Когда Джеймс знакомил нас с Силвер, он бережно вложил ее мне в руки, словно я ее уже давно люблю. Но я тут же ее уронила.

– Ничего страшного, – сказал Джеймс, который мне все прощал. – Ничего.

Силвер приземлилась на все четыре лапы, как приземляются кошки, даже если падают с высоких зданий. Мне это показалось восхитительным.

– Родители уехали в Испанию, – пояснил Джеймс. – Она поживет у нас до первого октября, хорошо?

Октябрь наступал через две недели, значит, год скоро закончится. Каждый раз, когда я думала об этом, меня накрывало волной беспокойства, и приходилось сжимать кулаки, чтобы сосредоточиться. Позже мы собирались сходить в ресторан, чтобы отметить мой день рождения, но я не могла избавиться от ощущения, что угодила в ловушку. Мне исполнилось двадцать два года, и я только теперь начала понимать, что́ ждет меня впереди.

Для празднования Джеймс выбрал грузинский ресторан, знаменитый своими хачапури, о которых я раньше даже не слышала. Мой настоящий день рождения Джеймс пропустил, потому что работал допоздна. Я не расстроилась, хотя моя соседка по комнате Лу увидела в этом тревожные признаки одержимости.

– Это я одержимая в наших отношениях, – сказала я Лу.

– Напрасно люди считают, что в паре может быть только один одержимый, – насмешливо возразила она.

Впервые мы с ней отмечали день рождения на трезвую голову, и Лу купила мне дюжину украшенных глазурью кексиков. Ее мучило похмелье после вчерашней вечеринки в честь открытия галереи, и она смогла впихнуть в себя только две штучки, остальные я прихватила с собой, чтобы съесть с Джеймсом после ужина. Увидев кексы, он так обрадовался, словно они доказывали, что в мире есть доброта.

– Ты говоришь, что соседка тебя ненавидит, но посмотри-ка! Она же тебя обожает.

Джеймс не понимал, почему я считаю, будто люди меня недолюбливают. Но я знала, что права, хотя, в отличие от Джеймса, мне было наплевать. Незнакомые люди всегда меня пугали, я и сейчас не люблю смотреть в глаза даже друзьям. А вот Джеймс всем нравился: у него такое милое, открытое лицо, что люди не могут ему ни в чем отказать. Непонятно, знал он о своей власти или нет, – иногда мне казалось, что Джеймс так и остался взрослым ребенком.

Силвер метнулась к ногам Джеймса. Он протянул ей указательный палец, и она встала на задние лапы и уткнулась в палец носом. Оба они замерли на несколько секунд, пока Силвер не оторвалась от пальца и снова не опустилась на все четыре лапы. Надо же, просто невероятно!

– Ее нужно снимать в рекламе или еще где, – сказала я.

Джеймс засмеялся.

– С чужими она не станет такое вытворять.

Я помахала пальцем, чтобы привлечь внимание Силвер. Она проказливо покосилась на меня, чуть ли не подмигнула. По сравнению с Джеймсом она выглядела совсем крошечной, этакая мелкая серебристая клякса. Я снова помахала пальцем, но она не сдвинулась с места. Трудно не воспринять такой игнор на свой счет.

– Пора идти, иначе опоздаем.

Джеймс вечно боялся опоздать, и рядом с ним эта тревожность передавалась и мне, словно я примеряла его одежду. Но если тревога в конце концов оправдывалась, оказывалось, что мне в общем-то все равно. Вот такое у меня незрелое сознание.

Коридор в квартире Джеймса был такой узкий, что мы задевали друг друга плечами. Силвер шла за нами, подняв хвост. Я поймала косой взгляд ее лукавых глаз, и во мне вдруг что-то шевельнулось, может быть та часть, что отвечает за эволюцию, не знаю… Мне вдруг ужасно захотелось подхватить ее на руки и запихнуть себе в рот, но не для того, чтобы съесть, нет, а чтобы уберечь от этого мира. Вот какой первозданной властью над нами обладают большие глаза и расширенные зрачки! Если бы маленькие дети и домашние питомцы не были такими милыми, кому бы захотелось их заводить?

– Не уверен, что ты права, – покачал головой Джеймс, когда я высказала свою гипотезу. – Думаю, в людях заложен природный инстинкт заботиться о братьях наших меньших.

– Допустим, – согласилась я, – но только потому, что они милые.

Небо было темным, что так редко случается на Манхэттене и так часто в моем районе. Джеймс снова поторопил меня, и я прибавила ходу, мы спустились в метро и забежали в вагон, когда двери уже закрывались.

«Вокруг сколько интересных занятий, но… у тебя похмелье!» – гласил плакат, рекламирующий безалкогольные коктейли. Мне слоган показался довольно злобным.

– Иногда людям просто необходимо напиться, – пробормотала я.

Джеймс искренне рассмеялся.

– Вообще-то это наша реклама, – сказал он. – Но не волнуйся, слоган писал не я.

Мне было жарко в тесном бархатном платье, я то и дело оттягивала горловину, при этом чувствуя себя неловко: вдруг со стороны покажется, будто я пытаюсь привлечь внимание. Мужчины нечасто на меня смотрят, но если все-таки смотрят, то с неимоверной серьезностью, словно не в силах отвести глаза. Видимо, я отличаюсь от привычных им картинок: подолгу зависаю взглядом на одном предмете, молчу во время разговора, – из-за этого одни считают меня загадочной, а другие невоспитанной. Интересно, какой я стала бы, если бы мое лицо вообще ничего не выражало? Иногда я даже представляла, что у окружающих тоже ничего нет на лице, только кожа, как холст, натянута от лба до подбородка и несколько ровных дырочек, чтобы дышать и есть. Наверное, я бы лучше убила себя, чем жить в таком мире.

Джеймс очень внимательно относится к внешности. После того, как мы переспали, он сказал, что у меня над правым ухом три веснушки. Кроме мамы, он единственный человек, который знает об их существовании. Какой кайф, когда человек смотрит на тебя вот так, по-особенному, видит по-другому, чем все остальные. Целуя Джеймса, я словно умирала и перерождалась в игрушечного ангела, который создан только для того, чтобы его любили.

Мы приехали на пятнадцать минут позже назначенного времени. Я думала, Джеймс будет нервничать, но он лишь пошутил:

– Впервые последовал моде опаздывать.

– Еще пять минут опоздания – и остались бы без столика, – проворчал администратор.

Я пришла в ужас, но Джеймс только рассмеялся и заявил:

– Все вопросы к транспортному управлению.

Когда поездка требовала больше одной пересадки на общественном транспорте, Джеймс вызывал такси. Трудно было сказать, пользуется ли он такси потому, что любит приезжать вовремя, или просто потому, что богат.

Администратор проводил нас к столику, рядом сидела семья с плачущим младенцем. Багровый морщинистый ребенок выглядел ужасно.

– Расти большая, – пожелал Джеймс, едва взглянув на малышку. Поразительно, как он смог угадать пол, когда не сразу и определишь, что это существо – вообще человек. Я кивнула, показывая Джеймсу, что тоже благословляю младенца, хотя на самом деле тот меня абсолютно не заботил.

Джеймс долго обсуждал с официантом меню и винную карту, после чего наконец выбрал четыре блюда и бутылку саперави, грузинского красного вина. В ходе общения официант явно почувствовал в моем спутнике родственную душу и отправился выполнять заказ с широкой улыбкой на лице. К счастью, на меня официант даже не посмотрел. Мне безразлично, какие продукты пихать в свое тело, поэтому я люблю, когда за меня это решают другие.

Вино оказалось темно-красным, почти черным.

– Знаешь, чем уникален виноград сорта «саперави»? – спросил Джеймс.

– Расскажи.

– У него красная не только кожура, но и мякоть.

Еще Джеймс сказал, что с грузинского название переводится как «обагрить». Мне понравилось: как наглядно! Так и представилось, как кто-то обагрил ягоды кровью, защищая свои виноградники.

– Поэтому некоторые виноделы добавляют этот сорт в купаж, чтобы придать вину более насыщенный колер.

Тут до меня дошло, что речь шла только о цвете, а не о крови, и я почувствовала себя обманутой.

Джеймс поднял бокал, сияя от счастья, будто уже опьянел. Я смотрела на его улыбающееся лицо в янтарном отблеске светодиодных свечей, и мне вспомнились масляные светильники, с которыми ходили медведи в мультике, где все жили в уютных коттеджах. Тут я сообразила, что уже давно молчу, и Джеймсу, похоже, пришла в голову та же мысль.

– Двадцать два, – объявил он. – Прекрасный возраст.

– Спасибо, – поблагодарила я, отпивая вина.

– Как себя ощущаешь?

– Нормально, – ответила я. – Хотя двадцать два – не так сексуально, как двадцать один или двадцать шесть.

– Двадцать шесть не сексуально. Никто не мечтает стать двадцатишестилетним. – Двадцать шесть было Джеймсу. Я всмотрелась в его лицо, стараясь разглядеть признаки возраста. Когда мы познакомились, он показался мне ровесником. Узнав, что Джеймс старше, я испытала и шок, и облегчение: с одной стороны, теперь понятно, почему его жизнь благополучнее моей, с другой – я была рада, что могу нравиться человеку из взрослого мира. Позже Джеймс признался, что тоже считал нас одногодками, и я изо всех сил постаралась не подать виду, что расстроилась.

– Мне стоит подготовиться? – спросила я.

– Нет, я шучу. Двадцать шесть – хороший возраст. Но двадцать два лучше.

В двадцать два моя мать родила меня – этот возраст предвещал ужасные перемены в жизни. Меня невольно передернуло. Допив вино, я почувствовала, как по желудку разливается жар, и представила, что живот надувается, как воздушный шарик: если стукнуть по нему, сразу лопнет.

Принесли хачапури – хлебную лодку с начинкой из сыра с яйцом в центре. Сырой дрожащий желток напоминал глаз, который пристально глядел на меня. Я вообразила, как из зрачка вылупляется цыпленок, как он борется с вязкой массой, чтобы сделать первый вдох.

– Ох, как вкусно! – Джеймс и в самом деле был в восторге от блюда. Теперь поникший желток беспомощно сочился из сделанного надреза. Джеймс ловко переложил кусок мне на тарелку.

Я заставила себя попробовать. Хлеб был мягкий, а сыр пряный. Я видела, что Джеймс за мной наблюдает: я ела то, что ему нравится. Глаза у него были широко распахнуты, и я поняла, что он сильно взволнован.

– Да, очень вкусно. – Я снова откусила. Было действительно вкусно.

– В общем, мне нужно тебе что-то сказать, – начал Джеймс. – Сюрприз ко дню рождения.

– Это не про Силвер?

– Нет, я же знаю, что ты не кошатница.

С чего он решил, что я не кошатница? Возможно, я говорила ему об этом прежде, но теперь с удовольствием взяла бы свои слова обратно. Я вспомнила, как Силвер тычется в палец Джеймса розовым, как кукольные туфельки, носом. Но я же раньше не знала, что кошки так умеют.

– Помнишь, я рассказывал, что у родителей есть дом? В Хольме, рядом с океаном. Лето заканчивается, и коттедж наконец освободился. Всего на две недели. Я взял небольшой отпуск и решил отвезти тебя туда, если захочешь. Можем отправиться в воскресенье.

– Правда? – Я ни разу не видела океана. Интересно, какой он? А еще Джеймс говорил, что для него там и есть настоящий дом. Когда мама Джеймса заболела, семья переехала в город, поближе к хорошим больницам, но сейчас родители вернулись в пригород.

– У меня накопились дни отпуска, и я подумал, что сейчас самое время. Твой день рождения. Наши полгода вместе.

Две недели вдвоем с Джеймсом, вдалеке от города и от Лу с ее пассивно-агрессивными замечаниями о том, чья очередь выбрасывать мусор. Мысль о совместных каникулах уже начала застывать в голове, как желе в формочке.

– Значит, у нас все серьезно?

Он улыбнулся.

– Раньше я никого туда не возил.

Внезапно мои двадцать два показались мне волшебными, и я настроилась весь оставшийся вечер запоминать детали, чтобы потом перебирать их в памяти, когда будет одиноко или скучно. Масляный блеск на губах Джеймса, плывущая над нашими головами мелодраматическая музыка. Огорчало только одно: скоро вечер закончится, Джеймс уснет, а я буду лежать рядом, уставившись в идеально гладкий потолок, и некому будет пересказать эти волшебные моменты. Я взглянула на телефон. Мама так и не позвонила.

Потом Джеймс заказал еще одну бутылку вина, хотя мы уже были навеселе. Щеки у него раскраснелись, он то и дело взрывался смехом. Официант проникся к нам – или, скорее, к моему спутнику – симпатией и приносил закуски, которые мы не заказывали: ореховые печеньки, виноградные листья с мясной начинкой. А потом, когда в ресторане почти не осталось посетителей, официант подсел за наш столик и стал выпивать с нами. Возможно, Джеймс сам его пригласил, но я не заметила. Они болтали о Тбилиси и о том, что там сейчас происходит. Я же, пока никто не видел, окунала палец в вино и рисовала на белой скатерти улыбающиеся рожицы сливового цвета. И думала: все-таки мы совершенно особенные.

Втроем мы с легкостью опустошили вторую бутылку, хотя бо́льшую часть своего вина я незаметно вылила в тарелку. Но после того как принесли счет и нас вновь осыпали неожиданными угощениями, я почувствовала, что ужасно пьяна. Улыбающиеся рожицы расползались по скатерти, поедая друг друга. Я дала себе пару минут, а потом снова попросила Джеймса не умирать раньше меня. Иногда мне трудно отличить нормальную мысль от странной.

Но Джеймс каждый раз говорил: да, обещаю. В своей обычной манере – без колебаний, глядя прямо в глаза. И я каждый раз ему верила.

Мы вернулись в квартиру и увидели на полу лужицу рвоты. Впервые Джеймс не повесил пальто аккуратно на крючок рядом с дверью, а уронил на пол.

– Силвер! – вскрикнул он и бросился внутрь квартиры.

В знак сочувствия я тоже уронила пальто, но осторожно, чтобы не попасть в лужицу.

Джеймс исчез в спальне. Я пошла в ванную.

– Силвер! – тоже позвала я, хотя у меня призыв получился не таким искренним. Рядом с унитазом красовалась еще одна лужица. Я наклонилась, чтобы ее изучить. Раньше я никогда не видела рвоту животных: бледно-розовая жижа с кусочками чего-то белого.

– Нашел. – Джеймс вышел с Силвер на руках. Она так печально и безвольно повесила голову, что мне сразу стало ясно: что-то натворила и теперь притворяется больной. – Бедняжка! Пряталась под кроватью. Она всегда так делает, когда болеет. – Он поцеловал Силвер между ушами. – Скорее всего, просто съела какую-то гадость. Да, моя крошка? – прошепелявил он низким голосом: – Ты съела то, чего тебе нельзя? Признавайся.

Со мной Джеймс никогда так не разговаривал, даже в первую встречу, когда меня вырвало прямо ему на колени. Я пошла на кухню вымыть руки; здесь выложенный плиткой пол тоже был испачкан рвотой. Изначальное сочувствие к Силвер понемногу испарялось. Зачем же загаживать всю квартиру – это уже похоже на вполне осознанный поступок.

– О боже! – раздался возглас Джеймса позади меня. Я обернулась посмотреть, куда направлен его взгляд. На стеклянном столике валялась моя коробка с кексами от Лу, полностью уничтоженная. Неужели она сожрала все кексы? Среди обгрызенной бумаги виднелось лишь несколько завитков розовой и фиолетовой глазури. Увидев коробку, Силвер выскочила из рук Джеймса и, высоко задрав хвост, исчезла в спальне.

– Да ладно. Все нормально, – отмахнулась я.

– Прости, – вздохнул Джеймс. – Я уже давно не жил с нашей кошкой и забыл, что она тащит в рот все подряд.

– Ничего страшного. Я все равно не собиралась их есть.

– Ложись, – сказал Джеймс. – Я уберу.

Ночью, когда Джеймс и Силвер уже спали, я пошла на кухню и открыла мусорную корзину. Содержимое было аккуратно сложено, и спрессованная коробка из-под кексов лежала сверху. На бумажной крышке темнели жирные пятна. Я собрала пальцем крошки глазури и отправила в рот. Было вкусно, и я с удивлением поняла, что мне грустно оттого, что день рождения закончился, что я уже год не разговаривала с мамой и что мне и вправду исполнилось двадцать два.

Я познакомилась с Джеймсом полгода назад в марте, на исходе долгой ненастной зимы, когда город, казалось, отсырел от тающего снега. Приближались выпускные экзамены, и Лу только что стукнуло двадцать два. Мы с ней пошли в бар отметить ее день рождения, и очень скоро Лу ускользнула в ночь с очередным кавалером гораздо глупее себя, а мне тоже очень захотелось мужского внимания. Такое желание просыпается у меня всякий раз, как я выпью. Знаю, выглядит жалко и патетично, но мне было все равно. Желание только росло, а больше всего я хотела, чтобы меня кто-нибудь поцеловал.

Чужая рука столкнула со стола на пол мой стакан, и он разлетелся на мелкие кусочки. Я наклонилась, чтобы собрать осколки, а Джеймс ринулся ко мне на помощь из другого конца бара. К тому времени, как явились официанты с совками и швабрами, пол уже был безукоризненно чист, а в руках у Джеймса ничего не оказалось. Я спросила, куда он дел стекло, а он вдруг улыбнулся мне, как старой знакомой. Позже я поняла, что Джеймс именно так смотрел на весь мир: словно тот уже принадлежит ему.

Он потряс пакетиком из-под «Читос» и сказал:

– Та-дам! – И не успел увернуться, как меня стошнило прямо ему на рубашку. Одно из лучших моих выступлений.

Джеймс довез меня на такси до дома, а затем еще час придерживал мне волосы, пока меня рвало в унитаз. В какой-то момент вернулась Лу: я слышала, как она подходила к ванной, топталась у самой двери, а потом удалялась. В конце концов Джеймс запихнул меня в душ прямо в одежде и стал мыть мне голову.

– Не тот, – пробормотала я в панике: он намыливал меня дорогущим шампунем Лу. – Это не мой.

– Какая разница, – отмахнулся он. – Подумаешь, шампунь.

Однако разница была, особенно при такой цене, как у шампуня соседки. Но пахло хорошо, и Джеймс так ожесточенно массировал мне скальп, словно хотел вымыть из головы весь алкоголь. Позже мы валялись на моей кровати, задрав ноги на изголовье. Я никогда не лежала в таком ненормальном положении и чувствовала себя как в кино.

Джеймс восхищался картинами, висящими над изголовьем, мамиными картинами. Он спросил, рисую ли я тоже. Я ответила «да», и совершенно зря, потому что он тут же вознамерился посмотреть мои «работы». Я уже несколько лет серьезно не рисовала, и даже краски с кисточками остались дома. У меня нашлись только снимки давнишних картин: акварель с повернутыми друг к другу стульями и набросок одиноко стоящего дерева.

– Мне нравится, – заявил Джеймс. – У тебя дар очеловечивать неживые предметы. Ты хотела показать, как стулья общаются?

Я посмотрела на фото и увидела лишь предметы мебели, о чем и сообщила Джеймсу, но сразу почувствовала обиду за стулья, за то, что отказала им в человечности.

– Моей маме нравится такое искусство, – сообщил он. – Актуальный натюрморт.

Я сомневалась, что такой жанр существует, но поняла, что он имел в виду. Оказалось, когда Джеймс был ребенком, его мать постоянно болела. И хотя сейчас ей стало лучше, он не знал, надолго ли. Моя мама никогда не лежала в больнице, разве что совсем перестала есть, когда я была подростком.

– У нас разные ступни, – доложила я Джеймсу, потому что маме не нравилось, когда я рассказываю о ней другим, а наши ступни первыми попались мне на глаза.

– Объясни.

– У тебя второй палец короче большого.

Джеймс издал низкий и громкий смешок, словно упала книга. Я испугалась, что соседка проснется, но он придвинул свою ногу к моей, наши пальцы соприкоснулись, и я тут же забыла о Лу.

Мы уснули около пяти утра, уже светало. Когда я проснулась, Джеймс похрапывал рядом, и было далеко за полдень. Мои волосы, все еще влажные, пахли волшебно. Я чувствовала себя ужасно живой и беспомощной одновременно, словно только что вылупившийся птенец. Через неделю мы впервые переспали. А еще через неделю он предложил мне стать его девушкой.

На выходных, прежде чем отправиться в Хольм, Джеймсу предстояло закончить кучу дел. Начальник ему не приказывал, он сам вызвался. Обычно меня радовала способность Джеймса впечатлять людей: мне нравилось наблюдать, как светлеют их лица, как падает защитная броня, когда он безо всяких просьб делает или говорит что-нибудь приятное. Но сейчас я забеспокоилась: он заявил, что уже перешел в отпускной режим, и даже показал пальцами кавычки.

Когда мы только начали встречаться, Джеймс вкалывал как одержимый, и у меня даже мысли не возникло, что он богат. По-моему, какой смысл зарабатывать деньги, если ты уже с ними родился. Но Джеймс полностью отдавался работе копирайтера в рекламном агентстве, которое, если судить по обещаниям на их сайте, превращало потребительские тренды в отношения по любви. Бывало, Джеймс проводил в офисе чуть ли не по полсуток, но никогда не жаловался. Сама я работала начиная с пятнадцати лет, но никогда столько часов подряд.

До окончания учебы я даже не подозревала, что одиннадцать часов так долго тянутся. Без лекций в универе, домашних заданий и вечеринок с Лу безразмерность рабочего дня Джеймса наваливалась на меня медленно, но настойчиво, как летний грипп. Я еще подрабатывала в университете, но чаще валялась в постели до полудня, просматривая видеоролики о странных привычках или пытаясь разобраться в зашифрованных сообщениях от Лу: то ли ее все больше раздражала работа – моя соседка терпеть не могла «тупых лос-анджелесских сучек», – то ли, что более вероятно, она уже жалела, что предложила мне поселиться в одной квартире. Когда мне наконец удавалось убедить себя, что сегодня мы с Джеймсом не увидимся, он внезапно писал, что у него выдался свободный вечер, и приглашал в гости.

Бо́льшую часть субботнего утра Джеймс проводил в одной и той же позе, сидя за ноутбуком и оттачивая текст электронных писем клиентам.

– Том говорит, что из-за лишней вежливости я кажусь младше, чем есть на самом деле, – признавался он.

Его стол размещался рядом с большим окном, и в полдень, когда солнце светило в полную силу, тело Джеймса слегка искрилось, словно он вот-вот вознесется. Видимо, в такие моменты он больше всего нравился Силвер. Она хватала его лапой за ногу и призывно мяукала, выпрашивая знаки внимания, которые иногда и получала. Но все-таки чаще Джеймс с серьезным видом продолжал смотреть в компьютер.

– Иди ко мне. – Я пошевелила ногой. – Силвер, иди ко мне.

Она оглянулась на меня, но не двинулась с места.

– Мяу, – мяукнула я.

Силвер отвернулась, словно я ее оскорбила.

Джеймс потянулся, и от его движения по стене пробежала тень. Силвер подпрыгнула, пытаясь ее поймать, и тело у нее вытянулось раза в два. Но Джеймс вернулся к работе, и тень исчезла. Силвер озадаченно склонила голову набок. Вот глупышка, подумала я, и правда ничего не понимает. Я подняла руку, и Силвер, увидев новую тень, вильнула задом. Я пошевелила рукой, и кошка, к моей радости, внезапно прыгнула. Тогда я подняла левую руку над правой, чтобы получилась морда собаки, и залаяла:

– Гав! Гав!

Силвер погналась за воображаемой собакой. Я пробежалась тенью до конца стены и перескочила на следующую. Кошка застыла, глядя на первую стену и не решаясь повернуть голову. Она сидела совершенно неподвижно, уставившись в пустоту и дергая хвостом. Мне стало совестно: видимо, мой маневр выходил за базовые границы ее сознания. Может, это тоже считается жестоким обращением с животными?

Когда я вернула тень-собаку на прежнюю стену, Силвер снова завиляла задом. Я терпеливо ждала, пока она приготовится атаковать, и наконец она ринулась через всю комнату, с грохотом приземлилась на стол Джеймса и, напуганная произведенным ею же шумом, улетела на кухню.

– Ого! – Джеймс вскочил.

Я разразилась хохотом. Он улыбнулся, хотя ему явно было не смешно.

– Она разлила мой кофе.

– Я просто пыталась понравиться Силвер.

– Ничего сложного. Достаточно ее покормить.

Могло сработать, однако Силвер даже не понюхала предложенную мной еду, хотя та однозначно была роскошной. Банка из-под корма выглядела так нарядно, что я уже подумывала достать ее из мусора и приспособить для хранения украшений или ключей. Не верилось, что такую красоту делают для кошек, у которых, насколько я понимаю, даже нет художественного вкуса.

– А как тебе это? – Я выплеснула из миски воду и налила туда молока из холодильника. – Ты ведь любишь молоко?

– Кажется, у многих кошек непереносимость лактозы, – предупредил Джеймс.

– А ты хоть раз давал ей молоко? – Я поставила миску на пол. Силвер понюхала и начала лакать, сначала аккуратно, а потом все более жадно. Когда миска опустела, кошка посмотрела на меня и срыгнула; на усах у нее дрожали молочные капли-жемчужинки.

– Впечатляет, – улыбнулся Джеймс. – Думаю, ты завоевала ее любовь.

Я сжала губы, пряча улыбку.

– Эй! – Я протянула палец в сторону Силвер и помахала им. – Покажи трюк.

Но Силвер отвернулась, а вот когда Джеймс протянул палец, подошла и ткнулась в него носом.

– Так нечестно, – обиделась я.

– Она знает меня всю жизнь, – успокоил он. – Не принимай на свой счет.

– Думаешь, Силвер чувствует, что я раньше никогда не общалась с кошками?

– Подожди, как это? – Джеймс выглядел удивленным. – Разве так бывает?

– Не знаю, а что тут особенного? Пока я росла, у нас в доме не было животных. К тому же тогда считалось модным иметь собаку. – Поскольку Джеймс промолчал, я стала объяснять: – В смысле, собак-то я встречала: на них постоянно натыкаешься на улице. А вот кошки предпочитают сидеть дома. Очень сложно случайно наткнуться на кошку. Для этого нужно ходить к людям в гости.

Тут я забеспокоилась, что наговорила лишнего.

– С ума сойти! – наконец выдохнул Джеймс. – Ты никогда не гладила кошку.

Мы еще поговорили о том, где есть вероятность встретить и / или погладить кошку. В какой-то момент я уже стала сомневаться, что ни разу не общалась с кошками, но в памяти не всплывало никаких подобных картин.

– Мама говорит, что животные требуют слишком многого, но ничего тебе не дают в обмен на твою любовь.

Силвер повернула голову. Джеймс, которому до этого момента нравился наш разговор, посмотрел на меня сочувственно.

– Сурово. Кроме того, не вижу ничего плохого в том, чтобы кто-то нуждался в тебе.

Затем он выставил палец, и Силвер снова переключилась на него: подошла танцующей походкой и поднялась на задние лапки, как цирковая пони в ожидании аплодисментов.

Несмотря на убежденность в бесполезности домашних питомцев, иногда мама смягчалась. Когда мне было шесть, она разрешила оставить ящерицу, которую я нашла в цветочном горшке. Потом ящерица умерла, и мама воскликнула:

– А я тебя предупреждала!

Но она переоценила мою привязанность к питомцу. Ящерица мне нужна была только потому, что мама, по ее словам, в детстве тоже прятала ящериц на кухне и кормила их сухими водорослями, пока Билл, ее отец, не видел.

Я очень дорожила историями из маминого детства. Она редко говорила о прошлом, поэтому я старалась тщательно запомнить каждую деталь. Иногда казалось, что мамино детство я знаю лучше своего. Пока я росла, мама была практически единственным человеком, с которым я разговаривала. Другие люди мне не нравились.

Вечером моего восьмого дня рождения я нарушила традицию и пошла спать в свою кровать, отчего мама очень расстроилась. На следующий день она предложила мне взять собаку. Я не очень-то хотела, но в итоге мама и меня заразила своим радостным предвкушением. В приюте мне понравился лабрадор, а мама выбрала пугливого заморыша размером едва ли не меньше моего лица. Она взяла коротышку на руки, и песик уткнулся ей в сгиб локтя, словно обрел родную душу. Мама спросила, хочу ли я его взять. Если хочу, мы заберем его домой, если нет – не станем брать никого, даже лабрадора. Я посмотрела в умоляющие глаза заморыша, и внутри у меня закипела злость. В итоге я сказала «нет». Песик отчаянно скулил, когда его вернули в клетку, и я жалела его, но чувствовала огромное облегчение оттого, что обратно мы поедем только вдвоем с мамой, как и должно быть.

В субботу вечером, закончив работать, Джеймс собрался на пробежку. Мне нравилось, как он завязывает шнурки на кроссовках: они торчали, точно кроличьи ушки. Пальцы туго натягивали петли, каждый раз задерживаясь на секунду, чтобы узел был крепче, и получались два настороженных кролика.

Лу написала мне уже в третий раз за два дня, спрашивала про деньги. Я была должна ей около сотни долларов за квартиру за предыдущие два месяца, но зарплату задержали, а мои сбережения дошли до той суммы, когда, сними я хоть что-нибудь, банк начал бы брать с меня по пять долларов ежемесячно, пока не пополню счет.

«Давай попозже? Мне обещали заплатить завтра», – написала я соседке.

Я неполный день работала у нас в университете на юридическом факультете: начала совмещать учебу и работу, как только поступила на первый курс, и продержалась до самого выпуска. Работа была удаленной, вполне достойно оплачиваемой для студента и не предполагала мозговых усилий. По большей части я размещала документы на сайте, бегло просматривая их, чтобы понять, к какому разделу они относятся. В мае, когда учеба закончилась, университет согласился продлить контракт со мной на лето: обычно так не делали, но деканат был загружен, а мои услуги обходились недорого. Мне хотелось бы побольше денег, но я даже представить не могла, что буду искать серьезную, взрослую работу. А пока до начала нового учебного года мне был обеспечен маленький, зато стабильный доход. Однако сейчас занятия в университете уже шли полным ходом и меня собирались заменить очередной студенткой, но последнюю зарплату никак не переводили.

Лу долго набирала сообщение, но пришло лишь одно слово: «уфф».

Я только отложила телефон, как он снова засветился. Пришло новое сообщение от соседки.

Я снова отложила телефон. Всякий раз, сталкиваясь с неизбежной перспективой поиска новой работы, мозг принимался зудеть, словно в него впивались сотни тоненьких иголочек. Если зуд продолжался достаточно долго, в глазах тоже начинало щипать, и я могла удариться в слезы, хотя мне не было особенно грустно. Тогда пальцы сами тянулись к шевелюре и заплетали косу: что-что, а это у меня получилось мастерски. Я так часто заплетала волосы, что иногда они выпадали клоками. Впрочем, клочки были маленькие, да и волосы у меня быстро отрастали.

Не знаю, почему так быстро отказалась. Похоже, помощь мне не помешала бы.

Коса расплелась, и волосы рассыпались. Я правда считаю себя выше этого? Нет, как раз наоборот: любая работа, которой занималась Лу или мои одногруппники, – финансы, искусство, управленческий консалтинг – казалась выше меня, даже учеба в университете, что я поняла еще в первый семестр. Вдобавок мне уже довелось познакомиться с «нужными людьми» из круга Лу: двадцатилетками, которые собирались стать сенаторами, детьми членов правления с квартирами в центре города. Обычно они не обращали на меня внимания. Если бы на первом курсе нас не поселили вместе с Лу, скорее всего, мы с ней никогда не стали бы друзьями. Впрочем, даже спустя четыре года совместного проживания определение «друг» выглядело слишком самонадеянно с моей стороны, ведь я не выполняла даже элементарных соседских обязанностей. Уж не знаю, как нас все-таки следовало называть. Лу выковыривала мои волосы из слива, а я знала, какой формы обрезки с ногтей у нее на ногах, но мы особо не рассказывали друг другу про жизнь, если только сильно не напивались.

– Погоди, Кэти, – в этот раз Лу прислала голосовое сообщение, – повиси, сейчас я зайду домой. – В течение тридцати секунд я слушала ее дыхание, потом дверь закрылась, и стало тихо. – Прости. Я только вернулась с работы. – Было четыре часа дня. Лу работала помощницей в картинной галерее дяди. – Мне кажется, ты подавлена. И это еще полбеды, но после окончания университета ты только и делаешь, что зависаешь с Джеймсом, а это уже ненормально и к тому же ужасно скучно. Кому какое дело, достойна ты конкретной работы или нет? Всем плевать. Ты ведь не думаешь, что моя должность сама меня нашла, потому что я ее достойна? Я просто угнездила задницу на этом месте, вот и всё.

Пальцы дернулись, чтобы ответить, но я не знала, что сказать. Лу умела талантливо донести свои мысли, и я часто ловила себя на том, что полагаюсь на ее мнение. По ее словам, я страдала «поверхностными эмоциональными реакциями». Лу каждую неделю ходила к психологу и отлично владела их терминологией.

Следующее голосовое:

– В любом случае у тебя время до завтра. Анна уже меня донимает. Кстати, куда ты пропала?

Анна, двоюродная сестра Лу, владела квартирой в Верхнем Вест-Сайде, которую сдавала нам по дешевке, пока сама оканчивала магистратуру в Лондоне. Если ей по карману магистратура, стоит ли убиваться ради сотни долларов?

Я написала, что, скорее всего, ближайшие две недели проведу с Джеймсом. Лу просмотрела сообщение, но ничего не ответила. Наверняка разозлилась.

Хоть я и была довольно застенчивой, но никогда столько не сомневалась в себе, как после знакомства с Лу. Она въехала в квартиру за день до меня, и пространство уже было помечено ее духами (амбра и сандал) и ее вещами – четырьмя чемоданами шмоток. Она заняла кровать у окна и украсила стену огромным рисунком в разнообразных оттенках оранжевого. Когда я спросила, ее ли это работа, Лу оторопела. Оказалось, это Ротко[1]. Естественно, я понятия не имела о нем, но соседка не соизволила объяснить, отчего мне стало ясно, что я просто обязана знать подобные вещи.

Так я усвоила самую важную информацию – гораздо важнее того, кто такой Ротко. Главный урок, вынесенный мной из университета, и Лу преподала его мне в самом начале. Следующие три недели мы почти не разговаривали, пока она не предложила мне выпить персиковой водки и мы не выяснили, что пьянеем одинаково: серьезно и без слез.

Силвер прыгнула мне на колени и сбросила телефон. Я почувствовала, как внутри разливается тепло.

– Тебе хочется внимания?

Она ткнулась мордочкой в мои большие пальцы, и я ощутила что-то твердое и влажное – маленький зуб.

– Какая же ты милашка, – пробормотала я, глядя в ее темно-оранжевые глаза.

В приглушенном свете, льющемся из спальни Джеймса, зрачки у кошки расширились и превратились в порталы, поглотившие окружающий цвет.

– Я тебя прощаю, – сказала я. – За то, что съела мои кексы.

При этих словах Силвер перевернулась на спину, показывая светло-серый мех на животе. В отличие от остальной идеально гладкой шерстки, здесь волоски пушились и выглядели неаккуратно. Я потянулась, чтобы дотронуться, но кошка вздрогнула.

– Чего ты боишься? – спросила я. – Ты же меня любишь, забыла? Я познакомила тебя с молоком.

Она повернула голову на звук открывшейся двери.

– С кем ты разговариваешь? – В проеме появилось лицо Джеймса, волосы у него намокли от дождя. – Ты болтала с Силвер?

– Типа того, – ответила я. – Мы вроде установили связь, но Силвер капризничает.

– Ты ей нравишься. Просто она непостоянная, как все кошки.

– А почему ты решил завести такого непостоянного питомца? Разве смысл не в том, чтобы животные всегда тебя любили?

– Как сказать. – Джеймс наклонился и промокнул темные волосы подолом футболки. На пододеяльник полетели брызги. Силвер осторожно запрыгала возле кровати, словно танцевала под струями поливальной машины. – Здорово же за кем-то присматривать. Думаю, люди испытывают похожее чувство, когда появляется ребенок. – Он заметил, что я растерялась. – Или заводят отношения…

– Ты видишь во мне питомца?

– Речь совсем не об этом.

Я ничего не сказала, но слова Джеймса по-настоящему меня взволновали. Я вертела их в голове, рассматривая под разными углами и пытаясь найти точное и приемлемое значение. Забота обо мне – не обязанность, а удовольствие. Я существо, за которым ему нравится приглядывать.

– Я хотел сказать, – продолжил Джеймс, – что в отношениях думаешь не только о том, что получаешь от другого, но и о том, что сам ему даешь.

– Как великодушно.

Он пожал плечами.

– Уверен, у тебя такие же представления.

Но он ошибался. Мне нравилось встречаться с Джеймсом потому, что рядом с ним мне проще было ощущать себя живой. Рядом с ним я казалась себе настоящим человеком, законным представителем окружающего мира, а не сторонним наблюдателем. Наверное, были и другие причины, но почему-то ни одна не приходила на ум. Правда ли Джеймс так относится ко мне и всему тому, что любит? Или врет, притворяется, чтобы казаться лучше и взрослее, чем есть на самом деле?

Я сменила тему:

– Лу на меня злится.

Джеймс сел на кровать. Мне нравился его запах. Я положила голову ему на влажное плечо. Силвер устроилась между нами и ритмично постукивала кончиком хвоста, как человек ногой.

– Опять? – сказал Джеймс. – Какое преступление ты совершила на этот раз?

– Ничего такого ужасного, – смутилась я.

– Да я дразнюсь. – Он мягко толкнул меня в плечи, и я упала назад. Он наклонился и поцеловал меня в нос. – Ты не можешь сделать ничего ужасного.

У меня вспыхнули щеки. Силвер попыталась втиснуться между нашими лицами, и усы защекотали мне нос. Я заметила, что у нее нет кончика уха.

– Как это случилось?

– О, наследие ее героического прошлого. – Джеймс почесал Силвер за ухом. – Ветеринары так отмечают бродячих кошек, которых стерилизовали, прежде чем снова отпустить на волю.

– Не знала, что она была бродячей.

– Да, я нашел ее у моря.

– В Хольме?

– Ну да. Мне было лет пятнадцать-шестнадцать. Она была очень маленькая и совершенно одинокая. – Голос у него стал мягче. – Выползла ко мне на полотенце прямо из океана. Глаза гноились, она вся замерзла, но не дрожала.

Я обдумала сказанное. Если Джеймс нашел ее еще подростком, то сейчас Силвер больше десяти лет: далеко не котенок. Это меня расстроило. Силвер не вела себя как взрослая. Она словно только-только открывала для себя мир, и все вокруг или пугало ее, или радовало. Например, молоко, которое она пила, пока не срыгнула. Торшер у большого окна, который стал ее личным театром теней. Джеймс, за которым она повсюду следовала как зачарованная, хотя это-то как раз понятно.

– Ты забрал ее с пляжа? А если там осталась ее семья?

– Нет, Силвер была одна.

– А вдруг она потерялась? Или хотела привести тебя к своему хозяину.

Джеймс рассмеялся.

– Нет, поверь мне, она была одна. Вот и пришлось ей помочь.

Я посмотрела на Силвер со смесью жалости и восхищения. Почему изо всех людей на пляже она выбрала именно Джеймса? Или она подходила к другим, просто он единственный ее не оттолкнул? Не знаю, как сама поступила бы в таком случае.

– Я бы испугалась.

– На ее месте я бы тоже испугался, – кивнул Джеймс. – Но она вела себя на удивление спокойно. Направилась прямо ко мне. Ветеринар говорил, кошка не выживет, потому что очень больна, но она выжила.

Я нахмурилась. Силвер ритмично двигала головой в такт движению пальцев гладившего ее Джеймса и переводила взгляд полуоткрытых глаз с него на меня. Казалось, она хочет сказать что-то важное о своем появлении и о том, как мало мы оба о нем знаем. Но тут она зевнула, дыхнув изо рта молоком, и уснула.

В воскресенье зарядил дождь. Не было и восьми часов, а Джеймс уже заправлял кровать, в которой еще продолжала лежать я. Он велел мне вставать так отрывисто и твердо, будто у нас только что состоялся очень серьезный разговор. Силвер тоже поднялась на звук хозяйского голоса. На подушке от ее тела осталась вмятина в форме орешка кешью, теплая на ощупь.

– Завтрак на столе, – сказал Джеймс. – Нужно поскорее выезжать, чтобы проскочить до пробок.

Он положил на стол свежие рогалики и поставил креманку со сливочным сыром. Силвер забралась на стол и, переступив через мой рогалик, принялась лизать сыр. Был виден ее язычок, маленький и острый, как пламя свечи.

Кошка остановилась, посмотрела на меня и вернулась к своему занятию. Впечатленная ее дерзостью, я решила ничего не говорить Джеймсу, который спиной к нам собирал вещи. Музыка у него в наушниках играла так громко, что я слышала ее со своего места за столом. Мама разрешала мне включать музыку не больше чем на половину возможной громкости. Прищурившись, я смотрела на пританцовывающего Джеймса и гадала, что о нем подумала бы моя мама. Скорее всего, сочла бы его дурачком. Как только я дала себе такой ответ, он отделился от изначального вопроса и превратился в убеждение. Хорошо бы видеть все таким, какое оно есть на самом деле, но было поздно: я уже посмотрела на ситуацию глазами матери. И теперь Джеймс и мне стал казаться дурачком.

Джеймс был моим первым парнем. У меня и раньше случались влюбленности, но я даже не задумывалась о серьезных отношения. В детстве я считала мужчин бесполезными. Мне нужна была только мама, и она не возражала. Когда я впервые спросила ее о своем отце, она крепко прижала меня к себе, так что мои губы впечатались в ложбинку ее шеи.

– Девочки вроде нас, – сказала она, – должны держаться друг друга. Нам больше никто не нужен. А то получится перебор. Правда?

И я согласилась. Невозможно было представить, что я полюблю другого человека точно так же, как маму. Будь у меня отец, он бы чувствовал себя очень одиноко. Страдал бы.

Я наблюдала за танцующим Джеймсом и ощущала, как грудь сдавливает вина, будто я подсматриваю за незнакомцем в интимный момент. Тут он повернулся и, покачивая плечами, поманил меня присоединиться. Вина сразу испарилась. Я встала, чтобы его поцеловать.

– А ты не торопишься, – заметил Джеймс: я почти не притронулась к кофе. – Добавить молоко и сахар?

– Да, – согласилась я, поскольку он уже взял мою чашку и пошел к холодильнику. – Побольше.

Я сделала глоток, но кофе оказался таким сладким, что я выплюнула его обратно. Силвер посмотрела на меня с любопытством и понюхала чашку. Джеймс как раз отвернулся, и я дала кошке попробовать кофе. Она принялась лихорадочно лакать. Я заглянула в чашку и с удивлением обнаружила, что та практически пуста. Силвер встретилась со мной взглядом и спрыгнула со стола. На этот звук Джеймс обернулся, и я выставила вверх большой палец.

Мы проехали несколько остановок до пункта проката автомобилей. Силвер уютненько устроилась в рюкзаке, который я упросила Джеймса доверить мне. Рюкзак я надела задом наперед, так что главный отсек был у меня на животе, а руки обхватывали пузырь окошка, сквозь которое Силвер наблюдала за миром.

В метро многие оборачивались на нас, и выражение лиц у пассажиров становилось блаженным и глупым. Я обратила на это внимание Джеймса, надеясь доказать, что многие раньше не видели кошек, но он возразил, что люди всегда так реагируют на питомцев в переноске, даже те, кто не раз их видел.

– Народ легко умиляется, глядя на кошек, – пояснил он.

– Я думала, что большинство любит собак.

– Можно любить и тех и других.

В тот момент эта мысль показалась мне потрясающим открытием.

Пока Джеймс разговаривал с работником пункта проката, я то и дело приподнималась, выглядывая в окно, из которого виднелась бухта. Квартира Джеймса находилась в Финансовом квартале недалеко от Бэттери-парк. Мне нравилась эта часть Манхэттена, потому что из-за высоких зданий телефон тут не ловил сигнал. Если потеряешься, даже не сможешь позвонить друзьям. Придется им самим приехать и найти тебя.

Джеймс выбрал темно-синюю блестящую машину.

– За красивый автомобиль приходится больше платить?

– Ну, не сильно больше.

Мне стало обидно за неказистые машины, которые никто не выбирает, хоть их аренда и дешевле. Если я стану достаточно богатой, чтобы взять в прокат машину, выберу ту, которая никому не нужна. Я представила, как подхожу к работнику проката и требую у него самый уродливый автомобиль, и картинка меня рассмешила. Тут я поймала взгляд работника проката и поняла, что все это время смотрела на него.

– Я смеюсь не над вами, – поспешно пояснила я. – Просто представила кое-что забавное.

– Все в порядке, – буркнул он, хотя по его виду я бы так не сказала.

Дорога оказалась долгой, мне было скучно и жарко. Дождь усиливался, капли громко барабанили в стекла машины. На заднем сиденье возбужденно подпрыгивала Силвер.

– Она как-то странно себя ведет, – забеспокоился Джеймс.

– Пожалуй, – отозвалась я, вспомнив про кофе.

Два часа поездки я проспала, и мне снилось, что Силвер участвует в конкурсе чечеточников, а судьей выступает моя мама. Проснувшись, я не помнила, какие баллы поставили Силвер, но в голове отчетливо звучал «Турецкий марш» Моцарта. Я никогда не играла на пианино, хотя мне нравилось его звучание. «Турецкий марш» был первой фортепианной мелодией, которую я услышала вживую: ее исполняла моя одноклассница на конкурсе талантов в средней школе. Тогда я вдруг поняла, что и в нашем возрасте можно сотворить нечто прекрасное. После концерта я несколько недель искала в интернете записи этой пьесы, которые вызвали бы те же чувства, что нахлынули на меня там, на пластиковом стуле, но не нашла ничего даже похожего: одни варианты казались слишком механистичными, другие слишком тихими или медленными. А вот моя одноклассница играла так, словно пыталась от чего-то убежать, ноты бились друг о друга, как смыкающиеся зубы. И хотя я уже не помнила имя той девочки, в памяти до сих пор четко всплывала форма ее пальцев.

– Можно поставить музыку? – спросила я.

Джеймс передал мне свой телефон.

– Наконец ты проснулась, – сказал он. – Проверь, пожалуйста, Силвер. Она совсем разбушевалась.

Я обернулась. Силвер воинственно скакала по заднему сиденью. Из нее определенно вышла бы хорошая чечеточница.

– Может, у нее клаустрофобия?

– Думаешь? – засомневался Джеймс. – Не знал, что у кошек такое бывает. Вроде бы им свойственно как раз любить тесные пространства.

– Ну… – Пришло время признаться. – Кажется, я случайно дала ей немного кофе.

– Что?! Ты шутишь?

– Нет, – серьезно ответила я, – я серьезно.

– Сколько?

– Вроде целую чашку.

– Боже. – Джеймс вывернул шею, чтобы взглянуть на Силвер. Та ритмично дергала головой вверх-вниз, будто плыла.

– Мне очень стыдно, – пробормотала я.

Джеймс отмахнулся:

– Ничего страшного, это ведь просто случайность. Присматривай за ней, пожалуйста.

Повисло молчание. Я решила не признаваться, что вовсе не случайно угостила кошку кофе, и, надеясь разбавить тишину, включила видео на телефоне. Потрескивая, звук пробился сквозь колонки, послышались приглушенные аплодисменты.

– Что с качеством? – поморщился Джеймс.

В этом ролике какой-то девятилетний мальчик играл «Турецкий марш» на рождественском концерте 2003 года. Его игра больше всего напоминала выступление моей одноклассницы и вдобавок сопровождалась постоянным людским гулом, прерываемым то кашлем, то плачем младенца.

– Люблю живую музыку, – пояснила я.

Джеймс засмеялся. Мне нравилось, когда он смеялся, даже если я не сказала ничего смешного. В зеркале заднего вида Силвер продолжала метаться по сиденью.

Последний час путешествия обернулся кошмаром. Дождь теперь лил как из ведра, а дворники работали так неистово, что я боялась, как бы они не улетели. Движение на шоссе еле ползло. Я очень хотела в туалет, а до заправки было еще далеко. Но хотя бы Силвер успокоилась.

Джеймс предложил включить какой-нибудь подкаст, потому что после «Турецкого марша» мы долго слушали записи фортепианных концертов в режиме автовоспроизведения. Джеймс выбрал беседу о флаге Кыргызстана, где говорилось о том, похоже ли солнце в центре флага на подсолнух из-за расходящихся от него лучей-лепестков, а также о культурной подоплеке этого изображения. В колледже Джеймс изучал внешние связи, хотя не собирался становиться дипломатом. Мне стало немного стыдно, что я не интересуюсь внешней политикой. Похоже, некоторые обладают врожденным интересом к информации, которая им никогда не понадобится.

Через десять минут подкаст прервал звонок человека по имени Том. Джеймс недовольно выдохнул и отключил телефон от колонок. Голосок Тома зудел в трубке, но слов было не разобрать. Джеймс кивал активнее, чем обычно.

– Собеседник не видит, как ты киваешь, – заметила я.

Джеймс слегка шикнул на меня, а Том ненадолго перестал говорить. Мой мочевой пузырь пульсировал под ремнем безопасности. Я уже скучала по Кыргызстану.

– Простите, я хотел сказать, что согласен, – заговорил Джеймс, – хотя ситуация не лучшая.

Зудение Тома стало громче, и Джеймс еще энергичнее затряс головой. У меня появилось плохое предчувствие.

Тут на телефон пришло уведомление от банка о том, что у меня меньше пятидесяти долларов на счете. Я удивилась, поскольку в последнее время ничего не покупала. Оказалось, дело в двух просроченных книгах из университетской библиотеки. Первая была о римском искусстве, ее я взяла для Лу, потому что сама она старалась избегать парня, работающего на выдаче. Другая – «В доме веселья» Эдит Уортон – одним своим видом болезненно терзала мне самолюбие: ее я взяла для курса по литературе, на который внезапно записалась после слов Лу о том, что из меня вышел бы хороший писатель. Мое первое и последнее столкновение с литературным факультетом. Бо́льшая часть книги показалась мне скучной, и я так и не смогла выдать глубоких мыслей по поводу содержания. Я практически ничего не понимала вплоть до самого конца, где Лили Барт убивает себя после неудачной попытки стать модисткой. В итоге я написала эссе о юношеском фатализме, а профессор сказал, что я упустила главную мысль романа.

– Хорошо. В понедельник, – произнес Джеймс в трубку. – Пока Мэдди не вернется.

Я перегнулась через спинку сиденья, чтобы проверить, как там Силвер. Внезапно мне стало страшно, что кошка умерла, что я убила ее сливочным сыром и кофе. На заднем сиденье было пусто.

– Джеймс, – настойчиво прошептала я.

Машина сзади коротко просигналила, словно водитель сам стеснялся своего нетерпения. Мы продвинулись по шоссе еще чуть-чуть, и ремень безопасности снова надавил на мочевой пузырь. Я сжала колени, пытаясь убедить себя, что смогу потерпеть и дольше.

Когда Джеймс наконец повесил трубку, у меня было ощущение, что тело наполнено кипятком и вот-вот взорвется.

– Силвер пропала. – Голос получился пронзительнее, чем хотелось бы. – Ее нигде нет.

– Что? Да брось, она, скорее всего, под сиденьем. – Стало ясно, что я отрываю Джеймса от более важных мыслей. – Звонил Том. Прости, но мне придется вернуться в город в следующий понедельник. Я нужен на работе.

– Как это? – Я расслабила ноги, и переполненный пузырь возмущенно заныл.

– Прости, – повторил Джеймс с по-настоящему расстроенным видом. – Я и правда не хочу срываться раньше времени. Просто охренеть, Том ведь знает, что у меня первый отпуск за год. Но Патрик в прошлом месяце уволился, а Мэдди, которая его обычно подменяет, в декретном отпуске. Она выходит после среды, так что придется отработать с понедельника по среду, всего три дня.

– Мне нужно в туалет.

– Что?

– Все нормально, Джеймс, но мне очень нужно в туалет.

Он посмотрел по сторонам. Даже если его удивил мой изменившийся тон, виду он не подал. Однако выхода из ситуации не нашел, о чем и сказал мне. Я начала плакать.

– Мне действительно очень нужно выйти. – Крупные слезы стекали у меня по щекам и расплывались между губами.

– Кэти, – Джеймс совсем растерялся, – не плачь. Ты хочешь, чтобы я…

Мяукнула Силвер. Оказывается, она сидела у меня под ногами.

– Силвер, – выдохнули мы дружно.

Кошка снова мяукнула и прыгнула ко мне на колени.

– Почему ты ничего не сказала? – спросил Джеймс.

– Думала, у тебя важный разговор.

– Все равно я бы мог остановиться.

– Но мне тогда так сильно не хотелось.

Перед глазами все плыло. В телефоне Джеймса снова включился подкаст, и ведущий серьезным голосом сообщил, что подсолнух является символом покорности. По какой-то причине пробка вдруг рассосалась, и машины помчались вперед. Силвер, балансируя у меня на коленях, вцепилась когтями мне в бедро и уткнулась головой в живот. Водитель машины сзади перестал стесняться, и его гудки волнами проходили через мое тело. Ребенок толкается, подумала я, а потом вспомнила, что у меня в животе нет ребенка.

– Поехали быстрее, – взмолилась я. Джеймс нажал на газ. Силвер потеряла равновесие и свалилась под сиденье. Я была уверена, что сейчас описаюсь. На мгновение даже представила, как напружу в этой новой красивой машине, и в ней будет вонять мочой, и никто не захочет ее арендовать, что даже хорошо для машин поплоше и подешевле.

