«Не могу объяснить. Он умница. Чудесный мальчик и такой умный». Несколько лет назад с этих слов началась сессия психотерапии с Н., моей давней пациенткой. Вместо того чтобы рассказывать о себе, она хотела поговорить о сыне, А. Он учился в девятом классе. Несмотря на благополучную атмосферу в семье и поддержку родителей, в школе начались трудности в общении. Мама никогда не сталкивалась с такими проблемами и не слышала о них. Сверстники его не дразнили, не игнорировали и не оказывали давления. Словом, типичных подростковых конфликтов не было. Более того, мама отмечала, что он с удовольствием ходит в школу и отлично учится. Мальчик пользовался популярностью, его приглашали на вечеринки, но он обычно на них не ходил.

У А. не было депрессии или тревожности. У него имелось несколько близких друзей, а может, даже своя компания. Тем не менее он почти всегда отказывался от коллективных мероприятий и поездок, и мама не понимала причин. «Для подростка он не вредный и не злой, – размышляла она. – Но он такой замкнутый. Я не знаю, о чем думает мой сын, и он даже не объясняет, почему не хочет ехать в лагерь с друзьями, которые постоянно его приглашают. Больше всего меня тревожит, что ему, кажется, безразличны общение и контакт со сверстниками. Разве в четырнадцать лет мальчик не должен хотеть присоединиться к другим ребятам?»

Я уже сталкивался с подобным. Конечно, ни один родитель не хочет, чтобы его ребенок испытывал трудности в общении, особенно в подростковом возрасте. Социальное отчуждение сильно влияет на настроение, самочувствие и даже способность нормально функционировать. Но Н. взглянула на ситуацию иначе. Ее беспокоили не симпатии окружающих. Ее тревожило какое-то фундаментальное отличие сына от сверстников, хотя он рос умным ребенком, в каком-то смысле даже вундеркиндом. «Когда ему было четыре года, медсестра в отделении педиатрии призналась, что ей хотелось рассказать ему о своих жизненных проблемах, и она едва сдержалась», – рассказывала Н. Такие случаи повторялись: родственники, друзья семьи и даже учителя – многие взрослые с радостью доверяли ему свои переживания, забывая, что тот еще совсем ребенок. «Моя мама уверена, что он эмпат, что бы это ни значило. Но я не хочу, чтобы мой сын был особенным. Я хочу, чтобы он был обычным подростком, – дрожащим голосом сказала она. – А отсутствие интереса к социальной жизни в его возрасте ненормально».

Я согласился, что равнодушие ее сына к увлечениям сверстников необычно, но заверил, что не вижу здесь признаков психического расстройства. Я спросил, ходит ли А. к психологу и проходил ли он нейропсихологические обследования. Н. ответила утвердительно на оба вопроса. «Тестирование показало высокий уровень интеллекта, эмоциональную зрелость и отсутствие когнитивных нарушений. Психотерапевт сказала, что он для нее – загадка. Это меня не сильно успокоило».

Три недели спустя А. пришел ко мне на прием. Он вошел робко, как и полагается типичному четырнадцатилетнему подростку. Он был симпатичным, обаятельным и спокойным. Я сказал: «Твоя мама беспокоится, что ты не особо интересуешься социальной жизнью своего окружения, у тебя нет страха упущенных возможностей[5]». Мы оба улыбнулись, а затем он серьезно добавил: «Страх возникает, если можешь упустить что-то действительно важное. Но если знаешь, что пропускать нечего, то и страха никакого нет». Я хотел лучше понять его восприятие мира и попросил описать ощущения от вечеринок и других публичных мероприятий. «Я просто чувствую себя неловко, – сказал он, – как будто я не участвую в происходящем. Это звучит абсурдно, ведь меня окружают друзья. Я знаю, что они рады меня видеть, но я все равно не чувствую связи. Когда вокруг много людей, мне одиноко и скучно. А наедине с собой или с близкими друзьями такого ощущения нет». Затем с досадой добавил: «Я не люблю об этом говорить, потому что чувствую себя каким-то инопланетянином. Вы думаете, со мной что-то не так?»

Я уж точно так не думал, но спросил, считает ли так он сам. «Да, – сказал А., повторяя слова мамы, словно эхо. – Мне кажется, что я ненормальный. Почему мне не нравится то, что нравится моим друзьям? Не может же быть такого, что все они ошибаются, а я один прав».

Я понимал, почему он так себя чувствует. Во всех культурах и традициях подростками руководит одна сила: социальное давление принадлежать коллективу. Как же тогда объяснить, почему А. не волновало, вписывается ли он в социальные группы или нет? Ответ прост: А. оказался отровертом.

А. испытал большое облегчение, услышав мое объяснение. Я предложил ему прийти ко мне снова после того, как он немного поразмышляет о себе в новом свете. Придя во второй раз, мальчик признался, что наш разговор помог ему увидеть главное: чувство непричастности было ключом ко многим его социальным проблемам.

Он попросил меня объяснить ситуацию родителям, что я и сделал, настойчиво рекомендуя не заставлять его быть «как все другие дети». Поначалу им это далось непросто. Окружающие постоянно твердили, что они должны заставить сына ходить на вечеринки, ездить в летние лагеря и участвовать во всем, чем обычно занимаются четырнадцатилетние мальчики. «Он вам потом спасибо скажет, – настаивали все вокруг. – Дети не знают, что им нужно. Вы должны их учить». Все эти люди ошибались.

Сейчас, к радости родителей, А. по-настоящему расцвел. Ему двадцать четыре года. Он пишет кандидатскую диссертацию по психологии, недавно сделал предложение девушке, с которой встречался еще со студенческих лет, и до сих пор поддерживает тесную связь с друзьями детства. В каком-то смысле он навсегда останется наблюдателем за группой, а не ее участником. Но он живет своей собственной жизнью: полностью доволен тем, чем занимается, и людьми, с которыми находится рядом. Словом, идеальное развитие событий для отроверта.

В каждой группе есть убеждения и правила (гласные и негласные), которые необходимо принимать. Люди, стремящиеся к жизни в коллективе (включая интровертов, экстравертов и даже аутсайдеров, хотя их и считают маргиналами), хотят занять в нем свое место. Они подтверждают принятые в группе нормы и правила, в точности им следуя. Такую распространенную форму группового мышления часто называют коллективным разумом.

На отровертов не распространяется коллективное мышление. Они не разделяют взглядов сообщества, и смещение «центра тяжести» группы, образно говоря, влияет на них меньше, чем на остальных.

Ниже приведена иллюстрация различия между отровертами и людьми, которые предпочитают жизнь в коллективе, а также показано, как каждый из них смотрит на мир. Люди в коллективе смотрят в центр круга, где сходятся мнения всех остальных. У отровертов – наоборот. Даже когда они находятся внутри общности, они смотрят наружу.

В коллективе люди стремятся быть ближе к центру, но каждый по разным причинам.

Интровертам трудно выстраивать глубокие личные отношения с другими людьми. Они избегают эмоциональной откровенности, поэтому стремятся взаимодействовать в коллективе. В большой компании проще сохранять дистанцию с теми, кто чересчур активно пытается сблизиться. Пусть даже интроверты кажутся в группе скромными и неразговорчивыми, но для них важна причастность к общности. Но общение быстро истощает запас их энергии, поэтому они способны находиться среди людей лишь определенное время. При этом некая общая идентичность и ощущение принадлежности к коллективу дают интровертам чувство комфорта и безопасности.

Экстраверты обожают публику. Им важно чувствовать себя частью группы, но не просто растворяться, а сиять на ее фоне. Иными словами, коллектив для них – пространство, где они могут раскрываться на глазах у других. Они получают энергию в общении и стремятся к такой степени социальной насыщенности, которую отношения тет-а-тет обычно не обеспечивают. Экстраверты наслаждаются чувством причастности к общему делу и возможностью, благодаря своей харизме, не только принадлежать к группе, но и занимать в ней значимое положение.

К аутсайдерам любая группа относится настороженно. Сверстники нередко вовсе изгоняют их из коллектива, особенно после того, как заканчивается средняя школа и контроль взрослых ослабевает. Но аутсайдеры всегда стремятся сохранить связь с коллективом, они упорно пытаются присоединиться к социальным группам, которые их отвергают.

И интроверты, и экстраверты, и аутсайдеры хотят принадлежать общей идентичности, заменяющей их индивидуальность. Все они готовы пожертвовать своим уникальным, самостоятельным жизненным путем ради общего опыта, создающего иллюзию, что они не одни.

Отроверты, в отличие от других, всегда смотрят наружу, даже когда находятся внутри группы. Их радушно принимают в коллективе, но они никогда не чувствуют себя частью происходящего в нем. Тогда как аутсайдеры и интроверты (в определенной степени) – социальные одиночки, отроверты – одиночки эмоциональные: именно среди людей они чувствуют себя особенно потерянными. Многих отровертов можно описать как «популярных одиночек», и эта формулировка отражает почти невыносимое для них противоречие. Взгляд вовне кардинально отличает точку зрения отроверта от точки зрения коллектива, включая других отровертов. Создается ощущение, что между отровертом и всеми остальными существует невидимая непробиваемая стена. Путь отроверта одинок, как, впрочем, и жизненный путь любого человека. Разница лишь в том, что отроверты осознают эту истину, а большинство людей пытаются ее игнорировать.

У каждого типа личности есть преимущества и недостатки, и никто из нас не выбирает свой тип. Подобно леворукости, отровертность – это когнитивная особенность, закрепленная в нейронных связях мозга. Сейчас мы считаем ошибочными усилия сделать из левши правшу (а вплоть до начала XX века родители и учителя именно так и поступали), столь же неправильны попытки исправить отровертов, принуждая их вписаться в коллектив.

Левши спокойно живут в мире правшей, если их оставляют в покое и дают быть самими собой. Навязывая использование правой руки, мы лишь создаем ненужные трудности и дискомфорт. То же самое происходит с отровертами. Предоставляя им возможность оставаться собой, мы помогаем им чувствовать себя нормально – особенно во взрослом возрасте, когда социальное давление постепенно ослабевает. Как только отровертам перестают давать навязчивые, якобы для их же блага, советы присоединиться к неинтересным для них занятиям, одиночество превращается в свободу. Это осознанный выбор – наслаждаться независимостью и принимать себя таким, какой есть. Неважно, как именно тратится время в одиночестве: главное, оно подстроено под потребности и желания отроверта. Иначе говоря, освобождение от чужих ожиданий дает зеленый свет для индивидуальной, самостоятельно определенной человеком жизненной траектории, которая приносит ему истинное удовлетворение.

В личности отроверта есть много нюансов, о которых я расскажу подробнее в следующих главах. Ниже перечисляются присущие всем отровертам фундаментальные качества, и объясняется, как они проявляются в повседневной жизни.

• Отроверты всегда предпочитают встречаться с друзьями один на один, а не в компании. Когда они вынуждены посещать коллективные мероприятия, они обычно стоят в стороне, погрузившись в личный разговор с кем-то одним. Они никогда не работают на публику.

• Они не склонны организовывать вечеринки в честь дня рождения и вообще избегают каких-либо празднований.

• Они предпочитают работать над учебными или рабочими проектами в одиночку (даже если это увеличивает объем работы).

• Они ненавидят организованные мероприятия и всегда выбирают самостоятельные путешествия, даже если место отдаленное и незнакомое. Групповые туры не для них.

• Они предпочитают индивидуальные виды спорта и активности (теннис, гольф, бег, походы и т. д.) командным (футбол, бейсбол и другие).

• Им сложно расслабиться и быть собой на публике, даже в повседневной ситуации. Они могут без стеснения участвовать в светских беседах, но быстро теряют к ним интерес.

• Отровертов втайне раздражают даже банальные взаимодействия (например, разговор с продавцом в магазине или обмен любезностями с соседом).

• Им некомфортно в любых группах и местах скопления людей, например, в лифтах или очередях, где люди любят поболтать ни о чем, чтобы убить время.

Отроверты – соло-исполнители, которые не могут играть в оркестре. Они решительно независимы, готовы оставаться на вторых ролях, не нуждаются в созависимости и не терпят ее. Это мировоззрение емко описал Редьярд Киплинг: «Человеку всегда приходилось бороться, чтобы не быть поглощенным толпой. <…> Если вы решитесь на это, вам часто будет одиноко, а порой страшно. Но нет такой цены, которая была бы слишком высокой за право принадлежать самому себе»[6].

• Отроверты никогда не ассоциируют себя с группой или коллективной идентичностью, даже если у них есть связь с каждым участником по отдельности.

• Им не нравится смешивать людей из разных сфер жизни в одной компании, даже если эти люди между собой знакомы. Например, им некомфортно приводить супругов на рабочий корпоратив и отвечать за то, чтобы они хорошо провели время.

• Они не чувствуют привязанности к конкретной спортивной команде, университету или компании, в которой работают. Эти атрибуты не характеризуют отроверта как личность, в отличие от большинства других людей.

Отроверты никогда не участвуют в коллективном танце – они за ним просто наблюдают. Человек, предпочитающий коллектив, едет в круиз и знакомится со случайными попутчиками, которые станут ему друзьями к моменту возвращения корабля в порт. Отроверт же в подобной ситуации вернется домой еще более одиноким, чем когда-либо.

Великий писатель и экзистенциалист Жан-Поль Сартр был хорошо знаком с этим ощущением и описал его в своем первом романе «Тошнота»: «Среди этих веселых и здравых голосов я один»[7].

• Отроверты предпочитают выделяться среди других, а не вписываться в коллектив.

• Им нравится то, что нравится, а не популярная культура. Им не интересно посмотреть фильм, о котором все говорят, или одеваться так, как одеваются все (если только это не совпадает с уже существующим личным стилем или интересами).

• Они могут быть уверенными и очаровательными на больших мероприятиях, где им отведена определенная роль или задача, выделяющая их из толпы: например, ведущий, оратор или диджей.

Дэвид Фостер Уоллес, еще один любимый мной писатель-отроверт, в своем первом романе «Метла системы» превосходно выразил пренебрежение отроверта к занятиям, которыми наслаждаются остальные. Он пишет: «Современный тусовочный танец есть попросту извивательство под суггестивную музыку. Он нелепый, глупо выглядит и истязающе постыден для исполнения. Он абсурден, и все-таки танцуют решительно все, и именно тот, кто не хочет делать что-то нелепое, чувствует себя не в своей тарелке, неуютно и застенчиво… словом, нелепо. Прямо по Кафке: человек, который не хочет делать что-то нелепое, есть нелепый человек»[8].

• Отроверты придерживаются своих взглядов и убеждений. Если на работе просят их мнения, они не подвластны влиянию коллег.

• Они не просят советов о том, как жить, но с радостью принимают рекомендации экспертов (юристов, сантехников и т. д.) в тех сферах, где у них нет компетенции.

• Они специалисты, а не универсалы. Их интересы и навыки узко специализированы, но глубоки. К примеру, когда мне задают вопрос за пределами моих познаний, я часто шучу, что он относится к тем 80 % вещей, в которых я не разбираюсь. Но я верю, что в оставшихся 20 % я не просто хорош, а чувствую себя как рыба в воде.

«Своя комната» Вирджинии Вулф – это, безусловно, серьезный феминистический текст. Отмечу, что такую книгу мог написать только отроверт, живущий в полной свободе от общих идеологий и мнений, которые общество пытается всем навязать. Она писала с вызовом: «Запирайте свои библиотеки, если угодно, но на свободу моей мысли никаких запоров, никаких запретов, никаких замков вам не наложить»[9].

Правда в том, что нельзя быть немного отровертом. Это бинарная характеристика – ты либо отроверт, либо нет, следовательно, ты либо присоединяешься к коллективному разуму, либо остаешься вне его. Принадлежность к чему-либо имеет множество оттенков: от фанатичного приверженца до недовольного наблюдателя, от изгнанника до возведенного на пьедестал. Одни пытаются быть похожими, другие впадают в солипсизм[10]. Непричастность же, напротив, абсолютна и неизменна. И отроверты не воспринимают ее как бремя – напротив, они постепенно понимают, что этот фрагмент их личности имеет много достоинств. Никогда не поздно начать жить свою жизнь, а не чужую.

В отличие от многих других типов личности, отровертность – когнитивная черта, которая не всегда проявляется в характерном поведении. Это также особое ощущение: эмоциональная реакция на изначальное внутреннее отчуждение от группы. Отроверты – чужие, которых воспринимают как своих. Если других аутсайдеров сторонятся, то отровертов с радостью включают в коллектив, несмотря на то что сами они не испытывают чувства принадлежности к сообществу. Проблема в том, что их дискомфорт неочевиден для окружающих, из-за чего отровертов часто путают с другими типами личности, причем по совершенно разным причинам. Вот наиболее распространенные из них.

Интроверты скромны, замкнуты и сосредоточены на внутреннем мире. Отроверты, напротив, тонко чувствуют других людей и не могут закрыться в себе, находясь в компании. Иначе говоря, они как раз слишком восприимчивы к окружающему миру.

У моего пациента М. эта черта присутствовала с детства, но в последние годы стала по-настоящему мешать. Его все сильнее обременяло внутреннее побуждение вникать в настроение и жизненную ситуацию каждого, с кем он хоть как-то пересекался, каким бы случайным и кратковременным ни было это знакомство. Такая гипервнимательность объяснялась неспособностью понять коллективный разум: любая группа превращалась для него в головоломку, даже если каждый ее участник был в отдельности совершенно ясен. Любой человек, пусть самый заурядный, казался ему интересным, порой захватывающим, и он постоянно, хоть и невольно, собирал информацию об окружающих. В компании эта какофония мыслей и наблюдений, лишенная «кнопки выключения», становилась изнурительной. Зато общение один на один его не утомляло, в отличие от типичного интроверта.

Однажды он описал мне свои ощущения от деловых конференций: «Если предусмотрен фуршет, а затем банкет, то мне ужасно некомфортно перемещаться по залу, зато за столом я чувствую себя гораздо спокойнее». Он недоумевал, почему в одном и том же месте, среди тех же людей его восприятие было столь противоречиво. Я объяснил, что разница заключалась в количестве потенциальных контактов. За столом оно ограничено тремя или четырьмя соседями, а на фуршете создается ощущение, будто общаешься со всеми сразу: гости подходят, уходят, обмениваются любезностями и исчезают.

Большинство людей слабо привязываются к собеседникам на фуршете, поэтому переходы от одного гостя к другому для них естественны и незаметны. У М., напротив, глубокий интерес к каждому человеку превращал поверхностные светские беседы почти в боль. Как и многие отроверты, он не выносил бесконечного круга мимолетных знакомств и прощаний. Банкет хоть и вызывал дискомфорт, но все же воспринимался несравнимо легче. Однако стоило возобновиться броуновскому движению по залу, и напряжение возвращалось. «Вот почему нужно уходить сразу после банкета», – объяснил я. Отроверты – мастера уходить по-английски.

Некоторые отроверты избегают этого ощущения, проводя много времени в одиночестве, но их эмоциональное состояние на публике проявляется совсем не так, как у интровертов. Если интроверты предпочитают оставаться в тени, то отроверты, наоборот, любят свет софитов. М., например, вовсе не скрытен и не скромен: он общителен, разговорчив и харизматичен. Он чувствует себя нормально, когда группа невелика или когда ему отведена четкая социальная роль, отделяющая его от других. В таких условиях он может вести себя в группе очень активно и уверенно: я называю это «псевдоэкстравертностью» (подробнее – в главе 4). Поскольку отроверты не сравнивают себя с окружающими, осознают свои сильные стороны и не нуждаются в социальном одобрении, их часто считают высокомерными, а не робкими и воспитанными, как интровертов. Отроверты наслаждаются уединением, но оно обусловлено не необходимостью отдохнуть от людей, как у интровертов, а желанием восстановить контакт с самим собой.

Даже самый ярый индивидуалист может принадлежать к какой-то группе, пусть даже эта группа кажется своего рода лоскутным одеялом: каждый участник уникален, но все же связан с остальными общей идентичностью. Иными словами, нонконформисты склонны объединяться в сообщества, равно как и конформисты. Для отровертов индивидуализм – это не философская позиция и не вопрос выбора. Они – индивидуалисты по умолчанию. Их нонконформизм не представляет собой акт протеста, способ самовыражения или поиск внимания; это фундаментальная черта, определяющая их восприятие мира.

Общество побуждает людей воспринимать реальность наиболее схожим с окружающими образом (я не преувеличиваю: психоз определяется как наличие у человека личных, а не общих представлений о действительности). В результате люди коллективного склада так легко поддаются влиянию, что большинство из них можно убедить в существовании чего угодно, даже если они сами в это не верят. Более того, они ощущают уверенность в том, что «все знают» нечто, хотя на самом деле никто не спрашивал «всех». Согласившись однажды с определенной нормой (еще один инструмент коллективного сознания), большинство людей воспринимает ее без критического осмысления и в дальнейшем не ставят под сомнение. Нонконформисты также уязвимы: чтобы опровергать норму или протестовать против нее, приходится признавать ее существование. Отроверты, в отличие от этой группы, изначально не принимают саму идею нормы.

Появление интернета породило более прогрессивные схемы поощрения конформизма – это побочный эффект открытия, метафорически выражаясь, информационной автострады. Помимо ускоренного и масштабного распространения идей и трендов, сама архитектура социальной паутины способствует тому, чтобы коллективный импульс управлял потоками информации: алгоритмам нужны вовлеченные пользователи. Чем больше людей прочитали новостную статью, прокомментировали пост или заинтересовались рекламой, тем выше вероятность, что другие последуют их примеру. Так появились инфлюенсеры – квинтэссенция коллективных механизмов, чей успех цикличен: люди принимают их предложения потому, что они инфлюенсеры, а те стали инфлюенсерами, потому что многие с ними согласились. В интернете не нужно быть или даже притворяться экспертом, чтобы с твоим мнением соглашались, а советам следовали. Единственный значимый критерий – это популярность, выраженная в лайках и подписчиках. А известность растет за счет общественного одобрения. По той же причине любое несогласие не привлекает внимания в виртуальном пространстве, эффективно и убедительно контролируемом общим мнением.

Отроверты устойчивы к подобному влиянию, как и к другим формам социального давления. На их взгляды и предпочтения воздействуют только личные интересы и внутренние убеждения, а не групповой консенсус. Отровертов нельзя заставить отказаться от собственной интерпретации происходящего.

Роза – это роза в глазах каждого, а вот ее идея или интерпретация может очень отличаться у отровертов: их восприятие мира невозможно изменить, даже если оно расходится с мнением большинства.

Возьмем, к примеру, флаг. Люди, склонные к жизни в коллективе, вкладывают него особую ценность – символ принадлежности к сообществу. В глазах отроверта это просто кусок ткани. Т., например, вспоминает, как после окончания старшей школы одноклассники один за другим поступали в университеты, и на бамперах их машин появлялись стикеры с названиями вузов. Эти наклейки были одновременно анонсом планов на будущее и заявлением о принадлежности к новому университетскому сообществу. Т. тоже получила такой стикер вместе с письмом о зачислении, но сочла его всего лишь кусочком бумаги с клейким покрытием. Она выбросила его, но не из-за бунтарства, а потому, что не видела смысла приклеивать что-то на машину. Отроверты видят то же, что и все остальные, только не наделяют предметы общественно значимым смыслом.

Отроверты, не скованные цепями конвенционального мышления и коллективной мудрости, чувствуют независимость и автономию. Вместо того чтобы позволять социуму формировать их видение мира, они осмысливают и переосмысливают его по собственному усмотрению. Многим приверженцам коллектива такая свобода кажется устрашающей.

Пациентка Д. С. пришла ко мне с жалобой на многолетнюю тревожность. Ранее ей поставили диагноз «социальное тревожное расстройство» и назначили соответствующие препараты, но облегчения это не принесло.

Она описала свое состояние так: «тревога на улице и спокойствие дома». В присутствии других людей ее охватывали сильные эмоции, тревога становилась парализующей, и возникало острое желание как можно скорее вернуться домой. Напряжение не уменьшалось даже в кругу близких друзей. «Странно, но они будто становятся частью этой массы людей, – объясняла она, – и я чувствую себя очень одиноко и потерянно. Чем больше они стараются понять и помочь, тем хуже мне становится».

Обычно близкие люди смягчают проявления социальной тревожности в публичных местах: знакомые лица уменьшают страх неизвестности. Но в случае Д. С. было иначе. После этого откровения я попросил ее подробно описать ситуации вне дома, в которых она не чувствует тревогу. Она привела в пример пребывание в собственной машине или в кафе под открытым небом. Затем добавила, что в кино и общественном транспорте ей комфортно сидеть только на последнем ряду: «Мне неприятно, когда за мной смотрят. Когда я сажусь сзади, чувствую меньшую тревожность, даже если автобус переполнен».

Далее выяснилось, что она работает в огромном офисном центре в Среднем Манхэттене. Я предположил, что находиться среди такого количества людей, вероятно, очень трудно. Д. С. отметила, что, хотя посещение других офисных зданий вызывает у нее дискомфорт, в своем офисе она чувствовала себя нормально. Получается, что явно существовал ряд публичных ситуаций, в которых Д. С. не испытывала тревоги. Я попросил ее вспомнить их все и подумать, объединяет ли их что-то общее. Она никогда не смотрела на проблему с этой стороны. «Они всегда ощущались единым тяжелым сгустком тревоги, – сказала она. – Но сейчас я озадачена вопросом, чем веранда на оживленной улице отличается от крытого помещения в том же кафе. И там, и там одинаково людно и громко». Д. С. сделала небольшую паузу, а затем с улыбкой добавила: «Может быть, у меня и клаустрофобия тоже? Видимо, я еще более чудна́я, чем думала!»

Я предложил ей другое объяснение. Разница между двумя описанными сценариями заключалась в характере контакта с окружающими. В тревожных ситуациях, например, когда приходилось стоять в очереди за полдюжиной людей в супермаркете, она была вовлечена в динамику толпы. В других ситуациях, будь то свой автомобиль или уличное кафе, она наблюдала за группой, но не участвовала в ее деятельности. Даже в кино или в переполненном автобусе место в последнем ряду позволяло ей сохранять дистанцию и наблюдать. Д. С. всегда требовалось оценить обстановку, чтобы найти свое место и почувствовать себя комфортно.

