— Я слишком стар для этого дерьма, — утирая пот выдохнул я, требовательно протянул руку, в которую тут же вложили бутылку с прохладной водой. Сделал несколько глотков, постоял немного, отдышался, бухающее внутри сердце вроде начало замедлять свой вышедший на уровень «галоп» бег.

— Вы отлично выглядите, — возразил мне какой-то мужичок из пресс-службы, который сегодня руководил съёмками. — Прекрасная спортивная форма, никто и не сказал бы, что вам уже больше шестидесяти.

— Спасибо, конечно, на добром слове, — я не удержался и хмыкнул от такого комплимента, — но вот мои колени об этом, видимо, не догадываются. Эй ты, Эйзенштейн. Всё отснял? Достаточно материала?

Бородатый мужик со здоровенной японской, судя по шильдику «Сони» на борту камеры, от сравнения с великим режиссёром явно смутился, но, пересилив себя, сумел выдавить:

— Мне бы ещё общих планов поснимать. Издалека. Для нарезки, чтобы видеоряд потом богаче сделать.

Я вздохнул. Ну надо, значит надо. Хотя в любом случае партию доигрывать-то нужно, другое дело, что без камеры делать это чисто психологически приятнее.

— Максимыч, твоя подача, три-два в нашу пользу.

У кого появилась идея добавить генсеку «человеческой глубины» и показать, как он — сиречь я — занимается спортом, не знаю. Большого ума, видимо, этот человек. Не то чтобы я был сильно против, но вот это всё вот крики с просьбами играть артистичнее, делать лицо более одухотворённым, позы принимать более фотогеничные — они вообще не добавляют удовольствия процессу.

А так-то я падел-теннис ещё в прошлой жизни полюбил. Ну потому что он быстрее, веселее, чем обычный. А ещё дешевле за счёт меньших кортов и игры 2 на 2, плюс порог входа в этом варианте игры куда ниже. В большом теннисе — теннисисты не любят, когда его «большим» называют, потому что теннис он только один, а всё остальное — это уже вариации — месяц тренировок нужно только чтобы научиться более-менее подавать и принимать чужую подачу. Плюс за мячиками бегать далеко. А тут взял в руки ракетку, тебе правила объяснили — и уже считай можно удовольствие от процесса получать.

— Аут, вторая подача, — играли мы, конечно, «стариковской командой», для тех, кому «за пятьдесят», против молодых было бы тяжело стоять. Хотя с другой стороны, далеко не всё в этом спорте зависит от молодости, опыт и мастерство тоже важны.

Бирюкова в прошлом году продавила новую большую программу строительства спортивных объектов массового пользования стоимостью в полмиллиарда рублей. Не за год, конечно, за пятилетку, но всё равно это очень прилично.

Оно вроде кажется, что местами для занятий массовым спортом в Союзе было всё хорошо. В футбол летом играли в каждом дворе, зимой — в хоккей. Прочие виды спорта у подростков были не так популярны, однако всяких секций спортивных при школах, дворцах пионеров, ДОСААФах и прочих подобных организаций было навалом. Вроде бы.

Но если посмотреть чуть шире, то окажется, что на этих самых футбольных полях играть — только ноги портить. Естественно, никакого газона там отродясь не имелось: в лучшем случае это был просто кусок земли, неравномерно поросший травой, которую иногда подкашивали. В худшем — площадка голой земли или ещё вероятнее — засыпанная чем-то вроде гранитного отсева. Сделаешь на таком подкат — одни уши до штрафной и доедут, прям как в анекдоте.

Про качество льда, который заливали из пожарного шланга зимой поверх того же «футбольного» поля, говорить смысла нет. Понятно, что за неимением альтернативы молодёжь активно пользовала те «спортивные объекты», которые имелись в наличии, но если говорить о каком-то серьёзном уровне, то его, конечно, и близко не наблюдалось. Вернее, он был в организованных секциях, но там нужно было реально заниматься спортом, а вот так выйти с друзьями «мячик погонять» — это уже было сложнее. И опять же, подавляющее большинство секций были рассчитаны на детей, а вот чтобы пришедшему с работы мужику пойти размяться вместо потребления водки или сидения перед ящиком — это поди ещё найди.

Ну и, короче говоря, была принята новая программа развития массового спорта. Баскетбол, волейбол, тот же падел-теннис, ещё несколько видов спорта, которые можно легко засунуть «под крышу». Большая часть Советского Союза, к сожалению, находится в таких местах, где зимой на улице особо-то и не побегаешь, это испанцам хорошо, можно на улице зимой и летом мяч гонять, а где-то на широте Москвы восемь месяцев в году открытая площадка будет просто простаивать без всякой пользы. Поэтому было решено всё по возможности делать в помещениях.

По всему Союзу предполагалось в течение пяти лет построить около десяти тысяч таких вот крытых манежей, чтобы внутри помещалось три баскетбольных площадки, шесть волейбольных или, например, четыре корта для падел-тенниса.

— Ну ты, Миша, даёшь. Скачешь как молодой совсем, — уже после того как мы доснимали, потом доиграли партию без зрителей, высказал мне своё восхищение Примаков. А я что? Я и правда не чувствовал себя на шестьдесят с гаком. Не молодой козлик, конечно, но… Отказ от вредных привычек, правильное питание, сон, умеренные спортивные нагрузки, медицина, опять же, самая лучшая, которая вообще доступна была в этом мире. Ну и психологически: эпоха молодости вокруг, молодая жена, маленькие дети — всё это заставляло чувствовать себя моложе, чем было указано в паспорте. Если бы я не знал, сколько реально лет этому телу, я бы, пожалуй, дал ему полтинник. Максимум.

— Какой там. Сейчас вот попрыгал, вечером колени ныть будут. Но да, нужно держать себя в форме. А то развалишься, — Примаков спортом особо никогда не увлекался и был таким классическим «солидным» мужчиной с брюшком. По паспорту он был старше Горби всего на три года, а по ощущениям — лет на десять минимум, а скорее на пятнадцать.

— Издеваешься? — Глава СВР ухватил бутылку воды и с жадностью сделал несколько глотков.

Забавно, моё демонстративное увлечение спортом — ну на любительском уровне, конечно, без перегибов — начало расходиться волной и среди прочих ответственных товарищей. Сказать, что я личным примером за неполное десятилетие переломил вековую традицию бухать среди чиновничества конечно будет изрядным преувеличением, но, скажем так, попойки стали сильно менее демонстративны, а в моду, наоборот, вошла публичная демонстрация здорового образа жизни. Тут меня, конечно, Лигачёв в первую очередь поддержал, который был большим любителем ходить на лыжах, но и другие не отставали. Пуго вон пулевой стрельбой увлекался, такой себе с точки зрения здоровья спорт, но всё же. Бирюкова, как оказалось, полжизни в бассейн ходила и отлично плавала. Астафьев — велосипедом увлекался.

Короче говоря, как-то так незаметно сложились «команды» по направлениям. Как это бывает в любой иерархической структуре, занятие тем или иным спортом быстро стало признаком принадлежности к команде. Вон в Беларуси, например, Слюнков шахматами увлекался, но все партийцы республики как-то дружно в хоккей ударились. Почему? А потому что ещё в 1991 году третьим секретарём республики был назначен молодой и перспективный хозяйственник. Некий Лукашенко Александр Григорьевич. Тридцать семь лет — как для такой должности, считай, совсем пацан, а значит, кто-то его сверху двигает. То есть будет совсем не ошибкой разделить с таким перспективным политиком его увлечение игрой на льду. Такие вот забавные выверты советской внутриполитической жизни.

— Ну почему, — я пожал плечами. — Спорт — это жизнь! Зря мы, что ли, столько ресурсов в это дело вваливаем? Вон стадионы пачками строим, и вообще…

Что вообще — я уточнять не стал, но насчёт стадионов это была чистейшая правда. Как уже упоминалось, была у меня мысль сделать чемпионат СССР по футболу — ну и не только по футболу, просто именно этот спорт традиционно считался самым популярным и самым массовым, так что с него и начали — более зрелищным. С точки зрения международного телевидения, так-то с посещением стадионов в Союзе и без всяких генсеков шибко умных проблем не имелось. Выписали для этого американских телепродюсеров соответствующего профиля, не футбольных, понятно, — соккер в эти годы в США оставался спортом из конца первой десятки по значимости — баскетбольных и хоккейных. Ну и дали задачу им сделать картинку трансляций чемпионата СССР более смотрибельной. Ну то есть местные, кажется, не против были смотреть футбол с одной общей камеры, но вот мне такая подача казалась максимально скучной.

Интересно, что английская премьер-лига тут не была образована в 1991 году, и даже сейчас, в 1993-м, ещё только шли переговоры по поводу нового формата лиги. Почему? Я подозреваю, что просто денег в спорте было меньше в данном варианте реальности, соответственно, и делить пирог было не так интересно. Соответственно, и революция в качестве футбольной журналистики здесь несколько съехала вправо, можно сказать, что СССР здесь находился если не на самом острие прогресса, то как минимум на уровне с лидерами.

Ну а чтобы не отставать технически, нужны были новые арены. После «Спартака» новый стадион получило московское «Торпедо» — потому что прошлый был настоящим позорищем как для команды высшей лиги, — прямо сейчас шла реконструкция стадионов в Киеве, в Донецке, в Тбилиси и ещё в нескольких городах, так чтобы они соответствовали времени как физически, так и морально.

— Ну да. Движение — жизнь. А про мою поездку даже не спросишь? — Примаков буквально днём ранее вернулся из Ирана и, судя по всему, привёз в клювике что-то интересное.

— А чего спрашивать? Если ничего серьёзного — в четверг на Политбюро расскажешь. Если есть результат — сам не вытерпишь.

— Вот ты всё-таки змей, Сергеич. Как есть змей. Но да, ты прав. Новости интересные. Персы согласны. Но взамен хотят всего и побольше. Как бы только рожа не треснула. Оружие, кредиты на оборудование, гарантии по нефтеэкспорту. И главное — кусок Ирака.

— Это было предсказуемо, — я только пожал плечами. Тегеран позиционировал себя как центр мирового шиизма, и понятное дело, что там просто не могли не претендовать на установление контроля за «принадлежащими им по праву» землями Междуречья. — В принципе никаких возражений против того, чтобы персы выгнали из региона американцев, у нас нет. Нет же? Или я чего-то упускаю? Сколько у американцев вообще в Ираке сил осталось?

— До пяти тысяч человек. Три года назад янки изрядно пересрали, поняв, что с наличными силами они не то что не смогут Ирак отстоять, но фактически их раскиданные по городам гарнизоны мгновенно окажутся в мешке. Багдадские власти, конечно, на словах амеров поддерживают, но в случае большого шухера вряд ли смогут удержать толпу, да и не станут даже пытаться: в тех местах ещё не забыли, кто сравнял Басру с землёй.

Миллионный некогда город со времени боевых действий в 1986 году так и не оправился, сейчас там проживало около 200 тысяч человек, а большая часть застройки всё ещё лежала в руинах, которые разбирать никто особо не торопился.

— И что?

— За последние три года контингент США в Ираке сократился в три раза примерно, а все основные силы были переведены в Багдад. Есть ещё несколько мелких баз, даже скорее опорных пунктов, но это всё не серьёзно с военной точки зрения.

— Ну вот и пусть амеры валят. Янки, гоу хоум! — демонстративно вскинув кулак вверх, провозгласил я эту бессмертную сентенцию. — Я задумчиво почесал лысину, сунул ракетку в сумку и мотнул головой, предлагая Максимычу топать на выход. Места для теннисного корта, пусть даже такого урезанного, какой нужен для падела, в Кремле всё же не нашлось, поэтому для игры мы ездили в Кунцево: тут среди номенклатурных дач построили небольшой спортцентр «для своих». Не столько чтобы с «плебсом» не пересекаться, а чтобы охрану не нервировать и другим людям не мешать. — Обещать персам можно любые территориальные приращения, их всё равно никто не признает. Ну и обещать не значит жениться. Оружия, опять же, дадим сколько угодно, этого добра не жалко на доброе дело. А вот деньги… Денег жалко.

Мы собирались бросить Иран «под поезд», я это понимал прекрасно, проводя одновременно переговоры с Тегераном по поводу возможной политической и военной поддержки в случае конфликта с США и одновременно договариваясь с Дукакисом о новом раунде небольшой ближневосточной авантюры с целью еще чуть-чуть качнуть рынки и заработать «пару баксов» на пенсию. Каденция грека потихоньку подходила к концу, третий срок ему так или иначе не светил, а значит открывались перспективы для разных… Делишек.

Формальным поводом для очередного витка эскалации стала «террористическая угроза» со стороны КСИР и вообще глобальная война с терроризмом объявленная в Вашингтоне после римского убийства Ицхака Шамира, которое без особых доказательств — впрочем и без особых протестов со их стороны повесили на Хезбаллу и иранские спецслужбы. Ну а когда в сентябре этого года в Буэнос-Аэросе взлетел на воздух еврейский центр похоронив под обломками чуть ли не сотню человек, в Вашингтоне и вовсе увидели в этом возможность…

Короче говоря над зоной Персидского залива активно сгущались тучи и Союз собирался погреть руки на этом костре войны с максимальной выгодой для себя.

Новогодние праздники как-то незаметно подошли к концу, я успел в этом году даже мотнуться на Кавказ покататься на лыжах, отлично отдохнул и был готов вновь окунуться с головой в текучку…

— … Можно с уверенностью признать, что градостроительный план столицы от 1975 года был выполнен неудовлетворительно. Из 120 предприятий, намеченных к выводу из столицы, было на практике выведено только 73. Из 21 тысячи гектаров, отведённых под создание зелёных насаждений, около четверти оказались застроены, что нарушило чёткую систему насыщения зелёными зонами отдельных районов города. Также можно заметить, что наложенный формальный запрет на размещение в Москве новых учреждений соблюдается весьма выборочно или вообще не соблюдается. В центральной зоне города количество мест приложения труда выросло по отношению к жилым местам вдвое, что опять же ведёт к перегрузке центральной части, формирует тяжёлую маятниковую миграцию в часы пик и перегружает транспортную инфраструктуру. Ещё одним фактором, который усложняет формирование нового градостроительного плана, является сопротивление отдельных ведомств, учреждений, организаций на местах. Тут ярчайшим примером этого является трассировка Третьего транспортного кольца, которая продолжалась больше десяти лет. Фактически проложить важнейшую городскую магистраль поверху так и не удалось, что стало причиной решения о строительстве её в тоннеле…

Я сидел и слушал докладчика. Ну как слушал — краем уха отдельные тезисы ухватывал, а сам немного отрешённо рисовал в блокноте узоры. И думал, конечно. Вот нахрена мы всякие программы принимаем, планируем что-то на будущее, умных людей привлекаем, какие-то расчёты делаем? Какая фигня! Обязательно ведь найдётся какой-то важный товарищ «из горисполкома», который стукнет кулаком по столу, топнет ножкой и продавит «срочную необходимость» построить что-то именно здесь. И неважно, что конкретный кусок земли, в общем-то, совсем под другие нужды резервировался.

Ну и, конечно, все попытки ограничить расширение города, сместить акценты с Москвы на другие регионы необъятной страны полностью провалились. А ведь для этого специально вводились «лимиты» на привлечение рабочей силы, чтобы не превращать всю страну в государство одного мегаполиса. Об этом же говорил и докладчик…

— … Не было никаких объективных причин для размещения нового карбюраторного завода в Чертаново или площадки по производству шарикоподшипников в Люблино, при том что уже в те годы буквально всеми причастными ведомствами была согласована программа по вынесению предприятий тяжёлой промышленности за пределы городской черты. Подобный подход, который можно назвать «экстенсивным» в противовес более разумному «интенсивному», уже к середине 1980-х привёл к тому, что свободной земли в пределах МКАД для застройки практически не осталось. Отсюда растёт и нагрузка на инфраструктуру и городские сети. Водопровод, канализация, электросети прокладывались с расчётом на одно количество потребителей, и их увеличение влечёт за собой недообеспечение каждого отдельного потребителя и повышенный износ коммунального хозяйства. Здесь, конечно, необходимо отметить дальновидность товарища Горбачёва, ещё тогда внёсшего предложение о расширении территории Москвы и формировании столичного городского округа…

Естественно. Чтобы на большом официальном совещании и не подлизнуть «главному» — такого просто не может быть. Советская «корпоративная культура» не позволяет. Впрочем, ладно, именно сейчас я даже был готов принять на свой счёт эту похвалу, поскольку и сама идея, и её проталкивание во многом тут являлись именно моей заслугой. Там, правда, больше политический момент роль играл, но и хозяйственный тоже, не без того.

Я аккуратно обернулся и огляделся, отмечая реакцию товарищей на критику. Кто-то реагировал на слова докладчика спокойно, кивая озвученным тезисам и явно соглашаясь с высказанными мыслями. Другие явно нервничали, чувствовали, в чей огород камень, хотя, будем честны, большая часть тех, кто творил откровенную дичь, уже либо ушла на пенсию, либо была переведена «на менее ответственную работу», либо вообще отправилась в места не столь отдалённые во время предыдущих «чисток». Новый столичный «градоначальник» Владимир Семёнович Бойко, которого я когда-то выдернул из Мариуполя и который успел набраться опыта, проработав пятилетку первсеком Харьковской области, в плане соблюдения спущенных сверху установок был достаточно аккуратен. Сам не творил дичи и другим особо — насколько это вообще возможно — не давал.

Кое-кто перекидывался «записочками», явно ведя какое-то важное непубличное обсуждение, кто-то «конспектировал» что-то в блокноте, несколько человек сидели с открытыми «ноутбуками» и что-то просматривали на светящихся мониторах. В общем — стандартная рабочая обстановка для подобного рода мероприятий. Забавно, кстати, как всего за десятилетие у нас прямо на глазах происходили изменения в политической культуре. Раньше все подобные совещания обставляли как праздник: кумачовые скатерти, лозунги, плакаты, обязательная культурная часть… Последние годы всё это как-то подусохло, и даже сами такие отраслевые и межотраслевые совещания стали собираться реже. Означает ли это, что партийцы стали меньше болтать и больше работать? Да вряд ли, скорее просто подстраиваются под моё мироощущение — Леонид Ильич всю эту мишуру любил, для него её и устраивали. У меня другой подход — и сразу антураж меняется.

— Недостатки понятны, товарищи, про недостатки и недочёты здесь было уже очень многое сказано, — когда докладчик взял паузу, чтобы глотнуть воды, вставил реплику я, — давайте переходить к конструктиву. Чем новый градостроительный план будет отличаться от предыдущего и как обеспечить его выполнение, чтобы не получилось как в прошлый раз? Думали-думали, считали-считали, мерили-мерили, а в итоге построили опять как бог на душу положит.

Пока очередной «ведущий инженер» «главпроектстройчего-то там» начал объяснять те концепции, которые они заложили, формируя новый генплан, — без всякого сарказма мысли озвучивались более чем толковые, даже для меня, человека из будущего, было очевидно, что работу люди проделали титаническую, попытавшись предусмотреть возможные тенденции развития мегаполиса на десятилетия вперёд, — мои мысли опять скользнули в сторону.

В сторону контроля. Как заставить людей выполнять планы, если эти самые планы кажутся неудобными. Более того, с точки зрения отдельно сидящего на своём посту дятла они действительно могут быть неудобными, ведь учитывают сразу целую пачку параметров и интересов. Соответственно, подобные документы — это всегда баланс. Компромисс между желанием и возможностью, и если каждый начнёт перекраивать его под себя, чтобы именно ему и его организации было хорошо, всем вокруг может неожиданно стать плохо.

С начала 1993 года у нас начала внедряться электронная система контроля в управлении хозяйством. Не полноценный документооборот, конечно, но перевод части постановки задач и отчётности по ним в электронную форму. Партийцы нервничали, шептались про «цифровой ГУЛАГ» — подозреваю, что я сам запустил в оборот данное словосочетание, обронив его где-то в шутку, однако народу оно мгновенно «зашло» и, что называется, «прилипло» — судачили, мол, генсек хочет вообще всё контролировать.

Одновременно в системе Госплана год за годом увеличивалось количество собираемых показателей, а сами они переводились в режим «реального времени» — ну как реального, скорее вопрос в сокращении времени задержки прохождения информации по инстанциям, — разрабатывались системы автоматического надзора за попытками исправить или исказить имеющиеся данные.

Например, доходило до тупого — колхоз сдаёт хлопок. Сколько-то тонн. Бухгалтер колхоза обязан в этот же день внести точную цифру в систему со своей стороны, заготконтора — со своей. И они, естественно, должны сойтись, а если не сойдутся, то система должна вывесить красный флажок. И если кто-то через пару недель вдруг решит подправить количество сданного хлопка в ту или иную сторону, то опять же система должна выдать оповещение: кто, когда и зачем. Дальше хлопок едет на фабрику, и опять же его количество должно сойтись — тут прибыло, там убыло. На самом деле ничего нового не придумывается, всё это и в бумагах есть, вот только раскопать нужные цифры в тоннах — буквально тоннах — бумажной отчётности порой становится невозможно. А случается — ну бывает так, Воланд хоть и утверждал, что рукописи не горят, в жизни оно по-разному случается, — что пожар. Бах — и нет отчётности, попробуй что-то установить, раскопать, вообще понять, что к чему. А так циферки на сервере всегда останутся, а чтобы их не подтёр кто-то, бэкапы делаются регулярно и хранятся на отключённых от сети носителях. Всегда можно загрузить версию за прошлый месяц и сравнить, не покопался ли кто-то своими шаловливыми ручками…

Конечно, на практике всё было далеко не так благостно. И СовСеть протянули далеко не в каждый колхоз, и бухгалтеров только-только начали учить компьютерной грамотности, и система иногда сбоила, и… Это жизнь, тут невозможно всё предусмотреть.

Если же возвращаться к генплану, то в идеале нужно сделать так, чтобы на отведённом под парк участке земли ничего иного построить было просто невозможно. Чтобы система мигала красным и выдавала запрет и чтобы никакой чиновник договориться «явочным порядком» просто бы не смог. Под угрозой последующей посадки.

Докладчик между тем перешёл к самой интересной части, там, где перечислялись принципы, на которых базируется новый генплан.

— … Таким образом, самый первый принцип — это переход от экстенсивного развития к интенсивному. Как показывает практика, даже наличие скоростного городского транспорта не может компенсировать расстояния в десятки километров, а значит, необходимо расти не «вширь», а «вглубь». Одной из мер, направленных именно на это, является подготовленная нами двадцатилетняя программа реновации ветхого жилья. Хотя старые постройки ещё барачного типа постепенно сносились и раньше, теперь этому будет уделено особое внимание. Также предполагается начать избавляться от старых послевоенных зданий, чьи инженерные коммуникации спустя полвека не выдерживают уже никакой критики. Вместо этих малоэтажных зданий планируется начать возводить современные крупнопанельные многоэтажки высотой в 16–25 этажей, высвобождая заодно места для создания зелёных зон и общественных пространств…

Интересно, пришло бы кому-то подобное в голову в «капиталистической России»? Снести старое жильё, а на освободившемся месте не человейниками всё застроить, а деревья высадить. Сомнительно.

— Также «вглубину» предполагается начать расширять и инфраструктуру. Если вопрос строительства метрополитена, в общем-то, даже никогда не оспаривался, к 2020 году количество станций должно достичь трёхсот пятидесяти штук, и он должен стать тотально доминирующим видом общественного транспорта, так чтобы из любой точки в пределах МКАД до ближайшего метро можно было пешком добраться не более чем за 10 минут. Однако со следующей пятилетки должна начаться программа перевода важнейших магистралей города либо под землю, либо на эстакады, где подземное строительство по тем или иным причинам невозможно.

Хрен вам, а не Кутузовский проспект в шесть полос на каждую сторону. Только через мой труп. И вообще расширять дороги для автомобилей на поверхности мы не будем. Вместо этого было запланировано несколько больших подземных тоннелей, которые должны были позволить пересекать город фактически без выезда на поверхность. И то же Третье транспортное кольцо, трассу которого по поверхности не могли проложить в течение пятнадцати лет, в итоге решили тупо закопать под землю. А ещё сделать глубокий ввод для железной дороги в столице. Сначала обсуждали это только для линий ВСМ, а потом плюнули, махнули рукой и решили закопать столько путей, сколько получится. А поверху на старых местах бульвары обустроить и велопешеходные маршруты. Стоить это, конечно, будет десятки миллиардов рублей, но зато и смысл реализации этого проекта понятен и останется виден на десятки лет в будущем. Далеко не самый худший способ потратить деньги.

— … Ускорить вынос промышленных предприятий из пределов МКАД. Вывернуть таким образом город наизнанку: раньше люди жили в пригородах и ездили на работу в центр, теперь предполагается, что трудящиеся будут жить в центре и ездить на производства, находящиеся за городом. Прекрасным примером этого является завод ЗИЛ, чьи основные площадки были вынесены на юг за МКАД. Также продолжается вынос из столицы и вообще подальше от мест проживания большого количества людей вредных производств…

А уж сколько я выслушал, когда обсуждался перенос нефтепереработки из Капотни куда подальше. Ну вот серьёзно, неужели для такого производства нет места лучше, чем десятимиллионный мегаполис? Нет, понятно, что, когда его строили, в тридцатые, это была далёкая окраина, да и приоритеты тогда были несколько иными. Но сейчас? Мы тут за экологию вообще-то боремся и за здоровье граждан. Короче говоря, прямо сейчас шёл активный — постепенный, так всё разом закрыть и снести, конечно, мне никто не дал, впрочем, я и не претендовал, — перенос оборудования на новую площадку в Коломну. Понятное дело, что жить рядом с коптилкой никому не хочется, но всё же лучше пусть это будет город на 150 тысяч человек, чем на 10 миллионов.

— Товарищи! — подал я голос с места. — Всё это, конечно, прекрасно, однако я не увидел в документе одного очень важного раздела. Росписи с фамилиями персонально ответственных. Однако мы все понимаем, что без этого данный, без сомнения, прекрасный Генплан, на формирование которого ушло немало сил и народных средств, так и останется лишь списком благих пожеланий. Я буду настаивать на придании Генплану силы нормативного документа с внесением пунктов о персональной ответственности конкретных товарищей. В том числе с внесением показателей исполнения рассматриваемого Генплана в состав базы показателей эффективности.

«KPI» по-советски назывался «база показателей эффективности», или «БПЭ». Как по мне, немного кривоватое название, однако придумывал его не я, да и не так важно на самом деле, как это всё называется, главное, чтобы работало. Как уже упоминалось, ещё на Съезде в марте 1991 года была проголосована идея формализовать некие реперные статистические показатели, на которые можно ориентироваться для оценки качества работы чиновника на той или иной должности. Проголосовать проголосовали, но реально внедрить эту систему в практический оборот оказалось очень сложно. Невероятно сложно. Невообразимо. Титанически.

Сопротивление, а местами и прямой саботаж шли на всех уровнях, кое-кого пришлось даже показательно отправить на пенсию. В итоге к началу 1994 года в действие была введена пока только сложная формула «БПЭ» для хозяйственных руководителей административно-территориальных единиц, которая учитывала сразу десяток показателей, включая среднюю продолжительность жизни, сальдо произведённых и потреблённых товаров и услуг, выполнение поставленных планов, уровень субъективной удовлетворённости населения и так далее. Показатели были специально подобраны максимально комплексные, чтобы не повторялась история с увеличением потребления мяса на душу населения, когда ради одного параметра были пущены под нож сразу несколько других.

И даже тут невозможно было положиться на сухие цифры, потому как они для Норильска и для Сочи будут, очевидно, отличаться. Как бы назначенный руководитель ни пытался раскорячиваться, жизнь за полярным кругом — при прочих равных — всегда будет сложнее и просто хуже, чем в субтропиках. Так что тут тоже пришлось коэффициенты вводить и вручную «калибровать» систему.

И это только для местных руководителей. Районов, областей, республик. Оценка же ответственных работников из отраслевых министерств — объективная, имеется в виду, оторванная от мнения проверяющего человека — оказалась делом ещё более сложным. Не исключаю, что задача эта просто не имеет правильного ответа.

Впрочем, работа шла, и это внушало оптимизм. Пройдёт ещё десять-двадцать лет, и, возможно, если следующее поколение руководителей не свернёт вдруг все эти начинания, мы получим профессионально работающий госаппарат, заточенный на получение результата, а не на то, чтобы тырить бюджет и выводить его в офшоры, рассказывая одновременно людям по телеку, что всего лишь «нужно ещё немного потерпеть». Мечты-мечты…

— Поздравляю. Желаю побольше терпения, оно вам пригодится, — я с улыбкой пожал руку «счастливому отцу», который, судя по совершенно потерянному взгляду, до сих пор в себя ещё не пришёл. Можно было бы подумать, что мужик бухал все эти три недели — с горя или с радости, тут уж не разберёшь, — но нет, специально узнавал, принципиальный трезвенник нам попался. Уникальный, считай, в Союзе человек.

— Спасибо, товарищ Горбачёв… — Мужчина явно с трудом подбирал слова, ну да, не каждую семью на выписке из роддома встречала такая представительная делегация.

— Давайте грузитесь все по машинам и поехали смотреть вашу новую квартиру…

В феврале 1994 года СССР официально пробил планку в 300 миллионов населения. Понятное дело, что подсчёты с такими числами никогда не будут однозначно точными, но на самом деле плюс-минус несколько тысяч в этом деле ничего, конечно же, не решают, главное, что повод для пиара появился просто прекрасный. Событие данное праздновалось максимально широко, по всему Союзу заранее развернулось полуофициальное соревнование за то, кто станет «трёхсотмиллионным гражданином» — ради справедливости это было не совсем правильно, потому что в составе населения СССР считались не только граждане, но и всякие мигранты, коих потихоньку за последние годы накопилось не так уж и мало, — и победу в данном зачёте безоговорочно одержала семья Александровых из Уфы, которая как раз в нужные даты родила четвернят. Ну не семья родила, а мама, понятное дело, но в данном случае это уже несущественная поправка.

— А я и водить-то не умею… — Счастливый папаша четырёх новорождённых с удивлением посмотрел на пригнанный прямо под роддом советский семиместный минивэн на базе Волги, который полагался многодетным семьям. Ключи от него были вручены под щелчки камер прямо тут же, но, как это часто бывает среди чиновничьей братии, никто, конечно же, не поинтересовался наличием у отца семейства водительского удостоверения. Стандартная, в общем-то, история.

— Какие проблемы. Я сам поведу. Грузитесь в машину, холодно на улице торчать, чтоб никто не простудился, — я повернулся к охране и отдал команду. — Володя, давайте за мной двигайте, я там на месте пересяду.

— Михаил Сергеевич, ну не положено же…

— Да ладно, кто тут меня ждать-то будет? Поедем в объезд, чтобы тебе спокойнее было, — я махнул рукой и залез на водительское место минивэна. Внутри предусмотрительно были установлены сразу четыре автолюльки, наличие которых при перевозке детей у нас стало обязательным как раз с 1 января этого года, и в которые сейчас родители по очереди упаковывали свои «свёртки радости». Детей перед выходом из роддома предусмотрительно покормили, поэтому обошлось, к счастью, без особых криков. Малые — три девочки и мальчик, ох не завидую я этому пацану — дремали и на процедуру пристёгивания их специальными ремнями не отреагировали. — Сергей Иванович, вы ко мне садитесь вперёд, показывать дорогу будете. Адрес знаете?

— Да, мне уже и ордер выдали и ключи, — от количества свалившихся вместе с детьми ништяков мужчина откровенно «поплыл». — Я и не думал…

— А то как же, у нас всё чётко, — я крутанул ключ в замке зажигания, и мы, оглашая район гудками, выдвинулись всей колонной — с охраной и журналистами — в сторону нового Бельского моста через реку Белую.

Там на той стороне на куске земли в междуречье Белой и рекой Дёма возводился новый большой район города, рассчитанный на добрых 300 тысяч жителей. Пока были сданы только дома первой очереди — как раз самые козырные с видом на реку, — а дальше вглубь высился целый лес кранов и во всю шла настоящая мегастройка. Шутка ли 300 тысяч — считай население целого немаленького города типа Винницы. Ну и сама Уфа лет через 5–7 вообще должна была войти в немногочисленную когорту советских полуторамиллионников, которых сейчас имелось всего восемь штук. Впрочем, к тому времени, вероятно, и другие города подтянутся, мы хоть и делали упор в строительстве жилья на населённые пункты поменьше 400–700 тысяч населения, но и самые главные мегаполисы тоже росли достаточно стабильно.

— Здесь направо, — сидящий рядом мужчина явно чувствовал себя не в своей тарелке, ну да не каждый день у тебя таксистом генсек работает. Впрочем, он всё же набрался смелости и «завязал беседу». — А как это — быть генсеком?

— Да по-разному, — я пожал плечами, поворачивая в нужном направлении. — В бытовом плане — очень удобно, в остальном — сложно. Но интересно. Хотите самую свежую байку прямо из кабинета Политбюро?

— Хочу! — Улыбнулся сидящий рядом отец четверняшек.

— У нас тут с французской компанией, которая всякую косметику женскую выпускает, скандал случился. Они у нас под Новороссийском крема производят всякие и другую женскую дребедень. По договору часть продукции получаем мы и продаём её внутри Союза как хотим, а вторую часть они забирают и сами как-то там распоряжаются ею.

— И что? — В эти времена на людей с экранов телевизора крайне редко выливались «скандалы-интриги-расследования», новости были далеко не всегда такими благостными, но и чернуха откровенная почти отсутствовала, поэтому такие вот подробности, конечно же, не могли не заинтересовать человека, который, пусть сам и работал инженером на заводе, от торговли кремами был, вероятно, максимально далёк, насколько это вообще возможно.

— Ну и маркировки на баночках разные. У нас на русском всё пишется, плюс всякие свои требования по нормам по составу. А на экспорт соответственно на других языках. И вот что-то у французов случилось, и они этот крем у себя продать не смогли, упал спрос, экономические трудности, всё такое, зависла, короче, партия, они его нам предложили по себестоимости отдать. Ну, а у нас же женщины любят всё иностранное, лишь бы блестело сильнее. Кто-то в министерстве почесал голову и согласился. А там не только маркировка другая, и язык французский, но и всякие надписи типа помогает от старения кожи. И посыпались от потребителей тут же гневные письма, что, мол, нихрена оно не работает, не молодеет кожа чудодейственно от первого же применения, обман потребителя, караул, убивают. Мы к французам, мол, давайте результаты испытаний, а те отвечают, что это маркетинг. То есть реклама голая — там на западе подобные надписи никак подтверждать не нужно, обманывай покупателя как хочешь, только лекарства сертифицировать нужно. Написали на креме, что он мол с экстрактом алоэ, а экстракта этого добавили пол-ложки на двадцатитонный бак. Формально он есть, а реально нет. И вот теперь у нас конфликт. Можно ли считать, что нас обманули, и кто будет платить теперь неустойку.

— Да уж… — Мужчина явно впечатлился такой историей и чуть не пропустил нужный поворот. — Вот здесь налево!

Я аккуратно притормозил и вкатился в указанный поворот, дороги в городе по зимнему времени убирались далеко не так хорошо, как хотелось бы, а тут ещё перед самым моим прилётом метель случилась, неожиданно, как водится, снегоуборщики и грузовики катались, чтобы запустить нормальное движение, едва ли не круглые сутки, но полностью убрать последствия разгула стихии всё равно не успели. Так что приходилось ехать медленно и осторожно, чтобы не влететь никуда по глупости, учитывая, что за рулём я сам сидел крайне редко, вероятность этого была совсем не нулевая.

— Ну а как вы вообще? Как ощущения? Это же не первые ваши дети, насколько я помню?

— Да, товарищ Горбачёв. У нас двое старших, мы, когда все эти меры поддержки семей вводить начали, подумали и решили, что ещё одного потянем. А когда нам на УЗИ про четверых сказали… — Невысокий мужчина с модными в эти годы усами щёткой и в «богатой» меховой шапке смотрелся, на мой взгляд, достаточно забавно. — Я до сих пор плохо себе представляю, что мы делать будем…

— Ну вам теперь няня бесплатно от собеса полагается на полную ставку, так что справитесь как-нибудь. Уж поверьте моему слову, государство вас без помощи не бросит. Нам граждане нужны, так что рожающих много мы будем поддерживать всеми силами. Глядишь, через пару лет о продолжении банкета задумаетесь.

Как уже упоминалось, поддержка рождаемости в Союзе в последние годы резко усилилась. Проблема демографического перехода, опасность старения населения и все соответствующие процессы были вовремя замечены и отрефлексированы на самом высоком уровне. Пришлось привлекать соответствующие институты, строить модели, экстраполяции. И выходила у наших социологов достаточно неприглядная картина, где к 2100 году на территории СССР будет проживать порядка полумиллиарда граждан, из которых на мусульманское население придётся как бы не две трети. И это ещё был такой себе «консервативный вариант», который учитывал медленное снижение рождаемости в среднеазиатских республиках. При этом славянское население должно было, наоборот, упасть с 200 примерно миллионов до 160. То есть выглядеть будущий Союз должен был… Сомнительно, прямо скажем, никому в Политбюро такие апокалиптические картины не понравились.

В итоге решено было проводить раздельную по республикам социальную политику. На первый взгляд бред: то есть в РСФСР кто-то будет получать бонусы всякие за рождение детей, а в средней Азии — нет? Это же натуральная дискриминация выходит. Но если присмотреться чуть более внимательно — всё не так однозначно. Минсоцполитики у нас, несмотря на тенденцию к централизации органов исполнительной власти, оставались в республиканском ведении. Ну и тогда логично — чиновники в Новосибирске увидели проблему, отсигнализировали наверх и получили указание — поднять по республике рождаемость до показателя 2,2 на женщину, причём тут Таджикская ССР, где с этим делом и так всё хорошо?

Короче говоря, в западных республиках Союза была принята такая система поощрений: за первого давали только одноразовую выплату в размере 600 рублей. За второго полагалось 1000 целковых. Третий ребёнок позволял матери уйти с работы и официально считаться как бы трудоустроенной домохозяйкой с выплатой средней по республике заработной платы. За четвёртого полагался бесплатный семейный автомобиль, а пять — вместе с медалью Материнства — детей давали право на бесплатную няню в объёме 40 часов в неделю. Плюс на каждого ребёнка без исключений государство выплачивало по 50 рублей — так чтобы не сильно много, но и не совсем копейки — ежемесячных пособий.

