Мария Покусаева Месяц светит, мёртвый едет

Часть первая: Кася. Глава первая: Гадание

Было это давно.

Стоял город на реке, богатый город, торговый, люди в нем жили хорошие, веселые, не склонные ни к злословию, ни к зависти, ни к темному колдовству. Женились по согласию, детей растили в любви, ни перед земным князем, ни перед небесным не имели вины.

И жил в том городе купец. Богатство свое добыл он умом и трудом, а не как иные купцы, злой хитростью. Лишнего не брал, легких денег не искал, в казну платил исправно и храму подношения делал щедрые. Но не чтобы люди смотрели на это и думали “вот так Томаш, как же он богат!”, а потому что знал, что такое голод и холод. Потому, наверное, и везло ему: и в делах везло, и в любви повезло, и дом был его крепок, и семья — любящей.

Было у купца три дочери: старшая — Маржанка-умница, средняя — красавица Милослава, и младшая, Касенька — и умница, и красавица, радость отцовская на старости лет. Больше детей бог не дал им с женой, и любили они Касю сильно, как любили бы сына-наследника, за всех нерожденных, за всех умерших своих младенчиков.

Все, за что ни бралась Кася, шло у нее легко, а она нос не задирала — делала и делала, на радость родителям и добрым людям. Кого не спроси, любой скажет, что Катаржина, Томаша дочь, нравом легка, лицом светла, а смеется — как серебро звенит. Коса у нее была темная до пояса, кожа белая, глаза ясные и смотрят ласково — в общем, все Касю любили.

И сестры тоже, будут иное говорить — не верьте.

Не было между ними сестринской зависти. Родительской любви на всех хватало, а раз ни отец, ни мать между детьми не плодят раздора, то и дети не будут друг с другом ссориться. Были обиды, конечно, но проходили быстрее, чем высыхали слезы. Маржанка брови хмурила порой, но на то она была самой старшей, чтобы хмуриться и головой качать. И женихов сестры не делили никогда, знали, что каждой достанется хороший муж — и богатое приданое.

Маржанна выбирала разумом и все выбрать не могла. Мила — искала кого по сердцу, чтобы оно замерло, и немало парней завернула от крыльца, не любы были, смотреть на них не хотела. А Кася смеялась и говорила, что как сложится — так сложится, не надо судьбе мешать.

А судьба, видать, слушала, вилась ниточка, ложилась в узор, и когда пришло время — влюбилась Кася, родителям на горе, себе на беду.

Хотели сказку — будет вам сказка, и в сказке будет свадьба, похороны и превращения разные. И звери говорящие, и черти, и колдуны. Но сказка — она добрая, даже когда кусается, и добром закончится. А в жизни все так, да не совсем: ходят радость и горе под ручку, рядышком, одно без другого не сбудется, не исполнится. Тут убыло — там прибыло, тут новая жизнь родилась — там старая закончилась, и так до тех пор, пока мир стоит.

Вьется нитка, ложится в узор, ночь темная над миром летит, морозные узоры на окнах невиданными цветами распускаются. Светит месяц, острым рогом облака колет, снег искрится на полях, и бежит дорога от города далеко-далеко. Мертвец по той дороге едет, красну девицу везет.

* * *

Отец привез Касе платок, алый, узорчатый: были на нем цветы и птицы. Красивый такой платок, яркий, как грудка снегиря. И теплый. В него-то Кася и закуталась, когда собралась с сестрицей на гадания.

У Милы тоже был новый платок, белый с алыми узорами, тоже красивый, но на Касин она смотрела во все глаза, с легкой завистью. И подначивала, хитро улыбаясь:

— Ни у кого такого нет во всем городе, то-то Василинка злится, как тебя видит!

Глаза Милы при этом горели радостью.

— Так я ж не чтобы Василинку злить, — отмахнулась Кася, любуясь на себя в зеркальце на стенке: маленькое, только-только лицо рассмотреть, в деревянной раме, оно тоже было отцовским подарком для сестер. Одним на всех. — Я для себя.

— Ври-ври больше, — отозвалась Мила, но Кася лишь отмахнулась.

Алый был Касе к лицу, он делал кожу белее, глаза ярче. Вот прихватит мороз щеки — и они заалеют. Хотя в темноте-то никто и не увидит.

Стояла Святочная неделя и холодно было настолько, что иней налипал на ресницы и брови. Кася вышла за Милой во двор и выдохнула через рот, медленно, чтобы разглядеть, как дыхание превращается в пар.

На западе тонкой алой линией тлел закат. Небо было — как платок Маржаны, темно-синий, с красной нитью по кромке. Изжелта-белая луна поднималась от его края, мерцали первые звезды. В густеющих зимних сумерках раздавались голоса, смех, музыка, кто-то переругивался. Пахло дымом, брагой и пирогами.

Снег поскрипывал, пока Мила с Касей, хихикая и подшучивая друг над другом, шли по деревянному настилу.

Сердце стучало быстрее, чем обычно, и предвкушение горячило кровь.

Гадала Кася не впервой: уже четвертую зиму как брали ее сестры на святочное баловство: девицы то отливали воск, надеясь рассмотреть в его застывших каплях свою судьбу, то замирали, пока пестрая курица, пущенная в избу, деловито примеривается к кольцам, рассыпанным по полу вместе с зерном. Самые смелые ходили в баню заполночь — и с визгом бежали оттуда, заслышав голоса и грубые песни.

Маржанка, засидевшаяся в девках и слишком уж важная, конечно, говорила, что парни пугают, смеются, а они, дуры, верят, и так оно, наверное, было, но гадать было весело — и Кася, как другие девушки, верила и воску, и курице. Правда, о ней самой гадания пока не говорили ничего толкового.

Были, говорят, и другие гадания, надежнее и страшнее, но на них Касю и Милу не отпускали.

Томаш, добрый человек, воспитывал дочерей по-новому: не требовал ложной набожности, как иные отцы, но и суевериям в доме прижиться не позволял. Исключение он делал только для домового, и то, как думалось, больше из почтения к своей матери, чем из веры в духов, живущих с людьми бок о бок. Ни карт, ни сонников, ни старой подковы над дверью в доме Томаша не было — были книги и святой крест.

Отпуская дочерей погадать, Томаш усмехался:

— Ну, играйте, — говорил он, подворачивая кончик усов, и становилось понятно, в кого Маржанка выросла такой вот — рассудительной без меры и ехидной. — Только к полуночи чтобы дома, а то до весны не выпущу!

Грозился он нестрашно, весело, но запреты ни одна из сестер не нарушала — из любви к отцу.

— Не боишься? — спросила Мила, оборачиваясь к Касе.

Кася помотала головой:

— А чего бояться? Не чертей ловить идем.

— Вдруг, встретим кого… нехорошего?

— И нас толпа, — Кася рассмеялась, понимая, что сестра ее пугает намеренно. — Толпа девок — с визгом запинаем бедного нехорошего человека.

— Или не человека.

— Сам сбежит!

Город стоял одной стороной к реке, а другой — к полю, за которым щетинился остро лес. Чем ближе к окраине, тем ниже становились дома, будто бы врастали в землю, одни крыши с трубами из-под снега торчат, да изгородь намечена колышками со старыми горшками. Улицы там становились узкими, исчезали деревянные настилы и под ногами часто хлюпала вонючая грязь.

Но Касю туда порой тянуло — она смотрела на белое поле, рассеченное надвое узкой тропой, и от этого поля, от этого простора сердце замирало и хотелось бежать вперед. Будто бы там, за околицей, за полем, за лесом есть что-то еще, волшебное, как серебряные переливы снега в лунных лучах.

— О чем задумалась? — звонкий голос Агнеши, Милиной подруги, раздался почти над ухом.

Кася будто от сна очнулась, стряхнула с себя мысли про луну и дорогу сквозь снег, и улыбнулась:

— Да так…

Их стало больше — уже пятеро, а потом — и шестеро, и Василина пришла, обменялась с Милой недовольными взглядами, посмотрела на Касю сверху вниз и задрала подбородок повыше.

Стало совсем темно и тихо — те, кто этой ночью гулял с дудками и трещотками, ушли к площади. Собаки изредка переругивались, лаялись, но в остальном — тишина стояла густая, как кисель, только дыхание слышалось и скрип снега под ногами, и шелест одежды, и хихиканье.

Семеро девиц зашли во двор — дом отца Агнеши был богатым, с высоким забором и тяжелыми воротами, самое то место, чтобы кидать за эти ворота старый сапог — его одолжил Агнешин братец, пожелав сестре и ее подругам не разбить никому голову тяжелым каблуком.

— А вдруг кину — и попаду в кого-то?

— Попадешь — значит, судьба твоя!

— А если старый Рыца гулять вышел?

— Зашибешь его…

— Насмерть сразу!

— Ох!

— Ничего, старый Рыца богатый, говорят, будешь вдовой с достатком!

— Цыц, замолчите все! — Агнеша умела говорить строго, почти как Маржанка.

Все замолчали.

Касе показалось, что от ее слов притихли не только девушки, но и весь мир вдруг замер. Даже звезды на миг потухли и луна засмущалась.

— Гадание — важное дело, — прошептала Агнеша. — А вы шутки шутите. Раскудахтались. Кто первый?

Первой вызвалась Василинка.

Она отошла на пять шагов в глубину двора, развернулась и, прошептав просьбу о помощи, обращенную к кому-то из Святых, охнула и бросила сапог себе за спину.

Тот с громким стуком ударился о ворота и упал в снег.

Мила рассмеялась.

Смех подхватили другие, и Кася тоже. И Агнеша, как ни держалась, не смогла удержаться — она хмыкнула и сказала, сдерживая смех:

— Не повезло, — и добавила строже: — Шутить надо больше.

Сапог она подобрала сама — Василинка стояла в стороне и дулась, может, даже плакала, но виду не подавала, а в темноте разглядишь разве покрасневшие глаза и блестящие щеки?

— Дай я! — Мила выступила вперед.

— Ну, давай.

Она не промахнулась — сапог перелетел через ворота и глухо упал с другой стороны.

Девушки побежали смотреть, куда указывает мысок: ведь там, как обещало гадание, должен жить будущий жених Милославы.

— Вот и вспоминай, кто в той стороне живет!

— Да много кто!

— И старый Рыца…

— Ой, хватит! — Милослава отмахнулась и поправила съехавший платок. — Павла, давай ты!

Сапог перелетел через забор еще раз, а потом еще раз, один раз он упал набок, но и это Агнеша смогла объяснить — все равно ведь мысок куда-то да указывает. Всем сапог обещал жениха, кроме самой Агнеши — у нее он упал мыском к ее же воротам, ну, и Василинки. Перекидывать Агнеша не разрешила, сказала, что не к добру, не нужно судьбу искушать — и притихшая Василина не осмелилась.

— Ну, что? — Агнеша посмотрела на Касю. — Твоя очередь!

Они все были старше Каси, все привыкли звать ее Касенька и нянчиться с ней, с младшей сестрой подруги, а потом Катаржинка выросла — и стала совсем своей, равной, такой же, как они. Но Агнеша все равно смотрела на нее, как на младшенькую, на ту, которой оставляешь сахарный орешек из кулька или последний кусочек сладкого пирога.

— Кася, давай! — шепнул кто-то.

— Становись спиной к воротам!

Ее развернули, сунули сапог в руку — он правда оказался тяжелым — и разбежались в стороны. На миг суета вокруг зазвучала громко, зашелестела, заскрипела, захихикала — и разошлась, но ее шелест и смех подхватили собаки: залаял, заворчал кобель у соседей Агнеши, ему ответил кто-то еще, а потом еще, и Кася стояла посреди этого воя, не зная, можно ли кидать сапог — или лучше повременить.

Луна смотрела на нее с неба и пятна на почти круглом лунном диске напоминали доброе, довольное лицо.

Собаки смолкли. Кася размахнулась — и бросила сапог.

— Ай! — раздалось из-за забора.

И все замерли и затихли.

* * *

Жену Томаш-купец взял себе не из простых. Ухаживал долго, подарки слал, родителей умасливал, как мог, чтобы согласились отдать за него Софьюшку, за него, без роду высокого, без дел великих. Томаш сам себя выковал, смекалкой и трудом из простых поднялся, богатство нарастил и преумножил, а Софья Красницкая была из обедневших дворян — и даже в бедности своей, в потускневшей славе рода Красницких не чета ему, иного полета птица.

Станом тонка, лицом бела, брови темные изгибает гордо, голову держит так, будто венец княжеский несет. Поди к такой подступись — взглядом срежет, как серпом, и словом холодным приложит, чтобы боязно было смотреть в ее сторону.

Только Софья была пусть горда, но не глупа, не заносчива на пустом месте, как иные дворянки, и молодой купец был ей по нраву — чувствовала она, что будет за Томашем, как за каменной стеной, укрыта надежно от бурь и невзгод.

Вода камень точит, ласковое слово и хитрость любую волю сломят, по-своему вывернут, вот и Казимир Красницкий думал-думал, а перед взглядом любимой дочери сдался, и пошла Софьюшка за Томаша.

Променяла родовую гордость на теплый дом и любимого, стала Томашу не только верной женой, но и доброй советчицей в делах, и жила счастливее, чем ее сестры и брат, наследник Микаш, которому от отца достанется однажды дом с худой крышей, пустой земли клочок и гордыня дворянская, стухшая, заплесневелая, как шпалеры в холодном поместье.

* * *

— Касенька, золото мое, зайди ко мне в горницу!

Матушка, когда ей было надо, говорила так громко, что и в подполе слышно.

Кася замерла. Слова ударились ей в спину и между лопаток пробежал щекотный холодок.

Спала она плохо, ворочалась, одеяло казалось то слишком тяжелым, то слишком колючим. То Маржана во сне говорила, то Мила, с которой Кася делила лавку, пиналась во сне. А когда, наконец, дрема одолевала, проваливалась Кася в путанные, зыбкие, неприятные сны, как туманная дымка, от которой кожа становится липкой, волосы вьются на концах, и одежда тяжелеет от влаги.

Потому и разоспалась она, и проснулась поздно, будто бы вынырнула из этих снов, как из обморока.

Что ей снилось — Кася помнила обрывками.

Вроде и дорога сквозь поле, под лунным серебряным светом. И отчий дом, высокий добрый терем, в котором стало вдруг неуютно и холодно, окна и двери настежь открыты и комнаты перепутаны. И небо низкое, и красный платок, и ворота, за которыми стоит Богдан, тот самый, который теперь Касенькин суженый.

Ой, чушь какая-то!

Кася тряхнула головой и фыркнула.

Агнеша может сколько хочет выдумывать, а Василинка дразниться, мол, суженый у купеческой дочки — сын простого мужика, но оно же ничего не значит! Не отдаст отец Касю за Богдана этого, будь он трижды хороший парень и работящий. Речи о том быть не может! Поигрались — и хватит, никогда больше Кася гадать не пойдет. Расстройство одно!

— Катаржина!

Голос матушки стал строже, и Кася, у которой во рту пересохло, и колени подгибались, и голова казалась пустой с недосыпу, вздохнула — и поспешила в горницу.

В горнице было светло и прохладно. Два маленьких окошка со слюдой пропускали дневной свет внутрь, на широком столе матушка разложила рукоделие — нитки и ленты, шкатулочки с жемчугом и бусинами, маленькие подушечки с иглами, натянутая на пяльцы плотная ткань, на которой уже размечен узор. Ту же лежал молитвослов в бархатной обложке — Софья сама ее расшивала, и деревянная миска с угощением. Пахло воском и травами, благовониями, драгоценным розовым маслом и ладаном.

— Я здесь, матушка!

— Ох, горе мое…

Кася оказалась в материнских объятиях и стало сразу спокойнее как-то и легче.

Значит, если и будет ругаться — недолго и несильно.

— Ты садись, сейчас чаю принесут, — Софья указала на лавку с той стороны стола, где не было ни обрывка ленточки, ни кусочка ткани.

К своим годам, после трех рожденных дочерей Софья не утратила ни стройности стана, ни высокородных повадок. Ходила она плавно, спину держала прямо, говорила так, что не можешь ослушаться, была справедливой хозяйкой, ласковой матерью, но строгое слово знала. Касе казалось, что в добром нраве матушки прячется не по-женски крепкая воля, как тонкий нож, завернутый в мягкую ткань.

Как у прабабки Серафины, гордой княжны, о которой Софья рассказывала дочерям истории, похожие на сказки.

— Говорят, ты вчера парню молодому лоб разбила.

Софья села напротив — Кася видела, что она улыбалась. На белой коже — ни пятнышка, только мелкие морщинки у глаз и губ выдают, что Софья уже не молода.

— Так, матушка, — Кася потупила взгляд.

Тяжелый каблук мужского сапога прилетел Богдану в бровь и рассек ее. Крови было — ой, много, она капала и капала, горяченная, черная в лунном свете. А этот дурак смеялся, прижимая к брови белоснежный Касенькин платочек, которым девицы слезки вытирают, а Кася стояла рядом, ни жива, ни мертва.

А если бы она ему глаз выбила?

— Раз разбила, значит, отнесешь виру. Я велю Настасье испечь пирог, — матушка говорила спокойно, и Кася чувствовала, как сердце, бившееся быстро-быстро, тоже успокаивается. — Хороший пирог, богатый. Твой Богдан…

— Не мой он!

— Хорошо. Богдан этот — сын Яна, я их семью знаю, они горшки делали и деревянную утварь. Яна не стало позапрошлой зимой, и Богдан теперь хозяин дому и защитник. Мать у него добрая женщина, да и Ян был хороший, но вот несчастье, бывает такое. Пойдешь с Ясной вместе, поклонишься и попросишь прощения у Богдана и его матушки за свою детскую глупость.

Кася хлюпнула носом.

Пока она спала, мать все узнала: и что случилось, и что за Богдан, и откуда он. Узнала — и придумала, что и как делать, чтобы все складно и ладно, и Касину вину загладить, и парню, если что себе намечтал, место указать.

— Ох, милая, — Софья заметила, что дочь побледнела, привлекла ее к себе и уложила голову на плечо. — Ничего, дурость твоя не злая, игра детская, но раз натворила дел — сама должна исправить.

— Лоб ему зашью! — всхлипнула Кася.

— Как ты шьешь — только покалечишь, — матушка рассмеялась и погладила ее по голове. — Лохматая ты сегодня, как дикарка, садись перед зеркалом, косу переплету.

Матушкино зеркало было в белой резной оправе такой тонкой, будто бы морозные узоры расцвели на стене, а в них открылось прозрачное, блестящее окошко. Из этого окна смотрела на Касю ее двойница, лицо ее было бледным, с темными, синеватыми пятнами под глазами и краснеющим носом.

Принесли чай — на городской манер, в медном чайнике с длинным носом, и стеклянные чашки-тюльпаны, прозрачные, как слеза, с гранями по ободку. Софья недавно, перед самым праздником ездила в город к родне и купила себе новых игрушек: посуду из меди, фарфор, эти вот чашки, новые чаи, терпкие, с востока, и согревающие зимние пряности, которые стояли на кухне на особой маленькой полочке, в сундучке с перламутровыми накладками.

Чай дымился. Пахло чабрецом и мятой. Матушкин гребень скользил по волосам Каси сверху вниз, расчесывая ровные пряди.

Волосы у нее были темными, в Софью, густыми и тяжелыми, настоящая девичья гордость. У Маржаны коса такая же, а Мила пошла мастью в отца — рыжевато-русого. У нее, и у Томаша летом на носу и щеках появлялись веснушки, а Маржана с Касей под солнцем могли сгореть до красноты и потом мучаться.

Матушкины руки были нежными, заплетали пряди бережно и споро. Синяя ленточка, в цвет Касиных глаз, мелькала туда-сюда, ее концы, украшенные бусинами и бахромой, завязались бантом, закрепляя плотную, гладкую косу.

— Вот и все.

Матушка обняла Касю и посмотрела вместе с ней в зеркало — и похожи они были, и нет. Может, вырастет Кася и станет такой же, как мать, разве что нос у нее никогда не будет таким же тонким, а лицо — худым, как у святой Ольги Защитницы на иконке. Софья была красива не той красотой, которая считалась правильной в Старореченске и вокруг него: слишком уж тоща, сказали бы тут, белоручка, как есть.

— Хочу тебе показать кое-что, — сказала матушка и позвала Касю к столу. — Только молчи, что видела и слышала, это пока тайна.

Она приподняла ткань — а под ней были вторые пяльцы, а на них — россыпь бусин и жемчуга, плотно подогнанных друг к другу. Серебро тут было, и мелкие стеклышки, ловящие свет гранями, как снежинки, и жемчужины — нежные, румяные, как зимний рассвет, и несколько алых бусин, круглых, похожих на подмороженную клюкву, или на кровь.

— Красота такая! — ахнула Кася, а матушка, услышав шаги на лестнице, работу спрятала.

— Это для Маржанки, — сказала она тихо, наклонившись к уху Катаржины. — На свадьбу. Если все хорошо пойдет — весной сговоримся, осенью сыграем. Слышишь? — она заглянула Касе в лицо и стала вдруг строгой-строгой. — Пока никому.

* * *

На следующий день морозы отступили, ушли, но сменила их неприятная холодная дымка.

Касина бабушка Богуслава говорила: Василий прошел — тьма настала. И правда, стоило святочным дням перевалить за половину, за день Святого Василия, как что-то надломилось, попортилось.

Еще вчера небо было ясным — вечером, когда Касина семья возвращалась из храма, в темном небе сияли звезды и снег сверкал под луной. А сегодня затянуло все низкими облаками, стало зябко, мокро, неуютно.

И снег валил — густой, липкий.

Пока Кася со служанкой Ясной шли к дому Богдана, снег набился и за ворот, и на подолы налип, и на плечи лег, как платок пуховый. Ясна качала головой и стряхивала его с корзины, в которой лежало угощение: мясной пирог, вино, пряники, еще что-то, что матушка положила для семьи Касиного суженого.

— Отдашь, посиди немного, поговори, если хозяйка дома будет, — наставляла мать перед выходом. — Ничего не обещай, ни на что не соглашайся. Но не будут они, Оксана умная женщина.

Чего не будут — Софья не сказала, поцеловала дочь в лоб и отпустила с богом.

Вчера в храме Кася искала Богдана, думала, может, рассмотрит получше, чем тогда, под луной, может, на семью его посмотрит, но так и не нашла. Может, не заметила в толпе, а, может, и не было там Богдана и его матушки. Не один храм в Старореченске, куда хочешь — туда и ходишь.

Идти к ним было страшно, до ледяного комка в животе. Кася знала, что ничего дурного не случится, носила же она уже подарки от матушки в семьи, где кто-то работал на ее отца, нянчила чужих ребятишек, болтала с девушками-ровесницами, никогда злого слова не слышала. А тут — поди ты — боязно.

Деревянные настилы исчезли, под ногами лежал притоптанный, посыпанный опилками и песком снег. Старая городская стена осталась позади, дома стали низенькими, заметенными зимой по самые окна. Полаивали из-под калиток чужие собаки, пахло дымом и хлевом, дорожки становились уже и уже, пока не превратились в тропки между сугробами и заборами.

Ясна перекрестилась, заметив впереди, за низкой оградкой — вся в сугроб вросла, еле разглядишь — черную тень. Дородная женщина, закутанная в платок, выносила объедки собаке. На голове у нее была красная шапка. Это старая Петра. Чужачка. Ведьма.

— Отведи глаза, пронеси мимо…

Про Петру говорили многое, не всегда хорошее, но батюшка, заслышав такие разговоры, лишь качал головой и хмурился. Он не верил в ведьм. Одинокая женщина, живущая на краю города, казалась ему странной, но мало ли, как судьба ее повернулась? Томаш считал, что о людях можно судить лишь по тому, добры их дела или нет, а в злое колдовство и вовсе не верил. Поэтому Кася одернула Ясну, шикнула, как на ребенка — служанка, годившаяся матушке Софье в младшие сестры, обиженно поджала губы.

И когда Петра, заметив их, обернулась, Кася звонко крикнула:

— Хороших святок, доброго года!

Тощая собака, кудрявая, неуклюжая, визгливо залаяла, дернула цепь.

— Ну-ка цыц! — прикрикнула на нее Петра. — И тебе доброго года, Катаржина.

Голос у нее был низкий, грудной, воркующий.

Красивый голос, таким бы петь долгие печальные песни.

Ясна ворчала всю дорогу потом, злилась, что Кася уважила Петру, а потом они дошли до дома Богдана и служанка сжала Касину руку.

— Давай, детонька. Иди.

* * *

Забор был низким, дом за ним — крошечным. По двору, тесному, заставленному рабочей утварью, кружили протоптанные тропки. Из будки высунулась собака, маленькая, гладкая, по колено взрослому, черная, с рыжими подпалинами на торчащих ушах и брюхе, с хвостом-бубликом. Собака забегала по двору, морда у нее была улыбчивая, а ворчание — не злое.

— Кто там? Муха, фу!

Из сеней вышла женщина в наброшенном поверх платья поношенном мужском кафтане. Кася видела ее впервые, но черная Муха радостно вилась у ее ног, пока женщина шла к воротцам, что сомнений не было — хозяйка, Оксана. Богданова матушка.

Она смотрела на Касю, пока Ясна здоровалась и представлялась — у самой Каси язык как отнялся, и слова в голове перепутались. Что же такое? Что говорить? Извиняться? В ноги кланяться? Или с достоинством пройти в дом и сделать вид, что она не с извинениями пришла, а как благодетельница?

Глаза у Оксаны были выцветшие, как зимнее небо в пасмурный день. Равнодушные. Только морщинки вокруг них разбегались печальным узором.

— Ты, что ли, моему сыну шрам оставила? — спросила она сухо.

— Я…

Ответ вылетел из Касиного рта с облачком пара.

— Ну, проходи, раз ты, — Оксана кривовато усмехнулась и открыла воротца.

Муха ткнулась носом в Касины юбки, поворчала на Ясну, проводила их до крыльца и убежала охотиться за воробьями.

В доме было сумрачно, чисто и пахло травяным отваром, свечным воском и маслом. Горела у икон лампадка, шло тепло от печи. На полатях кто-то возился: Кася подняла взгляд и увидела три пары блестящих глаз, которые рассматривали ее с испугом и любопытством.

Богдановы сестры. Прячутся.

Как зайчата, которых отцовский работник однажды принес в охотничьем мешке, чтобы показать хозяйским дочкам. Те тоже жались друг к другу, дрожали, шевелили смешно мордами, прядали ушами. Было их жалко очень.

Оксана шикнула на дочерей, велела спуститься и помочь, а Касе указала на угол лавки у стола.

— Садись.

Не было в ее голосе недовольства, только усталость.

— Тут матушка передала, — сказала Кася и выставила перед собой корзину, которую забрала у Ясны.

— Спасибо госпоже Софье, — Оксана приняла корзину и поставила на стол. — За угощение и за заботу.

Девочка лет десяти вилась вокруг, как недавно вилась Муха, гремела посудой, шипела на тяжелый чайник, который достала из печи. Другая девочка, еще младше, выкладывала из корзины все, что там было: мед, сладости, чай в жестяной банке, свежий хлеб.

Третья все еще сидела наверху и смотрела на Касю испуганно, будто бы та пришла, чтобы ее украсть.

Оксана тяжело опустилась за стол.

— Богданушка скоро придет, — сказала она с теплом в голосе. — Ты дождись. Ты же с ним поговорить пришла?

Кася сжала в кулаке край юбки.

— Да, — сказала она. — Мне очень жаль…

— Ой, жаль ей, — Оксана махнула рукой. — Сам дурак, раз под забором подслушивал. Что, думала, он просто мимо шел? Что вашего хихиканья не слышал? Небось, хотел на красивых девок посмотреть или запугать, вот и поплатился.

Она покачала головой и сделала дочерям знак. Через минуту перед Касей и Ясной стояли кружки с горячим брусничным напитком и тарелка с подсохшим, но вкусным пирогом.

— Спасибо, хозяюшка, — сказала Ясна и тихоньку толкнула Касю локтем в бок.

Было неловко: о чем говорить с матушкой парня, которому ты разбила бровь?

В дом зашел мальчишка, поставил ведро с водой, увидел Касю, поздоровался — и снова исчез, оставив после себя холодок, занесенный с улицы.

— Это мой младший, — сказала Оксана. — Сенечка.

И снова повисло молчание, тяжелое, как пар в растопленной бане. Неприятное молчание, которое хотелось стряхнуть.

Ясна пила чай и расхваливала пирог. Неискренне хвалила, но многословно. Кася чувствовала, что Ясне тут не нравится, знала, что она тут только потому, что госпожа Софья попросила приглядеть за младшенькой.

Кася бывала в гостях у подруг, вместе с Милой ходила вечерять к Агнеше, водила добрую дружбу с другими девицами, знала их матерей, а те знали ее и привечали, почти как родную дочь. Оксану она видела впервые. Оксана была старше, была вдовой, жила на отшибе в скромном, скудно обставленном доме.

Кружки были красивые, с узорами, и кувшин на столе стоял хорошей работы. Кася вспомнила, что матушка говорила про отца Богдана: тот занимался посудой и прочей утварью.

Будет ли правильно похвалить? Или не стоит, не надо ранить Оксану напоминанием о том, что ее семья осиротела?

Как же сложно!

— Муж мой был с золотыми руками, — сказала Оксана, глядя куда-то в сторону. Ее дочь, хлопотавшая у печи, вдруг притихла. — Все, что здесь видишь, Яночек делал. И горшки, и ковши, и ставни. В больших домах работал, уедет, бывало, на месяц, а потом вернется, веселый, с подарочками. Жаль, Богданушка в него этим не пошел. Работящий, трудолюбивый, но не слушаются его глина и дерево так, как отца.

Щеки Каси обдало жаром. В горле встал ком — и хочется что-то сказать, и не можется. И что тут сказать?

— В Торжке у господ сани Ян делал.

Голос Ясны подхватил разговор — и повел его.

— Красивые, расписные, бархатами обитые. Госпожа Софья каталась, когда к своим ездила в том месяце.

Они вдвоем обсудили сани, Торжок и зимние ярмарки, потом — зимние походы за клюквой, осенние — за грибами. Оксана дочерей и младшего сына отправляла, сама далеко ходить не любила, не до того.

Кася сидела между ними, краснела, робела, мяла в кулаке юбку. Время тянулось медленно, как осенняя дорога по полям: едешь-едешь, а вокруг только пустое серое небо и промокшая земля. Хотелось уйти, но нужно было дождаться Богдана — извиниться, как просила матушка. Посмотреть на него при свете дня Кася тоже хотела: Староречье — город маленький, все собаки друг друга знают. Должны были где-то встретиться, хоть слышать друг о друге. Но будто бы не было никакого Богдана до позавчерашнего вечера.

Старшая из Оксаниных дочерей накинула отцовский кафтан и вышла за дверь — пошла за водой. В дом пробралась пестрая кошка, по-зимнему пушистая, маленькая, круглая. Она ткнулась Касе в колени, мяукнула жалобно.

— Вот пришла, будь ты неладна, — Оксана покачала головой и встала. Ворчала она беззлобно. — Прибилась ко двору. Пойдем, пойдем, покормлю! Не все ж тебе мышей жрать!

Ясна фыркнула, она кошек не любила.

Кася отвлеклась на кошку, на возню с ней, и не заметила, как дверь открылась еще раз. Или, может, подумала, что вернулась девочка, или Сеня, или просто устала уже ждать, в общем — с уличным холодом, с запахом дыма и хлева появился Богдан.

— Ой, — сказала Кася и подскочила бы, если бы Ясна не дернула ее за руку.

Сиди, Катаржина, сиди на месте, глаза в пол опусти, как девице положено, спину держи прямо. Не твоего полета птица в дом залетела, не с одного поля вы ягоды, нечего подскакивать, прощения просишь — и то лишь потому, что пролила чужую кровь по детской своей глупости.

Кася расправила плечи и положила ладони на стол.

— Ну, здравствуй, невестушка, — сказал Богдан весело.

Ясна посмотрела на него зло, но промолчала.

Кася тоже молчала, как воды в рот набрала. Могла бы встать, помочь Оксане накрыть на стол, но та не предлагала. Только спросила, будет ли Кася обедать — а у Каси кусок в горло не лез. Даже пирог она ела только затем, чтобы не сидеть за столом просто так.

Была бы на ее месте Маржана — вот та бы быстро со всем разобралась, разложила по полочкам, разъяснила, что к чему. Рядом с Маржаной люди робели сами, ее слушали, как взрослую.

Мила сияла бы, как солнышко, смеялась бы серебристо, и у всех на душе было бы тепло. Она это умела — сгладить, где остро, смягчить, если жестко, осадить, если подошли слишком близко.

Вот им легко, думала Кася, а мне бы знать, что делать? Что говорить? Как говорить?

Богдан сидел напротив, ел горячую грибную похлебку, посмеивался над тем, как его сестры пеленали кошку, и поглядывал на Касю. Хитро поглядывал, щурился. Вокруг правого его глаза растекся синяк, а бровь рассеклась красным, грубым шрамом. Он потом останется, срастется кожа — но будет белая полоса. Будет у Богдана разбойничий взгляд, лихой, а все она, Кася, виновата.

— Матушка хорошие пироги готовит, — сказал он, глядя, как гостья робко берет еще один кусок из миски.

— Хорошие, — согласилась Кася. — Сладкие.

— На меду, — сказал он.

— Я мед принесла, — Кася кивнула на корзинку, которую младшие девочки уже успели разобрать. — От матушки. — она сглотнула подступившую слюну вместе с клюквенным соком. — И от себя.

— Ой, с чего же это? — он приподнял бровь, ту, которая была целой, и все равно поморщился.

— В знак извинения, — Кася боялась, что голос ее подведет, но он прозвучал вдруг удивительно звонко. — Чтобы заживало быстрее.

Богдан рассмеялся. Ясна покачала головой, цокнула языком и встала из-за стола — проворчала, что ноги хочет размять. Намекала, что они засиделись.

Оксана оторвалась от своей хозяйской возни и шикнула на дочерей, чтобы те отстали от кошки. Кошка радостно вырвалась и спряталась за печкой.

— Заживет, куда денется, — Богдан коснулся пальцами раны. — Сам дурак.

Кася удивленно на него посмотрела.

— Услышал, что девки шепчутся, смотреть пошел, — признался он с усмешкой. Значит, Оксана была права. — Думал, может, погляжу, присмотрю себе невесту. Кто ж знал, что у девок нынче рука тяжелая? Вы в следующий раз в бане гадайте, — Богдан подмигнул, скосился на мать и подвинулся к Касе поближе, понизил голос до шепота: — Знаешь, как делается? Задираешь подол и в дверь голой ж…

Он ойкнул, получив от матери затрещину, но смотрел совсем не виновато, с доброй хитрецой. Кася покраснела, хотя сама прекрасно про это гадание знала, и отчего-то захихикала, по-глупому совсем.

Хорошо, что Ясна не слышала — отвлеклась, застала только эту затрещину и глупое Касино хихиканье.

— Пирогов домой возьми, — сказала Оксана, когда Кася засобиралась домой. — Матушке передашь. Спасибо ей за заботу.

— Передам, и вам спасибо большое! — Кася приняла из ее рук корзину и поклонилась.

Муха не стала их провожать, только вышла из своей конуры и зевнула.

Небо висело над головой низко, молочно-серое, тяжелое-тяжелое, но снег прекратился.

— Приходи еще, если надумаешь, — Оксана переминалась с ноги на ногу и зябко ежилась. Она снова надела кафтан, набросила на плечи. — С кошкой играть.

Было это приглашение? Или просто из вежливости?

Ясна потянула Касю за рукав прежде, чем та что-то сказала.

— Пойдем, пойдем, а то ветер, вон, неприятный какой. Давай, Оксанушка, — она махнула хозяйке дома рукой. — Доброго тебе вечера сегодня. Спасибо за угощение.

— До свидания! — Кася тоже помахала рукой в красной рукавице.

Проскрипели воротца. Зашелестели Оксанины юбки. Муха еще раз зевнула с протяжным собачьим подвизгиванием и, поскуливая, уползла к себе.

Глава вторая: Сваты

Жила на свете девка, и не было у нее сердца.

Ум-разум был, глаза были зоркие, руки крепкие, а сердца бог не дал.

Оттого не пела она — песня ведь в сердце рождается, оттого смеялась нечасто, и смех ее был — что земля в засуху, пустым, колючим. Оттого пища, ею сделанная, была пресной, почти безвкусной. Жила та девка и не знала, счастлива она или нет: счастье-то там, где сердцу тепло.

Родители у нее были добрыми людьми, погоревали — да видят, что дочка растет хорошая, ладная и складная, работящая. Старших почитает, младших не обижает, и пусть нет в ней сердечности, но и зла нет. Живет — и живет. Живут же люди кто без глаза, кто без руки, кто ногу подволакивает, а эта вот — без сердца.

Но шли годы, росла у девки коса, старели родители, и вот пришло время жениха ей выбирать. Свахи девку нахваливали, мол, и семья у нее хорошая, и приданым не обидят, и сама — здорова, крепка, умна, будет доброй женой кому-то. Да только не складывалось. Приезжали женихи кто к дому, кто на вечерние посиделки заходил, кто останавливал девку на улице, поговорить, проводить, да все как один потом говорили: странная она, будто не живая девка — а куколка деревянная.

Все в ней хорошо: лицо круглое, глаза ясные, сама высокая, крепкая, говорит складно — видно, что не слабоумная. Но женитьба — дело такое, хочется прожить бок о бок с той, от которой тепло на душе становится, а эта как улыбнется — так жуть берет.

Разбегались женихи, и ни приданое, ни что иное их не удерживало.

Родители грустили, а девка знай себе жила, племянников нянчила: качала колыбели, но не пела, а дети ее слушались, но не любили. Так все и стали думать, что проживет она одна до самой старости, не счастлива, но и не несчастна.

И вот один парень увидел ее случайно и влюбился, как дурак. Ходил за ней хвостом, на дудке играл, сказки рассказывал, смешил, а ей все равно было. Постоит, послушает — и дальше пойдет. Парню стало жалко девку без сердца. Что за жизнь такая — без радости? Пришел он к ее родителям и говорит:

— Отдайте дочь за меня замуж!

А был он беднее, чем полевая мышь, домик у него был старый, покосившийся, и клочка земли своего не было.

Родители девки и задумались: надо ли отдавать дочь тому, у кого добрый нрав, но из вещей только старая шапка и старая дудка, а в доме — холодные стены и земляной пол? Лучше пусть в отцовской избе век свой доживает.

Парень тогда сказал:

— А если я найду ей сердце?

Отец горько рассмеялся:

— Сердце найдешь, говоришь? Ну-ну.

— А вот и найду! Пойду по свету и через год вернусь, вот увидите: будет ваша дочь петь и радоваться!

Мать вздохнула, а отец покачал головой.

— Будет радоваться — и горевать тоже будет, как все люди. Но что поделать — попробуй, добрый человек, может, выйдет что толковое. Получится — отдам за тебя дочь и сам для вас дом построю.

Дал он парню крепкие сапоги, денег горсть и благословил на дорогу.

С тем парень и ушел.

Долго он бродил по свету, сердце для любимой искал. У мудрецов спрашивал, у святых отцов, у старых знахарок и у черных ведьм: как, мол, найти сердце для девки, что родилась без сердца? И никто не знал. Мудрецы говорили, что не бывает так, чтобы человек без сердца родился: сердце по телу кровь разгоняет, нет сердца — и человек умрет. Святые отцы говорили, что на все воля господа: раз такой девка родилась, значит, послано оно ей в испытание, родителям в наказание, другим в предостережение. Старые знахарки качали седыми головами и признавали свое бессилие, а черные ведьмы смеялись над парнем: полюбил бессердечную — вот и страдай теперь сам, нечего людей от дел отвлекать.

Прошел почти год, надо было возвращаться к отцу девки — ни с чем. Загрустил парень, посмотрел на стоптанные сапоги и развернулся к дому.

Шел он, шел, грустил и думал, как быть. Не себя было жалко — невесту несостоявшуюся. Добрым был тот парень — себе на беду.

Солнце за лес закатилось, звезды на небе зажглись, вышел месяц из-за облака, смотрит хитро, улыбается остро. Тень впереди парня бежит по земле, а тут сзади ее другая тень нагоняет. Парень обернулся — перед ним человек, не видно во тьме, молодой или старый, сам весь черный, невысокий, но крепкий, и шапка на брови надвинута. А на шапке — петушиное перо, длинное, на ночном ветру трепыхается.

— Здравствуй, — говорит тот человек. — Доброй тебе ночи, дружочек. Куда путь держишь?

Парень и сказал — куда, и пошли они дальше вместе.

А молча идти скучно, вот и разговорились, и парень все рассказал: ходил, мол, сердце искал для девки бессердечной, но не нашел.

— Девка без сердца — то не радость, но и не редкость, — рассмеялся человек. — Каждая вторая, считай, мается тем недугом, пока не встретит, кого надо. Любишь ее?

— Люблю! — ответил парень. — Очень люблю!

Помолчал человек, подумал, бороду почесал и говорит:

— Я много лет по миру хожу и всякое видел, всякое разумею. Легко горю твоему помочь, да плата высока будет. Но плата тебе по силам, дружочек.

— И что же то за плата?

Человек рассмеялся — звезды на небе ему ответили, раздался над миром серебристый звон.

— Ночь уже глубока, — сказал он и махнул рукой в сторону. — Вон, поляна хорошая. Наберем еловых веток, спать ляжем, а ты подумаешь, сильно ли ты свою девку любишь. В ночной тьме-то все другим кажется.

Огня они не жгли, легли спать прямо так. Парень долго лежал, ворочался на еловых ветках, они сквозь рубаху кололи бока. Казалось парню, что звезды над головой кружатся, да смеется кто-то глухо, по-недоброму, и говорит почти на ухо:

— Чтобы где-то прибыло, надо, чтобы где-то убыло. Чтобы у девицы в груди сердце живое забилось, значит, надо, чтобы кто-то без сердца остался. Чье сердце готов отдать? Или не так сильно девку свою любишь?

Понял парень, кого встретил — самого черта. И страшно было, и горько. От черта, раз попался ему, не сбежишь. Будет соблазнять, голову морочить, прицепится накрепко.

— А раз не любишь, — сказал черт. — Так зачем по свету таскался, сапоги изнашивал? Зачем к людям приставал?

— Люблю, — сказал парень твердо.

— Ну, так решай, — рассмеялся черт. — Времени до рассвета мало осталось.

И звезды, меркнущие уже, рассмеялись тоже.

Задумался парень крепко. Чье сердце любимой отдать? У отца ее забрать? У матери? У сестер, у брата, у ребенка чужого? Грех тогда на душу ляжет тяжелый, до конца жизни будет парень мучиться, да и после — тоже. А если не отдавать ничье? Тогда, понял парень, черт не отвяжется, будет ходить за ним, во снах вот так вот шептать, что зря он год потратил, зря пообещал старикам помочь, зря сапоги истоптал, да и сам зря на свете живет. Ворочался парень, ворочался, то засыпал, то просыпался, чувствовал — черт рядом сидит и ждет.

И тогда он понял и сказал:

— Вот свое и отдам!

Черт рассмеялся снова, громко, аж лес вокруг задрожал и зашелестел, с елок иглы попадали.

— Эх, парень, хорошо ты придумал! Хитро! — сказал он. — Называл бы кого другого — я бы тебя сразу и забрал. Но раз так, будь по-твоему: шесть лет еще по свету походишь, поживешь рядом с женой, душа к душе, сердце одно на двоих! — и снова от смеха все вокруг вздрогнуло. Совы в ночи ухнули испуганно и воронье разлетелось во все стороны. — А на седьмой я тебя заберу!

И исчез.

Проснулся парень — а вокруг него поле знакомое, и день уже ясный, роса высохла. Дошел он до дома своей невесты, а там она — живая, смеется и плачет, и родители ее от радости в слезы, и все вокруг чуду дивятся. Появилось у девки сердце — стала она краше, чем была! Песни поет, улыбается.

Отец ее выполнил обещание: отдал руку дочери парню, построил им дом. Справили свадьбу — веселую и громкую. Стали жить вместе, и правда — душа в душу, детей народили троих, ждали четвертого.

Но парень не забыл ничего: радовался и жене, и детям, но помнил, что шесть лет той радости ему отведено. Жене он ничего не сказал.

Годы шли, дети росли, и вот пришло время черту явиться. Ходит парень сам не свой, не улыбается. Чувствует — будто бы краски все поблекли, ни радости нет, ни печали. На дудке играть перестал, не выходит у него песня, да и прочее не получается. И в груди стало холодно — будто отморозилось все, занемело, как пальцы зимой. И вот раз ночью лежит он, рядом жена спит, а ему не спится — думы думаются, мысли вертятся, мерещится всякое в избе.

Раздался стук в дверь — жена не проснулась.

Понял парень, что за ним пришел ночной гость. Делать нечего — встал он, открыл дверь. За ней и правда черт стоит: черный-черный, шапка на лоб надвинута, за спиной у него звезды в небе мерцают, хохочут, месяц улыбается недобро. А парню не страшно, не грустно — все равно.

— Пришел я, дружочек, — сказал черт. — Час твой пробил.

— Ну так забирай, — сказал парень.

Черт его и забрал.

Проснулась жена утром — а рядом муж мертвый, и так горько ей стало, что сердце в ее груди разбилось и замерло.

Пролетели Святки, прошли самые трескучие морозы. Случилась оттепель — короткая и яркая. Нависли после нее на скатах крыш острые сосульки. Дни стали длиннее, вьюги — злее, на поле за городом, говорят, видели волков.

Кася любила зиму, любила морозное звездное небо, дым над крышами, идущий прямехонько вверх, чтобы тонкий серпик месяца над лесом серебрился, чтобы веселые игры и угощение. Чтобы гулять на холоде, таком сильном, что рот замерзает, а потом греться у печи и слушать матушкины рассказы или сплетни, которые, как сорока, таскала Мила.

Но сейчас самое лютое время года настало, самое тоскливое. От зимы уже устаешь, а до весны еще долго, дразнится она, но не приходит.

Все, казалось, замерло, замерзло, как вода в ручье. Гулять не выйдешь — зябко, неуютно. Ходят люди Старореченске друг к другу в гости, носят друг другу новости, только новости те — что вчерашний пирог, уже подсохли, да и не вкусно. Собираются девки у Агнеши дома, несут рукоделие, а Кася с ними — лентами вышивает, учится. Лают собаки — и тоже глухо, будто ленятся, ворчат больше на случайных прохожих.

Вязкое время, печальное время, усталое. И снег уже не снег, а колкая крошка. И ждешь уже, ждешь, когда же он растает.

Про Богдана Кася не забыла, но думала о нем не так уж много. Кто-то хотел разок ее поддеть, пошутить про суженого, но Мила подружку-нахалку на место поставила так, что никто больше и не заикался про жениха и невесту. Оксану Кася видела на торговой площади, та ходила с двумя дочерьми, покупала что-то, а вот Богдан не появлялся.

Не было его на вечерах, когда молодежь собиралась в избе одной из вдов.

Ни разу не встретила Кася его на улицах.

Не был он приятелем Агнешиного брата, или братьев Василинки, вроде и слышал кто о нем — а сказать толком ничего не мог. Неприметный такой парень, неуловимый почти, и правда — не Касиного круга. Может, работает где, мало ли работы в округе? Вот и нет времени на гуляния, посиделки и прочую ерунду.

Все это, и гадание, и разбитая бровь, и Касины извинения — стало забавной историей, о которой и домашние купца Томаша вспоминали редко.

Сам Томаш, когда ему рассказали, покачал головой, погладил бороду и сказал:

— Все правильно, дочка, сделала.

И больше ничего о Богдане не говорил.

Томаш ждал сватов к Маржане, и то были люди из большого города, важные люди, богатые. Раз уж не дал Томашу господь сына, задумал он отдать старшую дочь за сметливого, хваткого в делах и честного парня, вырастить себе наследника, передать дело в надежные руки.

Мила приставала к Маржане, расскажи да расскажи, что за жених, Кася тоже прислушивалась, приглядывалась к старшей сестре, но та хранила вид таинственный и почти надменный.

— Разве положено честной невесте жениха до сватовства видеть? — сказала она однажды с полуулыбкой.

Они сидели в матушкиной горнице за вышивкой, готовили пасхальное убранство в подарок храму.

— А то, полгорода такие! — Мила уперла руки в бока. — Сама же знаешь, парень и девушка сами сговорятся и потом уже парень сватов шлет.

Маржана хмыкнула и стала перебирать стеклянные бусины. Из россыпи на белоснежном блюдце она вытаскивала ярко-синие, округлые, следила за тем, чтобы не было среди них кривых, испорченных.

— Так мой суженый в другом городе живет, — сказала она. — Батюшка сам с ним договаривался еще до Святок, когда они ездили к матушкиной родне. Вот приедут сватать — и посмотрим, каков он!

Мила надулась. Она, да и Кася тоже, обе понимали, что Маржана что-то знает, только не хочет говорить. То ли сомневалась еще, то ли решение, принятое по уму, все же противоречило сердечной приязни, то ли просил отец ее до поры ничего не рассказывать.

— Неужели боишься сглазить? — хитро спросила Мила.

— Боюсь, — ответила Маржана, сосредоточенно нанизывая бусины на иглу. — Ужасно боюсь. А вдруг сговора не будет? Напридумываем тут статного красавчика, а он низкий и косой. И ходит, как дед, ногами шаркает, — она говорила намеренно спокойно, почти важно, Мила прыснула и прикрыла рот ладонью: Ясна сидела за дверью на лавке, чинила что-то и ворчала, когда хозяйские дочери вдруг начинали слишком громко смеяться или злословить. — Как старик Рыца.

— Или, может, матушка его избаловала, под крылышком кровиночку держала, пока усы расти не начали, — подхватила Мила ехидно. — И он такой пухлощекий, нежный, как шелковая подушка, пухом набитая, матушкин птенчик, батюшкин ягненок.

— Фу, — сказала Маржана.

— Или худой, как тростиночка, — сказала Кася задумчиво. — Плюнешь — и согнется. И ручки тонкие, и пальцы что веточки, и сам весь в шелках, и нос ото всех воротит.

— И пахнет от него розовым маслом, а не человеком.

— И смотрит поверх тебя, и перстни на пальцах сверкают, сами тяжелые, чтобы ветер молодца не унес!

— Тяжелее серебряной ложки в руках ничего не держал…

— Да и ту уронил, до рта не донес!

Маржана отложила шитье и посмотрела на сестер строго.

— Ну-ка, хватит! — твердо сказала она. — Я пошутила, а вы подхватили, раскудахтались.

Кася пристыженно замолчала. Мила напротив — лихо подняла бровь, проворчала что-то себе под нос и вышла из горницы — сказала, что замерзла и хочет погреться у печного бока.

Кася видела, как сестру задевало, что Маржанка молчала о сговоре, не сказала им сразу, а теперь еще держала в тайне подробности. А если бы рассказала — так Мила бы однажды разнесла по всему Старореченску и про сам сговор, и про жениха. Мила была хорошая, но болтливая без меры — и не со зла, а потому что нрав такой: птички поют, Мила нет-нет, да проболтается, ойкнет и покраснеет от стыда.

Маржана снова вздохнула и вернулась к шитью. Она затянула песню — грустную, зимнюю, и Кася, пусть не сразу, ее подхватила.

* * *

Сваты приехали скоро, из Торжка, остановились в избе у Жданки-свахи, переночевали с дороги и с утра уже чудили: бродили вокруг дома, заглядывали за забор, перехватили Ясну, пока та шла до торговых рядов, спрашивали про семью Томаша. Заходили соседи, Софья встречала их и выпроваживала побыстрее — дел было много, не до соседей. Маржана с утра ушла в матушкину горницу и сидела там, а Касю с Милой туда не пускали.

Агнеша забежала, как договаривались накануне, принесла с собой корзинку с шитьем, уличный холод и запах смолистого дыма. Глаза у нее горели любопытством.

— К нам дядька пришел, — сказала она громким шепотом. — Про Маржану расспрашивал. И родителей, и братьев, и меня.

— Что за дядька? — быстро спросила Мила.

Они рукодельничали в девичьей, сидели притихшие, как напуганные зайчата, и работа не ладилась. То нити запутаются, то бусина с иглы соскочит, то просто зацепятся слова друг за друга — и начнется болтовня ни о чем, такая, чтобы притушить беспокойство.

Агнеша еще больше этого беспокойства принесла. Мила аж шитье в сторону отбросила и больше не делала вид, что чем-то занята.

Кася продолжила вышивать: узор был простой, неровность ее стежков не бросалась в глаза, руки сами делали нужное. Лучше было бы пойти вниз, к печи, помогать Ясне с угощением. Вот уж что хорошо у Каси выходило, так это готовка: хлеб получался пышным, каша рассыпчатой, пряности в мясо она умела добавлять так, что батюшка глаза прикрывал, почуяв запах, и нахваливал дочкину стряпню. Говорил, мол, Кася из чего угодно обед состряпает, хоть из сухарей, хоть из сорняков с корешками.

А еще это успокаивало: вымешивать тесто, чувствовать под пальцами упругое сопротивление, счищать с овощей кожуру, выбирать пряности из матушкиных запасов. Касе нравились запахи готовки, нравилась эта возня, пусть приходилось потом мыть руки, вычищать из-под ногтей тесто и лоб весь был в муке, и фартук не спасал, поэтому готовила Кася в старом сарафане, чтобы не жалко.

Сегодня Ясна ее не пустила помогать — нельзя. Маржанка должна готовить будущей семье.

— Дядька такой, богатый, — Агнеша трещала, как сорока. — Ну, то есть, одет он по-простому, но держит себя иначе. И сапоги справные, и одежка новая, шапка на меху. Вроде добрый…

— Добрый — это хорошо, — сказала Мила. — Один был? Или с провожатыми?

— Один! Зашел как бы между прочим, а мои ему чарку вынесли.

Агнеша немного успокоилась, уже не тараторила, отвлекаясь то туда, то сюда.

— Я как все поняла, платок на голову, корзинку в руки — и за ворота, а там… А там чужаки гуляют. Выглядывают что-то. И с ними Ждана ходит, улыбается.

Кася знала Ждану и побаивалась: у главной городской свахи взгляд был недобрый, смотрит на тебя — а ты как товар на прилавке, за который сейчас торговаться будет. Вроде бы так и надо, она на то и сваха, чтобы знать цену каждой своей сделке, а все равно — неприятно, как в липкое наступил.

У Жданы были серьги из золота и цепкие пальцы, и улыбка, как у цыганки на ярмарке, широкая, открывала зубы — крепкие, белые. Ждана носила пестрые шали, яркие сарафаны, а еще, говорят, привечала пару молодцев у себя — но про то шептали за глаза, тихонько, а то услышит еще. Кому надо со свахой ссориться? Муж у нее был, конечно, худой, сутулый, похожий на ощипанного гуся. Игнат то ли болел, то ли просто был безвольным — иногда про него забывали, а одной зимой вообще решили, что умер Игнат тихонько, и удивились, когда по весне он сидел у ворот дома и щурился на яркое солнце.

— Я подсмотрела, — сказала Агнеша, разматывая клубок шелковых ниток. — У Жданиного забора сани богатые стоят. Тут уж с толку не собьешь простеньким тулупом, там кони такие — ух! И все резное! И бубенцы красивые, блестят!

Кася думала: а как там Маржана? Волнуется? Не падает ли у нее из рук все, за что ни возьмется? Да нет, быть такого не может! Кася пыталась представить Маржанку встревоженной, по-настоящему печальной — и не могла. Сестра всегда была — строгая, сдержанная, как река подо льдом.

— Маржану бы проведать, — Мила будто бы угадала Касины мысли.

Она сидела, вжав голову в плечи, как нахохлившийся воробушек, совсем на себя непохожая. Волновалась.

— Так нельзя, — сказала Агнеша. — Ей не до вас. И примета плохая.

Мила вздохнула и покачала головой. Старшие сестры Агнеши уже вышли замуж — она знала, о чем говорит.

— Я могу, — сказала Кася. — Проберусь в горницу к матушке, скажу, что оставила нужные бусины. Посмотрю одним глазком, там ли Маржана. Это же не запрещено?

Мила посмотрела на нее — с какой-то трепетной почти надеждой, прикусила губу, не зная, что сказать.

Агнеша запнулась на миг.

— А вдруг…

— Ой, ну вас! — сказала Кася, вставая с лавки. — Они когда придут еще… Разве не учил нас батюшка, что все это — чушь, которую придумывают, чтобы людей стращать?

Агнеша нахмурила брови и хотела что-то возразить, но не успела: Кася вынырнула за порог и прикрыла за собой дверь, чтобы тепло не выходило.

Им бы и правда сидеть потише, чтобы не мешаться, не подвернуться под руку невовремя. А то сватовство — такое дело, что не так пойдет — все сломается, слухи поползут, задуманное расстроится. Люди всякое говорили, и про сглаз, и про дурные слова, которые нельзя произносить в доме, куда едут сваты, и про то, как вот одна девица нарушила правила — и сговор-то состоялся, а свадьба — нет. Томаш действительно все это считал брехней и дозволял, кажется, как игру, не более, а Кася и рада бы думать, как батюшка, но все равно было боязно сделать что-то не то. Стать повинной в том, что Маржанкина судьба испортится.

Но увидеть сестрицу хотелось очень.

* * *

В горнице никого не оказалось и Кася спустилась вниз. Туда, где обычно принимали гостей.

У Томаша в доме была большая столовая, разделенная перегородкой надвое: так вся хозяйственная суета оказывалась скрыта от глаз тех, кто сидел за столом. Было это по-новому, но удобно.

Беленый печной бок отдавал тепло, на стенах висели расшитые девочками скатерки, за перегородкой Ясна с Маржаной переговаривались, едва не ссорились. Кася проскользнула мышью через столовую и остановилась.

Маржана с Ясной пекли угощение к чаю.

Ясна не скупилась на советы, стояла над душой.

— Ну кто так муку просеивает? Ее нужно бережно, с уважением! Да не тряси ты так сито, горюшко мое!

Она отчего-то вдруг забыла, что не со своей дочерью говорит и не с девкой-помощницей, которую нужно наставлять, чтобы был толк, а с хозяйской дочкой, да еще и со старшей.

Кася хорошо знала Маржану и понимала, что та терпит из последних сил. И то — потому лишь, что волнуется. Не будь этих сватов дурацких, Маржанка бы поставила Ясну на место, не посмотрела бы, что та годится ей в тетушки и что вытирала ей детские сопли. И ей, и Миле, и Касе.

Сказала бы, мол, ну, раз лучше знаешь — сама делай!

И гордо ушла бы, тряхнув косой.

Но сейчас Маржана стояла, закусив губу и сморщив нос, будто бы собиралась заплакать, молчала и делала, что велят.

— Давайте я помогу! — Кася подвязала волосы платочком, который тут же на стене висел, и набросила фартук.

— Катаржина! — Ясна схватилась за сердце. — Напугала!

Маржана поставила сито и стряхнула с рук муку. А потом поправила волосы: коса растрепаться успела и прядки лезли в глаза. На лбу осталась белая мучная полоса.

— Ты что тут делаешь? — спросила она.

— Скучно стало.

Ясна уперла руки в бока и посмотрела на них, щурясь.

— Ладно, — сказала она. — Понятно все с вами.

— Ты иди, Ясна, отдохни, — деловито велела Кася, схватила служанку за плечи и развернула к выходу. — Я прослежу.

— Ты-то проследишь, еще бы, — Ясна коротко рассмеялась. — Ой, девки, хитрые вы, конечно. Приду проверю! И спуску сестре не давай, Катаржина! Пусть сама все! Как положено!

— Сама! Как положено! — передразнила Кася, когда Ясна была уже за перегородкой, и закатила глаза.

Они с Маржаной рассмеялись, обнялись и вернулись к работе. О сватах не говорили, перешучивались, посмеивались над Ясной, без которой дело и правда лучше пошло, болтали о всяком, о погоде, о том, как устали уже от зимнего холода и скорее бы весна. Маржанка вздумала было петь, но закашлялась и замолчала.

— Волнуешься? — спросила Кася, заглядывая сестре в глаза.

— Очень! — та повела плечами, как если бы мерзла. — А не должна.

Кася фыркнула.

— С чего бы не должна? Правило такое?

— А чего мне волноваться? — Маржана разрезала ножом тесто на кусочки с ладонь и взяла один: размять и слепить из него лошадку. Или козочку. Или птичку. Как мысль пойдет. — Сговор давно был, все согласны, я тоже согласная, жених хороший, семья добрая, недалеко от вас буду…

— А все равно боязно?

— И еще как! — Маржана покосилась на дверной проем. — Ждану еще терпеть, — она покривилась. — Не люблю ее. Злая она тетка, хваткая и хитрая. Я просила отца, чтобы другую сваху пригласил, но со Жданой ссориться — себе дороже. Будет вечером ходить, языком трепать по делу и не по делу, неприятно.

Кася обняла сестру со спины и уткнулась носом ей в косу. От Маржаны пахло пряностями, маслом, потом и травяным мылом.

С мыла, которое варила бабка Богуслава, их отец однажды начал торговлю и долго возил его из города в город с другими товарами. Пока бабушка не ослепла. Придет ли она сегодня? Должна! И по правилам должна, и сватовство старшей внучки не пропустит. Ждана ее точно позовет, напомнит, а, может, сама же и приведет.

Кася потерлась носом о сестрицину рубаху.

— Брысь, — сказала Маржана строго. — Не лезь под руку! А то и тебя в муке извожу всю!

В ответ Кася шлепнула ладонью по доске, на которой была насыпана горка муки, а потом этой же ладонью дотронулась до своей щеки.

Угощение удалось, не подгорело.

Кася с Маржаной сели у печи прямо на пол, взявшись за руки, и сидели так, думая каждая о своем. Так их и нашла матушка — зашла, посмотрела сверху вниз, покачала головой и велела идти умыться и причесаться.

Ругать не стала.

* * *

Дни стали длиннее, и ожидание гостей затянулось — они должны были прийти вместе с темнотой. Таяла на западе алая лента заката, истончалась, зажигались звезды в темнеющем небе, крепчал мороз. Луна еще не взошла, да и не собиралась, видимо, и когда стало совсем темно — постучали в ворота.

Агнеша уже давно ушла, Маржанка, умытая и причесанная, в новом наряде, сидела у матушки, а Кася с Милой спрятались на лестнице, мерзли в холодном углу, кутались в платки, но слушали внимательно — кто там внизу ходит, и что говорят. От входа тянуло густым, дымным холодом, свежестью зимней ночи. Касе на миг показалось, что снова настали Святки с их жутковатым волшебством, а внизу — не сваты Маржанкины, а ряженые пришли.

Хотя эти тоже притворяются кем-то другим, и на голове у Жданки-свахи красная рогатая кичка с бубенцами, чем не ряженые!

Гостей было шестеро: четверо чужаков, Жданка и бабушка Богуслава. Она зашла в дом, опираясь на руку самого старшего из мужчин, сгорбленная, полуслепая, с деревянной клюкой, сделанной из бугристой дубовой палки. Клюку эту сделал ей Томаш много-много лет назад и Богуслава с ней не расставалась.

У Каси заныло сердце: бабушку она любила очень, тосковала по ней.

Богуслава верила и в бога, и в чертей: в домовых, кикимор и леших, она знала множество волшебных сказок и страшных историй, любила их рассказывать, а главное — умела рассказывать так, что сидишь с открытым ртом и не можешь оторваться. Кася в детстве лезла к бабушке, клянчила, расскажи да расскажи, но годы шли, Богуслава слепла все больше, а сказки ее становились страшнее. И будто бы проступала сквозь них злая, жестокая наука: что ни примета — то к беде, и от беды той нигде не спрятаться, ошибся — умрешь, будут тебя черти с двух сторон поджаривать. И вроде слушаешь, и нравится, а нет-нет, да проскользнет в сердце холодный страх, неприятный, странная глухая тоска.

Софью Богуслава не любила, не могла простить сыну, что в его жизни появилась женщина более важная, чем родная мать. Потому и жила отдельно, в крепком доме, под присмотром двух женщин, которым Томаш исправно платил. Кася, любимая внучка, бегала к ней, когда поменьше была, и горько ей было видеть, как Богуслава стареет.

Внизу, у входа, все шло, своим путем. Громкий голос Жданы звучал с хитринкой, как голоса торговцев, зазывающих к своим прилавкам на ярмарке.

— Слыхали мы, что прячете вы товар редкий в доме, а у нас на него есть покупатель!

— Товар и правда редкий, — отвечала Софья степенно и даже тихо, будто не желала растрачивать свой голос на эту игру. — Редкий, не для всех. Не каждому покажем, не всякому отдадим. Покажите вашего купца — и решим, достоин ли он такого товара.

Ждана деланно охнула:

— Вот это да! — возмутилась она. — Где же слыхано, люди добрые, чтобы продавец покупателей перебирал? Может, и нет у вас никакого товара? Дурите головы простачкам, а сами из себя строите невесть что!

— Так если ценный товар каждому посмотреть давать да повертеть, — ответила Софья. — Он однажды возьмет — и попортится. Или я не жена купеческая и не знаю, что не все на прилавок кладут, а кому надо — только тому и показывают?

Они еще какое-то время препирались, споря друг с другом, пока, наконец, Ждана не вытолкнула вперед себя жениха Маржаны.

Из убежища Каси и Милы разглядеть удалось немного: был он среднего роста, молод, хорошо одет. Снял шапку — стало видно русые волосы, короткие, стриженые. Голос звучал по-доброму, и шутки были добрые.

За Маржану стало не так страшно.

Богуслава стояла в стороне и помалкивала. Когда вывели Маржану и все пошли пить чай, клюка ее застучала по доскам. Получалось что-то вроде тук-шорх-шорх, тук-шорх-шорх. Богуслава ходила медленно и осторожно.

Касе показалось, что бабушка обернулась в их сторону и посмотрела, может, услышала дыхание внучек или шорохи их одежд. Но даже если заметила их, то ничего не сказала, прошорхала вслед за остальными.

— Как думаешь, — шепнула Мила. — Бабушка останется ночевать?

Кася пожала плечами.

Они спустились тихонько, постояли у дверей, подслушивая. Пахло вином, пирогами, выпечкой — Маржана прислуживала за столом, красивая и веселая, разносила птичек и коней, которых они с Касей лепили днем. У Каси была припрятана парочка, стащенных из печи, они получились кривенькими и чуть подгорели, гостям не дашь, а вот самим съесть, прячась в комнате — будет правильно.

Кто-то из чужаков, то ли брат, то ли друг жениха, заметил их, посмотрел пристально и подмигнул.

Мила приложила палец к губам, мол, не выдавай, добрый человек, а тот лихо усмехнулся и кивнул.

И отвернулся, притворяясь, что ничего и никого не видел.

А вот матушка, стоило попасться ей на глаза, строго нахмурилась и махнула рукой, мол, идите отсюда, не мешайтесь!

И они, хихикая, убежали сначала наверх, а потом, укутавшись в шубки, по узкой черной лестнице спустились во двор и подслушивали уже под окнами.

Завелись у святой Ольги Защитницы однажды чертенята. Казалось бы, откуда черти у святой, а вот взяли — и завелись. Мелкие, чернявые, не больше котят новорожденных. Бегают, суетятся, пищат, воют, днем еще можно терпеть, а как ночь наступят — совсем покоя не дают.

Лезут из-под подушки:

— Ольга, Ольга!

Смотрят из углов:

— Здесь мы, здесь мы!

Только заснет — а они на груди сидят:

— Что снится, что снится?

Намаялась с ними Ольга, сначала спать перестала, потом есть — не до еды было, раз такие дела. Ловила-ловила, да разве их всех переловишь, шустрых таких? Гнала от себя — а те с хохотом бегали и возвращались:

— Не прогонишь, не прогонишь!

Пошла Ольга к старцу-богомолу в далекий скит, а чертенята за ней ползут, по снегу прыгают, как грачики, радуются. Хорошо им, привольно.

Вокруг скита расселись по ветвям, ждут, пока Ольга со старцем наговорится.

Тот послушал ее, покачал головой, велел блюсти строгий пост и молитвы читать — тогда чертенята отстанут.

Шла Ольга назад, молитвы старцевы читала, а чертенята притихли, попрятались по кустам, будто и нет их.

Испугались, значит.

Обрадовалась Ольга. Пост строгий соблюдала, молитву читала, ночью спать ложится — тихо кругом. Только будто бы в стенах да под полом кто-то шуршит, елозит, сребется, не поймешь — чертенята то или мыши.

День прошел, второй, третий, семь дней, вот уже месяц заново народился и разросся, разбух до полнолуния, а Ольга все пост держит и молитву читает.

Под полом и в стенах шуршит — но будто и нет чертенят.

А потом раз Ольга забыла про молитву разок — и они явились, посреди ночи повылазили, волосы Ольги узлами повязали, забегали, засуетились:

— А вот мы, а вот мы!

Так Ольга расплакалась, так горько ей было! Шла по тропке к реке, уже топиться было вздумала, а навстречу ей старуха. Не богомолица нищая, не монахиня черная, не строгая праведница, а просто старуха, каких много где можно встретить. Лицо сморщенное, глаза острые под седыми бровями — смотрят на мир и все видят.

— Ты чего, — говорит, — дочка плачешь-печалишься?

— А вот, — сказала Ольга и рукой за собой махнула.

А там по весенним лужам за ней чертенята бегут, плещутся в грязи, как воробушки, пищат, радуются.

Старуха покачала головой:

— Эк тебя, бедную! И давно так?

— С зимы, матушка.

— И ночью достают?

— Ночью страшнее, матушка. Спать не дают, волосы путают, пристают, хуже детей малых! То скажи, то расскажи!

— Так ты им и расскажи, — сказала старуха. — А лучше песню спой. Колыбельную, которую знаешь, может, и не одну. А как начнут слушать… — и тут старуха сделала Ольге знак, чтобы та наклонилась, и сказала ей на ухо, что делать. — Запомнила?

— Запомнила, — сказала Ольга и вытерла слезы.

— Вот и делай. Только помни, надо за один раз сделать — во второй не получится уже.

Ольга поблагодарила старуху и не пошла топиться. Вернулась домой. Дождалась вечера — и спать легла, но сама не спит, только вид делает.

Собрались чертенята вокруг, ползут на постель, тормошат подушку, косу Ольгину дергают. Пищат, кричат, болтают о своем, просят:

— Расскажи, что снится, расскажи!

Ольга села на постели, вздохнула, потянулась и говорит:

— А что вам рассказывать? Пищите, спать мешаете — разве ж с вами сны какие увидишь?

Удивились чертенята, замолкли на миг — так тихо стало, что Ольга свое сердце услышала, как оно в груди гулко бухает: тук, тук, тук.

— Ладно, — сказала Ольга. — Будь по вашему. Снов не расскажу, но спою колыбельную. Только вы слушайте, не мешайте!

Чертенята в ладоши захлопали радостно, забегали, а Ольга запела. Одну песню спела — вторую завела. А пока пела — чертенята слушали, притихли даже, присели все. Поет Ольга, а сама шелковой лентой чертенятам хвосты вяжет: один взяла, второй поймала, по углам со свечой горящей прошлась, не переставая петь, и оттуда чертенят вытащила. Много их, тьма тьмущая, пальцев не хватит, чтобы пересчитать. Ни одного Ольга не пропустила, кого нашла — всем хвосты завязала, взяла связку в руку — и бросила в огонь.

И перестала петь.

— Отправляйтесь, — говорит, — откуда пришли, в царство огненное, а меня не трогайте!

Так и избавилась от чертенят.

Но, говорят, одного забыла — он под подушкой Ольгиной прятался, тихий, маленький. Увидел, что она с другими сделала, и еще больше затихарился. С тех пор, бывает, нет-нет, да нападет на Ольгу черная ночная дума, та, от которой ворочается она, мается, заснуть не может — все о чертенятах думает, да о доле своей тяжелой, да о том, как время течет, как жизнь летит — быстрее, чем ласточка по весне. И что в жизни той горя много, а радости мало, и чем дальше, тем страшнее становится.

То под подушкой у нее чертененок ворочается, плачет по братьям, к ним хочет — а не может попасть. Так они с Ольгой вместе мучаются, а потом засыпают.

* * *

Бабушка Богуслава осталась ночевать, а Кася вызвалась ей прислуживать. Не Маржанку же просить? Она и так устала и от волнения, и от хлопот. А Мила с бабушкой не сильно-то ладила в последние годы: царапало ее, что Богуслава с ней одной слишком строга, многого требует и всем недовольна. Вот Кася и решила, что от нее не убудет. И развлечет, и позаботится, и к ней Богуслава ласковей будет, чем к старшим сестрам.

Бабушка устраивалась долго, ворочалась на лавке, просила то воды, то подогретого молока, а до того — молилась иконе, которую принесла сама с собой. То был лик святой Серафины-мученицы, седой слепой старухи, высохшей, как мертвец. Касю он пугал, а история Серафины, блуждающей по темному лесу без глаз, пугала еще больше. Глаза-то ей за грехи божьи птицы выклевали, вот и ходила Серафина по миру, пока не смирила гордыню и не стала перед богом чиста.

Кася помогла бабушке снять верхнее платье, расплела и расчесала ей волосы, заплела новую косу — седые пряди были послушными, мягкими, все еще густыми. От бабушки пахло вином и ладаном, травами и сладковатым, неприятным старушечьим запахом.

Богуслава перед сном говорила мало. Было от того неловко, аж до холода в животе. Кася чувствовала себя рядом с молчаливой бабушкой, как маленькая неумеха, которая не знает, что делать. Хуже даже, чем в доме Оксаны: там-то с ней была Ясна, да и сама Оксана нашла, чем время занять, а тут лежишь в полутьме, слушаешь молитвы, смотришь, как горит в красной стеклянной лампадке душистое масло — и боишься пошевелиться.

Лампадку бабушка оставила гореть и дальше.

Кася принесла Богуславе теплое одеяло и села переплетать собственную косу.

В отблесках пламени лик Серафины был еще строже, глаза ее будто бы следили за Касей из угла.

Все-то эти слепые глаза видели, все-то Серафина знала — так рассказывали. Не вернул ей бог зрение человеческое, но дал другое, истинное, то, от которого ничему не укрыться. С тех пор святая Серафина видела суть всего живого и мертвого, потому Богуслава, сама слепая, ее и почитала.

Руки Каси стали вдруг непослушными, а воздух в спаленке тяжелым. Масляный дух повис в нем, казалось, к коже прилипало, и очень хотелось выбежать на улицу, вдохнуть морозного воздуха и снегом умыться.

— Говорят, Катаржина, ты тоже у нас сосватанная, — сказала вдруг бабушка.

Она лежала на боку, положив под щеку морщинистые ладони, и смотрела на Касю — в сторону Каси. Глаза поблескивали, будто слезились. Кася думала: а что там, перед бабушкиным взором? Темнота? Или размытые тени?

Кася однажды на спор просидела в подполе полдня, а потом вышла — и стояла, пытаясь заново привыкнуть к тому, что что-то видит.

Замерзла тогда страшно.

— Кто говорит? — спросила она.

— А всякие, — ответила бабушка.

— Много они знают.

Тихо было очень, слышно, как поскрипывает дом, как потрескивает масло в лампадке. Кася с ногами забралась на лавку и сжалась под одеялом. Спать не хотелось, хотелось к Маржане под бок и послушать, что расскажет. Узнать, что чувствует. Утешить, если потребуется.

Хотя Маржанке-то что утешение? Один раз Кася видела, чтобы старшая сестра плакала, и то было давно.

Бабушка заворочалась, вздохнула.

— Я была как ты — тоже гадала, — сказала вдруг она. — И на воске гадала, и в церкви слушала. Весело нам было.

Она закашлялась, и Кася подскочила, чтобы подать чашку с травяным отваром. Бабушка пила его зимой, говорила, что от него меньше ломит кости, меньше тяжести в груди становится, и сны легче, и спится слаще. Кася попробовала, любопытно же! Отвар оказался горьким, отдавал анисом, невкусно.

Все полезное, говорят, невкусно.

— Весело нам было, — продолжила бабушка. — Пока однажды не встретили женщину, которая гадала на зеркале. Знаешь, как гадают на зеркале, Катаржина? — она повернула лицо к внучке.

— Да, — ответила Кася. — Слышала. Агнеша рассказывала…

— Ой, Агнеша эта ваша сказочница, каких поискать, — бабушка рассмеялась, смех был — что шелест. — Балованная девка, бездельница! Вот и выдумывает, чем бы еще развлечься. И вас за собой тянет.

— Нужно суженого к ужину звать, — сказала Кася, пропустив сказанное про Агнешу мимо ушей.

Бабушка про каждого могла сказать плохое, даже гадкое, даже про собственного любимого сына. Каждый с грешком, поскреби доброго человека — найдешь гнильцу: долг ли забытый, обиду ли затаенную, подлость ли, любовную ли измену, сказанное не вовремя злое слово, которое было, что острый нож. Богуславе будто бы нравилось это искать, нравилось говорить то, от чего лицо горело, как от пощечины, мысли путались, дыхание сбивалось.

Случалось такое, когда она была не в духе. Или когда кого-то особенно не любила, вот как сейчас.

Про Софью, бывает, тоже говорила колкое, злое: раньше — меньше, теперь, когда старческий разум ослаб и язык вперед него поспевал, случалось такое часто. Кася знала, что бабушка ее по сути своей не зла, не склочница какая-нибудь, что может Богуслава быть великодушной и даже ласковой, если найти к ней подход. Миле же с бабушкой было куда тяжелее, особенно, когда та начинала ругать невестку или внучкиных подруг.

Вот, как сейчас.

— Много ли понимает ваша Агнеша, — проворчала Богуслава.

Милу бы это ранило, как будто бы не Агнешу, а ее саму ругают.

— Ну так расскажи, бабушка! — попросила Кася ласково. — Как верно?

Ласка подействовала — бабушка смягчилась и раздумала ругаться. Она допила свой отвар, устроилась поудобнее, глядя в потолок, положила одну руку себе под голову, а вторую на грудь.

— Гадают ночью, в одиночестве, — сказала Богуслава почти мечтательно, будто бы вспоминала то, что вспоминать приятно. — Ставят зеркальца друг напротив друга, а между ними ставят свечу. И зовут суженого в гости прийти, а уж как позвать — то сердце подскажет.

Агнеша рассказывала то же самое: свеча между двумя зеркалами горела и от того казалось, что там, за стеклянной гладью, открывается дверца.

— А из-за той дверцы пойдет к тебе человек, — сказала бабушка. — Будет он не стар, не молод, не красив, не страшен, пойдет не быстро и не медленно, а ровно так, чтобы ты разглядеть смогла, кто к тебе идет. И как только разглядишь, надо вот так: фу-у-ух! — она резко выдохнула воздух. — И погасить свечу!

Кася отчего-то вздрогнула и поежилась.

Показалось ей, что тени в углах стали гуще и огонек в лампадке затрепетал, будто и правда на него подул кто. Сквозняк разгулялся, видать, вон, по шее холодком потянуло.

— Но поди ты найди два зеркала. У вас с сестрами и то одно на троих. Откуда у простых девок два? У подруг брали, по очереди гадали, — бабушка вздохнула, потом зевнула. — И свечу вовремя погасить надо: чтобы не рано — не разглядишь ничего, и не поздно…

Богуслава замолчала.

Кася тоже притихла на лавке. Она ждала продолжение: что будет, если погасить свечу поздно? Об этом Агнеша не рассказывала. Да и гадала ли она сама, как говорила, или просто чужих сказок наслушалась и теперь правда выдумывает?

Дыхание бабушки стало размеренным, казалось, она заснула. Кася свернулась клубочком, чтобы было теплее и прикрыла глаза. Вспомнился Богдан и то, как она угодила каблуком сапога ему в лоб. А если бы Кася гадала на зеркале — что бы могло случиться тогда? Уронила бы свечу и спалила бы дом? Да нет же! Кася никогда не было неуклюжей. Сапог — это случайность, да и Богдан сам виноват!

В носу зачесалось и Кася чуть не чихнула.

Бабушка тоже завозилась.

— Так что будет, если свечу не погасить?

Богуслава затихла. Резко так, будто бы Кася ее напугала или смутила. Будто бы затаилась.

— Что будет, спрашиваешь? — прошептала она. — Я же к тому и вела, да что-то меня разморило.

— Ну расскажи, ну пожалуйста!

Голос бабушки не был сонным, звучала в нем хитрость — Богуслава хотела, чтобы ее расспросили, и Кася спрашивала, чтобы угодить. Чтобы утром Богуслава была в добром расположении духа, чтобы не случилось ссоры, жгучей, как крапива.

— Да что рассказывать!

— Ну, расскажи, бабушка! А я тебе про Богдана расскажу!

— Да я про твоего Богдана и так знаю! Ладно, — Богуслава сдалась. — Была у нас женщина, одна жила, ни мужа, ни семьи. Мы иногда в ее избе с подругами собирались. И так она гадания не любила, что строго-настрого запрещала в своем доме гадать. А тогда это дело было важное, не как у вас.

— А то у нас важно!

— У вас — неважно, — строго сказала Богуслава. — С вашей этой Агнешей-заводилой. Придумали себе игру, ишь! Мы-то верили в то, что делаем, а вы что? Забавы ради по дворам в личинах бродите.

— Мы не бродим!

— Это пока! Через год посмотрим… Ну, ладно, — она смягчилась и вернулась к рассказу. — И ходила та женщина всегда в платке, плотно его вокруг головы оборачивала, так, что со всех сторон лицо закрывал, будто у святой сестры. И вот однажды…

Богуслава замолчала, причмокнула губами, попросила попить — Кася покорно принесла.

— И вот однажды то ли кто-то из нас веселился и рассказал, что гадать ходил к старым баням, то ли еще как-то речь зашла, но та женщина нам рассказала… Как гадала она на суженого, смотрела в зеркало, до-о-олго смотрела. Думала, вот уж ей-то он явится во всей красе, вот она-то его запомнит, как следует, чтобы потом узнать в толпе.

— И что? Увидела?

— Увидела, — Богуслава недобро усмехнулась. — Черта она увидела. Высунул из зеркала лапу с когтями и приложил ее оплеухой как следует. За гордыню-то.

Кася охнула.

Бабушка словно того и ждала.

— И потом она развязала этот свой платочек, а там под ним на щеке пятно красное, как след от пятерни. Вот мы тогда испугались, конечно.

— И что же ты, с тех пор не гадала?

Бабушка ответила не сразу, выждала, а потом призналась:

— Гадала, конечно, куда деваться. Но помнила, и ты помни: гадать — с нечистой силой в игру играть, а она игры страсть как любит, никогда не обыграешь, хорошо, если живым выйдешь.

Богуслава обернулась к иконе святой Серафины и прошептала молитву.

Кася натянула одеяло на нос.

Заснула она нескоро. То ли запах масла мешал, то ли было жарко, то ли непривычно спать не в их девичьей спальне, да еще и одеяло кололось. И бабушка рядом сбивала с толку: Кася прислушивалась к ее дыханию, а Богуслава то и дело бормотала во сне что-то.

И сны вышли какие-то путаные. Снились Касе гадания, снились свечи, и зеркало снилось. И Агнешка зачем-то, смешная, в алом платке. Стояла она рядом, говорила что-то, касалась Касиной щеки, а ладонь у нее была — вроде человеческая, теплая, но мягкой шерстью будто бы покрытая, как кошачий бочок. Кася проснулась с колотящимся сердцем, во тьме — лампада почти потухла, еле горел в уголке у иконы красноватый огонек — и лежала так, пока сердце не унялось. Казалось ей, что рядом кто-то дышит, пыхтит, ворочается, кто-то небольшой и очень теплый.

Потом он исчез и лампада потухла. Масло выгорело, значит. Кася подвернула одеяло поудобнее, нашла прохладный угол, и заснула крепко.

Глава третья: Масленица

Ярмарка была громкой, Старореченск таких давно не видел. Съехались со всех сторон купцы, на рыночной площади разбили новые торговые ряды, выставили кругом прилавки. Казалось, половина города вдруг превратилась в торжище, а вторая половина — веселилась, плясала, пела, каталась на санях по заснеженным еще полям, собиралась у костров и всячески еще развлекалась. Дурака валяла, как сказала Ясна.

Снежную крепость строили с тем же усердием, что и ярмарку. Городской голова самолично начал, своим примером показал, что шутовство — это дело важное, подходить к нему нужно ответственно. Скинув теплый кафтан, в одной только рубахе он укладывал снежные кирпичики один на другой, прилаживал их, чтобы крепко сидели.

Снег был уже рыхловатый, подтаявший, легко из него лепились и снежные бабы, и дворцы невиданные, и снежки. Детвора играла, Касе не раз прилетало в спину случайным чужим броском. Она в долгу не оставалась и метко била в ответ.

Время такое — зима на исходе, пахнет уже будто бы талой водой из-подо льда, мокрой корой, весенним дымом. Можно дурачиться и радоваться, потому что потом — строгий пост.

Ни песен тебе, ни игр.

Томаш на ярмарке тоже торговал: пестрыми платками, бусами, отрезами ткани, привезенным из большого города чаем, пряностями и всякой снедью, которую растаскивали гуляющие. Кроме его обычной лавки, появилось еще две, временные, за них встали нанятые работницы — дочерям Томаш нашел другие дела, не менее важные.

Маржана помогала матушке считать и отслеживать товар. Мила встречала отцовких друзей и поила их чаем, развлекала беседой. А Касе досталась гостья.

Гостья была чужая. Любой гость — чужак, но эта казалась какой-то по-особенному чуждой. Была она дочерью пана Витольда, гостившего в Торжке, то ли дальнего родственника Софьи, то ли доброго ее друга: он намеревался сам погостить, но задержался, а дочь вон приехала. Важная, с няньками и охраной, не в санях — в каретке, такой изящной, такой тонкой, что та чудом по дороге на сломалась! И сама гостья была такая же, как ее каретка: тоненькая, бледненькая, светленькая, будто бы не девица живая, а зимний дух, вышедший к людям.

Бабушка Богуслава и про таких рассказывала, и ничего хорошего от тех духов ждать не следовало.

И имя у гостьи было странное, чужое, двойное — Аника-Вельгемина, все девицы вокруг удивлялись: да где это видано, чтобы у человека больше одного имени было? Кася же знала, что такое бывает.

Она посмотрела, поводила носом и решила, что у соседей свои причуды. Раз матушка попросила быть ласковой с гостьей, значит, она будет водить эту Анику-Вельгемину за руку по ярмарке, и на вечерние посиделки позовет, и до речки сводит, покажет старую мельницу и мост, и холм, с которого красивый вид на Старореченск открывается, и даже будет терпеть двух нянек, закутанных в темно-серые широкие платки из тонкой шерсти. Няньки ходили за Аникой-Вельгеминой, как тени, и были вечно напуганными: не простынет ли дитятко, не упадет ли, поскользнувшись на льду, не пойдет ли ей во вред горячая пышка, посыпанная ореховой крошкой, политая медом? Не замерзла ли она? Не вспотела ли под своей кроличьей шубкой? Не слишком ли громко смеется?

Касе, привыкшей к тому, что при всей заботе и строгости Софья не тряслась над ними, не пыталась в рот заглянуть и за каждым шагом следить, было не по себе.

Няньки Аники-Вельгемины посматривали на Касю по-волчьи, зло и с подозрением. Не заведет ли эта дикая девка их кровиночку куда не следует? Не научит ли непотребным песням, не втянет ли в неприятности?

Сама же Аника-Вельгемина, казалось, с большой радостью бы в неприятности втянулась, лишь бы досадить суетливым своим стражницам.

— Нет, — говорила она, задирая острый носик. — Нет, пани Сандра, я не замерзла. И есть не хочу, мы с панной Катаржиной пирожки взяли.

К Касе она обращалась только так: полным именем, да еще и с этой “панной”. Касе хотелось на это корчить дурные рожи и громко смеяться. Может, пани Сандру и пани Виту от возмущения бы перекосило! Смех они не терпели, будто тоже были духами из сказок Богуславы: нечистыми, злыми, которым любое веселье противно.

Пани Вита разок сказала, одернув свою госпожу, когда та глазела на то, как парни на скользкий столб за мешком с деньгами лазили:

— Негоже благородной девице над глупостями смеяться, панна. Да еще и так громко!

И губы поджала.

Аника-Вельгемина на то вздохнула тяжело, закатила глаза и дернула плечом. И сказала, что хочет орехов в меду и пряников, вот пусть няньки ей принесут — она же посмотрит, кому мешок достанется. Сказала холодно, и от того, что ее няньки, сгорбившись и сникнув, пошли приказ выполнять, Касе стало противнее даже, чем от всех этих колючих запретов и правил, в которых Аника-Вельгемина жила.

В первый день Кася это перетерпела, на второй — осторожничала, боясь сделать что-то не то, на третий, уже предпраздничный, взяла гостью за руку — ох и богатая же у нее была вышивка на рукавице! — отвела в сторону, пока няньки вертели головами в толпе, как две старые вороны, и сказала:

— Послезавтра будут за крепость драться, надо сходить посмотреть, а потом мы с девушками в избе будем сидеть, пойдешь… пойдемте с нами? Только, — она мотнула головой в сторону нянек. — Без провожатых можно? Девки засмеют.

Девки, может, не засмеяли бы, на таких посиделках всегда бывал кто-то постарше, вроде Ясны, но Кася соврала намеренно.

Панна сморщила носик, моргнула — глазищи у нее были что стеклянные бусины, большие, блестящие, прозрачно-голубые. Батюшка такие бусины завозил, но в Старореченске приняли их холодно, то ли дело — красные и ярко-синие! Кому нужно прозрачное стекло, похожее на битый озерный лед?

— Хорошо, — сказала она звонко и посмотрела из-под ресниц. — Я и сама не рада…

Кася тоже была бы не рада. Она помнила, как ходила с Ясной к Оксане, как неловко ей было, но Ясна и рядом с этими двумя сторожевыми псицами не стояла!

— Благородной панне врать не следует, но я совру, — добавила Аника-Вельгемина с таким видом, будто бы Кася ее на воровство пряников подбивала, а она одолжение делала тем, что соглашалась. — Скажу, что по вашим обычаям должна идти одна. Пусть проводят, а там и оставят. Я, признаться, утомилась…

— Так пойдем в дом к нам!

Кася подумала, что Аника-Вельгемина утомилась от прогулки: гуляли они и правда долго, там музыкантов послушали, тут украшения поразглядывали, панна даже купила себе что-то, потом от нянек побегали, чтобы не докучали. Ужасно утомительно, если подумать, а день только начался. Кася бы еще гуляла и гуляла, раз других забот на праздничной неделе бог не послал, с горки бы покаталась, но кто знает, как там у благородных панн все устроено? Вон, подморозило сегодня, аж снег скрипит! Вдруг устала гостья по такому морозу ходить и надо ей полежать на пуховой перине, пока тетушки-нянюшки вокруг бегают с медовой коврижкой и ягодным взваром?

— Нет, я не… Ах, — Аника-Вельгемина вздохнула и приложила руку ко лбу. — Панна Катаржина, я утомилась от другого! Не от нашей прогулки. Пойдемте дальше! Быстрее, хочу к реке! Вы вчера говорили мне, что там очень красивый вид!

Теперь она схватила Касю за руку и потащила за собой. И вот они шли, петляли по улицам, уходя все ближе и ближе к реке, потому что благородной панне вздумалось вдруг посмотреть на замерзшую воду.

Они замерли у деревянных мостков, и Аника-Вельгемина поставила на них локти и подперла голову ладонью. Она смотрела вдаль, туда, где посреди льда виднелась черная полоса воды, длинная полынья, и лицо Аники-Вельгемины было такое несчастное, что Кася даже передумала ехидничать.

— Простор такой…

— Мы вон там вчера на мельнице были, — Кася махнула рукой влево. — А вон там дальше — дорога на Торжок. Летом тут лодки ходят, лес раньше сплавляли, но река неудобная. Дальше за рекой у нас тоже люди живут, но считается, что это уже не город. А вон за тем холмом приток с омутами, там два года назад рыбак один утонул, говорят, пьяный был, так его вынесло к городской пристани ближе к осени…

— Ужас какой, — Аника-Вельгемина всплеснула руками.

Кася подумала, что стоит, наверное, рассказать что-то повеселее.

— А у вас в прорубях зимой купаются? — спросила она.

— Нет, что вы, зачем так делать? — Аника-Вельгемина удивленно вскинула брови, но тут же улыбнулась, мягко, будто бы ребенку: — Ах, да, мне говорили, что есть тут такой обычай. Нет, мы так не делаем. Еще и прилюдно одежды снимать…

— И летом в речке не купаетесь?

На лице Аники-Вельгемины такое возмущение отразилось, что Касе стыдно стало: как она могла подумать, что благородная панна голышом в реку полезет, ножкой своей белой в самый ил?!

— Нет, панна Катаржина, не купаемся. Моя матушка считает, что купание в водоемах вредно, а тело лучше протирать губкой с уксусной водой.

Матушка у нее была чужестранка, из дальних западных земель, в нее Аника-Вельгемина и пошла: тонюсенькая, белокожая, беловласая, глаза эти прозрачные, здоровье хрупкое, как наст, от того над ней так трясутся. Кася это слышала от родителей, пока под дверью стояла.

— И в баню не ходите?

Возмущение сменилось ужасом. Аника-Вельгемина глазищи свои широко раскрыла, моргнула медленно. Бледные губы дрогнули.

— В бане страшно! Темно, жарко, душно!

Кася в этом страшного ничего не видела, но вспомнила вдруг рассказы про тех, кто по дурости заглянул в баню заполночь. И про пожары вспомнила, один она даже видела давно-давно в детстве: сгорела баня за три улицы от их дома, и хорошо, что осенью то случилось, а не летом, потушили, прежде, чем на соседей огонь перекинулся. Вот то было куда страшнее и банника, и обдерихи.

— Так надо уметь топить, — сказала она, думая о том, что глупость и нерасторопность людская всему виной, а не выдуманная нечисть. — Матушка наша, Софья, не умеет, а тетка Ясна…

И пошла рассказывать и про огонь, и про веники, и про людей, задушенных банником, тоже. И про пожар.

Аника-Вельгемина слушала ее с очень вежливым лицом. Глаза были полуприкрыты, губы сжаты, брови приподняты, и еще она кивала или качала головой, то и дело бросая взгляд на реку ли, на дорогу, куда-то за Касину спину. Было от этого неприятно, так и хотелось выкинуть что-нибудь этакое, злое.

Вместо этого Кася просто замолчала.

Здесь, вдали от площади, было почти безлюдно. Кто-то ходил в отдалении, тащил за собой санки, груженые хворостом или дровами, нес курицу подмышкой, ведра с водой. Кто-то бесцельно гулял, заглядывая за заборы. Если смотреть на реку и за реку — глаза резало от снежной белизны. И небо было такое синее-синее, уже совсем весеннее, безоблачное, ясное. И слышно было, как ветер свистит.

— Там, откуда я, таких просторов нет, — сказала вдруг Аника-Вельгемина.

Смотрела она вдаль и не было на ее лице всей это приторной, раздражающей вежливости. Только та вон печаль, мелькнувшая в начале.

— У батюшки большой дом, сам город каменный, улицы узкие, а за стеной поля, а за полями — лес да болота. Речки у нас темные, узкие, пахнут тиной. И есть гора, но на ту гору нельзя подниматься.

— Почему?

— Если не звери сожрут, так разбойники поймают, — Аника-Вельгемина посмотрела в ее сторону лениво. Сказала — что отмахнулась. — Там старая башня сгорела, и в ней лихие люди жить любят. А батюшка охотится, и на них, и на волков.

А ее, значит, не выпускают из дома, поняла Кася, и сидит себе благородная панна у себя в светелке, умные книжки читает, а вокруг — каменные стены и большой город. Больше, чем Старореченск. Больше, чем Торжок. И весь из камня. Кася каменные дома видела, но представить себе целый такой город не могла.

— Холодно в каменном доме жить, наверное.

— У вас холоднее. И страшно. По ночам лежу и слышу, как под крышей кто-то ходит.

— Мыши по чердаку бегают.

— Топают, как человек, — Аника-Вельгемина вздрогнула. — И ухает что-то.

— Сова, наверное. Они, бывает, селятся в домах.

— И ветер вчера был страшный. А утром я слышала, как собаки на кого-то лаяли.

— Так они всегда…

— И что-то подвывало так, коротко, как человек кричит.

Кася хотела сказать, что то, должно быть, лиса лаяла. Но Аника-Вельгемина отвела взгляд:

— Крикнет — и собаки сразу заходятся. Жутко так.

— Может, упырь? — спросила Кася буднично. — Рано они, обычно лезут, как снег сойдет.

Глаза у Аники-Вельгемины стали совсем круглыми.

— К-к-кто?

— Мертвецы-беспокойники, — Касе много стоило не улыбаться. — Проклятые в посмертии. Спят они зимой, под снегом им тепло, а как весна приходит, так просыпаются и маются. Тяжело им на этом свете, мертвым-то, холодно и тоскливо, вот и тянутся к живым.

Бабушка Богуслава говорила, что мертвый может встать, если жизнь до конца не прожил или если совершил что-то, за что маяться ему, пока сам себя не простит. Кася ни в упырей, ни в ходячих покойников особо не верила — никто, кого она знала, их не видел сам, только слышал, как кто-то встречал. А такому, учил Касю батюшка, верить не следует. Вот если встретит разок, тогда и будет бояться.

Аника-Вельгемина же становилась все бледнее и бледнее.

— Что? — спросила Кася, подняв бровь. — Не водятся у вас такие? Может, их волки зимой растаскивают по кусочкам и прячут в разбойничьем логове?

Аника-Вельгемина, наверное, представила себе что-то такое, например, волка, тянущего чью-то ногу через лесную тропу. Потому она, наверное, и вздрогнула, когда рядом с ними вдруг оказался Богдан.

Кася тоже вздрогнула.

— Здравствуйте, госпожа Катаржина, — сказал Богдан с лихой усмешкой и поклонился ей — низко, даже шапку с головы стянул и вырвались из-под нее непослушные русые вихры. — И вы здравствуйте, панна Аника-Вельгемина. Надеюсь, гостится вам у нас радостно и сытно.

Анике-Вельгемина посмотрела как бы сквозь него и задрала нос. Негоже было, видимо, благородным паннам с простыми парнями здороваться, вот и молчала, будто воды в рот набрала.

Он же поклонился ей, но не так низко, как перед Касей, и смотрел на панну с любопытством, щурился от яркого солнышка.

Богдан был в отцовском кафтане, том самом, в котором Оксана выходила встречать Касю. На щеках его пробилась щетина. Шрам, рассекающий бровь, был темным еще рубцом. Заживал, пусть и медленно, скоро начнет выцветать до белесой ниточки. Навсегда Касина метка останется у Богдана на лице.

Сейчас, при свете дня, Кася разглядела, что глаза у ее суженого зеленые, как болотная тина почти. И ресницы угольные почти, густые. И усы с бородой темнее рыжевато-русых густых волос. И когда он ухмыляется, поднимается верхняя губа, а под ней — белые ровные зубы.

— И ты здравствуй, Богдан, — сказала Кася, стараясь, чтобы голос звучал строго, как у матушки, когда там общалась с отцовскими приказчиками и посыльными.

Кася распрямила плечи, вытянула шею, заставила себя не скрещивать руки на груди.

— Иду мимо, — Богдан наклонил голову к плечу — на том плече он держал полупустой, латаный мешок, завязанный грубой веревкой. — А тут — голосок знакомый. Дай, послушаю, думаю…

— Послушал?

— А то! Опять себе на беду! Кто же знал, что девки нынче не женихов обсуждают, а разбойников и страшилищ из дедовских баек? — он подмигнул Касе. — Я-то могу еще рассказать, если надобно, только попросите!

И снова посмотрел на Анику-Вельгемину, а та смотрела на реку, стояла себе вполоборота, из-под меховой шапки блекло-золотая прядь виднелась, на бледных щеках румянец — что отблеск солнца закатного на снегу.

— Вы на гуляния идете, госпожа Катаржина? — спросил Богдан вдруг.

— Идем, — сказала Кася. — Завтра и идем.

— Ну, значит, увидимся! — он вернул свою шапку на место, приладил, чтобы сидела ровно, и снова поклонился. — До завтрашнего, значит, панна Аника-Вельгемина.

Та его даже взглядом не удостоила, а Богдан подмигнул Касе ушел дальше по каким-то своим делам, и вот Кася как стояла, сжимая кулачки, так и осталась стоять.

И дыхание перехватило, будто морозного воздуха вдохнула.

— Кто это был, панна Катаржина, и почему он смел так себя с вами вести? — голосок Аники-Вельгемины звучал возмущенно, как стрекот пойманной в ладонь маленькой птички.

Кася откашлялась, а потом только ответила, вспоминая все, чему учила ее матушка:

— Мы в Старореченске люди простые, панна Аника-Вельгемина, вытанцовывать друг перед другом не привыкли. А был это Богдан, знакомый наш, его родителей моя матушка хорошо знает.

Аника-Вельгемина выглядела удивленной, будто бы ей в лицо мокрой тряпкой прилетело, но не сказала ничего. Только пожаловалась, что замерзла — еще бы, в своем-то тоненьком шерстяном платье с одним только подъюбником, и они с Касей развернулись и пошли искать нянек.

На следующий день Кася посмотрела на Анику-Вельгемину и, взяв ее за руку, утянула за собой в девичью спальню.

— Пойдем, — сказала она. — Оденем тебя по-нашему.

Няньки думали повозмущаться, но Ясна ласково и твердо увела их пить чай с пирогами.

Аника-Вельгемина была тоньше Каси, а без платья так вообще тощая, как в голодный год родилась. В ход пошли старые юбки, одна на другую, чтобы теплее и чтобы не болталось Касино платье на гостье, как мешок. Жалко не было — Томаш дочерям на одежду не скупился, а дочери рукодельничали умело, в основном Мила, так что нашлось для Аники-Вельгемины все, и поясок на талию, и теплая накидка под ее кроличью шубку. И бус три нитки — даже под цвет глаз ее нашлись, полупрозрачные, блестящие. И платок. Новый свой, алый, Кася пожалела, сама его носила и любила очень, так что достался Анике-Вельгемине старый Маржанкин белый платочек с голубыми узорами — что ледяные цветы на окне.

Она посмотрела на себя в зеркальце, потрогала тонкую ленточку, которую Кася вплела ей в косу — жиденькая вышла, волосы тонкие у благородной панны, мягкие, будто детские.

— Матушка бы не одобрила этот маскерад…

— А у нас, — сказала Кася, заломив бровь. — Так принято. Чтобы на праздники наряжаться. Скажете вашей матушке, что нам правила гостеприимства запрещают гостей без веселья оставлять.

Аника-Вельгемина захихикала, прикрыв рот ладошкой, а потом и засмеялась, громко, искристо, будто вдруг жизнь в ней проклюнулась сквозь воспитание, и Кася рассмеялась вместе с ней.

Няньки, конечно, поохали, поворчали, но Софья на них шикнула и ласково сказала то же, что и Кася. И добавила:

— И так теплее будет, а то весь день на воздухе гулять. Вон, морозец с утра ударил!

Она погладила Касю по голове, и стало от этого на душе легко и светло.

Все правильно, дочка, делаешь.

Мороз и правда ночью был, на деревянном настиле нарос тонкий ледовый слой, его не везде успели сбить, так что идти пришлось осторожно. Пахло в воздухе дымом и выпечкой, хорошо так, от ярмарочных рядов еще жареным тестом тянуло и теплым маслом.

Аника-Вельгемина была почти похожа на обычную девицу из Старореченска, разве что не носили здесь меховых высоких шапок поверх платков. Но это пока — глядишь, пошушукаются местные красавицы и следующей зимой Томаш такие шапки из Торжка повезет для каждой. Без своих нянюшек на хвосте гостья ожила, совсем повеселела, охотнее спрашивала у Каси, что к чему, улыбалась торговцам, прохожим, собакам даже. Они встречали Касиных знакомых, и Аника-Вельгемина им тоже улыбалась, а не задирала нос, как тогда, при встрече с Богданом. Будто бы эта шутка с переодеванием, с маскерадом, превратила благородную панну, унылую, как сухоцвет, в обычную живую девушку с искристым смехом и задорной улыбкой. И глаза ее полупрозрачные сияли, как сияют на солнце капли росы.

Агнешу они встретили у лавки Томаша, они с Василинкой караулили Милу и поддразнивали. Мила сегодня помогала торговать, бегала туда-сюда, звонко смеялась, улыбалась всем. Томаш ее отпустил бы к вечеру, но подруженьки не могли не подначить: хихикали, переглядывались, громко разговаривали, рассказывали проходящим мимо парням о том, что завидная невеста здесь рядом ходит, а они караулят, чтобы не украли.

Мила только глаза закатывала. И не прогонишь ведь, не шикнешь — обидятся еще, расфыркаются, будут припоминать до самого лета.

— Вот вредные! Я куплю тебе хвороста, — пообещала Кася, обнимая сестру. — У тетки Мартинки самый вкусный.

Мила кивнула, улыбнулась и исчезла за дверью.

Агнеша и Василинка смотрели на Анику-Вельгемину, как на чудесного зверя, которого привезли на ярмарку показывать. Они, конечно, знали, что у городского главы важная гостья, а Кася с ней гуляет — но вот так, вблизи поразглядывать благородную панну смогли впервые.

Лица у них были ехидные-преехидные, что у одной, что у второй.

— Ну и как вам Старореченск наш, панна Аника?

— А с горки уже катались?

— А на реку ходили?

— А пойдете с нами на крепость снежную смотреть?

— А на санях кататься?

— Спасибо, — отвечала Аника-Вельгемина. — Понравился. Не каталась. Ходили. Да, я бы очень хотела, и на крепость, и на санях! А можно?

— Можно, можно, — Агнеша взяла ее под локоть и пошла рядом. — Дорогой гостье все самое лучшее покажем и устроим. Что же ты, Касенька, не развлекала ее толком?

Она посмотрела на Касю с прищуром и острой улыбкой.

— Панна Катаржина меня развлекала, как любимую подругу, — возмутилась Аника-Вельгемина, с присущим ей благородством, конечно. То есть — стала вдруг говорить холодным своим звонким голосом. — Даже платье для меня нашла, чтобы я не мерзла в своем. И платок.

— Щедра ты, Касенька!

— Ой, щедра! Я с тобой тоже теперь дружить буду!

На снежную крепость они сходили, посмотрели, пока бой за нее не начался. Лазили по ней ребятишки, закутанные в серые пуховые платки, чтобы не замерзли совсем. Крепость была небольшой, но стояла на горке, а горка была скользкая, не заберешься, будешь скатываться все время. Только с одной стороны в снегу были вырублены ступени, по ним народ пока и поднимался.

— Хочешь с горы скатиться? — спросила Кася Анику-Вельгемину, стоя наверху.

Отсюда было видно, что ярмарочные ряды стояли ровным кругом, и шест было видно, на котором снова висел мешок, и то, как готовили чучела царя и царицы из соломы — с ними и пойдут драться и кидаться друг в друга снежками.

— А как? — сказала Аника-Вельгемина и застыла, осторожно глядя вниз.

То ли не решалась, то ли пыталась понять, как поудобнее сесть на юбки, чтобы те не задрались.

В стороне стояли сани с лошадьми, возле них — извозчики, один курил трубку. А рядом с ним — Кася почувствовала, как сердце екнуло — Богдан.

— А я тебе покажу! — Агнеша подошла подобрала собственные юбки, села на снег и, оттолкнувшись руками, с визгом полетела вниз.

Анику-Вельгемину это, кажется, напугало. Она вжала голову в плечи и лицо снова стало не веселым, а таким, как вчера, когда она спрашивала про Богдана. Недовольным почти. Ноздри тонкие так и раздувались.

Благородные панны, наверное, не визжали, и в снегу не возились.

— Вон, как Агнеша сейчас, — сказала Кася. — Не бойтесь, панна Аника-Вельгемина. Давайте, садитесь, вот так. Юбки под себя. Держитесь за них по бокам. Готовы?

— А точно надо? — спросила Аника-Вельгемина.

Кася чувствовала, что она замерла, даже дышала реже, будто одеревенела. Испугалась.

— Ну а как же? Спросит вас матушка ваша, все ли вы в Старореченске попробовали, а вы с горы не катались, — Кася приобняла ее за плечи. — Давайте, не бойтесь. Долго сидеть нельзя, простынете. Как внизу окажетесь — сразу в сторону, я за вами полечу. Готовы? — снова спросила она.

Аника-Вельгельмина, зажмурившись, кивнула. Кася осторожно толкнула ее в спину — и благородная панна полетела по ледяной полосе вниз.

Визжала она громко и радостно, Касю аж от городости распирало. И внизу, когда они встретились, Аника-Вельгемина смеялась и смеялась, не прекращая.

— Еще хотите? — поняла Кася. — Пойдемте! Можно еще разок!

Они скатились еще, а потом еще, пока снег не налип на юбки и не повис крошечными ледяными шариками. В последний раз катились вместе, взявшись за руки, и вместе же громко взвизгнули, вместе — сбили с ног кого-то, кто по дурости своей и неосмотрительности встал прямо у них на дороге.

Кася ударилась коленом, больно, конечно, но испугалась она не за себя и не за дурака этого, которого разглядеть не успела, а за Анику-Вельгемину. Хотя нет, наверное, все же за себя: вот поломается благородная панна, а кто по ушам получит? Касенька, кто же еще!

От боли в голове все затуманилось, в висках кровь застучала горячо, а когда туман этот схлынул, когда стала Кася снова слышать звуки и понимать человеческую речь, Аника-Вельгемина стояла уже на своих ногах, смеялась, наклонив голову и ладонью рот прикрыв, а рядом с ней Богдан стоял и помогал с юбок и шубки снег стряхивать.

Агнеша подала Касе руку:

— Больно? — спросила она сочувственно.

— Бо-ольно, — Кася медленно выдохнула — так боль отступала быстрее — и пощупала колено сквозь юбки. — Ничего, я сейчас!

Она встала, держась за Агнешину руку.

— Панна Катаржина, вы как? — Аника-Вельгемина подошла ближе.

Богдан — за ней, еще руки так сложил, будто панна благородная сейчас опять упадет, а он ее под локоток поймает!

— Все хорошо, панна Аника-Вельгемина! — Кася подняла взгляд и широко улыбнулась.

Колено все еще ныло. Кася отряхнулась, переступила с ноги на ногу. Агнеша стояла рядом, прежнее ехидство слетело с нее, как снег с ветки.

— Идти можешь?

— Да.

Они отошли подальше, чтобы другим не мешать.

Богдан тоже был весь в снегу. Стоял, ухмылялся, смотрел на Касю с прищуром. Опять мимо шел, девок услышал? Касе захотелось нахмуриться и отвернуться, чтобы этого прищура лихого не видеть, и шапку красную, и ухмылку косую.

— Убьешь меня однажды, госпожа Катаржина, — рассмеялся Богдан. — В могилу вгонишь.

— Сам дурак, — ответила Кася. — Видишь же, горка? Так чего сунулся?

— Так тебя шел ловить! — он развел руками. — На санях кататься с подружками.

Кася вспыхнула.

— А ты что, извозчиком заделался?

— А вот да! Подзаработать решил. Но с вас денег не возьму, — Богдан улыбнулся шире.

— С чего бы это?

Богдан как бы случайно дотронулся до своей брови.

Сейчас как пошутит про невесту… Кася сощурилась.

— За глаза красивые, — сказал он с ленивой наглостью. — И за смех звонкий. Вот хочу — и все!

— Ты чего, Кася? — шепнула Агнеша на ухо. — Кататься зовут, а не идешь.

— Я в открытых санях никогда не ездила, — призналась Аника-Вельгемина, ставшая вдруг какой-то робкой.

Конечно, у нее же каретка эта, крытая, трясущаяся, как хлипкий мосток. В таких только в грязи вязнуть.

— Вот и покатаетесь, панна Аника! Повезу быстро, но осторожно!

— А по мосту проедем?

— А до поля? Может, ну его — и кружочек там, вокруг леса?

— Панна Аника, наверное, наш лес только из окна своей каретки и видела!

— Да видела я леса! И разные!

— Такого — нет!

Они переговаривались, почти переругивались, как воробушки у лужи или цыплята, лезущие друг другу на голову, беззлобно, просто потому что могли. А Кася стояла посреди этой суеты, голова кружилась от звуков, от холода звенело в ушах — платок сбился, хорошо, что вообще не слетел. И мысли сбились тоже.

Прихрамывая, опираясь на руку Агнеши, Кася все же пошла кататься.

Богдан не стал врать, что сани делал его отец или что все это принадлежит ему. Сани были чужие — скупого, вредного Генрика Щена. Щен этот овдовел, когда Кася еще не родилась, детей прижить не успел: жена его, Злата, умерла через год после свадьбы. Провалилась под лед, вытащить вытащили, но воды она наглоталась, вот холод ее изнутри и выел всю. Жил с тех пор Генрик Щен один, нрав его испортился, а в доме завелись вещи: много-много вещей, поломанных и целых, нужных и ненужных. Поломанные Генрик чинил, но не продавал, а оставлял у себя. Стояли у него во дворе и сани, и плуг, и бочки, и качеля детская, лежали хомуты с облупившейся краской, даже старая лодка перевернутая была. Кто был у него в доме, говорил, что от вещей там нет продыху: стоят вдоль стен, одна на другой, и старые прялки, и сундуки, и ведра какие-то, а между ними — узкие тропки, чтобы ходить можно было, от печи до стола, от стола до лестницы на полати.

По весне Генрик сидел, щурился на солнце и чинил сети рыбакам за гроши или еще что делал, но как бы ни был он беден — ни одну из своих вещей не продавал.

— Я Щену крышу чинил осенью, — сказал Богдан, помогая панне Анике-Вельгемине залезть в сани. — Он ногу подвернул, сам не залез бы. Вот тогда и договорились, что он мне — сани, а я лошадь найду и подзаработаю на гуляниях.

Агнеше он тоже помог, и Василинке. Касе — улыбнулся и только руку протянул, но Кася сама залезла — нечего тут.

— А лошадь чья? — спросила Агнеша.

— Петры, — бросил Богдан, садясь на козлы. — С миру по нитке — девкам развлеченье. Пошла!

Сани дернулись, Василинка засмеялась, запрокинув голову. Когда они выехали из города в поле, Аника-Вельгемина широко распахнула глаза и приоткрыла рот. Бледные щеки ее зарумянились от мороза и от восторга. И когда Богдан обернулся и спросил, нравится ли панне Анике кататься, благородная панна совершенно неблагородно выпалила:

— Да! Да! Очень нравится!

Няньки ее на это зашикали бы, подумала Кася, заворчали, как потревоженные шумом старые собаки, дремлющие у порога. Но няньки остались в гостях у Софьи, пьют, небось, чай с хворостом или печатными пряниками, разговаривают.

Богдан рассмеялся и сани понеслись еще быстрее. Весело звенели бубенцы, Агнеша затянула песню о дороге, а Василинка похватила на припеве.

Кася молчала.

Старореченск остался справа, река тоже. Вокруг были белые-белые поля, невысокие холмики, неглубокие овражки, лес вдалеке — темный, в синеватой будто бы дымке, и небо — ясное, с пушистыми облачками. Солнце уползло за зенит, свет был уже весенний. Кася, запрокинув голову, смотрела, как в вышине движутся черные точки — птицы, но какие — отсюда не разглядеть.

Снова потянуло тоской, той, которая накатывала на Касю, когда перед ней открывался этот вид на поля и дорогу к лесу. Пройдет месяц, второй — сойдет снег, будет все черно от грязи, а потом зазеленеет, и лес приоденется, зашелестит листьями. Уедет Аника-Вельгемина к себе, в каменный большой город, будет сидеть за высокими стенами, слушать про разбойников и волков байки, дразнить своих нянек. Но до того — о, до того Аника-Вельгемина посмотрит и Торжок и Белоград, и, может быть, попадет с отцом еще куда, дальше, к Альдоге или южнее, в Залесские земли, в соседнюю страну, где правит строгая, мудрая царица, у которой полны сундуки платьев, расшитых самоцветами… Отец везде был, рассказывал иногда, как люди живут, а Кася слушала и слушала, слушала и слушала, и грезила, что вот однажды… Когда-нибудь… Сядет она в сани рядом с отцом и уедет далеко-далеко, посмотрит свет.

Но нет, это Аника-Вельгемина уедет, а Кася так и останется в Старореченске. До Торжка доедет к осени, как Маржану замуж отдадут, а в Белоград если и попадет — то когда сама станет чьей-то женой, если муж тот будет откуда-то из Белограда.

Кася бросила взгляд на спину Богдана — и вздохнула.

Они проехали через лесок, осинки да рябинки, березы и ольха, все голое стоит, ни снега на ветвях уже, ни листьев — еще. Заехали на старую мельницу — Аника-Вельгемина радостно захлопала в ладоши, а потом слушала с неподдельным ужасом страшную историю про чертей, которую рассказала ей Агнеша. И отправились дальше, к реке, вдоль нее — уже к городу, а там ждали их на площади и напуганные няньки, и строгая Софья, и городской смотрящий.

Богдан широко улыбался, как ни в чем не бывало, и помогал Анике-Вельгемине выбраться из саней. Панна сияла от радости, от быстрого катания блестели ее глаза. Агнеша и Василинка резво куда-то сбежали, хихикая. Няньки смотрели на Касю по-змеиному.

Уволокла деточку, украла!

— Катаржина, — строго сказала Софья. — Ну хоть бы сказала кому… Здравствуй, Богдан.

Голос ее будто бы смягчился.

— И вам добра, госпожа Софья, — Богдан поклонился. — Вы простите, это я не додумался, хотел панне показать, как у нас красиво. Понравилось ли вам, панна Аника?

И он посмотрел на гостью так ласково, что у Каси вдруг щеки от гнева вспыхнули и сердце заколотилось.

* * *

Матушка не ругалась и не ворчала, куда страшнее было то, что она и вправду за Касю волновалась, и за Анику-Вельгемину тоже. Кася весь вечер вилась вокруг Софьи ласковой кошкой, сама принесла в горницу медовый взвар, сама вызвалась расплетать нитки.

— Ох, горе ты мое, — вздохнула Софья и обняла дочь.

Другая бы мать злилась и губы поджимала, была бы холодна, а Софья нет, не так делала. Но она иначе поступала — и от того стыдом прошибало с головы до ног.

— Катаржина, — сказала Софья строго. — Я понимаю, что все, что ты сделала, ты сделала из самых добрых побуждений.

Кася закивала.

Матушка села рядом и тоже стала расплетать нитки.

Шелка цветного у нее было много, Софья вышивала лики святых — для храмов, а для себя и дочерей расшивала платки и ленты. Сейчас, перед весной, нужно было нитки перебрать, понять, что докупить, когда батюшка поедет в Торжок или если вдруг придут в Старореченск другие купцы, торгующие женскими вещицами.

Алого шелка было много, белый почти закончился — ушел на венчик для Маржанки, и синих осталось совсем чуть-чуть.

— Но вот представь, Касенька, а если бы сани перевернулись? — вкрадчиво сказала матушка.

— Так Богдан осторожно…

— А лихие люди бы вам встретились?

— А откуда лихие люди рядом с городом?

— Бражка, горе мое, из самого доброго человека лиходея сделает, если кровь разгорячит.

— Так мы же не одни…

— А если их много? А если бы лошадь понесла?

— Так она же спокойная совсем!

— Кася!

— Что? — Кася подняла на матушку взгляд.

Щеки горели, конечно, и стыдно было — и за то, что не подумала, не сказала, куда они поехали и с кем, и за эти пререкания — тоже.

— Касенька, — голос Софьи смягчился. — Богдан хороший парень, и лихих людей в округе нет. Но…

Она замолчала, подбирая слова.

— Ты же меня легко отпускаешь и на мельницу, и в лес, — сказала Кася. — И с девочками за реку пускала, когда я маленькая была.

— Да, — кивнула Софья. — Ты у меня умница.

— Значит, это потому что Аника-Вельгемина? — поняла Кася.

— Потому что Аника-Вельгемина, Кася. Потому что случится с нею что-то — и всем будет плохо.

Кася, может, и понимала это, но хотелось надуться и бурчать что-то обидное. Мол, носятся с этой панной, как с пасхальным яйцом, как с золотым образком: все ей покажи, все ей расскажи, туда ее своди, жалобы ее выслушай, руку протяни, а потом оказывается, что не так развлекала.

— Кася, — матушка подсела ближе. — Надо было просто сказать Миле, с кем и куда вы пошли. Ну, сбегала бы ты до лавки, подождали бы тебя сани.

— Конечно, — пробурчала Кася. — Подождали бы.

Клубочек нитей попался с узелками. Нужно было взять иглу и узелки эти распутать, но у Каси и пальцы дрожали, и губы, и в носу хлюпало от обиды.

Подождали бы, конечно! Аника-Вельгемина первая побежала за Богданом, вся сияла и смеялась! Небось, задрала бы свой нос, зыркнула бы прозрачными глазищами, а потом бы еще с Василинкой шепталась… Или с Богданом. Вон, как смотрела на него, как руку подавала — и не скажешь, что вчера еще сквозь него смотрела.

Кася шмыгнула носом.

— Кася, — матушка снова строго посмотрела на нее. — Чего это ты сырость развела?

— Н-ничего.

Кася отложила в сторону работу — их всех учили, что нельзя ничего делать, если на душе тяжело или мысли мечутся, злые, как шершни. Ничего хорошего не выйдет, раз думаешь не о том, надо отдохнуть, дать мыслям успокоиться, а душе — утешиться. Иначе и нитки порвешь, и работу испортишь, и бусины рассыпешь по полу.

— Устала, — сказала Кася.

— Так иди, отдыхай, — Софья склонилась над нитками.

Заметила она, что у дочери злые слезы по щекам потекли? Или не заметила? Или просто сделала вид?

— Только умойся! — чуть громче сказала Софья, когда Кася уже на пороге стояла.

Значит, заметила.

* * *

Уснуть Кася долго не могла, ворочалась со злости, в голове мысли метались, царапались, как загнанные в угол крысы. Мила подняла голову от подушки и сонно спросила:

— Ты чего пыхтишь?

— Ничего! — огрызнулась Кася и отвернулась от сестры.

Темнота вокруг была теплой, знакомой. В ней как под одеялом — сразу спокойно становилось. Становилось, а сейчас не стало. Кася откинулась на подушках и открыла глаза в густую-густую темноту.

Вот уедет Маржана, и станет в их спаленке на одно дыхание меньше.

А потом и Мила переедет в другую совсем темноту.

И останется Кася одна, не надолго, конечно, но будет лежать вот так, слушать, как ветер за ставнями воет, как скрипит и шуршит старый их дом.

— Мила?

Сестра не отозвалась.

Может, спала уже, а, может, притворялась, что спит.

Обиделась за то, что никто не принес ей ни хвороста, ни кусок сладкого пирога, и кататься поехали без нее, и Кася еще ворочается рядом, мешает. Мила вообще становилась вредной, когда ей что-то не нравилось, но отходила от обиды тоже быстро.

Кася вспомнила, как в прошлом году на Святках Мила ходила с ряжеными, пугала народ и пела похабные песни. Сестра тогда переоделась в старую шубу, вывернув ее наизнанку, чтобы были видны облысевшие лисьи шкурки. Другие ряженые ходили в деревянных личинах, а Мила такую не нашла и вместо того размалевалась углем и свекольным соком так, что страшно было на нее смотреть, пока не умылась — родной отец едва признал. Томаш ругался, конечно, но не на само ряженье — на то, что Мила не сказалась, сбежала из дома тайком под вечер, и в этом году никуда не пустил.

— Мила, ты спишь? — Кася повернулась к сестре и тронула ее за плечо.

Мила зашевелилась, дернулась, отодвинулась подальше.

— Сплю, отстань.

— Мила, а ты как прошлой зимой щеки красила, чтобы красные были?

— Свеклой. И у матушки стащила притирания.

— А лицо как выбелила?

— Мукой, — Мила снова зашевелилась — повернулась к Касе, схватила ее за руку. — Только она осыпается быстро, вся в ней будешь. А тебе-то что? Чего вспомнила среди ночи?

Она ворчала.

— Да так… — пробормотала Кася.

— Еще клюквенным соком можно, — ответила Мила сонно. — А брови углем рисовала. Спи давай.

Кася немного еще поворочалась и заснула.

Днем Аника-Вельгемина пришла, как ни в чем не бывало, и няньки пришли с ней. Заявились втроем после обеда, у панны лицо было такое блаженное, такое довольное, что тошно становилось. Кася помогала Ясне и домовым прислужницам собирать со стола посуду. Смотреть, как за крепость бьются, она не пошла, хотя никто не запрещал. Виноватилась, значит, как Ясна сказала. Сама себя наказывала.

Аника-Вельгемина была одета, как вчера, в Касино платье. Только волосы причесала не так.

— Панна Катаржина, я иду с вами сегодня… вечерять, — слово это она произнесла осторожно, будто пробовала, как звучит — Кася так же ночью про себя повторяла этот “маскерад”, примерялась к нему.

— Как здорово, — сказала Кася так, что любой бы понял: ей не кажется, что это здорово.

Но Аника-Вельгемина не поняла. Она улыбнулась лучисто и попросила:

— А вы меня заплетете, как надо? Как тут принято у девушек? И расскажете все? — и добавила, подойдя ближе, на ухо Касе: — Я без нянек буду. Уговорила их с трудом. Ну пожалуйста, панна Катаржина! Возьмите меня с собой!

— А если меня не отпустят, панна Аника-Вельгемина? — спросила Кася строго. — Может, меня наказали за то, что вчера с вами на санях каталась, не сказавшись?

— Ах, — панна махнула ручкой. — Я велю вашей матушке вас отпустить!

Кася бросила взгляд на нянек, которые мялись у порога столовой, две старые курицы.

— Ясна! — крикнула она. — Надо бы чаю гостям сообразить! Садитесь, пани, садитесь! Что вы встали?

* * *

Из Аники-Вельгемины вышла красавица, каких поискать! Кася собой была довольна, постаралась она хорошо. И косу заплела ровную, гладкую, и брови паннины, белесые, сурьмой зачернила, и муки на белила не пожалела — и даже свеклу нашла, чтобы румянец на бледных щеках нарисовать.

— Что вы делаете, панна Катаржина? — спросила Аника-Вельгемина, пока Кася, сосредоточенно поджав губы, прикладывала свеклу к ее щекам.

— Красоту навожу.

— А разве так принято?

— У нас принято, чтобы девица была черноброва и румяна. Вон, как я, — соврала Кася.

— Но панна Василинка же светленькая…

— Василинка не панна, — поправила ее Кася. — И вы ее видели, когда мы гуляли. А сейчас вы вечерять идете.

Солнечный свет за окном стал уже закатным, красноватым, огненным. В полутьме они с Аникой-Вельгеминой спустятся вниз, в полутьме дойдут до дома, где сегодня собирались молодые, завернутся в платки — главное, всю красоту не смазать! — никто, кому не надо, не заметит. Главное, чтобы матушка не зашла сейчас и не увидела, или няньки благородной панны нос не сунули.

— У моей матушки тоже есть краски и притирания, — сказала Аника-Вельгемина. — Порошки всякие и толченые драгоценные камни. Но мне нельзя ими пользоваться, пока замуж не выйду. Даже трогать нельзя!

И правильно, подумала Кася.

У Софьи тоже были баночки всякие и коробочки с румянами, но та, пусть и не запрещала дочерям совать в них носы, красоту наводила редко.

— У нас люди простые, панна Аника-Вельгемина, — ответила Кася. — Уголь да свекла, если сурьма есть — считайте, повезло.

Когда Аника-Вельгемина окажется в избе, среди других девушек и парней, она, конечно, поймет, что Кася ее обманула. А Кася что? Кася скажет, что благородная панна сама ее попросила сделать из нее раскрасавицу — вот она и сделала. Не Кася же виновата, что в Старореченске и правда ценят девиц румяных, дородных, чтобы кровь с молоком и брови густые?

Выглядела Аника-Вельгемина смешно, а Кася взяла — и повязала ей на голову свой алый платок, он яркий — не жалко для такого дела!

Они тихонько выскользнули из дома, не попавшись ни Софье, ни Ясне, ни Миле, ни нянюшкам, ни кому-то еще из взрослых. Кася только крикнула в столовую, что они уходят, и, схватив Анику-Вельгемину за руку, утащила ее на улицу. Сумерки сгустились, снег под ногами поскрипывал, небо было ясным, месяц остророгий на нем висел и было видно, как дым из печных труб вверх поднимается.

Весна вроде близко, а морозец кусается. Так и так Аника-Вельгемина дошла бы до посиделок румяная-прерумяная.

А идти было долго, за старую стену, почти до Богданова дома.

Кася несла с собой ягодные пироги, сама готовила, другие тоже что-то принесут. Про это она Анике-Вельгемине тоже рассказала: мол, приходят девушки и хвастаются, из кого хозяйка лучшая. Кто прядет, кто вышивает искусно, Кася вот — готовит хорошо.

— А вы что умеете, благородная панна?

Благородная панна не ответила сразу, Касе показалось, что ее молчаливое сопение рядом было расстроенным.

Может, она ничего толком и не умела, кроме как книжки читать и няньками командовать?

— Вышиваю я бестолково, — призналась Аника-Вельгемина. — Матушка мною недовольна. Прясть меня не учили. И пироги не пекла никогда.

— Так чем же вы мужа порадуете?

— Я знаю три языка, обучена счету и… И еще… — слышалась в голосе благородной панны девичья обида, уязвленная гордость. — И пою красиво, вот!

Она остановилась посередине улицы, откашлялась и вдруг запела.

Язык Касе был незнаком, резкий, отрывистый, он звучал грубовато, но голос Аники-Вельгемины, звонкий такой, с переливами, тоненький, ломающийся там, где панну, видимо, захватывали чувства, эту грубость сглаживал.

Пела она негромко, выразительно, и Касе, любившей песни, стало вдруг стыдно за свою злую шутку.

— Вы что же, девки, посреди улицы орете? — грубоватый голос из темноты заставил Касю вздрогнуть.

Аника-Вельгемина резко замолчала и закрыла рот ладонями.

Два стражника подошли ближе, молодые — чуть старше Богдана, один держал в руках светильник. Лица у них были веселые.

— Да оставь их, Саший, — сказал тот, который был со светильником. — Перепутали Масленицу с Колядками, наверное.

— Это я похвастаться решила, — сказала Аника-Вельгемина, вернув себе и гордо задранный нос, и голос этот, не то капризный, не то начальственный. — Прошу нас простить.

— Да что вас прощать, — отмахнулся Саший. — Хорошо поешь, девица, хоть и не по-нашему.

— Даже собаки не воют, — добавил второй.

Они рассмеялись, и Аника-Вельгемина хмыкнула.

Кася почувствовал, как щеки жаром обдало.

— Пойдемте, благородная панна Аника-Вельгемина, — сказала она так же, как сама панна говорила. — Нас ждут.

— Ах, так это панна Аника и есть? — приглушенно сказал Саший. — Не узнали…

— Это вы нас извините, панна… А что это у вас с лицом?

Панна пискнула что-то про то, что извиняет, а Кася уже тянула ее дальше, к избе, где их ждали. Не хватало еще, чтобы ее шутка раньше времени обнаружилась.

В избе давно уже все собрались, вкусно пахло и шли веселые разговоры. Пока были только девушки: расселись по лавкам, кто с прялками, кто с шитьем, кто просто так, смеялись, перешептывались. Хозяйка, вдова Мартинка, та самая, с вкусным хворостом, ходила довольная. Ей, небось, говорливое девичье общество, сплетни и песни, угощение и деньги, которые заплатят за этот вечер, душу грели.

Горели лампадки и лучины, от печи шло тепло, полумрак поедал краски, не разберешь черты лица, пока не окажешься рядом. Агнеши не было, но Василинка вскочила, стоило Касе с Аникой-Вельгеминой зайти.

— Шубу сюда вот кладите, панна Аника, — защебетала она, помогая той раздеться. — И платок снимайте, тут жарко, вспреете.

Кася раздевалась сама. И правда, жарко в избе. После мороза-то хорошо, быстрее согреются, но потом можно и вспотеть.

Василинке, видать, не до того было, чтобы лицо гостьи рассматривать. Она схватила Анику-Вельгельмину под руку, оттерла от нее Касю, и потащила туда, где девушки сидели у стола и что-то рассматривали. Нашла себе подружку, конечно! В этом вся Василинка — дружит с теми, с кем выгодно. Потому Кася ее и не любила, а Мила так вообще — глаза однажды чуть не выцарапала. Терпела, только потому что Агнеша Василинку жалела.

— Там Еленка книжицу принесла. С картинками. Смешная очень! — тараторила Василинка.

Кася поставила корзину на стол.

— Я еды принесла, — шепнула она хозяйке.

Та кивнула:

— Ставь сюда.

— Ох, панна Аника, а что у вас с бровями? — голос Василинки задрожал от удивления.

Аника-Вельгемина что-то ответила, Кася еле услышала. Сказала вроде, что так красивее.

— Ах, красивее? — спросила другая девушка с ехидством. — Это у вас так принято, панна Аника?

— Да хорошо ей, вы чего! — встряла третья — и тоже ехидно так, с подковыркой. — Сразу видно, что брови есть!

Кася скромно потупила взгляд и, когда пришла Агнеша, села к ней поближе.

Ждала ли она Богдана? Кася не знала. Наверное, хотелось, чтобы он пришел — и увидел Анику-Вельгемину с черными бровями, растерянную и от того опять высокомерную, а рядом — красивую веселую Касеньку. Но Богдан не пришел — и хорошо, потому что Аника-Вельгемина пела, а потом пела еще, на разных языках, и рассказывала девушкам, о чем эти песни, а девушки слушали — и забыли уже про дурацкие брови. Когда черная краска, размокнув от пота, потекла вниз по лицу благородной панны, уродуя его грязными разводами, одна из тех, кто ехидничал, протянула Анике-Вельгемине влажную тряпицу.

— Вот, Миночка, возьми, соловушка. Или, может, пойдем, помогу умыться?

И Кася, сама того не ожидая, расплакалась.

* * *

Веселая неделя Масленицы пролетела быстро, глазом не успели моргнуть. Спалили чучела Царя и Царицы, снежная крепость, битву за которую Кася так и не посмотрела, осталась стоять, полуразрушенная. Скоро начнет припекать солнышко — и растают башенки, заледенелые стены, стекут грязной водицей вниз с холма.

Начинался Великий пост, а с ним начиналась весна.

Это было строгое время, время созерцания и тишины. Кася по-своему любила его. Не так, конечно, как любила веселые морозные святки, или жаркие дни середины лета, или раннюю осень, когда еще тепло, но мир вокруг ярок и щедр. Великий пост начинался с последних морозов, с обманчиво-теплого солнца, с простора и пустоты.

Он начинался с ночной службы, на которую Кася пошла, кутаясь в алый платок, и в которую простояла в уголке, пытаясь найти в своем сердце покаяние.

Она слушала пение хора, а думала только о том, как пела Аника-Вельгемина. Она стояла со свечой, а думала только о том, как Анике-Вельгемине помогли умыться и свели все в шутку. И Аника-Вельгемина не сказала ничего, не нажаловалась ни девушкам, ни нянькам своим, ни Касиной матушке.

