Nadia Mikail

THE CATS WE MEET ALONG THE WAY

Text copyright © Nadia Mikail, 2022

Inside illustrations © Nate Ng

Иллюстрации Нэйта Нг

© О. М. Обвинцева, перевод, 2026

© Издание на русском языке. ООО «Издательство Азбука», 2026

Издательство Азбука^®

У кота, который следовал за ними до самого дома, не хватало одного уха, а на левой задней лапе зияла проплешина. Он был рыжим – самого неприглядного, грязного оттенка, напоминающего цвет протухшего рыбного карри.

– Кыш! – бросила ему Айша. Но рыжий и ухом не повел.

– Не будь злючкой! – укорил ее Уолтер. Затем присел на корточки и наклонил темноволосую голову, чтобы как следует рассмотреть животное. Улыбнувшись, он обнажил кривоватые резцы. – Ты потерялся?

– Мяу! – нетерпеливо отозвался кот. Для Айши его ответ прозвучал так: «Разумеется, нет. Я иду с вами, в мой новый дом».

Уолтер поднялся, и они продолжили свой путь, свернув на улицу, где жила Айша. Кот не отставал, словно давно знал этот район.

– Ох, у него наверняка блохи, – обеспокоенно заметила девушка и еще раз попыталась отогнать животное – уже настойчивее.

– Думаю, теперь это не важно, – обронил Уолтер, оставив при себе фразу «ведь мы и так скоро все умрем». – Я не хочу, чтобы он был один, когда… ну… тогда.

Айша подумала, что все равно предпочла бы умереть без зудящей головы, так что нет, спасибо. Открыла лаймово-зеленую входную дверь и сказала:

– Привет, мак![1]

– Привет, сайанг[2], – ответила мать, поднимая взгляд от тетради в линейку, куда записывала рецепты. Яркие лучи с трудом пробивались сквозь грязное окно. Казалось, солнце тоже было на последнем издыхании. Впрочем, все нынче было на последнем издыхании. – Привет, Уолтер. Привет, бродячее животное, которое мне точно не нужно на кухне.

Айша посмотрела на Уолтера и пожала плечами – было видно, что мамины слова ее ничуть не расстроили.

– Ты слышал, что она сказала. Ее кухня – ее правила.

Однако Уолтер уже перевел взгляд на маму Айши, и девушка поняла, что дело проиграно. Они долго смотрели друг на друга: Уолтер без слов передал Эсах жалобное послание о том, что не хочет оставлять кота одного во время Конца. Его глаза были полны мольбы. Айша уловила момент, когда взгляд матери смягчился. Секундой позже Эсах спросила:

– Так как его зовут?

– А это точно «он»?

Эсах махнула рукой в сторону кота, который сидел на придверном коврике, вылизывая явное доказательство своей принадлежности к мужскому полу.

– Хмм, – протянул Уолтер. – Как назовем, Ша?

– Блохиш, – отрезала Айша.

Уолтер мягко щелкнул ее по уху большим и указательным пальцами:

– Не будь такой злючкой.

– Знаешь, мне кажется, это имя к нему прицепится, – сказала Эсах и рассеянно улыбнулась Блохишу. Словно в подтверждение ее слов, тот демонстративно лизнул себя между лапами.

– Блохиш, – повторил Уолтер, снова присаживаясь на корточки, и почесал коту шейку. – Не обижайся на нее. Считай это просто ласковым прозвищем.

Айша наблюдала за матерью, которая все еще поглядывала на пушистого. Ей стало интересно – о чем та задумалась? Джун как-то рассказывала: раньше за отцом тоже вечно увязывались бродячие коты – буквально наступали ему на пятки, терлись головой о лодыжки. Не исключено, что, глядя на морду Блохиша, Эсах вспоминала те ушедшие моменты.

Возможно, проблема была в том, что, если бы не конец света, Айша и Уолтер поженились бы. Айша иногда представляла их совместную жизнь, день за днем, год за годом: помолвка, покупка дома, появление собаки, широкая улыбка первенца, пухленькие кулачки второго малыша. Ленивые утра, ее любимая тарелка с лаксой[3], принесенная в кровать. Вот она упаковывает обеды для себя и для него на работу, а вот они с Уолтером проводят воскресные вечера, прогуливаясь в ближайшем парке.

Она была бы счастлива. Они оба были бы без ума от своего незамысловатого счастья. А сейчас, когда до гибели человечества оставалось восемь месяцев, они ругались чаще, чем когда-либо.

Айша назвала бы первого ребенка Амином, в честь дорогого дядюшки, любимого брата отца. И Уолтеру бы понравилось это имя – она рассказала ему столько историй о том, как дядюшка каждую пятницу водил ее на качели, пока не умер. Айша могла бы поступить в колледж и начать заниматься волонтерской деятельностью. Уолтер переходил бы из одной профессии в другую, находясь в непрерывном поиске и со всей страстью погружаясь в каждое заинтересовавшее его дело. Айша могла бы путешествовать по миру. У них появилось бы много кошек – Уолтер не устоял бы перед всеми бродячими животными, преследующими их до дома.

Сейчас же Уолтер сидел за кухонным столом и сюсюкал с Блохишом, говоря ему всякие глупости, а Айша просто любила его. Любила отчаянно, больше всего на свете.

– Знаешь, – тихо произнесла Эсах, плавно прерывая мысли дочери, – я все думаю про Джун. – Ее слова звучали буднично, словно она попросила добавить еще один продукт в список покупок.

И Айша, и Уолтер резко подняли голову. Блохиш не выносил, когда внимание уделяли кому-то другому, поэтому грациозно спрыгнул на пол и зашагал прочь. Он двигался так уверенно, словно был у себя дома, и в голове у Айши пронеслось, что теперь, видимо, так оно и есть.

– Да? – отозвалась Айша с осторожностью. Она чувствовала, будто ее пригвоздило к месту, будто что-то сжимало ей горло, и задумалась, не паника ли это. – Все хорошо? Ты что-то узнала?

– Нет, я ничего про нее не слышала. – Эсах не глядя поставила синюю миску с тестом для пирога в раковину и открыла кран. – Просто подумала, что хочу поступить правильно. Учитывая… ну, все происходящее.

– Все… – эхом повторила Айша. – Так ты хочешь к ней поехать?

Уолтер смотрел то на Айшу, то на ее мать, словно следил за теннисным матчем.

– Может быть, – ответила Эсах, безэмоционально глядя на то, как вода заливает тесто. – А что мне еще остается делать? – Она не стала договаривать: «Сейчас, когда у нас совсем не осталось времени».

Айша подошла к маме, нежно обняла ее со спины и потянулась вперед, чтобы закрыть кран. Тесто лежало в воде, непригодное для дальнейшего использования. Наконец заметив это, Эсах раздраженно фыркнула, а потом пробормотала, что пирога сегодня не будет.

– Что нам еще остается делать, мак, – поправила ее Айша. – Я с тобой. – Игнорируя неприятное чувство, сдавливающее грудь, она твердо кивнула, потом прижалась лбом к теплому плечу матери и попыталась говорить уверенно: – Все будет хорошо.

Джун было девятнадцать, когда она решила, что с нее хватит.

– В смысле, «хватит с тебя этого дома»? – требовательно спросила Айша, следуя за сестрой по комнате, пока та перебирала вещи: внимательно рассматривала каждую, а потом либо возвращала на место, либо в чемодан – большой, потрепанный, вызывающе розовый.

Джун выпросила его в шестнадцать, когда планировала отправиться в Европу. Месяц она дулась, смиренно выполняя все домашние обязанности, пока мама наконец не сдалась. Она разрешила поездку, но заставила дочь установить на телефон отслеживающее приложение – чтобы проверять, что она находится именно в тех местах, которые собиралась посетить, и ровно в то время, в которое обещала.

– Просто я… – Джун задумчиво посмотрела на сестру, затем на свой чемодан и на плюшевого динозаврика Лалу. – Дело не в самом доме. Это метафора.

– Мы не на уроке литературы! – Айше было пятнадцать, и она беспокоилась за сестру. Наблюдая за тем, как Джун подняла пару носков и резко швырнула их в глубину шкафа, она продолжила: – Метафора чего?

Джун замерла и уставилась на нее так, словно все было очевидно.

– Того, что если я сейчас не уеду, то останусь здесь на всю жизнь, – ответила она.

– Не останешься, тебе же надо поступать в университет!

– Да ну его, этот университет! – огрызнулась Джун. В тот день она сдала последний выпускной экзамен. Насколько Айша помнила, по литературе, – видимо, поэтому сестру так тянуло на метафоры. – Я не буду туда поступать. Просто не сказала об этом тебе и мак. Вы бы сразу начали меня доставать, а так я хотя бы смогла насладиться последними месяцами в вашей компании… Я не умираю, Ша. Я по-прежнему останусь твоей сестрой.

С этими словами она села на свою выцветшую розовую кровать и сжала плечи Айши так, будто ни за что не хотела их отпускать (но отпустила).

– Я просто… хочу найти себя.

Айша пристально смотрела на Джун: на ее глаза, полные маниакального блеска, на ярко-розовые пряди в волосах.

– Ты и здесь можешь это сделать.

– Не могу. Я знаю, что не могу, – упрямо ответила Джун, которая была уверена в своих словах так же, как и во всем остальном.

– А что мак скажет? – спросила Айша в последней отчаянной попытке переубедить сестру. В конце концов, она была уже достаточно взрослой, чтобы сказать Джун напрямую: «Пожалуйста, не уезжай. Подожди еще чуть-чуть». Но промолчала.

– Вот в этом-то и загвоздка. Если бы она только могла меня понять… Но она… хотя никогда не знаешь, может, и поймет. – Джун задумчиво потерла подбородок, а потом с надеждой посмотрела на Айшу. – Может, скажешь ей что-нибудь? Вдруг поможет?

– Ты хочешь, чтобы я сказала что-то, – медленно переспросила Айша, – что поможет ей тебя отпустить?

– Она тебя слушает, – сказала Джун, что, по мнению Айши, даже отдаленно не походило на правду. – Ты ее непроблемный ребенок. Поговоришь с ней, чтобы она сильно не расстраивалась?

– Никакие мои слова здесь не помогут, – уверенно ответила Айша.

Однако, проигнорировав сомнения сестры, Джун приняла ее слова за согласие. Почувствовав себя чуточку счастливее, она повернулась и бросила расческу в чемодан.

В тот же вечер она рассказала все матери за ужином. Эсах спросила: «А как же университет?» Потом ответила: «Ты слишком юна, чтобы знать, чего хочешь». Затем закричала (а она редко кричала): «Если уйдешь сейчас, то уйдешь навсегда. Ступай! Sik kenang budi»[4].

А после воцарилась тишина, которая казалась еще более невыносимой, чем множество других случаев затянувшегося молчания в этом маленьком доме. Джун ничего не ответила. Айша чувствовала, как взгляд сестры прожигает в ее затылке дыру. Он ощущался как мольба, отчаянная и полная боли. Айша уставилась на жареную рыбу. Она так сильно желала унестись подальше отсюда, что в какой-то момент почти перестала ощущать на себе этот взгляд. Так они втроем и сидели за столом, не проронив ни слова, пока тарелки не опустели. Джун помыла посуду и поднялась к себе в комнату.

Час спустя шокирующе броский розовый чемодан на глазах у всей улицы покатился по тротуару вдоль дома. Несмотря на опущенную голову с падающими на лицо яркими прядями, Джун уверенно вела его за собой – прочь отсюда.

Айша ощущала, как с каждым шагом сестры в ее душе раскрывается новая рана. Она уже теряла близких, но те умирали, а не уходили по своей воле. Джун же просто взяла и ушла. Она решила исчезнуть навсегда. Решила больше никогда не возвращаться.

– Думаю, мне пора. – Уолтер поднялся из-за стола. – Мама ждет.

– Пока, Уолтер, – рассеянно отозвалась Эсах, помахав ему. – Будь осторожен.

Она любила Уолтера так же, как и все, кто был с ним знаком: от всего сердца и с легким удивлением, словно они не осознавали, когда это началось, но теперь не хотели, чтобы было иначе.

– Пока, тетушка, – вежливо ответил он и помахал в ответ. Уолтер почесал Блохишу шейку, помыл руки и позволил Айше проводить себя до двери.

Айша точно знала, в какой момент полюбила Уолтера. В этом не было ничего внезапного, это не было каким-то озарением. Просто однажды ночью он отправил ей сообщение: «Хей, можно тебе позвонить, чтобы обсудить это?» – и они проговорили до рассвета: обсуждали «Антония и Клеопатру», разбирали «Как вам это понравится» – книги, которые тогда проходили на уроках литературы. Потом говорили о его родителях, ее мак, его собаке, об отсутствии у нее домашних животных, о его любви к низкопробным реалити-шоу, ее любимой книге Толкина. Айша рассказала, как однажды упала с турника в детском саду и побежала в слезах к старшей сестре. Уолтер поведал, как мама забыла его на воскресном рынке, и он сидел среди овощей и фруктов, пока она не вернулась и не взяла его на руки. Айша призналась, что боится крови, но старается преодолеть этот страх. Уолтер поделился историей о первом неловком свидании в кафе «Балуддин». Айша обмолвилась, что хочет увидеть мир, посетить столько городов и стран, сколько сможет, и что чувствует себя ужасно виноватой из-за этого желания. Уолтер поделился, что всерьез мечтает стать писателем, а еще математиком и морским биологом, – в мире столько всего, чем можно заняться! Вот только времени, пожалуй, маловато.

Потом она положила трубку и сказала себе: «Ну хорошо».

Айша не считала Уолтера идеальным. Прошло уже два года с того разговора. За это время она узнала, что он чавкает за столом, мучается нерешительностью, что он собирается носить свои истертые до дыр кроссовки, пока те окончательно не развалятся прямо посреди улицы. Запомнила, что иногда он недостаточно ценит родителей, может быть избалованным и колким, даже упрямым – как она сама. Айша любила все это в нем – пылко и осознанно. Начиная с того самого первого звонка голос Уолтера был с ней всегда – теплый, как любимое кресло, как постель, как кухня воскресным утром, когда мама что-то печет, – мурлыкающий, живой.

– До завтра? – спросила Айша.

– До завтра, – ответил Уолтер, наклоняясь к ней и мягко утыкаясь носом в щеку – легкое, немного щекочущее прикосновение. Мгновение спустя он отстранился и принялся ласково тыкать ее в шею, подбородок, живот – все быстрее и быстрее, пока Айша не захихикала и не начала отмахиваться.

– Ты самый настоящий ребенок, – сообщила она ему. – Так только дети себя ведут.

– Все будет хорошо, – ответил Уолтер и крепко обнял ее. Он никогда не обращался с Айшей так, будто она хрупкая. Ведь она таковой не была.

Он обнимал ее до тех пор, пока тревога не улетучивалась, медленно покидая тело тонкой струйкой. Таков был Уолтер: уверенный в своей способности делать невозможное, например избавить ее от беспокойства, стоит только приложить достаточно усилий. И он не ошибался. По мнению Айши, будь у Уолтера побольше времени, ему не было бы равных. Он бы и писал, и считал, и погружался в морские глубины – и продолжал бы жаждать большего.

Когда он отстранился, Айша все еще чувствовала на коже следы от его прикосновений: легкий толчок носа, короткое касание губ.

– Люблю тебя, – сказал Уолтер как нечто само собой разумеющееся. Улыбнулся милой, простой, сияющей улыбкой. – Встретимся после обеда. В три.

– Хорошо, – ответила Айша. – Договорились.

В самый обычный вторник мир узнал, что ему скоро придет конец.

«ЧЕРЕЗ ГОД!» – кричали заголовки. Тогда еще писали заголовки. Астероид мчится нам навстречу, столкновение с Землей положит миру достойный Голливуда конец. Это действительно напоминало сцену из фильма. Хотя порой все казалось жестокой затянувшейся шуткой.

В момент, когда объявили новости, Айша и Уолтер гуляли по пляжу. Все вокруг купалось в золотистом свете, волны накатывали и убегали, снова накатывали. Они приехали сюда на выходные, оставив телефоны дома. Когда люди начали вскрикивать, Айша и Уолтер смеялись. А потом пляж опустел – быстро, словно одна из отступающих волн утянула всех в море.

Айша подумала: «Цунами». Следом пришли мысли: «Бомбежки, коллапс экономики, массовая стрельба». Они с Уолтером сели в машину и весь путь до дома провели в молчании. Эсах встретила их у лаймово-зеленой двери – лицо бледное, руки дрожат. Айша осознала, что на них вот-вот обрушится все и сразу и всему придет конец.

Вот как, согласно прогнозам, должен был произойти конец света.

Мир охвачен огнем и дымом – горит все. Землетрясения и цунами разрушают то, что осталось. Вулканы извергаются, вода становится зараженной, воздух превращается в яд, солнце больше не светит – кругом тьма.

Оказалось, что правительственные структуры разных стран уже четыре года были в курсе и разрабатывали планы: от сбивания астероида и строительства огромных подземных бункеров до воплощения фантастических идей по переселению землян на другую планету. Однако, когда выяснилось, что ничего не сработает, они обратились к своим гражданам.

«Настали темные времена, – так начиналась любая речь, – однако не стоит забывать об одном: человечество, сплотившееся перед лицом неизбежного, невозможно сломить». Обращение посмотрели почти во всех уголках света: у кого-то видео всплыло при скроллинге ленты, у кого-то появилось на экране во время вечернего просмотра сериала. Некоторые услышали его по радио, а кто-то прочел на смарт-часах. Кто-то только проснулся и узнал обо всем из новостей.

Многие сразу начали копать бункеры и строить укрытия. Тогда ученые выпустили свое обращение, в котором сообщили: даже самые крепкие убежища надолго не спасут – уж поверьте, все просчитано. Со всех уголков мира они организовывали телеконференции: «Проведите оставшееся время с родными и близкими. Возьмите от отпущенного нам срока все. Помолитесь». Лица у них были каменные, обреченные, каждое мнение подтверждалось фактами и логикой: в конце концов, именно эти люди провели последние несколько лет, отчаянно пытаясь найти решение.

Все это было, когда еще показывали новости. Постепенно все прекратилось – люди перестали надеяться. Из источников информации осталось только радио, по которому еще передавали послания и музыку тех, кто до сих пор тянулся к миру и пытался порадовать его.

Сразу после объявления о катастрофе по всем уголкам планеты прокатилась волна насилия, ярости и отчаяния. Был период, когда люди дрались за доступ к еде и предметам первой необходимости. Все государственные институты, в том числе и органы правопорядка, были разрушены. Айша и Эсах провели около месяца за закрытыми дверьми, забаррикадировав окна. А воздух был пропитан невысказанной тревогой о Джун. До них доходило немало жутких слухов. Некоторые люди поджигали все вокруг, движимые отчаянием и разочарованием от того, как много они трудились всю свою жизнь и как мало у них осталось в результате. Были и другие, которые прибегали к жестокости без всякой причины, просто потому что могли. И наконец, ходило немало историй о тех, кто просто сдался.

Время шло, и положение вещей менялось. Поводов для осторожности по-прежнему хватало. Гнев и отчаяние все еще переполняли людей. Однако большинство из них начали потихоньку выбираться на свет, выращивать еду и работать, чтобы обмениваться необходимыми вещами. Создавать сообщества, чтобы выжить в то время, что у них осталось.

Такой порядок жизни оказался более-менее устойчивым. Приоритеты были у всех одни: здоровье, отсутствие голода и возможность проводить время с семьей. Люди все еще работали на добровольных началах, стараясь внести свой вклад в общее дело и помочь другим. Они позаботились о работе мобильной связи, чтобы в любой момент можно было дозвониться до родных. Все беспокоились о лекарствах, еде, способах добраться до членов семьи, живущих далеко. В случае вспышек насилия сообщества делали все возможное, чтобы защитить друг друга.

Всем было хорошо известно, что миру скоро придет конец. Этот факт мог бы довести до отчаяния; и действительно, некоторые погрязли в ощущении безнадежности происходящего: их воля к жизни затухала, словно свеча под безжалостным порывом ветра.

Но были и те, кто продолжал делать все возможное, руководствуясь принципом: пока мы еще здесь, жизнь должна продолжаться. Эти люди знали, что для них важно.

Они знали, что делают это друг для друга.

Айша смотрела вслед Уолтеру, пока тот не завернул за угол в конце улицы. Потом взглянула на небо: розовые оттенки становились бледнее, уступая место насыщенному синему. Затем она вернулась, открыла ярко-зеленую дверь и позвала маму:

– Мак?

– Я здесь, – отозвалась Эсах.

Айша направилась в комнату матери, отпихнув Блохиша ногой, когда тот попытался последовать за ней.

– Тебе здесь не место, – прошипела она.

Кот зыркнул на нее настолько зло, насколько вообще способны кошки.

Эсах сидела на кровати. Когда Айша появилась на пороге, она выглядела испуганной.

– Сайанг, – отозвалась она, – ты голодна?

– Мак… – начала было Айша.

Положив руки на колени ладонями вверх, Эсах какое-то время молча смотрела на них, а затем сказала:

– Ума не приложу, где она может быть…

После ухода дочери Эсах ни разу не пыталась с ней связаться. Как, впрочем, и сама Айша: ведь это Джун решила все бросить. И насколько Айша знала, ее сестра тоже не искала связи с семьей. Хотя могла вернуться в любой момент, стоило только захотеть.

С тех пор как Джун покинула дом, они больше о ней не говорили. Эсах убрала все фотографии в рамках с изображением второй дочери – однажды Айша пришла домой, а их уже нигде не было. Обратно снимки никто так и не вернул. Создавалось ощущение, что на их прежних местах появились дыры. Айша и Эсах тщательно вытирали пыль с поверхностей, где раньше стояли фотографии, словно обеззараживая пораженные участки кожи, чтобы те не загноились.

Потеря Джун поначалу ощущалась как рана. Айша приложила немало сил, чтобы отогнать от себя эти мысли. Со временем рана затянулась, и девушка старалась ее не трогать – свежий рубец тыкать не полагается.

– Мы можем попытаться найти ее, – набралась смелости Айша. Даже сейчас, три года спустя, шрам ныл. – Правда. Мне кажется, я знаю, где она. Точнее, где она может быть.

Теперь они обе стояли в спальне. Если бы Айша зажмурилась, то легко вспомнила бы множество эпизодов, когда мать лежала, свернувшись калачиком, под этим самым одеялом и смотрела в пустоту. Сейчас подобное случалось редко, но Айша сюда все равно почти не заглядывала.

– Можно попробовать, – согласилась Эсах, отводя взгляд.

Никто из них не сказал: «Мы обязаны это сделать, выбора нет». Кожа на свежих ранах тонкая, ее легко повредить.

Эта ночь для Айши выдалась бессонной: девушка просто лежала и смотрела в окно на луну. В очередной раз вспоминала момент, когда волна откатилась обратно в море, люди покинули пляж, а Уолтер сказал: «Дай мне эскимо, нет, лучше рожок… Хотя нет, все-таки эскимо, пожалуйста». Тогда она запустила руку в мини-холодильник и рассмеялась, нащупав что-то вроде прохладной каши. Мороженое растаяло – крышка холодильника была плохо закрыта.

Тогда еще можно было над этим смеяться. Если бы подобное случилось сейчас, Айша колко заметила бы, что кому-то из них следовало быть внимательнее, а Уолтер ушел бы в себя, бросив в ответ что-то короткое, но резкое.

Да, в то время они еще могли смеяться: Уолтер захихикал, раскрыл упаковку и вылил содержимое прямо в рот, чтобы рассмешить Айшу еще сильнее, разбрызгивая растаявшее мороженое повсюду. Она тут же отреагировала: «Фу, не делай этого, фу!» – а парень поднес пакетик подозрительно близко к ее лицу…

Так Айша и уснула – в промежутке между воспоминаниями о тех временах, когда все было хорошо.

Она проспала, и ощущения от этого были странными. В день Оглашения (теперь люди так называли момент, когда узнали про катастрофу, и даже произносили это слово, будто оно написано с заглавной буквы) Айша была семнадцатилетней школьницей, которая не упускала возможности подольше поваляться в кровати и просыпалась только после призывов матери к завтраку. Теперь же не было ничего ценнее оставшегося времени. Айша просыпалась рано, готовая встретить грядущий день и все, что он принесет.

Но сегодня она дольше обычного пролежала в постели, и Эсах разбудила ее, легонько потряхивая за плечо:

– Bangun, sayang[5].

Солнечные лучи безжалостно пробивались сквозь окно – Айша поморщилась, открывая глаза. В последнее время дневной свет казался ярче, чем когда-либо, будто он блистал через силу, как бегун на последнем рывке перед финишем. Словно солнце знало: до конца осталось немного.

– Сколько времени?

– Час, – ответила Эсах. – Обедать уже пора. – И отправилась обратно на первый этаж.

На обед была морковка с огорода и один из цыплят миссис Лью – недавно зарезанный, ощипанный и превращенный в корму[6]. Они ели в тишине, но воздух вокруг будто гудел. Со вчерашнего дня что-то изменилось.

Айша думала, что остаток дней они проведут в этом маленьком домике. Хотя, если быть до конца честной, она об этом не задумывалась, да и с Эсах они это не обсуждали – к странному предапокалиптическому миру, в котором они жили, было трудно привыкнуть. Все еще оставалась вероятность, что их последние дни пройдут именно здесь. Однако теперь имя Джун, подобно шраму, пересекало все пространство дома. Она могла быть где угодно, и мать с сестрой собирались ее найти.

Возможно, воздух был наполнен предвкушением небольшого приключения.

Когда Уолтер пришел, Айша мыла посуду. Три вежливых стука – его стиль.

Эсах крикнула:

– Я домою, иди открой!

Айша с благодарностью отошла от раковины, вытерла руки, вышла в коридор.

Уолтер улыбался, стоя на пороге в своей любимой выцветшей синей футболке с собакой и в тех самых рваных кроссовках, которые Айша ненавидела.

Но Уолтера Айша безмерно любила. Вот почему у нее тут же вырвалось:

– Мы собираемся найти Джун. – Все внутри перевернулось. – Уолтер, – взмолилась она, – пожалуйста, поехали с нами.

Уолтер был человеком вдумчивым. Ему многое в этом мире нравилось: мороженое, футболки с мультяшными животными, документальные фильмы о кораллах и тромбон. Он переключался с одного увлечения на другое, погружался в каждое с головой и при этом не решался посвятить себя чему-то одному – например, Одной-Единственной Карьере. Все это отражалось и на повседневной жизни: чем поужинать (хотелось попробовать все меню) или какой плейлист включить в машине (поэтому они слушали не больше тридцати секунд каждой песни).

Уолтер ответил и глазом не моргнув:

– Хорошо.

Похоже, она выглядела шокированной, потому что он снова повторил, смеясь:

– Хорошо. – И добавил: – Да. – И еще: – Конечно.

А потом заключил ее в объятия. От Уолтера исходил знакомый древесный аромат – что-то успокаивающее, надежное. Айша закрыла глаза, чувствуя облегчение.

– Но я не смогу поехать без родителей, – сказал он, едва касаясь губами ее волос.

– Разумеется, – ответила Айша, вжимаясь в его теплую крепкую грудь и чувствуя, как ее захлестывают эмоции: от легкой тревоги до глубокой благодарности.

Он улыбнулся, и она это почувствовала.

– Хочешь пойти со мной? Вместе у них спросим.

– Хорошо, – отозвалась Айша, готовая согласиться на что угодно, стоит Уолтеру только попросить. – Да. Конечно.

Впервые увидев Роберта Гана[7] и Элизабет Джелани, Айша отнеслась к ним настороженно.

Встречаться с представителем другой расы непросто, по крайней мере в Малайзии. В семьях до сих пор относились к таким союзам с осторожностью, в основном из-за того, что расовая неприязнь была плотно вплетена в национальное сознание, а религия играла значимую роль на государственном уровне. Желая вступить в брак, два человека разной расы не могли этого не учитывать. Внешнее давление вызывало беспокойство, оборачивалось страхом. Айша знала, насколько нестабильна эта эмоциональная смесь[8].

Так что да, когда она впервые встретилась с Робертом Ганом и Элизабет Джелани, то вела себя осторожно.

Уолтер раз за разом старался ее ободрить. «Они замечательные, ну, насколько вообще могут быть замечательными родители» – это он повторял чаще всего. Другой любимой его фразой было: «Ты чудесная, они тебя полюбят». Он напоминал Айше об этом в кино, в машине, по телефону, преисполненный надежды и искренности.

Откладывать знакомство больше было нельзя. В последний раз, когда Айша попыталась снова перенести дату, Уолтер ответил: «Да, может, и правда в другой раз» – и опустил глаза так, что ресницы отбросили тени на щеках. Айша тут же укорила себя. Чтобы больше не видеть этого грустного взгляда, она собрала всю волю в кулак.

