— Галка, ты тут? — доносится до меня голос моей соседки снизу, такой пронзительный, будто она не просто зовёт, а пытается пробить бетонную стену между этажами.

А я же в этот самый момент раскорячившись в позе хромого краба (да-да, именно так — ни грации, ни достоинства, один сплошной акробатический кошмар) пытаюсь помыть окно с другой стороны.

И ладно бы стекло было просто грязным — нет, там такие белые отчетливые и главное характерные пятна, словно голуби устроили на моем подоконнике тайный клуб и проводили собрания с обязательными пометками на стекле.

— Да здесь я, здесь, — подтягивается ещё один визгливый голос откуда-то сбоку и ниже меня, двумя этажами.

И вот что интересно. У этой женщины есть особый талант — она умудряется говорить так, что звук будто огибает стены, проникает в уши и там начинает тихонько барабанить. — Чего надо-то? — добавляет она уже с таким оттенком, будто подозревает, что кто-то тут не окно моет, а планирует захват лестничной клетки.

— а Ты Лен, мужа моего не видела? — снова кричит та, что снизу, заметив уже в окне меня.

Ой, нашла проблему. Каждый день одно и то же…. Можно подумать, будто её супруг не в гараж ушёл, а исчез в пространственно-временной аномалии.

— Не видела, а что случилось? — отвечаю я, стараясь одновременно удержать равновесие и не выдать, что сама еле держусь на этом карнизе, как цирковой артист на шатком канате без страховки.

— Дык с утра ушёл в гараж и не возвращался, — вздыхает соседка. На ее лице, не обезображенном интеллектом столько драмы, что хоть сейчас ставь спектакль.

— Так, может, уже идти не может? — тут же выдаёт женщина двумя этажами ниже, и в её интонации столько весёлой безжалостности, что я даже мысленно аплодирую. — Ты бы сходила, проверила свою недвижимость?

— Ой-ой, можем вдвоём сходить, — подхватывает первая, и тут уже чувствуется, что для них обоих это не просто поиск мужа, а почти приключение, совместный квест. — Твоя-то вообще-то недвижимость тоже там, небось храпит уже в две дырки.

— Откуда знаешь? — в секунду взвивается фурией вторая собеседница, и я прямо чувствую, как воздух между этажами начинает искрить от её возмущения.

Между ними начинается такая занимательная перепалка, что я даже забываю водить тряпкой по стеклу хотя бы для вида.

Ну а зачем? Такое развлечение — и прямо под моими окнами, бесплатный драматический театр, где вместо сцены — окна чуть ниже меня.

Я бы даже попкорн достала, если бы руки были свободны.

Через пару минут замечаю, что оба объекта перепалки, коими выступают их мужья, движутся в сторону соседнего подъезда.

В руках у одного из них нечто стеклянное, прозрачное и продолговатое, что крайне походит на предмет их практически ежедневного вожделения.

Что именно не разобрать, но вид у обоих такой торжественный, словно они несут не просто какую-то ёмкость, а священный грааль гаражного братства.

— Да хватит вам цапаться! — тут же подаю я голос со своего узкого насеста на карнизе, чувствуя себя то ли миротворцем, то ли акробатом-диктором. — Вон они, мужики ваши!

— Где?! — синхронно поднимают они на меня головы, и в этот момент я понимаю, что вот он, тот редкий момент, когда две ворчливые соседки замирают в едином порыве.

— Да вон же! В сторону-то гляньте, у соседнего подъезда! — для наглядности машу тряпкой в указываемом мною направлении.

А эти два заядлых синих рецидивиста (ну а как их ещё назвать?) в ответ показывают мне кулак.

Я вижу в них столько братской солидарности и тихой угрозы, что я почти слышу их немую фразу: «Ты нас перед жёнами рассекретила — теперь мы тебя не забудем».

Хочу показать кукиш им в ответ. Мол, не на ту напали, я не из пугливых, — но в этот момент моя вторая рука, которой я отчаянно цеплялась за раму, неожиданно даже для меня самой разжимает пальцы.

И вот я уже парю в воздухе, пролетая с громким ором мимо опешивших от такого перфоманса соседок.

В этот миг время будто замедляется. Я успеваю подумать, что, наверное, так чувствуют себя птицы, только им-то летать нравится, а мне — совсем нет.

— А мне лета-а-ать… А мне лета-а-ать… — мысленно тяну я эту строчку, будто это мой личный гимн паники, — совсем неохота!

Громкий шмяк моей тушки в посаженные под окнами цветы возвещает о том, что если я не погибну сейчас, то мне всё равно не жить — по крайней мере, спокойной жизнью. Клумбы принимают меня с неожиданным гостеприимством, но я-то знаю, что это обманчивое впечатление.

Та самая Галка, которой я ценой собственного здоровья помогла отыскать вторую половинку в изрядном подпитии теперь, вероятно, добьёт меня на месте — и не за мужа, а за покалеченные на её горячо любимых клумбах астры и хризантемы. У неё к этим цветам отношение почти религиозное. Она их поливает, разговаривает с ними и, кажется, даже рассказывает им сплетни про соседей.

Да уж… нету никаких проблем, кроме этих хризантем… — мысленно подпеваю я себе, пока моё сознание окончательно не заволакивает тьма. Кажется, я вышла не в то окно.

— Хрю, хрю…

Это ещё что такое?! Серьёзно?!

Что-то мерзкое, слюнявое и холодное касается моего лица, пока я пытаюсь собрать своё сознание по кусочкам. Только вот оно никак собираться не желает — даже в жалкую кучку, не говоря уж о стройной логической конструкции.

Прямо как пазл, который кто-то специально перемешал, да ещё и пару деталей потерял.

Приоткрываю глаза… и прямо-таки офигеваю от увиденного. Надо мной склонились две огромных свиньи. Их пятачки так близко, что я, кажется, могу пересчитать каждую морщинку.

А я лежу в грязи на земле, в самом центре какого-то скотного двора.

Столько грязи за раз мне видеть в жизни ещё не приходилось. Даже когда я случайно заглянула в комнату к племянникам, которые наотрез не разрешают моей сестре (и по совместительству их матери) там убираться.

Ну а что с них взять… подростки.

Хотя… если сюда поставить несколько чашек с засохшими по стенкам макаронами и с десяток кружек с заплесневелым содержимым, то от комнаты моих племянников-подростков этот двор вообще отличаться перестанет.

Разве что тут ещё хрюкают и копытами топают.

— Госпожа Катрин, как же вас так угораздило? — какая-то женщина в старомодном чепце подбегает ко мне и помогает подняться.

Грязь потоками стекает по моему платью, оставляя на ткани причудливые узоры, будто какой-то авангардный дизайнер специально так задумал.

И только сейчас я наконец вспоминаю, кто я на самом деле. Ну, вернее, кем я являлась до отключки. И последнее, что я помню, — это падение в хризантемы.

Вот те на… Я в чужом теле и неизвестно где. Прелестно. Просто мечта любой попаданки, да.

— Спасибо вам… — выдавливаю я, стараясь выглядеть хоть чуточку благородно, хотя с текущей по подолу грязью это примерно так же реально, как заставить кота носить галстук.

— Марта, — тут же выдаёт женщина в чепце, странно на меня косясь.

В её взгляде столько сомнения, что можно подумать, будто она подозревает, что я не госпожа Катрин, а какая-то самозванка, которая просто стащила платье.

— После падения, видно, память отбило слегка… — улыбаюсь как можно естественнее, хотя улыбка, наверное, выходит такой же убедительной, как попытка убедить кошку, что ванна это спа-процедура.

Начинаю пробираться к выходу из этого свинарника, старательно обходя особо глубокие лужи. Грязь хлюпает под ногами, и каждый шаг звучит как признание в том, что день пошёл не по плану.

— Вы сами-то дойдёте до дому, госпожа Катрин? — тут же добавляет Марта, берясь за огромные вёдра с водой.

Вид у неё такой, будто она готова и меня заодно в ведро засунуть и отмыть.

— Конечно-конечно, не отвлекайся, — машу рукой, подбирая подол грязного платья и испытывая острое отвращение к самой себе.

Ну вот почему нельзя было очнуться где-нибудь в шёлковых простынях, а не в луже посреди скотного двора?

Выхожу наконец за калитку, подальше от всего этого безобразия. Недалеко виден дом. Высокий такой, старинный, вот только почти разрушенный. Он выглядит так, будто пережил не одну осаду, а потом ещё и проиграл спор с ураганом.

Попаданка из меня так себе… Ну не могла я очутиться где-то в нормальном месте? Ну, например, в постели принца — это было бы банально, но приятно. Или на худой конец в апартаментах графа или герцога….

Но нет. Мне везёт только на скотный двор и парочку свиней, которым, кажется, вообще всё равно, кто я такая.

Осталось только здесь ещё какого-нибудь себе обормота найти, как мой бывший, — и всё, жизнь удалась!