Под конец этих размышлений Силвер прыгнула мне прямо на мочевой пузырь. Джеймс затормозил, чуть не врезавшись в машину спереди, ремень безопасности впился мне в шею, и тут я ощутила, как между ног резко стало горячо: я действительно описалась.

– Ох, Кэти, – пробормотал Джеймс, печально глядя на меня.

Водитель задней машины наконец перестал сигналить: возможно, понял, что произошло, и пожалел меня. Наступило долгожданное облегчение, стало тихо, и только Силвер недоверчиво смотрела на меня широко распахнутыми глазами, словно говоря: такого я от тебя не ожидала! Прозвучал последний демонстративный гудок нетерпеливого водителя, и его машина, обогнув нас, исчезла впереди.

Через двадцать минут мы въехали в Хольм, опустив все окна в машине. Постепенно в поле зрения появилась водная гладь – мягкое мерцающее покрывало. Пустынные улицы и темные окна свидетельствовали, что воскресенье в городке принимают всерьез. Тень, которую я изначально приняла за глазеющего на нас человека, оказалась почтовым ящиком. Пока мы ехали по центральной улице, Джеймс показывал свои любимые места: рестораны под низкими крышами, булочную – все такое маленькое, словно игрушечное.

Потом автомобиль повернул на широкую дорогу, по бокам которой прямоугольники газонов заросли высокой травой, склонявшейся над бордюром. Дома, расположенные довольно далеко друг от друга, напоминали пустые коробки с черными окнами. Меня не оставляло тревожное чувство, что мы здесь совсем одни.

Пока Джеймс парковался, Силвер медленно вышагивала по заднему сиденью. Как только мотор заглох, я выскочила из машины, пытаясь отлепить влажные джинсы от бедер. Позади Джеймс доставал из багажника вещи.

Несмотря на свой призрачный вид, Хольм, купающийся в поразительной синеве, выглядел прекрасно. Синева поражала не цветом, довольно приглушенным, а своей повсеместностью: она отбрасывала живые тени на всё вокруг, даже мне на руки. Дом Джеймса с темной черепичной крышей был того же синего цвета. За дорогой, на которой мы остановились, тускло поблескивал океан. Я ждала, что на меня нахлынут чувства: трепет, изумление. Люди говорят об океане как о великой, титанической силе, но передо мной он лежал кроткий, как ребенок.

Джеймс перехватил мой взгляд.

– Что скажешь?

– Океан такой синий.

– У него самый красивый цвет в это время суток, – согласился Джеймс. – Прямо перед закатом.

Я вздрогнула, представив этот простор глубокой ночью: повсюду непроглядная чернота. Казалось, океан принялся расти под моим взглядом, и я прижалась к груди Джеймса.

– А если случится цунами?

– Цунами? Здесь? Этих волн едва хватает для серфинга.

– Ну не знаю, – засомневалась я.

– Как мило, – улыбнулся Джеймс. – Не верится, что раньше ты ни разу не видела океана.

– Многие ни разу не видели океана.

– Тебе всегда кажется, что большинство людей не делали того, чего не делала ты. – Джеймс обнял меня за плечи. – Но, может, на самом деле их не так уж и много?

Я плотнее прижалась к нему. Приятно было думать, что я не большинство, что я одна из немногих и могу подарить ему свою исключительность.

Джеймс отпер входную дверь, и ключи брякнули о дерево. У Джеймса они всегда брякали, и я только недавно сообразила, что дело в количестве ключей в связке. Слишком много разных замко́в: квартира, дом родителей, работа, коттедж в Хольме, еще несколько, о назначении которых я и не подозревала, а то и секретное убежище или тайный почтовый ящик, бассейн или личный океан. Я порылась в кармане джинсов и вспомнила, что ключ от квартиры Анны лежит в куртке, а куртка осталась в квартире Джеймса.

Внутри коттеджа обнаружились высокие потолки и темно-зеленые стены. Шкафы от пола до потолка были заставлены книгами, фотографиями в рамках, глиняными горшочками и самыми разными вещицами, которые я и не подумала бы демонстрировать: маленький медный ангел, выцветшая открытка. Мое отражение в окне всколыхнулось в обрамлении тяжелых штор, которые, казалось, вот-вот начнут двигаться и лишь ждут, пока я перестану смотреть. Вернулось забытое ощущение из детства: уверенность, что каждый раз, когда я закрываю глаза, предметы двигаются сами собой, но настолько незаметно, что этого не уловить.

Вбежала Силвер. Шторы покачнулись.

– Что скажешь? – снова спросил Джеймс с незнакомой, почти робкой улыбкой. – Тебе нравится?

– Да, здесь красиво. – Я обхватила себя руками, чувствуя, что замерзла и что мне стоит принять горячий душ.

– Дому нужен ремонт, – пожал плечами Джеймс.

– Я думала, ремонт нужен домам, которые разваливаются.

– Коттедж старый, здесь всегда что-то разваливается.

Я осмотрелась. Дом выглядел совершенно новым, как с обложки журнала.

– Котел тоже ненадежный: если что, нужно по нему постучать, – принялся объяснять Джеймс. – Еще мы хотим подновить стены и превратить чердак в более функциональное пространство. Мама любит перемены.

– Но дом и так уже красивый.

– Прибереги эти слова до вашей встречи. Мама будет от тебя без ума.

Джеймс вышел на улицу, чтобы принести вещи, оставленные возле машины. Он сказал, что наверху пара спален и наша – хозяйская – та, что в конце. Первым делом приму душ, решила я.

На холодном темном дереве ступеней после меня оставались следы, которые моментально испарялись. Без сопровождения Джеймса у меня появилось ощущение, что я незаконно вторгаюсь в чужие владения, и я постаралась идти так, чтобы не касаться мебели.

В хозяйской спальне в конце коридора пахло свежим бельем и деревом; над интерьером здесь явно поработал тот же человек, что и в гостиной, – видимо, мать Джеймса, которая любит перемены. Лоскутное одеяло укутывало огромную кровать, у изголовья виднелось туго натянутое белое постельное белье, а венчали постель как минимум шесть подушек. В отличие от зеленых на первом этаже, здесь стены были светло-серые. Я вспомнила темно-красные стены в доме своей матери. Она их ненавидела.

В огромном душе хозяйской спальни каменный пол в крапинку казался съедобным, словно нуга с орешками на срезе, а стены были полностью выложены плиткой с рельефом в форме ракушек, причем ни один перламутровый квадратик не повторялся. Я зажмурилась, открыла самую горячую воду и встала прямо под струю. Посчитала до десяти, затем до пятидесяти, до ста. Когда я последний раз писалась в штаны? Контроль над собственным телом – вот чем я всегда гордилась. При желании я могла пустить слезу в нужный момент, чем часто пользовалась в детстве, а могла не плакать даже от самой сильной боли. Я была способна часами бежать без остановки и ела ровно до сытости, не понимая, зачем люди обжираются. Во время секса с партнером я могла кончить ровно в тот момент, когда сочту нужным, а наедине с собой кончала меньше чем за минуту.

Горячая вода била в спину. Я зажмурилась крепче, сопротивляясь непреодолимому желанию выскочить из-под душа. Можно и еще потерпеть. Досчитала до ста, до ста пятидесяти, до двухсот. Выдержит кто-нибудь до двухсот, кроме меня? Но я и тогда продолжала стоять.

Когда я открыла глаза, тело было розовым, а я потеряла счет секундам. Уткнувшись лицом в полотенце, красное и податливое, я встряхнула головой, и мокрые волосы рассыпались по спине и шее. Слушая шлепки, с которыми в стену ванной врезаются капли, я представила, что каждая из них содержит в себе отдельную мысль, которую нужно изгнать из головы. Если посильнее вдавить лицо в полотенце, можно забраться внутрь черепа и вытереть там всё досуха, промокнув каждый влажный клочок, пока мозг не станет чистым, как новое полотенце. Тут мне примерещилось, как в мозгу орудуют мои пушистые махровые руки, как у Элмо из «Улицы Сезам», и я захихикала. Потом отбросила полотенце и оценила свое отражение.

Оба глаза покраснели, но с левым была совсем беда: возле зрачка образовалось алое пятно, влажное, с четкими краями. Поиск в гугле выдал целую кучу безумных глаз, смотрящих прямо на меня и широко распахнутых, словно клювик голодного птенца. Скорее всего, у меня лопнул кровеносный сосуд.

На телефон пришло сообщение. Мелькнула мимолетная надежда, что оно от мамы, но это был всего лишь Джеймс: сообщал, что ужин готов.

Я не могла сдвинуться с места, рассматривая глаз, точнее, пятно, которое казалось особенно отвратительным в зеркале, обрамленном переливающейся плиткой. Ощущение неподвижности – еще одно чувство, позабытое с детства. Мама ненавидела сидеть дома, часто отправлялась в длительные поездки или допоздна торчала в лаборатории, оттягивая возвращение домой. Я же долгие часы проводила как сейчас: не двигаясь, глядя в зеркало и ожидая чего-то – голода, жажды, стука в дверь, любого изменения, которое вырвет меня из ступора. Летом мама делала мне фруктовый лед из газировки и пищевого красителя, и я мазала им губы, чтобы они стали красными. Я знала, что красные губы – это красиво, ведь такие были у мамы. Перед зеркалом в ванной я обводила кончиком мороженого контур губ своего отражения и наблюдала, как красный сок стекает по стеклу. В конце концов он заканчивал свой путь, расплываясь по краю зеркала, за которым начиналась стена. Она казалась мне уродливой, но, кроме уродливости, обладала разрушительной силой, пугавшей меня: там, где начиналась стена, уже не могла существовать девочка из зеркала, которая, по моим ощущениям, была реальнее меня самой.

В те часы я чувствовала себя одинокой, но совсем не несчастной. Я определенно получала удовольствие, добиваясь того, чтобы девочка в зеркале стояла совершенно неподвижно. В отличие от мамы, я не любила выходить из дома.

Телефон снова звякнул. И снова всего лишь Джеймс.

Внизу пахло сливочным маслом и чесноком. Джеймс сидел за столом, напевая песню, которая нравилась нам обоим. Я слегка нервничала, но в некотором смысле даже предвкушала его реакцию на пятно в глазу: знала, что он испугается и будет очень переживать за мое здоровье.

Увидев меня, Джеймс сразу прекратил петь.

– Что с тобой стряслось?

Дыхание у него было теплым, с легким запахом чеснока. Он протянул руку, и я прижалась к ней.

– Не знаю. Заметила только после душа.

– Постарайся не тереть глаз. – Рука Джеймса снова опустилась на салфетку. Отсутствие его ладони у щеки ощущалось как холод.

Ища взглядом Силвер, я осмотрела кухню. Стены здесь были серо-зеленые. Все предметы выглядели изготовленными или расписанными вручную: керамические тарелки, кувшин с рисунком, даже обеденный стол, простой, деревянный, с черными шляпками гвоздей. Раньше я решила бы, что тут слишком простенько, а декор незамысловат, но теперь понимала, насколько продуманна и выверена эта простота. Вкус к ней появился у меня сам собой, помимо моей воли.

За окнами подрагивали скелеты пляжных зонтиков, пуская по стенам тени, которые Силвер провожала глазами. Когда она наконец повернулась ко мне, произошло нечто невероятное: кошка лизнула лапу, поднесла к левой стороне мордочки и потерла глаз.

– Джеймс, – воскликнула я, указывая на Силвер, – смотри!

– Правда она милая? – улыбнулся он. – Когда умывается.

Мы с Силвер встретились глазами. Она снова лизнула лапку и потерла левую сторону мордочки.

– Нет, она показывает мне, как вылечиться.

Джеймс склонил голову набок.

– Интересная мысль. – Явно не поверил.

Я кивнула Силвер, облизала тыльную сторону кисти руки и потерла глаз. Мама тоже обычно плевала мне на ранки. Силвер уверенно развернулась и принялась вылизывать заднюю лапу.

На ужин были морские гребешки с картошкой. Гребешки мне нравились. По случаю весенних каникул у нас университете устраивали фуршет в стиле «серф-энд-терф»[2]. По всему кампусу расставляли батуты, подавали стейки и морепродукты, а по вечерам на всю катушку гремел ар-эн-би. Вероятно, праздник организовывали для отвлечения внимания от зимних самоубийств, которые случались с печальной регулярностью, как по расписанию, но нам с Лу весенняя вечеринка искренне нравилась: единственное место, где мы отрывались вместе на трезвую голову.

Я поведала Джеймсу свою теорию о подспудном смысле весенних праздников.

– Боже, – ужаснулся он, – как мрачно.

– Не так уж и мрачно, – возразила я. – Дальше народ привыкает.

– К пяти самоубийствам за зиму?

– Такое было только на первом курсе, а в последующие годы – два-три случая.

Не знаю, зачем я вообще завела разговор про самоубийства студентов. Наверняка еще и оскорбила память покойных, приплетя сюда «серф-энд-терф».

– Боже, – снова поежился Джеймс. – У нас в универе такого не случалось. Или я забыл? Мозг способен блокировать воспоминания.

Я подумала, не заблокировать ли и мне воспоминания о самоубийцах из нашего университета, но это тоже показалось неуважением к их памяти.

– Просто кошмар, – продолжал Джеймс. Прямо над правой бровью у него вспыхнуло розовое пятнышко. Я видела, что он по-настоящему взволнован. – После окончания учебы жизнь становится во много раз лучше. А болтовня о том, что в универе мы проводим лучшие четыре года жизни, не просто лжива, но и опасна.

– Жизнь становится во много раз лучше, – повторила я с сомнением, но Джеймс принял мои слова за согласие, кивнул и подцепил на вилку гребешок.

– Мы забываем, каково быть ребенком, ничего не контролировать в жизни, – объяснил он.

Для меня детство как раз было временем, когда я хоть относительно чувствовала себя счастливой. Я уже хотела возразить вслух, но Джеймс продолжал развивать свою мысль.

– Чего дети, подростки хотят больше всего? Иметь что-то свое. Завтрак по их вкусу, собственную комнату. – На последней фразе он жестом показал воздушные кавычки.

– Думаешь, самоубийцы не стали бы совершать суицид, будь у них собственная комната?

– Я такого не говорил.

– Слабо верится, что можно обрести счастье, всего лишь взяв в свои руки контроль над жизнью. Некоторые как раз и убивают себя, лишь бы избежать контроля.

– Но если бы они научились управлять своей жизнью, то не стали бы убивать себя.

– Не представляю себе действие, требующее большего самоконтроля, чем самоубийство, – уперлась я, отчего Джеймс внезапно погрустнел, а я пожалела о сказанном. Гребешки мы доедали уже в тишине.

Спустя несколько минут Джеймс прервал молчание:

– Чего ты больше всего хотела в детстве, а теперь получила? О чем мечтала, ждала в подарок на день рождения?

Чего я хотела в детстве? Никогда не взрослеть.

– Хотела, чтобы у меня появился парень, – солгала я.

– Ну вот, – рассмеялся Джеймс. – Разве это не сделало тебя хоть немного счастливее?

– Сделало, – согласилась я и осознала, что так и есть.

Стать девушкой Джеймса оказалось просто. На первом свидании он повел меня смотреть коллекцию Фрика[3]. Я уже давно решила, что не люблю музеи, но не хотела, чтобы Джеймс счел меня привередой. Он восхищался новой выставкой фарфора. Посуда и правда выглядела красиво, тарелки мне даже понравились. Но выставка была маленькой, а коллекция фарфора еще меньше, поэтому не обошлось и без картин.

Пока Джеймс шагал мимо экспонатов, я сосредоточилась на рассматривании его тела в мельчайших подробностях: волосков на внешней стороне предплечья, которые слегка кучерявились у запястья, темной впадинки в том месте, где ухо соединяется с шеей. Казалось, я впервые по-настоящему смотрю на кого-то, и меня охватили смешанные ощущения: слезливое умиление, зудящий стыд и неодолимая физическая потребность прикоснуться. Мне пришло в голову, что так, вероятно, люди и смотрят на произведения искусства.

Джеймс несколько раз поймал мой пристальный взгляд, но ничего не сказал. Перед картиной, изображающей женщину под зонтиком, он украдкой отвел меня в сторонку и прошептал:

– Если тебе скучно, можем уйти.

По телу пробежала волна желания, и я поцеловала его в губы. Он ошарашенно уставился на меня:

– Почему ты это сделала?

Вроде и так очевидно: потому что хотела.

– Мне скучно, – ответила я.

Он тоже меня поцеловал и сказал, что я умею удивлять. Позже на адреналин от поцелуя наслоился гул в голове от выпитого после, и этого оказалось достаточно, чтобы заглушить остальные чувства, но все же пару часов спустя, лежа полураздетая в кровати Джеймса на хрустящих синих простынях и готовая к сексу, я внезапно разрыдалась из-за того, что накануне был день рождения мамы, а я забыла ее поздравить.

Джеймс мгновенно и безо всякой паники обнял меня и принялся гладить по голове, пока я не успокоилась.

– Ты же еще можешь ей позвонить, – настаивал он, а я твердила сквозь рыдания, что будет только хуже. Полгода прошло с моего последнего приезда домой, с последнего разговора с мамой. Если позвонить сейчас, через день после праздника, лишь подтвердятся мамины обвинения в том, что я ее забыла, бросила. И не просто бросила, а бросила с легкостью, в новом платье целуя незнакомца перед прекрасными картинами.

Все еще одетый, выдыхая пары алкоголя, Джеймс ласкал мое тело, пока у меня не перехватило дыхание.

– Знаю, тебе действительно нелегко, – пробормотал он.

Раньше мне даже не приходило в голову, что нелегко быть ужасным человеком. Я продолжала плакать, а Джеймс повторял:

– Действительно нелегко.

Мало-помалу голос у него начал дрожать и срываться, и Джеймс умолк. Осознав, что он тоже плачет, я вдруг почувствовала удивительную легкость: страдания мигом закончились, растворились в спокойном оцепенении, и вскоре глаза у меня высохли.

На следующее утро мы оба были смущены тем, что накануне настолько открылись друг другу, но я знала, что отыскала в Джеймсе очень существенную черту, которая для большинства окружающих оставалась незаметной: такую невероятную уязвимость и способность к эмпатии, что чужие отрицательные эмоции могли его просто размазать. Когда я рассказала о свидании Лу, та заметила, что только я могу довести взрослого мужчину до слез, даже не переспав с ним.

– Вечно ты со своей мелодрамой, – съязвила она. – На его месте я сбежала бы без оглядки.

После ужина я проверила телефон и обнаружила там гигантское сообщение от Лу. У меня упало сердце. Я все еще не отдала ей деньги. Соседка изъяснялась нехарактерным для нее витиеватым слогом, с точками и запятыми и отдельными словами с большой буквы. Суть прояснилась только к последней реплике: «По вышеизложенным причинам я переезжаю через Одну неделю».

Я поскорее сделала скриншот своего банковского счета и отправила ей.

Это было больше похоже на ее стиль в сообщениях, и я стала подозревать, что предыдущее послание соседке помогли написать. Размышляя об этом, я принялась вырывать у себя по одной волосинке, пока на глаза не навернулись слезы.

Лу любила порассуждать о богатстве Джеймса, но, как я подозревала, причина крылась в том, что она и сама втихаря была далеко не бедной. У нее имелся абонемент в зал, куда ходили знаменитости, а на кредитке лежала кругленькая сумма.

Я закрыла глаза и снова увидела «ТОЧНО», «МОЖЕШЬ». Значит, еще недавно Лу всерьез не ждала, что я верну ей деньги. Но теперь, из-за Джеймса, я перешла черту, что привело в действие новый кодекс поведения. Я смотрела на узкий ряд роз, вышитых на диване, на тонкую, но бесспорную красоту этого дома у моря. То, что принадлежит Джеймсу, не мое. Или я неправильно понимаю?

Я произнесла имя Джеймса. Он лежал с закрытыми глазами, голова покоилась у меня на коленях. Эта поза была новой для нас, и тяжесть его головы на бедрах воспринималась странно, хотя вполне терпимо. Мой большой палец нащупал выпуклость его левого глаза, который был немного больше правого и по форме напоминал чайную ложку. Веко изгибалось дугой, и кожа на нем была шелковистой. Он сел.

– Что случилось?

Я обдумала возможность попросить у него денег. Он не откажет. Я отдам долг Лу. И тогда все поменяется, догадки превратятся в доказательства. Я извлеку выгоду из романа с Джеймсом, которая будет только расти и множиться, и в моей жизни появится куча всего, чего у мамы никогда не было. Достаточно лишь задать один вопрос – но я не захотела.

– Ничего, просто так.

Внезапно я почувствовала тяжесть на бедре: лапы Силвер. Она прыгнула ко мне на колени и принялась топтаться. Инстинктивно я отодвинула телефон и лишь потом сообразила, что кошки не умеют читать. Она вонзала коготки все глубже в кожу. А я не возражала: слишком сбитая с толку, чтобы злиться, я решила, что заслужила наказание, и принялась считать про себя до пятидесяти.

Той ночью мы с Джеймсом занимались сексом, но я никак не могла кончить.

– Что-то не так? – спросил он, хотя не остановился. Я ничего не понимала: обычно мне нравился секс с Джеймсом. Кожа у меня покрылась мурашками, когда я, передвинувшись, коснулась прохладной простыни. Места тут было очень много, я никогда не лежала на такой большой кровати.

– Уверена, что все хорошо? – спросил Джеймс, сбавив темп. – С тобой со дня рождения что-то творится.

Я закрыла глаза. От осознания, что мне уже двадцать два, слишком много для моей маленькой жизни, меня замутило. Теперь, когда оба наших с мамой дня рождения не удостоились звонков, заговорим ли мы с ней хоть когда-нибудь? Если бы она увидела меня сейчас в этом доме, она улыбнулась бы или расстроилась? Я вспомнила, что теряю соседку, а с ней и единственную квартиру в Нью-Йорке, которую могу себе позволить. Работа, которая держала меня на плаву с первого курса, тоже закончится через пару недель, и мне, возможно, вообще не заплатят.

Чем ближе Джеймс был к оргазму, тем больше я думала о словах Лу: «я ТОЧНО знаю что ты МОЖЕШЬ!» Я повторяла их как мантру, чтобы кончить, но не помогло. Руки Джеймса блуждали у меня по телу, но, если закрыть глаза, я не сказала бы, где именно. В голове была только одна мысль: я могу изменить свою жизнь, если захочу, причем даже серьезнее, чем когда поступила в колледж, потому что теперь я встретила нужного человека, чего даже не понимала, пока Лу не ткнула меня носом.

– Дело во мне? – в конце концов спросил Джеймс, а я не выдержала и рассмеялась. Он расстроился, и мне стало стыдно. Тут между нами прыгнула Силвер, и я обрадовалась ее появлению и тому, что все закончилось.

Утром снова шел дождь. Джеймс открыл шторы, но в спальне по-прежнему было темно. За окном по океану бежала рябь. Воткнутые в песок зонтики напоминали густую вертикальную щетину. Пока Джеймс принимал душ, я лежала в постели. К моей радости, Силвер осталась рядом, даже когда ее хозяин ушел в ванную. Кошка умывалась, и я потянулась, чтобы дотронуться до нее, но она отпрыгнула. Пару секунд спустя Силвер снова приблизилась ко мне; шерсть у нее потемнела от слюны.

– Теперь я сама не собираюсь тебя трогать, – проворчала я.

К полудню небо расчистилось, и Джеймс предложил сходить на пляж поплавать. Я опустила взгляд на свой свитер.

– Слишком холодно.

– Вода теплее, чем тебе кажется, – возразил он. – Возьмем с собой Силвер.

– Куда? В воду? – Я посмотрела на Силвер, которую, казалось, вполне устраивало сухое состояние.

Джеймс кивнул, ковыряясь в кофемашине. Сегодня утром он побрился, и на фоне темного стального аппарата его челюсть выглядела маленькой и бледной.

– Мы ведь можем встретиться с Хартли попозже?

Я кивнула, хотя не понимала, зачем Джеймсу вообще понадобилось спрашивать. Это его дом, его город. Хартли были друзьями его семьи, Джеймс вырос вместе с их дочерью Изабель. В каждый его приезд в Хольм он ходил с ними в ресторан. Странно, что взросление вынуждает столько времени проводить с чужими родителями. Раньше я не встречалась с друзьями Джеймса, не говоря уже об их мамах и папах.

– Там будет Изабель, – добавил Джеймс. – Она тебе понравится.

– Она ведь живет в Нью-Йорке?

– Жила. Теперь вернулась к родителям.

Мне представился мамин упрек: «Видишь, так тоже можно!»

Силвер забралась в свой рюкзак. То ли она готовилась к заплыву, то ли надеялась его избежать, но взгляд у нее был отстраненный и мечтательный. За выпуклым пластиковым окошком она выглядела астронавтом или инопланетным ребенком.

– Готова? – Джеймс надел рюкзак. – Ты же умеешь плавать?

– Да, – ответила я. – Ну, не совсем. Я не очень хорошо плаваю, никогда толком не училась.

– Ты не брала уроки плавания?

– Нет. Там, где я росла, люди такого не делали.

Может, и делали, просто я была не в курсе. Впервые я оказалась в воде в восемь лет, когда весь класс пригласили на вечеринку у бассейна. Пока одноклассники прыгали бомбочкой или изображали русалочек, я сидела на бортике у глубокого края и болтала в воде ногами. Под поверхностью воды икры выглядели бледными и плоскими, как бумага, и будто отделенными от коленей. На коже хаотично вспухали и лопались пузырьки воздуха. Я как раз ждала, когда лопнет особенно крупный пузырь возле коленки, и тут меня столкнули в воду.

– Обещаю, ты не утонешь, – заявил Джеймс. – Однажды летом я работал спасателем.

– И сколько жизней ты спас?

– Ни одной.

– Ты предлагаешь мне довериться человеку, у которого на счету ни одной спасенной жизни?

– Я тут не виноват, дело в Хольме. – Джеймс обулся. – Люди здесь плавают с рождения. То лето выдалось очень скучным.

Я представила маленьких сморщенных Джеймсов, которые прыгают в воду и громко отфыркиваются. Картинка получилась уродской.

– Вот утону, – пообещала я, – и ты отлично повеселишься.

– Ты правда готова на такой подвиг ради меня?

Прежде чем я успела придумать остроумный ответ, Силвер громко мяукнула.

– Посмотри, Кэти, – Джеймс показал на рюкзак, – она действительно хочет на пляж. Неужели ты откажешь такой милой мордашке?

Силвер отвернулась, ослепив меня своим прекрасным профилем.

Пляж был в двух минутах ходьбы, океан вдали медленно раскачивался, как деревянная лошадка. Мимо клочков земли, поросших прибрежной травой, Джеймс вывел нас к скалистому участку у самой воды.

– Здесь я и сидел, когда нашел Силвер, – сказал он. Услышав свое имя, кошка высунулась из рюкзака. – Прости, – наклонился к ней Джеймс, – когда ты сама пришла ко мне.

Не успела я ничего сказать, как Силвер выскочила из рюкзака и принялась носиться по берегу. Испугавшись за нее, я вскочила. Джеймс звал меня, но я уже пустилась в погоню. Заметив меня, Силвер помчалась быстрее. Очевидно, я ввязалась в игру, которую заведомо проиграю. На резких поворотах из-под лап Силвер взметались фонтанчики песка. Я слышала, как Джеймс хохочет и просит меня вернуться, но остановиться не могла. Кошка неуклонно удалялась, я не поспевала за ней и в какой-то момент вдруг оказалась лицом в песке, а рот наполнился теплой жидкостью. Я подняла голову и обнаружила, что споткнулась на ровном месте. Когда я снова посмотрела на Силвер, она медленно заходила в воду.

– Как ты? – Ко мне подбежал запыхавшийся Джеймс. Кровь текла у меня изо рта по подбородку. Он зажал мою нижнюю губу указательным и большим пальцами. – Разбила.

Дети на пляже побросали ведерки и уставились на меня. А я подумала, что глаз теперь наверняка покраснел еще больше.

– О Силвер уж точно не стоило так беспокоиться, – сказал Джеймс.

Я кивнула, хотя он меня не убедил. Голова Силвер покачивалась на волнах под солнцем. Неужели ей не страшно? Я зажала губу зубами и сосала ее, пока кровь не остановилась, затем разделась и приблизилась к океану. Джеймс шел за мной по пятам. Камушки врезались мне в босые подошвы, а потом икры окатило водой.

На мгновение я совершенно забыла о Силвер, наслаждаясь восхитительным чувством. Океан – не плавательный бассейн. Он сам по себе. Волны били мне в ноги и отступали, оставляя за собой длинные темные полосы. Я следовала за прибоем, пока вода не достигла груди, а земля под ногами не пропала. Затем, совершенно бездумно, я поплыла, словно это умение всегда жило в мышцах, просто ему требовалось подходящее место, чтобы проснуться. Все тело онемело, зато лицо горело так, словно с него содрали кожу. На меня снизошел покой.

Рядом со мной появился Джеймс.

– Вот обманщица, – широко улыбнулся он. – У тебя замечательно получается.

Мы слегка соприкоснулись конечностями под водой, словно палочки «музыки ветра». Я ужасно гордилась собой и с минуту даже подумывала рассказать Джеймсу про Лу и спросить, можно ли к нему переехать, когда мы вернемся в Нью-Йорк. Остаться у него ненадолго, а то и навсегда. Солнце било ему в лицо, и от него исходило сияние, как от сундука с сокровищами в мультфильмах. Но от вида Джеймса мне вдруг стало страшно, словно за сиюминутное счастье придется расплачиваться бедами в будущем. Момент был упущен.

Силвер плыла рядом со мной. Нос у нее потемнел от влаги, зрачки скрыли всю радужку. Сверху было видно, как четко работают мышцы ее плеча. Потом она повернула и поплыла вдаль, но через каждые несколько движений оборачивалась, призывая следовать за ней. Я плыла, пока вода не стала темной и спокойной. Я поняла, что Силвер здесь нравится. При таких крошечных размерах любое течение могло ее опрокинуть, а вдалеке от берега легче контролировать заплыв. Хвост, который до этого торчал вверх, как мачта, теперь мягким завитком покоился на поверхности воды. С берега нас звал Джеймс, но я притворилась, что не слышу его.

Решив, что мы заплыли достаточно далеко, Силвер остановилась и просто покачивалась на небольших волнах. Иногда она тяжело дышала ртом, и я могла рассмотреть розовую полосочку ее языка.

– Ты ведь на самом деле вышла из воды? – спросила я. Мне показалось, что я слышу ее урчание, но, может, это просто шелестели волны.

Было уже далеко за полдень, когда мы приняли душ и отправились в ресторан. Снова прошел дождь, и его сменило яркое солнце. На меня внезапно и неумолимо накатил голод. Я незамедлительно об этом сообщила, и Джеймс удивился, потому что сначала я никак не хотела покидать океан.

– Ты хорошо плаваешь, – сказал он, – но абсолютно не следишь за временем.

– Мы тебя разочаровали?

– Нет-нет. Вы так мило смотрелись вдвоем. Я даже слегка позавидовал.

– Не принимай на свой счет, – ухмыльнулась я. – Кошки они такие. Непостоянные.

– Один – один! – улыбнулся Джеймс. – Ну, хотя бы губа у тебя выглядит нормально.

– Думаю, морскую воду не зря называют целебной.

– Видишь? – обрадовался он. – Говорят, время лечит раны, но Хольм лечит их быстрее.

– Уж очень сентиментально.

– Знаю. Но в глубине души я в это верю.

В дневное время стало заметно, что дом Джеймса на самом деле бежевый, а не синий. Городок выглядел тихим и благоустроенным; широкие, безупречно ровные улицы изящно делили его на прямоугольники. Из полуоткрытых окон свешивались американские флаги. Возле некоторых домов уже появились украшения к Хеллоуину. Привидения и тыквы без подсветки выглядели рядом с океаном неуместно, как туристы, случайно перепутавшие рейс. В детстве праздничные украшения домов приводили меня в восторг. В Рождество или на Хеллоуин я целыми вечерами гуляла среди богатых особняков, представляя, что нахожусь в парке развлечений, а не у какой-то старушки на лужайке.

Когда мы свернули на главную улицу, люди стали на нас оборачиваться. Лицо у меня чесалось от их пристального внимания, словно кровь бурлила прямо под кожей. Я перехватила взгляд пожилой женщины с другой стороны улицы. Выражение ее лица колебалось между удивлением и беспокойством, но я не успела понять, к чему все-таки женщина склоняется больше, потому что она отвела взгляд. Я поймала свое отражение в витрине магазина и тут же отвернулась, ужаснувшись видом больного глаза. Его Хольм еще не излечил.

В ресторан мы пришли раньше Хартли. Было четыре часа дня, странное время для встречи. Метрдотель отвел нас к столику у окна с видом на океан. Над головой тянулись массивные деревянные балки. На столах из пустых бутылок росли свечи, по горлышкам расползались побеги застывшего воска, похожие на грибы эноки[4]. В этом заведении царила такая же блаженная атмосфера, как и в коттедже Джеймса; здесь тоже создавалось впечатление, что интерьером занимался человек, которому не хотелось заканчивать работу.

Меня обеспокоило, что салат стоит целых двадцать три доллара. Джеймс заказал на наш столик две бутылки белого вина.

– Подать закуски, пока ждете? – поинтересовался официант.

– Я обойдусь. А ты возьми себе что-нибудь, – посоветовал мне Джеймс. – Здесь всё вкусно, не ошибешься.

Официант посмотрел на меня. При виде моего глаза рот у него перекосило от удивления, но он быстро взял себя в руки и откашлялся. Чтобы избежать неловкости, мне пришлось сделать заказ, и я выбрала самое дешевое блюдо: свежие устрицы.

– Сколько?

– Простите?

– Сколько устриц в порции?

Теперь уже и Джеймс на пару с официантом уставился на меня. Я посмотрела в меню и рядом с ценой увидела отметку маленькими буквами: «шт.».

– Тогда одну, – решила я.

– Полдюжины, – поправил меня Джеймс. – Пока всё.

Официант ушел.

– Не знал, что ты любишь устриц, – обратился ко мне Джеймс.

Я призналась, что ни разу их не пробовала. Только знала, что они нравятся Лу, потому что вроде бы действуют как афродизиак.

– Тогда будет весело, – улыбнулся он. – Ты их либо полюбишь, либо возненавидишь.

Я предположила, что скорее возненавижу.

Потом Джеймс взял меня за руку и спросил, о чем я думаю, а я, скрестив ноги и вжавшись в кресло, думала об острой мордочке Силвер, мерцающей над самой водой.

– Что скажешь об этом заведении? – спросила я. – Оно считается модным?

– Вроде того. Весьма самобытное. – На последнем слове он иронично приподнял бровь, но я не поняла шутки. – Раньше здесь все было по-другому. Лет двадцать назад в ресторане произошел пожар. Владельцы заново отстроили здание и основательно переделали обстановку. Пришлось хорошенько потрудиться, но люди все равно считают, что здесь водятся привидения.

– В смысле призраки?

– Ага. Они воруют напитки из бара, пока тот закрыт.

– То есть ты веришь в призраков.

– Официально не верю, – признался Джеймс, – но в голове так и вертится мысль: а вдруг? Ну а что, не хочу отказывать себе в возможности однажды стать барным призраком.

– Думаешь, быть призраком-алкоголиком лучше, чем просто мертвым?

– Тсс, они тебя услышат, – пошутил Джеймс. – Ты в юности получала письма, которые грозят страшной смертью, если их не перешлешь дальше? Так вот, я пересылал все до единого.

– Понятия не имела, что ты такой суеверный.

– Дело было куда серьезнее. – Глаза Джеймса затуманились воспоминаниями. – Я решил, что эти письма – ключ к выздоровлению мамы, и даже показал их врачам. – Он сочувственно улыбнулся, но трудно сказать, относилось это сочувствие ко мне или к нему самому. Иногда Джеймс вел себя так, словно я слишком чувствительна к страданиям, как диснеевская принцесса. Но тут он ошибался. Если честно, диснеевской принцессой в наших отношениях был он.

Принесли устриц, скользких и влажных. Я понаблюдала, как Джеймс из ложки поливает одного из моллюсков странной субстанцией, густо-розовой, как пятно у меня в глазу.

– Но теперь-то твоей маме лучше, верно? – сказала я. – Значит, письма работают.

Джеймс рассмеялся.

– Еще как работают! Она сейчас с папой в Испании. Наслаждается на всю катушку. Внезапно увлеклась керамикой.

Я попыталась представить, как моя мама занимается керамикой, но быстро отбросила эту мысль: неправильно сравнивать свою маму с другими.

– Ты ей понравишься, – пообещал он. – Я хотел бы и с твоей мамой познакомиться. – Поскольку я ничего не ответила, Джеймс передал мне устрицу. – Вы с ней так и не поговорили?

Я вылила содержимое раковины в рот. Оно скользнуло в горло, попутно измазав язык. Пришлось сражаться с рвотным позывом.

Голос Изабель мы услышали еще до того, как я ее увидела. Ее вопль «Джеймс!» разнесся по всему ресторану, заставляя окружающих обернуться, а она уже неслась к нам, как радостная собака. Большая настоящая собака песочного цвета следовала за ней, такая же радостная, с капающей изо рта слюной.

Первым делом Изабель повернулась ко мне. Бледная и худая, она смахивала на призрака с темными волосами и тонкими красными губами, обладающего мрачной красотой.

– Я столько слышала о тебе, – произнесла она и ринулась ко мне, чтобы обнять.

Я попыталась сложить нужное выражение лица, отвечающее энтузиазму Изабель. От нее пахло как в вестибюле дорогущего отеля, что мигом вогнало меня в депрессию. Секунду мы стояли нос к носу, прежде чем я догадалась повернуться, и она крепко поцеловала меня в щеку.

Джеймс обнял родителей Изабель. Они оказались меньше ростом, чем я ожидала, ведь Изабель была высокой. К тому же у обоих были светлые волосы, а мне казалось, что блондины с возрастом темнеют.

– Ах, дорогой! – воскликнула миссис Хартли, горячо целуя Джеймса в щеку.

Меня напугал такой накал страстей, но тут я разглядела его причину: в руках дама держала голубую коробочку с изящным колье. Я опознала ювелирную фирму, чей бутик в Бруклине Лу обожала. Видимо, Джеймс привез украшение с собой из города.

– Но мой день рождения был пару месяцев назад, – продолжала щебетать миссис Хартли.

– И я прошу прощения, что пропустил его, – подхватил Джеймс. Выглядел он смущенным, но явно гордился собой. Я сжала ему руку.

Миссис Хартли снова поцеловала его и повернулась ко мне. Глаза у нее были пугающего светло-голубого цвета, и лишь у внешнего уголка правого глаза виднелись морщинки. Мистер Хартли выглядел совершенно обыкновенно.

– Рада познакомиться, мистер и миссис Хартли, – сказала я.

Миссис Хартли рассмеялась и повернулась к Джеймсу:

– Ты уже успел забить бедняжке голову всякими ужасными историями о нас?

– Не волнуйтесь, он ничего мне про вас не рассказывал, – заверила я.

Повисло молчание. Мистер Хартли поспешил его прервать:

– Давайте присядем. – Он указал жестом на стулья. – И пожалуйста, зовите меня Эндрю.

– Джеймс, ты выбрал про́клятый столик! – простонала Изабель.

– Он же наш любимый! – Раньше я не слышала у Джеймса такого тона: нарочито театрального и слегка детского, как у Микки Мауса.

– С тобой-то за этим столиком ничего плохого не случалось. – Изабель повернулась ко мне: – Это место стало свидетелем худших моментов моей жизни. За этим столиком меня бросил парень с молочными коктейлями. За этим столиком я узнала, что у меня будет младший брат. За этим столиком меня не взяли в летний лагерь.

Поражало, как Изабель откровенничала со мной, словно я хорошо знакома с персонажами ее жизни. Что за парень с молочными коктейлями? Может, надо уточнить? В любом случае ход был великолепный, потому как я мигом прониклась к ней горячей симпатией. И мысленно сделала себе отметку опробовать такой прием.

– Тебя не взяли в летнюю школу в Джорджтауне, а не в лагерь, – возразил Джеймс и тоже повернулся ко мне: – Ее младший брат Феликс напрудил здесь в штаны в знак протеста из-за того, что ему принесли не ту картошку фри. Уверен, персонал до сих пор его помнит.

– Он напрудил конкретно на меня. Говорю же, про́клятое место.

Миссис Хартли слегка постучала по столу, привлекая мое внимание.

– Тебе нравится здесь?

Я кивнула.

– Очень красиво.

– Это сейчас, – отозвалась она. – Два месяца назад ты не узнала бы это место. Кучи мусора, туристы со своей музыкой. В июле я практически не выхожу на улицу.

– Правильно вы не живете здесь летом. – Изабель погладила собаку.

– Кто вообще в здравом уме станет торчать тут летом?

– Даже не знаю, может, тот, у кого нет возможности полететь в Европу.

– Дорогая, ты-то вроде бы решила вопрос неравенства доходов, – поддела ее мать.

Мистер Хартли заказал себе пиво, Изабель – лимонад, а миссис Хартли попросила «грязный мартини».

– Очень грязный, – подчеркнула она, – то есть очень-очень. – И на последнем «очень» подмигнула официанту. Не верилось, что она решилась на такой непрозрачный намек. Никто и словом не обмолвился про мой глаз, который вроде бы успокоился, но потом стал причинять все больше беспокойства. В избегании разговоров о нем чувствовалась нарочитость; так ведут себя люди, когда встречают близнецов и старательно сдерживаются, чтобы тут же не ляпнуть: близнецы! Но всякие странности лучше сразу обозначить, даже если выйдет грубовато, иначе они будут тормозить нормальное общение, отодвигая его на задний план. Сейчас за столом разговор шел о погоде.

– Накануне погода была просто уродская, – заметила Изабель. Я постаралась не делать поспешных выводов насчет того, почему она выбрала именно слово «уродская».

У самой Изабель лицо выглядело не только красивым, но и абсолютно безупречным: ни пятен, ни расширенных пор, ни шрамов, ни даже макияжа, кроме помады, – вообще никаких признаков того, что она существовала в реальном мире и покидала свои прохладные чертоги. У ее матери кожа выглядела так же. Когда миссис Хартли говорила, появлялись ямочки на щеках, но в остальном лицо у нее было гладким. Я подумала о кремах, которые моя мама скупала на дешевых распродажах, и крепко стиснула себе запястье, чтобы прогнать воспоминание.

– Кэти. – Джеймс похлопал меня по плечу. – Чем ты занимаешься?

– Что? – Я моргнула и поняла, что мне задали вопрос: миссис Хартли поинтересовалась, чем я занимаюсь. – Ничем, – ответила я, и все рассмеялись. Видимо, действительно получилось забавно.

– Неправда, – возразил Джеймс, и мне стало страшно: кто знает, что он скажет дальше. – А как же искусство? Ты рисуешь и еще делаешь всякие коллажи.

Я уже давно не находила и не вырезала ничего выдающегося для коллажей; это хобби я забросила сразу после рисования. В наш первый вечер Джеймс захотел увидеть мои творения, и я под действием алкоголя показала ему прикрепленные к листам бумаги салфетки, билеты и всякие мелочи, которые напоминали предметы искусства, хотя и близко ими не являлись. Он заявил, что в этом виден вкус.

– Мне нравится собирать предметы, похожие на что-то другое, – пояснила я. – Например, листья…

– Нет, я спрашивала про работу, дорогая, – перебила миссис Хартли.

Я посмотрела на Джеймса. Он слегка улыбнулся.

– Я только окончила университет. Ну, в мае. Хотя кажется, что совсем недавно. Джеймс однажды мне помог – мы познакомились в марте и…

– Встречаешься со студенткой? – повернулась миссис Хартли к Джеймсу. – Вот бесстыжий! – Она рассмеялась и похлопала его по плечу. Он покраснел, а я оцепенела и выдавила:

– Уже не студенткой.

Теперь весь столик смотрел на меня. Я почувствовала себя крошечной. Раньше никто не поднимал вопрос нашей разницы в возрасте, и я решила, что она не имеет значения, ведь мы ее даже не заметили, когда познакомились. Я оглянулась на Джеймса, который смотрел на меня. Похоже, мы с ним думали одно и то же: любое объяснение с его стороны воспримут или как попытку оправдаться, или как признание вины, и оба варианта лишь подтвердят заключение миссис Хартли о неправомерности наших отношений. Придется мне самой взять на себя ответственность за выход из неприятного разговора.

– Вряд ли те два месяца, что мы общались с Джеймсом до моего выпуска, сильно повлияли на мое умственное развитие, – заметила я. Джеймс отвел взгляд, и я тут же пожалела о сказанном.

– Что ты, дорогая, – пробормотала миссис Хартли примирительно, – я совсем не это имела в виду.

Разволновавшись, я потянулась за своим стаканом, но он оказался пустым. Кажется, я совершенно разочаровала собеседницу.

– А чем ты занимаешься после выпуска? – спросила она.

– Работаю, – сказала я. – В юридической университетской библиотеке. Это не совсем настоящая работа, просто студенческая подработка. – Я откашлялась, смущенная тем, что вынуждена произнести вслух фразу «студенческая подработка». Собственное смущение удивило меня: раньше такого не было. – Мне позволили остаться на факультете после выпуска, но это ненадолго.

– Юридический? – Миссис Хартли похлопала Джеймса по руке, потянувшись через стол. – Твоя подружка Табита – тоже юрист. Может, стоит с ней связаться?

– Табита сейчас осваивает современные танцы в Австралии, – усмехнулась Изабель.

– Она с детства была талантливой, правда же? – сказала миссис Хартли, продолжая смотреть на Джеймса. – Вы оба были талантливыми.

Изабель сделала глоток из своего стакана, а ее мать спросила у меня:

– Ты ведь знаешь о приключениях Джеймса с Изабель и Табитой? Они были как три мушкетера. Всё делали вместе. Или, как я думаю, Изабель просто старалась не отставать от остальных.

Изабель промолчала.

– Такая прелестная троица, – пустилась в воспоминания миссис Хартли. Теперь она развернулась ко мне всем телом. – Твой кавалер выступал вожаком. Уверена, ты и так догадалась. Потрясающие мозги. Он тебе рассказывал, что совсем маленьким говорил на трех языках?

– И забыл их все к началу школы, – с иронией подхватил Джеймс.

– Не смеши меня, – возразила миссис Хартли. – Ты всегда был развит не по возрасту. Мы даже заключали пари, кем ты станешь. Эндрю ставил на дипломата, но я считала, что ты будешь писателем. Помнишь речь, которую ты написал Изабель на шестнадцатилетие? Мы все плакали.

– Ты оказалась права, – подмигнул Джеймс. – Правда, я сейчас пишу только тексты для этикеток.

– И снова ты умаляешь свои достоинства, – отмахнулась миссис Хартли.

Их разговор меня озадачил. Джеймс вовсе не умалял своих достоинств, он говорил правду. Изабель молча теребила рукав.

Миссис Хартли принялась рассказывать очень длинную историю о том, как Джеймс и Изабель вместе строили замки из песка. Она смотрела на меня особенным взглядом, словно говорящим: видишь, какой Джеймс одаренный. Мне казалось очевидным, что я и так в курсе, какой Джеймс одаренный, раз уж мы встречаемся, но потом я сообразила, что не смогу привести ни единого факта в доказательство его одаренности. А миссис Хартли тем временем вспоминала, как в шестом классе Джеймс прочитал книгу об архитектуре двадцатого века и потом целый день строил из песка замок в стиле брутализма. Изабель попыталась его скопировать, но у нее получилось что-то «постмодернистское» – последнее слово миссис Хартли произнесла так, будто ее дочурка совершила преступление.

– Хотя, – отметила она, прежде чем залиться смехом, – его обрушение под напором прилива было очень в духе двадцатого века.

Я искренне не понимала, что за хрень она несет. Поначалу я надеялась вставить что-нибудь про Ротко, но у меня даже не было возможности вклиниться в беседу. Джеймс оживленно жестикулировал и продолжал разговаривать писклявым голосом Микки Мауса, который никак не вязался с его лицом. Изабель кивала, хотя являлась мишенью для каждой шутки матери. Мистер Хартли не говорил совсем ничего, лишь лучезарно улыбался, будто испытывал редкое, только ему доступное блаженство.

Мне же не удавалось придумать ни одной фразы, которая не звучала бы натянуто или плоско. Я раньше никогда не выпивала в по-настоящему взрослом обществе и сочла этот опыт бесчеловечным: остальные с каждым глотком оживлялись и открывались с новых сторон, а я лишь тупела. Я решила перенести внимание на собаку, которая лежала под столом, тяжело и часто дыша. Прикосновение к шерсти оставило на руке легкое, как паутинка, ощущение, и я заскучала по Силвер. Собака тихонько заскулила, как только я убрала руку.

– Прости, но я больше не хочу тебя трогать, – прошептала я. Собака засучила лапами. Пришлось сделать над собой усилие и гладить дальше.

– И все-таки, – провозгласила миссис Хартли, отдышавшись от смеха, – давайте вернемся на землю.

Собака посмотрела на меня, почувствовав, что я отвлеклась.

– Не волнуйся, – успокоила я, – я никуда не делась.

– Прости, дорогая, – обратилась ко мне миссис Хартли, – ты что-то сказала?

Джеймс посмотрел на меня. Щеки у него все еще горели после разговора. Миссис Хартли продолжила:

– Жаль, если ты чувствуешь себя лишней, но мы не так часто встречаемся с Джеймсом.

– А, вот вы о чем. – Мне стало ясно, к чему был вопрос. – Я говорила с собакой.

Изабель расхохоталась, и меня охватил прилив любви к ней.

– Бруно тебя достает? – Она потянулась под стол, чтобы потрепать пса по голове. – Он у нас такой негодник.

За остаток вечера миссис Хартли не сказала мне больше ни слова, хотя продолжала коситься на мой глаз. Мистер Хартли наконец прервал молчание и весело заказал еще вина и устриц, которые как-то случайно превратились в шампанское и булочки с лобстером. Разговор повернул в сторону работы и мировых проблем. Обстановка накалилась, но не всерьез. Мне казалось, что я вернулась в университетскую аудиторию, где студенты горячо спорят на разные темы. Я и на тех семинарах чувствовала себя лишней, но здесь было еще хуже. Меня прибило мыслью, что вот так я и проведу всю оставшуюся жизнь.

Солнце начало садиться, и в ресторане стали собираться желающие поужинать. Когда зал заполнился, у меня создалось впечатление, что все посетители между собой так или иначе связаны: к примеру, пользуются одним и тем же средством для стирки или закупаются у одного мороженщика. Официант долил мне в бокал шампанского. Поднимающиеся пузырьки напомнили о каплях, бегущих по окнам машины во время сильного дождя, и об уютном тепле внутри салона. Я захотела спать, как объевшийся ребенок. Миссис Хартли подняла свой бокал, мы подняли свои, и у меня возникло чувство, что я предаю маму. Потом заказали еще устриц. Выпили еще шампанского. Разговоры стали громкими и бессмысленными. Мистер Хартли приобнял Джеймса за плечи, а тот расплылся в блаженной улыбке. Я не могла припомнить, когда видела Джеймса таким счастливым. Рядом со мной он всегда держался собранно, я бы даже сказала, бдительно, словно был готов в любой момент достать карту и пояснить, куда мы направляемся.

– Не-е-ет! – Сейчас он хохотал, уткнувшись в плечо мистера Хартли, а тот подергивался в беззвучном смехе. – Эндрю, это не так, ты не прав, ты абсолютно и безоговорочно не прав.

– Кэти, а ты что думаешь? – вдруг обратилась ко мне миссис Хартли.

– О чем? – вскинулась я, уставившись прямо в ее колючие белесые глаза. Она моргнула, и я почувствовала в сердце укол ненависти, большой и чистой.

– Я считаю, что Джеймс прав, – вмешалась Изабель. – По-моему, папа увел метафору слишком далеко. Словно эволюция не способна… только из-за того, что когда-то мы были обезьянами… – Аргументы у нее были не так сильны, как желание освободить меня от внимания своей матери.

– Изабель, дорогая, – поморщилась миссис Хартли, – ну не надо.

– Я думаю, – отчеканила я, и голос шел словно извне, – что вам стоит быть помягче со своей дочерью.

Миссис Хартли моргнула. Изабель резко нагнула голову. Джеймс и мистер Хартли медленно поменялись в лице. Может, они и не расслышали моих слов, но от явственно повисшего напряжения уплотнился воздух.

– Что ты сказала? – переспросила миссис Хартли. Вид у нее был изумленный. В компании в другом конце зала веселье только набирало обороты, заглушая даже выстрел пробки шампанского. Громкий хлопок свел на нет мой праведный гнев, я одновременно испугалась и почувствовала себя глупо.

– Простите, – извинилась я, – мне ужасно жаль.

В следующее мгновение я уже очутилась в туалетной комнате, коленями на полу, и устрицы задумчиво выплывали из меня прямо в унитаз, благоухающий так, словно его только что почистили.

Вскоре мы оказались дома. Я топталась в нескольких шагах от Джеймса, который возился с замком. В моем одурманенном алкоголем сознании окружающие картины казались значительными и печальными. Штокрозы у входной двери все еще источали аромат, но уже склонили головки, словно шли за гробом на похоронах. Я подумала о несправедливо коротком сроке, отмеренном цветам, о том, что они проходят путь от великолепия до гибели за несколько дней, и потянулась погладить их. Джеймс перехватил мою руку:

– Цветы слишком хрупкие.

Едва дверь открылась, Силвер отчаянно замяукала. Я протянула к ней руки, но она прыгнула к Джеймсу. Шерсть у кошки была липкой и аппетитно пахла. Я в жизни не испытывала такого облегчения при виде кого-то.

– Привет, крошка, – проворковал Джеймс. – Откуда ты такая? Где была?

Она безучастно смотрела на него.