Внутри Каси совестливость, подпитанная словами священника о прощении и покаянии, грызлась со злостью и обидой.

Вот она, битва тьмы и света за человеческую душу, подумала Кася, и когда отец Павел призвал покаяться тех, кто обманывал и лгал, кто желал зла ближнему своему, она осенила себя святым знамением, поклонилась и подхватила слова молитвы.

Легче не стало, Кася снова беспокойно спала, даже проснулась вся в слезах от видения, которое не помнила. Мила тормошила ее, обнимала, спрашивала:

— Касенька, ну ты чего? Ты чего плачешь, родная?

И Кася рассказала сестрам все.

От этого будто тяжелый камень с души слетел. Ни Мила, ни Маржана слова плохого ей не сказали, только посмеялись над неудавшейся шуткой.

Мила сказала, что тоже так сделала бы, если бы ей навязали вредную, высокомерную подругу.

Маржана покачала головой.

— Я бы отцу рассказала, Кася, — сказала она тихо. — Он сильно ругать не будет, но пусть лучше знает. И тебе легче станет. Раз плачешь в ночи, значит, совесть заела…

— Да я не потому плачу! — возмутилась Кася.

— А почему?

Кася открыла рот, чтобы сказать, почему, но слов не нашла. Со всех сторон получалось, что она Анике-Вельгемине позавидовала и от того решила выставить ее дурнушкой глупенькой. Не делала же гостья Касе ничего плохого? Ну, понукала немного, ну, как избалованный ребенок себя вела, это да, Богдану улыбалась — но Кася и сама бы парню улыбнулась, если бы тот по-доброму ей помог или сделал что-хорошее.

Утром она долго не решалась пойти к отцу, собиралась, платок трижды перевязывала. Ясна даже ворчать начала и встала, чтобы помочь хозяйской дочке одеться, раз у та вдруг впала в младенческую беспомощность.

— Панна твоя вчера уехали, — сказала она, отряхивая на Касе платье. — Даже попрощаться не зашли.

— Может, случилось что?

— Может, и случилось! Да разве то повод на гостеприимство грубостью отвечать? Ты всю неделю с ней за ручку ходила, как с малой деткой, а мы тут этих сторожевых сук старых привечали и чаем поили. Ох, да бог им судья, Касенька, иди, куда собиралась.

— Я к батюшке! — крикнула Кася уже от порога.

В лавку то есть.

Раньше Томаш над лавкой жил, до женитьбы еще, как прочие торговцы. В Торжке многие так живут: внизу лавка ли, мастерская, а наверху — квартера, жилое, то есть. Но в Старореченске тесноту не любят, теснота для бедноты, потому Томаш, прежде, чем жениться, построил себе большой деревянный терем-дом. Как положено: со двором, амбарами, загоном для скота, теплый, просторный, на большую семью. В это дом ходили гости, друзья Томаша заглядывали и товарищи его по делам, просители, городской голова — тоже. А над лавкой Томаш хранил товары и бумаги, там иногда принимал тех, кого в дом, к семье, вести не хотел. И там же встречал работников.

Когда ссорился с Софьей, а такое случалось, пусть и редко — туда уходил спать.

Кася знала, что отец может быть и не один, готовилась ждать — поднялась по лестнице и села на лавку перед дверью. За дверью переговаривались, слов не различишь, но отцовский голос Кася узнала.

Внизу, в лавке, смеялись, хлопала то и дело входная дверь, впуская с улицы прохладу и запахи погожего дня. Сегодня потеплело, Кася пока шла — под ногами хлюпало даже, с крыш капель звонкая полилась.

Кася поправила платок и ослабила ворот — жарко сидеть.

У отца за дверью завозились, послышались шаги, стук, смех, дверь отворилась — и Кася увидела Богдана, веселого очень, сияющего почти.

— Ох, панна Катаржина! — радостно, с лукавой улыбкой сказал он и поклонился. — К батюшке пришли?

— Да, — выдохнула Кася, чувствуя, как ноги слабеют. — К батюшке.

— А я вот тоже к вашему батюшке, — Богдан рассмеялся. — Работничком устроился.

Они стояли, глядя друг на друга, пока Томаш сам не крикнул, мол, Кася, заходи. Стояли и молчали почему-то, и Касе казалось, что она сейчас снова расплачется от чего-то, что в груди вспыхнуло вдруг и разлилось по телу странной, тянущей тоской.

— Проходи, Кася, — Богдан подвинулся в сторону, пропуская ее.

Недостаточно далеко — Кася едва протиснулась, прошла близко-близко, плечом по его груди мазнула. А Богдан взял — и шепнул на ухо:

— Увидимся еще!

Глава четвертая: Русалка

Беру с берега песку, забываю всю тоску

Один парень на скрипке так хорошо играл, что повадилась ходить за ним русалка. Ходит и ходит, зла не делает, в ладоши хлопает, с другими девушками танцует. Сама — ну, девчонка как девчонка, только бледная очень и не смеется. А кто рядом с ней в хороводе стоял, те говорили, что руки у нее холодные, как у лягушки. Все лето ходила, а как листья попадали, пришла пора ей под воду. Тут и парень загрустил. Так загрустил, что скрипка расстроилась и жилы на ней разом все лопнули.

Прожил он осень в тоске, ходил к реке заполночь, на живых девиц даже не смотрел — говорил, смеются громко, невыносимо. А как пришла зима и река льдом покрылась, так он под лед и ушел, только шапка на берегу осталась лежать.

Отзвенела капель, отгремели поздние злые заморозки, исчез последний снег — долго он лежал по овражкам, ноздреватый, серый от грязи. С хрустом сошел лед, уплыл вниз по реке, а за ним прошел другой лед, ломаный, от которого вода казалась почти черной. Это растаяло море-озеро, лежащее к северо-западу от Старореченска. Прогрелась земля, напиталась весенними водами, зазеленели на ней стебли молодой травы. Потянулись из-под прелых листьев первоцветы, зашумели деревья, набухли на них почки, показались клейкие листики. Все, что было вот еще недавно таким пустым, таким прозрачным, хрупким, как ледок на лужах, как голый мокрый подлесок, все вдруг зацвело, запело, ожило, зашевелилось.

Маржана всю весну просидела за рукоделием, готовила себе приданое. Вышивала убор для иконки Святой Катерины, которую в руках понесет и увезет с собой в мужнин дом. Украшала платье, подбирала к нему ленты и бусины.

Василинка, узнав об этом, покривила губы и поудивлялась громко:

— Разве ж не может Томаш платье для старшей своей из Торжка привезти? Там мастерицы, говорят, хороши, волшебство творят!

Мила смерила ее недобрым взглядом, но промолчала от греха.

— Так Маржана сама хороша в рукоделии, — ответила Агнеша. — Иных мастериц перещеголяет. Что удивительного в том, что она сама хочет наряд себе справить?

Это было после Пасхи, мир тогда только-только начал робко зеленеть.

А сейчас, когда Кася с Агнешей шли к березовой роще, зелени было так много, что сердце сжималось. Трава рвалась ввысь, сочная, яркая, желтые звездочки цветов сияли в ней, шумела густая, недавно проклюнувшаяся листва. Деревья казались пушистыми, похожими на деток, которым по малолетству еще не стригли кудрей и не собирали их в косу или под платок.

Лениво текла здесь Лешачиха, кривая тихая река, высыхающая в жаркий год до ручья. Берега ее были высокими, заросли ольхой, осинками и шиповником, густым подлеском, пускающим в воду корни. Там, где Лешачиха выбиралась к пологим холмам и текла через поля, вдоль нее стояли стройные высокие березы.

Земля под ногами проседала, пахло влагой и зеленью. День клонился уже к вечеру, солнце золотило мир, безмятежно плыли по небу облачка. Было так тихо, что можно было услышать, как шелестят на ветру высокие травы, будто шепчутся между собой.

Кася шла за Агнешей и старалась не отставать.

Три дня назад они ходили сюда вчетвером, заплетали березовые веточки в косы и венки, Мила еще и ленту свою в них вплела, вон, синеет среди зеленых листьев и белых стволов. А потом что-то раскололось: Мила с Агнешей поспорили, вспылили по пустяку — и перестали разговаривать.

Кася пыталась их примирить, уговаривала, но без толку, сама от сестры получила — злые слова, сказанные в сердцах, все еще ранили чуть ли не до слез.

— Оставь их, — сказала Маржана, а мать кивнула:

— Как поссорились — так и помирятся, в первый раз, что ли, молчат друг на друга?

Вот так, казалось Касе, в первый. Чтобы наутро не помирились — в первый. И чтобы Мила заплаканная ходила — тоже в первый.

Кася смотрела на березовый веночек, который сама заплетала, держала в руках упругие темные ветки, на которых распустились нежные листья — ни один не завял! — вдыхала свежий вечерний воздух и думала о том, что ждет ее впереди что-то доброе, а радости от того на сердце — нет.

Венок Милы тоже не завял, не расплелся, так и висел кругом из гибких ветвей. И лента, повязанная рядом, казалась новехонькой.

Небо зарумянилось закатом, над лесом поднялся месяц, тусклый еще, похожий на серую косточку. Сумерки сгустились, и идущая от реки прохлада пробралась под платье.

— Пойдем уже домой, — сказала Кася Агнеше.

Та не отозвалась.

В полумраке белые березовые стволы и Агнешина рубаха почти светились.

— Ну ты чего? — спросила Кася, подходя ближе. — Оглохла, что ли?

Агнеша обернулась и шикнула на нее.

— Тихо! Не слышишь разве?

Кася прислушалась.

Шумел ветер, мягко ворковала река, шелестели березы вокруг, в воде что-то плескалось — рыба, наверное, но ни пения лягушек, ни утиного кряканья, ни даже кукушки не было слышно. Тихое такое, нежное предвечерье. Кася вслушивалась в эту тишину, потому что Агнеша стояла рядом, напряженная, как оттянутая в сторону ветка.

— Поет…

И правда — где-то вдалеке послышалась будто бы песня, тихая, печальная такая. Слов было не разобрать, но девичий голос то приближался, то удалялся, как ветер его сносил в сторону.

Агнеша схватила Касю за руку, сжала запястье так крепко, что больно стало. Она смотрела вперед, закусывая губы, выискивая того, кто ходил за рекой в этот сумеречный час, и казалась то ли напуганной, то ли просто встревоженной.

— Агнеша, — сказала Кася ласково. — Пойдем.

Ей самой стало тревожно. И потому что сумерки все густели. И потому что голос этот за рекой так и манил за собой — прислушайся, подойди ближе, может, разберешь, о чем песня! И потому что поднимался над полями туман, полз вдоль берега, и месяц в небе стал ярче, блестел серебром.

И потому что Агнеша, бойкая Агнеша, которая была Касе как еще одна старшая сестра, стояла вот так, держалась за Касину руку, а рядом с ними свисала грустно березовая ветка с высохшими, пожухлыми, мертвыми листьями.

Иссохся Агнешин венок, расплелся и облетел. Плохая примета.

— Агнеша, — сказала Кася еще раз, и та, наконец, обернулась.

В сумерках не было видно ни покрасневшего носа, ни мокрых от слез щек, но Кася поняла, что подруга плачет.

— Ох…

Она обняла Агнешу, не зная, что сказать, и почувствовала, как сквозь ткань на плечо льются горячие слезы.

Вот Маржана бы нашла слова, может быть, злые и острые, такие, которые все по местам тут же ставят, возвращают тебя к самому себе. Спросила бы строго, мол, неужели веришь в эти глупости, взрослая девка? А Мила бы пошутила, осмеяла бы глупое гадание, от которого никакого толка, одно расстройство. Было бы от того легко на душе.

А Кася стояла, как язык проглотила, и только гладила Агнешу по голове. Поди скажи, что глупости это, когда сама зимой гадала — и выбила себе жениха, а жених тот привязался и ходит за ней, к Томашу вон устроился помощником, глаза мозолит, улыбается, и у самой Каси сердце замирает и хочется в ответ улыбнуться? Глупости — не глупости, а вон, считай, сбылось. И покривишь сердцем, если сейчас скажешь, что чепуха все это.

— Ничего, ничего, — сказала Агнеша таким голосом, будто пыталась слезы свои проглотить и больше никогда-никогда не плакать. И повторила то, о чем Кася думала, будто бы мысль услышала: — Глупости все это.

Кася согласилась. Ворот рубахи, намокший от слез, холодил кожу.

— Давай посидим тут, — сказала она. — Послушаем, кто там поет.

— Так то русалка, — сказала Агнеша и вытерла ладонью слезы со щек. — Им сейчас самое время гулять.

— Русалка? — переспросила Кася.

Она удивилась, правда, не самой русалке, а тому, как легко Агнеша это сказала: смотри, мол, за рекой ходит нечисть, поет грустно, на глаза не показывается.

— Ты что же, не знаешь? — Агнеша оживилась, и теперь в ее голосе звучала хитринка. Та, с которой она подбивала подруг на шалости. — Лет семь уже тут бродит.

Семь лет назад Кася была маленькой девочкой, а бабушка Богуслава — уже старухой, но крепкой и еще не слепой. Кася любила сидеть рядом с ней на лавке и про русалок тоже слышала. Про девушек, утопившихся от несчастной любви или от большого горя, от страха, что остались они одни на целом свете, от беды, которую сердце не смогло вынести. И о тех, которых мать прокляла — выставила за дверь, сказала: “чтоб черти тебя забрали!” — и черти забрали. О детоубийцах еще и о прочих грешницах. Что просыпаются они все в начале лета и ходят между людьми, сами людьми прикидываются, а как посмотришь на них искоса — так волосы все в тине и у некоторых спины нет.

Но лучше не смотреть, чтобы они не поняли и не обозлились. Нежить, говорила бабушка Богуслава, бывает, к людям тянется не со зла, а потому что холодно им там, одиноко. Вот и выходят русалки с живыми девушками танцевать, рядом с ними сами живыми себя чувствуют.

И от того, что одиноко им в этом посмертии, от того, что не отжили они свое, не нагулялись, не наплясались, любили русалки и музыку, и наряды иногда воровали. Могли еще выпросить бусы или ленту — попробуй не подари! Тогда, пугала бабушка, злопамятная нежить заведет тебя в темноте в топкое болото или утянет на дно, когда будешь купаться.

Рассказы бабушки были страшными, рассказ Агнеши — грустным каким-то: не про русалку, а про несчастную любовь она рассказывала.

Трава уже вымокла вечерней росой и темно стало — а Агнеша все болтала, и болтала, и держала Касю за руку, и пальцы у нее были холоднючие, будто бы сама Агнеша стала русалкой. Мертвечихой то есть, утопленницей. Как та, которая за рекой пела.

— И вот она поехала в Торжок, а там ее любимый, вернулся из похода и женился на богатой купчихе. И стало ей так горько от того, что она ему отдала и сердце свое, и душу, и невинность, что прыгнула она в воду там, где они встречались тайно, и утонула. Матушка ее вернуть пыталась, но не удержала — и сама умерла. Ты знала, наверное. Тетушка Верна была такая. Добрая очень.

Кася кивнула, хотя в темноте не видно было кивка, а она сама такую тетушку не помнила. Горюющую старую вдову, у которой одна дочь осталась — и та утонула однажды летом, не потому что хотела — а потому что неосторожно решила ночью в омут полезть, — вот ее помнила, но кое-как. Вроде как вдова та и правда умерла, тихо, как жила, и в ее домик въехала новая семья. Чужаки, как Петра или Оксана с Яном.

— Если бы меня любимый так предал, я бы не стала топиться, — вздохнула Агнеша. — Но плакала бы очень.

— А я бы стала нечистью и ходила бы к нему по ночам.

— Кася!

— Что? — Кася фыркнула. — Нет, я бы никого так не полюбила, чтобы из-за него так убиваться.

Агнеша снова вздохнула, тяжело. Плакать, что ли, опять надумала?

— Вот полюбишь, Кася, тогда и поймешь, — сказала она срывающимся голосом.

— Ты на любимого загадала, что ли? — поняла вдруг Кася. — Ох, Агнеша…

Про любовь свою Агнеша ничего не говорила, но, может, не говорила Касе, а Мила знала все? Потому и поссорились, что парня не поделили? Или Агнеша Миле доверилась, а та, по привычке своей, растрепала кому не следует?

— Агнеша… Агнешенька! — Кася обняла подругу за плечи. — Слушай. Может, можно как-то откупиться от этого гадания? Ну, ленточку там повязать, попросить, чтобы плохого не случилось?

— Что ты такое говоришь! — Агнеша почти зашипела на нее. — Так нельзя делать! Только хуже будет! — А потом смягчилась: — А вдруг правда? Оставлю бусы, все равно старые, пусть русалка играет, а мне удача будет!

Агнеша пошарила руками по шее и ойкнула:

— Вот я растяпа… — пробормотала она. — Торопилась с тобой сегодня и бусики забыла.

— Не беда! — Кася потянулась к своему вороту. — Оставим мои. Русалке, наверное, разницы никакой? Я как бы за тебя отдам.

Не то чтобы она в русалку поверила, нет. А вот чтобы Агнеша больше не плакала —

этого хотелось. Может, думала Кася, смягчится она и на обратном пути все расскажет, и про любовь, и про ссору с Милой.

Бусы были дешевые, но любимые, Томаш привез их Касе, когда той исполнилось двенадцать — едва ли не первое ее взрослое украшение, от того дорогое сердцу. Красные камешки, маленькие, не бусины — а крошка, оставшаяся, пока делали что-то большое, были нанизаны на прочную нитку. Раньше Кася могла обернуть их вокруг шеи трижды, сейчас — только два раза.

— Вот, держи, — она сложила прохладные бусы в ладонь Агнеши. Острые краешки покалывали кожу. — Оставь своей русалке — и пойдем!

* * *

Летние дни становились длиннее и жарче. Пошли грозы, что ни день — то грохотало вдалеке, на краю неба собирались темные тучи, доходили до Старореченска — и становилось посреди дня темно, как в сумерках. Ясна во время грозы сидела на лавке, испуганная, как дитя, и молилась, осеняя себя святым знамением.

Кася гроз не боялась, хотя знала, что молния может попасть в человека и убить его сразу. Отец рассказывал о таком: он видел мужика, который после молнии выжил, но небесный огонь оставил на его теле странный, жуткий даже след, переплетение красноватых линий, похожих на корни, проросшие под кожей.

Было дело — загулялась Кася, заговорилась с Богданом у реки. Богдан вызвался провожать ее до дома, а провожания такие — разговоришься и не заметишь, как свернешь не на ту улицу, а потом еще не на ту улицу, а потом вообще выйдешь куда-нибудь не туда, просто посмотреть, как течет красавица-река. На кувшинки полюбуешься, свежестью надышишься, не наговоришься — и вот вы уже бежите под дождем до дома. А капли падают — крупные, лупят по плечам, по макушке больно попадают, кажется даже, что не дождь это, а градины.

Софья посмотрела на Касю, веселую, вымокшую до нитки. Посмотрела на Богдана, такого же мокрого, тоже веселого, покачала головой и отправила дочь переодеваться, а Богдану велела у печи посидеть, просохнуть, как следует, и только потом домой идти.

* * *

Вечером Софья позвала Касю к себе. Ставни были открыты, кружевная занавесь покачивалась на ветру. С улицы тянуло свежестью после грозы, летними запахами и слышно было, как в садике у дома заливаются соловьи. Вечерняя заря растеклась на половину неба алыми отсветами, огнем горели облака — середина лета.

Матушка сидела у зеркала, расчесывала волосы. В горнице пахло маслом, которым она брызнула на щетку — травяной, горьковатый запах. От него волосы гуще росли, были крепкими, но пользовалась им Софья только летом, чтобы по холоду не мыть голову слишком часто. Среди темных прядей поблескивали тонкие-тонкие нити седины. В полумраке их было бы не разглядеть, если бы не серебристый отблеск.

Кася поставила свечу на стол.

— Матушка?

— Садись, Катаржина, — велела Софья.

Она отложила щетку в сторону и стала заплетать косы, обернула их вокруг головы, заткнула концы друг за друга и повязала сверху платок. И только потом обернулась к дочери.

На плечах Софьи была легкая накидка.

— Катаржина, — сказала матушка. — Давно ли вы с Богданом вот так гуляете?

— Мы не гуляем! — Кася почувствовала, как краснеет, и замотала головой. — Мы случайно встретились.

Софья отстранилась. Казалось, она смотрит на Касю чуточку сверху, как бы с прищуром, будто изучает ее, проверяет своим острым мудрым взором, не врет ли младшая дочь.

Кася не врала. Вот совсем не врала, только чуточку душою кривила.

Они и правда не гуляли с Богданом — в том смысле, в котором обычно девицы с парнями начинают гулять. Не договаривались о встречах, не обещали друг другу ничего, и тем более не обнимались за амбарами и под мостом.

Только вот Кася не раз думала, что Богдан как-то удачно оказывался рядом с ней, когда она шла от подруг, или от отцовских работников, или из храма, от бабушки или откуда-то еще. Кого-то другого это напугало бы, да и будь на месте Богдана кто-то другой, Кася бы разозлилась, засомневалась, забеспокоилась и рассказала бы все отцу или Агнешиному братцу. Но с Богданом было иначе. Кася ждала этих встреч, грустила, когда их не случалось или когда они длились меньше, чем обычно.

Не влюбилась ли она?

Нет, глупости! Если любовь — это топиться из-за кого-то, то это Касе не нужно!

— Случайно? — переспросила Софья. — И часто ли вы вот так случайно встречаетесь?

Кася отвела взгляд, выхватила алую полосу за окном.

— Часто, — призналась она и тут же спохватилась: — Но ведь Богдан работает на батюшку! Это же просто так получается, что нам где-то по пути или мы тут в саду встречаемся, когда он отдыхает…

Софья молча ее выслушала и покачала головой.

— Куда ты сегодня ходила?

— К Агнеше, — ответила Кася — это и правда было так. — Мы с Милой вместе ходили.

— Ходили с Милой, а вернулась ты с Богданом?

— Мила осталась.

Сестра и правда осталась в гостях у подруги до самого вечера. Как только они помирились, Милу от Агнеши было не выманить ничем.

— А Богдана по дороге встретила?

— У самых Агнешиных ворот.

Там, где он сапогом по лбу получил.

Врать матушке было совершенно невозможно: если слышалась ей ложь, то Софья смотрела так, что Кася краснела, бледнела, чувствовала, как сохнет во рту, и сама себя выдавала.

— И он, конечно, предложил проводить. А когда?

— Так после обеда!

Софья тяжело вздохнула.

— От Агнеши до нас, Кася, идти быстрее, чем вы шли. И грозу было видно.

— Мы на реку смотрели!

— И что, красивая река перед грозой? — Софья усмехнулась.

— Очень!

— Но Богдан краше?

Кася почувствовала, как губы сами собой растягиваются в улыбке, а на глазах отчего-то выступают слезы.

Матушка села рядом и обняла ее.

— Ох, Касенька, что с тобой делать?

Кася промолчала, глядя на свечу. В низеньком латунном подсвечнике уже скопилось восковое озерцо.

— Я знаю, что он мне не пара, — она повернула голову и посмотрела матушке в лицо. — И не позволяю ничего такого, и ничего не обещаю. Он сам за мной ходит, а я…

— А ты разрешаешь за собой ходить, — Софья сощурилась. — Приятно, когда тобой увлечены, Кася, а когда ухаживают красиво — еще приятнее.

— Мне Богдан ничего не дарил, — выпалила Кася, испугавшись, что матушка еще и в этом ее подозревает. — Так, один раз цветочков набрал, но я и сама их набрать могу на лугу. И угощал сладостями разок, но это же не считается?

Агнешин старший брат, Глебушка, на пасху им всем троим подарил серебряные подвески, маленькие, но красивые, настоящие крошечные иконки. Вот если бы Богдан что-то такое подарил, Кася бы не приняла. Такое от жениха принимают или от того, кто сам тебе — как брат, как часть семьи.

Софья снова вздохнула.

— Нет, Кася, не считается. Богдан… — она помолчала немного. Кася видела, как матушкины губы шевелятся, будто бы она что-то говорит сама для себя. — Богдан толковый парень. Работящий и с головой на плечах. Томаш им доволен, но… — она снова замолчала. Думала о чем-то, что не хотела говорить. — Ты бы за него замуж пошла, если бы позвал?

Кася оторопела.

Нет, она знала, что рано или поздно отец сговорится о ее замужестве. И знала, что сговор этот он сделает, слушая саму Касю — за неприятного не отдаст, позволит, как Маржанке, к жениху присмотреться. Но у Каси даже на примете никого не было, не думала она о том никогда. Вот только Богдан появился — и глаза его зеленущие. Но замуж за него?

— Не знаю, — честно сказала она. — А вы бы отдали?

— Нет, — коротко ответила Софья. — Ты не пара ему, Катаржина, и сама это отлично знаешь.

— Значит, не пошла бы, — Кася пожала плечами, хотя казалось ей, что в животе что-то холодное зашевелилось.

И руки дрожали.

— Что, совсем-совсем не пошла бы? — хитро переспросила матушка. — А если бы колечко красивое подарил? И смотрел бы ласково?

— А толку в тех колечках и в глазах зеленых? Ходит за мной — пусть ходит, подойдет ближе — так я знаю, как и чем огреть, чтобы ходилку отбило, — Кася сама удивилась, как это вырвалось.

Может, хотелось ей, чтобы матушка услышала это? Чтобы поняла, что Кася — не из тех девиц, которые трепет душевный ставят выше голоса разума и родительской мудрости? И русалка вспомнилась, дурная утопленница.

— Мне нравится Богдан, — сказала Кася тихо. — Но, матушка, не ты ли нас так воспитала, чтобы мы почитали бога, родителей и о себе не забывали, а остальным не позволяли впереди прочего становиться? Вот я и помню. И не дам глупому сердцу забыться.

— Вот думала я, что у меня Маржанка такая одна, — прошептала Софья, обнимая дочь. — А ты туда же, Катаржина. Выросла на чью-то погибель умной слишком. Бедный, бедный Богдан!

— Чего это он бедный? — спросила Кася, вдыхая горьковатый запах трав от матушкиных волос.

Свеча почти догорела, выплеснулась, растеклась восковая лужица на деревянном столе. И за окном заря стала тонкой-тонкой полоской.

— А вдруг сам влюбился? Прикипел к тебе сердцем, а ты вот такая вот. Не девка, а камень, ни разбить, ни сдвинуть. Пнешь — только ногу сломаешь. Намучается он с тобой, помяни мое слово.

— И пусть, — прошептала Кася в ответ. — Сам виноват.

И улыбнулась, вспомнив, как Богдан на нее смотрел сегодня.

Священник в храме, куда ходила Касина семья, был старым, ехидным и многое прихожанам прощал. На те же девичьи гадания он смотрел, как на игру. Только, говорил отец Павел, играя — думать надо, как бы не заиграться и не оказаться посмешищем.

— Что крестьянкам впрок, девицам вроде вас поперек горла встанет, — ворчал он и щурился хитро. — Но раз душа просит, а дурного в том, чего она просит, нет, не нужно душе отказывать. Бог нас для радости создал.

Отец Павел яро не выносил пьянства, лжи и картежничества. Доставалось от него и мужьям, решившим поколачивать домашних, и зарвавшимся сплетницам, и драчунам, и неразумным девкам.

Свой приход отец Павел знал хорошо, и правда — как любящий, пусть и строгий отец. Он смягчал нрав Богуславы, который с возрастом портился даже быстрее, чем зрение, он же крестил всех трех дочерей Томаша. Софья порой пила с отцом Павлом чай. Вера ее бабушки, матери ее матери, знатной южанки, приехавшей за мужем глубоко на север, требовала личной исповеди, и пусть Софья принадлежала другой вере, поговорить со священником по душам помогало ей.

В Старореченске было несколько церквей, а в Торжке и того больше. Когда умер старый Василий, бедняцкий поп, как говорила про него Богуслава, вместо него приехал отец Федор. Вот они с отцом Павлом не сошлись никак.

Отец Федор был молод, худ, как жердь, с жидкой темной бороденкой. Жена его, Санна, похожила на святую с иконы, такая же строгая, бледная, с постным лицом великомученицы. Ходила она в строгом платье, с покрытой темным платком головой, молчала и не улыбалась. Но те, кто ходил в храм у окраины, поговаривали, что во время служения Санна на всех смотрит из угла так, что глаза едва не светятся, как у духа нечистого. Грехи ищет, наверное, высматривает, кто неправильно молится, неправильно себя святым знамением осеняет.

Санну не любили, отца Федора побаивались, но не уважали.

Когда на Купалу собралась молодежь гулять, были слышны недовольные шепотки. И у молодых, и у старых.

— А поп-то наш, гляди, смелый такой, вздумал музыку запрещать!

— Что, и к тебе ходил?

— Марику мою поймал на улице и давай ей говорить, что плясать у костра — грешно.

— А к девкам на улице приставать не грешно что ли?

— Марика очи опустила, говорит “да, отец Федор, буду плясать от костра подальше”, он и обиделся!

— На службе еще брехал, как пес, остановиться не мог…

— … все говорил, что от черта, тьфу, не к ночи…

— Не упомянут!

— От дурного духа все это, нельзя! В домового верить нельзя, в колдовство нельзя, обереги носить нельзя, праздники нельзя… и пляски!

— Что, и веселиться нельзя?

— Нельзя! Надо как его попадья ходить, будто кислого молока глотнула.

— Да ладно вам, сплетницы! Может, он добра желает?

— Боится, что парни сговорятся и побьют его за церковью. Чтобы не лез, куда не надо!

— Вот не думала я, а скажу: скучаю по старику отцу Василию! Золотой был мужик, хоть и вредный очень!

* * *

Томаш уехал по делам в Торжок, смотреть, как жених Маржаны дом обустроил. Маржана поехала с ним, Богдан — тоже. Отправились на возах, с лошадьми, не по реке. В Торжке шла летняя ярмарка, Софья попросила привезти ей бисер, Маржана знала, какой, а еще кружева и угощение. Мила бегала по дому и щебетала о новых лентах и ткани на теплое платье, а Кася вздыхала и не знала, что хочет.

В этом году Софья впервые разрешила ей пойти к купальным кострам за городом, и Кася надеялась, что встретится там с Богданом, а вон как вышло.

И не обидишься ни на кого. Толку обижаться?

А было все же обидно.

Кася все равно пошла, вместе с Милой и Агнешей. После обеда она возилась с венком, чтобы красиво было, вплетала в него и сныть, и ромашки, и васильки, и найденный мышиный горошек, даже из матушкиного садика с травами стащила пару веточек. И полынь нашла, так, на всякий случай.

Потому что полынь, рассказывала бабушка Богуслава, отгоняет любую нечисть.

День выдался знойным, суетным, полным тягучего ожидания. Шло все мирно, но будто бы не так. То ли отсутствие хозяина и старшей из сестер отдавалось в доме непривычной пустотой, то ли жгла Касино сердце обида на то, что и Богдан со всеми уехал. То ли был это страх перед новизной: раньше-то Кася на ночные гуляния не ходила, вот и боязно. У костров разные люди будут, кто из соседних деревень, которые к Старореченску жмутся, а кто и совсем издалека. Чужак да пришлый — хуже нечисти.

Как перед грозой было, но не на улице — а на душе.

Кася заплела косу с новой лентой, но завязала ее непрочно, так, для видимости — у костра можно было и простоволосой ходить. Надела новую рубаху и простую юбку поверх нее. Набросила на плечи платок, потому что к вечеру зной сошел и потянуло прохладой.

Солнце садилось, но было еще светло. Мила взяла слюдяной светильник и охапку свечей, Агнеша — деревянную дудочку. Василинка шла рядом и хихикала.

Вокруг горели огоньки, слышался смех и музыка, разговоры и песни. Остро пахло дымом и травами, которые бросали в огонь, рекой тоже пахло, тиной, водорослями, мокрой землей и гнилым деревом.

Кася вспомнила Святки, как они ходили гадать — и снова загрустила.

Подумалось ей, что вдруг случится чудо — и Богдан окажется среди гуляющих. Что вдруг он не уехал или даже вернулся тайком. Или поймал черта, как в бабушкиной сказке, и явился, все версты за миг преодолев. Кася вздохнула. Нечего о глупостях думать и тешить себя мечтами, которым не сбыться. Ночь хороша, месяц уже в луну вырос, располнел боками, висит в сизой дымке, блестит, как новая монетка, а под ним стелется не то дым, не то туман. Красиво.

Травы из венка щекотали лицо и шею.

— Красивый у тебя веночек, Касенька, — льстиво пропела Василинка.

Она сама была без венка, не умела их плести, все выходило криво и рассыпалось на травинки и цветочки, стоило на голову надеть.

— Сделать тебе? — спросила Кася. — Мне не сложно!

— А сделай!

И пока они шли к реке, к тому ее повороту, где горели костры и откуда слышалась веселая музыка и песни, Кася собирала вдоль дороги цветы, и колоски, и травы с прочным стеблем, чтобы все держалось лучше. Не было, правда, ни полыни, ни вьюна из матушкиного садика, которым Кася приловчилась обматывать веночки, чтобы не рассыпались совсем.

Тут пригодилась лента из косы, ею Кася перевязала Василинкин венок, скрепила концы узлом.

— На, носи!

И отдала, а потом поняла, что если Василинка пустит его по воде, то не видать ей больше ленты. Обидно стало, но ничего уже не поделаешь.

У реки Агнеша махнула рукой знакомым и как-то тихо исчезла, Мила — ушла за ней, бросила коротко, чтобы Кася ждала тут. Вот Кася и осталась одна с Василинкой и загрустила, не зная, куда себя деть.

Солнце давно скрылось и заря погасла, но было светло, не ночь, а затянувшиеся серые сумерки — никакого сравнения с яркими, морозными Святками, когда снег под луной искрит и от холода хочется смеяться. Над рекой низко стелился туман, плескалась в воде рыба и купальщики, кто-то пел похабную песню, а кто-то подпевал, подхватывал куплеты и смеялся над ними. Травяной дым от костров отгонял насекомых, но если чуть отойти — комарье налетало и жалило, куда дотянулось.

Подол юбки быстро набрался влаги от вечерней росы, венок от чего-то стал казаться тяжелым, так и норовил съехать куда-то, слетать с головы.

Кася села на старое бревно, брошенное невдалеке от костра, и со вздохом подперла подбородок ладонью. Василинка села рядом, такая радостная, раздражающе-вертлявая, похожая на щенка, виляющего хвостом в ожидании вкусной косточки или того, что его почешут за ушами.

— Кася, а давай танцевать! Кася, а там вон играть зовут в салки! Кася, а, может, пойдем к реке?

Она дергала Касю за рукав, хватала за руку, заглядывала в лицо, и Кася поняла, что Василинке тоже не по себе. Неужели в первый раз здесь? А ведь старше Каси на два года, родители не строгие, и нос задирает, важничает…

Мимо прошли девушки, кто-то задел Касю рукой и не заметил. За ними следом скользнули два парня, было слышно, как они обсуждают, что идут смотреть, как девки в реку полезут. Кася подтянула ноги к себе, обняла колени, вдохнула поглубже. Дым щекотал ноздри, музыка, которая еще недавно звала к себе, отзывалась в голове, как надоедливый комариный писк. И сами комары подобрались, кусали за голые лодыжки, лезли в нос и в глаза.

А сестра все не возвращалась и не возвращалась.

— Пойдем, найдем Агнешу с Милой, — сказала Кася, схватила Василинку за руку и потащила за собой.

Рука Василинки была холодной и влажной, пухлой такой, безвольной, как сама Василинка. Кася будто бы стала той девушкой, которую поставили присматривать за младшенькими на вечерках, следить, чтобы не разбежались, не поразбивали себе лбы и не полезли взрослым под руку.

Всюду вдоль реки горели огни, вокруг огней собирались люди, их было так много, шумных, чужих, широкоплечих парней и суетливых, веселящихся девиц, что кружилась голова. Кася искала взглядом сестру и Агнешу, ей казалось, что она их видит — вон, стоит у костра подружка, смеется, прикрывая ладонью рот, а присмотришься — нет, другая девушка, незнакомая.

— Потерялись, красавицы? — спросил кто-то и рука скользнула по Касиному плечу. — Так я помогу!

— Жениха ищу, — соврала Кася, чтобы парень отстал, а тот засмеялся:

— Ну, посмотри на меня, может, похож?

Кася посмотрела:

— Нет, не похож, слишком ты рыжий!

Парень рассмеялся, но не стал их удерживать.

— Ну, иди, ищи!

От него пахло брагой, и от других тоже. Василинкина рука стала скользкой от холодного пота, Кася почувствовала, как сжались ее пальцы, дернулись, чуть не исчезли.

— Касенька-а-а, может, пойдем дальше сидеть на бережку?

Может, правда, стоило остаться на месте, дождаться, пока сестра со всеми перездоровается и вернется? А у Милы много знакомых

— Сама же хотела танцевать пойти, — прошипела Кася в ответ. — Передумала?

— Страшно-о…

— Вот и мне страшно, — ответила Кася. — Но если уходить, надо Миле сказаться, а то искать будут.

Сказала — и не Василинке, а себе самой. В полумраке, полном огненных отблесков и чужих теней, пологий речной берег стал сам на себя не похож. Знакомое место, которое Кася не раз видела днем, да и вечерами тоже, исказилось, как наложил кто на него страшное заклятие вроде тех, из-за которых путники в лесу плутают. Казалось, недалеко Кася с Василинкой отошли от бревна, а вернуться к нему не получилось. Вроде вот только что были у воды, ушли в сторону — и снова к ней вышли.

Река текла рядом, она была черна и спокойна, поблескивала и шептала что-то. И месяц с неба куда-то делся. Может, наползла тучка на него, а, может, кто украл. Без месяца совсем темно стало, смотришь на тот берег — а там сплошная, тяжелая темнота, ни огонечка, ни отблеска.

Василинка промочила ноги, случайно ступив в реку, и теперь хныкала.

— Ну так сними обувку, — посоветовала ей Кася.

— А вдруг ноги пораню?

— Тогда не ной.

— Вон, смотри, толпа! — сказала Василинка, забыв о промоченных ногах.

И правда, как дитя: увидела яблочко красивое, потянулась — и забыла, о чем думала.

У одного из костров, большого, и правда собралось много людей. Только вот музыки не было слышно и песен тоже, и никто не танцевал. Всматриваясь в лица, выглядывая из-за чужих плечей, Кася подобралась поближе, так, чтобы разглядеть, что там происходит.

— Это что, священник явился? — громким, испуганным шепотом спросила Василинка.

И правда — священник, долговязый, в черной своей рясе и колпаке. Кася почувствовала, как Василинка дернулась, заметила, как она сразу потупила взгляд, попыталась отойти, спрятаться, но тоже побоялась — вцепилась в Касину руку еще крепче.

— Пойдем, Касенька, отсюда!

Кася и сама была бы рада уйти, но углядела в толпе Агнешиного младшего братца Басю, он стоял в сторонке, опирался на бочку, которую кто-то прикатил сюда, чтобы было, на чем сидеть, и пил что-то из бурдюка. Кася хотела подойти к нему, но для этого нужно было обойти костер, а вокруг были люди и они тоже беспрерывно двигались. Кася слышала, как священник с парнями спорит.

— Да ладно тебе, отец Федор! Не молимся мы чертям да бесам, просто веселимся!

Кася замерла, хотя Василинка тянула ее в сторону.

Различать слова было сложно — со всех сторон доносились то шепотки, то взрывы смеха. Кася слышала обрывки. То, как ругался отец Федор, как голос его, и без того высоковатый, взлетал выше и выше, становился тонким, визгливым. То, как смеялись вокруг него парни, как спрашивали, а не знаком ли сам отец Федор с чертями, раз они ему всюду мерещатся. Кто-то пошутил, мол, теперь-то понятно, чего Санна такая кислая, станешь с кислой миной ходить, раз такое каждый день в уши льют!

Кася попыталась свернуть, выбраться из толпы, но пламенный спор, видимо, притягивал людей, как огонь мотыльков, а варенье — ос, и они с Василинкой то и дело натыкались на спины, локти, плечи, улыбки, ноги, колени.

— Чего вы тут шастаете! — прикрикнул кто-то. — Не мешайте слушать!

Кася знала, что отца Федора не любили, слышала про него не то, чтобы нехорошее, но обидное. Батюшка Павел злословию не потакал, но Кася знала, что кто-то из прихожан того храма, где встал главой отец Федор, стал ходить в другие, и в их, к отцу Павлу, тоже.

Она погладила взволнованную Агнешу по руке, выскочила в просвет между людскими телами, и замерла.

На полянке у костра стоял отец Федор и трое парней, все — незнакомые. Может, чужаки, а может — городские, старореченские, просто из тех, кого Кася прежде не видела. Они окружили отца Федора, все трое, кто-то приобнял его, примирительно улыбаясь — в световом круге все лица казались злыми, а улыбки виделись лихими насмешками. Кто-то протянул ковшик:

— Держи, батюшка Федор, угощение наше!

Священник протянул было руку, но помедлил. Кася понимала, что в ковше — хмель, и выпить его, отведать угощение было бы для отца Федора чем-то сродни обману. Не он ли говорил, что хмель пить — грех? А откажется сейчас — и что будет? Вон, как парни на него смотрят, ждут, не оттолкнет ли угощение, не обидит ли их? А если обидит? Поколотят? Засмеют?

Отец Федор взял деревянную ручку ковша и резко как-то дернул головой, будто бы сам с собой боролся, и опрокинул ковш себе в рот. Парни засмеялись, по толпе пронесся одобрительный шепоток.

— Нормальный мужик этот священник!

— И ничего он не оглобля в рясе!

— Давай, батюшка Федор, к нам! — выкрикнула какая-то девица. — Купаться пойдем!

Главный из трех заводил хлопнул отца Федора по плечу, тот аж согнулся, и забрал ковш.

Кася заметила, как из толпы выбежал юркий, невысокий парнишка и вытащил из костра длинную тонкую ветку, тлеющую на конце. И пока отец Федор кашлял, а народ вокруг него ободряюще посмеивался, подначивал беззлобно, палка эта оказалась прямо у конца поповского облачения — и оно сначала задымилось, начало тлеть, а потом занялось ярким рыжим пламенем.

Отец Федор не сразу понял, что горит. Первым это заметили девушки, которые толпились за его спиной. Они зашушукались, завизжали. Кто-то засмеялся, кто-то отпрянул, но ни один человек не бросился помогать.

Виновник бросил палку и исчез в толпе, как не было его. И спроси кто потом Касю, помнила ли она, кто это был, она бы не сказала — в переплетении теней и отблесков костра разве запомнишь случайное лицо?

— Глядите, попу хвост подожгли! — крикнула девица.

Может, та же, что звала отца Федора купаться.

Кася услышала, как засмеялась рядом с ней Василинка, визгливо, надрывно, согнулась, уперевшись ладонями в колени. Венок слетел с ее головы на землю. И в самой Касе зрел смех, тот самый, который рвется из тебя, когда видишь чужую беду. Будто бы если засмеешься — беда эта на тебя не перекинется, не тронет, не обожжет болью.

Кася закрыла рот ладонью, не позволяя смеху выплеснуться. Ей было не весело, а горько.

Толпа вокруг зашевелилась, закружилась, кто-то убежал, кто-то потянулся ближе.

— Тушите его, тушите!

— Нет, оставьте, пусть горит!

— На землю его вали! Лови, а то убежит!

За чужими спинами Кася видела, как мечется несчастный отец Федор, пытаясь сбить пламя.

— К реке беги, дурила!

— А я говорила, отец Федор, пойдем купаться!

— Тебе, дура, что, смешно? — крикнул кто-то зло.

— Еще как смешно! — ответили ему звонко.

Все ринулись к реке, и Василинка тоже. Ее венок остался лежать на траве, по нему прошлись ноги, множество ног, и когда Касю кто-то толкнул и она упала прямо в траву, испачкав рукава и больно ударившись ладонями о землю, аж засаднило, венок этот оказался прямо перед ней. Концы вымокшей ленты безвольно поникли, цветы были раздавлены, травы ободраны. Кася подтянула к себе ноги, морщась от боли, попыталась стряхнуть с ладоней землю и налипшие травинки. Она хотела бы встать, но не могла — так и сидела, сжавшись, пока мимо сновали чужие тени.

Все побежали тушить священника. Или топить, кто их разберет.

От обиды на Василинку — и за венок, и за смех этот дикий, на глаза навернулись слезы. Кася вытерла их — песок оцарапал щеки, чуть не попал в глаза. Стало совсем горько, в носу защипало от жалости к самой себе. Кася опустила лицо на колени и расплакалась.

— Эй, ты чего? — раздалось рядом и кто-то тронул Касю за плечо.

Запахло травяным дымом и почему-то речной водой, так, как тянуло от прохладного омута жарким летним вечером.

— Обидел кто-то?

Кася подняла голову.

Рядом с ней сидела девица, тоже в рубахе, тоже темненькая, как сама Кася, но без венка на голове. Лица в темноте было не разобрать.

— Н-нет, не обидел никто. Упала.

Не скажешь же ей, что из-за паленого попа расплакалась вдруг?

— Просто упала? Давай помогу, — девица протянула Касе руку и помогла встать.

Кожа у нее была прохладной, будто только после купания.

Ноги у Каси дрожали и внутри будто бы скрутило все. Хотелось уйти поскорее.

— Я искала сестру.

Девица наклонилась и подняла Василинкин венок, покрутила его в руках и надела себе на голову.

— Кого? Может, я знаю?

— Милославу.

— А, Милку? Ты Милкина сестра Кася? Пойдем, отведу тебя к сестре!

— А ты кто?

— Я с Орестовки, — сказала девица. — Это за рекой.

Имя она не назвала, отмахнулась.

Отца Федора вывели из реки и начали стягивать с него обгоревшую, мокрую рясу. Смотреть на это было стыдно, стыднее, чем смеяться.

Кася отвернулась и не смотрела.

Новая знакомица повела ее в сторону. Она болтала о всяком, будто пыталась Касю отвлечь, рассказывала про Милу — и только хорошее, и про саму Касю, как оказалось, что-то знала.

— Сестра у вас замуж выходит, — сказала она. — Слышала, добрый у нее жених.

— Добрый, — отозвалась Кася.

— Значит, все хорошо у нее будет.

После слез очень хотелось пить. Девица это как почувствовала.

— Пойдем, тут родник есть, — она потянула Касю в сторону. — Только светильник возьму.

Откуда у нее в руках взялся светильник с лучинкой, Кася не поняла. Девушка держала его осторожно, прикрывая лопухом, маленького огонька едва хватало, чтобы не подвернуть ногу, споткнувшись о ветку или корень. Звезды с неба тоже светили, отражались в реке, и месяц снова появился, повис в вышине, но половина неба была беспросветно черной.

Где-то вдалеке загрохотало.

Грому ответил ропот и смех. Кто-то завизжал, затянул песню. Кто-то с громким плеском ринулся в реку.

— Гроза за рекой идет, — сказала девица. — Скоро прольется здесь и все разбегутся.

У родника почва была топкой, травой и влажной землею пахло сильнее. Кася чуть не поскользнулась, спускаясь к воде. Родник вытекал из-под крутого бережка, вода выбила себе выемку в земле и ее бережно обложили камнями, чтобы получилась чаша. Тонкая ледяная струйка в каменном желобе бежала дальше к реке.

Вода была такой холодной, что сводило зубы и пальцы немели, сладковатой, вкусной. Кася зачерпывала ее горстями, пила, пока не напилась вдоволь, а потом умылась и осенила и себя, и родник святым знаменем в благодарность.

Родники, говорила бабушка, все из-под земли текут там, где бог им велел.

И у каждого есть рядом святой дух, значит, надо сказать спасибо, если уж взял свое.

Кася обернулась к своей проводнице.

— Спасибо, — сказала Кася, подняв голову.

Она умылась водой, стерла с лица соленые слезы и песок, и сразу стало веселее.

— То не мне, — отозвалась сверху девушка, как показалось — грустнее, чем прежде. Будто всю ту радость, что была в ней, вдруг стерло, как след на береговом песке. — Водице студеной спасибо. Пойдем, покажу, где твоя сестра, Катаржина.

— Пойдем, — ответила Кася и протянула руку, чтобы забраться назад на берег.

Девушка помогла ей и тут же отстранилась.

Она замерла рядом, смотрела на Касю как-то грустно, держа перед собой лучинку.

Блеснула молния, яркая, долгая, небо надвое разрезала, и Кася вдруг рассмотрела бусы на чужачке — дважды обернутая вокруг шеи ниточку с острыми темными камешками, не бусины — а крошка, оставшаяся после того, как сделали что-то большое. Во тьме не различишь, черные или красные, но Касе показалось, что блеснуло красным, и сердце в груди замерло.

— Найдешь Милу у третьего костра направо, — сказала девушка, когда отгрохотал долгий, раскатистый гром. — А мне пора, — она протянула Касе лучину и лист лопуха. — Не хочу, чтобы гроза по дороге застала!

Она исчезла в темноте так быстро, что Кася не успела моргнуть, а потом налетел ветер — и погасил огонек. Холодный ветер, предгрозовой. Лопух от него не спас. Ветер толкнул Касю в спину, мол, иди скорее, ищи сестру, сама же хотела отсюда побыстрее уйти?

Кася сорвала венок с головы и с размаху бросила его в воду. Вода плеснула, закачались в ней звезды, раздался откуда-то переливчатый смех — но этого Кася уже не слышала.

* * *

Все вышло не так, не весело, как хотелось, и Кася загрустила. И заболела — попала под дождь, промокла, продуло ее ветром, начался жар — два дня она провалялась в горячке, два дня смотрела странные, путаные сны. Про бусики свои, про русалку с другого берега, про Богдана, которого искала на празднике и не могла найти.

Софья, сидевшая у Касиной постели оба этих дня, потом ее спрашивала, не случилось ли чего дурного?

— Нет, — сказала Кася, морщась, потому что ее заставляли пить горький, пахнущий анисом и грибами лечебный отвар, чтобы в груди не проросла злая болезнь.

С ней самой и правда дурного не случилось, если обиды не считать.

Но от праздника этого осталось у Каси пятно в памяти, похожее на липкий след от прогорклого, испорченного жира на столешнице. Ей хотелось бы смыть с себя это, оттереть, как бывало в бане оттираешь от себя дорожную грязь или пот, если долго-долго болел. Но не получалось, не забывалось.

И баня тоже не помогла: Кася ходила туда с матушкой и сестрой, как только смогла на ногах держаться. Телу стало легче, а на душе все еще чувствовалось это пятно.

Про то, что отца Федора сначала подожгли, а потом чуть не утопили, все знали и в Старореченске долго еще посмеивались над этим, как над хорошей шуткой. Одной Касе казалось, что не было в том ничего смешного.

Ходили слухи, что городской голова пытался было искать виновников, но не преуспел. Да разве найдешь их? Те, на кого сам отец Федор указал, отнекивались, мол, они не делали дурного — наоборот, сначала огонь сбить пытались, а потом подняли попа и потащили в воду, тушить. Неужели он такая скотина неблагодарная оказался? Разве по божески на добро так отвечать? Да и кто поджигал? Вокруг костры, поп хватил хмеля, видать, не уследил и махнул подолом по горящему.

А потом гроза всех разогнала и не до того было, чтобы за отцом Федором следить. Разве ж они ему пастыри?

Ну, очнулся в канаве голым — случается. Главное, живой и целый, даже бока не помяты.

Василинка вела себя как ни в чем не бывало. Будто не бросила Касю одну, не побежала с криками смотреть, как отца Федора окунают в реку.

Кася и так ее не слишком любила, терпела по доброте, а тут и вовсе перестала одергивать Милу, когда та придумывала Василинке обидные прозвища.

— А чего мне ее жалеть? — сказала Кася, когда Агнеша спросила, почему она с Василинкой не разговаривает. — Я ей венок сплела, лентой своей завязала его, а она? Бросила его, как только нашла себе занятие повеселее!

— Да будет тебе из-за венка злиться!

Но Кася злилась не из-за венка.

Отец задерживался в Торжке. Прошло несколько гроз, одна за другой, потом было тепло, а потом лето вдруг разразилось дождями и стало холодно, будто осень уже на пороге. Дороги развезло — вот и не ехал никто. Только письмо пришло от Томаша, что все хорошо, чтобы семья не беспокоилась.

Оксану Кася видела время от времени на улицах или у торговых рядов. С зимы она успела похорошеть, появились у нее новые наряды, простые, но красивые, по-вдовьему завязанный платок тоже был новым, красно-черным, с бахромой и кистями на концах.

— Здравствуй, Касенька, — сказала Оксана, когда они столкнулись лицом к лицу у прилавка со сладостями.

— Здравствуйте, тетка Оксана! — ответила Кася и улыбнулась.

Оксана улыбалась в ответ. Ее бесцветные глаза сияли, морщинки вокруг них казались совсем другими, не было той усталости, которую Кася видела зимой.

— А я вот… младшим угощение выбираю, Сенечка мой совсем взрослый стал, надо с именинами поздравить.

Кася купила им в подарок пряники, сказала, что от отца с матушкой — те часто дарили семьям работников что-то на праздники.

— Приходи к нам вечером, если хочешь, — сказала Оксана, пряча сверток под мышкой. Она не стала отнекиваться — взяла с благодарностью, хотя по лицу было видно неловкость.

— А вот приду! Если не усну. Я в грозу простыла сильно, — пожаловалась Кася. — С тех пор сплю, бывает, что кошка, днем и вечером. Сижу-сижу, а потом раз — и сестра меня тормошит, говорит, что задремала.

— Это болезнь еще не ушла, — Оксана сочувственно поджала губы и покачала головой.

Она переминалась с ноги на ногу, будто бы хотела еще что-то сказать, но не решалась.

— От батюшки письмо пришло, — сказала Кася.

— Я знаю, знаю, — Оксана закивала. — Мне госпожа Софья передавала весточку, что задерживаются. Ох, переживаю я, конечно, за Богданушку, как он там, в большом городе?

Их с Касей оттерли от прилавка, чтобы не мешались другим покупателям, и Оксана засобиралась домой, спохватившись, что надо проверить, как там девочки. Кася пошла за ней, все равно по пути было, и Оксана продолжила говорить.

— Я же вижу, что госпожа Софья не беспокоится, значит, и мне не следует! Томаш опытный в делах, если задержались, значит, надо.

— Батюшка Богдана хвалит…

— И хорошо, хорошо! Мне-то он не говорит. Сыновья такие, знаешь, Кася: их них клещами не вытащишь, если что не так, а Богдан и хвастаться не приучен. Вон, как купил мне платок и ткани на платья, так я поняла, что все хорошо. А до того молчал и молчал. Пошел к Томашу — а мне не сказался!

Она ничего не говорила ни про зимние их дела, про разбитую бровь Богдана, про шутливое жениховство. Кася видела, что говорят с ней не как с девицей, на которой сын жениться собирается, а как с дочерью хозяина. Значит, про их с Богданом встречи Оксана не знает. Может, тот и правда молчит при матери и в свои дела ее не посвящает. Воспитали так?

— Пойду я, Касенька, — на повороте Оксана тронула Касю за рукав. — Хочешь — приходи вечером, будем ждать. Где живем — знаешь, а двери для тебя всегда открыты!

— Хорошо, тетка Оксана! Смогу — зайду к вам!

Но в тот вечер зайти не вышло — Кася опять заснула, а когда проснулась — была уже глубокая ночь, за ставнями шелестел дождь, а рядом мирно сопела Мила.

Глава пятая: Жатва

Где бодрый серп гулял и падал колос,

Теперь уж пусто все — простор везде, —

Лишь паутины тонкий волос

Блестит на праздной борозде…

Федор Тютчев

У одной женщины, Аксиньей ее звали, сгинул на чужой стороне молодой муж и так она тосковала, так горько плакала, что пить и есть забывала. Вот и повадился к ней летать змей огненный. В трубу печную нырял, об пол в избе ударялся и становился один в один муж пропавший, не отличить.

Перестала она плакать, начала спать и есть, зарумянилась, а змей стал у нее задерживаться едва ли не до самого обеда. Соседи его видели, удивлялись: что за мужик ходит, на Степана вроде похож, а вроде и не он, и стоит всегда спиной — ни разочка не повернулся!

Крикнешь ему:

— Степан!

Он в ответ пробурчит что-то и скроется в избе.

Змей все летал, раз, а то и два в седмицу зажигалось небо над Аксиньиной избой — и падал в трубу огненный шар, а потом в окнах искры вспыхивали и с утра у крыльца мужик стоял спиной к прохожим.

Спрашивали Аксинью:

— Кто там у тебя с утра ходит?

А она:

— Так то работники, землю вскопать надо.

Или еще отвечала:

— Дрова привезли и нарубили, вон, поленница свежая!

Или вообще смеялась и говорила:

— Никого там не стояло, это я половики повесила сушить!

Так время шло, соседи головами качали, перешептывались. Каждый знает: если огненный змей к бабе летать начал — то все, не отвяжется, пока всю не иссушит, пока не выпьет ее горе, а с горем — и жизнь. И надо бы помочь по-человечески, и боязно, чай — не родные, а родные будто и не замечают змея, живет себе спокойно на той же улице.

Сама же Аксинья и не думала чахнуть и сохнуть, только хорошела, веселела, будто и правда муж родной вернулся. Справила у дома крыльцо, заплатила работником хорошо, козу купила, кур. Ходила вся радостная, и приветливая, и веселая — вот как назло умирать не собиралась.

А сама про себя думала, как бы ей от змея избавиться. Аксинья была не дурой, быстро поняла, кто к ней по ночам наведывается, скинула морок, угощения змеева не пробовала, подарки старалась поскорее с рук сбыть, пока серебро не превратилось в засохшие листья и козьи шарики. Но не скажешь же нечистому, что ты его распознала, поняла, кто он: тут же примет свой облик, крикнет страшно:

— Ага, догада-алась!

И убьет Аксинью на месте или с собой утащит.

Потому решила она хитростью брать и завела корову неправильной масти, пеструю, а не рыжую. Такую, чтобы домовой возненавидел сразу и стал ее мучить. Корову жалко было, но Аксинье себя было еще жальче. Домовой, конечно, взбеленился, разозлился, корова мычала, плакала, а он чуть ли не на хребте у нее по ночам катался.

И вот прилетел змей, ударился об пол, Аксинья встретила его, приласкала, накормила и говорит грустно, со вздохом:

— Корову я новую взяла, а у нее молока нет. И хиреет на глазах. Может, больную подсунули?

Змей подумал, пока ел щи, глаза сверкнули золотым огнем.

— Нет, — говорит он. — Это у тебя домовой шалит. Корова не той масти, ему не нравится. Ты или продавай ее, а лучше — в отваре чертополоха веник вымочи и пройдись им в хлеву. Чертополох против нечисти — первое средство, приструнит.

Аксинья поохала, повздыхала, легли они спать, а наутро, как змей ушел, сделала, как он сказал. Но отвар не весь извела, оставила, и всю избу чертополохом увесила: и у двери, и у окон, и у печной заслонки.

Прилетел змей, кружит, внутрь попасть не может — злится, конечно. Упал у крыльца, ударился о землю — встал во весь рост, не человек вовсе, страшнее человека.

— Догадалась, — говорит. — Опомнилась!

Аксинья сидит в углу под иконами, метлу с чертополохом к себе прижимает, трясется.

А нечистый снаружи ходит, то в любви клянется, то золото обещает, то грозит избу сжечь, Аксинью достать, живьем растерзать и разнести ее косточки во все стороны, чтобы мать родная собрать не могла.

Так и ходил, пока утром петухи не пропели, а как пришел час — плюнул на землю:

— Вот как ты мне отплатила за добро и совет! Так оставайся одна со своими колючками!

Сказал — и исчез. И корова в хлеву умерла в тот же миг.

На земле с той поры пятно сухое осталось, ничего не растет, кошки и крысы обходят стороной. А у Аксиньи — пол головы седые и улыбка странная стала. Скажет кто при ней про пеструю корову — так сначала смеется, а потом плачет, слезами заливается, до икоты, пока кто над ней молитву не прочитает. Так и жила одна, пока не умерла от старости.

* * *

Дожди шли долго, дольше, чем следовало бы им идти в середине лета. Земля размокла, солнце то пряталось за тучами, и было холодно, как в начале осени, то выходило — и тогда от земли валил неприятный пар, от которого не просыхали толком ни волосы, ни белье, а в углах заводилась плесень.

Пахло дурно, и было муторно, от духоты голова тяжелела, по ночам Касе снились тягучие, липкие кошмары: то она тонула в болоте, то река, полноводная, чистая, вдруг заросла гниющей тиной, а потом полезли из воды мертвяки, утонувшие за год. Кася проснулась с колотящимся сердцем, долго вглядывалась в ночную темноту. Запах болота, гнилой воды, грибов, въелся в нос и выплыл вместе с Касей в душную, темную явь.

Река и правда зацвела. Девушки ходили купаться к Лешачихе — туда, где та разливалась в озерцо с песчаными берегами. Идти туда было неблизко, дальше, чем к березкам, но Кася видела там и Петру, и Ждану, и даже старика Рыцу разок — не поленился, доковылял. Вода в озере казалась темной от торфа, но не цвела и не воняла, а еще даже в эту страшную духоту оставалась холодной из-за бьющих на дне ключей.

И дорога до озера была красивая: сначала по полям, потом по лесу, хочешь — цветов наберешь, хочешь — ягод, когда пойдут. Вот так Кася однажды утром и шла с озера с подругами, сушила волосы, поотстала, потому что собирала раннюю чернику, водянистую еще, и поглядывала, не попадутся ли грибы, а у полей встретила Сенечку.

Кася не видела его с зимы, только издалека — так и не нашла повода зайти к Оксане в гости. Без тяжелой одежды, в простой своей рубахе и великоватых портках Сеня казался нескладным, как длиннолапый щенок-подросток. На голове у него была шапка, старая, с дырками, больше Сенечкиной головы и потому наезжающая на брови. Сеня поправлял ее и деловито хмыкал.

Увидев Касю, он застыл и как будто бы побледнел слегка.

— Здравствуй Сеня, — сказала Кася ласково.

— Здрасьте, госпожа Катаржина, — пробормотал мальчишка себе под нос.

Он молчал и смотрел на Касю как-то странно, испуганно почти, и то ли щеки надувал, то ли язык во рту перекатывал, как будто бы пытался что-то прожевать.

— Как матушка? — спросила Кася.

— Хорошо, — Сеня кивнул, а потом протараторил, едва не глотая слова: — Богдан вернулся, сказал, что на закате будет вас ждать у мостика, где кувшинки, вы знать должны, вот. Бывайте, госпожа Катаржина!

И он быстро, как заяц, исчез в кустах.

Кася удивилась бы, но в мыслях только одно осталось: Богдан приехал, значит, и батюшка с Маржаной вернулись!

Она припустила по дороге, забыв и про духоту, и про то, что недавно еще чуть не задыхалась от быстрых танцев, когда решила сходить с Милой на вечерние посиделки. Распущенные волосы, которые Кася только подвязала косынкой, чтобы совсем простоволосой не ходить, еще не высохли толком и били по спине.

Батюшка приехал! Маржана вернулась! Дома новости, угощение, радость!

— Ты куда? — спросила Агнеша, когда Кася поравнялась с ними.

— Мои вернулись! — бросила Кася на ходу и побежала дальше.

— Вот ведь несется, коза! — донеслось ей вслед. — Маржанке привет передавай!

— Переда-а-ам!

Дома, правда, она своих не застала: Маржана ушла в баню, Мила и Ясна с ней, отец — по делам в лавку. Кася потыкалась по углам, посидела с матушкой, нетерпеливо дергая ногой, выпрашивая, давно ли приехали, что привезли с собой, как добрались. Софья усадила ее на лавку в горнице, выдала чистый платок и велела как следует высушить волосы.

— Ветер нехороший гуляет, опять застудишься — мало тебе было что ли?

Кася сидела, как на иголках. Маржана вернулась из бани, пахнущая чистотой, мылом, травяным паром, румяная и счастливая. Она обняла Касю, посидела немного с ними, поела — время уже за обед пошло, а потом ушла в спальню.

Устала с дороги. Так устала, что не рассказала толком ничего: ни как жених, ни как дом, ни что видела в Торжке любопытного?

Отец на обед не пришел, видимо, дел в лавке накопилось немало. А значит — он там останется до позднего вечера и придет, когда остальные уже лягут спать. Если вообще в комнатах над лавкой не заночует.

Таков был Томаш, и перед тем, как бежать на встречу к Богдану, Кася в лавку зашла — обнять отца и поздороваться.

* * *

Перед закатом прошел короткий дождь и потому казалось, что небо горело от горизонта до горизонта. Капли висели на траве и цветах, с деревьев капало: заденешь ветку — получишь холодной воды за шиворот.

Но вот дышалось легче, чем с утра. Легче, чем до того, все эти душные дни. Будто и правда дождь принес с собой свежесть.

Кася не спешила, пока шла к ручью. Узкий мосток, перекинутый через него, прятался в зарослях камыша, несколько бревен и доски, положенные на них крестом, уже давно посеревшие, но все еще прочные.

Богдан ее ждал, лежал на животе, смотрел на текущую в реку воду, на листья кувшинок, на крупные белые цветы с желтой сердцевиной. Кувшинки скоро закроются, уйдут под воду. Останутся на ней только их широкие листья.

Кася шагнула к мосту, но не зашла на него — Богдан подскочил испуганно, но посмотрел на нее и усмехнулся.

— Здравствуйте, госпожа Катаржина, — сказал он и отвесил Касе шутовской поклон.

Кася приосанилась, подняла одну бровь.

— И тебе не хворать, Богдан. Зачем звал?

— Соскучился, — сказал он и развел руки, будто обнять ее хотел.

Между ними было расстояние в три руки, в два шага. Захочет Кася — убежит, захочет — бросится Богдану в объятия, прижмется в груди, как в песнях поют.

— Соскучился? — Кася наклонила голову набок. — Правда что ли?

Матушкин голос звучал в голове, матушкиным жестом она запахнула на груди легкую накидку.

— А то! — Богдан опустил руки и отступил на шаг.

Улыбка на его лице была широкой и искренней, не лихой и хитрой, нет — светлой такой, будто и правда скучал по Касе, пока ездил в Торжок.

— Разве ж было у тебя время скучать, пока работал?

— Так работа — днем, а по ночам лежал и думал, как там госпожа Катаржина? Тоскует ли без меня? Может, выходит на крылечко по вечерам и смотрит на небо, думает, как там Богданушка?

— Вот дел у меня других нет, — фыркнула Кася. — Думать о том, скучал ли ты по мне или чем другим был занят.

Голос ее был спокойным, но так сладко стало от мысли, что Богдан о ней думал. Кася едва сдерживала улыбку.

— Может, и нет, а как позвал — так пришла!

— Как пришла, так и уйду! — огрызнулась Кася и развернулась, сделав вид, что сейчас и правда уйдет.

Новые башмачки, отцом из города привезенные, впились каблуками в сырую землю.

Кася чуть не оступилась, потому что подошвы скользили по траве, а потом ноги подкосились по другой совсем причине.

Руки Богдана обхватили ее, прижали к теплому, горячему почти телу. Кася взвизгнула от неожиданности, попыталась вырваться, в голове зашумело и щекам стало жарко.

— А если не пущу? — шепнул Богдан ласково — и объятия разжал, но Кася так и осталась в кольце его рук.

Сердце билось, как птичье, быстро-быстро. Кася прижала ладони к щекам, всхлипнула от чего-то, засмеялась и легонько оттолкнула Богдана. Иди, мол, не трогай, никуда не денусь. Ее всю переполняло незнакомое прежде чувство искрящегося, теплого счастья, казалось еще чуть-чуть — не хватит ей сил это тепло в груди сдерживать, вырвется наружу и рассыпется Кася золотыми искрами по траве.

— Давай на мосту посидим просто, — сказала она — и голос уже не был спокойным.

— А давай, — Богдан смахнул с деревяшек невидимый сор. — Расскажу тебе, что в городе видел.

Ручей тек под ногами, говорил что-то на своем водяном языке, квакали по берегам лягушки.

Кася рассказала Богдану, как ходила к кострам — и как простыла после этого. Про отца Федора сказала коротко, так, между делом, будто не видела сама, а только слышала от других. Зато вспомнила девушку из Орестовки.

— Орестовка, говоришь? — Богдан почесал бороду. — Вроде есть такая, но далековато. Пешком пойдешь — замаешься, да и деревня там — три двора, два забора, одна коза ободранная. Но я не был, может, не знаю чего.

Кася сняла обувь и болтала босыми ногами над водой. Прохлада щекотала пятки, комарье лезло под юбку. Иногда пальцы задевали высокую водную траву, и тогда Кася одергивала ногу, думая про себя, что трава эта, растущая из воды, похожа на русалочьи пальцы.

Тянутся к ней — а достать не могут, играют, как играет кошка с пояском, свесившимся с лавки.

— Может, любимый у нее тут, — сказала Кася, глядя на темнеющую воду. — А, может, знаешь что?

Она повернулась к Богдану и сделала страшные глаза.

— Что? — спросил тот тихо.

И не в глаза ей смотрел — на губы.

— Русалка она! — выпалила Кася и отвернулась.

Богдан рассмеялся, хлопнул себя ладонью по колену.

— Скажешь тоже!

— А что? — возмутилась Кася. — Сказалась, что из-за реки пришла, сама холодная, тиной воняет, — правда от той девицы пахло тиной или нет, Кася не могла вспомнить, но ей казалось, что да. — К роднику отвела, а как я бога помянула, так сразу у нее важные дела нашлись. Как есть русалка!

— Ну, русалка, так русалка, — согласился Богдан. — Тебе лучше знать. А ты не разглядела, — спросил он вкрадчиво так, что Кася сразу заподозрила какую-то пакость. — Сиськи у нее большие были? А то я слышал, что у русалок… Ой!

— Девка как девка, — сказала Кася обиженно. — На меня чем-то похожа.

— Значит, красивая.

Кася задрала нос и хмыкнула.

В ручье что-то плескалось, пела невдалеке ночная птица. Солнце медленно садилось за рекой и в небе зажигались звезды. Одна из них, крупная такая, блестящая, как искорка, висела впереди.

— Ладно, — сказала Кася. — Что ты там в городе видел, рассказывай!

— Ох, что я только не видел! — Богдан взмахнул руками. — Птицу княжескую, паулину видел!

— Белого или синего?

— И того, и того. Ходит, что курица, а как хвост раскроет — так ух! Сразу видно, почему княжеская.

— Ну, да, они пушат свои хвосты, как все парни, когда перед девкой надо повыделываться! — Кася павлинов видела, а еще у Софьи было четыре павлиньих перышка, лежали на полочке, красивые — сил нет. — А что еще видел?

— Еще… — он призадумался, уперев пальцем себе в подбородок. — Еще серебряные блюда видел. Ходили с господином Томашем в гости, так хозяева нас угощали. Целый стол накрыли, а на нем пастила всякая, пряники, мед, хлеба, орехи засахаренные — чего только нет! И все на серебре и фарфоре. Я чашку в руки брать боялся, вдруг — расколется, если ее пальцем тронут? Тонкая, как косточка, эта фарфора!

— И что, прямо пастилу ел?

— А что еще оставалось, раз угощали?

— Может, и вина наливали?

— Господину Томашу наливали, но он нам пить запретил, все же по делам обедать ездили, не просто так. Но ничего, — добавил Богдан хитро. — Я потом разок в кабак сходил.

— Разок? — уточнила Кася.

— Ну, два раза, в один кабак, другой и третий, — признался Богдан. — Ладно тебе, что я, пьяница какой? Любопытно же в Торжке в кабаке побывать!

— И на девок посмотреть!

— Было бы время на девок смотреть… ой! — он согнулся, получив легкий тычок в ребра. — Да и какие там в Торжке девки, расфуфыренные все ходят! То ли дело госпожа Маржана!

Кася шумно, возмущенно выдохнула.

— Смотрел на нее и думал, вот, это наша красавица, и Катаржина такая же! Хороши у господина Томаша дочери!

Он шутливо льстил, а Кася шутливо же его подначивала, и от того становилось на душе очень тепло.

— Еще видел церкви из белого камня и каменные стены. Улицы узкие, людей — тьма-тьмущая, и все суетятся, носятся, толкаются. Вот где мы останавливались, там было тихо, все в зелени.

— В купеческой слободе вы останавливались, — сказала Кася, потому что сама там была.

— А как на ярмарку ехать, так чувствуешь себя, как крыса в мешке. И важные все такие — ужас.

— Не понравилось тебе в Торжке? — тихо спросила Кася.

— Жить там не стал бы, — Богдан запустил руку за пазуху. — Но раз господину Томашу надо туда ездить, то и мне придется. Я матушке подарок купил, пояс красивый, и девочкам привез сладостей, и Сене одежку… И тебе, Кася, кое-что привез. Дай руку!

В носу защипало от странной радости. Кася протянула ладонь — и Богдан положил в нее что-то маленькое, гладкое, теплое — нагрелось, небось, у его груди. Шнурочек со стеклянной бусинкой, маленькую подвеску. Такую можно и на шее носить, и в косу вплести, и к вороту приколоть булавкой.

— Красивая… — пробормотала Кася, не зная, еще сказать.

В сумерках цвета уже не разглядишь, но бусина была темной, поблескивала едва-едва и будто бы отливала красным.

— На свету завтра посмотришь — как самоцвет сияет! На самоцветы я пока не заработал, но вот ее увидел и подумал, что красивая, да… — он поднял голову — их с Касей лица оказались прямо напротив. — Прямо как ты. Давай, помогу завязать узелок?

Пальцы его шевелились у Касиного затылка и от этого в животе что-то теплое будто бы зрело, пылало. Щекотно было немного, меж лопаток мурашки бежали, и еще не хотелось, чтобы оно заканчивалось, но что там делов — узелок на шнурочке завязать?

— Спасибо, — сказала Кася, трогая бусину, которая легла между ключиц.

— Да пожа… — договорить он не успел, потому что Кася набралась смелости — и поцеловала его в губы.

Она раньше не целовалась никогда и было это неловко, мокро и все же приятно. И мурашки по спине бежали, и мир вокруг будто бы взял — и перестал существовать со всеми его звездами, ручьем, ночной птицей в кустах и шелестом камышей. Ладони Богдана лежали у Каси на талии, жарко от них было — что от печки нагретой.

Касе казалось, что она все никак не распробует, что же в этом такого — в поцелуях тайком, а потом что-то щекотно коснулось ее босой стопы — и Кася, взвизгнув, отпрянула от Богдана.

Под мостом раздался еле слышный всплеск.

— Ты чего? — удивленно выдохнул он. — Кася? Что случилось?

Это веточка. Это просто веточка, растущая из ручья. Вон, колышется в сумерках, дрянь такая. Умела бы смеяться — смеялась бы над ними.

Руки все равно дрожали и ноги были — как тесто. Кася села назад и, по-дурному посмеиваясь, потянулась за башмаками.

— Ветка камышовая, — сказала она Богдану. — По ноге мазнула, а я испугалась, как дура. Пойду я, а то искать будут.

— Давай провожу!

Вечер был прохладный, свежий, с легким ветерком, хороший вечер конца лета. Пахло спелыми яблоками — в садах Старореченская уже зрел урожай, печным дымом, скошенным сеном, древесиной — кто-то решил сладить новенький пристрой, приготовил бревна. Под ногами сначала вилась узкая тропка, высокая трава щекоталась и кололась, а потом начался настил, а с ним — богатые улицы, высокие заборы, за которыми стояли крепкие дома.

Тут-то Кася и сказала Богдану, что дальше дойдет одна.

— Что, боишься, подружки увидят тебя со мной и от зависти лопнут?

— Нет, — Кася покачала головой.

— Матушка строгая наругает? — понял Богдан и признался полушутливо: — Сам твоей матушки боюсь.

Они поцеловались еще раз, потом еще, а потом Кася вырвалась и убежала к дому. Губам было щекотно, а на душе — как-то по-особенному легко. Петь хотелось или прыгать.

Собаки заворчали, когда она проскользнула в калиточку, зашевелились, но никто не залаял — чуяли, что своя. Дом казался спящим, ни огонька не горело. В матушкиной горнице ставни были закрыты, видимо, Софье было слишком холодно. На кухне трепетала легкая занавесь, от мух.

Кася прислушалась — тишина.

Спят что ли все?

Может, ее ищут, волнуются? Нет, тогда бы везде переполох стоял. Да и Мила не раз возвращалась поздно с посиделок или гуляний, а Кася сказала, что будет с ней. Сестра еще хмыкнула, понимающе бровями повела и палец к губам приложила: не выдаст, значит.

Большая дверь была закрыта. Кася шмыгнула, таясь, как мышка, на задний двор — там стояли скамьи, хлев, амбары, и через сенник можно было пройти в дом.

На крыльце сенника сидела Маржана. То есть, сначала было не понятно, кто сидит, Кася даже испугаться успела, что кто-то чужой пробрался во двор, но Маржана пошевелилась, подняла голову, поправила на плечах светлый платок — и даже в сумерках, уже совсем густых, можно было различить лицо.

— Ой, — сказала Кася и остановилась.

— Ах, Кася, — пробормотала сестра ласково. — Садись рядышком.

Кася опустилась на ступени, старые, гладкие, потемневшие от времени, с наростами мха в углах.

— Ты чего здесь?

— Не спится, — Маржана зевнула. — Весь день дремала с дороги, а ночью заворочалась, не смогла уснуть. Вышла воздухом подышать, послушать, как у нас вечером тихо. Не то, что в Торжке… А ты чего так поздно?

— Я с Милой гуляла…

— Так Мила уже давно как пришла, — Маржана обернулась к ней. — Пробралась тихонько, пока матушка не видела, и спать легла. Я думала, ты рядом с ней спишь.

Касю бросило в жар. Нет, никто не стал бы ругать ее за то, что она гуляла, хотя и про Богдана говорить не стоило, но вот вранье матушка не простит.

— Так я оторвалась от них, к реке ходила.

— Одна?!

— Одна…

— Кася, — Маржана будто стряхнула с себя ту полудрему, в которой она сидела до того, и стала строгой старшей сестрой. — Кася, ночью одна к реке…

— Так здесь же недалеко, — отмахнулась Кася. — И город у нас тихий. Духота такая стояла, а сегодня, вон, хорошо, прохладно, вот я и сходила свежесть вдохнуть. Не хотела сплетни слушать!

Сочинялось легко, как дышалось, Кася сама не заметила, что ее понесло. И про реку рассказала, и про то, как там рыба плещется, и как птицы поют, и что никого не встретила, и устала гулять, спать хочется страшно! Даже зевнула, чтобы звучало правдиво, хотя какой там сон — сердце от собственного вранья в груди колотилось бешено.

— Да, вечер хороший, — пробормотала Маржана.

Не ясно было, поверила она Касе или нет, но Кася решила, что поверила.

И прильнула к сестре, положила подбородок ей на плечо.

— Маржа-аночка, — протянула Кася. — А ты покажешь, что тебе жених подарил?

— А покажу!

— А расскажешь, что видела?

— Расскажу! — Маржана наклонилась к ней — голова к голове, и пахнет матушкиным маслом для волос сильно. — Что же ты тогда вечера не дождалась, убежала, такая любопытная?

— Так ты спала весь день! А я еще к отцу бегала! Он-то пришел?

— Пришел, — Маржана вздохнула. — Пойдем-ка спать, Кася. Завтра дел много. Бабушку еще навестить надо бы. Сходишь со мной к ней?

— Схожу!

Они поднялись с крыльца и отряхнулись, взялись за руки.

Бусина Богдана скользнула за ворот, холодная, как маленькая льдинка, обожгла кожу. Кася едва не ойкнула и подумала, что надо подарок как-то спрятать, чтобы не рассказывать, откуда он у нее.

Она посмотрела на небо, сизое, темное и тихо вошла в дом.

* * *

Бусина оказалась красной, как спелая, даже переспелая вишня. Как густая капля крови, как багровые угли в глубине очага. Кася повертела ее, посмотрела сквозь стекло на солнышко — и спрятала подарок в шкатулку. Потом придумает, что с ней сделать. Может, будет на шее носить, может — приколет булавкой к вороту.

Хороший подарок, хитрый. Красивый — чтоб девичье сердце дрогнуло. Но не такой, чтобы после него идти к родителям девушки. Не серебряные серьги, и не браслет с камушками, и не кольцо, просто бусина — вроде тех детских бус, которые Кася подарила березам.

Кася закрыла шкатулку — и все мысли о Богдане прогнала. Много чести о нем думать!

Весь день они с Милой вились вокруг Маржаны, слушали, спрашивали сами. Кася разобрала шелковые нитки, которые сестра привезла с собой с ярмарки, поохала, рассматривая дорогую ткань и шерстяное сукно — из них Маржана хотела сшить себе платье, в котором будет ходить первую зиму своего замужества.

К обеду вернулся отец — он казался усталым, но улыбался. В столовой собрались все вместе, и снова говорили, обсуждали новости, делились друг с другом тем, что произошло.

Свадьбу Маржаны договорились сыграть после того, как закончатся первые работы в полях. Жених приедет сюда, в Старореченск, три дня отгуляют здесь — потом уедут гулять в Торжке, и вся семья тоже туда поедет.

— Только бабушку нужно спросить, — Маржана бросила взгляд на Софью. — Согласится ли она так далеко ехать.

— Вот завтра и спросишь, — Софья сидела справа от мужа, прямая и строгая.

Кася слушала, как Маржана рассказывает о доме, там, в Торжке, новом, красивом, крепком. С широкой лестницей, с большим двором, со слюдяными окнами и искусной резьбой. Якуб еще не все там устроил, но уже сейчас можно было жить, и Маржана с предвкушением говорила о том, какие у нее будут занавески, какие половички, мечтала, как будет обживать этот дом.

Хорошая из нее выйдет хозяйка.

Отцовский взгляд, внимательный и строгий, скользнул по Касе и той показалось, что Томаш про них с Богданом все знает. Знает — и не одобряет.

— Теперь Миле нужно жениха найти, — сказал отец весело.

Смотрел он все равно на Касю.

— Чтобы тоже богатого только, — отозвалась Мила. — И веселого. С веселым-то лучше.

Отдадут Милу — Касина очередь придет.

А что тогда будет? Никому неведомо.

Кася покрутила в руках край скатерти, опустила взгляд. Вспомнилась отчего-то дорога сквозь заснеженное поле, та, которая убегала к лесу, терялась в нем. Вот так и судьба, подумала Кася, как эта дорога, бежит и теряется неведомо где.

И хочется бежать по ней, или ехать на санях, чтобы бубенцы и холод кусал за щеки. И страшно — тут-то, у родительского очага, теплее, спокойнее. Будто и не меняется ничего.

Только вот… только вот идет год, за ним другой, пройдет третий — узнает ли Кася родной дом?

Уедет Маржана, уедет Мила — что будет?

— Кася, ты чего? — Мила тронула ее за руку.

Кася поняла, что все смотрят на нее обеспокоенно, будто на больную.

— Что такое?

— Сидела — как спала, но глаза открыты, — сказала Софья. — Кася, что случилось?

— А, — ответила Кася и улыбнулась. — Так. Задумалась.

Вечером она уговорила Милу сходить с ней к околице. Мила фыркала, набивала себе цену — ей-то, наверное, хотелось к подружкам на посиделки, танцевать и шутить над парнями. Кася висла у сестры на руке, обещала отдать ей серьги, которые отец подарил на позапрошлые именины, они Миле нравились и она их часто выпрашивала поносить.

— Целые серьги, чтобы я с тобой гулять к околице сходила? — Мила удивилась. — Вот дурная!

— Ну надо мне!

— А одна что не сходишь?

И правда — можно же одной! Но Касе от одной мысли становилось почему-то холодно.

— Что там за тайна, Касенька? — Мила сощурила глаза, учуяла что-то, что сестра от нее скрывала — как лисица вся вытянулась, повела носом. — Ну-ка…

— Ладно, — Кася решилась. — Так уж и быть. Пойдешь — расскажу, как вчера с Богданом на мост ходила!

Милу уговаривать больше не пришлось.

Кася ей рассказала, конечно, но не все. Про бусину сказала, но не про поцелуи.

Поля лежали в тумане, виднелись скошенные снопы сена и уже уложенные скирды. В небо то тут, то там поднимались черные точки — грачи или вороны, налетели на землю, ищут, чем бы пообедать. Кася смотрела на дорогу, темнеющую между полей, дышала глубоко, чувствуя, как пахнет землей и дымом, и думала о том, что все будет хорошо.

* * *

Томаш построил своей матери хороший дом, крепкий, хоть и небольшой, одной Богуславе и двум ее служанкам достаточно. Стоял он не далеко и не близко: ровно столько, сколько нужно, чтобы никто не упрекнул Томаша в неуважении к родительской чести, ровно столько, сколько нужно, чтобы Богуслава не чувствовала себя одинокой. Ровно столько, сколько нужно, чтобы Софья оставалась хозяйкой в собственном доме.

Что там между ними случилось, между бабушкой и матушкой, Кася не знала. То было до того, как родилась она и даже до рождения Милы, но Кася, любившая одинаково и Софью, и Богуславу, мучилась порой от этого зазора, от острой неприязни между ними.

Маржана шла к бабушке с очевидной неохотой, долго собирала узелок с подарками, долго возилась — и это она-то, у которой все всегда решалось быстрее, чем успеваешь моргнуть. Спрашивала у Милы, какую ленту лучше повязать, расчесывала волосы нарочито медленно, переплетала косу трижды, в общем — тянула время и казалась при том не то задумчивой, не то встревоженной.

— Ты чего это? — спросила у нее Кася.

Она-то давно собралась и сидела на лавке, постукивая по полу каблуком от нетерпения.

Из окна тянуло прохладой и горьковатым запахом скошенной травы.

— Ничего, — ответила Маржана. — Дорогу из волос оставила.

То есть — пропустила прядь, пока заплеталась. Только вот Кася сидела позади сестрицы и видела, что ничего она не пропустила.

— Давай я тебя заплету?

Маржана не стала отказываться.

Они вышли, когда солнце уже высоко поднялось. Было ясно — и не скажешь, что недавно только стоял над Старореченском неприятный, липкий туман, от которого Софья маялась головной болью и пила свои травы. Такой и должна быть погода во время жатвы: ясной, сухой, чуть прохладной — до осенних холодов еще далеко, но они уже чувствуются по утрам, и ветер другой, и воздух пахнет иначе.

До бабушки дошли быстро, Кася что-то болтала, Маржана кивала и улыбалась, качала головой, но смотрела все время куда-то в сторону. У ворот Богуславы их встретила Желна, старшая бабушкина помощница, одинокая вдова, сын которой работал на Томаша. Она обняла Маржану, погладила Касю по голове, улыбнулась — и пригласила их в дом.

Внутри было темно, густо пахло ладаном и свечным воском, травами и тем запахом, который заводится в доме, где есть старик.

— Госпожа Богуслава отдыхает, — сказала Желна тихо. Голос у нее был мягкий, воркующий. — Посидите пока.

Она поднялась наверх, ступая мягко, почти нелышно.

Кася с Маржаной сели на лавку.

Дом был чистым, прибранным, казался даже пустым. В нем жили — но жили так тихо, что эта жизнь не нарушала покоя выбеленных занавесок и скатерок, не звучала веселыми разговорами, смехом и песнями. На столе, прибранном, хоть сейчас обед накрывай, вся утварь была прикрыта вышитыми полотенцами.

Раньше, в детстве, Кася бывала у бабушки часто, особенно летом. В доме Богуславы было будто прохладнее, чем у Томаша, и даже страшный полуденный зной не проникал сюда. И зимой, пока сестры ходили на святочные вечерки, куда младших если и брали, то с неохотой, Кася сидела у бабушки, рукодельничала или слушала, как Богуслава с другими старухами говорят о призраках, чертях и о временах былых. Потом, конечно, Кася выросла, и к Богуславе вот так, запросто, стала ходить реже.

А Маржана так вовсе бабушку то ли не любила, то ли боялась. Что-то у них случилось тогда, задолго до Касиного рождения, но о том молчали все трое: и Маржана, и Софья, и Богуслава.

Кася протянула руку и погладила пальцы сестры.

Маржана сидела с прямой спиной, строгая такая, хмурая, прижимала к себе узелок, кусала губы и думала о чем-то своем.

Ни слова они друг другу не сказали, пока сидели, а потом Желна спустилась:

— Идите, госпожа Маржана.

Кася хотела тоже пойти, но сестра ее остановила:

— Бабушка, наверное, устала, — сказала она тихим голосом. Таким, что и не поймешь, печаль в нем или холод звучит. — Не хочу утомлять ее болтовней. Подожди меня здесь, Кася.

И, не смотря на Желну, поднялась по ступеням.

Кася со вздохом опустилась на лавку.

— Ох, госпожа Катаржина, — засуетилась Желна. — Может, маковых лепешек хотите? Вы любите, я знаю!

Кася улыбнулась:

— Спасибо, я не откажусь!

Но даже маковые лепешки не слишком помогли: на душе все равно было тягостно, муторно как-то. Кася ела, болтала о чем-то своем, рассказывала Желне новости, а сама нет-нет, да поглядывала наверх.

Что ж такое с Маржанкой-то?

— Жених у нашей Маржаны, небось, красивый? — Желна тоже посмотрела на лестницу.

— Красивый, — согласилась Кася. — И богатый. И заботливый. Говорят, в Торжке уже дом устроил, только вот свадьбы и ждет.

Кася все ей выдала: и когда свадьба, и что будут здесь праздновать, а потом в Торжок поедут, и что она тоже собирается, и что пришла Маржана к Богуславе как раз по этому делу, узнать, как бабушка, готова ли.

Желна слушала, подперев ладонью подбородок, кивала, охала, ахала и все подкладывала маленькие сладкие лепешки и подливала Касе отвара из трав и свежих лесных ягод.

— А тебя-то когда сосватают, Касенька?

— Когда-нибудь сосватают, — отмахнулась Кася. — Сначала Милу, потом меня.

— Ох, и быстро же вы растете, детки, — Желна грустно вздохнула. — Вот такой крошечкой Маржаночку помню, а сейчас уже крылья расправила, вот-вот улетит!

Когда наверху стукнула дверь и раздались шаги, они обе замолчали, резко, будто их окрикнули. Маржана спускалась, бледная, уже без узелка. Приняла, значит, бабушка подарки.

Желна поднялась навстречу:

— Маржаночка, может, с нами посидишь?

— Нет, тетка Желна, — Маржана покачала головой. — Дел много у нас. Пойдем, Кася.

Кася увидела, как Желна сразу погрустнела, ссутулилась, опустила руки на передник.

— Спасибо, тетка Желна, за угощение! — сказала Кася и подошла, чтобы обнять служанку. — Я бы еще посидела. Может, зайду на днях?

— Заходи, заходи, деточка, — пробормотала Желна рассеянно. — И ты, госпожа Маржана, заходи.

— Зайду, если придется.

Они вышли за дверь и Кася на миг ослепла: таким ярким показался ей солнечный свет после сумрачного бабушкиного дома. Желна проводила их до ворот, молчаливая и грустная, даже не сказала ничего на прощание.

— Что за дела у нас? — спросила Кася, когда они отошли от ворот. — Срочные и важные?

— Срочные и важные, — ответила Маржана, не глядя на нее. — Занавесочки в новый дом шить пора.

— А что бабушка? Придет на свадьбу? Поедет в Торжок?

На бледных щеках Маржаны выступили красные пятна.

— Придет, если в здравии будет. А вот поехать никуда не поедет, далеко ей. Подарок мне обещала сделать, чтобы замужем хорошо жилось.

Сказала она про подарок так, что Касе показалось, будто бабушкино обещание Маржану напугало.

— А что за подарок?

— Знала бы я… — почти процедила Маржана, и Касе расхотелось донимать ее вопросами.

И зачем сестра ее с собой звала тогда, раз так теперь отвечает? Или затем и звала, что боялась идти к бабушке, а с Касей и веселее, и не так страшно? Обида горло жжет, но проглотить ее можно, и Кася уговорила Маржану прогуляться, раз погода хорошая.

— А с шитьем я тебе помогу!

— Тебя к шитью подпускать близко нельзя, — проворчала Маржана, но к реке спуститься согласилась и даже повеселела будто.

Река была по-летнему еще синей, но берег за ней уже выцветал, как ткань, пролежавшая на солнце месяц по недосмотру дурного приказчика. Скоро вода потемнеет, станет будто бы глубже, нальется грозовым сизым цветом, вспыхнут огнем деревья, почернеют поля, а трава высохнет и поникнет.

А потом все скроется под снегом и льдом на долгие месяцы. И тогда будет веселье, румяные закаты, катания на санях, щеки, красные от мороза, долгие вечера с подругами…

Кася подумала, что осенью Маржана уже уедет — и в носу защипало.

Она на ходу обняла сестру, уткнулась носом ей в плечо и всхлипнула.

— Касенька, ты чего…

Кася хотела ответить, что грустно стало от мысли, как скоро они разлучатся и как далеко друг от друга окажутся, но не успела.

Их догнал Богдан. Догнал и встал напротив, в новом кафтане, с обстриженной красиво бородой, в шапке синей набекрень — и сияющий, как медная сковорода на ярмарочном прилавке.

— Здравствуйте, госпожа Маржана! — радостно сказал он. — И госпожа Катаржина!

— Здравствуй, Богдан, — отозвалась Маржана и почему-то сжала Касину руку — не ладонь, а там, где рукав запястье обхватывал.

Как детей за ручку ловят, чтобы в толпе не потерялись.

— Иду и вижу — не дочки ли господина Томаша идут? А и правда они! Гуляете, наверное?

— Домой уже идем, — ответила Маржана.

Кася удивленно на нее посмотрела — только что же к реке спустились и уже домой?

— Так, может, я провожу? Мне как раз в ту сторону надо.

— А разве в лавке у тебя дел нет? — спросила Маржана холодно. — Слышала, батюшка мой сегодня там весь день собирался сидеть, готовиться к осенинам.

— Так он меня отпустил до матушки моей сбегать, пообедать.

Богдан улыбался широко, но чудилось Касе в этой улыбке что-то незнакомое, наглое такое, едва ли не злое. Будто был у них с Маржаной спор — и все еще его не решили.

— Вот, значит, как… — пробормотала Маржана. — Так дом Оксаны и вовсе в другой стороне.

— А я крюк сделаю, погода хорошая, — он бросил взгляд на Касю и подмигнул. — Проверю заодно, что никто по дороге собственность господина не украдет.

Маржана вспыхнула и зло сверкнула глазами.

— Иди своей дорогой, Богдан, — сказала она голосом Софьи. — А мы своей пойдем. О девичьих делах поболтаем с дорогой моей сестрицей. А если пристанет кто, сам знаешь, как тяжела рука у дочерей Томаша. Вон, одна на тебе шрам оставила, так я второй добавлю.

Кася опешила, Богдан тоже удивился — аж отпрянул. На лице его мелькнула злость, улыбка стерлась.

— Понял вас, госпожа Маржана, — сказал Богдан сквозь зубы. — Ну, хорошего дня тогда!

Он приподнял шапку и быстро ушел куда-то в сторону.

Маржана смотрела ему вслед, сжимая Касино запястье так, что было больно.

— Маржана! — прошипела Кася, выворачивая руку. — Ты что творишь? Это же Богдан!

— И что? — Маржана обернулась к ней — злая, как черт, бледная, только губы будто в землянике измазаны.

— Он… — Кася запнулась: не говорить же, что она с Богданом гуляет. — Он же отцовский работник. Ну, проводил бы…

— Видеть его не желаю! — вскинулась Маржана зло, а потом сощурилась, глядя на сестру, будто бы догадалась: — А ты что же, часто ему позволяешь себя провожать, Касенька? Неужто гулять с ним начала? Ах, так вот, с кем ты тогда была, когда поздно вернулась.

— Да, гуляла! — выкрикнула Кася сестре в лицо. Щеки обожгло гневным румянцем. — На мосту с ним сидели! А что, нельзя? Я ж не замуж за него собралась, а так…

— Кася, — Маржана схватила ее за плечи и казалась уже не злой — просто взволнованной, будто боялась за Касю. — Касенька, — зашептала она яростно. — Он картежник, Кася, игрок! Якуб его поймал, пока мы в Торжке были, подослал своего человека, пока Богдан в кабаке сидел, хвастал, что работа у него богатая. Кася, карты хуже вина, злее разум дурят!

Кася замерла и почувствовала, как лицо горит и как стали вдруг ноги слабыми, а голова закружилась, мысли в ней перепутались.

— Что…

— Думаешь, новый кафтан ему отец пожаловал? А Оксане платья? А сапоги новые? Нет, Кася, отец ему хорошо платит, но не так, чтобы и на платья, и на вино хватало. Он за тем, видать, и пришел, чтобы скрыть от матери, где деньги берет. Если бы не Якуб, наверное, и не узнали бы так скоро… — Маржана помрачнела. — И неизвестно, какая беда случилась бы.

— Да разве же…

Касе хотелось спросить: да разве же может так быть? Вдруг они напутали что? Не так поняли, не за то приняли. Ну, сунулся один раз парень в карты, а потом понял, что не его это, и… Да что бы она понимала!

— Кася, если бы один раз то было, мы бы поняли, хотя отец строг, конечно, — Маржана отстранилась, но руки сестрицы не отпустила. — Сделал бы выговор, пожурил бы, ты знаешь. Так нет, все идет к тому, что он Богдана прогонит…

И она рассказала, пока тянула Касю к дому, как Якуб подослал к Богдану своего человека, и когда Богдан проиграл ему новый кафтан, тот дал ему в долг, чтобы отыгрался. И чем дальше она говорила, тем больше казалось Касе, что сердце ее покрылось льдом — и треснуло, разбилось в осколки, и не было у нее больше сердца.

С той поры Кася Богдана не видела и с ним не говорила. Не до того было, чтобы его искать, а он не спешил на глаза попадаться. Не караулил ее у дома Агнеши. Не встречался ей на улицах. Не попадался на рынке. Кася разок видела Оксану с двумя дочерьми, поздоровалась с ней и получила неловкий ответ. Оксана виновато потупилась, будто сжалась вся, схватила дочерей и сбежала, сославшись на то, что младшенькая болеет и работы по осени много, пора бы уже домой. Некогда ей с Касей разговаривать.

И Касе некогда. Кася все с Маржанкой ходит по делам невестиным, а если не с Маржанкой — то при матушке, занята, ни минуты свободной нет.

Ночи стали холоднее и в глубине их пряталась настоящая, густая темнота.

Урожай собрали, и поля вокруг Старореченска опустели. Деревья начали желтеть. После дождливого лета было много грибов. Старики говорили, что грибной год — к большой беде, молодые смеялись и вспоминали былое, когда грибы были — а беды не случилось, а дети несли и несли из леса тяжелые корзины. В городе пахло сушеными грибами даже сильнее, чем хлебом по утрам.

Небо тоже стало другим, опустилось ниже как будто бы, и по небу пролетали клином птицы. Иногда ночью, засыпая рядом с Милой, Кася слышала сквозь сон этих птиц, их крики, гомон, и, казалось ей, шелест крыльев, свист ветра там, в вышине. Касе снилось порой, что она сама превратилась в птицу, что ее крылья, пестрые, как бы совиные, упруго сминают воздух. Сердце уходило вниз. В груди становилось щекотно, будто бы поднимаясь все выше и выше, над городом, над рекой, над полями, охватывая их взглядом своих новых, птичьих, всевидящих глаз, Кася вбирала в себя весь мир, и грудь распирало от чувства, которому не было имени, но которое было прекраснее всего на свете.

По небу летели птицы, а по земле шли люди. Одни — с заработков, другие — на заработки. Торговые обозы, богатые и не слишком, останавливались на постоялых дворах, переезжали семьи со всем скарбом, тащили за собой скот, птиц в наскоро сколоченных клетках и домашнюю утварь. Иногда на день-другой появлялся в городе знатный молодец с провожатыми и сворой собак — и тут же исчезал, не задерживаясь, только топот копыт висел в воздухе да собачий лай: то старореченские дворовые псы прогоняли тонконогих пегих чужаков.

Вниз по реке спускались плоты, проплывали рыбачьи лодки. Появлялись в городе люди — и уходили, чтобы никогда не вернуться. Все двигалось, текло, как вода, менялось, как небо.

Близилась свадьба Маржаны, Кася льнула к сестре, предчувствуя разлуку, ходила за ней хвостиком. Потому и не узнала сразу, что вместе с птицами, с тонконогими охотничьими псами, с рыбаками и переселенцами занесло в Старореченск охочих до драк и золота людей.

Важные, как гуси, высокие, широкоплечие как на подбор остановились они в корчме у берега и заняли ее всю. Были они ленивы и веселы, одеты пестро, щегольски, так, как никто в Старореченске и окрест не одевался, вели себя по-хозяйски. Пили много, смеялись громко, пели бахвальные песни, подначивали и друг друга, и городских парней, волочились за девками, за теми, которые сговорчивые. Шума было много, но крови пока не случалось — главный над ними, Щука, своих парней держал хорошо.

Были у них и кони, и оружие, и серебро, и шли они куда-то к западу, а что там, на западе, никто не знал. Только слухи ходили разные.

Нехорошие такие слухи, похожие на страшную сказку.

* * *

Зачем они тогда пошли на рыночную площадь, Кася не помнила. Таких походов было много, Маржанке то не хватало жемчуга, то бусин, то нитки правильные, нужные заканчивались, то ломалась любимая игла, то хотелось вдруг маковых лепешек или пирога с грибами свежего, или крендель сахарный. Поэтому они ходили, когда втроем, когда — только Маржана и Кася, потому что Мила гуляла с Агнешей или помогала матери.

Может, дело было не в иглах и не в лепешках, и не в жемчуге, который Маржана выбирала долго, внимательно, придирчиво даже. Да что жемчуг — она все выбирала так долго, что Касе в конце концов надоело ждать в лавках. Стала она выходить на крыльцо и, пока сестра решала, какую ленту лучше пустить на украшение платья, смотреть на город и на людей.

На торговцев снедью и попрошаек, клянчащих горбушку, старый пирожок или кусок лепешки. На собак, лениво гавкающих на обозы. На мужика, который показывал ученых петухов, умеющих считать до трех и играть в наперстки. Он врал, конечно, то ли из склонности к шутливому вранью, то ли из собственной глупости, и Кася не удивилась, когда один из игроков с мужиком подрался. Она слушала веселых и грубых уличных певцов, слушала нищих с голосами ангелов, поющих грустные песни о своей горькой доле, слушала, как ругаются извозчики, слушала разговоры прохожих: о том, что год неурожайный, если грибов не считать, и зима будет лютая, о том, что много идет через город чужаков, больше, чем обычно по осени, и чудно это, непривычно. Так ждать сестру было не скучно, и Кася поняла: потому и выходила Маржана из дома — тоже послушать, о чем говорят, посмотреть вокруг, а не только на стены и рукоделие, отдохнуть от свадебных хлопот. Чтобы не казалось, что жизнь мимо проходит, пока ты взаперти сидишь и дело делаешь.

День был теплым и солнечным. Гомон людских голосов поднимался над улицами, скрипели и хлопали двери, стучали о деревянные ступени каблуки, звенели монеты, кто-то пел, кто-то смеялся. Люди шли мимо — что река текла, пестрая, громкая, быстрая.

На миг Касе показалось, что в толпе среди прочих парней мелькал Богдан. Сердце рухнуло вниз, ноги чуть не подогнулись, в висках забилась горячая кровь — но это был не он. Кто-то чужой, незнакомый, пусть и похожий статью и рыжиной в волосах, прошел мимо.

Кася стояла в тени крыльца, у резного поручня, прислонившись спиной к шершавой стене, и сердце билось, как сумасшедшее. Когда Агнеша, румяная от веселья, подошла к ней, Кася рассмеялась, не в силах связать двух слов.

— Ты чего? — спросила Агнеша, хитро щурясь.

Словно чуяла, что от нее скрывают что-то такое, важное.

— Пить хочу страшно, от жары язык к небу присох, — соврала Кася. — Я Маржану жду.

Агнеша бросила короткий взгляд на приоткрытую дверь лавки:

— Что, у батюшки твоего ленты кончились? Раз вы к Стефану-купцу пошли.

Хитринка с ее лица не сходила.

Кася не стала ничего объяснять, только махнула рукой, и Агнеша рассмеялась.

— Пойдем, — сказала она. — Водички попьем.

И потащила Касю за собой, а Кася и не противилась особо.

Отошли они недалеко, ко входу в корчму чуть дальше по улице. Корчма была богатая, с вычищенным подходом и свежими мостками, крашеными столбцами на крыльце, живой маленькой елью, посаженной под окнами. Ставни были раскрыты. Отодвинув занавески, из окон высунулись постояльцы, а вокруг уже собралась маленькая толпа. Все встали полукругом.

— Зачем мы здесь? — спросила Кася.

— Увидишь, — сощурилась Агнеша и протянула ей черпачок с водой. — Весело будет!

Рядом с забором стояла бочка, к которой цепями крепились такие вот деревянные черпаки-гуси. Для людей сделали, чтобы в жару напились и хозяев благодарили.

Кася не стала брезговать. Вода оказалась свежей, чуть тепловатой, отдающей железом.

Кася огляделась и увидела Василинку — та стояла, приоткрыв рот, смотрела вперед жадно. В кулаке у нее были то ли орехи, то ли чищенные семечки, которые она потихоньку ела, не отрывая взгляда от того, кто стоял у крыльца.

На него-то все и смотрели. И Кася тоже посмотрела.

У чужака, молодого, безбородого, были золотые кудри, легкие такие: он качал головой — и волосы рассыпались, сияли на солнце. Кася залюбовалась, а потом охнула, прикрыв рот ладонью: парень повернулся и стало видно, что лицо его наполовину было покрыто страшными, глубокими рубцами, стянуто ими так, что уголок рта навсегда застыл в глумливой гримасе.

— Давай, красавица! — крикнули из окна корчмы.

Толпа подхватила, стала подначивать, смеяться. Кася вцепилась в руку Агнеши, Агнеша цыкнула, мол, отстань. Она вытянулась, чуть ли не на носочки встала, губу закусила. Ждала чего-то. И Василинка ждала, стояла, рот приоткрыв, глазела.

Парень улыбнулся широко. Он был высок и строен, в красной рубахе на широких плечах, с кожаной перевязью, на которой висели ножны.

Из корчмы выбежал мальчишка-слуга, юркий, как мышь, протянул что-то, завернутое в пеструю тряпку. В платок, разглядела Кася, в потрепанный, дырявый, выцветший платок вроде тех, которые отец подарил ей с сестрами. Платок сдернули, вытащили арбалет, маленький, чтобы с одной руки стрелять.

— Лиса! — крикнул золотоволосый чужак.

Голос его был хриплым, как у тех, кто слишком долго горланил песни или простыл. Крик прозвучал глухо.

— Идет он, идет! — раздалось из окон.

— Потерпи, красавица!

Кася поняла, что Красавицей зовут этого парня, со шрамами.

И раз он не огрызается в ответ, значит, не глумятся над ним, а прозвище это, привычное уже.

На крыльцо выбежал еще один чужак. Ростом с Касю, тонкий, как девица, в круглой меховой шапке — на плечо свисал пушистый лисий хвост с белым концом. Он сам был похож не на лису, скорее — на вертлявую чернявую собаку Муху. На локте у него колчан, а в полах широкой, будто чужой и от того слишком большой для него рубашки Лиса нес крупные красные яблоки, придерживал их слегка, чтобы не упали и не укатились.

— Вот, разорался! — бросил он беззлобно. — Нет в тебе терпения и смирения, друг мой.

Красавица улыбнулся и прохрипел, сказал медленно:

— Зато меткость есть.

Лиса снял шапку, бросил ее слуге, отдал колчан Красавице и подошел к глухой стене соседнего дома. Вдоль оградки пошел, раздавая яблоки девицам, которых заметил в толпе. Волосы у него были темные, заплетенные в множество тонких кос. Без шапки они рассыпались, разбежались, как маленькие змейки.

Кася прежде таких людей не видела: невысоких, с косами, с золотистой будто бы кожей, с темными раскосыми глазами. Лиса тоже был безбород, казался юным, почти мальчишкой, у которого усы над губой едва пробились.

Он встал лицом к стене, достал яблоко и надкусил. А потом поставил это яблоко себе на голову, выпрямился весь, раскинул руки в стороны — остальные яблоки, что в подоле остались, просыпались на землю — и через несколько долгих, душных от ожидания мгновений, тихих, потому что все вокруг застыло, звонко щелкнула тетива.

Короткая арбалетная стрела просвистела, сбила яблоко и ушла в стену.

Кто-то охнул, Василинка завизжала, Агнеша теперь уже сама вцепилась в Касино плечо, так сильно, что Кася поморщилась.

Лиса, как ни в чем не бывало, нагнулся, поднял с земли другое яблоко — и снова встал, но в этот раз лицом к Красавице и к толпе. Он улыбался, беспечно, как дитя, хитро щурился, ни капли, казалось, не боялся ни арбалета, ни стрел, ни смерти.

— Кто это? — спросила Кася Агнешу, привстав на цыпочки, чтобы на ухо.

— Чужаки, — ответила та.

Кто-то рассмеялся рядом, из окна донеслось глумливое, пьяное “Не промажь!”, снова щелкнуло, зазвенело, засвистело коротко — и еще одно яблоко, сбитое, покалеченное, покатилось по земле.

Толпа заволновалась, но в этом волнении звучала уже не тревога, а тот восторг, с которым встречают лихую доблесть, ярое безрассудство. Так толпа волновалась, когда на Масленице парни лазили по обледенелому столбу за мешком с монетами. Так подбадривали тех, кто сходился в дружеской перепалке, до первых ссадин, свороченных носов, синяков на скулах. Толпе нравилась опасность, нравилось смотреть, как играет с этой опасностью кто-то другой. Как поджигают рясу священника, а потом с криками “Хвост поповский подожгли!” и веселым гиканьем тащат его в воду, тушить и топить.

— А если подстрелишь его, шапку мне отдай! — крикнули из толпы.

Красавица перезаряжал арбалет и молчал. Он улыбался, но Кася не знала, улыбка это — или застывшая навсегда уродливая усмешка.

— Э, чего удумал! Зачем тебе шапка?

— Повешу на стену, — ответили с бахвальством.

— Так хорошая шапка, носить такую надо!

— Потому он и снял, чтоб не продырявили!

— Хорошая-то хорошая, но кому досталась, — сказал кто-то зло. — Степной собаке.

Раздался смачный плевок, кто-то засмеялся коротко и тут же умолк.

В Старореченске были привычны к чужакам, слишком много их ходило через город, но могли задирать их, выводить на драку, проверять на прочность, ставить на место, если чужаки зарывались или если хотелось их проверить. Правда, задиристость редко доходила до прямых оскорблений: вот ты, когда сам поедешь в чужой город, тоже будешь чужаком — кто знает, как к тебе там отнесутся? Не пойдет ли впереди тебя слава, мол, старореченские-то злы, обижают людей без причины, законы гостеприимства позабывали, так стоит ли к ним добрыми быть? То-то же! Шутки шутками, а по совести поступать нужно.

Но у этого чужака были раскосые глаза и мелкие косы, незнакомые обереги на шее. И пусть речь его звучала чисто, как будто бы их язык был его языком, сам он был не просто чужим, он был кем-то совсем другим, порождением дальних земель, может быть — и не человеком вовсе.

Давным-давно, до рождения бабушки Касиной бабушки, с юго-востока пришли всадники, такие вот, как Лиса — с черными косами, злыми острыми глазами, на тонконогих, быстрых конях. Они принесли с собой неволю, голод и пожары, а потом, когда казалось, что хуже уже не будет, пришла чума. Она была страшнее осады и плена, она убивала целые города. Говорили, что чуму несли в своих гривах степные кобылы, что жила она в духах ветров с востока, в сладковатом запахе дыма, идущего от кочевних костров.

Потому степняков не любили так же, как не любили колдунов-чернокнижников и темноглазых волохов-странников, лжецов и конокрадов. Никогда не знаешь, не оборачивается ли он охочим до девичьих прелестей змеем в полнолуние и не придет ли за ним вслед мор?

Но раньше Кася только слышала песни и сказки о степных разбойниках, жестоких и хитрых, о змеях-оборотнях, похищающих девок, о Золотом Хане и моровых поветриях, а сейчас один такой стоял перед ней, насмешливо смотрел, как в него целятся, и на голове у него было еще одно, предпоследнее оставшееся яблоко.

А за спиной Каси шептались, и шепот звучал все громче. Касе казалось, что он ползет по шее, зудит крапивным ожогом, обжигает уши, заставляет щеки гореть. Это был не стыд, нет, не смущение от крепких словечек — на рыночной площади не такое услышишь. Вокруг что-то назревало, приближалось грозовым облаком, как тогда, у реки, и Касе хотелось сбежать.

Но куда она денется? Вокруг сомкнулась толпа, люди встали плотно, притянутые зрелищем, и когда Кася попыталась отойти на шаг, развернуться — ее не выпустили, не заметили ни острых локтей, ни ладоней, не услышали голос, слишком тихий среди других голосов.

— Ты бы слова выбирал, брат.

— А то что?

— А то цапнет!

— Ишь, стоит, не боится.

— А ты бы от страха штаны себе испортил?

— Слыхал я, водится в степи лиса. Вонючая — сил нет! И трусливая!

— Выбирай слова, я тебе говорю!

— Цыц, разгавкались!

— Поговори мне тут еще!

Лиса то ли не слышал, то ли сделал вид, что ему все равно.

Щелкнул арбалет. Тетива звякнула, стрела улетела, только вот неизвестно — куда.

Яблоко упало на землю — Лиса пошатнулся, повернул голову куда-то, сощурился. Что-то привлекло его, заставило вытянуться, как пса, почуявшего хищника.

— Эх, промазал! — крикнули из окна с такой горечью, будто бы только что кто-то проиграл в споре половину своего кошелька.

— Мы так не договаривались!

Кто-то охнул, закричала визгливо женщина. Толпа зашевелилась, зароптала, колыхнулась, как вода.

— Что? Что? — заозиралась Василинка.

— Цыц! — громким шепотом приказала Агнеша — и подруга замерла.

Красавица опустил арбалет и сделал знак слуге собирать стрелы.

— Не промазал! — громко и медленно прохрипел он. — Попал, куда целил.

И кивнул на толпу.

Люди расступились, разошлись в стороны, притихшие и напуганные. Вперед вытолкнули мужика, тоже кого-то из пришлых. Он был не по-бедняцки одет, но слишком уж растрепан, будто с самого утра успел с кем-то подраться, поваляться на земле. Жиденькие кудри намокли от пота и липли ко лбу, лицо раскраснелось, испуганный взгляд метался туда-сюда.

Мужику сунули в руки шапку, высокий суконный колпак, красный, с желтым подкладом на отворотах. В колпаке застряла стрела, он был пыльный и грязный, весь в песке — среда снесла его с головы хозяина и протащила по земле, бросила кому-то прямо под ноги.

Красавица отдал арбалет и подошел по мосткам. Он прошел совсем рядом, Кася видела изуродованную щеку. Кожа будто поплавилась, как воск, стекла вниз по шее, под рубаху, а потом застыла буграми и рытвинами, лоскутами и шрамами.

Был он выше, шире в плечах, чем хозяин простреленной шапки. Тот чуть ли не присел, задрожал весь.

— Дай, — приказал Красавица и протянул руку. — Хорошая шапка. Моей будет, раз я ее сбил.

Он улыбался, криво, но как мог.

Кто-то заржал, кто-то попытался возмутиться, но его заставили замолчать.

— А если б ты его подстрелил, — сказали из толпы. — Если б убил?

— А я бы не подстрелил, — отозвался Красавица, отряхивая колпак о бедро. Стрелу он зажал в кулаке. — Я не убиваю, если не хочу.

Агнеша вздохнула и сжала Касино плечо снова. Ей тоже хотелось уйти, и Кася заозиралась, пытаясь найти между людскими телами ход для себя и подруги.

Лиса стоял у крыльца, живой, невредимый, уже в своей богатой шапке, стоял, привалившись к перилам, и жевал яблоко. Он поймал Касин взгляд, улыбнулся ей, подмигнул.

Кася отвернулась.

Вовремя — из-за толпы к ним пробралась Маржана, бледная, как снег.

— Пойдем, — сказала она и взяла Касю за руку, как будто бы той снова было пять лет.

Кася покорно пошла, даже с Агнешей не попрощалась. Только обернулась — но подруги не увидела, и Василинка тоже куда-то исчезла.

В голове шумело, мысли метались, как ласточки перед дождем.

Маржана на стала ругаться. Она отвела Касю в сторону от толпы, все еще шумной, но уже поредевшей.

— Нашла жемчуг? — спросила Кася робко.

— Нашла, нашла, — голос Маржаны звучал устало.

Взгляд блуждал, но не бездумно, а будто бы Маржана высматривала кого, чтобы не столкнуться случайно.

Они свернули с шумных улиц к окраине, дошли до маленькой часовни, поставленной у родника. Здесь было темно, пахло мхом и влажным деревом, грибницей, прелью. Родник пробивался из-под невысокого холма, заросшего леском, а за холмом было кладбище. Край города — потому здесь так тихо, ветер только шуршит в ветвях и вода журчит, даже птиц не слышно.

Над родником стоял резной деревянный навес, лежали рядом черпаки и висели выцветшие уже, потрепанные ленты, которые девушки оставляли с молитвой, в надежде на то, что сбудется тайное, сокровенное желание, о котором подруге даже рассказать не решишься. Отец Федор, говорят, ругался, снимал ленты — народной любви ему это не добавляло, а потом смирился, что прихожане оставляют роднику подношение — и отстал от них. Пусть верят девушки, во что хотят, главное — дурного не делают.

Ночь у костров его, видать, многому научила.

На дне каменной чаши видны были цветные стеклышки, мелкие монетки — их тоже бросали, как подношение, хотя можно было оставить пожертвование старушке, которая убиралась в часовне, получить взамен свечу или молитву в нужный час. Часовня посвящалась святому Пантелеймону-целителю и вода, бьющая из-под земли, считалась лечебной. Говорили, что поставили здесь часовню, когда заметили, что к роднику ходят пить лисы и другие звери из леса и полей и исцеляются. Правда то была или нет, никто не знал.

Дверь была приоткрыта. Из часовни тянуло ладаном, воском и дымом. Был ли кто внутри — не разглядишь, а мешать не хотелось.

Кася взяла черпак, набрала воды, выпила и умылась, протянула черпак сестре. Вытерла лицо рукавом. Они с Маржаной сели на скамейку, спиной к городу — лицом к часовне, и Кася положила голову на плечо сестре.

— Что там, у Жданкиной корчмы было? — спросила Маржана устало.

Кася только тут и поняла, что корчма была не чья-то, а Жданы, свахи. Точнее — ее мужа, но все знали, что Ждана в семья главнее. Как она скажет — так и будет.

— Так, — Кася пожала плечами, не зная, что сказать. — Они поспорили, что один с головы другого яблоко стрелой собьет.

— И как, сбил? И никого не покалечил, как я поняла? — так же устало спросила Маржана.

— Сбил. И не покалечил.

— И что, Кася, понравилось тебе на это смотреть? Как дурные мужики лихой удалью меряются?

Кася вспомнила свист стрелы и то, как взвизгнула Василинка. И как у нее у самой сердце вниз упало, когда стрела, тяжелая, короткая, со стуком впилась в стену.

— Нет, — сказала Кася. — Не понравилось.

— А чего тогда пошла? — Маржана подняла бровь вопросительно и слабо улыбнулась. — Заскучала, пока меня ждала?

— Так Агнеша позвала…

Маржана вздохнула и покачала головой:

— Совсем я тебя замучала, сестренка, — сказала она. — Ты по подругам тоскуешь, а я тебя при себе держу…

Кася схватила руку Маржаны, сжала ее крепко, чувствуя, какие у сестры холоднючие пальцы, будто она в тот самый родник ладонь опустила и держала, пока суставы не заломило.

— И вовсе я не тоскую! Ты же уедешь скоро, а они тут останутся…

Маржана рассмеялась, клюнула Касю в макушку и достала новые ленты — показать. Мешочек с жемчугом она держала за пазухой.

— Якуб скоро приедет, — сказала Маржана. — Остановится у Жданы, пока готовимся, тут отпразднуем — и поедем к ним.

Она вздохнула, перебирая пальцами цветные ленты. Ими она вышьет подол зимнего платья, украсит по-своему, не как принято здесь, в Старореченске — так Софья показала однажды, а Маржана подхватила.

У Аники-Вельгемины лентами были вышиты цветы на теплой юбке.

Праздновать хотели во дворе у Томаша, открыть ворота и пригласить всех, кто решит зайти — столы были уже готовы, оставалось дождаться Якуба с братьями и отцом. И успеть до того, как начнутся дожди. Венчаться будут в храме у отца Павла, а жить, пока не уедут, у Жданы во второй избе.

Много же у Жданы добра оказалось!

— Поедешь со мной, — Маржана обняла сестру. — Погостишь у матушкиной родни. Погуляешь на второй моей свадьбе.

А потом уедешь назад — и зимой будешь уже без меня.

У Каси в носу защипало. Вот казалось бы: знала обо всем с зимы, готовилась, а все равно так быстро, так мало времени. Какие там подружки! Не до них. У Каси в груди — щекотная пустота, как подумает, что сестры больше не будет рядом. Будет — где-то там, далеко, жить себе, счастливая, в новом доме, с Якубом, а у Каси ее уже не будет.

— Касенька, ты чего?

И как выразить словами то, что на сердце? А никак! Нет таких слов, чтобы облечь в них мысли. Иногда слышишь песню и думаешь — это вот оно, это то, что бьётся в груди, когда смотрит Кася на дорогу между полями, когда снятся ей птичьи перья, когда думает она о том, что Маржана уедет. А как надо сказать, так язык что чужой.

— Ничего, — сказала Кася.

И хотела уже сказать сестре, мол, пойдем, насиделись, как появился Лиса.

Он подошёл к роднику тихо, и если бы не дыхание и не кисловатый запах браги, который тащился за ним вслед, Кася бы вообще не заметила, что рядом есть кто-то ещё. Лиса был в шапке, в длиннополом халате, который набросил на плечи, и вот сейчас, вблизи, было видно, что сапоги на ногах у него блестят новизной, а широкие штаны выцвели и потрепались.

Кася порывалась вскочить и бежать — ей почему-то не хотелось быть рядом с чужаком, но Маржана, почувствовав этот порыв, сжала ее руку. Сиди, мол. Не дергайся. Может, человек тоже пришел сюда ради водички — глядишь, похмелье снимет, не будет к вечеру маяться. Целебная же.

Лиса и правда припал к воде, выпил жадно три черпака.

— Прощения прошу, если напугал, — сказал он и легко поклонился. — Жажда проклятущая замучала.

— Прощаем, — ответила Маржана ледяным матушкиным голосом. — А родник — он для всех. Каждый, кто хочет, пьет.

— И дар оставляет, — Лиса достал из кармана монетку и бросил ее в родник — та плюхнулась звонко, засияла, как маленькая рыбка.

Он не спешил уходить, оглядывался. Темный взгляд был острым и внимательным, будто выслеживал что-то или прикидывал, он блуждал по деревьям, коснулся часовни — Лиса покачал головой — а потом вернулся к девушкам.

— А я тебя видел, — сказал Лиса Касе и улыбнулся. — Смотрела на нас. Такую не заметить — глаз не иметь, красавица. Сестра твоя? — он кивнул на Маржану. — Похожи как!

Говорил он ласково и тихо, как будто бы подманивал. И ничего вроде бы плохого, а у Каси щеки вспыхнули и вдоль спины пробежали мурашки, неприятные, липкие такие.

И было так странно не найти острого словечка, чтобы отстал этот чужак. Все слова из головы исчезли, как напугал кто.

— Сестра, — ответила Маржана.

Она устала и начала собирать ленты.

— Что же вы неприветливые такие? — расстроился Лиса и плечи его поникли. — Я к вам с душой… или надо было угощение принести? У меня тут было вроде…

Он пошарился по карманам, похлопал себя по бокам, а потом вынул из-за пазухи яблоко. Похожее на те, которые себе на голову ставил.

— Вот, держи, — он протянул яблоко Касе и та, сама не зная зачем, взяла.

Ее руку накрыла небольшая, сухая и мозолистая ладонь.

— Сладкое, — уверил Лиса, глядя Касе в глаза.

— Катаржина! — окрик Маржаны будто бы морок какой стряхнул.

Кася ойкнула, яблоко упало на землю, покатилось и с плеском ушло в воду, закачалось на ней.

Лиса снова покачал головой, поджал губы — он был расстроен.

— Ай-ай, не хорошо…

— Ты чего привязался? — спросила Маржана. — Других девок на площади нет?

Она злилась, ноздри раздувались, брови сошлись на переносице. Голос из холодного стал другим — с Богданом она говорила как-то иначе, будто бы знала, что прикажет ему — и он послушается, испугается. А сейчас, казалось, сама она была напугана и от того злилась, и голос срывался.

— Есть, — ответил Лиса с хитрой усмешкой. — Да эта больно в душу запала. Так смотрела на меня, — он окинул Касю взглядом с головы до ног и таким взглядом, что Кася покраснела совсем.

— И вовсе я не смотрела! — воскликнула Кася громче, чем хотела бы.

Этот крик что-то сломал. Что-то изменилось, незримое, но осязаемое. Все трое замолчали, глядя друг на друга, а потом хлопнула дверь часовни и кто-то едва видимый в сумерках спустился вниз.

— Вы чего разорались, как придурошные? — свистящим шепотом спросила старушка. — Вас что, не учили, что в святых местах нужно тишину блюсти из уважения и смирения?

Она опиралась на низенькую клюку, вырезанную из узловатого, затейливо изогнутого куска дерева. Выцветшие, но зрячие ещё глаза, окруженные сеточкой морщин, смотрели на Касю строго, а когда старушка перевела взгляд на чужака, стоящего с ухмылкой, будто ничего не слышал, глаза сощурились.

— Уходи отсюда.

— А то что? — спокойно спросил Лиса.

Так спокойно, что стало не по себе.

— Главе пожалуюсь, что за дочерьми его друга волочишься, когда они отстать просят.

— Так я спросить, не надо ли проводить…

— Уходи.

Она подошла к нему почти в плотную.

Лиса фыркнул и, порывшись в карманах, достал ещё одну монетку, бросил ее в родник к первой.

— Приходи к нам, Катаржина, — сказал он, посмотрев Касе в глаза. — В любой вечер. У нас весело. И сестру приводи!

И пошел прочь, только шагов через десять обернулся и крикнул:

— Мы у реки стоим, спроси Лису, там знают!

— Пошел прочь! — старушка-богомолка осенила себя святым знаком и повернулась к ним: — А вы что встали, рты разинули? Понравился вам колдун степной?

— Колдун? — удивилась Маржана.

— Вон, как головы задурил, ишь, — старушка пробормотала что-то тихо, то ли молитву, то ли заговор. — Глаза злые, косые, сразу видно — колдун. И говорит ласково, мягко стелет, — она посмотрела на Касю. — И в головушке сразу пусто стало, да?

Кася смутилась. Маржана взяла ее за руку, пойдем, мол.

— Спасибо, бабушка, — сказала Маржана и поклонилась.

— На благо, внученька, — богомолка подтолкнула клюкой яблоко, все еще плавающее в воде, и с удивительной для старости ловкостью наклонилась и достала его. — Не вздумай ходить! — пригрозила она Касе. — Эти тут проездом. Постоят, погуляют, наберут людей — и исчезнут, а тебе дальше жить.

Она достала нож, маленький, с кожаной оплеткой, села на скамью и принялась разрезать яблоко на дольки.

— Проездом? — спросила Кася.

— А то! Где-то полыхает, а эти идут на запах дыма. И других с собой тянут.

Кася бросила растерянный взгляд на сестру.

— Воевать они идут, — сказала Маржана глухо. — К границам. Там неспокойно.

— Одни разбойники других бить идут, — сказала богомолка и пробормотала что-то себе под нос.

— Внучка, возьми яблоко, положи птицам, — сказала она громче, не обращаясь ни к кому прямо. — У крыльца кормушка. Утомилась я что-то. А ты мне воды подай, — попросила она Касю. — И Богуславе передавай от меня добрый привет, когда увидишь.

Глава шестая: Свадьба

Якуб приехал как обещал, ничто ему не помешало: ни дожди, ни лихие люди, ни болезнь. Было солнечно и тепло, будто бы лето решило задержаться, только деревья уже во всю желтели и по утрам стоял над рекой туман.

Маржана ходила то румяная, то бледная. Она успела дошить себе убор, и хорошо: от волнения руки ее, умелые и ловкие, стали будто чужими, пальцы не слушались, стежки ложились криво, хуже даже, чем у Каси. И мысли путались, и взгляд горел. Кася с Милой переглянулись и улыбнулись друг другу: вот тебе и сердце ледяное, пришло время — само растаяло.

Приехал Якуб с братьями, привез гостинцы, подарочки всем, а больше всех — будущей теще. Крепкий чай, сладости, жемчуг, серебряная утварь, книги, чего только не было! Он выкладывал все, Софья улыбалась, а Маржана смотрела внимательно. Сестры сразу поняли: не сам выбирал, невестушка подсказала, чем ее матушку задобрить. Самой Маржане Якуб привез новые сапожки из мягкой кожи, с вышивкой на голенище и блестящими латунными пряжками. Мила фыркнула, мол, мог бы и побольше подарить, но Якуб только усмехнулся:

— А что возить туда-сюда? Не к Маржане подарки приехали, она сама к ним поедет. Будет дома свои сундуки разбирать.

Он подмигнул невесте, а Маржана задрала нос.

— А сапоги новые в дорогу — дело хорошее, — сказал Микаш.

Он приходился Якубу младшим братом и Кася помнила, как он сидел и улыбался на сватовстве.

Казалось — то недавно совсем было, вчера ли, позавчера, двух дней не прошло, но нет. Не успела Кася моргнуть, не успела выдохнуть, не успела за руку сестру взять, а все, вот и свадьба. Уже готовят столы во дворе Томаша, уже доходят в печах пироги, уже лежат в церкви обручальные кольца, золотое и серебряное, оба — с маленькими круглыми гранатами, красными, как загустевшая кровь. Уже скатерти достали из сундуков, принесли утварь, сколотили лавки, чтобы всем хватило места. Завтра вернутся молодые из храма — и откроют ворота, пусть знает город, что Томаш щедр, пусть радуется за его дочь от чистого сердца каждый, кто зайдет во двор.

Вечером Маржана по обычаю ходила в баню с подругами и сестрами, Кася пела со всеми песни, смеялась, щурилась от влажного, густого пара, пахнувшего травами. Вместе со всеми помогала сестре расчесывать волосы, вместе со всеми подавала ей одежду, вместе с Милой надевала на Маржану чистую сорочку, мужскую, сворованную у жениха — тот, конечно, про обычай знал, и привез новую, оставил ее на видном месте, а Мила забрала. Кася была вместе с сестрой, жадно глотала последние часы перед тем, как станет Маржана кем-то другим, незнакомым. И казалось Касе, что хоть она и поет со всеми, смеется со всеми, двигается со всеми вместе, хоть рядом с ней сестры — на деле стоит она в стороне и смотрит как бы со стороны. Причитает со всеми, грустит о невестиной доле, о разлуке печалится, а в глазах у самой — ни слезиночки.

И в храме, стоя рядом с певчими, повторяя славу Господу, Кася чувствовала, что не здесь она, не со всеми, что мысли ее — в прошлом, в зиме еще, в том дне, когда матушка показала ей расшитый жемчугом венец. Или в будущем, которое не случилось пока, в котором она, а не Маржана, стоит у алтаря, прикрытая полупрозрачным кружевным полотном, и держит в руках тонкую свечу. Кася пела, а мысли ее блуждали далеко-далеко. И святые, суровые и грустные, смотрели на нее большими глазами со стен и потолка, и казалось Касе — знают, что у нее на уме, в душе и на сердце.

— Что, деточка, — спросила Ждана, когда они шли из храма. — Грустно тебе?

В носу все еще стоял запах ладана и свечного воска. Людей в храм набилась — тьма, и сейчас, на улице, почувствовав прохладу и свежесть осеннего воздуха, Кася поняла, что от духоты и переживаний у нее зарумянились щеки — аж жгло. Она прижала ладони к лицу, но пальцы тоже были горячи, не помогло.

Хотелось плеснуть в лицо ледяной водой из родника. И плакать тоже хотелось. И исчезнуть, сбежать куда-то. Грудь распирало чувством, но не радостью, а чем-то другим.

— Грустно, — не стала скрывать Кася. — Так грустно, тетка Ждана, что хочу смеяться и танцевать — а получается только со стороны смотреть!

Ждана обняла ее, Кася даже удивилась, но отстраняться не стала. Пахло от свахи вином, едва-едва, глаза от слез блестели, но улыбка была радостной. Чистой.

— Ох, Касенька, — она прижала Касю к себе, как Маржана иногда делала. — Жаль с сестрой расставаться? Уедет далеко, да? Ничего, милая, ничего! Поплачь, если надо! Поплачь! А потом веселись от души, чтобы сестре тоже весело было, что ты радостная!

Кася почувствовала, как в груди что-то оборвалось, как натянутая слишком сильно нить, дзынькнуло, и сразу будто легче стало. И слезы брызнули из глаз, горячие и крупные, мир перед глазами поплыл.

Ждана остановилась, прижала Касю к своей груди. Над ухом зашелестели, застучали бусины — сваха на свадьбу, которую устроила, сама принарядилась, надела много ниток, алых, желтых, прозрачных, и рубаху с богатой вышивкой, и красную кичку. Бусы холодили щеку, Ждана гладила Касю по голове, ворковала что-то утешительное.

Вот потому, наверное, и плачут перед свадьбой, чтобы на свадьбе веселиться.

Кася вытерла слезы, проморгалась, посмотрела на Ждану.

— Полегчало? — улыбнулась та деловито. — То-то же! Беги к своим, дочка, я потом к вам зайду!

Во дворе у дома было уже шумно и людно. Кася взлетела по лестнице наверх, к матушке в светлицу, где меняли Маржане наряд. Там уже толпились девушки, и постарше, Маржанины подружки, и Мила, и Агнеша.

Агнеша поймала Касю за руку, шепнула на ухо:

— Василинку не видела?

Кася помотала головой.

Не до Василинки ей!

Потом было весело, громко и суетно. Во дворе выставили длинные столы, чтобы все гости поместились. Маржана с мужем сидели во главе, как царь с царицей, еще и в венцах. Оба смущались, краснели, радовались. Кася вилась рядом, обнималась с сестрой по любому поводу, пока Ждана не оттащила ее:

— Ты чего под ногами путаешься?!

— Я не путаюсь! — возмутилась Кася. — Я помогаю!

— Вот если помогать хочешь, то помогай, а не вертись! Маржанке не до тебя сейчас, видишь, сколько всего?

К молодым то и дело подходили гости, поздравляли, одаривали, как положено, шутили, подначивали. Пели вокруг песни, порывались Маржану обнять, коснуться алого пояса, чтобы потом год было им везение. Кто-то из парней даже шутливо обещал умыкнуть невесту со свадьбы, из-за чего Якуб побледнел и чуть не полез в драку, а Микашу пришлось его успокаивать.