– Вообще-то, – поправилась девушка, – можно и завтра.

Уолтер расплылся в улыбке, обнажив кривоватые резцы.

Во второй половине следующего дня Айша осторожно вошла во двор дуплекса, где жил Уолтер. Если перед ее небольшим домом была лишь маленькая лужайка и несколько горшков у черного входа, то дом Уолтера окружал целый сад – с манговыми деревьями и мягкой дикой травой. Белые качели лениво покачивались от легкого ветерка. Однажды, на целый месяц безумно увлекшись изучением поведения грызунов, Уолтер установил в саду лабиринт для белок. Сейчас о той затее напоминала лишь кормушка у порога.

Элизабет Джелани вышла наружу в лавандовом летнем платье, прикрывая глаза от послеполуденного солнца, и крикнула Уолтеру:

– Наконец-то! Иди-ка полей машину, мне кажется, сегодня слишком жарко. – Потом обратилась к Айше: – Здравствуй!

– Здравствуйте, тетушка, – очень вежливо отозвалась Айша.

Женщина улыбнулась. Она была невысокой и худенькой, с прямыми черными волосами, забранными назад, и кривоватыми резцами – прямо как у Уолтера.

– Ох, как же сегодня жарко! Давай его здесь оставим, пусть разбирается! – заговорщицки предложила она, бросив на Айшу изучающий взгляд, однако лишь на мгновение – он тут же сменился добрым блеском. – А мы пока посидим внутри, выпьем сока.

Уолтер бросил что-то вроде «уф», на секунду коснулся руки Айши и ушел. А потом она с его мамой зашли в дом и сели пить сок.

Айша впервые оказалась в гостях у Уолтера, но ее совсем не удивило, что повсюду были его фотографии – единственного ребенка и любимого сына. Обставлено все было со вкусом: холодные оттенки в интерьере оживляли пестрые гирлянды, которые повесили к китайскому Новому году и пока не успели убрать. В гостиной стояло фортепиано, а рядом – энкерумунг[9]. На каждом столе можно было увидеть вазу с фруктами. И вот они сидели на кухне, пили апельсиновый сок (выжатый сегодня утром!), а Элизабет задавала классические вопросы: про школу, маму и сестру.

С последним у Айши возникла заминка. Уход Джун все еще был свеж в памяти – с того дня прошло всего одиннадцать месяцев, как раз приближалась годовщина. Вопрос застал девушку врасплох.

– Она… мм… Она переехала.

Элизабет отреагировала спокойно:

– О, дети так быстро вырастают! – бросила она и переключилась на другую тему.

Потом в дверном проеме появился Роберт Ган. Как и Уолтер, он был крепкого телосложения, с такими же густыми волосами и кустистыми бровями.

– Ага, сегодня у нас апельсиновый сок! Здоровое питание. – Он улыбнулся Айше, потом наполнил свою кружку. – А ты знала, что у нас есть целых три соковыжималки?

– Не соковыжималки, а блендера, – поправила Элизабет со страдальческой улыбкой.

– Точно. Именно это я и хотел сказать. Тебя Айша зовут, так ведь?

– Здравствуйте, дядя Роберт, – вежливо ответила девушка.

– Надеюсь, Уолтер польет траву тоже, – расслабленно протянул Роберт, присаживаясь рядом с женой. – Сегодня выдался такой жаркий день. Все засыхает. – Он повернулся к Айше. – Ну что, куда планируешь поступать?

Она ответила:

– Наверное, в медицинский. Подумываю об этом. Если получится подтянуть оценки. Пока не уверена.

– Ничего страшного, – добродушно откликнулся Роберт. – По крайней мере, у тебя есть какой-то план. Я понятия не имел, что хочу изучать в университете, даже после того, как получил диплом. Да и Уолтер точно не знает.

Элизабет посмотрела на мужа с нежностью:

– Anang majak ka perangai nya[10]. А то наш сын небось уже решил, что идти по извилистому пути – это нормально.

– Но это и правда нормально! – возразил Роберт. – Все дороги куда-нибудь да ведут. – Он кивнул в сторону Айши. – Даже если они длинные и запутанные.

Ощущая всю доброту родителей Уолтера, Айша чувствовала себя немного не в своей тарелке. Но именно в тот день она начала понимать, почему он такой, какой есть.

Теперь Айша стояла снаружи дуплекса и раздумывала, не слишком ли многого просит от людей, которые на протяжении этих двух лет так радушно ее принимали, несмотря на собственные заботы. Им всем оставалось жить всего несколько месяцев, а она просила их присоединиться к поискам своей сестры. Сестры, которая ушла – добровольно, уверенно и без оглядки.

Айша вспомнила взгляд своей матери. И подумала об Уолтере, о том, как важно быть храброй ради него. Она должна быть смелой хотя бы ради этих двоих.

Уолтер позвал родителей, открывая ворота:

– Ма! Па!

– Какой приятный сюрприз! – воскликнула Элизабет, открывая парадную дверь. – Уолтер, не кричи, не пугай соседей.

Узнав о конце света, Элизабет решила превратить половину сада в настоящий огород: там и раньше росли высокие апельсиновые и манговые деревья, а теперь еще появились и яркие томаты, гладкие баклажаны и пышный шпинат. Запертые в загоне на заднем дворе куры громко кудахтали. Бо́льшую часть еды семья Уолтера раздавала соседям и почти ничего не просила взамен.

После Оглашения Роберт немедленно ушел с поста инженера и стал помогать жене в огороде.

Все сели за кухонный стол, и Элизабет налила каждому стакан мангового сока. Воцарилась напряженная тишина. Со стакана Айши на стол медленно стекали капельки конденсата. Уолтер мягко смотрел на нее, стараясь подбодрить.

– Я… Уолтер рассказывал вам, куда делась моя сестра?

– Нет, милая, – ответила Элизабет. – Нам известно только… ну, ты рассказывала, что она переехала.

– Не хотел раскрывать чужие секреты, – пояснил Уолтер.

– Она поругалась с мамой. – Это признание заставило едва затянувшуюся рану чесаться и покалывать. Уолтер продолжал подбадривать, будто говоря взглядом: «Будь смелой». – И с тех пор никто ничего о ней не слышал. Теперь мы собираемся ее найти. Думаем, что она могла отправиться в Малакку…[11]

Супруги переглянулись.

– Уолтер едет с вами? – осторожно спросил Роберт, стараясь сохранить нейтральный тон.

– Только если вы тоже поедете, – ответила Айша и еще раз прокрутила эти слова в голове. Потом поспешно добавила: – Я, то есть мы… будем рады, если вы согласитесь. Правда, было бы очень здорово. Я думаю… Мне кажется, нам без вас не обойтись. Разумеется, вы не обязаны соглашаться, но мы надеемся, что вы хотя бы подумаете… Конечно, если окажется, что Джун там нет, мы просто вернемся домой…

Айша опустила взгляд на свои руки, стараясь вернуть голосу твердость. Казалось, в такой формулировке затея выглядит еще глупее, чем есть на самом деле. Осталось так мало времени, а она просит их отправиться на другой конец страны. Уолтер уверенно сжал ее колено под столом в знак поддержки.

Родители снова переглянулись. Роберт изогнул бровь, Элизабет едва заметно пожала худым плечом. После чего встала, чтобы заново наполнить стаканы.

– Что ж, звучит как отличная идея, Айша, – заключила она, возвращая кувшин на стол. Создавалось впечатление, будто они с мужем только что все подробно обсудили.

От неожиданности Айша с видимым удивлением бросила:

– Правда?

– Мы в любом случае собирались отправиться в последнюю поездку по стране, – сказал Роберт, добродушно приподняв густые брови. – При одном условии: мы сделаем остановку в одном местечке в Ипохе[12]. – Он улыбнулся жене.

Уолтер смотрел на них сияющими глазами.

В голове у Айши раздался его голос: «Они замечательные, ну, насколько могут быть замечательными родители». Та самая теплая интонация ребенка из счастливой семьи.

– Местечко в Ипохе? – тем временем переспросил Уолтер. – Вы имеете в виду…

– Ты там тоже был, – сказала Элизабет, убирая прядь его волос за ухо, чтобы не лезли в глаза. Он хмыкнул и выправил волосы обратно, глядя на мать с нахальной улыбкой. – Только вряд ли ты это помнишь.

– Да, в то время ты в основном был занят посасыванием пальцев, – согласился Роберт. – Мы не надеемся, что ты многое запомнил.

Теперь они втроем выжидающе смотрели на Айшу.

– Ну конечно, вы не обязаны туда заезжать, – сказал Уолтер. Он поймал взгляд девушки и удержал его. – Мы можем разделиться, а потом вас догоним.

Айша потрясла головой и разгладила юбку на коленях. Она чувствовала себя странно, даже неловко, застигнутая врасплох тем, с какой легкостью семья Уолтера согласилась. Ее переполняла благодарность.

– Ничего не имею против Ипоха, – ответила она.

Сидя за столом, окруженная их добротой, Айша не знала, сможет ли когда-нибудь за нее расплатиться.

Айша назвала родителям Уолтера именно Малакку, потому что это было первое место, пришедшее на ум, когда она делилась своими мыслями и переживаниями за этим кухонным столом. Она подумала об этом городе, потому что раньше там жили родители Эсах. Девушка почти не помнила бабушку с дедушкой: они умерли до того, как заболел папа, тяжело заболел. А вот Джун была на четыре года старше и помнила их очень хорошо.

Иногда, лежа на кровати, сестра пускалась в рассказы про нэк Дана и нэк Ках[13]. Айша внимательно слушала эти истории и воссоздавала их у себя в голове. У нее в сознании мерцали лишь смутные образы: золотое сияние браслета, слегка нахмуренные брови, видневшиеся над газетой. И оживали они только благодаря Джун. Слова медленно поднимались в темноте и парили через комнату к Айше, и та изо всех сил старалась заполнить ими пробелы в памяти.

Джун рассказывала о доме в Малакке, о том, как они приезжали туда в гости на все праздники.

По словам сестры, это был замечательный дом – больше, чем тот, в котором они жили сейчас, но при этом уютный и милый. Плющ карабкался вверх по его деревянным стенам – вечнозеленый, неудержимый и свободный. А вокруг самого дома раскинулся потрясающий сад. Там росли могучие деревья, во все стороны расползалась неугомонная ковровая трава[14]. В целом он выглядел неухоженным, наполненный дикими растениями. Цветы и фрукты соседствовали с сорняками, а сладко поющие птицы спасались в зарослях от диких кошек. Позади дома даже протекал маленький ручеек.

«Внутри висело много семейных фотографий. – Голос Джун был полон тоски. – Нэк Дан кормил меня сладостями, а нэк Ках разрешала мне читать бульварные романы и смотреть синетроны»[15].

Иногда Айша с досадой осознавала, что ее эти истории никак не трогают. Она с жадностью ловила каждое слово сестры, но порой не могла отделаться от назойливого чувства раздражения. Почему ее вообще должны волновать два человека, которых она с трудом могла вспомнить? Они ушли из жизни, когда Айше было шесть, почти семь. Джун провела с ними на четыре года больше. У нее в жизни было на целых два человека больше, а ведь у сестер и так практически никого не осталось.

Когда дедушка с бабушкой умерли, дом по наследству достался Эсах, но ей было слишком больно туда возвращаться. Поэтому место осталось на попечении соседки: та периодически лакомилась фруктами, растущими в саду.

Джун же, наоборот, только и ждала возможности вернуться туда.

Айша растерянно сидела посреди комнаты, не понимая, что стоит взять в дорогу. Поездка могла закончиться как угодно. Что, если они не найдут Джун? Сколько времени уйдет на поиски? А если найдут – надолго ли они там останутся? Впустит ли сестра их вообще в свою жизнь после стольких лет молчания? Вернется ли с ними? Захочет ли мама, чтобы семья воссоединилась?

Да и вообще, что скажет Эсах, когда встретится с дочерью лицом к лицу? Что будет твориться в душе самой Айши? Когда-то эта комната принадлежала не только ей. На второй кровати, где когда-то спала Джун, уже давно нет выцветшего розового белья – сейчас на голом матрасе просто лежал всякий хлам. Но кровать до сих пор пахла ванилью и ассоциировалась с песнями группы «One Direction».

Айша так долго разговаривала, смеялась и делила жизнь с незнакомыми ей людьми. Задолго до того, как они всей семьей переехали в этот домик с лаймово-зеленой дверью.

Прежде был другой дом, фамильный, в Кучинге[16], где родилась Джун, а потом и Айша. Там они провели первые годы жизни. Все самые яркие воспоминания Айши о том доме были связаны с трауром, с медленными, мучительными прощаниями, но Джун всегда была рядом, по ночам рассказывая сестре сказки и включая музыку бойз-бендов.

Айша поднялась.

В небольшой чемодан она закинула одежду, прикрепила к рюкзаку плюшевого слона и везде, куда могла, распихала книги, письма и старые, дорогие сердцу подарки. На случай, если вдруг они больше сюда не вернутся.

В глубине шкафа было спрятано бледно-розовое постельное белье. Айша когда-то сорвала его с кровати сестры и засунула туда. Джун его любила, было даже странно, что она не забрала этот комплект с собой. Возможно, через розовый цвет она старалась выразить себя в этом новом маленьком доме, где Эсах так заботилась о них с сестрой. И стоило Джун вырваться в большой мир, как необходимость в нем пропала. А может быть, она оставила знак: «Пожалуйста, помни обо мне».

Шрам вновь заныл. Если Джун так сильно хотела, чтобы ее не забывали, могла бы и вернуться.

Айша поспешно сложила постельное белье в сумку, застегнула молнию и пристально посмотрела на свой багаж, осознавая, как близка она к точке невозврата.

Блохиш пробрался в комнату и потерся о ее лодыжки.

– Отстань от меня, пожалуйста, – сказала Айша, пытаясь убрать ноги подальше от его абсурдно мягкого, пушистого тела. Она села на кровать по-турецки. – Ты еще не мытый. Разве я не говорила, что тебе нельзя на второй этаж?

Блохиш внимательно выслушал информацию, разглядывая девушку. Потом запрыгнул на кровать и потерся головой о ее бедро.

– Ты такой грязный! – поморщившись, воскликнула Айша, отказываясь потакать коту. Однако, когда животное оказалось ближе, она разглядела шрам на месте уха. Это заставило ее задуматься: чешется ли он у Блохиша иногда? Айша знала, сколько хлопот могут доставлять старые раны. Может, поэтому кот так настойчиво искал ласки.

Она подняла кота, держа поперек живота. Тот превратился в перевернутую букву «U», громко и отчаянно мяукающую.

– Убирайся с моей кровати, – твердо сказала Айша. Теперь ее взору открылась большая проплешина на лапе. – Ты с кем-то подрался, Блохиш? – спросила она, возвращая пушистого на пол. – Это того стоило? – Значит, он повидал мир. Может, даже видел гораздо больше, чем она сама. – Из-за кошки подрался? Или за территорию?

– Мяу, – ответил Блохиш, готовясь к новому прыжку.

– Только попробуй. – Айша погрозила ему пальцем.

– Мяу, – грустно отозвался кот.

– И не смей гадить на пол, – продолжила девушка. – Знаю, что мак поставила тебе временную штуковину вместо лотка.

– Мяу?

– Нет, – ответила Айша. – Мы не можем тебя взять. Ты уличный кот. Тебя наверняка укачает в дороге, заблюешь нам всю машину.

Блохиш и сам выглядел как блевотина из-за неприглядного оттенка своей рыжей шерсти. Но Айша опустила эту деталь. У всякой грубости должен быть предел, в том числе и в обращении с кошачьими.

– Мя… у-у-у, – возразил Блохиш.

– Понятия не имею, куда тебе идти, – фыркнула Айша. – Даже не спрашивай у меня. Ты через многое прошел, не пропадешь.

В голове звучал обеспокоенный голос Уолтера: «Я не хочу, чтобы он был один, когда…»

– Эх, – вздохнула Айша. – Я пошла спать.

Блохиш приземлился на одеяло своими мягкими лапами, свернулся калачиком и теплой тяжестью улегся в ногах.

– Ну не-е-ет, зачем?.. – возмутилась Айша, но скидывать кота с кровати не стала.

Айше снился солнечный день.

Она оказалась в странной комнате, которая выглядела слишком знакомой для места, где она никогда раньше не была. На одной из серо-белых стен висела пробковая доска со снимками-полароидами. В углу стоял небольшой шкаф, рядом – шаткая на вид кровать, которую подпирал старинный деревянный стол.

Когда Айша попыталась рассмотреть фотографии на стене, лица в маленьких квадратиках начали размываться.

Тогда она подошла к открытому окну. С улицы доносились голоса, обрывки разговоров, которые было трудно уловить. Они звучали радостно и беззаботно. Айша высунулась наружу, источники шума находились слишком далеко внизу, чтобы можно было их разглядеть.

На старом столе зазвонил проводной телефон. Взяв трубку, Айша услышала голос Джун. Без лишних преамбул сестра спросила: «Когда можно вас навестить?»

– Навестить? – переспросила Айша в замешательстве. – Но ты же здесь живешь. – Когда девушка подняла взгляд на стены, они уже были розовыми, как и постельное белье на кровати. – Это я здесь гостья.

Голос в телефоне трещал от помех. «Ну, поехали тогда, чего ты ждешь? Сегодня же пятница». Это уже был дядя Амин.

Как это обычно бывает во сне, Айша вышла из комнаты и сразу же оказалась на качелях, висящих на ветках могучего дерева рядом с рекой. Место недалеко от старого любимого дома в Кучинге. И вот она уже взмывала в воздух, чувствуя нарастающий восторг.

Речные волны наплывали на берег, мутные и спокойные. Солнце закатывалось за горизонт, издалека доносился приглушенный гул города. Именно в этот миг Айша почувствовала, что она, вне всяких сомнений, дома.

– Повыше? – спросил дядя Амин, возникший за ее спиной. Она ответила «да». И вот уже его сильные руки толкали качели выше, к самому небу.

Ощущая, как прохладный вечерний воздух щекочет ее лицо, Айша подумала, что никогда еще не была так счастлива. Девушка повернулась, чтобы посмотреть на дядю, разделить с ним эту радость, но его лицо оказалось размытым, как на полароидах в той серо-белой комнате.

Сначала умерла нэк Ках – неудачно упала. Следом не стало и нэк Дана… С ним на самом деле ничего особенного не произошло. Никакой затяжной болезни или внезапного недуга. Дальние родственники, все как один, с тоской говорили: когда жена умирает, муж следует за ней. Однако Айше эти слова казались чересчур абстрактной романтической идеей – разве можно умереть просто от грусти?

Джун заметила только, что после похорон дедушка стал сам не свой. Часто смотрел в пустоту, а когда переводил взгляд на собеседника, создавалось впечатление, будто он смотрит сквозь него.

Бабушку и дедушку похоронили с разницей в три недели. Потом Эсах собрала бо́льшую часть вещей из родительского дома в Малакке, и вся семья улетела обратно в Кучинг.

Кучинг был городом, в котором родители Айши родились, поженились и прожили вместе больше десятка лет. Там появились на свет их дети, и там они планировали жить до конца своих дней. Закаты в Кучинге были бесконечными, часы протекали медленно, времени было в изобилии, дороги простирались широкие и извилистые. Люди ходили не спеша, недели тянулись долго, а еда была горячей и изумительно вкусной. Если вас угораздило свернуть не туда, в конце концов можно было выехать к пляжу. Если вы сворачивали туда, куда нужно, – оказывались в джунглях. Это был городок, который случайно превратился в город и решил продолжать в том же духе, расширяясь во все стороны и становясь домом для тех, кто прилетел сюда в поисках убежища.

Жить в Кучинге – это завтракать коло ми[18] и сидеть на пластиковых стульях с друзьями по вечерам, проходить мимо старых деревянных семейных домов и заглядывать в недавно построенные копитиамы[19]. Все ранние воспоминания Айши – абсолютно все: о школе, о катании на велосипеде, о Джун, шепчущей в пространство между кроватями, о пак[20] с его сказками на ночь – сформировались в родном городе.

Когда девочки прилетели после похорон бабушки и дедушки, в аэропорту их встретил отец – огромный и мягкий, похожий на бурого медведя мужчина. Он прибыл раньше и теперь крепко обнимал каждую. Лицо его выглядело обеспокоенным, вокруг рта появились морщинки, которых раньше не было. По пути домой Эсах сидела на переднем сиденье машины, а девочки на заднем: Айша засыпала, а Джун вовсю храпела. Последние две недели выдались долгими, полными слез и усталости, необходимости решать, где родители мамы обретут вечный покой.

А теперь Эсах спрашивала:

– Что не так, Ариф?

Отец отвечал:

– Не сейчас, сайанг. Поговорим попозже.

Но мак не могла просто так это оставить:

– Я чувствую, что-то не так. Просто скажи мне. Я справлюсь.

Отец мельком посмотрел в зеркало заднего вида – глаза Айши были полусонно прищурены – и тихо ответил:

– Результаты пришли.

После того как его брат Амин скончался после тяжелой, изнурительной болезни, Ариф откладывал обследование столько, сколько мог. Но после рокового падения тещи наконец занялся здоровьем.

Эсах будто начала задыхаться, но продолжала говорить очень тихо, чтобы не разбудить детей.

От этого момента до Конца оставалось два года. И эти два года Айша едва помнила – не потому, что была тогда слишком мала, а потому, что об этом периоде было трудно думать. Отец таял на глазах и вскоре стал похож на скелет, обтянутый кожей. Незадолго до смерти у него не оставалось сил даже на то, чтобы крепко обнимать своих дочерей, а голос его был слишком хриплым, чтобы разговаривать с ними, – все из-за трубок, которые врачи вводили через горло для постоянных обследований.

Айша потеряла отца, когда ей было девять, – бородатого папу-медведя, который укутывал их с сестрой по ночам и смотрел на маму сияющими глазами. Он был лучшим сказочником – Джун продолжила дело отца после того, как смерть забрала его. В тот тяжелый пасмурный день, когда случились новые похороны, Эсах выглядела хрупкой и изможденной. За три года она потеряла и родителей, и мужа. У нее не было ни братьев, ни сестер, а дальние родственники с их вялыми попытками утешения были разбросаны по всей стране.

Все закончилось тем, что Эсах упаковала вещи и увезла дочерей в Пинанг. Там было достаточно возможностей для работы, и, что еще важнее, он располагался далеко-далеко от Кучинга – на другом конце страны.

Джун сказала:

– А как же мои друзья?

Ей исполнилось тринадцать. У нее было много друзей, любимые учителя, еще не до конца исследованные уголки Кучинга, любимая лавка с айс-качангом[21], любимый прилавок с чучуром[22] и стены родного дома, которые были для Джун неприступной крепостью, когда все вокруг рушилось до основания. Кучинг был городом ее отца. Она выросла здесь. Решение матери о переезде разбивало ей сердце.

Во время этого тяжелого разговора Айша прятала глаза. Хотелось, чтобы папа вернулся. Он бы что-нибудь придумал. Взъерошил бы волосы Джун, уговорил бы Эсах – одним словом, спокойно все исправил.

Но папы больше не было.

– Я не могу здесь оставаться, – решительно сказала Эсах.

Она пустым взглядом обвела дом, в котором когда-то хотела провести всю жизнь. Но это был город мужа, где он жил, и жизнь эта была замечательной. На этом разговор был окончен.

Пару месяцев спустя – накануне десятилетия Айши – они с сестрой и мамой вышли из такси около маленького домика в Пинанге – двухэтажного, квадратного, простого, будто его нарисовал ребенок. Стены выкрашены в светло-голубой, а входная дверь – в лаймово-зеленый цвет. Перед домишкой расстилалась небольшая полянка высохшей коричневатой травы. А проволочная сетка, что хаотично вилась вокруг садика, заменяла забор.

Айше хотелось плакать, большой палец мигом потянулся ко рту, напоминая о давно позабытой привычке. Джун остановила сестру, взяв за руку, и потащила за собой – вперед, навстречу новой жизни.

Только Эсах осталась стоять на лужайке, смотря на дом неподвижным взглядом.

– Я не могу, – прошептала она. – Не могу этого сделать.

– Мы можем, – заключила Джун, глядя на младшую сестру и уверенно сжимая ее руку. Сложно было понять, что на самом деле творилось у нее на душе в тот момент. Она больше не походила на прежнюю Джун. Ту, с которой Айша ругалась, к словам которой прислушивалась, которая умоляла мать не переезжать и тихо проплакала весь полет до Пинанга. Она внезапно стала старше, и Айша не знала, в какой момент произошли эти изменения.

Джун была настроена решительно.

– Мы с тобой. Будем делать маленькие шажки. Давай, – сказала она и свободной рукой мягко потянула мать за рукав. – Все будет хорошо, вот увидишь.

Эсах тоже смотрела на дочь как на незнакомку. Джун осторожно уговорила ее сделать этот самый первый шажок, а потом и второй. Затем толкнула проволочную сетку, служившую калиткой, – так они вошли в свое новое жилище. Процессию замыкал вызывающе розовый чемодан Джун.

Когда следующим утром Айша спустилась на первый этаж, Эсах сидела за кухонным столом. Вокруг нее лежали коробки: некоторые открытые, другие – уже собранные, плотно обмотанные скотчем. Девушке вспомнился их первый день в этом доме.

Джун вела себя чересчур шумно, даже откровенно несносно: дразнила Айшу и задавала Эсах лишние вопросы. Мама была раздраженной и отстраненной, зато уже не такой грустной – дочь носилась ураганом из комнаты в комнату, оставляя двери открытыми нараспашку.

– Сюда поставить?! – крикнула она матери, опуская ступку и пестик на край раковины, что казалось не самой удачной идеей.

– Осторожнее, – предупредила мама. – Если она упадет на ногу твоей сестры… Джун!

В сущности, и Джун, и Эсах делали все, что было в их силах, каждая по-своему. После случившегося Эсах стала очень холодной и отстраненной. Весь полет до Пинанга она смотрела в окно – казалось, что она так и осталась в том самолете. Эсах оберегала Айшу и строже обычного вела себя с Джун. Младшей не разрешалось гулять одной в парке, потому что Пинанг был незнакомым городом. Старшей запрещалось ходить в походы по джунглям с друзьями – кто знает, что там может произойти, – и та часто получала выговор за то, что приходила домой на пятнадцать минут позже обещанного. Айша же как-то призналась учителю, что не может поехать на конкурс по правописанию, потому что он проводится в другом штате. Однажды девочки застали на кухне одиноко сидящую мать, которая безжизненным взглядом гипнотизировала свои сложенные на стол руки. С тех пор препираться с Эсах они перестали.

Джун и сама прилагала немало усилий, но ей было всего тринадцать. Через шесть лет она скажет: «Хватит с меня этого дома».

Теперь повсюду стояли коробки. Эсах рассеянно потерла пальцем выбоинку в деревянной столешнице и спросила:

– Кот тоже с нами поедет?

– Блохиш? – уточнила Айша. – Хм, видимо, да.

Эсах улыбнулась:

– Думаю, Уолтер будет рад.

Девушка ответила:

– Что ж, он всегда получает то, что хочет. – Говорила она и о коте, и о своем парне.

Потом Айша аккуратно отодрала кусок скотча от одной из коробок, наслаждаясь шуршащим звуком, и заглянула внутрь: там в основном лежали кружки, миски и тарелки.

– И зачем это? – спросила она, заглянув еще в несколько коробок. Создавалось впечатление, будто в них упаковано все, что было дома.

– Просто я… – Эсах рассеянно посмотрела вокруг. – Просто решила подготовиться. Не хочу… ну, если нам не хватит времени… будет лучше, если весь дом будет упакован и… – Она кивнула на вещи. – В общем, не хочу оставлять все просто так. Вдруг запылится. Упаковала на всякий случай.

– На всякий случай, – повторила Айша, глядя на то, как мать теребит кончик своего тудунга[23].

– Как ты думаешь, мы вернемся? – спросила Эсах, продолжая разглядывать лежащие на полу сумки и коробки.

С губ Айши почти сорвалось: «Я бы не рассчитывала». Переезды, коробки и длинные путешествия прочно ассоциировались у нее со смертью. Да и учитывая обстоятельства, ее опасения были вполне уместны.

– Нам хорошо здесь жилось, – только и сказала девушка.

Мать ответила:

– Не уверена. Мне кажется, иногда – не очень. Знаю, что по моей вине.

Айша снова посмотрела на мать – теперь Эсах встретила ее взгляд. Глаза женщины были полны то ли сожалений, то ли ностальгии.

Повисла долгая, напряженная тишина.

А потом за окном посигналили.

Спортивная сумка Эсах, которая тоже лежала на кухне, показалась Айше увесистее, чем должна быть. Она поставила ее на пол, тяжело дыша, и приоткрыла молнию. Внутри обнаружилось собрание рецептов, которых хватило бы на всю жизнь: тетради с записями, большие кулинарные книги.

