братишку, стал перед Адамом с видом взрослого мужчины, который пришел с важной миссией. Он расставил ноги, принял еще более серьезный вид и строго провозгласил:

— Ну да!.. Он подожжет вашу хату. Он сказал это при нашем папе. Дескать, раз вы на него донесли, то он подожжет вашу хату!

— Марек? — спросил Ярда испуганно.

— А кто еще? — крикнул Эмил зло. — Ведь известно, что у Марека не все дома.

Петрик надеялся, что это серьезное предостережение Эмила наконец заставит Адама что-нибудь предпринять.

— Но вы не бойтесь, пан Адам, мы его сюда не пустим. Правда, братан? Пан Адам, не бойтесь! — крикнул Петрик и решительно встал рядом с Эмилом.

Адам представил себе, как два мальчугана защищают его от поджигателя Марека, картина показалась ему весьма забавной, но под их серьезными, сосредоточенными взглядами он не осмелился даже улыбнуться.

— Ребята, вы молодцы, что сказали мне об этом! — произнес Адам и принял крайне серьезный вид. — Я буду начеку, а вы выкиньте всё это из головы. Марек ничего подобного не сделает.

Ребята по-прежнему стояли в боевой позе, угрюмые и хмурые, особенно Эмил. Он тоже принес палку, на которой было два флюгера.

— Красивые у вас флюгеры, — сказал Адам несколько заискивающим тоном: он чувствовал, что ребята сердятся на него. Взяв палку Эмила, Адам осмотрел ее. — Ну и потрудился же ты — сколько орнаментов вырезал!

«Я о таких глупостях не разговариваю», — подумал Эмил, храня упорное молчание. Возмущение Петрика пошло на убыль, ему хотелось услышать похвалу Адама, поэтому он совал ему в руки свою палку:

— Это я сделал сам, один, да, Эмил?

Напряжение немного спало, братья наконец оглянулись на Ярду. Он хотел посмотреть их изделия. В другой раз они бы сами похвалились, продемонстрировав ему, как прекрасно крутятся флюгеры. А сегодня пришлось почти что упрашивать их, чтобы они дали ему на минуту это чудо. Они были молчаливы, их разочаровало, что Адам все еще ничего не предпринимает, хотя они и предупредили его. Они-то представляли себе, как он сначала испугается, а потом разозлится, быстро оденется и куда-нибудь побежит. Куда-нибудь: в Национальный ли комитет, или к пожарным, или прямо к Мареку, — они не могли угадать точно, но были твердо убеждены, что он тотчас предпримет какие-то серьезные и решительные шаги. Наверняка позовет и Ржигу, а возможно, и других соседей и будет держать с ними совет — что и как.

И вот на́ тебе — ничегошеньки! Адам ходит себе по горнице как ни в чем не бывало. Теперь-то хоть не смеется, стал серьезный, молчит — все-таки испугался Марека и прикидывает, что предпринять. Ходит и ходит, даже своего Ферду не замечает, да и про ребят будто забыл. Наверняка что-то придумает.

Мальчишки следили за каждым шагом Адама, за малейшим изменением в выражении его лица. Они были довольны, что все же заставили его отнестись к их предупреждению с полной серьезностью… Что-то он сделает?

— Ребята, вы тут развлекайтесь, а я на минутку отлучусь, — сказал Адам задумчиво и, надев рубашку попроще, вышел из дому.

Едва он появился на дворе, как ребята кинулись к окну — Ярда сидел, а братья стояли на коленях на его постели, — и все три пары глаз уставились на спину Адама. Он не свернул к калитке, вопреки их ожиданиям, а пошел в хлев, который уже давно перестал быть хлевом и теперь служил складом цемента, извести, лопат, мотыг и инструмента для штукатурных и малярных работ. На двери была прибита элегантная стеклянная табличка с золотыми буквами:

Табличку прибила на дверь младшая Эва.

«И что это Адам так долго там делает? Отправился в наглаженных брюках в хлев, полный паутины. Надо ж придумать такое! А впрочем, может, в этом и есть какой-нибудь смысл, — размышлял Эмил. — Скажем, там у него лежит большой топор или здоровый железный прут для защиты от Марека. Или толстая палка».

Ребятам стало даже не по себе, они с нетерпением ждали, когда же наконец Адам выйдет. Петрик громко дышал и вдруг испуганно шепнул:

— Да он же пошел вешаться!

— Дурила! — одернул его брат; он хотел было стукнуть дурачка коленом, но, если стоишь на коленях, сделать это сложно, пришлось ограничиться подзатыльником.

Ярда тоже усиленно размышлял: зачем это Адам пошел именно туда? Сам он в приемную доктора Радла еще не заглядывал. Может, там у Адама есть какой-нибудь пульверизатор или огнетушитель и он хочет приготовить, чтоб все было под рукой на случай пожара?

От этой мысли у Ярды забилось сердце. Однажды он уже видел пожар — горел сарай недалеко от их пионерского лагеря. Очень страшно было, просто жуть. Искры и горящие щепки летели по черному небу, некоторые долетали даже до лагеря. Дети кричали, убегали в темноту, вожатые и пионеры из старших отрядов помогали тушить огонь, переносили палатки, вещи, успокаивали младших ребят.

Такой ужас он не хотел бы пережить еще раз.

Ребята прямо умирали от любопытства — что это Адам делает там так долго? Петрик был абсолютно уверен, что Адам повесился. Он считал, что они с братом должны что-то предпринять, но не отваживался пикнуть: Эмил иногда прямо взрывается, к тому же, наверно, он тоже не знает, что делают, когда кто-то вешается.

Ярда уже догадывался, что́ надумал Адам, его смущало только одно — что Адам не переодел брюки.

Один Фердик был спокоен и весел. Он сел Петрику на кепочку, изучая его флюгер, и попытался сесть на это красное и блестящее, но флюгер, закрутившись, сбросил его.

Наконец Адам вышел.

— Ну и ну! Надо ж так оставить нас в дураках! — воскликнул Эмил разочарованно.

Адам нес в одной руке ведро, испачканное известкой, а в другой — кисть.

— Для чего это?

Петрик, отличавшийся всегда самой буйной фантазией, выпалил:

— Адам напишет известью на воротах Мразковой, что Марек прохвост.

На сей раз Эмил не дал ему подзатыльника — кто знает, может, братишка и прав.

А Ярда сразу понял, для чего ведро и кисть. Молодец пан Адам. И не подумал бояться угроз Марека, знай себе занимается своим делом.

Адам вошел в горницу, оставив ведро и кисть на тротуарчике, улыбнулся ребятам и, как бы догадавшись, над чем они ломают головы, невозмутимо сказал:

— Я схожу к твоей тете, Ярда. Может, я понадоблюсь ей, когда завтра она займется побелкой. Ну, а если не понадоблюсь, то, может, пригодится хотя бы мой инструмент… А вы, ребята, — по-дружески обратился он к братьям Шиманевым, — вы меня подождите. Было бы здорово, если бы вы помогли мне с поливкой.

— Твоя тетя будет белить? — спросил Эмил Ярду, когда Адам ушел.

— Она договорилась, чтобы ей и забор починили, да, в общем, все, что надо. Вот увидите, не домик будет, а игрушка!

— Ага… я так сразу и подумал. Сразу в обед, как увидел ее такой разодетой, — заметил Петрик с серьезной миной, словно ему было известно больше, чем Эмилу и Ярде.

— Что ты там еще мог подумать, малявка? — насмешливо спросил Эмил, стянув братишке кепку на нос. Гвоздик с флюгером выпал из козырька.

— Дурачки вы оба! — отрезал Петрик, словно не считал нужным объяснять им. Задетый, он с минуту дулся, но потом все же не утерпел: — Коли хотите знать, так я вам скажу: тетя собралась выйти замуж!

Эмил, свалившись на пол, громко расхохотался. Ярда только улыбался и с любопытством спросил Петрика, кого же тетя возьмет в мужья.

— Ну, ясно, что пана Адама! — ответил Петрик как о чем-то само собой разумеющемся и подивился, чего эти два дурачка так хохочут.

Молодой Маняс начал обычный субботний концерт, включив магнитофон. Франтишек — большой любитель музыки, он достает хорошие пластинки, причем предпочитает современную эстрадную музыку. Если б он еще не думал, что должен осчастливить своей музыкой всю округу… К Адаму она доносится издалека, но гремит так, словно магнитофон стоит прямо под окнами. Это, пожалуй, чересчур громкий, но тем не менее приятный вечерний концерт. Адам всегда испытывает чувство благодарности за него, а сегодня концерт был как-то особенно кстати, музыка звучала очень празднично.

Ярда наклонился к окну, слушая очень внимательно; он даже не спросил у Адама, как его встретила тетя и что там у нее делается.

А она была не слишком-то любезна:

— Ну что вы, что вы, обойдусь и без помощников. Я уже прогнала одного — старика Ржигу. Вас тоже отправлю домой.

Тетя говорила это весело, радуясь, что может отвергать добровольцев, что обойдется и без них. Но ей было приятно, что нашлись люди, готовые ей помочь.

Она принялась белить комнату сегодня, на потолке был слой свежей побелки, но… Проклятие, да разве так делают? Прежде нужно соскоблить старый слой, прокупоросить и только потом белить. Адам терпеть не мог халтуры.

Но тетю устраивала и такая побелка. Охваченная энтузиазмом, она запланировала уйму работы и хотела закончить все как можно скорее. Она не слишком возилась и с мебелью, не стала ее выносить. Не очень тяжелые вещи она с помощью старого Томашека, который чинил ей забор, отодвинула от стен и кое-как прикрыла старыми тряпками. Буфет, который весил не меньше центнера, оставили на месте — за ним стена белиться не будет. Только перины и одежду тетя вынесла на двор, чтобы проветрить.

На тете был длинный и широкий фартук, скрывавший ее целиком, голову она повязала платком. Забрызганная известью (даже на лице были пятна), с мокрым от пота лбом, она прямо излучала энергию и довольство.

— Вашу кисть я, пожалуй, оставлю, она лучше моей, но к побелке я вас не подпущу. У вас достаточно своих дел, а к тому же вы заботитесь о Ярде.

Хоть в одном она уступила — согласилась, что Адам покрасит ей окна, когда они будут отремонтированы.

Молодой Маняс на этот раз продлил концерт, добавив еще одну песню.

И удивились же ребята, когда в воскресенье увидели Ярду во дворе! Он сидел на траве, греясь на солнышке, а рядом — Фердик и его клетка.

— Разве доктор позволил тебе вылезти из постели? — спросил Эмил строго и недоверчиво, нахмурившись как туча.

— У меня почти ничего не болит. Только хромаю и не могу двигать этой рукой.

— Рассказывай! Чего же тогда у тебя голова завязана и отчего это ты зеленый, как неспелая слива?

Ярду разозлил резкий тон Эмила, задел он и Петрика.

— Чего ты цепляешься, братан? Раз ему пан Адам позволил…

— Адам — не доктор! — крикнул Эмил. — Я ему скажу, что он вовсе не доктор, — возмущался Эмил и каждым словом, каждым жестом давал понять, что сегодня с ним шутки плохи. — Где Адам? — спросил он очень резко, будто прямо сейчас хотел разделаться с ним. Он расхаживал по газону, сунув руки в карманы и сплевывая сквозь зубы.

— Пан Адам пошел в деревню, — ответил Ярда невозмутимо. Он не испугался Эмила, но ему было неприятно, что тот позволяет себе такое.

— Ну, теперь все ясно! Его нет дома, вот ты и вылез из постели.

— Плюнь ты на него, — посоветовал Ярде Петрик и, усевшись рядом, шепнул на ухо: — Понимаешь, он злой как собака. — Потом нахмурился и произнес серьезным тоном: — Я тоже злой. Ты даже не поверишь, какой я злой. — Всего минуту назад малыш еще улыбался, а теперь разыгрывал из себя разозленного.

— А что случилось? Почему это вы такие злые?

Ярда с любопытством смотрел на Эмила, который расхаживал с важным видом и сплевывал. Ярда ждал, что он наконец расскажет, в чем дело.

Эмил вдруг сорвал кепку с головы и швырнул ее на траву. Фердик испуганно закричал, прыгая с жердочки на жердочку. Петрик тотчас наклонился к нему и стал утешать его.

— Воры! Гангстеры! — извергал проклятия Эмил. Подняв кепку, он бросил ее, на этот раз — в сторону сада.

— Да что случилось? — настойчиво спросил Ярда.

— Скажи ему, братан.

— Что, что… в чем дело… Стянули мои флюгеры!.. Вот и все. Но я ему покажу! — Эмил погрозил кулаком в сторону деревни, отошел к тротуарчику и молча сел там, уставившись в землю.

— Знаешь, Ярда, он дурачина, — зашептал Петрик, краем глаза следя за Эмилом. — Прикрутил проволокой у нас на дереве свою палку с флюгерами, чтобы они ночью шумели. Ну, а их кто-то спер… стянул, в общем. Большие ребята, это уж точно.

— Эмил, иди-ка сюда, — позвал Ярда, и Фердик поддержал его призыв своим любимым «иди сюда, иди сюда».

Эмил даже не пошевелился, решил излить тоску в одиночестве.

— Не горюй, Эмил, новые сделаешь.

— Ну да, сделаю!.. А из чего? У меня же нет этой… ну, как она называется… этой цветной… — пробурчал Эмил.

— У пана Адама есть фольга, я его попрошу.

Эмил сразу приободрился.

— А куда пошел Адам? — спросил он.

Когда Адам вышел из дому, на башне маленького деревенского костела вовсю названивал колокол — приветливо и празднично. Он обычно звонил только по воскресеньям.

Адам пошел не по дороге, а напрямик, по узкой стежке, поросшей одуванчиками. Она круто сбегала вниз между лугом и пшеничным полем прямо к самому центру деревни, на небольшую площадь.

Пели жаворонки, высоко над деревней кружила стая голубей, из всех девинских труб прямо к небу поднимались столбики серого дыма. Здесь, в долине, было безветренно. Склоны холмов, спускавшиеся к деревне с востока и еще совсем недавно залитые розовой пеной цветущих яблонь и груш, уже зазеленели, и теперь на фоне этой сочной зелени выделялись белые стволы двух березовых рощиц.

Площадь — это небольшое пространство перед закусочной, четыре липы, в центре стоит статуя святого Яна в темно-синем облачении; напротив закусочной — школа с маленьким палисадником; тут же — автобусная остановка со скамейкой для ожидающих.

Войдя под арку, Адам открыл дверь в закусочную и невольно застыл на месте — буфетчик Махач «воспитывал» сына Рудлу. Рудла стоял на коленях у стены рядом с опрокинутым стулом, закрывая руками лицо. Он не кричал, не плакал и стойко сносил подзатыльники, будто давно ожидал заслуженной расплаты. Посетителей в закусочной не было.

Адаму стало ужасно неловко, что он оказался в такой ситуации. Впрочем, это наверняка было неприятно и буфетчику, но что было делать? Отступать Адаму было уже поздно.

— Убирайся, паршивец! — прошипел Махач, сопроводив приказ последним подзатыльником.

Мальчишка вылетел в дверь, едва не сбив Адама с ног.

— Простите, пак Махач, я не вовремя…

Удрученный буфетчик махнул рукой — дескать, ничего. Лицо у него было бледное и несчастное.

— С этим паршивцем просто мучение! — сказал он дрожащим голосом и в волнении принялся мыть стаканы и кружки, словно стараясь найти успокоение в этом занятии. — Ах да, сигареты, вам нужны сигареты, — произнес он уже спокойнее, но было видно, что он еще переживает случившееся. — На сей раз у меня есть для вас кое-что получше. — Он рассеянно выдвинул один за другим несколько ящиков в буфете, стоявшем у стены за стойкой, но всякий раз оказывалось, что это не тот ящик. — Я уже не знаю, что с ним делать, с этим дикарем… — сказал он с отсутствующим видом, снова вздохнув. Наконец он нашел нужный ящик и вытащил из него блок австрийских сигарет; когда он открывал блок, пальцы его дрожали.

— Дайте мне весь блок, пан Махач, как раз эти я очень люблю. — Адаму хотелось поскорее уйти: он опасался, что буфетчик станет жаловаться ему на сына и захочет услышать одобрение своему поведению.

Опасения, впрочем, оказались излишними: Махач, обычно весьма разговорчивый, сегодня не проявлял склонности к беседе. Он по-прежнему выглядел опечаленным, даже убитым; видимо, сын здорово провинился.

Рудла сидел перед закусочной прямо в пыли, на земле, покрытый штукатуркой, осыпавшейся со стены, о которую он опирался. Он сидел, опустив голову, а когда Адам проходил мимо, окинул его злобным взглядом.

«Чего ты на меня злишься, парень? Ведь не я надавал тебе подзатыльников, — подумал Адам, усмехнувшись. — Рудла небось думает, что отец жаловался мне на его фортели».

Рудла был уже большой парнишка, ему было четырнадцать лет. Он ездил в школу в Милин на автобусе. Поговаривают, что много радости он родителям не доставляет — прогуливает, пропадает где-то по вечерам, в дневнике часто приносит двойки и колы, не очень ладит с ребятами, друзей у него нет.

Адам свернул с площади на асфальтированную дорогу. По воскресеньям, особенно в такую хорошую погоду, какая стояла сейчас, во многих усадьбах в деревне люди что-то строили и перестраивали. Из хлевов делали гаражи или прачечные; чердаки перестраивали в мансарды. В каждом третьем дворе видишь кучу песка, корыто для раствора, мешки цемента, кирпичи или плитку. В одном дворе булькает бетономешалка, в другом — дом в лесах: хозяева собрались штукатурить фасад, а чуть подальше на коньке только что достроенного дома уже развеваются яркие ленты, украшающие березку, водруженную туда, по старому обычаю, в честь окончания стройки.