Мать сидела в окружении других женщин, строгая, красивая, с новым жемчугом, который зять подарил. Когда женщины пели — Софья тоже песню тянула, щеки у нее нарумянились от вина и радостных материнских слез. Когда Кася подошла к ней, Софья приобняла дочь, ласково по голове погладила, но удерживать не стала.

Мила с Агнешей помогали разносить угощение. Кася сунулась к ним, зашла вместе в дом. Ясна поймала ее, покачала головой, дала в руки кувшин с вином:

— Иди, давай. Помогать кто хотел?

И Кася разливала гостям вино, смеялась со всеми, а потом танцевала со всеми, а потом подносила с поклоном хлеб отцу и городскому голове.

У Томаша в глазах счастье искрилось, расходилось лучиками морщинок, сияло ярко, и день был ярким, ясным, теплым.

По небу пролетел птичий клин и ветер донес их крики.

— Хорошая примета, — сказала Ясна, провожая их взглядом. — К дороге как раз.

Ждана посмотрела на нее искоса и покачала головой. Касе показалось, что сваха нахмурилась.

— Что-то засиделась я, — сказала Ждала. — Нужно за главным гостем сходить.

— За кем это? — спросила Агнеша.

— Так за Богуславой, — усмехнулась Ждана. — Надо же бабке родной показать, как внучка замуж выходит.

Софья услышала это, повернулась к Ждане, посмотрела холодно, но кивнула, будто бы давала свое дозволение.

— А можно я с вами? — спросила Кася.

— Что, надоело вокруг сестры ужом виться? Ну, пойдем, если хочешь.

И чего это Маржана Ждану так боится, думала Кася, пока они шли до дома Богуславы. Ну, громкая она, говорливая, хитрая, но она же сваха — ей другой быть нельзя. Ходит еще быстро, мелкими такими шажками: не скажешь, что торопится куда, а Кася за ней едва успевает.

Ждана по дороге напевала что-то себе под нос. Бусы на ее груди шелестели, бились друг о друга: шорх-шорх, стук-стук.

— А что, гусей увидеть — дурная примета? — спросила Кася.

— Что? — посмотрела на нее Ждана. — Каких гусей?

— Ну, клин в небе пролетел. Ясна сказала, что к дороге.

Губы Жданы сложились в тонкую усмешку, хитрую такую: мол, знаю я правду, но тебе не скажу. Мала еще.

— Так то приметы, Катаржина, их все толкуют, как хотят. Хороший человек о хорошем подумает, а тот, у кого на сердце дурное лежит, тот несчастье увидит. Вот пролетели гуси над свадьбой, где невеста сама скоро улетит в чужое гнездо — значит, и правда дорога ей предстоит. А уж какой та дорога будет — того тебе гуси не расскажут. Они вообще не говорят, только гогочут, — засмеялась Ждана.

— А если снится, что ты птица? — спросила Кася.

— Значит, растешь.

— Так я выросла!

— Ты-то выросла, — Ждана посмотрела на нее, измерила взглядом от пяток до макушки. — А душа твоя — еще нет. Вот и тянет ее, крылатую, в небо.

Желна с бабушкой уже ждали их. Нарядный, новый платок лежал у Богуславы на плечах, Желна тоже прихорошилась. Назад шли медленнее, и теперь Кася не отставала, а наоборот — забегала вперед и ждала, когда бабушка, которую подпирали с двух сторон служанка и Ждана, доковыляет. Касе было стыдно за то, что ноги ее так несут, но бабушка не злилась, только улыбалась, шутила про молодость, которой все легко — и танцевать, и бегать.

К воротам Кася подошла первой. Что-то было не так: смолкли песни, голоса зазвучали иначе, чужие какие-то голоса. Ждана с бабушкой отставали, и Кася опасливо заглянула во двор.

Первой она увидела лисью шапку, а потом и самого Лису. Стоял он к ней спиной, без шапки не узнала бы — одежда была другая, почти похожая на то, что носили городские парни, и волосы спрятал.

Кася замерла. Чего он пришел? И с кем он? Вон, еще трое — незнакомцы, все широкоплечие, с широкими клепаными поясами на животах.

Рука Жданы легла на плечо, Кася вздрогнула.

— Что, эти пожаловали? — спросила сваха, сверкая зубами в улыбке. — Чего испугалась? Это просто гости. Всех же звали, кто захочет прийти, вот и Щука своих парней привел. Вон он, с твоим отцом говорит.

Рядом с Томашем стоял человек, которого Кася прежде не видела. Был он не очень высок, ниже Томаша на полголовы, не слишком крепок, будто бы сутул. Светлые волосы поредели, сквозь них просвечивала розоватая кожа, лицо изъели то ли оспины, то ли мелкие шрамы. Щука улыбался дружелюбно, жал руки и Томашу, и городскому голове, кланялся Якубу, Софье, Маржане.

Софья увидела Богуславу, поднялась, с достоинством подошла ближе, протянула свекрови руку — поприветствовала, как хозяйка, повела к молодым.

Щука отошел в сторону. Понимал, видимо, что бабушка тут гость главнее, чем он. Кася видела его улыбку, добродушную, как у большого старого пса: такой спокоен до поры, не трогает никого, но как почует зло или услышит приказ хозяина — так улыбка превратится в оскал, а лень и спокойствие обернутся страшной силой, прытью, яростью. У Агнеши был такой, пока не подох — потравил кто-то.

Богуслава заставила Маржану наклониться, шепнула ей что-то на ухо, Маржана покраснела. Кася видела, как бабушка достала что-то из запазухи, сунула Маржане в руку, а та спрятала. Подарок, значит. Тот самый, который обещала и который держала в тайне.

— Здравствуй, Катаржина, — раздался рядом шепот.

Лиса.

Кася обернулась к нему, стараясь не выдать страх. Чего бояться — она у своего дома, рядом отец, сестры, матушка, соседи давно знакомые.

— И тебе не хворать, Лиса, — ответила Кася как можно холоднее и тверже. — Будь добрым гостем — я буду хорошей хозяйкой.

Лиса улыбался, смех дрожал на кончиках его губ, искрился в темных степных глазах. Он покачал головой:

— Буду хорошим гостем, буду, не шуток ради пришел, а по делу.

— А что за дело? — спросила Кася.

— Так свадьба же! Мы тоже подарки принесли, серебра невесте в ладони насыпали, не видела, что ли?

Кася не видела.

— Эх, жаль! — у Лисы прорезалась чужая речь, быстрый, наглый говор. — Обычай у нас такой, Катаржина. Если в городе свадьба — уважить невесту, поднести ей подарочек, чтобы взамен нашего Щуку поцеловала. Раз поцелует — значит, удача нам будет. А в нашем ремесле удача — первое дело.

Кася не стала спрашивать, согласилась Маржана или нет.

— Ну, так садись за стол, Лиса, — она указала рукой на лавку. — Угощайся! Мы всем сегодня рады!

Он покачал головой, цокнул языком.

— А ты мне вина поднесешь?

— Поднесу. Или сестра моя поднесет.

— А я из твоих рук хочу, можно?

Кася не стала отвечать, сбежала, сказав, что ей пора, дел много, она за помощницу сегодня, а потом сторонилась того угла, где Щука со своими засел.

Ей не нравилось, что они здесь. Гости — хорошо, гостей нужно привечать, но если гость — чужак, степняк, лихой человек, который стоял и улыбался, пока арбалетная стрела летела в яблоко, стоящее у него на голове? Так, будто привык смотреть в лицо смерти и не боялся ее совсем. Не принесет он с собой беды?

Что бы на этот счет Ждана сказала?

Она видела, как Софья с Богуславой сидели рядом, тихо говорили, даже не спорили. Видела, как Мила смеется и как Агнеша улыбается. Видела Василинку — она вдруг явилась, жалась к Агнеше, в ушах у нее блестели серьги, на плечах был платок, новый, Кася раньше не замечала. Видела, как бегают вокруг дети, как молодухи, не забывая трепать языками друг с другом, следят каждая за своими, чтобы не расшибся, не ревел слишком громко. Видела, как счастлив отец, как блестят его глаза. Видела, как Маржана говорит со Щукой, как спрашивает что-то у Якуба, стоящего рядом, тот хмурится, но кивает — и Маржана целует Щуку в лоб, ему даже наклоняться не надо, они почти равны. Кася отвернулась.

Золото заката потемнело, перешло в алый, запад загорелся, а с ним загорелись огни вокруг. Кася чувствовала, как от суеты, от пения, от смеха и разговоров начинает тяжелеть голова. Песни стали грустнее, тоскливее. На небе проклюнулся месяц, блеклый еще, как осколок облачка. Кася села между Софьей и Богуславой, прижалась к бабушке и смотрела, и слушала, и чувствовала, как засыпает, оглушенная этим днем.

Но из дремы ее вырвали голоса.

— Я когда ехали, коня видел, — с чувством сказал Микаш. — С белым пятном на лбу. Красивого. И сбруя красивая, дорогая. Вот бы знать теперь, чей такой красавец!

Он цокнул языком:

— Я б такого коня хотел!

— Лучше бы ты себе тут девку приглядел, — сказал кто-то и раздался хохот. — Брат вон женился, а ты на коней смотришь!

— Как степняк! — крикнули коротко, но на крикуна шикнули.

За столом зашептались, запереглядывались. Кася посмотрела в сторону чужаков — те казались спокойными, то ли не услышали выкрика, то ли сделали вид, что не слышат. Лиса снял шапку, она лежала рядом на столе, как свернувшаяся в клубок очень пушистая кошка, и тонкие черные косы снова рассыпались по его плечам. Он говорил со своими, может, и правда не услышал.

— Так далеко мне до сватовства, — отмахнулся Микаш. — А конь в хозяйстве нужен.

— Такой конь не для хозяйства, — раздался строгий голос Лисы.

Остальные притихли.

— Он для другого нужен, — сказал Лиса.

Слова он растягивал и говорил скупо — это вино спутало мысли, заставило язык спотыкаться. Или, может, тоже устал.

— Норовистый, небось? — осторожно спросил кто-то.

— Сойдет.

— И быстрый?

— Достаточно.

— Так твой, что ли? — Микаш хмыкнул.

— А если и мой? — Лиса повертел шапку, надел ее на голову. — Хочешь — приходи завтра, дам прокатиться.

— А приду!

— Добро! — Лиса выпил еще, вытер пальцами рот, махнул рукой разносчице. — Хороший праздник! — крикнул он. — За хозяев!

Когда совсем стемнело и начало холодать, и ветер поднялся, стали расходиться. Маржану с женихом провожали старшие — они ночевали в другой избе, вместе. Увели их с песнями, насоветовали всякого, от чего у Милы уши краснели, а Агнеша хихикала и прятала лицо.

Кася думала, что заснет, как только голова коснется подушки, но сон не шел. В комнате не было третьего дыхания. Кася ворочалась под одеялами, прятала нос, тянула ноги к груди, жалась к Миле, давно уже уснувшей, а Мила брыкалась во сне.

С улицы доносилось пение — кто-то еще гулял. Лаяли собаки и снова смолкали. Простучали лошадиные копыта, отзвенела сбруя, мужские голоса, приглушенные ночью, скрылись вдали. Кася вспомнила Лису, подумала — пойдет ли Микаш коня смотреть? Ей самой любопытно было, что там за конь, а еще больше — правда хотелось подглядеть за чужаками.

Она перевернулась на спину, посмотрела в темноту, заслонившую потолок, подумала, что Богдан не пришел на свадьбу. Мысль кольнула, как игла, которую забыла в шитье. Богдана она давно не видела, даже не думала о нем. Почти не думала. А сейчас вспомнила — и встал перед глазами, как живой, улыбается.

Кася вздохнула.

Слышно было, как по дому кто-то ходит, может, матушке не спится, может — Ясна доделывает дела. Кася вспомнила колыбельные, которые ей пели, подумала, что скоро Маржана будет петь их своему первенцу, а Кася приедет однажды и увидит своих племянников. На кого они будут похожи? На Маржану или на Якуба? Или, может, на Касю?

Темнота в спальне загустела, налилась теплом, Кася под одеялом пригрелась, наконец, и заснула. И не снилось ей в этот раз ничего — ни полетов, ни птиц, ни убегающей вдаль дороги. И Богдан тоже не снился.

— Пойдем! — нудела Мила. — Микаш и Лиса наперегонки скакать будут! Кася, пожалуйста, пойдем со мной!

Второй день свадьбы пролетел быстро, Кася моргнуть не успела. Ноги ныли от беготни. Во рту был привкус печеных яблок и меда, от рук пахло тестом для пряников — она все утро помогала Ясне, стряпала, готовила, отмывала посуду. Сама вызвалась.

Касе не хотелось идти праздновать. Ей хотелось побыть с сестрой наедине. А так, когда вокруг гудел пир, когда все стремились поймать взгляд Маржаны, схватить за руку, подшутить, обнять, дать совет или подарить что-то на счастье — так Касе казалось, что весь мир ворует у нее сестру, и Кася злилась. На Маржану злилась, на матушку, а больше всего злилась на Якуба, видеть его не желала.

Ясна видела ее ярость, терпела и не мешала, а когда Кася плакала украдкой, вытирая слезы рукой, Ясна делала вид, что ничего не заметила.

— Опять у тебя нос в муке, Касенька, — качала она головой. — Вот, возьми тряпицу, вытрись.

Но потом, ближе к вечеру, злость отпустила. Осталась только беспокойство: Касе казалось, что душу ее царапает коготочками крошечный зверек, кусается, пищит, а вырваться не может. И Кася не может понять, откуда беспокойство взялось. То ли устала она — от людей, от песен, от беготни. Или это потому что небо то хмурилось, клубились маленькие тучки, накрапывало мелко-мелко, то вдруг снова сияло яркое солнце? Или потому что впереди была неизвестность и Кася чувствовала ее остро и боялась ее?

И когда Мила начала дергать ее за рукав, ныть и просить пойти с ней посмотреть, как будут парни друг за другом гоняться, Кася вдруг взяла — и согласилась, хотя вчера еще никуда не пошла бы. Из гостей все равно остались старики, молодежь разбрелась — кто к реке, кто в лес, кто просто по улицам.

Пахло в воздухе дымом, дождем и мокрой древесиной. Поздние цветы, осенние, яркие, лезли из-за заборов. Медленно занимался закат, таяли в нем облака, ветер был свеж и почти холоден. Река волновалась, шла рябью, белыми барашками. Лодки раскачивались и бились друг о друга бортами.

— Буря ночью будет, — сказала Агнеша, кутаясь в накидку.

Ее брат Кутжа шел за ними. Молчаливый и уже почти взрослый, он как будто стеснялся трех девчонок, за которыми должен был присматривать. Кутжа сутулился, как все высокие и слишком худые люди, и красивым не считался. То ли дело их старший, Глеб! Тот самый, который сапог одалживал на гадание и подарки дарил. Да и младший из трех, Бася, красавцем рос.

— Ясна говорит, скоро дожди пойдут, — сказала Мила.

Кася не сказала ничего.

— Пойдут дожди — развезет дороги. И все, закончатся в Старореченске чужаки, — усмехнулась Агнеша. — До зимы, пока снег не ляжет.

— А правда, что война? — спросила Мила и втянула голову в плечи.

— Где? — спросила Агнеша.

— В приграничье. Я вчера услышала, пока эти за столом сидели. Ну, эти, — Мила кивнула, указывая подбородком вперед, туда, куда они шли. — Щука и его сынки.

Кутжа кашлянул. Кася вздрогнула. И подумала: правда что ли — сынки? Или просто назвались так? Она-то к ним вчера не лезла.

— Меньше слушай, что болтают, — сказал Кутжа. — Молва из искорки пожар раздувает.

— А что? — Агнеша остановилась и посмотрела на брата, заломив бровь. — Есть, о чем болтать?

Он вздохнул. Кася думала, что скажет сейчас — не твоего ума дело, девица, о войне рассуждать. Да и не видел никто из них войны. Грохотала однажды вдалеке, как гроза, но до города не дошла, замерла, истаяла где-то там, за лесами и реками. Дотянулась лишь голодом, и бездомных через Старореченск в тот год шло много. Кася маленькая была, не помнила почти ничего.

Кутжа не стал отмалчиваться:

— Слухи ходят, — сказал он, — что к северу Полесска лихих людей много стало. Грабят и режут, а тамошний князь, Мстислав вроде, молод и тому разбою потакает, — Кутжа презрительно сощурился и сплюнул. — Чуть ли не с него живет, а народ страдает. Вот и идет туда Щука помогать порядок наводить. Разбойник едет присмирить разбойников.

Он хотел что-то еще сказать, воздуху в грудь набрал, но замолчал, поджав губы.

— А что же они, сами не справятся, в Полесске-то то? — спросила Мила осторожно.

— А поди их разбери, — Кутжа повел плечом. — Не знаю я. Я ж сам там не был.

Они прошли еще немного молча, смущенные этим разговором. Агнеша попыталась затянуть что-то про осенние ярмарки, про дожди, но остальные поежились и беседу не подхватили.

— Я вот что думаю, — сказал Кутжа, остановившись, будто устал.

— Что?

— Расхотел смотреть на скачки?

— Да нет, — он махнул рукой, обвел их взглядом, решая, говорить или нет трем несмышленым девкам, что у него на душе. — Я думаю, они просто ограбить его хотят. Мстислава этого. Что зарвался он, заигрался с властью, и теперь на него все накинутся и на части растащат то, что он сам награбить успел. Землю поделят меж теми, кому надо, а Щука со своими золото унесет.

Голос его сломался, высох, последние слова прозвучали шелестящим шепотом, и Кутжа замолчал.

— Да что я с вами тут… — пробормотал он, глядя на притихших, напуганных девушек. — Идемте быстрее, самое веселье пропустим.

* * *

Щукинские остановились в подворье у самой границы города, с выходом к реке. Отсюда уходила к северу большая дорога, та, по которой от Старореченска можно было добраться до Торжка или, если свернуть на запад, попасть в Полесские земли.

Деревянные мостки закончились. Земля под ногами была влажной и скользкой. И на широкой дороге тоже блестели мелкие лужицы. Воздух был свеж после дождя, темнота опускалась мягко, умытое небо сияло.

На подворье веселились, горело много огней. На крыльце сидели музыканты, отдыхали и курили трубки, а за ними, из открытой двери, из закопченной глубины тянуло пролитым вином, людским потом, чесноком и рыбой, едким темным дымом, оставляющим черную копоть, если стоять рядом с ним. Пели там другие песни, смеялись иначе, громко и зло, бились о деревянный стол засаленные карты, звенели монеты, взвизгивали женщины, то ли радостно, то ли от боли, не разберешь.

Касе не нравилось здесь, она жалась к Кутже, держала Милу за руку, смотрела по сторонам.

Микаш с Лисой стояли во дворе, у коновязи. Они не спорили, наоборот — держались, как старые друзья. Был здесь Глеб, были парни, которые приехали с Якубом, был Красавица и вчерашние гости. И девушки тоже были, разные, знакомые и нет. Кася с удивлением разглядела Василинку в новом платке — она жалась к Красавице, прикрывала рот ладонью, когда он говорил ей что-то, позволяла себя тискать.

— Так вот, куда она пропадала, — пробормотала Мила, щурясь.

У Каси в горле как ледяной комок появился. Она сглотнула, но комок не исчез.

— Да, вот здесь она пропадала, — сказала Агнеша, приподняв брови.

Голос ее звучал холодно и спокойно.

— А родители знают? — жарко спросила Мила.

Было видно, как рвались из нее слова, гневные и злые. Не потому что хотела она Василинку унизить, а потому что боялась за нее.

Агнеша цыкнула на Милу, но на все вопросы отмахнулась — может, не знала ничего, может, не хотела говорить. Может, с самого начала хранила все в себе, переживала, но сделать ничего не могла, потому и смотрела на подругу сейчас с показным равнодушием.

Микаш подошел к ним, он не был пьян, но глаза сверкали лихим блеском.

Кася вспомнила арбалет и яблоки, огляделась, ожидая увидеть толпу, прилипшую к забору, вставшую по обеим сторонам от дороги, но не было никого. То ли дождь выгнал людей с улиц, то ли скачки наперегонки не были так занятны, как смертоубийство.

— Что, дал покататься? — спросила Мила.

Микаш улыбнулся во всю ширь.

Довольный такой, веселый.

Он нравился Касе, она даже подумала разок, что если бы Микаш ее позвал замуж — она бы пошла. И к сестре ближе, и человек добрый, видно по нему.

— Вот сейчас проверим, у кого лошади резвее, — сказал Микаш.

Когда они встали рядом — конь под Лисой стоял спокойно, под Микашем приплясывал, волновался — двор притих. Музыканты все еще сидели на крыльце, курительные трубки сияли в сгустившихся сумерках, как хищные огненные глаза. Небо было низким, на западе сквозь облачную мглу проступала кровавая полоса.

Раздалось резкое “Пошел!” Микаша, рядом с ним — “Алга!” Лисы.

Брызнула грязь, дождевая водица, копыта затопали, рванул ветер — Кася почувствовала его дыхание на щеках, жар больших лошадиных тел, терпкий животный запах.

Она замерла, глядя, как отдаляются всадники, как они превращаются в темные пятнышки, теряются вдалеке. Топот стихал. Вокруг стояла тишина, только внутри, в самом подворье смеялись и говорили.

— Как бы головы не свернули оба, — ахнула женщина рядом.

— Тю! Не свернут! — ответили ей.

— Вон, дорогу развезло, поскользнется — ноги переломает!

— Да что ты наговариваешь, дурная! — прошипел кто-то и сплюнул на землю.

Женщина замолчала.

Кася всматривалась в темнеющую даль, ждала, когда снова покажутся крошечные всадники, вслушивалась, не раздастся ли топот. Ветер нес в себе другие звуки: лай собак, блеянье коз, россыпь неразборчивых разговоров. Ветер доносил запах дыма — в полях жгли все ненужное, отслужившее, запах застоявшейся воды, подгнившего дерева, мокрого сена, хлева, размокшей грязи. На небе за облаками начали зажигаться звезды.

Всадники возвращались.

Кася вздрогнула, когда почувствовала, что рядом с ней кто-то есть, близко, ближе, чем подхожил Кутжа. Она повернула голову и воздух вышибло из груди.

— Богдан.

Он стоял рядом, от него пахло хмелем, дымом, табаком, он был теплый, нет — горячий, как стенка у очага. Он смотрел на Касю, склонив голову, на голове была шапка, новая, а кафтан был старый.

— Здравствуй, госпожа Катаржина, — тихо сказал Богдан.

Смеялся над ней, дразнил.

Касе хотелось вскочить и ударить его кулаком в грудь. Хотелось кинуться на шею. Хотелось сбежать подальше, стать холодной, как Маржана, гордо вскинуть подбородок, смерить взглядом, таким, чтобы все веселье сбивал, всю спесь.

— Ты тут, значит? — сказала она — тоже тихо.

— Я тут. Значит.

Они замолчали.

Всадники становились больше и больше, слышался топот, кто-то один отставал.

Все смотрели на дорогу, ждали. Никому до Каси дела не было.

Никому — кроме того, кто рядом стоял.

— Кася.

— Что?

Он наклонился, близко-близко, к самому уху:

— Я уеду со Щукой, — сказал Богдан.

Кася вздрогнула, когда его дыхание коснулось кожи. Мурашки побежали по спине, губы задергались.

— Третьего дня до рассвета мы снимемся и уедем.

Всадники ближе, видно, что у первого — мелкие косы, они вьются в воздухе, как многохвостая плеть.

— Приходи на мост, Кася, к ручью, — шепнул Богдан. — Хочешь увидеть меня, попрощаться — приходи на то место, где мы…

— Едут!

— Третьего дня. До рассвета. Я буду ждать, пока колокола не прозвонят, а потом уйду. Придешь? — он положил Касе руку на плечо.

Она дернулась, сбросила тяжелую, горячую ладонь. В сердце что-то дрогнуло от этого, заныло больно.

— Кася. Придешь? — еще тише спросил он.

Она кивнула, прикусив губу.

Богдан отошел на шаг, в тень, в сумерки, исчез, а Кася застыла и слезы, которые ей хотелось выплакать, тоже застыли.

Лиса пришел первым, Микаш, смеясь, следом за ним, никто не сломал ног, не поскользнулся, ничего не случилось. Только Софья ругалась, когда они с Милой вернулись домой, и на них обеих, и на Микаша.

* * *

Утро третьего дня было мокрым, холодным и чистым. Ночью лил дождь, шебуршал, шептал что-то. Кася долго ворочалась, не могла уснуть, а когда уснула — сон был тревожным, путанным. Снилось ей, что бежит она и все никак добежать не может. Петухи кричат, колокола звонят, матушка в спину смотрит, на небе зарницы и радуги, а под ногами — вязкая грязь.

Скачет мимо Лиса на своем коне, смеется, кричит:

— Ушли мы, Кася, поздно бежать!

Вот такое снилось, горько от него было, от этого сна.

Кася проснулась, испугавшись, что проспала. Собралась быстро, даже косу не стала переплетать. Выскочила из дома в седую предрассветную тишь. Помчалась к ручью мимо спящих еще дворов.

Туманная дымка набивалась в ноздри, липла на волосы и одежду. Ногам было холодно, щекам — горячо. Небо бледнело.

Когда Кася добежала — успела! — на востоке прорезался нежный, румяный рассвет.

— Пришла, — выдохнул Богдан.

— Пришла, — кивнула Кася.

Платок, наброшенный на плечи, сбился и чуть не слетел, когда Богдан ее обнял. Был он каким-то другим, не похожим на себя, взрослым, важным, печальным даже. И рубашка новая. И нож на поясе висит.

Кася вспомнила, как они сидели здесь летом, все вокруг было зеленое, птицы пели, а сейчас — тишина, жухлая трава, листья на деревьях желтеют и ручей потемнел, степенно течет, тихо, водоросли в воде колышатся.

— Кася, — сказал Богдан и посмотрел ей в глаза. — Я зимой вернусь. Когда вернусь — пойдешь за меня?

Горло перехватило, язык во рту деревянным стал.

— У меня будет, что отцу твоему сказать, — Богдан отвел с ее лба прядь волос. — Вернусь с деньгами. Не отпустит — сбежим!

Кася подумала, что она не хотела бежать — неправильно это. И не в деньгах вовсе дело, а в том, что…

— Кася… Касенька…

Он поцеловал ее в макушку, прижал к себе, сердце под щекой билось гулко, часто, бешено. И Касино сердце о ребра колотилось, еще немного — выпрыгнет. Во рту горько и сухо было, в голове — пусто.

Пальцы Богдана ловко завязали узел на ее груди, чтобы платок не слетал.

Где-то залаяла собака.

Потом — спустя вечность, кажется — раздался колокольный звон.

— Пора, — сказал Богдан, отстраняясь.

— Пора, — кивнула она.

Он смотрел на нее таким долгим, ждущим взором, а Кася не знала, что сказать, что сделать. И поцеловались ведь уже.

— Возвращайся, — выдохнула она, наконец, потому что других слов у нее не было.

Богдан улыбнулся.

Он ушел, не оборачиваясь, а она стояла на мостике и смотрела ему вслед, пока спина Богдана не исчезла за ивовыми зарослями. Тогда Кася сорвалась с места и побежала назад.

Но не домой, нет. Домой не хотелось. Домой было нельзя — там и матушка, и Мила, они будут спрашивать, а что ей ответить?

Бабушкин дом стоял тихо, но внутри уже все проснулись. Желна, копавшаяся во дворе, испуганно посмотрела на Касю, влетевшую в ворота, растрепанную, молчаливую.

Бабушка сидела на лавке, трогая рукой вышитую подушечку.

— Кто здесь? — спросила она, обернувшись на шум.

— Это я, я! — выпалила Кася и упала рядом.

— Катаржина?

— Я!

Рука Богуславы прошлась по ее лицу, мягкая, как тесто, едва теплая.

— Ты почему плачешь? Ну, девочка, — Богуслава обняла внучку, позволила ей уткнуться заплаканным лицом себе в плечо. — Отчего слезы? Расскажи мне!

И Кася рассказала. И о прощании этом. И о том, что Богдана отец выгнал за игру. И о том, что не знает она, что у нее на сердце делается: матушка говорит, надо о другом думать, а Касе не думается, у Каси мысли соскальзывают, разбегаются, как муравьи. И о том, что не знает Кася, как ей быть.

— Ох, девочка, — пробормотала Богуслава, гладя внучку по растрепанной голове. — Люб он тебе?

— Да! — выпалила Кася.

И сама только сейчас осознала: не врет, не врет она, Богдан и правда в сердце запал.

— Впервые кто-то так люб? Ну, плачь, давай, здесь есть, о чем плакать. Жар сердца — он такой, Кася, бывает, греет, как солнышко, а бывает — хуже пожара, все в нем тонет, все горит, все в уголь превращается и в дым. Ты плачь, слезы надо выплакать. Первая потеря — она не самая страшная, но горькая — страх!

Кася плакала.

Она слышала, как зашла Желна, как загромыхала утварью, но бабушка шикнула на нее — и Желна исчезла. А потом вернулась, принесла воды, подала Касе — холодную, отдающую железом, зубы сводило.

Кася наплакалась до икоты, до слипшихся ресниц.

А бабушка сидела над ней и говорила, говорила, пела ей колыбельные, как маленькой, сказки рассказывала. Страшные — и добрые тоже. От того становилось легче, будто трогал кто-то Касю мягкой, теплой лапкой, по голове гладил. Она так и задремала на лавке у бабушки и проснулась, когда за ней пришла матушка.

А на следующий день Маржана с мужем уехали и Кася поехала с ними.

Часть вторая: От звезды до воды Глава первая: Предзимье

Когда лег первый снег, умерла Василинка.

Она чахла от любви, как от лихоманки, побледнела, осунулась, то смеялась невпопад — то рыдала целыми днями. А когда стало вокруг темно и холодно, когда облетели с деревьев последние листья и мир поблек, выцвели все его цвета, даже небо, казалось, навсегда посерело — тогда ушла Василинка на окраину города, к садам, к старым яблоням, взяла любимый свой тканый пояс и повесилась.

Птица-смерть пролетела рядом с Касей так близко, что ледяным ветром от ее крыльев повеяло. Вот была девушка — и все, не стало. Ни смеха ее не стало, ни песен, и не будет уже никогда. Лежит в земле, у родника, нет с ней ни милости божьей, ни материнского прощения, даже молиться о ней нельзя — не хочет бог о таких, как Василинка, говорить.

И вот от этого было особенно горько.

Даже Мила, которая Василинку не любила и задирала, ходила с глазами на мокром месте. По ночам, когда Кася лежала, притихнув, она слышала, как сестра шмыгает носом. Бестолку было утешать. Спросишь — молчит, притворяется спящей, или отмахивается, говорит, что простыла. Вон, ветер какой — воет, как брошенный пес, тут любой носом хлюпать начнет.

Ветер и правда был злым, и снег был злым, мелким, острым. Он царапал щеки, забивался за воротник, тонко закрывал черную землю, падал в реку, а та не спешила замерзать, только у берегов нарастала хрупкая ледяная корочка. Снег сыпал из низкого неба, лежал недолго, расползался грязными лужами. От ветра тянуло далеким дымом, тучи шли и шли, закрывая солнце, все дни превратились в сумерки.

Странное было время, мутное, тяжелое, как снежные тучи. И в домах, за ставнями, при свете живого огня о страшных вещах говорили.

* * *

Предзимье истончило дни до куцего огрызка, серого и блеклого. Откроешь глаза — темно, мельком солнце увидишь, если повезет — и вот уже сумерки опускаются, густеет темнота. Что в этой темноте делать?

Было у Каси две сестры — и вот одна уехала. Рада за нее Кася, но как же без Маржаны тоскливо и пусто! Были у Каси подруги — и вот одной не стало, совсем не стало, даже в молитвах поминать запрещено. Был у Каси Богдан… или не было?

Был, не было — не важно, в храме в Торжке Кася поставила свечу перед ликом Христофора-странника, молилась ему за Богдана, просила беречь. Голова у Христофора была собачья, а казалась овечьей, грустные человеческие глаза смотрели на Касю и видели ее чаяния насквозь.

В родном храме лика Христофора не было, но Кася все равно к нему обращалась, оставляя свечу перед Божьим пиром. По Богдану она не тосковала так, как по Маржане, не грустила, как по Василинкиной злой судьбе, но все равно за него молилась. Может, с этой молитвой ему там, от дома вдали, будет лучше?

В сером полумраке горели огоньки свечей и лампад, пахло ладаном и воском, драгоценным розовым маслом. Голова кружилась от этого запаха, щеки горели, жарко было в храме и душно.

Кася вышла на улицу. Небеса уже румянились закатом. Непогода сменилась ясными, солнечными днями, зябкий холод — легким морозцем, от которого слезились глаза, но на душе становилось будто бы легче и радостнее. Город стоял притихший, полусонный, воздух был чист, как вымороженное белье, или Касе так казалось после темной церковной духоты.

Деревянные ступеньки поскрипывали под ногами. Их припорошило снежком, мальчик-служка уже суетился с веником. Кася поздоровалась с ним — мальчишка поднял взгляд и она узнала Сенечку.

В глазах у него блеснуло что-то, а верхняя губа задралась, как у собаки, которая думала, не зарычать ли ей на прохожего.

— Здравствуй, госпожа Катаржина, — выплюнул Сенечка и отвернулся.

У Каси в носу защипало.

— Здравствуй, Сеня, — ответила она, но слова ударились в тонкую мальчишескую спину.

У ступеней храма сидели нищие, переговаривались между собой, шептались. Стоило Касе оказаться рядом — и шепот стих на миг, а потом раздались причитания.

— Девонька, милая…

— Господа бога ради…

— На хлеб…

Кася испуганно отшатнулась, поправила платок, будто хотела отгородиться им от протянутых к ней рук, от взглядов, совсем не несчастных, не умоляющих, а цепких, как птичьи когти. Она оставила монетку старушке-богомолице в сером платке, стоящей в самом конце нищенствующей вереницы, тихой, еле заметной. Старушку эту раньше можно было на улицах встретить, она ходила и пела, красиво очень, а теперь смолкла, и от этого у Каси тоже защипало в носу.

Домой идти не хотелось, хотелось гулять. После шумного, многолюдного Торжка, где Касю отпускали на улицы только в сопровождении служанки или кого-то из старших, в Старореченске, маленьком, знакомом до каждого поворота, дышалось легче. Здесь можно было гулять одной, и вовсе это не скучно, наоборот — привольно так, хорошо.

Кася решила пройтись до площади, зайти к отцу в лавку или просто мимо пройти, а уже потом, надышавшись вволю, повернуть домой.

Чем гуще становились сумерки, тем крепче был мороз, кусал за нос, щипал за щеки. От этого холода будто и в голове свежее стало, выморозились все ненужные думы, остался только покой.

Ближе к площади, сейчас — почти пустой, людей стало больше. Кася шла за парнями, вроде знакомыми, а вроде нет, в сумерках не разберешь лиц, а голоса казались чужими.

— Слышали, слышали? У родника по ночам удавленница ходит, плачет.

— Жениха ищет, видать.

Самый низенький, может — самый младший, засмеялся, тихонько, ехидно.

— Так где тот жених… Проехал мимо и был таков!

— А вот возьмет и схватит кого, случайного.

— Скажет “Женись на мне, добрый молодец!”

— И ты тогда сразу в кусты!

Раздался хохот, грохнул, как раскат грома.

Кася поморщилась.

У отцовской лавки никого не было, наверху горел свет. За углом торговали пирогами, остатками, но еще теплыми и вкусными, Кася взяла один и съела прямо тут.

В небе зажигались звезды, по-зимнему крупные. Ярко блестела щербатая, убывающая луна.

— Холода скоро грянут, — сказали рядом. — Ух, такие холода, что мало не покажется!

Кася вздрогнула и обернулась.

— Здравствуй, тетка Ждана.

Сваха улыбнулась. Была она закутана в теплый пушистый платок, заколотый у горла булавкой с блестящим камушком. Красная кичка с маленькими рожками тоже пряталась под платком.

— Что, дома не сидится?

— Насиделась, — улыбнулась Кася в ответ. — К отцу ходила.

— И в храм, я тебя видела, — в сумерках глаза было не разглядеть, только темные провалы на лице, но Касе казалось, что Ждана ее рассматривает пристально, въедливо, как будто бы изучает. — Похвальное рвение, сказал бы мой духовник, не всякая девка в храм каждый второй день ходит.

— Так разве ж это запрещено? — спросила Кася, а у самой в груди похолодело.

— Так я ж разве говорю, что плохо? — Ждана потрепала ее по плечу. — Домой-то не идешь пока? А то нам в одну сторону, расскажешь мне, как там Маржанка устроилась.

После свадьбы Кася видела Ждану мельком и издалека. Она вроде заходила к родителям, но не при Касе.

— Разве матушка вам не рассказывала?

— А я от тебя послушаю. У тебя глаза молодые, видят больше. Или ты ждешь кого?

Кася не ждала.

Ждана не спрашивала, как иные сплетницы, она слушала, и Кася, сама не заметив, выложила ей все, что было на душе. И про дом новый Маржанкин рассказала, и про матушку Якуба, спокойную, тихую Станну, и про то, как ей самой в Торжке жилось.

— Что, не понравилось в большом городе? — усмехнулась Ждана.

— Понравилось, — Кася пожала плечами.

Только стены каменные давили. И тоскливо было, потому что не знала там Кася никого, а с кем знакомилась — те все равно чужими остались.

Софья водила дочерей к родне, полузнакомой, другой совсем.

— Я ж и раньше ездила, — сказала Кася. — Давно.

— Ну так то давно, — понимающе кивнула Ждана. — А сейчас у тебя здесь подруги… и, может, любый кто есть?

Касе показалось, что Ждана хитро щурится, и в голосе у нее тоже была эта хитрость: вроде задала вопрос, а вроде как и не вопрос это, можешь ответить, а можешь не отвечать.

— Нет у меня никого, — сказала Кася.

Ждана хмыкнула.

Они были около ее двора. Резные ворота стояли закрытые, из-под забора лаял пес, копал, почуяв хозяйку. Ему отвечали соседские собаки.

— Ну, нет — значит, нет, — Ждана положила руку Касе на плечо, родственным, добрым жестом. — Всему свое время. Хорошего вечера, Касенька. Матушке от меня нижайший поклон.

— Хорошо, тетка Ждана, передам!

Скрипнула калитка. Собачий лай сменился ласковым поскуливанием, повизгиванием, зашуршали под лапами пожухлая трава и рассыпчатый снежок. Кася слышала, как Ждана смеется, говорит псу “Ну, хватит, хватит”, как стучат ее шаги на деревянном настиле во дворе.

Изо рта вырывался пар. Осень закончилась, зима вошла в силу.

Звезды набрякли от мороза серебряным светом, закат холодно алел, пахло вечерним дымом. Кася слышала, как зазвонили храмовые колокола, и поспешила домой.

* * *

— Ты слышала? — сказала Агнеша. — К нам гостей принесло.

Она к Миле пришла, но Мила еще из отцовской лавки не вернулась, вот и пришлось Агнеше с Касей чай пить.

— Каких гостей? — спросила Кася.

Дороги промерзли, но снег пока толком не лег. Лед на реке встал и был еще хрупким, непрочным: собаку выдержит, а под человеком треснет и провалится. Не открылся пока зимний путь и не должно быть в Старореченске гостей.

Потому Кася и удивилась.

И обрадовалась: вдруг Щука с сынками своими вернулся? Вдруг Богдан? Но нет, эти бы в городе приют нашли

— То ли цыгане, — начала Агнеша издалека. — То ли бродяги просто. Встали у леса, огни вчера видели. Парни ходили, проверяли.

— И что сказали?

— Ничего, — Агнеша покосилась на нее. — Сегодня вечерять будем, расскажут. Пойдешь?

Конечно, Кася пошла!

Она давно хотела куда-то выбраться, но самой спрашивать было стыдно, а Мила почти никуда не ходила.

Не узнать ее было. Матушка радовалась, говорила: успокоилась Мила, повзрослела. А Кася думала: сестру как проклял кто. Там, где Софья видела покорность и степенность, Кася разглядела потухший взгляд и тоску. Как будто бы Василинкина смерть от Милы кусок откусила, душу ей заморозила.

Кася ластилась к сестре, а та ее отталкивала, и вот это было горше всего.

— Ничего, — сказала Агнеша, когда Кася ей про это все рассказала. — Оттает, отойдет. Еще немного — и Святки, гулять будем и людям головы дурить. Мила всегда первая, когда надо подшутить над кем-то.

Говорила она спокойно, а глаза у самой были грустные, так что Кася не поверила.

Сидели они тем вечером в темной, маленькой избе. Хозяйка ее, старенькая Леля, была уже подслеповата, глуха и бродила среди молодых гостей, как призрак. Мила пришла позже всех других девушек, села рядом с Касей, равнодушная ко всему, ей принесли угощение, прялку, ее гладили по голове, обращались к ней в беседе, но Мила отвечала односложно, невпопад и прялки не коснулась.

Когда в избу зашли парни, Мила дремала у Каси на плече. Она встрепенулась на шум, подняла голову, сонно хлопнула глазами и усмехнулась.

— Может, пойдем? — Спросила Кася. — Раз устала.

— Не-е, — зевнула Мила. — Давай посидим еще. Вдруг, что расскажут.

С парнями стало громче и теснее. Глеб сел поближе к сестре, остальные трое заняли лавку в углу. Кто-то нанес снега, и Ялинка, та из девушек, которая договаривалась с бабушкой Лелей, ругаясь, пошла убирать, пока не растаяло и не растеклась по полу грязноватая водица.

— Что там? — спросила Агнеша. — Ходили?

— Ходили, — кивнул Глеб. Выглядел он спокойным. — Костры жгут, бродят вокруг. Повозки у них, одна крытая.

— И зверушка! — засмеялись из угла. — Хвостатая такая, маленькая.

— Обезьяна это!

— А то я не знаю!

В углу завозились, Ялинка шикнула на них и пообещала отходить веником, если будут шуметь.

— Что же это за вечерки такие, где шуметь нельзя! — возмутились в углу.

— Ты скажи, что и тискать девок нельзя!

— Я тебе потискаю, — прикрикнул Глеб. — Так зажму, что тискалка отвалится.

Девушки захихикали. Мила тоже усмехнулась.

В сторону Глеба она даже не смотрела.

— Люди как люди, — пожал плечами Глеб. — Не цыгане вроде, просто бродяги. Старики в основном.

Кто-то разочарованно вздохнул. Кто-то засмеялся, мол, а что вы хотели — колдунов пришлых? Кто-то зацепился за это, потянулись байки, одна другой страшнее. Девки визжали, парни смеялись над ними, а сами тоже нет-нет, да переходили на шепот. Бабушка Леля вышла из своего закутка и сидела с ними, тоже слушала, цокала языком.

Хорошо было, если бы не скреблось у Каси на душе что-то, не царапалось. Как будто бы все эти разговоры о мертвецах и колдунах выворачивали к тому, что она услышала. Про удавленницу у родника. Про Василинку.

И когда Мила, тихая настолько, что про нее забыли, снова подняла голову и шепнула на ухо:

— Кася, тошно мне от них, пойдем, а?

Кася радостно согласилась.

* * *

Луна шла на убыль, истерлась до половинки. По припорошенной снегом земле рассыпались отблески огня из чужих окон. Дымом пахло и холодом.

Мила шла быстро, как будто пыталась сбежать. Кася едва за ней поспевала.

— Ну, подожди, ну, куда ты! — выдохнула она в спину сестре, и та остановилась.

Улица была узкой. Высокие заборы из грубых досок жались друг к другу, один человек легко пройдет, два — потеснятся, заденут друг друга плечами. Мила стояла к Касе спиной, она поникла, ссутулилась вся, будто пряталась. Не пройти так просто к сестре, не заглянуть ей в лицо, если только сама не захочет.

— Мила, ты чего?

— Ничего! — бросила та резко. — Холодно!

Где-то тоскливо завыла собака.

Мила тяжело вздохнула и, не оборачиваясь, взяла Касю за руку, потянула за собой.

Мертвая трава цеплялась за подол.

— Ты из-за Глеба ушла? — спросила Кася.

Мила ответила не сразу.

— Нет, что ты! — певуче произнесла она. — Не из-за Глеба. Дался он мне!

— Из-за того, что они говорили? Ну, про колдунов и мертвецов?

Рука Милы дернулась, чуть не потеряла Касину руку. Они уже свернули на улицу пошире, шли почти рядом.

— Да, — сказала Мила тихо.

— Мне тоже от этого тошно, — выдохнула Кася.

Мила обернулась к ней, встала так резко, что Кася чуть не упала, ткнулась лбом в плечо сестры, в белый платочек. Мила тяжело дышала рядом, пар из ее рта таял в воздухе.

— Противно мне, Кася, все это слушать, — сказала Мила севшим, глухим голосом. — Как будто бы мою память берут — и ноги об нее вытирают, — она сухо сглотнула. — Дура Василинка была, но никто такого не заслужил!

Кася обняла сестру и они постояли так. Прошла мимо баба, проковылял старик, опираясь на палку, пробежала темная низкая тень — собака, а, может, лиса из леса забрела. Лес-то рядом, вон, за изгородью виднеется черная его полоса, а над ней звезды горят и облачко серебристое ползет, рваное, как саван.

Из труб дым идет прямо вверх, тает в вышине.

— Кася, — шепнула Мила. — Сходи со мной к часовне?

— Зачем? — не поняла Кася.

— К роднику. К Василинке.

Кася моргнула. На глазах выступили слезинки — от холода, не от разговоров этих.

— Когда?

— Прямо сейчас, — Мила схватила ее за руку, крепко, почти больно. — Пойдем, а?

— Среди ночи?! Мила, ты чего?

— Не спрашивай, — прошептала, нет — прошипела сестра. — Хочу сама посмотреть, не ходит ли…

Так вот, в чем дело! Мила, значит, тоже услышала эти разговоры, про удавленницу у родника.

— Ладно, — сказала Кася. — Пойдем.

До часовни и родника они шли притихшие, только коротко направляли друг друга, когда вспоминали, куда свернуть. Кася слышала дыхание — и свое, и сестры. Мила дышала резко, как больная, хлюпала носом — плакала, значит. Плакала и молчала.

Рядом с источником было холоднее и ночь будто бы загустела до угольной черноты. Часовня стояла темная, ни огонька, и все вокруг молчало, только деревья вокруг шелестели, поскрипывали, звезды путались в их ветвях, серебряный осколок луны отражался в незамерзшей еще воде.

— Пришли, — шепнула Кася и скорее угадала, чем увидела, как кивает сестра.

Треснула под ногой сухая веточка — Кася вздрогнула и схватилась за руку Милы.

Скрипнуло что-то, пролетела по небу большая мягкая тень. Мила споткнулась о корень, ойкнула, едва ли не подпрыгнула. Кася остановилась и рассмеялась.

— Ты чего?

— Ничего! — ответила Кася сквозь смех. — Сами себя боимся.

И правда — чего бояться-то? Мертвой подруги? Того, что оступишься и нос расшибешь? Кася посмотрела на чернеющую гладь воды, вспомнила лето, яблоко, Лису, разговор тот — вот тогда, пока старушка-богомолка не появилась и не прогнала чужака, было страшнее.

Искать в темноте холмик земли с деревянной оградкой было тяжело, но Мила нашла. Кася подумала, что, может, сестра сюда ходит тайком, так же, как она сама ходит в церковь и ставит свечу святому Христофору. У Каси своя тайна, у Милы — своя, и Милина тайна горше. По самоубийцам скорбеть нельзя, а в том, чтобы за доброго знакомца помолиться ничего плохого нет. Кася жалась к сестре, пока та стояла и смотрела на темный холмик земли, на котором лежала придавленная камнем лента, кусочек пирога, который еще не утащили птицы, и стеклянный подсвечник с оплывшим, потухшим огарком.

Значит, не только Мила сюда ходила, но и кто-то еще. Может, матушка Василинкина, может, кто из подруг или братья. Или старушка из часовни ухаживает?

Кася слышала собственное дыхание и дыхание сестры, ставшее почти ровным, без тяжелых вздохов и всхлипов.

О чем Мила думала?

Кася и хотела бы знать — вдруг, о том же, о чем она? — и спросить боялась.

Станет ли Василинка русалкой?

— Мила, — позвала Кася.

— Что? — отозвалась сестра таким же шепотом.

— Давай ей бусы оставим?

— Зачем? — ответила Мила. — Зачем ей там бусы? Кася, не говори ерунды!

Кася почувствовала, как уже не от холода, а от стыда щеки вспыхнули. И правда: что это она удумала, покойнице бусы дарить, как будто бы живой подруге? Глупости такие!

А ведь хотелось, рука сама потянулась под ворот, где три нитки висело — это Кася к вечеркам принарядилась.

— Брось, Кася, — сказала Мила, будто бы почуяла, о чем сестра думает. — Сорокам только радость подаришь. Не нужны мертвым бусики, не ходят они по земле.

Кася вздохнула и опустила руку.

— А зачем мы тогда пришли? — спросила она.

Мила не сразу ответила, вздохнула:

— Так… Проведать.

Тут скрипнула дверь часовни, послышались шаркающие шаги. Блеснул крошечный огонечек.

— Кто тут бродит опять? — удивительно громко спросила старушка-богомолка прямо с крыльца. — Ишь, ходят! Любопытно им, проклятым!

— Молчи, — шепнула Мила.

Кася и не хотела ничего говорить. Думала только о том, кто же еще сюда приходил, а если приходил — то неужто тоже по темноте?

Они обе, стараясь не наступить на что-то хрупкое, ломкое, трескучее, ушли. Кася обернулась — теплый огненный отсвет мелькнул среди деревьев. Старушка так и стояла на крыльце, всматривалась в темноту.

Домой они пришли промерзшие, усталые, но вовремя — Софья даже не хватилась дочерей, веря, что они с подругами сидят в теплой избе. Кася смотрела, как разрумяненная Мила разматывает платок, снимает шубку, как трет ладонями щеки, поправляет выбившиеся прядки, прилипшие ко лбу. Казалось Касе, что проступает, наконец, та, прежняя Мила — улыбчивая, веселая, острая на язык.

И так хорошо от этого было, так легко, что в груди тянуло сладко и дышалось легче. И заснула Кася легко, не ворочаясь.

* * *

Приснилось Касе той ночью, что пришел к ним в гости Богдан. Вернулся, значит. Сидит за столом, улыбается, а зубы у него такие белые, ровные, крупные. Шутки шутит, чай пьет, о своей жизни рассказывает.

— У меня, — говорит, — кафтан новый, серебром шитый, соболями подбитый. Пуговицы на нем литые. И сапоги новые справил, и шапку — ох, шапка у меня знатная! Боярину впору будет!

Смотрит Кася — одет он так, как она запомнила, только рубаха красная и ворот у нее истрепался.

— Так где же, — спрашивает, — кафтан новый?

— А в доме! — отвечает Богдан и опять улыбается. — Дом у меня теперь, Касенька. Ладный такой, деревянный, в лесу стоит — далеко отсюда. Печка в нем справная, белая, горница просторная, крыльцо резное. Двор богатый. Братья мои рядом живут. Поедешь со мной?

— А как же мы поедем? — спрашивает Кася.

И думает: какие братья, нет у него братьев, кроме Сенечки, а Сенечка — вот он, тут был недавно. В храме служкой ходит, ступеньки подметает.

А за окном — ночь, прилипла к нему, смотрит внутрь. Ничего не разобрать, зима ли, осень ли, лето ли жаркое снаружи. Темно — и все.

— Так я коня завел! — говорит Богдан. Зубы его сверкают, как жемчуг, улыбка широкая, довольная. — Быстрый, как ветер, и выносливый — двоих сдюжит, вынесет. Сейчас выедем — к рассвету дома будем, с вьюгой напару быстро домчим. Что, Кася, пойдешь со мной?

Кася оглянулась. Родительский дом, родной и знакомый, казался надежным, теплым, никуда не хотелось идти. Даже с Богданом.

— Нет, — говорит она. — Что торопиться? Успеется.

— У меня подарок тебе есть! — Богдан наклоняется ближе, шепчет жарко. — Ленты и жемчуга, платье новое, венчик свадебный — не хуже, чем у сестры твоей был. Серьги серебряные, кольца — всего много, лежит дома, ждет тебя. Поедем со мной!

— Нет, — говорит Кася и сердце бьется часто-часто, как птичье. — Батюшкино благословение бы получить — оно дороже жемчуга и серебряных серег.

— Ах, вот ты как! — кричит Богдан. — Вот, значит, как ты ждала меня, Катаржина! Вот как ты вернуться просила!

Зубы его блестят, улыбка стала — что оскал, недоброй такой. Сам Богдан растет, выше становится, шире в плечах. Нависает над Касей, как медведь, страшно.

— Я к тебе вернулся, — говорит он.

— Я за тобой приехал! — встает из-за стола и хватает Касю за руку.

— Я тебя с собой забрать хочу!

Касе снилось, что они как перышко, на которое подуешь — и оно полетело, из горницы оказались прямо в сенях. Стоит Богдан у двери — а за ним темнота зимняя. Месяц светит, снег серебром блестит, убегает вдаль бескрайнее поле. Ветер играет — носится зайцем, искрится поземка, звезды на небе смеются, перешептываются.

— Пойдем со мной, Кася! — говорит Богдан и руку к ней тянет. — По-хорошему прошу, пойдем!

— Нет! — отвечает Кася и хватает вилы, прислоненные к стене. — Уходи!

Слышит она — перезвон серебряный, бубенцы будто. Видит — конь черный встал за дверью, фыркает, бьет копытом. И глаза у него — огненные.

— В последний раз спрошу тебя, Кася, — говорит Богдан. — Откажешься — не увидишь меня больше.

Поник он весь, и чует Кася, как у самой у нее в груди вьюга воет, царапается ледяными когтями. Страшно Касе, тоскливо, больно.

— Пойдешь со мной? — спрашивает Богдан тихо.

— Пойдешь? Пойдешь? Пойдешь? — отзывается по углам.

— Пойдешь, пойдешь, пойдешь! — смеются звезды.

— Пойдешь! — шелестит поземка. — Пойде-еш-ш-шь!

— Никуда не пойду, — отвечает Кася и вилы покрепче перехватывает.

И думает: откуда вилы, никогда тут вил не было, вилы в сарае хранятся, а в сенях только грабельки, которыми во дворе листья прибирают, да метла еще.

Вот тут-то Кася проснулась, как из воды вынырнула, задышала часто-часто. Вслушалась в темноту — тихо, только шебуршит что-то, может, мышь, может, другой зверек в дом пробрался, спрятался от холодов. И Мила дышит рядом, легонько, ровно так. Снится ей, наверное, что-то светлое, хорошее, вот пусть и дальше снится, не надо будить.

Святочных гуляний Кася ждала как никогда раньше: большая уже, вызывалась в лавке помогать — и отец ей позволил, значит, и на гуляния отпустит, не только гадать с подругами. Вот она и думала, как вместе с ряжеными пойдет, рядом с Милой, как весело будет. Хотела парнем нарядиться, сделать усы из щетины, шапку старую отцовскую стащить, спрятать под нее косу.

Ждала посиделок вечерних, страшных сказок — и сама вспоминала те, что бабушка рассказывала, готовилась.

Приставала к Миле, спрашивала у нее, как та ходила, не страшно ей было козой рядиться? Не страшно было людей дурить, не стыдно — похабные песни под окнами распевать? Не случалось ли чего такого — чтобы у самих ряженых в голове путаница была или ходил с ними кто чужой, не человек вовсе? А то бабушка говорила, что оделся один парень мертвецом, а потом встретил черта — и умер.

Мила посмеивалась, охотно рассказывала и придумывала не менее охотнее, чтобы сестру развлечь. Все лучше, чем тосковать вечерами. Болтали они, как прежде, и Мила была прежней, настоящей собой. Горе, захватившее ее после Василинкиной смерти, сгладилось, выцвело, истлело, а с горем этим закончилось муторное, неустойчивое предзимье и началась настоящая зима.

Снег лег, река замерзла — мир стал белым-белым, чистым-чистым. Потянулись по снегу и льду дороги, лошади тащили по этим дорогам сани, в санях сидели люди, закутанные в шубы и шерстяные платки. Томаш думал о том, что после Рождества и сам отправится по зимним дорогам, навестит старшую дочь в новом доме, посмотрит, как устроилась. А пока и здесь дел было много. Не только в лавке — в доме-то еще две дочери остались, пора им женихов искать.

Работника он себе нового нашел, взял вместо Богдана долговязого Кутжу. Тот заходил на обед, сидел, сутулясь, краснел, когда Мила говорила что-то, и отвечал невпопад, но батюшка его хвалил, значит, с работой тот справлялся хорошо. Кася видела, как матушка смотрит на Кутжу, как холоден ее взгляд — и улыбка при этом мягка и приветлива.

Текла жизнь: не такая, как прежде, другая, но текла неумолимо, как река. Кася работала в лавке, заходила в церковь — ставила свечу Христофору, заглядывала к бабушке — однажды столкнулась у нее с Жданой и отчего-то смутилась этому. И на посиделки тоже ходила, слушала, что говорят.

* * *

Лису она не сразу узнала, да и как его узнать, когда он отрастил бороду и потерял где-то свою меховую шапку. Зашел в лавку человек, невысокий, юркий, как подросток, весь в красном — шапка суконная, кафтан с черным мехом на рукавах, пояс широкий, с кистями. На ногах — блестящие сапоги, новые, аж скрипели. Совсем не тот Лиса, которого она помнила, пока не заговорил — и не подумала бы, что он.

Взгляд Каси зацепился за красное, задержался на нем, но недолго. Кася бегала туда-сюда, помогала с товаром, пересчитывала глиняную посуду, которую привезли вчера, отбирала побитую, перекладывала сухими травами ткани, проверяла, не испортилось ли что, не завелись ли голодные жучки. Не до людей ей, пусть с ними Кутжа разбирается, он за старшего.

— Я ищу мех. Лисий. Целые шкурки, не обрезки.

Кася, застывшая на пороге между лавкой и маленькой тесной кладовой, замерла. Голос Лисы, вкрадчивый, с призвуком чужой речи, она узнала.

— Нет ли у вас?

— Кася! — окликнул ее Кутжа прежде, чем Кася успела нырнуть в прохладную тишину, к полкам, заставленным мешками и ящиками. — Побудь здесь! Я наверх сбегаю.

— А-а-а, госпожа Катаржина, — Лиса широко улыбнулся и снял красную шапку, приложил к груди, поклонился. — Рад видеть.

— Здравствуй, Лиса, — сухо ответила Кася.

Она не знала, что делать, куда девать руки и взгляд — как вести себя рядом с этим человеком, о чем говорить с ним и надо ли говорить вообще. То ли про Богдана спрашивать, то ли сказать про Василинку, злой привет передать Красавице, то ли сделать вид, что ничего не было. Вот Кася и молчала, только посматривала на Лису коротко, исподтишка.

Мелкие косы исчезли, он остриг волосы. Над левым ухом, от кромки волос почти до затылка дугой пролег страшный рубец. Лиса провел по нему рукой, усмехнулся:

— Подарочек оставили вот, — сказал он, как будто извинялся. — На память. И шапку отобрали, надо новую справить.

Вся его одежда сияла новизной, яркая, красная, не успевшая выцвести и запылиться.

— Я в долгу не остался, — Лиса смотрел на Касю пристально, как тогда, у родника. — Одного без головы оставил, второго без глаза. А вы тут как живете, госпожа Катаржина? Как сестрица старшая? Хорошо ей замужем?

— Хорошо, — ответила Кася коротко.

— А то смотри, — Лиса сощурился, темные глаза его смеялись. — Если плохо ей при муже, я с ним поговорить могу. Я как раз туда еду, может, привет от тебя передать?

— Не надо, — ответила Кася.

Ей казалось, что губы немеют и колени стали вдруг непослушными, мягкими, того и гляди — подломятся. Кася положила руки на прилавок, оперлась на него.

— Скучная ты, госпожа Катаржина, — рассмеялся Лиса и тут же посерьезнел. — Шутки не подхватываешь и отвечаешь скупо. Может, хоть подскажешь мне, с чем в гости пойти к доброй женщине, чтобы дурную весть смягчить?

Кровь прилила к щекам, стало горячо и страшно.

— Богдан? — выдохнула Кася, глядя Лисе прямо в глаза.

Тот дернул бровью, серьезный весь и грустный, кивнул коротко и тихо сказал:

— Правильно поняла, умная. Это к тебе он бегал утром, прощаться?

Слезы потекли по лицу, горяченные, соленые. Кася вытерла их рукавом, шмыгнула носом и кивнула.

— Ко мне.

Лиса не ответил ничего. Они оба молчали, было слышно, как снаружи, за стенами лавки, переговариваются люди, идут мимо, смеются. Кони копытами цокают. Собака залаяла, взвизгнула коротко — и замолчала.

Скрипнула дверь, вернулся Кутжа с мешком. Кася, отвернувшись, чтобы тот не увидел заплаканного лица, юркнула в кладовку, спряталась в углу, рядом с большим мешком — в нем была какая-то крупа, может, горох, может, что другое — привалилась к нему и сидела так, вытирая слезы. Здесь было прохладно, из-под закрытых ставень веяло морозным воздухом с улицы. И темно, едва-едва различишь, где мешки лежат, а где сундук. Касе, напуганной, зареванной, казалось, что шмыгают по кладовке какие-то маленькие тени, шебуршат, хихикают. Крысы, подумала она, надо сказать отцу, сказать Кутже, кому-то сказать…

Богдан умер.

Вдали от дома умер, среди чужих, один.

Не помог святой Христофор.

Скрипнула дверь, раздались осторожные шаги. Кутжа зашел, растерянный и удивленный.

— Кася, — начал он тихо. — Тебя обидел гость? Сказал что не то?

— Н-нет, — Кася замотала головой. — Не обидел!

И правда — не обижал ее Лиса.

— Я сейчас, Кутжа! — Кася вытерла лицо рукавом, встала, отряхнулась. — Вернусь. Ты иди!

Кутжа в сумраке посмотрел на нее, мелькнуло его бледное лицо с темными провалами глаз, под ним — светлый ворот рубахи.

— Ладно, — протянул он недоверчиво. — Может, позвать кого? Батюшку?

— Нет, нет, не надо! — отмахнулась Кася.

Матери сказать? Кася представила, как Софья слушает ее всхлипы и заикающийся рассказ, как смотрит свысока, горделиво, будто княгиня, как говорит холодно: это, Катаржина, грустно, но слез твоих он не стоит, ты поплачь и успокойся, сам виноват, горевать не надо! И от мысли этой Касе еще больше захотелось плакать. Она прижалась лбом к шершавой стене, вцепилась зубами себе в запястье, прикрытое рукавом, и глухо завыла.

А потом завизжала, потому что крыса, большая, юркнула прямо у ноги, задела подол.

Кутжа тут же явился, влетел, схватил ее за плечи, встряхнул:

— Госпожа Катаржина!

— Крыса! — выпалила Кася. — Тут крыса бегает! Большая!

Кутжа отступил назад, выдохнул, провел ладонью по лицу.

— Кася, — сказал он. — Иди-ка домой сегодня. Ушел он, ушел уже, — добавил Кутжа, заметив, как она вытянулась, пытаясь заглянуть в распахнутую дверь. — Грустный ушел, сказал, что не хотел тебя расстроить. Кася, что случилось? — спросил Кутжа ласково, как будто была Кася маленькой девочкой, а он — ее старшим братом. — Это же был тот степняк, да? Который с Миклашем наперегонки?.. Кася…

Он узнал, догадался, понял! Кася застыла, прижала руку к губам, укусила сама себя за палец. Слезы стекали по щекам, по подбородку. Глаза распухли, болели, нельзя столько плакать.

Подумаешь, умер и умер, она же ничего ему не обещала!

А как будет Оксана теперь? Сенечка? Девочки?

Вот, значит, что с Милой творилось — горе горькое, а сказать некому, нельзя!

Подумаешь: умер и умер…

Далеко от дома умер, один, вот что страшно!

— Кася!

Не к тому ли снился? Не про то ли говорил во сне?

И с собой звал… хорошо, что не пошла!

Ее-то какое дело? Она не соглашалась и не обещала ничего! Даже не любила, так — самую малость…

— Касенька…

Одному в чужой земле холодно спать, Кася.

И темно там. Так темно, так страшно. Ни отблеска света, ни пения птичьего, ни солнца, ни луны, ни звезд — ничего нет.

* * *

Кася открыла глаза.

Пахло едко, неприятно, так и тянуло чихнуть.

Отец наклонялся над ней, держал прямо у носа тряпицу, как увидел, что Кася очнулась, тряпицу эту убрал и тут же пахнуть перестало.

— Касенька… — отцовская рука, большая, теплая, шершавая, коснулась ее лба, пригладила растрепавшиеся волосы.

Из приоткрытого окна тянуло морозной свежестью, хрусткой такой, сладкой. Кася вздохнула, глубоко и медленно, почувствовала, как плотная, темная пелена перед глазами рассеивается.

— Что слу…

— Это я должен спросить, — вздохнул Томаш. — Кутжа сказал, ты крысы испугалась. Ну большая же уже, — мягко пожурил он. — И какие крысы у нас? Всех вывели. Зря я кошек двух держу что ли?

Кася моргнула. Она лежала на лавке наверху, у отца. Был еще день, светло. Или, может, это уже другой день? Что, если Кася провалялась в беспамятстве всю ночь? Но тогда бы, наверное, ее домой отнесли. Или как?

Томаш встал, скрипнули под его ногами доски. Рядом с отцом, с теплом, которым от него веяло, с привычными запахами, домашними, которые не перебивали никакие запахи лавки, Касе стало спокойно, хотя и неловко самую малость. Надо же — упала, и правда — как маленькая!

Вспомнилась Аника-Вельгемина, тонюсенькая, бледная, почти прозрачная.

Кася села на лавке. Голова была тяжелой, в груди как будто бы пусто. Нос распух, все лицо стянуло. Красивая она сейчас, наверное, с красным носом и опухшими глазами. Ой, красивая. Стыдно!

— А плакала чего? — спросил Томаш. — На, умойся.

Он подал ей воды, деревянный черпак ударился о зубы — Кася поняла, что рука у нее дрожит. Вода была ледяной, вкусной. Чистая тряпица, смоченная в воде, стерла с кожи соль, стало легче.

Богдан умер.

Вот чего она плакала. Крыс Кася не боялась, даже больших. И лягушек не боялась, и змей. И мертвецов тоже не боялась, однажды наспор ходила в заброшенную избу о оврага, там, говорили, старик мертвый сидел на крыльце по вечерам — врали. Никого там не было, только птичье гнездо и гнилые доски. И деревце сквозь пол росло, березка.

Горло как невидимая рука сжала, хочется сказать слово — а не можешь.

Томаш посмотрел на дочь, покачал головой. Кася отвела взгляд. Вздохнула глубоко-глубоко, аж больно в груди стало. Снаружи, невдалеке раздался звон колокола — время текло, уже за обед перевалило.

Дошел Лиса до Оксаны? Сказал?

— Так что случилось, Кася?

Кася открыла рот, губы едва разомкнулись.

А Лисе, наверное, еще хуже.

— Может, если не мне, то матушке скажешь? Обидел кто-то?

— Нет, — Кася покачала головой. — Не обидел.

Тяжело как говорить, а! Хочется спрятать свою боль, не даться в руки, как зверек с поломанной лапкой прячется, хочется сжаться, юркнуть в темноту и сидеть там. Вдруг откроешься — и еще больнее станет? Пока молчишь, думаешь, что все это страшный сон, а скажешь, выпустишь слова в мир — и закрепишь их, станет оно свершившимся, настоящим.

— Один гость зашел, — сказала Кася тихо, потому что язык еле ворочался. — Он на свадьбе был, со Щукой, помнишь?

— Помню, как не помнить, — кивнул отец.

— С ними Бондан ушел тогда, ну… Яна сын.

— Помню я, кто такой Богдан.

Отец, казалось, нахмурился.

— Ну вот умер он, — сказала, наконец, Кася.

— Кто?

— Богдан же!

Она подняла на отца глаза — Томаш стоял, прямой, спокойный, только побледнел. Открыл рот — и тут же закрыл. Сел рядом, запустил пальцы в волосы, выдохнул медленно. Касе хотелось прильнуть к отцовскому плечу, как в детстве, но она дичилась, сидела рядом, постукивала ногой по полу, сжимала в пальцах концы плетеного пояска.

Когда о Василинке узнали, Томаш ходил грустный. Думал, наверное, о том, что у него тоже дочери, а тут-то что?

Сам же его выгнал!

— Дурная голова… — пробормотал Томаш.

Кася шмыгнула.

И тут же вытерла под носом рукавом — нечего опять слезы разводить. Мало ли людей умирает в городе? По каждому не наплачешься.

А Оксану жалко!

— Кася, пойди-ка домой, к матери, — сказал Томаш и приобнял дочь за плечи.

— Зачем? — встрепенулась Кася.

— Может, ей нужно что? А мы с Кутжей крыс проверим, нечего им по кладовым шнырять и мешки портить. Давай, давай, — он легонько подтолкнул ее. — Не будешь слушаться — не разрешу больше помогать!

Угроза подействовала, хотя Кася и понимала, что отец не взаправду грозится. Просто хочет, чтобы она домой ушла.

Вот Кася и ушла. Она собралась, повязала платок на голову, оделась тепло. Попрощалась с Кутжей, посмеялась над тем, как она крысу испугалась, ну правда, глупость же — подумаешь, крыса. Пошла по знакомым улицам, светло еще было, солнце к закату уже клонилось — и все золотилось, и снежок красивый лежал, и мороз был приятный, не кусачий. Шла и думала, что вот умер Богдан — а мир не сдвинулся, как жил — так и живет их город.

Софья удивилась, посмотрела на Касю пристально, почуяла, видать, материнским чутьем, что что-то случилось, но не стала расспрашивать. Усадила дочь бусины перебирать, жемчуг по размеру раскладывать. Кася так и сидела, пока не сгустилась темнота и не стало глазам тяжело. Мила вернулась — она у Агнеши была, вернулся отец, поели все вместе. Перед сном Кася попросила у матушки заварить травы, такие, чтобы без снов спалось.

Крысу, сказала, увидела, здоровенную. Испугалась — глупо так и смешно. Все кажется, что она в углу шастает, большая такая, и хвост гадкий. Сидит щерится, того и гляди — бросится, укусит!

Не хочу, сказала Кася, чтобы она мне приснилась.

И не снилось ей в ту ночь ничего.

* * *

Кася думала, что матушка снова отправит ее к Оксане, высказать соболезнования, узнать, чем живет осиротевшая семья. Но когда Ясна принесла эту новость в дом откуда-то с улиц, Софья покачала головой и грустно вздохнула:

— Жаль парня, — сказала она.

И велела Ясне навестить Оксану, как получится.

— Матушка, — сказала Кася, когда они с Софьей остались одни. — Может, мне к Оксане сходить?

Софья вышивала оклад для иконы, красивый, с серебром и камушками, с мелким бисером, для которого была нужна тонкая, как волосинка, игла.

— Зачем? — спросила она, не отрывая взгляда от этой иглы, не поднимая головы от работы.

Кася замерла. И правда, зачем? Может быть, потому что не чужие люди: Богдан на отца ее работал, да и с семьей его Кася знакома, в гости ходила. Один раз. Когда извинялась за разбитую бровь.

— Ну так я же Оксану знаю. И девочек. И Сеню.

— Ясна их тоже знает, — ответила Софья.

Игла проткнула полотно, потянулась нитка. Бисеринки, одна за другой, вставали на свои места.

— А тебе незачем туда ходить, Катаржина. Не по брату скорбишь и не по жениху.

Сказала — как отрезала.

Касе хотелось вскочить, топнуть ногой, толкнуть стол так, чтобы матушкино рукоделие полетело на пол, чтобы блестящие бусины отскакивали от пола, катились прочь, застревали в половицах! Хотелось бросить в стену медный кувшин с водой, чтоб загрохотал! Хотелось сбежать вниз по лестнице с криком, хотелось сделать что-то такое, такое, ну, громкое, злое! Чтобы перестала матушка быть спокойной и холодной.

Так хотелось, что Кася зубы сжала, выдохнула громко, фыркнула.

Софья бросила на дочь короткий взгляд.

— Выйди, — велела она строго. — Найди себе дело, если со мной не нравится.

И Кася встала и вышла, поклонилась матушке в дверях, но сделала это без любви и уважения.

Грешно это. И стыдно должно быть, но Кася так разозлилась, что не собиралась стыдиться.

Она пристала к Ясне, помогла старой Полине у печи — чуть успокоилась от запахов пищи, от близости огня. Прошлась с веником в столовой. Накинула тулуп — и вышла за дверь, смахнула снег с крыльца. Сходила в хлев, но там ей работы не нашлось. Кася постояла на холоде, подышала. Гнев на матушку прошел, сменился сожалением. Кася посмотрела наверх, туда, где виднелось окошко матушкиной светлицы, вздохнула и вернулась за шубой.

— Я скоро! — крикнула она Ясне, повязывая платок.

— Куда? — отозвалась та.

— К отцу Павлу схожу, — ответила Кася.

Ясна посмотрела на нее, покачала головой. Может, поняла все. Может, о чем своем подумала.

— Ну, иди, милая. До обеда-то вернешься?

— Постараюсь! — крикнула Кася уже из сеней.

День был морозным и ясным, пар шел густой-густой изо рта, от боков лошадей, из каждой открытой двери. Кася к храму почти летела, гнал ее стыд, тот самый, который и должна испытывать непослушная, злая дочь, когда про мать дурное подумала. Но кроме стыда сидело в Касиной душе невысказанное горе, сидело и ело ее поедом, в мыслях жило, как червь живет в яблоке. Касе нужно было облегчить душу, поговорить с кем-то об этом всем: о Богдане, о своей тоске, которой быть не должно, о короткой первой любви. Чтобы не проникло это горе в сны, не подточило душу, не мешалось, не болело, как неправильно сросшаяся кость.

С отцом нельзя — не говорят о таком с отцами, с матушкой — не выйдет, Мила, может, поняла бы, как девушка девушку, но Мила уже третий день у Агнеши ночевала.

Вот с бабушкой можно, бабушка поймет, как тогда, летом. Прижмется Кася к бабушкиному плечу, наплачется вволю, успокоит душу.

Но прежде нужно к священнику, пусть скажет, как поступить и что сделать. Отец Павел хороший, строгий и справедливый. Он их всех троих грамоте учил, наставлял в детстве, слезы вытирал, бывало. Вот поговорит с ним Кася и поймет, что ей делать, как ей поступить, как саму себя простить и за любовь к Богдану, и за неуважение к матушке, и за горе это, и за слезы свои.

Так рану сначала чистят, промывают водкой или железом раскаленным жгут, а потом уже оборачивают тряпицей и читают заговор, чтобы не болело.

Снег искрился на солнце, ноги скользили там, где дорога покрылась ледком.

Небо было глубоким и синим, слепящим глаза.

Кася видела красные грудки снегирей на голых деревьях, сидели стайкой, а потом сорвались с места.

У храмового крыльца так же толпились нищие, просили милостыню, тянулись к тем, кто шел мимо. Кася оглянулась, поискала Сенечку, и поняла, что не к отцу Павлу она шла — к Богданову братцу. Кася знала, что он здесь, надеялась застать, надеялась — поговорить с Сенечкой, узнать, как они там.

Он как раз набирал воду в колодце, маленький, тоненький в слишком большом для него потрепанном полушубке. Касе стало жалко его, аж в носу защипало, как жалко.

— Сеня!

Он обернулся к ней, лицо удивленно вытянулось. Ведро, которое он только что вытащил, опрокинулось и пролилось на землю.

— Г-г-госпожа Катаржина, — Сеня снял шапку и поклонился.

Кася остановилась в шаге от мальчика. Дыхание сбилось — и от бега, и от волнения. Сеня поднял ведро, вернул на место, замер.

— Хотели что-то, госпожа Катаржина? — спросил он.

Кася видела, что глаза у него покрасневшие, щеки обветренные.

— Я… — начала она. — Я узнать… Как ты? Как матушка?

— Хорошо у нас все, — ответил Сеня, цепляя ведро крючком. — Ну… Насколько может быть хорошо.

— Может, помощь нужна? — спросила Кася, потянувшись к нему.

Ведро с грохотом упало вниз, крючок слетел, Сенечка выругался и наклонился над колодцем. Кася тоже наклонилась: влажный холод поднимался из глубины, темнел сруб, плескалась внизу водица, почти не тронутая морозом — а в ней плавали кусочки льда и упавшее ведро.

Сеня тяжело вздохнул, пар вырвался у него изо рта.

— Я… — прошептала Кася. — Мне так жаль!

— О чем жалеете-то, госпожа Катаржина? — спросил Сеня с горькой насмешкой. — О ведре упавшем? Так не говорите под руку человеку, который работает!

Кася отпрянула, как будто бы он в ее сторону водой плеснул, которой полы мыл.

— Не о ведре! — выпалила она.

— Так о чем же? — сощурился Сеня. — Или о ком же? О брате о моем жалеть решили? — спросил он вкрадчиво.

Кася кивнула и открыла рот, чтобы сказать что-то… что-то, что только складывалось на языке, неловкое такое, глупое. Но не сказала, не успела. Сказал Сенечка.

— А нахрена мне жалость твоя нужна?! — выкрикнул он зло. — Помочь она хочет, посмотрите на нее! — Сенечка был зол и от того казался уже не мальчишкой тоненьким, а взрослым, запертым в детском еще теле. — Белоручка балованная!

Он замолчал, и Кася тоже не знала, что ответить. Нищие молчали, кто-то смотрел на них двоих, ехидно ухмыляясь.

Сенечка глотнул воздуха, поправил на голове великоватую шапку.

— Ты, Кася, горя не знаешь, живешь у батюшки за пазухой, творишь, что хочешь, — сказал он спокойнее, но будто бы еще злее. — Думаешь, помощью своей облагодетельствуешь нас? А нет, мы тебе не щенята, которых жалко на улице оставить, вдруг, замерзнут ночью! Помощь свою знаешь, куда засунуть можешь?

Он сказал — куда.

Кася покраснела и от грубости его слов, и от того, как больно они ударили.

— Хороша ты, Кася, — сказал Сеня и поморщился. — Брат мой тебя любил. А ты только себя любишь, я посмотрю. И стоять красивенько, чтобы все видели, как ты хороша.

Он плюнул под ноги, развернулся и ушел прочь, оставив ведро плавать в колодце.

Глава вторая: Чужаки

Как только встал лед, так началась зимняя торговля, не такая бойкая, как осенняя, но тоже веселая. Когда Кутжа отпускал Касю или когда ей на смену приходила Мила, можно было гулять между рядами лавок на площади. Кася смотрела на пряники, на пучки сухих трав, на зимние наряды, на ленты и бусины, на глиняные чашки. Она пробовала соленья, покупала себе и сестре орехи, гладила мех, где разрешали, приценивалась — чтобы потом отцу рассказать, где и чем торгуют. И смотрела на людей, на пришлых, говорила с ними о том, о сем. Касе нравилось это, а теперь, как она узнала про Богдана, такие прогулки по морозу выстужали в голове все плохое, а разговоры — ниочемные, с чужаками — приглушали тревожные, злые мысли.

Несколько дней прошло с тех пор, как случилось все, и вот Кася встретила на торжище странника.

Он был немолод, но крепок и высок, одет не по-здешнему, и одежда его истрепалась вся и затерлась. Умелая рука латала ее, но заплаток и плешивых пятен было так много, что бросалось в глаза. А на плече у него сидел зверек — ну что ребенок маленький и вертлявый, только весь в шерсти и с хвостом. Зверек был одет получше хозяина, в теплый тулупчик, меховую шапочку, новые, без дыр, и нарядные такие, что смотреть приятно.

Он соскочил на землю, сбив с хозяина шапку, и бросился к Касе, схватился за ее юбку.

Кася удивилась, не поняла сначала, кто перед ней, но не испугалась.

Руки у зверька оказались почти как человеческие, с голой кожей на ладошках, пальчиками, коготками. Умные глаза умоляюще смотрели из-под низких бровок, того и гляди заговорит, пожалуется на бродячую жизнь.

— Ну-ка, Тишенька, не приставай, — строго велел хозяин. — Простите, госпожа. Она клянчит.

От него пахло костром и лошадьми. Кася видела стоптанные сапоги с оборванными ремешками на голенище: там когда-то были пряжки, а теперь уже нет. Может, чужие, доставшиеся за бесценок, может, свои — значит, был этот человек когда-то богат, носил хорошее платье, суконный кафтан, шапку теплую, а теперь весь выцветший, залатанный, пыльный, на голове — темная тряпица, повязанная, как платок, в руках — дырявую шапку держит. Плечи вон, как держит, не сутулится, еще и на носу очки крошечные сидят, Кася слышала, что такие ученые-книжники носят. И бороды нет и усов тоже, только отросшая щетина на щеках и подбородке.

Кася покосилась на Ясну, которая торговалась у прилавка с рыбой.

— А можно, ну… Погладить? — спросила Кася у странника.

Тот улыбнулся и кивнул.

Кася села на корточки, протянула руку — Тиша тут же схватила ее за палец своими почти человеческими лапками, начала рассматривать ладонь, корчить рожицы, что-то изучать.

Было щекотно.

— Это обезьяна, госпожа, — сказал странник. — Они любят подражать, почти как дети. Я выкупил ее у цыган, жалко было. Привычка гадать, как видите, осталась. И клянчить тоже.

Кася хихикнула. Она вспомнила, что парни говорили про странников, которые первыми пришли и за городом встали: что был у них зверек-обезьянка. Значит, этот оттуда.

— Ну, что ты нагадала мне, Тишенька? — спросила она ласково.

Рядом громко заржала лошадь, и Тиша, испугавшись, заверещала и отпрыгнула, забралась на плечо хозяина, ловко цепляясь за одежду, и спряталась, прикрыла ладошками глаза.

Кася поднялась.

— У меня и угощения нет…

— Полно вам, госпожа, — усмехнулся странник. — Не балуйте, она и так у меня капризная.

Он погладил длинный, гибкий хвост, который оплетал плечо.

Кася хотела еще что-то спросить, но Ясна устала торговаться, обернулась, окликнула ее — не строго, но недовольно. Еще бы, стоит девица и треплется с каким-то бродягой, как со старым знакомым. Странник приложил к груди руку, наклонил голову и плечи и пошел дальше, а Кася подошла к Ясне.

— Что там, госпожа Катаржина? — спросила та.

Кася пожала плечами.

— Обезьянка.

— Придумают тоже! — проворчала Ясна, расплачиваясь с торговцем. — Не укусила?

Кася помотала головой.

Ей было зябко, нехорошо. С тех пор, как она узнала про Богдана, Кася плохо спала: ворочалась долго, лежала в темноте с прикрытыми глазами, думала тяжелые думы, а как засыпала — не отдыхала совсем. Закрывала она глаза, проваливалась в темноту — сны ей снились, путаные, неприятные. Кася видела в них Богдана. Память о нем, об их встречах, сплеталась во сне со знанием, что нет больше Богдана, и выходили сны страшными.

Вроде того, где Богдан за столом сидел и с собой звал, только хуже.

Он теперь не только сидел напротив, он обнимал Касю на мосту — и Кася знала, что он мертв. Или гнал сани по зимнему полю, а Кася в санях сидела и знала, что возница ее — мертвец, сейчас обернется — и вместо лица увидит она оскаленный череп. Или стояла она во сне у ворот, держала в руках сапог Агнешиного братца, а за воротами ходил кто-то, скрипел снег, стучали друг о друга кости, страшно было так, что Кася проснулась в слезах и жалась к Миле до самого утра.

— Что-то ты бледная, — сказала Ясна. — Не заболела?

— Спала плохо.

Зимний торг шел бойко, на площади сновали туда-сюда люди. Кася куталась в платок, не красный — в старенький, неприметный. Ей не было ничего нужно, она за Ясной увязалась только потому, что дома сидеть не хотела. Дома матушка, а взгляд у Софьи острый, зоркий. А Кася не хочет матушке рассказывать, что во сне Богдана-мертвеца видит: вдруг опять скажет, что не о чем горевать? Легко ей, конечно, так говорить! Поди выкинь из мыслей мертвеца, который в них засел, обжился, даже травы перед сном не помогают его не видеть.

Он ей и днем мерещиться начал: вчера Кася от отцовской лавки шла и свернула на другую улицу, потому что парень впереди показался ей знакомым и сердце екнуло.

Вроде поговорила с отцом Павлом, полегчало немного — а все равно не на месте душа, мечется из стороны в сторону, болит. И Кася мечется, места себе не находит, не знает, что с этой болью ноющей делать, как о ней говорить.

Как будто бы скажешь, слетят с губ слова, ворвутся в мир, пролетит птица-смерть рядышком, мазнет по щеке крылом — и будет щека холодная, неживая.

Но сделать с этим было надо хоть что-то, ведь Касина-то жизнь не закончилась! Ни Мила не пропала, ни матушка с батюшкой, ни подруги любимые — то на посиделки зовут, то гулять, то в баню вместе сходить. Течет жизнь дальше, красивая, как полноводная река, и много в ней всего, и не потонуть бы.

Кася поежилась, вспомнив, что ей сегодня снилось.

Видела она, как будто за Милой приехал жених, сам красавец в красном и золотом, сани все в мехах дорогих, бубенцами обвешаны, в других санях сидят веселые его друзья. Радуются все, отец, мать, Мила счастьем светится, Ждана улыбается довольно — от нее же такой купец-красавец приехал. А как сели есть — Кася наклонилась, чтобы ложку поднять, а у жениха под столом не ноги — копыта.

И так это было похоже на то, о чем бабушка в детстве рассказывала, что Кася не выдержала.

— Ясна, слушай…

— Что, Кася?

— Может, к бабушке зайдем по пути? Тут же не далеко! А я давно ее не проведывала…

Кася посмотрела на служанку умоляюще.

Та вздохнула. То ли не хотела крюк делать, то ли, как и Софья, Богуславу опасалась. К тому же бабушка приболела: как пришли холода, так и заломили у нее старые кости. Кася прибегала к ней в тот день, когда… Хотела нажаловаться, рассказать и о Богдане, и о Сенечке, поделиться своим горем, но Желна не пустила ее. Сказала, что не сейчас, отдыхает Богуслава у себя, спит, завернувшись в три одеяла. И правильно, с больного какой спрос?

Но сейчас Кася подумала: может, лучше стало бабушке? И проведать стоило, и хотелось к плечу прижаться, спрятаться от бед. Про сны рассказать, может, совета спросить, если выйдет.

— Бог с тобой, дитя. Зайдем! Главное, чтобы она нам рада была…

— Будет! — уверила ее Кася и схватила за руку, заулыбалась так, что щеки заболели. — Обязательно будет!

Ясна покачала головой.

Богуслава и правда была им рада, особенно — внучке, но радость не показывала. Кася ее считала по-своему, так, как Ясне не понять: по наклону головы в свою сторону, по прищуру незрячих бабушкиных глаз, по тому, как Богуслава распорядилась, чтобы Желна поставила на стол угощение. Болезнь отступила, остался от нее только глухой, долгий кашель, но бабушка сказала, что и он скоро пройдет.

Кася ела горячие, масляные лепешки, макая их в мед. В бабушкином доме пахло теплом, хорошо так было, как в детстве, когда маленькая Кася оставалась у Богуславы, сидела и слушала взрослые разговоры, возилась с тряпичными куколками. Не хотелось это тепло спугнуть, завести речь о мертвецах и горе, поэтому Кася просто сидела рядом с бабушкой. Богуслава поглаживала ее, улыбалась, ворчала:

— И чего ты ластишься? Натворила чего?

— Нет! — ответила Кася.

— Мать хоть слушаешься? Отцу, говорят, помогаешь.

— Помогаю! — ответила Кася.

— Говорят, крысы у него опять завелись…

— Завелись…

— А я говорила, что надо кошку пеструю взять.

— Так есть две кошки!

— Серые! А надо — трехцветочку. Пеструшки — они крысоловки знатные. А он же умный, он ловушки какие-то привез. Ничего, — бабушка ехидно хмыкнула. — Крысы поумнее людей будут. Ловушки обойдут, яд не тронут.

Скрипнула дверь, зашелестел веник, кто-то заворочался в сенях.

— Дома хозяйка? — раздался веселый голос Жданы.

Желна встала с лавки, поправила платок на плечах. Лицо ее на миг исказилось недовольством, но оно стерлось, сменилось спокойной улыбкой.

— Дома, дома! — откликнулась Желна и пошла открывать дверь, встречать гостью. — Проходи, тебя ждем.

Ждана-сваха была румяной от мороза, радостной, как будто бы несла с собой ворох добрых вестей. Увидев Касю, она заулыбалась шире.

— Касенька! Как же славно тебя встретить!

Села Ждана напротив Каси, принесла с собой запах ладана и воска. В храме была, значит.

Кася притихла. Мысли ее успели унестись далеко, в прошлое, к тряпичным куколкам, к бабушкиным кошкам, к скрипу половиц, к тому, как однажды Кася чуть не опрокинула на себя чан с горячей водой — по своей же глупости помогать полезла. Бабушка тогда была еще зрячая, это потом, позднее ее глаза заволокла белесая, туманная пелена. У бабушки тогда жила пушистая дымчатая кошка, большая, с по-лисьему богатым хвостом.

Сейчас Касе снова показалось, что этот хвост мелькнул за углом печки.

Было боязно: вдруг Ждана, вездесущая, всезнающая, заведет опасный разговор — и разрушит это ласковое семейное затишье?

Но Ждана за другим пришла.

— Принесла я, что прошено, — деловито сказала она и поставила на стол узелочек.

Что-то в нем было твердое, может, горшочек или крынка, может, камень какой.

Кася вскинула голову, вопросительно посмотрела на Желну, а та смотрела на Ждану, щурясь и постукивая пальцами по бедру.

— Спасибо, Жданушка, — улыбнулась Богуслава.

Поблекшие ее глаза были обращены прямо туда, где сваха сидела.

— На здоровье, Богуслава Кирилловна, — с почтением ответила Ждана. — Эх, было б лето — были б травы сильнее, но у меня и зимнее снадобье нашлось.

— От кашля это, — сказала Желна Касе и забрала узелок.

— У моей невестки у матери в груди жаба сидела, — сказала вдруг Ясна, прихлебывая чай. — Тоже травой прогоняли, дымом сухим. На ночь жгли веничек, жаба на седьмой день выпрыгнула, дохлую под лавкой нашли.

Желна хмыкнула, бабушка покачала головой, а Ждана с любопытством спросила:

— Сухая жаба была?

— Как корешок, говорят, — кивнула Ясна. — Черная вся. Они ее сожгли сразу.

— Надо было ее тоже в порошок истереть, — со знанием дела заметила Ждана. — И пить от кашля, так надежнее. А если б жаба мокрая была, то положить в кадку с водой и подождать, пока вода в слизь превратится. Тоже помогает.

— Фу, — поморщилась Кася, представив себе тухлую, пованивающую дохлой жабой водицу.

И Ждана задорно рассмеялась.

— Правильно, Касенька, нечего жаб мучить, когда травки есть и мед, — сказала она. — А еще лучше — есть нормально и спать сладко, тогда никакая хворь не возьмет! Подай-ка мне тоже, из чего чай пить, Желна!

Ясна, когда поняла, что над ней подшутили, вся съежилась, как та жаба, и сердито замолчала.

Вышли они втроем. День уже разгорелся вовсю, аж глаза резало. Ясна поджимала губы, посматривая на Ждану, а та наоборот — улыбалась, держала голову гордо, от глаз расходились в стороны лучики морщинок, тех, которые от радости появляются, не от горя.

— Матушке мой поклон передавай, Катаржина, — сказала Ждана. — Батюшку твоего я сама увижу.

— Передам! — ответила Кася, глядя ей прямо в глаза.

Они были темные, как вишни, как блестящие агатовые бусины. Глаза Жданы смеялись. Рогатая кика на ее голове была такой же красной, как грудки снегирей, как рябина и боярышник, которые птицы подъедали с черных голых ветвей.

— Придешь ко мне в дом на посиделки? — спросила Ждана. — Перед самым постом собираемся. Приходи, и сестрицу свою бери, она, я знаю, до игр и басен охочая.

Ясна дернула Касю за рукав, но та отмахнулась.

— А вот и приду, спасибо, тетка Ждана! — сказала Кася. — Спасибо, что зовете!

Отказаться было невежливо, а там как сложится — то лишь богу одному ведомо. Может, и не пойдет Кася никуда. Вот-вот храмовые колокола зазвонят, зазывая народ на большую службу, за которой — неделя поста, а там и праздники. Многое надо успеть!

Ждана сощурилась, губы, все еще блестящие от масла, растянулись в улыбке:

— Буду ждать, Касенька.

И она ушла по своим делам.

Кася моргнула. Глаза привыкли к яркому свету, к небесной глубокой синеве. На ветках высоких берез, растущих на чьем-то дворе, сидели две сороки. Они сорвались с места, распахнули переливчатые крылья, и со стрекотом полетели вслед за Жданой, будто сторожили ее или следили.

* * *

У Агнешиной семьи баня была старая, большая, прямо на берегу. Идти от нее зимним вечером, ясным, с малиновой полосой заката на крае неба, завернувшись в платки и шубы, хихикая над шутками, было весело. Ходили всем девичьем сборищем, Кася с Милой тоже, сидели в красноватой тьме, в густом влажном воздухе, пахнущем травами, дегтем и смолистым деревом, говорили о всяком, прислушивались — не шебуршит ли под лавкой банник, не крадется ли кто в углу? Одна хватала другую за ногу, щекотала под коленом, все визжали, а потом смеялись над своими же страхами, обливались холодной водой, мыли волосы, сушили их, сидя у лучины в банных сенцах.

Морозный воздух после такого чуть горчил, обжигал горло свежестью. Луна всходила над лесом, желтая, как масло, большая, и звезды от холода были острыми, колючими.

Кася запрокинула голову, подставила лицо этим звездам, выдохнула пар.

Ночь такая большая и небо такое широкое! Вот бы раскинуть крылья и полететь, подняться в холодную вышину, сковырнуть звезды сорочьим клювом, как замерзшие ягодки, собрать горсточку, расшить себе венчик.

— Кася, ты чего встала?

Глупости это! Не достать звезд с неба — и не стать птицей! Только во сне летать можно, когда душа растет.

— Ничего! Иду уже! — Кася спохватилась, хлопнула себя по бокам. — Вот я растяпа!

— Что такое? — Мила обернулась к ней.

В ночном серебристом сумраке, под такой луной лица разглядеть было не сложно.

— Забыла узелочек свой! — вздохнула Кася. — Вы идите! Я догоню!

— Одна в пустую баню? — Агнеша усмехнулась.

Кто-то охнул:

— Не боишься?

— А чего бояться? — ответила Кася.

— Чертей и банника!

Кася фыркнула:

— Так нету их!

— А кто меня за пятку хватал?

— Я!

— Так то они попрятались, пока мы всей толпой сидели, а как одна девка пойдет — так сразу оп! — и схватят за что-нибудь!

Сказано это было легко, со смехом — не со страхом. Пролетел метко запущенный снежок, кто-то охнул, кто-то взвизгнул, захохотал, началась обычная девичья суета.

Кася тряхнула головой.

— Я быстро, — сказала она и глянула на Агнешу.

Та стояла чуть в сторонке, не смеялась и не баловалась.

— Там не заперто, — сказала Агнеша. — После нас еще дворня пойдет. Только ты осторожней, Касенька, — добавила она вкрадчиво, осторожно. — Банька у реки — место как есть дурное. Вдруг и правда вылез из-под лавки тот, кто там живет?

— Ой, да ну тебя! — отмахнулась Кася, развернулась и бросилась к бане.

Любит Агнеша пугать, придумывает разное! Ну ее, правда!

Баня не остыла, стояла темная, теплая, пахла мылом и мокрым деревом. Кася потянула тяжелую дверь — в груди екнуло от того, как кусачий холод сменился влажным тяжелым паром. Глаза защипало. Внутри было темно, только из открытой двери проникал какой-то свет, белое, холодное пятно. Надо было бы сразу закрыть ее, не выстуживать баню, но так Кася и руки бы своей не разглядела.

Узелок она оставила на лавке в сенцах, там он и лежал, белел в темноте. Кася схватила его, сунула за пазуху и замерла.

После девичьего веселья, смеха, дурачеств и шалостей, после шипения воды на камнях и перестука деревянных кадок и черпаков в бане вдруг стало так тихо, что нельзя было не вслушиваться в эту глухую, страшную тишину. Касе казалось, что она дышит громко — или что дышит кто-то еще, прячется в темноте. И сердце в груди забилось вдруг тяжело, гулко, сжалось от страха горло, задеревенел язык во рту.

Вспомнились слова Агнеши, и бабушкин рассказ про гадание с зеркалом и отметину на щеке гадальщицы.

И Богдан вспомнился, как он сидел напротив и советы давал, как в бане правильно спрашивать.

Вроде бы кольнуло сердце печалью, но Кася улыбнулась. Тишина перестала казаться страшной, стала просто густой, как банный пар, вязкой, как мыло, пахнущее дегтем, колодезно глубокой, баюкающей, как плеск волн. Жар и холод смешивались вокруг, Кася стояла посреди предбанника, а потом ей показалось, что за стеной, в самом сердце бани, кто-то есть.

Ходит тяжело, переливает из бочки воду, плещется.

Она даже обернулась, посмотрела на лавку — не было там ничьих вещей. И у входа в закуточке, где сбрасывали с себя шубы и тулупы, тяжелую зимнюю одежку, где хранились ведра и прочая утварь, тоже ничьих вещей не было.

Может, мерещится ей? Мало ли, жар спадает — вот и ходит дерево, потрескивает.

Нужно было идти назад, а не маяться дурью, но Кася стояла, как завороженная, слушала эти звуки, напряженно, как порой вслушивалась в ночную темноту, ловя дыхание сестер и шорох мышей под полом. Ей не было страшно, нет, она пыталась расслышать: правда ли это шаги и плеск или ей чудится, кажется, блазнится, как говорила иногда бабушка.

— Ты чего тут стоишь, баня стынет? А?

Спросили сзади, с порога, и Кася взвизгнула от страха.

Она обернулась тут же, выставила перед собой руки, готовясь ругаться, царапаться, драться.

В дверях стоял мужичок, невысокий, крепкий. Лицо его было в тени. Тулуп из овчины был распахнут, как будто бы его надели впопыхах.

— Я… Я вещи забыла, вот, — ответила Кася. — За ними вернулась.

— А дверь чего не закрыла? — ворчливо спросил мужичок.

На голове у него была шапка — тоже из овчины, надвинутая едва ли не на брови. Он хмурился, недовольно сжимал губы, отчего густые усы ходили туда-сюда.

— Так я быстро…

— Быстро она… Ишь, придумала, холод в баню впускать! Подружка что ли хозяюшкина? Давай, забрала если — проходи, нечего тут…

Он посторонился, пропуская Касю наружу.

Пахло от него дегтем, березовыми вениками, мокрой шерстью, густо так пахло, как будто бы парную открыли — и он вышел оттуда, как есть, в этом своем тулупе и шапке.

— И не делай так больше! Чего мнешься?

Кася застыла на крыльце. Холод кусал за щеки, щипал нос и пальцы, надо было надеть рукавицы и уйти уже догонять своих.

— Там есть кто-то? — спросила Кася, кивнув на баню.

— Там? В парной что ли?

— Да. Будто ходил кто… Я подумала, может…

Может — что? Нечисть своими делами занята? Или кто чужой пробрался? Кася не нашлась, что сказать.

— Да нет там никого! — раздраженно ответил мужичок и чуть не сплюнул со злости себе под ноги. И хмыкнул: — Банник, наверное. Проверяет, вдруг вы, девки дурные, набедокурили. Давай, иди уже! Мне для дворни баню готовить надо!

Кася попрощалась, пожелала хорошего пара, выслушала ворчливую благодарность и понеслась в ту сторону, где слышался девичий смех.

Закат успел потухнуть и над миром повисла сине-черная зимняя ночь. Кася догоняла подруг, торопилась, чтобы не упустить веселье. Вот дойдут до дома, усядутся по лавкам косы сушить и болтать, и расскажет Кася им, что видела в бане черта. Что мылся он, кряхтел, как старик, и горели угли в печке огнем страшным, пекельным, как в самом глубоком аду все горит. И что пел черт песни богохульные, похабные — нельзя такое повторять, во рту сразу гадко, как если клопа с ягодой случайно съесть. Сам страшный, черный, пахнет от него козлом и болотом.

Наврет Кася, как Агнеша любит приврать, напугает, посмеется со всеми. Не так ли оно делается, не так ли придумываются байки?

Ей вдруг показалось, что кто-то идет за ней. Кася обернулась — улица была пустой. Невысокие заборчики стояли со снежными шапками на жердях, из труб поднимался дымок.

Кася поежилась, пошла дальше, вслушиваясь в собственные шаги. Смех и голоса вдалеке стихли — может, девушкам надоело, может, завернули за угол и ветер приглушил болтовню. Тихо было, только снег под ногами скрипел.

И Касе казалось, что вторят ее шагам другие, отстают немного, держатся позади. И снег под ними поскрипывает, и шелестит чья-то одежда, и дыхание чужое, хриплое такое, тяжелое, все ближе и ближе. Кася встанет — и все прекратится, обернется — и нет никого, а как дальше пойдет — так и за ней идут.

Глупости все это, подумала Кася, еще глупее, чем мечты про венчик со звездами, или черт в парной, или гадание, когда с голым задом в баню лезешь. Глупее, чем байки про удавленницу у родника и про русалку. Я иду — снег скрипит, одежда тяжелая шелестит, платок на ушах трется, вот и кажется мне, что есть еще кто-то. Кто-то, кто идет след в след, останавливается, когда я остановлюсь…

Шел бы кто — давно догнал бы, окликнул бы…

— Кася!

Она остановилась, а сердце в груди понеслось вскачь, в висках отдался его стук — бом! бом! бом! Горячий, аж щекам жарко стало несмотря на мороз.

Кася обернулась.

Никого не было.

Белел снег, чернели заборы и избы, светились кое-где огни. Наползла на луну тучка — стало темнее. Ветер посвистывал в вышине и чудился Касе серебристый звон. Может, едет кто с колокольчиками. Может, висят у кого во дворе и звенят, а ночь ясная, тихая, вот и слышится всякое.

Кому ее звать здесь? Да некому!

Голос еще такой — и знакомый, и нет, тихий, не голос даже — вздох. Может, послышалось с перепугу?

Завыла собака. Ей ответила другая, с повизгиванием занялась третья. Из-под забора, у которого Кася стояла, раздался заливистый лай, заскрежетали собачьи когти о дерево, мелькнули пушистые уши.

Кася выдохнула, развернулась и пошла, куда шла. Только сердце все еще билось, как бешеное. Вот о таком рассказывать не надо — Агнеша вывернет по-своему, запугает, а потом еще и засмеет.

* * *

Прошло еще несколько дней, поутихло горе и сны Каси перестали дурными быть. Болела душа все еще, но заживала, и травяной взвар помогал, и дружеская ласка, и работа тоже. После того случая с баней, над которым Кася посмеяться успела, как отрезало — не снился больше Богдан, перестал. И мысли о нем вызывали грусть, но не тревогу. Кася плакала порой, но слезы те были легкие, легко лились — и сохли быстро, и становилось от них на душе светлее.

Близился пост, за ним — Святки, Кася ждала их с предвкушением веселья. Зима шла ясная, с крепким, но не злым морозцем, солнечными деньками и тихими ночами, звездными, светлыми. Выйдешь так во двор вечером — а над головой Птичий путь раскинулся, Молочная река, течет по небу из края в край, жмутся звезды друг к другу, а меж ними будто облачка серебряные клубятся.

Вот Кася так однажды вышла из храма вечером — и застыла, голову запрокинув. Смотрела, дышала тихонечко, думала о том, как красив божий мир, как много в нем такого, от чего в груди сердцу тесно становится.

Мила толкнула ее в спину, посмеялась, сказала:

— Что-то полюбила ты, сестрица, на небеса пялиться. Что, высматриваешь там кого?

Кася отмахнулась.

Мир пах воском, ладаном и морозом. Скрипели полозья саней, переступали с ноги на ногу лошади, похрапывали, трясли ушами. Ходили между ними возницы с фонарями, те чадили, тянуло от них жженым маслом. Богослужения незадолго до праздника были большими, ехали в город люди из соседних сел, набивались в храм — тесно там сегодня было, жарко, голова кружилась.

А тут, под небом звездным, в стороне от толпы — благодать.

Колодец дремал, с его деревянной крышки счистили снег, ведра висели рядом. Кася вспомнила Сенечку, их злой разговор, после которого она мальчишку больше не видела. То ли ушел из служек, то ли от нее прятался. Обидно!

И Оксаны не видно нигде. Но и Кася сама то в лавке, то дома сидит, не до гуляний ей стало.

— Ты чего это погрустнела? — спросила Мила, заглядывая сестре в лицо. — Обиделась что ли?

— Да нет. Я так, о своем, — Кася вздохнула. — Пойдем, что ли? Матушка вон, вышла, и батюшка с ней.

Томаш и Софья стояли на церковном крыльце, говорили с кем-то знакомым. В темноте белел мех, которым был украшен воротник Софьи, поблескивало шитье на ее уборе.

Мила бросила взгляд на родителей и взяла Касю за руку.

— А хочешь, — спросила она. — Со мной?

— Куда это?

— К гуляниям готовиться! Святки же на носу, — Мила хмыкнула, поводила бровями. — Пойдем добрых людей славить, а плохих пугать. И ты с нами!

Кася оторопела. Она — с ними? Это что же, Мила с собой зовет, как равную, не как младшенькую, которая только и умеет, что пряники из мешка таскать?

— А ты не шутишь?

— Что ты, нет! — засмеялась Мила по-доброму. — Сделаем тебе козью личину, с мешком пойдешь! Самая важная работа, между прочим, мехоношей быть!

— А батюшка разрешит? — спохватилась Кася.

В прошлом-то году не пустил, наказывал Милу за самоуправство.

— Так мы ж спросимся! На себя я его уговорила — и на тебя уговорю, не переживай! — Мила погладила сестру по голове, поправила платок, убрала под него выбившуюся прядку. — Увидишь, весело будет!

Кася улыбнулась в ответ на ласку, прижалась лбом к плечу сестры и легонько вздохнула.

А вот Мила замуж выйдет и уедет — каково будет одной-то? Лучше не думать даже!

Батюшка противиться не стал, сказал только, что от года к году у ряженых игры становятся похабнее, а шутки злее. Так и до сраму дошутиться недолго.

— Ты, Мила, смотри! Узнаю, что натворили бед — выпорю, не посмотрю, что взрослая коза вымахала, — покачал он головой. — И ты, Кася, спуску ей не давай, поглядывай по-сестрински. И чтоб никаких угольных рож и свекольных румян! Не отмоетесь потом!

Он посмотрел на Касю и подмигнул ей.

Кася вспомнила Аннику-Вельгемину и покраснела, никакой свеклы не надо.

И следующим днем, сразу после того, как прозвонили колокола обед, пошли они с Милой в избу к Есене, молодой вдове, у которой ряженые готовились: доучивали песенки, справляли платья, клеили и раскрашивали личины из тонкого дерева и плотной бумаги. Была здесь уже готовая звезда на длинной палке, стояла в углу, а рядом с ней на лавке лежал черный тулуп.

— Это Глеб чертом одеться хочет, — шепнула Мила Касе на ухо. — А Кутжа мертвяком будет, мы с Агнешой ему саван сшили, зубы сделаем из репы. Только не говори никому!

— А ты? — спросила Кася.

— А я бороду из лыка налеплю и буду мужиком. Поведу бычка.

Бычком шли двое парней. Невысокого, застенчивого Косму, который тут же в углу сидел, Кася знала с детства. Отец его плотничал, а братья в прошлом году перестилали Томашу крышу у склада. Косма раньше был тихий, при виде девушек краснел, потел, дышал часто. А тут сидит, улыбается, строгает что-то.

Второго звали Марьян и Кася прежде его не видела. Хорош он был и весел.

Людей в избу набилось много, тесно стало и громко. Был Глеб, и Кутжа тоже, пришли они вместе с Агнешей. Были здесь те девушки, с которыми в прошлом году ходили гадать, были незнакомые, постарше. Касю посадили на лавку, дали ей румяное яблоко, позднее, крепкое, спросили, что умеет. Мила вертелась вокруг, как мама-кошка, в гнездо которой влезли.

— Петь умею, — сказала Кася.

— А песни знаешь?

— Знаю! — кивнула Кася. — А что не знаю — то выучу, я быстро схватываю!

— Она мехоношей пойдет! — выкрикнула Мила, но на нее шикнули.

— Ты-то все уже решила, — усмехнулся Глеб. — Ишь, коза деловая!

Мила насупилась и отступила в сторону. Глеб улыбался, беззлобно, светло. Русые кудри отдавали рыжиной в огненных всполохах: сумерки сгустились, в избе зажгли лучины и светцы.

Они сидели по лавкам, учили песни, обсуждали, как пойдут и куда, а куда не пойдут — не одна толпа ряженых ходить будет по городу, у каждого — свои дворы. Кутжа сделал из репы клыки, вставил в рот — длинные, до подбородка. Говорить он с ними толком не мог, только мычал и сам над собой смеялся. Кася быстро подхватила песни, что-то она и правда знала — выучила за годы, наблюдая за ряжеными, что-то пришлось подучить. Голос у нее был хорошим, звучным, и пела она хорошо.

Когда песни наскучили, вспомнили, с кем что бывало на зимних праздниках. Поползли по избе разговоры о встречах с нечистью, с мертвяками, о страшных гаданиях и о нелепых случаях. Девки то жались к друг другу, испугавшись, то смеялись, а потом начали зевать. Пришло время расходиться.

Есеня, хозяйка избы, потянулась и сказала, что свои дела у нее есть и ей надо по хозяйству помочь в оплату за посиделки. Кася хотела было вызваться, но Мила подозвала ее и шепнула:

— Ты иди. А я потом, помогу здесь. Или вообще у Агнеши останусь опять.

— Саван дошивать? — вырвалось у Каси.

— Бороду себе делать! — ответила Мила. — Что, одна боишься? Вон, Марьян тебя проводит! Марьян, иди-ка сюда, радость моя, сделай, милый друг, одолжение…

Марьян подошел.

— Проводи-ка мою сестру до дома, тут недалеко, — сказала Мила так, как будто бы он был ей слугой, а она — госпожой над ним.

— Охотно провожу! — ответил Марьян.

Смотрел он на Касю, улыбался тихо, приосанился.

Кася сощурилась. Не просто так Мила попросила его, видимо, задумала что-то.

Вышли на улицу всей толпой, кроме тех, кто помогать хозяйке остался. Кася опять на небо засмотрелась, остановилась у ворот. Долгие сумерки густели вокруг, наливались синевой тени, крепчал мороз. Идти было недалеко: мост через ручей, холм, на котором никто не селился — он стоял голый, заснеженный, несколько улочек — и вот уже двор Томаша виден.

На холме детвора уже накатала гладкую горку с застывшем льдом посередке. Кто-то из парней предложил скатиться с нее разок-другой и началась возня. Кася тоже скатилась, прямо на заду, с визгом слетела вниз, врезалась в сугроб, а за ней в тот же сугроб прилетел Марьян.

Смеялся он заразительно, серебряным таким смехом.

— Пойдем еще разок? — сказал Марьян.

— А пойдем! — ответила Кася и протянула ему руку.

Запыхавшись и поддерживая друг друга они забрались наверх.

С холма было видно, как далеко-далеко стелется закатная полоса, тоненькая-тоненькая, и как она гаснет.

Когда колокола зазвонили о конце вечерней службы, Кася встала, отряхнула с подола налипший снег.

— Домой пора, — сказала она. — Проводи, как обещал!

Он проводил. Шел рядом, руки то за спиной прятал, то в бока упирал, то поправлял кривовато сидящую на голове серую шапку. Говорил про своего отца, тот рыбные снасти делал и рыбой же торговал, соль еще возил, чтобы ту рыбу солить, в общем, небедно они жили. Про сестру младшую рассказал, про собаку, которая у них во дворе жила, лис гоняла, а однажды отца на охоте зимней от волков отбила. Про матушку еще рассказал, но так, коротко, матушка у него умерла давно-давно, а отец новую жену все никак не брал.

— Уж я скорей женюсь, чем мачеха у меня появится, — посмеялся Марьян.

Кася ждала, что он на нее пристально посмотрит или шутку отпустит с намеком, но Марьян сказал это между делом. И хорошо. Не до женихов Касе пока, пусть об этом Мила думает.

Вокруг было темно-темно, луна еще не взошла. Только огоньки у домов кое-где горели. Деревянный настил под ногами поскрипывал, слышались голоса, собачий лай, блеянье коз и коровье мычание. Кто-то доставал ведро из колодца: скрипел ворот, бренчала цепь.

Город, погруженный в колкую зимнюю темноту, жил своей мирной жизнью.

— Ну спасибо, Марьян, что проводил, — сказала Кася, остановившись на углу. — Вон, дом мой, с птицами на воротах. Дальше сама дойду.

Он подбоченился, шапку на затылок сдвинул, нос задрал:

— Да мне ничего не стоило! Завтра придешь к нам еще?

— Приду, коли позовут, — ответила Кася.

Он хотел что-то ответить, даже воздуха глотнул, как будто бы смелости набирался, но за забором рядом залаяла громко и зло собака, прыгнула на ограждение, Марьян отпрянул, смутился и Кася не удержалась от смеха.

— Доброго вечера, Марьян! — крикнула она, скрываясь за углом.

И не стала дожидаться ответа.

С того раза, как окликнули Касю в зимней ночи, Богдан ей сниться перестал, зато стала она замечать всякое. То тень в углу прошмыгнет, будто кошка — а кошки-то в доме и не было. То увидит на улице знакомца, как идет он впереди, побежит догонять, а как моргнет — так тот исчез. Или вот приснилось ей, как опять кто-то у нее на груди сидит, темный такой, теплый.

— К добру или к худу? — прошептала Кася во сне.

Темный и теплый завертелся, закряхтел, коснулась Касиной щеки прохладная лапка — маленькая, почти человеческая, как у Тиши-обезьянки. Кася завизжала и проснулась в холодном поту.

Или вот послал ее Кутжа в кладовую, проверить крупы, а там кто-то сидел. Шебуршал, ворчал, будто бы старичок себе под нос ругался. Кася подумала, может, пробрался кто чужой, окликнула:

— Кто здесь?

И приподняла светец.

Мелькнула на стене тень, метнулось в сторону что-то большое, стало Касе страшно, очень страшно, чуть дух не выбило. Кутжа ее потом успокаивал, смешил, спрашивал, мол, что, снова крыса привиделась. Только то была не крыса совсем. Кася на другой день зашла — но никого уже не увидела.

Или вот разозлилась Кася на Ясну, пока обед готовили, за то, что Ясна сплетничать взялась. Подумала зло: хоть бы свой змеиный язык прикусила! Ясна попробовала щи, те горячи оказались, рот обожгла и со страху еще и сама себя за язык укусила так, что потом говорила с трудом.

Кася испугалась тогда, пошла к отцу Павлу каяться, а тот посмеялся над ней и успокоил. Сказал еще:

— Ты, Катаржина, на себя много не бери. Гордыня — грех. Не весь мир вокруг тебя вертится, не все по твоей воле происходит.

Кася ходила в избу Есении каждый день. Мехоношей ее не сделали, это поручили Агнеше, а Касе велели звезду на палке нести.

Так и текло время, зимнее, тягучее: с утра Кася в отцовской лавке помогала, потом — в избе у Есении сидела, а потом шли толпой по домам и Марьян провожал их с Милой почти до самых отцовских ворот. Были службы, с каждым днем все более людные, тяжелый воздух в храме пах воском, ладаном и потом, человеческим и лошадиным, шерстью, благовониями и навозом, розовым маслом и жженой паклей. Были звезды на черном небе и убывающая луна: каждый день словно кто-то откусывал от нее кусок, и когда накануне поста Кася с Милой выскользнули вечером на посиделки в доме Жданы, оставался от луны месяц с острыми рожками. Висел над лесом, блестел серебряно в густой темноте.

— А ты у Жданы прежде была? — спросила Кася.

— Нет, откуда бы мне у нее бывать? Маржанка была вон. Ждана хитрая, — Мила понизила голос до шепота, будто кто-то мог их услышать. — Девок на выданье у себя собирает, парней хороших зовет, присматривается. Но сваха хорошая.

Накануне была метель и улицы завалило снегом. Не везде его успели расчистить, так что до Жданы они дошли, набрав полные валенки, пришлось отряхиваться, суетиться в сенях с веником.

Дом свахи был большим, новым — Кася помнила, как его ставили вместо обветшалой тесной избы Игната. Ждана о доме заботилась, держала в порядке. В сенях не пахло плесенью и помоями, только свежим сеном и пылью. Половички были чистыми, вход в хозяйскую часть отделяла узорная занавеска. Печь недавно обновляли, она стояла белая, ни следа сажи, поленья лежали рядом, свежие, на подставке, рядом с ними — метла и совок. Висели и лежали подстилочки, рушники, баранья шкура закрывала сундук, на полках стояли пузатые горшки и кринки. В углу висела лампадка, у зеркальца в резной раме.

Дом любили, о нем заботились, как о живом существе.

В горницу уже набился народ, Кася узнала тех, с кем собиралась у Есени. И Агнеша тут была, и Глеб, и Марьян — Кася хотела к нему подойти, но не успела, Ждана поймала их с Милой, сердечно обняла.

— Вот, мои хорошие, пришли!

— И угощения принесли! — Мила протянула узелок с пряниками.

Стоял гомон и смех, пахло пирогами и дымом, мягкий, тусклый свет лучин разгонял по углам темноту. Ждана посадила Касю и Милу отогреваться в теплый уголок у печной стенки, завешенной еще одной шкурой. Мила любопытно тянула шею, высматривала своих, улыбалась, болтала, а Кася прижалась к печи. Овечья шерсть покалывала щеку.

После морозной прогулки здесь, в углу, было даже жарко. Кася сняла платок, обвязала его вокруг пояса, перекинула на грудь косу — лента в ней была алая, новая, накосник вышитый белым бисером Кася сама сделала, очень им гордилась. Матушка хвалила: игла, наконец, начала Касю слушаться, и нитки не рвались, и бусины Кася подобрала одну к одной, ровные.

Может, потому что Кася не вертелась, не ерзала за шитьем, не хихикала и не рвалась прочь от девичьей работы?

По лавкам передали кулек с сахарными орешками и крошечными крендельками. Кася сунула в него руку, взяла горсточку, чтобы сидеть с лакомством, но не успела ничего до рта донести, как кто-то дернул за подол, потянул на себя, будто пытался забраться.

— Тиша! — выдохнула Кася, опустив взгляд.

Обезьянка смотрела на нее умоляющим взглядом, ну правда же — ребеночек как будто! Одежка на ней была другая: белая рубашка и красное платьишко поверх, даже поясок сделали кожаный.

— Мила, смотри! Это Тиша!

Мила посмотрела — и чуть взвизгнула от испуга.

— Господи, — она закрыла рот рукой и тяжело вздохнула. — Я подумала — домовой или черт какой! Мне такая жуть сегодня снилась, Кася… А тут эта… Это…

Кася протянула Тише ладонь с крендельком. Звериная лапка, так похожая на человеческую, взяла угощение. Блеснули темные глаза, на мордочке проступила радость, а за ней — страх, и Тиша, прострекотав что-то, отбежала в сторону.

Кто-то еще взвизгнул, все загомонили, зашептались, повскакивали.

— Тихо! — громко, чтобы все слышали, сказала Ждана, встав посреди горницы. — Тихо! — и добавила мягко: — Гости у нас сегодня, с животинкой любопытной, не пугайтесь.

Улыбалась она широко, говорила — как зазывала на площади, глаза поблескивали, колючие, хитрые. Касе казалось, что от взгляда Жданы ничто в избе не скроется, ни мышь, ни жучок, ни пылинка.

— Вы знаете, что у нас в городе странники-сказители гостят, — говорила Ждана. — Бродили они по свету, тут послушают — там расскажут. И до нас дошли.

Она еще что-то сказала, широко улыбаясь.

Кася обернулась, увидела Игната — он выглянул из-за печи, высокий и худой. Ворот рубахи болтался на тонкой шее, кадык торчал, серые, как золой посыпанные волосы поредели и надо лбом блестели высокие залысины. Муж Жданы был похож на пугливого кота, осторожного к гостям: высунулся из-за угла, поводил усами и опять спрятался. Только на Касю пристально, долго смотрел, разглядывал. Кася засмущалась даже, хотела подойти, поздороваться, но Игнат ушел к себе — только занавеска колыхнулась.

— Здравствуйте, госпожа Катаржина!

Перед ней стоял странник в очках. Был он будто бы свежее, чем при их встрече на торжище, и борода отросла немного и одежда была другая, не такая перелатанная. Тиша, жующая кренделек, пряталась за его ногой, держалась лапкой за штанину — ну ребеночек!

Странник поклонился, приложив одну руку к груди:

— Казимир Кирьяновский, путешественник и философ, — представился он. — А вы, должно быть, Милослава?

— Должно быть! — звонко отозвалась Мила. — А чем же заняты путешественники и философы, господин Казимир? Я про таких людей не слышала раньше.

— Хожу по миру, смотрю, как люди живут, о чем говорят. Сказки слушаю, песни, — ответил он и наклонился, чтобы взять Тишу на руки. — Прибился вот к сказителям бродячим. Вернусь домой — напишу книгу.

— Книгу-у! — протянула Мила, дергая кончик косы. — А это как? Как Евангелие?

— Ну, почти, — добродушно ответил Казимир. — Только Евангелие это божья книга, а я человеческую напишу. Вот о том, где я был и что видел, что думаю об этом — про все в той книге будет.

— И про нас напишете?

— Ну, а как без вас, красавицы? И про вас, и про город этот, и про Тишу.

Казимир улыбнулся и погладил обезьянку, которая уселась у него на плече и принялась что-то искать в волосах. Кася с Милой засмеялись от смущения и отвернулись.

Кася еще подумала: а откуда он их имена знает? Расспрашивал кого?

Ждана не побоялась, не постеснялась — позвала странников к себе. Они пришли, все шестеро, если не считать Казимира Кирьяновского с Тишей: пятеро молодых и старик, седой, с хрупкими, как птичьи лапки, руками с узловатыми суставами. Голос у него был крепкий, как у молодого, громкий и сильный. И песни он знал всякие: и грустные, и веселые, и такие, от которых девки краснели, а парни переглядывались, усмехаясь.

Весело тем вечером было у Жданы. Кася со всеми вместе играла, бегала с завязанными глазами в жмурках, поймала в итоге Глеба — и тому пришла пора водить. Ходили веревочкой, пока лилась задорная песенка. Гости принесли с собой дудки и трещотки, у одного, чернявого, была скрипка — и ой, как же играл он хорошо! Самый младший, возраста Сенечки, умел свистеть и ворковать, как птицы летом на рассвете. Девки его обступили даже, просили разных птичек показать: и скворушку, и сороку, и синичку, и даже ястреба — все смог, а потом завыл по-волчьи и так похоже, что кто-то взвизгнул и заозирался.

— Умелый парень, — покачал головой Казимир.

— Что же ты так грустно его хвалишь, Казимирушка? — спросила Ждана таким голосом, будто бы гость был ей если не любимым племянником, то старым знакомцем — так точно.

Кася, которая после быстрой пляски села на лавку отдохнуть, навострила уши.

— А как иначе, госпожа Ждана? Хороша ли доля — с перехожими оборванцами по дорогам бродить, не зная, где спать будешь через месяц и найдешь ли еды? И есть ли у сироты другая доля?

— Ну так забери его, — хмыкнула Ждана. — Как вон, обезьянку свою у цыган сторговал, так и этого забери. Будет тебе ученик. Давно пора. Скоро твоя доля тяжела станет, одному не вытянуть.

Казимир Кирьяновский наклонил голову так, что было не видно — улыбается он или усмехается, или вообще губы грустно сжимает. В маленьких стеклах очков блеснули огоньки.

— Не хочу я учеников, — процедил он. — Ладно бы хорошее что…

— Ну тогда ко мне не прибегай, не жалуйся, — ответила Ждана тихо.

И что-то еще сказала — еще тише, за взрывом хохота после похабной песенки не расслышать было.

Кася отвернулась. Встала с лавки, набросила платок, решила сходить до ветру, заодно и голову остудить, а то в натопленной, людной горнице душно стало.

В сенях из темноты на Касю посмотрели светящиеся зеленым глаза — кот прятался, наверное, подумала Кася, и толкнула дверь. Морозный вечер обнял ее, дохнул в лицо жгучим холодом. На улице тихо было и очень темно. Кася осторожно спустилась вниз по лестнице.

Когда она возвращалась, то услышала, что за забором кто-то ходит. Не просто мимо идет, а будто бы топчется: снег под ногами скрипит, шелестит одежда, дыхание тяжелое, как будто устал или пьян.

— Эй, кто там? — крикнула Кася в темноту.

Доброму человеку, может, помощь нужна, а злого крик отвадит — поймет, что в доме хозяева.

Жданиного пса нигде не было видно, может, дрых в конуре или бегал где-то. Плохо.

Кася покачала головой.

— Может, хозяйку позвать? Туточки она!

За забором замерли. Кася почувствовала себя дурой: опять померещилось! Но тут что-то ударило о землю рядом, тяжелое, темное, и Кася подпрыгнула с визгом, потому что показалось, что прилетела в нее чья-то нога.

Но это был сапог — обычный, мужской, с тяжелой набойкой. Потрепанный немного, старый, но крепкий.

— Эй! — крикнула Кася и думала было броситься за ворота, но откуда-то из-за дома вылетел пес, небольшой, мохнатый, темный, и с громким лаем бросился на забор.

Кася отпрянула.

Пес лаял так, что захлебывался, как на зверя, а потом жалобно заскулил и отполз назад, прижимая хвост.

— Ах, чтоб тебя! — крикнула Кася, взяла сапог за голенище и бросила его за забор. — Прочь пшел!

Попала или нет — она так и не поняла, ни стука не было, ни крика, ни шагов. Только будто засмеялся кто-то глухо — и снова стихло все, кроме собачьего скулежа.

Кася дернула плечом, стряхивая испуг, и взбежала по лестнице вверх, боясь оглянуться, потому что казалось ей, что кто-то смотрит ей в спину и ждет.

Как тогда, после бани.

Страшно.

Обернешься — и пропадешь пропадом.

* * *

Казимир Кирьяновский сидел на лавке в окружении девиц и был этим как будто бы доволен. Он поглаживал бороду двумя пальцами и качал головой, внимательно слушая, как девушки наперебой рассказывают ему о гаданиях.

— Тихо, тихо! — он поднял руку, когда галдеж стал походить на птичью драку за брошенную на землю булку. — Давайте по одной!

Кася скользнула ближе, села сбоку от Милы, к печному углу. Ей было холодно, но не от мороза, с которого она пришла. Эти шаги за забором, еле слышный смех, сапог, похожий на сапог Глеба, тот, которым прошлой зимой Кася случайно попала в Богдана, все это пугало до дрожащих рук, до стука зубов, до сжатого страхом горла.

— Касенька, ты чего? — прошептала Мила и приобняла сестру за плечи. — Замерзла?

Кася только кивнула, не стала ничего говорить.

Никогда не была она трусихой! Боялась она многого — змею ядовитую встретить, например, или острой ракушкой рассечь ногу, когда купаешься. Ну или вот лиса больная из леса выйдет — вдруг бешеная? Или крыса прыгнет из-под мешка в кладовой. Или с родными что случится — вот тут-то настоящий страх, а баечки все эти про домовых и банника, Агнешины страшилки, бабушкины рассказы о мертвецах — оно Касю не пугало так, чтобы по-настоящему.

Было в этом щекотное такое, приятное чувство, Кася его любила. Будто бы происходят с кем-то страшные вещи, а ты сидишь в тепле и уюте и хорошо тебе от этого.

А тут иначе все: страх в самое нутро проник, заморозил. Как страшный сон увидела и поверила в него, и проснувшись думаешь, что все взаправду было. И мерещится всякое в темноте.

Только в людной горнице, в шуме голосов, рядом с другими людьми Кася отогрелась, пришла в себя, но все еще вжимала голову в плечи и озиралась, посматривала в темные углы — не сидит ли там кто злой?

Самой смешно и стыдно, не маленькая.

— Вот я и говорю: боязно гадать! Не божье это дело — о судьбе спрашивать!

Говорившая, незнакомая Касе девушка, осенила себя святым знамением и сложила ладони у рта, зашептала молитву.

Сидевшие рядом с ней засмеялись.

— Бог добрый, он простит, раз попросишь, — сказала одна с лукавой улыбкой. — Не во зло же гадать идут.

Кася узнала в ней Злату, Маржанкину подружку — вроде как сосватали ее еще осенью, но жених был из другого города и свадьбу пока не сыграли.

— Зато черт увидит и подшутит зло, — мрачно сказала Агнеша и насупилась.

Было по ней видно: хочет что-то рассказать, но хранит при себе, чтобы поуговаривали.

— Так-так, — Казимир наклонил голову, усмехнулся. — Неужто сам явится?

— А то, — Агнеша довольно сощурилась. — Вот была одна девка, уже сосватана, а жених не мил ей. Так она в полночь зимой у ворот встала, слушает, кто пойдет. А ее оттуда возьми и позови по имени, она вышла — стоит парень пригожий, одет хорошо. Смеется и говорит, мол, нравишься ты мне, зашлю сватов.

Голос Агнеши стал тихим, нарочито вкрадчивым, таким рассказывают секреты и страшные сны. Девушки притихли, парни тоже слушали, переглядываясь.

— И заслал! А родители ее ни в какую, сосватана же уже, плохо будет уговор нарушать. Тогда этот парень сказал, мол, приходи на окраину в полночь, тайно уедем, а там уж обвенчаемся.

Кто-то сплюнул, выругался. Ждана шикнула и пообещала за плевки в доме нахала свиньям скормить.

Агнеша и глазом не моргнула.

— Приходит она в полночь к заброшенной избе, а там богатые сани стоят, на козлах парень статный, кони белые копытами бьют. “Садись”, говорит, “В терем свой отвезу”. Так она и села…

— Вот дура!

Агнеша метнула гневный взгляд.

— Села и поехала. До терема богатого доехали, там стол готов, яства царские, блюда серебряные…

Она принялась перечислять, что на том столе стояло. Казимир слушал внимательно, с отеческой улыбкой, а по лавкам, там, где парни сидели и старшие девушки, пронеслись смешки и шушуканья.

Агнеша не заметила, увлеченная сама же своим рассказом.

— Огни везде горят, а слуг не видно. Поели, пошли спать, — она сделала глубокий вдох. — На пуховую перину.

Смех стал громче. Кто-то спросил, чем же они там занялись, на пуховой перине, но Агнеша только фыркнула:

— А на утро ее в сугробе за оградой нашли, замерзшую, вот ей и перина пуховая!

Кто-то ойкнул, а Злата, остро усмехнувшись, спросила:

— Так если она умерла, кто ж про терем рассказал?

По лавкам прокатились редкие смешки.

Прежде, чем покрасневшая Агнеша успела что-то ответить, Глеб подсел к ней и приобнял сестру за плечи.

— А я другую байку знаю, — сказал он примирительно. — Только она не про черта. Нужна вам такая, дядь Казимир?

Чужак кивнул. Тиша, которая вертелась вокруг него, спряталась под лавкой там, где сидела Кася, пригрелась и заснула, кажется.

Спят ли обезьяны, как детишки?

— В одно село ехал молодой дьячок, — начал Глеб. — Из города. Вот только-только рукоположенный, борода куцая. А село то дальнее, добирался долго, устал по зимней дороге и остановился в деревне по пути. Ему указали на дом старушки-вдовицы на окраине, она его впустила и говорит, мол, сходи в баньку, смой с себя дорожный пот. Сказала, что где взять и куда идти, не стала стращать ни банником, ни чертом, — Глеб усмехнулся. — Хорошая, в общем была старушка, очень набожная. Или побоялась с молодым попом о всяком говорить.

Кася слушала его и понимала, откуда у Агнеши эта привычка — баечки рассказывать и подруг пугать. Голос у Глеба, когда он тихо говорил, становился мягким, журчащим таким, хочешь-не хочешь, а заслушаешься, потянешься к нему. Говорит — и как будто бы даже внутри своих слов улыбается.

— Пошел дьяк в баню, протопил ее, как мог. Вымылся, согрелся, оделся в чистое и, видать, разморило его после баньки, вот он и заснул прям там на лавке. А проснулся, когда совсем уже темно было и баня остывать начала. И слышит — ходит кто-то снаружи, снег скрипит, одежда шелестит… Дверь в сенцах хлопнула, завозились там. Жутко ему стало, конечно, тут уж будь ты трижды дьяком, в чертей не верующим, а молитву читать начнешь.

В печи треснул уголек, резко и зло, и Мила рядом с Касей дернулась. Кто-то испуганно охнул.

Кася вздохнула. Когда в бане кто-то засыпал, то видел нечисть, так всегда было в рассказах. Приятный щекотный страх заворочался в животе.

А Глеб-то хорош! Волосы кудрями идут, глаза лукавые, борода растет ровная, и улыбка такая — ух! То-то Мила с него глаз не сводит, вьется вокруг Агнешиного дома, пользуется девичьей дружбой, чтобы к братцу подружкиному поближе быть. Кася улыбнулась. Она не осуждала сестру, наоборот — понимала, да и породниться с подругой сердечной всяко лучше, чем по разным городам разъехаться.

— Вот сидит, значит, дьяк, сам напуганный, крест в руке сжимает, молится про себя. Темнота стоит — хоть глаз выколи, все же давно прогорело. И тут открывается дверь — и заходит голая девка, дрожит вся, даже в темноте видно, что напугана. И говорит, значит, — Глеб откашлялся и тоненьким голоском, подражая девушкам, пропищал: — Дядька банник, не гневайся, расскажи про мужа! И задом разворачивается так…

Он изобразил.

Парни засмеялись. Девицы постарше заулыбались. Мила, сидевшая рядом с Касей, сжала кулачки.

— И тут дьяк понял, что это деревенские девки решили погадать в полночь, и разозлился. И на девок — гадание же дело колдовское, церкви неугодное. И на себя — за то, что сам чуть в чертей и банника не уверовал и перепугался. Потянулся дьяк, пошарил вокруг, веник нашел. И как хлестанет им девку по заду, она завизжала и выскочила из бани! И тут же раздалась возня, видать, много там было желающих банника о женихе спросить.

— Разбежались?

— Куда там! — махнул рукой Глеб. — Одна за другой повалили, сколько их было? Пятеро? Он их всех веником отхлестал, а последнюю просто голым прутом огрел. И затихарился под лавкой.

— Еще бы, — фыркнула Злата. — Если б он высунулся, они б ему лицо расцарапали…

— Девки злые…

— Злее девки зверя нет! Ой!