– Силвер, не может быть. – Он понюхал ее шерсть. – Ты ведь не…

– Можешь перестать?

Джеймс перестал сюсюкать.

– Прости. У тебя такой голос. Нельзя ли сбавить обороты?

– Да, конечно. – Джеймс вернулся к нормальному регистру, и я почувствовала облегчение: соскучилась по его взрослому голосу. Да и вообще, детский лепет меня раздражал. Как будто человек мутирует прямо у меня на глазах. Однажды я сама пробовала говорить детским голосом, когда впервые увидела младенца – дочку маминой коллеги. Малышка была милая, и у меня даже мелькнуло слабое желание подержать ее. Но потом все принялись наперебой сюсюкать с ребенком, и я почувствовала раздражение. Мы будто попали в искаженную реальность, где все точно такое же, кроме людских голосов. Или будто покойники пытаются говорить, притворяясь живыми. Дома перед зеркалом, повторяя их голосами «Привет, малышка!», «Привет, малышка!», я почувствовала себя полумертвой и переполошилась.

– Ты забыла про посудомойку? – спросил Джеймс.

– Про что я забыла?

– Силвер пробирается внутрь, если посудомойку не закрыть нормально. Вся изгваздалась. – Он понюхал ее шерсть. – Это гребешки.

– Не помню, чтобы ты говорил мне про посудомойку, – сказала я.

– Сам виноват, нужно было проверить. Иди в душ, а я ее помою.

– Я не хочу в душ. Я хочу помыть Силвер. – Собственный капризный тон удивил даже меня саму. После такого фокуса за ужином стоило бы вести себя потише.

– Хорошо, давай договоримся. – Джеймс боролся с извивающейся Силвер. – Ты подождешь меня в ванной, и я присоединюсь к тебе, как только смогу. Примем душ вместе.

– Но… – запротестовала я, глядя на прелестную липкую мордочку Силвер. Мне хотелось попросить Джеймса взять ее в ванную с нами, но в памяти всплыл холодный взгляд миссис Хартли, и слова так и умерли у меня во рту.

Джеймс пришел ко мне в душ через десять минут. Я сидела под струей воды на пестром полу, напоминающем нугу. Джеймс рассмеялся.

– Знаешь, ты ужасно милая. Сиди на месте, я помою тебе голову.

Мне нравилось, как Джеймс сильными пальцами массирует мне кожу черепа, словно ищет клещей или опасные для жизни образования. Шампунь ленивыми пузырьками сползал мне по лицу и пах даже лучше, чем тот, что у Лу. На таком расстоянии я видела на лице Джеймса каждую черную точечку, оставшуюся на месте сбритого волоска. Я пробежала пальцами по вновь открывшемуся ровному пространству его челюсти и пробормотала:

– Какой ты гладкий.

– Если я прихожу на встречу небритый, разражается настоящая катастрофа, – ухмыльнулся он. – Джулия вечно причитает: «Ах, Джеймс, неужели у тебя не нашлось двух лишних минуток ради меня?»

Пародия на миссис Хартли у него получилась дурацкой, и мы рассмеялись. Мне сразу стало легче.

Позже мы лежали в кровати, завернувшись в полотенца. Шерсть Силвер была еще влажной после ванной и пахла молочным коктейлем. К глазам у меня подступили слезы, поэтому я подтянула кошку к себе и уткнулась лицом ей в шерсть.

– По-моему, миссис Хартли – та еще стерва.

– Знаю, – мягко согласился Джеймс. – Но ты назвала ее плохой матерью.

– Извини, – пробормотала я. Горло сжалось. Я попыталась сглотнуть, но во рту пересохло. – Я просто ужасная.

– Да нет, все нормально. Она и правда вела себя некрасиво. Была не в духе. – Джеймс выглядел расстроенным, словно признание этого факта причиняло ему боль. – Но она хороший человек. Неделями заботилась обо мне, пока мама болела. Если честно, я считаю ее второй матерью.

– Почему ты мне не сказал?

– Прости. – Джеймс теребил простыню. – По-моему, такие вещи лучше не знать до встречи с самим человеком.

Я закопалась глубже в мех Силвер. Под ароматом молочного коктейля, ближе к бледно-розовой коже, прятался землистый, более животный запах.

– Считаешь, это странно, что ты старше меня?

– Нет, – ответил он, – я так не считаю. И не имеет значения, как думает Джулия.

– Но ты только что признался, что она тебе как вторая мать.

– Мнение моей настоящей матери тоже не имеет значения, – сказал Джеймс. Смешное утверждение, но я слишком устала, чтобы протестовать. – Наши отношения их не касаются. К тому же Джулия судит о тебе, основываясь на поверхностных вещах.

Я встревожилась.

– Вроде моего глаза?

– Что? Нет, совсем нет.

Мне не приходило в голову ничего более поверхностного, чем внешность.

– Работа, к примеру, – пояснил Джеймс.

– Работа. – Я почувствовала, как во мне поднимается волна злости. – Зачем ты вспомнил про мою коллекцию?

– Потому что считаю тебя очень талантливой, – сказал он.

– Из-за этого я выглядела полной неудачницей.

– Ты несправедлива к себе. Ты хорошо рисуешь и можешь серьезно заниматься живописью, если захочешь. У Изабель есть знакомые, уверен, она запросто тебя им представит.

Джеймс часто так говорил, когда мы обсуждали мое будущее. Мне приходилось ему напоминать, что у меня уже есть работа, пусть и временная, да и вообще, может быть, мое призвание и состоит в том, чтобы перекладывать бумажки. Но Джеймс упорно твердил, что я могу достичь большего. Меня возмущало, с каким рвением он настаивает на моем призвании в искусстве. Если у меня что-то получается, я не обязана заниматься этим всю жизнь.

Я свернулась в клубочек, почувствовав себя маленькой. Внутренняя боль, которая терзала меня весь день, достигла пика. Я хотела исчезнуть из Хольма, оказаться в другом месте, но идти было некуда. В голове звенел голос миссис Хартли: «Кэти, а ты что думаешь?» Может, она не хотела меня обидеть? Может, я слишком чувствительная? Я вспомнила вымученную сдержанность Изабель, которой та отвечала на уколы матери. В этом свете мое высокомерие казалось мелким и нелепым. Я сильнее вжалась лицом в подушку, гадая, хватит ли мне самоконтроля задушить себя.

– Не расстраивайся, пожалуйста. – Джеймс потянул меня за плечо, тем самым вынуждая снова сделать вдох. – Изабель в восторге от тебя, она мне так и написала. – Одной рукой он поднял Силвер в воздух, а другой взял ее лапку и помахал, словно играл с куклой, и произнес писклявым голоском, который совсем не подходил Силвер: – Кэти, ты классная!

Я забрала у него кошку и расплакалась в благоухающий бок. Джеймс подвинулся к нам и принялся гладить меня по голове, повторяя:

– Ш-ш-ш! Не волнуйся, ты у нас умница.

Силвер закрыла глаза и скоро уснула. Своим глазам я тоже позволила сомкнуться, но прежде в последний раз взглянула на Джеймса. Почему он со мной? Возможно, интуиция не подвела миссис Хартли: в наших отношениях нет равновесия. Больше того, равновесия нет и во мне самой. Каждый день, и даже сейчас, я эксплуатировала искренность Джеймса – ту его уязвимость, которой нет у большинства. Мне она представлялась пушистым комочком шерсти, спрятанным в складках его сердца, и я в темноте тыкала пальцем в этот комочек, пока волоски не спутаются.

В четверг я проснулась с небольшим похмельем. Уже почти наступил полдень, и я была одна. Час назад от Джеймса пришло сообщение: «Ушел на пробежку! Вернусь к часу. Булочки на кухне <3[5]».

В голове снова прокручивался разговор с миссис Хартли. Теперь, когда я протрезвела, уверенность, что она была настроена против меня, угасла, а вот чувство стыда выросло. Джеймс сказал, что ее волнует «работа». Как и Лу, миссис Хартли беспокоило отсутствие у меня интереса к тому, по какому руслу дальше потечет моя жизнь.

Но когда я думала о карьере или о будущем, мозг всякий раз отключался. Мама никогда не обсуждала со мной такие вопросы, поэтому масштабы интереса других людей к моей судьбе удивляли. Лу обычно заявляла, что мне стоило бы радоваться.

– А что тут такого? – говорила она, блокируя номера родителей во время поиска места для преддипломной практики. – Для их же психического здоровья. Не смотри на меня так, это только до тех пор, пока не получу работу в «Сотбис».

Мне стало интересно, что сказала бы мама, если бы я проходила практику в «Сотбис». Невозможность вообразить ее реакцию меня расстроила, и я выключила оповещения объявлений о вакансиях.

Мне в жизни везло. Учитель английского помогла составить заявку для поступления в университет, а школьный консультант подсказала, что мне полагается материальная помощь. Хотя, может, не так уж мне и везло. Я не хотела всего того, что получила, и не знала, что с ним делать.

Джеймс любил рассуждать о важности выбора, но я толком ничего не выбирала. Пошла в тот университет, где стипендия была больше. Специализировалась на американистике, потому что она считалась легкой и популярной, а еще настолько расплывчатой, что ее и выбором не назовешь. Я подала заявление на работу в библиотеке, потому что эта вакансия стояла первой в списке на сайте. И продолжала жить с Лу после окончания учебы, поскольку не могла себе позволить другую квартиру. Вероятно, единственное мое важное решение – пригласить Джеймса к себе в ночь нашего знакомства. Но я тогда напилась до беспамятства, а Джеймс никого не отпустил бы в таком состоянии.

Я сидела на диване в его носках, и тут мне стало ясно, что наши отношения целиком и полностью обусловлены решениями, принятыми Джеймсом. Это была одна из тех мыслей, которые я обычно произносила вслух, отчего Джеймс хмурился. А у меня внутри разливалось густое таинственное тепло, поскольку мне казалось, что я открыла закон, по которому крутится весь мир, и никто кроме меня о нем не знает.

Джеймса уже около двух часов не было дома, и я стала волноваться. Я представляла, как раздастся стук в дверь и мне сообщат, что Джеймс свалился в котлован и умер. Тогда придется собирать вещички и покидать город под покровом ночи.

Я просмотрела несколько вакансий, но ни для одной у меня не хватало квалификации. Тогда я поискала в интернете, чем занимаются люди с моим образованием, но любая профессия требовала дополнительного обучения. Я попробовала предположить, что подумала бы мама о сложившейся ситуации. Нашла бы ее забавной или плачевной? В конце концов я пришла к выводу, что мама не знала бы, как к этому отнестись. А значит, и смысла в поисках работы нет. Я написала письмо в бухгалтерию, спросив об оплате. Мне мгновенно пришел автоматический ответ, что я там больше не работаю.

Не зная, чем заняться, я вспомнила любимое времяпрепровождение Лу: просматривать выставленные на продажу дома, рассортированные по цене от большей к меньшей. Лу особенно любила распечатывать понравившиеся и вешать их на доску желаний, а мне больше нравилось читать описания, напоминавшие низкопробные мелодрамы. К «городскому оазису» или «уединенному довоенному лофту со старомодным шармом» обычно прилагались такие персонажи, как повар-итальянец и круглосуточный швейцар. Так и представлялось, каким терпением должен обладать этот круглосуточный швейцар, вымученно галантный в своей неприметной ливрее.

Я открыла приложение и включила сортировку по цене от низшей к высшей. Но даже в самой низкой было слишком много нулей. Я отбросила телефон.

Силвер тронула мою ногу лапой, впервые за день появившись в поле зрения. «Еды», – казалось, провыла она. «Я не могу дать тебе еды, – мысленно ответила я, – сначала мне нужно придумать, как самой заработать на хлеб».

Касания лапой сбивали с толку.

– Прекрати, – обратилась я к кошке. – Не можешь секундочку подождать?

Она принялась подвывать, тихо и медленно, словно из шарика выходил воздух. Стон был таким жалобным, что окружающее пространство погрустнело, словно из него выкачали весь свет. Мне стало стыдно перед Силвер, я отложила ноутбук и взяла ее на колени. Ее тело пульсировало рядом со мной, будто пушистое сердце.

– Тихо, тихо, – шептала я, но она продолжала подвывать. – Что с тобой происходит?

Она взглянула на меня: уши прижаты, глаза несчастные. «Еды», – снова протянула она.

– Нет, наверняка дело не в этом. – Я взяла ее мордочку обеими ладонями. – Что на самом деле с тобой происходит? Тебе не нравится жить?

Кошка покачала головой.

– Это нормально, – успокаивала я. – Знаю, каково тебе. Жизнь – сложная штука, а ты даже сказать об этом не можешь.

Она снова покачала головой.

– А люди еще делают вид, будто ты счастливица, – продолжала я, – хотя ты не умеешь читать и тебе приходится какать в песочницу.

Завывания стали тише.

– Понимаешь, мы просто завидуем. Тебе не нужно искать работу. Или оплачивать коммунальные услуги.

Силвер попыталась вырваться, но я держала крепко. Ее мяуканье создавало вибрацию в коленях, мягкое пульсирующее ощущение, как в деснах после визита к стоматологу. Я посмотрела в ее блестящие глаза и увидела нечто спрятанное внутри, что никогда не выйдет наружу, хотя именно благодаря этому кошка была свободна.

– Пожалуй, тебе больше ничего и не нужно. – Я хмыкнула. – Твоя маленькая бессмысленная жизнь и так хороша.

Она лежала у меня на руках как младенец: хрупкий, с нежным пузиком. Меня пронзило облегчение оттого, что она кошка, а значит, ей не придется уходить из дома и менять свою жизнь. Она останется просто милым существом, и это лучшая судьба на свете, когда можно позволить себе быть отвратительной, ужасной и безумной, а еще можно однажды умереть, когда надоест жить.

Бряканье ключей о дверь нарушило очарование момента. Силвер спрыгнула с коленей.

– Привет, мои девочки.

Лицо у Джеймса раскраснелось. Выпуклая вена змеилась по шее, исчезая за ухом. Я представила, с какой силой по ней перекачивается кровь, яркая и плотная. Почему-то казалось, что у Джеймса кровь гуще, чем у остальных людей.

– Где ты был?

– Бегал. – Джеймс наклонился, чтобы поцеловать меня. От него воняло. – Ты не получила сообщение? Почему здесь так темно? – Он шагнул, чтобы открыть шторы, под ногами скрипнула половица. Силвер бросилась к окну и поставила лапы на подоконник.

– Ты написал, что будешь к часу. – Я пыталась скрыть раздражение.

– Ну да, – подтвердил он и, поскольку я промолчала, добавил: – Сейчас всего полвторого.

– Ты написал не это время.

– Да ладно тебе, – отмахнулся он. – Я отвлекся и пробежал на пару километров больше, чем планировал.

Это было необычно: Джеймс всегда четко следовал плану. И что дальше – ужин экспромтом?

– Ты закатываешь глаза? – Джеймс рассмеялся. – Ты только что закатила глаза!

– Вот и нет.

– А вот и да. И опять закатила! С ума сойти. Я действительно тебя раздражаю.

Силвер многозначительно посмотрела на меня с подоконника. Усы у нее дергались, видимо давая понять, что я веду себя неадекватно. Отвали, мысленно огрызнулась я, что ты понимаешь в человеческих отношениях. Она нагнула голову. Наверное, не стоило так грубить ей.

– Прости, – сказала я Джеймсу. – У меня похмелье. Голодная злость. Точно, похмельная тревожность.

– Если проголодалась или тебя что-то беспокоит, можешь просто сказать, – упрекнул меня Джеймс. – Необязательно придумывать всякие диагнозы.

– Так и правда говорят, – возразила я. – Ты придираешься.

– Пусть так, – согласился Джеймс. – Давай поговорим об этом после ланча? А то во мне тоже закипает голодная злость.

Джеймс сделал сэндвичи с индейкой и сыром бри и сбрызнул их клюквенным соусом, взбитым на скорую руку. Пока он наполнял стаканы водой, я заглянула в холодильник. Он был забит. Когда это произошло? Может, кухню подготовили к нашему приезду или Джеймс среди ночи улизнул в магазин? В городе он был прямо-таки одержим покупкой продуктов.

Ели мы в тишине. Периодически я ловила на себе встревоженный взгляд Джеймса.

Увидев, что я заметила его взгляд, он отводил глаза и опускал голову, словно был смертельно болен, но не хотел мне об этом говорить. Наконец я спросила, в чем дело, и он ответил, что волнуется за мой глаз, потому что он стал выглядеть хуже. Я немного успокоилась.

– Ты его терла? – спросил он.

Я кивнула, хотя на самом деле даже не трогала. Похоже, Джеймс хотел убедиться, что у меня нормальное тело с нормальными реакциями на раздражители, здоровое и предсказуемое, безо всяких намеков на саморазрушение. «Вроде того как разрушается тело его матери», – добавила бы Лу, поскольку читала Фрейда.

– Не беспокойся, – сказала я. – У меня все в порядке со здоровьем. Просто долго заживает. Ободранные коленки и синяки со мной навечно.

Джеймс нахмурился, и я дала задний ход:

– Но тут вопросы не к телу. Все же знают, что воля к жизни зависит от мозга. – Я постучала пальцем по голове, демонстрируя крепкий мозг, но, кажется, это не сильно помогло. Я снова принялась за еду. Помидоры прилипли к хлебу, и все пропиталось их соком. Даже сэндвич не могу съесть нормально. Я подняла его к свету, чтобы рассмотреть, и хмуро наблюдала, как он разваливается.

– Иногда меня тревожат твои перепады настроения, – хмыкнув, признался Джеймс. – Тебе может разбить сердце любая мелочь, хоть тот же сэндвич.

Видя обеспокоенность Джеймса моим благополучием, я подумала, что так себя, должно быть, чувствуют родители, когда их ребенок привязывается к аквариумной рыбке. Мне хотелось сказать им: если завели такого питомца, однажды ваше сердце разобьется.

Джеймс доел сэндвич за два укуса и выпил до дна стакан воды. Меня поразило, как быстро и неумолимо реальность меняется по его прихоти, не оставляя малейшего следа того, что было прежде. Ни крошек, ни помидорных пятен. Пустой стакан, который еще секунду назад стоял полный. А мой мокрый развалившийся сэндвич лежал передо мной и потихонечку съеживался.

На следующий день я сильно продвинулась в плавании. Следовать за Силвер оказалось легко, и я уверенно заплыла на глубину. Затем перевернулась на спину, подставив лицо солнцу и положив Силвер себе на живот. Мои уши погрузились в воду, и я не видела и не слышала ее, лишь ощущала на теле вибрирующую тяжесть. Когда мы устали и вернулись на берег, нас встретила толпа людей.

– Мы решили, что вы в опасности, – сказал один из них. – Вы так барахтались, словно вам нужна помощь. – Тут он заметил Силвер. – Это что, кошка?!

– Да, и она умеет плавать. – Я не помнила, чтобы мы барахтались. Должно быть, он преувеличивал. – Она особенная.

– Это очень опасно, – вставила женщина из толпы. Ее ровный вкрадчивый голос был так похож на голос миссис Хартли, что я чуть не бросилась наутек. – Она могла утонуть.

– Ну так и я могла, – решила я пошутить, но никто даже не улыбнулся. Силвер закопалась в полотенце. Нечестно, что ей так легко удалось исчезнуть.

Я пошла вдоль прибрежной кромки, выкрикивая имя Джеймса. Он лежал на воде вдалеке от берега, и его тело покачивали волны.

Иногда я представляла, как мне жилось бы, будь я Джеймсом. Казалось, у него с миром заключен контракт на выгодных условиях. Ему многое доставалось бесплатно, хоть он и мужчина. Как-то, когда мы еще только начали встречаться, в Бэттери-парке нас остановил парень и вручил Джеймсу самокрутку.

– У тебя хорошая аура, – заявил незнакомец. – Хорошая энергетика.

– Мы же не будем это курить? – спросила я позже, но Джеймс ответил, что бояться нечего: мол, нам просто повстречался хороший парень. Табак был потрясающий.

Джеймс всех подряд считал хорошими парнями, а самые обычные вещи представлялись ему чудесными. В нашу первую ночь в его квартире, пока он переписывал рекламный слоган, а я готовилась к зачету по геологии (курс, на который я записалась, потому что мне не хватало академических часов, и который впоследствии стал моим любимым), мы перебрасывались записками, как непослушные ученики. Я рисовала смешные картинки на тему «Джеймс и компьютер»: на одной он был собакой, а компьютер – пиксельной косточкой, на другой я оказалась в ловушке на экране и кричала, чтобы меня выпустили, на третьей Джеймс превратился в крошечного жучка, застрявшего на клавиатуре между соседними буквами. На следующий день он вставил мои рисунки в настоящую рамку и назвал их триптихом. Мне стало стыдно, что я выбросила записки Джеймса, но мы же просто дурачились, представляли себя подростками, которые пишут друг другу «круто выглядишь» или «пойдем из школы вместе?». Я соврала, что положила его записки в папку для памятных вещей, которой на самом деле не существовало.

Я хотела быть Джеймсом с не самой лучшей целью: чтобы понять, каково ощущать себя счастливее остальных, сильнее и важнее, хотя сам он сказал бы, что это не про него. Мои фантазии всегда заканчивались на том, что я представляла, каково, будучи Джеймсом, встречаться с девушкой. Тут меня охватывала ревность. Уж лучше я сама буду с ним встречаться.

Джеймс встал. Он выглядел выше и больше, чем раньше. Он легко прокладывал себе путь в воде, и по груди текли длинные непрерывные струи. Я смотрела на него так же, как в тот вечер, когда мы познакомились. Не возникало сомнения, что он имеет полное право существовать и что никому не придет в голову, будто его нужно спасать.

Вечером снова шел дождь. Для ужина Джеймс зарезервировал столик, но мне была невыносима мысль, что мы случайно можем встретить миссис Хартли или будем пробовать очередной вид морепродуктов.

– Ты в пролете, – предупредил Джеймс. – Место буквально называется «Ше пуассон»[6].

– Мне это ни о чем не говорит.

– Это значит «дом рыбы». Точнее, «в гостях у рыбы». Странно, если сказать название вслух, оно кажется глупым.

– Может, поедим дома? – предложила я. – Мне не по карману ресторан. У меня на счете пятьдесят долларов.

– Ой. – На лице у Джеймса мелькнуло удивление. – Ну да, конечно.

Я понимала его замешательство, ведь я ни разу не говорила о своем финансовом положении, но и не заплатила ни за одну мелочь с тех пор, как мы начали встречаться. Впрочем, он не стал вдаваться в подробности и сообщил:

– Продуктов в холодильнике с лихвой хватит на ужин, если тебя устроит обычная еда, или я могу что-нибудь заказать. Погоди секунду.

– Меня устроит обычная еда.

Джеймс порылся в холодильнике.

– Замечательно, – усмехнулся он. – Пицца.

Я чувствовала себя виноватой, но повторяла себе, что поступаю правильно. Экономлю его деньги.

К тому времени, как пицца из морозилки приготовилась, я уже выпила внушительный бокал красного вина и приятно захмелела. Джеймс приоткрыл окно на кухне, и по плечам пробежал прохладный ветер. Я чувствовала себя маленькой и скользкой, как сваренное вкрутую яйцо. Силвер лизала свой корм, лососевый паштет с кусками настоящего темно-розового лосося. Так или иначе, мы все равно оказались в гостях у рыбы.

Обычно кино выбирал Джеймс, но я была в расстроенных чувствах и предложила посмотреть «Mamma Mia!», мой любимый фильм. Потом собрала все кружочки пепперони со своего куска пиццы и отдала Джеймсу. Мы с мамой всегда на дни рождения заказывали пиццу с пепперони, и она отдавала свою колбасу мне.

– Это жест любви и благородства, – объявила я, слизывая жир с пальцев, и налила себе еще бокал вина. Перед этим я поставила бутылку на варочную панель, где готовилась пицца, и забыла о ней, поэтому вино нагрелось. Но с прохладой ветерка, стуком дождя и вкусом пепперони на губах теплое вино ощущалось очень приятно, даже великолепно. Не верилось, что такое великолепие получилось благодаря банальной забывчивости.

Когда начался фильм и Софи запела о мечте, я почувствовала такой прилив радости во всем теле, что пришлось прикусить язык, чтобы не улыбаться слишком широко. У меня появилась эта привычка с тех пор, как я впервые увидела улыбку до ушей в книжке с картинками, еще до того, как узнала само выражение. Впереди нас ждало еще много всего: неудачные попытки Софи выяснить перед свадьбой, кто ее отец, или тот эпизод, когда ее мать Донна обнаружит у себя в сарае троих мужчин, с которыми спала много лет назад.

– Смешно, – сказал Джеймс, когда Донна пела «Деньги, деньги, деньги», фантазируя о том, как станет богатой. – Этакий балаган.

– Балаган?! – На самом-то деле кино искреннее и трагичное.

– Мерил Стрип идеально подходит на эту роль.

– Мерил Стрип?

Когда я пересматривала фильм, меня волновала именно Софи, хоть и вызывала противоречивые чувства. С одной стороны, она украла дневник матери и тайком пригласила всех ее бывших на остров. Но было и определенное благородство в том, что она стремилась исправить ошибки матери, восстановить связь поколений. Я спросила Джеймса, что он об этом думает.

– Аманда Сейфред тут хороша, – признал он. – Я к тому, что сюжет дурацкий и персонаж ей достался довольно плоский, но она выложилась на полную катушку.

Его ответ меня удивил. Разве под силу «плоскому» персонажу спасти мать от прошлых ошибок?

– Она же просто могла спросить у Мерил Стрип, кто ее отец, верно? – пояснял Джеймс. – Но вместо этого приглашает троих стариканов к себе на свадьбу и тусит с ними, даже не пытаясь ничего выяснить.

– Но в том-то и смысл, – возразила я. – Не в том, чтобы понять, кто ее отец. А в том, чтобы понять, кто ее мать, Донна! – Я сделала особое ударение на имени героини.

– Я не говорю, что фильм плохой, – пожал плечами Джеймс. – Но уж очень шекспировские страсти. Куча поклонников, недопонимание, которого можно запросто избежать, и, надо полагать, большая шумная свадьба в конце.

Финал действительно так очевиден или Джеймс просто слишком умный? У него мгновенно формировалось четкое мнение по любому поводу, от фильма до рекламы в метро, часто основанное на культурных тенденциях, которые от моего внимания ускользали. Неужели и остальные способны понять подоплеку любого события? Допустим, в большинстве случаев я готова была согласиться, но только не с «Mamma Mia!».

Я снова прикусила язык, решив, что нам с Джеймсом нравятся разные вещи или мы на одни и те же вещи смотрим по-разному.

Фильм достиг первой кульминационной точки, вечеринки по поводу выпускного Софи. Один из поклонников Донны признался Софи, что может быть ее отцом.

– Но это еще не конец, – ухмыльнулся Джеймс. – Сейчас Пирс Броснан и Колин Ферт вскочат и скажут то же самое.

– Сэм и Гарри. Ты же говорил, что раньше не смотрел фильм.

– Не смотрел, но ведь поворот очевидный, разве нет? – Тут он заметил, что настроение у меня испортилось. – Прости, прости, я отключу рациональную часть мозга. Понятно, за что ты любишь этот фильм. Он очень жизнерадостный, все такое яркое.

Неужели? Никогда не замечала.

– Определенно, – подтвердил Джеймс. – Хотя не совсем в моем стиле.

– Но ты ведь жизнерадостный.

– Только рядом с тобой.

Меня поразило, что мое присутствие, оказывается, влияет на него. В общении с Джеймсом мне особенно нравилось, когда он разъяснял реальность, открывал для меня новые измерения личности и способов существования. «Я жизнерадостная, – подумала я, – и делаю жизнерадостным его». Какая новая правда.

Крутя эту блестящую мысль в голове, я не успела подготовиться к главной сцене фильма, «Ускользая сквозь пальцы». Софи хмурится, глядя на себя в зеркало перед свадебным торжеством, и размышляет о том, как пойдет к алтарю, а затем покинет остров навсегда. Донна смотрит на нее с понимающей улыбкой, будто тоже видит невесту, а не маленькую девочку. Но поет именно о девочке, которая утром еще толком не проснулась, о девочке с сонными глазами и собственным внутренним миром. «Такое чувство, что я теряю ее навсегда, – поет Донна, – так и не познав ее мир».

Это я еще могла вытерпеть, но, когда в зеркале появилось отражение Софи, еле удержалась от слез. Требовалось срочно сделать какую-нибудь глупость, например вообразить себя в теле Софи. Я представила, как сворачиваюсь на коленях у Донны, словно никогда ее не покину, хотя потом мне приходится уйти. Момент, когда мать и дочь вдвоем запели припев, был невероятно красивым, и я отвернулась. С мокрыми от слез глазами и целой гаммой эмоций на лицах героини смотрели в зеркало в последний раз перед тем, как их жизнь безвозвратно изменится. Было что-то кощунственное в том, как нарастали их голоса, как светились тела, как они отражались друг в друге и в песне. Они делали видимыми чувства, к которым обычные люди не заслуживали даже прикоснуться, показывали божественную любовь, которой не место на земле. Глядя на них, я испытывала стыд, словно подсматривала через щелку в рай еще до того, как умерла.

Я взглянула на Джеймса. Он смотрел в телефон.

– Эй, – окликнула я.

Он поднял глаза.

– Прости, это мама.

Почему-то мне его слова показались самыми ужасными на свете.

– Она прислала мне денег, – добавил он. – Чтобы я отвел тебя в то место, о котором рассказывал. За ее счет.

– Зачем она присылает тебе деньги? У тебя же есть.

– Это подарок, – пояснил Джеймс. – Ты наш гость.

Я не знала, как объяснить свое ужасное разочарование оттого, что Джеймс пропустил самую важную сцену. Ты ненормальная, мысленно сказала я себе, а вслух заявила:

– Не хочу больше смотреть.

– Шутишь?

– Нет.

– Ты серьезно, Кэти? Ну не надо так. Давай я отложу телефон, и мы досмотрим.

– Нет, – повторила я, хотя голос в голове, голос Лу, велел мне успокоиться. Я отчетливо слышала ее: «Кэти, ты ведешь себя как долбаная истеричка». Я заглянула Джеймсу в лицо, решила, что еще недостаточно его уязвила, и проигнорировала голос соседки.

– Ты не понимаешь фильм. Считаешь его балаганом. Лучше уж выключить прямо сейчас.

– Нет, мне нравится. Я хочу посмотреть, чем все закончится.

– Большой шумной свадьбой, как ты, гребаный умник, и предсказывал!

– Какого черта? – Джеймс выглядел сбитым с толку, словно сам не понимал, как началась ссора. – Почему ты кричишь?

Внутри у меня разматывался клубок ярости.

– Я не кричу, – возразила я. – Просто у меня настроение испортилось. Ты тут ни при чем.

– Не обижайся, но ты ведешь себя как ребенок. Если я что-то сделал не так, просто скажи. Я исправлюсь.

– Тут уже ничего не исправишь.

– Ну ладно, раз ты так решила.

Я не ожидала, что он станет спорить со мной, и чувствовала себя ужасно, будто Джеймс оказался совсем чужим. Так и подмывало распахнуть входную дверь и убежать, но я не знала, куда податься. Тогда я поднялась по лестнице. Джеймс за мной не пошел.

В спальне в изножье кровати лежала Силвер, свернувшись в позе эмбриона. Увидев меня, она села. По выражению мордочки я поняла, что кошка все слышала. Я пристроилась рядом с ней. Взгляд ее смягчился: она жалела меня. Я расплакалась.

Силвер прикоснулась своим носом к моему, фыркнула, а затем открыла рот и стала слизывать слезы, текущие у меня по щеке, до самого глаза. Язык у нее был холодный и шершавый, словно ребро монетки. Я представила, как она слизывает все поры и морщинки, делая мои черты неузнаваемыми, будто у людей в толпе, и успокоилась. Наконец она перестала меня лизать и прислонилась головой к моему виску. Наши глаза встретились.

Она медленно моргнула. В уголках глаз у нее собрались комочки слизи. Я ей по-настоящему посочувствовала. Говорят, кошки постоянно моются, но до глаз Силвер не могла дотянуться, хотя их-то и требовалось почистить. Я потянулась убрать комочки. Она вздрогнула.

– Успокойся, я не сделаю тебе больно, – сказала я тихо. Ей понравилось. Она склонила голову, уткнулась мне в шею и заурчала. Мы немного полежали вместе, она мурчала, я шептала утешительные слова, а сама обхватила ее голову и большими пальцами стала вытирать глаза, пока совсем их не вычистила.

Я и раньше знала, что мама не планировала меня рожать, но за годы нашей близости этот факт выветрился у меня из головы. В начале каждого дня она заплетала мне волосы, а перед сном тщательно их расчесывала. Однажды, когда мы лежали рядом и слушали шум грозы, мама попросила меня никогда не взрослеть. Я уверенно согласилась, будто на самом деле могла справиться с такой задачей. Мой ответ ее рассмешил. Оглядываясь назад, я понимаю, что в те дни маму легко можно было сделать счастливой.

Не помню конкретный момент, когда я поняла, что мама несчастна, но это понимание все изменило. Внезапно я стала замечать закоулки, в которых пряталось несчастье: приступы молчания, которые мне не удавалось преодолеть, симптомы болезни, забравшейся так глубоко, что ее уже не победить. Я понимала: чтобы заставить маму улыбнуться, потребуется либо много усилий, либо большая удача. И даже когда она улыбалась, это было не по-настоящему, и я решила, что и раньше мамины улыбки были ненастоящими. Я привыкла к ее несчастью, как привыкаешь к ужасному цвету стен. А потом оно мотивировало меня на поступки.

Так что я, скорее всего, ошибалась, когда говорила, что научилась плавать после того, как меня столкнули в бассейн. Видимо, я прыгнула сама. Прибежали родители всех учеников, и мама тоже, она вытащила меня за запястья, словно беспомощного младенца. Ее широко распахнутые глаза метали молнии. Я предала ее, показав остальным родителям, что не умею плавать, но она все равно спасла меня, потому что любила. Мы нуждались друг в друге, и неважно, насколько мы отдалились.

Когда все участники вечеринки переместились в джакузи, я снова прыгнула в бассейн. В этот раз мама не подбежала. Она без страха наблюдала, как я барахтаюсь, и ее ясные спокойные глаза побуждали меня держаться на поверхности, что мне в конце концов и удалось.

Следующим утром я проснулась рано. Джеймс еще спал. Силвер лежала у меня на груди, раскинув лапы в стороны, точно меховой коврик.

Небо еще было темным. Я попыталась приноровиться к дыханию Силвер, но мне не хватало воздуха. Я судорожно вдохнула, и она, моргнув, открыла глаза и зевнула. Розовый язычок мелькнул в глотке, как свет лазера в темноте. Я, перестав сдерживаться, чихнула. Джеймс с закрытыми глазами протянул ко мне руку. Но я подсунула ему Силвер, и он взъерошил ей шерсть, как обычно ерошил мне волосы.

– Доброе утро! – Я чувствовала себя чрезвычайно жизнерадостной, наполненной любовью и светом. Инцидент с «Mamma Mia!» казался давним сном, связанным с прошлой, худшей версией меня.

– Господи, Кэти, твой глаз, – выдохнул Джеймс.

– Что случилось? Все плохо?

– Он выглядит абсолютно здоровым. – Джеймс включил прикроватный светильник. Свет был слишком резкий. – Невероятно. Чудо какое-то.

Я поймала отражение своего глаза в расширенных зрачках Силвер: два идеально белых треугольника вокруг радужки, никакого красного пятна. Силвер моргнула. Или подмигнула? Мол, рада была помочь.

– И дождя нет. – Я показала на окно.

– А еще сегодня среда, – довольно промурлыкал Джеймс. – День слоек с яблоком.

Слойки с яблоком были его любимым десертом. Он принялся расхваливать булочки из кондитерской на главной улице, которые продают только по средам. Меня тронуло, с каким восторгом он говорит об этих слойках, словно только что видел их во сне и проснулся в предвкушении.

– Давай я схожу за ними, а ты оставайся в кровати. – Меня даже впечатлила собственная доброта, словно эту мысль послал мне заботливый Бог.

– Уверена? – Джеймс с сомнением смотрел на меня. – Ты точно знаешь, куда идти?

– На главную улицу, правильно? Ты был так добр ко мне всю неделю. А я прилипла к тебе, как пиявка.

– Не говори глупостей, ты не пиявка.

– Лу утверждает, что это «программирующее свойство»[7] моей личности.

– Ничего твоя Лу не понимает. – Голос Джеймса звучал спокойно, но твердо. – Ты же знаешь, что ничего мне не должна.

– Я просто хотела сделать что-нибудь хорошее. Никогда ничего такого для тебя не делала.

– С удовольствием схожу за слойками сам.

– Нет, я хочу.

– Я могу пойти с тобой.

– Заткнись, Джеймс, просто позволь мне купить тебе слойки. – Я резко поднялась на локтях. Силвер, мяукнув, свалилась с меня.

– Эй! – Джеймс подхватил кошку и стал демонстративно ее гладить. Воцарилось молчание. Я откашлялась.

– Ладно, я пошла, – объявила я и поцеловала Силвер в макушку на тот случай, если кошка обиделась.

«Иди уже, – словно говорила она, – пока не передумала».

– По-моему, ты кое-что забыла, – окликнул меня Джеймс, когда я уже выходила из спальни.

С широкой улыбкой он показывал на свой лоб. Я подошла и крепко поцеловала его в то место, куда упирался палец.

– Спасибо, – сказал Джеймс. – Даже лучше слоек.

Меня давно беспокоила моя недостаточная щедрость. Мама говорила, что я родилась со сжатыми кулачками, будто что-то забрала у нее.

Остальные дети тоже чувствовали, что мне не хватает широты души. Каждый день после школы они собирались в кучки и чем-то обменивались, а я просто сидела на ступеньках и ждала, пока мама заберет меня. Я не могла понять, как одноклассники настолько легко расстаются со своими вещами, иногда по-настоящему великолепными: ароматной гелевой ручкой или брелоком для ключей. Я снова и снова пересчитывала пальцы, а потом наконец появлялся поцарапанный перед серого седана, и за лобовым стеклом мелькало мамино лицо. Каждый раз при виде нее я сжимала губы, чтобы не улыбнуться: здесь мое счастье было неуместно и никого из окружающих не касалось.

Я очень трепетно относилась к этим поездкам домой из школы. Мама разрешала мне сесть на пассажирское сиденье рядом, и мы иногда держались за руки над центральной консолью. Если у мамы было хорошее настроение, она рассказывала о своих планах, о том, как уйдет из лаборатории, посвятит себя рисованию, оплатит уроки нам обеим. В плохие дни мама могла оскорбить и унизить, хотя в основном саму себя. Ее бесили морщины и складки на лице, но свое тело она просто ненавидела.

– У тебя замечательное юное тело, – часто говорила она. – Но это не навсегда.

И хоть выдавала она эту фразу мимоходом, я знала, что быть юной – заветная мамина мечта. Я представляла, что однажды это случится, и картины, которые рисовало воображение, пугали меня. Даже если мама помолодеет всего на один день, то зациклится и перестанет забирать меня из школы. Я боялась, что лаборатория развалится, потому что мама прекратит ходить на работу. Но больше всего я боялась, что мы с ней попадем в один класс в школе и мама найдет подруг поинтереснее.

– Глупости, – отмахнулась она, когда я наконец поделилась своими опасениями. – Интересный способ мышления: считать, что все вертится вокруг тебя.

Позже я осознала, какую роль эти поездки играли для нас обеих. К тому моменту, как я получила права, мама сократила рабочие часы, бросила рисование и перестала есть. Школьный психолог уверял, что мамин невроз не имеет ничего общего со мной, но я не могла отделаться от мысли, что мы были бы счастливее, если бы я не повзрослела.

– А теперь представь, – предложил психолог, – что у тебя есть ребенок. Ты винила бы его за то, что он становится старше?

Я ответила «нет» лишь потому, что знала: этот ответ правильный. От разговора с психологом стало только хуже, у моей нечеткой логики появился голос, и он говорил: конечно, я винила бы своего ребенка, даже если это бессмысленно. Родившись, я что-то забрала у матери, и с каждым днем становилось труднее вернуть ей это.

Вокруг булочной вилась длинная очередь. Я пристроилась за малышом в оранжевой шапочке, который сидел на руках у матери. Его подбородок опирался на мамино плечо, так что он смотрел прямо на меня. Бедняжка, подумала я, тебе, наверное, ужасно скучно в этой нескончаемой очереди. Ребенок моргнул, улыбнулся и слегка покачал головой, как бы говоря: «Да-да!»

У меня возникло неожиданное желание взять ребенка на руки и серьезно поговорить с ним, он ведь наверняка меня поймет. Глаза малыша с темными ресницами широко распахнулись. Его дыхание пахло молоком или кожей, совсем как у Джеймса по утрам, это одновременно и удивляло, и успокаивало, но тут я поняла, что подошла к ребенку слишком близко, практически нос к носу, и отпрянула.

В этот момент ребенок заорал.

– Прости, – сказала я.

Повернулась его мать, испугалась того, что я так близко, и постаралась отстраниться.

Тут очередь продвинулась, и я шагнула вперед, злясь на ребенка за то, что он раскрыл меня, но сразу устыдилась собственной злости. «Он всего лишь ребенок», – повторяла я себе, хоть и раньше об этом знала, в чем и заключалась проблема. Я так долго думала о ребенке, что слово «ребенок» перестало быть словом, а превратилось в гул в ушах. Тогда я стала думать, будет ли у нас с Джеймсом ребенок. Мысль ощущалась неудобной, будто обувь, надетая не на ту ногу.

Внутри было тесно. Ошеломляющий ассортимент выпечки, пухлой и блестящей, располагался за идеально прозрачным стеклом витрины. Кто-то потратил кучу времени, чтобы создать к ним этикетки: состав, написанный каллиграфическим почерком, дополнялся детальными рисунками шоколада, орехов и клубники. Мне стало интересно: это работа настоящего художника или пекарь сам рисует картинки в свободное время? Скорее последнее. Искусством, как говорила мама, нельзя заниматься в одиночку, нужна публика. Кроме того, надо либо быть богатой, либо иметь связи. Однажды я передала эту мысль Лу.

– Или без конца повторять себе это, чтобы даже не пытаться, – съязвила она.

Может, я восприняла бы ее слова серьезнее, если бы она не работала у родного дяди.

Продавщица постучала по витрине, чтобы привлечь мое внимание. Я заказала четыре слойки с яблоками и кофе.

– Это всё?

Я осмотрелась. У самого края прилавка стояла ваза с ирисками, наполовину скрытая коробками с салфетками. Увидев, как они прячутся, я решила, что хочу взять и их.

– Это только для красоты.

– Что? – Теперь мне еще больше хотелось ирисок. – Почему?

– Не знаю, – она пожала плечами, – спросите у менеджера.

– Где мне его найти?

Она указала за окно. Тут дверь кондитерской открылась, и сердце у меня подпрыгнуло, когда я увидела, кто появился на улице: ребенок! Он держал упаковку ирисок. Его мама пошла по улице, и вдруг с головы малыша упала шапочка. Рот его превратился в идеально ровную «О».

Я схватила слойки и выскочила из булочной. Моросил дождик. Шапочка подрагивала на земле, уже покрытая мелкими капельками. Подняв ее, я бросилась за ребенком.

– Простите, – окликнула я. – Ваша шапочка.

Мать заметила меня и ускорилась.

– Ребенка! – закричала я. – Шапочка вашего ребенка.

Женщина обернулась. Глаза у малыша вспыхнули, когда он увидел шапочку. Я чувствовала себя принцессой Дианой.

Мать сконфуженно поблагодарила меня. Вблизи она выглядела немолодой, гораздо старше, чем ожидаешь от матери младенца. Консилер собрался в морщинках у нее под глазами.

Мы обе не знали, что делать дальше. Я могла положить шапочку в одну из сумок, но это расстроило бы ребенка, который, само собой, еще понятия не имел об объектном постоянстве[8]. Я могла натянуть ее прямо на голову малышу, но боялась нарушить социальную дистанцию.

Мало того, чтобы надеть мягкую шапочку, требовались обе руки, а у меня была свободна только одна. Голова ребенка выглядела свежеиспеченной, как слойки в булочной. Если слишком сильно примять, она не восстановит прежнюю форму.

– Может, вы просто… – Мать повернулась ко мне другой рукой, той, что несла сумки. Я медленно поднесла шапочку к краю самого большого пакета. Малыш повернул голову. Я уже почти положила шапку, но тут ребенок выбросил вперед кулак, уронив упаковку ирисок, и схватил ее.

– Ой! – произнесли мы с мамочкой хором. Ребенок засмеялся.

– Оставьте себе. – Мать головой указала на ириски.

– Правда? Спасибо огромное.

– Не за что, – ответила она. – Будет вкусно со слойками.

– Боже! – Я ведь не заплатила за слойки. Мамочка с любопытством наблюдала, как я бегу обратно в булочную и продираюсь сквозь недовольную очередь. Жар бросился мне в лицо.

– Простите. – Я протолкалась к прилавку. У кассы сиротливо стоял мой кофе. – Мне надо расплатиться, я заказала раньше и забыла.

Девушка у кассы вздохнула.

– Четыре слойки, один кофе и ириски?

– Только четыре слойки и кофе, – поправила я.

Ее глаза опустились на ириски у меня в руках.

– Нет, это не ваши, – возразила я. – Вы же такие не продаете, помните? Я взяла их у ребенка.

– Уверены?

Голова у меня закружилась. Лица покупателей, вежливо безразличные, стали напоминать лицо миссис Хартли с поджатыми губами и пронизывающим взглядом. Я представила, как все они спрашивают, о чем я думаю, чем занимаюсь. Не знаю, хотелось признаться мне, понятия не имею, какого хрена я здесь делаю.

– С вас тридцать четыре пятьдесят, – сказала девушка.

Я достала телефон.

– У нас расчет только наличными.

– Что?

Она повторила последнюю реплику, указав на маленькую табличку «Только наличные», украшенную прелестным изображением танцующих монет.

– А в чем смысл? – не поняла я. Джеймс говорил, что в модных районах магазины переходят на оплату только картами и это плохо для бездомных и пожилых людей. – Тут же городок типа для богатых?

– У нас всегда расплачивались наличными, – холодно произнесла девушка. – Банкомат возле банка.

Я бессмысленно пошарила в сумочке. Конечно, кошелек я забыла взять. Вот бы мама посмеялась: она всегда платила наличными.

Покупатели позади меня начали проявлять нетерпение: притопывали ногами или шумно вздыхали.

– Простите, – извинилась я, – у меня нет с собой карты. Но я правда хочу заплатить. Может, перевести вам сумму безналом? Или вы знаете, как сделать, чтобы деньги списали с моего счета? Я могу попробовать. Или купить что-то еще. И заплачу за ириски.

– Послушайте, – сказала продавщица, – не волнуйтесь. Это за наш счет.

– Нет, – уперлась я. – Я правда могу заплатить. Сейчас сбегаю домой и вернусь с деньгами.

– Пожалуйста, не беспокойтесь, – поморщилась девушка. Она больше не смотрела на меня, уставившись на экран кассы, и быстро отменяла мой заказ. – За наш счет, – повторила она, потому что я не двигалась с места. – Приятного аппетита.

На обратном пути дождь усилился, и я, чтобы уберечь выпечку, спрятала ее под рубашку.

Спустя пятнадцать минут я поняла, что улица мне незнакома, вернулась тем же путем и пошла в другую сторону.

Понадобились еще две попытки, чтобы добраться до голубой двери Джеймса. К тому времени дождь лил уже вовсю, капли отскакивали от крыш со звоном, словно монетки. У порога по-прежнему возвышались штокрозы с несоразмерно большими венчиками и жесткими стеблями. Я старалась избегать их подозрительных взглядов.

Силвер уже сидела у двери. Ее вид меня моментально успокоил, я вдруг вспомнила, что пиявки высасывают плохую кровь из тела.

– Привет, красотка, – сказала я.

– Кэти? – Голос Джеймса послышался с кухни. – Я уже начал волноваться.

Я вывалила слойки на стол.

– Ты их добыла, – произнес он преувеличенно бодрым голосом.

– Почему ты не в кровати?

– Почти полдень. Тебя не было кучу времени. Я уже собирался идти искать.

– Я хотела, чтоб ты оставался в кровати. В том-то и был смысл выйти, пока ты отдыхаешь.

– Силвер странно себя вела, – объяснил он. – Скреблась в дверь, после того как ты ушла, и орала как резаная.

И снова мысль о пиявке, но уже спокойная, с робкой радостью.

– Правда? – Я взяла Силвер на руки. Она принялась лизать мне грудь. Интересно, надолго ли ее хватит, если вечно не выпускать ее из рук?

– Она по тебе скучала.

– Ты по мне скучала? – Я пристально посмотрела на Силвер. Она продолжала облизывать меня; зрачки были огромными.

– Прости, что вообще тебя оставила. Пожалуйста. – Я покачала ее на руках, как делают мамочки. Может, купить Силвер шапочку? Она была бы такой милой в шапочке. «Конечно, – прозвучал ее голос у меня в голове, и серьезно продолжил: – Ради тебя я на всё готова».

Кофе остыл, но Джеймс так и пил его холодным, не разогрев в микроволновке. На него это было непохоже, и мне стало очевидно, что он не хочет заострять внимание на том, как долго я не возвращалась. Так и подмывало отобрать у него чашку и самой поставить в микроволновку, сказать, что не стоило так волноваться. По крайней мере слойки еще остались теплыми. Надкусив одну, Джеймс закатил глаза в преувеличенном удовольствии.

– Спасибо, – сказал он, и на мгновение теплота в его голосе, его искренняя благодарность окупили мой неудачный поход. – Сколько я тебе должен?

– Нисколько, – ответила я. – Я хотела тебя побаловать.

– И побаловала уже тем, что просто подумала об этом.

– Но я хотела не просто подумать, а совершить поступок. – Еще не договорив, я осознала, что не стала бы упираться, если бы реально заплатила за выпечку. Вспомнились лица людей в булочной, наблюдавших за моим провалом. Кажется, мне хотелось впечатлить не Джеймса, а его окружение. Хотя наивно думать, будто их можно разделить.

– Но ты же сказала, что у тебя всего пятьдесят долларов на счете, – не отставал Джеймс.

– Ладно. – Я не собиралась идти у него на поводу. – Пусть это будет в счет подарка от твоей матери.

– Но он для другого, – возразил Джеймс. – Для похода в особенное место.

– Сколько она тебе прислала?

Он помолчал.

– Пару сотен.

– Ну вот. – Я надеялась, что быстрота ответа скроет мое удивление. – Можем же мы немного потратить на слойки? Я не хочу идти ни в какое особенное место. Меня не волнуют особенные места и не волнует подарок. На самом деле я даже не хочу быть здесь.

Силвер выскользнула у меня из рук с тихим стоном. Я поняла, что прижала ее слишком сильно.

– Кэти, – начал Джеймс. – Прости. Я не хотел тебя обидеть.

Кошка прыгнула на стол и громко срыгнула. Потом захрипела, водя головой вперед и назад.

Джеймс вскочил. Силвер начало трясти.

– Что случилось? Ты ей что-то давала?

– Что? Я ничего не делала. – Я посмотрела на свои ладони, на яростные полумесяцы от впившихся ногтей.

Дыхание у Силвер стало еще тяжелее, по телу периодически пробегала судорога. Глаза закатились.

– Может, она подавилась комком шерсти?

– Судя по виду, дело гораздо серьезнее, – пробормотал Джеймс. Я посмотрела ему в глаза и увидела в них страх. – Надо позвонить ветеринару. – Он словно спрашивал разрешения, я на автомате кивнула, и он кинулся к разделочному столу, чтобы взять телефон.

– Подожди! – воскликнула я. – Подожди, она перестала хрипеть.

Джеймс вернулся к нам с телефоном в руках, в котором раздавалось слабое жужжание. Зрачки Силвер вернулись на место, мутно-черные, и уставились на меня.

– Что? – спросила я у нее. – Что такое?

Кошка в последний раз кашлянула, и у нее изо рта выскочил маленький плоский предмет, ударился о стол и упал на пол. Я ринулась поднять его: монетка в один цент.

– Боже! – Джеймс прижал Силвер к груди и поцеловал в голову. Кошка смотрела не на него, а на меня, зрачки сузились до обычного размера, радужка мерцала. Сидя на полу, я вытерла монету о рубашку, и на ткани осталось пятно от слюны. Цент был новенький, блестящий.

– Не стоит разбрасывать мелочь, – упрекнула я Джеймса. – Силвер могла задохнуться.

– Это не мое, – возразил он. – Я не храню мелочь.

– Но и не мое. Я оставила кошелек у тебя в квартире.

– Может, просто валялась под кроватью, – предположил он.

Может. Я посмотрела на Силвер. Взирая на меня с высоты, она выглядела очень гордой. И я поняла: она хотела отдать монетку мне, подарить ее. Теперь у меня есть пятьдесят долларов и один цент.

Джеймс уверял, что я простужусь, если не смою с себя дождь, поэтому я поднялась наверх принять ванну. Попутно мы решили, что не станем тратить деньги матери Джеймса на ужин: они пойдут на оплату продуктов и прочих покупок.

– Можем сделать для мамы фото у ресторана, – предложил он. Поняв, что Джеймс скорее устроит фальшивый ужин, чем скажет матери, куда на самом деле потратил ее деньги, я устыдилась за него, словно увидела ту сторону Джеймса, которую мне, его девушке, не стоило бы видеть.

Гостевая ванная была великолепна. Я впервые видела ванну, которая не встроена в пол, а парит над ним на латунных ножках, изогнутых, как цветочные лепестки. Боковины возвышались, точно надгробия. Невольно мелькнула мысль о том, сколько людей ежегодно тонет в таких вот ваннах.