– Ты собираешься готовить во время поездки, мак?

– Не умничай, – парировала Эсах. – Не хочу рисковать и случайно оставить их здесь навсегда. – Она закинула болтающийся кончик тудунга за плечо, открыла дверь и покатила чемодан по небольшой лужайке перед домом. Айша последовала за ней.

Из фургона выбрался Уолтер.

Девушка зажмурилась, пытаясь привыкнуть к яркому солнечному свету.

Фургон был выкрашен в ядовито-зеленый цвет и покрыт рисунками, напоминающими красные щупальца, а над фарами красовалось по большому аниме-глазу. Машина больше напоминала космический корабль, чем настоящий кемпер.

– Необычный выбор, – хмыкнула Айша. Уолтер тем временем бросился помогать с багажом.

– Достался почти даром, – сказал парень, поднимая спортивную сумку и улыбаясь девушке. – Папа купил его у старого приятеля.

Айша не стала спрашивать, увлекался ли старый приятель сомнительными японскими субкультурами. Следом за Уолтером из фургона вылезли его родители и помахали Айше и ее маме.

Элизабет сказала:

– Эсах, давай помогу!

– Не стоит, тетушка, – вмешалась Айша. – Сумка кирпичами набита. По крайней мере, так кажется.

– Кулинарными книгами, – поправила Эсах. – Я не могла их просто так тут оставить, – пояснила она Элизабет. Та сочувственно покачала головой:

– Я прекрасно тебя понимаю.

Потом все по очереди забрались внутрь дома на колесах и огляделись. Несмотря на царивший внутри хаос, там было довольно уютно. Гостей встречала мило обустроенная зона с выдвигающейся кроватью и диваном, на котором лежали подушки с принтом в виде зеленых щупалец. Небольшая дверь вела в ванную. На кухне можно было найти микроволновку, а на каждой столешнице лежали фрукты: манго, яблоки, бананы, апельсины, рамбутаны.

– Мама, похоже, не до конца понимает, что нам ехать не больше дня, – начал оправдываться Уолтер. – Вообще, мало кто здесь до конца осознал, что мы недолго будем в пути. – Он обвел рукой весь фургон.

– Фруктов много не бывает, – с укором заключила Эсах. Они с Элизабет понимающе переглянулись. «Ох уж эти дети, – читалось во взглядах, – думают, что самые умные».

– И места тоже! К тому же путешествовать с комфортом гораздо приятнее, – вклинился Роберт. – Еще мы захватили три соковыжималки! Так что не пропадем.

– Мы блендеры взяли, милый, – поправила Элизабет.

Уолтер загрузил чемодан Айши в небольшой шкафчик.

– Это все?

– Хотелось бы, – с ноткой досады в голосе ответила Айша, и сразу за ее словами последовало громкое «мяу».

– Блохиш! – радостно воскликнул Уолтер.

Блохиш выбежал на солнце и уселся возле фургона. Кот явно был недоволен тем, что о нем все забыли. Он поднял лапу с проплешиной и начал царственно вылизываться.

– Иди сюда, дружочек, – сказал Уолтер, нежно поднимая животное на руки. Он занес его внутрь и потерся щекой о шерстяной бочок.

– Последний шанс избежать блох упущен, – вздохнула Айша.

Элизабет посмотрела на них – в ее взгляде читалась тревога, – но Уолтер поспешил ее успокоить:

– Не говори глупостей, Ша. Смотри, мам, он совершенно чистый и постоянно вылизывается.

После он отнес кота в зону отдыха и осторожно положил на вызывающе яркие подушки.

Блохиш напряженно изучал обстановку.

– Посмотрим, покажутся ли тебе глупыми мои слова, когда он начнет блевать в каждом углу, – фыркнула Айша, но ее никто не слушал. – Уж очень он похож на тех котов, которых укачивает в поездках…

Захлопнув дверь, Роберт поинтересовался, кто хочет сесть за руль первым. Уолтер сюсюкал с котом, Элизабет показывала Эсах запасы мангостанов[24], Айша встретилась с ним глазами и уже была готова вызваться.

Но Роберт только пожал плечами и посмотрел на остальных так, будто они были в курсе какой-то шутки.

– Спасибо большое! Столько желающих! Хорошо, я буду первым. – Он подмигнул всем и сел на водительское место.

Фургон двинулся вперед так резко, что Блохиш взвизгнул. Айша смотрела в окно, наблюдая, как домик, в котором она выросла, становится все меньше и меньше.

Эсах была слишком занята разговором с Элизабет и даже не взглянула в ту сторону. Но Айша будто прилипла к окну. «Как думаешь, мы вернемся?.. Ну, вдруг…» Вдруг, вдруг. Как бы хорошо или плохо здесь ни было, факт остается фактом – здесь она провела бо́льшую часть своей жизни. Этот маленький кусочек земли стал для Айши тем, чем Кучинг стать не смог. Джун давно уехала, а мама, наверное, его и домом не считала.

Айша смотрела на свой прежний дом долго, не мигая, пока лаймово-зеленая дверь не исчезла из виду. В груди болело.

Перед первой встречей с родителями Уолтера Эсах немного нервничала.

– Они хорошие люди, – говорила ей Айша, повторяя слова Уолтера. – И полюбят тебя.

– Даже если и так… – Эсах не стала заканчивать предложение. В этом не было необходимости. С подобными ситуациями всегда слишком много сложностей, чтобы сводить все к простому «полюбят тебя», – и Эсах, и Айша хорошо это понимали.

– Ну, я же им понравилась, – попыталась сгладить ситуацию Айша.

Мама повернулась к ней и криво улыбнулась, а потом посмотрела в зеркало заднего вида, проверяя, достаточно ли ровно лежат изгибы тудунга. Выйдя из машины, Эсах с дочерью подошли к воротам большого дуплекса.

Уолтер с родителями уже были снаружи.

– Тетушка! – воскликнул он так, словно эта встреча была самым ярким событием дня. А затем нахмурился, увидев, как земля под ногами покрывается влажными каплями, и нырнул обратно в дом за зонтиком. Эсах немного расслабилась.

Элизабет Джелани была в красном летнем платье.

– Заходите, заходите. Ну и ливень! – озабоченно воскликнула она.

Пару минут спустя появился Роберт Ган с большим зонтом. Эсах с Айшей нырнули под него, встав по обе стороны от мужчины.

– Льет как из ведра, – констатировал он. Скажи это кто-то другой, можно было бы подумать, что он пытается заполнить неловкую паузу. Но в случае с Робертом все было иначе. Он был человеком, от которого это звучало естественно.

Когда все поднялись на крыльцо, Элизабет протянула гостям стопку полотенец и тоже покачала головой, сетуя на погоду. А затем все зашли в гостиную: Айша с мамой сели на один диван, Элизабет и Роберт – на другой, Уолтер приземлился на табурет у фортепиано, с любопытством и нетерпением разглядывая всех собравшихся. Эсах обвела взглядом фотографии Уолтера, которые стояли на каждой тумбочке в доме. Потом перевела взгляд на Элизабет с Робертом и улыбнулась.

Повисла тишина.

Хозяйка дома вежливо поинтересовалась:

– Вы не голодные?

– Нет, они недавно пообедали, – ответил Уолтер за Айшу, которая собиралась сказать «да» просто из вежливости. И, заметив недоуменный взгляд девушки, уже после одними губами добавил: «Извини», виновато улыбнувшись. Айша покачала головой, ощутив, как напряжение понемногу ослабевает.

– У нас есть пирожные, – энергично продолжила Элизабет. – Или, может быть, вы предпочитаете манговый сок?

Эсах, очень привередливая в отношении фруктов, тут же ответила:

– Только если манго у вас сорта «Квини».

Элизабет просияла.

– У твоей мамы хороший вкус, – заключила она, приглашая всех пройти на кухню.

Эсах внимательно осмотрелась и хмыкнула, увидев на стене еще больше фотографий Уолтера.

– Неужели «Смег»? – спросила она у Элизабет, кивая на блендер.

– Таким же пользуетесь? – обрадовалась та появлению темы для разговора.

– Нет, но мне бы хотелось такой, – ответила Эсах, вожделенно уставившись на блендер.

– Я как раз собиралась его протестировать! – воскликнула Элизабет. – Хотите попробовать?

Айша наблюдала за мамами, которые, склонившись над кухонным столом, экспериментировали с блендером, и вспоминала, как они с Эсах нервничали перед этой встречей. А нервничать было не о чем. В конце концов, не так много вещей в нашей жизни можно считать по-настоящему ценными. Но манговый сок и любовь к детям, несомненно, считались таковыми.

Пока Эсах и Элизабет сидели на кухне дома на колесах, обсуждая сорта моркови, Уолтер с Айшей уселись на мягкий диван, который комфортно проминался под их весом. Но что-то кислотно-яркое в поле зрения не позволяло Айше до конца расслабиться. Она перевернула одну из подушек – на оборотной стороне красовался уже знакомый ей кричащий принт.

Блохиш нежился на солнышке между ними, периодически мурлыча от поглаживаний Уолтера. Айша наблюдала за тем, как мягко свет очерчивает весь его силуэт, с какой осторожностью Уолтер старается не касаться чувствительных мест Блохиша: проплешины на лапе, открытого брюха. Движения рук Уолтера были уверенными. Да и сами руки – тоже ничего, с чистыми, аккуратно подстриженными ногтями и чересчур длинными большими пальцами.

Айше безумно хотелось прикоснуться к ним.

– Как ты вообще ко всему этому относишься? – тихо спросила она, мысленно подавляя свое желание.

– Если его стошнит, я за ним приберу, клянусь, – сказал Уолтер, с нежностью глядя на неказистое животное, которое довольно равнодушно смотрело на него в ответ.

– Да я не про кота. А про все в целом, – внесла ясность Айша. – Вот это все. – (Уолтер поднял взгляд, успев уловить, как она обвела рукой фургон, намекая на поездку, на поиск пропавшей сестры.) – У нас не было времени как следует это обсудить.

Уолтер настолько глубоко задумался над ответом, что почти перестал гладить кота. Воспользовавшись моментом, Блохиш ударил его лапой. Но Уолтер этого будто не заметил, продолжая медленно поглаживать пушистика и смотреть в пустоту, мыслями уносясь все дальше отсюда.

– Как я к этому отношусь? Я взволнован, – ответил он наконец. – Мне кажется, это очень здорово. – В подтверждение своего отношения к происходящему Уолтер уверенно кивнул. Темная прядь волос упала ему на лоб, а в лучах солнца глаза стали светло-карими, почти золотистыми. – И знаешь, я до этого думал: вдруг у нас так и не получится отправиться в совместное путешествие, прежде чем… ну, ты знаешь… Это было бы очень грустно.

Айша продолжала наблюдать за ним и Блохишом. Ее удивляло, с какой легкостью Уолтер ко всему относится. Ему часто было непросто сделать выбор, но он всегда четко знал, что чувствует: неуверенность, досаду, восторг. Сама же Айша не всегда отдает себе отчет в собственных чувствах, словно иногда какая-то внутренняя боль готова перерасти в бурю и вот-вот вырваться наружу, а она не понимает почему.

– Уолтер… – Айша запнулась и резко понизила тон, чтобы мать не услышала. – А что, если мы ее не найдем? – прошептала она.

– Найдем. – В словах Уолтера не было и тени сомнений.

На мгновение этот ответ разозлил Айшу, но чувство, которое он вызвал потом, было гораздо приятнее, чем привычная тянущая боль в груди. Уолтер понятия не имел, как все сложится, но при этом был уверен в успехе. Как он может говорить такое, не зная даже того, что им готовит завтрашний день?

– Не говори глупостей, – возразила она. Джун могла быть где угодно, даже на другом континенте, да и связаться с ней невозможно. Она не оставила номера. Потому что не хотела больше видеть ни сестру, ни мать.

– Не теряй веры, – парировал Уолтер. – Мы примерно знаем, где она может находиться, и не сдадимся, даже если твоей сестры там не окажется. – Он пожал плечами.

Все в нем было наполнено мягкостью и нежностью: движение плеч, взгляд карих глаз, то, как он гладил этого сердитого блохастого кота, который, очевидно, ненавидел его точно так же, как и всех остальных.

– Не хочу верить во что-то, что с большой вероятностью приведет к разочарованию, – ответила Айша раздраженно. – Нам придется сдаться, если не найдем ее там. Не хочу, чтобы твоя семья потратила отведенное им время впустую.

Увидев выражение, с которым Айша говорила все это, Уолтер просто согласился.

– Хорошо. – Он отвел взгляд и продолжил гладить кота.

Его безмятежность не успокаивала Айшу и никак не влияла на ее отношение к этой поездке. В последнее время Уолтер был слишком добрым и понимающим, если только его не пытались намеренно разозлить. Айше хотелось, чтобы он злился чаще, ей хотелось, чтобы он был придирчивым и саркастичным, как раньше. Ей хотелось…

Хотя на самом деле она понятия не имела, чего ей хотелось. Зачем ей его злость? Чтобы ему было больно? Чтобы внутри у него тоже бушевала буря? Это эгоистично. Размышления об этом только сильнее разозлили Айшу. Впереди долгая дорога, и у нее нет никаких гарантий, что в конце пути их ждет Джун.

Айша фыркнула:

– Хватит гладить кота. Ты его избалуешь.

– Я хочу его избаловать, – спокойно сказал Уолтер, не отводя глаз от Блохиша.

– Нет никакого смысла к нему привязываться, – колко ответила Айша.

– Я бы поспорил, – возразил Уолтер.

– Не трать свое время на кота!

– У привязанности нет ограничений, – заметил парень. Уже более резко, но все еще отстраненно.

Айша почувствовала себя ужасно. Такая мелочность и такая раздражительность ей несвойственны. Просто сейчас ей было необходимо… что? Айша не знала. В Уолтере ничего не изменилось. Так что же постоянно вызывало в ней эту вспыльчивость, которая накатывала так легко и так внезапно?

Выглянув в окно, Айша заметила, что их кемпер направляется совсем не в сторону шоссе. Вместо этого они ехали по хорошо знакомой ей дороге: той самой, которая вела к Пинангскому мосту. Он уже виднелся далеко впереди, высокий и величественный, а под ним в солнечном свете искрилась водная гладь.

– Куда мы едем? – озабоченно поинтересовалась она у Уолтера, вмиг позабыв об их ссоре.

Уолтер не поднимал на нее глаз, но и гладить кота перестал. Теперь Айше захотелось, чтобы он вернулся к этому занятию.

– Я попросил отца сделать одну остановку.

Море росло на глазах. Когда наступит конец света, оно породит цунами, но пока вода спокойно колыхалась, играя яркими бликами. Башни на мосту по мере приближения к ним становились все выше и выглядели устойчивыми.

– Мы едем на пляж, – догадалась Айша. – Наш пляж.

– Если ты не против, конечно, – ответил Уолтер. Он все еще казался отстраненным, равнодушно буравя взглядом кошачью шерсть цвета карри.

Айша не понимала, почему потянуться к нему и дотронуться до нагретого солнцем плеча стало такой непосильной задачей. Ей отчаянно хотелось это сделать. Но она не могла.

– Конечно я не против. Мне и правда хотелось бы туда заглянуть.

Уолтер пожал плечами – быстрое короткое движение – и больше ничего не сказал.

А дом на колесах тем временем выехал на длинный мост.

День был чудесным.

Неделю назад пришли результаты экзаменов. Каким-то невероятным образом, чудом, не иначе, Айше и Уолтеру удалось выполнить все условия для поступления – и скоро им предстояло отправиться в университет.

Они поступали в университет.

Будущее для этой пары расстилалось широкой, длинной дорогой, как мост, который встречал их впереди своими высокими и надежными башнями.

В то утро Уолтер подъехал к маленькому домику с лаймово-зеленой дверью и написал: «Выходи». А когда Айша вышла, в нетерпении воскликнул: «Ну же, давай, поехали!» Айша забралась в машину, где на всю мощность работал кондиционер, который дарил столь необходимую передышку от палящего солнца, и взяла Уолтера за руку. Они ехали, слушая лучшие песни восьмидесятых на максимальной громкости, и долго спорили о том, где будут обедать. Зеленая футболка Уолтера с магистром Йодой отлично подходила к его карим глазам, которые прятались за стеклами солнцезащитных очков. Айша знала, что при таком свете они выглядели бы янтарно-коричневыми. И догадывалась, что сейчас эти глаза сияют. Они всегда сияли, когда Уолтер горячо о чем-то спорил – в этот раз о том, где было бы неплохо перекусить.

Фил Коллинз пел про то, что нельзя торопить любовь[25], а Айша вот уже восемнадцать минут слушала, как Уолтер настаивал на том, чтобы брать суши, и высказывался против наси чампур[26]. Она думала о том, как мило он щурится, и от этих мыслей в груди разливалось приятное, теплое чувство.

– Хорошо, мы можем взять чхаукуотиу[27], – предложила Айша, морально готовясь к новой волне возмущений, ведь она добавила еще один вариант.

Айша зарылась пальцами в мягкие волосы Уолтера, пока он пристраивал машину на пляжной парковке. Когда они вышли, ее рука скользнула в его ладонь, и они отправились в путь. Гравий под ногами превратился сперва в землю, усыпанную обломками веток, затем в мягкий песок, а потом и в самый настоящий пляжный – влажный, с крупными зернами. На нем своими выходными наслаждалось еще множество людей: родители, покрытые слоем солнцезащитного крема, их дети, радостно визжащие рядом с неказистыми песочными замками; группы друзей, мирно посапывающие на пляжных полотенцах, позволяя волнам облизывать их ступни. Где-то далеко от берега рассекали водную гладь пловцы.

Море расстилалось во все стороны, – казалось, оно бесконечно. Волны накатывали на берег и убегали обратно, снова и снова.

Айша нахлобучила на голову большую соломенную шляпу с мягкими полями. Влажные от пота волосы облепили шею. Одной рукой Уолтер поправлял темные очки, другой держал корзину для пикника. Парень посмотрел на солнце – большой теплый шар света – и пробормотал что-то про плавление.

Айша внимательно смотрела, как струйка пота медленно стекает по шее Уолтера, а потом исчезает под воротником футболки. Ее внезапно охватило острое желание протянуть руку и остановить эту капельку большим пальцем.

– Я соврал, – объявил Уолтер. – Обед я захватил с собой.

– Ты заставил меня все это выслушивать просто так? – возмутилась она.

– Хотел сделать сюрприз. – Он пожал плечами и расплылся в довольной улыбке. – Так что есть мы все-таки будем наси чампур.

Айша наигранно надула губы:

– Хочешь сказать, ты оставил меня без чхаукуотиу?

– В какой-то степени, но, поверь, это будет даже вкуснее! – пообещал Уолтер.

Они нашли местечко подальше от толпы, рядом с большими камнями. Уолтер поставил корзину на песок и расстелил большое пляжное полотенце. Потом достал яблоки, сэндвичи с яйцом, две пачки коло ми…

– Где ты его достал? – воскликнула Айша. Коло ми, блюдо из Кучинга, было не особо популярно в этой части страны. Айша сильно скучала по этой промасленной лапше с говядиной, думала о ней практически каждый день.

– Места знать надо, – ответил Уолтер, стараясь выглядеть настолько загадочно, насколько это возможно, потея под палящим солнцем. Дальше он достал из корзины термос, – скорее всего, внутри был сок, приятный бонус из сада Элизабет.

Айша неотрывно разглядывала влажную кожу Уолтера, раскрасневшееся лицо, уверенные руки, сжимающие термос.

– Ты иногда такой чудесный! – объявила она.

Уолтер скромно пожал плечами и едва заметно улыбнулся – он явно выглядел довольным. Парень разлил апельсиновый сок в одноразовые стаканчики и произнес тост:

– За университет! И за то, чтобы наконец решить, чем там заняться. Ну, ты-то уже все решила. А я могу и передумать. Как считаешь, стоит, Ша? В смысле, я ведь могу им написать, правда? Напомни мне позже, и я…

Мир для них был безграничен и полон возможностей, что Айшу даже немного пугало. Загробный холод никак не хотел покидать их маленький домик, а ее мама отчаянно продолжала держаться за строгие правила. Но в университете Айшу ждала другая жизнь. Там она встретится с новыми людьми, будет жить в новых местах, а по выходным навещать Уолтера. И возможно, даже увидит мир. Ее больше не будет душить горе – от одной только этой мысли становилось настолько хорошо, что она чувствовала вину.

Айша не хотела оставлять мать в одиночестве, но ей столько всего предстояло увидеть. Возможно, Джун чувствовала себя примерно так же, когда покидала дом. Однако, в отличие от сестры, Айша собиралась время от времени возвращаться – эта мысль тоже грела ей душу.

Они выпили – каждый за свое, а потом смотрели, как волны подступают к берегу и убегают обратно, снова и снова. Этот процесс казался бесконечным. Этот день казался бесконечным.

Вскоре они решили построить крепость. Уолтер постоянно выгребал песок из своего рва, и вода в нем продолжала подниматься. Звонкий смех переплетался с шумом моря и гулом людей вокруг, а потом тонул в прибое.

– Передай эскимо, – попросил Уолтер.

Вдруг Айша осознала, что они плохо закрыли переносной холодильник, и Уолтеру пришлось выдавливать сливочную жижу прямо в рот. Он тянул к девушке запачканные пальцы, чтобы размазать по ее щеке подтаявший шоколад, и она, смеясь, отмахивалась от него…

А потом раздались крики.

Айша в испуге стала озираться по сторонам. Ей и в голову не приходило, что могло случиться нечто масштабное, она подумала: «У кого-то сердечный приступ. Кто-то сломал ногу или тонет». Но воплей становилось все больше, голоса десятков, а может, и сотен людей сливались в один диссонирующий хор скорби. В голове пронеслось: «Бомбежки, коллапс экономики, массовая перестрелка». Девушка потянулась к руке Уолтера, который уже вставал на ноги, внимательно наблюдая за развернувшейся паникой. Он сжал ее ладонь в своей. Люди начали подниматься с мест, хватать своих детей и уноситься прочь, оставляя все вещи. Голосов становилось все меньше.

– Думаю, нам стоит вернуться, – тихо сказал Уолтер.

Айша и Уолтер могли бы спросить у кого-нибудь из тех, кто стремительно покидал пляж, что стряслось, но не стали. Вместо этого они подняли корзину с мини-холодильником и направились к машине, не разнимая рук. Уолтер повернул ключ зажигания, потянулся к магнитоле и выключил радио, прерывая пение Дэвида Боуи на строчке о том, что планета Земля голубая[28]. Они заключили молчаливое соглашение провести остаток пути в тишине.

День больше не казался бесконечным. Мир перед Айшей закрывался.

Эсах встретила их у лаймово-зеленой двери с мертвенно-бледным лицом.

Роберт запер припаркованный фургон. Теперь, когда Айше удалось его рассмотреть, он казался ей еще более пугающим: красно-зеленая машина зловеще протягивала к ней свои щупальца. Айша отвернулась и толкнула костяшками пальцев ладонь Уолтера. Он без всяких колебаний взял ее за руку. Уолтер легко прощал.

Они спускались по тропинке рука об руку. Теперь повсюду толстым слоем лежали ветки, – судя по всему, с их уборкой перестали заморачиваться еще четыре месяца назад. Уолтеру пришлось пару раз наклониться, чтобы убрать с дороги особенно большие. Наконец они вышли на мягкий песок, а потом и на более влажный, где находился пляж.

У воды сидело несколько семей – люди все еще сюда ходили. Правда, смех детей уже не был таким заливистым, как раньше: возможно, они чувствовали, как родители смотрят на них, как оплакивают годы, которые тем не суждено прожить. А пока дети строили высокие замки из песка. Подбегали к морю, чтобы набрать в ладони воды, потом возвращались и старательно наполняли самодельные рвы. Родители в полной тишине наблюдали за ними, внимательно и печально. Старались запомнить каждую деталь. Время от времени протягивали друг другу руки в поисках поддержки. Айша сразу уловила чувство скорби, так хорошо ей знакомое. Морской воздух был пропитан им.

Ей пришлось заставить себя отвести взгляд. Сейчас у Айши не было сил думать еще и об этом.

Солнечные лучи льнули к коже так, словно хотели задержаться на ней подольше. Немного позади по тропе, усеянной ветками, шли Роберт, Элизабет и Эсах. Айша задумалась, о чем они сейчас думают: о море, небе или о своих детях?

Роберт шумно выдохнул:

– Как же давно я здесь не был! – Он прищурился, глядя на горизонт, словно уносясь мыслями далеко в прошлое.

Теплый бриз перебирал волосы Элизабет, отбрасывая мягкие пряди.

– Когда-то мы возили сюда Уолтера, – едва слышно произнесла она.

В этот момент Айша почти смогла представить то, о чем сейчас думали его родители, глядя вдаль: Уолтера в два года, пять и десять лет, его широкую улыбку и пухленькие кулачки, как он строит маленькие крепости и приносит родителям воду в игрушечном ведерке. Элизабет разворачивает плед для пикника, Роберт расслабленно лежит на ярком полосатом полотенце и говорит: «Да, впечатляет, сынок!» – без тени иронии комментируя каждую фигурку из песка.

Возможно, первый ребенок Айши и Уолтера походил бы на Уолтера в детстве. Они назвали бы его Амином. Но не Арифом, потому что имя отца до сих приносило Айше боль, она не могла думать о нем слишком часто. Возможно, малыш унаследовал бы карие глаза Уолтера и его кривоватые резцы, его манеру слушать и манеру любить.

Эсах тоже возила своих дочерей сюда через Пинангский мост во время школьных каникул. Но бо́льшую часть времени на пляже она проводила, рассеянно глядя вдаль. Привлечь ее внимание могло только обращение дочери. Айша показывала возведенный замок из песка. «Да, хорошо получилось», – дежурно отвечала Эсах, даже не взглянув на работу дочери. Бывало еще, что она горячо спорила с Джун о том, какие купальники допустимо надевать на пляж, а какие – нет. Джун закатывала глаза и крепко сжимала кулаки. В общем, в первые несколько лет жизни на новом месте поездки на пляж получались так себе.

Постепенно ситуация улучшилась: «трансы», в которые впадала Эсах, становились все короче и короче. Дочери все еще заставали ее сидящей у кухонного окна, но теперь, обратив на них внимание, она улыбалась и спрашивала, не проголодались ли они. По выходным Эсах по-прежнему лежала в постели, повернувшись на бок, ровно и размеренно дыша, но потом все-таки поднималась и интересовалась, как у девочек прошел день. Она все еще слишком опекала их: ругала Джун, когда та уходила слишком далеко от занятого ими места на пляже, настаивала на том, чтобы Айша не заходила в воду глубже чем по пояс. И все же теперь она гораздо чаще находилась в настоящем, а не в прошлом. К тому моменту, когда Джун покинула их дом, Эсах почти перестала выпадать из реальности.

А потом Джун уехала.

К счастью, Эсах не ушла в себя, но с тех пор стала молчаливее. Она обращалась с Айшей мягче, будто так пыталась загладить свою вину перед Джун. Айша, в свою очередь, проводила больше времени дома, стараясь давать матери как можно меньше поводов для беспокойства. Но с мамой на пляж она больше не ходила.

Зато стала приходить сюда с друзьями, а потом и с Уолтером, стараясь не вспоминать о прошлых семейных поездках.

Айша знала, что Эсах сейчас тоже все это вспоминает. Мать снова смотрела на море слишком хорошо знакомым ее дочери печальным взглядом.

– Мак, – вырвалось у Айши. Когда мать подняла на нее взгляд, она подумала, что та снова проигнорирует ее.

Но Эсах смотрела на нее ясным взглядом. Выражение на ее лице было трудно прочесть, руки Эсах были сложены на груди, кончик тудунга колыхался от легкого ветерка.

– Альхамдулилля́х[29], – сказала она так, чтобы только Айша могла услышать.

Сложно было понять, за что именно Эсах была благодарна: за море, за те драгоценные месяцы, которые у них еще остались, или за шанс найти Джун.

Все четверо постепенно спускались к берегу, на ходу снимая обувь. Элизабет аккуратно расстелила на песке полотенце, на которое уселись они с Робертом, рядом положила полотенце и для Эсах. Элизабет шептала ей что-то про погоду и про волны – это было в ее стиле: проявлять доброту в мелочах.

Айша и Уолтер заходили в море молча, все еще держась за руки. Сначала вода достигала лодыжек, коленей, потом и живота. В этот раз мать не кричала им быть осторожнее.

Вместо купальника на Айше были надеты шорты с футболкой, но ее это не останавливало. Они с Уолтером продолжали все глубже погружаться в нагретую солнцем воду, негромко ахая, когда на них накатывали прохладные волны.

Айша не смотрела на море – она смотрела на Уолтера. Его кожа была влажной, волосы на шее немного завивались. Рот был слегка приоткрыт, брови нахмурены. Карие глаза смотрели на горизонт.