— Няня… Даже не представляю, как это вообще, — покачал головой свежеиспечённый многодетный отец и ткнул пальцем вперёд. — Вот, кажется, этот подъезд. Ну да, вон нас уже ждут.

Ну и конечно жильё, тут впрочем всё было просто и понятно и зависело не от количества детей, а от количества членов семьи в целом. На 1 января 1994 года минимальной нормой жилой площади — без всяких кухонь, коридоров и санузлов — было установлено 8 квадратных метров на человека, то есть семья Александровых в составе трёх взрослых — там ещё бабушка затесалась старенькая — и 6 детей могла теоретически — если бы они не были выбраны «победителями лотереи», а шли так сказать в «общей очереди» — претендовать на пятикомнатную квартиру с жилой площадью не менее 72 метров. В реальности это чаще всего означало квартиру общей площадью порядка 150 квадратов или скорее две квартиры с одним коридором, потому что даже при всех последних изменениях такие большие квартиры у нас строились достаточно редко.

На практике семье как локальным знаменитостям, «распечатавшим» четвёртую сотню миллионов советских жителей, выделили большую двухуровневую квартиру на верхнем этаже новопостроенной 16-этажки с видом на «старую Уфу», так что нормы там были перекрыты с большим запасом. Пять спален, большая гостиная, три санузла, балконы… Местное начальство такие «хоромы» понятное дело не для простых смертных утверждало к постройке, но когда пришла команда «обеспечить» с самого верха, пришлось делиться.

Всего же сейчас в Союзе строилось примерно 220–230 миллионов квадратных метров в год, то есть в два с копейками раза больше, чем в 1985. Неплохой такой рывок. Но даже этого для обеспечения прямо-таки всех нуждающихся жильём было недостаточно, в ближайшие пару лет нужно было выйти на уровень в 250 миллионов и держать его ближайшие лет двадцать хотя бы. Тогда уже можно будет говорить не только о математическом насыщении нужным количеством квадратов, но и о повышении качества. Окончательно расселить наконец ещё имеющиеся коммуналки, бараки всякие, общежития семейного и не очень типа, снести ветхое жильё, заменить его на современные во всех смыслах постройки.

По разным оценкам в стране имелось порядка 1,3 миллиона квадратных метров жилой площади, которые требовали «реновации». Что-то сносить, что-то ремонтировать. А там и хрущёвки уже войдут в «возраст увядания», короче говоря, процесс этот, несмотря на достижение плановых показателей, заложенных в программу «Жильё-2000», видимо, ещё долго не закончится.

Ну и плюс в 14 пятилетке было принято решение перейти от упора на количество в упор на качество. Отказаться от проектов — а кое-кто настаивал, что именно за этим будущее, — 25-этажек и вновь обратить своё внимание на малоэтажную застройку. Конечно для государства штамповать типовые панельки — гораздо проще и дешевле, чем например коттеджные посёлки организовывать, но пора было признать, что далеко не всем нравится существовать в условиях городских джунглей. Дачи же, которые народ строил собственными силами… Это была просто бесконечная головная боль, постройки там чаще всего не проходили ни по каким нормам, из-за проблем с отоплением регулярно случались пожары, гибли люди… Короче говоря, к середине 1990-х мы наконец доросли до того, что появилась возможность позволить себе строить малоэтажные «субурбии». Не в американском конечно смысле, но идея заменить самостроечный дачный «шанхай» аккуратными типовыми и главное безопасными домиками выглядела максимально привлекательно. Опять же как известно, в «деревне» детей делают чаще и охотнее, а нам новые граждане всегда нужны.

А вообще забавно. Во всём мире продолжала раскручиваться — правда, не без нашего финансового участия, впрочем не определяющего — боязнь перенаселения. Регулярно публиковали графики роста населения, что, мол, население Земли прибывает по миллиарду каждые 12–15 лет и эти темпы только растут, что места на всех не хватит, ресурсы конечны, что следующему поколению нечего будет есть, пить, дышать, а запасов нефти осталось на планете всего на 20 лет. Ужас, короче говоря.

В том же Китае, например, вовсю действовала политика одного ребёнка, в Африке и Азии бесплатно раздавали контрацептивы, и только в Союзе уже вовсю крутили диван в обратную сторону.

— Добрый день! — Подъехали всем кагалом под подъезд, высыпали из машин. Дом был только-только сдан, заселение жильцов ещё только началось, приведение в порядок двора после стройки, как у нас водится, опаздывало, поэтому пейзаж вокруг выглядел немного апокалиптично: перемешанная со снегом грязь, кучи не вывезенного строймусора, сложенные горкой трубы и бетонные плиты. И конечно почти нет деревьев, их ещё предстояло высадить, чтобы сделать район уютным и зелёным. — Принимайте новосёлов!

Дальше вновь была фотосессия, телевизионщики снимали, как неожиданно ставшая многодетной семья въезжает в квартиру, её заранее обставили мебелью силами местного райкома, так что считай только личные вещи осталось перевезти и можно жить. Ну да, учитывая, что до этого Александровы в двушке ютились впятером, вещей там, вероятно, не очень много.

В целом праздник получился одновременно душевный и с точки зрения пиара очень красивый. Ну и просто было приятно, что в эти времена русские люди ещё не до конца забыли сами как делать детей, и собственно оказалось достаточно относительно небольшой стимуляции со стороны государства, чтобы коэффициент рождаемости в РСФСР чуть отскочил вверх, преодолев психологическую планку в два ребёнка на женщину. В 1993 году он в России составил 2,05, а по всему СССР — 2,4. Имелись конечно сомнения, что данный праздник продлится очень долго, общие для всех стран в мире тенденции перебороть достаточно сложно, но здесь и сейчас…

Ну а дома в Москве Иванна огорошила меня новостью, что опять беременна. Можно сказать, не покривив душой, что для улучшения демографической ситуации я тружусь в поте лица денно и нощно, прилагая для этого буквально все возможные усилия.

1994 год начался с того, что в США вновь начали говорить о скорой войне с Ираном. Причиной, как и в предыдущий раз, была названа угроза создания Тегераном атомной бомбы, хотя, конечно, всем было понятно, что это только повод. На самом деле всё было гораздо сложнее: тут переплелись как внутренние, так и внешнеполитические резоны, и даже наше влияние на Дукакиса перебороть двухпартийный консенсус американского глубинного государства было не способно. Да мы и не хотели: втравить Вашингтон в очередную военную авантюру — это же считай подарок, если бы меня спросили, я ещё и доплатил бы за такое представление.

С внешними причинами было всё очевидно. Иран, находясь в окружении врагов и постоянно страдая от американских санкций, просто вынужденно сдвигался в сторону Москвы. Нет, не идеологически, конечно: персидские аятоллы, конечно же, не перекрасились в красный цвет и не объявляли о поддержке мировой коммунистической революции, ничего такого. Но вот экономически Тегеран от нас за прошедшие десять лет стал зависеть очень сильно.

Нужно понимать, что нефтяной экспорт Ирана давал примерно 90% всех валютных поступлений, и именно «дружба» с Советским Союзом позволяла персам хоть как-то обходить американские санкции. В прошлый раз, зимой 1991 года, на пике кризиса, доходило до прямого конвоирования иранских танкеров советскими кораблями. Ну то есть это, конечно, был договорняк в стиле отжима ларьков, когда одни люди совершают наезд, а вторые предлагают защиту, а профит потом делится пополам — тут очевидно, не пополам, но Дукакис свой процентик с данной аферы поимел, не без того, — но Ирану-то от этого не легче: их танкеры вполне серьёзно тормозили и арестовывали. Ну и собственно оставшиеся 10% экспорта — ковры, сухофрукты, шафран всякий, кожи — тоже по большей части уходили в Союз в обмен на наши товары и оружие.

И естественно, такая зависимость не могла не получить отражение в политическом плане: в конце 1993 года в западной прессе начали активно разгонять тему того, что СССР готовит соглашение — и даже не важно, правда это или нет в данном случае — по получению военно-морской базы в районе Оманского залива. И конечно, в Вашингтоне, где считали данный регион своей вотчиной, всё это не могло нравиться. На Союз там давить особо не могли, а вот надавить на персов, как говорится, сам бог велел.

С точки зрения внутренней политики, перед ноябрьскими промежуточными выборами предсказания полстеров демократическую администрацию не могли радовать совершенно. По предварительным прогнозам «ослы» уверенно теряли большинство в нижней палате, что делало последние два года Дукакиса совсем не столь весёлыми, как первые шесть. Собственно уже сейчас, после выборов 1992 года, палата представителей была малофункциональна: имеющийся перевес в два голоса был супершатким, 217 демократов на 215 республиканцев при двух вакантных креслах делали принятие любого спорного законопроекта настоящей битвой. Достаточно сказать, что к нормальный бюджет американский парламент — при том что финансовый год в США начинается в октябре на минуточку — утвердить американские народные избранники смогли только в марте, а до этого перебивались временными бюджетными актами, и греку поневоле приходилось принимать во внимание мнение конгрессменов от партии «слонов».

А республиканцы хотели войны. Тотально. Это может выглядеть немного странно, учитывая, что благодаря войне они провалили выборы 1988 года и на долгие шесть лет оказались полностью отстранены от власти на федеральном уровне, однако если подумать чуть глубже, то всё становится на свои места. Дукакис демонстрировал показное миролюбие, максимально старался держаться от разных военных авантюр подальше и фактически «приватизировал» «пацифистски настроенный» электорат, вынуждая своих противников концентрироваться на ястребах, и не важно, хотят они этого или нет. Конечно, на самом деле всё было сложнее, однако в итоге всё сводилось к тому, что идея маленькой победоносной войны, которая отвлечёт народ от внутренних проблем и одновременно выбьет Союз из Персидского залива, стала популярна в обоих лагерях.

С практической точки зрения всё вылилось в новый ультиматум Ирану по поводу отмены их ядерной программы и допуска наблюдателей — читай контролёров от Вашингтона — на свои секретные объекты. Самое смешное тут было то, что реально — насколько мне сообщала наша разведка — Тегеран ещё даже не начал полноценное обогащение, там только эксперименты проводили на лабораторных объёмах делящегося вещества. Но понятное дело, такие мелочи остановить желающих поиграть мускулами американцев не могли.

В ночь на 2 февраля американская авиация и флот начали активно бомбить юго-восток Ирана с использованием дальнобойных ракет. Несмотря на достаточно плотную обработку — в течение первой недели американцы выпустили около полутора тысяч высокоточных боеприпасов — результат был… Скромный. Во-первых, о времени и основных целях атаки мы персов предупредили. Во-вторых, самые ответственные места были заранее прикрыты нашим же ПВО в составе С300, которые были поставлены Тегерану в течение предыдущих нескольких лет. И в-третьих, мы совершенно не стесняясь использовали свои А-50 для мониторинга воздушного пространства над атакуемой страной, и немало ракет — мне докладывали о двух сотнях, но как оно было на самом деле, не известно — было сбито именно по наводке наших операторов.

И вот такая относительно эффективная работа ПВО заставляла держаться американским самолётам на достаточно почтительном расстоянии. Тут нужно понимать, что умных планирующих бомб на вооружении ВВС США пока не было. Их ещё только разрабатывали и принять на вооружение должны были года через два, причём в отличие от нас, янки не стали заморачиваться блоками с крыльями, а просто навесили на «чугунку» хвостовик, который мог чуть-чуть корректировать точку попадания. И этот факт заставлял тратить не такие уж многочисленные и весьма дорогие ракеты даже по весьма незначительным целям.

Здесь нужно дополнительно отметить, что «домашнее задание» персы выучили. Точечные бомбардировки 1991 года, когда Тегеран вообще ничего не смог предпринять, кроме угрозы минирования Ормузского пролива, заставили эту страну кардинально пересмотреть свои подходы к обороне. Все действительно важные цели начали спешно переносить на северо-восток, подальше от моря, закапывать под землю, строить бункеры, заливать их бетоном, всякие скрытые коммуникации обустраивать. Делать много ложных целей. Очень много. Тотально много. Чтобы на одну реальную приходилось пять фальшивых. Макеты самолётов, радиолокационных станций, пусковых установок. Всё подряд, короче. И вроде бы у американцев всё в порядке было с разведкой, спутники там, радары, просто шпионы всякие, но нет. Оказалось, что какая бы умная ракета ни была, она не может быть умнее человека, который её запускает.

Опять же, нельзя сказать, что персы вообще не понесли потерь — понесли. И гражданские страдали, и военные. В дома влетали ракеты, и командующего ВВС страны как-то смогли отследить и накрыть залпом, так что шансов не осталось, считай, но сказать, что американские вояки действительно смогли снизить вражеский военный потенциал до какого-то критического уровня — вообще нет. А учитывая наличие общей границы с Союзом и нашу возможность поставлять ситуационному союзнику те же ракеты ПВО практически в неограниченных количествах — что логично, пусть они томагавки над Ираном сбивают, чем над Югославией — всё очень быстро, в течение трёх-четырёх недель, начало выглядеть как заявка на новый Вьетнам.

А вот Иран по совету одного опытного попаданца в свою очередь ответил асимметрично. Нет, в Тегеране честно попробовали достать американский флот противокорабельными ракетами, но получилось так себе. Сложно сказать, это было из-за того, что иранцы использовали китайскую ракету С-802, эффективность которой была гадательна, или, может быть, просто американские корабельные системы ПРО были настолько хороши, или дело в том, что основные вымпелы янки держали более чем в 200 километрах от берега, но никаких известий об удачных поражениях не приходило. Зато персы успешно забросали минами Ормузский пролив, причём тут они вообще не стеснялись, и, видимо, превратили самое узкое место на фарватере в такой суп с клецками, что там за неделю подорвалось сразу два судна: танкер и балкер с зерном. После этого иранцы уже совсем не стесняясь объявили, что Ормуз закрыт до окончания войны.

Конечно, трафик в этих местах ещё был совсем не такой, как в двадцатых годах 21 века, но примерно 450–500 судов таким образом персы от мира отрезали. Как и примерно 20–25% мировой нефтедобычи. Рынок отреагировал… Нервно. За одну неделю цена на нефть рванула вверх от относительно стабильной отметки в 30 долларов за баррель, вокруг которой она болталась последние пять лет, сразу до 60-ти, прямо как после памятного Рас-Танура. А учитывая, что в эти времена США добывали сильно меньше нефти — сланцевый бум ещё был где-то там в тумане грядущего — импортируя больше 50% потребляемого чёрного золота, результат все почувствовали сразу.

А для того чтобы совсем скучно никому не было, 18 марта неизвестные — не будем показывать пальцами на того, кому было всё это выгодно — взорвали в Саудовской Аравии нефтепровод «Восток-Запад», который позволял перекачивать чёрное золото с побережья Персидского залива в сторону Красного моря, а если быть совсем точным, в порт Янбу. Взорвали качественно, сразу в нескольких местах, так чтобы чинили его подольше. Конечно, это не труба на морском дне, ремонт таких больших проблем не вызовет, но время… Каждый миллион баррелей, убранный с рынка, даёт нам прибыль и бьёт по экономике запада.

Самое смешное, что этот нефтепровод удалось удачно заминировать ещё в 1990 году, когда мы готовились к операции по защите Южного Йемена, но тогда эти приготовления не понадобились, обошлись, можно сказать, своими силами. А вот тут закладочка и сыграла.

Из объятий Морфея меня вырвал телефонный звонок. Сначала мне показалось, что это мне снится, но спустя несколько трелей сознание рывком преодолело тонкую границу сна и яви, от неожиданности я чуть с кровати не свалился.

— Что случилось… — Рядом заворочалась жена, я поспешил встать, чтобы наконец дойти до этого орудия пыток и прекратить ночной концерт.

— Спи, это меня, — ну да, а кому ещё могут звонить во сколько… Я бросил взгляд на наручные часы, измазанные какой-то гадостью, светящиеся ночью тусклым светом стрелки показали полчетвёртого утра, за окном было ещё совсем темно. На ощупь выйдя из спальни и завернув в свой кабинет, я наконец ухватил холодный пластик телефона. Ничего хорошего от этого звонка я не ждал. Ни с чем хорошим просто не звонят руководителю государства в полчетвертого ночи.

— Да! Горбачёв на линии.

— Михаил Сергеевич, — на той стороне трубки послышался голос министра обороны. Честно говоря, в этот момент мне как-то резко стало неуютно: голос министра обороны — последнее, что хочешь услышать в случае такого вот ночного звонка. Я даже как-то рефлекторно ухватился за край стола в поисках дополнительной точки опоры. — У нас ЧП.

— Что случилось?

— Угон самолёта, — в этот момент у меня от сердца немного отлегло. Лучше так, чем новость о том, что где-то на западе уже начали взлетать… Впрочем, не важно.

— Какого самолёта! Докладывайте по форме, какого хрена я должен из вас клещами по слогу тащить.

В следующие пару минут поведал мне наш дорогой генерал Варенников следующее. Выполнявший над Балтийским морем новейший наш самолёт МиГ-35 тренировочный ночной полёт в какой-то момент перестал выходить на связь и рванул со всех ног на запад. Сопровождающий его пилот на Су-27 — ну потому что отпустить секретную машину без сопровождения никто бы не позволил — данный момент прошляпил и спохватился, когда уже было поздно. Бегунок резко снизился и под прикрытием воды на минимальной высоте сумел удрать от заслуженного возмездия.

— Как такое могло произойти! — Единственное, что меня сейчас сдерживало, чтобы не наорать на Варенникова, было нежелание тревожить домашних. — Какого хрена он вообще там делал?

— Тестировались оптические системы навигационного комплекса. Полёт ночью над морем, условия максимально приближённые к реальным.

— Почему, блядь, над Балтикой? Почему не на Чёрном море? Почему не на Каспии? У нас что, мест мало, где таким можно заниматься?

— Не могу знать, товарищ генеральный секретарь, — по голосу было слышно, что министр и сам кипит, и что это явно прокол кого-то уровнем ниже, так что орать на нашего главного военного смысла просто не было.

— Ладно. Что дальше? Что сейчас известно?

— Судя по всему, перебежчик приземлился на острове Борнхольм, на территории Дании.

— Почему там?

— Потому что у самолёта просто не хватило бы топлива долетать куда-то дальше. Садиться в нейтральной Швеции смысла нет, а Дания — член НАТО…

— Что уже сделано? — Зажав трубку плечом, я буквально в этот момент прыгал на одной ноге, натягивая на себя брюки: было понятно, что выспаться сегодня уже не получится и что вопрос с самолётом нужно решать самым кардинальным образом. Повторения того унижения, которое допустил Брежнев в 1976 году, я точно не собирался допускать.

— Поднято в небо два звена Су-27М. Оповещены союзники в Варшаве и Берлине, — по голосу генерала было слышно, что он просто ссыт самостоятельно принимать какие-то резкие движения и очень надеется, что решение примет кто-то за него.

— Поднимайте всё что есть и берите этот сраный Борнхольм в коробочку так, чтобы даже мышь не проскочила. Выводите корабли, все которые вообще способны плавать. Главное, чтобы самолёт не вывезли с острова, иначе уже не достанем.

Помнится, в случае с МиГ-25 японцы очень долго, несколько часов не подходили к самолёту и вообще не хотели к нему прикасаться, боясь, что русские просто разбомбят базу к едрене фене. Так что некоторый запас по времени у нас так или иначе есть: вряд ли потомки викингов в этом плане будут смелее потомков самураев.

— Датчане могут воспринять это как начало атаки…

— Пусть что хотят, то и думают, срать на них с присядкой, — я, перекладывая трубку из одной руки в другую, накинул рубашку и теперь не слишком ловко застёгивал пуговицы. — Попробуют выстрелить первыми, сравняем сраный остров с уровнем Балтийского моря, никто вообще и не вспомнит, что такой клочок суши был на карте. Готовьте «тушки». Вытаскивайте, что у вас там может до аэродрома достать. Пока без СпецБЧ. Поднимайте в воздух, пускай с той стороны понимают, что мы не шутим.

— Но…

— И вообще объявляете повышенный уровень тревоги по всем вооружённым силам. Ну там пилоты чтобы сидели в кабинах, подлодки пускай в море выходят, ракеты в позиционные районы переезжают, — не то чтобы я всерьёз собирался начать Третью мировую здесь и сейчас, просто если уж блефуешь, то блефовать нужно до конца, чтобы у противника даже мысли не могло прийти в голову, что у тебя на руках какой-нибудь мусор. Два туза и неебёт!

Трубка на это распоряжение ответила глубокомысленным молчанием. Нет. Всё же выродились советские генералы: на словах каждый Лев Толстой и до Ла-Манша за две недели, а как приказ получат, так сразу коленки дрожать начинают. Подсыкивают на американцев — пусть даже и в данном случае это всего лишь датчане — лапу поднимать. Помнится, читал, что во времена Российской империи у наших военных такая же реакция на англичан выработалась. Со всеми воевать можно, а как дело до подданных королевы Виктории доходило — особенно на море — так всё, суши портки.

— Эээ…

— Что, «эээ», генерал⁈ Полундра! Свистать всех наверх! Вперёд, разгребать наваленную вами кучу! — Не дожидаясь ответа, положил трубку и набрал номер секретариата Кремля. Там всегда имелись дежурные на случай непредвиденных обстоятельств, и вот сейчас наступил как раз тот случай. — Это Горбачёв. Собирайте СовБез. Срочно. На семь утра.

Зачем именно мне нужен был СовБез через несколько часов, спроси меня в тот момент — я бы даже и не ответил. Всё равно ситуация с большой долей вероятности разрешилась бы быстрее, чем товарищей успеют вызвонить и собрать в одном месте. Даже если учитывать только тех, кто прямо сейчас в Москве находится, про командировочных и иногородних даже говорить смысла нет.

Дальше, успокоив Иванну, — жена конечно же проснулась и перепуганно топталась под дверью кабинета, не желая мешать разговору и при этом не в силах унять тревогу — быстро собрался и рванул… Даже не в Кремль, а сразу в МинОбороны. Вернее, в Генштаб на улицу Фрунзе, откуда собственно и осуществлялось непосредственное управление советскими вооружёнными силами.

Поездка по ночной Москве позволила немного отвлечься, проветрить голову и наконец окончательно проснуться. Город спал, по улицам катались немногочисленные автомобили, шуршали машины коммунальщиков, на тротуарах иногда встречались отдельные припозднившиеся гуляки. А может, наоборот, это те работники, которым нужно выходить на смену затемно: повара например, успевающие наготовить всякого разного перед тем, как в детский сад или школу придут маленькие едоки.

Конечно, потеря одного пусть даже самого новейшего самолёта — это не катастрофа. Неприятно, обидно, досадно. Но точно не повод начинать Третью мировую. Другое дело — сам принцип. Такое нельзя прощать, потому что иначе будут повторения. Я кстати уже подписал смертный приговор тому самому Беленко, который в 1976 году в Японию сбежал, вот только найти его оказалось не так просто. Он долгое время жил в США практически не скрываясь, но потом сначала в Западной Германии кто-то — опять же не будем показывать пальцами на «заказчика» данной акции — показательно казнил двух придурков, которые угнали из СССР самолёт в Турцию, убив по дороге стюардессу. Потом в Канаде был похищен и вывезен в Союз для показательного суда некий Ярослав Гунька, отличившийся ещё во время ВОВ зверствами в составе дивизии СС «Галичина». И вообще за несколько лет таких вот случаев, когда внезапная расплата начала находить врагов Советского Союза в самых разных точках планеты, предателя конечно же всполошила, и он лёг на дно. Видимо, с помощью правительства, но это не точно; в любом случае след его нанятые нами люди потеряли, и данное преступление можно сказать пока осталось неотплаченным. И вот повторение истории.

А ведь я уже думал, что мы этой болезнью переболели. Во всяком случае в 1989 году Зуев в Турцию МиГ-29 в этом варианте истории не угонял, причём я специально никак не пытался данное событие предотвратить, заранее оставив его как некий «индикатор» массы накопившихся изменений. Чтобы понимать, насколько система может меняться и подстраиваться под изменяющиеся вокруг факторы. Видимо, может, потому как данный лётчик самолёт не угонял, а спустя некоторое время его вовсе списали с лётной работы по причине проблем с головой. То есть имело место некое самоочищение. Это обнадеживало. И вот тебе опять, такой кунштюк…

— Да, Горбачёв, — неожиданно зазвонил мобильный, вырвав из своих мыслей и заставив дернуться от неожиданности.

— Это Лавров, Михаил Сергеевич, — голосом главы МИДа представилась трубка. Это конечно анекдот: как из-за одного придурка теперь не спит вся верхушка такой немаленькой страны как СССР.

— Порадуйте меня хоть вы хорошими новостями, Сергей Викторович, — мы как раз переехали через Калининский мост и перестраивались, чтобы свернуть направо на улицу Фрунзе, считай приехали.

— Связались с датчанами. Там все, кажется, в шоке, сами ещё не знают, что делать. Потребовали возврата и самолёта и пилота, пригрозив самыми жесткими мерами, — Лавров в трубке тяжело вздохнул, — пилота нам конечно не вернут, но вот самолёт — скорее всего да.

— Если самолёт вернут, сначала разобрав его по винтику и получив доступ ко всем нашим новейшим разработкам, то меня такое не устраивает, — я как мог сдерживал своё раздражение, тем более что глава МИДа уж точно в этой ситуации никак не виноват, но видимо голос моё настроение всё равно выдал. А может, Лавров просто догадался, что я мягко говоря не в настроении, благо учитывая обстоятельства это сделать было не сложно.

— Они протестуют против наших самолётов, которые кружат вокруг Борнхольма. Называют это провокацией.

— Сергей Викторович, это не провокация, — вылезая из остановившегося ЗиЛа, попытался я объяснить свою позицию Лаврову. — Это демонстрация намерений. Пусть вернут самолёт и пилота, и тогда никто не пострадает. Всё. Донесите до них мысль, что всё серьёзно, что шутить никто не будет. Позвоните в Копенгаген и передайте им мои слова: если хоть один датский техник прикоснётся к самолёту, мы будем считать это объявлением Советскому Союзу войны. Понятно? Всё, если что, звоните в генштаб, я тут, у них внутри плохо мобильная связь ловит. Какие новости?

Последнее я уже спросил у выбежавшего встречать меня министра обороны. Судя по всклокоченному виду генерала, напоминавшего внешне распушившегося боевого петуха, кому-то этой ночью изрядно досталось люлей. Ну это нормально, старый принцип властной пирамиды: «обосрали — обтекай, не умеешь — впитывай». Варенников впитывать явно не желал, поэтому получивший от меня нагоняй волнами теперь дальше расходился сверху вниз, стимулируя военных на всех уровнях работать лучше. Ну во всяком случае я на это надеялся.

— Подняли самолёты, товарищ генеральный секретарь. Из Калининграда дополнительно взлетел А-50, так что теперь мышь не проскочит, всех заметим.

— Это вы хорошо придумали, что ещё? — Ступеньки, ступеньки, коридоры, коридоры, судя по количеству снующего туда-сюда народа, этой ночью вообще мало кто спал.

— Приказ о повышении боеготовности ушёл в войска. Силам ВВС и ПВО приказано находиться в состоянии военной опасности, но…

— Что но?

— По договорённости с американцами в таких ситуациях нужно взаимно сообщать о причинах повышения боеготовности. Чтобы не допустить случайного…

В СССР традиционно было 4 уровня боеготовности: постоянный, повышенный, военная опасность и полная. Прыжок с первого сразу на третий говорил, что армейцы к данной ситуации тоже относятся со всей серьёзностью, предполагая любые возможные развития событий.

— Вы сообщили? У вас же есть свой канал коммуникации?

— Так точно. Всё по инструкции, — ну правильно, как в том старом еврейском анекдоте: «пускай теперь у него голова болит».

— Это правильно, пора уже запомнить, Владимир Валентинович: активные действия, показывающие силу нашей страны, я одобряю больше, чем осторожные и выжидательные. Сначала ввязываемся в драку, а потом разбираемся, кто прав, а кто виноват. Чаще всего тот, кто сильнее первым ударит, тот и прав, — я на ходу бросил взгляд на лицо собеседника, особого вдохновения там не виделось. Наши армейцы парадоксальным образом исповедовали девиз средневековых наёмников: «Дай Бог сто лет войны и ни одного сражения». Ну вернее, в нашем случае это были бы сто лет холодной войны, когда государство не считает деньги на армию и оплачивает все подряд хотелки лампасников. А вот в настоящую войну ввязываться в Генеральном штабе как раз желанием не горели. Потому что понимали, что сейчас ты «горишь желанием», а через 15 минут — подлётное время штатовских ракет — уже горишь в ядерном огне.

Так или иначе, в данном случае американских ракет я не боялся абсолютно. Не могу себя назвать великим психологом, но Дукакис совершенно точно не выглядел как человек, который способен нажать на «красную кнопку».

— Докладывайте!

Еще через пару минут мы добрались до местного «координационного штаба», куда стекались все доклады и который непосредственно следил за актуальной обстановкой. Выглядело, надо сказать, весьма кинематографично: куча народу, компьютеры стоят, военные что-то там в экраны смотрят, на большом стеклянном планшете специально обученный лейтенант отрисовывал место положение всех сил вокруг непосредственно Боргхольма.

— В небе непосредственно над островом три звена Су-27М. В Миргороде готовят к вылету Ту-160, через час примерно они смогут выйти на рубеж атаки и при необходимости в течение 80 минут мы можем сровнять этот аэродром с землей, товарищ генерал. В воздухе висит А-50, у них еще на три часа топлива. Немцы и поляки тоже подняли уровень боеготовности, сообщили о готовности нас поддержать при необходимости.

— Что датчане?

— Матерятся, что это произвол и что мы совершаем военное преступление, но взлетать с аэродрома никто после предупреждения больше не пробовал.

— Предупреждения?

— После того как товарищ генерал отдал приказ препятствовать любыми способами взлету самолетов с Борнхольма, один из пилотов Су-27М капитан Крапивин был вынужден применить бортовую пушку в качестве последнего предупреждения. Там на взлетную полосу выкатили какой-то самолет, в темноте с высоты не было возможности разглядеть, какой именно, и Крапивин положил пять снарядов по центру полосы. Датчане возмущаются, но больше взлетать не пробовали.

— Молодец капитан! Орел. Передайте ему от меня, что генсек обещает бутылку лучшего коньяка проставить, — и добавил, правда, чуть тише: — если мы все не сдохнем сегодня, будет в чем звездочки искупать.

— Товарищ Генеральный Секретарь. Из вашей канцелярии звонят, говорят американский президент хочет с вами поговорить. Срочно, — ко мне подскочил еще один местный старлей, которых тут шныряло туда-сюда великое множество, и, приложив ладонь к фуражке, попытался обратиться максимально уставным образом, что в этой ситуации смотрелось даже как-то немного нелепо.

— Есть возможность сюда звонок перевести? — Благо за прошедшие десять лет мы не только от телетайпа уже отказались, но и в общем связь на цифру перевели.

— Так точно. Пять минут нужно, чтобы все настроить.

— Давай, тогда действуй, — повернулся к Варенникову: — пойдемте, Валентин Иванович, послушаем, что нам вражины рассказывать будут.

Для разговора с американским президентом вояки выделили нам отдельный кабинет, куда я дополнительно попросил принести еще чаю и чего-нибудь пожрать, поскольку позавтракать перед выходом я, конечно же, не успел.

— Привет, Майк, как дела?

— Привет. Еще сегодня днем все было прекрасно, — в голосе американца было слышно ничем не прикрытое раздражение. — Что вы там устроили с датчанами?

— Ничего. Мы всего лишь хотим вернуть наше имущество обратно. И чтобы его никто не трогал, как это уже случалось в Японии однажды.

— Ты понимаешь, какой переполох поднял у нас тут? Неужели нельзя было все сделать более аккуратно! Ты понимаешь, что теперь это вопрос принципа, датчане подняли всех на уши, требуют срочного совещания в рамках НАТО, требуют применять 5-ю статью.

— Так применяйте, — я не стесняясь хмыкнул в трубку. — Я не против. Я, в отличие от вашего электората, которого вы рассказами о «пятой статье» пичкаете, ваш договор читал, причем в оригинале. Вы же сами его так составляли, чтобы всегда иметь возможность «соскочить», там нигде не написано, что США обязаны сразу на красную кнопку жать. Соберете совещание, выскажете озабоченность, а там глядишь все уже и закончится. Так или иначе через несколько часов нам либо вернут самолет и пилота, либо мы сравняем базу на острове с землей. Там тебе как раз должны докладывать ваши радарщики, что в небо прямо сейчас взлетают наши «большие птички». Так что у Копенгагена есть примерно час на то, чтобы решить, умные они или красивые.

— Ты ставишь меня в очень неудобное положение, Майк. Если бы у меня не было выборов через четыре месяца, я бы отдал тебе самолет вообще не задавая вопросов. Пилота, извини, не могу в любом случае. Но меня теперь с дерьмом сожрут республиканцы за то, что «прогнулся под коммунистов».

— Майк, не нужно вешать мне лапшу на уши. Я знаком с отчетами ваших полстеров, у «ослов» в любом случае уже нет ни единого шанса удержать нижнюю палату. С учетом ситуации в Иране и цены на нефть…

Ситуация в Иране сложилась патовая. Американцы с одной стороны имели тотальное превосходство в воздухе и почти без сопротивления бомбили стратегические объекты персов. Под удар попадали военные базы, аэродромы, корабли, мосты, электростанции, административные здания и так далее. При этом работать приходилось издалека, потому что полностью выбить иранское ПВО янки так и не смогли, ну а мы с помощью постоянно висящих над Каспием и над Курдистаном самолетов радиоразведки буквально в режиме реального времени могли навести ракету на подлетевший слишком уж близко самолет с белыми звездами на крыльях. В итоге, потеряв несколько самолетов — в первую очередь страдали, конечно же, истребители-бомбардировщики F-18, — янки окончательно перешли на безопасные, но очень дорогие ракеты воздушного, наземного и морского базирования.

Получился классический пат. Снести Иран, как это было сделано когда-то с Саддамом, США не могли по причине отсутствия денег: при всей своей бездонности еще 500 ярдов — а скорее больше, не только ведь американцы учатся воевать, но и мы тоже — бюджет Америки бы просто не потянул, да и народ бы новую полномасштабную войну точно не одобрил. Иран при этом завалил Ормуз огромным количеством мин — опять же не будем показывать пальцем на того, кто и персам подарил с барского плеча, — и просто терпел. Вернее, не просто терпел: наземные силы Ирана, пользуясь выгодным стратегическим положением, ко всему прочему перешли западную границу и установили контроль над частью регионов Ирака и Кувейтом. Последнее было уже совсем откровенным плевком в лицо Вашингтону, со времен Иракской войны считавшего эту маленькую страну практически своим сателлитом.

В итоге вся эта необъявленная войнушка тянулась считай пятый месяц подряд, и никакого на первый взгляд, а также на второй и на третий, компромисса, способного остановить боевые действия на горизонте, не проглядывалось. Нефть на биржах при этом уже успела побить все предыдущие рекорды, ее цена болталась на уровне 70 долларов за бочку, что наполняло мое сердце радостью, а советский бюджет — конвертируемыми дензнаками. Впрочем, тут нужно оставаться справедливым и отдать должное западным странам: они после нефтяного шока 1986 года выучили домашнее задание, и этот виток подъема цен ударил по ним не так сильно. Там и запасы были сделаны, и всякие технологии, связанные с энергосбережением и энергоэффективностью, развивались семимильными шагами. Не то чтобы это кому-то сильно нравилось или кого-то радовало, однако, как известно, «жить захочешь — еще и не так раскорячишься».

— Это не одно и то же, — Дукакис на мою подколку никак не отреагировал. — Я не могу в такой ситуации проявить слабость. Просто не могу.

— Тогда мы возвращаемся к варианту с ракетами и дальнейшим разгребанием получившейся кучи дерьма уже по ходу дела. Ты пойми, я тоже не хочу начинать Третью Мировую, но показывать свою слабость я тоже не могу, это может не так заметно из Вашингтона, но в СССР тоже есть внутренняя политика…

Дело в том, что прямо в этот момент шла первая полноценная «альтернативная» избирательная кампания в Верховный Совет СССР. Предыдущий ВС СССР избирался в 1989 году, и как раз в 1994 году срок его полномочий истек, и вот сейчас вовсю шел «предвыборный цикл» с тем, чтобы в конце сентября провести голосование по всей стране. В отличие от нашей истории играться с «альтернативными партиями» никто не стал: просто на каждом участке было разрешено — и «благоволено», если можно так выразиться, — баллотироваться неограниченному количеству кандидатов, в том числе и от самой КПСС. При этом опять же на каждом участке имелся «наш кандидат», которого как бы непосредственно поддерживал генсек, и альтернативные люди, бывшие так сказать «оппозицией». Фактически выборы в данном случае представляли собой своеобразный «замер температуры» по больнице: доверяет ли народ властям и лично генсеку или нет.

И, конечно, в такой обстановке показать, что ты слаб коленками, мне совершенно не хотелось. Ну вот вообще.

— Майк, ты понимаешь, что толкаешь меня в сторону войны? Что мы просто не сможем оставить такой удар без ответа?

— Не нужно меня пугать, Майк, — в диалоге такое совпадение имен звучало, наверное, со стороны достаточно забавно. — Я знаю, сколько ракет вы по Ирану запустили. Вы еще год будете свой военный потенциал восстанавливать, тебе дать раскладку по количеству использованных за последние пять месяцев «томагавков», «атакамсов» и «мейвериков»? Наша разведка все подсчитывает и дает заключение, что вести хоть сколько-нибудь активные наступательные боевые действия вы в ближайшие полгода-год точно не сможете. Это даже если опустить тот факт, что через неделю у вас конгресс уходит в отпуск, а бюджетов на войну в казне просто нет. И вообще: мы не требуем ничего чужого. Просто верните нам наше.

Система власти в США, предполагавшая открытость и возможность «контроля правительства народом» — в кавычках, потому что никакого реального контроля там, естественно, не было, но это уже частности, — изрядно упрощала порой взаимодействие с данной страной. Легче было предсказывать возможные варианты реакций на внешние раздражители.