Анализируя ее триггерные ситуации через призму отровертности, я понял, почему прежняя терапия не сработала. Она была рассчитана на людей, склонных к коллективному существованию и испытывающих социальную тревогу. Их дискомфорт основывался на неуверенности в себе из-за отклонения от общественной нормы, а не на ощущении непричастности. Поскольку отроверты по своей природе не социофобы, стандартные методики в их случае не действуют. В процессе совместной работы Д. С. поняла, что ее непохожесть на других не вызывала в ней неуверенности. Предложение научиться гармонично вливаться в компанию не решало проблему. Непричастность – нормальное состояние отроверта, и здесь не нужна корректировка. Цель отроверта – действительно понять свои сильные стороны и ограничения, чтобы научиться искренне ценить себя. Такой подход помог Д. С. принимать решения, откалиброванные под ее индивидуальные потребности, и сразу избавил от трудностей, с которыми она сталкивалась ранее.

Маргинализированные люди стремятся стать частью группы, которая их вытесняет, исключает или вовсе отказывается принимать. Отровертов же не выгоняют из коллектива против их воли: они изначально к нему не принадлежат.

Внешне отроверты вполне могут восприниматься как члены группы, особенно в юном возрасте. Они нередко пользуются популярностью и симпатиями в своем окружении, иногда их даже считают лидерами. Наблюдателю, судящему по социальному положению, они могут казаться харизматичной душой компании, но внутренне они ощущают себя изгоями. Иными словами, чувство непричастности отроверта противоречит его реальному социальному статусу. При этом, в отличие от настоящих изгоев, отроверты не сталкиваются в коллективе с травлей, остракизмом или отсутствием приглашений на совместные мероприятия. Но диссонанс между внешним благополучием и внутренней отчужденностью изматывает, заставляя отровертов дистанцироваться от группы. Они предпочитают отношения один на один и избегают ненужных социальных обязательств. Получается, что так они создают собственную зону комфорта, свободную от групповой динамики, и берегут энергию, самостоятельно определяя границы.

Для социального комфорта среди незнакомцев крайне важна предсказуемость поведения. Следуя коллективно предписанным правилам, мы постоянно, пусть и бессознательно, даем окружающим сигналы, что заслуживаем доверия, и в ответ получаем от них ту же уверенность.

Нейродивергентные люди воспринимаются как дивергентные только в сравнении с нейротипичными. С точки зрения коллективной психики первые кажутся последним непредсказуемыми. Очень ярко это проявляется у людей в аутистическом спектре, чьи когнитивные особенности затрудняют соблюдение социальных правил, комфортных для нейротипичных людей. К таким особенностям относятся:

• сложности в распознавании социальных намеков и понимании типичных форм взаимодействия,

• проблемы в вербальном и невербальном общении,

• склонность к повторяющимся моделям поведения и глубокая погруженность в узкие сферы интересов,

• повышенная сенсорная чувствительность, например непереносимость определенных звуков или текстур.

Отровертам не свойственны типичные когнитивные особенности, характерные для СДВГ. Последний проявляется в неспособности удерживать баланс между вниманием к текущему занятию и подавлением отвлекающих факторов. Люди с СДВГ с трудом фокусируются на конкретном аспекте восприятия, в некоторых случаях вплоть до того, что не могут сконцентрироваться даже на словах собеседника. Они склонны к забывчивости, рассеянности и суетливости. Эти нейрокогнитивные симптомы часто интерпретируются как плохое поведение, из-за чего дети и подростки с СДВГ нередко становятся изгоями в группе. Тем не менее люди с СДВГ по природе склонны быть в коллективе. В лучшем случае они осознают собственную невнимательность и ее негативные последствия и стараются следовать правилам, необходимым для включения в социальную среду.

Отроверты нейротипичны. Их мозг функционирует так же, как и у людей в коллективе, и ведут они себя похожим образом. Как я уже отмечал, чувство непричастности у них целиком и полностью внутреннее. В отличие от людей с СДВГ, отроверты не испытывают дефицита концентрации внимания. Скорее, напротив, они внимательнее, чем среднестатистический человек. Поскольку отроверты очень предусмотрительны, неконфликтны и предсказуемы для других, хоть это и дается ценой больших усилий, они не вызывают в обществе негативных реакций, с которыми часто сталкиваются нейродивергентные люди.

Добровольно оставаться вне системы, созданной для тех, кто в нее вписывается, может быть непросто. Однако это не мешает отровертам следовать собственным целям и, вероятно, остается их главным даром.

Когда мы думаем о революционерах – людях, мыслящих за рамками традиционных социальных структур, – мы представляем сильных и волевых личностей, которые перевернули существующий строй и изменили ход истории. На ум сразу приходят Робеспьер, Маркс, Ленин и Симон Боливар – имена, олицетворяющие радикальные перемены. В тот же ряд часто включают Мао Цзэдуна, Сталина и других диктаторов. Всех этих людей объединяет то, что их бунт предполагал сплочение: соратников, последователей и свидетелей, с одной стороны, а также оппонентов – с другой. Вне зависимости от масштаба восстания оно всегда представляло собой некое коллективное переживание.

Отроверты тоже думают нестандартно, но их революционные идеи носят исключительно личный характер и остаются внутри. Именно поэтому я называю отровертов робкими бунтарями. Их протест не массовый, не жестокий и даже незаметный в большинстве случаев. Впрочем, он значим для отроверта как отдельной личности: это реакция невписывающегося человека на жизнь в мире с общинным укладом.

Встреча с такими робкими бунтарями всегда приятна. Они от природы очень вежливы и даже услужливы, избегают противостояний и зачастую предусмотрительны донельзя. Любой социальный дискомфорт, который могут вызвать оригинальные, контринтуитивные или контркультурные идеи, сглаживается нежеланием их выражать. Стремление угодить, боязнь побеспокоить или вторгнуться в чужое личное пространство заставляют воспринимать отровертов как людей слабых или скромных. Но столь обезоруживающее отношение к остальным – это не слабость, а тактика выживания. Даже если групповой консенсус кажется им бессмысленным или несправедливым, отроверты ведут себя осторожно, прекрасно понимая, что ставить позицию группы под сомнение или сопротивляться – это путь к нарушению социальной гармонии. Они, к примеру, вряд ли пойдут на политический митинг, устроят забастовку против компании, где работают, или станут тусоваться с фанатами конкретной спортивной команды, будучи одетыми в форму их соперника (как минимум добровольно). Выражаясь иначе, даже если им не нравится, как капитан управляет кораблем, они не станут его раскачивать.

Отчасти такое поведение объясняется тем, что отровертам опасно проявлять себя в группе: это может привлечь внимание к их непохожести на остальных. При отсутствии врожденного инстинкта соответствовать условному общему знаменателю они вынуждены пристально наблюдать за происходящим, анализировать и имитировать нормальное социальное взаимодействие, маскируя внутренний протест и нонконформизм. Наш робкий бунтарь честно стоит в очереди, ждет зеленого сигнала светофора, говорит уместные вещи и так далее – но не инстинктивно, а потому что постоянно изучает поведение других в поисках подсказок. Правда, внешне придерживаясь правил, отроверты никогда их по-настоящему не признают.

Хотя отроверты редко осознанно занимаются подрывной деятельностью, их полная независимость от конформизма может порождать идеи, которые в определенных условиях способны повлиять на массы людей или даже на ход истории. Яркий тому пример – Галилео Галилей, кардинально поменявший наши представления о космосе. На основе наблюдений и экспериментов он пришел к выводу, что Земля вращается вокруг Солнца. Это противоречило официальной доктрине католической церкви, признававшей лишь геоцентрическую модель мира, согласно которой все небесные тела вертелись вокруг неподвижной Земли. Галилей вынужден был отречься от своего открытия под угрозой смерти, но в душе продолжал считать по-своему, зная, что правда на его стороне. Время, разумеется, подтвердило его правоту.

Этот внутренний протест распространяется и на коллективные традиции, будь то религиозные обряды, национальные праздники или локальные обычаи. Такие ритуалы редко вызывают у отровертов искренний интерес: в подобных социальных ситуациях им сложно найти точку опоры. Даже значимые жизненные моменты, традиционно выступающие поводом для праздника, – дни рождения, годовщины, выпускные вечеринки – провоцируют неоднозначную реакцию у отровертов.

Точка опоры отровертов находится в личных привычках и традициях. Они предпочитают устраивать свою жизнь по собственным правилам, избегая социальных обязательств вроде посещения церковных служб, университетских торжеств или новогодних застолий. Перед самими собой они не чувствуют необходимости исполнять роли, которые кажутся им навязанными и неестественными. В то же время приверженность личному укладу делает их порой крайне категоричными в вопросах распорядка жизни и устоявшихся привычек.

Такая модель поведения означает, что отроверты скептически настроены к авантюрам и беззаботной спонтанности. Когда их вынуждают выйти за пределы зоны комфорта, они становятся тревожными и неуверенными в себе. Та смелость, что уносит их в неизведанные сферы мысли, отсутствует в повседневной эмпирической жизни. Это их осознанный выбор. Свобода для отроверта – внутреннее, а не физическое ощущение. Они ценят душевное равновесие и самоконтроль больше, чем азарт, эксперименты и риск. Все вызывающее всплеск адреналина, в прямом или переносном смысле, их отталкивает, потому что в такие моменты они не властны над ситуацией. Даже в обыденной житейской рутине потеря контроля воспринимается как угроза их автономии.

Один из моих пациентов регулярно приукрашивал тривиальные детали своей повседневной жизни: к примеру, что он ел на обед и где. Он называл это одним из любимых способов внутреннего протеста. «Примитивная, безобидная природа моей лжи – это легкий укол в душу тем самым людям, от которых я испытываю отчуждение», – объяснял он, окрестив такие мелкие выдумки «актами агрессии отровертов». Подобное скрытое неповиновение группе дает отровертам воодушевляющее чувство свободы. Это способ защитить внутренний мир – важнейшую сферу их жизни, – не вступая в открытый конфликт и не привлекая нежелательного внимания.

Склонность к внешней кротости – не проблема сама по себе. Впрочем, подобная черта может вызвать сложности для отроверта, растущего в семье, где мягкость считается слабостью или даже недостатком. В таком окружении отровертов, особенно мальчиков, часто насильно вовлекают в занятия, нацеленные на укрепление воли и характера. К сожалению, несмотря на благие намерения, попытки силой вывести отровертов из зоны комфорта зачастую ведут к эмоциональному выгоранию. Чем активнее родители, учителя и сверстники стараются «исправить» отровертов, чтобы они стали «как все», тем более неловкими, эмоционально истощенными и подавленными они становятся. В конце концов их кротость берет верх над внутренним бунтом, и формируется своего рода выученная беспомощность: у человека отнимают единственный понятный для него способ существования в мире. Это может привести к тяжелым последствиям – от обращения в психиатрическую клинику до хронического одиночества, лишающих человека тех теплых и значимых связей, которые он мог бы выстроить.

На первом году резидентуры ко мне поступил восемнадцатилетний юноша. Он провел бо́льшую часть пубертатного периода в дневном отделении психиатрической больницы, где у него диагностировали шизофрению. Мне сообщили, что И. был неуклюжим, скромным и даже с трудом смотрел людям в глаза. Однако наедине со мной он проявлял удивительную живость и эмпатию, не демонстрируя ни маний, ни галлюцинаций, ни прочих признаков психоза. Сначала я объяснял это действием высоких доз определенных препаратов, которые ему назначили. И. писал стихи, был начитан и всегда опрятен. Ничто в его поведении не соответствовало классическому описанию шизофрении – болезни, обычно сопровождающейся пренебрежением к себе, безразличием и отсутствием эмоций. И все же опытные коллеги не сомневались в диагнозе. Как начинающий психиатр, я полагал, что просто не вижу очевидного для других: возможно, это особая, еще не знакомая мне форма шизофрении.

Мы встречались ежедневно (такова была практика клиники) и вскоре установили доверительный, почти дружеский контакт. Мы обсуждали научную фантастику и нашли другие общие интересы. И. говорил охотно и создавал впечатление умного и склонного к спонтанности человека. При разговоре с родителями выяснилось, что они безмерно любят единственного сына, но глубоко потрясены и напуганы его диагнозом. Это было легко понять. Когда я спросил, что изначально вызвало у них тревогу, они рассказали: И. раньше казался дружелюбным и хорошо учился, но в подростковом возрасте начал отдаляться от сверстников. У него было несколько друзей, но он предпочитал проводить с ними время только один на один. Родителям это казалось необычным. Как и многие мальчики в его возрасте, И. чувствовал себя неловко в присутствии девочек. Одноклассники считали его немного странным, но самого И. это, похоже, не особо волновало. Он с удовольствием оставался дома, собирая модели самолетов или возясь с радио и электроникой. Складывалось впечатление, что его ничуть не заботит одиночество. Школьный психолог И. предположил вероятность аутистического расстройства, но никаких симптомов не наблюдалось. Когда подростка попросили объяснить свою проблему, он сказал лишь, что чувствует себя оторванным от других. При отсутствии иных гипотез родители не стали оспаривать диагноз шизофрении, поставленный врачами.

Через несколько недель я стал еще более скептически относиться к поставленному диагнозу. Наконец, я решил попробовать снизить дозу антипсихотических препаратов, при этом внимательно наблюдая за состоянием И. Психоз так и не проявился. Наоборот, по мере исчезновения побочных эффектов от лекарств И. стал более оживленным на публике, и его настроение значительно улучшилось. Я был уверен, что диагноз неправильный, но не знал, как назвать то, что с ним происходило. По моим наблюдениям, он просто оказался приятным молодым человеком, которому требовались перерывы в процессе длительного общения со сверстниками – не более того.

Через два года моя практика закончилась, и я покинул клинику. Мы с И. еще долго оставались на связи. После выписки из больницы он стал волонтером в центре для людей с ограниченными интеллектуальными возможностями. Со временем у него созрела уверенность, что это его призвание, и он поступил учиться на психотерапевта. В итоге И. возглавил тот самый центр. Он больше никогда не принимал психотропные препараты и не становился пациентом психиатрической клиники. Однако строить личную жизнь ему было непросто. Сейчас я понимаю, что, если бы я тогда, во время нашего знакомства – или хотя бы вскоре после, – полностью осознал истинную природу его трудностей, я мог бы нарисовать ему более светлую и оптимистичную картину будущего. Я заверил бы его, что отровертность – не патология, не недостаток и уж точно не препятствие для полноценной жизни.

Мы все знакомы с экстравертами: они душа вечеринки, знают всех в любой компании и без труда общаются с людьми в любой ситуации.

Многих (но не всех!) отровертов я называю псевдоэкстравертами. Им может быть некомфортно в группе, но не так, как скромным людям или интровертам. У отровертов не возникает ощущения, что они проглотили язык, и они не избегают внимания к своей персоне. В общественных местах, например, на городском пляже, на переполненном стадионе или даже на оживленной улице, где присутствует множество незнакомцев, они ощущают себя неловко и скованно. В то же время в более камерной и привычной обстановке они могут быть очень общительными и очаровательными.

Для отровертов неестественно вовлекаться в разговоры о пустяках, и они с трудом скрывают безразличие к поп-культуре. Но стоит появиться возможности рассказать забавную историю или выслушать собеседника с искренним интересом, и они становятся дружелюбными, открытыми и с удовольствием поддерживают содержательный разговор. Тем не менее граница между «я» и остальными сохраняется. По своей природе отроверты – одиночки, а компанейский образ зачастую служит броней, с помощью которой они рьяно защищают свой внутренний мир.

Играть роль общительного экстраверта, оставаясь глубоко закрытым человеком, достаточно изнурительно для отровертов, особенно на ранних этапах жизни. К счастью, склонность быть псевдоэкстравертом редко сохраняется в зрелом возрасте. По мере взросления отровертам становится легче избегать неприятных для них ситуаций. Эта перемена очень заметна: взрослые имеют больше возможностей структурировать социальную жизнь – например, устроить ужин в узком кругу или выпить кофе с конкретным человеком. В юности же мы чаще просто проводим время в больших компаниях, без четкого повода. Другими словами, в отличие от общения в школе или университете, которое редко имеет границы, большинство «взрослых» мероприятий обладает определенной целью, а также четкими началом и окончанием. То же касается и работы: в отличие от школьной среды, здесь легко завести дружеские отношения один на один, социализироваться более выборочно (например, пригласить коллегу на обед) или выбрать карьеру, которая основана скорее на индивидуальном труде, а не на групповых проектах.

Одна девушка-отроверт в разговоре со мной вспоминала, как на первом курсе не могла привыкнуть к тому, что все студенты в общежитии оставляли двери открытыми и без конца перемещались из одной комнаты в другую, беседуя то в гостиной, то на улице. Она хотела завязать дружбу с отдельными сокурсниками, но не стремилась к коллективному общению, хотя ее постоянно приглашали присоединиться, иногда очень настойчиво. Она посещала университетские мероприятия и даже ходила на вечеринки, если знала о них заранее, но идея потусоваться – спонтанно и без явной структуры или повода – казалась ей чуждой, непонятной и, по ее словам, «довольно скучной, если честно».

Среди отровертов подобное встречается нередко. Несмотря на отсутствие реального желания участвовать в том, чем заняты все остальные, в подростковом и юношеском возрасте, когда особенно велико давление со стороны окружающих и гравитационное притяжение группы, отроверты хотят хотеть участвовать в коллективных событиях.

Социальное давление слиться с толпой бывает очень сильным, особенно в юности. Но и здесь есть исключение: если у отроверта появляется отдельная социальная роль, например, руководитель команды, хозяин дома, тренер или ведущий, то он раскрывается даже в большой компании. Может показаться, что стремление занять особое положение носит нарциссический характер. Однако такая специальная роль делает пребывание в группе терпимым: у отроверта появляется социально приемлемый способ обозначить свои границы и отделиться от остальных. При этом роль не обязана быть выше по статусу – она должна просто отличаться. К примеру, один мой знакомый подросток ходит на вечеринки друзей, потому что считает грубым отказываться, но всегда берет на себя функции диджея, чтобы не сливаться с толпой.

Вернемся же к моей пациентке Д. С., с которой вы познакомились в главе 2. Д. С. – отроверт, «тревожная на публике и спокойная дома», чувствовавшая себя комфортно только в роли наблюдателя. Обнаружив эту черту, я спросил, было ли ей сложно выступать на публике с речами, ведь такая роль фокусирует все внимание на одном человеке – полная противоположность позиции наблюдателя. Зачастую даже не-отровертам бывает трудно выступать перед аудиторией.

«Вовсе нет! – воскликнула она, радуясь, что ситуация, сложная для многих, не вызывает у нее тревоги. – Мне нравится выступать с презентациями, и у меня нет страха сцены». Когда я спросил, что она делает после выступления, прозвучал ответ типичного отроверта: «Обычно я тут же убегаю в уборную, а потом возвращаюсь на рабочее место. Я терпеть не могу фуршетные разговоры». Удивительно, что сами публичные выступления, которые вызывают поголовный страх у всех типов личности, совершенно не были для Д. С. проблемой. Дело в том, что на сцене она исполняла четко отведенную социальную роль, которая отгораживала ее от остальных присутствующих.

Я сам испытывал нечто похожее в четырнадцать лет, когда стал волонтером в больнице. Работа у меня была скромная – я катал от палаты к палате тележку со сладостями, предлагая их прикованным к постели пациентам, а также раздавал газеты и мелкие туалетные принадлежности. Это приносило мне удовлетворение, потому что пациенты ждали тележку, а значит, и меня, ведь я за нее отвечал. Но главное преимущество этой волонтерской работы заключалось в другом: мне разрешали носить белый халат. Я мечтал, что кто-то может принять меня за необычайно юного доктора – вундеркинда, которому удалось окончить медицинский университет задолго до того возраста, когда разрешено водить машину. Оглядываясь назад, я уверен, что никто так не думал. Но в четырнадцать лет мое воображение не знало границ. Единственное, что разрушало эту иллюзию, – слово «волонтер», нашитое на грудном кармане халата. Я изо всех сил старался скрыть ярко-красную надпись, чтобы играть свою роль от и до. Я придумал неловкий прием в стиле Вуди Аллена: держал руку в кармане, прикрывая надпись, доказывавшую, что я всего лишь один из множества школьников на обязательных общественных работах. Зрелище, наверное, было то еще: высокий, худой, рыжий парень с очками в роговой оправе, расхаживающий по клинике с рукой на сердце. Тем не менее именно эта непохожесть на других вселяла в меня уверенность. Она обозначала четкую границу между мной и ними и делала мою жизнь гораздо легче.

Это не значит, что внутренний покой достижим лишь тогда, когда роль отроверта видна всем. Он может быть и «под прикрытием» в качестве, к примеру, врача, приглашенного из другой больницы, или профессора из другого университета. Главное для отроверта – отличаться от людей вокруг него. Ощущение этой разницы создает гармонию между внешним поведением и внутренним состоянием, чего невозможно достичь, маскируясь под экстраверта.

Оглядываясь на годы псевдоэкстравертности, взрослые отроверты часто не могут понять, как их прежняя общительность сочетается с нынешней сдержанностью. Когда отпадает необходимость притворяться, их подлинное «я» наконец-то получает возможность проявиться, а вместе с этим приходит долгожданное душевное спокойствие.

Помню, что именно так все сложилось у А. – пациента, о котором я рассказывал в главе 1. На третьем десятке лет, когда отровертность стала менее заметной, он начал жить счастливой жизнью, выстраивая работу и отношения по собственным правилам и обретая в них подлинное равновесие и радость.

Творчество – это процесс создания того, чего ранее не существовало. Часто говорят, что величайшие достижения в искусстве, науке или любой другой креативной области – результат коллабораций, то есть совместных усилий многих талантливых людей. Не спорю: продвинуть ноу-хау, воплотить новаторскую идею или реализовать прорывное решение зачастую возможно лишь сообща. Но настоящее творчество всегда начинается с революционной идеи или озарения отдельно взятого человеческого ума. Как писал прозаик Джон Стейнбек, «мы – единственная особь на земле, способная творить, и имеется лишь одно орудие творчества – ум и душа отдельной личности»[11].

Когда рождается что-то новое, общество может развить эту идею и применить ее на практике. Однако сам по себе коллективный разум никогда ничего не создает. Будь то музыка, изобразительное искусство, поэзия, математика или философия, ценность, по словам Стейнбека, заключается в уме отдельного человека. Вспомним Галилея, Ван Гога, Моцарта, Платона, Пифагора, Евклида, Ньютона, Максвелла, Эйнштейна и Бора. Каждый из них бросил вызов традиционным представлениям, показав новое видение природы, искусства или философии, и их открытия вошли в историю. Конечно, позже над их идеями работали многие другие, но авторство осталось за ними.

Непросто придумать идею, которая не основывалась бы на прошлом опыте, и универсального рецепта для революционных открытий тоже не существует. Хотя сложно однозначно определить абсолютную новизну услышанного или увиденного, мы все же можем предположить следующее. Для новой прогрессивной идеи необходимо сознание, не стесненное рамками, которые коллективный разум диктует индивидууму. Поскольку подобное независимое мышление по природе свойственно отровертам, многие из них – исключительно творческие личности.

Разница между по-настоящему творческим и просто талантливым человеком – даже выдающимся, к примеру, в искусстве – заключается в том, что первый не стремится быть лучшим. Он делает то, чего еще никто не делал. Астрофизик Нил Деграсс Тайсон превратил это в жизненную философию: «Если кто-то может делать то же, что и я, – пусть делает. А я хочу заниматься тем, что станет моим уникальным вкладом в мир, тем, что могу сделать только я, используя свои таланты. В этом и состоят мои жизненные приоритеты»[12].

Отроверты способны к уникальным открытиям по двум причинам. Во-первых, они не подвержены коллективным представлениям о том, что делает произведение искусства, литературы, музыки или любой другой творческий акт хорошим. Это объясняется не тем, что отроверты – отшельники, избегающие внешнего влияния, а тем, что в собственных поисках нового они невосприимчивы к чужим суждениям, будь то мнения из прошлого или настоящего. Им не нужно абстрагироваться от фонового шума посторонних мыслей: чаще всего эти идеи до них просто не доходят. Если они их и замечают, то не стремятся сопоставлять их со своими собственными. В результате даже обычное мышление отроверта может породить творческие открытия, бросающие вызов общепринятым знаниям, причем без особого намерения самого отроверта.

Во-вторых, у отровертов нет потребности в одобрении и согласии других людей. Когда человек не пытается убедить окружающих в ценности своего труда и не боится осуждения или критики, начинается настоящее творчество – свободное от ограничений.

Как заявляла художница Фрида Кало: «Мне плевать, что думает мир. Я родилась стервой, я родилась художницей, я родилась проклятой. Но я была счастлива по-своему. Вы не поняли, кто я. Я – любовь. Я – наслаждение, я – суть, я – идиотка, я – алкоголичка, я – упрямая. Я есть; просто я есть»[13]. Кало, как истинный отроверт, вовсе не была затворницей: напротив, она охотно общалась с богатыми и знаменитыми – до тех пор, пока страшная авария не приковала ее к постели. Но внутри ее бурлило вдохновение, стойко противостоявшее внешнему давлению, включая советы делать автопортреты менее «мужественными». Ее молчаливый протест против этих увещеваний привел к созданию образа с подчеркнутой монобровью и легким пушком над губой – деталей, ставших центральными элементами ее автопортретов. «Я никогда не рисую сны или кошмары, – писала она, – я рисую свою реальность… и я рисую все, что приходит мне в голову, без каких-либо других соображений»[14].

Свободные от коллективной мудрости, отроверты не задумываются о полезности или значимости результата. Плод их творчества не обязан быть важным, он должен лишь привносить в мир нечто оригинальное. Он не должен нравиться, но обязан быть уникальным. Поскольку отроверты всегда смотрят в ином направлении, им доступны новые ракурсы, раскрывающие скрытые грани мира.