Отлично. Он мог быть ее компасом. Он знал, куда идти.

Какое-то неведомое пламя разгоралось внутри Айши. Нет, не огонь сожаления об их ребенке, с которым они никогда не придут на пляж, не будут строить песочный замок. То было пламя печали по будущему, которое в последний момент оказалось недосягаемым. У их малыша могли быть сверкающие глаза и, возможно, такой же тон кожи, как у Айши, очаровательные длинные руки, как у Уолтера, и его улыбка. Но этот ребенок навсегда останется лишь мечтой.

У Айши было столько мечт, которые казались совершенно реальными… О конце света объявили в тот день, когда она получила результаты экзаменов. Она набрала достаточно баллов, чтобы поступить именно в тот университет, в который по-настоящему хотела. У нее только-только появился шанс на жизнь, не омраченную горем. И мир был таким…

Вода достигла груди. Они остановились. Пальцы ног Айши зарылись глубже в мягкий песок на дне. Каждый раз, когда на них накатывала волна, девушка чувствовала себя невесомой.

– Не обижай Блохиша, – сказал Уолтер, наконец повернувшись к ней.

– Уолтер… – начала было Айша, пытаясь унять боль в груди. «Возможно, все из-за давления воды, – пронеслось у нее в голове. – Или, может быть, это из-за того, что морской горизонт такой бесконечно пугающий».

– Я знаю, – прервал ее Уолтер, крепче сжимая ладонь девушки.

Айша задумалась: а правда ли он знает? И что именно он знает? Она ведь и сама не была до конца уверена, что что-то знает.

– Уолтер, – повторила она. Ей было важно сказать все сейчас. Но слова будто застряли в горле. Вместо этого в голове всплыло воспоминание о том последнем дне на пляже, когда рука Уолтера крепко сжала ее ладонь на коробке переключения передач. Вцепившись друг в друга, как в последний раз, они были готовы к любым новостям. Теперь здесь, в море, Уолтер казался ей таким отстраненным, таким далеким.

И все равно он продолжал держать ее за руку.

Все вернулись вымокшие до нитки. Вид капающей воды привел Блохиша в шок, и тот быстро скрылся из виду. Роберт занял водительское сиденье, потягиваясь и хрустя костяшками пальцев, предвкушая продолжение путешествия. Айша захватила сухую одежду и первая заняла ванную. После нее туда отправился Уолтер. Айша потрясла мокрыми руками над Блохишом, чтобы тот зашипел, а потом села рядом с ним. Кот снова попытался запрыгнуть ей на колени, и Айша позволила, потому что пообещала Уолтеру быть с ним дружелюбнее.

Вблизи окрас Блохиша оказался чуть менее отталкивающим: в шерсти цвета испортившегося карри мелькали коричневые, а иногда даже золотистые шерстинки. Однако он все равно слишком нахально растянулся на ее коленях и настаивал, чтобы девушка почесала ему за ушком.

– Так, полегче, мы еще не настолько близки! – возмутилась Айша. – Не торопи события. – Она положила ладонь на маленькое теплое тельце, но на кошачьи провокации решила не поддаваться.

Фургон неспешно выехал из Пинанга. И хотя цвет шерсти у кота был безобразный, поездка с ним проходила гораздо приятнее…

Элизабет и Эсах сидели на диване в дальнем конце фургона – обсуждали, куда поедут дальше. Элизабет вкрадчиво рассказывала Эсах о другом маленьком домике, и это казалось странным…

Айша то дремала, то просыпалась. Ей снилось, как она заходит в свой домик через лаймово-зеленую дверь. Фургон, слегка покачиваясь, продолжал ехать прямо…

Однажды она проснулась от тряски на ухабе и обнаружила, что слегка обслюнявила плечо Уолтера. Он сел рядом, когда она уснула. Айша торопливо утерла рот рукой и взглянула на парня: тот мирно посапывал, покачивая головой в такт движению фургона. Сейчас его черты немного смягчились. Уолтер был таким теплым и сидел так близко, что Айша неожиданно для самой себя осознала, насколько уютно ей находиться рядом с ним.

Не будь никого вокруг, она бы коснулась, может быть, его подбородка или шеи. Чтобы просто стать еще немного ближе к Уолтеру.

Вместо этого она выглянула в открытое окно – воздух был теплый. Дороги становились все у́же, витрины магазинов превратились в маленькие цветные квадратики, забаррикадировавшие тротуары. Айше безумно хотелось наблюдать, как меняется городской пейзаж, но веки снова слипались.

По-настоящему она проснулась только от голоса Элизабет:

– Смотри, Уолтер!

Парень зашевелился, его размеренное дыхание успокаивало Айшу. Он лениво потянулся (в этом движении было что-то кошачье) и спросил:

– Где мы?

Девушка потерла глаза кулаком и выглянула наружу. Они припарковались напротив небольшого домика – но не в Пинанге, и дверь была не лаймово-зеленой.

– Знакомься, твой первый дом, – сказала Элизабет сыну, стоя в дверях фургона. Роберт ждал снаружи, она оперлась на его протянутую руку и тоже вышла.

Уолтер улыбнулся Айше:

– Ша, ты только посмотри! Иди сюда! – Глаза его блестели. Они приехали в Ипох, где когда-то жила семья Роберта, Элизабет и Уолтера. Их первый дом – та самая остановка, о которой они договорились.

Айша и Уолтер выбрались из фургона следом за родителями. Здание было залито лучами заходящего солнца, а на воротах, почти погребенных под сплетением вьющейся лозы, висела выцветшая табличка «продается». Из окна первого этажа выглядывали ветви дерева, которые напрасно тянулись вверх. Уверенно карабкающиеся по фасаду лианы уже почти полностью захватили стены двухэтажного дома, из-за чего здание было довольно трудно разглядеть. Остатки краски коричневых, мшисто-зеленых и бледно-желтых оттенков поблекли и осыпались хлопьями – странная, плохо сочетающаяся смесь. Роберт и Элизабет завороженно смотрели наверх, словно разглядывали старинный замок.

– Так странно видеть его снова, – прошептала Элизабет в тихом благоговении. – Мы здесь поженились. Одна церемония прошла в лонгхаусе[30], другая здесь, в нашем маленьком домике.

– Выглядит здорово, ма, – сказал Уолтер, задирая голову и щурясь из-за яркого солнца. – Очень уютно. Может, нам подняться и посмотреть на мою первую спальню? – На что Элизабет ласково похлопала сына по голове.

– Эх, увидел бы ты его таким, каким он был в день нашей свадьбы, – сказала она. – Яркие стены, внутри полно людей. Твой папа был очень доволен. У нас не было ни гроша, но мы без чьей-либо помощи накопили на первый взнос.

– Увидел бы ты его таким, какой он был, когда мы привезли тебя сюда из роддома, – подхватил Роберт. – Именно в тот момент он стал настоящим домом.

– Хотя в нем царил ужасный беспорядок, – вспомнила Элизабет.

– Именно тогда он стал настоящим домом, – мягко настоял Роберт, приобнимая жену. И они погрузились в воспоминания.

Айша перевела взгляд на маму, которая рассматривала одно из окон – из него торчали тянущиеся к небу ветви. Сейчас, думая о доме, Айша больше не вспоминала Кучинг, но что представляла в этот момент Эсах – было загадкой. Домик в Пинанге на протяжении девяти лет был родным для девушки, но был ли он таковым для Эсах?

Или ее домом навсегда остался тот в Кучинге, где она поцеловала руку Арифа, где родители повели ее к алтарю, куда она впервые привела сначала Джун, потом Айшу, где жил и умер ее муж? А жил он прекрасно – так прекрасно, что все, что случилось после его смерти, казалось лишь бледной копией жизни. Что остается после того, как человек, который был для тебя всем, бесследно исчезает? Что происходит с его домом?

– А у меня совсем нет воспоминаний, – задумался Уолтер, глядя в то же самое окно. Он наверняка ходил по этому тротуару в своих детских ботиночках, вероятно, даже падал на том месте, где сейчас так твердо стоит на ногах. Может быть, поднимался с исцарапанных колен, помогая себе пухлыми кулачками. Эта мысль свернулась клубочком внутри Айши, согревая ей душу.

– Мы переехали, когда тебе было три.

– Хотелось бы вспомнить хоть что-то, – вздохнул Уолтер, глядя уже не на дом, а на родителей. Айша понимала, что́ он чувствует.

Элизабет пожала плечами:

– У нас хватает воспоминаний. Не страшно, если ты не помнишь. – Она притянула его к себе свободной рукой, и теперь они всей семьей стояли, оглядывая свой старый дом с осыпающейся краской – свидетеля той жизни, которая когда-то была.

Удалось ли Эсах создать новые теплые воспоминания в последние годы? Или все хорошее для нее осталось там, в прошлой жизни? Когда родители были живы. Когда она вышла замуж и счастливо жила с Арифом. Что было после всего этого? Сорок четвертый день рождения Эсах, когда они с Айшей весь день пекли торты, устроив настоящий хаос на кухне. Выпускной Айши из средней школы, когда Эсах стояла в зале и искренне радовалась за дочь. День, когда Джун продала первую картину: Эсах, переполненная гордостью, сжимала ее в объятиях.

Возможно, все воспоминания о жизни после Кучинга сводились к моментам, о которых ей хотелось бы забыть. Как Джун с каждым годом возвращалась домой все позднее и позднее, заставляя Эсах нервничать и ругаться. Как вымотанная Эсах возила Айшу к репетитору, на внеклассные занятия и тренировки по бадминтону. Как она ходила по улицам города, в котором никогда не планировала жить и тем более состариться. Как смотрела в окно домика, который и домом-то назвать было нельзя.

Но в том доме жила Айша. Она провела там всю сознательную жизнь. Глядя на разрушенный, но по-прежнему прекрасный первый дом Уолтера, она осознала, насколько выматывающим было чувство вины, которое она испытывала все это время. Айша выросла в Пинанге, большинство ее друзей были оттуда. Там жили ее любимые учителя, там она играла в бадминтон по вечерам. Там был холм, с которого она любила наблюдать за тем, как солнце скрывается за горизонтом.

Возможно, ее мать считала эти годы худшими в своей жизни. Вероятно, Эсах была даже рада не вернуться в то жилище. Но у Айши осталось так много воспоминаний, связанных с городом: хороших, плохих и самых обычных. Ее воспоминаний. И тот дом в Пинанге был ее домом.

Уолтер читал «Детей Хурина» – в его «списке дел до конца света» был пункт прочитать все книги Толкина. Сам список занимал несколько страниц и включал в себя некоторые на данный момент невозможные вещи, например альпинизм и глубоководный дайвинг, но парень с завидным упорством продолжал вычеркивать один пункт за другим.

Айша, которая упрямо отказывалась поддерживать разговор о любых подобных списках, сейчас пыталась проверить Блохиша на наличие блох. Кот извивался и дергал задними лапами.

– Как-то Айша заболела желтухой – вся кожа была желтой! – рассказывала Эсах Элизабет за кухонным столом.

Элизабет улыбнулась, глядя в кружку:

– А у Уолтера были колики. Ох, как он плакал!

– Ах да, плач, – подхватила Эсах. – Мне кажется, в какой-то момент я была готова отдать все деньги, лишь бы эти слезы прекратились.

– Они даже понятия не имеют… – Элизабет покачала головой и мельком взглянула на Уолтера и Айшу.

– Мне еще повезло по сравнению с некоторыми, – заключила Эсах. – Когда становилось совсем плохо, моя мак нам помогала. Сколько раз я звонила ей в слезах! Когда она приходила, я просто ложилась на диван и спала несколько часов без задних ног.

– Ох, и я тоже! – поддакнула Элизабет. – Названивала по ночам своей индаи[31] и заваливала ее вопросами в духе: «Не тяжело ли дышит ребенок?» – «Enda aku nemu»[32]. – «Прислушайся, мне кажется, есть хрипы». И следующие несколько минут она слушала, как Уолтер совершенно нормально дышит. – Ее голос был теплым и мягким. На щеках появились ямочки, а губы растянулись в улыбке. – Без нее у меня бы ничего не получилось. – Элизабет на секунду замолчала. – Скучаю по ней каждый день. Знаешь, я постоянно ощущаю ее присутствие. Ее дух.

Сколько Айша себя помнила, Эсах никогда не делилась с детьми своими переживаниями, никогда открыто не выражала скорбь с тех самых пор, как они собрали вещи и переехали в маленький домик с лаймово-зеленой дверью. А сейчас говорила об этом так просто:

– Я тоже. Я очень сильно по ней скучаю.

За столом повисла недолгая пауза. Эсах сделала бесшумный глоток из кружки.

– Я назвала Уолтера в честь дедушки, мама была так этому рада, – сказала Элизабет, словно передавая в руки Эсах ценный подарок.

– Я назвала Айшу в честь мамы, – поделилась Эсах в ответ. А потом добавила: – А Джун просто потому, что мне нравилось это имя.

Айша рассеянно гладила Блохиша, прислушиваясь к разговору, а затем вдруг замерла. Улучив момент, Блохиш спрыгнул на пол с громким «мяу». Эсах как будто не обратила на кота никакого внимания.

– Это и вправду красивое имя, – согласилась Элизабет, которая говорила так же ласково, как и ее сын.

– Она была очень миленьким ребенком, – поделилась Эсах спустя некоторое время, крепче сжимая ручку кружки.

– Охотно верю. Жду не дождусь, когда ты наконец покажешь фотографии, – все тем же ласковым тоном ответила Элизабет.

Эсах тихо сказала:

– Я взяла с собой парочку.

Элизабет ободряюще кивнула:

– Мне всегда говорили: зачем их печатать? Но я никого не слушала. Я уверена, что фотографии нужно держать в руках. Они должны оставаться с тобой, чтобы была возможность доставать их и разглядывать. А потом еще и передавать из поколения в поколение… – На этих словах она запнулась.

– Ох! – сама того не ожидая, воскликнула Эсах.

Уолтер отложил книгу. Долгое время все сидели молча.

Потом с губ Элизабет сорвался резкий звук, похожий на сдавленный смешок:

– Ну, еще месяцев восемь их точно можно будет передавать. – А потом с горечью добавила: – Ребенка в утробе вынашивают дольше…

Айша никогда не видела Элизабет такой удрученной.

Эсах потянулась к ней и взяла женщину за руку:

– Да.

Момент затянулся, причиняя всем невыносимую боль.

Элизабет резко мотнула головой, а Эсах добавила:

– Восемнадцать месяцев обеих беременностей были самым неприятным временем в моей жизни.

Но потом она посмотрела на Айшу и улыбнулась:

– О, как ты давила на мой мочевой пузырь! И что творилось с моими лодыжками! Боль в спине не проходила. Я не могла спать. Не могла сидеть… – Она продолжала в том же духе еще несколько минут, пока Элизабет ее не прервала:

– Уолтер вызывал ложные схватки по меньшей мере трижды. Приходилось постоянно ездить в больницу.

– Столько хлопот! – прокомментировала Эсах. – Ну, думаю, оно того стоило. У нас выросли очень хорошие дети.

– Да, они и правда весьма неплохи, – согласилась Элизабет, которая верила в безусловную любовь, но не в чрезмерную похвалу.

– Спасибо, ма! – громогласно объявил Уолтер и драматично закатил глаза. Он все еще был напряжен. Айша хотела сжать его руку, но, казалось, физически не могла до него дотянуться.

Элизабет улыбнулась сыну, в этот раз без тени печали.

– Знаешь, – обратилась она к Эсах, – что бы мы им ни говорили, они все равно сделают по-своему. В итоге нам все равно придется оставить своих детей в покое и поддерживать их.

После первой встречи Эсах заходила к Роберту и Элизабет еще пару раз, чтобы приготовить у них сок. Сама она часто приглашала Уолтера, и они болтали о выпечке. В конечном счете эти две семьи были не такие уж и разные. Каждый из родителей, будучи выходцем из страны с богатой историей, теперь писал собственную. Каждый любил своего ребенка и верил в то, что он сможет написать свою историю.

– Вот в чем суть родительства, – заключила Эсах. – Дети будут жить своей жизнью, и все, что ты можешь сделать, – просто быть рядом.

Казалось, они говорили о чем-то своем, о том, что понятно только им. Возможно, даже о будущем, которое может никогда не наступить. Эсах произнесла «быть рядом» с толикой неуверенности, как будто эта мысль была ей чужда, – а может, Айше просто так показалось. На самом деле Эсах всегда была рядом с дочерью. Ее присутствие было неизменным в жизни Айши.

Вот только, к сожалению, подумалось девушке, бо́льшую часть этого времени она присутствовала только физически.

Куала-Лумпур был современным городом, где высокие небоскребы соседствовали с общинными кампонгами[33], билборды – с колониальной архитектурой, экспатрианты, живущие на широкую ногу в роскошных апартаментах, – с иммигрантами, ютящимися в быстровозводимых домах[34]. Красные и желтые огни фар на дорогах не переставали следовать друг за другом даже ночью, город постоянно рос, развивался и двигался вперед.

Но сейчас улицы были пусты. Большие здания выглядели заброшенными, будто только и ждали, когда по ним вверх поползут лианы, чтобы скрасить их одиночество. Большинство людей разъехались, вернулись к своим семьям, некоторые перебрались в дома по соседству с крупными общинами. Жилье больше никто не арендовал, так что все эти красивые современные здания стали никому не нужны.

Машину вела Эсах. Она убедила Роберта немного отдохнуть, и теперь он лежал на раскладной кровати, периодически похрапывая.

– Совсем режим собьешь, глупый, – посетовала Элизабет, глядя на спящего мужа. Она села рядом и ласково провела ладонью по его волосам. Момент показался Айше чересчур личным, и она отвела взгляд.

Уолтер смотрел в окно, Айша уставилась на него: на его пухлые губы, на сосредоточенное лицо. Он словно старался запомнить каждую улочку в этом городе. Снаружи была кромешная тьма – только изредка кое-где встречался тусклый свет уличных фонарей. Было так странно видеть темные силуэты небоскребов, вырисовывающиеся на фоне городского неба. Куала-Лумпур был известен как город туризма, образования, инноваций и возможностей. И сейчас, глядя на то, каким тихим он стал, было просто невозможно не думать, что конец света действительно близок. Айша отвернулась.

Свет фар лег на большие, широко раскрытые ворота и знакомую вывеску.

– Мак, мы сделаем остановку в твоем универе? – спросила Айша.

Эсах ответила:

– Хотела сделать тебе сюрприз.

Элизабет улыбнулась.

Фары освещали кампус, который больше походил на небольшой жилой район: узкие подъездные дороги вели к зданиям факультетов, между ними росло много зеленых цветущих деревьев, большие парковки выглядели неухоженно и мрачно. Фургон ехал до тех пор, пока не достиг знака с надписью: «Fakulti Sastera dan Sains Social»[35].

– Пойдем, – сказала Эсах.

– Выглядит как первая сцена в фильме ужасов, – прокомментировала Айша, но все равно последовала за мамой.

Вдоль подъездной дороги стояли невысокие фонари, но фасад здания по большей части освещали только фары.

– Я познакомилась здесь с твоим папой, прямо в этом самом здании, – проведя пальцами по знаку, вспоминала Эсах.

– С пак? – растерянно переспросила Айша.

Она знала, что родители встретились в университете, но из-за того, что отец умер слишком рано, не знала, где именно и когда. Пока он был жив, Айша слышала обрывки историй их ранней совместной жизни, маленькие семейные шутки, но ей и в голову не приходило, что надо бы расспросить получше, – она была слишком маленькой. В то время Айша не знала, что папа умрет, а мама, не в силах пережить потерю, сотрет из жизни все воспоминания об этом союзе, станет холодной, отстраненной и тихой.

Однако теперь Эсах заговорила:

– Это была моя первая лекция. – Она смотрела на здание так, словно видела сквозь стены и годы то, что происходило в 1983-м внутри лекционной аудитории. – Твой папа спросил, поняла ли я что-нибудь из сказанного. А я ответила «да» и затем сказала: «Если ты не понял, в следующий раз слушай внимательнее, – может, тогда до тебя дойдет». – Уголок ее рта приподнялся – короткое движение, которое больше напоминало ухмылку, чем полноценную улыбку.

Айша молчала. Она старалась не издавать ни звука, потому что любой шум мог разрушить магию.

– Когда я поступила, то пообещала себе сосредоточенно учиться. Я не собиралась отвлекаться на парней. Но он всегда был рядом, был вхож в нашу компанию, мы вместе обедали, вместе обсуждали лекции, гуляли у озера, и мне ничего не оставалось, кроме как узнать его получше. И когда я узнала его… ну, ты знаешь, что было дальше.

Эсах снова дотронулась до таблички. Она рассказывала эту историю почти без эмоций, очень сухо, словно не впервые за много лет делилась с Айшей историей знакомства с ее отцом. Словно каждый день мимоходом подкидывала дочери кусочки информации о ее пак.

– Мне хотелось выйти за него замуж. Поэтому, окончив третий курс, я сказала родителям, что он приедет к нам на мерисик[36]. Помню, как они смеялись, говорили: «Возвращаешься домой и с дипломом, и с женихом – женщины теперь и вправду могут все». – В этот раз она улыбнулась по-настоящему, широко, с головой погрузившись в воспоминания.

Айша не смела пошевелиться.

– Отец очень сильно тебя любил, сайанг, – сказала Эсах буднично, все еще глядя на табличку, а не на дочь. Девушка не видела лица матери. – Я слишком редко говорю тебе об этом.

Фразы, готовые сорваться с губ Айши, варьировались от «Мне очень жаль, что тебе пришлось потерять такого особенного человека» до «Ты мне вообще ни о чем не рассказываешь». Она не знала, что из этого вырвется первым, поэтому промолчала. Мать наконец отвернулась от таблички и обняла ее – коротко, но крепко, а потом направилась обратно к фургону. Айша так и не увидела ее лица.

– Хватит дома разглядывать, – бросила Эсах. – Пора обратно в дорогу.

Во время ужина все уселись за кухонный стол и ели то, что Элизабет и Эсах взяли из дома (аям пансух[37], пучук паку[38] и много-много риса). Все были уставшие и задумчивые.

Порой происходящее казалось чем-то нереальным. Нет, на самом деле оно казалось нереальным всегда. Потому что невозможно полностью принять действительность, когда постоянно находишься на зыбком островке между сном и явью. Как принять то, что всего этого скоро не будет? Всего, что тебе знакомо, всех, кого ты любишь.

Подобные размышления сводили некоторых с ума – люди срывали с себя одежду и бродили по улицам, не в силах принять конец. Были и те, кто не мог смириться с неминуемой катастрофой и решал приблизить этот конец для себя.

Когда Айша думала о принятии (она старалась делать это как можно реже, но, когда все же делала, подходила к этому вопросу с хладнокровием ученого, отметая всякие эмоции), то в основном размышляла о чувствах отца, когда тому пришлось столкнуться с новостями о грядущем конце собственной жизни. Было ли ему сложно в это поверить? Испытывал ли он такой же сковывающий ужас? Или знание, что после его смерти знакомый мир продолжит существовать, что его жена и дети продолжат жить, дарило ему куда большее успокоение, чем доступно людям сейчас?

И все-таки Айша избегала этих мыслей, как и мыслей о списке Уолтера с делами до конца света.

Когда ужин подошел к концу, Роберт сказал:

– Ну что ж, есть два варианта: продолжать ехать и прибыть на место поздно ночью или отправиться на боковую, а выехать утром.

Семья Уолтера в ожидании посмотрела на Эсах и Айшу.

– Ночью трудно вести поиски, – заключила Айша, и они с матерью переглянулись.

– Мы все устали. Еще одна долгая поездка, наверное, будет не лучшей затеей. – Эсах посмотрела на то, как Роберт зевает, на темные круги под глазами Элизабет, и ответила: – Вы так добры к нам. Не знаю, смогу ли я вам когда-либо за это отплатить. Sikpat kamek…[39]

– Udah[40], – отмахнулась Элизабет. – И говорить тут не о чем, кроме как о том, где мы будем спать.

В конечном счете Элизабет и Роберт заняли раскладную кровать – Эсах настояла, Уолтер устроился на диване, а Эсах и Айша совместными усилиями надули себе матрас. Когда все наконец улеглись, Блохиш запрыгнул на диван и свернулся калачиком рядом с Уолтером. Айша видела, как в полумраке сияют кошачьи глаза – внимательные, горящие, хитрые.

– Доброй ночи тебе, – мягко прошептал Уолтер. Айше хотелось лежать рядом с ним, крепко его обнимать. Она коснулась его повисшей руки. В темноте это сделать было гораздо проще.

– Доброй ночи, – ответила она.

– Все будет хорошо, – заверил Уолтер.

– Ты не можешь знать наверняка, – спокойно сказала Айша и добавила на случай, если у парня были другие планы: – Спи давай.

– Угу, хорошо, босс, – шутливо пробормотал Уолтер и шумно вздохнул. Вскоре его дыхание стало глубоким и размеренным. Мерцание глаз Блохиша тоже исчезло – кот отправился бродить вокруг фургона или по каким-то другим кошачьим делам.

Айша хорошо вздремнула днем, поэтому сейчас сон не шел. Но она старалась не шевелиться, так как надувной матрас скрипел от каждого движения. Вот и сейчас заскрипел – Эсах ворочалась, тоже не в силах уснуть, согревая Айшу своим теплом. В конце концов она прошептала:

– Не спишь?

– Нет, – ответила девушка.

– Как думаешь, твоя сестра простит меня?

Эсах была весьма прямолинейна, – возможно, кромешная темнота помогла ей немного раскрепоститься. Вопрос застал Айшу врасплох. Мать задала его так, словно заводила подобные разговоры ежедневно. Так, словно уход Джун не замалчивался все эти месяцы, как до этого замалчивалась смерть отца. Так, словно она первый раз за три года дала понять, что нуждается в прощении Джун.

Еще до ухода Джун Эсах почти оправилась от смерти мужа, и даже после бегства дочери ее состояние оставалось стабильным. Эсах говорила с Айшей о готовке, о школе, и девушка больше не боялась возвращаться домой и встречаться с пустым, холодным взглядом матери. Но Эсах никогда не заговаривала о людях, которых они потеряли. И теперь Айша не знала, что сказать. Она чувствовала себя опустошенной и ошеломленной, потому что на самом деле не хотела затрагивать эту тему. Айша рассеянно подумала, насколько нечестно со стороны Эсах спрашивать нечто подобное спустя столько времени и ожидать, что ей найдется что ответить.

– Я не знаю… – промямлила Айша, и это было чистой правдой. – Откуда мне знать?

Она не знала, простит ли Джун маму. Она не знала, правда ли Эсах сделала что-то, за что нужно было просить прощения. Или это Джун надо было извиняться за то, что она просто ушла от них. Она не знала, почему прощения надо было просить у Джун и найдут ли они ее вообще. И жива ли она. Смерть и путешествия по стране были неразрывно связаны в ее сознании, поэтому ей казалось вполне логичным, что они могут опоздать.

– Я тоже не знаю, – тихо ответила Эсах.

Айша попыталась подобрать слова, которые помогли бы маме почувствовать себя лучше, но в голове было пусто. Девушка изо всех сил старалась ощутить что-то, кроме глубокого безразличия, но и это у нее выходило плохо. Тогда она ощутила вину за собственную черствость – и неожиданно на нее накатила глубокая усталость.

Мама больше ничего не сказала. Последней мыслью, проскользнувшей у Айши в голове, было: «Возможно, завтра я увижу свою сестру».

Во сне Айше было семь. Она находилась дома. До-ма. Все отмечали день рождения, и праздник был грандиозный: повсюду висели воздушные шарики и серпантин, а еще было безумно много тарелок с куих пеньярам[41] – ее любимой зажаренной во фритюре сладкой вкуснятиной. Уолтер – ему тоже было семь – сидел рядом с ее папой, и тот читал ему «Баю-баюшки, луна»[42] – любимую детскую книгу Айши. У семилетнего Уолтера были все те же знакомые кривые резцы, он слушал Арифа с открытым ртом, очень-очень внимательно.

Ариф сказал: «Спокойной ночи, ребята», и в комнату вошла Эсах с большим праздничным тортом.

– Задувай свечи, Ша! – воскликнула Джун. Она кружилась по комнате в розовом платьице с кружевами.

Айша задула свечи, и все захлопали, а потом Ариф радостно сказал:

– Спокойной ночи, котята, – и с любопытством посмотрел вниз, на свою руку, – она таяла и капала на пол, словно была сделана из воска.

В комнате был и дядя Амин. Он грустно посмотрел на своего брата, но ничем не мог помочь, только перевел взгляд на собственную руку, которая у всех на глазах превращалась в иссохшую плоть.

– Ариф! Iboh giya[43], ты пугаешь детей! – закричала Эсах.