На том конце трубки помолчали секунд двадцать, видимо оценивая все «за» и «против», после чего американский президент, явно ощущая свои яйца зажатыми в тиски, со вздохом ответил:

— Сейчас наберу датчан, попробую как-то решить этот вопрос, — и, не прощаясь, положил трубку. Я же повернулся к сидящему рядом Варенникову и, качнув головой, резюмировал:

— Вот так, Валентин Иванович. Пендосы боятся эскалации не меньше нашего, вся их наглость базируется на мнении, обоснованном, надо признать, мнении, что комми первые наложат в штаны. А вот получили пару раз по сопатке, так сразу договороспособность взлетает на невероятную до тех пор высоту. Чудеса просто да и только. Правду в народе говорят: за одного битого двух небитых дают, истина натуральная.

Внутренне я, впрочем, был далеко не так уверен в том, что датчане сейчас обосрутся и вскинут лапки вверх, поэтому пока мы сидели в комнате и неторопясь пили чай с бутерами, я то и дело одним глазом косился на висящие над дверью часы. Выданный капиталистам час на принятие решения утекал с поразительной быстротой. Пять минут, десять, пятнадцать…

— Десять минут до выхода «стошестидесятых» на рубеж атаки, — в очередной раз заглянул в комнату обеспечивающий связь капитан. В этот момент у меня по спине неиллюзорно побежали мурашки, честно говоря, я до последнего надеялся, что датчане «отвернут» первыми.

А за пять минут до часа «Ч» произошло сразу несколько событий. Сначала мне позвонил Лавров и сообщил, что Копенгаген согласен вернуть самолет хоть сейчас, но пилота они возвращать пока не могут. Что нужно соблюсти процедуру, что мудак запросил политического убежища и им нужно как минимум рассмотреть этот запрос, но в целом датчане готовы и отказать втравившему их в такой вот блудняк перебежчику, и выдать его по формальным причинам. Он же нарушил законодательство Датского королевства? Нарушил. Границу пересек неправомерно, всякие правила полетов там, перевозки оружия… Короче говоря, при желании выдворить нарушителя на родину они вполне имели возможность, тем более что изначально никаким преследованиям на родине он не подвергался.

И когда я уже готов был дать команду на «отбой», в кабинет влетел очередной капитан и доложил, что висящий над Борнхольмом пилот видит — к этому времени уже даже на юге Балтики стало совсем светло, — как датчане прицепили наш самолет к тягачу и куда-то его потащили с явно недобрыми намерениями.

— Приказываю уничтожить! — Отдал распоряжение я, но противник сделал ход первым. Пилот доложил, что система самолета выдала предупреждение о ракетной атаке, и был вынужден пытаться уходить с набором в сторону польского берега, чтобы не попасть под удар.

— Что вообще у датчан есть на острове из ПВО? — Озвучил я вопрос «в воздух».

— Вижу подрыв слева-сзади, — мы могли слышать разговор пилота с наземными службами буквально в режиме реального времени, и надо признать, все это было достаточно волнительно. — Самолет поврежден, один двигатель потерял тягу. Тяну к берегу.

— Ничего серьезного, товарищ генеральный секретарь. Только «Стингеры» и ствольная артиллерия.

— То есть достать висящие на высоте больше пяти километров самолеты они не могут?

— Вероятно, нет.

— Вероятно… — Я поморщился, хотя с другой стороны военные просто обязаны закладываться на всякие неожиданности, тут их сложно в чем-то обвинять. — У «сушек» что под крыльями? Вешали что-то для работы по земле?

— Никак нет, товарищ генеральный секретарь. Только «двадцать седьмые», «семьдесят третьи» и пара новых «семьдесят седьмых». Плюс ПТБ, предполагалось, что висеть над островом нужно будет долго, — ответивший мне полковник с голубыми «воздушными» петлицами увидел, как я скривился от такого ответа, и пояснил: — Это все ракеты класса воздух-воздух разного радиуса действия. И подвесные топливные баки.

— Понятно… — Я вздохнул и приказал: — ну тогда пускай «тяжелые» запускают свои подарки.

Звено из четырех Ту-160 могло нести на борту суммарно 48 ракет Х-55ОФ. Это был вариант изначально стратегической ракеты Х-55 с осколочно-фугасной боевой частью, разработанной по результатам пятнадцатидневной войны в Пакистане: тогда нам отсутствие нормальной современной высокоточной ракеты с «конвенциональной» БЧ изрядно связало руки. 48 ракет по 400 кг боевой части в каждой… Достаточно, чтобы произвести на отдельной военной базе локальный армагеддон.

— Товарищ генеральный секретарь, вам Дукакис звонит… — Я бросил быстрый взгляд на старлея-связиста, лет двадцать пять парню, явно это первый «кризис» в его карьере, и судя по широко раскрытым от глобального охренения глазам, он прямо сейчас задумался о том, что неправильно выбрал профессию. Что быть фермером где-то в районе Иркутска гораздо безопаснее, чем находиться в центре Москвы в здании Генштаба МО. — Ну давай, послушаем, что нам скажет Потус. И да, Валентин Иванович, я надеюсь, что ваши люди понимают, что после обстрела ракетами на Борнхольм нужно высадить десант, чтобы провести «зачистку» и удостовериться в результатах.

Последнее я сказал Министру Обороны, и тот, судя по всему, от такого приказа вообще не обрадовался.

— Да, Майк, Горбачев на проводе!

— Отзови свои самолеты, датчане согласны на твои условия! — Не скажу, что в голосе Дукакиса была слышна паника, но грек точно нервничал. Впрочем, ради справедливости, у меня в крови адреналинчик тоже плавал в изрядных количествах.

— Поздно, Майк. Эти придурки сбили наш самолет, — как потом оказалось, сушка примерно десять километров не дотянула до польского берега, но слава всем богам, пилот успешно «прыгнул» и был потом подобран спасательной партией, так что тут обошлось без жертв. — Теперь я уже точно не могу дать заднюю.

— Они тебе компенсируют самолет и принесут извинения. Произошло недопонимание, это наши придурки в обход меня связались напрямую с местным командованием и пообещали прикрытие, — принялся объяснять Дукакис, и от того, что он рассказал, у меня на голове начали шевелиться волосы. Фактически имела место диверсия со стороны американского «глубинного государства», термина такого в эти годы еще особо не было, а вот само явление — уже вполне. Ну и в общем кто-то там на среднем уровне, видимо, проводя интересы военных корпораций или отдельных политиков, решил настропалить датчан на активные действия, полагая, что им за это ничего не будет. Ну в общем классический американский — хоть будем честны, мы тоже внешнюю политику не в перчатках ведем, так что тут пенять янки будет немного лицемерно — кидок в стиле «насигн персонал, джаст бизнес».

— Поздно, Майк, я все понимаю, но вот прямо сейчас ракеты, — я еще раз бросил взгляд на часы, — как раз должны начать прилетать по базе на острове. И пускали мы их с запасом, чтобы там точно ничего целого не осталось. Так что это дерьмо вам придется черпать внутри НАТО самостоятельно.

— Fuck! Я тебя прошу, Майк, давай на этом ограничимся. Я тебя знаю, ты любишь резкие движения делать, но давай признаем, что этого хватит. А то ты, я уверен, еще и десант задумал на сраный остров высадить, это будет точно перебором. После 20 тонн взрывчатки там уже все равно нечего возвращать.

— Хорошо, — я на секунду задумался и признал, что десант будет явным перебором. — Но прошу тебя: найди у себя придурков, которые все это допустили, и показательно их там всех выеби. Кроме того, я все же хотел бы выслать на место группу наблюдателей дабы засвидетельствовать уничтожение самолета и пилота, а также сбор обломков.

— Да, пожалуй, это можно… — На этом, собственно, разговор и закончился, как и вся военная часть данной истории, в которой мы потеряли два самолета и одного предателя, а у датчан погибло двадцать человек и еще полсотни оказалось ранеными, причем даже такое относительно большое количество погибших было обеспечено тем, что все произошло ночью и большая часть персонала за исключением дежурных на аэродроме просто отсутствовала.

Кстати, тело предателя так и не нашли: официально его разорвало в пыль, неофициально… Неизвестно, что с ним случилось. Ну и осколки самолета секретного нам тоже выдали вроде бы без особых возмущений, во всяком случае открыто спорить с советской стороной после такой демонстрации серьезности наших намерений датчане явно бздели.

Ну и внутри НАТО этот случай вызвал тоже существенный кризис. Оказалось — вот уж кто бы мог подумать, неожиданность неожиданная, — что США вполне могут пожертвовать интересами союзника, чтобы не вписаться случайно в ненужную им войну. Что миф о том, что в Североатлантическом Альянсе все такие прям сильно стоят горой друг за друга, — не более чем миф. Нет, там, конечно, имелись, например, англичане, которые готовы были воспользоваться любой возможностью, чтобы ухудшить отношения между США и СССР, так Лондон первым высказал свою поддержку Копенгагену и даже выслал несколько боевых кораблей — старых эсминцев, которых уже собирались списывать и которых не жалко было в случае чего потерять, — к Борнхольму для демонстрации флага. Норвежцы, голландцы, итальянцы… И пожалуй, все. Больше «ястребов» в составе западного военного блока не нашлось. Да и перечисленные скорее готовы были оказать моральную поддержку, чем «материальную».

Те же голландцы, когда встал вопрос — это правда уже чуть позже случилось, в начале осени, — о том, чтобы наложить на СССР какие-то санкции и, например, ограничить наши возможности в сотрудничестве с европейскими технологичными компаниями, высказались строго против. Потому что мы владели Фоккером, эти самолеты летали на наших двигателях, поставлялись в КЛМ, также мы уже имели портфель твердых заказов на Фоккер-110 — обновленную модель с советскими двигателями, новой авионикой и повышенным уровнем использования композитов в планере — в количестве 120 штук. И география там была максимально широкой: от Бразилии до Сингапура, плюс часть самолетов предполагалось эксплуатировать в Союзе, потому как проект аналогичного по классу Як-46 активно буксовал. В моменте оказалось дешевле наладить кооперацию с производством отдельных узлов в Союзе и странах СЭВ с окончательной сборкой в Нидерландах, чем пытаться создать аналог под собственным «брендом».

И вот если на СССР решили бы наложить санкции, то активно развивающаяся компания, вынырнувшая неожиданно из пучины кризиса и начавшая расширять сборочные цеха, могла бы в момент превратиться в тыкву, лишившись источника компонентов, значительной части потенциальных заказчиков и тупо обанкротившись.

Ну и, конечно, против начала экономической войны были все те компании, которые имели производства на территории СССР. Учитывая и так далеко не блестящую экономическую ситуацию в Европе, рвать связи с Союзом для ЕС было бы очень больно. Очень.

Естественно, никому это не было нужно, поэтому вопрос о санкциях как-то незаметно заговорили, долго мусолили в СМИ, в парламентах, что-то там голосовали, создавали комиссии, но все закончилось выборочным повышением части тарифов на советские товары. И то это было только поводом: советский демпинг давно раздражал многих в ЕС, и тут просто случай подвернулся, чтобы «наказать комми» за агрессию. Неприятно, но не более того.

— Ну, что как оно?

— Рожает, — я встретил стоящего на пороге Лигачёва крепким рукопожатием и пригласил в квартиру.

— А ты как?

— Нервничаю, — партнёрские роды в эти времена были не в чести, и когда я даже заикнулся о том, что, может быть, я могу поприсутствовать при процессе появления сына на свет, что врачи, что жена только пальцем у виска не покрутили. Ну нет так нет, было бы предложено, как говорится, не то чтобы мне самому было на всё это действо интересно и приятно смотреть.

— Это нормально, — Егор Кузьмич хлопнул меня по плечу и ободряюще улыбнулся. Не могу сказать, что в итоге мы с ним так и стали какими-то уж очень большими друзьями, не разлей вода, но фактически никаких людей ближе, ну кроме семьи, конечно, у меня тут так и не образовалось. Как там говорят: мужчины находят себе трёх друзей в универе и на этом их социализация заканчивается — ну вот примерно тут так и было, с поправкой, что, попав в тело в возрасте 54 лет, я этот кусок момента успешно пропустил. — Включай телек, сейчас должно начаться.

Я до этого каждый год летал в Крым на финальный в сезоне этап Формулы-1, а в этом году из-за родов Иванны остался дома, поэтому пришлось довольствоваться телевизором. Не сказать, что я такой уж большой фанат гонок или автомобилей в целом, но в этом году команда ЛАДА имела все возможности впервые взять чемпионство и выиграть кубок конструкторов. Иронично, что первым пилотом, который должен был поднять трофей над головой под советским флагом, мог стать западный немец Михаэль Шумахер, а вовсе не гражданин СССР. С другой стороны, вся эта история с Формулой вызвала настоящий подъём интереса к гонкам в Союзе, причём настолько, что авто- и картодромы начали появляться буквально везде, благо страна могла себе это позволить, да и дать возможность людям, любящим скорость, выпускать пар в специальном месте вместо гонок по ДОП выглядело вполне разумным способом снижения аварийности.

Это привело ещё и к развитию другого аспекта, связанного с гонками. Ещё в 1992 году ко мне пришли из министерства автопромышленности с предложением — раз уж Формула-1 так зашла советским зрителям — начать принимать регулярное участие в самых известных соревнованиях. До этого команда ВАЗа иногда участвовала в отдельных этапах WRC, но с началом формульной истории на раллийный сегмент был положен откровенный болт. И вот упавшее знамя страстно желали подхватить москвичи из АЗЛК, ребята с КамАЗа собирались заявиться на Париж-Дакар, причём сразу и на своём грузовике, и на Елабужской «Ниве» в легковом классе. Также имелось желание поучаствовать в заездах типа 24 часа Ле-Ман, ну и прочих соревнованиях.

Я данную инициативу одобрил, и уже с этого сезона наши представители начали «расползаться» по разным «формулам» и «сериям», одновременно заманивая организаторов для проведения отдельных этапов в Союзе. В частности, уже в следующем году в том же WRC должен был пройти Гран-при СССР с маршрутом вокруг Чудского озера.

— … и гонщики уходят на прогревочный круг. Первым идёт Айртон Сенна «Уильямс-Рено», вторым Михаэль Шумахер ЛАДА, третьим… — под бормотание комментатора мы неторопливо достали пиво из холодильника, поставили на плиту кастрюлю под ждущих своей участи раков и сели к столу смотреть гонку.

— Что там у наших, какие шансы? — Лигачёв, надо признать, большим спортом не особо интересовался. Да и поводов особо радоваться наши спортсмены первого плана нам как-то последнее время не слишком много предоставляли. Ну кому всерьёз не плевать, скажите мне, на то, что на последней Олимпиаде наши заняли первое место в медальном зачёте? А вот то, что советские футболисты на прошедшем летом чемпионате мира в США самым позорным образом вылетели в четвертьфинале от румын по пенальти — от румын, Карл! — обсуждали все до сих пор. И не важно, что Саленко в этом варианте истории настрелял аж 11 мячей — там кроме Камеруна ещё и Саудовская Аравия огребла по полной — кому до этого есть дела, когда шанс попасть в полуфинал и как минимум за третье место побороться был вот он.

— У наших? — Я хмыкнул, прихлёбывая прохладное пиво из бокала. — «Нашему западному немцу» главное не пропустить вперёд себя британца Хилла и не проиграть Сенне больше шести очков, тогда станет чемпионом. Ну а Сергеев идёт на шестом месте в чемпионате, он только за очки в кубок конструкторов борется.

Забавно, но если обычные серийные машины ВАЗа никогда не славились какой-то особо гениальной надёжностью — мы с этим боролись, правда, но не так чтобы прям однозначно успешно — то формульная команда ЛАДА неожиданно, наоборот, оказалась в этой компоненте одной из лучших. Наши двигатели и коробки не были самыми мощными и продуктивными, машины соперников зачастую имели мощность и повыше, но зато советские инженеры, которые имели доступ к буквально космическим технологиям, вылизывали свои детища до такой степени, что болиды, окрашенные в красно-золотые цвета, статистически сходили из-за поломок реже всех остальных команд.

Для понимания: в этом же 1994 году — он, правда, не показательный, перед началом сезона был серьёзно изменён регламент, и все команды находились в перманентной запаре, пытаясь доделать машины на ходу — у лидеров чемпионата команд «Феррари», «Макларен» и «Бенеттон» по статистике было только четверть гонок, в которых финишировали оба болида. А случалось, что до финиша не доезжали и сразу оба пилота. У нас статистика по этому показателю была лучше более чем в два раза, и только благодаря такому преимуществу Шумахер до сих пор держал лидерство. Потому что на пятки ему наступали сразу двое — Сенна и Хилл. Сенна тут не погиб в Сан-Марино, он хоть и попал в достаточно неприятную аварию, но уже через полтора месяца вернулся к соревнованиям. Сложно сказать, что именно тут сыграло в первую очередь, но мне нравится думать, что так повлияли ужесточённые нормы по безопасности, которые методично продавливала именно советская сторона все предыдущие пять лет своего участия в гонке.

По телеку меж тем показывали, как машины сначала выстроились на стартовой решётке, а потом по сигналу рванули все вместе вперёд. В первом же повороте, как это часто бывает, произошло столкновение двух болидов — не повезло нашедшим друг друга Култхарду и Ирвайнену, Шумахер же сумел отстоять своё честно заработанное второе место и не пустить вперёд наседающего на него Хилла.

— Ну нормально, — кивнул Егор Кузьмич и встал, чтобы закинуть раков в кастрюлю. По телеку меж тем несколько раз крупно показали логотип ЛАДА, в договоре с Экклстоуном на самом деле такие вот рекламные мелочи прописывались буквально по пунктам, например, то, сколько раз за трансляцию будет взят крупный план того или иного логотипа. Как водится, капиталисты отлично умели считать деньги и лишний раз за бесплатно в твою сторону там даже не плюнут. — И что есть смысл в этой рекламе? Кто-то у нас считает, сколько проданных машин реально даёт нам вот такое сотрудничество?

— Да чёрт его знает. Вроде неплохо продаются машины наши, во всяком случае всё, что у нас берут для экспорта на Запад, расходится без проблем, — я пожал плечами. Нет, я конечно всегда старался погрузиться в подробности интересующих меня вопросов, но именно автоэкспорт был тут явно не на первом плане. Благо при цене на нефть в 60 долларов за баррель можно было не особо париться по поводу валютной выручки и больше автомобилей оставлять для внутреннего потребления. — Но не факт, что это из-за рекламы, скорее мы просто сочетанием цена-качество давим, причём с упором именно на цену, так что… Не могу сказать однозначно.

В 1994 году закончилась плановая реорганизация завода АЗЛК, который по примеру ЗИЛа был частично вынесен за пределы МКАДа. На старом месте остались сборочные цеха и всякое «чистое» производство, а более грязные операции — цех покраски, литейку и так далее — были вынесены на новую площадку за Люберцами. Кроме улучшения экологической ситуации в столице, это дало — должно было дать, вернее уже в 1995 году — ещё и значительный прирост по количеству выпускаемой продукции. Если в 1987 году АЗЛК выпускал 180 тысяч автомобилей, то теперь речь шла уже о 400 тысячах автомобилей.

При этом из примерно 2 миллионов производящихся в СССР ежегодно автомобилей на экспорт в капиталистические страны уходило порядка 300–400 тысяч штук, что, конечно, было мягко говоря не рекордом, но вполне «крепким» даже по мировым меркам показателем. А тут ещё у нашей «десятки» в следующем году должен был «рест» случиться с мелкими изменениями по внешности и добавлением всяких новшеств типа появившейся впервые на массовой советской машине АКПП — спасибо технологиям купленного шведского СААБа, мы оттуда очень многое вытащили и по безопасности, и по отдельным узлам — так что, вероятно, популярность советских автомобилей могла в скором времени возрасти ещё сильнее.

Тут для понимания, почему европейцы вообще покупали «совковые вёдра», можно привести статистику по ценам. Например, в Нидерландах Лада Самара-2, то есть «десятка», в базовой комплектации с МКПП и «шеснарем» под капотом стоила 35 тысяч гульденов, в то время как её прямой конкурент Киа Сефия с подобным набором опций обошлась бы покупателю в 43 тысячи. Где-то разрыв был меньше — например, в Германии, где местные производители могли давать лучшую цену, — где-то больше, но в целом советские машины были на 15–25% дешевле прямых конкурентов, что логичным образом делало их вполне конкурентоспособными. Там, правда, пошли подозрительные — особенно после Борнхольмского инцидента — движения по поводу ужесточения всяких экологических норм и прочей мишуры, причём в таком формате, чтобы как раз аккуратно отсечь нашу продукцию от европейского рынка, но в принципе, учитывая наличие всего остального мира, это даже и особой проблемой-то назвать было сложно.

— … Деймон Хилл в 13-м повороте не справился с управлением и вылетел в гравийную ловушку! Смотрите, болид буксует, но не может выехать! К нему бегут маршалы с намерением помочь, но, простите, разве это разрешено правилами? Это же помощь посторонних! — Советский комментатор даже не пытался скрывать своего отношения к ситуации и того, что он болеет за нашу команду и соответственно против её прямых конкурентов. — Пока маршалы толкали болид Хилла, мимо пролетело сразу четыре машины… Нет, уже пять, Рубенс Баррикелло успевает воспользоваться ситуацией и тоже проскочить англичанина, которого вылет отбросил сразу на восьмое место. Однако думается, что данная ситуация станет причиной множественных разбирательств, если Хилл сможет финишировать в очках, вероятно, на ФИА посыплется целый град апелляций!

Достали из кастрюли раков, разлили ещё бутылку пенного по бокалам, переместились из кухни в гостиную.

— Ну за успех предприятия! — Я поднял бокал, мы выпили по чуть-чуть и перешли к поглощению раков. Много я ел разных морских гадов и в этой жизни уже, и в прошлой, в том числе весьма экзотических, но, пожалуй, что обычные речные раки в плане вкуса у меня всё равно стоят на первом месте. Особенно если они не совсем мелкие и в них есть что реально укусить.

Егор Кузьмич однако воспринял мой абстрактный тост вполне однозначно. После небольшой паузы, связанной с непосредственно поеданием клешнявых, он задал вопрос на так сказать «актуальную тему».

— А насчёт успеха предприятия это ты про Среднюю Азию имеешь в виду? Ты знаешь, что тебя кое-кто тихонько называет русским великодержавным шовинистом? Не боишься как Никитка закончить?

У нас в конце ноября должен был состояться Пленум, на котором уже официально предполагалось рассмотреть вопрос о формировании ССФСР в составе пяти нынешних республик. С небольшим нюансом — север и запад КазССР предполагалось передать в состав РСФСР, 12 северных областей с преимущественно русским и частично украинским населением. Конечно, это вызвало кое-где очевидно бурление, но…

Тут хочется вспомнить гениальную книгу Марка Твена «Приключения Гекльберри Финна», а именно эпизод с театром, когда герои, чтобы заработать денег, решили изобразить из себя бродячий театр в одном из городков на Миссисипи. Получилась конечно полная туфта, однако представление удалось дать аж три раза подряд: сначала для одной половины города, потом для второй — первые, естественно, не захотели выглядеть дураками и на все лады расхваливали «представление», а третий, когда зал набился под завязку желающими закидать «актёров» тухлыми яйцами, те просто сбежали.

Так вот, оказалось, что в политике данный принцип тоже работает: представители Закавказья и Прибалтики оказались едва ли не самыми активными поборниками объединения среднеазиатских республик. Исключительно исходя из принципа — «а чего они». Ну и в принципе, чем меньше республик, тем вес отдельной должности первого секретаря как бы больше становится, я ещё закинул аккуратный слух, что, мол, когда республик станет поменьше, есть идея ввести всех первых секретарей в Политбюро так сказать по должности — делать это всерьёз я конечно не собирался, — мол, сейчас это будет перебор, но если «количество ртов» немного подрезать… Короче говоря, сопротивление на этом фронте оказалось даже меньше, чем я, признаться, рассчитывал изначально.

— В Кустанайской области русских 45%, а казахов — четверть примерно. Павлодарская область, Северо-Казахстанская область — примерно такая же ситуация, только в последней русских тупо больше 50%. Почему русская область в составе КазССР — это не национализм, а русская область в составе РСФСР — великодержавный шовинизм, можешь объяснить мне?

— Ну ты же понимаешь, зачем Ильич отдал эти территории казахам? — Пожал плечами Лигачёв.

— Понимаю, но…

— А впрочем, — Лигачёв махнул рукой. — Это уже меня не касается. Я устал, Миша, надоело всё. На пенсию проситься буду. Семьдесят пять уже скоро, ты же сам говорил, что геронтократию устраивать во власти — это не дело. Вот моё время и подошло, я хотел на Пленуме этот вопрос поставить, так что считай это моим заявлением по собственному.

— Не рано? Ты же ещё вон — лось какой, полон сил, — наш главный по кадрам действительно имел отменное здоровье и в свои достаточно солидные годы выглядел в лучшем случае на шестьдесят с хвостиком. Был крепок телом и ясен разумом, так что заявленное желание уйти на покой на самом деле стало для меня неприятным сюрпризом.

— Хочу с Зинаидой больше времени провести…

У жены Лигачёва несколько месяцев назад обнаружили при плановой диспансеризации рак груди в начальной стадии, правда. Я таких подробностей конечно не помнил, в голове обнаружились только годы жизни женщины, в моей истории она умерла в 1997 году, что в принципе логично. Это тут Лигачёв — член Политбюро и за здоровьем его семьи следят лучшие врачи, а там они уже давно были просто пенсионерами и вполне могли пропустить момент, когда болезнь только начала появляться. Так что Зинаида Ивановна сейчас проходила курс химии, и вроде как врачи обещали, что вырежут опухоль с отличными перспективами на дальнейшую активную жизнь. Но, видимо, сама ситуация заставила второе лицо государства пересмотреть приоритеты на оставшуюся часть жизни и больше уделить внимания семье. Не скажу, что рад этому, но по-человечески очень понимаю.

Досмотрели в итоге гонку, Шумахер пришёл третьим, Сенна — вторым, имевшегося до этого гандикапа немцу хватило, чтобы выиграть первое место в сезоне 1994 года, а команде ЛАДА взять исторический кубок конструкторов. В этот момент никто ещё не знал — даже я, — что сезон 1994 года на очень долгое время будет известен как последний «нормальный» чемпионат привычного и знакомого всем мира. Впрочем, это я немного забежал вперёд, гораздо важнее, что ещё через два часа мне позвонили из роддома и сообщили, что я второй раз в этом мире стал отцом.

— Шеф? Вы заняты?

— Что-то случилось, Илон? — Бернард Мейдофф оторвался от монитора компьютера и перевел взгляд на своего «помощника».

Почему в кавычках, потому что помощник на самом деле был соглядатаем и связным от «советских партнеров» пойманного когда-то на мошенничестве финансиста. Сейчас те годы уже подернулись дымкой забвения, Мейдофф на спекуляциях и портфельных инвестициях заработал столько, что сумел «закрыть» свою небольшую финансовую пирамиду, отдать деньги инвесторам, тихонько поменять условия работы своего фонда и сначала выйти на точку безубыточности, а потом и вовсе превратить изначальный бизнес в реально работающий механизм. Тем более что желающих принести деньги «пророку-Мейдоффу» имелось очень много. Шутка ли всего за 10 лет стать из крупного, но вполне рядового финансиста миллиардером, занимающим почетное третье место в мире по размеру собственного капитала вслед за Биллом Гейтсом и Уорреном Баффетом.

— Мы можем говорить свободно? — Илон Маск обвел рукой пространство кабинета.

Подставной южноафриканец, надо признать, немало раздражал Мейдоффа. Вроде бы ничего такого, родился в ЮАР, переехал в Канаду, учился, переехал в США, учился еще, потом его «посоветовали» взять на работу к себе в качестве потенциально «большого таланта». Причем американец даже пытался тихо пробить биографию этого Маска, оказалось что такой человек реально существует, есть вполне сохранившиеся данные — хоть доставать их в обложенной всеми возможными санкциями стране апартеида было и непросто — про эту семью… Вот только почему-то фотографий уже более-менее взрослого Илона найти не удалось, а детские фотки на стоящего перед ним мужчину похожи были очень отдаленно. И опять же можно было бы спросить реальных родственников насчет того, знают ли они своего отпрыска, делающего карьеру в США, но вот незадача — все, кто знал «помощника» с детства, вдруг в один день решили сесть на самолет и разбиться вдребезги, врезавшись в гору. Так что даже опознать трупы оказалось невозможно… Какое поразительное совпадение!

А потом кто-то заметил интерес Мейдоффа к биографии подложного южноафриканца, и «партнеры» попросили больше так не делать.

— Закрой дверь, — финансист поднял панель на торце стола и нажал несколько кнопок, переводя свое обиталище в специальный режим. Техника уровня шпионских боевиков про Джеймса Бонда после этого включала специальные глушилки, которые бы могли затруднить прослушивание кабинета, а специальные вибромоторчики начинали жужжать на окнах, делая невозможным считывание с них звука с помощью лазерного луча. Понятное дело, это все было не панацеей, но… — Что у тебя?

— Дана команда все сливать.

— Что сливать? — не понял Бэрни.

— Все. Там, — советский агент поднял палец вверх, — считают, что близится большой кризис. Тотальный. Новая «Великая депрессия». Наша задача — во-первых, сохранить свои позиции, во-вторых, укрепить их, а в-третьих…

— В-третьих — поучаствовать в запуске механизма обвала, — по спине американца пробежала волна мурашек. Личный капитал Мейдоффа на момент осени 1994 года превысил десять миллиардов долларов, при этом под контролем у него в той или иной форме средств было примерно вдвое больше. Имея в кармане 20 ярдов, самостоятельно уронить рынок конечно невозможно, но если правильно строиться «в тренд»…

Конечно, поводок, на который когда-то посадили третьего теперь самого богатого человека в мире, изрядно его тяготил. Иногда он просыпался посреди ночи от очередного кошмара, где его ловят как советского агента, отбирают все и отправляют на электрический стул как предателя.

С другой стороны — нельзя не признать, что русские дали ему гораздо больше, чем требовали в ответ. Ведь все эти заработанные миллиарды, они попали «в копилку» Мейдоффа по большей части по наводке кураторов. А уж какие выгоды ему дало сотрудничество с администрацией Дукакиса, даже объяснять не нужно. Вложенные когда-то несколько десятков миллионов в кампанию будущего президента обернулись прибылями в 1000%.

Или вот последний случай. Советы точнее всего предсказали события развернувшегося в Мексике «текила-кризиса». Кто мог знать, что в начале года очередные борцы за справедливость поднимут восстание? Что это обернется волной политического насилия по всей стране, оттоком инвестиций, проседанием валютных резервов и как результат — обвалом мексиканского песо? Буквально за каких-то пару месяцев с октября по декабрь мексиканская валюта подешевела в три раза, а фондовый рынок соседней страны и вовсе переживал настоящий апокалипсис.

И вот о том, что в Мексике назревают проблемы, «центр» предупредил Мейдоффа за целый месяц до падения первой костяшки домино. Можно было бы конечно предположить, что Москва ее сама и уронила, но даже так найти аналитика, который еще в январе 1994 года смог бы предсказать, к чему вся ситуация придет к декабрю 1994 года, было объективно невозможно. Во всяком случае сам Мейдофф — далеко не последний человек на Уолл-Стрит — о подобного уровня аналитике даже не слышал.

Сам американец же, сыграв против рынка, зашортив мексиканские бумаги, организовав дополнительную атаку на песо по своим каналам, заработал не много не мало полтора миллиарда долларов. Собственно именно мексиканские события позволили ему перепрыгнуть с четвертой строчки «Форбс» на третью.

Конечно, приходилось делать и «ответные любезности». Покупать компании, которые ему указывали «партнеры» — впрочем, опять же зачастую это тоже приносило прибыль, потому что всякий мусор Москву не интересовал, — ставить на важные посты в этих компаниях «нужных людей». Да потом нередко оказывалось, что Советский Союз имел доступ к передовым западным разработкам, в частности по чипам, литографии, и всему, что связано с этой сферой. Но если отбросить какие-то мифические национальные интересы, на бизнес американца такой промышленный шпионаж мало влиял. Ну просто Советский Союз имел огромный и закрытый внутренний рынок, от того, что советы что-то там украдут и сделают аналог для себя, рынок остального мира почти никак не страдал. А то, что эти же чипы потом могут быть вставлены в ракеты или спутники-шпионы, так это пусть у ребят из Пентагона голова болит, им за это большие зарплаты из бюджета платят.

И вот теперь к нему приходит связной и говорит, что все то же самое теперь предстоит сделать не в какой-то там Мексике, а уже вполне в США. Верить ему или нет? И если верить, то как поступать?

— Что требуется конкретно от меня?

— Вот, — Маск достал из принесенного с собой портфеля папку и передал ее своему «начальнику». — Здесь все расписано. Главный упор на японских ценных бумагах, там все начнется…

Мейдофф одним пальцем подвинул бумаги к себе, но не спешил открывать папку. Кажется, он даже прикасаться к этим документам не хотел, как будто это были не простые «запачканные чернилами» листы бумаги, а опасная ядовитая змея, от которой стоило бы держаться подальше.

Впрочем, вариантов особо не имелось, поэтому финансист все же открыл папку и минут десять быстро перелистывая страницы ознакамливался с содержимым. Кое-где тихонько хмыкал, кое-где качал головой. Положительно, советы имеют узнаваемый почерк и стиль, ситуацию с Мексикой «там» явно отрефлексировали, разобрали положительные и отрицательные моменты и составили куда более масштабный план уже на полученном опыте.

— Ты же понимаешь, что если это… — Бэрни замолчал, подбирая слово, — если окажется, что я не попал в тренд, а встал против него, меня просто размажет?

— Я не могу сообщить вам всех подробностей, шеф. Просто сам не знаю. Но как я понял, атака предполагается глобальной. По всем фронтам, не только в финансовом измерении, так что нисходящий тренд нам обеспечен железобетонно. Вопрос только в том, насколько крут он будет, но это и от нас зависит…

Мейдофф хмыкнул, еще минут десять изучал содержимое документов. Это только в плохих фильмах про юристов главный герой пролистывает договор на 50 страниц и за две минуты делает вывод, что «Это конец». В реальности даже для поверхностного изучения такого массива данных нужны часы и дни, пока же Мейдофф просто ознакамливался с материалами для понимания, что вообще ему подсунули. Там не было ничего «шпионского» — сухие графики, таблицы, список инструментов, контрагентов, временные окна. Все выглядело как обычный план агрессивной торговли. Только масштаб…

Он перевернул страницу.

— Япония… банки… недвижимость… экспортеры… — пробормотал он. — Русские хотят, чтобы я начал шортить Nikkei?

— Не только, — Маск подошел ближе и положил палец на один из разделов. — Смотрите шире. Речь не про один рынок. Речь про систему. Любые средства. Все, что вы сможете придумать. Хорошо бы не держать эти данные в секрете, а запустить слухи… Ну, вы сами знаете, что кто-то собирается устроить атаку на Токио. В таких ситуациях они могут сыграть роль самосбывающегося пророчества. Чем больше игроков будут думать, что японцам крышка, тем быстрее она и настанет.

— Сомнительно как-то это все. Япония — не Мексика, узкоглазых уронить будет гораздо сложнее.

— Можете прямо при мне сейчас уточнить объемы торгов по опционам-пут на Nikkei. — Маск бросил взгляд на часы. — В Токио как раз 11 часов, все работают.

— Давай попробуем, — Мейдофф кивнул, задумчиво приподнял бровь. Логично, если русские готовят обрушение японской биржи, то значит, уже должны к этому вовсю готовиться. А такие приготовления невозможно скрыть, вопрос только в том, чтобы нашелся человек, готовый посмотреть на проблему под нужным углом. Финансист поднял трубку телефона и набрал номер. К сожалению, пока цифровизация только проникала в область биржевой торговли и если за котировками Насдак можно было уже следить из дома, то японцы в этом деле пока оставались. — Алло, Джон… Да, это Бэрни… Я по делу, ты у терминала?.. Да, глянь объем продаж по опционам-пут у вас там в Токио… За последний месяц… Да, жду… Ого! А что случилось? Кто-то ждет обвала?.. Что по слухам?.. Странно… Потому что мне тут птичка в клювике принесла новость, что дела у Японии не слишком хороши… Нет таких слухов?.. А по коротким позициям глянуть можешь?.. Да, жду. Это много или мало? В сравнении с предыдущими кварталами?.. Ничего себе, рост на 120%? И ты говоришь, что нет слухов? Можешь мне подготовить аналитику по состоянию дел на Nikkei? Глобально, ты знаешь, я больше с европейцами работаю… Да, хорошо, спасибо, буду ждать.

— Ну что? Теперь верите? — Помощник мог слышать только половину диалога, но ему явно этого хватило, чтобы ухватить суть.

Мейдофф откинулся в кресле. Более глубокую аналитику еще предстояло изучить, но даже сейчас, сопоставив одно с другим, можно было понять, что ставка уже сделана. Что русские уже бросили собственные ресурсы, предполагая большое «падение» Японии. И с учетом того, что никто на месте на это внимания не обратил, выглядит данная ситуация еще страшнее. Что может в момент «убить рынок», если для этого ранее не видилось никаких предпосылок? И какие при этом механизмы могут задействовать Советы?

Война? У них там в очередной раз сорвались переговоры по подписанию мирного договора, может ли это стать причиной большого кризиса? Если русские бахнут по Токио бомбой, то конечно акции японских компаний просядут, тут даже финансовым гением не нужно быть, чтобы это понимать.

— А что бы ты сделал, если бы тебе поставили задачу уронить мировую финансовую систему? — Спустя несколько минут размышлений Мейдофф задал вопрос сидящему напротив лже-южноафриканцу. — Теоретически. В качестве мысленного эксперимента.

— Начал ядерную войну. Это чтобы с гарантией, — пожал плечами молодой человек.