— Так злить не надо!

— Тихо вам! — прикрикнула Мила на них и спросила ласковым голосом: — И чем кончилось, Глебушка?

Глеб усмехнулся, почесал голову, будто вспоминал.

— Да чем, чем… Девки ушли. Дьяк посидел себе в бане, собрался и пошел к старухе. Она, конечно, уже спать легла, так что он в баню вернулся, а на утро его там мертвым нашли. Удар хватил, говорят. Может, замерз, может, испугался чего или сердце слабое было. Говорят, ноги у него были все иссеченные прутьями как кнутом.

— Так ежели он умер, кто про девок рассказал? — передразнил кто-то из парней Злату.

— Так девки и рассказали, они ж не дуры совсем! — отмахнулась та, перекинув косу с плеча на плечо — перед Глебом красовалась. — Сразу поняли, кто их пугал ночью.

— Да и какая разница, — пожал плечами Глеб. — Главное же, чтобы смешно или страшно. А ты, дядька Казимир, может, тоже что расскажешь? А то все нас слушаешь и слушаешь…

Казимир Кирьяновский поправил очки на носу. Касе показалось, что он очнулся от дремы — тоже, видать, пригрелся в тепле, заслушался. Ждана поднесла ему киселю, похлопотала вокруг гостя, кивнула одной из девушек помочь ей раздать еще угощения. Казимир выпил кисель, вытер усы тряпицей, осмотрелся. Его спутники сидели в уголке, тоже слушали. Самый старый дремал на плече молодого, того, который птицам подражал.

— Ну, одну могу рассказать, — решил Казимир. — А потом пойдем мы, поздно уже. Пока до окраины доберемся…

Он расставил ноги пошире, оперся локтем на колено, обвел всех пристальным взглядом из-за стеклышек, которые в полумраке поблескивали, отражая свет.

— В одном городе к западу отсюда жила девица Елица. Жила с матушкой, с батюшкой, с сестрами и братом, добрая была семья, любящая и работящая. Был у Елицы нареченный, с которым они друг в друге души не чаяли и с родительского дозволения хотели жениться. Но вот пришла беда: началась война, за войной пришел голод, а за голодом — мор. Возлюбленный Елицы сгинул на чужбине, сестры умерли от голода, а братец и родители сгорели в болезни. Осталась Елица одна. Благодарствую, любезная Ждана!

Он принял от хозяйки чарку, от которой тянуло рябиновой настойкой, но пить не стал — поставил рядом на лавку.

— Осталась, значит, Елица одна, — подхватил он свой рассказ. — Жизнь у нее началась безотрадная. Время шло к зиме, снег выпал, прикрыл неубранные поля. Волки осмелели так, что в деревни заходили, разъелись на смертях. Дома стоят вокруг заколоченные — полгорода вымерло. Сидит Елица в горнице своей, сама живая, а внутри в нее как повымерзло все, и думает черную думу. Она же была славной девушкой, скромной, труда не боялась, не было за ней большого греха — за что же отец небесный так жесток к ней? Родня в могиле, жених — неизвестно, вернется ли, нет от него вестей. В доме — холод волчий по углам сидит, топить нечем — пойдет Елица с утра сторговывать матушкину шаль и отцовские сапоги, чтобы дров купить и крупы. Из всего добра у нее только бусики стеклянные да рубашки свадебные и остались, те, которые она сама сшила себе и своему любимому. Да где ж теперь тот любимый? Жив ли вообще? Подал бы весточку хоть!

Речь его лилась плавно, гладко, не рассказ — песня, заслушаться можно! Кася вот заслушалась, даже не заметила, как Тиша проснулась, залезла к ней на колени ластиться и теперь игралась с накосником.

— На стене горницы висел образок божий. Упал он, погасла лампада будто сквозняком задуло, а потом раздался в стук в окно и в дверь. Елица очнулась от своих дум, вскинулась, и слышит, как зовет ее по имени голос милый. Подошла к двери, распахнула ее — и видит в ночи стоит ее возлюбленный. Бросилась ему на шею, говорит: “Помогли, значит, молитвы мои, услышал бог, вернул тебя!” А милый ее стоит, сам холодный, как ледышка, обнимает ее холодными руками. “Не молитвы помогли, — говорит, — Пойдем скорее, заберу тебя с собой! До утра моей женой станешь, готово все — и дом сколочен, и стол накрыт!” Елица от радости как дышать забыла, нырнула в дом, наскоро собрала узелок, положила с собой те рубашки, которые шила, и молитвенник, что от брата остался, набросила плащик свой залатанный — и ушла за женихом.

Маленькая звериная лапка тянула Касю за волосы, копошилась с бисерной бахромой. Потрескивали дрова в печи, из угла, где чужаки сидели, раздавалось похрапывание старика.

— Месяц встал, осветил путь, легла серебряная дорога коню под ноги. Сидит Елица позади жениха, держит его за пояс, а вокруг мир проплывает, реки, поля, облака клубятся, звезды переглядываются. “Где же, — говорит девица, — дом твой, милый? Большой ли он?” “Далеко, — отвечает он. — Пять досок, шестая сверху” “А соседи, — спрашивает Елица, — добрые ли?” “Тихие, — отвечает жених и оборачивается к ней: — Ты, — говорит, — лишнее что взяла? Конь еле ноги волочит. Что это у тебя на поясе?” “Так то четки матушкины”, — лепечет Елица, а у самой сердце в пятки ушло, так страшен лик милого в свете месяца оказался. Тени-то лунные резко легли, кажется, что не лицо родное, а череп скалится. Разозлился ее любимый, остановил коня, сорвал с пояса Елицы четки, сказал строго: “Конь мой от них шарахается, будто змею чует” — и поехали дальше.

— Так не человек то… — охнула одна из девушек. — Четки материны выкинул!

На нее зашипели, а Казимир усмехнулся и выпил до дна чарку.

— Будь ласкова, Жданушка, поднеси еще, — попросил он. — В горле сохнет. Да, четки матушкины выкинул, паскудец, но Елица с коня не слезла, дальше поехала с женихом. И снова начал конь уставать, сбился, копыта еле переставляет. “Что еще взяла лишнее? — спрашивает жених. — Ну-ка, что там у тебя за воротом блестит?” “То батюшкин крест, — выдохнула Елица. — Единственное, что от отца мне осталось! Пощади, милый, не выбрасывай!” Но поздно: остановился конь, сорвал жених крест с шеи Елицы и выбросил. Месяц все выше, звезды все ярче, минул волчий час — время к рассвету близится, а конь снова хромает. Остановился жених, сам спешился, Елицу на землю опустил — вокруг них поле, как мертвое, белым-бело и ни следа нет, ни коня, ни человека, ни волка. “Что в сумке у тебя?” — спрашивает жених. “Так рубашки наши, приданое, — отвечает Елица. — И молитвенник. От братца остался” “Выброси, — велел ей милый. — Если меня любишь — выброси. Ни к чему он нам, только коню мешает!” Страшно Елице стало: не узнает своего любимого, но делать нечего, не оставаться же в поле одной, — Казимир усмехнулся. — Бросила она божью книжицу, а та и разлетелась на страницы, ветер подхватил — понес во все стороны света, а девица с милым дальше поехали.

— А не так-то прост жених тот!

— Кабы сам черт за девкой не пришел! Зря на бога наговаривала — вот и подшутила над ней нечистая сила.

Казимир похлопал себя ладонью по колену, призывая к тишине.

— Месяц до края небес дошел, звезды гаснуть начали. Тогда-то и доехал конь женихов, остановился у кладбищенской ограды. Видит Елица: в земле могила свежая выкопана, а креста нет, и поняла все — и с кем ехала, и что за дом такой, о шести досках, и что за соседи тихие. Смотрит на милого своего — а тот бледен, сквозь кожу тонкую череп проступает, губы все сгнили — зубы торчат наружу, глаза ввалились. “Что, — говорит, — смотришь? Неужели не узнаешь любимого, за которого бога ругать вздумала?” “Узнаю, — говорит Елица, а сама думает, что же ей делать. Кому охота в могилу живым лезть? — Веди, хозяин, в дом! Только ты первый иди, показывай, как живешь” Он и повел, сам в могилу спустился, только рука торчит, зовет Елицу, а та рубашку из сумки достала и говорит: “Сейчас, сейчас, только подам тебе приданое, вот, рубашка твоя, держи!” Вторую достала — тоже жениху протянула. Башмачки свои — по одному отдала, плащ, поясок, безрукавочку свою, косыночку, платье — каждую вещицу протягивала, а сама на небо смотрела. Месяц исчез, звезды погасли, начало небо светлеть будто бы.

Тиша дернула нитку — посыпался с шелестом бисер, но Кася того не заметила — заслушалась.

— Злится жених, да из могилы так просто не выбраться, а Елица ему все подает и подает: чулки свои, рубашку тонкую, все сняла, даже исподнее, осталась посреди кладбища заснеженного одна. “Ну что ты там?” — ворчит мертвец. “Сейчас, сейчас!” — отвечает девица и в сумку свою смотрит, а там бусики лежат стеклянные. Она нитку зубами порвала и по одной бусинке отдала, но рассвет все никак не настает, только полоска румяная разгорается. Елица сумку свою в могилу кинула — и поняла, что вот тут-то смерть ее и пришла.

Казимир снова прервался на настойку — и выпил чарку в полной тишине.

— Тогда выпутала она из косы алую ленту — и бросила ее мертвецу. Ничего у нее не осталось больше, зовет жених, руки тянет, как схватил ее за ногу — и потянул за собой.

Охнула Мила, вздохнула Агнеша, обнял ее покрепче Глеб.

— И тогда заголосил где-то петух, — сказал Казимир с улыбкой. — И власть колдовская в землю утекла. Упал мертвец в черный могильный зев, отпустил Елицу. Когда нашли ее, была жива, замерзла только и поседела. И на ноге у нее с той поры осталось пятно, как кожу содрали. Ну что, — он посмотрел на Злату, на Глеба, а потом — на Касю, которая держала Тишу на коленях, как ребеночка. — Понравился мой рассказ?

* * *

По домам расходились неохотно, все ждали, вдруг дядька Казимир на еще один рассказ уговорится, но тот был непреклонен:

— Спать пора уже, вон, старик Аглай наш храпит во всю. Может, у тебя его оставить, Жданушка?

— Так оставляй! — усмехнулась Ждана. — И меньшого оставляй. Поспят на лавках, много у нас места.

Снаружи началась метель, густая, злая. Стала темнота плотной, только белые мухи кружатся, как бешеные. Снег набивался под платок, в рукава, врезался в лицо, залетал в нос, рот открыть было нельзя, чтобы не наглотаться снежинок.

Злая непогода, страшная. Про такую Богуслава говорила, что черт с неба месяц украл, а тучи ему помогали, закрыли собой небо. В такие ночи казалось, что мир с ног на голову перевернулся, что нет вокруг ничего, кроме темноты и снега. Любят черти с людьми зло шутить, потому и насылают метели.

Кася шла вслед за Милой, ежась от налетающих вихрей. Кутжа вызывался их провожать. Кася хотела попросить Марьяна, но тот отшатнулся от нее, как будто бы черта увидел, пробормотал что-то и исчез. Это задело, это было как пощечина, как Сенечкины злые слова у колодца. Кася шла и думала: за что с ней так?!

Дома сестры развесили сушиться одежду и сели у печи, распустили косы — тоже сушить. Ясна согрела им теплый взвар, а сама шмыгнула к себе на полати, заворочалась там и вскоре заснула.

Кася слышала, как за окном воет снежная буря, тоскливо и горько, как в доме потрескивает печка, как дышит Ясна и как с мягким шелестом проходит гребень по волосам.

И уже не так страшно, но замирает сердце от узнавания: во сне Богдан-то приходил мертвецом, и звал Касю с собой — понятно куда! Чужую сказку вспомнил дядька Казимир, но Кася в ней себя узнала, узнала — и стало страшнее, чем от того, что кто-то за забором стоял.

— А ты веришь… ну, — Кася наклонилась к сестре поближе. — В колдовство? Что правда духи есть и русалки по полям ходят?

Мила прикрыла рот рукой, пряча смешок в ладони.

— Тебе батюшка что говорит, Катаржина? — спросила она с лукавой строгостью и посмотрела на Касю сверху вниз. — Что глупости все это. Бог есть и слуги его есть, а чтобы прабабкиным россказням потакать и в колдовство верить — это не от большого ума идет.

— А зачем тогда батюшка домового кормит?

— Так то домовой, — пожала плечами Мила и снова растрясла мокрые еще прядки. — Обряды батюшка тоже чтит всякие. Но в глупости не верит, и в том, думаю, он прав. А то поверишь в чертей и русалок — и начнут тебе мерещиться, во снах приходить, страшно будет. Как придет утопленница и как защекочет! — тут она бросилась на сестру со скрюченными пальцами и начала щекотать по бокам.

Кася взвизгнула, они обе засмеялись. Ясна у себя заворочалась, проворчала что-то, но не проснулась.

— Марьян вон верит, — сказала Мила, успокоившись. — Вчерась подошел ко мне и сказал, что к нему твой суженый во сне пришел и велел от тебя отстать, а то придушит. Он и поверил, дурачок. То-то от тебя шарахнулся сегодня!

— Какой такой суженый? — удивилась Кася, а у самой сердце от догадки екнуло.

— Ну так Богдан, — Мила дернула плечом. — Все давно знают, что он на чужбине сгинул. И про гадание твое слухи ходили. Вот Марьяшке нашему и померещилось. Что? — она посмотрела на Касю и сощурилась. — Думаешь, как в Казимировой сказочке, жених заполночь приедет и с собой в могилу унесет? Не бывает такого, Кася, — Мила протянула к ней руки и обняла, без шуток, с нежностью сестринской. — Не поднимаются мертвецы, не ходят к любимым. И ведьм никаких нет, только знахари и ученые всякие.

— А сны?

— А сны дурные всем снятся. Мне вот снилось накануне, как церковь наша сгорела. Я стою и смотрю, а в огне мечется маленькое что-то, как ребенок, но не ребенок, а зверек.

— Вот почему ты Тиши испугалась!

Мила отстранилась, посмотрела на Касю пристально, смахнула у той со лба непослушную прядку.

— Казимир с ней по улицам ходит. Увидела их, наверное, вот она и приснилась. Чудная зверушка ведь, скажи?

— Чудная, — согласилась Кася.

От тепла ей хотелось спать.

— Но ты же сказала, что раньше не видела!

— Тс-с, разоралась! — шикнула Мила. — Может, видела, просто не запомнила. Дел полно. Давай спать, завтра с утра в лавку пойдем вместе. Хорошо бы, Кутжа до дома вообще дошел, слышишь, воет как?

А оно выло — страшно выло, тоскливо. И в ту ночь выло, и в следующие: все начало короткого поста непогода гуляла, небо тучами затянуло, снег шел, а к ночи поднимался ветер и начинал выть. Кто говорил, что черти это злятся, что люди святой пост блюдут, кто — что напротив, грешил кто-то в пост, а черти тому радуются.

Но к середине недели непогода улеглась, успокоилась. Настали ясные дни, морозные ночи. Месяц истерся весь, но даже без него звезды так светили, так снег сиял, что шить при это свете можно было. Только холодно стало настолько, что дворовых псов сердобольные хозяева в сени пускали, чтобы не околели.

Вот потому, скажут после, и случилась беда, что в церкви от морозов странники спрятались, а с ними был не то ребенок проклятый, не то зверь, которого в храм святой пускать не надо было.

Глава третья: Черт

Кася подскочила среди ночи, как будто бы окликнул ее кто. Тихо так, вкрадчиво, знакомым ласковым голосом.

Она открыла глаза и не сразу поняла, что вокруг стоит густая, непроницаемая тьма. Показалось на миг, что это слепота на глаза налипла, что не видит Кася больше ничего вокруг. Она моргнула — раз, другой, третий. Села в постели, потерла глаза. Милино место рядом пустовало, подушка была холодной: то ли ушла сестра куда-то, то ли вообще спать еще не ложилась.

Глаза привыкали к темноте. Сквозь нее проступали очертания вещей: сундуки, прялка на лавке у стены, корзины, шкатулки на полочках, брошенное Милой шитье. Лампадка в том углу, где висели иконы, потухла давно, даже горелым маслом уже не пахло.

Пахло другим.

Гнилью опавших листьев.

Мерзлой разрытой землей.

Подполом пустого дома.

Зимним кладбищем пахло, открытой пустой могилой — и сладковатым ладаном, как бывает, когда из церкви на мороз выходишь.

Блеснуло зеркало, будто поймало случайный луч. Завозилось что-то в углу, зашуршало, потянуло холодом, как от замерзшей реки. Темнота, более густая, чем все остальное, метнулась в сторону.

Кася подскочила.

— Кто здесь? — спросила она.

Губы едва шевельнулись, не то от страха, не от от холода.

Кася потянулась и схватила одеяло, набросила его на плечи. Зубы во рту бились друг от друга, руки дрожали. Как же так, неужели дом вымерз? Это ж сколько не топить нужно было? Это ж сколько она проспала?

Кася попыталась вслушаться в ночь вокруг себя: ходит ли кто по улице или в доме самом не спит, но тишина вокруг стояла такая же густая, как темнота. Ни звука, ни призвука, ни мышиной возни, даже собственное дыхание Кася едва различала.

Доски скрипнули под чьими-то тяжелыми шагами — здесь, внутри спаленки.

— Я закричу, — пообещала Кася.

Шаги замерли.

Не дышит, подумала Кася.

Не дышит и не шелестит. Только ходит, только доски скрипят.

— Касенька… — выдохнула ледяная тьма. — Что же ты, не признала?

Кася хотела закричать, но горло сжало, только хрип раздался:

— Богдан? — спросила она у темноты.

— Я, Касенька, я…

Холод коснулся щеки — как ледяной рукой провели. Жжется!

Кася отпрянула. Вскочила на ноги, бросилась к углу с иконами, зашептала молитву — подумала, что нет под рукой ничего тяжелого. Но помогает ли тяжелое против мертвеца?

Да как же так, думала Кася, да быть того не может.

— Уходи! — велела она.

Язык во рту еле ворочался.

— Гонишь меня? — спросила темнота голосом Богдана, таким печальным, что от жалости у Каси сердце дрогнуло.

— А если бы и гнала?

Темнота ответила не сразу. Она будто бы думала, ворочалась сама в себе, вспоминала.

Кася видела, как в зеркальном стекле, посветлевшим, будто и правда падал в него призрачный свет, мелькнуло что-то.

Холод снова приблизился к лицу — но не смог дотронуться. Иконки над головой Каси не пускали темноту к ней. Здесь, в углу, даже было как будто теплее.

— А что же ты тогда вернуться просила, а? — голос Богдана звучал уже не печально — с насмешливой злобой. — Я ж к тебе шел, за тобой! О тебе думал там, вдали от дома…

Кася замерла, не зная, что делать, кроме как молиться. Все перебрала: и “Богородицу”, и “Отца небесного”, и даже то, что только обрывочками помнила.

— Помнишь, как у ручья тогда…

…и очисть нас от всякой скверны…

— Кася, Касенька…

Кася помнила, помнила, от того плакать хотелось навзрыд — потому что хорошо она помнила, что жалко ей было Богдана, горько расставаться, но ничего, ничегошеньки она ему тогда не обещала.

— Кася, давай сбежим?

Холод вдруг отступил. И мир стал другим. Обычным. Будто сквозь смертную тень, которая окутывала Богдана, как саван, пробилась вдруг жизнь, та, что всегда вокруг была. Шуршание мышей. Поскрипывание старого дома. Тревожный, неправильный звон колокола — бом! бом! бом! Гул откуда-то снаружи.

— Кася, я же к тебе пришел! К тебе! Издалека шел, сапоги стер до дыр!

Кася выдохнула, медленно, тихо, и сказала твердо:

— Ты мертвец, Богдан. Ты — мертв. Тебя здесь быть не может.

Бом! Бом! Бом!

И как будто бы бьется что-то сквозь ставни, что-то страшное, отблески красного, жаркого, бешеного.

Темнота заметалась, загустела опять, обдала злым кусачим холодом.

— Ну, смотри, Катаржина, — прошипела эта темнота искаженным, страшным голосом. — Сама вернуться просила, я вернулся — и от тебя не отстану!

И все исчезло вдруг — и густая тьма, и холод, и страшный голос. А через миг, через один удар сердца — распахнулась дверь и в спальню ворвалась растрепанная Мила в полушубке поверх домашнего платья.

Она держала фонарь со свечой и в его свете лицо Милы было бледным и страшным, испуганным и обреченным.

— Пожар, Кася! Пожар! Церковь горит!

* * *

Кася видела пожары прежде, каждое лето что-нибудь да горело: дом на окраине, сарай, баня ли, старый амбар. И как выжигали старую траву на полях Кася тоже видела. И как жгли однажды камыш, чтобы осушить болотце и проложить тракт через него.

В один год горели в округе торфяники, неблизко, но и не то, чтобы далеко. Дым долетал до Старореченска, густой, пахучий, оседал сажей на лицах и домах, на деревьях, на всходах. Ни белья высушить, ни по улице пройтись. Солнце сквозь дым сияло красное, как воспаленное, и все ходили с лицами, обмотанными влажными тряпками. Плохой тогда был год, а Кася, пусть и была маленькая, но запомнила его.

Страшная сила — огонь.

Без него никак, он — и тепло, и свет, и пища. Но он же — пожирающая все на свете ярость, безжалостное, голодное пламя, от которого нет спасения, если оказался в нем.

Церковь горела страшно.

Кася выскочила из дома, в чем была, только тулупчик поверх накинула и платок кое-как повязала. Они с Милой застыли на мостках посреди толпы. Все вывалили наружу: кто из любопытства, кто — из страха, что следующим займется его дом. Люди уже таскали воду, сквозь толпу пролегла дорожка, передавали друг другу ведра, гасили огонь там, куда падали искры.

Церковь было не спасти, но город — город спасать было нужно!

Кася тоже встала в эту цепь, схватилась за ведерную дужку. Вскоре ее руки, голые, потому что не подумала схватить варежки, занемели от холода.

Отблески рыжего, алого, кроваво-красного ложились на снег. Летел пепел. Сквозь языки пламени, невыносимо яркого в своей сердцевине, проступали очертания остова церкви. Он разрушался.

Пахло огнем, пахло добрым домашним очагом, нагретым деревом, дымом и, что самое страшное, пахло горячим мясом.

Женщина в старом кожухе и сером пуховом платке, которой Кася передавала тяжелое, полное ледяной воды ведро замешкалась. Она встала лицом к пожару, осенила себя святым знамением, яростно зашептала молитву, перемежая ее испуганными словами.

— Люди сгорели там, — услышала Кася. — Пахнет как… Господь, сохрани!

И тут-то она поняла, что не чудится ей, что этот запах — как из печи, когда лежит в ней на глиняном поддоне окорок, как от бараньей туши, повешенной над большим костром, — этот запах горелого мяса означал одно. Там, в огне, внутри горящей церкви, был человек.

Касе стало плохо. Желудок перевернулся, к горлу подкатил кисловатый ком. Она выбежала прочь, пробралась сквозь толпу, кое-как расталкивая всех локтями. У деревянной стены, в двух шагах от тулупов, сапог, кожухов, лаптей и платков, от людей, стоящих стеной вдоль улицы, Кася согнулась и ее вырвало желчью.

Едкий дым расползался над городом, от него из глаз текли слезы. Кася обтерла лицо снегом, сунула в рот льдинку, чтобы смыть неприятную кислую горечь, привалилась спиной к стене.

Огонь, поняла она, не сидел на месте — перекинулся на дворы. Пополз дальше, по заборам и крышам. Его заливали, закидывали снегом, не давали ему пройти дальше.

Лаяли собаки, мычали коровы в хлевах, блеяли овцы, чуяли — что-то страшное творится у людей.

Надо идти помогать. Надо найти Милу, матушку, отца — просто чтобы было не так страшно, не так мерзко на душе.

Церковь горит! В пост! Святое место — и за ночь в пепелище!

Кася заставила себя вернуться на место, схватиться за ведро, но прежде, чем она нашла ту женщину в кожухе, она увидела Желну. Растерянную, в сбившемся на затылок платке. Растрепанные седоватые волосы торчали, как солома. Желна будто искала кого-то, высматривала в толпе, ежась на холоде.

И сердце отчего-то забилось чаще.

Бабушка! Бабушкин дом недалеко! Она там одна — старенькая и слепая!

— Простите! Мне надо до дома бежать! — крикнула Кася, поймала осуждающий взгляд — подумали, наверное, что она врет, что просто испугалась, ручки побоялась морозить.

И пусть! Пусть думают, что хотят!

Кася бросилась по улице к бабушкиному дому, туда, куда и правда полз по заборам и крышам яростный, дикий огонь.

Раздался страшный звук, скрип, долгий, протяжный, похожий на сиплый вздох больного, громкий скрежет. Что-то ухнуло за спиной. Кто-то заорал, заголосил, заплакал.

Это упала колокольня, разлетевшись тысячей искр, тысячей всполохов огня, сотней угольков и деревянных осколков. Но этого Кася уже не видела, она бежала, не оглядываясь, путаясь в подоле, оступаясь в неудобных, надетых на домашние носки старых валенках.

У дома Богуславы было тихо. Гул огня и невыносимый его жар сюда не добрались, они остались за спиной, будто бы свернув несколько раз, пролетев бегом соседние улицы оказалась Кася в другом совсем городе. Только отблески огня на темном небе и запах пожара напоминали, что огонь близок.

Как стремительно бежал огонь по полю! Как быстро пожирал камышовые заросли! Сюда тоже по крышам дойдет, глазом не успеешь моргнуть.

Кася толкнула воротца — те открылись легко — пробежала в темный двор. Звякнула цепь, заворчал в конуре пес, высунул мохнатую морду.

— Тихо, тихо, — прошептала Кася.

Пес вылез, ткнулся мокрым носом в ладонь, завилял хвостом и беспокойно заскулил.

Может, по Касе соскучился. Может, чуял огонь и дым, страх, которым Кася успела пропахнуть.

Кася поднялась по ступеням, прислушиваясь.

Встревоженные голоса доносились издалека. Били в колокол, в другой, на колокольне другого, целого храма. Улица была темна, небо, пустое, безлунное, нависло над головой. Кася замерла на крыльце, сама не понимая, зачем сорвалась сюда: может, бабушка просто отправила Желну проверить, что там, на площади? Может, то и не Желна была вовсе, а другая, похожая тетка?

Кася открыла дверь, вошла в сени.

Тишина вокруг стала по-странному густой, вязкой, как деготь.

Внутри, в самом доме, тоже было темно и по-уличному холодно. Кася сначала не поняла, подумала, что сама замерзла, пока таскала воду, пока бежала сюда, вот и не чувствует обычного домашнего тепла. Но нет. Она выдохнула — и изо рта вырвался пар. Печь стояла остывшая, лампадка у иконок погасла. Пахло гарью и подгнившими очистками, а не привычной смесью запахов еды, лекарственных трав и старости. Как будто бы дом бросили впопыхах и он простоял так уже больше недели, покинутый людьми, богом и домашними духами.

Касе показалось, что по полу за печь метнулась тень, небольшая, размером с кошку.

— Бабушка! — крикнула Кася и, двигаясь почти наощупь, шагнула на лестницу. — Бабушка…

Рука ее легла на перила. Кася поднималась медленно, боясь оступиться в темноте. Ступени поскрипывали под ногами. Она слышала свое дыхание, шелест одежды, этот тихий скрип дерева, а больше ничего не было.

— Бабушка! — снова крикнула Кася, но никто не ответил.

Только показалось, будто бы раздался тихий, болезненный стон.

Дверь бабушкиной спаленки была приоткрыта. Кася скользнула внутрь. Здесь было слюдяное оконце, не прикрытое ставнями, сквозь которое проникал тревожный свет, огненное зарево над городом. На постели у стены лежала Богуслава, слышалось ее дыхание — хриплое, медленное. Страшное. Кася бросилась к бабушке, села рядом, схватила ее за руку, сухую и холодную, такую слабую, безвольную. Бабушкины пальцы не отозвались на прикосновение.

Кася почувствовала, как ее сковывает ужас.

Она наклонилась к Богуславе, приложила голову к груди. Бабушкино сердце билось где-то там, под слоями тряпок и плоти, очень медленно и слабо. В груди что-то хрипело, клокотало, посипывало. Дыхание пахло кислым, щеки были такими же холодными, как руки.

— Кас-с-сенька… — прошептал голос в темноте.

Или показалось?

Кася вздрогнула и обернулась, крепко сжав бабушкины пальцы.

Никого.

Богуслава заворочалась, застонала, охнула.

— Кто здесь? — спросила она слабо. — Желна, ты? Чего ты? Я же просила…

— Это я, бабушка, — ответила Кася.

Горячие слезы потекли по щекам.

— Кася? Что ты здесь делаешь? — слабый голос Богуславы стал вдруг испуганным.

— Там… там…

— Кася, ты плачешь? Что случилось? Ну, иди, иди сюда, моя ласточка, — бабушкина рука крепче сжала Касину, потянула к себе. — Кто обидел?

— Там пожар, — сказала Кася, положив голову на бабушкину грудь. — Церковь горит. Огонь, может, сюда перекинется, надо уходить. Давай, я тебя к нам заберу.

Бабушкина рука гладила Касю по голове, перебирала волосы.

— Не пойду я, Кася.

— Почему?

Богуслава не ответила.

В тишине слышалось, как скулит под окном собака, как бьют в колокол вдалеке, как наверху, под крышей, ухает кто-то. И как хрипит что-то у бабушки в груди с каждым вдохом-выдохом. Страшно так хрипит.

Богуслава закашлялась. Кася помогла ей сесть, подержала бабушку за плечо.

— Тебя родители обыскались, милая. Иди-ка домой.

— А ты, бабушка?

— А я дальше спать буду.

— А пожар?

— Не дойдет он сюда, далеко, — Богуслава снова закашляла, потянулась рукой ко рту, сплюнула что-то вязкое на свою ладонь. — Погасят прежде, не дадут дойти. Я Желну отправила посмотреть, что там, а сама заснула. Хорошо все будет, Касенька, не переживай, — она поправила прядки, приставшие ко лбу и щекам внучки. — За меня не бойся.

Она говорила — а вместе со словами изо рта вырывались болезненные хрипы и клокотало что-то в груди.

Кася отстранилась, осмотрелась. В сумерках предметы различать было сложно, но бабушкину клюку она нашла быстро, взяла ее. Деревянная рукоять была гладкой, отполированной временем и старушечьей рукой.

Внутри что-то будто встало по местам, приладилось друг к другу. Кася отчего-то знала, что Богуславу нужно забрать, вывести отсюда, как будто бы если она не уйдет — случится что-то плохое.

Откуда-то потянуло дымом, смолистым и тяжелым, дымом, полным запаха горелой плоти, такого вкусного, такого страшного запаха лютой смерти. Потянуло — и тут же исчезло.

Кася вздрогнула.

— Бабушка, пойдем, — сказала она тихо и твердо. — Вот клюка твоя. Я помогу.

Богуслава не ответила. Казалось, слова выели последние ее силы, истончили волю. В тишине, повисшей в доме, Кася слышала только тяжелое, хриплое бабушкино дыхание.

А потом вдруг исчезло и оно. Богуслава длинно выдохнула, будто простонала, и замолкла.

— Бабушка? — спросила Кася тихо-тихо.

Она переступила с ноги на ногу — шелест одежды, скрип половиц, собственный вздох показались оглушительно громкими.

— Бабушка… — Кася рухнула перед Богуславой на колени, схватила безвольную, еще теплую руку, приникла к бабушкиной груди.

Тихо. Там, под тканью и плотью, в костяной клетке не было ни дыхания, ни стука сердца. Тело Богуславы лежало в постели, но сама она была уже не здесь, не в этом мире. Когда Кася просунула ладонь под затылок, приподняла бабушкину голову, та показалась ей тяжелой, как полное воды ведро.

Это было так странно — держать за руку мертвеца, который только что был живым, родным, любимым! Так странно и горько, и страшно — страшнее мясного запаха у пожара, страшнее сна, в котором Богдан… Сна ли?

Кася, по щекам которой текли горячие слезы, облизала губы — солоно как! — и огляделась, боясь увидеть в углу высокую тень, почувствовать запах разрытой могилы, смертный холод, проникший в спальню.

Было тихо, пусто и темно. Кася упала рядом с лавкой, на которой лежала бабушка, свернулась в клубок, подтянув к себе колени, и молча, стиснув зубы, зарыдала. В грудь будто кто-то засунул нож, вонзил его между ребер и теперь медленно проворачивал. Только боль та, невыносимая страшная боль, не в теле была, а в душе, и от того не справиться было с нею никак, не вытащить ножа — не перевязать рану.

Кася не услышала ни того, как внизу открылась дверь, ни чужих шагов, под которыми поскрипывала лестница, ни шелеста одежды. Только когда кто-то зашел в спаленку Богуславы, держа перед собой фонарь со свечой, Кася поднялась, опираясь на руку, моргая и щурясь. Ресницы слиплись от слез, щекам было больно, нос распух, а в груди как ледяная глыба застыла. Мягкий, спокойный свет резал заплаканные глаза.

— Кто здесь? — спросила Ждана и приподняла фонарь. — Кася? Что ты… — она поняла все, охнула, закрыла рукой округлившийся в немом крике рот. — Касенька…

Кася вхлипнула и, когда оказалась в Жданиных теплых объятьях, когда уткнулась носом в ее платок, пахнущий по-домашнему травами, шерстью, уютным избяным теплом, печным, совсем не страшным дымом, пахнущий человеческой жизнью, — вот тогда Кася разрыдалась, завыла от горя.

Ждана гладила ее по голове и причитала сама, но причитания эти вскоре превратились в ласковый успокаивающий шепот, в печальную колыбельную. Ждана баюкала Касю, как ребенка, и Касе казалось, что острый нож горя, застрявший меж ребер, исчезает.

— Вот так, девонька, — шепнула Ждана, вытирая тряпицей щеку Каси. — Вот так, ласточка. Слезы смоют горе, унесут печаль. Поплачь еще и пойдем.

— Куда? — спросила Кася.

Она не думала, откуда взялась здесь Ждана, почему пришла, что ей нужно.

— Ко мне пойдем. Негоже рядом с мертвой ночью быть.

Мертвой!

Кася охнула, как от удара в живот.

Мертвой!

Ждана вела ее прочь, постукивая о доски пола, о ступени бабушкиной клюкой, на которой висел фонарь, а Касе казалось, что все это не с ней происходит. Что смотрит она как со стороны: вот выстуженная горница, вот шуба Богуславы — хорошая шуба, тяжелая, висит, как шкура убитого зверя, вот разбегаются по сторонам тени горшков и кринок, прялки, оставленной на скамье, прочей утвари. А среди них — еще какие-то тени, юркие, маленькие. И кошачьи глаза из-за печи зыркнули, зеленые такие, светящиеся.

Кася остановилась.

— Кошку надо забрать, — сказала она вдруг. — А то сбежит в суматохе.

Собственный голос слышался ей глухим, севшим, совершенно лишенным жизни.

Мертвым!

— Кошку? — переспросила Ждана. — Какую кошку? Нет у Богуславы кошки, Кася, ты чего?

Зеленые глаза мигнули, как два призрачных огонька. Не привиделось!

— Так вот же она! — показала Кася. — Приблудилась, может?

Клюка стукнула об пол, фонарь закачался — закачались и тени, закружились вихрем, зашелестело что-то, захихикало вокруг, затопали маленькие ножки, зацокали коготки, будто куры по горнице забегали. Заходил дом ходуном, задрожали стены, горшки и кринки, миски и котелки вдруг начали подпрыгивать, биться друг о друга. Шатался пол под ногами, что-то рвалось оттуда, из подпола, приподнимало доски, постукивало тут и там. Над головой заухало, Касе померещились большие серые крылья, мягкие, по-совиному бесшумные. Она взвизгнула, закрыла лицо руками, села на корточки, потому что это серое, большое, крылатое бросилось на нее.

И тут же все стихло. Погасла свеча в Жданином фонаре и стало темно-темно, будто пусто вокруг.

И потянуло вдруг, как тогда, в их с Милой спаленке — осенними листьями, разрытой землей, тленом. Могилой потянуло, нежизнью, проникшей в жизнь. А потом и другим потянуло: гнилым сеном, болотной водой, звериным тяжелым запахом, мокрой шерстью и прокисшим молоком. Сердце в Касиной груди бухало, билось за ребрами, как запертая в клетку птица, аж в горле отдавалось, так сильно оно билось. От запахов, острых, резких, неприятных, к горлу подкатила тошнота.

Ждана завозилась. Она упала, когда стало темно, ударилась, охнула от боли и поднималась теперь, кряхтя и постанывая. Стукнула об пол клюка: раз, второй, третий.

— Зажгись! — приказал голос Жданы — и везде, во всей горнице засияли огоньки.

И в фонаре — вспыхнула свеча тускло, и на светцах зажглись тонкие лучинки, и в печи с фырканьем и треском зашевелилось пламя. Только у икон лампадка осталась пустой и холодной. Занавесочки были задернуты: спрятаны святые от мира, не видели они ничего.

— Встань, — велела Ждана Касе, и Кася послушно встала.

Тяжело ей было, горячо, будто бежало по жилам горячее, огонь жидкий вместо крови. И голову вело, и сердце колотилось, и ноги еле держали, и в горле пересохло так, что дыхание стало хриплым. Хотела Кася рукой пошевелить, волосы с лица убрать, хотела губы облизнуть — но ни языком, ни рукой двинуть не могла.

Ждана приблизилась к ней, посмотрела прямо в глаза. Чужой она была, эта Ждана, и похожа на себя — и нет, проклюнулось в ней будто что-то недоброе, что скрывала она за любезными улыбками и ласковыми словами: сорочий жадный взгляд, птичьи острые когти, крепкий клюв.

Стукнула клюка Богуславы об пол еще раз.

Заметались огни, сжались испуганно — и снова разгорелись. В печи заворчало что-то, ухнуло, за печью зашелестело, забилось под потолком. Вышла из-за печи кошка, дымчатая, пушистая, большая — и обернулась маленькой сухонькой женщиной в красной кичке будто, о двух рожках, в старом бабушкином платке.

— Брысь, — велела ей Ждана.

— А то что? — ответила женщина. — Не твое — вот и положи, где взяла. А лучше хозяйке отдай.

— Померла ваша хозяйка, — сказала Ждана скупо.

А сама смотрела на Касю, щурясь, будто прикидывала — куда ее клюнуть лучше, как урвать кусочек послаще, пока бьется Кася в Жданиных — сорочьих — когтях, как пойманный птенчик.

Маленькая женщина в красной кичке и старом платке захихикала, застрекотала, захлопала в ладоши:

— Старая померла, а молодая вот она, вот она, живая стоит! Вон, живая стоит! Наша! Наша!

Из уголов, из-за печной заслонки, из-под потолка ей в ответ зашелестело все то же:

— Наша! Наша! Живая стоит! Положи, где взяла! Хозяйке отдай!

— Наша! Живая!

— Молодая хозяйка!

— Кровь не водица, кровь-то наша!

— Ша! — громко крикнула Ждана — и голоса притихли, хотя и не исчезли совсем.

Касе казалось, что те, кто кричал, шелестел и смеялся, просто расселись по углам, не испугавшись ни разу, и теперь ждали, что будет. Только маленькая женщина в красной кичке и платке стояла рядом и потирала крошечные свои ручки, будто грела их.

— Кася, — сказала Ждана своим обычным голосом. — Ты когда пришла, Богуслава уже мертвая была?

Кася замотала головой. Говорить было сложно, как комок в горле застрял, так что шепнула одними губами:

— Нет…

Ждана будто нахмурилась, потемнела лицом. Пальцы ее на клюке сжались сильнее.

Когти! Когти! Птичь когти это, а не пальцы!

Сорочьи жадные глаза впились в Касю — злые! Злые!

— А ты трогала что?

Касин взгляд метнулся к клюке.

— Да… — шевельнулись губы.

Ждана прикрыла глаза и медленно, глубоко выдохнула.

Маленькая женщина в красной кичке хихикнула и подскочила.

— Наш-ша… — протянула она и посмотрела прямо на Касю.

Не разглядеть было ее лица, не понять — старушка это или ребенок. Или вообще из-под платка торчит звериное рыльце, усатое, с вытянутым, как у крысы, носом.

— Хорошо, — сказала Ждана, открывая глаза. Сорочьими они уже не казались, были обычными, хотя и встревоженными. — Удержит силу — будет ваша. Она — ваша, а вы — ее.

— Она — наша, а мы — ее! — радостно отозвалось из углов.

— Мы — ее! — подпрыгнула маленькая женщина в красной кичке. — А она — наша! Наша!

Ждана покачала головой:

— Кася, пойдем! — приказала она.

И Кася послушно шагнула вперед, но что-то из-под печи бросилось наперерез Ждане, зарычало зло.

Ждана вздохнула и обернулась, протянула Касе бабушкину клюку:

— Держи, Катаржина. Это твое наследство теперь. И не только это, — добавила она тише, будто сама себе под нос, но Кася услышала.

Она схватила протянутую клюку обеими руками, сжала ее в непослушных пальцах — и тут же будто отпустило. Дышать стало легче, пересохший рот наполнился слюной, и только жар в теле был все тот же. Кася подняла взгляд на Ждану.

— Что? — спросила та с усмешкой. — Не знала, что бабка ведьмой была?

— Не знала, — выдохнула Кася.

— А вот так. Пойдем ко мне, там поговорим, как следует, — Ждана сделала знак идти за ней.

Они вышли сначала в сени, все еще темные, полные шепотков и шевеления, а потом наружу, на крыльцо, и замерли на ступенях.

Густая, красноватая ночь, повисшая над городом, сменилась серебристым сиянием, искрящимся снегом, синеватой прозрачной ясностью, что бывает, когда полная луна светит в лютые морозы, только луны-то не было и быть не могло. Тени удлиннились, лежали на снегу, черные, страшные: от крыш и забора, от крыльца, на котором стояли Кася и Ждана. И от Богдана тоже лежала на белом снегу черно-синяя тень.

Был он в рубахе, без шапки, бос, сам как темный весь, только мелькнет то щека бледная, то лоб, то ладонь — что снег бела. Одной рукой он держал за ошейник пса Богуславы. Тот поскуливал, дергался, царапал воздух лапами, неловко так, еле-еле.

И если не считать этого поскуливания, шуршания собачьих когтей, задевающих снег, поскрипывания ступеней под весом Жданы и гулкого стука крови в ушах, Кася не слышала ничего. Мир за забором будто вымер, притих, ни пожаром не тянуло уже, ни обычными запахами города.

Пахло разрытой холодной землей, и тленом, и ворохом прелых листьев.

— Что, Кася? — спросила Ждана. — Жених явился?

Сказал же: не отстанет.

Богдан отшвырнул пса — тот пролетел к крыльцу, взвизгнув, но тут же вскочил на ноги и снова бросился на мертвеца. Клацнули зубы — раз, другой, схватили пустоту, а потом раздался страшный собачий визг, что-то треснуло, хрустнуло влажно — и все. Тихо стало.

Пес упал на снег черным неживым пятном.

У Каси в носу защипало, к горлу подступил ком. Жданина рука вытянулась перед ней — замри, мол. Не двигайся. Не ходит туда, дура, схватит и с собой унесет.

— Зачем пришел? — спросила Ждана, расправляя плечи.

— За невестой. — сказал Богдан. Нет — темнота голосом Богдана. — Я за своей невестой явился — с ней и уйду. Лучше благослови нас, госпожа ведьма-сваха, чем гнать меня. Заберу Катаржину в богататый дом, в терем резной, в шелка одену, будет со мной жить и горя не знать…

— Ишь! — засмеялась в ответ Ждана. — Выдумал что! В твоем тереме резном одному-то тесно, шелк твой черви жрут. Поди-ка ты, милый, прочь.

Она выставила руку вперед и проговорила что-то, похожее на молитву. Слова были полузнакомые, старые, те, которые священники себе под нос бубнят.

Темнота рассмеялась, раскатисто и остро. К запаху зимнего кладбища примешался другой, страшный — запах разлагающейся плоти.

— А вот не пойду! — ответила темнота упрямо и глухо, рокочуще засмеялась.

… потому что если уйдет, то умрет — а мертвецам ни горе, ни радость не ведомы, поняла Кася. Застрял он, держится за нее, за просьбу Касину вернуться, брошенную бездумно, лишь бы сказать что на прощение.

Кася зашептала молитву про себя, губы, замерзшие, пересохшие, едва слушались.

— Благослови нас, госпожа ведьма, век благодарен буду, — повторила темнота и Богдан шагнул вперед, распахнув руки, как объятия. — Иди ко мне, Касенька! Знаю — любишь меня!

“Не люблю!” — хотела крикнуть Кася, но не стала.

— Я тебя, паскудец, только палкой по хребтине благословить могу, — прошипела Ждана. — Прочь пошел!

Богдан подошел вплотную к крыльцу — и замер, затоптался, будто что-то не давало ему идти.

— Так-то и стой, милый человек, — усмехнулась Ждана. — А лучше иди, откуда пришел! Легка дорожка будет, сама под ноги ляжет. Уж в этом тебе помогу!

Кася посмотрела на Богдана-мертвеца прямо — и увидела сквозь саван темноты то, чем он стал: и его рыжеватые кудри, и знакомое лицо, и плечи широкие, и даже рубашка — та, которая была на нем, когда они прощались у ручья. Стоял Богдан, как живой, не по-зимнему одетый, чужой такой, страшный. Нет, не сам страшный, а будто веет от него чем-то таким, от чего хочется выть и плакать и сердце как ледяная рука сжимает.

Неправильный он был, не такой, как должен.

Ждана обернулась к Касе:

— А ты чего стоишь, девонька? Молишься что ли?

Кася кивнула, не прекращая шевелить губами.

— Ой, дура-то дура! — рассмеялась Ждана, будто бы не боялась совсем мертвеца, стоящего в трех шагах от нее, у самой нижней ступени. — А вы чего? — крикнула она за спину Касе, в приоткрытую дверь. В темноте сеней что-то завозилось, заерзало. — Особого приглашения ждете? Прикажи им, Кася, пусть прогонят немилого прочь, а то так и будем до утра стоять. А ночи нынче долгие, темные. Замерзнем обе. И тогда точно с ним пойдешь.

Она снова рассмеялась, и в серебристом сиянии вокруг Кася видела, какие ровные, по-молодому белые у Жданы зубы, жемчуг, а не зубы, и глаза блестят, будто полны странной, злой радости.

Кася сжала покрепче бабушкину клюку и сама обернулась к сеням.

По спине прокатилась ледяная дрожь, будто тронул Богдан Касю за шею холодными мертвыми пальцами. Кася вздрогнула, посмотрела в живую, полную мельтешения, перешептываний и писка темноту сеней, в эту теплую, животными пахнущую темноту, и сказала, с трудом разлепив губы:

— Помогите мне, прошу…

Они рассмеялись в ответ — и помогли ей.

Как же страшно было в те дни, как одиноко! Горе обрушилось на Касю с обеих сторон: одно, большое, общее лежало горелым остовом на площади, второе, поменьше, но куда горше — стояло в бабушкиной избе на столе. Томаш за ночь осунулся, как за месяц болезни, почернел весь, волосы потускнели. Софья ходила с красными от слез глазами. Не до праздника было, не до божьего рождества — ни семье Томаша-купца, ни кому другому во всем городе.

За стол садились — как положено, после первой звезды, слова говорили — да все выученные, ничего не значащие, а потом плакали — каждый срывался вдруг. То Мила, то отец, то Матушка, то верная Ясна, то Желна, которую позвали к ним в эти дни. Только Кася не плакала — не было у нее слез. Выпил их страх, лютый страх перед тем, что Кася увидела и узнала.

— Ты, Катаржина, теперь не та, что прежде, — сказала ей Ждана в ту ночь, когда нечисть из бабушкиного дома прогнала мертвого Богдана со двора. — Не прими ты бабушкино наследство, может, избавилась бы от него легко, сбросила бы с плеч эту ношу. Но раз приняла — то все. Увидела ты, чего обычные люди не видят. Услышала — чего не слышат. Попробовала, — Ждана наклонилась ниже, улыбнулась — и снова Кася увидела эти ее ровные, крупные зубы. — Попробовала силу, которой у людей быть не должно. Что, нравится?

Они сидели в горнице Жданы и Касю колотило, как от озноба. И в доме этом, доме ведьмы, было ей не по себе. Хотелось уйти — а куда она такая пойдет? Не упадет ли в первый же сугроб от усталости? А Ждана вон, мужа за Томашем уже послала.

Игнат заглянул в горницу, натягивая шапку и тулуп, посмотрел на Касю — и той показалось, что проглядывает сквозь личину этого тихого, равнодушного ко всему человека кто-то другой. Черный, опасный, страшный очень.

— Н-не нрав-в-вится, — ответила Кася, клацая зубами.

— Потом распробуешь — поймешь, что слаще этой силы ничего нет, — ответила Ждана с улыбкой, другой уже, обычной, и протянула Касе горячую глиняную чашку. — На-ка, выпей.

— Ч-что т-там? — спросила Кася недоверчиво.

— Шиповник горячий и брусника, — ответила Ждана. — Не отрава, не бойся, и не колдовская водица. Нет мне дела до того, чтобы изживать тебя. Хотела бы изжить — оставила бы с мертвецом одну разбираться. Давно он так?

Кася покачала головой.

Напиток был теплым, почти горячим, сладким от меда, вкусным. Протертые ягоды остались на дне густой жижицей, которую Кася пожевала ради вкуса и проглотила.

— Ничего, милая, ничего, — Ждана гладила Касю по голове, утешала. — Отвадим твоего жениха. Научу тебя всему, что знаю, ты приходи, только тихо. Не стоит никому знать, кто ты теперь. Ни сестре, ни матери… Никому, слышишь, Касенька?

Говорила она ласково, с улыбкой — не белозубой, а другой, обычной. Но Касе все равно страшно было, сердце сжималось от холодной и злой тоски, мысли путались. Пахло от Жданы теплом и домом, но будто проступало сквозь это тепло еще что-то, ядовитое такое, недоброе.

За Касей пришла матушка вместе с Ясной, увели домой, причитая и плача. Ждана перед ними раскланялась, растеклась в сожалениях, полуправду сказала: что и как было. Говорит — а сама на Касю глазом косит, подмигивает. Про пса сказала, что убежал в суматохе, но Кася знала, где он: по Жданкиному научению сама же нечисти домашней велела его у будки прикопать и снегом присыпать. Жалко, конечно, и чувствовала Кася себя предальницей, но что было делать? Ничего.

Дома, после всех объятий и слез, Кася вычесывала из волос копоть и дым, сидя у теплой печи. Отмыться хотелось целиком, смыть с себя эту страшную ночь, пропариться в баньке как следует, а не просто протереться теплой тряпицей. Все расползлись спать, Ясна посапывала у себя на полатях, тихонько, по-женски тонко всхлипывала во сне оставшаяся у них Желна. Тихо было в доме, но Касе знала, что она не одна не спит.

Кася видела искрящиеся глаза под лавкой, слышала, как в женском углу за печью кто-то хихикает, суетится, как шмыгают в углах маленькие тени. Домашняя нечисть, та, в которую Томаш не верил, жила своей ночной жизнью, спрятанной от людей. Знали ли они, что Кася видит их?

Кася не хотела об этом думать.

И сейчас, в украшенной к празднику столовой Кася тоже их видела — краем глаза, как бы в сторонке, отражением в медном боку чайника, тенью у занавеси, не больше.

Может, и не крысы у отца в лавке были. Может, и правда она слышала кого тогда в бане у Агнеши. Как же страшно, страшно знать эту правду! Как же сама эта правда страшна!

Кася вспомнила Ждану в доме Богуславы, вспомнила жадные когти и сорочий злой взгляд. В груди похолодело, дыхание сбилось: пусть и помогла Ждана, пусть отвадила Богдана-мертвеца, но не хотела Кася ей верить и помощи просить.

За иную помощь так заплатить можно, что в долгу останешься!

А вот возьмет Ждана — и в праздник придет, улыбнется, как ни в чем ни бывало, сверкнет зубами-жемчужинами, поохает печально, слезу лживую прольет. И будет на Касю посматривать, подмигивать ей, мол, жду тебя, девонька, что же ты не заходишь? А вот и не захожу — не до тебя, тетка Ждана, не до колдовства: отец сегодня в бабушкин дом пойдет, читать над ней первую ночь, и так отпускать его не хочется туда, так за него боязно! Вдруг опять Богдан? Вдруг это Богдан и бабушку… и храм тоже он…

Кася шмыгнула носом.

— Касенька… — потянулась к ней Мила, обняла, думая, наверное, что Кася грустит о том же, о чем все.

И Кася спрятала лицо у нее на плече, сжала зубы и решила, что не даст ни мертвецам, ни ведьмам свою семью обижать, даже если для этого придется…

О том, что придется сделать, Кася подумает потом. Вот был бы отец Павел… Но отца Павла нет, он сгорел там, в церкви, и похоронят их с Богуславой в один день. И других похоронят, пришлых, неузнанных никем и потому безымянных: четырех взрослых и ребеночка, погибших в страшном огне.

* * *

Новый день рождался — такой ясный, такой ласковый, весь в золотых и румяных облачках, в искрящемся снежном серебре. Поднималась над рекой легкая дымка, иней лег на деревья, распушился. Было безветренно и тихо, почти тепло — или Касе так показалось после тесного, маленького, душного храма. Другого храма, не родного.

Долговязый отец Федор, тот, которого летом купали толпой, отвел службу, как мог. Ему тоже не по себе было и от того, что людей пришло куда больше, чем он привык, и от того, почему так случилось. Голос его, хороший, сильный, где-то срывался, дважды отец Федор зашелся кашлем, и жена его, закутанная в черное, как монахиня, подала ему воды.

Санна подошла к Софье перед службой, расплылась в улыбке — одновременно сочувственно-грустной и льстиво-любезной. Глаза у нее были холодные, злые, завидущие такие глаза, особенно, когда на Касю смотрела.

Касе почудилось, что видит она — плещется в Санне что-то темное, проступает сквозь ее черты. Но, может, то от свечей тени плясали, от чужих движений. Касе дурно было, и виски ломило, и тошнило от запахов, и голова кружилась, и мерещилось: то взгляд чужой колол спину, то тени меж людей шмыгали, то кто-то стоял у свечей, старушка горбатая, выгнутая так, будто пополам сложилась от ветхости своей, и шептала что-то, а как заметила, что Кася ее видит, так исчезла, стоило только моргнуть. Еле достояла службу, хваталась за Милин рукав, облизывала губы то и дело. Как вышли — отпустило, а как с церковного двора ушла — так совсем легко стало, только грустно и спать хотелось.

Она отстала от своих: то останавливалась, потому что одолевала ее тяжесть, то пугалась сороки, сидевшей на ограде чьего-то дома, то вот загляделась на золотистую дымку и иней на березовых ветвях, на то, как вылетает изо рта пар, заслушалась тишиной, увязла в зимнем воздухе и мир будто замерцал вокруг, закружился. Кася охнула, привалилась к заборчику, услышала как сквозь одеяло, что залаяла за ним сторожевая псина.

Потом мир встал на место, звуки вернулись и Кася увидела сороку — совсем рядом, на низкой березовой ветке через улицу. Сорока смотрела на Касю, вертела головой, топорщила блестящий хвост, а потом громко застрекотала, будто ругалась или кого-то звала. Клюв ее, блестящий и острый, был направлен на Касю, глазки блестели, крылья бились о воздух, взметая искрящиеся снежинки во все стороны.

Кася испуганно вжала голову в плечи. Сорочий стрекот звучал обвиняюще, как крик “Вот она, держи воровку!” посреди торжища, и воровкой той была она Кася.

Кто-то обернулся, кто-то охнул, прошептал что-то про дурное предзнаменование. Мужик в потрепанном кожухе, от которого пахло брусничной настойкой и чесноком, снял с головы шапку, запахнулся:

— А ну кыш отседова, ведьмина сука! — крикнул он.

Сорока замолчала, сложила крылья, присела, будто и правда испугалась, а потом кинулась на мужика так яростно, будто гнездо охраняла. Цапнула когтями за волосы, оставила на плече белесое пятно и улетела прочь. Стрекот ее звучал как хохот.

Мужик с руганью начал стряхивать с кожуха птичий подарочек, а Кася глотала холодный воздух и озиралась. Мила с Ясной успели исчезнуть из вида. Ничего, искать не будут, знают, что Кася не потеряется, ничего с ней этим утром, не праздничным совсем, но тихим и светлым, не случится. Сейчас она пойдет к дому одна и…

За спинами прохожих мелькнула красная двурогая кичка. Ждана стояла, кутаясь в нарядный цветастый платок, и высматривала кого-то.

Уж не Касю ли?

Касю, которая так и не явилась к ней и даже не думала являться. Касю, которая связана была с Жданой общей тайной. Касю, которая сегодня так удачно не стала надевать красный платочек, закуталась в то, что под руку попалось, стала скромной и неприметной, не потому что скромной быть хотела перед лицом новорожденного бога и отца Федора — а потому что сил не было наряжаться по-праздничному, да и какие праздники, раз все так обернулось?

Не будет теперь ни гуляний, ни ряжения, ни гаданий никаких. Не в эту зиму.

Ждана стояла и Касю будто не видела. Может, как улетела сорока — утратила Ждана соглядатая своего и жертву из виду потеряла. Кася осторожно сделала шажок в сторону, стараясь прижаться к заборчику — собака за ним затихла и уже не лаяла. Шаг, другой, третий — и бросилась Кася бегом вперед по улице, а потом нырнула в переулочек, выскочила на следующую и дальше побежала, вроде к дому, вроде правильно, но главное — подальше от Жданы.

Она не заблудилась, вылетела к отцовской лавке, закрытой, конечно, и только там, у знакомой двери, позволила себе отдышаться.

Здесь пахло дымом, лошадьми и дегтем, едой, которую готовили в корчме неподалеку, свежим хлебом. Сквозь это все проступал еле заметный нехороший душок, будто сдохла под крыльцом крыса и разлагалась теперь, несмотря на холод. Еще несло запахом немытого, больного человека, даже от нищих у церкви не так пахло. Кася подумала — почудилось ей, но запах стал сильнее, а потом кто-то цапнул ее за плечо, шепнул “Тихо!” и потянул в сторону, туда, где два забора жались друг ко другу и можно было спрятаться, забиться в эту щель, скрыться от чужих взглядов.

“Мертвец! Мертвец! Вон, как пахнет!”

— Тихо, тихо, госпожа Катаржина. Не кричите — не зовите сорок. Я с добром.

Голос показался знакомым, но что-то искажало его: будто у говорившего болело горло.

Кася, у которой ноги подкашивались от страха, посмотрела на того, кто утащил ее в этот простенок.

— Господин Казимир?! — охнула она.

Господин Казимир улыбнулся ей криво и поправил тряпицу, прикрывающую лицо. Кася увидела, что его половина была вся в темной ветоши, от которой пахло горькими, душными травами, болезнью и горелым. Очки он потерял. Один глаз подслеповато щурился, второй был спрятан под повязкой. Дышал странник хрипло и дыхание его пахло…

“Смертью! Смертью!”

Кислым и затхлым, болезненной горечью.

Тишеньки рядом с ним не было.

— Младенец в пожаре… — прошептала Кася и закрыла ладонью рот.

И четверо незнакомцев.

Тошнота снова подкатила.

Казимир издал странный звук — не то всхлип, не то рев, не то стон. От звука этого стало больно.

Касе хотелось обнять господина Казимира, утешить, но запах, этот странный запах, идущий от него, от тряпиц на лице, от одежды, забирался в ноздри и от него хотелось бежать прочь.

— Что, госпожа Катаржина? — усмехнулся господин Казимир. — Чуешь мою скорую смерть?

Кася помотала головой, закрылась руками, всхлипнула. Вспомнила Богдана-мертвеца и умирающую бабушку.

— Страшно, Кася?

— Страшно, очень!

Казимир держал ее за рукав, не пускал.

— Так прогони ее, смертушку мою. Прошу тебя, сними чужое проклятье! — взмолился он, на колени перед ней упал. — Госпожа Катаржина! Не к кому мне больше пойти!

Кася застыла, привалившись спиной к стене. Тени сгустились вокруг, стало вдруг темно, как в грозу. Глаза слезились от холода и страха, но сквозь тенистый сумрак, сквозь пелену слез Кася увидела, что тянется от Казимира куда-то черная нить.

— Видишь? Ви-и-идишь? — спросил Казимир.

Кася смотрела на него сверху вниз и странник-ученый казался ей большим филином, припавшим к земле. Испуганным, раненым — распушился весь, раскинул крылья, бьет ими по снегу, хочет казаться больше, страшнее, сильнее, чем есть.

А ниточка тянется, уходит куда-то во мрак, и кажется Касе, что утекает по этой ниточке из Казимира что-то важное, нужное, теплое. Не жизнь, нет, другое что-то, но с жизнью сплетенное так, что вытащи из человека это вот — и он иссохнет весь, загнется, сгниет.

Кася схватилась за эту нить — крепкая, не поддалась, только натянулась и зазвенела.

Где-то там, значит, куда конец нити уходил, ее перехватили покрепче, потянули сильнее. Казимир захрипел, вытянул шею, глаз его, единственный, стал круглым — и правда, филин.

— Кровь… — прохрипел он. — Горячей кровью…

И замолк, закатив глаз.

Кася сняла рукавицу и коснулась нити проклятия голыми пальцами. Ледяная, ух, кости ломит! И острая — только дотронулась, а на коже кровь выступила, впиталась в ледяную черноту.

И тогда Кася поняла, что делать.

— Истлей! — приказала она и провела пальцем вдоль нити. Так, чтобы кровушкой мазнуть, чтобы та проникла в плетение проклятия, разъела изнутри.

Нить начала рваться, как гнилая веревка, которую слишком сильно натянули: распалась на волокна, растрепалась вся, расползлась, дрогнула в последний раз, зазвенела дальним отголоском — и исчезла во тьме со свистом.

Кто-то охнул там, с другой стороны, и Кася охнула тоже, вытерла кровь с подбородка — ах, как закапало из носу, ужас! — и сползла на снег, тяжело дыша.

Казимир лежал рядом, тихий, но живой.

* * *

У Каси был ключ от черного хода отцовской лавки. Они прошмыгнули туда с Казимиром, спрятались в амбарчике, среди мешков и коробов. Кася нашла подсохший хлеб, оставшийся еще с допраздничных дней, солонину и бутыль кваса. Еда была полежалая, но Казимир накинулся на нее так, будто перед ним поставили угощение с княжеского стола. Жевал он, правда, медленно, болезненно морщился, виновато улыбался.

Гость сидел на плотно сбитом ящике, что там в ящике было — Кася не знала, Сама она опустилась на тюки с тканями, сжалась вся, ногу к ноге приставила и потирала колени ладонями. Вслушивалась в сумрачную тишину амбарчика: не зашелестит ли опять крыса-не крыса, большая такая, не высунется ли, вдруг, в этот раз Кася разглядит, кто это был?

За стенами изредка проходил кто-то — было слышно из-за ставень.

— Благодарю, хозяюшка, — сказал Казимир и отставил квас в сторону. — За милосердие и угощение. И за помощь, — многозначительно добавил он.

Кася неловко пожала плечами и отвела взгляд. Она все еще не понимала, что и как она сделала, почему это случилось. Но смертью от Казимира перестало тянуть.

— Чего ты к Жданке не пошла-то? — спросил вдруг Казимир. — Я ж знаю, что она звала.

Кася посмотрела на него, сощурилась:

— Горе у меня в семье, не до тетки Жданы сейчас.

Сказала — как отрезала.

— А она-то тебя ищет, — Казимир покачал головой. — Сороки по всему городу шмыгают, высматривают Катаржину-свет. Что, замечала, небось?

Кася поерзала, схватилась за полы своего тулупчика, вздохнула.

— Замечала, — нехотя призналась она.

— Ученица Жданке нужна, раз не досталась сама сила. Хочет молодую ведьму взять под крылышко и воспитать под себя, — он усмехнулся. — Чтобы была у нее в услужении, чтобы было с кем долю темную разделить. — Казимир сощурился, посмотрел на Касю выжидающе и понял, что она ничего не понимает. — Что, Кася, не знаешь, что ли, что как ведьмы учениц берут?

— Не знаю, — ответила Кася. — Я, господи Казимир, вообще в ведьм не верю… не верила. Сказочки все это были.

Побасенки бабушкины, чтобы боялось сладко, чтобы щекотно было душе: вот оно страшное, ведьмы, черти, мертвецы да русалки, а на деле нет их, оттого и страх такой — не настоящий, не как сейчас.

— Сказочки, — рассмеялся Казимир и тут же закашлялся, харкнул себе в рукав, перевел дух, потому что кашель отнял у него силы. — Ну, раз не знаешь, Кася, то расскажу тебе, — сказал он, наконец.

Казимир устроился поудобнее, осмотрелся, принюхался будто. Тоже крысу высматривал, что ли?

Кася знала, что дома ждут, что Софья, Ясна и батюшка волнуются, может быть, уже ищут ее. Понимала, что придется придумывать ложь — да что далеко ходить, скажет, что дернуло ее лавку проверить, показалось, что дверь открыта, мало ли, кто в суматохе после пожара решил замки посбивать с чужих складов.

Но еще Кася понимала, что опять не к кому ей пойти с новой своей бедой, а значит — стоит Казимира послушать. Вот как про сорок сказал он — так сразу и поняла, что будет слушать.

У Каси дрожали руки, подергивались колени, комок в горле стоял, но развернуться и уйти, прогнать Казимира, было страшнее. Кася понимала, что не стало пути назад, когда она черную нить увидела и оборвала ее ценой собственной крови. Кто бы ни сидел там, с другой стороны этой нити, он, должно быть, зол, и Касю найдет. Услужил дядька Казимир, конечно, но что сделано — то сделано.

Казимир тем временем сказал:

— Колдовская сила, госпожа Катаржина, не из пустоты берется. Не из воздуха. Ее человеку дают… кхм, дают, в общем. Как бы взаймы.

— Кто дает? — спросила Кася.

— Знамо кто, — ответил Казимир свистящим шепотом и снова прислушался. — Не одни же люди в мире обитают.

В углу зашелестело, заскреблось, захихикало — и смолкло, стоило Казимиру сказать что-то на незнакомом Касе языке.

— В бога-то веришь, госпожа Катаржина?

— Верю. А что?

— Ну, раз в бога веришь, значит, и в чертей верить должна. В домовых духов и в лесных, в русалок-утопленниц и в оборотней-волколаков. Или я не прав?

Кася, которая до недавнего ни во что из этого по-правде не верила, только хотела верить там, где захватывали ее бабушкины и Агнешкины россказни, горько усмехнулась. Казимир горечи не распознал.

— Что, и не гадала ни разу?

— Почему же, гадала, — ответила она. — В шутку гадала, любопытно было и весело. Только батюшка мой говорит, что в бога верить надо, а суеверничать не следует.

— Толковый у тебя батюшка, Кася, но не прав он. Хотя, может, и прав в чем-то… — Казимир задумчиво почесал под повязкой, болезненно сморщился и зашипел, ойкнул. — Против злого колдовства знаешь, что наипервейшее и наивернейшее средство?

— Что?

— Чистая совесть и ясный ум, — Казимир снова кашлянул. — Когда человек себе не врет и на авось не надеется, не дает себя напугать или спутать, тогда никакая волшба ему вреда не причинит. Но мы о другом.

Покашливая и время от времени замолкая, чтобы продышаться — а дыхание у Казимира было тяжелым и хриплым, почти как у Богуславы перед смертью, — он рассказал ей о том, что ведьмы и колдуны свои силы не от бога получают, не благо то — чаще проклятье. Некоторые умеют его на пользу оборачивать, некоторые просто живут, как могут — вон, Богуслава так жила, никто же не знал, что ведьма она, кроме Жданы и, может, отца Павла, потому что священники, особенно старые, в таких вещах сведущи и могут помочь, если человек за свою душу боится.

А колдовство человеческую душу трогает. Темная, злая волшба от души по кусочку откалывает, пока не остается от человека пустой сосуд: становится он безразличным ко всему, жестоким, холодным, ни радости в нем нет, ни горя, ни любви, только ненависть одна, зависть к живущим и страшный, страшный голод.

Умрет такой колдун — и станет еретником, будет ходить по миру, зло творить, пока не упокоит его кто молитвой или заклятием.

— А можно жить и колдовать взаймы, — сказал Казимир. — Вместо своей души чужими платить. Брать ученика раз в три года, раз в год, на время, в общем, и не свою, а его душу растрачивать. Если только ученик тебя сам не перехитрит. Но смертушка за каждым придет, а там, говорят, куда она уводит, нет колдунам-злыдням ни прощения, ни искупления.

— А ты, господин Казимир, добрый или злой колдун? — спросила Кася.

Помнила она, о чем он говорил с Жданой тогда вечером. Как она советовала ему ученика взять, ношу разделить. Откупиться, значит, чужой душой.

Уж не за тем ли Ждана саму Касю звала?

Казимир рассмеялся, запрокинув голову, и закашлялся от смеха. Когда прокашлялся — сказал:

— Я, Кася, колдун жалкий. Сначала не хватило духу зла не делать, на соблазны силы не вестись, а потом, когда понял, что меня ждет, не смог черту переступить, вот и хожу с половиной души, маюсь.

Касе эта маета не была знакома и потому слова Казимира ее не тронули. Вот то, как он по Тишеньке плакал — тронуло, а это — нет, никак не отозвалось.

— Нечисть тоже бывает разная, — продолжил Казимир. — Она не добрая и не злая, как будто бы… Одни с людьми в мире живут и благоволят, даже когда пакостничают, а другие — вредят, обманывают, губят. Вон в углу скребется, слышишь? Это сторожок амбарный, напугать может, если обидишь, мешки погрызть, но лихого человека отведет и пожар… — Казимир сглотнул и шумно выдохнул. — Но те, с кем колдуны сговариваются о могуществе, кого берут на услужение, хитры, изворотливы и злонравны. Одни мяском человечьим балуются, жертв требуют. Другие — охотники за душой, душегубители, черти, и вот эти, Кася, страшнее всего. Можно с ними сладить, можно обмануть и душу свою сберечь если не в целости, то хоть не с расколотой остаться, но природа людская… — он вздохнул и замолчал, потому что силы снова закончились.

Но природа людская, продолжила Кася мысленно, такова, что где власть и сила — там соблазн: захватить, присвоить, перешагнуть, обмануть и даже убить! Отец Павел про то говорил, когда о грехах рассказывал. Не черти соблазняют: где тонко, там и ломается, где прогнил человек — там и уступит он себе, а потом на чертей валить будет, что попутали его, сбили с пути.

Кася поежилась, но не от холода, а от страха, от неопределенности, от всего того, что с ней случилось. В углу снова зашуршало, пробежало вдоль стены: Кася теперь точно знала, что не крыса, что-то маленькое, юркое, с большой кудлатой башкой и на двух ножках.

А Казимир снова говорить начал, Кася прослушала, пока за амбарным сторожком следила.

— …нового чуют, как собаки дичь. Рождается колдун или ведьма, получает силу в наследство — так те к нему являются сами, предлагают помощь, служить обещают. Им от того своя выгода, душенька человеческая, будут они делать, что колдун велит, а сами потихоньку душу его есть, по кусочку откусывать, пока всего не сожрут или пока тот от них не откупится кем-то другим. Могут и добро творить, и помогать, и защищать даже, но за то плату все равно потребуют.

Был он похож не на колдуна — на несчастного старика, сходящего с ума, и потому болтающего себе под нос всякую чушь. Кася уже не прислушивалась — не могла вынести этого потока чужих слов, безумия мира, повернувшегося к ней этой своей стороной, колдовской и темной, зыбкой, как болотная тропка. Что-то коснулось Касиной ноги под юбками, прижалось, как щенок, дрожа, обхватило ногу.

И от того стало почему-то тепло. Тепло — и свободно.

— Господин Казимир… — Кася подняла взгляд и потерла друг о друга ладони.

Тот замолчал и тоже на нее посмотрел.

— Ты же в пожаре том был, правильно?

Казимир кивнул.

— Вы же в метель ушли, в храме решили переночевать, — продолжи ла Кася. — А тот загорелся. Но ты выбраться смог, значит, значит… — она смотрела на него, а он засмущался, спрятал взгляд, поник будто бы. Кася сощурилась: — Пожертвовал кем-то, чтобы спастись? Всеми, что ли, пожертвовал?

Казимир забормотал что-то, развел руками, зашмыгал носом. Было не разглядеть, но Кася поняла, что он плачет. Ей и самой горько стало и грустно.

Его друзья-странники погибли, Тиша погибла, а он живой вон. Их ли жизнями он свою выкупил, сложилось ли так само, а все равно Казимиру от того больно и тяжело.

— А откуда ты узнал? Ну, про меня и про тетку Ждану…

— Так Жданка меня приютила, — ответил он гнусаво. — Спасла, значит. И хвасталась потом, мол, нашла себе преемницу. Все мне рассказала! Я и решил…

— Решил в благодарность ей меня отвадить? Или умаслить, чтобы сама к ней прибежала в учение проситься?

Кася сама удивилась тому, как остро и зло прозвучал ее голос. Будто хлестнула, ударила прутом наотмашь.

У нее самой выступили слезы, злые, горячие. Кася горделиво выпрямилась и задрала нос.

— Так скажи ей, что не пойду я к ней в ученицы! Поеду в монастырь, покаюсь в том, что у нечисти помощи просила, если надо — буду отмаливать…

— А жених твой мертвый за тобой пойдет и заберет тебя прежде, чем ты в монастырь доедешь! — ответил Казимир и вмиг из безумного старика стал тем собой, который Касе нравился. — Нет, Катаржина, я Жданку хорошо знаю, она меня-то не просто так спасла, да и пожар, боюсь, как бы не ее сорочьих лап дело, как и черная та ниточка, что силу и жизнь из меня тянула. Такая, как Ждана, рядом с другой ведьмой не уживется: будет за тобой ходить, пока не сгубит или на свою сторону не сманит, чтобы самой питаться и прислужника своего кормить. Игнат-то ее давно в земле, это черт-слуга на месте мужа сидит.

Кася поморщилась и сказала:

— Но ведь с бабушкой-то как-то жила…

— И явилась к ней, будто знала, когда та умрет! — выкрикнул Казимир и закашлялся.

Кася вспомнила, как Ждана носила Богуславе травки от болезни, как недоверчиво смотрела не нее Желна, забирая горшочек с лекарством. Как стало бабушке сначала лучше — а потом она умерла, выгнав из дома верную служанку.

Пообещала Ждане свою силу отдать? А та подсуетилась и сделала так, чтобы забрать эту силу поскорее — у мертвой.

— Было у Богуславы, чем со Жданой сладить, — вздохнул Казимир. — Спросить бы у нее…

Кася хотела сказать, что не у кого теперь спросить, но у ноги запищало, а Казимир посчитал что-то на пальцах и вдруг охнул.

— А ведь можно спросить-то! — воскликнул он радостно. — Можно попросить о помощи! Кася, Кася! Слушай сюда и запоминай, что делать! Спасем мы тебя и от Жданы, а, может, и от мертвого жениха!

Кася отстранилась, вскочила на ноги, но ее держали за юбку и не пускали, не Казимир — а то маленькое, невидимое, что к ноге жалось.

— С чего это помогать мне рвешься? — резко спросила она, смахивая слезы. — Может, выгоду с того имеешь тоже?

Казимир, казалось, растерялся. Он ответил не сразу, долго дышал, судорожно хватая воздух, бормотал что-то, искал слова:

— Так я это… Я ж того… Я… Ты же помогла мне, Кася, — сказал он, наконец. — От смерти страшной спасла, отвела проклятие. За такое плата должна быть соразмерная, а то маяться душе моей в посмертии. Слушай, значит, иди домой — и вот, что сделай.

И он сказал ей, что делать и о чем говорить.

* * *

Тело бабушки осталось в ее доме, лежало на столе, омытое и убранное. Печь топили накануне старушки-помощницы, которые готовили Богуславу к последнему пути, намывали дом, расставляли свечи. Зеркало наверху, в спальне завесили полотенцем. Тепло не до конца вышло из дома, но Кася чувствовала страшный, нечеловеческий холод. Пахло хвойным маслом, отгоняющим запах тлена, травяным дымом, воском и ладаном. И еще было тихо — жуткая, лютая тишина. Неправильная.

Будто затаилось что-то и ждет.

Кася погасила все лучины на светце и взяла одну из свечей, которые дала ей матушка. Свечей должно было хватить до утра, если Кася и правда будет читать над бабушкой, но пока ей нужна только одна. Лампадка из красного стекла, висевшая в углу с иконами, едва теплилась, хотя масла в ней было вдоволь. Печальные лики святых смотрели на Касю с живой тревогой. Белоглазая Серафина-мученица, бабушкина покровительница, казалась Касе мертвой.

Лампаду тоже стоило погасить. Казимир велел оставить один-единственный огонек.

Наверху заворочался и кашлянул отец. Кася вздрогнула, взяла с лавки старый семейный псалтырь и положила его на край стола. Было боязно до щекотки у горла, до холодного кома в животе, боязно и горько. Но раз взялась — выполняй.

Когда она пришла домой после разговора с Казимиром, ее, конечно, уже начали искать. От наблюдательной Софьи не укрылось, что с дочерью что-то не то, что она что-то скрывает, и Кася, вытирая рукавом льющиеся из глаз слезы, призналась, что видела ночью сон, что пришла во сне к ней Богуслава и просила внучку читать над ней хотя бы одну ночь.

Как же легко было лгать! Как же тяжело было чувствовать себя лгуньей!

Кася подошла к углу у печи, задернутому лоскутной занавесочкой, и тихонько позвала:

— Хозяюшка, здесь ты?

Что-то завозилось, неохотно и боязливо.

— Я ваша, а вы мои, — напомнила Кася, с трудом ворочая потяжелевшим от страха языком. — Вы мои, а я ваша. Помоги, мне хозяюшка запечная!

Маленькая сухая женщина в красной кичке выкатилась к ее ногам.

— Чего надобно? — прошипела она.

— Проследи, чтобы батюшка мой спал спокойно до утра, — сказала Кася. — И чтобы… Чтобы хорошие ему сны снились.

Кикимора поклонилась и хмыкнула. Личико ее, почти звериная мордочка, было хитреньким, и Касе оставалось только надеяться, что просьбу ее нечисть выполнит по-доброму, не переиначит.

— И никого чужого в дом не впускайте! — выпалила Кася, вспомнив про Богдана и Ждану.

— Чужого не впус-с-с-стим, — протянула кикимора и исчезла, юркнув в темноту. До Каси донеслось тихое: — Вс-с-се сделаем, молодая гос-с-пожа…

Томаш пошел с ней, не захотел оставлять дочь одну с покойницей. Доставая зеркало, завернутое в платок, Кася подумала, что батюшка правильно за нее боялся — но не там, где стоило бы. Рядом с мертвой бабушкой, облаченной в саван, прикрытой вышитым полотном, тихой в своем вечном сне, Кася не чувствовала страха или брезгливости — только щемящую грусть, колючее понимание, что вот был человек — и не стало его. По-настоящему бояться, и Кася это уже поняла, нужно было другого.

Кася сняла с гвоздика в стене вышитый рушник, повесила зеркало, их с Милой драгоценность, на его место, и встала напротив, держа перед собой свечу.

Законы мира, в котором Кася привыкла жить — и церковные, и человеческие, и те, которые отец называл суевериями, все уклады, к которым приучали ее и сестер с детства, — все оно говорило, что Кася делает то, чего не стоило бы делать. Но законы мира, в котором Кася привыкла жить, не выдерживали соседства с другим миром, с тем, в котором обитали мертвые женихи, кикиморы в крошечных, на младенческую голову, кичках, ведьмы с жемчужными зубами, заклинающие сорок. Будь ее воля, Кася не захотела бы соприкасаться с этим миром больше никогда, но теперь, когда он сам коснулся ее, выбора не оставалось.

Собственное отражение в зеркале испугало ее. Огонек дрожал, отражался в зрачках, отбрасывал острые тени, играл на фитильке, был теплым и живым, а темнота и тишина вокруг казались мертвыми, навалились на плечи душным покровом. И мир сжался, в нем вдруг осталась одна Кася со свечой — и ее двойница там, за гладким стеклом. Будто подошла Кася к чужому окошку из прозрачной слюды — и заглянула в него, встретилась взглядом с чужачкой, темной и хитрой.

“Что хочешь, Касенька?” — спрашивает та, чужая.

— В темном бору на высоком дубу, — начала Кася и сглотнула, сбившись. — На высоком дубу сидит птица-веретеница, всяк ее боится, никто не сбежит: ни царь, ни царица, ни красна девица. На высоком дубу, — продолжила Кася заговор. — В темном бору сидит птица-царица, везде она летала, всякое едала: старца в келье, дитя в колыбели, Богуславу, Кирилла дочь, с собой забрала, в бор увела, плоть съела, косточки в корни скинула, душу вынула да выпустила. Как пошла душа Богуславы, Кирилловой дочери, по свету гулять, родных проверять…

Ей было странно, что она запомнила эти слова так хорошо: они лились сами, одно за другим, будто Кася повторяла их сотни раз до этого, а не услышала днем от старика Казимира.

— Душа летала, всяко видала, я свечу зажгла — душа ко мне пришла. Пока свеча горит — душа говорит.

Огонь качнулся, прижался к самому своему основанию, лег, будто по ветру. Кася вздрогнула. Воздух вокруг был недвижим.

— Душа летала, всяко видала, я свечу зажгла — душа ко мне пришла, — повторила Кася.

В этот раз пламя не дернулось.

Кася медленно, очень осторожно выдохнула.

Было тихо, глухо и пусто. Домашняя нечисть не шебуршала по углам, никто не ерзал под потолком, не бил крыльями. Мертвая Богуслава по-прежнему лежала на столе, Кася едва различала ее в отражении.

— Бабушка, — прошептала Кася. — Бабушка, милая, на тебя вся надежда. Помоги мне!

Казимир сказал, чтобы она смотрела на явившуюся к ней душу только через стекло. Кася осторожно повернулась, держа зеркальце перед собой. Пальцы дрожали, они были холодными и липкими от страха. Кася боялась уронить зеркало — испортить дорогую вещь, которую взяла без спроса для колдовства. Ох, если отец узнает про колдовство… Может, и не верит он ни в чертей, ни в духов, но не простит Касе такого вот проступка!

Вокруг было темно. Бабушкина душа, блуждающая по свету земному девять дней после смерти, не явилась на Касин зов. Может, не услышала. Может, Казимир обманул. Может, Кася сделала что-то не так. От разочарования защекотало в груди и в носу, Кася чуть не всхлипнула и хотела было произнести слова, запирающие заговор — их обязательно надо сказать, таковы правила мира, в котором живут мертвецы, колдуны и нечисть — но тут из темноты высунулась рука и загасила свечу пальцами.

Кася вскринула. Рука, мелькнувшая перед ее глазами, была черной, как тень, с длинными, острыми когтями.

Что-то ударило ее по ноге, хлесткое, как коровий хвост.

Кася уронила зеркало, оно упало на пол и жалобно звякнуло, хрустнуло, раскололось.

Раздался топот, шуршание, скрип половиц: кто-то ходил вокруг. Запахло животным, шерстью и дегтем — вовсе не так, как пахло, когда приходил к Касе Богдан-мертвец. И мертвенного холода не было. Просто кто-то вдруг вошел в дом, а, может, был здесь все время и прятался. Поджидал.

Свой. Чужих кикимора обещала не пускать, значит этот, кем бы они ни был, для дома свой.

— Кто здесь? — спросила Кася.

Стук. Шелест. Скрип. Теплый животный запах. И дыхание — медленное, едва слышное.

Кто бы ни ходил здесь, Кася была уверена в одном: он живой, не мертвец и не дух. Живой так же, как амбарный сторожок или кикимора. И свой, свой, не чужак, но значит ли это, что он не опасен? Кася вытянула руку, пошла сквозь густую, новую, уже не мертвую тьму, чтобы найти огниво и зажечь лучину или свечку.

И ее рука вдруг оказалась в чужой руке — горячей, гладкой, с узловатыми крепкими пальцами и когтями.

— Здравствуй, Касенька, — сказал в темноте незнакомый голос.

Приятный голос, медовый голос, глубокий, воркующий, от которого у Каси вдруг вспыхнули щеки и сладко заныло в груди.

— Что, боишься меня? — спросил голос. — А ты не бойся. Я хороший. Я тебе помочь пришел, беду твою поправить.

Вспыхнули огоньки на светце, заворчало пламя за печной заслонкой, заплясали по стенам и потолку алые отблески.

Кася посмотрела на того, кто ее держал, и охнула.

Был он черен, вроде человек — а вроде как нет, и расплывается весь, как знойное марево, не ухватить черты, не понять, кто перед тобой, есть ли у него лицо, не хвост ли мелькает за спиной. Только рука с когтями была четкой.

Кася моргнула, и вот перед ней стоит не этот черный, страшный кто-то, а мальчишка возраста Сенечки, вихрастый и темненький, в простой рубахе и безрукавочке из овчины. Стоит и лыбится, улыбка у него острая, недобрая такая, а ручка, маленькая и уже без когтей, держит Касю крепко.

— Так-то лучше, госпожа Катаржина? — спросил мальчишка звонким голоском. — Не боишься больше?

Медовое, глубокое, жаркое исчезло вдруг, но остались другие отзвуки: холодный звон, стальной скрежет, хруст костяной.

И глаза у него были не детские, страшные такие глаза, все на свете видевшие, все знающие и колючие.

— Кто ты? — выдохнула Кася.

— Я-то? — мальчишка отпустил ее руку и выгнул белую, как пушинки на одуванчике, бровь. — Хочешь — Демьянкой зови. Богуслава Кирилловна так звала, ты тоже можешь.

Он наклонился и поднял с пола зеркало, печально покачал головой — стекло рассекала трещина.

— Незадача-то, правда, госпожа Катаржина? — спросил мальчишка. — Ничего, это мы мигом исправим!

Он наклонился к зеркалу, дыхнул на него, блеснули в темных глазах огоньки-искорки, подернулось зеркало туманной пленкой. Тот, кто назвал себя Демьяном, протер его рукавом и протянул Касе.

Трещина исчезла, как не было.

— Вот твое сокровище, — сказал Демьян. — Спрячь, чтобы не разбить, во второй раз чинить просто так не буду.

Кася замерла с зеркальцем в руках, а Демьян сел на стол у мертвой Богуславы в ногах и покосился на псалтырь.

— И это тоже убери. Поговорить надо.

— Да кто ты такой, чтобы мне приказывать?! — воскликнула Кася.

— Я черт, Кася, — усмехнулся Демьян. Зубки у него были остренькие, маленькие. — Бабке твоей служил — тебе служить пришел.

Кася охнула и крепче прижала зеркало к груди.

— Знаю, знаю, не меня ты звала, — Демьян выставил руки перед грудью, будто боялся, что сейчас Кася его ударит. — Не смогла хозяйка прийти, меня к тебе послала на выручку. Я же почти свой, Кася, семья ее. Помнишь, кота пушистого? То я был. Вот такой детушкой тебя видел, — он вытянул руку, показывая маленький детский рост. — Под столом сидела и в носу ковыряла, меня за хвост тянуть пыталась. Смешная была, а сейчас вон, как вымахала! Краси-и-вая!

Дрожащими руками Кася завернула зеркало в платок и оставила на скамье. Она пыталась понять, придумать, что теперь делать. Развернулась к Демьяну. Скрестила на груди руки. Губы дрожали, в животе разливался холод, все вокруг казалось ненастоящим, сном плохим, сейчас ущипнет себя — и проснется рядом с Милой.

Как прогнать черта, Кася не знала. Об этом Казимир не говорил.

— Не думала я, что бабушка с чертями зналась, — сказала она спокойно.

— А мы с ней так, по-семейному, — Демьян мотал ногами, как обычный мальчишка, баловался. — Раз в годик-три, а то и в семь спросит меня о чем-нибудь — и все. Сыну помочь, чтобы дело бойко шло, или беду от дома отвадить. Хорошая хозяйка, добрая. Пирогами кормила, зря не гоняла.

— И чем же, — осторожно спросила Кася. — Чем же платила тебе бабушка? Неужто пирогами?

— Знамо чем, — улыбнулся Демьян. — Душой бессмертной.

Он облизнулся и Кася вздрогнула. Захотела перекреститься — так рука не послушалась, начала молитву читать — но рта не смогла открыть. Кася в ужасе посмотрела на Демьяна — тот сидел, наклонив голову, и улыбался тихо.

И смотрел так, словно говорил: “Что, Кася, хочешь меня, как кота от стола, шугануть? Не выйдет!”

“Спаси, Господи, сохрани!” — подумала Кася и повторила молитву в мыслях. Но мысли тоже спутались, слова, знакомые с детства, отскакивали друг от друга, рассыпались, были неправильными.

Всполохи пламени и алые его отблески стали ярче, будто поползла огненная змейка по полу вдоль стен. Под потолком сгустилась темнота, нависла облаком сажи. Запахло гарью, затхлым пожарищем, горелой гнилью.

Черт навис над Касей, сделался вдруг большим — или сама Кася вдруг стала маленькой, как мышка. Тень его на стене била хвостом, тянула когтистые руки.

Слепая Серафина-мученица смотрела на Касю из угла и в белых глазах ее тоже плясало пламя. Будто и она, святая, была с чертом заодно, а, может, отвернулась от Каси в тот миг, когда та приняла бабушкин дар и сказала нечисти: я ваша, а вы — мои.

— Ишь, что уду-умала? Так я и уйти могу! — прошипел черт, щуря свои страшные, колючие глаза. — Сама же потом звать будешь заново. Ой, помоги мне, спаси меня, чертушко, ведьму криворукую да неумелую! — он издевательски засмеялся и Касе показалось, что смех раздался откуда-то еще.

Демьян умолк, съежился, снова стал мальчишкой, бросил зло:

— Ну-ка, тихо!

И все правда стихло и успокоилось — и пламя, и тени, и чужой смех, и слова в Касиной голове. Наступила гулкая, ватная тишина, пустота, как в доме, где все разъехались. Кася тяжело дышала и смотрела на Демьяна, а тот встал у головы Богуславы и поправил на ней покойницкий венчик. Показалось на миг, будто грустит он, как человек мог бы грустить.

— Что, не нравится тебе бабушкина помощь? — спросил черт, глядя на Касю со злой обидой. — А другой не будет.

— Не хочу душой расплачиваться, — ответила Кася, всхлипывая.

— Так чужой расплатись, — Демьян пожал плечами. — Делов-то! А, — он сощурился и снова хитро, остро улыбнулся. — Замараться боишься. Видно сразу, чья внучка. Богуслава Кирилловна, — он любовно погладил покойницу по голове. — Тоже чистоту соблюдала. Зла сверх меры не творила, не просила ни о жизни, ни о смерти, ни о любви, судьбы не ломала из вредности, только свое брала и своих защищала. Каялась вовремя. Чиста была ее совесть. За то ходить ей среди теней недолго, недолго грех отмаливать. Так чего хотела-то? — черт поднял на Касю взгляд. — С батюшкой что случилось? Нет? Это хорошо! Женишка приманить надо? Это мы умеем! Это мы легко! Я свадеб знаешь, сколько устроил? Тыщи!

Кася, вытирая слезы, текущие ручьем, дико, страшно рассмеялась, до икоты.

— Не приманить, — сказала она. — А отва-а… ик!.. отвадить надо. Умер он.

— Кто?

— Жених мой… То есть, он не жених, не был им, просто…

Кася замолчала и задумалась, можно ли вот так просто выложить все этому вот, нечистому. Душегубителю, как сказал Казимир, обманщику и врагу человеческому. Это тебе не маленькая домашняя нечисть, не помощник запечный, не один из тех, к чьим шорохам по углам Кася почти привыкла. Она понимала, что не знает, что делать.

Кася подняла взгляд — на месте мальчишки-Демьяна сидел кто-то другой, снова тот, страшный, черный, которого видишь — и не видишь, потому что от взгляда он ускользает. И темнота сгустилась, погасло пламя в печи, догорели лучины в светце.

— Час мой истек, — сказал черт.

Метнулась тень — псалтырь поднялся в воздух и ударил Касе в грудь.

Кася охнула, обняла книгу, как ребенка, прижала к себе и непонимающе посмотрела на черта.

— Делай то, зачем пришла, — сказал он. — Помолись за бабушку, ей там, — он махнул указал вниз, — легче будет от того, что ты за нее молишься. Быстрее душа ее пройдет через очищение и найдет покой.

Восковая свеча зависла в воздухе перед Касей и фитиль ее загорелся. Кася успела ее схватить, даже не ойкнула, когда горячий воск стек и ожег пальцы.

— А сама подумай, Ка-тар-жи-на, — прошептал над ухом голос — тот, первый, медово-сладкий, такой, от которого сердце начинало биться быстрее и сладко ныло внутри. — Тебе помощь нужна, а мне — ведьма, чтобы за мир людской зацепиться. Я верный слуга, преданный, Касенька, — он коснулся ее щеки, невидимый, страшный. — Лишнего не беру и врать не люблю, получше многих буду.

Кася зажмурилась.

— А если откажусь? — спросила она помертвевшими губами.

— Ну, откажись, — в темноте раздался смех. — Из книжечки этой жениху почитай — сам отвяжется. До следующей ночи.

Темнота дернула Касю за косу, за кончик алой ленты, легонько, будто дразнила.

— Надумаешь если, приходи в полночь к старому овину за городом, — прошептала темнота. — Я там буду в карты с друзьями играть, пока Святки идут. До воды, значит. Только знак божий с шеи сними, — черт хмыкнул. — А то друзья у меня дикие, не поймут и кинутся. Вмиг сожрут, костей не оставят!

* * *

Отец спустился, когда последняя матушкина свеча прогорела наполовину, а перед тем, как появился он, за печку прошмыгнула кикимора. Томаш зевнул, посмотрел на Касю и сказал:

— Хватит, дочка. Иди-ка спать. Дальше я сам.

Кася благодарно поклонилась и послушно поднялась наверх, в спальню. Легла на бабушкину кровать, накинула на себя покрывало, свернулась под ним, дрожа от холода и усталости. После бессонной ночи тело казалось раздувшимся, неуклюжим. Глаза болели. Закрыв их, Кася сразу увидела черные и красные буковки, ровные ряды, похожие на муравьишек. Они ползли, и мельтешили, и кружились, а Кася падала, падала в темноту и слышала в этой темноте собственный голос, читавший молитвы.

Свой ли?

Голос Богуславы их читает. Стоит бабушка рядом с Касей, не ослепшая еще — глаза ясные, в старом своем платье, которое привез ей Томаш в подарок из чужих земель, не седая еще — две темные косы вьются змеицами, лишь кое-где блестит в них серебро. Богуслава сняла уже вдовий убор, распустила волосы, готовится ложиться.

Маленькая Кася морщится, ерзает под одеялом, отодвигается к стене.

— Бабушка, — говорит она. — Расскажи сказку!

Богуслава берет гребень, ведет им по волосам, смотрит на внучку. Хмурится, но по-доброму, как бы понарошку.

— Страшную? — спрашивает она, усмехаясь, потому что знает ответ.

— Страшную! — говорит маленькая Кася.

— Чур не хныкать тогда! А то Софья опять скажет, что я тебя нарочно пугаю.

Богуслава садится рядом, гладит Касю по голове. От нее пахнет травами и мылом, от гребня — можжевельником. Она расчесывает волосы, прядь за прядью, чтобы заплести их потом в тугую косу на ночь, расчесывает и говорит тихо, другим, особым голосом, голосом для сказок:

— Ну, слушай тогда. Было это однажды под небом, жила в маленьком городке девушка, умная и трудолюбивая, хорошая девушка. И вот однажды решила сгубить ее ведьма…

Глава четвертая: Сорока

Есю прокляла ведьма.

Дело было поздней осенью, когда ложится снег на пустые поля, как саван, и облака ходили низкие-низкие, темные-темные. Хмарь кругом, блеснет солнце — и скроется.

Взяла ведьма иглу, воткнула в сердце маленькой птичке — и кольнуло сердечко у Еси, стало ей так тоскливо, что жить расхотелось. Вчера еще хохотала с подружками, пока сидели в женской избе, вечеряли, а тут проснулась — и как темнотой все подернуто, будто на душу копоть налипла и стала душа нечиста и от того стало тошно.

Лежит Еся на лавке, положив под голову руку, и ничего ей не хочется: ни есть, ни пить, ни гулять, ни с подружками песни петь. Встанет, поможет матушке чего, но руки Есеньки стали слабые — ухват с горшком не держат, а пальцы, ловкие прежде, разучились иглу держать и веретено тоже. Была Еська не красавица, но и не дурна собой, смешлива, с по-лисьи хитрыми глазами и легким нравом, а стала — тень себя прежней, не человек — остов человека. Под глазами круги легли серые, нос заострился, как клюв, руки иссохли, коса, гордость девичья, клоками полезла.

Плачет матушка, хмурится батюшка, братья-сестры сидят притихшие, идут по улицам шепотки, мол, испортили девку.

И тянет Есю то к реке, в темные воды нырнуть, то в голую, серую осиновую рощицу — покрепче себе сучок выбрать.

Длиннее становились ночи — крепла в Есе тоска, сидела в ней, как червь в яблоке, изнутри ее поедом ела. И вот когда стало совсем невыносимо, когда не осталось у Еси слез, дождалась она, пока уснут все в доме, и вышла наружу.

Ночь была безлунная, холодная. Потрескивал под ногами хрупкий ледок, белело на земле тонкое снежное покрывало, все в черных прогалинах, колкие звезды в голых ветвях путались, звенели, хихикали, и выла где-то вдалеке собака.

Шла Еся к озерцу лесному, знала — до весны не пойдет никто туда, значит, там ее искать не будут. Не хотела она, чтобы нашли.

И тут чует — рядом идет кто-то, тихий, как зверь. Застыла Еся — и тот тоже застыл, пошла дальше — и тот пошел, побежала — и он побежал. Встала Еся, обернулась, вздернула подбородок гордо — у самой сердце трепещет, ноги подкашиваются — и говорит:

— Покажись!

Вышел из темноты кто-то черный и страшный, такой, от которого звезды отворачиваются, гаснут.

— Ты кто таков, раз за мной идешь? — спросила Еся, а он ответил:

— Я путник простой, но любопытный: вижу — идет в ночи девица, дай, думаю, за ней пойду.

Еся понимала, что он врет: от простых путников звезды на небе дрожать не начинают. Но Еся была смелая была, а еще ей все равно уже стало, кого встретит: лиходея ли, колдуна, доброго парня или самого черта.

— А я, путник, топиться иду, — сказала она. — К озеру лесному.

— Что-то ты, дева, далеко пошла, — усмехнулся путник. — Поближе лужи не нашлось?

Подошел он ближе и чует Еся — зверем от него тянет, жаром огненным. Не человек перед ней, а другой кто-то, может — добрый, а может и нет.

Вздохнула Еся, проглотила холодный воздух и выложила ему все, что было: про тоску свою, про нежизнь серую, про копоть, на душу налипшую. Черный и страшный послушал ее и рассмеялся:

— Ах, вот оно что! Тебя, дева, колдовка прокляла: радость из тебя вынула, сердце тоской черной наполнила.

— А ты, что ли, в колдовстве понимаешь?

— А я, что ли, понимаю!

— Так помоги мне! — взмолилась Еся, и жить ей вдруг так захотелось — страшно, сильно, сильнее, чем до того хотелось умереть.

Замерли они друг напротив друга, стоит Еся — высохшая, усталая, стоит перед ней черный и страшный, рога у него высокие, задевает ими небо — и звезды сыпятся. Поняла Еся, кто перед ней, да поздно уже было.

— А по рукам! — сказал черт — а это был именно черт, и шел он за Есей не просто так, а потому что грех она задумала, значит — душа ее чертям бы досталась. — Послужу тебе, пока не помрешь, похожу под небом синим, среди людей поживу. Только учти, дева: по службе и плата будет. За одно крошек со стола хватит, за другое — слез горьких не оберешься, а за жизнь, любовь и смерть от души твоей кусок отломлю и съем его. А коли всю душу съем — так ты наша станешь.

— Хорошо! — говорит Еся. — Только от ведьмы спаси меня.

— Это легко, — ответил черт, рассмеялся и исчез.

Еся моргнула — и вот лежит на печи в родительском доме, и тепло ей, и мягко, но болит что-то внутри, колет печалью. Поняла Еся, что то черт от ее души откусил немного, взял плату за жизнь, и так ей это не понравилось, что пообещала она ни о жизни, ни о смерти, ни о любви у черта не просить никогда.

Стал черт при Есе жить, то черным котом прикинется, то цыганенком, то псом кудлатым бежит за ней, рычит на чужаков, своим — хвостом машет. Еся ему задания дает, простенькие: поле помочь вспахать, кур накормить, нити распутать, за маленьким братом присмотреть, чтобы не обидел кто, пока тот на крыльце сидит. Кормит его, псу — репьи из хвоста вытаскивает, коту уши чешет, цыганенку сладости на рынке покупает, а тот и рад служить.

Но вот пришло время — и екнуло у Еси сердечко. Понравился ей парень один, купеческий сынок, статный, ладный, умный и добрый. Девки за ним толпой ходили, одна другой краше, а он их словно не видел — все о делах своих думал, отцу помогал.

А Есенька так влюбилась, что сил терпеть не было! В душу так ей Борис этот запал, что и во снах снился, и на улицах виделся в каждом похожем встречном парне. Сохла девка, как проклятая, но не в колдовстве дело было.

Черт тут как тут. Летит вслед за Есей птичкой-воробьем и чирикает, только одна Еся его и слышит:

— Что, чик-чирик, парень нравится?

— Нравится, чертушко.

— Пошла бы за него?

— Пошла бы, так он не звал.

— А хочешь — полюбит тебя и позовет?

Побледнела Еся, посмотрела на черта-воробья, вздохнула тяжело — и через два дня, как увидела, что Борис другой девице на гулянье улыбнулся, согласилась. Так и так сердце болит, решила она, пусть лучше болит с выгодой.

Дзынькнуло, кольнуло, потянуло хрустальной болью — и еще кусок души черт у Еси откусил, а через неделю Борис уже ей улыбался, не другим, а через три месяца, как пора урожайная закончилась, сыграли добрую свадьбу.

Стала Еся невесткой купеческой, а потом и женой купца, когда Борис дело отцовское в свои руки взял. Хорошо ей жилось, сытно, но торговля свое требовала: ум, хваткость, а где и хитрость проявить. Вертелась Еся, как могла, а черт служил ей верно: ходил то конюхом, то управляющим, то просто Борисовым помощником в разных делах, не всегда хороших, и за то нехорошее плату брал побольше, чем яблочко наливное или кусок рыбного пирога. Истончилась Есина душа по кусочку, по осколочку, очерствело сердце. Пролегла меж темных бровей хмурая морщинка, изогнулись губы злой усмешкой, стал взгляд ледяным. И муж любимый уже не люб, как прежде, и не милы ни весна, ни цветущие луга, ни щедрая осень. Без души-то человек становится пуст, как сухой пень, и на все ему, как пню, что есть оно — что нету — все равно.

Но одна радость все же осталась у Еси — сын ее, первенец, Петрунко. Нет, детей у них с купцом родилось много, кто до года не дожил, кто вырос, но только с первым так было, что улыбнется он — и у Еси будто душа на место возвращается. Заплачет, загрустит — и Есе самой плакать хочется, что угодно сделает, лишь бы Петрунко счастлив был. Как же любит она его, как лелеет!

Может, и правда в сыне первом, рожденном, пока Есю колдовство не подпортило, часть души ее и осталась, недоступная черту.

Вырос Петрунко, пришла пора — полюбил девицу, ему под стать — из хорошей семьи, красавицу, с добрым нравом. Купец долго не думал, сватов заслал, сговорились быстро, стали к свадьбе готовиться.

Все тому рады, лишь у Еси сердце не на месте. У Еси — перед глазами черная пелена. Пришла чужая, уволокла сына любимого, вцепилась в него когтями черными, жизнь из него тянет — вот что Есе кажется.

Что ни делала молодая невеста — все было не так. Улыбнется — значит, заискивает, помогать тянется — выслуживается, из дому выходит — не к полюбовнику ли пошла? Изводит ревность Есю, застит глаза ложью, и надумала Еся невестку свою тоже извести.

Вот отправился Петрунко с отцом на большой торг, а Еся черта к себе кликнула:

— Сделай, — говорит, — так, чтобы прибрала смерть эту девку!

Вот так она зла была, так сильно ревновала.

Черт не стал кланяться, не помчался исполнять волю своей господицы тот же час. Посмотрел он на Есю и говорит:

— Приберет ее смерть — Петрунко расстроится, сердце сыну любимому разобьешь. Хочешь такого?

Подумала Еся: а ведь правда! Может, и плоха девка, но сыночку по сердцу, любит он ее. Умрет — загрустит Петрунко.

— Тогда, — говорит Еся, — сделай так, чтобы разлюбил он ее. А потом — убей девку.

И снова черт не помчался приказ выполнять.

— Эту разлюбит, так другая придет. Ее тоже извести вздумаешь?

Грозно посмотрела на него Еся.

— Ты, — говорит, — учить меня вздумал, чертушко, перечить мне решил?

— Я, — отвечает черт, — за столько лет прикипел к тебе, души твоей отведал — вкусная душа, немного от нее осталось. Хочу кусочек этот сберечь подольше. Где я еще душу такую найду?

— Тогда, — говорит Еся, — научи меня, как любовь от человека самой отвадить, чтобы никому она не досталась!

Посмотрел на нее черт и показалось Есе, что смотрит он грустно-грустно. Вздохнул и принес ей птицу-зяблика и тонкую, длинную иглу.

Взяла Еся птицу, проткнула ей сердце иглой — и не стало с той поры в сердце Петрункином любви, вся вытекла, как кровь из птичьего сердечка. Сделался он жесток и зол, отца свел в могилу, женился — и жену до могилы довел. Только матушка с ним жила, любила его таким вот, злым — всем остатком души своей любила, а когда умерла она — съел черт тот остаток и плакал долго от горечи.

Земля промерзла так крепко, что копать могилу никто не брался. Тело Богуславы решено было отнести в божедомку, положить гроб на лавку и оставить до весны.

Проститься с ней пришло много людей. С самого утра и до позднего вечера текла толпа в дом Богуславы: старики и старухи охали и качали головами, женщины помладше плакали, бегали детишки, которых с собой взяли, мужчины снимали шапки. Большую жизнь прожила Богуслава, много кто ее помнил.

У Каси голова шла кругом. Вместе с Ясной и Желной она готовила поминальное угощение — впервые в жизни. Вместе с Милой помогала старушкам подняться по ступеням, встречала гостей, говорила с ними. Убирала со стола, мыла в едва теплой воде миски, вытирала слезы со щек, дышала запахом ладана, пропитавшим дом насквозь.

Кикиморка выглянула из-за печи, поманила Касю:

— Нам, нам оставь угощения!

Кася кивнула и когда никто не видел сунула за шторку у печки целое блюдо блинов.

Потом был священник, не отец Федор, а незнакомый совершенно старик Илия, приехавший в город из-за сгоревшего храма. Кася спряталась в чуланчике, одну стену которого жарко прогревала растопленная печь, поплакала тихонько и затаилась.

Сверху, с чердака, из-за стен, будто бы между ними, внутри брусьев, отовсюду Касе слышался тоненький, едва заметный плач. Это домашняя нечисть прощалась с бывшей хозяйкой.

Кикиморка, появившаяся из ниоткуда, дернула Касю за рукав.

— Пойдем, покажу что. Пойдем, пойдем! — поманила она и завлекла Касю в Богуславину спаленку.

— Окошечко приоткрой, посмотри! Только тихо, чтоб не заметила!

Кася отодвинула внутреннюю ставню, выглянула сквозь слюдяное окно наружу, в снежный, смазанный непогодой день.

— Видишь, видишь? — засуетилась кикиморка, подпрыгивая у Касиных ног.

— Что? — не поняла Кася.

— Та, другая пришла! Войти не может!

И правда: снаружи, по улице ходила женщина. Кася не сразу понял, кто это — слюда размывала мир снаружи, а потом присмотрелась, а, может, ее новая сила позволила разглядеть: Ждана там толклась, тыкалась, будто не пускало ее что за воротца.

— Пустить? Али не надо? — спросила кикимора.

— А что? — Кася закрыла ставню и развернулась, по-хозяйски расправив плечи. — Не нравится она тебе?

Кикиморка сжалась, заерзала, замельтешила, засучила маленькими ручками, похожими на куриные высохшие лапки, потерла друг о друга ладошки, отвела взгляд, будто провинилась в чем.

— Отвечай! — приказала Кася.

Кикимора запричитала. Это не походило на человеческую речь, скорее уж на животный вой, злой, обиженный, на птичий рассерженный клекот. Кася едва различала редкие знакомые слова:

— Сор-рочьи повадки! Вор-ровские! Хитра другая, хочет хозяюшку загубить! Не пущу!

— Так черта же пустила! — резко ответила Кася.

— Свой, свой Демьянушка! — кикимора перестала верещать, на личике ее расплылась улыбка — ух и страшная она была!

Ах, свой! Кася выдохнула и коротко рассмеялась.

— Впусти Ждану, — велела она. — Но пригляди за ней. Вреда не делай, но ей самой вредничать не давай.

Кикимора захихикала и нырнула куда-то в угол, спряталась, исчезла.

Над головой ухнуло, заходило что-то там, над потолком, будто бегал кто-то юркий, громкий, топотливый. Кася вышла и прикрыла дверь бабушкиной спальни.

Она не стала прятаться от Жданы, все равно дел столько, что не до болтовни. Просто следила краем глаза, что ведьма-сваха делает, с кем говорит, не смеется ли, сверкая белыми зубами, не высматривает ли что-то, не пытается ли к рукам прибрать.

— Каська! — ворчливо позвала ее Ясна. — Ты куда пропала? Чего тут вертишься?

Кася бросила на служанку обиженный взгляд, и та смягчилась тут же.

— Ох, деточка, — Ясна потянулась обнять Касю. — Ну, поплачь, если надо, грех не плакать.

Когда гроб с телом Богуславы выносили из дома, старушки затянули печальную песню и с этой песней пошли за ним. Кася осталась на крыльце, задержалась зачем-то, то ли Желна окликнула ее, то ли помогала кому из гостей спуститься со скользких от выпавшего снега ступеней — его успели притоптать, но ни у кого не нашлось времени сбить снег с досок. Тут-то Ждана ее и поймала.

— Здравствуй, Катаржина, — сказала она, не улыбаясь.

Бус на ее шее было мало, меньше, чем обычно, и вместо красной рогатой кички на голову был наброшен скромный платок. Потому-то Кася ее и не сразу признала тогда, из окна.

— Здравствуй, тетка Ждана, — ответила Кася.

— Что же не приходишь ко мне? Я все жду-жду, а ты хоть бы весточку прислала!

Упрек звучал беззлобно, будто не ведьмовством заниматься Ждана звала, а обещала Касе лишнюю корзину яблок или молока кувшин, за которым Кася заходила каждую неделю.

— Не до того мне, Жданушка, — печально ответила Кася и подумала, что ложь ее легко отличить от правды, голос не так звучит, как должен.

— Ну, да, — губы Жданы растянулись в змеиной улыбке. — Не до того тебе, раз в семье такое горе. Как женишок твой? Не приходил?

Кася покачала головой:

— Н-нет…

Улыбка Жданы стала шире, зубы блеснули жемчугом.

— Так жди, придет скоро, или весточку с кем передаст. Хороший он парень, Кася, настойчивый. Такой от своего не отступится.

Кася не знала, что ответить, а Ждана наклонилась к ее уху и прошептала:

— А за то, что проклятье мое с Казимирушки сняла, я у тебя тоже кое-что заберу, Кася. Захочешь вернуть — кликни сорок и приходи в тот день к зимовищу на закате, договоримся!

У Каси сердце похолодело.

— Я не… — хотела она ответить, но ее окликнули из дома.

А когда она развернулась, Жданы рядом уже не было, только на воротах сидели две сороки и переругивались, покачивая хвостами.

* * *

Той ночью Кася не смогла заснуть, все лежала да ворочалась в темноте, о Богдане думала. Боялась, что закроет глаза, позволит сну под веки проникнуть, и тут же явится несостоявшийся жених, спросит:

— Пойдешь со мной, Катаржина, душа моя?

И улыбнется жемчужно, а потом сквозь лицо его проступит череп, слезет кожа, как воск стечет, и останется только белая голая кость, чернота глазниц и зубы, страшные зубы мертвеца. Они почему-то представлялись Касе целыми, прочными и белыми, как жемчуг.

Касе было жарко, душно, тяжело. На правом боку лежит — и кажется ей, что из темноты комнаты кто-то на нее смотрит. На левый повернется — тут же сердце колотится бешено, на спину ляжет — и дышать тяжело, будто сел кто на грудь и давит, давит!

Что же Ждана забрала у нее? Чего лишила? Или не лишила, но лишит — завтра, через неделю? Отберет красоту и здоровье? Или кого из близких сгубит?

Кася перевернулась на левый бок, прислушалась к дыханию Милы: сестра спала глубоко и спокойно, свернувшись под одеялом, только макушка торчала.

В доме у Томаша домашней нечисти было меньше, чем у Богуславы, а сейчас и она затихла, то ли попряталась, то ли заснула. По чердаку никто не ходил, не ухал, не скреблась мелочь за стенами. Кася подумала о том, что теперь станет с бабушкиным домом, кто там будет жить — пока Желна присмотрит, а потом кто?

Ночь текла, вязкая, как деготь, черная, как деготь, тяжелая, как земля на груди того, кто спит в гробу. Кася слышала, как повернулась на бог, пробормотала что-то и снова затихла Мила, как залаяли на улице собаки, как выл ветер, ударял в стены и ставни. От ветра этого внутри поднималась дрожь, тревожное чувство неправильности.

Кася не выдержала. Она встала, оделась, спрятала волосы под теплым платком. Спустилась вниз и у сеней влезла в валенки — в те, которые надевала Ясна, когда торопилась выскочить во двор, набросила на плечи старый тулупчик из сеней и вышла в ночь.

Мело страшно, густо и была вокруг беспроглядная белесая темнота, как в тот вечер накануне пожара. Снег летел в лицо, забивался в ноздри, резал щеки острыми краями льдинок. Кася пошатнулась, такой ветер сильный был, вцепилась в дверную ручку, боясь отпустить ее — вдруг потеряется в снежной буре, отойдя на шаг от крыльца?

Отчего-то вспомнилась сказка о черте, укравшем с неба месяц, а за ней вспомнился Демьян. Не оттого ли, что он с друзьями в карты играть сел, метель началась? Может, проиграл им что и теперь злится, бесится, заставляет буйные ветра носиться по миру, заметать город колючим снегом?

Сквозь вой ветра, сквозь шепот и шелест снега доносился тоскливый собачий вой — и все. Кася вслушивалась в ночные звуки, всматривалась в мглу, пытаясь понять, не стоит ли там, за ней, за заборами и воротами, за снежной стеной мертвец, пришедший за ней, за Касей, за своей невестой. Но пусть перед глазами были только темнота и мельтешение снежинок, Кася чуяла новым для себя чувством, что нет здесь Богдана, не в нем дело.

Постояла она, пока не заледенела, а потом пошла в дом, оставляя в сенях и у порожка клочья снега, мутные пятна талой воды.

* * *

— Кася, ты не заболела?

Кася вздрогнула и подняла на матушку взгляд.

День после ночной бури был ясным, нежным, тихим, с прозрачными от мороза высокими небесами, голубыми, безоблачными. Солнце проникало в горницу сквозь слюдяные окошки, лежало пятнами на полу и стенах. Уже румянилось, предвещая скорый зимний закат, но было ярким, как новый, блестящий медный поднос или зеркало. Свет резал Касе глаза, после бессонной ночи казалось, что под веки насыпали песка.

Она так и не заснула — ни ночью, ни под утро. Когда дом заворочался, просыпаясь, когда с долгим зевком вылезла из-под одеяла Мила, Кася уже вплетала в косу алую ленточку. Голова была легкой-легкой, а тело — напротив, отяжелевшим, как после болезни. И все утро, пока готовили еду, пока помогала Ясне с домашними делами, пока шла на службу и стояла в тесном, чужом храме, пока здоровалась со знакомыми, пока то, и пока се — ох, ломало Касю. Казалось ей, что плывет она сквозь толщу воды, что воздух тяжел и вязок. То холодом колотить начинало, то становилось жарко, душно, на шее и загривке выступал пот, лицо казалось жирным, будто блином обтерлась.

И есть не хотелось. В обед что-то поклевала — аж тошно стало, тяжело в животе.

Когда Софья попросила помочь ей разобрать нити и бусины для рукоделия, посидеть рядом, поговорить, Кася не отказала. Но пальцы с трудом ее слушались, а перед глазами все плыло — и цвета, и предметы. Касе казалось, что сейчас она ляжет на стол, прямо на россыпь шелковых клубочков и мотков, и заснет.

— Ты не заболела? — повторила Софья с тревогой в голосе.

— Нет, матушка, — ответила Кася. — Просто спала плохо.

Вовсе не спала!

Софья покачала головой.

— Так иди, ложись! — сказала она ласково и подошла к дочери, наклонилась, поцеловала Касю в лоб. — Холодная такая…

— Но как же?.. — Кася хотела спросить, а как же ужин, как же ниточки, как же домашние дела, которых было немало, как же вечерняя служба? Нельзя ее пропустить — не сегодня, не когда бабушкина душа по миру бродит, прощается!

Но Софья строго посмотрела на Касю и покачала головой:

— Всем тяжело, Касенька, всем сейчас нелегко, — она обняла дочь, прижала ее голову к своему животу — Кася слышала, как под ухом бьется материнское сердце. — Бывает, что от горя не спится, лежишь и ворочаешься всю ночь, мысли темные думаешь. Иди, поспи немного. А к службе я тебя разбужу.

Касю отправили в спальню, Ясна принесла ей чашку горьковатого травяного отвара, но даже после него сон не пришел. Кася просто лежала, глядя, как ползет по половицам солнечный луч из-за ставен, как медленно наливается он кроваво-красным закатным огнем. Мысли в голове носились бешено, как галдящая стая птиц, как снежинки в ночной метели. Кася перескакивала с одной на другую, ворочалась — и не засыпала. Не могла. Тело — хотело, Кася — хотела, но даже закрыв глаза она не проваливалась в мягкую, уютную темноту, не начинала грезить, нет, просто лежала с закрытыми глазами и чувствовала тяжесть одеяла, запах дыма и пирогов, которые пекли Ясна с Милой сегодня, слышала голоса с улицы и шепотки домашних — и людей, и нечисти.

Вот шмыгнул сторожок вдоль стенки, вот выглянула из-за лоскутной занавеске кикиморка — тоже в рогатой кичке, как бабушкина, но поменьше. Посмотрела на Касю, потянулась к ней своим колдовским теплом, и бешеные мысли вдруг притихли. Стало в голове чисто-чисто, свежо-свежо.

Тогда-то она и поняла, что забрала у нее Ждана.

Сон.

Ждана забрала у Каси сон.

А если человек спать не будет — он умрет.

Кикиморка поймала Касин взгляд, по-кошачьи сощурилась и исчезла.

Кася подскочила с постели, оделась так быстро, как могла, вылетела из дома, на ходу засовывая руки в рукава и повязывая платочек — схватила тот самый, красный. Не потому что любимый и нарядный, а потому что под руку попался.

Вроде Мила заметила ее, вроде удивленно окликнула, но Кася только крикнула в ответ:

— Скоро приду! — и понеслась со двора по расчищенной от снега тропке.

Холод кусал за щеки.

Закат горел у самой кромки леса, над крышами едва-едва было видно алое и золотое, небо наливалось темнотой, зажигались звезды на востоке. Дым из труб шел строго вверх, морозный воздух остро пропах этим дымом, лошадьми и готовящейся в печах едой.

Кася задрала голову, осмотрелась, не сидит ли где на ветвях сорока? Не мелькнет ли черно-белое оперенье в сизых сумерках?

Мелькнуло — одно, другое. Две сороки сели на забор прямо над Касей, потом появилась третья, четвертая, пятая… Кася вздрогнула. Сороки смотрели на нее и молчали — ни стрекота, ни ругани, ничего, только острые клювы, только вытянутые, склоненные к Касе головы.

— Я… — сказала Кася, озираясь: не смотрит ли кто на нее. Но никого рядом не было, будто исчезли и люди, и собаки, и даже кошки. — Скажите Ждане, чтобы шла она…

И добавила пару словечек, которые услышала от злого Сенечки тогда, у храма, и от батюшки, когда тот уронил себе на ногу тяжелый сундучок.

Сороки переглянулись и тут же одна из них застрекотала — как засмеялась злым, яростным смехом, мол, вот так осмелела девица-синица! Вот так набралась дерзости! Смотри у нас, придет хозяйка — поставит на место, превратит в пичугу — посадит в клетку, а то и хуже что сделает. Другие сороки подхватили этот смех-стрекот, запрыгали на тонких когтистых лапах, закачали хвостами — как девицы в хороводе затанцевали.

Кася подняла с земли льдинку — и бросила в них.

Противные! Поганые птицы! Воровки!

Сороки слетели с забора, исчезли в ночи, только доносился откуда-то издалека их хриплый стрекочущий смех.

Темнота стала гуще, тишина — прозрачней. Заскрипел снег под чьими-то шагами, засмеялись звезды, зазвенели в темном небе. Зимняя ночь стала похожа на один из тех снов, которые Кася видела, на бабушкину сказку о девушке, ведьме и черте.

Что-то ухнуло, над головой Каси мелькнула большая мягкая тень — и вместо сорок на забор сел филин. Большой такой, мягкий, как пушистый кот, с когтистыми лапами и с одним только круглым желтым глазом. Филин смотрел на Касю, а Кася на него, а потом он раскинул крылья — такие огромные, что обнять тебя могут! — замахал ими яростно. В воздух поднялась серебристая снежная крошка. Филин зашипел, Кася обернулась — и увидела Ждану.

Стояла она, вся в холодном сиянии, как тогда, у бабушки на крыльце, и улыбалась жемчужно. Блестели бусы на шее — множество нитей, и знала Кася, что за цветным стеклом и каменьями прячутся косточки, птичьи и дитячьи. Улыбалась Ждана, но смотрела не на Касю, а за спину ее, на филина.

Кася тоже посмотрела.

— Ой…

Вместо филина стоял на снегу у забора Казимир. Был он сгорблен, будто согнуло его болезнью, повязка все еще закрывала половину головы.

— Катаржина, — тихо сказал Казимир — что поземка прошуршала. — Беги!

И Кася побежала.

Побежала со всех ног по темным узким улицам, таким безлюдным, тихим, вымершим будто. Побежала по снегу, чувствуя, как забивается он в голенища валенок, падая на скользких ледяных пятнах, окунаясь в снег ладонями и лицом. Побежала в темноте, прореженной колдовским серебристым сиянием, под смеющимися, как в том сне, звездами. Побежала туда, где было было спасение — к божьему храму, маленькому, тесному, чужому. К отцу Федору под защиту.

За ее спиной ухал филин, стрекотали сороки, а потом все стихло — и в этой тишине вдруг ожил город. Из колдовского мира Кася вывалилась в мир людской, а тот не заметил ни исчезновения ее, ни возвращения.

Лошадиное ржание, скрип дверных петель, шепот разговоров и собачий лай, теплые желтые огни — Кася чуть не расплакалась, когда увидела и услышала привычный, живой город. Она прижалась к храмовым воротцам, невысоким, едва по грудь ей, выдохнула судорожно и толкнула их.

Храмовый дворик был тих и бел. Здесь расчистили дорожки, прибрали снег, притоптали его как следует. Ступеньки, невысокие, на три шага, очистили, вымели, посыпали опилками, бросили у самой двери половичок, поставили веник, чтобы снег с обуви стряхивать.

Кася вымела валеночки, поправила на голове платок. Подняла взгляд — Божья матушка смотрела на нее с иконки над дверью грустно и строго. Лампадка освещала ее лик, тянуло жженым маслом и ладаном.

— Помоги мне, — попросила Кася и подняла руку, чтобы осенить себя святым знаком, но в этот миг дверь храма открылась и вышла Санна.

Высокая, в черном одеянии, закрывающем лицо, она похожа была на монахиню — или на мертвеца, завернутого в саван.

Санна перегородила Касе дорогу, встала перед ней — Касе пришлось отступить вниз, встать перед крыльцом.

— Прочь пошла, — почти выплюнула Санна. — Прочь пошла, колдовка.

Она подняла руку, вывела в воздухе святой знак. Кася отпрянула — не от знака, от страха, что ее сейчас ударят, но Санна считала это по-своему.

— Что, испугалась?! — торжествующе выкрикнула она и сделала шаг вперед. — То-то же!

— Я не колдовка! — крикнула Кася хриплым голосом. — Я за помощью пришла!

Санна плюнула ей под ноги.

— Ври больше! — прошипела она. — Я твою породу издалека чую! Не место ведьме в божьей обители! — в голосе ее, звучащем тихо, клокотала ярость.

— Так что ж ты раньше-то меня пускала тогда? — спросила Кася отчаянно. — Не разглядела сразу?

— Присматривалась, — ответила Санна и Касе показалось, что глаза ее сощурились до узких злых щелочек. — Вас же не сразу разглядишь, поганок. Поди отсюда! На службу прийти можешь со всеми, а одну — не пущу. Не дам зло в храме творить!

— Послушай, госпожа Санна! — Кася собралась и попыталась говорить спокойно. — Я не ведьма! — ох, как же она сама хотела, чтобы это было не так. — Не хочу быть ведьмой! — Санна хмыкнула на это, но с места не двинулась, слушала. — Но за мной самой ведьма гонится, хочет сгубить! Дай спрятаться в святом месте, богом молю! — и Кася сама осенила себя святым знаком.

Но Санна была непреклонна:

— Не пущу, — тихо сказала она. — Ведьмовские дела между собой решайте, бога не надо к ним приплетать.

В руках у нее откуда-то взялась вдруг палка с торчащим с одного конца гвоздем. Санна перехватила ее поудобнее и двинулась на Касю.

— Я отцу скажу, — пообещала Кася.

— Скажи, — усмехнулась Санна.

— Он в ведьм не верит. Дурой тебя назовет.

— Он не верит — другие верят, а не в ведьм — так в порченых девок, в родительский позор, — Санна сделала еще шаг вперед — она теперь стояла на нижней ступеньке, а Кася — на тропке, в нескольких шагах. Где-то рядом кто-то запел дурную, похабную песню. — Поди прочь, ведьма. А то пса спущу.

Кася поверила — спустит.

И ушла за ворота, чувствуя, как вскипают в глазах горячие слезы — и застывают тут же на холоде.

Закат почти дотлел, малиновые всполохи сияли на западе, на востоке всходила тонкая, еще не набравшая вес молодая луна. Кася выдохнула пар, поежилась, осмотрелась, нет ли рядом сорок. Не было. Мир вокруг был привычный: с запахами, звуками, с живым теплым светом, с дымом из труб и простыми, пусть и яркими звездами в небе. Но в этом мире Кася совершенно не понимала, что ей делать и куда идти.

Похабная песенка стала ближе. Ее вел молодой мужской голос, ему в нужных местах вторила гуделка, припев подхватывали другие, разные голоса. Из-за угла, из темного переулочка вынырнула толпа нечисти… Нет, не нечисти — ряженых! Касино сердце ухнуло вниз, не сразу она поняла, что страшные морды, рога и голые черепа — это личины, что клыки из репы, что шубы и тулупы вывернуты наизнанку и от того кажется, что встретил ты не людей, а тех, кто лишь хочет на людей походить.

Ряженые несли звезду о восемь лучей, выкрашенную тусклой золотистой краской. На концах лучей трепыхались кисточки, звенели бубенцы, и отзывались им бубенцы на поясах, на козьих рожках, в гриве конька, которым шли двое парней — Кася знала, они так же хотели сделать, но не смогли, не стали в печальный год разводить веселье.

А эти, дерзкие, были чужие ребята, полузнакомые, беднота с окраины. Но у этой бедноты нашлись и гусельки, и трещетки, и дудочка и даже волчья шкура, под которой прятался крупный, широкоплечий парень — только улыбку-оскал и показывал.

Девица, растрепанная, с выкрашеными свеклой круглыми щечками, с торчащими изо рта белыми клыками из репы, подхватила Касю и потянула за ними. Кася думала было воспротивиться, но ей подмигнули из-под платка:

— Пойдем с нами, красавица. Пойдем, — девица шепелявила слегка, шамкала, как старуха. — Сорочий глаз от тебя отведу, слово даю!

И Кася взяла протянутую личину, вывернула наизнанку тулупчик, пока ряженые тянули у чьего-то двора песню, славящую новорожденного бога.

Сорока, севшая на колодезную крышу, качала хвостом и оглядывалась. Вторая пронеслась над головой — и исчезла, будто не заметила Жданкину жертву под личиной, среди других личин и звериных шкур.

— А откуда… — потянулась Кася спросить.

— А я такая же, как ты, — засмеялась девица и на время клыки изо рта вынула, сплюнула в ладонь. — Знаю кое-что. Только тихо, не проболтайся. Не бойся, — упредила она Касин вопрос и схватила ее за руку. — Остальные здесь просто люди. Весе-е-елые! Не пожалеешь, что пошла!

У одного из ряженых на голове был настоящий коровий череп.

В этой пестрой, шумной толпе спряталась Кася от взора ведьмы и шла с ними от двора ко двору, пока не вышли к самой-самой окраине, к любимому Касиному полю, по которому бежала вдаль дорожка. Из-под снега торчал сухостой, полынь и камыши, бросали на снег острые лунные тени.

Тихо тут было и одиноко сейчас, будто лежала за оградой чужая, не принадлежащая живым земля.

Ряженые свалили в груду заготовленные загодя сухие ветки, старые доски, обломки и тряпье, подожгли все — вспыхнуло не сразу, но потихоньку занялось, повалил дым, запахло жжеными волосами. Шест со звездой воткнули в снег. Ряженые устроились вокруг, кто сел на поваленное полено, кто на заборчик, кто прямо на снег упал.

— А теперь — пляшем! — сказал парень-волк и задрал шкуру на голове — глаза у него были обведены черным и от того казались безумными.

Запели гусельки и дудочка, трещетки выстукивали задорный бой, ряженые встали хороводом вокруг костра, в котором пылало старое. Кася осталась в стороне, затаилась, но девица, та же, что утащила ее за ними, вынырнула из пляски.

— Чего не йдешь? — спросила она, улыбаясь.

Один клык выпал изо рта и девица подняла его со снега и вернула его на место.

— Н-не хочу, — ответила Кася робко.

— А надо! — девица подбоченилась. — Пойдем, надо плясать, а то тебя черти украдут.

Кася хотела сказать, что в чертей не верит, но так смешной ей от этого стало, что она не удержалась — и захохотала, бросилась в хоровод, закружилась со всеми. Неудобная личина слетела с нее, платок растрепался. От дыма и от мороза слезились глаза. Кто-то притащил бражку в глиняной бутыли, Кася глотнула — горло обожгло и стало теплее.

Она покружилась с румяной девицей-ведьмой, потом — с парнем, у которого был череп, потом — еще с одним, даже с волком успела рукой об руку ударить, прошлась в ручейке под задранными руками, даже через костер прыгнула. Выдохлась. Села поближе к музыкантам, сжалась вся и замерла. Усталость, отступившая перед холодом и страхами, навалилась вновь. Голова стала тяжелая, мысли — медленными, как ленивые, полудохлые рыбы в садке.

А потом музыка как-то внезапно закончилась и кто-то из девушек сказал:

— А давайте в мертвеца играть?

У Каси сердце екнуло, а вокруг раздался девичий смех и ворчание парней.

— Как же ты надоела с этой игрой, Руська! — сказал Череп.

— А кто за мертвяка будет? Опять Леший?

— Ну тогда я не согласная!

— А я согласная!

— Пускай Старко будет! — крикнула та девица, которая Касю с собой утащила. — Клыки дам, а морду углем вымазать — много сил не надо!

— Да ну вас, девки! — сплюнул Старко, парень-волк. — Не хочу я зад в снегу морозить!

— А кто хочет?

— Зато девиц честных за всякое хватать так ты первый!

— Так кто хочет-то играть?! — деловито вытянулась девушка-коза.

Все загалдели, не то ругаясь, не то решая между собой, хотя играть или нет, а Кася думала, как бы ей улизнуть: и от ряженых, и от Жданы с ее сороками. Игру в мертвеца она знала, пусть сама и не играла: ложится парень в избе на лавку, а девушки вокруг него ходят, пока тот не вскочет и не бросится ловить. Которую поймает — целует. Такая игра, шумная и неприятная, Кася в нее играть так и так не хотела бы, тем более — теперь, когда за ней настоящий мертвец приходил. И колокола вон бьют — мать искать будет, а нет нигде Каси, не вернулась, хоть обещала.

Ох, что же она наделала! Что ей вообще делать теперь?!

Мертвеца нашли, положили на снег, клыки из репы торчали у него во рту, а коровий череп лежал на груди. Дудочка снова запела, вплетаясь в девичью песню о милом друге, променявшем любимую на смерть, и когда мнимый мертвец вскочил, скорчил страшную рожу и бросился на девиц, а те врассыпную, Кася оказалась прямо у него на пути.

Крепкие руки обхватили ее плечи, приподняли чуток. Чужие губы оказались близко-близко, от дыхания было тепло, оно пахло бражкой и луком, оно было живым, обычным дыханием живого парня. Он поцеловал Касю — коротко и крепко, мазнул холодными от мороза губами по ее губам, сплюнул клыки — и поцеловал уже иначе, как будто бы Кася была его подругой.

Кася уперлась ему в грудь руками, вывернулась под хохот остальных.

— Ну куда же ты, красавица! — крикнул обиженно мнимый мертвец. — Или не мил совсем?

“Не мил!” — хотела ответить Кася, но не успела, не смогла.

В один миг стало холодно вокруг и огонь погас, зачах в этом лютом, неживом холоде. Потянуло могильной гнилью, вымерзшей черной землей. И звуки исчезли, и снег засеребрился мертвенно, и звезды зазвенели в вышине. По снегу расползлись черные резкие тени: от ограды, от шеста со звездой, от каждого, кто был здесь и теперь замер, не в силах пошевелиться. Мнимый мертвец с клыками из репы вдруг дернулся, схватился за грудь, посмотрел на Касю в ужасе и страшно захрипел. Рот его открывался и закрывался, как будто бы силился он что-то сказать, но уже не мог.

Богдан был здесь, его длинная черная тень лежала на белом снегу, и выл ветер в вышине, и шелестела поземка:

— Не уйдеш-ш-шь… Не уйдеш-ш-шь…

Молодой месяц смеялся на черном небе, потешался над мнимым мертвецом, который стал просто мертвецом и упал на снег безвольным комом неживой, но еще теплой плоти:

— Был-был — а нету больше!