Джун же кружилась так сильно, что вскоре начало казаться, будто ее и вовсе нет.

– Спокойной ночи, звездочки, – прощался Ариф. Айша поправила:

– Спокойной ночи, воздух.

И всю комнату заволокло плотным черным облаком дыма.

Пол покрылся трещинами, в которых виднелась бурлящая красная лава. Айша попыталась спасти свой праздничный торт, но он свалился в одну из трещин раньше, чем она успела что-либо предпринять. Уолтер проводил десерт взглядом, полным любопытства. Лицо его было покрыто сажей, на щеках виднелись дорожки от слез, но в глазах читался интерес.

Айша проснулась, вздрогнув от собственных всхлипов.

Она вытерла щеки и отправилась прямиком в ванную.

Девушка понятия не имела, заметили ли взрослые дорожки слез. Они все вместе сидели на диване, что-то обсуждали, а потом, когда она вышла, замолкли и улыбнулись. Было раннее утро, фургон наполнялся прохладным солнечным светом. Лучи обнимали серебряные нити в волосах Роберта, отражались от броши Эсах, заключая всех присутствующих в золотую рамку.

– На столе лежит нарезанное манго! – сказала Элизабет.

– Спасибо, тетушка, – вежливо ответила Айша.

Она взяла контейнер и прошла вперед. Уолтер подходил к управлению фургоном так, как подходил к любому делу в своей жизни: серьезно, умело, уверенно и успешно. Но он всегда ехал быстрее, чем следовало.

– Сбавь скорость, – попросила Айша и сунула ему в рот кусочек манго.

Уолтер прожевал, проглотил и ответил:

– Я стараюсь не разбрасываться теми часами, которые нам остались от сегодняшнего светового дня. – На часах было восемь утра.

– Еще минута – и твоя мама обязательно вмешается, – добавила Айша.

– Пфф, – тихо фыркнул Уолтер. Однако стрелка спидометра сползла на пару делений к приемлемой скорости.

Айша плюхнулась на сиденье рядом и, как примерный пассажир, застегнула ремень безопасности.

– Мне приснился сон.

– А я там был? – поинтересовался Уолтер.

– Да, – ответила Айша.

– Неплохо. – Уолтер усмехнулся. – Приятно знать, что ты думаешь обо мне.

– Это был нехороший сон, так что не обольщайся.

Уолтер перевел взгляд на девушку.

Айша добавила:

– Смотри на дорогу.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он. – Хочешь об этом поговорить?

– Не сейчас, – ответила Айша, и Уолтер, похоже, не удивился. Он просто напомнил:

– Если захочешь, я рядом.

– Знаю.

– Я всегда рядом, – повторил он.

– Знаю, – снова ответила Айша.

– Ты едешь слишком быстро, Уолтер Ган Ки Пэн! – крикнула из салона Элизабет.

Стрелка спидометра сползла еще немного. Ехали они уже довольно долго, и Айша задумалась, почему в последнее время просыпается так поздно. Маршрут, по которому они сейчас колесили, казался почти знакомым. Хотя она его не помнила, каждый поворот мелькал в памяти, как лица бабушки и дедушки. Вместе с тем дорога становилась все у́же, и в фургоне становилось все сложнее проехать, поэтому Уолтеру пришлось ехать гораздо медленнее.

Малакка – город красных зданий и разрушенных церквей. Город больших старых школ и детей, пинающих грязный мяч на старом футбольном поле. Город обветшалых витрин и потомков морских торговцев со всего света, которые когда-то впервые ступили на эту странную новую землю и полюбили местных женщин. Дети Малакки были рождены с морской песней в крови – кого-то отцы покинули, но у многих они остались. В этом городе росли дети и хранилась история, а река омывала эту землю, плескалась у ног местных жителей.

Малакка была маленьким, старинным, наполненным воспоминаниями городом, и именно эти три качества делали его таким значимым.

Чем ближе фургончик подбирался к центру города, тем активнее нарастала паника в груди Айши. Она знала, что дом бабушки и дедушки где-то рядом, и теперь он стал не гипотетическим, а реальным местом, куда можно доехать.

Уолтер улыбнулся:

– Тебе придется побыть моим навигатором: без понятия, куда ехать дальше. – Машина остановилась на обочине.

– Я не помню дорогу… – Это все, что Айша могла из себя выдавить.

Парень посмотрел на нее, догадываясь о том, что у нее на душе. Он уже собирался что-то сказать, когда позади раздался голос Эсах:

– Зато я помню. – Она подошла к передним сиденьям и повторила: – Я знаю, куда ехать. Все в порядке. – А затем села за руль.

Разумеется, она помнила. Эсах возвращалась сюда бесчисленное количество раз – всю свою жизнь. В том числе и чтобы похоронить родителей.

«Должно быть, мама помнит много разных мест», – пронеслось в голове у Айши. Кемпер ехал через местность, которую девушка едва помнила, словно это было во сне, но Эсах вела уверенно и взгляд ее был решительным.

Айша узнала дом еще до того, как мать остановилась. Он был точно таким же, как в историях Джун: деревянные стены и карабкающаяся по ним пышная лоза насыщенного зеленого цвета. Растение не выглядело диким, как на заброшенных зданиях: кто-то подстригал его, ухаживал за ним, не давал перекрыть дверь и окна. Вокруг дома, однако, все было далеко не таким ухоженным – тут буйно цвела дикая растительность. Манговое дерево изогнуло свои тяжелые ветви над воротами, рамбутан закрывал своей кроной половину дома. Задний двор простирался, на сколько хватало глаз. Айше показалось, что там, за домом, растут кусты перца чили. Она уловила запах орхидей, услышала, как птицы кричат в небе над небольшим журчащим ручейком.

Ковер сорной травы был коротко пострижен: кто-то регулярно ее косил. К парадной двери не вела дорожка, зато была уверенно протоптана тропинка.

Айша помнила все истории, которые рассказывала Джун, но узнала дом именно благодаря этой самой парадной двери.

Двери яркого лаймово-зеленого цвета.

Слой краски выглядел свежим, словно кто-то недавно аккуратно прошелся по двери кистью. Оттенок был не совсем таким, как у двери их дома, но похожим.

Блохиш запрыгнул к Айше на колени и повернул пушистую голову к окну, рассматривая дверь так, будто она была ему знакома.

Эсах замерла, не в силах оторвать руки от руля. Айша мягко коснулась ее плеча, подобрала кончик тудунга и аккуратно вернула его на место.

– Будь смелой, – напомнила она. И про себя добавила: «Ради меня». Айша не сказала этого вслух, потому что не знала, играет ли это хоть какую-то роль. Можно было сказать: «Ради Джун» или «Ведь скоро все равно настанет конец света».

После затянувшейся паузы Эсах кивнула.

«Новая кожа», которой затянулась душевная рана Айши, продолжала зудеть. Полностью игнорируя этот зуд, девушка положила руку на спину матери, давая понять, что она рядом.

Они выбрались из фургона и направились к дому. Блохиш тихонечко семенил следом. Уолтер поначалу неуверенно держался сбоку, потом чуть отстал, оказавшись позади Айши. Она продолжала чувствовать его присутствие – теплое и успокаивающее. Ворота со скрипом отворились, они ступили на газон. Роберт и Элизабет шли чуть поодаль.

Айша стояла рядом с мамой, но не смотрела на нее, боясь спугнуть. Когда Эсах потянулась к двери, сомнения девушки улетучились – на их место тут же пришла тяжесть в груди. Девушка собрала остатки смелости в кулак и осторожно постучала.

Где-то в глубине души Эсах ожидала, что ответа не последует. Айша постучала второй раз. Мать стояла неподвижно. Храбрость постепенно сменялась сомнением. Было глупо рассчитывать, что Джун, которая была полна мечтаний и амбиций, в конце концов остановится здесь… Наверное, она сейчас была в Потоси или Уппсале, Пусане или Женеве. На другом конце света. А вдруг на нее напал очередной сумасшедший, которых сейчас немало?

На мгновение Айша даже предположила, что Джун могла отправиться назад, в их маленький домик в Пинанге. Должно быть, она все-таки решила вернуться и они с ней разминулись, пока ехали сюда.

Внезапно дверь распахнулась.

Вот она, Джун, стояла перед ними.

Джун была здесь.

Айша заметила, что теперь волосы сестры были целиком выкрашены в вызывающе розовый. Они были забраны в пучок на макушке, а небрежно выпадающие локоны обрамляли лицо.

Джун выше Айши, старше, она полна желания исследовать этот мир, и Айше всегда хотелось за ней угнаться. Джун от матери достались проворные короткие пальцы, широкие бедра, бойкий нрав. А еще – Айша внезапно осознала – у Джун были уши Арифа, очаровательно оттопыренные, его глубокий тембр, стремление отца проявлять доброту к окружающим. Черты отца, которые почти забылись Айшей за прошедшие три года.

В дверях стояла не только Джун. Немного позади у ног ее сестры прятался кто-то маленький. И теперь этот самый кто-то высунул черноволосую головку на свет и спросил:

– Кто все эти люди?

Джун не ответила. Она смотрела на гостей, не в силах поверить своим глазам. Малыш лет четырех мягко потянул ее за правую штанину.

– Джун… – обратилась к дочери Эсах. Это имя она произнесла с большим трудом, будто пыталась воспользоваться каким-то давно забытым, старым прибором. Оно сорвалось с губ со скрипом ржавых ворот, как те, через которые они только что вошли.

– Джун, – повторила мать, словно практикуясь в произношении, но Джун ничего не ответила – только продолжила разглядывать их, приоткрыв рот. Айша подумала, что с таким выражением лица сестра очень похожа на рыбку, – довольно жестокое сравнение.

Пытаясь разглядеть гостей получше, ребенок шагнул вперед, приковывая к себе всеобщее внимание. Взгляд его был любопытным и недоверчивым.

– Он твой? – выпалила Эсах, видимо запамятовав, как давно ее дочь ушла из дому в минуту душевного напряжения.

Будучи и без того на грани истерики, Айша подумала, что это явно не тот вопрос, который мать должна задать дочери спустя три года разлуки.

На глупый вопрос Джун ответила так же глупо:

– Сколько ему, по-твоему, лет, мак?

Эсах в третий раз повторила: «Джун».

И на этот раз внутри ее будто прорвало плотину, которая все эти годы сдерживала бурный поток эмоций. Она заплакала – мягко, тихо, издавая звуки, только когда хватала ртом воздух.

Джун и глазом не моргнула – только шумно выдохнула и нырнула в объятия матери.

Следующие слова были тихими, но Айша все равно расслышала: «Прости меня».

Девушка не поняла, кто их произнес – Эсах или Джун.

До нее донеслась еще одна, едва слышная из-за постоянных всхлипываний реплика: «Прости меня, прости». Кто именно это произнес – уже не имело значения.

Айша никогда не видела, чтобы мать плакала. Хотя, возможно, когда-то такое все же было, но очень давно. Наблюдая за этой сценой, она ощутила себя опустошенной. И не могла понять почему. На секунду Айша подумала, что, возможно, ей следует присоединиться к объятиям, но одна только мысль об этом вызвала в ней желание сделать шаг назад.

Джун и Эсах крепко вцепились друг в друга, не желая отпускать, а шелест листвы на массивных деревьях переплетался с шумом их сбившегося дыхания. Уолтер потянулся к руке Айши и крепко сжал ее в своей ладони.

Только спустя мгновение она очнулась и ответила на его жест, пусть и слегка неуверенно.

Малыш, прятавшийся за Джун, подал голос:

– Кто все эти люди?

На самом деле Айша была очень зла.

Она осознала это, глядя на то, как ее мать и сестра обнимаются. Теперь в ней закипала ярость – такая же, как во время ссор с Уолтером. Ей приходилось прилагать огромные усилия, чтобы умерить свой пыл в такие моменты. Гнев, который обжигал Айше грудь, с каждой секундой становился все сильнее, удивляя даже ее саму.

С чего, собственно, все началось?

Дядя Амин умер, нэк Ках тоже, а нэк Дан не смог жить без женщины, которую любил на протяжении пятидесяти лет. После затяжной болезни, иссушенный до костей, этот мир покинул и пак. Все эти несчастья взвалились на плечи Эсах. Можно ли было винить ее за то, что она не смогла справиться с горем, которое лавиной накрыло ее? Айша не могла. И вот они переехали на другой конец страны, где долгое время мать больше существовала, чем жила, и была скорее злобным призраком, который ругал Джун, когда та задерживалась после занятий, и требовал от Айши не заходить в море глубже чем по пояс.

Вот как все было. Невозможно поговорить с призраком, который исчезает от одного лишь намека на воскрешение болезненных воспоминаний. Долгое время они жили вдвоем – Джун и Айша, рассказчица и поглощенная ее историями слушательница, – на своих кроватях в разных концах комнаты. Эсах продолжала смотреть в пустоту и все больше походила на безжизненную оболочку. Джун это замечала, как замечала и то, что Айша тоже обращает на это внимание. Когда подобное происходило, старшая старалась говорить громче, словно перекрикивая молчание матери. В такие моменты голос ее становился резким, дразнящим, отвлекающим – она делала все, чтобы мысли Айши были заняты чем-то другим. И когда Эсах превращалась в строгого призрака с миллионом правил, Джун пускалась в рассказы про бабушку и дедушку, про отца, а порой – про далекие земли, куда они с сестрой однажды отправятся.

А потом Джун исчезла, и в доме воцарилась гробовая тишина. С каждым днем становилось все труднее вспоминать ее истории, поэтому вскоре Айша и вовсе прекратила попытки воскрешать их в памяти. Джун всегда помнила о прошлом, и воспоминания ее были яркими. Без нее все это превратилось в скучные рассказы, без нее каждая частичка прошлого потеряла смысл.

Стоя перед открытой дверью лаймово-зеленого цвета, Айша старалась умерить нарастающий гнев. «Новая кожа» треснула. Девушка закрыла глаза и подумала, что сдерживаться труднее, чем проявлять смелость.

Блохиш потерся головой о ее лодыжки – его шерсть была мягкой, слегка бархатистой. Айша открыла глаза и поняла, что все еще стоит на месте.

Джун вытерла со щек слезы, положила ладони на плечи Айши и сказала: «Ша!» – а потом заключила ее в объятия.

Айша хотела было отстраниться, но пересилила себя и обняла сестру в ответ. Выбора не было, да и на них все смотрели. Запах сестры остался прежним: легкие нотки ванили и свежесрезанной розы – так пахло мыло, которым она запаслась еще до Оглашения.

Затем Джун сделала шаг назад и, несмотря на сбившееся дыхание, уверенным голосом поздоровалась с Уолтером и его родителями:

– Здравствуйте. Я Джун, блудная дочь. – Волнение в ней выдавала только едва заметная дрожь в голосе. Девушка даже приветственно помахала рукой, словно в ее фразе было что-то комичное.

Уолтер помедлил, а затем представился, и они пожали руки.

– А мы его родители, – подала голос Элизабет.

Пытаясь справиться с нарастающей волной гнева, Айша осознала, что происходящее все еще кажется ей чем-то нереальным. Они с Уолтером встретились спустя несколько месяцев после ухода Джун. Айша никогда всерьез не задумывалась о том, что они с сестрой могут увидеться еще раз, – была слишком занята попытками вытеснить Джун из своих мыслей. Это был период, когда она стянула розовые простыни с кровати Джун и спрятала их в шкафу. Чем-то все это напоминало обработку свежей раны: закрыть порез пластырем и убрать подальше острие, которое причинило боль.

– О, ого… – заметив фургон, протянула Джун и растерянно заморгала.

– Интересный дизайн, правда? – добродушно спросил Роберт, указывая на ядовито-зеленые щупальца и глаза над фарами.

– Концептуально… – неуверенно отозвалась Джун.

Айша старалась смотреть на что угодно, кроме сестры, но чувствовала, как Джун то и дело поглядывает в ее сторону, словно хочет обменяться мнениями о доме на колесах. Но Айше было не до этого.

– Друг одолжил, – продолжил Роберт. – У него такого добра пруд пруди. А у вас милый дом.

– Он принадлежал моим бабушке и дедушке, – ответила Джун.

– Да, твоя мама упоминала, – улыбнулась Элизабет.

Пока все обменивались любезностями об архитектуре дома и большой пристройки, Блохиш пробрался внутрь, проскочив у них под ногами.

– Ваша кошка? – спросила Джун.

Айша снова ощутила на себе ее взгляд – так, словно сестра ждала ответа именно от нее. Но ответа не последовало, и Джун продолжила:

– Необычная расцветка…

Блохиш негодующе и протяжно мяукнул, всем видом демонстрируя ущемленную гордость, словно понял, с какой именно интонацией девушка о нем отозвалась.

– Это Блохиш, – пояснила Айша, стараясь звучать не слишком резко и при этом испытывая необъяснимое желание броситься на защиту кота. – Он наш… Полагаю.

Блохиш моргнул, бросив на Айшу одобрительный взгляд. Все сняли обувь и осторожно прошли внутрь. Кот проскользнул вслед за ними, будто это был очередной дом, принадлежащий ему.

Комнаты были просторными и чистыми, с отделкой благородного коричневого дерева. На стене висела исламская каллиграфия, на полу лежал рубиново-красный ковер, на всех тумбочках стояли фотографии Джун и Айши. Еще совсем юные девочки улыбались Айше с каждого снимка. Стоило ей оказаться лицом к лицу с прошлым, как в голове стало всплывать все больше воспоминаний: вот нэк Дан сидит с газетой в тяжелом деревянном кресле-качалке, вот нэк Ках что-то весело напевает, готовя дал. Синетроны днем, фильмы Раджа Капура[44] по вечерам. В доме никогда не было тихо.

В это мгновение гнев в сторону сестры накрыл Айшу с новой силой. Сколько всего она забыла просто потому, что Джун взяла и ушла?

Эсах наклонилась к маленькому человечку и сказала:

– Меня зовут тетушка Эсах.

Айша едва заметно махнула головой, отгоняя дурные мысли, и тоже представилась.

У маленького человечка были прямые черные волосы, нависавшие над миндалевидными глазами. Несмотря на то что на нем была надета пижама с Большой птицей[45], взгляд его был взрослым и серьезным.

– Откуда ты знаешь Джун? – спросил тихий тонкий голосок.

– Ну… – Эсах помедлила и посмотрела на дочь, та кивнула. – Я ее мама.

Глаза мальчика расширились.

– Я и не знал, что у Джун есть мама.

– Ох! – вырвалось у Эсах, а затем она закрыла рот и больше не выдавила из себя ни слова.

Джун мельком взглянула на мать.

– Но я ведь рассказывала тебе про маму! – строго возразила она. – Говорила, что она живет далеко-далеко отсюда.

– Ну, я забыл, – пожал плечами мальчик.

– У нее и сестра есть, – вклинилась Айша. – Я.

Неужели Джун ему не сказала? Ну разумеется, она ему ничего не сказала. Айша решила, что переживать бессмысленно. Чего еще ожидать от человека, который ушел, не прислав ни единой весточки за три года?

– Как тебя зовут? – обратилась к мальчику Эсах.

– Джеймс Йео Чжи Вэй, – с важным видом представился мальчик. Он протянул ладонь и пожал руки всем по очереди. – Приятно познакомиться. – Но стоило ему повернуться к Джун, как серьезное выражение вмиг сменилось надеждой на похвалу.

– Отличные манеры, молодой человек, – одобрительно отозвалась Джун и дала мальчику пять. – Как насчет того, чтобы пройти на кухню? Обед почти готов. – Она виновато посмотрела на гостей. – Правда, на всех не хватит, я готовила немного… Надо посмотреть…

– Ничего страшного, у нас с собой, – сказала Элизабет.

Они с Робертом вышли, чтобы захватить из фургона еду, а Эсах проследовала за Джун и Джеймсом на кухню. Вот так и прошла их первая встреча спустя три года разлуки. Айша не испытала никакого глубокого потрясения. Внутри все еще бурлила лишь ярость.

Айша проследовала на кухню не сразу. Она уронила голову на плечо Уолтеру, и он прижал ее к себе. Уолтер был рядом с того самого момента, как они вошли в дом, – то коснется локтя, то положит руку на плечо.

– Я злюсь на нее, – прошипела Айша. Так легко говорить об этом, уткнувшись носом в его футболку, вдыхая свежий аромат стирального порошка. Сказанное не отражало чувства Айши в полной мере – она, скорее, пробовала эти слова на вкус, пытаясь понять, какие еще эмоции застряли у нее в груди.

– Это нормально, – заверил парень.

Погребенная под новой волной раздражения, девушка немного отстранилась:

– И совсем это не нормально! Даже не пытайся меня переубедить.

Уолтер вздохнул и опустил руки:

– Но это и правда нормально – злиться на кого-то.

– Так почему ты никогда не злишься? – требовательно спросила она.

Он сузил глаза.

– Очень даже злюсь, – спокойно ответил он, но больше ничего добавлять не стал.

Теперь Айша была зла на саму себя. Она не знала, почему сказала Уолтеру это, почему задала такой вопрос. Девушка молча коснулась его щеки, и губы Уолтера растянулись в едва заметной улыбке.

– Прости меня, – прошептала Айша. – Я не хотела.

– Знаю, – отозвался Уолтер. – Все в порядке.

Было ясно, что не все в порядке, но он уже отвернулся.

На кухне Джун наливала суп в тарелку Джеймса, пока тот усердно мыл руки.

Кухня почти не изменилась, все было как в воспоминаниях Айши. Терракотовые стены, дровяная печь в дальнем конце комнаты, тяжелый обеденный стол с десятью стульями, украшенными резьбой. Нэк Дан старательно прорабатывал каждый узор, склоняясь над деревянными заготовками со стамеской в руке. На одном из стульев теперь сидела Эсах. Айша задумалась: каково это – вернуться в дом, который однажды покинула навсегда, накрыв всю мебель пластиковыми чехлами и упаковав вещи в коробки? Каково это – лицом к лицу столкнуться со всем, от чего сбежала? Ведь теперь именно это и происходило.

Но Эсах выглядела совершенно спокойной, все ее внимание было сосредоточено на Джеймсе. Это выводило Айшу из себя. Как мать могла так искренне интересоваться жизнью маленького незнакомого мальчика и задавать вопросы Джун, когда сама Айша каждую секунду с момента приезда отчаянно боролась с подступающей яростью?

– А потом его мама умерла, – объяснила Джун. – Но перед этим попросила меня убедиться в том, что о нем позаботятся.

– И ты решила, что лучший способ это сделать – позаботиться о нем самой? – спросила Эсах.

Айше стало интересно, не вспомнила ли она в тот момент об Арифе, который за прожитые в браке годы подобрал на улице в общей сложности пять бродячих кошек и семь собак, одну раненую белку и нескольких людей, которым негде было переночевать.

– Ну… да, – ответила Джун. – Просто мне тоже… – Она откашлялась, но стоически продолжила: – Мне тоже было одиноко.

Неловкую паузу нарушили Элизабет и Роберт, которые принесли на кухню остатки карри. Они разогрели его в большом каменном котелке на печи, над которой нэк Ках склонялась много лет. Айша почти смогла зацепиться за ее мелькающий в сознании образ.

Уолтер прочистил горло.

– Мне кажется, мы с тобой еще не познакомились, Джеймс, – сказал он, усаживаясь прямо напротив мальчика, который уже зачерпывал суп ложкой. – Меня зовут Уолтер.

– Хорошо, – ответил Джеймс, протягивая руку через стол, едва не задев тарелку с супом. Уолтер энергично пожал маленькую влажную ручку. – Ты брат Джун?

– Нет-нет, – поспешно разуверил его Уолтер. – Я друг Айши.

– Тебе нравится Большая птица? – спросил Джеймс, присматриваясь к незнакомцу.

– Мне больше по душе Элмо, – ответил Уолтер. – Иногда мой любимчик – Коржик. Иногда – Оскар[46].

Джеймс задумался.

– Многовато, – наконец констатировал он.

– Мне все персонажи нравятся, – простодушно сказал Уолтер.

– Элмо немножко глуповат, – заключил Джеймс. – Он ничего не знает.

– Джеймс, не будь грубым, – пожурила его Джун.

Учуяв запах еды, Блохиш проскользнул в комнату, и Джеймс выпучил глаза, явно заметив его впервые.

– Котик! – радостно воскликнул он.

– Не корми его со стола, – сказала Джун. – Джеймс! Он получит свою порцию отдельно! – Но тот уже летел с ложкой в руке через всю комнату – так ему хотелось покормить Блохиша. Джун пришлось вытирать брызги бульона по всей кухне.

Несмотря на свое недовольство, она мягко улыбнулась.

Когда все остальные устроились за столом, чтобы начать трапезу, Элизабет попыталась нарушить воцарившуюся неловкую паузу:

– Ты выращиваешь какие-нибудь фрукты, Джун?

Айша предположила, что она намекает на манго и рамбутаны.

– Да, у меня есть грядки с овощами, и перед домом растут фруктовые деревья, – махнула рукой Джун. – С ними довольно легко. Они сами за собой ухаживают. А соседи делятся огурцами и бобами.

Слегка натянутая беседа малознакомых людей об урожае плавно перетекла в разговор об общественном устройстве в этом районе. Рядом с Джун и Джеймсом жил семидесятишестилетний доктор, одинокий вдовец – он занимался всеми медицинскими вопросами. Недалеко отсюда на поле паслось несколько коров – когда одну из них закололи, все жители района неделю питались говядиной. Роберта больше всего заинтересовал дизельный генератор времен Второй мировой войны, купленный, судя по всему, дедушкой Айши. Джун предложила посмотреть его после обеда. Разговор шел вяло. Айша старательно избегала взглядов Джун, проглатывая одну ложку карри за другой.

– Чем ты здесь занимаешься? – наконец спросила Эсах. – В смысле, в последнее время.

– Да нам с Джеймсом хватает хлопот, – ответила Джун, бросая взгляд на ребенка, который исподтишка кормил Блохиша под столом.

– Да ты постоянно на улице копаешь! – возразил Джеймс.

– Да, – признала Джун. А потом пояснила для остальных: – Последние несколько недель я копаю бункер.

По мере прогрессирования болезни отец Айши начинал пахнуть иначе – лекарствами, иногда рвотой. Но обнимал он ее все так же крепко, как и всегда. Прежде чем войти в комнату к Арифу, Эсах часто говорила дочери что-нибудь в духе: «Будь осторожна» или «Дай ему отдохнуть».

Как-то раз Айша вернулась из школы, почти доела обед и хотела, как обычно, навестить отца. Но голоса, доносившиеся из-за двери, заставили ее остановиться. До этого Айша видела, как Джун поднималась на второй этаж, но решила, что та пошла в свою комнату. Старшей совсем недавно исполнилось двенадцать – возраст, когда подростки ревностно охраняют личное пространство: раньше она немедленно затеяла бы с ней какую-нибудь игру, а теперь старалась проводить время вдали от Айши.

– Так нечестно, – топнула ногой Джун. – Я хочу…

– Если хочешь, значит делай, – ответил отец устало – в последнее время разговоры его утомляли.

– Всего на три дня, – не унималась Джун. – Мак точно не поедет. Из-за тебя мы все должны тут…

– Я поговорю с ней, – перебил ее Ариф тоном, не терпящим возражений. – Джун…

Тишина длилась так долго, что Айша не выдержала и заглянула в дверную щель.

Джун сидела на краю кровати. Ариф прислонился спиной к трем подушкам. Вид у него был изможденный, волосы у левого виска – примяты. На прикроватном столике стояла тарелка с аям масак лемаком[47], к которой отец даже не притронулся, – в последнее время аппетит у него совсем пропал. Сейчас все внимание Арифа было сосредоточено на дочери.

– Ты можешь делать все, что захочешь, Джун, – сказал он очень серьезно, потянулся к ней и погладил большим пальцем ее подбородок. – Знаешь ведь. Ты вольна делать абсолютно все, что пожелаешь.

Очередную неловкую паузу заполнил Джеймс, громко стуча ложкой о край тарелки, чтобы собрать остатки супа.

– Но, сайанг, ученые… – заговорила Эсах, и Джун инстинктивно дернулась в ее сторону, реагируя на знакомое, но забытое ласковое обращение. – Они ведь сказали, что бункеры не спасут.

– Они сказали, что от большинства не будет никакого толку, – поправила Джун. – Если выкопать бункер достаточно глубоко, может, появится шанс. А это уже что-то. Я собираюсь выкопать настолько глубокое убежище, насколько это возможно.

– Это будет самый глубокий бункер, – прощебетал Джеймс. – Я ей помогаю!

Айша взглянула на Уолтера, который ковырялся в тарелке с карри, почесывая шею, потом на Эсах, беспокойно изучающую лицо Джун. Роберт и Элизабет смотрели друг на друга.

Блохиш грыз куриную кость.

– Насколько он глубок?

– Достаточно, – ответила Джун. – Уже девять метров.