— Ну это вряд ли. Вот датчанам они задницу начистили, наши даже делать вид, что собираются ответить не стали. С персами считай год перестрелка идет, тоже на начало большой войны не тянет. Вон в Греции опять коммунисты к власти пришли, считай вторая революция за семь лет случилась и что? Вашингтон только «озабоченность» высказал, все были собственными выборами заняты, половина Конгресса поди даже не сможет эту Грецию на глобусе показать. Не пахнет пока войной, во всяком случае пока в Овальном кабинете Майк сидит, он ястребов к «кнопке» точно не пустит, — мужчина покачал головой и переключился на другую мысль. — А если менее радикальные варианты рассмотреть? Что вообще может резко повлиять на рынки? Есть предположить, что пузыря, который может лопнуть, нет, как и каких-то структурных проблем. Ну, за рамками обычной ситуации.

— Устроить серию терактов? Революцию в какой-нибудь стране, важной для мировой экономики. Атаковать логистику, заблокировать проливы. Устроить охоту на значимых персоналий в финансовом мире. Попробовать ударить по самой биржевой инфраструктуре. Подкупить часть трейдеров, чтобы они устроили хаос. Приправить все это кампанией в СМИ, панической… — Начал «накидывать варианты» подставной южноафриканец.

— Во-о-от, — Мейдофф назидательно поднял палец вверх, — именно со СМИ и нужно начинать. Сейчас ты идешь и делаешь мне подборку по статьям, касающимся японского рынка за последний, скажем, квартал, раньше такую обработку начинать смысла нет. Вот и посмотрим, насколько все серьезно.

Я бросил взгляд на часы. Горящие ярко-зеленым кислотным цветом циферки показывали 23.44. Иванна с детьми уже пошла спать, а я сидел на кухне и не мог заставить себя даже попробовать заснуть.

Подошел к холодильнику, открыл, достал бутылку водки. Взял с полки рюмку, накапал себе 20 грамм. Подумал, достал из холодильника еще кусочек колбасы. Выпил, закусил. Огненная вода теплом прокатилась по пищеводу и ухнула в желудок. Прислушался к себе — нет, больше не хочется. Собственно и эту пить не очень хотелось, но просто нервы…

На календаре сегодня светилась примечательная дата — 16 января. В Советском Союзе закончились новогодние праздники, зима наконец перевалила за половину, начал увеличиваться день. А в Японии… Я бросил взгляд на часы еще раз: 23.46, да вот прямо сейчас в Японии происходит мощнейшее со времен 1923 года землетрясение в Кобе. Землетрясение, на которое была поставлена ставка. Как в казино — все на зеро, пан или пропал. Ну пропасть нам предположим не светило — приятно играть краплеными картами, спустя десять лет после моего попаданства уже очень многое поменялось, но вот подобного рода события-то оставались на месте — но и просрать возможность можно было очень легко… Я же постарался сделать так, чтобы использовать имевшееся в голове послезнание на полную катушку.

Зазвонил телефон, я не торопясь — ну я же не должен знать о землетрясении, было бы странно, если бы генсек в момент «х» держал руку на трубке и ждал звонка — подошел к аппарату.

— Горбачев на проводе.

— Михаил Сергеевич, только что поступило сообщение — в Японии землетрясение. Сильное.

— Понятно, Юра. — Назначь на завтра совещание по этому поводу, пригласи товарищей из МИД, из МЧС, ну сам понимаешь. Набери Догужиева, пусть готовит наших спасателей и весь стандартный набор по такому поводу. Гуманитарку, оборудование. Он знает. Нужно чтобы завтра самолеты уже вылетели.

— Хорошо, Михаил Сергеевич. Что-то еще?

— Нет, дальше я сам, — положил трубку. Выдохнул. Главное не суетиться, фигуры уже расставлены, мы их последние пять лет расставляли, исполнители знают что делать. Нужно только формальный приказ отдать.

Набрал Примакова. Пришлось ждать достаточно долго, но трубку он все-таки взял.

— Женя, не спишь?

— Сплю, а что случилось? — Глава СВР узнал меня по голосу, но явно еще не успел собрать мысли в кучу.

— В Японии землетрясение. Запускай шарманку. Понеслось говно по трубам.

— Есть запускать шарманку! — Ответил Примаков и положил трубку. Спать этой ночью ему явно не придется.

— Что случилось? — В кабинет зашла сонная, прищурившаяся от света, жена.

— Дела-дела… Мы творим историю, дорогая. Вот прямо сейчас делим ее на «до» и «после».

— Запускаете ядерные ракеты? — Хоть вопрос и был сформулирован как шутка, в голосе женщины прозвучала неприкрытая тревога.

— Почти. Хотя последствия, я надеюсь, будут еще более масштабные, — я хмыкнул, встал, подошел, поцеловал женщину и мягко шлепнул ее по попе, направил к выходу из кабинета, — иди спи, я боюсь, что сегодня такой роскоши мне не светит.

Набрал Кручину.

— Николай Ефимович, добрый вечер, уже в курсе?

— Да, Михаил Сергеевич, прямо сейчас смотрю японский канал. Страх и ужас, — можно только удивляться, почему глава СВР о событии такого масштаба узнает от меня, а партийный кассир КПСС в 12 часов ночи фактически «на посту». И откуда у него в Москве японский ТВ канал, а главное — зачем? Впрочем, сказал я другое.

— Вы знаете, что делать. Работаем по самому масштабному сценарию.

— Да, я уже понял. Сейчас буду звонить нашим агентам, раздавать распоряжения.

— Удачи нам всем, Николай Ефимович, я очень на вас рассчитываю.

— Приложу все усилия, Михаил Сергеевич.

Зашла Иванна:

— Я подумала, что спать ты все равно не будешь, сделала тебе чай с бутерами. Хоть голодным не останешься, — я с большой теплотой посмотрел на жену, встал с кресла, подошел, поцеловал.

— Спасибо. Я тебя очень люблю.

— Я тебя тоже. Пойду спать. Приходи как сможешь. — Она зевнула, махнула рукой в том смысле, что «хорошо тебе поработать» и ушла досыпать.

Я сел за компьютер и вышел в Сеть. В отличие от большинства жителей СССР у меня имелась возможность через специальный шлюз подсоединяться к западному интернету прямо из дома. Открыл почту, написал пару строк и отправил письмо. Соблюдая «конспирацию» оно ушло не сразу конечному получателю — вернее получателям — а прошло через цепочку адресов, так чтобы отследить его было бы крайне затруднительно.

Исполнители на местах получили команду «на старт». Вернее команду «на старт» они получили заранее, а сейчас это было только подтверждение того, что все в силе и можно начинать палить из-за всех стволов. Впрочем, скорее всего, учитывая масштабы нашей подготовки, «ракеты начали взлетать» еще до моей последней отмашки, слишком уж много всего было подготовлено, даже захоти я тормознуть процесс — просто не успел бы. Ну а я и не хотел тормозить.

Теперь от меня мало уже что зависело: шестеренки завертелись, механизм пришел в движение, отсчитывая минуты до начала самой массовой атаки на… На саму глобальную мировую капиталистическую систему. Когда я говорил про масштаб сравнимый с ядерной бомбардировкой, я вообще не шутил.

В известной мне истории землетрясение в Кобе нанесло Японии убытков на двести миллиардов долларов. Даже для Японии, у которой ВВП оценивалось в 5 триллионов, а бюджет был размером в 700 с лишним миллиардов — это много. Тогда финансовый рынок Японии обвалился за день на 5,6%, а за неделю — почти на 8%. За первый квартал тогда индекс Nikkei потерял аж 16% — много, но не катастрофа. И вот наша задача заключалась в том, чтобы превратить этот «Ужас» в «Ужас-ужас-ужас», пользуясь терминологией древнего анекдота.

Для таких манипуляций капиталистический мир предоставляет огромное количество различных механизмов и рычагов воздействия. Для проведения операции я недрогнувшей рукой выделил двадцать миллиардов долларов из партийной казны, благо средств там хватало и даже такую солидную сумму можно было аккумулировать без каких-то особых потрясений.

Во-первых, последние 5 лет — особенно после того как приземлили фунт в 1992 году — начали потихоньку скупать иену, чтобы в нужный момент ее выбросить на рынок и уронить курс. Это был самый первый — вернее даже нулевой уровень подготовки диверсии.

Первым же уровнем было создание правильного фона в прессе. В конце концов, никто не поверит в то, что «пациент при смерти», если до этого все твердили, какой он здоровый. И тут конечно японцы сами нам помогли. После приснопамятного сдувания пузыря недвижимости доверие инвесторов к японским ценным бумагам — ну вернее не к самим бумагам, а к тому, что они будут приносить стабильную прибыль — было изрядно подорвано. 1991 японцы еще успели «проскочить», в 1992 году ВВП этой страны показал рост в 0,5%, 1993 −0,4%, 1994 — 0,3%. Фактически три года никакого роста.

Ну и мы последний год активно бомбардировали мировое инфополе статьями о скором крахе Японии. Что мол проблем там накопилось много, ни на какой рост в ближайшее время рассчитывать не стоит, в общем: «гроб-гроб-кладбище-пидор». В этом плане западные «аналитические издания» оказались максимально просты для покупки в плане создания нужной информационной волны. То есть если бы мы попробовали коммунизм так рекламировать, то конечно никакие влитые миллионы нам бы не помогли — потому как политика, и за это могут по шапке настучать. А поскольку в данном случае политики не просматривалось, сплошные финансовые мутки, то журналисты брали наши деньги с большим энтузиазмом. Сколько десятков миллионов долларов на это было угрохано я даже не скажу, но общее настроение по поводу ближайших японских экономических перспектив виделось достаточно туманным. Настолько, что кое-какой отток средств начался даже еще до самого землетрясения. В конце концов фондовая биржа — это всегда немного казино, если игрок не верит, что здесь можно выиграть, то даже на порог такого притона зайти побрезгует.

И вот прямо сейчас пока японцы еще не разобрались, что там произошло, пока весь мир в шоке, заранее купленные газетчики начинали строчить максимально апокалиптические статьи. О том, что вся островная страна в руинах, что количество погибших исчисляется сотнями тысяч, что Японию вообще практически в средние века по развитию отбросило. О том, что теперь все ждут ужасающего цунами, которое окончательно смоет с островов остатки цивилизации, что уже якобы зафиксированы повреждения атомных станций на островах, что вроде как русские станции слежения за ядерной обстановкой уже обнаружили радиацию в воздухе, что скоро все западное побережье Тихого океана накроет радиоактивным облаком, а в самой Японии не выживут даже крысы.

Мы по заветам Геббельса заливали инфополе максимально страшной и приковывающей к себе внимание ложью. Так человеческий мозг устроен — ради выживания человек должен концентрироваться на опасностях. Если два источника информации будут сообщать прямо противоположные новости — один, что случился апокалипсис, а второй, что все спокойно и ничего не произошло — то человек в первую очередь поверит первому. И вот наша волна дезинформации была именно на это ориентирована.

Паника. Нам нужна была паника. Такая паника, которой никто еще никогда не видел.

Под это дело были даже запланированы масштабные учения Тихоокеанского флота, а также запуски баллистических ракет и одной из направлений дезинформации стало то, что СССР под шумок теперь захочет решить вопрос с Японией силовым методом. Бред конечно, но нам нужно было напустить максимум тумана войны, чтобы даже самый последний скептик решил для себя, что «скорее всего что-то там действительно такое есть, ведь дыма без огня не бывает».

Ну и конечно была проведена огромная подготовительная работа. Про скупку иены уже упоминалось, а за четыре месяца до дня «Д» мы начали скупать опционы-пут на целую пачку позиций. Как на весь индекс Nikkei, так и на акции отдельных участников рынка, которые совершенно точно будут терять капитализацию из-за землетрясения. К сожалению, в эти времена на Токийской бирже нельзя было покупать «длинные» опционы, их время экспирации было ограничено только 4 месяцами. Это ограничивало нас по количеству контрактов, потому что слишком большие вложенные в опционы деньги привлекли бы слишком большое внимание регулятора к нам, чего не хотелось. Всего в опционы было вложено около 5 миллиардов долларов только на Токийской бирже. Еще примерно столько же мы потратили на опционы, связанные с японскими бумагами, торгующимися на биржах остального мира. Нью-Йорк, Токио, Сингапур, Гонконг — тут денежная масса оказалась размазанной по миру, да и никто в эти годы еще не просто не смог бы отследить подготовку подобной атаки.

Дальше уже ближе к дате были открыты «короткие» позиции по целой куче акций. Японские страховщики, банковский сектор, кое-что из промышленности. Понятное дело напрямую от лица СССР действовать мы не могли, роль Москвы во всем мероприятии должна была остаться скрытой, ради этого я даже готов был пожертвовать существенной частью прибыли. Десятки не связанных между собой фондов, офшорные компании, открытые в каких только можно юрисдикциях, случайным образом нанятые брокерские компании из разных стран. Все они в нужный момент должны были подключиться и сыграть свою маленькую роль, создав видимость массового бегства из японских активов.

Есть такая штука — теория управления толпой. Она в частности изучает вопрос, сколько нужно человек, сделавших одинаковое действие, чтобы заставить массу людей повторять следом. Вот идет концерт на площади: вдруг один человек из толпы срывается и бегает. Это вряд ли вызовет панику и желание бежать за ним. А если побежит не один, а десять. Или сто? В какой момент включится тот самый стадный инстинкт, который говорит, что если все бегут, то безопаснее будет бежать с ними?

А тут мы еще буквально за пару дней до 17 января слили по непубличным каналам расплывчатую информацию о том, что готовится масштабная атака на Японию, чтобы все были морально готовы хватать мешки и бежать.

Я вынырнул из пучины размышлений, бросил взгляд на часы 02.47. Сделал последний глоток уже остывшего чая и пошел спать, следующий день должен был быть очень интересным.

Следующий день я провёл как на иголках. Приказал приносить мне свежие биржевые индексы каждый час — к сожалению, американцы и тем более японцы сильно отставали от СССР в уровне цифровизации, и смотреть индексы через сеть в режиме он-лайн их ещё было просто нельзя. Вернее, можно, но не всем, а только профессиональным пользователям через специальные терминалы, поэтому проще было отслеживать данные на страницах Рейтерс или Блумберга, которые в свою очередь имели уже живые цифры.

Прокофьев, который был очень поверхностно посвящён в детали происходящего — собственно кроме меня всю картину начавшейся атаки на капиталистическую систему не видел вообще никто, что и было залогом успеха, — каждую следующую сводку приносил с ещё более удивлённым лицом. Токийская биржа за первый день опустилась всего на 0,3%, и это было совсем не то, чего я ожидал. Видимо, когнитивный диссонанс настолько явно отражался у меня на лице, что помощник в итоге не выдержал и задал терзающий его вопрос.

— Что-то случилось, Михаил Сергеевич. Вы сегодня сам не свой.

— Да вот, вселенная не оправдывает моих ожиданий, — туманно ответил я, пытаясь понять, где я налажал. — Но это видимо только мои проблемы.

Естественно, точного графика падения токийской биржи после землетрясения в Кобе я не помнил — только общие цифры. Однако простая логика подсказывала, что именно в первые дни, пока паника ещё не улеглась, эффект должен быть самым сильным. А тут 0,3%. Это вообще не было похоже на панику, даже близко.

Рвануло на второй день. Видимо, до Токио дошли сведения о массовом выходе иностранных инвесторов из японских ценных бумаг на заграничных биржах, и лемминги побежали. 18 января торги закрылись уже с показателем минус 5% индекса токийской биржи, начала падать иена. Все эти годы, несмотря на кризисы и нулевой фактически рост экономики, она держалась на уровне 75–77 иен за доллар, тут же всего за день она обвалилась сразу до 86 иен за доллар.

19 января торги на бирже решили не открывать, чтобы сбить волну паники, но это не помогло. 20 января была пятница, впереди два дня выходных, и видимо два дня — слишком далёкий горизонт планирования в такой ситуации. Многие держатели японских ценных бумаг решили, что не стоит рисковать и ждать ещё каких-то неприятностей, и стоит скинуть стремительно — ну во всяком случае было такое ощущение у участников рынка — теряющий ликвидность актив здесь и сейчас.

Пятница 20 января стала для японского фондового рынка максимально чёрной. 18% единомоментного падения — вот это уже было похоже на начало паники. Более того, продолжила валиться иена, а акции японских банков и страховых компаний, таких как например Tokio Marine Fire Insurance Co., начали активно сливаться мелкими инвесторами. Лидером тут стал Hyogo Bank, который на самом деле был больным человеком вообще по не зависящим от землетрясения причинам, и сомнения в его платёжеспособности имелись задолго до описываемых событий.

Так или иначе, в понедельник 23 января рынок продолжил падение, а представители этого учреждения первыми объявили, что в связи с рухнувшей стоимостью их акций — в августе 1994 года стоимость одной их акции равнялась примерно 240 иен, а к концу января она упала до 12 иен — они не могут далее исполнять свои обязательства.

Падение Hyogo Bank мгновенно перевело рынок Японии из состояния паникуют инвесторы в состояние паникуют акционеры, а это, скажу я вам, совсем уже другой коленкор. Слабым банкам, которые и так страдали из-за вялотекущего японского кризиса — в 1994 году в Японии 14 банков объявило себя банкротами, часть из них спасли, части позволили уйти на дно и потом разорвали их останки, так что переживать там было из-за чего — тупо перестали давать кредиты и овернайты. Опять же, никто не мог точно понять, что с имеющимися на балансе активами — что осталось, что было уничтожено землетрясениями. В такой ситуации кое-кто просто не смог доказать свою кредитоспособность.

Крупные игроки начали выходить в кэш, причём на фоне начавшей дешеветь иены кэш этот был номинирован отнюдь не в японской национальной валюте. Доллар, фунт, дойчмарка. Кое-кто стал даже скупать наши сырьевые рубли, как наиболее надёжный в плане отсутствия волатильности инструмент. Кажется, мелочь, но буквально за две недели иностранными инвесторами было куплено сырьевых рублей больше, чем за весь предыдущий год — вот что с людьми паника-то делает!

Примерно с этих же дней на банки начали совершать набеги простые японцы. В отличие от западной традиции, в Японии этот процесс выглядел совсем иначе — простые вкладчики мало снимали деньги в банкоматах и кассах, зато массово начали делать переводы своих сбережений из мелких банков в крупнейшие и, что ещё более неприятно, — в заграничные.

И здесь отдельно нужно отметить медленное и слабое реагирование на волну японского правительства. Это тоже в общем-то можно понять, у них в моменте совсем другие проблемы нарисовались, нужно было реальных людей спасать, пытаться сохранить на плаву инфраструктуру, не допустить коллапса на земле. Опять же, очень долго японская экономика считалась слишком большой, чтобы упасть, второе место в мире по ВВП и вот это всё такое.

И конечно важным фактором стало то, что не было у Токио опыта вхождения в большой финансовый кризис первым. Вот в США, например, знают, что спасать банки нужно в первую очередь и ценой всего — как бы ублюдочно это не выглядело с точки зрения обычного гражданина — иначе будет хуже, а вот японцам такой опыт ещё только предстояло приобрести.

Глава МинФина Ммасайоси Такемура несколько раз выступил по телевизору, призвал людей не паниковать, заявил, что у Японии достаточно денег, чтобы покрыть любые просадки ликвидности, что прямо сейчас он инициирует продажу части иностранных — читай американских — облигаций, которых на балансе Японского Центробанка имеется более 200 миллиардов… Но всё это было медленно и малоубедительно.

И прямым следствием нерасторопности финансовых властей страны восходящего солнца стал дефолт 25 января ещё одного регионального банка — Hokkaido Takushoku Bank. И это уже был представитель другой — более высокой — лиги, показывающий, что теперь неприкасаемых нет.

А дальше пошла воронка отрицательной обратной связи. Активы дешевеют, люди бегут за своими деньгами, банки вынуждены для покрытия оттока наличности продавать активы — и они от этого дешевеют. Дошло до того, что тот же Tokio Marine Fire Insurance Co. в пятницу 27 января заявил о временном прекращении выплат по страховкам. Не потому, что у него не было активов для выплаты страховых премий, — на самом деле от землетрясения в Японии оказалось застраховано достаточно немного недвижимости, и суммарные убытки японских страховщиков именно от землетрясения не превысили 2 миллиардов долларов, что в глобальном измерении нельзя назвать иначе как копейками — а потому, что именно сейчас скидывать ликвидные активы по низу рынка было просто ужасно невыгодно.

Всего же за десять дней с 17 по 27 января индекс японской биржи потерял 27% своей стоимости, и было уже всем понятно, что это не предел. Ещё сильнее отсутствие доверия к японскому рынку показала стоимость иены, которая за тот же период выпала за психологическую отметку в сто иен за доллар и уже подобралась к 110.

А в понедельник 30 января уже Гонконгская биржа открылась с падением на 8%, Сингапур потерял 5%, Сеул — 7%, и это стало ревущим набатом, что кризис выплеснулся за границы японских островов и пошёл гулять дальше по планете.

Механизм распространения кризиса максимально прост: японские компании, чтобы обеспечить ликвидность, вынуждены продавать активы. Сначала всякий мусор, потом реально ценные позиции. И понятно, что Япония, будучи самым большим игроком в Азии, владела очень многим и у соседей. А дальше кризис ликвидности распространялся подобно кругам на воде от упавшего в пруд камня, вопрос только в масштабах: растут ставки по кредитованию, особенно на коротких сроках, увеличиваются требования по залогам, да и просто объёмы падают, поскольку игроки предпочитают держать кэш у себя.

Последние семь лет, со времени прихода к власти Дукакиса в 1988 году и прекращения всяких подозрительных военных авантюр, из-за которых колбасило американский финсектор, огромное количество компаний жили в логике постоянного рефинансирования при медленно снижающейся долларовой процентной ставке. Ты должен 100 долларов под 5% годовых, ты спокойно платишь проценты со своего оборота, а когда приходит время выплачивать тело кредита, просто берёшь новый кредит уже под более низкий процент, скажем 4,75. Просто за год учётная ставка чуть снизилась, и теперь тебе нужно платить даже меньше.

А тут банки, видя волну неплатежей, ставочку по кредиту мгновенно запулили в космос, и вместо того, чтобы взять более дешёвый кредит, приходится брать сильно более дорогой. А то и вовсе обходиться своими силами, потому что ещё вчера улыбчивый банковский менеджер, готовый разбрасывать всем подряд вертолётные деньги, сегодня как-то уж очень внимательно смотрит твои залоговые документы и не верит тебе на слово, что кредит ты сможешь выплачивать.

31 января рухнул таиландский бат, ранее привязанный к доллару, но не сумевший выдержать массивный отток капитала из страны. Ну и здесь мы тоже постарались, будем честны, скинув некоторые накопившиеся запасы местной валюты. В результате за день бат подешевел на четверть, а национальная биржа упала на 13%. Власти Таиланда в отличие от Японии отреагировали быстрее и объявили о временном прекращении свободного обмена бата на другие валюты с введением временного налога в 50% — фактически запрещающего это дело — на вывод средств из страны. Это логичное в некотором смысле действие — на фоне того, что никакие другие вроде как не помогают — произвело эффект долива бензина в уже горящий костёр.

Вслед за Таиландом кризис начинает распространяться дальше: Малайзия, Индонезия, Филиппины. Последнее десятилетие эти рынки активно росли, привлекая иностранный капитал и надувая свой пузырь. В нашей истории он хлопнул двумя годами позже, там тоже Япония подкрутила краник дешёвых денег, и рынки не выдержали без постоянной подпитки. Тут обрезка пуповины была куда жёстче и драматичнее, а значит и последствия обещали быть куда жестче.

02 февраля кризис добрался до Южной Кореи, где имелась своя специфика. Признаком болезни тут стало то, что вышедший на рынок чеболь Hanbo не смог продать свои облигации. Hanbo занимались строительством и производством стали, и к описанному моменту корейцы имели общий долг примерно в 3 миллиарда долларов при размере собственного капитала примерно в 240 миллионов. Это как раз тот случай, когда активно развивающаяся и даже экспансионистски «расползающаяся» компания — Hanbo в описанный момент времени находилась на 14 месте по величине среди корейских чеболей — была критически зависима от рефинансирования. И вот, не сумев найти свободные деньги, уже на следующий день руководство Hanbo объявило, что не может выполнять свои обязательства по выплате долгов.

Назначенный же на 4 февраля слёт «проклятьем заклеймённых» в Токио, который хотели провести даже без председателя ФРС, пришлось в моменте отложить из-за произошедшей 3 февраля крупнейшей в истории хакерской атаки на американские корпоративные сети, в частности на Биржу. Вирус, вошедший в историю как «Wannacry», миксером прошёлся по жёстким дискам пользователей, заразив и уничтожив информацию на суммарно 45 миллионах пользовательских компьютеров. На целую неделю деловая жизнь Северной Америки — основной удар пришёлся именно туда, хотя косвенно зацепило и другие континенты — оказалась парализована. Конечно, не полностью: в эти времена цифровизация ещё не достигла того уровня, когда без доступа к компьютеру жизнь просто невозможна, однако, например, работа Биржи, переведённая на «аналоговые средства связи», оказалась изрядно замедленна, что в ситуации разворачивающегося во всю кризиса было вероятно даже хуже чем теоретически возможная полная остановка.

Вирус привнес на и так страдающий от тряски рынок добрую порцию неопределённости, брокеры уже привыкшие торговать ценными бумагами «в два клика», оказались вынуждены возвращаться к «дедовским способам» передачи информации в бумажном виде, все это было очень медленно и очень сильно порождало желание скинуть подозрительные активы чуть раньше, что бы не «пропустить вспышку».

Даже прямой ущерб от «Wannacry» — червь распространялся через электронную почту, агрессивно копировал себя и рассылал по всем доступным адресам, одновременно уничтожая любую информацию, до которой мог дотянуться на жёстком диске пользователя — исчислялся миллиардами, а скорее десятками миллиардов долларов. Однако косвенное его влияние на последующие события вероятно было ещё более «дорогим». Впрочем оценить его в творящемся хаосе как-то объективно было просто невозможно.

В Америку кризис пришел фактически сразу по нескольким каналам.

Во-первых, во всем мире подорожали деньги: нужно было срочно погашать долги, закрывать фьючерсы, погашать маржин-коллы, а денег — ну, вернее, активов в широком смысле — неожиданно стало меньше. Возникла нехватка долларов — при всем недоверии к американской валюте, — рост ставок по кредитам добрался и до США, начала замедляться экономика.

Во-вторых, тревожность по поводу платежеспособности контрагентов — ведь кое-кто из тех, кто работал с Азией очень плотно, действительно могли пострадать — распространилась и на финсектор гегемона.

В-третьих, продажа сначала Японией, а потом и европейскими союзниками американских гособлигаций не могла пройти незамеченной. Слив гособлигаций примерно на 110 миллиардов долларов в течение двух недель не мог не повлиять на рынок — стоимость облигаций начала падать, доходность по ним — расти. В ситуации, когда и так нужно тратить треть бюджета на покрытие процентов, такая тенденция выглядит… Тревожно, назовем это так, хоть оно, конечно, и не отражает до конца психологию рынка.

22 февраля на срочном заседании правления ФРС было решено поднять процентную ставку сразу на 2% для того, чтобы обеспечить привлекательность гособлигаций и аккумулировать ликвидность. Хороший ход, но только именно он фактически стал триггером к новой волне больших проблем.

Первыми кандидатами на падение стали калифорнийские банки — они все еще не оправились от рецессии 1990–1992 и кризиса недвижимости. 24 февраля Guardian Bank в Лос-Анджелесе объявил о проблемах: их активы 317 миллионов долларов выглядели солидно, но плохие кредиты по ипотеке и облигациям съели капитал. FDIC — федеральный орган занимающийся гарантированием вкладов — вмешался, закрыв банк и передав депозиты — 298 миллионов — в другой. За ним, 26 февраля, First Trust Bank в Онтарио, Калифорния: активы 228 миллионов, потери от азиатских инвестиций вызвали кассовый разрыв, и они не смогли покрыть отток депозитов — вкладчики снимали по 10 миллионов в день.

К 28 февраля рухнула Los Angeles Thrift and Loan Company: маленькая, но ставшая символом того, что кризис добрался до еще одного пласта финансового рынка — сберегательных касс, которые и так активно загибались еще с конца 1980-х. В Сан-Франциско Continental Savings of America — активы 359 миллионов — закрылась 1 марта: они сильно зависели от японских инвесторов, которые вывели средства. В Нью-Йорке American SL Association — активы 64 миллиона — пала 2 марта — у них были долги по всему третьему миру, включая Мексику.

Гавайи и Коннектикут тоже пострадали: Bank USA в Кихеи — активы 9 миллионов — закрылся 3 марта из-за оттока туристического капитала, связанного с Азией. Founders Bank в Нью-Хейвене — активы 77 миллионов — 4 марта, ослабленный местной рецессией и потерями от повышения учетной ставки ФРС, куда начали «перебегать» деньги за более высоким процентом.

Эти мелкие неудачи — всего 8 банков с начала кризиса — были только предвестниками апокалипсиса. Они стали тем запальным шнуром, от которого огонь перекинулся на весь рынок: SP 500 упал на 8% за неделю с 6 по 10 марта, Nasdaq — на 10%. Инвесторы сбрасывали акции банков: Bank of America потерял 12% — у них слишком много контрагентов в Азии, Citibank — 15% — подозрительные кредиты в странах третьего мира на более чем 20 миллиардов. К середине сырьевой рубль привлек еще 60 миллиардов долларов — пришлось делать дополнительную эмиссию, немного выходя за рамки разумного, однако момент был слишком «вкусным» — мы «показывали пример», покупая свои же рубли через офшоры.

Это было опасно, сырьевой рубль никто изначально под такие объемы не планировал, и хотя мы заявляли о 100% обеспечении, в реальности, конечно, сырья на 400 ярдов у нас на складах храниться не могло. Понятное дело, что сразу все инвесторы «отоваривать» сырьевые рубли не побежали бы, но общий масштаб финансовых операций заставлял нервничать.

Вторая половина марта началась с «черного понедельника» 13 марта: Dow Jones рухнул на 5%, худший день с 1987. Набеги на банки добрались и до США: в Калифорнии очереди у банкоматов, переводы в крупные банки вроде Wells Fargo. 15 марта закрылся Pacific Heritage Bank в Торрансе — активы 148 миллионов — очередной калифорнийский сберегательный банк не выдержал нехватки ликвидности из-за раздач плохих кредитов.

За мелкими банками пошли крупные: Chemical Bank одновременно пострадал от вложений в мусорные облигации сберегательных банков, которые теперь лопались один за другим, выдавал много кредитов на быстрорастущих развивающихся рынках, которые теперь штормило больше всех, ну и инвестировал в недвижимость. Такое себе комбо неправильных решений, в иной ситуации Chemical Bank был бы слишком большим, чтобы упасть, но сейчас плохо стало всем и везде… 15 марта акции Chemical Bank на бирже похудели на 17% за день, и дальнейшего краха ждать никто не стал: Минфин в срочном порядке, уже 17 марта, организовал слияние потенциального банкрота с NationsBank, а ФРС публично пообещала обеспечить под это все ликвидность в размере 50 миллиардов.

В понедельник 20 марта инфополе взорвала новость о дефолте Мексики. Вообще-то формально Мехико перестало выполнять свои обязательства еще за неделю до этого, но на фоне всего остального это как-то даже было не сразу замечено.

Мексике просто не повезло, еще сильнее не повезло, чем скандинавам. У мексиканцев кризис начался еще в прошлом 1994 году, там все началось с очередной попытки восстания, политических убийств и вызванным всем этим оттоком капитала. Рос госдолг, инфляция в 1994 году держалась на уровне 7%, а под занавес 1994 года обвалилась национальная валюта с 3,5 до 8,5 песо за доллар. Ну и в общем в начале 1995 финансовый сектор 95-миллионной страны был фактически на последнем издыхании. В нашей истории как раз в феврале 1995 года США и МВФ залили в Мексику больше 50 миллиардов долларов, что по тем временам было просто беспрецедентной суммой.

Естественно, в описываемых условиях спасать мексиканцев никто не стал, наоборот, был зафиксирован отток капитала более чем на 25 миллиардов суммарно, песо за два месяца подешевел с 8,5 до 34 за доллар, банки, включая крупнейшие, начали объявлять дефолт один за другим, население, видя такое дело, пыталось вытащить со счетов все, что только можно, и перевести в доллар. Правительство в свою очередь ввело драконовские условия по выводу капитала и по правилам обмена песо на иностранные валюты, но, честно говоря, все это было уже мертвому припарка. Градус социальной напряженности был настолько высок, что уже в марте 1995 года насилие выплеснулось на улицы сначала Мехико, а потом и других крупных городов, погружая страну в хаос.

Можно сказать, что Мексика стала предвестником будущих проблем по всему миру, а кроме того, эта страна сработала как детонатор для начала кризиса по всей Латинской Америке, финучреждения Мексики традиционно были плотно связаны с коллегами из Бразилии и Аргентины, быстрый и тотальный коллапс контрагента просто не мог не отразиться и на всем южном континенте.

Одновременно с экономическими новостями нужно упомянуть политические. Как уже упоминалось, сначала Япония, а потом и западноевропейские страны для «поддержания штанов» начали активно распродавать имеющиеся на балансе американские гособлигации. Собственно, не так — они начали продавать все ликвидные активы, американские Treasuries тут были только одним из пунктов, хоть и самым чувствительным, наверное. И конечно, Вашингтону, у которого тоже проблемы, банки падают один за другим и вся система катится в тартарары, это понравиться не могло.

Сначала из Вашингтона призывали к «координации», намекали, что не нужно расшатывать лодку. Предлагали проводить «согласованную политику», просили продавать облигации по возможности в обход биржи, чтобы это меньше влияло на доходность ценных бумаг и не увеличивало давление на бюджет США. Однако кризис уже вошел в ту фазу, когда каждый пытается спасти в первую очередь самого себя.

В публичную плоскость этот конфликт вылился, когда 22 марта премьер-министр Италии Берлускони публично заявил о желании забрать из Америки свой золотой запас. На середину 1990-х в Federal Reserve Bank of New York хранилось около 6 тысяч тонн золота, принадлежащего четырем десяткам стран и международным организациям типа МВФ, и конечно, для США потеря такого стабилизирующего фактора была максимально неприятной. На итальянцев попытались надавить, однако слово уже было сказано, вслед за Римом о желании репатриировать золото заявили в Бонне, Амстердаме и Мадриде.

Собственно, процесс возврата золота начался еще в 1980-х, на пике в США хранилось около 12 тысяч тонн чужого золотого запаса, но именно начавшийся кризис превратил медленное утекание в сметающий все поток.

Все это сопровождалось ко всему прочему резким усилением доллара. Не потому, что доллар все считали такой уж надежной гаванью — хотя на фоне остальных он еще выглядел прилично, — а потому, что большая часть контрактов в мире номинирована в долларе, и доллар стал резко всем нужен для исполнения своих обязательств.

И конечно, ревальвация национальной валюты в момент резкого замедления экономики — отсутствие кредита, дорогие деньги, остановка строительной отрасли, замедление новых НИОКР, рост безработицы, спад потребления и все связанные по цепочке проблемы — не могла радовать администрацию Дукакиса в Белом доме. Там попытались надавить на союзников для введения в действие нового «соглашения Плаза», одновременно подняв учетную ставку до 7%, но на дворе был 1995, а не 1985 год, США были уже сильно «не теми». Вашингтон начал давить через военную сферу, угрожая вывести войска из Европы, сняв с союзников зонтик безопасности, однако в момент, когда вокруг одновременно «пожар и наводнение», испугать европейские правительства выводом танков оказалось сложно.

В ФРГ волна дефолтов захлестнула земельные банки, самым крупным из которых был WestLB. Это еще не государственный уровень, но уже вполне себе повод начинать паниковать. Земельные банки всегда славились своим «агрессивным кредитованием», во времена роста это давало неплохую прибыль, а в момент падения… Стало поводом обратиться к правительству за дополнительной ликвидностью.

Еще хуже обстояли дела в Японии. Кризис вызвал уход правительства в отставку, новый кабинет министров ввел режим чрезвычайного положения в экономике… Но было уже поздно, наверное. Если бы реакция Токио на самые первые признаки кризиса была бы более жесткой, то, наверное, все бы ограничилось локальным падением, но сейчас, когда заражение уже охватило всю планету и на острова начали приходить вторые и третьи волны кризиса, уже импортированные от контрагентов…

Тем не менее, новое правительство Хасамото объявило о мерах, похожих на те, что были приняты Таиландом в начале февраля: резкое повышение учетной ставки, запрещающие налоги на экспорт капитала, секвестр бюджета в военной и социальной сфере, заморозка роста зарплат и соцвыплат.

А еще Токио перестал поддерживать иену. Сложно сказать — просто закончились для этого средства или это было сознательным решением для спасения своей экспортно-ориентированной экономики, однако курс — к третьей декаде марта он уже болтался на уровне 130–140 иен за доллар — всего за неделю просел еще на четверть, уйдя на показатели 170–180. И что звучало еще более еретично, представитель японского центробанка на очередной пресс-конференции в качестве возможного способа преодоления кризиса назвал создание Азиатского валютного фонда — аналога международного, работающего в Азии, — который стал бы базой для новой клиринговой зоны в рамках АСЕАН.

Эти меры с одной стороны немного оживили реальный сектор, а с другой — тяжким бременем легли на те банки и финучреждения, которые имели внешние долги в долларе. Фактически эти кредиты за два с половиной месяца для японцев подорожали более чем в 2 раза.

И конечно, нужно отметить реакцию Вашингтона, где подобную девальвацию вкупе с тотальной распродажей американских гособлигаций восприняли едва ли не как объявление торговой войны. В конгрессе разразилась настоящая буря, испуганные американские производители устроили истерику, что завтра страну зальет дешевыми японскими — и европейскими, там девальвация тоже потихоньку шла, хоть и не такими драматичными скачками — товарами, а местные рабочие вылетят на мороз, пополнив ряды безработных.

В первых числах апреля между Токио и Вашингтоном прошли очередные переговоры, о которых мы узнали по непубличным каналам. Американцы давили, чтобы японские экспортёры взяли на себя «добровольные ограничения» в стиле 1980-х, но, опять же, на дворе уже были 1990-е, времена поменялись. Никаких ограничений представители Страны восходящего солнца брать на себя не хотели: их бы не поняли собственные избиратели. У тех, надо признать и так имелось к правительству — что к старому, что к новому — не мало вопросов.