Поднимаюсь вверх по полуразрушенной лестнице, пыхтя, как разбуженный посреди зимы ёж, которого кто-то настойчиво пытается выгнать из норки. Каждая ступенька скрипит так, будто предупреждает: «Не ходи туда, пожалеешь!» Но я упорно продолжаю.

Распахиваю облупленную дверь и захожу внутрь.

— Твою мать! За что мне это?! — вопрошаю я, и эхо с превеликим удовольствием разносит по зданию мой глас отчаяния. Звук отражается от стен и возвращается ко мне, будто сам дом смеётся надо мной.

Внутри нет почти ничего. Всё вокруг отчаянно требует ремонта, а в парочке окон и вовсе зияют дыры, между которыми с весёлым свистом гуляет шаловливый ветерок. Он так бодро свищет, что, кажется, даже напевает какой-то мотивчик.

Хожу по этому обшарпанному кошмару и понимаю, что жить здесь практически невозможно. Только если летом, когда солнце хоть немного прогревает стены. Зимой же мороз проберётся тут в каждую незаштукатуренную щель. Про окна я вообще молчу — через них можно спокойно наблюдать за звёздами, не выходя из комнаты.

Распахиваю огромные двери в соседнюю огромную залу — и на потрёпанном и местами порванном кресле обнаруживается довольно-таки симпатичный мужчина с перебинтованной головой.

Вид у него такой несчастный, что мне тут же хочется прижать его к груди и как следует пожалеть. Ну, чисто по-человечески.

— О, собака сутулая вернулась, — выдаёт он, вскидывая руку в моём направлении. — Где болталась-то столько времени, а? Блохастенькая моя.

— Что там прогавкал? Обормот в обмотках? — тут же не остаюсь я в долгу.

Желание прижать его к груди и пожалеть растворяется, как утренний туман под лучами ослепляющей меня в эту секунду злости.

Однако в эту минуту рядом с моим грязным после скотного двора подолом платья раздаётся радостный и тихий скулёж.

Опускаю глаза вниз — и реально вижу перед собой собаку. Сутулую, как будто эта несчастная псинка всю жизнь таскала на себе тяжёлые мешки.

Вот те раз…. В первый раз такую в жизни вижу.

И что теперь — мне перед этим незнакомцем извиняться надо?

Как неудобненько получилось. Упс…

Собака сначала неуверенно смотрит на меня, будто пытается понять, друг я или очередной источник неприятностей, но потом со всех ног несётся к мужчине. Он же обнимает её, как родную, прижимает к себе и шепчет что-то ласковое.

А вот я здесь совершенно чужая. Да ещё и оплошала вот так с самого порога.

— Ну а ты где была, ведьма? — снова подаёт голос этот обормот в обмотках.

Я уже надеюсь, что рядом со мной сейчас ещё и тётенька с рыжими волосами, на метле и с бородавкой на носу вдруг внезапно материализуется, но нет. Тишина. Значит, последние слова адресованы уже мне.

И желание извиняться следует туда же, куда и предыдущее желание, — тоже растворяется, как утренний туман под лучами моего раздражения.

— На скотном дворе была! — огрызаюсь я, отряхивая подол от налипшей грязи прямо на пол. Пусть знают, что я не собираюсь делать вид, будто ничего не случилось. — Что у вас вообще здесь происходит?!

— Как это что? Затеянный тобою ремонт! — рявкает мужчина. Я слышу в голосе столько затаенной обиды, будто это я лично разобрала крышу и вынесла мебель. — Мы ведь здесь из-за тебя оказались, ведьма! Это ведь ты приготовила для императора неверный эликсир мужской силы. Он хотел свою стрелку всегда на двенадцать! А ты что сделала?!

Мужчина смотрит на меня со смесью злости и брезгливости.

Ясненько. Значит крайняя тут я. Видимо прежняя хозяйка этого тела своей неверно сваренной бурдой часы императору перевернула… со стрелкой всегда на полшестого….

Стою посреди этого чёртового полупустого и полуразрушенного зала — и даже не знаю, за что схватиться в первую очередь.

То ли за швабру, чтобы хоть как-то привести всё это в божеский вид, то ли за сердце, которое колотится в ритме перепуганного зверька от осознания, во что я вляпалась.

А может, вообще схватиться за муженька той самой Катрин, чьё тело я теперь занимаю, и хорошенько его встряхнуть, чтобы в нём хоть капля деятельной энергии проснулась?

Потому что от его как видно бесконечных флюидов страдания, кажется, уже плесень по углам ползёт.

— Ты собираешься мне сегодня голову перебинтовывать? — вновь подаёт голос этот вечный страдалец, и от его тона у меня внутри всё поджимается. — Между прочим, всё это случилось из-за тебя. Я ведь говорил, что стропила прогнили. А ты: «Лезь давай, нормальные они». Может, ты просто хотела от меня избавиться?

Смотрю на этого обормота в обмотках, что минуту назад обозвал меня ведьмой, — и даже не знаю, что сказать.

Возможно, прежняя Катрин и правда была не прочь от него избавиться.

Его нытьё, наверное, доводило её до зубной боли, до ощущения, когда хочется одновременно все рвать, рыдать и швырять тарелки в стену.

В его глазах столько укоризны, что можно подумать я не просто не подстраховала его на крыше, а лично подпилила каждую балку.

— Перебинтую, не ной! — рявкаю я, и у меня аж скулы сводит от его скептического взгляда, будто он заранее не верит ни одному моему слову.

— Вот только переоденусь. Или тебя совсем не смущает, что я только что вернулась со скотного двора?

Показываю ему на свою перепачканную фигуру и от омерзения и специфического аромата, который теперь прочно въелся в ткань и, кажется, в саму кожу, хочется зажать нос обеими руками.

Хочется просто исчезнуть на пару минут, смыть с себя этот день и заодно все эти странные обязанности, свалившиеся на меня вместе с чужим телом.

— А я думаю, что ты не просто на скотный двор ходила, женушка, — он начинает тихо хохотать, глядя на мой изгвазданный вид, и в его ухмылочке столько ехидства, что хочется запустить в него чем-нибудь тяжёлым. — Я думаю, ты там… купалась.

Он заходится в таком диком хохоте, что в конечном итоге хватается за голову, будто сам себе причинил боль этим смехом. Голова бо-бо, видимо. Так ему и надо! Пусть знает, каково это — быть объектом насмешек.

— Ага… и с хрюшками взасос целовалась! — огрызаюсь я, лихо разворачиваюсь на каблуках, которые на фоне всей этой разрухи выглядят до нелепости изящно, и выхожу из этого полуразваленного зала, оставив там этого обормота наслаждаться смехом надо мной.

Пусть потешится, пока может.

Как только я с силой захлопываю за собой дверь, на порог особняка входит уже знакомая мне Марта. Её лицо вновь озабоченное, но в глазах — спокойная готовность ко всему, будто она заранее знает, что день будет непростой, а значит, надо просто делать своё дело и не задавать лишних вопросов.

— Марта, я могу принять ванну? — спрашиваю я, стараясь, чтобы моя просьба прозвучала обыденно, хотя внутри всё ещё кипит от недавней перепалки.

— Конечно, госпожа Катрин, сейчас… сейчас… — она торопливо оглядывается, будто ищет невидимую подсказку, как лучше всё устроить. — Я натаскаю воды в лохань. Вы пока выходите во двор.

Чего? Я читала несколько таких историй про господ прошлых веков, и ни в одной из них господа не принимали ванну — а точнее, лохань — во дворе.

В тех книгах всё было чинно и благородно! Тёплые комнаты, слуги, огромные ванны на вычурных ножках.

А тут… какие-то неправильные господа. И моются они в неправильных ваннах! Но спорить сейчас нет сил, поэтому я снова выхожу на улицу, покорно подчиняясь местным обычаям.

Хорошо так… могло бы быть, если бы я сейчас, домыв чёртово окно в своей настоящей жизни, вернулась в свою уютную квартиру, налила себе чашечку кофе, побаловала себя печенькой за труды на оконно-рамочном поприще.

Только вот вместо этого я стою посреди залитого солнцем двора неизвестно где, и на спине моей засохла корка грязи и характерной коричневой субстанции, о которой я сейчас даже думать не хочу.

Невдалеке я замечаю что-то вроде шатра в цветочек — лёгкая ткань, натянутая на деревянные опоры, выглядит почти празднично, будто кто-то решил устроить пикник прямо посреди этого запустения.

И что, интересно, там? Любопытство, смешанное с усталостью, тянет меня туда, и я захожу внутрь.

А там — огромная деревянная лохань, грубо сколоченная, крепкая, по краям стоят какие-то баночки, скляночки, похожие на аптечные пузырьки, только вместо этикеток на них аккуратные восковые печати.

Шампуни, видно, местные.

Мочалка даже есть — из ошмётков какого-то растения, жёсткая на вид, но, наверное, отлично оттирает грязь.

Пока я всё это с интересом осматриваю, за моей спиной полог шатра распахивается, и входит Марта с полными вёдрами горячей воды. Пар поднимается над вёдрами, и от этого простого, почти волшебного тепла становится чуть легче.