– Впечатляюще, – прокомментировал Роберт. – Особенно если у тебя нет никаких специальных инструментов.

– У меня несколько лопат, – сказала Джун. – Ну и еще маленький экскаватор. Бо́льшую часть времени я потратила на то, чтобы разобраться с техникой.

– А я ей помогаю! – встрял Джеймс. – Джун постоянно просит меня принести воды, снова и снова. Говорит, что если будет умирать от жажды, то яму не выкопает.

Джун улыбнулась:

– Что бы я без тебя делала!

Роберт что-то пробормотал, снова глянул на жену, в этот раз пристально. Элизабет ответила на это приподнятыми бровями – они будто разговаривали на каком-то своем языке.

– Где ты достала экскаватор? – поинтересовался Уолтер.

– Нашла его здесь. Думаю, он всегда у нас был, – ответила Джун.

– Нэк Дан собирался выкопать бассейн, – сказала Эсах отстраненно. – Незадолго до того падения нэк Ках.

Айша внимательно смотрела на мать, Джун тоже не сводила с нее глаз, – казалось, она снова погрузилась в то состояние, когда никто не мог до нее дотянуться.

– Мы поможем, – решительно заключила Эсах.

– Правда? – Джун не могла поверить своим ушам.

– Поможем, – повторила Эсах.

Джун засияла. Появившаяся надежда придавала ее глазам блеск. Эсах кивнула, и промелькнувшая на ее лице тоска тут же обернулась улыбкой.

Время тянулось очень медленно. Сидящие друг напротив друга Элизабет и Роберт кивали друг другу, Айша заметила в их взглядах намек на радость, веру в лучший исход. Даже Уолтер поднял глаза на Джун – он не произнес ни слова, но слушал внимательно.

Но Айша ничего не могла с собой поделать и в какой-то момент сдалась под натиском нарастающей ярости:

– Это бессмысленно. Пустая трата времени.

Все повернулись к ней. И больше всего на свете Айше не хотелось видеть эмоции, которые были написаны на их лицах.

– Стоит хотя бы попытаться… – начала Джун, но Айша ее перебила:

– Зачем тратить время на пустые иллюзии, тем более что его у нас и так осталось совсем немного.

Кто-то громко вздохнул. Скорее всего, Эсах или, возможно, Уолтер. Но Айшу было не остановить. Ситуация снова напоминала очередной спор с Уолтером, вот только в этот раз она не собиралась испытывать вину.

– Девять метров – это ерунда. Сколько нужно выкопать, чтобы бункер реально выдержал? Под сотню? И даже так… Это не только непрактично, но и несправедливо по отношению к нам. Чтобы мы все жертвовали своим временем лишь потому, что ты чего-то захотела…

– Я никого не прошу жертвовать ради меня своим временем, – ответила Джун, прищурившись и подняв руки в знак капитуляции.

Айша уже хотела спросить у Джун, знает ли та хоть что-то о жертвенности, но Уолтер вмешался раньше:

– Это не так уж и нереально.

– Нереально, – вмешалась Айша. – Не льсти ей, ты ничего о ней не знаешь. – Она неожиданно обратилась к Джун: – Мир не вращается вокруг тебя. Как и вокруг того, что ты хочешь сделать силами других. Пользуясь их временем, добротой и… Они тебе ничего не должны, и мир тебе не принадлежит.

Айше хотелось встать из-за стола и убежать прочь, но обед был в самом разгаре и воспитание не позволило бы ей оставить карри недоеденным. Воцарилась полная тишина, и румянец начал заливать ее шею и щеки. Айша чувствовала себя виноватой не за то, что накричала на Джун, а за то, что сделала это при всех. Теперь она опустила взгляд в тарелку, но все равно чувствовала, что всеобщее внимание приковано к ней. Айша не знала, как на нее смотрят – вдруг с упреком? Роберт и Элизабет тоже делали вид, что поглощены поеданием карри. На что или кого смотрит Эсах, не знал никто.

Наконец Джеймс подал голос:

– Мне она не нравится, Джун. Она тебя обижает.

Джун ничего не ответила, и Айшу охватило желание то ли закричать, то ли разрыдаться. Она зачерпнула последнюю ложку карри, проглотила его вместе со своей обидой и совсем не ощутила вкуса. Потом поднялась, взяла тарелку и молча вымыла ее в раковине. Спокойным шагом вышла из кухни. Затем и из дома. Игнорируя протоптанную тропинку, она шла, пока не оказалась на заднем дворе.

В воспоминаниях мелькали образы: нэк Ках суетится над кастрюлями, нэк Дан рубит ветки. Но лиц не видно, они стерлись из памяти.

Садик позади дома был довольно милым, но зарос сорняками. За углом изгибались ветви огромного рамбутана. Посреди этого одичавшего сада, рядом с ручьем, была выкопана квадратная дыра примерно в половину двора размером. Айша прошла мимо нее, мимо небольшого желтого экскаватора, направляясь прямиком к рамбутану. Подойдя к стволу, она остановилась и уставилась в небо, которое проглядывалось сквозь листву. Под ногами замяукал Блохиш. От неожиданности девушка вздрогнула.

– Готова поспорить, ты тоже считаешь это хорошей идеей, – сказала она с горечью, но уже без злобы.

Блохиш жалобно мяукнул. Ему было все равно, на кого Айша накричала за обеденным столом, и кричала ли вообще, – он просто хотел ласки, и прямо сейчас.

– Для такого маленького создания ты слишком много требуешь, – буркнула она. – А вот мне бы хотелось побыть в одиночестве.

Она наклонилась, взяла кота на руки и прижалась к нему щекой.

Айша села под деревом. Усталость и апатия разом обрушились на нее, виски сдавливало, словно в тисках. Рамбутан заботливо укрывал ее своей тенью, время от времени кожу щекотал прохладный ветерок.

Она просидела так довольно долго, настолько долго, что полуденная жара плавно перетекла в предвечернюю прохладу. Прислонившись спиной к шершавой коре, девушка задремала. На коленях у Айши размеренно посапывал Блохиш, его животик вздымался и опускался в такт дыханию, и в конце концов он заснул – только ухо иногда подергивалось, словно коту снилось что-то приятное.

Раздалось шуршание травы – кто-то сюда шел.

Сквозь сон до Айши доносился щебечущий голос Джеймса:

– А вот здесь я споткнулся о камень и поцарапал коленку. Джун потом ее обработала, а я был очень храбрым, хотя у меня шла кровь.

– Ты большой молодец, – похвалил его Роберт.

Затем все вместе заглянули в яму, вырытую Джун. Роберт крепко держал Джеймса за руку, спокойно стоя над пропастью, – он излучал уверенность человека, который уже воспитал одного сына. Айша вначале не испытывала раскаяния за то, что накричала на Джун, но теперь начинала чувствовать себя немного виноватой. Ей стало стыдно за свое «ничего не получится», сказанное перед Робертом. Перед Робертом, у которого была жена, у которого был сын, у которого был еще не рухнувший мир. Он не заслуживал услышать о том, что этот мир невозможно спасти.

– У нас ушла куча времени на эту яму, – сказал Джеймс. – Но Джун говорит, что мне нельзя подходить слишком близко, потому что я могу упасть. – Меры предосторожности, которые предприняла Джун, оказались весьма ненадежными: девятиметровая дыра в земле была огорожена сеткой, держащейся на торчащих из земли палках. – Мне нельзя сюда приходить одному, без обзора.

– Ты хотел сказать «без надзора», – мягко поправил его Роберт. Он сел на корточки у края ямы и внимательно осмотрел ее. Айша вспомнила, что он двадцать лет проработал инженером. Роберт поднял взгляд сперва на большие листы металла, прислоненные к проволочному забору, а потом на Айшу.

Он пробормотал что-то Джеймсу. Мальчик посмотрел на Айшу с недоверием, поморщившись, но все равно последовал за мужчиной, который уже направился к девушке.

– Решила вздремнуть? – спросил он. – Сегодня хороший денек, располагает.

Айша открыла глаза и попыталась улыбнуться – вышло натянуто.

– Почти, – ответила она. Потом вспомнила о манерах и добавила: – Простите меня за то, что я устроила за обедом.

Роберт покачал головой.

– Дела семейные, – сказал он, рукой отмахиваясь от тяжести, заключенной в этих словах. – Но думаю, твоя сестра хочет с тобой поговорить.

– Или накричать на меня, – пробормотала Айша. Потом посмотрела в сторону дома. – Я зайду.

– Не надо, мы ее позовем, – остановил ее Роберт. – Думаю, разговор на свежем воздухе пойдет вам на пользу. – Он огляделся, будто стараясь запомнить каждую деталь: бескрайнее небо, раскидистые ветви дерева и годы, которые хранил в себе этот сад. – Хорошее место. И хорошая земля, – размышлял он, кивая самому себе. – Да, очень хорошее место.

– Я, пожалуй, все же зайду, – решила Айша. – Вам необязательно возвращаться, это и вправду хорошее место, наслаждайтесь им.

– Семья… – Роберт снова махнул рукой, словно одним этим жестом мог и прервать возражения, и все объяснить.

И Айше показалось, что он в этом преуспел. Мужчина улыбнулся – в тот момент он сам, его глаза, мягкий изгиб бровей очень напоминали Уолтера – и направился в сторону дома.

Девушка не знала, что делать. Родители Уолтера были так добры к ней.

Джеймс ушел вместе с ним, но, сделав буквально пару шагов в направлении дома, развернулся и подбежал к Айше:

– Не обижай Джун!

«Она вела себя со мной не лучше», – так и хотелось сказать Айше. Но вместо этого она ответила:

– Сделаю все, что в моих силах, Джеймс.

Она проводила их взглядом и снова мягко откинула голову на ствол дерева. Сквозь ветви и листву просачивался золотистый свет, солнце близилось к закату.

Услышав, как открылась входная дверь, Айша настроилась на разговор с Джун и в попытке взять чувства под контроль опустила глаза, но тут заметила, что к ней приближаются скромные коричневые туфли Элизабет.

Женщина не стала садиться рядом – она прикрыла глаза своей тонкой рукой, жмурясь от солнца, и протянула Айше стакан с чем-то розовым.

– Сок гуавы, – пояснила она.

Стакан покрылся капельками конденсата.

Айша снова извинилась:

– Мне жаль, что так получилось за обедом. Я знаю, что вела себя…

– Ситуация непростая, – согласилась Элизабет, махнув рукой, как Роберт, но изящнее, потом повторила движение, когда Айша попыталась встать. – Не извиняйся. Сиди и пей. Сегодня жарко, будет нехорошо, если перегреешься.

Девушка послушно сделала глоток. Холодный, густой и сладкий сок медленно обволакивал горло.

– Очень вкусно, тетушка, – отозвалась Айша. – Вы всегда делаете потрясающий сок.

– Годы практики, – ответила Элизабет. – Главное – добиться нужной консистенции, понимаешь? Ну и не добавлять слишком много сахара.

– Он идеален, – благоговейно выдохнула Айша.

Элизабет улыбнулась, потом окинула девушку задумчивым взглядом:

– Когда Уолтеру было около двух-трех лет, он заболел и отказывался пить. Вода, молоко, чай – ни к нему не притрагивался. Я ужасно за него беспокоилась. – Женщина нахмурилась, погрузившись в воспоминания. – Единственной жидкостью, на которую он соглашался, был сок.

– Он мне об этом не рассказывал.

– Думаю, он этого даже не помнит. – Элизабет издала звук, слишком мягкий, чтобы назвать его фырканьем, но и не настолько приличный, чтобы сойти за сдержанный смешок. – Я сутками не спала из-за беспокойства, давила апельсины в блендере, разбрасывая повсюду косточки. Чего только не сделаешь ради своего ребенка!

– Уверена, он благодарен вам за все, что вы для него делаете, – искренне сказала Айша.

У Уолтера было счастливое детство, но он говорил о нем так небрежно, как люди обычно говорят о чем-то само собой разумеющемся. Он любил своих родителей и всегда отзывался о них сдержанно, но с юмором: «Они замечательные, ну, насколько родители могут быть замечательными».

– Родителями становятся не ради благодарности, – размышляла Элизабет, потом заправила выбившийся локон за ухо и посмотрела вверх, на листья, сквозь которые струился солнечный свет. Она прищурилась, уцепив взглядом что-то еще. – Большие рамбутаны, – заключила Элизабет. – Даже, я бы сказала, огромные. Смотри, какой цвет, они почти поспели. Bidang tanah ke manah[48]. – Женщина задумчиво посмотрела на Айшу. – Ты хорошая девочка. Твоя мама это знает. И твоя сестра – тоже.

Айша не нашлась что ответить. Слова, которые она сейчас услышала, звучали просто, в них как будто бы не было ничего особенного, непривычного. Она знала, что была хорошим ребенком или, по крайней мере, пыталась таковым быть, старалась получать хорошие отметки и приходить домой вовремя, стремилась не создавать маме неприятностей. Но, брошенные столь прямо, слова Элизабет придавали этому факту гораздо большее значение, чем Айша привыкла.

– Мне стоило сильнее стараться, – наконец сказала она.

– Как и всем нам, правда, милая? – согласилась Элизабет. – И все равно ты хороший ребенок. Давай сюда. – Забрав стакан, она улыбнулась Айше – так же мягко, тепло и знакомо. Так же, как Уолтер. И ушла. Женщина с такой легкостью делилась с Айшей своей добротой, с какой ее сын относился к жизни в целом.

Айша почувствовала себя спокойнее.

Спокойствие не продлилось долго. Стоило Джун выйти в сад, Айшу снова ослепила ярость. Краем глаза девушка наблюдала, как ее сестра медленно прошла через задний двор, не отводя взгляда от Айши, а потом села прямо напротив, скрестив ноги.

Джун отрастила волосы, у нее на предплечье появился новый шрам. Может, она получила его в горах, может, на кухне – кто знает? Уж точно виноваты были не мать и не младшая сестра, которых она бросила, решив отправиться куда глаза глядят. Взгляд Джун стал тяжелее, старше, словно она получила то, что хотела: увидела мир и вобрала его в себя.

– Знаю, ты все еще сердишься, – начала Джун. – У тебя есть на это полное право.

Айша молчала.

– Выскажи мне все, это поможет, – продолжила Джун, уверенная в каждом своем слове. – Правда поможет, просто скажи все, что хочешь сказать.

Айша уставилась на девятиметровую яму за спиной у сестры.

Джун вздохнула и заправила локон розовых волос за оттопыренное ухо.

– Я ушла. И знаю, что оставила вас. Знаю, что бросила тебя в тот момент, когда ты нуждалась в моей поддержке.

Айше нечего было ответить. Джун говорила очевидные вещи.

– Ну же, Айша! – с нетерпением взмолилась сестра после того, как они просидели еще некоторое время молча, но та даже не шевельнулась.

Неожиданно Айша вспомнила обо всех бесчисленных стычках с сестрой из ранних подростковых лет, о которых, казалось, уже давно позабыла, – когда они с Джун вели перепалку из разных концов комнаты. Воспоминания всколыхнули в ней какое-то давно забытое чувство из детства.

– Ты не сможешь вечно играть в молчанку, – вздохнула Джун.

Судя по всему, она забыла, что до сегодняшнего дня Айша не рассчитывала на то, что их встреча когда-либо состоится. Еще несколько часов назад она даже не знала, жива ли Джун.

– Айша, посмотри на меня, – то ли напряженно, то ли раздраженно, то ли с опаской обратилась к ней Джун. – Не будешь же ты вечно меня игнорировать.

«Уверена?» – подумала Айша, не без чувства некоторого удовлетворения.

– Так, хорошо. – Джун взлохматила короткими пальцами волосы и сменила тактику. – Ты уже взрослая, должна понять, что я не могла поступить иначе. – (Айша приподняла бровь.) – Ты знаешь, как обстояли дела. Я ничего не могла поделать. Я говорила тебе, что не могу больше оставаться в этом доме. Мне не следовало бросать тебя, но мне нужно было…

Айша подумала, насколько глупо и нелепо все это звучит, и внезапно для себя перебила сестру.

– Ты была нужна мне! – воскликнула она.

Джун замолчала.

– Мне нужно было, чтобы ты не исчезала, – процедила Айша, не глядя на сестру.

– Я не знала, что настолько, – мягко ответила Джун. И после небольшой паузы нерешительно добавила: – Но ты должна понять, почему мне надо было уйти. Мне правда жаль, что мы не поддерживали связь, я просто не знала как…

После этих слов дамбу, что сдерживала гнев Айши, прорвало.

– Мне. Все. Равно.

– Ну… – протянула Джун подавленно. Это разозлило Айшу еще сильнее.

– Даже не думай, что можешь вот так просто извиниться, – произнесла Айша настолько грубо, что поразилась жестокости собственного голоса.

– Я не просто пытаюсь извиниться, я пытаюсь объяснить! – оправдывалась Джун.

– Не кажется ли тебе, что сейчас как-то поздновато для этого? – агрессивно парировала Айша.

– Мне нужно, чтобы ты меня выслушала. – В голосе Джун появилась строгость старшей сестры, от которой Айша за все эти годы успела отвыкнуть. И ее безумно злило то, что Джун думала, будто все еще имеет право говорить с ней так.

– После твоего ухода мне было так сложно возродить хоть какие-то воспоминания. Ты же знаешь, что мак никогда ничего не рассказывает. Я хотела помнить и нэк Ках, и нэк Дана, и пак. Я ждала, что ты будешь хотя бы изредка звонить, но ты даже не пыталась наладить со мной связь. Я нуждалась в твоей помощи, как и в том, чтобы ты не уезжала от нас, гораздо сильнее, чем ты нуждалась в свободе. И знаешь что? Я ненавижу тебя за это. – Айша буквально выплюнула эти слова.

Такова была ее сестра.

– Ненавижу тебя за то, что ты повела себя так беспечно, бросив меня одну, чтобы найти себя, или чем ты там занималась? А теперь моя очередь отыскать свой путь никогда не настанет. Я ненавижу тебя за то, что ты убежала, не узнав, что я хотела изучать медицину в Эдинбурге, а потом работать в Куала-Лумпуре, и ненавижу тебя за то, что на протяжении этих трех мучительных лет ты занималась тем, что тебе нравилось, пока мак притворялась, что все в порядке. Я ненавижу тебя, потому что ненавижу ее. Но как я смею ненавидеть человека, который столько сил положил на то, чтобы просто не сломаться? Впрочем, ты – другое дело. Мы должны были справляться с этим вместе.

Мягкий ветерок взъерошил кроны деревьев. Айша посмотрела вверх, на просачивающийся сквозь ветви золотистый свет, и попыталась взять себя в руки. Листья, солнце, волна, наплывающая и убегающая, снова и снова.

Джун ответила:

– Но мы и так вместе.

– По-моему, вполне очевидно, что нет! – Айше казалось, что она высказалась предельно ясно, только легче почему-то не становилось.

Джун прошептала:

– Мне жаль, прости меня.

Айша перевела взгляд на сестру, и та снова повторила:

– Правда. Мне жаль. Я о тебе совсем не подумала, так ведь?

– Нет, не подумала. – Айше хотелось, чтобы сестра замолчала. Как Джун вообще смела заикаться о том, что ей жаль? Будто пыталась нанести заживляющий бальзам на рану трехлетней давности. Словно шрам еще не затянулся.

И Айшу раздражало, что в итоге она все равно простит Джун. Как можно не простить ее, когда конец так близок? Вот в чем главная проблема: жизнь заканчивалась. Обижаться некогда, даже если очень хочется.

Джун хмурилась. Ее глаза были полны тревоги и раскаяния, блестели от непролитых слез. Айша отчаянно пыталась это игнорировать, получалось плохо. Злость боролась в ней с фактом, что Джун все еще старшая сестра.

– И все же мне надо было уйти, – уверенно сказала она, но смотрела на Айшу так, словно все же нуждалась в прощении. – Я не жалею, что уехала. Но вот из-за того, что я сделала с тобой, мне откровенно паршиво, – добавила Джун. – За то, что не звонила, не навещала, прости. Я боялась того, что вы с мак мне скажете. Мне было страшно.

– Так себе причина, – буркнула Айша.

– Другой нет. Я раскаиваюсь. И что с этим… что с этим делать, не знаю. Как восстановить «нас»? Возможно ли это вообще?

– Может, и невозможно. – Увидев, как напряглась Джун, Айша отвела взгляд. А затем Джун не выдержала и расплакалась.

Время тянулось медленно, сестры сидели молча, тишину нарушали только пронзительные всхлипы Джун, полные отчаяния и разочарования.

Она рыдала, словно оплакивала свою сестру. Джун плакала без остановки, то и дело хватая ртом воздух, чтобы успокоиться. Айша не смотрела на нее. Она думала над услышанным, в особенности над «я не жалею, что уехала» и «мне было страшно».

А затем призналась:

– Я взяла с собой твое розовое постельное белье.

Какой бы разозленной ни была Айша, она все же находилась здесь. Джун не имела никакого права оплакивать того, кто был рядом с ней.

Эти слова помогли Джун немного прийти в себя. Она шмыгнула носом и вытерла влажные от слез щеки.

– Айша, мне жаль, что я не вернулась. Я сделаю все, что в моих силах…

Увидев сестру такой, Айша немного успокоилась. По крайней мере, она уже не испытывала к Джун той ярости, которую ощущала изначально. Джун все еще была ее старшей сестричкой, и выглядеть такой жалкой и убитой горем ей было не положено по статусу.

– Ну, – начала она, стараясь звучать равнодушно, – похоже, тебе и вправду надо было уйти. Наверное. Ну, знаешь, сделать что-то в духе Керуака[49].

– А тебе была нужна я, – ответила Джун, и Айша не могла с этим поспорить. – Я думала, с тобой все будет в порядке. Мак не была с тобой так строга, и я решила, что еще пару лет ты точно выдержишь. Шли месяцы, я думала, ты злишься на меня за мой уход, поэтому просто не могла заставить себя поднять трубку и набрать номер. Я не думала о том, что с тобой, или о том, что ты нуждалась во мне. Мне правда жаль.

– На самом деле я не так уж тебя и ненавижу, – спустя некоторое время на выдохе произнесла Айша.

– Я тебя люблю. – Джун больше не пыталась унять слезы.

Айша наклонилась вперед и осторожно обняла ее за плечи. Джун плакала всегда: от злости ли, от нервов или горя – слезы всегда свободно текли по ее щекам. Жгучее отвращение к сестре улетучилось, но слезы на глаза Айши так и не навернулись.

– Расскажи мне, чем ты занималась, – тихо попросила Айша. Солнечный свет устало бледнел. – Расскажи обо всем.

И Джун рассказала. О том, как она работала, чтобы накопить денег вдобавок к отложенным для нее бабушкой и дедушкой, об Иране и Боливии, об Аргентине и Южной Корее, о Риме и Люксембурге. Айша слушала с открытым ртом: для нее все эти места теперь были недостижимы. Джун снова рассказывала одну историю за другой, а Айша снова внимала каждому ее слову. Как слушала раньше рассказы старшей сестры о бабушке и дедушке, которых она почти не знала, и об отце, чей запах постепенно улетучивался из ее памяти. Теперь это были истории о роскошных руинах, о сверкающих океанах, о знойных городах, о захватывающих дух ледяных горах, которых она никогда не видела. Смерть всегда воровала эти воспоминания у Айши и поглощала ее надежду на создание новых. Она не поспевала за сестрой: Джун, как всегда, пересекала финишную линию, когда Айша только-только начинала бежать.

Джун упомянула и о своем путешествии обратно в Малакку, о том, как по пути встретила Джеймса и его маму.

– Я так сильно по тебе скучала, – выдохнула Джун.

«У тебя была целая жизнь», – хотелось сказать Айше. Она чувствовала себя обворованной, разбитой. Старая рана то кровоточила, то заживала, снова и снова. Слова Джун вплетались в опускающиеся сумерки, мягкие, как подушечки лап Блохиша. Она рисовала перед Айшей свою жизнь, воссоздавая одно воспоминание за другим. На какое-то время ярость утихла. Айша просто слушала Джун – как и всегда.

Одноклассник Айши, который носил футболку с бульдогом, сказал:

– Понимаете, мы можем только предполагать, будто Клеопатра любила Антония, – а потом пустился в рассуждения о том, почему наличие этой самой любви можно опровергнуть.

Айша откинулась на спинку стула и сняла с ручки колпачок, задумавшись, стоит ли ей начать за ним записывать. Девушка могла бы уточнить у кого-нибудь, но спросить было некого. Она слушала этот курс уже неделю, но так и не попыталась с кем-нибудь подружиться.

Дело было даже не в том, что ей не хотелось. Просто вся энергия Айши уходила на то, чтобы залатать кровоточащую рану в душе. Новая кожа пока не начала формироваться, пусть уже и прошло целых три месяца.

Парень сел на место, и Айша непроизвольно выпалила:

– Клеопатра не может показывать свою слабость, она управляет целой нацией и, будучи незамужней женщиной, должна внимательно следить за тем, как ее воспринимают. – И добавила: – Это не значит, что ей все равно.

Парень, которого вскоре все будут называть Уолтером, повернулся, чтобы посмотреть на нее. Айша сразу заметила его карие глаза, очень мягкие волосы, кривоватые резцы, которые мелькали каждый раз, стоило ему радостно улыбнуться.

Позже он догнал девушку после занятия и сказал:

– Интересное мнение. Не то чтобы я с ним согласен, но…

– Ты имеешь что-то против женщин у власти? – поинтересовалась Айша. Почему-то это звучало как вызов.

– Только против Клеопатры, – пожал плечами Уолтер, зашагав с ней в ногу.

Его голос был теплым, как воскресное утро на кухне, где пахнет выпечкой или свежевыстиранным бельем. Разговор с Уолтером не требовал от Айши больших усилий. Не требовал вообще никаких усилий.

У Уолтера было много увлечений, потому что он никогда не собирался останавливаться на чем-то одном и всегда был голоден до нового. Ему нравились и документалки о кораллах, и фильмы вселенной DC, и низкопробные реалити-шоу. Он любил и кошек, и белок, и палочников. Ему нравились и ленивые каникулы с семьей, и сложные задачки по алгебре, и построение миров в фэнтези-романах.

Уолтер был разносторонним человеком и никогда не собирался останавливаться на чем-то одном. Он был близорук, но притворялся, будто проблем со зрением у него нет, и его раздражали люди, которые делали вид, будто знают больше, чем им известно на самом деле. Он был избалованным и милым, вспыльчивым и спокойным, таким же упрямым, как Айша, и еще более суетливым. Он был забавным, поэтому рядом с ним становилось весело, он умел слушать, поэтому рядом с ним ты чувствовал, что тебя понимают. В тот первый день Айше еще только предстояло узнать все то, что вскоре она полюбит всей душой.

Они постоянно переписывались, пока однажды ночью он не позвонил ей и они не проговорили до самого утра, – в тот момент внутри зародилось новое, теплое чувство. Уолтер водил ее играть в пейнтбол и приглашал в несколько галерей современного искусства. Они ругали друг друга на чем свет стоит, когда их выстрелы попадали мимо цели, пытались вести интеллектуальные беседы, обсуждая причудливые инсталляции. Айша возила его кататься на каяках и брала на «охоту за едой». Они едва уцелели, налетев на острые камни, купили подозрительное на вид мясо из фургончика с уличной едой, которое оказалось очень вкусным, отправились на пляж и держались за руки, стоя в воде. Айша наблюдала за Уолтером – за его силуэтом в лучах солнца, за его беззаботными движениями – и жаждала чего-то, определения чему пока подобрать не могла. Сладостное чувство согревало ее как изнутри, так и снаружи.

Когда Айша думала о нем, ей на ум приходили только нежные образы: золотистый вечерний свет, ласковая мамина улыбка, только что выстиранные простыни и шелковистая кошачья шерсть. Было в Уолтере что-то безгранично мягкое и вечно беспокойное – все сразу, уверенное обещание и множество новых возможностей. Это цепляло.

То, что она влюбилась, было ожидаемо. Это чувство не накрыло Айшу спонтанно. И драматичного в нем тоже ничего не было, да и голову она не теряла. Просто влюбленность становилась сильнее с каждым днем, пока игнорировать ее стало невозможно. Она рассказала Уолтеру о Джун, осторожно подпустив его к своей самой глубокой ране, и обнаружила, что свежий рубец выдержал это касание – возможно, благодаря бальзаму его спокойного взгляда. Она привела его домой, и, к счастью, Эсах его одобрила. Айша наблюдала за тем, как он щурится, с интересом читая кулинарные книги, и помогает ее матери готовить ужин, и одновременно училась любить его.

Возможно, больше всего Айше нравилось то, что Уолтер просто был рядом. Он был тихим, но никогда – отсутствующим. Он обсуждал с ней книги, подпевал песням по радио, стрелял краской из ружья для пейнтбола так, будто они и вправду были на войне. Он спорил и любил так же глубоко, как делал все остальное, и это ясно читалось в его уверенном взгляде.