В ответ США ввели «временные ограничения» на доступ японских банков к ликвидности, ограничения на страхование и использование других финансовых инструментов. Заговорили о возможности введения «компенсационных пошлин». Фактически это было признанием развала глобализированного «западного мира» на отдельные куски, и в результате данные меры запустили ещё одну — какую уже по счёту: третью? Четвёртую? — волну кризиса. Японцы были вынуждены ещё активнее возвращать капитал на родину, от этого ещё сильнее страдали азиатские рынки. Индонезия, чья валюта к середине апреля девальвировалась в два раза, с 2200 до 4500 рупий за доллар, 9 апреля пережила настоящий шок, когда рупия за день провалилась до уровня в 18 000 рупий за доллар и в последующие дни продолжила дальнейшее сползание в бездну. Национальную валюту оказалось просто нечем поддержать. 17 апреля Джакарта объявила о невозможности исполнять свои внешние кредитные обязательства, став второй после Мексики большой страной, чей финансовый сектор «лёг» от шагающего по планете кризиса.

Падение Индонезии стало точкой отсчёта, после которой рынок уже перестал надеяться, что спасут всех, и вместо этого начались поиски самого слабого, который свалится раньше. Тот случай, когда не надо бежать быстрее медведя, нужно бежать быстрее товарища, с которым ты убегаешь от медведя. Умри ты сегодня, а я завтра.

Первым таким слабым звеном стал Таиланд. На самом деле он начал аккуратно тормозить исполнение внешних обязательств одним из первых и первым закрыл свой рынок для предотвращения оттока капитала, и, казалось, это должно дать какие-то бонусы, но… О том, что Бангкок приостанавливает выплаты по внешним кредитам и просит кредиторов начать переговоры о реструктуризации долга, было объявлено 23 апреля.

А дальше страны начали валиться, как костяшки домино: в Европе первой о своих «затруднениях» объявила Швеция, в Британии совокупность факторов в том числе и гибель наследника престола запустила процесс девальвации фунта и слива гособлигаций, в Южной Америке традиционно слабая в финансовом плане Аргентина отпраздновала 1 мая — с Днем Всемирной Солидарности Трудящихся, как говорится — четвёртый в XX веке дефолт. И хотя до конца века оставалось всего пять лет, имелось ощущение, что он будет не последним.

Нехватка доллара — и в принципе ликвидных активов — начала проявлять контуры будущей деглобализации. В конце апреля в Брюсселе было принято решение о создании клиринговой зоны внутри ЕС с прицелом на расчёты в «экю». Евро ещё не существовало, но это не значило, что европейские страны не смогут начать взаимную торговлю без него.

СССР же, получив в распоряжение невиданные ранее средства, стал настоящим «королём ярмарки». Держать доллар в закромах не было никакого смысла, в любой момент он мог начать девальвировать — запах распада мира на валютные зоны уже витал в воздухе, — и мы тратили заработанные средства как в последний раз. Сгребали патенты, технологии, заказывали на западных верфях постройку судов для своего флота, делали заказы на поставку оборудования, приобретали целые сырьевые месторождения и промышленные компании, начавшие банкротиться из-за отсутствия спроса. Торговых представителей Союза везде встречали как самых дорогих гостей, ведь фактически только у нас в моменте имелись лишние средства и мы готовы были давать предоплату — а это, как известно, лучший маркер надёжности контрагента — в 100 процентов.

И одновременно в обратную сторону мы почти перестали — только по остаточному принципу, когда иначе невозможно, по старым контрактам и с некоторыми партнёрами из самих США — принимать доллары. С марта 1995 года магистральным направлением стала экспортная торговля в сырьевых рублях. У нас как раз закончился длинный контракт на поставку газа по трубопроводу в ФРГ, и Бонн — как потом нам непублично рассказали хорошие люди, у нового главы ФРС это вызвало едва ли не инфаркт — за небольшую скидку согласился номинировать стоимость газа на следующие десять лет в сырьевых рублях.

Май 1995 года стал месяцем, с которого чётко стало видно, что биржевой и финансовый кризис по всей планете перешёл в плоскость реальной экономики. Начали останавливаться заводы, в портах стали застревать грузы, процесс прохождения цепочки деньги — товар — деньги начал отчётливо замедляться.

Экспортёры боялись отправлять грузы без подтверждения платёжеспособности контрагента, пошли запросы на предоплату, импортёры, конечно же, обеспечить полное финансовое покрытие часто были неспособны.

И наоборот — когда галопирует инфляция, бывает так, что товар просто невыгодно продавать, особенно если какие-то ресурсы для его производства ты покупаешь за границей за валюту. Купил за доллар, продал за франк, пока обернул сделку, заплатил налоги, все положенные выплаты, прошло время, франк ещё подешевел, и ты уже за вырученные деньги не можешь купить необходимое количество импортных ресурсов для производства новой партии товара. Ну и какой смысл тогда в такой коммерции? Лучше придержать товар или даже просто — доллары, чтобы в итоге не остаться ни с чем.

Такая ситуация привела к тому, что только за два квартала 1995 года, с января по июнь, объём мировой торговли, выраженный в долларах, упал на 34 процента. И всем было понятно, что даже эта треть — это далеко не дно кризиса, падение будет продолжаться, до какой-либо нормализации ещё очень далеко.

Отдельно стоит отметить ситуацию в Китае. После событий 1989 года, когда в Пекине власть взяли консерваторы и прикрутили краник «экономической открытости», в Поднебесной был взят курс на обеспечение в первую очередь внутренних потребностей. Да, росло производство, рос экспорт, в СЭЗ продолжали открываться компании с иностранным капиталом, однако ориентация на экспорт в этом варианте истории оказалась не такой однозначной, что и позволило Поднебесной в некотором смысле отделаться лёгким испугом.

Падение иностранных банков при жёсткой монетарной регуляции и фиксированном курсе юаня не так сильно отразилось на китайской экономике. Тут надо отдать должное функционерам из КПК: отреагировали оперативно и жёстче, чем многие их капиталистические коллеги, и ещё в феврале запустили цикл «превентивной» девальвации юаня.

Ещё в 1989 году Пекин был вынужден ослабить свою валюту с 3,5 до 5 юаней за доллар, потом, в 1991 году, была проведена масштабная реформа в банковской сфере, которая затронула и деньги. Там был создан межбанковский рынок, а официальный курс был приведён к фактическому, и юань подешевел до 8 за доллар. И вот в начале 1995 года, видя, что происходит вокруг, и уже чувствуя сокращение заказов, Пекин плавно посадил юань с 8 до 12 за доллар.

Это, конечно, ударило по импорту, однако дало некоторое пространство для дыхания экспортёрам. Успехом, опять же немалым, можно назвать удержание собственной финансовой системы от обрушения. Когда иностранные инвесторы начали массово выводить деньги, Пекин нашёл резервы и сумел обеспечить ликвидность на таком уровне, чтобы не скатиться в финансовую анархию.

Одновременно полыхнула Аргентина, в которой правительство президента-либертаринца Карлоса Менема, чтобы расплатиться с долгами, залезло в кошелёк пенсионного фонда страны. В июне 1995 года десятки тысяч аргентинских пенсионеров просто не получили свои пенсии, и это стало триггером для фактического развала властной системы.

27 июня в Буэнос-Айресе вспыхнули массовые протесты, в ответ Менем ввёл чрезвычайное положение и объявил, что это коммунисты пытаются совершить антиконституционный переворот. 28 июня появились первые жертвы: по бушующей толпе военные открыли огонь, попытка скрыть наличие трупов жёсткими мерами цензуры провалилась, и о случившемся скоро узнала вся страна.

Можно сказать, что Аргентине не повезло, что президентом во время кризиса был идейный либертарианец Менем. Вместо того чтобы спасать внутренний рынок, как это делали все вокруг, он до последнего стоял на позиции, что рынок сам всё отрегулирует, из-за чего волна дефолтов аргентинских банков стала едва ли не тяжелейшей в мире. В итоге безработица в Аргентине всего за полгода выросла до каких-то заоблачных 30 процентов, а аргентинский песо ушёл в штопор гиперинфляции. Впрочем, как раз к этому аргентинцы были привычны: в начале 1990-х они уже потеряли одну валюту. До 1992 года в Аргентине была валюта астрал, который в 1990–1992 годах девальвировал в пять раз и был заменён на песо по курсу 10000 к 1, а один песо на старте стоил один доллар.

Три года песо был относительно жёстко с минимальными колебаниями привязан к доллару, а когда всё начало валиться, Менем вдобавок ко всему вбухал и так небольшие резервы в попытку удержать курс. В результате уже в первых числах февраля песо ушло в свободное плавание, и к началу июля за один доллар на чёрном рынке давали 18 песо, что взвинтило цены на импортные товары просто в заоблачные выси. По статистике, за эти шесть месяцев процент населения, находящегося в состоянии крайней нищеты, в Аргентине превысил 50 и опасно приблизился к отметке в 60 процентов.

Всё это вылилось в то, что Буэнос-Айрес и несколько других крупных региональных столиц охватила настоящая анархия, город разделился баррикадами, в отдельных кварталах правили вооружённые ополченцы и профсоюзные боевые группы. Правительство пыталось использовать армию, чтобы подавить восстание, но ведь армии тоже нужно платить, и солдатам тоже нужно чем-то кормить детей. Зачем стрелять в протестующего, когда у тебя есть автомат и ты с его помощью можешь себя прокормить? Фактически началась гражданская война всех против всех.

5 июля толпа взяла штурмом президентский дворец и просто, под общее ликование, повесила Менема на фонарном столбе. Это было приятно, но реально исправить ситуацию, конечно, уже не могло.

Дальше опять же новости о политических изменениях начали приходить одна за другой. Пал режим Сукарто в Индонезии, 5 июля в Швеции ушло в отставку правительство. В Италии развалилось правоцентристское правительство Берлускони.

10 июля золото пробило психологическую отметку в 3000 долларов за тройскую унцию, одновременно начали валиться в стоимости сырьевые ресурсы, спрос на которых также упал в связи с замедлением производства. Если брать сырьевые пики начала года, когда инвесторы бежали из акций, ища, куда вложить средства, и сырьевые бумаги типа того же Сырьевого Рубля, то разница по отдельным позициям уже достигла 20 процентов. Та же нефть, последние 9 месяцев державшаяся на уровне 60–70 долларов за баррель, упала уже к 50, при том что предложение на рынке особо не увеличилось. Подешевел соответственно и Сырьевой рубль, который ещё в декабре 1994 стоил 1130 долларов, — напомню что изначально при запуске 1 СР «ориентировался» 1000 долларов — в марте дорос до 1264 на пике, а потом к июлю упал до 907, и было понятно, что он так и продолжит понемногу сползать вниз.

Начался процесс продажи рубля и поиска инвесторами новых более надёжных активов, куда можно пристроить деньги. При этом СССР никогда не обещал выкупать Сырьевой Рубль при падении его цены, в условиях пользования данным инструментом значилась только возможность поставки сырья в натуре. Причём обязательным было исполнение поставки именно в заложенной в СР пропорции. То есть если ты хочешь истребовать из СССР стоимость СР в натуре, то ты забираешь все 30 позиций, включая древесину-кругляк, поташ и рыбную, прости Господи, муку. По договорённости предполагалось, что Союз может отоварить СР одной позицией, но это уже опционально, то есть нефть или медь берите сколько хотите, а вот золото мы, конечно, придержим.

Из-за этого на биржах начала расходиться реальная обеспеченная и спекулятивная цена. Но далеко расходиться она не могла, потому что кому-то нефть, медь и другое сырьё всё равно было нужно, и такие реальные покупатели выкупали на бирже СР с дисконтом и потом его отоваривали, получая вполне ощутимую выгоду.

Получилось в итоге, что Сырьевой рубль играл нам на руку вдвойне: при падении спроса на условную нефть покупатель мог выбирать себе поставщика, и наличие механизма выкупа опущенного спекулянтами СР делало именно наше предложение самым выгодным на рынке. То есть спекулянт, который на пике вложился в СР, теперь как бы платил часть стоимости ресурса за реального потребителя.

Ну а мы по договорённости с отдельными инвесторами и при наличии хороших отношений вполне могли выкупать СР вне биржи за некую среднюю цену, которая была бы ниже расчётной от стоимости сырья, но выше биржевой. Фактически мы на этом зарабатывали дважды: когда продавали СР и когда его выкупали, и при этом демонстрировали полное следование объявленным условиям и общую надёжность инструмента. Это позволяло долговременным инвесторам, не спекулянтам, которые сегодня купили, а завтра продали, рассчитывать, что со временем СР вернёт свою цену и они в итоге ничего не потеряют.

28 июля 1995 года капитализм в том виде, в котором он был известен после Бреттон-Вудса, фактически закончился.

В этот день казначейство собиралось провести очередной аукцион по длинным десятилетним облигациям. Обычно это происходит так: формируется пул заявок за пару дней, рынок предлагает доходность. Плюс есть категория первичных дилеров, которые обязаны выкупить гособлигации, если их не удастся продать другим инвесторам.

То есть имеется три основных показателя успешности аукциона гособлигаций. Размер пула заявок: например, на 40 миллиардов «десятилеток» пришло первичных заявок на 100 миллиардов, значит, покрытие равно 2,5. Это хорошо. Если меньше двух — плохо, если меньше 1,5 — совсем плохо, а если ближе к 1, то — атас.

Второй маркер — это, собственно, процент доходности, за которую инвесторы готовы взять облигацию. Это обычно учётная ставка ФРС плюс сколько-то. В июле ставка была уже 10%, и предыдущие аукционы показывали ожидаемую доходность в 12–13,5%. Это много.

И третий маркер — размер хвоста. Это разница между ожидаемым на рынке процентом, под который должны были забрать бонды инвесторы, и реальным процентом, который показали торги. Обычно в бескризисные времена он небольшой: 0–5 базисных пунктов. То есть планировали продать бонды под доходность 4,05%, продали под 4,07% — это хорошо. Когда спред переваливает за 15 бп — это сигнал рынку, что нужно готовить тапки. Если больше 20 — уже катастрофа.

Начиная ещё с марта все подряд аукционы были слабыми. Рынок прогнозировал продолжение роста ставок, а значит, зачем брать сегодня облигации под 13%, если завтра можно будет взять под 16%. Да и просто всем был нужен и так дорожающий доллар для ведения текущей деятельности, особого желания покупать облигации, которые имели обратную тенденцию, находить желающих было каждый раз всё сложнее и сложнее. «Хвосты» всего за два месяца выросли до 10–15 и даже до 17 базисных пунктов, покрытие рухнуло, и первичным дилерам в последние аукционы приходилось выкупать уже по 40–50 и даже 60% объёма бондов.

И в итоге именно 28 июля стал днём, когда аукцион впервые был признан несостоявшимся. Казначейство, получив первичных заявок меньше, чем предполагаемый объём размещения, — ожидаемая доходность облигаций в таком случае улетела бы в район 17%, и это для и так задыхающегося от долгов бюджета США было бы просто неприемлемо, — отменило мероприятие. Отменило мероприятие, которое вообще-то по правилам отменять нельзя: аукцион по американским нормам обязан состояться в любом случае, то есть тут уже пошло ручное вмешательство из Белого дома.

И это имело последствия, сравнимые со взрывом ядерной бомбы. В прямом смысле — упавшая на какой-нибудь мегаполис страны атомная ракета нанесла бы меньший урон, чем один провальный аукцион. Потому что в мире нет ничего более ценного и ничего столь же легко разрушаемого и при этом столь хрупкого, как доверие.

Утром 29 июля рынок treasuries открылся с ростом доходности по 10-леткам от 14% до 16%, 30-летки — чем «длиннее» облигация, тем больше шансов, что она не будет исполнена, — улетели к 17%. Рынок срочного кредитования встал, просто умер: давать кому-то и так дефицитную ликвидность в такой ситуации станет только безумец.

В 10.00 открылись биржи и открылись сразу «в минус». SP 500 стартовал с падения на 4,8% за первые 30 минут. Nasdaq — на 7%. Dow Jones потерял 650 пунктов — примерно 5,5% к полудню.

В 14.00 казначейство выкатило пресс-релиз о том, что аукционы долгосрочных облигаций будут приостановлены на неопределённый срок, размещать теперь будут только трёх-, шести- и двенадцатимесячные бумаги. Рынок это воспринял как признание капитуляции. Начал падать доллар, который последние полгода фактически только рос и рос. Инвесторы начали скидывать зелёные бумажки, перекладываться в марку, иену, обратно в Сырьевой рубль, который вновь показался более привлекательным активом. Золото за день подорожало на 12%, вплотную приблизившись к значению в 3400 за тройскую унцию.

Центробанки «союзников», понимая, что разваливающаяся пирамида ГКО их просто раздавит, начали интервенции на рынки, пытаясь поддержать доллар, пусть даже в ущерб себе, но это уже не работало. Фондовые биржи в Европе и Азии закрылись на отметке от минус 6 до минус 11%.

30 июля американские облигации начали вовсе торговаться с перебоями. Покупателей, кроме ФРС, которая начала пылесосом сметать всё подряд, заливая биржу «свеженапечатанным долларом», банально не находилось. Доходность по 10-летним облигациям пробила 17%, по 30-летним — 19%. К вечеру пошли слухи о том, что проблемы начались у системообразующих гигантов американского банковского сектора, таких как Citibank.

Фондовые рынки продолжает лихорадить. DAX — минус 9%, FTSE — минус 8%, CAC — минус 10%. Азия — у них уже 31 июля — летит вниз ещё быстрее. Nikkei — минус 11%, Hang Seng — минус 13%. Золото пробивает 4000 долларов за унцию, доллар дешевеет на глазах, впервые в истории придя к паритету с дойчмаркой. Иена за три дня отыграла почти всё своё падение и вернулась на уровень в 80 за доллар, хотя, конечно, это никого не радовало.

ФРС срочно снижает ставку до 8%, но это уже фактически мёртвому припарка: доходность длинных облигаций всё равно растёт, всё больше игроков начинают верить, что эти облигации всё равно никогда не будут погашены.

Пятая волна кризиса облетает планету со скоростью электронных сигналов брокерских терминалов, и конца этому ужасу просто не видно.

1–2 августа выходные, но в Азии биржи работали. Nikkei обвалился ещё на 18% за два дня. Нефтяные монархии Залива тихо начинают отказываться от расчёта за нефть в долларе. Они готовы принимать Сырьевой рубль, золото, бартер, дойчмарку, иену, швейцарский франк, под это дело готовы давать скидку, лишь бы не получать на баланс стремительно дешевеющую валюту.

Новый набег на покупку Сырьевого рубля, спекулятивная цена отыграла вверх, и теперь СР торгуется на бирже с премией относительно его расчётной сырьевой цены. СССР от этого проигрывает в плане торговли ресурсами, но в конкретный момент никто не бежит отоваривать нашу «псевдовалюту», это просто способ хоть как-то спрятаться от тотального обрушения.

3 августа, понедельник, открывается новостью о новом снижении учётной ставки уже до 5%. Паническое и неправильное решение, продавленное вручную из Белого дома, где Дукакис был озабочен тем, что нужно голосовать за бюджет, а всё разваливается и просто невозможно собрать разваливающуюся систему воедино, сделало только хуже. Поскольку у нас был источник напрямую в Овальном кабинете, история о том, как Дукакис пригрозил пристрелить нового главу ФРС Алана Блайндера, дошла, можно сказать, через первые руки. В ином случае председатель ФРС сопротивлялся бы гораздо сильнее, понятное дело, что угрозы президента это неприятно, но труднореализуемо, вот только позиция Блайндера была максимально уязвима. У него уже в следующем году заканчивался срок полномочий как члена правления ФРС, а функции председателя он и вовсе исполнял «на птичьих» правах. В феврале нормальную процедуру назначения провести просто не успели, при этом ситуация требовала принятия каких-то решений здесь и сейчас и получается Блайндера фактически бросили на амбразуру. Ты типа рули в шторм, а мы по результатам примем какое-то решение. Шикарная позиция для человека который должен здесь и сейчас спасать глобальную финансовую систему капитализма.

Рынок буквально плюёт в лицо ФРС, продолжая избавляться от облигаций и задирая ставки по ним ещё сильнее. 10-летки пробивают доходность в 20%, 30-летки улетают за 24%. Мировые биржи продолжают падать с двузначными значениями, но на это уже никто не обращает внимания. Не обращает, потому что вылезла новая проблема: перестали проходить международные платежи по системе CHIPS. Банки сокращают друг у друга корреспондентские счета, система распадается на отдельные фрагменты, мировая логистика окончательно встаёт. По SWIFT уходят сообщения, но на «том конце провода» только зловещее молчание.

6 августа Дукакис объявляет чрезвычайное положение в экономике — мягко говоря, запоздало — и вводит ограничение на вывод капитала за границу. Это ещё один набат: США перестают быть гарантом международных финансов и занимают оборону, чтобы спасти хоть что-то у себя дома. В этот же день о временном прекращении исполнения обязательств объявляет Chase Manhattan Bank — один из центральных «узловых» банков США. Ему тут же оформляют «пакет помощи», но, опять же, доверия системе это не добавляет.

И тут неожиданно для многих самой надёжной и актуальной системой стала «СИРИУС», которую мы неспешно развивали с начала 1990-х. Пока был SWIFT, пока всю систему контролировали из Вашингтона, откуда одновременно и распределяли мировые деньги, СИРИУС был фактически никому не нужен, даже несмотря на то, что был лучше. Удобнее, быстрее, надёжнее. Система работала только внутри СЭВ, и даже Греция или Финляндия, с которыми у нас было налажено крайне тесное сотрудничество, соглашаться присоединяться к нашей платёжной системе не торопились. Но теперь всё поменялось.

СИРИУС стал фактически безальтернативным, а большое количество Сырьевых рублей — это, кстати, ещё обещало стать проблемой, в конце концов СР не предполагался в качестве замены доллару и не был под это заточен, — на руках инвесторов всего мира само создало инфраструктуру под проведение транзакций, номинированных в этой квази-валюте. Осталось только раздавать всем желающим доступ, и вперёд!

Первыми запрос на подключение к СИРИУСу подали западные немцы, поскольку им нужно было платить в СР за газ. Это простейшее технически действие — запрос был сделан 9 августа — вызвало очередную истерику. Американцы обвинили Бонн в попытке «переметнуться» на сторону коммунистов. Нет, конечно, сказано было не так, да и обвинение это было во многом надуманным, но в Белом доме царил такой раздрай, что удивляться чему-то было уже сложно.

— Родители, встречайте своего блудного сына! — Открыв дверь своим ключом родительскую квартиру, Иван бросил рюкзак у порога и с радостью обнял выглянувшего из кухни отца. — Как дела? Празднуете? Что нового?

Неожиданное появление отпрыска явно выбило из колеи старшего Артамонова, и спустя секунду стало понятно почему. Из кухни вслед за хозяином показался еще один мужчина в примечательной военной форме со знаками различия капитана на плечах.

— Здравствуй, сын. Познакомься, это мой хороший приятель, капитан Степанов. Мы тут сидим… Обмываем. А мамы нет, она со Светкой на море поехала на выходные, нужно было предупредить, что приедешь…

— Да ладно, — отмахнулся Иван, который как-то незаметно возмужал и стал даже больше своего отца, да и просто уже в 27 лет выглядел совсем «по-взрослому», — добрый день.

Последнее приветствие было обращено капитану в форме Сил Специального Назначения. Причем судя по «парашютику» в петлицах, унаследованному от включенных в этот род войск ВДВ, служил капитан в самой «элитной части». Ну и рукопожатие у мужчины, одетого в хорошо и привычно сидящую на нем «горку», было крепким и таким, как сказать, располагающим что ли.

— Добрый, — кивнул капитан. И сразу же взял быка за рога: — Выпьешь с нами?

— А и выпью. Если повод есть, чего бы и не выпить…

На кухне меж тем дым стоял коромыслом, Иван даже усмехнулся — тут можно было писать натюрморт под названием «классическая тихая мужская попойка». Не разгульная пьянка с танцами и мордобитием, а тихое мероприятие «для своих». Стол, на столе початая бутылка «Столичной» — 16 целковых за бутылку, не «посольская», которую только на подарок и в качестве подношения нормальные люди покупали, но и не «Пшеничная», традиционная гостья студенческих праздников и рабочих сабантуев, — и пара лафитничков. Нарезанная «Докторская», открытая банка консервированного зеленого горошка, филе селедки под луком, политое маслом, полкирпичика «Бородинского». Огурцы маринованные в отдельной плошке — магазинные, отметил Иван, раньше мама бы ни в жизнь не позволила покупать магазинные, сама всегда закрутки делала, а тут, видимо, лень стало. В качестве «горячего блюда» плошка с еще горячими пельменями, обильно сдобренными маслом «чтобы не слиплись», хотя всем было понятно, что слипнуться им точно не доведется, их просто съедят раньше, чем пельмени остынут.

Дополняла картину полупустая еще — то есть собрались мужчины не так давно — пепельница в виде стилизованного человеческого черепа со снятым верхом и традиционная, любимая отцом семейства «Ява» в твердой упаковке.

— Вот, Леха только из загранкомандировки прилетел, презент привез, — проледил отец Ивана за взглядом сына и прояснил наличие на столе необычного для средней советской кухни аксессуара. — Садись, давай я тебе пельменей наложу, поди голодный? Ты когда вообще приехал, поезд же утром прибывает.

— А я на самолете, — хмыкнул сын, — как белый человек, если вы понимаете, о чем я.

Летом на южные направления из Москвы — да на самом деле откуда угодно — выбраться было достаточно сложно. Хотя конечно последние годы стало сильно проще, если еще 10 лет назад люди натурально ловили билеты в день открытия продаж — за 45 суток, если брать железную дорогу, — то сейчас вожделенный кусок бумаги можно было относительно свободно купить даже за две недели. Никакого секрета, просто народ получил возможность отдыхать не только на «курортах Краснодарского края», но и в других местах, и спешно рванул осваивать заграницу, пока эту возможность у него не отобрали. Достаточно сказать, что только во Вьетнам из СССР в день летом делалось по 10 рейсов в день. Свеженькие, пахнущие краской красавцы Ил-106 мотались по маршруту Ташкент-Ханой — в Ташкент на авиаузел пассажиров подвозили бортами поменьше, просто на грани технических возможностей. Только в 1994 году в южной стране побывало 400 тысяч советских граждан, а общий туристический поток в «дружественные страны» и вовсе перевалил за отметку в 10 миллионов человек в год. Так что да, смотаться в конце августа из Москвы в Тбилиси стало проще.

— Да что ты человека пытаешь? Сначала накорми, напои, потом расспрашивай, — выдал житейскую мудрость капитан Степанов и тут же сам взялся наливать водку в поставленную на стол третью рюмку.

— А чего это вы так «по-холостяцки»? Хоть картошку-то можно было пожарить? А то прям как будто в общагу вернулся.

— Да чего там, — махнул рукой старший Артамонов, — закусить есть чем и ладно. Как у самого дела? Как на работе?

— А ты где трудишься? — поинтересовался военный, одновременно подняв рюмку. Чекнулись. Выпили. Закусили. Иван закинул в рот пару пельменей и ответил:

— Торговые автоматы автоматизирую.

— Это как? — Капитан было потянулся налить еще по кругу, но Иван сделал отрицательный жест рукой, что, мол, не нужно частить.

— По всему Союзу установлено больше двухсот тысяч разных торговых автоматов, — принялся рассказывать молодой человек, — больше всего тех, что газировку наливают, и всякую мелочевку продают типа сигарет и шоколадок, но есть и немало экзотических. Сейчас вот кофейные в моду начали входить, по Москве часто попадаются…

— Да у нас тут тоже, — кивнул отец. — На остановках и в центрах торговли…

— Вот. Да. А чтобы обслуживать их, много людей задействовать приходится. Причем большую часть времени приходится бесполезно объезжать автоматы без понимания, какой из них действительно нуждается в обслуживании, ремонте и добавке товара, а какой — нет, — Иван ткнул вилкой в маринованный огурец, откусил кусок, задумчиво прожевал. Пупырчатый оказался в меру кислый и приятно хрустящий, действительно с такими магазинными огурцами вообще нет смысла заморачиваться домашней консервацией. Разве что малосольного огурчика сделать, но это надо под конкретный повод, иначе не вкусно будет. — Ну и вот мой отдел занимается разработкой программного обеспечения, которое позволит подключать автоматы к Сети и контролировать их состояние дистанционно. Это если вкратце, конечно на практике там, как обычно бывает, куча нюансов…

— Твой отдел? — зацепился за слово капитан.

— Ваня у нас уже большой начальник. Гляди, в тридцать лет до генеральской должности дорастет. Как сталинские наркомы, — по голосу старшего Артамонова было слышно, что он сыном гордится.

— Да ну, причем тут это, — парень только махнул шевелюрой. — Задач громадье, людей не хватает, я как на втором курсе работать начал, так считай уже 10 лет стажа имею. Цифровизация — ближайший путь к коммунизму, слышали такое? Кто если не мы, видите, что в мире творится?

— Ну да, ну да, — хмыкнул капитан и все же наполнил еще раз рюмки. — А мы значит фигней занимаемся.

— Я этого не говорил, — отверг наезд парень и поспешил перевести разговор на другую тему. — А вы откуда приехали? Африка? Дайте угадаю — Нигер.

— Во, вот это я понимаю! Дедукция! Там первый отдел заставляет миллион подписок дать, а тут вчерашний студент с первого взгляда расколол до самой, считай, жопы!

— Да ну, — смутился немного Иван. — То же мне задачка века, теорема Ферма рядом не лежала. Загранкомандировка — судя по загару шоколадному, откуда-то сильно с юга. Красная Звезда вон на груди явно свежая, не поцарапанная, что будет быстро, учитывая что привинчена она не к парадке, а к полевой форме. Ну и о каком событии последний месяц пишут все газеты? В Нигере «народ выбрал социализм», учитывая значимость этой страны для французов, произойти такое событие могло только с помощью «друзей». Мог конечно и ошибиться, но процентов на пятьдесят примерно считал, что попаду. И попал.

— Ну ты парень… — Капитан Степанов покачал головой, — мозг! Тебе бы в аналитики идти. В штабные. Там таких любят и умеют использовать.

— Звали, — парень попробовал селедку и скривился, рыба была явно пересоленной и даже лучок с маслом ее не спасали. — У нас же в универе кафедра была, ну и… Но не мое это. Ать-два, стой смирно, равнение на столб. Мне и так есть чем заняться.

— Тоже правда, — легко согласился военный. — А про Нигер… Что там рассказывать? В газетах можно сказать вся правда и написана.

В начале 1995 года через реку Нигер был достроен железнодорожный мост, соединив с принадлежащей СССР транссахельской дорогой не только столицу страны Ниамей, но и расположенные на севере урановые месторождения. И сразу пошли нехорошие движения в том смысле, что вы конечно молодцы, мост построили и все такое, но дальше мы без вас сами разберемся. Появились слухи о национализации дороги — что собственно на практике особого смысла не имело, — и даже дураку стало очевидно, что торчат за этими слухами длинные французские уши. Ну и учитывая, что напряжение там нарастало уже давно, да и проблемы у Парижа появились с оплатой уже сделанных ранее поставок, плюс в принципе многие африканские страны начали на себе чувствовать дыхание кризиса в виде обрезания всяких субсидий и дотаций, что сразу сказалось на уровне жизни беднейшего населения. Плюс политический кризис, борьба президента с парламентом, забастовки, инфляция Африканского Франка… Короче говоря, найти желающих скинуть действующего президента «с бочки» оказалось проще простого.

Формальным лидером заговора оказался Махамаду Иссуфу, лидер социалистической партии в местном парламенте. Ну как социалистической, какие там реально были политические и философские взгляды, никому не известно, да и не интересно это особо, но ориентировался этот политик на Москву. Ну а военным организатором стал глава местного генерального штаба Ибрагим Баре Майнассара.

— Там собственно и рассказывать нечего. Прилетели на вертолетах от границы с Буркина-Фасо, высадились, зашли в президентский дворец и всех там арестовали. Местные гвардейцы сразу поняли расклад сил и даже стрелять не стали. Так что ничего интересного.

— А звезду дали…

— Ну как раз за то, что мы все хорошо организовали и не пришлось стрелять, нас всех и наградили. Это что, вот помню мы в Мали местному президенту «импичмент» делали…

— Эту историю я слышал, давай не будем, — вмешался старший Артамонов, прервав излияние баек, находящихся скопом под грифом «Секретно». — Лучше скажи, чего там в Нигере такого важного, что прям пришлось переворот делать?

— Так уран же, — вместо военного ответил Иван, который явно был в курсе, держа нос «по ветру», — 70% французской электроэнергии вырабатывается на АЭС, и вот уран для них лягушатники брали за недорого в своих бывших колониях, если завтра новая власть объявит о национализации рудников…

— А скорее всего это случится в ближайшие дни, — кивнул капитан.

— Ну вот. У Парижа будут очень большие проблемы с энергетикой. Не завтра наверное, какие-то запасы у них всяко есть. Но через год-два…

— Может хватит о политике, давайте лучше еще накатим.

— Да мне пожалуй что и хватит, — парень демонстративно перевернул рюмку ножкой вверх. — Еще планы на вечер есть.

— Ну что за молодежь пошла, — патетически воскликнул военный. — Уже и выпить скоро будет не с кем.

— Водка нынче не в моде, — парень закинул себе в тарелку еще пяток пельменей, демонстрируя отличный аппетит. — Пивка бы навернуть — это да. А так… Я даже и не знаю, вроде все вокруг как будто меньше пить стали.

— Еще бы с такой-то ценой на водку… — Старший Артамонов взял опустевшую бутылку, выкинул в мусор под раковину и достал с полки еще 0,5. — Полтора червонца за бутылку! Никаких денег не напасешься, зашимают нашего брата-алкоголика как могут.

— Ты у нас еще тот алкоголик, — хмыкнул парень. У них в семье особо напиваться было никогда не принято.

— Тут важен сам принцип. Ну разве это дело — двадцать бутылок на среднюю зарплату?

— Зато алкашей меньше, — высказал довод Иван.

— Как будто алкаш не найдет, где прибухнуть и без «казенки», — резонно возразил мужчина.

— Найдет не найдет, а хануриков по лавочкам в последние годы куда меньше сидеть стало…

Потребление алкоголя, особенно крепкого, в СССР неуклонно снижалось и достигло по данным госкомстата 6,5 литров на душу населения с учетом самогона. Как считали самогон, никто не знал, но тут важны цифры в сравнении. В 1984 году потребление было на уровне 10,7 литра спирта на человека в год, можно сказать, что за десятилетие сократилось оно на 40%, а количество алкоголиков — опять же согласно официальным данным — уменьшилось с пяти миллионов человек до двух с половиной.

Факторов тут сыгравших было очень много: и рост цены, и появление других развлечений в виде альтернативы, и просто пропаганда. Причем последняя делала упор не столько на факте вреда алкоголя для здоровья — что очевидно, но никого никогда не останавливало, — сколько на рекламе более качественного, дорогого сегмента, внушении, что пить нужно красиво и со вкусом, рассказах о разных коктейлях и алкогольном просвещении. Конечно условному подзаборному алкашу это все было в любом случае до фонаря, а вот молодежь вполне осознанно переходила на пиво или вино, отчего сегмент именно крепкого алкоголя проседал еще быстрее, чем снижалась общая статистика.

— А ты чего вообще прискакал? — Когда обсудили другие темы, отец вдруг вспомнил, что не расспросил сына о его житье-бытье.

— Да вот. С друзьями решили на Казбек сбегать. Они завтра приезжают, а я на день раньше махнул, думал с вами повидаться. Ну кто ж знал, что мама со Светкой на море умотают, — парень бросил взгляд на часы и поднялся из-за стола. — Ладно, раз такое дело, то я еще успею тут кое-кого навестить. Не скучайте и сильно не напивайтесь. Приятно было познакомиться.

Парень, в котором плескалось примерно 150 грамм, как будто и не заметил этой «нагрузки», попрощался и усвистал по своим делам, оставив мужчин продолжать «мероприятия» на двоих.

— Так и живем. Такое вот поколение. Реактивное… И водку они, видишь, почти не пьют.

— Нормальное поколение. Лучше нашего, — пожал плечами свежий орденоносец и принялся разливать водку по рюмкам. — Так оно и должно быть. Иначе какой вообще в этом во всем смысл?

Вторая половина августа — начало сентября стала периодом, когда умерла мировая страховая система. Страховщики — это фундамент, еще более надежный — теоретически, во всяком случае, — чем банки, они держат просто по закону у себя огромный запас ликвидности для покрытия страховых выплат в случае неожиданностей и фактически собирают свою долю со всех операций. Ведь страхуется все — падения, дефолты, отказы в выплатах со стороны контрагентов, ипотечные облигации, суда, самолеты, здоровье, пенсии, даже жизнь — все. И когда это все начинает разваливаться, страховщики тонут всем кагалом вместе с отраслью без всяких шансов на спасение.

Только за первые 20 дней августа мировая страховая отрасль потеряла примерно 1,3 триллиона долларов. Именно триллиона, я не оговорился. Не из-за выплат, никто ничего выплатить не успел даже, а потому что активы в акциях и облигациях превратились в тыкву. Такие мастодонты, как AIG и Lloyd’s, объявили о «технических трудностях» с выплатами по 10 августа — это означало де-факто дефолт по обязательствам. В нашей истории AIG спасли в 2008 году, залив туда 180 миллиардов, — просто для понимания масштаба проблем, — вот только тут это уже не имело смысла. Это как поливать пылающий дом из детского ведерка, масштабы примерно сопоставимы. Фактически половина крупных мировых страховщиков, работающих с крупными финансовыми институциями, просто разорилась, а вторая половина — те, которые ориентировались на другие сектора, — была утянута вслед за ними через механизм перестраховки.