Я присаживаюсь на стул, пока Марта снова и снова уходит и возвращается, таская и таская воду. Вёдра тяжёлые, я вижу, как напрягаются её плечи, как она старается не показывать, насколько устала. И мне её даже жаль становится — это ведь какой труд. Снова и снова подниматься по ступеням, нести эту тяжесть, не жалуясь, не ропща.

— Вот, госпожа Катрин, лохань готова, — Марта обтирает пот со лба, и я вижу, что она действительно выложилась, чтобы устроить мне эту маленькую роскошь.

— Спасибо, Марта, — говорю я искренне, потому что понимаю, что без неё я бы сейчас стояла посреди двора и просто скребла себя краем подола.

— Вам помочь, госпожа? — спрашивает она, чуть склонив голову, и в её голосе нет ни намёка на осуждение, только забота.

— Нет, спасибо, я справлюсь сама, — отвечаю я, потому что сейчас мне хочется хотя бы пять минут побыть наедине с собой, без чужих глаз и чужих ожиданий.

Марта, покачав головой, выходит из шатра, плотно прикрыв за собой полог, а я же, наконец, как можно быстрее стягиваю с себя грязное платье, корсет, кучу нижних юбок — кажется, конца и края этой одежде нет.

Как женщины вообще могли во всём этом ходить, дышать, двигаться, не теряя сознания от тяжести и тесноты?

Наконец, стянув с себя грязные чулки, я погружаюсь в горячую воду, опускаюсь ниже, чтобы намочить волосы, и принимаюсь за мытьё.

Баночки и скляночки по краям лохани не внушают доверия. Кто знает, что там намешано, какие травы и порошки, способные превратить волосы в паклю или кожу в наждачную бумагу. Но тут я замечаю кусок вроде как привычного мне мыла — простого, без затей, но такого желанного. Берусь за него, и, о чудо, оно мылится так хорошо, что вокруг меня мгновенно образуется целое облако ароматных воздушных пузырьков.

Ну просто пенная голая вечеринка!

Выдуваю мыльные пузыри, запускаю их в воздух, и они, лёгкие и переливчатые, взмывают вверх, на секунду превращая этот странный шатёр в какое-то волшебное место.

Я даже не сразу замечаю, что на моей личной, сильно пенной и крайне голой вечеринке появился кто-то ещё. А точнее — уже знакомый мне несчастный страдалец, который, кажется, ошибся местом своего назначения и вошёл не в тот шатёр.

— Ты зачем сюда пришёл? — мой голос уж никак не выражает дружелюбия, скорее, в нём слышится угроза, готовая вырваться наружу.

— Просто подумал, что ты ушла и снова обо мне забудешь. А перебинтовать-то меня надо, — он показывает мне на свою голову, и мне хочется скривиться от досады. Вот он, момент, когда даже горячая вода и пена не спасают от реальности.

— Не видишь, я занята? Иди к Марте, пусть она тебя перебинтует, — отрезаю я, надеясь, что он поймёт намёк и исчезнет так же внезапно, как появился.

— Ты ведь не просто бинтуешь, Катрин. Ты ведь ещё и руками лечишь, ведьма! А Марта — простой человек, и так не может. А меня, знаешь ли, головные боли мучают. Ты уже третий день избегаешь этой своей обязанности, — в его голосе столько обиды, что на секунду мне даже становится неловко, но я быстро гоню это чувство прочь.

Вид у него такой возмущённый, словно я ему не только в этом постоянно отказываю, но и платежи по супружескому долгу всё время просрочиваю. От этого сравнения меня почти разбирает смех, но я сдерживаюсь — сейчас не время для веселья.

— Ладно уж! Где полотенце? — вздыхаю я, сдаваясь, потому что понимаю, что если не сделаю это сейчас, он будет ходить за мной по пятам и ныть до тех пор, пока я не взорвусь.

— Вот, держи, — этот нахал подаёт мне огромный кусок белой тряпки, похожей на простыню, и смотрит на меня немигающим и предвкушающим взглядом, будто надеется увидеть что-то, что ему не положено.

Вот он, значит, чего захотел! Зрелищ ему подавай!

— Отвернись! — шиплю я на него, чувствуя, как во мне просыпается что-то дикое, первобытное, готовое защищать свою уязвимость любой ценой. — А то я тебя в жабу превращу!

И плевать мне, как это выглядит, и на то, что он муж этого тела, тоже. Сейчас он просто назойливый тип, который нарушает мои границы.

Я уж думала, что он начнёт спорить, качать права, доказывать, что имеет право видеть меня в любом состоянии. Но муженёк даже выскакивает из шатра, пожелав мне удачно домыться, будто и правда поверил в мою угрозу.

Вот как надо запугать мужа, чтобы он был таким покладистым?

Неужели хозяйка этого тела действительно была столь сильной ведьмой, что одного её недовольного взгляда хватало, чтобы все вокруг ходили по струнке?

Или это просто я кажусь ему сейчас настолько непредсказуемой, что проще послушаться, чем спорить?

В любом случае, я пользуюсь этой короткой передышкой, смываю пену и пытаюсь собраться с мыслями — потому что впереди ещё столько всего, что даже страшно подумать.

Как только я убеждаюсь, что в шатёр больше никто не ворвётся — ни упертый муж Катрин, ни кто-либо ещё, — с сожалением поднимаюсь из душистой воды.

Тёплая влага стекает по коже, а воздух тут же касается её прохладными потоками, заставляя слегка вздрогнуть. Пена оседает, и вместе с ней будто уходит та короткая иллюзия беззаботности, которую дарили мыльные пузыри и горячая вода.

Заматываюсь в поданную мне муженьком ткань — огромный кусок белой материи, тяжёлый от влаги и пахнущий сушёной лавандой и дымом очага.

И что мне теперь отсюда в этой простыне дефилировать?

Мысль звучит почти комично, но веселья в ней ни капли. Я оглядываюсь по сторонам, будто надеясь найти где-нибудь за кадкой с каким-нибудь растением приличный халат или хотя бы какое-то платье служанки. Но нет — только лохань, баночки, склянки да этот нелепый кусок ткани. Чувствую себя одновременно уязвимой и до смешного нелепой.

Можно подумать я не хозяйка целого особняка, пусть и полуразваленного, а героиня какой-то абсурдной театральной постановки, где забыли выдать нормальный костюм.

В этот момент в шатёр входит Марта с ворохом одежды — аккуратно сложенной, но явно не новой. Ткань местами выцвела, кружева слегка потемнели от времени, но всё чистое, выглаженное, пахнущее свежим воздухом и сушкой на солнце. В её движениях нет суеты, только спокойная уверенность человека, который знает своё дело и не собирается никого смущать лишними взглядами.

— Вот, госпожа Катрин, я принесла для вас одежду, — говорит она тихо, словно заранее понимает, как мне сейчас нужна эта простая помощь.

От облегчения мне просто хочется расцеловать эту женщину. Честное слово.

Вместо этого я лишь выдыхаю, будто из груди выходит весь накопившийся за день тяжёлый воздух, и улыбаюсь так искренне, как, наверное, не улыбалась с самого момента, как очнулась в этом теле.

— Спасибо, Марта, — голос звучит чуть хрипловато, будто я слишком долго держала всё напряжение в себе. — Помоги мне, пожалуйста, одеться. Если я сейчас попытаюсь сама во всём этом разобраться, то, боюсь, запутаюсь в юбках и рухну прямо тут.

Марта кивает, не задавая лишних вопросов, и подходит ближе. В её глазах нет ни любопытства, ни злорадства — только готовность помочь.

— Сейчас, сейчас, госпожа, — тихо бормочет она, расправляя слои ткани. — Сначала вот эту нижнюю рубашку, она мягкая, не будет царапаться. А потом корсет… но не будем его сильно затягивать, ладно? Вы и так сегодня набегались.

Я киваю, позволяя ей делать свою работу. Марта ловко накидывает на меня тонкую льняную рубашку, ткань приятно скользит по коже, впитывая остатки влаги. Потом она берёт корсет — удивительно не жёсткий, как я наивно ожидала, а простой, домашний, с широкими лентами.

— Не люблю я эти корсеты, — бормочет Марта почти про себя, аккуратно укладывая его поверх рубашки. — Но без него никак! Госпожа должна выглядеть достойно, даже если весь дом разваливается по кирпичику.

Она завязывает ленты, но действительно не тянет их до хруста рёбер, и я мысленно благодарю её за эту маленькую заботу. Дальше идут нижние юбки — их несколько, и каждая добавляет объёма, будто меня укутывают в облако.

Марта поправляет складки, разглаживает неровности, и в ее движениях столько удивительной заботы, что на секунду мне становится тепло не только от воды, а от самого факта, что здесь есть кто-то, кто просто делает своё дело, не требуя взамен ни объяснений, ни благодарностей.

Наконец, она накидывает верхнее платье — тёмно-зелёное, с неброской вышивкой по лифу и рукавам. Ткань не шёлковая, не роскошная, но добротная, плотная, созданная для того, чтобы выдерживать и ветер, и дождь, и долгие дни, когда нужно просто держаться и делать своё дело.