— Что же ты, невестушка, с другим милуешься? — спросил Богдан тихо, как ветер прошуршал в сухой полыни.

Кася застыла столбом, задрожала, как та полынь под ветром.

— Беги! — крикнула девица-ведьма и тут же закашлялась, запнулась на полшаге, упала на землю и схватилась за горло. — Беги от него, милая!

И во второй раз сегодня Кася послушалась — и побежала.

Она не помнила, как перепрыгнула через забор, как скатилась вниз по насыпи, как увязла в глубоком, рыхлом снегу, покрывающем поле. Кася думала только о том, что ей нужно — куда?! — к черту, в заброшенный овин на той стороне поля, и бежала туда, задыхаясь от холода и от бега.

Над ее головой смеялись, звенели звезды, ухмылялся месяц. Поземка бросалась под ноги, ледяной порывистый ветер ударял по лицу, мешал идти вперед. Весь этот зимний мир, искаженный колдовством, противился Касиной воле — но помогал мертвецу, который гнался за ней.

Кася остановилась на тропе, рассекающей поле, оглянулась. Богдан стоял в трех шагах от нее, не двигался, только смотрел.

— Чего тебе надо?! — зло выкрикнула Кася.

Она боялась, но злость была сильнее страха во много-много раз.

Рассыпались звездные искры вокруг, замерцал снег.

— Ты мне нужна, Касенька…

Завыл одиноко ветер над полем.

— Холодно мне, Касенька, горько одному в чужой земле…

Взвилась поземка, до колен Касе достала.

— Пойдем со мной, родная моя… Пойдем…

— Да я лучше к черту пойду, чем с тобой! — вырвалось у Каси — и все вдруг изменилось.

Стало тихо, серебристый звон и шелест исчезли, звезды на небе затаились и месяц стал будто бы просто месяцем, перестал смеяться над Касей. И ветер стих, и поземка улеглась, но темнота над головой и тени под ногами будто бы гуще стали. Не исчез колдовской мир вокруг Каси, но изменился, пострашнел.

В спину Касе уперся чей-то колючий взгляд, голова закружилась и через миг стоял рядом перед ней Демьянка, ухмылялся, подбородок задирал, сам маленький — а страшный такой, что Кася пожалела о своих словах.

Неслышная тень пронеслась над головой, махнули мягкие крылья. Филин упал на Богдана сверху, вцепился когтями в плечо, заколотил крыльями. Они оба повалились в снег, Богдан исчез, будто под землю ушел или поземкой рассыпался, а Казимир заворочался. Было ему хуже после стычки с Жданой, повязка слетела, обнажив пустую черную глазницу и страшный ожог на половину лица.

— К Тонде, к Тонде ее отнеси! За Полесские земли! — хрипло крикнул Казимир, пытаясь подняться. — К мельнице на берегу Варты!

Был он сейчас, как большой неуклюжий жук, упавший в миску с медом и увязший в нем лапами.

— Скажи, что Казимир Кирьяновский просит его оплатить долг помощью госпоже Катаржине! Кася, запомнила? Я прошу его рассчитаться помощью тебе!

Демьян подошел к ней, встал рядышком, дернул за руку — рукавица давно слетела и прикосновение к ладони чертовых горяченных пальцев обожгло. Кася поняла, что замерзла страшно, что колени у нее дрожат, что пальцев на ногах она не чувствует совсем, а на руках — еле шевелятся. Что губы потрескались, что глаза слезятся, что в голове будто кузнечный молот ухает, а платок спозл и в уши мороз дышит страшным холодом.

— Ну, госпожа Катаржина, — маленький Демьян поднял на нее колючий взгляд — в темноте сверкнули будто алые огоньки. — Куда тебя отнести? Выбирай! Могу к батюшке доставить. Могу — к стенам монастыря святой Серафимы, грехи замаливать. Могу попробовать жениха твоего найти, посмотришь, как он без тебя поживает, — черт коротко рассмеялся. — Но это если мы его найдем. А могу, как господин Кирьяновский просит, к одному колдуну. У него управа на твою напасть найдется, не бойся.

— Откуда знаешь? — просипела Кася.

— А я все знаю, — усмехнулся Демьян. — И про тебя, и про Богдана теперь знаю. И про Ждану. И про господина Кирьяновского, — он перевел взгляд на Казимира, который корчился от кашля на снегу. — И про колдуна Тонду, что на мельнице живет, тоже слышал.

Белый снег, черные тени. Алый отблеск в глазах черта. Касин платок в ночи — тоже алый, что кровь, на снег пролитая.

— А что ты возьмешь за помощь? — спросила Кася.

— Душу твою. Кусочек ма-а-аленький, — черт показал щепотку мальчишескими пальцами. — Не бойся, еще останется.

На снег села сорока, потом другая.

— Думай, Кася, решай, — прошелестел голос Демьяна, не мальчишеский, а тот, другой.

Жаркий, страшный, от которого в груди сердце екает и язык во рту немеет.

Она увидела Ждану в рогатой кичке, в бусах и платках, раскинувшую руки, как сорочьи крылья. Блестели глаза ведьмы, зубы-жемчуга белели в широкой улыбке, и было в ней человеческого сейчас меньше, чем в Богдане-мертвеце.

— Помоги мне, Демьян! — выдохнула Кася. — Наилучшим способом помоги!

— Будет сделано, госпожа Катаржина, — с мальчишеским весельем ответил черт и мир вокруг закружился.

Мир перевернулся с ног на голову, закружились звезды, засвистел в ушах ветер. Стало холодно, звонко и ярко. Под ногами распростерлась бездонная темнота, а над головою — о, над головою танцевали созвездия и месяц молодой, двурогий, подмигивали Касе из-за кружевных облаков.

— Как красиво… — выдохнула она, и тот, кто нес ее по этому пути, большой, черный и страшный, усмехнулся.

Проносились мимо леса, заснеженные поля и болота, блеснуло зеркалом полузамерзшее озеро, белокаменный город на его берегу стоял, мигал огнями на стенах. Спали деревни под снегом, чернели в реках полыньи. Бежали волки по белому полю, крошечные точки на серебряном снегу. Сияли далеко на севере зеленые всполохи: красивые, неведомые, страшные, переливались огнями, как драгоценные камни.

— Что это? — не спросила — подумала Кася.

— Северная корона, — ответил большой, черный и страшный глухо. — Небеса сияют.

— А почему?

— А потому что чудо божье!

Они поднялись высоко-высоко, так высоко, что Касе показалось — видит она весь мир, и чернеющую громаду моря на западе, и высокие скалы на востоке. Выше она оказалась, чем птицы летают, выше, чем облака ходят, и месяц стал близок — руку протяни и коснешься его.

— Ша, дурная! — снова усмехнулся большой, черный и страшный. — Не дотянешься!

И рассмеялся, а месяц ему ответил таким же звонким, переливчатым смехом.

Кася посмотрела вниз: проплывали там незнакомые совсем места. Голова кружилась, перед взглядом все плыло. Он потянулась к вороту, чтобы найти цепочку, на которой носила иконку, сжать ту в ладони — а не было ничего на шее.

Демьян то ли почуял, то ли заметил — расхохотался:

— А все, Кася, а все! — сказал он певуче. — Слетела!

Кася не успела ни испугаться, ни расстроиться, потому что мир еще раз перевернулся — с головы на ноги встал, и очнулась Кася в лесу. Густой темный ельник окружил ее, встал вокруг, как молчаливые стражи. Переплелись ветви и тени их, брошенные на снег.

— Вот мы и на месте, госпожа Катаржина, — сказал Демьянка.

Он снова был мальчишкой и стоял рядом с ней, потирал ладони друг о дружку.

Кася мерзла, до костей ее холод пробирал.

— Сейчас с тебя плату взять или опосля, как к колдуну выйдешь?

— Сейчас, — выдохнула Кася.

Чем бы ни оказалась для нее эта плата, она хотела побыстрее с этим разделаться.

— Как знаешь, — ответил Демьян и глаза его огненно блеснули.

И Касе стало… нет, не больно. Печально до одури, до брызнувших из глаз слез, до сжавшегося болезненно сердца. Будто порвалась внутри у нее натянутая жила, грустно трунькнула, зазвенела последним вздохом — и не осталось ничего, ни хорошего, ни плохого, только безутешная печаль.

Огромная, черная, как ночное небо печаль о том, что неизбежно в конце будет тьма и холод, колючее одиночество и ничего больше.

— Что, госпожа Катаржина? — спросил Демьянка участливо. — Грустно тебе или страшно? Или, может, злом сердце наполнилось?

Кася подумала на миг, что он издевался, но нет. Черт просто спрашивал.

— Бабка твоя вот злилась, — сказал он и помог Касе подняться со снега. — А тебе печаль досталась. Всем по-разному, каждому по пути его воздается. Пойдем, нельзя в лесу торчать ночью, замерзнем… Да и мало ли, что здесь еще живет… Или не живет.

Кася пошла за ним, шмыгая носом. Печаль все еще сидела в ней, но стало полегче немного, а вскоре и вовсе прошло. Только голове было легко-легко и во рту пересохло.

— А почему мы в лесу? — спросила она.

— А к колдуну так просто не подберешься, — ответил Демьян. — Засел в своем логове — хуже барсука, огородился со всех сторон колдуньими заборами. К нему на своих двоих дойти надо, по земле.

Черт ловко огибал пеньки, перескакивал через сухие поваленные стволы. Там, где он шел легко, Кася запиналась, ойкала. Еловые лапы цеплялись за плечи, норовили сорвать с головы платок, будто не хотели, чтобы Кася шла куда-то.

Будто хотели, чтобы она осталась в лесу.

— А если б я тебя попросила мне с Богданом помочь? — снова спросила Кася.

— А я что, не помогаю? — зло бросил Демьян. — Я по-твоему что, от нечего делать тебя на себе по небесам прокатил?

— Но разве… — начала было Кася, но замолчала — дыхание перехватило. Она остановилась, села на снег, чтобы отдышаться. — Прогнал бы ты его просто!

Здесь была крошечная полянка, кружочек-пятачок, не занятый елями. Сверху прямо на них смотрел месяц и было почти светло.

— Кася-Кася, — Демьян покачал головой и, казалось, грустно улыбнулся. — Колдовство же не так устроено, что захотел, дунул, плюнул — и стало по-твоему. У кого так, может, и выходит, но я бы к тем и близко не подошел, сила великая, они меня растопчут и не заметят. Твой жених — тебе с ним и разбираться, а я только путь могу указать да подсобить где. Надо будет его закопать — лопату тебе добуду, но закапывать — это ты сама.

— Я думала, — сказала Кася, все еще тяжело дыша, — Черти с пути соблазняют и пакости делают.

— Ну, кто делает, а кто как я, — Демьян скрестил на груди руки. — Я, может, человеколюбием страдаю. Богуслава просила за внучкой присмотреть — вот я и присматриваю.

— И душу мою жрешь.

— Жру. Такова моя, Кася, природа, — он поправил на голове шапочку. — Насиделась? Пойдем!

Кася не без труда встала. У нее болело все: ноги, плечи, бедра, в голове каждый шаг начал отдаваться, и холодно еще было, ужас! Платок растрепался, Кася перевязала его, чтобы закрывал уши, но взору не мешал.

— А за твою помощь я после смерти гореть буду? — спросила она.

— Нет, — спокойно ответил Демьян. — Душа очистится — и прощение получит. Если, конечно, ты намеренно не станешь зло творить. Чем больше зла — тем сложнее очиститься.

Она посмотрела на него, он — на нее.

— Жизнь, смерть и любовь… — вспомнила она бабушкину сказку.

— Как правильный черт, — перебил ее Демьян, — я бы должен тебе предлагать убить кого или парня-красавца приворожить, но не буду. Из уважения к бабушке. Но если попросишь — сделаю с радостью, уж поверь.

Он развернулся и так же быстро, как прежде, пошел вперед, а Кася — за ним, так же неуклюже.

Месяц подсматривал за ними, выглядывая из-за ветвей. Кася посматривала на месяц и запиналась, попадала ногой то в яму, то под вылезший из-под снега корень. Демьян ворчал на нее, но стоило Касе начать оглядываться, а не на небо посматривать, как чудилось ей: из темной глубины леса на нее тоже смотрит кто-то, недобро смотрит, пристально.

Один раз прошли они мимо прогалины, большой, светлой. Тропинка вела сквозь нее, но черт, подумав, свернул и обошел по кругу. Кася удивилась, а Демьян, будто прочитав ее мысли, остановился и подвел ее к самому краю, заставив спрятаться под кустами.

Пахло там… плохо, страшно. Кровью, как во дворе, когда скотину бьют, и гнилью даже сквозь мороз тянуло. На поляне лежал остов лося, обглоданный до костей, только ребра торчали и рога.

Кася пожала плечами: лось и лось, подумаешь — волки сожрали.

— А тебе на его месте хочется оказаться, сказал голос Демьяна у нее в голове, перепутался с ее собственными мыслями. — И вообще, с чего ты взяла, что волки? Может — не волки, а кто другой, пострашнее волков? Пошли уже, глупая девица, умрешь тут — будешь как твой любимый Богданчик по миру шататься, добрых людей пугать.

— Он не мой! — крикнула Кася.

И поняла, что зря: крик ее разбил лесную тишину на осколки, отлетел от еловых стволов, рассыпался отголосками где-то вдалеке. Острый взгляд из темноты снова вперся в спину. Демьян зацокал языком, покачал головой, назвал Касю дурой и, схватив за руку, потащил за собой, как непослушного ребенка на торговой площади родители таскают.

— Довольна, девка дурная? — прошипел он, когда они вывалились из леса. — Что, никто не учил, что в лесу свои хозяева живут?!

Кася покачала головой, всхлипнула:

— П-п-прости, пожалуйста, чертушко… — взмолилась она.

— Головой думай, прежде, чем в ночи орать. Пойдем, пришли почти. Кто бы там ни был, сюда уже не сунется.

Касе показалось, что он обернулся через плечо, поморщился, но она не стала об этом думать. Не надо об этом думать, не надо. О другом думай. О том, что там за колдун, куда ее черт завел. Чтобы не так страшно было, не пронизывало страхом до самых кишок, не подпрыгивало сердце к горлу, не казалась Кася сама себе загнанным зверьком, почуявшим хищника.

Лес скатывался с холма и замирал у самого берега небольшой реки, такой быстрой, что сейчас, в Святочные морозы, она подо льдом тихо-тихо журчала. Кое-где у берега виднелись черные, плохо замерзшие места, на которые, понимала Кася, лучше не ступать. Черт вел ее по бережку, по нетронутому следами снегу, мимо оградки, наметившей чье-то поле, прямо к чернеющей в ночи мельнице и домику мельника, из трубы которого поднималась тоненькая струйка дыма.

Мельница была небольшой, деревянной, колесо ее не шевелилось, погруженное в незастывшую воду. Журчание реки здесь слышалось сильнее, большая черная полынья полумесяцем огибала берег. В нее уходили мостки, а к ним прямо от крыльца вела расчищенная тропка.

— Давай, — сказал черт. — Иди. Доставил я тебя к колдуну Тонде, как попросил господин Кирьяновский. Лучшей помощи не было, госпожа Катаржина, это я тебе как черт могу сказать. Постучи в дверь и попроси ночлег и укрытие…

— А ты? — Кася посмотрела на него.

— А я попытаюсь спасти господина Кирьяновского от сорочьей ведьмы, — ответил Демьян.

— Из человеколюбия? — спросила Кася едко.

— Из него самого, — ответил он. — Бывай, Кася, вернусь за тобой так скоро, как смогу.

Он превратился в черного, страшного и исчез, нырнул в какую-то тень, а Кася, поежившись от холода и накатившего снова страха, побрела к домику мельника.

Крыльцо было чисто выметенным, не скрипело даже. И дорожка к нему шла притоптанная, убранная. Кася поднялась по ступенькам, заколотила в дверь, окликнула хозяина:

— Есть ли кто дома?

Ответа не было — и она попыталась войти, но дверь была заперта и не поддавалась, а, может, у Каси уже не было сил, чтобы ее сдвинуть.

Кася заколотила еще, спустилась — ударила в ставни, снова крикнула — домик молчал, только дымом пахло, едой. Кто-то был там, прятался и то ли не желал, то ли не мог открыть ей.

Кася села на крыльцо, обхватив руками колени, и поняла, что никуда больше не сдвинется. Усталость, тяжелая, как мельничный жернов, навалилась на нее, сжала в медвежьих объятиях. Кася могла бы заснуть прямо здесь, на крыльце, если бы могла спать, но проклятие мешало ей, выдергивало из сна, стоило ей хоть чуть-чуть в него погрузиться.

А еще было холодно. Месяц скрылся, ночь сделалась беспросветно черной, рядом с водой мороз стал промозглым, еще более злым, чем в лесу или — Кася вздохнула — в небе, когда они с Демьяном летели сюда. Кася дрожала, плакать уже не могла — только стучала зубами от холода и обнимала себя, пытаясь как-то согреться.

Когда она подумала, что проще было бы умереть — от сорочьих ли когтей, в объятиях Богдана или там, в лесу, рядом с останками лося — раздались шаги, глухо ударилось дерево о дерево и дверь, наконец, открылась.

Часть третья: Ведьма Глава первая: Колдун

На море на морияне сидит птица-веретеница,

Всяк ее боится,

Никто от нее не отвертится:

Ни царь, ни царица, ни красная девица.

Умер у одной женщины муж. Одну ее оставил на свете, детей не подарил. Дело было к зиме уже: холода на носу, голодное время. Похоронила она мужа, погоревала, делать нечего, надо как-то дальше жить. Ушла она к сестре мужа в дом, а та с характером: то подай, то принеси, ворчит, ругается на лишний рот, хотя сама звала. Тяжело вдове жилось, сердце горем сковало, черным, как могильная земля.

Росло это горе, спать не давало, цвет из волос выело, глаза слезами залило.

Наступила зима, замерзла река, оделся лес в белое. Морозы пошли трескучие, злые. Покойники в гробах инеем покрылись, птицы с неба падали мертвые. На улицу выйти страшно — слюна во рту застывает. В избе тоже холодно, не хватает печного тепла до утра, дрова горят быстро — надо за ними еще идти.

А кто пойдет?

Вдова сама вызвалась. Вышла утром, вокруг — белое-белое все, дымка над землей поднимается, солнце ее золотит. Лес весь в инее, снег лежит мягкий, как пух, искрится, смотреть больно.

Тихо кругом, только деревья поскрипывают, шелестят ветками, разговаривают.

Идет вдова и плачет: одна на свете осталась, никого у нее нет.

Говорит:

— Ох, ты горе мое горючее, как полынь горькое, одно ты у меня осталось! Понесу тебя, как ребеночка, у самого сердца, буду тебе песни петь, буду баюкать, авось вырастешь — и съешь меня.

А горе у нее внутри лежит — и холодно вдове не от мороза, а от того, как она несчастна.

Набрала она хвороста вязанку, устала. Села на поваленное дерево, достала из кармана сверток с хлебом, а тот замерз насквозь. Сидит вдова тихо, как мертвая, только пар изо рта идет и слезы льются, застывают на холоде.

Солнце по небу катится, день зимний недолог — вот и сумерки скоро.

А в сумерках по лесу идет мороз-хозяин молодой. Кудри у него белые, кафтан серебряный, богатств немеряно, сам красивый и злой. Стукнет посохом по дереву — то от корней до кроны промерзнет, со всеми птицами в гнездах, белками в дуплах, зверьками в корнях. Встретит лисицу — подует и умрет лиса, шубка инеем покроется, а морозу весело так, хорошо ему.

Видит он — сидит на поляне женщина, молодая еще, шапку поправил и говорит:

— Вот те на! Человечица в моем лесу! Сидит, не улыбается, не здоровается с хозяином.

Вдова посмотрела на него, улыбнулась слабо:

— Здравствуй, молодец, здравствуй.

Мороз ближе подходит, посохом по снегу водит, спрашивает:

— И тепло ли тебе, молодица, в зимнем лесу сидеть? Без огонька, без уголечка, без друга милого?

— Холодно, — говорит вдова. — Очень холодно мне, сил нет.

Мороз фыркает, нос точеный задирает, губы кривит.

— Ах, вот как! А так, молодица, теплее стало?

Спрашивает — а сам на нее дует, у вдовы ресницы в инее, нос покраснел, на губах — ледяная корка.

— Холодно, — шепчет вдова. — Ты не знаешь, как холодно мне, незнакомец.

Мороз ближе подходит, ладонь свою в парчовой рукавице на голову ей кладет:

— А так, — спрашивает, — так тебе теплее, молодица?

Знает мороз: кого коснется он — тот в ледяную глыбу превратится, кровь застынет, сердце остановится.

Вдова на него смотрит, в глазах у нее горе плещется, черное, горькое, как полынь, жгучее, как крапива. Чует вдова, что смерть ей пришла, что холод снаружи с холодом внутри сравнялся, улыбается и говорит:

— А теперь мне тепло.

Ночью, когда колдун втащил ее, полузамерзшую, в избу и усадил у пышущей жаром печи, Кася его не разглядела как следует. Темно было и не до того, чтобы пялиться что на жилище, что на его хозяина, запомнила только, что колдун молод, не сильно старше Кутжи, жилист и не слишком высок, что волосы у него светлые и курчавые, как баранья шерсть, а борода — пегая.

А потом Кася и вовсе заснула — успела только в закутке переодеться в чужие портки и рубаху, потому что ее платье напиталось снегом и промокло насквозь. Потом она забралась на печь, на хозяйскую лежанку, и свернулась там под одеялами. Пахло травами, они висели сверху, сушились — поднимешься и макушкой заденешь пучки, было тепло и совсем не страшно. Или все равно уже, отбоялась Кася, пока по лесу шла, пока на крыльце думала, как лучше было бы умереть.

Отбоялась — и потому заснула быстро, положив под голову собственную руку.

Даже не поняла, не уследила, когда Жданино проклятье отпустило ее.

А наутро Кася проснулась в избе одна и не сразу вспомнила, что случилось с ней и где она оказалась.

Было тихо и пусто. Из-под ставен проникал в дом свет ясного, набравшего уже силы дня. Печь не остыла, но Кася не слышала потрескивания огня, только чувствовала накопленное за ночь тепло, поселившееся в камне.

Она прислушалась: снаружи, с незнакомого двора, не раздавалось ни куриное квохтанье, ни собачий лай, ни позвякивание цепи, ни конское ржание, ни стук топора. Тишина стояла густая, как кисель, и в ней кто-то ворчал едва слышным шепотом, как мышь скреблась, не громче.

Кася поняла, кто это, слезла с печки, поежившись, когда по открытым лодыжкам прошелся сквознячок, и, вздохнув для храбрости, поклонилась.

— Здравствуй, дедушка домовой! — сказала она звонко. — Не сердись, я с добром пришла! Чем сумею — помогу, только скажи!

Ворчание стихло. Светящиеся глаза мигнули на Касю из-за печной занавески, исчезли в тени, а потом вдоль стены затопало, зашелестело — и встал у стола старичок, невысокий, не выше бабушкиной кикиморки. Был он крепко сбит, носил серую с красным валяную шапочку, из-под которой торчали седые волосы, и накидочку, состряпанную из старой, но крепкой и чистой тряпицы.

Кася снова поклонилась и не осмелилась поднять голову. Взгляд нечисти жег. Касе казалось, что запечный господин видит ее насквозь, всю, со всеми помыслами, со всем, что скрыто в сердце.

— Добро-о-о… — прошелестел домовой — и взгляд его перестал быть жгучим.

Кася поняла, что можно разогнуться.

Белый, с пестрыми пятнами кот выгнулся, потерся спиной о ножку стола, запрыгнул на лавку и выжидающе посмотрел на Касю. Приглашал к трапезе — вон, стоят на столе, прикрытые от холода плотной тканью, горшочки со снедью.

— Спасибо! — выдохнула Кася, которой и правда очень хотелось есть.

Она жадно набросилась на остывшую уже кашу, на подсохший, почти зачерствеший хлеб, на холодный травяной взвар, и пока ела — осматривалась.

Дом колдуна был чистым, но каким-то необжитым и от того казался таким же холодным, как этот оставленный на столе завтрак. Не было в нем домашнего уюта, если не считать пахучих трав над лежанкой и пестрого стеганого покрывала, под которым Кася проспала… сколько? Долго! Даже стыдно, дома за такой сон Ясна бы отчитала как лентяйку.

Кася подумала о доме и сердце ее сжалось от горечи. Как там они? Батюшка? Матушка? Сестрица? Что думают о ней — что сбежала? Или что пропала, сгинула невесть где? Не ищут ли?

Кот-домовой, словно почуяв, что гостья вот-вот расплачется, потерся о ногу. Кася вытерла слезы рукавом — чужая рубашка была велика, ворот то и дело съезжал на плечо, неприлично даже!

А где же сам колдун? Куда ушел? Когда вернется? И что ей, Касе, делать, пока она тут одна?

— Спасибо, запечный хозяин! — сказала Кася, отложив в сторону ложку. — За угощение и за то, что не гонишь.

Домовой где-то затихарился. Кася чувствовала его присутствие, но ни кота, ни старичка нигде не было видно, и глаза тоже из-за печи не сияли.

Чтобы не думать о родных, оставленных там, за темным лесом и звездной ночью, Кася решила заняться делом. Негоже на гостеприимство отвечать грязной посудой! Она переплела растрепавшуюся косу, засучила рукава и первым делом не без труда сняла печную заслонку.

Домовой по началу не помогал, но и мешать не пытался. Он посматривал за Касей, сверкал глазищами в темных сенях, куда она сунулась за дровами, шуршал чем-то из-за печи, ворчал тихонько. А потом, когда понял, что гостья ничего дурного не замыслила, сам подтолкнул ей под руку веник, а бадья со снегом, который Кася решила топить, потому что не знала, где взять воду, оказалась удивительно легкой.

Домовой же показал ей, где у колдуна подпол — просто грохнул вырезанной в полу крышкой, Кася аж подпрыгнула от испуга.

Внизу, в подполье было холодно и сыро. Кася осторожно посветила себе лучинкой, опасливо посмотрела внутрь — там было как у отца в амбаре за лавкой, сундучки да мешки. И никаких скелетов, никаких страхолюдин засушенных или замученных пленных девиц. Зато репа нашлась, квашеная капуста, запас клюквы с осени и куриная тушка в леднике.

Мука хранилась наверху, в ларе, было ее немного: пару раз пирогов напечь.

Колдун не бедствовал, но и богачом не был.

Домовой снова превратился в кота, забрался на печь и смотрел оттуда, как гостья кашеварит. Спрыгнул, когда Кася снова полезла наверх: посмотреть, что за травы, а заодно вытащить на улицу одеяла, пока солнце еще не погасло, выбить, проветрить. И с веником она прошлась по полу, вымела сор, принесла еще снега и поставила топиться поближе к печи.

— Хор-р-р-оша гостья, — проворчал домовой как-то одобрительно даже, когда Кася выскользнула в сени, а оттуда — на крыльцо.

Она услышала — не сомневалась даже, что должна была это услышать.

Ночь обещала быть ясной. Сумерки медленно густели, закат блестел сквозь темную громаду леса. Кася снова прислушалась, но кроме ветра да стука деревьев друг о друга не услышала ничего: ни кур, ни коров, ни лошадей. Ни людей, ни собак. Но это почему-то не казалось неправильным.

Хорошая была вокруг тишина, спокойная, не тревожная.

Кася замерла, постояла так. Вспомнила сказку об умной девушке, попавшей в домик медведицы: девушка услужила медвежьей ведьме, а та не съела ее, вознаградила. Вот и Кася так же: послужит колдуну, за добро отплатит. Проклятие Жданы он с нее снял, может, и с другим решит помочь.

Точно! Кася вспомнила, что ей дядька Казимир сказал: передать Тонде, чтобы тот долг свой вернул через помощь ей, Катаржине. Сказала ли она об этом ночью? Кася не знала. Память была путаной, полупустой, темной, как колдуновы сени.

Она собрала развешенные на крыльце одеяла и не без труда потащила их назад, в дом.

Теперь ткань пахла не пылью, а морозцем и совсем чуть-чуть — травами.

Избу освещали три лучинки на светце. В печи весело потрескивали дрова. В углублениии печуры стоял чугунный котелок, в нем грелась вода для взвара, в миске на столе лежала перетертая клюква. Кася заново перестелила лежанку, вытряхнула весь мусор, расправила одеяло, покопалась в травах — нашла мяту и иван-чай.

За этим своим шебуршанием она не заметила, что домовой затих и вообще что-то поменялось вдруг.

Бело-пестрый кот вылез из своего угла, сладко потянулся и сел, обвив хвостом лапы. Заскрипело, застучало в сенях, распахнулась дверь, дохнуло уличным холодом, дымом, сеном и шерстью, густым животным духом, как из хлева. Кася затихла, спряталась среди вязанок трав, даже дышать почти перестала.

Тот, кто вошел в избу, был закутан в шкуры и показался Касе зверем, вставшим на задние лапы, или лесной нечистью. Он бросил на пол мешок, потоптался на месте, сбивая с обуви остатки снега, и одну за другой стал эти шкуры снимать. Кася наблюдала за ним из своего укрытия.

Колдун скинул шкуры и осмотрелся, растерянно тряхнул бараньими своими вихрами, покачал головой.

— Вот так да! — сказал он громко, чтобы Кася слышала. — Посвоевольничала наша гостья, да, соседушка?

— Мяу! — ответил домовой.

Кася затаила дыхание.

Колдун подошел к столу, приподнял тряпицу, которой Кася прикрыла пироги, цокнул языком.

— Вот как… — пробормотал он. — Вон оно как… Я-то думал — без меня с голоду помрет, в деревню ходил за хлебом, за маслом и медом, а она ишь, сама подсуетилась. Вылезай, девица! Ужинать пора.

Голос у него был задорный такой, совсем молодой.

Кася поправила косу, запахнула покрепче ворот чужой рубахи и спустилась с печи.

Они с колдуном уставились друг на друга: он — уперев в бока ладони и задрав подбородок, она — исподлобья, закрывшись руками, как если бы мерзла.

— Кася же, да? — спросил колдун тише и мягче, чем говорил до.

— Катаржина.

— А я Тонда. Вот и славно, познакомились, да? — он улыбнулся и, развернувшись, подхватил с пола мешок. Положил его на лавку, развязал, достал каравай в расшитом полотенце, горшочки какие-то, корзинку — не все, что внутри было. — Раз взялась хозяйничать — разбирай.

И схватил пирожок с блюда.

Хлеб оказался свежим, еще теплым внутри, с восхитительной хрустящей корочкой, присыпанный тмином. В горшочках — золотистый мед, густая сметана и масло. В еще одном мешочке — вяленое мясо, оленина, подсказал колдун. Он уминал Касины пирожки один за другим, качал головой и нахваливал.

— Я думал, ты только плакать горазда и спать до обеда, а вон оно как! — шутливо сказал он.

Кася дернула плечом, взяла протянутый ей нож, тяжелый, с костяной рукояткой, и нарезала хлеб. Хотелось обидеться, но не получалось, не до обид было.

А еще колдун улыбался, катая в пальцах хлебный мякиш. Улыбка эта была мальчишеская, светлая, но казалось, что прячется за ней что-то… нет, не дурное, просто колючее, как февральский ветер, полынно-горькое, тоскливое. Это что-то прежняя Кася не разглядела бы, а Кася-ведьма чуяла, как собака чует в воздухе разлитые запахи и читает их, что книгу.

— Садись, — велел колдун, когда Кася вытащила из печи горшок со щами и поставила его между ними на стол. — Как спалось?

— Хорошо, — отозвалась Кася.

Она смотрела на скатерть, в горшок, в котором плавало куриное крылышко и золотистые кружочки жира, на деревянную ложку, которую дал ей Тонда. На колдуна она осмеливалась смотреть только исподтишка, чуть-чуть, хотя рассмотреть его очень хотелось.

— Хорошо, что хорошо, — он схлебнул с ложки щи, зажмурился и невнятно промычал: — Как фкушно! Спасибо, Катаржина! Я, как видишь, один живу, некому меня баловать. Будем считать, за услугу ты сполна расплатилась.

— За какую услугу? — удивилась Кася.

Она чуть не поперхнулась.

— За проклятье, — сказал Тонда и шумно втянул кусок капусты.

Ел он жадно, то ли щи Касе правда удались, то ли проголодался, пока ходил по своим колдунским делам.

— За то проклятье, которое я с тебя ночью снял. Хорошее оно было, крепкое, но ничего. Вернулось хозяину. А попить есть что? — спросил он вдруг, и тут Кася не удержадась и посмотрела колдуну в глаза.

Глаза были светлые, блестящие, смотрели сейчас вопросительно — и в то же время Касе казалось, что ее испытывают.

— Да, есть, — она поднялась, стараясь не суетиться. — Я клюкву с травами сделала, вот.

Глиняный кувшин, горячий от варева в нем, встал на стол.

— С травами? — Тонда снял крышечку и осторожно принюхался. — Мои взяла?

— Твои. Те, которые на печи висят, мяту, иван-чай…

— А в травах ты, значит, разбираешься?

— У меня матушка знает, меня научила, — ответила Кася и налила в глиняный стакан взвара.

Тонда взял, принюхался еще раз — и только после этого выпил, точнее — осторожно глотнул и погонял во рту этот глоток. Кивнул, улыбнулся, будто не подозревал Касю ни в чем дурном, и добавил в стакан меда.

— Вот как… — пробормотал он. — Матушка научила. А матушка — кто? Ведьма?

— Нет! — ответила Кася. — Я не…

— Ведьма? Нет, ты как раз ведьма, Катаржина, — усмехнулся он. — Откуда дар получила?

— От бабушки…

— Сама просила?

— Нет, я…

— Не просила, значит? Отдала бы, если бы кто предложил? Дар-то?

Он смотрел на нее полунасмешливо-полупечально. И вроде легко говорил, вроде тянулись губы в подобие улыбки, а глаза были грустные.

Кася задумалась, надулась даже, заморгала.

— Ладно, — вздохнул Тонда и отвел взгляд. — Зря я так.

Он заерзал на лавке, вытянул ноги, чуть не задев Касю, которая сидела напротив, поправил растрепанные кудри пятерней. Ладони у него были небольшие, с ловкими, длинноватыми пальцами, запястья — тонкие, но жилистые. На мизинце одном Тонда носил скромный перстенек-печатку, Кася такие у отца и у других купцов видела.

— Хочешь в баню, Катаржина? — спросил вдруг Колдун.

— В баню? — не поняла она.

— Ну, да. Как там, в сказках, правильно? Пришел молодец в избу к старой ведьме, а та его напоила, накормила, в бане попарила и только потом начала разговоры вести. Вот я за ведьму буду, ты — за молодца. Заодно если прицепилась к тебе дрянь еще какая — в бане ее и смоешь. Пойдешь?

Кася растерянно кивнула.

Шутил колдун или нет — она не знала. Может, и правда, так положено: просителей в баню отправлять, чтобы смыли с себя грязь и пот дорожный, а с ним — все то дурное, что к ним прицепилось.

Колдун снова головой тряхнул, посмотрел на Касю из-за свесившихся на лицо прядей, как зверек из-за куста:

— Если думаешь, что обижу, — сказал он вкрадчиво, — то не обижу, слово даю. Негоже обижать тех, с кем кров и хлеб разделил.

Кася вспомнила Ждану. И Казимира тоже, Казимира, которого сама же Ждана прокляла, хотя хлеб делила с ним не раз.

— Боюсь, — честно сказала Кася. — Но ничего же не поделаешь, раз я тут оказалась.

— И правда, — сказал колдун. — Ничего не поделаешь. Пойдем, покажу тебе все, а как вымоешься — там и поговорим, зачем ты пришла. Не только ведь ради проклятия, прав я?

Прав, подумала Кася, глядя ему в глаза — умные, светлые, вроде повеселевшие — но веселье это было только для нее, для Каси, напускное. И под ним прятались темнота и тоска вроде тех, что поселились в самой Касе, недавно, когда снег только выпал, когда сначала Василинки не стало — а потом и остальная Касина жизнь раскололась, как глиняная миска, по которой ударили молотком.

* * *

К бане, стоящей за избой, вела узкая расчищенная от снега тропинка. На крыльце лежали дрова, а в тесных, двоим людям едва развернуться, сенях стояли ведра, кадки и даже маленькая бочка.

Тонда разжег огонь, принес два ведра воды и простыни, показал, где мыло, где гребень, где что. Еще Тонда оставил Касе склянку с чем-то темным, как густой травяной настой, и велел первым делом развести ее в черпаке с водой и ополоснуть этим волосы.

— Зачем? — спросила Кася.

— Чтоб еще какое проклятье не прилипло, — ответил колдун.

Касе показалось, что он смущался не меньше, чем она сама.

— Напугаешься чего — кричи, — сказал Тонда и ушел, буркнув себе под нос что-то вроде “хотя чего тут пугаться”.

Кася огляделась.

Темная банька была крошечной, как клетушка, в которой во дворе у Томаша хранили метлы и грабли, чтобы прибираться в садике. Ни парной здесь не было, ни большой печи: только маленькая лавка, выложенный камнями очаг в углу и светец для лучин. Под самым потолком в бревне было вырублено окошко, сейчас закрытое задвижкой, чтобы не проникал холод. На стенах висели веники, ковшики и мешочек с вещами Тонды — в него Кася не стала заглядывать.

Она стянула чужую рубаху, вылезла из портков и, стоя босиком на гладком, теплом полу, начала расплетать косу. От жаркого влажного воздуха кожа зачесалась, на ней выступила грязь и Кася порадовалась, что согласилась на баню.

Она сделала так, как ей велели: расчесала волосы гребнем, ополоснула их колдовской смесью, на всякий случай прошептала про себя молитву от сглаза, которой научилась от Ясны. А потом с наслаждением грелась и отмывалась, терла себя жесткой тряпицей с душистым травяным мылом, сидела на лавке, вдыхая тепло, чувствуя, как телу становится лучше и легче. И так долго просидела, что раздался стук в дверь.

— Иду я, иду! — крикнула Кася, надеясь, что ее услышат.

— Хорошо! — отозвался колдун так же громко. — А то я боялся, что тебя банник к себе утащил!

Кася фыркнула. Не было здесь банника — вообще никого такого не было, она бы почуяла. Она же ведьма.

Назад Кася шла, закутавшись в тулуп и обернув волосы в два платка. Ночь стояла ясная, холодная до искрящейся чистоты. Дышать ею после бани было сладко, будто холод этот вымораживал все то, что не взяли горячий пар и мыльная вода.

Под ногами поскрипывал примятый снег, над головой сияли полузнакомые звезды. Из трубы мельничьего дома поднимался в небо дым. Блестело льдом озерцо, чернела мельница и полынья рядом с ней. И было не страшно: Кася вспомнила, как прошлой ночью в лесу боялась, как впивался в спину злой чужой взгляд. Тут его не было. И Богдана-мертвеца не было — может, не нашел ее? Или колдовской дом окружен колдовской же защитой?

Кася поднялась по ступенькам и раскрыла дверь.

Тонда сидел за столом и при свете лучинки сосредоточенно вывязывал на спицах носок.

Светлая шерстяная нить тянулась к корзине с клубком, кот-домовой следил за ней, сидя рядом с хозяином на лавке, но трогать не смел.

В печи потрескивал огонь. Заслонка была чуть сдвинута.

Кася сняла с головы платок, подвинула скамеечку поближе к устью и рядом с живым огнем стала перебирать пряди, сушить их.

— Ну что, Катаржина, — сказал Тонда, не отрываясь от своей работы. — Расскажешь мне, как оказалась здесь?

— Черт принес, — честно ответила Кася.

Она не видела смысла врать тому, от кого ждет помощи.

— Черти они такие, — согласился Тонда. — Заносят, бывает, черт знает куда.

Кася усмехнулась.

— Я сама его попросила. А к тебе он принес, потому что ему то сказал господин Казимир Кирьяновский.

Мерный стук деревянных спиц друг от друга на мгновение стих.

— И как там дядька Казя? — со странной, горчащей усмешкой в голосе. — Живой?

— Не знаю, — ответила Кася. — Когда видела в последний раз — живой был. Меня ведьма прокляла за то, что сняла с него другое ее проклятие.

Тонда цокнул языком.

— Живучий он. Выкарабкается.

Прозвучало это едко, но по-доброму.

— Но я не за тем к тебе, — сказала Кася. — Не за тем, чтобы то проклятие снять.

Она посмотрела внутрь печи, туда, где сквозь узкую щелочку у края заслонки виднелись огненные всполохи, и вздохнула.

Лицо пылало то ли от жара, от ли от того, что у Каси было внутри: и страх, и ярость, и смущение, и чего там только не было, на сердце-то. С чего бы начать, чтобы объяснить все Тонде?

— Я не хотела быть ведьмой, — сказала Кася. — И с чертом не собиралась связываться. Но нажила себе врага — другую ведьму, потому что она хотела силу моей бабушки, а та случайно досталась мне. Я ж в ученицы к ней не пошла, потому что господин Казимир, — дядя Казя, надо же! Кася сглотнула. — Господин Казимир поймал меня на улице и рассказал, почему Ждана меня в ученицы зазывала. Чтобы вместо нее дурные дела делала и своей душой за то платила.

— А ты поверила? — спросил Тонда.

— Да, — выдохнула Кася. — И он был прав, как оказалось.

Про бабушкину сказочку, которую во сне услышала, она пока умолчала, спросит — тогда расскажет.

Спицы снова мерно бились друг о друга. Пламя трещало, шипело, кот-домовой ходил вдоль стены, подергивая хвостом, мышей чуял.

— Но хуже того то, — сказала Кася. — Что за мной мертвец ходит.

Ей показалось, что в избе стало вдруг тихо.

Даже пламя замерло.

— Мертвец? — переспросил Тонда.

— Да, — сказала Кася. — В начале зимы появился. Милый мой, — она горько усмехнулась тому, как едко звучали эти слова. — Дружок сердечный. Я ничего ему не обещала, — Кася повернулась к Тонде, который замер, забыв про свои спицы и недовязаный носок. — Ничего не обещала! И замуж за него не собиралась! Ну, любила, как дурочка, приятно было, что подарки дарит, но я не ду-у-умала…

— Тихо, тихо, — сказал колдун мягко и встал из-за стола.

— А он говорит, что он мне жених…

Она не хотела плакать, но слезы сами из глаз полились. Кася вытирала их рукавом чужой рубахи, всхлипывала и ничего сказать не могла, так сильно рыдание сдавило ей горло.

Тонда подошел, положил руки ей на плечи, встряхнул легонько.

— Ну-ка… — сказал, и когда она встала — прижал к себе, как старший брат, баюкая и успокаивая.

Ох, как порой Кася завидовала Агнеше, у которой были братья!

Маржанке тоже можно было поплакаться, да и Мила никогда не отталкивала, но брат — это другое дело, за ним как за стеной.

— Расскажи мне, Катаржина, все, — сказал Тонда, когда Кася успокоилась и снова села у огня.

Он ей даже принес взвар — тот, который она делала, только меда добавил.

— И про мертвеца расскажи, про ведьму, — сказал колдун, подвигая ближе перевернутое ведро, на которое сел, чтобы лучше Касю слышать. — И про Казимира Кирьяновского, как вас вообще судьба свела? И про черта тоже расскажи. О чем ты его попросила?

— Помочь попросила, — ответила Кася, хлюпнув носом. — Лучшим способом, которым можно.

Она отхлебнула взвар — вкусно. Вкуснее, чем было!

— И он тебя ко мне отнес?

— Да, — кивнула Кася.

И все ему рассказала.

Ночью Кася долго ворочалась на полатях, прислушивалась к дому, к дыханию Тонды, который спал внизу, под печью, к шуршанию в углах. Тело ее после бани и сытного ужина расслабилось, разуму будто бы тоже стало легче — стоило рассказать все без утайки кому-то, кто понял, кто не осудил ни за что: ни за черта, ни за смерть одного из ряженых, ни за этот побег в неизвестность.

— Надо подумать, Катаржина, — сказал Тонда, хмурясь. — Как беде твоей помочь. Бедам, — поправил он сам себя. — Хотя может статься, что не все то беда, что случилось. Посмотрим. Оставайся пока, — он кивнул на полати. — Поживи у меня. Если будешь каждый день пироги печь, будем считать, что за проклятие мы в расчете.

Он снова улыбался по-мальчишески светло, но тут уже Кася нахмурилась.

— С чего это ты такой добренький? — спросила она прямо.

Тонда улыбнулся шире.

— А с того, что давно таких щей не ел и пирогов таких не пробовал, — ответил он, но Кася поняла: врет.

Скрывает что-то, говорить не хочет.

— А за жениха? — спросила она упавшим голосом.

Солнечность Тонды не исчезла, но взгляд на миг сверкнул чем-то темным.

— А за жениха — посмотрим. Вдруг, ничем помочь не выйдет? Тогда и спросу нет.

Вот Кася и ворочалась в ночи, думала: и о Тонде и его странной доброте, и о семье своей, и о черте, который обещал на третий день явиться — завтра то есть. О Ждане думала, о Казимире — дядюшка Казя! Надо же! Как он сказал? Что если Тонда Касе поможет, то долг ему простит? Что это за долг-то за такой? И как об этом самому Тонде сказать, не чувствуя себя паскудно, будто принуждаешь?

Кася перевернулась на другой бок, вздохнула, подумала о Богдане.

Прислушалась, не завоет ли ветер за стенами? Пригляделась к темноте — не блеснет ли в ней серебро? Нет, тихо было, уютно, никакого серебра и тоскливого воя, и пахло не могилой и морозом, а дымом, травами, едой, домашним ласковым теплом.

Это успокоило и Кася провалилась в сон, хороший, добрый, и ничего в нем не видела будто бы.

Проснулась она от обычной утренней возни и сквозь сон почему-то подумала, что это Ясна хозяйничает. Кася натянула одеяло на нос, пробормотала, мол, дай еще поспать, не буди, а потом подскочила: ну не могла же она заснуть на печи внизу, а не в девичьей спаленке?!

И поняла, что не дома.

— А, проснулась! — лохматая макушка колдуна мелькнула внизу. — Хорошо, а я думал тебя будить. Вставай, Катаржина, время уже позднее. Рассвет скоро.

Он напевал что-то себе под нос, пока Кася бегала умываться и переплетала косу. Она не удержалась и вышла из избы: сумерки уже таяли, от озера поднималась дымка, золотилась и румянилась в рассветных лучах. И опять Касю поразила тишина вокруг, мягкая, благостная.

Тонда готовил блины. Кася поразилась тому, какие они у него вышли: тоненькие, кружевные будто бы, ни одного подгоревшего.

— Вот так да, — сказала она удивленно, пока ставила на стол мед, масло и горшочек с вареньем — земляничное, она проверила. — Колдуны, оказывается, умеют и рукодельничать, и готовить.

— Взрослый человек, Катаржина, — ответил Тонда, пропустив мимо ушей ехидство. — Сам себе может и носки заштопать, и прореху в рубашке залатать. И кашу сварить. И рану зашить, если понадобится.

Касю передернуло, когда она представила, как зашивает на себе глубокую рваную рану.

— А ты думала, за нас все черти да духи всякие делают? — усмехнулся колдун, ставя блюдо с блинами посреди стола.

— Нет, — ответила Кася. — Просто вчера подумала, что ты скромно живешь.

Одиноко. Пусто.

— И мышей ем, которых мне домовой наловит? — рассмеялся Тонда. — Нет, Катаржина. Я в деревни рядом работать хожу, там меня и покормят, а иногда и ночевать оставят, если работы много.

— Колдуном работаешь?

— Лекарем, — он улыбнулся и сощурился от этой улыбки. — Колдовство — оно так, по надобности, когда без него никак не справиться. Ешь давай, потом попрошу для меня кое-что сделать. А то я опять на весь день уйду.

Кася подумала, что если бы не она — он бы сегодня не вернулся. Да и, может, ей вообще повезло, что той ночью он дома был, а не где-то еще.

— И много тут деревень? — спросила она.

Блины были вкусные — язык проглотить можно! Щедро сдобренные маслом, сладкие, а с медом — ох, Кася аж зажмурилась от удовольствия.

Она так не умела, а хотелось бы!

— Несколько, — Тонда ел медленно и осторожно. — За два дня можно все обойти, если дорожки через лес знать и с лешим дружбу водить. Ты сама додумалась тулупчик свой наизнанку вывернуть или черт твой подсказал?

— Так получилось, — буркнула Кася в ответ.

— Значит, повезло очень, — сказал Тонда. — А то лешак здесь злой, мог и не пропустить. И остались бы от тебя косточки под высокой елкой и алая ленточка поверх.

Сказал он это шутливо, легко, но Касе захотелось пнуть его под столом за такие шутки.

Вместо этого она похвалила блины: доброе слово и колдуну приятно, вон, как зарделся, заулыбался, кот котом!

Тонда рассказал ей немного про свою работу — лекарскую и колдовскую, рассказал, что летом держит кур, но к осени забивает, потому что в первую зиму, как он тут жил, они все перемерли от ударивших на Крещение морозов, когда его самого задержала в усадьбе одного князька лихорадка княжеской дочери. Рассказал, что порой рыбачит и что если дружить не только с лешим, но и с водяным, то в рыбалке очень везет.

— Но ты не бойся, — весело добавил Тонда. — Надо воды принести или белье постирать — иди к полынье. Разрешения попроси только, скажи, что моя гостья, а то над чужаками дядька озерной шутить любит, если его разбудят. Не злобно, но больновато.

А вот от того, чтобы в лес ходить, Тонда предостерег. Сказал: гуляй, где хочешь, но за деревья не ступай. А если кто чужой придет — к нему не выходи, жди в сенях за порогом. Переступит — значит, позволено ему. Не сможет — значит, и не надо.

— Я тебе еще трав для взвара оставлю, там полынь и другие травы, от которых человеку только польза, а нечисть оно свяжет. Если гость какой придет — угощай. За остальным домовой присмотрит, он у меня ученый.

Домовой, который снова сидел рядом в облике кота, посмотрел на Касю презрительно зеленущими своими глазами и зевнул широко, во всю зубастую пасть.

— А мне самой что делать? — спросила Кася. — Просто сидеть и ждать?

Тонда пожал плечами: не знаю, мол, что с тобой делать, девка.

— В подполе приберись, — предложил он. — Подгнившее все выкинь. Можешь вон рубашки и портки мне заштопать, они в сундуке лежат. Половики на снегу пробить. Запасы проверить, не завелись ли жучки. На мельницу сходи посмотри, только не упади там. Все, что нужным считаешь, делай. Что не захочешь — не делай, ругать не буду.

— А если куда не туда полезу?

— Мяу, — сказал домовой.

— Вот-вот, — рассмеялся колдун. — Не бойся, нет тут ни зачарованных книг, из которых чудища лезут, ни мертвяков в подполе, ни висельника на мельнице. И черта у меня тоже нет, Катаржина. С чертями связываться — себе дороже.

— Я знаю, — ответила она.

— Раз знаешь, так чего связалась? — спросил Тонда строго.

— Так выбора не было.

— Выбор всегда есть, — он погладил кота и тот лег ему на колени, только уши над столом торчали. — Ты учти, черти — они хитрые. Знаешь, как наставничек мой говорил, покойничек? — Тонда посмотрел прямо на Касю. Улыбка его стала кривой: одним углом губ улыбался, другой вниз поник, не то печально, не то хмуро. — Смерти не бойся, бойся черта. Он и с этого свету сживет, и на том покоя не даст.

— Демьян не такой, — буркнула Кася. — Мне его бабушка дала.

Как будто бы она сама не знала, что связалась с силой, от которой лучше подальше держаться!

— Демьян? — хмыкнул Тонда. — Имя есть — давно с людьми, значит. Может, правда, бабка твоя за тебя попросила и расплатилась тоже. Но все равно, Катаржина, будь осторожна. Такова их чертова природа — будут подталкивать к тому, чтобы ты попросила о том, чем замараешь себе душу навсегда. И тогда тебе ничто не поможет: ни я, ни молитва, ни монастырь. Даже если всю жизнь праведницей проживешь — после смерти заплатить придется высокую цену, если вообще расплатиться сможешь.

— А тебе-то откуда знать? — хмуро спросила Кася.

Она отложила недоеденный блин в сторону — кусок в горло не лез от таких разговоров.

— Мне-то? — Тонда приподнял бровь и смахнул с лица прядь светлых волос.

Сейчас, с открытыми ставнями и утренним светом, льющемся сквозь прозрачную слюду, Кася могла разглядеть, что волосы у него светло-русые, с нитями седины.

— Я-то, Катаржина, успел посмотреть, что волшба с людьми делает и что после них оставляет, — сказал Тонда почти зло. — И тебе расскажу, как вернусь.

— А чего не сейчас-то?

— А вдруг напугаю и ты сбежишь? — он посмотрел ей в глаза, а потом задрал голову и почесал шею у подбородка. — Заплутаешь в лесу, одни косточки и ленточка под елью останутся. Я ж себе не прощу такого.

Кася поджала губы и отвела взгляд.

Но успела заметить, что на шее у Тонды, у самой головы темнела борозда круглого шрама — не то ожог, не то грубый порез, опоясывающий шею, как след от веревки.

Откуда он взялся — Кася побоялась спросить.

* * *

Тонда закутался в свои шкуры и поднял мешок, уже пустой. У крыльца он взял посох, высокую гладкую палку причудливой формы. Обернулся, поправил шапку и улыбнулся Касе.

— Ну, Катаржина, не скучай, — сказал он. — И не бойся ничего. Вернусь — подумаем, как с твоей бедой быть.

И он ушел по тропке к лесу. Кася смотрела ему вслед, обхватив себя руками, подождала, пока колдун не скроется в лесу — и пошла назад в дом.

Домовой от нее спрятался, шуршал себе за печью. Кася легла на лавку, посмотрела в бревенчатый потолок. Было спокойно, будто на душе у Каси стояло тихое, румяное утро в снежной дымке, вот такое, как сегодня. Солнечный свет полз по стене россыпью ярких пятен, вилась в луче пыль, пахло тепло и пряно, дымно, травянисто, и казалось, что с плеч спал тяжелый груз. Она поняла, что осталась одна посреди снежного нигде, в чужом доме, окруженном лесом и водой, и предоставлена самой себе до самого вечера.

Кася полежала так немного, пока шуршание за печью не стало отдавать раздражением, и со стоном поднялась.

Что бы ни говорил Тонда, что ругать не будет, Касе хотелось сделать для него доброе дело. И до мельницы пройтись, посмотреть, что там? Не сидеть же на лавке и не лежать на полатях, жалея себя? Лучше работой занять и руки, и голову, чтобы не лезли мысли всякие, тяготившие сердце!

Она убрала со стола остатки завтрака, оделась потеплее и вышла наружу.

Ясный зимний день, морозный и солнечный, резал глаза после полумрака избы.

Чтобы дойти до мостков и мельницы, надо было расчистить тропинку от снега. Вот с этого Кася и начала — и запыхалась от работы, вся взмокла. Дома-то не привыкла к тяжелой работе.

Мостки уходили в воду недалеко, были прочными, из светлых новых досок. Кася встала на них и дошла до самого края, не забыв поклониться и шепнуть, мол, разреши, дядька озерной, к воде подойти. Не то, чтобы она верила — и так смущалась своему неверию, ведь видела уже и домового, и кикимор, и много кого еще! — но раз колдун сказал, что так надо, значит, надо.

Мельница стояла за спиной, высокая, темная, неживая будто бы. Деревянное колесо чуть поскрипывало, покачивалось безвольно. Потока воды, который заставлял бы его двигаться, не было, желоб забился льдом и снегом, сухими листьями и прочим сором. Только ветер, путаясь в лопастях, залетая в старую крышу, начинает тоскливо выть. Мельница была покинута — и давно, выпотрошена, оставлена, как прошлогоднее гнездо, и теперь умирала, врастая в берег.

Кася, конечно, не знала, что здесь случилось и почему в доме мельника теперь живет колдун, и спросить было не у кого. Может, умер мельник много зим назад, а Тонда просто занял его дом, чтобы не пустовал? Или у колдунов принято селиться на мельницах — о таком Кася тоже слышала, еще про бондарей и кузнецов, что все они колдуны. Или, может, Тонда сын того мельника, обучился колдовскому ремеслу — и вернулся в отчий дом, но сохранить мельницу не смог?

Ох, а откуда тот страшный шрам на шее?

От воды шел холод, пронизывающий и злой. Кася постояла на мостках, посмотрела, как мягко плещется в полынье черная вода, как блестит снег, послушала, как где-то там, под прочной ледяной коркой журчит поток, сильное течение реки, которая, замедляясь, разливалась в озеро.

Сердце пронзила тоска — вроде той, которая была, когда Кася смотрела на убегающую вдаль дорогу, или когда ей снилось, что она птица. Теперь Кася и правда была далеко от дома, от родного города, в чужих, незнакомых местах. И птицей тоже была — ночью, когда черт нес ее среди звезд и лунного света над замерзшим темным миром.

Кася хлюпнула носом, поняла, что из него течет — не потому что плакать хочется, нет, вовсе не потому! Просто холодно у воды стоять! Пора в дом — и что там Тонда просил? Половички вытряхнуть? Рубашки заштопать? Да что угодно!

Зимний день короток, а когда занял себя — еще короче. Время за делом летело быстро, Кася не заметила, как стало небо золотым, вечерним, как начали сгущаться сумерки и на западе вспыхнули алым облака.

Тонда все не приходил. И другой никто не приходил, одна была Кася — и в этом одиночестве было ей легко и спокойно.

Она вынесла на снег половики, залезла со светцем в подпол — вытащила из ящичка немного подгнившей репы и все, остальное в порядке было, колдун за припасами следил. Нашла штопку и отложила ее на поздний вечер. И стирку нашла, снова пришлось за водой до полыньи идти — вот Кася и пошла, взяв по ведру в каждую руку.

Полные не унесет, наберет, сколько сможет.

В сумерках вода стала еще чернее, еще холоднее. Течение не давало ей застыть, но в полынье плавало мелкое ледяное крошево. Кася наклонилась над водой, увидела свое отражение — бледное лицо, темные волосы, глаза почти черные, алый — темный-темный в неверном отражении — платок.

Кася зачерпнула воду, всколыхнула ее гладь, разбила отражение на осколки.

Поскрипывало, качалось колесо мельницы, тоскливо подвывал ветер, хрустко бились друг о друга мелкие льдинки.

Вода притягивала, вода заставляла смотреть в себя и на миг Кася подумала, что зря, наверное, не поклонилась озерному еще разок, зря не спросила разрешения…

— К-кася...

Она вздрогнула и выронила ведро, то с всплеском ударилось о воду, зачерпнуло ее и утонуло быстрее, чем Кася успела подхватить дужку.

Послышалось?

Почудилось, в этой тихой пустоте?

Кася обернулась.

Темнела невдалеке колдунья изба, скрипело сбоку мельничное колесо, журчала вода подо льдом.

Сумерки еще не сгустились до полной темноты, а Богдан стоял перед ней, прямо там, где деревянный мосток ложился на берег. И запах могильной земли пробивался сквозь запах дыма, мороза и близкой воды.

— Кася! Я так искал тебя, Кася!

Кася застыла на месте.

— Что же ты сбежала, родная?

Слова звучали нежно, почти любовно, но у Каси сердце в пятки ушло от страха.

Сейчас-то не сбежать — только в воду, холодную и черную, только туда, где жила другая, призрачная Касенька с черными глазами и бледным неживым лицом.

Богдан сделал шаг вперед, но остановился у самой воды, будто не мог идти дальше.

— Не подходи! — сказала Кася твердо и зло.

— Да куда я… Ох, Касенька, — он раскинул в стороны руки.

Был Богдан бос, потерял где-то обувку. Потрепанный кафтан распахнулся, на груди, прямо на красной рубахе, было темное, страшное пятно. Один глаз заплыл, щека была разодрана чем-то, разбитые губы страшно улыбались.

— Пойдем со мной, милая, — сказал Богдан ласково. — Или опять побежишь?

Да куда я побегу, подумала Кася и посмотрела под ноги. Куда я побегу от тебя, злой, глупый мертвец! Позади у меня только вода ледяная, а передо мной — ты сам.

Вода плескалась, шуршал лед, дробилось Касино отражение, подмигивало ей из глубины. Кусал за нос холод, загорались в небе звезды.

Ало-золотой солнечный отблеск упал на Богдана.

— Нужна ты мне сильно, ох, как сильно ты нужна мне, — сказал он мертвыми губами. — Жизни без тебя нет! Не сбегай, родная, прошу!

Кася рассмеялась, слезы брызнули из глаз.

Да куда она сбежит-то? Не в воду же прыгать? Вдруг и там он ее достанет? Или побоится текущей воды и стоять Касе в полынье, превращаться в ледяной столп, покуда колдун не вернется?

Бежать было некуда — и Кася выбрала не бежать.

Она сделала шаг вперед, потом еще один, к мертвецу, который переминался с ноги на ногу.

И как он пришел сюда? Как добрался так быстро? Что за сила заставляет его, с дырой в груди, с разбитым лицом, двигаться и говорить?

— Глупый, — сказала Кася, когда оказалась рядом с Богданом. — Ты и так мертв.

Она протянула руку и коснулась его щеки, той, которая не была искалечена. Кожа Богдана была холодной, как будто бы наст ладонью трогаешь, шершавый и хрупкий.

Богдан прикрыл глаз, прильнул к ее руке, схватил за запястье — такие холодные, холодные пальцы, такая крепкая хватка, будто железным обручем руку сжало!

— Я не мертв, Кася, — прошептал он. — Но и не жив. Пойдем со мной, — он перехватил ее руку и дернул на себя. — Пойдем, пойдем! Поможешь мне отогреться!

Он потащил ее за собой, а Кася уперлась ногами, как могла, не двинулась с места.

— Пойдешь со мной! — прорычал Богдан и дернул ее сильнее.

Ласка исчезла из его голоса. Все человеческое, что еще оставалось, исчезло. Перед Касей стоял злой, голодный мертвец, руку ее сжимал крепко, скалил белые зубы. Не было в нем ни жалости, ни любви, только голод колючий смотрел на Касю из мертвого глаза.

— Не пойду! — крикнула Кася.

Она упала в снег, ударилась коленями о ледяной слой, руку вывернуло до хруста почти. Слезы текли из глаз и тут же замерзали, щеки жгло, нижняя губа треснула — брызнула кровь.

Богдан замер, как будто одумался, осознал что-то. Он поднял Касю за плечи, сжал так крепко, что даже если бы ноги подкосились — она не упала бы. Провел пальцем по губе, смахнул кровавую капельку — и поднес ее к своим губам.

— Тем и спасешь, — сказал он. — Любовью своей и кровью горячей…

Лицо его было близко-близко, мертвое лицо и страшное, и ладонь лежала у Каси на затылке — как тогда, летом, у ручья. Когда он был жив, а она беззаботна, и было тепло, и пахло летом, а не падалью, и птицы пели, а не ветер холодный свистел. Ох, как больно стало от этого!

Кася привстала на носочки и обняла Богдана — что сугроб, такой же ледяной и неподвижный.

— Касенька, — услышала она его голос.

Ярость исчезла, вернулась ласка. Внутри у Богдана что-то щелкнуло, заклокотало. Крепкие мертвые руки обхватили Касю, притянули ближе.

— Мертвое сердце не бьется, Кася, а твое скачет, что птичка малая.

Кася смотрела на избу Тонды, высматривала, не вернулся ли колдун, не мелькнет ли на крыльце белый кот-домовой, не придет ли помощь.

— Мертвая кровь не греет, Кася, а твоя горяча.

Святая Серафима, помоги мне, подумала Кася. Святой Христофор, защити меня. Святая Маржана, отведи беду.

Она прикусила лопнувшую губу, кровь брызнула в рот, солоно стало, больно. Эта боль не давала Касе потеряться в темноте.

— Не живой я, Кася, и не мертвец. Помоги мне, любимая, спаси меня.

Святой Петр, сбереги. Святая Анна, сил дай мне.

— Не хочу я так, Кася… Не могу так больше! Страшно одному в чужой земле спать…

И руки его сжались сильнее, у Каси ребра едва не треснули от этих объятий.

Святой Демьян…

— ДЕМЬЯН! — закричала она, заметив у крыльца кого-то маленького, черного.

Черного, страшного… Не страшнее, чем ходячий мертвец!

И раздался в воздухе низкий собачий лай, злобный рык, топот лап.

Из-за холмика, покрытого снегом, выскочил пес, большой, как теленок, весь черный — только глаза огнем горят и клыки блестят в темноте. Бросился к ним — и Богдан отскочил, оттолкнул Касю — та упала в снег.

— Ах, вот, как ты! Вот как ты со мной! — крикнул Богдан зло и сплюнул в снег — чем-то темным, гнилым, таким, что снег прожгло и дымилось зловонно.

Пес рычал, прижимался к земле, грозясь прыгнуть. Он оказался между Касей и мертвецом, заслонил Касю собой.

Закат погас. Солнце скрылось за лесом и не осталось даже тлеющей огненной кромки. Темнота стала густой, как деготь. Богдан в ней казался тенью, тяжелой и страшной. Он отступал в темноту глубже и глубже, пока не скрылся в ней, не слился с нею.

И только тогда Демьян обернулся мальчишкой.

— Касенька, — сказал он взрослым голосом и сверкнул зло глазами. — Ни на день тебя оставить нельзя! Пойдем, а то на носу сосулька вырастет. Вон, колдун твой возвращается уже, познакомишь нас.

Глава вторая: Мертвец

— Я ведро утопила, — сказала Кася.

— Ну утопила и утопила, — пожал плечами Тонда. — Не о том думаешь, Катаржина.

Сегодня он не с носками сидел, а вырезал из деревяшек зверят: на столе сидели зайцы, белочка и спал маленький медведик. В руках у Тонды рождался волчок.

Кася хлюпнула носом. Плакать она уже перестала, но ее все еще колотило, а из носа лилось. Демьян сидел рядом и зыркал исподлобья на колдуна. Он выглядел как мальчишка, босой, в простой рубахе с косым воротом и чумазым носом.

— Достану твое ведро завтра, госпожа, — сказал черт тихо. — Не переживай.

Тонда цокнул языком, покачал головой, посмотрел на волчка, сощурив глаз, получается ли, что хотел.

Домовой прятался. Демьяна он возненавидел страшно, шипел, когда тот в дом зашел, успокоиться не мог. Теперь ворчал из-за печки, но не как на Касю, а по-злобному.

Тонда тоже хмурился.

Черта он впустил в дом с явной неохотой, и Кася из-за этого тоже переживала.

— Ну что, колдун, посмотрел на мертвеца-то? — спросил Демьян и вытер нос ладонью.

— Посмотрел, — ответил Тонда, не отрываясь от волчка.

Резец его легко скользил по дереву, вырисовывая на шкуре неровности-ворсинки.

— И что скажешь?

Тонда снова покачал головой и плотно сомкнул губы. Он не хотел отвечать, Кася и видела это, и чуяла. Тонда был то ли зол, то ли просто закрылся вдруг: может, потому что она привела в его дом черта, может — потому что у него там, в деревнях, что-то не заладилось.

— Поставь воду греться, Катаржина, — сказал колдун, не поднимая на нее взгляд. — Травы завари. И кашу из печи достань.

Голос его звучал резче, чем раньше. Кася смутилась еще больше, покраснела вся, но просьбу выполнила.

— Чего ты две ложки достала, а я что, не буду? — возмутился Демьян, когда она поставила горшок с кашей на стол и положила рядом две деревянные ложки. Наверное, их тоже Тонда вырезал. — На меня тоже давай!

— Я думала, ты человеческую еду не ешь, — прошептала Кася.

— Пффф! Как же!

— Тихо вам! — рявкнул на них Тонда.

Он отложил в сторону и нож, и почти законченного волчка — встопорщенного, оскаленного, злого.

— Разгалделись хуже сорок! Покоя от вас нет!

Колдун злобно схватил ложку и запустил ее в горшок с кашей. Кася смущенно потянулась к еде. Эта вспышка гнева от прежде спокойного Тонды была чем-то неправильным.

— Да ладно тебе, колдун, — тихо сказал Демьян. — Я ж ее отвлечь пытаюсь. Вон, напугалась как. А тут еще ты ворчишь, как дед старый.

Тонда промолчал, только посмотрел на него так, что если бы мог взглядом испепелить — от Демьяна бы ничего не осталось.

Ели молча. Каша, которую готовил Тонда, была вкусной, щедро сдобренной жиром, и хлеб он принес свежий, но у Каси кусок в горле застревал.

Все думала она о том, что сама к мертвецу подошла и коснулась его. О коже холодной, о страшных ранах, о том, что Богдан говорил ей.

— Я у твоих все уладил, — сказал Демьян, когда Тонда разрешил ему зайти в избу. — Сначала тобой притворился, а потом твоя матушка к сестрице твоей старшей поехала, думает, что ты дома осталась. А батюшка думает — ты с ней поехала. Искать не будут, не бойся.

Кася слушала, а сама ревела. Странно так: слезы льются, остановиться не могут, а голова пустая, холодная такая, все видишь, все замечаешь, все слова отчетливо слышишь — и понимаешь их, а успокоиться не можешь. И сказать тоже ничего не можешь, только киваешь в ответ, мол, тут я, туточки, говори.

— Так что, Кася, не бойся. Демьянка-черт все уладил, как обещал.

— С-с-пасибо, — сказала Кася, а Тонда посмотрел на нее, как на блаженную, и скривился весь.

Потом они вообще не говорили ни о чем. Колдун повесил шкуры свои на крючки, вбитые в стену, разобрал мешок, который снова был набит едой: сливки, хлеб, кусок сала, который он велел Касе порезать и закинуть в горшок, к каше. И пока она управлялась с печью, Тонда молча сел своих звериков вырезать.

Ловко у него получалось, красиво.

Стружку он стряхнул в ладонь и кинул в печь.

— Хороша каша, — сказал Демьян, довольно поглаживая живот. — И впору чаша. Спасибо, хозяин.

Тонда покосился на него все с тем же недоверчивым прищуром.

— В бане ночевать будешь, — сказал он. — В доме тебя не оставлю.

— В бане так в бане, — ответил черт. — Я черт простой, как скажут — так и сделаю.

Он подмигнул Касе и уставился на окно.

Ставни были закрыты. Может, черт сквозь них видел что-то — или чуял, от того сидел, навострившись, как любопытный пес.

Кася вспомнила, как он был псом, как лаял на Богдана и как страшно рычал, и ее передернуло.

— Ладно, Катаржина. Я обещал тебе, что поговорим, — сказал Тонда, наконец. — Готова? Или повременим?

— Готова, — прошептала Кася.

Она хотела сказать это громче, увереннее, но голос не слушался ее: получилось робко, как у глупенькой скромницы, прячущей глаза, чтобы кто не подумал о ней плохо.

— Готова, — сказала она еще раз и закашлялась.

— Вот, голосок-то прорезался! — хихикнул Демьян.

— А ты бы помолчал, — строго сказал Тонда.

И Демьян поднял перед собой руки, мол, понял, понял, молчу. Лицо он при этом скривил недовольно и снова Касе подмигнул.

— Умер твой Богдан плохой смертью, — сказал Тонда. — А те, кто плохой смертью умирают, если не похоронить по-правильному, превращаются знаешь, в кого?

Кася знала — от бабушки слышала, что если не прожит путь земной, если умер кто до сроку — убил быт, сам с собой что сотворил или колдовством промышлял — то будет по миру мертвым ходить, пока срок его не выйдет.

— Знаю, — сказала Кася. — В заложного мертвеца.

И подумала: Богуслава, наверное, куда больше знала, чем рассказывала, и все эти баечки ее, все сказочки — они были не просто игрой, щекотным страхом для любимой внучки, которая просила на ночь рассказать что. И была бы Кася умнее, может, запомнила бы больше.

Тонда кивнул:

— Правильно, в заложного. А если дури много или в колдовстве замешан был, то и в упыря, как твой Богдан.

— Это почему же, — спросила Кася. — Он упырем стал?

— Черт его знает, Кася, не могу сказать, — ответил Тонда.

— А черт и не знает, — хохотнув, сказал Демьян, и колдун посмотрел на него зло.

— Может, проклял кто, может, колдовством твой Богдан баловался, — сказал Тонда. — Может, связался с кем-то сильным и злым и тот его упырем сделал. Мы того пока не можем сказать, сейчас другое важно, — он вздохнул, набрал воздуха, как перед прыжком, и снова объяснять начал: — Мертвецу ходячему все равно, кого поймал — того и сожрал, если только не тревожили его в посмертии или если не держит кто-то. А Богдан, видишь, — Тонда голову наклонил, на Касю посмотрел пристально: — Нашел тебя и в родительском доме, и сюда пришел. Значит, Кася, ты для него — особенная.

Кася вздрогнула.

— А на кой ляд ему она нужна? — спросил Демьян. — Мало ли девок на свете?

Тонда ему не ответил, все на Касю смотрел. С грустью будто бы, будто бы жалел, но сделать ничего не мог.

— Может, хочет утащить, выпить и упырицей своей сделать. Вдруг, одиноко ему ходить и пить кровь людскую, — сказал он. — Может, кажется ему, что она его от проклятия спасет и к жизни вернет. Одно ясно: держишь ты его, Кася, и держишь крепче матери, раз не к ней, а к тебе идет. Что, говоришь, не обещала ему ничего?

— Н-нет, — ответила Кася.

— Может, с подружками гаданиями баловалась или ворожбой? — Тонда наклонил голову набок, глядя на Касю, прищурился. — Если ты ведьма, баловство могло настоящей привязкой обернуться.

— Нет, — сказала Кася тверже. — Только гадала год назад. Сапожок кидала и в него попала.

— Суженого, значит, пришибла, — рассмеялся черт.

Тонда тоже дернул уголком губ, но сдержал смех.

— Может, может, и оно, — он почесал бороду — и под подбородком, там, где была отметина. — А не загадывала что на него?

— Нет, — снова ответила Кася. Она перебирала в памяти все, что было с Богданом связано. — По осени свечи ставила святому Христофору, чтобы сберег.

— Христофору, значит, — вздохнул Тонда.

— Так, может, он сам решил, что она ему в невесты обещалась? — спросил Демьян. — Раз свечки ставила.

— Может, может, — снова пробормотал Тонда. — Все быть может. Колдовство — наука точная, но не всегда.

Он, казалось, задумался глубоко и не знал, что делать. Смотрел на Касю, на печь, на поделки свои, кривил губы, постукивал пальцами по столу.

— Ага, чтобы точно узнать, это самого Богдана спрашивать надо, — хохотнул черт.

— Ну так поди и спроси, — сказал колдун.

— А чего я-то сразу? — чуть не вскочил черт.

— Может, Ждана его ко мне привязала? — спросила Кася.

— Нет, — сказал вдруг Демьян, забыв про начавшуюся перепалку.

— А ты откуда знаешь? — покосился на него Тонда.

Демьян расплылся в улыбке — на мальчишеском лице она смотрелась чужеродно, страшно.

— А я спроси-ил, — сказал он. — Ух, как спросил.

Глаза его блеснули огнем.

— Я и за Богуславу Кирилловну спросил. Так спросил, что Жданка-ведьма долго теперь сорочий клюв из дома не высунет! И прислужничка ее подрал, как следует, паскудника такого! Будет знать, как моим людям вредить!

Кася снова вздрогнула, почему-то подумав о том, как именно он мог спрашивать. Было ей жалко Ждану — и все равно, зашевелилось будто бы в душе что-то темное, злое, гадкое. Что-то, что думало, мол, так ей и надо, сорочьей ведьме, пусть бы все ее зубы жемчужные черт повыбивал!

От этих мыслей стало и страшно, и мерзко от самой себя. Начнешь так думать — и ничем не лучше Жданы сделаешься!

— Да и незачем ей, — добавил черт — уже не так злобно. — Жданка у вас в городке сидит и жирует, а Богдан твой помер в чужой земле. Не в ведьме дело, а в тебе, Кася. Может, дарил тебе что?

— Бусину алую, — кивнула Кася.

— Она у тебя с собой? — спросил Тонда. — Долго ее носила?

Кася провела рукой по шее и покачала головой, нет, мол, не с собой. Цепочка с иконкой слетела с нее ночью, когда Демьян перенес их сюда, а бусину Кася… А бусину Кася в шкатулке хранила, боялась потерять. И не надевала почти, так, летом немного.

— Я его вернуться просила, — выдохнула Кася. — Когда прощались. Не знала, что сказать, и сказала, мол, возвращайся. А что еще было делать?! Он так смотрел, будто любит без меры. Обещал, что как вернется — замуж позовет.

Колдун и черт переглянулись.

Демьян хмыкнул ехидно.

Тонда лишь покачал головой.

— Может, Катаржина, в этом и дело, — сказал он. — Ты просила вернуться, он и вернулся. Думает, что ты его любишь и что он тебя любит, вот он за тобой и ходит, от любви мается, с собой зовет…

Кася подумала про мертвого Богдана у озера, про холод, идущий от него, про слова его страшные. Про каплю крови тоже подумала.

— Так разве ж любовь это? — спросила она горько. — Страх это, а не любовь. Боль страшная, голод безмерный, тоска темная.

Тонда посмотрел на нее как-то по-новому, будто бы разглядел в Касе кого-то другого.

— Верно, Катаржина, — кивнул он. — Тоска темная, голод безмерный — это то, что от любви осталось, когда сердце в могиле сгнило, — Тонда усмехнулся, тоже горько. — Злость и боль, тоска и голод — удел мертвеца. И то, что он любил прежде, он хочет забрать с собой в темноту, а тех, кого любил, сожрать. Потому к тебе идет.

Тонда вздохнул и взял в руку деревянного волчка.

— Даже если и осталось в нем прежнее, человеческое, мертвый голод будет расти, — сказал он. — Хорошо, что ты понимаешь: уже не Богдан это. А то, знаешь, бывало, что в мертвеце родных видели, ждали их, тосковали — и мертвецы являлись. Ничем хорошим это не заканчивалось, — он поднял на Касю взгляд, посмотрел пристально. — Злая сила — любовь, хуже иной волшбы.

Кася не знала, что ответить. Демьян тоже притих, даже сжался весь, в сторону колдуна не смотрел — взгляд его бегал по всей избе, с печи — на ставни, со ставень — на потолок, с потолка — на полати.

— Что же мне делать? — спросила Кася. — Бежать и прятаться? Сколько он за мной ходить будет: пока я не умру или пока не истлеет весь?!

Она чувствовала, что вот-вот снова заплачет — от страха, несправедливости и от того, что любовь — она вот в такое превращается, в голод, страх и тоску. Будь дело в бусинке — она б ее выкинула, не задумываясь. Будь между ними с Богданом что-то большее, чем летние встречи, обещание какое или еще что — и Кася бы сказала себе, что сама виновата. Будь в самой Касе любви чуть больше, думай она о Богдане, как о том, кого хотела бы ждать, может, знала бы она сейчас, что чувствовать. Но Кася не знала и потому сидела, замерев, и только слезы по лицу текли.

Жалко ей было саму себя, матушку с батюшкой тоже, а уже потом — Богдана. Но и его тоже жалко было. Никому такого не пожелаешь — упырем стать, маяться после смерти, черным голодом мучаться.

Тонда тоже молчал. Он так и не ответил на ее вопрос, снова задумался, снова сидел и постукивал пальцами о стол. То ли ждал чего-то, то ли не знал, что сказать.

В печи потрескивали дрова, домовой ворчал, но уже тише, будто бы смирился с чертом в гостях. Сам Демьян тоже притих, голову в плечи вжал и был сейчас похож на злого старика, запертого в мальчишеском теле.

— Ходить будет — пока срок его не выйдет по миру ходить, — сказал Тонда, наконец. — Кто знает, сколько ему отмерено еще было: пять лет, десять, все пятьдесят.

Кася представила себя монахиней в монастыре святой Серафимы, старушкой уже, которая по ночам вслушивается в темноту — не ходит ли за монастырской стеной мертвый жених? Не зовет ли?

— Но есть способы заложного если не упокоить, то остановить. Отвадить, — сказал колдун. — Для этого надо лежку найти и тело.

Кася содрогнулась от мысли, что нужно к упырю в пасть лезть, но кивнула, мол, слушает.

— Если похоронили его, будет могила, если не успели — то яма может быть, чужая могила, покинутая изба с глубоким подполом. Что нашел, там и остался. Главное, чтобы днем там темень стояла. Он же только ночью вылезает, днем спит, сил набирается и от солнца прячется.

— И что же, — спросила Кася, вспомнив, что бабушка рассказывала. — Надо будет колом ему грудь проткнуть? Или голову отсечь и в ноги положить?

Тонда рассмеялся, но как-то невесело.

— И так можно, — сказал он. — И сжечь можно. И просто вниз головой зарыть. Или колдовством запереть понадежнее. Молитвой тоже запереть можно, если найти попа, который такое умеет.

— А ты таких знаешь? — спросила Кася.

— Знаю, — кивнул Тонда и посмотрел на черта. — И могу о помощи попросить. Но прежде надо Богданову могилу найти… или не могилу.

— Что ты смотришь на меня? — спросил Демьян. — Люб тебе, что ли?

— А то и смотрю, что смекаю: сможешь ли отследить мертвеца, если снова явится?

Демьян вскинул подбородок:

— Смогу! — фыркнул он. — Чего не смочь-то? Я и так смогу, я ж его за ногу тяпнул, пока псом вокруг бегал.

Глаза Тонды вспыхнули.

— Славно! — улыбнулся он. — Тогда, значит, иди и поищи. Хватит тебе ночи на это?

— Чего это ты мною распоряжаешься, как господин? — возмутился Демьян и стал как будто бы больше.

Начал из мальчишки превращаться в темного, страшного.

Тонда посмотрел на него, усмехнулся.

— Ты здесь не гость, а слуга, — сказал он.

— Так не твой! — огрызнулся черт. — Захочу — избу твою по бревнышку разнесу!

— Тогда не помогу Катаржине, — так же спокойно ответил колдун.

— Хватит! — крикнула на них Кася и выскочила из-за стола. — Хватит, бога ради!

Они посмотрели на нее, Тонда — смущенно, будто забыл, что она вообще здесь, Демьян — недовольно.

— Пожалуйста, Демьянушка, — попросила Кася. — Поищи Богдана…

— Уж богом бы побоялась черта с колдуном заклинать, — сказал Демьян ворчливо, встал и, сгорбившись, пошел прочь. — Доброй ночи, гостеприимный хозяин, — глумливо поклонился черт у дверей. — Доброй ночи, госпожа моя Касенька. Пойду, поищу твоего женишка. Вдруг по другим девкам гулять вздумал?

И исчез в темноте сеней, только пахнуло холодом, пылью и гарью.

— А плата? — спросила Кася, озираясь, будто бы ото сна очнулась.

— Что — плата? — не понял колдун.

— Заплатить я черту должна. И тебе должна, — добавила она. — Не за кашеварство же ты мне помогать будешь.

Тонда моргнул, вздохнул тяжело.

— Плата, — пробормотал он, снова постукивая пальцами по столу. — Плата от помощи зависит.

Кася замялась.

Тонда это заметил.

— Ну? — сказал он. — Чего встопорщилась?

— Казимир просил сказать, — начала Кася и тут же подумала: а вдруг после ее слов Тонда в лице поменяется? Вдруг сразу злым станет? Честно ли это — о долге говорить, когда он так к ней добр? Особенно — о чужом долге?

— Так что дядька Казя сказать просил? — Тонда наклонил голову набок.

— Он сказал, что за помощь мне будет считать твой долг выполненным, — выпалила Кася и посмотрела на колдуна.

Тонда удивленно вскинул брови, почесал бороду, покачал головой.

— Вот оно как сложилось… Хорошо, — он смотрел на Касю прямо и беззлобно. Кивнул: — Добро, Катаржина. Такая плата за помощь сойдет.

Касе было любопытно, что там за долг, но спросить она не осмелилась. Чужое дело, еще и колдовское.

— А теперь спать иди, — велел колдун. — Время позднее уже.

— А ты? — вырвалось у Каси само собой.

Тонда тихо рассмеялся:

— А я еще посижу. Подумаю, может, упускаю чего.

* * *

Сон был теплый, глубокий и добрый. Снился Касе дом: батюшка, матушка и сестры. Было в доме светло и хорошо, все на местах, все по местам, сквозь открытые окна солнце ясное смотрит, колокола поют. Звон такой радостный, и свет весенний, и чисто в доме, и на душе легко.

А потом в дверь постучали — и Кася проснулась.

Вокруг была глухая ночная темнота, когда все спят.

Стук снова раздался, стучали в ставни, а не в дверь. Тонда, спящий внизу на лавке, подскочил, домовой — зашуршал, обернулся котом и пригнулся, будто готовился прыгать, зарычал.

— Кто там? — выдохнула Кася.

— Сейчас узнаем, — сказал колдун.

Она слышала его шаги, слышала, как он взял что-то — не то ухват, не то метлу, как грозно стукнул им об пол.

— Кто? — рявкнул Тонда зло — Кася аж голову в плечи втянула, не ожидала от него такого.

— Демьян это! — крикнули в ответ. — Впусти, колдун!

Тонда пошел открывать. Когда они с чертом вышли из сеней, Кася уже спустилась с полатей, запалила светец и сидела за столом, прикусив губу и наматывая конец ленты на палец. Она поняла, что Демьян принес новости, и ждала этих новостей, страшилась их и желала.

— Ну? — спросил Тонда.

Он стоял, скрестив на груди руки.

— Что, “ну”? — Демьян отряхнулся, как большая собака. — А напоить гостя, накормить? Потом уже разговоры обычно ведут.

— Смелый ты, черт, — усмехнулся Тонда и кивнул Касе. — Угости слугу своего, Катаржина. Щи остались.

Кася торопливо вытащила из теплой печи горшок со щами и поставила посреди стола — от запаха у нее в животе заурчало. Пока суетилась, пока разжигала огонь, чтобы воды еще согреть, слушала, о чем черт будет болтать, но тот ничего дельного не сказал: все жаловался на холода, на мороз, а потом угощение нахваливал.

— Хорошая из тебя хозяйка вырастет, Кася, — сказал он, сверкнув глазами. — И ведьма добрая получится, если захочешь.

Кася потупила взор — не хотелось ей быть ведьмой, но было что-то в словах черта такое, от чего щеки зарделись и внутри разлилось тепло.

— Ты лучше слова в дело употреби, — пробурчал Тонда. — Быстро обернулся. Удалось узнать что?

— Удалось, — сказал Демьян, откидываясь назад. Он наелся, ложку к горшку приставил, крякнул совсем не по-мальчишески, а как старик. — Удало-о-ось. И не удалось.

Тонда вздохнул, показывая нетерпение.

— Да не суетись ты, колдун, — отмахнулся Демьян. — Все расскажу по порядку, только не торопи меня. Вдруг важное упущу?

Тонда снова вздохнул, но ничего говорить не стал. Только рукой махнул, мол, давай, рассказывай уже.

— Обернулся я псом и пошел по следу твоего женишка, Кася, — сказал Демьян. — Искать не пришлось — свежий след, смердит — страх, но ничего не поделаешь, пришлось идти. Сквозь лес прошел, поднырнул под него, поплутал тропами особыми, — он зыркнул на Тонду, ожидая вопроса, но тот лишь кивнул. — Богдан этот уже разобрался, откуда силы брать, так что по пути я другого мертвяка встретил. Ну, совсем мертвого, не как этот ваш. На днях узнаешь, колдун, о похоронах — не удивляйся.

Тонда сжал губы, едва зубами не проскрипел, нахмурился зло.

Кася охнула и закрыла рот ладонью. Она поняла, что мертвый этот, должно быть, жил где-то недалеко, и Тонда мог его знать. И это она, Кася, виновата, что привела за собой беду.

А в Старореченске, дома? Там-то что? Может, и там по ее вине люди гибли?

— Псом я быстро бегаю, — Демьян поковырял в зубах длинным острым когтем. — Но соображаю плохо. Так что когда понял, что до рассвета придется ждать, пока Богданушка успокоится и нагуляется, время уже прошло. Пошел я в другую сторону — не куда он шел, а откуда пришел, и тут-то мне повезло. Нашел, в какой стороне упырево лежбище. Но на этом мое везение закончилось.

Он замолчал, ковыряясь в зубах.

— Так что там? — спросил Тонда.

Кася видела, что колдун сидит встрепанный, сонный, но держится, слушает черта. Темнота все еще сохранялась — значит, ночь стояла глубокая и до рассвета было далеко. Может, ходил мертвый Богдан где-то поблизости, караулил в ночи тех, кому хватило ума выйти одному за околицу.

— А там, — Демьян понизил голос до шепота. — А там, колдун, сидит то, что меня не пустило. Зубами клацнуло, хвостом махнуло — я только уши прижал, на зад присел и заскулил. Куда Богдан ушел, помнишь? — спросил он Касю. — Тогда, летом.

Та помотала головой: не помнила совсем! Вроде Кутжа говорил что-то, объяснял, но у Каси за полгода все из головы выветрилось.

— Знать не знаю, — сказала она. — Он с наемниками ушел, с дядькой Щукой и его парнями. Слышала только, что в приграничье шли, что там разбойники шалят, а куда — не говорили мне.

— Вот дуры вы девки, — сказал Демьян беззлобно, но у Каси снова щеки вспыхнули. — И растят вас дурами. То вам не скажи, это не расскажи, а когда до дела важного доходит — пользы от вас, как от шелкового платочка в мороз, ни срам прикрыть, ни согреться.

— Неправда! — возмутилась Кася и подскочила.

Тонда сделал ей знак, мол, сядь, но Кася не послушалась.

— Неправда! — сказала она твердо.

— Что же ты тогда не знаешь, куда жених твой пошел с разбойниками воевать?

— Так он и не жених мне, — ответила Кася, задрав подбородок. — Я ему ничего не обещала и замуж за него не собиралась идти.

— А он звал? — зачем-то спросил Демьян.

— Звал, — сощурилась Кася. — Сбежать с ним предлагал. Только не стоил он того, чтобы с ним сбегать!

— Это тебе мамка твоя особо умная сказала что-ли? — усмехнулся развязно черт. — Она у тебя шибко правильная, Кася, я таких баб, кислых и холодных, давно не видал.

— Да как ты…

Тонда сидел рядом, скрестив руки и чуть откинувшись назад, и даже не смотрел в их сторону. Кася понимала, что он слушает, и даже догадывалась, что колдун не вмешивается по каким-то своим причинам, но злилась сейчас и на него тоже. Ей мерещилась ехидная улыбка за кудрями, закрывшими лицо.

— А вот и смею, — сказал черт и стукнул кулаком по столу. Негромко получилось — кулачок-то маленький! И сам Демьян из мальчишки ни в кого превращаться не спешил. — К людям надо по-людски относиться, а не как к вещам, а ты с парнем погулять погуляла — и бросила, как только тебе сказали, что он-де тебе не пара. Нехорошо, Кася.

Кася вытерла рукавом слезы.

— Неправда! — всхлипнула она. — Мне сказа… Сказа…

— Так, хватит, — наконец, вмешался Тонда. — Чего ты ее довел?

Он встал и шагнул к ведру с питьевой водой, зачерпнул ее ковшиком.

— А того, — ответил Демьян. — Что я черт злоехидный, дело мое — с пути сбивать и мысли путать, а слезы девичьи — мне что вино сладкое. Ладно, ладно, — он посмотрел, как Кася жадно пьет воду и старается не икать. — Хотел понять, есть ли в сердце любовь или хотя бы жалость. Злость вижу, любовь — нет, а жалость… А жалость есть. Иначе не подошла бы к нему тогда, у мостков. Так что тебе сказали, Кася?

— Что игрок он, — буркнула Кася, не смотря на черта — не хотела его видеть. — Что отца моего обманывал, и свою мать обманывал. Что не любил он меня — из корысти со мной ходил… Ты думаешь, мне больно не было это узнать? — спросила она, все еще не поворачиваясь. — Что сердце мне не разбило то, что друг мой милый — лжец и хуже пьяницы?

— А ты не думаешь, Кася, что тебе самой наврать могли? — спросил Демьян уже мягче. — Или не наврать, но сказать о вещах не так, как они были на самом деле?

Кася снова всхлипнула.

Она тогда не думала об этом, приняла слова Маржаны, как должное, и даже не стала их проверять. Да и Богдан, как дали ему отворот, так и не искал разговора. Она тогда подумала — потому что понял, что раскрыли его. А теперь думала — может, потому что на самом деле любил? Потому что боялся в глазах ее себя уронить? Потому что горд был?

Касе захотелось к матушке: спросить ее, что и как, и послушать, что скажет, как успокоит свою непутевую дочь. Хотелось оказаться в крепких отцовских объятиях, пожаловаться, узнать правду, услышать отцовский ответ — он всегда умел найти правильные, хорошие слова, даже когда был недоволен. Хотелось вернуться в тот день, когда они с Маржаной гуляли, и вместо того, чтобы слепо верить, сбежать в дом Оксаны — и там уже самой спросить, что и как. Но Кася…

— Но Кася, конечно, старших слушать привыкла и верить им беспрекословно, — цокнул языком черт.

Может, прочитал ее мысли, может — угадал их.

— А поступать привыкла — так, как бог на душу положит, — сказал Демьян — и посмотрел на Касю хитрым, злым взглядом.

Кася вспомнила разговор с матушкой, когда сама же и сказала, что не пойдет за Богдана, что знает — он ей не пара, не судьба ее. И как уже после этого разговора позволила себя поцеловать, как подарок приняла, как сердце в груди часто билось, как щеки алели и как было на душе легко от счастья. Только счастье это она сама же в руках не удержала, отпустила легко, когда оно жечься начало.

Прав был Сенечка, ой, как прав! Только о себе Кася и думала!

Даже не навестила Оксану потом! А почему? А потому что матушка сказала, что…

Тонда зевнул, глубоко и громко, даже рот не прикрыл.

— Ты от главного в сторону ушел, черт, — сказал он. — Говоришь, нашел, где мертвец в землю лег?

— Нашел, — сказал Демьян. — Только не подобраться мне к нему было. Там зло сидит большое, больше меня и страшнее. Это я — черт маленький, подай-принеси, через лес перенеси, а там, колдун, лихо настоящее засело и сидит в довольстве. Это земли Мстиши, Волчьего князька, слышал о таком?

Тонда с шумом выдохнул воздух и нахмурился.

— Слышал, как же не слышать, — ответил он спокойно и холодно.

— Сам же, небось, про него подумал первым делом?

— Отрицать не буду.

— И что скажешь теперь? — спросил Демьян.

— А ничего хорошего, — ответил Тонда.

Кася перевела взгляд с черта на колдуна, с колдуна на черта. Дышала она часто, приоткрыв рот, потому что от слез нос забился, а сморкаться в рукав или пальцы Кася постеснялась.

— Мстиша этот — колдун, — сказал Демьян Касе. — Колдун, убийца и оборотень, что первым было — разное говорят. Но не важно это, а важно то, что это к его землям твой Богдан пошел с дядькой Сомом… или как там его, Щука? Видать, как пошел — так и остался на этих землях, а они, Кася, колдовством отравлены, как вода, когда в ней дохлятина лежит, трупным ядом отравляется. Вот Богдан и стал упырем. Так бы и бродил по Мстишиным землям, выл по оврагам и зайцев жрал, но любовь твоя помогает оттуда выйти, — ехидно добавил черт. — Великая сила эта любовь.

Кася пропустила ехидство мимо ушей, пусть и кольнуло оно больно.

— Это Мстиша их так… отравил? — спросила она.

Она чувствовала себя невежей, но откуда ей было знать что-то о колдовстве? Вот и спрашивала, что понять не понимала. Лучше же спросить, чем опять прослыть дурой-девкой?

— А кто ж еще, — ответил черт. — Мстиша и так поганцем слыл, а как волчком стал — открыл для большого зла дверцу в мир человеческий. А большое зло — это не маленький черт и не городская ведьма. Оно и людей, и землю травить начинает, умы баламутит, с верного пути сбивает. Потому и смута такая была. Потому и ходил дядька Окунь со своими мальками разбойников укрощать. Разбойников они, может, укротили, а на лихо большое силенок не хватило. Мстиша-то жив все еще.

Он замолчал и снова взялся за ложку, поскреб в горшке, добыл куриное крылышко и смолотил его целиком, с костями и кожей.

Тонда сидел и хмурился.

— Што, колжун? — спросил его Демьян, не переставая хрустеть. — Ешть што шкажать?

— Есть, — ответил Тонда. — Но помолчу пока.

— И мне ешть, но я молчать не буду, — Демьян дожевал, вытер рот тыльной стороной ладони, уперся руками в колени и совсем не по-детски посмотрел на Касю. — Я, хозяйка, задачку твою не выполнил, значит, и платы с тебя не возьму.

Кася почувствовала, как у нее сердце в груди ухнуло от счастья, как дыхание перехватило.

— Но я тебе другое скажу, что колдун этот забыл рассказать, — начал Демьян. — Во-первых, Кася, даже если найдешь ты Богданово тело и запрешь, чтобы не ходил по ночам, если даже хорошо запрешь, что он никогда не вырвется, он все равно до своего срока беспокойником будет. Верно я говорю, Тонда-чародей? — посмотрел он на колдуна.

Тот лишь кивнул и руки на груди сложил.

— Это как это? — не поняла Кася.

— А так это, — передразнил черт. — Будет лежать в земле и маяться, пока срок его не придет. Во сне может являться еще.

— Не будет он во сне являться, — сказал Тонда. — Это ты уже загнул.

— А ты рассказать забыл. Подумал, небось, что Кася, пусть и дурища балованая, девица добрая, она и мертвеца пожалеет, и не стал говорить. А я, колдун, правду люблю, пусть и черт. Я лучше скажу — больно будет, но зато честно. Так что, Касенька, — Демьян посмотрел на нее, не улыбаясь, но будто ласково. — Сама ты от мертвеца избавишься, а вот его самого от голода и тьмы не спасешь.

— А что надо, чтобы спасти? — спросила Кася.

Она представила себе, как лежит Богдан во тьме, лицом вниз, и землю грызет. Не страшно стало — жутко, противно так, и от мысли, и от себя.

— А вот я к тому веду, — подхватил черт. — Чтобы мертвого от несмерти освободить или судьбу переплести, срок отмеренный сократить или продлить, это надо идти к той, что над всем этим власть имеет. Это к Смертушке на поклон идти надо. У нее попросишь для Богдана покоя, а там уж как она скажет… как решит…

— К смерти? — непонимающе переспросила Кася.

— К ней, к ней, — кивнул черт. — Что, не веришь?

Кася помотала головой, крепко сжала губы.

— А вот всякое в мире есть, и бог есть, и черти, и святая Серафима была, это я тебе говорю, Кася. Я и Ольгу-заступницу знавал, она меня как-то в пекло отправила за баловство. И Смерть есть, которая каждому срок отмеряет и нити судеб на полотне в один узор складывает.

Он замолчал, дав Касе время, чтобы подумать, но почти тут же продолжил, обращаясь будто бы ни к кому:

— Я еще подумал, что в Мстишкины земли если идти, то надо, чтобы помогал кто-то. Кто-то большой, над колдунами и упырями стоящий. А то страшно, — Демьян хитро улыбнулся. — Вдруг Волчок зубами щелкнет — и нету ни колдуна, ни девки дурной. Один черт останется, плакать будет.

Кася пропустила дурную девку мимо ушей, спросила прямо:

— Как к Смерти попасть?

— Помереть придется немного, — сразу же ответил Демьян и снова полез в горшок — придвинул его к себе и заглянул внутрь, засунул руку, пытаясь достать что-то, что лежало там на дне. — Так, на полпальчика, одной ногой. Вон, колдун тебе об этом лучше расскажет, чем я. Я-то черт, создание в некотором роде бессмертное. Не мне тебя таким премудростям учить.

И он посмотрел на Тонду.

Кася тоже посмотрела.

Колдун сидел, сгорбившись и скрестив руки на груди, похож он был на больную курицу, нахохлившуюся в углу птичника.

— Казимир Кирьяновский мне кое-что сказал, да и сам я искать умею, — начал Демьян, хитро улыбаясь. — Сразу, как про Мстишу выяснил, думать начал. Я черт смекалистый. Знаю теперь, есть у тебя договорок один, но не с нашей братией нечистой, а с кем-то посильнее да постарше. С кем-то, кто в этом деле помочь способен. Если, конечно, правильно попросить…

— Есть, — ответил колдун неохотно.

Плечи он расправил, но рук не разомкнул. Ноги расставил пошире, оперся на них, будто боялся, что черт на него дунет — и собьет на пол.

— И с кем же? — спросила Кася тихо, потому что голос ее срывался.

Демьян хохотнул над ее непонятливостью.

— Со Смертью и есть, — сухо, сквозь зубы ответил Тонда, а потом встал и вышел из избы в раннее зимнее утро, черное, как вода в полынье.

За Тондой приехали, едва рассвело. Кася услышала лошадиное ржание, звон бубенцов, поскрипывание полозьев. Она так и не заснула больше — поворочалась на печи, поплакала и встала по-хозяйски хлопотать. Демьян ушел в баню, как ему велел колдун, и домовой вылез из-за печи, обернулся котом, под ногами вился.

Тонда принес воды, наколол дров и снова уселся с вязанием. Ждал, пока будет готова каша. Он помалкивал, не лез к Касе и она к нему тоже не лезла — побаивалась.

Ночной разговор не то, чтобы рассорил их, но Кася поняла: бед она принесла больше, чем думалось, и колдуну это не нравится. Ей и самой не нравилось. Будь ее воля — она бы осталась дома, в Старореченске, а не сидела бы сейчас за столом в избе, потерянной в чужих лесах.

— Пойду гляну, кого там принесло, — сказал Тонда.

Он накинул лисью шубу, висевшую у двери, и вышел. Кася помедлила, но выскочила за ним — хоть подслушать, кого там принесло.

В сенях было зябко, а с улицы так вообще тянуло влажным речным холодом, неприятным и липким. Кася прислушалась: голоса Тонды и того, кто приехал, едва долетали до ее ушей. Она различала слова, вылавливала их сквозь лошадиное ржание, топот и собственное дыхание, ставшее отчего-то слишком громким.

— Так это… — сказал приезжий. — За тобой велели ехать, знахарь.

Тонда проворчал что-то.

Ему ответили, но эти слова проглотил всхрап лошади.

— Да тихо ты! Дурная кобыла!

Шлепок. Ругань. Звон бубенцов.

— Так что, знахарь? Поедешь? Или что мне своим сказать?

Кася не услышала, что Тонда ответил. Она вернулась в дом, уложила косу вокруг головы, подвязала платком — а сверху надела старую колдунову шапку, которая тут же на гвозде висела. И когда он вернулся, взлохмаченный и сонный, заявила:

— Я с тобой поеду!

— Вот те на! — ошарашенно развел руками Тонда.

Кася шмыгнула носом.

— Скажусь твоим учеником!

Тонда окинул ее испытывающим взглядом, обошел сбоку, голову склонив, покачал головой. Кася думала — все, откажет. Она готова была в ноги упасть, умолять, голосить — не потому что хотела отсюда выбраться, а потому что поняла, с чего вдруг у Тонды с утра гости.

Потому что Богдан-мертвец добрался до кого-то здесь, в деревнях. А кто его привел? Она, Кася. Значит, нельзя в стороне оставаться, сама же себе не простит.

Колдун же молча открыл сундук, тот, в котором хранил одежду и который Кася недавно перетряхивала. Покопался в нем, бормоча себе под нос “это не то, и это”, и вынырнул, держа в руках безрукавочку из лоскутов и еще одну, совсем новую шапку, валяную, красную, с узорной лентой по краю.

— На вот, — протянул он Касе свои находки. — Приоденься… ученик.

Кася чуть не расплакалась от радости.

В этой одежке она и правда за мальчика-подмастерье легко сошла, возница их, невысокий мужичок, еще не седой, но жизнь поживший, с окладистой бородой и усталыми темными глазами, ничего не заподозрил. Только удивился — откуда, мол?

— Откуда надо, — беззлобно ответил Тонда и они вместе с Касей залезли в сани.

Теплый запах лошадей, сена и капусты, которой тянуло от возницы, успокаивал. Касю будто бы завернули в одеяло, пропитанное домашними запахами, знакомыми, уютными, обычными и от этого на душе стало спокойно и хорошо. Неправильный, чужой мир отступил, отпустил ее из своих острых когтей, и пока они ехали — ох, как было хорошо! Сначала сквозь лес, совсем не такой страшный, как ночью, потом — по полям и перелескам, вдоль реки и через нее, по блестящей зимней дороге, по льду и снегам — звенели бубенцы, морозец ласково щипал за щеки и скрипели полозья, стучали лошадиные копыта. Кася смотрела по сторонам и невольно радовалась ясной синеве неба, снежным искрам, быстрому бегу.

Возница, которого звали Вейко, прямо ни о чем не спрашивал, но болтал много и за этой болтовней будто бы пытался выведать, что же это за ученик у Тонды и откуда он. Говор у него был непривычный, но Кася быстро приноровилась его понимать.

— Тут деревенек-то немного, вдоль реки разбросаны. Мы в Листвянках живем, к востоку ближе — Темная гать, а еще есть Порожек, Козлики и Бортников дол. Тонда наш вон, за день все обойти может. Рядышком стоим, соседствуем.

Кася кивнула, хотя Вейко и не мог этого видеть.

— Был еще Мельничий ручей… — Вейко замялся, поцокал языком. — Но то дела минувшие. Ты лучше скажи, Кутжа, — чужое имя, которым назвалась Кася, прозвучало дико. — Сам-то откуда?

— Из… — начала было она, но поперхнулась.

— Из Черноводья, — ответил за нее Тонда. — Как я сам.

Этого хватило, чтобы Вейко на время замолчал.

— Как жена твоя, Вейко? — спросил Тонда, когда молчание сделалось тяжелым и вязким.

— Потихоньку, господин знахарь, — ответил возница. — Твоими стараниями — поправляется. И ребятеночек не хворает. Глянешь?

— Как пойдет, — Тонда хмурился, оглядываясь по сторонам. — Для начала посмотрим, что с вашей мерзлячкой сделать можно. И можно ли после этого к детям лезть.

Вейко не отозвался. Он пробурчал что-то себе под нос, выругался на лошадей и хлестнул хлыстом по воздуху. Кася подумала, что две лошади в санях — это много для простого знахаря, значит — дело и правда важное.

— Дурные девки, — сказал Вейко сердито и так, чтобы они слышали. — Знают, что время недоброе, а лезут со своими гаданиями… Вот и примерещилось, видать, в ночи что, вот и помешалась. Я своей старшей всыпал по первое число, как узнал, что она тоже ходила, — добавил он — не самодовольно, скорее уж с беспокойством. — Сидит теперь за пряжей дома, злится, но хоть не страшно за нее. Ох, грехи наши… — вздохнул он и присвистнул, прикрикнул на лошадей.

Касе хотелось расспросить подробнее, но она боялась выдать себя или полезть, куда не надо. Поэтому Кася молча слушала.

Тонда покачал головой.

— Будто сам по молодости не искал приключений на зад, — пробормотал он.

— Что? — переспросил Вейко.

— Говорю, по темноте будем возвращаться назад! — ответил Тонда как ни в чем ни бывало.

— Так у нас заночевать можете! Найдем местечко!

— Посмотрим, — ответил колдун и дальше они ехали молча, только Вейко завел какую-то песню, невеселую, тоскливую.

Кася смотрела по сторонам, на чужой лес, на незнакомый мир, и казалось ей, что мир этот присматривается к ней, тянется из-за еловых зарослей, хочет познакомиться. Это было незлое любопытство, но оно пугало, и Кася не выдержала — и отвернулась, замоталась в воротник, прятала в нем нос и, пригревшись, дремала, пока впереди не показались ограды и крыши деревни.

Дома здесь были большие, на всю семью. Резные столбы у крылец, резные наличники, коньки, украшения на крышах — все крашено белым, похоже на кружева. Где птицы дивные на стенах нарисованы, где — звери, цветы и ягоды. Богатая, красивая деревня, ухоженная: снег расчищен, прибрано все.

Сани остановились у одного из домов на окраине, маленького, будто вросшего в снег по самые окна. Из трубы поднимался дым. Хлипкий заборчик из серых досочек отгораживал двор, на столбиках, торчащих из снега, висели битые горшки и даже козий череп.

— К колдунье отвезли? — спросил Тонда.

— А куда еще? — сказал Вейко и слез с козел, пошел к крыльцу. — Сейчас, проверю, не померла ли.

Кася с Тондой вылезли из саней. Ноги затекли в поездке и Кася немного походила туда-сюда, осматриваясь.

Деревня стояла на холме. Отсюда было видно спуск с него, а за ним — широкий разлив реки, покрытой льдом, бело-голубой простор, заснеженный лес и где-то там, чуть дальше, еще одну деревню на другом холме, побольше этой, и церковь, у которой раскинулось деревенское кладбище.

Лаяли собаки, ржали кони, из дворов доносились людские голоса, квохтанье кур, чья-то ругань, звон ведер и цепи, поскрипывание колодезного ворота.

— Заходи, знахарь, — велел Вейко, высунувшись на крыльцо — уже без шапки.

На его голове блестела круглая лысина, вокруг которой, как трава вокруг озера, росли темные короткие волосы, влажные от пота.

Тонда кивнул и вошел в дом первым, Кася — Кутжа — за ним, стряхнув с валенок снег у порога.

Внутри было темно, тепло и пахло так…

— Нет, — прошептала Кася.

Тонда обернулся и посмотрел на нее.

— Смертью пахнет, — сказала она так же тихо.

— А чем же еще? — колдун снял шапку и накидку из шкур. — Пойдем, ученик, посмотрим, с чем работать нужно.

* * *

На скамье у печи лежала девушка, не старше самой Каси. Вся закутанная в одеяла и шкуры, она казалась тонкой, как будто сделали ее из снега и льда, вылепили всю — и она в тепле начала таять, сереть. Губы были синие, щеки — запавшие, кожа — тонкой, как бумага, на которой Касин батюшка письма писал, и такой же высохшей.

А еще она была ледяной: Кася дотронулась до девушкиного лба и ойкнула, потому что ожидала, что от него жаром повеет, но нет — холодом едва не обожгло.

Девушка открыла глаза, безумные, темные от расширенных зрачков.

— М-ме-е-рзн-ну, — прошептала она сухими губами. — Х-х-хол-лод-дно м-м-мне, с-с-сестра!

И на Касю так посмотрела, что страшно стало — голодным был этот взгляд, звериным почти.

— Д-дай-й… — бледная ручка потянулась к Касе, но Тонда перехватил ее, закутал девушку в одеяло покрепче и шепнул что-то на ухо — та и заснула, спрятавшись в шкуры с головой, только макушка торчала, да коса вилась — седая почти, вся в серебре, будто инеем покрытая.

Он велел всем выйти вон, кроме старухи-колдуньи: ее он вежливо попросил нагреть водицы и молиться по-своему. Еще Тонда позволил остаться девушкиной матери — той было велено сидеть тихо и отвечать, только если спросят, ничему не удивляться и не двигаться, пока не скажут.

— А ты стой и смотри, — сказал колдун Касе. — Надо будет — сам попрошу.

Он закрыл все двери и ставни, запалил свечу, которую вытащил из своего мешка вместе со связками трав, тонкую, из темного воска, от лампадки, висевшей перед образами святых.

Старушка молилась в уголке — Кася таких молитв прежде не слышала. Было это похоже на тот заговор, который ей Казимир подсказал: не только к святым он обращался, не только к богу всевышнему, но и к заре светлой, к воде быстрой, к огню живому и к земле сырой. К луне, к звездам и к солнцу. К птице-веретенице, той, что каждый боится, никто от нее не укроется — ни царь, ни царица, ни красна девица…

— Ти-и-хо, — ласково сказал Тонда, и Кася посмотрела в его сторону.

Он стоял у лавки, а девица, только что лежавшая без сил, к свече в его руке тянулась, выгибалась вся, цеплялась за рукав Тонды, за полы рубахи, будто забраться по нему хотела и огонечек отобрать.

— Кася, — позвал Тонда так же ласково, и Кася подумала, что он ее позвал, но обращался колдун не к ней. — Касимира!

Кася — другая Кася, которая на лавке, вздрогнула вся и будто бы от наваждения очнулась.

— Хол-лодно, — произнесла она печально. — Матушка, холодно мне.

Мать ее, сидевшая на лавке, только дернулась, будто от боли, и по слезам ее потекли слезы.

Старушка-колдунья продолжала молиться.

— Кутжа, — позвал Тонда ученика. Касю. Катаржину. — Возьми со стола полынную связку и нож и подойди сюда.

Кася послушно выполнила то, о чем он просил.

Тонда передал ей почти уже догоревшую свечу и велел поджечь травы и тут же притушить пламя, чтобы связка только тлела медленно и дымила. Нож он забрал, резанул им себя по ладони, сбоку, где мяса побольше и приложил руку ранкой к губам Касимиры. А та… А та как щенок к мамкиной груди присосалась к этой ранке, чуть не заурчала, лицо сделалось довольным-довольным.

— Я что сказал? — почти рявкнул Тонда и Кася вспомнила, что должна была зажечь пучок травы.

Полынь пахла остро, горько, и дым ее горчил тоже. Свеча оплавилась, растеклась в пальцах жидким горячим воском, обожгла — Кася выронила ее.

— Смотри сквозь дым, — велел Тонда.

Кася посмотрела.

Касимира тянула из Тонды жизнь — теплую, солнечно-золотую, нежную силу. Этой силой все кругом сияло: и огонь в лампадке, и люди, и сам дом, потому что — Кася поняла это — он был сделан из дерева, а значит, в нем жили маленькие жучки, и само дерево было некогда живым, и на нем рос мох, трава из-под него лезла. Все-все было живым, весь мир, но Касимира — нет, не была.

Точнее, поняла Кася, когда пригляделась, в ней еще теплилась жизнь, крохотный комочек, свернувшийся в груди, где сердце. А остальное…

— Это смерть? — спросила Кася.

— Это не смерть, — ответил Тонда, не без труда убирая от губ девушки свою раненую руку.

Он провел пальцем по царапине — и она затянулась.

— Это не смерть, это и не жизнь. Это холод страшный и голод лютый. У нее забрали тепло — теперь она у других забрать пытается. Хочешь помочь ей?

Кася не сразу поняла, что он спрашивает ее. Она смотрела сквозь горький дым, как в Касимире, у сердца, темнота смешивается со светом и теплом, как свет и тепло то побеждает, то начинает затухать, будто порыв холодного ветра на свечной огонек налетает, а тот не гаснет, упрямый, маленький, жалкий…

Вот как оно, значит. Вот чем Богдан стал.

— Хочешь помочь ей? Одному мне не справиться, — повторил колдун.

— Хочу, — выдохнула Кася.

— Тогда поделись своим, — сказал Тонда.

— Но как? — спросила Кася.

И не поняла сразу, что ни у нее, ни у Тонды губы не шевелились.

Будто бы в этом полынном дыму, в горьком изменчивом мареве, при взгляде сквозь которое открывалась истина и менялось все вокруг, они с колдуном говорили иначе — не звуками, не словами, не человеческим языком.

— Просто отдай. По доброй воле, с намерением чистым — исцелить.

Кася взяла другую Касю — Касимиру — за тонкую, холодную руку, сжала чужие пальцы, такие хрупкие, ледяные, будто их держали в воде долго-долго. Она дохнула на них, как дышала на руки Милы, когда пыталась ее согреть, и сквозь полынный дым, еще висевший в воздухе, увидела, как вместе с дыханием передает то, другое тепло, жизнь и свет.

И темнота, которая сидит в Касимире, начинает таять.

* * *

— Шевелись давай, — сказал Тонда ворчливо. — Раньше дойдем — раньше есть пойдем!

Они шли через поле — к церкви, к той, которую видели с края холма. Казалось — рядом она, но нет, обманули снеговая белизна, небесная синь, простор морозный. Тропку замело, по ней никто давно не ходил и Кася пробиралась сквозь рыхлый, легкий снег, спотыкалась в нем. Из-под снега торчал сухостой, вились по нему следы птиц и маленьких зверушек.

После колдовства есть хотелось — страх. Тонда сказал, что это потому что Кася собой поделилась с той, другой Касей и жизнь ей спасла. Вот, оказывается, как можно, колдовством — жизнь спасать, чинить ее, сшивать, а не калечить, как Ждана. Кася чуть сама не расплакалась, когда Кира, матушка Касимиры, вся в слезах радости, обнимала дочь и благодарила их с Тондой.

— Пусть поспит до вечера, — сказал колдун. — И похлебку жирную свари, будет просить есть — пои юшкой и вареным мясом корми, так быстрее силы себе вернет.

— А вы ж куда, милые? — охнула Кира, когда они оба засобирались. — Неужто не останетесь?

— Мы за отцом Ильей, — ответил Тонда. — Не тебе же ходить?

Он ласково погладил Киру по плечу, приобнял, как добрую тетушку.

Кася думала остаться в избе, но Тонда велел идти за ним — и она послушалась.

— Когда касаешься дурного, Катаржина, — говорил колдун, пока они шли до церкви. — Проклятий, болезни, смерти или, вот как тут, неживой голодной силы, может так статься, что она к тебе прилипнет — а ты и не заметишь. И пойдешь с этой грязью еду есть или детей обнимать. Потому всегда после такой работы нужно… очиститься.

— Это как ты меня тогда в баню отправил?

— Это как я тебя в баню отправил, проклятие досмывать, — согласился он с доброй усмешкой. — Сейчас бы тоже в баньку сходил, но не до того, нам по свету вернуться надо, а то до утра застрянем. Потому идем в храм.

Пока шли, он много чего говорил. И про то, что колдуны и ведьмы, те, которые дурные, в храмы ходят — сбрасывают там с себя налипшее, а благодатью наоборот, напитываются, и если священник не дурак — он таких от храма отваживает, не пускает. И про то, что на западе, где он, Тонда, учился, иные колдуны постятся перед ворожбой, как монахи в монастырях, и это называется ученым словом “аскеза”. И про то, что Касимира упырицей не станет — успели спасти, не умерла, а если бы умерла — тогда бы превратилась в такую же, как Богдан, нежить.

— Демьян про мертвого говорил, — вспомнила вдруг Кася. — Ну, что Богдан кого-то убил, а не просто сожрать пытался.

Тонда поцокал языком, покачал головой, нахмурился:

— Тогда тем более к отцу Илье надо, — сказал он и зашагал быстрее.

Сельское кладбище было тихим и пустым: только темно-серые кресты, припорошенные снегом, и голые деревья.

Вспорхнула и улетела куда-то птица, Кася не разглядела, кто это был. По снегу вилась цепочка заячьих следов. Откуда-то со стороны леса раздавалось хриплое, отчетливое, низкое карканье. Это ворон, не ворона. Кася поняла, что с опаской вглядывается, не появится ли откуда сорока, не начнет ли кричать.

И кроме этого всего, кроме ветра, свистящего в тишине, кроме птичьего крика и едва слышного шума деревьев, не было больше никаких звуков. Словно Кася опять провалилась из обычного мира в какой-то другой, в мир измененный колдовством, в мир сорочьих ведьм, колдунов-филинов и ходячих мертвяков.

Деревянная церковь, низенькая, гораздо меньше того храма, который был в Старореченске, стояла тихо. Кася даже подумала, что в ней никого и нет, заперто. Но они зашли внутрь, в пахнущий воском и благовониями полумрак, теплый от десятков горящих свечей.

Отец Илья оказался невысоким, худым, как подросток, мужичком, еще не старым, но уже седым, со сморщенным, как полежалое яблочко, лицом. Когда Кася зашла в избу, священник был занят уборкой — подметал деревянный пол, рассыпав опилки. Делал он это прытко, ловко, еще и пел себе под нос. Кася с удивлением поняла, что песня это — девичья, прощальная, такие накануне свадьбы поют, чтобы плакалось легче.

— Ой, дубравушка зеленая, что ж ты рано зашумела? Не сама я зашумела… — он оторвался от своего дела. — Ох, вот кого ветер принес! Колдунишку! И не одного!

— И ты будь здоров, отец Илья! — поклонился Тонда и с улыбкой обнял священника, крепко, как доброго друга.

— А это кто? — кивнул отец Илья на Касю. — Только не говори, что ученика взял, не поверю.

Бородка у него была клинышком, узкая, брови приподняты, будто удивлялся батюшка, а темные глаза сияли чем-то почти детским, добрым таким ласковым светом.

Врать в храме Тонда не стал.

— А это, отец Илья, девица в беде, Катаржиной зовется. Принесла ее на мою голову нечистая сила, вот, помогаю, чем могу.

— Милосердие, дитя мое, суть добродетель человеческая, — важно сказал отец Илья, опираясь на метлу, которая была даже выше, чем он. — Когда не в ущерб себе делается, ибо тот, кто в ущерб себе действует, сам себя обижает, а значит, на любовь к ближнему неспособен. Ты по поводу беды девицы Катаржины пришел али по другому какому делу?

— И да, и нет, — сказал Тонда, снимая шапку.

Храм был беден, но чист. Низкий и темный, с крошечными окошечками, закрытыми слюдяными кусочками, он казался обжитым, как чей-то любимый дом. Пахло здесь воском, опилками, рассыпанным по полу, ладаном, свечным нагаром, сухими травами еще будто бы, лампадным маслом. Крошечные огоньки горели тут и там, с икон, скромных, темных, без позолоченных нимбов и окладов, на Касю смотрели святые, строгие, но добрые. Она нашла и Серафиму, и Христофора, и Катерину, и Ольгу-заступницу.

— А хочешь ли чаю, дитя? — спросил у нее отец Илья.

Он сам походил на одну из этих икон: блаженный старец со взглядом ребенка, ласковый к прихожанам.

— Хочу.

— Тогда угощу тебя, но сначала… Этот ко мне просто так не приходит, а значит, случилось что-то. Ну, что? Рассказывай, колдунишка, не томи, а я пока работать буду. Скоро служба большая. Где святая вода, сам знаешь.

Тонда подвел Касю к большой бадье с водой, стоящей в углу у стены. Черпачок лежал на краю, его даже не прикрепили ничем — не боялись, что кто-то решит украсть.

— Выпей и умойся, и руки сполосни. Лей прямо на пол, — велел Тонда, и Кася подчинилась.

Вода была ледяной, вкусной, такой вкусной, чистой, свежей, сводящей зубы холодом. Кася сделала глоток, другой, выпила все, что зачерпнула, и потянулась за добавкой, но увидела взгляд Тонды — и отдала черпак ему.

— Беда случилась, отче, — сказал тот, хлебнув воды. — Нежить рядом прошла, девку задела. К тебе приведут — ты знаешь, что делать, но людей не пугай. Не хватало еще, чтобы напугались и озлобились.

— Вон оно что… — отозвался отец Илья.

“Шорх, шорх” — сказала его метла.

Кася задумалась, как так оказалось, что священник пустил в храм колдуна, говорит с ним, как с приятелем, еще и чаи пить зовет. Должен же был прогнать — той самой метлой, которой сейчас опилки в совочек собирал.

Отец Илья вывалил опилки в ведро, которое вынес за дверь, на лесенку.

— А откуда у нас нежить-то взялась, а, колдун? — спросил он — уже по-деловому, без этой его полудетской-полустарческой благости. — У нас же уговор был, помнишь?

Тонда вздохнул.

— А вот это, отец Илья, как раз и есть та беда, которая случилась с Катаржиной.

Отец Илья посмотрел на Касю и ей показалось, что сейчас он свое предложение почаевничать назад заберет.

— Что же… — потер он бороду длинными, почти паучьими пальцами. — Что же, что же. Сам сказал, что бог велел нам ближнему помогать и милосердие проявлять, от слов не отступлюсь. Чего хочешь от меня, колдун Тонда? Благословения, али серебряный крест тебе одолжить снова? Он тяжелый, — подмигнул священник Касе. — И от нечисти защитит, и от лихого люда, ежели по темечку правильно ударить.

* * *

Жил отец Илья один, без семьи, даже кота или пса у него не было. Маленькая избушка, новая, свежим срубом пахнущая, стояла недалеко от кладбища — с крыльца могилы видно.

— Раньше тут землянка была, — сказал отец Илья Касе. — Долго в ней жил, хорошо было.

— Пока лихоманка тебя чуть не забрала, — проворчал Тонда.

— Плоть — тлен, — ответил священник, отворяя дверь — она не была заперта, только прикрыта.

— А как же забота о теле, богом данном? — ехидно спросил колдун, заходя за ним в темную утробу избы.

Здесь было теплее, чем снаружи, но не намного.

Отец Илья ничего на ехидство не ответил. Он открыл печную заслонку, поворошил кочергой угли, мерцающие алым, цокнул языком:

— Сейчас вот и позаботимся. Чаю попьем, пирожки у меня еще были. С брусникой. Давай, колдун, подсоби, принеси дровишек. А ты, дева, стол протри пока, негоже за грязный садиться. И лучинку бы зажечь, а то мрак такой…

Он не приказывал, даже не просил, а будто бы направлял — и сложно было его ослушаться. Кася зажгла лучины на светце, протерла стол тряпицей — не был он грязным, зря отец Илья наговаривал! Она взяла с печуры прикрытую рушником — ах, что там была за вышивка, дивные, дивные цветы! — корзину, в которой лежали ржаные пирожки с ягодами, свежие, а запах, запах! В животе заурчало.

— Что, дева, голодна? — хитро спросил отец Илья.

— Очень! — ответила Кася.

— Знамо дело! Колдунство-то сил немало отбирает, — он почесал бороду, покачал головой. — Садись давай!

— А вы откуда знаете? Ну, про колдунство?

И про то, что она, Кася, сегодня колдовством занималась. Тонда ему ничего не сказал, но отец Илья сам понял: по тому, как они оба в храм пришли и святой водой с себя то колдунство смывали.

— Я много чего, дева, знаю, много вижу, — священник сел на лавку напротив Каси. — И за то, что с душегубцем-духом дружбу водишь, ругать не буду.

Может, он и хотел еще что сказать, но отворилась дверь — вошел Тонда с дровами, красный весь, растрепанный.

— Принимай работу, — сказал он, сваливая дрова у печи и вытирая со лба пот. — Дня на два тебе наколол, батюшка Илья.

— Вот славно, славно! — священник сложил ладони, прижал к сердцу. — Отработал помощь, значит.

— Отработал, — усмехнулся Тонда и начал разводить огонь.

Вскоре они пили чай — у отца Ильи был правильный, черный, привезенный с ярмарки, крепкий и терпкий. От этого чая пахло домом, и Касино сердце сжалось от тоски. Пироги оказались вкусными, пусть и подсохшими слегка. Кася съела три, сама удивившись, как в нее влезло, съела бы и четвертый, но совесть запретила. Тонде совесть не мешала и за пятым потянуться.

— Значит, говоришь, нежить… — пробормотал отец Илья, когда они наелись.

Он сидел, хмурый, как мокрая галка на заборе, и постукивал своими длинными, как паучьи лапки, пальцами по столу.

— Упырь, — отозвался Тонда и откусил еще пирога. Жевал он молча, потому и говорил коротко и мало. — Видать, невесту себе искал. Запасную. Раз Катаржина его прогнала.

— Упырь… — пальцы прошлись по дереву: тук-тук-тук. — Невесту искал, — тук-тук-тук-тук. — Еще придет?

— Кто ж его знает, — ответил Тонда. — Лежка у него не тут.

— А где?

— Где-то на землях Мстиши Волчка.

— Далековато, — простучали пальцы по слогам. — Прыткий упырь, лихой, я бы сказал.

— Да просто научился упыриными тропами ходить, — отмахнулся Тонда. — Но если придет, то снова к ней, — он кивнул на Касю. — В этот раз не упущу его, обещаю.

Отец Илья покачал головой:

— Что ж ты, колдун, сплоховал-то?

— Не успел…

Тонда не огрызнулся, нет, но Кася почувствовала в его голосе злую горечь. И еще почувствовала стыд — уже в себе. Ее же вина, ничья больше, что Богдан чуть девицу не загубил.

— Может, его невесту ему отдать? — спросил вдруг отец Илья.

— Как — отдать? — выдохнула Кася.

Тонда тоже поднял на священника недоуменный взгляд.

— А вот так, — сказал отец Илья и сцепил свои длинные пальцы домиком. — Оставим ему Катаржину, пусть забирает. Там и успокоится. От нас отстанет.

Тонда покачал головой:

— Хрень полную несешь, батюшка, — сказал он сквозь зубы. — А как же милосердие? Человеколюбие? Сострадание?

— Всем сострадать нельзя, — сказал священник. — Я о своей пастве забочусь. Не хочу, чтобы их нежить по одному перегрызла от злости и голода. Ты чего не ешь, дева? — он посмотрел на Касю — и не было понятно, шутит он сейчас или вправду хочет отдать ее Богдану. — Кушай, сил набирайся. А то придет ночью твой суженый, а ты не готова. Ни любви ему дать не сможешь, ни по лбу кочергой.

— Дурно шутишь, отец Илья, — покачал головой Тонда.

— А что остается? Дурная шутка лучше горьких слез. Но ты подумай, — добавил отец Илья. — Может, не гнать надо мертвеца, а приманивать.

— И крестом по темечку? — спросил Тонда — и тоже не ясно было, шутит он или нет.

А даже если и шутил — Касе смешно не было.

Разговор на том стих, как если бы ветром свечу задуло. Неуютно стало, пакостно на душе. Кася хотела было тронуть Тонду за рукав, спросить, что дальше делать, но не успела.

— Ну ладно, — примирительно сказал отец Илья и встал. — Отдохнули и хватит. Пойдем, покажешь мне болезную деву.

* * *

Кася снова спрятала косу под шапкой и закуталась потеплее. Вроде недолго у отца Ильи гостили, а уже далеко за полдень перевалило, солнце к закату ползло, золотом окрасило мир вокруг.

Прошли мимо кладбища, спустились по холму — и поднялись по другому. Щетинился лес острыми еловыми кронами, вились над ним черные точки птиц. Дым над избами чуть клонился набок от ветра, на севере виднелась темная низкая туча.

— Буря будет, — сказал отец Илья. — Надо вам домой собираться.

— А если остаться? — спросила Кася.

— А где вы останетесь? — сощурился священник. — В храме задницы морозить? В дом-то вас не пущу и другим не разрешу, приманите еще вашего мертвеца.

От его слов стало холоднее, чем от зимы вокруг. Касю будто промозглым, дующим от реки ветром мазнуло, таким, от которого до костей продрогнуть можно и кажется, что сам вот-вот ледяной коркой покроешься.

— В хлеву или в овине, — ответил Тонда. — В бане, наконец. У бани свои хозяева, меня — и мое, — добавил он, покосившись на Касю, — и от мертвеца сберегут, и от дурного люда.

— Ну, сам смотри, — хмыкнул отец Илья. — А я за своим смотреть буду.

Посреди белого зимнего поля был он похож на большого хорька — тонкий, в черной сутане и выцветшем, потертом тулупе поверх.

Касимиру оставили в доме у травницы-ведьмы, но они до него дойти не успели. У дома старосты собралась толпа, мужики, в основном, и пара баб. Там стояли сани, те самые, на которых Вейко забирал Касю и Тонду с мельницы, и сам Вейко тоже рядом был.

— О, знахарь тут! — воскликнул он со странной, неприятной радостью. — И отец Илья тоже. Стойте! — Вейко замахал руками. — Не надо никуда идти — сами пришли!

— Ну как чуяли!

— Слава богу!

— Отец Илья, смотри-ка, любезный наш. Не с Порожков ли этот?

У крыльца дома на рогожке лежал кто-то. Кася присмотрелась, охнула: мертвец там лежал — тело человека, заледеневшее, страшное в этой своей скованной стужей смерти. Промерзлый кусок плоти, с белой до синевы кожей и слипшимися в сосульки волосами, с инеем на одежде — странно легкой для зимы, будто вышел из дома ненадолго — и так и встретил свою смерть в рубахе и безрукавке, даже без шапки. Босые стопы, выглядывающие из портков, были синюшные, с потемневшими ногтями.

И пахло от него… нет, не только смертью и тленом. Тянуло от него нежитью, сырой могилой, мерзлой землей, запредельным холодом. Слабо тянуло, как будто прицепился этот запах к мертвецу, как чертополох к подолу. А мертв ли он? Кася пригляделась — так, как умела теперь, по-ведьмински: мертв, как есть мертв, мертвее некуда. Но неправильным, немертвым все равно пахло и от этого на душе становилось паскудно и тошно.

Или, может, ей чудится этот запах?

— А вот, значит, и мертвец, про которого твой черт говорил, — прошептал Тонда так тихо, чтобы слышала его только Кася.

А у Каси дыхание перехватило, сердце в груди забилось так, что в горле отдавалось, и губы обожгло ужасом. Она стояла и смотрела, глаза от холода слезились, вода по щекам текла, с подбородка капала, а Кася даже вытереть ее не могла.

— Что же… что же делать-то? Что делать? — шептала она.

Казалось ей, что сейчас отец Илья укажет на нее своим длинным пальцем, скажет, мол, вот она — не убивица, но та, из-за которой человек этот умер, хватайте ее, отведите в лес — пусть жених забирает невесту.

Вроде было такое когда-то, что деву выдавали за лесного хозяина, давно, до того, как господь бог на землю пришел. А есть ли места, где бога не знают? Есть, должны быть — солнце-то не во все уголки заглянуть может, не везде его лучи проникают, так и бог…

— Катаржина, — дернул ее за рукав Тонда. — Кася, ты чего?

А вокруг шептались, и никто на Касю не смотрел. Все говорили о мертвеце, о замерзшем пьянице, уснувшем в сугробе, звали его как-то — не то Увар, не то Усман, не то по-другому, сетовали судьбу, про жену его говорили — и вроде не жалели, а радовались за нее, что сбросила с шеи бремя порченого замужества. И никто не показывал на Касю, никто ее не обвинял.

— Это Богдан? — шепотом спросила она. — Это он сделал?

— Может, — не стал отрицать колдун. — А, может, и правда замерз по пьяному делу. Или…

— Или что?

— Или кому другому попался. Думаешь, только упырь твой до человечьего тепла охочий? Ох, Кутжа, — он назвал ее выдуманным именем — вдруг услышит кто? — и улыбнулся слабо. — Много в мире охотников таких есть…

Вейко оказался рядом, Кася не заметила даже, как он подошел.

— Вот совпадение, да? — спросил он. — Может, он Каську и напугал?

Вейко был по-нелепому весел, будто выдавливал из себя эту веселость, натужную, неуклюжую. Он улыбался, глаза его бегали по сторонам, и за этим всем прятался страх — у страха тоже был запах, Кася его почуяла и знала откуда-то, что это он и есть.

Она моргнула, тряхнула головой.

Солнце скатилось почти к самой кромке леса. Золотой предзакатный свет начал затухать, сменяться сумерками, сизыми, как перо горлицы.

— Вы у нас останетесь, а, знахарь? — спросил Вейко.

Касе показалось, что они еще о чем-то говорили, но она не слышала, пропустила, думая о своем.

— Надо бы к себе, — ответил Тонда.

Он хмурился.

— Эх, на меня не надейся, — вздохнул Вейко с честным, искренним сожалением. — По темноте через твой лес не поеду. Может, все же у нас?

Тонда покачал головой.