В воде кожу начало покалывать, будто ее натерли мочалкой. Только через пару минут я поняла, что ощущение застряло под кожей, словно зуд, который хочет выбраться наружу: такое же чувство было там, в булочной.

Я вылезла из ванны и потрясла конечностями, наблюдая, как колышется плоть, и представляя, как между костями позвякивают иголочки. Ноги дрожали от желания твердо стоять на земле. Рядом с ванной было окно, и в голове вспыхнула картинка, как я выпрыгиваю оттуда. Я моргнула и прогнала видение, но испугалась реальности ощущения на физическом уровне.

Я было подумала позвать Джеймса, но мысль о нем только усилила притяжение к окну. Тогда, чтобы окончательно выбросить Джеймса из головы, я подумала о маме. Она уже отомстила за мой отъезд, не позвонив мне на день рождения. Хоть мы и не общались целый год, сейчас имело смысл поговорить с ней. Она наверняка поймет мои чувства.

Я взяла с полки телефон и смахнула воду с экрана. Руки тряслись. Я набрала мамин номер и затаила дыхание, пока шли гудки. Мама не отвечала. Я попыталась снова, в этот раз пролистав контакты и выбрав «МАМА». Пошел вызов. Между гудками я снова задерживала дыхание, и оно замедлилось. Пальцы больше не дрожали. Может, не надо? Мне уже лучше, не стоит тратить время, лучше повесить трубку.

– Кэти? – Это была Лу.

– Лу? – удивилась я. – Прости, ошиблась номером.

– Ладно, – сказала Лу. Пауза. – Ты врешь?

– Прости, – затараторила я, – насчет квартиры. Скажи Анне, мне нужно еще пару дней. Я правда очень не хочу просить денег у Джеймса. – Пришлось сглотнуть, чтобы не заплакать. Я никогда не плакала при Лу, хотя она при мне частенько пускала слезу.

– Все нормально, – сказала Лу холодно. – Я отдам за тебя. Только верни, когда сможешь.

– Ого. – Я помолчала, переваривая услышанное. – Спасибо.

– Все нормально, – повторила она. – Я чувствую себя виноватой за наш последний разговор.

– Со мной сложно, я знаю. Прости.

– Забей.

Мы снова помолчали, потом Лу сменила тему:

– Как там Джеймс?

Я откашлялась.

– Он замечательный, правда. У него очень красивый дом. Но я чувствую себя странно. Не понимаю, что не так. Он потрясающе ко мне относится.

– Если он потрясающе относится, тогда в чем проблема?

– Ни в чем. – Я закусила губу. – Просто… разве это нормально? Разве я имею право тут находиться?

– Какая разница? Ты у него в гостях. И ни за что не платишь.

– Мне правда очень неловко, – попыталась объяснить я. – Такое ощущение, что все жаждут от меня избавиться, только Джеймс не может об этом сказать.

– Да всё он может. Просто не хочет. И с чего ты вообще решила, что всем до тебя есть дело?

– Люди на улицах смотрят на меня. И официанты, и даже маленькие дети.

Лу фыркнула.

– Ты заметишь, что на тебя кто-то смотрит, только если сама смотришь на него.

– Они смотрят первее. И… – Я помолчала, усиливая эффект. – И пристальнее.

– Ясно, – сказала Лу. – Ты сходишь с ума. Не говори никому.

– Хорошо. – Я вздохнула.

– Вы уже вместе сколько, полгода? Вот и прекрасно. Джеймс еще не снял розовые очки, чтобы заметить твои красные флаги. Без обид. Вы же все-таки друг друга любите? После первого свидания ты ходила с таким глупым видом.

– Не сказала бы, что это любовь.

– Пофиг, – отрезала Лу. Помолчала. – У тебя всё?

– Да, – сказала я. – Прости, что случайно набрала твой номер.

– Я знаю, что неслучайно, неудачница, – буркнула она и повесила трубку.

Я залезла обратно в ванну, благодарная Лу за нежелание изображать интерес. В универе, когда меня накрывала депрессия, она разогревала еду в микроволновке и оставляла у моей двери. Если я отменяла наши планы с фальшивым, но приемлемым оправданием, она принимала его. А когда я вернулась в кампус после ссоры с мамой, соседка обнимала меня целых две секунды, прежде чем накачать водкой с колой.

Вода в ванне стала холодной и серой. На поверхности плавали хлопья от слоек, которые я прижимала к себе. В дверь кто-то поскребся.

– Джеймс?

Дверь открылась, и вошла Силвер. Я выпрямилась.

– Ты как здесь оказалась?

Она поставила на край ванны передние лапы, мягкие и бесформенные, как комочки теста. Я потрогала подушечку, похожую на фасолину. Когда я нажала на середину кошкиной ступни и пальцы вытянулись, стало видно, что между ними есть промежуток, заросший легоньким пушком. Почему люди вечно боятся кошачьих когтей? У Силвер не было никаких когтей.

Мои руки под водой выглядели двумерными и пепельно-серыми, словно бы раскрашенными акварелью. Я включила горячую воду. Силвер, услышав шум, затопталась на месте, готовясь к прыжку.

– Нет. – Я села в ванне. – Даже не…

Но она прыгнула. Совсем небольшой прыжок, грациозный и точно выверенный, раздался лишь тихий всплеск. Я завернула кран. Воды было так много, что от любого движения кошку могло накрыть с головой.

Силвер подплыла к моему локтю. Я взяла ее на руки и большими пальцами убрала грязь из уголков глаз. По сравнению с моей голой грудью тело у нее было мягким и скользким, по текстуре напоминающим влажный корм. У меня возникло уже знакомое желание съесть ее, сохранить в тепле. Я погрузилась в ванну поглубже, позволяя воде покачивать нас обеих.

– Теперь мы видим друг друга, – сказала я.

Силвер медленно моргнула и громко заурчала. Наверное, здорово быть такой беспомощной. В моих ладонях ее мордочка казалась несоизмеримо маленькой, не больше яблока. Уверена, если бы я сжала посильнее, могла бы сломать кости. Одно ухо кошка отвела назад, а другое, с отрезанным кончиком, торчало вверх. Я пробежала пальцами по тонкой упругой линии уха. На меня нахлынуло восхищение тем, как Силвер выбралась из моря и нашла Джеймса.

– Как же ты выжила совсем одна? И куда делась твоя семья? – Я поцеловала ее в макушку.

Усы у кошки задрожали. Я пропустила их между пальцами.

– Ты идеальное маленькое существо, – заявила я. – И очень везучая. Кто знает, что с тобой стало бы, не попади ты сюда.

Силвер вывернулась у меня из рук и поплыла через всю ванну. Мой телефон лежал на краешке, забрызганный мыльной водой, экран оставался черным. Значит, вот как. Мама больше не хочет со мной разговаривать. Мне было грустно, но грусть ощущалась смутно, словно я пыталась уловить переживания другого человека. Силвер продолжала нарезать круги по воде, а я снова закрыла глаза и представила, что я хороший, важный человек и эта ванна принадлежит мне. В то же время я ощущала себя угольком, сгорающим в огне, невидимым и неслышимым для мира, будто я еще не родилась.

У нас с Силвер установился приятный распорядок дня. Она просыпалась, когда просыпалась я, словно требовалось вернуть к жизни мое тело, чтобы ожила и она. Затем кошка высоко, до хруста, выгибала спину и выдавала победный зевок. Пока Джеймс внизу готовил завтрак, я тоже выгибала спину, зевала и принимала самые немыслимые позы. Мне нравилось скручивать позвоночник и чувствовать, как двигаются и хрустят суставы, нравилось зевать, высунув язык наружу. Джеймс больше не вспоминал случай со слойками. Мы с ним стали меньше разговаривать, вошли в ритм жизни, близкий мне и Силвер, заняв перпендикулярное положение по отношению друг к другу: Джеймс стоял и ходил, и его тень была ближе ко мне, чем его тело, а я лежала, наблюдала и ждала повода, чтобы сменить позу.

Когда Джеймс уходил на пробежку, я оставалась в кровати и занималась просмотром вакансий, пока Силвер дремала у меня на коленях. Я не совсем по-настоящему искала работу: одной рукой листала экран, а другой массировала мягкое местечко за ушами у кошки – как я поняла, ее точку счастья. Когда я почесывала там, глаза у нее закрывались и она принималась так яростно урчать, что у меня вибрировали ноги. Иногда язык вываливался у нее изо рта. Я очень этому радовалась, но ничего не говорила, чтобы не смущать ее. Время от времени мы вместе засыпали, а когда просыпались, я находила капельки слюны на клавиатуре ноутбука, и было непонятно, кому они принадлежат.

Я обожала язык Силвер. Удивлялась, какой он маленький: розовое пятнышко на фоне серой шерсти, с подвижным кончиком и тонкий, как бумага. В кафе рядом с кампусом пользовались популярностью слойки «лан-де-ша», что в переводе с французского и означает «кошачий язычок»: они так назывались из-за своей плоской формы. Я знала, что эта выпечка капризна в приготовлении, но неизменно производит фурор. Теперь же я видела: ничто не сравнится с изящной тонкостью языка Силвер. Я представляла, как принесу ее в кафе и попрошу позвать их лучшего повара. Как буду чесать кошку за ухом, пока у нее не вывалится язык, а потом скажу: вот как должен выглядеть язычок, получится повторить?

Не верилось, что было время, когда я не знала Силвер, и что она принадлежит не мне и даже не Джеймсу, а его родителям. Разве взрослые понимают, какая она особенная? Мама ошибалась насчет питомцев. Силвер давала многое в обмен на мою заботу. Она давала мне свою любовь.

Джеймс радовался тому, что мы с ней сблизились.

– Такого раньше не было, – удивлялся он. – Ты единственная из всех моих подруг, кто ей понравился.

Я так радовалась, что, когда в следующий раз мы ели пиццу, отдала Силвер всю мою пепперони. Позже ее вырвало, но в посудомоечную машину; я быстренько закрыла дверцу, и Джеймс не заметил. Он позволил мне пропустить вылазку к скалам, потому что я предпочла вздремнуть вместе с Силвер, и даже сам забрался к нам под одеяло. Я спала, положив подбородок на ее голову и держа в руке лапу. Когда пальцы случайно нащупали тело Джеймса, меня неприятно удивила грубость его кожи. Джеймс принял прикосновение за заигрывание и поцеловал меня в шею.

– Сними рубашку, – попросил он. Я послушалась.

Он начал нежно и методично гладить меня по волосам. Я прильнула к нему и лизнула в ухо. Он дернулся и пожаловался:

– Щекотно.

Я лизнула снова, в этот раз нежнее, касаясь уха твердым кончиком языка.

– Это что-то новенькое, – рассмеялся он и лизнул меня в шею. Мне не понравилось.

– Нет, Джеймс! – Я отодвинулась. – Веди себя нормально.

– Я нормально себя веду, – возразил он.

– Нет, – сказала я.

Джеймс застыл.

– Тогда объясни, что мне сделать, – растерялся он. – Чего ты хочешь?

У него пробивалась щетина, совсем немного, как у подростка. Он выглядел незнакомцем. Я села и заявила:

– Больше ничего не хочу.

Силвер наблюдала за нами, медленно дыша. Пока я одевалась, Джеймс выглядел расстроенным, но молчал. Невероятно послушный парень.

К концу первой недели я перестала задумываться о времени или месте. Манхэттен испарился из памяти. Лу периодически писала о подготовке к переезду, присылала мемы. Настроения отвечать не было. Я лишь изредка посматривала в телефон, проверяя, не пришел ли платеж из универа и не проявилась ли мама.

В четверг вечером Джеймс созвонился с родителями. Они вроде хотели по-быстрому обсудить сувениры, но в итоге проговорили час. Я закрылась в спальне и просматривала историю общения с мамой.

Мой недавний непринятый вызов был единственным за год. Если с мамой что-то случилось, я даже не узнаю и не смогу проверить.

Силвер втиснулась между моим лицом и экраном, чтобы лизнуть меня в нос. Неприятный запах у нее изо рта встревожил меня и вернул в реальность. Я отнесла кошку в ванную, посадила на унитаз и открыла ей рот, после чего указательным пальцем с капелькой зубной пасты принялась натирать ее неровные зубы. Все это время она мяукала.

– Тихо! – прикрикнула я. – Я пытаюсь тебе помочь.

Чистка зубов заняла две минуты, но Силвер так орала, что я боялась, как бы не прибежал Джеймс. Весь оставшийся вечер кошка яростно лизала воздух, язык порхал вверх и вниз, как ленточка на ветру.

– Не хочу возвращаться в город. – Было темно, и Джеймс говорил вполголоса. Каждые несколько секунд свет местного маяка прокатывался по комнате, освещая кончик носа Джеймса.

– А ты не можешь остаться?

Мы лежали каждый на своей стороне кровати, уставившись в потолок и касаясь ногами под одеялом. Силвер сидела между нами, провожая взглядом луч маяка. Я подсунула ладонь под теплую спину Джеймса, его рука покоилась у меня на животе.

– Нет, – ответил Джеймс. – Хотя… А что, я мог бы остаться. Скажу, что заболел. Ха, только представь.

Я представила.

– Ничего страшного, – продолжил он. – Это же всего на пару дней.

– Но ты не станешь звонить начальству и говорить, что заболел?

Джеймс повернулся ко мне.

– Нет, – вздохнул он. – Не могу.

– Ну что такого может случиться?

– Я уже пообещал, – пояснил он, не отвечая на вопрос; а если это и был ответ, то я его не поняла.

Я снова уставилась в потолок.

– Но тебе же здесь лучше.

– Думаешь? Не знаю. Я вроде как дома?

– Ага.

– Я и правда чувствую себя моложе. Как в те дни, когда жил в Хольме постоянно. А с тобой такое бывает?

Лу любила жаловаться, что каждый раз, приезжая домой на выходные, снова впадает в подростковую тревожность. Я представила, как Джеймс, весело смеясь, прислоняется к плечу мистера Хартли и утопает в нем, словно оно сделано из воска. Сейчас скрещенные ноги Джеймса находились рядом с коробкой, в которой лежали старые фотографии его матери. Я не знала, что ответить. Мне казалось, что в доме и вне дома я один и тот же человек. А если говорить про мамин дом, там я себя чувствовала слишком большой и слишком взрослой для своей односпальной кровати.

– Я уже очень давно не была дома, – призналась я.

– Ну да, – согласился он. – Кажется, в последнее время тебя это беспокоит?

– Нет, – поспешила я ответить.

– Тогда дело во мне? В том, что здесь я другой?

– Не знаю, – сказала я.

– Гм-м-м… – протянул Джеймс. – В любом случае спасибо. Что приехала. Для меня это особенное место.

– Конечно, – растерянно отозвалась я.

Джеймс повернулся посмотреть на меня, но я постаралась не встретиться с ним взглядом. Определенно это я должна была говорить ему «спасибо». Но даже осознание этого не внушило мне никакой благодарности. Я покатала «спасибо» Джеймса в голове, представив, что это шарик, свободный и быстрый, но у меня в мозгу ему некуда было даже закатиться: слишком пустая у меня голова.

В пятницу целый день гремела гроза, но мне очень хотелось поплавать, и мы втроем пошли к морю, где оказались единственными купальщиками на пляже. Оберегаемое дождем и раскатами грома, наше уединение приобрело серьезный и очень искренний оттенок. Я ослабла под напором этого чувства и только и могла, что плыть на спине и вдыхать морской воздух. Мы болтались в небольшой бухте, похожей на каменный мешочек. Джеймс поспешно отводил взгляд, как только я смотрела на него, словно застигнутый врасплох. Я его понимала. Кажется, ночью между нами незаметно возникла дистанция, маленькая, но непреодолимая.

Силвер заплыла очень далеко. Я отделилась от Джеймса, чтобы догнать ее. Чем ближе я подбиралась, тем быстрее она плыла, и голова ее покачивалась на волнах, как хеллоуинское яблоко[9]. Но я хотела не догнать, а перегнать ее. Очень скоро я выдохлась, мышцы рук начали гореть. С одной стороны, я была расстроена, а с другой – впечатлена. Думаю, именно так Силвер и оказалась на пляже в тот день. Интересно, если мы с ней обе заплывем слишком далеко, кого Джеймс бросится спасать первой? Заметив, что я остановилась, Силвер развернулась и грациозно поплыла прямо ко мне в руки.

Дождь усилился. Течение отнесло нас дальше, чем я предполагала, и я встревожилась, обернувшись на Джеймса и увидев лишь пятнышко вдалеке. Я поднажала, чтобы вернуться в бухту, но Силвер чудесным образом по-прежнему опережала меня, ноги у нее работали как миксер, оставляя за собой пену. Я следовала за этой пеной, пока не услышала голос Джеймса. И лишь когда мы подплыли ближе, я поняла, что он кричит во все горло.

– Ты чертовски меня напугала, – раздраженно бросил он.

– Я просто плыла за Силвер.

– То есть это она виновата? Она животное. Для нее это всего лишь игра.

Силвер повела носом. Это и была игра. Мы обе играли.

– Прости, – пробормотала я. – Не подумала.

Джеймс протянул руки с полотенцем, чтобы взять кошку. Я обхватила себя за плечи.

– Иди ко мне, Силвер, – позвал он.

Она отвернулась и положила голову на сгиб моего локтя. Джеймс закинул полотенце на плечо.

– Она и в самом деле тебя любит.

Между нами повисло смущенное молчание. Пока мы собирали вещи, Джеймс смотрел в землю. Я прижала Силвер к себе и вытерла соль с ее языка, вытянув его между зубами. Казалось, нам с Джеймсом многое нужно обсудить, но мы так ничего и не сказали.

Тем вечером, чтобы стереть осадок от инцидента на море, я затащила Джеймса в спальню и сняла с себя всю одежду. Он выглядел уставшим, но не совсем безразличным. Пока я ласкала его поверх джинсов, он не двигался. Тогда я прильнула к его груди и стала покусывать кожу, шепча, что он может делать со мной все что угодно.

– Ты ведешь себя как-то странно, – произнес он.

– Но ведь обычно тебе нравится говорить мне, что делать, – возразила я.

– Обычно ты не настолько активна.

Я обмякла, представляя, что мои конечности – всего лишь пластмассовые трубки, как у куклы, которые он может запросто поменять местами, и нырнула головой ему под ладонь. Джеймс отпрянул и поднял руки. Я попыталась схватить губами его указательный палец, но он сказал:

– Стой.

– Почему?

– Я не хочу сейчас. Не знаю… – Он помолчал. – Слушай, а ты вообще в норме?

– Ну да, – ответила я и потянулась за рубашкой. – Все хорошо.

– Прости. – Он прокашлялся.

– Да ничего, – успокоила его я, хотя так и не поняла, что происходит. Джеймс еще никогда не заворачивал мою инициативу. Я даже не хотела секса, я хотела просто стать ближе, как раньше. Джеймс спустился, чтобы приготовить ужин – странной формы пасту с соусом из анчоусов. Ужинали мы в молчании, под чавканье евшей рядом с нами Силвер, которое то и дело прорывалось сквозь стук дождевых капель.

Мы проснулись утром в субботу, и Джеймс спросил, не хочу ли я пойти с ним в город.

– А то у меня уже начинается клаустрофобия, – пожаловался он, открывая окна. Небо было желтовато-серым, солнце слабо просвечивало сквозь облака, как рана сквозь бинты.

– Конечно, сходи погуляй, – сказала я.

– Но я хочу пойти с тобой, – возразил он. – Хочу провести день вместе, перед тем как уеду в Нью-Йорк.

Уже прошло столько времени? У моего бедра похрапывала Силвер.

– А она может пойти с нами?

– Ну нет, – покачал головой Джеймс. – Это же город.

– Думаешь, он ей не понравится?

– Кэти, что ты несешь? – Подозреваю, он только и ждал, чтобы начать этот разговор. – Ей не может понравиться город. Она же просто кошка.

Я зарылась лицом в мех Силвер. Если я засну, Джеймс не станет меня никуда тащить.

– Давай, – потребовал он. Силвер жалобно мяукнула, и мне в глаза ударил свет. Джеймс крепко держал извивающееся тело кошки. – Я не собираюсь вечно тут торчать.

Я вспомнила день рождения в грузинском ресторане, гадая, удастся ли мне вернуть восторг оттого, что Джеймс впустил меня в свою жизнь.

– Ладно, – согласилась я.

Он улыбнулся. А вот и проблеск того чувства, проблеск радости, которую я смогу разделить, если чуть-чуть потерпеть. Мне стало легче. Джеймс хороший, и он делает меня счастливой.

Местная художественная галерея недавно открылась после ремонта. Для посетителей младше двадцати пяти вход был бесплатным, но я не взяла паспорт, и Джеймс купил билеты нам обоим. Оставалось только надеяться, что Силвер не почувствует себя одиноко, хотя я предупредила ее, что мы уходим.

Скромное, но элегантное помещение галереи заливал свет. Каблуки стучали по деревянному полу.

– Смотри: Тереза Тамаки-Смит. – Джеймс показал на большую бронзовую скульптуру в центре зала. – Местная художница.

Я смотрела на скульптуру, моргая. Перевернутая коническая пирамида изображала собой рыбу. Рыба балансировала на тонком хвостовом плавнике, а кверху тело расширялось, переходя в чудовищных размеров голову, которая уставилась в потолок, разинув огромный рот в виде буквы «О». Скульптура была невероятно уродливой, и от нее веяло тотальной обреченностью.

Джеймс повернулся ко мне, потому что я заплакала.

– Что с тобой?

Я протянула руку в порыве погладить рыбу, но Джеймс остановил меня и мягко предупредил:

– Так нельзя.

Тогда я развернулась и ринулась прочь из зала, а Джеймс бросился следом.

– Что случилось? – спросил он. – Ты расстроилась из-за рыбы?

– Она ужасна.

– Очень внятно передает страдание, правда? – подхватил Джеймс. – Даже слишком.

Я вытерла щеки и покачала головой. Мне было непонятно, как расстройство может служить правильной реакцией на произведение искусства.

– Не понимаю.

– Смотри, она же страдает. И сама себя убивает, пытаясь сделать вдох.

Я чувствовала себя оскверненной. Морда рыбы настойчиво всплывала в голове. Я даже слышала, как она дышит, и хриплое «хр-х-х-х» наполняло меня отвращением.

– Зачем производить на свет существо, обреченное страдать?

– Может, в следующей инсталляции художница выпустит рыбу в море? – предположил Джеймс.

– Не говори глупостей, – оборвала его я, но Джеймс шикнул на меня. Я и сама заметила, что голос у меня стал резким. – Это не искусство, – заявила я. – Это насилие.

В другом конце зала несколько голов обернулись к нам. Гнев придал мне уверенности, и я решительно двинулась в противоположную сторону. Мне толком не удавалось определить источник своего раздражения, но чувство было убедительное и мощное.

– Хочешь пойти в другой зал? – предложил Джеймс у меня за спиной. – Не молчи.

Я не могла объяснить, что чувствую. Часть меня жаждала вновь посмотреть на рыбу, в то время как другая часть настойчиво пыталась заглушить это желание: знакомое ощущение, почти физическое, которое заставляло меня снова и снова трясти головой, пытаясь вытрясти из нее привычное чувство вины, возникающее при мысли о матери.

– Кэти, – позвал Джеймс и положил ладонь мне на плечо. – Хочешь уйти?

На улице мы нашли скамейку. Порывы ветра доносили запах от ближайшего мусорного бака, едкий и рыбный. На секунду над отверстием бака мне примерещилась облизывающаяся Силвер. Я моргнула. Ее мордочка исчезла.

– Прости, – извинилась я. – Можем вернуться в галерею.

– Это совсем не обязательно, – успокоил меня Джеймс. – Тебе же не понравилось.

– Со мной сложно.

– Пожалуй. – Он посмотрел в сторону. – Тебя что-то гложет.

Я ощутила под бедром камешек и смахнула его со скамейки.

– Да вроде бы нет.

– И все же мне кажется, будто я что-то упускаю. Может, твои чувства ко мне изменились?

От удивления я резко вскинула голову. Разве не очевидно, насколько я в нем нуждаюсь? Джеймс заметил мое молчание и спас от необходимости заполнять паузу.

– Мне кажется, ты отдалилась, – признался он.

– Ясно, – произнесла я и осеклась, снова подумав о рыбе. – Дело не в тебе. Кажется, я скучаю по маме.

– А-а, – протянул Джеймс. – Вы так и не поговорили?

– Я пыталась ей позвонить. Она не взяла трубку.

– Когда это было?

– Пару дней назад.

– Ох, Кэти, – вздохнул Джеймс и, обняв меня за шею, притянул мою голову себе на плечо. Несколько минут он нежно гладил меня по волосам, а потом тихо попросил: – Может, все-таки расскажешь, что у вас с ней случилось?

Он спрашивал уже не первый раз, но теперь все было по-другому. Я видела, что Джеймс готов к отказу. Если бы я снова не ответила, он не стал бы допытываться.

Мне вспомнилось, как мама переживала, узнав, что я обсуждала ее со школьным психологом. Так нельзя, твердила она, ты будто нож мне в спину всадила. Еще я подумала о гудках в телефоне: восемь штук, пока не включится голосовая почта. Обычно мама отвечала максимум после двух. Теперь тот нож прошел сквозь нас обеих.

И все же я против воли стала рассказывать о последнем курсе университета. Как я собиралась бросить учебу или хотя бы взять академический отпуск. Училась я плохо, не было ни друзей, ни планов. Даже Лу советовала мне ненадолго съездить домой.

От воспоминаний о том семестре у меня вспотели ладони. Я даже физически ощутила беспросветность сырого сентября, когда весь город превратился в мокрую тарелку с кишащими на ней бактериями. Меня приводили в ярость мелочи, которые раньше совсем не волновали: удар металлического турникета по животу из-за того, что не сработал проездной в метро, листовка с призывом обрести Бога, невесть как попавшая в сумку. У меня развилась странная неспособность слышать людей: их речь не обрабатывалась мозгом. Я завидовала сокурсникам, с прилежанием и легкостью относившимся к испытаниям, с которыми я и не надеялась справиться: стажировки, дипломные работы, выпускные экзамены. Эта зависть превращалась в ярость, когда студенты сыпали банальностями, хотя было еще хуже, если они выдавали умные и достойные внимания мысли. Я видела, что другие обладают врожденным стремлением совершить что-нибудь значительное, такое, что уведет их как можно дальше от того места, откуда они пришли. Но постепенно поняла, что мне самой будет хорошо только дома.

Когда я в запале заявила маме, что бросаю учебу, она не стала меня отговаривать. Наоборот, купила мне билет на самолет. Я приехала домой к ужину. Мама сделала вид, что ест вместе со мной. Поначалу все было замечательно. Мы разговаривали про сад и про лабораторию ее отца Билла. Но я знала, что маме плохо, поскольку она совсем перестала рисовать. Новость о том, что я тоже бросила рисование, ненадолго ее обрадовала. Мама обняла меня, и я почувствовала каждую ее косточку. Меня огорчало, что мама несчастна, но расставание сделало ее чужой, поэтому я отшатнулась, сразу вспомнив, почему хотела уехать.

Мама не расспрашивала ни об университете, ни о желании его бросить. Каждый раз, когда разговор зависал, она сворачивала на воспоминания о моем детстве. «Помнишь, – говорила она, – я заплетала тебе косу, а ты сидела не шелохнувшись, даже если где-то чесалось?» Или: «Помнишь, мы обычно спали вместе и ты отказывалась закрывать глаза, пока я не закрою?» Конечно, я помнила. Мы говорили об этом множество раз. Но она продолжала спрашивать, пока я не скажу «да». Лишь тогда в глазах у нее появлялось облегчение, словно предмет, который она силилась поймать, наконец оказался в руках.

Спустя две недели я была по горло сыта рассказами о детстве и страдала пуще прежнего. Словно медленно гнила заживо, как фрукт, который упал с дерева в заброшенном саду и ждет, когда его поглотит земля. Когда я начала говорить об учебе и о жизни Нью-Йорке, мама сразу замкнулась.

– Раньше тебя не интересовали такие вещи, – пожала она плечами.

– Они и сейчас меня не интересуют, – подтвердила я, – но это часть моей жизни.

– Твоей жизни? – Она рассмеялась; кончик языка цеплялся за два передних зуба, реплика получилась резкой и жесткой. Стало совестно, что меня заботит собственная жизнь, и я поняла, что уже не смогу всерьез подумать о будущем без примеси холодного липкого стыда. – А разве я не часть твоей жизни?

Мама выглядела маленькой, кулачки крепко сжались, как у ребенка. Я представила свои руки на ее усохших плечах, и на мгновение мне захотелось толкнуть ее. Маму было не узнать, словно кто-то среди ночи заменил ее дешевой копией. Когда она подняла руку, чтобы вытереть нос, кофта сползла с правого плеча, и показалась лямка спортивного топа. Я узнала его: когда-то он принадлежал мне.

– Нет, – сказала я. – Ты – нет.

Увидев, как я упаковываю вещи, мама разрыдалась. Но у меня не было сил смотреть, в кого она превратилась за время моего отсутствия, если не сказать пренебрежения ею. Мама меня пугала.

– Не понимаю, – пожаловалась она. – Ты так несчастна там.

– Здесь я еще несчастнее, – без колебаний отрезала я.

Пришлось залезть в свои сбережения, чтобы купить обратный билет. В утро моего вылета мама уже ждала меня в машине. По дороге мы около часа провели в полном молчании. В самолете я прокручивала наш последний разговор и собственные слова, прозвучавшие как выстрел: ты – не часть моей жизни. Когда мы приземлились в Нью-Йорке, я плакала, но не из-за того, что сожалела о сказанном, а из-за того, что говорила правду.

Джеймсу я передавала эту историю безо всяких эмоций, словно чужие воспоминания. Где-то в середине рассказа брови у него поползли вверх. Очевидно, он не понимал ни меня, ни мою маму.

– Ясно, – сказал он.

– Ясно? – повторила я.

– Значит, ты просто вернулась в университет и вы больше не разговаривали?

– Я ей заявила, что она перестала быть частью моей жизни. И больше с ней не общалась.

– Так и она с тобой не общалась, – напомнил Джеймс. – Даже не взяла трубку, когда ты звонила.

– Ладно, хватит об этом. – Я и так предала маму, а он даже не понял. Если Джеймс не видит, что я несу ответственность за мамино счастье, дальше объяснять бесполезно. Он всегда будет сравнивать мою маму со своей, с которой, как мне представлялось, у него душевные, но простые отношения, смягченные разнополостью, подкрепленные богатством, основанные на двух отдельных сторонах их двух отдельных жизней. К тому же он белый, а белые в итоге сдают родителей в дом престарелых. В наших отношениях с матерью была лишь одна сторона: мамина. Она нуждалась во мне, и я была обязана ей всем.

У меня кружилась голова, я чувствовала себя слишком маленькой для своего тела. Джеймс умел справляться с эмоциями, не сжимая кулаков, я же могла только раздуть чувства до невероятных размеров, а потом превратить в ничто. Он поцеловал мой кулак и тихо сказал:

– Ты хороший человек. И заслуживаешь счастья.

Я накрыла ладонью его руку, чтобы он думал, будто я поверила.

Тем вечером Джеймс предложил мне сходить выпить вместе с Изабель. Мы с Силвер играли в догонялки, и ему пришлось повысить голос, чтобы привлечь мое внимание.

– Пойдешь? Она как раз бронирует столик.

Силвер бросила мокрую от слюны игрушку и прыгнула ко мне на колени.

– Хорошая девочка, – похвалила я.

Она открыла рот, словно говоря: «Не поддавайся».

– Пожалуй, нет. – Я подняла плюшевую мышку и вытерла пальцы о джинсы. – Думаю, мне лучше остаться.

– Дома?

– Ну, я ведь уже ходила в город, как ты и хотел.

Кажется, Джеймсу надоели препирательства, но он решил не ссориться после моих недавних откровений.

– Рано или поздно Силвер тебе надоест. Изабель – мой хороший друг. С ней весело, и ты ей действительно нравишься. Если хочешь, оставайся, но тебе же хуже.

Мысль о том, что я буду сидеть за одним столом с Изабель, пытаться сформулировать фразу и при этом смотреть на ее безупречную кожу, внушала ужас. Придется слишком много думать о том, каково быть ею: произносить слова, которые ей нравятся, и красить губы помадой, которую она покупает. Придется сопротивляться желанию узнать название ее духов и спросить, кого она больше любит, мать или отца. Если мать, мне было бы жаль Изабель, а если отца, я пожалела бы миссис Хартли.

– Будет классно, – заверил Джеймс. – Перестань зацикливаться.

– Но я не зацикливаюсь.

– Ладно.

– Зачем тогда уговаривать: просто скажи, что я должна пойти. Это ведь нужно тебе, а не мне.

Силвер носом подтолкнула мышку мне на колени. У меня появилось желание хорошенько стиснуть кошку, чтобы глаза на лоб полезли. Сделай же что-нибудь, мысленно молила я ее, срыгни или еще что. Но она ничего не делала.

– Это не ради меня, – возразил Джеймс. Я испытала облегчение. Попроси он пойти ради него, я бы, может, тоже отказалась, но чувствовала бы себя виноватой. – Вы подружитесь. Ты ей нравишься.

– Почему ты так настойчиво повторяешь, что я ей нравлюсь? – Я плюхнула Силвер себе на колени и стала гладить по всей длине, крепко прижимая ладонь к телу. Глаза у кошки сузились в раскосые треугольники, шерсть распрямилась и заблестела. Силвер очень любила, когда ее так гладят. – Мне все равно, нравлюсь я Изабель или нет, – продолжила я. – Это тебя волнует, как к тебе относятся. Ты вечно стараешься всем понравиться и считаешь, что и остальные должны вести себя так же.

– Кошке больно, – встревожился Джеймс.

– Мы занимаемся этим каждое утро, – возразила я. – Будь ей больно, она бы давно ушла.

– Прекрати. – Он повысил голос. – Ты держишь ее слишком крепко.

Я ослабила хватку. Силвер кашлянула, слегка потрясла головой и зевнула. Наши взгляды встретились. Не смей уходить, мысленно приказала я. Она не шелохнулась.

– Замечательно, – холодно процедил Джеймс. – Пойду один. Развлекайтесь.

Он затопал вверх по лестнице. Я закусила губу и посмотрела на Силвер. Уши у нее подрагивали при каждом шаге Джеймса, словно она хотела сказать: «К чему такая драма?»

– Согласна. – Я осы́пала кошку поцелуями. – Но и ладно. Наконец-то мы вдвоем.

Я почувствовала себя виноватой, признавшись вслух, что моя преданность Джеймсу сходит на нет. Но было так чудесно остаться дома одной, к тому же Силвер меня бы не выдала ни единой живой душе.

Время шло. Силвер потеряла интерес к мышке, как только Джеймс закрыл за собой дверь. Я сидела на диване, подтянув колени к груди и концентрируясь на затекших мышцах, чтобы отвлечься от чувства голода. В этой игре я была мастером. Небо потемнело, начался дождь. До меня дошло, что Джеймс с Изабель наверняка сейчас едят. Желудок возмутился, я сдалась и встала.

В холодильнике было полно того, что нельзя съесть сразу: кусок сырой рыбы, латук, странный разноцветный перец, подсохшая половинка лука. Мы умяли все замороженные пиццы. Кулинарная книга Джеймса лежала на разделочном столе, открытая на рецепте морского черта в сливочном соусе с вермутом. Иногда Джеймс меня озадачивал.

Я закрыла книгу. В шкафу, за банкой с каперсами и разными специями, я нашла упаковку крекеров. Они крошились во рту и липли к нёбу. Хорошо бы их чем-то намазать, но ничего подходящего не попалось. За окном раздался раскат грома. Я забеспокоилась о Силвер: у нее такие чувствительные уши. Наверняка где-то прячется, даже не доев ужин. В ее миске оставалась половина утиного паштета, который перед уходом положил ей Джеймс. На банке с паштетом были нарисованы радостные утки, плещущиеся в голубовато-зеленой воде. Выглядело прелестно. На боку размашистым курсивом значилось: «50 % утиного мяса, 6 % витаминов и минералов». Я положила немного паштета на крекер. Он легко намазывался, как шелковый тофу[10]. На вкус, правда, пресновато, но есть можно. За обволакивающей маслянистой структурой попадались более плотные кусочки – видимо, настоящее мясо утки. Кроме того, паштет содержал витамины и минералы. А Джеймс постоянно говорил, что мне нужно больше питательных веществ.

Зазвонил телефон. Это была Лу.

– Привет, – произнесла я.

– Ты что, игнорируешь меня?

– Не специально.

– Ладно. Ты как, нормально?

– Ну… – Я отложила крекер. – Да, нормально.

– Есть разговор. Не хочу тебя пугать.

– Давай.

Лу откашлялась, затем цокнула языком. Звук был таким знакомым, что мне сразу захотелось оказаться рядом с ней и вместе собираться на очередную отвязную вечеринку.

– Анна нашла новых квартирантов. – Она сделала долгую паузу, видимо давая мне время все осознать.

Я окунула палец в паштет.

– Она не предупредила, что кого-то ищет, – не выдержала Лу, – клянусь. Я просила дать мне время найти другую соседку, ну или выяснить, какие планы у тебя. Но, понимаешь, жильцы готовы платить больше рыночной стоимости. Она просто не смогла отказаться. Ну да, хреново, но… Какие у тебя планы?

– У меня нет планов.

– Ясно. – Лу вздохнула. – Понятия не имею, что говорить в таких случаях. Я догадываюсь, что ты в шоке, но тебе следовало подстраховаться.

– Знаю, – сказала я. – Прости.

– Ладно. Помощь нужна?

– Сколько у меня времени?

– В идеале до следующего воскресенья, – ответила Лу. – Ты же вернешься до выходных в город? Понедельник – крайний срок. Можешь что-то из вещей перевезти ко мне. Я сейчас в Нижнем Ист-Сайде.

– Хорошо, – сказала я, – спасибо.

– Угу, – протянула Лу. – Но ведь все не так уж и плохо, верно? У тебя есть Джеймс. Представь, что ты была бы одна. Если бы со мной такое произошло, я бы рехнулась.

Пожалуй, мне и правда повезло. Мы закончили разговор, пообещав друг другу выпить вместе, когда я вернусь в город. Мне представилось, что я вообще не вернусь, никуда отсюда не двинусь. Буду жить с Силвер в Хольме. У нас всегда найдется еда в холодильнике и время на поплавать. Такой и будет моя жизнь.

Тут меня слегка вырвало на стол. Я написала Джеймсу.

Он набирал ответ, потом точки исчезли. На экране появилось фото, где они с Изабель, улыбаясь, показывали на человека с маленьким поросенком на руках. Изабель получилась с закрытыми глазами, но с восторженной улыбкой. Ожерелье поймало фотовспышку, и на груди у Изабель красовалась белая дыра в форме звезды. Таким счастливым я Джеймса еще никогда не видела.

Я выключила телефон.

Кухня наполнилась новой изысканной тишиной. Гроза закончилась, и вскоре я услышала, как постукивают лапки Силвер, спускающейся по лестнице. Она скользнула на кухню, подвывая от голода, но, заметив меня, застыла.

– Пожалуйста, не сердись, – попросила я, вставая, чтобы открыть новую банку паштета. Кошка легко прыгнула на стол, аккуратно обошла лужицу моей рвоты и лизнула меня в разгоряченную щеку.

Джеймс все еще спал, когда я повела Силвер на пляж. Утро выдалось тусклым, пустым. Я шла босиком, и трава пробивалась между пальцев. Воздух висел низко, цепляясь за вчерашний дождь.

Море было очень неспокойным. Даже Силвер с трудом удерживалась на плаву. Но я уверенно держала ее за загривок, пока мы не добрались туда, где волны только набирали силу. Здесь мы уже смогли спокойно лежать на поверхности воды.

На пляже никого не было, лишь покрикивала на волнах пара чаек. Издалека их фигурки казались совсем маленькими, и я представила, что это пловцы. Если с нами случится что-нибудь ужасное, никто даже не узнает. Я нашла эту мысль успокаивающей, словно мой тайный фатализм, о котором никто не подозревал, получил подтверждение.

В какой-то момент волны стали очень большими, таких я еще не видела. Силвер исчезла. Что-то волосатое и мокрое коснулось мой ноги. Стук сердца отдавался в ушах, меня охватила паника. Я выкрикивала имя кошки. Мохнатая штуковина снова скользнула по ноге. Начался дождь, вода тяжело ударялась о воду. Я позвала Силвер еще раз, боясь, что мохнатая штуковина в глубине – это ее безвольное тело, подталкиваемое невидимыми течениями, – и тут же кошка вдруг оказалась прямо передо мной и приветственно мяукнула.

Я ухватила ее зубами за загривок, мягкий и мясистый, и она покорно болталась, пока я гребла обеими руками к безопасному месту. На берегу я закутала Силвер в полотенце и выплюнула большой комок шерсти, пропитанный соленой водой. Мы вместе наблюдали, как слюна впитывается в песок, а похожая на споры шерсть трепещет на ветру у меня под ногами.

Когда мы вернулись, Джеймс еще спал. Я потрясла его, чтобы разбудить.

– Господи боже, – простонал он. – Все в порядке?

– Сегодня воскресенье, – напомнила я. – Ты вечером уезжаешь.

– Точно. – Глаза у Джеймса оставались закрытыми. – Господи, как мне плохо после вчерашнего.

– Завтракать будешь?

– Дай мне минутку. – Он залез под одеяло. – Пять минуток.

Джеймс был готов к выходу лишь через час, спустившись в кухню в толстовке и спортивных штанах. Обычно он надевал или одно, или другое, никогда вместе, и непривычный наряд придавал ему странную беззащитность. Меня слегка встревожило, насколько непривлекательным показался мне Джеймс.

В город мы шли молча. Неужели действительно так необходимо общаться с друзьями своего парня? Я не расстроилась бы, если бы Джеймс отказался встречаться с Лу. Но мы с Лу не были настолько близки, как они с Изабель. Кроме мамы, Джеймс был единственным по-настоящему важным для меня человеком. Ради смеха я иногда представляла, как Джеймс знакомится с самим собой в роли моего парня. Его бы порадовало, что кто-то относится ко мне так же хорошо, как и он.

– Конечно, тебе важно общаться с моими друзьями, – заявил он, словно выдавал непреложную истину. – И я тоже хотел бы поближе узнать Лу.

– Вот как.

– Иногда мне кажется, что ты намерена держать наши отношения в секрете, – пожаловался он. – Но я-то этого не хочу. Однажды, когда вы помиритесь, я надеюсь познакомиться и с твоей мамой.

Я представила Джеймса в доме своего детства, в окружении красных стен. Джеймса с его громким смехом и длинными конечностями. С его искренностью в выражении эмоций и умением не замечать неловких ситуаций.

Он наливал бы себе воду из-под крана, не зная, что там ее нельзя пить, уселся бы на краешек дивана, не подозревая о слабых пружинах. Образ получался очень странный, как на сюрреалистической картине, где у человека яблоко вместо лица. Только у Джеймса было бы собственное лицо, а яблоком предстал бы наш красный дом, кишащий червями, которые во всех формах и обличьях обитали в нас с мамой. Они заползали бы внутрь через рот, пока Джеймс спит, и звали бы остальных: «Смотрите, новые кишки!» – и устраивали себе дом в этих великолепных кишках.

– Было бы чудесно, если бы она приехала, – сказал Джеймс.

– Куда? В Нью-Йорк?

– Ну да. Ты провела четыре года в этом городе. Разве твоей маме неинтересно посмотреть?

– Не особо. – Образ мамы в Нью-Йорке выглядел так же странно, как и образ Джеймса в нашем доме. – Она не любит толпу и грязные места.

– Справедливо, – признал Джеймс. – Может, тогда сюда. Хольм больше подойдет ей по ритму.

Я представила маму в коттедже Джеймса. Как она рассматривает расписанные вручную тарелки. Встречается с семейством Хартли. Плавает в море. А умеет моя мама плавать? Меня напугало, что я не знаю ответа.

– Она не умеет плавать, – заявила я и сразу поняла, что так и есть.

– Ты тоже думала, что не умеешь плавать.

– Она стесняется, – сказала я. И теперь действительно говорила правду: именно по этой причине мама никогда не ходила в школу на родительские собрания и в принципе не встречалась с родителями моих одноклассников. Бо́льшую часть времени она проводила с практикантами в библиотеке. – А еще мама ненавидит кафе и рестораны.

– Тоже мне проблема, – отмахнулся Джеймс. – Необязательно туда ходить.

Я рассмеялась. Он с удивлением покосился на меня, и я поняла, что он не шутит.

– Джеймс, – сказала я, – больше всего на свете ты любишь ходить по ресторанам.

Дальше мы шли молча. Джеймс привел нас в магазин товаров для творчества «У Лидии», название которого было написано шрифтом с завитушками. Когда-то я работала в магазине косметики, и лучше всего у нас продавались бомбочки для ванн с ароматом кексов. Запах внутри магазина «У Лидии» напомнил мне о тех бомбочках.

– Я обязательно хотел привести тебя сюда, прежде чем уеду, – поделился Джеймс. – Мама знает владелицу, поэтому у нас хорошие скидки на весь товар. Думаю, тебе должно здесь понравиться.

Я пробежала пальцами по моткам плюшевых ниток. Одна пряжа была особенно мягкой, как маленькие складочки у основания ушей Силвер.

– Тебе нужно что-нибудь? Краски, холсты, кисти.

– Ты же знаешь, я больше не рисую.

– У тебя просто творческий кризис. Если бы я умел рисовать, как ты… – Он замолчал.

– Ты бы справился с кризисом?

– Нет. Я хотел сказать другое: если бы я умел рисовать, как ты, я бы целыми днями только этим и занимался. Вот и всё.

Я легко отмахнулась:

– Джеймс, ты и так можешь рисовать целыми днями. Мама иногда так делала. Но это не работа.

– Я видел картины твоей мамы. Она обязательно продала бы их, если бы захотела. На ее произведения нашлась бы куча покупателей.

Рассуждения о маме были еще хуже разговора о том, сколько можно заработать на продаже картин.

– Хорошо, – сдалась я. – Возьму краски.

– Вот. – Он выбрал набор откуда-то из середины. – Вроде выглядят прилично.

– Они стоят восемьдесят девять долларов.

– А сколько они обычно стоят?

– Не знаю, но не так много.

– Думаешь, Лидия нас обирает? Может, позвонить куда следует? – Последний вопрос он произнес с праведным гневом. Вечно я забываю, насколько он чувствительный. Достаточно вспомнить ту первую ночь в моей кровати, когда он признался, как переживал, что мама опять заболеет, если он будет редко звонить.

– Джеймс, все нормально, – поморщилась я. – Просто купи краски.

– Ладно. Точно все хорошо?

Что же не так? Вроде бы ничего такого. Но, если задуматься, всплывают некоторые проблемы. Джеймс, который собирается уехать и оставить меня одну. Странные взгляды жителей Хольма. Звонок Лу с вестью о том, что у меня больше нет жилья в Нью-Йорке. Теперь придется вернуться к маме? Уж слишком жестоко, даже если бы мы с ней разговаривали. Мамин голос так и звучал у меня в голове: «Ты обращаешься ко мне только в крайнем случае». Но еще неизвестно, что обидит ее больше: если я обращусь к ней в крайнем случае или если не обращусь вовсе.

Оставался только один вариант, и сейчас этот самый вариант покупал мне безумно дорогие краски, которыми я не собиралась пользоваться. Я могла бы настоять, что не буду рисовать, но он все равно купил бы краски в надежде, что буду. То ли он слишком любит меня, то ли его не интересует мое мнение. Вот вам и еще одна проблема.

Джеймс повернулся ко мне с красками в руках, и у меня появилось ощущение, что все уже предопределено. Изменить жизнь оказалось не так просто, как я думала раньше. Четыре года назад я прижималась щекой к незнакомой подушке в первую ночь в Нью-Йорке, остро осознавая, что провела целый день без мамы – дольше, чем когда-либо в своей жизни. Четыре года спустя я по-прежнему оставалась растерянной девочкой, никем, человеком, который не умеет ни строить отношения, ни жить один.

– Мне просто грустно, что ты уезжаешь, – наконец сказала я.

Джеймс улыбнулся.

– Можно я все же куплю тебе краски? – попросил он. – Дай мне шанс извиниться за похмелье в наш последний день в отпуске.

– Прощен, – объявила я. – Благодарю.

Он пошел платить, а я задержалась в другом конце магазина. Обрывки разговора Джеймса с кассиром пробивались сквозь играющую в зале музыку. Я уже начала подозревать, что скидок тут нет, как нет и самой Лидии, и Джеймс сейчас потратит девяносто долларов на десять тюбиков краски, не говоря уже о бумаге и кисточках. Тут он повернулся ко мне и кивнул на дверь. Я как раз думала о стопке рисунков, которые мама хранила в верхнем ящике комода, и гадала, лежат ли они там до сих пор, но потом вспомнила, что комод мы давным-давно продали.

Обедали мы в ресторане, заказали яичницу с беконом и блинчики с ягодами. Джеймс выглядел воодушевленным после похода в магазин Лидии. Сумка с красками спокойно лежала в углу нашей кабинки.

Джеймс откашлялся.

– Прости, что вчера так настаивал, чтобы ты к нам присоединилась. Ты не хотела видеть Изабель, но и ничего страшного.

– Не то чтобы я не хотела ее видеть. Я просто чувствую себя неуютно в компании таких людей.

– Поверь, не стоило беспокоиться. Я понимаю, Изабель, так сказать, из другого мира, но она очень ранимая. У вас куда больше общего, чем тебе кажется.

Раньше я и думать не думала о мире Изабель. Речь идет об очевидной разнице между нами или о нашем с Изабель отличии от всех остальных? Намек, что я тоже очень ранимая.

– Меня не волнует, что она богата, – сказала я. – Если богатство было бы препятствием, я не встречалась бы с тобой.

Джеймс усмехнулся.

– У меня не столько денег, сколько у нее.

Я уставилась на него.

– Вот как. И откуда, по-твоему, я должна была это знать?

– Ну как сказать. – Он посмотрел в окно. – Думал, это очевидно.

Принесли еду. Ягодка голубики скатилась с тарелки и упала мне на колени, оставив круглое пятно. Джеймс ел быстро и молча.

– Тогда почему Изабель такая ранимая?

– Она страдает, – поспешно ответил Джеймс с набитым ртом. – По многим причинам. Она несчастна.

Я разрезала блинчики на большие треугольники, затем на треугольники поменьше.

– Все мы несчастны.

– Неправда, – возразил Джеймс. – В прошлом году Изабель пришлось ненадолго исчезнуть. Но сейчас ей лучше.

– Ты о чем?

– Ну ты ведь понимаешь. – Он откашлялся. – Изабель лежала в реабилитационном центре.

– По какому поводу?

– Тревожность, депрессия. Провела там две недели.

– И ее вылечили? – Я попыталась скрыть свою заинтересованность.

– Ага, ей уже лучше. – Джеймс глотнул кофе. – Но пришлось оставить Нью-Йорк, и теперь она живет с родителями, что непросто. Когда варишься в этой среде, постепенно в ней вязнешь.

Убежденность в голосе указывала, что Джеймс уже думал об этом раньше. Тем же тоном он рассуждал о самоубийствах студентов в нашу первую ночь, будто долго и упорно размышлял над вопросом и наконец понял всё, что нужно знать о несчастье. Я поймала себя на том, что киваю невпопад.

– И что она теперь делает?

– Пытаюсь уговорить ее подать заявку в магистратуру в области искусств, к которой Изабель давно присматривалась. Есть целая куча специальностей, где она может преуспеть. Ей будет полезно вернуться в универ, учиться ради учебы. Изабель нужна четкая структура, понимаешь? И ответственность.

– Я имела в виду, что она делает по жизни.

Семечко клубники застряло в дальнем зубе и упорно уворачивалось от языка.

Джеймс задумался.

– Она много путешествует.

– А когда не путешествует? Чем она занимается, когда находится дома?

– Не знаю. Думаю, особенно ничем. В том-то и проблема. У Изабель много идей, но она даже не пытается воплотить их. И родители ей не помогают, только обеспечивают условия, – пояснил он. – Даже когда Изабель была маленькой, ее баловали, но игнорировали проблемы, предпочитая платить за лечение и реабилитацию. А на самом деле ей нужен человек, который действительно поможет – поможет найти свой путь.

Я представила бледное миловидное личико Изабель: кукла в кабинете у доктора. Картина ее страданий была столь утонченной, что я не только пожалела подругу Джеймса, но и позавидовала ей. Глянув на свое отражение в окне, я с разочарованием увидела там того же человека, каким была всегда. Я росла скорее свидетелем, чем полноправным действующим лицом собственной жизни, не могла влиться в реальность, найти цель, обрести достаточную серьезность для таких вот бесед за столом. Мои страдания – глупое поведение за ужином с супругами Хартли, нежелание учиться – были мелкими и несущественными: детские капризы, которые лечатся поцелуем в больное место, но никак не требуют помещения в закрытую клинику.

– Мы с Изабель непохожи, – объявила я. – Ты ошибаешься насчет моей личности.

– Я и не говорю, что вы абсолютно одинаковые. Просто предположил, что вы могли бы подружиться.

Я доела блинчики, хотя уже была сыта. Меня затошнило. В туалете я постаралась вызвать рвоту, но не получилось.

К тому времени, как я вышла, счет уже был оплачен. Я даже не узнала Джеймса в спортивном костюме: он стоял у двери спиной к залу и, когда я проходила мимо, взял меня за плечо, а я сбросила его руку.

– Ты чего? – удивился он. – Это же я.

– Я от неожиданности. – Проще было солгать, чем признаться, что на секунду я приняла его за незнакомца. Джеймс отвел руку, придерживая ее другой рукой, словно боялся, что та убежит. Теперь мне уже хотелось, чтобы Джеймс до меня дотронулся, но попросить я постеснялась.

