Мэри временами слышала от людей, что они не переносят одиночество. Она никогда не могла это понять. Всю свою жизнь она нуждалась временами в блаженном одиночестве, а теперь оно требовалось ей особенно остро. Если уж она не могла быть вместе с любимым мужчиной, тогда лучше быть одной.

Она пыталась найти уединение в маленьком доме на Маргерит-стрит, но в Лондоне оказалось слишком много людей, которые считали своим долгом звонить ей или навещать в любое время суток, чтобы скрасить ее одиночество. Она представляла себе, как жены говорят своим супругам: «Дорогой, мы обязаны что-то сделать для Мэри. Прислуга в последнее время взяла на себя все хлопоты, так что у меня образовалось много свободного времени, надо потратить его на бедняжку. Тут уж ничего не поделаешь». Потом они подойдут к телефону и позвонят ей.

– Знаешь, Мэри, я очень обижусь, если ты забыла, что можешь прийти к нам в любое время, когда захочешь. Когда ты пообедаешь у нас на следующей неделе? В понедельник, во вторник, в среду, четверг?..

И вот она, прихватив Бинго, приехала в Литтл-Крик-Энд ради долгого одиночества. Там не было никого, кроме нее и собаки, да еще тысячи воспоминаний о других выходных, когда в одиноком доме на Эссекских болотах были два человека и пес.

– Ты сошла с ума, – сказала ей мать. – Зачем ты мчишься в такую глушь? Лучше приезжай к нам с Джеральдом и поживи у нас, раз тебе тяжело. Там ты будешь грустить еще больше.

Они едва не поссорились из-за этого. Мать не понимала, что ей как раз и хотелось грустить, ни на что не отвлекаясь. Ей хотелось наполнить время ожидания мыслями о нем, держаться в стороне от всех, так, словно она сдала себя в банковское хранилище до его возвращения.

Люди были добрыми, приветливыми и забавными, но они считали, что компания и разговоры – это синонимы, а у некоторых из них были голоса, царапавшие ее мозг. Собакам тоже можно сказать много всего. Они всё понимают, хотя и не могут это подтвердить, и на них всегда приятно смотреть, на спящих и бодрствующих. Вот Бинго сейчас спал в своей корзинке сбоку от камина, спал и похрапывал с тихим свистом; его короткие крепкие ноги и одна косматая бровь дергались в темпе его сновидений. По другую сторону от камина в глубоком кресле расслабленно, нога на ногу, полулежала Мэри с чашкой кофе в руке; шелковый халат соскользнул с колена, на ноге покачивалась домашняя туфелька. За неверным светом стоявшей возле Мэри керосиновой лампы и за светом пламени в очаге остальная часть комнаты была погружена в тень, но не в такую тень, что заставляет тебя боязливо вглядываться в нее, а в мирную и уютную, словно скрытые в ней предметы терпеливо ждут, когда они снова понадобятся хозяйке. За стенами дома бушевала в бессильной ярости ночь, швыряя в оконные стекла струи дождя. Как странно, думала Мэри, что всего лишь несколько десятков сантиметров стены отделяют спокойный уют гостиной от воющей, хлещущей дождем темноты. Да, непокорные творения – наши дома, хижины и дворцы.

Ее ужин стоял на подносе у очага, она читала и ела, но теперь книга лежала, раскрытая, на ее коленях, а она обнаружила, что взгляд все чаще устремляется к язычкам пламени, выскакивающим из раскаленной угольной массы, чтобы лизнуть и окутать огнем лежащие сверху черные куски угля. Завтра, подумала она, я возьму в сарае поленья и подсушу, чтобы у меня был древесный огонь. Она рассеянно накрутила на палец прядь из копны темных, отросших почти до плеч волос. Мэри давным-давно не была в парикмахерской и не приводила голову в порядок. В эти дни ей все казалось бессмысленным, ничего не хотелось делать, и она решила этот вопрос кардинально – просто не смотрела на себя в зеркало.

Она была маленькая, худая и очень бледная, с миндалевидными, глубоко посаженными глазами. Уголки ее рта были грустно опущены, но он умел и широко улыбаться веселой, словно мальчишеской, улыбкой.

Она взглянула на висящие на стене часы – сине-белую фарфоровую тарелку. В Лондоне она бы торопливо спустилась в это время в холл, услышав, как стукнул клапан почтового ящика, чтобы посмотреть, нет ли там белого конверта со штампом «ПОЛУЧЕНО С КОРАБЛЕЙ ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВА» на уголке. Вдруг сегодня пришло письмо? Надо было бы подождать до вторника. Ведь некому переслать ей сюда письмо, потому что она отпустила Дорис на выходные, и та уехала к родным в Далстон-Ист.

Мысленным взором она уже ясно видела белое письмо, криво лежавшее на темном коврике у входной двери. Чем больше она думала об этом, тем тверже верила, что письмо там. Как мучительно теперь ей ждать. Как она не подумала об этом раньше? А если в нем что-то важное?

Сев в кресле, она захлопнула книгу и положила ее на столик. Я позвоню Анджеле, решила она, и попрошу ее заглянуть завтра ко мне. Она знает, где спрятан ключ от задней двери – под цветочным горшком. Возможно, это глупо, но я и правда с нетерпением жду это письмо. К тому же там может оказаться что-то такое, что требует немедленного ответа.

Она с усилием оттолкнулась от кресла. У нее болели суставы после долгой прогулки под дождем, которую они с Бинго совершили сегодня днем до того, как тихое накрапывание перешло в свирепый шторм. Бинго открыл один глаз и стукнул хвостом по полу, когда она взяла лампу и прошла в другой конец комнаты, под каркас из балок, где когда-то была стена. Вдали от огня сразу стало холодно. Телефон стоял на столике возле окна. И когда Мэри снимала трубку, она слышала стук дождя по стеклу и стоны ветра, который пролетал через обширные болота, чтобы повыть над ее домом.

В трубке стояла мертвая тишина.

– Алло… Алло… – Она несколько раз нажала на рычажок аппарата, но раздраженная телефонистка не оборвала ее и не сказала недовольным тоном: «Уэзерби. Номер, пажалста?» Никаких гудков. Безмолвие. Вероятно, ураганный ветер повредил линию. Проклятье. Стуча каблучками по полу, Мэри в задумчивости вернулась к очагу и, перешагнув через Бинго, снова уселась в кресло. Откинулась на спинку, убрала со лба волосы, нахмурилась, прикусила зубами палец, вытянула ноги. В общем-то, ничего страшного, письмо от него едва ли придет так быстро после предыдущего, но все равно ей было досадно. Завтра она пройдет к перекрестку, доедет на местном автобусе до деревни и позвонит оттуда в Лондон. И это будет вполне нормально, потому что сегодня она все равно ничего не может сделать. Она со вздохом расслабилась и снова взялась за книжку. Значит, завтра она так и поступит. Только хорошо бы погода хоть немного наладилась.

Когда сине-белая тарелка негромко пробила девять раз, Мэри машинально протянула руку и включила приемник. Он тут же зашипел и затрещал. «Мне надо как-нибудь убрать этот треск», – подумала она, в первые мгновения не вслушиваясь в голос диктора. Но потом…

«Адмиралтейство с прискорбием сообщает, что сегодня утром подорвался на мине и затонул британский эсминец „Фантом“. Два торговых судна, ответившие на сигнал S.O.S., подняли на борт нескольких моряков, но, вероятно, трое из семи офицеров и двадцать матросов погибли. Их ближайшие родственники уже проинформированы. „Фантом“, спущенный на воду в 1927 году, был эскадренным миноносцем класса „Х“ водоизмещением 1300 тонн…»

Мэри выключила радио. Слова затихли, и ничто уже не напоминало о том, что они были произнесены. Она по-прежнему сидела в желтом световом пятне лампы, а на подлокотнике кресла балансировала недопитая чашка кофе. По-прежнему горел огонь, оранжевые и желтые язычки с шипением плясали на кусках угля, по-прежнему лежал в своей корзине Бинго, вытянув короткие ноги, дергал ими, словно мчался галопом, по-прежнему тикали сине-белые часы. Ничего не изменилось, но все же ничто не было прежним. Даже буря за стенами, казалось, притихла, а комната затаила дух и ждала, хотела узнать, как Мэри воспримет печальное известие. А она сидела в кресле и, пока по ее коже полз холодок осознания случившегося, говорила, говорила себе, все менее и менее убежденно: «Неправда, это неправда».

Ближайшие родственники проинформированы. Так что, возможно, на коврике у двери что-то лежит, но не белый конверт – а желтый, и ей придется ждать до утра, чтобы узнать об этом. Почему-то ей некстати подумалось: «Ну теперь у мамы будет повод упрекнуть меня – мол, она же уговаривала меня не уезжать. Да, зря я приехала сюда».

Странно, но ей совсем не хотелось плакать. Она была совершенно спокойна, вот только в груди стучал тяжкий молот. Она представляла, как он грохочет под тонким шелком ее халата.

– Бинго, – проговорила она, – Бинго, случилось ужасное. – Маленький пес выпрыгнул из корзины, встряхнулся, зевнул, потянулся и засеменил следом за ней к двери. Порыв ветра и дождь хлестнули ей в лицо, когда она распахнула дверь и вгляделась в бушующую черноту. Дрожа от холода, она обреченно захлопнула дверь, отказавшись от импульсивной идеи дойти до деревни и постучаться к кому-нибудь, у кого есть в доме телефон, – позвонить Анджеле, в Адмиралтейство, хоть кому. Нет, не получится. В такую непогоду она не дойдет до деревни, ведь до нее больше восьми километров. Даже не найдет дорогу до нее. А если и доберется, то ей нужно будет постучаться в незнакомый дом, что-то объяснять чужим людям, звонить в их присутствии…

Стук черепицы, упавшей во двор с крыши кухни, усилил ее отчаяние. Буря безумно сильная. Придется ждать. Ждать – и стараться не думать. Она вернулась к очагу. Пожалуй, если она снова сядет и возьмет в руки книжку, все снова наладится. Время отползет назад, и она обнаружит, что ничего не произошло.

Но ведь такое не могло с ней случиться – с кем угодно могло, но только не с ней. Трагедии случаются с другими людьми, не с тобой. Четыре офицера были спасены, и, конечно, он был одним из них. «Мне везет, мне всегда везло». Разве он не говорил об этом в казино в Каннах в ту чудесную ночь – неужели это было в мае, совсем недавно? А теперь кажется, что совсем в другой жизни.

«Ох, любовь моя, мы с тобой больше не поедем за море в страны вечного лета».

Не думать, это единственный выход. Она отнесла чашку с кофе в маленькую кухню с каменным полом, зажгла другую лампу, принесла стоявший у огня чайник и помыла посуду. На кухне было холодно, и она пошла за пальто, чтобы надеть его поверх халата. В шкафу, кроме ее пальто из верблюжьей шерсти, были огромные резиновые сапоги, старая, видавшая виды яхтенная кепка и потерявшие форму серые фланелевые брюки в масляных пятнах. Быстрым, испуганным движением она закрыла дверцу и вернулась на кухню, стараясь занять свой мозг чем-то другим и конкретным, например размышлениями – когда ей выйти утром из дома, чтобы сесть на ранний автобус, и кому надо позвонить.

Закончив с уборкой посуды, она не стала больше сидеть у огня, а решила подняться в комнатку с неровным полом и желтыми ситцевыми занавесками, лечь в постель, где ей будет тепло, мягко и темно, и ждать утра.

– Пойдем, Бинго. – Она наклонила корзинку и вытряхнула из нее маленького керн-терьера, сонного и недовольного. – Пойдем, сегодня тебе можно спать у меня.

Она наполнила бутылку горячей водой, почистила зубы и причесалась – совсем как обычно – погасила лампы и забралась между пахнувшими чистотой простынями, чувствуя себя очень маленькой. Она лежала на спине под низким потолком, ощущая теплую тяжесть собаки на ногах, глядя в темноту широко раскрытыми глазами, борясь с мыслью, которую гнала от себя с той самой минуты, когда торжественно-печальный голос из радиоприемника разрушил ее налаженную жизнь. С мыслью о том, что, возможно, больше никогда, больше никогда…

Нет, она не должна позволять себе думать об этом, думать о будущем. Прошлое, надежное прошлое – вот за что надо держаться. Безопасней глядеть назад, а не вперед. Пока она лежала и ждала, глядя на неясные очертания занавески, трепетавшей у приоткрытого окна, слушая ветер, дождь и лай собаки за болотами, она думала о вещах, которые ушли в прошлое, о годах, которые вели к этому вечеру – к кризису ее жизни. Обо всех тривиальных, мимолетных, восхитительных, обыденных вещах, которые происходили, создавая эту молодую женщину, что лежала теперь в пахнувшей чистым бельем темноте и ждала рассвета, чтобы узнать, жив ее муж или погиб.

Запах чистых простыней напомнил Мэри о детстве. Тогда он был связан в ее сознании с Чарбери. Он был первым, что она замечала, войдя в Чарбери-Хаус, и уж за ним следовало неуловимое попурри из других запахов в доме – роз, древесного дыма, мастики для пола, свежего хлеба и старого льняного полотна с лавандовой отдушкой. Она замечала это лишь по приезде из Лондона. Через какое-то время все запахи делались такой же частью ее здешней жизни, как и порванная юбка, царапины на коленках и пробуждение по воскресеньям под шорох метлы садовника, подметавшего дорогу к дому.

Иногда в лондонской жизни, в школе или в квартире возле выставочного центра «Олимпия», где она жила с матерью и дядей Джеффри, она улавливала дуновение чего-то такого, что вызывало в ее воображении запах Чарбери, и тогда вся ее юная душа до боли наполнялась ностальгией, а глаза застили слезы тоски по каникулам и серому елизаветинскому особняку в графстве Сомерсет – скромному, без намека на помпезность, самого подходящего для жизни размера.

Мэри все нравилось в Чарбери, без всяких вопросов, все было идеальным. Даже ее ужасные кузены и кузины казались сносными, потому что они тоже были частью дома. Она ощущала его шарм, была зачарована им и спустя годы испытала шок и удивление с ноткой сочувствия, когда узнала, что взрослые не замечали тот восхитительный рай, так легко доступный детям.

– Там все было ужасно, – сказала ей мать, – бесконечные семейные ссоры. Кто-то всегда был уязвлен, задет и создавал невыносимую атмосферу. Тогда остальным приходилось ходить на цыпочках, бесконечно извиняться, говорить: «Нет-нет, это я во всем виновата».

– Что за нелепая трата времени, – недоверчиво возразила Мэри. – А я в детстве никогда и не замечала, что вы ссорились. Но ведь не все же время так было, правда?

– О нет, конечно нет. Было и много приятного. Нет-нет, место было божественное. Но вообще-то, знаешь, как это бывает? Там всегда кто-то намеревался составить за завтраком план на день, а кто-то другой хотел делать все спонтанно, без плана, и чтобы все остальные делали это вместе с ним, и когда мы все наконец приходили к согласию и решали, чем заняться, наступало время ланча, и мы уже ничего не успевали. Вам, детям, везло. Вы ничего не знали о том, что прислуга часто увольнялась, потому что им некуда было пойти в свои свободные полдня, а тетя Мавис обнаружила, что в доме неисправная канализация, и подняла панику, решив, что теперь над всеми нависла угроза тифа. А дядя Лайонел всегда жаловался, что охота плохая, мало дичи, и говорил твоему деду, что егерь – браконьер, – и я даже слышала, как он говорил, что обрадовался, когда дед избавился от этого поместья!

Мэри слышала все это потом, после продажи Чарбери, но все равно ничто из сказанного не могло испортить идеальные воспоминания, много лет жившие в ее памяти, – чудесные, возвысившиеся почти до легенды, потому что это было время, которое уже не вернуть.

Чарбери-Хаус принадлежал деду с бабкой Мэри, а их второй сын, Джордж Шеннон, был ее отцом. Она не помнила его, потому что он был убит в 1916 году в рукопашном сражении на севере Франции в Тьепвале, когда ей был всего год. На фотографии, которую мать повесила над ее кроватью, был запечатлен очень молодой военный с круглым лицом и светлыми кудрями. Он улыбался дочке, и глаза его улыбались тоже. Мэри подумала, что это лицо было создано для улыбки, и вечером сказала об этом матери, когда та пришла поправить ей одеяло и пожелать спокойной ночи. Миссис Шеннон погасила свет и стремительно вышла из детской, словно на что-то рассердилась. Она никогда не говорила с Мэри о ее отце, но девочка внимательно изучала фотографию, встав коленками на подушку, чтобы лучше рассмотреть, потому что ей было интересно иметь отца, который умер. Ничего печального она в этом не видела, пока не поступила в частную школу на Кромвел-роуд. Директриса мисс Карсон спросила у нее про отца, и, когда Мэри с гордостью сообщила, что он убит на войне, мисс Карсон тихонько охнула и отвела ее в свой кабинет, где было столько пальм, папоротников и бамбуковой мебели, что посетитель с трудом мог дышать. Там мисс Карсон посадила Мэри на колени, погладила по голове и сказала, что жить без папы очень-очень грустно, но она должна быть хорошей девочкой и не плакать по нему, потому что ее отец – герой, он принес наивысшую жертву. После таких слов Мэри захлестнула волна отчаяния, и она горько зарыдала на скромной груди мисс Карсон, от которой пахло хлебом с маслом. С тех пор Мэри с трудом могла смотреть на отцовскую фотографию – та присоединилась к длинному ряду вещей, заставлявших ее плакать, а непонятные слова «наивысшая жертва» казались ей самыми печальными на свете. Матери она никогда не называла причину своих слез, а делала вид, что плачет по другой причине, например что увидела в «Питере Пэне» картинку, где Венди лежит на земле со стрелой в груди, или что ей не позволили смотреть, как бреется дядя Джеффри.

Джеффри Пейн, старший брат миссис Шеннон, поселился в квартире сестры да так и остался там жить, когда вернулся из Оккупационной армии. Он пытался связать оборванные нити своей непрочной сценической карьеры. В начале двадцатых невероятным успехом пользовались роли простаков, и дядя Джеффри специализировался на них – главным образом благодаря своей внешности. Его лицо, скошенное на лбу и подбородке, напоминало яйцо, на котором торчали нос и передние зубы, подчеркивая ущербность нижней челюсти. Дядя вечно начинал отращивать усы песочного цвета и снова сбривал, не давая им шанса выйти из стадии эмбриона. На сцене, а часто и в обычной жизни он носил монокль то в правом, то в левом глазу, а еще галстук-бабочку, воротничок-стойку и костюмы, привлекавшие внимание рисунком ткани, а отнюдь не безупречным кроем. Он был приветливым на пассивный лад и вполне искренним, когда открыто выражал желание приносить в дом больше денег, чтобы его сестре не нужно было работать.

– Я не перестану работать, даже если ты будешь получать пять сотен в неделю, – возражала на это миссис Шеннон. – Мне нравится ходить на работу. Иначе что мне тогда делать целый день? – И она смеялась и щелкала пальцами, требуя, чтобы он бросил ей сигарету.

После гибели мужа миссис Шеннон отказалась от финансовой поддержки со стороны его родителей, владельцев знаменитого ресторана «Шеннонс» на Трафальгарской площади, поблагодарив их за любезное предложение. Она хотела сама зарабатывать на жизнь для себя и дочки и ни от кого не зависеть. Ее собственные родители не могли ей помогать. Когда Мэри исполнилось восемь лет, миссис Шеннон нашла свою надежную нишу в некогда процветавшем, но переживающем кризис магазине одежды, но потом в отчаянии покинула его ради ненадежной работы в большом колледже домоводства в Южном Кенсингтоне – там она стала вести уроки кройки и шитья. Мэри узнала об этом позже. В те дни она принимала факт, что ее мать «пошла на работу», так же, как сама ходила в школу, и крайне удивилась, когда впервые обнаружила, что матери ее одноклассниц не уходят по утрам из дома и не возвращаются вечером. Зато во время каникул миссис Шеннон была свободна почти всегда, и они проводили их в Чарбери вместе с остальным семейством Шеннон.

Вот они, мать и дочь, проталкиваются в четверг накануне Пасхи сквозь безумные толпы на вокзале Паддингтон. До отправления поезда в десять тридцать до Тонтона оставалось три минуты. На первый взгляд, они были похожи – обе маленькие, темноволосые и бледные, но лишь на первый взгляд, а в действительности они были разные. Мэри в свои одиннадцать лет была как креветка, лишенная естественной окраски, и окружающие с торжеством отмечали, что она хрупкая и нежная. Улыбаясь, она, с ее узким подбородком и маленькими заостренными ушками, не скрытыми под волосами, походила на гнома. Волосы были заправлены за уши и скреплены заколкой на затылке, откуда аккуратно падали на спину. У них был неуловимый каштановый оттенок. Волосы миссис Шеннон были почти иссиня-черными, а глаза гораздо темнее, чем у Мэри, маленькие и круглые, словно кнопки электроприбора. Ее голова и лицо казались непропорционально маленькими, почти как у ребенка, но нежная линия челюсти была квадратной, а прямая нижняя губа повторяла линию подбородка, тогда как у Мэри был острый подбородок, а большой рот не повторял ни один из контуров лица. «Тебе надо вырасти такой же большой, как твой рот», – любил повторять дедушка.

Они пробились на платформу и теперь почти бежали вдоль поезда, где носильщики уже захлопывали двери, а пассажиры высовывались из окон и махали на прощанье провожающим.

– Сюда, давай сюда, – повторяла Мэри, ожидая, что поезд вот-вот тронется, и тянула мать за руку, когда они пробегали мимо полупустого вагона третьего класса. Она видела кондуктора, стоявшего возле багажного вагона со свистком возле рта. Но миссис Шеннон всегда была убеждена, что найдет впереди что-то получше. Если она шла на пикник, то всегда видела «идеальное местечко» за пределами территории, где устроились все остальные. Наконец, к облегчению Мэри, они поравнялись с кондуктором, и он сказал: «Леди, заходите в вагон, если собираетесь куда-то ехать», – и поднял руку с флажком. В итоге им пришлось прыгнуть в ближайший вагон, полный сердито глядевших на них пассажиров. В этом поезде не было сквозного прохода, и людям пришлось подвинуться и освободить для них место.

Миссис Шеннон тут же заявила, что Мэри стошнит, если она не сядет у окна, воткнула ее на угловое место и торжествующе улыбнулась ей, когда сама села в середине противоположной скамьи. Мэри сдержанно улыбнулась в ответ. Хотя для нее было мучением не глядеть в окно, она не могла одобрить тактику матери – так бессовестно вести себя, чтобы добиться желаемого. Мэри, будучи робкой, видела все по-своему. Ее заботило не то, что люди подумают о ее матери, а то, что они подумают в связи с этим о ней самой.

В купе, кроме них, было еще пять человек – три самые обычные женщины, кажется, случайно оказавшиеся тут вместе, некрасивый молодой мужчина, очевидно, сопровождавший одну из них, потому что он лишь что-то буркнул, когда миссис Шеннон заговорила с ним, и в углу напротив Мэри добродушный пожилой толстяк с пышными седыми усами – он вполне мог наряжаться для внуков рождественским дедом. Вскоре попутчики погрузились в апатию, которую навевает поездка, но миссис Шеннон обладала способностью расшевелить самую сонную атмосферу. Даже если она сидела тихо, что бывало далеко не всегда, у нее был напряженный вид, сопровождавший ее, куда бы она ни направлялась, словно она переключалась на верхний энергетический регистр. И теперь, не успели они проехать Илинг, как она устремила взгляд на окно, где уже оседал пар, и Мэри почти видела, как в ее мозгу зашевелились мысли.

– Вы позволите? – Она встала и перешагнула через ноги пожилого джентльмена, чтобы подойти к окну. – Я приоткрою лишь на пару сантиметров – тут ужасно душно, правда? – Она обвела попутчиков вопросительным взглядом, но те никак не отозвались. Все хотели одного – чтобы им позволили спокойно читать газеты. Мэри отодвинула ноги, давая матери пройти, и продолжила глядеть в окно, подперев рукой подбородок.

– Ой, господи, вы можете мне помочь? Кажется, что-то заело. – Пожилой джентльмен приготовился изобразить легкое раздражение, но миссис Шеннон одарила его такой ослепительной улыбкой, что он сразу помолодел на двадцать лет и галантно приступил к делу. Он долго пыхтел у окна и наконец со стуком опустил его донизу. Они с миссис Шеннон сели на свои места, довольные друг другом, и начали беседу. Молодой некрасивый мужчина, не отрывая глаз от газеты, сделал вид, что поднимает воротник из-за холода, а его супруга демонстративно вздрогнула и закуталась в шарф. Крупная черная клякса влетела в окно и села Мэри на нос. Уголком глаза девочка видела огромное темное пятно, покосилась на него, а потом продолжила смотреть на мелькавшие мимо окна пейзажи.

– Пожалуй, окно открыто слишком широко, – заявила миссис Шеннон, вставая. Она снова вступила в поединок с оконной рамой, демонстрируя хрупкое бессилие, которое снова подняло на ноги пожилого джентльмена, и, когда они установили окно в удовлетворительную позицию, поезд с ревом промчался через станцию Слоу с лихой беспечностью экспресса. Пассажирка в вязаной крючком шапочке, сидевшая рядом с миссис Шеннон, мудро предложила ей парочку журналов, и на некоторое время все перевели дух.

Мэри почти не обращала внимания на возникшую суету. Она привыкла к беспокойному поведению матери и сосредоточенно глядела в окно, внутренне радуясь, что теперь уже ничего, кроме крушения поезда, – тут она поскорее дотронулась до деревянной панели – не помешает ей приехать в Чарбери. Она чуть не плакала, когда вспоминала ужасные прошлые каникулы, когда она заболела за неделю до конца учебы. Она отчаянно держала это в тайне – с температурой под сорок, со слезящимися глазами и головой, казавшейся в шесть раз больше обычного, – пока наконец не потеряла сознание на уроке географии. Но всю свою славу среди одноклассниц после обморока и того, что ее, завернутую в одеяло, увезли домой на такси, она отдала бы за минуту жизни в Чарбери – так она по нему скучала.

А после этого ее другие бабка с дедом, родители миссис Шеннон, которые жили в сырой дыре под названием Далвич в наполовину закрытом доме, испортили ей пасхальные каникулы. Деду вздумалось свалиться с инсультом за день до того, как Мэри с матерью собрались поехать в Чарбери. Уже были упакованы чемоданы, куплен двухнедельный запас семян для неразлучников – их будет кормить дядя Джеффри, но доверить ему деньги на покупку семян миссис Шеннон не рискнула. Короче, им пришлось остаться в Лондоне. Дед не торопился умирать и прожил еще неделю, а потом последовали бесконечные хлопоты, и миссис Шеннон пришлось ехать в Далвич и жить в Кларис-Хилл, тщетно уговаривая мать уехать из полного меланхолии дома. Везти Мэри в Чарбери было некому: все кузены, кузины и тетки уже уехали туда. Она была в ярости, рыдала, пинала мебель и говорила много горьких и ужасных вещей миссис Даккет. Хоть и глухая, она служила Мэри аудиторией и приносила удовлетворение, какого не мог и наполовину дать одинокий бунт.

Мэри была склонна воспринимать каждое разочарование как личную обиду. «Почему это произошло со мной?» – сердито кричала она, на что получала равнодушный ответ дяди Джеффри: «Почему бы и нет?»

Все это было в прошлом, а смерть деда и подавно казалась древней историей, и на этот раз они в самом деле ехали в Чарбери. Мэри сидела с нераскрытым комиксом на коленях и смотрела, как кукольные домики пригорода уступают место восхитительной зелени настоящих просторов с меняющимися контурами полей, с глядевшими на поезд коровами. Мэри мчалась мимо них, словно королева на пути в свои владения. Тут между ней и пейзажем внезапно вырос засыпанный сажей откос, и на нем, как ни странно, росли примулы, россыпь примул! Живые звездочки звали ее к себе, чтобы она прибежала к ним и вдохнула их слабый и чистый аромат. Но поезду было не до таких мелочей, и он, стуча колесами на стыках, с важным видом торопился на запад, притягивавший его, как магнит.

Крутой склон внезапно закончился и открыл первые дома городка, выросшие на краю полей. Ряды серых шиферных крыш, параллельные линии уходящих вдаль рельсов, возвестили о приближении станции, но локомотив, устремленный к дальней цели, казалось, увеличил, а не сбавил скорость. Когда железнодорожные будки, грузовики, безглазые кирпичные стены пакгаузов зарычали на поезд и остались позади, мимо окна проплыла платформа; бледные лица с разинутыми ртами, макинтоши, лунный лик вокзальных часов существовали какой-то эфемерный миг, и поезд пронесся мимо, таща за собой, словно флаг, белый шлейф пара. И снова крыши, трепещущее от ветра белье на веревке, полная женщина в фартуке. Потом начались фабричные корпуса и три газгольдера с округлым верхом, сверкавшие под утренним солнцем. Вырос откос, снова испещренный примулами, а когда он кончился, Мэри поняла, что теперь за окном больше часа будут только зеленые поля и перелески. Она сидела, болтая ногами, не совсем достававшими до пола, положив локти на подлокотники, и иногда прижималась лбом к грязноватому стеклу, опьяненная ритмичным стуком поезда и бесконечной чередой восхитительных видов, проносившихся мимо ее глаз. Каждое поле, каждая маленькая рощица и скрытая среди зелени ферма казались местом, где можно счастливо прожить всю жизнь. Телеграфные провода парили в воздухе, каждый столб усердно тянул их вниз, но они снова взмывали вверх в бесконечном стремлении скрыться из вида, правда, только до следующего столба. Мэри рассеянно слушала негромкие шумы в вагоне, рокот беседы между матерью и пожилым джентльменом, иногда шорохи, когда женщина в вязаной крючком шапочке переворачивала лист своей газеты, прочищая каждый раз горло кратким, сухим звуком, словно констатировала неинтересный факт.

Мэри знала наизусть всю дорогу. Вот возник знакомый склон с гигантскими загадочными буквами, выложенными из камней. Склон был очень длинный, но стоило ей, как обычно, решить, что он никогда не кончится, как они с визгом и шумом нырнули в рокочущую тьму туннеля, и кто-то задел ее ноги, пытаясь закрыть окно. Она знала точную длину туннеля и ждала момента, когда они выскочат из него. Надо внимательно смотреть, иначе пропустишь. На всякий случай она протерла стекло, чтобы оно не запотело. Тут на стене туннеля возник луч. Он рос, светлел, делался ярче, на миг озарил дневным светом кирпичи, и потом, с внезапным исчезновением густого шума и с появлением ослепительного солнечного света, они выскочили из туннеля – и вот она! Белая «Уэстберийская лошадь»[1] была выложена на склоне так близко к поезду, что Мэри видела ее искаженный, вытянутый силуэт, потому что глядела на нее снизу вверх. Она любила ее больше, чем других, живых белых лошадей, бродивших в пригородах Лондона, – те флегматично брели вдалеке от железной дороги. Как приятно, что эта лошадь находится так близко. К тому же это означало, что через три четверти часа они приедут в Тонтон.

Поезд замедлил ход. «Фром», – произнес молодой мужчина – первое, что он сказал после Паддингтона. Как странно – он не знает, что надо говорить «Фрум», с сочувствием подумала Мэри, тем более, что он, похоже, там выходил. Он и его жена стали доставать свои чемоданы и зонтики с багажной полки над головами попутчиков. Пожилой джентльмен, очевидно, тоже выходил, потому что выудил из-под своего сиденья сумку на ремне. Миссис Шеннон задержала его на платформе Фрома, решив сказать еще пару вещей, а потом они обменялись карточками и, когда поезд тронулся, обещали друг другу встретиться, и их не смущало немалое расстояние между Западным Кенсингтоном и Сомерсетом.

Теперь Мэри могла положить ноги на скамью напротив, потому что они онемели от долгого сидения. Казалось, прошло совсем немного времени, как мать сказала: «Милая моя, надень шляпку», – и засуетилась, готовясь к выходу. Мэри с восторгом смотрела на пробегавшие мимо дома городка, а сама разглаживала складки на широкополой шляпе, на которой, оказывается, сидела. Она нахлобучила ее на макушку, закрепила резинкой под подбородком и натянула рыжие шерстяные перчатки. Потом, заботливо одетая матерью, она скромно сидела, положив руки на колени, но внутри нее бушевал восторг.

Поезд постепенно сбавлял скорость и наконец с шипением остановился в Тонтоне возле низкой платформы с ее бесхитростной суетой. Миссис Шеннон все еще пудрила нос и заправляла короткие волосы под поля круглой фетровой шляпки, так что Мэри открыла дверь и спрыгнула на платформу. Ее ноги казались почти такими же онемевшими и чужими, как бывало, когда она слезала с пони. Она стояла и ждала мать, словно маленькая собачка, нюхая сладкий и чистый воздух провинции и с восторгом слушая мягкий сомерсетский говор старого станционного работника. «Осторожно! Поберегитесь!» Тут все двигалось в более медленном темпе. Даже поезд утратил нетерпение, заставившее его с фырканьем мчаться из Паддингтона, и, казалось, с удовольствием задержался здесь, пока из зияющих отверстий в его боках неторопливо выгружались вещи. Мэри и ее мать прошли вдоль поезда, чтобы убедиться, что их багаж выгружают, потому что однажды ему благодушно позволили уехать без хозяев в Пензанс. К тайному облегчению Мэри, миссис Шеннон слишком поздно обнаружила, что забыла свои перчатки в вагоне, поезд уже ушел, поэтому возвращаться в неприветливый вагон ради поисков не пришлось.

У них оставался почти час до отправления маленького поезда по одноколейке, и они всегда перекусывали в станционном буфете. Миссис Шеннон со временем перепробовала все блюда и пришла к выводу, что самое безвредное там – это молочный шоколад, печенье и чашка чая. Мэри всегда получала большую сосиску в тесте, сэндвич с ветчиной, два пончика и бутылку теплого имбирного лимонада, который бил пузырьками в нос. Ей нравился этот ланч. У нее вообще была страсть к традициям, она год за годом поддерживала освященные временем обычаи. Мать смеялась над ней и говорила, что она упрямая, как дедушка, потому что ее подарки ко дню рождения и на Рождество всегда были теми же самыми, у нее особый порядок перед отходом ко сну, а в школу она шла по одной и той же стороне улицы. Такие ритуалы были для нее священными. Повзрослев, Мэри обнаружила, что для нее мать – самая интересная компания. Миссис Шеннон ничего не знала о веселом и покровительственном тоне, которым некоторые люди общались с детьми. Она говорила детям то же самое, что и взрослым, то есть все, что приходило ей в голову. А еще она имела огромный успех в роли комика, удивительно смешно изображала их знакомых, и порой, когда мать была в ударе, Мэри с дядей Джеффри катались в истерике по полу.

– Ты рада, котенок? – спросила мать, когда Мэри вернулась к столу со второй бутылкой имбирного лимонада. – Интересно, приехал ли Деннис, – небрежно добавила она. – Тетя Мавис сказала, что не знает, когда они приедут, на этой неделе или на следующей.

Мэри зарделась, как всегда, когда кто-нибудь заставал ее врасплох, упомянув имя Денниса, и вздохнула, приходя в себя. Деннис, ее кузен, был старше нее на два года; он умел делать все, и не только гораздо-гораздо лучше, чем она, а просто блестяще. Они с Мэри были помолвлены.

Их роман не ускользнул от внимания миссис Шеннон, и порой она не удерживалась от скрытых намеков, хотя Мэри с ней не делилась.

– Ты знаешь, что он через триместр отправится в Итон? Бейтс говорит, что съест свою шляпу, если он не попадет в крикетную команду, – с благоговением сказала Мэри, допив очередной стакан лимонада. Слова Бейтса, старшего садовника, который когда-то занимал в Сомерсете двенадцатое место по крикету, были для нее высшим авторитетом.

– Тогда ты сможешь пойти в «Лорд» в пышном платье и шляпе с мягкими полями и посмотреть на его игру в матче между Итоном и Харроу. Но нет, – добавила миссис Шеннон, пока Мэри обдумывала столь приятную перспективу, – только не с такой черной кляксой на носу. – Она порылась в сумочке, вынула носовой платок и лизнула уголок. – Постой тихо, не крутись, сейчас я вытру. – Слегка высунув язык, она сосредоточенно и деликатно занялась носом дочки. Мэри снова поразила проблема: почему у других людей слюна пахла не так, как ее собственная. Это была одна из важных и нерешенных проблем в ее жизни, которую не мог ей объяснить никто из взрослых, как и то, почему вода, утекавшая в сток ванны, всегда закручивалась одинаково.

Доев ланч, они вышли на почти пустую платформу и прогулялись по ней до конца, где она понижалась и переходила в мощеную дорожку. Прежде чем повернуть назад, Мэри поставила на нее ногу, делая вид перед каким-то станционным служащим, что хочет ступить на запретную территорию. Воздух был полон приятных, ленивых звуков: неспешный ритм их шагов по камням, пение птиц в кронах деревьев, лай собаки и беспорядочный стук молочных фляг, когда мужчина ставил их в ряд на платформе в ожидании поезда на Ярд.

Миссис Шеннон села на скамейку с надписью «Sheep Dip» от Патерсона[2] и закурила, а Мэри залезла в аккуратный, маленький загон для скота и представила себе, что она лошадь, и это означало, что она будет стоять тихо и чувствовать себя лошадью – в душе, без всякой внешней пантомимы.

Когда подали маленький ярдский поезд с локомотивом позади вагонов, она немедленно залезла в него, хотя он отправлялся через четверть часа, а то и позже, если машинисту вздумается с кем-нибудь поболтать. В составе было всего два вагона, сиденья располагались вдоль стенки, как в метро, но местные пассажиры заметно отличались от людей из лондонской подземки: бородатый фермер в узких штанах, рубашке без ворота и в распахнутом на груди жилете; провинциалки в черных соломенных шляпках с розами; мужчина в твидовом костюме и в кепке, а с ним симпатичный черно-белый спаниель с печальными глазами.

– Забавно, – проговорила миссис Шеннон и прищурилась, глядя в окно, – что в этом поезде всегда оказывается кто-нибудь из наших знакомых. – Пока она говорила это, в вагон поднялась миссис Коттерел в тяжелом твидовом пальто и твердой фетровой шляпке с пером фазана. Миссис Коттерел жила в красном доме на холме, возвышавшимся над Ярдом, и иногда приезжала в Чарбери на чай. С собой она привозила маленького мальчишку – «чтобы он порезвился с детьми». Он носил вельветовые штаны до колена и шелковые рубашки, и у него было прозвище «Пузырь». Ему всегда позволяли делать все, что он хотел, и давали самый хороший велосипед, иначе он с воплями бежал жаловаться взрослым.

Миссис Коттерел села рядом с ними и спросила у Мэри:

– Как дела, Маргарет? – После чего стала рассказывать длинную историю, как она ездила в Тонтон, чтобы найти новую повариху, «потому что моя чудесная миссис Эллис оказалась подколодной змеей». – Когда я рассказывала вам, – миссис Коттерел понизила дрожащий от негодования голос, – про интригу, творившуюся у задней двери моего дома, о сговоре с торговцами, чтобы обманывать меня с помощью увеличенных счетов… – Тут поезд рывком и со скрежетом пришел в движение, и Мэри встала коленками на сиденье, чтобы поглядеть в окно. Время от времени до нее долетали обрывки вопиющей истории миссис Коттерел. – Бог знает, сколько времени это продолжалось, – говорила она, поощряемая сочувственными возгласами миссис Шеннон.

Ярд был всего лишь в четырнадцати милях от Тонтона или около того, но порожний поезд, как его прозвали в семье, тащился туда больше тридцати минут извилистым путем через поля и овраги с высокими откосами, приспосабливаясь к рельефу местности, огибая небольшие холмы, вместо того чтобы безжалостно прорезать сквозь них дорогу, как сделала бы большая железнодорожная магистраль. Мэри знала каждый отрезок пути; каждая станция, где во внезапной тишине отчетливо звучали сомерсетские голоса, была желанной вехой. Когда они подъезжали к Ярду, пейзаж стал совсем родным для нее – ведь она часто глядела на него из поезда, а в некоторых местах бывала сама и намеревалась побывать снова. Она часто ездила верхом на тот холм с кучкой деревьев на вершине – оттуда была видна дорога, по которой ездили в Тонтон на машине. А вон там лес, где они часами стояли и смотрели, как восходит солнце, когда дядя Тим брал ее и Денниса на охоту. Восторг, нараставший в ней всю дорогу от Лондона, усилился почти до точки кипения, когда поезд дополз до станции Ярд. Выскочив из вагона, она увидела все ту же красную герань в садике у начальника станции, старого Джейкоба, и тут же его самого с тремя утиными тушками в одной руке и собачьей корзинкой в другой. Но самая большая радость – возле урчавшего автомобиля их ждал Линни: массивный, квадратный и улыбающийся, – в своей темно-зеленой униформе. Ухмылка, похожая на дольку дыни, разрезала его лицо пополам. Мэри бросилась к нему, и он схватил ее руками в коричневых кожаных перчатках, разделяя ее бурные эмоции, при этом он поглядывал на спускавшуюся с поезда миссис Шеннон.

– Ну и ну, миссис Мэри, вы не собираетесь расти большой? – спросил он, как делал всегда, и она ответила шуткой, которая никогда не переставала его смешить:

– Нет, я не собираюсь расти, пока вы не похудеете.

– Ох, ну и востра эта девочка! – Линни покачал головой и улыбнулся еще шире. Потом она вприпрыжку бежала рядом с ним к багажному вагону и осыпала его вопросами про собак, лошадей, свои грядки с горчицей и кресс-салатом и про отекающие ноги его жены.

Миссис Шеннон и миссис Коттерел наконец-то расстались. Миссис Коттерел ждала у станции гувернантка, и они укатили. Линни погрузил Мэри, ее мать, багаж и бочонок с суперфосфатом, прибывший на том же поезде, в старенькую зеленую «ланчу», которая использовалась для поездок на станцию.

– Мэм, я оставил миссис Ричи в городе, – сказал Линни, втискивая свою массивную фигуру на водительское кресло. – Мы должны забрать ее у библатеки.

– Ладно, – ответила миссис Шеннон. – Значит, Деннис там, – добавила она без всякой необходимости и приподняла уголки губ, видя, как Мэри радостно улыбнулась.

Мавис Ричи, сестра отца Мэри, ждала их на дороге под вывеской «Канцтовары, газеты и журналы. Дж. Г. Инглдью». Мэри увидела вращающийся стенд с почтовыми открытками с изображением поездов, пейзажей и пухлых карапузов; он не изменился, остался прежним. Тетя Мавис ждала давно, она привыкла ждать и всегда была готова ко всему. С тех пор как молодой муж забыл ее на свадьбе и уехал домой без нее, она всегда ожидала, что про нее забудут даже те люди, которые никак не могли выпить слишком много шампанского. Она была старшей в семействе Шеннон – высокая, с узкой птичьей грудью. О таких, когда им под сорок, люди говорят не «какая привлекательная женщина», а «она, вероятно, была очень хорошенькой в юности». Совсем чуть-чуть рисовой пудры – все, что она наносила на лицо, а ночами лежала без сна, размышляя, стоит ли ей подстричь волосы или лучше подождать. К жизни она относилась со всей серьезностью, но та неизменно ставила ее в тупик. «Слава богу, у меня есть чувство юмора» – такова была ее излюбленная фраза.

– Привет, Лили, дорогая. Ой, Мэри – как я вижу, ты еще не подстригла волосы.

Когда Линни засунул ее в машину, она наклонилась и одарила Мэри влажным поцелуем.

– Вы давно приехали? – спросила миссис Шеннон, когда Линни выехал на шоссе, и «ланча» помчалась вниз с холма.

– Ой, всего лишь несколько дней назад. Такая канитель! Мне надо было обменять библиотечную книгу, и девушка дала мне очень интересную, по ее словам, книгу, но, дорогая, меня она не увлекла – понимаешь, она очень…

Мэри повернулась к ней, чтобы понять, о чем она говорит, и увидела, что тетя Мавис сморщилась, словно понюхала что-то неприятное.

– Ох, дорогая, сочувствую тебе, – отозвалась миссис Шеннон, – и как она называлась?

– Ну, что-то про молодость, «Утро молодости» или как-то так.

– О, вероятно, «Полуденная молодость», – сказала миссис Шеннон, не упомянув, что с удовольствием читала эту книгу. Даже «Песнь песней» оставила бы слепой ее золовку, потому что она «ну… не совсем…». – Расскажи мне новости, – попросила миссис Шеннон тетю Мавис. – Кто сейчас в Чарбери? Есть еще кто-нибудь, кроме семьи? Как там всё? Нарциссы цветут? В поезде я встретилась с этой ужасной Коттерел и теперь знаю буквально все про ее домашние дела и про больные гланды у ее мальчишки. Как там мама?

– Кажется, она вполне хорошо себя чувствует. Ну, ты понимаешь меня. Но мне не нравится звук ее кашля. – Тетя Мавис повернулась к ним и буквально повисла на ремне безопасности. – Я очень тревожусь за нее.

– Ох, бедная, милая мама! Но она ведь давно кашляет.

– Вот-вот. Доктор Монро утверждает, что это хронический кашель. Хотя, по-моему, это только способ сказать, что он не знает, как это лечится. Знаешь, это слишком трудно. Было бы легко, никто не обращал бы на это внимания, но у меня разрывается сердце, когда я вижу, как она сидит и кашляет, кашляет, кашляет. А ведь она такая умница. – Тетя Мавис вздохнула. – Не знаю, что папа делал бы без нее, хотя часто думаю, не было бы милосердным избавлением, если бы она…

– Она очень счастлива, – кратко сказала миссис Шеннон и переменила тему: – А Винифред там?

– Бедная Винифред, да, она снова вернулась. Эту поездку нельзя считать успешной. Кажется, она поссорилась с этой своей подругой, так что они вернулись домой порознь, но она ничего не рассказывает. На мой взгляд, ей вообще не следовало бы ехать.

– А кто там еще?

– Ну, конечно, вся моя молодежь. Айви приехал сегодня утром на машине. Тим, как тебе известно, на море. Лайонел и Грейс с их двумя…

– Тремя, если точнее, – засмеялась миссис Шеннон.

Тетя Мавис выпятила губы:

– Pas devant les autres[3]. – Она нахмурилась и покосилась сначала на широкую спину Линни, потом на Мэри.

Мэри тихонько напевала песенку, которую дети всегда пели по дороге из Ярда в Чарбери. Она была сложена на мотив народной песни Keel Row[4], рассказывающей о работе килменов[5] из Ньюкасла. Каждый этап поездки приветствовался монотонным напевом вроде: «Вот начинается гудронная дорога, гудронная дорога, гудронная дорога, вот начинается гудронная дорога, те дам, те дам, те дам. Вот у дороги стоят руины дома, руины дома, руины дома… Вот мы проезжаем поворот, где стошнило мадемуазель…». Забавное воспоминание о том восхитительном дне, когда французская гувернантка Денниса и Сары закричала: «Остановить авто, остановить авто! Меня… меня…» – И побежала в кусты, прижимая к губам платочек.

Песенка продолжалась. «Ланча» ехала и ехала между высокими зелеными изгородями, обрамлявшими сырые после вчерашнего дождя дня дороги, мимо кустов жимолости, птицефермы, перекрестка, где Линни всегда сбрасывал скорость и дважды методично сигналил. «Вот крутой холм, крутой холм, крутой холм…». Внизу был брод с восхитительным названием «Красный поток». Когда в машине не было взрослых, Линни не переползал через него, а проносился в туче брызг, которые окатывали ветровое стекло и заставляли детей визжать.

Наконец Мэри добралась до: «Вот дорога в Чарбери-Хаус». Автомобиль с матерью и тетей Мавис, которые по-прежнему болтали, словно вокруг не происходило ничего восхитительного, проехал мимо треугольного склона, где побитый непогодой щит под молодыми елочками возвещал: «Чарбери-Хаус, частные владения». Линни пришлось сбавить скорость. Хотя уклон был небольшим, старенькая «ланча» пыхтела от усилий между изгородью из ежевики и вязами, чьи ветви местами накрывали дорогу зеленым пологом. С правой стороны Мэри видела за кустами бледные липы и темные кроны дубов и каштанов, росших на пригорках и в ложбинах парка. На вершине холма они свернули влево и проехали через серые, крепящиеся к каменным столбам ворота с распахнутыми железными створками, и там наконец появился дом – приземистый и вытянутый, с фронтонами неправильной формы, витыми дымовыми трубами и заросшими плющом бледно-серыми стенами. Короткая дорога вела прямиком к парадному крыльцу, и Мэри едва успела бросить взгляд на цветущие нарциссы за зеленым газоном, как Линни лихо развернул авто, и «ланча», хрустя шинами по гравию, остановилась на площадке перед домом. Мэри выскочила на гравий и побежала, побежала – кругами по лужайке, куда угодно, ей было все равно, – она просто знала, как знает щенок, что надо бегать.

– Мэри! Мэри! Трава мокрая! – крикнула тетя Мавис, и даже мать сказала:

– Эй, иди сюда! Сначала переоденься, и тогда я тебя отпущу!

Мэри вернулась, запыхавшись, и пошла за ними в теплый и сладкий запах Чарбери.

Холл в Чарбери был самым обжитым помещением. Туда попадали через узкий коридор, где висели шляпы, пальто и трости и стоял массивный дубовый сундук, пропахший изнутри камфорой и набитый ковриками, подушками, молотками для крокета, сломанными ракетками и всякой всячиной, которую туда складывали все кому не лень. За тяжелой дверью, которая, будучи открытой, фиксировалась еловым чурбаном с ввинченным в него бронзовым кольцом, начинался квадратный холл. На противоположной стороне широкая лестница вела на верхний этаж. В центре холла стоял дубовый стол с большой вазой, куда экономка миссис Уилкокс каждый день ставила цветы. В широком каменном камине горел чурбачок из ствола небольшого дерева, а перед ним стояла каминная решетка, на которой обнажили колени девы в коротких юбках. В холле было и выходившее на площадку перед домом окно с сиденьем под ним, и небрежное сборище диванов и кресел, пружины которых были уже не новые, не жесткие, но и не утратившие упругость.

На одном из этих диванов, перед камином, крепко спал дед Мэри. Его живот вздымался и опускался, широкие складки лица шевелились в ритме храпа.

– Тсс! Не разбуди его! – предостерегла тетя Мавис таким пронзительным шепотом, что ее отец рывком проснулся и сел, раскрыв рот. Седая бахрома волос вокруг лысины встала дыбом.

– Что? Что такое? – бормотал он, не в силах стряхнуть с себя сон. – О, Лили, моя дорогая! – наконец сказал он, моргая. – Ты застала меня врасплох. Я позволил себе за ланчем лишнюю рюмочку портвейна и вздремнул. – Он расцеловал сноху и встал, низенький и толстый – но не безобразно толстый, а приятно, в форме яйца. В бриджах, которые он предпочитал носить за городом, его ноги казались еще короче, чем были на самом деле.

– Ну-ну-ну, и как дела у моей Крошки? – спросил он, наклонился, чтобы поцеловать Мэри, и от улыбки морщины на его лице стали еще глубже. Хотя он был чисто выбрит, когда Мэри обняла его, пятнышко щетины в том месте, где его опасная бритва не сумела одолеть одну морщину, царапнула ей кожу. Она невероятно любила его. Он был из тех людей, с кем можно поделиться чем угодно – надежный, веселый, приветливый, с тонким остроумием, лишенным всякого сарказма. Мэри нравился его приятный, чистый запах мыла «Палмолив» и лавандового масла, которое он втирал в кожу головы, чтобы росли волосы.

– Мэри, беги наверх и переоденься, – велела мать, – а потом можешь погулять. Сейчас Вайолет принесет твой чемодан.

Мэри всегда жила в одной и той же комнате на верхнем этаже дома, куда поднималась по лестнице, скрытой за дверью. Ее комната называлась «каютой», потому что была такая маленькая, что мебель пришлось встраивать в стены, а под кроватью были сделаны выдвижные ящики. Кровать стояла прямо под окном, и Мэри могла по утрам садиться и смотреть на сияющую зелень террасного парка, спускавшегося от дома вниз по склону и огороженного с одной стороны подстриженными кустами тиса, а с другой – опушкой буковой рощи. Иногда, проснувшись среди ночи из-за дующего в лицо холодного воздуха, она садилась и глядела на лужайки, освещенные ярким лунным светом, и слушала кваканье лягушек в лесном пруду. Все в ее комнате было белым, на полу лежал голубой коврик, а над туалетным столиком висела картинка поля с ярко-желтой спелой пшеницей – ее убирала косилка, которую тянули две лошади, буланая и белая, а в голубом небе плыли облака.

Как хорошо было вернуться и увидеть кровать, заправленную чистыми, хрустящими простынями, и комнатку, такую уютную и опрятную, хотя очень скоро там начинался кавардак: Мэри нужно было так много всего сделать, что было некогда наводить порядок. Днем она забегала сюда лишь на минутку, чтобы схватить свитер или торопливо причесаться перед ланчем, и сразу уносилась прочь, полная решимости не тратить время и боясь, как бы что-нибудь интересное не началось без нее.

Она влезла в свою здешнюю одежду – голубую рубашку, серые фланелевые шорты с пряжкой-змеей на ремне, как у мальчишек, спортивные тапочки и старый красный блейзер, который отдал ей Деннис, с головой оленя на кармане. Вытащив из воротника свои длинные волосы, она пробежала по коридору и вниз по маленькой лестнице, но вместо того чтобы пройти через холл, метнулась по задней лестнице и с грохотом и лязгом приземлилась в мощенном красной плиткой коридоре возле кухонной двери.

– Ну надо же! – воскликнула миссис Линни, ковыляя на отекших ногах. Она всплеснула запачканными тестом руками. – Вот же, явилась не запылилась! Хочешь булочку, детка?

Сунув целиком в рот еще горячую булочку, Мэри прошла по плиткам коридора к задней двери и на миг остановилась в нерешительности. Где его искать? Тут так много мест, где он может находиться: в конюшне, в лесу, на огороде, на поле для крикета, в игровом домике – с чего начать поиски? Она решила заглянуть в конюшню, ведь если даже там не окажется ее кузена, Том наверняка знает, куда он пошел. Она свернула влево и, поднявшись на пригорок, нашла Тома в свободном боксе, где он сосредоточенно дергал волосы из хвоста большого буланого Чака. Ее дед держал трех лошадей, двух верховых и одну для двуколки, а в парке свободно бродили три волосатых пони.

– Если вы ищете мастера Денниса, – проговорил Том, сопровождая каждое слово щипком из хвоста дергающегося Чака, – он приходил сюда полчаса назад и взял у меня кусок веревки – сказал, что собирается повесить кого-то. Не знаю, где он щас.

– Ой, огромное спасибо, – поблагодарила Мэри и помчалась вниз с холма. Если речь шла о казни, это, скорее всего, происходило там, где устраивались почти все пытки или казни, – в игровом домике, большом деревянном сарае с песочницей, который дед построил в буковом лесу, подальше от дома, чтобы дети могли там беситься и шуметь сколько угодно. У подножья холма, где его огибала спускавшаяся от дома дорога, в лес вела широкая тропа. Мэри пошла по ней, глядя на бархатные комки мха на корнях деревьев. Выйдя на поляну, где стоял игровой домик, она услышала пронзительный женский визг и хриплый, ломающийся мальчишеский голос, издавший торжествующий вопль. Деннис!

Если бы тетя Мавис увидела зрелище, представшее глазам Мэри, когда она открыла дверь, она бы упала в обморок или даже умерла. Вешали ее дочь Сару. Это была тяжелая девочка, ровесница Мэри, но вдвое крупнее, с пустыми коровьими глазами и флегматичной, но ненадежной натурой. Она читала чужие дневники и без малейших угрызений совести ябедничала нянькам. Сейчас она стояла со связанными ногами у открытого люка, куда сметали песок в пространство под полом сарая, а на ее шею была накинута веревочная петля. Другой конец веревки был перекинут через балку под крышей. На этом конце веревки с мешком на голове, сквозь прорезь в котором сверкали от восторга маленькие птичьи глазки, повис Майкл Шеннон, восьмилетний сын дяди Лайонела. Его старшая сестра Маргарет, которой, с ее торчащими вперед зубами, проволочными очками и липкими руками, в любой игре доставались самые плохие роли, с серьезным видом держала томик «Детской энциклопедии», в которой Деннис читал описание брутальной церемонии. Он вытащил полы рубашки из штанов – вероятно, чтобы вжиться в роль.

Мэри вошла с небрежным видом, так, словно выходила только на минуту, и ее немедленно включили в игру, естественно и без лишних слов.

– Привет, Мария! – сказал Деннис. – Иди сюда, ты можешь быть палачом. Сними мешок, Майкл, и отдай его Мэри. Ты будешь безутешным родственником. Вот, возьми мой носовой платок. – Он сунул мальчишке грязную, мятую тряпку, и тот недовольно, но послушно стянул с головы мешок, потому что слово Денниса всегда и во всем было законом. Игра была хорошая. Она состояла из строгого оглашения преступлений осужденной, краткой молитвы Денниса, великолепно изображавшего пастора из Ярда, и потом, после финальных слов «Пепел к пеплу, прах к праху, ты будешь повешена, пока не умрешь…», долго страдавшая Сара должна была упасть в люк, издавая сдавленный хрип, а Мэри крепко держала веревку, чтобы, хотя ноги Сары касались земли, она почти висела.

Нянька из семейства Ричи, пришедшая позвать детей к чаю, застала четвертую репетицию сцены и пронзительно закричала. Из-за этого Мэри выпустила из рук веревку, и Сара, внезапно лишившаяся поддержки, упала на колени и ударилась подбородком о край люка. Ее нездоровое лицо с сальной кожей сморщилось от боли, она заревела и выбралась наверх, завывая и жалобно причитая. Все остальные стояли, ошеломленные. Все было испорчено.

– Вот-вот, вы видите сами, – с торжеством проговорила она. – Такое озорство всегда заканчивается слезами. – Это была нянька старого закала, простая, как домашняя лепешка, кладезь традиционных высказываний всех нянек, таких как «Любопытной Варваре на базаре нос оторвали», «Если б было все равно, люди б лазили в окно» и «А ты сделай через не могу».

– Идите все пить чай и не забудьте помыть руки, – велела она и направилась к дому, ведя с собой жалобно хнычущую Сару.

– Слушай, Мария, давай пойдем длинной тропой, – предложил Деннис, заправляя рубашку в шорты.

– Я тоже пойду! – радостно закричал Майкл.

– Нет, и не думай, – отрезал Деннис, – ты вернешься с Маргарет. Все, линяй отсюда.

Схватив его в охапку, он вынес мальчишку из сарая и шлепнул по заду. Майкл сердито поплелся за долговязой сестрой, оглядываясь через каждые пять шагов и грозя кулаком. Он был упрямый и вредный.

Деннис рассмеялся. Он был старшим из всех внуков, и всеобщее обожание укрепило его невероятное самомнение. Он был вице-капитаном в своей подготовительной школе, капитаном в крикете и боксе и героем для мелюзги. Взрослые страдали от его самоуверенности и говорили между собой: «Ну, ничего, первый же год в школе выбьет из него всю дурь». Но ничего не делали, чтобы подготовить Денниса к ждавшему его шоку. Мэри невольно ухудшила положение, потому что своей слепой преданностью подкрепляла его самомнение. Для нее он был божеством, ей было все равно, как он с ней обращается, и ее переполняли восторг и благодарность, когда, по секрету от всех, он позволил ей считать, что они помолвлены.

Он был очень красивый мальчик – юная, смягченная версия своего отца. Такие же темные глаза с по-невинному длинными, загнутыми ресницами, которые по справедливости должны были бы достаться Саре, такая же заразительная улыбка и стремление смеяться над чем угодно, лишь бы смеяться, и такое же сочетание смуглой от природы кожи и очень белых зубов. Его черные волосы росли на лбу таким же клинышком, как у отца, хотя не настолько выраженным. Гай Ричи буквально лучился обаянием, и его сын Деннис, похоже, вырастет таким же «чертовски хорошим парнем» для мужчин и «дорогая, кто тот привлекательный мужчина?» для женщин на вечеринках.

Деннис схватил Мэри за руку, они выпрыгнули вместе из сарая и побежали прочь от остальных по тропе, которая повела их по нижней из трех террасных лужаек. Мэри остановилась и поглядела на ха-ха-стену[6], отделявшую ровный подстриженный газон от длинной, неровной травы в парке.

– Давай пойдем и посмотрим пони? – предложила она. Особенно ей хотелось увидеть маленькую серую Мышку, которую она считала своей, потому что на ней больше никто не ездил.

– Нет, – сказал мальчишка и потянул ее в другую сторону. – Какой интерес глядеть на старых пони? Сегодня утром я уже ездил верхом. Между прочим, я прыгнул через ствол дерева – вот на такую высоту. – Он поднял руку от земли так высоко, что дерево, по-видимому, было самым большим в Англии. – Том сказал, что я отлично сижу на пони. Ты должна завтра попробовать. Я вот что скажу… – Его явно озарила новая идея. – Попробуй спрыгнуть с ха-ха-стены! Если спрыгнешь, тогда мы до чая сходим и посмотрим пони, – великодушно добавил он. – Давай! – Он потащил ее к краю стены. – Я бросаю тебе вызов, Мария!

Стена была высотой больше полутора метров, и обычно все спускались в парк по вделанным в нее камням. Никто из детей, кроме Денниса, никогда с нее не прыгал, да и он сделал это в прошлые каникулы, потому что отец заставил. От одной лишь мысли об этом у Мэри закружилась голова. Она стояла на стене и глядела, вытаращив глаза, на простиравшийся внизу парк, зеленую бездну с колючками, камнями и коровьими лепешками. Но вызов есть вызов, особенно если он от Денниса.

– Давай ты первый, а потом я, – сказала она с мольбой.

– Ладно. – Он встал на краю, закатал рукава без необходимости, скорее как жест, придавший ему уверенность, и упруго, как кот, прыгнул и приземлился на четвереньки, проклиная впившуюся в ладонь колючку. Мэри сделала глубокий вдох. Прыжок не стал для нее проще – просто теперь он сделался до отчаянья неизбежным. Она закрыла глаза, услышала голос Денниса: «Трусиха, трусиха», – и бросилась в бездну. Внутри нее все рванулось кверху, а тело падало вниз, и потом, с ударом, обжегшим ее подошвы, она коснулась земли, потеряла равновесие, качнулась вперед и упала во весь рост. Когда она села, ее поразила ужасная боль в щеке, словно кто-то влепил ей возмутительную пощечину.

– Как дела? – Деннис сел возле нее на корточки. – Ой, Мария, – воскликнул он с ужасом, и она увидела, как он побледнел, – у тебя кровь!

Она потрогала щеку и с удивлением посмотрела на красное пятно на ладони.

– Где рана? Я не чувствую место, где мне больно, – спросила она.

– На лбу, – ответил Деннис, глядя на нее с ужасом и восхищением. – Рана ужасно глубокая. Внутри нее что-то белое – ничего себе! Я думаю, что у тебя рана до кости!

Мэри испытывала не только боль, но и восторг. А еще чувствовала себя важной персоной – она поранилась до кости! Но острой боли пока не было – только общая в той части лица, которой она ударилась о землю, и ей было даже приятно, что она может чем-то похвастаться. Деннис все сильнее пугался, в его темных глазах появилась тревога. Сердце Мэри чуть не лопалось от любви к нему, когда он с серьезным лицом оторвал полоску от полы своей рубашки и неловко забинтовал ей голову. Потом посмотрел на нее.

– Кровь проступила сквозь повязку! – сообщил он с испугом. – Надо идти домой. – Он встал на ноги и расправил плечи. – Тебя понести?

К его облегчению, Мэри отказалась. Он помог ей встать на ноги и, первым поднимаясь по ступенькам в стене, подал ей руку. Они пошли вверх по склону к дому, она опиралась на его руку, поправляя повязку, норовившую сползти на глаза. Теперь она начинала чувствовать более локальную боль на лбу, острую и холодную, словно кто-то прижимал к ней кусок льда.

– Покажем взрослым или нянькам? – спросил Деннис, когда они подошли к дому. Мэри уже с трудом сдерживала слезы, потому что боль все нарастала.

– Нянькам, – единодушно решили они, выбрав меньшую из двух истерик, поднялись на маленькую каменную террасу и прошли через французскую дверь в детскую.

Все уже пили чай. Няня Ричи уже открыла рот, чтобы сказать: «Вот и коровий хвост приплелся за коровой», – но при виде рыдающей Мэри и крови, текущей по ее лицу, она издала слабый крик, в котором смешались шок, забота и машинальный упрек, и бросилась к ней.

– У Мэри рана до кости, – сообщил Деннис. Сара, Майкл и Маргарет с восторгом уставились на нее, а Джулия, маленькая сестра Денниса, сидевшая на высоком стульчике, замахала ручками и ножками, придя в страшное возбуждение. Няньки Маргарет и Майкла присоединились к няне, когда та разматывала окровавленный лоскут рубашки, и спорили, что надо делать.

– Давайте я сразу отведу ее наверх, ведь рана серьезная, – предложила молодая нянька, но, хотя няня постоянно слышала от матери Мэри, что ей следует взять на себя ответственность за девочку, как будто та тоже ее подопечная, она слишком хорошо знала свои права и не собиралась этого делать.

– Нет-нет, – заявила она, поджимая губы, – так нельзя. Наш долг отвести ее к матери, так что именно туда она и пойдет. Пойдем, ягненочек.

Мэри уже не сдерживалась и плакала навзрыд не только от боли, но и от страха. Няня взяла ее за руку и повела в холл, где взрослые пили чай. Деннис бежал впереди.

Он ворвался в круг из кресел и диванов, стоявших вокруг огня, и возбужденно закричал:

– Мэри поранилась до кости! Мэри поранилась до кости!

Он добился эффекта. Возникший переполох при виде крови на лице девочки мгновенно перерос в панику. Мэри смутно видела бросившиеся к ней женские фигуры, побледневшее лицо матери. Все осматривали рану, что-то кричали. Потом дядя Гай взял ее на руки и понес наверх. Сквозь рыдания она слышала голос дяди Лайонела: «Юный идиот, порез глубокий, но вовсе не до кости», и разочарованные и сердитые возражения Денниса: «Но я видел кость – я ее видел, честное слово!»

Доктор Манро наложил пару стежков на лоб Мэри и обещал ей, что останется совсем крошечный шов: «Я ведь понимаю, как это важно для юных леди. Ха-ха!»

Впрочем, не считая боли и парочки мучительных ночей, когда мать сидела возле нее, пела песенки и давала аспирин, инцидент почти не затронул Мэри. Вскоре ей позволили бегать вместе с остальными детьми, ездить верхом, играть в крикет и делать все, что ей хочется, а над ее левым глазом, как у пьяницы, был налеплен крестом липкий пластырь. Рыцарское поведение Денниса добавилось к его славе. Она была навеки благодарна ему за то, что он был с ней рядом, когда она ударилась.

Впрочем, у взрослых все было не так просто. Хотя в то время Мэри ничего не замечала, позже она узнала, что между ее матерью и тетей Мавис возник нешуточный спор, чей ребенок виноват. Это было всего лишь одно из периодических обострений непризнанной антипатии, тлевшей между ними с тех самых пор, когда Лили, дочка портного, ухитрилась подцепить Джорджа, брата Мавис, в его наивном возрасте двадцати двух лет. Временами Лили была не прочь затеять хорошую ссору. По ее словам, для нее это был выброс энергии, не дававший скучать. Однажды она затеяла полугодовую свару с мясником на кенсингтонской Хай-стрит, которая велась исключительно на почтовых открытках, так же, как некоторые люди играли в шахматы. Еще у нее велась перманентная вендетта с генеральным почтмейстером, и у того было нечестное преимущество – он не платил за почтовые марки.

Когда в Чарбери делалось слишком скучно, она нарочно подкалывала Мавис или своего деверя Лайонела. Одно время она любила говорить: «Женщины и дети проходят первыми!» – и отступала в сторону перед дверью столовой, пропуская вперед пухлую жену Лайонела, и этим шокировала деверя до глубины его занудной души. Через много лет, рассказывая Мэри об этом, она высказала предположение, что, когда приходило время родиться одному из его детей и у Грейс начинались схватки, Лайонел часами ходил по саду и заглядывал под каждый куст крыжовника[7]. Одиннадцатилетней Мэри дядя Лайонел казался просто скучным. Через много лет она обнаружила, что он совершеннейший зануда.

Как и Гай, он занимался семейным бизнесом – рестораном «Шеннонс» на Нортумберленд-авеню. Свою жизнь он поделил на сферы – работа, дом, отдых, общение с людьми. С немецкой пунктуальностью он занимался спортом, доступным в Чарбери, и никогда не обсуждал в это время деловые вопросы. Он был любящим супругом и образцовым отцом, но всю родительскую заботу и нежность он оставлял дома вянуть, как осенний лист, когда входил в свой офис, расположенный над банкетными залами в ресторане на Трафальгарской площади. У него была узкая голова и тонкий бледный нос, на котором он носил пенсне на серебряной цепочке. Его тело с тонкими, как у цыпленка, костями уже в тридцать шесть лет выглядело высохшим и изношенным, словно он никогда и не был молодым. Его жена Грейс, маленькая толстушка, была уютной и домашней. Она гораздо охотнее штопала носки, чем читала книжки, и, казалось, с наслаждением считала себя такой глупой, что спрашивала у мужа буквально каждую мелочь. Она обожала Лайонела и была невероятно предана ему.

Маргарет унаследовала от матери прилипчивость, но не ограничивалась отцом. Она всегда липла к людям, вешалась, подобно рептилии, им на шею слабыми руками и говорила: «Тё-о-отя или дя-а-адюшка, я-а-а хочу-у-у ва-а-ас спроси-и-ить – вы лю-у-убите меня-а-а?» Если получала нагоняй, то уползала прочь и общалась лишь со своей совестью, которая была больше, чем требовалось для жизни. Когда Маргарет не обнаруживала собственных грехов, то переживала из-за чужих. Сразу было видно, что она станет «хорошей женщиной», когда вырастет.

Как-то субботним днем все пятеро детей сидели в парке на дереве с качелями, огромном старом вязе. Помимо массивного сука с качелями, здесь имелось много удобных и замечательных местечек. Маргарет всегда помогали залезть на нижний уровень, где еще не начинались тонкие ветки, хотя все остальные, даже маленький Майкл, могли забираться туда самостоятельно. У каждого были собственные сиденья. Деннис, конечно, сидел выше всех и клялся, что видит шпили кафедрального собора в Эксетере. Иногда он восклицал: «Блин, я чуть не упал!» – чтобы напомнить остальным, как опасно у него наверху. Под ним на гладкой кривой ветке сидела Мэри, прижавшись спиной к стволу дерева, и его спортивные тапочки болтались почти перед ее глазами. Оттуда она смотрела сквозь молодую ярко-зеленую листву на парк и ферму на другой стороне авеню, на вспаханное поле за фермой, зеленые складки местности и скрытые в них долины, простиравшиеся до самой трубы цементного завода и еле различимых в дымке крыш Ярда. Внизу слева она видела широкую спину пасущейся Мышки.

Она доехала на пони этим утром до Лимчерча вместе с Томом на Баке и Деннисом на старом поло-пони Вояке, который «тащил, как локомотив», по словам Тома, – даже Деннис не всегда мог его сдержать. Они с Деннисом устроили скачки, и Мышка мчалась галопом довольно быстро, как скаковая лошадь, ее маленькие ноги выстукивали экстатический скоростной ритм, а ходившее под Мэри ходуном серое плечо потемнело от пота. Все было восхитительно. Остановившись, Мэри и Деннис с сияющими глазами и красными щеками стали ждать, когда к ним лениво подъедет длинноногий Бак.

– Ну вы просто разбойники, – проворчал Том. Светило солнце, высоко в небе пели жаворонки, Мэри и Деннис тоже пели по дороге домой, сияя от интимного чувства их общей радости. Они невероятно проголодались и съели на ланч жареную баранину и пирог с патокой.

Жизнь была превосходной. Мэри была не просто довольна, что сидит на дереве с качелями среди зеленой листвы, болтает о пустяках, слушает и сама выдает нехитрые шутки, разлетающиеся вверх и вниз среди ветвей. Она была абсолютно счастлива.

Впереди воскресенье, а в Чарбери было заведено угощать в этот день обедом кого-то из детей в столовой. Остальные дети завидовали этому больше из-за еды, чем из-за компании.

– Завтра моя очередь обедать в столовой, – объявила Мэри.

– Нет, моя. – Голос Маргарет долетел с безопасного и неудобного нижнего сиденья.

– Ой, блин, – сказала Мэри. – Деннис, правда ее очередь?

Их предводитель задумался.

– Возможно, – серьезным тоном заявил он. – Ее очередь после Майкла, а он был в столовой на той неделе, правда, Майкл?

– Да, точно. Мы ели шоколадное суфле, и я съел две колоссальные порции и потом еще крем, когда никто не видел.

– Миссис Линни сказала мне, что завтра будет шпинат со сливками, – простонала Мэри. – Тебе повезло, Мэгги.

Маргарет внезапно услышала голоса, словно Жанна д'Арк. Она взглянула наверх, и сквозь листву блеснули ее очки.

– Мэри, если ты так хочешь, я уступлю тебе мою очередь, – с восторгом сказала она.

– Нет-нет, не надо, не надо, – возразила Мэри, – ведь завтра твоя очередь.

– Мне все равно, – заявила Маргарет и вцепилась в сук, опасаясь, что, упав, отправится прямиком на небеса. – Я хочу, чтобы ты пошла вместо меня. И если ты не пойдешь, то я тоже не пойду – вот так!

– Ну ладно, – неприветливо буркнула Мэри. – Я не против. – Она знала, что Маргарет так же, как и все остальные, обожала ходить на ланч в столовую. Было что-то болезненное и постыдное в ее откровенной, ненужной жертвенности, которая омрачала желание последовать ее примеру. Когда Маргарет выросла, она со всей страстью и без разбора занялась добрыми делами, да с таким сокрушительным милосердием, что на всем, что она делала, мерещился ярлычок «Благотворительность».

Мэри уже через минуту забыла об этом, когда внизу на тропе увидела две фигуры и детскую коляску.

– Гляди – няньки! – сообщила она, дергая Денниса за ногу.

– О, классно! Сейчас мы им устроим, – отозвался он.

«Устроить» означало ужасно забавную игру, в которой они с безопасной позиции осыпали всякими оскорбительными словечками две головы в чепцах, когда няньки проходили под деревом.

– У няньки Маргарет растут усы-ы, – пропел Деннис.

– А когда она наклоняется, у нее скрипят косточки в корсете, – подхватила Мэри, словно исполняла гимн.

– Не будь такой смешной, не надо, говорит няня, – донеслось от Сары, а Майкл чуть не свалился с ветки от восторга и закричал, что у няньки на лице родинка, родинка, старая родинка! Дерево затряслось от хихиканья, но няньки понимали, что на дерево они не залезут и им остается только игнорировать насмешки детей – до поры до времени.

– Это неправильно, – сказала няня няньке Шеннонов, когда они удалились под крики: «Няня говорит „неправильно“, а это неправильно – говорить „неправильно“». – Я должна сообщить об этом – ради блага самих детей.

В конце концов бабушка поговорила с ними об этом. Каждый вечер перед сном дети по очереди подходили к ней и желали спокойной ночи, а она давала всем по шоколадке из неисчерпаемой жестяной коробки. Сара когда-то копила свои шоколадки вечер за вечером, а когда набрала их столько, чтобы устроить пир, обнаружила, что они испортились.

Мэри выпила в детской горячее молоко с печеньем, и, прежде чем мать поднялась к ней в вечернем наряде, чтобы уложить ее в постель и поправить одеяло, Мэри в голубом халате и шлепанцах сбежала по маленькой лестнице и прошла по застеленному мягким ковром коридору к комнате бабушки. Она приложила ухо к двери, чтобы узнать, есть ли там кто-нибудь, потому что бабушка любила видеться с ними наедине, но не услышала никаких звуков, кроме бабушкиного кашля. Мэри постучала и после тихого «Заходи!» прошла прямо к большой кровати под окном.

Миссис Шеннон не ходила двадцать шесть лет. Перед рождением своего последнего ребенка она споткнулась о жившую в доме маленькую собачку и неудачно упала, повредив бедро. Дочка Винифред родилась прежде времени и с легким повреждением мозга, а потом в бедре матери развился туберкулез и распространился по телу. Мэри воспринимала как само собой разумеющееся, что ее бабушка жила в постели, или в инвалидной коляске, или в плетеном кресле с высокой спинкой, как в кукольном спектакле «Панч и Джуди». Зимой кресло стояло в холле, а в летнюю жару его выносили в пристройку. Мэри считала, что у бабушки нет ног, и хвасталась этим в школе перед девочками.

В изножье кровати лежал скайтерьер, потомок того, из-за которого когда-то упала его хозяйка. Хотя Герберт Шеннон хотел убить собачку, его супруга заявила, что Дикки не виновата, и полюбила ее еще больше.