— Придумаем что-нибудь. И это, Вейко, — он наклонился к мужику. — Ночью своих не выпускай.

— А что, правду говорят, что нечисть… — удивился Вейко.

— Брешут, — отрезал Тонда. — Но время такое, сам знаешь. Лучше дома посидеть, чем тени своей испугаться — и умереть от страха. Пойдем, Кутжа.

Он потянул Касю за рукав в сторону, подальше от толпы. Их исчезновения никто не заметил, кроме Вейко, даже отец Илья и тот — не обернулся. И хорошо, подумала Кася. А то сказал бы еще раз про то, что надо ее Богдану отдать.

Вот же! А еще священник! Таким славным показался в начале, и вот на тебе!

Она злилась, конечно, но злость эта мешалась в Касином сердце с чувством вины — и за ту, другую Касю, и за погибшего в сугробе, и за ряженого, который тоже мертв, наверное, и за бабушкиного пса… И много еще за кого, потому что, думала она, не только же здесь Богдан побывал. Не только Касимиру нашел.

А вот если поставить ее, Касю, напротив мертвеца-Богдана и спросить: сама к нему пойдешь или за себя другую девку отдашь? А если сестру свою отдать надо?

Ох, даже думать страшно!

Кася вздрогнула и подумала о другом. О том, что Демьян говорил: что если закопать Богдана по правилам, если приковать к сырой земле колдовством ли, деревянным колом, он все равно не упокоится до поры. Будут тьма и голод его мучить. Будет Богдан он лежать и маяться, когтями землю скрести.

Тошно, противно стало Касе. Касимиру-то они вылечили, расколдовали, а Богдана никто спасать не придет.

“Холодно в чужой земле лежать, Касенька”.

Кася тряхнула головой.

— Мы домой? — спросила она, поглядев на Тонду снизу вверх.

Тот устало вздохнул и посмотрел вперед — туда, где зимняя дорога убегала в почерневший лес.

— Надо бы. Один бы я легко пошел, Катаржина, но вдруг и вправду твой жених за нами увяжется? Да и тебя на руках нести, если умаешься, я не смогу.

— Ну так я понесу, — раздался рядом голос — знакомый и незнакомый.

Крепкий невысокий мужичок возник из ниоткуда и встал перед ними. Был он широк в плечах, будто прятал что-то в рукавах тулупа, распахнутого на груди. Густые брови нависали над глубоко запавшими глазами, темными, и не поймешь — есть ли там глаза вообще или темнота одна. Шея была голой, голова — непокрытой, из рукавов торчали большие, сильные ладони.

— А лучше поедем с ветерком на моих санях. Что, не узнали? — черт расхохотался и стал обычным собой — хмурым чернявым мальчишкой.

— Демьян! — вырвалось у Каси как-то слишком радостно.

— Я это, я, — черт вернул себе облик широкоплечего мужика. — Понял, что долго вас нет, и решил проверить, все ли хорошо, а оно не хорошо. Ну что, колдун, не побрезгуешь на моих санях прокатиться?

Он заломил темную бровь, усмехнулся — проступило сквозь человеческий облик черное, страшное.

— А чего ты за это хочешь? — спросил Тонда спокойно. — Не серебром же тебе платить за извоз.

— С Катаржиной-свет мы сами сочтемся, — Демьян подмигнул ей. — Она мою цену знает. А от тебя я попрошу малости: позволь в избе сегодня ночевать, а не в бане мыкаться. Лавка там узкая, а у меня кости старые, ты не смотри, что я мальцом хожу — годиков мне мно-о-ого.

Кася вспомнила, как больно было, когда черт сожрал кусок ее души, поежилась, но кивнула.

Лучше так, чем… чем стать куском ледяной плоти.

Тонда думал чуть дольше, качал головой, будто норовил рассмотреть Демьяна со всех сторон. Черт терпеливо ждал, скрестив на груди сильные руки.

— Ладно, черт, по рукам, — согласился, наконец, Тонда. — Но с условием, что в доме моем вреда не причинишь ни мне, ни тем, кто мне служит и помогает.

— С-с-соглас-с-сен, — прошипел Демьян в ответ — и они ударили рукой об руку.

Кася подумала, что он подхватит их обоих и понесет по небу, как тогда ее, но Демьян рассмеялся на это:

— Это тебя одну я так унести могу, а вас двоих — не сдюжу. Нет, Кася, все проще, мы на санях поедем.

— А где ты их возьмешь?

Солнце уже задело боком острые еловые верхушки. Туча на востоке закрыла часть неба, запад же алел и золотился. Ни звезд, ни луны видно не было.

— А вот сейчас увидишь!

Демьян свистнул — громко, сильно, и будто порыв ветра налетел. Зашелестели елки, зашумели, посыпались с деревьев мелкие веточки, пригнуло дым почти к самым крышам. Поднялся снеговой вихрь — Кася закрыла лицо от острых снежинок, а когда открыла — стояли перед ней сани такие красивые, какие она представить себе не могла! Блестели серебром, искрились снегом, были тонки — куда там каретке Аники-Вельгемины! В санях была пара коней — тонконогих, белогривых. Кони прядали ушами, били копытами, будто ждали, когда же, когда они тронутся в путь!

Один обернулся — и Кася поняла, что не знает: красиво ей или страшно.

Зубы у коня были острые, глаза горели красным, ноздри раздувались зло.

— Ну что, Кася, с тебя плату сейчас возьму. Садись!

Дзынь — и дернуло ледяным холодом сердце, и стало больно и горько, а потом они с Тондой сели в сани, ледяным ветром по лице хлестнуло — и Кася забыла про боль и горечь, потому что было ей и страшно, и красиво, и хорошо.

Глава третья: Смерть

Быстрее ветра летели Демьяновы сани, легче снега неслись вперед, беззвучно — только в ушах свистело от лихого бега, да шелестело рядом крошево льда. Белые кони не касались земли копытами, не звенели на их сбруе бубенцы, не вскрикивал злой хлыст. Молчал возница, молчала Кася, крепко держась за поручень одной рукой, а другой — за Тонду. Даже сквозь рукавицы проникал холод, впивался в кожу острыми своими зубами.

Колдун тоже тихо сидел, низко, почти на дно саней сполз и затаился. В темноте, разбавленной призрачным светом, Кася видела его хмурое лицо.

Сама она не знала, бояться ли ей. Да, страшно было на чертовых конях ехать — и быстро так, голова кружится. Мимо леса, вдоль реки, застывшей подо льдом, по холмам и полям — прочь от темной снежной тучи, идущей следом, дальше и дальше мчались колдовские сани, белые сами, с возницей черным, страшным.

Звезды на небе мигали, алело у кромки небес — там закат догорел и остался последний отблеск, тонкий, как порез.

Непогода все же нагнала их совсем близко к мельнице и дому. Туча закрыла небо, звезды исчезли совсем, стало темно-темно и пошел снег. Его хлопья, мягкие, крупные, падали густо, как будто бы на черном небе кто-то перины взбивал. Снег облепил лицо, набивался в ноздри, Кася глотала его ртом, смаргивала с ресниц. Ей казалось, что она тонет в снегу, захлебывается им, и весь мир стал — снегопад, и сани замедлились, а потом и вовсе остановились.

— Приехали! — сказал Демьян и спрыгнул с козел.

Черно-белая тьма вокруг была непроглядной. Кася вывалилась из саней в сугроб, закашляла, замотала головой. Рядом точно так же вывалился Тонда.

— В самую гущу попали! — сказал Демьян весело.

— Спасибо, черт, — сказал Тонда.

Он развернул Касю туда, где сквозь снегопад проступала черная тень избушки, и подтолкнул вперед.

Черт поклонился.

— Коней сейчас отпущу, — сказал он. — Вы идите, идите. Нет рядом вашего мертвеца, он наелся — и спит сейчас в своем лежбище.

Тонда держал Касю за рукав, а она едва ноги переставляла. Дыхание сбилось — и от быстрой езды, и от этого снега, лезущего в рот, и от того, как тяжело было идти сквозь него. В темных сенях Кася привалилась к стене, тяжело дыша. Она отряхнулась — и все равно потом, когда уже растопили печь, когда поползло по избе тепло, с тулупа и портов натекли лужи.

И коса промокла, и ворот рубахи, и рукава.

— Колдовская, что ли, буря? — спросила Кася у Тонды.

Тот недоуменно на нее посмотрел.

— Нет, с чего вдруг? — и поставил греться воду.

Домовой ходил вокруг них, принюхивался, фыркал, ворчал. Был он то котом, то старичком, то и вовсе казался ожившей грудой тряпья.

— Лезь на печь, переоденься в сухое, — велел Тонда, и Кася послушно сделала, о чем просят.

Надела она свою одежду — ту, в которой сюда пришла, расплела косу, чтобы просохла быстрее, и забилась на полати. Из носа текло, сердце стучало в груди, билось быстро-быстро, и колотила Касю мелкая дрожь — и от страха, и от холода, и от усталости. В теплом углу, среди сухих трав, Кася пригрелась, успокоилась, задремала.

Она слышала, как стукнула дверь, как заходили внизу, засуетились, заговорили, как шипел домовой — все слышала, но не могла глаз открыть. Неглубокая дрема превратилась в крепкий сон, утянула Касю в себя. Вроде звал ее Тонда, спрашивал о чем-то, но Кася и глаз не могла открыть, не то, чтобы ответить. Она свернулась клубочком, натянула покрывало до носа — и уснула, как в черноту провалилась.

А потом открыла глаза — и поняла, что изба стоит тихая-тихая, темная-темная, глубокая ночь уже, все спят. Тонда дышал мерно и глубоко, потрескивало в печи, шуршало по углам — мыши ли, нечисть домашняя. Домовой помалкивал, то ли уснул, то ли прятался ото всех.

И в голове так же тихо было. Кася сама удивилась тому, как стало ей спокойно после сна, будто и не случилось ничего — ни гонки сквозь снежную пелену, ни мертвеца в деревне, ни черноты, жрущей Касимиру, ни отца Ильи, ни злых его шуток… Шуток ли? И вина, которую Кася чуяла за собой, не царапалась, просто была — и все, и рядом с той виной, рядом с тоской и жалостью зрело решение.

А еще очень хотелось пить, поэтому Кася слезла с полатей, неуклюже, потому что сонное тело было тяжелым и будто чужим. Она наощупь подошла к бадье с ковшиком, стоящей у печи, зачерпнула, напилась жадно — стук дерева о дерево, плеск и собственные глотки казались ей слишком громкими среди благостной, спокойной домашней тишины.

За печной заслонкой щелкнуло и треснуло, Кася вздрогнула, обернулась. Темнота не была непроницаемой, глаза привыкли — и Кася увидела, что за столом сидит кто-то, черный, высокий, тонкий не по-человечески. Рога его в потолок уперлись, руки длинные вытянул по столу, сцепил пальцы в замок — и сидел, будто ждал чего.

Кася моргнула, думала — как почудилось, так и исчезнет, но черный, страшный, рогатый не делся никуда, так и сидел. Только еще больше будто бы стал: уже не рога, уже плечи в потолок уперлись, ноги из-под стола вытянулись, когти по полу заскребли.

— Демьян? — позвала Кася.

Черный, страшный, рогатый не ответил, только вздохнул — горько так, почти по-человечески, и начал уменьшаться, втягиваться, пока не стал тем Демьяном, к которому Кася привыкла, хмурым мальчишкой.

— Не спится, госпожа Катаржина? — спросил он.

— Не спится, Демьян, — ответила Кася и подошла ближе.

Даже не споткнулась ни обо что, только коленом о лавку задела и зашипела от боли.

— Тихо, а то колдуна разбудишь, — сказал Демьян. — Ну, чего подскочила? Решилась на что?

Да, могла бы сказать Кася, решилась, но сказала другое:

— А ты с чего взял, что решилась?

— Не ехидничай мне тут, дева, — усмехнулся черт. — Что я, дурак? Я лицо твое видел, душу твою ел, а душа твоя смердит, как прогорклое масло, тьфу, жрать противно! — он сделал вид, что сплюнул. — Все вина да жалость! Что, поверила попу? Дурака этого послушала? Решила, что лучше помереть от упыря самой?

— Нет, — ответила Кася сквозь зубы.

И подумала: а он-то откуда знает? Разговоры в поповской избе подслушивал?

— Вот так да-а, — протянул Демьян. — Правильно сделала, что не поверила.

Они помолчали. Тонда на своей постели перевернулся, пробормотал что-то во сне.

— Но все равно решилась, — сказала Кася.

— Я весь внимание, — ответил Демьян и подался ближе. Локти на стол поставил, кулаками щеки подпер.

Замерцал весь, проступило сквозь личину хмурого мальчишки другое чертово лицо: красивого парня, чернявого, темноглазого, с лихим изгибом бровей и серьгой блестящей в ухе.

Кася моргнула — нет, померещилось будто.

— Помнишь, что ты про Смерть говорил? — сказала она.

— Помню, — ответил черт. — Что, встретиться хочешь и за женишка своего спросить у нее?

— Хочу, — ответила Кася. — Хочу, чтобы он совсем умер. Упокоился, а не маялся. Поможешь?

Демьян ответил не сразу — рассмеялся тихо, очень довольно.

— А чего бы не помочь-то? Я же черт, Кася. Мы, конечно, в грехах и паскудствах первые помощнички, но ради тебя я и на доброе дело пойду. Только сама-то ты готова?

Касе снова показалось: он поменялся, уже не мальчишка перед ней сидит, а парень тот чернявый, что он ловкий, юркий, как ласка, хитрый и недобрый. От такого подальше держишься, пока гуляете или пляшете, и не потому что матушка не велит — потому что сама боишься. Вот улыбнется — и ноги подкосятся, колени задрожат.

— К чему готова? — спросила она.

— К смерти, Кася. Помнишь, что я говорил?

— Что умереть надо. Немного.

— А это грех, Кася, когда прежде смерти, по судьбе написанной, умирают, да еще и сами себе в том помогают. И желай я тебе зла, я б тебя к тому толкал, но я тебе зла не желаю.

Кася задумалась, но ненадолго.

— А есть ли кто, кроме Смерти, кто помочь бы мог? — спросила она.

Злые мальчишеские глаза блеснули будто бы довольно, гордостью за нее, за Касю, загорелись.

— А есть, конечно, — сказал он. — Много в мире сил есть, чтобы помощи просить. У чертей, например. Есть у меня могучие братья, только ты им, Кася, на один зубок. Вовек не расплатишься за то, что попросишь.

Кася промолчала, а Демьян продолжил:

— У колдунов великих, которые посильнее будут что Тонды, что Жданы, что Мстиши Волчка... У предков своих еще можно…

— У святых, — продолжила Кася. — И у Бога.

Демьян усмехнулся:

— Ну, иди, попроси, — сказал он ехидно. — Отца Илью попроси помочь, с упырем разобраться в Мстишиных землях. По дорогам походи, старушек-монахинь поищи, поспрашивай, как отмолить заложного покойника, чтобы навеки уснул. Может, успеешь найти кого, пока Богдан тебя не догонит.

Кася смотрела на него волком, хмурилась, губы сжимала. Мало она понимала в колдовском деле, хотела бы вообще не понимать, да ничего не поделаешь, приходится разбираться. А Демьян вздохнул печально, посмотрел на Касю, ласково щурясь:

— Жалостливая ты больно, Касенька. Не выйдет из тебя ведьмы. Ведьме нужно без сердца быть или забывать иногда, что есть у нее сердце, а ты свое запереть не можешь. Большое оно у тебя, горячее.

То самое сердце забилось быстрее от этих слов.

— А к смерти надо — это потому что Богдан мертв? — спросила Кася дрогнувшим голосом.

Глупый вопрос, конечно, и ответ Кася знала, но смутилась очень и надо было хоть что-то спросить.

Демьян не сразу ответил.

— Потому что она ближе прочих будет, — сказал он сухо. — И в руках у нее — все жизни, а с ними — судьбы людские. Если кто и может долю Богданову переписать, чтобы наверняка, то она да Бог. А до Бога…

— А до Бога далеко, — сказала Кася.

— Верно. Буди своего колдуна.

— Зачем? — не поняла Кася.

— А затем, что он со смертью договариваться умеет. Из него помощник лучше, чем из меня в этом деле, и опыта побольше. Что? Шрам-то разглядела на шее у него? Откуда такое берется, знаешь?

Кася шмыгнула носом.

— Не знаю, — огрызнулась она, хотя уже поняла.

— Висельник он, Кася, — сказал Демьян. — Почти мертвец. Давай, буди его — и пойдем. Водичка сейчас — блеск, ледяная, темная, самое то, чтобы топиться.

* * *

Тонда был против, но Кася его убедила. Прямо сказала, что если он не поможет — они с чертом все сами сделают, и колдун, вздохнув, согласился.

— А если умрешь? — только и спросил он.

Голос звучал обреченно.

— Значит — умру, — твердо сказала Кася. — И Богдан тогда отстанет. И от меня, и от других.

Тонда покачал головой, мол, не знает он, отстанет или нет.

— Тогда, Кася, запоминай, — сказал он, пока они одевались. — Меня слушаешься — строже матушки, что сказал — то делаешь. Если скажу, что хватит — значит, хватит. Будешь трусить — помогать не стану, Смерть-госпожа трусливых не любит.

Кася вздернула подбородок, мол, не струсит.

— А я ее правда увижу?

— Правда, — сказал Тонда, влезая в валенки. — Как меня сейчас.

— А какая она, Смерть-госпожа?

Колдун помолчал, открыл дверь в сени — потянуло свежим зимним холодом.

— Красивая, — сказал он тихо. — Нет никого ее краше.

И Касе стало боязно еще спрашивать.

Колдун ушел, велев ждать его. Кася на лавке просидела, уже одетая. И жарко должно быть, в тулупчике-то, а нет — колотило, как от холода, и руки дрожали, колени дергались, зубы стучали друг о друга. Тонда когда вернулся — все понял, вздохнул тяжело. Он взял Касю за руку и повел за собой.

Демьян ждал их снаружи, хмурый, маленький и юркий. Буря закончилась. Ночь посветлела, тени были резкими, снег серебрился вокруг и звезды мерцали в небе. Месяц перестал быть месяцем, стал выгнутой половинкой луны — как стертая тонкая монетка-грошик, только не темная, медная, а изжелта-белая, такая светлая, и вокруг нее по черноте небесной лучи расходятся, круги почти радужные.

Мороз кусал Касю за щеки, ласково, игриво, как щенок. Изо рта пар вылетал, снег скрипел под тремя парами ног: скрип-скрип, хрусь-хрусь, свирь-свирь. И в голове от этого порядок был, все по местам встало: и вина, и страх, и решимость.

— Глянь на нее, — сказал Демьян — как будто бы с гордостью. — Ишь, не боится будто бы!

У Каси в груди страх сидел, холодный, как осколок льда. И зубы стучали, и губы дергались.

Тонда промолчал.

У реки, где полынья, воздух был другим, промозглым, влажным. Укусы мороза стали злее. Кася замерла, не зная, что делать дальше: пришла вот, и что теперь? Она оглянулась на черную громаду мельницы, мертвой и пустой, посмотрела на лес, вздрогнула.

— Не бойся, — сказал черт. — Нет тут твоего жениха. Далеко он. Я как его куснул — хорошо теперь чую.

Но Кася о Богдане и не думала, думала о другом. О черной воде, о холоде, о мостках над полыньей. Каково это — нырнуть в прорубь? Бабушка рассказывала, что были такие обряды, далеко-далеко, у полубезбожников: мол, в конце Святок течет отовсюду вода святая, можно хоть из лужи пить — все впрок. И рубят они проруби большие, и ныряют в ледяную воду, думая, что обретут так святость.

А еще бабушка говорила, что правда вода зимой другая течет, что становится она вратами для нечисти — выходят водные духи на лед, танцуют, разбегаются по миру, завлекают путников в темную глубину, реки ли, озера, леса ли — все одно, смерть человека там ждет.

Смерть.

Не потому ли к воде ее Тонда привел, что там, с другой стороны воды Смерть и обитает?

Кася вздрогнула.

— Где окажешься — иди, куда ведут, — сказал Тонда. — Ход я открыл, ждут тебя там.

— А где окажусь? — спросила Кася. Губы едва шевелились и от страха, и от холода.

— В другом месте. Оно не такое, как наш мир, и законы там другие. Ничего не ешь там, ничего не пей. Ничего с собой не бери, даже если давать будут. Повезет — сразу к госпоже попадешь, если не повезет — может, кого встретишь. Вежлива будь, но спуску не давай. Если спросят — говори правду, но схитрить, утаить что — можно. И не бойся никого. Ты в гости к моей госпоже идешь, если сама не сглупишь, не подставишься — никто тебе вреда не причинит.

— Х-х-хор-р-рошо, — выдавила из себя Кася.

А сама думала: а что там, кто там? Кого встретить можно? Русалок? Чертей? Мертвецов? Рыб говорящих? Водяного хозяина?

— Раздевайся, Катаржина, — сухо сказал колдун.

Лицо его было белым, глаза — черными провалами.

— Что? — не поняла Кася.

— Говорю: раздевайся. Одежда воду впитает, на дно утянет. Тогда точно умрешь раньше времени.

Кася судорожно вздохнула и дрожащими руками, заледеневшими пальцами начала стягивать с себя тулупчик, безрукавочку, шапку — коса тут же упала тяжело на спину.

— И косу вот так закрепим, — сказал Колдун и как-то так перехватил шнурочком косу, что та узлом за шеей легла и не мешалась.

Кася сняла обувку, встала на снег — стопы холодом прожгло — и замерла.

Демьян переминался с ноги на ногу, будто смущался. Колдун же повторил:

— Раздевайся. Совсем.

Кася оглянулась на реку и голова закружилась от страха. То, что она задумала, издалека казалось простым, а вблизи совсем другим оказалось. Колючим. Болючим. Темным.

Она осталась в одной рубахе, босые ноги уже немели, ныли от холода. Кася обхватила себя руками, пытаясь спрятаться от мороза и тьмы.

— Совсем, Катаржина, — повторил Тонда.

Как под дых ударил. Кася съежилась, сгорбилась, попятилась к мосткам — и на миг теплее вдруг стало.

То Демьян встал рядом, дохнул на нее сквозь сложенные воронкой руки, и Касю тут же обдало теплом.

Колдун усмехнулся.

— Вот так черт! — сказал он. — За это тоже плату возьмешь?

— Нет, — ответил Демьян. — То я по доброте своей… чертовской. Давай, Касенька, быстрее нырнешь — быстрее всплывешь. И меньше замерзнешь. Реку я так согреть не могу, да и не надо — смерти навстречу надо смело шагать. Осознанно.

На мостках была наледь, она царапала стопы, как острые камешки. Кася подошла к самой воде, все еще в рубахе, себя руками обхватывая. Посмотрела на отражение, бледное, страшное, и решительно рубаху стянула.

О стыде она не думала совсем, только о холоде, жгучем и страшном, который обнял ее со всех сторон. Тело все гусиной кожей покрылось, голова заныла, дыхание в груди застыло будто бы.

— Давай, Катаржина, — донеслось издалека — но Тонда был рядом, прямо за спиной. Он тоже скинул тулуп, стоял в одной рубахе, с голой шеей.

Ох, холодно!

— Я подержу за руку, — пообещал колдун.

Он правда взял ее за руку, крепко и тепло, но Кася его оттолкнула — и с визгом нырнула в черную, искрящуюся серебром воду.

Это было больно, очень. Почти как смерть.

Касе казалось: ей снится сон. Лежит она на речном дне, вокруг нее рыбы спят, русалки-мертвячки, кости чьи-то валяются, а наверху — звездное небо и луна, белая, как череп. Мягко лежать, тепло почти, и дышать не надо, и шевелиться не надо — ничего не надо. Спокойно и хорошо в темной воде, стать бы русалкой — забыть земную долю, спать до весны, а по весне с такими же мертвыми сестрами плясать, петь и людей жрать.

Нет! Нет! Не за тем Кася здесь!

Она мотает головой — бьется о затылок тяжелая коса, шнурком подвязанная, чтобы не мешалась. Не обвилась вокруг шеи, не зацепилась за корягу, не погубила Касю.

Кася кричит — и крик выходит изо рта пузырями воздуха.

Тащит Касю течение, будто руки чьи-то — сильные, холодные, десятки этих странных рук трогают Касю, шумит в ушах — как песня слышится, и понимает Кася — то духи водные за ней пришли, подхватили, понесли куда-то, куда людям живым хода нет.

“Не дыши”, — шепчут ей, и Кася не дышит.

“Не бойся”, — говорят, и Кася не боится.

“Не бейся”, — приказывают, и Кася отдается чужой воле, не злой, не доброй, и воля эта — руки, руки, плавники, перепончатые лапы, серые крылья — несет ее под водой, дальше и дальше, пока вода не заканчивается и не встает Кася на сушу перед высокими воротами.

Одета Кася в сеть рыбацкую, с колокольчиками, как в платье, на плечах — плащ из перьев гусиных накинут, вокруг шеи бусы обвились, все из косточек мелких, из ракушек и блестящих камушков. Вода — руки? пальцы? когти? — расплела ей косу, от того и волосы распущенные лежат, а в них водоросли запутались.

Заходит Кася за ворота, со столбов на нее черепа щерятся — и человеческие там, и звериные, и еще чьи-то, будто слишком маленькие для человека, или слишком большие, или рогатые, или с зубами страшными. Темно кругом, как в зимних сумерках, под ногами — серая трава, мягкая, как шелк, в небе — тучи клубятся, а впереди — высокий терем, и Касе туда надо, внутрь.

К хозяйке ей надо, к той, что в тереме сидит.

Вот Кася и идет, куда велено идти, и нет в ней ни страха, ни сожаления, ничего — только колокольчики звенят, да рыбья косточка на бусах колется, чешется от укола шея. И в мыслях так же: знает Кася, что забыла что-то, силится вспомнить, а все никак, вот оно, забытое, и колет ее. Вспомни меня да вспомни, а что вспомни?

Имя свое — помнит, а что за тем именем?

Пустота одна.

Поднимается Кася по ступеням, заходит в терем. Тьма вокруг стоит — хоть глаз выколи. Ставни все закрыты, ни огонька не горит, ни лучинки. И будто нет никого, пусто. Колокольчики на Касе звенят — вот и все звуки. Может, и нет никакой хозяйки тут?

Стоит о том подумать — и раздается смех, рассыпается вокруг серебром, нежный, звонкий.

— Ты смотри! Гостья! Нечасто у меня гости бывают — да еще и живые, вот так да! — проскрипел чей-то голос. — Ты не бойся, иди, Катаржина. Я тебя жду. Прямо да прямо, — подсказали Касе. — И по лесенке выше, вот так.

И Кася идет, поднимается: скрипят ступени, звенят колокольчики, шелестят перья, колется косточка. Наверху отворяется дверь — Кася заходит внутрь — и вспоминает все, что было, и саму себя.

* * *

Скрипула дверца, приоткрылась, запахло жженой землей и воском. Кася в дверь вошла и ахнула — оказалась она в пещере, а вокруг — свечи, и свечи, и числа тем свечам нет. И в храме Кася столько свечей не видала!

— Здравствуй, Катаржина, — сказал голос рядом.

Тот самый — скрипучий, страшный. Было в нем карканье ворона, и скрип ржавых петель в брошенном доме, и тот звук, с которым лопата в мерзлую землю вгрызается.

Кася вздрогнула, обернулась к тому, кто говорил.

Стояла перед ней сгорбленная старуха, высокая, даже сгорбившись с саму Касю ростом была. Темнота что лохмотья старуху укутывала, костлявая рука держала навершие сучковатой палки. Лица не разглядеть, спрятано лицо, и хорошо, что спрятано, подумала Кася.

Обманул Тонда — не красивой госпожа Смерть была, страшной.

— И тебе не хворать, госпожа моя, — ответила Кася, как полагалось.

Смерть рассмеялась.

Смех этот был глухим, сиплым, похожим на кашель.

— Мне-то хворь не грозит, — сказала Смерть и наклонила голову набок. Темнота зашевелилась. — Пойдем, Катаржина. Осторожнее только, не обожгись!

Смерть поманила Касю за собой, по узкой тропке между огней. Под ногами был не то гладкий камень, не то притоптанная земля. Сколько ни вглядывалась Кася в темноту, не видела ни стен, ни потолка. Свечи стояли везде — на камнях, на уступах, на ступенях, ведущих наверх. Как цветов на лугу летом — столько здесь свечей. Одни ярко горят, другие — мерцают, третьи расплылись, истаяли до основания, едва держится огонек на фитиле.

— Это жизни людские, — сказала Смерть, хотя Кася только подумала, но не спросила.

— И моя тут есть?

— И твоя есть, — ответила Смерть. — Хочешь посмотреть?

— Нет, — сказала Кася, — не хочу.

— Правильно, — сказала Смерть. — Нечего такое знать. Если много тебе осталось — истратишь жизнь попусту, если мало — бояться будешь, а не жить. А жизнь проживать надо, не то будешь хуже, чем ходячий мертвец.

Кася вздрогнула.

Смерть обернулась, взяла ее за руку — запястье холодом пронзило — и повторила:

— Пойдем, Катарижина, — и добавила еще: — Нельзя тебе здесь долго стоять, беда будет.

Они прошли сквозь ворота — и оказались в богатой горнице.

Было бы тут хорошо, уютно, тепло, если бы не чувство, что что-то не так. Стены деревянные росписью украшены, вроде птицы-звери сказочные и цветы, а как всмотришься — оскаленные рожи на тебя глядят. Вроде просторно: большая горница, стоит в ней только ткацкий станок, стол с лавками да пара сундуков, а кажется, что стены на тебя давят. Вроде и светло — и лампадки горят, и светец, а все равно кажется, что все расплывается, все тенями окутано.

На столе лежала скатерка серая.

— Садись, Катаржина, — велела Смерть и указала на лавку у стола.

Кася села осторожно, замерла, дышать боялась.

Смерть стукнула клюкой об пол, метнулась тень, появился на столе поднос, а на подносе — кровавый кусок мяса.

— Угощайся, Катаржина, — прохрипела Смерть и села напротив.

Кася посмотрела на это мясо, свежее, будто только забили корову, покачала головой:

— Благодарю, госпожа моя, но не хочу.

Она боялась, что сейчас ей скажут: как ты смеешь от угощения отказываться, Катаржина?

Но Смерть того не сказала. Она снова клюкой об пол ударила — и перед Касей появилось другое блюдо, поменьше, салфеткой накрытое.

— А так, Катаржина? Угостишься?

Кася сняла салфетку и медленно выдохнула. Рот слюной наполнился от того, что под салфеткой лежало: и перепел жареный, и грибы печеные в сливках, и хлеб свежий, ноздреватый, с ароматной хрустящей корочкой, и моченая клюква, и пирог рыбный… Кася вздохнула, сглотнула слюну.

— Нет, госпожа моя. Спасибо, но не голодна я.

Смерть откинула темные лохмотья с лица, посмотрела на Касю. Глаза у нее были белыми, как у Богуславы. Губы, изъеденные старческими морщинами, но все еще яркие, багровые почти, растянулись в улыбке, показались зубы.

Жемчуг, а не зубы!

Нет, у Смерти зубы были не ведьминскими, обычными, но крепкими и ровными, будто бы и не старуха перед Касей сидит, а молодая девушка.

— Пра-а-а-авильно, Кася, — протянула Смерть. — Пра-а-авильно.

И махнула рукой.

Тут же в нос ударил зловонный запах разложения и Кася чуть не отбросила от себя блюдо с угощением: все оно кишело червями, хлеб заплесневел, еда черной стала. Касю едва не вывернуло от этого.

Смерть стукнула клюкой — и блюдо убрали.

— Я все равно ужинать буду, — сказала Смерть и запустила костлявые пальцы в мясо. — А ты рассказывай, с чем пришла? О чем просить будешь?

— А откуда ты знаешь, госпожа моя, — спросила Кася. — Что я просить буду?

— Так вы все ко мне идете просить, когда с жизнью своей не справляетесь. Одни покоя просят, другие — помощи. Вот, как ты.

Она ела мясо, отрывая его кусками, кровь текла с пальцев, кровь капала на стол. Кровью окрасились губы, зубы, подбородок. Смерть ела — а Кася смотрела.

— За мной мертвец ходит, — сказала Кася. — Темное колдовство его в мире держит. Хочу, — сказала Кася. — Чтобы не просто отстал он, а упокоился.

— Ты же ведьма, Кася, — сказала Смерть, жуя кусок. — Чего сама не отвадишь? С мертвецом ходячим разговор простой: вниз лицом в могилу и железным штырем сквозь сердце. Накрепко это его к земле привяжет, будет вниз рыть, пока до чертей не докопается.

— Так человек же он, — сказала Кася. — Был человеком. Нет, не хочу так. Хочу, чтобы умер, упокоился. Душа чтобы освободилась.

— Любый твой, что ли? — усмехнулась Смерть.

Из уголка ее губ непрожеванное мясо свесилось. Касю снова едва не вывернуло.

— Любый… был.

Смерть помолчала, пожевала, стряхнула кровь с рук и снова клюкой стукнула.

Убрали мясо, поставили чашу с водой — руки омыть, и полотенце положили — вытереть.

Смерть руки вытерла, на белом полотне кровавые пятна расцвели, что маки.

— Любый, значит, был… Покоя ему хочешь… Что дашь мне за помощь и совет? — спросила она Касю.

— Не знаю, — растерялась Кася. — А что берешь?

— Могу жизнь забрать, могу волю, — Смерть пожала плечами. — Отдашь?

Кася вздрогнула.

— Нет.

— И правильно, — со старушечьим выдохом Смерть встала из-за стола и велела Касе тоже встать. — Пойдем, покажу кое-что.

Они подошли к ткацкому станку. На станке полотно лежало с дивным узором: и птицы там, и цветы, и кости, и черепа, и ветви весенние, и плоды, соком налитые, и звери дикие, и чего только нет. Луна и солнце, звезды и облака, реки и горы — весь мир в узоре заключен, вписан в него ловкой рукой мастерицы. Смотришь — и кажется, что летишь над землей высоко-высоко, все вокруг видишь.

Кася моргнула — все осталось на месте, не исчезло, как морок. Только узор на полотне простым стал: цветы, звери да птицы, синенькое что-то, беленькое, алое и зеленое. А все равно красивый, Кася таких красивых не видела!

Смерть хохотнула коротко и беззлобно, довольная тем, что ее работа нравится, и погладила полотно любовно, обвела узоры пальцами:

— Это, Кася, судьба. Тут и ты есть, и матушка твоя с батюшкой, другие люди. И дорожка твоя ко мне тоже. Не смотри, не разглядишь — маленькие вы слишком.

— Мне, Кася, дела нет ни до зла, ни до добра, ни до того, что вы там себе еще придумаете. Я узор на полотне плету, а в нем — судьбы людские, жизни их и все то, чем та жизнь полнилась. И это узор тот не исправить, как не переписать жизнь, его только продолжать можно. Что сделано — то сделано, что было — то было. Время вперед бежит, за ним не угнаться, от него — не спастись.

Кася разглядела на полотне трех волков, один другого страшнее: пасти скалятся, глаза злые, шерсть торчит, как иглы.

— И что же, — спросила Кася. — Как ты узор положишь — так и сложится жизнь?

Смерть хрипло рассмеялась.

— Нет, Кася, не так, — ответила она. — Наоборот. Вы жизнь свою живете, а я вот, — она указала рукой на полотно. — В узор ее укладываю. Кто красиво прожил — тот красивым цветком расцветет, кто пожадничал, бессмысленно жил — точкой в уголке останется. Вот волки бегут, видишь? Это Мстиши Волчка судьба. Слышала о таком?

— Слышала, — сказала Кася.

— Вот потому и слышала, что большой кусок он в челюстях сжал, не отпускает, подлец! — Смерть хрипло рассмеялась. — Но немного на судьбу повлиять можно. Стянуть правильно нити, подогнать узорчик, кому дорожку открыть, кому закрыть, кому — распутье, а там он сам выберет, куда пойдет.

Она обернулась, показывала ровные зубы в улыбке. Над верхней губой была бородавка, из которой торчали темные волоски пополам с седыми. Глаза Смерти по-прежнему были белы, но Касе казалось, что видят они все на свете: и ее помыслы, и ее душу, и все то, что Кася скрыть хотела бы.

— Чего ты смотришь на меня так? — нахмурилась Смерть. — Спросить что-то хочешь?

— Хочу, — сказала Кася. — Как же ты, слепая, полотно такое выткала? Работа же тонкая, тут острый глаз нужен!

— Вроде твоего что ли? — лукаво усмехнулась Смерть — страшной была та усмешка. — Ну так давай!

— Что? — охнула Кася.

— Как — что? Глаз мне свой дай, молодой, острый. Им, небось, лучше видно, как узор вести, чтобы ты с любым своим встретилась. Как звать-то его, беспокойного?

— Богданом, — выдохнула Кася.

— Богдан, значит, — довольно оскалилась Смерть и сощурилась, глядя на полотно. — Вижу-вижу, вон, по землям холодным бродит, пожрать чего ищет. Да не смотри ты! — прикрикнула она на Касю. — Тебе не разглядеть. Для того, чтобы такое разглядеть, уже мои глаза нужны.

— Как так? — растерялась Кася. — Я запуталась уже! Так глаза тебе отдать или не надо?!

Смерть рассмеялась.

— А вот так, Кася! Своим глазом одно увижу, свое, рабочее. Твоим — то, что ты видеть привыкла. Обоими — все то, что могла упустить, разгляжу. Не дергайся, девка, не навсегда прошу меняться. Ты поспишь пока, моим глазом на мир посмотришь, авось тоже чего разглядишь и надумаешь.

Она приблизила свое лицо к Касиному лицу, дохнуло гнилью, теплой прелью, ладаном и болезнью:

— Или что, Кася? Думала, я тебя по головке поглажу, в зад тебе дуну — и вот ты уже у могилки Богдана стоишь, слезки платочком смахиваешь, а он спит себе спокойно и даже когтями землю не царапает? Нет, так не бывает. За жизнь, смерть и любовь…

— Дорого платят, — сказала Кася. — Так что же? Это и есть плата — глаз мой тебе одолжить?

Голос Каси звучал так яростно, что она осеклась. Растерялась, разозлилась, думать забыла про вежливость и про то, чтобы Смерть госпожой называть.

— Это пока не плата, Кася. Это пока обмен. Плату я с тебя потом спрошу, когда видно будет, что спрашивать.

— Хорошо, — сказала Кася. — Пусть так будет.

Смерть улыбнулась шире, обхватила Касино лицо ладонями, посмотрела в глаза. Лицо ее было бледным, как высохшая косточка, плыло у Каси перед глазами: то старухино лицо это было, то вдруг Касе Мила примерещилась, то матушка, то Василинка даже. А потом вдруг стало оно черепом голым, а в глазницах — не слепые бельма, а звездная темнота. Кася охнула и провалилась в темноту эту, как в сон.

* * *

Снится Касе, что она — мышь. Сидит под полом в избе, чистенькой, не бедной. На улице холодно, предзимье — морозец с утра и листья пожухлые в инее, вот и поползло все в дома, в сени, в бани, в хлева прятаться. И нечисть, и зверье мелкое, привычное соседиться с человеком.

Тихо в доме, замерло все. Непривычно тихо, неправильно, не долго быть так в месте, где люди живут. И огонь в печи пылает, пеклось там что-то, но уже до углей спеклось — забыла хозяйка, не вынула вовремя, испортила еду. Мыши не страшно, ей все равно до людей — лишь бы тепло было, а Касе вот страшно.

Она из мыши становится девицей — и сидит в углу, за печной занавесью, погружается в не свой страх, лютый, такой, от которого мысли путаются и руки дрожат.

Сидят они вдвоем теперь, боятся — и Кася, и незнакомая девица, одетая в чуждую одежку: подол покороче, чем Кася привыкла, рубаха покроя иного, безрукавочка поверх вроде той, которую Касе Тонда давал. И волосы в две косы заплетены, не в одну. Чужачка.

Нет, понимает Кася, это она сама здесь чужая. В чужой земле гостит. Чужими глазами на мир смотрит. Чужими ушами вслушивается в тишину и чужую мысль ловит, что тишина эта — страшная.

Слышит вдруг — голоса, злые, веселые. Слышит — звон, будто сбруя конная, будто чешуя шелестит. Слышит — смех, гогот мужской. И шаги слышит: идет кто-то.

И Касе страшно, а девице незнакомой — еще страшнее.

Отворяется дверь, в избу заходят трое. Пахнет от них брагой, лошадиным потом и кровью еще пахнет. Лютой злой удалью, которая как в голову ударит — так все нипочем, и бог не пастырь, и черт не брат.

— А девка-то где? — говорит один голос, молодой и задорный.

— Как мыша затихарилась и сидит, — отвечает другой, грубее.

Третий человек молчит, но Кася от чего-то знает, что он и есть — самый страшный. Его боится чужачка. Молится, вон, в испуге, будто беса отогнать хочет.

А они ходят по избе, ходят вальяжно, лениво почти, как по своему дому. Будто знают, где она прячется, но играют с ней, подкрадываются медленно.

— Витушка, — зовут. — Вита, где ты? Отзовись, родная, жених твой приехал!

Кася чувствует: Вите от того ласкового зова только страшнее, сердце в груди холодеет, пот прошибает, губы немеют.

— Надо тебе оно, Мстислав Велемирович? — спрашивает один, тот, который про мышь говорил.

Так спрашивает, будто неохота ему возиться.

Мстиша не отвечает — хмыкает только, подходит к занавеси, топчется у нее, медлит. Кася глазами Виты видит острые носки его сапог. Ох, щеголь!

Кто-то кричит на улице, резко, крик обрывается, как отрубили.

Занавеска отлетает в сторону — и Кася — Вита! — оказывается лицом к лицу с княжичем.

Красив он — слов нет, глаза ясные небесной синевой сияют, кудри золотые, стан строен и тонок. Кафтан бархатный на плечах сидит, как влитой, шапка с пером на голове лихо заломлена, сапоги блестят новизной. На пальцах перстни золотые, тяжелые. И улыбка злая лицо красивое перечеркнула, исказила — ничего хорошего не жди, девица!

Кася становится Ольгой Заступницей на иконке, печальными глазами святой смотрит на то, как тащат Виту из запечного угла, как смеются над ней, как задирают юбку, как делают с ней злое, плохое, страшное.

И никто не приходит — потому что, и Кася видит это глазами соседской кошки, некому прийти, во дворе все свои лежат, а чужие — по домам сидят, носа не высунут. Княжича боятся.

Кася знала, что в мире есть зло, но то ли святые ее берегли, то ли батюшка — зла она того почти и не видела. А тут — увидела, и тошно стало даже не от самого зла, а от своего бессилия. Сон же это — не вмешаешься.

Или не сон?

Касе снится: горит она вместе с избой, вместе с Витой, с Витушкиными родными, мертвыми — рука княжича пощады не знала. И вместе с Витой Кася шепчет уже не молитву — проклятие.

— Был ты человек, — произносит Вита разбитыми губами. — А поступки — звериные. Так стань ты хуже зверя, потому что зверю добро ведомо, а твое сердце — оно черное, холодное, злое. Не нужно тебе сердце — съест его Волчок, съест — и ты им станешь.

— Был ты человек, — говорит Вита, глядя мертвыми глазами в потолок, занимающийся пламенем. — А станешь не человеком и не зверем. Голодом будешь маяться ненасытным, холодом будешь окружен лютым, никто тебя не полюбит, раз сам любить не сумел. Не давал ты воли другим, так пусть волчок тебя заневолит, станешь его рабом, от тоски завоешь. Кости сломает тебе, жилы вытянет, кровь твою прольет волчок и в темный лес утащит.

— Был ты человек, — говорит Кася вместе с Витой. — А станешь Волчком. Язык мой — ключ, запру слова, боль моя — залогом станет, смерть — печатью, — выдыхает Вита — и Кася с ней.

И умирает.

* * *

Кася открыла глаза, не поняла, где находится, чуть не подскочила, но мягкие руки — не мамины ли?! — ее удержали.

— Т-с-с-с! — шепнул тихий голос. — Поспи еще, Кася, не время пока.

Под щекой была мягкая подушка. По волосам гребень скользил легко, спутанные в реке пряди ложились после него, как шелковые. Будто и не было в них водорослей и веточек. Будто не тащила Касю неведомая сила под водой. Будто не у Смерти в гостях Кася была, а у бабушки… или у матушки в горнице заснула, маленькая совсем, крошечная Касенька.

— Спи, Кася, — сказала Смерть, заплетая ей косы. Была она сейчас не старухой страшной, а кем-то другим, добрым, ласковым.

— Еще не вся сказка рассказана, еще не весь сон приснился. Смотри, что дальше было.

Пальцы ее, обычные, человеческие, не костлявые, взяли алую ленту — и пропустили между Касиных прядей. И Кася снова глаза закрыла — и увидела сон.

* * *

Кася спит и кажется ей, что она — парсунка, намалевана на деревяшке и смотрит на княжича со стены.

А того ломает, выворачивает всего в широкой постели. Выгибается позвоночник под немыслимым углом, встает княжич на четвереньки — и тошнит его кровью. Растут руки-ноги, серой шерстью покрываются. Ломаются и срастаются кости. Человеческое лицо становится звериной мордой, скалится клыками, стекает слюна пополам с кровью.

И вот уже не человек на постели лежит, а нечто среднее между волком и человеком. Страшное оно, неправильное, поломанное.

Ставни открыты, заглядывает в окно тоненький месяц, осторожно, будто тоже боится того, во что княжич обратился. Звезды дрожат, ветер притих, всему вокруг страшно. А княжич лежит на простынях кровавых, дышит едва-едва, привыкает к Волчку, который пришел — и себе его забрал, как Вита сказала.

Кася спит — и кажется ей, что она паук, что сидит в углу и смотрит, как читает княжич страшные книги. В книгах тех — не божье слово, а другое, темное, страшное. Ищет князь способ Волчка прогнать, но не находит. А потом другое ищет: как с ним сладить, как воле своей подчинить, как стать с ним целым, единым, сильнее и злее стать. И это уже — находит.

Кася спит — кажется ей, что она мышь, что она птица, что она — паук, что она вдруг — старый князь Велемир, которого сынок задрал во дворе поместья в час, когда ночь в рассветные сумерки переходит. Касе не больно, только страшно видеть кровь на снегу, распоротый живот, то, как тепло жизни на морозе превращается в пар.

А волчку хорошо, а князю молодому — и то лучше. Бегает он по снегу, играет, как щенок, растаскивает отцовские кишки по двору, весело ему, привольно. А Касе страшно и холодно, Касе горько и тошно, Кася кричит, глотает слезы соленые, сжимает крепко кулаки, так, что ногти в ладони вонзаются, и просыпается, наконец, в рыданиях.

* * *

Кася лежала, слушала, как сердце в груди колотится. Пока лежала, смотрела в потолок. Он у Смерти бревенчатый был, с перекладинами, обычный потолок вроде, а кажется, будто бы из щелей, из углов смотрит на Касю что-то другое. Большое такое, страшное, как Демьян, когда человеческий облик сбрасывает. Темнота это, поняла Кася, та, которая Демьяну — мать родная.

И вокруг, по горнице, будто бы тени ходят.

Закрыла Кася правый глаз, тот, который ее был, посмотрела чужим — и тут же зажмурилась, потому что страшно было смотреть. Глубокая была темнота над ней, бесконечная, а тени те были — бледные девушки, женщины, девочки. Кто подметал, кто стол протирал, одна из углов паутину метлой выматывала. И вроде смотришь на них — обычные такие, а страшно становится. Неправильное что-то было в них.

Кася оба глаза ладонями прикрыла, вытянулась на лавке, не зная, что делать и куда себя деть.

Стукнули друг о друга дощечки, зашелестело что-то. Кася повернула голову на звук. Смерть сидела за станком, работала, и Кася приподнялась на локте.

Смерть уже не была старухой, была она взрослой женщиной в черном платье, в черном уборе, под который волосы прятала, и казалось Касе, что не две у нее руки — а шесть. Одна пара станок двигает, остальные — нити выкладывают, как надо, а на концах у тех нитей — деревянные зверики-игрушки, как те, которые Тонда дома ножом вырезал.

Может, они и были? Может, это для госпожи своей подвески-грузики резал?

Кася посмотрела на узор и снова увидела она мир как с высоты полета птицы: поля его, снегом укрытые, леса темные, реки спящие, полынью у мельницы Тонды, деревни жилые и брошенные, города и башню посреди леса, разрушенную до самого основания.

И земли Мстиши увидела — стылую страшную пустошь, развалины богатой усадьбы, на воротах которой висел мертвец, а рядом — еще один, повесили их, как украшение на праздник. И упырей вроде Богдана, по ночам в избы стучащих. И Касимиру увидела, которая металась на лавке, пока ее ела изнутри черная, злая сила: сколько там, в княжестве Мстиши, таких девушек, подумала Кася, сколько их? И снова — пустые избы, сожженные поля, коровьи остовы, мертвых собак…

— Проснулась, Кася? — спросила Смерть.

Голос уже не хрипел, ни скрипел, обычный голос, усталый только.

— Проснулась, — ответила Кася.

— Рано, — сказала Смерть.

Она сдвинула бёдро, прижимая новый ряд, и снова стала ниточки узора перебирать, выкладывать меж нитей основы.

— Еще поспи. Колыбельную тебе петь не буду, уж прости, моих песен смертным до поры лучше не слушать.

— Я с-с-спою, — раздался шепот рядом. — Позволь, госпожа моя!

— Бабушка? — хотела закричать Кася, но не смогла — горло сжалось.

— Пой, раз хочешь, — сказала Смерть. — А ты, Кася, не смотри на нее. Не надо. Не рань свою душу.

* * *

Снилось Касе, что она в подполе сидит, а над головой у нее люди ходят, кричат страшно. Вокруг кадки стоят, пахнет капустой и плесенью, дымом тянет сверху. Темно вокруг, хоть глаз выколи, и холодно.

Кася к лесенке жмется, слушает, как там, наверху, ходят. Потом думает — Кася ли думает? — нет, надо в угол забиться, тише мыши сидеть, авось не найдут. Она отползает в темноту, трогает рукой липкое от сырости дерево, из которого кадки и бочки сделаны. Здесь тесно и пахнет гаже, скисло что-то, попортилось. Надо бы мамке сказать…

— Мама, — шепчет Кася и понимает, что не она это.

Другая девушка, нет, девчонка, отроковица-нескладеныш. Кася чувствует на себе это тело, неуклюжее, длинноногое, тонкое еще — локти, колени, ключицы, мослы одни торчат. И косы по плечам елозят, тонкие, что мышиные хвосты.

— Мама, — повторяет не Кася и хныкать начинает, чувствует, как слезы по щекам текут.

“Уймись! — думает Кася, уже Кася, не девочка. — Там, наверху, кто-то злой ходит. Не реветь надо, а прятаться подальше!”

Ее ли мысли передались ребенку, сама ли девочка поняла, но реветь прекратила, обтерлась рукавом, еще дальше во тьму забилась. Села на холодный земляной пол, спиной к бочке большой прижалась, руками колени обняла. А потом сунула руку за пазуху и вытащила что-то маленькое, моток тряпиц и нитей.

Куколку, поняла Кася. Обережную. У Каси похожая была, у каждой девочки, которую она знала. Кто под подушку клал, чтобы снов дурных не видеть, кто просто нянчил, кто ягодами кормил и просил, чтобы сбылось что-то заветное.

— Отведи злые глаза, — сказала девочка и поцеловала куколку в голову, то ли в темечко, то ли в лоб.

Кася почувствовала чужую волю, холодную, не по-детски злую, ведьминскую волю. Почувствовала: хочет девочка еще что-то сказать, попросить куколку о плохом, о недобрых вещах, но вздохнула и не стала. Они затаились в темноте.

Вскоре скрипнули петли, открылся лаз в подпол. Сунул кто-то в него горящий факел. Крикнул:

— Пусто тут! Капустой только несет!

Потянуло дымом сильнее, раздались голоса, смех. Наверху что-то таскали, передвигали с места на место.

— Что? Да неохота мне лезть, сам лезь, если надо!

Факел исчез, но почти сразу хрустнуло дерево и что-то тяжелое ухнуло вниз. Раздалась ругань.

— Вот ты раздобрел Яцек на Мстишиной службе, даже лестница под тобой сломалась! — рассмеялся первый голос.

Яцек только пробурчал что-то себе под нос. Он отряхнулся, как большая собака. Кася видела, как по стенам подпола тени играют — это Яцек факелом себе светил.

— Не спали подвал! — крикнули ему. — Дом сохранить велено!

От Яцека пахло брагой, потом и лошадью. Кася — и девочка — затаились в темноте. Кася чувствовала не свой страх, но больше него — не свою злость, ярость лютую, ненависть, от которой в горле начинало клокотать и кулаки сами сжимались.

Факел прошелся совсем рядом — аж щеки жаром обдало — но то ли Яцек был пьян, то ли куколка правда отвела злой взгляд: они никого не увидел. Крикнул своим, чтоб веревку спустили, попыхтел на смех, мол, под тобой и веревка оборвется, и ушел, захлопнув лаз в подпол.

Стало тише и холоднее.

Так сидели они втроем: девочка с куколкой, а с ними Кася. Глаза к темноте привыкли, да и кислый запах то ли поутих, то ли перебил его запах дыма. Жгли что-то наверху, и все сильнее горелым пахнет.

Девочка спит и Кася спит и снится ей, что она — сорока-птица, сидит на старой яблоне, смотрит как дом горит — понимает, это тот, где девочка в подполе прячется. А потом просыпается Кася и над ней — темнота, Демьянова мать родная, смотрит глазами холодными, тысячами глаз, а Касе почему-то не страшно совсем.

* * *

— Что, Кася? — спросила Смерть. — Понравилось у меня спать?

Она сидела за столом, чай пила из хрупкой белой чашечки, пирог ела. Полуседая коса до пола свисала, растрепалась вся, того и гляди — рассыпется, на голове убора нет, платье все перекошено. Губы от жира блестят, щеки свисают, из-под низких бровей глаза слепые белеют. Неприятно было на нее смотреть и Кася подумала: так почему же Тонда сказал, что краше никого на свете нет?

Другой она ему являлась?

Кася сидела и моргала. Была на ней все та же рыбацкая сеть, только колкое ожерелье делось куда-то и волосы ей заплели, алыми лентами перевили две косы. Про Витушку это напомнило.

— Нет, моя госпожа, не понравилось, — ответила Кася. — Страшные сны у тебя сняться.

Смерть низко рассмеялась.

— Это не сны тебе снятся, Кася. Это ты моим глазом подглядела, что в мире творилось и что к чему привело. Если хочешь мертвецу своему покой подарить, Кася, с Волчком встретишься. Не боишься?

— Боюсь, — ответила Кася.

— И правильно, — снова сказала Смерть. — Правильно боишься. Тонда тоже его боится, боится, но ищет, как бы избавить мир от этой напасти. Давно говорит, что сделать с ним что-то надо, чтобы не пакостил, — Смерть обнажила в усмешке ровные белые зубы. — Только не убьешь его никак. Волчок Мстишу держит, а Мстиша держится за Волчка. Вместе они срослись.

Кася вспомнила, что видела: изломанное тело княжича, превращающееся в другое, нелюдское тело. Ее снова затошнило, в ушах зашумело, к горлу желчь подступила.

— Так что вот тебе моя плата, — сказала Смерть, и Кася еле расслышала. — Избавь мир от Мстиши Волчка.

— Я? — удивилась Кася.

— Ты, ты, — кивнула Смерть и вонзила зубы в пирог.

Потекла начинка, красная, как кровь. Запахло забродившей брусникой.

— Так как же… — залепетала Кася. — Я же… Что же…

Смерть засмеялась, закинув голову. Брусничный сок стекал у нее по щекам и подбородку.

— Ты, Кася, ведьма. С чертом в услужении.

— Так я ж не умею ничего толком! — воскликнула Кася.

— Научишься, — сказала Смерть и вдруг стала строгой, как Софья.

И коса уже не лежала растрепанной, и спина стала прямой, и красные пятна куда-то делись. Была перед Касей другая Смерть — красивая, но все равно жуткая.

Невидимые руки убирали со стола, переплетали седые волосы, укладывали их под повойник, а Смерть смотрела прямо на Касю и глаза ее были все еще белыми и слепыми.

— Или хочешь как Ждана быть? — спросила Смерть. — Маленьких жрать, слабых, от больших — прятаться. Душу свою чертям скармливать по кусочку. Этого хочешь?

Кася этого не хотела. Она сжала губы, подумала. Спросила:

— Раз Тонда считает, что Волчка убрать надо, что же ты его не попросила?

Невидимые руки надели на голову Смерти расшитый бисером убор, черный, как темнота, что по углам пряталась.

Смерть посмотрела на Касю, как на слабую умом, покачала головой, вздохнула.

— На Тонде, — сказала она ласково. — Грех смертный висит, неотмолимый, тяжелый.

Кася вспомнила, что Демьян говорил, и горло сжало от грусти.

— За такое в пекле горят, — сказала Смерть все так же строго. — Но он мой слуга — и я его душу спасти обещала за то, что он служит мне, лечит, спасает тех, кто к нему приходит. Придет к нему Волчок раненый, — у Смерти в руке появилось наливное яблоко, она его на стол положила и прокатила под ладонью. — Тонда спасет. Даже душу человека от Волчка отделить не сможет — вдруг, умрет человек без Волчка? И тогда я за Тондой приду и заберу в черный терем. И не будет у меня слуги такого. Надо оно мне?

Кася смотрела на нее, другую, и думала: вот вроде красивая сейчас стала, а нет, все равно страшно.

— А вот ты, Кася… Ты — другое дело, — сказала Смерть.

— На меня смертный грех, значит, не жалко вешать? — спросила Кася зло и добавила все же, почти сплюнула: — Госпожа моя.

Смерть и глазом не повела.

— Что, злишься?

— Злюсь, — сказала Кася.

И не стала про госпожу говорить, перебьется.

— Правильно злишься, — сказала Смерть и откусила от яблока.

Хрустнула кожура, запахло сочной яблочной мякотью.

— А я так узор сплету, — сказала Смерть. — Так подоткну ниточки, что грехом то не будет. Или будет, но таким, что искупишь его. Узор-то сложился, Кася, красивый, — добавила Смерть ласково.

Так Софья с дочерьми говорила, когда ей от них что-то было нужно.

— И ты в нем есть, и колдовство в тебе живет, и Волчок рядом ходит, жизни твоей, вон, уже коснулся. Вы сойдетесь, и он тебя, Кася, сожрет, зубами только щелкнет. Но если ты моя будешь, я научу, как можно Волчка одолеть. Что? Глаза горят, вижу, — она улыбнулась, улыбка была — что серп. — Не только Богдана спасешь — мир спасешь, людей.

— А если откажусь? — спросила Кася. — Если не захочу ради чужого спасения грех на душу брать?

И кулаки сжала.

— Безгрешной жить хочешь? — усмехнулась смерть. — С ведьминской-то силой? Смешная девка ты, Кася. По колено в грязи стоишь, а все подол замарать боишься.

Кася покраснела.

— Что это в грязи-то? — пробурчала она.

— Хорошо, не в грязи. В колдовстве. Колдовство — работа грязная, даже когда на добро идет. Хочешь не хочешь, а испачкаешь руки. Думай, Кася, есть у тебя время подумать. Немного, но есть.

Смерть встала из-за стола, хлопнула в ладоши. Тени метнулись, одни — убрали чай и недоеденный пирог. Другие — накинули на плечи господи душегрею на меху.

— Я согласна, — сказала Кася.

Голос еле слушался ее.

Смерть посмотрела на нее сверху вниз.

— Только не хочу убивать его, — сказала Кася. — Хочу попробовать Мстишу с Волчком разделить. Можно так?

— Можно, — сказала Смерть. — Есть способ.

— А там, — сказала Кася. — Пусть Мстишу по правде судят. Жестокий он, — она посмотрела на свою руку, пальцы вытянула, представила кровь на них. — Много от него зла. Но не мне его жизнь забирать.

Смерть сверкнула глазами: белесая пленка, такая же, как была на глазах Богуславы, поймала отсвет пламени и будто вспыхнула изнутри.

— Вот как! — сказала Смерть. — Будь по-твоему, Катаржина. Но тогда мне нужно еще кое-что, раз хочешь ты судьбу свою по-своему сложить.

— Что же? — нахмурилась Кася.

— Нити мне нужны, — сказала Смерть. — Особые.

Она посмотрела на Касю, снова сощурилась, окинула ее взглядом с головы до ног.

— Отдай мне свои косы.

— Косы? — выдохнула Кася.

— Волосы, говорю, отдай. Я их в узор пущу. В волосах память твоя живет, сила твоя их питала, пока росли. Лучше пряжи, чем они, не найти, чтобы судьбу сложить, как ты хочешь!

Кася дотронулась до кос, которые кто-то — бабушка? — ей заплел. Тяжелые, гладкие, с любовью выращенные, девичья гордость — Кася волосами гордилась, как любая девица, берегла их. Расстаться с волосами казалось чем-то немыслимым, обидным и почти позорным.

От этой обиды защипало в носу.

— Что? — спросила Смерть. — Так далеко забралась, мне условия ставить осмелилась, а такую малость боишься сделать?

— Не боюсь! — ответила Кася зло. — Просто…

Да мало ли немыслимого случилось с ней за последние месяцы?! Что ее коса — косы! ох, как же красиво змеятся они по плечам, по груди, ниже пояса висят! — что ее гордость в сравнении с жизнью? Со смертью? С непокоем ходячего по миру мертвеца? С горем Витушки и той девочки, дом которой сгорел? Жива ли она осталась?

Глупость девичья, прихоть, пустое — жадничать! Монахини, вон, стригутся же!

— Хорошо, — сказала Кася. — Только… Только дай в последний раз их расчесать!

Смерть рассмеялась и смех ее звучал серебряно, как маленькие колокольчики:

— Ох, Кася! — сказала она. — Смешная ты, и сердце у тебя доброе.

Она подошла, погладила Касю по голове, обхватила лицо ладонями, те были мягкие, теплые почти, почти материнским было это прикосновение.

— Позволю, — сказала Смерть тихо и наклонилась, заглядывая слепыми бельмами в Касины глаза. — Время еще есть. Поймешь, что готова, приходи к проруби у мельницы и отдай косу воде. А пока — давай-ка, просыпайся. Пора тебе к своим. К живым. Проснись! Проснись, Кася!

* * *

Не было ни реки, ни невидимых рук, ни подводного пути назад. Смерть просто сказала Касе — “Проснись!”, и Кася проснулась.

— Жива, жива! — закричал Демьян, забегал рядом, вокруг лавки, на которой Кася лежала.

Кася поднялась на локтях, села. Голова была тяжелая, в носу щекотало — Кася высморкалась в протянутую Демьяном тряпицу.

— Оххх…

— Жива! — черт замер перед ней — уже не хмурый мальчишка, а мальчишка, у которого удалась шалость или кому перепало вдруг медовое яблочко. — Ух, как же я рад, что жива!

Обыденный мир — печка, деревянный пол, светец с лучинами, травы под потолком, ведра и сундуки, запахи его, звуки — оглушал Касю. У Смерти в гостях было зыбко все: вроде знакомое, а вглядываешься — и сквозь это иное проступает, странное, огромное, как мир, и страшное. Кася поморгала, поежилась — привыкала к жизни после… После чего?

— На вот, — Тонда протянул ей чарку с отваром. — Пей, чтобы болезнь в тело не залезла.

Отвар был горьким, с клюквенной кислинкой, травяной и горячий, почти на пределе, но Кася пила его жадно.

Рубашку на нее натянули чистую, полынью пахнущую, и на ноги — теплые портки, и одеялом укутали. А все равно и холодно было, и жарко, и колотило дрожью.

— Лихорадить будет! — уверенно сказал Демьян. — Гадать не надо! До утра семь потов сойдет.

— Ну так после купания в ледяной-то воде — еще бы не лихорадило, — ворчливо отозвался Тонда.

Кася посмотрела на него. Свет лучин резал глаза, все расплывалось, хотелось дальше спать.

И шее отчего-то было щекотно, как смотрел кто в спину. Непривычно так, непонятно.

— Сколько я так? — хрипло спросила Кася.

— Да почитай сразу и вытащили, — сказал Демьян. — Этот вот за тобой сиганул, прям как был, в портах и рубахе. Ну ты резкая, Каська, глаз да глаз нужен. Моргнул — а ты уже рыбкой под лед ушла. Всех подводных проказников перепугала!

Он болтал что-то еще, Кася смотрела на Тонду, тот сыпал в ступку травы и сушеные ягоды, растирал это все, снова снадобье готовил.

— А потом домой притащили, сразу к теплу, чтобы отогреть, — говорил черт. — Колдун тебя мазью растирал. Закутали и почитай третья лучина уже горит…

— Помолчи, а? — взмолился Тонда. — Голова уже от твоей трескотни болит.

Демьян сдулся и забухтел, как вредный старик. Посмотрел на Касю — во взрослых глазах на мальчишеском лице читалось что-то, похожее на жалость к ней.

Умеют ли черти жалеть? А любить? А помогать искренне, из желания помочь, а не заради кусочка души — умеют?

По всему, что Кася слышала, выходило, что нет, а ты вот посмотри на этого: и жалеет будто, и помогает просто так. И вздыхал тогда — совсем по человечески, с людской тоскою, горькой, понятной. Может, и не о ней вздыхал, о своем о чем-то, но значит — чувствует-то Демьян совсем как человек!

— Тонда, — сказала Кася и легла, натянув одеяло почти на нос. — Я ее видела.

Колдун застыл на миг, прекратил зелье в ступке тереть.

Кася хотела сказать ему, что нет, не была Смерть красивой, но не стала. Побоялась.

А потом ее куда-то унесло.

Лихорадило и правда до утра, из жара бросало в озноб. Снились рваные, путаные сны, не злые и недобрые, и слава богу — ничего из того, что Кася у Смерти в гостях видела, ей не приснилось: ни Витушка, ни старый князь, умирающий в снегу, ни то, как проклятье выворачивает тело Мстиши, лепит из него, человеческого, страшного зверя. Ни горящие дома, ни мертвецы на воротах. В полусне пила она горькое варево, которое Тонда давал ей, говорила колдуну что-то, чего сама потом не помнила, и снова засыпала. Просыпалась и засыпала, пока не уснула совсем.

И тогда ей приснился Богдан. Не Богдан-мертвец, не страшная нежить, зовущая за собой, а тот, прошлый Богдан, летний Богдан, с которым она целовалась у ручья. Снились ей эти поцелуи, снилось лето, сумерки прозрачные, травы сочные, птичий щебет и алая бусина. Снились глаза любимые, горячие губы и нежные слова.

Ты же мертвый, говорила Кася во сне, зачем ты здесь, а он отвечал, что не мертвый, что придумала она, что у них впереди целая жизнь, она будет красивой и ладной.

Нет, говорила Кася, нет впереди никакой жизни, ты мертвый, Богдан, я-то знаю. Это во сне лето, рыбы в ручье играют, шелестят камыши, а за сном — лютая зима, и в той зиме ты мертв. Умер. Лежишь на землях Мстиши Волчка. Не уходи, Богдан, не надо тебе с этими, пришлыми.

И вот уже стоят они на мосту друг напротив друга, и вяжет Богдан узел платка на Касиной груди, и просит ждать его, а Кася говорит: не уходи. Кася говорит: не надо, слушай, впереди целая жизнь, проживи ее со мной, ты же мертвым ляжешь, если уйдешь. И так от этого горько, будто хватаешь самое дорогое — а оно ускользает из рук, будто ищешь драгоценное — а не находишь нигде. Будто зовут тебя, зовут, а узнать не могут.

Снится Касе Богдан, как живой, мчат они на санях, на тех самых, что на Масленицу были. Вокруг сумерки холодные, закат алым горит, звезды мигают в темном небе, мороз кусает за щеки. Кони быстрые летят — по полям снежным, мимо черной громады леса, и далеко-далеко где-то горят огни.

Быстрее, смеется Кася, еще быстрее! И сани летят вперед, мимо леса и деревень, мимо заброшенных овинов, мимо сгоревшей церкви, мимо пустых домов.

Быстрее, смеется Кася, давай быстрее! Весело так! И сани летят вперед, по замерзшей реке, мимо мельницы, чернеющей под луной, мимо проруби и одинокой избушки рядом.

Богдан оборачивается — бледен он и печален.

— Кася, — говорит он. — Я устал, я так страшно устал, Касенька. Отпусти меня, дай покой!

— Хорошо, — говорит Кася.

И сани ныряют в прорубь — уходят в глубину, кони становятся щуками. Вода черна, лед светится над головой, русалки спят мертвым сном на дне, кости чьи-то лежат и водоросли, как пожухлая трава.

Богдан тянется к Касе, целует ее крепко — и она просыпается.

Когда Кася проснулась, когда вышла, накинув тулупчик, чтобы воздуха глотнуть — был уже ясный, морозный день, румяно-золотой, с инеем на деревьях и синим-синим небом. И солнцем, и хрустящим под ногами настом, и снегирями, которые слетели с дерева, росшего у забора.

Тонда дрова рубил, Демьян-мальчишка их складывал поближе к крыльцу. Домовой-кот сидел на перилах, пушился от мороза, хвостом лапки обвивал. Смотрел на Касю зеленущими глазами, щурился.

И голова не болела совсем.

Кася вдохнула так глубоко, что в груди заболело от свежего морозного воздуха, и в горле запершило. Она кивнула Тонде, улыбнулась ему, подумала, что не помнит ничего из разговоров в лихорадочном бреду.

— Демьян! — позвала она и, когда черт подошел, наклонилась и шепнула: — Мне ножницы нужны.

— Зачем тебе ножницы? — спросил Демьян и поправил слишком большую для него, мальчишки, шапку.

Взрослые глаза впились в Касю колючим взглядом.

— Ну, надо, — ответила Кася. — Для дела. И гребень хороший, косу расчесать.

Черт пожал плечами. Глаза его блеснули, понял, видать.

— Надо так надо, жди, сейчас принесу.

Тонде она ничего говорить не стала — стыд, страх и тоска сковали горло, сдавили грудь. Прощаться с косой хотелось в одиночестве.

Кася скрылась в избе, расплела косу, свернула ненужную больше ленту — та истрепалась, подвыцвела — и бросила ее в печь.

Демьян принес и ножницы — блестящие новизной, большие, может, овечьи, и гребешок — костяной, с перламутром, дорогой, барский. Кася такой только у матушкиной родни видела. Прикасаться страшно — такая-то красота! Гребень ласково коснулся прядей, скользнул вниз — и Кася заплакала. Слезы катились по щекам крупные, горячие, падали с подбородка на грудь, текли по шее.

Она заплела две косы, чтобы проще резать было, и отсекла их под корень.

Ножницы поскрипывались, вгрызаясь в волосы, холодили кожу.

Закончив, Кася повязала непривычно легкую голову платком, сложила мертвые косы кольцом, перевязала ниткой, сунула за пазуху. Подумала — и гребень тоже за пазуху сунула, оделась — и вышла вон.

Колдун, с которым она столкнулась на крыльце, только посмотрел ей в глаза, что-то свое понял, кивнул и не стал ничего спрашивать. Кася была благодарна за это.

Она дошла до мостков, до чернеющей холодной воды. Демьян, обернувшись псом, бежал за ней, приглядывал. Он остановился у какой-то лишь ему понятной границы, замер, подняв переднюю лапу перед собой, как будто бы хотел шаг сделать — но не мог. А потом с печальным тявком опустился на зад, завыл, предупреждая о чем-то.

Солнце уже садилось, мир был золотистым, огненным, с белым тусклым осколком луны в небесах. Пахло дымом, водой и подгнившим деревом.

Кася замерла перед полыньей, не зная, что делать. Утопить косы? Позвать кого? Снова раздеться — и в воду? Она смотрела в темную полынью, на крошево льда, качающееся на волнах, ждала, не появится ли из глубины русалка или большая рыбина, посланница госпожи. Влажный мороз больно кусался, небеса темнели, зажигались звезды. Когда закат почти погас, на черную воду села большая белая птица.

Она выгнула длинную шею, посмотрела на Касю:

— Что, не узнала? — раздался знакомый голос.

Касе показалось, что глаза на птичьей голове были человеческими, слепыми.

— Не узнала, госпожа моя, — ответила Кася.

Лебедь-Смерть подплыла ближе к мосткам.

— Чего ждешь? — спросила она и вытянула крыло, как руку — давай, мол, косы сюда.

Кася опустилась на колени, вытащила из запазухи волосы, протянула их птице. Та изогнула шею, ткнулась клювом в косы, будто понюхала, отстранилась.

— Ишь, — сказала она. — Не пожадничала. Молодец, Катаржина. Осталось их спрясть. Ты прясть умеешь?

— Умею, — ответила Кася удивленно.

— Вот и спрядешь. Да не бойся ты, не нужно в воду опять прыгать. Иди в дом и спать ложись, я во сне тебя к себе заберу.

Лебедица осторожно взяла Касины косы в клюв, махнула крыльями — поднялся холодный ветер, ледяные брызги во все стороны полетели. Кася зажмурилась, отшатнулась, а когда открыла глаза — не было рядом никого.

Она нащупала запазухой гребень, вытащила его и бросила в темную воду.

Глава четвертая: Волчок

Три ночи Кася работала на Смерть. Три ночи она забиралась на полати, закрывала глаза — и оказывалась в горнице среди теней. Три ночи Кася садилась за прялку — прялка была новая, некрашеная, пахла свежесрубленной елью. Касины волосы лежали на гребне лопаски, спутанные в ком, потускневшие.

В первую ночь Кася думала — как же их прясть, не спрядутся же!

А потом закрепила волоски на веретене, закрутила, потянула осторожно и охнула от боли. Нить, удивительно прочная, впилась ей в палец, закапала кровь.

Кася сунула палец в рот, подумала: как бы работу не испачкать теперь.

— Что? — спросила Смерть. — Поранилась?

Она чай пила за столом, прихлебывала, сахарной клюквой заедала.

— Поранилась, — сказала Кася.

— Ты нитку кровью помажь, — велела Смерть. — Раз она просит.

Кася удивилась, но послушалась. Кровь из пальца склеила волосы, нить, что вилась вниз, к веретену, получалась темно-красная, прочная, но тонкая. Кася снова удивилась, а потом подумала, что там, где она находится, всякое может быть, и удивляться перестала.

Прясть Кася умела, но не любила. Нить у нее получалась прочная, но неровная: Ясна, когда видела, только головой качала. А Кася злилась: скучно было прясть, сидишь себе и сидишь, крутишь веретено, следишь, чтобы ниточка не порвалась. А ниточка тянется, не кончается кудель на гребне прялки. Пальцы немеют, голова вместе с веретеном кружиться начинает, в сон клонит.

С подружками на супрядках еще куда ни шло, а когда одна — ох, нет, Кася бы с большей охотой еды на два дня приготовила.

Но сейчас никуда было не деться от нелюбимой работы.

Прясть волосы было все равно, что прясть лен, сложно, но терпимо. Кася понимала, что дело тут — в колдовстве, принимала это, как есть. А что еще делать?

Крутилось веретенце, тянулась нить, болели Касины пальцы, руки, плечи. Глаза слезились от тусклого света, нос щекотали запахи: и гадкие, и вкусные. В животе урчало от голода, когда тянуло брусничным пирогом или жареным мясом. Желчь к горлу подступала, когда пахло тухлятиной, гнилью, будто кто рыбу порченую сварить решил.

Сновали туда-сюда тени — Кася знала теперь, что это прислужники Смерти, те, кто душу свою от грехов очистить должен, и те, кто себя госпоже пообещал. Лиц не разглядеть было, а когда Кася, осоловевшая уже от работы, отвлеклась, попыталась вглядеться, и вот уже проступили сквозь тени черты чужого лица, голос Смерти над ухом сказал:

— Не смотри, дура!

И Кася, вздрогнув, не стала смотреть.

Сама Смерть все больше за станком сидела или кружилась вокруг: перебирала ниточки, выкладывала узор. Протаскивала туда-сюда грузильца, а потом со звуком, похожим на чавканье, а порой — на усталый вздох, сдвигала бердо. Кася посматривала в ту сторону, когда уставала на нить свою смотреть, и казалось ей, что тянутся от станка нити во все стороны, много их, как звезд на небе, за всю жизнь не сосчитаешь.

— В свою работу смотри! — сказала Смерть сердито.

Веретено вращалось, нитка вилась, Кася смотрела на свои пальцы, смотрела, а потом проснулась в избе колдуна.

Весь день она так и пролежала на полатях, мучаясь от ломоты и жара. То проваливалась в дрему без снов, то снова просыпалась. Спустилась под вечер поесть и добрести до нужника, а потом снова спать легла. Тонда не сказал ничего, только травы заварил какие-то, от которых ломать меньше стало, а засыпалось — легче.

Заснула Кася — и снова у Смерти оказалась. Прялка ждала ее, но теперь рядом со скамьей стоял светец и горели ярко лучины.

— Ты хорошо поработала, — сказала Смерть.

Она сидела за столом и перебирала что-то в глубокой глиняной миске. Что-то маленькое, блестящее, на жемчуг похожее. Не зубы ли чьи?

Не всматривайся, Кася! Не смотри на то, что глазам твоим не предназначено!

Кася отвернулась, села за прялку, убрала за уши волосы — она еще не привыкла вот такой, стриженой ходить.

— За то, что поработала хорошо, — сказала Смерть. — Разрешу тебе задать один вопрос. Я на него отвечу. Только ты хорошо подумай, — смерть улыбнулась, посмотрела в сторону Каси, поводила носом, будто принюхивалась. — Не потрать на суетное, на глупости.

Она перевернула миску на сито, которое рядом стояло, и просеяла то, что в нем было, прямо на стол. Засеребрилась горка муки, Смерть смела ее в мешок и вышла.

Кася осталась одна со своей работой.

И снова стоило ей начать, как нитка порезала палец. Кася даже не дернулась: ну, саднило немного, что, плакать теперь что ли? Она сосредоточилась на работе: на нити из волос, на том, как пахла смолой и елью прялка, на вращении веретена. Чтобы не скучать, не бояться ничего в чужом темном доме, Кася запела, сначала неуверенно, робко, срываясь на шепот, потом — осмелела, затянула любимые песни, совсем не те, которым здесь, в этом месте стоило бы звучать.

Касе сначала весело стало, потом — тоскливо. Вот поет она о том, как влюбилась девушка, а сама думает: мне-то любовь ничего доброго не принесла, полюбила я — и где оказалась? Поет о доме, а саму тоска изнутри грызет, Кася думает: увижу ли снова дом, родителей, сестер? Поет о заре летней и думает: доживу ли я до лета, не сгину ли в чужой земле?

Когда тоска совсем заела, Кася замолчала.

Рядом раздался печальный вздох, будто бы кто-то слушал ее и загрустил, когда Кася петь перестала.

Кася вздрогнула, уронила веретено, обернулась, осмотрелась — никого не было, ни хозяйки, ни теней. Пришлось под лавку за веретеном лезть, заново работу переделывать — нитка-то порвалась. Пока под лавку лазила, все казалось, что смотрит кто-то из самых темных углов, ждет чего-то.

Стоило снова сесть за прялку, починить разорванную нитку, как скрипнула дверь и вернулась Смерть.

Запахло воском, ладаном и жженой землей. Смерть прошла мимо, шурша одеждой. Под ее ногами тяжело скрипели доски. Вот села она за стол, стукнула клюкой о деревянный пол — и появились тени, поставили на стол блюда, запахло кровью.

Кася не смотрела туда.

Она молчала и думала, о чем же ей спросить? О том, как Смерть выглядит для Тонды? А ее ли это дело, как колдун свою госпожу видит? О том, есть ли среди теней Касина бабушка и можно ли дать ей свободу? Про Маржану спросить, как она там? Про ведьмовскую учебу? Про ее, Каси, душу, поеденную чертом — много ли осталось?

Нет, все было не то. Это все любопытство праздное, не за тем Кася здесь!

Смерть закончила есть, вытерла тряпицей кровавые пальцы. На серебряном блюде только чья-то кость осталась.

— Что, Кася, надумала? — спросила Смерть.

Кася накрутила готовую нить на веретено, положила его на колено, подняла взгляд.

— Надумала, — сказала она.

— Так спрашивай, — велела Смерть.

— Как Богданову душу до срока освободить? — спросила Кася.

— Легко, — ответила Смерть. — Похоронишь его, как следует, снимешь проклятие, и душа птицей обернется.

— А как следует — это как? — спросила Кася.

Смерть, которая хотела еще что-то сказать, осеклась.

— А это, Кася, уже другой вопрос, — сказала она хрипло. — Поработаешь хорошо сегодня — и на него отвечу. Или на другой, вдруг, важнее покажется.

Кася вспыхнула, в горле пересохло. Нитка снова порвалась, пришлось переделывать.

Очнулась Кася у себя на полатях и снова ей было тяжко, ломотно. Сухое горло саднило, тело казалось тяжелым, чужим. А на пальцах, там, где касались они веретена и нитей, появились мозоли.

* * *

— Вставай уже, Катаржина, за полдень перевалило, — сказал домовой. — Хватит валяться, бока болеть будут!

Кася вскрикнула, подскочила, чуть головой о потолок не ударилась.

В избе было тихо и тепло. Сквозь щели запертых ставен едва-едва проникал дневной свет.

Кася спустилась вниз, проверила печь — нашла горшок с кашей. Дрова давно прогорели, печь медленно остывала. Значит, Тонда где-то ходит. А Демьян?

— Снаружи твой помощничек, снаружи, — промурлыкал белый кот и зевнул, клацнул зубами. — Двор сторожи-и-ит.

Он свернулся на лавке и сделал вид, что спит.

Кася поела. Голова у нее кружилась, тело все было — как не ее, непослушное, медленное, горячее. То ли купание в ледяной воде все еще аукалось, то ли и правда ночная работа за прялкой, пусть и казалась сном, но тянула силу из Каси.

После еды потянуло в сон. Кася вернулась наверх, сказала домовому:

— Разбуди до заката! — и заснула, задремала, неглубоко и без снов.

Мыслей никаких не было, чувств тоже, будто бы и на них сил не хватало. Только темнота во снах была, мягкая, как перина.

Домовой разбудил Касю, сев ей на грудь. Пощекотал лицо усами, выпустил когти:

— Просыпайся, Катаржина.

Кася открыла глаза.

Ей было лучше, но все равно шатало из стороны в сторону, приходилось у стенки стоять то и дело. Кася вымела сор, собрала половики и вышла прочь, в ясный, солнечный, золотой весь день. Аж глаза резало от того, какой он был светлый!

И теплый — аж с крыши закапало.

— О, Кася, — сказал Демьян.

Он на крыльце сидел, семечки лузгал: две сам в рот — три на снег. Стайка птиц — синицы, воробьи, зяблики, даже парочка красногрудых снегирей — упорхнула, стоило Касе шагнуть чуть ближе.

— Птичек мне распугала, злая девка, — покачал головой Демьян.

Глаза его при этом были встревоженные такие.

— Прости, — сказала Кася и поправила свернутые половички, которые держала под мышкой. — За водой со мной сходишь?

— Никак очнулась? — оскалился Демьян. — Схожу, Касенька, схожу! Лишь бы ты была довольна, все сделаю!

Кася не знала, шутит он — или правда радуется тому, что она не спит весь день, как вчера, но к мосткам Демьян пошел вместе с ней. Он не спрашивал ни о чем, не выпытывал, с чего вдруг Кася косу свою отрезала и что с ней творится. Просто болтал о том, о другом, рассказал, что Вейко приезжал, снова увез Тонду, и что еще баба какая-то приходила, с двумя сыновьями — о чем она просила, черт не знал, но с мальчишками поиграл в карты на щелбаны.

Свежий, холодный воздух бодрил. Он пах оттепелью: талым снегом, мокрым деревом, землей, чем-то еще, чем всегда, казалось, пахнет весна. Сугробы просели, подтаял притоптанный снег на тропках. Над водой поднимался пар, клубился в лучах предзакатного солнца. Было от этого радостно на душе, и Касе показалось — сил у нее прибавилось.

— Сама зачерпнешь? — спросил Демьян.

— Зачерпну! — ответила Кася.

Хоть немного — но сама сделает. Демьяна-то она позвала так, для надежности, чтобы не страшно было: одной идти к полынье не хотелось даже днем.

С легким всплеском ведро окунулось в воду. Кася почувствовала, как ее обдало холодом, показалось — паровое облако вокруг гуще стало, зарозовело все, будто капнул кто в молочную белизну каплю крови.

Она вытянула ведро, оказавшееся неожиданно тяжелым, настолько ослабели руки, со вздохом поставила его на мостки и села рядом, чтобы передохнуть, подышать.

Вода плеснула еще и еще, совсем рядом. Будь сейчас лето, Кася подумала бы, что рыба в реке играет. Может, щука кого заохотила?

Сзади, там, где остался Демьян, раздалось глухое собачье рычание. Кася осторожно поднялась — голова все еще кружилась, колени вдруг стали слабыми-слабыми, горло от страха сжалось. Сердце бухало в груди, отдавался в ушах ток крови — бум! бум! бум!

Из тумана показалась тонкая рука, зацепилась за доски, будто плавал кто, нырнул — и наощупь искал, за что схватиться. Миг — и на мостки выбралась девица, полупрозрачная, тонкая, кажется — вот-вот растает. Была она голой, только длинные мокрые волосы к коже липли. Она села, руками о мостки оперлась, ноги — бледные, тонкие, будто костлявые — в воде оставила.

Кася ошатнулась, чуть не упала, заморгала часто-часто.

— Ты кто? — выдохнула она.

Девица рассмеялась, широко открыв рот, показала острые, мелкие щучьи зубки.

— Я — Осока.

Она полуотвернулась и Кася увидела, что вместо спины у нее — дыра, из которой ребра и позвонки торчат. Страшно. Жутко. Больно.

Русалка руку в воду — и достала гребень, который Кася на днях в реку кинула.

— Твой? — спросила она Касю.

— Был мой, — ответила та.

Позади подвывал и рычал Демьян.

— Теперь мой, — сказала русалка. — Хороший. Спасибо, живая ведьма, порадовала.

Она улыбалась, почти скалилась, но Кася почему-то знала — вреда не причинит. Как будто бы этот гребень, брошенный в воду, дал Касе право не бояться.

Она взяла ведро за ручку, подняла. Потом осмелела и сказала русалке:

— Ты же спать должна на дне.

— А здесь течение быстрое, — ответила та и провела гребнем по волосам. — Сны дурные. Ты приходи, когда туман, я тут сижу. Тоскливо.

— А не съешь меня? — сощурилась Кася.

— Тебя — нет, — ответила русалка. — А мужик придет — утяну под лед. Колдуна только не трону, он и так наш.

* * *

В этот раз Смерть свечи делала, макала нити в растопленный воск. Воском пахло сильно и от этого в горнице стало уютнее. Хороший, добрый, домашний запах.

Но толстые, желтоватые восковые свечи казались Касе пальцами мертвецов.

— Садись, Катаржина, — сказала Смерть.

Кася села за прялку, взяла в руки веретено. Посмотрела на гребень — кудели-волос осталось немного. Вчера еще Кася думала, что сколько ни сиди она с веретеном в руках — а они не кончаются, будто добавляет кто, а сейчас смотрела на остаток и понимала: может, сегодня уже все спрядет.

— Сказала бы я, что и вчера ты хорошо постаралась, Кася, — раздался голос Смерти. — Но нитка у тебя рвалась. Внимательней будь, прилежнее. В нашем деле нитка прочная нужна, а то порвется, когда ткать буду, и не сложится колдовство-то.

Кася вздохнула, прикусила губу. Ей-то казалось, что порванная нить — ерунда, пустяк, переделать несложно. А вот о колдовстве она нет, не думала.

А Смерть сказала еще:

— Последнюю ночь работаешь. Если постараешься — разрешу еще один вопрос задать, прежде чем отпущу тебя с миром. Расскажу, как Богдана похоронить правильно, чтобы упокоился.

— Хорошо, — ответила Кася. И добавила: — Спасибо, госпожа моя.

Голос не дрогнул, хотя Касе плакать от обиды хотелось: ей бы про Мстишу еще спросить, как его от Волчка отделить, а нет, уже не выйдет. Или то — или другое, третьего уже не дано.

Пока она пряла, Смерть закончила со свечами, развесила их на веревке, протянутой от стены до стены, и оставила. Есть она не стала — Кася выдохнула — сразу куда-то ушла, набросив на плечи пепельно-серую шаль. Сказала только:

— Работай прилежно, Катаржина. И тихо сиди.

Кася сидела тихо, только веретено жужжало еле-еле и лучинки потрескивали. Запах воска забивал остальные: не пахло ни гнилью, ни паленым волосом, как вчера, ни жженой землей, только воском и травами. От этого было спокойно, не так страшно, как вчера: если не думать, где ты, то кажется, будто домой вернулась. Вот-вот подойдет сестра, закроет глаза ладонями, обнимет нежно…

Кто-то рядом вздохнул, тихо, как трава прошелестела.

Кася снова чуть не выронила веретено. Пришлось упереть его в бедро, перемотать готовую нитку, встать и пройтись туда-сюда, чтобы ноги размять и унять бешено бьющееся сердце.

Никого не было.

Кася вернулась на лавку, к прялке, и снова запела — выбирала веселое, задорное, похабное даже, лишь бы не слышать этого, который вздыхает. Лишь бы не думать о том, что там — за закрытыми дверями и ставнями. О том, чье мясо есть Смерть, пачкая руки в красном, и почему тянет тухлятиной и жжеными волосами.

Скрипнула дверь.

Клюка стукнула об пол.

— Тьфу ты, Кася! — проворчала Смерть. — Я же просила тихо сидеть! Всех слуг мне вполошила!

Кася вздрогнула и снова чуть веретено не уронила, чуть не порвала нитку.

— Простите меня, госпожа моя, — сказала она — и удивилась тому, что голос звучит ровно, не заискивающе. — Я привыкла петь, пока работаю. Так веселее.

Так не страшно!

— Веселее ей, — снова проворчала смерть, скидывая шаль.

Ту сразу подхватили невидимые руки и унесли куда-то.

— Ладно, что с тобой делать, дурная девка, — Смерть махнула рукой. — Пой, раз поется. А я послушаю.

Она стукнула клюкой — на столе появилось блюдо с кровавым куском мяса.

У Каси горло сжалось. Тяжело петь, когда заставляют, а не когда оно по сердцу! Но ничего не поделать было. Кася из вредности вспомнила самую грустную, самую нежную песню, которую знала — о девице, которая навела тоску на предавшего ее парня, сотворила злое колдовство, и оба они иссохли — и запела ее тихонько. Вредность против нее самой обернулась: Касе грустно стало, аж носом зашмыгала, но петь не перестала.

А потом раз — и вместе с песней закончились волосы, допрялась нитка, замолчали вместе и Кася, и веретено.

Смерть положила на блюдо обглоданную косточку, обернулась к Касе — рот и подбородок были красным перемазаны все.

— Что же, Катаржина, молодец. Закончила работу. Спрашивай, о чем хотела, и отпущу тебя.

— Расскажи мне, госпожа моя, — сказала Кася. — Как Мстишу от Волчка отделить.

Смерть наклонила голову:

— Что же не про любимого своего спросишь, как похоронить его, чтобы упокоился?

— То я у колдуна спрошу, он знать должен, — сказала Кася.

Смерть сощурила слепые глаза, улыбнулась, кровавые зубы показала:

— Он зна-а-ает, знает, — протянула она довольно. — Молодец, не стала напрасное спрашивать. Волчка от человека отделить можно, — сказала Смерть. — Ножом особым. Такой нож один кузнец когда-то на спор с чертом выковал, сделал его из железа, которое с небес на землю падает. Ножик этот все, что угодно, от чего другого отрезать может: может руку от тела отмахнуть, а может — и душу. Может — тоску из сердца вырезать, может — любовь. Главное — знать, как резать.

— Хороший нож, — сказала Кася. — Полезный в хозяйстве.

Смерть расхохоталась.

— Очень, Катаржина, очень полезный! Только не всякий с ним справится, тут рука твердая нужна и холодный разум. А еще ножик этот тупится быстро — один раз поможет, второй — справится, на третий — все, затупится, может и хозяина порезать. Точить надо будет.

— А как? — спросила Кася.

— К мастеру идти.

— А мастер где?

Смерть еще шире улыбнулась — почти до самых ушей кончики губ дотянулись, страшно!

— А мастер тот — у меня живет, Кася.

— Значит, и нож у тебя? — спросила Кася. И добавила: — Госпожа моя.

— Нет, Кася, не у меня. В мире живых где-то прячется. Последний, у кого он был, его в реку выкинул, а никто больше и не искал. Но что-то много ты вопросов задаешь, дева, — Смерть перестала улыбаться. — Я только на один ответить обещала, а вон уже — все тебе рассказала, что могла. Давай, отправляйся к себе, раз работу закончила. А я сделаю то, что обещала. Третьего дня жди — приведу к тебе Волчка.

Кася открыла рот, хотела спросить: а что же так быстро? Хотела сказать: а что же мне делать? Еще много чего хотела, но не успела: моргнула — и проснулась в темной, тихой избе.

Только услышала уже на границе сна:

— Рот на замок закрой, ключ в море выброси. Что видела, о чем узнала — о том молчи!

Внизу на лавке спал Тонда, Кася слышала, как он дышит и тихонько похрапывает. От печи шло уютное тепло и пахло — воском, травами и домом, чистым, живым домом, и так от этого хорошо было, что Кася полежала еще в темноте, свернувшись под одеялом.

А потом спустилась вниз, шепнула домовому, что сейчас вернется, и, накинув тулуп, выскочила за дверь.

Демьян, конечно, за ней увязался. Он был псом: псом лежал на крыльце, свернувшись в клубок, только уши торчали, псом за Касей бежал, играл, большими лапами снег раскидывал. Лаял звонко на звезды, а звезды мерцали, качались, молчали, за них Демьяну ветер отвечал — выл где-то над лесом, песню пел.

Колдовское было время, долгая зимняя ночь: до рассвета еще далеко, мир темнотой полон и тих. Звездная бездна над головой раскинулась, да глаза чертовы горят — вот и весь свет в мире, нет другого. Касе вроде и страшно было, но и хорошо отчего-то, будто темнота эта, тишина нелюдская близка ей оказалась.

Ведьма она теперь! Ведьма! Никуда от этого не сбежать, не деться — только принять и, приняв, поступать так, как сердце велит и душа просит. Не быть как Ждана, быть как…

Как кто?

Кася задумалась, остановилась отдышаться.

Впереди, в темноте, плескалась в полынье вода, отражались в ней звезды. Тумана не было, а звезды — были. Кася пробежала по мосткам, чуть не поскользнувшись — на них налип слой льда, пошел буграми — и упала на колени у самой кромки воды.

Ударилась — больно, но не вскрикнула, замерла, вслушиваясь в плеск, журчание, в ледяной шелест, во все звуки, которыми жила вода.

Демьян замер на берегу, обернулся мальчишкой:

— Хозяйка! — крикнул он, и как же неправильно, дико звучал человеческий голос в этой предрассветной темноте мира! — Хозяйка! Ты чего? Топиться опять вздумала?!

Кася махнула ему рукой, мол, нет, не топиться.

Тумана не было, значит, Осока тоже не здесь. Может, к рассвету поднимется над водой молочная дымка, заклубится, и тогда приплывет русалка, сядет на мостки, будет волосы чесать. Но Кася мерзла, аж зубы застучали. Ждать не хотелось.

— Осока! — позвала она, наклонившись над водой. — Осока, это я! Дело есть!

— Еще хуже! — крикнул Демьян с берега. — Утащит тебя под лед — не буду спасать! Ишь, с нечистью дела водить вздумала!

— А сам будто не нечисть! — огрызнулась Кася.

— Я — другое дело…

Он не договорил. Вода плеснула, набежала волной, захлестнула доски, промочила штаны на Касиных коленях. Осока вынырнула до пояса, руки перед собой на досках сложила. Тело ее белело мертвенно в темноте, глаза сверкали зеленью, рот — черным провалом был.

— Чего тебе, живая ведьма? Зачем меня разбудила?

Кася отшатнулась — ей показалось, что сейчас схватят ее тонкие белые руки за горло, утащат вниз, в воду, под лед, как Демьян говорил, — и все. Была Кася живая ведьма — а станет мертвая.

— Прости, — прошептала Кася. — Помощь твоя нужна.

— Помощь? — сверкнули в темноте глаза. — А чего тебе нужно, живая ведьма?

— Нож хороший, — сказала Кася. — Тот, который из железа, с неба упавшего, выкован, и что угодно от чего угодно отрезать может. Мне сказали, его в реку выбросили — и он пропал. Прошу, Осока, — Кася сложила ладони, как при молитве. — Помоги, если знаешь, как найти его.

— А что мне дашь?

Кася выдохнула. Она боялась, что Осока откажется, скажет — много хочешь, ведьма. Или — что не знает о таком ноже и где его искать. Или запросит за помощь что-то, что Кася даст не сможет. Убить кого-то, к примеру, жертву ей принести.

Но что-то, может, ведьмовское чутье, подсказывало, что с этой нечистью торговаться можно — и даже нужно, и Кася решила торговаться.

— А гребня мало было? — спросила она.

Осока расхохоталась, ударила рукой по воде.

— Гребень ты сама в воду кинула, живая ведьма. Спасибо тебе, конечно, но этот ножик твой поискать еще надо, а то и у сестер выменять. Что у тебя есть на обмен?

Кася задумалась. Одежда? Нужна ли она русалке? Выходило, что не нужна. Ленту Кася сожгла, а украшений у нее с собой и не было, только крест — и тот слетел.

Взяла бы русалка крест?

— Зеркало хочешь?

— Зеркало? — удивилась Осока. — А что это?

Теперь уже Кася удивилась.

— Это… — она задумалась, как объяснить. — Это чтобы на отражение свое смотреть. Будешь волосы гребнем чесать, в зеркало смотреть, знать, что ты красивая.

— А зачем мне зеркало? — усмехнулась Осока. — У меня целое озеро есть! Родники! Реки! Болота! Вся вода мира — моя!

— Вода рябью идет, — ответила Кася. — В ней водоросли гниют, песок поднимается. А зеркало всегда чистое. И красивое очень. Серебряное! Княжны достойно!

Она расхваливала Демьянов подарок, как торговка на рыночной площади.

Осока замолчала, задумалась. Кася дышать перестала, замерла в ожидании.

— Ладно, — сказала русалка. — Приноси свое зеркало, посмотрим. Сторгуемся. А я нож поищу. На закате тебя ждать буду, живая ведьма. Только, — она подалась вперед и прошептала. — Одна приходи. Без этого, черного, страшного.

* * *

Пока обратно шли — Демьян молчал, насупившись.

Мир медленно светлел, таяла тьма, тускнели звезды. Черное небо на востоке уже выцветало в темную лазурь. Солнце не спешило показываться, но день обещал быть ясным, холодным, и от этого почему-то было на душе хорошо.

У избы колдуна черт обернулся псом, заскулил, поджав хвост, и спрятался под крыльцом. Кася удивленно на него посмотрела, спросила:

— Чего это ты?

— У колдуна своего спроси, — отозвался Демьян-пес и в этом слышалось недовольное рычание.

Кася пожала плечами и поднялась по ступеням, зашла в дом. Замерла в сенях: Тонда уже встал, было слышно, как он ходит, делает что-то, напевает. Касино сердце в груди забилось гулко, во рту пересохло.

Вот зайдет она — а он спросит, а она…

Кася тряхнула головой — и открыла дверь из сеней в избу. Постучала ногами о порожек, обивая налипший снег, сняла тулуп, повесила на место.

— Здравствуй, Тонда, — сказала она.

Колдун, достававший ухватом из печи горшок, поднял голову. Волосы лезли ему в глаза, Тонда подул на них — не помогло, и он усмехнулся.

— Утро доброе, Катаржина! — бодрым голосом сказал он. — Как спалось? Как здоровье?

— Хорошо, — ответила Кася и прошла к лавке. — Давай, помогу?

— Поможешь мне тем, что мешать не будешь, — сказал Тонда. — Где была?

— К реке ходила, — Кася не стала врать.

— Воздухом подышать? Это правильно. Для здоровья полезно, я тебе как знахарь говорю. Кашля нет? В груди не тянет?

— Нет, Тонда, — ответила Кася. — И не болит ничего.

Только ноет душа тоской неизбывной, да сердцу холодно от того, что одна Кася среди чужих людей. И нелюдей.

— Добро, — тряхнул головой колдун. — Сейчас есть будем.

— А Демьян? — спросила Кася.

— До рассвета я запретил ему в дом заходить, — ответил Тонда. — Ты прости меня, Катаржина, что я с твоим слугой так, но пусть в бане спит, если хочет. Мне убеждения не позволяют чертей привечать, и так для тебя на уступку пошел.

Сказал он это беззлобно, но у Каси щеки загорелись от стыда и смущения.

— Ладно, — прошептала она и вся сжалась.

— Давай завтракать, — Тонда поставил на стол горшок с кашей. — Потом черта своего позовешь. Ему оставим, если захочет. Не разбаловывай его, Катаржина, сама потом пожалеешь.

О Смерти и о том, что у нее Кася делала, он не спрашивал, а Кася не решалась заговорить сама.

Она о другом спросила.

— Тонда, скажи, а как ты колдуном стал?

Он удивился, но ответил, отложив ложку в сторону. От горшка с кашей поднимался пар, есть было горячо и Кася на свою ложку дула.

— Учился долго, — сказал колдун. — С другими мальчишками в колдунской школе.

— Это как? — спросила Кася.

— Школа? А это когда ты долго-долго всяким премудростям учишься, а учитель твой потом решает: готов ты или нет. Вот ты читать-писать умеешь же?

— Умею! Нас отец Павел с сестрами учил, мама просила!

— А вот представь, что тебя с сестрами отправили к кому… И вы там живете и каждый день чему-то учитесь. Не только грамоте, другим вещам тоже. Рукоделию, например, песни петь, хозяйство вести, — Тонда рассказывал и улыбался себе в усы, и Кася тоже улыбалась, представив это. — А раз в год ваши умения оценивают и говорят: вот, Катаржина-свет первая вышивальщица, знатная певунья и пироги у нее вкуснющие. Только растрепа и пишет, как курица лапой, рано ей замуж, надо еще поучиться!

Кася хмыкнула, обидевшись:

— Зачем же нужна школа, раз все равно оно так устроено, что мы дома всему учимся, а как замуж идти — свое мастерство показываем?

Тонда тихо, беззлобно рассмеялся:

— Так я ж так, для примера. Вот школа для колдунов так и устроена. Семь лет там всякому учишься, не только волшбе. И медицине учились, и арифметике, и языкам. Я, думаешь, почему так говорю чисто, хотя родился не здесь? То в меня в колдунской школе вбили. И про то, как мир устроен, рассказывали, и как в нем жить. Семь лет я там учеником провел, на восьмой перевел меня учитель в подмастерья.

Он улыбнулся грустно, вздохнул, будто вспомнил ту науку недобрым словом, и продолжил:

— Учитель был богатый, умный человек, книги разные собирал, знал тайные науки. Вот и решил сделать школу для тех, кто колдовству хотел выучиться. Одних за деньги немаленькие брал, других, как меня, сам искал и звал. Я ж седьмой сын седьмого сына, Катаржина, у нас считается, что такие — они сразу колдунами рождаются, другой судьбы у них нет.

— А ты колдуном родился?

Тонда пожал плечами.

— Не знаю. Никогда за собой такого не замечал, пока пан Иаков к отцу не пришел и меня не забрал, — он снова взялся за ложку. — Сказал: одаренный я и к его искусству годен. А там уж всякие чудеса начались, числа им нет. Может, и правда я годен для учебы был. И лекарство мне легко далось, и языки, и вот колдовство тоже.

Тонда замолчал, посмотрел куда-то в сторону, хотя казалось — в себя самого смотрит, в прошлое свое.

— А что же, — спросила Кася. — Так легко тебя отец в учение отдал? Неужели работник не нужен был?

Тонда снова рассмеялся, но теперь — как-то грустно.

— Седьмому сыну крохи отцовского наследства достаются, Катаржина. Если достаются вообще. Отец мой знатного рода, но на хлеб себе сам зарабатывал, для того выучился и в лекари пошел. Он только рад был, что меня пан Иаков забрал, лишний рот, считай, пристроил. Я его не виню…

— А что? — спросила Кася. — Было за что винить?

Тонда не ответил, помолчал, отвел взгляд, будто приметил что-то, что мешало, царапало. Вздохнул:

— А у вас как ведьм учат, а, Катаржина?

Кася поняла, что спросила лишнее, и покраснела.

— Не знаю, — честно сказала она. — Меня Ждана звала в ученицы, но господин Казимир сказал, что она мою душу чертям скормить хочет…

— Потому ты сама свою душу черту скармливаешь? — спросил Тонда и сощурился. — Без ее посредничества?

Кася покраснела еще больше, грохнула ложкой об стол и обиженно вышла из-за стола.

— Кася! — донеслось ей вслед. — Ну, прости, сказал, не подумав!

Дверь скрипнула. Кася выскочила в холодные, пахнущие пылью, травами и улицей темные сени, и там расплакалась от обиды. Тонда за ней не пошел — и хорошо, а то она бы еще чего наговорила поверх того, что он сказал, и тогда все, поссорились бы вдрызг.

Упреки Тонды злили, но сердце не так кололи, как то, что Касе наговорил Сенечка. Может, потому, что прав был колдун: Кася сама черту душу скармливает по кусочку, нельзя так делать, плохо это, опасно.

Только у Каси выбора не было, у кого помощи просить и чью помощь — принять. Не будь черта, где бы она была? Жива бы она была вообще — или погибла бы в сорочьих когтях или в объятиях мертвеца?

Кася вышла на улицу, подышала воздухом, успокоилась. Обтерла заплаканное лицо горстью снега. Ясный погожий денек наливался солнцем, с крыши не капало, но и мороз не кусался. В ясном небе плыли редкие облачка.

— Демьян! — позвала она. — Пойдем кашу есть!

Черный кудлатый пес поднял одно ухо и сделал вид, что спит. Кася вздохнула и вернулась в дом.

— В баню хочу вечером, — сказала она Тонде. — Можно?

Он посмотрел на нее обеспокоенно, понял, что Кася не злится, и выдохнул.

— Конечно, Катаржина, — сказал он. — Конечно, можно. Помочь надо будет или сама справишься?

— Справлюсь, — сказала она. — Спасибо.

* * *

Весь день прошел в тихой домашней суете. Кася думала замесить ленивое тесто, но забегалась и стала. Пироги — это ж целое дело! А еды в доме и так достаточно, Тонда кашеварил, пока Кася спала, и из деревни принес разное.

Кася стащила с полатей свою постель, разложила на снегу — освежить, дух болезни выгнать.

Демьян все же оттаял, зашел в избу поесть, но сидел за столом молча, хмурился, глазами темными зыркал из-под низко надвинутой шапки.

Тонда опять зверюшек из дерева вырезал. Пахло стружкой и можжевеловым маслом, которое он достал из сундучка с лекарскими склянками и зачем-то поставил рядом.

— Так что госпожа сказала-то? — спросил вдруг Демьян. — Поможет Богдана упокоить?

Кася чуть горшочек с маслом из рук не уронила. Вздрогнула.

— Д-да, — ответила она запинаясь. — П-поможет.

Тонда хмыкнул.

Кася посмотрела на черта — а тот смотрел на нее, одну бровь заламывал, глаза хитрющие. Он-то знает, что она к воде ходила с русалкой договариваться, слышал, что она просила. О чем-то, наверное, догадывался.

Смерть сказала: третьего дня Волчка приведет. С какого считать? Второй день сегодня — или все же первый?

Кася подошла к столу, поставила на него горшочек, неловко помялась с ноги на ногу.

— Тонда, — позвала она.

Колдун, который вырезал перья на птичьих крыльях, поднял голову.

— Тонда, мне Смерть сказала…

— Что сказала — то твое, — пожал плечами колдун. — Мне о том знать, может, и не следует, так что молчи. Между вами это было.

— Нет, — твердо сказала Кася и вперед подалась. — Нет, ты послушай! Она…

И поняла, что ничего сказать не может. Вроде и пытается губами шевелить, а язык еле ворочается, и ни звука изо рта не вылетает.

Кася схватилась рукой за горло, выдохнула, как если бы поперхнулась чем, закашлялась. Тонда смотрел на нее сочувственно и насмешливо, мол, ну я же говорил, что молчать о таком надо.

— Держи, Касенька, — Демьян протянул ей черпак с водой. — Водички попей. И делами займись.

— Что это было? — спросила Кася.

— Это договор ваш действует, — отозвался Тонда.

Он на них не смотрел, все птичке перья вырезал и клюв.

Кася вспомнила, что слышала на границе между сном и явью. То есть, про ножик рассказать она может, а про то, зачем он, про Волчка, с которым встретятся скора, о том — уже нет. Слова заперты у Каси во рту, и воля, что заперла их, сильнее человеческой.

— Пойду баню топить, — пробормотала Кася смущенно и выскочила за дверь.

Мысли разбегались во все стороны, одна другую за хвост тянула. До заката времени было еще много, Кася заполняла его, как могла. Вот перестелила свою постель — и солнце начало вбок клониться. Вот нашла зеркальце, собрала узелок — для бани — зеркало в него спрятала, пока возилась — и солнце еще ближе к лесу. Пока мыла посуду, пока мела, чистила углы, пока пила чай, отдыхая от суеты, пока проверяла баню — время шло, тянулось медленно, но сумерки все же сгустились и солнце коснулось земли.

Тонда, который давно закончил с деревянными зверушками и птичками, успел куда-то сходить и вернуться. Ходил недалеко, мешок свой и шкуры оставил, вернулся веселее, чем был, уже почти в темноте. Перехватил Касю, которая шла с ведром в руке и с зеркалом за пазухой:

— Пойдем, — сказал. — Вместе.

И они пошли вместе. Кася удивилась, испугалась, но виду не подала.

Демьян остался баню сторожить, чтобы не сгорела и не вымерзла.

Тонда забрал у Каси ведро, хмыкнул. Спросил:

— Ты как с Осокой нашлась?

— Я гребень выбросила, — не стала юлить Кася. — А она его забрала. Вот, теперь зеркало несу в подарок.

— В подарок? — переспросил колдун, будто бы знал, а не догадывался, о Касином с русалкой договоре.

— В обмен, — призналась Кася. — Я у нее кое-что попросила.

Тонда покачал головой, цокнул языком. В сумерках белел его воротник и серебрились волосы.

— Отчаянная ты девка, Катаржина, — сказал он. — Но за смелость хвалю. Так что попросила-то?

Кася запнулась на миг. Повертела языком во рту, коснулась неба, зубов — испугалась, что снова слова застрянут и все онемеет.

— Нож волшебный, — сказала она. — А зачем — того сказать не могу, уж прости.

Тонда понимающе хмыкнул.

— Ну, смотри, — сказал он.

Кася не видела, улыбался он, хмурился ли — она под ноги себе смотрела, боялась поскользнуться. Да и сумерки уже загустели, в них улыбку от оскала не отличишь.

Мостки поскрипывали под ногами. Льда на них набралось много, Тонда проворчал, что надо бы отбить, да некогда — завтра опять на весь день уедет вместе с Вейко, дела в деревнях есть.

Полынья клубилась туманом, не таким, как когда Кася впервые с Осокой встретилась, пожиже. Он стелился у самой поверхности воды. Тонда поставил ведро, кивнул Касе и та позвала:

— Осока! Я пришла!

И прислушалась.

Вода плескалась, ветер шумел, мельница поскрипывала рядом — и все, только Тонда рядом пыхтит. Может, Осока его увидела — и передумала являться?

Кася приложила руки к губам, хотела еще разок крикнуть, погромче, но из белесой пелены высунулась рука, зацепилась за доски — и Осока вытащила себя из воды. Кася впервые видела ее целиком — худую, голую девку, всю костлявую, аж ребра торчат и острые колени. В затухающем свете кожа рускалки была почти как снег, мертвенно-белой.

Осока заметила Тонду, расправила плечи, откинула длинные волосы на спину. Касе показалось — выросла чуть-чуть, нависла над ними.

— Я же сказала: одна приходи, живая ведьма, — прошипела Осока.

— Ты сказала — без черта. А это колдун — он сам увязался, я его не звала, — ответила спокойно Кася и достала из-за пазухи зеркало, развернула его к русалке. — Смотри! Нравится?

Осока посмотрелась. Кася не знала, что она видит — и видит ли, но русалка растянула рот в улыбке, захлопала в ладоши.

— Дай! — сказала она. — Красивое!

— Э, подожди! — Кася отступила на шаг. Ох, скользко же было! Как бы не упасть! — У нас уговор, помнишь? Обмен!

Русалка замерла, тряхнула головой — кивнула.

— Помню! — сказала она. — Сейчас!

И, опустившись на колени, наклонилась к воде, замерла, только глазами вращала — те чуть сверкали зеленью.

Кася, которая не смущалась женской наготы, все же с сестрами росла, почувствовала себя неловко. Осока двигалась, как животное, не как человек: там, где обычная девка застеснялась бы, прикрылась волосами, эта будто и не думала о том, что чего-то можно стыдиться. Кася вспомнила Тришу, а потом — ту девушку, которую встретила на летних гуляниях, с бусами.

Была ли она и правда русалкой или Кася это придумала? Если была, то насколько они с Осокой разные!

Раздался громкий плеск. Осока подалась вперед, сунула руки в воду, схватила что-то — и вытащила из полыньи щуку, большую, живую, страшную! Щука била хвостом, открывала хищный рот, но русалка держала ее крепко.

— Вот! — сказала она довольно и положила щуку перед собой.

Кася слышала, что Тонда подошел ближе, подвинул ведро, но смотрела она не на него — а на то, как Осока острым ногтем, нет — когтем! — пропорола щучий живот, запустила пальцы в рыбье нутро. Щука еще шевелилась, раздувались жабры, трепыхался хвост.

— Вот! — повторила Осока и протянула Касе маленький, похожий на серебристую рыбку нож. — Он!

— Точно он? — спросил Тонда.

Русалка на него зашипела, засмеялась, рот ее растянулся широко-широко, заблестели мелкие зубки-иглы:

— Тош-ш-шно он! — передразнила она. — Хочешь проверить, мертвый колдун?

— Нет! — крикнула Кася прежде, чем Тонда что-то ответил. — Держи, как договаривались, — она протянула Осоке зеркало.

Та схватила его за ручку, а сама отдала Касе нож. Он оказался скользким от рыбьей крови и легким, будто не из железа вовсе.

Кася спрятала его, боясь порезаться.

— Если обманула, — сказала она. — Спрошу с тебя потом.

Русалка рассмеялась. Она села, свесив ноги в воду, и туман наполз к ней на колени, как будто бы ластился.

— Если не то, живая ведьма, я тебе зеркало верну и сверху добавлю, чего захочешь. Бусы красные, золото, жемчуг. Но я не обманула, — она покачала головой. — Сестра сестру обманывать не будет.

— Она не обманет, — сказал вдруг Тонда.

— Вот! — хихикнула Осока. — Мертвый колдун дело говорит!

Она смотрелась в зеркало и было в этом столько детской радости, что у Каси сердце защемило: и нежностью его захлестнуло, и жутью. Кася моргнула, взяла ведро, зачерпнула воды, снова чуть не поскользнулась. Пообещала себе завтра почистить мостки ото льда.

— И рыбу возьмите! — сказала Осока прежде, чем нырнуть в полынью. — Съедите.

Тонда как-то грустно вздохнул и поднял мертвую щуку со льда.

Ночью, когда Кася вышла из бани, был ясный, колкий мороз, звезды светили ярко, облака серебряные в небе висели. А с утра небо нахмурилось, посерело, заволоклось седыми облаками, просыпалось колючей снежной крупкой. Солнце выглядывало сквозь прорехи в тучах и снова пряталось, будто не желало смотреть на мир. Тревожно было, неприятно, будто бы что-то нехорошее должно случиться вот-вот. И ветер поднялся порывистый, ярый, бросал снежную крупу в лицо, с крыши снег сбрасывал, кусты и деревья трепал безжалостно, забирался под одежду и жалил холодом.

Тонды не было — он ушел затемно, оставил на печи горшок с разваристой, очень сладкой кашей, вкусной настолько, что Кася даже позавидовала — у нее так не получалось. Еще он, уходя, сунул Касе подарок, завернутый в полотенце: там был деревянный гребешок, пропитанный можжевеловым маслом, гладкий весь, удобный. Пусть косы больше нет, все равно надо волосы чесать, и Кася обрадовалась, на душе теплее стало.

Она позавтракала, взяла в сенях багор и пошла оббивать мостки от льда. Может, и бестолковая работа, а все работа: руки делом займешь — дурные мысли думать будет некогда. Багор был тяжелым, руки устали, замерзли, обкусанные со злости губы покрылись неприятной, болезненной корочкой.

Кася думала об остатках каши, которые доест, когда вернется, о том, как легка голова без косы, о ножичке, спрятанном под лежанкой на полатях, об ухе, которую сварит на обед из вчерашней щуки, и злобно била лед. Тот крошился под ударами железа, отлетал от мостков, шелестел. От этого было почему-то хорошо, как будто бы Касина грусть и жалость в себе превращались в ярость с каждым ударом железа об лед.

Ветер выл в остове мельницы, будто поселился там злой, голодный дух. Темная, отливающая сталью вода беспокоилась у ног, переплескивалась, говорила о чем-то. Осоки не было — спала, наверное, и правильно.

Спать бы и спать в такой день, но Касе некогда было. Вернется колдун — а у нее уха готова и дом прибран. На ночь еще тесто поставит, чтобы завтра устроить пироговый день, как обещала. И все хорошо будет. Вообще все. Главное — лед разбить и по ноге себе не ударить.

Касе казалось, что день тянется медленно, да и не день это — серые сумерки, снежные, туманные, блеклые, седые.

— Что же ты, Касенька, меня не попросила помочь? — деловито спросил Демьян, когда она вернулась в дом, красная от холода, со сбитыми от работы руками, волоча багор за собой, как санки.

— Чтобы ты опять у меня душу откусил? — огрызнулась Кася. — Нетушки!

— Обижаешь! — возмутился черт. — Душеньку твою сладкую я ем, когда поручения сложные, а тут, ну, лед отбить… Ладно, — понял он, что сейчас сам багром по заду получит. — Воды принесу, а ты отдыхай.

Кася зашла в дом, отряхнувшись от снега, и чуть не ахнула: изба была вымыта, натоплена, пахло готовой ухой, травяным взваром и медом. В углу поднималось прикрытое полотном тесто. Кася покачала головой: в том, как быстро тесто дозрело, точно колдовство было замешано. Можно ли так.

А, ладно!

Кот-домовой сидел на лавке, выкусывал что-то в растопыренной лапе, зыркал на Касю подозрительно, но когда она подошла ближе — замурчал и потянулся к ласке.

— Хор-р-р-роший чер-ртушко, — послышалось в мурлыканье. — Добр-р-рый.

Кася хмыкнула.

— Ты бы руки маслом смазала, чтоб шелухой от холода не пошли, — сказал Демьян, вернувшись с ведрами, полными воды.

Совет был дельным, но Кася не спешила ни благодарить, ни следовать ему.

Вместе с Демьяном они покрошили на начинку подмороженные, скукожившиеся уже яблоки, смешали их с медом, поставили пироги доходить. Кася вымыла руки и взялась за штопку. Все она делала молча: боялась, что если откроет рот, то выпустит ярость — и та превратится в слезы.

А Демьян знать себе болтал, не затыкался, будто пытался заполнить эту неловкую, неприятную тишину. Уха, которую он приготовил, была хороша, Кася поблагодарила черта, а тот расплылся от похвалы.

Сумерки опустились ранние, густые, быстро перешли в непроглядную тьму. Было слышно, как воет ветер за стенами дома, тоскливо, грустно. Как бьется он в ставни, как стучит чем-то, шелестит, будто ходит вокруг недобрый кто, неприкаянный.

Кася поежилась.

— Не боись, малая, — бодро сказал Демьян.

Он сидел на полу, гладил кота, который уже не шипел на него — наоборот, принимал, как родного. Рядом стояла мисочка сливок — для домового, но и у Демьяна над верхней губой виднелись белые усы.

— Нету там твоего Богданушки. Это ветер.

Кася бросила на него тяжелый взгляд, но промолчала.

Игла слушалась ее даже хуже, чем обычно. Усталые, замерзшие, натруженные за день пальцы утратили ловкость, швы ложились криво и косо, хуже, чем обычно у Каси было! Стыдно девице должно быть за такие швы! Еще и недавняя лихорадка вернуться решила: Касю познабливало, голова становилась тяжелой, а под веки будто песок попал.

Вот Кася и работала медленно, пытаясь время скоротать, а болтовня Демьяна хоть как-то заполняла тишину. Пусть болтает.

— Буря идет — страшна-а-ая, ух! — улыбнулся Демьян с предвкушением, будто сам эту бурю ждал, жаждал, звал, чтобы свалилась она на мир — а он в ней повеселился. — По крышу заметет! Ну, где там твой колдун? Может, сходить за ним? Приглядеть?

Кася пожала плечами. Она волновалась за Тонду — мало ли что могло случиться с человеком в зимнем лесу, да еще и в такую ветреную, снежную ночь? Да еще и когда ходят рядом неупокоенные мертвецы, а то и кто похуже! Но и оставаться в избе одной, с домовым только, было страшно.

Кася отложила штопку — все сделала, до чего дотянулась, и теперь не знала, чем руки занять. Даже косу не переплетешь — нет косы больше.

А Демьянка не унимался. Вытащила Кася из печи хлебную доску — а черт тут как тут, украл с него два пирожка, горяченных, ух! Человеческую руку обожгло бы, а это уплетает, будто и не горячие они вовсе, набил щеки, улыбается довольно, только глаза все те же — злые, колючие, недетские.

— Что, Каська, делать думаешь, как с Богданом разберешься? — спросил черт, усевшись верхом на лавку и мотая ногами из стороны в сторону. — К своим вернешься? Замуж выйдешь за хорошего парня? Ты смотри, я, если что, помогу в сватовстве! Я получше вашей Жданки буду — опыта больше, хочешь — князя найдем тебе, хочешь — лыцаря. Воеводу-боярина, вот! Или тебе, может, кузнецы по душе? — он сощурился, перестал ногами болтать, а потом закинул голову, упер руки в бока — и захохотал.

— Или, может, в ученицы к какой доброй женщине пойдешь? — сказал он. — Ты не бойся, со мной не пропадешь, станешь ведьмой сильной, никто обидеть не посмеет.

Теперь он не смеялся, наоборот — смотрел на Касю с какой-то надеждой, будто бы и вправду ждал, что же она ответит, а не ради баловства спрашивал.

— Не знаю пока, — ответила Кася севшим голосом. — Не спрашивай, Демьян, про будущее, мне бы с настоящим как-то разобраться.

— Вот ты важная стала! — протянул Демьян разочарованно, а Кася подумала, что не важная, нет — грустная! — Ладно, бес с тобой, хозяйка, пойду поищу нашего колдуна. А то… — он задумался на миг. — Был бы человеком, сказал бы, что душа не на месте. Но нет у меня души, а не по себе как-то.

И он ушел, ускользнул через сени, оставив Касю одну с пирогами, домовым и ломотой в костях: то ли злой и глупый порыв мостки очистить ото льда сказался и Касю снова охватил болезненный жар, то ли болезнь никуда и не уходила, спряталась только и вылезла снова, стоило колдовским снадобьям ослабнуть. В горле першило, голова стала совсем тяжелая и очень хотелось спать.

Кася забралась на полати, легла, сунув руку под постель — там она спрятала нож. Тот лежал, острый, тонкий, прохладный, как речная глубина. Она вчера оттерла его от щучьей крови, залюбовалась: лезвие было что зеркало, каждый лучик света ловило, все отражения. Костяная рукоятка была обвита проволокой, чтобы крепче держалась. Простой с виду нож, а кажется красивым таким.

Мысли в голове плыли медленно, едва трепыхались, как засыпающие рыбины в садке.

Домовой мягко прыгнул откуда-то сверху, с потолочных перекладин, и приземлился у Каси в ногах. Прошел вперед, ткнулся носом под руку: дай, мол, девица, тоже на твою тайну гляну.

Но Кася ножик спрятала.

— Хитра девка, — проворчал домовой, становясь из кота старичком и прячась в темном углу. — Но и похитрее тебя есть. Ты смотри, навредишь хозяину — я тебя так прокляну, что и черт твой не поможет!

— Не наврежу! — ответила Кася, вздрогнув от несправедливой обиды.

— Вредить по-всякому можно, — сказал домовой из тени. — Можно ножом пырнуть, а можно… А можно под руку злое сказать, толкнуть случайно — и пропал человек. Можно подлость сделать, того не желая, да так, что обернется она…

— Бедой, — сказала Кася. — Знаю, соседушка, знаю…

Домовой осекся, завозился обиженно, не понравилось, видать, что девка-гостья его перебила, и исчез куда-то. Пусто стало в избе, тихо очень, не по-хорошему тихо, даже ветер не выл как будто бы. Словно замерло вокруг все и ждало. И лучина на светце погасла, сумрачно стало — только масляная лампадка горела в уголке и из печи прорывался мягкий огненный свет.

Кася села, обхватив колени руками. Сухие травы мазнули ее по голове, запахло чабрецом и полынью, ромашкой и липой. Кася протянула руку, схватила листик, растерла между пальцами — полынь.

Ветер снова завыл, прорвавшись сквозь завесу тишины, ударил в стены. Что-то будто скатилось по крыше, упало в снег с мягким шелестом. Кася вздрогнула и прислушалась. Может, мерещилось ей, может — и правда кто-то был там, снаружи. Ходил вокруг избы, бился, шелестел снежной крошкой, прыгал по крыше.

Кася сорвала еще одну полынную веточку и приладила булавкой к вороту своей безрукавки. Стоило бы проверить дверь, подпереть чем, но не хотелось спускаться, сил не было. Кася пригрелась, свернулась уютно, тяжелая голова вся туманом заволоклась, тело теплом наполнилось, разум в сон укутался. Кася задремала.

Снаружи хлопнуло, стукнуло, завыло. Кася вжалась в свою лежанку, зажмурилась, одеяло на голову натянула. Подумала сквозь дрему: просто ветер гуляет, в ставни бьет.

— Кася… — позвали ее. — Кася, гость пришел! Встречай!

Кася подскочила, сон как рукой сняло.

Ей показалось, что сквозь привычные запахи избы пробились ладан и воск.

В доме погасли все огни, кроме печного, но и тот будто притих, спрятался, уполз куда-то в угли. На стенах узоры расцвели, засияли серебром, заискрились, как снег под луною. Избу потряхивало, и Касю потряхивало, и домовой из угла шипел громко.

Дверь распахнулась, ударилась о стену, снесла что-то на пути.

Из тьмы, дышащей морозом, из снежных вихрей, залетевших в дом, из холодного пара, похожего на дыхание зимы, выползла черная, страшная тень. Она стелилась по полу, ломанно ползла, скулила, стонала, рычала и хрустела чем-то. Она дергалась, ворчала, переворачивалась, то поднималась — то падала, будто шатало ее, будто не знала эта тень, как ей ходить: на двух ли ногах, на четырех ли лапах, или вообще ползком тащиться по земле?

Кася сжалась еще сильнее, нащупала ножик, но от страха рука стала холодной и скользкой, непослушной, слабой.

Кася зажмурилась, прошептала:

— Сон, это сон!

Но не проснулась, потому что сном это не было.

Тень заползла вся, свернулась на половичке, тихо завыла — у-у-у-у, у-у-у-у! — как ребенок, оставленный в темноте. Кася боялась пошевелиться, сидела ни жива, ни мертва от страха, отвращения и жалости. Она была одна с этим поломанным, страшным, больным созданием. Домовой прятался, Демьян Тонду искал.

Кася спустилась на дрожащих ногах, подошла ближе, доронулась.

Она поняла, кто перед ней.

Под рукой было теплое, живое, гладкое — как человек, только горячее — что печная заслонка. Оно пылало этим жаром, страшным жаром, оно было влажным от пота, оно пахло грязной мокрой шерстью, кислой гнилостной болезнью и свежей кровью, и могилой, и раскопанной землей, в которой тлели чьи-то останки.

Оно тыкалось в Касину ладонь то человеческим лбом, то звериным носом, то щекой к ней льнуло — то клыками царапало. Оно забралось на колени к Касе, положило тяжелую голову — и зарыдало горько-горько, сжалось все, съежилось, свернулось клубком: длинные ноги, руки, лапы, шея тонкая, позвонки ломкие, шерсть густая, кожа горячая.

— Ольга-Заступница, — прошептала Кася. — Спаси меня и сохрани!

Волчок поднял голову, привстал на руках — на лапах! — положил тяжелую башку Касе на плечо, жарко дыханием опалил.

— По… По… По… мо…

Слова его не слушались — то ли рык раздавался, то ли человечья речь, сдавленная болью.

Но Кася поняла — он о помощи просил. За помощью пришел.

— Помоги мне, колдун, — сказал тот, кто был не человеком и не зверем. — Прошу, помоги мне! А то сожру!

Выдохнул слова и будто все силы на то ушли — от того и упал, уронив Касю, а потом в избу вихрем влетел Тонда, весь в снегу, холодный, страшный и живой.

* * *

Он велел ей согреть воды и зажечь огонь — больше огня, вытащить из ларца восковые свечи. Кася послушно бросилась исполнять, а Тонда лавку выдвинул, перетащил на нее темную, страшную тушу — живого ли? — Волчка.

Вот если смотреть на него краем глаза, пока хлопочешь, то видишь вытянутые лапы, покрытые человеческой кожей, и страшную пасть на красивом мужском лице, и выгнутые какие-то коленки, и звериный хребет. А как отвлечешься от дела, как свечой себе подсветишь, чтобы получше — и прямо! — рассмотреть, что там лежит на широкой лавке, вокруг чего Тонда крутится, как курица вокруг цыплят, так сразу расплывается все, идет изменчивым маревом, глаза застилает мороком.

Кася вздохнула.

— Катаржина! — Тонда впервые за все время на нее рявкнул. — О чем думаешь, девица?!

— Ни о чем! — отмахнулась Кася.

— Тогда тащи сюда мой мешок из сеней! Быстрее! — добавил он.

Одежда, заметенная снегом, валялась у входа. Колдун сбросил ее, торопливо, даже не подумал повесить на крючки, вбитые в стену, а Кася вот походя повесила. Она нырнула в сени со свечой, нашла мешок, схватила.

— А где Демьян? — спросила она.

— Снаружи, — ответил Тонда, копаясь в своем мешке. — Не пускай его. Так… Посвети мне!

Он достал из мешка ларчик, деревянный, резной, с серебряными накладками. Открыл — и Кася чуть не ахнула, такие там были сокровища! Иглы! Разные! Тонкие, длинные — и покороче, и гнутые, и толстые, как портновское шило! Ножнички швейные! Катушки шелковых нитей! Матушка Касина такому подарку была бы рада, как драгоценному ожерелью!

— Катаржина, достань полынь! — велел Тонда.

Он не просил ее о помощи, не предлагал ей поучаствовать в том, что сейчас будет происходить, как тогда, в деревне. Он говорил с Касей как с тем, на кого рассчитывает в сложном деле: пусть резко, приказывая, но Касино сердце отчего-то забилось чаще и ей очень хотелось не сплоховать.

Она нашла полынную связку, зажгла ее от свечи и по избе поплыл сизоватый, остро пахнущий дым.

Сквозь этот дым она видела на лавке искалеченного, изломанного человека, стройного, нагого, молодого еще. Он был бледен и светловолос, с кровоподтеками по всему телу, с запавшими щеками и чернотой под глазами, что появляется от усталости или тяжелой, изматывающей болезни.

— Будешь держать мне свет, — велел Тонда, протягивая ей крученую свечу из темного, почти черного воска. — Зажги от печного огня и встань слева от меня.

— А что ты делать станешь? Ты знаешь, кто это? — спросила Кася.

— Это? — Тонда усмехнулся. — Это, Катаржина, князь Мстиша, который Волчок. И будь моя воля — я бы ни за что на свете, ни за золото, ни за землю, ни за любое свое желание не стал бы ему помогать.

— Так что же помогаешь? — Кася свела брови, думая про себя: может, если Тонда помогать не станет — умрет Мстиша, и сбудется тогда то, о чем ее Смерть просила?

Не так, как Кася хотела, чтобы сбылось, но сбудется само собой.

— Он пришел и попросил, — ответил колдун строго. — А я, Катаржина, должен всякому, кто меня о помощи попросит, помогать.

— А если тебя о плохом попросить? — выпалила Кася.

— Кася! — взмолился он. — Делай, о чем прошу, и не задавай вопросов!

Было в его голосе что-то такое отчаянное, что нельзя было заупрямиться и не послушаться нарочно.

Кася подумала, что сейчас под руку Тонде лезть — только вредить, и сосредоточилась на деле.

Темная свеча горела ровно, как ее ни верти, как ни поднимай над головой. Язычок пламени, похожий на широкий рыжий лепесток, держался, как приклеенный, и не чадил даже. Кася стояла слева от Тонды, светила ему — а колдун серебряной иглой зашивал на Мстише Волчке его шкуру.

Так он ей и сказал: потрепали Волчку его волчью шубку, надо подлатать, соединить лоскуты, чтобы было лучше прежнего. А то тяжело в подранной шкуре ходить и человеку, и Волчку, маяться будет, а от маеты этой — голодать. А от голода… Ну, сама поняла. Злым будет и бед натворит еще больше. Их же первыми и сожрет, как отоспится.

Кася смотрела — и видела все: и нити, и шкуру, и человека. Было это почти так же, как на ткань у Смерти в гостях смотреть ее, Смерти, глазами. Теми, которые больше человеческих видят. Не это ли тот дар, который Смерть колдуну дала в обмен на его службу?

Это что же, спросила Кася, делая вид, что ничего не знает, как же это его так? Кто? Как это вообще может быть, чтобы в одном теле — и человек, и волк?

— Не волк, — поправил Тонда. — Волчок. А задели его черным колдовством — одолеть не одолели, только ранили. Знал же, сучий сын, к кому идти за помощью… — пробормотал он зло — и затянул нить потуже. — Знал, что я отказать не смогу!

Игла с шелковой нитью шила не лоскуты волчьей шкуры, она что-то другое сшивала. Кася смотрела и видела, как выправляются кости, как страшная пасть становится человеческим ртом, как хребет колючий, изогнутый ложится ровными позвонками. Страшно это было, тошно почти, противно даже, но и красиво — тоже. Будто неправильное становилось правильным, будто исчезала злая прореха, из которой лилась в этот мир тяжелая, густая боль, пахнущая кровью.

Кася отчего-то знала, что сунься она сейчас с ножом — только хуже стало бы. Да и не до того было: Тонда велел помогать — и Кася помогала, пусть и желала очень, чтобы не стало Волчка.

Темная свеча горела, не оплывая, и только так Кася поняла, что она не из воска — но не стала спрашивать, из чего. Огонь сам погас, когда Тонда сделал последний стежок, перерезал нить ножничками из ларчика и с тяжелым вздохом вытер лоб рукавом. Он дрожал, кожа покрылась холодной испариной, глаза потускнели.