На ужин Джеймс приготовил пасту с креветками, которых мы купили по пути домой в рыбной лавке. По рецепту в блюдо нужно было много чего нарезать: чеснок, петрушку, перец чили. Под конец Джеймс разозлился на себя, поскольку забыл пармезан. А по мне, блюдо получилось очень даже ничего, почти такое же ароматное, как утиный паштет Силвер.

До отъезда Джеймса в Нью-Йорк оставалось около часа. Он зажег камин, и мы уселись рядом на диване. Я допивала остатки белого вина, открытого для соуса, Силвер вертелась у нас в ногах. Пока Джеймс не видел, я макала палец в бокал и опускала руку рядом с коленом. Силвер подползала и лизала палец теплым шершавым языком. В конце концов она забралась головой в бокал и принялась лакать.

– Знаешь, – Джеймс опустил свой бокал; где-то в комнате жужжала муха, – я буду по тебе скучать эти дни, пока не вернусь.

– Я тоже буду скучать.

Силвер кашлянула, вытащила голову из бокала и прыгнула ко мне на колени. Мордочка была влажной от вина.

– У нас есть немного времени, – сказал Джеймс, вначале глянув на часы, а потом обняв меня за шею. – Хочешь?

Я посмотрела на Силвер, которая принялась вылизывать большой палец у меня на руке; тонкий краешек ее языка аккуратно сновал под ногтем. Джеймс наклонился, чтобы поцеловать мне руку.

– М-м, – протянула я. Силвер уставилась на нас. – А как же она?

Не успела я возразить, как Джеймс вынес Силвер из комнаты. Ее мордочка мелькнула в проеме, и дверь закрылась.

– Спасибо, – сказала я, хотя сексу предпочла бы Силвер. – А то я чувствую себя извращенкой, словно мы собираемся заняться сексом на глазах у ребенка.

Джеймс снял с меня рубашку. В комнате было прохладно, и жар камина неровными волнами трепетал на груди. Я прикрыла ее руками.

– Ты замерзла, – шепнул Джеймс и пробежался пальцами по мурашкам у меня на теле. Я кивнула, ощутив приступ целомудрия. Джеймс был теплым и упругим. Пока он продолжал меня раздевать, меня охватило чувство, что я позволяю свершиться тому, чего не хочу, но чему не нахожу сил воспротивиться. Муха зажужжала громче. Я прикрыла ухо и представила Силвер, в одиночестве запертую в другой части дома, где на кухонном столе лежат нераспакованные краски. От мысли о красках накатила настоящая тоска. Я вспомнила, с какой теплотой в голосе Джеймс уговаривал меня взять их. Разве можно винить его в том, что он подавляет меня и слишком балует? Я сама отдала ему бразды правления: не взяла с собой кошелек, просила управлять мной во время секса. Неужели я и раньше была такой пассивной? Джеймс целовал мою грудь.

– Ложись, – мягко сказал он.

Я заерзала, устраиваясь на кровати, и он передвинул меня так, чтобы мы были рядом. Я взяла его руку и провела ею вверх и вниз себе по ребрам, пока он сам не принялся гладить меня, медленно и крепко. Конечности стало покалывать от неожиданного удовольствия. Заметив это, он прижал ладонь теснее. Я придвинулась к нему, давление руки все усиливалось, а потом он тяжело навалился на меня всем телом, едва не задушив, и я не задумываясь вывернулась и укусила Джеймса за плечо.

– Эй! – Он отпрянул.

– Прости, – пробормотала я. – Мне показалось, что я задыхаюсь.

– Ладно, но было больно.

Я вытащила из-под него ногу.

– Теперь лучше? – спросил он.

– Вроде да.

– Если хочешь, можем остановиться.

– Ну-у, – протянула я. В голове всплывали самые разные воспоминания: наша первая ночь здесь, океан, прекрасный и бесконечный, дом, который прищурившись разглядывал меня. Голос Лу, убеждающий, что все не так уж плохо, раз у меня есть Джеймс. Вечер, когда мне исполнилось двадцать два и когда я видела Лу в последний раз, ее фиолетовый от кексов язык и как мы, скрестив ноги, сидим в гостиной, отделенной от кухни лишь книжным стеллажом, который Лу приспособила для своих сумок и обуви. Стеллаж, наверное, теперь пуст, и вещи Лу устроились в месте побольше и получше. Непонятно, почему она выбрала в соседки меня, хотя могла жить с кем угодно. Я подумала о ее работе в галерее дяди, о том, как она командует талантливыми людьми в прекрасной обуви. Вероятно, Лу поняла, что она – мой единственный вариант, и пожалела меня.

Я сказала: «Давай продолжим», и Джеймс вошел в меня, отчего у нас обоих слегка перехватило дыхание, а я лежала и размышляла об отсутствии жилья, о своих планах, о работе. Он нежно дышал мне в шею, а я думала о крохотных ушах Силвер и ее прекрасной маленькой жизни. Я раскинула руки и ноги, тело тихонько гудело.

– О-о-о, – выдохнул Джеймс. – Как же хорошо.

– Да, – сказала я, когда он взял мои руки и сложил их на груди, – очень хорошо. – И снова краски: столько денег за десять тюбиков. Мама покупала набор из пятидесяти за меньшую сумму.

– Как хорошо, – повторил Джеймс, обнимая меня.

Съежившись и оцепенев, я даже была рада ощущать себя скорее вещью, чем девушкой. Да, я всегда была пассивной. Лу права: существовала черта, которую я перешла или, по крайней мере, начала переходить, с каждым днем все больше погружаясь в мир Джеймса с его понятиями, суждениями и объектами, которые нельзя игнорировать, и все сильнее отдаляясь от мамы. Я понимала, что происходит, но даже не пыталась сопротивляться. А значит, выбора у меня нет.

– Ты такая классная, – сказал Джеймс.

Я повернулась к нему:

– Лу съезжает, и ее сестра выкинет меня из квартиры. На следующей неделе мне негде будет жить.

Джеймс замер. Совершенно невовремя: я только начала получать удовольствие.

– Можешь продолжить? – попросила я, крепче прижимаясь к нему грудью. Мы оба вспотели, и кожа скользила.

Он убрал руки с моих бедер и вышел из меня.

– Погоди, что?

– Тут муха, – сообщила я. – У нас окно открыто?

– Лу съезжает?

– Да, – кивнула я, – но не надо делать из этого большую проблему.

– Почему ты мне не сказала? Проблема действительно большая.

Я потянулась за рубашкой. Расстояние между нами увеличилось, мокрое от пота тело обдало прохладой, и я задрожала.

– Она просто бросила тебя?

– Ну, я опоздала с оплатой.

– Насколько опоздала?

– Сильно.

– Я мог бы дать тебе денег.

– Знаю, – сказала я. – Если бы хотела, я попросила бы. Ясное дело, для Лу это не единственная причина разорвать наши четырехлетние отношения. – Я вдруг осознала, что по-настоящему расстроена расставанием с соседкой. Горло перехватило.

– Ничего, – сказал Джеймс. – Ничего страшного. У тебя есть план?

Я посмотрела на часы.

– Тебе скоро пора выезжать.

– Не волнуйся, я могу немного задержаться.

Я ничего не сказала.

– Не волнуйся, – повторил он. – Я помогу тебе найти выход.

Продолжая молчать, я ждала, когда он снова откроет рот. И заранее знала, что он скажет.

Ветерок пробежал по спине. На полу стоял мой бокал, пустой, со следами пальцев. Я потянулась закрыть окно, но оно уже было закрыто. И там обнаружилась муха, перепутавшая стекло с небом. Она непрерывно билась в окно с противным жужжанием. Бедная муха. Плохо не знать границ своей жизни.

Джеймс взял меня за руку и предложил переехать к нему. Он говорил медленно и решительно.

– Кэти, ты пока можешь переехать ко мне, – вот что он сказал.

– Хорошо, – ответила я.

Из-за пота рубашка прилипла к телу. При свете кожа Джеймса выглядела гладкой, как поверхность джема, пока в нее не воткнули нож. Он улыбался, по-настоящему улыбался. Та же широкая кривоватая улыбка, которую он демонстрировал Хартли и которая делала его похожим на маленького мальчика.

– Может, мы съезжаемся слишком скоро, – рассуждал Джеймс, – но это же не навсегда. Думаю, так правильно. Я люблю тебя. Правда люблю.

Было бы ужасно не ответить, поэтому я шумно выдохнула и сказала:

– Я тоже тебя люблю.

Мы обнялись, и он поцеловал меня в макушку. На заднем плане билось мушиное стаккато.

– Так вот что тебя тревожило последние несколько дней? Теперь тебе лучше?

Растворяясь в его объятиях, я сказала «да». Мы еще немного посидели обнявшись. Мне стало тепло, затем жарко. Я продолжала слышать равномерный стук, но муху больше не видела, ее скрыло от меня плечо Джеймса.

В конце концов он разомкнул объятия и проверил свой телефон. В этот момент открылась дверь и в гостиную вошла Силвер.

– Будто знает, что пора ехать, – сказал Джеймс.

Я выпрямилась.

– Ты ее забираешь?

– Ну да, планировал забрать, – подтвердил он. – Родители вчера вернулись из Испании. Думаю, пора ее отдать.

– Не надо! – взмолилась я. – Пожалуйста, не надо.

Силвер посмотрела на меня.

– Я же тебе говорил.

– Не говорил.

– Прости, мне очень жаль. – Кажется, ему и впрямь было жаль. – Но я уже сказал им. Они завтра приедут ко мне, чтобы забрать кошку.

Я встала.

– Пожалуйста, оставь ее мне. Я не смогу одна.

– Но…

– Пожалуйста.

– Ладно, а если так: поехали в Нью-Йорк вместе со мной? Отпуск получится короче, зато не придется оставаться одной. Начнешь готовиться к переезду. Познакомишься с моими родителями. Если я помогу тебе упаковать вещи, мы сможем выехать через сорок пять минут.

Я слышала звуки, вылетавшие изо рта Джеймса, но они не имели смысла. Переезд? Знакомство с родителями? «Это же не навсегда», – сказал Джеймс, но я знала: если перееду сейчас, то уже насовсем. У Джеймса изменилось выражение лица.

– Кэти! – Он словно говорил издалека. Потом протянул руку и коснулся меня.

Я вздрогнула. Внутри что-то оборвалось. Не задумываясь, я схватила Силвер и побежала вверх по лестнице, метнулась в спальню и заперла дверь. Я слышала, как Джеймс зовет меня по имени, слышала топот приближающихся шагов. Я села спиной к двери и налегла на нее всем своим весом. Кроме рубашки я ничего надеть не успела, и на полу было холодно. У меня вылетел смешок. Почему я не догадалась прихватить остальную одежду?

Джеймс забарабанил в дверь кулаком.

– Кэти, какого черта? Открой.

Я зарылась лицом в мех Силвер, чтобы замедлить дыхание, как делают на борту самолета с бумажным пакетом. Кошка мяукнула. Просто оставь ее мне, думала я, больше ничего не надо.

– Кэти, – повторил Джеймс, – что происходит? Пожалуйста, выйди и поговори со мной.

Я не ответила. Мозг горел, я была не в состоянии соображать и крепко зажмурилась. Джеймс колотил в дверь пулеметными очередями. Силвер вытянула голову мне через плечо в сторону грохота. Я боялась, что Джеймс всем телом наляжет на дверь и я не смогу его остановить. Но он сначала просто стучал, потом умолял меня выйти, и наконец стало слышно лишь его дыхание, которое пару раз замирало, будто Джеймс собирался что-то сказать. Затем он прислонился к двери и шумно съехал вниз. Он повторял мое имя, пока оно не потеряло смысл: «Кэти, Кэти, Кэти». В какой-то момент он, должно быть, понял, что все бесполезно. Мне стало легче. Он не ошибся: я не собиралась выходить.

Дальше последовало долгое молчание. Вероятно, прошел целый час. Было уже поздно, и Джеймс наверняка слишком устал, чтобы ехать в город. Заскрипели половицы, тело Джеймса с шорохом скользнуло вверх по двери, раздался стук удаляющихся шагов. Затем грохот колесиков чемодана и шум открывающейся и закрывающейся двери. Теперь осталось лишь жужжание, но оно стало громче, словно муха заползла мне в голову. Наконец-то мы с Силвер были только вдвоем. Ее надрезанное ухо торчало, как маяк, и мое лицо, безумное и уродливое, отражалось в ее прекрасных огромных глазах.

В детстве я всегда держалась за мамин розовый палец, когда мы шли по улице. Мне нравилось, как идеально он помещается у меня в кулаке, а маме нравилось, что я цепляюсь за нее. Но это только предположение: мы никогда о таком не разговаривали. Я сама научилась четко формировать в голове представления о людях.

Руки у мамы постоянно были прохладными, словно она их только что помыла; кольцо, подаренное Биллом, сильно вреза́лось мне в костяшки. Среди рядов продуктового магазина я любила уткнуться носом в мамину ладонь и почувствовать запах выемки между пальцами. Она тщательно ухаживала за руками и постоянно мазала их лосьоном. И вечно хвалилась: если судить по рукам, ее можно принять за совсем молоденькую, даже за подростка. Такие вещи ее всегда волновали.

У мамы не было ни братьев, ни сестер. В детстве она с родителями эмигрировала из Шанхая в американский городок, которому дали название возвышающиеся рядом прекрасные горы. Ее мать была художницей, отец занимался исследованиями рака. Он выбрал Арканзас за его прозвище: Бриллиантовый штат. Кроме того, мой дед подумывал о Юте, Штате-улье, но у него была аллергия на пчел. Я ни разу не видела деда.

Они приехали в Литл-Рок через год после того, как Билл Клинтон стал губернатором Арканзаса, и прожили там не одно десятилетие. Отца моей мамы тоже звали Билл. Он любил уточнять: «Как доллар, а не как Клинтон»[11]. У ее матери-китаянки не было английского имени.

В Литл-Роке было полно широких дорог, зеленых лесов и каменистых холмов, усыпанных цветами. Мою маму, легкую от природы, не пугали ни синяки, ни насекомые, поэтому внешний мир дарил ей истинное наслаждение. В семь лет она заполучила шрам на животе, когда пронеслась на велосипеде вниз с холма, а у самого подножья резко нажала на тормоз и улетела далеко вперед. Если соседи вели себя грубо по отношению к ней или к ее родителям, что частенько случалось, она в отместку копала ямки на лужайке обидчика. Однажды на заднем дворе в куче листьев она нашла черепаху и устроила ей домик в обувной коробке. Через четыре часа под палящим солнцем запертая в коробке черепаха высохла, как осенний лист. Мама рассказала об этом, когда у меня в четвертом классе появился интерес к черепахам. «Их непросто содержать», – мрачно заявила она, пока я плакала.

Однажды ночью, когда маме было десять, ее мать исчезла, не сказав ни слова и оставив лишь документы на домик с красными стенами в другом конце города. Там я и выросла. Но в мамином детстве существование того дома было тайной.

Мама настаивала, что ее не волновало бегство матери, поскольку ей был нужен только Билл. Любую дыру в сердце, оставленную матерью, он перекрывал вдвойне. Спонтанные поездки в Хот-Спрингс. Гостинцы, которые он приносил из онкологической лаборатории: пластиковые пипетки с яблочным соком.

Билл работал в медицинской школе местного университета. Он посвятил три десятилетия изучению рака легких и в конце концов от него и умер. Мой дед так и не поднялся выше внештатного преподавателя, но в лаборатории его любили, и после смерти на двери появилась мемориальная табличка с его именем.

Следуя по стопам Билла, мама получила степень по биологии в местном университете и только потом решила отдаться своей настоящей страсти – рисованию. Но уже во время первого семестра ее обучения в художественной школе Билл заболел. Мама бросила учебу, чтобы ухаживать за ним, подрабатывая ассистентом в лаборатории. Практиканты Билла стали ее друзьями. Они говорили о нем так, словно он и для них был отцом. Он платил им больше, чем положено по контракту, выкраивая средства за счет своей зарплаты. Таким уж человеком был мой дед.

Лишь за две недели до смерти Билл открыл маме тайну: у ее матери, его бывшей жены, есть другая семья в Шанхае. Домик с красными стенами служил щедрым жестом для успокоения ее совести и платой шанхайского любовника за то, что она бросила мужа и дочь. Билл подчеркнул, что им с моей мамой выдался шанс извлечь выгоду из чувства вины сбежавшей супруги: когда он умрет, университет заберет нынешнее жилье, чтобы сдать другому работнику. Билл сказал, что признался бы ей раньше, но не ожидал, что так скоро умрет.

Сразу после потери отца мама перебралась из дома своего детства в жилище, которое оплатил мужчина, лишивший ее матери. А в следующем месяце узнала, что беременна.

Мама рассказала мне эту историю лишь однажды. Я часто гадала, каким был любовник бабушки. Богат ли он или просто щедр, хорошие у них дети или избалованные. И почему он выбрал красные обои.

Дом был красный целиком, от кирпича снаружи до скатерти на кухне, и мама ненавидела его. Она завешивала обои рисунками, календарями и афишами старых фильмов. Самую красивую, черно-белую афишу «Касабланки» размером с ветровое стекло автомобиля, мама повесила напротив обеденного стола. Во время еды я встречала дерзкий взгляд Хамфри Богарта, зажавшего в руке пистолет. «Видишь, – с серьезным видом говорила мама, – он хочет, чтобы ты съела овощи». Я даже побаивалась приглашать кого-то домой.

Билл обожал «Касабланку». Он вообще был фанатом кино, с помощью которого оттачивал английский. Особенно деду нравились старые голливудские фильмы, и потому отдельные слова он произносил с трансатлантическим акцентом[12]. Мама говорила на английском чисто, если не считать особо выраженного «т» в середине слов[13]. Эту привычку она позаимствовала у отца, а он, в свою очередь, у голливудских актеров. Например, «авТТобус», не «автобус». «ПяТТнадцать» – номер нашего дома. «КоТТенок» – так она называла меня, ведь я не должна была вырасти.

После смерти Билл оставил довольно скромную сумму, на которую мама рассчитывала поднять меня на ноги. Она продолжала работать в лаборатории, но не только ради жалованья. Иногда она брала меня с собой, и я стояла перед табличкой с именем Билла, напрягая каждый мускул тела. Я силилась почувствовать что-то значительное, вроде духа деда, проникающего мне в мозг и рассказывающего секреты о маме. Приди ко мне, дедушка Билл, мысленно шептала я. Я знаю о тебе всё: как ты произносил числа, что общего у тебя с долларом. Хочешь узнать что-нибудь обо мне?

Эти заклинания постоянно напоминали мне, что я не умею говорить на мандаринском. Я решила, что в загробной жизни призрак вряд ли станет пользоваться неродным языком, поэтому в конце концов совсем перестала смотреть на табличку, боясь, что однажды дед заговорит со мной, а я его не пойму.

О своем отце я знала только одно: он тоже был американцем китайского происхождения. Мама познакомилась с ним в художественной школе незадолго до смерти Билла. В то время этот молодой человек встречался с другой девушкой – белой и к тому же из влиятельной семьи. Мама надеялась на продолжение общения после того, как она бросила школу, но мой отец не проявился, и она больше с ним ни разу не виделась.

Меня бесило, что внешне я не похожа на маму. У нее сохранилось лишь несколько старых фотографий, которые я с одержимостью изучала. Для меня стало разочарованием, что у мамы всегда были большие глаза с нависшими веками: раньше я думала, что она приобрела эту черту с возрастом. У меня же веки были обычные, а прямые ресницы смотрели вниз. Мама говорила, что мои узкие глаза указывают на склонность к подозрительности. Между глазами у меня высился мостик прямого носа, мамин же нос был плоским, как маленькая меренга. Она считала мой нос европейским, и я месяцами плющила его о подушку, задерживая дыхание и считая до пятидесяти.

Мама твердила, что все равно бросила бы художественную школу, даже если Билл не заболел бы. «Мне не хватало таланта», – уверяла она, словно забывая, что ей пришлось ухаживать за умирающим отцом или что она была одной из немногих небелых учениц. По ее словам, мама ненавидела учебу, поскольку оказалась полнейшей посредственностью. Она могла воссоздать картину до мельчайшей детали, но не могла нарисовать ничего своего – или даже не пыталась.

«К тому же, – добавляла она, – не пойди я в лабораторию, табличку с именем Билла сняли бы к концу года».

Когда мама рисовала, она настолько концентрировалась, что забывала про себя, не ела и не пила целыми вечерами. Наши стены украшали ее интерпретации великих картин: лицо «Моны Лизы» различных размеров, «Девушка с жемчужной сережкой», от которой осталась лишь сережка. Я училась рисовать, копируя мамины копии. Все мои рисунки она хранила в своей комнате в верхнем ящике старого комода.

Впервые увидев «Девушку с жемчужной сережкой» целиком, я испытала одновременно радость и панику. Ухо было мне так же знакомо, как мамин запах, а вот лицо, выраставшее из него, было чужим. Казалось, меня предали. Это ощущение преследовало меня и дальше, когда реальность, словно стремительная машина, то и дело обгоняла меня. К примеру, я открыла для себя, что у «Моны Лизы» есть руки, а под небом «Звездной ночи» раскинулся целый город. Вероятность столкнуться с другими оригиналами пугала меня: каждый из них вызывал ощущение непропорциональности, словно мой мир резали на части, и единственно реальными для меня оставались мамины рисунки.

Пока я была ребенком, мама очень меня любила. Я это чувствовала. Летом, в наше любимое время года, мы отсчитывали недели и месяцы по заказам на краски. Даже если стояла жаркая погода, настоящее лето не наступало до тех пор, пока мама не собирала в конский хвост свои длинные волосы. С убранными волосами она выглядела еще моложе, и незнакомцы часто принимали ее за мою сестру. Каждый раз в первую ночь конского хвоста сверчки собирались под окнами и пели так громко, что мы не могли уснуть. Лежа в маминой кровати и слушая их стрекот, я задавалась вопросом, откуда они знают то, чего не знаю я. Потом в небе грохотал гром, и сверчки затихали. Мне нравилось, как дождь стучит в окно прямо над маминой кроватью, громко и настойчиво, будто костяшками пальцев. Так и подмывало распахнуть окна, но мокнуть не хотелось. Иногда я мечтала о большей свободе, но в кровати у мамы было тепло, а во сне мы держались за руки, и это всегда пересиливало.

Мама работала даже по выходным, но летом часто оставалась дома, чтобы побыть со мной. В саду у нас стояли два белых пластиковых стула, неизменно присыпанные пыльцой, которую я размазывала по лицу, пока не начинала чихать. Мне нравилось, как тело напрягается, в носу появляется непреодолимый зуд и наконец случается взрыв. Легкие начинали судорожно хватать воздух, и я старалась задержать чих как можно дольше, пока он не выстреливал через нос, распугивая птиц.

Однажды летом в разгар моего детства, в тот год, когда мама впервые перестала есть, а я научилась плавать, у нас появился сосед по имени Сэм. Он приехал из Калифорнии, и у него было столько веснушек, что это выглядело ненормально. Иногда его мама приносила нам изысканные лакомства вроде бискотти или мадленок, а Сэм прятался за материными ногами и махал мне оттуда. Я относилась к новичку с подозрением, поскольку я ко всем относилась с подозрением, к тому же глаза у него были слишком близко посажены. Сэм стал моим первым другом.

Скоро он заменил мне маму в полуденных развлечениях в саду. Сэм всегда сдувал пыльцу со стульев, прежде чем я успевала размазать ее по щекам. Иногда мы делали из пыльцы волшебную пыль, смешивая ее с сухими розовыми лепестками. В то время мама стала непредсказуемой и даже злой. Стоило оставить волшебную пыль на ночь, и утром я находила ее в мусорном ведре. Маме против воли пришлось подружиться с матерью Сэма, Элоизой. Элоиза дарила мне много вещей. На Рождество она преподнесла розовый пуховик размера на два больше нужного. Мама прищурилась, разглядывая его, и я поняла, что вещь дорогая. Примерив пуховик, я заметалась между восторгом и смущением и поскорее сняла. Потом снова надела перед зеркалом и не узнала отражение, смотревшее на меня: чужая девочка в чужой куртке, выглядевшая старше, чем я когда-либо стану. И мне стало ясно, что теперь так и будет и я начну понемногу терять собственное лицо.

Зимой мы с мамой ходили дома в куртках: зачем тратить деньги на отопление, если не так уж и холодно. Пуховик, подаренный Элоизой, был теплее моей остальной одежды, но я не надевала его, берегла и хранила в глубине шкафа, даже не отрезав бирки. Деревья тогда сбросили листья буквально за несколько дней, причем совершенно незаметно: каждый раз, когда я смотрела на них, они стояли по стойке смирно, не шелохнувшись. Мне очень нравилась эта привычка деревьев плакать, только когда никто не видит.

Через несколько месяцев Элоиза и Сэм уехали. Я спросила маму, грустно ли ей. «Я рада за них, – ответила она. – Кому здесь понравится?» Мне оставалось лишь рыдать в своей комнате за закрытой дверью, спрятавшись под подушку. Наступило и прошло следующее лето с ожидаемой жарой и знакомой песней сверчков. В тот год грозы подзадержались, но потом все-таки пришли, и я снова спала под стук дождя. Однажды, пока мамы не было дома, я наконец попыталась открыть окно над ее кроватью, но обнаружила, что оно не просто закрыто, а заколочено и закрашено по периметру.

Все мое детство мы с мамой были очень близки, но потом, вопреки нашему общему желанию, я выросла. Казалось, это произошло за одну ночь: в тишине трещина в мозгу увеличилась еще на миллиметр, и я уже больше не тянулась за маминым розовым пальцем. Я перешла в старшую школу, хорошо училась и мало рисовала. У меня появились друзья. Но и по отношению к ним у меня возникало чувство, что они знают нечто такое, чего не знаю я, как когда-то со сверчками.

В тридцать семь лет мама начала откровенно говорить о своей матери, которая была в том же возрасте, когда сбежала. В мамином голосе, раньше таком колючем, появилась тоска. «Я не виню ее, – говорила она, – кому охота застрять в таком месте». Или: «Я раньше думала, что тридцать семь – это такая старость, что уже ничего не хочется. Но хочется еще столько всего».

Быть молодой? Особенной? Талантливой? Мама словно не видела, что она такая и есть. Будь я ребенком, забралась бы в один из огромных шкафов, чтобы ее рассмешить. Или измазала бы лицо ее помадой, и мама начала бы кричать, но потом все равно обняла бы меня, оставляя у себя на щеках следы помады. Но я больше не была ребенком, и даже мама перевалила за возраст собственной матери.

Следующее лето отличалось от предыдущих. Стало тихо, словно однажды ночью все сверчки решили переселиться в другое место. В университете случилась серия небольших пожаров, из-за чего лабораторию пришлось закрыть на целый месяц. Мама совсем потеряла покой. Она надолго исчезала и проводила целые дни за рулем, разъезжая по соседним городам. Я выросла на пять сантиметров, и мне требовались новые джинсы. Но это было неважно. Главное событие случилось в один майский вторник, в самый обычный теплый день.

У меня начались болезненные месячные. Во время большой перемены одноклассница повезла меня домой. Содержимое желудка болталось в такт музыке, и я опустила стекло на тот случай, если меня стошнит.

Дверь в дом я открыла сама, внутри было тихо. Лишь наверху раздавалось поскрипывание – привычный звук маминых неровных шагов.

Мама нашлась в моей комнате перед зеркалом. На полу валялась куча одежды, которую я не носила уже несколько лет. Меня мама не заметила. На бедрах у нее висела моя юбка из форменного комплекта средней школы. Мамина маленькая грудь свободно уместилась в моем старом спортивном топе. Когда-то топ был белым, но со временем посерел, и на лямке темнело пятно. Тут мама заметила мое отражение в зеркале, и мы уставились друг на друга. «Моя одежда теперь мне велика», – наконец сказала она. Я вышла, чтобы мама могла одеться, а потом спешно рассовала вещи по местами, сосредоточившись на этой задаче и отчаянно стараясь выкинуть из головы недавнюю сцену, поскольку ужаснулась охватившему меня чувству, с одной стороны абсолютно новому, с другой – убийственно знакомому. Оно годами жило у меня внутри, дожидаясь, когда его назовут. Жалость. Как ни больно признавать, но мне было жаль маму.

Потом я долго искала свой старый топ, ползая на коленях, но никак не могла найти. Хотелось постирать его, избавиться от уродливого пятна, невесть откуда взявшегося, которое в воображении постепенно становилось все темнее и темнее, пока не превратилось в черную кляксу, похожую на зрачок и абсолютно несмываемую. В ту ночь я уснула с мерцающей, как лазер, точкой в мозгу. Когда я утром открыла глаза, точка неизменно появлялась в поле зрения, пронзала иглами откуда-то сбоку, проделывала зеленые дыры в закрытых веках. В следующие дни эта точка, будто признак инфекции, то появлялась у меня на запястье, то сползала по маминой щеке или по трещине в стенке душа. Я снова и снова искала свой топ, пока в какой-то момент не заставила себя остановиться и забыть случившееся.

И я не вспоминала о том случае до прошлого визита домой, когда мамина тоска расползлась по мне, как плесень по остаткам еды. После нашей ссоры в последний вечер я вышла в сад и не увидела там ни птиц, ни роз. Стулья покрывал такой толстый слой пыльцы, что было не разобрать их изначальный цвет. Я осторожно дунула, пыльца медленно разлетелась, и вдруг образ Сэма, сдувающего пыльцу, вспыхнул в голове, словно подступающее желание чихнуть, и внутри у меня что-то ухнуло вниз, будто я проглотила живой камень, который теперь просился наружу. Я вспомнила летние дни в саду и рисунки в комоде, маму в зеркале и пятно на лямке у нее на плече, вспомнила, как свет лился в окна кухни и в нем танцевали пылинки, что казалось мне прекрасным, пока я не выросла и не сообразила, что этот танец указывает на грязь в доме, и тут я наконец поняла, почему не могла найти свой спортивный топ: он был на маме, она его так и не сняла.

Утро понедельника принесло в Хольм странную жару, апатичную, без намека на солнце. Я проснулась на влажных простынях, во рту чувствовалась сухость. Кровать казалась непривычно большой. Силвер рядом не было. Я быстро прокрутила в мозгу вчерашние события. Может, я их придумала и на самом деле Джеймс забрал кошку в Нью-Йорк? Облегчение от вида Силвер, свернувшейся клубочком в прохладной тени под кроватью, лишь слегка оттенял стыд за мое поведение накануне.

Я распахнула окна. Облака висели прямо над океаном. В телефоне светились несколько непрочитанных сообщений. Одно от Джеймса, а другое, как ни странно, от Изабель. На сообщении Джеймса стояло время: час ночи.

Сообщение от Изабель пришло чуть больше двух часов назад.

Я проигнорировала оба послания.

В кухне я наполнила миски Силвер водой и едой. В груди появилось жужжание, медленное и едва слышимое, как тиканье часов. Предстоящий день казался безумно долгим. Силвер все еще спала наверху, хотя время, когда она обычно просыпалась, давно прошло.

– Привет, соня. – Я опустилась на колени и потыкала в кошку пальцем. – Вставай. У нас впереди целый день.

Никакой реакции. Я легла щекой на пол.

– Эй, давай просыпайся. – Я набрала полные легкие воздуха и подула ей в мордочку. Кошка подпрыгнула и зашипела. – Наконец-то. Злишься на меня? Или скучаешь по Джеймсу?

Она зевнула, мелькнул розовый язык, чуть светлее обычного. Я намочила палец водой из раковины и дала ей облизать.

– Видишь, – сказала я, – я могу о тебе позаботиться. Клянусь, когда вернется Джеймс, ты еще заскучаешь по нашим с тобой дням вдвоем.

И снова ничего.

– Ладно, – проворчала я, – как знаешь. – Я встала и пошла к двери, стараясь не оборачиваться и притворяясь, будто мне все равно. Но когда уже шагнула в коридор, а кошка так и не двинулась с места, мне стало грустно.

Бо́льшую часть утра я пробездельничала, стараясь не считать часы, оставшиеся до конца дня. Вчерашний вечер казался куском чужой действительности, прожитой кем-то другим. Неужели я и правда устроила такой переполох? Появилась тень сожаления, но быстро потеряла остроту и растаяла. Защитная реакция. Мысль о том, чтобы вернуться в Нью-Йорк с Джеймсом, но без Силвер, ощущалась такой же странной, как и реальность, в которой мы по моей вине застряли в Хольме, как в ловушке.

В конце концов я снова легла в кровать, но не смогла уснуть, поскольку еще даже полдень не наступил и к тому же в комнате было слишком жарко. Я открыла окно, закрыла его. Вспомнила кровать в квартире Джеймса, огромную, с темно-синими простынями. Темно-синий – дурацкий цвет, всего лишь ханжеская версия черного.

Каждый раз, когда я представляла переезд к Джеймсу, меня охватывал смутный страх, словно в голове кто-то играл на органе. Но Джеймс так радовался. Только и ждал возможности закутать меня в темно-синие простыни своей жизни.

Он сказал, что любит меня, а вот я не была уверена, что тоже люблю его. Да, я начинала тревожиться, если он долго отсутствовал, к примеру пробежка внезапно растягивалась на пятнадцать километров. Когда мы вместе принимали душ, я знала, что при желании могу отключиться, а потом очнусь в постели сухая и чистая. Я могла загадить его машину, испачкать простыни, меня могло стошнить на его мебель, и он все равно пустил бы меня жить в свой дом. Это и есть любовь? Или нечто другое, чего я втайне хотела даже больше?

Обогреватель застучал, будто готовясь сломаться. Я проверила Силвер. Она лежала в той же позе, язык вывалился изо рта.

– Пойдем купаться, – позвала я и встряхнула ее. Она открыла глаза и медленно моргнула. – Поднимайся, или я уйду без тебя.

Я попыталась взять Силвер на руки, но она снова зашипела. Решив не воспринимать это как предательство, я вышла на улицу, но оставила входную дверь открытой, чтобы Силвер смогла присоединиться ко мне, если вдруг захочет.

В отличие от прошлого раза на море было много народу, по-видимому привлеченного замечательной погодой. Даже хорошо, что Силвер не пошла: ее или затискают, или кинутся спасать. Кроме того, волны сегодня были высокими и продолжали расти. Я представила, как прилив превращается в цунами, накрывает ровные улицы Хольма и устремляется к очередному городку.

В отсутствие указывающей путь Силвер мне совсем не хотелось заплывать далеко. Задержав дыхание, я нырнула и скрестила ноги, как только коснулась дна. Когда легкие начали гореть, я вытолкнула тело на поверхность и встретилась с глазами чужого ребенка, который, увидев меня, развернулся и с брызгами поплыл в другую сторону.

Кто-то махал мне с берега, какая-то девушка. К тому времени, как я вышла из воды, она уже сидела на песке.

– Кэти, – позвала она. Я моргнула, и лицо девушки стало четче. Изабель.

– Ты за мной следила?

Она рассмеялась.

– Ты так говоришь, будто я маньяк. Нет, просто хотела выбраться из дома.

Я ждала, что Изабель продолжит разговор, но она молчала, только улыбалась и выжидательно смотрела на меня.

– Прости, что не пошла в ресторан с тобой и Джеймсом, – сказала я.

– Не извиняйся. Я рада, что сегодня мы встретились. Не знаю, получила ли ты мое сообщение. Думаю, иногда будет здорово попить кофе или пообедать вместе.

– Это Джеймс попросил вытащить меня куда-нибудь?

– На самом деле я еле выпытала у него твой номер.

– Вот как. Тогда спасибо, что подумала обо мне. – Поскольку Изабель по-прежнему не собиралась заполнять паузу в разговоре, я добавила: – Можно и кофе.

– Ты же свободна сейчас?

Изабель действительно была милой, но ее желание узнать меня поближе сбивало с толку. Вряд ли она вела бы себя так же, если бы я не встречалась с Джеймсом, а, допустим, просто познакомилась с ней на вечеринке. Я вспомнила, как Джеймс признался, что у семьи Изабель больше денег, чем у него. Вот уж не знала, что есть несколько уровней богатства.

– Пойдем, – позвала она. – Я угощаю.

Момент для вежливого отказа был упущен. Я поплелась за ней с пляжа вдоль по улице. Изабель привела меня в просторное кафе с кирпичными стенами и угловатыми столами.

– Выбирай, – подбодрила она.

Я попросила горячий шоколад.

– Сделайте два. – Не успел бариста спросить, считать нам вместе или по отдельности, как Изабель протянула руку с кредиткой непринужденным, но заранее просчитанным жестом.

Я крутила в пальцах прядь волос. Может, надо было предложить самой заплатить? Или я совершила ошибку еще раньше: стоило распознать вежливую уловку и не заказывать первой. И где люди такому учатся?

Мы уселись с чашками.

– Могу перевести тебе деньги, – предложила я.

– А?

Интересно, действительно ли она меня не расслышала, или это очередная вежливая хитрость.

– Как вкусно, – протянула Изабель, прежде чем я определилась. – М-м-м, сто лет не пила горячий шоколад. Забыла, что его и взрослым можно.

Я отхлебнула. И правда вкусно.

– Хочу извиниться, – сказала Изабель, – за мамину грубость в тот вечер. Мама у меня суровая. А еще зациклена на Джеймсе. Он вроде как напоминает ей о золотом времени.

– Золотом времени?

– Когда мы были детьми.

Я спросила, влияет ли это на их дружбу.

– Не особо. Хотя как знать. Мама не была бы собой, если бы не сравнивала меня с моими друзьями.

Мне стало неуютно. Мамы казались неприемлемой темой для разговора в кафе, по интимности сравнимой с процессом дефекации. Я поспешно сделала глоток и обожгла язык.

– Думаю, твоя мама тоже любит так делать, – продолжала Изабель.

С ужасом я поняла, что Джеймс, должно быть, ей тоже сказал, что мы поладим, поскольку у нас обеих проблемы с матерями. Чудовищное предательство. Теперь мне было совершенно не стыдно, что я не реагировала на его звонки, количество которых уже выросло до шести.

– Разумеется, ты не обязана отвечать, – выпалила Изабель. – Я просто хотела сказать… ты так смело осадила мою мать в тот вечер. И мне показалось, это что-то личное. Прости, я слишком навязываюсь?

– Есть немного, – кивнула я. – Но ничего страшного. В тот раз я сама вела себя навязчиво. Извини, я не привыкла обсуждать чувства.

– Все нормально. Я не для этого позвала тебя в кафе. И, кажется, опять все порчу. На самом деле я просто хотела подружиться. Знаю, жалкое оправдание, но бывает очень одиноко, когда уезжаешь из большого города в двадцать шесть лет.

Я и забыла, что Изабель двадцать шесть. У меня не было ни малейшего представления о жизни после двадцати двух, хотя определенно мне будет и двадцать три, и двадцать четыре, и двадцать пять, и в конце концов исполнится двадцать шесть, как Джеймсу и Изабель, а потом и больше. Сейчас я в том возрасте, когда у мамы уже родилась я. Представляла ли она, что ждет ее в жизни? Вряд ли. В двадцать два мама наверняка считала, что так будет всегда, что я навечно останусь ребенком.

– Ты планируешь вернуться в Нью-Йорк? – спросила я.

– Не уверена. Я и хотела бы, но боюсь, что тогда случится какая-нибудь катастрофа. Не знаю, говорил ли тебе Джеймс… – Я кивнула, она слегка улыбнулась. – Мне пришлось уехать из-за проблем со здоровьем. И теперь мне кажется, что я снова сорвусь, если вернусь в город. Как ни печально, здесь мне легче. Никто не лезет из кожи вон, чтобы выделиться. Наверное, потому что в Хольме в основном живут старики и дети. – Изабель рассмеялась. – Но я по-настоящему люблю это место, просто сейчас мне одиноко.

– Здорово было бы, – сказала я, – пропустить стадию между ребенком и стариком.

– Вот именно. Скорее бы на пенсию. Ничего не нужно, только мягкая кроватка и красивый вид. – Она расплылась в улыбке. – Ох, не слишком депрессивно?

– Нет, идея мне нравится. – Я не стала говорить, что у Изабель, по-моему, и так есть то, чего она хочет: уютная жизнь, когда не надо ничего делать. Видимо, на самом деле она хотела другого, но мы обе не знали, чего именно.

– Ну ладно. – Она откашлялась. – Когда ты возвращаешься в Нью-Йорк?

– Через неделю. Джеймс приедет в среду, а в пятницу мы вместе отчалим, насколько я понимаю.

Изабель улыбнулась.

– Вот бы вы оба остались подольше.

– Да, было бы хорошо, – согласилась я и внезапно почувствовала, что моя настороженность ослабевает. Как и Джеймс, Изабель обладала самоуверенной честностью, которую трудно было не копировать. Они вели себя так, словно всю жизнь были важны, пусть не для своей семьи, но для всего мира.

– Я чувствую то же самое, когда думаю о большом городе, – призналась я. – Мне ужасно страшно начинать там настоящую жизнь. Пока я была студенткой, казалось, что можно в любой момент собрать вещи и вернуться домой.

– Вероятно, не стоит такое советовать, – заметила Изабель, – но ты все еще можешь вернуться.

– Мы с мамой не общаемся. – Я нарушила собственное правило не говорить о маме, но Изабель смотрела на меня очень серьезно, и я решила, что можно и сказать, по крайней мере в этот раз. – Я сильно расстроила ее своим отъездом.

– Ужасно, – заключила Изабель. Я не сразу поняла, насколько боялась того, что Изабель, как и Джеймс, решит, будто мама ошибалась, а я была права. Простота ее комментария ослабила тугой жгут, сдавливавший грудь, и я выдохнула.

Она добавила:

– Сложно устраивать свою жизнь, когда знаешь, что мама на тебя злится.

Я поднесла чашку к губам. Какао собралось в сгусток на дне. Я высунула язык, чтобы слизнуть остатки, и почувствовала, что вот-вот расплачусь. Мама на меня злится, и я не могу ничего сделать.

Я поставила чашку, а Изабель положила свою руку поверх моей. Это меня утешило. Вернее, Изабель меня утешила, и я ей позволила.

После того как Изабель ушла, я отправилась к морю и уселась, скрестив ноги, на покрытый травой холмик. Дул прохладный ветерок. У моих ног два жука бились не на жизнь, а на смерть. Оба большие и рогатые, но один выглядел явно мощнее. Мне было неловко за жучка поменьше, ввязавшегося в заведомо проигрышную битву. В конце концов он и был повержен.

Я нашла профиль Изабель в соцсети. Запрос на дружбу от нее пришел как раз в ту минуту, когда я увеличивала ее черно-белую фотографию, где она смеялась, прикрывая рот. Я подождала пару минут, прежде чем принять предложение.

Выскочило сообщение о новом посте Лу. Я лайкнула его и спохватилась, ведь прошло всего несколько секунд с публикации: могло показаться, что я слежу за ней. Но Лу нравилось, когда за ней следят, поэтому я решила, что все нормально.

В посте описывалась ее новая квартира, однозначно просторнее, чем у Анны, к тому же больше подходящая вкусу Лу.

У нее появились два новых соседа. Девушка с ярко-рыжими волосами и раньше мелькала на фотографиях Лу. Звали ее Бекка. На одном из фото Бекка свернулась калачиком на зеленом бархатном диване рядом с парнем, лицо которого напоминало какого-то мультяшного героя. Его звали Николо. Он был бойфрендом Бекки и вторым соседом Лу. Подпись под альбомом гласила: «Внимание! Парочка горячих извращенцев приняла к себе третьего!» Я увеличила фото Бекки и Николо. Да, они и правда были привлекательны, но шутка вышла сомнительной, не для всех. Тут я сообразила, почему лицо Николо мне знакомо: это был тот самый итальянец, который приставал ко мне на дне рождения Лу прошлой весной.

В груди вновь появилось утреннее жужжание. Внезапно мне захотелось очутиться с Лу вдвоем в нашей ужасной квартире, где клочки осветленных волос соседки мистическим образом оказывались в углах моей комнаты. Я даже не помнила, поблагодарила ее за кексики или нет.

В небе показалось солнце. Представив, как Лу покупает кексы на день рождения Бекки, я расстроилась. Еще хуже была мысль о том, что Лу придется угождать Николо. Она ему не нравилась. На ее дне рождения он язвительно сообщил мне:

– Твоя подруга очень любит привлекать к себе внимание.

– А остальные не любят? – парировала я.

– Если тебе тоже нравится внимание, – скривился Николо, – почему ты такая тихая?

В ответ я сильно ущипнула его, а он воспринял это как заигрывание и заявил, что я похожа на Мулан, которая ему очень нравится, потому что это первый американский фильм, который он посмотрел. А теперь Николо и его ничего не подозревающая сексуальная подружка будут каждый день слушать пение Лу в душе.

Лу лайкнула мое сообщение про квартиру.

Она лайкнула сообщение, но не ответила. Я представила, как она показывает переписку Бекке и они вдвоем смеются над моим безумием. Телефон завибрировал: снова звонил Джеймс. Отложив гаджет, я попыталась заплести косу, с горечью думая об университетской библиотеке и о бухгалтерии, которая теперь несла ответственность за наше с Лу расставание. Если бы мне заплатили вовремя, я отдала бы деньги за квартиру, тогда и переезжать не пришлось бы.

Странно, насколько Лу внезапно стала меня волновать. Или она и раньше имела для меня большое значение? Я называла ее соседкой, но в действительности все это время она была мне другом. Впору посмеяться над собой: я последняя, кто понял смысл шутки, и вот теперь мне грустно.

Я представила, как спущусь по лестнице в библиотеку, когда вернусь в Нью-Йорк. Скорее всего, меня отправят разбираться в отдел кадров. Даже если я сделаю с собой что-нибудь ужасное, им плевать. Просто возьмут на работу другого человека – а то и уже взяли, – и это я им обязана и должна быть благодарна, что мне позволили остаться после окончания университета. Но как же простые приличия? Как же доброта? Все это я изложила по электронной почте даме из бухгалтерии, включая момент, где я спускаюсь по лестнице в библиотеку. Перечитала текст. Добавила в начало: «Надеюсь, отпуск проходит отлично!» И случайно отправила. Письмо ушло, но автоматический ответ не появился. Меня переполняла горечь.

Возле пальца на ноге остался один жук, он лежал на спине и дрыгал ножками. Другой, победивший, убежал. Я не могла с уверенностью сказать, мой ли это жук, и потянулась перевернуть его. А вдруг это тот, что больше? Тогда, подумала я, пусть так и валяется на спине. Несколько минут я наблюдала, как он барахтается, а потом, разочарованная его беспомощностью, встала и ушла.

Когда я вернулась в дом, солнце уже садилось. Я открыла дверь, и в нос мне тут же ударил знакомый горьковатый запах: воняло рвотой. Я понеслась наверх, перепрыгивая через ступеньки. На полу в спальне валялся пустой тюбик из-под краски. Все десять тюбиков оказались покусаны, краска из них вытекла, и коврик из коровьей шкуры пестрел яркими пятнами рвоты.

Разноцветная Силвер лежала под кроватью без движения. Я подняла ее. Тело безвольно повисло в руках, как тряпочка. Я позвонила Изабель и спокойно попросила отвезти меня к ветеринару.

Приемную заполняли собаки, которые вели себя абсолютно по-разному. Одни не переставали выть или писались прямо в переноске, отчего во всем помещении воняло мочой. Другие же держались настолько воспитанно, что казались плодом эксперимента, в ходе которого ветеринары смоделировали идеальное поведение. А вот кошек в вестибюле я не заметила, что меня встревожило. Когда тут в последний раз осматривали кошку? Моя гипотеза о том, что кошек встретить гораздо сложнее, чем собак, подтверждалась, но мне от этого было не легче.

Изабель купила в автомате два кофе.

– Мы здесь надолго, – предупредила она.

Было девять вечера. Мы приехали два часа назад. В кабинет неотложной помощи выстроилась очередь из собак, которые выглядели очень даже хорошо. Когда я попросила пропустить меня вперед, предъявив перепачканную мордочку Силвер, женщина-администратор заявила, что остальные ждали столько же.

– Не всегда болезнь можно определить по внешнему виду, – подчеркнула она.

Когда наконец пришла очередь Силвер, я вздохнула с облегчением, но ее тут же унесли в кабинет, и у меня возникло ощущение, что не стоило ее отдавать. Живот у бедняжки раздулся и бурлил, как пузырь с кипятком.

– Пожалуйста, сядьте на место. – Позади меня возникла женщина-администратор. – Вам туда нельзя.

Я будто со стороны видела, как стучу в белую дверь, как чужая рука за плечо оттаскивает меня от кабинета. Рука Изабель.

– Надо потерпеть, – сказала она.

Мы сели. Изабель положила ладонь мне на колено и принялась гладить, словно это мягкая спина питомца. Вечно она меня трогает. Я представила, как у моей ноги отрастают четыре лапы, она рысью убегает, проникает в кабинет, куда унесли Силвер, и помогает совершить великий побег.

– Тут знают Силвер, – успокаивала меня Изабель. – С тех самых пор, как Джеймс нашел ее. Они хорошие врачи.

Сказать было нечего. Неважно, сколько они наблюдают Силвер, если ее жизнь в опасности. Меня не было дома целый день, и мы не знали, давно ли краски попали в организм. Она проголодалась? Я забыла ее покормить? Я и сама еще не ела, а значит, и она тоже.

Дверь открылась. Ветеринар провел нас в комнатку с большим металлическим столом в центре. Я охнула, увидев, что на поверхности без движения лежит тело Силвер. На правой лапе у нее была желтая повязка шириной с монетку.

– Все обойдется, просто она побудет какое-то время без сознания, – сообщил доктор и рассказал, что они еще раз вызвали у Силвер рвоту, дали успокоительное и влили в нее много жидкости. Ветеринар уверял, что я ни в чем не виновата, но я-то знала. В прошлый раз она наелась до рвоты какой-то гадости, когда мы с Джеймсом ушли в ресторан отмечать мой день рождения. Возможно, животные, как и младенцы, тоже не осознают постоянство объектов и не понимают, что, если человек исчез, это не навсегда.

Силвер – всего лишь животное. Когда ты такой маленький, любые страдания кажутся непереносимыми, и ты понятия не имеешь, когда они закончатся и закончатся ли вообще. Я ведь и сама испытывала такое в детстве. Если вспомнить, в глубине души я всегда боялась, что однажды мама отправится в очередную поездку и не вернется.

Подойдя к столу, я протянула руку. Изабель и доктор шумно выдохнули, когда Силвер открыла глаза и потянулась к моей руке, словно все это время лишь притворялась спящей и ждала сигнала, чтобы перестать прикидываться.

– Бедняжка, – прошептала я. – Ты уж точно знаешь, как привлечь мое внимание.

Как я теперь понимала, в этом и заключалась суть. Я надолго бросила Силвер одну, чем сильно напугала ее, как меня когда-то пугало мамино отсутствие. Разница была лишь в том, что Силвер точно знала, как заставить человека вернуться, что меня восхищало в ней.

Силвер оставили в клинике на ночь, хотя доктор уверил нас, что краски без проблем выйдут из ее организма. Общая стоимость лечения составила 1899 долларов. Доктор произнес сумму как «восемнадцать девяносто девять», и я, решив, что речь о восемнадцати долларах, протянула кредитку. Но платеж не прошел.

Из клиники мы уехали почти в полночь. Нам выдали копию чека со списком выполненных процедур: обследование, капельница, установка катетера, ванна и шесть упаковок физраствора. Вверху заглавными буквами красовалось имя Силвер, а затем моя фамилия. Должно быть, администратор заполнила заявку и только потом сообразила, что кошка принадлежит Джеймсу. Я уже знала, что буду хранить эту бумажку вечно.

Мы сели в машину. Дневное тепло рассеялось, и Изабель включила печку.

– Я верну тебе деньги, обещаю, – сказала я. – Просто не сразу. Зарплату задерживают.

Изабель махнула рукой точно так же, как и ее мать, словно отгоняла насекомое.

– Вернешь, когда сможешь. Хотя жаль, что тебя так обманывают с зарплатой.

– Я уже послала на работу письмо с требованием расплатиться. Даже пригрозила покалечить себя, хотя это вышло почти случайно.

Удалив оповещения о пропущенных звонках от Джеймса, я дала Изабель посмотреть письмо. Она взвизгнула и схватила мой телефон. Ее реакция показалась мне одновременно милой и пугающей, как и многое в манере поведения подруги Джеймса. Впрочем, некоторые не постеснялись бы и сами вырвать телефон у меня из рук. Лу как раз была из таких.

– Ты спятила. Точно спятила, – протянула Изабель. И зачитала вслух: – «Я сделаю с собой что-нибудь ужасное прямо на территории вашего кампуса. Пока склоняюсь к тому, чтобы броситься с лестницы». Какого черта, Кэти?

– Ужасно, да? Мне очень стыдно. Наверное, я правда спятила.

– Не иначе, – кивнула Изабель с мрачным видом; ее прежняя взбалмошность испарилась, будто и не было. – Полная фигня. Тебе следовало пригрозить им судом.

– Ай, обойдусь.

Намерение подать в суд, даже просто пригрозить этим, не собираясь идти до конца, тоже не входило в мой репертуар. Неважно, серьезно ты говоришь или нет, в самом обещании проглядывало нечто эротически агрессивное: стремление захватить власть, спрятанное за шуткой.

– Я уже заплатила за квартиру, поэтому больших расходов пока не предвидится. Хотя я должна соседке сотню. И ей из-за этого пришлось переехать. Вот что меня волнует в первую очередь.

– Ого. Грустно. Она просто соседка или настоящий друг?

– Друг. – Я засунула ладони под бедра, но тут же убрала, потому что сиденье слишком нагрелось. Заметив это, Изабель выключила печку. – Правда, она быстро переключается на новых людей.

– С такой сложно дружить.