Нам всем знакома просьба войти в чье-то положение. В ней содержится поощрение эмпатии к другу, коллеге, члену семьи или даже незнакомцу, столкнувшемуся с трудностями. Это естественно вытекает из коллективного убеждения в нашей схожести. Общество полагает, что, представив себя на месте другого, ты немедленно поймешь его чувства – ведь якобы все мы реагируем одинаково на схожие обстоятельства. Одно из преимуществ существования в социуме – уверенность, что мы понимаем друг друга через эмпатию. Человек коллективного склада убежден: мы любим и ненавидим одинаково, боимся одних и тех же вещей и чувствуем одно и то же. Эта установка буквально стала нашей второй природой, причем заложила основы ключевого принципа общественной морали: поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой.

Сила этой установки кроется, конечно, в предположении, что все хотят к себе одинакового отношения. Тезис о тождественности наших потребностей и желаний почти не подвергается сомнению. Проблема в том, что, исходя из презумпции всеобщей схожести, мы не способны достичь более глубокого уровня эмпатии: мы просто не можем представить, через что на самом деле проходит другой.

Этот уровень эмпатии, редко доступный приверженцам коллективной жизни, оказывается естественным для отровертов. Они не пытаются вообразить, что бы они делали на чужом месте. Вместо этого они представляют, что вы бы сделали. Они смотрят на ситуацию вашими глазами. Способность отделить чужую точку зрения от собственной объясняет и то, почему отроверты не склонны к осуждению. В отличие от многих, кто, не проявляя подлинной эмпатии, оценивает чужие поступки с мыслью «на его месте я бы справился лучше», они не навязывают окружающим своих норм и ценностей. А ведь именно осуждение блокирует возможность увидеть мир глазами другого. Отроверты же реагируют на внутреннюю реальность собеседника без предубеждений, что выводит их общение на уровень эмпатического озарения.

Когда люди объединяются в группу, они неминуемо сталкиваются с тем, что я называю «эффектом блютуза». У участников возникает способность посылать и принимать сигналы в пределах определенного периметра. Подобно устройству с включенным блютузом, большинство из нас автоматически ищет связь с другими, присоединяясь к ним при первой возможности. Вспомните людей в аэропортах, на улицах или в супермаркетах: им совершенно не трудно находиться рядом. В повседневных ситуациях мы редко осознанно размышляем о присутствии окружающих. И тем не менее при скоплении людей, знакомых между собой или нет, все ведут себя как участники отрепетированного балета, создавая социальную гармонию.

Дирижером этой хореографии выступает эффект блютуза. Он формирует пассивную связь между индивидуальным сознанием и локальным коллективным событием. У каждого участника есть роль, согласованная с остальными. Некоторые люди присоединяются, другие уходят, но поскольку через сознание всех проходит один и тот же сигнал, социальное взаимодействие протекает гладко и бесперебойно. Именно благодаря такой общественной хореографии мы инстинктивно знаем, что нужно поздороваться с соседом в лифте и улыбнуться ему или подвинуть тележку, чтобы другой покупатель мог пройти в узком проходе магазина. Несмотря на общую невнимательность к людям, с которыми мы мимолетно сталкиваемся, такая реакция в толпе абсолютно нормальна.

Эффект блютуза также смягчает ощущение одиночества, обходя бинарное противопоставление «отдельно» и «вместе». Он помогает нам считывать настроение окружающих, подсказывая, находятся ли они в состоянии радостного предвкушения, нервничают или испытывают тревогу. Исключение из этого правила составляют подростковые группы: их отчуждение от старших проявляется в форме безразличия или даже враждебности. В результате они не воспринимают сигналы от взрослых, взаимодействия нет и в обратном направлении.

Отроверты, конечно, не способны устанавливать такую пассивную связь с группой вокруг них. Эффект блютуза позволяет людям коллективного склада считать настроение окружающих, не прикладывая особых усилий. Чувство одиночества, в отличие от физического присутствия других, зависит не от того, есть ли рядом люди, а от доступа к ним. Именно поэтому, кстати, вы чувствуете себя одиноким, даже если в соседней квартире находятся жильцы – ведь сквозь стену нет прямого контакта. Отроверты же не запрограммированы на такую групповую связь. У них нет подключения к сигналу общественного блютуза, поэтому близость к компании незнакомых людей вызывает у них острое чувство изоляции. И чем больше группа, тем более одиноко они себя ощущают.

Отроверты, лишенные доступа к коллективной какофонии сознаний, которая естественна для других, стремятся компенсировать свою отрешенность: они уделяют внимание каждому человеку в поле зрения вне зависимости от того, насколько формально, мимолетно или анонимно это знакомство. К счастью для отровертов, столь прицельное внимание к отдельной личности – прекрасное качество для диалога один на один. Так и формируется их особая эмпатия, адаптированная под каждого собеседника.

В детстве я был уверен, что все могут читать мысли так же, как я. По дороге в школу я делал в уме заметки обо всех, кого встречал. Я фиксировал то, как видел их жизнь, настроение и обстоятельства, а затем архивировал эти наблюдения в памяти. Причиной такого анализа не были ни любопытство, ни привязанность – просто инстинктивная реакция на встречу с другим человеком. Здесь отсутствовала практическая польза, и я даже не уверен в правдивости моих догадок: проверить их было невозможно. Тем не менее я не мог себя контролировать и поступать иначе.

Со временем я понял: хотя наблюдение за случайными прохожими утомительно и бесполезно, такой навык помог мне строить глубокие личные связи, даже краткосрочные. Впервые это осознание пришло во время моего волонтерства в больнице, упомянутого в главе 4, когда я был еще подростком. Это был первый случай, когда я смог по-настоящему пообщаться со взрослыми. Некоторые пациенты заводили со мной разговор и так радовались компании, что я часто возвращался к ним и продолжал беседу уже после раздачи сладостей, газет и туалетных принадлежностей. Они признавались, что благодаря мне чувствовали себя менее одиноко. И это было не только утешением, но и первым откровением: сколь велика сила взгляда на мир глазами другого, лишенного осуждения и наполненного чистой эмпатией.

Так начался мой роман с медициной, который тянется всю жизнь. В девятом классе на моем халате была вышита надпись «волонтер». Я не знал диагнозов пациентов и не понимал методов их лечения, но я ощущал себя врачом – потому что помогал людям почувствовать себя лучше, пусть даже на несколько мгновений. С тех пор мое понимание сути работы врача не изменилось. Я по-прежнему формулирую ее так: если человек уходит из моего кабинета, чувствуя себя лучше, чем когда вошел, значит, я все делаю правильно.

Любые попытки понять поступки человека неизбежно упираются в дилемму «природа – воспитание», а именно в вопрос о том, какие аспекты поведения врожденные, а какие приобретенные. Мы постоянно сталкиваемся с этим противоречием в повседневной жизни. К примеру, если меня легко расстроить, значит ли это, что я родился с нестабильным эмоциональным фоном, или жизненный опыт сделал меня особенно чувствительным к определенным триггерам? Грущу ли я из-за личных обстоятельств или у меня врожденная склонность к депрессии? Почему я так себя веду – это моя природа или результат обучения? Наши решения и опыт формируются под влиянием как биологических, так и социальных факторов, причем в разной степени. Обычно считается, что врожденное изменить нельзя, а приобретенное потенциально можно трансформировать, даже если оно глубоко укоренилось.

Наша коллективная культура привила нам убеждение, будто каждый человек приходит в этот мир с врожденной потребностью в принадлежности, в ощущении себя частью сообщества. Нам рассказывают, что эта склонность появилась в первобытные времена: тогда выживание зависело от способности быть в составе группы и использовать преимущества совместного труда. Долго считалось, что люди запрограммированы на социальную причастность, поскольку у наших доисторических предков членство в племени повышало индивидуальные шансы на выживание.

Хотя в этой теории есть разумное зерно, она отражает лишь часть более сложной и многогранной картины.

Истина в том, что мы приходим в этот мир и уходим из него в одиночку. В отличие от многих животных, живущих в группе, человеческие младенцы остаются беспомощными так долго, что при отсутствии заботы их выживание маловероятно. Тем не менее в большинстве научных дискуссий часто смешивают врожденный инстинкт привязанности (стремление к заботе со стороны другого) с желанием принадлежать к группе. Если привязанность изначальна, то все, что выходит за ее пределы, приобретается.

В раннем возрасте дети не осознают и не чувствуют принадлежности к группе незнакомцев. Младенцам ничего не известно о пространстве, времени, социальных обстоятельствах или происходящем вокруг. Без языка у них нет доступа к вербальной информации, как нет и точки отсчета для разделения внутреннего и внешнего мира. Граница между «я» и другими пока не сформирована. Грудные дети не понимают отношений взрослых и уж точно не в состоянии осознавать сложные концепции, управляющие социальной жизнью. Иными словами, идея группы и своего места в ней им недоступна.

Впрочем, каждый ребенок знает самого себя. Дети рождаются с базовым инстинктом заботы о себе: они плачут и беспокоятся, когда возникает какая-то потребность. Конечно, в раннем возрасте понимание социальных норм крайне примитивно, и способы выражения запросов остаются неясными и неэффективными.

Первые два года жизни проходят в солипсистском ключе: удовлетворение потребностей не терпит отлагательств, независимо от окружающих. Младенец не задумывается, занята ли мать видеоконференцией в Zoom в то время, как он требует покормить его. Затем, примерно в три года, когда язык помогает понимать потребности и мнения окружающих, малышей начинают приучать считаться с другими, преодолевая природную сосредоточенность на себе.

До этого момента нужды ребенка удовлетворялись безусловно. Теперь он постепенно усваивает, что расположение «опекунов» может зависеть от того, насколько его поведение соответствует социальным ожиданиям.

Концепции, способствующие общественной гармонии, например, «делись», «жди своей очереди» или «дай другим сказать», детям внушают без объяснения причин, почему ребенок должен ставить интересы группы выше собственных. Мы говорим: «Так заводят друзей; так правильно…» – и поощряем социально одобряемое поведение улыбками, объятиями, жестом «дай пять» и другими формами похвалы. В то же время, по настоянию воспитателей, параллельная игра, свойственная раннему детству – когда малыши, находясь в одном пространстве, с удовольствием занимаются разными делами и не обращают внимания друг на друга, – постепенно вытесняется интерактивными формами игр, требующими ответных реакций на действия и эмоции окружающих. Ни одна другая когнитивно-поведенческая тактика не применяется столь повсеместно.

Эти благие намерения формируют систему воспитания большинства детей. Их учат подчинять личные инстинкты групповым интересам и осознавать относительность собственной значимости по сравнению с другими. Маленькому ребенку сложно принять, что он больше не центр вселенной, но разочарование компенсируется преимуществами общения. Так ребенка, ранее погруженного в себя, направляют к жизни, построенной на идее сообщества.

Большинство детей адаптируется к такому влиянию достаточно легко, хотя и получают порой болезненные уроки. Исключение составляют истинные отроверты. Даже в очень юном возрасте они попросту не могут пожертвовать своим внутренним миром ради коллективной жизни, несмотря на увещевания воспитателей, учителей и родителей. Им с трудом дается превращение уникальной личности в социальное животное. Вместо этого они сталкиваются с непониманием и неодобрением, которые обычно достаются всем, кто не следует общепринятым нормам. Такой, несомненно, была и моя история.

В 1960-е годы в Израиле было принято, что дети с пятого класса вступали в скаутскую организацию. По своей структуре она во многом копировала американский вариант: дважды в неделю встречи со сверстниками, повсеместно распространенная форма, а подростки-наставники вдохновляли на добрые дела и самопожертвование ради общего блага. В те годы вступление в бойскауты квалифицировалось как вершина социального признания, а тех, кто не присоединялся, считали лузерами и ботаниками.

Родители купили мне скаутскую форму с соответствующим шарфом и кожаной петлей для застежки на воротнике. Я до сих пор помню, каким особенным и взрослым я себя почувствовал, надев ее на местное собрание сообщества. Мы с друзьями едва сдерживали волнение, совершая этот ритуальный переход от беззаботного детства к тому, что тогда казалось первым глотком взрослой жизни. Мы уселись по-турецки на землю, образовав круг, а шестнадцатилетний вожатый, восседая на табуретке, заговорил с нами с предельной серьезностью. Закончив рассказ о том, что значит быть скаутом, он велел встать по стойке смирно и зачитал клятву, которую мы торжественно повторили хором. Она звучала примерно так:

Произнеся эти слова вслух, я впервые осознал, что я – другой. Пока остальные дети были поглощены чувством долга, возложенного на них, во мне поднималось сопротивление. Сколько ни пытался, я не мог разделить их энтузиазм. Хотя большинство мальчишек были моими хорошими друзьями, в тот момент они вдруг показались чужими и далекими. Впервые я ощутил острое одиночество, будто наблюдал за ритуалом со стороны, а не участвовал в нем.

В тот вечер я сказал маме, что больше не хочу быть скаутом. Она посоветовала попробовать еще раз, и я посетил еще два собрания, прежде чем уйти навсегда. Каждое лето мои друзья уходили в походы, чтобы научиться техникам выживания в дикой природе, сплотиться и развлечься без родительского надзора. Я жил в соседнем квартале от остановки, где ранним утром их забирал автобус, и слышал восторженные возгласы, звенящие в рассветной тишине. Я завидовал их беззаботности и накрывал голову подушкой, чтобы не слышать их голосов. По опыту я знал, что, как только они уедут, тревога по поводу упущенных возможностей рассеется и превратится в облегчение от того, что я остался. И все же сам момент прощания каждый раз причинял мне боль.

Помню, как мама однажды зашла в мою комнату, когда я лежал в кровати, закрыв голову подушкой. Она не понимала, почему я завидую детям, которые занимаются тем, что я сам мог бы делать – но что я и только я решил не делать. «Кто тебе мешает поехать с ними?» – спросила мама. Я не знал, как объяснить то, что чувствую, а мама не могла понять, почему я не такой, как другие дети.

У меня не получалось рассказать ей, почему я не мог быть нормальным, – у меня самого не было ответа. Я не понимал, почему поездка, о которой большинство детей может только мечтать, – без присмотра взрослых, с ночевками, шутками и беззаботным хулиганством, – казалась мне невыносимой. Я просто знал: почти все получат от нее удовольствие, а я – нет.

Сейчас я понимаю, почему мама так переживала. Как и родители моих пациентов-отровертов, она хотела, чтобы я участвовал в групповых занятиях, потому что видела в этом путь к социализации. Она знала, что мне нравится школа, и я был дружелюбен и общителен, находясь в собственной зоне комфорта. Однако ее тревожило, что я не стремлюсь вступать в сообщества, ведь для нее, как и для большинства людей, успех в жизни оказывался неразрывно связан с социальной принадлежностью. Со временем она увидела, как коллективные мероприятия оставляют во мне чувство опустошенности и дискомфорта. Мама не понимала меня, но любила и желала мне добра. И поэтому, к счастью, она позволила мне быть тем, кем я рожден, – отровертом.

Мы живем в культуре, где во главу угла ставится присоединение. Это проявляется уже в раннем детстве, когда нас учат делиться, играть с другими детьми, не обижать их и подстраиваться под поведение сверстников. Когда все выстраиваются в очередь, нам советуют занять место в ней. Когда вокруг царит тишина, мы получаем указание говорить тихо. Когда другие играют на спортплощадке, нас призывают вылезти из песочницы и пойти лазать на турники. Задолго до того, как мы осознаем правила межличностного общения, нас приучают стремиться к включению в коллектив и поощряют к быстрому соответствию ожиданиям, принятым в группе.

Одновременно нам представляются бесчисленные возможности для сближения: совместные поездки, летние лагеря, коллективные игры, внеклассные клубы и так далее. Школьные классы часто делят на команды или секции, причем для усиления групповой идентичности вводятся отличительные признаки (например, команда «красных» и «синих»). Способность адаптироваться в таких сообществах считается залогом гармоничного социального и эмоционального развития, а вот избежать участия в них практически невозможно.

Стремление вписаться усиливается в раннем подростковом возрасте, когда мы обнаруживаем (часто на горьком опыте), что игнорирование группы приводит к отвержению и изоляции, зато конформизм приносит социальные дивиденды. Жажда популярности и общественного одобрения становится всеобъемлющей по мере того, как ужесточаются критерии принадлежности к группе, а популярные группировки все больше сплачиваются.

Эта навязчивая система присоединения начинает ослабевать примерно после двадцати лет, когда структуры, созданные для нас взрослыми (школа, кружки, лагерь, семья и т. д.), теряют жесткое внешнее оформление. Постепенно развивающаяся способность к абстрактному мышлению позволяет нам вступать в более условные сообщества, основанные на общих идеях и ценностях: политические партии, религии или другие идеологии. Такой переход – последний шаг к зрелому ощущению принадлежности.

К этому моменту мы усваиваем однозначный урок: во взрослой жизни нельзя рассчитывать, что группы возникнут сами по себе – так, как это происходило в старшей школе или студенческом общежитии. Теперь приходится самостоятельно искать потенциальные сообщества, прилагать усилия для вхождения в них или даже инициировать их создание.

Аналогичным образом меняется и система социального рейтинга. В детстве и подростковом возрасте группа неофициально (и несправедливо) присваивает каждому участнику определенный статус, опираясь на те же критерии, которыми руководствуются и другие социальные млекопитающие: внешний вид, здоровье и физическая сила. Для взрослых механизм работает иначе. Привлекательная внешность по-прежнему дает преимущество, но социальный рейтинг теперь все больше зависит от неосязаемых маркеров: богатства, происхождения, национальной принадлежности и других расплывчатых качеств. Особую ценность приобретает эксклюзивность: чем сложнее получить доступ к сообществу, например, в загородный клуб или ассоциацию выпускников престижных университетов, тем сильнее стремление туда попасть.

Большинство в коллективе уделяет непропорционально много времени поддержанию дружеских связей. Люди входят в бесчисленные объединения, расходуя время, деньги и энергию на то, чтобы их приняли, пусть даже без энтузиазма, и узаконили их положение. Такое поведение поощряется с детства: нас постоянно убеждают, что социальное признание имеет решающее значение.

С одной стороны, подобная динамика делает присоединение к коллективу более трудоемким. Взрослым требуется больше мотивации, чем детям, которым возможность вступить в группу подается на блюдечке. С другой стороны, взрослые переживают отказ гораздо острее. У людей коллективного склада, неудачливых в социальном плане, развивается тревожность, страдает самооценка и возникают другие проблемы ментального здоровья, потому что они привыкли отождествлять популярность с чувством собственного достоинства.

По мере того как социальная жизнь становится все более самодеятельной, потребность в принадлежности превращается в насущную. Причастность к группе – будь то формальное сообщество, например религиозная община, или сложившийся круг друзей – дает ту поддержку, которая нужна для смягчения экзистенциального дискомфорта, сопутствующего зрелому возрасту. В первую очередь речь об осознании бессмысленности бытия и неизбежности одиночества перед лицом смерти.

Сплоченность особенно необходима обществу в целом в моменты глобальных испытаний, когда любая группа смыкает ряды в мрачной решимости. Природные катастрофы, войны и террористические акты – все это угроза коллективной безопасности. В такие моменты люди зачастую готовы пойти на серьезные жертвы, а иногда даже рискуют собственной жизнью ради спасения других, включая незнакомцев. Подобный альтруизм редко встречается в повседневности, потому что бо́льшую часть времени хорошие отношения с окружающими не требуют особых усилий или самоотречения. Жадность, неравенство, конкуренция – все те явления, которые общество терпит и даже поощряет в благополучные времена, – оказываются неприемлемыми в период кризиса. Тогда образцом поведения, а порой и подвигом становятся помощь другим и совместное преодоление трудностей, а не концентрация на собственных интересах. Подобная самоотверженность вызывает именно то социальное одобрение, которое в спокойные времена обычно сопутствует финансовому успеху или элитному статусу. Чем серьезнее угроза общественному существованию, тем крепче чувство единства и выше готовность к самопожертвованию. И группа призывает каждого участника внести вклад в коллективное выживание.

Этот принцип неоднократно подтверждался во время пандемии COVID-19. С появлением вируса общество практически мгновенно ввело беспрецедентные ограничения, которые строго соблюдались. Предприятия закрылись на неопределенный срок, школы отправили учеников домой, целые страны объявили добровольный карантин в попытке остановить распространение инфекции. Люди соблюдали дистанцию в два метра друг от друга, избегали встреч в закрытых помещениях и носили маски в общественных местах, причем не только ради собственной защиты, но и ради безопасности окружающих. Одновременно резко возросли благотворительные пожертвования и другие формы коллективной взаимопомощи: доставка еды пожилым или прикованным к постели людям, горячие линии для социально изолированных. На таких примерах общество продемонстрировало, что коллектив действительное сильнее, чем сумма его отдельных частей.

Приведенные доводы подтверждают основной и неизменный культурный принцип, актуальный в любом обществе во все времена: вместе лучше, чем поодиночке. Для многих это действительно так, особенно в трудные периоды, но не для отровертов. Они никогда не чувствуют истинного единства с коллективами, в которые попадают, даже если сплочение становится жизненно необходимым для выживания всех.

Наша культура возлагает столько надежд на общность, что другая точка зрения – взгляд отроверта – автоматически воспринимается как патология. Если мы убеждены, будто существует лишь один верный путь жить, то траектория отроверта неизбежно кажется ошибочной. К счастью, многие не согласились бы с таким утверждением. Нам не нужно быть одинаковыми. Скорее, наоборот, мы не просто принимаем людей с самыми разными темпераментами, но и нередко наслаждаемся их компанией. Непричастность к коллективу – всего лишь один аспект личности, который влияет на восприятие собственной жизни. И все же к этой особенности мы относимся иначе, чем к другим: продолжаем требовать от отровертов отказаться от своего настоящего «я» в пользу интересов социума. Возможно, так происходит потому, что очень многих из нас вынудили пожертвовать внутренним солипсизмом в обмен на одобрение окружающих.

Давление, оказываемое на отровертов с целью социализировать их, зачастую утомительно и раздражающе для обеих сторон, а вот эффективным не бывает никогда. Многие мои взрослые пациенты до сих пор мучаются вопросом, почему они не могут примириться с тем давлением, которое на них оказывают семьи и общество, заставляя следовать общепринятым нормам.

Один из таких случаев – история моей пациентки Т. Когда мы начали встречаться онлайн, она находилась в состоянии эмоционального паралича, вызванного сильной тревогой, из-за чего все казалось невозможным. Она принимала ряд психотропных препаратов, но безрезультатно, и уже два года была прикована к постели. Когда Т. вышла на связь в Zoom, лежа в кровати, растрепанная и расстроенная, она буквально дрожала от переполнявших ее эмоций. Она сказала, что всегда считалась «паршивой овцой» в семье, потому что у нее ничего правильно не получалось. Т. была из очень состоятельной аристократической семьи, члены которой отличались своей надменностью и представлялись идеальными в обществе, поколениями следуя одним и тем же социальным канонам. Внутри семьи существовали однозначные правила, как следует жить: не выделяться, быть сдержанным, обладать безупречными манерами, владеть загородным домом в правильном месте. Мужчины были обязаны работать в одной из немногих одобренных сфер деятельности, а женщины – заниматься приготовлением обедов, причем с таким рвением, как будто это их настоящая профессия.

Т. была противоположностью всему этому. С раннего детства она чувствовала себя робкой, неуверенной и неловкой в собственном теле. Ей казалось, что она изо дня в день пытается сдать невыносимый экзамен, но постоянно проваливается. Ей казалось, что есть некий правильный образ жизни – некий код, известный всем, кроме нее. Т. была убеждена, что все вокруг, взломав этот код, могли легко и уверенно двигаться по жизни, в то время как она постоянно балансирует на грани, рискуя ошибиться. Непреклонность семьи в вопросах приемлемого поведения вызывала ощущение, что одно лишь присутствие Т. нарушает гармонию окружающих. Хуже того, она начала впитывать чужое неодобрение, принимая его за собственную вину. Она стала считать себя ленивой и вальяжной, эгоцентричной и надменной, откликаясь эхом на критику, звучавшую в ответ на ее отказ участвовать в фарсе коллективной жизни.

За все эти годы у Т. диагностировали комплекс расстройств настроения и психики. Ей назначали лекарственные препараты, магнитную стимуляцию мозга, специальные диеты, когнитивно-поведенческую и диалектическую поведенческую терапию – целый арсенал методов. Но все они не работали. Т. отправляли в реабилитационные центры, хотя она никогда не употребляла алкоголь или наркотики. Она послушно следовала каждому плану лечения, каким бы нелогичным он ни казался, потому что отчаянно хотела почувствовать себя лучше. И все же ее состояние в определенном смысле лишь ухудшалось, так как отсутствие прогресса списывали исключительно на нее саму: «Она недостаточно старается» и «Она не хочет выздороветь». Эти обвинения лишь усиливали тревогу и чувство оторванности от мира вокруг, делая повседневную жизнь почти невыносимой.

Парализованная страхом провала, Т. сомневалась в каждой мысли и эмоции. Она пыталась построить карьеру: получила степень магистра по программе MBA и нашла работу в области инвестиций в недвижимость. Но она продолжала чувствовать глубокую отчужденность от студентов и коллег. В итоге она ушла с работы, а периоды самоизоляции от общества становились все продолжительнее. Со временем даже случайная встреча с соседом стала для нее испытанием. Т. превратилась в затворницу. Устав от терапии, она до минимума сократила контакт с внешним миром. Врачи пришли к выводу, что она «боится жизни». К сожалению, эта догадка оказалась верной, но, будучи высказанной в конце долгого диагностического пути, прозвучала скорее как приговор, а не как диагноз. Такой вердикт стал констатацией врачебной неудачи, а не направлением для дальнейшего лечения.