– Ну, моя милая, – проговорила бабушка, когда Мэри села на стул возле кровати, – расскажи, как прошел день. Мы не виделись за чаем, потому что злодейка Тэгги не позволила мне спуститься. – Она скорчила гримаску. Тэгги, сиделка Мак-Таггарт, ухаживала за бабушкой и носила ее, как младенца, на своих коричневых руках.

Мэри оживленно рассказала ей про поездку на пони. Она любила рассказывать бабушке обо всем и слушать, как та говорила: «Да, да, я прямо вижу это!», когда удавалось описать что-то близко к реальности. Бабушка всегда так быстро все понимала – не как большинство взрослых, которые, казалось, и не пытались ничего понять. Порой бабушка перебивала: «А потом, я думаю, он сказал…» – и делала какое-то точное замечание, показывавшее, что она точно ухватила суть. Когда Мэри закончила рассказ про утреннюю поездку, бабушка, вместо того чтобы сказать: «Скоро мы купим тебе пони побольше», сказала: «Какая замечательная Мышка. Завтра, если будет хорошая погода, я попрошу Тэгги вывезти меня в сад, и ты покажешь, на что она способна».

Когда они обсудили завтрашний ланч, бабушка опустила глаза и, стряхивая что-то со своего жакета, словно невзначай проговорила:

– А потом, кажется, вы… э-э… сидели на дереве с качелями, верно?

– Да, мы все сидели, и Маргарет ужасно ныла, ну, как всегда, а потом внизу прошли няньки с Джулией, и мы… – Тут она благоразумно остановилась, как раз вовремя.

– Ничего, – сказала бабушка, – я видела вас в телескоп и слышала с помощью волшебной трубки. Милая моя, – она взяла Мэри за руку, – нехорошо так делать. Это грубо, правда? Надеюсь, ты это понимаешь?

– Ну, в общем-то да, бабушка, но это было так смешно. – Мэри с надеждой взглянула на нее. Бабушка почти всегда любила шутки.

– Разве не было бы забавнее, если бы над этой шуткой могли посмеяться все – и няньки тоже? Ты помнишь, что сказала королева Виктория в ответ на дерзость придворного?

– Нам не смешно.

– Вот-вот. Няне тоже не было смешно. Она и королева Виктория обе знают, что хорошие манеры – одна из самых важных вещей на свете. Вот почему Виктория была такой великой королевой, и ее все так уважали – потому что она была великодушной. Будь великодушной, моя Мэри. Ты такая милая деточка, и я хочу, чтобы тебя все любили… И они будут любить. – Она взяла Мэри за руки. – Ну а теперь сначала обними меня, потом возьми шоколадку и ступай спать!

Кэб со скрежетом затормозил и остановился. Мэри с матерью вывалились на мостовую – уставшие, с негнущимися ногами после дороги, показавшейся им более долгой, грязной и утомительной, потому что это была дорога домой. Когда Мэри вошла в дверь с табличкой «Квартиры 20–40» на Клиффорд-Корт, Олимпия, ее встретил запах – такой же знакомый, как запах Чарбери, но, вместо того чтобы радостно вдохнуть его, она наморщила нос. Это была смесь сигарет портье, запаха медлительного, еле ползущего лифта и вони, которая просачивалась из почтового ящика квартиры на первом этаже и сообщала о том, что ее жильцы питались исключительно брюссельской капустой.

Прыщавый молодой портье отложил книгу «Ее гордость была последней преградой» в бумажной обложке и угрюмо встал со стула, чтобы помочь им подняться на пятый этаж. Дядя Джеффри открыл дверь 37-й квартиры и тут же заявил: «Ну как же хорошо, что вы вернулись. Я был адски одинок». Он стоял в своем халате с узором «пейсли» – «индийский огурец» – поверх старой рубашки и брюк и знакомым жестом приглаживал и без того гладкие волосы, словно решил сделать свое темя еще более плоским. Приятно, когда тебя кто-то радостно приветствует, подумала Мэри, но, когда рассеялось первое удовольствие от встречи с ним и попугайчиками и от удовлетворения, что все ее имущество цело, она почувствовала себя несчастной, подавленной и внезапно опустошенной.

– Ужин подадут, как только вы придете, – сообщил им дядя Джеффри, – так что соберитесь с силами и помойте руки, Дюймовочки, потому что через полчаса я уйду в театр.

Мэри не ощущала голода. Она остановилась у окна перед клеткой с попугайчиками-неразлучниками, провела ногтем по решетке, и у нее задрожала нижняя губа при мысли, что еще вчера они с Деннисом сидели в сумерках на корточках в теплой и сырой пещере под кустом лавра, прятались от няни, которая звала их, чтобы они пришли умываться.

– Давай, доченька, – проговорила миссис Шеннон, переставляя на камине фотографии и безделушки. – Что ты застыла?

Мэри вышла из гостиной и поплелась по коридору в свою комнату. В ней было одновременно холодно и душно от долгого отсутствия хозяйки, хотя непохоже, что комната скучала без нее, – скорее всего, ей было безразлично, вернулась Мэри или нет. Всем, кто не знал очарования «каюты», комнатка могла показаться всего лишь миленькой. Там были гардероб, комод, книжная полка, прикроватная тумбочка и множество картинок на стенах, в рамках или просто приколотых кнопками. Шерстяной ковер на полу был довольно тонким и накрывал только малую часть коричневого линолеума, но зато на постели лежало веселое покрывало с разноцветными полосками и на окнах висели такие же занавески, купленные на распродаже в «Понтингсе»[8]. Очевидно, миссис Даккет «хорошенько все в комнате перевернула», и теперь, по словам дяди Джеффри, она напоминала ему каскару[9], потому что коллекция кукол и шерстяных зверушек была убрана в ящик комода, а многие книги на полке стояли вверх ногами.

Она подошла к окну и уныло посмотрела в темноту на серые кирпичные стены двора-колодца и окна – в основном кухонь и ванных; кое-где там стояли молочные бутылки или висело полотенце. Она сняла шляпку и плащ и повесила их в шкаф. Висящее там же синее платье из шерсти альпаки с насмешкой напомнило ей, что послезавтра начинается учебный год.

Послышался голос матери, и после второго оклика Мэри поплелась в столовую, не помыв грязные после поезда руки. Ее придавила смертельная усталость. Дядя Джеффри и мать ели макароны с сыром и пили пиво, которое наливали из бутылки, а для Мэри были приготовлены какао, вареное яйцо и хлеб с маслом. В столовой было холодновато. В Чарбери она сидела бы сейчас на стульчике в детской перед высоким защитным экраном камина, держа в ладонях кружку с горячим сладким молоком, а на ее коленях лежала бы тарелка с птифурчиками и крошечным печеньем. Мэри сделала глоточек какао и поставила кружку, потому что внезапно вспомнила бабушкину спальню: как в ней было уютно, когда она приходила к бабушке пожелать спокойной ночи. Вспомнила задернутые шторы с павлиньим узором, горящее полено в камине, цветы в вазах и широкое пространство зеленого ковра, в котором тонули ноги, когда она шла к кровати, где в гнезде из подушек лежала бабушка в своем маленьком стеганом жакете в тон одеялу.

Когда она аккуратно, как учил ее дядя Джордж, разбила верхушку яйца и очистила часть скорлупы, оно оказалось недоваренным, таким, как она не любила. Водянистая жидкость вытекла на подставку. Мэри заплакала. Взрослые оживленно разговаривали и не замечали ее слез, а она сидела, слепо тыкала ложечкой в яйцо, и слезы стекали по щекам на тарелку.

Наконец мать взглянула на нее.

– Мэри, почему ты не помыла руки? На них половина поезда. Ой, дорогая, что с тобой? – воскликнула она, когда из глаз Мэри хлынул бурный поток слез и она уронила ложечку и закрыла лицо грязными руками.

– Переутомилась, – сообщила миссис Шеннон брату, помогая Мэри слезть со стула.

– Тоска, навеянная Западным Кенсингтоном. Кажется, у кого-то передозировка Чарбери, – заметил дядя.

– Ладно, иди спать. Можешь сегодня пропустить ужин. Ничего-ничего, завтра ты будешь чувствовать себя как королева.

И точно: когда мать уложила Мэри в постель, с медведем, которого та всюду брала с собой, девочке стало лучше, а уж когда она проспала двенадцать часов, то и подавно. Вскоре она благополучно примирилась с лондонской жизнью и целиком переключилась на ожидание будущих летних каникул, чтобы не грустить по прошлым.

Мэри предстояло учиться еще год в Мэнтон-Хаус, непритязательной школе на Кромвель-роуд, а потом, если она выдержит вступительные экзамены, то будет учиться в большой государственной дневной школе в Кенсингтоне. Ее дед собирался оплатить учебу, хотя в то время она не знала об этом. Знала лишь, что ее мать взглянула однажды на ее годовые оценки в Мэнтон-Хаус и сказала:

– Нет, моя милая, боюсь, что ты не из тех, кто получает деньги на учебу.

Мэри не возражала против того, что ее не считали умной. В Мэнтон-Хаус некоторые девочки были (как миссис Линни говорила про тетю Винифред) «ну так себе», а Сайсели Барнард не могла написать даже собственное имя, и ей не разрешали закрывать за собой дверь туалета. Однако Мэри читала в проспекте школы Сент-Мартин об «обширной спортивной программе» и видела фотографии девочек с ногами, похожими на сосиски, как они бросали друг в друга клюшками для лакросса, и в ней шевелились нехорошие предчувствия. В Мэнтон-Хаус они играли в хоккей или крикет, в зависимости от сезона, дважды в неделю в Кенсингтон-гарденс под руководством краснолицей и рыжеволосой мисс Тредуэлл, вооруженной свистком. Мэри была капитаном крикетной команды – единственная честь, которая ей когда-либо выпадала. Игра велась мягким мячом, и Мэри, часами тренировавшаяся с Деннисом и Бейтсом на поле для крикета, играла не так, как остальные девочки в Чарбери – те чаще всего играли одной рукой в стиле гувернанток и бестолково махали битой. Мэри даже удавалось обыгрывать мисс Тредуэлл, и тогда все прыгали на одной ножке и кричали: «Молодец, Мэри! Хорошая игра!» Качество преподавания в школе оставляло желать лучшего, у некоторых учительниц была высокая квалификация, но другие явно выбрали не ту профессию – им бы расписывать абажуры и плести сумочки из рафии или пальмовых листьев – и они совершенно терялись, сталкиваясь с вопросами, на которые не было ответа в учебнике. Впрочем, Мэри повезло с учительницей английского, немолодой леди с белоснежными волосами и в строгой блузке из тафты, к которой спиральной пружинкой крепился карандаш на золотой цепочке. Она сумела заразить учениц любовью к книгам и стихам. Она не задавала им сочинения про кошечек с собачками или про каникулы – девочки писали сказки, или истории с невероятными приключениями, или что-нибудь еще, что им хотелось. Мэри так увлеклась этим, что покупала себе за пенни блокноты и заполняла их в свободное от уроков время сюжетами о безумной страсти или кровавых преступлениях. Они никогда не заканчивались, но зато начинать их было невероятно интересно.

Подарком к ее дню рождения в то лето стало посещение театра, где дядя Джеффри играл в новой пьесе «Молодые джентльмены из Оксфорда». Представление было дневное. Мэри сидела с матерью в первом ряду бельэтажа и боялась – вдруг дядя Джеффри забудет слова своей роли или опозорится как-нибудь еще. И в то же время ее переполняла гордость, ведь на сцене был ее дядя, и все зрители с удовольствием смотрели на него и смеялись. В антрактах она громко говорила про него, чтобы слышали все вокруг. Героиню пьесы звали Рене Эме, и Мэри она казалась ослепительной красавицей. Героиня пела, танцевала, произносила такие фразы, как «Дорогой, я полюбила тебя в первый же миг, как только увидела». Ее целовали почти все молодые джентльмены, включая дядю Джеффри. Короче, пьеса оказалась такой романтичной, что в голове Мэри возникла идея. Она тоже напишет пьесу и вместе с Деннисом и остальными поставит на каникулах в Чарбери, а взрослые станут зрителями. В этом у нее не было ни малейшего сомнения.

После спектакля дядя Джеффри переоделся, смыл грим и присоединился к ним. Они сидели в ресторане «Критерион». Поначалу Мэри даже робела перед ним – помнила, что он лорд Футл-Пустяшкин, богатый молодой простофиля, но вскоре все-таки убедилась, что это ее дядя Джеффри с желтыми от никотина пальцами и страстью к сэндвичам с анчоусами. И вот за чаем она, полная счастья, восторга и шоколадных эклеров, поделилась своей грандиозной идеей.

– Клянусь Юпитером! – воскликнул дядя Джеффри, так долго игравший одну и ту же роль, что иногда переходил на возвышенный язык сцены. – Превосходная идея, Крошка. Какой сюжет?

– О… э-э… – замялась Мэри. Вообще-то она пока лишь представляла себя в роли блистательной героини по имени Хлоя – и не более того. – Там будут принцесса и принц – и они полюбят друг друга, и их разлучат… Но в конце концов, конечно, все будет хорошо… Ну, и убийства, конечно, тоже будут. Немножко… – Тут она замолкла, потому что в ее воображении стали возникать идеи – одна лучше другой.

Вечерами, когда не было домашних заданий, и по выходным Мэри писала пьесу. Дядя Джеффри оказался превосходным помощником. Поначалу она не показывала ему написанное, но раз или два, когда оказывалась в тупике и обращалась к нему за помощью, он блестяще выручал ее.

Как-то в жаркую июльскую субботу миссис Шеннон, восхитительная и шикарная в белом льняном платье с красными пуговками и белом тюрбане на блестящих черных волосах, собралась на пикник у реки, который устраивал дядя Гай. Был приглашен и дядя Джеффри. Он лежал на диване в полотняных штанах цвета хаки и полосатой спортивной рубашке и обмахивался газетой.

– Что-то жарковато. Езжай без меня, Лил, – проговорил он и добавил: – Честно говоря, твоя родня меня пугает. Всегда возникает ощущение, что они хотят, чтобы я сбегал домой и надел другой галстук. – Он отдыхал и от театра тоже, поскольку «Молодые джентльмены из Оксфорда» закончили со своими шутками и покинули сцену, а отсутствие работы всегда делало его еще более инертным.

Миссис Даккет ушла домой после ланча, поэтому Мэри сама приготовила чай для себя и дяди и долго мучилась, пытаясь тонко нарезать тупым ножом крошившийся хлеб и намазать его маслом. В результате они пили чай с толстыми кусками хлеба и липкой черной патокой и все перемазались. Почувствовав себя очень хозяйственной, Мэри убрала со стола и наспех помыла посуду, а потом вытащила из ящика с нижним бельем истрепанный красный блокнот и вернулась в гостиную, где дядя Джеффри пытался освоить по самоучителю игру на укулеле – маленькой гавайской гитаре. Он уже умел играть на лотосовой флейте, но, хотя этого было достаточно для живущей в соседней квартире леди, ему этого казалось явно мало. Мэри, в своем легком платье с короткими рукавами, села у открытого окна, впускающего весь воздух, какой только был, и весь уличный шум с Хаммерсмит-роуд. Какое-то время в комнате звучали лишь медленные, плаксивые аккорды – это дядя Джеффри пытался разучить Ukulele Lady[10] – и тяжкие вздохи Мэри. Она грызла карандаш, заправляла за уши воображаемые пряди волос и обвивала ногами перекладины стула. У нее никак не получалась сцена похищения Хлои.

– Послушай, дядя Джефф, – проговорила она наконец. – Он привез ее в замок.

– Кто – принц? А они уже женаты? Если нет, то ты не можешь поселить их вместе в замке. Подумай о своей тете Мавис… Наверняка она заплачет…

– Нет, глупый, не принц. Сэр Эгберт Корсиканский. Знаешь, он похитил ее и заставляет под страхом смерти выйти за него замуж, а она знает, что принц Фредерико скачет галопом, чтобы ее спасти.

– Понятно. Значит, она тянет время. Что ж, хороша ситуация. Ну и что там у нас? Что говорит ей злодей – нечто ужасное?

– Пока не очень. Они уже пообедали, – пожалуй, нам надо будет принести на сцену настоящую еду, правда? И потом дворецкий (это будет, конечно, Маргарет) приносит портвейн, и сэр Эгберт говорит: «Выпьете со мной?» Тебе прочесть, что я написала дальше?

– Давай. – Он начал тихонько перебирать струны.

– «Сэр Эгберт: Выпьете со мной вина?

Хлоя: Чудесно.

Сэр Эгберт: Это редчайший винтаж из Опорто, красный, как ваши соблазнительные губки.

Хлоя: Это у меня новая губная помада „Убиган“, французская.

Сэр Эгберт (с нежностью): Ах, столько красоты!»

– Я взяла это из книжки, дядя Джефф, но, по-моему, ничего страшного, правда?

– Абсолютно. Ты не первая, кто так поступает. Продолжай. Все замечательно.

– Ну, пока я дописала лишь досюда. Я не могу сделать так, чтобы Фредерико прискакал как раз в этот момент, потому что он находится в ста пятидесяти километрах от замка и еще не сел на коня. Он тайком выскользнет из дома, когда его отец и мать пойдут одеваться к обеду. Понимаешь, они против этого брака.

– О-о… – Дядя Джеффри задумался. – Какая там у тебя последняя строчка?

– «Ах, столько красоты».

– Да-да. Что ж, пожалуй, она ответит так: «Ах, вы льстец».

– О, очень мило, а он потом скажет: «Это не лесть, а голая правда». – Мэри принялась яростно строчить.

– Нет-нет, просто «правда», этого достаточно. – Дядя Джеффри взял аккорд. – Мне дурно, я падаю в обморок, – проговорил он внезапно высоким фальцетом. – Вино! Портвейн! Вы опоили меня! – Он прижал ладонь к горлу. – Послушай, – с энтузиазмом проговорил он и посмотрел через плечо на Мэри, уже нацелившуюся карандашом на бумагу. – У меня идея. Он напоил ее и, пока она лежит без чувств, он пошлет за пастором, чтобы тот пришел и обвенчал их, так что, когда Хлоя придет в себя, она уже будет его женой – «волей-неволей» – это его слова из монолога.

– Да, но раз она лежит без сознания, как же она сможет сказать «Я согласна»?

– Сэр Эгберт, конечно же, чревовещатель. Нет-нет, это хороший ход. Она пошатывается, как мы видим, а когда падает в обморок, ее платочек улетает в окно – тебе, конечно, придется его бросить – и повисает на листьях плюща.

– И Фредерико видит его, – вмешивается Мэри, – карабкается на стену и влезает в окно с платочком в зубах. – Она уже ясно видела, как это делает Деннис. – Все великолепно. Только ты больше не говори ничего. Я не хочу, чтобы все было придумано тобой. – Она быстро застрочила. – Как пишется слово «бракосочетание»?

В шесть часов вечера дядя Джеффри зевнул, бросил укулеле на пол и вытянул руки над головой.

– Пожалуй, я немножко прогуляюсь. У меня просто феноменальная жажда в такую погоду.

Мэри махнула рукой, не отрывая глаз от бумаги, а когда он вернулся, она сидела раскрасневшаяся, взъерошенная и радостная. Она откинулась на спинку стула и надула щеки.

– Я закончила! – крикнула она с триумфом, как только услышала, как хлопнула дверь. – Я закончила пьесу! Гляди, вот последняя строчка: «Дорогая, я полюбил тебя в первый же миг, как только увидел». Занавес. – Она испытующе посмотрела на дядю Джеффри, пытаясь определить, догадался ли он, что это заимствование из «Молодых джентльменов». Но он, если и догадался, не подал вида.

– Молодец, Крошка, ты маленькая умница! Клянусь Юпитером, это великолепно. Но как ты думаешь, что случилось с твоим старым дядюшкой? – Он помахал ей конвертом. – Вот письмо от моего агента. В нем говорится, что я на следующей неделе начну ходить репетировать в… – он встал в торжественную позу, – «Ночи в Монте-Карло»! Не кажется ли тебе, что это надо отпраздновать? Давай с тобой гульнем! Я отвезу тебя в Вест-Энд и угощу самым грандиозным ужином, какой ты видела в жизни! Мамочка не станет возражать. Хотя, подожди секунду, – добавил он, когда Мэри соскочила со стула и исполнила на коврике перед камином короткий танец ликования, – дай-ка я погляжу, есть ли у меня деньги. – Он пошарил по карманам и извлек несколько купюр. – Ура, гляди! Я совсем забыл, что Родди заплатил мне то, что был должен, благослови его бог. Мы поедем на такси. И не надевай ничего нарядного – возьми легкий плащ. Можешь даже не умываться, ведь это наш праздник. Впрочем, причеши волосы, а то ты похожа на Лилиан Гиш[11].

Мэри выскочила из гостиной и через несколько секунд появилась гладко причесанная и в своем голубом школьном плаще поверх легкого платьица. В ванной дядя Джеффри наносил на волосы новую порцию липкого вещества, слегка согнув колени, чтобы лучше видеть себя в зеркале. Потом он добавил к своей спортивной рубашке оранжевый галстук, и они вышли из квартиры.

Мэри хотелось, чтобы их портье был на месте и увидел, как они садятся в такси.

– Куда мы поедем, дядя Джефф? – спросила она, наклоняясь вперед и глядя на проносившиеся мимо улицы. Она сидела спереди рядом с шофером.

– А куда бы ты хотела?

– В «Ритц», – храбро ответила она, хотя не знала точно, ресторан это или театр.

Дядя Джеффри рассмеялся:

– Вот что значит иметь деда в ресторанном бизнесе. Но в «Шеннонс» мы не поедем, – добавил он, – хотя и могли бы получить там что-нибудь бесплатно. Такое заведение не для таких, как мы. Оно для мужчин, которым плевать, сколько они заплатят, если знают, что едят самое лучшее, или для тех, кому плевать, что они едят, лишь бы окружающие видели, сколько они платят. Нет, я скажу тебе, куда мы едем, – в «Кафе Ройяль». Ты была там когда-нибудь?

Мэри покачала головой и вытаращила глаза.

– Между прочим, хорошее местечко. Возможно, там мы увидим кого-нибудь из моих знакомых, – добавил он с ноткой оптимизма. Мэри подумала, что хорошо бы этого не произошло. Гораздо приятнее, если они будут одни, а с приятелями дяди Джеффри она никогда не чувствовала себя комфортно и не понимала, смеются они над ней или нет.

Они приехали на Пикадилли. Еще не стемнело, но в наступивших сумерках уже ярко горели электрические вывески.

– Гляди, фильм с Томом Миксом! – воскликнула Мэри, стоя на коленях на колючем сиденье. – Может, сходим? Конечно, после ужина. Хотя если ты не хочешь, то и не надо – но, может…?

– Пойдем обязательно. Сначала мы устроим пир, а потом я поведу тебя в кино и возьму тебя за руку, когда погаснет свет. Согласна?

Кэб круто развернулся возле входа в «Кафе Ройяль», и Мэри, сгорая от любопытства, выскочила из него прямо под руку огромного швейцара. Когда они зашли внутрь, она показалась себе еще меньше, чем была, и ей захотелось взять дядю Джеффри за руку, но она удержалась. За свою жизнь она редко бывала в ресторанах, не считая «Шеннонс» (но там другое дело, туда она всегда приходила с дедушкой) и не считая «Лайонс-Корнер-Хаус» (и там тоже другое дело – так много посетителей, что тебя никто не замечает).

Дядя Джеффри вошел в ресторан с элегантной непринужденностью завсегдатая, а она вошла за ним. Там оказалось еще жарче, чем на улице. Воздух казался густым от табачного дыма, болтовни, шума и восхитительных запахов блюд. Они прошли через зал к своему столику, и Мэри чувствовала, как глаза других посетителей сверлят ее насквозь, и пожалела, что не оделась наряднее. Один раз дядя Джеффри остановился и поговорил с человеком, евшим спагетти. Мэри ничего не оставалось, как стоять за его спиной, изображая безразличие. Ей было некомфортно, потому что все вокруг сидели, а она стояла. Наконец они дошли до обитого красным бархатом диванчика, подвинули столик, чтобы он закрывал колени, и Мэри смогла более-менее спокойно оглядеть ресторанный зал. Официант проделал изящные манипуляции с салфетками и так же изящно положил на столик меню, где, казалось, были перечислены все блюда, какие только есть на свете.

– Чем порадуете? – Дядя Джефф нацепил свой монокль и, поджав нижнюю губу, посмотрел на официанта.

– А что вы желаете, сэр? – ответил официант и с легкой гримасой досады дотронулся кончиками пальцев до стола.

– Что ты хочешь, Крошка? – Дядя повернулся к Мэри и провел по длинному перечню блюд. – Все к твоим услугам.

– Томатный суп, – без колебаний заявила Мэри, ткнув пальцем в меню. – О… – Она с испугом посмотрела на дядю и прошептала. – Он стоит шиллинг. Слишком дорого?

– Я сказал тебе: сегодня мы пируем – и все! – Дядя Джеффри рассмеялся. – Но томатный суп в такую погоду?..

– Ой, пожалуйста! Сейчас уже не жарко.

– Что ж, ладно. Суп так суп. Итак, один томатный суп, а сейчас я посмотрю закуски. – Они долго выбирали остальные блюда. Наконец после споров и колебаний заказали лосось с соусом майонез, жареные почки с зеленым горошком и картофельным пюре, а на десерт – мороженое. Им было трудно решить, когда лучше съесть сардины на тосте.

– Вероятно, в конце, – посоветовал им официант, поднял брови и с поклоном удалился.

Дядя Джеффри вынул из кармана платок и вытер лицо.

– С блюдами разобрались, вот и хорошо. В такую погоду я при малейших усилиях потею как свинья. – Он вставил монокль в другой глаз и повернулся к Мэри.

– Выпьете со мной вина, принцесса Хлоя?

– Я не знаю, сэр Эгберт. – Мэри засмеялась и подумала, что ее дядя лучше всех на свете.

– Шампанское, бургундское, ромовый пунш, минеральная вода Appolinaris – проси, и ты получишь.

– М-можно мне сидр, как думаешь?

– Почему бы и нет? Возможно, ты опьянеешь в такую жару. – Сам он схватил длинный, запотевший стакан золотистого пива, выпил его залпом и тут же заказал другой. – Ах, вот так-то лучше, – произнес он, поставил стакан и с ожившим интересом оглядел зал. – Взгляни на ту изумительную красавицу, – сказал он, когда Мэри погрузила ложку в кремообразную глубину супа. – Все при ней. – Дядя вздохнул и мечтательно закатил глаза. Сардина упала с его поднятой вилки. Мэри посмотрела на женщину, но не увидела ничего особенного, кроме ярко-красных губ на мертвенно-бледном лице и огромной шляпы с вуалью, поэтому снова вернулась к супу.

– Я вот что скажу тебе, Крошка, – проговорил дядя Джеффри, принимаясь за салат а-ля рус. – Если бы я не был таким ужасным лентяем, то, пожалуй, я бы женился. Хотя, спрашивается, стоит ли это таких усилий?

– Дядя Джефф, а у тебя была любимая девушка?

– Сотни – и ни одной, вот в чем дело. Для таких вещей нужна концентрация. Может, я женюсь на тебе.

– Ой, мне очень жаль, – ответила с улыбкой Мэри, – но я уже помолвлена.

– Ну и дела! Шустрая молодежь пошла… Ешь свое блюдо, – сказал он внезапно, – и не говори чепуху.

Мэри с воодушевлением разделалась с ужином и выпила два бокала сидра, отчего у нее слегка зашумело в голове.

– Хочешь еще чего-нибудь? – спросил дядя Джеффри с некоторой опаской, когда она гоняла ложечкой по креманке последний кусочек мороженого.

– Нет, благодарю. – Она вздохнула с довольным видом. – Я Н.О.П.

– Что-что?

– Наелась от пуза, разумеется. Так мы пойдем в кино?

Дядя Джеффри попросил счет и слегка поморщился, увидев сумму, но бросил на стол пару банкнот, словно речь шла не более чем о билетах на автобус. Мэри пришла в ужас.

– Фунт и десять шиллингов! Неужели все это в самом деле столько стоило?

– Пустяки, – весело заявил дядя Джеффри, щелкнув пальцами. Вот если бы мы с тобой пошли в «Ритц»…

– Ты чудесный, дядя Джефф. Огромное спасибо. Давай теперь пойдем в кино? – Она ослабила на одну дырочку пояс на платье и надела плащ.

Когда они шли мимо столов в другой конец зала, где накрахмаленные скатерти уступили место мраморным столешницам и посетители, соответственно, были попроще, откуда-то справа раздалось: «Перси!» Дядя Джеффри удивленно повернулся на крик. Жирный человек с маленькими глазками на бледном, обрюзгшем лице махал ему рукой.

– Иди сюда, старик! Выпей с нами!

Мэри поплелась за дядей Джеффри к столу, где вместе с толстяком сидели две женщины и мужчина с полукруглой бахромой бороды. Перед ними стояла батарея бутылок.

– Ой-ой! – удивился толстяк, когда они подошли ближе. – Что за девочка? Тянет на юность, Перси?

Все хохотнули, а дядя Джеффри запротестовал:

– Бога ради, не говори глупости, Дядюшка. Это ребенок моей сестры. Мэри, познакомься с Дядюшкой Джо, а это Бэбс, это Рэймонд с растительностью на лице, а эту ослепительную леди в красной шляпке зовут Ванда. Друзья, это Мэри. Я только сегодня понял, что она чудо-ребенок, вундеркинд, и мы это отпраздновали.

Все, особенно девица по имени Ванда, с короткими, ярко-желтыми завитками, прилепленными к каждой щеке, и густо напудренным носиком, приветливо приняли Мэри и поначалу уделяли ей много внимания. Ее посадили между дядей Джеффри и Рэймондом, дали немного имбирного эля и расспрашивали про ее пьесу, восклицая: «Милая деточка, это же роскошно!» Они не верили, что ей не восемь лет, а больше, а еще удивлялись, что она делает тут с таким дядей, как Перси. Мэри упивалась своим успехом, отчасти из-за сидра, все еще бурлившего в ее голове, но вскоре они перешли на свои разговоры, мололи всякую ерунду про каких-то Деззи и Мадж и забыли о ее существовании.

Она потянула дядю Джеффри за рукав и шепотом напомнила:

– Ты забыл про кино?

– Что? О, да-да, хорошо, Крошка. Через секунду. – И он опять отвернулся от нее. Теперь он пил виски с содовой и что-то серьезно говорил Ванде, сидевшей возле него. Мэри не слышала его слов, но тут Ванда сказала: «А что, Перси?» – и легко похлопала его по руке. Мэри побарабанила пятками по стулу, вздохнула, выпила еще имбирного эля и через несколько минут сделала новую попытку. На этот раз он не слушал ее, и она не решилась его дергать.

– Ты ведь милашка, правда? – говорил он Ванде и улыбался, обнажив свои торчащие вперед зубы. Мэри повернулась к Рэймонду. Тот, держа стакан пива возле лица, в рассеянности мочил в нем бородку, а сам слушал Бэбс – особу с худым лицом и в надетом набекрень берете.

– Когда я приехала сюда, – говорила она с американским акцентом, – я сказала ему: «Ну, мистер Хамерстейн, вы можете принять это или не принять», так и сказала: «Либо я говорю свои строки, либо не говорю ничего». Повернулась и ушла. Вот так! – Она щелкнула пальцами под носом-пуговкой Дядюшки Джо.

– Врешь, Бэбс, ты ведь так не сделала, верно? – Рэймонд поднял голову, на его бородке осталась кайма от пены.

– Нет, конечно… – Она внезапно рассмеялась. – За кого ты меня принимаешь? Но если бы я так поступила, было бы круто, правда? Эй, деточка, – обратилась она к Мэри, заметив на себе ее взгляд, – скучно тебе?

– Нет, вовсе нет, благодарю вас. Сколько времени, скажите, пожалуйста?

– Половина десятого, – ответил Рэймонд, высунув волосатое запястье из желто-зеленого рукава пиджака.

– Тебе спать пора, да? – поинтересовалась Бэбс.

– И Перси тоже, судя по всему, – добавил Дядюшка и весь затрясся от хриплого смеха.

– Заткнись, Дядюшка, – фыркнула Бэбс и бросила через стол пивную пробку. – Эй! Очнитесь, голубки, и сделайте что-нибудь для малышки!

– Все в порядке, правда, благодарю вас… – лепетала Мэри. Лучше уж она, к своему разочарованию, останется без кино, чем окажется в центре всей этой суеты. Дядя Джеффри повернулся к ней и, отстранив Ванду, шептавшую ему что-то на ухо, тихонько воскликнул:

– Боже, я совсем забыл – я обещал малышке сводить ее в киношку! – Ванда надула губы и отвернулась. – Я вот что придумал, – продолжал он с просветлевшим от удачной мысли лицом. – Ты уже большая девочка. Может, сходишь одна? Вот тебе десятка, потом поедешь домой на такси. Я хочу провести ночь не дома. Ты согласна?

– Перси, что ты придумал? – возмутилась Бэбс, но Мэри с восторгом взяла десять шиллингов. Она никогда не была в кино и не ездила самостоятельно на такси. Ее ждало приключение. Она стряхнула с себя сонливость, напавшую после ужина, и вскочила на ноги.

– Огромное спасибо, дядя Джефф, все чудесно. Так я пойду, ладно?

– Мы проводим ее, правда, Джеффри? – предложила Ванда, послюнявила палец и, взглянув в маленькое зеркальце, что-то поправила на своем лице. Сунула ноги в туфли, схватила большую сумочку из лакированной кожи и встала. – Пойдем, милая. Давай руку.

Мэри увернулась, и тогда Ванда взяла за руку дядю Джеффри. Остальные трое попрощались с Мэри, сказали: «Не делай ничего, что не сделал(а) бы я» и «Напиши для меня роль в твоей новой пьесе», а Мэри смеялась и стояла на одной ножке.

– Вперед, – сказал дядя Джеффри, и они втроем вышли на улицу в жаркий, душный вечер. На зеленоватом небе загорались первые звезды. Мэри радовалась, что она больше не сидит в дядиной компании, а идет в кино.

– Спасибо за приятный ужин, – вежливо поблагодарила она, пока они ждали посреди улицы.

– Ты счастливая девочка, правда? – пропела Ванда, висевшая на руке Джеффри. – У тебя есть дядя, который водит тебя в ресторан. Когда я была маленькая, меня никто не водил в ресторан. – И она громко заржала как лошадь.

– Радость моя, ты и сейчас маленькая девочка, правда? – проворковал дядя Джеффри. Мэри взглянула на его лицо, блестевшее от пота под светом уличного фонаря, и подумала, что он выглядит очень глупо.

Они прошли несколько десятков метров до кинотеатра. Мэри не терпелось остаться одной и зайти в восхитительное ярко освещенное фойе. В последний момент дядя Джеффри забеспокоился, когда увидел, что кроме фильма Тома Микса там была Леатрис Джой в «Листьях Евы»[12].

Он с большим интересом изучал фотографии, перекладывая монокль из одного глаза в другой.

– «Листья Евы», – пробормотал он с тоской, возвращаясь к Ванде. – Слушай, может, сходим вместе с ней?

– Ой, нет. – Ванда надула губы. Ей хотелось поскорее уйти. Мэри хотела того же – чтобы они ушли.

– Слушай, Крошка, – велел напоследок дядя Джеффри, – если ты увидишь то, что, по-твоему, тебе не надо видеть, залезай под кресло. Ты точно справишься со всем? – Он стоял на тротуаре, а Ванда обвивала его, словно плющ. – Дай швейцару шесть пенсов, чтобы он потом вызвал для тебя такси, и, ради бога, постарайся вернуться домой раньше матери. Она говорила, что будет поздно. Ключ у тебя есть?

– Да-да, все есть. Пока-а-а! – Мэри чмокнула его в щеку и повернулась, чтобы уйти, но тут Ванда тоже чмокнула ее. От ее поцелуя пахло лавандовой пастилкой, какие миссис Даккет жевала для свежести дыхания. Наконец-то она вошла в кинотеатр и с важным видом подошла к кассе.

Леатрис Джой в своей шляпе клош уже давно изображала женщину-вамп, когда Мэри пробралась на свое место мимо коленей сердитых зрителей. Она даже не пыталась понять фильм, хотя и знала, что там развернулась какая-то драма. Герои что-то говорили и куда-то торопились под постоянным проливным дождем, а Мэри просто сидела и чувствовала себя независимой и взрослой.

Наконец появился Том Микс, и Мэри вся подалась вперед и чуть не упала с сиденья. Хотя она почти не замечала соседей в окружавшей ее загадочной, живой темноте, восторг оттого, что она была сама по себе среди них, усиливал чары, лившиеся с экрана. Рядом с ней не было никого, кто спустил бы ее с неба на землю, читал субтитры или объяснял пронзительным шепотом что-то, что она и так уже поняла. Не было никого, к кому бы она послушно повернулась и ответила: «Мне очень нравится, а тебе?» Она была одна наедине с обворожительным и загадочным ковбоем. Когда он скакал на своей белой лошади Тони, Мэри скакала вместе с ним на Мышке. Они вместе приникали к конской гриве, спасаясь от бесшумных выстрелов преследователей. Вместе они врывались в деревянный салун, спрыгивали с лошади и, звеня шпорами, с гордым видом шли мимо негодяев и злодеев. Дождь, лившийся на Леатрис Джой, лился и на Аризону, но Мэри даже не замечала его.

Кино закончилось. Мэри стояла в трансе, пока звучал гимн Великобритании «Боже, храни короля», а потом вышла в ночь. Она никогда еще не была на улице в такой поздний час и теперь смотрела на автомобили и такси, на толпы веселых и шумных людей, шедших мимо – некоторые под руку, – на группу мужчин, горланивших хриплыми голосами бессмысленную песню. Пожалуй, все-таки занятно быть взрослой. Она совсем не чувствовала усталости, ни капли. Если бы она была взрослая, то, пожалуй, пошла бы в какой-нибудь ночной клуб. Такая мысль вызвала у нее восхитительные и неясные картины безобразий. Она зевнула и поскорее отступила на шаг, когда на нее наткнулся огромный мужик, нетвердо державшийся на ногах, и обругал ее: «Гляди, куда прешь!» Внезапно она поняла, что ей надо сделать: она отложит возвращение домой и при этом сэкономит деньги, если поедет на подземке. Мама всегда твердила ей об экономии, а уж как доволен будет дядя Джеффри, когда она вернет его десять шиллингов, за вычетом полукроны и шести пенсов!

Она чувствовала себя умной и правильной, когда опускалась на лифте в недра земли, глядя на скользившие вверх ребра шахты. Она знала, куда ехать, знала, где сделает пересадку, потому что часто возвращалась домой этим путем после экспедиции по магазинам или посещения гостей. На нее поглядывали пассажиры – некоторые улыбались, другие говорили что-то неодобрительное своим спутникам, но она чувствовала себя абсолютно уверенно, держалась спокойно, почти с достоинством, чего с ней никогда не бывало, если она ехала не одна. С другими людьми ты лишь незначительный фрагмент компании, а одна ты цельная сущность. Она сидела и глядела на свое неясное, прыгающее отражение в противоположном окне, где мелькали туннельные огни и кабели, и сонно пыталась вспомнить трюки Тони, которым хотела обучить Мышку. «Эрлс-Корт», – прогремел голос. Мэри вскочила на ноги и попыталась раздвинуть тяжелые двери. Внезапно ее охватила паника, что поезд тронется прежде, чем она сумеет выйти. Тогда он увезет ее в незнакомые и страшные края, как в той жуткой истории про девочку, которая оказалась запертой в вагоне и ездила, ездила по кольцевой линии, много раз проезжая мимо нужной ей станции, а когда ее наконец нашли, она сошла с ума и выдрала себе все волосы на голове.

Ей пришлось долго ждать следующий поезд, она сидела на скамье, думала о своей кровати и о том, как хорошо, что она не поехала домой на такси. Ей уже слышался голос дяди Джеффа: «Клянусь Юпитером, ну и племянница у меня!», когда она с гордостью вернет ему деньги. Она опять широко зевнула и прислушалась к размеренному ритму мужских ног, шагавших вверх и вниз, вверх и вниз в нереальной тишине платформы. Часы сообщили, что уже почти полночь. Наконец где-то вдалеке стал нарастать слабый рокот, который затем усилился до рева. Грохочущий дракон выскочил из темноты с брызгами голубых искр, летевших от контактного рельса, и затормозил с резким визгом. Мэри вошла в поезд, когда он начал издавать визг «дзигл-дзигл-дзигл», как делал всегда на «Эрлс-Корт», и после бессмысленного ожидания наконец двинулся дальше. На «Эдисон-роуд» она вышла на платформу, отдала билет контролеру, который всем своим видом показывал, что только сумасшедшие зачем-то ездят куда-то в такой поздний час, а не лежат в постели. Еле живая от усталости, она поднялась по ступенькам на улицу. Идти было недалеко, впереди громоздился массивный корпус «Клиффорд-Корта», такой угрюмый, но в эти минуты очень желанный. Мэри надеялась, что мать уже вернулась и встретит ее. Она уже представляла себе, как та удивится, что дочка добралась до дома одна, как будет хвалить ее и с нетерпением попросит ее рассказать про вечер, потом расскажет про свой. Они обе знали, как приятно делиться друг с другом пережитыми приключениями.

Дверь подъезда была все еще открыта, но портье нигде не было, лифта тоже, и Мэри безуспешно жала на кнопку. Она устало одолела четыре пролета, цепляясь за перила, и показала язык теперь уже бесполезному лифту, заснувшему на третьем этаже. Когда она уходила, были ли на ней перчатки? Она не помнила, но, если уж и потеряла их, тогда ничего не поделаешь, решила она, вставляя ключ в замок.

Не успела Мэри войти в дверь, как на нее налетел вихрь, бессвязный, бормочущий – и рыдающий! Ее мать рыдала, встала на колени на линолеум, обнимала Мэри и лепетала что-то вроде: «Ох, доченька, я уже думала… где ты была?.. как ты могла, доченька – ты даже не представляешь, что я пережила… ох, моя Мэри, доченька!» Мэри удивилась. Кажется, она все-таки что-то сделала неправильно. И она тоже заплакала – от усталости и разочарования. Тут мать пришла в себя и стала ее утешать.

– Ну, – проговорила она, когда Мэри успокоилась и лишь тихонько всхлипывала. – Где ты была?

– Дядя Джеффри водил меня в ресторан.

– Я так и подумала, когда пришла домой. Но потом, когда вы все не возвращались, испугалась и позвонила в тот клуб «Теддис», куда он иногда ходит. Мне сообщили, что он только что ушел с какой-то компанией. Я спросила про тебя, но они ничего не знали. Тогда я чуть не сошла с ума. Видела всякие ужасные картины того, что могло с тобой случиться, даже искала тебя на улице. Звонила в полицию, два раза; возможно, в эти минуты они прочесывают всякие нехорошие места, ищут тебя… – Мать выпалила все это с облегчением, радуясь, что все позади, и даже наслаждаясь тем, что ей довелось только что пережить. У Мэри закружилась голова.

– Мамочка, прости меня… – начала она, но, прежде чем смогла что-то объяснить, мать перебила ее:

– Что же случилось? Ты заблудилась? Как мог Джеффри увезти тебя в ресторан и потом потерять? Почему он хотя бы не оставил записку, куда вы направились? Почему ты не позвонила? Я не понимаю…

– Я была в кино. – Мэри двинулась в свою спальню. Мать шла за ней, охая и вздыхая. – Дядя Джеффри не захотел пойти со мной, и я пошла одна. Это было… – Ей хотелось рассказать, как чудесно все было, но внезапно она обнаружила, что не может этого сделать, потому что слишком устала и вообще, это случилось уже так давно. – Я вспомнила, – продолжала она, – что дядя Джефф велел мне вернуться домой раньше тебя и дал деньги на такси, но я вместо этого поехала на метро, потому что… потому что… – Соленая слеза скатилась по ее щеке на горестно искривленные губы.

– Да, тебе надо было взять такси, но на самом деле ты ни в чем не виновата. Этот глупый Джеффри – только он способен на такие нелепые поступки. Я отругаю его, когда увижу! Боже, как я сердита на него!.. – бушевала мать, помогая Мэри лечь спать. Девочка слабо пыталась объяснить, что дядя Джеффри не виноват, но для этого надо было напрячь все силы, а она уже засыпала. Завтра утром она все исправит и спасет себя от дядюшкиного презрения, иначе он больше никогда не пригласит ее в ресторан.

Но на следующий день произошло вот что. Дядя Джеффри явился домой в половине шестого утра и лежал в постели, как бесчувственное бревно, до полудня, а когда проснулся, то слабым голосом со стоном попросил чашку чая. Мэри подала ему чай и весело поинтересовалась, не заболел ли он, а потом сообщила радостное известие, что Ванда дважды звонила, пока он спал, а после второго звонка попросила передать, что приедет его навестить в четыре часа. Дядя Джеффри с трудом переместил тело в сидячую позицию, при этом волосы упали ему на глаза, а на затылке встали торчком, потому что были густо смазаны бриолином. Его лицо было бледно-желтым, восковым, только на подбородке темнела грязноватая тень щетины.

– Навестить меня? – с глупым видом переспросил он. – Се-сегодня?

– Да, – ответила Мэри, – и мамочка велела тебе передать, что если ты хочешь угостить ее чаем, то придется удовольствоваться хлебом с маслом и медом, потому что, дьявол побери, она не пойдет покупать пирожные.

– Ради всех святых! – Тут дядя Джефф проснулся окончательно. – Нечего ей тут делать. Ох, – вот я влип! Господи! – простонал он и, снова рухнув на подушки, закрыл глаза. – Я что-то припоминаю… Почему вы не отшили ее?

– Но, дядя Джефф, я думала, что она тебе нравится. Вчера вечером…

– Пожалуйста, Мэри… – Он поморщился. – Вчера вечером я был молод и весел, а сегодня я немощный старик. Оставь меня, я сейчас зарыдаю!

Мэри ушла озадаченная и с облегчением обнаружила, что ее мать, кажется, забыла про вчерашнее. Миссис Шеннон зашла в комнату брата, а когда вышла, то посмеивалась и качала головой. Дядя Джеффри плелся за ней, завязывая пояс халата.

– Если ты пустишь ее в дом, я убью тебя, Лили, – и тебя тоже, негодница, – добавил он при виде Мэри, маячившей в коридоре. – У кого-нибудь найдется средство от расстройства желудка? – Он зашаркал в ванную.

Он все еще был там, когда в дверь квартиры позвонили. Поскольку мать возилась на кухне, Мэри пошла открывать. На пороге стояла Ванда в очень коротком черном плаще и юбке, в шляпке с полями, загнутыми с боков, а на ее лице поверх вчерашнего слоя пудры лежал новый.

– Привет, детка! – Она шагнула в квартиру. Мэри не смогла остановить ее и лишь увернулась от пахнущего лавандой поцелуя.

– Если это та женщина, – послышался из ванной голос дяди Джеффри, – уберите ее отсюда, ради бога. – Он выглянул в коридор, приглаживая волосы, увидел Ванду и с воплем скрылся за дверью. Мэри не знала, что делать. На лице Ванды застыло удивление.

– Ну и ну! – воскликнула она наконец. – Меня никогда в жизни так не оскорбляли! – У нее сморщилось лицо, и, казалось, она вот-вот зарыдает. Мэри растерялась. К ее огромному облегчению, из кухни появилась мать.

– Мне очень жаль, мисс… э-э… – певуче проговорила она, – но я боюсь, что мой брат неважно себя чувствует.

В результате Ванда, слишком ошеломленная, чтобы громко протестовать, обнаружила, что ее выпроваживают за дверь. Вид у нее был такой, будто ее ударили кирпичом по голове.

– Можешь выходить, крысеныш! – Миссис Шеннон ударила ногой по двери ванной.

– Ушла? – спросил дядя Джеффри, нервно оглядываясь по сторонам, словно кролик. – В общем, огромное тебе спасибо, Лил.

– Не благодари меня, – буркнула миссис Шеннон и, скрестив на груди руки, пошла за братом. – Я выпроводила ее не ради тебя. Бедная девушка, я подумала, что ей будет лучше без тебя, чем с тобой, вот и все. Но все равно… – Она озорно посмотрела на него и дотронулась кончиком языка до уголка рта. – Судя по ее виду, я предполагаю, что ты действительно просил ее выйти за тебя замуж. Скорее всего, она подаст на тебя в суд за нарушение слова. – Она ударила ладонь о ладонь, словно отряхивая их от муки, и удалилась в кухню.

– Господи! – воскликнул дядя Джеффри. – Я должен снова лечь в постель. Если утром я не проснусь, можешь готовить мои похороны. – Он хлопнул дверью спальни, и Мэри осталась одна в коридоре, озадаченная и заинтригованная, но она догадывалась: сколько вопросов ни задавай, никто не объяснит, в чем тут дело.

В школе Мэнтон-Хаус не существовало традиции проводить торжественные собрания с вручением подарков, но в конце летнего триместра устраивался школьный концерт. На нем Мэри в платье в цветочек и с выражением отчаянного страха на лице играла «Военный марш» Шуберта. Родители сидели в зрительном зале, кивали, напевали, говорили друг другу, что они где-то уже слышали эту мелодию. Миссис Шеннон тоже смогла прийти на концерт, поскольку ее колледж уже обанкротился, и обещала Мэри полкроны, если та хорошо выступит. Поскольку Мэри почти не репетировала, играла она очень плохо, но мать все равно дала ей деньги, неубедительно утешив тем, что попытка была неплохая.

После концерта директриса вручала девочкам медали за хорошее поведение. Мэри, никогда не получавшая их, считала, что на этот раз она заслужила медаль, поскольку иногда затачивала карандаши для учительницы математики и однажды даже принесла мисс Карсон папоротник в горшке.

Медаль ей так и не дали.

– Это нечестно, – с горечью прошептала она матери, когда медаль вручили Сисели Барнард. – Да она просто не умеет плохо себя вести, потому что ничего не понимает.

После этого родителям раздали характеристики учениц за триместр, подали розовые палочки песочного печенья и по чашке чая. Это означало, что начались каникулы и школы не будет два месяца. По дороге домой Мэри бежала вприпрыжку впереди матери, размахивая мешком для обуви, ударяла ладонью по фонарным столбам и почтовым ящикам, а потом бегом возвращалась к ней. Миссис Шеннон шла медленно и читала на ходу характеристику дочки. В уголках ее губ играла слабая улыбка.

– Дай мне посмотреть! Что там написано? О, дай почитать! – клянчила Мэри, прыгая вокруг матери и дергая ее за рукав.

– Подожди, дай я сама дочитаю. Сейчас поглядишь. Ты можешь секунду подождать? Между прочим, цыпленок мой, она не слишком приятная.

– Ой, не переживай! – Мэри ласково ударила мать по попе мешком для обуви и снова помчалась вперед, слишком заряженная восторгом. Чарбери, Чарбери, Чарбери! Скоро она поедет туда! Школьная жизнь была уже в сотне километров от нее. И когда дома за чаем мать протянула ей характеристику, Мэри уже почти потеряла к ней всякий интерес.

«Посредственно, могло быть лучше, удовлетворительно; не хватает концентрации, небрежность портит хорошую работу…» – Мэри читала список предметов; все было как обычно. – «Игры: Мэри прекрасно играет в крикет, но капитан команды она довольно пассивный», – простодушно сообщала миссис Тредуэлл. За рисование была хорошая оценка, за английский тоже: «Проявляет живой интерес, особенно к поэзии. Почерк и грамотность оставляют желать лучшего, но сочинения отличаются оригинальностью и фантазией; прогресс хороший». – Радость Мэри была омрачена словами: «Позиция в классе: 7. Кол-во девочек в классе: 10». Она подняла глаза и, поймав на себе взгляд матери, неодобрительно скривила губы и вернулась к «Общим замечаниям». Они начинались непринужденно, в разговорном стиле, присущем мисс Карсон:

«Мэри – милая девочка, но мы заметили у нее тенденцию к отрицанию авторитетов почти до неповиновения. Хотя она популярна у одноклассниц, боюсь, что она плохо влияет на них; будучи одновременно нетерпимой и не доверяющей своему окружению, она не склонна участвовать в жизни коллектива. Но сердце у нее доброе, и мы уверены: если она преодолеет трудности своей довольно замкнутой натуры, из нее вырастет прекрасная женщина».

– Боже упаси! – воскликнул дядя Джеффри, прочитав характеристику. – Учительница говорит, как оперная дива Клара Батт в роли Британии. Эти школьные мымры лишают меня веры в человечество. Почему нельзя просто написать в двух словах, мол, она лентяйка, учится плохо, но есть надежда?

Когда Мэри приехала в тот август в Чарбери, она первым делом собрала всех кузенов и кузин на дереве и рассказала про пьесу. Маргарет и Майкл сразу загорелись, Сара промолчала, а Деннис разрывался между энтузиазмом и досадой, что идея принадлежала не ему.

– Кто будет это ставить? – спросил он с подозрением.

– Ну… – Мэри рассчитывала, что она сама, но вместо этого сказала: – Конечно, ты, если хочешь.

– Дело чуточку скучное, но ладно. Когда начнем?

В следующие недели репетиции начинались с хихиканья, споров и даже драк и часто заканчивались, когда кто-то заявлял: «Мне надоело – пошли лучше ловить на пруду водомерок» или «Там на большом лугу ворошат сено – пошли помогать!» Театром был назначен игровой дом. Деннис заявил, что там необходимо повесить занавес, чтобы отделить сцену от зрителей.

– Занавес? – фыркнула миссис Уилкокс, массивно и властно возвышаясь над стайкой возбужденно галдящих детей. – Я что, должна сотворить его из воздуха? Не морочьте мне голову, дети!

– Но, Уилки, милая, помогите нам! – закричала Мэри, пока Майкл безуспешно пытался сделать стойку на голове. – Вы ведь знаете, завтра у нас спектакль.

– Ну ладно. Вам подойдут пылезащитные накидки на мебель? Они лежат на западном чердаке, но вам надо… – Она не успела договорить. Майкл снова принял нормальное положение, и все дети умчались прочь. Из флигеля прислуги они, словно стайка безумных мышей, пронеслись по каменным плитам коридора.

– Мы с Мэри поднимемся на чердак, а вы бегите в конюшню и возьмите веревки, молоток и гвозди! – крикнул Деннис. – Живо! Эй, Мария, – бежим наперегонки! – Он сорвался с места, и Мэри бросилась к черной лестнице вслед за его мелькавшими голыми ногами. Весь день стояла духота, где-то вдалеке уже гремел гром, воздух был заряжен электричеством; оно влияло на детей, и, к отчаянью нянек, в час обеда сделало их совершенно неуправляемыми, а потом, когда день уже померк из-за надвигавшейся грозы, привело к их безумному возбуждению. Следуя за Деннисом по невысокому проходу под крышей дома, Мэри чувствовала, что она вот-вот выскочит из кожи вон от избытка нахлынувших на нее эмоций. Она знала, что Деннис был во власти такого же безумия, и, когда они забежали за последний темный угол и преодолели три ступеньки, ведущие на чердак, он, крича и смеясь, стал яростно выдергивать полотна ткани из большой груды, лежавшей под наклонными стропилами, а потом бросился на них и стал дрыгать ногами. «Пыле-защит-ные накид-ки!» – орал он, и это казалось им невероятно смешной шуткой. Мэри каталась по полу и орала вместе с ним, у нее кружилась голова от пронзительного запаха камфоры. Потом, без всякого предупреждения, Деннис внезапно схватил ее и поцеловал. На секунду она ощутила мягкость его губ, жесткие волосы щекотали ей лоб. После этого они сидели порознь, отрезвевшие, глядя друг на друга. В глазах Денниса, больших и темных, Мэри чудилось что-то незнакомое и дикое.

– Эй, Мария, – пробормотал он и смущенно засмеялся. – Я чувствую – ох, я не знаю… – Он вскочил и вытянул руки над головой. – Я чувствую внутри какое-то безумство, а ты? По-моему, что-то должно случиться. – Он подошел к окну в конце чердака. – Ого, как потемнело небо! Гляди!

Мэри внезапно поняла, что на чердаке стало совсем темно. Деннис стоял довольно далеко, и она видела только белое пятно его рубашки. Она подбежала к нему, и они вдвоем выглянули в окно. Увиденное их заворожило.

Под низким и мрачным небом все в саду странно притихло. Несмотря на темноту, они ясно видели каждый стебелек сухой летней травы, ждущей дождя… Вот упали первые тяжелые капли – одна, вторая, набирая силу. А потом…

– Началось! – закричал Деннис, и гроза разразилась – с громом, молнией и потоками воды с неба.

Странно и жутковато было глядеть вместе с Деннисом в чердачное окно на грозу. Им казалось, что они одни в доме. Они держались за руки и стояли очень близко, голубой рукав касался белого, голые локти касались друг друга. Никто из них не признавался, что боится, даже когда молния раскалывала черное небо зубчатой белой линией или когда над головой гром гремел с таким грохотом, словно с неба падали тысячи бревен.

– Где это вы пропадали? – грозно поинтересовалась няня, когда гроза прошла и они спустились вниз с охапками ткани. У них слегка кружилась голова, а взгляд сразу метнулся к чайному столу.

– Наблюдали грозу с западного чердака, – весело сообщил Деннис. – Она была суперская, правда?

– Я рада, что ты так считаешь, – язвительно усмехнулась няня, снимая с чайника грелку и наливая себе вторую чашку.

– Вон Маргарет чуть с ума не сошла от страха. Настоящий цирк нам устроила, правда, Тэгги?

– Да уж, точно, – подтвердила бабушкина сиделка.

– Спасибо, няня, налейте мне еще чашечку, если можно. – И Маргарет с гордостью подняла глаза от швейцарского рулета, надеясь, что выглядит побледневшей.

– Глупая корова, – фыркнул Деннис. – А где хлеб со смородиной и масло?

– Весь закончился, и нарезать еще мы не будем, – ответила няня. – Опоздавшие обойдутся без него. Мэри, положи аккуратно тряпки в углу и садись. У матери ты можешь делать все, что угодно, а здесь я не позволю тебе устраивать свинарник.

– Когда мы будем вешать занавес? – с нетерпением спросил Майкл. Он поставил чашку на стол, и у него на губе остались белые усы.

– После чая, – ответил Деннис, а няня автоматически добавила:

– Наденьте плащи и резиновые сапоги, когда пойдете в такой дождь.

пропела Мэри с внезапной вспышкой вдохновения, затем повторила еще раз, и ей понравилось. Ее всегда завораживали рифмующиеся фразы, например строки «Вот новый дом – живите в нем» на рекламных щитах, а почти единственные стишки, какие она знала наизусть, были:

и

После чая в детскую пришла тетя Винифред за книжкой. Она была странная, читала детские книжки с картинками и комиксы, а однажды Мэри долго не могла отыскать своего голливога – куклу-негритенка, – и потом обнаружила его в кармане непромокаемого плаща тети Винифред. Прислуга и няньки говорили о ней шепотом и цокали языком, а взрослые предупреждали детей, что им надо быть всегда особенно внимательными к тете Винифред и никогда, никогда не смеяться над ней. Но детям даже не приходило в голову так делать. Они принимали ее без всякого любопытства вроде как некий гибрид – не взрослую и не ребенка. Она была просто тетя Винифред. Часто хмурая и молчаливая, она никому не мешала, носила на своем тяжелом теле бесцветную и бесформенную одежду. Ее большое бледное лицо казалось неправильным, словно все черты чуточку сдвинулись и от этого оно стало каким-то ненастоящим. Временами у нее портилось настроение, тогда она ни с кем не желала разговаривать, надолго уходила куда-то одна и возвращалась в забрызганных грязью ботинках и чулках, а пряди тусклых темно-русых волос выбивались из прически.

– Тетя Винифред, вы придете на нашу пьесу? – спросила у нее Сара, когда та выбирала книжку в шкафу со стеклянными дверцами.

Тетя Винифред повернулась к ней.

– О да, если можно. Вы приглашаете меня?

– Конечно, – подтвердил Деннис, – все придут.

Тетя Винифред, казалось, была рада. Широкая улыбка расползлась на ее тяжелом лице, когда она снова повернулась к книгам.

– Я люблю смотреть пьесы, – сообщила она. – Как ее название?

– «Золотое счастье любви», – ответила Мэри, и тетя Винифред повернулась к ней, прижимая к груди книжку «Голливоги у моря».

– О, как мило, какая прелесть – «Золотое счастье любви»… – проговорила она, шлепая губами и бессмысленно глядя в стену.

– Ну вообще-то, – призналась Мэри, – это была идея брата миссис Линни. Я никак не могла придумать подходящее название, а он однажды оказался рядом, когда я говорила об этом с миссис Линни. Знаете, у него в Тонтоне магазин канцелярских товаров, поэтому он много знает про книги и всякие вещи, и он прямо сказал: «Почему бы не назвать пьесу „Золотое счастье любви“?» По-моему, он очень умный, правда? Я посвятила пьесу ему. Ну, до свидания, нам пора идти.

Все надели резиновые сапоги и плащи, и нянька завязала Майклу под подбородком клеенчатую шапочку, которую он тут же снимет, как только свернет за угол. Тетя Винифред не хотела, чтобы они уходили. Иногда она много дней не заглядывала к детям, а иногда заискивала перед ними, словно что-то потеряла и надеялась, что они помогут ей найти потерянное. Дети вприпрыжку помчались под дождем, крича:

спрыгнули с террасы в лужу на дороге, пролезли сквозь мокрую листву в сырую зелень буков. Мэри оглянулась на секунду и увидела, что тетя Винифред стоит во французском окне и глядит им вслед, прижимая к груди книжку. А проливной дождь отскакивает от каменной террасы, словно у тетиных ног маршируют крошечные солдатики.

Хотя актеры, на каждого из которых приходилось по три роли, путали свои реплики, хотя Майкл упрямо путал фразы и придумывал свои, хотя Сара, игравшая королеву-мать, в первом акте потеряла панталоны, пьеса имела оглушительный успех. Явились все взрослые и сидели на всем, что было в доме: стульях, табуретах, скамейках и деревянных ящиках, а бабушка в своем плетеном инвалидном кресле восседала в центре. Миссис Коттерел привела Пузыря, но он так разозлился, что ему не дали роль, что пригрозил устроить припадок, и его пришлось спешно увести домой.

Няньки с неохотой доверили Джулию и новорожденного Джона заботе миссис Уилкокс. Та заявила, что не поклонница театральных постановок, и устроилась на боковой скамейке. Кое-кто из домашней прислуги стоял у задней стены, словно пытаясь не выделяться на ее фоне.

Зрители смеялись во всех положенных местах, и совсем немногие там, где не надо, а Маргарет в роли дворецкого вызвала переполох среди зрителей, когда встряхнула декантер с жидкостью Джейса, изображавшей портвейн.

– Портвейн не трясут! – закричали одновременно дедушка, дядя Гай и дядя Тим, и Маргарет растерянно застыла, взмахивая ресницами за толстыми стеклами очков и беспомощно глядя на мать.

– Все в порядке, доченька, – прошипела тетя Грейс, подняв глаза от своего вязания, – все очень мило, продолжай!

Мэри, сидевшая на стуле, пнула Маргарет по лодыжке, а Деннис, нетерпеливо ждавший за окном своего выхода, обозвал Маргарет «глупой задницей» и велел продолжать.

Перед последним актом он вышел из-за занавеса в бархатном плаще, подбитом ватой, который был найден на чердаке в сундуке с одеждой, и произнес речь, родившуюся, как решили дети, в результате долгого опыта общения с родителями.

– Леди и джентльмены, в следующем акте во время сцены казни мы просим матерей (тут он бросил взгляд на собственную мать) оставаться на местах и не бежать к сцене, так как на самом деле все не так опасно, как кажется. – После такого настораживающего объяснения импровизированный занавес, перекинутый через веревку, рывками раздвинулся, и зрители увидели висящую петлю. Тетя Мавис тихонько охнула. Бабушка сказала «О, Господи!», а Тэгги за ее спиной сказала: «Вы будете смотреть на это?», и мохнатые черные гусеницы, заменявшие ей брови, поползли высоко на лоб.

– Жутковатый пустячок, можно сказать, почти Чехов, – пробормотал дядя Гай. Он вытянул длинные ноги и откинулся на спинку стула, готовый насладиться сценой. Нелишне сказать, что, когда Сара в роли сэра Эгберта Корсиканского, в бриджах Денниса для верховой езды, в сапогах и зеленой атласной блузе матери, упала в открытый люк с петлей на шее, все матери и няньки бросились в едином женском порыве к сцене с громкими протестами. Пьеса резко оборвалась. Деннис не смог произнести завершающую фразу: «Дорогая, я полюбил тебя в первый же миг, как только увидел». Не получился и финальный поцелуй.

– Но я ведь предупредил вас… – протестовал Деннис среди общего шума. – Ох, эти женщины! – Пожав плечами, он сошел со сцены и присоединился к мужчинам.

Мэри была в таком восторге от успеха пьесы, что ее совсем не огорчил несвоевременный финал, хотя она и была разочарована, что осталась без театральных объятий Денниса. Сильнее всех расстроился Майкл – ведь он, в колпаке палача, готов был сыграть на губной гармонике «Боже, храни короля», а теперь никто не хотел его слушать.

Потом все пили чай в летнем домике, не сняв сценические костюмы. Мэри в вечернем платье, которое было укорочено матерью, но все равно доставало до пят, сидела на коленях у дедушки. Они вместе ели шоколадный торт, и дед говорил ей, что она очень умная. Даже дядя Лайонел хвалил ее пьесу, хотя проявлял занудную склонность критиковать что-либо задним числом, из-за чего люди не хотели играть с ним в бридж.

С ним мягко спорила бабушка.

– Ли, нельзя улучшать шедевр, – изрекла она со своего плетеного кресла с высокой спинкой. – Мавис, дорогая, налей мне еще чашечку чая. Моя дурацкая глотка снова пересохла. – Она закашлялась, поднесла ко рту кружевной платочек, всегда пахнувший лавандой.

– Мама, побереги свой голос, – сказала Мавис. – Тебе вообще не нужно спорить, когда ты устала.

Дед ссадил Мэри с коленей, подошел к супруге, наклонился над ней и похлопал по ее вздрагивающим плечам.

– Дорогая, я принесу твои мятные пастилки, хорошо?

– Нет, пусть это сделает кто-то из детей. Маргарет, сбегай! Живо! – приказал дядя Лайонел своим командирским тоном, каким он всегда говорил с детьми.

– Конечно, папочка, – ответила Маргарет и побежала через лужайку на своих паучьих ножках, вихлявших в разные стороны.

– Слушай, Деннис, – сказала тетя Мавис. – Почему ты сидишь, когда девочка побежала? Где твои манеры?

– Ей нравится, – буркнул он. – И вообще, я обещал поиграть часок с Бейтсом, пока светло. Прощу у вас прощения. – Он встал и небрежной походкой направился прочь, делая вид, что хочет срубить на ходу деревянной саблей цветок розы.

– Деннис, не надо! – воскликнула бабушка.

– Ага! – Он внезапно обернулся. – Я и не собирался! Я выпущу твои кишки, подлый мошенник! – Он сделал выпад в ее сторону, сверкнув черными глазами, и она засмеялась, очарованная внуком.

– Убирайся вон! – воскликнула она в шутку и снова закашлялась. Деннис ушел. Судя по его развязной походке, он не сомневался, что все глаза устремлены на него.

В то лето он был особенно великолепен. Длинные каникулы на природе еще сильней покрыли загаром его смуглую кожу, а когда они ездили на старенькой «ланче» купаться в Лайм-Риджис, он вырыл в песке глубокий канал и по нему выплывал в море, пока Мэри плавала по-собачьи на мелководье, чтобы в случае чего достать дно. На конных состязаниях в Тонтоне он победил по прыжкам в высоту на Воине, темпераментном, но с больными суставами, и дядя Том, приехавший домой в отпуск, познакомил его со знаменитым красномордым главным псарем, и тот заявил, что Деннис подает надежды и он возьмет его на охоту следующей осенью. То обстоятельство, что Деннис поступит в привилегированную частную школу через месяц – три недели – две недели, окружало его дополнительным ореолом. Мэри даже побаивалась его. Когда он уезжал в Лондон, она попрощалась с ним так же небрежно, как и он с ней. А потом она поднималась на западный чердак и стояла на том месте, где он – невероятно! – поцеловал ее, и в пыльной полутьме говорила вслух:

– Боже, сделай так, чтобы он жил с радостью, сделай его поскорей капитаном крикетной команды, и пусть я буду по-прежнему нравиться ему, когда он снова приедет сюда.

Несмотря на то что она объяснила строчку «Златых краев я повидал немало»[13] как «Я совершил несколько экспедиций в места, где добывают золото», а сочинение о деревьях на французском написала, не зная, как по-французски слово «лист», Мэри выдержала вступительные экзамены в школу Св. Мартина.

Покидая Мэнтон-Хаус она прослезилась не оттого, что ей не хотелось уходить оттуда, а потому, что так полагалось. Мисс Кардью поцеловала ее в оранжерейной духоте кабинета и велела всегда помнить девиз их школы: «Не падай в обморок и не бойся ученья», и Мэри с трудом удержалась от автоматического ответа: «Скоро перемена, а значит, лимонад и печенье».

С новым картонным чемоданчиком в руке, который выглядел как кожаный, в бесформенном синем пальто и велюровой шляпе запредельной твердости и безобразия, Мэри подходила к импозантному зданию школы Сент-Мартин. Под пальто были темно-синий жилет с красно-белой вышитой на груди эмблемой и белая блузка, слегка великоватая, потому что могла сесть после стирки. В тринадцать лет Мэри была маленькая для своего возраста. Ее волосы, все еще нестриженные, теперь закрывали уши и проявляли заметную тенденцию виться, что повергало миссис Шеннон в экстаз.

Первые дни в школе Сент-Мартин показали Мэри, почему люди вешаются на поясе халата за дверью своей спальни. Из двухсот пятидесяти девочек с ней никто не разговаривал. Мэри не знала, где в школе уборная, она пряталась во время обеда, так как не знала, где ее место за столами. Она молча сидела на уроках, избегала площадок для игр и бродила по территории школы, как отверженная, а голова у нее раскалывалась от отчаяния. До этого она никогда не возражала против одиночества. Часто оно было желанным, но тут оно, как ей казалось, вызывало презрение и бросалось в глаза. В стаде все были счастливыми, изгои презирались, и Мэри не видела никаких шансов присоединиться к стаду. Эти девочки были начисто лишены шарма, и ее поражало их ни на чем не основанное высокомерие. Впрочем, там была одна девочка, которую она часто видела, – высокая, видная, с совершенно взрослой грудью, украшенной наградами. Она всегда куда-то спешила, словно хотела сделать все вещи на свете. Каждый раз, когда она проносилась мимо, Мэри, которой всегда было нечего делать, вспыхивала и, затаив дыхание, с обожанием глядела ей вслед.

Все время учебы в школе Сент-Мартин, даже когда она сама уже находилась в центре событий и стала одной из богинь, при виде которых каменели новенькие девочки, она никогда не смогла бы сказать себе: «Я часть этого места, я одна из тех, кто определяет его дух». Она так и не избавилась от ощущения, что оно принадлежит другим людям и она там случайный человек.

Кроме нее, в классе были еще три новенькие девочки, но две из них уже дружили, ходили словно приклеенные друг к другу и с подозрением поглядывали на остальных. Третья девочка, по имени Анджела Шоу, была сумасшедшая. Она держала себя так эксцентрично и делала такие странные замечания, что все смотрели на нее с недоумением и говорили: «Эй, Шоу, ты что – больная?» Через некоторое время она оказалась вполне нормальной и стала лучшей подругой Мэри.

– Когда я попала сюда, – объяснила она Мэри, – меня никто не замечал, вот я и решила – заставлю их заметить меня, прикинусь сумасшедшей. – Так она и поступила, и ее заметили.

Такое признание восхитило Мэри. Ее первый триместр в Сент-Мартин был полон попыток стать такой же, как все, и попыток справляться со школьными заданиями, которые были гораздо труднее всего, что она делала в прежней школе. После чая она часами сидела над ними, и в их доме можно было регулярно наблюдать печальную картину: Мэри с растрепанными волосами, выбившимися из-под заколок и упавшими на плечи, с чернильными пятнами на пальцах и на носу; рядом ее мать, с нахмуренными бровями, пытается мысленно перенестись в дни ее учебы в школе Далвича. И дядя Джеффри дышит Мэри в затылок, ничего не понимает вообще, но очень хочет помочь – все они ломают голову над задачкой по алгебре.

– Если цистерна наливается из трех кранов за 97 ³/₄ часа… – бормочет он с видом Архимеда, размышляющего над философской проблемой в своей бочке.

– …а объем цистерны 9 ⁷/₈ на 14 и на 131 ¹/₄ ярдов, – добавляет Мэри, мрачно мусоля карандаш.

– Что это такое? – вставляет миссис Шеннон. – Что-то насчет давления воды…

– Нет, – раздраженно возражает Мэри, – ты смотришь на следующий ответ. Ой, я никогда не решу эту задачу, а мисс Уитворт ужасно строгая. Она считает, что я могу выполнить работу, если хорошенько подумаю. Видела бы она меня…

– Давай определим объем воды, – отваживается мать. – Нет, так не получится, ответ должен быть в часах. Господи, что все это значит?

– Если цистерна… – бормочет дядя Джеффри, имеющий привычку в случае сомнений возвращаться к началу.

– Мамочка, – говорит Мэри. – Вот интересно, когда я закончу школу, мне как-нибудь пригодится все это? Я имею в виду… ну… я часто не понимаю: зачем мы все это учим?

– Ой, милая, если ты хочешь получить работу, когда станешь взрослой…

– Нет-нет, не хочу. Я выйду замуж, и у меня будет двадцать шесть детей с именами по алфавиту: Артур, Барбара, Винни, Джордж…

– Ладно-ладно, – останавливает ее мать, – остальные я домыслю. Но даже если ты не намерена работать, то должна получить образование, чтобы занимать достойное место среди людей и уметь поддержать беседу.

– Ну, ведь ты сама не можешь решить задачу по алгебре, а в остальном, по-моему, у тебя все в порядке.

Дядя Джеффри фыркнул, а миссис Шеннон прикрикнула на дочь.

– Ну-ка, делай свои уроки. Ты больно умная не по годам. Итак, пусть икс – это скорость наполнения…

– Если цистерна… – упрямо повторяет дядя Джеффри.

В школе Сент-Мартин нужно было так много всего выучить помимо школьной программы. Нужно было знать всякие мелочи, такие как прозвища учениц, и надо было называть еду «жрачка». В первой же игре в лакросс какая-то дылда ударила Мэри по голове, а во время игры в нетбол она ушибла нос. Физические упражнения назывались гимнастикой, и помимо того, что она заплетала волосы в косички и появлялась в синих саржевых панталонах с эластичной резинкой на талии и коленях, надо было еще висеть на одной руке на турнике прямо под потолком или неумело карабкаться по качающемуся канату, сдирая кожу с ладоней и ступней в отчаянной попытке поскорей спуститься.

Не зная еще закономерности, что первая особа, которая заговаривает с тобой в круизе, неизбежно оказывается занудой и досадой для всех пассажиров, Мэри была застигнута врасплох, когда на школьной площадке к ней обратилась худая девочка с нездоровой кожей и пышными волосами, заплетенными в толстую косу. Потом у нее ушло почти два месяца, чтобы избавиться от тягостной дружбы с Мюриэл Хопкинс.

Мюриэл напоминала тех недоучек, чьи религиозные и политические взгляды бывают такими же назойливыми и бросающимися в глаза, как их адамово яблоко, и которые, отчаявшись обратить в свою веру своих опытных знакомых, вцепляются в каждого зеленого новичка. Ее дебютный гамбит, как позже определили Мэри и Анджела Шоу, никогда не менялся.

Во время перемены Мэри бесцельно слонялась по площадке, одинокая среди орущей толпы, перекидывавшейся мячом, когда буквально из ниоткуда материализовалась Мюриэл и пошла рядом с ней.

– Тебя зовут Мэри Шеннон, да? – Она была из тех, кто любит разговаривать, стоя вплотную к собеседнику, и, пока они шли, оглядывалась по сторонам и приближала лицо к лицу Мэри. – Ты новенькая, да?

– Да, – ответила Мэри, радуясь, что с ней кто-то заговорил.

– Где ты живешь?

– Возле Олимпии. В квартире.

– Я живу в Шине. Знаешь, мой отец там доктор.

Какая жалость, невольно подумала Мэри, что он не может вылечить дочь, избавив ее от несвежего дыхания.

– А чем занимается твой отец? – спросила Мюриэл.

– Он умер.

– Ой, как жалко, правда? – У Мюриэл была навязчивая манера подчеркивать каждую фразу вопросительной интонацией, словно она требовала, чтобы собеседник ей отвечал. Когда были выяснены все личные детали – неуверенно со стороны Мэри и спонтанно со стороны Мюриэл, – она неожиданно сказала, подвинув лицо так близко к Мэри, что ее выпученные голубые глаза слились в один глаз.

– Ты будешь моей лучшей подругой?