Марта застёгивает крючки, поправляет воротничок, отступает на шаг и смотрит на меня, чуть склонив голову.

— Ну вот, теперь вы настоящая красавица, — говорит она с лёгкой улыбкой, в которой нет лести, только искреннее удовлетворение от хорошо сделанной работы.

Я невольно провожу ладонью по ткани, чувствуя, как она ложится по фигуре, не сковывая, но и не позволяя забыть о местных приличиях.

Выхожу из шатра и возвращаюсь в развалины особняка. Солнце уже не такое яркое, как было до этого, его лучи стали мягче, будто сами стараются не тревожить эту полуразрушенную красоту. Тени легли по углам, подчёркивая трещины в стенах и провалы окон, и от этого дом кажется не столько зловещим, сколько усталым — будто он долго боролся с непогодой и временем, а теперь просто ждёт, хватит ли у кого-нибудь сил ему помочь.

Если мне придётся тут жить, с этим нужно будет что-то делать. Не сегодня, не завтра, но обязательно. Иначе эти стены рано или поздно возьмут верх над всеми нашими стараниями.

Муженёк обнаруживается там же, где и до этого, — в покосившемся кресле, которое выглядит так, будто его собрали из обломков трёх других кресел. Возле него лежат уже приготовленные чистые бинты, аккуратно свёрнутые в тугие рулончики, а на его коленях тихо посапывает, свернувшись клубочком, его любимица — собака сутулая.

Мордочка у неё умиротворённая, уши подрагивают во сне, и от этой картины вдруг становится чуть спокойнее на душе. Надо будет хоть ей кличку дать, что ли…

«Сутулая» звучит обидно, а она, кажется, вполне заслуживает чего-то более достойного. Может, Грета?

— О, наконец-то! Я уж думал, ты вновь проигнорируешь меня, — тянет он с наигранным драматизмом, но потом осекается, будто внезапно вспоминает моё обещание превратить его в жабу.

В его глазах мелькает что-то похожее на уважение — или, по крайней мере, на осторожность.

— Как видишь, я здесь. Приступим? — говорю спокойно, стараясь не выдать, что внутри меня всё ещё бурлит смесь раздражения и неловкости.

Захожу ему за спину и начинаю осторожно разматывать бинты, которые, кажется, уже присохли к его макушке. Ткань прилипла к коже, и приходится действовать медленно, чтобы не причинить лишней боли.

Он морщится, но не дёргается, будто старается показать, что терпит ради чего-то большего, чем просто перевязка. Кое-как удаётся снять старые бинты, и передо мной открывается не такая уж страшная картина. Пара шишек, небольшое рассечение, уже начавшее затягиваться.

Да, он скорее придуривается, чем реально страдает от всего этого.

— Ну что там? — спрашивает он, словно хочет продолжить свою фразу словами «я буду жить?», но сдерживается, не желая выглядеть слишком уязвимым.

— Ничего страшного. Сейчас всё будет, — отвечаю уверенно, хотя сама не до конца понимаю, что именно собираюсь делать.

Уже хочу просто промыть ему ранку и перебинтовать вновь, но в тот момент, когда мои пальцы едва касаются его кожи, из них вдруг вырываются лучи голубоватого свечения — неяркие, но отчётливо заметные, будто внутри меня вспыхивает крошечный фонарь.

Мой пациент тут же хватается за голову и вздрагивает, будто по нему пробежал электрический разряд.

— Ай-ай! Что ты делаешь?! — кричит он. Я слышу в его голосе столько искреннего испуга, что я сама замираю, не понимая, что только что произошло.

Знала бы я сама, что это было… Магия Катрин, видимо, живёт во мне не по моему желанию и не по моим правилам. Она просыпается сама, когда ей вздумается, и я никак не могу её контролировать.

— Всё-всё, потерпи! Моё лечение почти закончилось! — поспешно шепчу, стараясь звучать спокойнее, чем чувствую себя на самом деле.

Стараюсь больше не касаться его кожи, чтобы не спровоцировать новую вспышку, и аккуратно промываю ранку.

Потом я ловко, почти не задумываясь, бинтую его голову, укладывая ткань ровно, без складок.

— Фух… Кажется, готово, — выдыхаю я, отступая на полшага и оглядывая свою работу. Выглядит аккуратно, не идеально, но достаточно, чтобы рана была защищена.

— Спасибо, дорогая. Мне стало легче, — говорит он тихо, и эти слова для меня — прямо как ушат холодной воды.

«Спасибо» и «дорогая»… Это так неожиданно и приятно после всех его обзываний меня ведьмой, что на секунду я даже теряюсь, не зная, как на это реагировать.

Ну вот, муженька подлатала.

Теперь нужно приниматься за ремонт этой развалины. Не знаю, с чего начать — с крыши, с окон, с пола, который местами уже прогибается под ногами. Но главное это то, что у меня есть цель.

— Дорогой мой муж, у нас деньги есть? — задаю этот неожиданный вопрос, пока моя страдающая от небольшого пореза на голове вторая половинка пытается намотать на вилку спагетти.

В комнате висит тяжёлый запах подгоревшего масла и чего-то кислого — видимо, опять Марта переборщила с уксусом в соусе. Свет из проёма, где когда-то было окно, ложится косыми полосами на стол, выхватывая из полумрака крошки, скрученные витки пасты и усталое лицо мужа, на котором сейчас застыло выражение почти обиженного недоумения.

Муженёк аж вилку роняет от неожиданности — она звякает о край тарелки, и этот резкий звук будто подчёркивает всю нелепость моего вопроса.

На секунду даже кажется, что в доме стало тише, будто даже ветер, вечно свистящий сквозь щели, притих, чтобы послушать, что сейчас будет.

— У меня денег нет! — хрипит он, выпучив глаза так, будто я не про монеты спросила, а предложила ему прямо сейчас прыгнуть с крыши этой холупы, именуемой по недоразумению, усадьбой.

— Ты ведьма, всё до последнего медяка себе прикарманила, когда мы сюда перебрались, да ещё и заявила, что ни одной монеты на эту развалюху тратить не хочешь!

Он вновь берётся за вилку, словно его всё происходящее вообще мало касается, будто мы не в полуразрушенном поместье, а в уютном трактире на главной улице столицы.

Ну, подумаешь, ветер свищет через отсутствующие окна — зато не жарко. А что и зимой нам тут не жарко будет — так это дело десятое!

Он подцепляет спагетти, накручивает их, не глядя, и отправляет в рот, будто этим простым, привычным движением хочет вернуть себе ощущение нормальной жизни, которой у нас уже давно нет.

— Ясненько… Денег нет, но мы будем держаться, — выдаю сквозь стиснутые зубы, чтобы голос не дрогнул и не выдал, как сильно меня трясёт от бессилия. Принимаюсь ковыряться в своей тарелке, делая вид, что просто выбираю самый удачный виток пасты, а не пытаюсь отсрочить момент, когда придётся снова думать, как нам выживать.

Марта варит неплохие спагетти — это правда: тесто плотное, упругое, соус хоть и кисловат, но с пряными травами, которые она добавляет щедрой рукой. Однако аппетита совсем нет.

Нужно искать деньги и начинать как-то преобразовывать это место в приличный вид, иначе я скоро начну выть на луну через проём в стене, и тогда даже муж поймёт, что дело совсем плохо.

— Я пойду, приятного аппетита, — говорю ровно, поднимаюсь из-за стола и выхожу из полуразваленной столовой, оставляя там своего муженька-недотёпу, который потихоньку кормит свою любимую сутулую собаку, сидящую под столом.

Псина смотрит на него преданно, будто каждое крошево — это величайший дар, а муж делает это украдкой, будто боится, что кто-то его осудит.

Видно, настоящая госпожа Катрин такую кормёжку домашнего питомца запрещала. У неё в доме всё было по правилам, по расписанию, по этикету, а теперь тут царит эта неловкая, стыдливая свобода, когда можно делать то, что хочется, но всё равно чувствуешь себя виноватым.

Поднимаюсь на второй этаж, молясь всем местным божествам, чтобы лестница подо мной не провалилась, иначе на одного обитателя в обмотках тут станет больше. Ступени скрипят и прогибаются под каждым шагом, перила шатаются, будто вот-вот решат сбежать от этой развалины самостоятельно.

Я цепляюсь за них, чувствуя, что дерево под пальцами шероховатое, местами облупившееся, с занозами, которые так и норовят впиться в кожу.

Каждый шаг — это маленькая победа над домом, который явно не хочет, чтобы в нём жили. Но я добираюсь до отведённой мне комнаты благополучно, плюхаюсь на постель и тут же вздыхаю, потому что даже матрас встречает меня облачком пыли, которое медленно оседает в косых лучах света.

Нужно найти деньги. Они точно должны быть в этой комнате. Наверняка Катрин их куда-то припрятала. Своё сокровище, блин.