К счастью, Т. не утратила желания выбраться из ситуации. Меня порекомендовали ей как психиатра, который помогает пациентам, признанным сопротивляющимися лечению. Сначала она доверяла мне не больше, чем всем предыдущим врачам, – то есть почти не доверяла. Она чувствовала, что никто по-настоящему ее не понимал, и винила себя в этом. Т. поделилась: «У меня ничего хорошо не получается. Я чудачка». Я заметил: «У тебя хорошо получается лежать в кровати». Знаете, что она ответила? «Доктор, я уже много раз пробовала реверсивную психологию. На мне она не работает – в моей жизни и так уже все наизнанку».

Т. убеждала себя, будто ни на что не способна, однако ей удавалось постоянно оставаться в кровати. Да, это не приносило ей пользы, но она подходила к процессу дисциплинированно и с полной отдачей. Большинство людей не выдержали бы такого режима долго и без перерывов. «Полезно найти хотя бы одно занятие, которое тебе хорошо дается или в котором ты стабильна. Оставаться в кровати – твоя суперспособность», – объяснил я серьезно.

Она задумалась, и легкая улыбка пробежала по ее лицу: «Я специалист по лежанию в кровати… Что может быть лучше?!»

«Да, – сказал я, – и ты сделала из этого искусство».

Для Т. это был первый шажочек в новую жизнь. На протяжении месяцев нашего общения она постепенно осознавала, что изоляция от внешнего мира не облегчала страданий. Так у нее впервые возникла мысль, что чувство непричастности было скорее причиной, а не следствием жизненных трудностей. Т. поняла, что покой наступит только после того, как она поймет и примет эту часть себя. Однажды я спросил, было ли в ее жизни место (кроме кровати), где она бы чувствовала себя по-настоящему счастливой. Она вспомнила сольное путешествие на острова южной части Тихого океана, где она несколько дней плавала в море и ныряла с аквалангом.

Когда я предположил, что жизнь без выхода к морю, на северо-востоке страны, вряд ли подходит ей, Т. возразила: ее страдания – внутренние и последовали бы за ней повсюду. Куда бы она ни отправилась, ей казалось, что окружающие осуждают и критикуют ее. Я не согласился.

У всех отровертов есть внутренняя бунтарская жилка – своего рода иммунитет к внешнему внушению, позволяющий им оставаться собой даже под давлением общества. Но у таких, как Т., чьи бунтарские черты полностью подавила строгая, бескомпромиссная семья, такая особенность лишь усложняла существование. Это похоже на судьбу человека, рожденного в глубоко религиозной семье, но не верящего в Бога. Он может молиться, участвовать в религиозных обрядах, но внутри чувствует собственную фальшь. Т. считала, что ее статус аутсайдера при отсутствии явных социальных изъянов обязательно означает личную несостоятельность, которую нужно исправить. Решение Т. не выходить замуж, не заводить детей и желание поселиться на каком-нибудь тихоокеанском острове семья восприняла как каприз и импульсивность, в их глазах это было лишь подтверждением ее добровольного отказа от правильного образа жизни. Т. убедила себя, что слишком неполноценна и не способна усвоить нормы социального взаимодействия. Эта мысль окрепла настолько, что привела к полной изоляции.

Весь следующий год мы исследовали гипотезу: даже если группа (в нашем случае ее семья) приходит к консенсусу о правильном образе жизни, это не делает его единственно возможным. Т. поняла, что ожидания близких не определяют ее внутренние законы. У нее есть право на собственную точку зрения, даже если она не совпадает с чужой. Иными словами, ее непохожесть не была ни психическим расстройством, ни моральным фиаско – Т. просто была устроена иначе.

Таким отровертам, как Т., многие базовые принципы коллективной жизни кажутся странными, а иногда даже вызывают недоумение. К примеру, обычно принято, что для празднования чего-либо нужно обязательно собрать много людей в общественном месте, что большинство всегда право, что для прогресса требуется командная работа, что популярность важнее самобытности и что проверенные временем традиции и устои одинаково ценны для всех.

Постоянное противостояние между тем, во что верит мир, и тем, что отроверт знает наверняка, частично объясняет, почему трудности отровертов выглядят разрозненными. У Т. это проявлялось в изоляции, депрессии, апатии и целом наборе соматических симптомов: тошноте, болях в спине, спазмах в животе. Поскольку объективных причин не находили, ей поставили диагноз соматическое расстройство, то есть, по мнению докторов, она выдумывала физические недуги. Совокупность симптомов только провоцировала врачей объявить ее страдания психическим расстройством.

Ранее медики пришли к выводу, что Т. «боится жизни». Но если бы хоть один из них попытался исследовать природу этого страха, стало бы ясно, что в действительности Т. боялась общественной жизни. Точнее, это был страх, что другие заставят ее чувствовать себя неправильной, если она посмеет отклониться от социальных норм.

Важно подчеркнуть: быть отровертом не исключает возможности психического расстройства или эмоциональных трудностей. Но в подавляющем большинстве случаев общий знаменатель всех проблем – чувство непричастности. Как только выявляется отровертность, все быстро встает на свои места. Когда мы определили, что Т. – отроверт, мы выбрали новый подход к терапии. Предыдущие попытки лечения были направлены на то, чтобы превратить Т. в стандартного члена общества: типичная, но ошибочная цель в работе с отровертами. Большинство психотерапевтических подходов предполагают, что улучшение отношений с собой автоматически улучшает отношения с окружающими, и наоборот. Для людей коллективного склада это действительно так. Но у отровертов эти сферы часто не синхронизированы и даже конфликтуют: чем лучше отроверт чувствует себя наедине с самим собой, тем хуже – в социуме. Поскольку отроверт никогда не будет ощущать себя гармонично в обществе, созданном для присоединяющихся, истинная цель терапии – не принудительная социализация, а достижение личного эмоционального комфорта.

Когда я предложил Т. съездить в путешествие на остров с правильным цветом песка и воды, ее старый страх, звучавший годом ранее, вернулся. «Так я докажу себе, что несчастна везде, куда бы ни отправилась», – сказала она. Я тоже опасался такого исхода, но одновременно понимал, что ей нужно предпринять что-то, чтобы разорвать порочный круг. А где еще искать опору, как не там, где она однажды чувствовала покой? К тому времени она уже прекратила общение с семьей, поэтому коллективного осуждения ждать не приходилось и не нужно было ни перед кем оправдываться. Она могла делать все, что хочется, в отличие от многих других.

Итак, Т. приняла решение. Как часто бывает в терапии, бо́льшую часть работы Т. уже проделала до поездки на подсознательном уровне. Это позволило ей вылезти из кровати и полететь на Карибские острова (ближе, чем южная часть Тихого океана, но с тем же успокаивающим эффектом). Наступил момент действовать, и она его не упустила. T. сняла жилье на месяц, а в итоге осталась на шесть. Впоследствии она вернулась в США, продала квартиру и окончательно переехала на остров.

Разумеется, я излагаю историю кратко. Реальный путь был сложнее и полон взлетов и падений. Но в результате Т. осознала, что, даже если ни родные, ни друзья не одобряют ее выбор – стать инструктором по дайвингу на Карибах, – это не делает его менее ценным. Она наконец жила счастливо, и этого было достаточно.

Предпочтения отровертов не отличаются от чьих-либо еще: кому-то нравятся пляжи, а кому-то – горы. Различия можно увидеть только в свете ожиданий общества, как произошло в случае с Т. Неспособность разделить восторг от коллективного занятия или получать от него удовольствие заставляет таких людей сомневаться в собственных ощущениях – а это, в свою очередь, может породить всепоглощающую неуверенность или даже парализовать, как и случилось с T. В обществе, где господствуют коллективные нормы, устанавливающие единственно верный образ жизни, крайне сложно поверить в то, что прав и ты, и группа одновременно. В реальности нет единого способа жить и действовать. Отроверт просто делает это по-другому, а не неправильно.

Фундаментальный сдвиг парадигмы для отроверта – это осознание элементарной истины: быть собой – нормально. Хотя фраза и похожа на клише, многие из нас, отровертов, подобно Т. прожили целую жизнь, чувствуя себя непонятыми и подвергаясь осуждению со стороны группы. Когда отроверт наконец по-настоящему понимает, что с ним все в порядке, наступает катарсис на самом глубоком уровне.

Освободившись от необходимости притворяться кем-то другим ради счастья, отроверты учатся отказываться от того, что вызывает дискомфорт, и это дает шанс расцвести истинному «я». Они углубляют связи с отдельными людьми, строя настоящие и искренние отношения с самыми близкими. Они понимают, что, хотя мир и создан для присоединяющихся, присоединяться, чтобы чувствовать себя счастливым, не обязательно.

Подумайте о каком-нибудь примитивном организме, например, об амебе. Она обитает в том же мире, что и мы, но ее существование кардинально отличается от нашего. Этот одноклеточный организм, лишенный специализированных сенсорных структур и мозга, ведет чрезвычайно простую жизнь. У амебы нет ни социальных, ни родственных связей. Она не боится будущего и не вспоминает о прошлом. Она просто существует и со временем либо умирает, либо делится на две новые клетки. Даже нечеловекообразные приматы, обладающие крупным мозгом и живущие в сложных сообществах, воспринимают социальный мир бессознательно, полагаясь на инстинкты. Хотя они и формируют группы и иерархии, они различают своих и чужих по поверхностным признакам, таким как запах, внешний вид или звуки другого животного, а не полагаются на абстрактные идеи управления общественной жизнью.

Люди же выстраивают сложные концепции о том, как устроена социальная вселенная и какое место мы в ней занимаем. Это преимущество обусловлено особыми когнитивными способностями, не свойственными другим животным. В широком смысле их можно назвать сознанием. Оно нивелирует нашу зависимость от базовых инстинктов и позволяет объединяться не по признаку внешнего сходства, а на основе общих ценностей, убеждений и предпочтений – в отличие от других приматов, которые полагаются на физические характеристики, чтобы определить принадлежность к своей группе. Сознание позволяет нам строить планы и действовать не автоматически. Точнее, мы можем следовать инстинктам, но мы отдаем себе в этом отчет. Так возникает развитая поведенческая адаптивность: иными словами, способность менять собственное поведение, чтобы подстроиться под окружающих. Позже сознание слилось с языком, открыв путь к сотрудничеству и передаче сложной детализированной информации между большими группами людей.

Поскольку мы никогда наверняка не знаем, как поведет себя другой в конкретный момент, человечество выработало многообразные механизмы сосуществования, функционирующие несмотря на индивидуальность разума и потребностей. Иначе многочисленные, часто противоречивые решения, которые каждый из нас принимает при социальном взаимодействии, теоретически могут породить хаос и коллективное напряжение. Сознание наделяет нас общими нормами и принципами, направляющими поведение так, чтобы поддерживать гармонию в каждом конкретном социальном акте. Другими словами, чтобы быть в потоке общественной жизни, нам нужно выучить ее организационные правила и интегрировать их в повседневность – именно это и составляет суть социализации.

Когда все члены группы следуют правилам и стандартам поведения, возникает чувство общности, а напряжение снижается. Но у этих норм есть и другая, не менее важная функция: они помогают сузить множество возможных вариантов поведения в любой ситуации и обеспечивают определенную предсказуемость в межличностных взаимодействиях. Приведу тривиальный пример. Когда кто-то просит у нас стакан воды, существует масса вариантов поведения. Мы можем развернуться и уйти, плеснуть водой просящему в лицо или отказать. Пример кажется абсурдным, но представьте, как много информации пришлось бы обрабатывать, если бы не существовало четких правил приемлемого поведения, чтобы достичь желаемого результата – напоить того, кто испытывает жажду.

Эти организационные принципы могут быть как универсальными, так и локальными.

Универсальные организационные принципы разделяют все люди вне зависимости от групповой или культурной принадлежности. Мы контролируем свои инстинкты, разговариваем на умеренном уровне громкости, используем понятные окружающим выражения лица и так далее. Мы ожидаем, что базовые универсальные принципы будут соблюдаться, и это создает предсказуемость даже в незнакомых ситуациях. Возвращаясь к примеру выше, мы можем быть относительно уверены, что незнакомец не плеснет нам в лицо водой. Социальное принятие во многом зависит от усвоения этих универсальных правил. Поэтому общество ждет, что дети достаточно быстро освоят их, чтобы взаимодействовать со сверстниками и не быть отвергнутыми.

Локальные организационные принципы – это специфические обычаи, действующие внутри отдельных сообществ. Группа может формироваться по признакам национальности, профессии, социального статуса, расы, религии, хобби, отношения к политике или иной общей идентичности. И в каждом случае существуют свои неписаные или даже писаные правила. Членство в таких группах достаточно подвижно. Один и тот же человек часто входит в разные круги и выходит из них, адаптируя свое поведение в соответствии с действующими локальными принципами. Социологи называют этот процесс переключением кодов. При присоединении к новой группе мы должны быстро освоить местные нормы, даже если универсальные правила остаются неизменными.

Без организационных принципов каждое социальное взаимодействие превратилось бы в лабиринт возможностей. Пришлось бы тратить огромное количество эмоциональной энергии, пытаясь угадать, как другие воспринимают нас и наше поведение, чтобы убедиться в собственной социальной нормальности. Все решения и контакты сопровождались бы парализующими сомнениями.

Отроверт, как правило, усваивает универсальные организационные принципы, но часто испытывает трудности с локальными. Главная сложность состоит в том, что даже в привычных ситуациях – скажем, утренний поход на работу, визит на местный рынок или просто расслабленная прогулка по парку – присутствие группы, даже знакомой, делает правила поведения неочевидными. Ситуация усугубляется, когда требуется координация действий: стоять в очереди, войти в людный торговый центр или пробраться сквозь толпу. Это похоже на выступление в танцевальной группе без знания хореографии – остается лишь нервно следить за другими танцорами и пытаться копировать их движения.

Организационные принципы позволяют большинству людей вести себя нормально без очевидных усилий. Но как это – нормально? Удивительно, но единого понимания нормального поведения не существует, и это особенно проблематично для тех, кто мыслит нестандартно. Даже в психиатрии нет четкого определения нормальности, поэтому границу ненормального часто проводит социум.

Лучшее определение нормальности из тех, что я встречал, – это предсказуемость для окружающих. Чтобы общественный договор исправно функционировал, каждый участник должен вызывать у других достаточный уровень доверия. А доверие, в свою очередь, мы измеряем степенью предсказуемости. Последняя благоприятна и полезна, она облегчает социальную интеграцию и снижает напряжение при взаимодействии незнакомых людей. Поэтому, несмотря на то что другие не могут читать наши мысли, мы изо всех сил стремимся заверить их в доброжелательности намерений, просто ведя себя так, как от нас ожидают.

Так происходит при большинстве повседневных взаимодействий. Возможность уверенно предсказывать поведение других позволяет нам спокойно заниматься рутинными делами, доверяя при этом свою жизнь совершенно посторонним людям: пилотам, инженерам-конструкторам, врачам, водителям и так далее. Съедая блюдо или выпивая напиток, приготовленный кем-то другим, мы проявляем экстремальное доверие. Мы безусловно предполагаем, причем при полном отсутствии каких-либо доказательств, что никто их не отравил. В большинстве случаев это доверие оправдано, иначе мы бы скатились в паранойю.

Причастность основана на следовании установленным правилам. Поэтому людей, предпочитающих коллектив, считают предсказуемыми и заслуживающими доверия, а вот на отровертов смотрят с подозрением и даже страхом. Людям некомфортно не знать, о чем думает их непричастный собеседник или что он сделает дальше, хотя на самом деле мы не можем этого знать ни про кого. Получается, что те, кто не придерживается социального сценария, написанного большинством, лишены права на доверие.

В этом и заключается беда отровертов: их наказывают за неспособность отказаться от подлинного «я» ради коллективных целей. Принудительная сила социальных норм подразумевает, что им должны следовать все. Соответственно, каждый, кто воспринимает реальность как индивидуальный опыт, рискует нарушить общепринятую картину мира и тем самым поставить под угрозу общественный порядок. Отровертов заставляют чувствовать себя странными и ненормальными лишь за то, что они предпочитают одиночество общению. Они осознают, что не могут рассчитывать ни на понимание, ни на доверие, и поэтому вынуждены создавать иллюзию причастности, соблюдая групповой этикет. Проблема в том, что общение по жесткому социальному сценарию может довести до изнеможения и даже до психического расстройства.

Общественное давление, требующее быть нормальным и не представлять угрозы, приводит отроверта в отчаяние: ему приходится постоянно скрывать свои подлинные склонности. Он изо всех сил старается следовать правилам и казаться предсказуемым, но поддерживать бесконечно такую игру невозможно. Поскольку отроверты искусно маскируют неудовольствие от участия в общественных мероприятиях, их нередко подстерегает доброжелательное, но настойчивое давление со стороны сверстников – тех, кто искренне хочет видеть их рядом или боится, что они что-то упустят. В других случаях стремление «не оставить человека в одиночестве» – а на деле желание избежать собственного дискомфорта – оказывается подсознательной попыткой оправдать свое присутствие в группе. Учитывая, что отроверты не любят конфронтаций, они достаточно легко поддаются такому воздействию. К сожалению, подавление собственных инстинктов редко проходит бесследно. Одна моя знакомая-отроверт рассказывала, как подруга заманила ее на встречу выпускников спустя двадцать лет, сыграв на чувстве вины, потому что не хотела идти одна. Она согласилась, но уже через час настолько заскучала от разговоров, что тайком ушла, выскользнув через черный ход в надежде, что никто не заметит. Вспоминая эту историю, она призналась, что побег вызвал у нее ощущение вины даже сильнее, чем если бы она отказалась с самого начала.

Я часто слышу о чувстве долга от моих пациентов-отровертов. Один из них, Дж., чувствовал себя эмоционально истощенным. Он рос в большой и гостеприимной семье и жаловался, что каждая минута его жизни была занята какой-нибудь социальной обязанностью. После бесконечных семейных мероприятий он постоянно задавался вопросом: «Что я вообще тут делаю?» Часто ему было почти все равно, какой был повод торжества. Однажды Дж. рассказал: «Я почти не знал жениха. Он мой троюродный брат с западного побережья. И все же мне пришлось прилететь в Сан-Диего, остановиться на выходные в паршивом отеле и лихорадочно искать темы для разговора с гостями, которых я раньше никогда не видел. Я ненавижу такие мероприятия».

Дж. эти встречи казались бессмысленными обязанностями, особенно на фоне испорченных выходных. Вместе мы стали разделять обязанности на две категории: нужные и ненужные. Нужные – те, которые мы выполняем неохотно, но ради чего-то важного: ради семьи, карьеры или блага близких. Например, решать рутинные задачи на работе или ходить на детские концерты. Ненужные – те, которые можно и не исполнять, но мы поддаемся социальному давлению. Например, мы вовсе не обязаны посещать многодневные свадьбы или ходить в бар с коллегами после работы. Когда мы копнули глубже, мы выяснили, что многие обязанности, так утомлявшие Дж., например, свадьба троюродного брата, были ненужными. Он брался за них неохотно, убеждая себя, что это его долг как члена семьи, и боялся резкой критики в случае отказа.

Когда мы вместе проработали его страхи, Дж. осознал, что может планировать досуг в соответствии с собственными потребностями. Это оказалось настолько просто. Мы неизбежно принимаем приглашения, которые считаем важными по той или иной причине, но нет смысла делать что-то только потому, что так принято. Участие в таких событиях почти никогда не приносит реальной пользы. Худшее, что может случиться, если вы не пойдете, – это ворчание про вашу асоциальность. Однако ворчат, как правило, именно те, с кем вы изначально не хотели проводить время.

Общественные мероприятия создавались для людей, стремящихся к коллективу. Многие их действительно любят или хотя бы в состоянии терпеть. Но это не относится к отровертам. Для них участие в коллективных мероприятиях, будь то занятия физкультурой, встреча выпускников или круиз, – своего рода пытка, потому что они не могут переключиться от общения с отдельными людьми на абстрактное «мы» группы. Еще хуже обстоят дела с занятиями, где требуется соблюдать строгие правила: групповые тренировки, участие в рабочих комитетах или посещение религиозных служб.

После того как я годами заставлял себя участвовать в общественных мероприятиях, я понял, что приложенные усилия всегда превышали полученное от события удовольствие. Тем не менее иногда я все же неохотно беру на себя обязанности, от которых не могу уклониться: как правило, они касаются моих детей. Однажды мне пришлось пойти на школьную родительскую встречу в начале учебного года, так как моя жена, которая обычно туда ходит, в тот момент находилась за границей. Я чувствовал, что обязан пойти ради дочки.

Сначала всех родителей загнали в аудиторию, чтобы они послушали речи директора и учителей. Все были идеально приветливы, а я ощущал дискомфорт в группе, участники которой чувствовали родство просто потому, что их дети очутились в одном классе. Мы объединились в поверхностный и, как мне казалось, во многом искусственный союз, в чем я не видел никакого смысла. После официальной части устроили фуршет, где люди, воодушевленные энергией группы и именными бейджами, принялись активно знакомиться. Так и я стал жертвой непринужденной светской беседы. Это был один из тех случаев, когда мне хотелось исчезнуть, что я в итоге и сделал. Я пошел в дальнюю уборную, где не рисковал ни с кем столкнуться, и попробовал успокоиться. Но вскоре накатило чувство вины за то, что мое инфантильное и странное поведение может нанести ущерб репутации дочери. Я вернулся на вечеринку, где двое или трое родителей, стоявшие у дверей, лучезарно улыбались мне, желая наладить контакт. Через пару минут я пробормотал какие-то извинения и снова стремглав бросился в уборную. Тут я уже был в ярости от самого себя. Почему я не мог вести себя как остальные родители? Я метался туда-обратно весь вечер, обрывая разговоры, убегая и возвращаясь. Когда мероприятие наконец закончилось, я вернулся домой утомленным и опустошенным. Может, лучше было бы вообще не ходить? Скорее всего, да.

Если ты по природе не склонен присоединяться, главные обязанности ты несешь перед самим собой. Вполне допустимо вежливо отказаться, иногда выдумав отговорку, если нужно. Когда Дж. начал следовать своим ощущениям, как мы договорились на сессии, он тут же заметил значительное улучшение в собственной жизни. А вот для окружающих, как выяснилось, ничего особенно не поменялось. Он по-прежнему нравился тем, кто ценил его раньше; те, кто его не любил, продолжали держаться на расстоянии; а все остальные, ранее относившиеся к нему нейтрально, сохранили безразличие. Интересно, что чаще всего люди ничего даже не замечали. Из-за повышенной восприимчивости к эмоциям других отроверты обычно предполагают, что все устроены так же. На самом деле люди коллективного склада гораздо сильнее сосредоточены на группе, чем на присутствии или отсутствии отдельного человека. Поэтому в подавляющем большинстве случаев страх наказания за отказ участвовать в ненужных общественных мероприятиях оказывается совершенно необоснованным.

Дж. – далеко не единственный мой пациент, попробовавший эту методику. И ни у кого не наступило каких-либо негативных последствий, кроме одного: их перестали приглашать на мероприятия, куда они и так не хотели идти. В каком-то смысле это идеальный результат для отровертов. По моему опыту, разрешать себе просто не приходить – один из лучших способов сократить изнуряющие попытки вписаться, одновременно уважая собственные желания и защищая драгоценное время. Как писал английский философ и политик Джон Стюарт Милль, «опасность, угрожающая теперь человечеству, состоит не в чрезмерности, а в недостатке личных побуждений и желаний»[15].

Все люди рождаются, живут и умирают в одиночестве – это бесспорный факт. Окружение себя другими людьми позволяет отрицать очевидное. Членство в группе помогает людям коллективного склада убедить себя в наличии общей судьбы, тогда как уединение напоминает им об истинном, глобальном одиночестве. Многим неудобно и даже невыносимо принять эту реальность. Отроверты, напротив, не чувствуют себя связанными с коллективной судьбой. Поскольку одиночество лежит в основе их жизненного пути, отровертам комфортно наедине с самим собой.

Впрочем, в группе отроверты неизбежно чувствуют себя очень одиноко. Источник бо́льшей части дискомфорта заключается в попытках вписаться и играть роль, которую от них ожидают. Этот спектакль изнурителен. Когда общение с людьми дарит уверенность и радость, есть смысл вкладывать в него энергию. Отроверты тратят вдвое больше сил, и напрасно: присутствие группы не приносит им ни уверенности, ни удовольствия. Но как только они осознают и принимают свою потребность в одиночестве, они перестают ориентироваться на ожидания окружающих и начинают следовать собственному внутреннему компасу.

Члены коллектива вынуждены постоянно учитывать одобрение или осуждение других. Почти все люди стремятся вызывать у остальных симпатию, а не антипатию. Возможно, это следствие ранней социализации: с детства нас приучают ассоциировать одобрительные улыбки воспитателей и опекунов с едой, безопасностью и прочими условиями, необходимыми беспомощному младенцу для выживания. Уже тогда мы усваиваем, что за отказ от инстинктивного, эгоцентричного отношения нас вознаградят теплом и признанием, но при условии, что мы будем соответствовать ожиданиям окружающих.

Во взрослом возрасте стремление вписаться, быть принятым и оцененным по достоинству, а также постоянная корректировка собственных желаний ради одобрения других требуют скрытых жертв, о которых многие даже не подозревают. Речь о постепенной утрате эмоциональной уверенности в себе.

Отроверты, не привязанные к коллективу, способны различать гравитационное притяжение группы и свой внутренний, личный центр тяжести. Их не пугают неправильные мысли или чувства, так как в их мировоззрении критерий истинности не зависит от общественного мнения. Иными словами, им не нужна внешняя валидация, они изначально самодостаточны. Они редко испытывают вину или чувство ненависти к себе, при этом они никогда не стыдят и не обвиняют других.

С течением жизни отроверты учатся доверять самим себе при принятии личных решений. Они хорошо знают свои потребности и понимают, что делает их жизнь по-настоящему приятной и продуктивной. Они видят себя в реальном свете и осознают свои слабые и сильные стороны. Например, если презентация проекта на работе состоялась удачно, они это знают. Им не нужно гадать, насколько хорошо все прошло, ждать похвалы окружающих и размышлять, искренней ли она была. Такое внутреннее знание и доверие собственным ощущениям делает отровертов решительными, целеустремленными и уверенными в выборе жизненной траектории.