– Ну… – Это было довольно неожиданно, но означало спасение от одиночества и от позора, когда учительница приказывала девочкам встать парами, и у Мэри пары не было. Так что она нерешительно ответила: – Да, если хочешь.

Мюриэл вздохнула с облегчением и, к радости Мэри, немного отодвинулась от нее.

– Давай попробуем поменяться в классе местами, чтобы сидеть рядом, ладно? – предложила она.

Именно Мюриэл как-то раз сказала Мэри в присутствии других девочек:

– Как ты думаешь, правда Аврил Госс – ангел? – несмотря на то, что Мэри понятия не имела, кто такая Аврил Госс. Но все равно от нее требовалось ответить «Конечно!», и таким образом Мэри призналась в своей первой и единственной школьной «любви».

Аврил Госс оказалась той самой девочкой, которая поразила Мэри в первые дни. Раз уж она призналась сама себе в вечной страсти, пути назад уже не было, и, хотя чувство было для нее новым, она постепенно поняла, какими должны быть ее эмоции. Вдохновленная силой внушения и фанатичным примером Мюриэл и половины класса, она стремительно впадала в состояние экстаза всякий раз, когда Аврил проходила мимо. А когда голкипер из команды «Всех святых» по имени Райслип зверским ударом руки в разгар игры сбила с ног их божество, которая была капитаном команды по лакроссу, Мэри и Мюриэл пришли в школу с двумя перевязанными пальцами на левой руке.

Во время каникул Мэри нырнула в свой прежний мир, и тогда она рассказывала Деннису обо всем, что происходило в школе Сент-Мартин, за исключением Аврил Госс. Хотя Деннис тоже много говорил про какого-то своего героя по имени Элдер Томпсон, она боялась, что он сочтет ее глупой и, возможно, предательницей. А ей будет трудно объяснить ему, что фантазии об Аврил Госс были всего лишь способом добавить интереса в школьную жизнь и никак не влияли на ее любовь к нему.

Большую часть второго триместра Мэри пряталась за дверями или углами, чтобы посмотреть на проходившую мимо Аврил или скрыться от Мюриэл. Разговоры с лучшей подругой оказались скучными: они ограничивались исключительно всякими мелкими происшествиями, случавшимися с ней, например как она забыла проездной или случайно уехала в Ричмонд. «Представляешь, какой это был ужас? Нет, ты представляешь, Мэри?» Весна, казалось, не пошла на пользу ее дыханию.

Мэри долго пыталась избавиться от нее. Однажды, по мимолетной прихоти, она позвала Мюриэл к себе домой на чай. Миссис Шеннон еще не вернулась из колледжа, а дядя Джеффри взглянул на Мюриэл и заторопился на встречу с каким-то знакомым. Девочки остались вдвоем и пили чай. Миссис Даккет накрыла на стол «с любовью и до встречи» и укатила в свой Фулхэм. Мюриэл съела все, до чего могла дотянуться, а потом спросила:

– Это ваши птицы? Это был твой дядя? Странно, что у вас мало картин на стенах. У нас в Шине в гостиной шикарное пианино.

Мэри впервые обратила внимание, какая у нее грязная шея. Почему-то в школе это не бросалось в глаза.

– Чем бы ты хотела заняться? – спросила Мэри после чая. Она ощущала внутреннее беспокойство. Мюриэл показалась ей чужой и неуместной в их доме, и она быстро сообразила, что в их доме все чужие, кроме тех людей, которые выглядят здесь так же естественно, как мебель.

– Мне все равно, – ответила Мюриэл, закидывая косу на спину и снова перекидывая ее на грудь, как делала всегда. – Ой нет, я знаю. – Она хихикнула. – Давай напишем письмо Аврил и завтра положим в ее шкафчик. Она ни за что не догадается, кто это сделал. Давай?

– Нет, – отказалась Мэри, – не надо… – Аврил показалась ей здесь такой же неуместной, как и Мюриэл. Они обе должны были быть пожизненно замурованы в стенах школы Сент-Мартин. – Пожалуй, нам надо делать домашнее задание, ведь завтра у нас геометрия. – Она принялась убирать со стола. За своей спиной она слышала: «Ой, ты сама убираешь со стола? У нас в Шине…» Мюриэл даже не думала ей помогать. Потом они разложили учебники, тетрадки и пеналы на столе у окна. У Мюриэл был роскошный пенал с ее инициалами на крышке, и в нем лежали ручки и карандаши всех цветов. И еще кожаная готовальня, вмещавшая столько геометрических инструментов, что можно было бы возвести второй Собор Св. Павла. А к вырезу ее жилета была прикреплена черная авторучка. Это раздражало Мэри, у которой никогда не было больше одного карандаша, изгрызенного в щепки, больше одной такой же ручки, одной испачканной чернилами линейки и парочки циркулей без винта. А еще она никак не могла решить задачку.

– Ты сделала первое задание? – спросила она у Мюриэл.

– Давно уже. Оно легче легкого. Я делаю уже третье.

– Будь ангелом и скажи, как его делать.

– Ой, я не могу, это будет неправильно.

– Но ты можешь хотя бы подсказать мне? – с горечью спросила Мэри, вспоминая, сколько раз Мюриэл заглядывала через плечо Фелисити Питерс, сидевшей в классе впереди них.

– Ладно, пожалуй, могу. Тебе надо провести линию под прямым углом к основанию треугольника; вот что я могу подсказать тебе.

– Но это никакая не помощь, – сердито заявила Мэри и швырнула тетрадку через комнату. – Я не собираюсь делать всякую ерунду.

– Вот и получишь выговор, – заявила Мюриэл. Она написала Q.E.D.[14] внизу страницы и с огромным удовлетворением провела авторучкой по линейке две идеально симметричные линии. Мэри сморгнула злые слезы. Мюриэл достала учебник истории и стала выписывать даты. Мэри уже казалось, что она решила остаться у них на ночь. Как же избавиться от нее? Мама наверняка смогла бы. Мэри хотелось, чтобы мать скорее пришла домой.

Миссис Шеннон вернулась усталая, но она всегда считала, что должна быть вежливой с подружками дочки, как бы они ни выглядели, поэтому она побеседовала с Мюриэл и даже предложила сыграть в карты в «пьяницу». Мюриэл, никогда не игравшая до этого в карты, держалась напряженно, медленно соображала и не понимала, что от нее требуется, не умела тасовать, ей часто приходилось напоминать, что ее ход, и в результате она выиграла.

С невероятной настойчивостью она заставила Мэри приехать в Шин, и потом Мэри описывала матери этот визит как медленную пытку. В столовой, где на стенах висели натюрморты и пахло воскресным ланчем, они пили не чай, а молоко; два сорта печенья соперничали в невкусности, а на булочках почти не было масла.

За огромным столом из красного дерева сидели доктор Хопкинс, который, очевидно, определил раз и навсегда свою манеру общения с детьми и говорил с Мэри с неустанным лукавством; младший брат Мюриэл – он носил футбольные бутсы и, когда смеялся, совал в рот всякую еду; маленькая сестра Мюриэл с огромным белым бантом на голове – ей было как минимум шесть лет, но она упрямо гнула свое и держала себя как трех– или четырехлетняя; и миссис Хопкинс, жирная версия Мюриэл – она называла детей «народ» и старалась заставить Мэри разделить нехитрое счастье их семейной жизни.

После чая они играли в «Змеи и лестницы», причем брат и сестра Мюриэл отчаянно мухлевали, а потом Мюриэл отвела Мэри в свою комнату и долго мучила шестью альбомами с семейными фотографиями и пачкой почтовых открыток с изображениями унылых приморских курортов по всей Англии. Они сидели на кровати, и Мэри нечаянно пнула ногой что-то. Оно звякнуло, а она содрогнулась, как и при виде щетки и расчески Мюриэл на туалетном столике с застрявшими в них длинными волосами.

Вскоре после этого визита Мэри и Анджела Шоу обнаружили, что симпатизируют друг другу, и тогда, больше не испытывая нужды в компании Мюриэл, Мэри решительно и жестоко избавилась от нее. Через некоторое время та перестала ходить за ней и канючить: «Ты сядешь со мной?» и «Мы с тобой подруги, правда?» и с уже знакомым Мэри блеском в глазах атаковала группу новеньких девочек, поступивших в Сент-Мартин в начале летнего триместра. Анджела Шоу была первой девочкой, понравившейся Мэри без оговорок, целиком. Она была гораздо выше Мэри, ее ноги в черных школьных чулках казались бесконечными, а жилет всегда был короче, чем у остальных. У нее было мальчишеское лицо с веснушками и аккуратным носиком, мягкими светлыми бровями и ресницами, но с совершенно женской шапкой кудрявых, золотисто-рыжих волос, падавших на один глаз безыскусной и милой челкой. Классные дамы описывали ее манеры как неподобающие, вызывающие, неспортивные или «абсолютно грубые». Как и все остальные, Мэри бывала иногда мрачной или агрессивной, но она никогда не проявляла той лихой бесшабашности, с какой Анджела шла своим путем и плевала на всех. При этом она ухитрялась избегать строгих замечаний, потому что была умная и выдавала перевод из Овидия или эссе о причинах и результатах Реформации с такой же легкостью, как швыряла из окна чернильницу на коротко стриженную голову учительницы, ведущей в школе хоккей.

В то лето Мэри спросила, можно ли ей пригласить Анджелу в Чарбери, и бабушка написала ей: «Конечно, милая, привози хоть всю школу, если хочешь». Мэри пригласила ее во время состязания по крикету, когда они ждали своего выхода на поле, чтобы играть за свой класс против демонического боулера из пятого класса. Приглашая подругу, она вспомнила Мюриэл Хопкинс и на мгновение дрогнула. Поймет ли Анджела, что она поедет в рай?

Анджела слышала от подруги про Чарбери так много, что другой это уже могло бы надоесть. Но не ей с ее энтузиазмом. Она пришла в восторг.

– Только я буду страшно стесняться, – призналась она. – Все это просто супер, когда люди ходят на охоту, все время стреляют, а дворецкие в маске смерти разносят всем на тяжелом золотом блюде мясные деликатесы компании «Кабанья голова». Правда?

Мэри засмеялась и рассказала ей про детскую, где ели все дети, за исключением Денниса, и еще меньше слушались нянек; про чаепития во флигеле прислуги, когда младшая горничная, которую младенцем, по слухам, оставили в живой изгороди цыгане, предсказывала всем судьбу; про то, как дядя Гай на глазах у всех свалился с Брыкуна в кучу навоза, когда прискакал с гончими в Чарбери.

– Шоу, Шоу! Проснись! – Мисс Симмонс дула в свисток и яростно махала рукой с крикетного питча.

– Блин, разве кого-то выбили? Тогда мой выход. Пока, и огромное спасибо – я через секунду вернусь – как всегда. – Она выскочила к калитке, размахивая битой, и стала слепо бить по каждому мячу в пределах досягаемости и иногда попадала – к своему огромному удивлению и неодобрению мисс Симмонс, чей девиз был «Стиль превыше границ».

Убедившись, что Анджеле точно понравится поездка, Мэри стала обдумывать, как она покажет ей свои любимые места. Она гордилась Чарбери, словно была его хозяйкой. Сама Анджела жила в большом и богатом доме возле Риджентс-парка. Мэри иногда приезжала к ней по воскресеньям на ланч, и ее неизменно вгоняли в ступор вид бескрайнего, как море, черного обеденного стола с одинокими островками кружевных салфеток, столовых приборов и бокалов, и аристократическая анемия миссис Шоу, которой приходилось есть специальную диетическую еду из отдельной серебряной посуды. Миссис Шоу выглядела так, словно ее ноги не созданы для ходьбы, а руки не могут делать что-либо серьезное, кроме как красить ногти нежно-розовым лаком. Она всегда смущала Мэри, когда гладила ее длинные волосы и приговаривала, что она очаровательно старомодная и выглядит, как будто сошла с картины Джошуа Рейнольдса «Эпоха невинности». Забавно было думать, что она мать Анджелы. Ее подруга вела себя в этом потрясающем доме свободно и раскованно: могла по своей прихоти залезть под стол или, рассмеявшись, прыснуть имбирным лимонадом на полированную поверхность стола.

– Осторожно, милая, осторожно, – говорила тогда мать бесстрастным тоном, а Мэри молча сидела и не знала, как следует по этикету есть спаржу. Она всегда чувствовала себя свободней, когда там появлялся мистер Шоу. И хотя она не была уверена, что он не хлопнет ее по спине, когда она сидит с набитым ртом, она все равно находила его замечательным. Он напоминал огромного бегемота с плоскими ступнями и раскатистым смехом, боготворил свою единственную дочь почти до безумия, и поэтому любая подруга Анджелы автоматически попадала в ураган его нежности.

– Внучка Герберта Шеннона, да? – спросил он при их знакомстве, обнимая Мэри. – Пожалуй, я один из его лучших посетителей. Ну, молодая леди, можешь передать своему деду от меня, что его Filet de Sole Maison просто… – Он чмокнул сложенные щепоткой пальцы и, опустив руку, аккуратно взял Мэри за подбородок. Иногда он играл с ними в теннис на твердом корте в саду. Анджела играла очень хорошо, Мэри очень плохо, а мистер Шоу, когда-то чемпион – в те далекие дни, когда у него была стройная фигура, тяжело пыхтел по другую сторону сетки, приходя на глазах в полужидкое состояние; его белые фланелевые брюки отказывались натягиваться на живот. Впрочем, он бывал там не всегда, так как даже по воскресеньям часто был слишком занят, делая деньги. Анджела небрежно объясняла, что это «как-то там связано с рекламой». Если он не уезжал куда-то в своем длинном черном «крайслере», то запирался в своем кабинете с подносом пива и сэндвичами, и девочки, проходя мимо его двери, слышали, как он орет во всю глотку по телефону.

Бывали также жуткие субботы, когда миссис Шеннон брала Мэри на ланч в Далвич, к ее бабке, миссис Пейн. Дядя Джеффри тоже ездил, когда не мог придумать убедительную причину для отказа.

– «Моя жизнь на двух континентах, – сказал он Мэри, когда они однажды утром уныло ехали в автобусе; миссис Шеннон сидела позади них и что-то непрестанно говорила, – или От Риджентс-парка до Хрустального дворца». Автор Мэри Шеннон.

– В прошлое воскресенье, – мечтательно проговорила Мэри, – у них был мусс из лобстера, а потом салат с цыпленком и шоколадное мороженое.

– А в это воскресенье я могу тебе обещать вареную баранину с зее-лее-нью, – он произнес это слово с ненавистью, – недоваренный картофель, холодную подливку и – если тебе очень повезет – чудесный пудинг «Пегий пес»[15]. Самое подходящее для жаркого дня.

– Не надо, Джеффри, не пугай ее, – сказала его сестра, – Мэри и так с трудом ездит к нашей матери даже без твоих страшилок.

– Ха! – воскликнул он и погрузился в угрюмое молчание подростка.

Выйдя из автобуса, они стали подниматься на холм. Миссис Шеннон произнесла свою обычную реплику:

– Ты помнишь, Джефф, как мы уставали, когда шли тут из школы? По-моему, жестоко было так обращаться с детьми. Наши бедные маленькие ножки… – Они тащились мимо больших, печальных домов на Кларис-Хилл, где невозможно было представить себе, что тут когда-то жила молодежь, и свернули к воротам, которые невозможно было не узнать, поскольку штукатурка на столбах была самой грязной на всей улице.

– Тут бродят тени моего отрочества, – заметил дядя Джеффри, когда они обогнули полукруг из кустов лавра и подошли к двери «Лавродома». – А вот тут тени дома-тюрьмы начинают смыкаться… – добавил он, когда согнутая пополам Энни открыла им дверь и они вошли в длинный, темный холл.

Мэри всегда прочно связывала разные места с их запахами: запах Чарбери, запах Клиффорд-Корта, запах разгоряченных тел девочек в раздевалке школы Сент-Мартин, чистая краска и одуряющий аромат экзотических цветов в просторном вестибюле у Шоу. Запах, поселившийся в холле «Лавродома», был в числе самых неприятных в ее коллекции – смесь запахов старой одежды и еды. Но не той еды, которую предвкушаешь, – например, аппетитный аромат жаркого, когда ты входишь, проголодавшись, в дом, а той еды, которая была когда-то приготовлена, но стала несвежей и затхлой. Призраки капустного супа или бессмертная вонь гуляша, приплывшая когда-то сюда из кухни и столовой и прочно осевшая на стенах.

Миссис Пейн приняла их в гостиной, слишком большой для одинокой старой леди. Но она отказалась закрыть ее и принимать гостей в комнате поменьше. Поскольку Энни с таким же упрямством отказалась понапрасну бороться с пылью во всей гостиной, они пошли на компромисс и задрапировали заднюю половину старыми простынями и газетами. Неизвестно, пользовалась ли Энни слабеющей памятью хозяйки дома, но всякий раз, когда Мэри видела гостиную, ей казалось, что незакрытая передняя половина слегка уменьшалась, словно простыни наползали подобно морскому прибою, и когда-нибудь даже старая леди в гобеленовом кресле станет призрачной выпуклостью под пыльной тканью.

Дом бабки всегда рождал у Мэри жутковатые фантазии, да и сама бабка была не слишком комфортной персоной. Мэри ужасно боялась ее в раннем детстве. Однажды, когда после ланча она уснула в бабкиной спальне, ее разбудило наклонившееся над ней желтоватое лицо, которое всегда слегка подергивалось. Мэри так испугалась, что не могла прийти в себя и орала и плакала часами. Ей даже дали успокоительное и увезли домой – она находилась в ступоре. Никто и никогда не узнал, что думала бабка о том случае. Поскольку она почти никогда не говорила то, что на самом деле думала, неизвестно, забыла она его или, наоборот, приберегала, чтобы с триумфом извлечь в самый неподходящий момент и устроить Страшный Суд в миниатюре. Она была лишь на пару лет старше, чем другая бабушка, но для Мэри это были два разных поколения. Бабушка Шеннон была без возраста, так как казалась вечно молодой, тогда как бабка Пейн была без возраста, потому что годы ее старости не поддавались исчислению.

Сын и дочь помогли миссис Пейн спуститься по лестнице, Мэри следовала за ними со скамейкой для ног. Потом все было так, как предсказал дядя Джеффри, – вареная баранина. Мэри многозначительно посмотрела на него, когда старуха сказала:

– Джеффри, нарежь вареную баранину на том столике у стены, – и он подмигнул Мэри по очереди обоими глазами, так как в Далвиче он не носил свой монокль.

– Ой, мама, какая прелесть, – весело воскликнула миссис Шеннон, – я всегда любила хрящики, – и бросила сердитый взгляд на брата. Энни разложила по тарелкам овощи с видом «хотите-ешьте-хотите-нет», отчего брюссельская капуста показалась еще скучнее, а картофель еще невкусней. Трапеза проходила под веселящий аккомпанемент винного тоника – по бокалу на каждого. Для Мэри его разбавили водой.

В школе Сент-Мартин ходила шутка: кто может есть школьные ланчи, тот может есть что угодно. Но Мэри все равно казалось, что хуже здешней еды нет ничего. У миссис Пейн был прекрасный аппетит, однако абсолютно никакого представления о вкусе, и Энни, пользуясь этим, вероятно, завела с торговцами свою систему комиссий, и они сбагривали в «Лавродом» продукты, которые никто не покупал. На этот раз баран явно был из престарелых вожаков стада, которого заменили на молодого. После баранины был пудинг – не «Пегий пес», а из хлеба с маслом и с парочкой обманчивых смородин наверху и ни одной под ними.

– Свежие сливки как особый деликатес, – сообщила миссис Пейн, но оказалось, что это только верхний слой с молока, слегка подкисшего.

Поскольку миссис Пейн жила в полнейшем затворничестве и не читала ни газет (чтобы не волноваться), ни более современных книг, чем сочинения миссис Хамфри Уорд[16], ей было не о чем беседовать, кроме как об испытаниях и недугах, выпавших на ее долю. Мэри помнила, что ее супруг тоже очень любил жаловаться; он качал ногой и говорил, что у него зудит большой палец, или требовал, чтобы кто-нибудь потрогал, какие у него холодные руки. В перерывах между громким чавканьем бабка изрекала скрипучим голосом сведения о состоянии своего ишиаса, о зуде на голове и рассказывала, как порыв ветра застал ее врасплох, когда на ней не было лифчика. Ее дочь Лили пыталась вежливо развлечь бабку свежими новостями из окружающего мира, но ее мать так долго жила за его пределами, что он не представлял для нее интереса. Дядя Джеффри не разговаривал вообще, только поинтересовался при виде пудинга, есть ли там сыр.

Когда миссис Пейн не говорила и не ела, у нее была неприятная привычка неотрывно смотреть на что-то или кого-то. Мэри, подняв глаза от своего бледно-розового напитка, поймала взгляд, направленный на нее из-под тяжелых век, словно бабка читала каждую мысль в ее голове. Мэри нервно улыбнулась, и бабка сказала, не отводя глаз: «По-моему, мухи в это лето стали еще назойливей, чем всегда».

Было непонятно и оттого жутковато: то ли она сказала это нарочно, чтобы скрыть то, что думала, то ли она на самом деле вообще не глядела на внучку. Позже, когда Мэри казалось, что бабка глядит на дядю Джеффри, та внезапно сказала: «Как я слышала, Мэри – лучшая ученица в школе», – что было очевидным способом скрыть свои истинные мысли, поскольку она ничего такого не могла слышать. Няня назвала бы ее хитроносой, и Мэри временами даже сомневалась, правда ли это мать ее матери. У нее была своя версия, появившаяся на примере горничной из Чарбери, что миссис Пейн нашла Лили в корзинке на пороге своего дома и, как всегда, скрыла это от всех.

После обеда им пришлось ждать, когда старая леди пойдет отдыхать.

– Надо сказать, что я никогда не сплю, – сообщила она со страдальческим вздохом, хотя Мэри не раз слышала ее храп, разносившийся по дому, едва они успевали надеть шляпы и пальто. Наверху в гостиной миссис Шеннон и дядя Джеффри курили, а их мать махала рукой перед лицом и отчаянно кашляла. Для Мэри с нижней полки книжного шкафа достали ту же самую коллекцию детских книжек, которую неизменно извлекали оттуда годами. Сидя на полу, она тоскливо рассматривала уродливые картинки в сборнике из десяти стихотворений «Неряха Петер», которые знала наизусть еще в шестилетнем возрасте, и удивлялась, за кого бабка ее принимает.

Наконец в дверях появилась Энни с горячей бутылкой-грелкой и объявила миссис Пейн, что ей пора ложиться спать. И тогда Мэри, претерпев мучение прощального поцелуя, была свободна. Свободна, чтобы поторопить мать и дядю надеть уличную одежду и выйти из «Лавродома»; свободна, чтобы прошмыгнуть мимо лавров, выскочить за ворота и помчаться вниз по Кларис-Хилл, играя воображаемым мячом, изгоняя из своих молодых суставов инфекцию старости.

В конце летнего триместра, на торжественном собрании мать Мэри познакомилась с отцом Анджелы, и они так легко нашли общий язык, что старой Смити, учительнице географии, пришлось шикнуть на них во время речи директрисы на тему небольших эпидемий, мягкой погоды и стипендии в колледже Гиртон. А еще в этот день погасла последняя искра любви Мэри к Аврил Госс, явившейся в последний день занятий в чокере из розового жемчуга и роскошных шелковых чулках, подчеркнувших красоту ее ног.

На следующий день после банковских каникул миссис Шеннон, Мэри и Анджела поехали в Чарбери. В то лето там не было дяди Лайонела и его семьи. Они уехали со всеми атрибутами в виде страдающих от морской болезни нянек, полезных снеков и складных детских колясок в гольф-отель на бельгийском курорте Диг-сюр-Мер. Тетя Мавис написала оттуда, что канализация там просто ужасная и что Маргарет и Джон уже успели подцепить энтеровирусный стоматит.

Анджела сразу понравилась всем. Она приехала с гардеробом дорогой одежды, которую ее мать сочла подходящей для визита в загородное поместье, но провела все дни в старых синих футбольных шортах Денниса и в рубашке, которую нашла в сушильном шкафу в ванной. Бабушка и дед сказали, что она милый ребенок; дядя Гай заявил, что она была сексапильной еще на стадии эмбриона, на что тетя Мавис парировала: «Я не знаю, что ты имеешь в виду». Миссис Линни заметила, что она просто очаровательна; Бейтс предрек, что она никогда не станет хорошим игроком в крикет; Том сказал, что она может прокатиться на конной повозке в Эйнтри, если хочет. Няня изрекла: «Я рада, что мне не пришлось тебя растить», Джулия выдала: «Красавица Анджела, расскажи историю про Джу-джу»; а Деннис сказал, что она и Мэри – единственные девчонки, с которыми он в состоянии пробыть рядом больше пяти минут. Поначалу Мэри ужасно боялась, что ему не понравится Анджела, потом стала бояться, что она слишком ему нравится.

Ему только что исполнилось шестнадцать лет, ростом он был почти с отца и овеян славой капитана запасной команды и двенадцатого игрока в основной, а также славой чемпиона школы по боксу в среднем весе. После того первого нежного мальчишеского поцелуя на чердаке он никак не демонстрировал свои чувства к Мэри. Это казалось ей правильным – она считала поцелуи неприятными и негигиеничными. Однажды лифтер в Клиффорд-Корте, вскоре после этого осужденный за нападение на маленькую девочку в парке Барнс-Комон, пытался целовать ее в лифте. Тогда она поклялась себе, что пока живет на свете, никогда не поцелует никого, даже Денниса.

Она никогда не ходила с ним охотиться на кроликов, потому что ненавидела убийство, а он ворчал, что ему отвратительно, если рядом кто-нибудь радуется каждому его промаху. Поэтому он брал вместо нее Анджелу. Однажды они не возвращались почти четыре часа. Мэри болталась по саду, терзаясь ревностью и стыдясь ее. Когда прошло время чаепития, она уже сочиняла краткие, великодушные фразы, которые скажет Деннису: «Не думай обо мне, я рада, что ты любишь ее» и «Я надеюсь, что ты всегда будешь считать меня своим другом». Она была уже готова разрыдаться, когда над краем нижней террасы появилась светлая голова Анджелы. Увидев наверху склона Мэри, она галопом поднялась на три уровня, размахивая кроликом, которого держала за задние лапы.

– Гляди, что я наделала! – закричала она. – Кошмар, правда? Я ужасно расстроилась, когда попала в него. Это случилось по ошибке, я совсем не умею стрелять и всегда промахиваюсь. Бедный кролик, гляди, какая у него милая шерстка, и вообще… – Она с сожалением погладила окоченевшую тушку. – Ой, прости, я забыла. Тебе это не нравится, правда? – Она плюхнулась на каменную скамью рядом с Мэри и вытянула длинные, загорелые ноги. Они смотрели, как Деннис неторопливо и солидно поднимается к ним с ружьем через плечо и еще тремя кроликами. Выглядел он очень мужественно.

– Я рада, что тебе было интересно, – проговорила Мэри, с трудом сдерживая слезы.

– Но я жалела, что тебя не было с нами, – ответила Анджела. – И Деннис тоже жалел, он так и говорил. Как жалко, что у меня нет такого кузена. Все мои кузены обращаются со мной хуже, чем с родными сестрами. Ты счастливая, к тому же у тебя есть это потрясающее место, куда ты приезжаешь, когда хочешь. А моя семья никогда не ездит дальше Саннингдейла.

Деннис запрыгнул на террасу и бросил кроликов к ногам Мэри.

– Что скажешь о моей добыче? – поинтересовался он с небрежной гордостью, и когда она ответила ему сияющей улыбкой, последние лучи вечернего солнца отбросили его длинную тень через всю террасу и озарили парк роскошным золотистым светом.

Зимой 1931 года, когда Мэри исполнилось шестнадцать, случилось пять вещей.

Во-первых, она начала расти. Прежде, когда класс строился в спортзале, она стояла в самом конце линейки, как самая низкая, а теперь двигалась и двигалась ближе к началу. Кондукторы в автобусах больше не называли ее «мелочь», а всю одежду теперь приходилось покупать с запасом в пять сантиметров, которые потом можно было отпустить. Это отмечали и характеристики из школы Сент-Мартин: «Хотя у нее все еще в высшей степени отсутствует командный дух, Мэри Шеннон начинает занимать более значительное место в жизни школы, и мы надеемся, что сравнительно высокая позиция увеличит ее сознание ответственности, которое необходимо для каждого полезного члена общества».

А в характеристике Анджелы говорилось: «Слишком явно показывает свое презрение к авторитетам» или «Высокомерие толкает ее на прискорбное нарушение субординации».

Мэри считала, что она уже взрослая.

– Мамочка, когда я смогу подстричься? – Теперь это была ее главная тема для разговоров дома.

– Подожди, вот уйдешь из школы, и тогда мы посмотрим, как ты будешь выглядеть со стрижкой, – отвечала мать.

– А когда я могу уйти из школы?

– Когда сдашь выпускные экзамены.

– Значит, никогда. Мамочка, зачем мне тратить лучшие годы жизни, играя в хоккей и крикет в этом детском саду? Видела бы ты, что бывает, когда в школу приходит какой-нибудь мужчина. Все учительницы покрываются пятнами, краснеют до самой шеи, у них дрожат губы. Меня просто корежит от этого.

– Милая моя, не говори глупости. Тебе всего лишь шестнадцать лет. Никто не бросает школу в таком возрасте.

– В Индии девушки выходят замуж в двенадцать – и рожают детей. Мамочка, Анджела ходит на танцы и все такое. Однажды она была в ночном клубе. Еще она пользуется губной помадой. А мне почему нельзя?

– Тебе это не нужно, котенок. Почему ты так стремишься стать взрослой? Почему не хочешь хоть чуточку насладиться своим возрастом?

– Ой, мамочка, я наслаждаюсь! Я сияю как бекон. У меня жирная кожа, она ужасно блестит. В школе мы пудримся в уборной. Однажды педагоги нашли пудреницу, плававшую в одном из унитазов, но никто из девочек не признался, чья она, поэтому все старшие классы лишили на неделю бассейна. Разве это не глупость?

После этого вера миссис Шеннон в школу Сент-Мартин дала трещину, но она не призналась в этом.

Мэри мечтала о безвкусных платьях с оборками, рюшами и прочим из маленьких одежных лавок на кенсингтонской Хай-стрит и презирала простоту практичных платьев, которые шила ей мать. Однажды она накопила из карманных денег небольшую сумму и купила красную шляпу, показавшуюся ей самой шикарной из всех, какие она видела. Когда она явилась в ней домой, небрежно напевая модную песенку, миссис Шеннон вскрикнула и, закрыв глаза, упала на софу, а дядя Джеффри поднял глаза от газеты и фыркнул: «Боже мой, шлюшка», после чего вернулся к своему кроссворду.

Вторая вещь, случившаяся в ту зиму, была такова: мать одной из учениц миссис Шеннон приобрела магазин одежды на Саут-Молтон-стрит, но денег у нее было больше, чем опыта, и она предложила Лили работу менеджера в своем магазине. Миссис Уилкс Армитидж пообещала, что оклад у нее будет больше, чем в колледже, а еще процент от выручки, если миссис Шеннон тоже вложит свои деньги в бизнес. Таких денег у миссис Шеннон не было, но предложение она приняла с готовностью, стряхнула ненавистную пыль колледжа домоводства со своих маленьких теннисных туфель и «пошла гулять на Мэйфер»[17], как заметил дядя Джеффри с освященным временем акцентом мастера сцены.

Третья вещь состояла в том, что в карьере дяди Джеффри, которая до этого некоторое время находилась на стадии спада (и он едва перебивался вышедшими из моды фарсами и турами по приморским курортам), случился подъем – приехавший из Голливуда агент предложил ему контракт.

– Это замечательно, великолепно, – проговорил он, объявив новость сестре и племяннице с беспрецедентным восторгом и зачатком американского акцента. – Я-то уж думал, что фарс приказал долго жить, но кажется, дети мои, в Голливуде он еще процветает и – ура-а! – я буду процветать вместе с ним.

– Я так рада за тебя, Джеффри, – отозвалась Лили. – Конечно, мы станем ужасно скучать, но – ой, это поистине фантастика! Ты только представь себе, как мы с Мэри будем сидеть в кино и внезапно увидим на экране твою безобразную мордочку. Дорогой братец, – она обняла его и подтолкнула к дивану, – я надеюсь, что ты заработаешь миллион.

Мэри была в восторге. Гораздо лучше иметь дядю в кино, чем на сцене.

– Ты должен взять для меня автографы у всех, – заявила она, сидя у него на колене и играя его галстуком-бабочкой. – И два автографа у Дугласа Фербенкса – один для Анджелы. Ой, потрясающе! Думаю, ты увидишь их всех. Счастливчик. Почему они – ну, я знаю, что ты ужасно хороший и все такое… но что заставило их… то есть почему именно…

– Что заставило их выбрать меня, ты это имеешь в виду? Не знаю. Когда старый Ойк упомянул об этом за стаканом виски в баре на Пикадилли, я едва не свихнулся от радости, но, очевидно, я вписываюсь в концепцию Заккарии Стинкенбаума[18] о том, как выглядит типичный английский милорд, а я – ну, кто я такой, чтобы его разочаровать? Лишать его таких иллюзий? Дай-ка мне встать, Крошка, мне надо пойти сообщить эту новость блондинке из «Мюррей Армс» – она скоро останется без своего лучшего клиента.

Лишь когда Джеффри действительно уехал, Мэри поняла, как была привязана к нему. Пускай он был нелепый, ненадежный, сумбурный, отвратительно ленивый, но он был ей ужасно дорог. Он всегда делал милые, неожиданные вещи, например являлся домой с бутылкой шампанского и жареной курочкой всякий раз, когда мог придумать повод для праздника, а однажды совсем сошел с ума и снял ложу на первое представление музыкальной комедии, хотя им тогда впору было идти по миру. Он так много лет был мужчиной в их доме, что внезапно жизнь без него показалась немыслимой. В утро его отъезда Мэри грозила, что разрыдается на его новом пальто в клетку, причем клетка была чудовищно огромной.

– Эй, эй, Крошка, будь сильной, – бормотал он. – Я вот что тебе скажу – если там будут хорошие бабки, я пришлю вам телеграмму, ты прилетишь и станешь звездой… – Мэри тут же увидела ослепительные и вполне реальные картины. – А ты придержи для меня свою рыженькую подружку, – продолжал он. – Ты когда-то сказала, что ничего не получится, я это помню, но не думаю, что теперь она будет такой же разборчивой в отношении Джорджо Пименто, экранного Казановы.

– Я поеду тебя провожать, – неожиданно заявила Мэри.

– Нет, котенок, – возразила мать, – ты опоздаешь в школу. Господи, сколько уже времени! Мне и самой надо бежать. Джофф, мне пора. Не хочу оказаться в черном списке у старой перечницы. – Она подхватилась и спешно отбыла на Саут-Молтон-стрит, а дядя Джеффри попрощался с овдовевшей старой попугаихой, дал портье неслыханные для их дома чаевые и отбыл со своим причудливым багажом – и Мэри, придавленной чувством вины, но полной решимости.

На вокзале он держался очень обходительно и элегантно. Пока он расхаживал по весовой камере, тыча тростью в вещи, Мэри убежала и, запыхавшаяся, вернулась с цветком гвоздики.

– Я не нашла красную, – сообщила она. – Розовая подойдет?

– О, цветочек? – спросил он, когда она вдела гвоздику в его петлицу. Он вставил монокль и теперь разглядывал проходивших мимо женщин, гадая, окажутся ли они в его поезде. Потом зашел в вагон и высунулся из окна. Мэри стояла внизу на платформе, подтягивала чулки и внезапно ощутила робость перед ним.

– Как мило, что ты поехала меня провожать, Крошка, но не задерживайся, иди. Провожать поезд всегда мучительно – стоять вот так и твердить: «Пришли мне открытку» и «Если не можешь тронуться с места на угле, подкинь в топку дровишек»…

– Нет-нет, я должна посмотреть, как отходит поезд. – Она уже так сильно опаздывала в школу, что теперь могла поехать чуть позже. – Не забудь про автографы, – напомнила она в шестой раз.

В последнюю минуту на платформу с визгом и хохотом выскочила группа молодежи, и дядя Джеффри снова вышел из вагона. Его хлопали по спине, обнимали и лобызали. Поезд рывком пришел в движение.

– Эй, господа, – сказал проводник, – кто-нибудь едет?

Дядя Джеффри нырнул между своими друзьями, чтобы поцеловать Мэри, неуверенно стоявшую в сторонке, вскочил в вагон, извинился перед сердитой женщиной с фиалками на шляпе и в корсаже, а потом поезд набрал скорость, и дядя Джеффри уехал – глупый, смешной и родной! А Мэри стояла и даже не могла поплакать – стеснялась шумной молодой компании.

– Мы не встречались раньше? – спросил один из них, когда все собрались уходить, и Мэри узнала Дядюшку, толстяка из «Кафе Ройяль». Он растолстел еще больше и выглядел гораздо более потрепанным, но таким же жизнерадостным.

– Ну и ну! – воскликнул он, качая головой. – Какой сюрприз! Племянница старины Перси – уже совсем взрослая. – Он взял ее под руку и спросил у кого-то из своей компании: – Ну что там? Они открылись? Пойдем, маленькая мисс Как-там-тебя? – пойдем и выпьем за здоровье твоего дяди Перси.

– Ой, я не могу, правда, – ответила Мэри. – Мне надо в… – Школьная шляпа лежала у нее в сумке, а двубортное пальто было застегнуто на все пуговицы до шеи, и они не видели ее школьную форму. – Мне надо срочно идти в одно место.

– Ой, да ладно тебе, гляди, какая хорошая компания. Или тебе еще нельзя ходить в пабы?

– Нет-нет, можно, конечно. Но, честно говоря…

– Тогда пойдем. – Они завалились в просторное заведение рядом с вокзалом и уселись на кожаный диван в холле, где пол был усеян не убранными с ночи окурками.

– Я угощаю, – объявил Дядюшка. – Что будем пить?

Мэри вслед за другими девицами заказала шерри, а когда его принесли, быстро выпила, потому что знала, что вкус ей не понравится. Потом она сидела, нервничала и гадала, когда ей можно будет уйти, не показавшись невежливой. Остальные заказали по второй и, вероятно, осели там на весь день.

Она встала, держа за спиной школьную шляпу и чувствуя себя захмелевшей.

– Мне в самом деле пора, спасибо вам большое, было приятно. – Она выбиралась из-за стола под их дружеские протесты, наткнулась спиной на маленький столик, опрокинула бутылочку портвейна и сбежала. На улице ей пришлось почти десять минут ждать автобус, и она опасалась, что будет глупо выглядеть, если вся компания выйдет из паба и увидит ее здесь. Икнув раз-другой, она почувствовала себя лучше.

В течение всей поездки на автобусе она с беспокойством смотрела на часы. Когда она сошла на своей остановке, было почти двенадцать, и она, к ярости водителя автобуса и двух мужчин в затормозившем авто, бросилась прямо через улицу. Двенадцать часов – в этот момент шестой класс, со вздохами стуча крышками парт, вот-вот сядет по местам, и начнется урок истории мисс Лэнгфорд. Она классная руководительница Мэри, поэтому будет знать, что она пропустила предыдущие занятия. Что ей сказать – что можно сказать под парализующим взглядом ящерицы? Одной порции шерри было недостаточно, чтобы укрепить Мэри, подбодрить ее, помочь преодолеть страх, нараставший с каждым ее шагом по мере приближения к школе. В раздевалке она стащила с себя пальто и помчалась наверх, даже не сняв обувь, что само по себе преступно. Ей странно и жутковато было оказаться единственной персоной в пустых школьных коридорах. Но тут послышались шаги, и из учительской появилась мисс Эверард, тренер по лакроссу. Она с подозрением посмотрела на Мэри, но сказала лишь: «Иди, Шеннон, иди», – словно лошади.

Сквозь стеклянный верх двери Мэри увидела сцену, в которой она и сама так часто участвовала. Наклоненные головы, расслабленные от скуки тела у некоторых девочек, другие сидят с подобострастным вниманием, а мисс Лэнгфорд – еще более вкрадчивая и бесчеловечная, чем всегда. Вот она встала, чтобы написать что-то на доске, повернулась спиной к классу, и тогда Мэри набрала в грудь воздуха и скользнула в класс, тихонько прикрыв дверь. Прошла под шепотки и смешки, шлепнула по чьей-то протянутой руке и остановилась возле стола на возвышении.

– Что там такое? – Мисс Лэнгфорд повернулась с мелом в руке. – О, добрый вечер, Шеннон. – Мэри отметила, что никто не засмеялся, даже Мюриэл Хопкинс. – Ты написала объяснение, почему опоздала?

– Нет, – ответила Мэри. – К сожалению, не успела. Я провожала на вокзале моего дядю – э-э, он уехал в Америку.

– Твой дядя – хм… – Мисс Лэнгфорд, слегка опустив веки, проигнорировала слова об экранном Казанове. – Тебе следовало вчера попросить разрешения. Я просто не могу позволить… – что такое, Шеннон! – Она шагнула ближе. – Ты пила алкоголь?

Мэри услышала за спиной волну скандального восторга, злорадное ликование примерных учениц. А перед ней мисс Лэнгфорд с ханжеской улыбкой ждала объяснений или отрицаний, которые уже была готова опровергнуть.

Мэри и сама не понимала, как все произошло, но что-то внутри нее внезапно переросло в раскаленную вспышку большевистского безумия. Она не успела остановиться и выпалила:

– Не ваше дело, чем я занимаюсь не в школе. Вам платят деньги за то, чтобы вы командовали мной здесь! – Вспышка безумия, породившая эти слова, погасла, как только они были произнесены. Мэри похолодела от ужаса. Неужели она вправду это сказала? Нет, она просто не могла этого сделать. Ее сковал ледяной ужас, и в молчании, повисшем в испуганном классе, где все затаили дыхание, она услышала стук собственного сердца.

Комок на гладкой, как у рептилии, шее мисс Лэнгфорд поднялся, вспух и снова опустился.

– Садись на свое место, – приказала она.

Полдня Мэри ходила, мучаясь от нависшей над ней неопределенности ее участи. Никто, даже Анджела, не могли полностью понять или облегчить агонию ее опасений. Она твердила себе, что абсурдно чувствовать такую панику в шестнадцать лет, что она никого не убила и не ограбила и что через несколько месяцев все это покажется ей смешным, но ничего не помогало. Она была в ужасе. Тесный мир школы Сент-Мартин, возможно, был ее вселенной. Да, она была в ужасе.

Для нее стало почти облегчением, когда подвешенное состояние прошло. На большой перемене она слонялась возле школы, царапая мыском туфли асфальт, когда к ней подбежала маленькая девочка с торчащими в разные стороны косичками.

– Эй, ты Мэри Шеннон или как там тебя? Какое-то дурацкое имя…

– Да, – ответила Мэри, слишком подавленная, чтобы рассердиться.

– Ты должна прийти в кабинет Старой Клюквы, – сообщила паршивка. – Срочно, – добавила она с наслаждением и застыла, глядя выпученными глазами, как Мэри идет навстречу своему року.

Старая Клюква была директриса школы, мисс Гертруда Клуквинд, магистр искусств, выпускница Кембриджа – бесполая, всемогущая и ужасная. Как бог. Мэри поплелась через площадку, вошла в школьную дверь, поднялась по лестнице, прошла по коридору, ведущему в святая святых школы. Шла и думала, что за целую жизнь с ней не могло случиться ничего хуже этого, вообще ничего. Для нее словно наступил конец света. Годы спустя, удивляясь своему тогдашнему искаженному восприятию, она отчетливо помнила ощущение фатальности – как у смертника, идущего на эшафот. Она постучала в дверь кабинета и за секунду перед тем, как войти, дала себе клятву. А когда она через десять минут вышла в коридор, ее клятва стала еще тверже: «Если у меня когда-нибудь будут дочери, я никогда, никогда не заставлю их ходить в школу».

Дело было не в наказании, хотя и довольно суровом, – нет, она приняла его. Дело было в оскорбительном, изощренном презрении, исходившем от старой, высохшей и безрадостной плоти директрисы. Или, может, в неухоженном теле Старой Клюквы бушевала ревность к цветущей юности? Может, она ненавидела цветение, которое сама утратила навсегда? С годами Мэри поняла, что ей надо было бы чувствовать не ненависть, а жалость.

Четвертая вещь произошла между Мэри и Деннисом. В тот год Мэри надела на рождественский ужин в Чарбери белое шифоновое платье.

– Бабушка, оно точно не выглядит как ночная рубашка? – беспокоилась она, крутясь в центре бабушкиной спальни.

– Оно больше походит на наряды сильфид, если ты знаешь, кто это, – улыбнулась бабушка. – Оно прелестное, как раз для… – Она не договорила, потому что раздался дробный негромкий стук в дверь. – Это Тимми! Я так и знала, что он приедет к нам. Заходи! – Повышение голоса вызвало у нее приступ кашля. Вошел дядя Тим и торопливо шагнул к кровати, взял руку матери и поглядел на нее с беспокойством. Его круглое красное лицо казалось краснее обычного из-за зимнего холода.

– Сейчас уже лучше, – сказала бабушка, и он поцеловал ее.

– С Рождеством тебя, моя дорогая. Как видишь, я сумел все уладить. У меня, между прочим, увольнительная на пару ночей. Я добрался сюда из Плимута за два с половиной часа. Как тебе такое?

– Слишком высокая скорость, Тимми. Тебе надо быть осторожней. А сейчас ступай и переоденься, мальчик тебе поможет, иначе ты опоздаешь на ужин. Взгляни на Мэри – правда она прелестно выглядит?

– Хм, неплохо! – Дядя Тим уже шел к двери, но остановился, взял Мэри за плечи и окинул взглядом с расстояния вытянутой руки. – Тебе надо как-нибудь прийти на мой корабль – пусть парни в кают-компании на тебя посмотрят.

Мэри зарделась от такого интригующего, но немного пугающего предложения, вспомнив, что случилось с героиней одной из пьес, в которых играл дядя Джеффри, – «Дерзкий младший лейтенант».

Когда дядя Тим ушел, Мэри подошла к кровати. Маленькая рука бабушки лежала на пуховом одеяле, словно кусок пергамента. Мэри взяла ее и поиграла большим кольцом с рубином и бриллиантами, которое когда-то туго сидело на пальце, а теперь так легко скользило по нему.

– Бабушка, как мне хочется, чтобы ты тоже сидела с нами за столом, – проговорила она. Прошло уже больше двух лет с тех пор, как бабушке неожиданно и загадочно «поплохело», как говорили горничные, обсуждая шепотом состояние хозяйки дома. После этого ей больше не позволяли спускаться по лестнице, ее инвалидное кресло пылилось без дела в каретном сарае, но плетеное кресло, словно перенесенное из кукольного спектакля «Панч и Джуди», по-прежнему стояло в нише между камином и подоконником в вестибюле, словно не теряло надежды на ее возвращение.

– Тэгги собирается уложить меня спать пораньше, – сообщила она Мэри. – Теперь я превратилась в сонную тетерю. О, я не дала тебе шоколадку. – Она протянула руку к жестяной коробке. – Я испорчу тебе аппетит перед ужином, но ничего страшного. Вот – последняя тебе досталась. Попроси Уилки, чтобы она завтра заказала для меня новую порцию, ладно, милая? Только не забудь. Плохо, если запасы кончатся.

– Не забуду, – пообещала Мэри. – Тебе нельзя нарушать традицию. Спокойной ночи, бабушка! Пожалуй, я пойду вниз. – Наклонившись, она поцеловала бабушку и направилась к двери, легкая и радостная в своем воздушном, развевающемся платье, словно босиком ступая по мягкому ковру своими вечерними туфельками на тонкой подошве. Открывая дверь, она оглянулась и увидела, что бабушка смотрит на нее и улыбается.

– Спокойной ночи, – повторила Мэри.

– Хорошего тебе вечера, сердце мое. Наслаждайся всем.

Ужин подходил к концу, все кололи орехи и чистили мандарины, прислуга разносила портвейн, а тетя Грейс завладела вазочкой с помадкой, электрический свет погасили, и остались только свечи. Большая рождественская ель в окне расцвела сотней маленьких круглых огоньков, а высокие серебряные подсвечники на столе стали сияющими островками в полной теней столовой. Стулья сдвинули потеснее, начались разговоры. Мэри, переполненная счастьем, откинулась на спинку стула, крутя в пальцах тонкую ножку бокала, в котором она, сдерживаясь изо всех сил, берегла для своего тоста глоток божественного, щекочущего нос шампанского. Ее взгляд скользил вдоль стола, видел знакомые лица, ставшие загадочными в неровном свете живых огоньков.

Дедушка сидел во главе стола на своем обычном месте – напротив окон, а на другом конце стола лицом к нему сидел дядя Лайонелл. За его узкой головой сверкала огнями елка. Белая рубашка дедушки слегка выбилась из жилета, когда он рассказывал матери Мэри длинную и, вероятно, смешную историю, глубокие тени ложились над тесноватым воротником на его улыбающееся лицо. Он говорил уже десять минут, а конца пока не предвиделось, но благодарное внимание Лили не знало границ. Она уже приготовилась громко засмеяться в конце истории, независимо от того, поняла она смысл или нет. Дедушка был не из тех старых зануд, которые обрывают твой вежливый смех, осведомляясь: «И в чем же была суть этой истории, моя дорогая?»

Мэри подумала, что ее мать выглядит в этот вечер особенно привлекательно. Ее маленькая головка с гладко причесанными черными волосами крутилась аккуратно, по-птичьи, на белой и голой шее, которая поднималась из выреза невероятно красивого вечернего платья с Саут-Молтон-стрит, о котором тетя Мавис еще не составила определенного мнения. Сама она сидела по другую руку от дедушки, наряженная в бархат цвета бургунди, присборенный в местах, где и так уже вырос животик. Рядом с ней сидел Майкл в кадетской форме. Он учился в Дартмуте всего один триместр, но держал себя так, словно в его коренастом теле воплотился дух всего британского военного флота. Они с дядей Тимом весь вечер переговаривались через Мэри, словно парочка старых бородатых мореманов. Когда дядя Тим наклонялся вперед, Мэри видела за его широкой спиной Сару – солидную, в голубом атласе, сидевшую рядом с дядей Лайонелом. Она выглядела взрослей Мэри, и у нее были короткие волосы – в этот вечер они были уложены щипцами. Но, хотя Сара и казалась старше, Мэри знала, что она не такая уж и взрослая. Сара училась в частном пансионате и, к вечному презрению Мэри, обожала его и с нетерпением ждала конца каникул. Она непрестанно говорила о мисс Сопер, хранила ее фотографию в ящичке для носовых платков и писала ей длинные, многословные письма, которые читала вслух Мэри, но не решалась отправить. Она не очень ладила с дядей Лайонелом, хотя он, полный решимости поддерживать рождественский дух, надел нелепую шляпу из лиловой бумаги и настоял на том, чтобы в начале ужина все стреляли хлопушками. Сидевшая за ним тетя Грейс тоже в шутку надела бумажный чепец, и он прекрасно шел к ее круглому лицу и огромным глазам. На ней было платье из креп-жоржета в цветочек и бархатный жакет со сделанными ее собственной рукой аппликациями из шерсти. Ее наряды никогда не позволяли забыть, что она очень «дружит с иглой». Она тратила на это много сил, но лучше бы она этого не делала. Дядя Гай сидел между ней и Маргарет, выпятив нижнюю губу, и, казалось, скучал. Мэри предположила, что в Лондоне у него были бы более увлекательные дела. Он всегда ходил на рауты и вечеринки. Однажды Анджела встретила его на каком-то приеме, куда ее взяли с собой родители. Он танцевал с ней и угостил шампань-коктейлем.

– Он суперский танцор, – сказала она на следующий день Мэри, – но довольно грязный старикан.

За Маргарет, наряженной в желтое и с довольно сомнительной, тоже желтой, лентой для волос, сидел Деннис. Теперь, когда он стал взрослым, люди чаще прежнего отмечали его сходство с отцом, но Мэри считала, что дядя Гай никогда не был таким красивым. В смокинге, с гладко зачесанными, блестящими темными волосами, он казался ей таким прекрасным, что у нее захватывало дух. Он был похож на поэта Руперта Брука[19], чью фотографию она недавно видела, – такие же темные глаза и мягкие, упругие губы. На следующий год он собирался поступать в Оксфорд, уже брился и курил трубку. Она смотрела на яркие блики и глубокие тени, которые пламя свечей рождало на его лице, когда он наклонялся вперед и говорил что-то приятное матери. Мэри гадала, нравится ли ему ее белое платье, или она зря надела его на это семейное сборище.

Когда перед ужином она спустилась по лестнице, он поднял глаза и посмотрел на нее, но ничего не сказал и не улыбнулся, просто очень внимательно посмотрел, отвел взгляд и продолжил наполнять из коктейльного шейкера стоявшие на подносе бокалы.

С семи или восьми лет Мэри позволялось сидеть за столом во время рождественского ужина, когда неизменно собиралась вся семья Шеннонов. Этот праздничный ужин проходил одинаково из года в год. В этот раз не было тети Винифред: она уехала в пеший поход по Шотландии с подругой Кэтлин Перрон, дочерью викария из Ярда. По сути, так было лучше – она не любила праздники и в прошлом году неожиданно разрыдалась, когда подали рождественский пудинг. Все были огорчены, но делали вид, будто все в порядке.

Мэри любила Рождество за то, что всегда все было одинаково год за годом, – столовая наполнялась резким, смолистым запахом рождественской елки, которая была родом из их собственного хвойного леса, а уютный старый дом, приветливый, оживленный, залитый огнями, радовался, что все были в сборе.

Дедушка поднялся и отодвинул стул с негромким скрежетом, привлекшим общее внимание.

– Я скажу тост, – объявил он. Все встали и подняли бокалы, а Майкл, зная свою обязанность, вскочил с места, чтобы открыть дверь столовой.

– За мою жену, – сказал дедушка с забавным и чопорным поклоном. Зазвенели бокалы, все поддержали тост. Последовала крошечная пауза, все замолчали и прислушались, издалека донеслось слабое звяканье бабушкиного колокольчика. Она слышала тост, благодарила всех и пила за их здоровье ячменную воду.

Хотя дед сам уже не ездил верхом, он все же держал в конюшне двух лошадей, и Мэри приобщилась к безумному азарту охоты на спине маленькой и бойкой гнедой кобылы по кличке Джой. Конечно же, благодаря Деннису.

– Но, Мэри, – огорченно проговорила Маргарет, – как ты можешь? Это так жестоко. Я знаю, ты не любишь, когда убивают, потому что помню тот случай, когда Майкл свернул голову цыпленку и тебя стошнило.

– Не напоминай мне об этом, – возразила Мэри. – Конечно, я ненавижу, когда убивают. Дурочка, а кто это любит? Я еду, чтобы прокатиться верхом, а не ради охоты. Я всегда молю бога, чтобы лисица убежала. Деннис говорит, что «охота ради езды, а не езда ради охоты» и во всех графствах меня просто не пустили бы охотиться, если бы знали.

– Но это еще хуже, – серьезно возразила Маргарет, сжав ее руку. Она не могла разговаривать с кем-то, не дотрагиваясь до него. – Ты поощряешь жестокость. Все эти собаки и люди будут гнаться за одной маленькой, несчастной лисицей…

– Честное слово, Мэгги, я не понимаю, какая лисе разница, буду я там или нет.

– Но ведь эти бедные, прелестные зверьки с милыми пушистыми хвостами… – В глазах Маргарет стояли слезы.

– Ты бы так не умилялась, если бы понюхала одну из них, – сурово возразила Мэри, потому что Маргарет часто раздражала ее.

В том году сбор охотников был назначен в День подарков[20], в деревне Кумб-Сент-Джордж, расположенной в десяти или двенадцати километрах от Чарбери. Мэри и Деннис плотно позавтракали кашей и колбасками и отправились в дорогу прежде, чем проснулись остальные домашние. Мэри очень хотелось показать бабушке, как она выглядит в своем новом котелке, который надела на длинные волосы, аккуратно убранные в шиньон на затылке, но Тэгги остановила ее перед дверью.

– Не нужно сейчас к ней заходить. Она спит. Бедная леди, у нее была плохая ночь.

Поэтому Мэри пришлось удовольствоваться похвалой миссис Линни.

– Гляньте-ка на нее – настоящая маленькая кокетка, честное слово! Ну-ка, повернись, душа моя. Э-э, дорогая, вот что значит быть леди.

Хотя это был один из ее любимых возгласов, Мэри так никогда и не выяснила, кто в этой ситуации леди – она или миссис Линни.

– Вот твои сэндвичи, а эти для мистера Денниса, и не проси у меня имбирные орешки, потому что их у нас нету и неизвестно, когда их купят. – Она проводила Мэри до задней двери. – Привези нам кролика для бульона! – крикнула она вдогонку, когда Мэри уже поднималась на горку к конюшне, с наслаждением слушая твердый стук своих сапожек.

Деннис уже вскочил на Бака, а Том вывел Джой. Кобыла била копытом по брусчатке и фыркала, прядая ушами, словно понимала, почему ее седло и уздечка такие безупречные и блестящие, почему заплетена грива и смазаны копыта.

– Помните, мисс Мэри, что я вам сказал – не давайте ей торопиться с прыжками, – проговорил Том, легонько шлепнув кобылу по ее тугому крупу, когда они выезжали со двора. Они проехали трусцой по задней дороге под соснами и выехали в ворота возле коттеджа Бейтсов на каменистую, разбитую дорогу. День был приятный и прохладный, облака раздувались, словно паруса, на бледно-голубом зимнем небе; такие дни заставляют тебя остро чувствовать прелесть жизни. Морозный воздух разрумянил лицо Мэри, она похлопывала ладонью по твердой шее кобылы, чувствуя тепло лошади, ее жизненную силу, когда та слегка приплясывала от нетерпения, чтобы показать, что ей скучно бежать трусцой и хочется перейти на рысь. Деннис и Мэри иногда обсуждали вчерашний праздник, но в основном просто ехали молча, наслаждаясь приятным утром и предвкушая то, что ждет их впереди. Когда Мэри ехала на охоту, она каждый раз была убеждена, что ее привезут домой на носилках, а когда приближалась к препятствию, то видела себя изломанной тушкой, лежащей на другой стороне, и поэтому всегда приходила в восторг, когда Джой приземлялась на все четыре ноги и неслась галопом дальше, а она, Мэри, все-таки оставалась в седле.

Перекресток в деревне Кумб был запружен людьми, лошадьми и автомобилями – все съехались на сбор в День подарков. Деннис, казалось, знал буквально всех и часто приподнимал шляпу, здороваясь с людьми, которых Мэри прежде никогда не видела.

– Вон там майор Уайли, хозяин охоты и владелец своры гончих. – Он показал плеткой на ветерана с бакенбардами и в розовом рединготе, сидевшего на лошади на другом краю толпы. – Я поеду и передам ему сообщение от деда. А ты жди меня здесь, Мария. Все направятся вон в ту сторону. Сначала осмотрят лес Чаффи-вуд.

Мэри не понимала, откуда он знал все эти загадочные вещи, но он всегда оказывался прав. Для нее науки об охоте не существовало, а вот Деннис всегда знал, куда побежит лисица, куда надо направить лошадь и какой маленький мальчик показал ему дорогу. Она направила кобылу на небольшой пригорок, в сторону от толпы, где не было опасности, что Джой лягнет собаку или что они окажутся на пути одного из громогласных рединготов и черных усов или ужасных женщин на боковых седлах и в цилиндрах, которые прокладывали себе дорогу через толпу на высоких, тонконогих лошадях. Самой ужасной из всех была супруга хозяина охоты, миссис Френч-Берроуз, которая расхаживала в желтой меховой мантии, наброшенной поверх платья, и звала всех – аристократов, сельчан, собак – по именам. Ее обветренное лицо под сидящим на темени цилиндром было словно вытесано топором, а профиль был как пила с зубьями. Не менее ужасающе выглядел ее конь – черный, гигантских размеров, с красной лентой на хвосте и с желтым блеском в глазах, которого с руганью и грохотом выводил из фургона маленький конюх-ирландец, буквально болтавшийся в воздухе под конской головой. Вороной закусил удила, блеснул белками глаз и попятился вбок, когда конюх помог миссис Френч-Берроуз сесть на коня. Едва она устроилась в седле, Мэри услышала ее слова: «Будь ты проклят, Чарли!» – и не поняла, к кому та обращалась, к конюху или коню.

Казалось, все знали всех, и Мэри порадовалась, когда ее кто-то позвал с дороги, даже когда оказалось, что это всего лишь миссис Коттерел. Миссис Коттерел давно перестала охотиться из-за ожирения сердца, но выглядела очень спортивно – в твидовой рыбацкой шляпе, белом макинтоше и коротких сапожках. Еще у нее была трость, она же раскладное сиденье, не очень устойчивое, и она восседала на нем, широко расставив ноги, и загораживала дорогу то лошади, то машине, то своре собак.

– Привет, Маргарет, – сказала она, рассматривая Мэри снизу. – Неплохая у тебя кобыла. Как у нее пробежка? Умеет брать препятствия?

– О, замечательно умеет, спасибо, – ответила Мэри.

– Пузырь сегодня тоже здесь, – сообщила миссис Коттерел и кивнула влево. Парализованный от страха мальчишка в жокейской кепке и вельветовых бриджах сидел на маленьком косматом пони, к голове которого был крепко привязан недоуздок.

– Он тут только во второй раз, – громыхала его гордая мать. – Конечно, он будет участвовать только до первой лежки лисы. Понимаешь, мы должны быть крайне внимательными к его здоровью. Доктора говорят, что мозг у него слишком велик для его тела. – На нее надвигался сигналивший автомобиль, и ей пришлось ради безопасности перейти на откос, держа за спиной сиденье и готовясь угнездиться на новом месте.

Джой решила, что ей нравится вид травы на другой стороне дороги, и потащила Мэри туда. Мэри позволила ей опустить голову и есть траву, радуясь, что кобыла стоит спокойно.

– Не позволяйте ей это делать, мисс, – сказал какой-то услужливый конюх, державший очень ухоженную лошадь в попоне с гербом, – а то подцепит заразу. Я видел тут лошадей с вертячкой.

– Благодарю вас, – холодно ответила Мэри и дернула повод, заставив Джой поднять голову.

– Позвольте, я подтяну подгубный ремень, мисс, чтобы вам самой не возиться.

Мэри позволила ему это сделать, хотя ей больше всего хотелось, чтобы он отстал от нее и смотрел за своей подопечной. Она была уверена, что он отметил ее поношенные сапоги.

– Гончие! Пожалуйста, выпускайте гончих! – Толпа на дороге расступилась, и по открывшемуся проходу, подчиняясь кнуту выжлятника, хлынула жизнерадостная, крутящая хвостами черная, белая и бурая волна, толкаясь и суетясь возле ног лошади хозяина охоты. Миссис Френч-Берроуз, ехавшая сзади, замахнулась плеткой на собак, которые остановились на мгновение, чтобы изучить какой-то запах.

– Сюда, Дэйнти! А-а, ладно, Рэнсом, ты хочешь? Давай, пошел! Вперед, Боксер!

Мимо вместе с кавалькадой проезжал Деннис, и Мэри втиснула Джой в строй рядом с ним. Он представил ее ехавшему возле него на палевой лошади бесцветному молодому человеку в цилиндре.

– Доброе утро, – поздоровалась Мэри, пытаясь элегантно держать плетку и повод.

– Утречко, – ответил молодой человек и снова расслабил челюсть, словно утомленный таким усилием.

– Я тут видела миссис Коттерел, – сказала Мэри, когда они с Деннисом ехали в шумной толчее. – Пузырь тоже здесь, представляешь? Каков храбрец!

– Неужели? Тогда, надеюсь, я тоже его встречу, – отозвался Деннис. Они свернули с дороги и выехали из ворот. Перед ними простиралось поле, переходившее в обширный заросший травами склон. Джой, радуясь, что разомнет ноги на мягкой земле, начала брыкаться и прыгать, и Мэри пришлось вцепиться ей в гриву.

– Еще рано переходить на галоп, – одернула ее Мэри, – я скажу тебе, когда будет можно.

Впереди них проделывал трюки конь миссис Френч-Берроуз – вставал то на задние, то на передние ноги, а его наездница неколебимо держалась в седле, словно сосущий кровь комар, и ругалась на всех, кого задевала.

– Сюда, Мэри, – позвал Деннис и промчался мимо нее. Казалось, они с Баком были неразлучны всю жизнь. Мэри последовала за ним до лесной опушки. И точно – через десять минут ожидания под доносившиеся из леса восхитительные ноты рога, крики и повизгивание именно в этом месте выскочили собаки и, толкаясь и прыгая через кочки, помчались во всю прыть на холм. Миссис Френч-Берроуз поскакала за ними и, чуть не задев Мэри, перепрыгнула через высокую зеленую изгородь. Рванувшаяся вперед конная толпа потащила с собой Мэри и Джой, втиснула их в ворота, проволокла сквозь них, и не успела Мэри опомниться, как Джой прыгнула через слеги забора, споткнулась, удержала равновесие и перешла на галоп.

Восторг захлестывал Мэри, когда они неслись по огромному лугу и в конце его аккуратно перескочили через небольшой ров. Ожидалась погоня, и они были почти во главе толпы. Впереди возникла высокая живая изгородь, и кавалькада разделилась, чтобы преодолеть препятствие по очереди в двух более низких прогалах.

– Держись за мной! – крикнул через плечо Деннис, помчался к правому прогалу и чисто одолел его. На солнце блеснули подковы Бака.

Мэри держалась вплотную за ним и готовила Джой к прыжку, но тут, к ее ярости, какой-то толстяк на обезумевшей, в пятнах пены, лошади проскочил мимо нее, и ей пришлось сдержать кобылу, когда он рванулся к изгороди, работая локтями, и обдал Мэри грязью. Теперь Джой оказалась слишком близко к изгороди, чтобы прыгать, и резко остановилась на вытоптанной площадке, едва не сбросив Мэри через голову.

– С дороги! Прочь с дороги! – закричали сзади, и Мэри, смущенной и кипящей от злости, пришлось поторопиться и занять место в конце очереди. Когда все перед ней одолели препятствие, от живой изгороди мало что осталось, но они с Джой, уже перенервничав, едва дотащились до изгороди, и во второй раз Мэри чуть не прыгнула без лошади.

– Хлестни ее! – крикнул ехавший рядом парень, и Мэри развернулась, чтобы сделать новую попытку. – Давай, Джой, ты должна, должна, – проговорила она сквозь зубы и ударила пятками по ребрам. Лошадь рванулась вперед.

– Прыгай! – с отчаяньем закричала она, так как Джой снова затормозила, упираясь копытами, но внезапно раздался такой шум, словно сзади приближался трактор.

– С дорррроги, эй! – взревел парень, взмахнув колючей терновой веткой, и испуганная Джой оказалась по другую сторону живой изгороди вместе с Мэри, прижавшейся к ее шее.

Они мчались по раскисшему, изрытому копытами полю, отстав от всех. Пятьдесят всадников, свора гончих и лисица исчезли за горизонтом. Мэри была огорчена. Теперь она видела только несколько человек, упрямо пробиравшихся пешком по изрытому полю, бородатого фермера на запряженной в телегу лошади, и пожилую леди с крупом таким же широким, как у ее кобылы, – она ехала через грязь с блаженной улыбкой на лице и с большим пучком фиалок в петлице пальто так же неторопливо, как ехала бы воскресным утром по Роттен-роу в Лондоне.

Они проехали по небольшому откосу и оказались на травяном лугу с грядой камней и канавами, через которые Джой бежала, раскачиваясь, словно лодка в бурном море. Они догнали фермера.

– Следуйте за мной, миссис, – сказал фермер, – и мы скоро их догоним. – Он повернул свою лошадь по широкой дуге, словно военный корабль, и направил к угловым воротам. С сомнением оглянувшись на пожилую леди, которая, покачиваясь в седле, держалась с довольным видом прямо за ней, Мэри выехала за ним на покрытую гудроном дорогу.

Она радовалась, что рядом нет Тома, и он не видит, как его Джой портит копыта твердым покрытием. Они спустились со скользкого мелового холма, выехали в ворота у его подножья, и точно – увидели то самое поле у леса, а на нем множество всадников на взмыленных лошадях.

Мэри отыскала Денниса, и он дал ей носовой платок, чтобы она вытерла грязь с лица, и потом час или два почти ничего не происходило. Они ехали от норы к норе, к маленьким рощам и ровным полям с репой, но ничего не нашли. День был очень приятный, солнце удивительно теплое, а в чистом воздухе местность просматривалась на много миль, яркая и свежая, словно специально созданная для верховой езды. Мэри и Деннис ели сэндвичи.

– Ой, какой ужас! – воскликнула Мэри, – я забыла передать Уилки, чтобы она заказала шоколадки для бабушки. Она просила меня это сделать. – Джулия и Джон были еще детьми, и их будет ждать разочарование, когда они придут пожелать бабушке спокойной ночи. Возможно, прольются слезы. В любом случае это будет первый раз на памяти Мэри, когда шоколадок не окажется. Как ужасно, что из-за Мэри нарушится традиция. Она немного переживала, но недолго, так как день был слишком роскошным, и она никогда не умела волноваться и переживать на прогулке так же сильно, как делала это дома.

Миссис Френч-Берроуз встретила приятеля – мужчину с лицом ищейки и в лохматой шапке на затылке. Кажется, у него было сильное похмелье после Рождества. Они громко разговаривали и по очереди отхлебывали из фляжки, не обтирая горлышко, когда передавали ее друг другу. Для упрощения процедуры миссис Френч-Берроуз приподняла вуаль, и та повисла на кончике ее острого носа. В это время ее супруг появился из зарослей ивняка, которые прочесывал полчаса.

– Никакой надежды, черт побери, – сообщил он. – Этот болван Мартин ничего не подготовил.

– Я всегда говорила, что он идиот, – холодно отозвалась его супруга.

Мэри завороженно слушала их разговор.

– Кстати, Джамбо, где сменные лошади, черт побери? – продолжала она. – Этот зверь повредил себе путовый сустав.

– А кто его знает, – ответил Джамбо. – Я поеду в Ивовый лес. – Приложив рог к губам, он поскакал прочь, зовя собак. Те кучей вывалились из зарослей, заляпанные грязью, с болтающимися, как тряпки, языками, и с азартом помчались за ним.

Все двинулись дальше, протискиваясь через узкие охотничьи ворота. Какая-то беспечная девица позволила своей лошади жевать хвост черного жеребца, и хотя его стремительный удар копытом прошелся мимо и не сломал кобыле ногу, поток ругани от его наездницы сокрушил ее азартный настрой, и она поникла, покраснев до краев своей великоватой шляпы-котелка.

Когда они долго ждали чего-то возле Ивового леса, миссис Коттерел, следовавшая за ними на авто, появилась в комплекте с тростью-сиденьем и, угнездясь на нем перед Мэри и Деннисом, рассказала, как Пузырь свалился в канаву и утонул в грязи по макушку.

Солнце клонилось к горизонту, наползал холод.

– Хорошо бы хоть что-нибудь случилось, – сказала Мэри Деннису, и в этот момент леденящий кровь вопль «Ухо-о-о-дит!» привел всех в действие. Вдали с правой стороны одинокий всадник, силуэт которого четко вырисовывался на фоне горизонта, махал шляпой, и вся кавалькада мгновенно рванула туда. Миссис Коттерел пришлось лезть на забор, спасая свою жизнь. Мэри обнаружила, что оказалась в числе первых. Впереди нее лающие хором гончие летели бок о бок через траву, как стая птиц. Миссис Френч-Берроуз, которая, вероятно, нашла своего второго конюха, промчалась мимо нее, слегка сдерживая рвущуюся вперед лошадь, и все вокруг, впереди и позади, наполнилось восхитительным барабанным боем галопирующих копыт.

Это было великолепно. Джой перелетала через заборы, не замедляя бег, и Мэри ощущала нараставший внутри нее восторг. Она была богиней, скачущей на Пегасе; никто не мог ее остановить. Не разбирая дороги, она лихо домчалась до живой изгороди из терновника. Для Джой там было слишком высоко, но молодая кобыла прыгнула, зацепилась задней ногой и упала на нос. Мэри скатилась с нее, выпустила из рук повод, вскочила на ноги, борясь с головокружением, увидела, что Джой уже последовала за собаками самостоятельно, без нее, и чуть не разрыдалась от досады. Но Деннис, милый Деннис, вернулся к ней, ведя за собой кобылу, обезумевшую, с болтающимися стременами.

– Все в порядке? – спросил он. Мэри кивнула. – Тогда прыгай, – велел он с горящими от восторга глазами. – Мы не отстали от них. Все там, внизу. Потрясающе, правда?

– Абсолютно божественно, – подтвердила Мэри и ахнула, потому что еще не успела коснуться седла, как Джой сорвалась с места. Это была лучшая гонка в ее жизни. Собаки мчались и мчались, не задерживаясь подолгу на проверку следа, а Джой, казалось, не знала усталости. Там, где не могла перепрыгнуть, она справлялась как-то иначе, буквально протискиваясь через живую изгородь. Они все время были впереди. Мэри была готова петь от радости и восторга. Однажды миссис Френч-Берроуз прыгнула через препятствие одновременно с Мэри, подол ее юбки полоснул по колену Мэри, и они ударились стременами во время прыжка. Мэри в экзальтации заорала: «Не лезьте мне под ноги!», прежде чем свирепая наездница успела открыть рот и обрушить на нее проклятья.

Гонка продолжалась еще больше часа и закончилась в заросшем травой песчаном карьере, где залегла лисица. Мэри с удовлетворением отметила, что несколько человек уже выбыли из строя, остальные стояли в облаке пара, собаки скребли лапами землю и скулили от нетерпения. Она соскользнула с лошади, усталая и торжествующая, а Джой стояла, расставив ноги, ее ноздри раздувались, ее бока вздымались и опадали, словно кузнечные мехи. Она была вся мокрая, капли пота блестели даже на ее черных ресницах. Мэри похлопывала лошадь по спине и говорила, какая она замечательная, а та в ответ тыкалась мордой в ее плечо и пыталась обтереть о ее рукав белую пену со своей головы.

К тайному восторгу Мэри, лисица не захотела, чтобы ее выкурили из норы или чтобы ее достал оттуда какой-нибудь повизгивающий жесткошерстный терьер.

– Чертовски жалко, – произнес бесцветный юнец, подъезжая вместе с Деннисом. Его ноги болтались поверх стремян, к нижней губе словно прилипла сигарета. – Надо было достать ее.

– О да! – темпераментно солгала Мэри.

– Хотя гонка получилась высший класс. Пока. – С огромным трудом собрав все силы, он приподнял шляпу и уехал; повод болтался на шее усталой палевой лошади.

– Пора уматывать отсюда, – сказал Деннис, – нам еще ехать много миль.

– Правда? – удивилась Мэри. – Я даже не представляю себе, где мы сейчас находимся. Как-то совсем не думала об этом. О, все было роскошно, да, Деннис? Я ни за что не хотела бы пропустить такое. Поехали? – Она с трудом села в седло. – Ой, как мне плохо! Ты не замечаешь боли, пока не слезешь.

– Я и сам весь разбитый, – отозвался Деннис, – но гонка того стоила. Много лет у меня не было такого азарта. Кстати, вы с Джой прекрасно держались.

Мэри зарделась от удовольствия.

– Она замечательная, правда? Знаешь, когда она упала, вина была целиком моя. Все другие прыжки были безупречными, она просто перелетала, честное слово. Видел бы ты, в каком широком месте мы перепрыгнули тот ручей, вон там, под ивой, какой там ил…

– Спорим, там было не так широко, как в другом месте, где прыгал я. Другой берег был еле-еле виден – словно у большой реки, черт побери. А как тебе удавалось справляться, когда ты не видишь ров, пока не оказываешься в нем по самую шею?

– О, для нас это были пустяки. Деннис, я прыгнула через ворота с пятью перекладинами – хотя нет, вроде только с четырьмя…

Они весело ехали по дороге в сгущавшихся сумерках, пустив лошадей легкой рысью, болтали, хвастались, вспоминали вновь и вновь каждый момент, усталые, расслабившиеся и невероятно счастливые.

– Ты видел, как я столкнулась с миссис Френч-Берроуз? – спросила Мэри. – Кажется, я обругала ее, и надеюсь, что это так. Она ужасная, правда? Самый убедительный аргумент против женщин – любительниц охоты. Даже Мэгги никогда не сможет такой придумать.

– Она просто сука, – фыркнул Деннис. Теперь он часто говорил такие слова с небрежным видом. Они производили впечатление на Мэри и невероятно сердили тетю Мавис.

Когда сгущались сумерки, они проезжали через какую-то деревню. Мэри зевнула и сказала:

– Может, мы… Было бы божественно, если бы мы немного перекусили, правда? А лошадям не вредно сейчас остановиться? Я умираю от голода и жажды и еще немного замерзла. А ты?

– Хорошая идея, – отозвался он. – Тут есть вполне приличный паб. По-моему, наши клячи тоже не прочь попить.