Что такое перестраховка? Это когда страховщик часть рисков сам страхует в другой компании, та — третьей, эта — четвертой и так далее по цепочке. Это позволяет в случае, если что-то случится именно в твоем секторе, не уйти на дно, а разделить риски с «соседями». Ну и ты в случае чего подстрахуешь «коллегу». Такая себе альпинистская связка, позвольте мне такую метафору: десять человек идут в гору, и если один срывается, то остальные девять его вытаскивают. Но вот если срываются сразу пятеро из десяти, то они просто утянут за собой оставшихся. И такая структура фактически делает все страховые компании капиталистического мира более-менее связанными между собой. Вроде бы какое дело небольшому страховщику, который страхует автомобили, жилье и жизнь в немецкой глубинке? А оно есть, потому что он отдает свои риски на перестраховку выше, на средний уровень, там отдают еще выше, на глобальный. И в момент шторма оказывается, что мелкую компанию просто утащило на дно через эту связь.

А что значит отсутствие страховки в реальном мире? Это ведь не только финансовый инструмент воротил с Уолл-стрит, это суда, которые стоят на рейде и не могут зайти внутрь, потому что по нормам без страховки их портовые власти не пускают. Порты требуют залог в ликвидных активах на случай аварии, например, чего у судовладельца нет. Это самолеты, которые не летают, потому что лизинговые компании не готовы нести риски на себе. Вся логистика: железные дороги, логистические терминалы, трубопроводы, добыча полезных ископаемых, НПЗ, строительство.

В момент встала вся западная медицинская отрасль, которая базировалась на страховке. Больницы перестали принимать пациентов, кроме самых неотложных, которым приходили потом огромные счета, впрочем, деньги дешевели с такой скоростью, что это уже мало кого волновало. Остальных заставляют лечиться исключительно по предоплате, кто-то может себе это позволить, а кто-то — нет. Особенно плохо в этот момент стало в США, где медицинская отрасль давно стала нацелена не на лечение, а на раздувание стоимости для заработка на страховках. Страховки исчезли, а раздутые прайсы остались. Можно сказать, что в огромной стране с населением под 300 миллионов человек в моменте медицинская система просто перестала работать.

Перестали выплачиваться пенсии и значительная часть социальных пособий. Теоретически пенсионные фонды должны быть отделены от страховых, но фактически чаще всего это «одно и то же здание» просто с разными входами. Конечно, на практике оно несколько сложнее, однако результат-то вышел одинаковый. Пенсионные фонды, десятилетиями вкладывающиеся в ценные бумаги, неожиданно обнаружили у себя на балансе много «бубликов».

Правительства срочно начали принимать законы о самостраховании, о создании национальных страховочных центров, о государственных пенсионных фондах, просто чтобы не допустить коллапса в социальной сфере, но, во-первых, сделать это быстро оказалось не так просто, во-вторых, это только добавляло фрагментированности системе.

И тут фактически островком стабильности стал советский Госстрах, как это ни смешно. Нет, еще были китайцы, их страховщик People’s Insurance Company of China — тоже государственный, но там внутри Поднебесной тоже имелись все же проблемы с банкротствами экспортеров, поэтому им было не до выхода на глобальный рынок. Были страховые других более мелких соцстран, но масштабы там все же выглядели куда менее солидно. А вот Госстрах…

Госстрах не был связан с другими мировыми страховщиками, его сметающее отрасль цунами не зацепило, организация имела немалый опыт, в наличии были отделения во многих странах, а ее обязательства гарантировались государством. И не просто государством, а самым стабильным и надежным в моменте на планете.

Последнее всегда было скорее отталкивающей деталью, как и необходимость в случае проблем обращаться в советский же арбитраж, из-за чего иностранцы советской страховкой почти не пользовались, но теперь это стало величайшим преимуществом.

Советские суда и самолеты — вместе с союзниками — остались едва ли не единственными, которые могли свободно летать и заходить в порты. Неожиданно мир обнаружил, что надежность — это вам не буковки нарисованного кем-то кредитного рейтинга, а возможность реально исполнять свои обязательства несмотря ни на что.

К нам тут же потянулись иностранные компании, готовые страховать свои риски в том числе и за СР. С учетом СИРИУСа и наличия ликвидной валюты — пусть даже СР не были валютой в прямом смысле этого слова — СССР стал источником даже не каких-то услуг, а просто источником возможности вести международную торговлю и существовать.

А еще осень 1995 года стало временем, когда начал полыхать Ближний Восток. Такие страны, как Ливан, Египет, Алжир, Тунис, Иордания, Марокко, оба Йемена, нефтяные монархии залива, остатки Ирака — они все крайне зависимы от завоза продовольствия, в первую очередь пшеницы. От условных 40–60 процентов, которые импортировало Марокко, до Иордании, которая импортировала пшеницу на 90–100 процентов от потребления.

К счастью, именно в августе-сентябре местные собрали более-менее приличный урожай, не было никаких засух или затоплений в этом году, но даже так без фактически остановившегося импорта — что-то конечно везли, закрывали старые контракты, кое-где начинал работать бартер, другие паллиативы, но все равно общую ситуацию это спасти не могло — цены на продовольствие и так весь год ползшие вверх, вовсе улетели в космос.

Сначала откровенный голод начался в Ливане, там война всех против всех шла уже не первое десятилетие и инфраструктура держалась исключительно на внешних дотациях. Дотации исчезли, есть стало нечего. При этом оружия у разных группировок было очень много, что и вылилось в натуральные вооруженные бои всех против всех. Из Ливана во все стороны начали разбегаться голодные люди, и чтобы прекратить этот ужас и оградить собственную территорию, 13 сентября Сирия и Израиль — мягко говоря не самые очевидные союзники — начали совместную операцию по временной оккупации Ливана.

Потом взорвался Египет. Тут хлеб был традиционной и самой доступной едой бедняков, самая дешевая лепешка стоила 5 пиастров — 0,05 египетского фунта или 1–2 цента США по докризисному курсу. Эта цена не менялась годами, а в 1970-х уже случались хлебные бунты, когда правительство пыталось срезать субсидии.

И вот в сентябре 1995 года социальный хлеб почти пропал с прилавков. Официально цену на него никто не поднимал, однако в реальности денег у государства на закупку пшеницы не имелось, импорт встал, собственный урожай собрали, но хлеботорговцы, как это обычно бывает в таких случаях, начали придерживать зерно, чтобы потом навариться побольше. Коммерческий хлеб и до кризиса стоил 25–40 пиастров, а к середине сентября цена уже выросла до 90–100 пиастров — примерно 25–35 центов — что большая часть бедного населения уже позволить себе просто не могла.

Правительство в Каире пыталось конечно что-то организовать, наладить какие-то поставки, но быстро сделать это оказалось невозможно, и буквально за две недели страну охватили массовые выступления. Мубарак ввел чрезвычайное положение, комендантский час, запрет деятельности общественных организаций, контроль над СМИ. Объявил о национализации всех запасов продовольствия, оперативно ввел карточную систему распределения, однако решить главную проблему — физическую нехватку зерна — он не мог.

Каир первым — но не последним — обратился к СССР за помощью. Вот только во-первых, лишнего продовольствия у Союза не имелось, во-вторых, тратить свои средства на закупку и доставку условного американского или канадского зерна не просматривалось никакого желания, уж точно не для того мы кризис запускали мировой, чтобы его потом помогать тушить, а в-третьих… А с каких пор Египет и Мубарак стали для Союза большими друзьями? Как там с коммунистической партией? Одной рукой мы расстреливаем коммунистов, другой просим Москву о помощи? А когда все наладится, опять побежим закупать американское оружие и дружить с Брюсселем и Вашингтоном? Нет, спасибо, не нужно, мы лучше посмотрим, как вас голодная толпа растерзает.

В итоге Мубарак продержался до ноября, ему даже удалось как-то наладить бартерную торговлю с ЕС: Египет добывал немного нефти, порядка 700 тысяч баррелей в сутки, а европейская экономика буквально разваливалась из-за нехватки энергоносителей. Вот только помочь действующему строю это уже не могло — 3 ноября под угрозой мусульманского переворота армия перешла на сторону народа и свергла Мубарака. Тот в самый последний момент успел улететь на частном самолете в Рим. Впрочем, решить продовольственный вопрос это конечно не помогло, понадобилось еще три смены правительств в течение следующего года, прежде чем к власти пришли устраивающие Москву насеристы, которые объединили разного рода левые силы от профсоюзов до коммунистической партии Египта и объявили о повороте к коммунизму.

Подобные проблемы были буквально у всех стран региона. Где-то мы помогали, где-то — нет. В любом случае помощь была не бесплатной, эпоха, когда Союз кормил за обещание дружбы всех сирых и убогих, давно и безвозвратно прошла. Хочешь что-то от Москвы — обоснуй, что ты можешь предложить взамен. Товары, концессии, инфраструктурные объекты, политические уступки, размещение военных баз… Вот введите этих и этих людей в правительство, а мы вам поможем привезти зерно, нет? Ну ладно, пусть вам кто-то другой помогает.

Однако жестче всего было в Палестине. Евреи и раньше относились к своим соседям мягко говоря без любви, а уж когда все вокруг начало разваливаться… И проблема тут была сразу в нескольких плоскостях. В 1994 году Израиль получил от США разного рода дотаций и помощи, включая военную, на 3 миллиарда долларов, это если не считать дипломатическую поддержку и общий зонтик безопасности. В 1995 году — ближе ко второй его половине правда, когда стало ясно, что по-старому жить уже точно не получится — эта поддержка была сокращена до околонулевых значений.

А еще Израиль — импортер продовольствия больше чем на половину. А если брать палестинские территории, то они от импорта зависят чуть ли не на 90 процентов. Миллиону людей в Секторе Газа, который был взращен на ненависти к евреям, уже в середине сентября стало нечего есть. Вообще. А Тель-Авив ко всему прочему — понимая, куда движется вся ситуация, — махом обрубил подачу в сектор электричества и водоснабжения. Чтобы, как говорится, два раза не вставать.

Естественно, это вызвало настоящий голодный бунт и первые попытки прорваться на территорию самого Израиля. 18 сентября премьер-министр Нетаньяху объявил в стране военное положение, частичную мобилизацию и введение чрезвычайных мер в сфере распределения продуктов питания. Понимая, к чему все идет — авиасообщение как уже упоминалось последний месяц сбоило по всему миру, — посольства иностранных государств начали осаждать люди с просьбами помочь с эвакуацией. Ведь Израиль — это почти остров, в случае чего даже бежать некуда, только вплавь на Кипр.

И очень скоро это самое чего произошло. 23 сентября голодная толпа, ведомая боевиками ХАМАСа, прорвала блокаду и буквально с боем вырвалась на территорию самого Израиля. Все это вылилось в настоящую бойню, где с обеих сторон люди дрались не на жизнь, а насмерть. В самом что ни на есть прямом смысле. Ни тем, ни другим отступать было просто некуда.

Естественно, армия Израиля со всеми танками и самолетами достаточно быстро смогла купировать прорыв, однако уже к этому моменту счет убитых пошел на тысячи, а скорее на десятки тысяч. К 29 сентября блокада Сектора Газа была восстановлена, и ЦАХАЛ принялся бомбить инфраструктуру анклава с воздуха, уничтожая все, до чего мог дотянуться. Цель очевидно была в вытеснении палестинцев в Египет и окончательном решении вопроса таким образом.

В ответ Хезбола из контролируемой Сирией части Ливана и Хамас из Палестины начали обстреливать Израиль самодельными ракетами. В больших городах один за другим стали взрываться смертники, еще вчера спокойно жившие рядом с евреями арабы — а это на секундочку миллион человек или каждый пятый гражданин Земли Обетованной — начали стремительно радикализироваться и пошли многотысячные протесты против геноцида. 7 октября правительство Израиля приняло совсем людоедское, но в данной ситуации логичное решение о поражении в правах арабского населения: им ограничили право голоса, снизили продуктовый паек по сравнению с евреями, заставили отмечаться в полиции по тому принципу, как это делают условно-досрочно освобожденные преступники.

Арабские страны вокруг конечно оказались недовольны таким положением дел. ЛАГ выступила против этнических и религиозных чисток и ввела уже в середине октября против Израиля эмбарго, Египет перекрыл для судов, идущих в Израиль и из Израиля, Суэцкий канал. Иран объявил джихад против Израиля, аятолла выступил с фетвой о наступлении момента уничтожения еврейского государства. При этом Тегеран сам начинать войну не торопился, там еще от американских бомбардировок не отошли. В сентябре персы таки договорились с янки и разблокировали Ормуз, просто потому что предмет спора фактически перестал существовать: ядерная программа Ирана отошла в мировой политике на 15 план, США и так стали выводить войска со своих баз в регионе, некогда замороженные иранские активы стремительно теряли стоимость и воевать из-за них уже не было смысла, ну и внешнюю блокаду Ормуза американский флот тихо свернул, найдя для себя дела поинтереснее. Цены на нефть при этом разом обвалились с 50 — в докризисной стоимости доллара — баксов за бочку до 20, и было понятно, что даже это не предел.

Тель-Авив в ответ на заявления с иранской стороны пригрозил применением ядерной бомбы, фактически впервые признав ее наличие у себя. 14 ноября по этому поводу был собран Совбез ООН, где советский представитель выдвинул тезис о том, что применение Израилем ядерного оружия станет красной чертой и после этого само существование Израиля вероятно прекратится. США, еще не утратив до конца ощущение себя как сверхдержавы, попытались надавить на арабов и активизировали поставки Тель-Авиву оружия и боеприпасов. В общем, всего за три месяца на Ближнем Востоке стало опять очень горячо.

В Европе из крупных стран хуже всего приходилось парадоксальным образом Британии. Почему парадоксальным? Потому что это была чуть ли не единственная страна в Европе, которая обеспечивала себя сама нефтью, газом и энергией. Вот только по всему остальному…

Общий дефицит внешней торговли — больше 13 миллиардов докризисных долларов, после того как курс зеленой бумажки начал прыгать, считать в ней статистику стало гораздо сложнее, — продовольствие импортируется на 40–50 процентов, собственная промышленность почти уничтожена еще при Тэтчер. Фунт стал единственной крупной европейской валютой, которая стала обесцениваться еще быстрее, чем доллар. Если к началу сентября доллар к марке менялся — если менялся вообще, потому что далеко не все хотели это делать — как 2 к 1, то фунт подешевел еще сильнее. Тут падение было почти в 6 раз — с 2,26 марки за фунт до 0,43 марки за фунт.

Продовольствие за полтора месяца выросло на 200 процентов, 23 сентября по Англии впервые начались веерные отключения света — не хватало завозимого ранее из Австралии и США угля. А еще Лондон активно продавал в Европу свою нефть, газ и электричество — последнее по интерконнектору под Ла-Маншем во Францию — чтобы хоть как-то обеспечить людей едой. А ведь впереди была зима, которая конечно в Великобритании не Мурманская, но и не Египетская. Особенно в Шотландии, где очень быстро появилась идея об отделении от Лондона, как минимум для самостоятельного распоряжения добытыми в Северном море нефтью и газом. А то как-то так получилось — и это стало заметно очень быстро — что на юге острова с продуктами сильно легче, чем на севере. Мы эти настроения всемерно поддерживали и по собственным каналам вбрасывали мысль о новом геноциде шотландцев.

Карточки в Великобритании ввели впервые со Второй мировой в конце сентября. К этому времени хлебные протесты — при достигшей 20 процентов безработице — уже бушевали во всех крупных городах страны. Джон Мейджор попытался объявить мобилизацию, набрать дополнительные силы в армию для стабилизации ситуации, но это было воспринято как попытка объявить войну собственному народу. Дошло до вмешательства королевы — старушка после личной трагедии сильно сдала и пару месяцев вообще не показывалась на публике, но ради такого дела даже выбралась в парламент, — которая впервые в современной истории предложила премьеру уйти в отставку. Вместо Мейджора премьером временно до выборов стал Уильям Хейг, но это вообще никак не помогло стабилизировать ситуацию. В Ирландии активизировалась ИРА, боевые действия очень быстро охватили весь север острова, дело явно шло к тому, что этот регион Лондон потеряет.

Отдельным позором стал развал британского контингента в ФРГ. Несмотря на формальное окончание холодной войны и попытки налаживания отношений между СССР и США начиная с 1989 года, к 1995 году британцы все так же держали на Рейне примерно 45–50 тысяч военнослужащих плюс около 70–80 тысяч членов семей.

При том, что мелкие задержки по зарплатам и перебои со снабжением начались еще в конце весны, в сентябре первый раз зарплаты не пришли совсем. Притом нужно понимать, что английские солдаты получали деньги в фунтах, и если условно еще 1 января оклад 1000 фунтов давал 2260 марок, то к концу сентября это было уже 450 марок. То есть даже если бы деньги были, их стало бы кратно меньше, да еще и обменять их на месте на немецкую валюту стало практически невозможно.

Месяц военнослужащие продержались на внутренних резервах — все же любая военная часть это склады, в том числе и с продовольствием, — но когда в октябре немцы отключили электричество за неуплату, солдаты начали просто разбегаться. Нет, сначала они начали менять всякое военное имущество у местных на еду и другие нужные вещи. Топливо там, запасы формы, другие полезные вещи. Но в итоге к середине ноября все равно пошло дезертирство.

29 ноября правительство Хейга объявило, что достигло с Бонном договорённости о выводе, читай эвакуации, войск и начало спешно спасать хотя бы людей, бросая имущество. Лондон еще пытался впарить немцам оставляемую технику и прочие ликвидные вещи как бартер за немецкие товары, но Коль, конечно, от этого отказался.

Если же брать именно финансовую сторону кризиса, то в сентябре 1995 года он перешел в стадию, когда те, кто еще хоть каким-то образом сохранил деньги, начали искать убежище не в финансовых инструментах — их не осталось, особенно когда СССР выступил с заявлением, что не планирует превращать СР в новый доллар и его эмиссия будет ограничена ровно тем количеством, которое Союз может физически обеспечить — не в золоте, а в реальные объекты. Стремительно дешевеющие деньги потекли в покупку земли, недвижимости, объектов водоснабжения, энергетики, в порты и логистические терминалы. Во все то, что так или иначе обеспечивает жизнедеятельность населения и будет пользоваться спросом. Если не сейчас, то завтра, если не завтра, то послезавтра. Пусть лучше купленное здание спокойно стоит, чем выраженные в долларах или другой валюте циферки на счету будут обесцениваться, съедаемые разогнавшейся по всей планете гиперинфляцией.

В США ситуация усугубилась тем, что конгресс не смог принять бюджет и страна упала в шатдаун. Республиканцы, взявшие на промежуточных выборах большинство в нижней палате, пытались проявлять прагматизм и требовали снижение расходов бюджета на 50 процентов, а лучше на 60 или 70 процентов, чтобы хоть как-то вытащить баланс доходов и расходов. Вернее, это просто констатация факта — нет смысла принимать бюджет, который невозможно исполнить по причине отсутствия денег.

Правительство падает в шатдаун, 800 тысяч госслужащих отправляются в неоплачиваемые отпуска при том, что уровень безработицы и так превысил 20 процентов, а меж тем потихоньку подходит время погашения очередной пачки облигаций — не процента, а именно тела — на которые просто нет денег. Выхода тут ровно два: либо дефолт, либо неограниченный печатный станок. Выбор очевиден, и только за следующие полтора месяца внутренняя инфляция доллара составляет 200 процентов, а до конца года доллар по отношению к СР дешевеет в 15 раз.

И это же запускает таймер до КОНЦА. Того самого с большой буквы. Гиперинфляция на глазах сжирает стоимость доллара, а меж тем к 1995 году на счетах банков, казначейств и других организаций имеется примерно 4 триллиона долларов. Для понимания масштаба: бумажных долларов внутри Америки на руках у населения примерно 120 миллиардов и еще 250 миллиардов за границей размазано по миру.

4 триллиона — это больше трех годовых бюджетов США, и в момент все, буквально все бросились предъявлять главному мировому кредитору накопленные за 50 лет долги. Естественно, позволить иностранцам прийти и вынести из дома последнюю посуду никто не планировал. Тут в дело вступил комитет CFIUS, который с 1975 года занимался контролем за иностранными инвестициями. Вернее, он давно существовал в спящем виде, а теперь проснулся.

Вашингтон отказался принимать внешний доллар. Выпущенные за предыдущие десятилетия зелёные бумажки ещё числились деньгами, но купить за них американское зерно, нефть, завод или участок земли без разрешения правительства теперь было невозможно. Единственным местом, куда их предложили вложить, были специально созданные длинные 30-летние облигации с фиксированным процентом дохода в 2 процента. То есть фактически, учитывая темпы инфляции, это означало дефолт, что Вашингтон никак свои долги отдавать не собирается, а просто погасит их через инфляционное размывание. Одно дело 4 триллиона долларов при курсе к марке 1 к 2 и совсем другое 100000 к 1.

Это было практическое признание того, что доллар и вообще финансовую систему спасти уже невозможно и нужно спасать людей и реальную экономику. Очевидно, Белый дом боялся ситуации, когда внешние держатели номинированных в долларах ценностей приедут в США и тупо скупят все, до чего смогут дотянуться. Потому что условному фермеру из Канзаса в моменте может показаться охренеть как выгодно продать зерно нового урожая по цене ×100 от привычной, но если при этом завтра населению нечего будет жрать из-за этого, вся идея самопроизвольного выравнивания рынка не будет иметь никакого смысла.

Были введены продовольственные карточки, демократы вывели на улицы городов — часть из них уже вполне пылала: Лос-Анджелес, Детройт, другие — национальную гвардию. Была объявлена госмонополия на экспорт и импорт, как во время Второй мировой войны. Все ликвидные товары независимо от собственности уходили теперь через единого оператора, и обратные закупки, в первую очередь продовольствия и топлива, велись тоже через него.

Одновременно было объявлено об обмене наличных денег. С 13 по 20 ноября старые деньги менялись на новые — доллар теперь стал красным, что даже немного иронично — в формате десять старых на один новый. И конечно, обмен проходил только внутри страны. Все те зеленые бумажки, накопленные годами и хранимые под матрасом, мгновенно превратились в ничто.

Отказ США от своих обязательств вызвал цепную реакцию в мире. Как было в анекдоте: вчера за рубль давали 60 центов, а сегодня дают в рожу. Так и тут — дефолт США означал, что в момент испарился еще целый пласт собственности, которая вчера еще как-то использовалась для расчетов, выступала залогом, стабилизирующим активом. Фьють — и у тебя ничего нет. Пошла новая волна обвалов банков. За следующие две недели перестали существовать — не формально, юридически ликвидация банка дело не быстрое, но какая разница, если от структуры осталась одна оболочка без всякого внутреннего наполнения — несколько больше десяти тысяч банков по всему миру. Фактически на плаву остались только банки в странах с плановой экономикой, государственные банки и те банки, которые правительства решили спасти здесь и сейчас любой ценой. Последних обычно было не больше одного-двух на государство.

Одновременно иностранные правительства на местах начали конфисковывать — вернее, выкупать за доллары по цене на момент 1 января 1995 года — активы США и компаний, зарегистрированных в США. Земля, недвижимость, заводы, военные базы, патенты, суда и самолеты. Грузы, которые прямо сейчас вышли из порта восточного побережья, чтобы быть обменянными на нужные внутри Америки товары. Без преувеличения можно сказать, что США в ноябре-декабре оказались в торговой блокаде.

В декабре 1995 года можно было наблюдать феерическую ситуацию, когда корабли ВМС США были вынуждены конвоировать зерновозы, идущие в Египет и другие страны-импортеры американских товаров, чтобы их не арестовали по дороге разгневанные кредиторы.

2 декабря СССР сделал еще один выстрел в уже и так разлающуюся Бреттон-Вудскую финансовую систему — ограничил доступ к своей платежной системе СИРИУС представителям офшорных резиденций.

Вообще-то офшорам и так было плохо. Те же Каймановы острова потеряли чуть ли не 80 процентов экономики за последние полгода. Большая часть активов оттуда была выведена для покрытия убытков и закрытия обязательств, оставшиеся доллары на счетах превратились в фантики, а туристический поток фактически иссяк. Очень мало было в этом году туристов, готовых полететь полежать на карибском песочке. Можно даже сказать, что кроме граждан СЭВ, кризиса почти не почувствовавших и летавших отдыхать на Кубу в привычном режиме, больше туристов и не было.

Как мы ограничили работу с офшорами? Прямого запрета вводить никто не стал — зачем, запреты это вообще не конструктивно. Вместо этого были введены нормы по открытости конечного бенефициара и происхождения денег, наличия взаимных договоров по арбитражу и подтверждение конфискации американских активов. Хочешь работать с номинацией твоих активов в СР и через СИРИУС — покажи, где твои активы, где твои заводы. Мы не хотим работать с какой-то странной безликой компанией-прокладкой, за которой могут прятаться ушедшие от ответственности поджигатели кризиса.

Зачем нам нужно было убивать офшоры? Потому что это инструмент аккумуляции мировой прибыли в нужных руках. Завод может стоять где угодно, а управляющая компания будет висеть на островах в резиденции Вашингтона и Лондона, и конечно, верить в то, что там все по-честному, может только очень наивный человек. Принеси им деньги — и не они станут зависимы от тебя, а ты от них. Они могут отследить движения по переводам, заморозить активы, в конце концов налоги идут в карман наших врагов. Вот и зачем нужна эта система Союзу? Не нужна, а значит, самое время ее демонтировать.

Отдельные разборки пошли со Швейцарией. Швейцария вначале попыталась сыграть в осажденную крепость: ввела жесткие нормы по вводу и выводу средств, пыталась стабилизировать франк и не дать ему обвалиться. Первую волну конфискаций американских активов Женева просто проигнорировала, но дальше столкнулась с давлением соседних стран.

Европейцы с 1 января 1996 года запустили в оборот евро. На первом этапе — видимо, этот этап будет коротким, потому как страны уже вроде как с 1 января 1997 года планировали перейти на новую валюту и в наличном обращении — евро был только безналичным, но даже такой формат начал заметно стабилизировать финансовое положение участников. И чего не хватало европейцам — это фундамента ликвидности для своей валюты, потому как в новом мире ЕС резко стал нетто-импортером. Просто энергию и продовольствие ты будешь покупать в любом случае, а вот предметы роскоши, машины и оборудование — про финансовые услуги и говорить нечего — резко просели в спросе. Ну и потрусить швейцарцев, у которых граница со странами ЕС занимает 90 процентов — минус Лихтенштейн и Австрия — как говорится, сам бог велел. И конечно, мы тоже не остались в стороне и оказали давление. Вплоть до открываем банковские ячейки и смотрим, что там лежит и кто их владелец.

Два месяца европейские горцы упирались. Говорили о своем законодательстве и неприкосновенности вкладов, про международное право — ха-ха три раза — про вековые традиции. Но когда соседи скопом объявляют тебе фактическую блокаду, отрезая от доступа к энергоносителям, сопротивляться долго очень сложно. 16 января — что символично, в годовщину землетрясения в Кобе — швейцарцы сдались и приняли условия ЕС и Советского Союза. Можно сказать, что страна банков, сыра и часов в одночасье стала страной сыра и часов.

Уже в начале 1996 года получили продолжения трагические события на Ближнем Востоке. Израиль, превратившийся в осажденную крепость, достаточно быстро исчерпал ресурсы. Да, США продолжали поставлять на Землю обетованную снаряды и бомбы — то ли рассчитывали сохранить точку опоры на Средиземном море для дальнейшей деятельности, то ли таким образом хотели поджечь регион в стиле «так не доставайся же ты никому», — благо этого добра в Америке было навалом, но только для полноценного существования одних боеприпасов объективно недостаточно. Нужно как минимум еще продовольствие и топливо, и вот их запасы в Израиле к середине зимы кончились. Полностью.

Частный транспорт встал, катались только военные, развозя продовольствие, и отстреливая прорывающихся со всех сторон арабов. Нормы карточного снабжения сначала были умеренными, потом скромными, потом — жесткими. К Новому году иначе как «блокадными» их назвать было сложно, фактически во всем мире с Израилем на фоне геноцида согласен был сотрудничать только Вашингтон. То, что это был именно геноцид, это уже практически никто не скрывал, количество смертей в Секторе Газа исчислялось десятками, а скорее сотнями тысяч, все способные носить оружие погибли во время практически открытой войны с евреями, остальные, кто смог — прорвались в Египет, кто не смог — уже умер, в конце ноября израильские военные вошли и «вытеснили» тех, кто еще не сбежал к единоверцам на юг, силой. Сколько при этом реально убежало, а сколько погибло — никто не считал.

Терроризм удалось обуздать только введением комендантского часа и ограничений на перемещения, арабов-граждан Израиля окончательно «временно интернировали», что там творилось в этих лагерях, учитывая тяжелейшее положение самих евреев, даже говорить не нужно, это больше напоминало кадры из Дахау времен Второй мировой, чем современность.

Усилился отток населения, все, кто имел паспорта других стран, начали разбегаться, используя для побега из «осажденной крепости „Эрец-Исраэль“» любой доступный транспорт, за полгода население страны уменьшилось на 300 тысяч человек, что по меркам 5,5-миллионной страны — очень серьезно.

Одновременно Израиль отражал удары со стороны Ливана — там сирийцы чуть ли не в открытую поставляли «Хезболле» оружие — и со стороны Иордании, откуда опять же пытались прорваться голодные люди. Иордания оказалась в состоянии идеального шторма, там без доступа к продовольствию, единственная арабская страна в регионе, которая добывала ровно 0 нефти, государство как структура перестало существовать еще в ноябре, территория развалилась на отдельные куски, которые контролировались воюющими между собой полевыми командирами, которые дрались за ошметки ресурсов и пытались как-то выживать.

Собственно, в печальном положении Иордании не было ничего странного: еще до кризиса около половины ее бюджета формировалось через иностранную помощь, заимствования и пересылаемые домой деньги от зарубежных гастарбайтеров. Единственный реально мощный экспортный товар — фосфаты, по которым Иордания была в четверке ведущих поставщиков — в момент оказался никому не нужным, что и предопределило крах ее государственности. Из Иордании люди опять же пытались бежать куда угодно, на месте формировались боевые отряды, которые спонсировались всеми подряд и которые атаковали Израиль с тыла. Воевать же со всеми соседями одновременно в одиночку Тель-Авив был не способен и в итоге там приняли единственное логичное решение — добыть нефть силой.

Зачистка Сектора Газа привела к формированию новой «антиизраильской коалиции». Лидеры Сирии, Ирана, Египта и Саудовской Аравии встретились в Тегеране и договорились о совместных действиях против евреев. Тель-Авив в очередной раз пригрозил применением ядерной бомбы.

2 января Иран совершил первый ракетно-бомбовый налет на Израиль — в ход пошли все те же старые-престарые керосинки, поставленные из СССР еще в конце ирано-иракской, и авиация. Получилось не слишком удачно — ракеты нанесли какой-то урон, но незначительный, а в воздушной битве над бывшей территорией Иордании евреи благодаря лучшей выучке и американским радарам, все еще стоящим на территории Ирака, вовсе сумели задать шиитам неплохую трепку.

5 января удар по военным базам в районе Голанских высот нанесла Сирия, опять получилось скорее демонстративно, чем реально больно, хоть какие-то потери ЦАХАЛ и понес. А вот ответный налет на сирийскую территорию уже был отбит с потерями для Израиля благодаря советским системам ПВО и поднятой в небо авиации.

В это же время начались какие-то перемещения войск на Синайском полуострове, а еще сауддиты в своем стиле начали активно завозить на бывшую территорию Иордании тонны оружия. Явно не для того, чтобы салюты устраивать.

21 января Армия обороны — каждый раз смешно — Израиля нанесла массированный и превентивный ракетный и авиационный удар по египетским ПВО, ВВС и инфраструктуре, после чего в атаку пошли наземные силы. Учитывая, что в этот момент в Каире власть взяли «Братья-Мусульмане», а в армии начались чистки несогласных, состояние вооруженных сил оказалось плачевным. Собственно, даже в лучшие годы Египет один-на-один евреев бы не удержал, а уж теперь…

Синайский полуостров ЦАХАЛ оккупировал за три недели, борясь в первую очередь с проблемами со снабжением, а не с египетской армией. Единственное, что египтяне успели сделать — это взорвать места нефтедобычи на Синае и заблокировать Суэцкий канал из мотивов «так не доставайся же ты никому». Дойдя до зоны пролива, ЦАХАЛ встал: наступать дальше было просто невозможно, запасы топлива для техники закончились, а попытка оккупации густонаселенной дельты Нила обещала такие потери, которые маленькое государство просто не могло себе позволить.

Блокада Суэца — это больно даже в условиях тотального развала мировой торговли. Банально нефть из Персидского залива в обмен на европейские товары шла через эту артерию, то есть действия Израиля затронули интересы всех вокруг. На евреев пошло давление, выигранная всухую кампания очень быстро обернулась цугцвангом. Израиль «выбил» Египет из коалиции, но это мало что ему дало, даже удерживать Синай оказалось сложно, когда тебе нечем заправить автомобиль или самолет.

27 января в Израиле случился блэкаут. Большую часть энергии в стране вырабатывали ТЭС на угле и мазуте, и вот их запасы просто закончились. Собственно, веерные отключения начались еще осенью, время, когда в розетке обычных граждан есть ток, постепенно сокращалось и к концу января упало до значений в 1–2 часа в сутки. А когда ЛАГ — да, такая организация все еще существовала, не смотря на мировой апокалипсис — объявила, что введет эмбарго против любой страны, которая продаст Израилю хоть булку хлеба или кусок угля, уже находившийся в ста километрах от порта Хайфы балкер с углем из ЮАР развернулся и ушел другому покупателю. Евреи даже пытались заставить его разгрузиться силой, выслав пару сторожевиков, но высланные с Кипра несколько греческих боевых самолетов — уголь как раз ушел эллинам — заставили их развернуться и уйти несолоно хлебавши.

То есть это не классический блэкаут с развалом системы, но какая разница, если энергии просто нет?

29 января свою авиацию впервые задействовали саудиты. Пытаться бомбить хорошо защищенный Тель-Авив они не стали, вместо этого ударили по Эйлату, по его портовым мощностям, позволяющим принимать грузы со стороны Красного моря. Ущерб оказался значительным, а ощущение того, что рука костлявой все сильнее сжимает горло еврейского государства, наконец вошло в красную зону. И хотя Израиль к этому моменту уже оккупировал иорданский порт Акаба, лежащий рядом с Эйлатом, и глобально южную логистику евреев данный удар не уничтожил, было понятно, что пора поднимать ставки.

Ответ был огненный — 1 февраля авиация Израиля нанесла ядерный удар сразу двумя боеголовками тактической мощности по воздушной базе саудитов близ города Табук. Несколько десятков уничтоженных самолетов, две-три сотни военных. База находилась достаточно далеко от жилой застройки, чтобы речь не шла о каких-то массовых жертвах, но даже само применение ядерного оружия — это вызвало шок.

И тут перед СССР встала классическая политическая развилка. С одной стороны, деятельность Израиля по подрыву Ближнего Востока была нам выгодна. Чем активнее горит регион, тем больше в мире нестабильности, тем сложнее будет транспортировать ту же нефть из Персидского залива — какой прекрасный вой стоял в Европах, когда египтяне по давней традиции отступая затопили в форватере Суэцкого канала несколько десятков судов, заблокировав его на неопределенный срок и вынудив танкеры массово разворачиваться и уходить на маршрут вокруг Африки — тем сильнее и глубже будет кризис и тем больше выгод получит Союз.

С другой стороны, прибыль нужно вовремя фиксировать. Если просто сидеть на берегу реки, то можно случайно заметить, как по ней проплывает не только труп твоего врага, но и все упущенные выгоды. Последнего не хотелось.

Поэтому уже 2 февраля Москва выдвинула Тель-Авиву ультиматум по прекращению боевых действий и возврату на довоенные позиции, в чем нас поддержали европейцы и Китай. Позиция США при этом оказалась двойственной — янки вроде как тоже осуждали евреев, но к ультиматуму не присоединились. Но и возражать против него в Вашингтоне тоже не стали, слишком уж токсичным в моменте стал этот «ближневосточный актив».

Через пять дней Израиль, конечно же, войска выводить не начал. Вместо этого в еврейской прессе начали разводить бурю — очень маленькую, надо признать, ну потому что Израиль сам маленький, а по нынешним временам проблемы пейсатых мало кого волновали — про то, что советский генсек, дескать, антисемит и вообще ненавидит евреев. Особенно смешно это смотрелось с учетом того, что СССР за последние три месяца вывез из Израиля на свою территорию больше 200 тысяч человек, пожелавших покинуть страну. Желающих было еще больше, но перед Новым годом правительство Нетаньяху издало указ о запрете лицам мобилизационного возраста — мужчинам и женщинам — выезжать из страны по причине военного положения. Решение было максимально непопулярным, но мнение народа в такой ситуации уже мало кого интересовало.

Ну а 8 февраля СССР, как и обещал, применил силу. С аэродромов Энгельса, Миргорода и других широко известных в узких кругах географических пунктов в небо взлетели «большие самолеты» с подвешенными под крыльями ракетами. Часть крылатых машин, пролетев над акваторией Каспийского моря, прошла через воздушное пространство, контролируемое Курдистаном, и отстрелялась над Сирией. Часть облетела территорию бывшей Турции через Балканский полуостров и выпустила птичек над Средиземным морем. Также свои «Граниты» по «Богоизбранной стране» выпустила пара «Антеев», приведенных специально для этого дела в район Кипра.

А еще в налете на Израиль впервые были массово задействованы беспилотники. Причем сразу нескольких разных типов. В качестве таких себе «застрельщиков» выступали переделанные в крылатые ракеты древние самолеты МиГ-17/19, которым как раз хватало дальности, чтобы добраться до целей страны обетованной с аэродромов нашего Закавказья. Всего за ночь было запущено около двухсот пятидесяти этих эрзац самолетов-снарядов, главной целью которых на самом деле было перегрузить ПВО противника. Впрочем, имея на борту полтонны взрывчатки, даже просто упав где-то «плюс-минус два локтя по карте», они все равно могли нанести серьезный ущерб.

Во-вторых, впервые в боевой обстановке были опробованы советские «Герани», которые тут назывались «Орионами». Их производство в СССР шло ни шатко ни валко с 1991 года, промышленность выдавала по паре тысяч штук таких беспилотников-камикадзе в год, часть использовалась на учениях, часть отправлялась на склад, но, если говорить совсем глобально, особого энтузиазма наши многозвездные — и большезвездные — генералы по поводу таких вот аппаратов не испытывали.