— Доброго здоровьица, пан Адам, как дела?

— Добрый день, пан Адам… Да, погодка что надо, лишь бы еще постояла…

— Дай бог… спасибо, двигается помаленьку, только, пожалуй, слишком помаленьку, каменщик наш болен…

— Доброе утро! Да, кабы времени поболе или воскресенья бы почаще были, у нас бы все иначе завертелось.

Адам останавливался сам или его останавливали у ворот и заборов, чтобы перекинуться парой слов, выслушать сожаления, жалобы или узнать, что люди довольны — дела идут хорошо. Здесь поболтал о бетоне тротуара, там — о цветах и поливке. Ну, а поскольку всюду знали о несчастном случае с мальчиком из Праги и все жалели Ярду, то обязательно заходила речь и о Мареке:

— Странный человек, что и говорить.

Почти на самом краю деревни расположилась усадьба Шиманевых. Дворик чисто убран, нигде никакого хлама, забор в порядке — словно тут жила совсем не та семья, после которой в старом жилище остался такой дикий развал.

Шиманевы то ли стали зажиточнее, то ли начали в новом доме новую жизнь.

Отец Шимань оказался дома один, жена его не вернулась с поля. Он как раз кормил кроликов, на гостя взглянул дружелюбно, но в глазах его мелькнул испуг.

— Опять мальчишки что-нибудь натворили, а?

Он имел обыкновение украшать концы предложений вопросительно произнесенным «а?»: «Опять что-нибудь разбили, а? Я их отлуплю, а?»

И ни за что не хотел поверить, что ребята вовсе ничего не натворили, что они молодцы.

— Если они молодцы, то я просто ангел, а?

Шимань показал гостю большую комнату, будущий сад, в котором пока что росла только картошка, над которой возвышались четыре плодовых дерева. Принялся поверять свои заботы: эх, если бы у него было десять рук да хотя бы три воскресенья в неделю, ну, и ребята кабы были лет на пять постарше…

Адама интересовало, как было дело с Мареком. Неужели он в самом деле грозил, что подожжет его дом?

— А откуда вы знаете? — удивился Шимань.

— Я уже и не помню, кто мне это сказал, — ответил Адам: ему стало ясно, что Шимань не посылал к нему своих ребят и не просил рассказать об этом.

— Говорил, говорил. Вы же знаете, как бывает: со злости и не такое ляпнешь.

Он, Шимань, мол, уговаривал Марека не валять дурака и не позориться перед людьми.

— Вчера Марек уже совсем присмирел, сказал, что, наверно, пса продаст. Ну, а как наши парни?.. Сущие разбойники, а? — Он стал извиняться, что-де они вечно лезут к Адаму, впрочем, его это, видимо, не слишком-то огорчает. — Было бы хуже, если б они лазили по чужим садам и болтались по лесу, а?

Близился полдень, Адам возвращался домой. Из открытых окон домов неслись ароматы жареной свинины, шницелей, отбивных, и с этими воскресными домашними запахами не смогли бы тягаться ни жасмин, ни розы, ни луговые цветы.

Адам принес большой букет поздней сирени, который протянула ему поверх забора пышная матрона, совсем не знакомая.

— Ну, за этим вам не стоило ходить в деревню, я бы принес вам букет еще красивее, — самоуверенно сказал Эмил. — А счастье у вас там есть?

— Какое счастье?

Эмил принялся пристально разглядывать букет, соцветие за соцветием, потом вдруг внезапно вырвал один цветочек и тут же сунул его в рот.

— Когда в сиреневом цветке пять лепестков, так это и есть счастье, только его надо сразу съесть. Вы и не знаете?

— Пан Адам, пан Адам, мы скосили траву! — доложил Петрик гордо, хотя сам ничего не косил, а только сгребал за Эмилом.

Ярда лежал на одеяле. Он только что ковылял по дворику — больше, чем ему следовало, — и теперь расплачивался за это, страдая от боли. Но он не жаловался, а лишь улыбался, подавая Фердику в клетку свежий подорожник.

— Ребята, вам пора идти обедать, скоро полдень. Работы вы тут переделали тьму.

Эмил подмигнул Ярде, незаметно показывая на шест с флюгерами.

— Не забудь! — шепнул он Ярде на ухо.

Перед самой калиткой братья встретили тетю Божену. Она и на сей раз несла две эмалированные кастрюльки.

— Ой, до чего вкусно пахнет, тетя! — сказал Петрик и облизнулся. — Это у вас небось эти… ну, как они называются…

— Картофельные клецки, — засмеялась тетя.

— Ну да, скажете тоже! Вы шницели несете! — закричал Петрик.

Ярда лежал в тени ореха на раскладушке; он отнес ее туда сам, отказавшись от помощи Адама.

На тротуарчике спал Балда.

Этот Балда явился познакомиться с Адамовыми в тот самый день, когда зашел представиться пан Ржига. Никто и не заметил, как пес вбежал в горницу. Эва вдруг почувствовала, как до ее ладони дотронулся холодный влажный нос, и испугалась.

— Не бойтесь этого пса, пани Адамова, — сказал тогда, два года назад, Ржига, — это старый добряк. Он любит людей, его знает вся деревня.

Эва не питает доверия к чужим собакам, особенно к таким, по которым с первого взгляда видно, что о них никто особенно не печется.

— Поди сюда, ты, глупый, — сказала маленькая Эва, дав Балде кусок колбасы, и вывела его на завалинку. — Дай-ка я погляжу на тебя, кто ты есть.

Пес не знал, как выразить благодарность, вертел хвостом так, что едва не упал: ему было приятно, что нашелся человек, которому охота его погладить.

— Дворняга, чистокровная дворняга, — произнесла Эвичка с видом знатока. — Одним из твоих предков была овчарка, но ты… Ну, да не огорчайся, дворняжечка, главное, что у тебя нет блох.

Балда проглотил еще один кусок колбасы, а хлеб пренебрежительно оттолкнул носом — дескать, плевал я на ваш хлеб.

— Он долго был ничей, бродил по деревне от дома к дому, никто и не знает, откуда он приблудился. В деревне к нему относились хорошо, он ведь вполне приличный и на вид. Буфетчик хотел оставить его у себя, да и другие были бы не прочь. У них он бы жил припеваючи, но представьте, барышня, Балда выбрал себе в хозяева самого бедного старика, дедушку Эйема, сторожа кооператива. Он привязался к нему и даже ходит с ним сторожить.

Всякий раз, как произносилось его имя, Балда вертел хвостом, будто гордясь, что речь идет о нем.

— Балда будет вас навещать часто, — сказал в тот раз Ржига и как в воду глядел: стоило Адамовым приехать, как тотчас прибежал Балда.

Он являлся каждый день и, наевшись, спал под столом или на завалинке, а потом бежал на службу, к старому Эйему.

— Пан Адам, дрозды опять прилетели на клубнику! — закричал Ярда. — Слышите, как они радуются?

— Балда, ступай прогони их, — сказал Адам. Он сидел на лавочке под окнами и читал.

Балда приоткрыл один глаз, недовольно глянул на Адама, но встать ему и в голову не пришло. Он даже не поднял головы, снова закрыл глаз и продолжал спать.

Адам сам отправился прогнать воришек и услышал, как Ржига смеется над ним у себя во дворе:

— Эдак вам придется гонять их с утра до вечера. Они же потешаются над вами.

— Куда это вы так нарядились, пан Ржига?

Сосед был в темном выходном костюме, он даже надел белую рубашку, ослепительно начищенные ботинки и черную шляпу.

Таким Адам еще никогда не видал его.

Сосед будто помолодел в своем праздничном наряде. Он подошел к забору и лукаво усмехался — по всему было видно, что он хочет сообщить Адаму веселую новость.

— А ну кыш, негодник! — отогнал он петуха, собравшегося вскочить на забор, и, раздвинув ветки жасмина, жестом подозвал Адама поближе: — Поглядели бы вы, как она меня прогнала. Знаете, кто? Тетя Божена. Я хотел помочь ей с побелкой, но она и слышать не захотела.

— Меня тоже прогнала, — признался Адам.

Ржига взглянул на него серьезнее, но вид у него был еще лукавей.

— Мне уже стало чуточку понятней, что делается с Боженой. Просто поразительно, как чисто случайный разговор порой может перевернуть всю судьбу человека, всю его жизнь.

— Не дразните меня, пан Ржига, что такое произошло?

— Случилось так, что почтальонша, которая прежде носила почту в Лготке, разносит теперь в нашей деревне. Хорошая дивчина, быстрая, Ярмилой зовут… И надо же так случиться, что в четверг после обеда с этой Ярмилой разговорилась тетя Ярды. И вот Вожена спрашивает Ярмилу: «Послушайте, барышня, вы носили письма моей свекрови, да? Письма от моего мужа, да?» — Ржига помолчал. — А теперь слушайте внимательно, пан сосед, теперь будет самое главное. Ярмила говорит Божене: «Откуда вы взяли? Если вы имеете в виду пани Горачкову из Лготки, так она вообще не получала никаких писем. Я вам говорю точно. За все четыре года, что я там разносила почту, ваша свекровь не получила ни одного письма. Короче — ей никто не писал…» Вот так-то, пан сосед. Бедняжка Божена, говорят, расплакалась, тотчас отпросилась с работы и побежала в Лготку к своей свекрови.

Остальное Адаму не надо было и говорить, он все понял сам. Горачкова писала себе письма сама, те письма, в которых сын Вацлав якобы обещал ей, что приедет за ней и Боженой, как только построит в Словакии дом.

— Вот какова бестия эта свекровь! — сказал Ржига с досадой.

— Посулами привязала к себе сноху, чтобы та каждый день носила ей еду, стирала белье да еще и деньги давала. Вряд ли я в этом ошибаюсь.

Ну и ну, не искушенный в жизни Ярда, одиннадцатилетний мальчишка, раскрыл грязную игру уже давно. Возможно, его натолкнула на эту мысль мать, которой Божена написала о своих надеждах, а может, Ярда сам понял, как свекровь злоупотребляет тетиной доверчивостью, и поэтому возмущался. Адам вспомнил тот вечер, когда они сидели с Ярдой в дворике тетиного дома. Ярда со злостью сказал: «Старуха Горачкова все это выдумывает, чтобы превратить тетю в служанку!» Адам тогда одернул мальчика, он не верил, что тетя могла быть такой легковерной.

— Видите, в конечном счете правда поставила ее на ноги. Теперь она хоть знает, на что может рассчитывать. Я несколько раз убеждал Божену, чтобы она не запускала дом и не слишком-то верила в это переселение в Словакию… Видели бы вы, как она оскорбилась… Теперь-то она наконец поняла и словно помолодела — откуда что берется.

— Папа, папа, где ты? Едем, папа! — звала Ржигу дочь.

Адам только теперь обратил внимание, что в дворике Ржиговых стоит машина.

— Молодые за нами приехали. Получили наконец в Болеславе новую квартиру, вот мы с женой и едем посмотреть. Всего хорошего вам тут, пан сосед, пойду, а то они ждут.

Довольно улыбаясь, Ржига бодро зашагал к своему дому.

— Вот мы и осиротели, Ярда. Соседи на несколько дней бросили нас.

— Они вернутся во вторник, — сказал Ярда.

— Откуда ты знаешь?

— Они оставили мне зерна только на два дня.

— Какое зерно, о чем ты говоришь?

— Зерно для кур. Я буду кормить их кур. Пан Ржига не хотел затруднять вас.

— Да ты ведь не можешь ходить.

— Я буду бросать зерно курам через забор, а до забора-то дойду.

Ярду порадовало, что Адам в хорошем настроении, улыбается — видимо, разговор с Ржигой был удачным.

Ярда принялся рассказывать, как Эмил был утром опечален и разозлен из-за украденных флюгеров. Он подробно описывал утренний разговор с ребятами и то, как Эмил швырял о землю кепку, сплевывая сквозь зубы. Особо он подчеркнул, как Эмил сожалел, что у него не осталось ни кусочка фольги, чтобы сделать новый флюгер.

Адам стоял над ним задумавшись, словно и не слушал, и, не сказав ни слова, ушел в горницу.

«Не везет мне, — сказал себе Ярда и приуныл. — Не надо было ничего обещать Эмилу. Как он расстроится!» Ярда лег. Прямо над его головой пел дрозд, но огорченный мальчик даже не слушал его.

Флюгеры перестали крутиться — не было ни малейшего ветерка. Стало душно, по небу плыли большие белые облака, их тени все чаще набегали на двор.

Ярде было грустно.

Вскоре он услышал шаги Адама, они приближались к нему. С минуту Ярда колебался, открыть ли глаза: в нем проснулось любопытство, но он боялся разочарования. И не открыл глаз даже в тот момент, когда почувствовал на себе тень, отброшенную Адамом, и услышал шуршание бумаги.

— У меня осталось только два листа, но, может, ему хватит.

Ярда стремительно сел и оглянулся так резко, что плечо у него сильно заболело.

— Ой, как он обрадуется, когда вы ему фольгу дадите! — воскликнул мальчик с восторгом.

— Лучше дашь ты.

Адам сказал так не случайно. У него возникло ощущение, что в последние дни Эмил немного ревнует его к Ярде. У ребят такое бывает. Может, он вообразил, что с приходом Ярды он как бы оказался на заднем плане. Эмил довольно необуздан — он часто по-мальчишески задается, но у него есть здоровое честолюбие, желание быть полезным. И он очень гордится, если ему удается что-то хорошо сделать и Адам похвалит его. А сейчас ему, наверно, кажется, что Адама больше интересует Ярда; он уже не бывает таким буйно веселым и приветливым, как еще неделю назад, и порой глядит на Адама с печальной укоризной.

Адама огорчило бы, если бы Эмил озлобился, невзлюбил Ярду, поэтому он и хотел, чтобы фольгу Эмилу дал Ярда. Ребят сближает такая взаимная помощь.

— Нет, так не пойдет, пан Адам. Эмил ведь знает, что фольга ваша…

Ярда не хотел завоевывать себе популярность за чужой счет. Однако не успели они договориться, как ребята уже показались у калитки. Ярда быстренько засунул фольгу под подушку, но ему не удалось спрятать весь свиток, часть его выглядывала наружу.

Мальчики вошли тихо, держась подчеркнуто чинно и самоуверенно. На них были чистые футболки и наглаженные спортивные трусы одинакового цвета, как у близнецов; они были чисто вымыты, причесаны, даже волосы еще не просохли.

— Мы искупались, — заявил Петрик весело и ладонью пригладил волосы.

— В пруду?

— В корыте!

Петрик встал перед Адамом по стойке «смирно», пристально глядя ему в глаза.

— Поглядите на меня, только хорошенько! — Это прозвучало почти как приказ.

Эмил заметил под подушкой фольгу, глаза его засияли, и он мигом уселся около Ярды. Петрик продолжал стоять по стойке «смирно».

— Я смотрю, смотрю, Петрик, но ничего особенного в тебе не замечаю, — сказал Адам. — Ты похож на маленького вымытого Швейка.

Этого Петрик не понял и поэтому не принял во внимание.

— Поглядите на мою голову! — Петрик медленно поворачивался, как манекенщица, чтобы Адам осмотрел его со всех сторон.

— Все равно ничего не вижу.

Эмил понял, чего добивается братишка, и усмехнулся с видом посвященного в тайну.

— Что ж, это очень здорово, раз вы ничего не видите, — засмеялся Петрик весело и уселся рядом с братом. — Мама тоже ничего не заметит.

— Что за цирк ты разыгрываешь? — спросил Ярда. — Что не заметит мама?

Петрик взглянул на брата и, поскольку Эмил снисходительно кивнул — дескать, можно выдать их секрет, — сказал озорно и даже гордо:

— Братан сам остриг меня! Мы сэкономили три кроны, которые я получил на парикмахерскую.

Петрик показал сэкономленные кроны и тотчас спрятал их в карман. По нему было видно, как он радуется этим сбережениям.

— Купишь себе мороженое? — Адам тоже сидел на траве и с улыбкой смотрел на ребят.

— Что вы, какое мороженое? Нам надо копить на о-очень важную вещь! — Петрик опять краем глаза глянул на брата: «Можно мне это сказать?»

— Чего ты на меня пялишься? — спросил Эмил, но не оборвал его, как обычно. — Тут не я решаю, Ярду спрашивай.

Эмил уже развернул фольгу и любовался ею.

— Так я тогда скажу это пану Адаму. Можно, Ярда, да?

Петрик пересел ближе к Адаму и, округлив глаза, зашептал ему, что Эмил поедет в Прагу. Он страшно рад этому, просто страшно. Он ведь никогда в Праге не был и даже не может себе представить, как такой огромный город выглядит.

— Знаете, братан из-за этого совсем тронутый стал. Он уже почистил свои выходные ботинки и делает себе новый пояс, чтобы не опозориться в этой Праге.

— А когда ты поедешь? — спросил Адам дружелюбно.

— Гм… когда Ярда… понимаете… Ярда мне обещал…

— Он поедет со мной, — перебил его Ярда. — Утром мы договорились. Мама очень обрадуется.

Эмил смотрел в землю краснея — Адам впервые увидел румянец на его щеках — и, вырвав пучок травы, стал разглядывать ее, словно искал в ней что-то, а потом вдруг произнес необычно взволнованным голосом:

— Спасибо за это, — показал на фольгу и, быстро взглянув на Адама, тотчас же опустил глаза.

— Это здорово, Эмил, что ты поедешь в Прагу, — сказал Адам с чрезмерной веселостью, желая помочь ему преодолеть смущение.

Посмотрел он и на Ярду. «До чего же он любит секретничать! Надо же — пригласил друга в Прагу, а мне ни слова. Но очень хорошо, что он так придумал. Лишь бы у них все получилось».