Они въехали на тесный, захламленный двор «Красного льва». Из дома вышел мужчина, обтирая о фартук голые руки, и показал им сарай, куда они могут поставить лошадей.

– Вы сумеете? – поинтересовался он, украдкой оглядываясь на пятно света, падавшее из открытой задней двери. – Я тут немного помогаю жене, а вы знаете, каково это, когда сбиваешься с ног. Вот, пожалуйста, – проговорил он с какой-то неловкой гордостью, когда до их слуха донесся пронзительный крик: «Вилли! Тартар совсем старый? Точно?»

Они посмеялись в темноте сарая, и стали на ощупь искать кольца на сломанной кормушке, чтобы привязать лошадей.

– Как ты думаешь, что именно она заставляет его делать? – хихикнула Мэри. – Мыть посуду?

– Возможно, стирать детские пеленки. Черт, тут какая-то тачка или что-то в этом роде.

– Ой, Деннис, ты ударился?

– Нет, только ногу сломал. – Он зажег спичку. – Вот-вот, что я тебе говорил? Детская кроватка. Гляди-ка, Мэри, мы не можем оставить здесь лошадей, среди этого хлама. Когда мы вернемся, какая-нибудь из них непременно наткнется на вилы и повредит ногу. И вообще, им ведь вредно стоять на холоде без попон. Может, обойдемся без чая? Ты потерпишь?

– Конечно, я обойдусь, но я только что крепко привязала Джой.

– Ну так отвяжи ее. Давай уйдем тихонько, пока Вилли не вернулся.

– У меня не получается. Я так крепко затянула повод, что не могу развязать.

– Давай я помогу. – Деннис подошел к ней, ведя за собой Бака. – Ну и узел! – проворчал он, возясь с поводом кобылы.

– Дай-ка я расстегну пряжку. – Мэри подошла вплотную к нему. Она уже сняла котелок, и ее длинные волосы упали на лицо.

– Проклятый узел! – пробормотал он. – Я не… – Он замолчал. – Как чудесно пахнут твои волосы, – внезапно проговорил он странным, еле слышным голосом и, прежде чем она успела что-то сказать, он откинул волосы Мэри ей за плечи и привлек ее к себе. – Можно тебя поцеловать? – В темноте она смутно видела его лицо.

– Ой нет, не надо, – пробормотала она. У нее безумно застучало сердце – то ли от восторга, то ли от страха и внезапной робости. Ее романтические мечты о нем всегда бледнели, не доходя до финального поцелуя. Она старалась повернуть голову в сторону, но он слишком крепко держал ее за волосы. – Ой нет, не надо, – повторила она, когда он стал неожиданно и жадно покрывать ее лицо поцелуями. – О, Деннис…

За его спиной беспокойно топтался Бак и бил копытом по твердому земляному полу. Деннис поднял голову и дернул за повод. – Стой тихо! – Он посмотрел на Мэри. – Ой, дорогая, мне хотелось сделать это со вчерашнего вечера. Когда я увидел тебя в белом платье, мне показалось, что вижу тебя в первый раз. Я внезапно понял, что ты уже не ребенок. Знаешь, ты всегда была для меня маленькой девочкой в шортах… – Он прижал ее к себе. Застежка на его вороте впилась ей в лоб, когда она уткнулась ему в грудь и пробормотала:

– Но ты поцеловал меня в тот раз на чердаке – разве ты не помнишь?

– О, это! – Он коснулся губами ее волос. – Тогда я просто дурачился. Мы с тобой были глупыми, сентиментальными детьми. Мэри, ты любишь меня?

– Я всегда тебя любила, – прошептала она, крутя пуговицу на его рединготе.

– Нет, глупая, – отмахнулся он. – Я не это имел в виду. Я имею в виду – сейчас.

– Да.

– Я люблю тебя, Мэри. Разве не забавно так говорить? Вот… – Он взял ее за подбородок и снова поцеловал в губы. Мэри закрыла глаза. Он любит ее, он хочет ее целовать, и она позволяет ему это.

– Что-то случилось? – При звуках голоса Вилли они виновато отпрянули друг от друга. – Жена послала меня сказать, что если вы хотите пить чай, тогда приходите и пейте, понятно? Вы не знаете мою жену. Раз она положила в чайник чайные листья, вы должны его пить, хотите вы или нет.

– Ну, мы ужасно сожалеем, – в один голос проговорили Мэри и Деннис и рассмеялись. Он сжал ее руку.

– Боюсь, что мы все-таки не можем задержаться, – сказал он. – Мы подумали… э-э… сейчас на самом деле уже позже, чем мы предполагали, и нам надо возвращаться домой. Вот вам полкроны – компенсация… – Он шагнул к двери, сунув руку в карман, и Мэри восхитилась его находчивостью.

– Я люблю его, – шепнула она Джой, прижавшись щекой к теплой шее кобылы, и почувствовала ее горячее и влажное дыхание. Когда Деннис отвязал повод, они вывели лошадей из сарая. Вилли глядел на них с порога задней двери и что-то бормотал – вероятно, прикидывал, что лучше – отдать полкроны жене ради мира в семье или купить себе пива.

А Мэри и Деннис, выезжая из деревни, подняли воротники от холода. В сгущавшейся темноте Мэри часто поглядывала на Денниса, и ее душа пела от любви. Иногда он наклонялся и целовал ее, и когда ей чудилось, что он говорит «Я люблю тебя», она была так счастлива, что ее губы растягивались сами собой в широкой улыбке. Она помнила все, что он говорил.

Он сказал, что они были сентиментальными детьми. Ну, тогда, пожалуй, с ее стороны было сентиментальным любить его и считать, что они были все эти годы помолвлены. «А теперь они помолвлены?» – спросила она себя. Он ничего не сказал, ну и пусть. Он любит ее, скоро сделает предложение, и это будет невероятно романтично. Она никогда не расскажет ему всего, что она думала, когда была ребенком, ведь она была сентиментальным ребенком. Забавно, что она не знает разницу между фантазиями и реальными взрослыми вещами. Он считает ее взрослой. Если понадобится, она отрежет волосы без согласия матери и будет выглядеть еще более взрослой. И тогда Деннис сделает ей предложение.

Темнота и размеренный стук конских копыт по дороге навевали разные мысли. Она поднималась и опускалась в седле, поднималась и опускалась в ритме поступи Джой. Рядом с ней длинным, размашистым шагом двигался смутно различимый Бак. Достаточно было лишь протянуть руку – и там она найдет руку Денниса, и он сожмет ее пальцы, поднесет к губам и поцелует сквозь нитяную перчатку. Когда они подъехали к дому, уже стояла непроглядная тьма. Квадрат света падал на дорогу из окна Бейтсов. За раздвинутыми занавесками она увидела накрытый к чаю стол, миссис Бейтс в цветастом платье резала хлеб. Мэри готова была поклясться, что она видела на столе консервы из лосося.

– Ой, какая я голодная, – пробормотала она со вздохом. – Надеюсь, нам оставили хоть что-нибудь. Хорошо бы маффины и булочки.

– Мне хватит яйца или пары яиц.

– О, мне тоже, и еще божественно прекрасно принять ванну, правда? И положить в воду полтонны морской соли, которую моя мама подарила вам на Рождество.

– Вообще-то, не думаю, что мать ее использует.

Когда они въехали во двор, приветливый свет полился из ворот конюшни. Том был внутри, махал вилами, готовя лошадям подстилку на ночь. Он вышел на стук копыт с граблями в руках и взял Джой за повод. Мэри неуклюже соскочила на землю.

– Ну, – сказал он, – вы устроили им такой день, что они потеряли половину сил.

– Но, Том! – Мэри шла за ним, когда он повел Джой в конюшню. – По-моему, она совсем не устала, мы замечательно пробежали много миль, она всюду прыгала – я только один раз свалилась – и мы закончили охоту прямо над рекой Ильфракари. Вот почему мы так поздно вернулись. – Ей хотелось подробно рассказать ему обо всем. Он всегда с интересом слушал, но не на этот раз.

– Сильно загоняли кобылу, – буркнул он, проведя ладонью по ее ребрам. – Надо было думать головой и не давать ей такую нагрузку.

– Что-то случилось, Том? – Деннис подошел к воротам с Баком, моргавшим от света голой электрической лампочки.

– Ох, конечно, вы не знаете, – пробормотал Том. Он заглянул под клапан седла и потянул за подпругу кобылы. – Ваша бабушка… она… она умерла… сегодня днем.

Это было пятое событие, случившееся в ту зиму.

– Мэри, – сказала миссис Шеннон, с неодобрением глядя на толпу людей в дождевых плащах, которых всасывала выставка «Идеальный дом», расположенная на другой стороне улицы. – Эта квартира мне надоела. Может, не станем продлевать осенью нашу аренду и поищем где-нибудь маленький домик? Что скажешь? Я мечтаю о собственной входной двери. Честное слово, знаешь, я сомневаюсь, можно ли в наши дни жить в Западном Кенсингтоне, – он стал просто какой-то шуткой из мюзик-холла. А еще мне хочется быть ближе к ателье – моему ателье. – На деньги, которые ей оставила бабушка, миссис Шеннон купила себе партнерство с миссис Уилкс Армитидж – та, будучи женщиной взбалмошной, уже устала от своего бизнеса и была рада разделить ответственность.

– Как тебе мое предложение, цыпленок? – продолжала она, отворачиваясь от окна. – Чтобы мы с тобой жили в уютном домике с геранями в горшках и клетчатыми занавесками на кухне?

– Хм, – промычала Мэри, не отрывая глаз от учебника истории – она пыталась учиться и одновременно пить чай. До экзамена на аттестат зрелости оставалось всего четыре недели, и она так лихорадочно запихивала в голову факты, что та уже трещала по швам. Мэри пыталась наверстать время, которое потратила, услышав, что дедушка решил продать Чарбери и постоянно жить на Беркли-сквер в квартире, которая до этого была лишь его pied-à-terre[21]. Все казалось ей в те дни таким безнадежным, что никакая учеба не лезла в голову. Все утратило для нее смысл, а Деннис не отвечал на ее письма, только один раз прислал открытку с крикетным павильоном и словами: «Выше нос. Фантастически занят. Писать некогда. С любовью, Д.».

Они виделись в сумрачные пасхальные каникулы, когда Лондон кажется особенно безобразным и неуютным и когда в нем вообще нечего делать, разве что пойти в кино или погулять в парке, но ни то ни другое Деннису не нравилось. Однажды Мэри побывала у него дома, когда все домашние куда-то разъехались. Они сидели в гостиной перед камином, и в первые полчаса все было чудесно, почти как раньше. Но потом вернулась Сара, включила всюду свет и спросила:

– Почему вы сидите тут в темноте? Как глупо.

Экзамен продолжался три дня и проходил в школьном холле. Столы и стулья стояли там на столь большом расстоянии, что даже такая мастерица по списыванию, как Мюриэл Хопкинс, ничего не могла подглядеть. Орлиные глаза преподавательницы, сидевшей на возвышении, непрестанно обшаривали помещение. Когда Берил Месси хотела выйти, сказав, что ее тошнит, префект[22] сопровождала ее до туалета и обратно, чтобы гарантировать, что она, даже находясь in extremis[23], не подсмотрит дату битвы на реке Бойн.

При взгляде на каждый лежавший перед ней билет с вопросом настроение Мэри понижалось и понижалось на одно деление. Они были невозможные, они были несправедливые, там были вещи, про которые она никогда не слышала. А когда она пыталась постичь смысл непереводимой латинской оды, где в первых четырех строках даже не было спасительного глагола, ей внезапно вспомнилось Чарбери, и она потихоньку заплакала, положив голову на сложенные руки, потратив десять минут драгоценного времени. Она так разнервничалась, что, когда дело дошло до французского устного, она не могла ничего сказать, кроме «Oui»[24] и «Non»[25] и «Oh, naturellement»[26], а экзаменаторы даже забыли про этикет и не сказали: «О, нет, нет, следующая, пожалуйста», а лишь цокали языком.

Были объявлены результаты. Анджела выдержала экзамены с отличием, а Мэри провалилась. Осенью Анджела уезжала в Швейцарию, и Мэри могли бы позволить поехать вместе с ней, но теперь она осталась в школе Сент-Мартин и будет пересдавать экзамены следующей весной. Никто не мог сказать, почему это так важно – просто это вбили себе в голову мать Мэри и дед, и никакие протесты не могли ей помочь. Единственной яркой звездой на ее горизонте была возможность увидеть игру Денниса в матче между Итоном и Харроу на стадионе «Лордс». Он был капитаном. Разве можно достичь большей славы на этой земле? Тетя Мавис обещала взять ее с собой, а миссис Шеннон уже заказала для нее в своем ателье желтое муслиновое платье и такую же шляпку.

– Но, мамочка, я должна, я просто обязана подстричься. Я пыталась делать прическу, но она не держится. Я прямо как тетя Винифред, а заколки и шпильки все время выпадают. Если я стану носить локоны распущенными, то не буду выглядеть взрослой. Деннис не захочет показать своим друзьям школьницу.

– Милая моя, ты ведь обещала подождать, когда закончишь школу. Я не часто что-то тебе запрещаю, но на этот раз я категорически против. Такие красивые волосы… – Она подняла прядь ее волос и разжала пальцы. Мэри сердито отпрянула.

– Не зли меня, – угрюмо буркнула она и ушла грустить в свою спальню.

Дойдя до парикмахерской, она минут пять ходила взад-вперед перед дверью, прежде чем решилась зайти.

– Я хочу сделать короткую стрижку, пожалуйста. – Мэри почти прошептала это сидевшей за конторкой администраторше с такими длинными ногтями, что жуть брала и по спине бежали мурашки.

– Вы записаны? – спросила девица, обтачивая пилочкой ноготь.

– Э-э… нет.

– О-о. – Она перелистала журнал, царапая ногтями по страницам. – Мистер Пи-эр может принять вас через полчаса, – сообщила она. Мэри ушла, купила в чайной комнате на Хай-стрит чашку чая и песочное печенье, но ждать было мучительно. Чем больше она думала об этом, тем милее была ей тяжесть волос, то, как гладко они лежали на шее, как приятно было расчесывать их щеткой перед сном. Все женщины вокруг нее пили разный чай, в том числе девонширский[27], ели бутерброды с ветчиной и всякие странные блюда вроде яиц под майонезом или жареного филе камбалы. Казалось, от покупок у них разыгрался аппетит. Почти у всех была короткая стрижка. Интересно, думала Мэри, были у них такие же сомнения перед тем, как подстричься? Или, может, их мужья со смехом надели им на голову миску где-нибудь в лондонском Путни и обрезали волосы по ее краю с такой же небрежностью, с какой подстригают живую изгородь? Потом она подумала о Деннисе, встала, оставила под тарелкой два пенса, заплатила по счету и решительно вернулась в салон.

Когда мистер Пи-эр, чей акцент больше походил на кокни[28], чем на континентальный, ловко защелкал ножницами и тяжелые пряди волос упали на пол, бледное лицо, глядевшее на Мэри из зеркала, стало еще более испуганным. Она выглядела голой. Она выглядела почти лысой.

– Вы не слишком коротко сделали? – кротко поинтересовалась она, с ужасом ощупывая свой колючий затылок.

– О не-е, эт' прелестный боб, – ответил мистер Пи-эр, отряхивая щеткой ее плечи. – Чё думаете делать с остатком? – Он пнул ногой гору волос. – Диван набьете?

Когда он вышел, Мэри выбрала самую кудрявую прядь и сунула в сумочку. Может, Деннис захочет взять ее на память. Ведь он говорил ей, что ее волосы приятно пахнут.

Надев шляпу, она обнаружила, что ее голова походит на яйцо, поэтому она тут же сняла ее и пошла домой с непокрытой головой, Она встряхивала короткой стрижкой и пыталась ощутить радостную свободу, наслаждаться легким ветерком, шевелящим ее волосы, но чувствовала только холод. К ее облегчению, матери еще не было дома. Мэри снова вышла, купила все к ужину и приготовила капусту с сыром. Накрыла ужин в столовой, сняла школьную жилетку, надела коричневое платье с большим белым бантом и даже решила сбегать еще раз на улицу и купить цветы, но услышала скрип ключа в замке. Тогда она поскорее села на диван и с бьющимся сердцем сделала вид, что читает книжку. Впервые в жизни Мэри увидела, что мать окаменела. Она просто стояла посреди комнаты, ее маленькие яркие глаза едва не вылезли из орбит. Мэри пыталась выдержать взгляд матери, но по ее лицу медленно расползалась краска смущения.

– Позволь дать тебе один совет, – проговорила миссис Шеннон. – Никогда не становись матерью.

Мэри и тетя Мавис приехали на крикетный стадион «Лордс» как раз вовремя, чтобы увидеть, как Деннис завершает великолепный иннинг[29] из пятидесяти трех подач, – и они были удивлены, когда дедушка и его компания в павильоне заявили, что одна из подач была вне правил.

– Что ты сделала с собой? – были первые слова Денниса. – Ой, балда, ты остригла волосы.

– Тебе не нравится?

– Нет, что ты! Мне все в тебе нравится. Ладно, давай пойдем и посмотрим, кто там.

Мэри была дико счастлива и горда, что ее видят рядом с ним. Он выглядел потрясающе – белые фланелевые брюки, бледно-голубой блейзер и белая рубашка с открытым воротом делали его еще более похожим на Руперта Брука. Все смотрели на них, когда они шли, и Мэри слышала, как многие говорили: «Это капитан – парень, который сделал пятьдесят». Маленькие мальчишки в цилиндрах едва не падали в обморок, когда он проходил мимо них, дергали за руку своих родных и хрипло говорили: «Гляди, мама – папа – или дядя Бенджамен, – это Ричи!»

– О, какой привлекательный юноша, – мечтательно говорили матери и наводили на него лорнет.

После ланча, когда он вышел на площадку, Мэри заняла место рядом с дедушкой. Тот сидел в своем цилиндре, надвинутом на глаза, широко раздвинув колени и опираясь руками на трость, и следил за каждым мячом, за каждым дюймом взмаха биты. Бедный дедушка, все говорили, что он замечательно выглядит и «на удивление хорошо набирает обороты», но Мэри вовсе не считала, что он хорошо выглядел. Он сильно изменился, на его лице появилось потерянное, тревожное выражение, как у собаки, и когда он изрекал свои маленькие шуточки, казалось, что он принуждает себя это делать, извлекает их откуда-то с усилием, потому что они не рождаются сами собой. Теперь он являлся в свой офис каждый день, а не изредка, но однажды признался матери Мэри, что даже его любимый ресторан больше не нуждается в нем. Его дитя, его творение ускользало от него. Благодаря Лайонелу и Гаю ему самому нечего было там делать, а они пичкали его какими-то пустяками, чтобы чем-то занять.

– Как там «Шеннонс»? – спросила Мэри, потому что знала, как он любит, когда его спрашивают.

– Процветает, спасибо, моя куколка. Скоро мы с тобой сходим туда на ланч, и я угощу тебя изысканными вкусностями. Не думаю, что ты хорошо разбираешься в блюдах и вине, верно? Ты знаешь, что я поставил выдерживаться портвейн для твоего отца, когда он родился, как сделал это и для других моих мальчиков? Вообще-то, он должен быть твоим. Отдать его тебе, когда ты выйдешь замуж? Вернее, если твой муж окажется способен оценить хорошее вино.

– О да, пожалуйста. – Деннис любил портвейн. – И я с удовольствием пойду на ланч, дедушка, – в какую-нибудь субботу, ладно?

– Как скажешь, я не занят. И ты посмотришь на ужасную новинку твоего дяди Гая, – добавил он не без горечи.

– Какую новинку?

– Коктейль-бар, ни много ни мало. Он пытается американизировать заведение. Все сверкает, все блестит.

Мэри хотелось сказать «как мило», потому что она всегда считала «Шеннонс» слишком старомодным, но сдержалась.

– Дедушка, не надо было позволять ему, раз тебе не нравится, – пробормотала она, не отрывая глаз от Денниса – он бегал вдоль границы, чтобы перехватить мяч.

– У меня нет права голоса, я всего лишь собственник ресторана. О, какая подача! Клянусь Юпитером, что за парень! Ты видел, Томлинсон? – Он повернулся к своему соседу, немолодому мужчине с носом, похожим на перезревшую клубнику.

– Приятная работа, – одобрил Томлинсон, – никогда не видел на поле столько умелых парней. О, хорошо выбил мяч! Средний столб…

– Чисто убрал с поля! Молодец, молодец! – Дедушка постучал палкой по доскам. – Теперь мы их сделали. Даже если свет продержится… – Он снова повернулся к Томлинсону и, кажется, уже забыл про свою досаду на коктейль-бар. Мэри подумала, как все грустно и как мало надо старикам для счастья. Вот если бы жизнь могла стать для дедушки вечным крикетным матчем, тогда, может, он никогда бы не чувствовал себя одиноким или ненужным. Она сжала его руку, но он увлеченно смотрел, как один из игроков пытается изо всех сил выбить противника с поля, и лишь рассеянно похлопал ее по коленке.

После матча она поехала на обед к тете Мавис, где ужасно робела и стеснялась, так как там было много незнакомых, довольно важных людей и еще один парень, тоже игравший в этом матче. Он был баронет и обращался ко всем «старина, мой дорогой».

Когда Мэри пора было уходить, Деннис проводил ее вниз в холл, сказал, что она милая девочка, и поцеловал как-то формально, потому что, по его словам, ему надо было вернуться к гостям.

– Когда мы увидимся с тобой? – спросила Мэри.

– О, очень скоро – в конце триместра. Хотя не знаю, мы свалим во Францию, а после этого я собираюсь пожить в Шотландии у родителей Кейпа. Я вот что тебе скажу, дорогая, ты приезжай в следующем триместре в Оксфорд. Я покажу тебе город, и мы хорошо проведем время.

– Я все еще буду в школе, – сказала она, надув губы. – Мне надо учиться еще два триместра.

– Тогда ты не сможешь приехать. Ну, ничего не поделаешь. Слушай, мне пора возвращаться. Я не хочу, чтобы мама что-нибудь заподозрила. – Он снова поцеловал ее.

– Мне плевать… – Мэри была безоглядна в своей любви, и мысль о том, что они не увидятся так долго… – Все равно все когда-нибудь узнают.

– Боже мой, у ма случатся десять обмороков, если она узнает, да и па скажет про инцест. Смотри, дорогая, вон твое такси, поезжай. Иди! – Он поцеловал ее в кончик носа и легонько вытолкнул в дверь. – Пока, дорогая.

– Пока, Деннис, дорогой! – Она спустилась на пару ступенек и повернулась к нему. – Деннис, что такое инцест? – Но дверь дома уже закрылась, и она пошла вниз, озадаченная, в своем желтом муслиновом платье, которое уже помялось и напоминало увядший нарцисс.

В августе миссис Шеннон, которая постоянно перерабатывала и очень устала, воспользовалась растущим влиянием на миссис Уилкс Армитидж и настояла на трехнедельном отпуске. Она провела его с Мэри в круизе по Средиземному морю. Ее хноволосая партнерша, недовольная тем, что застряла в Лондоне в дурацкий сезон, осталась с рулонами твида, из которого будут шить спортивную одежду «для прогулок по пустошам».

Миссис Шеннон покупала всевозможные шляпки, сумочки и безделушки в Гибралтаре, Марселе, Генуе, Палермо, Алжире, Танжере, Мадейре и Лиссабоне, а потом, посреди Ла-Манша, когда круизное судно миновало меловые скалы Нидлс на острове Уайт, разочаровалась во всех этих вещицах и раздала стюардессам. Мэри играла в пинг-понг и настольный теннис с толпой веселых молодых людей в цветастых пляжных пижамах и целовалась на шлюпочной палубе со связистом из Глазго. Декорация в виде залитого светом луны белого и таинственного Танжера, возвышавшегося над заливом, добавляла к этому приятную нотку тропического романа. Но потом шотландец попросил ее стать его wee lassie, маленькой возлюбленной, всего на одну ночь, и это заставило Мэри в панике сбежать в каюту.

Ее мать день и ночь играла в бридж, зажав в зубах длинный сигаретный мундштук. Она подцепила ортопеда с имбирными усами по имени Джеральд Ригли, жена которого проводила бóльшую часть круиза в каюте, наслаждаясь своим нездоровьем. Миссис Шеннон смешила его, и он следовал за ней повсюду, словно игривый эрдельтерьер, повторяя ее bon mots[30].

Но это было не Чарбери.

После возвращения в Лондон Мэри жила вместе с семейством Шоу в доме, который они сняли на острове Уайт, и открыла для себя удовольствие парусного спорта. Миссис Шоу в изысканных белых нарядах лежала в гамаке на газоне, потягивала апельсиновый сок, а мистер Шоу приезжал на выходной и был еще очень «ого-го». Он ходил в маленькой яхтенной кепке и вел себя еще более шумно, особенно когда беседовал с рыбаками и лодочниками, к которым всегда обращался «родные мои». В доме всегда было полно загорелой до бронзы молодежи, рядом с которой Мэри казалась себе неряхой. Даже ставшая еще более привлекательной внешность и светские навыки, savoir-faire[31], Анджелы заставляли ее робеть еще сильнее.

– Что-то вы очень молчаливая, – рокотал за обедом мистер Шоу. – Готов поспорить, что вы влюблены. Правда? Угадал? Ну-ка, признавайтесь! – Она страшно смущалась и не возражала. Ее устраивало все, что могло оправдать ее неумение поддерживать искрометный обмен стандартными шутками и непринужденное общение. Счастливее всего она чувствовала себя на яхте. Анджела обычно тащила ее с собой, чтобы не оказаться наедине с каким-нибудь поклонником. «Милая моя, ты должна составить мне компанию. Я просто не могу выдерживать его общество, это невыносимо». Стоило Мэри преодолеть этап, когда новичок тянет не за тот канат или получает по голове гиком[32], Анджела и ее поклонник с радостью позволили ей самостоятельно управлять маленькой яхтой, а сами перебрасывались шутками, устроившись на крошечной носовой палубе. Мэри сидела на корме в желтом купальнике, который уже успел выцвести и съежиться от морской воды, умело держала по ветру нос лодки, наслаждаясь плавным движением румпеля и каната, что делало управление яхтой схожим с верховой ездой, и ощущением ветра на щеке, когда они скользили по поверхности моря и солнце плясало на верхушках маленьких волн. Когда она хотела переложить курс яхты, то с восторгом кричала:

– Внимание! Я поворачиваю! – И проделывала рискованные трюки с парусом и румпелем, которые, если действовать без предупреждения, могут сбросить пассажиров с палубы. С морем не шутят, как любил повторять дядя Тим, когда позже слушал ее рассказы, но все было в высшей степени восхитительно.

Но все равно это было не Чарбери.

Анджела с восторгом уехала в Швейцарию, взяв с собой чемодан новых нарядов, а Мэри угрюмо вернулась в Сент-Мартин, ставший без подруги еще более унылым. Там не осталось ничего, кроме работы и лакросса. Поскольку Мэри ненавидела лакросс, осталась только работа. Они с матерью теперь жили в обстановке ремонта и бесконечных переделок в маленьком доме на Маргарит-стрит возле площади Слоун-сквер. Подновлять там пришлось все – в покраске не нуждалась только ярко-красная входная дверь, на которую было нанесено не меньше трех слоев.

– Потому что маляру, кажется, нравилось красить. Бедняга, возможно, он бывший художник, – сказала миссис Шеннон.

– Скорее просто красная краска самая дорогая, – возразила Мэри.

Миссис Шеннон угощала чашкой чая или советами плотников, мебельных грузчиков, газовщиков и человека, который регулярно приходил и спрашивал, нет ли у них жалоб на крыс.

Весной Мэри исполнилось восемнадцать, она сдала экзамены и покинула Сент-Мартин, чувствуя себя старой, как горы, словно никогда не хотела сделать новый рывок в своей жизни.

– Ну ладно, – однажды вечером в сотый раз проговорила миссис Шеннон, втирая в лицо холодный крем. – Что ты собираешься делать? Ты уже думала об этом? – Критически рассматривая себя в зеркало, она обрабатывала за туалетным столиком подбородок.

– Ой, мамочка, не торопи меня, я ведь только что закончила школу. Разве я не заслужила маленькую передышку? Я получила твой проклятый аттестат, что еще тебе надо?

– Ну да, теперь он у тебя есть, и ты можешь устроиться на работу или продолжить учебу. – Мать стерла с лица крем и стала яростными шлепками вбивать в кожу вяжущий лосьон.

– Работа секретарши или что-нибудь в этом роде? Не бойся. Стачивать до мяса ногти и каждую неделю писать в Home Chat[33], спрашивая, имел ли босс что-либо в виду, когда пригласил меня на ужин в «Стрэнд-Палас» и говорил, что жена его не понимает, – фыркнула Мэри. – Почему я должна кем-то быть? Разве я не могу что-то делать в ателье – ну работать манекенщицей или кем-нибудь еще?

– Там тебе нечего делать. Старуха Уилки набивает ателье глупыми дебютантками.

– Ну, вот если бы ты позволила мне поступить в Драматический колледж вместе с Анджелой…

– Ой, дорогуша, ты опять за свое? – с раздражением проговорила миссис Шеннон, но ее лицо застыло в широкой искусственной улыбке, чтобы можно было втереть румяна в нужном месте.

– Почему ты решила, что я не добьюсь успеха? Кажется, ты невысоко оцениваешь свою дочь. – Мэри нервно ходила по спальне. Она схватила флакон и уронила его, пролив немного лосьона на новый бледно-зеленый ковер.

– Ох, Мэри, оставь вещи в покое. Ступай и принеси тряпку, пока не осталось пятна.

– Потому что ты должна понять, – продолжала Мэри, вернувшись с полотенцем, – что это семейная традиция, в конце-то концов. Погляди на дядю Джеффри: он был великолепен в том фильме, а это только его первые съемки.

– Да, он был хорош, правда? – подтвердила мать сквозь облако пудры. – Помнишь то место, где он споткнулся о коврик, когда выходил на улицу? Я думала, что умру со смеху. Может, я пристрастна, но я не знаю – когда он встречает в парке толстого полицейского… – Она продолжала свои хлопоты, и Мэри, чтобы вернуться к теме разговора, пришлось ждать, когда она сделает краткую паузу и докрасит губы.

– Да, все это замечательно, – сказала мать, – я дам тебе дорогостоящее сценическое образование, а потом десять шансов к одному, что ты выйдешь замуж и бросишь сцену.

– Там недорого, это вполне скромное место. К тому же…

– К тому же что? – повторила миссис Шеннон, скривив рот, потому что красила тушью ресницы.

– Ой, ничего. – Мэри хотела сказать: «Мы с Деннисом целую вечность не сможем заключить брак, раз он намерен учиться на адвоката». – Но мать не знала, что ее дочь собирается замуж за Денниса. Да и сама Мэри в глубине души тоже не была уверена в этом. Вот главная причина, почему она хотела сделать что-то необычное и выдающееся, например, выучиться на актрису. Это отвлекло бы ее от крошечных гложущих сомнений, в которых она не хотела признаваться даже себе.

Миссис Шеннон встала и втиснулась в узкое черное вечернее платье, поправила его, с удовлетворением проведя ладонями по своей стройной фигуре.

– Серьги надеть или нет?

– Мне без разницы, – буркнула Мэри. Она сидела на кровати, болтала ногами и выдирала обрывки ниток из покрывала. – Между прочим, я не одобряю, что ты встречаешься с женатым мужчиной.

– Ой, дорогая! – засмеялась мать, застегивая бриллиантовые серьги, которые почти двадцать лет назад подарил ей муж. – Не преувеличивай. Во всяком случае, я не могу считать чьей-то женой женщину, у которой нет детей и которая практически не встает с постели непонятно по какой причине, насколько я могу судить. Раз она не приезжает в город вместе с мужем, то как она может рассчитывать, что он не будет каждую ночь развлекаться с приятелями?

– Джеральд приезжает в Лондон только ради тебя.

– Не говори глупости, – возразила мать довольным тоном. – Он должен каждый месяц приезжать на лекции.

Мэри фыркнула.

– В общем, вы все оставьте меня в покое…

– Ой, дорогая, я так виновата. Ты против? – Мать повернулась к ней с расческой в руке. – Нет, конечно, ты не против, – ответила она сама себе, снова глядя в зеркало. – Ты просто злишься. Ты любишь быть одна. Между прочим, Мейбл оставила тебе неплохой ужин, и я думала, что после этого ты пойдешь в кино с той неряшливой девицей – Тутс, Бутс… как там ее…

– Ее зовут Пу, и она вовсе не неряха. Но если даже и так – ты тоже была бы такой, если бы жила с четырьмя братьями и сестрами, чахоточной матерью и отцом, который горбатится с утра до вечера где-то там… я забыла, где, но там что-то крайне тухлое – чтобы они могли все вместе пообедать в воскресенье в своей жуткой квартире над текстильной лавкой, где им приходится все время перешагивать через рулоны ткани, мешки с подтяжками и коробки со средством от моли…

– Ладно-ладно, нет нужды это обсуждать. Лучше позвони и вызови мне кэб, будь умницей.

Когда мать, надев бархатную накидку, собралась уходить, оставляя за собой шлейф парфюма, Мэри проводила ее.

– В последний раз спрашиваю, – сказала она, отворяя дверь. – Я могу пойти в Драматический колледж?

– В последний раз – нет, – категорически ответила мать, спустилась по двум ступенькам и пошла через улицу к такси.

Дражайшая Крошка, – писал дядя Джеффри из Голливуда зелеными чернилами на тонкой бумаге. – Спасибо за твое письмо. Нет, я еще не женился и не развелся, хотя тут есть очень шустрая маленькая мамочка из Спрингфилда, штат Иллинойс, которая тронула мое нежное сердечко, или, может, просто дело в весне. Рад, что вам понравилась картина. Возможно, вы очень скоро увидите следующую, если только ее не решат снять с экрана и снова переделать. Они тут так часто все переделывают, что это уже не вызывает досаду.

Ну и ну, значит, ты решила пойти по стопам дядюшки. Я желаю тебе удачи и больше мастерства, чем когда-либо было у меня. Но почему Драматическая школа? В мои дни, кажется, таких штук не было, но времена изменились, конечно, что уж говорить. Может, когда-нибудь мы с тобой устроим собственное шоу на Бродвее. За полтора года я уже соскучился по сцене, но бабки есть бабки.

P. S. Может, это не мое дело, но ты никогда не думала о работе, на которой у тебя было бы больше шансов помочь твоей матери с деньгами? Она говорит, что все нормально, но это ее обычные слова. Впрочем, забудь, что я это написал, – вообще-то, не мне говорить об этом.

Курс занятий в Драматической школе начинался только осенью, и все лето Мэри бездельничала и толстела.

– Ты поздно выросла и поздно набираешь щенячий жирок, – заявила мать, зашивая юбку, на которой она распустила швы. – Ты была маленькая и худенькая, но теперь начинаешь обретать формы. Тебе надо стать фигуристой до того, как ты увидишь свое имя на афишах.

– Молю всех богов, чтобы так и было, – отозвалась Мэри, доедая последний квадратик шоколада, и отправилась в столовую за бананом.

Вершиной года, к которой были устремлены все ее надежды, мечты и восторги, был бал «Коммем»[34] в колледже Денниса, на который он ее пригласил.

Она была в Оксфорде только один раз – ездила туда на «даймлере» с Линни и дедушкой. Они пили чай и ели булочки с маслом в комнатах Денниса, потом обошли колледжи. Дедушка вспоминал и комментировал каждый метр, таскал их в поисках укромных закоулков, которыми он пробирался в колледж по ночам, когда запирались двери, или где старина Сикерт – «Теперь он судья в Высоком суде» – залез на фонарный столб со шлемом полицейского.

– Мы проделывали все это под пиво. Никакого ядовитого спиртного, которое вы теперь позволяете себе. В наши дни пиво было настоящее – не это газированное пойло в бутылках. Мой скаут – так в Оксфорде называется служитель, – пояснил он Мэри, – обычно приносил его в больших кувшинах, какие стоят в спальнях. – За его спиной Деннис подмигнул Мэри, а дед перешел к истории про Энтуистла. – Студент от Бога – вы знаете таких. Гениальная голова и никакого характера. Так вот – он лучше всех сдал выпускные экзамены и решил это отпраздновать. И что он делает? Зовет в свою комнату десять парней и запирает дверь. «Теперь, дьяволы, – говорит он, вынимая из-за спины одну бутылку кларета, – никто из вас не выйдет из этой комнаты, пока не выпьете все до капли».

Они осмотрели лужайки Нью-Колледжа, Башню Магдалины и Мемориал мучеников с его традицией, когда представитель каждого поколения семьи залезает наверх и вешает там что-нибудь непотребное. Мэри, ходившая на высоких каблуках, ужасно устала и приуныла, потому что они с Деннисом так долго были рядом и все же не вместе. Пожалуй, она была впечатлена его статусом обитателя мужского мира, его намеренно, тщательно неряшливой одеждой с неровной полосой черной ткани под названием «гаун», висевшей на одном плече, и его новым небрежным видом, заставлявшим ее ощущать себя школьницей.

Впрочем, она была уже не школьница. Она научилась справляться со своими волосами, побывала на парочке вечеринок и в ночном клубе и пользовалась губной помадой, помня о том, что каждый ее слой придает женщине еще большую утонченность.

Миссис Шеннон с большим сомнением позволила ей делить номер в отеле с неизвестной девицей по имени Грета Дэниел и пойти на бал под патронажем некой «тети Старины Ника». Однако постоянное крушение ее добрых намерений об упрямство Мэри подточило ее решимость, поэтому она протестовала слабо и довольно формально, лишь пожимая плечами.

– Что ж, пожалуй, времена изменились по сравнению с моей молодостью, – сказала она. А известие о том, что тетя Мавис разозлилась, потому что Деннис пригласил на бал Мэри, а не Сару, укрепило ее одобрение.

Мэри и Грета Дэниел ехали в Оксфорд вместе и договорились встретиться в Паддингтоне у книжного киоска, а чтобы узнать друг друга, каждая будет держать в руке газету.

Они не понравились друг другу с первого взгляда.

Грета была чудовищно самодовольна, хотя гордиться ей было абсолютно нечем. Невзрачная, с толстыми ногами, довольно смазливым лицом, если не придираться, но с неудачной волной перманента. Она была в Оксфорде уже много раз – знала платформу, знала, в какой вагон поезда сесть и чуть ли не имела сезонный билет. Оказывается, Джордж Гурни, друг Денниса, был ее женихом, и она показала Мэри довольно простенькое кольцо с аметистами на безымянном пальце левой руки.

Мэри пожалела, что не могла показать кольцо, подаренное Деннисом. «Ох, если бы ты могла быть уверенной в нем! Как было бы чудесно!» – пробормотал внутри нее голос, который она никогда не слушала.

– На каком курсе твой кузен? – поинтересовалась Грета.

– На первом.

– О да, конечно. А Джордж уже на втором.

Разговор в поезде у них не клеился. Поскольку им предстояло ночевать в одном номере – ужасная перспектива! – Мэри считала, что они могли бы сделать попытку как-то поладить, но это оказалось невозможно. Грета была облачена в непробиваемую броню самоуверенности. Когда они подъезжали к месту назначения, Мэри, глядя, как Грета наносит на губы почти бесцветную помаду, в порядке вызова сделала свои губы еще ярче. Она молилась, чтобы в отеле были раздельные кровати, а не двуспальная.

Деннис и Джордж Гурни встретили их на вокзале. Грета завладела Джорджем со спокойным видом собственницы с того момента, когда их руки соприкоснулись и уже не разъединялись, и Мэри подумала, что, будь это ее жених, она не стала бы так уж этим гордиться. Он был очень высокий, несомненно, достаточно сильный, но неповоротливый и широкий от плеч до пят. У него были прямые, густые рыжие волосы, квадратное лицо, очки в роговой оправе. Говорил он очень много и очень серьезно на удивление тонким, гнусавым голосом.

– Он бухманит[35], – вполголоса пояснил Деннис Мэри, когда они вышли из здания вокзала.

В колледже они расстались с Джорджем и Гретой. И Деннис позвал Мэри к себе пить чай.

– Милый, – сказала она, – ты все время ешь булочки с маслом?

Некто по прозвищу Толстяк, в туго натянутых фланелевых брюках и канареечно-желтом кардигане, пришел к Деннису, сожрал почти все булочки и долго сидел, развалившись на старом диване. Мэри мечтала, чтобы он ушел. Она не хотела слушать его грубые стишки и желала остаться наедине с Деннисом. Она не отрывала от него глаз; она так остро чувствовала его присутствие, когда они были в одной комнате, что не могла держаться естественно. Толстяк решил, что она зануда – она видела это – и через некоторое время он встал и потянулся, зевая. Деннис и Мэри сидели на диване, и он целовал ее. Его поцелуи стали другими, гораздо более восхитительными, но – до странного другими. Значит, это одна из вещей, которой Оксфорд учил студентов.

Где-то в колледже раздался бой часов.

– Мэри, дорогая, – сказал Деннис, – я мог бы остаться тут с тобой на всю ночь, но если ты собираешься пойти на шоу, нам надо переодеться. Мы обедаем в половине восьмого в комнатах Ника и не должны опаздывать. – Мэри на мгновение захотелось, чтобы не было никаких танцев и чтобы весь вечер они с Деннисом провели вдвоем. Когда они были в компании, она всегда страшно боялась, что он сравнивает ее с другими не в ее пользу, находит, что она не такая уж и умная, не такая стильная и красивая, замечает, как она робеет.

– Я провожу тебя до отеля, – сказал он и потянул ее за руку. Она огляделась, ища взглядом зеркало.

– Ты можешь привести себя в порядок в спальне, если хочешь, – добавил он.

Она зашла в другую комнату и, закрыв дверь, с нежностью оглядела вещи, которые он носил, которыми пользовался каждый день. Там были фотографии его отца и матери, тетя Мавис крупным планом, летние снимки Джулии и Сары, причем Сара была в купальнике и тоже крупным планом. «Ему надо было бы поставить и мою фотографию, – подумала Мэри, – я пришлю ее вместе с локоном, который сохранила».

Когда она причесывалась перед зеркалом, он вошел и обнял ее сзади, уткнулся подбородком в ее плечо, потерся щекой. Она посмотрела на него в зеркало. Он был такой невероятно красивый; как чудесно, что тебя любит кто-то, кем ты можешь гордиться. И как неловко иметь такого жениха, как Джордж Гурни, хотя… Все-таки он был женихом Греты, а Деннис… Но ничего. Просто мужчины считают многие вещи само собой разумеющимися и не всегда выражают их словами, как это делают женщины.

– В чем трагедия? – поинтересовался Деннис, улыбаясь ее серьезному лицу в зеркале.

– Нет, ничего. – Она повернулась к нему, и он поцеловал ее и прижал к себе.

– Слушай, тебе надо снова припудрить носик, – сказал он, – и нам действительно уже пора.

Мэри было так приятно идти рядом с ним по многолюдной Хай, перебегать через дорогу среди автобусов и верениц велосипедов под бледным вечерним небом и среди фантастически старых зданий. Деннис, казалось, знал всех – как обычно. Он непрестанно здоровался со студентами в серых фланелевых брюках и спортивных куртках, которые казались почти униформой. Некоторые из них были неловкими и робкими, другие уверенными в себе красавцами, многие шли с девушками. Мэри взяла Денниса под руку и почувствовала себя такой же хозяйкой, как Грета Дэниел.

Грета была уже в номере, когда туда поднялась Мэри; она энергично мыла лицо мылом с водой. На ней было зеленое кимоно и бархатные шлепанцы с глупыми розочками. В номере стояли две кровати. Вечернее платье Греты – бледно-зеленая тафта – лежало на большой и более удобной кровати у окна. Мэри ничего не сказала, но демонстративно вздохнула и бросила свой чемодан на узкую кровать.

– Тебе надо поторопиться, – сказала Грета, убирая полотенце от покрасневшего лица.

– Кому какое дело? – буркнула Мэри. – У меня есть шанс принять ванну? – Она стала раздеваться. Грета повернулась к ней спиной и приступила к сложному процессу одевания, не снимая кимоно, и появилась чудесным образом в приличной трикотажной нижней юбке.

Когда Мэри вернулась из ванной, Грета сидела перед туалетным столиком и при тусклом свете наносила на лицо увлажняющий крем из маленького пробника и компактную пудру. Она тщательно накрасила маленький рот бледной помадой, а потом так же тщательно поправила ее кончиком мизинца, надела на волосы сетку и стала влезать в платье.

– Какое симпатичное платье, – вежливо заметила Мэри, расхаживая по комнате полуодетая, чтобы досадить ей.

– Да, правда? – Грета улыбнулась своему отражению в высоком зеркале. – Я всегда говорю, что зеленый цвет сложный, но если ты можешь его носить, то так и делай. – Она сунула ноги в узкие серебристые туфли на низком каблуке.

– Почему ты не носишь высокие каблуки? – спросила Мэри, подойдя с маленьким зеркалом к окну, чтобы проделать сложные манипуляции с ресницами. – Тебе было бы удобнее танцевать с твоим женихом. Я всегда так делаю, а ведь ты даже ниже меня.

– Ой, – ответила Грета, – боюсь, что я не очень умею ходить на высоких каблуках. – Она расчесала волнистые хребты перманента, распушила рукава своего бесхитростного платья из тафты и сказала: – Ну, пожалуй, я побегу. Джордж ждет меня внизу. Разве это не чудесно?

Она ушла, а Мэри надела платье и попыталась взглянуть на себя в зеркало глазами Денниса. Она сэкономила деньги и купила белое платье, потому что в то Рождество больше года назад она понравилась ему в белом. Платье было очень симпатичное, но тесноватое в талии, и, если она слишком энергично дышала или смеялась, боковая застежка сползала и показывала полоску голой кожи. «Надо чуточку похудеть, – подумала она. – Мне действительно пора сесть на диету. Хотя мужчины любят пухлые формы».

На волосах она закрепила заколку, которая ей досталась прошлой зимой как подружке невесты на свадьбе дяди Тима. Он женился на девушке по имени Аннабелла, которая приехала из Саутси и была вовсе не такой гламурной, как ее имя. Впоследствии Мэри узнала, что она годами болталась возле британского флота и была известна как Портсмутская Дырка. Однако после нескольких порций джина у дяди Тима усилился зуд по домашнему очагу, что и привело его под арку из мечей[36], очень красного лицом и с Аннабеллой, похожей на торжествующую лошадь. На фотографии несчастным выглядел дядя Тим, а не его невеста.

Когда Мэри спустилась, Деннис ждал ее в холле, допивая коктейль.

– Можно мне тоже? – попросила Мэри, чтобы подольше побыть с ним наедине. Он заказал два коктейля, потом еще, и, когда Мэри вышла через крутящуюся дверь на улицу, она ощущала невероятную легкость, а с ее лица не сходила улыбка.

Когда они пришли в комнаты, где им предстояло обедать, все уже сидели за длинным столом. Там было девять человек, включая тетю Старины Ника, которая, очевидно, была извлечена по такому случаю из небытия и никак не могла привести в порядок свою прическу. Мэри пришлось стоять, пока ее знакомили со всеми. Другие девушки глядели на нее, словно злые собаки, недовольные тем, что Деннис гораздо красивее всех. Только Грета была всецело довольна Джорджем. Она ела грейпфрут, оттопырив мизинец, и, когда пришла ее очередь, сказала: «О, мы с Мэри старые друзья».

Некоторые из других девушек были пугающе soignée – холеными – и выглядели гораздо старше, чем мужчины, а одна или две из них были похожи на мальчиков во фраках и с белыми галстуками. Рядом с Деннисом сидела блондинка с невероятно белой кожей и большой орхидеей в волосах. Казалось, они были знакомы. Мэри пришла в ужас, когда услышала, как та обратилась к нему «Деннис, дорогой», но надеялась, что она зовет так каждого парня в этой компании. Она поскорее выпила бокал шампанского и почувствовала себя лучше. Рядом с ней сидел Старина Ник, низенький, словно комичная обезьянка. Они с Мэри приятно беседовали, а Деннис разговаривал с блондинкой. Мэри почувствовала себя мадам Дюбарри[37], не меньше, когда Деннис повернулся к ним и сказал:

– Ну-ка, Ник, не флиртуй с моей девушкой.

После обеда тетя, все еще возившаяся со своими заколками, повела девушек вниз «попудрить носики». Они прошли через внутренний двор, и Мэри увидела, что сад колледжа превратился в волшебную страну с разноцветными огнями, китайскими фонариками и соблазнительными укромными скамейками в тени.

В маленьком, неярко освещенном помещении девушки толпились перед двумя грязноватыми зеркалами, и там было еще больше неприязненных взглядов. Мэри увидела, как блондинка красит веки голубыми тенями, и сказала себе, что завтра сделает то же самое.

– У тебя расстегнулось платье на боку, – сообщила Грета, проходя мимо. Мэри со злорадством заметила, что на ее шее появились красные пятна от шампанского.

Потом они вышли, и Мэри танцевала с Деннисом в таком большом шатре, что в его дальнем конце не было слышно музыкантов. По стенкам шатра сидели древние экземпляры мужского и женского пола из оксфордского прошлого и говорили друг другу, что «сердце радуется, когда молодежь наслаждается жизнью». Каждый раз, когда музыка смолкала, Мэри неистово хлопала в ладоши и молилась, чтобы она заиграла снова. Ей хотелось танцевать, танцевать. Шампанское и любовь кружили ей голову, душа пела от счастья. Скосив глаза вверх и вбок, она видела линию щеки Денниса. Он очень крепко держал ее в объятьях, и они молча танцевали. После этого он наверняка отведет ее на лужайку и будет говорить в темноте ласковые слова. Она с нежностью провела пальцами по его рукаву. Зарокотали барабаны, и музыканты объявили, что заканчивают выступление и напоследок исполнят композицию «Маленькая безобидная ложь».

– Боже, – объявил Деннис, – мне надо срочно выпить. Пойдем. – Мэри стояла в некоторой растерянности, когда он пробился к бару и принес шампанское для них обоих. Они выпили его, зажатые среди болтавшей, хохочущей, орущей толпы. Деннис продолжал здороваться с людьми. Блондинка с орхидеей пролезла сквозь толпу вместе с Ником, и они снова выпили вчетвером. Блондинка блистала остроумием и говорила гадости про всех, кто попадался ей на глаза. Мэри казалась себе тупой, но утешала себя одной из своих любимых фраз: «Мужчины не любят ехидных женщин».

Вдалеке снова заиграли музыканты, перешедшие на ритм старомодного вальса.

– Господи, Энн, – сказал Ник, – это одна из вещей, которые я не умею делать.

– О, а я люблю вальсы, – заявила Энн, выпятив свои влажные, красные губы. Не успела Мэри сказать, что она тоже любит вальс, как блондинка поволокла Денниса на танцпол.

– Давай пойдем и посидим, – предложил Ник. Они уселись на неудобных стульях за кустом. Мэри почувствовала себя лучше, потому что Ник был забавный и осторожно флиртовал.

– Полагаю, что ты закричишь и позовешь на помощь, если я поцелую тебя? – спросил он.

– Да, – ответила она и тут же усомнилась, вправду ли она так сделает. Хотя ночь была молодая, но казалось, что все уже целуются со всеми. Они проходили мимо множества обнимавшихся фигур, пока искали место, где сесть, и воздух был полон учащенным дыханием. Было почти глупо сидеть просто так и не целоваться.

– Пойдем назад, – сказала Мэри, встала и с беспокойством посмотрела, не окрасил ли садовый стул ее белое платье. – Я обещала Деннису следующий танец.

Было ужасно, когда она нигде не смогла его найти. Тогда она отделалась от Ника, зайдя в женскую раздевалку, где обнаружила Грету. Скромная женщина в черном платье из альпаки пришивала оборку на ее зеленом наряде из тафты.

– Вот, это все, что я пока могу сделать, – сказала она со вздохом, отрезая нитку. – Для более тщательной работы нужно гораздо больше времени. – Она сунула иголку в подушечку на плече.

– Джордж оторвал, – с довольным видом сообщила Грета. – Ну разве не озорник?

Мэри была раздражена.

– Что бы сказал доктор Бухман? – язвительно спросила она.

– Ну, понимаешь… – Грета смотрела на нее из зеркала. – Если тебе суждено делать что-то, ты должна это делать. Джорджу суждено безумно любить меня. Сказать тебе, что он мне говорил?

– Нет, спасибо, – отказалась Мэри. – Я не член его группы.

Прежняя Грета была ей неприятна, но эта новая, контактная, оказалась гораздо хуже. Выскочив из туалета, Мэри блуждала среди галерей и, к своему облегчению, нашла дорогу к бару, где и увидела слегка растрепанного Денниса. Он смеялся и пил шампанское с приятелями.

– Дорогая! – воскликнул он. – Где ты была? Я уже решил, что тебя изнасиловал Ник. Пойдем потанцуем. – Он пару раз сбивался с ритма и кружил ее все быстрее и быстрее, радостно хохочущий, с упавшей на лоб прядью. Мэри вспомнила те безумные минуты на чердаке в Чарбери, когда они опьянели от электричества, принесенного грозой. После танца он повел ее на лужайку и стал целовать, но что-то было в нем такое, что ей не нравилось. Они превратились в одну из тех слепившихся фигур, на которые проходившие мимо люди натыкались, хихикали и сами искали место, чтобы стать такими же.

– Дорогой, может, вернемся к тебе? – попросила она, но они не могли, потому что это не позволялось. К тому же пришло время ужина.

За ужином снова было шампанское и разнообразные, довольно неряшливые закуски, которые почти никто не ел, зато все кидались ими друг в друга. Мэри тоже кидалась, потому что это было весело. Деннис целовал ее в губы прямо при всех, и ей ужасно это не нравилось. Она твердила «не надо», злилась, но он только смеялся, а потом потащил ее танцевать. Пока они танцевали, легкость, которую придавало ей шампанское, внезапно куда-то исчезла. Мэри поникла и почувствовала себя усталой и несчастной, оттого что Деннис должен был бы сказать и сделать много вещей, но не сказал и не сделал. В конце танца был ужасный момент, когда ей стало скучно. Она больше не хотела идти в сад и целоваться, она больше не хотела ничего пить, а Деннис не был расположен к разговорам. И что им было тогда делать? Да, ей стало скучно, ей все надоело. Это была ужасная, предательская мысль – так чувствовать себя рядом с парнем, которого ты любишь.

Они наткнулись на толпу друзей Денниса, и Мэри изображала веселье, говорила смешные глупости. Она не блистала остроумием, но в этом не было нужды. Один из парней, широкоплечий, спортивный бугай с пушистыми усами, предложил ей «покружиться в танце».

– Ты не против, Деннис? – спросил он.

Внезапно ей пришло в голову, что лучше ей ненадолго уйти – совсем ненадолго. У Денниса упали на лоб волосы, и он показался ей еще более милым, чем всегда.

– Конечно, нет, – ответил он и слабо махнул рукой. – Но следующий танец мой! – крикнул он ей вслед, когда она уходила с партнером по имени Туппи.

Туппи был неважным танцором. Он толкал Мэри по танцполу, игнорируя ритм вальса, и она размышляла, не напомнить ли ему, что они танцуют вальс, или считать вслух: раз-два-три, раз-два-три, – как в школе танцев. Но Туппи, казалось, был вполне счастлив, обильно потел и продолжал толкать ее так, словно взбивал масло. Потом они сидели на диване под какой-то лестницей, и ей было скучно как никогда. Туппи даже не пытался ее поцеловать. Он что-то бубнил про автомобили, а у нее болела челюсть – приходилось предпринимать невероятные усилия, чтобы удержаться от зевков. Приятное действие шампанского окончательно прошло, остались неприятные последствия – противный вкус во рту, острая боль в голове и бессилие от неспособности ясно думать.

К ее облегчению, снова заиграла музыка, и Мэри встала, в сотый раз застегивая на боку молнию.

– Спасибо большое, было очень мило, – поблагодарила она. – Пойду искать Денниса.

– О, неужели? – удивленно пробормотал Туппи. – Разве ты не подаришь мне еще один танец? Знаешь, ты такая чертовски приятная девушка. И с мозгами. – Он постучал пальцем по своему практически отсутствующему лбу. – То, что мне нравится.

Мэри стряхнула его с себя в толпе у входа в шатер.

«Как люди могут так долго веселиться?» – удивлялась она, глядя, как пары кружатся с неиссякаемой энергией. Было почти три часа ночи. Так вот какие развлечения у взрослых – цель ее амбиций в школьные годы. Она ужасно хотела найти Денниса, и он тоже наверняка искал ее. «Следующий танец мой!» – крикнул он, и вроде в его голосе слышалось беспокойство. Мэри было приятно думать о том, как два человека ищут друг друга и встречаются среди этой хаотичной толпы. Но где же он? Она заглядывала в бар, в галереи, во все комнаты. Должно быть, он в саду. Вероятно, он застрял там с какой-нибудь девицей и не может от нее отделаться. Она вышла в сад, пошла мимо парочек и была единственной одинокой фигурой среди них… Яркий японский фонарь освещал скамью и отвратительную сцену на ней. Зеленое платье из тафты, рыжие волосы. Конечно, это были Грета и Джордж, сцепившиеся в самых неприличных и страстных объятьях. Непременно надо было заниматься этим под ярким фонарем. Некрасивые люди всегда самые бесстыжие… Мэри шла дальше, придумывая язвительные слова, которые могла бы сказать потом Грете в их отеле, но которые, разумеется, никогда не скажет.

Она вернулась к галереям, искала всюду, в каждом проходе, временами возвращалась в шатер, чтобы посмотреть, не появился ли там Деннис. Она искала его все отчаянней, проталкивалась сквозь толпу в дверях, металась, словно у нее была какая-то миссия. Ох, Деннис! Она даже открывала двери под лестницами. В одной из комнаток лежащий на кровати мужик грубо обругал ее. В другой она щелкнула выключателем и обнаружила не менее трех парочек, яростно моргавших на нее со всевозможной мебели. Она даже хотела попросить какого-нибудь мужчину, чтобы он поискал Денниса в мужском туалете, а потом снова вернулась к галереям. Там из-за угла вывалившаяся с пением нетрезвая троица и наткнулась на нее.

– Ого! – пробормотал, покачиваясь, средний парень. – Глядите, какая красивая леди! – Рядом с ним стоял Ник.

– Ой, Ник! – Мэри схватила его за руку. – Ты не видел Денниса? Я ищу его целый час и нигде не могу найти.

– Деннис? – переспросил средний. – Ты случайно не Денниса Ричи имеешь в виду?

– Да. Ты видел его?

– Конечно. Деннис Ричи. Он обнимался с блондинкой на диване в моей комнате. В моей, вот в чем дело.

– Заткнись, Артур, – озабоченно воскликнул Ник. – Пойдем, Мэри. Давай выпьем. – Он попытался взять ее за руку, но она стряхнула его руку.

– Нет! – отрезала она, стараясь говорить с насмешкой, хотя ей казалось, что желудок превратился в кусок льда и выпал из живота. – Мне интересно узнать подробности. Значит, ты правда видел Денниса? – допытывалась она у Артура.

– Ооо дааа. – Он ухмыльнулся, скривив губы.

– А та блондинка, у нее… э-э… была орхидея в волосах?

– Леди, – изрек Артур, качнувшись в ее сторону и выпустив заряд алкогольных паров, – может, у нее и была в волосах орхидея, когда она вошла в мою комнату, но когда я видел ее… – Он протянул руку и схватился за столб, чтобы не упасть, – она была определенно… какое там красивое и умное слово, означающее беспорядок во внешности… ага, вот – derangée[38]. – Он с гордостью произнес это слово.

– О, – слабым голосом пискнула Мэри, повернулась и побежала прочь, игнорируя крик Ника.

– Постой, Мэри, подожди секунду!

Ей было ужасно плохо, до тошноты. Надо было пойти куда-нибудь, куда угодно, лишь бы остаться одной. Она увидела дверь женской раздевалки и, не думая, зашла в нее.

– О, – сказала скромная женщина в черном платье. – На вас лица нет. Вам плохо?

– Немного. – Мэри отвернулась к зеркалу и сделала вид, что приводит себя в порядок.

– Но я абсолютно не знаю, как вам помочь, – сокрушенно сообщила женщина.

– Все нормально, – грубовато пробормотала Мэри и выскочила на улицу. Ей хотелось плакать. Она побежала в темный сад. Люди, повсюду люди, она нигде не могла остаться одна и раствориться в своем отчаянии. Ох, Деннис, что ты наделал? Она слепо побрела в тень какого-то здания, а когда проходила мимо арки, из нее появился какой-то парень. Это был Деннис.

– Эй, – сказал он самым обычным тоном. – Ты куда так спешишь?

– Ой, Деннис. – Она посмотрела на него при свете, падавшем из арки. На его лице были следы красной помады. Мэри разрыдалась.

– Что за…? Эй, держи себя в руках, ради бога. – Он потащил ее в тень и пошел по дорожке.

– О, как ты мог… как ты мог… – Она ковыляла рядом с ним, и, не найдя носовой платок, попыталась вытереть глаза юбкой. – Ты целовал меня и говорил, что любишь – а потом ушел с другой! – завывала она.

– Ой, да ради бога, – злился он, пиная гравий мыском ботинка. – Ты говоришь так, будто я твоя собственность.

– Но я думала, я думала… – Если бы только он перестал идти, остановился и дал ей шанс. Все сомнения, которые она так долго гнала от себя, теперь нахлынули с удручающей ясностью. Она почти не понимала, что говорит. – Но я думала, что мы с тобой помолвлены! – выпалила она.

– Мы с тобой что?! – Он наконец остановился и повернулся к ней, и она увидела, что он кипит от злости.

Ой, дура, дура, зачем она сказала об этом? Она прижала ладони к щекам и зарыдала, с ужасом глядя на него. Внезапно он расхохотался, неловко пытаясь обратить все в шутку.

– Ты что-то неправильно поняла. – Он стоял, сунув руки в карманы, и глядел на нее с побелевшим лицом. – Тот, кто идет один, движется быстрее – вот мой девиз.

– Но в Чарбери… – Она протянула к нему руку, но он с раздражением отступил.

– Что в Чарбери? Зачем ты говоришь о нем? Черт побери, при чем тут Чарбери?

– Но тот раз, когда мы возвращались с охоты…

– О, это… – Он снова двинулся дальше, и она бежала за ним, задыхаясь от рыданий.

– Но ты сказал, что любишь меня… ты говорил – в том сарае…

– Ты теперь будешь бросать мне в лицо каждое слово, которое я когда-либо говорил? – вспылил Деннис. Они дошли до конца дорожки, и он повернул назад, бормоча: – Каждое слово, черт побери! Неужели ты не понимаешь? Гляди – ты заставляешь меня сказать жестокую вещь… но неужели ты не понимаешь, что тогда все было по-другому? Я имею в виду, что я был еще мальчишкой и не встречал других женщин. В конце концов, мы ведь с тобой двоюродные брат и сестра… – В его голосе звучал чуть ли не стыд, но Мэри так отчаянно рыдала, что почти не слышала его слов. – Ох, смотри… – Он снова замолчал и в отчаянии повернулся к ней. – Перестань рыдать, Мэри, ради бога. Из-за тебя я кажусь себе чемпионом мира по подлости. Вот – возьми и вытри лицо. – Он сунул ей в руку носовой платок и тут же прижал ладонь ко лбу. – Боже, я чувствую себя ужасно. Слушай, кто из нас пьяный, я или ты?

У нее началась истерика. Она сжала платок в кулаке, так и не вытерев глаза.

– Ты негодяй, негодяй, я ненавижу тебя. И вот что я хочу знать… – Она задохнулась от горя. – Ты любишь меня или нет? Если нет, тогда так и скажи. Ну, давай, говори! – Она чуть ли не визжала от ярости, а он стоял и беспомощно молчал. – Говори же – давай!

– Ну ладно, ты сама спросила меня об этом… – Его лицо озарила внезапная вспышка гнева, и Мэри испугалась. – Ты спросила, и вот ответ – нет! – Он швырнул ей в лицо это слово и тут же внезапно ушел. Она слышала скрип камешков под его подошвами, потом он побежал по каменным ступенькам в здание, его ботинки простучали по деревянному полу, хлопнула дверь – и Мэри осталась одна в темноте и безмолвии. Где-то раздался мужской голос, пьяный, громкий и веселый, за ним последовал взрыв хохота и снова наступила тишина, лишь где-то вдалеке и без мелодии пульсировал ритм джаза.

Мэри села на ступеньки в своем красивом белом платье и промокнула глаза носовым платком. Она не могла больше плакать. Через некоторое время она встала и уныло побрела через сад в гардероб. Женщина в черном вглядывалась в нее, когда отдавала плащ и сумочку, но Мэри прятала лицо. В накинутом на плечи плаще она пошла к воротам колледжа, даже не потрудившись припудрить нос.

– Такси, мисс? – с удивлением спросил привратник.

– Нет, благодарю.

– Вы не хотите сделать фото на память, мисс? О, как жалко!

На ватных ногах Мэри спустилась по ступенькам и побрела по улице. У нее дрожали коленки, оглушительно болела голова. Дойдя до перекрестка, она подняла глаза, оглядела улицу и увидела на восточном небосклоне бледную полоску света. Темнота незаметно редела, наступало завтрашнее утро, а потом будет еще одно завтрашнее утро, и еще, и еще… И так день за днем она будет сожалеть и думать только о том, какой дурой она была.

Войдя в свой номер, она не смогла заставить себя посмотреться в зеркало. Просто сбросила одежду и рухнула в постель, задернув шторы, чтобы ее не беспокоил наступавший рассвет. Красивое белое платье валялось бесформенным ворохом на стуле и частично на полу. Болели глаза, распухли и пульсировали веки, но заснуть она не могла и с ужасом ждала возвращения Греты. Голова кружилась, тяжелела, все глубже и глубже вдавливалась в подушку, погружалась… погружалась… падала в забвение… и вдруг – щелк! Мучительной вспышкой зажглось электричество, и в комнате появилась основательно растрепанная Грета. Ее лицо блестело, словно кусок ананаса. Она даже не потрудилась поправить платье, сползшее с плеча, и была готова обсудить в подробностях псевдорелигиозные сексуальные фокусы Джорджа, но Мэри повернулась на другой бок и прикинулась спящей, отказавшись отвечать на слова Греты типа: «Ну, должна сказать – я надеюсь, что тебе было так же чудесно, как мне» и «Джордж сказал, что любит меня в этом платье, но будет еще сильнее любить меня без него. Какой он ужасный, правда?»

Грета проснулась рано, веселая и бодрая, заказала сосиски, и Мэри невольно вынырнула из густого тумана нетрезвого сна в тусклую и печальную реальность, которая ждала ее вместе с первым проблеском воспоминаний.

– Я плохо себя чувствую, – сказала она Грете, – и уеду раньше, чем собиралась. Так что давай поедем домой не вместе.

– О нет, – заявила Грета, вскакивая с постели в лиловой пижаме с короткими узкими панталонами. Я не могу отпустить тебя одну, раз тебе плохо. Джорджу придется гулять вдоль реки без меня.

– Нет-нет, не надо! – поспешно возразила Мэри. – Я лучше поеду одна, честное слово! – И она стала запихивать свои вещи в чемодан.

– Ага! – догадалась Грета, возвращаясь к своим сосискам. – Утро после веселого вечера, да? Я знаю, что тебе требуется – выпить микстуру от несварения!

– Не мучай меня! – пробормотала Мэри, засовывая шлепанцы в чемодан с такой злостью, что треснула подошва.

Грета шумно хрустела тостом. Мэри взяла свое красивое белое платье и кое-как свернула. Под ним на стуле валялся скомканный белый комочек – носовой платок Денниса. Ее глаза затуманились слезами, и она поскорей сунула платок под шлепанцы, а на них положила небрежно свернутое платье.

Ее лицо осталось опухшим и ужасным даже после того, как она попыталась привести его в порядок.

– Да, выглядишь ты неважно, – заметила Грета, расхаживая по комнате в зеленом кимоно. – Жалко, что я не взяла с собой термометр, а то померила бы тебе температуру.

– Со мной все нормально, – огрызнулась Мэри, нахлобучивая шляпку. – Пока. – Она подхватила чемодан и протянула Грете руку. – Мне пора бежать, а то опоздаю на поезд.

– Пока, дорогая. Надеюсь, мы скоро снова встретимся. Ты должна прийти на нашу свадьбу.

Когда она оплачивала внизу счет, клерк протянул ей конверт.

– Джентльмен оставил это для вас сегодня утром, мисс.

Почерк Денниса. Если бы Мэри была девушкой из фильма, она выбросила бы конверт, не открыв, а в конце концов оказалось бы, что он делал в письме предложение, и потом все бы наладилось. Но она была не девушка из фильма и прочитала письмо в поезде. Там было написано:

В порыве решимости она порвала письмо на мелкие кусочки и, выбросив их в окно набирающего скорость поезда, смотрела, как они улетают.

А носовой платочек она долго хранила в ящике письменного стола, в дальнем уголке.

– А теперь, девочки, мы изображаем отчаянье, страх, гнев, храбрость, надежду, экстаз самыми простыми движениями. Все встали на колени! Начинаем с того, что резко опускаем голову, медленно поднимаем ее, потом откидываем назад в эк-стааа-зе! – Мисс Даллас запрокинула голову с таким усердием, что едва не сломала себе шею.

Это как-то чересчур для половины десятого утра, подумала Мэри. Она встала на колени, словно угрюмый верблюд, резко наклонила голову вперед, и темные волосы упали ей на лицо. Эти уроки пластики были, пожалуй, худшим из множества мучений, которые обнаружились за два с половиной семестра учебы в Колледже драматического искусства Рокингема, особенно если не принадлежать к числу звезд. Вдобавок ко всем унижениям на занятия полагалось приходить в зеленом трико и короткой чесучовой тунике такого же цвета с V-образным вырезом и рукавами по локоть.

– Отчаяние, – объявила миссис Даллас с соответствующей интонацией, и Мэри, скосив глава из-под завесы волос, наблюдала, как Миртл Дрю буквально извивается на полу в страстном реализме или в реалистической страсти. – Страх! – Все пятнадцать девушек слегка подняли голову, устремили кверху глаза и съежились. Миртл пошла дальше всех и поднесла тыльную сторону руки к губам. – Гнев! – прорычала мисс Даллас, и головы слегка приподнялись, брови нахмурились, кулаки сжались. Мэри откинула назад волосы и подумала, неужели она выглядит такой же дурой, какой себя чувствует? – Храбрость! – Все постарались выглядеть как Сибилла Торндайк в роли святой Иоанны. – Надежда! – проговорила мисс Даллас, затаив дыхание, и головы запрокинулись назад, глаза устремились к потолку, а рты слегка приоткрылись. – Эк-стаааз! – Она пропела это слово, и такие, как Миртл Дрю, напряглись, достигая исступления, тогда как такие, как Мэри, откинули назад голову, воздели руки и надеялись на лучшее.

– Так! – воскликнула мисс Даллас, в легком прыжке вскочила на ноги, ее туника (слегка длиннее, чем у учениц и с прямоугольной жемчужной брошью на горловине) затрепетала над зеленым хлопковым трико. – Теперь быстро повторяем все это – непрерывно, быстро проигрываем выражения лица от отчаяния до экстаза, понятно? – Ее пафос встретил слабую реакцию у всех, кроме Миртл, которая, сцепив руки и затаив дыхание, ждала возможности проявить свой гений.

– Опускаем голову – начали! – Мисс Даллас подбодряла их, отрывисто хлопая в ладоши, чтобы обозначить каждую смену эмоций, улыбка застыла на небольшом пространстве между ее носом и подбородком, неомраченная разыгравшейся перед ней маниакальной сценой. Еще несколько раз они прошли через лихорадочный перформанс с паузами, когда мисс Даллас говорила:

– Миддлтон, мне не нравится ваш страх, Дрю, у вас прекрасная надежда. Покажите другим, ладно? Девочки, повернитесь и посмотрите на надежду у Дрю. Вкладывайте больше эмоций, Шеннон, дорогая. Я не вижу у вас разницы между страхом и гневом.

Потом они поднялись на ноги. Трико у них были пыльными и сморщенными на коленях. Десять минут они маршировали по комнате, держа на голове мешки с фасолью. Это было довольно просто, и можно было разговаривать уголком рта с идущими впереди или сзади под прикрытием пронзительных увещеваний мисс Даллас.

– И за это мы платим двадцать гиней за семестр, – пробормотала Мэри Анджеле, которая шла перед ней на своих длинных, красивых ногах. – Мало мы знали, когда так стремились сюда попасть.

– Но все-таки эти уроки оправдают себя, если приведут нас на сцену.

– Вот именно, если приведут. Я начинаю сомневаться в этом. Одних этих трико достаточно, чтобы прихлопнуть наши амбиции. Кроме того, я не могу даже шевелиться и уж тем более изображать экстаз прямо после завтрака. У тебя все по-другому, ты хорошо держишься.

– Ой, вовсе нет, я ужасная…

– Эй, эй, эй, Шоу! Вы пришли сюда, чтобы работать, а не болтать. Как вы собираетесь играть роль в пьесе, если даже не знаете, как ходить по сцене? – Мисс Даллас хлопнула в ладоши, слегка подпрыгнула, что привело ее ноги в пятую позицию, и сказала: – Теперь встаем в один ряд, для индивидуальной пантомимы!

Это была худшая часть занятий. Ученицы стояли у стены, перешептываясь, и каждая по очереди должна была выйти на середину комнаты и изобразить в пантомиме то, что придумывала капризная фантазия мисс Даллас.

Первая девушка, странное создание по имени Мюриэл Уиллоуби, с буйной шевелюрой и тонкими ножками, должна была представить дух весны. Все было блестяще, если видеть в этом традиции комедиантов Нерво и Нокса. Но смеяться было нельзя, настолько все было печально и неловко и слишком болезненно намекало на то, что исполнительница скорее всего выглядит так же, как и ты сама.

Миртл Дрю великолепно изобразила пастушку, глядящую в тихий пруд. Мисс Даллас зааплодировала и сказала: «Блестяще», и Миртл увидела себя звездой сцены.

По мере приближения ее очереди Мэри холодела от предчувствия. Она смотрела, как Анджела с ее сияющими медными кудряшками вокруг головы выходит на середину комнаты, обнаруживает мертвое тело и падает от шока. И Мэри завистливо подумала, что подруга хороша вне всяких сомнений.

– Теперь Шеннон, – объявила мисс Даллас. Она была невысокого мнения о Мэри, но получала плату и поэтому демонстрировала беспристрастный энтузиазм по поводу всех учениц. – Давайте посмотрим, что вы можете сделать с шайбой!

Ох, это было уж слишком! Почему она не могла дать это кому-нибудь еще, кто знал, как делать причудливые вещи руками и ногами? Все, что Мэри могла придумать, – это поднять в воздух растопыренные пальцы в манере традиционной пантомимы и пробежаться на цыпочках, изредка делая паузы, чтобы ударить наотмашь. Она чувствовала, что краснеет, ее захлестывали волны жара, словно перед открытой дверцей печки, и она закончила свою пантомиму, как только осмелилась.

Затем вернулась к стене, бросая злобные взгляды на мисс Даллас, но та с неиссякаемой жизнерадостностью сказала лишь «Так!» и перешла к удовольствию лицезреть, как Лола Стаббс стреляет из лука, расправив плечи и сверкая зубами.

В половине одиннадцатого все девушки вышли из большой пустой комнаты, делая en route[39] формальный, неловкий или плавный реверанс перед мисс Даллас. Когда они шли в раздевалку, им пришлось набросить на плечи пальто, чтобы студенты-мужчины не видели их в трико.

В раздевалке пахло краской, обувью и мокрыми дождевыми плащами. Мэри переоделась в блузку и юбку среди толчеи и невольно заметила, что нижнее белье Маргарет О'Горман нуждается в двенадцатиминутном замачивании в «Ринсо».

– Что у нас дальше, Ангел? – спросила она, когда милое лицо Анджелы высунулось из горловины платья.

– Сценическая речь.

– Неужели с Рокки?

– Угу. Вот почему я подновляю помаду на губах.

– Какая тебе польза от этого? Ему нравятся мальчики.

Все оскорбляли, поносили и высмеивали Джулиуса Рокингема за его спиной, потому что в его присутствии их парализовал страх. Ему было под семьдесят, и он был очень худой и высокий, с изможденным лицом аскета и большим носом, который, вероятно, портил его в остальном успешный профиль в прежние годы, до того как он стал педагогом.

Садистским приемом, известным как «сбивание углов», или «шлифовка», он унижал учеников, особенно учениц, доводя их до состояния запредельного стыда, от которого они буквально превращались в фарш. Когда они достигали нужного ему уровня самоуничижения, он начинал на полном серьезе строить из них что-то, отвечающее его собственной концепции, и через три года после того, как они переступали порог его колледжа, от их непосредственности и амбиций не оставалось следа – они выходили разочарованные, с привычкой относиться к себе со смертельной серьезностью. Примерно у половины из них, к счастью, стремление выйти на сцену было заглушено навсегда. Из другой половины те, кто был фаворитом у Рокки, иногда ухитрялись, под его влиянием или нет, попасть в репертуарные или гастролирующие компании. Остальные тратили свою молодость на массовки в фильмах, обивали пороги агентств или жертвовали своей так называемой невинностью ради эпизодических ролей или шансов выступать в кабаре. Все это постепенно доходило до сознания Мэри. Она начинала понимать, что дядя Джеффри был прав и театральные подмостки не для нее, но, поскольку это была ее идея, она не могла это признать. Мэри довольно рано обнаружила, что никогда не станет актрисой, но все равно тащилась в фарватере Анджелы, наделенной как талантом, так и красотой. К тому же в промежутках между минутами ужаса и бессилия колледж казался ей довольно занятным местом.