Я оглядываюсь, будто монеты могут сами выскочить из щели в полу и позвенеть, привлекая внимание. Но тишина, только где-то в углу шуршит мышь, напоминая, что я тут не одна. Начинаю методично обыскивать комнату. Выдвигаю ящики, переворачиваю шкатулки, трясу подушки, заглядываю под кровать, шарю по полкам.

Пух и перья летят во все стороны, кружатся в воздухе, оседают на волосах, на одежде, на полу, превращая комнату в поле битвы с невидимым врагом.

Но ничего похожего на деньги нет и в помине. Ни мешочка, ни свёртка, ни даже одинокой монеты, забытой в складке ткани.

Проклятье! Да за что мне это?! Хочется рвать и метать, но, кажется, уже нечего: я и так разнесла практически всю комнату, и теперь она выглядит так, будто по ней пронёсся ураган, а я — единственная, кто выжил после него.

Сажусь на край кровати, опускаю голову и на секунду позволяю себе просто выдохнуть, чтобы не закричать от досады. Потом снова поднимаю взгляд, обвожу глазами комнату, будто она может дать мне подсказку, и вдруг в голове щёлкает мысль, простая и в то же время такая очевидная, что даже стыдно, что не подумала раньше.

Может, деньги вовсе и не здесь?

Что интересно делала сама Катрин на скотном дворе? Ну уж точно не гусей со свиньями кормить ходила.

Я очнулась посередине скотного двора — значит, сама хозяйка этого тела могла, например, откуда-то упасть. С крыши высокого сарая. Запрятала там денежки и, не удержавшись, свалилась.

Ну а чем не идея? Может, она сначала ценные монетки в комнате прятала, а потом узнала, что муженёк их как бы ненароком ищет каждый раз, когда её нет поблизости. Вот и понесла перепрятывать непосильным трудом нажитые денежки в такое место, где он и искать не станет. Эту версию стоит проверить немедленно!

Спускаюсь вниз, выхожу через заднюю дверь, и сразу меня накрывает совсем другой мир — мир запахов, звуков и движения. Скотный двор живёт своей жизнью, будто ему нет никакого дела до наших бед. Свиньи хрюкают, толкаются у корыта, отбрасывают друг друга, чтобы занять место поближе к еде, и их влажные пятачки блестят на солнце.

Гуси вытягивают шеи, шипят, делают резкие выпады в сторону всего, что движется, и кажется, что они готовы объявить войну любому, кто посмеет нарушить их гусиный порядок.

Куры бегают туда-сюда, поднимают пыль, клюют что-то невидимое, а козы смотрят на меня с таким спокойным любопытством, будто знают все мои секреты и просто ждут, когда я сама всё расскажу.

И тут я замечаю барана — крупного, с тяжёлыми изогнутыми рогами, который смотрит на меня не мигая, будто оценивает, насколько я подходящая цель для демонстрации своей силы. Он делает шаг вперёд, потом ещё один, и я понимаю, что сейчас он решит, что я вторглась на его территорию, и пойдёт в атаку.

Сердце подпрыгивает, выполняя в груди двойное сальто, я делаю инстинктивный шаг назад, но баран не собирается давать мне время на раздумья. Он трясёт головой, будто разгоняет кровь, и устремляется вперёд.

— Твою баранью мать! Я из тебя шашлык сделаю! — грожусь я, показывая ему кулак, но кажется он мои угрозы на рогах вертел.

Я едва успеваю увернуться — проскальзываю в сторону, чувствуя, как воздух рядом со мной дрожит от его рывка, а земля под ногами вздрагивает от тяжёлых копыт.

В панике вбегаю в здание сеновала — дверь хлопает за моей спиной, отрезая меня от двора, и на мгновение становится тише, только слышно, как где-то наверху шуршат мыши и тихо сыплется пыль. Пахнет сухим сеном, пылью и чем-то травяным, горьковатым, будто лето здесь законсервировали в каждом стебельке.

Поднимаюсь по деревянной лестнице, ступени которой скрипят под каждым шагом, и каждый скрип отзывается где-то внутри, напоминая, что я здесь чужая, что это место не создано для спасения, но сейчас мне нужно именно спасение — спасение от барана и от безденежья.

Наверху сено лежит рыхлыми, неровными пластами, будто кто-то уже рылся здесь, но бросил на полпути. Я начинаю разгребать сено, погружая руки в сухую, колючую массу, чувствуя, как травинки цепляются за кожу, как пыль оседает на лице, лезет в нос, заставляет чихать.

Двигаюсь вперёд, метр за метром, надеясь на чудо, и с каждой минутой надежда тает, а досада растёт. Уже чертыхаюсь с досады, шепчу ругательства, которые не стала бы произносить при муже, и тут пальцы натыкаются на что-то твёрдое, угловатое, явно не похожее на сено.

Сердце замирает, а потом начинает колотиться так, что кажется, его слышно даже на скотном дворе.

Тяну находку из сена, стряхиваю травинки, и передо мной оказывается небольшая шкатулка — деревянная, с потускневшей резьбой и медными уголками, которые когда-то, наверное, блестели.

Руки дрожат, когда я открываю крышку, и в следующую секунду хочется смеяться и плакать одновременно. Внутри лежат монеты — серебряные и золотые, уложенные аккуратными стопками, будто Катрин хотела не просто спрятать их, а сохранить для чего-то важного.

— Е-е-е-есть!

Наконец-то я счастлива. Есть деньги на ремонт разваленного поместья, на новые окна, на нормальную мебель, на всё то, что превратит эту развалюху в дом, где можно жить, а не просто выживать.

Я сжимаю шкатулку в руках, чувствую её вес и понимаю, что впервые за долгое время у меня есть не просто план, а реальные средства для его осуществления.

И пусть впереди ещё много работы, пусть муж будет ворчать, а дом — сопротивляться каждому гвоздю, сейчас у меня есть то, с чего можно начать.

— Госпожа Катрин, как вы оцениваете этот цвет для гостиной? — мужчина в огромном парике, который сидит так, будто его приклеили к голове, протягивает мне небольшой образец ткани — плотный бархат глубокого сине-фиолетового оттенка, почти чернильного, с лёгким переливом, когда на него падает свет.

— Положительно, — напускаю на себя важный вид и даже пытаюсь представить себе этот цвет на стенах, будто он уже там: как холодный сумрак ложится на лепнину, подчёркивает резные рамы, делает комнату похожей на уютную пещеру, где хочется сидеть с чашкой горячего чая и не замечать, как за окнами бушует ветер.

В голове тут же мелькает картина, как будут здесь смотреться тяжёлые портьеры в тон, кресла с обивкой чуть светлее, чтобы не было слишком мрачно, и пара ярких подушек, которые разбавят строгость.

— Да, этот оттенок будет смотреться благородно.

— Учитываю, — выдаёт господин Френнинг и, послюнявив карандаш — от этого простого, почти комичного жеста у меня внутри все сжимается от едва удерживаемого смеха. Но я благородно молчу, чтобы не обидеть специалиста, — делает у себя какие-то пометки в потрёпанном блокноте, страницы которого уже потемнели от времени и прикосновений. Буквы у него выходят витиеватые, будто каждая — это отдельный маленький шедевр, и я невольно задумываюсь, сколько домов он так оформил, сколько раз вот так старательно записывал чьи-то мечты.

— Давайте перейдём в столовую, — киваю я, стараясь говорить уверенно, будто точно знаю, чего хочу, хотя на самом деле просто чувствую, что стоять на одном месте нельзя: если я остановлюсь, то начну замечать, как скрипит половица под ногой, как из щели в стене тянет сыростью, как сам воздух здесь будто тяжелее, чем в других местах.

Мужчина покорно соглашается, ведь желание заказчика во всех мирах — закон, даже если этот заказчик — я, бывшая сварливая хозяйка, а теперь вдруг решившая, что может всё исправить.

Мы обходим весь дом от самого низа и до самой крыши, и с каждым шагом я всё отчётливее вижу, насколько он запущен.

В подвале пахнет плесенью и старыми яблоками, которые кто-то когда-то забыл в углу, и этот запах въедается в одежду, в волосы, будто хочет напомнить, что дом не сдастся без боя.

На втором этаже половицы прогибаются под ногами, и господин Френнинг каждый раз вздрагивает, будто ожидает, что сейчас провалится вниз. А когда я почти силком тащу его по полуразваленным ступеням на чердак, чтобы показать крышу, черепица с которой вот уже неделю как медленно сползает и падает на двор огромными кусками, он бледнеет так, что даже пудра на его лице кажется не благородной белизной, а болезненной бледностью.

Можно подумать, что этот чёртов дом начал линять, сбрасывая с себя старые чешуйки, и никак не может остановиться!

— Вот, посмотрите туда, господин Френнинг, — показываю я ему провалы в крыше и на те места, черепица с которых уже окончательно слезла, обнажив потемневшие балки, покрытые паутиной и пылью, будто кто-то нарочно укутал их в старые воспоминания.

— Как вы это оцените? Нашу крышу ещё можно спасти, или она уже окончательно поехала?