— У нас уже двадцать семь крон, да, братан? — заявил гордо Петрик. Он, конечно, считал, что это куча денег.

— Гм… есть, — пробурчал Эмил. — Как душно… да? Папа сказал, что будет дождь. — О деньгах и Праге он говорить не хотел.

Фердик заскучал на окне и стал настойчиво повторять «приду, приду».

— Почему он говорит «приду», а сам хочет, чтобы вы пришли к нему?

Теперь вопрос задал Эмил, и Адама это удивило. Молодые Шиманевы до сих пор не интересовались такими мелочами. Они приняли Фердика весьма оригинально: их совсем не удивило, что Фердик говорит. Они считали, что это само собой разумеется, как и то, что куры несут яйца, кошки лезут на колени, а кукушки кукуют. Но их крайне удивило, что Фердик говорит и поет с закрытым клювом. Этого они никак не могли понять.

До Фердика они ни одного маленького попугайчика не видели и поэтому считали, что все эти разноцветные крошки с изогнутыми клювиками рождаются такими, каким был теперь Фердик, — что они сразу умеют и говорить и петь. Поэтому им никогда не приходило в голову спросить хотя бы о том, как Фердик научился говорить.

— Когда-нибудь, ребята, я объясню вам, почему Фердик говорит «приду», но сейчас уже нет времени. Вот-вот начнется дождь.

Небо затянуло темными тучами, крона ореха закачалась, флюгеры бешено гудели.

— Гром! — выкрикнул Петрик так, словно должно было начаться землетрясение.

Первые капли забарабанили по крыше, весь садик под окнами заволновался.

— Вставай, Ярда! Быстро домой!

Братья, схватив раскладушку, помчались к дому, Ярда ковылял за ними, придерживая левой рукой повязку на голове.

— А флюгеры — мы что, оставим их мокнуть? — озабоченно спросил Эмил.

Поставив раскладушку в сени, он бросил там же фольгу и выбежал на двор. Петрик — за ним. Они осторожно выдернули из земли шест с флюгерами и отнесли его в сарай. Вернулись в промокших футболках, по лицам стекала вода.

— Когда мы их поставим опять? — спросил Петрик Адама.

— Когда будет какой-нибудь праздник.

— Знаете что? Поставим флюгеры, когда Ярда выздоровеет, — прошептал Эмил, чтобы Ярда не услышал его.

Гроза прошла, за восточными холмами время от времени вспыхивала молния. Ливень с наступлением ночи сменился мелким нудным дождем. С крыши стекали капли и со звоном падали в канаву. Они образовывали почти сплошную завесу, казавшуюся тонкой стеклянной стеной. При вспышках далеких молний она нежно голубела, и за ней открывался блестевший под дождем дворик.

Ярда лежал возле раскрытого окна и слушал шум капель. Он вспомнил, что утром приедет врач, и радовался, что наконец избавится от повязок, и вдруг от страха он едва не задохнулся, а сердце бешено заколотилось. Он выздоровеет, а это значит, что опять придется ходить в школу мимо Рэка. Ярда даже ощутил его горячее дыхание и почувствовал тяжелые лапы на своей груди, услышал громкий лай и увидел оскаленные клыки. Он съежился под одеялом, страдая от своей беспомощности, ему стало холодно, а потом бросило в жар и выступил холодный пот.

«Этот пес — это просто страшила. А мне и домой и в школу идти всегда мимо Рэка. Он ведь может выскочить внезапно, а что я могу сделать?»

Ярда старался не думать о собаке, но тщетно. Он вдруг почувствовал, что дышит громко и часто. Адам может заметить это и начнет расспрашивать. И наверняка вытянет из Ярды, что он боится, смертельно боится.

Ярда лег на спину и попробовал дышать глубоко, как ему однажды посоветовала мама, когда ему было плохо. Это, мол, успокаивает. Ярда считал: выдох, вдох, выдох… и вместо злобного лая Рэка, которое звучало в его ушах, слышал теперь нежный звон капель. Запах дождя и свежей травы успокоил его… Жаль, что Эмил живет так далеко, они могли бы ходить вместе. «Ему одному я бы рассказал все и попросил, чтобы он утром заходил за мной перед школой. Эмил смелее меня. Может, он и придумает что-нибудь, посоветует, как быть. Завтра я все ему скажу…»

Потом Ярде пришло в голову, что Адам, возможно, уже придумал кое-что. Может, убедил Марека — он ведь говорил тете, что разговаривал с Мареком, но чем все кончилось, так и не сказал. Может, они о чем-то договорились.

Эти мысли слегка успокоили Ярду. Он подумал, что можно прямо спросить Адама, но не мог отважиться. «Глупо стыдиться, ведь Адам надо мной смеяться не будет. Может, он и сам когда-то боялся чего-нибудь и знает, каково это — бояться…»

— Пан Адам, можно я вас побеспокою? — тихо прошептал он.

— Что у тебя на сердце, Ярда? — Адам испытующе взглянул на мальчика, голос Ярды показался ему очень печальным.

— Вы тоже когда-нибудь боялись?

— И еще как! Даже волосы дыбом вставали.

— Это когда вы были мальчиком?

— Тогда да и позже. Когда стал взрослым, то даже еще больше, потому что и причины страха «выросли». — Адам вспомнил годы, проведенные в концлагере. «Какой это был страх, мальчик! Но об этом я тебе рассказывать не буду».

Адам допил кофе, закрыл книжку и подвинул кресло к постели Ярды. Вопросы мальчика его не удивили, он понимал, почему Ярда спрашивает об этом.

— Ты опять думаешь о Рэке, да? Скажи правду… Рэка ты больше не бойся. До тех пор, пока я не договорюсь с Мареком, чтобы он привязывал пса или отдал куда-нибудь, ты будешь ходить в школу отсюда. Ну, а сюда Рэк за тобой не прибежит.

Ярда вздохнул с облегчением.

— Ты думал о Рэке, да?

Ярда кивнул. По его глазам было видно, как он благодарен Адаму и что у него отлегло от сердца. Он долго молчал.

— Но мне все равно очень хочется, чтобы вы рассказали, как вы боялись.

Кто не пережил в жизни минуту страха? С каждым это случалось, и не раз, но вспомнить так, вдруг какой-нибудь случай — это уже сложнее.

— Погоди, Ярда, погоди. Как же это было? Помню точно, что была суббота, после полудня. Знаю наверняка, потому что в субботу после обеда работа на реке прекращалась.

Мне было лет десять. Неподалеку от деревни, где я родился, течет Лаба. Тогда реку углубляли, выравнивали русло, укрепляли булыжниками берега. Короче — портили нашу реку, и это называлось регулированием. Это, дескать, было необходимо, но нам, ребятам, совсем не нравилось. Засыпали землей омуты, которые мы любили! И именно в то лето около нашей деревни работали экскаваторы, насыпавшие на берегу огромную гору песка. От этой горы, высокой, как большой дом, вела узкоколейка вверх на склон холма, куда рабочие перевозили этот песок в маленьких вагонетках. Они насыпали там вторую огромную гору. Вагонеток было шесть, целый маленький состав.

Когда рабочие в субботу кончали работу, они оставляли вагонетки на вершине второй кучи, а чтобы состав не съехал вниз, снимали с рельсов передние колеса вагонетки, которая оказывалась наверху.

Мы, мальчишки, ничего не оставляли в покое. Узнав, что последнюю вагонетку можно отцепить от состава, мы катались на ней до той кучи песка, что была на берегу. Там мы выпрыгивали на песок, потом, толкая вагонетку, дотягивали ее до кучи на откосе и снова катились к берегу. Чудное было развлечение, но длилось оно недолго: сторож лишил нас этого удовольствия. Он стал в субботу связывать весь состав канатом, и последнюю вагонетку отцепить было уже нельзя.

Катанье наше кончилось, но вагонетки мы все равно не бросили — часто забирались в них и играли, хотя они и стояли на месте.

И однажды в летний день — это и была та роковая суббота — мы играли в последней вагонетке втроем: мой друг Ирка, его трехлетняя сестренка и я. Мы играли с песком и камешками на дне вагонетки; нам очень нравилось, что нас никто не видит и не мешает нам.

И вдруг случилось ужасное: весь состав, а с ним и наша вагонетка, — вдруг поехал. А поскольку он был тяжелый, то в одну секунду набрал скорость и стремительно понесся к реке. Я страшно испугался. Состав уже подлетал к куче песка. «Если мы сейчас не выпрыгнем, наше дело дрянь, — пришло мне в голову, — мы вместе с вагонетками влетим в реку». От этой мысли я словно окаменел. Ирка оказался сообразительнее — он выскочил из кузова вагонетки и удачно упал на песок. Вот дрянь! Оставил мне свою сестренку. Мысль о маленькой Андуле словно пробудила меня. Я схватил ее, прижал к груди — и прыг в сторону! Мы влетели в кучу песка с такой скоростью, что нас тотчас завалила огромная, тяжелая масса. Мы очутились в абсолютной тьме, я даже не слышал, как вагонетки обрушились в реку, — а говорили, что был жуткий грохот. Я задыхался и, одной рукой держа Андулу, второй пытался разгребать песок. Я не знал, куда лезу — наверх, из кучи, или вглубь. Это была отчаянная и безнадежная борьба. Мы пробыли в этом завале лишь несколько секунд, но мне они показались вечностью.

Наконец я почувствовал, что кто-то схватил меня и тащит наружу. В глаза мне ударил свет, я вдохнул воздух полной грудью и стал выталкивать Андулку, которая почти задохнулась. Едва я успел вдохнуть еще раз, как снова оказался в могиле. На этот раз один. Меня завалило следующей лавиной. С этого момента уж не знаю, что со мной происходило. Не знаю даже, как меня те парни вытащили. Я был едва живой…

— Кто вас вытащил?

— Трое почти взрослых парней, те, которые из озорства отвязали канат, поставили переднюю вагонетку на рельсы да еще подтолкнули состав. Они не заметили, что мы в вагонетке. Это были бездельники, озорники, но растеряйся они, сегодня я бы не рассказывал тебе эту историю…

— Да, это страшно, хуже, чем…

— Ну, довольно. Теперь уже не думай ни о чем страшном, а то у тебя еще подскочит температура… Пора спать.

— Ну, у тебя все хорошо, Альфред, на тебе все заживает как на собаке, — хвалил доктор Ярду утром, осторожно снимая повязки. — Ну, ну, Тоник, надеюсь, ты не станешь хныкать. В жизни у тебя будут раны и побольнее, надо привыкать, Лудва.

— Меня зовут Ярда, — подал голос Ярда; он был бледен, иногда ойкал — все же было очень больно, когда доктор отдирал бинты.

— Я знаю, что ты Ярда, Карел, — шутил доктор.

Во время работы он непрерывно говорил. Одна фраза относилась к Ярде, две — к Адаму, но он не смотрел ни на того, ни на другого, и Ярда совсем запутался. Услышав вопрос доктора, помнит ли он Якеша, он уже хотел ответить, что никакого Якеша не знает, как заговорил Адам — вопрос относился к нему:

— Он тоже уже на пенсии.

— Так, Моймир, а теперь я прилеплю тебе сюда вот эту нашлепку, и будет полный порядок.

Но в полном порядке Ярда был лишь спустя час после отъезда врача, когда перестали болеть ссадины, которые разбередил доктор; они только зудели и чесались. Вместо повязок доктор прилепил пластырем нашлепки. Ярда чувствовал себя свободнее, правой рукой двигал легче. Очень порадовали его слова врача, что и колено скоро заживет.

— Ходи не спеша, Мирек, не вздумай много бегать, прогуливайся только по двору, Ярослав.

«Он впервые назвал меня моим именем, — подумал Ярда. — Наверно, потому, что ошибся или не вспомнил никакого другого».

Адам ушел за покупками, и Ярда остался дома один.

«Один дома, один дома», — повторял он про себя в озорном настроении, горделиво расхаживая по горнице. Самочувствие отличное, забот никаких, ничего не надо бояться, ничего у него не болело, и он радовался тому, что еще несколько дней он будет как дома в этой красивой и веселой горнице. Ему нравилось так вот ходить, нравилась комната. Он радовался тому, что исчезла его раскладушка — она сложена в углу и подождет там до вечера, что исчезли и коробочки и тюбики с его лекарствами.

— Я здоров, я здоров! Слышь, Ферда, я здоров!

Надо бы теперь что-нибудь сделать для Адама, что-нибудь приятное. Скажем, начистить эти подсвечники и ступки.

Где тут у них порошок для чистки металлической посуды? Хотя чего их чистить, если они и без того сверкают так, что дальше некуда. Они блестят и ночью, и блики мерцают из тьмы словно кошачьи глаза. Тут все блестит, когда сюда светит солнце. «Ничего я не буду чистить своей больной рукой… Треп это, Ярослав Шимек, рука у тебя уже не болит, не отговаривайся, что-нибудь легкое ты делать можешь». Ярда оглядывался по сторонам, прикидывая, что бы ему сделать. Фердик сидел у него на плече, повторяя: «Фердичек, Фердичек».

Глаза Ярды остановились на немытой посуде. «Вот оно! Я помою посуду». Он налил воды в кастрюлю, поставил ее на плитку, Ферду посадил на клетку и пошел к насосу мыть Эвины сапоги. Он брал их сегодня и порядком запачкал в грязи, когда рано утром ходил кормить соседских кур. Тогда еще моросило. А теперь уже снова светит солнышко, будет отличный день.

Ярда хотел, чтобы Адам задержался в деревне как можно дольше: тогда бы он успел еще всюду подмести и сполоснуть тротуар, забрызганный вчерашним ливнем.

Принявшись за посуду, Ярда посматривал в окно. Без флюгеров дворик выглядел уже не так весело. Ярде недоставало их шума. Его вдруг осенило, что сегодня он мог бы еще сбегать к тетиному дому и посмотреть, как починили забор и побелили комнату. Но тут же спохватился — нет, это невозможно. «Проклятый Рэк! Мне пришлось бы идти мимо него, а на это я не отважусь. Если бы его… Нет, я не желаю ему ничего плохого, нет, но вот если бы он убежал от Марека куда-нибудь очень далеко, я бы вздохнул свободно… Нет, один я к тете не пойду ни за что».

Ярда вытирал тарелку и вдруг застыл на месте, прислушиваясь.

— Пан Ржига, пан Ржига!

Ярда обрадовался, бросил полотенце и заторопился на улицу.

Но он опоздал. Около почтальонши уже стоял Адам, объясняя ей, что она зовет напрасно — Ржиговы уехали и вернутся, вероятно, завтра.

«Так вот она, эта Ярмила, которая так способствовала перемене, происшедшей с тетей Боженой», — сказал про себя Адам, дружелюбно разглядывая девушку. Она заслуживает искренней благодарности, но поблагодари ее, и она наверняка раскроет свои красивые глазищи от удивления. Может, она вообще не догадывается, как сильно повлияла на жизнь тети.

— Для вас у меня тоже кое-что есть. — Ярмила поискала в коричневой сумке, полной газет, и подала Адаму письмо.

Он поблагодарил и улыбнулся, заметив, что и Ярмила тоже улыбнулась в ответ. Но как-то заговорщически, а главное — это Адам осознал лишь через секунду, — ее многозначительная улыбка предназначалась не ему. Адам обернулся и заметил Ярду, торопливо идущего к дому. И Адаму многое стало ясно. Он обратил внимание, что мальчик покраснел как рак и тоже лукаво улыбался. Схожесть выражения этих двух беглых улыбок подтвердила догадку Адама.

Интересно, признается ли парнишка?

— Молодец, Ярда, что помыл посуду! — сказал Адам весело.

Ярда усердно складывал тарелки на полку, делая вид, что очень занят; но от Адама не ускользнуло, что он крайне взволнован.

Адам молча доставал из сумки свертки и пакетики, клал их на стол и краем глаза наблюдал за Ярдой, а через минуту, словно только что вспомнил, взглянул на мальчика и произнес:

— У меня такое впечатление, будто ты хотел что-то сказать мне, когда я пришел.

Такого впечатления у него не было и не могло быть, потому что Ярда и виду не подал, что он хочет разговаривать. Он согласился бы на что угодно, лишь бы не говорить о том, на что Адам намекал. Он сразу же разглядел ловушку, расставленную Адамом, но это его ничуть не испугало и не удивило. Ярде ничего не хотелось скрывать, он понимал, что рано или поздно ему придется все рассказать, и выжидал, чтобы быть уверенным, что его затея удалась! Теперь он уверен и может смело все выложить.

— Понимаете, мне просто не давала покоя история с тетей, — сказал он невозмутимо и подсел к Адаму. — Я уже видеть не мог, как тетя унижается и как ей морочат голову.

«Видали — он сразу понял, что́ я имею в виду! Сообразительный мальчик». Адам кивнул поощрительно головой, дескать, он понимает Ярду.

— Когда я узнал, что Ярмила будет разносить в нашей деревне почту — мне сказала это в школе ее сестра, — я поехал к ней и все ей рассказал.

«Значит, вовсе не случайна была встреча Ярмилы и тети, как рассказывал Ржига. Я сразу так подумал», — рассуждал про себя Адам и снова подбадривающе взглянул на Ярду.

— Ярмила молодец. Она пообещала, что как-нибудь при удобном случае скажет тете, будто невзначай. Понимаете? Об этих письмах.

— Когда ты договорился об этом с Ярмилой? Ведь ты уже с четверга болен.

Ярда хитро улыбнулся:

— Вы же в среду привели мне велосипед; ну, а когда вы вечером ушли, я поехал к Ярмиле в Лготку.

Нет, парнишка просто чудо! Кому другому в его годы пришло бы в голову что-либо подобное?», — подумал Адам и протянул Ярде набор почтовой бумаги и конвертов.