Занятия здесь помогали ей пережить историю с Деннисом – теперь в его присутствии она могла держаться почти непринужденно, и ее сердце больше не сжималось от боли, когда они случайно встречались. Поначалу она думала, что ее сердце умерло. Она сказала себе, что прошла сквозь обжигающий опыт и теперь больше не верит в любовь – она видела себя трагической фигурой. Эта спасительная позиция помогла ей проплыть через летние страдания, а осенью новизна и восторги Драматического колледжа заставили переключиться и подумать о чем-то другом. Она ничего не сказала матери про Денниса, но подозревала, что миссис Шеннон тем не менее все знала. Вряд ли она отказалась бы от желания удовлетворить любопытство, когда часто натыкалась в разных уголках дома на рыдающую дочь. Миссис Шеннон не задавала вопросов, просто играла роль ни о чем не подозревающей матери, часто ободряюще поглаживала дочь по плечу и подарила дорогое вечернее платье. Мэри не понимала, откуда мать все знает, но была уверена: та не успокоилась бы, пока все не выяснила.

Кроме Джулиуса Рокингема, в колледже было еще несколько педагогов по сценической речи и технике постановок, а также мисс Даллас и мисс Ивонна Э. Буллок, которая дважды в неделю преподавала греческие танцы в неопрятной тоге и сетке, натянутой на очень низкий лоб. Фехтование преподавал граф Борхенс, с чувственными русскими глазами и игривыми руками, в свое время сбежавший от революции практически раздетым.

Студенты делились на две группы в зависимости от года обучения, и большинство занятий были смешанные, но в уголках колледжа не было влюбленных парочек, как в американских учебных заведениях. Здесь между полами процветали обоюдная неприязнь и ревность, подкреплявшиеся, к восторгу Рокки, унижениями одних перед другими. Во всяком случае, мужчины колледжа были либо ничтожествами, либо королями, как Роберт Дарвин – высокий и стройный, с мягкими каштановыми волосами и греческим профилем, о котором он всегда помнил.

Занятия по сценической речи, которые вел Рокки, проходили в маленьком театре колледжа, который отличался сложной и опасной системой освещения и почти полным отсутствием декораций. В театре была, разумеется, сцена и небольшой зрительный зал с рядами деревянных стульев. Экономия и драматическая простота дизайна соединились в длинных зеленых занавесах, которые обхватывали сцену с трех сторон. В них были прорези для входа и выхода. Мэри с Анджелой, посмеиваясь, придумали такую сцену:

– «Следуй за своим духом», – воскликнет Генрих Пятый, обнажив свой меч из фольги, и после нанесенного удара крикнет: «Боже, храни Гарри, Англию и святого Георга!» После этого он уйдет со сцены, подняв руку, дальнюю от зрителей, и, слегка согнув колени а-ля Гилгуд[40], сразу обнаружит, что ему придется яростно шарить по занавесу в поисках выхода.

Мебель на сцене была подходящей и удобной для частого использования. Там была переносная лестница, которая служила чем угодно – от берега, «где колышется дикий тимьян» или где «так сладко спит лунный свет», до лестницы на гильотину в «Повести о двух городах»[41]. Дубовое кресло с высокой резной спинкой, когда не служило троном или судейским креслом, стояло в центре первого ряда, и с него Рокки вел свои занятия по сценической речи.

И это был полный кошмар. Каждую неделю им давали стихотворение, и они учили его наизусть. Потом студенты в алфавитном порядке поодиночке поднимались на сцену и показывали, на что они способны, но Рокки уже заранее решил, что их усилия недостаточны и от них не стоит ждать ничего хорошего.

Мэри и Анджела сидели в третьем ряду. Мэри, заглянув в свой блокнот, захлопнула его и сказала себе, что причин для паники нет. Стихи она любила, легко их запоминала, у нее никогда не было с этим сложностей, и на этой неделе она надеялась, что сумеет достаточно прилично прочесть свое стихотворение. Накануне она запиралась в спальне и декламировала его много раз, стремясь добиться в каждой фразе предельной выразительности и максимального эффекта. Ее мать волновалась за дверью и спрашивала, нормально ли она себя чувствует, потому что Мэри завывала, кричала, сотню раз меняла смысловые акценты и интонации до тех пор, пока звук ее собственного голоса не переставал ее смущать. Финальный результат, когда она прошлым вечером прочла целиком все стихотворение в ванной комнате, показался ей вполне приятным. Конечно, она ненавидела и презирала Рокки, но ей хотелось, чтобы он одобрил ее выступление.

Когда дверь открылась и Джулиус Рокингем вошел в театр, ей показалось, что это Высший Судия вошел в Суд. Рокот голосов притих до уважительного шепота, и все студенты встали. Он шел к своему креслу. На нем были темные брюки и куртка из альпаки, придававшие ему сходство с голодной вороной. С кратким кивком он прошел мимо рядов, сел на свой трон и раскрыл журнал с видом человека, мечтающего как можно скорее покончить с этой неприятной миссией. Он обладал невероятной способностью внушать ужас еще до того, как откроет рот. Его движения и выражение лица были наполнены зловещим смыслом, когда он произнес первое имя, которое прозвучало как суровый приговор:

– Армстронг.

Бедный Армстронг, коротконогий, мелкий юноша с круглыми плечами, носил слишком короткие и узкие брюки, а его волосы нуждались в парикмахерских ножницах и умащении бриллиантином. Он выглядел немытым, что, скорее всего, так и было. Протянув свой блокнот Рокки, он поднялся по ступенькам на сцену и вытянул руки по швам.

– Прошлым вечером… э-э… вчера вечером между ее губами и моими… – Одна из форм издевательства Рокки – давать студентам стихотворения, которые им максимально не подходили.

– Ну-ка, Армстронг, – прервал он после четвертой строки, – вы только что произнесли слово «страсть». Полагаю, вы знаете, что оно означает?

– Да, – подтвердил Армстронг, хотя он, конечно, не знал, а только читал в книжках.

– Так вложите в ваш голос хоть долю страсти.

Армстронг сглотнул комок в горле и начал снова. Рокки бесстрастным тоном прервал его на том же месте:

– Начните сначала, пожалуйста.

Это было убийственней, чем всякая критика. Армстронг затравленно вздохнул и, собрав все свое мужество, выставил вперед ногу, простер свои большие бесполезные руки и излил душу. В финале он манерно взмахнул руками и закончил:

– Я всегда был по-своему предан тебе, Синара! – И, слегка запыхавшись, замер в ожидании вердикта.

– Зачем превращать милое стихотворение в фарс? – спросил Рокки. – Вот, позвольте мне показать вам. – Он поднялся на сцену и, смахнув с дороги съежившегося Армстронга, прочитал стихотворение – надо признать, блестяще. В его голосе были глубина и резонанс, старомодное, почти мелодраматическое качество, которое невероятно трогало душу. Так Форбс-Робертсон[42] произносил монолог «Гамлета», а Ирвинг[43] завораживал зрителей в «Колоколах».

Армстронг почувствовал себя букашкой и отказался читать стихотворение еще раз.

– Вы поняли? – спросил Рокки, умиротворенный звуком собственного голоса. – Давайте послушаем вас на следующей неделе.

Вернувшись в кресло, он вызвал Эдну Барроу, хорошенькую, игривую блондинку, и она прожурчала фрагмент из «Аллегро»[44] без комментариев Рокки, он лишь время от времени включал свою мимику.

Мэри жалела, что ее фамилия начинается с «ш». Так мучительно ждать свою очередь, когда уверенность в себе тает с каждой минутой. Она не могла наслаждаться, слушая других. Если они читали хорошо, она завидовала, а если плохо, то в их замешательстве содержался намек на то, что может случиться с ней.

Четыре или пять девушек, выходивших одна за другой на сцену, Рокки буквально съел заживо, и они удалились зализывать душевные раны. Странноватый юноша по имени Дэви Морган выскочил на сцену и стал декламировать стихотворение голосом, похожим на дуновение ветра над горами Уэльса:

Когда он закончил, все притихли, но потом Рокки кашлянул, и очарование рассеялось. Мэри вздохнула и подумала о любви. Надо хранить ее в душе; надо, чтобы у тебя был свой рай, даже если твой возлюбленный отнюдь не идеален. А она сейчас была как никогда в жизни далека от этого. Раньше ей казалось, что Деннис – ответ на все ее вопросы, и теперь, когда обнаружила, что это не так, осталась ни с чем. Ей не на кого было повесить груз романтический преданности.

Дэви с ухмылкой принял от Рокки похвалу. Будучи одним из его фаворитов, он всегда получал для декламации лучшие стихотворения, не то что бедная толстуха Маргарет О'Горман, которой пришлось краснеть во время неприличного стихотворного описания фарфорового орнамента на каминной полке. Мэри перестала думать о любви, поскольку неуклонно приближалась ее очередь. У нее пересохло во рту и засосало под ложечкой.

– Шеннон, – сухо объявил мистер Рокингем, и она бросилась на сцену, на ходу заправляя в юбку выбившийся край желтой блузки.

– Оставьте в покое вашу одежду, ради бога! – послышался снизу голос, что, конечно, не помогло ей успокоиться. Она набрала в грудь воздуха, сцепила за спиной руки и быстро начала:

– Название? – рявкнул Рокки.

– Ой, простите. Э-э… «Мариана».

– Автор? – спросил он, прежде чем она успела назвать Теннисона.

Она сильно разнервничалась из-за этого, и начало стихотворения получилось совсем иное, не такое удачное, как в ванной, но через некоторое время слова стали диктовать ей ритм. Он позволил ей дойти до:

– Почему вы стоите косолапо, носками внутрь? У вас ведь нормальные ноги?

Она поскорее переставила ноги, ненавидя его. Почему он не дал ей прочитать стихотворение? Как он любит прерывать человека как раз тогда, когда у него начинает получаться. Она выпятила нижнюю губу и продолжала. Даже Рокки не мог испортить красоту стихотворения.

Оттого, что он позволил ей без критики дочитать стихотворение, и оттого, что он не уронил голову со стоном на руки, не вцепился в волосы, не закатил глаза, процедив сквозь зубы «О Господи!», Мэри решила, что выдержала испытание. Она ждала и смотрела на него, как собака, которая надеется, что ее возьмут на прогулку.

– Э-э… Шеннон, дорогая. – Этот эпитет нужен был для покровительственной интонации, а не ради нежности. – Вы прочитали это стихотворение так, словно оно вам нравилось. – У Мэри сжалось сердце. Рокки внимательно посмотрел на свои ногти и продолжил с досадой в голосе: – Скажите мне теперь, как вы думаете, он вернулся – мужчина, которого она ждала?

– Э-э… нет. Я не думаю, что он так поступил, – с удивлением ответила Мэри.

– Правда? Очень интересно. Можно спросить почему?

Спросить-то можно, подумала Мэри, но не обязательно вы получите внятное объяснение. Она не была готова к этому, она не думала, что возможен вопрос о возвращении того мужчины – весь тон стихотворения был полон отчаяния. Одна из ловушек Рокки? Мэри пыталась что-то пояснить, но под направленным на нее взглядом хищника ей было трудно не лепетать «вроде как» и «ну, понимаете» или «трудно найти точные слова».

– Понимаете, понимаете, понимаете! – Рокки раздраженно дрыгнул правой ногой, словно кто-то проверял его коленный рефлекс. – Я не понимаю, и теперь мне абсолютно ясно, что и вы тоже. Спускайтесь сюда. Нет, девочка… – прикрикнул он, когда Мэри хотела выполнить его команду самым быстрым способом – спрыгнув со сцены. – По ступенькам, ради бога, постарайтесь двигаться как женщина, а не как слон.

Мэри была в ярости. Она вовсе не толстая. Как он смеет? Она приблизилась к трону молча, чувствуя холодную щель между блузкой и юбкой, но не смея ничего с этим сделать.

– Вы когда-нибудь думаете о чем-нибудь? – холодно спросил Рокки, откидываясь назад, опираясь локтями на подлокотники и соединив кончики своих длинных пальцев.

– Что? Да, конечно, я…

– Вот-вот! – Он торжествующе покачал головой. – Вот в чем дело, Кеннон… Шеннон… как вас там… Все про вас написано огненными буквами одно-единственное слово – «я». Вы так надежно упакованы в собственную оболочку, что у вас нет никакого интереса к тому, что лежит за пределами вашего собственного эгоизма. Вы явно привыкли всю свою жизнь все делать по-своему – а кто-то еще делает для вас то и другое: слушает ваши жалобы и отзывается на ваши капризы…

Мэри стояла, уставившись на трещину между досками пола, прогоняла злые слезы и внутренне кипела, прикусив губу. Пусть даже в его словах была доля правды, зачем позволять ему такую откровенную грубость только потому, что у него репутация человека с резким характером? По ее мнению, она достаточно хорошо прочитала стихотворение, а он наверняка даже не слушал. Он был занят другим – придумывал новые издевательства. Закончив свою атаку, он отпустил ее со словами:

– Можете сесть на место. Такие девицы, как вы, понапрасну тратят мое время.

– Свинья, – пробормотала Анджела, когда Мэри шлепнулась рядом с ней.

– Немыслимая свинья, – подтвердила Мэри, высморкалась и, подняв голову, показала язык Дэви Моргану, который усмехался ей через спинку своего стула и воображал, что направил на нее загадочный взгляд.

Когда пришла ее очередь, невероятно привлекательная Анджела выпорхнула на сцену. Свет сиял в ее рыжеватых кудрях, небрежно обрамлявших лицо, маленькое и дерзкое клетчатое платье наверняка было ужасно дорогим. Даже Рокки должен был увидеть надежду на ее сценическое будущее. Несмотря на это или, возможно, как раз поэтому он остановил ее на середине вступления к «Эндимиону»[46].

– Пожалуйста, не приходите на мои занятия в побрякушках – это неприемлемо!

Анджела невольно накрыла ладонью три золотых браслета, которые ей подарил на день рождения «божественный мужчина по имени Дэвид».

– Извините, – сказала она с улыбкой.

– Продолжайте, продолжайте, – велел Рокки, но она уже сбилась и безнадежно запуталась, а Рокки ждал, покачивая многострадальной ногой.

– Можно я начну сначала, мистер Рокингем?

– Нет, – устало ответил он, – расскажете на следующей неделе.

Последней в списке была несчастная Мюриэл Уиллоуби, вечно выглядевшая простуженной. Встав в центре сцены, словно у позорного столба, она манерно сложила губы, готовясь к декламации, и мечтательно произнесла:

– О-ани-и при-эшли по-ад ло-унным све-атом… – Дальше первой строки она не продвинулась, потому что Рокки заставил повторить ее пять раз и изобразил точную и жестокую пародию на ее акцент. Часы пробили двенадцать, он встал и произвел прощальный выстрел.

– У вас на лице что, пятно? – поинтересовался он. Вероятно, Мюриэл несколько часов пыталась его замазать. – Пятен не должно быть, их плохо гримировать, – изрек Рокки и ушел, что-то бормоча.

Летний триместр протекал в такой же рутине мелочных обид и ревности, злых сплетен, нечастого энтузиазма и все более частых минут ужаса, смущения или ярости. Мэри никогда не заботило, куда приведет – и приведет ли куда-нибудь – ее учеба в Драматическом колледже. Известие о том, что дядя Джеффри возвращается домой и будет сотрудничать с английской кинокомпанией, укрепило ее решимость.

Миссис Шеннон занялась лихорадочными приготовлениями. Она приводила в порядок комнату, которая пока что служила кладовой для сундуков, чемоданов, старых штор и картонных коробок из-под одежды.

– Как ты думаешь, что ему больше понравится – это? это? это? – спрашивала она у Мэри, показывая узоры, выполненные темперой, шторы или газовый камин. Однажды, когда все было готово, она внезапно остановилась посреди дороги.

– О-о, – воскликнула она с ужасом.

– Что такое? – спросила Мэри, вытаскивая ее на безопасное место, и как раз вовремя, потому что на них мчался автобус.

– Может, он и вовсе не собирается жить у нас? Ведь теперь, когда у него больше денег, он, наверное, предпочтет обзавестись собственной квартирой? О, я как-то даже не думала…

– Ой, нет, мамочка! Я уверена, он захочет, чтобы все было как раньше. – Мэри взяла мать за руку и перевела чрез улицу. Она всегда беспокоилась за нее, потому что миссис Шеннон была очень рассеянной. – Он всегда любил домашний уют и когда увидит, как ты обустроила его комнату…

Но мать не слушала ее уговоры. Она послала паническую телеграмму и в ожидании ответа продолжала переживать, заходила время от времен в комнату, огорченно стояла среди мужского совершенства, бормоча: «Ох, если бы только я знала…»

Наконец пришла ответная телеграмма: «КАКАЯ ЕЩЕ КВАРТИРА ТЧК ТЫ ОТ МЕНЯ ТАК ПРОСТО НЕ ОТДЕЛАЕШЬСЯ ТЧК ТВОЙ ДО ГРОБА ДЖЕФФ».

– Ну вот, я так и знала, что он захочет жить с нами! – воскликнула она, нахлобучив свою самую шикарную парижскую шляпку, и, напевая, отправилась на Саут-Молтон-стрит.

А вот Мэри никогда не напевала, когда шла в колледж Рокингема. На горизонте, словно грозовая туча, уже надвигался годовой экзамен – главное событие учебного года. Каждому студенту давался шанс выступить в сцене из какой-нибудь пьесы, зрителями были гордые родители и непоседливые друзья, а судьями – персоны из театральной среды, которых Рокки смог убедить или заставил прийти с помощью шантажа.

Мисс Гулд выбрала пьесы для студентов, распределила роли: будучи преданной ученицей Рокки, она получала такое же удовольствие от неудачного кастинга. Мэри, которая превращалась на сцене в нечто чуть более одушевленное, чем палка, дали роль Маргарет Деарт, воображаемой дочери, о которой мечтает бедный художник в пьесе «Дорогой Брут»[47]. Все говорили, что ей повезло, но она знала, что это не ее роль. А что именно было ее, не знали ни она, ни кто-либо другой, но это было уж точно не ее амплуа – порхать среди воображаемых деревьев, изрекая строки, которые Барри поместил на острие между обаянием и капризом, предоставив актрисе решать, в какую сторону их перетянуть.

Поскольку в колледже было больше девушек, многим молодым людям приходилось играть в нескольких сценах независимо от года обучения.

– Как это плохо для них, – посетовала Анджела, когда они пили camp-кофе[48] и грызли молочный шоколад с орехами в раздевалке. – Из-за этого они считают себя совершенно незаменимыми.

– Ну, мужчины незаменимые, когда ты думаешь о них, – мрачно заметила Мэри.

– Я думаю, но только не об этих, слава богу. Дорогая моя, я рассказывала тебе о том божественном мужчине, с которым познакомилась вчера вечером? Седые виски, ой, прямо как с обложки журнала. Довольно старый, конечно, но говорят, что он просто дьявол с женщинами…

– Да, ты говорила мне – два раза.

– Ой, правда? Извини. Но что с тобой? Ты такая кислая.

– Ну, будешь тут кислой. Знаешь, что я только что услышала? – Мэри вздохнула. В колледже Рокингема было принято хандрить по какому-нибудь поводу, но на этот раз жизнь в самом деле вступила в черную полосу. – Помимо того что я должна играть невозможную роль, – продолжала она, – как ты думаешь, кто будет моим партнером?

– Армстронг?

– Хуже.

– Ой, дорогая, неужели Стринги Хеншоу? – спросила Анджела с искренним сочувствием. Стринги был неловкий и вялый, бледный, как макаронина, неприятный на вид и липкий на ощупь.

– Еще хуже. Сам Роберт Пэнси Дарвин.

– О, – сказала Анджела с облегчением. – По-моему, не так и плохо. По крайней мере, он опрятный.

– Только по сравнению с другими. Он не умеет играть. Он может лишь демонстрировать свой профиль. Я тоже не умею играть, и у меня даже нет профиля, чтобы хвастаться им, так что мы обречены. Он не будет стараться, зная, что Рокки подговорит судей, чтобы они поставили ему высокие баллы, а я провалюсь. Но хоть у тебя все будет в порядке, уже хорошо, – добавила она со слабым энтузиазмом.

– Ой, идиотка, это я наверняка провалюсь, – с восторгом заявила Анджела. – Я трусиха. Мисс Гулд говорит, что я худшая Сидни, каких она видела в своей жизни. Пойдем, а то опоздаем на фехтование. Мне надо зашить дырку на трико, прежде чем идти к графу.

Помимо репетиций с мисс Гулд, ходившей в твидовых костюмах в клетку и брогах, предполагалось, что студенты должны репетировать свои экзаменационные сцены самостоятельно в перерывах между другими занятиями. Боб Дарвин не был расположен тратить много времени на Мэри, и, когда приблизилась дата экзамена и Рокки сам начал репетировать сцены, «Дорогой Брут» завис, прогресса почти не было.

Мэри с ужасом ждала еженедельных репетиций с Рокки. Он изощрялся, оттачивая на ней свое остроумие, а у нее появилась мания преследования.

– Теперь я посмотрю сцену из «Дорогого Брута», – говорил он со спокойной угрозой, и Мэри с Бобом должны были выйти на сцену с противоположных сторон. Боб скучал, а Мэри цепенела от ужаса. Они сходились за кулисами, иногда он окидывал ее покровительственным взглядом, иногда говорил что-нибудь вроде: «Ради бога, дай на этот раз нужную интонацию» или «Ты бы не бормотала тот отрывок, где ты укладываешь волосы, говори внятно. У старика сегодня ужасное настроение».

– Занавес! – рявкнул Рокки, что означало «начинайте», поскольку занавес и так не был опущен. Мэри, с храбростью, с какой она когда-то прыгнула по команде Денниса с ха-ха-стены, выскочила на сцену, взмахнула руками, которые внезапно показались ей de trop, лишними, и закричала – как поняла слишком поздно – излишне пронзительным голосом:

– Папочка, папочка, я выиграла. Вот это место. Лопни мне глаза!

Боб никогда не появлялся сразу, потому что привык, что Рокки устало прерывал ее в этом месте.

– Сколько раз я говорил вам, моя дорогая девочка, что вы не будете выглядеть так глупо, если скажете: «Лопни мои глаза!»

– Лопни мои глаза! – обреченно повторила Мэри, и Боб вошел, неся складной стул и воображаемый мольберт, который им пришлось ставить с изощренным старанием. Мэри считала, что очень трудно следовать сценическим указаниям и не натыкаться на несуществующий мольберт. Возможно, на экзамене им позволят поставить настоящий.

Мэри лишь слегка преувеличила, когда сказала, что Боб не умеет играть. Его внешность и приятный голос благополучно несли его через роли молодых героев, но он не мог быть хоть сколько-нибудь адекватным в такой роли, как Уилл Дирт, спивающийся художник, который в канун летнего солнцестояния в волшебном лесу случайно видит, кем он мог бы стать. Они оба, он и Мэри, ухитрились лишить сцену всего ее изначального очарования. Недочеты в его игре имелись, но они были не такими вопиющими, как ее. Он только сидел на стуле и делал вид, что работает кистью, изрекая строки в духе Джеральда дю Морье[49], оригинал с трубкой в уголке рта, тогда как Мэри, тащившей на себе всю остальную часть сцены, приходилось непрестанно метаться. Критика Рокки почти целиком была направлена на нее, а все остальные студенты колледжа смотрели, вязали, полировали ногти и делали пренебрежительные замечания. Все это захлестывало ее волнами и лишало желания что-либо делать.

Когда они добрались до места, где девочка Маргарет укладывает волосы, глядясь в лесной пруд, Мэри обнаружила, что забыла положить в карман гребень, но, даже если бы не забыла, все равно ее волосы были слишком короткими, чтобы из них можно было соорудить что-то приличное. Вот если бы вернуть длинные волосы. В первый раз она пожалела, что доверилась мистеру Пи-эру. Длинные волосы как раз подошли бы для роли, и это придало бы ей уверенности, которая изменила бы всю ее игру.

– Нет, нет, нет, – простонал Рокки, пряча лицо в судорожно скрюченные ладони. – Это не пантомима. Так вы не сможете выдать себя за парня. Почему вы не потренировались закалывать их наверх?

– Я тренировалась, но… – начала Мэри, подходя к рампе. С одной стороны ее волосы были заколоты наверх, с другой – падали космами на шею.

– Ну, пусть ваша няня покажет, как надо, – вздохнул Рокки, придумавший миф, будто Мэри окружена толпой заботливых служанок. – Иначе мне придется выбросить этот эпизод, и тогда вообще пропадет всякий смысл это играть. Хотя и сейчас тоже… – добавил он как бы сам себе. – Продолжайте, продолжайте… – Он махнул книжкой, которую держал в руке. – Времени у нас немного, не весь день. Встряхните головой, чтобы волосы легли на место, и продолжайте.

Мэри тупо смотрела в будку суфлера. Она забыла слова.

– Ты думаешь, что с ней будет непросто, – подсказала Миртл Дрю без необходимости громким и звонким голосом. Мэри с трудом двигалась дальше, ее дискомфорт нарастал до холодного пота, когда ей приходилось обнимать ноги Боба и говорить:

– Ах, как ты любишь меня, папочка.

– Да, люблю, – отвечал Боб с прекрасной улыбкой на губах и с отвращением в глазах, а потом огни рампы были, к счастью, отгорожены от Мэри появлением Мюриэл Уиллоуби в роли бродяжки – краткое, но немыслимо ужасное выступление, оживленное долгим и насмешливым комментарием Рокки, прозвучавшим из зала.

После ухода Боба Мэри пришлось носиться по сцене от одного воображаемого дерева к другому, распевая французскую песенку с более французским прононсом, чем у самих французов. Ее неловкие движения не могли убедить зрителя в том, что она венок, возвращающийся в волшебный лес.

– Папочка, вернись, – говорила она, задыхаясь, – я не хочу быть той, кем Могла-бы-Быть.

Поскольку на репетициях занавес не поднимали и не опускали, она потом неуверенно стояла на сцене, а Рокки выговаривал ей, что она орала, как полоумная, что ей надо брать уроки танцев и что он сам пошел на преступление, позволив ей так изуродовать одну из прекраснейших сцен, которые когда-либо написал Барри.

Когда он закончил, Мэри метнулась со сцены, наткнулась на Боба, без слов отошла от него и рухнула на стул рядом с Анджелой, в ярости грызя ногти.

Когда дядя Джеффри прибыл в Лондон, Мэри и ее мать встречали его на вокзале. Миссис Шеннон восторженно щебетала и восклицала «Вон он идет!» всякий раз, когда обнаруживала вдалеке элегантного иностранца.

– Вот он – это уж точно! – Она сорвалась с места.

– Нет, не он, – машинально возразила Мэри, но это был он. Дорогой дядя Джеффри, слегка помятый, как будто каждая ночь на «Королеве Мэри» была для него непростой. Выглядел он абсолютно так же, и все-таки чуть иначе. Он носил монокль, зеленую шляпу порк-пай[50], костюм на грани разумного и такую же обувь, но, казалось, носил их не потому, что был дядей Джеффри, а потому что пытался выглядеть как дядя Джеффри. И даже зубы у него торчали вперед, словно так было оговорено в его контракте, а его речь стала смесью сленга и непроизвольных американизмов.

– Чиирио! Привет! – говорил он то одному знакомому, то другому. – Звякни мне как-нибудь, дорогой!

К удовольствию Мэри, он пришел в восторг, обнаружив, что она такая взрослая, и оглядел ее с головы до ног взглядом знатока.

– Почему меня никто не предупредил, что у меня такая роскошная племянница? А что до моей сестры – Лил, черт возьми, где ты достала такую шляпу?

– О, я рада, что она тебе нравится, – улыбнулась миссис Шеннон, взяв его за руку. – Ладно, пойдем домой, нам надо много чего обсудить. Давай положим в такси твой багаж.

Мэри взяла его под руку с другого бока, и они пошли по набережной Виктории навстречу вечернему солнцу. Сестра и племянница засыпали его градом вопросов, не давая возможности ответить, причем Мэри соперничала с матерью в разговорчивости. Она стремилась увести беседу подальше от Драматического колледжа, зная из писем дяди Джеффри, что он был настроен критически, и не хотела позволять ему слишком детально интересоваться прогрессом в ее театральной карьере, так как там слишком многое можно было критиковать.

– Ну, Крошка, – сказал он, когда они свернули на Элизабет-стрит, – ты еще не помолвлена?

– О, нет. – Она поскорей перевела разговор подальше от собственной персоны. – А ты?

– Дорогая моя, я слишком стар для таких забав.

– А та блондинка из Спрингфилда, штат Иллинойс?

– О, это печальная история. Оказалось, что у нее уже был «папочка» в Солт-Лейк-Сити.

– Джефф, ты дурачок, – заявила его сестра. – Перестань говорить как старик. Не забывай, что ты мой младший брат.

– Ну, сестрица, сегодня я чувствую себя стариком. – Он вздохнул. – Слишком много было баров на этой чертовой посудине. Но я хочу послушать новости про Мэри. – Его невозможно было сбить с курса. – Ты уже ходила куда-нибудь с приятным и самостоятельным молодым англичанином?

– Вообще-то, нет.

– О, Мэри всегда куда-нибудь ходит, – с гордостью сообщила мать. – У нее в друзьях много молодых людей, правда, дорогая?

– Ой, нет, мамочка, у меня их не так много, и вообще все они довольно скучные, – промямлила она. Когда они ходили куда-нибудь с Анджелой, у нее появлялись случайные знакомые, в основном невыносимые зануды, ну просто до слез. Но ведь приходится идти, раз тебя пригласили, хотя бы ради того, чтобы ходить. Она никогда не переставала думать, зачем ей все это, но так полагалось. Кроме того, всегда был шанс, что она встретит где-нибудь Денниса, и ей будет приятно показать ему, что у нее есть другой бойфренд, пусть даже всего лишь Фрэнк Бакстер, везде совавший свои визитные карточки людям, которых он не интересовал, или Фредди Гордон, заика с неровными усами, которого, словно сговорившись, игнорировали все официанты.

– А как насчет… – продолжал дядя Джеффри, но Мэри перебила его:

– Сейчас свернем за угол, и ты увидишь его, наш дом с красной дверью. Прелесть, правда? А ящики для цветов под окнами просто божественные, да? Я сама их сделала. Пойдем. – Она потащила его через улицу. – Я хочу, чтобы ты все посмотрел. Подожди, сейчас ты увидишь свою комнату. – За ужином она успешно избегала разговоров о колледже Рокингема, но эта тема должна была неизбежно возникнуть.

Они ужинали салатом с цыпленком, пили шампанское в столовой, из которой виднелась крошечная полоска сада за домом; за широко раскрытым окном в нежном вечернем свете пели птицы, и было очень приятно, что семья снова вместе. Теперь, когда дядя Джефф вернулся, Мэри осознала, как они скучали без него. Она очень любила мать, но их темперамент был разным, и Мэри обнаружила, что она все чаще испытывает раздражение. В общем, три человека в доме безопаснее, чем два, особенно когда жизнь становится чуточку мрачной, как у нее в этот момент.

– Ну, Сара Берн-как-там-ее, – наконец проговорил дядя Джеффри, – как у тебя дела? Как драма?

– О, нормально, спасибо, – весело ответила Мэри.

– Уже есть предложения?

– О, нет, конечно. Я учусь всего лишь первый год. У нас двухгодичный курс.

– Клянусь Юпитером, какая адская трата времени, – пробормотал дядя Джеффри, достал пачку «Лаки Страйк» и ловко выщелкнул сигарету.

– Ничуточки! – Мэри готова была защищать колледж до последнего вздоха. – Теперь считается, что сначала надо научиться актерскому мастерству, и уж потом появляться на публике, – заявила она веско.

– Ой-ой, да что ты говоришь? Сигарету, Лил? Я надеюсь, они тебе понравятся, это единственный сорт, который я теперь курю. А Грета Гарбо[51] курит? – Он протянул пачку племяннице.

– Спасибо, – с достоинством поблагодарила Мэри, и он выщелкнул сигарету и ей.

– Вернемся к твоему колледжу, – продолжал он. – Я терпеть не могу настойчивые расспросы, но ты не ругай меня за мой интерес. Ведь моя главная героиня должна быть лучше всех.

– О, я думаю, что все в порядке, Джеффри, милый, – вмешалась миссис Шеннон, почувствовав напряжение и не понимая его причины. – Они много играют в пьесах, там и Шекспир, и другие авторы. Знаешь, Мэри получила большую роль в пьесе Барри, с которой выступит в конце года.

– Да, но даже Шекспиру нужны зрители. Как ты поймешь, насколько ты бездарный, если некому бросить в тебя помидор? Разве у вас не бывает выступлений?

– Конечно, бывают, – поспешно ответила Мэри. – Толпы зрителей приходят смотреть на наши экзамены в конце года: важные персоны, родители, друзья и… – Внезапно она замолчала, пораженная ужасом, когда дядя Джеффри ухватился за ее слова.

– Правда? О, замечательно. Мы с твоей матерью сядем в первом ряду и будем болеть за тебя как сумасшедшие. Правда, Лил?

– О нет, – слабым голосом возразила Мэри. – Лучше не надо.

– Почему не надо? Меня ничто не остановит.

– Разумеется, мы придем и будем аплодировать, – подтвердила миссис Шеннон. – Ты никогда не говорила мне, что нам позволено прийти. А что за пьеса Барри?

– «Дорогой Брут», – буркнула Мэри.

– Никогда не слышал, – сказал дядя Джеффри. – И какая у тебя роль?

– Ну, я Маргарет, вроде как дочь, о которой мечтает бездетная пара. – Все это звучало по-идиотски, но она слишком расстроилась, чтобы объяснять подробнее. Плохо, когда позоришься перед незнакомыми людьми, но мысль о том, что близкие увидят ее неумелую и бездарную игру, была и вовсе невыносимой. Она нарочно держала все в секрете от матери, знала, что услышит потом от дяди Джеффри, как он с восторгом будет передразнивать ее, повторяя: «Лопни мои глаза» и «Папочка, я не хочу быть той, кем Могла-бы-Быть».

Время от времени он продолжал допрашивать ее про колледж, а она продолжала защищать его с гордым упорством, хотя ей нравилось там все меньше и меньше. В первые дни дядя Джеффри был очень занят, встречался со старыми знакомыми и завязывал загадочные контакты с друзьями в окрестностях Уордор-стрит, но воскресным утром они с Мэри пошли на прогулку в парк. Там, опираясь на перила, они смотрели на кавалькаду немолодых мужчин, дававших встряску своей печени, и молодых девиц, боровшихся с лишним весом, и дядя Джеффри небрежно поинтересовался, не сводя глаз с хористки в желтой блузке, которая удерживала равновесие с помощью одних лишь поводьев:

– У тебя что-то не клеится?

– Нет, конечно, – поспешно ответила Мэри, погруженная в свою скорбь. – А что?

– О, ничего особенного. Мне внезапно бросилось в глаза – останови меня, если ты уже слышала об этом, – что ты смеешься не так много, как в прежние времена.

– Я смеюсь, когда для этого есть повод. Ведь ты не ждешь, что я буду хохотать до слез по любым пустякам, смех без причины – признак сам знаешь чего…

– Нет, черт побери, ты же понимаешь, что я не это имел в виду, а… – Он задумчиво рисовал тростью узоры. – Бога ради, не относись к жизни слишком серьезно, что бы ни происходило. Надо получать удовольствие от каждой минуты. Ты поймешь, почему это так, когда станешь слишком старой и не сможешь наслаждаться как прежде. Вот – я говорю как престарелый родитель. Не позволяй мне так делать. Давай пойдем дальше и откроем наши уши джазу. Ладно? – Он одарил ее своей особенной ухмылкой-на-пять-долларов и зашагал по дорожке, помахивая тростью. Мэри взяла его под руку и отвернула лицо, потому что люди, шедшие им навстречу, растаяли в тумане ее слез. Он так хотел ей добра, всегда хотел, но ни он, ни кто-либо еще не понимали масштаба ее проблем. Она повисла на его руке и споткнулась о маленького терьера, ослепнув от непролитых слез жалости к себе.

Приставая к Бобу Дарвину при каждой возможности, вставая перед ним, требуя с горечью: «Давай поработаем над нашей сценой», – Мэри ухитрилась заставить его репетировать один или два раза.

Их сцена была из тех, что требуют особого сотрудничества между двумя актерами. Зрители должны чувствовать душевную связь между отцом и дочерью, а у Боба с Мэри общей была лишь взаимная неприязнь. На каждой репетиции она все сильнее падала духом. Боб не считал нужным прилагать усилия, он лишь произносил свои слова с максимальной скоростью и минимальной экспрессией; свои движения он рассчитывал так же поверхностно, как рисовал луну на воображаемом мольберте. Мэри удивляло, что он не заботится о шлифовке своего выступления на экзамене. Неужели он считает себя профессионалом? Нельзя сказать, что его ничего не интересовало. Она знала, что он мечтал об успехе на сцене, и, хотя его амбиции поддерживали поклонницы, и телеграммы с пожеланиями успеха, и скорее успехи в своей группе, чем игра на сцене, все равно это были амбиции.

Мэри хотелось набраться храбрости и спросить у него, почему он не старается играть хорошо в их сцене, но она все-таки робела перед его общепризнанным в колледже статусом и фактом, что, если ему не нравился вопрос, он просто воздерживался от ответа. Но она все поняла в один прекрасный день, когда они шли по пыльному и темному коридору в поисках свободного помещения для репетиции. Она поинтересовалась, знает ли он, кто будет судить на экзаменах.

– Всех я не знаю, – ответил он, шагая впереди нее в своих светлых замшевых туфлях. – Впрочем, один из них Мервин Гарстейн, друг моего отца. Недавно я беседовал с ним на вечеринке, и, строго между нами, – добавил он, замедлив шаг и наконец-то взглянув прямо на Мэри, – осенью он отправляет свою труппу «Кошачьи усы» на гастроли и обещал, что попробует подыскать мне роль, когда я закончу эту ерунду.

– Счастливчик, – холодно проговорила Мэри, отказываясь восторгаться такой новостью, но ужасно завидуя.

– Да уж, – томно отозвался Роберт. – Он восходящая звезда, этот Гарстейн. Вот подожди, скоро его имя узнают все. – Да и как могло быть иначе, словно намекал он, раз этому Гарстейну предстояло открыть миру Роберта Дарвина, идола деревянных складных стульев?

Утром перед экзаменом Мэри проснулась с головой тяжелой, как свинец, а когда оделась, ей стало совсем нехорошо. За завтраком она смогла лишь выпить чашку кофе и радовалась, что дядя Джеффри, пока не приступивший к работе на киностудии, еще лежал в постели и не мог делать замечания по поводу ее бледного вида и отчаянного молчания. Ее мать была поглощена просмотром новой пачки модных журналов и, когда Мэри поцеловала ее в макушку перед уходом, сказала лишь:

– Удачи тебе, доченька. Не могу дождаться, когда увижу тебя. Я не сомневаюсь, что ты будешь великолепна.

С мрачным мазохизмом Мэри надела шляпку, которая ей не шла, и скорчила себе в зеркало гримасу. Потом за ней хлопнула дверь, и Мэри погрузилась в неотвратимый ход судьбы, все сильнее и сильнее приближавший ее к воплощению ужасных ожиданий.

Утром Рокки провел краткую репетицию всех сцен в костюмах. «Простое приятное льняное платье», – предписала мисс Гулд для Мэри, вызывая в памяти картины чаепитий у Энн Хэтэуэй[52] с тонкими ломтиками песочного пирожного и недостаточно горячим кипятком. Миссис Шеннон, подняв брови, сшила Мэри короткое девичье платье из голубого льна, который Мэри купила, не подозревая, что он выглядит вечно мятым. Она заколола волосы маленьким бантом и без всякой надежды предстала перед Рокки, а тот поинтересовался, не воображает ли она себя чудо-ребенком из семьи Кенвигс.

– Если мне будет позволено дать совет, – добавил он с подчеркнутой вежливостью, означавшей, что он устал, нервничает и особенно склонен говорить неприятные вещи, – может, вам надеть обувь на резиновой подошве? Эффект от вашего выхода будет чуть менее, скажем так, оглушительным.

– Гимнастические тапочки? – спросила Мэри.

– Да-да. Я сказал – на резиновой подошве, верно? Чего вы еще хотите? Я должен сказать вам, какое надеть нижнее белье, как нанести грим, расчесать волосы?.. – Он с трудом поднялся с кресла и закончил раздраженным «пффа!» – что вызвало приступ кашля.

– Продолжайте. Продолжайте сцену, – произнес он сквозь кашель.

Боб был возмутительно красив во фланелевых брюках, темно-синем блейзере и голубой рубашке с отложным воротничком, подчеркивавшим его красиво вылепленную шею. Днем ему предстояло загримироваться под старика и для эффекта седины припорошить каштановые волосы пудрой, но сейчас он был похож на юного Байрона, и Рокки, с удовольствием глядя на него, позволил Мэри сыграть всю сцену без критики.

– Как я выглядела, Ангел? – с беспокойством спросила потом Мэри.

– Вполне хорошо, – решительным тоном ответила Анджела, но ничего хорошего не было. Мэри не питала иллюзий и по-прежнему чувствовала себя больной.

День надвигался, черный, как грозовая туча.

Повсюду царила атмосфера нервного возбуждения. Все сотрудники пребывали в режиме «не беспокоить» и старались делать так много дел сразу, что не делали ничего. Студенты мужского пола, даже Армстронг, который опьянел бы от стакана лимонада, говорили, что «пойдут в шалман и надерутся, когда все будет позади», а девушки вели себя так, словно найти рулон черного хлопка было для них вопросом жизни и смерти.

Еда в маленьком ресторанчике показалась Мэри еще больше, чем всегда, засиженной мухами, и она почти ничего не ела на ланче. Зато выпила три чашки черного кофе в качестве драматического жеста, чтобы «оживить нервы», когда они с Анджелой пошли в раздевалку и боролись там за место на одной из гримерных скамей перед длинными, ярко освещенными зеркалами. Мэри узнала из висевшей на стене программы, что сцена из «Дорогого Брута» была почти последняя. А она-то рассчитывала, что рано отделается, умоет лицо, ускользнет в заднюю часть холла и будет наблюдать, как позорятся другие студенты. Когда наступит ее очередь, судьи уже устанут и разозлятся, она сама будет совершенно деморализована часами нервного ожидания, а Боб, усталый после страстной игры в «Ромео и Джульетте», будет еще более пассивным.

Сцена Анджелы шла в списке третьей, и Мэри, удрав из хаоса, где девушки искали помаду № 8 или просили застегнуть платье на спине, нырнула на задние ряды, не попавшись на глаза мисс Юл, преподавательнице риторики, поставленной у двери, чтобы пресекать такие вещи.

После первой сцены – Эдна Барроу и другие вызвали благородные эмоции сценой из «Месяца в деревне» – Мэри поискала глазами в зале мать и дядю Джеффри, но они, кажется, еще не пришли. Эх, если бы она могла разделаться со своей сценой до их появления. Она увидела мистера и миссис Шоу – он расплылся своим тучным телом по креслу во втором ряду, а она изящно держала возле губ кружевной платочек, словно защищаясь от кишевших в зале бацилл. Тут за дверью послышался знакомый голос, и, когда вошла ее мать, Мэри спряталась за широкой спиной чьего-то родителя. Миссис Шеннон выглядела особенно элегантно, Мэри с радостью это отметила, да и дядя Джеффри надел совершенно скромный галстук и вставил в петлицу ромашку. Мэри надеялась, что люди видели его фильмы и узнают его. Хотя роли были маленькие, они запоминались. А она успешно хвасталась дядей в Драматическом колледже – фактически, он был ее единственным успехом.

Возник небольшой переполох, когда мистер Шоу, высмотрев миссис Шеннон, принялся настойчиво показывать, чтобы она села рядом с ними. Рокки оглянулся и грозно сверкнул глазами, а Мэри вспомнила давний случай в школе Сент-Мартин. Дядя Джеффри сел рядом с миссис Шоу, и она продолжала держать возле лица носовой платочек.

Поднялся занавес, началось выступление Анджелы. Поначалу Мэри нервничала и переживала за подругу, потом стала восхищаться, а в конце искренне позавидовала. Анджела выглядела восхитительно, была совершенно трогательной и спонтанно веселой, несмотря на то что ее партнером был всего лишь Джордан Холмс, молодой человек с тонкими черными усиками и легким косоглазием. Бурные аплодисменты в конце сцены не могли быть ни для Джордана, который выглядел и двигался, как покупатель в лавке, ни для Конни Роджерс, не сумевшей никого убедить, что она простушка. Мэри видела, как над столом склонились три головы судей, сидевших в переднем ряду. Тот, что справа, с черными кудрявыми волосами, вероятно, Мервин Гарстейн, что-то сказал среднему, тот с энтузиазмом закивал и стал писать дальше. Рокки сидел рядом с ними довольно отчужденно, словно предлагал своих студентов с видом «хотите – берите, хотите – нет». Скорее всего, он рассказал им до этого за отличным обедом, кто хорош, а кто нет. Мэри осталась, чтобы посмотреть, как Боб Дарвин в черном трико и Мона Рэй, одна из звезд третьего года обучения, представили довольно сладенькую сцену на балконе, а потом ушла из зала и спустилась в раздевалку, еще более подавленная шестью или семью сценами, которые видела. Никто из выступающих, даже худшие, не были столь плохи, как она. Оставалось лишь надеяться, что кто-нибудь все же серьезно сядет в лужу, и эффект от ее выступления не будет таким позорным. Но нет, многие были лишь слегка смешными.

С тяжелым сердцем она накладывала грим на лицо еще более тяжелой рукой и надеялась, что в огнях рампы результат будет выглядеть как большеглазая невинность. Она надела легкие гимнастические тапочки, не забыла положить в карман гребень и поднялась за кулисы на разведку и на поиски Анджелы. Ей требовалось утешение.

– Шеннон, – хрипло прошептала мисс Гулд, подкравшись к ней сзади на прочных креповых подошвах, – ты прекрасно знаешь, что не должна тут находиться, если еще далеко до твоей сцены. Ступай вниз и жди там своей очереди.

Мэри успела лишь мельком увидеть, что сцена из «Никогда не покидай меня», где Миртл Дрю получила редкий шанс побегать в австрийских шортах, почти закончилась. Еще одна сцена – и выход Мэри. Она ходила по темным, гулким коридорам, проговаривала свою роль, пытаясь усмирить нараставшую панику, которая не позволяла ей стоять на месте. Раздался топот ног – ее разыскивали. Глэдис Хувер, вне себя от важности, сообщила, что ей надо торопиться и что ее хотят видеть на сцене.

– Ладно, – ответила Мэри, – еще полно времени.

Но, когда Глэдис умчалась дальше, чтобы поторопить кого-то еще, Мэри со всей прытью бросилась в театр, только чтобы увидеть, что там убирают декорации предыдущей пьесы. Когда она проходила по сцене за зловеще опущенным занавесом, ей в голову внезапно пришла дикая, безумная мысль. «Допустим, я талантливая. Допустим, когда я выйду на сцену, а там огни, зрители и все такое, я буду играть с вдохновением». Утраченная надежда поселилась в ее голове в смертельный момент ожидания, когда она стояла за кулисами рядом с Бобом, красиво поседевшим на висках, с косметическим загаром и парочкой симпатичных морщин. В самый последний момент, когда сцена была очищена и Мэри увидела, как мисс Гулд на другом конце сцены положила руку на колесо, поднимающее занавес, Мэри внезапно подумала: «Я не могу, я ничего не могу». Не успела она опомниться, занавес взлетел, как всегда, довольно криво. Она выбежала на сцену в гимнастических тапочках и, произнося первые фразы, увидела вытаращенные глаза матери и дяди Джеффри.

Говорят, когда стоишь на сцене, не замечаешь зрителей как индивидов и можешь без стеснения изливать глубины своего существа в темные своды верхнего яруса. Но Мэри играла свою роль в небольшом, недостаточно темном зале, болезненно сознавая, что видит знакомые лица студентов рядом с их удивленными родителями. Мистер Шоу сидел с довольным видом, мать с беспокойством подалась вперед, а дядя Джеффри вставил монокль, словно не верил своим глазам. В первом ряду Рокки хмурился, качал головой и выпячивал губы. В креслах сидели молодой еврей, зевающий толстяк и еще один мужчина, чье хмурое, худое лицо Мэри узнала с восторгом и ужасом. Это был известный актер, которого она обожала.

Неуверенность, которую она испытывала во время репетиций с Рокки, оказалась пустячной по сравнению со жгучей, жаркой агонией, охватившей ее теперь. Она слышала каждую собственную фразу так, словно ее произносил кто-то другой; каждое собственное движение казалось ей гротескным. Боб, на удивление, играл хорошо и с беззаботной простотой, что было как раз правильно. Странное дело: по мере того как он делался все более и более естественным, Мэри становилась все более скованной, как будто ощущала, какой контраст видят зрители.

Наступил ужасный момент, когда она тряхнула головой, чтобы ее заколотые наверх волосы снова упали, и обнаружила, что заколола их слишком крепко и они не падают, а когда наконец подняла руку, чтобы вынуть гребни, то увидела, что на лице дяди Джеффри играет широкая усмешка. Негодяй, мерзавец, свинья. После этого она перестала смотреть на зал, и большинство ее реплик в адрес Мюриэл Уиллоуби были, скорее всего, невнятными. Она завершала сцену на грани слез, и ее возглас «Папочка, вернись! Я не хочу быть той, кем Могла-бы-Быть!» прозвучала с надрывом, который стал, пожалуй, единственной верной нотой в ее выступлении.

Занавес упал, она повернулась, не глядя ни на кого, и спустилась в раздевалку, сознавая, что только что прошла через величайшее мучение в жизни. Она не могла пока еще ни о чем думать, но на нее все равно нахлынуло восхитительное чувство облегчения, и она уже твердо знала, что больше никогда не захочет это повторить.

В раздевалке все расточали обильные похвалы в надежде получить что-то в ответ. Мэри принялась снимать грим. К ней подошла Анджела, ослепительно красивая, все еще с ярким гримом на лице.

– Я сидела с нашими семьями, – сообщила она. – Твой дядя Джеффри просто супер, он пытался беседовать с моей матерью. Дорогая, ты была очень хороша, я ведь предсказывала, что у тебя все получится.

– Даже не говори мне об этом, – буркнула Мэри и содрогнулась. – Я хочу поскорее забыть, что это вообще случилось со мной. Но вот ты, Ангел, ты была просто… – Она не договорила, потому что мисс Гулд проревела в дверях:

– Все на сцену! Идите!

Мэри поспешно припудрила блестевшее лицо и поднялась на сцену вместе с остальными. Они стояли в ожидании вердикта судей, перешептываясь и толкаясь. Вердикт зачитал актер Ральф О'Коннор, мрачный, брутально мужественный, очаровательно безобразный, как думали о нем зрители его драматических перформансов. Он лениво встал с кресла, держа в руках длинный лист белой бумаги, и зачитывал по алфавиту, давая каждому студенту оценку в баллах и краткие критические замечания. В его хорошо поставленном голосе не было ни единой эмоции; иногда он делал эффектную паузу после фамилии и твердым взглядом смотрел на сцену. «Амброуз… Арджилл… Армстронг…» На «Дарвин, 92. Ромео был неплох, но в другой роли он чрезвычайно хорошо справился со сложным эпизодом» зал восторженно зашумел. Восторг удвоился, когда актер добрался до «Шоу, 92» и снова поднял свою грубо оструганную голову, чтобы направить на сцену спокойный взгляд. Мэри сжимала руку Анджелы словно во сне, потому что слушала слова, все еще звучавшие в ее голове: «Шеннон, 20. Нужно учиться двигаться. Довольно невыразительная игра, вероятно недостаточно репетировала». Мэри прикусила губу, когда он бесстрастно дочитывал список до конца, словно не сознавая, что держит в руке их страхи и амбиции. «Недостаточно репетировала»! И это актер, на спектакли которого она так часто покупала билеты и которому аплодировала. Она поклялась, что больше никогда близко не подойдет ни к одной его пьесе. Двадцать из ста; никто не получил меньше двадцати пяти, кроме Мюриэл Уиллоуби. Но она не в счет. Мэри радовалась, что стояла в заднем ряду и не видела, как мать и дядя Джеффри восприняли ее позор. Она с ужасом думала, как посмотрит на них сегодня вечером. Что будет? Они не станут смеяться и злиться; они станут сочувствовать, и это самое невыносимое.

Ральф О'Коннор снова сел, когда дочитал до конца, не объявив победителя, который получит желанный кубок.

Роб и Анджела получили высшие баллы, и теперь все гадали, кто из них станет финалистом. Лицо Анджелы стало смертельно бледным; она до боли сжала руку Мэри, но та даже не заметила. Трое судей и Рокки совещались. Мэри увидела, что ее мать и дядя Джеффри встали, собираясь уйти, а родители Анджелы ждали результатов, причем миссис Шоу, казалось, была на грани обморока.

Миссис Шеннон увидела Мэри и помахала ей, сообщив одними губами: «Мы уходим», и они с братом вышли из театра, устроив в дверях небольшой переполох – кажется, она настаивала, что забыла свои перчатки. Однако дядя Джеффри поставил точку в этом вопросе, отказавшись возвращаться. Он просто взял сестру в охапку и вынес наружу, одарив мисс Юл прощальной улыбкой, от которой та чуть не отпрянула.

В этот момент Ральф О'Коннор снова встал и слегка неуверенно объявил:

– Леди и джентльмены, судьи постановили, что мисс Шоу и мистер Дарвин повторно сыграют свои сцены, и тогда будет окончательно решено, кто выиграет кубок.

На сцене пятьдесят студентов зашептались, заговорили, и Рокки встал, увидев, что ему пора сказать свое слово.

– Пожалуйста, покиньте сцену. Без разговоров, – приказал он, демонстрируя свою власть.

Трепеща от беспокойства, Мэри ушла вместе со всеми. Какую сцену выберут для Боба – «Ромео и Джульетту» или «Дорогого Брута»? Не может быть, чтобы ей пришлось еще раз подвергаться этой пытке, – такие вещи просто не случаются в жизни. Анджела с восторгом помчалась в раздевалку, чтобы освежить грим, а остальные толпой пошли по коридору к зрительному залу. Мэри поплелась с ними, но тут на нее, словно разъяренный бык, налетела мисс Гулд.

– Поторопитесь, Шеннон, – заорала она. – Ведь вы играете в сцене с Дарвином?

– Да, но разве он выступит не в «Ромео»? – спросила Мэри.

– Нет-нет. Мистер Рокингем говорит, что в «Дорогом Бруте». – Она подтолкнула Мэри к раздевалке. – Идите и гримируйтесь. Та сцена будет первой. – Мэри пошла вниз, злобно пиная ступеньки. Вот в чем дело. Она поняла, почему выбрали ее сцену – так будет справедливее для Анджелы, потому что Джордан Холмс плохо играл. У нее и Боба должны быть одинаковые неудобства в игре с плохим партнером. Мэри и Джордан Холмс – как там это называет дядя Джеффри? – болванчики.

Анджела нанесла последние тени, разгладила тонкую дугу бровей, взбила яркие кудряшки, расположив их в живописном беспорядке. Ее глаза сияли от восторга.

– Ой, Мэри – я в ужасе. Пожелай мне удачи. Не позволяй Бобу играть слишком хорошо в вашей сцене. Ты не можешь как-нибудь выбить его из равновесия? Ой, там уже зовут…

– Удачи тебе! – крикнула Мэри. – Я уверена, что ты победишь.

Анджела убежала на сцену, а Мэри осталась одна среди валявшихся в беспорядке присыпанных пудрой сценических костюмов и испачканных клочков ваты. Она загримировалась кое-как, мрачно, подчеркнув жалобно опущенные уголки губ.

– Папочка, вернись! Я не хочу быть той, кем Могла-бы-Быть, – кривляясь, проговорила она своему отражению и растянула рот в улыбке горгульи. Внезапно ей пришла в голову такая фантастическая идея, что она тут же выбросила ее из головы. Ведь она пока еще не сошла с ума, только постепенно движется к этому.

Она одергивала и разглаживала льняное платье в безуспешной попытке привести его в порядок, потом заново зашнуровала гимнастические тапочки и поплелась за кулисы. Сцена Анджелы уже заканчивалась, и Мэри смотрела на нее сквозь щель между занавесами. Ах, она прекрасна. Она заслуживает кубок. Как приятно уметь так играть.

Мысль о том, через что ей предстоит сейчас пройти, лежала свинцовой тяжестью на сердце.

Когда сцена закончилась, Мэри, пройдя в свой угол, обнаружила, что Боб выглядит вовсе не таким красавцем, как раньше, и что черты его лица исказило волнение.

– Ну ради бога… – начал он, но Мэри была уже на пределе.

– Заткнись, – огрызнулась она, внезапно придя в ярость. Она стояла, бурля от злости, пока рабочие на сцене неуклюже возились с диваном. Быть убитой на забаву римской толпе – вот ее участь; терпеть унижения и пренебрежение от ничтожества; стать посмешищем для глупых физиономий с разинутыми ртами. Она по-прежнему кипела, когда поднялся занавес. Боб пинком вытолкнул ее на сцену, и она на автомате произнесла свою первую фразу. Некоторые зрители, просидев три часа, ушли домой, но в театре было полно студентов, и они с пренебрежением смотрели на нее. Лысый толстяк в первом ряду почти дремал, остальные судьи сидели с усталыми и скучающими лицами.

Последовал выход Боба, и, пока Мэри возилась, ставя несуществующий мольберт, безумная идея, пришедшая ей в голову в раздевалке, вернулась снова, и тихо кипевшее отвращение хлынуло через край. Однажды ее уже захлестывало ослепляющее безумие: это было в школе Сент-Мартин, и злые слова вырвались тогда, прежде чем она сумела остановиться. И вот теперь, как в тот раз, она опять сошла с ума и перешла на бурлеск.

Что творилось с ней на сцене, впоследствии она объяснить не могла, но сознавала только свою экзальтацию, упивалась триумфом, когда плюнула на все и отдалась на волю своей злости. Когда она с лихорадочной насмешкой прыгала по сцене, взвинчивая себя до пронзительной истерики, то мельком видела завороженные лица зрителей, изумленную ярость Рокки, видела, как по лицу бородатого О'Коннора расплывается улыбка, видела раскисшего от хохота Мервина Гарстейна, откинувшегося на спинку кресла. Она опьянела весело и роскошно и стала произносить свои реплики с французским прононсом. Боб давно был не в себе, бормотал, ругался и хватал ее за руки, когда она натыкалась на него. Ему приходилось подсказывать почти каждую реплику.

И только когда недоверчивые смешки в рядах зрителей переросли в хохот, мисс Гулд взяла ситуацию в свои руки и опустила занавес. Мэри опомнилась и в шоке стояла, пошатываясь. Осознание того, что она наделала, пришло вместе с волшебной легкостью на сердце. Она была свободна. Сейчас ее выгонят из колледжа, и она рада этому. Почему она так долго терпела это ненужное ей давление? Она чувствовала себя как новообращенный адепт какой-то религии, внезапно прозревший и увидевший свет надежды. А потом на нее со всех сторон набросились в ярости люди, и она опомнилась уже в кабинете Рокки. Она стояла, отделенная от него большим, потертым письменным столом и мысленно щелкала пальцами, слушая вполуха его гневный монолог.

– Вон! – услышала она. – Вон отсюда, и чтоб через пять минут вас тут не было. И если вы когда-нибудь явитесь сюда снова…

– Прощайте, – с милой улыбкой проговорила Мэри и протянула ему руку. – Спасибо за все, чему вы меня научили. – Она быстро вышла из кабинета, пока к ней не вернулся прежний страх перед ним. Она хотела уйти с достоинством. За дверью в коридоре ее ждала мисс Юл, ломая от огорчения руки. Ее силы, и без того подорванные анемией, иссякли под натиском событий.

– Я отнесла ваши вещи к входной двери, – сообщила она, обратив на Мэри водянистые глаза.

– Но я должна пойти в раздевалку и попрощаться со всеми. Иначе они удивятся. – Она хотела повидать Анджелу.

– Нет, – отрезала мисс Юл, вялой рукой взяла ее за локоть и повела по коридору. – Вы не должны ни с кем видеться. Полагаю, мистер Рокингем боится, что вы плохо влияете на…

Мэри засмеялась. Возле лестницы они встретили Миртл Дрю, и та вжалась в стену и подобрала юбку, чтобы не заразиться. Мэри находила все это забавным. Она жалела только, что Анджела не могла посмеяться вместе с ней.

Она надела пальто поверх своего легкомысленного голубого платья, а в это время мисс Юл возилась с ее вещами: сунула их Мэри в руки, бросила на пол туфли и растерянно вздохнула.

– Ну, – сказала она, распахнув дверь, – прощайте, Шеннон. Я уж точно не знаю…

– О, все в порядке, – ответила Мэри, – прощайте, мисс Юл. – Нагруженная сверх всякой меры, она вышла на улицу и поискала глазами такси, чтобы избавиться от груза трико, балеток, туники и прочих ненавистных шмоток. Она уже представляла себе, как они сгорят на костре в садике за их домом.

По дороге домой к ее веселому настроению все сильнее подмешивались нехорошие предчувствия. Как это воспримут домашние? Или мать рассердится из-за впустую потраченных денег? Как-никак тридцать фунтов. Что скажет дядя Джеффри? Как она расскажет эту историю? Она пожалела, что взяла такси. Если бы она пошла пешком, у нее было бы больше времени, чтобы собраться с мыслями. Она тихонько вошла в дом и бросила одежду на пол в холле. Сняла шляпку, нашла расческу и перед высоким зеркалом привела прическу в порядок. На ее лице все еще лежал грим, значит, она будет по-прежнему хорошо выглядеть, если домашние устроят ей сцену.

– Мэри? – послышался из гостиной голос матери.

– Привет, – весело отозвалась Мэри и поморщилась, когда до нее донесся ехидный писк дяди Джеффри:

– Папочка, папочка, я не хочу быть той, кем Могла-бы-Быть!

Она услышала, как мать сказала:

– Заткнись, Джефф! – И что-то вроде: – Так нельзя. – А потом крикнула ей: – Иди сюда, доченька. Тут у нас Джеральд.

Мэри обрадовалась. Значит, неприятные объяснения откладываются. Ее мать никогда не сделает такую ошибку при своем поклоннике. Мэри открыла дверь гостиной и встала в дверях, кротко улыбаясь. Джеральд Ригли стоял на ковре у камина, мать опиралась на подлокотник кресла, а дядя Джеффри держал в руках шейкер, готовил коктейль; сигарета криво висела, зажатая передними зубами.

– Привет, Могла-бы-Быть… – начал он, но Мэри подняла руку.

– Не говори так. Это слишком точно. Ты прав. Честно говоря, я даже не «Могла-бы-Быть», я «Точно-Нет». Мамочка, ты очень сердишься? Меня выгнали из колледжа.

«За что?» и «Ну и слава богу» воскликнули в один голос мать и дядя Джеффри, а Джеральд оглушительно загоготал – так он делал всегда, если не знал точно, как отнестись к услышанному.

Мэри принялась рассказывать свою историю, с беспокойством поглядывая на их лица, и, к своему восторгу, поняла, что имеет успех.

– Ох, господи боже! – воскликнул дядя Джеффри, метнув в глотку заряд коктейля. – Давно я так не смеялся. Ну-ка, расскажи нам все еще раз, Крошка. Значит, ты поднялась на сцену и устроила им бурлеск? Эх, я отдал бы что угодно, чтобы посмотреть на это. Готов поспорить, что старина Гарстейн даст тебе главную роль в своем следующем шоу.

– Надеюсь, он не сделает этого, – возразила миссис Шеннон. – У меня просто нет слов, как я рада, что ты ушла из этого заведения.

– Значит, ты и вправду не сердишься? А как же твои тридцать фунтов?

– О, это… – Миссис Шеннон щелкнула пальцами. – Я готова заплатить вдвое больше, лишь бы ты излечилась от желания выйти на сцену. Одного лицедея в нашей семье достаточно, господь свидетель, и ты на самом деле никогда не годилась в актрисы.

– Я плохо играла, да?

– Нет, доченька, ты на самом деле подавала надежды, – без особой уверенности возразила мать.

– Лопни мои глаза, Томми, – задумчиво пробормотал дядя Джеффри.

– Ничего, Мэри… – Джеральд добавил свои два пенни, одарив ее кривой улыбкой. – Готов поспорить, что вы играли чертовски хорошо. Давайте пообедаем где-нибудь и заодно придумаем что-нибудь для Мэри. Что скажете, Лили?

Какие они милые, думала Мэри, поднимаясь наверх, чтобы переодеться, и какой упрямой и гадкой она была с ними, когда погрузилась в свои собственные преувеличенные беды.

Она завела граммофон и стала кружиться по комнате, подпевая модной певице. Она была счастлива. Если бы только с ней был Деннис, все было бы вообще идеально. Деннис – или кто-нибудь еще. Мифический мужчина, о котором она придумывала истории, лежа в постели. Раз она не может быть с Деннисом, тогда с кем? Где этот некто, что предназначен ей судьбой? Ей девятнадцать, а она живет без любимого человека. Конечно, это неправильно.

Анджела выиграла кубок Драматического колледжа, и ее взяли в летнюю репертуарную труппу, которая показывала в Пензансе греческие трагедии и «Освобожденного Прометея» Шелли. Многие люди предпочли бы посетить веселенький фильм, но тем не менее шли в театр, показывая, что они такие же культурные, как их знакомые.

Мэри дважды приезжала смотреть на игру Анджелы, и у нее начался роман с актером из труппы, молодым человеком с длинными светлыми волосами и такими же ресницами. Мартин О'Двайер был очаровательно загадочен и прекрасно романтичен. В лунную ночь он водил Мэри на утес и метал в морскую даль стихотворные строки.

– Я хочу, чтобы ты была рядом со мной, вот и все, – говорил он ей. – Больше я ничего не прошу.

После возвращения в Лондон они часто встречались, и ему по-прежнему удавалось быть невероятно романтичным и в Lyons' Corner House[53], и на сеансе кино за два шиллинга и шесть пенсов, и в гулких переходах подземки. В последний вечер, перед тем как уплыть в Ирландию, чтобы навестить «милую матушку», он обнаружил, что забыл обналичить чек, а времени пойти утром в банк у него уже не было. Миссис Шеннон с готовностью дала ему взаймы пять фунтов, и он снова проявил свою очаровательную загадочность и рассеялся, как прекрасное видение. Больше Мэри ничего о нем не слышала.

Она немножко погрустила о нем, отчасти потому что была уязвлена ее гордость, отчасти потому что это пошло на пользу ее фигуре. Расставшись с Драматическим колледжем, она решила похудеть, не дожидаясь, когда об этом позаботится сам организм, как обещала мать. С помощью свирепой диеты и тяжелых, унизительных упражнений она добилась приличных результатов, и тетя Мавис или тетя Грейс звонили миссис Шеннон почти через день и говорили, что девочка испортит здоровье и внешность, и рассказывали случаи ужасных женских недугов, полученных в результате лечебного голодания. Даже Джеральд сказал ей, что она молодая и глупая дурочка, но Мэри его не слушала.

Он разонравился ей, когда перешел на покровительственный тон. Она часто гадала, не задумал ли он подать на развод и жениться на ее матери, и хотела сказать ему, что, если он так поступит, это будет ошибкой. Он и ее мать казались ей очень хорошими друзьями, но он был слишком медлительным для нее, туго соображал, и часто приходилось специально растолковывать ему смысл какой-нибудь шутки. Поначалу это казалось даже забавным, но со временем стало раздражать. Конечно, ее мать никогда не выйдет за него. К тому же было очевидно, что в те дни ателье стояло для нее на первом месте.

Миссис Уилкс Армитидж, не в силах противостоять зову Ривьеры, которая не давала ей покоя уже некоторое время, предложила миссис Шеннон выкупить ее долю и слиняла в Антиб, чтобы ухватить виллу какой-то актрисы, появившуюся в это время на торгах. Миссис Шеннон купила долю в рассрочку вопреки совету дяди Лайонела, семейного оракула по финансовым вопросам; с лицом, похожим на арифмометр, он заявил, что рассрочка станет для нее камнем на шее, пока она не выплатит все до конца.

Однако торговые дела шли хорошо, и миссис Шеннон была уверена в себе. Она сменила вывеску ателье с «Нелл Гвин» – очередной причуды миссис Уилкс Армитидж, под стать цвету ее волос, – на «Лилианну» и переделала декор на белый с золотом и темно-красный бархат.

– Теперь, дочь, если ты по-прежнему хочешь, – сказала она Мэри, – я буду рада взять тебя на работу. Что скажешь?

Мэри задумалась.

– Конечно, я бы с радостью работала в ателье, – с сомнением ответила она. – Но что конкретно я могу делать? Ведь я ничего не знаю и не умею. Поэтому и толку от меня будет мало.

– У меня появилась идея. Я подумала, что ты могла бы поехать в Париж изучать дизайн одежды. Ведь ты прекрасно рисуешь, и мне всегда хотелось, чтобы ты нашла применение своему таланту. Там есть замечательная школа, и, если ты хорошо себя проявишь, это станет для меня огромной помощью. У меня пока нет сотрудников с творческими идеями. Ой, проклятый телефон – опять кто-то звонит. Ну, что скажешь насчет Парижа? Подумай, пока я… Алло? – Она сняла трубку. – О, привет, Мавис. – Она скорчила Мэри страдальческую гримасу. – Да, дорогая, да, ничего, вполне нормально. А вы как?.. Ой, как жалко слышать такое. Неужели?.. Нет, дорогая, неужели она?.. Она что? Да, я тебя понимаю. А что говорит Гай? – Мэри с нетерпением ждала. Там происходило что-то интересное. Она слышала, что голос в трубке крякает, как утка, а глаза матери пляшут так, как у нее никогда не бывало в телефонном разговоре с тетей Мавис.

– Сигарету, – одними губами произнесла мать. Она соскользнула с подлокотника на сиденье кресла и приготовилась к долгому разговору. – Ну, – спросила она, когда наконец положила трубку, – что ты думаешь?

– Понятия не имею. А что?

– Все очень забавно получилось. Мы с тобой только что говорили про работу в ателье, и тут тетя Мавис поинтересовалась, могу ли я дать Саре какую-нибудь работу, чтобы ее отвлечь.

– Отвлечь? От чего отвлечь? Мамочка, расскажи мне.

– Она хочет выйти замуж за нищего школьного учителя с Голд-Кост. Раз в пять лет он получает отпуск и вот как раз приехал в Лондон. Они познакомились в читальном зале библиотеки в Мэрилебон, и она вернулась домой вся в мечтах и надеждах. Бедная Мавис, она представляет Сару при королевском дворе, таскает по всем балам дебютанток и делает все, чтобы выдать ее за богатого герцога, а Сара хочет жить где-то там в Уганде с мужчиной по фамилии что-то вроде Робок и иметь двадцать детей, частично черных, частично белых.

Мэри хихикнула.

– Это вправду ужасно смешно. Бедная тетя Мавис. Она из тех женщин, которым суждено судьбой никогда не получать то, чего она хочет.

– Как ты можешь себе представить, она в полном и глубоком отчаянии и говорит, что Гай просто кипит от ярости и бьет посуду, – сказала мать. – Конечно, я ей отказала, и Мавис разозлилась. Но, помимо того, что Сара не нужна мне в ателье – тем более что я хочу видеть там тебя, – почему бы Саре не выйти за этого самого Робока, если он любит ее? Бог знает, может, он единственный мужчина, который когда-либо ее полюбит. Ну, котенок, – она снова перескочила на предыдущую тему, – как насчет Парижа? Ты что-нибудь решила?

– Да, – ответила Мэри. – С радостью. Париж… Мамочка, это правда, что там пахнет совсем по-другому, не как в других местах?

Она убедилась, что это правда. Дело было скорее в качестве самого воздуха, чем в определенном запахе, таком же очаровательном, как запах Чарбери, но гораздо более неосязаемом, почти не поддающемся определению. Парижский запах был восхитительной, неуловимой смесью весенних цветов в Булонском лесу, нагретых солнцем мостовых, аперитива «Дюбонне», горячего, металлического привкуса метро и легкости и чистоты самого воздуха. Мэри не могла поверить, что в Париже бывает туман. Хотя, когда ты приезжаешь сюда весной, ты не в состоянии представить себе Париж в другие сезоны.

Мэри жила в Пасси в семье по фамилии Робо в высоком, узком доме с высокими же, узкими зелеными ставнями на каждом окне. Это был взаимовыгодный договор – старшая дочь Робо захотела учиться в Лондоне и поселилась в доме на Маргарет-стрит у миссис Шеннон и дяди Джеффри. Мэри было интересно, как они поладят с Люсьенной. Она приехала в Лондон перед отъездом Мэри – большая и пухлая, с маленьким розовым ртом и плоским невыразительным лицом. Похоже, с ней было легко ладить, но в ней не было даже намека на изюминку, и, вероятно, она уже успела наскучить дяде Джеффри до слез.

Мадам Робо была вдовой «ne me demandez pas combien d'années» – «не спрашивайте, сколько лет», – и хотя действительно не очень зажиточная, но вела себя так, словно семья жила на грани нищеты. Она никогда не покупала себе новые платья. Вечно распарывала старые и сшивала на модный фасон, добавляя там и сям новые лоскуты. Она могла распороть две шляпки и пришить верх одной к полям другой и наоборот.

Мэри не возражала против скудного питания. Она по-прежнему рьяно следила за фигурой, хотя по дороге в школу пошива одежды стояла неотразимая кондитерская. Мэри толкала дверь с колокольчиком и входила в жаркий, сладкий интерьер, где чувствуешь себя, как джем внутри пончика.

У мадам Робо были еще две дочери, кроме Люсьенны. Милая и кроткая Жанна работала в детском саду; у нее был бело-розовый молодой человек по имени Альберт; он намеревался жениться на ней в туманном будущем, quand j'aurai succès avec mes affaires – «когда я добьюсь успеха в делах». Диди, младшая, была довольно простенькая, носила бюстгальтеры, очень высоко поднимавшие ее грудь, и лаковые туфли-шпильки. Она научила Мэри множеству французских слов, и для некоторых из них Мэри не могла найти английский эквивалент. Перед приездом в Париж Мэри брала интенсивный курс французского, и, хотя Робо могли объясняться по-английски, она предпочитала для практики говорить с ними на их родном языке и постепенно обнаружила, что ей все легче понимать, что происходит в Эколь Фламбер, школе пошива одежды.

Школа ей нравилась, но она с удивлением поняла, как много времени уходит на изготовление любой одежды по аутентичной технологии семьи Фламбер. Сначала ты рисуешь эскиз под надзором маленьких черных глаз месье Фламбера, который вел уроки рисунка. Толстый и с брюшком, он по-жабьи открывал и закрывал рот; еще у него была привычка щипать учениц за шею, когда он наклонялся и смотрел на их работу. И только когда рисунок становился произведением искусства, позволялось превратить его в бумажную выкройку. Это был сложный процесс, где требовалось такое знание геометрии, с которым французский Мэри не справлялся. Затем с помощью бумажной выкройки вырезалась туаль, которую скалывали булавками и примеряли на клиенте. Этим ведала мадам Фламбер, сидевшая, как консьержка, в крошечной, захламленной комнатке на ковре из булавок и прищепок. Наконец под восхитительными наставлениями мадемуазель Сильви ученице позволялось раскроить ткань, которую та купила за полцены в «Галерее Лафайет», и сшить ее в комнате, где весь день, словно канарейки-баритоны, стрекотали швейные машинки.

Мэри была счастлива. Она наслаждалась работой в школе, особенно тем, что относилось к рисунку, и считала, что скоро достигнет неплохих результатов. Девушки в школе были приятные, в семье Робо было терпимо, а Париж она обожала. Она ничего не видела из тех вещей, которые рекомендовал ей дедушка, но ходила с Жанной к Эйфелевой башне, и в лифте ее ущипнул какой-то моряк. Диди иногда брала ее в злачные ночные заведения, куда она ходила с веселыми друзьями. Но больше всего Мэри любила сидеть в огромных кафе на Елисейских Полях или на Бульварах, пить кофе или аперитив «Дюбонне» с черной смородиной и часами смотреть на людей… Мадам всегда говорила ей, что не комильфо сидеть в кафе одной.

– Мои девочки, – заявила она, – никогда не делают ничего подобного.

Бедная мать не знала, где бывает Диди по ночам, и, будучи глухой, не слышала, в какое время она возвращается домой.