В своей прозе Франц Кафка создал незабываемый образ того, как мышление отроверта проявляется в масштабе всего мира. В «Процессе», «Превращении», «Замке» и других произведениях он изображает миры, где принадлежность к группе считается инстинктивным и естественным способом существования. Эти тексты написаны от лица растерянных героев, которых преследуют именно за неспособность вписаться в общепринятые нормы.

В других произведениях Кафка с мягкой иронией описывает существенные ограничения, с которыми сталкиваются те, кто вписывается в общество. Например, в рассказе «Певица Жозефина, или Мышиный народец» он тонко показывает механизм коллективного сознания, когда мышиное сообщество пытается осмыслить талант певицы Жозефины. Правда, выясняется, что, несмотря на известность, никакого выдающегося дара у нее нет – она просто пищит, как все остальные. Ее считают великой артисткой только потому, что общество решило ею восхищаться. Другими словами, убеждение в ее исключительности возникло не из личного впечатления, а в результате социальной лести.

Для Кафки подчинение воле коллектива – логичное следствие «ужасно мрачной и сложной» жизни мышей, в которой нет места возвышенным занятиям вроде искусства или музыки. В одиночестве у каждой мыши нет передышки от постоянных бед, а вот собравшись вместе, можно слушать Жозефину, забыть о личных страданиях и разделить всеобщую радость. «…Любому из нас все это было бы не по силам, если б не ежедневная и еженощная поддержка товарищей»[16], – пишет Кафка. Это заманчивое предложение для тех, кого приучили бояться одиночества.

Людям, ориентированным на коллектив, легко поддаться общим желаниям, а вот противостоять давлению окружения крайне сложно. Отроверты представляют собой полную противоположность, что подтвердила одна моя пациентка. Ее бывший муж-абьюзер втянул ее в изнурительную семейную тяжбу, отказываясь платить алименты. Даже когда ситуация стала критической, она продолжала бороться, подбадриваемая юристами, друзьями и родственниками, которые постоянно хвалили ее за стойкость и напоминали, что справедливость на ее стороне. Они уверяли: если она выстоит, это «преподаст ему урок», и он заплатит не только алименты, но и компенсацию за годы причиненной боли. Ее мать постоянно повторяла: «Все, что тебя не убивает, делает тебя сильнее». Но на сессии она призналась мне: «Я не чувствую, что становлюсь сильнее. Кажется, совсем наоборот. В каком-то смысле этот процесс меня убивает».

Я дал ей тот же совет, что и другим пациентам-отровертам в похожих ситуациях: просто уходи. Никакие деньги и месть не стоят твоего внутреннего покоя. Для отровертов спокойствие – один из главных приоритетов. Они не переносят токсичного поведения и испытывают глубокое отвращение к конфликтам и противостояниям. Вместо того чтобы вступать в борьбу, большинство отровертов изначально отказываются от нее. Отсутствие азарта в подобных состязаниях делает исход – победу или поражение – для них практически безразличным.

Пациентка почувствовала огромное облегчение и решила последовать моему совету, который, по сути, совпадал с ее собственными ощущениями по поводу судебного процесса. Ее окружение, как и ожидалось, расстроилось: родные и друзья считали, что она сдается, а юристы были уверены – она совершает серьезную ошибку. Тем не менее она последовала зову сердца и отказалась внимать их советам. Она вышла из ситуации, чувствуя себя сильной – не потому что победила, а потому что сохранила верность себе, поставила ментальное здоровье выше внешнего одобрения и не поддалась на манипуляции бывшего мужа.

В своих дневниках Кафка писал: «Одиночество имеет надо мною никогда не пасующую силу. Мое нутро расслабляется (пока только поверхностно) и готово раскрыться. Во мне начинает устанавливаться маленький порядок, а в этом-то я больше всего и нуждаюсь, ибо при небольших способностях нет ничего хуже, чем беспорядок»[17].

Трудно придумать более точное описание того облегчения и удовлетворения, которое испытывает отроверт, оставаясь наедине с самим собой.

Когда люди, ориентированные на коллектив, оказываются в одиночестве, они не теряют связь с группой полностью: они временно отделены от нее, но по-прежнему остаются под ее влиянием. У отровертов все иначе: в уединении они действительно пребывают в полном одиночестве. Они не сравнивают собственные мысли с чужими, не задаются вопросом, достаточно ли их поведение социально приемлемо, и не размышляют, чем сейчас заняты другие или почему их не пригласили присоединиться. Такая свобода от внешних ожиданий дает им психологический ресурс для рождения оригинальных и нестандартных идей.

Как вы уже, вероятно, заметили, быть отровертом в мире, где поощряется принадлежность к группе, непросто. Но есть и хорошая новость: сильные стороны отровертов вполне окупают эти трудности. Кафка создавал некоторые из своих самых пронзительных произведений в одиночестве, находясь в «этом необъятном мире внутри меня». Но он также понимал, что пребывание в глубинах собственного сознания не должно вести к отшельничеству и отчужденности. Он знал, что внутренний мир человека можно осмыслить и принять как руководство для полноценной, счастливой и продуктивной жизни, именно такой, какой достигают большинство отровертов.

Эмоциональная уверенность в себе, не зависящая от одобрения окружающих, – один из главных даров непричастности. Но далеко не единственный.

Отроверты – не мизантропы. Наоборот, люди их завораживают. И даже если они не ощущают связи с группой как целым, они способны установить глубокие отношения один на один с каждым из ее участников – именно это и отличает их от интровертов, затворников и людей с аутизмом. Д. Г. Лоуренс писал об этой особенности отровертов: «Может, именно тот, кто по виду один как перст, и способен на настоящую преданность своей подруге, – заметила Конни. – А все остальные как липучки. Легко приклеиваются к кому попало».

В дружбе отроверты предпочитают качество, а не количество. Им чуждо понятие коллективного разума, они испытывают трудности с адаптацией в социальных экосистемах – будь то рабочие группы или разные сообщества – и не понимают привлекательности совместных занятий или участливого дружелюбия, столь характерного для людей коллективного склада. При этом нескольких надежных друзей и, возможно, одного долгосрочного партнера бывает достаточно, чтобы удовлетворить их потребность в общении и эмоциональной близости.

В отличие от многих, кто дружит лишь в периоды благополучия (будучи рядом, пока все идет хорошо, но исчезая в трудную минуту), отроверты всегда готовы поддержать близких в беде, не ожидая ничего взамен. Их искренность не оставляет сомнений в мотивах: отроверты не склонны к социальным интригам и психологическим играм, они проявляют доброту и щедрость не ради выгоды, а потому что получают подлинное удовольствие от помощи другим.

Поскольку отроверты и любопытны, и дружелюбны, им не нужно много времени, чтобы перейти с собеседником на серьезные темы. По сути, только так они и умеют общаться. Они терпеть не могут светские беседы, которые антрополог Бронислав Малиновский, первым изучивший их социальную функцию, описал как «с виду бесцельные выражения неких предпочтений или антипатий, упоминания о каких-то посторонних событиях, замечания о том, что и без слов понятно».

Большинство людей испытывает сильный дискомфорт от тишины, особенно в окружении незнакомых. Чтобы заполнить пустоту, они вступают в разговоры ни о чем, которые создают лишь иллюзию контакта, но не закладывают основы для осмысленного общения. Отроверты же сразу погружаются в диалоги по душам, как выразился Л., мой друг-отроверт. Обычно Л. очень вежлив и приветлив с незнакомыми. Часто собеседник чувствует с ним бо́льшую связь, чем после любого светского разговора, и даже предлагает встретиться снова, чтобы развивать отношения. Когда Л. вежливо отказывается, собеседники неожиданно осознают, что радушное дружелюбие было не прелюдией к дружбе (порог для дружбы у отровертов достаточно высокий), а проявлением искреннего интереса. Некоторые испытывают шок от того, насколько они неправильно поняли посыл. Другие обижаются и прекращают общение, расценивая произошедшее как оскорбление или даже предательство.

Любимые собеседники Л. – те, кто, подобно ему, хочет поскорее закончить со светскими условностями и перейти к диалогам на более серьезные темы. Но для отроверта даже важные разговоры не ведут автоматически к близким взаимоотношениям. Он ценит беседы в буквальном смысле – как искренний обмен мнениями и взглядами.

Людям коллективного склада с детства внушают, что светская беседа – это необходимый элемент вежливого общения. Лишь отроверты понимают, что можно быть дружелюбным и без ритуального поверхностного взаимодействия. Моя коллега рассказывала, что ее мать-отроверт, иммигрантка первого поколения, более десяти лет жила в Америке, прежде чем привыкла к абсурдному, по ее мнению, обмену любезностями с работниками магазина и другими незнакомцами. «Почему она спрашивает, как у меня сегодня дела? Она меня даже не знает», – жаловалась она на дружелюбную кассиршу в супермаркете, едва та отворачивалась.

Помимо светских бесед, отроверт считает бессмысленным любой социальный ритуал, который группа по своему усмотрению наделила значимостью для участвующих (свойственная Альберу Камю трактовка жизни как абсурда в целом очень совпадает с мировосприятием отровертов). Например, ситуации, в которых люди ведут себя нарочито серьезно, скажем, в опере или на авангардистской выставке, вызывают у отровертов неловкость за окружающих. Они не могут участвовать в ритуалах и церемониях, где участники молчаливо соглашаются играть отведенные роли в условленный торжественный момент. Сама идея, что нечто важно лишь потому, что группа так решила, кажется им непостижимой.

В иудаизме есть трогательная притча о деревенском простаке, который был настолько ошеломлен богослужением в Йом-Кипур[18], что в самый ответственный момент, когда раввин собирался трубить в шофар, громко свистнул, засунув два пальца в рот. Прихожане в ужасе набросились на него с упреками. Но раввин остановил их: «Нет, оставьте его в покое. Он свистел, потому что так выражал свой религиозный пыл. Более того, его искренность открыла врата в рай, поэтому нам не нужно трубить в шофар в этом году». Отроверт интуитивно понимает, что ритуалы лишены изначального смысла. Они важны лишь постольку, поскольку мы коллективно вкладываем в них значение. И когда мы начинаем требовать единственно правильного способа его выразить, мы рискуем обесценить сам ритуал. Отроверты верны своим убеждениям и чувствам, но предпочитают проявлять их в удобное для них время и по-своему.

Чтобы как-то нивелировать свою нетерпимость к тому, что отроверты считают напускной серьезностью, они нередко начинают валять дурака или отшучиваться. Иногда это сбивает с толку участников важного разговора или воспринимается как неуважение к торжественным моментам; в других случаях – становится источником неожиданной легкости и даже катарсиса именно тогда, когда это больше всего нужно. Постоянно наблюдая со стороны, а не участвуя напрямую, отроверт особенно чутко улавливает абсурд в повседневной жизни и превращает его в повод для иронии.

Хотя в остроте и проницательности отроверты не уступают стендап-комикам, их насмешки над абсурдностью происходящего способны доводить до слез даже тех, кто остается верен коллективному укладу. При этом они никогда не высмеивают слабого. Их мишень – устоявшиеся социальные нормы или властные структуры, но чаще всего они направляют юмор на самих себя, а не окружающих. Так, сочетая самоиронию с эмпатией, отроверты обретают особое обаяние.

Отровертам не нужно разрешение, одобрение, валидация или лесть в том виде, в каком они необходимы людям коллективного склада. Поскольку им не требуется убеждать кого-либо в правильности своих решений и поступков, в их жизни меньше пустых разговоров и отвлекающих факторов.

Отроверты не испытывают постоянной потребности всем нравиться, благодаря чему они способны устанавливать четкие границы, сохраняя и свое время, и умственную энергию. Они самостоятельно определяют, что для них продуктивно, а что лишь пустячное развлечение, и находят время и для того, и для другого.

Статус всегда измеряется относительно участников социальной группы. Но отроверты, как мы уже определили, не привязаны к сообществу и поэтому не сверяют свои решения, образ жизни или материальные блага с оценкой окружающих. Это также значит, что они живут без страха упущенных возможностей (вспомните историю сына моей пациентки из главы 1, когда мать чрезмерно переживала, что важные социальные события проходят мимо него). Решения отровертов самостоятельны, не подвержены влиянию извне, поэтому они ими, как правило, довольны. Они нравятся себе, им комфортно с самими собой, и от внешней валидации это никак не зависит.

Незаинтересованность в общественном признании ярко прослеживается в отношении Франца Кафки к собственной литературной деятельности. Один из величайших писателей в истории человечества почти не стремился публиковать свои труды или привлекать к ним внимание. Более того, он даже завещал уничтожить его рукописи после смерти. Когда его друг и издатель Макс Брод поступил вопреки этой воле, он оказал человечеству неоценимую услугу, но проигнорировал последнее желание Кафки, писавшего не ради славы, а лишь из интереса к самому процессу.

Благодаря отсутствию страха упущенных возможностей и безразличию к типичным атрибутам высокого социального статуса отроверты редко завидуют финансовым успехам других, меньше всего задумываются о «сыне маминой подруги» и, как правило, не жаждут того, чего у них нет. Для них деньги – источник безопасности и средство упрощения жизни, а не самоцель. Поэтому их финансовые и профессиональные приоритеты сильно отличаются от групповых. Когда отроверты выбирают карьеру только ради денег, они чаще всего оказываются несчастными и неуспешными; но стоит им найти дело, соответствующее их талантам и мотивации, и они нередко достигают финансовых высот и получают удовлетворение от работы. Маловероятно, что отроверты пойдут на компромисс в образе жизни ради того, что, по их мнению, им не нужно.

Впрочем, это не значит, что отроверты непременно аскетичны или скупы. Точное понимание своих потребностей ведет к тому, что они накапливают лишь немногие, но тщательно отобранные материальные блага. При этом отроверты часто любят роскошь – особенно ту, которая позволяет дистанцироваться от общества. К примеру, одна моя знакомая-отроверт ведет скромный образ жизни, но при этом всегда готова заплатить за перелет первым классом. Ее привлекает не дополнительное место для ног и не обед из трех блюд, а увеличение личного пространства и дистанции от остальных пассажиров.

Отроверты не любят получать советы ни от кого, кроме профессионалов, обладающих знаниями, которых нет у них самих. Единственная область, где они закрыты от чужих рекомендаций, – это их собственная личность: в ней они и так разбираются досконально.

Зачастую стремление вписаться в коллектив противоречит желанию взаимодействовать с миром так, чтобы он поддерживал, а не подтачивал наше подлинное «я». Статус участника группы с ее сильной гравитацией может привести к самоуничижению или по меньшей мере к путанице собственных желаний с ожиданиями окружающих. Чтобы управлять своей жизнью и отношениями, человеку необходимо сильное внутреннее «я», учитывающее интересы группы, но не живущее в ее информационном поле. Большинство людей с радостью развивает это «я» и ищет баланс между личными стремлениями и удовольствием от совместных забот, увлечений и занятий. Другие же так давно игнорировали собственные потребности, что перестали отличать свои истинные желания от условий, необходимых для принятия в коллектив. В плюралистическом обществе причастность требует постоянной настройки, чтобы наши решения синхронизировались с внутренними импульсами.

Если граница между индивидом и группой стирается, исчезает и способность различать собственные стремления и коллективные ожидания. Так случилось с моей пациенткой С., когда она присоединилась к сообществу пенсионеров, причем отчасти по моему совету. После ухода супруга из жизни она решила переехать, тем более что оба ее ребенка с семьями жили почти за пять тысяч километров от нее. Идея жизни в сообществе казалась ей привлекательной – она всегда была общительной и не сомневалась, что легко найдет друзей. С. выбрала элегантный охраняемый квартал, где планировала купить просторный дом для встреч с детьми и внуками. На ее месте я, вероятно, поступил бы иначе, но ее уверенность («А что может пойти не так?») убедила меня в правильности ее выбора.

Примерно через три месяца после переезда С. позвонила мне в слезах: «Я больше не могу здесь находиться». Поскольку пожилые люди часто страдают от одиночества, в новом сообществе делали особый упор на коллективность. Каждый день был заполнен совместными занятиями: обедами, книжными клубами, уроками йоги и прочими поводами для общения. Проблема в том, что С. буквально задыхалась от постоянных приглашений. Казалось, все жители сообщества старались не дать никому остаться в одиночестве. Но и это еще не все. Зная, что С. овдовела, соседи решили, что она ищет новых отношений, и постоянно сводили ее с какими-то вдовцами. «Для меня это просто сущий ад, – говорила она, – и самое страшное, что чем больше я отказываюсь от участия, тем настойчивее они стараются меня “ассимилировать”». Конечно, она понимала, что люди старались проявить дружелюбие, желая только добра, но их культ общности был ей совершенно чужд. С. пожалела, что пожертвовала возможностью жить в одиночестве в большом городе ради этой принудительной сплоченности. К счастью, ее дом только-только выставили на продажу, и она успела отменить сделку, чтобы вновь обдумать переезд. Она была уверена в одном: возвращаться в это закрытое сообщество, где коллективное поглощает индивидуальное, она не станет.

Люди, ориентированные на коллектив, получают от совместного времяпрепровождения столько удовольствия, что оно компенсирует утрату личной автономии. Для отровертов, таких как С., это не работает, их внутренняя граница с другими никогда не размывается.

Взяв на себя единоличную ответственность за свои решения, отроверты всегда стараются минимизировать негативные последствия и болезненные воспоминания, что приводит к взвешенным и рациональным поступкам. Я, например, люблю гулять по узким проселочным дорогам, но всегда убеждаюсь, что водители меня хорошо видят. Мне непонятны те, кто просто надеется, что их заметят, и больше ни о чем не беспокоится. Нежелание доверять свою жизнь или благополучие незнакомым людям делает меня осторожным, но именно это и дает внутреннее спокойствие.

Будучи главным авторитетом в собственной жизни, отроверты не полагаются на ту версию реальности, которую диктует общество, чтобы формировать взгляды или предпочтения. То, что кажется явным большинству, может быть неочевидным для отровертов, и наоборот. Поскольку социальные тренды не оказывают на них влияния, они вырабатывают индивидуальный стиль жизни и остаются ему верны. Их не затрагивает потребительский ажиотаж, реклама, рейтинги или другие механизмы, формирующие массовые предпочтения. Отровертов сложно обмануть или заманить популярными, но ненаучными методами лечения, в которые они не верят, даже если подобные методики рекомендованы аккредитованным доктором.

Отроверты сами решают, что имеет смысл, а что нет, не оглядываясь на мнение большинства. Вся информация проходит в их сознании проверку на логику. Этот механизм неизбежно начинает доминировать и в повседневной жизни. Возможно, они переваривают информацию чуть медленнее, чем среднестатистический человек, но в итоге они формируют собственную позицию по вопросам, которые они хотят понять, вместо того чтобы пассивно усваивать коллективное мнение о текущих событиях, культуре и прочем.

Большинство людей чрезмерно озабочены тем, как их воспринимают коллеги, начальство, друзья, соседи и даже родные. Много душевных сил тратится на то, чтобы решить, как правильнее поступить, что сказать и с кем заговорить, следуя локальным принципам поведения. Отроверт практически не расходует время и энергию на такие социальные предписания. Приведу известную цитату Джона Леннона: «Life is what happens to you / While you’re busy making other plans»[19]. Отроверты не заняты ни своими, ни чужими планами. Они сознательно живут здесь и сейчас.

Привыкнув контролировать свое время, отроверты зачастую теряют терпение в ситуациях, где контроль утрачен. Их очень раздражают неудобства, которые другие считают неизбежной частью жизни, особенно если эти помехи вызваны стадным поведением. К примеру, отроверты приходят в ярость, если образуется пробка из-за того, что водители решили поглазеть на аварию. Или, скажем, когда им приходится ждать в бесконечной очереди в ГАИ из-за людей, которые не удосужились собрать документы. Наконец, примером такой ситуации может быть опоздание на рейс из-за хаоса, созданного другими пассажирами в зоне досмотра. Лично я совершенно не понимаю тех, кто добровольно стоит в очереди за чем-либо. Для людей коллективного склада длинная очередь – за билетами на концерт, столиком в модном ресторане или на премьеру художественной выставки – символизирует нечто достойное ожидания. Для отровертов вроде меня подобная задержка – просто пустая трата времени.

Будучи отцом-иммигрантом, ни разу не державшим в руках бейсбольный мяч, я чувствовал, что обязан совершить для сына американский обряд посвящения – отвезти его в Диснейленд. Мы купили вип-билеты, надеясь избежать легендарных очередей. Правда, вскоре мы почувствовали вину, потому что вокруг нас в предвкушении стояли дети, которым предстояло ждать гораздо дольше, чтобы прокатиться на аттракционах. Через полчаса мой четырехлетний сын сказал: «Папочка, если мы уйдем сейчас, мы все равно можем всем рассказать, что побывали в Диснейленде». Я с радостью согласился – и мы покинули парк, чувствуя, что долг выполнен.

В начале 1990-х годов мне довелось возглавить шизофреническое отделение в больнице Маунт-Синай в Манхэттене, аффилированное с государственным психиатрическим стационаром. Многих пациентов там называли «не отвечающими на лечение». Они были обречены провести остаток жизни в больнице, потому что их организм не воспринимал терапию. Я глубоко сочувствовал их участи и раз в неделю приходил в стационар, пытаясь найти тех, кто захотел бы пересмотреть назначенное лечение. Большинство уже потеряли всякую надежду выздороветь. У многих галлюцинации и иллюзии настолько овладели сознанием, что они не могли дать информированного согласия на альтернативную терапию. Основной гипотезой того, почему эти пациенты не отвечали на лечение, были какие-то особенности их конституции, поэтому мы искали у них структурные аномалии мозга, нарушения метаболизма и другие заболевания, способные влиять на эффективность препаратов. Чаще всего поиски не давали результатов.

Работая с такими случаями, я стал все сильнее тревожиться: не застряли ли мы с коллегами в когнитивной ловушке? Быть может, те 20 % пациентов психиатрического отделения не отвечали на лечение не потому, что с ними что-то не так, а потому что лечение было неправильным. Иными словами, возможно, их лечили не от тех заболеваний. После того как врач-психиатр ставит диагноз, индивидуальные особенности пациентов часто отходят на второй план. Больных объединяют в группу со схожими симптомами, а затем делят на тех, кто «отвечает» на медикаментозный режим, и тех, кто нет.

Я понимал логику такого подхода. Клинические исследования требуют больших выборок, а группировка по симптомам гораздо эффективнее, чем поиск индивидуальных различий. Но я знал, что, как бы масштабны ни были научные наблюдения, они всегда состоят из отдельных людей. Очевидно, я не мог провести исследование, сравнивая каждого пациента со всеми остальными в тест-группе. Но я не мог и молчать, поэтому делился своей идеей со студентами, коллегами и даже с родственниками больных. Мне было ясно, что, если стандартная терапия не помогает при тех же заболеваниях, значит, между лекарствами и поставленным диагнозом имеется несоответствие. Но общепринятой практикой в таких случаях было ожидание новых, улучшенных версий тех же препаратов, которые уже не работали.

Подобная логика обрекла тысячи людей на годы изоляции в закрытых психиатрических клиниках. Даже когда появлялись новые препараты, до этих пациентов они не доходили, поскольку медицинские учреждения были больше заинтересованы в том, чтобы больные оставались спокойными (зачастую за счет огромных доз транквилизаторов), чем в их реальном лечении. Попав в отделение долгосрочного пребывания, человек практически терял шанс на регулярный пересмотр своего состояния. Никто не пытался понять, почему правильные препараты не давали эффекта. Не пересматривались и сами диагнозы, несмотря на прорывы в психиатрии и медицине за эти десятилетия. Комплексная повторная оценка состояния каждого пациента, не отвечавшего на лечение, казалась непосильной задачей. Не найдя поддержки, я был вынужден заняться другими проектами, хотя не мог не думать об идее исследовать такие случаи и постоянно рассказывал об этом каждому первому собеседнику.

Два года спустя я шел по Среднему Манхэттену и случайно встретил подругу, директора той самой психиатрической больницы, куда я еженедельно приходил. Несмотря на отсутствие медицинского образования и опыта работы, она уже тогда с глубокой вовлеченностью занималась вверенными ей пациентами. Раньше во время перерывов на кофе мы нередко встречались с ее подчиненными, и я делился с ними идеей дать второй шанс тем, кто не отвечал на лечение. Когда мы столкнулись на улице, она пригласила меня пообедать. Она рассказала, что недавно стала заместителем руководителя Управления психического здоровья штата Нью-Йорк – государственного агентства, курирующего всю деятельность в области психического здоровья. Я искренне порадовался за нее: ее талант и преданность работе наконец получили признание. Затем она спросила, как обстоят дела с моей программой «второго шанса».

Я рассказал ей обо всех препятствиях – академических, финансовых, административных и других, которые мешали мне проверить свою гипотезу. Она ответила: «Мне кажется, я нашла выход. Но он потребует от тебя серьезных жертв». Как выяснилось, агентство искало молодого и активного медицинского руководителя операционной деятельности, и она предложила встретиться с ее начальником. Я знал, что она, как и я, мыслит нестандартно, и эта встреча внезапно сделала мою идею «второго шанса» реализуемой.

На следующей неделе я встретился с руководителем Управления психического здоровья. Он оказался доброжелательным, мягким и исключительно умным человеком – мне он понравился с первых минут. Он был не врачом, а социальным работником с большим опытом «полевой деятельности», и отлично знал систему. Я сделал импровизированную презентацию моей идеи и стратегии программы «второго шанса». Ему понравился ход моих мыслей: «Ты нам нужен в Олбани». Я колебался, поскольку меня пугала перспектива регулярно мотаться в Олбани, тратя на дорогу два с половиной часа. Он добавил с улыбкой: «Я надеюсь, что Вы возьметесь за эту работу. Второго шанса реализовать программу у Вас может не быть». И он оказался прав. Это была уникальная незапланированная возможность, которая выпадает раз в жизни. Случайная встреча на улице, которая вряд ли бы повторилась, дала мне шанс. Я должен был взяться за этот проект, поэтому принял предложение с условием, что не перееду в Олбани, а останусь с семьей в Манхэттене и буду приезжать каждую неделю. Я ни разу не пожалел о своем решении.