— Кася, — сказал он тусклым голосом. — Сходи на крыльцо. Вели Демьяну баню затопить.

Кася кивнула и бросилась было исполнять, но колдун добавил:

— Ты первая пойдешь, я потом. Ничего, что вчера мылась, ты знаешь, надо с себя след колдовства смыть… А потом — он, — он кивнул на Мстишу, лежащего на лавке — почти мертвец, если не знать, что дышит, Тонда зеркальцем медным проверил. — Отнесем нашего гостя в баню. Не хочу его в доме на ночь оставлять. Лучше уж с чертом под одной крышей ночевать, чем…

Он не договорил, а Кася уже выскочила наружу, захватив одну из свечей, обычных, не колдовских. Слабый огонек затрепетал от движения.

Пурга улеглась, стихла, но в мире все равно царила непроглядная беззвездная чернота. Демьян грустно сидел в сугробе у самого крыльца, не мальчишка — возница их, высокий и широкоплечий.

— Чертушко… — выдохнула Кася.

— Не пускает, — пожаловался Демьян и, запрокинув голову, захныкал, завыл, как зверь.

Тут же налетел снежный вихрь, загасил Касину свечу, ударил ледяной крупой по лицу наотмашь.

— Это не я! — воскликнула Кася.

Темнота навалилась на нее, сжала в своих объятиях. Страшно стало — но ненадолго. Даже эта густая, беззвездная, безлунная тьма не была непроглядной, и Кася привыкла к ней, смогла разглядеть и свою руку, и сугроб, и Демьяна.

— Это не я! — сказала она тверже.

— А вдруг бы с тобой что случилось, хозяюшка? — вскинулся Демьян.

Темные глаза углями в темноте сверкнули.

— Тебя бы убили, а я тут сидел бы, как дурак… И не помог бы ничем!

Касю трясло от пережитого, но она взяла себя в руки:

— Демьян… — сказала она. — Тонда велел баню затопить, пойдем. Пойдем, Демьян, давай, вставай, — она дернула его за рукав, потянула, как большого, грустного ребенка. — Ты чего?

Черт снова завыл — и так было от этого воя тоскливо, таким он был безутешным, что Касе тоже захотелось завыть. Упасть в сугроб — и плакать от безысходности, от темноты, от неприкаянности собственной. От того, что осталась она одна на свете, о жизни своей прежней, теплой, сытой, в любви и радости, в отчем доме. О Маржанке плакать, о Миле, о матушке с батюшкой, о бабушке, да и о Богдане тоже.

Не было оно таким острым, как когда черт ее душу жрал по кусочку, другим было. Неизбывным таким, непреложным, неизбежным, как смерть. Невыносимым, как жизнь. Горьким, как горе.

— Пойдем, Демьян, — говорила Кася и тянула черта за рукав.

А Демьян выл, выл, и ветер выл, поднимал с земли снежные вихри, кусался ледяными клыками, царапался вьюжным крошевом.

Потом все стихло.

Демьян вылез из сугроба, по-собачьи отряхнулся.

— Ну, пойдем, Катаржина, — сказал он. — Натопим баньку.

— Ты чего плакал-то? — спросила Кася, изумленная этой переменой.

— Испугался, — ответил черт, не оборачиваясь.

Они шли к бане, Демьян впереди, раскидывая колдовством снег, чтобы тропку расчистить, а Кася — за ним. Бесполезную свечу она все еще держала в руке.

— Как — испугался? — не поняла Кася.

— А вот так, — ответил Демьян. — Влетел в незримую дверь и нос расшиб себе. Подумал, что еще ж не ночь, только начало темноты, рано колдунову запрету действовать. Ну и решил, что хозяйка меня наказывает и испугался, — он вздохнул. — А потом понял, что у вас там внутри беда приключилась, и пуще прежнего страшно стало. Почуял лихо, — он повернул к ней голову, посмотрел сверху вниз — глаза сияли огнем, блестели в темноте. — То, которое там было, где Богдан твой лежит.

— Не мой! — крикнула она, щурясь от холода и снежной пыли.

— Ха! — выдохнул черт и снова отвернулся. — Не твой — так что же за тобой таскается? Ладно, Кася. Расскажешь мне, что случилось?

— А ты разве не знаешь? — удивилась Кася.

— А с чего бы мне знать?

— Ну ты же черт!

— Черт-то черт, но не дух же всеведающий, над землей летающий? — басовито рассмеялся Демьян, расчищая крыльцо бани.

Он забрал у Каси свечу, провел пальцами по фитилю — и тот загорелся зеленоватым пламенем, таким ярким, что далеко светило.

— Ты ж не рассказала мне, о чем со Смертью договориться смогла.

— Так она запретила мне говорить, сам же видел!

Черт наклонил голову, замер с метлой в лапах.

— А ты сейчас попробуй, вдруг, поменялось что? Может, не мне она рассказывать запретила, а колдуну? Смешная ты, Кася, — он открыл дверь в баню, подпер поленцем. — Вроде ведьма, а всего боишься, как девица, которую мать перевоспитывала. Проверять запреты надо, лазейки искать… Эх, учить тебя еще и учить! — он махнул рукой и ушел в темную глубину бани.

* * *

Мстиша Волчок был хорош собой, ох, как хорош! Еще краше, чем Кася во сне своем видела. Такой молодец первым женихом считался бы, даже если бы князем не был: брови ровные, нос тонкий, лицо — ну ангел с иконки, строгий, но ласковый. И станом вроде строен, но не тонок, чувствуется в нем сила и ловкость.

Кася подняла свечу выше, разглядывая Мстишу, который лежал на лавке, прикрытый простыней и теплым одеялом. Молодой князь — князь же он все еще? — спал глубоким колдовским сном, в который погрузил его Тонда. Мягко поднималась и опускалась грудь, тонкие ноздри тревожно, как у пугливого коня, раздулись, когда Кася подошла ближе, будто почуял ее Мстиша даже сквозь сон.

Нож в руке налился тяжестью, нагрелся, скользким стал.

Ох, ну как же хорош князь! Против воли своей Кася почувствовала, как запылали щеки. Глупости это все, не о красе думать надо, а о том, где разрез вести.

И как его вести, как найти то, что держит вместе двоих — Волчка и Мстишу, Мстишу и Волчка. Вот вроде проступает сквозь марево перед глазами их связь — узлы и нити, сросшиеся суставы, швы, которые Тонда наложил. Проступает — и расплывается.

Кася замерла над Мстишей, пока думала, и восковая капля со свечи упала на щеку князю, как слезинка.

Мстиша дернулся и открыл глаза.

Они у него были светлые, чистые, как родник, как ледяные осколки. Или Касе показалось, или увидела она Мстишу иным, колдовским взором — много ли при свете лучин да свечки разглядишь?

Мстиша смотрел на нее, ресницы у него были длинные, трепетали. Губы в улыбке изогнулись.

— Ты кто? — прошептал он. — Красивая… Ты меня спасла?

И Кася вздрогнула, испугалась, опустила руку с ножом.

— Я еще посплю, — прошептал Мстиша, будто стыдился этого и просил прощения.

И посмотрел осмысленно, ласково, прежде, чем глаза закрыть.

— А ты подумай, — раздался в голове голос Демьяна, те слова, что он ей в бане сказал. — Вот он лежит перед тобой — оболочка, а ты знаешь, кто в ней сидит. Но еще видишь — человека. Живого человека. Из него надо будет вырезать то, что не человек. А вдруг умрет у тебя на руках? Тонда — и тот боялся, пока шкуру ему зашивал, а ты — всего Волчка из человека вырезать хочешь!

Кася тогда ответила, что сможет, а сейчас поняла поняла, что нет.

И не в ласковом взгляде было дело, не в красоте, не в лебединой шее и не в ресницах длинных, а в том, что Мстиша был живой. Не поломанно-больной, неправильный, как когда пришел. Не страшный, как во сне. Тянуло от него яростной, бурной жизнью, красивой, хотя и страшной, и Кася не могла помыслить о том, что возьмет — и оборвет ее, намеренно ли, случайно ли.

Прав был Демьян. Она все ему рассказала, смогла — ни разу горло не перехватило! Пока говорила, сама все вспомнила, подумала, поняла, что взяла на себя тяжелую ношу.

— Ну умрет — и умрет, — сказала Кася. — Все равно мир от него избавлю! Выполню договор!

Сказала — и сама себя испугалась. Вспомнила Ждану, испугалась еще больше. Как же легко она об убийстве подумала!

Демьян будто услышал ее мысли и вздохнул:

— Это рассуждать легко, а отнять жизнь — сложно, — сказал он. — Ты, Кася, хочешь мир спасти что ли? А о себе ты думала, когда соглашалась? Себя-то спасешь вместе с миром? Или погубишь?

— Это что же? — Кася нахмурилась. — Ты меня отговариваешь?

— Я тебя думать учу! — буркнул Демьян в ответ. — Чтоб потом больно не было, когда наворотишь дел! Ладно, пойду я, жарко уже.

Кася осталась одна.

Она смывала с себя следы колдовства и думала: разве Мстиша сам не отнимал чужие жизни — у Виты, у своего отца, у Богдана, у сотен других, тех, кто в землях его сгинул? Разве не грабил он, разве не по его указу другие убивали? Выходило, что это не Волчок зло, а оба они друг друга стоят. И если Кася убьет Волчка, а вместе с ним — Мстишу, большого зла она не сделает, наоборот — уменьшит зло на одного целого разбойника и кровопийцу! Не человек он уже, нет в нем ничего человеческого!

Только в темной бане, пусть и дрожали у нее руки и колени, Касе казалось, что это легко. Она же видела зверя, пока Тонда ему шкуру зашивал: и клыки разглядела, и лапы, и ярость его почувствовала, и злобу. Ох, как страшен он был! Но снова увидеть Волчка в спящем князе у Каси не получалось. Вместо этого видела она человека — и не могла сделать то, что задумала. Ни убить его не могла, ни вонзить нож так, чтобы Волчка из него вырезать.

Или его, Мстишу, вырезать из Волчка?

Кася всхлипнула — не от жалости к себе, а от обиды. Взялась она дело делать — и сплоховала, когда до него дошло. Вон, как рука дрожит! Кася вздохнула, погасила свечу и вернулась на полати, где спрятала нож. Когда пришел Тонда, они втроем с Демьяном отнесли Мстишу в баню и оставили черта его сторожить.

Глава пятая: Лихо

Тонда отвел Касю в лес. Не из праздности — следы Волчка искать.

Если найдутся, конечно, вьюга-то ночная все замела.

Сам Мстиша спал в бане. Тонда проверил его, вернулся хмурый, попросил Демьяна следить, а в случае чего — не держать и не связываться.

— Захочет уйти — пусть уйдет подальше, — сказал колдун.

— А если к людям? — спросил Демьян.

— Один не сунется, — ответил Тонда. — Он же князь все еще. К себе в усадьбу убежит, в волчьем логове отлеживаться и силы копить.

Утро было хмурым, холодным, но вскоре распогодилось. Расползлись облака, открылось синее небо, засиял на солнце снег — мягкий, пушистый, будто не царапал вчера колючими иглами в лицо.

Шли они с колдуном в снегоступах, по каким-то одному Тонде понятным тропкам, может, заговоренным даже, а то провалились бы по колено в снег. Кася один раз упала с непривычки — и утонула в рассыпчатом, холодном сугробе.

Зимний лес искрился и сиял. Пахло в нем хвоей, смолой и снегом. Блеклые лишайники, наросшие на еловых стволах, покрылись ледяной корочкой. Солнце проникало сквозь ветви, слепило глаза, рассыпалось бликами, сияло в каплях воды, повисших на ветках. Лес дышал, жил, срывались с веток птицы, качались кусты, в которые ушмыгнул кто-то маленький, вились по снегу тропки следов.

Тонда читал их и качал головой: тех следов, что были ему нужны, под снегом не видать. А Кася вертела головой по сторонам, неуклюже шла за колдуном, закутанная в платки, один поверх другого, как маленький ребенок, которого родители боятся на холод пускать.

Она видела снегирей, стайку свиристелей и сороку, слышала карканье ворона где-то вдалеке. Заметила заячьи уши, когда Тонда указал на них. Нашла перо сойки. Этот светлый, живой лес казался добрым, но стоило Касе чуть-чуть отстать от колдуна, потому что задумалась о чем-то своем — о том, что надо бы рассказать Тонде и про нож, и про остальное — как из синеватых теней густого ельника на нее снова посмотрели — не зло, но и не добро, по-другому, не как человек.

Кася всмотрелась в колючее переплетение веток, сучьев и замшелых стволов, и показалось ей, что стоит там кто-то — такой же, как ель, колючий и тонкий, угловатый весь, прячется.

Жутко стало — до тошноты, будто мир накренился и стал на бок заваливаться, ломаться и рассыпаться, и Кася бросилась догонять Тонду.

Тот стоял у поляны, а на поляне, занесенный снегом, покрытый льдом, с сосульками крошечными на рогах лежал остов лося. Тот самый, который Кася уже видела. Только кровью уже не пахло, одни кости остались, едва видные из-под снега.

Тонда сбросил мешок с плеча. Колдун был хмур, глаза его, ясные, как весенняя оттепель, потемнели, брови сошлись на переносице.

— Нехорошо, — проворчал Тонда, но достал из мешка хлеб, соль и кусок свежего масла.

Кася посмотрела на кости, представила себе кровавые пятна, рассыпанные по снегу, как давленая клюква.

— Я была здесь, — выдохнула она. — Той ночью… как пришла.

— Хорошо, что живая дошла, — бросил Тонда через плечо.

Он, казалось, от останков мертвого зверя подальше держался, сторонкой обходил. Положил сыр на пень, разломил надвое хлеб, посыпал по разлому солью, густо, щедро. Положил хлеб к сыру — и отошел, попятился с поклоном.

Сказал что-то неразборчиво, а, может, на другом языке, и, развернувшись, потянул Касю за собой, прочь с поляны.

— Пойдем, — шепнул он ей. — Не оборачивайся.

Небо потемнело, налетел ветер, закачались верхушки деревьев. Густо-густо посыпался с них снег, попал за шиворот. Кася вздрогнула, смахнула снег со щек.

— Что там?

— Лесного хозяина попросил след показать. Не смотри, — еще раз повторил он, заметив, что Кася вытянула шею, чуть не обернулась. — Захочет — сам покажется.

Кася вспомнила того, кто между елей бродил, и вздрогнула.

Они с Тондой сели на поваленное бревно, замерли, пока лес вокруг шумел, ворчал, двигался.

И за этим лесным шумом, за скрипом деревьев, шелестом веток, пряталась страшная, густая тишина, будто бы все в лесу замерло, попряталось, затаилось, чувствуя другую, страшную и большую, силу.

— Тонда… — позвала Кася, потому что хотелось, чтобы в этой тишине хотя бы голос человеческий прозвучал.

— Что, Катаржина? — отозвался колдун.

— Я… — она вздохнула и выпалила: — Я должна Мстишу расколдовать, чтобы Смерть мне помогла!

— Я знаю, — сказал он.

— Откуда? — Кася удивленно глаза распахнула, они аж заслезились.

— Ты как про обмен с Осокой рассказала, я понял. Не дурак же. Догадался, зачем тебе нож, который что угодно от чего угодно отсечь может, — он помолчал немного, поковырял пяткой снег. — Только не выйдет у тебя ничего.

— Почему это?

Тонда вздохнул, взял с земли обломанную веточку, поводил ею по снегу, потом провел ладонью, стер все, как мусор со стола смахнул.

Нарисовал он палочкой человечка, а потом, поверх него, Волчка.

— Ты знаешь про двоедушников, Катаржина?

— От бабушки слышала всякое, — ответила Кася и поежилась, покрепче себя руками обняла.

— Днем он человек, а ночью — зверем становится, по лесам-полям бегает и звериные дела творит. Разные. Если хищника душа сестрой человеку стала — то может и задрать кого ненароком. Но разделить их можно — без вреда для человека. Твой нож для такого сгодился бы.

— Значит, Мстиша двоедушник?

— И да, и не совсем, — коротко сказал Тонда и снова задумался. — У него Волчок — не зверь бездумный. Он как твой Демьян, только… не черт, который служит, на побегушках у тебя, за плату тебе что угодно сделает. А он, ну… Не скажешь, кто из них кому хозяин. Мстише от Волчка силы достались, колдовство опять же, а Волчку от него…

Он замолчал, постукивая палочкой по снегу.

Касе показалось, что между рыжеватых сосновых стволов мелькнула стройная девичья тень, белые косы, платье, похожее на саван. Мелькнуло — и исчезло.

— А Волчку от него — что-то свое надо, волчковое. Может, душу его жрет, может — через него от людей берет что-то еще. Это злая сила, помыслы ее людям неведомы. Но пока Волчок жив — и Мстиша жив. Он его держать будет до последнего, не подпустит к нему смерть.

— Но вчера же его кто-то потрепал?

— Потрепал, — кивнул Тонда. — Хорошо потрепал, долго готовил заклятие, под Волчка его плел. Может, жизнь свою положил на это. Волчку больно было, но даже без меня он не умер бы. Умер бы Мстиша от Волчковой боли, вот он его ко мне и приволок, чтобы помог.

Колдун нахмурился, закрыл лицо ладонями. Кася поежилась и неловко погладила его по плечу.

— Ох, Катаржина! — вздохнул Тонда. — Мог бы я, оставил бы его у порога подыхать, мир бы чище стал.

— Я знаю, — сказала Кася и подумала, что Тонде, должно быть, тяжелее, чем ей.

Вроде доброе дело сделал, спас человека, а человек тот — злое зло, пойдет дальше — смертей наплодит, нехороших, неправильных.

Стыд за собственную слабость все покалывал ее, как попавший в сапожок крошечный острый камень. И сейчас, посреди холодного, выстуженного зимой леса, стало Касе жарко, как от печи. Аж щеки зарделись.

Она спохватилась, спросила:

— Так почему же, говоришь, ничего у меня не выйдет?

— Потому что они давно не Мстиша-княжич и Волчок, а одно целое, — сказал Тонда. — Приросли друг к другу, как два дерева, крепко переплелись душа с душой. Тут если резать, Катаржина, то по живому нож поведешь. Тебе убить его тем ножом проще, чем расколдовать. Я бы не взялся.

Кася вспыхнула еще ярче, сильнее запылали щеки. Во рту пересохло.

— Что? — посмотрел на нее колдун, грустно так, будто понял. — Об этом тоже думала?

— Думала, — призналась она и сипло выдохнула: — Не могу…

Тонда положил руку ей на плечо, по-братски потрепал.

— И хорошо, наверное, что не можешь, — сказал он и хотел вроде бы что-то добавить, даже рот открыл, но тут сверху посыпались шишки, градом на них обрушились — и они оба подскочили.

Из кустов выпрыгнул заяц — большой, по-зимнему белый, с черными пятнышками на кончиках ушей. Выпрыгнул, вытянулся столбиком, посмотрел на людей выжидающе.

Тонда с себя все горькие думы разом стряхнул, выпрямился, махнул Касе, мол, пошли!

И они пошли — за зайцем, который то и дело останавливался, водил носом по снегу не хуже пса, ищущего след, вытягивался и оглядывался, что там люди делают, не увязли ли в сугробе, не потеряли ли его, белого на белом.

Лес поскрипывал, шелестел, но страшной тишины за этим уже не было. И солнце светило ярко, проглядывало сквозь кроны, рассыпалось золотыми пятнами на снегу.

Касе казалось, что порой смотрит она сквозь привычный мир, куда-то за него, и там, за этим зримым, осязаемым, проступает иное, зыбкое, как в черном тереме, в покоях Смерти проступало за привычным что-то незнакомое.

Вот сосна растет, рыжеет кора, а на ней — снежный покров налип, чуть смазан. Посмотришь прямо — дерево как дерево, а отвернешься чуть, краем глаза коснешься вскользь — видишь, как черное пятно расплылось, знаешь откуда-то, что под снегом крови накапано. Вот — тропка, заметенная ночной вьюгой, бежит по ней заяц, прыгает себе, а тебе за ним — след иной мерещится, будто волокли что-то, тянули.

Тонда, чем дальше они шли, тем больше хмурился. Он снял рукавицу, поднял что-то со снега, растер между пальцев, принюхался — покачал головой. Кася боялась лезть под руку, задавать вопросы, поэтому просто шла следом, осматриваясь, оглядываясь, замечая то, что прежде не заметила был.

— Издалека полз, — сказал Тонда, сев на корточки у выворотня. — Здесь лежал.

Корни выворотня с налипшей на них замерзшей землей можно было бы принять за лесное чудище. Под ними и правда было углубление в снегу, чья-то лежка. Колдун расчистил снег: под свежим слоем прятались темно-красные пятна, шерсть, труха и человеческие светлые волосы.

— А что ты ищешь? — спросила Кася, когда они остановились, чтобы перекусить.

Заяц сдирал кору с соседнего куста, приподнявшись на задних лапках.

Кроны шумели, стрекотали сороки. Лес жил своей жизнью и сейчас не был таким уж страшным.

— Хочу понять, не придет ли за нашим гостем еще кто, — ответил Тонда.

Он жевал пирог, жадно глотая куски. У Каси от запаха выпечки и яблок аж голова закружилась. Устала. Вон, солнце давно за полдень перевалило, давно они ходят.

— И как?

Тонда пожал плечами:

— Пока он один.

— А как же его леший пропустил, раз Мстиша такой плохой и злой? — спросила Кася.

— А он всех тех, кто ко мне за помощью идет, пропускает, — ответил колдун. — Такой уговор.

И снова замолчал.

Когда солнце засияло красным, а тени сгустились так, что снег из белого стал сизоватым, Тонда сказал:

— Хватит на сегодня.

Он поклонился на три стороны, поблагодарил зайца так, будто заяц тот был заячьим царем — ни больше, ни меньше.

— Пойдем домой, Катаржина, — сказал колдун. — В потемках не надо следы искать, самим бы не заблудиться.

Касе казалось — впереди, за деревьями плещется простор. Еще немного — и выйдут они то ли к полю, то ли к реке ли, озеру, и вместо зеленой хвоей над головой будет только небо и облака. Касю тянуло туда, как тянуло ее к тропе, бегущей между полей, будто там, за деревьями, ждало ее что-то чудесное, огромное, красивое.

— Катаржина! — строго окликнул ее Тонда.

И Кася встрепенулась, очнулась, огляделась.

Впереди был лес — и только лес, никакого просвета.

Сумерки углубили тени, исказили их: вроде дерево стоит, елочка маленькая, а кажется — девица в тулупчике, заячьим мехом отделанном. Или словно парень ждет, на пне сидит.

Не Богдан ли там, в шаге от тропы, за еловыми ветками? Прячется, смотрит, выжидает…

— Что… что это было? — спросила Кася, вглядываясь в тенистую глубину.

— Морок, — отозвался колдун. — Играет с тобой кто-то, зовет. Не ходи, не надо, — он тронул ее за плечо. — Ничего хорошего там нет.

* * *

Утром снова приехал Вейко.

Было еще темно, рассвет только-только зарумянился. Хрупкие сумерки таяли, над лесом висела серебряная луна. Кася, которая только закончила расчищать дорогу от крыльца до бани, не сразу поняла, что звон бубенцов и тихое лошадиное ржание — не морок, а явь, испугалась, ошатнулась.

Спала она плохо — маялась думами, решение принимала. Оно зрело в ней, острое, как льдинка, и злое, и к концу ночи вызрело. Потому Кася и выскочила затемно работать, чтобы руки размять и смириться.

— О, Кутжа! — Вейко перетаптывался у саней и улыбался во весь рот. — Что, малец, жив-здоров?

— И тебе не хворать, дядька Вейко! — отозвалась Кася-Кутжа, стараясь говорить по-мальчишески, грубовато и низко.

— Гоняет тебя наставничек? С утра самого с метлой и лопатой?

— А что бы не поработать-то? — Кася поправила шапку на голове. — Вон, завалило как! Вы, пока ехали, сами все видели.

— Видел, — кивнул Вейко.

Касе хотелось спросить, как там Касимира, оправилась ли? Не пострадал ли еще кто? Не поползли ли по округе слухи про упыря-кровопийцу, бродящего в ночи неприкаянно? И про мертвеца замороженного тоже спросить хотелось: что с ним стало? Нашли ли виновного? Или решили, что сам по пьяному делу в сугрубе заснул и замерз?

Вейко молчал, перетаптывался, поскрипывал снег под его ногами.

— Как там Касенька? — все же выдохнула Кася, делая вид, что любопытствует так, походя, из вежливости.

Собственное имя, когда называешь им другую, горчило на языке.

— Касенька? А, Касимирка наша! — не сразу понял Вейко. — Ладно, ладно. Спит только все время, а когда не спит — лежит в постели, мерзнет.

— Ты потому за наставником приехал? Для Касимиры?

— А, нет! — Вейко махнул рукой.

Он резко замолк, переступил с ноги на ногу и поежился. Подмерзал, значит, несмотря на теплый тулуп и меховую шапку. Но Кася не торопилась приглашать его в дом.

Пусть Тонда сам разбирается.

— А ты с нами сегодня, Кутжа? — спросил Вейко.

— Нет! — Кася снова взялась за лопату. — Дел много. Вон, даже за водой не пройти. Откапываю.

Вейко одобрительно хохотнул. Он смотрел, как Кутжа-Кася ловко раскидывает снег в стороны, пробираясь к полынье, приминая снег, чтобы не осыпался. Предлагать помощь возница не спешил.

— Так ты ученик или слуга нашему колдуну? — спросил Вейко, когда Кася поравнялась с ним.

— Одно другому не мешает, — ответила она с шумным вздохом.

От работы дыхание сбилось, голова под шапкой вспотела, да и по спине тоже пот стекал, рубаха липла к коже.

— Что ж тебя, такого работящего, родители в ученичество отпустили?

— А нет у меня папки с мамкой, — соврала Кася. — А в теткином доме лишний рот держать не стали.

— Сирота, значит… — пробормотал Вейко.

— Сирота, — отозвалась Кася, сама удивляясь тому, как легко дается ей вранье.

Вейко достал откуда-то маленькую трубку-люлечку, поджег — запахло курительным зельем, поплыл сизый дымок по воздуху.

— А мамка с папкой что? — спросил он.

— Умерли, — пожала Кася плечами. — Отца волк задрал, матушку грудная жаба задушила. Я маленький был, едва помню их.

— А откуда ты, напомни?

Кася подняла взгляд — Вейко щурился и улыбался.

Ишь, успокоиться не может, выпытывает, прощупывает!

Хотя что бы ему не прощупывать, любопытно же, откуда у знахаря ученик взялся, которого еще недавно не было! Кася сама бы выведывала, будь она на месте Вейко.

Она так и не нашлась, что ответить, хотя подумала — не отшутиться ли, не сказаться княжичем-королевичем, потерянным в младенчестве.

Тонда вышел из избы, в руках у него был дымящийся горшок — видать, хотел гостю в бане отнести. Вчера вечером они Мстишу проверяли, тот спал так глубоко, что казался мертвым, не добудиться было. Тонда только посмотрел по-своему, по-колдовскому, все ли заживает на шкуре Волчка, и они ушли, оставив хлеб и ягодный отвар с медом.

— А вот и Тонда наш! — обрадовался Вейко.

Колдун растерялся и застыл.

Недоверчиво наклонил голову, отдал горшок подбежавшей Касе и кивнул, мол, иди в дом.

Кася послушалась, но, спрятавшись в сенях, осталась подслушивать.

— Что там? — спросил Тонда.

— Так ты ж сам просил после Водокрещей за тобой приехать, — ответил Вейко.

— Да? — голос колдуна звучал удивленно. — Точно! — воскликнул он. — Совсем из головы вылетело!

Вейко добродушно рассмеялся:

— Да вот я тоже едва вспомнил, какой нынче день, испугался, что пропустил, что ругаться будешь… О, а это что? Ты псинку завел?

— Да вот, прибилась…

Кася удивилась, но вспомнила: Демьян в обличии пса черного бегал.

— Ну, хорошо, — сказал Вейко. — Ученика взял, пса приблудного… А я боялся, что совсем задичаешь, знахарь, в одиночестве-то.

Колдун ничего не ответил. Послышался стук, с которым стряхивали снег с подошв на крыльце, и Кася нырнула в избу, поставила горшок на стол, села рядом.

Хлопнула дверь с коротким морозным вздохом. Вошел Тонда, взял мешок, накинул свои шкуры.

— Надо ехать, Катаржина.

— Надо — так надо, — ответила она, не поднимая взгляда.

Смотрела на свои руки, покрасневшие от холода.

— Отнеси еду гостю, присмотри за ним. Соберусь пока.

— Ладно, — ответила Кася.

А сердце сжалось, будто чуяло что-то. Будто подступала беда.

— Что-то ты грустная. Случилось что?

Кася пожала плечами.

— Ничего, — сказала она.

И посмотрела на Тонду. Тот не улыбался, но глаза были теплыми.

Вот был бы у Каси старший брат — так бы на нее смотрел!

— Страшно мне, — сказала Кася. — Все с ног на голову перевернулось. И потом…

Она проглотила горьковатую, вязкую слюну, укусила щеку изнутри, метнулась взглядом в тот угол, где под подстилочкой ее лежал нож, похожий на рыбку.

— Может, с нами поедешь?

— Нет, — сказала Кася и посмотрела ему в глаза. — Я тут… дело не закончила.

Тонда понял, медленно выдохнул.

Снова потянуло морозом — это открылась дверь с улицы в сени.

— Долго там, хозяин? — выкрикнул Вейко, и Тонда откликнулся:

— Сейчас! Иду уже!

— Хорошо все будет, — сказала Кася. — И у меня Демьян есть. Ты не можешь — мы сможем.

— Нет, не поеду я никуда! — сказал Тонда зло и сел на лавку.

Кася вспыхнула.

— Я эту судьбу себе сама выпряла! — прошипела она колдуну в лицо и тот отшатнулся в испуге. — Может, дура, но сама на себя взяла дело — и сделаю его!

Тонда покачал головой. Глаза у него были напуганно-грустные.

И правда, как старший брат, переживает.

— Хорошо, — сказал он, наконец, и встал. Потянулся за меховой шапкой, надел ее на кудри. — Давай, Катаржина. За хозяйку остаешься.

И ушел.

Кася посидела немного, покачалась из стороны в сторону, подумала о своем. На душе не кошки — черти выли, тошно было и паскудно. Когда в дверь заскреблось, заскулило, затявкало — тогда встала, подхватив горшок с еще теплой кашей, и пошла к бане. Демьян, черный пес, почему-то маленький, с пушистыми по-зимнему штанишками, вился вокруг, смотрел не по-песьи умными глазами, дышал, вывалив розовый, с темными пятнами язык, но говорить то ли не хотел, то ли ждал чего.

* * *

Мстиша лежал на широкой лавке, закутанный в одеяла, и будто бы за ночь даже не повернулся. Кася подошла к нему поближе: в банном сумраке лицо князя казалось бледным, восковым, как у мертвеца. Но он был жив: подрагивали ресницы, с тихим свистом вырывалось из груди дыхание, рот сонно приоткрылся, показав белые зубы, ровные, крупные.

Кувшин, который они принесли ночью, был пуст. Значит, просыпался Мстиша, пил. Кася поставила горшок с кашей, бережно обернув его полотном, забрала пустое. Постояла, задумавшись.

Вот бы нож с собой взять и… Прямо в горло это открытое вонзить?

Нет, не могла Кася — вот так. Хорошо, что не взяла. Присмотрится еще, подумает. Подышит морозным воздухом, может, он чего в голове прояснит.

Густое, темное банное тепло требовало: сбрось одежды или уходи, не мнись, человек, завернутый в тулуп. Кожа вспрела, по вискам заструился пот. Баню топили вполсилы, чтобы гость болезный не мерз. Кася проверила печь и вышла.

Мальчика-черт сидел на крыльце, как всегда хмурый.

— Что? — спросил он. — Не добила?

Кася помотала головой.

— Ну и дура, — сказал Демьян и дальше только угрюмо молчал.

То ли мысли ее читал, то ли понял, что жжет Касю принятое решение.

Кася вымела избу, выкинула сор, поела сама — вынесла Демьяну каши, хлеба и подогретого молока.

Демьян поел и обернулся псом. Так и лежал на старой ветоши на крыльце бани, сторожил, иногда поднимая голову, чтобы проследить, куда это хозяйка ходит.

К полудню распогодилось, стало ясно и почти тепло. Снег сминался, лип к валенкам, с крыши закапало. Кася проветрила избу, вынесла на крыльцо из сундуков залежавшуюся одежду, велела Демьяну нарубить дрова впрок, принесла воды, снова проведала Мстишу — тот все еще спал, а каша стояла нетронутая. И на этом дела вдруг закончились и осталась перед Касей сияющая снежная пустота, тяжелая праздность, невыносимая, как яркий свет.

Не было у Каси тут ни рукоделия, ни иных забот, чтобы оттянуть тот миг, когда нож в руки возьмет, и от того на душе стало муторно. Даже с Демьяном не поговорить: тот как закончил с дровами — опять псом обернулся: не хотел разговаривать. Обижался на хозяйкину нерешительность или за что другое?

Кася вздохнула, закуталась получше и пошла к развалинам мельницы.

Почерневшие стены торчали, как гнилой зуб. Внутри было затхло, сумрачно, лежал лоскутами снег, поскрипывали просевшие доски под ногами. Сквозь дыры и щели падали лучи света. Высокая крыша давно прохудилась, балки покосились. Кася запнулась обо что-то, ойкнула — так и ноги переломать можно!

Встрепенулось, завозилось на балках, посыпалась труха. Кася подняла взгляд: сова, большая, серая, с янтарно-желтыми глазами недовольно щурилась на незваную гостью.

Наверх когда-то вела лестница, но ее ступени высохли, поломались — не забраться.

Кася прошла мельницу насквозь, вышла с другой стороны, в старый двор. Слева поскрипывало замершее, мертвое колесо. На широком крыльце лежала утварь, ржавое железо скалилось, ветер едва-едва шевелил мешковину на покосившемся заборе. И никого, ничьих следов, кроме птичьих.

Кася сошла с крыльца, утонула в липком снегу почти по колено, надеясь, что не прячется под ним мотыга или того хуже — капкан. С трудом переставляя ноги, пыхтя и тяжело дыша, она поднялась на заросший бурьяном холмик, на самую его вершину, на которой две березки росли. Отсюда было видно и мельницу, и разлившуюся озером реку, и домик Тонды с баней и всем вокруг. Небо заволокло туманной дымкой, тускло проглядывало сквозь нее солнце, будто в парной сидело.

Кася упала на спину, раскинула руки и лежала так, глядя в это дымно-серое небо, исчерченное голыми березовыми ветками, дышала в полную грудь, голыми пальцами снег трогала, думы думала: про Богдана, про Тонду, про семью свою, про Касимиру-бедняжку и про Волчка тоже думала. А потом раз — и перестала думать.

Тихо было вокруг, тихо и хорошо. Как если бы в мире не стало ничего, кроме холма этого, снега и солнца в седом небе. Кася поднялась, села в снегу, сняла шапку, чтобы отряхнуть — непривычно голая, без косы-то, голова тут же замерзла.

Ветер налетел, качнул березки, те зашелестели ветками, зашептались.

Кася погладила шершавый ствол, вспомнила, как они с Агнешей ходили весной заплетенные веточки проверять. А сейчас у нее и ленты нет — подарить березке, сожгла в печи. Только платок остался, батюшкин подарок, но его Кася никому не отдала бы.

Прошлое казалось отсюда, с холма, далеким, как чужая жизнь.

Чужой жизнью оно и было. Другая теперь Кася, не та, что прежде, и не только в отрезанной косе дело. Эта, новая Кася, не испугалась бы Жданы, в сорок бы камнем кинула! Эта, новая Кася, своих бы в обиду не дала! Эта, новая Кася, и Богдана не боится…

Эта, новая Кася, спустится вниз и убьет живое, отнимет жизнь — и никогда не будет прежней.

Новый порыв ветра ударил в лицо, швырнул в глаза снежную крошку, холодом куснул за горло, в губы жадно поцеловал. Вместо серой дымки заполонили небо тучи, низкие, почти сизые, темнее стало, будто мир мраком укутало. Кася вздрогнула, огляделась, а когда спустилась к мельнице, в ее заброшенный двор, охнула.

На крыльце сидел Богдан — в засаленном, потертом кожухе, и не мертвый будто бы, не гнилой труп — но осунувшийся весь, как если бы долго болел или голодал. Лицо его было бледным, заострившимся: запали щеки, под глазами легли тени, — борода и волосы беспорядочно торчали.

Богдан сидел угрюмо, мял в ладонях шапку, а как подошла Кася — вскочил на ноги, но с места не сдвинулся.

И не позвал за собой, не начал ни обещать, ни грозиться, и улыбки дикой, лихой не было у него на лице. Только печаль — глубокая, как полынья.

— Здравствуй, Богдан, — сказала Кася.

— Здравствуй, любовь моя, — прошелестел ветер и легонько по щеке погладил. — Здравствуй, Касенька.

Было не страшно — но грустно, почти как когда Демьян душу ест.

— Чего пришел? — спросила Кася.

Она тоже замерла, и Богдан не двигался: так и стояли, а между ними — пять шагов, два прыжка, три вздоха и целая бездна, пропасть, снег и ветер.

— Госпожа белоглазая дала мне времени горсть, — сказал Богдан. — Душе моей волю дала, пока тело в земле сыто спит. Вот я и пришел. Не бойся! — он подался вперед, но не смог сдвинуться, словно что-то ему мешало. — Я не причиню тебе зла.

И Кася отчего-то сама это знала. Может, потому что этот Богдан был похож на Богдана из ее сна, из того, где он ее на санях катал и помочь просил. Может, потому что этот Богдан не улыбался хищно или зло. А, может, сердце подсказывало — то душа пришла, не мертвец ходячий, не голодный упырь, а печальная, добрая душа человеческая, которой на свободу бы вырваться из колдовских пут.

Кася заплакала, беззвучно, просто слезы по щекам вдруг потекли, а Богдан дальше говорил.

— Велела госпожа сказать, что волос твоих хватит, чтобы еще раз узор переплести, раз рука дрогнула. Но на большее не хватит, да и узор ляжет резко, держись, Касенька.

Слова сыпались, как льдинки с крыши, ветер их носил по двору, подвывал в черном остове мертвой мельницы.

— А если не смогу? — спросила Кася.

Начинался снег, мягкий, как будто гуся ощипывали и пух летел.

Богдан вздохнул, покачал головой и ничего не ответил на это.

Ветер снова ласково погладил Касю по щеке. Слезы сдул, осушил. Только холодно было от того ветра, почти больно.

Кася вздрогнула, моргнула, чтобы смахнуть эту морозную боль, а когда открыла глаза — не было уже Богдана.

Только стайка свиристелей вспорхнула в низкое сизое небо и унеслась прочь.

* * *

Когда Кася вышла на дорожку к дому, снег пошел совсем густо. В прорезях между тучами поблескивало золотом предзакатное солнце, и было это так красиво — густой снег и яркие солнечные лучи.

Вода в полынье казалась расплавленным золотом, а потом и вовсе огнем вспыхнула.

И тихо было: снег поглощал все звуки, прятал их, только слышалось мерное “бум! бум! бум!”, и Кася не могла понять, откуда этот звук? Палка, что ли, о стену бьется? Дверь незакрытая?

Она шла к дому, думая о том, что должна сделать: взять нож и пойти в баню, пока не очнулся Мстиша, пока не набрал снова своей лихой, дикой и страшной силы Волчок, пока она, Кася, может его одолеть. И не важно уже: убьет его чудесный нож или разделит.

Била же Кася кур и рыбам головы рубила, потрошила дичь и рыбу, видела, как забивают телят, коз и свиней — и ничего. Не екало сердце от жалости, когда трепыхалась на земле обезглавленная пеструшка.

Но ведь тут — не птица, не щука, а человек!

Кася остановилась у крыльца, припорошенного снегом, и поняла, что дрожит, не от холода — от того, что висит на ней долг. Не исполнить его — страшно, а исполнить — еще страшнее. И ком холодный в груди появился, и горло сжалось, и губа прокушенная закровила.

Да что же там так бухает-то, а?!

Ничего, сейчас возьмет нож — и как раз проверит. Главное, с лесенки не свалиться, на полати залезая, а то колени дрожат — ух, как страшно!

Кася прошла сквозь сени, открыла внутреннюю дверь.

В избе было сумрачно, холодно, страшно как-то и одиноко. Необитаемо так, будто в пустой, необжитый дом зашла.

— Демьян? — спросила Кася, озираясь. — Дедушка?

Никто не отозвался.

А потом на полатях завозилось и прямо оттуда ловко спрыгнул Мстиша Волчок.

Одежда Тонды была ему мала: порты коротки и рубаха в плечах узка. Двигался Мстиша плавно, уверенно, будто не лежал еще утром неподвижно на лавке, укрытый одеялами. И бесшумно — может, от того, что был бос, а, может, потому что по-звериному ловок. Кася не знала, почему, но казалось ей, что от него еще сильнее веяло этой живостью, бурной, красивой и страшной, звериной дикой радостью.

— Твое? — спросил Мстиша и подкинул на руке ножик, похожий на рыбку.

Кася не ответила.

— Знаю, что твое, — усмехнулся Мстиша — или Волчок? С кем Кася сейчас говорит? — Постель тобой пахла, девка. А ножик под ней лежал.

— Может, я не девка? — ответила Кася.

— За дурака меня не держи! Я могу девку от парня отличить.

Он подошел ближе.

Кася слышала его дыхание, хриплое, жаркое, как у большой собаки. Чувствовала запах — терпкий, смесь банного духа с человечьим и с запахом влажной земли, мокрой шерсти, крови и смерти. Ей казалось, что от Мстиши идет тепло, что он — единственный живой в доме, кроме нее самой. Только от жизни этой хотелось к мертвецу-Богдану сбежать, такой она была страшной — хищной, кровавой, жесткой.

Снова вспыхнули тонкие серебряные узоры по стенам. Кася знала, что это обереги Тонды от зла, колдун сам ей рассказал. Она потянулась волей к этим нитям, позвала их, попросила Мстишу сдержать.

Узоры задрожали — и вдруг померкли.

У Мстиши зло дернулись губы.

— Колдовством меня связать вздумала?! Так я сам — колдун.

Он бросился на Касю, сорвал шапку с ее головы, схватил за короткие волосы, заставил вытянуться. Было больно, жарко, страшно и неудобно. Кася вскрикнула, забилась, но Волчок бросил ее в сторону — так, чтобы ударилась о стену, как следует приложилась! — и навис над ней. От боли в голове все мысли перемешались, ни за одну не схватиться.

— Что-то не помню тебя, девка, — сказал Мстиша, поглядывая то на Касю, то на нож. — Чтобы я тебе зло какое делал. Ты ж меня этим убить задумала?

Он наклонился ниже, поднес нож к ее щеке, близко-близко, так, что холодом железа обожгло. Нож впился в кожу, оставил саднящую полосу. По щеке потекло горячее, липкое и у Каси зазвенело в ушах. Всю левую половину лица как огнем ожгло.

— Не задумала я! — прошептала Кася. Хотела крикнуть, но голос подвел. — С чего взял? Мы тебя вылечили, а ты…

И не врала ведь. Для другого нож держала, в начале-то.

Мстиша снова схватил ее за волосы и потянул вверх.

— С того, что помню, как ты стояла надо мной и примеривалась. Я думал, — губы его были так близко, что Кася чувствовала их прикосновение к щеке. К той, которая оцарапана. — Думал, что приснилось. А не приснилось, смотри-ка…

Голос стал ласковым, как тогда, в ее сне про Витушку.

— Правду скажи, красавица…

— Я хотела… — захлебываясь начала Кася. — Хотела тебя с Волчком разделить.

— Убить то есть, — сказал Мстиша, улыбаясь.

Он слизнул кровь и цыкнул языком, как если бы отведал блюдо — и ему понравилось.

Кася взвизгнула, забилась, пнула его ногой. Попала куда-то, пусть легонько, но попала! Мстиша от неожиданности отпустил ее, и Кася попыталась отползти в сторону, чтобы… чтобы… чтобы схватить багор, топор, бревно, чтобы ударить, чтобы перевернуться на спину и царапаться, кусаться, биться!

— А-а-а-ай! — вскрикнула она, когда Мстиша наступил ей на запястье, а другой ногой придавил поясницу.

И не сдвинешься, и тяжелая зимняя одежда мешает быть юркой и гибкой, извернуться, улизнуть. И пыльно так, ужасно, не вымела толком сегодня, аж чихать тянет.

Господь милосердный, ну почему она сейчас думает о пыли, о застрявшем меж половиц глиняном осколочке, о паутине в углу?!

И щека болит, ноет, бьется алая боль, вязко течет кровь — в рот затекло, глаз залило.

Мстиша двинул стопой, так, чтобы больнее было, но Кася сцепила зубы — и даже не пискнула.

Краем глаза она видела, как искрит и сияет голубоватое заклятие, как тянется к ним с Мстишей сверкающая нить, тянется, тянется — и снова гаснет. Будто иссякла колдовская сила, вытащил Волчок всю ее из бревен и пожрал.

— Дедушка, — прошептала Кася, зовя домового. — Помоги…

Но было тихо, тихо, сумрачно и холодно. Там, за стенами, солнце уже садилось, а здесь из углов лезла густая, непроглядная темнота. Холод пролезал в выстуженную избу, по-хозяйски обосновывался.

— Кого зовешь? — весело спросил Мстиша — и отступил в сторону, легко и мягко. — Домовика своего? Черта? Не зови, не докличешься. Нет их тут. Съел я их.

Кася не двигалась. Даже когда нож воткнулся в пол рядом с ее ухом — она не дернулась, не отшатнулась. Притворилась мертвой сама, затаилась, не зная, что будет.

А Волчок схватил ее за ворот, вытряхнул из тулупчика — и выволок из избы в снежные сумерки.

С неба все еще падало, густо валило, за три шага уже ничего не видать. Снежинки щекотали лицо, забивались в ноздри, лезли в глаза. Кася дышала ртом — и ловила снег, который таял на языке, становился водой и от этого было немного легче, потому что страх высушил горло и страшно хотелось пить. И холодно было, в одной рубахе-то.

Волчок протащил ее по ступеням и остановился в нескольких шагах от крыльца. Он, казалось, не мерз, так и остался босым и полуодетым. И жаром от него все так же тянуло, едва пар не шел.

Пахло горелым, будто баню топили. Но сквозь снежную пелену дым было не разглядеть. А вот стук — стук прекратился.

— Так что я тебе сделал? — спросил Волчок, наклонившись над Касей.

Одной ногой он ее к земле прижал, рукой держал за шею — сжал пальцы, придушил слегка, но отпустил.

— И кто сказал тебе, что меня разделить можно? Я, девка, целый давно.

Кася схватила воздух ртом, закашляла, задергалась, проглотив пушистые снежинки.

— Скажешь честно — сразу шею сверну, — пообещал Волчок. — А будешь юлить, — он провел пальцем по ее подбородку — острым когтем кожу царапнул, — сначала поиграю.

А игры его, Кася помнила, заканчивались кишками на снегу и кровавыми брызгами.

— Или нет, — Волчок улыбнулся широко, глаза блеснули. — Так и так поиграю. Вы, ведьмы, живучие.

Он поднялся одним плавным движением, Касю за ворот рубахи перехватил и приподнял, та едва ногами до земли доставала.

Кася была как выловленная рыбина — болталась в руках рыбака, открывала широко рот, силясь вдохнуть, и ничего, совсем ничего не могла сделать. И самой Волчка не одолеть теперь, и на помощь не позвать — некого, и договориться никак.

— Ты моего жениха убил, — сказала Кася — как выплюнула мучителю в лицо.

Снежинки налипли ему на ресницы, на брови, запутались в светлых волосах. Солнце, прорвавшееся сквозь тучи, бросило алый луч — и вспыхнуло над головой Мстиши сияние, похожее на нимб святого.

— Я много кого убил, — сказал Мстиша весело. — Считать устанешь.

— Он упырем стал и за мной ходит, — прохрипела Кася.

Мстиша не сразу поверил. Он моргнул, брови приподнял в недоумении, губы сжал — и рассмеялся, выпустил Касю из рук. Та плюхнулась в сугроб и завозилась, пытаясь выбраться.

— Я б тоже ходил, к такой-то красавице, — сквозь смех сказал Мстиша и посмотрел на нее, склонив голову набок. — Может, мне тебя с собой унести? От ножа подальше, к себе поближе. У меня дом богатый, большой, побудешь в нем хозяйкой!

Пока не умрешь — не сказал он, но Кася о том подумала.

Она пыталась отползти, встать, но он мешал, играл с нею, как кот с мышью, и Кася замерла, сжалась вся. Слезы жгли порез, застывали на коже, стягивали ее.

Мстиша сел рядом, наклонился и почти ласково погладил ее по голове.

— Ну, тихо, тихо, — сказал он и поцеловал Касю в лоб. — Вроде ведьма — а плачешь, как маленькая.

Вроде хотел еще что-то сказать, но вскинулся, сощурился, губы зло сжал. Касю он не отпустил, держал за горло, ни пискнуть было, ни дернуться — сожмутся тогда Мстишины пальцы крепко и дышать станет нечем.

Горелым запахло сильнее. Снег затихал, будто бы надоело небу перину бить, сыпал реже. От бани валил густой черный дым. Совсем не такой, как если бы ее топили. А такой, как валил от церкви, когда та горела. Солнечные лучи проникали сквозь этот дым, он светился красным, вокруг летали белые мухи и было страшно смотреть на это.

Мстише тоже не понравилось. Он нахмурился, а потом Кася увидела то, что не хотела бы никогда больше видеть: сквозь человека полез Волчок. Мстиша отпустил ее, упал на четвереньки, захрипел, вывернулись кости, позвоночник выгнулся дугой. Лопнула одежда, затрещало, захлюпало, завыло. Кася зажмурилась, повторяя шепотом все молитвы, которые помнила, а потом раздался другой треск — то рушилась крыша бани, и тут же мимо пронеслось что-то большое, обдав запахом горелого дерева и горелой плоти, запахом паленой шерсти и почему-то серы.

Кася приоткрыла глаза и отползла, не отрывая взгляда от клубка из двух тел. На белом снегу серый Волчок дрался со страшным, черным, тоже будто бы волчком. Дрались они по-звериному, грызлись, выли, били друг друга лапами, рычали и клацали зубами.

— Демьян… — прошептала Кася и обернулась.

Баня горела, летел по ветру пепел, смешиваясь со снегом, падал на крышу дома. Вспыхивали искры и гасли.

Как бы изба тоже не вспыхнула!

Кася не знала, что делать.

Визжащий, рычащий, полный злости клубок, катавшийся по снегу, распался надвое. Замер Волчок, из пасти которого капала кровавая слюна, наклонил низко голову, ощерился и облизнулся. Замер напротив него страшный черный Демьян, прижал к лобастой голове острые уши, оскалил длинные, с Касин палец, клыки, забил хвостом с мохнатой кисточкой.

Он рычал, хрипло, утробно, и в рычании том Кася слышала:

— Пшел прочь!

Она слышала:

— Не загрызу, так покусаю!

Ей казалось, что она слышит проклятья, грязную злую ругань, яростные обещания разорвать, растерзать, разнести волчьи клочки по лесу.

И Волчок отступил. Махнул хвостом, развернулся, посмотрел на Касю — глаза у него были человеческие, светлые — оскалился, будто улыбнулся, и бросился прочь, но не лесом, а к реке, к закатному солнцу. Только снег из-под лап полетел, искрясь.

Лоскуток пепла, похожий на большую серую бабочку, опустился на голову Демьяна ровно между ушей и Кася протянула руку и смахнула его.

Шерсть у черта была гладкая, волосок к волоску.

Он тряхнул головой, посмотрел на Касю огненными глазами, поднырнул под руку — и вот уже летит к горящей бане черный вихрь, тушит пламя, засыпает его снегом. Мешается в кучу белое, черное и серое, тает снег, гаснет огонь, истончается дым, развеивается.

А Кася стоит, еле живая, вытирает слезы, размазывает их по щекам вместе с кровью. Саднит ее рана от слез соленых, и меж ребер так холодно, так пусто, что хочется свернуться клубком — и лежать в темноте, пока не умрешь.

Что-то отсек от Каси волшебный нож, что-то важное, только названия тому она не знала, не могла пока найти.

Кася судорожно вздохнула.

Приедет Тонда — что она ему скажет? Одни беды от Каси, одно горе. Пришла — и принесла с собой лихо, а потом его приумножила, потому что дура она, Катаржина, как есть дура.

— Не грусти, хозяйка, — сказал Демьян.

Он вернулся, надев на себя облик мужика-возницы, и протянул Касе белый платочек.

— На вот, слезки вытри.

Кася вытерла — платок тут же стал весь в ржавых и черных разводах. Видать, копотью лицо тоже измазало.

— Сейчас выдохнем, вещи возьмем, запрем дом — и к твоему колдуну махнем на вьюжных санях. Ну, ты чего? Остаться хочешь и тут подождать? — он приобнял ее за плечи, большой и теплый.

Совсем не страшный будто бы.

— Де… Дедушка… — прошептала Кася.

— Домовой-то? — понял Демьян. — Да жив он, не боись. В лесу схоронился. Все, пойдем, пойдем… А то сопля к носу примерзнет.

Тонда вернулся уже в ночи, с домовым — маленьким дрожащим зверьком — за пазухой. Зашел в избу, вытащил его за большие, как у зайца, уши, посадил на пол. Домовой сжался весь, забился в угол и зыркал оттуда огромными круглыми глазами.

Колдун скинул свои шкуры, повесил на крюк.

— Ну, — сказал он, грозно глядя на Касю и Демьяна, притихших на лавке. — Рассказывайте, что натворили!

Они переглянулись — и рассказали. Кася — про ножичек, про Волчка и про Богданову душу, обернувшуюся свиристелями. Демьян — про то, как поймал его Волчок за хвост, запер в бане, колдовством замки закрыл. Потому и пришлось с огнем договориться, пропалить дыру в крыше.

— Но ты не боись, хозяин, — затараторил Демьян. Был он сейчас мальчишка со взрослым, злым взглядом, бойкий и деловитый. — Сгорело маленько, больше дыму было. Я огонь потушил, а дыру ту залатаю, только надо досок раздобыть. Я черт рукастый, а за добро добром платят.

— Да уж, — пробормотал Тонда. — За добро добром…

Вот Мстиша и отплатил, подумала Кася, а потом другое подумала: что она-то не лучше Мстиши, выходит.

Колдун погладил бороду дрожащими пальцами, махнул рукой и тяжело вздохнул. Он подошел к ларю, порылся в нем, достал бутыль зеленого стекла, обвязанную бечевой, как сеткой, с глиняной пробкой, запаянной красным сургучом, и поставил ее на стол.

— Подай чарки, Катаржина. И ужин тоже, нечего сидеть грустить — думать будем, что дальше делать.

У Каси горло перехватило от радости, аж закашлялась. Она-то думала, что колдун прогонит ее, как только в дом зайдет: за сожженную баню, за сбежавшего Волчка, который тут не только горшки побил со злости, но и колдунских следов наоставлял — Демьян ходил, вынюхивал, рычал на что-то.

За добро-то добром платят, а она отплатила — чем? Разрушением и бедой.

Но Тонда прогонять никого не собирался будто бы, не ругался даже.

— А чего тебя ругать? — пожал он плечами, когда Кася поставила на стол горшок со стряпней. — Строже, чем ты сама, никто тебя не наругает. Дай, щеку гляну, — велел Тонда и поднес лучину к Касиному лицу. — Вдруг зашить надо.

Опалило жаром. Порез успел закрыться и не кровил, но ныл, засохшая кровь неприятно тянула кожу. Кася не видела себя в зеркале — и трогать лицо боялась. Да что там: думать о том боялась, потому что как подумаешь — сразу хоть к Богдану иди, ложись с ним вместе в могилу! Это волосы — они отрастут, будет новая коса со временем. А шрам — это шрам, он навсегда на щеке поселится, будет напоминать о том, что случилось.

Может, колдовством Тонда стянет края пореза, сотрет с Касиного лица нежеланный знак? Кася судорожно вздохнула и попросила об этом, чувствуя, как неохотно, трудно ворочается во рту ставший вдруг тяжелым и сухим язык.

А вдруг — возьмет Тонда и откажет?

Колдун не согласился и не отказал. Он вообще ничего не ответил, только сощурился. Дотронулся до ее щеки осторожно, не касаясь краев раны, повернул Касину голову, чтобы получше рассмотреть след от ножа. Покачал головой и, наконец, сказал с горьким вздохом:

— Я бы помог. Если бы мог. Но тут, Катаржина-свет, ничем уже не поможешь. Не простым ножом резали, сама знаешь.

И пошел рыться в своих травках и мазях.

Демьян, который из мальчишки превратился опять в возницу и будто половину избы занял, загородил широкими плечами, откупорил бутыль, разлил в две чарки настойку, пахнущую клюквой и пряностями.

— Шрам все равно останется, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Я же говорил. Хоть мажь, хоть не мажь, хоть заговоры шепчи, хоть молись кому…

— Замолчи! — прошипела Кася, которой плакать хотелось от всего этого.

И стыдно было: по красоте ведь своей плачет по утраченной. Не о семье покинутой грустит, не о душе своей печется бессмертной, чертом обкусанной, а о том, что не быть ей больше красавицей, никогда-никогда.

— Так вот затянется быстрее, — ответил Тонда и протянул Касе горшочек с мазью. — И зараза не пойдет в кровь. На вот, пользуйся. Только умойся прежде и чистой тряпицей протри.

Тряпицу он ей тоже дал.

Кася схватила ее и выскочила из дома, вытирая рукавом слезы. Даже не набросила ничего на плечи.

На улице было холодно, дымом пахло едко, но облака расступились и мороз высеребрил весь мир и звезды над ним. Алым и золотом догорал закат у самой кромки неба, было не темно — ясно, как бывает только в морозные зимние ночи.

Кася разбила тонкий, хрусткий ледок, наросший уже на поверхности воды в бадье, что стояла в шаге от крыльца. Тряпочка пахла травами и свечным воском. Кася смочила её и осторожно, морщась от предчувствия боли, приложила к лицу.

Холод, до того жгучий, теперь казался приятным: он унял боль, которая дергалась, тянула щеку, жила в ней, жаркая и злая. Злая, как сама Кася сейчас была, как слезы ее горяченные, крупные, которые все текли и текли из глаз.

Ей было страшно, но так же страшно хотелось узнать, что с ней теперь, на кого она похожа, стриженая, раненая, уже совсем не та смешливая и нежная Касенька, что была прежде. Некрасива ли она? А если некрасива — не уродлива ли? Не зря же Демьян отказался зеркало ей принести. Жалел, что ли?

Ох, глупости такие!

Черт — и жалеет?!

Кася вздохнула наклонилась над водой: видна была только тень, темное отражение с распахнутым ртом. То ли света не хватало, то ли что еще, но ни разглядеть, ни понять ничего, все пустое. Кася вздохнула, провела ладонью над водой, пожелала, чтобы та обернулась зеркалом для нее — и вода послушалась! Вода подчинилась, снова покрылась льдом, тонким, гладким, как стекло. Затрещало, зазвенело все вокруг, звезды на небе будто бы ярче стали, снег замерцал, заискрился — и Кася увидела себя в кадке, бледную, злую, с опухшей, как от осиного укуса, левой щекой, которую рассекала черная страшная полоса.

Глаза у Каси были огромные, блестели, как в лихорадке. Она увидела свои зубы — белые, крупные, жемчуг, а не зубы! У Жданы такие же зубы были, когда та колдовала, смеялась над миром, творила свое зло! Или, может, не зло? Может, иначе нельзя, когда тебя калечат, когда жизнь твоя, мирная, тихая, ломается и трещит? Может, нельзя стать ведьмой — хотела ты того или нет — нельзя ступить на изнанку мира, путаную и в узлах всю, и остаться добренькой, праведной, мягкой?

Но бабушка же праведно жила!

Кася испугалась самой себя, отшатнулась, упала — отползла к самому крыльцу, к первой ступеньке. Голые ладони погрузились в снег, искололись об него.

Кася подняла взгляд — ужаснулась небу, черному и глубокому, со звездами этими звонкими, насмешливыми, колючими. Будто смотрит оттуда, сверху, тысяча тысяч зорких глаз, не ангельских глаз печальных — а хищных, бесовских. Смотрят на Касю и ждут, когда наестся Демьян, когда останется им после его пира душа ее, на клочья изодранная, чертовыми зубами обкусанная тут и там.

Кася хотела позвать кого-то — но горло как ладонь чужая сжала, из груди воздух выбило. Там, внутри, под кожей, меж ребрами билась незнакомая, до страшного яростная сила. Сила эта звала вперед — найти обидчика, обидеть в ответ, отомстить! Сила эта требовала гнаться за Мстишей Волчком в санях, собранных из вьюги, гнаться лишь за тем, чтобы пронзить его черное сердце звонким и злым клинком, убить его, отсечь не Волчка от Мстиши, а Мстишу — от жизни его, превратить в ничто! Гнаться под этими зоркими звездами, которые помогут, приведут, осветят путь, подскажут, что делать! Аж зубы скрежетали, так хотелось сей же миг обернуться птицей — черно-белой сорокой ли, желтоглазым филином, остроклювым ястребом! — и с высоких небес, из — под звездного полога разглядеть на снегу волчью тень, упасть камнем на нее, вонзить в звериную холку крючковатые птичьи когти!

Хитер Волчок, живуч Волчок, но против этой ярости, ненависти Касиной не устоять ему!

Кася дышала через рот, тянула воздух сквозь сомкнутые в ярости зубы, смотрела в небо, на звезды, выглядывающие из-за козырька крыши, и пошевелиться не могла, так скрючила, вывернула ее эта сила. Почти как Мстишу выворачивало, когда обращался он подобием зверя.

Вот, что отсек от нее нож — страх перед тем, чтобы такую себя, злую, яростную, неправедную увидеть!

Кася легла на снег и рассмеялась в звездное небо, а оно ответило ей — таким же злым смехом.

Морозный воздух ворвался в горло, горький, свежий — и все закончилось. Уже не смеялись звезды, не сводило тело судорогой, не сжимала виски ярость, не хватали замерзшие пальцы рассыпчатый, колючий снег. Все закончилось — чужая сила схлынула, как речная волна с мостков. Успокоилась, затаилась.

Кася села на снегу. Голову ломило от холода, в носу щекотно было, в ушах звенело. Навалилось бессилие, обняло тяжелыми лапами. Кася переборола себя и неохотно, медленно, как старуха, поднялась.

Полоса заката погасла. Мир погрузился в ночь — не непроглядно темную, но ясную, хотя месяца Кася на небе не видела.

А если ночь настала, то и мертвецам ясна дорога.

Сбежал Мстиша — так ничего, Кася его догонит!

— Богдан! — позвала Кася и сделала шаг вперед, прочь от избы — к тропе, ведущей в лес и дальше, неведомо куда.

К тропе, которую не она вычищала, выскабливала лопатой в снегу, но которая всегда тут была, потому что природа троп такова — виться, вести от одного места к другому, соединять дома с домами, поля с полями, города с городами и живых — с другими живыми, да и с мертвыми тоже, если мертвый решит вдруг ходить среди живых.

— Ну, Богданушка! — позвала Кася еще раз, когда мир не откликнулся ей ни тенью, ни шорохом. Позвала ласково, но тут же осеклась и выкрикнула яростно: — Что, стервец?! — злая сила снова поднялась в ней. — Когда зову — не идешь? Боишься, небось!

Звезды зазвенели. Или это ветер пронесся, ледяное крошево с крыши сбил? Зашелестела вьюжка, заиграли снежные вихри, потянуло холодом — другим, нехорошим, могильным холодом. Проступил сквозь запах горелого дерева запах сырой земли и гнили. Сгустилась в ночной тьме тень, превратилась в человека.

В мертвеца.

В Богдана.

Быстро он шел, чуть не бежал по снегу, как бы над снегом летел, перебирая ногами.

Кася скрестила руки на груди, выпрямилась, нахмурила брови. Без тулупчика или платка было холодно, но она не ежилась, не показывала того. Кася ждала, где Богдан остановится. Ждала и боялась, что откроется за спиной дверь, выйдет Тонда, выскочит за ним черный пес Демьян, прогонят мертвеца прочь. Поставят ее на место, велят на лавке сидеть и старших слушать.

Не вышли. Не прогнали. Не велели никуда идти. Стояла Кася одина с ночью и мертвецом, как сама захотела. Только хмурилась так, что щека снова заболела. Только дрожала — не от страха, от холода и от ярости.

Богдан остановился в десятке шагов от крыльца, замер, будто бы ткнулся в невидимую преграду. Раз ткнулся, другой — не смог прости. Не пускала колдовская граница, значит, не совсем ее Волчок поломал.

Кася пошла к нему, увязая в сугробе почти по колено.

Звезды смеялись. Луна не всходила. Мир был таким большим и таким прозрачным, ясным, что Касе казалось: она слышит все, что вокруг происходит. И дыхание свое, и стук сердца. И то, как в избе идет тихий разговор, один из тех, которыми скрашивают длинные, страшные вечера в середине зимы, идет, идет — и замирает, потому что говорящие прислушиваются к тому, что снаружи. И то, как ворчит, мурзится белый кот, глядя в стену, как стучит о деревянные половицы его хвост.

И то, как в междустенье, согретом печью, возится мышь.

Со стороны реки доносился треск, плач будто бы, плеск и стук: тук-тук, стучат девичьи пальцы о лед, снизу стучат, к живым просятся, проверяют, не откликнется ли кто?

Выл ветер, гуляя в остове мельницы, шелестел лес. Скрипел под ногами снег, шуршало и вздыхало вокруг.

Только Богдан был тишиной, черное голодной дырой в мире, и это было страшно, страшнее всего.

Но Касе нельзя было бояться. Кася сама выбрала и сама все решила, значит, нельзя страху волю давать — тогда все пропадет, и Кася тоже пропадет пропадом, унесет ее мертвец с собой, тоже мертвой сделает, невестой своей, упырицей с голодной тьмой в сердце.

Кася встала напротив Богдана, руку протяни — вот она и протянула, запахнула ему ворот, по ледяной щеке погладила.

— Богданушка…

Он не ответил ничего, но накрыл ее ладонь своею, холодной, неживой.

— Богданушка… мерзнешь же…

Кася перехватила эту мертвую руку, сжала ее, поднесла ко рту, подышала всем тем жаром, что был в ней.

Лицо мертвеца бледнело в ясной ночи, глаза его были темны и пусты, рот — кривая прорезь, шрам. И у Каси теперь — шрам, и глаза, должно быть, безумны от силы той, что в ней гудела, ворочалась, билась. От силы той, что говорила ей: не бойся. Делай, что должно. Сама делай, сама решай, своим умом, а то — пропадешь.

— Пойдем со мной, — сказал мертвец.

Сжал пальцы Каси в своих, потянул ее, но Кася не сдвинулась с места.

Кася смотрела на мертвеца и думала, что там, в темноте этой, заперт Богдан — тот, кого она любила, и кто сам — не могло иначе быть! — тоже ее любил. Он ли пришел? Того ли она позвала, пригласила? Или один без другого, жадного, голодного, быть не может?

— Богданушка… — позвала Кася ласково. — Ты хоть помнишь, кто я?

Холодный вихрь ударил ее по лицу, снег — что пощечина, колючий, злой. Кася зажмурилась, сжалась вся, назад отшатнулась. Разомкнулись их с Богданом руки, пронеслась между ними ледяная тьма, разделила, птичьим крылом по лицу мазнула.

— Я-то? — раздался в ушах знакомый, родной, теплый голос. — Я-то помню, Касенька.

Луна — и откуда только взялась, круглая такая? — озарила мир, мертвец перед Касей стоял — как живой почти, улыбался, распахнул объятия.

Зубы белые, крупные мелькнули у него во рту. Касе страшно было, но она гнала страх прочь.

— А раз помнишь, так что же с другой девкой-то перепутал? — спросила она, уперев руки в бока, будто и правда возлюбленного отчитывала за неверность.

Мертвец рассмеялся, заметался вокруг ветер, замерцали любопытные звезды.

— Не перепутал, — ответил он. — Может, в начале и принял за тебя, в темноте-то, но присмотрелся — и понял, что ошибся. Потому и оставил.

— А если б не ошибся? — выдохнула Кася вопрос.

— Не стал бы жрать ее сразу, — ответил Богдан. — С собой бы забрал, постель мне греть. Ты зачем звала меня, Кася?

— Так давно тебя не было, — ответила она. — Испугалась, что запропал.

Богдан, казалось, усмехнулся.

— Мне-то уже не пропасть больше, чем я пропал. Пойдешь со мной? — он протянул ей руку — ладонью вверх, белую, искрящуюся инеем, с черными ногтями и черным же обрубком мизинца.

— Не могу я, — ответила Кася тихо, жалобно. Со стороны кто послушает — поверит, что и правда она жалеет. — Собраться надо. Как же так — несобранной-то идти?

Мертвец посмотрел на нее — и будто вздохнул. Повеяло снова могильным холодом, снова завьюжило кругом.

— Что ж ты делаешь со мной, сердце мое, жизнь моя? — с горечью, такой, что душу трогала, спросил он. — Отпустить меня не можешь, а все мучаешь и мучаешь. Жив был — мучала, то звала, то прогоняла, умер — совсем тошно стало. Кася! Что сделать мне, чтобы со мной пошла?

Кася застыла. Она не ожидала этого, не думала, что мертвец так ответит: будто был жив и будто правда болело у него сердце за нее, билось, любило… Будто правда пробился сквозь тьму тот, настоящий Богдан.

Она чуть было не попросила его найти ей Мстишу Волчка, прикусила язык, но подумала — терять-то нечего, и сказала:

— Я с тобой не пойду, — и прежде, чем он ответил что-то, сказала еще: — Я к тебе сама приду. На конях и с приданым. Только хочу волчью шкуру, в сани кинуть, чтобы по зимней дороге ехалось тепло.

— Изволь, душа моя, — усмехнулся Богдан. — Всех волков изведу в округе — к твоим ножкам сложу!

— Нет, — Кася помотала головой. — Все мне не нужны. Нужен один, Мстиша Волчок, знаешь такого?

Мертвец нахмурился, снова стал безразличной неживой глыбой со ртом-шрамом, с черными провалами глаз.

— Знаю, — процедил он.

— Покажешь, где он? А шкуру я сама добуду.

Она ли говорила это? Она ли с мертвецом договаривалась? Касе казалось, что язык стал совсем чужим — не непослушным, тяжелым и неудобным, а просто — чужим, будто рот открывала она, а слова были не ее.

— Сама не сдюжишь, — ответил Богдан. — Надо будет, чтобы помогли…

Кася надулась, зыркнула глазами в сторону, прислушалась — не вышел ли кто из избы.

От Богдана это не скрылось. Он лихо, как при жизни, поправил усы, заломил шапку на кудрях, улыбнулся, показывая эти свои страшные, мертвяковые зубы.

— Этих твоих мало, — сказал он. — Толпой идти надо. Хочешь — отнесу к тому, кто тоже на Волчка охотится?

Кася оглянулась — изба стояла темная, только по дыму, идущему из трубы, было ясно, что кто-то там есть. Открылась дверь, вышел на крыльцо Тонда, за ним — Демьян, с бутылкой в руке и красным Касиным платком на плечах. Вышли оба — и застыли, только рты открывали беззвучно, рванули вперед — и в снегу увязли.

Богдан засмеялся.

— Дорогу вам покажу! — сказал он. — Не обману, а главное, Кася, не возьму никакой платы, если пообещаешь потом ко мне прийти. Обещаешь?

Кася посмотрела на него, на иней, застывший в его бороде, на темные пятна, ползущие по коже. Посмотрела, вспомнила мельницу, и свиристелей, и то, что где-то там, в этом страшном мертвом Богдане мается, страдает его душа. И пока она не похоронит его, пока не снимет проклятие, пока не умрет Мстиша Волчок, душе той маяться и маяться.

— Хорошо! — сказала Кася и протянула руку. — По рукам!

Мертвец ударил ладонью о ее ладонь и усмехнулся.

* * *

Луна светила ярко, искрилась поземка, беззвучно, легко неслись по зимней дороге лихие чертовы кони. Сам черт сидел в санях, спиной к Богдану-вознице, сидел и ухмылялся, попивая наливку. Тонда хмурился и молчал.

— Вот хитра ты, Каська, — сказал Демьян — и подмигнул ей горящим желтым глазом.

Кася ничего не ответила.

Она куталась в тулупчик, натягивала на уши шапку, смахивала со щек слезы — не горькие слезы тоски, а те, которые появляются, когда ветер в глаза надул.

— Настоящая ведьма! — добавил черт и рассмеялся.

Богдан на козлах махнул хлыстом, просвистело, ударило в воздухе — и звезды смешались с поземкой в серебряной круговерти.

Чернота неба и белизна снега были кругом, и волчий простор, и острые звезды, лес да холмы. Сани то взбирались на них — и видно было, как огромен и страшен мир, то сползали вниз — и скрипел под полозьями лед, и смотрели из-подо льда мертвецы и русалки. Попадались деревни, темные — то ли спящие, то ли вовсе нежилые.

Пел ветер, свистел и выл. Демьян не выдержал — задрал голову и тоже завыл, заголосил жутко, затянул свою чертову песню.

Богдан обернулся — оскалился во все свои жемчужные зубы.

Тонда вжал голову в плечи и только больше нахмурился.

Кася сама бы хмурилась, боялась, но то раньше. А теперь этот вой, эта чертова радость от быстрой езды, этот черно-серебряный мир были ей что родные. Будто бы и душа болела меньше, и сама Кася, меченая колдовской силой, раненая чудесным ножом, была этому страшному, изнаночному миру родная.

И этот страшный, изнаночный мир открывался ей. Она слышала русалок, плачущих подо льдом. Она знала, что на полях под снегом спит земля и в ней зарождается новая жизнь, что проклюнется весной. Она чувствовала тоску лешего, разбуженного посреди зимы, по теплу, по солнцу, по веселью. Слышала горький вой домового, оставшегося в покинутой всеми избе.

Думала: как там их соседушка? Знает ли, что вернутся? Вернутся ли?

Одергивала себя: не наш, а колдунов, Тондин домовик. С чего бы ему быть "нашим"?

Думала еще: как же мир огромен, как же красив! Вот же оно — то, что лежит за тропкой, на которую она смотрела и гадала, что там, как там? Вот же она, Кася, летит, что птица в ее летних снах, не в первый раз уже летит — и как от этого отказаться? От полета, от чувств всех этих, от огромного живого мира?

Кася заплакала — не навзрыд, а так, легонько. Не от ветра, не от боли, не от ненависти, а от того, что мир такой большой, и красивый, и страшный тоже. Чудо божье — потому и плакалось.

Долго ли они так мчались, коротко ли — Кася не смогла бы сказать. Но вот она моргнула — и когда открыла глаза, то поняла: посветлело вокруг, выцвела тьма до серого, тусклого.

Рассветало.

Богдан остановил сани, обернулся:

— Ночь проходит, — сказал. — Пора мне спать укладываться.

— Э, слышь! — вскочил Демьян. — Договор-то о чем был?

Он не по-человечески ощерился, сквозь личину добродушного великана-возницы проступили дикие, звериные черты.

— Посреди поля вот так возьмешь и бросишь?!

Богдан ощерился в ответ:

— Посреди поля не брошу, — шипяще ответил он. — Довезу до добрых людей. Кася, — он посмотрел на нее ласково. — Помнишь, что обещала?

— Помню, — выдохнула она.

— Вот не забывай, — Богдан обернулся к лошадям и чуть присвистнул, тронул поводья.

Теперь они не летели — тихо, ровно, почти медленно ехали сквозь тающие сумерки. Из поля — в лес, в чащу, по тайной тропе, которую Кася сама никогда бы не разглядела.

Тонда наклонился к Касе, шепнул:

— Что обещала?

Она отмахнулась, мол, потом, потом!

Лесной сумрак ненадолго задержал рассвет, но и его пронзили золотые солнечные лучи. Богдан остановил сани, спрыгнул на снег, поклонился. Сказал:

— Вам вверх по тропке, на горку залезть! Скажите, что на волков охотиться собрались, — и исчез, сгинул в чаще. Растаял будто бы: вот был человек — и все, нету.

Демьян спрыгнул за ним, утонул в снегу по колено, выругался и сплюнул.

— Вот падаль!

Кася из саней чуть не вывалилась, настолько ноги не слушались. Тонда вылез за ней.

— Так что обещала-то? — снова спросил он.

Заржали кони, зашелестели сани, налетел ветер — и вот ничего нет, ни коней, ни саней, только снежная пыль оседает в воздухе, блестит в рассветных лучах.

— Прийти к нему обещала, — ответила Кася. — Сама.

Тонда аж сплюнул, аж шапку с головы сорвал, сжал в руке и ударил ей о бедро:

— Совсем дура?!

Кася пожала плечами.

— Сказала, что волчью шкуру хочу прежде добыть, чтобы в ноги себе в санях бросить. Велела помочь. Вот, помогает, — она исподлобья посмотрела на колдуна, который хватал ртом морозный воздух, по-дурному глаза таращил, будто не узнавал ее. — Что?

— Да ничего, — процедил Тонда.

— Даже жалко, что сама раньше не додумалась, — сказала Кася.

— Ну так прижало — вот думалка и отросла, — едко сказал Демьян. — Пойдемте, чую я — огнем пахнет. Нечего тут стоять, а то замерзнем. Надо греться. Чай, люди добрые, а добрые люди на мороз других людей не выгонят.

И они пошли вперед и немного вверх, по тропе, которую человеческий глаз не видел, зато чертово чутье различало.

Хрустел наст под ногами, шелестели деревья, разгорался погожий зимний день. Лес был другим, не таким, к чему Кася привыкла: темным, мшистым, даже сквозь снег было видно, как много здесь мха на деревьях наросло. Деревья стояли близко друг к другу, будто сплотились вокруг чего-то, что от чужаков охранять стоило. Они цеплялись за рукава, норовили шапку содрать, оцарапать лицо: стой, где стоишь, путник, дальше идти нельзя!

Но Демьян ругался, по-своему, по-чертовски, и Тонда тоже ругался, как будто бы оба с лесом договаривались — не добрым словом, так злым, и лес прекратил показывать норов, пропустил их, открыл узкую тропу, ведущую вверх. Осколки больших камней лежали как ступени, обманчиво-удобные: Кася наступила на один и тот закачался, чуть не уронил.

— Ты осторожней, девка, — подхватил ее Демьян за локоть. — И смотри, людям добрым, которых встретим, ни слова про то, что ты — девка.

— Почему это? — спросила она быстрее, чем подумала.

— Потому что те добрые люди, может, и не добрые вовсе, — отозвался Тонда.

— А, может, и не люди совсем, — сказал Демьян и громко крикнул "гхэ!" в лес, будто осаживал кого-то.

Лес зашумел, в нем что-то закопошилось, пронеслось по кронам. Посыпалась труха и снег. Черт толкнул Касю в спину, мол, давай, вперед, девица, и Кася пошла, опираясь на деревья, высоко поднимая ноги. Знала бы — взяла бы снегоступы, но собирались они так быстро, что она только тулупчик с шапкой захватить успела. Платок и нож ей в санях отдал Демьян.

Идти сквозь снег, под которым попадались то ямы, то крупные, извилистые корни, то поваленные древесные стволы, было тяжело. И Тонда запыхался, и Кася уже еле волочилась. Только Демьян был бодр, даже весел, по-злому так, по-темному.

— Скоро, скоро, — говорил он, оборачиваясь. — Дымом пахнет — и мясом пахнет. Готовят там, ух, хорошо готовят. А где мясо — там и вино найдется, верно я говорю, колдун?

— С чего ты взял, что с тобой поделятся? — холодно спросил Тонда.

— Ну так добрые же люди, — рассмеялся черт. — Добрые люди делятся. А раз не делятся — значит, недобрые, значит, нечего им вкусно есть и сладко пить.

Потом он остановился, цыкнул, мол, тихо, и махнул рукой.

Кася вгляделась вперед: за стволами деревьев, поросших мхом и лишайниками, сквозь густой подлесок проглядывался просвет.

— Вы тут постойте, — сказал Демьян. — Я пойду, проверю. Знак подам, можно ли идти.

Он обернулся дроздом-рябинником и упорхнул, Кася ойкнуть не успела.

Тонда тяжело, с горьким вздохом сел прямо в снег, прислонился спиной к поваленному дереву и посмотрел на Касю устало и недовольно.

Кася насупилась, ощетинилась вся, подобралась.

— Что? — спросила она. — Ругать будешь?

— А если буду?

— Ну так ругай! — выплюнула она.

— А толку? — огрызнулся Тонда. — Все равно уже сижу жопой в сугробе один черт знает где.

Кася вспыхнула еще больше:

— Я не знаю, чего ты за нами пошел! Сам же в сани прыгнул, я не звала!

— Тихо, тихо, Катаржина! — он примирительно выставил руки вперед.

Они смотрели друг на друга, до слез злая, румяная от этой злости Кася и смущенный, растерянный и тоже румяный — от смущения и мороза — колдун. Смотрели, смотрели, а потом оба разом выдохнули.

— Прости, Тондушка, — хлюпнула Кася носом. — Это я не на тебя, на себя злюсь.

— И я не на тебя злюсь, — признался он. — Я за нас боюсь, вот и резок.

— Не надо было тебе с нами идти! — все же выдохнула она. — Если и был долг у тебя перед Казимиром, то сполна ты его отдал уже.

— А тут я сам разберусь, — ответил он. — Должен кому что или нет. Может, вместе сгинем, но без меня ты вернее сгинешь, а мне с этим грузом жить еще.

Он протянул было руку, чтобы по плечу ее погладить, но даже дотронуться не успел — на рукав ему капнул двуцветный птичий подарочек.

Тонда взял горсть снега и попытался оттереть пятно.

— Вот и пойми этого черта, — проворчал он. — Знак он подал или высказал, что на уме.

— Знак-знак, — сказал Демьян-дрозд. — Иди-иди.

Они вышли к разрушенной каменной башне. К тому, что от башни осталось: серой каменной кладке, заросшей лесом так, что она стала частью этого леса. Сухие плети вьюнка ползли по стенам вверх, внутри обосновалась кривая сосна, еще одна проросла сбоку так тесно, что казалось: вверх по стене карабкается рыжая змея.

Над башней синело ясно безоблачное небо.

— Тихо, — Тонда приложил палец к губам. — Тут кто-то есть.

— Правильно, — раздался голос Демьяна. Он снова стал мужиком-возницей и шел вслед за ними. — Надо с хозяевами поздороваться.

Он кивнул на лестницу — десяток каменных ступеней, ведущих туда, где была раньше дверь, а теперь лишь зиял провал в стене. Кто-то вычистил эти ступени от снега, сбил лед, если он был. И дымом тянуло сильно, и едой пахло.

Кася шла за Тондой, слышала за спиной тяжелое дыхание черта, смотрела по сторонам.

Вот на дереве содрана кора, срезана чьим-то ножом.

Вот след на снегу — человеческий.

Как бы ни таились те, кто жил в этой башне, рядом со своим жилищем они не были так осторожны.

Внутри были остатки каменного пола, сквозь который проросла трава и крошечные деревца. У стены лежали какие-то тряпки, чернел след от кострища, как будто бы кто-то прятался здесь от непогоды, но уже давно ушел. Или умер.

— Эй, хозяева! — рявкнул Демьян зычно.

Кася чуть сама не присела от этого окрика.

Ответом были шелест леса и еле слышный шорох мелких камешков, сорвавшихся со стены.

— Люди добрые, встречайте гостей! — снова крикнул Демьян и для убедительности громко затопал, застучал палкой по стенам.

Башня отозвалась шорохами и скрипами, мельтешением теней и солнечных пятен. У Каси закружилась голова от этого, пришлось зажмуриться, схватиться за меховой Тондин рукав.

Когда она открыла глаза, перед ними стояла девица. Кася сначала подумала, что это Аника-Вельгемина, но нет, эта была не тонкой-хрупкой королевной, а девкой в теле, да и постарше, чем Касина знакомица. Но глаза — льдисто-голубые, почти прозрачные, и волосы — бледное-бледное золото, заплетенное в две косы, и платье это — дорогая парча, мех, высокая шапка — все было похоже.

Девка вытерла нос скомканным платком, некогда белым, а теперь — серовато-бурым. Посмотрела на них с прищуром темных собольих бровей. Скривила пухлые, будто ягодами измазанные губы.

— Вы кто таковые будете, а? — спросила лже-Аника зло. — Я ждать вас не ждала и знать не знаю! Ну-ка, прочь пошли, а то псов позову! У меня псы знаешь, какие? Звери лютые!

Она громко свистнула, тявнкнула и грозно уперла руки в бока.

— Тихо, тихо, госпожа хозяюшка, — ласково сказал Демьян, выйдя вперед. — Не обидим. Не надо псов.

Кася подумала, что ни в каких псов он не верил. Думал, небось, что девчонка их запугивает.

Но та расхохоталась, заливисто, с подвизгиванием.

Кася разглядела пятна грязи на дорогой парче, истрепанные рукава платья и то, что на ногах у девицы были щегольские сапожки, неуместные здесь, в разрушенной башне посреди леса. Такие же неуместные, как парча эта вся, как нарядное платье, набравшее уже на подол веточек и иголок.

— Не обидят они! — смеялась девица. — Ох, не обидят меня! Да я сама кого хошь обижу!

Раздалось рычание — два серых пса, каждый — едва не с теленка размером, оказались у ног своей хозяйки. Они не скалились, только порыкивали на чужаков, били хвостами, ластились к хозяйским рукам, посматривали недоверчиво, но было понятно: если хозяйка башни прикажет — кинутся, глазом не успеешь моргнуть.

— Ну, раз пришли, — сказала та спокойно. — Так пойдемте, гости дорогие. Поговорим.

Она кивнула куда-то вглубь развалин, сама туда пошла, поглаживая собак за ушами, но остановилась, обернулась:

— Меня Найденой звать, — сказала. — А вы кто?

— Я Демьян, — сказал черт, ухмылясь.

Может, думал уже, как он этих собак за хвосты поднимет и выкинет с холма прочь.

— Тонда, — сказал колдун.

— А я Кутжа, — представилась Кася и по-мальчишески шмыгнула носом.

Найдена кивнула, прикусила губу.

— Ну, пойдемте. Отца нет, но с дедом вас познакомлю. А если худое что задумали — мне только свистнуть, как песики вас по клочкам растащат.

— Ну что ты, красавица, — ласково сказал Демьян. — Мы — добрые люди, без зла пришли. На волков хотим поохотиться, вот, сказали нам, что тут тоже охотнички есть. Совет нужен.

— Что, хитрый волк попался? — лукаво спросила Найдена.

— Ужасно хитрый, — сказал Демьян.

И они спустились вниз по выщербленным, скользким ступеням.

Глава шестая: Добрые люди

В горе под башней были подземные ходы. Не крысиные норы, темные и узкие, не покинутаая медвежья берлога, но клетушки и переходы между ними, выложенные камнем стены, утоптанный земляной пол, ровный, пусть и прорвались где-то сквозь почву древесные корни. Здесь даже окошечки-бойницы были.

— Вот так крепость! — сказал Демьян. — Тут жить можно. Как в княжеских палатах!

Он первым спустился вниз, в подземное это царство, и так и шел первым. Собаки его сторонились, смотрели подозрительно, скалились, если Демьян на них смотрел. Собаки чуяли чертову суть, но все равно следили.

— Так мы и живем, — сказала Найдена. — По-княжески.

В клетушках стояли сундуки и лавки, прикрытые шкурами и коврами, на стенах висело оружие и звериные головы. Место было обжито: если не по-княжески, как Найдена шутила, так по-божески. Не бедствовали, вон, сколько добра! Иконы с золотыми накладами, рулоны тканей, чаши медные, серебряные, бронзовые зеркала...

Кася перехватила встревоженный взгляд Тонды.

О том ли он думал, что и она: что попали они в логово разбойников?

Как в рассказах Аники-Вельгемины! Тут тебе и волки, и люди лихие, облюбовавшие старую крепость себе под логово. Разбойников, правда, самих не видать: только Найдена с собаками и дед ее, к которому она вела гостей.

— Вот сюда, — сказала Найдена — и махнула направо.

Рукава-то у нее больно длинные, такие носят, когда никакой работы нет, чтобы руками делать.

И пахло от девицы вроде и маслом цветочным, дорогим, у матушки и сестер Каси такое было — один пузыречек на всех. А пройдет близко-близко — и чуешь за этим запахом что-то гадкое, будто тряпки на земле полежали, подгнили, а их тем маслом залили и надели потом на немытое месяц тело.

Они зашли в большую темную клеть с закопченым потолком. В углу горели лампады, семь огненных лепестков в красном и синем стекле. Со стены строго смотрели лики святых старцев Соломона и Николая, покровителя мудрецов и покровителя нищих, святая Серафима с бельмами на слепых глазах тоже тут была, и блаженная Ксения, к которой шли с покаянием в тяжких грехах. Были и другие, Кася их не знала, не встречала раньше.

Богатые были иконы, камнями драгоценными украшены и золотом. В большом городе в главном храме, белокаменном, добром, таким иконам место, а не в подземных лесных палатах!

Над очагом, выложенным серыми камнями, висели котлы, в которых что-то готовилось. Пахло мясной похлебкой, гороховой кашей и ягодным варевом. Вокруг котлов ходил с поварешкой старик, сухой, сгорбленный, как поломанное дерево, седой, с клочковатой бородой и блестящими залысинами.

Стоило им всем войти, как старик вскинулся, повернул лицо в их сторону.

— Найденка моя идет, — сказал он удивительно ясным, почти молодым голосом. — Гостей ведет. Хороши ли гости? С добром пришли?

Он улыбался: зубы во рту были крепкие, белые...

...жемчуг, а не зубы! страшные зубы!

И глаз один был слепым, белым, зато второй — Касе показалось, что этот живой глаз впился в нее, блеснул остро, обжег.

— Хороши гости, хороши, дедушка, — пропела Найдена и подошла к старику. — Говорят, на волков охотиться хотят, вот и заглянули на огонек.

Она обняла его, поцеловала в лоб, подхватила поварешку.

— Ты отдыхай, дедушка Хорь — проворковала она ласково. — Я покашеварю.

— Рукава не подпали, егоза! — с насмешливой строгостью отозвался Хорь и сел на маленькую скамеечку у стены. Посмотрел на гостей, сощурился: — На волков, значит, охотиться?

— Ага, — ответил Демьян. — Есть у нас девица, которой очень уж хочется себе в свадебные сани волчью шкуру кинуть, чтобы не замерзнуть, пока к жениху своему едет.

Старик покивал, покрутил головой.

— Мы тут обычно на зайцев охотимся и на лис. Иногда на птиц-голубиц, да и заблудших овечек в лесу находим. Но, — Хорь погладил бороду, щурясь на Демьяна, будто бы размышлял: помогать или нет. — Но приехал к моему сынку дружок, братец названный. Он как раз на волка решил пойти.

— Во как! — радостно сказал Демьян.

— Да ты раньше времени-то не радуйся, — оскалился старик и вдруг ловким, не старческим совсем движением схватил черта за ухо и что-то яростно зашептал.

Демьян завизжал по-звериному, перекинулся в мальчишку, закричал:

— Дядька! Дядька! Отпусти, отпусти!

Стал визжащим черным котом, потом — щенком, потом — забил по воздуху черный змеиный хвост, зашипело зло, а потом Демьян исчез — и стало в подземелье на миг темно и тихо, только рубиновые угли подрагивали.

Кася застыла, ни жива, ни мертва. Заозиралась — и увидела в углу, в том, который самый дальний от угла с иконами, черного, страшного — тот забился в земляную нору, дрожал там, доносилось едва слышное звериное повизгивание, будто Демьян плакал.

— Как же ты черта проглядела, Найденушка? — спросил дед Хорь ласково.

Живой его глаз в полутьме светился колдовской зеленью.

— А я не проглядела, дедушка, — ответила Найдена, наливая себе в глиняную миску густой похлебки. — Я сразу поняла, кто передо мной. Колдун, — она посмотрела на Тонду и улыбнулась ему, облизнула полные губы. — Который всех спасти хочет, а ему себя бы спасти надо. Девка-ведьма, — она сощурилась на Касю — глаза поблескивали огнем, будто угли в них отражались. — Которая косу отрезала, сиськи прикрыла и думает, что за парня сойдет. И черт. Обходчивый такой, ишь, угодливый. Хороший черт, ведьма, — обернулась она к Касе. — Почем отдашь?

— Не отдам, — процедила Кася.

Губы едва слушались. И Тонда рядом столбом стоял, только брови хмурил и челюсти сжимал зло.

Чарами их держали, поняла Кася, колдовством сковали, не двинуться, пока Найдена с дедом не разрешат. Вот так помог Богдан, женишок любимый! Из огня — в полымя кинул!

Найдена пожала плечами, отвернулась и достала откуда-то две деревянные ложки. Она протянула их Касе и Тонде:

— Разделите с нами, дороги гости, угощение, — проговорила она, кланяясь. — А как пообедаем — так поговорим.

Она взяла свою миску, глядя Тонде в глаза, села на рассыпанные по полу подушки и принялась есть, медленно, покачивая головой и мурлыкая от удовольствия, будто хотела показать, что бояться нечего, что вкусно.

— Зайцев сынок мой наохотил, — пробормотал дед Хорь. — Из зайца похлебка-то. Вы не бойтесь, от души угощаем.

Застучали ложки. Кася, которая не ела ничего, считай, со вчерашнего дня, с жадностью набросилась на еду. И правда — вкусно! Густо, горячо, пряно! Хлеба бы еще свежего, зелени... Кася довольно прикрыла глаза.

Старик усмехнулся, положил руку себе на грудь, будто проверял, бьется ли сердце, а затем тоже зачерпнул из котелка.

— Вот и хорошо, — сказал он. — Вот теперь верю, что не со злом пришли, а по нужде. Вот теперь помогу вам. И ты, черт, иди сюда!

Демьян в углу заворочался, заскулил. Снова темнота сгустилась.

— Да не бойся ты, больше обижать не буду! — пообещал Хорь. — Только если сам меня обидеть не решишь.

— Я на рожон не полезу, — сказал Демьян и осторожно выполз из угла — в облике хмурого мальчишки. — Но и ты хозяйку не обижай.

Старик глянул на Касю, хмыкнул, но ничего не сказал.

— Так ты с разбойниками живешь? Им помогаешь? — спросил Тонда прямо.

И получил ложкой по лбу.

— Молча ешь, дурачина, — проворчал старый Хорь. — А то залетит муха в рот — и дыру прожрет!

Он засмеялся, а Кася хотела было спросить — какие мухи, зима на дворе! — но промолчала, чтобы тоже по лбу деревянной ложкой не получить.

После еды мысли в голове стали тяжелыми, неповоротливыми. Кася насытилась, пригрелась у очага, осоловела вся. Взяла у Найдены берестяную чашу с ягодным отваром, горячим и сладким, обожгла язык, охнула.

Дедушка Хорь глянул на нее коротко, глаза блеснули.

— Так как же так получилось, что девка косу срезала, парнем оделась и к нам пришла с колдуном и чертом? — спросил он, усаживаясь поудобнее — ждал, что сейчас веселую историю услышит.

Касю как за язык обожженый кто потянул:

— Я Мстишу Волчка убить хочу! — выпалила она и сама испугалась этого.

Закрыла рот руками, вытаращила глаза, посмотрела на Демьяна.

Тот горестно вздохнул и уронил лоб на ладони, спрятал лицо, прошептал что-то про дурных девок, которых пороть и пороть, пока думалка не отрастет, а только потом к людям выпускать.

Найдена заливисто засмеялась, а Тонда нахмурился и открыл рот, но закрыл его и лишь удивленно вращал глазами.

Колдовство — поняла Кася.

И так ей страшно было, а стало еще страшнее.

Дед Хорь усмехнулся:

— Ах, так вот на какого волка вы охотиться пришли! Добро!

Он смотрел лукаво, но не смеялся над ней, не осуждал, будто каждый второй, кого он встречал, хотел убить Мстишу Волчка.

— Так зачем, — спросил Хорь. — За что ты Мстишку убить хочешь?

Кася с шумом выдохнула и медленно вдохнула горчащий дымом, отдающий псиной и людским потом воздух. Рот как огнем горел, язык щекотало желание все рассказать старому Хорю. Вот взять — и выложить все, как было, и про Богдана рассказать, и про бабушку, и про то, как у Смерти в гостях была. И про то, как хотела Мстишу расколдовать, но не смогла. И про то, как он по снегу ее валял, и про то, как звезды в небе смеялись и как хорошо Касе было, когда думала она о Мстишиной смерти.

Но Кася молчала, прижав кончик языка к зубам, так меньше зудело желание рассказывать, чего не следует, и так лучше думалось.

— Личико он ей попортил, — проворковала Найдена. — Мне б кто лицо так — я б тоже захотела убить.

Вошли собаки, заскулили, притулились у колен своей хозяйки. На чужаков они даже не смотрели — только на котел с похлебкой. Найдена кинула им косточки — но не позволила сдвинуться с места, коротким свистом приказала сидеть, где сидели.

Дед Хорь покачал головой:

— Так то ты, разбойная царевна, а тут, глянь, девчонка-то домашняя, даже сквозь чужие тряпки видно, что в любви росла и кроме любви ничего не видела. И вдруг — убить, — он посмотрел на Касю, сощурил колдуний зеленый глаз. — Я тоже его убить хочу, — сказал Хорь. — Я его уже травил, седмицы не прошло с последнего раза, глаз отдал за то проклятье, чтобы прочно легло... Значит, не взяла его моя связочка, не изничтожила.

В его голосе звучало что-то глухое, безнадежное, Хорь осунулся весь, сжался будто бы, посмурнел.

— Так это ты! — вскинулся вдруг Тонда и посмотрел на старика.

— Я, — признался Хорь. — А ты откуда знаешь?

Тонда не сразу сказал, собирался, зубы сжимал.

— Я ему шкуру зашил, — наконец, признался он так же глухо, как Хорь сетовал на невзявшее Волчка проклятие.

— Ты... Что?! — старик, казалось, вот-вот за сердце схватится.

— Шкуру сшил. — Повторил Тонда твердо. — Не добило его твое проклятье, Хорь. Бежал по лесу раненый — и от того злой пуще прежнего.

Хорь покраснел, потом побледнел, потом колдовской его глаз вспыхнул зеленым — и погас, будто не было больше той силы, что этот огонь держала. Он смотрел на Тонду, открыв рот, губы его дрожали:

— Как же... Как же так-то... Что же ты его не добил-то? — спросил он с отчаянием. — Как же ты сплоховал, а?

— Не мог я добить его, — признался Тонда.

Кася помнила, что ей Смерть сказала: не может Тонда живое существо убить. Даже Мстишу Волчка не может.

— Это я попросила, — выпалила она. — Мстиша к нам пришел, раненый, вот я и… Думала, что смогу расколдовать его, спасти княжича от проклятья. Ты прав, дедушка Хорь, я в любви росла и другого не знала. Ни тяжелой работы, ни страшного горя, ни обиды злой. Ни ярости, ни смерти.

Пусть думают, что она дура, чем о слабости колдуна узнают.

— А когда поняла, кто это, уже поздно было.

— Черта бы попросила, — процедил Хорь сквозь зубы. — За тебя бы все сделал!

Кася замотала головой:

— Нет, — сказала она. — О жизни, любви и смерти я его просить не могу. И не буду.

— Вот как... — протянул Хорь и замолчал, сжал губы в тонкую полосу.

Стало тихо, только собаки ворочались и зевали и потрескивали угольки.

— Гляньте, хитрая какая! — наконец, прошипела Найдена. — На елку хочет влезть и зад свой нежный не ободрать! Черта себе завела, колдовать научилась, а как решать что — так сразу ой, не могу я так… Спасу! Расколдую!

— Да ты меня знать не знаешь! — огрызнулась в ответ Кася. — Ни кто я, ни откуда, ни почему я тут оказалась! Я, может, и не просила о черте...

— Так отдай мне! Я-то ему получше применение придумаю!

— А вот не отдам! Он бабушкин!

— Эй, чертушко! Давай ко мне! Со мной-то веселее будет!

— А вот не пойду, — тихонько сказал Демьян.

Он превратился из мальчишки в мужика-возницу и сидел, натянув шапку на голову так, что только нос торчал.

— Больно надо с ведьмами еще связываться, — добавил он и снял шапку, начал ее заминать, складывать. — Отслужу этой — и стану вольным чертом. А ты, Найденка, меня бы не отпустила, все соки выжала бы, выпила. Я вас таких знаю, видывал, моего брата такая же ретивая мучила, пока не померла лютой смертью. Вот уж тогда-то он отыгрался, ох, как отыгрался...

И он посмотрел на побледневшую Найдену так, что даже Касе страшно стало.

— Хватит, — строго сказал Хорь. — Растрещались, сороки.

— Прости, дедушка! — вскочила Найдена и всплеснула руками. — Лучше скажи, чем помочь!

— Гостей устрой, — сказал старик. — Девку и черта ее. С колдуном мы поговорим еще, а эти двое пусть отдыхают. Вернется твой дядька Чугай — тогда и решим, что делать.

Найдена бросила на Касю раздосадованный, но не злобный взгляд. Ноздри ее расширились.

— И не ссорьтесь! — прикрикнул Хорь. — Чтобы ласкова была с девкой, понятно? Богатства свои покажи, спать уложи, если захочет, ты умница, разберешься. Что? — он с хитрым прищуром посмотрел на удивленного Тонду. — Не пленники вы, гости, я же сказал. И мы не разбойники, пусть и стало нам приютом старое их логово. Да ты, думаю, и не в таких местах бывал.

— Приходилось, — согласился колдун. — Только вижу, что не из доброты сердечной ты помочь нам хочешь.

— А я и не из доброты, — усмехнулся Хорь. — И ты не из доброты Мстишу зашивал, колдовство мое изводил. Но хотим мы все одного, значит, договориться надо, как бы вместе это сделать. Не прав я?

— Прав, — согласился Тонда и криво улыбнулся.

— Вот и славно, что понимаешь.

* * *

В Найдениной клетушке было окно, под самым потолком, закрытое шкурой так, чтобы мороз и снег не пробрались. К нему можно было подлезть, подставив сундук, что Кася и сделала. Отодвинула шкуру, высунулась: не окно — лаз в толстой башенной стене, а снаружи — крутой склон, древесные корни. Землей пахнет, прелью, снегом, дымом... И мокрым камнем, и зверем тянет от шкуры.

Внутрь холод этот, затхлость не лезут — маленькая печь, самодельная, из камней и железа, греет клетушку, а дым по трубе вверх уводится. Печь была беленая, с красочными узорами на боках. На тоже ней лежали шкуры: лисьи, барсучьи, волчьи, настоящее богатство!

Вот она — светлица разбойничьей царевны.

Разбойничьей ли? Почему ее так старик назвал, раз сказал потом, что они не разбойники? Кася не решилась спрашивать.

— Что? Сбегать не надумала? — спросила Найдена.

Кася спрыгнула с сундука, отряхнула о порты руки.

— Да куда мне сбегать? — сказала со вздохом. — От себя не сбежишь.

Вон, бежала Кася от мертвеца — чуть когти ведьмы-сороки ее не сцапали, сбежала от ведьмы — и Мстиша Волчок ее чуть не убил. Теперь надоело бегать.

Кася шмыгнула носом, но при Найдене реветь было стыдно, гадостно как-то. Назовет опять домашней девочкой, засмеет, скажет, мол, сопли на кулак наматываешь, дурочка. Потому пришлось осматриваться и разговаривать.

Демьян-пес спрятался в уголке, свернулся крендельком, засиротинился. Другие псы на него поглядывали недоверчиво, за своего не принимали — но и нападать не спешили. Может, не могли взять в толк, кто это: псом бегает, но псом не пахнет?

— Спать хочешь? — спросила Найдена.

Радушную хозяйку она из себя не строила, но и кусаться не кусалась.

— Хочу, — ответила Кася.

— Я тогда тебе покрывалку достану, — Найдена подошла к одному сундуку, самому большому, сдвинула замок. — Ух, тяжелый, зараза!

— Давай, помогу!

Вместе они подняли крышку, выпустили наружу пыль и запах трав, которыми переложили тряпичные богатства от насекомых. Кася чихнула, отмахнулась от пылевого облачка, а потом охнула — внутри-то лежали свертки тканей, разноцветье настоящее, и шерсть там была, и сукно, и даже парча!

— Где ж оно? — ворчала Найдена, роясь в этом всем. — О, нашлось!

Она вытащила плотное одеяло, сшитое из лоскутов, так, чтобы узорами цвета завивались. Одеяло было большое, Касе дважды завернуться — и еще останется. С лицевой стороны по краю еще плотная кружевная лента шла и маленькие бусины-камушки. И бубенцы на углах. И ткань с изнанки подобрана мягкая, теплая.

— Красивое такое... — пробормотала Кася.

— Нравится? — вскинулась Найдена. — Так бери! Дарю!

Она протянула одеяло Касе. Та отшатнулась.

— Нет, я...

— Бери, кому говорю! — Найдена шагнула вперед.

Кася попятилась.

— Да не могу я! — воскликнула она. — Куда мне?! Куда я его потащу?! Я даже не знаю, где завтра ночевать буду!

Если вообще — буду завтра живой.

— Ой, заладила! — Найдена ее как не услышала, зато ножкой топнула, губы скривила. — У меня добра полно, захочу — дядька Чугай еще добудет! Хочешь, серьги золотые подарю? Браслеты? Поясок с пряжечкой литой? — ее взгляд скользнул по Касе, задержался на сапогах, побитых, чужих. И Найдена, кажется, поняла. — Может, сапоги надо тебе? Одежку потеплее? Чего хочешь?

— А чего это ты такая добрая вдруг? — настороженно спросила Кася.

Найдена замялась. Взгляд ее закружил, забегал по комнате, щеки вспыхнули румянцем. Смутилась, значит. Замолчала.

Слышно было, как собаки за дверью поскуливают, просятся к хозяйке.

— Ты прости меня, Кася, за подначивания, — сказала Найдена, глядя куда-то в пол. — У меня подруг не было никогда, а хотелось... Ой, как хотелось!

Кася хотела спросить: как же так — без подруг остаться? Неужели других девушек рядом не было? Но успела только рот раскрыть: Найдена подалась вперед, схватила Касю за запястье, усадила на сундук, на который кинула то самое покрывало, чтобы мягко и тепло было.

— И я вот подумала… Ты ведьма, и я — ведьма, — сказала Найдена. — Ты — девица, и я девица. Давай дружить!

— Ну, давай, — ответила Кася и добавила не без едкости: — Только я девчонка домашняя, а ты — разбойная царевна.

Кася села на сундуке, выпрямив спину и подобравшись.

— Не боишься, что соплями да слезами тебе рукава парчовые испачкаю? Что ныть буду и канючить, когда пряничка печатного на завтрак не найдется? Что к мамке-папке запрошусь завтра утром?

Найдена посмотрела на нее, чуть откинув назад голову:

— Девчонка домашняя, говоришь, — ехидно протянула она. — В любви выросшая, иного не знавшая. У которой колдун в друзьях, черт в прислужниках и которая Мстишу Волчка убить пожелала! Нет, не боюсь! Не запачкаешь, да и канючить не будешь. Те, которые канючат, они досюда не добираются. Своим ходом не добираются, — поправила она себя.

И замолчала.

Демьян в углу встал, завертелся на месте по-собачьи, и лег на другой бок. Желтые его глаза мерцали в полумраке — следил, значит.

— Так что, найти тебе сапожки новые? — предложила снова Найдена. — Или, может, кафтан парчовый хочешь? Как подруге нежной, сердечной — подарю, что попросишь!

— Так, значит, и я тебе что подарить должна, — ответила Кася.

— Можно!

— Только нет у меня ничего, — сказала Кася — без грусти, просто как есть. Еще и улыбнулась — ждала, что Найдена скажет.

— Как — нет? — удивилась та. — Целый черт есть!

— Так Демьян мой друг, — ответила Кася. — А друзей не дарят и не продают. И не отдают никому. Да и дружба, — она спрыгнула с сундука и взяла покрывало в охапку. Ух, тяжелое! — Да и дружба, раз на то пошло, не подарками измеряется.

— А чем? — спросила Найдена.

Кася пожала плечами — как могла, покрывало чуть не выскользнуло из рук, пришлось наклоняться, подхватывать.

— Не знаю, — сказала она, тяжело дыша и пытаясь поправить прядку, слишком длинную, прилипшую ко лбу так, что щекотала глаз. — Может, вообще ничем ее не измерить. Спасибо за покрывало... разбойничья царевна. И за приют. Где лечь-то можно? А то глаза слипаются, сил нет…

* * *

Спала Кася крепко и снилось по началу ей хорошее, теплое. Может, в одеяле красивом было дело, может — устала ее душа так, что хотя бы во сне искала утешения. Были во сне и матушка, и отец, и сестры, и ребенок Маржанкин — весной народившийся, на Пасху. Кася смотрела на него, подержать просила, а Маржанка такая отпрянула, обхватила младенчика покрепче, лицо его от Каси отвернула.

— Ты кто? — спрашивает, а у самой глаза огромные, испуг на их дне плещется.

Тут-то Кася и проснулась. Не сразу — поворочалась, полежала с закрытыми глазами, пригрелась же, не хотелось вылезать.

Рядом кто-то ходил, песенку тихо пел: про широкую степь, у которой ни конца нет, ни края, и холодно в ней, и звезды острые светят, и смерть по степи ходит, волчьими глазами смотрит, железными клыками лязгает, воет жалобно.

— Развела тоски! — проворчало голосом Демьяна. Возницы Демьяна, взрослого. — Других песен нет что ли?

— Отчего нет? — ответила Найдена лукаво. — И веселые знаю. И... такие, что девкам знать не положено.

— Так спой!

— Душа не лежит к ним, — вздохнула Найдена с напускным сожалением. — Грустить хочется, плакать — хоть в песнях. Но не пора ли, — она подошла к тому уголку, в котором Кася спала, — хозяйку твою будить?

— Да она сама уже проснулась, — ответил Демьян.

Кася засмущалась, не нашла спросонья, что такого ответить, только рассеянно улыбнулась.

— Поднимайся давай, — сказал Демьян ласково. — Ждут тебя.

— Кто ждет? — спросила Кася.

— Господь с Богоматерью и святая Серафима! — выдохнул Демьян и добавил ровно и спокойно: — Чугай вернулся. Тонда с ним говорит, велел тебя привести.

Голос у него был почти веселый, не испуганный, но Кася все равно подскочила, заозиралась. Она попыталась отряхнуться, расправить одежду, помятую от дороги, от сна, пригладить пятерней растрепавшиеся волосы. Новый гребешок, подаренный колдуном, она с собой взять забыла.

Найдена заметила эту суету, скривила губы, повела презрительно глазами. Она сбросила с сундука, на котором сидела, овечью шкуру и открыла его.

— Выбирай! — махнула она рукой. — Что понравится — то твое!

Кася не стала воротить нос и скромничать.

Если в первом сундуке лежали ткани, то тут была одежда, разная, побогаче и поскромнее. Кафтаны, платки, юбки, сарафаны, мужские порты, женские платья, рубахи из льна и из шелка, платки, пояса — целый ворох всего. Не все было новым, попадались вещи с потертостями, заплатами, прорехами, даже с пятнами.

Кася вытянула рубаху, которая казалась ей впору, спросила:

— Откуда это?

Найдена ответила:

— Что в наследство досталось, что благодетели подарили. Не бойся, сирот не грабил никто, с мертвецов добро не снимал.

— Да, я слышала, что вы не разбойники, — ответила Кася.

Она приподняла цветастую шерстяную юбку, которая ей приглянулась, синюю, с пущенной по подолу широкой узорчатой полосой. Под юбкой пряталась старая тряпичная куколка, показавшаяся знакомой. Кася взяла ее в руки, чтобы рассмотреть.

— А это мое! Не трогай!

Найдена выхватила куклу, прижала к груди. Глаза ее недобро сверкнули, как будто бы Кася попыталась куклу украсть, а не просто любопытствовала.

— Больно надо! — огрызнулась Кася и тут же пожалела о резкости.

Подумала: а что, если эта кукла — все, что у Найдены на память о ком-то важном осталось?

А та сунула куклу себе за пазуху, посмотрела на Касю внимательно.

— Лучше порты бери. Вон те, красные. Их мой средний братец носил. И кафтан тот — тоже его, тебе впору будет. В платье на волков не охотятся, Кася. Особенно — на этого.

Демьян, который терпеливо ждал, сидя в углу, согласно хмыкнул.

— Давай, Кася, побыстрее наряжайся. Я за порожком подожду, — сказал он и вышел прочь, оставив девушек одних.

Чуть дрожа от холода и волнения, Кася переоделась в чужое. Пришлось подпоясаться ремнем, чтобы портки не слетели, а кафтан из доброго, теплого сукна был широковат в плечах. Найденин брат, когда носил эти вещи, был, может, младше самой Каси. Что с ним стало? Вырос? Погиб?

— Держи! — Найдена кинула ей сапоги, добротные, кожаные, с маленькими ремешками на голенище, чтобы затянуть под себя.

Когда Кася переобувалась, выронила ножик, замотанный в тряпицу. Она успела его поднять, но это не укрылось от Найдены.

— Что там у тебя?

— Нож.

— А зачем?

— А зачем нож нужен? Чтобы резать!

Кася заткнула нож за пояс.

— Я на волка с ним пойду, — сказала она.

Найдена расхохоталась. Замолчала она резко, посмотрела на Касю, наклонив голову к плечу.

— Правда, что ли?

— Ну, правда, — ответила Кася.

Свой платок она накинула на плечи, завязала узлом концы, чтобы не слетел.

Найдена подошла ближе, надела ей на голову шапку — темно-синюю, теплую, заломила лихо, положила руки Касе на плечи.

— Вот теперь — хорошо! На разбойницу стала похожа, — ухмыльнулась она довольно. — А про Волчка я тебе вот что скажу, — Найдена наклонилась к Касиному уху и прошептала. — Я слышала, что убить его может девка, которую он всего лишил. Что одна девка его создала ненавистью — другая убьет.

Она провела пальцами по Касиной раненой щеке, прошептала что-то — щеку обожгло, как лед приложили, и ноющая, саднящая боль, которая беспокоила Касю весь день, исчезла.

Найдена улыбнулась.

— Иди, — сказала она. — Не бойся дядьку, он добрый. Не обидит. А если кто другой обидит, так я разберусь.

* * *

Демьян похлопал Касю по плечу. Сказал:

— Вот теперь видно, что ведьма. Сама в красном, глаза злостью горят!

Прозвучало это самодовольно, будто бы это Демьян ее приодел и разозлил.

Кася сдвинула брови, стиснула зубы, кивнула, мол, пойдем. И они пошли.

Снаружи уже ночь была, в подземелье серый сумрак сменился непроглядной тьмой. Огонька, который Демьян с собой в фонаре взял, хватало, чтобы на три шага вперед видеть. Зато слышала Кася многое: шорохи, шаги, голоса чьи-то.

Вдалеке раздался смех. Ему неистово, с подвыванием ответила собака.

— Отстань от псины, Зван! — подземелье проглотило гневный оклик.

Зван ответил что-то, Кася не разобрала, что-то про "играюсь", "сама же лезет".

Кася пыталась посмотреть на обжитое подземелье новым, ведьминским взглядом, прощупать его ведьминским чутьем, но не получалось. Лес за башней отзывался, сама башня — нет. Она молчала, она стояла, застыв, как будто бы чья-то воля приказала ей оцепенеть или затаиться.

Демьян остановился у поворота.

— Ты, правда, не бойся, Кася, — сказал он тихо. — Я за тобой встану, ежели что, черный и страшный.

— Тебя, страшного, Хорь за ухо оттаскал, — напомнила Кася. — Забыл что ли?

— Так то я от неожиданности слабину дал, — пробурчал Демьян. — А теперь присмотрелся, собрался, сам кому хочешь ухо откушу. И ты, — он ткнул пальцем ей в грудь, царапнул сквозь одежду коготь. — Ты — ведьма. Брови сдвинула, губы скривила, зубы им показала — пусть тебя боятся.

Кася фыркнула в ответ, забрала у него фонарь и завернула за угол.

Ей было страшно, очень страшно. А когда ей страшно не было? С бабушкиной смерти — так все время в страхе жила, пора бы уже страху этому исчезнуть, истереться, потерять в цене и весе. Протух он, страх этот, испортился.

Проход в клеть Хоря завесили тяжелыми шкурами, которые едва пропускали звуки и запахи. Кася отодвинула их, вошла.

Жарко и весело горел очаг, пахло наваристой мясной похлебкой, подогретым вином и — крепко очень — куревом и мужским потом. На скамье у огня сидел человек, одетый в пестрое, с золотым кольцом в ухе. Он был невысок, широк в плечах и напоминал чем-то добродушного до времени медведя, вдруг прикинувшегося человеком. Он увидел Касю, сощурился, блеснули отблески огня в темных глазах.

— А вот и госпожа ведьма пожаловала к ужину, — сказал он громко и махнул рукой: — Проходи, красавица!

Кася осмотрелась, прежде, чем пройти к огню. Людей вокруг было немного: Хорь, сам Чугай, Тонда, который поймал ее взгляд и кивнул, незнакомый Касе седой, но не старый мужчина, очень худой, с тонким носом, изогнутым, как птичий клюв. А еще — Щука, который сидел от Чугая по правую руку, и степняк, в котором Кася не сразу, но узнала Лису.

Волосы его отросли почти до плеч, но в косы Лиса их пока не заплетал.

Сердце в груди заколотилось бешено, в ушах зашумело.

Кася облизала пересохшие губы.

Чугай смотрел на нее, щурясь и раскуривая длинную тонкую трубку.

— Я, госпожа Катаржина, человек деловой, — сказал он. — Вокруг да около ходить не приучен. У тебя, я знаю, черт есть.

— Есть, — ответила Кася.

Она стояла напротив Чугая, переминаясь с ноги на ногу, и не решалась сесть на указанное место — рядом с Хорем и Тондой, слева от главаря.

— Почему отдашь?

— Не отдам.

— А если я очень попрошу? — вкрадчиво спросил Чугай. — Племяшенька моя, Найденушка, очень черта хочет завести. А ты, как я слышал, очень хочешь Волчка найти и убить. Может, сговоримся, а, госпожа Катаржина? Ты нам — черта, а мы тебя на волков охотиться возьмем.

Кася сглотнула.

Седой смотрел на нее из-под полуопущенных век, лениво, как дремлющий пес смотрит на гуляющих по двору котят. Лиса — с хитрой выжидающей ухмылкой, Щука — безразлично. Они то ли не узнали ее, то ли делали вид, что не узнали.

Живой глаз Хоря посверкивал зеленью.

— Я его отпустить обещала, — сказала Кася. — Как отпущу, он волен на службу наняться, к кому захочет.

— Вон оно как, — покачал головой Чугай. — И о смерти, я слышал, не просишь? Совестливая ведьма, ишь! В тебя такая, колдун?

— Не я воспитывал, — ответил Тонда и вдруг улыбнулся. — Но кого другого в ученичество не взял бы.

Кася почувствовала, как в груди теплее стало.

Чугай затянулся трубкой и закашлялся. Хорь подал ему питье, зачерпнув из котла.

— Я тоже совестливый был, — сказал Чугай, прочистив горло. — Пока беда за тощий зад не схватила. Хорошо быть добреньким, когда ничто жопу оттяпать не норовит, — он усмехнулся. — У Мстишки, вон, совести нет, давно Волчок ее сожрал, переварил и… кх-кххррр…

Он снова закашлялся, сплюнул на пол и зло отбросил трубку.

— Дрянь какую-то мне подсунул этот твой степняк, Щука, — проворчал Чугай. — Сам пусть ее жжет!

Лиса улыбнулся во весь рот, мазнул взглядом по Касе, подмигнул — узнал! узнал!

— Черта не продам, — сказала Кася, глядя на Чугая. — И приказывать ему убивать не буду. Но на волка охотиться очень хочу!

Щука с Чугаем переглянулись.

— Говори ты! — велел Чугай.

— Да что говорить-то, — Щука вздохнул. — Девка дура, видать. Мы, — он поднял на Касю взгляд, усталый настолько, что казался мертвым, — Мы все, и мои люди, и люди моего брата Волчка с осени гоняем по лесам. Людей его кого повывели, на площадях повесили, кого в суды передали, на том спасибо. А самого Мстишу ни железо не берет, ни колдовство.

— Или мешает кто, — пробормотал Хорь.

Тут уже закашлялся Тонда.

— И ты думаешь, ведьма, что пришла, ножкой топнула, в руки хлопнула, условий наставила — и мы поскакали снова его ловить? — голос Щуки становился ворчливым и яростным. — Нет уж, устал я!

Он хлопнул себя по бедру, встал и пошел к выходу. Только бросил напоследок:

— Хотите Волчка гонять по снегу — это без меня!

Повисла тишина. За Щукой никто не пошел, но и к разговору возвращаться не торопились. Кася покраснела: она боялась, что над ней посмеются, попытаются обвести вокруг пальца, скрутят их с Тондой и заставят ее Демьяна отдать. Но добрые люди, не разбойники и правда оказались не разбойниками — просто людьми, уставшими от зла, рядом с которым жили и которое долго не могли побороть.

— Да сядь ты уже, — сказал, наконец, Чугай.

И Кася села рядом с Тондой, вцепилась в козью шкуру пальцами, отвела взгляд. Ей было неуютно, неловко и душно от запахов и жара огня, но уже не так страшно. Демьян где-то в углу затаился, спрятался в тенях подальше от икон. Кася чувствовала его, но не видела.

— Прости моего брата, госпожа ведьма, — сказал Чугай, хотя в голосе у него сожаления не было — только усталость. — Тут каждый к Мстише княжичу свой счет имеет, а у Щуки этот счет за осень вырос.

— А у кого тот счет не вырос, — вскинулся седой и худой, с крючковатым носом. — У всех он растет. Надо тварь прижать! — и он ударил ребром ладони о другую ладонь.

И добавил что-то на чужом, лающем языке.

— Осади злость, Петер, — ответил ему Чугай. — Все устали. Щука прав, госпожа ведьма, — сказал он Касе, спокойно и ровно. — Не берет Мстишу ни железо, ни колдовство. Ранишь его, а он, паскудник, раны на себе лечит, от стрел уворачивается, уходит путями колдовскими от погони. Вот ты скажи, ведьма, если мы тебя на охоту возьмем, толк-то от тебя будет? Не станешь под ногами путаться и делу мешать?

— Не стану! — выпалила Кася. — Пригожусь вам!

— И говорит тогда зайчишка Васе-царевичу, — нараспев протянул Лиса, не сводя с Каси хитрого прищура. Добавил он пискляво: — Не бросай меня в куст, я тебе пригожусь!

Все засмеялись, кроме седого: тот стоял, прикрыв глаза, будто бы задремал.

Кася поерзала, почесала руку о жесткую шерсть.

— Я слышала, — сказала она, не поднимая взгляда. — Что убить его может девица, которой он зло причинил. А он моего жениха убил и упырем сделал. И на мне шрам оставил, — Кася коснулась щеки.

Чугай расхохотался, Петер — тоже, железным таким, каркающим смехом. Лиса улыбнулся, но не по-веселому, по-злому.

— Если б каждая девка, которой Мстиша жизнь испортил, легко убить его могла, давно бы Мстишу в земле черви доедали, — сказал Чугай. — Вот если б ты черта попросила Волчка прибить…

— Даже если бы попросила, — призналась Кася. — Не знаю, кто кого бы одолел. Демьян сильный, но и Волчок сильный.

Она видела, она знает. Раненого Мстишу Демьян прогнал, но про земли его говорил, что ему, черту, страшно по ним ходить, лежку Богдана-упыря искать.

Кася положила руку на нож, подумала — не сказать ли про него? Но не стала. Побоялась, что нож отнимут.

— Вот видишь, — сказал Чугай.

— Вижу, — понуро ответила Кася.

Петер хмыкнул, шмыгнул носом. Посмотрел на Касю — взгляд его был колючим.

— Что, ведьма, думала, юбкой махнешь — и за тобой пойдут, как миленькие? Не, — он оскалился в злой усмешке. — Устали мы. Не только Щука, все устали. Тошно от безысходности-то, — он отхлебнул из глиняного стакана, крякнул. — Раз не можешь предложить чего дельного, то зачем ты нам нужна? Только постель согреть, да и то…

Он добавил что-то на своем языке и вдруг закукарекал, осекся, вытаращил глаза. Глотнул вина — и поперхнулся им, закашлялся. Пришлось Лисе встать и по спине его похлопать.

Степняк перехватил Касин взгляд, подмигнул.

Кася вспыхнула, в ушах зашумело. Голова закружилась.

Тонда хитро улыбнулся, положил руку ей на плечо, шепнул:

— Тихо, Катаржина. Не натвори бед.

Кася заставила себя глубоко вдохнуть тяжелый, полный запахов и дыма воздух. Она снова прислушалась, не к людям вокруг — к башне, ушедшей в землю, к старым ее камням. Не было в ней привычной домашней нечисти, духов, привыкших жить рядом с людьми, но было другое, незнакомое Касе, но не злое — равнодушное к людям.

“Кто ты?” — спросила Кася. Но ей никто не ответил.

— Петер-Петер, — проворчал Чугай и Кася дернулась, чуть не вскрикнула — так странен ей был человеческий голос. — Доброе вино злой язык наказало. Не обижай мою гостью, — попросил он ласково, но за этой лаской будто слышалось медвежье ворчание. — Мы, может, люди чужие, но беда у нас — одна.

— Так разве ж я не прав? — нахмурился Петер. — Вон, Хорь колдовством только потрепал Мстишу, а убить — не убил. А тут — девчонка стриженая! Худющая! Подержаться не за что!

— И правда, худющая! — добродушно хмыкнул Чугай. — Но я слышал, что колдовство много сил требует, потому колдуны жрут за троих. И чем колдун лучше, тем он костлявее. Правду говорят, Тонда?

— И да, и нет, — спокойно ответил Тонда, но объяснять не стал. Другое сказал: — Послушай, Чугай, Петер прав: Хорь для вас свой, а нас вы в деле не видели. Да и за голову Мстиши, я думаю, царская награда уже назначена, может, и незачем его трогать. Но я видел его, знаю, что он одичал, волчьего в нем больше стало, чем человеческого. Знаешь, что это значит, Чугай-батюшка?

— Что? — сощурил глаза Чугай.

— А то, — сказал Хорь, помешивая в котелке варево большой деревянной ложкой. — Что будет он по лесам-деревням бегать, людей жрать. Просто так, потому что весело ему. Без людей-то, без золота по-человечески не перезимуешь, будет по-волчковому зимовать. И на нас он зол, меня — так точно запомнил, по следу пойдет, — Хорь посмотрел на Тонду, сверкнул колдовским глазом, покачал головой. — Жаль, не добило его мое заклятие.

Кася заметила, как Тонда сжал челюсти, как дернулась его щека. Как знать, не хотел ли он раненого, связанного магией Мстишу отвезти в город, отдать кому — под справедливый суд. А она полезла со своим ножичком!

— Так что сам думай, — сказал Хорь. — Три колдуна — все лучше, чем один.

— Два колдуна, — поправил его Петер. — И девка с чертом. Я предлагаю у девки черта отобрать, — добавил он. — И употребить с пользой. И черта, и девку.

Их с Касей взгляды встретились. Кася услышала, как из угла утробно зарычал Демьян, почувствовала, как напрягся Тонда — умеет ли он драться? Петер нагло улыбался, щурился зло, ждал, что она ответит. Чугай пусть и хмурился, но не спешил одергивать своего человека, а Лиса сидел и лыбился, будто ждал, чем все завершится.

Вчерашняя ярость, та, которая искрилась, как звездное небо, заклокотала в груди.

— Оцепеней, — приказала Кася и сжала руку так, что ногти в ладонь впились.

И Петер оцепенел. Только глаза его расширились в ужасе.

Касю затрясло, зубы застучали друг о друга, колени ходуном заходили. Она попыталась разжать руку, но не вышло, тело будто перестало слушаться. Тонда схватил ее за плечо, встряхнул, прокричал что-то в лицо — Кася не слышала. Она смотрела на то, как пляшут старые камни, как сыпется труха и песок, как подпрыгивают Хоревы котелки и миски, дрожат огоньки у икон, шевелятся сами иконы.

Спящая башня отозвалась и ответила Касе.

Сверкнула колдовская зелень. Щеку и ухо слева обожгло — это старый Хорь подобрался ближе и отвесил Касе оплеуху.

— Прекрати! — рявкнул он — рот открылся широко, а вот голос прозвучал — как из-под воды. — Всех нас погубишь!

Кася была бы рада прекратить, но не знала, как. Зубы все еще дрожали, во рту появился привкус крови — то ли щеку прокусила себе, то ли язык. Башня ворочалась, тянулось из нее что-то чужое, старое, кем-то созданное, оживленное — вживленное в эти стены, чтобы стояли прочно, чтобы хранили тех, кто в них прятался.

Черный, страшный метнулся из своего угла, прошел сквозь Касю горячим вихрем — и тело стало вдруг легким-легким, пустым-пустым. Земля вздрогнула еще раз, успокоилась. Кто-то взял Касю за руку, сжал пальцы.

Кася сжала пальцы в ответ.

Чугай снял с головы шапку, вытер ею лоб. Посмотрел на Касю ошалело.

— Ты что творишь, дева? — спросил он.

— Я? — переспросила Кася и попыталась усмехнуться. — Ну так просили же показать, чего я могу. Вот я и показала.

* * *

К вечеру поднялся ветер. Он жалобно выл, попав в стены разрушенной башни, скрипели деревья в лесу, билась шкура, которой завесили окошко в покоях Найдены. Тянуло холодом, промозглым, влажным морозом, запахом прели. Кася ежилась, сидя на сундуке, и куталась в шубку, которую на ее плечи накинула Найдена. От недавнего колдовства знобило: оно высосало силы из Каси, до черноты в глазах, до онемевших губ. Горячая еда исправила дело, но теперь Кася была сонная, ленивая — и все равно знобило. Тонда сказал, что пройдет, но лучше поспать.

Демьяну — напротив, похорошело.

— Вкусно дед твой стряпает, еще хочу, — сыто улыбнулся он и погладил себя по животу.

— А я как стряпаю, чертушко, — улыбнулась Найдена в ответ. — Пойдешь ко мне служить — буду тебе похлебку густую варить, с травами...

— Нашла дурака — за стряпню служить ведьме, — огрызнулся Демьян.

— А за что ты служишь? — льстиво спросила Найдена.

— За душу, — сказала Кася со своего сундучка. — Берет он — и по кусочку от нее откусывает. Тут трижды подумаешь, прежде чем просить.

Найдена посмотрела на нее. Черепаховый гребень, которым разбойничья царевна расчесывала волосы, замер, не дойдя до конца светлой пряди. Глаза Найдены сощурились:

— И как это — душой платить?

Кася ответила не сразу, собрала мысли в одно, покрутила, чтобы понятнее объяснить.

— Больно, — сказала она. — Будто теряешь что-то важное и родное. Такой тоской пронзает, что хочется на месте умереть.

Найдена промолчала, Демьян — тоже. Только ветер снаружи выл и откуда-то из темных подземных ходов доносились приглушенные голоса и смех. Маленькая ватага Чугая, не разбойники — хорошие, усталые люди, отдыхала за картами, вином и разговорами. Тонда остался с Хорем, колдовские дела обсуждать. Кася хотела с ними остаться, послушать, о чем говорить будут, но Тонда велел ей поесть и ложиться спать. Не потому что тайны берег, а потому что Кася едва не падала.

— И я все думаю, — сказала Кася, глядя в пустоту. — А что будет, когда души у меня не останется почти? Когда всю истрачу, отдам Демьяну за его службу, что тогда со мной станет?

Ветер ударил — сорвал шкуру с окна, ворвался в полуподземную клеть, затанцевало пламя на светце. Найдена сорвалась с места, небрежно бросив гребень в сторону. Ветер разметал ее волосы, раздувал рукава, пока Найдена закрепляла шкуру на крючках, чтобы так не дуло.

Демьян поймал отброшенный гребень и теперь вертел его.

— Что станет, что станет, — ворчливо сказал он, глядя не на Касю, а на гребешок в своих пальцах. — Знаю я, что станет. Будешь проклятой жить, бездушью голодной по миру ходить. Вон, как Жданка, только еще хуже.

— А Ждана — она что, бездушь? — спросила Кася.

— Когда видел ее в последний раз — нет, не была, — ответил Демьян. — А сейчас — кто знает? Оставь ее, забудь. Если и встретитесь снова, обе другими будете.

— А кто это — Ждана? — спросила Найдена.

Она спрыгнула вниз и теперь снова сидела на сундуке, заплетала косы, посматривая на себя в зеркальце. Яркие ленточки, мелкие бусинки, бубенцы — россыпь украшений лежала перед ней в резной шкатулке.

— Ведьма у нас в городе была еще одна, она меня извести хотела, чтобы бабушкину силу отнять.

— Ты ее убила?

— Нет! — возмутилась Кася и призналась: — Я от нее сбежала.

— Ну и дура, — сказала Найдена, сердито поджав губы. — Я бы убила.

Кася вспыхнула, аж губы задрожали от гнева и жар к щекам прилил. Ничего-то Найдена про нее не знает, а вон — дурой назвала.

— Так бы и убила? — выдохнула она гневно.

Найдена на Касю посмотрела, бровь подняла, губы скривила:

— А что? Не веришь?

Кася хотела сказать, что нет, не верит, но осеклась. Это она не смогла бы нож в сердце беззащитного Волчка вонзить, а Найдена — она другая. Не написано же на лбу у человека, убивал он или нет.

— Не знаю, — прошептала Кася, и жар гнева стал жаром стыда.

— А я вот знаю, — сказал Демьян и посмотрел на Найдену насмешливо. — Насквозь вижу, что не смогла бы. Гонору у тебя, Найденушка, на трех ведьм, а если поскрести — так тоже сердечко мягкое, душа нежная.

Тут уже Найдена покраснела, подобралась вся, зеркальце в руке сжала, будто кинуть в Демьяна хотела, зло глазами засверкала — и отвернулась, хмыкнув, как записная красавица, с которой парень красивый гулять отказался.

Демьян на это громко рассмеялся, обернулся псом и свернулся в крендель. Нос хвостом прикрыл, уши сложил: уморили его говорливые девки.

Кася смотрела, как Найденины пальцы ловко заплетают пряди в косу, как пропускают между них ленты, одну тонкую золотую, одну голубую, пошире, как нанизывают на эти ленты бусины, как завязывают узлы. Найдена делала это вслепую, мурлыкая себе под нос песенку, в этот раз — веселую. Про любовь.

— Найдена, — попросила Кася. — А дай зеркало?

Найдена посмотрела на нее удивленно, моргнула, протянула зеркало:

— Ну, на. Только сама возьми, не хочу вставать.