— Напиши сегодня маме. Наверно, рука у тебя болит уже не так сильно. Напиши ей и про тетю, как она переменилась, и о том, что она уже не ходит к свекрови. Маму это наверняка порадует… А в будущем, Ярда, ты бы лучше ничего не скрывал от меня. Все равно я вижу тебя насквозь.

Ярда засмеялся и покраснел. «Надо бы извиниться перед Адамом», — подумал он, но у него вдруг пересохло в горле, и он не находил слов. Ему стало неловко, что он так долго молчит.

— Если бы я знал, что вы меня заметили, то… то…

— Оставь, Ярда, можешь не извиняться. Я тоже был мальчишкой и знаю, каково это — извиняться, — смеялся Адам.

У Ярды вдруг возникло такое чувство, какое он испытал однажды после водной процедуры в поликлинике. В него поочередно били струи холодной и горячей воды, едва не свалив его на пол. Тогда во время «избиения» ему почти хотелось заплакать, зато потом он казался себе таким легким, что мог бы и взлететь.

— До чего здорово сегодня на дворе, а? — сказал Ярда, не придумав ничего лучшего.

Ярда покормил соседских кур только раз, вторую порцию им сыпал уже пан Ржига. Он неожиданно вернулся в понедельник после обеда, тотчас снял выходной костюм и подошел к забору. Адам очищал огород от сорняков и подвязывал помидоры к подпоркам — во время вчерашней грозы все повалилось.

— В этом праздничном одеянии я чувствовал себя, как в рыцарских доспехах, — сказал Ржига, а лицо его сияло, как у мальчишки, улизнувшего со школьного мероприятия. — Рассиживаться и точить лясы — это не для меня. Я не могу сидеть без дела.

Он жалел, что не прихватил с собой в Болеслав инструменты. У молодых, как оказалось, не держатся дверные ручки, не закрываются двери, окна — хоть ломом открывай, паркет — весь в буграх. Придется съездить к ним еще раз и привести все в порядок.

А жена осталась погостить у детей. У нее-то нервы покрепче, бугры на паркете ее не волнуют.

— Съезжу сейчас к Мареку. Он уверял, что не может найти для Рэка приличный ошейник, так я ему купил, — сказал Ржига.

Вскоре он завел мотоцикл и поехал вниз, к деревне.

Адам вернулся к прерванному занятию. Просто невероятно, как после одного хорошего дождя начинает буйствовать бурьян. Адам тащил уже третью охапку.

Внезапно на яблоньке в отчаянии раскричалась воробьиха. В смятении летала она с ветки на ветку, все время глядя на землю. Адам знал, что́ она ищет, что́ привело ее в ужас, он уже видал подобные сцены и знал, что последует дальше. Спрятавшись за кустом крыжовника, он наблюдал за несчастной воробьихой. Она летала около забора, спускалась к самой земле, перелетала с ветки на ветку и кричала так пронзительно, что Адам даже не услышал шагов Ярды.

— Смотрите-ка, мышка, там пробежала мышка! — прошептал Ярда у него за спиной.

«Тише!» — подал знак Адам мальчику, и тот тоже присел на корточки. Адам внимательно наблюдал за воробьихой, которая уже немного успокоилась.

— Она нашла его, — шепнул Адам.

— Кого?

— Птенца. Это была не мышка, а воробьишка. Он выпал из гнезда.

— И она отнесет его назад?

— Нет, уведет. А теперь смотри, она будет показывать ему, куда он должен идти.

Воробьиха сидела на подпорке, а птенчик был внизу, расстояние между ними — около полуметра; видимо, она уговаривала его, потом перелетела к следующей подпорке и звала малыша к себе. Но воробьишка не понял или был непослушный — он побежал в противоположную сторону. Мать — за ним и снова беспокойно уговаривает его, снова показывает ему, куда надо бежать. Это ей не очень удается, птенец, по всей вероятности, мальчишка и не хочет слушаться; вот он запутался среди помидоров, перепугался и пищит, отчаянно пищит. Мама снова над ним, потом, отлетев к ближайшему подсолнуху, стала звать мальчонку к себе. Он выбрался из помидоров и поспешил за мамой. Дождавшись сыночка, она полетела к следующему подсолнуху, ее голос стал спокойнее, она только подавала сигналы: сюда иди, теперь сюда, торопись.

— Ярда, последи, чтобы тут не появилась кошка, а если придет, сразу гони ее…

Наконец воробьишка спасен. Вот он проскользнул через забор в чащу соседнего запущенного сада, там он получит дальнейшие инструкции.

— А как он попадет в гнездо?

— Какое уж тут гнездо! Отныне он будет жить в каком-нибудь укрытии, родители будут кормить и охранять его, пока он не научится летать.

Теперь уже можно было встать и говорить громче — воробьиные страсти кончились.

— Как странно, что ребята еще не пришли, — сказал Ярда огорченно. — Уже три часа.

— Может, у них дома какое-нибудь дело… Ты написал маме?

Ярда признался, что написал только начало, а потом у него заболела рука.

— Сейчас пойду и допишу.

Он медленно пошел к дому, в дворике остановился, посмотрел в сторону калитки и вдруг побежал прямо к ней.

Между дощечками калитки торчал листок белой бумаги. Ярда взял его, внимательно оглядел и хотел сунуть под футболку, но, прежде чем это сделать, оглянулся назад.

«Вот невезение, Адам как раз смотрит сюда», — сказал он про себя, и, растерянно постояв у калитки с бумагой в руке, медленно пошел назад к Адаму. Он был удручен, мысли смешались.

— Такая наглость, — шептал Ярда, — идиотизм! Это же неправда!

Несчастное выражение его лица обеспокоило Адама, и он поспешил навстречу.

— Это же неправда! — со злобой сказал Ярда, нерешительно подавая бумагу Адаму.

На листке помятой оберточной бумаги было старательно нацарапано печатными буквами:

«Будьте осторожны с ребятами Шиманевыми! Они крадут!!»

Ярда жадно следил за выражением лица Адама.

Адам усмехнулся, нарочито небрежно сунул бумагу в карман и молчал.

— Ведь это неправда, пан Адам. Ну скажите, разве это не наглость — написать такое!

— Успокойся, Ярда, — сказал Адам мягко, размышляя, что думать об этой рекомендации. — Ребята Шиманевы не крадут, в этом меня никто не переубедит. Они много чего поломали и порастеряли, но никогда ничего не унесли.

Кто-то хочет их очернить, кому-то не нравится, что они сюда ходят. И этот кто-то — скорее всего, соседка Тумова. Ей парнишки действуют на нервы с самого рождения. За каждый пустяк она их ругает, ничего им не спускает. Тумова не больно жаловала и старших Шиманевых, пока они тут жили. Она постоянно ссорилась и ругалась с ними, как говорит Ржига. Просто потому, что не может не ругаться.

А в общем-то, она и Адама недолюбливает, не позволяет ему даже мокрое полотенце повесить на свой забор. Что ее — то ее, и никто не смеет коснуться ее собственности. А причина ее нелюбви к Адаму просто смешна — она не может ему простить, что он дружит с Ржигой, которого она бог знает почему тоже не любит.

Да, соседка Тумова очень вздорна и сварлива, но чтобы она захотела таким способом избавиться от ребят — в это Адам не мог поверить.

— Успокойся, Ярда, — повторил он. — Ребята не крадут. У меня ничего не пропало.

— Пан, а пан, можно вас на минутку? — послышался от калитки детский голосок.

Там стояли мальчик и девочка, обоим было лет по восемь, мальчик был сантиметра на три повыше.

— Проходите, дети, там открыто.

Они не двинулись с места и, даже не дотронувшись до калитки, стояли рядышком, смущенные, напряженно-серьезные, как депутация с важной миссией, дожидаясь, пока Адам подойдет к ним.

Он открыл калитку, девочка потупила глаза, челка нежных светлых волос упала ей на лоб; мальчик вдохнул воздух и выпалил:

— Проститепан нашаучительницанаспослала послала чтобымы спросили как называется этоцветноедляфлюгеров… дляфлюгеров и гдеэтоможно купить.

Мальчонка во время этой речи едва не задохнулся, а девчушка все время стояла, потупив взор.

— А почему это вас интересует, дети? — спросил Адам весело и ласково.

Мальчишечка посмотрел на Адама доверчивей, его волнение стало проходить, и он уже спокойно и не спеша объяснил, что ученики Эмил и Петр Шиманевы принесли в школу ужас какие красивые флюгеры. И учительница сказала Эмилу, чтобы он научил делать такие флюгеры и остальных детей. И вот поэтому первый и второй класс будут учиться делать флюгеры.

Учить их будет Эмил Шимань. Дети должны пока принести рисовальные принадлежности, но когда они купят это блестящее и разноцветное, которое такое гладкое, то будут делать флюгеры из этого разноцветного.

Он раз десять сказал «простите» и «пожалуйста», стыдливая девчоночка дважды подняла глаза и сказала: «Да, пожалуйста».

«Ну, это совсем не так-то просто, милые дети, — размышлял Адам. — В вашем городке такую фольгу вряд ли купишь. Где там! Наверняка не купишь».

— Знаете что, дети… Это блестящее и разноцветное я закажу для вас в Праге. До конца недели вы это, надеюсь, получите.

Дети были довольны. Мальчик еще спросил, когда им принести деньги и нельзя ли, чтобы среди листов этого разноцветного были и синие. Он любит синий цвет и хочет сделать синий флюгер. Девочка сказала, что она тоже. Они сообщили, как их зовут, где они живут, что в школе им нравится и что учительница у них хорошая.

— А что с ребятами Шиманевыми? Они ходят сюда каждый день, а сегодня не пришли.

Депутаты переглянулись, договариваясь взглядами, по ним было видно, что отвечать им неохота.

— Простите, но… — мальчик заколебался, — они плохо себя вели.

— Плохо себя вели в школе?

— Нет, простите… плохо вели себя дома. Эмил должен был идти с нами сюда, но ему запретили выходить из дома… он сказал нам это.

— Да, запретили выходить, — подтвердила девочка, как бы жалея ребят.

Больше они ничего не знали. Вежливо простились и пообещали, что всё передадут учительнице.

…— Алло, это ты, Эвичка? Привет!.. Да… у меня все в порядке. Надеюсь, у тебя тоже… Мамы еще нет дома?.. Ну конечно, этого следовало ожидать. Ну, а теперь слушай хорошенько, я очень спешу…

Адам стоял в зале закусочной «Под липами» с трубкой у уха и смотрел на площадь. За стойкой теперь была пани Махачкова. Она перестала мыть тарелки, чтобы они не звякали и не мешали Адаму во время разговора. В углу сидел единственный посетитель.

Эвичка — сообразительная девочка, она поняла, зачем ей надо сходить на автобусную станцию: папа что-то посылает. Услышав о корзинке клубники, она так возликовала, что едва не треснула трубка. С меньшим интересом она выслушала поручение — завтра же купить фольгу и срочно послать папе.

— До свидания, до субботы. Но только уж приезжайте обязательно.

Когда Адам вернулся домой, письмо у Ярды уже было написано. Он с удовольствием пошел с Адамом в сад собрать клубнику, и потом они аккуратно уложили ее в корзинку. Адам рассказал о депутации детей и о том, что Эмил и Петрик находятся под домашним арестом.

Ярда испугался: в эту минуту найденная записка и наказание, которому подверглись ребята, как-то слились воедино… «Да нет, это нелепость, — утешал он себя, — ребята не воруют, Эмил и Петрик — ребята что надо. Эмила я возьму с собой в Прагу, я уже написал об этом маме».

— Вы даже не поверите, пан Адам, как Эмил радуется, что поедет в Прагу, — сказал он, чтоб отвлечься от неотвязных неприятных мыслей.

Когда потом они шли к автобусной остановке, Ярда был грустен и неразговорчив. Этот проклятый листок бумаги со словами «ребята крадут» отравил ему радость первой прогулки в деревню. У него уже ничего не болело — ни колено, ни плечо, но ничто и не радовало.

Они сидели на лавочке у завалинки. Из тишины сумрака доносилось пение дрозда.

Ярда смотрел на Адама и размышлял: «О чем это он думает, когда так улыбается. Ребята — да и девчонки тоже — часто улыбаются просто так, им не нужно для этого никакой причины, но взрослые люди просто так не улыбаются. Когда мама улыбается и я спрошу ее, почему она улыбается, она сразу скажет: «Я встретила ту-то и ту-то», или: «Я вспомнила то-то и то-то». Всегда у нее есть какая-нибудь причина. А почему сейчас улыбается Адам? Наверно, вспомнил эту дурацкую записку, что ребята Шиманевы воруют. Это же курам на смех!»

— Послушай, Ярда, — сказал Адам неожиданно серьезным тоном и пристально посмотрел на мальчика, — почему это ты маме не написал, как было дело с почтальоншей Ярмилой? — Теперь он уже не улыбался.

Ярда смущенно заморгал и подумал, не совершил ли он глупость, дав Адаму прочесть письмо. Адам не требовал от него этого, он только напомнил, чтоб Ярда написал маме об обещании, данном Эмилу. Мама ведь должна знать о его приезде. Вот и все.

Ярда уже хотел было ответить, что не вспомнил об истории с Ярмилой, но тут же сообразил, что Адам ему не поверит.

— Я не хотел хвастаться, потому что… понимаете, потому что…

— Потому что это была не твоя идея, да?

Да ты признайся, мальчик, этого не надо стыдиться. Для таких идей ты и в самом деле еще слишком молод.

Ярда кивнул в знак согласия, подумав, что надо было утром сразу же выложить Адаму все по правде, как было.

— Где-то в апреле тетя написала маме, — тихо начал он рассказ, — что наверняка еще до зимы переселится в Словакию к своему мужу. В этом письме она еще спрашивала у мамы, продавать ли ей этот домик на Хуторе или, может, мама захочет оставить его себе. Дескать, ей домик будет уже ни к чему, раз она уедет в Словакию… Мама в тот раз сильно рассердилась — я очень хорошо помню это — и сказала, что Божена — просто глупая гусыня, если верит в россказни о переезде. Мама сказала еще, что все это ей очень подозрительно и что это наверняка дело рук свекрови. Понимаете, маме Горачкова никогда не нравилась. И мама сказала, что выяснит, как все обстоит на самом деле.

— И написала сестре, да?

— Нет, что вы! Она тогда заболела, да и времени у нее уже не было что-то сделать, вот мне и пришло в голову — но это уже здесь, на Хуторе, мне пришло в голову, — что я мог бы все уладить вместо нее…

Адам так и предполагал, ему не верилось, что такой, в сущности, ребенок сам пришел к мысли, что свекровь водит тетю за нос. И все равно ты молодец, Ярда!

— Я не написал маме о Ярмиле еще и потому, что не уверен в тете. Вдруг Горачкова опять поймает ее на какую-нибудь приманку и тетя снова будет батрачить на нее.

Адам усмехнулся, у него таких опасений уже не возникало. Час назад тетя была тут, принесла ужин, и теперешняя ее манера говорить и держаться убедила Адама, что тетя не пойдет на попятный. О свекрови, правда, она не упомянула ни словом, но не могла нахвалиться тем, сколько свободного времени теперь, когда после работы она сразу идет прямо домой.

— Каждый день я столько всего успеваю сделать, что не пройдет и месяца, как вы просто не узнаете мой домик, пан Адам. Я и крышу найму перекрыть, черепицу я уже заказала.

Она торопилась уйти — ей надо срочно погладить и повесить занавески. Ее обрадовало, что Ярда еще несколько дней пробудет у Адама.

— Тетя не пойдет на попятный, Ярда, этого не бойся… Когда совсем выздоровеешь, надо будет помочь ей.

— Вот удивится она, как я буду вкалывать! Я тоже разведу садик.

На двор опускалась тьма. Далекие холмы над деревней потемнели и казались синими; в углублении между двумя самыми высокими холмами то и дело вспыхивали на мгновение огни машин — там холмы рассекало шоссе.

Часы отзвенели полдевятого.

Полдевятого! Адам представил Эвичку на автобусной станции. Может, туда пришли обе Эвы. У старшей клубника, наверно, вызовет сентиментальные чувства: она сама ее сажала и остригала усы — теперь увидит первый урожай. Младшая примется за ягоды уже на станции.

Они вошли в комнату, Адам зажег лампу.

— Ты опять напроказил, Ферда?

«Чего ты спрашиваешь? — отвечали его невинные глазки. — Или сам не видишь? Я же не виноват, что стебли такие хрупкие. Не ставь сюда такие цветы, на которых я не могу покачаться».

Красивые цветы свисали из вазы, покрывая скатерть.

— Ну запомни хоть раз, Ферда, что ты живешь не в джунглях, а в цивилизованном мире, понятно?

Ярда вступился за Фердика, быстренько прибрал все со стола, потом принес свою раскладушку и расстелил постель. Притащил ведро с водой, убрал все и отправился к насосу умыться и почистить зубы.

— Вот тебе, играй, — сказал Адам Фердику и в знак примирения дал ему пустую пачку из-под сигарет, а сам пошел в боковую комнату взять новую.

Достав ее из коробки, он уже хотел вернуться из боковушки в большую комнату, как вдруг его поразила одна мысль: «Нет, со вчерашнего дня я не мог выкурить столько сигарет!» Он снова взял коробку, высыпал пачки на столик, упало только пять штук. «Одну я выкурил, вторая у меня в руке, должно бы остаться восемь. Черт побери, значит, все же завелся воришка!»

Он попытался вспомнить, кому давал сигареты. Вчера угостил отца Шиманевых, когда зашел его навестить. Шимань посмотрел на марку, засмеялся и сказал, что такие легкие сигареты его не устроят. «Вот эти и в самом деле хорошие гвозди для гроба», — пошутил он, показывая пачку своих дешевых сигарет… Ржига курит только по праздникам и целую пачку не взял бы.