Я быстро освоился на новом месте, но объем работы оказался колоссальным – целый год я едва успевал перевести дыхание. Нас поджидали правовые, финансовые, стратегические и кадровые трудности. Затем добавился фоновый гул скептиков среди психиатров, застрявших в ловушке группового мышления. Мое предложение пересматривать диагноз и симптомы каждого пациента для разработки индивидуальных стратегий лечения, а не искать версию 2.0 старых методов, казалось противоречащим уже сложившейся системе работы. Но именно в этом и заключалась суть программы.

Первый пациент поступил в научно-клиническую психиатрическую больницу двадцать два года назад. С тех пор программа «второго шанса» продолжает действовать. Сначала мы работали с теми, кто провел в стационаре в среднем по двадцать лет. Многие из этих людей полностью утратили способность самостоятельно функционировать. Таков был непосредственный результат многолетнего пребывания в изоляции среди других тяжелобольных пациентов, причем без обязанностей, свободы действий и надежды на новую жизнь. Как мы вскоре выяснили, некоторые пациенты были психически здоровы, но попали в больницу в эпоху, когда о таких состояниях, как, например, синдром Туретта, почти ничего не знали. Большинство пациентов не умели пользоваться электронными устройствами, ходить за покупками, готовить еду, стирать одежду и делать еще миллион других рутинных дел, которые кажутся тривиальными. Им предстояло освоить все это впервые или заново, а заодно научиться пользоваться общественным транспортом, оплачивать счета, приходить вовремя на встречи и взаимодействовать с посторонними. Все эти умения были полностью утрачены за годы изоляции. Каждому, кто избавлялся от симптомов, но оставался слишком уязвимым, чтобы жить самостоятельно, предоставлялось место в специальной программе: им предлагалось поселиться в защищенной среде с полным спектром социальных и медицинских услуг. С тех пор сотни пациентов смогли вернуться в общество.

Хотя я давно ушел с той должности, ничто до сих пор не радует меня больше, чем фраза моих юных резидентов: «Кажется, этот пациент – хороший кандидат для программы “второго шанса”. Вы с ней знакомы?» В такой момент я обычно скромно улыбаюсь и отвечаю: «Да, в какой-то степени». А потом прошу рассказать мне о ней.

Вероятно, запуск этой программы – мое главное достижение и самый достойный пример того, чего можно добиться, работая над изменением статус-кво. Признаюсь, что в течение многих лет до ее старта я поддавался мнению окружающих, считавших мою идею нереалистичной и обреченной на провал. Это был последний раз, когда я позволил кому-либо заставить меня думать о собственной неправоте лишь потому, что никто не поддержал меня. Я убедился, что мы, к сожалению, живем в культуре, где согласие с мнением большинства ценится выше правды, даже если речь идет о лишении людей, пострадавших от несовершенства медицинской системы, второго шанса на нормальную жизнь. Это лишь укрепило мою веру в то, что обществу нужно больше разных точек зрения, не совпадающих с конвенциональной коллективной мудростью.

Эмили Дикинсон однажды написала: «Душа избирает свое общество»[20]. Однако для большинства душ принадлежность к социуму – не акт воли, а следствие обстоятельств: места рождения, семьи, вероисповедания, социального слоя, этнической и расовой принадлежности. Масса людей либо отождествляет себя с коллективными группами, в которые их определили, либо по крайней мере принимает их. Отроверты составляют исключение. Они не доверяют сообществам, сформированным на основе абстрактной идеи или обстоятельств рождения, таких как идеология, политика, раса, экономика, религия и национальность. Эти категории, по их убеждению, существуют лишь в пределах коллективного разума. Сама мысль о слепом следовании группе, объединенной набором условных свойств, о которых договорились сами же участники, практически не имеет смысла, каким бы почтенным это сообщество ни было в глазах большинства.

Бо́льшая часть людей все же следует этим обязывающим абстракциям, и нередко по вполне разумным причинам. Членство в группе, объединенной общей идеологией, социальным статусом или жизненным опытом, создает почву для налаживания контакта. Особенно актуально это тогда, когда другие очевидные каналы связи, например, через семью или работу, недоступны. Подобные сообщества также предлагают систему неписаных правил, которая удерживает участников в рамках и снимает двусмысленность. В благоприятные времена такие союзы дают чувство общей идентичности, а вместе с ним и простую, хотя и грубую шкалу: кто друг, а кто враг. В кризисные периоды групповой этос определяет стратегию выживания и цену, которую ради нее придется заплатить. Хотя нам больше не нужно жить в племени, чтобы защищаться от хищников или стихийных угроз, многим все же необходимо принадлежать к какой-либо группе, чтобы пройти жизненный путь. В отличие от стадных животных, пассивно сбивающихся в кучу, люди сознательно решают действовать вместе, конструируя абстрактные сообщества на базе договоренности разделять одинаковые убеждения. Коллективный разум порождает коллективное мышление или коллективную мудрость за счет аккумуляции эмпирического опыта. Большинство из нас учится соответствовать группе, потому что причастность к ней создает иллюзию защищенности по принципу «сила в количестве». Чем крупнее сообщество, тем сильнее требование конформизма, поскольку именно он скрепляет то единство, на котором держится власть. Как только человек становится частью коллектива, стремление вписаться стирает его индивидуальные черты.

Многие приносят эту жертву легко и даже инстинктивно. Отроверты, правда, к этому большинству не относятся: они не могут и не хотят пассивно принимать общественные предписания, как это делают остальные. Для отроверта, постоянно сопоставляющего решения с их последствиями в собственной жизни, социальные нормы замыкаются в порочный круг: их соблюдают потому, что так делают все, а делают все – потому что их соблюдают. Подчеркивая произвольность таких правил, отроверт может спросить: если бы вы остались в одиночестве на необитаемом острове, придавали бы вы ту же ценность тому, что вас учили ценить? Или поняли бы, что большинство ваших суждений имеет смысл лишь относительно других людей?

Непричастность можно проиллюстрировать на примере жизни на острове, пока все остальные живут на континенте. Когда отроверты приезжают на материк, они с уважением относятся к существующим там правилам и делают все необходимое, чтобы им следовать, но они остаются туристами. Больше им эти правила нигде не нужны.

Отровертов невозможно убедить в разумности какой-то идеи только потому, что в нее верит множество людей. Важна лишь суть идеи как таковой. Инструменты коллективного разума – групповой консенсус, мнение большинства, коллективная мудрость и традиционный опыт, передаваемые из поколения в поколение, – бесполезны для отроверта, если сама идея кажется ему ошибочной. В то же время чье-то мудрое замечание, даже если оно исходит от человека без авторитета или статуса, может сильно впечатлить отроверта, если он сочтет его верным.

Когда я был еще совсем молод, мне разбили сердце. Ни утешения, ни банальные фразы не помогали. Тогда официант-бедуин в чайной, куда я часто захаживал, сказал мне: «Разбитое сердце – как ожог. Сначала оно болит все время, затем – только при касании, а в конце концов перестает болеть совсем. Может остаться лишь незаметный шрам, да и тот – только на память». Этот разговор состоялся сорок пять лет назад. Он оказался прав, и я до сих пор делюсь его мудростью с другими.

Причастность и групповой консенсус не способствуют оригинальности. Не подвергаясь влиянию коллективного разума, отроверты мыслят нестандартно. Они видят то же, что и все остальные, но поскольку их не затягивает гравитация группового мышления, они позволяют себе придумывать альтернативные интерпретации происходящего. Кроме того, благодаря безразличию к поп-культуре и массовым развлечениям у них остается ресурс на регулярные интеллектуальные полеты, питаемые топливом творчества и самонаблюдения. Это дает возможность случайных открытий, ускользающих от коллективного восприятия. Поскольку отроверты отклоняются от доминирующей модели мышления, их идеи часто кажутся радикальными и даже пугающими. Так можно сказать почти обо всех оригинальных мыслителях в истории человечества – и о широко известных, и о тех, чьи имена затерялись в летописях прошлого.

Игнац Земмельвейс, венгерский врач, относится ко второй категории. В 1861 году он опубликовал книгу «Этиология, сущность и профилактика родильной горячки», в которой описал свое исследование на тему материнской смертности от того, что мы сейчас называем послеродовой инфекцией. Главный вывод работы, революционный для своего времени, заключался в том, что эти смерти можно было бы предотвратить, если бы врачи попросту мыли руки перед родовспоможением. Сегодня очевидно, что медицинские процедуры должны проводиться в стерильных условиях, чтобы избежать заражений, но в эпоху Земмельвейса микробы и их роль в распространении инфекций еще не были известны. Доктор пришел к своему открытию нетрадиционным путем: он обратил внимание на отделение, где значительно реже возникала родильная горячка.

Наблюдая за акушерками в этом отделении, он заметил лишь одно отличие: многие доктора принимали роды сразу после вскрытий, а акушерки так не делали. Он пришел к выводу, что врачи переносили на руках так называемый органический материал, то есть микробы и бактерии, с трупов к роженицам. Рекомендация Земмельвейса сводилась к простому требованию: тщательно мыть руки перед родовспоможением. Несмотря на первоначальный скепсис коллег – они с трудом верили, что нечто столь обыденное, как мытье рук, может кардинально изменить ситуацию, – врачи все же последовали его совету. В результате показатели материнской смертности в больнице сразу же упали с 18 до 1 %.

Земмельвейс ничего не знал о бактериях и их роли в распространении инфекций: он просто увидел то, что ускользало от других. Этого прозрения оказалось достаточно, чтобы изменить ужасающую реальность, в которой многие женщины умирали от инфекций. Но как и большинство новаторов, он столкнулся с ожесточенным сопротивлением со стороны коллег. Даже после очевидного успеха эксперимента они потребовали теоретического обоснования, почему простое мытье рук снижает смертность. Таких объяснений Земмельвейс дать не мог. Он стал изгоем в медицинском сообществе: его ограничивали в работе, препятствовали практике, позже у Земмельвейса случился нервный срыв. Коллеги поместили его в психиатрическую лечебницу, где санитары применяли к нему силу. Через две недели он умер от сепсиса, вызванного заражением крови (какая горькая ирония!). Ему было всего 47 лет[21].

Есть риск, что идеи, порожденные разумом отроверта, сочтут разрушительными, еретическими или даже безумными, несмотря на убедительные доказательства обратного.

В обществе, где господствует коллективный порядок, мышление отроверта воспринимается как угроза. Однако во времена, когда человечество сталкивается с трудностями, требующими переосмысления устоявшихся норм, поиска новых точек зрения и готовности к нетривиальным решениям, именно такой способ мышления может изменить мир.

Коллективный разум живет преимущественно в настоящем, питаясь бесконечным вниманием к духу времени: новости, политика, поп-культура и сплетни становятся теми элементами, из которых складывается фундамент общественной жизни. Этому сопутствует резко сниженный интерес к вчерашним новостям: чтобы сохранять психологическую синхронизацию внутри группы, каждый должен постоянно переключаться на следующий объект внимания. Именно поэтому коллективный разум непрерывно сосредоточен на текущем.

Важно отметить, что концентрацию на общем настоящем не стоит путать с осознанностью, поскольку она – продукт индивидуальной работы. Коллективный разум воспринимает настоящее через призму общего опыта, прошлое – через общие воспоминания, мифы, басни и традиции, каждая из которых служит нитью в социальном историческом контексте, часто затмевающем личное прошлое любого человека. Аналогичным образом будущее формируется под влиянием коллективной доктрины о правильном, неправильном, приемлемом и ценном. То же самое происходит и при коллективном осмыслении последствий текущих действий. Без этого невозможно было бы объяснить, почему каждое новое поколение повторяет серьезные ошибки прошлого и удивляется их «непреднамеренным» последствиям.

Отроверты, неподвластные коллективному разуму, иначе ощущают свое место в истории и времени. Их восприятие настоящего не связано с общим настроением, а память о прошлом не искажена коллективной фабулой. Их связь с современной культурой, обычаями, трендами и прочим минимальна, поэтому воспоминания остаются глубоко личными и почти всегда отличаются от того, что хранят остальные. Если попросить группу людей вспомнить конкретный момент прошлого, многие, скорее всего, назовут песню, которая постоянно тогда звучала по радио, или опишут модный в ту пору фасон одежды. А вот отроверты поделятся подлинно личным переживанием.

Иными словами, отроверты концентрируются не на коллективной памяти, а на самих себе и своем индивидуальном путешествии во времени. В итоге они воспринимают время как непрерывный процесс: сегодняшний день – следствие вчерашнего, а завтрашний станет результатом сегодняшнего. Каждое мгновение и каждое воспоминание при этом ценятся как последние.

Когда я работаю с пациентами, я вижу свою роль в том, чтобы быть своеобразным шерпом – проводником, ведущим их по устрашающей местности, которую они бы не решились исследовать в одиночку. Под устрашающей местностью я понимаю их внутренний мир.

Большинство людей пугает и ошеломляет встреча с самими собой. Поскольку ни у кого постороннего нет доступа к нашим сокровенным мыслям, внутренний мир – это единственное пространство, где мы по-настоящему и безальтернативно одиноки. Будучи социальными существами, мы испытываем дискомфорт в одиночестве, поэтому большинство людей полностью игнорируют свой внутренний мир. Но, как и в любых других отношениях, пренебрежение связью с собой ведет к сбоям, ведь тогда упускаются моменты озарения, способные через самопознание обогатить наш жизненный опыт.

В результате мы принимаем множество решений (сознательно или нет) на основе ошибочных, неполных данных. Мы пытаемся полагаться на инстинкты или так называемое нутро при выборе важнейших жизненных путей, но сильно рискуем: если бо́льшую часть времени мы не прислушиваемся к предчувствиям, их экстренный вызов может увести не туда. При отсутствии внутреннего компаса мы принимаем коллективную мудрость за самостоятельно сформированное чувство здравого смысла. Таким образом, когда наши убеждения, ценности и предпочтения противоречат общественным, мы склонны игнорировать или подавлять собственные ощущения ради социального одобрения.

В конце концов внутренний мир становится настолько чуждым и непонятным, что становится обузой. Мы можем назвать это выгоранием, кризисом среднего возраста или депрессией, но в действительности это лишь результат полной оторванности от своих сокровенных мыслей, мечтаний и желаний. К сожалению, нас убедили, что они могут быть неправильными, неуместными или эгоистичными, даже если мы никогда не воплощаем их в реальности. Искреннее благоговение, присущее детям от природы, из нас буквально выдавливают, оставляя лишь один вариант действий – насильно вызывать в себе и симулировать энтузиазм по поводу того, чем восхищается толпа. Неудивительно, что люди используют различные способы, чтобы исследовать глубины собственного сознания; им надоедает суррогатное воображение, навязываемое коллективом.

Для большинства людей смешивание физического мира, общества и внутреннего пространства размывает границы между «я» и остальными. Отроверты же четко разделяют эти сферы. Они понимают, что можно существовать и во внутреннем, и во внешнем мире, но ощущают их границу с предельной остротой. Отроверты не способны жить на автопилоте – в режиме, который позволяет массе людей дрейфовать между мирами и растворяться в социальной гармонии.

Отсутствие слияния с социумом дает важные преимущества. Оно помогает отровертам отключать переживания, свойственные людям коллективного склада, например, зависть и стыд, и вместо этого настроиться на собственную частоту. На этой волне, в своем богатом и многогранном внутреннем мире, они получают доступ к изысканной вселенной мысли, памяти и воображения, закрытой тем, кто предпочитает общество самому себе.

Пациентам, которые с воодушевлением описывают глубину и необычность своих измененных состояний сознания, я говорю, что достигаю тех же ощущений без внешних стимулов, поскольку никогда не терял связи с психоделической глубиной своего воображения. В отличие от тех, кто отказался от своего внутреннего мира ради жизни в коллективной реальности, отроверты выбирают сложность собственного сознания, а не поверхностное взаимодействие и обыденные заботы, которыми поглощено сообщество.

Многие люди так боятся обнажить глубинные мечты и желания, что пытаются применить социальные правила и к своему внутреннему миру. Допустим, я завидую чьей-то спортивной машине. Будучи отровертом, я вряд ли произнесу это вслух и уж точно не буду предпринимать никаких действий. Отроверты знают, что сознание – их личная территория, и они охраняют эту приватность, решая сами, насколько делиться с другими. Но я не отрицаю никаких чувств в самом себе и не испытываю вины за их наличие. Я свободен, позволяя себе внутренне потакать даже самым алчным и, по мнению некоторых, непривлекательным инстинктам. Поэтому они меня и не мучают.

У человека, чья граница между внутренним и внешним миром размыта, возникает страх: а вдруг его социально неодобряемые побуждения – например, мелочная зависть или ревность – станут достоянием общественности? Из-за этого он часто чувствует вину, неловкость или стыд, потому что не контролирует собственные мысли. Свобода от таких переживаний начинается с отказа от идеи карать себя за откровенные эмоции. Уже само осознание того, что внутренний мир не подчиняется общественным нормам, приносит облегчение. Ведь мысли и чувства не могут быть правильными или неправильными – по крайней мере потому, что мы не властны над ними.

Большинство универсальных правил межличностного поведения передаются из поколения в поколение и поддерживаются обществом без участия отдельных людей. Наши собственные, внутриличностные правила – совсем другое дело. Внутренний мир – это пространство, где ты можешь думать все, что хочешь. Главное при этом – контролировать свои действия и не пытаться навязать остальным собственные мысли. Лично ты не связан никакими социальными нормами, потому что они созданы для того, чтобы регулировать взаимодействие с другими. Сам по себе ты свободен в самом глубоком смысле этого слова.

Взаимодействуя с социумом, мы используем слова, сжимающие богатство наших эмоций до фрагментов звука. Люди коллективного склада, как правило, удовлетворены жизнью в мире, где мысли и чувства сокращены и упрощены ради эффективности общения и массового потребления. Мы живем в мире, где даже такое чувство, как любовь, уместили в универсальный термин, который подходит для всего: чтобы описать отношение к машине, старой обуви или работе, а еще к ребенку или спутнику жизни. В следующий раз, когда кто-то вам скажет, что любит свою вторую половинку, спросите, что именно он вкладывает в слово «любовь». Вас удивит, насколько сложно ему будет это сформулировать.

По мере взросления, усваивая язык как средство самовыражения, мы учимся подавлять полноту внутренних ощущений и ограничивать себя тем, чем можно делиться. В результате наше воображение, любопытство и способность удивляться превращаются в труднопередаваемые темы: мы не умеем облекать их в слова и со временем просто забываем. Мы отдаляемся от невысказанных мыслей и стремлений, поскольку они скрыты на малодоступной глубине подсознания.

Отроверты знают, как не попасть в эту ловушку. Четкое отделение себя от остальных позволяет им говорить на двух разных языках: вербальном – для общения с коллективом и невербальном – для диалога с собой. Те, кто считает вербальную речь единственным языком сознания, хранят воспоминания преимущественно в словесной форме. У отровертов же память живет в чувствах, которые невозможно выразить словами. Более того, такие чувства редко теряются в глубинах памяти, их всегда можно вернуть.

Легко рассказать о событиях внешнего мира – на такие темы большинство людей общаются без труда. Но описание своего внутреннего мира остается редкостью. Даже лучшие ораторы теряются, пытаясь облечь в слова самые сокровенные мысли и желания, и потому эти переживания становятся буквально непроизносимыми. За исключением выдающихся деятелей искусства, мало кто способен передать богатство своего внутреннего опыта: в словесной форме события превращаются в блеклый оттиск произошедшего. Даже отроверты не могут полностью объяснить другим, как бы близки они с ними ни были, детали своего внутреннего мира. Именно поэтому я не мог рассказать маме, почему я не хотел вступать в скауты. Мне не хватало слов, чтобы выразить, почему эта затея меня не привлекала, и описать внутренний конфликт, возникавший при звуке беззаботного смеха ребят, которые садились в автобус и отправлялись навстречу приключениям.

Разумеется, для повседневной жизни совсем не плохо, что другие не имеют доступа к потайным уголкам нашей души. Представьте мир, в котором каждый легко читает мысли и чувства всех остальных. Мы бы никогда не ужились все вместе!

Для отроверта пребывание в богатом внутреннем мире, недоступном никому другому, создает условие столь необходимого одиночества. Это убежище, где он отдыхает от общественного хаоса; место, принадлежащее ему и только ему одному. Как однажды сказала романистка Перл Бак: «У меня внутри есть место, где я пребываю наедине с собой, и именно там я восполняю силы из источников, что никогда не пересыхают»[22].

Как вы уже знаете, в первые годы жизни каждый ребенок – отроверт. Его внутренний мир ему привычен, а внешний часто шокирует и пугает. В столь раннем возрасте младенцы часами дрейфуют в собственном сознании. В присутствии посторонних, напротив, они сразу начинают нервничать и плакать; их извлекают из комфортного «я», чтобы вовлечь во взаимодействие с окружающим социумом. Уже в детсадовском возрасте дети осознают выгоды, которые можно получить, если пожертвовать личными потребностями ради членства в группе. И так, не задавая вопросов, они вступают на путь причастности, длящийся всю оставшуюся жизнь. Исключение составляют, разумеется, дети-отроверты, обладающие следующими чертами.

В отличие от застенчивых детей, прячущихся за родителей в присутствии других людей, маленьким отровертам комфортно общаться со взрослыми. Проводя много времени в молчаливом наблюдении за взрослыми, такие дети проявляют гибкость ума и чувство юмора, зачастую произнося более зрелые и неочевидные вещи, чем от них ожидают. Хотя среди ровесников они сдержанны, в присутствии старших они демонстрируют необычную для их возраста уверенность. Они часто становятся любимчиками владельцев магазинов, родителей других детей, учителей и многих взрослых, с которыми случайно пересекаются. Все они диву даются, отмечая манеры, вдумчивость и зрелость детей-отровертов. Их поведение в обществе может различаться, но их объединяет одна черта: даже в дошкольном возрасте они редко бывают инфантильны.

В начальной школе дети-отроверты чрезвычайно любопытны. Они любят задавать детальные вопросы, ставящие под сомнение традиционные представления, и смотрят на общепринятые факты с неожиданной точки зрения. Вот типичные вопросы юных отровертов: «Как можно делать искусственное дыхание “рот в рот”, если мы вдыхаем кислород, а выдыхаем углекислый газ?» Или: «Если фрукт живой, только пока висит на дереве, и умирает с момента, когда его срывают, не то же ли самое происходит с нами: разве мы не начинаем умирать после того, как перерезают пуповину?» Наконец, возможно, самый яркий пример: «Если вы рекомендуете мне не принимать чужие идеи и всегда думать самому, значит ли это, что и ваш совет я могу проигнорировать?» Таковы отличительные признаки человека, который подвергает сомнению все, что остальные слепо принимают на веру в течение жизни.

В более позднем детстве, по мере формализации образования, желание хорошо учиться часто вступает в конфликт с потребностью размышлять самостоятельно. Система образования, в конце концов, построена на коллективных нормах, и дети-отроверты могут испытывать внутренний бунт, не понимая, зачем следовать правилам, лишенным смысла. Будучи скорее специалистами, чем универсалами, дети-отроверты своеобразны в учебе, потому что могут потеряться в лабиринтах собственного разума. Чем сильнее их интерес к предмету, тем глубже они в него погружаются, даже если из-за этого страдают текущие дела. Часто кажется, что дети-отроверты плохо организованы или не умеют рационально распределять время, ведь они уделяют много сил одним домашним заданиям, пренебрегая другими или откладывая их. Независимо от уровня интеллекта, дети-отроверты редко становятся твердыми отличниками, в отличие от детей коллективного склада. Вместо пятерок по всем предметам они стремятся к совершенству лишь в том, что им по-настоящему интересно.

В своей программе по развитию навыков социального выживания для детей-отровертов, испытывающих трудности с самоорганизацией, я призываю родителей четко разделять поддержку независимого мышления (в форме внутреннего сопротивления авторитету) и поощрение внешнего неповиновения. Иными словами, если отровертные черты мешают учебе только теоретически, пусть так и остается. Но если подобные склонности приводят к реальным негативным последствиям, мешающим раскрытию потенциала ребенка, то стоит вмешаться. К таким результатам относятся, например, дисциплинарные проблемы или настолько плохая успеваемость, что ребенка могут не перевести в следующий класс. Впрочем, в целом дети-отроверты внимательны и послушны. Несмотря на твердые убеждения, упрямство и несвойственное возрасту своенравие, они быстро учатся скрывать свое неповиновение. Они понимают, что бунт не имеет смысла, пока все решения за них принимают взрослые.

Хотя отровертов сложно назвать прилежными учениками, их интеллект очевиден и сверстникам, и учителям. Более того, те качества, которые мешают им в школе, нередко становятся их сильными сторонами во взрослой жизни.

До шести лет отровертов сложно отличить от других детей. Возможно, они чаще считают ворон, погружаясь в свои мысли, редко инициируют активности, скорее присоединяясь к ним, и, быть может, чувствуют себя немного неловко физически. Однако их дружелюбие делает непричастность к группе почти незаметной для других. Иногда их эмоциональная отстраненность в коллективе вызывает недоумение, и сверстники пытаются вовлечь нерешительного товарища в игру. Ребенок-отроверт может в слезах просить родителей не вести его в детский сад и обычно нуждается в дополнительном времени, чтобы включиться в игру других детей на площадке. Такое поведение часто ошибочно принимают за социальную тревожность или застенчивость, особенно это касается детей, только начавших ходить в школу.