Подумав, я решила, что все-таки нет: Лу легкая. Помню, как мы впервые провели день по-настоящему вместе. Стояло жаркое лето, она вытащила из-под подушки бутылку водки, и тогда я в первый раз напилась. Мы прогуляли занятия в 16:10 и опустошили торговый автомат, расплачиваясь банковской картой Лу, а я без конца удивлялась, что машина принимает безналичные платежи. «Ты такая смешная, когда пьяная», – сказала Лу, а затем познакомила с кореянкой со старшего курса, которая отдала мне свои старые права. Все последующие годы они служили мне пропуском в любой бар. Лу открыла для меня многие двери, показывая, чего можно желать от жизни, когда я и сама толком не понимала, чего хочу и что мне надо.

– Она оказала мне огромную услугу, позволив жить с ней в квартире сестры, – пояснила я. – Хотя у нее много настоящих друзей.

– А ты ненастоящий друг?

– Пожалуй, мы скорее соседки, которые хорошо ладят.

– Насколько я понимаю в соседских и дружеских отношениях, – заметила Изабель, – ни одна ссора не длится вечно. Дружба – это тебе не одноактная пьеса: никогда не знаешь, когда она закончится. Иногда кажется, вы уже в третьем акте и близитесь к финалу, а на самом деле еще идет пролог. – Изабель взяла меня за руку и добавила голосу проникновенности. – Любовь не проходит только потому, что вы поссорились.

Мы словно играли в фильме, и сцена предполагалась судьбоносной, меняющей ход действия. Но даже будь у меня главная роль, всем запомнились бы только реплики Изабель и ее стоп-кадры. Пусть мне и казалось, что она слегка переигрывает.

– Вряд ли мы так уж друг друга любим, – пробормотала я.

– Правда? Но вы же по собственному желанию жили бок о бок четыре года. Похоже на любовь. Это ведь не обязательно великое всепоглощающее чувство. Любовь может быть и простой.

Мне захотелось поежиться. Настойчивость Изабель основывалась на четкой логике. Любовь как простое чувство, любовь как ответ. Любовь, в которой можно признаться кому угодно. Может, Джеймс тогда говорил именно об этом. «Я тебя люблю», – сказал он, и воплощение моих надежд наполнило меня теплом и легкостью.

Но банальность признания делала его незаслуженным и даже сомнительным. Всего три коротких слова. Несправедливо, что они могут перевернуть всю мою жизнь. В ответ я повторила слова Джеймса, но действительно ли я люблю его, или он просто мне нужен? Даже если Джеймс и любит меня, то уж точно не нуждается во мне. И что хорошего в одном без другого? Если бы я знала ответ, то приняла бы версию Изабель, поверила бы в щедрую любовь, когда отдаешь больше, чем требуется. Но мне все это виделось совсем по-другому. Любовь предназначена не для соседей или друзей, и даже не для мужчины, с которым собираешься съехаться. Именно из-за этого я в итоге оказалась плохой дочерью. Потому что моя любовь предназначалась для мамы, которая по-настоящему нуждалась в ней.

Несколько часов спустя, когда я пыталась уснуть, на экране телефона высветилось оповещение банковского приложения. Мне перевели зарплату за последний месяц, почти две тысячи долларов. Я смотрела на сумму и не чувствовала ничего: ни горечи, ни облегчения. Бессмысленные цифры, значки, которые меняли лишь внешнюю форму моей жизни, не затрагивая сути. Я перевела Лу долг. Отправила Изабель сумму по чеку. Конечно, я была им обязана не только деньгами, но у меня были только деньги.

Вчера ночью, начиная с того момента, как Силвер попала в больницу, и до самого возвращения домой я пыталась связаться с Джеймсом, но он отдыхал с коллегами и не отвечал на звонки. Они отмечали чье-то повышение. Продвижение по службе было неожиданным – о нем объявили утром того же дня – и к тому же солидным. Выдвиженец, которого звали Артур, снял караоке-бар для всех коллег, и они страшно напились.

Ночью в бар попыталась прорваться толпа незнакомцев. Артур заявил, что зал зарезервирован до двух ночи. Владелец возразил, что это время, до которого их компании позволено оставаться. Возник спор, страсти накалились: для Артура вечеринка была знаменательной. Завязалась драка. Кто-то на улице бросил бутылку, осколок вспорол Артуру кожу на веке. Пришлось ехать в скорую. А он еще даже не добрался до исполнения «Пианиста»[14].

Джеймсу до конца недели пришлось взять на себя встречи с клиентами Артура. Он извинялся, что не сможет вернуться до четверга, а в пятницу нам уже пора уезжать из Хольма. Все это он изложил мне в двух сумбурных голосовых сообщениях. Как ни странно, про Силвер Джеймс даже не спросил. Похоже, его чувство вины волшебным образом похоронило и мою недавнюю выходку, и пропущенные звонки, и непрочитанные сообщения.

Было даже своеобразное изящество в том, как легко Джеймс позволил мне соскочить с крючка. Подумай я об этом чуть дольше, обязательно сгустила бы краски и разглядела пренебрежение к себе, но у меня имелось дело поважнее: утром мы забирали Силвер.

По дороге к ветеринару я рассказала Изабель о ночных приключениях Джеймса.

– Мужчины как дети, – заключила она. – Дети в дорогущих костюмах.

– А дети как пьяные мужчины, – подхватила я, – в крохотных башмачках.

– Сто процентов, – согласилась Изабель.

Разговор зашел в тупик. Мы не знали, о чем говорить дальше. Тут Изабель добавила:

– Дети хотя бы милые.

– Вот я и говорю, что детей любят благодаря их милым мордашкам.

– Я родилась страшненькой, – призналась она. – И если ты права, это многое объясняет.

Может, в младенчестве Изабель и не была хорошенькой в общем понимании. По детям сложно определить, ведь они как человеческие заготовки без отличительных черт. Допускаю, что она родилась уродиной. Мне такое не понять, я-то была милашкой. Фотографии говорят сами за себя. Ребенком я обладала великой властью.

В клинике мы были одни. В шесть утра в помещении пахло свежестью и даже цветами. Мне не хватало кислого запаха мочи прошлой ночи, доказывающего, что питомцы внутри живы.

Силвер вынесли в пластиковой клетке с металлической дверцей. Как только клетку поставили на стол, дверца изнутри открылась, и кошка прыгнула прямо мне в руки. Я этого и ждала, поэтому легко ее поймала. Шерсть у Силвер пахла сладко и непривычно.

– Не волнуйся, – успокоила я. – Мы прямо сейчас пойдем на море, и ты смоешь с себя этот запах.

Она подняла на меня влажные умоляющие глаза, как бы говоря: «Ради бога, пойдем скорее».

Ветеринар распечатала мне памятку по уходу.

– Просто невероятно, что она здесь творила, – сообщила доктор. Отлично, подумала я, наконец-то Силвер сделала меня частью ее невероятного мира.

В машине энергии у кошки поубавилось, она начала трястись и пускать слюни. Ветеринар предупреждала, что последствия обезвоживания могут остаться. Я дала Силвер попить из своей бутылки и почесала ее точку счастья, однако счастья у нее не прибавилось: она продолжала трястись.

Только на пляже она оживилась. Забег по песку проходил медленнее, чем обычно, но в воде движения кошки стали плавными и быстрыми.

Мы плавали, а Изабель наблюдала с берега.

– Купаться не пойду, – сразу сказала она. – Вода же ледяная.

Я и не пыталась ее переубедить. Заплыв на глубину касался только меня и Силвер, это была наша с ней фишка.

Кошка плыла еще неистовее прежнего, словно столкновение со смертью придало ее жизни новый смысл. Так борцы с курением воодушевленно рассказывают школьникам о чистом утреннем воздухе: лишь заполучив дыры в легких, они начинают ценить свежесть ветерка. Встреча со смертью дарит такую блаженную радость жизни, что даже удивительно, как ее еще не запатентовали в качестве услуги.

Я так прониклась эффектом от блаженной радости Силвер, что не сразу заметила, насколько далеко та уплыла. Я попыталась сократить расстояние между нами, но конечности не слушались и двигались вяло, будто во сне. Каждая волна отбрасывала меня назад, словно сам океан был против меня, в то время как Силвер нашла течение, уносившее ее все дальше.

Снова мелькнул хвост, торчавший как мачта, я набрала воздуха и, зажмурившись, нырнула в безмолвную темноту. Вперед я могла продвигаться только под водой. Не было сомнений: если я всплыву, волны унесут меня, и я потеряю Силвер навсегда. В то же время меня не покидало предчувствие, что мы с ней еще увидимся.

Сверху донесся монотонный шум, похожий на рокот мотора. Я выбросила вверх руку, нащупала что-то мягкое и потянула вниз. На две долгие секунды мы зависли под водой; широко распахнутые глаза Силвер совершенно почернели и неотрывно смотрели куда-то мне за спину. Я на секунду замешкалась, а она вырвалась и нырнула еще глубже. Я едва успела ее поймать.

Изабель сидела на берегу, уставившись в телефон, и ничего не замечала. Силвер снова ослабла и задрожала, уткнувшись мне в грудь. Я завернула ее в полотенце и прижалась носом к ее носу. Глаза у нее снова стали оранжевыми, она безучастно моргала, глядя на меня, словно ничего и не было. Но я-то знала, что́ видела: ее полностью расширенные зрачки под водой, ее стремление отправиться в никуда.

Заметив, что мне не хочется возвращаться в дом Джеймса, Изабель после купания пригласила меня к себе. Солнце достигло полуденного пика и окутывало нас той же туманной жарой, как и вчера.

Бруно приветствовал нас у двери безумным лаем; шерсть у него, как и раньше, воняла. Силвер подвывала у меня на руках. Изабель успокоила Бруно лакомством, и под ее уговоры я осторожно опустила Силвер. Она набралась уверенности и ступила на пол. Несколько минут спустя я с удивлением заметила, что они с псом подружились: Бруно ткнулся носом ей под хвост, а Силвер вылизывала ему ухо.

Коттедж Джеймса померк рядом с великолепием дома Изабель. У него даже не было номера, только название. Интересно, как его находят почтальоны? Снаружи дом был безупречно-белый, с рядом колонн, как у важного правительственного здания, а внутренняя часть открывалась просторным фойе с полами из бежевого мрамора и с высоким резным потолком.

– Хочешь выпить, – сказала Изабель, будто утверждала, а не задавала вопрос, и я пошла за ней. По пути мы миновали четыре закрытые двери. На стенах не было никаких украшений, если не считать едва заметных голубых и золотистых полосок на обоях. Наконец Изабель привела меня на кухню, в которой даже намека не было на еду или на то, что здесь хоть когда-то готовят.

Изабель налила в два бокала белого вина из очень тонкой бутылки.

– Мне вообще-то нельзя, но родители сейчас в городе. – Вид у нее был взволнованный. Я так и не поняла, что именно ей нельзя: пить вино, пить из этой особой бутылки или пить вместе со мной. – Добавить льда? Знаю, это кощунство, но не представляю белого вина безо льда.

Она повозилась у холодильника и вернулась с двумя идеальными ледяными шариками. Они жадно зашипели, погрузившись в жидкость.

– Не двигайся, – попросила Изабель, передав мне бокал. – Солнце пробивается в окно позади тебя, и кажется, что волосы горят огнем.

Теперь мне захотелось посмотреть в окно, и слегка раздражало, что нельзя повернуться. Но вино было отличным и очень освежало, так что я справилась с раздражением. На холодильнике за спиной Изабель я заметила фотографии: первый признак того, что здесь живут люди, а то раньше казалось, что мы смотрим онлайн-показ особняка, который я наверняка изучила бы с особым вниманием.

– Страшненький младенец, скажи? – поймала мой взгляд Изабель. – Постарше уже симпатичная.

– Это ты? – Младенец действительно был противный.

– Не знаю, почему родители так настойчиво требуют, чтобы эти фотографии висели здесь. У меня они напрочь отбивают аппетит. На них буквально можно увидеть мамину плаценту.

– У тебя раньше были такие светлые волосы. – На снимке девчушка улыбалась, сидя на горке в парке, и ее белые волосы блестели в свете солнца. Она выглядела знакомо, но я никак не могла сопоставить ее с девушкой, сидящей напротив.

– Ты как моя мама. Она прямо зациклена на том, что в детстве я была блондинкой.

– Поэтому ты и перекрасилась в брюнетку?

– Отчасти. А отчасти из-за Меган Фокс. Маму чуть удар не хватил, но дело того стоило. Блонд меня бесил.

– Ты такая милая на этих старых фото. – Снимки напомнили мне те, что мама вешала над спинкой кровати. Беззубая улыбка. Тоненькие косички и пальцы, засунутые в обе ноздри. Казалось, если девочка с фотографий еще существует, то она где-то далеко отсюда и ведет жизнь, которую мне даже не представить.

– Была милая, пока не загубила свой потенциал. – Фраза вылетела мгновенно, будто затверженная наизусть. И хотя Изабель поспешила заговорить снова, слова уже отпечатались у меня в мозгу, и я знала, что еще подумаю над ними. – Прости, – сказала она. – Ненавижу эти фото. Будто для родителей имеет значение исключительно моя детская версия. Я даже распечатала свои недавние фотографии, но они их так и не повесили. Иногда мне кажется, что эти снимки отец с матерью специально не убирают, чтобы меня наказать.

– Ты правда ненавидишь эти фото? – Мне стало жаль светловолосую девочку со снимков. Из-за выцветших красок глаза у нее казались усталыми, словно она силилась понять, почему ее ненавидят.

– Не то чтобы они мне не нравились, просто родители слишком их любят. – Она посмотрела на меня с искренним огорчением, и я устыдилась, что неправильно ее поняла. – Просто нечестно, что к моему брату они относятся совсем по-другому. Вот он в прошлом году на выпускном. Ему-то разрешено взрослеть.

Вино в бокале у Изабель закончилось, и она посмотрела на мой полупустой бокал. Я выпила остатки одним глотком, и она снова налила нам вина.

Не зная, что сказать, я сменила тему:

– У вас такой красивый дом. – Я ждала, что комплимент порадует Изабель, как было с Джеймсом, но она лишь вздернула подбородок. Повисло молчание, показывающее, что мы обе не желаем обсуждать то, о чем хочет говорить другая.

На кухню притрусил Бруно; когти цокали, словно печатают на клавиатуре. Силвер бесшумно плелась позади. Мне стало интересно, есть ли у животных эго. Ради блага Силвер я надеялась, что нет. Обвис даже ее длинный прямой хвост. Когда Бруно бросился к Изабель, Силвер медленно опустилась на пол и сложила лапы под грудкой.

– Она все еще выглядит больной, – сказала я.

В этот самый момент Изабель сообщила:

– В прошлом году у меня был нервный срыв. – Поняв, что перебила меня, она извинилась: – Прости.

Изабель смотрела какими-то голодными глазами, словно молила полюбить ее. Я с удивлением заметила, что она порядком опьянела.

– Джеймс ведь говорил тебе?

– Без подробностей.

– Ничего страшного, – бросила она. – Мне уже лучше. Но я здесь, а не в Нью-Йорке с друзьями. Ты же видишь, да и все видят, что я не имею ничего общего с этим домом.

– Ладно, – отозвалась я, продолжая беспокоиться о Силвер. Я опустила руку и протянула к ее мордочке указательный палец. Она даже не шелохнулась.

Изабель вскинулась:

– Считаешь меня избалованной?

– Нет, – ответила я искренне. – Не считаю.

– Не хочу, чтобы ты думала, будто я не понимаю, как мне повезло, – призналась она. – Мне доступны все ресурсы мира, а я так ничего и не сделала.

Я посмотрела на поднятые руки девочки на фото.

– Ты о чем? Что ты должна была сделать?

– Нечто такое, что окупит все это. – Она обвела рукой вокруг. Я посмотрела на белые стены, на пустую раковину, а Изабель продолжала: – Один мой друг женился в этом году. Я не смогла пойти на свадьбу, потому что… в общем, меня не было в городе. Другой основал компанию. То есть настоящую компанию. Я же не сделала в жизни ничего. Что ни начну, сразу бросаю.

Я моргнула. Изабель хочет открыть компанию? В мире уже и без того много компаний. Она склонила голову набок и обессиленно уронила ее на спинку стула. Но через полузакрытые глаза внимательно наблюдала за мной, словно ждала, когда я признаюсь в таких же чувствах. Или, еще лучше, заявлю, что так и есть, что она жалкая и безнадежная.

– У меня тоже нет работы, – сообщила я.

Изабель саркастично рассмеялась, и на секунду ее лицо превратилось в лицо миссис Хартли.

– Я знаю, что мне повезло. – Она провела пальцем по кромке бокала, затем элегантно допила вино. Понятное дело, завтра она будет сожалеть о сказанном, но сейчас ее было не остановить. – Я знаю, что мне повезло, – повторила она, – но у меня такое ощущение, что я никогда не смогу отделаться от этого, – она снова широким жестом обвела окружающую обстановку, – ведь ни одно мое достижение не достигнет такого уровня. А пока я в этом доме, ничего не меняется. Те же картины, зеркала и даже та же самая еда, что была в детстве. Я помню всё. Помню, как мама говорила, что меня ждут великие дела. Помню, как любила сидеть у окна, что позади тебя, и смотреть в сад.

Я обернулась. Полуденное солнце стояло высоко в небе, и в его свете стекло сделалось белым. Сквозь сияние едва различались фигуры работавших в саду людей. Чтобы их разглядеть, надо было прищуриться.

– Боже, – продолжила Изабель, – я наблюдала за людьми, стригущими наш газон и обрезающими наши кусты, и жалела их: они работали на солнце, а я сидела в тени и ничего не могла с этим поделать. Хотя одновременно я гордилась собой. Гордилась, что я тот человек, который сидит в тени. Каждый раз вспоминаю то чувство, когда опять сажусь у окна и смотрю на садовников. Не скажу, что мне приятно: ужасно с моей стороны думать такое. Но и не могу отделаться от этого чувства, которое преследует меня в каждой комнате дома. Я словно задыхаюсь. Потому-то и не могу сказать, было мое детство плохим или хорошим. Думаю, это и неважно. Если оно было плохим, то вся моя жизнь отстой. А если таким хорошим, как мне запомнилось, я буду без конца стремиться вернуть его.

Джеймс был прав: несмотря на сбивчивые объяснения, я понимала Изабель. Она напоминала мне мою маму. Я даже могла представить, как они обе сидят за столом, Изабель держит маму за руку и серьезно кивает в такт ее рассказу о драгоценном прошлом. Для меня прошлое было как гордостью, так и наказанием, поскольку не позволяло сполна насладиться тем, что принадлежало моему далекому «я». Казалось бы, взгляд в прошлое способен помочь убежать от настоящего. Но на самом деле единственное, что он дает, – короткую передышку от привычного несчастья.

– А ты не думала переехать? – поинтересовалась я.

– Джеймс мне тоже об этом постоянно твердит. И психолог тоже. Но я не знаю. Здесь мне все ненавистно, но только в родном доме я чувствую себя настоящей. В любом другом месте я лишь притворяюсь. – Она взглянула на меня. – Я еще никому в этом не признавалась.

Она прилично напилась. Я очень старалась держать зрительный контакт, опасаясь, что она вот-вот заплачет. А тогда и я не удержусь от слез. Страдания Изабель потянули за собой мои последние воспоминания о доме и о том дне, когда я уехала. Молчаливая мама за рулем. Утренний воздух, наполненный нашими обидами, но пахнущий как обычно: мокрыми камнями и свежей травой. Дом, удаляющийся в зеркале заднего вида, и постепенное осознание, что я покидаю единственное место, которому принадлежу.

– Думаю, ты не одинока в своих чувствах, – наконец выдавила я.

– Наверное. – Изабель смотрела мне за спину, в окно.

Рядом с моим стулом в квадратике света лежали Силвер и Бруно. Желтая повязка на лапе Силвер немного сползла. Ее конечности выглядели хрупкими веточками, которые легко сломать. На подбородке у нее скопилась слюна.

– Думаешь, она еще больна?

– Скорее всего, просто обезвожена. – Изабель налила в тарелку воды для кошки. – Слушай. – Она схватила меня за руки. – Как насчет того, чтобы накидаться до одури и обо всем забыть? У меня есть абсент.

Мне казалось, что мы уже и так накидались до одури, к тому же я сомневалась насчет абсента, но очень уж хотелось порадовать Изабель. Мы допили вино и пошли к ней в спальню. Там царил беспорядок с ароматом корицы. Изабель передвинула свои вещи с одной половины кровати на другую и включила какую-то незнакомую французскую музыку.

На фоне опьянения от вина я почти ничего не почувствовала. В голове настойчиво крутилось высказывание Изабель о том, что мы с Лу любим друг друга. Измученная постоянно повторяющейся мыслью и обалдевшая от абсента, я отправила Лу сообщение:

Я расслабилась. Когда алкоголь усвоился, в желудке стало тепло, а меня начало трясти. Из кучи вещей на полу Изабель вытащила что-то блестящее с дизайнерскими дырами. Силвер и Бруно пришли за нами в спальню, но тут же исчезли в шкафу по своим секретным делам.

Танцующая под музыку Изабель выглядела очаровательно в своем черном наряде. Глаза закрыты, один носок сполз с ноги. Мне же никак не удавалось попасть в такт. Я танцевала ужасно, поэтому решила сесть на пол, чтобы наблюдать за Изабель. Солнце клонилось к закату и окрашивало пурпуром кожу у корней ее волос.

Сквозь балконные окна я видела, как садовники обедают. Один из них стоял у ворот с бутылкой в руке и не отрываясь смотрел в наше окно. Наблюдая, как и я, за танцем Изабель. И, как и я, понимая, что она может плясать хоть всю жизнь. Ей не нужно было становиться выдающейся, что бы это ни значило. Я почувствовала прилив нежности, и у меня возникло яростное, почти рыцарское желание защитить Изабель от нее же самой. Я хотела сказать ей, что она, пусть ничего и не достигла, все равно заслуживает счастья, но понимала, что мои слова ничего не изменят. И мне стало очень грустно. Такое важно услышать от правильного человека, а иначе нет смысла.

Изабель слишком напилась, чтобы отвезти меня домой, и я пошла пешком. Силвер сидела у меня под рубашкой, только голова выглядывала из ворота. На улице легкий дождик сделал окружающую картину мягкой и пушистой. Мама обычно называла такой дождь персиковым, когда в конце лета мы просыпались и видели влажную морось на окнах. Я посмотрела вниз и встретилась взглядом с Силвер, голова ее была покрыта мелкими каплями, похожими на перхоть.

Я опять задумалась о фразе Изабель насчет ее нереализованного потенциала. Я знала, что люди вечно беспокоятся о потенциале, но считала, что обычно речь идет лишь о внезапно прервавшихся жизнях: о младенце с неизлечимой болезнью или о подростке, сбитом пьяным водителем. Потенциал – понятная штука, измеряемая годами, которые человеку осталось прожить. Изабель имела в виду другой потенциал, тот, от которого глаза сияют. Возможность стать кем-то. Тогда виновата девочка с фото. Ведь это она так никем и не стала.

А у меня есть потенциал? Почему мне никто об этом не говорил? Может, где-то существует более счастливая и успешная версия меня и дело всей моей жизни – найти ее. Довольно тоскливо. Хотя мысль, что та, кто я есть, совсем не такая, какой могла бы быть, показалась мне привлекательной.

Или я уже определила свой потенциал и он принял форму дома, к которому я непрерывно приближаюсь, постоянно чувствую в руке ключ от него, незнакомый и все же теплый. Наконец я сообразила, почему меня так задевает, когда Джеймс настаивает, что мама должна извлечь прибыль из своих картин. Я и раньше понимала, что нам с мамой не хватает того, что есть у людей вроде Джеймса и Изабель. Теперь я видела, чего именно: даже не самого потенциала, а понимания, что он у нас есть.

Когда мы пришли домой, Силвер выскользнула из моих объятий. Руки затекли, поскольку я долго ее держала. Я решила, что у Силвер тоже нет потенциала. Может, поэтому я ее так люблю.

Я налила ей воды и положила еды, но она даже не посмотрела в сторону мисок и попыталась подняться на второй этаж. Мне не хотелось, чтобы вечер заканчивался, хотелось больше эмоций, поэтому я принесла кошку в гостиную и включила «Mamma Mia!». Вероятно, абсент еще не выветрился из организма, потому что цвета были ярче, а Аманда Сейфред очаровательнее обычного.

Силвер смотрела фильм с тем неотрывным вниманием, какого я ждала от Джеймса: она не двигалась и даже не моргала. В ее темных блестящих глазах отражались сцены фильма, превращая персонажей в крошечных существ с раздутыми животами и со ртами во все лицо. Мне понравилось смотреть с ее ракурса. Происходящее на экране казалось печальным и неправильным, и теперь суть фильма выплыла на поверхность.

Во время моей любимой сцены глаза у Силвер наполнились слезами. Я затаила дыхание и наблюдала, как лица Софи и Донны сменяют друг друга, пока звучит песня «Ускользая сквозь пальцы». Уязвимая, запутавшаяся Софи выглядела для меня точь-в-точь как Изабель, оставь она свои светлые волосы. Софи готовилась к свадьбе, Донна сокрушалась о том, что навсегда теряет дочь, но меня больше не трогала их блаженная меланхолия, я чувствовала лишь жалость. Передо мной были два существа, застрявшие в ужасной преданности друг другу и в ужасной тоске.

Фильм заканчивался тем, как Софи уплывает на лодке в ночь с песней о мечте. Силвер абсолютно не двигалась, пока море полностью не заполнило экран. Вода колыхалась, как огромное полотнище. Зрачки у Силвер стали совершенно черными. Софи собиралась начать новую жизнь вдалеке от острова и от Донны. Но стояла ночь, и нигде не было и проблеска света. Далеко ей не уплыть. И я поняла, что фильм именно об этом: надо все равно уходить, даже понимая, что уйти невозможно. В конце Силвер закрыла глаза и склонила голову. Я отнесла кошку наверх, слушая, как она дышит.

В четверг я проснулась рано. Жара никуда не делась, рядом с кроватью никого не было. Внизу Силвер, тяжело дыша, кидалась на входную дверь, хвост бился по полу. Когда я попыталась дотронуться до нее, она зашипела. Она непрерывно атаковала дверную ручку четкими ударами, словно ее передняя лапа управлялась извне.

Я запаниковала. Кошка действовала правильно, но дверь-то была заперта. Как ей это объяснить?

– Тебе нельзя выходить, – сказала я, особо ни на что не надеясь.

Силвер залезла на диван, поставила передние лапы на окно, взобралась на подоконник и принялась биться головой в стекло.

– Пожалуйста, – попросила я, – успокойся.

Тут ее свела судорога. Тело скрючило, и она стала издавать ужасные звуки, как в тот раз, когда она отрыгивала монетку, только хуже.

Я побежала на кухню и вернулась с водой. Силвер не обращала на меня никакого внимания. Я умоляла ее попить. Никакого эффекта. Я опустилась на четвереньки и принялась лакать из ее миски, показывая, как надо делать.

– Вот так, – приговаривала я.

Она по-прежнему учащенно дышала, тогда я взяла воду и полила кошку сверху. Она вздрогнула, затихла, а затем закашлялась. Слюна вылетела и приземлилась мне на ногу, и по пальцам растеклась клякса темно-синей краски.

Я позвонила Джеймсу.

– Привет, Кэти, – отозвался он. – Ты почему не смотришь сообщения?

– Я была с Изабель.

– У тебя все хорошо?

Когда я рассказала ему про Силвер, у него перехватило дыхание.

– Что? Почему ты сразу не позвонила?

– Ты не брал трубку. Ты же был с Артуром, помнишь?

– Да, а потом?

Я закусила губу. На меня давила невероятная тяжесть собственных ошибок. Я думала извиниться, но сомневалась, что получится достаточно искренне.

Джеймс заговорил снова. Голос звучал мрачно.

– Но теперь-то с ней все нормально?

Силвер посмотрела на меня, глаза ее были полуоткрыты, а рот испачкан синим.

– Вроде… – начала я.

– Вроде нормально?

На самом деле ей и правда стало получше. Видимо, сейчас из организма выходили остатки краски. Я не хотела волновать Джеймса. Ветеринар сказала, что кошка поправится.

– По-моему, да, – уклончиво ответила я. – Она еще обезвожена. На улице очень жарко. Может, сходить с ней поплавать?

– Нет, лучше не рисковать, – возразил Джеймс.

– Ей вчера так понравилось купаться. Она буквально ожила.

– Не выпускай ее на улицу. Ясно же, что она больна.

Обычно мне нравилось, когда Джеймс выдавал мне указания, но в этот раз стало неприятно. Придется держать Силвер в заложниках. Она мрачно смотрела на меня, словно понимая, что мы говорим о ней. «Как ответить? – мысленно спросила я у нее. – Скажи мне, а я скажу ему».

– Скажешь мне что? – услышала я вопрос Джеймса. – С кем ты говоришь?

– Ты уверен, что ей нельзя на улицу? Она все утро пытается открыть входную дверь.

– Запри ее, пожалуйста.

Я посмотрела на Силвер. Она посмотрела на меня.

Я щелкнула замком. Глаза у кошки расширились.

– Прости, – произнесла я, опускаясь на колени. Наконец-то она разрешила до себя дотронуться, словно уже смирилась с судьбой. Я убрала остатки цветной рвоты у нее из-под носа и почесала за ушами, как ей нравилось. Силвер закрыла глаза и высунула язык. Хоть какая-то радость.

– Все хорошо. – Джеймс решил, что я извинялась перед ним. Он вздохнул. Когда он опять заговорил, голос по-прежнему звучал отрывисто, будто он ожидал очередных плохих новостей. – А счет за клинику? Чек мне не приходил.

– Я заплатила. Точнее, заплатила Изабель, но я ей уже все вернула.

– Тебе пришла зарплата? А сколько вышло за клинику?

– Около тысячи. Тысяча восемьсот девяносто девять.

– Ого. И ты вернула Изабель всю сумму?

– Ты мне не веришь?

– Не в этом дело, просто… спасибо тебе. Можешь проследить, чтобы Силвер ела и нормально пила? Что там у нее с калом?

– С калом?

– Ну ты же убирала ее лоток?

Про лоток я забыла.

– Да, – соврала я.

– Ты про него забыла?

Я снова извинилась и пообещала вычистить лоток сразу после разговора. Джеймс вздохнул, будто только что открыл во мне серьезный недостаток. Я никогда и не скрывала своей пассивности, но она настолько отсутствовала у Джеймса, что он, видимо, отказывался замечать ее в других. С другой стороны, мне стало даже легче, что он окончательно во мне разочаровался и не будет, как обычно, меня успокаивать.

– Можешь прислать мне фото?

– Ее какашек?!

– Да, – подтвердил он. – Пришли мне фото какашек.

Я согласилась. Еще раз извинилась за то, что была такой безответственной. Он возразил, заметив, что я не безответственная, просто мне еще многому предстоит научиться. И снова я порадовалась, получив подтверждение того, насколько по-разному мы смотрим на мир.

– Кажется, раньше ты такого не говорил, – заметила я. – Не говорил, что мне еще многому предстоит научиться, словно я студентка, а ты мой преподаватель.

– Ну перестань, – отмахнулся Джеймс.

– Разве тебе не нравится быть сильнее меня?

– О чем ты? Ты правда считаешь, что я сильнее?

Я посмотрела на Силвер, которая стояла, растопырив лапы, и не сводила глаз с двери. Да, я считала, что Джеймс сильнее меня, равно как и я сильнее создания вроде Силвер. Но и она не была немощной. Тут я поняла, что это наш первый настоящий разговор с Джеймсом: мы действительно общались друг с другом, а не с ложными образами, созданными в голове у каждого из нас, и это случилось лишь потому, что мы оба волновались за жизнь Силвер.

– Только в самом общем смысле, – ответила я. – Ты старше, и ты мужчина. А еще ты богатый. И по-настоящему взрослый.

– Ты тоже взрослая.

– Ну, не настолько, как ты.

– Так было и в тот день, когда мы познакомились.

– Да, но тогда я этого не знала.

– Не понимаю, почему ты сейчас вдруг решила это обсудить, – сказал он, но по голосу было ясно, что он все понимает. Я чувствовала себя виноватой за то, что облажалась с Силвер, и теперь пыталась и его сделать виноватым.

Иногда мне хотелось, чтобы Джеймс не настолько хорошо меня знал.

– Не надо воспринимать мои слова так серьезно, – пошла я на попятную. – Если ты сильнее, это не значит, что ты меня обижаешь. Это значит, что я могу положиться на тебя, доверить тебе даже свою жизнь. – Последнюю фразу я выпалила не задумываясь и только потом поняла, что так и есть. Джеймс молчал. – Конечно, такую ситуацию трудно представить, – добавила я, – но чисто теоретически ты можешь разрушить мою жизнь гораздо серьезнее, чем я твою.

– Ты правда считаешь, что не можешь меня ранить?

– Наверное, – неуверенно протянула я.

Когда Джеймс заговорил вновь, тон у него был подавленный.

– Давай обсудим это позже. Мы ничего толкового не решим, пока я еду на работу.

– Хорошо, – согласилась я.

– У тебя все нормально?

Я ответила «да», потом начала говорить, что скучаю, но он сказал: «Только не забудь сделать фото, как только закончим разговор» – и закончил разговор.

Я поднялась на второй этаж, чтобы заснять какашки Силвер. Даже не помню, как они выглядели. И не помню, ответил ли мне Джеймс на присланное фото и что именно, если ответил. Но точно помню, как поняла, что ошибалась и все-таки могу ранить Джеймса. Ведь только что я так и сделала.

И вот что я еще запомнила.

Детали нашего разговора, всё, что мы друг другу сказали, сколько молчали между фразами. Как Силвер смотрела на меня, пока я не отвела взгляд, ее хвост, все еще обвисший, зато глаза внимательные и благодарные. Помню, как я наступила правой ногой в пролитую воду и, поднимаясь по лестнице, оставляла на ступенях следы, будто на месте преступления. Дуновение ветра по шее, холодное и резкое, как морское течение на глубине. Как осознала, что во время звонка Джеймсу дверь уже была заперта и я, повернув замок, скорее всего, ее открыла.

Помню, как сбежала по лестнице вниз.

Как увидела распахнутую дверь.

Едва увидев открытую дверь, я поняла, что Силвер удрала. Я побежала за ней – босиком, без куртки. Она не могла уйти далеко, но на пляже было пусто. Легкие наполнились плотным, словно вода, воздухом.

Утренний прилив набирал силу. Я нырнула. Вода с легкостью приняла меня, мягкая, как живот. Силвер была где-то рядом, я точно знала. Прилив ее проглотил и теперь переваривает. Я открыла рот, чтобы позвать Силвер, но вместо этого он наполнился водой: воспоминание о бассейне, куда я прыгнула, еще не зная, что умею плавать. Как и тогда, все казалось огромным. Непреодолимая громада воды. Руки мамы, пробивающие поверхность. Блестящий влажный нос Силвер, ее темно-розовый язык, такой узкий. Гребешки, приготовленные Джеймсом в первый вечер, глянцевые от масла, вкусные. Красные стены маминого дома, который прежде принадлежал ее матери, а дальше станет моим, хотя раньше я об этом не задумывалась. «Турецкий марш», «Касабланка». Моя жизнь размером с мамину кровать и счастье, легкое, как сон.

Вода билась о мое тело равномерными толчками. Я вынырнула, вдохнула и постаралась держаться на поверхности, позволяя морю качать меня вперед и назад. Так, болтаясь на волнах, я оставалась практически на одном месте. Мне почудилось, что я увидела Силвер. Но проблеск серого, совсем рядом, тут же исчез: там была всего лишь бутылка. Я понимала: все бесполезно. Она всегда лучше меня плавала. Океан был ее стихией.

Я еще долго бултыхалась, ничего не чувствуя и ничего не видя. Волна накрывала меня, переворачивала тело, утаскивала под воду. Я осознала, что вполне могу утонуть. А потом в голове всплыло улыбающееся лицо Джеймса, и ко мне пришло настолько чистое опустошение, что оно воспринималось как любовь. Наконец течение отпустило меня, и я закашлялась, пока не сумела снова вдохнуть.

Выбравшись на поверхность, я с удивлением заметила, что небо голубое. Над головой неотступно кружили чайки: то ли проголодались, то ли торжествовали. Стояла прекрасная погода. Я потеряла всякую надежду. Океан был огромен, а Силвер очень любила плавать.

Изабель открыла дверь через две секунды после того, как я позвонила, словно ждала меня. Может, увидела, как я приближаюсь к дому, в окно спальни, через которое я накануне наблюдала за отдыхом садовников.

Как только Бруно смог протиснуться в открытую дверь, он поставил лапы мне на грудь и облизал лицо. Я отмахнулась: сейчас его жизнерадостность меня раздражала.

– У тебя все в порядке? – Изабель оттащила Бруно от входа. Она была еще в пижаме, на кармане красовалась монограмма «ИХ», нижние части букв струились, как ручейки.

Узнав, что произошло, Изабель втащила меня в дом и отвела в комнату на первом этаже, в которой я раньше не бывала. Слишком маленькая для гостиной, она была заставлена предметами, на которых можно сидеть. Я еще не просохла, поэтому предпочла сесть на пол. Бруно лег рядом и принялся тыкаться мордой в руки и лизать мне лицо.

В комнате стояли чай, вода, блюдо с печеньем.

– Ты уверена, что Силвер нет дома?

Я была уверена.

– Проверяла?

Мне и не нужно было. Единственное, что удерживало ее, – запертая дверь.

– Она точно убежала на улицу?

Я кивнула, вспоминая тяжелое дыхание Силвер.

– Она панически хотела выйти.

– И как давно ты ее… – Изабель сделала паузу, – потеряла?

– Не знаю, может, час прошел.

Зазвонил мой телефон. На экране возникло лицо Джеймса. Мы с Изабель замерли. Я переключила звонок на голосовую почту. Он никогда меня не простит, подумалось мне. И будет прав.

– Но ты же точно не знаешь, что она убежала, – возразила Изабель и встала. – Я помогу тебе искать.

– Сейчас?

– Конечно. – Она потянула меня за руку. – Чего время терять?

Вместо того чтобы подняться на второй этаж и переодеться, как я ожидала, Изабель пошла прямиком к входной двери и надела туфли. Возможно, имело смысл отправиться на поиски Силвер прямо сейчас, но я не хотела идти. Каждая попытка сокращала надежду найти ее, что означало новые разочарования. Или дело было в том, что, когда мы вышли на улицу в сопровождении Бруно, я вдруг четко услышала в голове голос Силвер, говоривший: я дома.

Мы двинулись по главной улице, осматривая каждый двор. Это не заняло много времени: там было около дюжины домов. Потом я рассказала Изабель теорию Джеймса о том, что кошки не любят город, и потащила ее на пляж. К этому времени побережье заполнилось народом: мужчинами с голыми торсами, обгоревшими на солнце, и детьми, которые возились с ведерками в песке. Бруно несколько раз останавливался, чтобы понюхать какую-то ерунду. Изабель бегала от одного незнакомца к другому, спрашивая, не видел ли кто кошку. Люди качали головами, некоторые даже смеялись. Я еле сдерживалась, чтобы не пнуть их.

Мы пошли вдоль берега по воде. Изабель выкрикивала имя Силвер, но зов тонул в шуме прибоя. С каждым набегом волн в желудке все переворачивалось, в какой-то момент меня затошнило, и я опустилась на четвереньки.

Изабель положила руку мне на спину.

– Давай передохнем.

Мы остановились возле утеса у самого океана, подальше от толпы.

– Кажется, вот тут Джеймс ее и нашел, – заметила моя спутница. – Может, Силвер и к нам выйдет.

Шелковые рукава пижамы Изабель трепыхались на ветру, мокрый песок забился в манжеты брюк. Как отплатить ей за доброту? Я даже не смогу купить ей новую пижаму взамен испорченной.

Сидя на утесе, мы очутились в непривычной близости. Бедро Изабель мягко касалось моей голой кожи. Вдалеке тела купающихся казались лепестками на покрывале цвета индиго. Заскучавший от нашего бездействия или чем-то привлеченный, Бруно бросился к воде; позади него оставались темные отпечатки лап, которые быстро исчезали, и песчаная поверхность вновь становилась гладкой. Я попыталась вспомнить, оставались ли следы после Силвер, и не смогла. Скорее всего, она была слишком легкой.

Мы искали еще несколько часов. К тому времени, как небо потемнело, а пляж опустел, Изабель, кажется, поняла то, что я уже знала. Бруно с брызгами бегал по воде и возвращался на берег, следуя за неведомым для нас запахом и обнюхивая пучки прибрежной травы. Наконец мы с Изабель снова оказались около утеса.

– Джеймс простит тебя, – сказала Изабель.

– Вряд ли.

– Обязательно простит.

Я зажмурилась. Под прикрытыми веками мелькали зеленые всполохи от солнца.

– Кажется, – призналась я, – все то время, пока мы были вместе, я ждала от себя чего-нибудь непростительного. И теперь его совершила.

– Понимаю. – Я едва слышала голос Изабель за нарастающим шумом прибоя. – Ты хотела доказать, что ты плохая. Саморазрушительное поведение.

Я повторила слово. Лу обычно называла мое поведение саморазрушительным, когда я сильно напивалась, а еще когда чуть не вылетела из универа. Я же считала это лишь признаком легкомыслия и неготовности к взрослой жизни. «Саморазрушение» казалось мне очередным словечком Лу, заимствованным из жаргона психотерапевтов. Оно скорее подходило людям, имеющим эго, умеющим себя ценить и защищать. У Лу было эго. Равно как у Джеймса и Изабель. И даже у Силвер явно было эго: она делала выбор и настаивала на нем. А вот я не выбирала ничего.

Как только мысль сформировалась, я поняла, что обманываю себя. Я сама решила уехать от мамы. Решила соврать Джеймсу. Решила оставить Силвер в Хольме. И вот я здесь, вдали от мамы и от Джеймса, без Силвер. Оказывается, неверие в собственный выбор не делает его менее реальным. Сидя на камне и ощущая прикосновение Изабель, я поняла, что моя жизнь – это не какое-то отдаленное событие, которое ждет случая, чтобы начаться. Она происходит со мной каждое мгновение, и я на нее влияю.

Когда я открыла глаза, мир пестрел солнечными бликами.

– Но ведь это просто случайная ошибка, – произнесла Изабель. – Джеймс не станет тебя за нее винить.

Я не призналась ей, что хочу, чтобы он меня винил. Вдалеке Бруно продолжал обнюхивать мокрый песок.

– Если ты расскажешь ему, что произошло, и дашь возможность тебя простить, – настаивала Изабель, – он так и поступит. Но ты должна позволить ему простить, иначе вас обоих ждут страдания. Я его знаю.

Она говорила спокойным серьезным тоном, и я поняла, что она действительно знает Джеймса с той стороны, которая мне еще неведома.

– Джеймс очень заботливый, – продолжала она. – Он заботится о матери, заботится обо мне, даже о моей маме. Вряд ли он это делает намеренно, просто так ему, видимо, проще держать ситуацию под контролем. Он наверняка захочет заботиться и о тебе.

Я вспомнила, как Джеймс говорил об Изабель: «Она очень ранимая». У него было множество идей, как ей стать счастливей. Вероятно, поэтому они и дружат. Тут мне в голову пришла неприятная мысль.

– Может, и неправильно, что он так меня опекает.

– Что ты имеешь в виду?

– Я понятия не имею, как совершать поступки, – пояснила я. Неосознанные мысли лились из меня потоком. – Я лишь позволяю событиям случаться.

– Хм. – Изабель склонила голову набок.

– Вот и с Силвер так: я просто позволила ей убежать.

– Она сама сделала выбор, – возразила Изабель, накрывая мои ладони своими.

Я, конечно же, чувствовала, каким образом развиваются наши отношения с Джеймсом, и даже иногда пыталась свернуть с этого пути. Но, если Изабель права, Джеймс тоже это чувствовал. Когда он заботился обо мне, это было приятно нам обоим. Я ничего не делала, тем самым позволяя ему решать за меня. Я не захотела попросить у него денег и позволила дать мне пристанище. Я вела себя как капризный ребенок, а Джеймс обожал всех опекать.

Беспомощность – то, чего я и желала вплоть до настоящего момента. Но сейчас, наблюдая, как Бруно мчится к нам, я начала сомневаться, что моя жизнь или жизнь Джеймса выдержит, если ничего не поменяется.

Люди оборачивались на Бруно, взъерошенного после морской воды. Одни дети показывали на него пальцем, другие в страхе прижимались к родителям. Изабель спросила:

– Что у тебя там, Бруно, что ты нам принес?

Бруно сбавил ход. Я уже знала, что у него во рту. Мне захотелось зажмуриться. Закрой глаза, приказала я себе, но не смогла. Взгляд неотрывно следил за псом, несущим что-то во рту, пока Бруно не остановился прямо передо мной. Он задрал голову, словно прося у меня прощения. Я понимала, что ему действительно жаль. Затем Бруно убежал. Силвер беззвучно упала на песок, не оставив на нем следа. Вывалив язык, она застыла у подножия утеса, вернувшись туда, где ее когда-то нашли.

Я долгое время колебалась, позвонить Джеймсу сразу и сообщить или подождать до завтра, когда он приедет, и рассказать лично. Изабель уверяла, что оба варианта приемлемы, но второй более щадящий. Если Джеймс узнает о смерти кошки, тут же примчится. Может, человечнее подарить ему еще один день неведения? Я тоже так считала, но решила подождать главным образом ради того, чтобы подольше побыть с Силвер. Еще один день только для нас двоих, и можно считать, что она пока не умерла.

Изабель и Бруно проводили меня до дома. Предметы мебели тихо приветствовали меня, будто наконец смирились с моим присутствием. Силвер лежала у меня на руках, ее нос уткнулся в изгиб локтя, а когда-то мягкий живот был твердым и плоским.

Я пошла в гостевую ванную, включила воду и налила гель для душа под струю. Ванна наполнилась лавандовыми пузырьками. Мех Силвер распушился в воде и напоминал светящийся нимб. Я взяла ее голову в руки, положив большие пальцы на щеки, и убрала грязь из глаз. Почесала любимое местечко за ушами, пригладила шерсть, чтобы волоски лежали в одном направлении, будто после профессиональной укладки. Почистила ей зубы, помассировала лапы. Затем спустила воду, и клочки шерсти стали лениво крутиться в отверстии слива, как морские водоросли. Я разговаривала с Силвер коротко и тихо, пока меня не начало клонить в сон. Тогда мы пошли в спальню. Пол нагрелся от дневного солнца. Пылинки свободно кружились под окном, и некому было их ловить.

Я задернула шторы, улеглась рядом с Силвер и уснула. Солнечные лучи образовали на наших телах рисунок, будто мы находились в клетке. Когда я проснулась, был уже вечер. Силвер до сих пор лежала у меня на руках, и оказалось, что я пропустила мамин звонок.

Мама взяла трубку после второго гудка.

– Кэти, – сказала она.

– Мам.

– Звоню поздравить тебя с днем рождения.

Появилось ощущение, что я вышла из своего тела и оно, маленькое, лежит где-то внизу. Я смотрела на него с высоты: словно чернильное пятно на белоснежных простынях. Похоже, мама не сердилась. Но тон был непохож на обычный.

– Спасибо, – сказала я.

– Знаю, я опоздала.

– Ну, я твой день рождения тоже пропустила.

– Точно, – согласилась она. – Ты меня наказывала. Я-то тебя знаю.

Она вечно так говорила: «Я-то тебя знаю». Будто для себя самой я была загадкой, секретом, который мама никогда мне не откроет. Хотя нельзя отрицать, что отчасти я всегда оставалась той же самой девочкой, которую она видела в мои четыре, семь или десять лет. Разговаривая с мамой, я превращалась в хорошую или в плохую дочку, глупую или застенчивую, но неизменно ищущую мамин мизинец в любой толпе.

Но я-то тоже ее знала, и знала достаточно, чтобы понимать, почему она не отвечала на мои звонки. Ей хотелось отомстить. Она тоже стремилась меня наказать.

– Ты чувствовала себя виноватой? – спросила я.

– Очень, – ответила она. – Ты как следует меня наказала.

У меня чуть не сорвалось с языка: «И у кого же я научилась?»

– Почему ты звонишь сейчас?

– Я убирала в доме. – Голос у мамы потеплел. – И нашла твои рисунки. Овечку. Водяные лилии. Знаешь, ты ведь была очень талантливой. За водяные лилии даже получила приз, помнишь?

– Да, – подтвердила я, – помню.

– Раньше ты целыми днями рисовала. Отказывалась есть и пить. Иногда даже пи́сала в штаны, помнишь?

– Помню. – Я делала так специально, чтобы порадовать маму. Своей преданностью, своей беспомощностью. Беспорядком, который ей так нравилось убирать за мной.

– Интересно, почему я не отдала тебя учиться. У тебя хорошо получалось. Не стоило бросать.

– Знаю.

Застарелый гнев внутри меня превратился в грусть. Видимо, мы не станем обсуждать наше молчание. Как и в мой прошлый приезд, мама знала только один способ общаться со мной: реанимировать ребенка, которым я больше не являлась. Вспоминать времена, когда наши отношения были живыми. Кто тут виноват?

Мама спросила, приеду ли я домой.

– Может, навещу тебя зимой, – ответила я, – но я собираюсь остаться в Нью-Йорке.

– Хорошо. А ты потянешь?

Я рассказала ей о квартире двоюродной сестры Лу.

– И после окончания учебы я продолжила работать в университетской библиотеке.

– И все еще работаешь там?

– Нет, – призналась я. – Моя работа закончилась две недели назад. Но я ищу новую.

– Тебе нужны деньги?

– Нет, – сказала я, а потом исправилась: – Вообще-то нужны, но ты не беспокойся.

– Почему ты не попросила у меня?

Свободной рукой я стиснула ту, которая держала телефон. Голова Силвер, лежавшая у меня на сгибе локтя, теперь сползла на бедро.

– Джеймс очень щедрый, – пояснила я.

– Джеймс?

– Мой парень.

– Твой парень? – Она помолчала. – Ты берешь деньги у чужих людей?

– Нет, – запротестовала я, – ничего подобного. Почему-то у тебя это звучит отвратительно.

– Это и есть отвратительно, – заявила она. – Пользоваться деньгами людей, которые не любят тебя.

– Джеймс меня любит.

Мама рассмеялась. Я сжала лапу Силвер.

– А ты любишь его? Нет? Ты им пользуешься, вот что ты делаешь.

– Он сказал, что любит меня, – не сдавалась я. – У нас хорошие отношения.

– Ладно, он тебя любит, и тебя это устраивает. Скажи, а сестра Лу тоже тебя любит? Считаешь, она постесняется тебя выкинуть, если ей самой понадобится квартира? Что ты тогда будешь делать? Переедешь к своему новому парню, потому что любишь его? Умоляю. Просто унизительно.

В носу и в горле стало горячо.

– В отношениях нет ничего унизительного.

– Речь не о тебе. Это унизительно для меня.

– Почему?

– Я твоя мать, – отчеканила она. – Ты должна была обратиться ко мне. Должна была взять деньги у меня.

– Мне не хотелось.

– Считаешь, я не смогу тебя содержать? – спросила она. – Ведь так?

Я закрыла глаза, хотя смысла не было: я уже плакала. Пришлось повернуть голову, чтобы слезы не капали на Силвер.

– Мне не хотелось просить.

– Кэти, я знаю, между нами больше нет близости. Но не верится, что ты скорее положишься на щедрость незнакомца, чем обратишься к собственной матери.

– Прости, – произнесла я, но она уже повесила трубку.

Не прошло и минуты, как высветилось оповещение от банка. Мама перечислила мне двести пятьдесят долларов. Телефон в ладони, казалось, раскалился. Интересно, как мама выбрала сумму: добавила полтинник к двумстам долларам в порыве щедрости или, стремясь наказать, отняла от трехсот. В любом случае я знала, что она очень серьезно отнеслась к количеству денег. И все равно будет сомневаться и волноваться, что их недостаточно.

Сложно объяснить, почему я не могла просить у мамы деньги. В универе расходы на учебу и жилье покрывала стипендия, к тому же у меня была подработка. Но нечестно сказать, что я полагалась исключительно на собственные доходы. Лу часто платила за меня – за выпивку, за сумку, которая нам обеим понравилась, – с четкой и даже эгоистичной логикой: «Я самосовершенствуюсь, так что ты делаешь мне одолжение» или «Мне нравится, когда ты пьяная в хлам». Позже, когда Лу поняла, что в универе я работаю именно ради денег, а не ради строчки в резюме, она стала брать бо́льшую часть расходов на себя, если нуждалась в компании. Иногда она просто оплачивала такси или покупала билеты на концерт незнакомого мне артиста. Но пару раз я искренне хотела того же, что и Лу, и все равно позволяла ей заплатить за меня.

Доход мамы в лаборатории был таким низким, что на приходивших из школы бланках мне предлагался самый большой социальный пакет. Но в канцелярии не знали о лежащих под кроватью пачках наличных от Билла. Став старше, я поняла, что на них-то мы и живем, а лаборатория – лишь мамин способ занять себя. Я не представляла, сколько Билл оставил маме, но из университетских публичных отчетов о зарплате мне было известно, что зарабатывал он немного. Вот и еще одно свидетельство того, что дед был для меня совсем чужим. Нужно очень хорошо знать человека – его секреты, кого он любит, кто любит его, – чтобы понимать, какое место в его жизни занимают деньги.

Чем чаще я наблюдала, как Лу или Джеймс обращаются с финансами, тем больше боялась, что мама еще беднее, чем я думала. Оба они никогда не говорили о деньгах как таковых, лишь о возможностях, которые те предоставляют. Когда у тебя уже есть деньги, ты можешь получить еще больше, но не зарабатывая, а волшебным образом приумножая капитал. «Если не пользуешься кредиткой – выбрасываешь деньги на ветер», – часто говорила Лу. А Джеймс любил поучать: «Если не инвестируешь свой доход, практически теряешь его».