— Я думаю… госпожа Катрин, — он даже обтирает пот платком, и в этом жесте столько отчаяния, что мне на секунду становится его жаль. Он явно привык к уютным гостиным и аккуратным спальням, а не к этим руинам, где каждый гвоздь будто смеётся над человеческой волей. — Что ваша крыша действительно окончательно поехала! Сюда даже подниматься опасно! Идёмте отсюда скорее!

Мы спускаемся вниз, и господин Френнинг делает последние пометки в своих записях дрожащими руками.

Вот как его моя крыша поехавшая напугала!

А мне-то как от неё страшно, если честно! Того и гляди нам всем на голову свалится.

Муженька-то мне не очень жаль — симулянт проклятый, который уже неделю ходит с перебинтованной головой и делает вид, что каждое движение причиняет ему невыносимую боль. А вот себя родимую, Марту и даже сутулую собаку, которую я именую теперь Берти, очень даже жаль. У этой собаки такой доверчивый взгляд, будто она верит, что всё обязательно будет хорошо, даже если весь дом рухнет.

— Я подготовлю проект реконструкции и приеду к вам на утверждение на следующей неделе, госпожа Катрин, — господин Френнинг откланивается, слегка наклоняясь, и в этом поклоне столько облегчения, что я понимаю: этот парень рад, что выбрался из нашего дома живым.

Я передаю ему небольшой мешочек монет за его труды — тяжёлый, приятно звякающий, и он принимает его с таким видом, будто это не плата за работу, а спасение от чего-то худшего.

— Всего доброго, господин Френнинг, — говорю я спокойно, хотя внутри всё ещё гудит от напряжения, будто я только что удержала на плечах целую крышу, пусть и мысленно.

— Кто это был? — мой перебинтованный муженёк тут же появляется перед моим взором, словно ждал за углом, пока за господином Френнингом закроется скрипучая дверь.

В его глазах мелькает что-то похожее на любопытство, смешанное с подозрением, будто он пытается понять, что за игру я затеяла.

— Тот, кто может сделать из этого го… конфетку, — я мило улыбаюсь, стараясь вложить в улыбку всю ту уверенность, которой на самом деле у меня не так уж много.

Но мой муж становится только мрачнее, будто моя улыбка — это не признак надежды, а признак беды.

— Что с тобой произошло, Катрин? Я тебя не узнаю! Неделю назад ты была обычной сварливой ведьмой, но после случая на скотном дворе тебя словно подменили. Денежки решила на поместье тратить. Меня обормотом реже раза в четыре называешь… Может, тебе тоже стоит голову перебинтовать? — в его словах столько привычной язвительности, что на секунду мне хочется сорваться и ответить ему тем же, вернуть всё на свои места, чтобы снова быть той сварливой хозяйкой, которую он знает.

— Ага… Ещё чего! Тебе бы уже тоже, Руперт, не мешало бинты снять и прекратить придуриваться! — отрезаю я, и голос мой звучит твёрже, чем я ожидала. — Как было уже не будет. Может, пора это наконец понять? Или ты до конца своих дней болезного корчить из себя будешь? Да и не такая я ведьма… как раньше. Может, я исправилась? Тебе это в голову твою замотанную не приходило?

Он смотрит на меня поражённо, словно видит в первый раз, будто за этой привычной оболочкой вдруг проступило что-то новое, незнакомое, и он не знает, как к этому относиться.

Верит или нет… фиг его знает. В его взгляде мелькает сомнение, смешанное с чем-то похожим на уважение, но он тут же прячет это, отводит глаза, будто боится, что я замечу.

— Если ты действительно выполнишь всё то, что вроде как задумала, тогда я и поверю, что ты действительно изменилась, — произносит он тихо, почти себе под нос, и уходит в соседний зал, чтобы продолжать давить там кресло своей пятой точкой, как делал это последние дни.

Я уже хочу с досады топнуть ногой, хоть и опасаюсь, что от этого снова в доме что-нибудь отвалится — может, люстра, может, кусок лепнины, а может, и целая стена.

Но в этот момент возле своих ног я слышу пронзительный тихий скулёж, такой жалобный и в то же время доверчивый, что злость тут же тает.

— Берти, моя ты хорошая, — треплю я за ухом нашу собаку, сутулую, с немного грустными глазами и вечно опущенным хвостом, который, впрочем, сейчас слегка подрагивает, выдавая радость. — Кажется, ты первая поняла, что я теперь не та Катрин, что была тут раньше. Вот только мой муженёк этого понять никак не хочет.

Мы выходим на залитый солнцем двор, и я швыряю довольной собаке палку — простую, чуть потемневшую от дождя, но для Берти она словно сокровище.

Та с заливистым лаем бежит за ней, подпрыгивает, хватает зубами и приносит обратно, будто хочет сказать: «Смотри, я могу быть полезной, я могу делать что-то хорошее».

Я смеюсь, и этот смех звучит непривычно громко среди старых стен, будто сам дом удивлён, что здесь снова могут звучать такие звуки.

В проёме окна я замечаю фигуру своего мужа — он стоит там, наполовину скрытый тенью, и смотрит на нас. На секунду наши взгляды встречаются, и в его глазах мелькает что-то, что я не успеваю разобрать. Что-то похожее на удивление, тревогу или, может быть, надежду.

Но он быстро скрывается внутри, будто испугался, что я увижу слишком много.

Что ж… пусть подглядывает!

Может, так он поймёт, что я не его жена — не та Катрин, которую он знал.

Вот только если поймёт, то что будет делать? Вот в чём вопрос.

И от этой тревожной мысли у меня внутри всё сжимается, потому что я и сама не знаю ответа.

— Хозяйка, куда диваны заносить? — парочка нанятых рабочих улыбается мне во весь рот, когда я прохожу мимо них, деловито подбоченившись и стараясь держаться так, будто точно знаю, что делаю, хотя в душе у меня бурлит целая буря сомнений.

А вдруг я опять что-нибудь перепутаю, укажу не туда, и потом придётся всё перетаскивать? Но виду я не подаю — статус хозяйки полуразваленной усадьбы обязывает.

— В гостиную несите. Да аккуратнее там! Мне эти диваны в двенадцать золотых обошлись! — голос мой звучит убедительно, даже чуть резковато, и я сама удивляюсь, как быстро научилась так говорить.

Ещё пару недель назад я бы переживала, извинялась, просила не шуметь и не царапать пол, а теперь в каждом моем слове власть и ответственность.

И не потому, что я вдруг стала такой важной, а потому, что слишком много денег и сил ушло на эти проклятые диваны, и мысль о том, что их могут повредить, заставляет меня внутренне сжиматься от ужаса.

— Будет сделано! — рабочие резво берутся за дело, подхватывают тяжёлые диваны с такой лёгкостью, будто те из папье-маше, а не из дуба с обивкой, и вот уже через несколько минут скрываются в проёме дверей, ведущих в усадьбу.

Новеньких дверей, стоит заметить, — не тех скрипучих и облупленных, что были здесь раньше, будто стыдясь самого вида дома и стараясь поскорее захлопнуться, чтобы никого не впускать.

Эти новые двери пахнут свежей древесиной и лаком, они тяжёлые, солидные, и каждый раз, когда они закрываются с глухим, уверенным стуком, мне кажется, что дом вздыхает с облегчением: наконец-то его перестали стыдиться.

Я останавливаюсь, отхожу на несколько шагов назад, чтобы увидеть усадьбу целиком, и смотрю на дом, будто вижу его впервые.

Крыша новая, со свежей черепицей, уложенной ровно, без щелей, через которые раньше лился дождь прямо на лестницу. Стены местами с новой кладкой, где старый камень заменили на такой же по цвету, но без трещин и сколов.

Всё покрашено, отштукатурено, и даже неровности, которые раньше бросались в глаза, теперь сглажены, прикрыты слоем краски, словно дом надел праздничный наряд.

Даже на окнах виднеются горшки с цветами — простыми, но яркими, с пышными зелёными листьями и мелкими розовыми соцветиями, которые кивают головками на ветру, будто здороваются со мной.

Красота. И от этой красоты у меня на секунду перехватывает дыхание, потому что она — результат моего упрямства, моих споров с мастерами, моих бессонных ночей, когда я сидела над сметами и пыталась понять, на чём можно сэкономить, а на чём ни в коем случае нельзя.

— Ох, госпожа Катрин, я даже и не мечтала, что доживу до того момента, как всё здесь станет таким ухоженным, — Марта приближается ко мне с двумя огромными вёдрами горячей воды, пар поднимается от них тонкими струйками, завивается в воздухе и тут же тает.

Видно, хочет набрать лохань в палатке на улице для мытья.

Мой муженёк её об этом попросил?

От одной мысли об этом у меня внутри всё поджимается от раздражения. Опять он устраивает себе удобства, не дожидаясь, пока в доме всё будет готово по-человечески.

— Куда вёдра тащишь-то, Марта? — спрашиваю я, и в голосе моём звучит не столько приказ, сколько усталость от бесконечных бытовых сражений, в которых я чувствую себя полководцем, ведущим армию против хаоса.