По мере взросления сдержанность отровертов, а также их безразличие к социальным иерархиям и соревнованиям за популярность, типичным для детских групп, придают им загадочность в среде сверстников. Дистанция между ними и коллективом, делающая их менее понятными для остальных, защищает отровертов от насмешек и травли. Исключение из группы как форма контроля или наказания на них не действует, потому что они изначально не были частью коллектива. Несмотря на нежелание вписываться, юмор, ум и примерное поведение, которые обычно демонстрируют дети-отроверты, помогают им снискать уважение, симпатию и репутацию надежных друзей.

Если ребенок часами с удовольствием играет сам с собой или в паре с кем-то, но быстро устает после групповых игр, это может быть первым сигналом отровертности. Личное время крайне важно для отровертов, чего, к сожалению, обычно не понимают взрослые и ровесники, хоть и действуют из лучших побуждений. Кроме того, способ, как они распоряжаются этим временем, – одна из ключевых черт, отличающих их от сверстников коллективного склада. Детям-отровертам никогда не скучно наедине с собой, но они могут сильно уставать в компании, что прямо противоположно ощущениям людей, ориентированных на групповое взаимодействие. Этот контраст сохраняется всю жизнь, хотя особенно заметен, конечно, в детстве – в период, когда желание участвовать в коллективных играх считается признаком нормального социального и эмоционального развития.

Когда дети-отроверты взрослеют, они все чаще отказываются от внеклассных занятий, летних лагерей, школьных поездок (особенно с ночевкой) и даже дней рождения – иными словами, от любых событий, где требуется непрерывное общение с другими детьми. В таких ситуациях они испытывают что-то сродни клаустрофобии. Во втором десятилетии жизни дети коллективного склада получают удовольствие от групповых мероприятий. Принадлежность к социальной группе, состоящей из «своих» («мы»), помогает им противопоставить себя взрослым («они»). Поскольку чувство причастности недоступно отроверту, подобные мероприятия вызывают у него дискомфорт. В то же время отказ или исключение из группы отровертов, в отличие от других детей, не задевает.

Повышенная чувствительность к личному общению позволяет отроверту погружаться в душу другого человека, что не характерно для повседневного взаимодействия с посторонними. Общество учит детей коллективного склада воспринимать дружбу как сделку, в которой за социальную интеграцию расплачиваются личными уступками. Дети-отроверты не участвуют в таком обмене, поэтому они способны учитывать чувства других, не ожидая ничего взамен.

Одна моя знакомая-отроверт вспоминает: в детстве родители часто ругали ее сестру, не имевшую отровертных черт, за то, что та поддавалась давлению сверстников, и спрашивали: «Если бы твой друг прыгнул с моста, ты бы тоже прыгнула?» Ребенок-отроверт не прыгнул бы просто потому, что так поступили все остальные. Благодаря иммунитету к общественному давлению у такого ребенка отсутствует рискованное, безрассудное или хулиганское поведение, характерное для детей в коллективе. Отроверты не задаются целью вписаться, поэтому у них есть мыслительный ресурс на то, чтобы взвесить последствия своих действий. Они не вступают в авантюры, не любят грубые игры и стараются не попадать в неприятные ситуации.

Школа предлагает детям совместное, но подконтрольное времяпрепровождение – идеальные условия для усвоения неписаных норм коллективного существования. Большинство детей быстро и без труда осваивают эти правила и легко адаптируются к их изменениям. У отровертов отсутствует упомянутое ранее блютуз-подключение к социальной сети, по которой передаются эти нормы, поэтому им сложнее подстраиваться. Именно поэтому изменение семейного уклада, например, развод родителей или рождение еще одного ребенка, переход в другую школу или даже начало учебного года с новыми учителями и одноклассниками может выбивать молодых отровертов из колеи. С другой стороны, будучи приверженцами привычек, они легко следуют установленным правилам и протоколам – при условии, что те логичны с их точки зрения.

Воспитывать отроверта может быть непросто. Первые два года жизни блаженны, потому что ребенок развивается так же, как и его ровесники. Все стандартные родительские советы работают, и в разговорах с другими легко находятся точки соприкосновения. Но затем ребенок-отроверт выходит на необычную территорию. С этого момента процесс воспитания начинает кардинально отличаться от общепринятого, и единственной опорой для родителей остаются только собственные убеждения. Недостаточно социальное поведение превращается в источник тревоги, ведь самим родителям в детстве внушали, что принадлежность к группе – это залог успешной жизни.

И здесь родители отровертов оказываются перед выбором: принимаем ли мы ребенка таким, какой он есть, или пытаемся воспитать его в соответствии с общепринятыми нормами? Поскольку большинство людей строят свою жизнь на групповых установках, понятно, почему бо́льшая часть родителей настаивают, чтобы дети учились быть общительными. Если ребенок сидит в одиночестве и размышляет о чем-то, общество называет это витанием в облаках. Потребность в уединении превращается в добровольную изоляцию и нередко ведет к вызову родителей в школу или к посещению психолога. Даже ценные качества, как интеллектуальное любопытство и способность к глубокому осмыслению, оказываются менее значимыми, чем социально одобряемое поведение.

Естественно, родители переживают за будущее детей. Проблема в том, что попытки исправить ребенка-отроверта чреваты негативными последствиями, какими бы благими ни были намерения. Если навязывать ребенку общественную версию нормы, то он будет чувствовать себя еще более чужим. Родители и все вокруг внушают отроверту, что есть только один правильный образ жизни и способ восприятия мира – тот, при котором коллектив определяет идентичность личности. Для ребенка-отроверта, чьи внутренние ощущения противоречат этому утверждению, такая дилемма невыносима. Он доверяет взрослым, но не может совместить их установки с собственным опытом.

Чтобы меньше расстраивать родителей, отроверты пытаются притворяться. Они стараются получить удовольствие от того, что нравится сверстникам, и жертвуют личным временем, доказывая, что идея общности им не чужда. К сожалению, часто усилия отровертов быть как все лишь сильнее подчеркивают их непохожесть, даже если она заметна только им самим.

Те, кому удается скрывать свою природу, иногда добиваются популярности, о которой мечтают дети и подростки коллективного склада. Но востребованность сопряжена с социальными обязательствами, и они изматывают того, кто предпочитает одиночество.

Навязывание коллективной вовлеченности заставляет отровертов бороться с собственными инстинктами и со временем может привести к тревожности или депрессии. Родители, обеспокоенные состоянием ребенка, часто ошибочно объясняют его страдания одиночеством – и тем самым замыкают порочный круг.

Как только отровертность ребенка становится очевидной, родителям предстоит научиться искусству «оставлять как есть». Важно признать, что время, не потраченное на общение с группой сверстников, обычно уходит на самоанализ, изучение себя и внутреннее развитие. Взаимодействие с самим собой – не менее богатый и приносящий удовлетворение опыт, чем общение с коллективом. Потребности ребенка-отроверта могут отличаться от предпочтений большинства. Дело не в том, что они неправильны, – они просто другие. Родители должны отдавать себе отчет: заставляя ребенка участвовать в групповых мероприятиях, таких как школьные клубы и летние лагеря, они успокаивают лишь самих себя, подрывая при этом эмоциональное благополучие собственного ребенка.

Отказ от определенной доли контроля – возможно, самое сложное испытание для любых родителей. Мы стремимся защитить детей, чтобы научиться распознавать риск и избегать его, и дети действительно нуждаются в присмотре. Благодаря опыту и зрелости взрослые якобы лучше знают, что подходит их еще относительно несформировавшимся детям. Когда дело касается вовлеченности в общественную жизнь, то родителям, очевидно, трудно принять, что их ребенок уже интуитивно понимает, кто он и чего хочет. Отроверты инстинктивно осознают свою непохожесть, даже если в силу возраста не могут ее выразить.

Помните, что эти качества врожденные. Никакое давление не изменит природу ребенка-отроверта. Оно лишь вызовет ненужные эмоциональные переживания и тревожность, а отношения в семье могут стать натянутыми. Вместо этого родителям стоит стремиться понять и принять суть непричастности и подбирать для ребенка те занятия, какие он сам считает приятными и продуктивными.

Одна из моих клиенток, которая беспокоилась из-за отровертности сына, настолько глубоко поняла его потребности после наших бесед, что полностью пересмотрела подход к его социальной жизни. Порой она чувствовала, что ему нужно, даже лучше, чем он сам. Например, в пять лет мальчик с нетерпением ждал дня рождения и хотел его отметить: друзья рассказали, что это классно и обязательно требует торжества. Однако мать понимала, что традиционный детский праздник вызовет у него сильный дискомфорт, хотя сам он этого предвидеть не мог. Вместо стандартного торжества она отвела сына и двух его друзей в кино – на спокойное мероприятие, где они могли сидеть в темноте, да еще и выбирать себе сладости. Сын остался в восторге, он избежал разочарования, которое неотвратимо последовало бы за невозможностью насладиться долгожданным праздником.

Вот несколько принципов, которые помогут родителям освоить искусство оставлять ребенка-отроверта в покое.

Наблюдайте и определяйте, какие элементы социальной жизни для вашего ребенка комфортны, а какие нет.

Навязывать детям-отровертам неприятные социальные ситуации под девизом «стерпится – слюбится» бессмысленно. Важно выяснить, от чего они получают удовольствие, и использовать их предпочтения как ориентир. Это не значит, что родители обязаны всегда потакать желаниям ребенка, но его склонности должны учитываться.

Поощряйте дружбу один на один.

Большинству детей группа друзей дает чувство безопасности, причастности и поддержки. Почти все дети присоединяются к коллективному образу мышления, размывающему границы между «я» и группой. Дети-отроверты, в отличие от остальных, воспринимают себя и других исключительно как отдельных личностей. Именно поэтому они предпочитают индивидуальное общение и часто чувствуют скуку и одиночество даже на интересных групповых мероприятиях. Вместо того чтобы вовлекать детей-отровертов в большие компании, надеясь, что завяжется дружба, создавайте условия для сближения с одним-двумя сверстниками.

Цените их особенности.

Какой родитель не мечтает о ребенке, который ответственен, не склонен к риску и эмоционально независим? Помните, что благодаря устойчивости к давлению сверстников отроверты вряд ли станут хулиганить и обычно избегают безрассудного поведения, даже без присмотра взрослых. Но в глазах родителей эти достоинства затмеваются тревогой, что ребенок проводит время в одиночестве. По странной, но распространенной иронии некоторые родители хотят, чтобы дети-отроверты были более предприимчивыми и не боялись рисковать. Лучше сосредоточиться на их позитивных сторонах.

Доверяйте их инстинктам.

Даже в очень юном возрасте дети-отроверты знают, чего хотят и как им будет лучше. Это не означает, что нужно безоговорочно подчиняться их желаниям – разумный контроль необходим. В то же время можно быть уверенным, что ребенок-отроверт действует в своих интересах, даже если отказывается принимать советы мамы или папы. Многие родители вспоминают: их ребенок с самого начала инстинктивно знал, что ему подходит и что для него хорошо. Позвольте ему следовать этим инстинктам – конечно, в пределах разумного, – даже если другие дети поступают иначе.

Помогайте формировать особые воспоминания.

У детей-отровертов нет коллективной памяти. Школьную поездку, к примеру, они запоминают с индивидуальной точки зрения. Отроверты оказываются единственными хранителями своих воспоминаний. Позже, осознав это, они начинают сознательно выстраивать собственный архив значимых мгновений. Родители могут помочь сделать повседневную жизнь более запоминающейся. Когда мои дети были младше, каждый раз, видя что-то необычное или красивое на прогулке, я просил их обратить на это внимание. Так мы целенаправленно работали над созданием воспоминаний из детства. Этот прием полезен не только отровертам. Многие забывают эпизоды из детства, потому что в юном возрасте еще не умеют смотреть на мир как на источник будущих воспоминаний. Следовательно, забота о том, что останется в памяти ребенка, – это задача родителя.

Раннее определение отровертных склонностей дает детям огромное преимущество. Они успевают разобраться в себе до того, как их собьет с ног мощная волна под названием «пубертат». Повторюсь, это исключительно важно для того, чтобы благополучно пережить сложный подростковый возраст. Все, что требуется, – признать отровертность и принять ее как неотъемлемую черту уникального ребенка.

Для отровертов нет более сложного периода, чем пубертат – время, когда все подростки, независимо от социального положения, борются за место в коллективе сверстников. В каком-то смысле группа подростков напоминает культ. Закрытое сообщество подчиняется собственным правилам, а отклонения недопустимы.

Для людей с коллективистским складом ума пубертат – это время, когда они впервые осознают, кем именно становятся. Обретая чувство независимости, они постепенно отделяют собственные характер, ценности и предпочтения от родительских.

Парадоксально, но именно социальная сортировка, происходящая в этот период, в итоге превращается в главный механизм формирования подросткового «я». Восприятие «мы» в противопоставлении «они» становится частью идентичности – вместе с образом, выбранным сообществом для самопрезентации, правилами, которым оно следует, и идеями, принимаемыми или отвергаемыми им. Этот процесс во многом служит генеральной репетицией взрослой жизни, где самоидентификация большинства людей связана с принадлежностью к тем или иным группам.

Но подростковый период уникален тем, что сообщества, как правило, достаточно условны, ведь их участники не имеют ничего общего, кроме возраста и школы. По сути подобная группа – это случайная выборка подростков, которые ежедневно общаются друг с другом. Со временем круг общения может консолидироваться на общих занятиях – так выделяются футболисты, участники театрального кружка, музыканты одного оркестра и так далее. Но даже эти сообщества скорее основаны на регулярных контактах и удобстве, чем на подлинной общности. Иногда подростки действительно разделяют интересы, но не менее вероятно, что они выбирают одни и те же занятия, потому что они помогут при поступлении в университет или родители просто записали детей в кружок. Для подростков достаточно самого факта членства в группе, чтобы возникло чувство родства, тогда как взрослым для объединения необходимы общие убеждения, интересы или схожая культура.

Нет сомнений, что подростковый возраст – самый тяжелый период для отровертов. В это время непричастность впервые становится болезненной. Чувствуя противоречие между своей природной сдержанностью и навязываемыми социальными структурами, отроверты осознают, что быть собой и быть подростком – практически несовместимые задачи. В пубертатном периоде социальный статус человека определяется группой, вне зависимости от того, нравится она ему или нет. Ни в каком другом периоде жизни сверстники не обладают столь значительной властью. Большинство подростков не сопротивляется решениям коллектива, даже если они не в их пользу, но в глазах отровертов группа играет двойственную роль. С одной стороны, она не обладает реальным авторитетом, а с другой – ей нет альтернативы. За исключением домашнего обучения, избежать принадлежности к группе в период пубертата почти невозможно. Необходимость имитировать верность коллективному сознанию противоречит инстинктам отровертов, и именно в подростковом возрасте они впервые остро чувствуют свою непохожесть, в то время как сверстники поглощены попытками вписаться, присоединиться и завоевать симпатии.

Сочетание вынужденной маскировки дискомфорта и подросткового гормонального шторма часто превращает робких бунтарей в безумных псевдоэкстравертов. Такие радикальные поведенческие перемены неестественны и мучительны для отровертов. Внутренне они остаются смиренными, даже если изо всех сил стараются казаться хулиганами.

Ожидается, что мальчики-подростки должны быть шумными и буйными, а девочки – уверенными, чтобы их считали социально успешными. Бунтарская фаза в подростковом возрасте ценится у обоих полов, и самые смелые обычно становятся лидерами среди неуверенных в себе. Со временем поддержание имиджа, основанного на фарсе, оборачивается высокой психологической ценой. Безрассудство настолько неестественно и чуждо для подростков-отровертов, что часть из них начинает употреблять наркотики и алкоголь, чтобы расслабиться и смириться с псевдоэкстравертным спектаклем, который им нужно регулярно разыгрывать.

Такая ситуация сложилась у М., девушки возрастом чуть за двадцать, пришедшей ко мне по совету крестной, моей бывшей пациентки. Она опоздала почти на полчаса, едва державшаяся на ногах, явно пьяная, язык у нее заплетался. Усевшись на диван, она посмотрела на меня затуманенными глазами с потекшей от слез тушью, поздоровалась и тут же уснула, завалившись на бок.

Положение М. было привилегированным: ее родители, богатые и знаменитые, владели домами и особняками по всему миру, частными самолетами и яхтами. Членам семьи были открыты двери в эксклюзивные загородные клубы, а саму М. отправили учиться в лучшую частную школу. При этом речь не шла о роскоши, призванной компенсировать отсутствие родительской заботы. М. была единственной девочкой в семье, и ее окружали любовью и вниманием. Беседуя с родными, я узнал, что М. с детства отличалась необычайной красотой, а в подростковом возрасте превратилась в обаятельную и уверенную девушку, чем привлекала внимание мальчиков и восхищение сверстниц. Она блестяще училась, увлекалась серфингом, лыжами и конным спортом, и все давалось ей с поразительной легкостью.

Затем, примерно с четырнадцати лет, она начала меняться: стала раздражительной и резкой, осмеливалась грубить родителям и учителям. К открытому неповиновению присоединился рискованный образ жизни: наркотики и половые связи с разными партнерами. Изменения были настолько радикальными, что она оказалась в безвыходном положении еще до того, как окружающие успели осознать происходящее. Она сделала аборт, травмировала себя и порой по нескольку дней не выходила на связь, а потом возвращалась пьяная с синяками, не объясняя, откуда они взялись. Ее водили к именитым подростковым психологам, прописывали препараты, отправляли в реабилитационные лагеря и закрытые интернаты с надеждой, что это укрепит ее характер и самодисциплину. Но каждое вмешательство лишь усиливало ее ярость, раздражение и неповиновение.

М. поставили несколько диагнозов, в том числе биполярное расстройство и пограничное расстройство личности, и ее лечили соответствующие специалисты. Став совершеннолетней, М. жила то в Нью-Йорке, то в Лос-Анджелесе, легко вписываясь в среду молодых знаменитостей. Дурная слава набирала обороты: ее стали называть самой безумной из безумцев. Такой я ее встретил. В двадцать три года она была опустошена и безнадежна.

После первой терапевтической сессии, когда М. уснула в моем кабинете, между нами установился доверительный контакт, и совсем скоро ее язвительный и скучающий тон уступил место теплому, вдумчивому и уважительному. Внешне она продолжала вести бурную публичную жизнь – вечеринки, разгул, пьянство. В то же время в наших разговорах, когда она снимала маску беззаботности, М. представала человеком, полным грусти, пустоты и отчаяния. Это не первый случай в моей практике, когда публичный имидж знаменитости резко контрастировал с внутренним состоянием. Впрочем, по моему опыту, большинство известных людей наслаждаются своим социальным положением. Их самооценка подпитывается обожанием окружающих, поэтому они стараются сохранить свой притворный образ в глазах публики.

В случае М. дело обстояло иначе. Она презирала окружающих и ненавидела свою позорную славу. Втайне она терпеть не могла вечеринки и предпочитала оставаться дома, чтобы порисовать в компании с собакой. Ей нравились и другие занятия, но ни одно из них, казалось, не соответствовало навязанному образу жизни. М. рассказала, что по-настоящему чувствовала себя собой лишь в одиночестве. Как только она покидала дом, появлялась компания или начинались ухаживания нового поклонника, она превращалась в другого человека. Алкоголь развязывал ей руки, провоцируя безрассудное поведение на публике, но все решения, даже неверные, оставались ее собственными.

У М. не было биполярного расстройства, склонности к суициду или алкоголизма: она просто оказалась отровертом. Она с детства занимала позицию королевы социальной вселенной, но все изменилось с началом пубертата: друзья стали смыкать ряды и формировать замкнутую группу, скрытую от взрослых глаз. М. не удавалось чувствовать себя частью этого сообщества даже в статусе королевы. То, что казалось другим интересным и важным, оставляло ее равнодушной, и она не понимала почему. С точки зрения постороннего наблюдателя, у М. не было причин не наслаждаться жизнью. С детства ее окружали любовью, материальных благ хватало с избытком, и все мечтали с ней дружить. Но кажущаяся «жизнь как в сказке» воспринималась самой М. как несчастье. Она не находила причину.

Стыдясь своей оторванности от коллектива, М. решила, что единственный выход – симулировать принадлежность. Она снова и снова предпочла бы оставаться дома в одиночестве, исчезнуть, а не быть знаменитой и популярной, но такой вариант казался ей неблагодарностью. Получив так много уже при рождении, она чувствовала обязанность играть отведенную роль. М. искренне завидовала подруге, которая совершенно не пользовалась успехом у окружающих, но была абсолютно спокойна по этому поводу.

С мрачными переживаниями стало проще справляться – по крайней мере, так М. казалось, – когда она открыла для себя алкоголь. Под его влиянием внутренние ограничения, робость и дискомфорт напрочь исчезали. Она становилась бойкой и безрассудной в компании, ощущая себя «нормальной», но не собой. Она поняла, что замучила себя, пытаясь завоевать скандальную славу, которая ей не нужна. Жизненные обстоятельства требовали от нее быть социальной суперзвездой, но ей самой этого не хотелось, и, что еще хуже, для поддержания фарса был нужен катализатор.

После того как М. приняла свою отровертность, все встало на места. Она завязала с алкоголем и разорвала связь с теми, кто пытался затащить ее на вечеринки и предлагал наркотики. Она посвятила себя заботе о животных и стала работать в приютах, а затем купила ферму, где создала заповедник и переехала туда жить.

История М. показывает, к чему может привести непонимание отровертности в подростковом возрасте, особенно когда взрослые и сверстники провоцируют на сомнительные поступки. Впрочем, это не значит, что все подростки-отроверты склонны к саморазрушению, по крайней мере через рискованное поведение. Опыт многих из них совершенно иной.

В целом отроверты, причем как мужчины, так и женщины, испытывают сильный внутренний конфликт по поводу привлечения внимания. Идти на риск с целью впечатлить коллектив кажется им глупым и саморазрушительным, поэтому вместо безрассудства большинство подростков-отровертов просто решает вписаться в группу. Но конформизм – жертва собой ради интеграции – так же противоестествен для отровертов, как и псевдоэкстравертный спектакль. Им действительно трудно притворяться заинтересованными в том, что вызывает скуку, или присоединяться к коллективным восторгам по поводу того, к чему они равнодушны. В последние годы это притворство стало еще более энергозатратным, потому что уровень онлайн-присутствия и информационной перегрузки в социальных сетях и интернете не оставляет подростку-отроверту ни минуты передышки.

Как рассказала мать одной двенадцатилетней девочки-отроверта, ее дочь не может просто формально, хоть и понарошку, заявить о своей любви к Тэйлор Свифт и на этом остановиться. Теперь, чтобы соответствовать образу, она вынуждена цитировать тексты песен в переписках и публиковать посты о том, сколько часов она провела в попытках купить билеты на концерт. Вообще, тот факт, что подростковая жизнь во многом разворачивается на публичных цифровых платформах, лишь усиливает уязвимость подростков-отровертов: это единственный период в жизни, когда они завидуют другим и ненавидят их, потому что быть самими собой сложно.

Родителям важно распознать отровертные черты в своих детях-подростках и подготовиться к сопутствующим трудностям. К характерным признакам отровертности могут относиться следующие:

• Отсутствие интереса к подростковым разборкам, соревнованиям в популярности и сплетням.

• Ощущение несоответствия или непохожести, не совпадающее с социальным статусом или внешним образом подростка.

• Внезапное создание гиперэкстравертного образа (в реальной жизни или в социальных сетях), не типичного для ребенка.

• Нежелание участвовать в вечеринках или своего рода обрядах посвящения, таких как бар- и бат-мицва[23], латиноамериканский праздник пятнадцатилетия и выпускные.

• Яркие отличия от сверстников в выборе одежды, музыки и занятий.

• Отказ от командных видов спорта, особенно если подросток в детстве интересовался ими.

• Стремление проводить больше времени в одиночестве, даже если это не приносит удовлетворения; общение с друзьями преимущественно один на один, а не в группах.

• Прагматизм, отсутствие авантюризма и зрелая оценка рисков, характерная скорее для взрослых.

Наличие нескольких подобных признаков еще не означает, что подросток – отроверт, но совокупность большинства из них может свидетельствовать о том, что он, возможно, чувствует себя вечным аутсайдером. В таком случае важно строить общение, не провоцируя внутренний бунт. Иными словами, нужно воспринимать его в первую очередь как отроверта, а во вторую – как подростка. Родители должны избегать замечаний, вызывающих стыд, замешательство или отчуждение из-за несоответствия групповой траектории, и вместо этого подчеркивать, что отроверт придает значение тем аспектам жизни, которые могут быть безразличны всем остальным, и наоборот. Даже если подросток поначалу отвергает попытки диалога, родителям важно помочь ему понять и принять эту грань своей личности.

Если подростку удается миновать испытания пубертата невредимым, он больше никогда в жизни не захочет притворяться кем-то другим. От того, как пройдет этот период, зависит, проживет ли отроверт насыщенную жизнь, посвященную любимым занятиям, или жизнь, искаженную погоней за невозможным и омраченную сожалениями.

Прославление индивидуализма в разговоре с представителем самой конформистской возрастной группы может вызвать у подростка тревогу и растерянность. Тем не менее большинство подростков-отровертов перерастает ощущение странности и непохожести, которое они испытывают в группе. Это освобождает психологические ресурсы, позволяя им принять собственные особенности и вести более полноценную и самобытную жизнь.

Недавно одна отроверт лет около сорока, назовем ее Р., открылась мне, признавшись в трудностях с личной жизнью. Она отчаянно хотела выйти замуж, уже несколько лет искала партнера на сайтах знакомств, но все было тщетно. Потом она прямо спросила: «Я когда-нибудь смогу построить глубокие романтические отношения с человеком, любящим общество, или навсегда останусь совместимой только с такими же невписывающимися, как я?»

Из-за малочисленности отровертов в нашем плюралистическом обществе шанс встретить партнера с похожим складом ума относительно невелик. Поскольку им сложно чувствовать себя комфортно на публике, вероятнее встреча со спутником жизни произойдет случайно или онлайн, а не на вечеринке или в переполненном баре. Эти трудности усугубляются тем, что в юности, когда большинство впервые начинают интересоваться ухаживаниями, отроверты мучаются от ощущения собственной чуждости, сравнивают себя с теми, кто вписывается, и безрезультатно пытаются быть как все.