Ну и, в общем, на Израиле, можно сказать, была испытана новая концепция такого вот обезоруживающего удара с применением максимального количества разнообразных «конвенциональных» средств. Одновременно с ракетами со специально оборудованных пусковых площадок на северо-востоке Сирии — беспилотники этого типа просто не дотягивались до цели с территории СССР — было запущено около трех сотен «Орионов». Больше просто не успели.

Надо признать, что в общем «оркестре» средств поражения такие самолеты-снаряды большого впечатления произвести ни на наших военных, ни на противника не смогли. Все же 30 кг взрывчатки — это совсем не 400, которые несла Х-55, принципиально иной уровень разрушений. Однако свою лепту «Орионы» все же внесли, именно эти боеприпасы использовались для демонстративных атак на разные административные здания и другие слабо защищенные цели. Более того, именно у них процент прорыва вражеской ПВО, которая явно оказалась просто не готова к такому вызову, оказался едва ли не выше, чем у дорогих тяжелых крылатых ракет «стратегического класса». А если брать сравнимую стоимость, то и вовсе стоило десять раз задуматься, что выгоднее: запустить Х-55 за миллион рублей или 50 «Орионов» по 20 тысяч каждый.

А вот кто выступил не очень хорошо, так это яковлевский «Овод». Вернее, его вторая версия «Овод-М». Вообще-то этот беспилотник уже давно и плодотворно использовался в войсках, в частности, например, в пограничных для патрулирования кордона, особенно в труднодоступных, горных местах. Его гоняли в Афгане, вовсю пользовались появившейся возможностью запускать с него управляемые ракеты Х-25 по совершенно не ожидающему такого сюрприза с небес — на высоте в 6 км БПЛА такого типа практически невозможно заметить с земли невооруженным глазом — противнику. А вот столкнувшись с более-менее полноценной системой ПВО с зенитными ракетами и современными истребителями, «Оводы» оказались практически полностью беспомощны. Из использовавшихся в операции пяти машин только две вообще сумели отстреляться ракетами по назначенным целям, еще две были сбиты, одна повреждена, но сумела вернуться на базу.

Кроме воздушной и морской компоненты была задействована еще и наземная. В частности, в сторону Израиля были запущены два десятка старых «Керосинок» Р-17 с увеличенной дальностью, ну и модернизированными «Темпами» тоже отстрелялись. В этой истории их на металл не порезали, но, честно говоря, к 1996 году они уже порядком устарели, можно сказать, что таким образом мы эти ракеты утилизировали.

Основной силой ПВО Израиля на 1996 — вернее, на 1994, но за последние полтора года там мало что поменялось, причем скорее в худшую сторону, потому что часть боезапаса уже была истрачена ранее — были комплексы HAWK родом из 1950-х и три батареи свежих «Патриотов», плюс, конечно, евреи использовали авиацию для целей ПВО. И, конечно, отразить запущенные тремя волнами в течение ночи две сотни тяжелых ракет эти силы были неспособны.

По последующим оценкам своей цели достигли примерно 60% всех выпущенных нами ракет. Было уничтожено или повреждено половина израильского ПВО, свои прилеты получили — более демонстрационно, чем имея под этим какой-то военный смысл — главные административные здания Тель-Авива: Генеральный штаб, кабинет министров. Прилетело по зданию Кнессета в Иерусалиме, ядерному центру в Димоне, по кораблям на военной базе в Яффе. По известным штабам, радиолокационным установкам, местам скопления авиационной техники. Самым причем болезненным, наверное, стало попадание советских ракет в резервуары с топливом, в том числе авиационным, которого у Израиля оставалось, мягко говоря, не много.

Отдельно болезненно выглядел удар по аэродромам, хотя как сказать… Ну то есть два десятка сожженных самолетов — в основном транспортники и всякое старье, потому что реально боевые истребители были в воздухе — это неприятно, но если бы мы врезали по объектам критической инфраструктуры, по электростанциям, подстанциям, портовым терминалам или нефтеперерабатывающему заводу в Хайфе, было бы гораздо болезненнее.

Самым же главным приятным «показателем» операции стало то, что мы при этом не потеряли вообще ни одного человека. Да, расход ракет был большой, а процент пораженных целей ниже предполагаемого, чисто по деньгам такие войны вести — настоящее разорение, однако евреи только за ночь убитыми потеряли больше двух сотен человек, и это при том, что налет был ночью и все удары по гражданским условно объектам наносились, когда там заведомо никого не было. Плюс Израиль, как известно, — чемпион мира по бомбоубежищам, едва все началось, население сразу попряталось в максимально защищенные места, так что случайных жертв почти не было. Но даже так две сотни трупов против нуля… Это было приятное соотношение, показывающее, что и мы наконец научились воевать «в белых перчатках».

Впрочем, одного концентрированного налета на Израиль не хватило, и операция по «принуждению к миру» в итоге продлилась двенадцать дней. Самой смешной ее частью стала поспешная эвакуация американских военнослужащих и военных советников, которые до этого сидели в стране и «давали советы». Нет, конечно, правительство Дукакиса выкатило нам ноту протеста, в публичной плоскости были высказаны угрозы, Израилю была обещана помощь, вроде как в Конгресс даже был внесен законопроект о выделении каких-то вооружений — итог этого голосования, кстати, был бы максимально гадательным, потому что республиканское большинство в нижней палате очевидно было настроено максимально скептически по поводу внешних конфликтов при наличии апокалипсиса дома — но в итоге вся помощь США так и ограничилась словами.

А 14 февраля к Суэцу подошла сборная эскадра советского Черноморского флота во главе с вот только-только вступившим в строй — условно, еще даже до окончания всех полагающихся по «мирному времени» испытаний — «Ульяновском», и на берег начала высадку 810-я бригада морской пехоты. Никакой оккупации, правительство СССР в спешном порядке признало и заключило двусторонний договор с главой «Временного правительства Национального Спасения» Мухаммедом Хусейном Тантави, бывшим при Мубараке министром обороны, а после прихода к власти Братьев-мусульман едва не ставшим трупом только благодаря удачному стечению обстоятельств: его просто не оказалось дома, когда за ним пришли, и так он успел сбежать, спрятаться, а потом добраться до ливийской границы и оттуда стать символом объединения светских сил против радикалов.

Ну и после унижения — очередного — от израильской армии акции исламистов в Египте упали до критически низкого уровня, так что устроить контрпереворот, в общем-то, не составило большой сложности. Тем более что тут на нашей стороне были даже европейцы — даже англичане, что смешно, — которым здесь и сейчас нужен был действующий Суэцкий канал, пусть даже под контролем СССР. Просто потому, что это делает так сильно нужные им энергоносители хоть капельку доступнее.

А 21 февраля правительство Нетаньяху ушло в отставку. Пойти на первые «относительно мягкие» условия ультиматума Израиль не захотел, поэтому вторая их итерация — и даже американская авианосная группа, вошедшая в Восточное Средиземноморье, не могла поменять расклады, хотя, конечно, выглядело все это очень грозно — оказалась жестче. К требованиям добавилось еще прекращение оккупации Голанских высот, выдача для проведения международного трибунала людей, запятнавших себя геноцидом в Секторе Газа, и компенсации Саудовской Аравии за ядерный удар.

— Как там Лондон, молодой человек? Столица империи, над которой никогда не заходит Солнце. Ходят слухи, что у британцев все далеко не так празднично, — я сделал неопределенное движение рукой в воздухе и предложил: — партию в шахматы?

Передо мной в кресле сидел Шейх Али Салман. Примечательная личность, борец за права шиитского большинства в Бахрейне. Тут для понимания нужно дать крупными мазками характеристику такому специфическому государству, как Эмират Бахрейн. Отличается оно от всех ближайших соседей — Катара, Саудовской Аравии, ОАЭ — тем, что большинство населения там — шииты, а вот правят ими — сунниты.

Как так получилось? Ну, собственно, рецепт известен — попасть в колониальную зависимость от Лондона, а потом получить «независимость». Уходя, англичанка постарается так нагадить, чтобы ее дерьмо потом еще полвека не разгребли. Вот и здесь в 1975 году англичане, уходя из региона, поставили во главе Бахрейна суннитского эмира, формально ограничив его парламентом, который впрочем был разогнан раньше, чем дымы уходящих кораблей под флагом святого Георгия скрылись за горизонтом. Конституция была отправлена в мусорку, а режим принялся активнейшим образом истреблять любые попытки поднять голову среди собственного населения.

Ну и вот в первой половине девяностых по Бахрейну — который в общем-то очень невелик — прокатились выступления шиитов, требующих восстановления конституции, парламента, ну и собственных гражданских прав. Власть вроде бы даже сначала пошла навстречу, что-то там пообещала, а потом скопом зачистила всех недовольных, кого-то посадив, кого-то пристрелив по-тихому, а в случае с «лицом шиитов» Шейхом Али Салманом, выслав его из страны.

— Лондон… Великий город, даже немного печально видеть его в состоянии заката, — по-восточному витиевато ответил араб. — Давайте сыграем. Хотя я не мастер.

— Даже учитывая, что англичане сделали с вашей родиной? — Я вопросительно поднял бровь, достал с полки доску с уже расставленными фигурами и крутанул ее так, чтобы белые фигуры остановились перед моим собеседником, предлагая ему сделать первый ход. — И кстати, тем страннее, что вы после высылки из Бахрейна пытались обосноваться именно на острове? Или вам возможно просто острова нравятся?

— Даже так, — Али Салман без претензий двинул королевскую пешку на две клетки вперед.

— Меня это всегда поражало, это я вам как человек говорю, а не как политик, британцы столько горя принесли вашим странам. Шииты Бахрейна до сих пор страдают, а ведь больше двадцати лет уже прошло. Лондон нарезал регион так, чтобы все друг с другом ссорились и воевали. Вы ссоритесь и воюете, и все равно бежите за поддержкой к англичанам. Даже сейчас, когда британская империя уже лежит в руинах, превратившись в полуразложившийся труп. Почему так? Это стокгольмский синдром? Ну знаете, когда заложник начинает сопереживать бандиту и даже выгораживает его, — на ход оппонента я ответил движением пешки С, предлагая разыграть Сицилианскую защиту.

А вообще тут конечно не поражаться нужно, а учиться. Учиться налаживать контакты с людьми, выстраивать неформальные отношения, сети влияния и так далее. В этом аспекте мы островитянам всегда проигрывали вчистую, к сожалению.

— Ну я вот для примера приехал в Москву, — Али Салман вывел вперед коня с G на F3.

— Сейчас-то конечно. После того как Израиль едва не сжег регион в атомном огне и только СССР является тем защитником, который не позволил им этого сделать, — переговоры с Тель-Авивом шли тяжело. Евреи совершенно не желали понимать, что мир уже изменился, и требовали всего и побольше. В идеале, чтобы все арабы вокруг совершили коллективное самоубийство.

Я прыгнул конем с В на С6.

Конечно, ядерный эксцесс не мог не привести к тяжелым последствиям даже в нашем мире, где глобальный кризис вовсю шагал по планете. И конечно, СССР не мог не воспользоваться такой ситуацией, чтобы наконец сковырнуть этот дестабилизирующий наши границы фактор. Тель-Авиву был выкачен ультиматум, главным пунктом которого было ядерное разоружение и «нейтрализация», ну и плюс всего остального по мелочи, в обмен мы предлагали помощь энергоносителями и продовольствием, благо урожай в 1995 году позволял нам определенные внешнеполитические маневры. Новое спешно сформированное правительство во главе с Ариелем Шароном — убрать партию Ликуд от власти не получилось, проводить выборы в описываемой ситуации было просто невозможно технически — еще немного посопротивлялось, но… Будем честны, вариантов особых у евреев просто не осталось. Если не считать в качестве варианта демонстративное ядерное самоубийство, а это все же дело такое… Им хорошо грозить, но реально устраивать никому особо не хочется. Мы же предлагали помощь продовольствием, топливом, ну и защиту тоже, поэтому в начале марта 1996 года Тель-Авив все же согласился на отказ от ядерного оружия. Потому что возможность сжечь всех соседей — это хорошо, но только своих людей это никак не помогает спасти.

Араб ответил, выведя белого слона на С4. Ход рукой, который делают люди, не знающие теории, и который в данном случае дарит черным лишний темп, я двинул пешку Е на одну клетку, после чего мой визави на некоторое время задумался.

Впрочем, конкретно сейчас речь шла не об Израиле, а о Бахрейне. Карта региона стремительно менялась, Дамаск ввел войска на север бывшей Иордании, взяв под контроль Амман и пригороды, где как раз добывались те самые нужные СССР и многим другим странам фосфатные удобрения. Неизвестно, как закончится вся эта история, но Асад уже намекал, что он в общем-то был бы не против немного «округлить» свои владения. Воистину, когда заканчивается сила сильных, начинается сила слабых.

— Мы все очень благодарны за позицию СССР в этом вопросе. К палестинцам мы можем относиться по-разному, у нас между собой тоже немало спорных вопросов, но устраивать массовый геноцид под занавес 20 века — это ужасно… — Сказал Али Салман и двинул пешку Д на две клетки вперед, создавая напряжение в центре доски.

— Как вы видите будущее Бахрейна? — Не стал я отвечать на такие очевидные посылы, конечно, арабским странам было бы выгодно, чтобы СССР вбомбил Израиль в Каменный век, а потом чтобы еще и с Вашингтоном мы передрались, а регион вообще предоставили самим себе. Однако у меня тут имелись совсем иные взгляды. — Времена меняются, старое уходит, новое приходит, если вы понимаете, о чем я…

Я в свою очередь двинул пешку Д зеркально на Д5, нападая на слона. Е-Д — Е-Д, произошел размен в центре, после чего слон араба был вынужден сделать шаг вперед на В5, даря мне тот самый темп, о котором я упоминал вначале.

— Конечно, нам бы хотелось перемен… — очень аккуратно начал отвечать араб, но я в эти игры играть настроен не был.

— Кому «нам»? Вы кого-то представляете, кроме себя. У вас конечно есть определенный вес, авторитет среди шиитов Бахрейна, однако есть ли за вашей спиной какая-то структура? — Я не торопясь вывел вторую лошадь на Ф6.

— Структура… Нет, структуры нет, — вынужден был признать шиит. Помолчал немного и рокировался в короткую сторону. — Но контакты у меня в стране конечно остались и весьма обширные. Создать из этого структуру будет не так сложно. Тем более сейчас, когда из региона уходят американцы и британцы и начинает чувствоваться некий…

— Вакуум субъектности.

— Да, именно он. Власть эмира Бахрейна слаба, он сам это чувствует. Народ недоволен падением благосостояния. Голода у нас как в Иордании нет, но…

Но продавать нефть стало гораздо сложнее. Очень долго монархии залива сидели на трубе, обеспечивая лояльность населения тупо высокой социалкой на нефтяные доходы. Теперь же этот кран подсох, и казалось, что ничего иного кроме покупки роллс-ройсов и дорогих яхт шейхи придумать в итоге не смогли. То есть конечно были еще и многомиллиардные счета в американских банках, но они с исчезновением доллара мгновенно превратились в тыкву. Конечно, можно было бы попробовать создать какое-то производство у себя, чтобы не так сильно зависеть от нефтяной иглы, но тут палка о двух концах…

И тут опять нужно сделать отступление и дать историческую справку. Дело в том, что в регионе всегда было много выходцев из южной и юго-восточной Азии. Начиная от пакистанцев, заканчивая тамильцами, гуджаратами и остальной тварью по паре. Именно они занимались всей «черной» работой и именно из них зачастую были сформированы местные армии. То есть местные арабы конечно служили на офицерских должностях, а вот рядовыми нередко были пакистанцы. И это было настолько серьезным фактором, что в 1986 году, когда янки готовились войти в Ирак, они думали найти и опереться на остатки армии Кувейта и с удивлением обнаружили, что их… Нет. Рядовой состав, набранный из наемников-пакистанцев, просто разбежался. Побросал оружие и отправился домой.

Если брать Бахрейн, то его население на 1995 год составляло около 570 тысяч человек, причем уже в эти годы до 15 процентов там составляли выходцы из южной и юго-восточной Азии. Чтобы развивать хоть какую-то промышленность, этих работников пришлось бы завозить в товарных количествах, и конечно власти опасались возможного демографического перелома. Поэтому отсутствие развития собственной промышленности имело, кроме субъективных причин — можно, а зачем? — еще и вполне объективные. Так или иначе, прямо сейчас страны, вынужденные импортировать примерно 100 процентов своего продовольствия и не производящие никаких других товаров кроме нефти, оказались в достаточно тяжелом положении. Голландская болезнь в чистом виде — не убавить, не прибавить.

— И как вы собираетесь пользоваться этим удачным моментом? Есть какой-то план?

— Я думал, вы мне поможете… Не просто так ведь вы пригласили меня в Москву?

Конечно, сместить суннитского эмира Бахрейна и устроить там нормальное народное правительство нам было выгодно при любых раскладах. Как минимум для создания еще одной точки напряженности по линии сунниты-шииты. Иран — конечно страна серьезная, но не настолько, чтобы доминировать в регионе, а значит, Бахрейну всегда нужен будет покровитель, чтобы прикрывать его от соседей-суннитов. Учитывая, что Саудовская Аравия, ОАЭ, Катар исторически ориентируются на запад — впрочем теперь это уже не столь очевидно, все может очень быстро поменяться — новое правительство Бахрейна будет просто обречено сдвигаться в сторону Москвы. Тем более что левые силы на острове относительно активны и принимали деятельное участие в сопротивлении королевскому произволу в последние годы. Так что там даже опереться нам будет на кого.

— Попробуйте сформулировать, в какой форме вы видите помощь Советского Союза и… Чем вы за нее готовы платить?

Как водится в таких случаях, тот, кто первый выкладывает карты на стол, оказывается в более слабой позиции. Ну ладно, не всегда это так работает, если ты приставил к голове переговорщика пистолет, то можешь вопросы о его желаниях уже не задавать, но сейчас был иной случай.

— Я думаю… Я думаю, что достаточно будет даже простой демонстрации желания Советского Союза поменять политический строй в Бахрейне. Если туда к берегам острова приплывет несколько больших кораблей, над островом пролетят несколько самолетов…

— То есть вы думаете, что эмир сам отдаст власть? Правда?

— Если Москва продемонстрирует решительность в этом вопросе. Если в Персидском заливе будут находиться советские военные корабли. Если альтернативой будет военная операция, то я думаю, в Бахрейне найдутся здоровые политические силы, которые убедят эмира, что держаться за власть нет смысла.

— То есть, — я указал ладонью на собеседника, — вы желаете «залезть на трон» на советских штыках. Назовем вещи своими именами. Мы со своей стороны готовы оказать содействие. В той или иной мере…

— В той или иной?

— В зависимости от того, насколько наше вмешательство будет необходимым. Но что вы готовы предложить взамен? Сомневаюсь, что народ Бахрейна готов к построению социализма у себя в стране, да и не нужно нам это. Дело в том, что времена, когда СССР готов был помогать всем и каждому только за пустые обещания, давно прошли. Давно и безвозвратно. Мы хотим за помощь получить что-то существенное. Что можно руками потрогать. Вы меня понимаете?

— Хм… А чем вы тогда лучше так часто проклинаемых вами капиталистов?

— Ха-ха-ха, — вопрос заставил меня искренне рассмеяться своей непосредственностью. — А кто сказал, что СССР «для Бахрейна» должен быть лучше, чем США? СССР лучше для своего народа, вы ездили сегодня по Москве, как вам разница по сравнению с Лондоном? Ощущается? Тем и лучше. А во внешней политике мы руководствуемся принципом эквивалентности. То есть ты мне, я тебе. Станьте для нас другом и, я вас уверяю, вы увидите разницу, а пока…

Я только развел руками как бы цитируя первого президента «независимой» Украины: «Маємо, те що маємо».

— И что вы хотите? — после паузы переспросил Али Салман. — Военную базу?

— Военную базу, да, это было бы интересно. Переход к республиканской форме, не будем менять одного эмира на другого. Пусть будет республика, парламент, это позволит шиитскому большинству адекватно представлять себя в политике. Ну и согласование политики в экономической сфере.

— Торговля нефтью за Сырьевые рубли?

— Вот видите, вы все сами понимаете, — я улыбнулся, приятно вести переговоры в сильной позиции. Когда у тебя все есть и от партнера тебе в общем-то ничего не нужно. — В свою очередь я могу пообещать, что, например, с продовольствием Бахрейн испытывать проблем точно не будет. Как и с различным оборудованием в топливной сфере.

Если же говорить о самой глобальной мировой проблеме, которая нависла над планетой зимой 1995–1996 года, то это были уже не проблемы с финансами, не логистика и даже не локальная ядерная война. Продовольствие.

К 1995 году человечество вошло в такую фазу своего развития, когда минимум половина выращенного товарного продовольствия зависела от удобрений. А еще от топлива и запчастей для техники и сортового зерна, которое перед посадкой нужно еще и протравить от вредителей. Плюс всякие гербициды и инсектициды для защиты посадок от сорняков и опять же вредителей.

Если урожай 1995 года был предопределен во многом заранее: что-то посеяли еще в 1994, что-то весной 1995, когда все было еще не так критично, запасы семенного материала, удобрений были в наличии, топливо, запчасти… И тем не менее 1995 год просел — если брать мировые зерновые, как группу продовольственных товаров, дающих больше всего калорий человечеству — по отношению к 1994 году аж на 10%. 1820 миллионов тонн в 1994 году против 1620 в 1995-м. Там правда еще природные факторы имели влияние, но это не важно, важно, что в 1995 году еда еще была и голод на планете имел локальный все же характер, где причиной выступала невозможность довезти еду до потребителя.

А вот уже 1996 обещал принести планете дефицит иного рода. По оценкам наших специалистов падение производства зерновых на 1996 должно было составить 30–50%. Причем даже столь потенциально страшные показатели мир мог выдать только благодаря таким якорям, как страны СЭВ, где особого падения вообще не планировалось — мы даже проблему нехватки фосфатных удобрений решили, наладив их поставку из той же бывшей Иордании через Сирию и дальше морем, пришлось натурально задействовать армию и флот, но оно того стоило — Китая и Индии, где ситуация была более-менее управляема, США, Канаде, Австралии и ЕС, где все было плохо, но жесткие меры правительства все же имели определенный успех. Южная Америка, Африка, остальная часть Азии… Там все было совсем плохо, по мнению наших аналитиков 1996 год обещал стать годом великого голода — как минимум полтора, а то и два миллиарда людей будут испытывать нехватку еды — и великого переселения народов.

Эти самые голодные люди, у которых и на будущее не видится особых улучшений, должны были хлынуть туда, где еда есть. Или вернее туда, где они думают, что эта еда есть. В США, в ЕС, в СЭВ. Тут к счастью репутация восточного блока не слишком способствовала массовой иммиграции, поэтому мы конечно укрепляли границу, расшили на 1996 год набор резервистов, заранее готовили лагеря для перемещенных лиц и придумывали какие-то инфраструктурные проекты, где лишние рабочие — вероятно не слишком квалифицированные руки — можно использовать.

В США укрепляли границу с Мексикой, откуда уже сейчас шел вал мигрантов, до мысли об их отстреле официальная власть в Вашингтоне еще не дошла, но «случайные трупы» мексиканцев и прочих латиносов в тех краях уже находили буквально каждый день.

А вот ЕС официально и без всяких обиняков — даже удивительно, как быстро респектабельные и благополучные европейцы в момент экзистенциального кризиса начали скатываться в откровенный нацизм, хотя конечно их в этом сложно упрекнуть, на свое население еды-то не хватает — объявили, что будут оборонять свои границы всеми возможными способами. Попросту топить лодки с мигрантами без всяких лишних разговоров.

Более того в некоторых странах ЕС уже к этому моменту появились лагеря для «временно ограниченных в свободе лиц» — в основном для мигрантов и даже граждан этих стран в первом поколении, которые не смогли подтвердить свою способность себя обеспечивать. А обеспечивать себя, когда безработица переваливает за 25% и конечно в первую очередь на любую вакансию берут «своих», оказалось очень сложно.

На земле — если брать ФРГ — это выглядело как появление специального документа, фактически прикрепляющего человека к его месту работы. Не крепостное право, а скорее вариант английского «огораживания». Кто работает, тот ест. Кто не работает — того ловят на улице и отправляют в лагерь на урезанный паек. Учитывая, что в Западной Германии в этот момент проживало около 3 миллионов турков, — ну а куда основная масса беженцев из малой Азии валила, — масштабы этих «перемещений» можно себе представить.

А еще зимой 1995–1996 года в Европе как назло выкинула фортель погода. Температуры в среднем болтались на 2–4 градуса ниже предыдущих лет, иначе как аномально-холодными эти месяцы назвать было просто невозможно. На севере Шотландии перед Новым Годом температура падала до −27 градусов, север Германии буквально замерзал, даже в Берлине с ноября по март минусовую температуру регистрировали 132 дня из 152, это был рекорд, ближайшее значение было аж в 1908–1909 году, когда минусовых дней насчитали 128. Швеция замерзала при температуре −30, Данию заносило снегом, снег выпал даже в Риме, где его не видели больше десяти лет.

А в этой ситуации народ с запада потихоньку потянулся на восток. Восточная Европа всегда была беднее западной просто за счет худшего климата — как говорил Наполеон: «география — это судьба» — но именно здесь и сейчас на востоке было то, что закончилось на западе. Стабильность, тепло, электричество, еда. Фундамент пирамиды Маслова, без которого красивые витрины и доступ к роскоши без ограничения уже выглядели далеко не так привлекательно.

И вот наверное впервые я даже не знаю с каких времен, может быть со времен Тридцатилетней войны, люди «оттуда» начали активно двигать «сюда». Надо признать, что поначалу поток этот был едва заметен, инерция мышления, здесь у них — ничего с этим не сделаешь, когда годами ты привык считать, что здесь — «земля обетованная и цветущий сад», а там «ГУЛАГ и красные комиссары расстреливают каждого второго», трудно перестроиться. Даже учитывая развивавшийся от года к году туризм в Союз, сколько реально тех же западных немцев до 1995 года были на территории Восточного блока? Единицы процентов.

Перелом наступил как раз зимой. Когда 4 января в Берлине температура опустилась до −20 и из-за нехватки мощности случился блекаут — веерные отключения начались раньше, но обычно до этого они не превышали трех-четырех часов — и местные немцы начали натурально замерзать, в них что-то сломалось. Нет, электричество потом починили — правда отключения стали еще жестче, — но вот общее ощущение безнадеги…

Нужно понимать, что Западный Берлин все время существования был насквозь дотационным. Фактически никакой промышленности там к описываемому моменту не было, город жил за счет дотаций «с большой земли» — на секундочку на это тратилось 6–7 миллиардов марок в год или 2% от госбюджета страны — и статуса налогового убежища. Широко известны случаи, когда свиные туши завозились из основной части ФРГ, по документам их разделывали в Западном Берлине, а фактически не доставали из рефрижератора, и потом увозили обратно, получая налоговые льготы.

Короче говоря, никакой самостоятельной жизнеспособности у этой витрины капитализма не было, и когда начало прижимать… Ну как я понимаю, в Бонне прагматично решили спасать то, что спасти можно и бросить на произвол судьбы то, что спасти нельзя. Западный Берлин вот как раз был отнесен ко второй категории. Два миллиона населения, которые не производят ничего полезного, а только прожирают дотации и работают живой витриной, в новый бюджет на 1996 год впихнуть оказалось некуда.

Что это означало на месте? Безработица в городе скачком выросла до 45–50%, продовольствие подорожало еще сильнее, чем в остальной стране, проблемы с электричеством и отоплением. Люди начали выходить ночью в парки и рубить деревья и кусты на дрова. Участились пожары от самодельных печек-буржуек, случаи, когда целые семьи гибли от отравления угарным газом, стали мелькать в новостях со страшной регулярностью, процент же дополнительной смертности из-за холода и плохого питания вовсе подсчитать невозможно.

Темные улицы без освещения, темные витрины, западные немцы, которые как будто 60 лет участвовали в безостановочном празднике жизни, он неожиданно закончился и больше ничего не осталось. Раньше Берлин сравнивали с концлагерем наоборот, но теперь вид горящих окон по ту сторону колючей проволоки, когда у тебя дома темно и холодно, вызывал строго обратные ассоциации.

Люди просто начали разбегаться. Кто-то побежал на запад — тысяч примерно триста к концу зимы уехало «на материк», что кстати сделало положение оставшихся еще хуже — в надежде «пережить» плохие времена и вернуться, кто-то побежал на восток. И вот эти 55 тысяч человек, которые запросили убежища в ГДР, стали символом того, что мир поменялся.

Всего же за зиму 1995–1996 на территорию СЭВ — мы этот тренд подхватили и при всех консульских учреждениях начали открывать вербовочно-переселенческие конторы — из стран Европы въехало около 400 тысяч человек. Только из Западного Берлина за «железный занавес» — в смысле не только в ГДР, а во все страны суммарно — перешло около 100 тысяч. Это был еще не всесметающий вал переселения народов — и я в общем-то сомневался, что в итоге в Европе будет настолько плохо, по крайней мере пока им было чем платить Союзу за энергоносители и продовольствие — но часть квалифицированных рабочих, инженеров, медиков, других специалистов мы «подмели», что приятно. Научные сотрудники опять же — ресурсов на науку у стран Европы естественно в моменте не имелось, было бы глупо упускать такой шанс.

— И с чем связаны такие оптимистические прогнозы? — Я с чавканьем вытащил «одолженный» мне местными колхозниками сапог из размякшей после прошедшего прошлой ночью обильного дождя почвы.

— Целый ряд факторов, товарищ генеральный секретарь, — председатель колхоза «Хлебороб» невысокий коренастый мужик лет сорока пяти, по фамилии Сергиенко, не торопясь топал рядом, его видимо раскисшая от очередного весеннего дождя полевая дорога совершенно не смущала. — Но в первую очередь их два. Нам наверное впервые за все время на 100% удовлетворили заявку на химию. Удобрения, весь комплекс, плюс гербициды самые новые.

Еще бы. Внешний рынок удобрений схлопнулся больше чем на половину, а производство-то внутри страны никто останавливать не собирался, так что этого добра получилось отсыпать хлеборобам полной меркой, вообще не скупясь.

— А второй?

— Семена. Новые семена импортные. О них еще в прошлом году судачили активно, но нам тогда не досталось. А в этом году опять же привезли столько, что хватило засеять вообще все поля. Рисковано конечно, но если верить отзывам тех, кто их еще в прошлом году попробовал, дело точно стоящее. Ну а так… — Сергиенко пожал плечами и почесал коротко стриженный затылок под традиционным «картузом». — Как природа даст, так и будет.

С сельскохозяйственным сектором у нас по-прежнему было… Сложно. Нет, тенденции в целом скорее радовали, по отдельным направлениям и вовсе похвастаться было не стыдно, те же теплицы например или животноводческий сектор. А вот с производством зерновых так же резко улучшить статистику оказалось гораздо сложнее.

Пиковым у нас стал 1990-й год, когда урожайность пшеницы по Союзу составила 21,7 ц/га, после этого пошла небольшая просадка, но в целом средняя урожайность зерновых болталась на уровне 18–19 ц/га, что в целом само по себе виделось вполне приличным результатом. Для понимания в первой половине 1980-х мы ни разу даже больше 15 ц/га не показали, так что рост за десять лет составил, считай, процентов 25–30.

1996 же обещал стать прорывным. Мы очень хорошо закупились на западе, выкупили целый пул критически важных технологий и патентов у Monsanto — американцы были признанными лидерами в сельскохозяйственных биотехнологиях, без преувеличения обгоняя нас лет на 15 как минимум — и вообще в будущее можно было смотреть с оптимизмом. Руководители отрасли были вполне решительно настроены обойтись в этом году без импорта пшеницы, тем более что даже при желании сделать этого все равно вероятно не получилось бы.

Ну и куча других факторов там конечно играла: переход от яровых к озимым, выведение из оборота части северных земель, которые плохо подходят для выращивания зерна, новые продвинутые комбайны и другие машины — в этой сфере мы кстати тоже несколько весьма вкусных лицензий выкупили у того же Джона Дира, хотя конечно эффект от этого будет виден позже, — ну и климат тоже вложил свою долю. Глобальное потепление — это не только страшилка для западных обывателей, но еще и вполне ощутимая прибавка к срокам вегетации растений на большей части Великого и Могучего.

Но главное даже не это. В 1995 году закончилась рассчитанная на две пятилетки программа по улучшению сельскохозяйственной инфраструктуры, разработанная еще Никоновым до моего сюда попадания. Сам Виктор Петрович умер еще в 1993 году — прямо что называется «на боевом посту», из Кремля на кладбище, грустно это конечно, заставляет задуматься — однако дело его успешно продолжили последователи. И вот теперь у нас — опять же если верить попадающим мне статданным — хватало элеваторов для хранения планируемого урожая с 10% запасом сверху. А благодаря внедряемой системе — с огромным скрипом она внедрялась, нужно признать, саботаж шел на всех уровнях, но мы с ним боролись как могли — цифрового контроля перемещаемых ТМЦ, удалось снизить потери зерновых с 20–25% в начале 1980-х до куда более приемлемых 12–13%.

— А что по технике? Как у вас переход на обслуживание МТС был воспринят.

— Да в целом спокойно, — пожал плечами Сергиенко. — Людям что главное? Чтобы жить год от года лучше и легче становилось. А кому там трактора и комбайны формально принадлежат, простому работяге не так важно.

Это был еще один аспект проводимой реформы. Мы вновь выводили технику с балансов совхозов и колхозов и создавали специализированные эксплуатирующие организации. Ну и конечно их все по привычке МТС назвали, впрочем какая разница, главное чтобы толк был.

— А с практической точки зрения как? Лучше стало? — Я подошел к растущему на меже абрикосу как раз одевшемуся в белый цвет и с удовольствием вдохнул аромат. У меня этот запах всегда с весной ассоциировался.

— У нас раньше порядок с техникой был, товарищ Горбачев. У нас механики справные, руки откуда надо растут…

— А если честно?

Проблема с плохим обслуживанием техники в СССР была хронической в течение десятилетий. На местах никто особо за принадлежащие государству тракторы и комбайны душой не болел, наблюдалась вечная нехватка запчастей, ну и с чисто социалистическим упорством плановые органы предпочитали увеличивать количество техники вместо улучшения качества ее ремонта и обслуживания. Потому что лишняя тысяча тракторов в статистике выглядит солидно, за это можно премию себе выписать, а то, что дешевле было бы держать в порядке уже произведенные машины, хоть всегда уходило на второй план. Перевод же техники под ведение МТС, создание при заводах специальных структур, которые ориентированы на поддержание техники в рабочем состоянии, был изменен подход к зачету выполнения плана, заводу считали не только сколько условных тракторов он произвел, но и сколько из них реально работают и какова длина их жизненного цикла. Работников МТС начали пачками отправлять на заводы для прохождения стажировок и соответствующих «допусков», расширили сеть складов с запчастями и вообще сформировали определенный запас по ним, что позволяло доставлять агрегаты быстрее и быстрее вводить технику обратно в строй.

Короче говоря — целая пачка мер была предпринята, но пока если честно результаты от данной реформы еще были не особо видны. Если в 1985 году коэффициент готовности машин по стране составлял 0.7 — ужасная цифра на самом деле, получается что в Союзе фактически простаивал каждый третий трактор и комбайн — то сейчас удалось ее дотянуть до 0,78. Но правда не понятно, это благодаря реформе или благодаря росту общетехнического уровня.

— Честно? Так даже легче. Приходится конечно теперь выбивать технику, чтобы она именно к тебе в страду ехала, а не к соседу, но зато голова не болит насчет обслуживания. Ну и тут у нас есть преимущество, мы все же родной колхоз Генсека, — Сергиенко ухмыльнулся в густые пшеничные усы, стало понятно, что данный аргумент ему приходится использовать во внутренних спорах регулярно.

А вообще конечно повод для моего визита на малую родину Горби был не шибко веселый. Умерла мама генсека и хотя я по понятным причинам никакой особой утраты не ощущал, все равно посчитал правильным найти время и приехать сюда, чтобы почтить память усопшей и лично побывать на похоронах. Ну как минимум с воспитательной точки зрения это будет полезно, глядишь и мои дети не поленятся ко мне приехать, когда я в последний путь засобираюсь.

Интересные события продолжали происходить в США. Понятное дело, что после осеннего обмена денег экономическое положение страны не остановило падение, а лишь немного замедлило. Если зелёный доллар за август-ноябрь подешевел примерно в шесть раз — там сложно точно подсчитать, да и смысла в таких калькуляциях уже не было — то красный доллар за следующие четыре месяца подешевел только в два с небольшим. Конечно для привыкших к трём-четырём процентам инфляции американцев такое изменение окружающей действительности иначе как бесконечным шоком назвать было невозможно, но на самом деле худшее было ещё впереди. И дело даже не в том, что от безнадеги ФРС устроило в феврале 1996 слияние двух гигантов банковского сектора JPMorgan и Citigroup, что выглядело как попрание устоев, проблемы были гораздо более приземлёнными.

Дело в том, что несмотря на все трудности, связанные с глубоким нокаутом — местами переходящим в кому, но правда только местами — финансового сектора, и жёсткими мерами на внешнем контуре, внутри страны администрация Дукакиса очень долго пыталась решать проблемы рыночными методами. Условно рыночными, конечно. То есть продовольственные карточки тут тоже появились, но охватили они не всё население, а только малоимущих, власти на местах сосредоточились на поддержке детей через питание в школах, создании фудбанков и прочих мерах, которые как бы не превращают капиталистическую экономику в социалистическую.

В принципе, у США всё было для того, чтобы даже закрывшись от остального мира, сохранить государство, политическую систему и даже экономику. Пусть она бы стала не первой в мире а… Ну второй наверное или даже третьей, но в таких условиях — это всё равно успех.