– О, все в порядке, – всегда отвечала Мэри. – В Лондоне я всюду хожу одна – все девушки так ходят. Мне нравится быть одной. А если со мной заговаривают мужчины, я отвечаю, что иду на свидание с женихом, а он боксер.

Из школы она уходила под вечер и, вместо того чтобы свернуть направо и идти по набережной в Пасси, пересекала Йенскую площадь и шла вдоль реки к площади Согласия. А там был лишь вопрос выбора – пойти прямо к Итальянскому бульвару или свернуть на Елисейские Поля. Выбрав кафе, она садилась за один из столиков на тротуаре, наслаждалась душистым воздухом и смотрела на завораживающую, бесконечную процессию, двигавшуюся между ней и пронзительно сигналившими мчавшимися авто.

Время от времени мимо нее проходили нечеловечески шикарные, холеные женщины с собачками, согбенные старухи в мрачной черной одежде, с черными волосами, прожившие беспросветную мрачную жизнь, деревенские парни в шляпах набекрень и огромных пальто до пят, с такими толстыми ватными плечами, словно из этих пальто забыли вынуть вешалки. Постоянно мелькали, громко переговариваясь на своих языках, туристы – ужасные немцы, многие англичане тоже ужасные; иногда бросались в глаза мрачные мужчины с поджатыми губами, с портфелями, вероятно, направлявшиеся в какую-то секретную дипломатическую миссию. Шли немолодые женщины в черных атласных платьях, туго обтягивавших располневшие фигуры; молодые женщины – продавщицы и машинистки, более стильные, чем самые амбициозные дебютантки в Лондоне; дети в несуразной одежде – маленькие мальчики в штанишках до колена, длинных черных чулках и башмаках, и девочки – миниатюрные модницы; изредка мелькали солдаты в квадратных шапочках набекрень и голубых плащах с капюшонами. Она была готова сидеть так и смотреть на них до наступления сумерек, когда пора было возвращаться в Пасси к скудным остаткам ланча, ставших ужином. Ей нравилось оставаться одинокой в толпе, но при этом ощущать себя частью местной жизни. Париж обладал волшебным свойством – позволял ей чувствовать себя как дома.

Несколько раз она ходила в кино одна, но быстро отказалась от этого, после того как однажды в темноте почувствовала мужскую руку, бесстыдную и назойливую. С тех пор она предпочитала проводить время в кафе.

И тогда она познакомилась с Пьером.

Она сидела в «Колизее» за круглым железным столиком после дождливого дня в золотой вечер, когда воздух влажен и свеж, как фиалки, которые продавал ходивший между столиками мальчуган в черном комбинезоне. Мэри знала, что ее одежда наконец-то достойна Парижа. На ней был ее первый законченный наряд, который она сшила в Эколь Фламбер, – темно-синее платье с маленьким облегающим жакетом, отделанным белым кантом, отнявшим у нее несколько лет жизни, но усилия стоили того. В это утро пришли деньги от матери, и голову Мэри украшала большая голубая шляпка, абсолютно парижская, с белой лентой, спускавшейся на спину поверх ее темных кудрей.

Обычно, если с ней кто-нибудь заговаривал, она игнорировала незваного собеседника, а если он не отставал, вставала и уходила в другое место. Но в этот вечер она сразу оглянулась, когда мужской голос за ее спиной спокойно произнес: «Bon soir, mademoiselle»[54]. Это голос был не таким, каким обычно говорят на ухо девушке парижские ловеласы – юнцы с блудливым взглядом и плохой кожей. Оглянувшись, она увидела молодого человека, очень аккуратного, ухоженного, с обаятельной улыбкой, чем-то похожей на улыбку французского певца Мориса Шевалье[55].

– Bon soir, – ответила она и улыбнулась в ответ, гадая, не потеряла ли она достоинство, ответив ему. Но как можно игнорировать такого симпатичного мужчину? Он сидел за ее спиной и теперь немедленно встал и шагнул к ее столику.

– Vous permettez?[56] – спросил он с легким поклоном, соединив пятки и положив руку на спинку другого стула. Он был очень вежлив, но улыбка была все та же – озорная и многообещающая. Мэри пожала плечами, надеясь, что ее жест получился по-галльски изысканным.

– Comme vous voulez[57], – ответила она, выпятив губы.

– А-а… – Он немедленно сел. – Вы американка? – Вероятно, потому что она сдвинула шляпку на затылок.

– О нет, – ответила она. – Я англичанка.

– Но это великолепно! – Он наклонился вперед. – Надеюсь, вы не сочтете за грубость, что я заговорил с вами – я знаю, в Англии так не принято, – но я уже давно наблюдаю за вами, и я тоже один – вот и подумал, что будет более… занятно быть вместе. – Он говорил по-английски почти безупречно, лишь с легким акцентом, который придавал ему еще большую привлекательность. Мэри, не зная, что сказать, лишь робко потупилась и покрутила в пальцах кофейный стаканчик.

– Я был в Кембридже и много общаюсь с англичанами. Мой отец директор парижского филиала английского банка. Вот, – он протянул ей визитную карточку, – это моя. Как видите, я не бандит с городской свалки, которого надо бояться.

Его звали Пьер Матьё. Когда она назвала ему свое имя, он улыбнулся.

– Но это идеальное имя для вас, Мэри… как раз самое подходящее, знаете ли, потому что вы выглядите vierge – чистой, как дева.

Мэри порозовела от смущения. Ни один англичанин никогда не сказал бы столько всего за пять минут знакомства, и даже странные приятели Диди скорее стеснялись ее, потому что она англичанка и потому что она вела себя гораздо сдержанней, чем Диди, или Риетта, или другие девушки.

– Пожалуйста, давайте выпьем за наше знакомство, – предложил Пьер. – Что вы хотите?

– «Дюбонне касси», – ответила Мэри, так как она знала только этот французский аперитив.

– Балдеж, – одобрил Пьер, полный англицизмов, типичных для школьников. – Я тоже хочу. Garçon!

Его уверенность в себе поразила Мэри, а еще ее ободрял полный восхищения интерес к ее персоне. Тетя Мавис назвала бы его «весьма представительным молодым человеком». Мэри даже захотелось, чтобы ее сейчас увидел кто-нибудь из знакомых. Официант подскочил к ним с подносом, балансировавшим на одной руке, и поставил перед ними два больших бокала.

– «Дюбонне касси» для мадам? – уточнил он и наполнил бокал дюбонне, добавив щедрую порцию черной смородины. Дзынь – он бросил в бокал кубик льда и долил доверху содовой. Над краем поднялась кремово-лиловая пена.

Когда они добрались до второй порции, Мэри нервничала уже меньше. Улыбка Пьера успокоила ее, и она рассказала о себе, своей семье и семье Робо.

– Мне пора идти, – объявила она наконец. – Я опоздывааю на ужин, а потом мы с Жанной хотим посмотреть фильм «Распутин».

Он нахмурился и выставил нижнюю губу. Может, он осознанно копировал мимику Мориса Шевалье и часами упражнялся перед зеркалом? Впрочем, нет, это всего лишь удачное сходство.

– Нет, – решительно заявил он. – Вы поужинаете со мной. Позвоните Робо и скажите, что не будете к ужину.

– Ой, мадам придет в ужас. Она всегда предостерегает меня, чтобы я боялась незнакомых мужчин.

– Ну, скажите ей, что вы встретили лондонскую подругу. Да что угодно скажите, – нетерпеливо заявил Пьер. – Пойдемте! – Он обворожительно улыбнулся. – Я провожу вас к телефону. Потом мы пойдем и приятно проведем время, хорошо, Мэри?

Как могла она отказаться? Во всяком случае, ей не хотелось этого делать. «Как тут все отличается от Англии», – подумала она с восторгом, проходя следом за ним между столиками. Англичанин едва ли позовет тебя на приватную вечеринку, чтобы «оторваться на танцполе», если вас не представили друг другу, а этот француз только что появился перед ней и уже объявил, что она ужинает с ним, пока она с легким беспокойством гадает, увидятся ли они снова.

Пьер и Мэри подошли к телефонной будке, и он накрыл ее руку своей, когда она попыталась бросить монетку, потом поднес ее руку к губам и нежно поцеловал по очереди каждый пальчик, пока Мэри врала в трубку милой и кроткой Жанне. Когда она высвободила руку и прошептала: «Нет, вы не должны так», он принялся ласково дышать ей в ухо. Она напомнила себе, что надо быть с ним осторожней. А по ее спине бегали мурашки восторга.

Они подошли к машине Пьера, и Мэри, уже подозревавшая, что он богат, убедилась в этом. Автомобиль был очень длинный, черный и блестящий, с эмблемами на решетке радиатора и дорогим запахом новой кожаной обивки салона.

– Он новый? – спросила она, когда они свернули на Елисейские Поля.

– Да, довольно новый. Я меняю машины каждый год. Так лучше. Итак, вы не знаете Париж, верно? – спросил он через минуту, невзначай положив руку на ее колено.

– О нет, уже знаю. Я живу тут почти два месяца.

– Ну вы, конечно, видели здешние достопримечательности. Я не это имел в виду. Вы видели ночной Париж – Монмартр, Монпарнас?

– Я была в boîtes[58] с Диди, – с гордостью сообщила Мэри и перечислила парочку названий.

– О… – Он снова выставил нижнюю губу и резко ударил по тормозам, когда впереди на пешеходном переходе внезапно возник жандарм, неистово махая жезлом и дуя в свисток. – Это все грязные дыры. Вам не надо туда ходить. Как насчет «Шехерезады»?

Она покачала головой.

– А насчет таких чудесных заведений, как «Флоренция», «Бык на крыше», «У нудистов» и «Казанова»? О, я могу много всего вам показать. Давайте, это будет забавно.

Снова пронзительно засвистел жандарм, и они понеслись дальше, на скорости обогнули Триумфальную арку и развернулись.

– Куда мы едем? – спросила Мэри.

– В бар «Гарри». Первым делом мы выпьем, и я расскажу вам, почему вы мне нравитесь. – Он включил радиоприемник на приборной панели. Ласковый и вкрадчивый голос пел: «En parlant un peu de Paris»[59]. Мэри вспомнила строчку, которую где-то прочитала: «Pour connaître le vrai Paris, il faut être amoureux»[60].

Впоследствии Мэри так и не могла вспомнить последовательность событий того веселого и безумного вечера. В отличие от Лондона, где ты заказываешь столик в ресторане и сидишь за ним весь вечер, хочешь ты или нет, в Париже люди ходили из ресторана в ресторан, как им вздумается. Мэри не могла вспомнить, где они ужинали, хотя отчетливо помнила цыпленка по-королевски, беззаботный юмор официанта, подавшего это блюдо, и золотой игристый поток шампанского, лившегося весь вечер.

В «Шехерезаде» русский певец с бархатными глазами одиноко пел короткие песенки, трогавшие душу, а в каком-то другом заведении знойные девицы демонстрировали свои прелести под аккомпанемент веселых криков. В «Казанове», в небольшом зальчике с баром, толстяком-пианистом и несколькими очень солидными мужчинами, знакомыми друг с другом, Мэри обнаружила, что стоит у пианино и с оглушительным успехом поет по-английски «Ночь и день».

Она никогда еще так не веселилась. Пьер был приятным спутником и непрестанно говорил ей лестные и восхитительно дерзкие вещи. Они танцевали щека к щеке, их тела касались друг друга, и Мэри обнаружила, что чудесным образом ей было легко танцевать с ним танго. В бархатном полумраке «Шехерезады» он поцеловал ее и прошептал:

– Поверни ко мне твои губки.

Она отвернулась.

– Пьер, мне в самом деле пора домой, уже страшно поздно, – неуверенно заявила она, и, к ее удивлению, он сразу согласился и попросил счет. Мэри с беспокойством пошла в дамскую комнату. Если честно, ей не хотелось ехать домой, значит, и ему не должно хотеться. Неужели он досадует на нее? Или ему скучно с ней? В машине он приобнял ее и держал руль одной рукой, а она положила голову ему на плечо и расслабленно думала, что случится дальше.

– Мэри, сколько тебе лет? – внезапно спросил он.

– Почти двадцать.

– Бэби, – усмехнулся он, и она поняла по его голосу, что он улыбается.

– А тебе сколько?

– Двадцать пять.

– Ну, не так много…

– Для англичанина немного, а я француз, не забывай.

Мэри улыбнулась про себя. Его несокрушимая самоуверенность казалась ей привлекательной, потому что она не находила у себя ничего подобного.

– Пьер? – Она резко выпрямилась. – Куда мы едем? Это не дорога ко мне домой.

– Да, правильно. Все хорошие английские девушки ездят домой через Булонский лес. Разве ты не знаешь?

– О…

Наконец Мэри лежала в постели, свернувшись калачиком между прохладными простынями, не смыв макияж и не расчесав волосы, а бледный свет зари уже просачивался в щель между занавесок. Она в который раз думала, как тут все отличается от Англии.

Англичане в автомобиле или такси либо задают непростительный вопрос: «Можно я тебя поцелую?», либо тяжело дышат, неуклюже пристают и выглядят ужасно по-дурацки, если их постигает неудача. Но Пьер! О, Пьер был другой – великолепный, в отличие от всех, кого она когда-либо знала. Мэри закрыла глаза и поплыла в сон, вспоминая слова, которые он говорил ей в Булонском лесу, когда единственными звуками было тиканье часов в салоне авто и шелест темных деревьев. Завтра – нет, уже сегодня – воскресенье, и Пьер собирался везти ее за город. Пора спать. Ей надо выспаться и быть красивой.

Интерес Мэри к Эколь Фламбер таял. Она по-прежнему ходила туда каждый день, но больше ради того чтобы убить время, пока Пьер работал в банке. Потом он заезжал за ней, и Мэри с гордостью видела, какой сенсацией это было для других девушек. Она чудесно проводила с ним время. Он бывал с ней всюду и показывал такой Париж, какой без него она никогда бы не увидела. Они посещали всевозможные ночные клубы – для избранных, молодежные или откровенно неприличные, – лучшие рестораны, где Пьер заказывал для нее блюда, какие ей и не снились, и крошечные кафе на высотах Монмартра, где владельцы принимали их, как родных детей. Они ездили в Булонский лес даже днем, а потом, ночью, пили «Порто Блан» и танцевали в сияющих волшебными огнями кафе. Они ходили на гонки в Отей, побывали на премьере пьесы Саши Гитри[61] и в Лунапарке, где Пьер поцеловал ее в губы на лихом вираже. Он возил ее на обед в Мелён, где его брат проходил военную службу; там они пили в таверне красное вино и горланили «Какая она монашенка» в компании буйных и небритых солдат. Он пригласил ее к себе домой, и она познакомилась с его родителями. Иногда она бывала там на званых обедах, и они так пугали ее, что она не могла сказать ни слова по-французски, и Пьер смеялся над ней и называл «бэби», когда отвозил домой.

Матьё в самом деле были очень богаты. У мадам Робо загорались глаза, когда она говорила о них, и ее мнение о Мэри взлетело на небывалую высоту. Они жили в импозантном доме квадратной формы с коваными воротами и внутренним двориком с фонтаном. Мадам Робо называла его «элитное жилище». Мать Пьера была холодной, лишенной эмоций особой, увешанной бриллиантами. Черноволосая и носатая, она напоминала ворону, покрытую украденными ею же драгоценностями. Мэри больше нравился месье Матьё, маленький и добрый, чистоплотный, как и Пьер, в безупречных рубашках и воротничках. Его лицо выглядело так, словно он или брился три раза в день, или у него вообще не было необходимости бриться.

Еще у них был дом за городом – охотничий домик, как называл его Пьер, что зародило у Мэри надежду, пока она не обнаружила, что он имел в виду охоту с ружьем. Он повез туда Мэри в воскресенье, и они провели там день, ели некрасивый, но вкусный завтрак на кухне прямо из сковороды. После завтрака Мэри хотелось прогуляться. Местность была холмистая, с небольшими рощами и широкими полями без всякого ограждения, но Пьер выпятил нижнюю губу и убедил ее остаться дома. Они разожгли камин в просторной гостиной, декорированной и меблированной с фантастической провинциальностью – ведь именно там ему хотелось побыть вместе с ней. Поначалу она была разочарована. Французы, оказываясь за городом, не стараются как можно больше бывать на природе, а сидят дома. Но она утешила себя мыслью, что англичанин, скорее всего, уже топал бы по холмам с ружьем и собакой, забыв о ее, Мэри, существовании.

Там, в гостиной с оленьими головами и спортивными гравюрами, на шкуре медведя, которого никогда бы не застрелил никто из семейства Матьё, началась борьба между Мэри и Пьером. Так бывало всякий раз, когда они были вместе, когда оставались вдвоем, и часто Мэри была почти готова сдаться, но всегда в ней вовремя пробуждалось упрямство. Пьер использовал все: убеждение, обещания, оскорбления и даже презрительную насмешку.

– Мы любим друг друга, – убеждал он. – Разве нет? Ну, и в чем тогда дело?

Он обрушивал на нее град упреков. «О, ты ничего не знаешь про любовь» или «Ты просто маленькая ханжа, английская мисс, глупая школьница!»

Мэри иногда плакала, если не при нем, то когда возвращалась домой, падала прямо в одежде на кровать, расстроенная и взволнованная. Она знала, что права, у нее не было никаких сомнений, но даже если не принимать во внимание инстинкт, она просто боялась близости. Как она могла сказать об этом Пьеру? Это прозвучало бы так по-детски.

Однажды вечером она была на званом ужине у него дома на авеню Анри-Мартен. Гостей было только двое – коллега месье Матьё по бизнесу и его жена, soignée[62], изысканная до корней волос особа, живая и остроумная. Ее глаза сверкали так же, как изумруды на шее. Рядом с ней Мэри сделалась глухонемой, да еще и накрытой мешком из рогожи. Накануне вечером она поссорилась с Пьером и была бледной и усталой после беспокойной ночи. На ней было простое черное вечернее платье с гардениями – подарок Пьера, и она подумала, что, пожалуй, чувствовала бы себя лучше и уместнее на этом ужине в красных пайетках и со страусиным пером в волосах. Пьер сидел напротив и часто поглядывал на нее, но почти не говорил с ней, потому что смеялся и шутил с изысканной соседкой, вероятно, сравнивая их друг с другом. Так думала Мэри, сопротивляясь мягким усилиям месье Матьё вовлечь себя в разговор.

Однако после ужина, когда мать Пьера предложила сыграть в бридж, он объявил, что хочет где-нибудь потанцевать с Мэри. Они вежливо обменялись со всеми рукопожатиями. Хозяева и гости уже заняли места за карточным столом, и мадам Матьё с невероятной сноровкой раздавала карты пальцами, сплошь унизанными бриллиантами.

Будь на месте Пьера кто-то другой, Мэри попросила бы отвезти ее домой и выспалась бы впервые за много ночей, но в конце дня он всегда был полон неиссякаемой энергии и никогда не слышал о такой вещи, как ранний сон. Лакей с нелепыми голенями, словно в штанины ему напихали вату, принес ее пыльник в зал с колоннами, а потом с поклоном выпустил их в теплую майскую ночь. Мэри с удовольствием прогулялась бы по затихшим улицам, но за дверями под портиком уже стоял автомобиль, и, чтобы избежать споров, она села в него. Под шинами зашуршал гравий, и они выехали на улицу под настойчивое арпеджо клаксона.

– Куда мы едем? – спросила Мэри и подумала, сколько же раз за последнее время она задавала этот вопрос. Решал всегда Пьер. Он знал все, что можно было знать о ночном Париже, и все о том, куда можно пригласить девушку. Никогда не возникало тех удручающих ситуаций, какие были у Мэри пару раз в Лондоне, когда после театра, сев в заказанное (обычно по ее инициативе) такси, ее спутник поворачивался к ней, теребя галстук, и неуверенно спрашивал: «Куда ты хотела бы поехать?» Как можно делать выбор, когда ты даже не знаешь, много ли у него денег? Иногда мужчина после этого наклонялся вперед и спрашивал через окошко у таксиста, и тот рекомендовал заведение, единственным плюсом которого было то, что швейцаром там работал его приятель или свояк.

В этот вечер Пьер, как обычно, знал, куда они поедут.

– Я хочу отвезти тебя в такое место, где ты никогда прежде не была, – сообщил он. – Оно не гламурное, но сегодня я хотел бы показать его тебе.

– Хорошо, – согласилась Мэри и откинулась на спинку сиденья, глядя на его широкие, ухоженные кисти, сжимавшие руль, когда они на американский манер промчались на большой скорости и обогнули площадь Этуаль. Пьер казался спокойнее обычного. Раньше он всегда болтал, смеялся, шутил или говорил комплименты, когда они ехали сквозь огни и блеск ночного города. Задумчивость была ему несвойственна. Вскоре они уже карабкались в гору по узким улицам, которые извивались, резко поворачивали, но неизменно вели наверх. Когда Пьер остановил машину, они вышли на маленькую мощеную площадь с темными, разновеликими домами. Откуда-то доносились еле слышные звуки аккордеона.

– Сейчас мы где-то недалеко от Сакре-Кёр? – спросила Мэри, оглядевшись.

– Да. Мы приехали на верхнюю точку Парижа. – Пьер взял ее за руку. – Пойдем.

– Забавно, какой тут другой воздух, – сказала она и, когда они пересекали площадь, повернула голову, стараясь почувствовать щекой легкий бриз. Они направлялись к маленькому кафе, совсем дешевому и больше похожему на лавку, без уличных столиков и маркизы. Сквозь запотевшие стекла лился неяркий свет.

– Мы зайдем туда? – удивленно спросила Мэри.

– Я пойду первым, – сказал он, и Мэри прошла за ним через открывавшиеся в обе стороны половинки дверей в дешевый бар, где несколько массивных мужчин в рабочих комбинезонах сидели над стаканами с чем-то крепким, загрязняя воздух вонючими трубками и желтыми сигаретами. Они посмотрели на Пьера и Мэри без всякого любопытства, зато стоявший за стойкой бара толстяк с огромной седой головой и космами сальных волос, прилипших ко лбу, встретил Пьера с восторгом и, протиснувшись через створку бара, повел их в другую дверь с занавесом из нанизанных на веревки ракушек. Внезапно они снова вышли на открытый воздух и стояли теперь на маленькой террасе. Сначала там было темно, но хозяин бара щелкнул выключателем, и на полу разлились две тусклые лужицы света. Мэри быстро подошла к невысокой стене и ахнула от восторга. Там, за крышами ближайших домов, простирался Париж, похожий на отражение зимнего звездного неба. Повсюду виднелись яркие пятна света – залитые сиянием здания и яркий знак «Ситроен», служивший маяком на Эйфелевой башне.

– Нравится? – спросил за ее спиной Пьер, обняв ее за талию.

– Потрясающе. Я никогда не видела ничего подобного. Как называется это место?

– Кафе «Бельвю»[63], разумеется. Как же еще?

– Parfaitement[64]. Café Bellevue, Ma'mselle, – эхом отозвался хозяин, крутившийся возле них в надежде на неплохой заработок. Они сели за один из столиков у парапета, и Мэри оперлась локтями на его край и смотрела на Париж, завороженная, забыв обо всем, кроме зачарованной бесконечности великого города.

– Эй! – Голос Пьера вывел ее из задумчивости. – Ты со мной или с Парижем?

– Прости. – Она повернулась к нему и улыбкой ответила на его улыбку. Толстяк ушел, оставив на клетчатой скатерти бутылку и бокалы.

– Что это? – с подозрением спросила она, когда Пьер плеснул в ее бокал желтовато-зеленую жидкость.

– Specialité de la maison[65]. Раз ты попала сюда, его придется пить, хочешь ты этого или нет. Иначе старина Жо-Жо сбросит тебя вниз через парапет. – Он поднял бокал, и его лицо внезапно стало серьезным. – Ты очень красивая, – сказал он. – Я люблю тебя.

Он никогда еще не говорил это так спокойно и просто. Да, он говорил: «Я люблю тебя», «Je t'adore»[66], «Tu es mon amour»[67] и сотню других слов, вырывавшихся у него от страсти или избытка чувств, но на этот раз, казалось, он как будто, к своему изумлению, обнаружил, что говорит серьезно.

Мэри тоже говорила не раз: «Я люблю тебя», думая, что это правда, но на этот раз она так не сказала, с удивлением обнаружив, что не уверена в этом.

– Спасибо, Пьер. – Она опустила глаза и стала водить пальцем по клеточкам на скатерти.

– Я считаю, что ты должна выйти за меня замуж, – говорил он, а она все водила и водила пальцем по грубой ткани, где красная клетка встречалась с белой, и пыталась собраться с мыслями, прийти в себя от удивления.

– Ну, взгляни же на меня, Мэри. Ты согласна?

– Ой, Пьер… – Она подняла глаза, и у нее оборвалось сердце, потому что он такой привлекательный и ей так легко сказать «да». – Я не знаю, дорогой. Я не знаю, что сказать.

Как можно принимать решение, когда тебя застали вот так врасплох? Ей нужно время, время подумать, успокоиться и побыть одной, не видеть эту заразительную улыбку, сияющую с другого конца стола. Она опять посмотрела на простиравшийся внизу Париж, но яркие полосы улиц не вели ни к какому ответу.

– Я ужасно глупая? – спросила она. – Можно мне подумать? Ты ведь знаешь, что я уезжаю на несколько дней в Англию. Можно я подумаю, когда мы будем не вместе, и скажу тебе, когда вернусь?

– Полагаю, это из-за того, что я француз, а ты англичанка, правда? – недовольно буркнул Пьер. Его улыбка погасла, и он слегка нахмурился.

– Ну да, и это тоже. – Такая мысль даже не приходила ей в голову, но сейчас она показалась спасительной. Причина самая безопасная и наименее обидная.

– Ладно, бэби, – согласился он, – подумай. Но, знаешь, наша национальность не имеет значения и ничего не меняет. Я мужчина, ты женщина, Мэри. Мужчина и женщина. Ты не должна идти против того, что предопределено. Ты должна принадлежать мне, и ты это знаешь… – Пыл, с каким он говорил это, напугал ее.

– Не надо, Пьер, пожалуйста, – еле слышно прошептала она. – Ты сказал, что дашь мне время подумать. Пойдем, ладно? – Она встала, оттолкнула стул и отряхнула подол своего длинного черного платья. – Давай пойдем, – повторила она, потому что он все еще сидел, подняв на нее глаза. – Становится немного холодно, и… – она неуверенно засмеялась, – мне очень не нравится этот напиток. У него вкус… как у гуталина.

Мэри и Люсьенна Робо поменялись местами, чтобы провести с семьями длинные праздничные дни на Пятидесятницу. На середине пролива Ла-Манш Мэри увидела встречный пароход, направлявшийся в Кале. «Наверняка там Люсьенна, – подумала она, – в новой летней шляпке из „Выгодного подвала“ в универмаге „Селфриджес“. И наверняка она переживает, не пролила ли я чернила на ее покрывало, не сломала ли подставку для вязальных спиц в ее спальне. А тут плыву я в странноватой шляпке, которую смастерила сама вместе с мадам Сильви, и гадаю, насколько щедро она пользовалась моими духами и не повредила ли стрелки моих фарфоровых настенных часов». Но все три последних дня больше всего она думала, как ей быть с Пьером. Она вспоминала, как много лет назад бабушка рассказала ей историю о трех своих поклонниках, которые хотели жениться на ней. Фон Зальпиус, немец, встал перед ней на одно колено в середине французского танца «котильон» и объявил: «Вы моя королева!» Жорж Валери был добрый и страстный, но совершил ошибку, познакомив ее с дедушкой. И сам дедушка, который сделал ей предложение на лодке-плоскодонке в Хенли.

– Бедный Жорж, – сказала тогда Мэри. – Бабушка, должно быть, ужасно отказывать кому-то? Это звучит так… ну-у… грубо. И вообще, как понять, что ответить – да или нет?

И она запомнила ответ бабушки.

– Малейших сомнений в твоей голове достаточно, – сказала та, – чтобы показать тебе, что это не тот человек, который тебе нужен. Сомнение не исчезнет после свадьбы, оно будет расти, пока не превратится сначала в досаду, а в конце концов, возможно, даже в ненависть.

Впрочем, не было никого, в ком она бы не сомневалась, это точно. Да и может ли быть иначе? Как не бывает двух идентичных людей, так не бывает и идеальных, в каждом найдется какой-нибудь недостаток.

Опираясь о релинг, Мэри смотрела, как о корпус парохода бьют и отбегают волны, похожие на темно-зеленое желе. А вон то пятно на горизонте – это Англия. Пройдет три дня, и она будет смотреть на другое пятно на горизонте, это будет Франция, и к этому времени она должна понять, любит ли она Пьера. Любит ли она его так сильно, что неприятные мелочи, которые замечала в нем, прощая их сейчас, никогда не будут ее раздражать и уж тем более, как говорила бабушка, не перерастут в ненависть? Эти мелочи были ему свойственны, потому что он француз, и сейчас она не придавала им никакого значения, но не говорит ли факт того, что она их увидела, о том, что когда-нибудь они станут ее раздражать? Пока это всего лишь мелочи, но надо подумать над этим.

Он носил жемчужный зажим для галстука и часто двубортный жилет, а еще котелок. После бритья пудрил лицо тальком, и не исключено, что натягивал сетку для волос, когда одевался – она знала, что так делали многие французы. Он носил часы с цепочкой, свисавшей из брючного кармашка. У него была нездоровая тяга к пирожным с кремом. Загородные прогулки на природе были для него хобби, а не потребностью. Он всегда придирчиво уточнял, принадлежат ли новые знакомые к bonne familie[68], а когда говорил о своих английских друзьях, непременно называл их титулы, если таковые имелись. Он говорил о вещах «обалденные» и «высший класс» и никогда не уставал демонстрировать свое знакомство с наречием «весьма».

Она не возражала против таких мелочей. В конце концов, они были лишь частью того романтического факта, что он француз, к тому же парижанин, и он умел ухаживать за ней так, как ни один из ее знакомых англичан.

Между тем пятно на горизонте уже начинало превращаться в скалы, и Мэри слышала за спиной волнение британских путешественников, готовившихся сойти на берег. Пожалуй, ей пора пробиться вниз в дамский туалет, чтобы привести в порядок волосы и поправить шляпку. Она отошла от релинга, думая, что с ее стороны мелочно даже замечать в Пьере такие вещи. Он привлекательный, и аккуратный, и порядочный, и веселый, и живой; он уверен в себе и умеет красиво ухаживать. И это главное. Но все же, когда она шла мимо закутавшихся, стоявших в прострации людей, перешагивала шляпные коробки, клюшки для гольфа, шла мимо мужчин в твидовых кепках, обсуждающих политика Болдуина, в ее голове звучал голос бабушки: «Малейших сомнений в твоей голове достаточно…»

Как только Мэри увидела Англию, она поняла, что никогда не сможет жить где-нибудь еще. Если она выйдет замуж за Пьера, ему придется перевестись в английский филиал банка, вот и все.

Если в Париже был свой особенный воздух, то он был и в Англии. Но заметно это только тогда, когда возвращаешься из другой страны. Это ощущение влажной, свежей безопасности. Тут все казалось таким правильным и таким удобным, без экзотики, как капуста. И даже ветер тут дул, потому что знал: Англия единственная страна, где ему можно разгуляться. До этого Мэри никогда не была так долго в отъезде и теперь спускалась по трапу с радостным чувством, что возвращается туда, где и должна быть.

Поезд резво бежал мимо полей Кента, и их зеленые перекаты будили в Мэри почти невыносимую радость. Как странно, что в этих двух странах, которые когда-то были одной, разделенных теперь всего лишь двадцатью милями воды, у травы такой разный цвет. Во Франции луга были серо-зеленые, как полевая форма солдат, а здесь, в Англии, луга, знавшие веками только мир, сияли ярчайшей, зеленейшей зеленью раннего лета. Мэри никогда особенно не любила Кент, но теперь открыла ему свое сердце и жадно смотрела в окно, не обращая внимания на происходящее в вагоне, как когда-то в поезде, который вез ее в Чарбери.

Она надеялась, что ее кто-нибудь встретит на вокзале «Виктория», но в толпе обнимавшихся и радостно восклицавших людей не было ни одного знакомого лица. На Маргерит-стрит она ввалилась в дверь с криком: «Эй, кто тут дома? Это я!», но ей ответила только Мейбл, дневная помощница по хозяйству, страдавшая от ишиаса. Она с кряхтеньем поднялась по ступенькам из маленького подвала.

– Добро пожалть домой, эт-точно, – проговорила она, словно вовсе не была в этом уверена.

– Привет, Мейбл, как ваши ноги? – спросила Мэри. – Где моя мама и мистер Пейн?

– Она в эти дни вообще не приходит домой до семи, вкалывает, как негритянка на плантации, и совсем напрасно. Я так прямо и говорю ей: «Вы работаете на износ, мэм, в тень самой себя превратились». Вот так и сказала. А ведь вы знаете, мисс Мэри, что я никогда не мелю зря языком. Я говорю прямо все, что думаю…

– Да, – устало отозвалась Мэри, прошла в гостиную и поискала сигарету. – А мой дядя сейчас, вероятно, в Денэме?

– Да, верно. Все еще снимается в кино, да, но вы бы видели его последний фильм. Я даже ходила в Вест-Энд, чтобы его посмотреть, и надо сказать, он скучный! Может, для «Капитолия» и нормальный, но в «Патни-Пэлес» такой не потерпят. Я прямо так ему и сказала. Да еще эта французская девица. Вот уж трещотка! Я вообще ни черта не понимаю, что она там несет. Она и ваша мать так и молотят языком – уи, уи, уи, о ля ля, – я давеча так и сказала Уилкинс, что хочу послушать настоящий английский. Не то чтобы я имею что-то против мисс Роубоу, поймите меня правильно, она аккуратная и говорит со мной очень вежливо, но просто лично я никогда бы не имела дела с заграничными леди и джентльменами. – Она опустила уголки губ.

– Да, Мейбл, – отозвалась Мэри, безуспешно высматривая в полутьме буфета коктейльные бутылки, которые обычно там жили. – Нет ли в доме джина или еще чего-нибудь? Я страшно устала, и мне нужно немного выпить.

– Она говорит, что больше никакого джина на этой неделе. Тут на днях пришла ко мне на кухню и стала смотреть тетрадь покупок. «Что мы делаем с сахаром? – спросила, потому что на прошлой неделе мы купили четыре фунта, не считая хлеба, – бойлер что ль им топим?» Ну, я прямо и говорю ей: «Когда у нас в один день ревень, мэм, а в другой десерт ежевичный, да и француженка завтракает корнфлексом, что удивляться, если сахар утекает сквозь пальцы как песок?» Потом она говорит про яйца, чтоб я не добавляла их в тесто, и я совсем расстроилась – чем мне его тогда связывать? Ведь сами знаете, мисс Мэри, как я горжусь моей выпечкой. У меня рука хорошая на нее, я так и говорю. – Она с удовлетворением посмотрела на свои красные, натруженные руки. Мэри встревожилась. Она не поняла, сколько из этого правда и насколько старая сплетница преувеличивает.

– И она не разрешила держать в доме джин? – поинтересовалась Мэри как бы невзначай, не желая, чтобы Мейбл заподозрила у нее повышенный интерес к спиртному.

– Не больше одной бутылки в месяц. Просто не знаю, как я буду глядеть в глаза бакалейщику, ведь мы всегда давали ему целый список заказов, а теперь она говорит – не покупай то, не покупай это…

– Ну, и хереса тоже нет? – перебила Мэри ее бесконечный поток слов.

– Ах, вы мне напомнили. У меня была бутылка в кладовке в эти три дня, потому что она забраковала ее и сказала, что лучше выпить яду, чем дешевый херес. Сейчас я спущусь туда по лестнице и принесу ее вам, – сказала она, подчеркнув слово «лестница». – Ох, мои ноги, – добавила она как бы невзначай. – Иногда я просто плакать готова, честное слово.

– Да, я так сочувствую, – отозвалась Мэри, зная по опыту, что пять минут в компании Мейбл всегда лишали ее сил или вызывали желание заорать во всю глотку. – Я сама спущусь за хересом, не беспокойтесь. – Пока Мейбл ползла следом, она сбежала вниз по кухонной лестнице, а когда снова поднялась с бутылкой в одной руке и штопором в другой, в замке повернулся ключ.

Когда мать вошла, Мэри бросилась в маленький холл, обхватила ее руками и стукнула по пояснице бутылкой хереса.

– Доченька! Котенок мой! – Миссис Шеннон уронила на пол свою сумочку, покупки и ключ, и они обняли друг друга. Мэри уже успела забыть, какая ее мать маленькая. Одни косточки. Неужели Мейбл права? Неужели она похудела еще больше? Мэри с испугом отметила, что мать сменила духи – это был уже не тот неуловимый и дорогой запах «Сувенир д'амур», который так долго был неотделим от миссис Шеннон.

– Мэри, ты стала еще тоньше прежнего, – сказала мать, отойдя на шаг и оглядев дочь с головы до ног.

– Пора уже. Наконец-то у меня появляется фигура, слава богу. Тебе нравится мое платье? Я сама его придумала и сшила. – Хвастаясь, она покрутилась перед матерью, и тут же пустилась рассказывать про Париж и школу, глядя на мать с затаенной тревогой. Та в самом деле выглядела усталой и обеспокоенной. Она так же, как всегда, живо реагировала на все, но как-то нервически; она постоянно ходила по комнате, ее руки не знали покоя; она взяла рюмку хереса, которую Мэри налила для нее, и тут же поставила на стол, не выпив. Несмотря на тщательно нанесенную косметику, на ее лице стали заметны морщины. Мэри нарочно не задавала никаких вопросов. Дядя Джеффри не вернется домой допоздна, и у них будет еще много времени побыть вдвоем. Тогда она и выяснит, в чем дело.

– Ты совсем взрослая стала, гораздо старше, чем до отъезда, – заметила миссис Шеннон, странным образом выразив мысли самой Мэри. Она с удивлением отметила, что чувствует себя старше матери и должна ее защищать, словно они поменялись ролями.

– Значит, Париж сделал одну хорошую вещь, – ответила Мэри. – Я действительно чувствую себя взрослой. Более… ну… уверенной в себе, понимаешь? – Тут заслуга Пьера. Она ничего еще не говорила матери про него. Это тоже пока подождет.

Мейбл, как всегда, хотела поскорее вернуться в Патни, а потому торопила их с обедом и убрала со стола все, что могла, так что есть десерт им казалось преступлением.

– Не хлопочите с кофе, Мейбл, если хотите уйти, – сказала Мэри, не в силах больше выдерживать шарканье старухи. – Я сама его сварю. Я узнала замечательный рецепт – настоящий французский. Как-нибудь я покажу его вам, если хотите.

Мейбл сердито задвинула ящик, звякнули перечница и солонка.

– Мне жаль, что мой кофе не так хорош.

– Нет-нет, Мейбл, – заверила ее миссис Шеннон, так и не научившись не спорить с ней, когда та вредничает. – Мисс Мэри не это имела в виду. Просто она хотела избавить вас от хлопот, чтобы вы могли пораньше уйти.

– Ну, вы же знаете, я могу и не торопиться, – ответила Мейбл, уже в дверях снимая фартук. – Вот только ноги меня подводят, да и автобусы ходят так, что просто безобразие. Вы удивитесь, когда я вам скажу, во сколько иногда приезжаю домой. «Ты ночная птица», – сказала мне тут на днях Уилкинс. – «Небось, обошла все бары отсюда до Челси». Это было в тот вечер, когда у вас были гости, если помните, мэм, и, как я сказала Уилкинс, хотя я и люблю делать все по высшему разряду, груды грязной посуды просто разбивают мне сердце. Не то чтобы я жаловалась. – Она выставила вперед ладонь. – Я только рада, когда вы веселитесь, поверьте мне, – мрачно добавила она и благополучно отбыла.

– Ну вот и хорошо, что она так подумала, – со вздохом проговорила миссис Шеннон, когда дверь захлопнулась, открылась и снова захлопнулась, потому что Мейбл ничего не могла сделать с первого раза, даже закрыть дверь. – Но мы совсем не веселились. Это был самый скучный обед в моей жизни. Семейный, – добавила она.

– О! – Мэри все поняла. – Дядя Лайонел и тетя Грейс?

– Да, и даже Винифред. Я знаю, они терпеть не могут встречаться, но что поделать, разве у меня есть другой выход? Гай любитель всяких вечеринок, но только без Мавис. А она на глазах закипает, когда речь заходит о Саре. Мне страшно даже подумать, что Мавис будет вытворять на свадьбе.

Вдвоем они спустились на кухню, чтобы сварить кофе, и увидели в окне мелькавшие с необычным проворством черные в шерстяных колготках ноги Мейбл.

– Не кажется ли тебе, мамочка, что бедная старая дева слишком задержалась у нас? – спросила Мэри, заглядывая во все жестянки в поисках кофе.

– Милая моя, ей давным-давно пора на покой. – Миссис Шеннон присела на край кухонного стола и закурила сигарету. – Но я не знаю, кого мы найдем взамен на такое жалованье.

– Ну, – возразила Мэри, – а ты разве не можешь платить больше?

Миссис Шеннон выпустила аккуратное колечко дыма и внимательно посмотрела на кончик сигареты.

– Не сейчас, доченька.

– Мамочка… – Мэри повернулась к ней с жестянкой с надписью «Крахмал», где хранился кофе, – что происходит? Мы снова стали бедными или как? Плохо идут дела в ателье?

– Нет, милая, – начала было мать, но потом махнула рукой. – Впрочем, ты тоже должна знать. Я не хотела говорить тебе, но правда в том, что я действительно попала в затруднительную ситуацию. Конечно, лишь временно.

– Продолжай, – попросила Мэри, идя с туркой к крану в кладовке. – Я слышу тебя.

– Ты знаешь, что я должна выплачивать Уилкс долг в рассрочку. Я рассчитывала делать это с выручки, когда принимала такое решение, потому что тогда дела шли хорошо, но дело в том, что сейчас так не получается. Продажи по какой-то причине упали, одна из моих лучших клиенток обанкротилась, задолжав мне пятьсот фунтов, из которых я выручу дай бог десять, да и то, если повезет, и – ох, какой смысл перечислять весь ужасный список? Там целый букет неприятностей, вот и все.

– Сколько тебе нужно еще выплатить Уилкс?

– Тысячу фунтов – мрачно ответила миссис Шеннон. – Тысячу фунтов, чтобы просто выправить ситуацию. Скоро я потеряю ателье, это точно. Я пытаюсь искать новые идеи, но рассчитывать на быструю отдачу невозможно.

– А ты не можешь взять у кого-нибудь взаймы? – спросила Мэри, помешивая ложкой в турке. – Например, у дедушки? Или даже у дяди Джеффри? Вода что-то не закипает. По-моему, слишком слабый напор газа. Они ведь не откажут тебе, правда, мамочка? – с беспокойством спросила она.

Миссис Шеннон засмеялась и аккуратно сунула следующую сигарету в топку бойлера, поджигая ее.

– Пока я не хочу, котенок. Это на крайний случай. Я не желаю занимать, – раскуривая сигарету, ответила она другим тоном, мрачным и полным тревоги. – Мне не хочется даже думать об этом. Я никогда не попрошу денег у твоего дедушки. Он и так много делал для нас, и я не уверена, что Джефф сможет мне помочь, если даже я попрошу. Его последний фильм, как ты знаешь, провалился, и он говорит, что тот, который они снимают сейчас, скорее всего останется незаконченным. Больше он не получил никаких предложений. Говорит, что вернется в Голливуд, чтобы не шляться по студиям, предлагая себя, как проститутка. Бедный. И вот еще одна вещь… – Она тяжело вздохнула, и Мэри, повернувшись к ней от плиты, увидела ее расстроенное лицо, подошла и обняла ее.

– Что такое, мамочка?

Усталым движением мать прижалась лбом к плечу Мэри.

– Прости, доченька, что огорчаю тебя. Я не хочу вести себя как героиня из русской пьесы в твой первый вечер после приезда. Если Джефф уедет, нам придется экономить еще больше прежнего. Понимаешь, пока что он платит мне за проживание слишком много – тут я ничего не могу поделать – и все это время его деньги меня очень выручали. Милая моя, ты будешь ужасно против, если мы переедем отсюда в какое-нибудь скромное место? Конечно, совсем ненадолго.

– Ой, мамочка! – Мэри пришла в ужас. Она и не подозревала, что дела настолько плохи. – Наш милый домик! Ой, лучше не надо. Я… я храню те герани, чтобы снова посадить их на будущий год, – сказала она жалобным голосом.

– Не надо, доченька, не надо. – Мать, на грани слез, шарила по карманам в поисках носового платка. Мэри обняла ее. Она была в ужасе. Нет, мама не должна плакать. Ее лицо не должно искажаться из-за тех страдальческих, трудных слез, какие бывают у тех, кто редко плачет. Если у твоей матери льются слезы, значит, на свете не осталось ничего стабильного.

– Ой, вода закипела! – воскликнула она и выскочила из-за стола. Она не позволит себе плакать, не позволит. И потом, возможно, все наладится. – Не удивительно, что у Мейбл кофе всегда такой ужасный, – заявила она с наигранной бодростью. – Она держит в коробке металлическую ложку.

Мэри стала класть кофе в горячую воду, тщательно, словно это требовало невероятной концентрации. За ее спиной мать кашляла над сигаретой, потом слегка всхлипнула, высморкалась. Все было в порядке. Никто из них не будет плакать. Вспенился кофе, Мэри помешала его, сняла турку с огня и улыбнулась сама себе, когда ее нос ощутил ароматный пар. Она уже знала, что сделает. Ей больше не нужно переживать из-за Пьера. Ее мозг уже принял решение. Она почувствовала себя сильной при мысли о том, что станет богатой и спасет благополучие их семьи. Мысль была полная драматизма, приятная. Значит, ей суждено выйти замуж за Пьера. Признание матери понадобилось, чтобы показать ей, что она должна сделать. Она хотела сказать об этом матери, повернулась и уже раскрыла рот, но в последний момент внезапно передумала.

– Где эта старая дура держит ситечко? – воскликнула она вместо этого.

Она ничего не станет говорить матери, пока между ними висит денежный вопрос. Мать тут же свяжет его с признанием Мэри, и тогда будет еще труднее, чем Мэри ожидает сейчас, заставить мать взять взаймы. Кроме того, Мэри хотела сначала увидеться с Пьером. В глубине души она всегда считала невероятным, что он захотел жениться на ней. Допустим, она вернется в Париж и обнаружит, что он уже передумал. Тогда она будет выглядеть ужасно глупо, если сообщит матери о помолвке, а значит, об этом узнает весь Лондон. Мэри могла себе представить, как загудят телефонные провода, а потом загудят по другому поводу, и все будут с восторгом говорить друг другу: «Дорогая, как это грустно. Бедняжку Мэри прокатили» и «Если хотите знать мое мнение, по-моему, она просто придумала всю эту историю, чтобы вызвать сенсацию». «Знаешь, как у Хэвлока Эллиса[69], это форма вытеснения сексуальности». Короче, не успеет она оглянуться, как превратится в тетю Винифред, о которой говорят между собой сочувственным шепотом, а при прислуге – по-французски.

Мэри прекрасно провела в Лондоне четыре дня. Каждый раз, глядя на мать, полностью ожившую после своего краткого срыва на кухне, Мэри снова ощущала восторг от своей власти. Ей очень хотелось сказать матери: «Не волнуйся. Все будет хорошо. Я все исправлю». Хранить секрет было трудно, но она молчала из осторожности. Даже не поделилась с Анджелой, хотя искушение было невероятное, когда она слушала ее монолог об «идеальном мужчине», который появился у нее после отъезда Мэри.

В субботу Мэри договорилась встретиться с ней возле Драматического колледжа. Она не осмелилась зайти в здание. Будет слишком унизительно, если с ней опять будут обращаться как с прокаженной. Разве Рокки не сказал тогда: «Если вы когда-нибудь явитесь сюда снова…»? Его ужасная тень по-прежнему витала возле этих облупленных двойных дверей, которые время от времени открывались и выпускали понурую фигуру, иногда знакомую, чаще нет, а сама Мэри виновато болталась у входа в соседний с колледжем магазинчик женского белья. Наконец вышла Анджела – первая, кто появился в дверях с улыбкой. Ее сопровождал молодой человек в потертой одежде. Он глядел на нее с обожанием и нес ее книги так, словно держал их в зубах и вилял хвостом, поразительно похожий на метиса спаниеля и дворняги.

Мэри вышла из-за бюстгальтеров цвета чайной розы.

– Дорогая моя! – закричала Анджела и бросилась ей на шею.

– Пойдем скорей отсюда, – попросила Мэри и взяла ее за руку. – Я не хочу, чтобы меня тут увидели. – Спаниель неуверенно топтался на тротуаре, словно ожидал услышать волшебное слово «Гулять!»

– Ой, Дик, – сказала Анджела, и он подскочил к ней, высунув язык. Анджела представила его Мэри. Они пошли в сторону универмага «Селфриджес» и там избавились от него, заявив, что пойдут покупать нижнее белье. «До завтра», – сказал он Анджеле, истекая слюной, и стоял, глядя, как они заходят в универмаг, а проходившие мимо женщины толкали его зонтиками и сумками, наступали ему на ноги большими туфлями на низком каблуке.

Мэри и Анджела прошли через этаж и вышли с другой стороны, с опаской огляделись и, прыгнув в такси, поехали на Маргерит-стрит. Дядя Джеффри был дома, читал журнал для школьников и слушал одновременно две программы по радио, потому что ему было лень встать с дивана и покрутить ручку приемника.

– Привет, гадючка, – сказал он Анджеле.

– Привет, насекомое, – отозвалась она, бросила ему на живот свои книги и подошла к зеркалу, висевшему над камином. – Почему не на съемке?

– Они заморозили ее – и плату. Что тут еще добавить? Вероятно, хотят выяснить, может ли девушка из хора танцевать на столе на офицерской вечеринке, пока ее подружка вытаскивает секретные документы у полковника, который валяется под столом после одной порции портвейна. По-моему, это как минимум маловероятно.

Он приготовил для них коктейли, так как миссис Шеннон, мотивируя тем, что двадцать шесть фунтов так или иначе мелочь, если речь идет о тысяче, велела-таки Мейбл заказать бутылку джина. Как всегда, Джефф дразнил Анджелу и по-дурацки болтал про фильм, а на фоне всего этого непрерывно бормотал приемник. Но после приезда Мэри заметила в нем изменения. Он был подавлен и, странное дело, стремился угодить и нравиться. Иногда ей казалось, что в нем появилась какая-то почти овечья кротость. Она гадала – то ли причиной тому его фильмы, то ли он чувствовал, что подвел их, и спрашивала себя, знает ли он о денежных проблемах сестры.

– Куда вы, деточки, бросите сегодня кости? – спросил он почти с грустью, как показалось Мэри. Анджела тоже это заметила и сообщила:

– На вечеринку. Хочешь пойти с нами? Я буду рада.

– Что, как компаньон? Откажусь. Спасибо, но я точно не пойду. Хочу выспаться. – Было ясно, что он тоскует по развлечениям.

– Ой, пойдем, – уговаривала его Мэри. – Там вовсе не имеет значения, сколько нас придет, правда, Анджела?

– Господи, конечно. Вообще, Джонни уж точно либо вырубится, либо увяжется за какой-нибудь бразильской девушкой в красном атласе, как сделал это в прошлый раз.

Но дядя Джеффри не поддался на уговоры. Он снова сел на диван и загородился своим журналом для школьников.

Миссис Шеннон вернулась домой страшно усталая. Она ездила в Далвич к матери. Старуха слегла год назад с бронхитом и не видела причин, чтобы снова встать с постели.

– Как там птичка-мамочка? – без интереса спросил дядя Джеффри.

– Все киснет. – Миссис Шеннон швырнула шляпу на стул и устало поправила короткие черные волосы. – Она жаловалась, что ты давным-давно не навещал ее.

– Я поеду к ней в среду, – уверенно заявил он. Миссис Шеннон и Мэри удивленно повернулись к нему. Он никогда не ездил в Далвич добровольно. Его приходилось ругать, буквально тащить за руку на автобусную остановку и запихивать в автобус.

– В среду? Почему в среду?

– Ну просто в среду, вот и все. Я намерен повидать ее в среду.

«Да, – подумала Мэри, – это что-то странное, как будто он что-то скрывает».

Все выяснилось во вторник, за день до отъезда Мэри в Париж и в тот день, когда Люсьенна Робо вернулась в Лондон по дешевому экскурсионному билету и ночевала на диване в гостиной. Мэри понимала, что надо бы уступить ей комнату, но не собиралась этого делать.

Дядя Джеффри по-прежнему не ездил на съемки и во вторник потихоньку вышел под вечер из дома и вернулся в шесть часов с Люсьенной. Он встретил ее на вокзале. В дом он вошел с ее чемоданом и, более того, с ее зонтиком. Ни Мэри, ни ее матери не было дома, чтобы наблюдать такое чудо, но, когда они вдвоем вернулись с Саут-Молтон-стрит, Мейбл, задыхаясь от возбуждения, рассказала им про это в прихожей. Брови миссис Шеннон полезли на лоб.

– Где они сейчас, Мейбл? – спросила она, потому что в открытую дверь было видно, что гостиная пуста. Теперь она бы не удивилась, если бы узнала, что они лежат в постели.

– В саду, – хрипло ответила Мейбл, резко качнув головой с тощим пучком волос в сторону задней двери. Миссис Шеннон и Мэри тут же устремились в дальний конец прихожей, где она сужалась возле туалета, и дружно приникли к стеклянной створке двери. И точно. В саду на двух грязноватых шезлонгах бок о бок сидели дядя Джеффри и Люсьенна. Они держались за руки. Это было почти неприлично.

– Пойдем. – Миссис Шеннон толкнула дверь и со стуком сбежала по железным ступенькам, как собака, почуявшая нужный запах. Мэри за ней. При виде них дядя Джеффри вскочил на ноги, чего никогда прежде не делал. Люсьенна медленно и плавно поднялась, встала рядом с ним и снова взяла его за руку. Мэри это напомнило Грету Дэниел.

Если дядя Джеффри и до этого был кротким, как овечка, то теперь выглядел как человек, уличенный в страшном преступлении. Он прикусил нижнюю губу и смотрел куда-то вбок.

– Кто сообщит им? – спросила Люсьенна на плоском, старательном английском. – Я или ты?

– Ой, лучше ты. Давай, скажи им, – ответил дядя Джеффри, переминаясь с ноги на ногу, словно виноватый школьник.

– Мы с Джеффри жених и невеста, – спокойно проговорила Люсьенна, и на ее круглом, как луна, лице появилась улыбка.

– Нет! – недоверчиво воскликнула миссис Шеннон, не веря своим ушам и глазам, но как-то сумела тут же переиначить это в восхищенное удивление, сменив интонацию в последнюю секунду.

– Да, так и есть… – подтвердил счастливый жених, глядя себе под ноги.

– Ох, дядя Джефф, дорогой, я так рада. – Мэри обняла его и, повернувшись к Люсьенне, поцеловала и ее. Пахло от нее вполне приятно, и это уже кое-что, но глаза были тусклые, без намека на живость. Ее движения казались медленными, тяжелыми, и возникало ощущение, что, если долго находиться в ее обществе, она задавит, задушит, как тяжелый матрас.

– Почему ты ничего не говорил нам раньше? – спросила миссис Шеннон, когда с ошеломленным видом чмокнула обоих.

– Ну, Люсьенна сначала должна была спросить разрешение у своей матери. Такой у них во Франции странный, старинный обычай, нечто под названием dot, приданое, – сообщил дядя Джеффри и невесело засмеялся. – Мы объяснились с Люсьенной неделю назад, но она не разрешила говорить вам до ее возвращения, правда, дорогая?

Было что-то грустное в том, как они стояли вчетвером на крошечной квадратной лужайке, покрытой осевшим лондонским смогом, и не знали, что сказать.

– Давайте пройдем в дом и выпьем за вашу помолвку, – предложила миссис Шеннон, изображая радость, но тут же выяснилось, что Люсьенна вообще не пьет, и при виде нее, тяжело сидящей на стуле с оранжадом в бокале, коктейли показались остальным не праздником, а напрасной тратой джина. Дядя Джеффри по-прежнему не смотрел в глаза сестре и племяннице и всячески избегал оставаться с ними наедине. После обеда Люсьенна заявила, что он пойдет с ней в кино, и он встал, принес ее пыльник и увел ее.

– Ой, мамочка, зачем он так сделал? – воскликнула Мэри, когда хлопнула входная дверь.

Мать лишь пожала плечами.

– Думаю, вполне естественно, что он мечтал жениться. – Она вздохнула, подперла рукой свой маленький квадратный подбородок и мрачно поглядела куда-то в пустоту.

– Да и пора уже, ведь ему почти сорок пять. Но почему именно на ней? – Мэри подошла к окну и посмотрела на удалявшуюся пару – на массивную Люсьенну с тяжелыми ногами и короткой, похожей на шерсть прической, и дядю Джеффри, худого, с вихляющей походкой и узкой головой с проплешиной, к которой были тщательно прилеплены волосы. Они свернули за угол, направляясь в сторону Кингс-роуд, и Мэри отошла от окна. – Почему на ней? – повторила она. – Его всегда интересовали знойные брюнетки и крашеные блондинки.

– Подозреваю, что он просто так говорил. Вряд ли его вообще воспринимали всерьез. Бедный, милый брат, это трагедия его жизни. Никто из женщин не смотрел на него. Кроме Люсьенны. Вот почему он хочет на ней жениться.

– Ты догадывалась об этом?

– Господи, нет. Правда, мне казалось, что он ей нравится. Она приходила вечером по воскресеньям на кухню и готовила суфле из сардин, которое он обожает. А он иногда водил ее в кино, и после этого они пили пиво в «Брассери» – нет, вероятно, она пила тоник или что-то такое. – Мать шлепнула ладонями по коленкам и понуро встала. – Прощайте, все мои надежды! Я все-таки втайне рассчитывала на финансовую помощь Джеффри.

Теперь Мэри особенно хотелось рассказать ей про Пьера. Ей казалось нечестным заставлять мать волноваться без необходимости, но она все-таки подавила это желание. Сначала она должна увидеться с Пьером, поэтому удовольствовалась словами, которые уже говорила на кухне.

– Ничего, мамочка. Мне кажется, что все будет хорошо. Не беспокойся. Старуха Уилкс может подождать с деньгами. Ты как-нибудь выкрутишься, я уверена, мое чутье никогда меня не подводит.

Вообще-то, оно всегда ее подводило, но это не имело значения. Тем более что мать почти ее не слушала.

Когда Мэри сообщила Пьеру, что выйдет за него замуж, его лицо озарила чудесная улыбка. Впрочем, она подозревала, что он не слишком и нервничал. У него не было ни малейших сомнений. В тот первый вечер она встретилась с ним возле метро «Порт-Дофин» и они пошли в Булонский лес. Там они сидели на кованых стульях, и из уст Пьера лились радостные слова. Он шутил, целовал ее и болтал без умолку. А Мэри уже обдумывала, как познакомит его с матерью. Что бывает, когда встречаются два разговорчивых человека? Они просто говорят одновременно, как две программы на радиоприемнике дяди Джеффри? Сцена получается забавная.

Она была невероятно счастлива. Нежилась и в лучах вечернего солнца, косо пробивавшегося сквозь стволы деревьев, и в тепле и энтузиазме ликующего Пьера. Рядом с ним она постоянно ощущала его живость, энергию, бившую из него, как электричество.

В тот вечер он был неотразим. Они прошли почти по всем местам, где бывали прежде. Он водил ее из одного ресторана в другой, и повсюду надо было сообщить новость его друзьям – барменам, официантам, оркестрантам – все пили за Пьера, и он был самым популярным человеком во всем Париже. У Мэри кружилась голова от восторга, шампанского и усталости, она сидела, порозовевшая и гордая, купалась в неотразимом обаянии Пьера и в комплиментах и поздравлениях, сыпавшихся на нее градом. Как восхитительно будет представить его всем в Лондоне. Все поразятся и станут смотреть на нее другими глазами – как на девушку, сумевшую покорить такого мужчину.

Реакция семейства Робо была предвестником радостного будущего. Мадам, раскладывавшая по порциям клецки под сырным соусом – дешевые и сытные, – застыла и тут же села, тараща затуманенные слезой глаза на аляповатую картину – изображение Булонской гавани, – висевшую на стене. Она уже представляла себе богатую жизнь Мэри, ее новые платья, которые та будет менять каждый день, а все ненужные отдавать ей, скромной вдове… Жанна прослезилась от радости, нежно поцеловала Мэри, всхлипывая, что это émouvant comme tout[70] и что la petite Marie doit être heureuse comme une ange[71]. Яркие черные глаза Диди сверкнули от зависти, и она с жадностью сунула в рот кусок хлеба, словно пыталась утолить свой голод по таким мужчинам, как Пьер. Она всегда считала Мэри дурочкой, потому что та не хотела обниматься с парнями в темных подъездах или дешевых авто, но теперь взглянула на нее с новым, полным подозрения уважением.

Девушки в Эколь Фламбер щебетали, как воробьи, глядя на ее огромное бриллиантовое кольцо, подарок Пьера. Месье Фламбер зашлепал своими лягушачьими губами, а мадам Фламбер с полным ртом булавок что-то важно пробормотала, словно снисходительная благодетельница.

По контрасту со всем этим Мэри в ужасе ждала, как к этому отнесется мадам Матьё. Невозможно было угадать, примет она или нет свою будущую невестку. Лицо мадам было как маска, когда она наклонилась к Мэри для положенного объятья. Мэри, нервно чмокнув ее, ощутила щекой твердый орлиный нос, холодный как лед. У месье Матьё была другая реакция – он был в восторге, тепло обнимал Мэри при любой возможности и говорил о подарках, которые им сделает.

Мэри радовалась, что никто даже не упоминал про ее dot – приданое. Пьер знал, что она из небогатой семьи, но она ничего не сказала ему о проблемах с деньгами, возникших у матери. Она смутно надеялась, что после свадьбы он будет давать ей какие-то деньги и она сможет помогать матери, не обращаясь к нему. Она знала, что он не любит думать о бедности. Как болезнь для пышущего здоровьем человека, бедность была для Пьера несчастьем, причем ужасным. Он напоминал Мэри человека, который поднимает камень и, обнаружив под ним что-то неприятное, торопливо кладет его на место и уходит прочь.

Теперь Мэри получала из дома совсем немного денег и, поскольку не могла просить их у Пьера, ей приходилось сурово экономить, чтобы покупать одежду, достойную его. Она находила абсурдно дешевые рестораны, забегаловки где-нибудь на втором этаже за «Мадлен», сырые подвалы в захудалом конце Бульваров, где неряшливые официанты довольствовались скромными чаевыми и можно было получить за франк графинчик вина. Еще, к ужасу мадам Робо, она рисковала своей репутацией и ездила в третьем классе метро, где было бесспорно грязно, но довольно интересно.

Такая жизнь составляла комичный контраст с ее другой жизнью, с Пьером, где были такси и огромные, импозантные лимузины, чай в «Георге V», коктейли в «Крийон», обед в «Ритц», орхидеи и икра, шампанское, заказанное буднично, как чашка чая. Ей было интересно, что сказал бы Пьер, если бы она призналась ему на обеде в самом дорогом ресторане Парижа с метрдотелем, льстившим им, как снисходительный римский папа, что в тот день она завтракала спагетти за семьдесят пять сантимов в «Дьябль Су-Соль», где хмурый, как мул, тянущий вагонетку с углем, официант спросил, свободна ли она вечером. Еще она гадала, что Пьер ответит на ее предложение жить в Англии. Когда закончится ее учеба в Эколь Фламбер, он собирался поехать с ней в Лондон, и Мэри рассчитывала, что тогда и спросит его. А до этого ей не хотелось портить беззаботное, полное любви лето в Париже и вносить в него ноту разногласий. Жизнь шла так весело и легко, что Мэри отмахивалась от всего, кроме счастья. С Пьером было трудно говорить серьезно. Он смеялся и называл ее «бэби», или щекотал, или целовал, или прикидывался дурачком, так что все серьезное, что ей надо было сказать ему, тонуло в бурном потоке смеха, и у нее пропадало желание что-либо говорить.

Жизнь рядом с ним была полна новых восторгов. Когда они собрались в Англию, он настоял, чтобы они полетели на самолете. Впервые в жизни Мэри испытала волнующий момент, когда стремительное движение самолета по взлетной полосе и резкие толчки перешли в плавный полет, и она поняла, что чудо произошло и она летит по воздуху, как птица, и поднимается, поднимается ввысь, неуклонно и до смешного безопасно.

Потом Пьер смеялся над ней и рассказывал, что она сидела, раскрыв рот. Она почти забыла про него, когда глядела в иллюминатор на неподвижный узор моря, над которым, казалось, они парили, а не летели, пока внезапно не появилась береговая линия Англии, напоминавшая туристический постер, и с невероятной скоростью заполнила все поле зрения и оказалась впереди, внизу и сзади.

Еще до встречи с Пьером миссис Шеннон сказала себе, что он непременно ей понравится. Следовательно, их фактическое знакомство неизбежно окрасилось легким разочарованием. Он держал себя очень вежливо – слишком вежливо, сдержанно и формально, словно надел гетры и белые перчатки, так что контакта не получилось. Дядя Джеффри, казалось, уже повеселевший и смирившийся с мыслью о своей неминуемой женитьбе, теперь так офранцузился, что звал Люсьенну сhérie[72], произнося это как «шерри», и сразу принял Пьера, хлопнул по спине и назвал «моу гарсоу», что должно было означать «мой мальчик». Пьер ответил с большой сердечностью и на английский лад, назвав его «старина».

Мэри хотелось, чтобы все увидели его таким, каким он был с ней – простым, естественным и обаятельным, независимо от того, изображал ли он из себя всеведущего горожанина или милого мальчишку. В тот первый вечер у него был деловой ужин, так что он быстро уехал в свой отель, и Мэри поцеловала его на пороге с крошечным разочарованием в сердце. Он понравился им, но ей хотелось, чтобы они были в восторге. Она так давно мечтала похвастаться им. Ей хотелось, чтобы он не говорил так часто «весьма». Немыслимо, чтобы он мог робеть, но, возможно, так и было. Она могла это понять. Милый Пьер. В тот вечер она пошла спать, мечтая, чтобы они снова перенеслись в «Шехерезаду» и чтобы он целовал ее волосы, когда они медленно кружились в вальсе в темном зале под печальные звуки скрипки, парившие ночной птицей над городом.

Мэри не терпелось показать Пьеру Лондон, как он показывал ей Париж. Она знала, что он бывал здесь подолгу, но все равно он не мог знать город так, как человек, проживший здесь всю жизнь. Однако вскоре ей стало очевидно, что он знал Лондон лучше нее, вернее, те места, где он хотел бывать.

Как и в Париже, он ходил в лучшие рестораны с видом завсегдатая, словно они принадлежали ему и его отцу. Все это было нормально и даже приятно в Париже, но не тут, в Лондоне. Мэри это очень не нравилось. Лондон принадлежит англичанам, и, если даже это Пьер, он не должен владеть одновременно Парижем и Лондоном. У него не было времени, чтобы часто видеться с семьей Мэри, из-за множества деловых встреч и многочисленных друзей, с которыми Пьер ее знакомил. У некоторых из них были имена и лица, известные ей по журналам, и это заставляло Мэри чувствовать себя значительно ниже в социальной иерархии, и она была уверена, что они тоже так считали.

Свадьбу назначили на конец сентября, и, хотя Пьер хмурился и настаивал, чтобы она была в Париже, Мэри все же надеялась, что убедит его согласиться на Лондон. Она уже начинала понимать, что шансы заставить его жить в Англии невелики, но и здесь у нее тоже оставалась надежда. Если свадьба пройдет в Лондоне, говорил Пьер, то свидетелем жениха будет его друг Макс Нордберг, а он абсолютно не нравился Мэри. Единственным плюсом Макса было то, что его семье принадлежала кинокомпания, и он мог помочь дяде Джеффри получить хорошую роль. Это был молодой еврей, холеный, упитанный и – чего Пьер, казалось, не замечал – ничем не примечательный. Его черные сальные волосы были довольно длинными, и он зачесывал их назад без пробора. У него были мягкие белые руки, и невозможно было представить себе, чтобы они держали ружье или повод лошади: они могли держать лишь бокал или сигаретный мундштук, или хлопать по ляжке юных киноактрис, приговаривая: «Я могу помочь тебе, малышка». У него имелся неиссякаемый запас историй, иногда забавных, но всегда грязных. Пьер считал его бесподобным, и Мэри пыталась ради Пьера отыскать в Максе хоть что-то хорошее.

У Макса была рыжеволосая и зеленоглазая подружка, такая худая, что казалась практически двухмерной, и они проводили вечера вчетвером. Как и Пьер, Макс был завсегдатаем всех лучших ресторанов, но, в отличие от Пьера, держал себя с официантами грубо, поэтому Мэри улыбалась официантам с особой любезностью и благодарила с излишним пылом, сглаживая грубость Макса, хотя понимала, что они едва ли возражали против такого обращения, потому что получали от него хорошие чаевые. Зеленоглазая Вероника тоже была повсюду своей. Она могла часами крутиться и гримасничать в дамском туалете перед длинным зеркалом, могла, прищурив глаза, осмотреть Мэри с головы до ног и сказать: «Моя дорогая, по-моему, твой Пьер слишком великолепен. Какое счастье иметь такого мужчину!» Как будто Мэри встречалась с ним не благодаря своей собственной привлекательности, а заполучила его на каком-нибудь дешевом шоу в качестве выигрыша.

Мэри ценила часы, когда они с Пьером были вдвоем. Она надеялась, что и после свадьбы будет так же. Он был с ней таким ласковым и всегда говорил правильные вещи. Он никогда не сказал бы: «Ты выглядишь усталой», подразумевая: «Ты выглядишь непривлекательной», а говорил вместо этого: «Я люблю тебя, даже когда ты бледная, а твои глаза большие, темные и сонные». Они часто гуляли в парке под утренним солнцем, потом заглядывали куда-нибудь, чтобы перекусить, и Мэри не возражала, чтобы его шляпа была слишком маленькой и неанглийской, потому что ей было так хорошо с ним. Но все равно говорила: «Почему бы тебе не снять шляпу и не подставить волосы солнцу? Это так полезно». Ей казалось, что вместе с его шляпой уйдут все ничтожные мелочи, которые не имели никакого значения в Париже, но бросались в глаза здесь. Она хотела, чтобы все вокруг, а больше всего она сама, считали Пьера идеальным и чтобы у нее не возникало даже малейших предательских сомнений.

Однажды они встретили Анджелу, гулявшую с силихем-терьером по Роу под взглядами спортивных стариков и невзрачных юношей на вислоухих лошадях.

Мэри представила ей Пьера и ревниво наблюдала, как он глядел на Анджелу одним из своих раздевающих взглядов и уделял ей слишком много внимания, когда они вместе шли в сторону Гайд-парк-корнер. Ей хотелось, чтобы он любил Анджелу так же, как она, но не больше. Анджела собиралась пойти с отцом на ланч в его клуб, а Мэри и Пьер планировали встретиться с Максом в его не по-мужски роскошной квартире, и Анджела едва не упала от восторга, когда при расставании Пьер поцеловал ей руку с галантностью, совсем излишней на взгляд Мэри.

– Он божественный! – шепнула она на ухо Мэри, целуя ее на прощание. – Я так счастлива за тебя, дорогая. Просто чудесно.

«Да, – подумала Мэри. – Но он мой».

– Твоя подруга очень элегантная, – задумчиво проговорил Пьер, когда они ждали на тротуаре такси, хотя Мэри прогулялась бы и дальше по солнышку. – Какие изумительные волосы и… – он нарисовал в воздухе женскую фигуру, – такая замечательная грудь.

Мэри обиделась. Ему не обязательно было это говорить.

Мэри все время звонили родственники и спрашивали, когда они увидят ее жениха. Но пока для этого не находилось возможности. У Пьера было мало времени и так много других дел, более важных или более интересных. Наконец за несколько дней до возвращения во Францию, где он должен был отправиться с родителями на курорт Жуан-ле-Пен, Мэри уговорила его поехать на одно из периодических сборищ их клана, которое на этот раз устраивалось на банковских каникулах в загородном доме Ричи под Лондоном.

Пьер сопротивлялся, протестовал как мальчишка, выдвигал множество более заманчивых предложений, как провести день вдвоем, но Мэри твердо стояла на своем.

– Дорогой, тебе все равно предстоит встретиться с ними рано или поздно, – сказала она, – и гораздо удобнее сделать это заодно. – Так что в итоге он арендовал до смешного роскошный автомобиль и заехал за ней жарким туманным утром.

Миссис Шеннон уже уехала с дедушкой и тетей Винифред на «даймлере», который с каждым годом все больше напоминал катафалк, с Линни, который все с большим трудом втискивался за руль и был склонен с упорным недоверием относиться к недавно появившимся светофорам. Дядя Джеффри повез Люсьенну в зоопарк Уипснейд, взяв сэндвичи, шипучий лимонад и бутылку пива. Там она и бизон могли глядеть друг на друга идентичным тяжелым бычьим взглядом.

Мэри была одна в доме, когда подъехал Пьер. Он объявил о себе клаксоном, заставившим высунуться из окон разъяренных соседей по Маргерит-стрит из числа тех, кто любит поспать подольше. На нем был безупречный бежевый костюм в тонкую полоску с коричневым шелковым носовым платком в нагрудном кармане, кремовая рубашка и коричневый галстук-бабочка в горошек. На ногах – остроносые туфли, на голове – городская шляпа с небольшими полями. Мэри была без шляпы и без чулок, в белом полотняном платье и коротком красном жакете. На мгновение она подумала, что, может, он прав, а она нет, и что ей нужно одеться получше. Она уже была готова ехать, когда открыла ему дверь, но он протиснулся мимо нее и зашел в холл, бросил шляпу и перчатки на столик и прижал Мэри к себе в страстном объятии, которое пахло дорогим одеколоном, непонятно, мужским или женским.

Впервые Мэри попыталась вырваться из его рук и отвернула лицо в тот момент, когда он поцеловал ее в губы.

– Алло, – сказал он. – Не будь робкой, бэби. Сядь со мной на диван. – Он потащил ее в гостиную.

– Нет, Пьер, не сейчас, – возразила она, погладив его по голове. – Слишком… слишком скоро после завтрака. – Она действительно так считала, хотя понимала, что это звучит абсурдно. – И нам пора ехать, – неуверенно добавила она. В первый раз за все время ей не хотелось его целовать, и она огорчилась, что такое возможно.

– О! – Он выпятил нижнюю губу а-ля Морис Шевалье. – Значит, я не могу целовать тебя, когда хочу, да? – Впервые он был с ней немного грубым, и, сопротивляясь ему, она чуть не плакала от досады – отчасти на себя, отчасти на него за его несвоевременные ласки.

Внезапно он ее отпустил.

– Господи, – прорычал он, – я не целую женщину, которая ведет себя так, словно от меня дурно пахнет. Пойдем. – Он схватил шляпу, протопал по ступенькам, молча распахнул перед ней дверцу и уселся сам с противоположной стороны.

Пьер вел машину небрежно и опасно, скрежетал тормозами на Кингс-роуд и то встраивался в поток машин, то выскакивал из него. Водители с красными лицами беззвучно орали на него в бессильной ярости, а Мэри напряженно сидела, решив не подавать виду, что боится. Когда они выехали на Грейт-Уэст-роуд, он клокотал от злости всякий раз, когда красный свет заставлял их останавливаться. Мэри украдкой покосилась на него и увидела, что Пьер выставил вперед челюсть и что его шляпа экстравагантно надвинута на лоб. Он напоминал школьника, узнавшего, что ему не подарят велосипед ко дню рождения. Она давно уже решила извиниться перед ним, но никак не могла себя заставить. Усилие было чудовищным, почти физическим, и с каждой минутой промедления становилось все невозможнее.

Наконец она протянула руку, сжала его колено и тихо прошептала:

– Извини, Пьер. Я глупо поступила.

Все еще глядя перед собой, он издал какой-то неопределенный звук, очень французский.

Она заставила себя унижаться дальше, пытаясь вернуть прежнее тепло.

– Мне ужасно жаль, Пьер, правда. Я не хотела, чтобы так вышло. Ты ведь знаешь, что можешь целовать меня всегда, в любом месте и в любое время.

Постепенно он пришел в себя, торжествуя, и ради мира между ними она позволила ему наслаждаться своей правотой, пока она уныло витала в мрачном чистилище, будучи неправой. Вскоре он запел какую-то песенку и поехал через Стейнс аккуратно, с довольным видом, и наклонился, чтобы поцеловать Мэри, когда их остановил полицейский.

Какой же осторожной ей надо быть, думала она, чтобы поддерживать между ними правильные отношения после свадьбы. Она не могла представить себе семейную жизнь, состоящую из яростных ссор и бурных примирений, которая нравится некоторым парам. У нее самой много недостатков, и ей нужно будет как-то их сдерживать. Внезапно она почувствовала себя очень старой, словно молодость закончилась, и это было неразумно, ведь она собиралась замуж за молодого, веселого мужчину. «Ты слишком серьезно смотришь на жизнь, девочка, – сказала она себе. – А я-то думала, что ты излечилась от этого в Драматическом колледже».