«Да, это точно. Теперь я вижу, кто-то утащил три пачки».

Адам оглянулся, внимательно осмотрел столик. На нем были книги, журналы, почтовая бумага, карта Северной Чехии.

«Все в том же порядке, как я сам положил. Но чего-то не хватает, — подумал он, — тут на углу, у самого окна, обычно что-то лежало. Что-то небольшое, чем я пользуюсь лишь время от времени… Механические карандаши! Шесть цветных механических карандашей в кожаном футляре. Подарок Эвы».

Их не было на столе, не было ни в ящике, ни на полу. Карандаши исчезли.

— Сегодня на небе очень красивые звезды, — доложил Ярда с восторгом. Мокрое полотенце висело у него на шее, наклейки пластыря тоже были мокрые, волосы блестели. — Буду смотреть на них, вот здорово!

— Звезды слишком ясные, завтра будет холодно, — сказал Адам.

Ярда быстро повернулся к нему: голос Адама показался ему каким-то странным. Вид у Адама был расстроенный и даже как бы отсутствующий. Ярда испытующе взглянул Адаму в лицо, вдруг ставшее недовольным и отчужденным. Минуту назад он шутил с Фердиком и вдруг… Что случилось?

Адам вдруг спохватился — Ярда наблюдал за ним. Он зажег сигарету и непринужденно заметил:

— Такая примета, Ярда. Когда звезды сияют чересчур ярко, это значит, что наступает холодная волна. Уже и сейчас стало холоднее — ты не чувствуешь?

Ярда лежал в постели. Ему не казалось, что стало холоднее, а вот почему Адам так холодно держится? Мальчика это расстроило.

Стояла гнетущая тишина, лишь часы тикали непривычно громко.

— А где Фердик? — спросил Ярда через некоторое время и, сев на постели, стал оглядываться по сторонам.

Адам тоже обеспокоился. Ни на жердочке, ни на клетке, ни у зеркала — в общем, ни в одном из тех мест, где он имеет обыкновение сидеть, Ферды не было. И голоса его не слышно.

И тут Адам вспомнил, что Ферда уже давно не играл с ним в свою любимую игру — в прятки. «Продемонстрируем эту игру Ярде, тогда он хоть перестанет так испуганно смотреть на меня».

— Фердичек, где же ты?

Тихо. Адам подошел к клетке, к зеркалу, заглянул под кровати, в духовку плиты, на полку и под полку — это все входило в игру. И говорил при этом:

— Здесь нет и здесь тоже нет. Да где же этот Фердик? Фердичек!

Адам все еще как будто не мог найти птичку, умышленно не заглядывая в его обычное укрытие — тонкую перекладину между ножками стула. Когда поиски слишком уж затянулись, Адам взглянул в укрытие, но Фердика там на сей раз не оказалось. Адам уже испугался за него, сердце его сжалось, и очередное «здесь тоже нет» он произнес с усилием.

Ярда тоже встал и взялся за поиски. Он не понял, что сначала это была игра.

— Ну, Ферда, где же ты?

Теперь это и в самом деле уже не походило на игру.

Наконец-то! Внезапно раздался шум крыльев, и попугайчик сел Адаму на плечо, весело приговаривая:

— Добрый день, добрый день!

— Ах ты проказник! Еще ты будешь причинять мне хлопоты! — Адам тяжело сел на стул и протянул малышу палец. — Больше мне таких штучек не выкидывай! Гляди-ка, как я из-за тебя вспотел. Ты и Ярду напугал, правда, Ярда?

— Вы даже не можете себе представить, как я испугался. Я ведь подумал, что он улетел, когда я мылся. Окно-то было открыто…

— Добрый день, добрый день! — кричал Ферда весело.

— Добрый день уже прошел, — сказал Адам. «Но слишком добрым не был», — подумал он при этом. — А теперь давай спи.

Ребята Шиманевы сигарет не крали. К чему им рвать сетку на окне, если они имеют свободный доступ в боковушку? Они были тут много раз, но никогда не входили без приглашения. В воскресенье они наверняка не заходили в боковушку, после полудня они все время были у Адама на глазах, а до полудня сигарет там еще не было. Вчера ребята вообще не показывались — они были под домашним арестом.

Адам прибил на оконную раму новую сетку, на сей раз проволочную вместо силоновой, которую вор оборвал в нижнем углу. Он заметил дыру лишь утром и обрадовался, что она есть. Эта дыра убедила его, что Шиманевы не имеют к краже никакого отношения.

Почему воришка не взял весь блок?.. Да нет, это же ясно: целый блок в карман не спрячешь. Три пачки и футляр с карандашами можно сунуть в карман брюк или за пазуху. В карманы пальто вошло бы больше, но кто стал бы ходить в пальто по вчерашней жаре?..

Кража, скорее всего, случилась вчера до полудня или сразу после обеда. Но точно, что не ночью, потому что на ночь Адам окно закрывает.

Теперь ясно и то, что записку написала не Тумова, — размышлял Адам. — Ей нашу боковушку ни с какой стороны не видно, и вора она бы не могла увидеть, даже если бы смотрела с чердака. Разве что он чем-нибудь выдал себя сам… Да ну, плюну я на расследование; со временем выяснится, чьих это рук дело», — сказал себе Адам, закрепил сетку планками, собрал инструмент и пошел переодеться.

Потом тщательно закрыл все окна, закрыл дом, положив ключ для Ярды в условленное место, и направился к автобусной остановке.

На тропке ему встретился Ржига.

— Вот холодина, а?.. Вы спешите?

Адам не очень спешил: автобус придет через десять минут, а до остановки осталось несколько шагов.

— Поговорил я с Мареком, — сказал Ржига, и по его глазам Адам прочел, что разговор был не слишком-то приятный. — Поразительный тип! Но думаю, что Рэка он мне продаст.

— Что? Вы бы купили его?

— А я не говорил вам? Я и раньше хотел столковаться с Мареком, но он и слышать не хотел, а теперь, наверно, продаст.

Адама новость приятно удивила, это было ясно и без слов.

— Я вижу, что вас это тоже радует, да, пан сосед? — Ржига улыбался, довольный, что встретил понимание.

Адам тоже с радостью купил бы Рэка, но ездить с таким огромным псом в автобусе из Праги сюда, а потом обратно было бы сложно. С Фердиком и то забот хватает.

— Было бы просто замечательно, если бы он вам его продал. Если он вдруг запросит слишком дорого, я охотно…

— Счастливого пути, пан сосед, — вот-вот придет ваш автобус.

Ржига дружески улыбался, но о предложении Адама не хотел и слышать.

Ярда впервые подосадовал, что учительница посадила его с первоклашками. Сначала это ему было лестно: он присматривал за ними, исправлял их ошибки, давал советы — словом, был помощником учительницы. Но сегодня ему бы хотелось сидеть сзади, поближе к Эмилу. Он бы спросил его, за что его дома наказали, придет ли он сегодня, и сказал бы, что уже написал маме о его приезде в Прагу.

Ярда несколько раз оглянулся на Эмила, но их глаза не встретились. Эмил либо не заметил его взгляда, либо нарочно смотрел в другую сторону. Ярде он показался грустным, и мысли его, казалось, витали бог знает где.

Когда Ярда пришел в класс, все ребята расспрашивали его, как это случилось с Рэком, сочувственно разглядывали раны, залепленные пластырем, он явно был в их глазах героем. И учительница интересовалась им, сказав, что все они вспоминали Ярду и им его не хватало.

Эмил пришел перед самым уроком и на Ярду лишь бегло взглянул. Это был быстрый взгляд, но Ярда долго размышлял о нем. Он не мог определить, была ли в этом взгляде печаль или упрек.

Ярда спросил сидящего рядом Петрика, за что их дома наказали. Петрик грустно усмехнулся и показал, как дают оплеуху, но не сказал ни слова. Малыш в школе не болтал, на школьной скамье это был совсем другой человек, не такой, как в усадьбе Адама.

«Ему от кого-то досталось или он сам кому-то влепил пощечину?» — старался догадаться Ярда. Скорее всего, ему влетело от отца. Что он выкинул? Ярда сгорал от любопытства.

А тут еще учительница увела старшие классы в сад, полоть сорняки, а Ярду попросила почитать малышам «Муравья Ферду». В другой раз он бы воспринял это как почетное поручение, но сейчас был расстроен, и ему было совсем не до чтения.

— Так что случилось? Говори, малыш.

Петрик перепугался, стал делать Ярде знаки, чтобы он говорил тише.

— Что… гм… мы подрались, — прошептал он заговорщически.

— Вы с братом?

— Ну да, еще чего! Братан с тем парнем, что украл у него флюгер. Я швырнул в него камнем, а мама нас застукала.

— С каким парнем?

— Ты его все равно не знаешь, — шепнул Петрик. — И всё, молчок об этом.

Он совсем сбил Ярду с толку. С чего он вдруг боится говорить о какой-то драке? Надо спросить Эмила.

Ярда читал рассеянно, пропускал слова и нетерпеливо ожидал конца занятий. Но Эмила он увидел лишь издали, в класс тот уже не вернулся — так торопился домой.

— Просто не верится, как за одну ночь может измениться погода, — сказал таксист. Ему хотелось поболтать. — Представьте себе, пан, вчера я купался в пруду, а сегодня не полез бы в него ни за какие деньги. Сразу такая холодина…

Он прибавил скорость и ловко обошел чадящий грузовик.

Адам тихо и недовольно ответил, что в самом деле холодно, — он не был расположен к болтовне.

— У вас плохое настроение, да? — заметил шофер. — Небось все из-за этих внезапных перемен погоды.

Адам предложил шоферу сигарету — авось помолчит минуту.

Адам ушел от доктора Боузека вконец расстроенный, но он не упрекал себя, что навестил старого пана, а лишь досадовал, что не сделал этого раньше. Он уже давно обещал, что приедет поговорить, им было о чем побеседовать. Только дело в том, что прежде им бы и в голову не пришло говорить о Мареке. Теперь уже поздно, они вряд ли встретятся с Мареком.

После разговора у Адама было тягостное, тоскливое настроение, и ему не хотелось ждать автобуса. Милин казался ему шумным, город был разрыт — кругом сплошные канавы, ямы, воздух пропах асфальтом, по улицам громыхали тяжелые грузовики, вздымая тучи пыли; люди на тротуарах зажмуривали глаза, чтобы не засорить их; все казалось серым и увядшим от пыли.

Адам взял такси, чтобы как можно скорее вырваться из грохота и шума. Он мечтал о покое, надеясь, что в тиши Хутора все неприятные впечатления рассеются.

Еще один холм, а там, за лесом, уже выглянет из долины луковка девинского костела. Небо на глазах темнело, словно уже пришла пора сумерек, хотя не было еще и двух часов. Деревья в лесу раскачивались от ветра, на лугах, открывшихся за ними, работники кооператива торопились свезти сено, ветер рвал у них с вил серые клочья.

Домик был закрыт, а ключ лежал там, куда его положил утром Адам. Ярда еще не вернулся из школы или куда-то ушел. Наверно, пошел посмотреть, как тетя украшает свой домик, или отправился куда-нибудь с ребятами Шиманевыми.

Фердик сидел у зеркала и, когда вошел Адам, даже не шелохнулся, грустно глядя на своего друга.

— Что с тобой, Ферда? Сердишься, что я ушел?

Адам подставил ему палец. Обычно Фердик с радостью прыгал на него, приветствуя Адама, но на сей раз продолжал сидеть неподвижно.

Горница была прибрана, но казалась неуютной и печальной, как и птичка. Ей недоставало солнца и пения Фердика.

«Ярда приходил, — понял Адам, — он пообедал и помыл посуду, вода, оставшаяся в кастрюле, еще не остыла».

Что случилось с попугайчиком, почему он так притих? Адам подумал, что, может, он заболел, и попробовал погладить его. Фердик давал себя гладить только в одном случае — когда был болен. Тогда он даже разрешал посадить себя на ладонь и съеживался в ней — тепло было ему приятно. Но сейчас он не дал себя погладить. Правда, он защищался не так энергично, как обычно, и даже сел Адаму на палец, молча глядя на него.

— Ты загрустил, да? Серое небо и такую поганую погоду ты не любишь. Я тоже не люблю.

Адам становился все нервозней — что-то очень неприятное и назойливое раздражало его нервы… Черт побери, что это так странно пищит и скулит? Подсознательно Адам воспринимал этот звук уже довольно давно, но обратил на него внимание лишь сейчас и еще больше обеспокоился.

«Такой жуткий звук я уже слышал однажды. В тот раз так же душераздирающе визжал маленький медвежонок, когда бомба убила его маму, а его самого ранило осколком».

Случилось это в концентрационном лагере. За колючей проволокой лагеря эсэсовцы огородили кусок леса забором и держали там медведицу с медвежонком. Однажды перед полуночью взревела сирена, и вскоре началась бомбежка. Потом разрывы затихли, и слышно было только, как скулил медвежонок. Он проплакал до самого утра.

Сейчас через раскрытые окна доносилось такое же тоскливое подвывание, и Адам понял, почему птичка удручена. Фердик наверняка услышал этот звук раньше, и ему стало страшно…

На дороге у тропки, ведущей к дому, остановилась машина.

«Радек приехал, — мелькнула у Адама мысль. — Но что же он не подъедет к калитке? Видимо, спешит. Передаст мне что-нибудь и тотчас умчится».

Адам вышел встретить гостя. Выйдя на тропку, он вдруг ощутил слабость, сердце у него сильно забилось. Не потому, что человек, стремительно выскочивший из машины и энергично шедший навстречу, был Марек; нет, у Адама перехватило дыхание, когда он увидел выражение его лица. В нем было что-то зловещее.

— Где этот выродок? Я разорву его на части!.. Где он? — кричал Марек и, направляясь к калитке, хотел обойти Адама.

— Успокойтесь, пан Марек, — произнес Адам спокойно и загородил ему дорогу. — Что вам надо?

Секунду-две они стояли друг против друга, Марек буквально сверлил Адама взглядом.

У Адама закружилась голова: он не выносил таких сцен, не выносил драчунов и хамов; вот и сейчас он старался говорить спокойно, требуя объяснений. И ощущал на плече руку, трясущуюся от злобы.

«Драться я не буду, — говорил он себе, — с больным человеком я драться не буду».

— Я его придушу! — крикнул Марек.

Но в тот же момент послышался третий голос:

— Ну, довольно уже, Марек! Довольно скандалов и крика! Будьте же разумны!

Это был Ржига. Он тоже был ужасно зол. Видимо, произошло нечто крайне серьезное, если даже невозмутимый Ржига воспылал гневом.

Ржига пришел по той же дороге, что и Марек, — от усадьбы старухи Мразковой. Он строго смотрел на Марека, на Адама еще и не взглянул.

— Не кричите, а лучше сделайте что-нибудь!

— Ничего я не буду делать! — в бешенстве отрезал Марек и быстро вернулся к машине. — Вы хотели его? Хотели!.. Вот и забирайте его, он ваш! — Он вскочил в машину и как сумасшедший погнал к деревне.

— Ради бога, что происходит?

Ржига смотрел вслед машине, тяжело дыша, пропотевшая рубашка прилипла к плечам — видимо, он выбежал из дому в большой спешке. Брюки у него были в крови, он дрожал от возбуждения и с трудом заставил себя говорить спокойнее.

— Он и впрямь ненормальный… Да, кстати, одолжите мне вашу раскладушку. — Он взял Адама за локоть, ведя его к калитке. — Кто-то проткнул Рэка вилами.

Адам в изумлении остановился. Он предполагал, что Марек исходит злостью из-за Рэка, догадывался, что с собакой что-то случилось, но такое…

— Вилами?

— Пойдемте, пойдемте! Скорее! Дорога́ каждая минута!

Адам побежал за раскладушкой и моментально возвратился, но, заметив, как утомлен Ржига, понес ее сам. Он уже догадался, куда они идут.

— Вы слышали его — теперь он о Рэке заботиться не хочет, — сказал Ржига удрученно, идя за Адамом. — А где Ярда?

— Не знаю, — ответил Адам, чувствуя себя виноватым.

У обочины дороги, почти перед самой калиткой домика тети Вожены, стоял на коленях молодой Маняс. В одной руке он держал широкую кастрюлю с водой, другой поддерживал Рэку голову. Пес лежал на боку, живот у него был перевязан куском ткани, покрытым пятнами крови. На одеяле, на котором лежал Рэк, блестела красная лужа, из нее стекал в траву ручеек крови. Пес совсем обессилел и жадно пил.

— Это уже третья кастрюля, — сказал Франтишек, подняв глаза, легким кивком поздоровался с Адамом и спросил Ржигу, куда поехал Марек.

Ржига не ответил. Тяжело дыша, он торопливо ставил раскладушку. Адам растерянно опустился на колени около Рэка. Он хотел чем-нибудь быть полезным, но не знал, что ему надо делать.

— Я в том смысле… Поехал он за ветеринаром? Если нет, так я съезжу на мотоцикле.

— Не надо, Франтишек, за ним уже поехал наш молодой, знаешь, зять.

— Черт, да вы простынете, пан Ржига! — Франтишек передал кастрюлю Адаму, поднялся и, сняв куртку, накинул ее Ржиге на плечи.

Адам обратил внимание, что и у Франтишека все брюки в крови.

— Теперь надо его поднять и унести, — сказал Ржига.

— Куда?

— Ко мне.

Адаму очень хотелось спросить, как это произошло, кто нашел Рэка и как тут очутился Ржига, но время было не подходящее для расспросов. Он боялся задерживать Ржигу и Маняса; ну, да потом они всё скажут. Он ощущал свою беспомощность и ненужность.

— Пан сосед, возьмите те два конца, — Ржига показал на уголки одеяла, — а ты, Франтишек, потихоньку, осторожно поддерживай Рэка под брюхом… Так, а теперь сюда.