— Так ведь господин повелел набрать лохань для помывки. Ваша ванная комната, сказал, в доме ещё не готова, — Марта говорит это тихо, почти шёпотом, будто сама понимает, что новость не из приятных, и боится меня расстроить.

Она кажется даже немного растерянной от моего странного вопроса, будто боится, что я сейчас начну ругать её за то, что она вообще посмела выполнять распоряжения мужа. Но я лишь с усмешкой киваю головой в знак согласия, потому что ругаться на Марту — всё равно что ругать кошку за то, что она ловит мышей. Она просто делает свою работу.

— Да, Марта, не готова ещё, — вздыхаю я, и этот вздох выходит долгим, тяжёлым, будто из меня разом выходит весь воздух. — Рабочие, заразы такие, в ней уже две недели возятся, и кафель ровно положить не могут. То тут у них вровень, а с другой стороны выпирает. То, блин, наоборот.

А мне-то так хочется уже водных процедур не под открытым небом… Аж сил нет. Да ещё и ванну такую большую прикупила — чугунную, тяжёлую, с изогнутыми ножками, будто она создана для того, чтобы в ней нежиться часами, а не для того, чтобы пылиться в сарае.

Я каждый день представляю, как войду в светлую, тёплую комнату, где пахнет свежей штукатуркой и лавандой, как опущу ноги в горячую воду и на минуту забуду обо всех проблемах. А вместо этого приходится мыться в палатке, где любой ветер может откинуть полог и выставить тебя напоказ всему двору.

— Ладно, неси, — говорю я, и моё ленивое позволение звучит как капитуляция перед неизбежным.

Марта с облегчённой улыбкой исчезает за углом, а я же продолжаю руководить ремонтными работами, потому что если за ними не следить, то того и гляди сделают что-нибудь тяп-ляп, а потом придётся переделывать, тратя ещё больше денег и нервов.

Я хожу вдоль стен, заглядываю в окна, проверяю, ровно ли кладут доски, не криво ли вешают карнизы, и чувствую себя одновременно хозяйкой и надсмотрщиком, и от этого двойственного положения мне иногда хочется сесть прямо на землю и заплакать, но я не позволяю себе такой роскоши.

Через полчаса замечаю своего муженька, который воровато пробирается вдоль лежащих на земле досок, стопок и какого-то строительного мусора в направлении нашей с ним помывочной палатки.

Он старается держаться в тени, прижимается к стене, будто надеется, что его никто не заметит, и эта его неуклюжая попытка остаться незамеченным вызывает у меня не раздражение, а почти весёлое предвкушение: вот сейчас я ему испорчу его личную голую пенную вечеринку!

Утащу все запасы его бинтов и сожгу прямо в центре нашего двора — пусть все видят, что никакой он не раненый герой, а обычный симулянт, который слишком уж полюбил роль страдальца.

Все бинты, что хранились в доме, я у него уже отобрала, перерыла все ящики, сундуки и даже потайной шкафчик за портретом прадеда, куда он пытался их спрятать.

Остались только те, что на нём. Вот их-то он мне и не пожелал отдать без боя — стоял посреди спальни, перевязанным с ног до головы, будто мумия, и смотрел на меня с таким оскорблённым видом, будто я покушаюсь не на его бинты, а на самое дорогое, что у него есть.

Но сейчас он в лохани расслабится, обмотки свои скинет, и тут сразу станет ясно, что он симулянт, так как никакие шишки и порезы не заживают столько времени, сколько он ходит со своими бинтами, как с короной на голове.

Крадусь за ним следом, стараясь ступать бесшумно, хотя доски под ногами предательски поскрипывают, и замираю около тряпичной стены в цветочек, которая отделяет палатку от остального двора.

Ткань тонкая, в мелких розово-голубых цветочках, и сквозь неё пробиваются приглушённые звуки. Тихий плеск воды, довольное кряхтение, которое у Руперта всегда вырывается, когда он погружается в горячую воду, и лёгкий всплеск, будто он нарочно шевелит ногами, чтобы поднять волны.

Как только слышу этот знакомый звук, тут же вламываюсь внутрь, едва сдерживаясь, чтобы не крикнуть: «Это обыск! Всем оставаться на своих местах!» Но сдерживаюсь, потому что не то Руперт от испуга выскочит из лохани и побежит наших работников своим графским достоинством смущать, а мне потом придётся выслушивать их перешёптывания и делать вид, что ничего необычного не происходит.

— Ты что здесь делаешь? — его голос звучит резко и в нём смешались раздражение и волнение, потому что он видимо сам не знает, что сейчас от меня ожидать.

Муженёк встречает меня хмурым недовольным взглядом, в котором есть что-то от запуганного пса, который не знает, то ли я сейчас начну его ругать, то ли смеяться, то ли просто развернусь и уйду, оставив его наедине с его тайнами.

Как я и предполагала, бинты, из которых получился целый тюрбан, лежат рядом на стульчике — аккуратно сложенные, будто он гордится своей изобретательностью.

Вот ведь… симулянт!

— Пришла конфисковать твой символ страданий, Руперт, — хватаю бинты раньше, чем он успевает их перехватить, и сжимаю в руках плотную ткань, которая пахнет крахмалом и чем-то лекарственным, будто он специально капал на них какой-то настойкой, чтобы усилить эффект. — Сожгу их прилюдно в центре двора!

— Ты не посмеешь! — в его голосе столько искреннего ужаса, будто я угрожаю не его бинтам, а его самой жизни.

— А ты отбери! — вызывающе улыбаюсь, чувствуя, как внутри поднимается весёлая, почти детская злость, которая требует действий, движения, игры.

Глупо, конечно, но мы сейчас похожи на детей, не поделивших игрушку: он — на упрямого мальчишку, который ни за что не отдаст любимую вещь, а я — на дерзкую девчонку, которой важнее доказать свою правоту, чем получить саму вещь.

— Ах ты ведьма! — к моему удивлению, мой муженёк вскакивает из воды, разбрасывая брызги и пену, и… радует меня демонстрацией графского достоинства, и я бы даже сказала, аристократической выправки, с которой стекают мыльные пузыри!

Вода струится по его коже, подчёркивая рельеф мышц, и в этот момент я вдруг понимаю, что никогда не смотрела на него просто как на мужчину, а не как на мужа, не как на проблему, не как на источник бесконечных хлопот.

Да, муж-то у меня оказывается просто золото! Чего это я раньше об этом не подумала?

— Как тебе не стыдно, Руперт! — притворно стыдливо охаю я, без зазрения совести наслаждаясь шикарным видом и позволяя себе эту маленькую слабость — просто полюбоваться тем, кто рядом, без оглядки на долги, сметы и кривые кафельные плитки.

— Я думал, что эта сторона брака для тебя более не интересна, дорогая. Я ошибся? — мой муженёк с залихватской улыбкой выхватывает из моих рук бинты и… зашвыривает их куда подальше, так что они летят через всю палатку и падают в угол, за корзину с полотенцами, будто он хочет навсегда избавиться от этой маски.

— Очень сильно ошибся, Руперт. Ты даже не представляешь как! — отвечаю я, и в моих словах столько искренности, что даже мне самой становится немного не по себе. А вдруг он поймёт, что за этой бравадой прячется настоящая тоска по чему-то простому, тёплому, живому.

— В таком случае тебе тоже стоит принять ванну, дорогая, — Руперт подхватывает меня на руки, не давая времени на возражения, и бросает в лохань, залезая за мной следом. Вода вздымается волной, пена летит во все стороны, оседает на волосах, на ресницах, на коже, и я отплёвываюсь от неё, чувствуя, как смех рвётся изнутри, смешиваясь с возмущением.

— Ты что творишь? Ах ты обормот без обмоток! — кричу я, но в голосе уже нет злости, только весёлое отчаяние, потому что сопротивляться этому напору невозможно, да и не хочется.

— Только твой обормот, ведьма, только твой! — его губы накрывают мои, и я забываю все свои возмущения, все планы на день, все сметы, списки и сроки.

Мысли о ремонте усадьбы вылетают прочь, растворяются в тёплой воде, в пене, в этом неожиданном, почти забытом чувстве близости.

И на секунду мне кажется, что, может быть, у нас и правда есть шанс на лучшее — не на идеальную усадьбу с ровным кафелем, а на что-то гораздо более важное. На дом, где можно смеяться, ссориться, мириться и просто быть рядом, даже если вокруг всё ещё не достроено, не покрашено и не приведено в порядок.

— Марта, подай нам, пожалуйста, чай в садовую беседку, — прошу я, стоя у окна гостиной, откуда открывается вид на наш постепенно преображающийся двор.

За стеклом — солнечные блики на свежевымытых стёклах, тени от молодой листвы скользят по дорожкам, и даже воздух кажется чище, будто сам дом наконец-то выдохнул после долгих лет запустения.