Кася, все еще кутаясь в шубку, встала и подошла ближе. Взяла зеркало. Повернулась к светцу так, чтобы себя рассмотреть.

В зеркале была не та Кася, которая отражалась в замерзшей воде. Почти обычная, почти привычная, только усталая и похудевшая. Глаза казались такими большими на осунувшемся лице, как будто бы Кася не человек уже, а святая на иконке, изможденная страданиями, после которых умрет и вознесется на небеса. Рана на щеке, затянутая колдовством, превратилась в белый, грубоватый шрам, изогнутый полумесяцем. Кася аж зубами скрипнула.

— Кто тебя так постриг криво? — спросила Найдена, надевая накосник.

— Сама, — сухо сказала Кася.

— Оно и видно, — усмехнулась Найдена и предложила дружелюбно: — Давай, подровняю? Я умею, я братьев стригла, дядюшку и деду бороду оправляю.

Кася провела рукой по волосам. Ей-то казалось, что она все ровненько сделала, хорошо. Цепляется Найдена, из вредности, видимо.

Дружить она хочет, ага.

— Нет, — ответила Кася.

— Ну, как хочешь, — Найдена забрала протянутое зеркало и посмотрелась в него.

Собаки, которые дремали у порога, заворчали, заскулили, будто почуяли кого-то, кого то ли боятся, то ли сильно любят. Пес-Демьян тоже голову поднял, навострил уши, оскалился.

— Идет кто-то, — шепнула Найдена.

Кася подобралась вся, сердце в груди забилось сильнее в надежде — вдруг Тонда? Волнительно за него было, страшно.

Но нет.

— Степняк, — сказал Демьян.

Он все еще был псом, и голос, звучавший из пасти, отдавал рычанием.

Кася натянула шапку, спрыгнула с сундука, спряталась в своем уголочке и сделала вид, что дремлет.

А Найдена тут же засуетилась, по-девичьи совершенно: косы на грудь перекинула, платье поправила, села на краешек сундука с прямой спиной, зеркало в руку взяла, сделала вид, что только собой занята.

Черт все понял, усмехнулся.

— Неужто для него прихорашивалась?

Найдена задрала нос:

— Много ты понимаешь, черт, — огрызнулась она.

Демьян промолчал. Он поднялся, по-собачьи потянулся, зевнул, показал белые зубы.

Лиса пришел один, снял с головы шапку — она у него была новая, не лисья, но тоже меховая, богатая. Пригладил волосы пятерней, заулыбался.

Кася посматривала на него из своего угла. Кафтан на Лисе был тот же, что и в последнюю их встречу. Сейчас Кася разглядела, что он истрепался очень, завязки были оторваны и пришиты заново, ворот засален, подол прожжен. Пестрели заплаты, мохрились углы. Зато сапоги были чистыми, блестящими, будто вчера купил.

Были ли хоть раз на нем старые сапоги?

Кася судорожно выдохнула.

Лиса смотрел на нее тепло, хотя и не улыбался.

— Здравствуй, госпожа Катаржина! — сказал он и поклонился. — Вот так встреча!

— Здравствуй, Лиса, — ответила Кася, стараясь не выдавать смущение и страх.

— Я уж не стал при всех знакомством с тобой хвалиться, чтобы вопросов не было. Как тут оказалась, как занесло тебя из отчего дома в волчью глушь?

— Так уж вышло, — ответила Кася.

— Удивила, конечно! Вот уж кого не ждал тут увидеть!

— А то, что я — ведьма, тебя не удивило?! — вскинулась Кася.

— Это нет! — спокойно ответил Лиса. — Я всегда знал, что ты — девица не простая. Простую я б не запомнил, — он сощурился и растянул губы в хитрющей улыбке и охнул, получив шлепок плоским зеркалом по плечу. — Больно!

Звякнули бубенцы, подвески, зашелестели бусы. Найдена встала, безмолвно бросилась к выходу, задрав подбородок и обиженно поджав губы.

Лиса схватил ее за руку, не дал уйти.

— И ты здравствуй, краса моя, — ласково сказал он Лиса и подвел девушку к сундуку. — Не дерись, прости, дурака!

Она села, не глядя на степняка, он тоже сел — на пол, прямо у ее ног.

— Чего пришел? — почти прошипела Найдена.

Глаза у нее стали злые.

— Как это — чего пришел? — изумился Лиса притворно. — Я, может, встречей с тобой и жил все те дни, пока мы по лесам бегали и в снегу вязли.

Он подхватил косу Найдены, пропустил между пальцев, полюбовался бисерным накосником. Найдена недовольно дернула плечом, зыркнула в сторону Каси.

— Я прям вижу, как ты ко мне рвался, — пробурчала Найдена.

Лиса улыбнулся, схватил Найдену за ногу, обутую в короткий сапожок, поставил себе на колени, по-хозяйски погладил поверх юбки. Посмотрел на Касю, подмигнул.

У Каси щеки вспыхнули.

— Отстань от меня, Лиса, — прошипела Найдена и ноги с коленей степняка убрала, отодвинулась.

— Да что ж ты неласкова, душа моя? — выдохнул он с обидой и деланно нахмурился. — Или появился кто? Колдун тот, баран седой? Так я его обрею!

Найдена засмеялась. Она протянула руку, ласково погладила Лису по голове.

— С тобой он сравнится разве? — сказала она.

Лиса руку перехватил, поднес к губам, поцеловал пальцы. Найдена вывернулась, будто обожглась, но по лицу было видно, что ей нравилось. Не будь здесь Каси — позволила бы Лисе и за руку себя подержать, и, может, еще что позволила.

— Не там соперника ищешь! — рассмеялась Найдена.

— А где его искать?

Найдена засмеялась, наклонилась ниже, прошептала что-то Лисе на ухо. Тот ухмыльнулся и снова за руку ее взял.

Кася встала. Она хотела выйти, чтобы не мешать им. Пес-Демьян заворочался, лениво поднялся, зевнул, показав клыки.

Лиса отвлекся от Найдены, посмотрел на черного пса:

— И черт здесь.

Демьян заворчал. Он подошел к Касе, ткнулся носом в руку, встал рядом с ней, отгораживая.

— Не ворчи, брат, я с миром пришел, — сказал Лиса. — Не трону твою хозяюшку, если она сама зла против меня не удумала.

— Да я ж тебе разве брат? — спросил Демьян-пес и улыбнулся зубастой пастью.

— Все мы братья, кто под ночным солнцем ходит, — уклончиво ответил Лиса и посмотрел на Касю. Руку Найдены он все в своей руке держал, ласкал ее, водя большим пальцем по ладони.

— Ты куда это, Кася? — спросила Найдена сладким голосом.

Кася поняла, что она злилась: то ли на Лису, который вроде к ней пришел, а вроде и с Касей говорит больше, то ли на них обоих за это нечаянное знакомство.

— Освежиться хочу, — сказала Кася и накинула на голову платок. — Душно. Демьян, пойдем со мной.

— Ну, иди, — сказала Найдена, глядя Касе в глаза. — Только далеко не уходи, мне дядька не простит, если сбежишь!

— Не сбегу, куда мне! — отозвалась Кася и нырнула в темный подземный ход.

Там она остановилась, прислушалась. Голоса были едва слышны, но она смогла разобрать, о чем Лиса с Найденой шептались.

— А мы у ее сестрицы на свадьбе гостили в начале осени. Хорошая свадьба была, добрая. Жаль, примета не сбылась.

— Это какая еще примета?!

— Что если невеста дядьку Щуку поцелует — удача нам будет в делах. Эх, не было удачи! — Лиса вздохнул. — Ну хоть ты меня, поцелуй!

— А что мне будет? — засмеялась Найдена.

— А чего хочешь?

Вместо ответа раздался шепот, шорох, хихиканье.

— Чего стоишь? — проворчал в темноте Демьян. — Нравится слушать, как другие милуются? Так лучше посмотреть! Хочешь?

— Нет! — вспыхнула Кася. — Ты чего?

— Так не подслушивай!

Кася запахнула поплотнее на груди Найденину шубку — и пошла прочь. Никто ей не препятствовал, никто не мешал. Демьян шел рядом, глаза его слабо светились во тьме и этого было достаточно, чтобы не споткнуться о ступеньку или корень. Черт ворчал, жаловался, что из теплой клети его, сытого, потащили незнамо куда, а когда Кася велела ему замолчать, обиделся.

Они вышли из подземелья и зимняя ночь встретила их.

Ветер стих, успокоился, рваные тучи медленно плыли по звездному небу. Остатки разрушенных стен бросали на снег резкие тени.

Демьян по-собачьи потянулся, выставив вперед лапы и оттопырив зад, махнул пушистым хвостом.

Кася привалилась спиной к холодному камню, вдохнула колючий морозный воздух, прикрыла глаза. Мороз касался щек, лба, остужал их, забирался в ноздри и прогонял запахи подземелий, дыма и людей. Зимняя ночь была Касе — что сестра родная, будто бы в ней, в этом мире из теней и серебра и был исток новой Касиной силы.

Скрипели деревья, в лесу что-то ухало, шелестело, стучало — лес был живым, даже сейчас, в мороз. По-звериному жарко дышал рядом Демьян, фыркал и потявкивал. Он бегал вокруг, рыл носом снег, будто пытался в нем что-то найти.

Кася присмотрелась к нему. Сквозь собачью тень проступало другое, чертова суть, страшная, лучше не смотреть долго.

— Что, хозяюшка? — спросил Демьян. — Научилась сквозь личину заглядывать?

— Не знаю, — ответила Кася. — Наверное, да.

Он хмыкнул, будто бы довольно.

— Страшный я?

— Очень! — вздохнула Кася. — Жуть берет!

Демьян поднял голову. Глаза огненно сверкнули во тьме.

— Могу и красавчиком стать. Хочешь?

Он начал меняться: встал на задние лапы, вытянулся вверх, перетек из пса в человека. В молодца — стройного, молодого. Кася видела его четко, будто не было вокруг ночного мрака, будто стояла лунная, светлая ночь.

Чернявый, с лихим изгибом бровей, с улыбкой острой и кривоватой, он казался знакомым. На нем был красный кафтан, один в один тот, что на Касе, на голове сидела шапка с пером сойки, в ухе блестела тяжелая золотая серьга.

Ужас, как красив!

Демьян протянул руку, поманил к себе.

— Нравлюсь? — спросил он.

— Нравишься, — призналась Кася. — Хорош собой, не можешь не нравится.

Вперед она не пошла, руки в ответ не протянула, осталась на месте. Тогда черт к ней шагнул, обнял за пояс, притянул к себе. Жаром от него веяло, как от печи, и пахло смолой и пламенем, солью и железом. Касе казалось, от от запаха этого, от объятий чертовых внутри у нее что-то натянулось и зазвенело тревожно, разлилось под сердцем предчувствие страшной беды.

Будто потянуло Касину душу во все стороны, вот-вот расколется, разобьется, станет чертовой пищей, а Кася станет бездушью. И будет ей от того хорошо, как Мстише хорошо с Волчком, только останется ли что от самой Каси?

— Пусти меня, Демьян, — сказала она твердо.

— Что же так? — усмехнулся он у нее над ухом.

Сердце екнуло сладко, заныло, но Кася знала, кто перед ней. Не парень красивый, ладный и добрый, а черт — черный, страшный и злой.

Он улыбался, улыбка та была — как его голос, тогда, в первый раз, когда она его услышала. От такого голоса и от улыбки такой становилось тепло и сладко, щеки горели, губам было жарко, в груди — тесно. И стыдно, как от подслушанного в темноте разговора двух полюбовников.

Демьян улыбался — а Касе казалось, он обещает ей вовсе не жаркие объятия, нет, другое что-то, гораздо большее. Будто бы примет она его улыбку эту — и никогда больше не будет одинока. Не будет ни страшно, ни холодно, ни горько — пока Демьян рядом.

А без него — что?

Кася моргнула, стряхнула с себя морок.

— А вот так, — сказала она. — Не затем ты мне нужен.

Раздался смешок — не раздосадованный, довольный.

— А нужен ли? — спросил Демьян.

И Кася не знала, что ей ответить.

* * *

Подземные ходы после искрящейся, ясной ночи, после свежего мороза, кусающего за щеки, казались промозглыми и слишком темными. Кася нехотя спустилась, дошла до Хоря — думала, посидит с ним и Тондой, послушает, о чем колдуны говорят.

Но Тонда спал, только макушка кудрявая виднелась из-под одеяла, да и Хорь был ей не слишком рад.

— Иди, внученька, иди, — бормотал он, подталкивая ее к выходу. — Девке с девкой ночевать.

Кася ехидно подумала, что Найдена, видать, не согласна с дедушкой, но про Лису не рассказала. Не ее тайна. Раз уж хочет Найдена быть подругой, то и Кася поступит по-дружески, не предаст.ё

— И черта своего забери!

Черный пес зевнул с подвизгиванием и шумно отряхнулся. Шерсть полетела во все стороны.

Найдена и Лиса не спали. Они сидели рядом, шушукались, а когда Кася зашла, переглянулись. От улыбок, которыми они обменялись, Кася почувствовала себя лишней, той, кого обсуждать будут, стоит за дверь выйти. Может, уже обсудили.

— А вот и Катаржина вернулась, — оскалился Лиса. — Где была?

— Снег потрогала, — ответила Кася.

— И как? Холодный?

Найдена хихикнула и вышла прочь, сказавшись, что проголодалась, да и горло смочить хочется чем-то сладким.

Кася осталась с Лисой наедине.

— Так что у тебя за счет к Мстише Волчку, Касенька? — спросил тот и прежде, чем Кася рот открыла, махнул рукой, мол, молчи! — А, понял я. За Богдана мстить решила.

— Допустим, — Кася сощурилась.

Значит, про Богдана он помнил.

Лиса погладил подбородок, на котором пробивалась клочковатая нестриженая борода, посмотрел на Касю почти с уважением. Но оно мелькнуло и тут же сменилось хитрым ехидством. Лиса покачал головой, жалостливо сказал:

— А дома тебе не сиделось, красавица? Мамка с папкой переживают, небось. Может, вернуть тебя им? Награду получу, а то и тебя в жены.

Он белозубо улыбался, смотрел на нее беззлобно, будто бы ждал, что скажет, как себя поведет. Будто бы пробовал Касю на прочность.

А ее как под дых ударили, больно стало, аж зубы заскрипели от злости и обиды. Кася прошипела:

— Будь моя воля, я б с ними и осталась, так Богдан сам ко мне ходить стал. Мертвый, — сказала она твердо, глядя в темные раскосые глаза. Ярость внутри, вспыхнувшая, как искра, упавшая в пучок сена, так же быстро затихла. — С собой звал. Не мстить я иду, Лиса, мне все равно было, жив Волчок, мертв Волчок, повесит его Щука, шкуру снимет и шубу из нее сошьет, — Кася схватила воздух ртом, будто вздохнула горько. На деле — дыхания не хватило, на столько-то слов. — Я хотела Богдана упокоить, чтобы больше не донимал. И так уж вышло, что для этого нужно от Волчка мир избавить. Вот как я здесь оказалась.

Лиса снова покачал головой, на этот раз — так, будто сочувствовал ей.

— А что, — спросил он. — Проще способа нелюбимого жениха отвадить у ведьмы не нашлось?

— Нет! — огрызнулась Кася.

— Могла бы на другую девицу его перевязать, — сказал Лиса. — Пусть бы за ней ходил, а не за тобой. Или вообще подчинить себе, заполучить в слуги упыря. Знаешь, какие из них слуги получаются? Ух, голодные и злые, выносливые, если кормить вовремя. А кормить можно и курьей кровью, и козьей, ну, или врагов своих им скармливать. Не, — протянул он, чуть запрокинув голову, будто свысока на Касю смотрел. — Плохая из тебя ведьма выходит, Катаржина. Слишком добрая. Собой жертвуешь там, где могла бы других не жалеть.

— Значит, буду плохой ведьмой, — ответила Кася и тоже подбородок задрала.

Лиса рассмеялся, а Кася подумала, что и Тонда тогда — плохой колдун.

Демьян помалкивал, хотя Кася чувствовала, каким-то новым, особенным чувством, что черт ее даже не злится, нет: что ему Лиса не нравится, что он бы с радостью Лису укусил за что-нибудь, а лучше унес бы подальше и там бы оставил.

Вернулась Найдена, принесла с собой вино, карты и три чарки. Сказала, что играть хочет, чтобы вечер скоротать, и разговор о Волчке был оставлен, почти забыт. Кася от вина и карт отказалась, ей хотелось спать, мысли в голове путались от усталости. Найдена огорчилась, поджала губы.

— Скучно вдвоем играть!

— Так не играй, спать ложись! — сказал Лиса, и Надена дернула плечиком, отвернулась от него.

— Так я с вами поиграю! — сказал Демьян. — Ух, я поиграю! Сил нет, как хочу играть!

Он превратился из пса в незнакомого Касе мужичка, невысокого, щуплого, в натянутой по самые брови красной шапке.

— Я знатный игрок! — сказал он басовито. — Мне только покажи карты — сразу руки чешутся!

Он и правда почесал мясистые белые ладони, несоразмерно большие для такого маленького взрослого тела.

— А что, душу ставить надо, раз с тобой играем? — спросил Лиса.

Кася, завернувшись в одеяло, не видела его лица, только голос слышала, и ей показалось, что он звучал настороженно.

— Да заче-е-ем! — протянул Демьян. — На щелбаны будем.

— Скучно! — фыркнула Найдена.

— Так от тебя ставкой поцелуй! — расхохотался черт и в ладоши захлопал.

— Обернешься королевичем — поцелую! — сказала Найдена.

— По рукам!

— Нет, я так не хочу! — сказал Лиса. — Давай на услугу.

Кася натянула одеяло на голову, сжалась в теплой темноте, вся в нее укуталась. Сон пока не шел, но голова и правда отяжелела. Но тут она подобралась, вся в слух обратилась: что черт скажет?

— Ты, брат, забыл, что я и так в услужении. И хозяйка моя меня пока никуда не отпустила, — сказал Демьян строгим голосом. — Услугу поставить не могу, а вот клад один, богатый, тебе раскрою. Но и от тебя потребую не меньшего? Согласишься, брат?

Он говорил это "брат" с нажимом, вернул Лисе его же слово.

— Например?

— На ушко скажу. Иди сюда.

Что-то зашуршало, закряхтело, ударилось. Раздался резкий вдох, потом Лиса сказал:

— По рукам!

И они ударили рука об руку.

Зашелестели карты, заплескалось вино. Кася перевернулась на бок, обхватила руками колени. Она начала засыпать, пригревшись, и тихий разговор за игрой ей почти не мешал. Или это чья-то воля убаюкивала ее?

Один раз Найдена резко вскрикнула, выругалась зло. Проиграла, видать.

А потом, когда все уже легли спать, когда огонь в очаге превратился в мерцающие угольки, когда Кася уже видела сон, глубокий и добрый, как матушкино благословение, Найденины псы заворчали, затревожились и вдруг тихо, тоскливо завыли.

Кася проснулась, вынырнула из доброго сна, осмотрелась: тихо было кругом, только Демьян-мальчишка сидел и угольки палочкой ворошил.

— Спи, — сказал он. — Спи, хозяюшка. Я обыграл степняка, а девице вот проиграл, но потом отыгрался.

С Каси сон как рукой сняло.

— Как — проиграл?! Что?

О том, что он выиграл, она даже не подумала.

— Да ничего такого, — сказал Демьян. — Коня снежного своего поставил, а она возьми — и оставь меня в дураках. Ничего, конь поцелуя красавицы стоит, — добавил он мечтательно.

Кася не знала, что и сказать, только вслушивалась в зимнюю ночь. Лиса, к счастью, ушел. Найдена сопела во сне, потрескивали угольки в печи, шумел за стенами ветер. Пахло пролитым вином, человеческим потом и дымом.

Кася вспомнила, что ее разбудило.

— Собаки выли, — сказала она.

— А, — равнодушно махнул рукой Демьян. — Это мертвец за стенами ходит, мается. Спи, Кася, не бойся. Башня его не впустит.

Найдена разбудила Касю, когда уже рассвело. Было зябко, пахло дымом, сквозь окно-бойницу лился яркий солнечный свет.

— Пойдем, — сказала Найдена. — Дед просил воды принести. И собак покормить надо.

Кася зевнула. Тело затекло, отяжелело и никак не хотело просыпаться. Идти куда-то? Делать что-то? Нет, хотелось заползти под одеяло и дальше спать.

— Может, черту твоему поручим за водой сбегать? — спросила Найдена.

Шутила она или нет, Кася не поняла.

— Не надо, — Кася села, уперевшись руками в пол. — Умыться бы.

— Вот принесем воды — и умоемся. Родник рядом, спуститься только надо.

По лесу с Найденой Кася ходила, все еще сонная, зевала то и дело, ежилась. Взбодрилась только у родника: Кася умылась, стерла с лица остатки сонной тяжести и повеселела. Вода показалась ей теплой.

Родник вытекал из-под горки, бежал вниз темным, незамерзающим ручьем. Его заботливо огородили деревянными брусьями, выстроили для воды крошечный домик.

С еловых веток вокруг свисал седой зеленоватый мох, похожий на нечесаную бороду. Найдена сорвала клок, спрятала за пазуху. Они понесли тяжелые ведра к башне, наверх. Найдена ловко обходила корни и валуны, Кася — спотыкалась то и дело, вода выплескивалась, разбойничья царевна презрительно кривила губы:

— Да что ж ты неуклюжая такая?!

Иногда воздух теплел, как будто бы из леса вырывалось чье-то дыхание, а снег под ногами становился рыхлым и мягким, липким, подтаявшим. Под ним прятался мягкий зеленый мох, древесная труха лесная прель. Кася проваливалась почти по колено, портки намокли, в правом сапоге тоже хлюпало. Ладони ныли от тяжелых ведер.

— Давно вы живете здесь? — спросила Кася, чтобы хоть что-то спросить, а не идти молча.

— Давно, — сказала Найдена. — Года четыре уж как. Вот начал Волчок лютовать совсем, так мы тут спрятались.

Кася удивилась: ей почему-то казалось, что Волчок был всегда, давно. Но ведь правда, она сама видела: молод был Мстиша, когда Витушка его прокляла.

— До того я у дядьки в усадьбе жила, — сказала Найдена. — Мой-то дом по Мстишиному указу еще раньше спалили вместе со всем добром. До того, как он Волчком стал. Отец мой, говорят, ему дорогу перешел, но я маленькая была, бестолковая, и ничего не помню.

У Каси заныло сердце. Губы сами сложились в печальное "О!", захотелось обнять Найдену, утешить.

— Только не жалей, — Найдена обернулась, глаза у нее были злые-презлые. — Ненавижу, когда жалеют. Меня дядька как забрал, вытащил из подпола еле живую, так все баловал. То сахарное яблоко подсунет, то гостинец привезет. Он же с торговыми обозами ходил охраной, пока они, обозы эти, тут были.

Найдена встала у большой лохматой ели, поставила ведра на землю — отдохнуть решила. Кася повторила за ней. Руки ныли, на ладонях остались красноватые полосы, пришлось разминать.

— А что же тогда тебя Хорь разбойничьей царевной зовет, раз вы не разбойники?

Найдена ухмыльнулась:

— А потому что я злая, — ответила она. — Говорю же, дядька забрал, баловать пытался, а я все рвалась княжича убить. Придумала себе, что стану разбойницей, соберу ватагу — и убью Мстишу. Тогда еще не Волчка.

— Значит, это ты придумала? — поняла Кася. — Про то, что его убить может девка, у которой он отнял что-то?

— Не что-то, — поправила ее Найдена. — Не просто что-то, а все, всю жизнь. Придумала, да, — она откинула косы за спину. Звякнули бубенцы. — Но кто знает, может, что ведьма придумает, во что поверит — то правдой станет. Меня так дедушка учит, — Найдена сощурилась, вздохнула. С явной неохотой она подняла ведра. — Что ведьмой быть — это миру свою волю диктовать. Слабую ведьму мир пережует и выплюнет, а с сильной будет считаться. Пойдем, нечего трепаться. И так время потеряли.

Кася поспешила за ней.

Лес вокруг был удивительно спокоен: поскрипывал, шелестел ветвями. Не было в нем ни напряженной тишины, ни чужого, выжидающего взгляда, ни мороков, от которой мир плывет и рассыпается. Застучал дятел — Кася остановилась, прислушалась. Это звук показался ей добрым знаком: течет тихая жизнь, все будет хорошо.

— Чего встала? — проворчала Найдена, обернувшись. — Дятла не слышала никогда?

— Лес добрый, — ответила Кася.

Найденины глаза сверкнули, губы дрогнули:

— Добрый, — согласилась она. — Пока ты гостья наша.

— Опять выдумываешь? — отмахнулась Кася.

Она приноровилась идти, да и склон стал пологим, под ноги легла тропка.

— Нет. Башню-то нашу колдуны строили. Была она им крепостью, в ней жили, в ней колдовству учились. Мне дедушка рассказывал, его-то наставник из тех колдунов был, последний. Он и сказал, как башню найти и как в нее войти, чтобы не угробиться.

— Так а почему тогда от нее только камни и подземелье осталось? — спросила Кася.

— Потому что колдуны между собой перессорились, — раздраженно ответила Найдена. Ей не понравилось, что ее перебили. — Передрались и разругались. А когда колдуны ругаются — искры вокруг летят. Вот они ее и разрушили, чтоб не досталась никому. Только подземелье и уцелело. А в подземелье том, глубже, чем мы, живет душа колдуна, первого самого. Он после смерти велел себя закопать под башней. Вот он и сторожит, чтобы незваные-нежданые до нас не доходили.

— Ну так я же дошла, — фыркнула Кася. — И нашла вас.

В то, что в башне что-то есть, она верила, сама же в том убедилась. В остальное, особенно — в мертвого колдуна, не слишком. Кася помнила, как сама дурила голову Анике-Вельгемине, и не удивилась бы тому, что Найдена намеренно врет и запугивает ее, то ли хвастаясь перед чужачкой, то ли просто развлекаясь.

— И как, легко было найти нас? — спросила Найдена ехидно.

— Ну, да. Демьян помог.

— Вот! — довольно сказала Найдена. — Черт тебе помог. А не помог бы — не нашла бы нас.

Кася не стала ничего отвечать.

Хорь встретил их наверху вместе с собаками. Старик щурился на свет и кутался в побитую волчью шубу. Выглядел он недовольным. Еще бы: пришлось подниматься, ползти по ступеням вверх, самому собак кормить. Те вились вокруг него, виляя хвостами и выпрашивая добавки. За этим всем наблюдала с разрушенной стены пестрая сойка.

— Все! Нет у меня ничего больше! — ворчал Хорь. — Ну-ка! Пшли вон!

Собаки отскочили на пару шагов, но далеко не ушли — заметили хозяйку, бросились к ней, чуть не сбили. Вода из ведер выплеснулась на снег. Найдена упала на колени, засмеялась, обняла ластящихся псов, потрепала за ушами. Заворковала над ними ласково, как старшая сестра над маленькими еще братьями.

Сойка резко что-то крикнула и улетела, мелькнув ярким пятном.

Хорь опирался на сучковатую палку.

— Где гуляли? — резко спросил он. — Столько времени...

Он хмурился, зло щурил глаза, слепой и зрячий, поджимал губы, но Кася видела, как сквозь напускное недовольство проступает нежность, когда Хорь смотрел на собак и Найдену. Он любил внучку, родная она была или нет.

— Прости, дедушка Хорь, — сказала Кася, ставя ведра на землю. — Это я медленно хожу, не привыкла в гору.

— Да куда ты ставишь! — махнул он рукой. — Вниз неси!

Кася послушно донесла ведра до Хоревой клети-норы, а потом так же послушно помогала ему. Старик, который был в башне и за кашевара, и за лекаря, и за колдуна, если то требовалось, принял ее помощь как должное, будто другого не ждал. Кася кромсала корешки, перетирала травы в глиняных ступках, следила за тем, чтобы из Хоревых котелков и горшочков ничего не сбежало и огонь в очаге не погас. Поначалу неласковый и ворчливый, к обеду он перестал скупиться на похвалу и только охал:

— Хороша девка! Руки из нужного места растут и голова светлая! Смотри, Найдена, возьму ее в ученицы вместо тебя, — пригрозил он внучке.

Найдена хмыкнула, задрала нос:

— Больно ей то надо, у нее есть, кому учить! — и покосилась на Тонду.

Тот сидел и снова из дерева вырезал зверушек. На возню вокруг он и глазом не вел, только изредка перебрасывался с Хорем словом-другим — и возвращался к своему занятию.

— Учиться всегда полезно, — сказал колдун, не отрываясь от деревяшки, которую в руках вертел, будто не знал, что с ней делать. — Тут одно узнаешь, там другое, глядишь — поумнеешь.

Найдена хмыкнула, но отвечать ничего не стала.

Кася, которая помогать вызывалась не по доброте, а из корысти — вот подобреет старик и можно будет у него и про башню спросить, и еще про что выведать — улыбнулась ласковой, тихой улыбкой.

— Давай постель твою на снегу выбью, дедушка, — предложила она. — И оладий напеку.

И стрельнула взглядом в сторону Найдены, разве что язык не показала.

— Для оладий яйца нужны и мука, — вздохнул Хорь. — А у нас круп осталось — птица не наестся. Надо Чугаю в села идти. Что, не привыкла к такой жизни-то, Катаржина? — лукаво спросил он.

— Не привыкла, — не стала врать Кася.

За работой полдня пролетело — как миг. И хорошо, думала Кася, выметая из Хоревой клети сор — уж как справилась. И хорошо, рассуждала она, пока вытряхивала свое покрывало на снегу, больше дел — меньше дурных мыслей в голову лезет. И хорошо, вздохнула она и легла на снег, посмотрела в небо, синее-синее, ясное-ясное, все равно не понятно, что дальше делать. Вот как скажет Чугай: идите на все четыре стороны, гости дорогие, помогать вам не станем — и что тогда делать?

За Волчком бежать, вот что. Богдану покой вернуть.

А потом?

— Что, хозяйка? Отдыхаешь?

Демьян-мальчишка навис над ней, взявшийся из ниоткуда, и Кася чуть не вкрикнула. Один из псов тоже подбежал, проверить, чего это глупая девка на снегу лежать вздумала, обнюхал Касю, начал копать большими когтистыми лапами, тыкаться носом ей под бок.

Кася села, осмотрелась. Погладила пса, который вроде и сунулся за лаской, но отскочил, стоило коснуться ушей, залаял звонко.

— Отдыхаю, — сказала Кася. — Думаю.

— И о чем же думают, на снегу валясь?

— О всяком, — отмахнулась Кася и встала, отряхивая с себя снег.

Порыв ветра зашевелил верхушки деревьев. Посыпались камешки со стен, где-то закричала сойка.

— Пойдем, — сказал Демьян. — Лиса уговорил Щуку. Твоя взяла.

Кася замерла, не поверила. Потом поверила — сердце сжалось. Нет, не от радости, сложно назвать это радостью. Просто все вдруг решилось, неизвестность впереди исчезла, судьба легла одной ясной дорогой — и Касе стало вдруг легко-легко, аж в животе защекотало и губы свело судорогой.

— Ты не радуйся, они разговоры еще говорить будут, — проворчал Демьян. — А вообще не думала ты, Кася, — добавил он, когда они спускались в подземелье, втроем, вместе с псом. — Домой вернуться? Может, без тебя бы все решилось?

— Думала, — ответила Кася. — Только я слово дала, нельзя его нарушать.

— Гляньте, совестливая какая ведьма! — с притворным изумлением воскликнул черт. — И что? Решила, как будешь Мстишу Волчка изводить?

— Ты подержишь, а я в него ножичек воткну, отсеку Волчка от Мстиши — и конец тому придет.

Черт остановился. Обернулся к Касе. Спросил:

— Ты шутишь сейчас?

Кася пожала плечами.

— Может, шучу. Может, не шучу. Не знаю, Демьян, — призналась она. — Там решу, когда найдем его.

Демьян покачал головой, цокнул языком — и ничего не ответил.

* * *

Щука был хмур и желчен, щурился зло, не улыбался. Смотрел на Касю недоверчиво и пил из глиняной чашки пахнущий горечью травяной отвар. Это для здоровья, как сказал Хорь, потому что здоровье Щуку подводило — потрепал его Волчок осенью, а зима потом добавила. Вот и болела у Щуки душа и нрав портился.

Чугай напротив — был весел как будто бы, но веселье его отдавало чем-то нехорошим.

— А вот и ведьма пришла! — сказал он, хлопнув себя по бедру большой, как медвежья лапа, ладонью. — Вот что, Катаржина! Одолжишь мне черта своего для общего дела? След найти?

Кася оторопела, заморгала. Она войти-то не успела, не успела привыкнуть к дымной темноте, в которой сидела ватага Чугая — тут и Петер был, и Лиса, и незнакомые Касе прежде мужики, такие же хмурые, как Щука, и недобрые на вид. Не хотелось без черта совсем оставаться, как будто бы случись что — и не сможет Кася сама себя защитить.

Тонда перехватил Касин взгляд, кивнул.

— Одолжу, — сказала Кася. — Если сам пойдет.

Демьян-мальчишка вышел вперед, по-взрослому поправил на голове шапку: глядите, мол, вот он я.

— Это что, и есть черт? — спросил кто-то.

— Не похож! Заморыш какой-то.

— Заморыш заморышем, а нос тебе откушу, — сказал Демьян строгим, взрослым голосом и глаза его сверкнули. Он повернулся к Чугаю. — Что нужно сделать? Волчий след поискать? Про убежища вызнать?

— Правильно понял, — сказал Чугай, одобрительно кивнув. — К ночи обернешься?

— Закат погаснет — вернусь, — ответил черт.

— Добро! — кивнул Чугай.

Но Демьян не двинулся с места. Он повернулся к Касе, спросил:

— А плату мне с кого брать? С тебя или с... — черт посмотрел на Чугая и наклонил голову: — с тебя?

— С меня, — выпалила Кася.

Черт хмыкнул.

— Тогда я пошел.

Он стал черной тенью и улетел прочь.

В подземных покоях будто вихрь пронесся, сухой и горячий, ударил в лица, взъерошил волосы, а потом повеяло холодом. В очаге огонь вспыхнул на миг, будто бросили в него пороху.

Кася ждала, что станет больно, что заледенеет все внутри, что потянет тоскою — но ничего не было. То ли Демьян не стал брать плату вперед, хотя раньше брал, то ли... Может, это она уже просто не чувствует ничего?

Может, становится ведьмой вроде Жданы?

— Вот так да! — сказал кто-то из людей Чугая, незнакмый Касе. — И правда — черт!

— А ты что же, не верил? — мрачно спросил Петер.

— Господь всевышний, царь небесный, защити! — сказал другой и осенил себя святым символом.

— Эй, ведьма! — окликнул Касю первый. — А что еще можешь? Можешь девку мне наколдовать?

— А у старшого колдуна тогда кто? Сам царь-черт в услужении?

— Я на такое не соглашался! Вдруг он меня сожрет?

— Ага, в дороге ж его кормить надо!

Они загалдели, заулыбались, посыпались шутки, одна другой паскуднее.

— Тихо! — рявкнул Чугай.

Как будто бы медведь, который только что ел малину, обдирая куст, и терся боком о сосну, вдруг встал на задние лапы и зарычал, показывая полную клыков пасть.

Все замолчали.

Кася спряталась, отползла поближе к выходу.

— Завтра брат мой Щука пойдет охотиться на волка, — сказал Чугай. — С ним пойдет колдун Тонда его ученик. И все те, кто захочет. Я неволить не буду, — добавил он, обводя взглядом своих людей. — Ваше дело. Но обижать колдуна не смейте — они с ведьмой мои гости.

— А черт, получается, тоже гость? — спросил кто-то. Тот, который девку наколдовать просил.

— Получается, что так.

Что там говорили дальше — Кася не услышала, она нырнула в темный ход, пробралась до клетушки Найдены, где не было никого, даже собак, спряталась в углу, обернувшись одеялом, и сидела так, прислушиваясь к себе.

Зазвенит — не зазвенит душа?

Не звенело.

Не билось.

От того было страшно-страшно.

Кася сжалась вся, лицом в колени уткнулась. Сердце билось перепуганной птицей, язык присох к небу: вдруг черт откусил от души — а это она, Кася, перестала чувствовать? Вдруг она превращается в бездушь? Хотелось выть от этого, хотелось руку себе до кровавых полос расцарапать, костяшки пальцев о камень разбить, лишь бы почувствовать что-то.

Лишь бы знать, что можешь что-то чувствовать.

— Чего ты прячешься? — спросил голос Тонды.

Кася вскинулась — она и не заметила, что колдун пришел.

— Сбежала, будто не за Мстишей, а за тобой Демьян погнался, — Тонда покачал головой и подошел ближе.

Он сел на корточки рядом, Касиной щеки коснулся — шрам проверил.

— Пойдем, — сказал он. — Пока без тебя все не решили.

— Да что там решать! — выдохнула Кася горько.

Тонда встал, протянул ей руку — Кася схватилась. Ладонь колдуна была сухой и теплой, чуть шершавой. Хорошо на нее опираться было, надежно, как на самого Тонду, доброго слишком, верного. Хорошего. От того еще горше вдруг стало.

— Бестолковая из меня ведьма, — сказала Кася. — Взялась за дело, а не знаю, как к нему подступиться. И себя путаю, и другим голову морочу.

— Тю! — отмахнулся колдун — вроде и весело, но все равно с грустью какой-то в голосе. — Кто бы вообще в этом мире знал наперед, как дела делать! Думаешь, эти знают? — он кивнул в сторону, намекая на Чугая и его людей. — Знали бы, еще осенью бы Мстишу поймали и на шкуру пустили. А ты, Кася, вчера дочью купцовой была, горя не знала, о женихе и приданом думала, ни про какого Волчка, ни про чертей знать не знала. Пойдем, — он потянул ее за собой. — Я со Щукой говорить буду, а ты — слушать. Как ученику положено.

Кася шмыгнула носом. На душе чуть легче стало, будто кто окно открыл в задымленной избе и впустил свежий воздух, чтобы гарь всю выветрить.

— А ты меня в ученицы взять решил? — спросила она.

— А что с тобой еще делать? — отозвался Тонда и плечами пожал. Был он в одной рубахе и не мерз как-то. — Не ждать же, пока ты об колдовство покалечишься?

* * *

Черт вернулся, как и обещал, после заката. Кася так его ждала, что на стену забралась, сидела, смотрела, как солнце ползет вниз, царапается о лес, как наливается небо огнем на западе, а на востоке загораются звезды. Никто ее не тревожил, даже собаки не вылезли сторожить гостью, и Касе казалось, что одна она в мире — сидит и смотрит, как меняется небо.

Погасло солнце — вышел из темноты черт. Не мальчишка злой и не возница, тот, который вчера был, разговоры ласковые вел и вокруг Каси вился. Темнота перестала быть темнотой, засеребрился мир, замерцали звезды. Полная луна, круглая, как совиный глаз, и такая же желтая, поднялась нал лесом, смотрела на них удивленно.

— Нашел? — спросила Кася.

— А куда деваться, нашел, конечно, — Демьян улыбался — и от той улыбки у Каси душа переворачивалась. — Плату с тебя взять надо.

— Так бери!

— Я вот подумал, — Демьян наклонил голову. — Может, сторгуемся? Поцелуешь меня, Кася, и мы в расчете.

Зубы белые сверкнули в улыбке. Кася отшатнулась, выдохнула резко. Она спрыгнула с камня, на котором сидела, подошла к Демьяну, посмотрела в глаза. Те светились, как у кота, блестели двумя лунами на красивом, бледном лице.

Кася подумала: душу отдавать — больно, а поцелуй — опасно. Не будет ли от того хуже? Хотя что может быть хуже, чем куска души лишаться?

Демьян улыбался, луна светила. Чертов палец, тонкий, с не по-человечески длинным когтем ткнулся в щеку — и Кася решилась. Приподнялась на цыпочках, Демьяна в щеку поцеловала, коротко, как брата.

— Прими плату, — сказала она.

Черт расхохотался. Звезды на небе зашелестели, завозмущались, луна задрожала вся.

— Плата принята, — сказал Демьян лукаво.

Миг — и стоял перед Касей хмурый мальчишка. И ночь стала обычной, темной и тихой.

— Что? — спросил он и вытер нос рукавом. — Нарешали тут без меня, как волчкову шкуру делить будете?

— Нарешали, — сказала Кася. — Только я все равно не поняла ничего, что они там нарешали. Пойдем, Демьян, только тебя ждали.

Она двинулась ко входу в подземелье, но Демьян схватил ее за руку.

— Постой.

Когти царапнули Касин рукав.

Она испугалась: вдруг черт что удумал, паскудство какое-то? Но нет: хмурый мальчишка сверкнул глазами, палец приложил к губам, тихо, мол, слушай.

Кася вслушалась в ночную тишину, в морозный мрак. Деревья поскрипывали, шелестело что-то, ветки падали, ветер подвывал где-то высоко-высоко.

— Вот, — шепнул Демьян.

И Кася услышала шаги, тихие, мягкие. Так ходит тот, кто прячется. Она подумала было: Богдан-мертвец пришел о себе напомнить, как вчера приходил, отчего собаки выли. Но был бы Богдан — он бы давно вышел к ней, показался, с собой позвал.

Хрустнула ветка, шаги замерли. Черт обернулся псом, большим, в холке — Касе по пояс, зарычал утробно, пригнул голову. Ему ответили откуда-то из подземья Найденины псы, зашлись лаем, выскочили на снег, захлебываясь собачьей яростью.

За ними сама Найдена вышла, а с ней — Лиса с факелом в руке, Чугай и Тонда. Огонь выхватил из тьмы черные стволы елей, очертил резкие тени. Собаки лаяли, бросались на тьму, но не уходили за круг каменных стен, будто не пускало их.

Демьян обернулся к Чугаю, перетек из пса в черного, страшного, на которого больно было смотреть. Кася и смотрела — краем глаза только, чтобы выцепить из темноты птичьи большие лапы, и длинные когти, и хвост, бивший по снегу, как плеть.

— Охотнички, — прошелестел он, распрямляя плечи и становясь выше людей. — На вас охотятс-ся...

Кася видела, как на лице Чугая мелькнул ужас, а в глазах Найдены — другое что-то, яростная, злая радость. Такая же, пожалуй, что в самой Касе билась, пока они на санях к добрым людям летели.

— Вы за Волчком, а он за вами, — расхохотался черт. — Вот так веселье!

— Ты его к нам привел! — схватился Чугай за голову. — Паскудник!

— Я не привел, — ответил Демьян — как пророкотало что-то. Звезды в небе снова дрожали. — Я за ним, а он за мной.

— Так убей его! — выкрикнула Найдена и выступила вперед.

Стало тихо. Кася тоже замерла, дышать боялась. Демьян, выросший уже на две головы выше, чем был, подошел к Найдене, наклонился над ней, навис. Желтые, огненные глаза его засветились ярко.

— Что? Убить? — спросил он тихо — уже не рокот то был, а шелест, будто каменная крошка по склону вниз побежала.

Найдена не испугалась. Она смотрела в лицо черту, задрав голову, и сжимала губы. Касе хотелось броситься к ней, встряхнуть, сказать: что же ты делаешь, глупая, ты цену тому не знаешь, о чем просишь!

— Убей, — твердо сказала Найдена.

Демьян хохотнул. Потом засмеялся громче. Потом — упер лапы в бока, запрокинул голову, нечеловеческую совсем, с вытянутой, как у пса, мордой, разинул клыкастую пасть и рассмеялся так громко, что земля затряслась.

Если и прятался Волчок в лесу, то сейчас поспешил уйти. Кася на его месте ушла бы.

— Ай, не могу! — смеялся Демьян — и становился меньше. — Ай, смелая ведьма! Ай, дурная!

Все стояли в растерянности, смотрели на него. У Каси сердце колотилось бешено, ныли зубы. Во рту растекался солоноватый привкус: это она, испугавшись, прокусила себе щеку и не заметила.

— Я не твой, Найдена, — сказал Демьян и обернулся обычным, привычным уже мужиком-возницей. — А ты не моя. Моя Касенька. Если она попросит — извернусь, из шкуры выпрыгну, но убью Волчка. Кого захочет — того убью.

Найдена смотрела на него, злобно щурясь, и верхняя ее губа приподнималась, как у собаки, готовой оскалиться. Кася думала: сейчас она скажет что-то злое, колючее, но Найдена молчала, молчала, а потом развернулась — косы хлестнули по спине — и ушла прочь, в глубину подземных ходов.

Демьян вздохнул устало.

— Пойдемте, — сказал он, окинув всех взглядом. — И не злитесь. Напугал я его хорошо, пока не сунется. Об остальном — расскажу, как покормите.

Он вытащил из запазухи двух зайцев, потряс ими:

— Вот, захватил к ужину.

* * *

— Волчок силы уже набрался, — сказал Демьян, когда насытился — не зайцами, их освежевать надо было, выпотрошить и запечь. — Может, травки волчковой из-под снега поел. Может, поймал кого.

Черт выковыривал длинным когтем из зубов то, что в них застряло, и выглядел довольным до невозможности.

— Пока вы на него идти хотите, он сам вас искал. И того, кто на него порчу навел, — Демьян посмотрел на Хоря. — И ту, которая его убить хотела, — он усмехнулся Касе. — Меня он не заметил, я хорошо прятался: то птицей вокруг него летал, то лисой бегал. Даже вихрем стать пришлось.

— И что же? — спросил Чугай. — Силой его не одолеть?

— А вы что хотели? Загнать в угол и дубинами отходить? — усмехнулся Демьян.

Чугай того и хотел, Кася знала. Все они попробовали за эти годы: и облавы на Волчка устраивали, и к Мстише убийц подсылали, и колдовством вон задеть его пытались, а ничего не помогло. От облав он уходил, убийц сам убивал, а что до колдовства — так и Мстиша чернокнижником слыл, и страшный Волчок был колдовской тварью. Не задеть его, как обычного человека, Хорь вон глаз отдал за порчу для Волчка. Больно она его потрепала, но не одолела.

Кася думала: может, если б не она, не смог бы Мстиша от смерти своей уйти в тот раз? Но Тонда сказал: ушел бы. Сильно его задело, но не хватило силы старика ни на то, чтобы разделить Волчка и Мстишу, ни на то, чтобы убить кого-то из них.

— Мы думали, ты его отпинаешь, а мы добьем, — признался Чугай.

— Ай, хитрецы, — рассмеялся черт. — Ай, умники! Все на Демьяна-черта свалить решили!

— А я другое предлагал, — сказал Петер. — Чтобы ведьма ваша его сковала колдовской цепью, пасть ему заткнула, лишила сил. А там бы мы предали его справедливому суду. Только она сказала, что не умеет так.

Петер зыркнул на Касю зло, а Кася поджала губы.

— Я сказала, что понять надо, как то сделать! — ответила она. — Ты сам-то, небось, когда самострел в руки взял, не сразу разобрался, как в цель попадать.

Пока ждали Демьяна, Петер учил Найдену стрелять из арбалета, Кася такой помнила — у Красавицы был. Рука у Найдены оказалась крепкой, а глаз — метким, Петер ее хвалил, а Кася завидовала: ей силенок еле хватило тетиву натянуть, руки задрожали от тяжести.

Петер беззвучно передразнил ее, сделал дурное лицо, но не стал злобствовать.

— А зачем на цепь? — спросил Демьян. — Покрасоваться чтобы?

По Петеру было видно, что черт угадал: хотелось ему, а, может, не только ему, протащить Мстишу по деревням, показать, что победил его, неуловимого, хитрого, злого.

— Наградку получить царскую? — Демьян поднял черную бровь, усмехнулся. — Есть она, есть. Гонец только пока не доехал. Только Мстиша на цепи посидит, а потом щелкнет зубами — и вырвется. Злой будет — пуще прежнего. Угадай, кого первым загрызет?

Петер нахмурился, дернул щекой и отвернулся.

— Правильно. Того, кто тащил его мордой по грязи.

— Умный ты больно, черт, — проворчал Чугай. — Ну-ка, сам предложи!

— А я предложу! Надо для начала еще разок порчу на Волчка навести! Пусть ослабнет. А потом уже — мы с Катаржиной его достанем, а вы — подержите с боков рогатинами.

— Я второй глаз не дам, — сказал Хорь. — Пусть ведьма жертвует!

— Глазом? — охнула Кася.

— Да хоть глазом! — ответил Хорь и нахмурился на непонятливую девку. — Раз косу себе уже отрезала!

— Для сильного колдовства, Катаржина, — начал Тонда. — Иногда надо что-то дорогое отдать. Хорь глаз отдал, кто — зуб, кто — палец. Кто — память. Кто-то и первенца отдавал, говорят, страшные дела тогда делались.

— А просто птичке голову свернуть — это уже не то? — спросил Лиса.

— Не то, — сказал Тонда. — То есть, можно и свернуть, если хочешь. Но когда своим жертвуют, от себя дорогое отрывают — тогда волшба страшной становится.

Лиса покосился на старого колдуна, но промолчал. Видать, подумал то же, что и Кася: не такое уж страшное было колдовство Хоря, раз потрепало, но не убило. А Касино — оно еще слабее будет.

— Я платок свой отдам, — сказала Кася.

Ей тоже глазом жертвовать не хотелось. Да и пальцем — тоже. Ей вообще не хотелось ничем жертвовать. Нажертвовалась уже. От этой мысли шевелилось внутри что-то недоброе, ведьмовское такое: помощь помощью, а своя рубаха к телу ближе. Ради чужаков Кася собой не поступится, проще одной все решить.

— Во! — засмеялся Петер. — Сразу видно, что девка: самое дорогое — тряпка драная!

— И вовсе не драная, — огрызнулась Кася. — Память о семье последняя осталась.

— Не надо, Кася, — сказал Тонда. — Мы по-другому сделаем.

Кася его таким прежде не видела: хитрым по-нехорошему, почти злым. Тонда достал из холщового мешка, который носил за поясом, деревянного волчка — того, которого вырезал сегодня, и перевязанную красной ниточкой прядь светлых волос.

— Я тут припас кое-что, — сказал колдун. — Как знал, что пригодится. У тебя-то, Хорь, такого не было! — добавил он с широкой улыбкой. — А я запасливый. Отрезал от Мстиши кусок, как знал, что пригодится.

— Так что ж ты молчал-то? — спросил Чугай.

В голосе его звучали удивление и злость.

— А я не знал: по шее вы нам надаете или на елках вздернете, — ответил Тонда. — Вот и приберег. На, Катаржина, — он протянул ей волчка, но прядь Мстишиных волос оставил себе, вертел ее в пальцах, будто пытался в жгут закрутить. — Посмотри.

— И мне не сказал! — выдохнула Кася. — Сказал бы — так все проще было бы!

— Не злись, Катаржина, — ответил Тонда. — Ты себя-то помнишь в ту ночь? Выскочила из дома злая, чуть искры вокруг не летели. Послушала бы ты меня тогда? Остановилась бы? Подождала бы?

Кася вспомнила, подумала, поняла — нет, не послушала бы, не подождала. Ее тянула вперед злая, страшная ярость, ей лететь хотелось по снежным пустошам, под звездным небом. Нельзя было в тот миг ждать, невозможно.

Кася вертела в руках деревянного волчка. Если другие зверята, которых Тонда вырезал, казались ей добрыми, хорошими такими, славными, то этот был — страшный. Щетинилась деревянная шерсть, хвост к тощему заду прижался, пасть скалилась мелкими зубами, того и гляди — оживет, цапнет.

— Надежные вещи быстро не делаются, — сказал Тонда. — Или дорого стоят. Вреда я Мстише причинить не могу, — сказал он, обращаясь к Чугаю и Хорю. — А вот забрать то, что дал — вполне. За добро добром платят, а Мстиша мне совсем другим отплатил.

Вот оно что, подумала Кася. Запреты запретами, но безоружным, беспомощным перед миром Смерть своего слугу не оставила.

— А что делать-то надо? — спросил Петер, глядя на деревянного зверя в Касиных руках.

Взгляд его был жадным и злым, казалось — сейчас потянется, отберет. Кася отдала волчка Тонде.

— Может, лапу ему сломать? Чтобы не бегал?

— Нет, лапу ломать не будем, — сказал Тонда и сжал волчка в руке.

Он поднял его к лицу, посмотрел деревянному зверю в глаза — и застыл так, шевеля губами.

Не будь Кася ведьмой, она бы не увидела то, что происходило. Тоже стояла бы, как остальные, не зная, можно ли двигаться, говорить — вдруг, кашлянешь, ногой шоркнешь — и все испортишь? Но Кася уже научилась видеть другое, не то, что на первый взгляд видимо, потому и знала она, чем Тонда занят.

Где-то там, снаружи, задрожали звезды, охнула луна, откликнулся ветер. Где-то в глубине заворчало, заворочалось то, что жило в башне — тревожно ему стало от чужого, незнакомого колдовства. Где-то рядом, под корнями большого дерева, подняла голову разбуженная лесавка, оскалила острые зубы, зарылась поглубже в прель, в землю. Где-то далеко открыл глаза мертвец, сыто спящий в логове.

И Мстиша тоже спал, наверное, когда его настигло, когда вывернуло суставы, когда дернуло во все стороны шкуру Волчка, заболело, заныло то, что недавно сшил колдун, живущий у мельницы. Швы расходились, нити рвались, было больно, наверное, было страшно, пожалуй.

Кася смотрела, как меняется, плывет в пальцах Тонды деревянный волчок, как дергается он, пытась от колдуна сбежать, но Тонда держит крепко, не отпускает. Хорь это видел тоже, Кася знала. Это остальные стояли, мялись неловко, не знали, куда себя деть.

— Все, — сказал Тонда — и бросил волчка и прядь волос в огонь.

* * *

Утром, когда они вышли, затемно еще, валил снег. Густой-густой, как туман, он набивался в ноздри, за ворот, оседал на волосах.

— Волчок следы заметает, — сказала Найдена, и Кася не знала: шутит та или нет.

Скажи кто такое год назад — Кася бы не поверила, приняла бы за байку, сказочку, а сейчас подумала, что все может быть. Может, и правда Волчок метель наслал, чтобы они его не нашли, чтобы вязли ноги в снегу, чтобы троп не было видно, чтобы ледяной ветер с ног сбивал.

Зима давно перевалила за середину, светать начало раньше, темнеть — позднее. Но метель не пропускала свет, мир не торопился возвращаться из тьмы в седые сумерки, он все еще был черен и полон мельтещащих, обманчиво мягких снежинок.

Найдена стояла с факелом, Кася видела ее лицо — осунувшееся, с распухшим носом, с тенями под злыми глазами. Чугай не пустил племянницу на охоту за Волчком, велел дома сидеть — и Найдена проплакала всю ночь. Касе ее даже утешить было нечем: она-то сама идет, что ей сказать? Да и будь Найдена ей сестрой, пожалуй, Кася бы только радовалась, что та осталась в тепле и безопасности.

— Что, совестливая ведьма? — сказала Найдена, и в голосе ее, приглушенном снежной завесой, Кася слышала грусть. — Не подведи!

— Не подведу, разбойная царевна, — пообещала Кася и носом хлюпнула.

Хотелось думать, что от холода, от того, что снег в глаза летел и они слезились, но нет. Потому что грустно было.

Они обнялись, Найдена поправила на Касе платок, подвязанный под шапку, чтобы теплее было. Поцеловала в лоб:

— Я молиться буду. Святой Серафиме и Ольге Заступнице. Они, говорят, обе злые были, помогут там, где ярость нужна.

Кася такого отродясь про святых не слышала, но кивнула.

Вышло их пятеро, если не считать черта: они с Тондой, Лиса, Петер и Щука. Нужно было спуститься с горы, выйти из леса — к селам, там жили люди Чугая, у которых держали лошадей и через которых связывались с большим миром. Там — дождаться Демьяна, который выслеживал Волчка, и идти, куда он скажет.

Тяжело было идти сквозь снег! Того и гляди — потеряешься. Рядом с Касей шли четыре серые тени, под ногами хрустели ветки, над головой — шумели деревья.

Один раз Кася в сугроб провалилась — Петер помог выбраться. Снег набился в сапоги, новые, подарок Найдены, и пока Кася шла дальше — подтаял, стек вниз, намочил ноги. Пальцы леденели.

Мир вокруг медленно, неохотно светлел.

Когда вышли из леса — снег кончился. Впереди белели ровные, чистые поля, холмы, дома на этих холмах. Солнце едва взошло, смотрело сквозь рваные, тающие в небе тучки, золотисто-желтое, чуть румяное, ленивое, как разоспавшаяся девица. От простора сердце щемило и Касе стало неутно: она привыкла к лесу, который был вокруг или рядом, а тут вдруг оказалась в полях. Все открыто со всех сторон, все они — как на ладони, и путь их по снегу, в котором тонули, еле ползли, вытаскивая ноги, для каждой птицы, каждого зверя, каждого недоброго взгляда открыт.

— Нам туда, — махнул рукой Петер.

И они пошли дальше.

Вскоре запахло дымом: они вышли к деревне, к заснеженным черным домикам на вершине холма, к покосившимся заборам, к людям. Здесь была натоптанная дорога, но идти по ней все равно было тяжело. Навстречу попался старик с топором, ведром и короткой удочкой, кивнул им, ничего не сказал и даже не обернулся.

Кася едва не расплакалась: таким знакомым, родным, обычным был этот мир, состоящий из пяти домов, окруженных амбарами и сараюшками, и таким далеким от Каси. Вроде мало времени прошло — не год, не полгода, даже не месяц, меньше, а все вокруг стало совсем другим, и Кася тоже стала другой.

Петер подошел к самому большому двору, постучал в ворота.

— Пришли, — сказал он остальным и принюхался. — Едой пахнет, хорошо. Эй, хозяин, — он снова постучал. — Свои пожаловали! Открывай, сучий потрох, долго тебя ждать?

Ворота открыла баба — высокая, широкая в плечах, такую со спины за мужика принять можно, если бы не платье и не две косы, светлые, с Касино запястье толщиной, которые баба не успела убрать и они, полузаплетеные, свисали по плечам.

— Петенька! — улыбнулась она широко и по-доброму. — Поганец, причесаться не дал! Проходите, проходите, — она отошла в сторону, пропуская гостей, и пристально, щурясь, посмотрела на Касю. — Это что с вами, отрок? Или девица?

— Ведьма, душа моя Серафима, ведьма с нами, — сказал Петер.

Кася впервые увидела, как его сухое, узкое, вечно злое лицо расплылось в улыбке и подобрело.

Серафима рассмеялась:

— Тощая больно для ведьмы! — сказала она и ласково обхватила Касю за плечи. — Пойдем, лапушка, пойдем. Бледная такая! Замерзла? Голодна? Сейчас я тебя накормлю!

Она ворковала над Касей, как над маленькой, и от того сердце в груди заныло, глазам жарко стало, а губам — солоно.

Кася вошла в дом, теплый, пропахший стряпней, печным теплом и чем-то кислым, будто молоко пролили. За ней вошли остальные, принесли с собой запах снега и холодный пар, громкие голоса и грубые шутки. На деревянном полу и лавках лежали тканые половички, все было прибрано, иконки висели в венках из колосьев и сухоцветов. Кася присмотрелась, прислушалась: не покажется ли домашняя нечисть? И правда — из-за печи, из бабьего угла выглядывала сухонькая, маленькая кикиморка, меньше, чем бабушкина. Она заметила Касю — и спряталась. Ничего, еще подружатся. Может, через нее Кася своим привет передаст.

Кася сняла сапоги, отставила в угол, к печи — подсохнуть. Промокшие ноги были холодными, но ничего, сейчас посидит, отогреется, кровь быстрее по жилам побежит.

— Ты не рассиживайся, дева, — сказал Щука. — Хозяйке помоги!

Серафима стояла перед начищенным медным тазом, который заменял ей зеркало, и запрявляла концом веретена прядки под убор, чтобы не торчали. Она повернула голову к Касе и улыбнулась. Зубы у Серафимы были обыкновенные, целые — но желтоватые. Человеческие зубы.

— Сейчас, — выдохнула Кася. — Сейчас помогу!

Глава седьмая: Злая девица

Месяц, месяц, золотые рожки! расплавь пули, притупи ножи, измочаль дубины, напусти страх на зверя и на человека, чтоб они серого волка не брали.

Орест Сомов “Оборотень”

Вроде прояснилось — а спустя время снова повалил снег. Солнце проглядывало сквозь облака, по-зимнему тусклое, смешивались золото и серая мгла, мир весь был плывущий, текучий, зыбкий. У Каси голова отяжелела, в сон клонило — страшно. Если бы не работа, которую нашла для нее Серафима, Кася бы и заснула.

Тонда сидел в углу и был бледен, как полотно, только губы краснели и глаза были — что у кролика. Воспаленные, больные глаза. Колдун то проваливался в дрему, то сидел, уставившись на мир невидящим, сонным взглядом.

Серафима посмотрела на него, сочувственно поохала:

— Шел бы ты, родной, на печь, отсыпаться. Давай-давай, — подгоняла она. — Завернешься в покрывало, пригреешься. Может, оклемаешься к утру-то.

— Нельзя, — запротестовал колдун. — Дела надо...

И его скрутил злой, болезненный кашель.

Кася поймала взгляд Серафимы — та была встревожена, как будто бы болезнь гостя показалась ей нешуточной.

— Что это, с колдуном-то? — спросил Петер.

Они со Щукой стояли уже собранные, за лошадьми хотели идти.

Тонда потер лицо ладонями, посмотрел на них, будто ожидал, что те грязными будут. Поднял взгляд.

— Это, Петер, колдунство плату взяло, — сказал он. — Не глаз, конечно.

— Но тоже хорошего ничего, — кивнул Петер. — Может, тебе принести чего? Козьей крови там, птичьего молока?

Он шутил, но Кася чувствовала за шуткой — искреннее, заботливое беспокойство. Хоть и желчный Петер с виду, а вон — умеет сочувствовать и жалеть.

— Ничего не надо, — отмахнулся Тонда. — Само к утру пройдет.

— Лучше бы не к утру, — сказал Лиса из своего угла. — Ползи спать, колдун. Ты нам нужен.

Когда Тонда устроился на печи, а все остальные вышли, Кася подошла к нему, приподнялась, позвала. Спросила:

— Точно не нужно ничего? Может, я помочь могу?

Ответом ей был приступ кашля, а потом Тонда сипло сказал:

— Про травы у Серафимы спроси, — он перечислил нужное. — Если есть, сделай взвар. Если нет... — Он снова закашлялся.

Из-за печи высунула острую мордочку кикиморка, поймала Касин взгляд, закивала — есть, мол, найдется, и снова юркнула куда-то.

— Так что с тобой? — спросила Кася Тонду.

— Я ж сказал, — ответил тот. — Колдовство плату свою взяло. Так бывает, Катаржина, особенно, если за собой не следить и не спать толком. Ничего, не в первый раз.

Тяжело было на сердце, но Кася заставила себя отвлечься, сделать то, что Тонда велел. Серафима помогла: она не была ведьмой, но колдовское дело знала. А еще, как поняла Кася, очень любила и жалела людей.

— Что же вы мне Найденушку мою не привезли? — спросила она у Лисы.

Тот дрова рубил и вернулся только что, взмыленный, с осевшей на плечах и вороте снежной крупой. Дрова он таскал в сени, чтобы не бегать далеко.

Серафима жила не одна, со своим "стариком". Кем он ей приходился — мужем ли, братом ли, полюбовником или дядькой — Кася так и не узнала, да и сам "старик" делся куда-то. По делам ушел, сказала хозяйка, и стало ясно, что дела те из тех, о которых не распространяются при чужих ушах.

— Так Хорь глаза лишился, — сказал Лиса, отряхиваясь и снимая верхний, более теплый кафтан. — Вот Найдена с ним и осталась возиться.

Серафима покачала неодобрительно головой, шикнула на Касю — та под рукой вертелась, снова не зная, чем себя занять. Травы для Тонды кипели в котелке, стоящем в печуре, на толстой каменной плите, от которой так и тянуло жаром.

— Ничего, спустится к тебе Найдена, — пообещал Лиса. — Будет Хорю получше — тут же прискочет, как коза. Небось, и вымыться давно хочет, и среди людей побыть. И по тебе скучает, — добавил он и расплылся в улыбке, по-степняцки хитрой, но доброй.

Снег валил все гуще и гуще. Кася вышла, чтобы Серафиминым козам еды отнести — перед ней была сплошная снежная мгла, бледно-серая, поглотившая мир. И не поймешь, день еще — или уже сгущаются сумерки, есть ли мир там, за этим молочно-серым туманом, или исчез. Смутные тени построек виднелись вокруг, но ехать сейчас, в такой снегопад, не то что за Волчком — в дом родной не стоило.

Глазом моргнуть не успеешь — потеряешься, заметет тебя, в сугробе как во гробе упокоешься.

Кася посидела с козами, посмотрела на них. У двух из трех бока были раздуты, значит, без молока живет Серафима. Третья козочка, совсем еще маленькая, жевала, глядя на Касю желтыми глазами с перевернутым зрачком. Стоило Касе встать, как козочка подпрыгнула, боднула перекладину — и унеслась в угол, будто звала Касю играть.

Кася вышла прочь, захватив пустое ведро. Стоило спросить Серафиму, где она берет молоко: у соседей же должно быть! Кася бы заплатила, для Тонды. Ей было страшно от того, что колдун заболел, страшно его потерять, страшно остаться один на один с этим миром. Отчего-то подумалось, что вот то, чего больше всего боишься, оно непременно произойдет.

— Эй! — окликнули ее.

Кася вскинулась, отбросила грустные мысли, огляделась. В первый миг страшно стало: а ну нечисть какая из снежного марева зовет? Но нет, это был Петер.

— Ведьма, ты? — повторил он. — Ворота открой нам!

Кася открыла, не без труда: снег мешал, едва на локоть сдвинула. Но того хватило: Петер протиснулся, помог. Кася отошла в сторону, а потом чуть не вскрикнула, когда из белесой мглы высунулась лошадиная голова, жарко выдохнула, потянулась бархатным носом к руке — в ведро. Почуяла вкусное.

— Хорошая, — пробормотала Кася и погладила морду. — Красивая.

— Красивая! — согласился Щука и потрепал лошадиный бок. — Это моя. Вон та, тонконогая, это лисья Карлыгачим. Для тебя, ведьма, тоже нашли. Ты верхом-то умеешь?

Кася не умела, но не призналась, пробормотала:

— Ну, умею.

— Значит, хорошо, что смирную взяли, — рассмеялся Щука. — Иди в дом, Катаржина, мы сейчас будем. И Лисе скажи, чтобы шел сюда.

Лисе ничего говорить не пришлось — он вынырнул из снежной завесы, не успела Кася до крыльца дойти. Улыбнулся, подмигнул — и исчез, а Кася в дом вошла, долго отряхивалась в сенях, фыркала, как собака.

Серафима сделала ей знак вести себя потише, указала взглядом на печь: Тонда уснул. Кася кивнула, тихонько разделась.

— Лошадей привели, — сказала она. — Давайте я блинов сделаю, что ли? Все равно руки нечем занять.

— Метет?

— Не то слово! На два шага вперед ничего не разглядеть! Валит, будто гуся кто ошипывал там, наверху.

Серафима вздохнула.

— Может, к ночи распогодится, — сказала она и достала Касе легкую, тонкую сковороду. — Ты правда, что ли, Мстишку извести решила? Мне Петруша сказал — я не поверила.

— Правда, — ответила Кася, хотя сама уже не знала, что она решила.

Руки помнили, как блинное тесто мешать, сколько всего добавить, чтобы блины получались тонкие, ноздреватые, похожие на кружево, и сладкие — ух! За делом Кася успела разболтать Серафиме все, что не было тайной: о том, что ведьмой недавно стала, что в наследство от бабушки достались ей дар и черт, и что про Мстишу она не знала ничего, пока из дома не сбежала, спасаясь от второй, недоброй ведьмы и от мертвеца, который ее милым был.

Было в Серафиме что-то, от чего хотелось с ней говорить, хотелось ей исповедаться, поплакаться, как матушке или доброй тетушке. Она и слушала так, с сочувствием, вздыхала, охала, смотрела ласково. Добрые глаза блестели от слез. Когда речь зашла о Богдане, хозяйка дома покачала головой.

— Знавала я о таком, — сказала она. — Деверь мой рассказывал, что была у них девица в деревне, у которой жених на заработки ушел — и запропал. Всю осень его не было, а на Святки вернулся, ночью пришел за ней в избу, где молодежь гуляла. Она обрадовалась сначала, обнималась с ним, а потом как домой пошли, так заметила, что от всех по снегу тени бегут, а от него нет, — Серафима выдохнула. — Ты, говорит, умер что ли, Мартишек? А он и ответил...

— Ага, — сказала Кася. — Ага, говорит, догадалась!

И сделала страшные глаза.

Серафима недовольно покачала головой.

— Ну да, — сказала она потускневшим голосом, и Кася почувствовала себя неловко за то, что перебила добрую женщину. — Ну Мартишек взял ее за косу-то и оттаскал по снегу, по всей деревне возил, пока попа не позвали и тот его не прогнал. А девица с той поры заикалась и белыми пятнами вся пошла.

— Испугалась, — сказала Кася. — Любой испугается. Меня Богдан с собой звал, говорил, дом у него деревянный, — она горько засмеялась. — Только нет у него дома, даже деревянного, о шесть досок. Я-то знаю: он на Мстишиной земле лежит, снегом занесенный, некому его похоронить. Потому и стал ходить ко мне.

— Мстишина усадьба деревянная, — сказала Серафима. — Резная вся, хорошая. Богатая очень была, пока не... Может, потому и говорил про дом, что о ней думал?

— Может, — ответила Кася.

Кикиморка тоже из своего запечья выглядывала, совсем Касю не боялась. Серафима не видела ее, а, может, видела — но как горшок или веник. Только когда из сеней послышались шаги, голоса — вернулись мужчины — тогда кикиморка снова спряталась.

Они ввалились в тепло избы вчетвером, вместе с Демьяном-возницей, и сразу тесно стало. Серафима подскочила, шикнула на них.

— Что? — спросил Щука. — Колдун спит, что ли?

— Заснул, заснул, — ответила Серафима. — Пускай спит, быстрее поправится.

Демьян посмотрел на Касю, мол, что такое? Волноваться ли? Кася покачала головой: пусть Тонда и сказал, что нет в том большой беды, у нее сердце все не на месте было.

— Волшба его потрепала, — сказала Кася, когда Демьян ближе подошел.

Демьян положил руку ей на плечо, приобнял, шепнул:

— Бывает такое. Ты только все равно ухо востро держи, — он огляделся, сощурился. — Не нравится мне что-то, а что — я все не пойму.

Щука упал на лавку, сел вразвалочку, вздохнул глубоко и громко выдохнул:

— Что там, черт? Рассказывай! — приказал он и указал Демьяну на место напротив себя.

Серафима снова удивленно покачала головой, но, видимо, против гостя-черта она не возражала. Только велела Касе на стол блины подать, мед и варенье.

— Да что рассказывать? — ответил Демьян. — Не сдох ваш Мстиша. Вернулся в отчий дом, там засел. Хороший дом был, ничего не скажу, богато жили, а сейчас — что погорело, что сгнило.

Щука крякнул: видимо, к тому, чтобы что-то сгорело, он руку непосредственно приложил.

— Больно Мстише, но не то, чтобы помирать собирается, — продолжил Демьян рассказывать, что велели. — Метель видели? Он наслал! Еще тучу черную наколдовал, будет страшный буран, только к ночи успокоится.

— Так что ж ты, паскудник, не остановил, когда он колдовать вздумал? — спросил Петер зло.

— А мне ж разве то приказали? Мне сказали — следить, — он посмотрел сначала на Касю, потом — снова на Петера. — Вмешиваться приказа не было.

Петер сплюнул бы, но Серафима прошла рядом, огладила его плечо — и все, поплыл мужик, забыл про злость.

Щука сидел и чуть зубами скрипел от досады.

— Время теряем, — сказал он. — Я думал быстрее управиться.

— Недалеко здесь, — сказал Демьян. — Если по светлой тихой ночи — раньше рассвета успеете, а если дорожку колдовством проложить — еще быстрее. Тучи, так и быть, я разгоню.

Он посмотрел на Касю и та кивнула. Согласна, мол, делай.

— Значит, ночью и пойдем! — сказал Петер и посмотрел в сторону печи. — Без колдуна, правда. — он хохотнул, провел пальцами по усам. — Толку, правда, от колдуна этого — как от ленивой псины. Мослы грызет, а лаять не лает.

Щука нахмурился:

— Толку, говоришь, нет? А советом помочь? А коням копыта заговорить, чтобы быстрее бежали? Нет, без колдуна тяжко будет.

— Каська, слушай! — выкрикнул вдруг Петер. — Может, мы на твоем черте до Мстиши и доберемся? Ты говорила, вроде, что у него сани есть!

— Так мне за Волчком следить или вас возить? — огрызнулся Демьян прежде, чем Кася нашлась, что ответить. — Или на двух чертей разорваться, только бы Петеру зад седлом не натерло? Нет уж!

— Ну так ты последишь, а ночью, как стихнет буря, вернешься за нами! — вскинулся Петер весело.

— А за извоз кто платить будет? — усмехнулся Демьян. — Катаржина Томашевна? Я с нее за разгон туч возьму, не много ли ей одной?

Петер открыл рот и хотел сказать что-то, наверняка — про то, насколько Кася бесполезная, ничего сама не может, только башню шатать и чертями командовать. Но Кася его опередила. Злость и ожидание боли, той, которая будет, когда Демьян от ее души осколочек отломит, подстегнули язык.

— А вот пусть Петер и заплатит! — сказала она, сама удивляясь своей смелости. — Хорошо придумал, светлая у него голова! Только ты, Демьянушка, ему прежде покажи, как чертям платят. Чтобы знал, на что соглашается.

Они посмотрели на нее: Щука хмурился, Лиса ждал чего-то с обычной своей хитростью, Серафима казалась напуганной, а Петер — ехидным.

— И как же платят чертям?

— Душой, — ответила Кася. — Демьян, укуси его. Понарошку, но чтобы почувствовал!

— С удовольствием, госпожа моя! — Демьян улыбнулся, показав зубы в пасти, острые все, как клыки, загнутые. Страшные.

Петеру лицо исказило. Кривая усмешка слетела с него, глаза широко распахнулись, стали круглые, отразился в них страх, боль отразилась, тоска лютая. Он вздохнул, почти всхлипнул, схватился за сердце, и закрыл лицо ладонью, задрожал, будто в ознобе. Остальные заозирались, то на него смотрели, то на Касю.

— Ты что творишь?! — воскликнула Серафима. — Девка злая! Петенька, живой? — кинулась она к Петеру, запричитала.

— Живой, живой, — ответил Демьян. — Что ему сделается?

— Прочь пошел из моего дома! — велела Серафима. — А ты... — Она посмотрела на Касю и лицо ее, такое доброе, ласковое, было искажено гневом и горем. — Ах!

Серафима махнула рукой, отвернулась, вытерла слезы рукавом. Плечи ее мелко затряслись. Кикиморка, показавшая рыльце из-за печи, сверкнула на Касю глазами и оскалила зубки: не подходи, мол, ко мне теперь, ведьма!

Щука казался разочарованным, зато Лиса, перехватив Касин взгляд, улыбнулся и подмигнул.

Кася вылетела прочь, вслед за Демьяном, понимая, что сама вот-вот расплачется.

Снежная мгла сделалась будто бы гуще — это начались сумерки. Даже в них было видно, как почернела половина неба: вот-вот столкнутся тучи с землей, все в мире перемешается. Снег уже не казался мягким, он бил в лицо, больно кололся. Ветер выл.

Демьян утащил Касю в щель между избой и сарайчиком, встряхнул.

— А ну не реви! — велел он.

— Я и не реву! — буркнула Кася, хотя носом шмыгать очень хотелось.

Петера жалко было, а перед Серафимой — стыдно. Она к Касе по-доброму, с лаской, от которой сердце согрелось, а Кася взяла — и обидела.

— Вот и не надо. Не жалей о сделанном.

Большая ладонь — не лапа ли? — легла ей на затылок, погладила осторожно.

— Вот что, Кася, — сказал Демьян. — Слушай меня. Тучи я разгоню — делов там немного, хотя быстро и не обещаю, силен Волчок, пусть и потрепало его. Коня тебе оставил — с другими стоит, белый, не ошибешься. Как стихнет буря — знак подам, тогда выезжайте.

— Хорошо, — сказала Кася.

— Конь твой знает, куда надо ехать, пусти его — сам домчит, а остальные за ним пойдут.

— Хорошо, — сказала Кася, и добавила: — Только удержусь ли я? Я ж в седле раза три сидела, мало!

— На этом — удержишься! — заверил ее Демьян. — И вот еще что. Если случится что...

— А что случится?

— Не знаю! Щуке под хвост вожжа прилетит — решит, что проще заставить тебя сделать то, чего ты не хочешь. Серафима прогонит. Тонде хуже станет...

Кася вздрогнула.

— Бери коня сама — и скажи ему, чтобы ко мне летел. Себя спасай прежде, потом о других думай. Поняла?

— Поняла, — ответила Кася.

Демьян положил руки-лапы ей на плечи, встряхнул ласково:

— И хорошо. Пойду я. Тучи разгоню, а потом Мстишу трепать буду, чтоб ослаб совсем. Не жалко его, Кася?

— Жалко.

— Не жалей, — сказал Демьян строго. — Из жалости хорошей ведьмы не вырастет, размазня получится, а не ведьма. А сейчас, Кася, позволь взять с тебя плату. Потом не до того будет.

Кася кивнула — и стало ей больно, и вокруг стало — черным-черно. Мелькали в черноте белые пятна снежинок, слышались голоса, ветра вой и конское ржание. Небо все же рухнуло на землю, тяжело стало дышать внутри черной тучи, грудь сдавило, в нос забился снег.

Очнулась Кася в сугробе у самого крыльца. Над ней причитала Серафима, рядом стоял фонарь с толстой, оплывшей свечой. Слюда не давала ветру погасить огонь.

— Дурная девка! — ворчала Серафима, тормоша Касю, чтобы та поднялась. — Что же ты... Как же ты...

Кася слабо улыбнулась:

— Это ничего, — сказала она. — Сейчас встану.

— А если б я не выскочила?! Замерзла бы вся! Свяжутся с чертями, а потом...

Кася села, отряхнулась. Снег будто бы реже стал падать, и тучи — не такими низкими.

Кася прислушалась к самой себе: тоска сидела в ней, остро болела душа, хотелось плакать, а еще больше — хотелось жить. Чтобы черт не сожрал ее целиком, чтобы осталась в Касе это вот настоящее, незлое, то, с чем можно вернуться к сестрам, к матушке с батюшкой, домой, в обычный мир.

— Ты чего? — спросила Серафима испуганно. — Плохо, да?

— Нет, — ответила Кася и взялась за протянутую руку. — Нет, Серафима, сейчас мне хорошо.

* * *

Не успела Кася отогреться толком, не успела Щуке сказать, что Демьян прогонит бурю, — и путь будет чист, как снова раздался стук в дверь, а за ним, почти сразу, шаги и возня в сенях.

Серафима нахмуренно обернулась:

— Кого там принесло, а?! — крикнула она.

Кася видела, как подобрался Петер, как Щука на всякий случай руку на нож положил. Только Лиса сидел беспечно, ногу себе на колено закинув, сапог натирал жиром, чтобы блестели лучше.

Тонда все еще спал. Кася проверила его: колдун поднял лохматую голову, посмотрел на нее сонным взглядом, пробормотал что-то и дальше спать свалился.

Дверь открылась, впустив запах холода, и вошла Найдена, стягивая на ходу серую заячью шубку и ставя в угол у входа мешок. Она переоделась в мужской кафтан и порты, опоясалась широким кушаком, за который были заткнуты ножны — и правда разбойничья царевна. Косы светлые по плечам вились из-под шапки. Найдена улыбалась во всю ширь, глаза горели восторгом.

Щука замер. Петер вскинулся:

— Как ты...

— Сбежала, — ответила Найдена и кинулась к Серафиме обниматься, поцеловала хозяйку в щеку, заворковала.

От Найдены веяло морозом, концы кос были влажные от раставшего снега.

— Выпороть бы тебя, Найденка, — сказал Петер, как сплюнул, и сощурился зло. — О дядьке подумала о своем?

— Подумала, — ответила Найдена и села на лавку рядом с Лисой, прильнула к его плечу. Звякнули бубенцы в косах. — Поздно меня пороть, Петер, выросла уже. Тошно было одной сидеть на сундуках, вот я и сбежала. Спасибо Демьянушке, — она хитро посмотрела на Касю. — За коня волшебного. Хороший конь, что метель летит! Корни, бурелом, овраги — все ему что дорожка ровная. А я гостинец привезла! — спохватилась она и метнулась к мешку. — Ты не бойся, дядька Щука, я Хорю сказалась.

— И что Хорь? — спросил Щука. — Что ж он тебя не остановил, дурная голова? Что я брату скажу, если что случится?

— А колдун где? — спросила Найдена, будто Щуку не услышала вовсе. — Куда Тогду дели?

— На печи он спит, — ответил Петер. — Плохо ему от колдунства стало, слег.

Найдена улыбнулась еще шире, блеснули зубы.

— Значит, прав был дедушка, — она выложила на стол сверток. — Вот. Снадобье, чтобы силы восстановить. Кася, водой надо горячей разбавить и колдуну дать. Дед сказал, быстро его на ноги поставит! А это, — она достала запечатанную корчажку. — Это уже нам. И хозяюшке, — Найдена коснулась Серафиминой руки, ласково погладила.

Щука неодобрительно покачал головой:

— Перед важным делом вино...

— Так мы немного! — махнула рукой Найдена. — Там на каждого по чарочке выйдет. Ты как, Кася? Будешь?

— Нет, — ответила Кася.

Она осоловело моргнула, сбросила с себя оцепенение. Взяла сверток, понюхала: пахло травами, медом, полынной горечью отдавало сильно, смолистым чем-то. Подумала: что же это Хорь вчера Тонде не дал ничего? Никаких снадобей, отваров, мазей. Может, предлагал, но Тонда сам отказался, понадеялся, что обойдется?

Она попросила у Серафимы горшок, налила воды и поставила греться.

— Метель там не успокоилась? — спросил Щука.

Найдена оторвалась от блинов, на которые набросилась, будто три дня не ела, помотала головой:

— Как видишь — нет, мело страшно. Если б не коник чудесный, я бы заплутала одна. Ну, дядь Щука, чего ты бледнеешь? — она рассмеялась. — Шучу я. Но правда метет.

Вода грелась медленно. Кася сторожила ее, будто вода могла куда-то сбежать. От того, что появилась Найдена, веселее не стало: как будто бы уже решили все, все продумали, а тут эта — с улыбкой своей широкой, ясной. Того и гляди: махнет косами, звякнут бубенцы, все разрушится.

— Где у тебя чарочки, Серафимушка? — спросила Найдена. — Ах, вот же! Сейчас сделаю все! Ты сиди, родная!

Она стояла рядом, за спиной. Кася чувствовала ее, и тепло, и запах, и движение. Она слышала, как Найдена поставила чарки на печной выступ, заметила краем глаза, как протерла их рукавом, подхватила, унесла.

Вода начала закипать. Кася вытряхнула из обертки снадобье, похожее на брусок смолы, кинула его в горшок, взяла ложку, перемешала. Еще раз принюхалась: полынь, чабрец, мед. Остальное, что там было, ее нюх различить не мог. Зато ведьмовское чутье отзывалось.

Кася не хотела давать Тонде то, что было в горшке.

У стола послышался смех Найдены, голос Лисы, мягкое ворчание Щуки. Кася вздрогнула, когда кто-то встал рядом с ней, чуть не подпрыгнула.

— Помочь? — спросил Петер и подал ей большую глиняную кружку. — Так легче будет.

— С-с-пасибо! — выпалила Кася.

— Ты это, ведьма, — тихо сказал Петер, пока она переливала отвар из горшка в кружку. — Я не прав был. Шутку злую ты со мной сыграла, но я заслужил. Простишь?

— Понял теперь, что я тоже дорого плачу? — Кася повернула к нему лицо.

Петер выглядел смущенно.

— Понял, — он протянул руку, и Кася ее пожала.

— И ты меня прости, — сказала она. — Не надо было... вот так.

Петер криво усмехнулся:

— Может, и не надо было. А, может, я бы по другому и не понял.

Он похлопал ее по плечу.

— Как там колдун-то? Жить будет?

Кася посмотрела на чашку в своих руках, на свое отражение в темном, с маслянистой пленочкой на поверхности взваре. Разогретый, перемешанный, он пах гаже прежнего, уже не травяной горечью, а чем-то совсем другим. От этого другого у Каси ломило виски и к горлу подкатывал ком.

— Будет, — сказала Кася Петеру. — Хорошо с ним все будет!

Из-за печного угла ей под ноги метнулась большая бурая крыса. Кася оступилась, ойкнула, опрокинула горячий взвар, залила себе подол кафтана, колено, сапожок. Сквозь ткань кипятком прожгло, больно! Аж красная пелена перед глазами мелькнула.

За столом затихли. Найдена посмотрела на Касю, презрительно скривилась:

— Что ж ты неуклюжая-то такая, Катаржина? — медовым голосом, не предвещавшим ничего хорошего, спросила она.

Серафима смотрела на Касю испуганно, с жалостью. Взгляд ее метнулся на пол, на котором растеклось темное маслянистое пятно, и Серафима поджала губы: отмывать теперь пол придется.

Петер подхватил Касю под локоть, забрал кружку:

— Сильно обожглась?

— Ничего, — сказала Кася и попыталась шагнуть, пошевелить коленом. Кожу все еще жгло. — Сейчас высохнет, пройдет. Дай тряпку, — сказала она Серафиме. — Я уберу все.

— Жаль только, колдун без лекарства остался, — сказал Лиса со своего места. — А то глядишь — и к ночи бы уже оклемался от своей колдовской хвори.

Взгляд темных степнячьих глаз впился в Касю, как когти хищной птицы в маленькую пичужку.

— Крыса, — прошипела Кася. — Под ноги бросилась! Большая такая!

— Что ж ты брешешь, девка! — возмутилась Серафима. — Нет у меня крыс, всех повывела! На вот! — она бросила Касе серую ветошь. — Вытри, пока не засохло!

Из-под печи на Касю смотрели блестящие маленькие глазки — кикиморка пряталась, зубы скалила, та самая, которая кинулась под ноги. То ли досадить хотела вредной чужачке, то ли напротив — колдуна спасти. Кася не стала судить, прошептала:

— Спасибо!

И молча вытерла расплескавшееся питье.

А потом залезла на печь, к Тонде, села рядом, вроде как спряталась. Колено все еще саднило, как будто бы Касю крапивой отхлестали. Влажная ткань неприятно липла к коже, а у самого края пятна образовалась темная плотная корочка. Кася поскребла ее: под ногтем осталось что-то, то ли воск, то ли краска какая.

Тонда зашевелился, посмотрел на Касю, приподняв голову.

— Ты чего? — спросил он хрипло.

— Тебя проведать пришла, — ответила Кася.

— А пахнет чем? — он наморщил нос, скривился весь. — Гадостью несет.

— А это Найдена принесла, — сказала Кася. — От Хоря тебе лекарство. Только я его пролила.

Тонда снова поводил носом, нахмурился еще больше, а потом сделал Касе знак поближе придвинуться:

— Хорошо, что пролила, — прошептал он. — Это не лекарство. Запомни запах, Катаржина. Так порча пахнет, когда через еду ее наводят.

Кася похолодела. Тонда сжал ее запястье:

— Скажи им, что я совсем плох, — велел он тихо. — Что меня лихорадит, до утра промучаюсь. Нож с собой?

— Д-да, — кивнула Кася и на всякий случай проверила ножик — тот был за пояс заткнут под рубахой, крепко держался в ножнах, которые Демьян приволок.

— А черт где?

— За Мстишей приглядывает, — Кася сощурилась.

— Не зови пока, — велел колдун. — Лучше сама к нему беги. Случится что, обо мне не думай, поняла? — он посмотрел ей в глаза. — Поняла?!

— Поняла, — ответила Кася тихо, одними губами.

Предчувствие беды, холодное, как ледяная глыба, зашевелилось в животе. Тонда приложил палец к губам, призывая к тишине, и лег, но глаза не закрыл. Слушал, что происходит, и Кася тоже слушала. Колено чесалось, зудело, а во рту появилась странная горечь, будто еловую ветку пожевала.

— Кася! — крикнул Лиса. — Что там колдун?

Кася посмотрела на Тонду. Тот перехватил ее взгляд и кивнул.

— Спит! — крикнула Кася. — Жар у него!

Внизу зашушукались, послышался плеск — вино, догадалась Кася.

— Давай к нам! — крикнула Найдена.

Кася снова посмотерла на Тонду.

— Иди, — шевельнулись его губы.

Кася напротив — думала, что скажет остаться. Она осторожно пошевелилась, отодвинула занавесочку, свесила ноги. Ее тут же схватили, вырвали наружу, повалили на пол. Лиса навалился сверху, придавил коленом и руки скрутил. Кася завозилась, задергалась, но колено только сильнее в спину уперлось.

— Тихо лежи, — велел степняк. — Лучше будет.

Кася попыталась приподнять голову, посмотреть вокруг — ей не мешали, но многого было не разглядеть. Кикиморка где-то пряталась. Серафима стояла в углу. Щука — за столом сидел, но в том, как вытянулись его ноги, было что-то неправильное. Петер беспокойно постукивал носком по полу: тук-тук-тук, тук-тук-тук.

Бубенцы зазвенели серебряно, зашелестела одежда.

Найденины сапожки, щегольские, красные, оказались рядом с Касиным лицом.

— Подними, — велела она.

И Лиса рывком поднял Касю, приставив что-то острое к ребрам.

Теперь было видно, что Щука лежит на столе, как перебравший пьяница, руку под голову подложив. Он спал, это было видно по тому, как вздымалась грудь и раздувались ноздри. Петер — не спал, сидел, нахохлившись, и смотрел на Касю злым, острым взглядом.

— Кася, — сказала Найдена и подошла ближе. — Не хочешь ли черта мне отдать?

Она улыбалась приветливо, как любимой сестре, но острое железо, упиравшееся Касе в бок, говорило совсем о другом. От Лисы пахло вином и травами, потом, веселой злобой тянуло — Кася ее тоже чуяла. Так же, как чуяла страх — от Серафимы, смятение — от Петера. Только Найдена не пахла ничем, кроме порчи и самой себя.

Прав был Тонда, когда велел Демьяна пока не звать.

— А на кой тебе черт? — спросила Кася.

— Как это? — Найдена подняла брови. — Мстишу убить!

Кася усмехнулась:

— Самой проще, Найдена, — сказала она.

— А тебе зачем черт? — спросила Найдена. — Если ты все сама и сама?

— А незачем! — ответила Кася. — Отпущу его, как жениха своего упокою. А сама домой вернусь.

— Так отдай! — вскинулась Найдена, выкрикнула это Касе в лицо: — С чертом столько всего сотворить можно! В золоте, в шелках ходить! Бед не знать!

— Правда? — спросила Кася ехидно и вспомнила Ждану. — И что бы ты сделала, будь у тебя черт?

— Убила бы Мстишу и сама княжной стала бы! — ответила Найдена. — Или дом бы отстроила для дядюшки! Деда бы вылечила...

Касе стало ее жалко. Правда Демьян сказал: у Найдены сердце доброе. Просто добра она не ко всем.

Можно было бы напомнить про то, как Найдена к ней в подруги просилась, но Кася сглотнула горьковатую слюну, вздохнула и сказала совсем другое.

— Не боишься, что дорого за это заплатить придется? — спросила она. — Вон, у Петера можешь спросить, как черт плату берет. Петер! — Кася посмотрела на него. — Расскажи своей госпоже, каково оно!

Петер отвел взгляд, промолчал. Ему не нравилось то, что Найдена делала, но он отчего-то не торопился вмешиваться. От этого Касе горько стало.

— Что, молчишь? — спросила она ядовито. — Раз нечего сказать, то я расскажу! Черт, Найдена, твою душу есть будет. Это больно, как любимого терять. Даже больнее, — Кася чувствовала, что по щекам потекли слезы. — Будто вдруг понимаешь, насколько ты один на этом свете, никого нет, кто родным был бы. Нет, не могу, — всхлипнула она. — Не описать, как это больно!

Найдена слушала ее, сжав губы, и не ясно было, о чем она думает.

— Будь моя воля, никогда бы с чертом не связалась! — выпалила Кася. — И тебе не отдам! Не потому что жадная, нет! — она схватила воздух ртом, потому что в груди его не хватало. — Потому что никому не пожелаю того, что он...

Найдена вдруг ударила ее по лицу, наотмашь.

— Замолчи, — сказала она холодно. — Не хочу твое нытье слушать! Стращаешь больше!

Глаза ее сощурились. Кася видела, что Найдена посмотрела куда-то ей за спину, а потом кивнула — и то острое, что упиралось Касе в бок, исчезло на миг и вернулось уже с горячей, страшной болью.

Боль эта заслонила собой остальной мир. Подогнулись колени, ладони ударились об пол. Рядом кто-то кричал, топали ноги, бились кулаки о тело, билось тело о стены. Кикиморка в суете прошмыгнула к Касе, потянулась к ране, которую та зажала рукой — красное, теплое текло из Каси, набряк пояс, пропитался кафтан. Кикиморка приложила крошечную ладонь туда, где билось, где болело, откуда вытекала жизнь — и стало легче.

Потом сапог Лисы отшвырнул нечисть в сторону.

А потом Лису повалила на пол Серафима.

Касю подняли чьи-то руки, толкнули к выходу. Она оглянулась — увидела свалку тел, увидела Тонду, который был бледен, бел почти, как печная стенка, держал Найдену за пояс, а Найдена тянулась к Касе и было в ней что-то от Жданы в этот миг.

Только Щука спал за столом, как ни в чем ни бывало.

Петер вытолкнул Касю в сени, поволок дальше, на крыльцо. Кася испугалась — сейчас убьет. Что тогда с чертом будет? Достанется ли Найдене, если Кася умрет? Не это ли Найдена задумала?

А потом Кася подумала: а где черт? Неужели не почуял, что ей плохо?

И от этой мысли еще страшнее стало.

Петер отпустил Касю, перевел дух, наклонившись и опершись о свои колени. Кася стояла напротив, держалась за бок. Предночье, ясное, светлое, с малиновым заревом на западе и нежно-лазоревым небом, холодило щеки, кусалось морозцем. Сквозь запахи зимы, лошадей и дыма пробивался еще один — запах крови, ее, Касиной, крови.

— Тебе бежать надо, — сказал Петер.

— Ага, — ответила Кася, все еще не веря, что он ей помог.

— А я дурак.

— А Тонда? — спросила Кася и вспомнила, как тот велел ей о нем не думать, если что случится.

— А колдуну помо... — он не закончил, захлебнулся словами, когда горло ему пронзила толстая стрела.

Найдена опустила самострел. Она стояла на крыльце, одна, растрепанная, с порванным воротом рубахи. В меркнущих сумерках Касе показалось, что на лице Найдены отразилось почти детское удивление, как будто бы она не знала, что если выстрелить в человека и пробить ему горло, то человек упадет на снег мертвым.

Боль в боку проснулась: чары кикиморки истлевали, надолго их не хватит. Кася прикрыла глаза. Она часто дышала, глотала морозный воздух с жадностью. Серце в груди бешено билось, того и гляди — пробьет ребра и выпрыгнет.

Нет, не бывает такого!

А что бывает?

— Зачем? — прошептала Кася, когда Найдена подошла ближе.

Та остановилась в паре шагов, замерла. Отбросила бесполезный уже самострел. Посмотрела на Касю, задрав подбородок, но не сказала ничего. Кася не могла ее прочитать, как прочитала в избе Серафиму и Петера.

Темнота вокруг густела, наливалось мраком небо, крепчал мороз. Луна, круглая, как звериный глаз, показалась над холмами, свет ее лился на землю, делал все вокруг серебряным, тени — черными, страшными.

— Затем, — сказала Найдена. — Что надоело мне в башне без дела сидеть, а дядька меня никуда не пускал. Будто безрукая я, бесполезная! — выкрикнула она яростно.

— Хорошо же ты пользу доказала, — усмехнулась Кася и вспомнила это Найденино "я бы убила".

Нет, Демьян не прав был: не такое уж доброе у разбойной царевны сердце. Не в дядьку пошла.

Найдена вдруг вздрогнула, провела ладонью по лицу, смахнула невидимые слезы, шмыгнула носом.

— Я все испортила, — выдохнула она и разрыдалась, упав коленями в снег.

Кася отступила на шаг, испугавшись этого порыва. Она посмотрела на крыльцо — не появится ли еще кто, Лиса, например? У этого-то не только самострел будет, но и нож в сапоге и шило за поясом. Он Касю сразу убьет, реветь в снегу не будет. Но нет, из избы больше никто не выходил. Кася сглотнула, не зная, что теперь делать. Мысли путались, тело мерзло и теряло вместе с кровью силы — оно уже казалось Касе чужим, слишком медленным, непослушным.

Найдена замерла, вскинулась, уставилась куда-то в сторону, где ворота. Кася подумала, что та голову ей опять дурит, но когда Найдена закричала, совершенно по-девичьи, будто увидела крысу или дохлую ворону, или кто за шиворот ей льдинку закинул, и отползла назад, дергаясь и не переставая кричать, — вот тогда Кася обернулась.

У ворот стоял Богдан, стоял — и гладил бок белоснежного коня, того, который у Демьяновы сани возил с таким же братом. Того, на котором Найдена, видать, приехала, раз привязан он был у ворот, а не совсеми в хлеву. Богдан его гладил, конь подставлял голову, махал хвостом, тыкался белым носом в плечо мертвецу, а тот — Кася ушам не поверила! — смеялся, будто лед шелестел, крошился, падая вниз.

И на Касю совсем, совсем не смотрел. И не пахло им совсем, а, может, Кася не чувствовала запаха сырой земли и тлена — все забивала кровь.

Там, где лежал Петер, на снегу тоже пятно расползалось, черное в свете луны, а на деле — красное, как давленая клюква.

Хлопнула дверь — выскочил Лиса, замер, выругался по-своему, по-степному, назад в избу убежал. А Кася бросилась к Богдану. Ей казалось — быстро, а было — медленно, еле волочились ноги, вязли в снегу.

— Здравствуй, Богдан, — выдохнула она, когда до того оставался — шаг.

— И ты здравствуй, Касенька, — ответил мертвец, гладя конскую гриву костлявой рукой. — Что-то не торопилась ты ко мне! Заскучал я! Дай, думаю, проведаю, как она там? — он усмехнулся остатками губ. — Смотрю, а ты ко мне ближе стала! Капает из тебя жизнь.

— Капает, — ответила Кася. — Скоро совсем твоей стану.

— Что? Не помогли добрые люди? — спросил он с грустью. — Зря тебя к ним отвез!

— Помогли! — заверила его Кася и еще шажок сделала, схватилась за Богданов рукав — ткань была промерзлая вся, хрупкая, под пальцами сыпалась будто бы. — Это один такой... недобрый среди них попался.

Найдена что-то кричала за спиной, а Кася потянулась к Богдану.

— Милый, — сказала она, улыбаясь едва — сил не хватало. — Ехать надо, за шкурой-то. Луна ярко светит, дорога легка будет, гладко ляжет. Конь дорогу знает… Знаешь же, родной? — Кася потянулась к Найдениному коню.

Тот покосился на нее темным, как полынья, глазом, серебряно заржал, ткнулся носом в локоть.

Богдан замер, посмотрел на нее — в черных провалах мерцало что-то, будто и правда были там глаза.

— Нас ждут там, — сказала Кася. — И дом твой ждет. Пора, Богдан!

Касе казалось: видит она и мертвое тело, и того, кем оно было когда-то. Черты его, знакомые, милые, проступают над истлевшей плотью, оттого и кажется, что улыбается Богдан, пусть и нет у него уже губ. От того кажется, что мерцают глаза, хотя и нет у него уже глаз.

Здесь ли душа Богданова, та, которая птицей станет?

Кася смотрела на мертвеца и понимала: здесь. Слышит ее сквозь голод лютый, к ней тянется.

— Ну, так поехали! — сказал Богдан радостно.

Он легко подхватил ее — в боку снова закололо, Кася охнула — усадил на спину коня, сам рядом запрыгнул. Серебристая сбруя, ледяная, колючая, сама под его пальцами возникла. Снежный вихрь взметнулся под копытами, засвистел в ушах ветер, лицо обожгло холодом, снежинки в щеки впились.

Кася едва успела обернуться, бросить из-за плеча взгляд — увидела, как кинулась за ними Найдена, как снова открылась дверь — вышел Щука, который тащил за ворот Лису. Тонды не было, от того сердце вниз упало.

Рука Богдана поудобнее перехватила Касю, легла ей на пояс, крепко прижала к телу.

— Не мерзнешь, любовь моя? — спросил Богдан.

— Нет, Богданушка, — отозвалась Кася. — С тобой мне — не холодно.

Она сунула руку за пазуху, проверила нож — тот на месте был. Никуда не делся. Только ножны были липкими, и все было липким — рубаха, пояс, все пропиталось кровью. И пальцы Каси тоже были в крови.

Ветер свистел в ушах, летели вокруг снежные искры. Луна светила ярко, почти как солнце, и бежала по белому снегу глубокая, черная тень: это мертвец вез Касю прочь от людей, на верную гибель.

Касе казалось: не по земле они едут, а над землей летят. Вот перемахнули речку, скованную льдом: из полыньи посмотрели на Касю злые рыбьи глаза водяного духа. Вот пронеслись по улице большого села: черные дома стояли тихо, как мертвые, собаки не лаяли, не пахло ни дымом, ни хлебом, ни человеческим жильем. На высокой колокольне Кася увидела огонек, блеклый, призрачный, заметила там белесую тень мужика в высоком колпаке. Отвернулась — не нужно было за нечистью подглядывать, не к добру оно. Вот объехали лесок по самому краю, а из леса вышла лиса, наклонила ушастую голову, тявкнула им вслед.

Долго ли, коротко ли, быстро ли, медленно ли — но долетели они туда, куда было нужно.

Деревянная княжеская усадьба стояла у самого леса. Была она большой: Касин родной двор пять раз внутри поместить можно было! Когда-то давно, наверное, вела к высоким резным воротам расчищенная дорога, но сейчас вокруг лежал снег, ровный, белый. Только звериные следы по нему бежали, как стежки по ткани.

Богдан остановился у ворот, спрыгнул на землю, помог Касе спуститься.

— Вот и приехали, душа моя, — сказал он. — Видишь, как я говорил. Дом у меня деревянный. И братья — рядом живут.

Кася посмотрела наверх: как в ее сне, на воротах висел мертвец. Не без труда — в лунном свете-то! в полуистлевшем-то трупе! — но узнала она Красавицу, ведьмовское чутье помогло. Повесили его уже мертвым, с разодранной грудью. Видимо, в назидание другим постарался Волчок.

— А я-то думала, ты про гроб говорил, — сказала Кася.

Бок почти не болел, только холодно было ужасно. Не от мороза — от близости смерти. И ее, Касиной, и той, что была вокруг.

Богдан расхохотался низким, каркающим смехом.

— Был бы, Кася, у меня гроб, так спал бы я в нем, — сказал он. — Чего стоишь? Проходи!

Кася вошла в ворота.

Это место когда-то было красивым, богатым, полным жизни, людских голосов. Кася помнила городские усадьбы в Торжке, но они ни в какое сравнение не шли с этой! Господский дом в два яруса смотрел на Касю окнами, в которых сохранилась еще стекло — не слюда даже, настоящее стекло! Луна отражалась в нем и окна казались живыми, будто бродит кто-то там, внутри, по темным покоям.

Пахло гарью, пахло падалью и почему-то — гнилыми яблоками.

Невдалеке чернели деревья — сад, поняла Кася, только собирать яблоки некому было, вот они и попадали, сгнили.

Она видела сгоревшие амбары, остов конюшни, уцелевший хлев, колодец под покосившимся навесом. Ни души здесь не было, но Касе казалось, что тени тех, кто жил здесь когда-то, наблюдают за ней.

Тишина стояла — мертвая, только скрипело что-то, да ветер снегом играл, гонял поземку, как лиса зайца.

— Демьян! — крикнула Кася в эту тишину. — Чертушко! Ты где?!

Мир не ответил ей — только звездное небо качнулось, обернулось тысячеглазой тьмой, посмотрело вниз.

— В колодце он, — сказал Богдан, усмехаясь зубасто. — Мстише надоело его гонять, вот и запер, где нашел.

Кася распахнула рот, холодный воздух глотнула, как воду, закашлялась. Боль снова проснулась, разлилась по телу. Запахло кровью. Кася прижала ладонь к боку, захромала к колодцу, Богдан пошел за ней.

— Моя будешь! — сказал он весело. — Недолго осталось!

— Буду, буду, — ответила Кася, не оборачиваясь.

Кикиморкино заклятие, золотая горячая заплата на коже, истаяло, не затянув рану до конца. Может, если бы не оно — давно бы Каси не стало, по дороге бы умерла, а то и во дворе Серафиминого дома.

Она упала на колодец, часто задышала. Щеку жгло холодом, тонкий ледок на деревянной крышке кололся, кусался больно. И пахло гадко — почти так же, как пахла Найденина порча. Кася едва поднялась, посмотрела: на крышке вился узор, нарисованный чем-то черным.

— Сдвинь, — велела она Богдану.

— Сама сдвигай, душа моя, — ответил тот. — Чертовой кровью там заперто, не могу ее коснуться.

Кася зажмурилась. Деревянная крышка промерзла вся, отяжелела от льда, а в Касиных руках сил почти не осталось. Пришлось плечом упереться, ногой оттолкнуться. Только на крошечную щелочку Кася смогла крышку сдвинуть, но и этого Демьяну хватило — вылетел черным вихрем, упал на землю кудлатым псом. Сел, уши прижал и завыл тоскливо.

Кася привалилась к колодцу. Сил встать уже не осталось.

Звездная ночь на нее смотрела сверху, выл ветер в вышине, с разбега заныривал в пустые окна старой усадьбы — холодно там было, не спасали ни стены, ни одеяла, в которые Мстиша завернулся, свил себе из них гнездо и сидел там, раны зализывал. Огонь бы разжечь, да боялся раненый Волчок огня больше, чем холода. Это Мстиша мерз, в одеяла кутался, дрожал весь от холода и от боли.

Кася позвала его, погладила светлые волосы, слипшиеся от крови, за собой потянула. Проснулся Волчок, зарычал беспокойно, но Мстиша пошел — и он пошел к Касе. Принюхался к ветру: почуял кровь, почуял, как жизнь вытекает из ведьмы, и оскалился во всю ширь клыкастой пасти, язык алый высунул, нос себе облизнул. Улыбался он по-волчковому, хищно, радостно и зло. Страшно было от той улыбки, но Кася все равно звала их в себе — обоих, единых, связанных проклятием.

Демьян заворчал, заскулил, начал превращаться из пса в черного, страшного, но Кася велела ему тихо сидеть, затаиться. Потом поможет, когда время придет. И Богдан пропал — спугнул его Волчок, заставил спрятаться. Касе тоже страшно было, но она встала, опираясь о бок колодца, и посмотрела, как ползет по снегу к ней черная тень — и человек вроде, и зверь. Так посмотришь — одно, а так — другое.

А луна ярко светит, видно Мстишу ясно, как днем: как идет он, рукой за плечо держится, ногу волочит, а сам улыбается. Тень у его ног извивается вся, меняется, растет, к Касе тянется длинными лапами.

— Здравствуй, красавица! — сказал Мстиша громко. — Что, нашла меня?

— Нашла, — сказала Кася. — Долг вернуть хочу.

— И черта наслала, — Мстиша покачал головой, будто сожалел об этом. — Сначала тебя убью, потом его, — сказал Волчок и клацнули зубы в пасти.

Страшно было и больно, когда он ее есть начал, но Кася коленом в пасть уперлась, рукой за пазуху нырнула, схватила нож, сама в Волчка полезла. Она помнила, что Тонда делал, как сшивал их двоих, помнила, как видела эти нити, швы и заплаты. Она крикнула Демьяну, чтобы держал Волчка, и начала распарывать то, что осталось от колдовских швов. А за ними — стала срывать со Мстиши Волчка, как шкуру с кролика.

Прав он был, когда говорил, что они срослись давно, одним целым стали. Кася тянула и рвала, сама рычала, как зверь, запускала пальцы в теплое, живое, и резала там, где ногтей и колдовства не хватало. Это было не просто: если бы не колдовство Тонды, если бы не Демьян, который Волчка весь день гонял, если бы не Богдан, который объявился вдруг и потянул Мстишу, Кася не справилась бы.

Луна смотрела на них, круглая, желтая, и на ее лице застыло удивление. Звездная бездна дрожала, звенела от страха вся. Даже ветер замер и все застыло в мире, тишина навалилась — глубокая, как колодец.

Кася измазалась в крови, своей и Мстишиной, в черной — чертовой, в ошметках волчковой шкуры и еще незнамо в чем. Она стянула кафтан, потому что он промок насквозь, пропитался липким, горячим, отяжелел. Мороз отрезвлял, как пощечина, рука болела, в боку ныла собственная боль, а вокруг была боль — Мстишина.

Замер нож в Касиной руке, липкий весь, в крови, жире и шерсти. Он затупился уже, еле резал. Дзинкнула последняя нить, порвалась последняя жила, разрезанная острым чертовым когтем, дернул Богдан Мстишу на себя — и все они упали на снег, залитый кровью.

Кася дышала часто, сердце в груди билось гулко. Ее бы стошнило, если бы было чем, если бы были силы вытолкнуть из себя омерзение и страх. Но сил не было, только усталость и боль. Вот закроет Кася глаза — и заснет, и закончится все.

Черный, страшный навис над Касей — в глазах у него было звездное небо.

— Ты помирать что ли вздумала, хозяйка? — спросил он и положил когтистую лапу Касе на бок, там, где раскрылась снова рана, потому что всю силу, что у нее была, Кася вложила в то, чтобы Мстишу из Волчка вытянуть. — А ну не смей!

Он потянул Касину боль на себя и стало легче. Только все равно вращались звезды на небе, и луна вместе с ними, и пахло вокруг смертью — страшно так пахло.

Кася протянула руку, схватила Мстишино запястье, холодное, как ледышка.

— Живой он, живой, — сказал Демьян. — Пока живой. Надо в тепло оттащить, а то помрет. А ты ж не того хотела, а, хозяйка?

— Не того, — ответила Кася.

Демьян обернулся сначала тем ладным парнем, который у башни был, потом — мальчишкой, потом — мужичком в красном колпаке, будто не знал, кем стать. Стал возницей, помог Касе подняться, накинул ей на плечи свой тулуп, потому что Касин кафтан лежал на снегу истрепанной тряпкой.

— Вот так, хозяюшка, — сказал Демьян. — Вот так. Вот, видишь, как все вышло? Плохо что ли? Хорошо!

— Хорошо, — ответила Кася и улыбнулась сквозь слезы.

В груди щекотно было и больно чуть-чуть, будто бы распирало ее изнутри колючее, теплое что-то, светлое очень.

— А Богдан где? — спросила Кася, оглядываясь.

Демьян завернул Мстишу в шкуру мехом внутрь, поднял, кряхтя.

— Так на небо глянь, — глухо сказал он. — Спать ему пора, устал — и уполз, как небо посветлело.

Касе казалось, что все еще ночь кругом, но нет — с одной стороны звезды и правда гаснуть начали. Это сколько же времени прошло?

— Сколько ни прошло, все наше было, — ответил Демьян. — Пойдем, костер зажжем, Касенька. Катаржина, — поправил он себя. — Только нож не забудь. Сама знаешь, кому его отдать надо будет.

* * *

Черт показал Касе, как заставить огонь гореть, а воду — уйти прочь из дерева, чтобы оно стало пищей огню. Он показал ей точки на теле человека, на которые можно нажать — и кровь побежит быстрее, и те, от удара в которые тело застынет, окаменеет, станет почти неживым. Он рассказал, как начертить круг, за который ни черт, ни мертвец, ни прочая нечисть пройти не сможет, как заклясть от чужака дверь.

Мстиша, бледный и почти мертвый, лежал у огня. Большой костер получился, прямо на деревянном полу его разожгли — на паркете, сказал Демьян и громко смеялся над этим, а Кася понять не могла, почему. От огня шел жар, а Кася из того жара силы тянула, свои раны лечила и Мстишины заговаривала. Голова болела от этого, пальцы дрожали, но Кася держалась.

Демьян сбежал куда-то, вернулся с кувшином, дал Касе.

— Что там? — спросила она подозрительно.

— Вода святая, — ответил черт и рассмеялся, увидев ее удивленное лицо. — Сливки там, Катаржина. Пей. Только не много, плохо станет. Потом этого напои, — он кивнул в сторону Мстиши. — Когда очнется. А то захлебнется еще.

Сливки были жирные, холодные, вкусные — ничего вкуснее Кася в жизни не пила! От них в голове прояснилось и руки перестали трястись. И нутро согрелось лучше, чем от огня, правда, слегка тошнило.

Мир медленно светлел.

— Чего ждешь, Катаржина? — спросил Демьян. — Что делать будешь?

Он сидел рядом, широкоплечий, крепкий, тянул большие руки к огню — тоже грелся.

— Надо найти Богдана, — сказала Кася. — Гроб ему сделать и священника позвать.

— А потом?

— Попрошу тебя домой меня отнести, — сказала Кася. — И отпущу.

Демьян цокнул языком, покачал головой. Спросил еще:

— А князя куда денешь?

— Не знаю, — сказала Кася.

Вчера она сказала бы, что отдаст Мстишу Щуке, а тот пусть решает, а теперь все изменилось. Жив ли Щука? Жив ли Тонда? Что с Найденой стало? Приедет ли сюда кто — или Касе самой со всем разбираться?

Сквозь пустые окна, сквозь прорехи в крыше и дыры в стенах падал на них тусклый утренний свет, блекло-серый, холодный. От него зябко было и Кася подвинулась к костру поближе. Демьян кинул еще одно поленце, которое было некогда рамой пастурки со стены.

— Вот что, Катаржина, — сказал черт. — Гроб твоему Богдану я добуду. Закапывать сама будешь.

— Найти бы его еще! — выдохнула Кася.

— Поищем, — Демьян встал, отряхнул с коленей невидимый Касе мусор, поковырялся когтем в зубах. — Жди, вернусь скоро.

И он исчез в темноте, которой вокруг еще много было.

Кася снова осталась одна с Мстишей.

Теперь она его не боялась: Волчка-то уже не было, а без Волчка Мстиша — просто человек, хрупкий, как все люди, и очень слабый прямо сейчас. Жизнь в нем едва теплилась, Кася поддерживала ее, как могла: не зря же она его из Волчка выковыривала, сил столько потратила.

Волчкова шкура, похожая сейчас на обычную, волчью, только больше и будто темнее, служила княжичу постелью. Кася прикрыла его найденной здесь же шубой, очень потасканной, побитой молью и чьими-то зубами. Мстиша спал, дышал неглубоко и часто, иногда дергался во сне, приоткрывал рот.

Кася подошла к нему ближе, подвинула кувшин с остатками сливок. Во рту слюна выступила — хотелось самой все доесть, но Кася потормошила Мстишу, думая разбудить.

Он открыл глаза. Выдохнул:

— Опять ты!

— Я, — сказала Кася. — Поесть надо.

Он сомкнул губы, отвернулся от нее. Кася отхлебнула из кувшина сливки, причмокнула, облизнула губы. Мстиша заерзал, зло посмотрел на нее.

Глаза его были голодные — страх!

Кася помогла ему напиться, держала голову и кувшин, вытирала рукавом рот и подбородок, на котором пробивалась клочковатая, редкая борода.

— Вкусно? — спросила Кася ехидно.

— Вкусно, — ответил Мстиша и с тяжелым вздохом упал на шкуру.

Потрогал ее рукой, закрыл глаза и снова выдохнул.

Кася отползла, села прямо на пол, допила сливки.

— А ты говорил, что вы с ним — одно.

Мстиша ничего не ответил, просто трогал шкуру рукой. Потом спросил хрипло:

— Почему не добила?

— Не мне тебя добивать, — ответила Кася.

Он слабо усмехнулся, прошептал:

— Все равно ведь умру. Лучше от твоей руки, Катаржина.

Кася вздрогнула от того, как он произнес ее имя. Испугалась, что еще что скажет — такое, что девицам говорят, чтобы у них колени подкашивались и мысли в голове плыть начинали. Но Мстиша молчал.

Может быть, подумала Кася, тяжело ему без Волчка. И на шкуре его лежать — еще тяжелее. Она вспомнила разговор с Демьяном у башни, то, как подумала она: вот примет предложение черта — и никогда больше одинокой не будет. Вдруг у Мстиши так же — был он с Волчком вместе, а без него — совсем один на свете остался?

— Ты чего носом шмыгаешь? — спросил Мстиша, не открывая глаз.

— Жалко тебя, дурака.

— В жопу себе жалость засунь, дура деревенская, — огрызнулся он и замолчал надолго.

Еще и отвернулся. И потом отвернулся, когда Кася пошла еще деревяшек поискать и осмотреться, потому что что-то было не так.

Она прошла мимо лестницы, ведущей наверх, туда, где зиял тусклым светом дверной проем. Сама дверь, двустворчатая, вся украшенная резьбой и узорами, лежала выбитая. Кася вышла на крыльцо, щурясь от света, который показался ей слишком ярким, а когда глаза привыкли — ахнула.

Во дворе перед усадьбой сидели птицы!

Сотни птиц, маленькие и побольше: пестрые сойки, черные грачи, красногрудые снегири, скромные воробушки и хохлатые свиристели. Зяблики, пеночки, щеглы, пара сорок, ворона и даже сова-сипуха, которая таращила на Касю темные глазищи и вертела головой. Птицы трещали, свистели, чирикали, ухали, каркали и кричали. Они суетились, прыгали, перелетали с места на место, ковырялись в снегу.

Метвая тишина усадьбы разбилась от птичьих голосов, а потом они взмыли вверх — зашелестели крылья, поднялся ветер, полетели во все стороны перья и пух. Кася на миг отвернулась, прикрыла глаза рукой, а когда снова посмотрела на двор — птиц уже не было, только черные точки в небе и пестрые перья на снегу.

Когда Кася вернулась к Мстише, костер почти догорел, остались угли внутри круга из ровных, вытесанных кем-то камней. Сами камни тоже нагрелись, их жара было достаточно, чтобы не мерзнуть и чтобы тянуть его, подпитывая силы, и Кася не стала снова разжигать огонь. Она села на груду одеял и ветоши, которую они натащили с чертом, и сама не заметила, как задремала.

Разбудил ее звук — неправильный, непривычный, чужой здесь, в усадьбе, где не было никого, кроме них с Мстишей. Кася открыла глаза, вскинулась, потянулась к поясу, за который был заткнут уже не такой острый, но все еще опасный нож.

Она услышала шаги. Вскинулась, сердце забилось радостно: Демьян вернулся! Но нет, это был не черт: тот, кто шел к ним, крался, ступал осторожно, желестел одеждой...

...звенели бубенцы в косах.

Кася подпрыгнула, вынула нож, приготовилась драться, кусаться, царапаться, черта звать — что угодно! Мстиша тоже поднялся на локтях, сонно повел головой, откинул с бледного лица слипшиеся волосы. Кася видела, насколько он осунулся: уже не красавец перед ней был, а тень того красавца. Будто вместе с Волчком покинула его та кипучая, жаркая сила, которую Кася видела и которая — она не могла себе лгать — нравилась ей.

Найдена вышла из-за угла, напуганная, тихая, с самострелом в руке.

— Опусти! — велела ей Кася. — Опусти, а то сожгу тебя!

И попросила огонь вспыхнуть. Тот отозвался, выпрыгнул из углей, затанцевал на них, вытягивая последний жар.

Найдена застыла. Пламя отразилось у нее в глазах. Самострел опустился вдоль ноги.

— Я с миром пришла, Катаржина! Не трону тебя!

— Не верю! — крикнула Кася.

Найдена ничего не ответила. Она смотрела на Мстишу, губы ее дергались, ноздри раздувались, как у зверя. Касе казалось — вот-вот кинется на Мстишу, придушит, порвет.

— Что, спасла князя? — спросила Найдена — как выплюнула.

— Спасла, — ответила Кася. — Щуке отдам. Пусть он судит, как решит.

— Щука его на воротах повесит, вместо сына своего любимого, — Найдена подняла самострел и прицелилась.

Мстиша попытался отползти, но зря: негде было спрятаться, да и сил у него не осталось. Кася не успела ни крикнуть, ни дернуться, ни попросить у ветра, у огня, у кого угодно еще — помешать тому, что случилось. Звонко дзынькнула тетива, тяжелая стрела сорвалась и ударила Мстише в лоб, пробила кость, вышла с другой стороны.

Найдена опустила самострел. В этот раз на лице у нее не было удивления или испуга, только холодная решимость, прочная, твердая, выросшая из злости.

Кася закричала.

Черный вихрь налетел на Найдену, повалил ее, отбросил в сторону. Страшный, когтистый Демьян загородил Касю, пасть оскалил — не подходи! Только зря — Найдена замерла на полу, не шевелясь.

— Не тронь! — крикнула Демьяну Кася.

Хвост, похожий на хлыст, ударил об пол:

— Ты кого защищаешь?! — прорычал черт.

— Я себя защищаю! — выпалила Кася. — Я тебя о смерти не просила!

— А я знаю, — Демьян вернул себе человеческий облик, только глаза сверкали зло и чудились во рту острые клыки. — А я знаю, что не просила. Не убью. Но поломаю, если еще полезет.

Он похромал к самострелу, поднял его, бросил в огонь. Тот с жадностью накинулся на оружие. Кася подошла к Найдене, села на корточки рядом с ней, проверила, дышит ли. Дышала. Руки и ноги целы были, только из носа, разбитого об пол, тонкая струйка крови текла.

Кася встала, опираясь на стену. На тело Мстиши она смотреть не хотела — слишком больно было. Кася смотрела туда, откуда Демьян шел, и не один — вел с собой отца Илью, положив тому руку на плечо, чтобы священник никуда не сбежал. А тот и не собирался будто, озирался вокруг, головой качал, говорил что-то. Увидел Касю — руками развел:

— Ба! — сказал он и поправил мешок, который нес на плече. — Вот так встреча! А Тонду где потеряла?

— Не знаю, — сказала Кася, еле шевеля языком. — Ничего не знаю.

Голова у нее кружилась, колени дрожали, мысли путались — не укладывалось в Касиной голове то, как это черт с попом рядом идет!

— Едет он, — ответил за нее Демьян. — Рассвет не успеет выцвесть, тут будут. Ты садись, отец Илья. Сам видишь, работы — по горло, трижды меня проклянешь, пока всю сделаешь!

— Не прокляну, — пообещал тот. — Я работу люблю, особенно, когда платят щедро.

Дальше Кася не слышала: она сползла по стене к Найдене и вокруг стало черным-черно.

* * *

— Что, дева, нашла своего жениха? — спросил отец Илья.

День разгорался, солнце сияло сквозь дымку, грело воздух. Пахло талой водой. Кася щурилась на свет, ежилась — она протерла лицо и руки снегом, как смогла — так и отскребла от себя грязь и кровь.

— Нашла, — сказала Кася.

В животе заурчало.

Маленький костер, новый, разожженный под ясным небом, весело трещал, пожирая дерево, ветошь и сухие веточки. Над ним висели на перекладине два котла, в одном таял снег — Касе умыться, во втором отец Илья варил кашу, помешивал ее деревянной ложкой, пробовал, щурился от удовольствия. Кася тоже попробовала, но священник пока к каше ее не подпускал.

Сказал: вот руки горячей водой вымоет — тогда и поест.

— Под яблонями нашла, — вздохнула Кася.

Тело Богдана лежало в яме у яблонь, засыпанное снегом. Такая себе могила вышла: неглубокая, грязная, полная трухи, старых листьев и веток, каких-то досок. Яблоки, морщинистые, мерзлые, там тоже лежали. Зима сохранила то, что осталось от Богдана, чуть лучше, чем других мертвецов на Мстишином дворе, и к большой удаче — до него не добрались звери, не растащили на куски, а то долго Касе пришлось бы его собирать.

Звери, казалось, вообще обходили это место.

Кася вспомнила птиц, которых видела утром. Можно было бы рассказать о них отцу Илье, но Кася решила оставить воспоминание при себе — до поры.

Сейчас она слышала, как где-то поет синица. Иногда раздавалось раскатистое, низкое карканье ворона. Под яблонями прохажилвалась сорока, била клювом яблоки.

— А вот и готово! — сказал отец Илья. — Подставляй руки, дева.

Вода в котелке, топленый снег, была достаточно горячей, но не обижигающей. Кася намылила руки сероватым мылом, которое дал ей священник, долго терла темные пятна, пыталась выковорить грязь из-под ногтей. Ей очень хотелось в баню — смыть с себя все это, до царапин скрести кожу, чтобы вместе с потом и грязью сошла с нее память об этой ночи. Но пока было только так — и Кася была благодарна.

Воды хватило, чтобы умыться. Священник протянул Касе тряпицу, вытереть лицо.

— А ты подготовился, отец Илья, — сказала Кася.

— Так опыт-то, Катаржина, с себя не сбросишь и не пропьешь. Всякое в жизни было, знаю, что с собой крупу и полотенце лучше взять. На вот, — он протянул ей ложку поменьше. — Ешь. Набирайся сил, а то не сдюжишь жениху своему могилу выкопать.

Он оставил Касю наедине с котелком разваристой каши, а сам пошел звать Найдену.

Та пряталась от них за стеной. Пес-Демьян сторожил ее, чтобы не сбежала и еще бед не натворила, но Кася почему-то знала, что Найдена никуда не денется.

Она не успела отложить в сторону ложку, как на полях перед усадьбой показались два всадника. Сначала Кася испугалась, потом разглядела в одном из них лохматого Тонду, и улыбнулась.

Солнце поднималось все выше, лениво ползло по небесному своду. Дымка рассеялась. По ярко-голубому небу плыли редкие облачка. Отец Илья с колдуном и Щукой у костра говорили о своем, а Кася взяла лопату и ушла к яблоням.

Земля была мерзлой, твердой, но ведьма с ней договорилась, потратив на это все те колдовские силы, которые оставались. И все равно выкопать Богдану могилу оказалось очень, очень тяжело. Демьян-мальчишка стоял рядом, но только советы раздавал. Щука подходил, предлагал помочь, но тут уже Кася огрызнулась:

— Я сама! — и тот отстал, побоялся с ней связываться.

Принять помощь казалось ей неправильным.

— Да куда ты торопишься! — говорил Демьян. — Забрала бы с собой, до весны бы подождала.

— Нет, — ответила Кася, вытирая со лба пот — только грязь размазала. — Я обещала. А то вдруг до весны за мной ходить станет?

Она постояла у края вырытой ямы, отдышалась. Сказала черту:

— Ты гроб обещал добыть, помнишь?

— Помню, — ответил тот и нахмурился.

— Вот раздобудь! — велела Кася и вернулась к работе.

Черт, ворча, исчез, а копать вскоре стало легче: земля под лопатой крошилась, сыпалась, легко рвались тонкие корешки. К закату Кася выкопала яму себе по пояс и решила, что хватит с Богдана.

Вместе с Тондой они нашли в усадьбе белое полотно, которое было когда-то давно занавесью на окнах. Вместе с Тондой перетащили тело Богдана к могиле, а там и черт гроб принес. Отец Илья прочитал над телом то, что нужно было, и так Кася похоронила своего несостоявшегося жениха.

Когда последняя лопата земли легла на место, были уже сумерки, прозрачные, светлые. Кася оперлась на лопату, замерла. Ночная тишина была не такой, как накануне, не мертвой, тяжелой — а живой. Ветер пел где-то в вышине, переговаривались звезды, пыхтел рядом отец Илья, пахло гнилыми яблоками, разрытой землей и дымом от костра, который жег Щука, чтобы растопить лед и снег. Ему тоже нужно было похоронить своих мертвецов, но это было уже не Касино дело.

— Вот видишь, дева, — пробормотал отец Илья, поглаживая бороду. — Хорошо, когда все хорошо кончается.

Кася не ответила.

Налетел ветер, по-странному теплый, и ей показалось, что кто-то подошел к ней сзади, ласково обнял, голову на плечо положил.

На черный лоскут земли слетела с веток маленькая птица. Свиристель!

Кася с отцом Ильей замерли, а птица попрыгала, повертела хохлатой головой — и упорхнула по своим птичьим делам.

— Душа к господу улетела, — вздохнул отец Илья.

Кася знала, что он прав, но все равно по-ведьмински ехидно хмыкнула.

* * *

Они вернулись в дом у мельницы ранним утром, когда ночь только начала светлеть. Чертовы сани, пусть и неслись быстро, как ветер, в миг перенестись с места на место не могли. Кася дремала в санях, закутанная в чужую лисью шубу, а когда просыпалась — проносилась мимо звездная ночь, поля и леса, холмы и замерзшие реки.

Тонда тоже спал, натянув на уши теплую шапку.

Белый конь, один, летел над землей, поземка кружила за санями, луна смотрела на мир — и удивлялась ему и его чудесам.

Дом Тонды стоял, занесенный снегом по самые окна. Пробираться к нему пришлось, увязая в сугробах, откапывать дверь. Кася боялась, что, пока их не было, что-то случилось, но нет: дом встретил тишиной и покоем, домовой вышел из-за печи в облике кота, потерся о ноги Тонды.

— Ну здравствуй, дедушка, — сказал колдун и наклонился кота погладить.

— Я тогда это, — замялся Демьян на пороге. — Баню пойду проверю, можно ли починить. Вам, небось, помыться хочется обоим. Колдовство злое от себя отмыть.

— Уж будь так добр, — сказал Тонда.

— Нет, — вдруг воскликнула Кася. — Я обещала тебя отпустить. Ты теперь волен, Демьян. Свободный черт.

Демьян замер. Он казался ошарашенным, будто получил по голове пыльным мешком, погрустнел весь, плечи поникли. Черт развел руками, спросил удивленно:

— А как же банька? Я ж обещал крышу поправить!

У Каси из глаз слезы брызнули. Она бросилась к черту, обняла его, уткнулась носом в плечо, в колючую овчину тулупа.

— Ну полно тебе, полно, — Демьян гладил Касю по голове. — Развела сырость! Кася! Катаржина! — прикрикнул он и чуть отстранил ее от себя, взяв за плечи. — А ну хватит реветь!

— Не могу! — всхлипнула Кася и слезы рукой смахнула.

Опять грязь по щекам размазала.

— Вот как починю крышу, растоплю баню, злой пар сделаю, чтобы всю дурь из тебя вывел! — пообещал Демьян. — Хочешь — пойдем, мне поможешь.

И Кася пошла.

Мир светлел, гасли звезды, солнце в румяной дымке всходило над лесом и рекой. От полыньи у мельницы слышался плеск и тихое пение: это Осока вылезла в туман. Демьяне велел сходить, поздороваться.

— Нечего, — сказал. — Смотреть тебе, как я колдовать буду.

Осока улыбалась, щучьи зубы не казались такими уж страшными. За спиной у Каси что-то бухало, скрипело, ломалось — это Демьян ставил бане новую крышу.

— Как дела, живая ведьма? — спросила русалка.

В руке у нее было красивое Касино зеркальце.

— Сделала, что хотела?

— Сделала, — сказала Кася.

— И хорошо.

Кася пошла в баню первой и долго сидела во влажном пару, пока кожа не покрылась каплями пота, пока вся грязь не начала собираться в темные катышки. Кася отскребала их ногтями до красных полос, смывала с себя — и снова отскребала, мылилась остро пахнущим дегтярным мылом, раз за разом промывала волосы, глубоко вдыхала горячий воздух. И только когда почувствовала себя достаточно чистой — посидела в предбаннике и вышла к избе.

Было уже за полдень. Солнце прогрело воздух и с крыши звонко закапало, запахло оттепелью, мокрой древесной корой. Снег подтаял, просел, посерел весь, под ногами была холодная кашица.

Тонда куда-то ушел, может, к реке, предупредил бы, если бы далеко собрался. Демьяна тоже не было. На столе стоял горшок с кашей и солонина, больше ничего съестного в доме-то не осталось. Кася сняла с головы платок, взъерошила влажные еще волосы и села за стол.

Ей хотелось спать, глаза слипались, но и черта хотелось дождаться. Попрощаться по-человечески.

Дверь открылась. Кася вскинулась, думая, что вернулся колдун или Демьян, но в избу вошла молодая женщина. Она была хороша собой: высока, стройна, белокожа, чернокоса. На плече у нее сидел свиристель. Кася вскочила из-за стола, поклонилась:

— Здравствуй, госпожа.

— Здравствуй, Катаржина, — сказала Смерть. — Я пришла за службу тебя поблагодарить, — она подставила руку — и птица перебралась к ней на пальцы.

Смерть накрыла свиристеля другой рукой — и в ее ладонях оказалась маленькая деревянная птица, с большой палец величиной.

— Держи, — протянула она птицу Касе. — Подаришь кому.

— Кому? — удивилась Кася.

Деревянная птица была теплой, а если сжать в ладонях — то будто бы ерзала, царапалась коготками и клювом.

— Ты ведьма, тебе видно будет, — ответила Смерть.

Глаза у нее были белые, но Кася знала: все видят. Смерть окинула взглядом избу, покачала головой.

— Вот предлагала ему, — сказала она про Тонду. — Предлагала богатый дом в столице, учеников предлагала, а ты посмотри — живет на отшибе, с нечистью, деревенским мужикам чирьи сводит!

Она ворчала, но Кася слышала: гордится.

— Присмотри за ним, — Смерть посмотрела на Касю.

— Хорошо, — ответила та, и Смерть развернулась, подошла к двери.

Только тут Кася вспомнила про нож и поняла, что не знает, где он.

— Подожди, госпожа! — крикнула она.

Смерть обернулась.

— Нож тебе отдать надо!

— Нож? — улыбнулась Смерть. — Мне он на что? Нитки я и без него резать могу, а точить его мастер не станет. Себе оставь, Катаржина. Он, может, и затупился, но в добром деле тебе еще послужит.

— Это в каком же? — спросила Кася.

— Пуповины разрезать, — ответила Смерть. — Проклятия резать. Что? Думала, упокоится твой Богдан — и ты к жизни в доме батюшки вернешься, как ни в чем ни бывало? Нет, Катаржина, — улыбка Смерти была печальной. — Ты свою судьбу спряла другой, а я вижу, она тебе по размеру. Бывай, ведьма. Надеюсь, не скоро встретимся.

— Прощай, госпожа, — сказала Кася, но слова ударились в закрытую дверь.

Деревянный свиристель нагрелся в ладони. Кася спрятала его наверху, под своей подушкой на полатях, и вернулась за стол.

Когда Тонда с Демьяном пришли, она уже спала. Будить ее не стали. Черт погрустил, что попрощаться не вышло, и в полночь ушел своей дорогой.