Рэк задергался, заскулил от боли, но, когда оказался на натянутой парусине раскладушки, успокоился.

— Бедняга так стонал и выл, что просто ужас! — сказал Франтишек.

Адам нес раскладушку за передний конец, Франтишек — за задний; Ржига шел рядом с ними, бледный и озабоченный.

Адам стянул окровавленные брюки, бросил их в ведро и надел комбинезон. На руках он все еще чувствовал влажную шерсть Рэка — Адам держал пса, когда ветеринар делал ему укол.

— Я не пророк, — сказал ветеринар, — может, он выдержит, а может, и нет. Но мы сделали все возможное… Жаль пса, конечно.

Пани Ржигова в выходном платье (зять только что привез ее из Болеслава) принесла кастрюльку с настоем ромашки.

— А Марек даже не явился, — обронила она расстроенно.

Адам умылся, отнес ведро к насосу; он делал все автоматически, думая о Ярде. Где это парнишка бродит? Он вспомнил, что Ржига первым делом поинтересовался, где Ярда, и был очень озабочен… Подозревает мальчика, что это он проткнул Рэка вилами? Господи, не может быть. Ржига сам потом сказал, что на такое ни у одного мальчишки не хватило бы силы.

Адам взглянул на часы. Всего лишь полпятого! А он думал, что гораздо больше. Это были кошмарные минуты. Весь день ужасный. Какой уж тут райский покой!

Комнату окутал сумрак. Адам зажег свет, сварил кофе покрепче, чтоб взбодриться: он все время ощущал какую-то слабость.

И вот теперь он пил кофе, курил и с нетерпением ждал. И тут его вывел из задумчивости Фердик со своим «иди сюда, иди сюда». Он кричал в окно — по направлению к калитке: кто-то пришел.

Вошел Ярда, поздоровался, робко улыбнулся и сказал, что идет с автобусной остановки. Он дожидался там Адама.

— Где ты был до этого? — Адам спросил очень серьезным тоном, испытующе глядя на мальчика. — Садись и расскажи мне.

Этот тон и пристальный взгляд Ярда уже знал. Он слегка растерялся и, пытаясь скрыть смущение и беспокойство, замешкался, снимая куртку. Положив ее на лавку, он нерешительно сел.

«Придумывает отговорку, — решил Адам. — Он, видимо, и не догадывается, что произошло, и не знает, в чем его подозревают. Ну, говори же, наконец!»

— До этого? Около двух я тоже был на автобусной станции, но предыдущий автобус даже не остановился.

— А потом?

Беспокойство Ярды еще больше возросло. Глаза его перебегали с окна на потолок; скользнув по столу, уткнулись в пол. Мальчик в смущении поглаживал колено, ладонью пригладил волосы. Адам досадовал, что Ярда так тянет, он хотел ему помочь, желая поскорее все выяснить.

— Ты ходил к Эмилу?

Нет, к Эмилу Ярда не пошел. У него было такое намерение, но, вспомнив, как странно Эмил держался утром, решил не ходить.

— Нет, у него я не был.

— Так где же ты был все это время? — спросил Адам с нетерпением, поняв по растерянному виду Ярды, что он что-то скрывает.

Ярда облизал пересохшие губы, опустил глаза и сказал, что он сделал большую глупость и что ему очень досадно.

— Какую глупость? — Адаму было очень неприятно, что он вынужден так немилосердно допрашивать парнишку, но ничего не поделаешь, надо, чтобы Ярда сказал все, ведь это для него очень важно.

— Я опять полез на ту сосну над обрывом… Вам, наверно, говорил пан Ржига, что я раньше лазил на нее…

Ржига ни о какой сосне не говорил, но Адам без труда догадался, о какой сосне идет речь. Он очень хорошо знал ее и сам не раз залезал, но не высоко, нет, а лишь на нижний, толстый и изогнутый сук, который был просто создан для этого. К тому же с сосны открывался превосходный вид на окрестности.

— Что это вдруг взбрело тебе в голову, зачем ты туда полез?

— Я хотел посмотреть, во дворе ли Рэк или Марек увез его. В общем… Ну, я хотел сходить к тете. А если бы Рэк был там, я бы не пошел.

Ярда заметил, что своим ответом удивил Адама. «Видимо, Ржига не сказал ему, зачем я лазил на сосну».

— И ты видел Рэка?

— На дворе его не было, но машина Марека там стояла, поэтому я не решился идти к тете.

— Когда это было, Ярда?

Ярда ответил, что, наверно, около половины третьего. До двух он ждал на стоянке автобуса, а потом сразу же пошел к обрыву.

Половина третьего… В это время Рэк уже был ранен, сомнений быть не может. Молодой Маняс обнаружил его сразу после половины третьего и тотчас позвал Ржигу.

— А ты не слышал каких-нибудь криков?

— Слышал! Кто-то кричал: «Пан Ржига, пан Ржига!» По-моему, это был Франтишек, молодой Маняс.

Адам вздохнул с облегчением — мальчик говорил правду.

— А тебя видел кто-нибудь на обрыве?

Ярду вопрос удивил и озадачил: он-то ждал, что Адам будет выговаривать ему за то, что он полез на опасную сосну. Ярда ведь сам признался, так не все ли равно, видел его кто или нет? Главное — что он признался.

— Меня видел председатель, — сказал Ярда неохотно.

Встреча была неприятная, председатель разозлился. Адама, однако, появление председателя порадовало. Лицо его прояснилось, и он спросил, как было дело.

— Он меня обругал. Он ехал на мотоцикле, но, когда увидел меня, остановился и стал кричать, чтоб я не валял дурака и слез.

Адам встал, улыбнулся с облегчением и положил Ярде руку на плечо в знак примирения:

— Милый мальчик, я допрашивал тебя не для собственного удовольствия, можешь мне поверить. Дело в том, что произошла страшно неприятная вещь, и ты должен это знать.

Ярда напряженно смотрел на Адама.

— Кто-то проткнул Рэка вилами, он едва не истек кровью. Марек думает, что это сделал ты.

— Рэка? Рэка? — повторил Ярда потрясенно, с каким-то отсутствующим видом.

Опустив голову, он долго молчал. «Я бы должен радоваться, — думал он, — злорадствовать, что кто-то отомстил Рэку за мои мучения, но… я совсем не радуюсь. Проткнуть вилами… Нет, я бы такого никогда не сделал. Как это Марек мог подумать!»

Ярда поднял глаза и долго испытующе смотрел на Адама.

— И вы, пан Адам, тоже считаете, что я… — произнес он сокрушенно.

— Что за глупости! Ничего подобного. А так строго я допрашивал тебя для того, чтобы убедиться самому, а потом убедить Марека, что ты этого сделать не мог.

— Мне ужасно жаль Рэка. Ужасно жаль… Вы мне не верите?

— Ну Ярда, что ты говоришь? Я не сердился бы на тебя, даже если б это тебя и не огорчило. Я ведь знаю, сколько переживаний доставил тебе пес… Не думай больше об этом. Ты ведь не виноват.

Адам, желая отвлечь Ярду от этих мыслей, спросил, как его приняли в школе, что там нового, но из его ответов понял, что мальчик не слушает его.

— Его спасут?

— Не бойся. Ржига о нем позаботится, он наверняка вы́ходит его.

Ярда все еще сидел без движения, сжавшись, очень печальный.

— Пойду взгляну на Рэка. Хочешь пойти со мной?

Мальчик с минуту колебался, и Адам понимал его: «Если бы мне довелось пережить то, что испытал он, я бы тоже задумался и, может, даже не захотел бы видеть Рэка. Зря я его позвал».

— Мне правда можно пойти с вами? — спросил Ярда.

— Теперь тебе бояться нечего, да ты, наверно, и не будешь бояться. Ну, пошли.

Эмил и Петрик направлялись в школу. Сегодня они были в свитерах. Солнце, правда, светило, но со стороны гор дул холодный ветер. Петрик насвистывал, неся тетрадки и книжки в маленьком портфеле; Эмил уже давно ничего не носил.

— Ты свистишь фальшиво, перестань.

— Что значит «фальшиво»?

— Когда тошно слушать.

Двери школы еще были закрыты, но на низкой каменной ограде школьного палисадника уже сидели две девочки и рассматривали картинки в книжке. Когда подошли ребята, они даже не подняли головы. Петрик бросил свой портфель на ограду рядом с ними, тоже собираясь сесть.

И тут одна из девочек резко встала и, наклонившись к Петрику, со злобой крикнула:

— Хорош этот ваш Ярда — убил пса вилами!

Петрик, округлив глаза, грозно выпрямился перед ней, но не успел и рта раскрыть, как Эмил схватил девочку за руку и дернул ее к себе:

— Выплюнь эти слова, Яна! Немедленно выплюнь те слова, что ты сказала! — Эмил хмурился и говорил зло, но не кричал.

Яна вырвалась и ухмыльнулась.

— Сейчас же выплюнь эти слова, или ты выплюнешь свои зубы! И запомни: Ярда никакого пса не убивал.

Испуганно отступив, Яна тоже нахмурилась и упрямо затараторила, что она лучше Эмила знает, кто убил пса.

— В магазине говорили.

— Ну, ясно: Ержабек! — заметил Эмил презрительно.

— Ержабек треплется! — выкрикнул Петрик.

Вторая девочка сначала слушала молча, но вдруг закрыла лицо руками и расплакалась.

— Чего ты плачешь, Павла? — спросил Петрик.

— У нас дома… у нас дома тоже говорили, что Ярда…

В этот момент заскрипел ключ в дверях школы, и ребята обернулись. Павла торопливо вытирала слезы.

Учительница вышла за порог, ласково ответила на приветствие, но не улыбнулась, как обычно. С минуту она стояла молча, переводя взгляд с одного на другого.

— Как некрасиво то, что мне пришлось услышать, дети!

Она снова обвела их взглядом. Это была изящная невысокая женщина с приятным голосом, который звучал спокойно, но грустно. Ее лицо, покрытое морщинками, было печально.

— Яна, если заведующий магазином вдруг скажет мне, что это ты ранила пса вилами, я тоже должна в это поверить и рассказывать другим?

Яна покраснела.

— Ярда тут ни при чем, дети. Я точно знаю, что он не имеет никакого отношения к этому ужасному случаю. Я знаю это наверняка… И меня очень огорчит, если вы об этом будете говорить иначе. Вы поняли меня?

Тем временем к школе подошли и другие ребята. Они с удивлением смотрели на учительницу — она говорила так серьезно и убежденно, словно виновник ей известен.

— Проходите, дети, — сказала учительница уже спокойнее и посторонилась, пропуская их в двери.

Павла вошла в коридор вместе с Эмилом и, подняв голову, прошептала ему на ухо:

— А ты точно знаешь, что это не Ярда?

— Ты же слышала, — пробурчал Эмил.

Он это знал наверняка, потому что уже вчера вечером разговаривал с Ярдой. И Петрик был с ним. Братьям еще не разрешали выходить из дому — срок домашнего ареста не истек, — но им вдруг крупно повезло: отец послал их отнести стремянку трактористу Зитеку. На это хватило бы и десяти минут, потому что Зитеки жили рядом.

Ребята взяли стремянку на плечи, Эмил серьезно шагал впереди, Петрик семенил сзади — держал тот конец, который был легче. За ручьем, ведшим к мельнице, им надо было свернуть направо, но Эмил потянул братишку в противоположную сторону.

— Куда ты? Ведь Зитеки живут вон там! — Петрик еще не очень уверенно различал, где право, где лево, и поэтому предпочитал показывать пальцем.

— Спасибо, что объяснил, умник, но мы пойдем к старому Зитеку.

— Да стремянка-то молодого Зитека.

Эмил обернулся к братишке, многозначительно постучал пальцем по лбу, как это делал отец, давая понять сыновьям, что они не слишком сообразительны.

— Не ори и слушай. Папа же сказал: отнесите это Зитеку. А разве он говорил, какому? Нет. Разве мы не можем вроде как ошибиться, а?

— Ага, — догадался Петрик, лукаво подмигнув брату. — Мы вроде как ошибемся, а забежим к Адаму и Ярде, да?

«Наш Эмил — голова», — с гордостью подумал Петрик.

Ребята уже слышали о происшествии с Рэком и о том, что виновником считают Ярду, поэтому для них каждый предлог был хорош — лишь бы поговорить с ним.

Старый Зитек живет у школы, а оттуда до дома Адама рукой подать.

Ребята прибежали, положили стремянку под орехом, потолковали с Ярдой и быстренько потащили стремянку туда, куда следовало.

Ярда пришел в школу последним, перед самым началом занятий. Он не знал, что говорили о нем, — задержался из-за Рэка. Ярда не выспался, но был в хорошем настроении, потому что утром Рэк смотрел уже не так печально, как ночью, и очень дружелюбно.

Ребята уже сидели за партами. Ярда подмигнул Эмилу, Эмил — Ярде, им все стало ясно: Ярда дал знать, что Рэку лучше, а Эмил — что вчерашний поход со стремянкой закончился благополучно.

Учительница была печальна, неразговорчива. Ребята были чем-то удручены, Ярда не понимал, в чем дело. От его внимания не ускользнуло, что они то и дело поглядывают на него изучающе, как на чужого. Точно так же они разглядывали его, когда он пришел сюда впервые и вступил в класс, еще не оправившись от страха, — его так напугал тогда огромный пес.

Взгляды, которые ребята украдкой бросали на него, испортили Ярде настроение, к тому же ему безумно хотелось спать: он просидел около Рэка до полуночи. Сперва он все же немного боялся, несмотря на то что пес лежал совсем обессиленный и у него были очень грустные, словно угасшие глаза. Ярда несмело погладил его и даже задрожал от страха, когда Рэк облизал ему руку. Постепенно, впрочем, Ярда освоился и часа два спустя уже без боязни поддерживал Рэку голову, чтобы он мог попить. Но когда ночью пришел ветеринар и стал готовить все для укола, Ярда закрыл глаза.

В эту ночь он на звезды не смотрел. Адам привел его домой полусонного.

Теперь, за партой, он тоже почти что засыпал. Вдруг голоса ребят и учительницы словно слились, отдаляясь, превратились в какие-то булькающие звуки, ему даже показалось, что он очутился под водой. Он видел доску, стол на возвышении, портрет президента на стене, но все было словно в тумане и как-то волнообразно двигалось. Ему казалось, что весь класс теперь под водой, под золотисто-желтой водой. И в этих колыхающихся желтоватых волнах где-то сзади плыла учительница; она подплывала все ближе, шевеля губами, но Ярда ничего не слышал.

Внезапно он вздрогнул и словно вынырнул из глубин этой золотисто-желтой воды на поверхность. Все сразу обрело привычные формы и краски, голос учительницы уже звучал отчетливо, класс был залит холодным солнцем.

— Ты тоже поедешь, Ярослав?

— Обязательно поеду, конечно.

«Что это я говорю? Куда, собственно, собираюсь ехать? О чем же она говорила?»

— Сначала мы поедем в замок Кост, а оттуда вместе с лучинскими ребятами на Грубу Скалу.

«Вот оно что, экскурсия. Правда, я там был, но поеду еще раз, отчего не поехать. Когда мы вернемся, Рэк уже поправится, может, даже будет ходить… Лишь бы ему не стало хуже. Ах, Рэк, ты должен выздороветь, должен… Надо спросить у Эмила, когда, собственно, мы поедем на эту экскурсию. Признаюсь ему, что заснул на уроке».

Адам умышленно пошел в магазин позже обычного. Около восьми там бывает больше всего народу, и у Ержабека в этой спешке не останется времени на пошлую болтовню и сплетни.

Сельмаг и в самом деле был полон, поэтому Ержабек старался не задерживать ни себя, ни покупателей. Все нервничали, Ержабек тоже, все дружно ругали погоду. Вставил слово и Адам. Когда подошла его очередь, пан завмаг доверительно наклонился к нему через прилавок и почти сочувственно зашептал:

— Разочаровал он вас, а? Это ж надо, такой бандит, кто бы мог подумать…

Адам разозлился, но, взяв себя в руки, даже улыбнулся Ержабеку.

— Пока что никто меня не разочаровал, пан заведующий, — произнес он ледяным тоном. — Но вы разочаруете меня, если будете говорить такие нелепости. А мальчика оставьте в покое, он тут ни при чем.

— Как это — ни при чем? Разве это неправда? — пошел на попятный Ержабек. — За что купил, за то и продаю.

Он тотчас принялся выискивать оправдания — дескать, он сам не хотел верить, что этот воспитанный мальчик способен на такую жестокость, но ему говорили столько людей.

Кто же мог это говорить? Еще в понедельник вечером тетя Вожена сказала, что вся деревня жалела Ярду, когда Рэк свалил его. И вдруг из невинной жертвы мальчик стал «бандитом».

Адам был утомлен, ночью он почти не спал, Ржига тоже не сомкнул глаз — они оба ухаживали за Рэком. Около полуночи псу стало хуже; он тяжело переносил большую потерю крови, у него резко подскочила температура. Если бы не самоотверженность ветеринара, который приехал осмотреть Рэка, пес вряд ли дожил бы до утра. После укола Рэку полегчало. Ржига считает, что самое плохое уже позади.

Ребята Шиманевы прибежали сразу после обеда. Эмил принес Адаму важное известие, потому он так торопился.

Адам как раз стоял у забора, по другую сторону сидел на своей «Яве» председатель кооператива, опираясь локтем на забор.

— Случись такая вещь внизу, в деревне, — сказал председатель, — так мы бы уже давно знали, на чьей это совести. Но здесь…

Эмил знал, что вмешиваться в разговор взрослых невежливо, но все же не выдержал:

— Наша учительница уже знает, кто это сделал.

Председатель иронически усмехнулся — откуда ей знать? — нажал на педаль и уехал.