— Будет сделано, госпожа Катрин, — отвечает Марта с широкой довольной улыбкой, выплывая из дверей кухни в чистом накрахмаленном фартуке, который хрустит при каждом движении, словно подчёркивая её гордость за порядок и уют, который она помогает создавать.

В её походке сквозит лёгкая торжественность, словно нести поднос с чаем это не просто обычное поручение, а важная миссия, и она намерена выполнить её безупречно.

— А свежие булочки? Господин их так любит, — добавляет служанка, и в голосе ее звучит не столько просьба, сколько тихая забота, почти материнская нежность.

Мне хочется видеть, как Руперт откусывает кусочек горячей булочки, как на его лице появляется то самое выражение полного, почти детского удовольствия, которое редко удаётся поймать среди всех его забот и планов.

— Ну конечно, Марта, и булочки тоже, — легко соглашаюсь я, чуть кивая, будто это самое естественное решение на свете. — Нужно же баловать моего мужа хоть немного, а то он совсем заработался, бедняга.

В последнее время он будто горит какой-то новой энергией, и мне хочется хоть чем-то её подпитать, пусть даже простыми мелочами. Горячим чаем, тёплой выпечкой, тихим разговором без спешки.

Мой муженёк, к слову сказать, после нашей совместной помывки совсем преобразился.

Словно теперь в него вселился кто-то другой — не прежний немного отстранённый и вечно больной Руперт, который всё чаще прятался за бинтами, будто за щитом, а человек, который снова чувствует вкус к жизни.

И это преображение было не только в глазах или улыбке — оно проявлялось в каждом его движении: в том, как он теперь смеётся чуть громче, как смотрит на меня, будто видит впервые, как берётся за любую работу, будто хочет доказать себе и всем вокруг, что он ещё многое может.

Иногда мне даже казалось, что не только я занимаю это тело, но и какая-то новая, давно спавшая часть его души наконец проснулась и теперь торопится наверстать упущенное.

Он вдруг решил заняться благоустройством скотного двора — и это было настолько неожиданно, что я сначала подумала, будто ослышалась. Но нет: он сам нанял рабочих, сам обсуждал с ними планы, сам ходил по территории, тыкал пальцем в места, где нужно переложить доски, укрепить столбы, перестроить навесы.

И что самое удивительное — даже денег у меня не попросил. Ни единого золотого.

Это было одновременно трогательно и немного пугающе. Будто он хотел доказать, что способен сам, без моей помощи, сделать что-то важное для нашего дома.

Красота! И в этом слове столько облегчения и радости, что оно прозвучало как маленькая победа.

И вот теперь каждый день он там, на скотном дворе. Руководит перестройкой сараев, возводит новый сеновал, даже укрепляет забор, чтобы ни одна курица или гусь оттуда не слиняли.

Он ходит между загонами, раздаёт указания, иногда сам берёт в руки молоток или пилу, будто хочет показать, что не боится испачкаться и устать.

В такие моменты в нём проглядывает что-то мальчишеское, почти озорное. Ему всерьез нравится чувствовать себя нужным, полезным, тем, кто всё держит под контролем.

Вчера вот попытался сам прибивать штакетник. И что можно было подумать? Конечно же, отбил себе пару пальцев — так неловко, так по-человечески, что я не смогла даже сердиться.

Он стоял, сжимая кисть, бледный от боли, но старался держаться так, будто это пустяк, будто сейчас он просто немного отвлечётся и снова возьмётся за дело.

В итоге часть бинтов ему всё же пришлось с сожалением вернуть — не потому, что они были так нужны, а потому, что без них было никак.

— Дорогая, это ненадолго, — шептал он мне, пока я с тихими вздохами отчаяния бинтовала ему пальцы, стараясь делать это как можно аккуратнее, но чувствуя себя при этом ужасно беспомощной.

Я не решалась попробовать полечить муженька своими ведьмовскими силами: мало ли что опять выйдет? Эти силы меня не слушаются — то вспыхнут не вовремя, то вовсе откажутся работать, когда больше всего нужны.

Один раз я попыталась ускорить заживление пореза на его руке, и вместо этого у него на коже на пару часов проступила странная светящаяся вязь, похожая на древние руны. С тех пор я старалась лишний раз не рисковать.

Я иду через наш благоустроенный двор в небольшой сад, до которого у нас пока не дошли руки. Здесь всё ещё чувствуется лёгкая запущенность: трава чуть выше, чем хотелось бы, кусты разрослись, будто живут своей жизнью, а не по плану садовника, и кое-где между камнями пробиваются упрямые сорняки.

Но в этой неидеальности есть своя прелесть: сад будто ждёт, когда мы наконец до него доберёмся, когда найдём время не просто навести порядок, а сделать его по-настоящему своим.

Солнце ложится на дорожки тёплыми пятнами, птицы перекликаются где-то в кронах, и воздух пахнет свежей зеленью, влажной землёй и едва уловимым ароматом цветов, которые ещё не раскрылись полностью.

— Я уж думал, ты передумала, — Руперт встречает меня в садовой беседке, почти полностью заросшей диким плющом.

Зелёные побеги оплели деревянные балки, кое-где пробрались сквозь щели, и теперь беседка выглядит как маленький зелёный домик, спрятанный от посторонних глаз.

Руперт сидит на скамье, слегка откинувшись назад, и в его позе читается настоящая неподдельная расслабленность, которую я так редко вижу в последние месяцы.

— Ну конечно, не передумала, — тут же отзываюсь я и, не раздумывая, подхожу ближе и целую мужа, чувствуя знакомый запах его кожи, смешанный теперь еще и с запахом дерева, сена и чуть заметным ароматом пота — запахом честной работы, от которой он не отворачивается. Этот запах почему-то делает его ещё ближе, ещё роднее.

— А где Берти? Я её с самого утра не видела, — спрашиваю я, оглядываясь по сторонам, будто собака могла спрятаться в тени плюща или за кустом, и мне вдруг очень хочется её увидеть — её виляющий хвост, её весёлые глаза, её неуклюжую, но такую искреннюю радость от каждого дня.

— Наша собака гоняет на скотном дворе кур. У неё это, правда, плохо получается, и у меня даже сложилось впечатление, что куры ей поддаются, — Руперт улыбается. В его улыбке столько тепла и лёгкой иронии, что я невольно улыбаюсь в ответ. — Они будто специально бегают чуть медленнее, чтобы она чувствовала себя настоящей охотницей.

— Значит, и она нашла себе занятие по душе, — смеюсь я, представляя эту картину: Берти, сосредоточенно преследующая курицу, которая спокойно ждёт, пока собака приблизится, а потом делает вид, что убегает в последний момент. В этом столько домашнего уюта и нелепой гармонии, что мне становится спокойно на душе.

В этот момент появляется Марта и прерывает наш милый разговор о делах насущных.

Она ставит поднос на невысокий столик, расставляет чашки, чайник, корзинку с булочками, и всё это делает с такой тщательностью, будто сервирует стол для королевского приёма.

— Вот ваш чай и булочки. Всё горячее, свежее… — довольно бормочет она, расставляя всё на столике и чуть склоняя голову, словно ожидая одобрения.

— Спасибо, Марта. Что бы мы без тебя делали? — тут же отзываюсь я с улыбкой, прихлёбывая из чашки и чувствуя, как тепло напитка разливается внутри, прогоняя остатки утренней прохлады и всех мелких тревог, которые успели накопиться за день.

— Да мало ли что, госпожа Катрин, — со смехом отзывается Марта, подмигивая мне так, будто мы с ней обе знаем какую-то общую, приятную тайну. — Например, наследников.

Смех из меня вырывается так неожиданно, что брызги чая летят во все стороны, и я тут же прикрываю рот ладонью, будто этим можно скрыть свою реакцию.

Смех звучит громко, немного нервно, но в нём столько искренней радости, что даже Марта смеётся вместе со мной, не теряя при этом своего достоинства.

— Марта! — шутливо-грозно отзываюсь я, качая головой и стараясь выглядеть строгой, хотя глаза у меня всё равно смеются.

— Ладно-ладно, я пошла… — Марта отступает на шаг, всё ещё улыбаясь, и бормочет себе под нос, что в саду, по крайней мере, мы не проломим потолок в отреставрированном доме при попытках сделать нашу семью чуть больше.

Её слова звучат как лёгкая, добрая шутка, в которой нет ни капли осуждения, а только участие и желание видеть нас счастливыми.

— Кажется, Марта в курсе, зачем ты каждый день устраиваешь чаепития в саду, — тут же отзывается Руперт, чуть наклоняя голову и глядя на меня так, будто ждёт моего ответа, но при этом уже знает его и просто хочет услышать, как я это скажу. — Ну так что?

— Эти булочки подождут, дорогой… — тихо говорю я, отставляю чашку с чаем в сторону и глядя ему прямо в глаза.

В этот момент всё остальное кажется не таким уж важным.

Важнее было то, что мы здесь, вдвоём, в нашем маленьком зелёном уголке, где даже время будто течёт медленнее, позволяя нам просто быть рядом и чувствовать, что между нами снова есть что-то живое, настоящее и очень нужное.