Поначалу мне казалось жестоким заставлять маму платить за мое решение покинуть дом, ведь она этого не хотела. А дальше было попросту нечестно просить у мамы денег: все равно что воровать из копилки. Мама оплачивала бы мне ту жизнь, которой была достойна сама. Раньше я перерисовывала ее картины на листы бумаги для принтера. Теперь я ходила по музеям и разглядывала оригиналы. Существовал порог, который я переступила.

Ветер колыхнул шторы. Я села, переложила Силвер на колени и взяла ноутбук. И начала серьезно искать вакансии.

Через несколько часов я закрыла компьютер, разослав около пятидесяти писем с просьбой взять меня на работу. Силвер таинственным образом исчезла где-то в недрах постели. Я подняла одеяло и увидела, что она лежит головой на подушке, как в прежние времена. У подножья кровати все еще валялись растерзанные ею тюбики акварели.

Несмотря на прокусы, практически вся краска осталась на месте. Названия цветов, видимо, были взяты из каких-то воображаемых земель: «ярко-желтое озеро», «оперная роза», «зеленое золото». Разве в нашем мире есть желтые озера? Мамины картины казались мне правдивыми, пока я не узнала, что она рисовала лишь фрагменты, скрывая остальное. Цвета, похоже, тоже знали, но скрывали правду о прекрасном мире, хотя обещали помочь добраться туда.

Как-то в начале отношений мы с Джеймсом поспорили, пока ждали такси. Джеймс сказал, что небо серое, а мне оно виделось голубым. Когда он потребовал, чтобы я объяснила, почему оно голубое, я не нашла других аргументов, кроме того, что такое оно и есть на самом деле: голубой сложно описать другим словом, и небо действительно голубое.

Но Джеймс считал по-другому и вызвался доказать, что оно серое. Оттенок ненасыщенный, пояснил он, почти как у облаков. Я согласилась. А облака белые, продолжил Джеймс, и я снова согласилась. А белый – оттенок серого, а не голубого, подвел он итог, тогда я посмотрела вверх и увидела, что он прав, что небо серое, а не голубое, и в тот же момент начался дождь. Слова и чувства похожи на цвета, которые считаешь по умолчанию одинаковыми для всех, пока внезапно не обнаружишь, что ни в чем нельзя быть уверенным.

Глядя на краски со странными названиями, я почувствовала, как меня наполняет знакомое предвкушение. Раньше мне больше всего на свете нравилось закончить рисунок и дождаться возможности показать его маме. У меня хорошо получалось, и она это знала. А я знала, что именно благодаря ей у меня получается. Обоюдное знание рождало обоюдное удовольствие. Я налила в чашку воды и принесла в спальню. Наугад я выбрала цвет – «глубокий фиолетовый» – и погрузила в него кисть.

Пигмент растекся по бумаге. Цвет оказался красивым, как я и ожидала, но не доставил мне никакого удовольствия. Деревянная ручка кисти мягко лежала у меня в пальцах, но и она не радовала. Бумага стала влажной, затем окрасилась, на секунду отразив свет лампы, но и этот удивительный акт распределения краски, этот первый шаг в личном путешествии по созданию картины не тронул душу. Внутри не было ни малейшего отклика. Мама, увидев такие чудесные краски, опустилась бы на колени и создала бы великолепные картины. А я нет. Я отложила кисть и смяла бумагу. И одновременно поняла, что больше никогда не буду рисовать и что это осознание уже давно летало вокруг меня, как плотный быстрый мячик. Странно, что мне наконец удалось поймать его и что принять решение оказалось не так больно, как убегать, как пытаться сделать маму счастливой, притворяясь, будто я люблю то же, что и она, и как это все по-детски.

Джеймс вернулся в четверг в отличном расположении духа. Конечно, ужасно, что Артуру придется лечиться, зато Джеймсу достался его клиент, известный и крупный производитель алкоголя, который не жалел денег на рекламу. Джеймс сделал для него презентацию широкомасштабной кампании и уже во вторую встречу подписал договор. Правда, перед этим у него слегка сдали нервы и он уже начал подумывать о том, чтобы сбежать или отвлечься от работы, снова пойти учиться. Но его идея сделать коктейли еще сексуальнее обернулась впечатляющей победой, пусть и не имеющей особого значения в общей картине жизни.

Когда Джеймс уезжал из Хольма, казалось, всё против него. По дороге ему влепили штраф за превышение скорости, хотя стояла глубокая ночь. Когда он наконец добрался до Манхэттена, обнаружилось, что мы забыли закрыть окна в квартире и все его книги промокли от дождя. Лоток Силвер стоял как раз под окном в ванной, и наполнитель слипся в один большой комок. Джеймс изо всех сил старался уснуть, но ничего не получалось: влажные простыни липли к телу, и он никак не мог выкинуть из головы тот комок наполнителя. Тогда Джеймс встал, выкинул злосчастный наполнитель и насыпал свежий. Он понимал, что в ближайшие несколько дней лоток Силвер не понадобится, но хотел, чтобы везде был порядок. К тому времени, как простыни можно было доставать из сушильной машины, уже взошло солнце. Джеймс выпил две таблетки кофеина и отправился на работу, и вдруг его начальник Том сообщил, что ждал Джеймса только завтра.

Раз уж понедельник так неожиданно освободился, Джеймс отправился в «Икею», которая всегда внушала ему детский восторг, ведь мебель можно было собирать самому, как конструктор. Там Джеймс купил кое-что для меня: отдельный комод, лампу на тумбочку с моей стороны кровати и синюю акулу, которая напомнила ему о моих острых клыках. Пообедал он шведскими фрикадельками и булочками с корицей. «Настроение немного улучшилось, а то мне было грустно, что я так и не доел слойки с яблоком», – признался он. С этого момента все и завертелось: ночь в караоке, новый клиент, крупная рекламная кампания. В четверг после работы Джеймс даже успел познакомиться с дочкой коллеги, Арабеллой, которая только пошла в детский сад. «Мы забываем, какое у нас в детстве все маленькое, – рассказывал он. – Столы, стулья. Нам кажется, что мебель тогда была обычного размера».

Арабелла оказалась неимоверно милым ребенком. Она недавно выучила слово «несомненно» и вставляла его в любую фразу в начале и в конце. «Несомненно я хочу есть, несомненно». Джеймс купил ей печенье в знаменитой булочной на Манхэттене, и в ответ девочка воскликнула: «Благодарю тебя, Господи!» – и никаких «несомненно». Арабелла только начала ходить в церковь. «Так легко было ее осчастливить, я и вправду почувствовал себя богом», – признался Джеймс. Похоже, все вокруг считали Джеймса богом. Это из-за высокого роста или из-за красивой внешности? Впрочем, Джеймс действительно напоминал бога своим стремлением помочь нуждающимся. Я позволила себе увлечься размышлениями на эту тему, лишь бы оттянуть момент признания.

Джеймс был великолепным рассказчиком. Если говорил кто-то другой, он кивал со сжатыми губами, словно боялся перебить, и отводил взгляд лишь после того, как это сделает собеседник. Пока он рассказывал о своих приключениях, я поймала себя на том, что впервые с его отъезда искренне улыбаюсь. Джеймс снова был рядом и дарил мне радость, еще не зная моего секрета. Он говорил оживленно, щеки порозовели. Волосы у него отросли, как у подростка, и закручивались над ушами такими идеальными завитками, что хотелось просунуть в них палец, как просовываешь его в узкое горлышко пузырька с тигровым бальзамом.

– Ну, а как у тебя дела? Встречалась с Изабель?

Имя Изабель напомнило мне о Силвер.

– Мама звонила, – поспешила я сменить тему.

– Замечательно. – Джеймс протянул мне руку, но я ее не взяла. – Это же замечательно? Хорошо поговорили?

К щекам прилила кровь. Я посмотрела на телефон, почти ожидая, что мама и сейчас на связи и слушает наш разговор, сидя за сотни миль отсюда. Коснувшись экрана, я увидела, как его прямоугольник заполняет мордашка Силвер с огромными и живыми глазами. Даже не помню, когда установила ее фото на экран.

– Мы поссорились из-за денег, – призналась я. – Мама считает, что я тебя использую.

– Используешь меня? – засмеялся он, словно услышал хорошую шутку.

– Ничего смешного, – проворчала я, хотя сама почему-то улыбалась. – Благодаря тебе через неделю у меня все еще будет крыша над головой.

– Ну при чем тут «использовать». Я сам предложил переехать ко мне, мы же встречаемся. Уже полгода. – Джеймс сделал особый акцент на «полгода».

– Но мама об этом не знает. Для нее ты чужой человек, в которого я вцепилась своими «острыми клыками».

– Ты не рассказывала ей обо мне?

– Мы ведь год с ней не общались, помнишь?

Он посерьезнел.

– Я все равно до конца не понимаю, в чем дело. У вас случился кризис, так? Ты в ней нуждалась, но мамы не было рядом.

– Кризис случился только у нее, – с жаром возразила я. – И это меня не было рядом. Она больна.

– Больна?

Мне тут же захотелось взять свои слова обратно. Было слишком драматично называть маму больной, тогда как мать Джеймса пропустила два его дня рождения из-за того, что лежала в больнице.

– Не совсем. Я просто имела в виду, что она не очень хорошо себя чувствует. Сложно объяснить. Она не ест. И нуждается во мне. Я обещала вернуться домой навсегда, а потом снова сбежала. Мама совсем одна, а она ненавидит оставаться одна в том доме.

– Прости, Кэти, – пробормотал Джеймс. – Я не знал. Причин немало.

Я судорожно вздохнула. Он заговорил снова:

– Извини, я не хотел тебя расстроить. Но такое давление тяжело вынести в одиночку. Надо было поделиться со мной. Я поддержал бы, ты же знаешь.

– Ты так говоришь, словно она для меня обуза, – возмутилась я и тут же пожалела, что высказала вслух идею, что мама может быть обузой.

Джеймс взял меня за руки, которые уже было вцепились в волосы.

– Все хорошо, я не собираюсь ссориться с тобой. Я на твоей стороне.

– Не говори о ней так.

Джеймс вздохнул.

– Ты очень оберегаешь свою маму. И, похоже, считаешь, что должна нянчиться с ней. Теперь, когда ты рассказала чуть больше, я тебя лучше понимаю. Но послушай, это нормально – говорить о ней, испытывать какие-то чувства. Ты человек, и она человек. Нельзя всю жизнь посвятить заботе о матери.

Но я-то знала: мама не человек, она моя мама. Нет смысла в дальнейших обсуждениях: мнение Джеймса о ней всегда будет основано на неодобрении. Но я – дочь своей матери и вижу мир таким, каким она его нарисовала. По крайней мере, хочу видеть. Если бы у нас был ребенок, Джеймс явно не одобрил бы мои методы воспитания. И кого тогда ребенок выбрал бы?

– Послушай, – начала я, и голос у меня, видимо, изменился, потому что Джеймс сразу насторожился. – Мне нужно тебе кое-что сказать.

Его карие глаза стали непроницаемыми. В них отражалось окно с плотно задернутыми шторами.

– В чем дело?

Повисла пауза. Только я могла прервать ее, а значит, могла и растянуть. Могла молчать достаточно долго, чтобы запомнить, каким Джеймс выглядит прямо сейчас, заново помолодевшим, словно возвращение в Хольм вернуло его щекам юношескую округлость.

– Джеймс, прости, я очень виновата.

– Ты меня пугаешь. Виновата в чем?

Пришлось сказать. Он не поверил, и я отвела его в спальню. Вначале молчание, а потом крик. Джеймс сполз по дверному косяку, уставившись на меня, и произнес, будто это поразило его больше всего:

– Ты ее закутала.

– Ей было холодно.

– Холодно? Она мертва!

Он словно спятил. Тело дернулось вперед, затем назад, будто его одновременно тянули в разные стороны.

– Ты издеваешься, – пробормотал он. – Почему ты это сделала? – Он показал на завернутое в плед тело Силвер. – Почему ничего не сказала?

– Прости, – извинилась я. – Ждала подходящего момента.

– Ты целый день искала подходящий момент, чтобы признаться, что моя кошка умерла? Твою мать, у тебя совсем крыша съехала?

Он сделал шаг назад, потом еще и еще, пока не скрылся в коридоре.

Я пошла за Джеймсом в гостевую ванную. Шерсть вокруг слива высохла и теперь походила на пух одуванчика.

– Ты ее купала, – сказал Джеймс.

– Она была грязная.

Он посмотрел мне в лицо.

– Почему ты не оставила ее в покое? Сколько она уже здесь? Господи, она же до сих пор в кровати!

– Ей было холодно, – повторила я.

Джеймс начал плакать. Я не сразу поняла, что с ним происходит, а потом тело у меня застыло, как замороженное. Джеймс осел на пол и спрятал лицо в ладонях, словно стыдясь своих чувств. Я опустилась рядом с ним и прислонилась спиной к ванне. Керамический бортик холодил шею и подрагивал от рыданий Джеймса. На самом верху его правого уха виднелись две родинки: одна идеально круглая и темная, а другая поменьше, похожая на запятую и светлая. Мне всегда нравились его уши, розовые и пушистые сзади, как персик. Я погладила ложбинку в том месте, где под ухом начиналась шея: так обычно делала мама, когда заплетала мне косы. Он дернулся.

– Прости, – сказали мы разом, и тут же снова одновременно: – Прости.

Я откашлялась, смиряясь с тишиной.

В голове крутились мысли о том, что было бы, если бы я позвонила Джемсу сразу после того, как Бруно нашел Силвер на пляже. Возможно, Джеймс разозлился бы, или расстроился, или, по своему обыкновению, как предсказывала Изабель, стал бы волноваться за меня. Ну уж точно не плакал бы, по крайней мере не передо мной. Он проанализировал бы полученную информацию и выстроил план дальнейших действий. Вернуться в Хольм, похоронить Силвер, собрать вещи. Сообщить родителям. Принять случившееся. Даже представить его в романтичном свете: она так любила океан! Никаких свидетелей его горя, никаких ссор со своей ненормальной девушкой. «У тебя совсем крыша съехала?» Возможно. «Мне нужно тебе кое-что сказать».

Но вышло совсем по-другому. А мне казалось, что все должно было произойти именно так, ведь я сделала выбор, приняла решение и была самой собой, и мне стало легче.

Когда Джеймс убрал руки от лица, щеки у него пылали.

– Прости, я правда очень виновата. Не заперла дверь. – Признавать ошибку было очень тяжело, даже унизительно. Эта фраза отделяла живую Силвер от Силвер мертвой.

Легкий кивок: до Джеймса стало доходить.

– Случайно?

– Наверное. Не знаю. Просто не подумала.

– Тогда зачем открыла дверь?

– Мне было жалко Силвер.

Ужасный безрадостный смех. Джеймс не мог смотреть мне в глаза.

– Ты позволила мне полчаса разглагольствовать об Артуре, «Икее» и Арабелле. Слушала историю про лоток Силвер и все равно ничего не сказала.

– Прости, пожалуйста. – Прозвучало жалко, и Джеймс не ответил. Я считала его вздохи: десять полных, прежде чем на одиннадцатом он снова заговорил:

– У меня столько разных мыслей, но в первую очередь я никак не пойму, почему ты мне ничего не рассказала. Почему, Кэти?

– Не знаю. – Мне вспомнилось его удивление, когда я описала наши с мамой отношения. Вспомнилась Силвер, съевшая краски. Проблемы с жильем, с Лу, с деньгами. Джеймс смотрел на меня серьезно, даже сердито. – Я многого тебе не говорю, – наконец тихо призналась я.

– Но почему?

– Наверное, мне многое не кажется важным.

Он смотрел на меня с изумлением.

– Я думала, тебе все равно, – пояснила я, хоть и знала, что это не так. Я и сошлась с ним именно потому, что ему было не все равно.

– Черт возьми, конечно мне не все равно. Я забочусь о тебе. Забочусь о Силвер.

На сердце у меня стало еще тяжелее.

– Я тоже забочусь о Силвер.

Он указал на шерсть в ванной:

– Вот это ты называешь заботой?

– Поэтому я и не хотела тебе говорить. – Кое-что я делала только для себя.

– Это твой выбор: не рассказывать мне о важных вещах, – заявил Джеймс. – Но если ты делаешь такой выбор, вряд ли у нас настоящие отношения.

Его слова повисли в воздухе. Я вяло отметила, что на мизинце ноги не хватает одного розового кусочка ногтя. Видимо, отломился на пляже. Джеймс продолжил:

– Прости, если это ранит твои чувства.

– Немного.

– Ну ясно. – Он помолчал. – Предполагалось, что мы с тобой станем всем делиться, Кэти. Будем на равных. Но ты не воспринимаешь меня как равного.

Мне и в голову не приходило, что Джеймс может сравняться со мной. Но он заронил семена ужасной мысли: если он равен мне, значит, тоже может страдать – и может страдать из-за меня. Теперь измученное выражение лица Джеймса приносило мне удовлетворение. Приятно наконец понять, на что я способна. Приятно оставаться капризным ребенком. Вот мой потенциал: прекрасный изворотливый ум. Можно плавать без последствий, выходить сухой из воды.

– Ты же понимаешь, – вновь заговорил он, – теперь мне надо ее похоронить. Нам надо похоронить Силвер. – Он заметил, что я напряглась. – И сделать это прямо сейчас, Кэти. Нельзя ее здесь оставлять.

Мелькнула мысль броситься в спальню и запереться там. Залезть под одеяло, крепко прижать Силвер к себе и не выпускать, покуда она совсем не истлеет.

– В голове не укладывается, – пробормотала я, – как тебе удается рассуждать так логично.

– А ты хочешь оставить Силвер здесь, у меня в доме? А дальше что? Завтра возьмем ее с собой в город? Поедем с ней в метро, а потом и в лифте до самой квартиры?

– Я не хочу уезжать, – возразила я. – Останусь здесь.

– Не получится.

– Но я не хочу никуда ехать.

– А придется.

Джеймс явно разозлился. Он впервые повысил на меня голос. С минуту я надеялась, что он сделает что-нибудь неподобающее: ударит меня или чем-нибудь в меня швырнет. Но он продолжал сидеть со скрещенными ногами.

– Я старался наладить с тобой отношения, старался изо всех сил. Но иногда складывается впечатление, что ты сама стремишься быть несчастной. Может, я не понимаю тебя, потому что мы из разных миров или потому что я старше. Но вряд ли. Думаю, проблема в том, что ты хочешь жить по своим правилам. Ты говоришь, что многое мне не рассказываешь, потому что оно не имеет значения, а я считаю, что ты стараешься меня контролировать. Ты контролируешь, как я смотрю на тебя, на твою мать, на все вокруг. Ты в тупике, но и в нем хочешь находиться на собственных условиях. Чистой воды эгоизм. Даже смерть Силвер ты оборачиваешь себе на пользу.

Он увернулся от моих рук и выскочил из ванной. Я так и осталась сидеть, согнув колени и прислонясь спиной к ванне, и чувствовала себя одновременно в ловушке и свободной.

Время шло, Джеймс не возвращался. На секунду я испугалась, что он пошел хоронить Силвер без меня – достойное наказание. Страх появился и тут же исчез: его заслонила убежденность, что Джеймс так не поступит. Доверие рождало надежду. Если Джеймс не станет наказывать меня сейчас, когда я этого больше всего заслуживаю, может, его любовь ко мне станет проще, менее требовательной? Мне показалось, что я докопалась до очень важной мысли, но потом момент прошел, и я поплелась в спальню.

Джеймс не заметил, как я вошла. Он сидел на полу рядом с кроватью, положив голову на руки, и смотрел на Силвер. В тусклом свете его каштановая шевелюра казалась черной. Встав над ним, я разглядела то место на макушке, откуда цветком распускались волосы и покрывали весь череп. Выглядело оно очень мило, как детеныши зверей. Пожалуй, если надавить туда, Джеймсу станет больно, он даже может потерять сознание.

Силвер лежала в той же позе, в которой я ее оставила: на спине, закутанная до подбородка в плед. Теперь мы смотрели на нее вместе.

Потом мы похоронили ее у той скалы, к которой она приходила дважды: к Джеймсу живая, ко мне нет. Небо расползалось над нами огромным синяком. Джеймс завернул Силвер в полотенце, так что торчал один нос. Он поднес кошку ко мне, чтобы я ее поцеловала, и я была ему благодарна. Мы копали яму руками, молча и не останавливаясь, пока песок не стал вначале влажным, затем мокрым, и наконец из-под него просочилась вода. На дне ямы Силвер выглядела крохотной и умиротворенной. Я не хотела нарушать молчание, поэтому вела с ней мысленный разговор. Когда я обернулась и посмотрела на Джеймса, его губы тоже двигались. Мне захотелось нагнуться и дотронуться до Силвер еще раз. Это твой последний шанс, сказала я себе. Давай, дотронься. И дотронулась.

После этого Джеймс принялся засыпать яму песком, я присоединилась к нему. Домой мы шли уже в темноте.

Всю ночь мне снилась Силвер. Сначала я лежала на воде, а кошка плыла ко мне, и ее нос блестел на солнце. Потом мы оказались на кухне, Силвер превратилась в женщину с длинными волосатыми конечностями, и это пугало и в то же время завораживало. В следующем сне она была нашим с Джеймсом ребенком. Я качала ее на руках, пока Джеймс повторял: «Она у нас особенная», а потом кошка выросла до чудовищных размеров и сжала наши лица мягкими лапами. Затем я сидела одна на берегу и сосала что-то твердое и сладкое, оно перекатывалось по языку, как выпавший зуб, а потом вдруг выскользнуло изо рта, и я обнаружила, что это нос Силвер. Я проснулась, радуясь тому, что она пугает меня так по-детски. Вроде бы и грозная, как привидение, но и милая, как маленькая девочка. Мы еще с ней поиграем.

Мы выехали из Хольма рано утром в пятницу, включив в машине радио. Там шло шоу, в котором ведущая пыталась по телефону соблазнить парней участниц. Не думала, что люди до сих пор такое слушают. Что касается нас, было непонятно: то ли мы не выключаем радио потому, что нам на самом деле интересно, то ли просто разучились говорить друг с другом.

– Какая тупая передача. – Я решилась нарушить молчание. Голос, которым я не пользовалась все утро, прозвучал высоко и фальшиво, будто синтезированный компьютером.

Джеймс кивнул, но, когда я попыталась поймать другую волну, запротестовал:

– Вообще-то я слушаю.

– Ладно, – сказала я, – прости.

Я пролистала оповещения, присланные приложениями. Поздно ночью мама перевела мне еще пятьдесят долларов. Я представила, как она лежит, измученная бессонницей. В детстве я часто просыпалась ночью в туалет и ловила ее взгляд, направленный на меня.

«Совсем недолго, – отвечала мама, когда я спрашивала, давно ли она не спит. – Проснулась вместе с тобой. Материнский инстинкт». Но у меня голос был хриплым после сна, а у нее оставался чистым и ясным. В ванной я брызгала холодной водой себе в лицо, чтобы бодрствовать вместе с мамой, но неизменно снова проваливалась в сон. Возможно, мамина бессонница не прошла, когда я выросла, просто мы перестали спать в одной кровати.

Интересно, о чем она думала, когда во второй раз решила прислать мне деньги. Она же понимала, что на уведомлении о переводе указывается время. Может, хотела показать, что ей плохо? Или что она всегда думает обо мне, даже когда я о ней не думаю. Я с легкостью могла представить, как мама говорит: «Смотри, как я забочусь о тебе. Присматриваю за тобой, пока ты спишь. И сама не сплю, потому что люблю тебя».

Или я слишком цинична? Я вспомнила вчерашние ощущения на полу в ванной, незамутненную веру во всепрощающую любовь и попыталась ее вернуть. Ничего не вышло: точно ловишь взглядом болтающийся в воде поплавок. Но мне хватало и самого осознания, что подобное чувство существует и что рано или поздно оно вновь появится в поле зрения.

Может, мама просто добра ко мне. Может, она совсем не хотела вызвать во мне чувство вины и послала деньги только потому, что я в них нуждалась.

На почту пришло несколько писем. Два из них были автоматическим отказом на мои заявки о приеме на работу, которые я разослала, пока сидела в трансе с Силвер на коленях. Я удалила отказы, подумав, что собеседников могли рассердить мои рыдания. Затем я открыла последнее письмо, в теме которого, как и в остальных, значилось: «Ваш запрос», и обнаружила, что меня пригласили на собеседование. Я рассмеялась в голос.

– Что случилось? – Джеймс сделал радио потише.

– Ничего, просто… – Я снова рассмеялась. – Накануне я отправила несколько заявок о приеме на работу. Ничего особенного, холодная рассылка, но на одно письмо мне ответили.

– Правда? Кто?

Джеймс впервые с похорон Силвер заговорил со мной нормально, хотя голос у него оставался непривычно бесстрастным и не выдавал эмоций.

– Центр литературы и искусства в Бруклине. Должность организатора мероприятий. – Я открыла объявление. – Работа административная. Вроде бы. Составление расписания, планирование экскурсий, ведение документации. Все, чем я занималась в университетской библиотеке.

– А зарплата?

– От пятидесяти двух до пятидесяти семи тысяч, в зависимости от опыта.

– Значит пятьдесят семь.

– Почему? У меня же нет опыта.

– Ну как, а университетская библиотека? Ты же сама сказала.

Я усмехнулась. Мою работу в библиотеке вряд ли можно было назвать опытом, если только не считать таковым умение быстро нажимать на кнопки в устаревшей офисной программе и придумывать способы развлечения с канцелярскими принадлежностями.

– В любом случае поздравляю, – сказал Джеймс. – Первое собеседование выпускницы. Добро пожаловать во взрослую жизнь. – Он безрадостно рассмеялся. Неприязнь совершенно не шла ему, и мне стало грустно.

– Во взрослую жизнь… – повторила я.

– Угу.

– Помнишь, – начала я, – о чем мы говорили в первую ночь в Хольме?

Он кивнул.

– Ты спросил, чего я больше всего хотела в детстве из того, что у меня теперь есть. И я ответила, что хотела парня.

– Ну да.

– Это неправда. Я хотела совсем другого.

– И чего же?

– Никогда не взрослеть.

Он усмехнулся.

– Мои соболезнования.

– Все не так уж и плохо. Просто мечта была слишком несбыточная.

– Раз уж на то пошло, в детстве я больше всего хотел питомца. – Джеймс вцепился в руль так, что костяшки побелели. Руки у него тряслись, и машина завиляла. Благо ехали мы небыстро.

– Ты винишь меня? – прервала я молчание.

– Я знаю, ты ее очень любила.

– Но все же ты винишь меня.

– Не вижу смысла. – Он пожал плечами. – Что это изменит? Вот ты винишь себя за то, что уехала от матери. И что это меняет? В тот момент решение казалось тебе правильным.

– Иногда то, что кажется правильным сейчас, в будущем оборачивается бедой. Так и случилось.

Джеймс снова пожал плечами и уставился на дорогу прищуренными глазами. Он совершенно изменился с того момента, когда мы сидели, прислонившись спинами к ванне, и щеки у него пылали от негодования. Тот Джеймс еще мог меня обвинить.

– Изабель так и сказала, что ты меня простишь. Потому что любишь заботиться о беззащитных.

– Естественно.

– Значит, вот как? – спросила я. – Ты со мной, потому что тебе нравится обо мне заботиться?

– А ты со мной, потому что тебе нравится, что я забочусь о тебе?

Я ничего не ответила.

– Давай оставим эту тему, – тихо попросил он. – Мы собираемся съехаться, и потому я изо всех сил стараюсь тебя не винить.

Я опустила взгляд на кроссовки. В бороздки подошвы забились осколки ракушек и песок. Теперь мы были далеко от океана. Еще две недели назад я пыталась понять, любит ли меня Джеймс. К нынешнему моменту мы успели признаться друг другу в любви, но наши отношения выглядели еще более неопределенными, чем раньше.

– Прости, – сказала я. – Я облажалась.

Джеймс поменял руку на руле.

– Надо было запереть дверь. Надо было позволить тебе забрать Силвер или самой поехать с вами. Но я боялась. Ты прав, я вела себя эгоистично. Может, дело в Хольме, может, во мне самой, но Силвер была мне другом. – Я говорила быстро, ощущая себя на пороге прорыва. – Я никогда не чувствовала ничего подобного.

– Не чувствовала ничего подобного, – повторил Джеймс. – То есть у тебя никогда не было друга. Точно так же, как ты никогда не видела кошек или океана.

– Да, – согласилась я, – у меня никогда не было…

Джеймс безрадостно рассмеялся, и я осеклась.

– Прости, но для меня новость, что ты не видела друга во мне, – пояснил он.

Я молчала. Лицо Джеймса не выражало никаких эмоций. Мне нечего было возразить в ответ на очевидную истину: Силвер волновала меня куда больше самого Джеймса, он это понял и разозлился. Сзади громко и протяжно просигналили. Нас обогнали сразу три машины. Мы ехали все медленнее, стрелка спидометра указывала на тридцать миль, но Джеймс, казалось, ничего не замечал.

– Джеймс, – позвала я. Стрелка опустилась к двадцати пяти, к двадцати.

Сзади сигналили все яростнее. Он не реагировал.

– Джеймс, – снова позвала я, когда мы почти остановились.

Инстинкт самосохранения взял верх. Я с силой надавила на его правое колено, а другой рукой повернула руль, и мы рванули вправо. Сигналов стало больше, около десятка машин сбились в кучу. Мы съехали с трассы на обочину. Джеймс судорожно вдохнул и нажал на тормоз. Меня резко бросило вперед, затем назад, в грудь впился ремень. Инстинктивно я обернулась к заднему сиденью, чтобы проверить Силвер.

– Ты чего? – заорал Джеймс. – Какого хрена ты вытворяешь?!

– Джеймс, ты практически остановился посреди трассы, – напомнила я.

Он часто задышал и закрыл лицо обеими ладонями. Тут я поняла, что у него своего рода паническая атака, и заглушила мотор. Притянув голову Джеймса к себе на грудь, я обнимала его, пока он не затих. Когда приступ прошел, Джеймс открыл дверь и ступил на обочину.

– Эй, – я открыла дверь со своей стороны.

Машины проносились мимо нас с шуршанием, похожим на шелест разбивающихся о берег волн.

– Прости, – произнес Джеймс. – Не знаю, о чем я думал.

– Такое раньше с тобой случалось?

– Не за рулем. В детстве бывали приступы, когда меня забрали Хартли, но с тех пор прошло много лет. – Он сглотнул. – Тут дело не в сильном волнении. Даже наоборот: сначала внутри полная пустота, а затем разом переполняют чувства.

– Хочешь я поведу машину?

Он удивленно посмотрел на меня.

– Ты умеешь водить?

– Конечно, – подтвердила я, даже слегка обидевшись. – Я из городка, где совсем нет общественного транспорта.

– Значит, ты водишь машину, – задумчиво протянул Джеймс. – Не знаю, почему я решил, что ты не умеешь.

– Может, я сама вынудила тебя так думать.

Джеймс хмыкнул, но ничего не сказал. Я протянула руку, и он опустил мне в ладонь ключи. Чтобы поменяться местами, мы обошли машину сзади. Я придвинула сиденье ближе к рулю и, подсоединив свой телефон к колонкам, включила подкаст, который, как я знала, ему нравится.

В городе мы вернули машину и поехали до дома на метро, а по дороге я получила сообщение от Лу.

Я забыла, что Лу видит на телефоне мое местоположение. Даже у Джеймса не было такого доступа, что Лу считала преступлением. Видимо, я внутренне противилась собственной уязвимости.

Разве не странно, что другой человек может не просто думать обо мне, но и быть в курсе всех моих передвижений, причем без моего ведома? Мне мерещилось, как кожа у меня вспучивается, а потом из-под нее появляется вторая я, полупрозрачная и мерцающая, которая дальше множится и разлетается по пространству, зависая пятном на фоне каждого, кто меня знает. Вот так я теперь представляла и Силвер: бесформенной сущностью, которая реяла позади меня или сновала возле коленей, прося ее погладить или хотя бы подумать о ней. Достаточно было вспомнить Силвер, чтобы оживить ее, представить ее действия и желания, которые уже никогда не материализуются.

Мы приехали на свою станцию. Пришло еще одно сообщение:

В метро толпился народ. Было шесть вечера, люди ехали с работы. Кто-то врезался в меня. Проходивший мимо мужчина ухмыльнулся. На мне был кошачий рюкзак с прозрачным окошком, и захотелось заорать вслед этому мужчине: «Если вы никого не видите в рюкзаке, это не значит, что его можно пихать!» Но Джеймс выглядел слишком измотанным, да и вряд ли незнакомец понял бы, в чем ценность рюкзака Силвер.

Джеймса терзало любое упоминание о Силвер. Прежде чем уехать из Хольма, он хотел выбросить рюкзак, что мне показалось жестокостью и вдобавок расточительством. Мы долго спорили, но когда речь зашла об уважении к памяти Силвер, Джеймс сдался и бросил:

– Ладно, Кэти, делай что хочешь, мне все равно.

Я волновалась, как Джеймс себя поведет, когда мы вернемся в его квартиру, но все прошло нормально. Первым делом я обратила внимание на знакомый запах чистого белья. Тут же захотелось нырнуть лицом в ковер и пожевать ворс, хотя запах вряд ли исходил от него. Меня охватила опустошительная печаль, в которой я распознала ностальгию. Еще грустнее было от осознания, что мозг помимо воли записал квартиру Джеймса в разряд прошлого, хотя я находилась здесь прямо сейчас.

– Я очень устал, – сказал Джеймс. – Ты не против, если я сразу пойду в спальню?

– А как же ужин? Ты не голоден?

– Не особо.

– Ну а я хочу есть.

– Ладно. – Он махнул в сторону кухни: – Думаю, многие продукты испортились, но в морозилке наверняка остались готовые замороженные блюда.

– Которое из них приготовить?

– Мне ничего не надо, – ответил он. – Просто пойду прилягу.

Я пошла за Джеймсом в спальню. Шторы были закрыты, и в комнате царила темнота. От незнакомых предметов падали незнакомые тени: комод, который Джемс купил для меня, бугорок на кровати. Сердце у меня екнуло – Силвер! – но это была всего лишь плюшевая акула из «Икеи». Джеймс скинул ее на пол, и мне стало обидно за акулу. Она ведь не виновата, что в нашей жизни образовалась душевная пустота. На полу акула выглядела бесформенной и неуклюжей, слишком большой для спальни и никому не нужной.

Я опустилась на кровать рядом с Джеймсом, ощутив ее знакомую текстуру и размер, и придвинулась как можно ближе, чтобы почувствовать молочное дыхание Джеймса.

– Даже странно вернуться домой. Не верится, что в понедельник мне уже на работу.

– Можешь позвонить и сказать, что заболел.

– Хм. – Джеймс снова безрадостно усмехнулся. – Может, ты и права. Я действительно себя неважно чувствую.

– Ничего удивительного.

– Просто я считал, что здесь мне станет лучше.

– В Нью-Йорке?

– Да. Но теперь мне кажется, что нужно было остаться в Хольме подольше, как ты и хотела.

– Уехать – правильное решение, – возразила я.

Джеймс кивнул. В тот момент он, казалось, был готов согласиться с любыми моими словами. Я чувствовала себя как фея или как мама, которая может выдать любую ложь за истину, лишь бы глаза малыша крепче закрывались, а раны затягивались.

– Я тоже чувствую себя ужасно, – призналась я. – И никогда не смогу забыть случившееся. Но теперь, когда я его приняла, мне стало легче.

Джеймс опустил подбородок и прижался лбом к моему рту, а его губы уткнулись мне в ямку между ключицами. Волосы у него пахли потом и эвкалиптовым шампунем. Глубоко внутри меня росло незнакомое чувство к Джеймсу, плотное, как кость.

– Тебе, наверное, еще тяжелее, чем мне, – тихо произнесла я. – Ты ведь не сделал ничего плохого, а беда все равно случилась.

Он кивнул.

– Нужно сообщить родителям.

– Не думай об этом сейчас, – посоветовала я.

– Можешь погладить мне ухо? – попросил он. – Как вчера.

Я послушалась, и Джеймс удовлетворенно выдохнул. Шея у меня стала влажной под его губами. Он снял с меня свитер, и я поежилась, почувствовав его холодные пальцы.

– Прости, – шепнул Джеймс.

– Все хорошо, – ответила я и расстегнула на нем рубашку.

В приглушенном свете его тело выглядело серым. По коже у Джеймса побежали мурашки, и он притянул меня к себе. Так мы и лежали, держась друг за друга: животы соприкасаются, но не прижимаются, губы к губам, но без поцелуя, – контакт на грани возбуждения, гудящая тишина на грани стона. Тонкая кожа его живота, пупок, глубокий и вытянутый. Мой пупок, мягкий и выступающий, при желании можно даже отрезать. Мы долго лежали обнявшись. Внутри у меня разрасталось тепло, проступая сквозь поры кожи. Впервые я хотела чувствовать Джеймса всем телом, ощутить внутри себя, и наконец он вошел, нежно и естественно.

– Так хорошо, – шепнула я, – то, что ты делаешь.

Джеймс возразил, что не делает ничего особенного. Мы почти не шевелились: мои пальцы у него в волосах, его руки у меня на спине.

– Классно, – протянул он.

Мы оставались в той же позе и с легкостью кончили одновременно.

Удовлетворенная, без единой мысли в голове, я была готова сразу заснуть, вдыхая запах Джеймса. Закрыв глаза, я легко могла вернуться в свою старую спальню, в ночь нашей первой встречи, когда мы, не в силах сопротивляться необъяснимому притяжению, лежали нос к носу, как животные, без тени стыда или вины.

Через несколько минут Джеймс ушел принимать душ. А я так и осталась лежать в постели, слушая, как в ванной льется вода, и обнимая одной рукой подушку, словно любимое существо.

Мать Джеймса оказалась ниже ростом, чем выглядела на фото. Когда мы обнялись, я мазнула губами по верхушке ее уха. От нее пахло домом в Хольме, шампунем, которым Джеймс мыл мне голову. Меня она называла «милая».

– До чего же приятно с тобой познакомиться, милая, – приветствовала меня она, в то время как Джеймс стоял позади, сцепив руки.

Утром Джеймс позвонил матери и одним коротким предложением сообщил о случившемся, затем откашлялся и сказал, что вечером привезет вещи Силвер. Не прошло и часа, как мать Джеймса стучала к нам в дверь. У них был одинаково длинный нос. И она тоже, как и Джеймс, поджимала губы, когда молчала.

– Где папа?

– Как обычно, – ответила она. – Обедает у Митчеллов.

Джеймс кивнул и махнул рукой на сумку рядом с диваном. Оттуда торчала расписанная вручную мисочка.

– Ее вещи здесь, – сказал он. – Если ты…

Его мать распахнула руки для объятий, и он, ни секунды не раздумывая, упал в них. Она привстала на цыпочки, и ее голова показалась у сына над плечом. На секунду я испугалась, что мы встретимся взглядами, но глаза у нее были закрыты, что создавало эффект особой интимности момента. Почувствовав себя лишней, я скользнула в спальню, прикрыв дверь.

Рухнув в кровать Джеймса, я с головой накрылась одеялом, чувствуя себя голой и до боли живой. Отчаянно желая дать матери и сыну побыть наедине и не менее отчаянно желая услышать их разговор, я как можно глубже вжалась головой в подушку. Но, хоть и приглушенно, я всё слышала: говорил только Джеймс и без конца извинялся. Я представила, как его «прости» накрывают меня, словно падающие снежинки, вызывая мгновенную нервную дрожь, подтаивая и наслаиваясь друг на друга. Наконец послышался ясный глубокий голос его матери:

– Тебе не за что извиняться.

– Есть за что. Это моя вина.

– Ох, зайка, – вздохнула мать, – какой же ты хороший.

Голос у Джеймса стал хриплым, и я испугалась, что он пытается скрыть слезы. Зажмурившись, я принялась щипать себя и считать в уме. Как я могла так ошибаться? Почему видела в Джеймсе непоколебимого и непогрешимого взрослого, хотя он по-прежнему оставался чьим-то зайкой?

Чуть позже послышался стук в дверь. На пороге комнаты стола мать Джеймса.

Сквозь пелену на глазах я видела лишь мягкий узел ее шарфа и полоску света над тонким прямым носом. У меня появилось странное желание упасть, подобно Джеймсу, в ее объятия, и я бы так и сделала, открой она их мне.

– И ты тоже не вини себя, – сказала она. На локте у нее висела сумка с пожитками Силвер. – Рано или поздно это все равно случилось бы.

– Спасибо.

– Береги себя, хорошо?

– Ладно.

Она улыбнулась.

– Вижу, ты замечательная девочка.

Она широко развела руки, и я поняла, что она хочет и меня обнять, но к тому моменту порыв у меня уже прошел.

Мне казалось, что на встречу с Лу я опоздала, но в баре ее еще не было. На улице толпился народ. Типичный субботний вечер в Нижнем Ист-Сайде, запах электронных сигарет и душок застарелой мочи. Администратор сокрушенно сообщила:

– Я смогу сохранить вашу бронь еще на пять минут.

– Да, простите, – заторопилась я. – Как раз звоню подруге.

Лу взяла трубку после второго гудка.

– Кэти, мне никак не найти ожерелье. Прости. Буду максимум через десять минут.

– Бронирование все равно отменят, – предупредила я. – Уже отменяют.

– Попроси попридержать столик.

– Его и так держали двадцать пять минут.

– Боже, дай я сама договорюсь.

Я посмотрела на администратора, но та отвернулась, давая понять, что не намерена уступать.

– Где ты? – спросила я у Лу. – Уже вышла из дома?

– Вот как раз выхожу, буквально открываю дверь.

– То есть ты еще даже не выбрала наряд.

– Знаешь что, – голос Лу периодически пропадал, – приходи ко мне, я живу в четырех кварталах от бара. Выпьем дома.

– Уверена? – Я поискала глазами девушку-администратора. Та исчезла в глубине зала. – Тебе не попадет?

– Не волнуйся, – успокоила Лу. – Мне плевать. Ты же видишь мое местоположение?

Мне никогда и в голову не приходило проверять ее местоположение. Лу расстроилась бы, узнав об этом, ведь она первая дала мне доступ к своим геометкам в целях безопасности, когда стала ходить на свидания с парнями из «Тиндера»: мало ли что пойдет не так, можно и окончить жизнь в водах Гудзона.

Мне понадобилось всего семь минут, чтобы добраться до синей точки, обозначающей ее жилище, и еще пять, чтобы найти конкретную дверь, спрятанную за выступающим фасадом магазина спиртных напитков, где я купила чипсы и красное вино.

Пришлось звонить три раза, пока в домофоне не раздался голос Лу. Лифт выглядел ненадежно, и я пошла по лестнице. Поднимаясь, я услышала мяуканье, слабое, но настойчивое. На площадке четвертого этажа обнаружился источник звука: перед приоткрытой дверью сидела толстая рыжая кошка.

– Привет. – Я присела. – Кто это тут у нас?

Кошка перестала мяукать и уставилась на меня. Глаза у нее были цвета травы, безмятежные, с узкими вертикальными зрачками.

– Ты меня не знаешь, – сообщила я кошке, и она, похоже, заинтересовалась. – Я просто проходила мимо.

Кошка осторожно сделала шажок в мою сторону и остановилась. Я вытянула палец и помахала им. Она не отреагировала. Из глубины квартиры донесся голос:

– Бетти!

Кошка обернулась, затем снова посмотрела на меня, словно спрашивая разрешения.

– Все хорошо, – кивнула я, – можешь идти.

Она скользнула внутрь.

Интересно, в курсе ли жильцы, что у них дом нараспашку? Конечно, дверь могла открыться случайно, да и щель совсем узкая, но сквозь нее я видела стеклянный столик, на котором в свете свечей поблескивали фотографии. При желании я могла бы даже протиснуться внутрь, и год назад, скорее всего, так и сделала бы. Во время учебы в университете, когда мне становилось грустно или скучно, я шла на прогулку и заглядывала в окна – оранжево-желтые прямоугольники, разрезанные силуэтами любовников или мебели, порталы в другой мир, к которому так и тянуло прикоснуться. Жилище Бетти вызывало смутно похожее чувство, но, видимо, я подошла слишком близко, поэтому не возникло никакого желания проникнуть внутрь. Мне хотелось поскорее подняться на пятый этаж и увидеть Лу.

– Я уже думала, ты умерла, – заявила Лу, когда я наконец добралась до ее квартиры. Русые волосы соседки завивались на кончиках, как обычно бывало после душа, с них капало на белую футболку. На лбу красовался ярко-желтый пластырь от прыщей. – Чего ты так долго?

– По лестнице шла.

– Ну ты странная.

Она усадила меня на бархатный диван. Я обвела глазами незнакомую обстановку, состоящую из разношерстных предметов. На кофейном столике среди стопок глянцевых журналов обнаружился бонг. Свечи в подсвечниках в виде безголовых женских бюстов опасно поблескивали рядом со шторами. На первый взгляд совсем немногие вещи принадлежали Лу, а может, они и вообще все были новые.

– Есть еще кто-то дома?

– Никого. Бекка и Николо только ушли.

– Я тебе кое-что принесла.

– Замечательно. – Лу достала из моей сумки вино и чипсы. – Со вкусом пиццы. Круто! Спасибо.

– Ты нашла ожерелье?

– Какое ожерелье?

– Которое ты потеряла, помнишь? Ты еще из-за него опаздывала.

– Блин, прости. – Она открыла вино и налила в два бокала. – Конечно, я соврала. Мы ссорились с Беккой. Она недавно ушла. Подумывает съехать. Что, на самом деле, не так уж и плохо. – Лу кивнула на бокал: – Хороший выбор.

– Двадцать долларов за бутылку, не наше обычное девятидолларовое.

– Чем я заслужила такое королевское обращение?

– Хотела извиниться, – призналась я. – Мы притворяемся, что ничего не произошло, но все-таки. По-моему, я была не очень хорошей соседкой. И подругой.

– Хм. – Лу сделала вид, что занята бокалом. – С чего бы?

– Оплата квартиры, – начала я. – Нужно было…

– Нет, это я вела себя как стерва. Если честно, мне плевать на деньги. Не обеднею.

– Вот и ладно. Спасибо, что заплатила за меня. Мне задержали деньги в универе.

– Будто я не знаю, – усмехнулась Лу. – На самом деле меня больше раздражало, что ты полностью растворилась в Джеймсе. Пропадала целыми днями.

– Знаю, – согласилась я. – Я иногда слишком зацикливаюсь.

– Как и он, – добавила Лу. – Вот я и подумала: раз уж ты решила полностью посвятить свою жизнь парню, почему бы не воспользоваться его деньгами?

– Мне казалось, тебе нет до этого дела.

– Серьезно? – Голос Лу повысился до той ноты, на которой она обычно ругалась с сестрой по телефону. – Ты считала, что мне нет до тебя дела? Мы прожили вместе четыре года.

Я ущипнула себя за запястье. Она перехватила мою руку. Я посмотрела на нее.

– Ты считаешь, что всем вокруг на тебя наплевать, – продолжила Лу, – а значит, можно вести себя как маленькое чудовище.

Я усмехнулась.

– Я серьезно! – возмутилась Лу.

– Понятно, – сказала я. – Прости.

– Ничего. Просто возьми себя в руки. – Лу снова налила себе вина. – И где ты сейчас живешь? С Джеймсом?

– Вроде того, – ответила я.

– Что значит «вроде того»?

Я толком не могла объяснить. Мы с Джеймсом не обсуждали совместную жизнь. С тех пор, как мы вернулись в квартиру, я еще ни разу не дотронулась ни до икеевской акулы, ни до комода, а он, в свою очередь, делал вид, что не замечает этого. После ухода его матери в квартире не осталось ни следа Силвер, и мы просто распаковали сумки и разложили вещи по местам.

Слова, сказанные матерью Джеймсу, не выходили у меня из головы: «Какой же ты хороший». Я понимала, что в этом он и нуждался больше всего в тот момент, а то и всю свою жизнь. С пониманием пришла зависть, но не то постыдное чувство, какое возникало каждый раз, когда я видела других матерей. Может, и не зависть вовсе, а любопытство. Оказывается, существуют матери, понимающие своих детей.

Каждый раз, когда я смотрела на Джеймса или думала о нем, меня охватывало одно и то же щемящее чувство: то ли любовь, то ли жалость, то ли оба вместе. Я причиняла ему боль, неосознанно и ненамеренно, но от этого было только хуже. Я стремилась стать частью его жизни и в то же время отталкивала его. Он видел во мне любовницу, а я хотела быть его питомцем. И по-прежнему хочу?

– Лично я думаю, – заявила Лу, – что тебе стоит воспользоваться бесплатным жильем. Хотя я ворую в маленьких магазинчиках, так что на мое мнение не стоит полагаться. Вы встречаетесь уже полгода. Не самый долгий срок, но и не самый короткий, после которого люди съезжались. Вы же любите друг друга? Не представляю, откуда у тебя муки совести.

– Не уверена, что люблю его, – призналась я. – Понимаешь, если бы я его любила, не убила бы его кошку.

– Куча людей делает гадости своим любимым, – возразила Лу. – Возьми хоть моих родителей. Так или иначе, могу поклясться, что при первой же встрече вы оба почувствовали, что нашли своего человека.

– Тогда меня вообще сложно было назвать человеком, ведь мы с мамой только что разругались. Скорее всего, из-за этого я и начала встречаться с Джеймсом.

– Будто ты первая во всем мире подцепила незнакомца от расстройства. Но отношения развиваются. И начало романа – не самая интересная его часть.

– Возможно, – согласилась я. – Но мне все равно кажется неправильным жить с Джеймсом. Словно, если я перееду к нему, уже никогда не съеду.

– Ясно. Значит, тебе совестно не брать у Джеймса, а обкрадывать себя.

– Не совсем понимаю, что ты имеешь в виду.

– А вот что: ты осознаешь, что переехать к Джеймсу проще всего. Может, раньше тебя и привлекали простые варианты. Но теперь хочется жить по-своему.

Я сделала глоток вина.

– Хороший из меня психотерапевт, правда? – Лу запихнула в рот несколько чипсин. – Я просто обязана выставить тебе счет.

Ее ухмылка превратилась в настоящую улыбку, одну из тех, когда губы растягиваются, открывая передние зубы. Меня охватили смущение и признательность, даже мелькнула мысль упасть на колени и целовать ей ноги. Я представила, как смотрю на Лу снизу, а она вздергивает подбородок и смеется. Джеймс был прав. Я считала, что Лу меня ненавидит, но посмотрите-ка! Она меня обожает.

– Ладно, а у тебя-то что за проблемы? Почему Бекка хочет съехать?

– Отец покупает ей жилье. Мне надо еще выпить.

Она опрокинула себе в рот остатки вина прямо из бутылки: обхватила ее обеими ладонями и встряхнула, добывая последние капли. Когда я раньше вот так же трясла стеклянные бутылки с кетчупом, Лу меня высмеивала. И я поняла: это ее способ извиниться, за что бы она ни решила извиняться. Не припоминаю, чтобы она меня обижала. Хотя, если подумать, пару раз такое случалось, но мне было наплевать, я ее давно простила, а в тот момент, разглядывая брызги вина на столике, поняла, что сейчас мы стоим на пороге новой дружбы, которой не просто желаем, но и заслуживаем. Выяснилось, что я угадала и Николо действительно оказался ужасным соседом. Он постоянно терроризировал Лу, съедал ее продукты и вечно забывал вынуть свое белье из сушилки. И еще хлопал дверью, а спьяну приставал к любым женщинам, кроме Бекки. Лу не собиралась скрывать враждебность по отношению к Николо, и Бекку это раздражало. Они устроили «семейные» разборки, в ходе которых Николо обвинил Лу в пассивности и в неумении общаться, в ответ Лу обозвала его лентяем и фашистом, а Николо заявил, что Лу расистка, поскольку ненавидит итальянцев, и тогда Лу ответила, что сам он расист, потому что сравнил меня с Мулан.

После ее рассказа я только и смогла выдавить:

– Не верится, что он назвал тебя пассивной.

– Сама в шоке, – подхватила она. – Представь, что было бы, повстречайся он с тобой.

– Ну, мы же встречались.

– Надеюсь, больше не придется. В любом случае Бекка вряд ли его бросит, отец купит ей потрясающую квартиру, и они в конце концов съедутся. Аж больно думать, что у Николо будет жилье лучше моего.

– Но эта квартира очень хороша, – успокоила ее я.

– Ты правда так думаешь? Погоди, Кэти, если ты не хочешь жить с Джеймсом, почему бы тебе не переехать ко мне?

– Вряд ли мне по карману такое жилье, – вздохнула я.

– Ну да, квартира Анны была подешевле. Кстати, сколько ты ей платила?

– Пятьсот.

– Надо же! – удивилась Лу. – Тебе повезло. Здесь, конечно, аренда подороже, но место хорошее. Тысяча шестьсот – не так уж и много, подумай.

– С каждого?

– Типа того.

– Тогда без вариантов.

– Ну пожалуйста, Кэти, – взмолилась Лу. – Не хочу искать новых соседей. Меня все бесят.

– А как же друзья из галереи?

– На самом деле Бекка – единственная, кого я хоть как-то выношу.

– На следующей неделе у меня собеседование, – сообщила я, – так что давай посмотрим.

– Что за работа?

Я рассказала, и Лу восторженно взвизгнула, после чего принялась шутить насчет того, какую одежду мне придется носить, если я все-таки стану работать в Бруклине. Шутки были так себе, но я смеялась, потому что Лу смешно изображала бруклинцев, а еще я опьянела. Возможно, не стоило напиваться, но уж очень хотелось разгрузить мозг.

Мы с легкостью прикончили вторую бутылку вина, и Лу открыла водку Николо.