— Кто тебе сказал, Эмил? — Адам хорошо знал Эмила, ему не верилось, что парнишка мог сболтнуть просто так. — Пойдемте, ребята, вы расскажете мне все в доме.

Они сели друг около дружки на лавке и рассказали о том, что произошло утром перед школой. Рассказали, ничего не добавив и ничего не скрывая.

— Короче, учительница сказала, что Ярда ни при чем. Ведь она не стала бы говорить, если бы сама не знала, кто ударил Рэка вилами, — закончил Эмил.

— Наша учительница не выдумывает, — добавил Петрик.

Адам задумался. Учительница или очень верит в Ярду и не допускает мысли, что он мог сделать что-либо подобное, или просто хотела прекратить ребячьи раздоры. Впрочем, возможно также, что кто-нибудь доверительно рассказал ей о том, что слышал или видел… Не мешает поговорить с ней.

— Где живет ваша учительница? — Адам решил пойти к ней немедленно.

Ребята ответили, что она живет в Лучине, а сюда ездит на автобусе.

Плохо дело — в таком случае, рушатся все надежды: она наверняка возвращается домой сразу же после уроков — а сейчас уроки только в первую смену, — откуда она может знать, что произошло вчера между двумя и тремя часами? Разве только кто-то рассказал ей.

На сей раз ребята не рвались сразу же найти какую-нибудь работу, а поспешили к Ярде, который ухаживал за Рэком. Всех троих сразу Ржига не пустит, Рэку нужен покой. Он лежит уже не в сарае, а в мастерской — там теплее. Утром пес дрожал от холода, вот его и переселили.

Адам подложил в печку дров, чтобы Фердику не было холодно, и тоже отправился к соседу. Соседка готовила настой ромашки уже для двух пациентов: Ржига покашливал, его знобило, он хрипел. Шею он повязал теплым шарфом, как в ноябре. Сосед позвал Адама в кухню и рассказал, что перед обедом ходил в деревню, расспрашивал, не видел ли кто, как все случилось. К сожалению, его розыски не дали никаких результатов.

— Или и впрямь никто ничего не видел, или запираются, — закончил он недовольно.

Ребята сменяли друг друга на посту около Рэка, каждый из них ухаживал за псом недолго. Под вечер Адам заглянул в мастерскую; рядом с Рэком сидел Петрик, гладил его и утешал:

— Ничего, не горюй, Рэк, все заживет. Я вон в прошлом году наступил на стекло и думал, что умру. А глянь-ка: там у меня теперь только шрамик остался, а я живой.

— Сегодня я принесла тебе ужин в последний раз, Ярда, — заявила тетя. Она опять принесла полные кастрюли, не слушая Адама, который не раз уговаривал ее не заниматься готовкой. — Пора и честь знать. А то ты небось надоел пану Адаму.

Ярда был как громом поражен, он с удивлением смотрел на тетю, не понимая, о чем она говорит.

— Что уставился? Ну да, тебе пора вернуться ко мне, домой, — сказала тетя решительно, налила в тарелки горячий суп и позвала всех за стол. — Из-за тебя у пана Адама одни только неприятности. Пора переселяться.

Ярда наконец пришел в себя.

— Ну да, ясно. А я совсем, прямо совсем забыл, что здесь мне, в общем-то, уже незачем оставаться. Ей-богу, пан Адам, мне просто не пришло в голову.

— Ты уже привык, — ответил Адам ласково.

— Но я ведь буду к вам ходить? Да?.. Ну, хорошо, тетя, завтра я переселюсь к тебе. Интересно, как теперь у нас все выглядит?

— То-то ты удивишься, Яроушек!

— Кстати, тетя, — Ярда озорно подмигнул Адаму: дескать, слушайте! — ты уже не ходишь в Лготку?

— А что я там потеряла? — засмеялась тетя. — Я уже и дорогу туда забыла. Разве что случайно заблужусь.

Балда пришел на ужин. Теперь ему жилось великолепно: тетя носила столько вкусной еды, что тут спокойно прокормилась бы и еще одна собака, но уж, конечно, не такая лакомка, как Балда.

— Ты сегодня не идешь на дежурство, Балда? Ведь уже восемь часов, тебе пора заступать.

«Всякий мальчишка будет меня учить, что я должен делать! Еще чего! — казалось, говорили умные глаза Балды. — Я ведь уже пошел».

Он потянулся, зевнул, простился с Адамом, приветливо помахав хвостом, и невозмутимо отправился на дежурство.

Ярда устраивал свое ложе, и ему невольно взгрустнулось, что это последний вечер здесь и сегодня он в последний раз будет смотреть из постели на звезды. В доме у тети его постель стоит далеко от окна.

— Ты уже узнал, почему ребята были под домашним арестом?

Ярду порадовало, что Адам вспомнил об этом загадочном обстоятельстве. Он перестал стелить постель, пошел к столу — и в эту минуту перед ним словно предстал Эмил, решительно предупредивший: о происшедшем никому ни звука. Ярда заколебался: ведь он дал Эмилу честное слово, что никому ничего не скажет. Хотя, наверно, Адаму-то можно. Кстати, Адам, наверно, объяснит ему, при чем тут деньги. В самом деле, нельзя же требовать деньги из-за того, что мальчишки подрались. Эта загадка не выходит у Ярды из головы вот уже полдня, и, не будь столько хлопот с Рэком, он наверняка уже спросил бы Адама.

— Если это какой-нибудь секрет, то оставь его при себе. Мне не обязательно знать все, — сказал Адам с улыбкой. Он заметил колебания Ярды, и ему стало смешно.

— Это, конечно, секрет, но я не понимаю почему. — Ярда уже подошел к столу и теперь понял, что не сможет молчать. Ему было интересно, что скажет Адам и сможет ли он разгадать эту загадку. Ярда начал рассказ.

Эмил и Петрик шли в понедельник из школы. Учились в тот день только до одиннадцати, так что к обеду можно было не спешить, шли себе не торопясь по скошенному лугу вдоль речки к мельнице. И вдруг за ивовым кустом заметили мальчишку, который сидел на корточках на берегу; в руке он держал палку с флюгерами, опустив их в воду против течения, чтобы вода их вращала.

— Это же мои флюгеры! — крикнул удивленно Эмил. — Ну-ка, отдавай их назад!

Мальчишка насупился — его зовут Рудла, но Ярда его не знает, — словом, Рудла разозлился: чего-де они привязались. Да еще к черту послал.

Эмил вышел из себя, требовал назад свои флюгеры, стал ругаться с Рудлой, Петрик поддержал брата, и тогда Рудла им назло растоптал флюгеры. Тут уж Эмил рассвирепел, и началась драка. Но Рудла старше и сильнее, и Эмилу пришлось худо: вместо флюгеров он получил несколько затрещин и пинков. Зато, правда, ему удалось так толкнуть Рудлу, что тот свалился в речку. Воды в ней было немного, так что у него только намокли ботинки и брюки.

Шиманевы после этого помчались домой, Рудла — за ними. Подбежав к забору, Петрик поднял камень и бросил его в Рудлу. Камень в преследователя не попал, но зато на ребят в тот же миг посыпались подзатыльники — их мама в таких случаях не скупилась. Она как раз вышла из дому в тот самый момент, когда они вбежали во двор.

— Ах вы окаянные! Да если буфетчик узнает, что вы дрались с его Рудлой, нам труба. Ведь он потребует деньги.

Ярда прервал свое повествование. Он описывал все так, словно пережил все это сам, ему было понятно все — ярость Эмила, отчаяние Петрика, что он не в силах помочь брату. Понимал он и то, что мать рассердилась и надавала ребятам подзатыльников, но почему она говорила о деньгах да еще велела сыновьям молчать, запретила им сказать это отцу, этого Ярда постичь не мог.

— Разве кто-нибудь может требовать деньги за такое? Пан Адам, я совсем ничего не понимаю.

Адам перестал улыбаться, он молчал, размышляя. Ярда стал опасаться, что он не расслышал его вопроса.

— Пани Шиманева просто испугалась, Ярда, — сказал Адам, стараясь и тоном успокоить мальчика, при этом он подумал, что она испугалась зря: Рудла наверняка не расскажет дома, что подрался из-за флюгеров, которые сам, видимо, и украл.

— Испугалась… Гм, испугалась… — В голосе Ярды звучало сомнение. — Но Эмил теперь и вправду боится, что буфетчик придет к ним за деньгами.

— Это глупости, Ярда. Пан Махач — воспитанный и порядочный человек.

Адаму было ясно, чего испугалась Шиманева. Махач одолжил им деньги на постройку дома, срок уже прошел, но Шиманевы еще не выплатили долг целиком. Они старались изо всех сил, бо́льшую часть денег уже вернули, но кое-что еще должны. Вот Шиманева и боится момента, когда Махач придет за остатком долга… Впрочем, это Ярде знать ни к чему, подумал Адам.

— Не придумывай себе лишних забот, мальчик. Эмил наверняка поделится со мной, и я все ему объясню. Ему ничего не надо бояться… Спокойно ложись и смотри на звезды.

Июнь, казалось, опомнился, утро в четверг предвещало, что последующие дни опять будут теплыми и ясными, как и положено быть июньским дням. Это утро обещало, что оно уже не потерпит вмешательства дерзких холодных ветров, серых туч и ливней.

Адам чувствовал это и словно помолодел от приятной перемены. Он с удовольствием раскрыл ворота сарая и с наслаждением вдохнул полузабытый запах фанеры, досок, стружек, лаков и скипидара.

Повесив клетку с Фердой на ворота, Адам принялся за работу, которая доставляла ему удовольствие, потому что была для него новой, в корне отличной от той, которой он занимался столько лет. Та работа не была неприятной, но проходило много, страшно много времени, прежде чем он видел ее результат. А здесь все просто — сегодня он доделает обычную дверцу для слухового окна, придет Ржига и скажет: «Да, в целом это совсем неплохо». Такого признания достаточно — Ржига еще никогда не сказал: «Как красиво». Да и что красивого может быть в обычной дверке слухового окна!

Адам строгал рубанком, пилил, порой выходил в сад подышать другими ароматами, высказать похвалу цветам, пожелать дроздам приятного аппетита — все равно бесполезно гонять их с клубники — и иногда ходил взглянуть на Рэка. С ним уже возникли новые проблемы: он вдруг начинает вставать на передние лапы, но тут же заскулит и упадет, то пытается сорвать повязки с раны, а главное, ни на минуту не хочет оставаться один. После долгой отшельнической жизни на дворе пани Мразковой он привык к обществу, и это пришлось ему весьма по вкусу. Ржига, чтобы не бездельничать, находясь около Рэка, точил пилки, серпы, ножницы и все время говорил, говорил — о чем придется, потому что Рэк постоянно хотел слышать человеческий голос. Ржига мог говорить о погоде или ругать никуда не годные бруски, но в этих разговорах должно было то и дело повторяться имя «Рэк», «Рэчек», и тогда пес был доволен.

Фердик распевал, играя стружкой, которую дал ему Адам. Фердику нравилось в сарае.

Ближе к десяти часам Адам то и дело посматривал на часы и даже выходил из сарая и глядел в сторону калитки. Во время переменки должен был прийти Ярда с ответом от учительницы. Адам утром послал ей записку, но не сказал Ярде, о чем пишет. Поэтому мальчуган чувствовал себя не в своей тарелке, когда в десять прибежал с сообщением, что учительница просит пана Адама прийти к ней сразу после полудня.

— Это из-за той записки, что ребята Шиманевы воруют? — спросил Ярда несмело.

Адам рассмеялся:

— Нет, Ярда, что ты! Об этом я почти забыл.

Пустая и тихая школа выглядит тоскливо и как-то бессмысленно, как, скажем, летний санаторий в сентябре. Здесь, правда, школа маленькая, всего лишь один класс и несколько учеников, но все же это школа. Как и всюду, тут есть коридор с вешалками и картиной, изображающей Градчаны, класс с партами, на возвышении стоит учительский столик, висит доска. И физкультурный зал есть, и даже кабинет с картами и чучелами птиц.

Адам был тут впервые и сразу увидел все, потому что школа как раз проветривалась, окна и двери были раскрыты настежь. Лишь дверь в кабинет была слегка приоткрыта, и там у маленького столика стояла учительница Балачкова, ожидая посетителя.

Учительница, миловидная, очень спокойная и вежливая женщина, предложила Адаму стул напротив своего и внимательно посмотрела на него. И все же у Адама было такое чувство, что она не слишком рада его приходу. Она выслушала его так, словно заранее знала, что́ он скажет, и в то же время будто готова была возражать. Она не стала дожидаться, пока Адам договорит до конца, но не перебила его, а лишь воспользовалась небольшой паузой и мягко сказала:

— Не ждите, что я скажу вам, кто это сделал.

— Вы и сами, значит, не знаете, да?

— Знаю, я видела эту отвратительную сцену. — Учительница несколько ссутулилась, морщинка между бровями углубилась, она нахмурилась и наморщила лоб, словно вновь увидела эту неприятную сцену. — Я видела сама, но не могу вам сказать, кто это был…

Адама удивило — и это говорит учительница. Неужели она не осуждает этот поступок? Или хочет покрыть кого-то, а то, может, и боится?

— …пока не узнаю ваши намерения, причины, по которым вы так интересуетесь этим человеком.

— Но ведь причина ясна, эта причина — единственная, пани учительница: я хочу оправдать Ярду, доказать, что он этого не делал.

Учительницу, видимо, успокоили эти слова, лицо ее прояснилось.

— Я понимаю вас, пан Адам. Но я думаю, что Ярослава не будет нужды оправдывать. Видите ли, я верю, что уже сегодня многие узнают, на чьей совести бедный пес.

— Пожалуй, тем более вы могли бы мне сказать…

— Нет, я не могу, — перебила она Адама, задумалась и некоторое время смотрела в окно на площадь.

В солнечном свете было видно, какое у нее взволнованное лицо. Адам заметил, что в ее темных волосах уже много серебряных нитей, и ему вдруг подумалось, что она уже давно могла бы уйти на заслуженный отдых.

Учительница снова взглянула на Адама и слегка наклонилась над столом.

— Позвольте мне задать вам один вопрос, — сказала она мягко, — стали бы вы защищать свою жену, если бы на нее набросился огромный пес?

— Разумеется. Я защищал бы любого человека.

Вот, значит, как было дело. Рэк бросился на какую-то женщину, и ее муж взялся за вилы, догадался Адам.

— Я видела все из автобуса, дорога проходит близко от того места. Возможно, пес не хотел причинить женщине зла, но ее муж не мог этого знать. Все случилось так внезапно и неожиданно: он оглянулся и увидел, что жена его упала на землю, а над ней — огромная овчарка. Наверняка он испугался. На плече у него были вилы; может, он хотел только припугнуть пса, отогнать, но пес собрался прыгнуть и на него…

— Я понимаю, пани учительница. Пожалуй, я действовал бы так же, но…

— Понимаю, что вы хотите сказать. Он не должен был уйти, оставив раненого пса без помощи. За это я его осуждаю, даже еще больше, чем вы, потому что… — она помолчала, — потому что это мой бывший ученик. Поэтому я не хочу его называть и не назову. Дело в том, что я хочу, чтобы он признался сам. Я верю, что он это сделает.

Голос учительницы сорвался, оба они долго молчали. «Я понимаю ее, — говорил про себя Адам, — она будет считать своим личным поражением, если ее бывший ученик — а она наверняка любила его или хотя бы уважала — проявит себя так некрасиво, не признается, оставив под подозрением невинного человека».

Адам встал:

— Я буду рад, если ваши надежды оправдаются.

Она грустно улыбнулась — губы ее едва заметно дрогнули — и проводила Адама до двери.

— В конце концов, подлинный виновник — это не Рэк и не мой бывший ученик, а кое-кто другой.

Адам не чувствовал ни разочарования, ни недовольства, но не испытал и удовлетворения. И все же у него стало легче на душе, и он решил больше ничего не доискиваться, независимо от того, признается этот бывший ученик или нет. Но ради учительницы он бы очень хотел, чтобы тот признался.

Деревня, лежавшая в долине, плавала в прозрачном тумане, а Хутор уже осветило розовое сияние с востока. Отчетливее всего на фоне деревьев и крыш выделялась величественная, стройная ель-одиночка. Солнце еще не взошло; оно выкатилось из-за голубых холмов, когда Ржига и Адам уже входили в тихий мокрый лес, сверкавший от росы.

Адам, полагаясь на опыт Ржиги, которого считал хорошим грибником, шел за ним сквозь редкие заросли кустарника. В густой траве то тут, то там росли молодые березки. Увидев блестящую аппетитную головку подосиновика, Адам наклонялся, но тут же разочарованно выпрямлялся, а Ржига знай себе посмеивался.

— Неужто вам не ясно, что после такого холода, какой был позавчера, подосиновики не вырастут? — спросил Ржига; глаза его лукаво посмеивались.

— Так зачем же мы сюда пошли?

Ржига показал вперед, в глубь леса, там-де они наверняка найдут что-нибудь. Он вел Адама к рослым елям, под которыми землю устилал мох. Теперь он сам стал частенько нагибаться, но отнюдь не зря.

— Если эти боровички вам не по вкусу, пан сосед, так хоть не топчите их, — сказал он с усмешкой, указав на мох.

Там красовался великолепный боровичок с коричневой головкой, а рядом с ним второй, но раздавленный.

Адам быстро «перестроился», искал теперь только эти грибы и ни на один больше не наступил. Он вдруг стал находить грибы даже там, где прошел прежде, ничего не заметив. Не прошло и часа, как у него в сумке набралось около двадцати превосходных боровичков, чем он был весьма доволен. Ржиге повезло, его корзинка была почти полна.