В ту первую ночь она пришла домой и подумала о том, как бы ей хотелось рассказать о нем Джун.

Выяснилось, что, пока Айша сидела снаружи, Элизабет, Уолтер и Эсах подготавливали комнаты для новых гостей. Они вытащили из шкафов пыльные простыни: «Скоро постираем, но пока и так сойдет» – и постелили на матрасы. Одну комнату выделили Роберту с Элизабет, одну – Уолтеру, одну – Эсах и одну – Айше. Джун и Джеймс жили вместе на первом этаже, мальчик спал рядом с Джун на кровати в форме машины.

Когда Джун и Айша только вошли в дом, Эсах тревожно посмотрела на дочерей. Айша устало ей улыбнулась.

Именно так она себя и чувствовала – усталой. Так, словно гнев высосал из нее остатки сил. Ужин прошел спокойно. Элизабет и Роберт рано поднялись к себе в комнату. Когда голова Джеймса сонно опустилась на плечо Джун, та отнесла его в кровать.

В гостиной стоял мягкий кремовый диван с наброшенными на спинку пледами. Айша уютно устроилась на нем и открыла один из малайских романов из домашней библиотеки нэк Ках, в котором было полно любовных похождений и слез. На первой странице было написано от руки:

Айша медленно провела пальцем по строчкам: «Аника, с днем рождения, любовь моя. Мое сердце с тобой навеки. Даниал».

Уолтер сел на диван рядом с ней. Айша опустила голову ему на плечо. Лампа тускло светила. От парня слегка пахло потом вперемешку с одеколоном.

Он прижался носом к ее макушке и спросил:

– Ты на меня сердишься?

Девушка ответила:

– Я никогда не сержусь на тебя. – И это было правдой.

У Айши были проблемы с гневом, и Уолтер иногда попадал под горячую руку, но она никогда не злилась именно на него – одного из немногих людей, которых любила сильнее всего на свете. После того как гнев отступал, она даже не могла объяснить себе, откуда он взялся.

– Хм… – протянул Уолтер с видом человека, который не очень верит услышанному. – По-моему, все как раз наоборот.

– Я сержусь на все подряд, – пояснила Айша и сама удивилась своей честности.

– Ты злишься на сестру?

– Я злилась, – поправила его Айша. – Возможно, теперь уже нет. Не знаю. А может, и злюсь, просто не хочу тратить на это время – его и так немного.

– Значит, все равно злишься, – предположил Уолтер.

– Думаю, что все гораздо сложнее. – Намного сложнее. Будто старые переживания Айши служили мостом для новых. – Я и не осознавала, сколько во мне накопилось, пока не высказала все Джун.

И она поделилась с ним всем, что произошло вечером: что она чувствовала, сидя под деревом, когда слезы Джун на ее плече помогли старой ране снова затянуться.

Уолтер слушал ее, как всегда, тихо и внимательно, а потом сказал:

– Значит, дело не только в твоей сестре. Ты злишься на все.

– Я еще с этим не разобралась, – призналась Айша. – Только начинаю.

– Но ты знаешь, что злишься не на меня, – предположил Уолтер.

– Я точно знаю, что не на тебя. – Тут Айша отстранилась от Уолтера и внимательно на него посмотрела. – Прости, что я так себя веду.

– Хорошо, что ты это понимаешь, – ответил Уолтер со всей серьезностью. – Ты уже много месяцев такая колючая. – Он вздохнул. – Не то чтобы я как-то негативно настроен, Ша, просто, пока у нас есть время, я хочу быть с тобой счастливым.

– Мне кажется, я не умею выражать чувства, – сказала Айша. – Прости, Уолтер… – Парень отвел взгляд, и она наклонила голову, чтобы поймать его снова. Усталость давала о себе знать, поэтому Айше было проще говорить честно. – Я планировала прожить с тобой долгие годы, поэтому теперь, зная о том, что произойдет, я постоянно злюсь.

– Думаешь, мы остались бы вместе? – спросил Уолтер. – Если бы не происходящее.

Айша думала об их совместном будущем, которое, как ей казалось, гармонично складывалось год за годом. Они с Уолтером окончили бы университет и обручились, копили бы деньги на свой дом. Блохиш въехал бы с ними в их первую квартиру, шипел бы на кокер-спаниеля, или черепаху, или морскую свинку. По вечерам они смотрели бы фильмы в местном кинотеатре, Айша возвращалась бы домой после рабочего дня в больнице, а Уолтер встречал бы ее с беспокойно ерзающим малышом на руках.

Они хотели назвать своего первенца Амином, но теперь дядя Амин был мертв, а своих бабушку и дедушку она почти не помнила. Айша с трудом могла вспомнить даже собственного отца. Скоро не останется никого, кто мог бы сохранить воспоминания о них. О, как же она устала!

Айша ничего не ответила, Уолтер нежно провел рукой по ее щеке.

– Спокойной ночи, Ша, – сказал он. Выражение его лица прятала тень, был виден только контур ресниц.

Уолтер уже опустил руку, но щека девушки все еще чувствовала его прикосновение. С губ Айши почти сорвалось: «Не уходи», но сказать это она так и не решилась. Уолтер тихо ушел наверх.

Айша снова проспала, в этот раз сон длился дольше, чем когда-либо. Ее комнату с цветочными обоями, тяжелым шкафом, кроватью из темного дерева заливали лучи послеполуденного солнца. Девушка вспотела, но стоило убрать с шеи потяжелевшие от влаги пряди, как ей сразу стало прохладнее.

Часы показывали два пятнадцать. Девушка тут же вскочила, не понимая, почему никто не попытался ее разбудить.

Деревянная дверь со скрипом отворилась. Айша отправилась в ванную, умылась, собрала волосы в хвост – и сразу почувствовала себя немного лучше, хотя усталость все еще не покидала ее, вынуждая щуриться в попытке сосредоточиться. Голова казалась слишком тяжелой, чтобы держать ее прямо. Девушка попыталась подумать о том, что делать дальше, но мысли путались.

Вновь переступив порог своей комнаты, Айша вздрогнула. На ее постели, болтая ногами, сидел ребенок.

– Джеймс! – поприветствовала она мальчика, уняв тревогу в груди.

– Привет, Айша! – громко поздоровался он. – Меня отправили позвать тебя на обед.

– Спасибо, дружок, – устало отозвалась девушка. – Уговорил.

Джеймс еще немного попинал кровать.

– Ты не обижала Джун? – требовательно спросил он. – Вчера вечером она выглядела так, будто плакала. А я не люблю, когда Джун плачет.

Айша задумалась о том, насколько хорошо Джеймс помнит свою мать.

– Все в порядке, – уверила она его. – В смысле, да, она правда плакала, но от счастья. – Правдой это можно было назвать лишь наполовину, но голова Айши была чересчур тяжелой, чтобы объяснять все в деталях. – Мы впервые за долгое время смогли поговорить, и это порадовало нас обеих.

– О! – одобрительно отозвался Джеймс. – Тогда ладно. Джун часто плачет. Она говорит, что давать выход эмоциям очень важно.

– И мне это хорошо известно, дружище, – согласилась Айша, вспомнив о маме, которая многие годы держала все в себе. – Мм, слушай, – начала она, – ты ведь знаешь, что очень важен для Джун, правда?

Джеймс фыркнул.

– Конечно знаю, – сказал он с таким видом, будто Айша была не в курсе их отношений. – Она меня любит. И всегда мне об этом говорит. Именно поэтому мы строим большой-пребольшой бункер – потому что она хочет, чтобы я был в безопасности.

– Ох… – протянула Айша, глядя на Джеймса: на его сияющие глаза, на его беспокойные короткие ножки. Если и было что-то, во что он верил безоговорочно, так это в то, что Джун сумеет его защитить.

– Джун говорит, что моя мама меня тоже любит, – добавил Джеймс. Теперь, когда он убедился, что Айша не представляет никакой угрозы, он, очевидно, признал ее подходящим кандидатом в друзья. – Но ей пришлось уйти, потому что она заболела.

– Твоя мама правда любит тебя, – подтвердила Айша, чувствуя, как внутри что-то резко обрывается, вынуждая ее опуститься на кровать. – Очень сильно.

– Да, знаю. Только что тебе об этом сказал, – раздраженно ответил Джеймс. – Ты что, не слушала?

Что в нем было от матери? От матери, которой «пришлось уйти», которая оставила Джеймса с той, кто любит его и заботится о нем. Несколько родинок на шее или привычка постоянно взлохмачивать свои волосы? Когда мама оставила его, знала ли она, что все уже потеряло смысл? Что у ее сына больше нет будущего? Теперь Айша не ощущала ничего, кроме безграничной скорби об этой женщине. Грудь вдруг пронзила резкая боль. Девушку будто разрывало на части.

– В общем, я голодный, поэтому я пошел, – нетерпеливо сказал Джеймс. – И тебе тоже лучше присоединиться, а то никакой еды не останется, потому что у меня зверский аппетит.

Айша выдавила из себя «окей». Джеймс пару раз задел кровать, пока мотал ногами, потом спрыгнул на пол, фыркнул и сказал:

– Пока!

– Пока, Джеймс, – отозвалась Айша.

Боль в груди все не унималась, перерастая в ноющую, словно кто-то медленно соскабливал едва образовавшуюся на ране корочку, и Айша поняла, что не сможет пойти за ним.

– Я больше не могу здесь оставаться, – объявила Эсах, положив тем самым конец любым спорам на эту тему.

Несколько недель спустя, за три месяца до дня рождения Айши, они вышли из такси перед новым небольшим домиком – двухэтажным, квадратным, словно сошедшим с детского рисунка. Стены светло-голубого цвета, а передняя дверь – лаймово-зеленая. Впереди виднелся маленький клочок сухого, пожелтевшего газона. Вокруг двора беспорядочно вилась проволочная сетка, выполнявшая роль забора.

После того как Эсах сделала первый шаг, второй сделать было уже проще. Айша засунула большой палец в рот и пошла следом, но их обеих, отодвигая проволочную сетку, вела Джун. Старшая сестра ступила на порог первой.

Айша скинула обувь и осмотрелась.

Джун воскликнула:

– Глядите, как здесь мило! Какие крепкие деревянные половицы, какая уютная кухня! – Она продолжила щебетать, фотографируя и комментируя все подряд. Не забыла отметить уже имевшийся диван, «очаровательный винтажный» телевизор с торчащими в разные стороны антеннами, похожими на спицы. Взбежала вверх по лестнице и крикнула Айше, что занимает кровать рядом с окном – тем самым, с «реально классным» видом.

Айша держала большой палец во рту до тех пор, пока Эсах устало не попросила его вытащить.

Мать села на один из хлипких на вид кухонных стульев и оперлась локтем на спинку, лбом – на кулак.

Айша вытащила палец изо рта. Эсах не обратила на это никакого внимания.

Джун продолжала:

– О, а ванная-то какая чистая! И биде хорошо работает, и…

Несмотря на голос Джун, доносившийся из разных уголков дома, на кухне все еще было очень тихо. Эта комната сильно отличалась от той, что осталась в Кучинге, – с яркой чистой плиткой, горшками цветов, расставленными повсюду, большими окнами и старой трубкой Арифа. В их прежнем доме всегда пахло свежей выпечкой.

Айша завопила:

– Я скучаю по пак! – и едва смогла сдержать слезы.

Последние несколько недель она чувствовала себя ужасно: ей хотелось плакать, хотелось рыдать во весь голос, хотелось кричать и быть услышанной. Ей хотелось обратно домой. Но возвращаться никто не собирался. И от этой мысли слезы сами полились из глаз – сперва медленно и мучительно, а потом все быстрее и быстрее. Айша посмотрела на Эсах сквозь слипшиеся влажные ресницы, ей хотелось маминых объятий.

Но Эсах даже не подняла головы, хотя не могла не услышать всхлипы дочери. Айша попыталась успокоиться. «Мы должны помочь ей это пережить», – прозвучал в голове голос Джун, однако комок в горле никуда не делся. Она сжала руки в кулаки, стараясь обуздать эмоции или хотя бы плакать тише.

Когда у Айши наконец получилось, она быстрым движением стерла со щек мокрые дорожки и проглотила оставшиеся слезы. Эсах встала. Она ненадолго положила руки на плечи дочери – не столько чтобы успокоить, сколько чтобы задать направление – и сказала спокойным, не терпящим возражений тоном:

– Пора начинать уборку.

Она все еще смотрела в никуда.

Мать потянула ее к лестнице, и девочка без лишних вопросов последовала за ней.

К тому моменту она уже знала: если она сильно расстроит маму, та станет еще более тихой и отстраненной. Именно с таким видом Эсах стояла над могилой Арифа, не проронив ни слезинки, пока вокруг рыдали все дальние родственники. Вернувшись домой, она тоже не плакала, в то время как Джун из-за слез не могла есть. Разглядывая кухню с потускневшей плиткой и обмякшими стебельками цветов, Айша чувствовала себя потерянной, брошенной на произвол судьбы. Эсах решила переехать на другой конец страны и не плакала ни когда Джун причитала: «Нет, нет, нет», ни когда убитая горем Айша вторила ей: «Нет, нет, нет». Эсах забрала детей отсюда и поселилась с ними в чужом доме, ярко-зеленая дверь которого выглядела как издевка над горем, в которое вся семья погрузилась после смерти Арифа. Теперь мать решительно вела малышку наверх и все еще не плакала.

На самом деле Айша злилась на все подряд. Ее нервировало солнце, которое катилось к закату, и раздражала огромная яма во дворе. Выводило из себя и то, что ей становилось не все равно, где сейчас Блохиш, когда он был не дома. Бесили короткие уверенные ножки Джеймса в той же степени, что и очаровательный сад Элизабет и Роберта. И альбомы с фотографиями, которые Элизабет хотела показать внукам. Злость была готова накинуться на дом в Ипохе, где маленький Уолтер когда-то учился ходить, и на пляж в Пинанге, напоминающий живой мемориал. Она ненавидела и Уолтера: как можно продолжать жить как ни в чем не бывало, зная, что скоро потеряешь любимого человека навсегда? Как свыкнуться с мыслью, что тебя покинут, даже если причина – смерть? Как перестать злиться на человека, хотя ситуация безвыходная?

Когда Айша думала про сестру или маму, внутри все закипало. Она была зла из-за того, что ее никто не научил горевать.

Никто не сказал ей, как оплакивать отца. И если она не знала, как скорбеть по всем, кого любила и потеряла, то как она могла скорбеть по миру, которому скоро настанет конец?

Айша прижала лоб к массивному деревянному изголовью кровати и задумалась об известном ей сценарии конца света. Она подумала о яростном огне и черном дыме, о гигантских волнах и земле, идущей трещинами. Ее посещали и образы кромешной темноты. Она была зла. Безумно зла!

Эсах наконец-то заплакала, увидев старшую дочь. Джун, скорее всего, рыдала каждый день.

А вот Айшу разрывало от ярости из-за собственной черствости.

Но эта злость уже не была похожа на раскаленную лаву, поднимавшуюся из недр ее души. Эта злость напоминала бетонную плиту, которая медленно давила ей на грудь.

– О-о… – Айша старалась успокоить рваное дыхание. – О-о… – произнесла она снова и ощутила себя опустошенной.

Когда-то Ариф читал ей перед сном: они сидели на кровати, и он обнимал ее своими большими крепкими руками папы-медведя, разговаривал с дочерью низким и спокойным голосом. А затем растаял до кожи и костей и сгнил в земле.

– «Баю-баюшки, луна», – нервно тараторила девушка.

Айша задумалась, чего ей хочется: топнуть ногой или ударить кулаком по изголовью кровати? В итоге решила попробовать и то и другое. Пол отозвался глухим стуком, костяшки пальцев заныли. Может, она вовсе и не злилась? А если и злилась, то почему в душе все еще было так пусто, а на сердце – тяжело?

Блохиш постоянно мяукал. Кто будет его кормить, если мир расколется на части? И зачем только Уолтер разрешил зайти в дом этому бестолковому коту цвета карри, причем даже не очень качественного. У Блохиша наверняка шестьдесят семь внебрачных детей, ни один из которых не выживет. Он побывал в тридцати двух драках и собирался стать доктором (ха!), но все это уже не имело значения.

Айша попыталась сосредоточиться на дыхании. Получалось с трудом. Она снова вытянула пальцы, а затем сжала в кулак – легкое покалывание помогло почувствовать, что она здесь, все еще здесь. Горло сжималось, голова шла кругом. Девушка ненавидела этот день – за то, что он закончится, и дней останется еще меньше. Она ненавидела мать и сестру, потому что любить в этот момент было очень тяжело.

Она прилегла – ненависть лишь усилилась. Сколько уже прошло – минуты, часы? Айша теряла чувство времени. Прикрыв глаза, она ощутила, как гнев разрывает ее изнутри, отчаянно царапаясь, пытаясь выбраться наружу.

Неожиданно для самой Айши из ее груди вырвался невнятный звук, за ним последовали другие – дикие, уродливые, неконтролируемые. Зажав рот ладонями, чтобы приглушить их, девушка ощутила влагу на щеках. Слезы продолжали течь из глаз тонкими струйками.

Она плакала.

Нет, это было неправильно. И очень неожиданно. Рыдания Айши, дикие и полные отчаяния, становились все громче. Само тело подсказало ей опуститься на колени, свернуться калачиком, чтобы отогнать боль. Крики девушки больше напоминали нечеловеческий вой.

Слезы не останавливались, голова раскалывалась, но влаги на щеках становилось все больше, и Айше ничего не оставалось, кроме как жадно хватать ртом воздух.

Айша плакала. Время остановилось. Она не знала, сколько еще это продлится. Она вцепилась в одеяло, словно в спасательный круг, ощущая, будто медленно уходит под воду.

Она хотела, чтобы ее крепко обняли, но одновременно с этим до смерти боялась попасться сейчас кому-то на глаза.

В момент очередного рваного вздоха Айша осознала, что одеяло мокрое от слез, и понемногу начала приходить в себя. С трудом шевеля ватными конечностями, она села, потянулась за салфеткой и промокнула ткань. Потом высморкалась несколько раз. Голову будто сжали в тиски.

Когда Айша наконец смогла дышать носом, она снова прилегла.

Мысли в голове путались, воспоминания, словно волны, то накатывали на нее, то уходили далеко-далеко.

Солнечные лучи погибали, взрываясь золотыми вспышками. Уолтер лежал на полотенце на животе, так что Айша не видела его глаз, но знала: они тепло-карие, почти янтарные. Он увлеченно строил крепость из песка, а как закончил, попросил у Айши мороженое, ласково заключив ее лицо в теплые ладони. Чувства и воспоминания девушки волнами продолжали накатывать и откатывать. Солнце клонилось к горизонту.

Едва Айша разлепила веки, она почувствовала опустошение. Она не знала, сколько проспала. Джеймс вернулся и постучал в дверь – судя по звуку, ногами. Айша крикнула:

– Скоро спущусь!

Хотя не было никакого желания никуда спускаться. И уж тем более скоро. Она лежала на кровати, свернувшись калачиком, совершенно измотанная – злость полностью иссушила ее. Девушка чувствовала себя пустой оболочкой от… чего-то, даже не оболочкой от самой себя.

Следующей в дверь постучала Джун. Дважды. Айша представила, как сестра прижимает ухо к двери, откидывает с лица прядь розовых волос, тщательно прислушивается, пытаясь уловить хоть какие-то признаки жизни в комнате.

– Ша? – позвала она. – Пойдешь есть?

– Я не голодна, – ответила Айша, настолько энергично, насколько смогла. Хотелось побыстрее закончить разговор. – Оставите мне немного?

Повисла пауза.

– Хорошо… – нерешительно протянула Джун, словно говорить с сестрой на одном языке было сложно.

Айша убрала из-под головы подушку – не было сил даже на то, чтобы лежать на ней.

Должно быть, она заснула, потому что, когда открыла глаза, была уже вторая половина дня. Теперь уже Эсах стучала в дверь. Каждый удар эхом отзывался у Айши в голове.

– Сайанг, – сказала она, – ты в порядке?

– Да, мак, – пробормотала Айша. – Просто немного устала.

Голос охрип, а подбирать слова теперь казалось Айше непосильной задачей.

– Это потому, что ты ничего не ела, – ответила Эсах. – Я принесу твою порцию.

Айша не ответила – не было сил.

– Тебе нужно попить, – решила Эсах и ушла.

Когда у двери вновь послышались шаги, Айша крикнула:

– Можешь оставить снаружи, пожалуйста? Я хочу вздремнуть немного.

Ответа не последовало. Отлично. Но не успела Айша закрыть глаза, как в дверь постучали.

– Айша? – Голос принадлежал Элизабет.

Девушка заставила себя звучать настолько вежливо, насколько это было возможно:

– Да, тетушка?

– Оставлю тебе тарелку, – сказала Элизабет. – Просто на случай, если захочешь перекусить.

– Спасибо, тетушка, – ответила Айша. Доброта окружающих ее людей сегодня утомляла ее.

Она снова погрузилась в дрему. В следующий раз Айша проснулась не от стука – просто почувствовала, что за дверью кто-то стоит.

– Уолтер? – спросила она, догадаться было нетрудно.

– О! Какой сюрприз! – отозвался Уолтер.

– Я правда в порядке, – сказала Айша.

– Ничего ты не в порядке, – заметил парень. – Ну да ладно, я не об этом пришел говорить. Однако тебе правда стоит съесть что-нибудь или хотя бы выпить воды.

– Нет аппетита, – устало протянула Айша. Ее выматывало все: и то, что ей приходилось так много разговаривать, и то, что все постоянно прерывали ее попытку отдохнуть.

Голова казалась свинцовой, но девушка усилием воли приняла вертикальное положение и подвигала ватными конечностями, а затем медленно встала, чтобы открыть дверь. Уолтер помог ей ненадолго вернуться в реальность.

Он протянул Айше тарелку с ужином и стакан воды. Снаружи осталась миска с нарезанными фруктами, ее он тоже занес в комнату.

– От мамы, – пояснил Уолтер. – Выглядишь так себе, – прокомментировал он, кивнув на нее.

– Ага, спасибо, – ответила Айша, опускаясь на пол. Когда Уолтер присел рядом, она оперлась подбородком о его плечо.

– Так, хватит спать, давай есть, – распорядился парень.

Айша ощутила какое-то движение, услышала, как что-то звенит. Уолтер аккуратно отстранил ее от себя, ровно настолько, чтобы между ними поместилась ложка.

– Давай открывай рот.

– Эй! – возмутилась она. – Я не ребенок. – Но все равно позволила ему сделать задуманное.

– Да-да, – сказал Уолтер, зачерпывая еще риса и реданга[50].

В какой-то момент ей вдруг стало до неприличия приятно, что о ней вот так заботятся. Уолтер бормотал: «Ну, еще один кусочек… Вот так». Айша уже не чувствовала себя слабой и жалкой – вместо этого тело наполнялось теплом благодарности. Все это действо повторилось еще несколько раз и казалось таким же предсказуемым, как волны, облизывающие берег и уходящие обратно к горизонту.

– Если бы не конец света, мы бы не расстались, – вдруг сказала девушка. – Мне просто нужна… я не знаю, психологическая помощь. – Это слово казалось Айше каким-то чужеродным. Она никогда всерьез не задумывалась над тем, чтобы обратиться к психологу. Просто иногда думала: «Возможно, неплохо было бы когда-нибудь пройти курс психотерапии». А потом отмахивалась от этой мысли, как от назойливой мухи. Ведь этого уже никогда не случится, так зачем лишний раз напоминать себе о плохом? – Мне бы она не помешала.

Уолтер ничего не ответил, только нахмурился, так что Айша продолжила:

– И все же я бы поняла, если бы ты сейчас решил меня бросить из-за того, как я себя веду.

– Заканчивай так говорить, глупышка, – ответил Уолтер и скормил ей еще одну ложку риса. – Я слишком много вложил в эти отношения. Безвозвратные издержки и все такое. – Он улыбнулся, блеснув кривоватыми резцами, очевидно стараясь вызвать у Айши ответную улыбку. Уолтер любил ее, и она это знала. Это было приятно. Очень приятно.

– А ты в курсе, – продолжил он после небольшой паузы, – что я, вообще-то, тоже злюсь? – произнес он так спокойно, словно они обсуждали погоду.

Айша ненадолго задумалась.

– Нет, – ответила она просто. – Извини. Я… я знаю, это эгоистично. Я даже об этом не подумала.

– Ну разумеется, я зол, – сказал он. – Поводов хватает. Например, ты знаешь, что у меня никогда не получится выполнить все пункты из моего списка дел до конца света?

Месяц назад Уолтер тщательно корпел над ним с карандашом в руке. Тогда он и слушать не хотел о том, что невозможно выполнить все, что он запланировал.

Айша не ответила. Ей хотелось верить в будущее, где у Уолтера получилось бы сделать абсолютно все из этого списка.

– Да, не получится, – повторил Уолтер с предельной откровенностью. – Я не знаю, кем мог бы стать, в чем мое призвание. Хотел попробовать все на свете, но такой возможности теперь никогда не представится. Это бесит. – Он говорил обманчиво спокойно, но его глаза будто сверлили дыры в дверном проеме. – И вот опять же – есть ты, единственный выбор, в котором я не сомневаюсь, но и этого мне тоже не достанется. Я в ярости.

Он замолчал. А потом скормил Айше еще ложку риса.

Девушка попыталась найти связь между словами Уолтера и его теплым взглядом, его бесконечным терпением, спокойным голосом и лаконичностью ответов – у нее ничего не получилось.

– Ты не кажешься разъяренным, – осторожно сказала она, проглотив еду. Если он и вправду был зол, то его гнев сильно отличался от того, который испытывала она.

– Не кажусь, – согласился он. – Тем не менее так оно и есть. – Он пожал плечами, поводил ложкой по тарелке и непринужденно добавил: – Просто я с тобой из-за этого не ругаюсь.

Айша знала, что заслужила эти слова.

– Прости. Я не хотела.

– Это все моя эмоциональная зрелость, – безмятежно продолжил Уолтер. – Тебе не повезло соревноваться с моим эмоциональным интеллектом. – Его голос смягчился. – Конечно, ты не хотела. Но я надеюсь, что такое больше не повторится. Держи еще. – Он скормил Айше новую порцию ужина и ласково провел тыльной стороной ладони по щеке.

Это недолгое прикосновение оказалось невероятно успокаивающим. Ощущения едва уловимым покалыванием задержались на ее коже. Айше ужасно захотелось коснуться Уолтера, и в этот раз она позволила себе это сделать – потянулась к человеку, которого так искренне и глубоко любила.

– Я устала, – сказала Айша.

Тарелка была пуста, стакан – тоже.

– Значит, вздремни, – ласково ответил Уолтер.

Он поднялся на ноги, включил вентилятор, взбил подушку, уложил Айшу в кровать и накрыл покрывалом. Он был рядом. Всегда.

Айша ощутила себя точно так же, как в детстве, когда была любимым ребенком, в котором пак души не чаял. Ее баловали дедушка и бабушка, защищала Джун, и безмерно любила мак. Это чувство появилось внезапно, и девушка на секунду задумалась, не относится ли к ней Уолтер снисходительно. Но в груди снова разлилось приятное тепло, так что она решила – ей все равно. Может, человек всегда так себя чувствует, когда его любят? Так, словно тот, кто любит, оберегает его, заботится о нем, как о ребенке.

Что-то в душе дало трещину, высвобождая новое чувство.

– Я люблю тебя, – твердо сказала Айша.

Наконец-то она не думала о потерянном будущем, не фантазировала о том, что могло бы у них быть. Все ее внимание было сосредоточено лишь на мягком взгляде Уолтера. Она начала потихоньку засыпать.

– И я тебя люблю, – ответил Уолтер так же легко, как дышал. Так, словно иначе и быть не могло. Так, словно это чувство останется, даже когда миру придет конец. Айша шумно выдохнула и провалилась в сон.

Когда Айша проснулась в следующий раз, стояла ночь. В окне виднелось безмятежное ясное небо, рядом в кресле, словно верный сторож, спал Уолтер. Айша укрыла его одеялом – он даже не шевельнулся. Она протолкнула подушку между его щекой и плечом, а он пробормотал что-то неразборчивое и захрапел. Девушка тихо отворила дверь.

В доме царила тишина. На цыпочках девушка спустилась на первый этаж – хотелось пить. Вода из крана мощным потоком ударила в раковину. Айша начала жадно пить. Утолив жажду, она услышала приглушенные голоса, доносящиеся с улицы, и открыла заднюю дверь.

Джун и Эсах лежали рядом с ямой, шептались и смотрели в небо. Дыра в земле выглядела немного больше, чем вчера. Они заметили Айшу и замерли, бормотание прервалось.