Пьер пел, и она стала ему подпевать. Навстречу мчались поля и перелески, а последние стигматы урбанизации уже остались далеко позади.

Благодаря (или вопреки) карте, которую нарисовала тетя Мавис чуточку неправильно, но с детальным описанием всех углов, где им не нужно было сворачивать, они добрались-таки до старой фермы в Тёрли. Выяснилось, что она вовсе не старая и не ферма, а вполне симпатичный дом. Внутри приятно пахло потертой кретоновой тканью. Открыв дверь Мэри с Пьером, пухлая валлийка с певучим голосом сообщила им, что «все пьют коктейли в саду», и отвела на просторную лужайку, где под высоким кедром собрались знакомые фигуры.

К ним навстречу вышел дядя Гай, веселый и приветливый. Очевидно, это был один из дней, когда он находился в хорошем расположении духа. На нем была тенниска, белые брюки, подвязанные галстуком в цветах его бывшей школы[73], и сандалии на босу ногу. Он поцеловал Мэри и пожал руку Пьеру, хлопнув его по безупречно скроенной спине. Он уже встречался с ним в коктейль-баре «Шеннон», когда однажды Пьер и Мэри туда заглянули. Мэри хорошо помнила тот ланч. Пьер не захотел впечатляться солидной роскошью ресторана и не оценил Sauce Béarnaise[74], хотя Мэри уверяла его, что все повара – французы. Теперь Пьера представили всем, и он держался в своей обычной манере – смеси галльской учтивости и английской экстравагантности. Тетя Мавис вызвала у него легкую оторопь, воскликнув: «Ах, смущенный жених!» – когда бросилась к ним в цветастом креп-жоржете с неаккуратно подшитым низом. Дядя Лайонел, очевидно, под впечатлением того, что Пьер говорит по-английски, произнес: «Bonjour. Il me fait grand plaisir de vous rencontrer»[75], словно читал фразу по разговорнику.

Была там и Сара со своим мужем, всеми презираемым «Робоком». На самом деле это был Джеймс Робарт, жилистый, на удивление приятный и немногословный. Ее волосы были старательно уложены, ноги чудесным образом похудели. Она и «Робок» почти все время держались за руки и шептались чуть поодаль, словно дети, не уверенные, что родня их приняла.

Миссис Шеннон поцеловала Пьера, как делала всегда, но между ними сохранялась огорчительная сдержанность. Она сказала Мэри, что он «кроткий, как ягненок, и прекрасный зять», но, казалось, непрестанно наблюдала за ним, ждала, что он сделает, словно он был марионеткой. Пожалуй, дедушка был единственный, кто держал себя с Пьером естественно и не обращался с ним как с экспонатом. Казалось, они приняли друг друга, вскоре отошли в сторону и затеяли серьезный разговор о еде.

– А где Деннис? – спросила Мэри. Теперь ей стало легко произносить его имя, но не окончательно легко, как она обнаружила через мгновение, стараясь не потерять душевное равновесие, когда действительно увидела его.

– Они с Мартином отправились в паб за пивом, – сообщил дядя Гай, и в этот момент Деннис и его оксфордский приятель вошли в калитку в дальнем конце сада, оба в шортах цвета хаки, старых теннисных тапочках и выцветших рубахах. У Мартина была буйная шапка соломенных волос, сиявших на солнце. Молодые люди шли по дорожке, насвистывая, с беспечной косматой собачонкой у их ног. Картина, которую они представляли собой, задела Мэри за живое. Она знала, что Пьер никогда не пройдет вот так. Эти парни были частью сада, его облика, как трава, как розы или пестрая живая изгородь. Пьер всегда будет в саду персоной, отдельной от природы, не то что те двое.

Деннис с Мартином поздоровались с Пьером. Деннис загорел как индеец, а его голые ноги были в царапинах и ссадинах, как во времена Чарбери. Когда они с Пьером пожимали друг другу руки, контраст между ним и Пьером, в его остроносых туфлях, заставил Мэри отвернуться. Такого не должно быть. Ей нельзя даже думать об этом. Она убеждала себя, что ее тревожат лишь воспоминания.

– Пиво, пиво, замечательное пиво, – пропел дядя Гай, и тетя Мавис, появившаяся во французской двери, ведущей в столовую, поморщилась.

– Ланч готов, народ! – объявила она. – Ланч готов! – Она повысила голос и закудахтала, словно холодные закуски в столовой могли растаять, как суфле. Она была усердной хозяйкой. Кто-то привел из огорода тетю Винифред, где она с радостным видом разглядывала овощи, и все ввалились в неожиданный полумрак прохладной, обитой панелями столовой.

За ланчем Пьер пользовался успехом. Он подыгрывал тете Мавис, льстил ей так, как этого не делал ни один мужчина с тех пор, как дядя Гай был сражен красивой фигуркой, которую она продемонстрировала ему в 1903 году на катке в Сент-Мориц, ловко выписывая на коньках круги. Он понравился тете Грейс – говорил ей правильные слова и показывал трюки с кольцом для салфетки ее девятилетнему сыну Джону, которого совершенно не замечали другие мужчины.

Деннис подсел к Мэри.

– Ты роскошно выглядишь, – внезапно сказал он, и она разозлилась, оттого что ее сердце привычно дрогнуло. – Должно быть, любовь, – продолжал он. – Надо и мне как-нибудь влюбиться.

– Ты… тебе он понравился? – с жадным интересом спросила она.

– Кто? Твой бойфренд? Вроде нормальный, – ответил он, усмехнувшись через стол Пьеру, но она знала, что он лжет.

За городом Пьер выглядел странно и неуместно.

После ланча женщины пошли в сад пить кофе, а мужчины остались и пили бренди. Пьер называл пожилых мужчин «сэр» почти через каждые три слова. Мэри надеялась, что он найдет с ними общий язык. Он всегда блистал в смешанной компании, не в мужской, демонстрируя свою ловкость в искусстве, о существовании которого многие англичане даже не подозревали, – искусстве ухаживать за женщинами.

Мэри села на траву и пожевала листок клевера. Ей казалось, что она тысячу лет не была за городом. Опираясь на локоть, она нежилась под летней дымкой, висевшей над душистым садом, слушала звонкое щебетание жаворонка высоко в небе, и ее сердце разрывалось от радости, когда она глядела в небесную синь. Как всегда, она удивлялась, почему все стремятся жить в городах.

Тут явилась ее кузина Джулия, скороспелая и противная, насколько это возможно в тринадцать лет, и пощекотала ей нос травинкой.

– Я тут видела вашего дядю Джеффри в кино, – сообщила она. – Черт, ну и отстойный фильм. И он там совсем плох. Я даже не поняла, где надо смеяться.

– Да что ты говоришь? – язвительно пробормотала Мэри.

– Героиня тоже была так себе. Ты знаешь, что я хожу на съемки. Клянусь, я лучше нее. Давай поспорим на что хочешь. Ты на что поставишь?

– Сгинь! – сказала Мэри и перевернулась на живот. – Я буду спать.

Трава восхитительно пахла. Джулия шлепнула ее по заду.

– Ты испачкала травой платье, – обрадовалась она.

– Плевать, – буркнула Мэри.

– Джулия! – позвала тетя Мавис. – Сбегай и принеси в гостиную шоколад с круглого стола. Будь хорошей девочкой!

– Не беспокойся, – крикнула Джулия. – Никому шоколад не нужен. Слишком жарко.

– Беги и принеси шоколад, – резко повторила мать.

– Его вредно есть в жару. Я в книжке читала.

– Джулия! – сказала мать резко, но уже признавая поражение.

– Ой, мамочка, знаешь, мне вредно бегать после еды. Я могу получить солнечный удар. Мать не должна подвергать своего ребенка такой опасности. – В результате она одержала верх, потому что умела спорить дольше всех.

Тетя Винифред редко говорила что-либо, но когда говорила, то своим простым и метким замечанием часто попадала в точку. Когда Джулия куда-то ушла, соскучившись среди взрослых, Винифред сказала: «Ребенок напрашивается на хорошую порку». Все посмотрели на тетю Мавис, а она сделала вид, что ничего не слышала, и тетя Винифред, неуклюже сидя на траве в своем шелковом бежевом платье-балахоне, повторила это вполне отчетливо.

– Да, дорогая, я согласна, – пряча досаду, сказала ее старшая сестра.

Винифред бросила на нее гневный взгляд, а когда из столовой вышли мужчины, встала и ушла.

День прошел в ленивых спорах о том, как его провести.

Пьер снял пиджак и в своем двубортном жилете дремал на траве рядом с Мэри. Деннис с Мартином ушли возиться с машиной, а тетя Мавис, не умевшая отдыхать, потащила миссис Шеннон в сад, чтобы что-то там показать. Та пошла с ней только ради того, чтобы уйти от дяди Лайонела, который слишком настойчиво интересовался ее финансовыми делами. Мэри еще не зондировала вопрос о помощи ей после замужества, но подозревала, что мать надеялась на это, потому что в последнее время стала меньше тревожиться и перестала донимать Мейбл проверкой расходов. Сара и тетя Грейс бесконечно долго говорили о ведении хозяйства, их монотонное бормотанье смешивалось в полусонном сознании Мэри с гудением пчел в тяжелых головках цветов.

Скоро время чаепития, и пора будет ехать домой.

– Ффууу! – вздохнул Пьер, ловко выводя большой лимузин с неудобной подъездной дороги. – Как приятно быть снова вдвоем с тобой, прикасаться к тебе, чувствовать, что ты рядом. Они все хорошие, но… – Он наклонился и поцеловал ее. – Ты лучше всех.

– Осторожней! – воскликнула Мэри, когда лимузин вильнул к живой изгороди. Он только рассмеялся.

– Я знаю, что делаю, бэби. Ты просто сиди тут, такая красивая, а я буду вести машину. Куда мы поедем сегодня вечером? – Он стал планировать веселый, расточительный вечер. А Мэри пыталась обдумать, что она наденет, но всю обратную дорогу не могла прогнать из головы картину, как Деннис и Мартин идут по саду с огромными кувшинами пенистого пива. Это мучило ее. Картина отпечаталась в ее памяти словно контуры света на темном фоне после того, как стало совсем темно.

– Пьер, – неожиданно заговорила она, нарушив молчание. – Давай, когда мы поженимся, жить в Англии за городом.

– Боже мой! – Мчавшийся лимузин тряхнуло в знак его недовольства. – Что за идея? Мы с тобой еще не старые, любовь моя!

– Где мы будем жить? – кротко спросила Мэри с учащенно забившимся сердцем.

– Конечно же в квартире, которую моя мать выбрала в Париже. Ты ведь знаешь об этом. Все уже улажено.

– Да, я знаю, а потом когда-нибудь? Ты мог бы работать в английском отделении банка, чтобы мы могли жить здесь. Тебе ведь нравится Англия, правда?

– О чем ты говоришь? – спросил он, повернувшись к ней с нежной улыбкой. – Ты забыла, что выходишь замуж за француза? Где еще мы можем жить, как не во Франции? И вообще, я умру, если не буду жить в Париже. Он у меня в крови. Он часть меня. Сам его дух, что-то в воздухе – я не знаю что, вливает в нас жизнь. А Лондон такой – как это называется? – stupefié. Он одурманивает.

– Я люблю его, – тихо и упрямо заявила Мэри.

– Конечно, ты будешь приезжать сюда и навещать родных, когда захочешь.

– Да, конечно, – согласилась Мэри и снова замолчала. Она знала, что все будет так, как он скажет. Вот почему она откладывала разговор.

– Пьер, – сказала она, когда они свернули с Грейт-Уэст-роуд и поползли в жаркой, вонючей процессии возвращавшихся домой автомобилей, – ты будешь сильно против, если я сегодня никуда не поеду? У меня адски болит голова, и я так устала. Вероятно, семья слишком меня утомила.

Он слегка протестовал, потом искренне озаботился, одарив ее такой нежностью и сочувствием, что она почувствовала себя негодяйкой, поскольку и голова у нее не болела, и не слишком она и устала. Дело было не в ее теле, а в ее сознании – усталость накопилась там. Ей требовалось побыть одной, хотя бы одну ночь. Она хотела уползти от всех, словно больное животное. Хотела лечь в постель и поплакать. Хотела побыть одна так отчаянно, как хочет хлеба голодный человек.

До самого дома она не могла думать ни о чем другом. Попрощавшись с Пьером, поднялась в свою спальню, заперла дверь, торопливо разделась и заползла в постель. Она лежала под простыней, свернувшись калачиком, с широко раскрытыми глазами, из которых не выкатилось ни слезинки, хотя грусть давила на них тяжким грузом. «Я не могу, не могу», – повторяла она, пока за задернутыми шторами постепенно гаснул свет дня. В спальню вползали сумерки. Но Мэри понимала, что должна это сделать. Она думала о матери, которая, плача, сидела за кухонным столом. Мэри дала себе клятву, что поможет ей, и она должна пойти на это. А перед глазами стояла картина, ставшая символом всего, что теперь уйдет навсегда из ее жизни: два английских парня, темноволосый и светловолосый, идут через июньский сад с большими кувшинами пива.

– Ну, вот так. – Миссис Шеннон обреченно вздохнула, убирая в сумочку носовой платок, которым махала, отыскивая свой перронный билет. – Люсьенна и Голливуд – пожалуй, самые несовместимые вещи, какие только можно вообразить, но вроде они с Джеффри прекрасно ладят друг с другом.

Дядя Джеффри женился неделю назад и теперь, после крошечного медового месяца на острове Уайт, снова уезжал от них на поезде, идущем в порт, вместе с молодой женой, одетой в синий костюм и шляпку, похожую на угольный совок.

Мадам Робо приезжала на свадьбу вся в черном, словно на похороны, но в роскошной шляпке с огромными крыльями с обеих сторон, оторванными, вероятно, от какого-то реликта из ее эдвардианского девичества. Она плакала не переставая, и дядя Джеффри выглядел так, словно хотел сделать то же самое.

– Выше нос, котенок, – сказала миссис Шеннон, когда они уходили с платформы, – надеюсь, он скоро вернется. Давай купим бутылку шампанского и устроим хороший ужин, согласна? Ты выглядишь так, словно нуждаешься в этом. Доченька, в последние дни ты ходишь какая-то понурая. Говорят, что время после помолвки всегда испытание. Ты скучаешь по Пьеру? Ничего, скоро ты поедешь к нему и потом не успеешь оглянуться, как выйдешь замуж.

– Да, – уныло отозвалась Мэри.

– Давай возьмем такси. У тебя очень усталый вид.

Возле винной лавки она остановила такси и вернулась, триумфально сжимая в руке бутылку. Весь день миссис Шеннон щебетала и теперь что-то напевала до самого дома, нескладно, но весело.

– Что с тобой? – озабоченно спросила Мэри. – Шампанское, такси, песенка?

Мать покачала головой и засмеялась.

– Се-годня я та-кая счастли-вая, – пропела она.

Мэри сидела в спальне и расчесывала волосы, когда к ней зашла мать, делая вид, что ищет свои чулки.

– Доченька, – сказала она, роясь в ящиках комода. – Ты помнишь, как я говорила тебе про ту маленькую финансовую проблему?

– Да, – ответила Мэри. Она замерла со щеткой в руке и посмотрела в зеркало на отражение аккуратного затылка матери.

– Ну так вот, теперь ее больше нет. Уже все в порядке. Разве это не чудесно? – Она повернулась с сияющей улыбкой и парой лучших чулок Мэри.

– Что ты имеешь в виду? – торопливо спросила Мэри. – Ты выплатила долг?

– Угадала.

– Но ты говорила, что должна тысячу фунтов. Их невозможно заработать вот так быстро.

– Нет. – Мать посмотрела на нее чуточку виновато. – Это… как бы ссуда. Впрочем, не важно. Главное, что эти деньги у меня есть.

– От кого?

– Я никогда не скажу тебе, доченька, так что даже и не спрашивай. – Мать весело направилась к двери. Мэри так и осталась сидеть, держа щетку возле головы и глядя в зеркало, а ее мозг лихорадочно работал.

– Эй, ма, – крикнула она словно во сне. – Не сделай затяжку на моих чулках. Лучше положи их на место.

Но мать уже ушла.

Спустя месяцы, через долгое время после того как она написала Пьеру то невероятно тяжелое письмо и он перестал бомбардировать ее телефонными звонками, телеграммами и, наконец, горькими, злыми письмами, полными вполне заслуженных упреков, она окончательно поняла, что никогда бы не решилась выйти за него замуж. Теперь, когда Мэри уже могла спокойно вытащить их отношения на свет и беспощадно оценить, она ужаснулась, на каком зыбком песке они собрались строить свою семейную жизнь. Кроме физического влечения у них не было ничего общего, а что до вечеринок и других развлечений, то и там их вкусы не всегда совпадали.

Жизнь как пазл, но, если пытаться собрать его самостоятельно, обычно ничего не получается. У Пьера были деньги, а ей были нужны деньги. Пьер был милый и любил ее; она была готова выйти за него замуж. Она думала, что картинка готова. Но это было все равно что пытаться втиснуть две детальки, которые не подходят друг к другу. А потом внезапно пазл сложился, но совсем по-другому, другими руками.

Она так и не выяснила, кто одолжил матери деньги. Миссис Шеннон хранила тайну с веселой улыбкой. Мэри называла ее то мошенницей, то грабительницей банков, то содержанкой, но мать только качала головой и смеялась. Уголок в пазле жизни Мэри был встроен в правильную картинку неизвестными силами. Казалось, что человек не способен управлять собственной судьбой. Все, что он может, – это и дальше делать дело, которое не сделает никто, кроме него, – быть самим собой.

– Но, Мэри, дорогая, – сказала миссис Ван де Мейер, – вопрос так не стоит, нравится вам это или не нравится – это просто замечательное здание. Остановите машину прямо тут, где хороший обзор. М-м-м? – Она оперлась своими маленькими, облаченными в меха пухлыми руками о край дверцы и, положив на них подбородок, посмотрела на дом через пенсне без оправы.

– Это георгианская постройка, не так ли? – спросила Мэри.

– Да, определенно георгианская, никак иначе.

Дом глядел на нее симметричными глухими окнами. Отделенный от дороги только полоской голой земли и низкой стеной, он был открыт взгляду во всей своей бескомпромиссной квадратности. Никакой плющ не осмеливался нарушить чинность этих красных и серых кирпичей, никакая лоза не осмеливалась загородить этот прусский строй выступающих вперед флигелей.

– Мм-ммм, – снова вздохнула миссис Ван де Мейер. – Я хочу, чтобы Сэм Ховард построил мой дом на Уайт-Плейнс именно так. А что? Это самый что ни на есть английский стиль.

– Мне показалось, что вам сегодня понравились те дома в Стратфорде.

– Да, верно, как и многим другим людям. На Уайт-Плейнс мало домов с балками и каминами. Шарлотта Шумахер, баронет Саммерс, миссис Отто построили самые простые дома – а что, у Шарлотты даже крыша соломенная! Нет, это взаправду будет нечто – пожалуй, я назову его «Мейер-Холл». Я уж точно привезу сюда мистера Ховарда и покажу этот дом перед тем, как он приступит к проектированию. Интересно, кто владелец? Подъезжайте к воротам, дорогая, я спрошу в сторожке. Было бы интересно осмотреть дом со всех сторон.

– Ой, вряд ли у нас получится.

– Почему же? Господи, будь у меня такой дом, я бы только радовалась, что все им любуются.

– Да, я понимаю, но эти люди могут быть против. Никогда не знаешь… – Но нет, бесполезно. Она все равно поступит по-своему, пройдет на высоких каблуках и в маленькой остроконечной шляпке по мощенной плиткой дорожке к домику, как уже заходила во множество частных садов, в алтари и даже за кулисы Шекспировского театра – всюду, куда нес ее энтузиазм. С naïveté – наивностью богатой особы – она, казалось, не замечала досаду и насмешки, зато Мэри мучительно, по-английски, стыдилась за нее. Она привязалась к маленькой женщине, похожей на пекинеса, у которой служила шофером, компаньонкой и гидом по достопримечательностям Англии в пределах дневной поездки от отеля «Беркли» на Пикадилли.

Миссис Ван де Мейер была одной из лучших клиенток миссис Шеннон. Приезжая в Англию, она каждый раз покупала неподходящую одежду в ателье «Лилианна», которое через два года после временных трудностей превратилось в одну из наиболее солидных фирм на Саут-Молтон-стрит.

Примеряя маленькое черное платье, отделанное обезьяньим мехом, миссис Ван де Мейер пожаловалась миссис Шеннон, что нанятый ею шофер зануда и к тому же не знает про Элеанор Кросс[76]. Миссис Шеннон, всячески стремясь ей угодить, предложила в качестве шофера Мэри. Американке так понравилась идея, что она действительно купила платье с обезьяньим мехом, которое уже какое-то время – из-за непомерно высокой цены – было в ателье как белая ворона. Но миссис Шеннон была готова сделать скидку.

Мэри никогда не слышала про Элеанор Кросс, но, призвав на помощь путеводители и свои мозги, справилась с задачей и теперь с удовольствием крутила руль большого арендованного «бьюика»-купе. Это была приятная, необременительная смена деятельности после двух лет напряженной работы, когда она с утра до вечера делала заметки на модных показах, моделировала в ателье одежду и, лежа на полу в спальне, придумывала красивые фасоны на нестандартные фигуры. Миссис Ван де Мейер была приятной и в денежных вопросах. Не предполагалось, что она должна платить за что-нибудь дополнительно, но нередко, когда они расставались вечером, Мэри, раздраженная и обессилевшая за день общения с неугомонной американкой, со смущением принимала банкноту в пять фунтов.

И вот миссис Ван де Мейер с беззаботным видом вышла из кованых ворот. Ее выпроваживала с участка сердитая женщина в папильотках в сопровождении рычавшей дворняжки и двух мальчишек, доедавших хлеб с вареньем.

– Все в порядке, – сообщила миссис Ван де Мейер с довольным видом, когда Мэри открыла для нее дверцу. – Дом сдается в аренду, собственники за границей, но женщина дала мне телефон агентов, так что мы можем заехать и поговорить с ними прямо сейчас. Их контора находится в том городке, что мы недавно проезжали.

Чувствуя внезапную усталость и уныние при мысли о том, что теперь она опоздает на обед с Хью и он будет еще угрюмее обычного, Мэри вывела «бьюик» с площадки перед воротами, а неприветливая компания глядела на них с тупым неодобрением. Потом младший мальчишка пнул дворняжку, мать отвесила ему подзатыльник, старший показал очень грубую комбинацию пальцев, и Мэри выехала на дорогу.

Несгибаемое упорство и беззастенчивость миссис Ван де Мейер творили чудеса. Так было и на этот раз при общении с риелторами «Джоуитт, Джоуитт и Сиклмор». Джоуитт-старший согласился – за вознаграждение, разумеется, чисто номинальное – от лица собственника недвижимости или персоны либо персон, представляющих его интересы и т. д. и т. п. предоставить за вознаграждение план и, более того, лично провести экскурсию по дому для миссис Ван де Мейер и ее английского архитектора. Мэри подумала: а что сказал бы на все это мистер Ван де Мейер? Он как-то никогда не упоминался, насколько она могла судить, поэтому либо уже умер, либо… У нее снова заболел живот (в последнее время это случалось регулярно), и она молча и отрешенно проехала в сгущавшихся сумерках шестьдесят миль до Лондона. Миссис Ван де Мейер до самого Хай-Уикома бубнила про дом, а после этого про свою операцию.

– Значит, договариваемся на четверг, – подытожила она, когда швейцар помог ей сойти на тротуар. – Я позвоню вам, когда поговорю с мистером Ховардом. До свидания, милая. Купите себе что-нибудь приятное.

Мэри чуть не заплакала, когда американка сунула ей на колени купюру и отбыла восвояси. Неужели она никогда не избавится от этой нелепой привычки чуть что лить слезы? Она всегда плакала из-за ерунды, даже когда у нее было все нормально, а еще она никогда не умела получать выгоду от своих вспышек гнева. Это было так абсурдно, но она просто не могла ничего поделать – вот как невозможно прекратить чихать. Она тихонько всхлипывала, огибая Беркли-сквер, так как боль, глодавшая ее всю обратную дорогу, никуда не делась. На Гросвенор-стрит она взяла себя в руки, чтобы не испортить макияж, так как заезжать домой перед встречей с Хью было уже некогда, поставила машину в гараж у «Марбл Арч» и взяла такси до «Кафе Ройял», где на балконе ее ждал обед с холеным молодым человеком, который когда-то крутил любовь с мелкой кинозвездой и теперь, как и Мэри, явно удивлялся, зачем ему опускаться до таких неинтересных вечеров.

В четверг Мэри проснулась с мучительной болью в животе и прокляла омаров «Ньюберг»[77]. Неужели так бывает у всех, кто не знает меры? Болело сильнее обычного. Мамочка даст мне либо немного соды, либо немного виски или джина – что-нибудь! Мэри перекинула ноги через край кровати и села на секунду, нащупывая тапочки, но тут же побежала в ванную, где ее вырвало.

В дверь заглянула заботливая Дорис, преемница Мейбл.

– Ой-ой, мисс Мэри, ой, бедная! Давайте я помогу вам! Может, вам подержать голову?

– Уйдите, уйдите. Я умираю… – Но это было хуже, чем смерть, и после, когда она, обессилев, сползла на пол ванной, боль так и оставалась внутри, наплывая волнами, вероятно, как при родах, только хуже, потому что не обещала ничего хорошего. Во время затишья Мэри вернулась в спальню, стараясь не глядеть на поднос с завтраком, который Дорис оставила возле кровати. Боль, как всегда, скоро вернется, а ей еще надо одеться, иначе она опоздает к миссис Ван де Мейер и этому… как-там-его, будь он неладен! Морщась от боли, она металась по спальне, доставая одежду и позволяя себе роскошь стонать. «Мне больно, мне больно!» – завывала она, глядя на свое бледное отражение в зеркале. Слава богу, вчера она сделала укладку, и ее черные кудри были более-менее там, где и должны быть, хотя прядь на лбу стала влажной и липкой. Лицо выглядело жутковато, кожа да кости, и привести его в порядок было невозможно.

Может, остаться дома? Я могла бы запросто свозить их в какой-то другой день, или пускай она наймет шофера? Божественная мысль – снова залезть под одеяло и расслабиться, плюнуть на все ради блаженной прострации. Но что, если мне станет лучше, и я пойму, что могла бы поехать? Я должна ехать – если могу – сейчас надо это решить. Посмотрю, что скажет мамочка – о боже! снова начинается! – пусть попросит миссис Ван де Мейер, чтобы она отпустила меня. Как папа римский, отпускающий грехи, подумала она мельком, согнулась пополам в середине комнаты, а боль все нарастала, достигая немыслимого взлета, и отступала, оставляя Мэри стоять с обезумевшими глазами и тяжело дышать.

Мать сидела перед туалетным столиком и делила свое внимание между кисточкой для пудры и листком бумаги, исписанным крупным, сердитым почерком.

– Мамочка…

– О, привет, доченька. Набери мне номер ателье, пожалуйста, и принеси сюда аппарат. Они там сделали что-то несуразное с пальто миссис Багот – да, вроде ее, – и она просто в бешенстве. Знаешь, Сибил создает проблемы каждый день. Я говорила тебе, что она сделала с платьем Родиэр, помнишь? – Трескучий монолог матери отдавался в голове Мэри как пулеметная очередь.

– Мамочка, – снова повторила она, когда набрала знакомый номер, – я плохо себя чувствую. Как ты думаешь, можно мне отказать миссис Ван де Мейер?

– Ой, милая, подожди и не мешай. Извини. Скажи мне об этом через секунду. Я должна решить этот вопрос.

– «Лилианна», Саут-Молтон-стрит, – едко квакнула трубка, когда Мэри поставила белый телефонный аппарат на туалетный столик и скрючилась в кресле за спиной матери, захваченная новым приступом боли.

Мучительная агония и пальто миссис Багот. Они все время переплетались между собой. Нахлынули и ушли еще два приступа, прежде чем мать закончила разбираться с Сибил. То ли Мэри казалось, то ли они были уже не такими острыми? Возможно, желудок «онемел от невыносимого страдания» – фраза всплыла в ее голове в ожидании очередного спазма.

– Ладно, – подытожила миссис Шеннон, – так и сделайте, хорошо? Я буду где-то через полчаса. – Она положила трубку и повернулась к дочери на крутящемся стуле. – Ну, дорогая моя, в чем дело? Неужели опять твой бедный животик?

– Ну да, вообще-то. И меня стошнило.

– Ох, бедная Мэри, какой ужас! Что ты ела вчера на вечеринке у Анджелы?

– Омаров «Ньюберг». И, – она вспомнила только теперь, – пила ромовый пунш.

– Милая моя, как это глупо. Тебе надо быть осторожнее. Хотя что толку говорить сейчас об этом? Может, ляжешь в постель с грелкой? Я позвоню миссис Ван де Мейер и все объясню, раз тебе действительно так плохо. Надеюсь, она поймет – у американцев тоже бывают проблемы с желудком. Как ты сейчас? – Она наклонила набок голову и сдвинула тонкие брови, с беспокойством глядя на дочь. – Как ты сейчас? – повторила она, пока Мэри ждала новый приступ боли, но он лишь намекнул о себе и замер, не проявившись в полную силу.

– Так себе. Но уже лучше, чем было.

– Пожалуй, ты должна показаться доктору Бретту. Что-то у тебя слишком часто повторяются боли. Мне это не нравится, милая моя.

– Мне тоже, как-то это странно, – вполголоса пробормотала Мэри.

– Я попробую записать тебя на завтра, – продолжала мать. – Ну а что нам делать с миссис Ван де Мейер? Если звонить ей, то немедленно, чтобы у нее было время изменить свои планы. Мне это сделать, или ты думаешь, что все обойдется?

– Ну, не знаю, – уныло ответила Мэри. – Я надеялась, ты решишь все за меня. – Мысль о предстоящем дне внезапно показалась ей такой ужасной, что она была почти разочарована, когда очередной слабый приступ тут же затих. – Мне надо идти, мамочка? – Мечта об уютной постели растаяла как легкая дымка.

– Конечно, если только ты в силах. Надо сказать, что выглядишь ты неважно. Ладно, давай я уложу тебя в постель. Ты ведь никогда не жалуешься просто так и никогда не была ипохондриком. Бедная Мэри, как мне тебя жалко. Ну-ка, обопрись на меня, если чувствуешь слабость. Как, очень больно?

– Гораздо лучше. Почти прошло. Я должна идти, – сказала Мэри и заплакала.

День был очень холодный. Бесцветное ноябрьское небо низко висело над городом. Улицы окутал едкий туман. Мэри оделась в серый фланелевый костюм со свитером и пальто из верблюжьей шерсти, а миссис Ван де Мейер появилась в замшевых ботиках с высокими голенищами и косматой шубе, скрывавшей ее и без того не очень заметные ноги. Сэм Ховард пришел в синем пуловере и длинном грубом пальто, пахнувшем Шотландией. Они втроем уселись на переднем диване «бьюика», плотно закрыли все окна, и, когда мчались по холодным дорогам, от их дыхания запотевало ветровое стекло. Мэри приходилось часто протирать его меховой вставкой на перчатках. Отрывая глаза от дороги, она отмечала, как мрачно и величественно выглядит лицо Сэма на фоне окна, когда он вежливо слушает миссис Ван де Мейер. Та говорила без умолку, и Мэри на этот раз могла молчать, лениво слушать и наслаждаться тем особым покоем, который приходит после боли. Ее желудок был блаженно тих. Автомобиль и голос американки урчали, состязаясь между собой, и только один из них замолкал на шумных улицах Аксбриджа.

– Ой, миссис Ван де Мейер, – внезапно сказала Мэри. – Я поняла, почему не могу переключить скорость. Вы скрестили ноги вокруг рычага переключения передач. – Она засмеялась и, покосившись вбок, увидела, что, когда Сэм улыбнулся, суровые черты его лица превратились в полнейший хаос.

«Какая приятная улыбка», – подумала Мэри, внезапно приглядевшись к нему и впервые увидев в нем не только потенциального архитектора Мейер-Холла. Она уже вышла из того возраста, когда, знакомясь с мужчиной, невольно представляешь себя стоящей рядом с ним в пене белой кисеи и в платье, пошитом так, чтобы хорошо выглядеть со спины, но тут она снова бросила взгляд на Сэма и подумала, что неплохо бы выйти за него замуж. Впрочем, у него наверняка жена и шестеро детей. Миссис Ван де Мейер представили ему в «Грегори», она проговорила с ним два часа, и они подписали деловое соглашение среди толпы посетителей, пьющих коктейли, но Мэри услышала от нее только, что он «очень приятный человек».

Когда они остановились на светофоре в Хай-Уикоме, миссис Ван де Мейер говорила про парк с оленями. Прерывать ее было не грубостью, а необходимостью для любого, кто вообще хотел открыть рот. Сэм посмотрел в окно и сказал:

– Глядите, вон по тротуару идет мужчина, стараясь не наступать на трещины.

«Сколько людей способны заметить такую мелочь? Все-таки он приятный», – подумала Мэри.

– Вы тоже играете в такую игру? – спросила она. – Я часто это делаю.

– Всегда, – задумчиво ответил он.

Когда загорелся зеленый сигнал светофора Мэри снова убрала с рычага передач ноги миссис Ван де Мейер и поискала, что ей сказать, чтобы сохранить контакт, но настойчивый монолог про парк с оленями взял Сэма в заложники, и Мэри, оставив попытки, сосредоточилась на дороге.

Вскоре после Оксфорда они сделали остановку. Мэри, уже знавшая привычки миссис Ван де Мейер, затормозила возле скучного на вид отеля с неоновой вывеской «Американский бар» над дверью, но ее работодательнице он не приглянулся. Она настаивала на традиционном пабе «с атмосферой» и с огорчением обнаружила, что владелец тихого бара «Черный лебедь» даже не слышал про коктейль-аперитив «Олд фэшн»[78] и, более того, у него даже нет льда.

– Ну вы можете себе представить? – возмутилась она и села с бокалом хереса в руке на настоящую старинную скамью-ларь с высокой спинкой, не обратив на нее никакого внимания, словно это был бархатный диван в «Уолдорф-Астория».

– А вы что будете? – спросил Сэм у Мэри. Теперь она заметила, что он очень высокий, с длинными ногами в серых фланелевых брюках и с шевелюрой неопределенного цвета.

– Не знаю. Я внезапно почувствовала, что ужасно замерзла. Что лучше выпить, чтобы согреться?

– Виски «Мак», – тут же подсказал бармен и протянул руку за бутылкой. Он был похож на дядю Лайонела – узкий, словно его сжали прессом с боков, слишком щуплый, чтобы открывать пивные краны и переворачивать бутыли. – Виски и имбирное вино. Лучше всего.

Мэри попробовала, и ей понравилось, а «дядя Лайонел» сказал, протягивая Сэму херес: «Пожалуй, я тоже выпью с вами». Они стали пить херес и беседовать про футбол, а Мэри пошла к огню. Миссис Ван де Мейер сидела тихо и угрюмо среди старинных дубовых столов и скамей. Мэри сделала еще пару глотков и с ужасом осознала свою ошибку.

Боль снова возвращалась. Такая слабая, что и не заметишь, если только твой живот не такой чувствительный, как нервная лошадь, реагирующая на легкий укол шпор. Может, все пройдет, если она станет ее игнорировать? Должно пройти. Я не могу мучиться здесь, в милях от Лондона. Я должна вести машину. Миссис Ван де Мейер раскудахчется, если у меня начнется приступ, а Сэм Ховард… Ну, боли в животе не слишком гламурная штука. Она оперлась локтями о каминную полку и пыталась сосредоточиться на изображении девушки со стаканом портвейна в руке и с изящной талией по моде 1920-х.

– Давайте поедем? – предложила миссис Ван де Мейер. – Мне не терпится взглянуть на мой дом. Поехали, дорогая? Что, вы еще не допили? Не нравится? Какая жалость!

– Нет, виски приятное, только слишком крепкое… – Мэри поплелась за ней к холодной каменной дороге. Они стояли на плоской вершине одного из холмов в Котсуолдсе, и низкие стены не защищали от ветра, хозяйничавшего на серо-зеленых полях. Она поежилась, поскорее нырнула за руль, не забыв поблагодарить Сэма за виски, и тут же усилившаяся боль заглушила все другие мысли.

В жизни бывают моменты, когда перестаешь жить и просто выживаешь, когда физическая боль или дискомфорт делаются такими сильными, что вытесняют все другие ощущения. Тело живет само собой, без рассудка. Как головастик, без мыслей о прошлом и без надежд на будущее. А настоящее превращается в вечность, окрашенную отчаяньем.

Как она ухитрилась довести «бьюик» до места, где они перекусили, и на что был похож отель, Мэри не имела ни малейшего представления. Она ухитрялась нормально разговаривать, если следила за своим голосом. Вот она согласилась на все предложения официанта, даже не понимая, о чем речь. Все было еще хуже, чем утром. «Я в самом деле больна, – думала она с мрачным удовлетворением. – Вот вернусь домой и разболеюсь – постель, доктора и все такое. Вот тогда они посочувствуют мне». Она мрачно глядела на своих спутников, у которых, казалось, было много тем для разговора, и они не замечали ее страдальческого молчания. Хотя она делала все возможное, скрывая от них свое состояние, ее злило, что это получалось так успешно.

Мэри уронила на пол салфетку, чтобы, не вызывая подозрений, согнуться пополам, пока не пройдет мучительный спазм. Выпрямившись, она внезапно пришла в сознание между двумя волнами боли, ограничивавшими ее мир, и увидела перед собой тарелку с бесформенным и безымянным ужасом – какими-то жирными комками с подливкой.

Она поскорее отодвинула стул.

– Я забыла помыть руки, – пробормотала она. – Прошу прощения.

Выйдя из зала, она побежала вверх по лестницам, по узкому, как на пароходе, коридору, в панике, словно загнанное животное. Где, о, где? За угол – ох, слава богу! – вот полная надежды табличка: «Дамский туалет. Осторожно, ступенька!»

Она благополучно пережила ланч, даже ухитрилась поковырять еду, когда боль слегка утихла, и выпила чашку тепловатого черного кофе, сваренного по секретному рецепту, известному лишь провинциальным отелям, который гарантирует, что вкус кофе будет какой угодно – мыла, горького алоэ, гравиевой дорожки, угля – но только не кофе. Никогда не бывает того чистого, полного, почти пшеничного вкуса, ароматного, как и пар, лениво поднимающийся над чашкой.

Один раз миссис Ван де Мейер рассеянно посмотрела на Мэри и заметила, что у нее бледное лицо. Не попробовала ли она румяна «Гибискус» от «Арден»? Сэм Ховард спросил: «Не понравился вкус?» – и поднял бровь, когда официант забирал у нее нетронутый пудинг, а она кратко, чтобы не заплакать, ответила, что она не голодна.

И вот она сидела, барабаня пятками, на низкой каменной балюстраде, шедшей вдоль террасы за «домом мечты» миссис Ван де Мейер. С задней стороны он был еще более голым и некрасивым, чем спереди, но зато из окон открывался удивительный пейзаж. Мэри сидела спиной к дому, подняв воротник, и думала, как чудесно было бы просыпаться тут утром и видеть в окнах пологий склон, переходящий в парк с пятнами голых, черных деревьев, наблюдать, как они с каждым годом становятся все гуще и наконец превращаются в лес. Неширокая полоса леса спускалась дальше по склону и резко останавливалась перед ярко-зеленым лугом, а тот вел к реке. Огромный красный шар солнца висел над низким холмом на другой стороне долины. Скоро оно скроется за горизонтом, и тогда быстро наступит темнота.

Время от времени из дома доносились голоса. Голос Джоуитта-старшего был очень хриплым и прерывался жестоким кашлем курильщика.

В отеле Мэри взглянула на себя в зеркало и смирилась с фактом, что она никогда еще не выглядела так непривлекательно. И надо было ей именно теперь встретить такого действительно приятного мужчину – что ж, привычная подлость судьбы. Но сейчас ей надо продержаться, не опозорившись, и, если боль, как утром, продлится три часа, она сможет благополучно вернуться домой. Возможно, Сэма она больше никогда не увидит. «Хотя я все равно умру», – бесстрастно подумала она.

Ветер дул ей прямо в лицо, пролетев через долину, и она плотнее закуталась в пальто, чувствуя себя одинокой и потерянной. Как приятно было бы лежать в постели и чтобы кто-нибудь о тебе заботился. Неожиданно ей захотелось, чтобы ее мать была медлительной, неповоротливой старухой с огромными ляжками.

Стоять на террасе было слишком холодно. Она спустилась и, обогнув дом, зашла внутрь. В столовой, где вся мебель была накрыта чехлами, стояли, склонившись над большими листами, разложенными на овальном столе, Сэм и мистер Джоуитт. К нижней губе мистера Джоуитта прилипла сигарета, которую он вынимал, только чтобы откашляться, а иногда кашлял, не вынимая ее изо рта, и хрипел, словно был при смерти. Он выглядел очень неопрятно, со слипшимися волосами и глазами, похожими на яйца, сваренные вкрутую.

– Теперь возьмите ваш план дома, – повторял он, – возьмите ваш план дома – пятьдесят пять на тридцать. Не смотрите на тот, другой, возьмите ваш план…

Сэм сжимал в зубах трубку, торчавшую куда-то вбок. Когда вошла Мэри, он поднял голову, улыбнулся ей, и они обменялись полным ужаса взглядом, когда на Джоуитта напал новый приступ отвратительного кашля. Мэри чувствовала себя лучше и пошла помочь миссис Ван де Мейер – та стояла на коленях на пыльном полу, пытаясь измерить носовым платком окружность колонны.

Наконец они собрались уходить. Мистер Джоуитт свернул планы в трубочку, и они прошли к автомобилю, ждавшему на гравийной дорожке у дверей. Миссис Ван де Мейер не хотелось уходить, и она постоянно оглядывалась, снова и снова бросая на что-то взгляд, а когда Мэри подумала, что миссис Ван де Мейер наконец действительно готова уехать, – та в самом деле даже поставила ногу на подножку, – вдруг она увидела дымовую трубу и потащила мистера Джоуитта по гравию, чтобы лучше ее рассмотреть.

Сунув руки в карманы, Мэри прислонилась спиной к машине и вздохнула. Сэм подошел и встал перед ней совсем близко, так что она увидела стежки на его синем свитере.

– Слушайте, – сказал он, – у вас все в порядке? Мне неловко вмешиваться, ведь вы очевидно хотите, чтобы вас оставили в покое, когда вы чувствуете себя хуже некуда. А ведь все именно так, верно? Во всяком случае, так было за ланчем.

– О боже, вы заметили?

– Я не мог не заметить.

– Ой!

Его свитер был ручной вязки. Кто-то ошибся, одна петля была крупнее остальных. «Интересно, – подумала Мэри, – кто его связал? Хорошо бы мать».

Она заговорила, опустив глаза:

– Мне ужасно больно, вот и все. Так иногда бывает, но сейчас уже все прошло, в самом деле прошло. Я не хочу, чтобы миссис Ван де Мейер заметила, иначе она устроит переполох.

– Не заметит. Она так увлечена этим ужасным домом, что не заметит, даже если вы умрете. Слушайте, вы вправду пришли в себя? А то давайте я сяду за руль. Я с удовольствием это сделаю.

– Что, в самом деле? Было бы чудесно. Я… – По гравию зашуршали шаги, и мистер Джоуитт, кашляя, появился из-за машины. Сэм протянул руку и помог Мэри выпрямиться.

– Все в порядке? – спросил он, не выпуская ее руку. – Ничего, скоро вы вернетесь домой. Скажите, – шепнул он, – разве он не ужасен?

– Ужасен, – подтвердила она и улыбнулась ему.

Они повезли мистера Джоуитта в его контору. Он сидел сзади, положив локти на спинку переднего сиденья, и дышал Мэри в шею. Когда он вышел, миссис Ван де Мейер задержала его на тротуаре и успела сказать в окно машины еще много всего. Потом он приподнял свой котелок и сказал: «Будьте здоровы». Когда они отъезжали, Мэри оглянулась и увидела, как он сплюнул в водосток.

Теперь она оказалась в середине: никто этого не предлагал, так получилось само собой. Она сидела на мягком сиденье, откинувшись назад, а миссис Ван де Мейер и Сэм разговаривали через нее. На руле лежали его руки, длинные, смуглые, с узловатыми суставами.

Сумерки были краткими. Наступившая темнота принесла с собой туман, поначалу прозрачный, клубящийся, который по мере приближения к Лондону густел и смыкался перед машиной, отбрасывая назад свет их собственных фар. Точка красного света казалась далекой, но вдруг Сэм внезапно крутанул руль, чтобы не врезаться в стоявший на дороге грузовик, почти нависший над ними. Миссис Ван де Мейер вскрикнула, а Сэм сказал: «Ради бога…» – и сбросил скорость до минимума.

«На этот раз я буду тебя игнорировать», – сказала Мэри крысе, начавшей грызть ее внутренности.

Сэм опустил в дверце стекло и то и дело высовывал голову, вглядываясь в дорогу, и когда боль стала на этот раз гложущей, упорной, а не волнами, как раньше, Мэри повернула голову вправо и незаметно застонала в его пальто. Миссис Ван де Мейер сидела на краешке сиденья, безуспешно протирая ветровое стекло душистым платочком, и приговаривала:

– Знаете ли вы, что я ничего не вижу?

– Боюсь, нам придется поднять ветровое стекло. Я не вижу бордюр, – сказал Сэм и внезапно втянул голову в плечи, да так резко, что Мэри ударилась затылком о спинку сиденья и с виноватым видом поскорее села прямо.

– Что такое? – спросил он.

– Снова началось… – прошептала она.

– Господи! Вы сможете потерпеть до дома? Уже немного осталось.

– Да, все нормально. – Она сгорбилась и согнулась пополам над сложенными руками. Удушающий ледяной воздух ворвался в машину, когда Сэм поднял ветровое стекло, но зато теперь можно было ехать немного быстрее, и вскоре они догнали процессию машин, тянувшихся по Вестерн-авеню. Обогнать их не было никакой надежды, оставалось лишь тащиться в очереди. Так они никогда не доедут до дома, а гложущая боль никогда не затихнет. Мэри тихонько застонала, и пенсне миссис Ван де Мейер сверкнуло на нее из мехового вороха шубы, который она наглухо застегнула у горла.

– Что такое, Мэри, вам плохо? Ой, господи, вы ужасно выглядите, дорогая. Бедный ребенок, скажите мне, в чем дело, и я…

– Все нормально, честное слово, все будет хорошо, когда я вернусь домой. Ничего особенного, честное слово, миссис Ван де Мейер, пожалуйста… – Американка стала такой доброй и внимательной и создала столько проблем, что просто ужас. – Пожалуйста, – снова проговорила Мэри слабым голосом, когда миссис Ван де Мейер подпрыгнула на сиденье и, наклонившись через Мэри, сказала:

– Ох, мистер Ховард, Мэри нехорошо. Остановитесь около аптеки, скорее, мы должны что-то сделать.

Сэм смог немного уменьшить переполох, сказав, что они почти уже дома, но она продолжала суетиться, то всматриваясь вперед, то поворачиваясь назад, душила Мэри заботой, говорила, восклицала и по-прежнему бубнила про аптеку…

– Ради всего святого, миссис Ван де Мейер, – еле слышно прошептала Мэри, – вы когда-нибудь помолчите?

– Очевидно, нет, – отозвался Сэм, по-прежнему сурово и сосредоточенно глядевший на дорогу. Внезапно возле машины закричали чьи-то голоса и пропали, однажды туман озарила вспышка, потом из ниоткуда появилось мужское лицо, человек тоже кричал… Прошла целая вечность, прежде чем они въехали в Лондон и смогли выбраться из вереницы авто. Понемногу видимость улучшалась, уличные фонари стали видны в редеющем тумане. Сэм прибавлял скорость, срезал углы, ненадолго останавливался на перекрестках и мчался дальше. Очевидно он хорошо знал дорогу. Мэри откинулась назад и закрыла глаза. Крыса бегала и бегала и теперь, странное дело, добралась до ее головы.

– Где мы? – спросила миссис Ван де Мейер. – По-моему, я должна знать эти улицы.

– Беркли-сквер.

– О! Впрочем, нет, сначала отвезите Мэри, ей слишком плохо. На Слоан-сквер, а меня уже потом. Я должна доставить ее домой. Я не могу ее бросить. Пожалуйста, мистер Ховард, – сказала она, когда Сэм остановился, и дверца волшебным образом открылась снаружи. Она протестовала, выставив ноги на тротуар под удивленным взглядом швейцара, но Сэм был тверд.

– Все в порядке, честное слово, – лепетала Мэри, – моя мама уже дома, все в порядке… Я… – У нее стучали зубы, и она с трудом говорила. На самом деле ей хотелось кричать, орать, биться в истерике.

Наконец они отъехали от отеля, и беспокойный голос на тротуаре замолк, словно его и не было. Тело Мэри стало центром болевых кругов, они сужались и расширялись, иногда достигали ее головы и пульсировали там, жужжали, гудели. Агония и пальто миссис Багот – они снова соединились.

– Слоан-сквер? – спросил Сэм. – Какой адрес? – И кто-то, возможно, миссис Багот, ответила: – Маргерит-стрит, сорок четыре.

Машина остановилась снова, Сэм вышел. Мэри смотрела ему вслед, как он взбегает по трем ступенькам к ее собственной красной двери. Она хотела крикнуть, сказать, что звонить бесполезно, потому что у Дорис выходной, а мама не возвращается до позднего вечера, но не смогла. Сейчас она была всего лишь пассажиркой без собственной воли. Кто-нибудь когда-нибудь уложит ее в постель, и там она умрет.

Он вернулся.

– Никто не отвечает. В доме звонит телефон, вероятно, это миссис Ван де Мейер. Где ваш ключ? – Он взял ее сумочку и пошарил в ней. – Черт, его там нет, глупый я идиот. – Дверца захлопнулась, и они снова поехали. Ехали, ехали без остановки.

– Держитесь, – повторял он. – Очень больно?

Больно? Еще бы, когда болит все, что только может болеть! Она стонала, а потом ей почудилось, что он пробормотал: «Милая! Бедняжка!» Но ее сознание было в таком тумане, что она ничего не помнила точно. Накатил новый приступ боли, пронесся, и она поняла, что скоро либо потеряет сознание, либо ее стошнит… Она так никогда и не узнала, что из этого случилось на самом деле.

Мэри лежала в постели. Боль и туман исчезли, а с ними и маленькое, серое лицо с острым подбородком и огромными, как креветки, бровями. Исчез и рокочущий бас. Нет, он снова появился в другой комнате.

– Посадите ее в «скорую», а я поеду на своей машине в больницу и позабочусь, чтобы там приготовились ее принять.

Интересно, о ком они?

– Хорошо, доктор. – Это говорил Сэм. Он вошел с ее пальто в руках – она не помнила, когда сняла его, – и, сев на кровать, приподнял Мэри и накинул пальто ей на плечи. Она обняла его за шею и поцеловала, выражая таким образом радость, что боль прошла, а в голове прояснилось.

– Спасибо, – сказал он и засмеялся, а у нее окончательно прояснилось сознание, и она поняла, что не нужно было этого делать. Но где же она? Она села и огляделась. Комната показалась ей старомодной, но, в общем, приятной, в ней царил мужской беспорядок. Не то что в ее голубой с белым спальне.

– Я хочу домой, – жалобно попросила Мэри.

Сэм с очень серьезным видом застегнул ее пальто на верхнюю пуговицу.

– Вы поедете домой, – ответил он, – но сначала вам удалят аппендикс. – Он встал, наклонился над ней и улыбнулся. – Поехали. – Осторожно, словно хрупкий фарфор, он взял ее на руки.

Придя в себя после анестезии, она поцеловала хирурга, мужчину с тонкими губами и синим подбородком, которого в обычной жизни едва ли кто-нибудь целовал. Внезапно вспомнив, что она проделала еще кое с кем такую же непростительную вещь, Мэри залилась слезами, отчаянно и безудержно, и рыдала, пока не кончились силы, а сама она забыла про причину своих слез. Мать пыталась ее успокоить, но одна из сиделок сказала:

– Ой, они всегда рыдают, миссис Шеннон, когда приходят в себя. Либо смеются как пьяные. Это ничего не значит.

Мэри лежала в приятной маленькой палате, белой и чистой, с голубым креслом и очень милой картиной на стене напротив койки: поляна в зеленом лесу, земля покрыта туманным озером невероятно голубых колокольчиков, а среди них – женщина с красным зонтиком. Мэри часами разглядывала простые краски на картине, позволяя мыслям блуждать с роскошной праздностью, чего никогда не бывает в обычной жизни. У нее почти ничего не болело, ей давали таблетки, чтобы она хорошо спала ночью. Все было очень мирно, и даже сиделки не мучили ее своей болтовней.

Сначала к ней никого не пускали, кроме матери, а та навещала ее, как только ей удавалось выбраться из ателье.

– Боюсь, что скоро к тебе косяком пойдут твои тетки и кузины, – хмуро сообщила миссис Шеннон. – Они звонят целыми днями, и это утомительно, хотя они все такие милые. – Мать расхаживала по палате. Она никогда не умела спокойно сидеть на месте, и ходила, брала в руки какие-то вещи, снова ставила на место, поправляла в вазе цветы, наклонялась над туалетным столиком и пудрила нос или, послюнявив палец, поправляла на лбу прядь волос.

– Расскажи мне семейные новости, – попросила Мэри. – Она лежала в постели, следя за матерью взглядом. – Наверняка они есть.

– Дай-ка подумаю. О да, конечно, вот какая новость. Мавис, бедная Мавис, как ей не везет с детьми, рассказала, что Джулия влюбилась в солиста какого-то ансамбля. Он пишет ей записочки и шепчет на ухо, когда они танцуют.

– На мой взгляд, это не так плохо, – возразила Мэри. – Тете Мавис повезет, если это самое плохое, что выкинет Джулия.

– Да, я согласна, но ты ведь знаешь, как Мавис умеет делать из всего драму. По ее словам, Джулия так очарована манерами этого парня – или чем-то там еще, – что может пойти на что угодно. «На что угодно, Лили!» – говорит она. По-моему, это абсурд. Я еще понимаю, как можно влюбиться в солиста, потому что он мужчина, но как можно влюбиться в мужчину, потому что он солист?

Мэри слабо улыбнулась. Ей хотелось, чтобы мать посидела на месте и, глядя на улицу, перестала ковырять пальцем дыру в занавеске.

– А что еще? – допытывалась Мэри, но не потому что ей было особенно интересно. Просто надо было говорить о чем-то с матерью, когда она приходит, какой бы унылой и усталой Мэри себя ни чувствовала.

– Я получила письмо от Джеффа. Он пишет, что ребенок Люсьенны все еще ярко-желтый, а в остальном – вылитая бабушка Робо. Его назовут Рене – я так и знала, что Люсьенна настоит на своем – и крестить его будут в каком-то немыслимом месте под названием «Маленькая часовня в вереске». Ох, эти американцы просто сумасшедшие, правда?

– Что? Какие они? Ой, извини – я прослушала… Да, конечно. Кстати, мамочка…

– Что, котенок?

– Никто… не звонил и не спрашивал про меня?

– Кажется, нет. Ну, конечно, миссис Ван де Мейер звонит постоянно. Она неугомонная. О, и вчера вечером звонил Хью, хотел поговорить с тобой, но вроде не очень огорчился, когда я сказала ему, где ты. Его переполнял восторг после какой-то домашней вечеринки. По-моему, он зануда. Тебе ведь никогда такие, как он, не нравились, правда, доченька? Я всегда опасаюсь, что он станет для нас вторым Пьером. И действительно, траты на два объявления о помолвке в колонке «Таймс»…

– И больше никто? Только Хью?

– Подожди минутку. Позавчера звонил какой-то мужчина, когда меня не было. Два раза, по словам Дорис, но я не знаю, кто это.

Пошатываясь под тяжестью огромной охапки цветов, в палату вошла Бонзо, самая веселая из сиделок.

– Какая вы счастливая, мисс Мэри! Ох, миссис Шеннон, боюсь, ее избалуют. О-о-огромные хризантемы, я посмотрела на бумажке.

Мэри сорвала оберточную бумагу. Цветы были милые. Огромные, белые, как снег, шары с крепкими, туго завернутыми лепестками – такие мог выбрать только мужчина. Она торопливо нашла карточку.

– Ой… – Она не сумела скрыть свое разочарование. – Это от Джеральда.

– Как мило с его стороны, – отозвалась мать, подходя к Мэри. – Какие чудесные! Вероятно, он заказал их телеграммой. Доченька, не забудь написать ему и поблагодарить.

Мэри раздраженно фыркнула и упала на подушку.

– Ну, не надо быть такой резкой, хоть ты и болеешь, – терпеливо заметила мать, словно убеждала упрямого ребенка. – Ну-ну, не плачь, дурочка, нет причины плакать. Слабенькая, – пояснила она одними губами сиделке.

– Ой, да она и не плачет, – весело заявила Бонзо, хотя по щекам Мэри скатились на подушку две слезинки. – Нам тут плаксы не нужны! Таких мы наказываем, правда, Мэри? – Она громко захохотала и, скрипя толстыми резиновыми подошвами, пошла ставить цветы в вазу, что всегда делала с немыслимым неумением и полным отсутствием вкуса.

И надо было так случиться, что, когда он пришел, у Мэри сидела тетя Фанни. Вообще-то, она была не тетя, а двоюродная бабушка, дряхлая незамужняя сестра дедушки, редко покидавшая свое гнездо на Кромвель-роуд, разве что для визитов на кладбище. А когда исчерпывалась коллекция могил, тетя Фанни переключалась на больных родственников, стоявших на втором месте в списке ее приоритетов.

Она так давно не общалась с приятными молодыми мужчинами, что помолодела на десять лет, став семидесятидвухлетней, когда красноглазая шотландская сиделка, посмеиваясь, вошла вместе с Сэмом.

Это было ужасно. Вот сидела тетя Фанни – две пуговицы глаз среди пыльного вороха одежды – и встревала в разговор, словно грибковая плесень на стеблях роз. Сэм держался напряженно, говорил с Мэри возмутительно вежливо, совсем как с тетей Фанни. Очевидно, что явился он только из вежливости. Мэри всегда будет для него девушкой с сияющим лицом и больным животиком, и какая разница, что она надела свой лучший жакетик и помыла утром голову сухим шампунем? Не осталось ни следа от близости, возникшей между ними в тот туманный вечер во время кошмарной ситуации. А может, никакой близости и не было, думала Мэри, лежа с несчастным видом и не предпринимая никаких попыток переломить безнадежную ситуацию.

Пару раз Сэм пытался что-то сказать Мэри про миссис Ван де Мейер, но тетя Фанни тут же врезалась в разговор, словно циркулярная пила, и он замолкал. Почему он не взял старую леди за шиворот и не выставил за дверь, а вместо этого сидел и слушал ее истории о лечении в больнице для женщин на Сохо-сквер и о некомпетентности садовника на кладбище в Патни-Вейл? Так серьезно сидел на маленьком, твердом стуле, сжимая и разжимая зажатые коленями руки. Его руки не изменились. Такие же, как и тогда в машине, – длинные и смуглые, с узловатыми суставами. Мэри даже не поблагодарила его за все, что он сделал в тот день – это было невозможно при тете Фанни, готовой наброситься, как стервятник, на любую тему. Никто не знал, что Мэри была в квартире Сэма, все думали, что он сразу отвез ее к доктору, и Мэри не собиралась пускаться в объяснения. Она представляла себе, как мать скажет: «Но что ты делала в его постели, дорогая? Что мог подумать доктор? Почему ты не позвонила мне?» Да, кстати, кто заплатил доктору? Ой, надо спросить его об этом. Неужели тетя Фанни никогда не уйдет? Никаких шансов. Для нее это редкое развлечение, и ей не хотелось возвращаться домой к яйцам всмятку, вареным бобам и Би-би-си, звучащей из маленького, дешевого радиоприемничка. А что тетушка Фанни делала со своими деньгами, никто не знал.

Когда сиделка принесла Мэри ужин, она выставила сразу обоих посетителей. Мэри чуть не плакала, когда Сэм попрощался, послушно уходя, и даже назвал ее миссис Шеннон. Она не посмела просить его снова прийти, а он не заикнулся об этом. Ох, это было ужасно.

Дни проходили с бесконечной чередой людей, которых она не хотела видеть, книг, которые она не хотела читать, и радиопередач, которые она не хотела слушать. Доктор сказал, что ей можно рисовать, тогда мать принесла ей все необходимое, и она стала придумывать свадебное платье, в котором дочке леди Сакс предстояло отречься от девственности в соборе Св. Георгия на Ганновер-сквер. Мэри воспользовалась идеей, которую подглядела в постановке «Венецианский купец», и у нее стало вырисовываться одно из лучших платьев, какие она придумывала. Ей было досадно, что в нем пойдет к алтарю Евлария Сакс с толстыми руками и волосами, как пакля, и она приберегла платье для более достойной девушки. Больше всего оно будет к лицу стройным брюнеткам…

Дверь приоткрылась, и в палату заглянула Ферги, шотландская сиделка.

– Вы примете посетителя?

– О господи, – мрачно буркнула Мэри, перевернув доску. – Пожалуй, лучше бы…

Сэм неуверенно вошел и обвел взглядом палату – нет ли двоюродной тетки, – потом подошел к Мэри.

– Привет, – сказал он, – надеюсь, вы не против, что я пришел снова? Просто я увидел эти фиалки и подумал, что вам будет приятно, если я подарю их вам. Они такого же цвета, какого иногда бывают ваши глаза.

Он заметил, какие у нее глаза! Они никогда не были фиалковыми, это невозможно. Ни у кого нет фиалковых глаз, они бывают только на картинках журналов, но это не важно. Значит, он интересовался ее глазами, раз решил, что они иногда меняют цвет. Запомнил их.

Уже в дверях он остановился, теребя шляпу, и спросил:

– Вам будет очень неприятно, если я приду снова?

После его ухода Мэри со вздохом откинулась на подушки, и по ее лицу расплылась широкая улыбка. Она стала перебирать в памяти все слова, которые он говорил за полчаса их самого обычного, и все же памятного разговора.

Он перевернул рисовальную доску и удивленно сказал:

– Как замечательно! Это для вас? Правильно. Вы нарисовали похожую на вас девушку. – Сэм сказал это искренне, не из вежливости, с интересом послушал про ее работу и сравнил ее со своей, как будто они творили в одной и той же сфере, словно Мэри не так просто рисовала декадентских длинноногих женщин, а он не создавал реальные дома, где будут жить реальные люди.

Когда она извинилась за тетю Фанни, он вполне серьезно сказал:

– Все в порядке, но сначала я был в ужасе, решив, что она ваша мать.

Каждый раз, когда Сэм приходил, Мэри повторяла:

– Не смешите меня. Не смешите меня, ради бога, это мучение. – Каждый раз перед его приходом она думала, что невозможно, чтобы он был таким замечательным, как она ожидала, но он был как раз таким. Вероятно, она нравилась ему, иначе он не приходил бы так часто. Ни один мужчина не способен на подобное милосердие.

В последний день ее больничной жизни Сэм неожиданно сказал:

– Я люблю вас.

– Что?

– Не удивляйтесь, дорогая. Я давным-давно хотел это сказать. Ну вот и говорю. Я больше не мог молчать.

– Давным-давно?

– Помните, как вы сели на моей постели и поцеловали меня? Тогда я сказал эти слова, но только вы не слышали.

– Не может быть. Я была страшная.

– Нет, божественная.

– Вы были так добры ко мне.

– Я переживал за вас, дорогая. Я не знал, что делать. Господи, когда вы поцеловали меня, я чуть не улетел в небо, пробив крышу! Но ваш взгляд, когда вы пришли в себя и осознали, что вы делаете…

– Я чувствовала себя идиоткой. Ой, Сэм, почему вы не сказали мне об этом раньше?

– Я не решался. Когда я пришел сюда в первый раз, то испугался вас. Вы были чертовски высокомерной.

– О, не может быть. Это вы были таким.

– Вы умеете внезапно становиться очень холодной, молчаливой и отрешенной – это ужасно пугает.

– Я становлюсь такой, когда не знаю, что сказать.

– Вы такая милая. Я сразу так подумал в тот день, когда впервые увидел вас – вашу фигурку, красивый контур вашего лица – всю дорогу, когда мы ехали в машине, я любовался вашим профилем. Мне не верилось, что возможна такая красота.

– А я часто поглядывала на вас. Вы не замечали?

– Бог вам в помощь. – Он засмеялся. – Потом я пришел сюда и увидел, что ваши ресницы еще длиннее, чем мне запомнилось, а ваши кудри роскошно разметались по подушке… А при вас сидела, как гриф, та неприятная старуха…

– Ой, не смешите меня, Сэм. О, Сэм, не надо меня смешить. Ох, дорогой – осторожно, не задень мой живот…

– Простите, если помешала, – пробормотала Бонзо, войдя в палату, но на нее никто не обратил внимания, и она ушла, мечтая, чтобы у нее тоже был бойфренд, и решила либо сесть на диету, либо купить себе пару новых корсетов.

Мэри покинула больницу за неделю до Рождества. «Счастливого пути и скатертью дорога!» – сказала ей Бонзо в коридоре и так громко расхохоталась, что разбудила мужчину, который впервые нормально спал после того, как упал с велосипеда под грузовик.

Через несколько довольно бестолковых дней, проведенных дома, Мэри с матерью для укрепления здоровья забронировали на десять дней отель в Корнуолле.

– Вам обеим это пойдет на пользу, – сказал старый доктор Бретт и провел шершавым указательным пальцем по желтовато-серым усам, таким же, как у французских генералов. – Лилиан слишком много сил отдает своему ателье. Вы обе превратились в развалины, выглядите ужасно. – Он снова провел пальцем по усам, и на этот раз они взъерошились с одной стороны и пригладились с другой. Это был приятный пожилой джентльмен. Миссис Шеннон много лет безуспешно пыталась его женить и перезнакомила с целой вереницей подходящих старых дев и вдов, но старого доктора интересовал только его сад камней.

Разлучившись со своим ателье и оставив все дела на милость таких имбецилов, как Сибил, миссис Шеннон пробовала наслаждаться жизнью.

– Знаешь что? – сказала она Мэри по пути в Корнуолл, когда они сидели напротив друг друга и ели томатный суп, какой варят только на Большой Западной железной дороге. – Я только что поняла, что не отдыхала уже целую вечность. Даже когда мы ездили за границу, я и там непрестанно беспокоилась, как провести показ нашей одежды и где искать новых клиентов. Но на этот раз я решила все отбросить. Я забуду, что есть такое место, как Саут-Молтон-стрит или такой адрес, как Гросвенор 1354. Я взяла с собой только ужасные старые шмотки и намерена бродить по вересковым пустошам в обвислой юбке, грубых сапогах и хрюкать по-кабаньи.

– Очень мило, мамочка, – пробормотала Мэри, видевшая, как мать укладывала в свой чемодан парочку шикарных нарядов, сшитых на заказ.

– Все равно, – продолжала миссис Шеннон, с легким содроганием отодвигая отварной хек под яичным соусом. – Конечно, я беспокоюсь за ателье. Надо позвонить Сибил, как только мы приедем, и узнать, все ли в порядке, иначе я ни на секунду не усну. Нет – мне нельзя. Ведь я сказала, что хочу про все забыть, верно? Доченька, помоги мне удержаться – если увидишь, что телефон притягивает меня как магнит, оттащи меня от него и выгони из отеля, чтобы я пошла на море.

Она говорила, а Мэри флегматично слушала ее, поскольку перспектива долгого отдыха наполняла ее мрачными мыслями. Она не виделась с Сэмом с того волшебного дня в больнице. На следующий день он уехал по делам на север и пока не вернулся, но написал ей. В его письме она слышала его голос, потому что оно было написано так, как он говорил. В Лондон он вернется завтра, а ее там не будет, и они не увидятся. Но еще хуже было то, что у него были какие-то определенные планы на их встречу, и он намекал на них в письме.

Впрочем, все было в порядке. Она знала, что он уверен в ней, как и она сама была уверена в себе и в нем. Она уже так хорошо знала его, хотя они встречались всего пять или шесть раз, а были реально вместе лишь в последний.

Она знала его великодушие и чувство юмора, что она больше всего ценила в жизни, его быструю реакцию, нетерпимость к неприятным проявлениям человеческого несовершенства, которая, тем не менее, никогда не мешала ему быть сокрушительно вежливым с людьми, которых он презирал. Она знала о нем разные вещи, например, как он любил работать, как ненавидел строить планы и как часто повторял какие-нибудь странные выражения, нравившиеся ему, например «ради любви к грязи».

Он стоял у Мэри перед глазами – высокий, смуглый, с ясными карими глазами и добрым ртом, уголки которого взлетали, как крылья, когда он улыбался. Не очень красивый – но невероятно тот самый, какой ей нужен. Сильное, но не грубое лицо, умное, но не аскетичное – на его лицо она готова была смотреть целую вечность.

Она курила сигарету, глядела в окно на замерзшие болота Ателни и скучала по Сэму.

– Выше нос, доченька, только десять дней, – успокаивала ее мать. Она чуть не лопалась от неутоленного любопытства и усилий сдержаться и не расспрашивать дочь про высокого и вежливого мужчину, с которым однажды столкнулась в больнице. Он явно что-то значил для Мэри, поскольку она никогда не говорила о нем. Зато он постоянно фигурировал в бессвязных телефонных разговорах с миссис Ван де Мейер, поэтому она знала, что его зовут Сэм Ховардс.

Но все равно она деликатно переводила разговор на нужную тему.

– Знаешь, Мэри, – сказала она, глотнув кофе со странным птичьим движением шеи, потому что в это время поезд несколько раз шатнуло, – я, в общем, была хорошей матерью.

– Конечно, – отозвалась Мэри, – но почему ты вдруг заговорила об этом сейчас?

– Ничего конкретного. Просто я думаю, что лишь немногие матери позволяют дочерям держать их в неведении.

Мэри понимала, на что намекает мать.

– Никогда не говори ничего и никому, – сказала она. – Так надежнее всего.

– О, я знаю. Нет, я не против, но… ну, даже Джулия рассказала матери, что влюбилась в того музыканта, – грустно отозвалась миссис Шеннон.

– Ой, мамочка, прости. Тебе хочется, чтобы я поговорила с тобой как девчонка? Я скажу: «Мамочка, я люблю его», а ты скажешь: «Сердце мое, матери виднее»? Господи, это смешно. Сколько уже было таких разговоров. Я влюблялась в очень странных людей.

– Ты мне в тот раз даже не сказала, что хочешь расстаться с Пьером, пока не попросила отправить ему письмо. Я имею в виду, что мне все-таки хочется знать, как и что.

– Никогда не говори ничего и никому, – повторила Мэри. – Просто я буду выглядеть дурой, если то, что я планирую, не получится.

– Я никогда не скажу, что ты дура, – возразила миссис Шеннон. – Скажи на милость, зачем усложнять жизнь и надевать штаны через голову? Но серьезно, доченька, если ты грустишь и все такое, мне хочется, чтобы ты мне говорила. Кто знает, может, я сумею чем-то помочь.

– Ты расскажешь об этом всему Лондону, а первыми узнают девушки с телефонной станции, – возразила Мэри, вставая. – Знаешь, давай вернемся в вагон. И не надо так на меня смотреть. Я не прячу от тебя свои страдания. И если я выгляжу бледной, то потому, что не пользовалась сегодня румянами, а если у меня круги под глазами, а они есть, я видела их утром, это потому, что я устала. Честное слово.

Да, она устала. Ее утомляли даже небольшие усилия – собрать чемодан, доехать до вокзала. У нее сохранялась глухая боль в том месте, где был аппендикс.

Первые несколько дней в Сент-Джастинсе она спала, бездельничала, радовалась хорошей книге и ждала, когда Сэм снова ей напишет. В первое же утро ее мать повязала на свои черные гладкие волосы пурпурный платок и храбро отправилась на прогулку. Отель стоял на холме, высоко над морем, и, пройдя полмили по дороге под соленым ветром Атлантики, мать вернулась в отель, так и не запачкав свои кожаные шотландские туфли-гилли, стянула с рук перчатки из свиной кожи и заказала черри-бренди. Потом рассеянно листала журналы мод и, не выдержав, позвонила в ателье. После этого она повеселела и проводила остальное время, звоня и телеграфируя в Лондон и играя в бридж с разными людьми, с которыми знакомилась, потому что была готова говорить с кем угодно, лишь бы не молчать.

А Мэри вскоре почувствовала себя лучше, но скучала. Ездить верхом или даже гасить свое беспокойство долгими прогулками ей было противопоказано. В отеле почти не было постояльцев, кроме веселых шестнадцатилетних подростков и очень немолодых мужчин и женщин, которые приползли в Сент-Джастинс умирать. Она узнала историю жизни бармена, запредельно скучную, поахала над фотографиями детишек горничной, запредельно неинтересных, писала письма или ходила вниз к забавной маленькой гавани, где на набережной возле закрытых кафе целыми днями орали чайки.

Мэри одевалась к обеду, когда мальчишка портье постучал в дверь и ломающимся голосом сообщил, переходя с фальцета на бас: «Вас к телефону, мисс».

У нее заколотилось сердце. Натянув платье через голову, она кое-как застегнула молнию, сунула ноги в туфли и побежала по коридору и вниз по лестнице к телефону, непричесанная и без косметики. Услышав в трубке женский голос, Мэри разочарованно опустила плечи, но это была всего лишь телефонистка.

– Пожал-ста, оставайтесь на линии… – И следом за этим раздался голос Сэма, очень далекий и нетерпеливый.

– Алло! Алло, девушка…

– Это я! Э-это Мэри.

– Ох, дорогая. Алло! Господи, как хорошо услышать твой голос. Слушай, почему тебя занесло в Корнуолл? Почему ты не сообщила мне, что едешь туда? – Он засыпал ее вопросами, не давая шансов на ответ. – Слушай, Мэри, дорогая, у меня на Рождество будет несколько свободных дней. Ты переживешь, если я приеду и проведу их с тобой?

– Переживу ли я? Ох, Сэм, это будет божественно! Я забронирую тебе комнату.

– Ангел мой, я не могу дождаться, когда увижу тебя. Я приеду завтра, вероятно, около шести вечера. Твоя мать, конечно, не будет против?

– Она будет счастлива. А что подумает твой отец? Ты не собираешься встречать с ним Рождество?

– Старый дьявол все еще за границей. Живет в Австрии у какой-то сумасшедшей герцогини. Слушай, через секунду пройдет третья минута, а у меня нет больше с собой монет – я в будке.

– Там пахнет?

– Да, но дело не в этом. Я не сказал то, что хотел.

– Что, дорогой?

«Пип, пип, пип», предупредила трубка.

– Я люблю тебя. – Его голос оборвался, и Мэри вышла из будки и пошла по коридору, улыбаясь сама себе нелепой, потаенной улыбкой. А с кресел под прикрытием вязальных спиц и библиотечных книжек за ней следили глаза, которые никогда ничего не упускают.

Первой мыслью Мэри в канун Рождества было: «Как мне дождаться шести часов?» Она заранее ненавидела каждую минуту из девяти часов, оставшихся до встречи. Люди в отеле казались ей еще более нелепыми и пустыми, чем обычно. Она дочитала свою книжку, а окрестности отеля и море скрылись за завесой дождя.

Впрочем, утро все-таки закончилось, и у Мэри забрезжила надежда, что шесть часов когда-нибудь наступят. Она лежала на кровати, полировала ногти, а там пришло и время чаепития. Миссис Шеннон заточила сама себя в душной игровой комнате, и Мэри пила чай в одиночку, да так и осталась сидеть в конце холла, словно приклеенная к креслу возле двери, делала вид, что читает газету, и с учащенным сердцебиением поднимала глаза всякий раз, когда слышала шум подъехавшего авто.

Постояльцы приезжали в отель, чтобы провести здесь рождественские праздники, и она ненавидела их всех, потому что они не были Сэмом. Прибыл автобус и привез людей с лондонского поезда: семейную пару, выглядевшую вполне приятно, пока они не открыли рот, привлекательного кудрявого мужчину, не пробудившего у Мэри ни малейшего интереса, и бесцветную женщину в таком унылом наряде и с таким безрадостным лицом, что уж лучше бы она вообще не рождалась на свет. Мэри разглядывала их, как разглядывали их с матерью, когда они приехали сюда неделю назад, и новенькие растерянно глядели на нее в ответ.

После них приехала на автомобиле пара любителей игры в гольф, а потом прибыли какие-то жалкие и потерянные молодой человек и девушка; возможно, у них должен был быть медовый месяц, но им так и не позволили пойти к алтарю. Сэма не было. На больших окнах в холле задернули шторы, однако Мэри слышала, как ветер швыряет в оконные стекла струи дождя. Сидя в тепле отеля, она думала о том, как Сэм едет к ней по дороге и ветер так же швыряет струи дождя в его ветровое стекло. Он едет к ней. К ней – это было невероятно.