— Пожалуй, можно и по домам, а? Что вы на это скажете? — Ржига с удовольствием поглядел на свою корзинку. — Мне этого довольно.

Адам охотно согласился: он запланировал на сегодня много работы и ему был дорог каждый час. Но пока что не представлялась возможность для того разговора, ради которого он так легко согласился пойти на эту прогулку. Он хотел рассказать Ржиге о Мареке, а для этого необходимо было сесть хоть на несколько минут.

— Вон там присядем на минутку и поговорим, — сказал Ржига, словно угадав желание Адама.

Они сели, Ржига оперся спиной о сосну, достал из кармана нож и принялся чистить грибы.

— Так что рассказал вам профессор Боузек?

— Откуда вы знаете, что я говорил с ним?

— Очень просто, — засмеялся сосед, — я был у него. Он говорит: «Чего я буду вам рассказывать, я все уже сказал Адаму, пусть он расскажет это вам…» Понимаете, к нему как раз кто-то пришел.

Перед глазами Адама возник кабинет в доме архивариуса Боузека, заполненный книгами. Стеллажи располагались не только по стенам, но и поперек комнаты, лишь около письменного стола, стоящего у окна, было место для двух стульев. Над дверью и около окна, выходившего в сад, висели гравюры — одна возле другой, некоторые были без рам, просто прибиты гвоздями. Тут не было ни одной, даже маленькой, картины сына Боузека — Радека. Но зато в коридоре и в остальных комнатах, а особенно в мансарде Радека была настоящая галерея его произведений.

Боузек был худощавый и высокий старик с поредевшими седыми волосами и темными глазами, смотревшими из-за очков. Сын унаследовал от него только глаза. Архивариус был в белом застиранном и довольно грязном халате без единой пуговицы. Зато рубашка на нем была безукоризненно чистая и наглаженная.

Полную доверху пепельницу он высыпал из окна в сад и поставил ее перед Адамом вместе с большой старомодной зажигалкой, а себе взял поддон из-под цветочного горшка, стоявшего на окне.

Боузек искренне обрадовался Адаму, был разговорчив и весел, пока не прозвучало имя Лудвика Марека. Он нахмурился, медленно закрыл папку со старыми рукописями и отодвинул ее к окну.

— Еще бы мне не знать его, — сказал он угрюмо. — Его отца, Ладислава Марека, я, разумеется, знал гораздо лучше. С Ладей мы вместе росли и учились, о нем я рассказал бы с удовольствием, а вот Лудвик…

Адам коротко повторил то, что уже знал от Радека, чтобы не слишком затруднять старого пана.

— Наш Радек вряд ли помнит доктора Марека — он был еще маленьким, когда тот ходил сюда. А его Лудвика он, собственно, тоже не знал. Придется мне рассказать вам все…

После окончания института Боузек остался в родном Милине, а Марек нашел место в маленьком городке в Судетах, работая помощником старого немецкого врача Таубера. Это был уставший от жизни человек лет шестидесяти, которого на склоне лет музыка интересовала больше, чем его частная практика, кабинет и прием больных. Страстный любитель скрипки, он организовал квартет. Марек в этом квартете играл на виолончели, а дочь Таубера Эрна — партию второй скрипки. Спустя некоторое время Марек и Эрна поженились, и Марек стал преемником тестя. Это был не бог весть какой мед — ходить по отдаленным и разбросанным в горах деревушкам, но молодой врач был доволен, и вскоре его все полюбили. Спустя год у Мареков родился сын Лудвик.

Очень скоро, однако, семью постиг жестокий удар: пограничье было присоединено к германской империи, и чешские семьи вынуждены были срочно эвакуироваться, взяв только то, что успели положить в чемоданы.

Марек возвратился в родной город с женой и сыном и оказался совсем без средств. Его родители тем временем умерли, осталась лишь сестра, у которой они и поселились, теснясь в маленькой квартире. Эрна хотя и была немкой, бегло говорила по-чешски и сравнительно быстро вошла в новую среду. У нее было несколько учеников, которым она давала уроки игры на фортепьяно.

Хуже было с Мареком. У него не было денег, чтобы начать частную практику, о месте в больнице он не мог и мечтать. И к тому же жизнь становилась все тяжелей — во всем ощущалось приближение войны.

К счастью, очень скоро Марек познакомился с коллегой, у которого в Пацлове, расположенном неподалеку, была богатая практика и кабинет.

Это был известный во всем крае и весьма уважаемый врач Ламер. Он собирался эмигрировать. Поэтому и предложил Мареку свой кабинет вместе с виллой. Формально он все это продал, но на самом деле отдал даром. Он только потребовал от Марека расписку, что, когда он вернется из эмиграции, Марек возвратит ему кабинет и виллу.

С этой распиской в кармане Ламер с семьей выехал в Париж, а Марек поселился на вилле и начал практиковать. Очень способный и самоотверженный, он быстро приобрел в крае хорошую репутацию и, казалось, все образовалось. Тяготы и унижения насильственной эвакуации из Таннвальда Марековы начали понемногу забывать.

Но тут разразилась война, и Марек стал оказывать помощь всем и каждому: молодым выдавал всякие справки, помогая уклоняться от отправки на принудительные работы в Германию, семьям арестованных давал деньги, лечил партизан.

— Я сам неоднократно брал у него деньги для нуждающихся людей, которые пострадали; у меня есть доказательства его честности и самоотверженности, — сказал доктор Боузек и загасил следующий окурок, прижав его к поддону. — У меня есть свидетельства многих людей, которые с благодарностью вспоминают о его помощи.

Война продолжалась, гитлеровская армия оккупировала Европу; пал Париж.

В 1944 году в один июльский день перед кабинетом доктора Марека вдруг остановилось несколько машин, из которых выскочили гестаповцы. Марека и его жену арестовали и отправили в концентрационный лагерь. Маленького Лудвика они, вероятно, забыли забрать или у них не было такого приказа. Словом, Лудва — ему было тогда лет десять — остался один. Его приютила тетя, сестра Марека, которая осталась с тремя детьми; муж ее был в концлагере.

— Почему Марековых арестовали? Потому что в далекой Франции арестовали доктора Ламера и всю его семью, а при обыске нашли расписку Марека о том, что после войны он возвратит всю собственность ее владельцу… Марека приговорили к смертной казни — здесь у меня есть копия приговора. Эрна умерла в концлагере примерно в то же время, когда был казнен Ладя. Конца войны не дождался и доктор Ламер. Он погиб в газовой камере, как и вся его семья. Лудвику исполнилось одиннадцать лет, когда кончилась война, — продолжал доктор Боузек грустно. — Принято считать, что на детей в его возрасте подобные трагедии не накладывают такого отпечатка, как на взрослых. Лудвик был мальчик как мальчик, правда слабенький и чересчур возбудимый, рассеянный, но очень способный. Я часто навещал его, и у меня возникло впечатление, что постепенно все утрясется.

Но Лудвик стал терять интерес к школе, учителя приходили в отчаяние — все они были убеждены в том, что он обладает необыкновенными способностями. Лудвик же ничуть не стремился проявить свою одаренность. Он ушел в себя, порвал с родственниками, растерял друзей, часто болел…

И намучился же я с ним!.. Короче говоря, у него нарушения нервной системы, лечение до сих пор ничего не дало, потому что у Лудвика нет желания выздороветь…

Адам старался как можно ближе передать взволнованный рассказ Боузека, но это ему не удалось. По крайней мере у него возникло такое чувство. Он судил о воздействии своих слов на Ржигу по выражению его лица. Ржига сидел с отсутствующим видом, и, казалось, мысли его были далеко. «Наверно, опять вспомнил о Рэке, — подумал Адам. — А впрочем, может, он давно знает все, что я рассказал. Ведь Пацлов совсем недалеко отсюда, а необычные истории, случающиеся с людьми, становятся достоянием многих далеко вокруг».

— Вот видите, пан сосед, — подытожил Адам, — видите, как получается, когда осуждаешь человека, ничего о нем не зная…

И он снова замолчал, задумчиво глядя перед собой. Где-то невдалеке куковала кукушка, корзинка Ржиги приманивала бабочку, она опустилась на ручку, подрагивая крыльями.

— Жаль, что мы не знали этого раньше… Ну, да мы-то с вами, я думаю, вреда ему не принесли, не обидели… Что ж, пойдемте, пан сосед.

Воробьи, испугавшись, подняли крик, и дрозды вдруг взлетели и долго не возвращались.

Адам отнес рамы в тень под орех и принялся красить их белилами. Он торопился. Еще в среду суббота казалась ему страшно далекой, и вдруг вот она, уже за дверями. Надо еще вымыть как следует пол, отскоблить добела, сменить одну доску — она подгнила и прогибается. Словом, еще полно работы, а завтра приедут девчата.

Адам выставил рамы, отблески яркого солнца заиграли на стене дома.

После десяти рамы уже были покрыты первым слоем белил и лежали прямо на траве. Адам был без рубашки и все равно исходил по́том. «Только бы ко мне никто не пришел, только бы никто не отрывал меня от работы».

И тут пришла почтальонша Ярмила. Она несла длинный сверток, напоминавший трубу. Увидев, что руки Адама измазаны краской, она засмеялась и не доверила ему сверток, а сама положила его на крышку колодца, присоединив и письмо.

— Этот мальчик еще у вас? Для него у меня тоже есть письмецо.

Адам ответил, что Ярда сегодня на экскурсии со школой, но наверняка придет сюда, так что она может оставить ему письмо здесь.

— Как раз вчера он говорил, что сегодня вы обязательно принесете ему письмо. Вот обрадуется мальчуган — это ведь наверняка от мамы.

— А он знает, из-за кого он пострадал? — спросила Ярмила очень серьезно.

— Что вы имеете в виду?

— Вы знаете — его подозревали, что он ранил Рэка.

— А теперь не подозревают?

— Да ведь это же сделал Ванек.

Ярмилу явно порадовало, что она первой принесла эту новость. Она торопливо рассказала, как все случилось, и ее описание в точности совпадало с рассказом учительницы Балачковой.

— Он сам признался?

Нет, молодой Ванек, к сожалению, обманул ожидания своей бывшей учительницы. Если бы в том же автобусе, в котором ехала учительница, не оказался еще и кузнец Орт, Ванек, наверное, молчал бы до сих пор. Орт, хотя и видел все, сначала тоже молчал: видимо, ожидал, что Ванек признается сам. Лишь вчера вечером в закусочной Орт заметил Ванеку, что не дело оставлять под подозрением ни в чем не повинного парнишку. Он сказал это в присутствии нескольких посетителей, так что теперь правду уже нельзя было замолчать.

Адам вздохнул с облегчением — значит, и эта загадка наконец-то прояснилась.

После обеда зашел Ржига — взглянуть, как Адам отремонтировал пол. О Ванеке он не хотел и слышать; он уже все знал, для него это было дело решенное.

— Ну, я думаю, с Рэком все наладится. Он заметно повеселел, сейчас я как раз немного покормил его.

Молча поглядев на приведенный в порядок пол, он погладил колючий подбородок и сказал, лукаво посмеиваясь:

— Что ж, я видал работу и похуже… Ну, да ничего, в углу это будет не слишком заметно.

Тут Ржига заметил на столе сверток, доставленный Ярмилой. Упаковка была уже разорвана, под ней поблескивала фольга.

— С ума сойти, сколько же это будет флюгеров! Не деревня, а сплошные флюгеры.

Ржига был в хорошем настроении, шутил, добродушно улыбался, его ничто уже не тревожило.

Буфетчик Махач перед калиткой огляделся, словно ему не хотелось, чтобы кто-то увидел, как он идет к Адаму в дом. Вошел он, ступая медленно и тяжело.

Адам красил окна. Увидев Махача, он вытер руки тряпкой и позвал гостя в комнату. «Он несет мне известие, которое для меня уже не новость, — подумал Адам. — Ведь именно в закусочной Ванек признался, что это он ударил Рэка вилами».

Лицо Махача было хмурым, его что-то тяготило. Он удрученно сел, озабоченно вздохнув; светлые глаза глядели на Адама с тоской. Вытерев лоб большим носовым платком, он снова вздохнул:

— Вы ведь знаете, с парнем просто мука… сущий крест.

Адам вспомнил, как в воскресенье утром Махач лупил Рудлу, и взгляд, которым мальчишка «одарил» тогда Адама.

— Он бывал тут у вас в последнее время?

— Вообще ни разу не был.

— Тем хуже… Вот, значит, какие дела, — произнес Махач. Сунув руку в карман, он положил перед Адамом пропавший футляр с карандашами: — Мне пришло в голову, что это небось ваше.

Адам утвердительно кивнул. Ему было жаль буфетчика, и он прикидывал, не лучше ли сказать, что потерял футляр.

— Вот паршивец!.. Я сразу подумал, что он стянул это у вас… Я из-за сигарет догадался. Он и сигареты стащил, да?

Теперь уже невозможно было отпираться. Адам молча слушал взволнованного Махача. Его срочно вызвали — дело, мол, очень серьезное. Махач поехал утром в Милин и узнал, что его сын продает одноклассникам австрийские сигареты и предлагал купить автоматические карандаши.

— Все австрийские сигареты я продал вам, пан Адам, у меня не осталось ни одной штуки… так что… Э, да что тут говорить… Мальчишка, видать, сведет меня в могилу.

Адам рассказал, как обнаружил дырку в сетке на окне, но ему и в голову не пришло подозревать Рудлу, которого он даже ни разу не видел в этих местах. О записке с предупреждением, что надо остерегаться ребят Шиманевых, Адам не обмолвился.

— Не хочет учиться. И делает все, чтобы остаться на второй год, говорит: пусть, мол, выгоняют из школы. Вбил себе в голову, что будет каменщиком, а для этого-де учиться ни к чему. Он хочет поскорее начать зарабатывать… А такой хороший парнишка был…

«Все проясняется, — сказал про себя Адам с облегчением, — теперь, пожалуй, и в самом деле наконец-то наступит райский покой».

Он вымыл пол, отскоблив его, вставил покрашенные рамы и, усталый, грязный, пахнущий краской, грустно насвистывал. Фердику его свист совсем не нравился, и он кричал:

— Ферда злится! Ферда злится!

Голубая тень покрывала уже весь дворик — и вот наконец ребята вернулись с экскурсии. То-то было шуму! Они с жадным любопытством осмотрели все, исследуя перемены в доме, потрогали и белила на окнах, оставив, разумеется, темные пятна.

Ребята живо делились впечатлениями. На сей раз никто никуда не свалился, Эмил не лишился ремня, все было здорово, и они еще сэкономили шесть крон.

— Знаете, это для Эмила, когда он поедет в Прагу, — сказал Петрик, гордясь, что эти деньги они сэкономили благодаря ему. — Просто я не дал Эмилу на мороженое, вот и все!

Эмил с Петриком принесли потом дров для печки — будет гуляш из сосисок! — и, схватив ведро, побежали к колодцу чистить картошку. Ярда в это время резал в горнице лук, утирая слезы.

— Я вам кое-что скажу, пан Адам, — начал он заговорщически, — только не выдавайте меня ребятам.

— Что такое, Ярда? — Адам чистил грибы и был задумчив, он слушал только краем уха.

— Ребята хотят поставить мачту с флюгерами только утром. Понимаете, это должно быть в честь приезда вашей жены и Эвички.

— А твое выздоровление — его мы отмечать не будем?

— И это тоже!

— А дружбу с Рэком?

— Тоже!

— По-моему, мы отпразднуем еще кое-что. — Адам достал из стола письмо и подал его Ярде.

Мальчик в один момент бросил лук, распечатал конверт и стал жадно читать.

— Да, вы правы, пан Адам! — радостно выкрикнул он. — Мама уже выписалась из больницы и сейчас дома! И пишет, что будет рада Эмилу.

— Чего ты там кричишь, в чем дело? — закричал Эмил со двора.

Ярда так ликовал, что его было слышно и на улице.

Он высунулся в окно и крикнул:

— Ребята, мама выздоровела! Через неделю она приедет сюда! Эмил, ты едешь с нами!

Адам открыл калитку, церемонно низко поклонился и галантно произнес:

— Милости просим, дамы!

Эва-старшая заметила мачту с флюгерами.

— Ну и красота! — И улыбнулась Адаму, а потом Фердику в окне.

— Да здесь просто чудно! — сказала младшая Эва радостно, увидела на заднем плане, у садика, ребят Шиманевых и весело окликнула их: — Привет, мальчики!

Они тотчас же подбежали к ней.

Старшая Эва любовно оглядывала розы и тюльпаны, обратила внимание на новую дверцу слухового окошка и свежевыкрашенные окна, а потом на дворе Ржиги, за забором, на Рэка.

— Эвичка, посмотри, какая прекрасная собака у пана Ржиги!

— Вот это собачка! — закричала Эвичка с восторгом. — Мне бы такую… А что это за мальчик рядом с собакой?

— Это Ярда… тоже наш мальчик, — ответил Адам с улыбкой. — Да вы с ним познакомитесь.

Адам подчеркнул слово «наш», и Эвы тотчас поняли, что мальчик стал таким же завсегдатаем дома, как Эмил с Петриком и Балда.

— Добрый день, добрый день! — требовал к себе внимания Фердик.

— А что здесь нового? Было что-нибудь интересное? — спросила Эва, любуясь садом. Она была счастлива, что опять оказалась на даче.

— Ничего особенного, правда, ребята? — сказал Адам с загадочной улыбкой, подмигнув мальчикам.

— Ах вы, заговорщики, вы что-то скрываете? — Эва почувствовала, что за этим «ничего особенного» что-то таится.

— Здесь был… как это говорится… был райский покой, — заявил Петрик с сияющей улыбкой.

— И пан Адам от этого поседел, — добавил Эмил.

Он впервые сказал «пан Адам».

Кофола — прохладительный напиток типа кока-колы.