Но как только отроверт проходит подростковые испытания и начинает лучше понимать себя, найти романтического партнера с близким мироощущением становится проще. В таких отношениях связь формируется достаточно быстро: отроверты – профессиональные наблюдатели и природные эмпаты. Более того, в серьезных долгосрочных отношениях не получится постоянно маскировать свою отчужденность. Со временем приходится раскрыться – и именно тогда появляется возможность быть собой.

Когда оба партнера – отроверты, они уважают границы друг друга и строят отношения преимущественно на взаимопонимании, а не на социальных условностях. Отроверты в паре душевно близки, но не переплетены до степени потери себя, потому что оба внимательны к чувствам. Их связывает негласный договор о взаимном уважении, укрепленный внутренним протестом против общественных норм. Их союз отличают преданность, заботливость и отсутствие зависти или уязвленной самооценки при успехах партнера. Мысля нестандартно, отроверты проявляют живой интерес к творческим идеям и оригинальным размышлениям друг друга. Так поддерживается уникальная динамика в паре, а креативность и изобретательность становятся основой подобного брака.

Большинство пар представляет собой союз двух людей с разными социальными и культурными идентичностями, что определяет то, как они понимают – или чаще не понимают – друг друга. Подумайте, например, о парах, где один из партнеров – благочестивый католик, а другой – атеист. Или, например, о браках, в которых один партнер вырос в состоятельной семье, а другой едва сводил концы с концами. В обычных парах эти различия ключевым образом определяют идентичность каждого из партнеров и часто становятся постоянным источником конфликтов и трений. Но союзам отровертов эта опасность не грозит. Даже если партнеры воспитаны в разных религиозных традициях, социальных условиях или этнических средах, они редко чувствуют к ним привязанность или лояльность. Как следствие, вероятность того, что эти различия станут причиной конфликтов или напряженности, ничтожно мала.

Разумеется, пары отровертов тоже ссорятся, как и все другие, и могут спорить по мелочам. Однако, когда дело доходит до серьезных вопросов, например, воспитания детей, семейных обязанностей и участия в социальной жизни, разногласия возникают редко и сводятся обычно к разнице восприятия: то, что один считает важной общественной деятельностью, другой вправе счесть ненужной тратой времени. Благодаря природной уступчивости отровертов легко убедить пересмотреть устоявшуюся позицию, если она противоречит взглядам партнера. Главное преимущество такого союза – оба интуитивно понимают, каково быть тем, кто не вписывается. Эта истина недоступна людям коллективного склада.

Вернемся к вопросу, который мне задала Р.: может ли отроверт построить успешные длительные отношения с не-отровертом? Различия в мировоззрении действительно могут порождать недопонимание. На раннем этапе отношений интенсивное сопротивление общепринятым нормам, которые кажутся большинству обсуждаемыми, отсутствие интереса к тому, что повсеместно считается «прикольным», и непоколебимые внутренние убеждения (кто-то скажет – упрямство), присущие человеку в остальном очень уступчивому и деликатному, могут ошеломить не-отроверта в паре. По мере развития отношений отстраненность отроверта, сопротивление традициям и нежелание участвовать в общественных мероприятиях, а также неловкость в окружении группы могут вызывать досаду и раздражение. Такая ситуация особенно вероятна, если партнер отроверта при этом общителен, вырос в огромной семье, где все любят собираться вместе на праздники, или по работе должен посещать мероприятия, куда не принято приходить одному. Следовательно, смешанным парам, то есть отроверт и не-отроверт, нужно прикладывать больше усилий, чтобы сохранить отношения. Но это вовсе не недостаток!

Любая несовместимость – это шанс узнать что-то новое о партнере. Несмотря на то что поиск компромиссов и взаимопонимания в смешанных парах требует бо́льших усилий, эти труды окупаются: между людьми возникает более сокровенная и глубокая связь. Если не считать стандартного конфетно-букетного периода, большинство представителей коллективного склада уделяет очень мало времени и сил, чтобы действительно понять друг друга, полагая, что в их совместной жизни само собой появится некое связующее звено. Впрочем, если задуматься, сама идея прожить всю оставшуюся жизнь с тем, кто еще недавно был полным незнакомцем, ошеломляюще странная. Нас ничто к этому не готовит, и ожидание того, что какие-то два человека будут смотреть на мир совершенно одинаково, противоречит всему, что мы знаем о нашем сознании. И тем не менее большинство людей не слушает друг друга с подлинным интересом и эмпатией, а искренние попытки взглянуть на мир глазами партнера редки и спонтанны.

В этом и заключается главный козырь пар отровертов и людей, склонных к жизни в коллективе. Различия между ними и более общительными партнерами заметны гораздо раньше и проявляются сильнее, чем любые другие особенности в романтических отношениях. Возникающее при этом напряжение не обязательно плохо: оно дает шанс уже на раннем этапе задуматься о потребностях и привычках друг друга. В то же время огромное облегчение отроверту приносит партнер, который может и хочет взять на себя львиную долю светских бесед на неизбежных общественных мероприятиях или располагает широким кругом знакомых для регулярных встреч, благодаря чему другой член пары может спокойно наслаждаться одиночеством дома. Хорошая новость в том, что подобные различия редко становятся источником конфликта, если реалистичные ожидания сформированы уже в самом начале отношений.

Как бы сильно они ни старались, партнеры-отроверты с предельной долей вероятности никогда не полюбят некоторые коллективные аспекты жизни, и даже привыкнуть к ним будет сложно. Это не вопрос времени: отровертность нельзя перерасти, и в постоянстве тоже есть своя ценность. Как только более общительный партнер сможет понять ключевые элементы мира «не вписывающегося» партнера, отношения будут строиться на близости без созависимости. Взаимопонимание и отказ от осуждения потребностей друг друга открывает путь к множеству компромиссных решений.

Например, отроверт в браке с общительным человеком понимает, что его избраннику или избраннице важно ходить на вечеринки или участвовать в других совместных активностях, таких как групповые поездки, если он сам с удовольствием исключает себя из насыщенной социальной жизни супруга. В такой ситуации довольно просто договориться о том, что более общительный партнер будет реализовывать эти потребности самостоятельно, без чувства вины и без какого-либо давления в паре. Или другой вариант: если одному из супругов нравится ходить на коллективные семейные ужины, то ради партнера-отроверта он может ограничиться встречей с одной парой за вечер.

Одна моя знакомая-отроверт рассказывала, что при планировании встреч с друзьями они с мужем всегда заранее договариваются, во сколько и как именно они уйдут. На случай, если им предложат остаться, уже заготовлена отговорка. Такая договоренность избавляет ее от тревоги, что вечер затянется дольше, чем она способна выдержать, а муж может спокойно наслаждаться общением, не переживая за состояние жены. Когда компромисс неизбежен, ключевым становится осознание: предпочтения обоих партнеров одинаково важны. Именно это позволяет находить баланс.

Кроме того, отроверты вносят в романтические отношения ряд дополнительных преимуществ. Вот несколько из них.

Они ставят партнера на первое место.

Общество рассматривает любую пару как некий узел в социальной сети, который также включает семью, друзей, соседей и коллег. Последние зачастую воспринимаются как соперники за внимание партнера. Но общественные ожидания не в приоритете для отровертов. Они действительно посвящают себя избраннику и семье, которые имеют безусловное преимущество перед карьерой и другими критериями жизненного успеха, навязанными обществом.

Они от природы способны на откровенность.

В течение жизни нам дают множество указаний и мастер-классов по поведению в коллективе, но никто не учит тому, как жить в паре. Коммуникативные навыки, присущие социально встроенному человеку, не совпадают с теми, что необходимы для глубоких и устойчивых отношений, и наоборот. Все то, чего отровертам не хватает в области социальных навыков, компенсируется их способностью создавать в паре атмосферу доверия и искренности.

Они не пытаются втискивать отношения в общественные рамки.

Отроверты понимают: то, что подходит одной паре, может оказаться губительным для другой. На самом деле, попытки строить семью по чужому образцу или исходя из представлений общества о здоровых отношениях – одна из главных причин несчастных браков. Способность отроверта интуитивно чувствовать, что правильно именно для него и партнера, без обращения к внешним авторитетам, бесценна, особенно в романтических связях.

Короче говоря, таким людям, как Р., не стоит отчаиваться. Не столь важно, чтобы партнер тебя понял; важнее, чтобы он тебя принял. Тогда и становится возможным уверенный, гармоничный и длительный союз.

Во взрослом возрасте отроверт может свободно выбирать, какой жизнью жить, какие отношения поддерживать, а какие нет и как проводить досуг. Уклоняться от необязательных связей и занятий относительно просто, но работа остается той сферой общественной жизни, от которой большинство отровертов (как и других здоровых взрослых людей) не могут уйти. Поскольку многие должности требуют сотрудничества, консенсуса и участия в коллективных ритуалах – от корпоративов до светских бесед, – профессиональная деятельность нередко становится главным испытанием для тихого бунта отроверта. Однако эту проблему можно обойти, если человек задумается, какая рабочая среда ему подходит и в чем его сильные стороны. Обстановка, вполне приемлемая для большинства, может оказаться невыносимой для отровертов. Профессии, предполагающие тесное взаимодействие, например, пилот, учитель или исследователь, настолько утомительны для отровертов, что на саму работу остается совсем мало энергии. В то время как командная деятельность вызывает стресс, профессии, предполагающие одиночную работу, к примеру, консультант, писатель, фотограф, индивидуальный предприниматель или независимый подрядчик, вероятно, станут хорошим вариантом для отровертов. При этом должность не обязана быть высокопоставленной или престижной: главное – возможность принимать самостоятельные решения и свобода предлагать идеи, даже если они противоречат общему мнению.

Моя пациентка Д., работавшая на тот момент в крупной компании менеджером по персоналу, пришла ко мне в отчаянии: талантливая и успешная, она постоянно меняла места работы. Сценарий всегда повторялся. Она начинала работать в новой компании, полная энтузиазма и идей, легко находила общий язык с коллегами и чувствовала, что наконец нашла место, где останется надолго. Но со временем ее начинала одолевать все возрастающая эмоциональная усталость, переходящая в депрессию и глубокое выгорание: ей с трудом удавалось ходить даже на самые обыденные встречи. Д. ненавидела понедельники всей душой, считала часы до конца рабочего дня и еле тащила себя домой, измученная и удрученная. Хотя так случалось не впервые, она никак не могла объяснить эту закономерность даже самой себе. Ничего экстраординарного на работе не происходило, но Д. чувствовала, что именно работа была единственной причиной мрачного настроения.

Д. пришла ко мне на прием, перепробовав множество терапевтических методик, ни одна из которых не помогла. «Возможно, тебя расстраивает само место работы, а не то, что там происходит», – предположил я. Ее взгляд не прояснился. «Или, быть может, тебе просто не подходит этот род занятий», – добавил я. Она вновь осталась недовольна. Д. утверждала, что работает в этой сфере всю жизнь, хорошо в ней разбирается и, главное, искренне любит подбирать персонал.

Я предположил, что ей стоит найти способ применить свои знания и таланты в иной атмосфере. Мы вместе вспомнили ее ощущения в разных рабочих контекстах и быстро выяснили, что ей гораздо легче давались разовые поручения, чем рутина. Повседневные совещания, конференции и семинары за круглым столом она воспринимала как мучительную трату времени. Поскольку ее обязанности всегда сочетали индивидуальные проекты и групповые встречи, она осознала, что утомляют ее только отдельные аспекты работы.

Со временем Д. поняла: оставаясь в корпоративной среде, она никогда не найдет должность, которая позволит ей сосредоточиться исключительно на самостоятельной деятельности, придававшей ей энергию. Иными словами, она была соло-исполнителем, который просто не мог играть в оркестре. В результате она открыла собственное кадровое консалтинговое агентство, полностью удовлетворяющее ее потребность в независимости. Д. стала сама себе начальницей, и она сформировала работу только из того, что ей нравится. Прошло восемь лет, ее агентство процветает, таланты реализуются в полной мере, и, что важнее всего, теперь она не встречает понедельники с ужасом.

Пример Д. наглядно показывает, почему отровертам трудно успешно работать в учреждениях со строгим графиком, где невозможно распоряжаться собственным временем. Ее история – далеко не единичная. Многие отроверты, с которыми я работал, признавались, что не выдерживают подобных условий – им не удается быть тише воды ниже травы, сохранять наигранную вежливость и ходить по струнке, как бы ни старались. Дело в том, что личность отроверта несовместима с ключевыми чертами корпоративной культуры, начиная от необходимости тратить часы на бесполезные совещания и заниматься проектами, утопающими в бюрократии и канцелярской рутине, и заканчивая изматывающей гонкой за статусом и влиянием, прикрытой названием «корпоративная политика». Еще тяжелее для отровертов видеть, как их идеи и суждения игнорируют ради группового консенсуса, и все это на фоне постоянных отвлечений со стороны коллег, клиентов и бесконечного потока входящих.

Все это чересчур изнурительно для отровертов, и рано или поздно они приходят к выводу, что лучше всего им работается в одиночку – в обстановке, где они могут принимать самостоятельные решения и нести единоличную ответственность как за успехи, так и за провалы. Когда некого спрашивать, не с кем советоваться и не с кем делить ответственность – ужасающая перспектива для человека коллективного склада, – отроверты вольны делать то, что у них получается лучше всего: думать творчески, широко и нестандартно.

Выбор правильной работы и карьеры важен для любого человека, но для отровертов – особенно. Это связано с тем, что отроверты не дробят свою жизнь на части: работа, досуг, семья и так далее. Их внутренний мир – центр, вокруг которого все вращается. Поэтому отроверт не будет доволен обстановкой на работе, несовместимой с его внутренним миром.

В зоне комфорта отроверты могут быть крайне успешными и продуктивными, даже если этот успех не столь очевиден. Альберт Эйнштейн – возможно, самый известный отроверт – считался ребенком с особенностями в развитии, причем он так и не окончил гимназию. А в возрасте чуть за двадцать он работал клерком в патентном бюро при швейцарском правительстве и задумался о теории относительности. За рабочим столом у него были идеальные условия для глубоких размышлений в упорядоченном пространстве, свободном от посторонних вмешательств.

Поскольку отроверты стремятся адаптировать работу под свои способности (или их отсутствие), а не подгонять себя под внешние требования, точное определение зоны комфорта становится ключом к профессиональному успеху. К другим его факторам относятся следующие:

• Профессия, в которой нестандартное мышление крайне важно для успеха.

• Баланс между взаимодействием с окружающими и уединением. Работа не должна быть полностью изолированной, но требуется исключить постоянный непосредственный контакт с другими людьми. Даже просто присутствие посторонних, например, в открытом офисном пространстве, сильно отвлекает отровертов, потому что они не умеют быть всегда включенными в происходящее.

• Профессия, в которой у отроверта есть четкая функциональная роль, отделяющая его от остальных членов группы (аналогично тому, как подобная роль помогает ему в иных социальных контекстах).

• Самозанятость или профессия, в итоге ведущая к ней, например, работа в консалтинге, фриланс или наличие собственного бизнеса. Главное, чтобы повседневные задачи не включали «холодные звонки», навязчивые продажи или постоянное взаимодействие с поставщиками, с которыми нужно регулярно общаться.

• Лидерская позиция. Отроверты – вожаки по природе. Внутренне непокорные власти, они скорее будут говорить окружающим, что делать, чем подчиняться правилам, предписаниям и прихотям других.

• Деятельность, оставляющая пространство для творчества или частично творческая сама по себе.

• Предсказуемый ритм: минимум командировок, встреч и внеплановых мероприятий вне работы.

В то время как общительные люди могут мириться с изнуряющей работой, отроверт не способен игнорировать отсутствие удовлетворения от процесса. Отроверты не в состоянии торговаться с собой, рассуждая: «Пусть работа не оставляет мне ресурса на индивидуальное мышление, но компенсирует это длинными выходными и отпусками». Это невозможно, потому что отроверты по-особому воспринимают время. Они не готовы жертвовать ни одним мгновением. Ни одна минута, день, год или этап жизни не лишние. Все имеет значение и не может быть отложено на потом.

В определенном смысле профессиональный успех отроверта в мире конформистов строится именно на позиции аутсайдера. В отличие от многих людей коллективного склада, отроверты не отождествляют себя с профессией или должностью. Их идентичность определяется не тем, чем они занимаются, а тем, кто они есть. Им чуждо чувство особой привязанности к организации, в которой они работают.

Даже понятие успеха у отровертов – личное, а не коллективное. Психологически им важнее собственный результат, чем победа или провал команды. Их профессиональная самореализация не зависит от побед, общественного признания, размера дохода и места на карьерной лестнице, то есть тех критериев, что составляют ДНК вписывающихся. Не имеет значения и то, считают ли их успешными окружающие. Отроверты получают удовлетворение от работы, когда используют свои сильные стороны, и работа становится по-настоящему важной, только если ее оценка не подконтрольна другим.

Большинство людей, мечтающих, условно говоря, стать прима-балеринами, выберут жизнь в труппе, чтобы не терять связи с коллективом. Некоторые даже позже поймут, что им больше нравится танцевать в кордебалете. У отровертов все иначе – они соло-исполнители по природе.

Что в действительности значит быть причастным? Я склонен утверждать, что идея причастности – это фикция, концепция, существующая лишь в нашем сознании. В каком-то смысле нам ничего не принадлежит, и мы не являемся частью чего-либо. Даже наше тело – самая личная из собственностей – отпущено нам на восемь или девять десятилетий в лучшем случае, и контроль над его судьбой, мягко говоря, ограничен. Так же как имущество может быть изъято, уничтожено или утеряно, могут исчезнуть и дружеские, товарищеские и иные отношения, которые мы считаем нашими. Иллюзия распоряжения социальными связями сродни иллюзии бессмертия и постоянства.

Правда, мы хозяева собственных воспоминаний. Отроверты инстинктивно это понимают, и это позволяет им проживать полноценную жизнь, наполненную уникальными моментами и воспоминаниями, вплоть до самого конца.

Для большинства отровертов последние десятилетия жизни – это время мира и спокойствия. За исключением серьезных проблем со здоровьем, они подходят к заключительному этапу земного существования довольно бодро. Они уже выстроили жизнь вокруг собственных потребностей, взрастили богатый внутренний мир и вложили силы в создание приятных воспоминаний – единственного достояния, которое по-настоящему принадлежит каждому из нас. Они понимают, по крайней мере на интуитивном уровне, что опыт фиксируется в нашей памяти независимо от осознанного желания. Неприкосновенное хранилище разума делает любые инвестиции в воспоминания надежным вкладом: их никто не может отнять.

Когда бо́льшая часть жизни остается в зеркале заднего вида, а воспоминания занимают все бо́льшую часть психики, эти инвестиции приносят огромные дивиденды.

Люди, предпочитающие общество, с возрастом ощущают все более отчетливое ускользание жизни. Прожив ее под социальным диктатом, многие испытывают сожаление: «Чем я думал? Как я позволил себе…?» Мысль о том, что выход из этого мира, как, впрочем, и вход в него, это индивидуальный, одинокий процесс, ужасает людей коллективного склада. Когда будущего остается все меньше, а человека начинают терзать болезненные воспоминания, последние годы могут превратиться в череду страданий.

Сделка, в которой они так охотно участвовали на протяжении долгого времени, – жизнь в обществе в обмен на отказ от глубокого исследования себя – теряет смысл с приближением старости.

Прожив долгие годы, руководствуясь групповыми нормами, большинство людей наконец осознает, что группа не учит своих участников умирать в одиночестве. Многим сложно общаться с умирающим близким, и никто по-настоящему не знает, что тот переживает в последний момент. В итоге умирающий внезапно оказывается в полном одиночестве на пути, к которому никто не может присоединиться, даже если захочет. Страх столкнуться со смертью лицом к лицу и прозрение, что общность была лишь иллюзией, становятся все более невыносимыми – а человек остается в одиночестве, когда ему больше всего нужна поддержка. Это один из парадоксов человеческого существования: в финале жизни, сталкиваясь с самым одиноким переживанием в судьбе, человек обнаруживает, как все годы, посвященные группе, внезапно испаряются. Присоединение к коллективу может успокоить или, по крайней мере, отвлечь от экзистенциального ужаса. Вот что об этом пишет Дэвид Фостер Уоллес в своем знаменитом эссе «Может, это и интересно, но повторять не хочется»[24], описывая свой круизный отпуск через характерную для него отровертную призму невмешивающегося наблюдателя: «Отпуск – отдых от всего неприятного, а раз осознание смерти и тлена неприятно, может показаться странным, что американский отпуск мечты – это плюхнуться в гигантскую первобытную машину смерти и тлена. Но на люксовом круизе 7НК нас мастерски поощряют выстраивать всяческие фантазии о триумфе над этими самыми смертью и тленом. <…> Постоянные активации, вечеринки, праздники, веселье и песни 7НК; адреналин, возбуждение, стимуляция. С ними чувствуешь энергию, жизнь. С ними бытие кажется самодостаточным. Вариант с суровым развлечением обещает не столько превосходство над страхом смерти, сколько способ его заглушить…»

Вся жизнь отровертов, по сути, – самостоятельное путешествие, поэтому ее завершение, маячащее на горизонте, вызывает меньше страха перед смертью в одиночестве. Французский философ и писатель Альбер Камю писал, что, столкнувшись с экзистенциальной тревогой, мы можем либо совершить философское самоубийство и присоединиться к группе, уверенной в существовании жизни после смерти, либо принять судьбу такой, как она есть. Отроверты выбирают второй путь и воспринимают свою жизнь исключительно как личное дело. Не имея связи с какой-либо религией, отроверт не следует предопределенной системе убеждений о том, что будет после смерти. Вместо этого он может придумать собственное объяснение происходящему. При этом вопрос правильности этого взгляда неуместен, потому что отроверт уверен в нем в любом случае, и эти убеждения принадлежат ему одному.

Когда Ю. стала моей пациенткой, ей исполнилось 93 года, а мне – 43. Тогда я не представлял, каким может ощущаться конец жизни, но мы часто беседовали о смерти на наших встречах – не потому, что ей требовалось прорабатывать страхи, а потому что, как она говорила «на этом этапе смерть – это главный план на будущее». Ю. была уважаемым ученым, почетным профессором престижного университета, вела богемную жизнь в Ист-Виллидж, много курила и носила джинсы Levi’s. Даже на десятом десятке она была энергичной, самоуверенной и самодостаточной. Судя по этим и другим чертам, я предположил, что она всю жизнь оставалась отровертом. Она рассказала, что в детстве, узнав об идее смерти, сильно испугалась. Не своей гибели, а предстоящей утраты родителей и перспективы продолжать жить без них. Теперь же, оказавшись на их месте, то есть покидая близких, она не чувствовала страха. Ю. не видела для него повода.

Многие пожилые люди настолько несчастны в конце жизни, что молят о смерти, даже если боятся ее. Ю. была другой. «Я все еще наслаждаюсь почти всем, что мне всегда приносило удовольствие, – говорила она. – Люблю розмарин и лаванду, хорошие сигареты, кофе, закаты и прогулки. Я всегда жила для себя… и теперь умру для себя – без всяких сожалений».

Не случайно в нашем племенном обществе столь многие религиозные традиции утверждают, что душа продолжает существовать в какой-то форме, освобожденной от оков физического тела. Те, кто провел жизнь в окружении других, мечтают вернуться к ним – либо в земном перерождении, либо в загробном мире рядом с ушедшими близкими. Но даже у верующих чаще всего вызывает тревогу именно неопределенность. У Ю. все было иначе. «Смерть логична, – объясняла она. – Она всегда имела для меня смысл, и я подошла к этому моменту настолько готовой, насколько это возможно. Я прожила жизнь сама собой, чем горжусь. И я умру самой собой».

Ю. умерла несколько лет спустя во сне от старости. Ей было 98, и она прожила по-настоящему полноценную жизнь. Она была ничего никому не должна и не чувствовала, что кто-то ей чем-то обязан. Ю. заботилась об окружающих, но не из чувства долга, а руководствуясь искренней эмпатией. Даже в последние дни она не испытывала страха, горечи или ностальгии. Не знаю, чему она научилась у меня, но знаю точно, чему я научился у нее: если найдешь покой в жизни, станет легче обрести его и в смерти. А чтобы найти покой, нужно сначала примириться с самим собой, то есть понять и принять то, чем ты отличаешься от всех остальных.

Факт, что у каждого из нас только одна жизнь и что ею надлежит в полной мере насладиться, понимают все, а воплощают лишь немногие. Иногда причина в том, что мы недостаточно чувствуем самих себя, чтобы осознавать, что значит жить на полную катушку при условии, когда срок жизни ограничен. В других случаях нас сдерживает страх: такое поведение может показаться эгоцентричным, ведь оно ставит личные потребности выше интересов коллектива, и мы отказываемся игнорировать внутренний голос, заставляющий нас в первую очередь прислушиваться к самим себе. Почти на каждом жизненном перепутье выбор кажется бинарным: либо пожертвовать собой ради общего блага, либо удовлетворять свои желания, не считаясь с окружающими.

Если вам довелось дожить до пожилого возраста, то ошибочность такого противопоставления становится очевидной. Вы понимаете, что борьба между личными и коллективными интересами никогда не была равной. По мере приближения смерти общество не останавливается и не замедляется ради вас, и тогда приходится быстро учиться ладить с собой. Иными словами, когда дружба угасает, а связи с другими редеют, у вас остаетесь только вы сами.

Отроверты всегда это знали. Всю жизнь они усваивали, что забота о себе не исключает щедрости и внимания к другим. Можно оставаться верным себе и при этом доброжелательно взаимодействовать с окружающими. Главное – полюбить себя или хотя бы принять. В конце концов, мысль о том, что ваш разум – это единственное, что вам по-настоящему принадлежит, приносит огромное облегчение. Его никто не в силах отнять, и он останется с вами, даже когда вы постареете и окажетесь на пороге конца.