Шел уже восьмой час. Большинство постояльцев разошлись по своим комнатам, чтобы одеться к празднику, а Мэри все сидела в холле. Приехала огромная семья – веселый отец в рубашке нараспашку, мать (немецкий идеал материнства) и куча детей, все веснушчатые, открытые и раскованные, а их багаж состоял в основном из объемных сумок и картонок с одеждой. Интересно, думала Мэри, надолго ли они приехали, сколько дней в отеле могут себе позволить? Она предположила, что у матери семейства есть богатая сестра, считающая своим долгом помочь бедной Норе. И тут она услышала низкий рев автомобиля, подъезжающего к отелю. У нее не было сомнений – это Сэм, поэтому она вышла на улицу.

Там стоял большой двухместный автомобиль, из которого кто-то выходил. Едва Сэм увидел Мэри, он утащил ее в полутьму между фарами и светом, падавшим из открытой двери, и поцеловал, словно всю дорогу из Лондона не думал ни о чем другом.

Внезапно он отстранил ее от себя и спросил:

– Милая, ты выйдешь за меня?

– Конечно.

– Слава богу, – сказал он и поцеловал ее снова.

Портье прочистил горло, словно трубил в противотуманный рожок.

– Багаж имеется, сэр?

– Да, пожалуйста. В багажнике… Пойдем, дорогая, – спохватился Сэм. – Не надо тебе стоять под дождем.

Они зашли в отель, держась за руки, и у вязальщиц полезли глаза на лоб, а самые впечатлительные пропустили петлю.

В последующие три дня в отеле «Залив Сент-Джастинс» еще не раз пропускались петли, поскольку со времени большого скандала со старшим портье и горничной со второго этажа отель не видел таких пылких влюбленных, как Сэм и Мэри.

В тот первый вечер они нашли миссис Шеннон в баре. Она пила в одиночестве сухой мартини, глуша воспоминания о проигрыше в бридж, и, когда сообщили ей новость, соскочила с барного табурета и, воскликнув «Дорогая!», обняла Мэри так, как не обнимала с детства. Потом встала на цыпочки и поцеловала Сэма, а он робко улыбнулся и пробормотал: «Огромное спасибо».

– Почему ты ничего не говорила мне раньше? – спросила миссис Шеннон, снова влезая на барный табурет. – Альберт, три коктейля с шампанским, пожалуйста, и один себе. У нас замечательный повод. Нет, Мэри, ты могла бы мне сказать. По-моему, это нечестно.

Мэри взглянула на Сэма.

– Ну, в общем-то, говорить было не о чем. Все решилось минуту назад, правда, Сэм?

– Быстрая работа. – Миссис Шеннон была сбита с толку, но восприняла все весело. Она украдкой поглядывала на Сэма, пытаясь привыкнуть к мысли, что он ее будущий зять. – Благословляю вас! – Она подняла бокал.

Альберт поднял свой стакан, потому что предпочел пиво, и сказал:

– Могу я позволить себе смелость выпить за счастливую пару?

После обеда все танцевали под Кола Колльера и его трио «Труро» и бурно веселились. Были и бумажные гирлянды, и падуб, и яркие шары, и рождественская елка с разноцветными огоньками и стеклянными игрушками, и мишура, только никаких подарков не было. Потные подростки толкали по танцполу матрон в коричневой кисее и с искусственными розами на плечах, а улыбающиеся во весь рот девушки в розовой тафте с пугающей назойливостью дули в бумажные пищалки на экс-полковников, которые танцевали, высоко поднимая колени. На миссис Шеннон были круглые серьги-раковины с бриллиантами, облегавшее фигуру зеленое креповое платье со шлейфом в виде рыбьего хвоста, и она выглядела как изысканная русалка. Мэри надела платье собственного дизайна – бледно-серый шифон с драпированным верхом и пышной юбкой, талия подхвачена широким поясом огненного цвета.

Ей было все равно, бал ли это в Букингемском дворце или деревенские танцульки. Она двигалась в тумане счастья. Было так восхитительно открывать новые чудесные вещи, танцевать в первый раз с Сэмом и обнаруживать, что Сэм танцует так, как ей нужно, и что он любит вальс. Даже трио «Труро» – стремительный вариант «Голубого Дуная» – не разогнал божественных облаков, на которых она летала, и только лежавшая на ее талии рука Сэма удерживала ее на земле. Когда музыка замолкла, на губах Мэри осталась радостная улыбка, голова кружилась, и она прильнула к Сэму.

– Знаешь, дорогая, – проговорил он. – Давай уйдем отсюда в мою комнату, или в твою, или куда-нибудь.

Пробираясь к двери, Мэри мимолетно пожалела всех этих скучных людей, у которых было лишь одно развлечение – танцевать весь вечер под Кола Колльера.

В рождественское утро они втроем пошли в церковь, и миссис Шеннон, глубоко тронутая рождественскими гимнами, впала в свою ежегодную религиозную одержимость и на обратном пути, как в трансе, говорила про спокойную жизнь монахини. Она рассталась с Сэмом и Мэри на углу Хай-стрит, где начиналась дорога к морю, и поплыла к отелю вместе со своими ангелами. Сэм и Мэри спустились в гавань, обошли ее, влезли на холм на другой стороне и прошли на высокий, поросший травой полуостров, отделявший небольшую часть гавани. Когда они вышли на гребень, Мэри сняла шляпу, и они побежали, смеясь, крича и глотая океанский ветер. Сэм поцеловал ее. На его губах была соль, и гладкая кожа на его щеке тоже была соленая. Длинные волосы Мэри трепетали у ее лица, и Сэм сказал, что они пахнут водорослями.

Погода прояснилась, рваные облака неслись по очистившемуся небу. Сияло солнце, гребни волн сверкали огнем, трава под ногами поблескивала, как осколки стекла. Сэм и Мэри стояли на краю утеса и глядели, как темные волны, ударяясь о камни, рассыпаются пенными брызгами.

– Ты не замерзла? – спросил Сэм.

– Конечно, нет. Это божественно.

– Давай посидим где-нибудь в тишине. Я боюсь миссис Шеннон: что она скажет, если ты простудишься или устанешь? – Они пошли назад и увидели большой плоский камень, отгороженный от ветра скалой. Они сели. – Вот, – сказал Сэм внезапно. – У меня есть для тебя рождественский подарок.

– Ой, дорогой, – а у меня ничего нет!

– Но он не только рождественский. – Сэм вытащил руку из кармана и раскрыл ладонь. На ней лежало маленькое колечко – полоска неяркого золота, затейливо отлитая в форме двух сомкнутых рук. Мэри никогда прежде не видела ничего подобного. Сэм надел колечко ей на палец.

– О, Сэм! – с восторгом сказала она. – Какая прелесть. – Она вытянула руку и покрутила ею, любуясь кольцом. – Ах, спасибо, дорогой! Мне очень нравится. Где ты нашел такое?

– Я увидел его месяц назад в маленькой смешной лавке, а позавчера заглянул туда – узнать, на месте ли оно. Конечно, тут же купил, но внезапно вспомнил, что пока даже не сделал тебе предложение. Я как бы считал это само собой разумеющимся и в ужасной панике ехал сюда, чтобы все выяснить.

– Откуда ты знал, что мне понравится кольцо? – спросила Мэри, растопырив пальцы на его коленке и мечтательно разглядывая подарок.

– Ну, оно было абсолютно в нашем духе. Милая, тебе бы не понравились бриллианты или что-то, чем невесты хвастаются своим подружкам, правда? Я знал точно, что нет. Я осыплю тебя бриллиантами потом, если захочешь – такие женщины, как миссис Ван де Мейер, не оставят меня без работы. Но сейчас, когда все так для нас важно, бриллианты неуместны.

– Мне никогда не нравилось кольцо, которое подарил мне Пьер, – задумчиво проговорила Мэри. – Когда я рассталась с ним, то бросила кольцо в Темзу с Вестминстерского моста. Ужасно театральный жест, не так ли? Тогда я была молодая дурочка. Теперь я бы отнесла его в ломбард. Дорогой, я почти не рассказывала тебе о Пьере – или о других. Это важно для тебя? Мне надо рассказать?

Он покачал головой и серьезно ответил:

– Я не хочу знать об этом. – Мэри прижималась спиной к его груди. Его сердце билось возле ее плеча. – Не говори мне ничего, – продолжал он. – То, что было раньше, не имеет значения. Это не влияет на происходящее между нами. Разумеется, это не означает, что я не стану ревновать как дьявол к любому мужчине, который просто на тебя посмотрит. Я могу убить кучу негодяев. Но, как ни странно, я не хочу про них знать. – Мэри молчала и слушала его любимый, спокойный голос.

– Я не собираюсь рассказывать тебе про себя, – продолжал он, – потому что это тоже не имеет значения. Впрочем, кое-что скажу. Странно, но все эти годы я словно знал о тебе. Я всегда держался немного сдержанно с другими, будто догадывался, что это временно и что я когда-нибудь встречу тебя.

– Ой, Сэм. – Она повернула к нему лицо. – Точно так же было и со мной. Я всегда знала, что Бог прячет в рукаве что-то особенное. Он подарил мне большую любовь, предназначенную для тебя, а я потратила ее на парочку ненужных мне людей – по ошибке. – Она глядела, глядела на его лицо, словно не могла наглядеться. – Дорогой, – продолжала она, – как бы мне хотелось, чтобы мы были с тобой вместе с рождения – или с того дня, когда родилась я, а тебе было десять лет. Давай теперь наверстаем это. Не будем терять время…

– Не надо. У нас полно времени, собственно говоря, вся наша жизнь. – Он поцеловал ее и помог встать. – Пойдем, любовь моя, тут слишком холодно для тебя. Пойдем, а то твоя мать разволнуется, что ты застудишься.

По дороге в отель они зашли в крошечный паб на набережной. Облицованный панелями, он напоминал маленький темный ящик. На стенах висели картины, изображавшие гавань, – реалистические, сюрреалистические или просто плохие.

Сент-Джастинс был раем для художников, и это означало, что тут можно было носить желто-зеленые брюки и синюю русскую рубашку – и ни у кого не возникнет вопросов. Когда Сэм и Мэри, пригнувшись, вошли в невысокую дверь, в баре было двое молодых мужчин, одетых так, что в Гайд-парке их бы арестовали за вызывающий вид. Еще там были грязный старик с бородой и в шляпе, где было столько же дыр, сколько у него во рту, где отсутствовала половина зубов, и два старых моряка – казалось, их забросил в этот паб кинорежиссер, заботясь о квоте по местному колориту.

Старик, сидевший там явно с открытия, настоял на том, чтобы они со всеми познакомились. Сэм поставил каждому из присутствовавших по кружке пива и сказал, что они с Мэри скоро поженятся. Сообщение имело большой успех, все выпили по новой. Старик чуть не прослезился от умиления, а самый унылый и бледный из художников повторял с восторгом и легкой грустью, что все это слишком банально. Вскоре выяснилось, что грязный старик был единственным настоящим художником. Он показал Мэри одну из своих работ – рыбачью лодку, скользящую по заливу под лучами солнца. В ней была такая чистая нежность цвета, и даже не верилось, что ее написал этот человек, чья одежда выглядела так, словно наросла на нем, как короста.

Он понравился Мэри. Она даже не возразила, когда он похлопал ее по коленке похотливой рукой и назвал малышкой. Ей нравилось все в этом маленьком, забавном, хотя и вонючем пабе, ведь так славно было сидеть там вместе с Сэмом. Он делал жизнь простой, потому что всегда знал, не по заданному заранее правилу, а интуитивно, как обращаться с людьми. И так будет всегда. Надежно. Больше никогда не будет одиночества в толпе, заставлявшего временами думать о побеге. С Сэмом интересно быть среди людей и приятно уходить после этого от них и оставаться вдвоем. Приятно гулять под холодным солнцем, обсуждая тех, от кого вы только что ушли, с человеком, который мог бы быть тобой – настолько схоже с твоим его восприятие.

В Лондон они возвращались вдвоем на машине. Миссис Шеннон поехала на поезде, прихватив пакет сэндвичей на ланч, поскольку крупные проигрыши в бридж вынудили ее начать кампанию по экономии. Почти всю дорогу Мэри пела своим слабым, невыразительным голосом, который до Сэма никто не хотел слушать. Из отделения для перчаток она достала карту и развернула ее, чтобы изучить маршрут, загородив при этом часть ветрового стекла и руля. Сэм вежливо отвернул угол, чтобы видеть дорогу после левого поворота.

– Дорогой, – с восторгом воскликнула она, вернув угол на место, – мы проедем совсем близко от Чарбери. Ой, давай заедем и посмотрим! Мне хочется тебе его показать и, думаю, теперь я и сама уже смогу выдержать и не заплакать. Хотя иногда я бываю ужасно сентиментальной. Ты не возражаешь? – Он ответил, что не возражает, и она стала бурно описывать ему чудеса Чарбери. Они остановились на ланч в Тонтоне, где она с восторгом обнаружила, что он любит сливы. Она тоже их любила, но всегда немножко стыдилась этого. После ланча она притихла и смотрела в окно на дорогу, все более и более знакомую. Прошло не так много времени с тех пор, как она ездила по ней, но за эти семь лет случилось столько всего, что прежние воспоминания ушли далеко в глубь памяти, но теперь медленно оживали.

Не успела она оглянуться, как они приехали в Ярд. Там была станция, сонная и опустевшая в праздничный день; было здание полиции с его нестандартным уютом, созданным женой сержанта, – плющом, цветочными ящиками под окнами и голубыми занавесками; был магазин «Канцтовары, газеты и журналы. Дж. Г. Инглдью», теперь закрытый (вращающийся стенд с почтовыми открытками был убран внутрь), но казалось, что там по-прежнему пахнет жвачкой и бечевкой. Она пожалела, что нельзя зайти внутрь и показать Сэму угол книжной полки, где миссис Инглдью каждые каникулы отмечала их рост химическим карандашом. Там была кондитерская, где они покупали красные леденцы, ставшие для нее с тех пор недостижимым эталоном всех сладостей. Ярд был прежним – да, он был таким же, но все же люди теперь, казалось, двигались быстрее и одеты были скорее по-городскому. На площади стоял красный автобус, выдыхавший сизый дым, а возле кино, где Мэри когда-то смотрела на кинозвезд в фильмах «Под двумя флагами»[79] и «Суини Тодд, демон-парикмахер с Флит-стрит»[80], висел красочный постер с портретом актрисы Клодетт Кольбер в фильме «Это случилось однажды ночью»[81]. И это было не то же самое. Ничто никогда не бывает прежним. Но почему? Ведь раньше все было замечательно.

– Куда нам? – спросил Сэм.

– Налево к подножью холма… теперь направо… теперь снова налево к той церкви и прямо. Она могла бы проехать по этой дороге с закрытыми глазами. Воспоминания вынырнули на поверхность, нахлынули на нее, и она запела ту старую песенку на мотив Keel Row. Но петь пришлось торопливо, потому что знакомые приметы дороги появлялись быстрее, чем она ожидала. То ли автомобиль Сэма ехал быстрее, чем старенькая «ланча», то ли дорога съежилась. Ведь еще рано для авеню и дорожного знака? От Ярда до Чарбери всегда получалась полноценная поездка, пешком так вообще несколько миль, но и на машине небыстро. Успевали много чего обсудить, поспорить, рассказать истории. По дороге случались и инциденты. Ну а теперь место, где авеню сворачивала на холм, было почти сразу после того, как они оставили позади последние коттеджи Ярда.

– Вот, правильно, – сказала она с восторгом Сэму. – Теперь поедем по авеню к воротам. Владельцы не должны возражать, мы же лишь на минутку заглянем на территорию.

Старый, побитый непогодой щит исчез, на его месте перед елями стояло нечто черно-белое, исправно указывая дорогу к Чарбери-Хаус.

– Дорогой, поезжай медленнее, – попросила Мэри, когда Сэм свернул на авеню, где когда-то приходилось с трудом толкать в гору велосипед, а теперь это и холмом не назовешь. Они медленно ползли под голыми ветвями вязов, и Сэм, взглянув направо, сказал:

– Приятный там луг.

– Это совсем не луг, – горячо возразила Мэри, – это парк.

Не успели они оглянуться, как уже были в верхней части авеню у кованых ворот. Мэри никогда прежде не видела их закрытыми.

– Остановись тут, – попросила она и наклонилась вперед, чтобы посмотреть сквозь решетку. Глядела, глядела, не веря своим глазам.

– Тут все такое маленькое, – повторяла она. – Такое маленькое.

Посыпанная гравием дорога, где даже уставшая лошадь переходила на рысь, потому что конюшня была совсем близко, оказалась до смешного короткой. Дом стоял ближе, чем когда-то, и казался миниатюрным по сравнению с тем, каким его помнила Мэри.

– Какая роскошная старинная усадьба! – восхитился Сэм. – Мне захотелось взглянуть на нее поближе. Какие замечательные каминные трубы.

– Все-таки, как ты думаешь, владельцы будут возражать, если мы подъедем и попросим позволения осмотреть территорию? Мы объясним, что я когда-то тут жила, – нерешительно спросила Мэри. – Ведь мы не будем заходить в дом. Мне не хочется, там все другое – мебель и вообще. Получится в духе голландского художника Вермеера. И вообще, как грустно мне сейчас глядеть на Чарбери сквозь решетку. Так ребенок из бедной семьи любуется на витрину кондитерской.

– Давай рискнем, – решительно заявил он. – Мне интересно взглянуть на место, где ты провела детство. Сейчас я открою.

– Нет, давай я открою. – Она вышла из машины и направилась к воротам в серой каменной стене. Было странно ощущать ладонью затянутый мхом камень там, где Мэри когда-то часто сидела и смотрела на коров, идущих к ферме, или ждала машину, или подстерегала пони, чтобы подъехать на нем куда-нибудь, а не тащиться пешком. Камень был теплый и гладкий, удобный, и – да, вот и трещина, по которой так удобно бить пятками.

Когда они остановились возле парадного крыльца, она с бьющимся сердцем постучала в дверь – в ту самую дверь, которую тоже почти не видела закрытой. Никакого ответа. Молчание. «„Есть тут кто-нибудь?“ – путник спрашивал, в лунном свете в дверь стуча»[82]. Она оглянулась на Сэма, курившего трубку в машине, и он ответил ободряющей улыбкой. Она постучала снова.

«Вот уже во второй раз ударил он: „Есть там кто-нибудь?“ – прокричав».

Тишина.

«Но громче тогда вдруг ударил в те двери и твердо сказал: „Скажите, приехал, – и вот – без ответа, но данное слово – сдержал!“»

Но тут за дверью раздались шаги, отодвинулся засов. Женщина с лицом, как холодный пудинг, и головой, повязанной грязным платочком, открыла дверь и тут же сказала:

– Если вы собираете для благотворительной распродажи, пожалуйста, зайдите с черного хода; мне уже надоело говорить об этом.

– Ой, извините, – ответила Мэри. – Я не ради распродажи. Просто я хотела узнать – ну, вы могли бы сказать… – Она объяснила все, как могла, под этим свинцовым взглядом.

– Ну что я скажу. – Женщина поскребла голову через платочек, на ее лице было написано сомнение. – Я не знаю, конечно. Я тут присматриваю за порядком, убираюсь и чиню, что надо, пока дом пустует. Не мое дело решать – делай то, делай сё. Сожалею. – Если она и сожалела, то на ее лице это никак не отразилось.

Тут Мэри озарило.

– А Том здесь? – спросила она. – Том Лоули. Он знает меня.

– Никогда не слыхала про такого.

– Ну, а Бейтс? Садовник Бейтс и миссис Бейтс? Они по-прежнему живут в своем доме у задней дороги?

– А-а, ну тогда… – На ее лице наметилось что-то вроде улыбки, словно палец осторожно коснулся комочка теста. – Так бы и сказали, что вам нужен Бейтс. Он там, на огороде, горбатится над грядками. К нему месяц никто не приезжал, – добавила она, с явным неодобрением глядя на Мэри и машину.

– Ну, а если он скажет, что мы можем походить по территории, значит, это так? – заискивающе уточнила Мэри.

Женщина пожала тяжелыми плечами и приготовилась закрыть дверь.

– Меня-то что спрашивать? – буркнула она. – Он может взять это на себя, если захочет. Мое дело телячье: уборка и починка, вот и все. Все, будьте здоровы. – Она исчезла из дверного проема и снова задвинула засов.

Мэри вздохнула с облегчением и подбежала к Сэму.

– Пойдем, дорогой. Я отведу тебя к человеку, научившему меня чертовски хорошо играть в боулинг. – Они обогнули дом и стали подниматься на пригорок с конюшнями, где на полпути находился обнесенный невысокой изгородью огород. Каждый шаг переносил Мэри в детство. «Вот тут мы…», «А это где Деннис…», – повторяла она Сэму и, крепко вцепившись, висла на его руке, потому что ее одолевала грусть. Было что-то неправильное в том, что она была так интимно привязана к Чарбери, а теперь шла по нему, как чужачка, незаконно вторгшаяся в собственные владения.

Конечно, они нашли Бейтса на картофельной грядке, и медленная, недоверчивая улыбка расползлась по его лицу. Ради такой улыбки Мэри была готова пройти много миль.

– Мисс Мэри! – воскликнул он, бросая на землю мотыгу и выпрямляя спину. Она ринулась к нему и готова была обнять, как часто это делала в приливе детского восторга, но в последний момент он отшатнулся и приподнял шляпу, внезапно и со смущением обнаружив, что Мэри уже взрослая. Он нагнулся и поднял мотыгу, обтер испачканную землей руку о штаны, и они обменялись рукопожатием. Добродушная улыбка не исчезала с его загорелого, морщинистого лица.

– Как в старые времена. Как в те дни я вижу вас, – проговорил он, качая головой в неспешном блаженстве. Мэри представила ему Сэма, и снова были улыбки и кивки, когда он услышал, что они помолвлены.

– Вы не против, если я немножко повожу Сэма по Чарбери? – спросила Мэри.

– Нет, конечно. Идите куда вам нравится. Только не топчите мои грядки! – добавил он, и Мэри едва не прослезилась оттого, что он помнил их давнюю шутку. Когда-то она промчалась с собакой по грядке с ростками гороха, и он так и не забыл об этом.

– Что за люди тут живут теперь? – поинтересовалась она, когда он шел вместе с ними к калитке в стене.

Бейтс огляделся, приложил ладонь к краю губ и без слов изобразил крайнее неодобрение.

– Неужели? – спросила Мэри. – Какой ужас. Они надолго приезжают сюда?

– Нет, если им это удается. Она… – Он поднял кверху кончик носа своим толстым указательным пальцем. – А этот… – Он опустил кончика носа вниз до верхней губы. – Еврей, – хрипло добавил он и снова огляделся, словно в поисках шпионов.

Расставшись с ним, Мэри и Сэм прошли к конюшням, и Мэри пришла в ужас. Некоторые боксы были переделаны в гаражи, в других были уголь или дрова. И нигде ни следа, ни запаха лошадей.

– Ой, Сэм, – горько пробормотала она. Какой смысл объяснять ему, что тут было, если это лишь усиливало боль. Они отправились под гору к игровому домику. Он был закрыт и обветшал, в пруду с лилиями не плавали золотые рыбки, зато в нем появился ничем не примечательный фонтан. Ха-ха-стена – как она могла пораниться, спрыгнув с такой маленькой высоты? – была заново облицована блестящим серым камнем, словно в каком-нибудь муниципальном учреждении. – Ох, дорогой, лучше бы мы не приезжали сюда! – вздохнула Мэри. Сэм был прав. Парк превратился в луг, и там уже не было шерстяных спин пасущихся пони.

– Сейчас я покажу тебе дерево с качелями. Одно из наших любимых мест. Ну-ка, где же оно? Ведь должно быть где-то совсем рядом. – Она прошла несколько метров, с недоумением глядя по сторонам. Странно, как она могла забыть одни вещи и так отчетливо помнить другие? Конечно же, они спускались со стенки, перепрыгивали через ту канаву, бежали мимо того дуба и потом… – Она остановилась, с ужасом глядя на большой пень.

Дерево с качелями было спилено. Его ужасный, печальный пень был плоским и чистым, как свежий надгробный камень. Что случилось с ним? Значит, это его обломки лежали в боксе, где когда-то стояла Джой в зимней попоне, и из ее ноздрей вырывалось теплое, пахнувшее яблоками дыхание? Нежели тот сук, на котором Мэри так любила сидеть в летние дни, был брошен в камин, и нынешний богач грел возле его пламени свои пятки?

Мэри сжала руку Сэма.

– Пойдем. Пойдем скорее отсюда. Я не могу смотреть. Это просто невыносимо. – Они побежали через парк, поскальзываясь на жесткой траве. Когда они взбежали вверх на три террасы, ей показалось, что дом и сад цепляются за нее, просят не бросать их, остаться и сделать их такими, какими они были когда-то.

– Все нормально, милая. Не плачь. Не плачь, любовь моя, – уговаривал Сэм, но понимал, что ей хочется поскорее уехать. Он втащил ее на последний склон, схватил в охапку, посадил в машину и, не глядя на нее, понесся прочь. Выехав за ворота, он вышел, закрыл их и быстро сел за руль.

Мэри оглянулась только один раз, перед тем как он поехал вниз по авеню.

– Но Чарбери такое маленькое, – растерянно прошептала она.

– Счастливой невесте солнце сияет, – пропела Дорис, со стуком поднимая жалюзи в спальне Мэри. За окном лил дождь. – Кто бы мог подумать, что в июле будет такая погода, а?

Мэри давно проснулась; она не спала с шести утра, но закуталась в одеяло и притворилась спящей. Не обращая на это внимания, Дорис все равно подошла к кровати, по дороге споткнувшись о шлепанцы.

– Мадам говорит, что неплохо бы вам съесть чуточку омлета. Кофе и грейпфрута недостаточно, считает она.

Мэри слегка высунулась и посмотрела на Дорис одним глазом.

– Дорис, там на самом деле дождь?

– Еще какой! – кратко ответила Дорис. – Никогда не видела ничего подобного.

Неприятно услышать об этом в утро свадьбы, но ей ничто не могло помешать. Даже землетрясение. Мэри откинула одеяло и села, вытащила из-под поясницы старого медведя, с которым она по-прежнему не расставалась, и усадила его на подушку.

– Я не фанат омлетов, – сообщила она, внезапно ощутив такую симпатию к пучеглазой Дорис, что ей захотелось ее обнять. – А что вообще невесты едят в день свадьбы? Вот, например, ваша сестра, когда выходила замуж за Сисила?

– Ну, вообще-то, она любит сардины. Всегда их любила. И наша Нелл тоже. Но только не Сисил. Он видеть их не может. Мать говорит, что если путь к сердцу мужчины лежит через желудок, то путь к сердцу Сисила уж точно не вымощен сардинами. Смех да и только! Видели бы вы меня… – Затянутый катарактой глаз Дорис затуманился воспоминаниями. Она могла сплетничать все утро, если дать ей шанс.

– Не уверена, что съела бы сейчас сардину, – быстро ответила Мэри. – Вот сосиску я бы съела. Давно я не ела их на завтрак. Они у нас есть?

Дорис кивнула.

– Но это тяжелая пища. Не по мне.

Мысль была приятная. Когда Мэри наконец избавилась от Дорис, сделав вид, что услышала, будто кто-то позвонил в заднюю дверь, она набрала номер Сэма и не удивилась, что он тоже заказал сосиски. Они всегда совпадали в мелочах, например просыпались утром в одно и то же время, выбирали ту же самую еду, когда не были вместе, а иногда оба начинали говорить одновременно и точно теми же словами. В те долгие, одинокие недели, когда он с миссис Ван де Мейер был в Америке, в Уайт-Плейнс, так происходило всегда. Они обнаружили это потом, когда воссоединились и сравнили свои записи. Однажды Мэри проснулась под стук молочника, а в ее голове зазвучала песня, которую она не слышала много лет. Одна из коротких и печальных французских песенок, которые пел в «Шехерезаде» русский певец. Потом она обнаружила, что Сэм тогда же – в два часа ночи по американскому времени – слушал в нью-йоркском ночном клубе того же певца, и тот пел ту же самую песню. Подобные совпадения ее больше не удивляли. Странно, если бы их не было.

Когда Дорис принесла ей завтрак, на подносе лежало несколько писем и телеграмм. Жизнь была восхитительной. Одна телеграмма пришла, как ни удивительно, из Далвича. Бабка отправила простое поздравление – так дешевле. Бедной старой Энни, с ее слабыми лодыжками, пришлось, то и дело спотыкаясь, тащиться под дождем в такую даль на почту.

Много лет бабкин мир был ограничен стенами «Лавродома», а когда она заболела, сузился до затхлого музея ее спальни. Она лежала на своей высокой кровати, похожей на катафалк, совсем как в чистилище: живая и все же не совсем. Энни пробормотала, что «у бедной старой леди ясный ум», но вообще-то он и прежде не очень заявлял о себе – еще до того, как она окончательно залегла в постель в своем косо сидевшем на голове кружевном чепце.

Когда Мэри повезла Сэма в Далвич представить его бабке, та сделала вид, что он ей понравился, но Мэри видела в ее глазах то прежнее, цепкое выражение, сопровождавшееся бессвязными фразами – несомненный признак, что в ее голове были недобрые мысли.

– Какая приятная вещица, – проговорила старуха, пренебрежительно глядя на колечко из-под помятых кружев. – Сними-ка его и дай мне посмотреть.

Мэри вопросительно взглянула на Сэма, с неловким видом стоявшего по другую сторону кровати. Она ни разу не снимала с пальца кольцо после того, как Сэм надел его ей в то рождественское утро. Сэм беспомощно пожал плечами, заранее смирившись со всем, что может случиться в этой ужасной комнате со зловещей мебелью и ветхими занавесками, готовыми рассыпаться в пыль от прикосновения (прямо-таки декорации для сюжета Эдгара По), и Мэри, виновато глядя на Сэма, сняла кольцо с пальца и подумала, что Сэм выглядит неприлично здоровым на фоне этой спальни.

Когда она протянула кольцо бабке, старая леди секунду повозилась с ним и тут же уронила на пол. Мэри понимала, что ничего не поделаешь, и, ползая по вытертому ковру в поисках кольца, задыхалась от пыли и злости. Зачем бабка попросила, если знала, что не сможет его удержать?

Когда она снова встала, бабка как ни в чем не бывало сказала:

– Дай мне посмотреть на него.

На этот раз оно закатилось под кровать.

Мэри прикусила губу, бросила испепеляющий взгляд на мать и нырнула в темную, грязную пещеру со скрипящей и стонущей крышей, когда бабка ворочалась на протестующих пружинах. Под кроватью было место для головы и плеч, и Мэри шарила ладонями в темноте, ежась от накопившегося за много лет мусора, который Энни заметала туда. Ее бесценное кольцо! Она никогда его не найдет. Ее ладонь натыкалась на какие-то безымянные, отвратительные вещи и внезапно почувствовала приятное тепло человеческой плоти.

Тут она услышала Сэма, смеявшегося совсем близко от нее. Он залез под кровать с другой стороны.

– Я нашел его, – сообщил он и поцеловал ее, там, в немыслимом склепе под бабкиной кроватью, который уже не казался таким мерзким. Когда он снова вылез, у него на бровях остался клочок пыли, а на губах следы помады. Бабка еще сумрачней посмотрела на него и назвала «мистер Хаббард».

Энни приковыляла со старым жестяным подносом, на котором стоял чай, черный и горький. Снова вышла и гордо вернулась с тарелкой, где лежали сухой, как картон, хлеб с маслом, и половинка окаменевшего фруктового рулета. Старухе приходилось помогать есть и пить.

– Я сама, сама могу, – бубнила она, когда Энни подносила чашку к ее губам, игнорируя цепкие руки.

– Нет, не можете, – язвительно возражала Энни. – Я не забыла, что произошло, когда я давеча позволила вам есть самостоятельно суп. Кто менял вам простыни, спрашивается? – Старуха тряхнула бы головой, если бы не окаменевшая шея.

Мэри толкала мать в ребра и шептала: «Когда пойдем?», но им предстояло еще одно испытание, и миссис Шеннон еще не набралась смелости решиться на него. Ей, как и Мэри, было что сказать миссис Пейн.

Проще говоря, она собиралась выйти замуж за Джеральда Ригли.

Много лет его жена целыми днями лежала в своем chaise longue[83] и не давала ему развод, устраивая скандал, когда он касался этой темы. Затем однажды, использовав все медицинские книги, имевшиеся в доме, и не в состоянии придумать новые недуги или чувствуя, возможно, что она неплохо сделала свое дело – испортила Джеральду жизнь – и может взяться за кого-то нового, она сбежала с декоратором интерьера, который якобы переделывал ее спальню в новой цветовой гамме. Конечно, не сбежала в буквальном смысле, но уехала с концами на авто кремового цвета, как рассказала повариха, которая в это время резала у кухонного окна бобы и все видела.

Мать показала Мэри вырезку из саутгемптонской газеты, где говорилось, что члену королевской хартии хирургов мистеру Дж. И. В. Ригли из Хилл-Хаус, Уикхэм, хирургу-ортопеду Королевского госпиталя, выдано предварительное постановление суда о разводе с компенсацией судебных издержек на основании супружеской неверности его жены с мистером Монро Стивенсоном в отеле «Ройял Дройтвич Спа».

– Это ему на руку, – сказала Мэри. – Теперь я позволю тебе встречаться с ним, – добавила она смеясь. И тогда ее мать выпалила с забавным, легким вызовом:

– Что ты скажешь, доченька, если он станет твоим отчимом?

Поначалу Мэри вздрогнула. Ее мать выйдет замуж за Джеральда? Джеральд, верный эрдельтерьер, неизменный ценитель юмора на уровне «шуток с банановой кожурой» и регулярный пассажир поездов? Человек, который упал в проходе в «Палладиуме» и сидел в полусонной тоске в концертном зале «Квинс-Холл». Она знала, что мать была привязана к нему. Для нее он был как для Мэри щенок Бинго, подарок Сэма. Но ведь Мэри не собиралась выходить замуж за Бинго.

Однако, когда она свыклась с этой мыслью и увидела, что мать определенно помолодела от счастья и даже не отнеслась серьезно к шумному обсуждению кринолинов для дебютанток, Мэри начала думать, что будет лучше всего, если она поможет матери устроить жизнь. В расцвете собственного счастья она тревожилась, что скоро дезертирует из ателье и оставит мать в одиночестве. А теперь, кажется, миссис Шеннон собиралась продать «Лилианну», как только найдет покупателя, и уехать в Меон-Вэлли, где станет хозяйкой дома и будет жить в достатке с владельцем имбирных усов, читающим только триллеры Эдварда Оппенгейма, и целоваться с которым все равно что с зубной щеткой.

Невероятно, но правда. Еще выяснилось, что это Джеральд дал ей три года назад взаймы тысячу фунтов. Жизнь полна сюрпризов, но теперь, как тогда, кусочки пазла встали на свое место с жутковатой очевидностью.

Тут миссис Шеннон, не в силах больше противостоять локтю Мэри и гримасам Сэма, подошла ближе к матери и торопливо сказала:

– Кстати, мама, я снова собираюсь выйти замуж. За Джеральда Ригли. Но только ты не говори ничего пока что.

Последовало мертвое молчание.

– Почему же я не должна ничего говорить? – спросила старуха, придя в себя от шока.

Ее дочь тяжело вздохнула.

– Ну, понимаешь, пока не поступит окончательное постановление о разводе, – сказала она с храброй попыткой изобразить улыбку, которая исчезла в мрачных тенях спальни.

Старуха во второй раз была глубоко шокирована.

– Ты собираешься выйти замуж за разведенного мужчину, – проговорила она. – Скажи Энни, чтоб принесла мои таблетки. Ты хочешь меня убить.

На самом деле она ничуть не возражала. Просто разыграла сцену из книги, которую когда-то читала. Мэри узнала эту книгу, потому что и сама когда-то проглотила ее воскресным днем, когда ей казалось, как сегодня, что они никогда не уедут домой. Книга называлась «Судьбы семьи Фолкнер», и драма, в ней описанная, заключалась в том, что старая мать пережила смертельный удар, когда узнала, что ее мужественный кудрявый сын забыл обо всем в компании барменши из бара «Роза и Корона».

«Но она простая деревенская девка, – вспомнила Мэри очевидно, как и бабка, монолог героини, – наемная служанка… И ты хочешь жениться на ней, Хьюго. Ведь ты джентльмен, и об этом нельзя забывать. Ни один ребенок Фолкнеров не захочет… Скорее, воздуха! Дурно мне, дурно!»

Старуха невероятно наслаждалась своей актерской игрой, а бедная миссис Шеннон, не читавшая книгу, была склонна принимать все за чистую монету и сделала пару безнадежных попыток успокоить мать. Но наконец махнула рукой, и они покинули старую леди, безуспешно пытавшуюся заставить себя упасть в обморок. Спускаясь по лестнице, Мэри забежала в гостиную, погрузившуюся наконец в зловещее море мебельных чехлов, и стащила «Судьбы семьи Фолкнер». Потом прочитала вслух отрывок матери и Сэму, когда он вез их домой вдоль трамвайных путей Стретема, и они оба согласились, что бабка устроила очень хорошее представление.

Самая приятная телеграмма, какую Мэри получила в день свадьбы, была от дяди Джеффри.

«Будь счастлива, – говорилось в ней, – а он хороший если нет я сразу приеду и врежу ему тчк почему бы вам обоим не приехать нас навестить тчк квартира большая и Рене не плох тчк Люсьенна шлет поцелуи твой до гроба».

Мэри так хотелось, чтобы он вел ее к алтарю! Но он был слишком занят на съемках и не мог приехать. Остался позади расцвет лорда Футла-Пустяшкина и «Молодых джентльменов» из Оксфорда, но, хотя в те дни к молодому поколению приходилось относиться серьезно, старшее поколение можно было изображать как угодно. Английский отец создавал для героини хороший фон, и дядя Джеффри со своим моноклем и белоснежными волосами вновь оказался востребованным.

К Мэри в спальню то и дело забегала мать, суетилась, планировала, восклицала.

– Доченька, не бери с собой это отвратительное старье! – Она вытащила из чемодана Мэри помятого одноглазого медведя, не пищавшего с тех пор, как дядя Джеффри бросил его в окно на Клиффорд-Корт, пытаясь попасть в полисмена. – Сэм решит, что ты сошла с ума. Слушай, я не могу нигде найти свою расческу; моя комната просто завалена свадебными подарками. Можно я возьму твою? Где она? Ой-ой-ой, доченька, извини, твои духи. Нет, не разбились. Еще я немного просыпала пудру, но ничего. – Она хихикнула и выскочила из комнаты с криком: – Дорис! Дорис! Вы еще не нашли мои перчатки? Я просто не понимаю…

– Она меня замучила, честное слово, – посетовала Дорис и остановилась в дверях, раскрыв рот при виде Мэри в изысканном гарнитуре. – Можно подумать, что невеста она, а не вы. – Когда наша Нелл выходила замуж, она вела себя странно, – добавила Дорис с гордостью. – Мы потратили кучу времени и выпили много чашек чая, прежде чем смогли затащить ее в церковь на церемонию.

– Кажется, это были сардины, – пробормотала Мэри. – Будьте добры, Дорис, принесите мне платье. Оно на кровати в гостевой комнате.

Когда все закончилось – одевание, макияж, – пришел мистер Луис с черным маленьким саквояжем и в оранжевых туфлях и сделал Мэри прическу. Мэри сумрачно погляделась в высокое зеркало.

Она была одна в спальне. Мать и Дорис уже уехали в церковь; миссис Шеннон была в костюме томатного цвета, с орхидеями и в шляпке, похожей на маленькое соломенное блюдце, а Дорис – в синем костюме и шляпе с фруктами. Они хлопали дверью, возвращались за забытыми носовыми платками и снова уходили. Через несколько минут Мэри спустится вниз к дедушке – сейчас он подкреплялся в столовой молочным пуншем.

На ней было то самое платье, придуманное в больнице, то самое, про которое Сэм сказал, что оно как раз для нее. Из тусклого, жесткого атласа с вырезом в виде сердечка на горле и высокой талией. Оно туго обхватывало ее фигуру сверху и переходило в гладкую, тяжелую юбку со шлейфом, который теперь лежал свернутым у ее ног. На голове – крошечный венок из гардений, кудри падали на плечи под туманной вуалью, а в руках другие гардении с их чарующим, манящим ароматом.

– Прости меня за такой наряд, Сэм, – пробормотала она, нагибаясь, чтобы поднять шлейф, – потом я снова стану Мэри.

Дедушка приобрел новый автомобиль. В семье это стало событием года. Линни, который ко всем капризам старого «даймлера» привык так же, как к варикозу жены, был не очень доволен новичком. Он не доверял его безупречности и водил так, словно у него в руках была бомба, готовая взорваться в любой момент.

Теперь Линни стоял возле машины с огромной белой бутоньеркой в петлице и широкой, белозубой улыбкой, когда Мэри и дедушка появились из красной двери дома и прошли мимо ликующей толпы, состоявшей из маленькой девочки в старых очочках с жестяной оправой и презрительно усмехавшегося мальчишки-посыльного с котлетами, которые кто-то с нетерпением ждал на ланч. Здесь же стояла детская коляска.

Дождь прекратился вопреки прогнозу Дорис – «дождь после мая льет не переставая». В машине Мэри старалась сидеть прямо и обменивалась с дедушкой рассеянными замечаниями. Он постоянно трогал жемчужную булавку на галстуке, одергивал лавандовую жилетку, вытаскивал часы и что-то бурчал. Привычными в этой странной ситуации были лишь его рука, державшая руку Мэри, и толстая, красная шея Линни.

В Гайд-парке серые грозовые тучи неслись над Мраморной аркой. Солнце могло вот-вот выглянуть. Вероятно, Сэм еще не приехал. Нет никаких оснований думать, что он будет там. Может случиться что угодно. Когда они стояли на светофоре, люди на тротуаре таращили глаза и говорили: «Гляньте-ка – невеста!» Солнце пыталось пробиться сквозь тучи. Вероятно, сейчас хорошо за городом, в поле, глядеть, как луч солнца мчится к тебе по траве, освещает тебя и прогоняет тень, в которой ты стоишь, гонит прочь, чтобы она лежала где-нибудь в другом месте. Одна из гардений Мэри побурела по краям. Бедняжка. Неудивительно, ведь столько железок впились в ее стебель.

Автомобиль остановился осторожно, словно не хотел, чтобы сработал дистанционный взрыватель.

Дедушка прочистил горло.

– Ну, вот мы и здесь, – проговорил он и вышел из машины. Мэри вышла следом за ним. Что за толпа? Не могли же все они прийти смотреть на нее? Вероятно, это не та церковь или хоронят члена кабинета министров – но нет, не с красной же дорожкой.

– Подожди меня, дедушка.

С обеих сторон мелькали лица, кто-то шумно вздыхал, слышались возгласы: «О, какая прелестная невеста!», а потом Мэри вошла в полумрак храма. Пространство за задними скамьями заполнилось оживленной толпой женщин. Кто-то ей сказал, по какую сторону от деда надо встать, поправил на ней вуаль, развернул шлейф – Мэри с удивлением обнаружила, что это была Сибил. Потом она повернулась и поискала взглядом подружек невесты. Они были рядом, в пышном белом шифоне. Анджела выглядела немыслимо красиво, а Маргарет стояла с несчастным видом, ее венок сбился набок. Анджела подмигнула Мэри с понимающим видом, и потом, когда она повернулась и поняла, что триумфальная, возвышенная мелодия органа – это «Лоэнгрин»[84], дедушка протянул руку и сжал ее пальцы, лежавшие на его локте.

– Благослови тебя Господь, моя куколка, – прошептал он, и они пошли вперед.

«Ой, только бы не заплакать! Ой, дедушка, зачем ты это сказал?» Впереди нее все скрылось в тумане, когда они шли среди повернутых голов под шепот: «Вот она идет, вот она идет», похожий на шорохи ветра в тростнике. К счастью, момент грусти прошел, слезы отступили так же быстро, как нахлынули. Она внезапно увидела Сэма. Есть ли у какого-нибудь другого мужчины такой трогательный затылок? Знает ли Сэм, что она идет? «Сэм, я тут». Когда она встала рядом с ним, не смея взглянуть на него, мелодия органа взмыла, перейдя к финалу. «Сэм, Сэм, я тут». Дедушка отступил назад, толстый священник в белой сутане шагнул вперед, а в ее голове заплясала глупая строчка: «Сэм, Сэм, Сэм, я с тобой насовсем».

Пытаться впоследствии рассортировать свои впечатления от свадьбы – все равно что пытаться упорядочить узоры калейдоскопа. Главное, что поразило ее, – то, что Сэма зовут Самсон. Весь день она не могла прийти в себя от шока и в тихий, спокойный час следующего утра проснулась и жалобно спросила:

– Почему ты не сказал мне, что тебя зовут Самсон?

– Ты предпочла бы имя Сэмюель? – возразил он, и они засмеялись в подушку, потому что в соседней комнате кто-то часто стучал в стенку.

Всплывали другие необычные вещи. Шляпа тети Мавис – очень большая и по какой-то необъяснимой причине лиловая.

Неожиданное, бесстрастное впечатление от Денниса. Он на самом деле не такой уж и привлекательный! Да, обаятельный и красивый, но его лицу не хватает мужественности, да и черты слишком мелкие. Интересно, что бы он сказал, если бы узнал, как, собирая чемодан, она нашла в глубине ящика комода его носовой платок и прогладила его, чтобы им пользовался Сэм.

Сэм назвал ее «моя жена» в своем кратком выступлении после тоста.

Свидетель жениха, Нобби, друг детства Сэма, влюбился в Анджелу, окутанную гламуром ее первой роли в Вест-Энде – сексуальной героини в комедийном триллере.

Тетя Фанни, путающаяся под ногами остальных гостей, как промокший, встревоженный спаниель.

Джеральд в костюме, который выглядел так, как будто он носил его, еще будучи стройным женихом, являл собой неподобающий контраст с миссис Шеннон.

Тетя Винифред с задравшейся сзади сантиметров на десять юбкой и в длинноносых туфлях цвета шампанского, одарившая Сэма такой улыбкой, какую Мэри никогда у нее раньше не видела.

Странная женщина, ходившая за Мэри по пятам, стараясь отщипнуть что-нибудь от ее букета.

Мысль, что она выпила слишком много шампанского, посетила ее при входе в старинную комнату, где невесты из семейства Шеннон переодевались в течение половины столетия.

Отец Сэма, безупречно опрятный, на длинных неустойчивых ногах, в мешковатых штанах, но с дерзким, блестящим как у птицы взглядом.

Сестра Сэма, говорившая до этого: «Давай чаще видеться; мы непременно подружимся», – присматривалась к Мэри, явно пытаясь найти какой-нибудь изъян.

И, наконец, Линни, пожимавший ей руку в аэропорту «Кройдон» со словами: «Удачи, мисс… мадам. Быть замужем – это хорошо, да, хорошо быть замужем».

Все говорили наперебой: «Венеция в августе! Дорогая моя, ты сошла с ума. Ты не выдержишь такую жару – и запахи!»

Да, было жарко, но когда ты ничего не делаешь, только плывешь в гондоле, разве это что-то значит? Мэри немного побледнела, а Сэм шесть раз в день менял рубашки, вот и все. Мэри потом не могла вспомнить, чтобы чем-то воняло. В основном она помнила все более глубокое осознание того, что другой человек может быть таким, как ты. Что быть с ним – все равно что быть одной, но без одиночества. Она вспоминала, как Сэм однажды сказал, когда они обедали на террасе над водой и жаркий вечерний бриз шевелил скатерть и маркизу над головой: «Тебя не раздражает, что у нас никогда не бывает споров? В книгах мужчина и женщина всегда ужасно спорят об этике Уолта Уитмена или архитектуре барокко, часами сидя на полу, хотя могли бы лежать в постели. Тот официант – тот самый, который всегда бегает и ищет для тебя черный инжир, – если бы он написал про нас книгу, никто не стал бы ее читать. Люди не читают книг про счастливых людей. Им нравится читать про людей в аду».

Он пытался отучить ее от привычки плакать по пустякам и пообещал давать фунт за каждый месяц, прожитый без слез. Неделя оказалась самым долгим сроком, который она выдержала, но она все время начинала сначала. Однажды ночью она лежала без сна из-за удушающей жары и услышала какой-то звук, поначалу слабый, но он приближался, и она потихоньку слезла с кровати и подошла к окну. Положив голые руки на широкий выступ, равный толщине стены, она выглянула наружу и увидела одинокую гондолу, плывшую по освещенной луной черной воде Гранд-канала. На носу гондолы мужчина играл на скрипке. Звук поднимался от воды с невыразимой сладостью, а гондола плыла по безмолвному городу, как умирающий лебедь.

– Ты не заработаешь ни фунта в Италии, если будешь проливать слезы всякий раз, когда встретишь здесь что-то красивое, – сказал за ее спиной незаметно подошедший Сэм. Он прижал ее к себе, и они вместе любовались редкой красотой.

После Венеции они сели на маленький белый пароход, идущий по Адриатике к Неаполитанскому заливу – и неделю наслаждались солнцем и немыслимой синевой. По пути они заглянули на Мальту: прибыли туда утром и увидели, что гавань залита каким-то странным желтым светом. Мэри послала телеграмму дяде Тиму и едва не упала за борт от восторга, когда поняла, что катер, медленно подползавший к трапу, прибыл за ней и Сэмом. Мэри надеялась, что другие пассажиры видели, как Сэма и ее в белой шляпке, придававшей ей сходство с ангелом, торжественно забрали с парохода. Раньше Мэри видела военно-морской смотр с корабля дяди Тима и иногда пила в Портсмуте чай с Майклом, прежде чем направиться на остров Уайт к Анджеле, но она никогда не размышляла над тем, как быть, когда ты поднимаешься на борт и тебе отдает честь офицер. Делать вид, что не заметила, грациозно кивнуть или что? Мэри всегда хотелось ответить тем же, хотя единственный раз, когда ей было позволено это сделать, случился давным-давно, когда она училась в Мэнтон-Хаус. Впрочем, рядом с Сэмом она чувствовала себя уверенно и больше не смущалась. А ведь было время, когда она чуть не умирала, приходя в ресторан одна или идя на коктейль, где все, кроме нее, знали друг друга и непринужденно общались. Теперь она приобрела некоторую уверенность в себе и не нервничала. Сэм считал, что у нее все в порядке, так что, вероятно, он был прав.

В капитанской каюте, где стояло море коктейлей, находились дядя Тим, два молодых и щеголеватых офицера и один довольно простой, не такой щеголь, но гораздо более занимательный, и жена дяди Тима – феноменальная женщина.

Она была, как потом отметил Сэм, «ходячий Дживс». Брошь с военно-морским символом закалывала передний край ее строгой шляпки, другая скрепляла блузку; герб был на ее портсигаре, пудренице и часах, а по лацкану ее строгого полотняного костюма шла полоска маленьких эмалевых флажков – ее инициалы в военно-морском коде. Она знала про военно-морской флот больше некоторых офицеров, сидевших в каюте.

Дядя Тим, казалось, был вполне счастлив, когда преодолел шок, обнаружив себя женатым на ней, и научился оставлять ее в покое вместе с ее причудами и заниматься своими делами. Мэри, слушая рассказ одного из щеголеватых офицеров про Мальту, видела, что Сэм и дядя Тим отлично поладили за бокалом розового джина. Сэм обожал военный флот и знал о нем, пожалуй, не меньше, чем тетя Аннабелла. У него была собственная парусная яхта в Уэст-Мерси возле маленького коттеджа, который Мэри собиралась отмыть и привести в порядок по возвращении домой. Она была не прочь послушать разговоры о парусном спорте, но другой щеголь, которому все, что не «классная штука», было «зеленая муть», присоединился к их беседе на краеведческую тему.

За ланчем Мэри сидела напротив Сэма, и ее непрестанно разбирал смех. После двух крепких коктейлей и бокала рейнвейна она с трудом сдерживалась при виде лица Сэма, когда он впервые услышал, как тетя Аннабелла назвала одного из офицеров «номер один». Он по-прежнему был погружен в то, что тетя Мавис называла «мужской разговор», с дядей Тимом, но время от времени бросал взгляд на Аннабеллу, словно желая убедиться, что она ему не померещилась, и потом глядел на Мэри и дергал уголком рта – это был их секретный сигнал, когда подмигивание было бы слишком заметно. В дверях появился матрос – он доставил сообщение дяде Тиму. Когда он уходил, тетя Аннабелла его остановила: «Ой, Мэйсон, я отнесла столовый комплект капитана в свой автомобиль. Сегодня вечером капитан дежурит на борту. Найди комплект и оставь на корме». Мэри подумала, что у Сэма глаза вылезут на лоб.

– Миссис Ховард, – говорил ей первый щеголь, – вам в самом деле нужно до отплытия взглянуть на крепость. Там просто невероятно, поверьте. Пожалуй, после ланча у нас будет на это время. У меня есть старая жестяная Лиззи[85].

По другую ее руку Классная Штука говорил дяде Тиму:

– Да, сэр. Клянусь Юпитером, нет, это правда, сэр? Ха-ха-ха.

Он очень робел, у него были большие, неловкие руки и светлая кожа, легко розовевшая от смущения. Мэри внезапно заметила, что его манжеты очень заношены, и ей стало его жалко. Она была уверена, что он был помолвлен с дочкой отставного морского офицера в Элверстоуке, и они слишком бедные, чтобы сыграть свадьбу, а когда поженятся, девушка, вероятно, превратится в тетю Аннабеллу, и у Классной Штуки не хватит сообразительности, чтобы это предотвратить.

Мэри не терпелось уйти куда-нибудь с Сэмом и обсудить их всех. Теперь для нее это была единственная причина бывать на любой вечеринке.

Они отказались от приглашения тети Аннабеллы, больше похожего на адмиральский приказ, поехать к ней в квартиру и взглянуть на мальца. За капитаном «Пикколино» водилась беззаботная привычка сниматься с якоря не по расписанию, а скорее по собственной прихоти. В результате три немецких туриста остались на берегу в Бари, и, хотя особой трагедии в этом не было, Мэри с Сэмом не хотели, чтобы с ними случилось то же самое.

Конечно, «Пикколино» простоял в порту после их возвращения еще три часа. Они лежали в шезлонгах, периодически получая по радиосвязи послания от тети Аннабеллы: она требовала, чтобы они прыгали в катер и плыли к берегу. «Вот-вот отплытие» был их неизменный ответ, хотя «Пикколино» надежно стоял на обоих якорях и над его трубой не было намека на дым.

В Неаполе они оставили «Пикколино» в туманной тени Везувия и поплыли на другом пароходике за южный край залива до Амальфи, где скалы обрывались в море прямо за террасой их отеля. Целыми днями по морю мелькали маленькие белые паруса, а иногда ночью к звездам плыла мелодия «Санта Лючии». В окно виднелись огоньки рыбацких лодок, рассеянные по темной воде, словно светлячки.

Мэри утратила счет дням. Каждый день они лениво плавали на изящной голубой лодке, которую считали почти собственной, загорали на балконе или лежали до вечера на плоских камнях на моле, соскальзывая в прозрачную воду, когда больше не выдерживали жару. Иногда вечерами они поднимались на холмы к Равелло и смотрели, как карабкающиеся в гору вокруг залива белые дома окрашиваются последними отсветами скрывшегося за морем солнца, а вода покрывается темно-розовыми, шелковыми полосами.

Когда они впервые встревожились, после того, как «Таймс» опоздала на три дня? Когда они впервые начали ломать голову над сообщениями Radio Roma и пытались поймать Daventry Radio на приемнике хозяина отеля сквозь помехи из-за гроз в Альпах? Мэри не очень волновала политика. Она больше переживала из-за того, что у нее облезают плечи. Но кризис назревал с каждым днем, и жившие в отеле англичане все чаще обсуждали происходящее.

– Наш старик, – говорили они, когда пришла новость, что Чемберлен то и дело ездит в Годесберг[86]. – Он все уладит.

Сэм хмуро вышел на балкон, сунув руки в карманы. Мэри подумала, что его ноги в шортах просто божественны. Он только что беседовал с французом, который располагал секретной информацией и был не прочь ею поделиться. При этом он прижал палец к ноздре, давая знать, что все строго конфиденциально.

– Понимаешь, любовь моя, в эти дни может случиться что угодно. Я думаю, что нам пора ехать домой. – До этого они планировали остаться в Амальфи еще на пару недель.

– Ой, нет! – Мэри недавно говорила с метрдотелем, и тот убеждал ее, что Il Duce[87] не допустит ничего плохого.

Но в тот вечер Il Duce заявил о доверии Германии, обращаясь к ликующим толпам итальянцев, собиравшимся у дверей каждой лавки, где имелись радиоприемники.

Пришла телеграмма от матери Мэри: «Думаю, вам надо возвращаться домой», за ней другая: «Все говорят, что вам точно надо возвращаться». После этого им еще сильнее захотелось остаться у моря.

Тогда мать позвонила.

– Выезжайте как можно скорее. Мир или война, – повторяла она. – Джеральд говорит – мир или война.

– Я и сама могла бы ей так сказать, – пробормотала Мэри, выходя из телефонной будки, в которую они втиснулись вместе с Сэмом, слушая трансконтинентальную истерику. Казалось, невозможно даже думать о плохом, когда море у берегов Амальфи такой немыслимой синевы, а со стены террасы свисает пурпурная бугенвиллея. Муссолини и итальянские газеты были сдержанны и спокойны.

Сэм пытался получить достоверную информацию, и Мэри, глядя на его серьезное, загорелое лицо, поняла, что ему не до шуток.

– Я думаю, что нам в самом деле надо уезжать, любовь моя. Сейчас я посмотрю, есть ли шанс достать билеты на поезд.

– Ой, не надо, – попросила Мэри, недавно говорившая с горничной. – Давай задержимся еще чуть-чуть и посмотрим, как пойдут дела.

Потом позвонил возбужденный отец Сэма и бессвязно говорил, что возвращается в свой старый полк – в шестьдесят-то лет! А тем временем Чемберлен собирался в Мюнхен.

– Полосение критисеское! – еле слышно шепелявил в трубке отец Сэма.

Явился портье с новостями, что ситуация тревожная и, конечно, все подорожало, но он может достать два билета в плацкарт на «Римский экспресс».

– Как решим? – спросил Сэм. – Стоит ли тут жить, если нас будут целый день бомбардировать телефонными звонками и телеграммами? Боюсь, что скоро сюда прилетит твоя мать на самолете, за штурвалом которого будет сидеть Джеральд.

– Ох, дорогой… – Мэри вздохнула и вышла на террасу, чтобы еще раз взглянуть на море.

Лежа в постели в Литтл-Крик-Энд, Мэри вслушивалась в скрип тополя за окном – его голые ветви трепал ураган. Она представляла себе, как его темный, словно тюленья кожа, ствол согнулся мучительной, длинной дугой под хлещущим дождем. Чудится ей или нет, что ветер наконец стал затихать? Ночь и шторм продолжались бесконечно долго.

Была ли у нее когда-нибудь такая ночь? Такая длинная, что в ее сознании пронеслась целая жизнь? Ночь вне времени. Говорят, так бывает, когда человек тонет, но там это происходит за пару секунд. Нет, не надо, не надо. Подумай о чем-нибудь другом, скорее.

Но ведь в море так холодно.

Она заставила себя вернуться мыслями в Италию, к той тревожной дороге домой, которая закончилась разочарованием из-за Чемберлена и его клочка белой бумаги. Почему война началась не тогда, а годом позже? Тогда Сэм еще не был в R.N.V.R. – Королевском морском добровольческом резерве. Он не отправился бы сразу в море и не оказался бы на «Фантоме».

Он вступил туда вскоре после их возвращения. Мэри помнила его слова: «Этот ублюдок Гитлер украл у нас часть медового месяца. Я постараюсь, чтобы ему это не прошло даром». Еще она вспомнила, как он сказал два месяца назад: «Когда все это закончится, мы с тобой вернемся в Амальфи. Слышишь?» Это было на вокзале Кингс-Кросс перед отправлением его поезда.

«Ох, любовь моя, мы с тобой больше не поедем за море в края вечного лета…»

У него была фуражка набекрень. Важно запоминать такие вещи. Множество мелочей. Они надолго останутся в ее памяти.

Внизу снова пробили сине-белые фарфоровые часы. Семь раз. Через час она пройдет до конца дороги, чтобы поймать автобус, проходящий по шоссе. Она ясно видела, как все будет. Через четверть часа она выйдет к деревне Уэзерби, там начнутся обычные проблемы с линией: трудно дозвониться, а старая миссис Мунди будет глядеть на нее сквозь стекло телефонной будки. Половина девятого. Прислуга разбудит Анджелу, спящую в большой атласной постели, – сонную и ничего не понимающую. Слышала ли она новости, или Мэри придется ей сообщить? Как минимум пройдет еще полчаса, пока Анджела оденется и помчится на авто через Риджентс-парк, через Гайд-парк, через Итон-сквер и до Маргерит-стрит. Зайдет в заднюю дверь, поднимется по ступенькам, подберет телеграмму, валяющуюся на коврике у входной двери, и снова позвонит Мэри на почту в Уэзерби.

«Вам звонят, миссис Ховард», – крикнет дочка миссис Мунди из задней комнаты, где находится коммутатор, и Мэри перестанет читать сообщения о лицензиях на оружие и «потерянном маленьком черно-белом терьере» и вернется в будку, чтобы услышать то, что она и так уже знала.

То стихотворение – как там оно?

Нет силы долее терпеть!

Он не придет – я это знала…

Так она чувствовала. Так знала. Невозможно быть так близко к кому-то, как она была к Сэму, и не знать. Она была уверена, как ни в чем и ни в ком, даже в нем, что он не вернется.

Он не придет – я это знала…

О, Боже мой, как я устала!

О, Боже, если б умереть!

Но Мариана ошиблась. Ты не мог умереть. Ты должен жить дальше. Ты обязан сохранить себя. Жизнь – это бесценно. Все, что случилось с тобой, как бы тесно это ни было связано с другими людьми, развивало и укрепляло тебя. Ты стал человеком, личностью.

Ничто не может случиться в жизни, чтобы отменить тот факт, что я – это я. Поэтому я должна продолжать быть собой. Теперь осталась только я.

Странно, но она не могла плакать. А если она не плакала сейчас, то это, получается, целый месяц с последнего раза. Но ей теперь уже никто не даст фунт – плачь не плачь.

Собака за болотами снова забрехала.

– Все в порядке, Бинго, – сказала Мэри, когда маленький песик внезапно поднял голову, вынырнув из крепкого сна. – Все в порядке. Она просто так лает.

Собака перестала лаять, но Бинго все прислушивался. Мэри чувствовала, как его тело напряглось возле ее ног. «Бинго, не надо прислушиваться, не идет ли Сэм. Я этого не вынесу».

Встав с постели с глазами, головой и телом, налитыми свинцом от бессонной ночи, она подошла к окну и выглянула наружу, стуча зубами от холода. Ветер почти затих, но дождь по-прежнему лил, словно пытался превратить болото в полноценное озеро. Было еще темно, но с моря уже подкрадывался нерешительный рассвет.

Она зажгла лампу, притащила из другой комнаты парафиновую печку и грелась возле нее, одеваясь. Но все было бесполезно, хотя она и натянула на себя двое штанов и два толстых свитера. Холод сидел внутри нее, вот почему ее зубы непрестанно стучали.

Она повязала голову красным платком, спустилась… За макинтошем ей надо было идти к шкафу возле входной двери.

Это будет самое тяжелое. Там висят его вещи.

На кухне Бинго лакал воду, словно сидел неделю без питья. Четверть восьмого. Надо идти, а то вдруг автобус придет раньше. Так никогда не было, но вдруг…

– Пойдем, Бинго! Гулять!

Пес примчался, стуча когтями по деревянному полу, и они вышли вместе в мокрый сад. Там еще хозяйничал ветер. Он трепал подол ее плаща, а ледяной дождь хлестал ей в лицо, когда она вышла на дорогу. Они с Бинго шли, не обращая внимания на лужи. На этот раз у нее не было ощущения свежести и бодрости от прогулки, сырой холод просачивался сквозь одежду и встречался с ледяным холодом у нее внутри. Она чувствовала себя маленькой и съежившейся.

Бинго тоже съежился и стал в два раза меньше, потому что его густая шерсть намокла и прилипла к бокам. Мэри взяла его на руки, когда они подошли к перекрестку. Его грудная клетка казалась совсем маленькой, как у крысы, а лапки перестали быть толстенькими и стали похожими на веретено.

Дрожа от холода, они ждали под деревом, казалось, часы, пока наконец из-за сумрачной дождевой завесы не показался свет фар. Мэри шагнула на дорогу, незримый водитель увидел ее и остановился. Она села на сиденье в задней части маленького желтого автобуса с Бинго под мышкой. Внутри было не так много народу, но там было душно и пахло мокрой одеждой и макинтошами, а окна запотели. Мэри протерла ладонью стекло, но все равно ничего не видела. Еще не рассвело, а по стеклу стучал дождь.

Она часто смотрела в окно, пытаясь понять, где они едут. Пожалуй, прошло уже полчаса, а то белое пятно могло быть только коттеджем «Чай с Хоувис». Это был самый медленный на свете автобус.

«Ой, скорее, автобус, скорее. Я ждала всю ночь. Я больше не могу ждать».

Когда автобус наконец остановился возле «Ред-Лайен-Корнер» в Уэзерби, ей пришлось ждать, когда водитель с красным лицом и в брезентовом капюшоне со стекающими по нему струями дождя слезет со своего сиденья и войдет внутрь, чтобы взять деньги. Мэри схватила билет, злясь на тучную женщину, с трудом спускавшуюся из автобуса, едва не перепрыгнула через нее и помчалась по улице. Мокрые брюки липли к ногам.

Почта была открыта. Слабый свет падал из окна на мокрый тротуар. Мэри влетела в дверь. Миссис Мунди сидела на своем месте, согнувшись за хлипким проволочным барьером, и пыталась что-то делать.

– Я хочу позвонить в Лондон, – запыхавшись, сказала Мэри, опираясь на конторку.

– …и семь сорок девять, и шестнадцать – шестьдесят пять – три фунта пять, – бормотала миссис Мунди, держа палец на нужной строчке, а сама смотрела на Мэри через верхнюю половинку узких очков. – Ой-ой, вы вся промокли, миссис Ховард.

– Да, я хочу позвонить в Лондон, пожалуйста, миссис Мунди. Очень срочно. – Будет ужасно, если она сейчас заплачет от досады. «Ох, миссис Мунди, скорее, скорее, скорее. Иначе я схвачу вас за старую шею и встряхну так, что у вас зубы клацнут».

– Ваша линия до Ли́л-Крик-Энд упала, – деловым тоном сообщила миссис Мунди.

– Да, я знаю. Поэтому я и хочу позвонить отсюда. Пожалуйста, скажите Этель, чтобы поскорей соединила меня. Примроуз 14892.

Миссис Мунди очень медленно повернулась на табурете.

– Этель, дорогая! – Ее голос дрожал, когда она повысила его, чтобы ее было слышно через открытую дверь коммутатора. – Ты можешь набрать Лондон для миссис Ховард?

– Это миссис Ховард? – До Мэри донесся голос Этель, неторопливый, гнусавый. – Передай ей, что у нее упала линия, – сказала она сердитым тоном.

– О-о, да. – Миссис Мунди медленно вернулась к своему занятию. – Ну и ночь выдалась сегодня у бедной Этель. Вам шли звонки за звонками.

– Звонки? Мне? – У Мэри замерло сердце, а потом лихорадочно забилось снова, заколотилось так, что она едва могла говорить. – Из Лондона? – Вероятно, Анджела услышала известие и сразу поехала на Маргарет-стрит. – В какое время это было? Они…

– Не знаю откуда. – Миссис Мунди снова вернулась к своим столбикам цифр. – Знаю только, что они не понимали, что Этель не может связаться с вами. Так грубо разговаривали, что она ужасно расстроилась. Правда, Этель, дорогая?

– Правда, мама. Он так говорил со мной, как будто я в чем-то виновата. И он все повторял странные слова – «Ради любви к грязи». «Ну, хорошо», – сказала я и…

– …и шесть – получится три фунта одиннадцать…

Бинго чихнул, его когти зацокали по линолеуму, а когда он отряхнулся, капли застучали, как град.

«Уэстберийская лошадь» (Westbury White Horse) – геоглиф в форме лошади, расположенный на склоне холма Бреттон-Даун в графстве Уилтшир (Англия).

Sheep Dip – шотландский солодовый виски. Создан Ричардом Патерсоном. Название связано с традицией британских фермеров, которые хранили виски в бочках с маркировкой Sheep Dip, чтобы избежать уплаты налогов.

Не при всех (фр.).

Фольклорная песня северо-востока Англии, ставшая неофициальным гимном этого региона. Девушка поет о своей любви к молодому килмену, восхваляя его красоту и мастерство в управлении лодкой.

Килмены – мужчины, работавшие на килях – больших лодках, перевозивших уголь с берегов рек на ожидающие угледобывающие суда.

Глубокий ров с подпорной стеной, который служит невидимым барьером для скота, сохраняя при этом непрерывный панорамный вид из дома. Необычное название – «ха-ха» – происходит от удивленного восклицания, которое издает человек, неожиданно обнаруживший этот скрытый ров во время прогулки.

У англичан выражение «Нашли ребенка в крыжовнике» (To find a baby under a gooseberry bush) аналогично русскому «Нашли в капусте».

Имеется в виду бывший универмаг Pontings, который находился на Кенсингтон-Хай-стрит в Лондоне и работал с 1863 по 1970 год.

Каскара (от испанского cascara – кожура) – высушенная мякоть и кожица кофейной ягоды, оставшаяся после извлечения зерна.

Песня Арло Гатри, выпущенная в 1972 году.

Лилиан Гиш – американская актриса, режиссер, сценарист. Играла в кино и в театре.

«Листья Евы» (Eve's Leaves) – американская немая романтическая комедия 1926 года.

«Much have I travelled in the realms of gold» – начало сонета «On First Looking into Chapman's Homer» английского поэта Джона Китса.

Q.E.D. (иногда пишется «QED») – аббревиатура от латинского выражения «quod erat demonstrandum» («что и требовалось доказать», «ч. т. д.»).

«Пегий пес», или пятнистый пудинг, – блюдо британской кухни, готовится из муки, молока и нутряного жира, с добавлением изюма, что и придает ему «пятнистость».

Mrs. Humphry Ward (настоящее имя – Мэри Августа Арнольд) – британская писательница, критик, журналистка и мемуаристка.

Один из самых дорогих районов Лондона.

Вымышленный персонаж, упоминаемый в юмористическом контексте, чтобы подчеркнуть абсурдность некоторых викторианских изобретений.

Руперт Чоунер Брук – английский поэт-романтик, живший и творивший в начале ХХ века.

День подарков (англ. Boxing Day) – праздник, который отмечается 26 декабря, на следующий день после Рождества. В этот день принято устраивать охоту на лис.

Квартира или кондоминимум, расположенные недалеко от основного места проживания.

В британских школах ученик, назначенный следить за порядком.

При смерти (лат.).

Да (фр.).

Нет (фр.).

О, конечно (фр.).

Девонширский чай (корнуольский, кремовый) – чай, к которому подают сконы, топленые сливки и джем. Место происхождения – графство Девон в Англии.

Один из самых известных типов лондонского просторечия, назван по пренебрежительно-насмешливому прозвищу уроженцев Лондона из средних и низших слоев населения.

Период игры в бейсболе, во время которого команды по разу играют в защите и нападении.

Остроты (фр.).

Умение вести себя (фр.).

Горизонтальная балка на судне, один конец которой прикреплен к мачте, а другой свободно перемещается по палубе.

Британский еженедельный женский журнал, основанный Альфредом Хармсвортом в 1895 году и просуществовавший до 1959-го.

День коммеморации/поминовения – ежегодная церемония в Оксфордском университете, посвященная памяти основателей и покровителей университета.

Фрэнк Бухман (настоящее имя – Франклин Натаниэль Дэниел Бухман) – американский лютеранский проповедник, консервативный религиозный и влиятельный политический деятель.

Мечи в арке символизируют защиту и честь, а также препятствия, с которыми может столкнуться пара в совместной жизни.

Жанна Дюбарри (Жанна Бекю, графиня Дюбарри по мужу) – официальная фаворитка Людовика XV, короля Франции.

С ней было что-то не так (фр.).

По пути (фр.).

Артур Джон Гилгуд – английский актер и театральный режиссер, один из крупнейших исполнителей шекспировских ролей в истории британского театра. Обладатель множества премий.

«Повесть о двух городах» (A Tale of Two Cities, англ.) – исторический роман Чарльза Диккенса, изданный в 1859 году.

Джонстон Форбс-Робертсон (Johnston Forbes-Robertson) – английский актер и театральный менеджер. Известен ролями в спектаклях «Ромео и Джульетта», «Гамлет», «Макбет».

Генри Ирвинг (настоящее имя Джон Генри Бродрибб) – английский актер, режиссер и театральный деятель Викторианской эпохи. Стал первым актером, получившим рыцарское достоинство.

L'Allegro – пасторальная поэма Джона Милтона, опубликованная в 1645 году в сборнике «Стихотворения мистера Джона Милтона на английском и латыни».

Пер. Ольги Николаевны Чюминой.

Поэма английского поэта-романтика Джона Китса, посвященная памяти Томаса Чаттертона.

«Дорогой Брут» (Dear Brutus) – фантастическая пьеса Джеймса Мэтью Барри 1917 года. Название – отсылка к цитате из шекспировского «Юлия Цезаря»: «Вина, дорогой Брут, не в звездах, а в нас самих».

Camp Coffee – концентрированный сироп с экстрактами цикория и кофе из Великобритании.

Сэр Джеральд Хьюберт Эдвард Бюссон дю Морье (1873–1934) – английский актер и театральный продюсер.

Порк-пай (от англ. pork-pie – пирог со свининой) – фасон шляпы с невысокой цилиндрической тульей и ровным верхом.

Грета Гарбо – шведская и американская актриса, звезда немого и звукового кино, одна из самых успешных актрис 1920-х и 1930-х годов.

Речь о жене Шекспира, которая стала символом уютной, но несколько манерной и старомодной старой доброй Англии.

Lyons Corner Houses – большие многоэтажные заведения в Лондоне, которые предлагали доступные закуски и напитки.

Добрый вечер, мадмуазель (фр.).

Морис Огюст Шевалье – французский эстрадный певец и киноактер.

Вы позволите? (фр.).

Как хотите (фр.).

Небольшой ресторан или ночной клуб (фр.).

«Поговорим немного о Париже» (фр.).

«Чтобы узнать настоящий Париж, надо быть влюбленным» (фр.).

Саша Гитри (настоящее имя Александр Жорж Пьер Гитри, 1885–1957) – французский писатель, актер, режиссер и продюсер.

Ухоженная (фр.).

Bellevue – прекрасный вид (фр.).

Великолепно (фр.).

Специалитет заведения (фр.).

Обожаю тебя (фр.).

Ты моя любовь (фр.).

Приличное семейство (фр.).

Генри Хэвлок Эллис (1859–1939) – английский врач, один из основоположников сексологии как научной дисциплины.

Как всегда, трогательно (фр.).

Маленькая Мари должна быть счастлива, как ангелочек (фр.).

Дорогая (фр.).

Old School Tie – галстук, выполненный в цветах и с узором конкретной школы, который ее выпускники имеют право носить после окончания обучения. Это символ принадлежности к определенному учебному заведению и социальному кругу.

Беарнский соус (беарнез) – традиционный французский яично-масляный соус, который подают к рыбным, мясным и овощным блюдам. Название происходит от провинции Беарн.

«Здравствуйте. Очень приятно с вами познакомиться» (фр.).

Eleanor Cross – серия из двенадцати высоких и богато украшенных каменных монументов в восточной части Англии. Они установлены в память о жене короля Эдуарда I – Элеоноре Кастильской, которая умерла в ноябре 1290 года.

Американское блюдо, приготовленное из омара, сливочного масла, сливок, коньяка, хереса и яиц. Секретный ингредиент – кайенский перец.

Алкогольный коктейль крепостью 32–34 градуса с мягким вкусом слегка разбавленного виски и нотками трав в послевкусии.

Under Two Flags – американский приключенческий фильм 1936 года.

Sweeney Todd: The Demon Barber of Fleet Street – британская криминальная драма, 1936 год.

It Happened One Night – американская мелодрама, 1934 год.

Начало стихотворения The Listeners («Слушавшие», англ.) Уолтера де ла Мэра (1873–1956). Перевод Романа Дина.

Шезлонг (фр.).

Опера Рихарда Вагнера, самый известный фрагмент которой – свадебный хор в начале третьего действия.

Tin Lizzie – прозвище автомобиля Ford Model T.

Возможно, имелась в виду «Годесбергская программа», которую Гитлер предъявил Чемберлену 22 сентября 1938 года в Бад-Годесберге. Это были ультимативные требования Гитлера о немедленной передаче фашистской Германии ряда районов.

Дуче, Бенито Муссолини, глава итальянской фашистской партии.