– Мне хватит, – пробормотала я, но Лу меня не слышала, и две рюмки водки превратили легкий дурман в пьяный угар.

В ванной я глянула на себя в зеркало: губы потрескались, рубашка вся в крошках от чипсов. Я попыталась представить, что это мое зеркало, а унитазом, который стоит рядом, я буду пользоваться следующие несколько лет. А как же новый комод, как же нетронутая акула, которая валяется на полу в спальне Джеймса? Я зажмурилась, мечтая, что появится третий вариант выхода из ситуации, хотя понимала: я открою глаза и увижу все то же зеркало. Но продолжала стоять зажмурившись, и под веками распускались зеленые и фиолетовые цветы. Вот бы остаться в этом крошечном темном пространстве, эфемерном и безраздельно моем, но реальная жизнь настойчиво пыталась пробиться и туда, включить свет и добавить яркости.

Я поразмыслила над своими возможностями и над тем, как вообще оказалась перед выбором. Я ведь не выбирала дружбу с Лу и отношения с Джеймсом, хотя была благодарна, что они у меня есть. Но если бы я по-настоящему прислушалась к себе, то не выбрала бы ни одного из них. Я знала, что́ выбрала бы: плавать с Силвер в океане. В последний раз попыталась бы обогнать ее. Если не получится, вернулась бы на берег с поджатым хвостом и смиренно приняла свою жизнь. Но если получится, осталась бы в море и плавала, задрав нос к солнцу.

От долгих размышлений под закрытыми веками замелькали звездочки, и меня стошнило. Потом вырвало еще несколько раз, и мне стало гораздо лучше. Из гостиной доносился голос Лу, она звала меня. Ладно, сказала я себе, вот такая у тебя жизнь, и, если честно, она не так уж плоха.

На следующее утро я проснулась одна в кровати Лу, опознав ее по запаху простыней. Белый солнечный свет стекал с моего тела на доски пола. Во рту ощущался привкус гнилых апельсинов.

На мне была одежда Лу: безразмерная футболка с изображением Кейт Буш и спортивные штаны. Стали всплывать обрывки прошлой ночи. Вот Лу заставляет меня поднять руки и рявкает: «Выше! Выше!», отчего я чувствую себя цирковой собачкой, которая вот-вот провалит важное выступление. Вот она вытирает мне глаза туалетной бумагой и приговаривает: «Ради бога, Кэти, не убивала ты его кошку». Вот запихивает мне в горло таблетку болеутоляющего и заливает в рот воду из-под крана.

У меня перехватило дыхание, когда я увидела три пропущенных звонка от Джеймса и кучу непрочитанных сообщений. Он ответил после первого же гудка:

– Кэти, какого черта? Ты где?

– У Лу, – пролепетала я, напуганная его беспокойством. – Прости, я думала, ты знаешь.

– Я знал, что ты поехала повидаться с ней, а не оставаться на всю ночь. Ты говорила, что вернешься. Я ждал тебя и не ложился. Думал, вы пошли в бар и там что-то случилось.

– Господи, Джеймс, прости, – простонала я. – Ничего не случилось. Мы все время сидели у нее в квартире. Мне ужасно стыдно, что я не написала тебе. – Я впилась ногтями в голову.

– Вы все время сидели у Лу, – повторил Джеймс. – Даже не знаю, что и думать. Настолько злюсь, что могу сказать такое, о чем потом пожалею.

– Не страшно, – заверила я. – Скажи.

Джеймс резко выдохнул.

– Я старался быть терпеливым, понимая, что смерть Силвер выбила тебя из колеи и с тобой все не так хорошо, как ты пытаешься показать. Но, честно говоря, даже для тебя это слишком. Если бы я убил твою кошку, ни за что не стал бы с тобой так поступать.

– Значит, ты все-таки винишь меня.

Молчание.

– Джеймс, все нормально. Лучше честно сказать, чем притворяться.

– Послушай, – наконец заговорил он, – дело не в обвинениях. Просто ты была мне нужна прошлой ночью, а тебя не было рядом.

После окончания разговора я минут пять разглядывала комнату Лу и пыталась распределить по категориям разномастные предметы. Многие из них я знала еще по нашей старой квартире: репродукции Ротко и Шиле, сумочка от Луи Виттона, неоновый клатч из «Зары». Открытки ко дню рождения от друзей и записка с поздравлениями от меня: я написала ее, когда Лу получила работу. Закончив осмотр, я сложила свою испачканную рвотой одежду в пакет и вышла из квартиры.

Спускаясь по лестнице, я скрестила пальцы, надеясь, что сейчас вдруг произойдет что-нибудь важное, такое, что изменит настрой сегодняшнего утра и направит меня в другую сторону. Но ничего не произошло, и даже квартира Бетти была заперта.

Джеймс оставил дверь слегка приоткрытой, словно знал, что я забыла ключи. Он навел порядок. Наша обувь стояла строго по линеечке, мысками к стене.

Выглядел Джеймс ужасно: глаза запали, щеки покрывала короткая щетина.

– Привет, – сказал он.

– Привет. – Я занервничала и сделала шаг, сокращая расстояние между нами.

Он откашлялся и в ответ на мое «прости» сказал:

– Все нормально. Честно, нормально. Я просто беспокоился, где ты.

– А вот и ненормально. – Когда Джеймс поднял глаза, я продолжила: – Хоть раз можешь позволить себе злиться на меня дольше пяти секунд? Попробуй!

– Пожалуйста, не начинай, – попросил он. – У меня нет настроения.

– Нет настроения для чего?

– Для всего. – Он махнул рукой. – Не хочу разбираться со всем этим, с тобой. Давай просто жить дальше. Мне нужно еще подготовиться к завтрашнему дню.

– К завтрашнему дню? – удивленно спросила я. – К работе?

– Да, – огрызнулся он, – к работе. Мне приходится работать. Ты удивишься, но мир не останавливается, когда у тебя случается беда, и нельзя просто взять и забыть об окружающих.

Джеймс замолчал. Я ждала, пока он продолжит.

– Думаешь, я хочу быть таким? Думаешь, не знаю, что неестественно волноваться о работе, когда пришлось сообщить маме такую ужасную новость, хотя мама мне доверяла? А ты, моя девушка, сначала исчезла непонятно куда, а теперь стоишь передо мной, как привидение, и молчишь, будто это твоя кошка умерла. Думаешь, я не понимаю, что она была бы жива, если бы я не ставил работу на первое место? – Он выдохнул. – Прости. Не обижайся.

– Я не обижаюсь.

– Не хочу быть таким, – повторил он. – Мне не нравится себя так вести.

– Ты расстроен, и это нормально.

Глаза у Джеймса вспыхнули.

– Если бы я не вернулся в город, Силвер, вероятно, осталась бы жива.

– Да, – кивнула я. – Вероятно.

– И если бы ты послушалась меня, когда я просил запереть дверь.

– Да.

– В голове не укладывается, что это можно было предотвратить.

– Но ты не мог предугадать, как я поступлю.

Джеймс сел на диван, запрокинул голову и уставился в потолок. Я тоже посмотрела вверх: потолок был ровным и гладким, если не считать трещинки в правом углу над окном. Еще полгода назад я даже не знала Джеймса. Ни разу не видела океана и не общалась с чужими мамами. А вот трещины в потолке были мне знакомы. Джеймс повернулся ко мне.

– Я тебя не понимаю, – заговорил он. – Думал, пойму, но не получается.

– Пока не получается, – согласилась я.

В голове было легко и пусто, я взяла руку Джеймса, которую так хорошо знала, руку, к которой тянулась, когда не находила рядом маминой руки, руку, которой позволяла вести себя по жизни, пока мы оба не осознали, что ошиблись. Мы считали эту руку всесильной, хотя по факту она была просто нормальной конечностью, пригодной для того, чтобы держать за руку другого или показывать трюки с питомцем, но неспособной сотворить счастье, снять боль или создать на руинах полноценную жизнь, в которой нет ни разрушительных последствий прошлого, ни страха перед будущим. Просто конечность.

В комнате потемнело. Я встала и включила свет. Джеймс подошел к столу и открыл ноутбук. Экран осветил его лицо ярким белым светом, словно Джеймс распахнул шторы навстречу новому великолепному дню.

Шли дни. Бо́льшую их часть Джеймс проводил на работе. По вечерам мы молча ели заказанную еду и смотрели телевизор. Иногда я скучала по домашним блюдам из Хольма, по тому, как мы с Силвер валялись на кровати, а Джеймс сидел у нас в ногах, листал кулинарные книги, что-то подчеркивал и делал заметки. Но чаще мысль о том, что Джеймс станет накладывать еду мне на тарелку, казалась пережитком, куском из жизни, оставшейся на другом конце трассы.

Физическое влечение, вспыхнувшее в нас сразу после возвращения из Хольма, теперь затерялось в далеких уголках моего тела, подавленное растущей эмоциональной холодностью. Мне хотелось поцеловать Джеймса в шею, вдохнуть запах его волос, но он оставался на своей половине кровати, и я заново потеряла уверенность в себе. Я вспоминала, как без предупреждения поцеловала его в музее. Считается ли это сексуальным домогательством?

Мама продолжала переводить мне деньги. Небольшими суммами, по пятнадцать – двадцать пять долларов за раз, но так часто, что я уверилась: она просто напоминает о себе. Я была ей благодарна, но не знала, как ответить. Можно было, конечно, забыть о гордости и сказать спасибо, но это прервало бы новый ритм тишины, нависший над нашим обычным молчанием. Было проще дать тишине нарастать, чем нарушить ее рискованным шагом вроде благодарности.

В среду вечером, пока Джеймс мылся, зазвонил его телефон. Это была его мама, и я переключила звонок в режим голосовой почты. Паролем Джеймсу служили последние четыре цифры почтового кода Хольма. Я понимала, что надо остановиться, но вместо этого стала просматривать их переписку.

Я могла читать их послания вечно. Удивительно, что Джеймс с мамой переписываются так часто: отправляют сообщения между делом, обсуждают не только бытовые мелочи, но и свои чувства и тревоги, всё, что происходит в данный момент в их жизнях. Мне тоже захотелось отправить маме что-нибудь спонтанное, вроде старого фото, но на ум ничего не приходило. Она решила бы, что я хочу ее уязвить, или начала бы искать в сообщении скрытый смысл. И была бы недалека от истины.

В пятницу вечером, когда Джеймс вернулся с работы, от него пахло пивом. Он снял рюкзак и налил себе из-под крана воды, пока я медленно ела разогретые в микроволновке макароны с сыром. Его дышащая паром порция стояла нетронутой на другом конце стола. Воображение нарисовало фыркающую Силвер, у которой с усов во все стороны разлетаются капельки расплавленного сыра, и я улыбнулась.

Джеймс со стуком поставил стакан на стол. К моему удивлению, он наклонился и крепко поцеловал меня; от него пахло алкоголем и дрожжами. Я поцеловала его в ответ и почувствовала, как к горлу подступил комок. Мы продолжали целоваться, пока хватало воздуха, затем Джеймс отодвинулся и слабо улыбнулся:

– Я тебе еще нравлюсь.

– Да, – подтвердила я. – А я тебе?

– Да.

– Но?

– Все поменялось, верно?

– Ты о чем?

Я следила за его взглядом, скользнувшим вниз по моему лицу, по телу к пространству между ног. Затем Джеймс выпрямился и поднял меня, и наши пальцы на ногах встретились, как носы обнюхивающих друг друга животных.

– Начнем с того, что ты уже не хочешь жить со мной. – Заметив мое удивление, он отпустил меня.

– Вовсе нет, – возразила я.

– Замечательно, – кивнул Джеймс. – Честное слово, я не просто хочу подбодрить тебя, я действительно рад.

– На самом деле мне надо было отказаться еще тогда, в Хольме, когда ты только предложил. Но я считала, что у меня нет выбора.

– Знаешь, я ведь тоже мог сказать, что выбор за тобой. Там, в Хольме, еще не мог. Но после того, как мы вернулись, после…

После Лу.

– Но почему? – спросила я. Может, я чего-то не знаю?

– Ты даже не притронулась к акуле.

Горло сжалось. Джеймс смотрел на меня серьезно и спокойно. Он снова вытащил на свет мои проблемы, прежде чем я сама их осознала.

– Пожалуй, ты прав, – согласилась я.

– Еще бы.

– Злишься на меня?

– Сам не знаю, – пожал он плечами. – Я даже хотел разозлиться на тебя. Но решил, что не имею права. – Я попыталась возразить, но он остановил меня: – Подожди, пожалуйста, дай объяснить. Мы оба были неправы. Мне кажется, я даже толком не задумывался, что тебе на самом деле нужно. Просто хотел сделать тебя счастливой. И считал, что смогу.

– Не вини себя, – сказала я. – Ты и правда делаешь меня счастливой. Вот только я делаю тебя несчастным. Не знаю, почему так выходит, и вообще не знаю, как заботиться о людях. – Я сглотнула стоявший в горле комок. – По-моему, у меня не получится.

– Получится, – заверил Джеймс. – Сперва начни заботиться о себе.

Рядом с его стаканом зажужжала муха и тут же исчезла. Мне стало интересно, куда деваются мухи, когда мы их не видим. Скорее всего, они на несколько секунд переносятся в безопасное место, где всем мухам хорошо и спокойно. Уж Силвер-то точно знала, где это место. Она смогла бы поймать муху одним взмахом лапы и запихнуть себе в рот.

– Кажется, я поняла, – заговорила я. – Поняла, почему мы не можем жить вместе. Я даже не знаю, существую ли я настоящая. Прости.

Взгляд Джеймса передвинулся. Может, он, как и я, следит за мухой? Она оказалась прямо передо мной, невозможно не заметить. Наши глаза встретились.

– Понимаю, – произнес он.

Я глубоко вздохнула, снова сглотнула и решилась:

– Когда я впервые призналась в любви, я еще тебя не любила. Мне нравилось быть с тобой. Но теперь я точно тебя люблю. И поэтому должна стать отдельной личностью. Ты сможешь меня простить за это?

– Уже простил, – заявил Джеймс безо всяких колебаний.

Мне очень хотелось вернуться в светлые пустынные коридоры своего детства и успокоить заблудившуюся в них девочку. Сказать, что однажды ее простят за желание уйти. Что жизнь настигнет ее, и любовь настигнет, и это будет непривычно, но совсем не ужасно. Почему же детство помнится мне легким и вполне терпимым, хотя на самом деле было замкнутым и холодным, как дом без дверей? И все же, оставив его, я ощутила потерю, как и любой другой человек. Я представила, как маленький Джеймс вновь учится дышать в огромном доме Изабель, как подростком находит на берегу океана беспризорную кошку и выхаживает ее. Фантазия о существовании без боли, без ошибок, без изъянов. И реальность настоящей жизни, единственной, которая у тебя есть и которая у тебя будет, пока не умрешь.

Остаток октября я была на подъеме и даже почти получила работу в Центре искусств. Как ни странно, финальный отказ не расстроил меня, а, наоборот, вдохновил.

– Видимо, я была по-настоящему сильным кандидатом, – заявила я Лу, которая в тот момент ела кукурузу прямо из банки. – В сообщении говорится, что они желают мне удачи в поисках подходящей должности.

Я рассматривала квартиру Лу как временное пристанище, но задержалась там, хоть и не платила за жилье и спала на одной кровати с подругой. Бекка порвала с Николо и съехала через два дня после того, как я заселилась, так что у меня даже появился свой шкафчик в ванной. Еще у меня была полка в гостиной и угол под столом Лу, чего вполне хватило, чтобы разместить привезенные из квартиры Анны вещи, на сборы которых мне понадобилось всего три часа.

Изначально мы договорились, что я поживу недельку, пока ищу работу и подходящую квартиру. Но за первой неделей миновала вторая, затем и третья, без особых успехов на обоих фронтах. Примерно через месяц к нам в комнату ворвался Николо в хеллоуинском костюме Фредди Меркьюри и заявил, что все зашло слишком далеко.

– Вроде тебя обещали отсюда забрать? – выпалила в ответ Лу, буквально брызжа кровью: она тоже была в хеллоуинском гриме.

– Конечно, ты только об этом и мечтаешь! – заорал Николо.

Мне его выступление показалось чересчур драматичным, но я вспомнила, что он недавно расстался с девушкой, и сочла такое поведение вполне оправданным.

Николо никак не мог определиться со своим отношением ко мне. Сначала он делал вид, будто совсем меня не знает, что я вполне могла понять. Они с Лу находились в состоянии холодной войны и старались не оказываться рядом в одном пространстве, в результате Лу свободно передвигалась по всей квартире, а Николо торчал в своей комнате. Однажды, когда он был на работе, его дверь оказалась приоткрыта, и я заглянула в щель. Там царил идеальный порядок, которого не ожидаешь от человека, вечно оставляющего бардак на кухне. Еще меня умилил плюшевый медведь на кровати.

А потом мы с Николо стали сталкиваться по ночам.

С самого переезда у меня начались проблемы со сном. Поначалу я думала, что просто не привыкла спать рядом с Лу: тело у нее было холодным и периодически дергалось в судорогах, как морское животное, выброшенное на берег. Первые несколько дней все шло неплохо, я просыпалась лишь иногда, чаще всего после снов о Силвер. Сны эти были очень яркими и радостными, и я уже стала задумываться, не будит ли меня специально призрак Силвер, напоминая, что она мертва.

Но скоро я вообще перестала спать. Только проваливалась в хлипкую, порой пугающую полудрему, в которой крики пьяниц за стеной и вой сирен с улицы смешивались с невесть откуда взявшимися голосами: мама говорила, что одежда стала ей велика, Изабель нежно пела для садовников. Иногда я чувствовала под ладонью мягкую шерстку Силвер и, проснувшись, обнаруживала, что глажу руку Лу.

Я была новичком в сводящих с ума коридорах бессонницы, которая сначала убаюкивает, а потом, насмехаясь, в последнее мгновение выдергивает из сна или вводит в сонный паралич, когда секунды кажутся вечностью. Николо же страдал бессонницей давно.

Сталкиваясь ночью по пути в туалет или на кухню, мы обычно не разговаривали, но Хеллоуин ослабил нашу защиту. Николо, все еще с усами Фредди Меркьюри, решил поделиться со мной своей бедой:

– Да, я плохо сплю с самого рождения.

– Думала, у всех новорожденных проблемы со сном.

– У меня случай особо запущенный.

– И как ты справляешься?

– Никак. Мелатонин, ашваганда, снотворное – я перепробовал всё, – хвастливо заявил Николо, хотя я не считала нелады с мозгом поводом для гордости. – Изредка помогает теплое молоко.

Вот тут я окончательно растаяла. Теплое молоко! Он даже добавлял в него мед.

Чашка выглядела до смешного маленькой в его огромных лапах. Он налил слишком много, и молоко, выплескиваясь через край, стекало у него по пальцам. Я почти ждала, что он поставит чашку и начнет лакать, но Николо поднес ее ко рту и выпил за три глотка. Мне очень захотелось налить теплого молока для Силвер и посмотреть, как искусно работает ее язык. Жадность, с которой Николо проглотил молоко, вызвала дикое желание выбить чашку у него из рук.

– Ты странно на меня смотришь, – пробормотал он.

– Разве?

– Точно. Будто хочешь меня убить.

Пришлось извиниться, сославшись на недосып. Якобы из-за него у меня возникают мысли о насилии.

– Молока? – предложил Николо.

Я не двинулась с места, и он, вздохнув, налил мне молока.

– Мед положить? – спросил он, и я кивнула.

Николо открыл микроволновку еще до того, как она запищала, чтобы не создавать лишнего шума.

– Можешь пить как нормальный человек, – сказал он, заметив, что я сунула в чашку язык.

– Как хочу, так и пью, – фыркнула я. Но язык у меня не был искусным, и вскоре я поняла, что лакать не очень удобно. Допила я молоко как нормальный человек.

– А ты не такая противная, как Лу.

– Вряд ли ты завоюешь мое расположение, ругая мою подругу.

– Я и не пытаюсь завоевать твое расположение. Это ты здесь на птичьих правах и должна завоевывать мое. А я всего лишь констатирую факт.

В разговорах мы постоянно язвили и огрызались, но отчасти только притворялись.

Мне нравились наши легкие перепалки и странные причуды Николо. Вероятно, я просто соскучилась по общению. У меня не было друзей, кроме Лу, хотя она дружила далеко не только со мной. К тому же она придерживалась дикого рабочего графика: спала до полудня, а потом до утра тусовалась с коллегами. Поначалу Лу приглашала и меня на их ночные вылазки, но я так и не заставила себя выбраться.

– Вечно забываю, что изобразительное искусство вызывает у тебя болезненные воспоминания о маме, – прокомментировала Лу мои отказы. Я ничего не ответила, поскольку в целом она была права.

С Джеймсом мы больше не общались. Он сам так решил. Спустя несколько дней после моего переезда он прислал мне длинное вымученное сообщение. Мол, нам нужна пауза и он никак не может прийти в себя после смерти Силвер. «Я все еще люблю тебя, но сейчас не могу быть с тобой. Понимаешь?»

Конечно, я понимала. Силвер была воплощением его детской мечты, которую я у него отняла. Или она была связующим звеном в его жизни, символом того, что всё на своих местах. А теперь ему остались панические атаки и большая плюшевая акула. Интересно, как он с ней поступил: убрал подальше в шкаф или положил с собой в кровать? Оба варианта казались одинаково грустными. Если я слишком зацикливалась на них, то закрывала глаза и представляла себе слово «СТОП».

Лежа без сна рядом с Лу, я придумывала ответное сообщение Джеймсу. Спустя несколько недель после нашего «разрыва» я насочиняла десятки сумбурных текстов, хотя каждый из них в итоге удаляла. Но писать их было приятно: они доказывали, что у меня есть настоящая жизнь. Я даже подумывала вести дневник, но эта идея совсем не радовала, и пришлось признать: больше всего меня привлекает слабая надежда, что я нечаянно отправлю сообщение и Джеймс его прочтет.

Единственный раз, когда я нажала «отправить», случился почти месяц спустя, как раз после той ночи, как мы вместе с Николо пили молоко. Я чувствовала себя катастрофически уязвимой, будто младенец, поэтому решилась и написала Джеймсу: «Думаю о тебе». К моему удивлению, он ответил через три секунды.

Почему-то я решила соврать и ответила «да».

Тут я осознала, что соврала именно ради того, чтобы он гордился мной. Я снова воспользовалась им, его безоговорочной верой в меня. Тогда я призналась, что солгала. Он ответил спустя несколько минут.

В груди потеплело, и я отложила телефон. Огонек в сердце еле трепыхался, но все-таки был. И я почти сразу уснула. Затем Лу разбудила меня, потому что я закинула на нее ногу и она не могла пошевелиться, а ей надо было в туалет.

В начале ноября Лу усадила меня перед собой и спросила, собираюсь ли я окончательно съехаться с ней.

– Захватим власть и выселим Николо, – предложила она. – Мы вдвоем против него одного.

– Но я не потяну оплату за его комнату.

– Кэти, я снова хочу жить в своей комнате одна. Прости. Как продвигаются поиски работы?

Лу предложила поговорить обо мне в галерее дяди, но я вежливо отказалась. Даже понимая, почему она сердится, я стояла на своем.

Сейчас я ждала ответа по двум вакансиям: организатор мероприятий в юридической фирме и маркетолог в некоммерческой организации, но ни в одном из мест не обещали такую зарплату, чтобы я могла себе позволить аренду. Денег, что присылала мама, едва хватало на еду и транспорт.

Незадолго до этого, во время одного из наших ночных пересечений, Николо предложил платить за квартиру втроем, вместе с ним и Лу. Он сказал, что мы можем поставить ширму в гостиной. Многие так делают. В моем уголке будет маленькое окошко и общий телевизор. Хотя его Бекка собиралась забрать, что опять же существенно сократит квартплату для всех.

– Да и вещей у тебя вроде немного, – добавил он.

– Думаешь, Лу согласится? – спросила я.

– Ну поноет немножко, – пожал он плечами, – но это же Лу, она вечно ноет.

Идея казалась неплохой, но я ничего не сказала Лу: боялась, что она решит, будто я ее использую. Особого смысла в опасениях не было, ведь я и так каждую ночь бесплатно спала в ее кровати. Но такое положение воспринималось временным, а вот переделка гостиной в спальню грозила необратимыми последствиями. Кроме того, у Лу начались проблемы на работе, и она легко раздражалась. В последний раз она закатила скандал, обнаружив красные носки Николо в стирке с белым бельем.

– Я выдвигаю ультиматум, – объяснила мне Лу. – Но не потому, что мне на тебя наплевать, а потому, что превращаюсь в стерву. Мне необходимо личное пространство. До конца недели тебе придется принять решение.

Я согласилась. Если честно, я думала, она даст мне гораздо меньше времени. Против желания написать Джеймсу я кое-как устояла. Каждый раз, стоило мне столкнуться с проблемой, в голове непроизвольно возникали мысли о нем. Все равно как в компьютерной игре, когда не можешь перейти на следующий уровень, на экране появляется огромная стрелка: «Чтобы справиться с этим испытанием, используй секретное оружие!»

Я убеждала себя, что Джеймс – не секретное оружие, а живой человек. И что он больше не хочет со мной общаться.

Вечером мне написала Изабель. Сообщила, что она в Нью-Йорке, и предложила вместе перекусить.

Увидев имя Изабель, я похолодела, будто вновь оказалась на пляже, где Бруно нашел Силвер. Но, справившись с неприятными воспоминаниями, я поняла, что действительно хочу ее увидеть.

Мы встретились в кофейне в Нолите[15]. Изабель заказала шоколадный фондан и мороженое с хрустящим рисом на двоих. Фондан был так себе, а вот мороженое оказалось невероятно вкусным. Я старалась подольше растянуть удовольствие.

Изабель подстриглась, и волосы доходили лишь до подбородка. Ее маленькие уши, обрамленные короткими прядями, теперь заметно торчали.

– Спасибо, – ответила она на мой комплимент. – Меня вдохновила Ума Турман в «Криминальном чтиве».

Мне показалось очаровательным, что Изабель не стесняется признавать свою красоту и сходство со звездой первой величины. Я поинтересовалась, сколько она еще пробудет в городе.

– В обозримом будущем уезжать не собираюсь, – ответила она. – Я перебираюсь сюда из Хольма. Поживу у подруги, пока подыскиваю квартиру.

– Ого, – удивилась я. – Замечательные новости.

– Да, спасибо, я по-настоящему счастлива. А как ты? Где живешь?

Ее вопросы означали, что она в курсе нашего с Джеймсом расставания. Сердце сжалось.

– Как и ты, живу с подругой, пока не найду постоянное жилье. Ты же встречалась с Джеймсом?

Она кивнула.

– Как у него дела?

– Вроде нормально. Хотя сложно понять. Он никогда не скажет, что чувствует на самом деле.

– Ты, случайно, не заходила к нему в спальню?

– Что-о-о?

– Просто интересно, – поспешила я объяснить. – Он подарил мне акулу из «Икеи», вот и любопытно, где он теперь ее хранит.

– А, синяя акула, – протянула Изабель, словно речь шла о старом друге. – Да, она в гостиной.

В гостиной! Мне такой вариант даже в голову не приходил. Я покраснела, не зная, как его трактовать: акулу изгнали из спальни или же вывели в люди. Видимо, я слишком серьезно восприняла свою связь с плюшевой игрушкой.

Мы обсудили решение Изабель переехать в Нью-Йорк. По ее словам, оно далось легко и решимость зародилась в ту самую ночь, когда мы пили абсент.

– Мне же нельзя было этого делать. Ну, пить. – Она нервно облизнулась. – Тем более абсент.

– Ой, – выдохнула я. – Прости, если…

– За что простить? – удивилась она. – Ты ведь ничего не знала. Я чуть ли не насильно залила вино тебе в рот.

– Оно было отличное.

– Но совсем снесло мне крышу, – призналась она. – Я реально спятила. Всю ночь снимала свои фотографии со стены и думала, кто я вообще такая и в кого превратилась. Когда закончила со стеной, вошла в свой профиль и прокрутила ленту до самого начала, попутно удаляя все посты. Каждую фотографию и каждое обновление статуса.

– Вот это да, – подивилась я.

– Сначала было страшновато, а потом пришло странное успокоение. В какой-то момент я даже перестала узнавать девушку на фотографиях. Тогда у меня были брекеты, но я совсем забыла, каково их носить. А ты носила брекеты?

Я покачала головой.

– Пока они во рту, то и дело водишь по ним языком. В них вечно застревает еда, и приходится незаметно ее выковыривать. Помню, я постоянно так делала, стараясь, чтобы никто не видел. И вдруг поймала себя на том, что до сих пор так делаю: пока слушаю собеседника, вожу языком по зубам, хотя давно не ношу брекеты. Очень странно было вспомнить, откуда взялась такая привычка.

Я понимала, о чем она говорит. Мама всегда терла рукой об руку, пока стояла в очереди. Когда я была маленькой, она так наносила крем, но потом это превратилось в навязчивую привычку. Если она скучала, злилась или волновалась, то постоянно сжимала пальцы, пока те не побелеют.

– Извини, что много болтаю, – сказала Изабель. – Просто эта мысль меня сильно поразила. Получается, все мои нынешние поступки так или иначе связаны с тем, что я делала раньше. Идея, может, и не самая глубокая, но меня тогда хорошенько накрыло.

– У наших действий всегда есть последствия, – заключила я.

– Да, – подхватила она. – И я вижу последствия моего прошлого в настоящем. А потом я осознала, что в будущем меня ждут последствия того, что я делаю сейчас. И тогда мне реально стало страшно.

Ее рассказ напоминал наркотический бред, но был реальным.

– Что-то подобное говорил и Джеймс, – вставила я. – Только без страха.

– Ты поняла, – обрадовалась она. – Мне пока сложно принять, что теперь я сама контролирую свою жизнь. Но именно тогда я решила переехать. Представляешь, в тот же вечер начала искать квартиру. И с тех пор не притронулась к алкоголю.

– Чудесно, – произнесла я совершенно искренне.

Изабель лучезарно улыбалась мне с другого края стола, я улыбнулась в ответ, и мы обе рассмеялись.

– Что смешного?

– Ничего, – пожала я плечами. – Просто я за тебя по-настоящему счастлива.

– Спасибо, – поблагодарила она. – Для меня это много значит. – И продолжила шепотом: – Кажется, это начало прекрасной дружбы.

Я сжала губы, чтобы не улыбаться слишком широко. Трудно было представить, что когда-то Изабель меня пугала. И у нее просто замечательная кожа.

Мы заговорили о моих поисках работы и квартиры. Изабель слушала с полной серьезностью, что выдавало ее абсолютную неосведомленность в таких вопросах, хотя я ее не винила. С наступлением вечера посетители в кафе стали меняться чаще, а у меня начало нарастать беспокойство.

Где же вожделенный контроль над собственной жизнью? Да, я собиралась справиться без Джеймса, но сейчас все равно живу с подругой, полагаясь на ее милость. Если целью была самостоятельность, то миссия провалена.

Но потом до меня дошло: дело не в результате, а в готовности принять решение. Во взрослении главное не правильный выбор, а сама свобода выбора. Силвер это понимала. Поэтому забиралась в посудомойку и плавала в океане.

После кафе мы с Изабель гуляли по Мэдисон-сквер. От мороженого мне стало холодно, и Изабель одолжила шарф. От него пахло ее девичьей спальней: аромат кожи и корицы.

– Заберешь с собой Бруно, когда переедешь?

– Нет, не хочу портить ему жизнь. Он с такой радостью бегает по саду и пляжу. – Она откашлялась. – Кстати, о пляже. Я тут думала о Силвер.

– О Силвер?

– Да, о том, как Бруно нашел ее, будто знал, где искать. У животных невероятно сильные инстинкты. Знаешь, я читала, что животные предчувствуют свою смерть. И тогда стараются оказаться поближе к дикой природе.

– Вот как.

– Я что хочу сказать: может, Силвер чувствовала, что умирает, и потому хотела сбежать. Даже если ты не отперла бы дверь, кошка нашла бы выход. Уж не знаю, легче тебе станет или тяжелее, но ты хотя бы сможешь справиться с чувством вины.

Я вытерла глаза. От мысли, высказанной Изабель, мне стало так грустно, что захотелось бежать, бежать очень быстро, чтобы прогнать возникшие чувства. Неужели Силвер действительно отправилась умирать? Но я же не знала, что заставило ее выбраться на берег в тот первый раз, равно как не понимала и ее стремления вернуться обратно в океан. Невозможно угадать, о чем думает другой человек, как ощущает воду на коже, как видит голубой и серый цвета или ярко-желтое озеро. Можно судить только о себе, о своих ощущениях.

Поэтому я предпочла думать, что Силвер хотела не умереть, а поиграть. Откуда ей знать, что волны по утрам выше и сильнее? Она ведь всего лишь маленькая кошка.

Через несколько дней, так и не найдя квартиру, я решила передать Лу предложение Николо.

– То есть мы все будем жить вместе? Втроем?

– Да, – подтвердила я. – Николо не такой уж плохой.

– Шутишь? Наверняка это его идея.

– Но она вполне разумная, – настаивала я. – Нечестно вышвыривать Николо только потому, что он тебе не нравится. К тому же вряд ли он позволит себя выгнать.

– Не понимаю желания остаться там, где его все презирают, – фыркнула Лу.

– Я не презираю, – возразила я. – Да он и не особо стремится, чтобы его любили. Если честно, он очень похож на тебя. Ты бросилась бы переезжать, если бы кому-то не нравилась?

Казалось, Лу серьезно озадачил мой вопрос.

– Ну уж нет, – наконец заявила она. И затем бесстрастно поинтересовалась: – Ты считаешь, что мы с Николо похожи?

– В чем-то. Поэтому вы и ссоритесь. Если честно, я думаю, что он тебя боится.

Она выглядела довольной.

– Не знала, что вы с Николо так сошлись.

– Мы не сходились, – сказала я. – Но по нему и так все видно.

Смирившись с тем, что Николо никуда не денется, Лу принялась обсуждать мое предложение. И выдвинула единственное требование: я должна взять на себя уборку и мелкий ремонт в гостиной, которая фактически становилась моей комнатой. Я согласилась, поскольку ничего не имела против уборки. Мы решили, что я буду платить восемьсот долларов в месяц за угол в гостиной, что снижало плату Лу и Николо до тысячи двухсот с каждого.

С Джеймсом я больше не переписывалась с той ночи после Хеллоуина, когда мы с Николо пили молоко. Каждый день приходилось сдерживаться, чтобы не отправить сообщение. Поймав себя на том, что тянусь к телефону, я отдергивала руку и воскрешала в памяти момент, когда мы практически остановились на трассе, сзади сбились в кучу и сигналили машины, а Джеймс застыл на водительском сиденье. Затем вспоминала, как он впервые при мне помахал пальцем и Силвер уткнулась в него носом, а Джеймс гордо улыбался до ушей. Я мысленно перебегала от одной сцены к другой, пока в руках не появлялась вялость или они вовсе не теряли чувствительность.

После, воспользовавшись моментом искусственно вызванной слабости, я заходила в интернет, чтобы посмотреть жилье. Тяга к чтению описаний дорогих домов никуда не делась и даже не уменьшилась перед лицом реальной необходимости найти новую квартиру. Наоборот, просмотр роскошной недвижимости стал священным, и я каждый раз оставляла его на сладкое, предварительно прошерстив обычные объявления.

Теперь необходимость в этом ритуале отпала, и я почувствовала облегчение, смешанное с печалью от бесполезности моего достижения: словно окончила начальную школу. Первым делом Лу поставила мне задачу разобрать вещи из импровизированного комода, который я соорудила у нее под столом из старых коробок. Я сидела на полу, осторожно доставая содержимое и распределяя по категориям в аккуратные кучки.

Разворачивая вещи, я поймала свое искаженное отражение в ножках стула и сама себе улыбнулась. Улыбка растянулась по всей ширине металла, и ножки стула ощерились зубами. Отражение усмехалось, как бы говоря: «Ты уже близко, но поймать счастье не так-то просто!» Интересно, поймаю ли я счастье, если вернусь к Джеймсу, станут ли от этого зубы ровнее или вырастут до невероятных размеров.

Не верилось, что когда-то я считала жизнь с Джеймсом единственным путем к гармонии, словно его забота защищала меня от чувства собственной бесполезности и беспомощности. Но это точно была не любовь. Мне показалось важным рассказать ему об этом, но мое отражение, которое к тому моменту лишилось зубов и вытянулось, как сдувшийся шарик, решительно воспротивилось.

В тот вечер Николо вернулся с работы пораньше. В руках у него была куча пакетов с едой. Я только что подготовила место для кровати и сложила свои вещи в аккуратные стопки под окном. Николо посмотрел на надувной матрас, который я заказала онлайн в качестве временного решения, и удивленно приподнял брови.

– Ага, ты все-таки решила платить за квартиру?

– Ну да, ты был прав, – подтвердила я. – Лучшего варианта мне не найти. А что ты принес?

– Индейку. – Он достал из пакета огромную сырую тушку. – На День благодарения.

– Не думала, что ты из тех, кто празднует День благодарения.

– Почему? Потому что это американская пропаганда, замаскированная под праздник? – Он фыркнул. – Мне нужно принести какую-нибудь еду на корпоратив на следующей неделе.

– И ты вызвался приготовить индейку?

– А это сложно?

– Да у вас даже духовка не работает.

– У нас не работает, – поправил он меня.

– У нас, – согласилась я.

Даже если он хотел всего лишь поддеть меня, я восприняла комментарий как признание, как прощение за мое долгое и болезненное внедрение в их с Лу жизнь.

– Она не всегда включается. Да и индейка туда не влезет. Придется готовить ее частями.

– Ты умеешь готовить индейку? – просиял Николо. – Значит, поможешь мне.

У нас с мамой был особый способ приготовления индейки. После Дня благодарения мы покупали тушку со скидкой, делили на кусочки и жарили понемногу каждый день. Обычно хватало на неделю, но последнюю индейку мы растянули на две.

– А почему после Дня благодарения?

– Они дешевеют. У нас всегда День благодарения наступал позже, чем у других. Зато мы лакомились индейкой всю следующую неделю.

Николо склонил голову.

– Какая милая традиция.

– И пропаганда тут ни при чем.

– Замечательно, – сказал Николо. – Вот и поможешь мне.

– Напомни, а зачем это мне?

– Считай, плата за то, что помог наладить тебе жизнь, – ухмыльнулся он. И хотя Николо преподнес объяснение как шутку, причина выглядела вполне разумной. Я не стала сразу отвечать, и его слова зависли в воздухе, красиво отдаваясь эхом от стен. Николо и правда мне помог. Скоро жизнь у меня наладится. Я подошла и обняла его.

– Ого, – удивился он. – Я ведь просто пошутил.

– Я действительно благодарна тебе, – призналась я.

– Тогда приготовь мне индейку.

Я почувствовала, как в затылке разворачивается приятное и едва уловимое чувство. Почти незнакомый человек узнал о том, что мы с мамой делали в ноябре. Меня попросили об услуге, и я что-то для кого-то сделаю. Я вспомнила, как Бруно нюхал под хвостом у Силвер, а Силвер лизала ему ухо. Мне не хотелось быть одной. Мне хотелось лизать чье-то ухо.

– Хорошо, – согласилась я. – Приготовлю тебе индейку.

В тот вечер Лу вернулась домой слегка навеселе и в прекрасном настроении. В последние несколько недель ее очень гламурная старшая коллега постоянно говорила, что свое тридцатилетие будет праздновать в июне на Сицилии, и неожиданно пригласила Лу.

– Сицилия в июне, – усмехнулся Николо. – Только вы и толпы туристов.

– Почему тебе вечно нужно все испоганить? – огрызнулась Лу.

– Для тебя стараюсь, – парировал он.

Лу хотела вступить в перепалку, но остановилась и повернулась ко мне:

– Вижу, ты устроилась.

– Да, – сказал Николо. – Теперь она часть нашей семьи.

– Мы с тобой не семья, – фыркнула Лу.

Он театрально надул губы.

– А вот сейчас было обидно.

– Кэти – мой друг, не твой.

– Думаю, ты удивишься, но и мой тоже.

Пора было положить конец их спору.

– Вы оба мои друзья, – выпалила я. – И не втягивайте меня, пожалуйста, в свой флирт.

Лу изумленно моргнула, а Николо нервно хихикнул. Может, не стоило так говорить, но я отчетливо чувствовала, что именно происходит. Лу сбежала на кухню. Я отправилась за ней.

– Прости, – сказала я, а она расхохоталась.

– Какого черта, Кэти?

– Ты не можешь заниматься с ним сексом, – пояснила я. – Я же только что переехала.

– Ты серьезно? Я не собираюсь заниматься с ним сексом, – возмутилась она. – Да и ты не только что переехала. Ты месяц спала в моей кровати.

Я положила руки на ее округлые, похожие на два шара плечи и с легкой грустью отметила, что они совсем не такие, как у Джеймса.

– Спасибо. Ты просто замечательная, – сказала я, и Лу поежилась от неловкости.

– А ты очень странная. – Она открыла шкаф. – Хочу еще вина.

Вина не оказалось, и она смешала в стопках малиновый ликер и содовую. Николо отказался от выпивки, но чокнулся с нами банкой изотоника. Несколько капель упали на ковер. Лу указала на красное пятно, затем на меня и щелкнула пальцами.

– Приступай к своим обязанностям.

– Лу, ты все-таки фашистка, – усмехнулся Николо.

Было весело смотреть, как они загадочно улыбаются друг другу. Я нагнулась и попыталась вытереть пятно своей рубашкой. Николо исчез на кухне и вернулся с полупустой бутылкой водки.

– Какого черта? Кто пил мою водку?

Мы с Лу встретились взглядами и рассмеялись.

Мне стало хорошо и спокойно. Появилось ощущение, что будущее мягко расстилается передо мной, а не мчится навстречу. Можно рассказать об этом Джеймсу, и он будет за меня счастлив. И я не лукавила, а по-настоящему поняла, что наконец совершила поступок сама, а не позволила чему-то со мной случиться. В комнате вдруг стало шумно.

Лу и Николо ссорились из-за колонки, которая автоматически подключилась к телефону Николо.

– Я догадывалась, – кричала Лу, – что ты пользуешься моей колонкой!

– А ты пила мою водку.

Пока они пререкались, я уселась на свой надувной матрас, сложенный, как квадратик оригами, и стала потягивать коктейль. Хотелось сохранить этот момент в памяти, но в конце концов я осознала, что даже при всем желании не смогу забыть сегодняшний вечер.

Каким-то образом Лу уговорила Николо попробовать малиновый коктейль. Он демонстративно глотнул и выплюнул напиток обратно в стакан, и несколько капель попали на рубашку Лу. Она потребовала, чтобы он выпил три стопки в качестве компенсации. К моему удивлению, Николо выпил. Лу зааплодировала.

Я чувствовала себя на своем месте. Здесь был мой новый дом. Дом, который я выбрала. Мне вспомнилась мама, годами жившая в красном доме, который она не выбирала.

Все это время я чувствовала свою вину за то, что выросла и бросила ее там, хотя только я и могла ей помочь. Но теперь мне открылось, что все попытки тщетны. Сколько ни старайся, никому не поможешь обрести гармонию. Не защитишь никого от его же жизни.

Я снова почувствовала в руке тот тяжелый быстрый мячик, который поймала, когда в последний раз отложила кисть. Но боли не осталось, лишь облегчение, а еще любовь – такая же, как в детстве. Даже лучше: любовь, наполненная сочувствием к маме, но избавленная от нашей вины и нашего стыда.

Я пошла на кухню, налила себе стакан воды и залпом выпила. Потом опять налила стакан и снова выпила до дна. Через закрытую дверь доносились музыка Лу и гул их с Николо разговора.

Я набрала мамин номер.

– Привет, – ответила она на втором гудке.

– Привет, мам.

– Ты мне звонишь.

– Знаю, – сказала я. – Я думала о тебе.

Она ничего не ответила.

– Хотела тебе сказать, – я налила себе еще стакан воды в надежде, что это придаст мне мужества, – что мне очень жаль. Прости, что не позвонила в твой день рождения. Прости за всё. За деньги, за то, как я сбежала в прошлом году, за то, что не сказала про Джеймса. Прости, что мы больше не близки.

– Ты пьяна? С чего вдруг такие признания?

Я рассказала ей про собеседования. Про Хольм, семейство Хартли и Изабель. И наконец рассказала про Силвер. Как я любила ее, какой маленькой и невероятной она была, а теперь по моей вине ее больше нет.

– Я пытаюсь тебе сказать, – говорила я, – что все это мне напоминает о тебе. Я постоянно о тебе думаю. Понравилось бы тебе, что ты сказала бы, посмеялась бы надо мной или расстроилась. Сможешь ли простить меня. Боюсь, ты решила, что я уехала и забыла про тебя, но всё совсем наоборот. Я без конца о тебе думаю.

Из крана капало. Я открыла его полностью, сосредоточившись на шуме воды. Пора было вешать трубку. И я почти повесила.

– Ты меня жалеешь, – сказала мама.

– Нет.

– Жалеешь. И всегда жалела. Но я тебя не виню. – Она помолчала. – Ты не должна была меня видеть такой.

Я представила ее отражение в зеркале. Спортивный топ, который я после не нашла и о котором мы никогда не говорили. Мы сейчас обе думали о том дне. Воспоминание по-прежнему было ужасным, но, к моему удивлению, уже не так тяготило.

– Я тебя не жалею, – повторила я. – Просто скучаю по тебе.

Мама молчала. Я улыбнулась: мне удалось ее удивить.

– Не говори глупостей, – наконец сказала она.

Стук в дверь.

– Открывай, ты сидишь там целую вечность! – завопила Лу.

– Ты не одна? – забеспокоилась мама.

– Ну да, я на кухне, – объяснила я. – Подожди секунду.

Лу раскраснелась, а льющийся сзади свет делал ее похожей на ангела. Она вцепилась пальцами мне в плечи и прошептала:

– Я его поцеловала.

Я постаралась придать лицу выражение крайнего удивления. Она захихикала, открыла холодильник и взяла с дверцы пакет с кусочками лайма. «Не надо», – прошептала я одними губами.

– Слышу, ты веселишься, – сказала мама.

– Это Лу веселится. – Я поцеловала подругу в щеку и проводила до спальни. Она умудрилась показать мне средний палец, прежде чем я закрыла дверь.

– У вас вечеринка?

– Что-то вроде, – подтвердила я. – У нас тут часто такое. Лу готова каждый день превратить в праздник.

– И ты решила, что время самое подходящее для звонка?

– Да, – ответила я. – Говорю же, я думаю о тебе постоянно.

На другом конце линии повисла тишина. Знакомый тихий писк – сигнал микроволновки. Тарелка с мини-пиццами, которые мы раньше любили, или просто зеленый чай с медом. Я видела маму сейчас на кухне, в которой я выросла. Афиши фильмов на красных стенах. Черные волосы, плотным шелком закрывающие часть лица, когда мама наклоняется подуть на горячее блюдо. Шум на заднем плане затих, и ее голос вновь зазвучал четко.

– Я тоже о тебе думаю, – призналась она. Удовлетворенная, я расслабленно выдохнула. Если думает, значит, любит.

Я устроилась на кровати Лу, задрав ноги на стену, как Джеймс в ночь нашего знакомства.

– Помнишь, как летом мы обычно лежали на твоей кровати и слушали грозу?

Мама хмыкнула.

– Ты же их ненавидела.

– Вовсе нет. – Я пошевелила пальцами на ногах и прижала стопы к стене. – Я их любила. Любила лежать и слушать дождь. Помнишь, мне всегда хотелось открыть твое окно и поймать капли?

Она рассмеялась.

– Нет, мой котенок. Ты прибегала ко мне в кровать, потому что боялась. Тебя пугали внезапные звуки. Я слышала, что есть способ определить время между раскатами грома, но не знала точно, как это делается, и очень расстраивалась. А потому притворялась, что восхитительно ничего не знать и просто слушать.

Я этого не помнила, но после маминых слов поняла, что так и было. Мама – единственный человек, который знал, какие из моих воспоминаний правдивы, а какие являются плодом моего воображения. Только мама умела отделить мое детство от своего. Если бы я могла вернуться в прошлое, я пропустила бы свое детство и оказалась в мамином. Провела бы день с той девочкой, которой она была, пока мать ее не бросила. Смотрела бы, как мама счастлива, заплетала бы ей косу. И запомнила бы каждую минуту.

Мама проявила настоящую доброту: назвала меня котенком. Впервые за долгое время.

– Мне очень стыдно, что звоню так редко, – заговорила я. – Но за последний месяц многое изменилось. Думаю, тебе будет интересно.

– Расскажи.

Я поймала свое отражение в зеркале туалетного столика. Щеки покрылись пятнами, тушь размазана, губы красные от коктейля. Такой я себя и ожидала увидеть.

– Я сейчас в комнате Лу, но у меня есть и своя комната. Правда, она еще и гостиная. Но это не так уж и плохо, как может показаться. Я плачу за жилье и за все прочее. Спасибо за деньги. Они помогут мне рассчитаться за первый месяц, пока я жду ответа от работодателей.

– Замечательно. Я за тебя рада. А как там твой парень?

– У Джеймса все хорошо, я надеюсь. Мы с ним не общаемся. Ему захотелось от меня отдохнуть. И все еще хочется. Ему тяжело из-за того, что произошло с Силвер.

– Переживет.

Я рассмеялась. Точно так же мама говорила, когда я набивала синяки и шишки или в школе случались неприятности: «Переживешь». И мамина интонация, резкая и твердая, внушала мне уверенность.

– Лу тоже так думает. Она считает, что Джеймс мной одержим, а мне кажется, он любит меня, как любят нормальные люди, просто состояние у него сейчас ненормальное. Лу вечно сгущает краски. Сочиняет драмы про других. Вот и про нашего соседа, Николо, тоже напридумывала: месяцами убеждала себя, что ненавидит его, а сегодня поцеловала.

– Кажется, она забавная.

– Так и есть, – согласилась я.

– Джеймс вернется к тебе.

Мама любила судить о том, чего не знает, но получалось у нее мило.

– Ты даже с ним не знакома, – рассмеялась я.

– Уверена, ты ему не безразлична, иначе он уже порвал бы с тобой окончательно.

– Лу сказала то же самое.

– А мы с твоей Лу похожи.

– Никогда об этом не думала.

В гостиной Николо и Лу завели песню на итальянском.

– А ты не хочешь узнать, что происходит у меня в жизни? – спросила мама.

– Расскажи, – попросила я.

– Я покрасила стены, – сообщила она смущенно.

Я опустила ноги на пол и села на кровати.

– Шутишь?!

– Неделю красила.

– В какой цвет?

– Приедешь – увидишь.

– И ты уже закончила? Даже ни одной стены мне не оставила?

– Можешь покрасить свою спальню, – предложила она. – Там я еще даже не начинала.

– Ну надо же, – удивилась я. – А остальное уже покрасила?

– Тебе мало целой комнаты?

У меня даже в мыслях не было, что мама решится. Я попыталась увидеть наш дом таким, каким еще не видела. Всю жизнь мама представлялась мне в окружении четырех красных стен. И сейчас я снова попыталась вызвать тот образ, но стены никак не хотели становиться красными, и я поняла: такими они больше никогда не будут. Мне самой и в голову не приходило их перекрасить. Гораздо проще было думать, что у мамы ничего не меняется и что я занимаю огромное и очень важное место в ее маленькой жизни. Гораздо проще было так думать и о себе, считать, что мы с мамой навсегда связаны: обе несвободны, зато не одиноки.

Я снова посмотрела на свое отражение в зеркале туалетного столика Лу и подумала, как по-разному люди бывают несчастны. Как неуловим выход, пока однажды, чуть ли не в одну секунду вдруг понимаешь: все, чего хотят люди, это жить по своим правилам. Есть тот завтрак, который им нравится. Поселиться в собственной комнате.

Наш разговор с мамой закончился далеко за полночь. Нужно было обсудить много такого, о чем мы раньше не говорили. Под конец она помолчала, а затем сказала:

– Спасибо, что позвонила.

Меня тронула и даже смутила эта по-детски наивная фраза. Пока что наши признания выглядели неуклюжими, и так будет еще долго, но мы хотя бы научились говорить друг с другом.

Лишь повесив трубку, я поняла, что в квартире тихо, только приглушенно играла музыка.

Обувь Лу и Николо, стоявшая у входной двери, исчезла. Истекали соком разбросанные по столу кусочки лайма, а мой надувной матрас волшебным образом наполнился воздухом.

По плечам пробежал неизвестно откуда взявшийся ветерок. Наверное, они курили и оставили окно на кухне открытым. Я пошла его закрывать и краем глаза заметила движение у мойки. В раковине громоздилась посуда: грязные тарелки, мой стакан из-под воды. На краю стола стояла чашка, доверху наполненная молоком, и поверхность подрагивала, словно кто-то только что лакал оттуда.

Небо за окном потемнело до насыщенного голубого цвета. Я сделала снимок и отправила его Джеймсу, подписав: «Голубое». Наши отношения изменились, но мне хотелось верить, что мы не отдалились окончательно, что всё можно исправить. Это как с восприятием цвета: нельзя точно знать, как его видит другой, но можно попытаться взглянуть его глазами и стать ближе друг к другу.

На подоконнике семейство муравьев маршировало по двум целующимся окуркам, а пятью этажами ниже студенты переливали водку в бутылку из-под воды. Я высунула голову наружу и вдохнула прозрачный ноябрьский воздух, приправленный запахами мочи и дыма. Листья беззвучно трепыхались на невидимом ветру. В нескольких кварталах от нас, а то и в соседнем районе не переставая лаяла собака. Год подходил к концу.

Завибрировал телефон, и я втянула голову обратно в кухню. Становилось холодно, но, сколько я ни старалась, окно не желало закрываться.