То ли потому, что она не до конца проснулась, то ли потому, что ей наконец удалось отдохнуть, Айша решила подойти к ним поближе. Джун и Эсах подвинулись, освобождая место. Девушка прилегла между ними на спину – трава сперва покалывала кожу под рубашкой, потом примялась – и тоже устремила взгляд в небо.

Звезды то и дело подмигивали им.

Какое-то время Айша не слышала ничего, кроме таинственного стрекотания сверчков.

– Я беспокоилась о тебе, дэнг[51], – нарушила тишину Эсах. Айша не видела ее лица, но в голосе ее матери явно читалось сожаление.

– Со мной все хорошо, – на автомате ответила Айша.

– Mun sik sikpa[52]. Я знаю, в этом есть и моя вина.

– Да уж, ты с нами немного напортачила, мак, – сказала Джун, будто вот-вот разрыдается, и прижалась головой к голове сестры.

Сегодня от нее пахло ванилью – такой запах раньше всегда можно было услышать в ее комнате. Джун не сильно изменилась.

– Она делала, что могла, – возразила Айша. Сейчас она верила в каждое сказанное ею слово.

– Можно было и лучше постараться, – сказала Эсах не терпящим возражений тоном. – В конце концов, у меня двое детей.

– Ты переживала утрату, – возразила Айша.

Возможно, ее мама чувствовала то, что она сама почувствовала сегодня. Возможно, после Арифа жизнь Эсах превратилась в вереницу дней, похожих на ее сегодняшний, и она просто продолжила жить, как смогла.

Эсах покачала головой:

– Я не переживала. В смысле, и это тоже, но дело в другом. Sikda apa. – Она прижала ладонь к груди. «Ничего, пусто». – Dalam tok[53]. Бо́льшую часть времени я просто ничего не чувствовала. И все время была без сил. Постоянно хотелось спать. Я словно оцепенела.

Эти ощущения были Айше знакомы. Тем не менее ей не стало легче, когда мать признала, что ничего не чувствовала бо́льшую часть жизни своей дочери, что на все дни рождения и другие важные даты, во время выпускного из средней школы и турниров по бадминтону она мысленно была где-то далеко.

– И все же у меня были вы двое, – заключила Эсах, прерывая размышления Айши. – И вы подрастали. – Она сделала глубокий вдох и медленно выдохнула. – И я с трудом с этим справлялась. Было сложно… без него. Каждый день был днем, который он никогда не увидит.

«А ты видела? – хотелось спросить Айше. – Ты ведь была рядом. Видела ли ты все по-настоящему?»

Словно прочитав ее мысли, мать сказала:

– Не скажу, что постоянно пребывала в таком состоянии. Вы обе были замечательными, и со временем мне стало лучше. Правда, – добавила она, будто почувствовав, что ее дочери нуждаются в утешении. – Но теперь уже слишком поздно. У нас больше нет времени…

Айша слегка развернулась к Эсах – та лежала неподвижно, глядя в ночное небо.

– Я всегда вами гордилась, – продолжила она. – И вы должны об этом знать. Anak mak[54]. Я слишком редко вам это показывала.

Звезды мерцали в такт ее словам.

– Но у нас есть время, – внезапно сказала Джун, выпрямившись. Ее волосы сияли в лунном свете. – По крайней мере, сегодня у нас точно есть. – Она посмотрела на Айшу. – Мы можем наверстать упущенное. Нам нужно поговорить. И у нас есть время.

– О чем ты хочешь поговорить, Айша? – хрипло спросила Эсах. Девушка задумалась о том, сколько они уже просидели здесь, под звездами, и чуть не сказала «все равно».

Но ей было не все равно.

– Я не…

– Да знаешь ты, – перебила ее Джун. А вот по этому Айша точно не скучала – по этому дурацкому покровительственному тону старшей сестры, который та могла себе позволить и всегда позволяла. И который уж точно не вызывал желания открыть душу. Но Джун продолжила: – И ты заслуживаешь того, чтобы узнать. Спроси ее.

Айша прикрыла глаза.

– Расскажи мне о нэк Дане и о нэк Ках, – попросила она. – Расскажи о пак. Расскажи все. Я хочу знать. – Айше почти стало стыдно за ту жадность, которая чувствовалась в каждом ее слове.

Но она имела право на это желание, и ей разрешили узнать. Ей разрешили спросить.

– Хорошо, – ответила Эсах, – хорошо. – Она ненадолго закрыла глаза и снова подняла голову к ночному небу. С ее губ сорвался неразборчивый шепоток, который не расслышали ни Айша, ни Джун. Возможно, молитва или что-то ласковое о муже. Вновь открыв глаза, она начала свой рассказ.

Историй было много: некоторые Айша уже не раз слышала от Джун. Например, про то, как нэк Ках бесплатно раздавала еду людям из кампонга, которые периодически появлялись у них дома и болтали с Айшей, как ее растения цвели круглый год, как она передала Эсах книгу с рецептами. Про то, как нэк Дан по утрам внимательно читал газету и за завтраком непременно делился с семьей своими мыслями по поводу прочитанного, как он возил Эсах, а потом и Джун, когда та подросла, в кампонг, чтобы поесть там куих[55]. Она рассказала о том, как Ариф перед сном читал им сказки, как он разрешил Джун впервые выкрасить пряди в розовый и как Эсах его за это отругала, но в итоге все смеялись.

Она рассказывала истории, которые Айша и Джун помнили смутно. О том, как перед рождением Айши у них с Арифом едва хватало денег на самое необходимое, и тогда он продал свою коллекцию сувениров по «Звездным Войнам». И как он неделями после оплакивал свою модель «Звезды Смерти». О старой машине нэк Дана – голубом «ниссане-блюбёрд», о том, как он любил ее фотографировать. О том, как у нэк Ках начались проблемы со спиной, потому что она постоянно носила с собой Айшу, но она продолжила это делать, пока не попала в больницу. И даже на больничной койке она тянулась руками к внучке, повторяя: «Я ни о чем не жалею».

Дальше Эсах поделилась историями, которых Джун и Айша и вовсе не знали: о первом и втором выкидышах нэк Ках, о том, как в определенные дни года она выходила в сад и заботилась о двух деревьях – о рамбутане и манго, которые посадила в память об ушедших детях. О том, как нэк Дан однажды отпугнул медведя, просто закричав на него от страха, а потом отправился прямиком домой и сделал предложение нэк Ках, потому что в тот момент ему казалось, что он способен на все. Айша не знала, что перед ее рождением у семьи совсем не было денег и дядя Амин сказал отцу: «Не заводи еще одного, по крайней мере сейчас». А затем, когда он в первый раз увидел вторую племянницу, сказал: «Забудь. Ты был прав, она чудо». Джун не знала, что, когда она болела желтухой, Ариф был с ней рядом три ночи подряд, когда все остальные уже валились с ног от усталости. Девушки не знали, как именно Эсах и Ариф встретились. Но Эсах рассказала, в чем он был тогда, как ее желудок превратился в клубок нервов, как Ариф улыбался – ярко и живо – и что они с друзьями съели на обед в тот день. Они не знали, как выглядел дом в Кучинге в день свадьбы, полный белых цветов, не видели выражения искреннего счастья на лице Арифа в тот день. Айша и Джун не знали, что перед смертью отец попросил Эсах позвать своих девочек, но потом сам же и не дал ей этого сделать – не хотел, чтобы последним воспоминанием о нем для них стала смерть.

Эсах помнила все очень четко и пыталась во всех красках передать дочкам эти воспоминания. Повторяла снова и снова:

– Я думала, у нас впереди еще так много времени… Чтобы записать все это. Передать вам как положено. А теперь его совсем не осталось.

Эсах посмотрела сначала на Джун, а затем на Айшу.

– Мне до сих пор хочется туда вернуться, – призналась она. – Balit rumah[56]. – В единственное место, которое она считала домом. Кучинг.

Ее голос дрожал, связки подводили, но она продолжала. Истории, из-за которых Эсах все эти годы чувствовала опустошение, лились наружу. Казалось, они должны приносить только боль, но почему-то, наоборот, дарили ей силы, наполняли теплом. Эсах становилась собой, жестикулируя быстрыми короткими пальцами, чтобы заполнить промежутки между словами, сплетая нити историй, перескакивая с саравакского на английский и малайский. Вдруг Айша поняла, как много воспоминаний хранила ее мама. И ни одно из них не было забыто. Айша могла бы возненавидеть ее за то, что та долго не делилась всем этим, но лишь задавалась вопросом: как же Эсах удалось их хранить так долго?

Айша подумала о том, как ее мать отчаянно удерживала каждую историю в себе – единственном месте, где она могла их хранить, когда горе вытравило из нее остатки прежней Эсах, – и ее снова охватило невыносимое, липкое ощущение.

Нет, это была не злость.

Айша знала, что если сейчас коснется пальцами щек, то ощутит влажные дорожки слез. Сама того не осознавая, она тихо плакала. Этот плач был совсем не похож на дикий рев прошлой ночи. И от этого плача не было больно.

«Этим историям не суждено сохраниться», – подумала Айша. Но важно ли это? Здесь, под ночным небом, слова доносились до звезд, и звезды должны их удержать, передать волнам, а они вобрали бы в себя все радости и печали, сохранив их после того, как их самих не станет. И даже если этого не произойдет, каждое сказанное Эсах слово жило здесь и сейчас.

Разве этого недостаточно? Должно быть достаточно. И они делали все для того, чтобы эти истории пока еще жили.

Айша внимательно оглядела свою новую комнату.

Кровать была застелена голубым бельем. Светлый, холодный оттенок, который отлично сочетался с постером фильма «Мисс Сиреневая»[57], что висел над столом. На этой же стене находилась пробковая доска, к которой девушка прикрепила снимки-полароиды: с мамой, с Уолтером, с друзьями. В правом нижнем углу была ее старая фотография с Джун. На ней сестры улыбались, перепачканные шоколадным мороженым.

Айша украсила доску гирляндой. Позже, когда в одну из темных ночей она заскучает по дому, огоньки согреют комнату золотистым светом. Но пока яркий дневной свет нежно обволакивал каждый предмет в комнате. Выглянув из окна, девушка увидела сидящих на траве людей. До комнаты долетали обрывки разговоров. «Но как со всем этим, – говорил кто-то, – ты находишь время для…» Айша разглядывала радостные лица незнакомцев, готовых встретить каждый новый год своей жизни.

Она снова внимательно оглядела комнату. Посмотрела на небольшой шкафчик, поскрипывающую кровать и на старый письменный стол. На стене виднелось таинственное и неуместное сероватое пятно – она решила, что, скорее всего, закроет его каким-нибудь постером. Закончив осмотр, Айша с глубоким удовлетворением подумала: «Эта комната моя».

На занятия девушка пришла за двадцать минут до начала первой пары и неловко встретилась глазами с другой студенткой, которая явилась на двадцать две минуты раньше.

Она ходила на лекции, изучала человеческую анатомию, фармакологию, медицинскую этику, хмурилась по ночам, продолжая учиться даже во сне. Участвовала в разговорах на траве и записалась в огромное количество кружков. В день рождения отца не вылезала из кровати, потом встала, чтобы приготовить аям масак лемак – любимое блюдо Арифа. За едой вспоминала, как он всегда ронял что-нибудь на скатерть и втихомолку вытирал, чтобы Эсах не увидела. Звонила Уолтеру столько, сколько хотела, и разговаривала с ним до поздней ночи, рассказывая про свой день.

Айша подружилась с девушкой, которая тоже всегда приходила на занятия слишком рано. Гуляла с ней, исследовала город, влекомая духом юности. Училась разговаривать со своими пациентами – спокойно, откровенно, по-доброму, стараясь не забывать, что перед ней человек, которого что-то беспокоит. Ходила на собрания кружков, но чаще без зазрения совести их пропускала. Во время каникул побывала в Стамбуле и Люксембурге, Белфасте и Токио, Афинах и Париже. Разглядывала вершины поросших травой холмов, древние руины, красивые здания, сидела на огромных фермах, в маленьких кафе, на скамейках в музеях, пытаясь впитать в себя все, что увидит и услышит. Долго откладывала, но в конце концов пошла на психотерапию – поначалу говорила нерешительно, иногда злилась, иногда плакала. Долгое время ей это не помогало, пока однажды она не села в кресло и не поняла, что на самом деле очень даже помогло. Она постоянно писала Уолтеру в течение дня и звонила Эсах каждую неделю.

Айша съехалась с девушкой, которая тоже приходила на занятия слишком рано. Покинула комнату с поскрипывающей кроватью и таинственным пятном, переехала в маленькую квартирку, прихватив с собой постер фильма «Мисс Сиреневая» и фотографии. Они с новой соседкой допоздна смотрели фильмы, ругались из-за мытья посуды, составляли график дежурств и однажды приготовили матар панир[58], потому что он напоминал ее подруге о доме. Айша ходила на занятия – некоторые из них доводили ее до слез, – потом сдала экзамены, их результаты оказались на удивление хороши. Она покупала любимые сладости нэк Дана со вкусом кофе и читала слащавые малайские романы из домашней библиотеки нэк Ках. Иногда задумывалась о том, гордились бы они тем человеком, которым она стала, а потом решила (потому что право решать было только у нее), что гордились бы. Под конец четвертого года на ее пороге появилась Джун – соскучившаяся и виноватая. К тому времени Айша уже прошла длинный путь психотерапии, поэтому впустила сестру назад в свою жизнь.

Айша ходила на занятия, окончила университет, а потом вышла в мир. На работе разговаривала с обеспокоенными пациентами и, когда не могла им ничем помочь, пряталась в складских помещениях, чтобы перевести дух. Возвращалась в свою маленькую квартирку и снова смотрела фильмы вместе с девушкой, которая приходила на занятия слишком рано и стала ее лучшей подругой. В свободные от работы дни гуляла с друзьями, посещала новые заведения, обменивалась историями из жизни, рассказывала о том, как прошла неделя. В мелочах Айша словно становилась продолжением тех, кого рядом уже не было: у нее была сила отца, острый язык бабушки, прищур, который, как ей говорили, она унаследовала от деда. Ее жизнь не была омрачена тенью утраты, но она решила помнить о своих призраках. Айша ругалась, смеялась и росла вместе с Уолтером, который старался приезжать к ней так часто, как мог, пока пытался выбрать направление в магистратуре: биология или архитектура. Она звонила Эсах и Джун каждую неделю.

Айша отучилась в университете. Айша увидела мир. Она побывала везде, куда только смогла добраться. По утрам сонно моргала и слушала, как поют птицы, сладко и звонко. Она жила своей жизнью, и, о да, жила хорошо.

На следующее утро Айша проснулась очень рано. От былой усталости не осталось и следа. Она умылась, почистила зубы, потом спустилась на первый этаж, на цыпочках прошла мимо комнаты Джеймса и оказалась на кухне. Там уже собрались все взрослые. Эсах раскладывала овсянку по тарелкам, Джун просто сидела за столом. Гудел блендер – Элизабет делала всем яблочный сок, чтобы день начался как подобает. Роберт стоял рядом – в футболке и шортах.

Уолтер зевнул и лениво опустился на стул, обнажив кривоватые резцы, – в этот момент он сильно напоминал кота. Он нащупал ее пальцы и переплел со своими. Какое бы будущее ни ожидало впереди, Уолтер всегда был здесь – человек, которому все было по плечу. Когда он был рядом, многое казалось возможным.

После завтрака все дружно вышли наружу, и каждый занялся своим делом. Роберт уже разработал чертежи и дал всем задания. Сам он забрался в экскаватор и выглядел в нем вполне естественно. Элизабет и Джун пошли к листам металла. Эсах сосредоточенно изучала планы.

Айша оценила размах происходящего, всего, что они задумали, и ей очень захотелось сказать что-нибудь в духе «Умерьте свой пыл» или «Это может и не сработать».

Но до нее донесся топот Джеймса – быстрый и шумный, а через несколько мгновений и его тонкий голосок, жалующийся на то, что он не хочет овсянку, а хочет яйцо, и вопрошающий, куда вообще все подевались.

Фотоальбомы Элизабет лежали на дне чемодана. Джун надо было прожить свою длинную розовую жизнь, а Эсах – начать свою заново. Был еще Уолтер, ради которого можно было сделать все, что угодно, и была сама Айша.

Она подняла лопату. Та оказалась непривычно тяжелой, с грубоватым черенком и ост-рым металлическим полотном.

И вонзила ее в землю.

За все это стоило бороться. Человечество, сплотившееся перед лицом неизбежного, невозможно сломить…

В этом и заключалась храбрость.

Блохиш выбрался в сад и начал слоняться рядом, вызвав всеобщее недовольство. Кот обиделся и вальяжно проследовал обратно в дом, высокомерно махнув хвостом цвета залежавшегося в холодильнике карри.

В первую очередь огромное спасибо основательнице чудесного издательства Белле Пирсон за предоставленный мне шанс. «Guppy Books» создали потрясающий конкурс, который дарит начинающим авторам уникальную возможность выпустить свои произведения. Белла поддерживала меня на всех этапах создания книги. Невозможно передать словами, насколько я ей благодарна за бесценные идеи и советы. Работать с ней и ее командой стало для меня исполнением мечты.

Спасибо талантливому Сальвадору Лавадо за создание фантастической обложки[59]. Она именно такая, какой я ее представляла. Особая благодарность за прекрасную цветовую гамму и за то, что Блохиш выглядит таким же надменным, каким я его и задумывала.

Спасибо Нэйту Нг за то, как он оживил описанные мною места, и за то, что стоически выдерживал все мои правки к его чудным иллюстрациям. Мы прошли долгий путь, который начался еще тогда, когда он выслушивал мою болтовню на занятиях.

Огромное-огромное спасибо моим родителям за все, что они для меня сделали. Я была бы совсем другим человеком сейчас, если бы не все, чем они ради меня пожертвовали. Спасибо моей сестренке – за все, наверное. Я рада, что ты есть, наверное.

Спасибо нэк Ог, нэк Дженг и дяде Джиму за то, какими вы были для меня при жизни: чудесными, всегда терпеливыми, бесконечно любящими. Вы всегда будете жить в моей памяти, всегда.

Моим соседям – спасибо за то, что вы не съехали, когда моим основным занятием было навязывать всем свой сомнительный музыкальный вкус и ныть о писательстве (эта благодарность также распространяется и на всех псевдососедей). Моей юридической группе поддержки – спасибо за то, что вы никогда не отвечали на мои сообщения и съели всю мою еду, вы очень помогли. Спасибо моим дорогим школьным друзьям, с которыми мы до сих пор поддерживаем связь. Хоть мы и общаемся примерно раз в полгода, я знаю – вы всегда готовы меня поддержать. Моим приятелям – спасибо за то, что вы включаетесь в каждый групповой звонок, который я создаю. Спасибо друзьям из разных онлайн-сообществ за все слова поддержки, которые мотивировали меня писать на протяжении многих лет. Спасибо сестринству божьих коровок – спасибо, спасибо, спасибо, я вас люблю!

Я никогда не научилась бы писать книги, если бы меня не вдохновляли авторы, которые пишут лучше, чем я. Я постоянно черпаю вдохновение не только из произведений таких известных писателей, как Толкин и Олкотт, но и тех, кто решил размещать свои работы на некоммерческих тематических сайтах. Спасибо за ваше стремление исследовать мир, благодаря вам я научилась создавать собственные вселенные.

Спасибо Снитчу, Сайксу, Ларри, Деци, Дачи за то, что вы мои коты, которых я встретила по пути. Мне правда жаль, что вам приходится бродить по кампонгу с такими неудачными именами.

Эта история не только о котах и людях, но и о домах. Я столько всего могла бы рассказать о надежных стенах, о душевном комфорте, но буду лаконичной: спасибо всем родственникам и друзьям, которые когда-либо впускали меня в свой дом.

Спасибо Заку за все моменты в этой книге, наполненные надеждой и исцелением. Спасибо за все, что ты для меня сделал и продолжаешь делать. Жду, пока ты напишешь обо мне в своей диссертации.

Надия Микаил – студентка юридического факультета, учащаяся в Лондоне, хозяйка комнатных растений на полной ставке, журналист-расследователь – на неполной. Основной объект исследовательского интереса – что замышляют лондонские голуби, когда собираются в подозрительные кучки. В двух из этих трех занятий она постоянно терпит неудачи (но надежды не теряет).

Она родом из Саравака, Малайзия, где воздух всегда слаще, еда всегда вкуснее и голуби совсем не такие наглые. «Выходя из дома, не забудьте кота» – ее первая книга.

У семнадцатилетней Айши большие планы: университет, работа мечты, долгая жизнь вместе с любимым, в будущем – общие дети. Однако Вселенная решает иначе. Так уж вышло, что осталось восемь месяцев до того, как в Землю врежется метеорит, и никто не знает, что будет дальше.

Вместо того чтобы отчаиваться, Айша вместе с матерью, своим парнем и его родителями отправляется в путешествие через всю Малайзию. А вместе с ними – рыжий дворовый кот Блохиш, который однажды просто увязался следом. Цель попутчиков: найти старшую сестру Айши, сбежавшую из дома три года назад. Но думает каждый из них только о том, как бы успеть сказать друг другу главные слова, пока не стало слишком поздно.

Надия Микаил родом из Саравака (Малайзия) – места, где «воздух всегда слаще, а еда вкуснее». «Выходя из дома, не забудьте кота» – ее дебютный роман.

Впервые на русском!

Мак – ласковое и уважительное обращение к матери (мал.).

Сайанг – здесь: «милая» (мал.).

Лакса – блюдо перанаканской кухни, распространенное в Малайзии, Сингапуре и Индонезии. Представляет собой острый суп с лапшой.

Здесь: не ценишь нас (мал.).

Просыпайся, милая (мал.).

Корма – блюдо индийской кухни, распространенное также в Центральной и Западной Азии. Мясо или курица, тушеные в смеси специй, орехов и кокосового молока. Отличается вкусом и способом приготовления от индийского блюда с аналогичным названием.

В Малайзии, которая долгое время находилась под влиянием Великобритании, часто дается двойное имя – первое английское, второе местное.

В Малайзии религия и этничность встроены в само устройство государства: малайцы-мусульмане обладают особым статусом (бумипутра, «сыновья земли»), а китайцы и индийцы, как национальные меньшинства, часто сталкиваются с неравенством. Религия (ислам) тесно связана с государством и влияет на законы и общественную жизнь. Межрасовые браки, особенно если один из партнеров малаец-мусульманин, сопряжены с социальным давлением и юридическими сложностями, так как для заключения брака требуется обращение в ислам.

Энкерумунг – народный малайский инструмент, выглядящий как набор из 6–8 небольших гонгов, выставленных в ряд внутри деревянной рамы.

Не подавай пример (ибан. яз.).

Малакка – небольшой город с богатой историей на западном побережье Малайзии, некогда важный торговый порт. Сегодня известен как туристический и культурный центр с британской колониальной архитектурой, рынками и музеями.

Ипох – крупный город в западной части Малайзии, когда-то центр добычи олова и один из богатейших городов страны. Сегодня известен своей архитектурой, уличной едой, карстовыми пейзажами и пещерными храмами.

Нэк – ласковое и уважительное обращение к бабушке или дедушке в малайской культуре. Отсюда: дедушка Дан и бабушка Ках.

Ковровая трава, или аксонопус приплюснутый, – газонная трава, распространенная в Малайзии.

Синетроны – мыльные оперы в Индонезии и Малайзии.

Кучинг – крупнейший город в Восточной Малайзии, столица штата Саравак на острове Борнео. Известен также как город кошек: там можно увидеть статуи кошек, посетить музей кошек и приобрести тематические сувениры.

Пинанг – штат и остров на северо-западном побережье Малайзии. Славится многонациональной культурой и считается гастрономическим центром страны.

Коло ми – популярное блюдо из малазийского штата Сарвак. Пшеничная лапша, которая подается с мясом, зеленью и хрустящим жареным луком.

Копитиам – традиционная кофейня-закусочная в Индонезии, Малайзии, Сингапуре и Таиланде, где подают недорогой кофе, чай и простые блюда. Название происходит от малайского kopi (кофе) и китайского tiam (магазин), что означает «кофейный магазин».

Пак – уважительное обращение к мужчине постарше, в некоторых диалектах, как здесь, «папа» (мал.).

Айс-качанг – популярный в Малайзии десерт: горка колотого льда, политая сиропом, сгущенным молоком и с добавками вроде бобовой пасты, кукурузы и желе.

Чучур – жаренные во фритюре малайские закуски (оладьи), часто сладкие или с овощами.

Тудунг – традиционный мусульманский головной платок, закрывающий волосы и шею; популярен в Малайзии.

Мангостан (или мангостин, мангустин) – тропический фрукт, плод вечнозеленого дерева Garcinia mangostana, произрастающего в Юго-Восточной Азии. Известен как «королева фруктов». Имеет толстую темно-фиолетовую кожуру и сладкую, сочную, нежную белую мякоть с легкой кислинкой, по вкусу напоминающую смесь персика, ананаса и клубники.

«You Can’t Hurry Love» – знаменитый кавер Фила Коллинза 1982 года на хит группы «The Supremes». Песня возглавила чарты Великобритании и стала одной из самых узнаваемых его композиций.

Наси чампур (nasi campur) – «смешаный рис» (мал.), популярное малазийское блюдо. Тарелка риса с набором гарниров и закусок на выбор: овощи, мясо, рыба, соусы и яйца.

Чхаукуотиу – жареная лапша из рисовой муки с креветками, яйцом, ростками фасоли и соевым соусом, часто с добавлением моллюсков и китайской колбасы.

Имеется в виду песня «Space Oddity».

Слава Аллаху (араб.).

Лонгхаус (англ. long house – длинный дом) – традиционное жилище, в котором вместе может жить целая деревенская община. Такие дома распространены среди народов Борнео, например у ибанов. Сейчас в таких домах проводят знаковые церемонии.

Индаи – мать (ибан. яз.). Может также использоваться как уважительное обращение к любой женщине.

Нет, я ничего такого не слышу (ибан. яз.).

Кампонг – традиционная малайская деревня (так же: поселение, огороженное место). Такие деревни часто располагаются на окраинах городов. В них и по сей день сохраняются тесные социальные связи между жителями.

Часто белые западные специалисты воспринимаются как привилегированные жители, тогда как иммигранты – рабочие из стран Юго-Восточной или Южной Азии – живут в куда более скромных условиях.

Факультет гуманитарных и социальных наук (мал.).

Мерисик – первый этап традиционного малайского сватовства. Обычно семья жениха приезжает к семье невесты, чтобы выразить серьезные намерения, прощупать почву, иногда подарить подарки.

Аям пансух – традиционное блюдо народа бан с острова Борнео. Представляет собой кусочки курицы, приготовленные с ароматными травами и специями, внутри полого стебля бамбука.

Пучук паку – молодые побеги папоротника. Обладают мягким вкусом и хрустящей текстурой.

У меня не получится (ибан. яз.).

Ну хватит (ибан. яз.).

Куих пеньярам – жареные сладкие лепешки в форме цветка или чашечки из муки, пальмового сахара и кокосового молока.

«Баю-баюшки, луна» – классическая детская книжка-картинка, популярная в англоязычных странах для чтения перед сном, написана Маргарет Уайз, проиллюстрирована Клементом Хердом.

Не делай так (ибан. яз.).

Фильмы Раджа Капура – классика индийского кино 1950–70-х годов, известного своими музыкальными номерами, социальной тематикой и особой романтической атмосферой.

Большая птица – персонаж «Улицы Сезам», большая птица желтого цвета.

Элмо, Коржик, Оскар – персонажи «Улицы Сезам».

Аям масак лемак – курица, тушенная в кокосовом молоке с пряностями.

Земля – что надо (мал.).

Джек Керуак – американский писатель и поэт, в чьем творчестве прослеживается желание освободиться от социальных шаблонов и отыскать смысл жизни.

Реданг – мясо (чаще всего говядина), которое долго тушится в густом пряном соусе на основе кокосового молока с чили и множеством других специй, пока вся жидкость не выпарится и оно не станет нежным и ароматным.

Дэнг (мал. deng) – разговорное обращение к младшим по возрасту: «милая», «дружок».

Если и нет, то ничего страшного (мал.).

Тут, внутри (мал.).

Мои дорогие дети (мал.).

Куих – общее название традиционных малайских сладостей, которые готовят на пару или жарят.

Обратно домой (мал.).

«Мисс Сиреневая» – независимый драматический фильм 2019 года, рассказывающий об американке корейского происхождения в Лос-Анджелесе, которая ухаживает за своим умирающим отцом и сталкивается с личными и семейными кризисами.

Матар панир – блюдо индийской кухни из зеленого горошка и сыра панир (индийского аналога адыгейского сыра), тушенных в густом томатно-сливочном соусе со специями.

Речь идет об оригинальной обложке книги издательства «Guppy Books».