США обеспечивали себя почти полностью удобрениями, что не производили сами, то закупали в Канаде, добывали большое количество нефти, которой конечно на докризисный уровень потребления бы не хватило — Америка потребляла примерно 18 миллионов баррелей в день, а добывала сама около 7 — но с учётом сокращений и опять же импорта из Канады и Мексики…

Остальную промышленность ржавого пояса опять же можно было бы перезапустить, отказаться — пусть и вынужденно — от импорта, срезать частично уровень жизни американцев, заставить их вновь поменять белые воротнички на синие, однако…

Однако имелась в США такая маленькая неприятность, которая делала их уязвимыми для кризиса, как деление на Штаты. Дело в том, что еду растили одни штаты, нефть добывали вторые, тяжёлая промышленность была в третьих, а самыми населёнными были те, которые раньше занимались финансами и сейчас остались ни с чем. Весь северо-восток: Мэн, Массачусетс, Вермонт, Коннектикут, Нью-Йорк, Филадельфия, Мэриленд, Вирджиния. Штаты, которые ещё и ко всему прочему являлись едва ли не самым главным оплотом демократической партии, а ведь о том, что 1996 год — год выборов, тоже забывать нельзя.

И вот условный фермер — на самом деле независимых фермеров там уже почти не было, все пригодные для земледелия земли были давно скуплены или взяты в аренду крупными агрохолдингами, но это не важно в данном случае — из Канзаса, который вырастил зерно, который на последние деньги купил удобрения и топливо, собрал урожай, сидит и смотрит, как деньги дешевеют каждый день. Как в магазинах цены переписывают не два раза в сутки конечно, но тоже часто.

И вот сидит он и думает, а зачем мне — такие мысли кстати многим приходили по всему миру, уж точно условный Джон Смит из Канзаса тут был не одинок — продавать зерно? Не лучше ли его придержать? Продавать понемногу, по мере необходимости или вообще менять на что-то полезное в хозяйстве, чтобы по возможности к богопротивным красным бумажкам, дешевеющим на глазах, вообще не прикасаться. А там в районе городов Нью-Йорка и Вашингтона меж тем кормить людей нужно уже сейчас, иначе они просто вымрут. В Советской России в 1918 году вот именно эта проблема привела к началу жёсткой продразвёрстки и переходу к военному коммунизму, очевидно что просто так даже президент США, даже в таких критических условиях позволить себе подобные меры просто не мог.

Тут нужно ещё сделать отступление, что согласно конституции США всё, что не отнесено к полномочиям центра, автоматически считается в зоне ответственности штатов. И вот введение продразвёрстки совершенно точно к компетенции Вашингтона по законам Америки не относилось. Ну потому что никому бы никогда не пришло в голову прописывать в законодательстве страны механизм продразвёрстки.

Сначала администрация Дукакиса попыталась договориться. Процесс этот не шатко ни валко и с переменным успехом шёл всю зиму. Пока запасы еды имелись, по топливу опять же всё было не так уж плохо, правительство США после 1991 года, когда цена на нефть вывалилась из 30 долларов, успело поднакопить стратегический запас до уровня 400 миллионов баррелей, так что даже революция в Венесуэле и отказ монархий залива от нефтедоллара не ударил по доступности топлива так уж сильно. Вернее не так — по доступности всё это вкупе ударило очень сильно, но сам бензин на заправках имелся, пусть и по завышенным ценам. Впрочем при таких уровнях инфляции понятие «завышенная цена» — достаточно условное.

А вот когда пришла весна, старые запасы подъели, сбор весенних озимых уже упал на 7–12 процентов, а перспективы осеннего урожая стали выглядеть совсем туманными, в Вашингтоне неожиданно поняли, что нужно либо сейчас начинать закручивать гайки, либо ближе к выборам будет уже поздно. 18 марта 1996 года Белый дом — к этому моменту в Нью-Йорке и Бостоне очереди за продуктовыми карточками растягивались на 6–8 часов, некоторым людям в них приходилось буквально жить, а улицы городов опустели из-за того, что бензин для частных автомобилей стал многим просто не по карману — выпустил указ о госрегулировании оборота продуктов питания и энергетических ресурсов. Это была не национализация… Или нет, не так, это фактически была национализация, потому что выплата компенсаций обесценивающимися долларами была никому не интересна. Но других вариантов вхожие в Овальный кабинет эксперты придумать просто не смогли.

В Конгрессе — напомню, в нижней палате там сидели республиканцы — ответили отказом голосовать за продление очередной временной бюджетной резолюции, что привело к очередному шатдауну, уже третьему за последние полгода. Против выступили губернаторы, пригрозив использовать Национальную Гвардию против федеральных агентов, которых тут же окрестили «красными комиссарами».

В ответ Дукакис пригрозил федерализовать Нацгвардию и перевести её под управление Пентагона, то есть своё. Проблема тут была в том, что без денег — то есть без принятого бюджета — сделать это было бы сложно. Потому что призывая гвардейцев, губернатор платит им из кармана штата даже во время шатдауна, а вот у президента такой возможности нет, тем более когда ассигнования на военку в 1996 были срезаны сразу на 60 процентов и денег фактически хватало только на зарплаты — и то с задержками — и еду. Как уж тут взять на себя дополнительные обязательства и вообще отправить военных стрелять по соотечественникам. При том, что ещё и ко всему прочему большая часть рядового состава набиралась из южных штатов, такой приказ мог просто стоить президенту… Жизни? Может и преувеличение, но в такой ситуации никто бы наверное не удивился.

А ведь нужно ещё помнить, что нацгвардии южных штатов прямо сейчас были задействованы в обороне южной границы США, через которую валом шли, ехали, плыли, летели мигранты. Число их было неизвестно, но только в специальные «центры временного содержания» по имеющейся статистике на конец марта — то есть примерно за полгода, серьёзный наплыв начался где-то с начала осени 1995 года — было помещено около 600 тысяч нелегалов. Сколько при этом тихо закопали на границе и сколько смогло прорваться, вообще никто не знал.

01 мая — тоже дата символичная как ни крути — в США пролилась первая кровь. Ну как первая. Конечно не первая, половина крупных городов страны к этому моменту была охвачена беспорядками. В Нью-Йорке, Лос-Анджелесе, Чикаго, Детройте, других городах был введён комендантский час, нацгвардия патрулировала улицы на броневиках, но даже этих мер не хватало. Перестрелки, грабежи, изнасилования, поджоги — всё это стало за полгода практически повседневной картиной окружающей действительности.

В США всегда были высокие уровни преступности, но теперь, когда местами есть действительно стало нечего, а полиция от бескормицы — индексация зарплат на фоне шатдаунов просто не успевала за ценами в магазинах — начала разбегаться или пытаться кормиться от места самостоятельно — неизвестно, что хуже — система общественного порядка и вовсе полетела под откос. А ведь сюда ещё стоит добавить тех самых нелегалов, которые прорвались на территорию США — они естественным образом становились топливом для банд.

Для понимания уровня проблемы достаточно сказать, что в 1994 году в США было зафиксировано 11 миллионов преступлений, связанных с насилием, и чуть больше 23 тысяч убийств. Для сравнения в СССР при большем населении количество убийств было в два раза меньше.

В 1995 количество преступлений, связанных с насилием, выросло до 14,5 миллионов, а убийств — до 32 тысяч. А только за первый квартал 1996 было совершено 4,5 миллиона насильственных преступлений и 9 тысяч убийств. И это ещё самая жесть не наступила, государство ещё худо-бедно поддерживало порядок если не в центре городов — с этим у американцев всегда были проблемы — то на окраинах, держа логистику и узловые точки.

Богатые кучковались в закрытых районах, нанимали собственную охрану, начали возводить стены, чтобы усложнить доступ бандитам, в Сиэтле вовсе образовалась зона, свободная от государства, куда полиция просто не желала заходить. Прямо как в фильме «Побег из Нью-Йорка»: «можешь войти, но без гарантий безопасности». Участились нападения на тюрьмы, 23 апреля случилось резонансное нападение на мигрантский лагерь, когда бандиты — Вашингтон обвинил в этом наркокартели, но какая в общем-то разница — расстреляли охрану и выпустили из-за забора более 50 тысяч человек в штате Аризона. Это потом вылилось в ещё один всплеск насилия. Короче говоря, было весело.

Так вот именно 1 мая группа федеральных агентов с оружием в руках попыталась взять под контроль один из больших элеваторов в штате Арканзас. Элеватор охраняла Национальная Гвардия и конечно местные жители совсем не горели желанием отдать свой хлеб каким-то приезжим, которые вывезут зерно, чтобы кормить бездельников на северо-западе, а их дети будут в этот момент голодать. Потому что северянам всегда плевать на южан. Как водится в таких случаях: слово за слово, известно чем по столу. В результате: убито двое нацгвардейцев и трое федералов. Последним пришлось отступить, потому что перевес в силах был точно не на их стороне.

Вашингтон в ответ на этот инцидент как и обещал федерализировал нацгвардию Арканзаса, — для этого президенту не нужно согласие конгресса — и… Ничего не произошло. Денег на то, чтобы обеспечивать взятых под командование арканзасцев, не было, очередной временный бюджет на три месяца ещё сильнее срезал ассигнования на армию, нацгвардейцы на местах фактически отказывались выполнять приказы центра, а где отказаться не могли — дезертировали. Тупик.

— Мир! Труд! Май! Единая Италия! Коммунизм! Нет фашизму! — Огромная толпа под красными флагами неторопливо ползла по Остиевой дороге на север в сторону центра города, где была намечена конечная остановка. На территории бывшего большого цирка, который не пережил прошедшие тысячелетия и сейчас представлял собой фактически большой пустырь посреди Рима. Но зато он был достаточно большим, чтобы вместить всех желающих прийти сегодня на демонстрацию, являвшуюся одновременно и смотром сил объединенного левого блока перед грядущими очередными внеочередными парламентскими выборами.

— Единая Италия! Коммунизм! Нет фашизму! — Скандировали люди без устали. Кризис ударил по Италии едва ли не сильнее, чем по другим европейским странам. Потомки римлян сначала получили неожиданную войну почти на своей территории, потом это переросло в бесконечный политический кризис. Достаточно сказать, что между 1989 и 1994 годами досрочные выборы проходили три раза. Рецессия в экономике, растянувшаяся на четыре года, выросший до совсем неприличных ста пятидесяти процентов от ВВП госдолг. Вынужденное сокращение социальных выплат, масштабная распродажа госактивов, девальвация лиры, которая ухнула в штопор еще в конце 1991 года и даже до общего кризиса успела подешеветь к доллару в пять раз. В некотором смысле разразившийся глобальный шторм Риму даже немного помог, смыв старые долги и уравняв по позиции с соседями. Впрочем, конечно, это было похоже на борьбу с головной болью с помощью гильотины. Эффективно и эффектно, но лучше бы обойтись без крайних мер.

— Работу! Мы хотим работу! Хватит нас грабить! — Конечно, население от всего происходящего было… Ну как бы это сказать помягче… В шоке. То есть понятно, что Италия никогда не входила в благополучную половину Европы. Тут всегда были проблемы с преступностью, теневой экономикой, уровень жизни был ниже, чем во Франции или каких-нибудь Нидерландах, и вообще… Но с другой стороны, такой турбулентности, которая имела место последние десять лет, страна не знала очень давно, наверное, со времен Второй Мировой. Для понимания масштабов экономической задницы, в 1988 году ВВП Италии лишь немногим не дотягивал до триллиона долларов. К 1995 году после всех кризисов, войн и рецессий экономика страны только-только начала выходить на довоенный уровень. И то с трудом, взлеты стоимости энергоносителей этому совершенно не способствовали. Ну а с начала 1995 года за полтора года экономика Апеннинской страны по разным оценкам обвалилась на тридцать пять-сорок процентов, что было опять же едва ли не худшим показателем по Европейскому союзу. Не худшим, потому что там были еще как минимум испанцы и англичане, у которых ситуация была еще хуже, но по правде говоря, никого из идущих сейчас по дороге на Рим это конечно не утешало.

— Сколько народу пришло, подсчитали? — Олег стоял рядом с палаткой на площади ворот святого Петра и немного отстраненно смотрел на ползущую гусеницу из людей. У них, то есть у организаторов марша, тут было что-то вроде промежуточного штаба и пункта снабжения. Ну там флаги запасные раздать, воды налить страждущим, медицинскую помощь оказать, если что.

— Сложно сказать, — пожал плечами Джорджи. Парень был молод и напоминал советскому агенту его самого времен греческой революции. Такой же увлеченный и при этом уже считающий, что познал все тонкости мировой политики. — Новые все подходят и подходят. Больше миллиона наверное.

— Это хорошо. Миллион — это солидно, — хмыкнул мужчина, которого тут знали как Амиласа Харистеаса. Официально Олег был представителем коммунистической партии Греции и приехал в Рим для координации действий двух южноевропейских коммунистических движений. Вообще в Италии коммунисты были всегда сильны, традиционно, можно даже сказать. — Конкурентов видно не было?

Под конкурентами Олег, что логично, подразумевал оппонентов из объединенного правого блока. Едва начавшая расслаиваться на более узкие группы итальянская политика, в которой последние шесть лет доминировали центристы и правоцентристы, с наступлением кризиса вновь как по мановению волшебной палочки сепарировалась на две несмешивающиеся страты. Правых и левых. Деление было настолько жестким, что даже партия бывшего премьер-министра Берлускони, которая вообще-то была скорее правой, чем правоцентристской, не удержалась от раскола. Даже среди антикоммунистов неожиданно нашлись люди, которые осознали, что в сложившейся ситуации будет не ошибкой вовремя перекраситься и перейти на сторону левых. Особенно это касалось тех, кому претила идея отделения от Италии севера с созданием отдельного государства Падания.

— А как же? Шныряют сволочи. Но малыми пока группами. Лезть с такими силами на толпу — самоубийство. Даже без нас порвут, — хоть люди и шли под лозунгами мира, это не значит, что они не могли за себя постоять. Как и везде, среди симпатизантов социалистических и коммунистических идей было много рабочих и участников профсоюзов. Это были совсем не те люди, которые просто так дадут себя в обиду.

— Перебросьте вторую и третью группы к Колизею. Если они действительно решатся устроить бойню, то пойдут с той стороны… И думаю, что напоминать о бдительности не нужно… — За такими досужими разговорами скрывалась очевидная в такой ситуации нервозность. Вероятность провокаций была велика. Собственно, мелкие уколы следовали один за другим: то в толпу кто-то бутылку бросит, то на группу прикрытия такие же крепкие парни с платками на лицах нападут в подворотне, то полиция вдруг начнет докапываться до организаторов. К этому все относились как к фоновому жужжанию комара ночью в спальне. Неприятно, но не более того.

Популярность левых идей, согласно опросам, — не известно впрочем, насколько им можно было доверять, рейтинг объединенного левого блока находился на уровне примерно сорока восьми процентов и вероятность установления тотально красного правительства в Риме была отнюдь не нулевая, — росла в мире по целому комплексу причин. Это и успехи в экономике на фоне тотального армагеддона, и политическая сила, подкрепленная военной мощью, и, неожиданно, успехи в пропаганде.

В Италии неожиданно для многих началась трансляция советских телеканалов на итальянском языке. Сначала еще в начале десятилетия русские начали строить телевышки на восточном побережье Адриатики, которые легко добивали над морем до телевизоров восточного берега Апеннинского полуострова. Потом уже после начала кризиса транслировать каналы начали централизованно уже на самой территории Италии. Учитывая резкое обнищание населения, падение покупательской способности граждан, соответственно упали и доходы местных телевизионщиков от рекламы. Ее взамен стало больше, что, конечно же, раздражало зрителей просто неимоверно.

И как будто демонстрируя разницу, Советы на своих программах рекламу вообще почти не показывали и при этом демонстрировали целый набор крайне интересных, разносторонних и дорого сделанных передач, что быстро стало привлекать местного зрителя. Правые, конечно, пытались запретить вражеские голоса, сообщающие населению дезинформацию, но Москва пригрозила, что в таком случае на Италию могут наложить санкции, а это означало бы не только прекращение поставок энергоресурсов с востока, но и целую пачку других неприятных последствий. Таких последствий, что экономика измученной кризисами страны могла бы и не пережить вообще говоря, поэтому правительство Берлускони на резкие шаги тогда не решилось.

Вторым элементом пропаганды еще более неожиданно, чем телевидение, стала советская СовСеть. Нужно понимать, что с развалом глобального мира, а потом дополнительно еще и в связи с процессами, проходящими в США, которые были фактически ядром, владельцем и администратором свободного интернета, этот самый интернет сильно откатился в развитии. Только начавшие появляться сервисы умирали на глазах. Европейские аналоги практически не появлялись, потому что всем было не до того. Более-менее функционировала почтовая система, новостные сайты, чаты для общения… И в общем-то всё.

И тут в начале 1996 года на рынок Италии, не только Италии, но и других европейских стран, но это не так важно в данном случае, вышли представители советского интернета. Вернее, возможность доступа в СовСеть, ради справедливости, была у капиталистов и раньше. Через спутник. Но при наличии альтернативы это был не слишком популярный способ, требующий дорогого оборудования и сопровождающийся нередкими проблемами с доступом.

Плюс требования для доступа в Коммунистическую сеть были весьма специфические. Нужно было устанавливать отдельный браузер и зарегистрироваться по документу, подтверждающему личность, а потом еще и получить специальный пароль для доступа по почте из ближайшего советского консульства. Такая сложная процедура многих отпугивала. Вернее, большинство. Хотя, конечно, имелись и на западе энтузиасты, любящие заглянуть в СовСеть. В первую очередь это касалось профессиональных программистов или, например, журналистов, которые таким образом получали доступ к самым свежим новостям из стран соцблока.

Когда же западный интернет перестал быть таким глобальным, люди тут же начали искать альтернативу. И нашли. Оказалось, что коммунистическая СовСеть опережает западный аналог минимум на десятилетие. Тут можно было делать всё: покупать товары, заказывать услуги, бронировать билеты. Общаться, играть, узнавать новости. Читать, учиться, даже фильмы смотреть, что для жителей Италии было вообще невообразимо, ведь скорость интернета в этой стране все еще находилась на модемном уровне, какие к черту фильмы. И то, что в Союзе массово, миллионами километров в год, кладут оптику, проводя ее чуть ли не в каждую квартиру, местным обитателям сети просто взрывало мозг.

А еще разница в стоимости. Советы в конце 1995 года начали прокладывать свои оптоволоконные линии по дну Средиземного и Балтийского морей, чтобы иметь прямой контакт со странами Западной Европы и не зависеть от чужой инфраструктуры, и плата за использование их магистралей оказалась в разы меньше, чем за американские. Понятно, что расчет был на масштаб, охват и идеологическое влияние. Однако если до кризиса регулярное посещение интернета могли себе позволить очень ограниченное количество населения, то теперь доступ в СовСеть даже с учетом кризиса стал в целом доступен почти каждому. Пока другие операторы сетей меряли трафик мегабайтами, красные давали безлимит и максимальную скорость за фиксированную цену, на корню ломая рынок.

И конечно, сложно даже описать, какое идеологическое влияние имела такая интеграция западных пользователей в социалистическую сеть. Воистину крышесносное, по-другому и не скажешь. Особенно на молодежь, которая как раз во все эти компьютерные дела и была погружена сильнее всего. Очень сложно верить говорящим с экрана телевизора политикам, что мол Советы всё хотят твоей смерти, когда ты заходишь в СовСеть и спокойно начинаешь общаться с такими же людьми. Более того, ты чувствуешь их превосходство: у них нет кризиса, они спокойно живут, спокойно работают, и миф о том, что в СССР половина народа в лагерях сидит, а вторая половина голодает, начинает выглядеть несколько натянутым.

А еще среди европейской молодежи неожиданно стало модно начинать учить русский как главный язык общения в Совсети. В отличие от свободного интернета, в СовСети свой сайт мог создать далеко не каждый, поэтому гостям приходилось не создавать гетто, в частности итальяноязычное, но и к любым другим странам это относится, а пользоваться уже существующими. А там всё в девяноста процентах случаев писали на кириллице и на русском. Для страны, которая дала жизнь самому популярному в мире алфавиту, латинице, это был просто взрыв мозга.

— Что это за херня? Кто это устроил? — Появление среди демонстрантов людей, несущих флаги Советского Союза, оказалось для организаторов немалым удивлением. Коммунистическая партия Италии последние лет двадцать с большой осторожностью говорила про свои связи с Москвой, особенно после Югославской войны. Тогда итальянские коммунисты и вовсе временно открестились от связей с главным оплотом красных идей и даже ходили слухи о возможном переименовании партии, но правда до этого дело не дошло. — Это провокация? Метнись проверь, не хватало еще, чтобы нас в работе на русских обвинили.

Но даже советские флаги не удивили Олега так сильно, как портреты в руках людей. Маркс, Энгельс — это было привычно для европейских левых. Ленин — ну допустим, Сталин — это мягко говоря странно, но вот портреты действующего генсека Горбачева удивили мужчину до глубины души. Таким даже в Союзе уже давно никто не развлекался, как-то незаметно сошла традиция славить действующего вождя на нет. А еще лозунги: «Мы хотим как в Советском Союзе!», «Пустите Италию в СЭВ!», «Долой НАТО, даешь Интерационал!» выглядели на улицах Вечного Города максимально странно.

— Вроде все чисто, — спустя пять минут вернулся запыхавшийся Джорджи. — Обычные работяги из Болоньи, несколько семей, с женами и детьми. Говорят, что собираются пытаться получить визу в Союз, вроде как сейчас там теплее и сытнее, а еще одну такую зиму сидеть без отопления они не хотят.

Зима 1995–1996 годов оказалась тяжелой даже тут на юге в Италии. Температура опускалась до нуля, а дома тут в массе не имеют вообще никакого отопления кроме электрического. С электричеством же было туго, его часто не было по десять-четырнадцать часов в сутки, и немало народу за эти длинные месяцы успело изрядно подмерзнуть.

— Поразительно, — покачал головой русский агент с греческим паспортом. Кто бы еще пару лет назад сказал, что итальянцы массово, относительно конечно, захотят переезжать в страны соцблока, а поди ж ты…

Впрочем, еще спустя мгновение пустые разговоры пришлось отложить, потому что неожиданно ожила рация и сообщила, что с Виа Де Черки повалила толпа выкрикивающих фашистские лозунги крепких молодчиков с дубинками и прочим «садовым инструментом» в руках, пришлось все бросать и бежать туда, чтобы организовывать сопротивление. Как «конкурентов» пропустила полиция, которая теоретически должна была осуществлять контроль за безопасностью мероприятия, осталось за кадром, ну а первое мая 1996 в итоге вошло в историю Италии грандиозной бойней на улицах Рима, переросшей в беспорядки и сопровождавшейся погромами и сожжением резиденции правительства в Палаццо Киджи на Пьяццо Колонна. Оказалось, что народное терпение не бесконечно и если все время увеличивать температуру, то рано или поздно оно обязательно рванет.

— Добрый день, Уоррен. Я вам очень благодарен за то, что вы помогли устроить эту встречу, — британец вошел в комнату и поздоровался с единственным известным ему человеком. Во всяком случае лично.

— К сожалению, не могу разделить ваш оптимизм насчет «доброты» этого дня. К сожалению, дела идут все хуже и хуже, — качнул головой знаменитый финансист, после чего, исполняя роль радушного хозяина, представил остальных. — Ли Реймонд — глава Эксон, с ним вы, вероятно, могли быть знакомы и раньше.

— Здравствуйте.

— Уитни Макмиллан, корпорация Каргилл. Дуэйн Андреас — АДМ… — Всего было названо семь имен разных бизнесменов, занимавшихся продовольствием, логистикой, инфраструктурой. Забавно, что еще два года назад никто из них не попадал на первые страницы Форбс, и вообще они в основном считались людьми второго эшелона. Ну почти все. — Бернард Мейдофф тоже, наверное, в представлении не нуждается.

— Добрый день, господа. Еще раз спасибо, что откликнулись на предложение встретиться, это для нас сейчас очень важно.

— Как ваша матушка? Что говорят врачи? — последовал вопрос «из зала», после случившегося с королевой Елизаветой месяцем ранее инфаркта, информация о ее здоровье практически перестала попадать в публичную плоскость.

— К сожалению, ничего хорошего, — качнул головой пока еще принц Эндрю, герцог Йоркский. Брать себе титул принца Уэльского, освободившийся после гибели брата, он не стал, и так его личные рейтинги в Британии были не слишком высоки, не было смысла лишний раз давать повод для пересудов. — Врачи дают негативный прогноз. Боюсь, гибель Чарльза и мальчиков ее слишком сильно подкосила…

— Чертов Горби… — В устах руководителя Эксон имя советского лидера прозвучало как грязное ругательство.

— Ну давайте не будем, — поморщился Мейдофф, бывший последние полтора года официально самым богатым человеком мира. — Не хочу защищать русских, но не они начали первыми. Пытаться убить лидера одного из двух самых мощных государств на земле, облажаться с этим и всерьез думать, что ответка не последует? Это было крайне странно.

Судя по тому, как скривились остальные собравшиеся, далеко не все были согласны с Мейдоффом, но вот спорить с ним желающих не нашлось. Не сказать, что Берни все очень любили, скорее наоборот, но сейчас он был слишком «крупной рыбой», чтобы кто-то попытался ему всерьез перечить.

Впрочем, не любить Мейдоффа у собравшихся вполне имелись причины. Кое-кто всерьез считал, хотя об этом было не принято говорить среди серьезных людей, что именно Берни виноват в случившемся кризисе. Ну потому что именно его распродажа, стартовавшая в самые первые часы после случившегося в Японии землетрясения, стала первой ласточкой паники, очень скоро охватившей мировой фондовый рынок. Именно Мейдофф первым «сбросил» бумаг на добрых пять с копейками миллиардов, весьма своевременно переложившись из «бумаги» в «железо», и поскольку он был первым, он еще и потерял на кризисе меньше всех. Например, тот же Билл Гейтс, а Майкрософт продолжал худо-бедно существовать и даже функционировать, потеряли считай восемьдесят пять процентов от своего состояния. Если до кризиса он стоил примерно двенадцать ярдов, то сейчас у него осталось меньше двух, если брать докризисный доллар, так-то в новых ценах это было примерно шесть с половиной ярдов «красными», но все по привычке пересчитывали в старые деньги. Ну вот, а Берни фактически сумел сохранить все свои активы и даже заработать на кризисе, добив свое состояние до двадцати пяти ярдов. И как спрашивается, к такому человеку относиться хорошо? Никак.

— Господа, давайте не будем обсуждать прошлые… Ошибки. Те люди, которые их совершили, уже, боюсь, не смогут ответить на самую справедливую критику, — принц Эндрю сел в кресло, с удовольствием принял от материализовавшегося рядом официанта бокал с виски и сигару. Сделал глоток, кивнул, понюхал привезенное с Кубы табачное изделие и с сожалением отложил его в сторону. — Я попросил Уоррена собрать уважаемых людей, чтобы сообщить, что в Британии все плохо.

— Боюсь, что это не новость, Эндрю, — откликнулся на это заявление Баффет. Уоррен был еще одним представителем Уолл-стрит, который сумел вовремя почувствовать запах гари и последовать своему же совету — вложиться в то, без чего люди точно не смогут. В еду и воду. Часть капитала он конечно потерял, но, в отличие от, например, небезызвестного венгерского еврея Сороса, который фактически потерял вообще все, остался на плаву. — Это не новость уже лет пять или шесть.

— У нас проблемы в Ирландии, нас выдавливают с Кипра. Если уйдем мы, на наше место придут русские. Это может быть проблемой для всего свободного мира.

— Ваше высочество, — в голосе президента крупнейшей в США продовольственной компании Каргилл не было даже намека на почтение к титулу британца. И дело даже не в сомнительной репутации второго сына Елизаветы, просто американцы вообще на такие вещи смотрели без пиетета. — Американское правительство за последний год закрыло несколько десятков баз по всему миру, контингент в Европе сокращен как бы не в десять раз. Почему вы думаете, что приход русских именно на английские базы должен нас сильно напугать?

— Я вообще не понимаю смысла демонизации Советов, — вклинился Дуэйн Андреас. — Мы отлично ведем с ними бизнес, они держат слово и исключительно точны в своих обязательствах. Да, они больше всех выиграли от кризиса, но пусть это других заботит.

АДМ как раз в конце девяносто пятого года подписала с СССР новый договор на поставки соевого шрота с серьезным увеличением предполагаемого объема, и теперь Андреас готов был бороться за этот рынок всеми возможными силами. На базы ему было плевать, а насчет того, что в Пентагоне порезали контракты на вооружения, пускай у Локхида и Боинга, пускай у других людей голова болит.

— Господа, — принц Эндрю чувствовал себя крайне некомфортно последнее время. Сраным Джеймсом Бондом наоборот, взявшие его за яйца русские с одной стороны открыли постоянно нуждающемуся в финансировании гуляке неограниченный кредит, решили кое-какие щекотливые вопросы, с которыми в полицию идти было бы слишком опрометчиво, опять же в вопросах наследования престола… «Помогли». Но с другой стороны заставили принять на работу и ввести в свое окружение несколько весьма странных и явно подозрительных персонажей. А теперь, когда английские тузы из Сити отправили его за океан выступить их представителем, чтобы договориться с американцами о совместных действиях против Советов… Принц Эндрю и вовсе запутался. За прошедшие полгода он изрядно похудел, осунулся, стал хуже спать, подсел на «успокаивающие» таблетки. Кое-кто думал, что новый наследник так сильно переживает за судьбу империи, а на самом деле мужчина переживал за судьбу своей задницы… — Нам просто необходимо объединить усилия, иначе нас задавят по отдельности. Если вы правда думаете, что сможете отсидеться за океаном, то я вас разочарую, Советы уже начали подбивать клинья и к вашим политикам.

— Ну это не новость, — скривившись, протянул глава Каргилл.

— Я не про официальное лоббирование в Конгрессе. Я про конкретные налаживания связей с вашими леваками из Демпартии, — эти данные принцу передали ребята с добрыми глазами из Ми-6. С одной стороны, вроде как следить за союзниками это не слишком хорошо, с другой — наследника британской короны сейчас больше волновало, чтобы в Москве не узнали подробностей этой встречи. Потому как получается, что он сейчас играет против тех, в чьих руках его будущее. Он достал из принесенного с собой портфеля несколько листов бумаги и передал их сидящему справа от него Баффету. — Вот списки имен, места и даты встреч. Предмет переговоров, к сожалению, чаще всего зафиксировать не удалось, но вот то, что кое-кто из списка напрямую получал «наличку», это точно.

С наличкой в новом мире стало… Сложно. Доллары новые красные во всем мире воспринимали теперь с большим подозрением, остальные «резервные валюты» тоже стабильностью не радовали. Иена демонстрировала впечатляющую инфляцию в две тысячи процентов в год — зато огромный госдолг стремительно размывался и за полтора года фактически перестал существовать. Европейские страны активно готовились к переходу на евро в наличном обороте, и брать взятки маркой или франком было как-то глупо. Швейцарский франк на всем этом фоне и вовсе перестал казаться хоть сколько-нибудь надежным средством вложения.

Дошло до того, что кое-кто, из тех, кто стал регулярно ездить в Восточную Европу, начал брать в советских рублях. Не иначе как от отчаяния, потому как наличный рубль все также оставался неконвертируемым, а приобрести что-то серьезное внутри Союза было просто невозможно. Конечно, оставалось еще золото, оно было нужно всем, но… Ну не будешь же всерьез таскать с собой килограммы золотых слитков? Короче говоря, сложно стало жить разного рода «теневикам».

— Почему это должно волновать нас? — Еще раз переспросил явно скептически настроенный ко всему этому собранию Дуэйн Андреас, после чего Мейдофф и Баффет обменялись быстрыми понимающими взглядами.

Мировой кризис смыл с «игрового поля» целый пласт людей, которые десятилетиями определяли непубличную внутреннюю политику Америки. Все эти говорящие головы с экранов телевизоров… нет, не так, нельзя недооценивать важность публичной политики в «цитадели свободного мира». Только идиот будет думать, что президент в США ничего не решает, а конгрессменов и сенаторов расставляют на посты денежные мешки и потом вертят политиками как хотят. Это не так, тут скорее имеется синергия: одни не могут существовать без вторых, вторые без первых. Система.

И уже очень давно, со времен великой депрессии, окончания Второй мировой войны и установления Бреттон-Вудской системы, практически всю прослойку американских близких к политике денежных мешков занимали именно «финансисты». Опять же не всю — там еще были «нефтянники», представители ВПК, «автомобилисты», но если говорить совсем честно, «банкиры» в США давно и плотно победили «промышленников». И вот теперь, когда людей типа того же упомянутого уже Джорджа Сороса, Эдварда Джонсона, Рональда Перельмана уничтожил кризис, местами физически, тот же Перельман тупо застрелился, когда понял, что у него не осталось вообще ничего и пора переезжать «под мост», на первые роли вышли другие люди. Только вот «правил игры» они уже не знали, не потому что были глупыми или неопытными, а потому что раньше их с условными «жалкими» шестьюстами миллионами личного капитала никто бы тупо не пустил за «игровой стол». А теперь их пустили, но опыт и вообще понимание, что нужно делать за этим самым столом, не приходят одномоментно…

— Потому что следующими будем мы, — ответил за всех принц Эндрю. — Сегодня русские покупают вашу сою, завтра предложат покупать ее только при условии расчета в своих рублях. Потом потребуют продавать через их биржу. А еще через год окажется, что без разрешения Москвы вы вообще не можете торговать с половиной мира. Это вопрос экзистенциальный, мы не сможем сосуществовать на одной планете. Либо мы сейчас что-то сделаем, либо через двадцать лет США будет означать «Социалистические Штаты Америки».

— Давайте все же не будем впадать в истерику. Да, времена сейчас тяжелые, но это не апокалипсис. Америку мы за собой всяко сохраним, и уже отсюда всегда сможем потом перейти в контрнаступление, — нахмурился глава «Каргилл». — А кроме того, со всем уважением к принцу, мне кажется, что наши внутренние проблемы сейчас важнее внешних. У нас выборы скоро, и совершенно не ясно, на какую лошадь ставить. А кроме того, идут весьма подозрительные движения среди губернаторов отдельных штатов, не знаю, как вас, а меня история с отзывом депутатов из Конгресса волнует гораздо больше, чем судьба Великобритании. При всем опять же уважении.

Уважения так, конечно, никакого не было.

Слова «зернового магната» тут же переключили внимание всех присутствующих на внутреннюю повестку, разговор мгновенно свернул на какие-то мелкие сиюминутные проблемы, посыпались неизвестные англичанину имена каких-то вице-губернаторов, прокуроров штата, прогнозы на перевыборы локальных чиновников… Принц Эндрю скривился и бросил быстрый взгляд на Баффета, тот только поджал губы и коротко пожал плечами, мол, работаем с тем, что есть. Взгляд на Мейдоффа… Тому это все вообще было не интересно, самому богатому человеку планеты, сумевшему в кризис не только сохранить свое, но и обрасти просто сумасшедшим количеством активов в самых разных странах и юрисдикциях, кажется, он протянул свои щупальца вообще везде, мог договориться с любыми хунтами, правыми и левыми диктаторами… Ему тоже будущее Великобритании явно было до лампочки.

А значит, спасать Лондон никто не станет. Англичан бросили со своими проблемами один на один, и теперь действительно на империю, над которой когда-то никогда не заходило солнце, наступают самые темные времена.

17 мая в Остине штат Техас прошла встреча губернаторов от штатов, «которые умеют работать руками», для выработки совместной политики и противостояния произволу. Техас, Оклахома, Луизиана, Северная Дакота, Аляска, Айова, Канзас, Небраска, Южная Дакота, Миннесота, Монтана, Индиана, Миссури, Арканзас, Аризона. Пятнадцать штатов провели переговоры по созданию… Нет, слова «союз», «конфедерация», «альянс» и прочее такое, что могло бы быть воспринято как попытка сецессии, старательно избегались. Однако как говорится: имеющий глаза — да увидит. При этом даже не все представленные штаты были республиканскими. Присутствовали и демократические губернаторы консервативной направленности, и вот этот двухпартийный консенсус антивашингтонской направленности был еще страшнее.

Одновременно началась скоординированная атака по судебным каналам. Вернее, штаты начали разрозненно подавать в суд на Вашингтон еще в марте, пытаясь заблокировать или хотя бы затянуть процесс национализации продовольствия, за два месяца было подано несколько сотен исков во все возможные суды. На различные агентства, органы исполнительной власти, на правительство, лично на Дукакиса. На всех подряд. В нижней палате республиканцы — конечно без всякой надежды на реальное исполнение — проголосовали за импичмент президента под предлогом попытки узурпации им власти.

А меж тем попытка такая вполне реально начала проглядываться. В инфополе начали вбрасываться идеи о том, что выборы в таком состоянии страны проводить нецелесообразно, что не нужно расшатывать лодку, что сложные времена требуют сложных решений. Дукакис с одной стороны как конечно не имел никаких прав избираться на третий срок, да и не смог бы — рейтинги у него стремительно падали куда-то к 25 процентам, что для действующего президента — считай черная метка. С другой стороны было немало и тех, кто действительно считал, что в такой ситуации сам заход на избирательный процесс может легко разорвать и так трещащую по швам ткань государственного полотна.

Тем более что с самого начала избирательного цикла сложившиеся процедуры уже пошли по одному месту. Никаких праймериз на местах партии проводить не решились. Дукакис просто объявил преемника — им был назван нынешний вице-президент, и демократы фактически проглотили это нарушение. Республиканцам оказалось сложнее, но и там все свелось фактически к проведению закрытой партконференции и выбору кандидата договорнячком. Из-за этого на местах уже поднялась кампания за бойкотирование выборов, мол, раз вы не хотите спрашивать у нас нашего мнения, то мы и голосовать не будем. И опять же — как вы собираетесь проводить выборы, если даже праймериз организовать не в состоянии? А ведь еще не осень, осенью будет только хуже.

При этом на внешнем контуре у США дела шли — парадоксальным образом — достаточно прилично. Нет, то есть это был тотальный крах, Америка сворачивала десятки баз, где-то по причине нехватки денег, где-то по причине давления властей, почувствовавших, что акелла промахнулся, где-то базы начали подвергаться прямым военным атакам — не будем показывать пальцем на того, кто подобные нападения спонсировал — Штаты потеряли имущества на сотни миллиардов докризисных долларов, произошло каскадное обрушение влияния, политики на местах в срочном порядке искали себе новых покровителей.

Закрылось в Нью-Йорке здание ООН. В начале мая 1996 года по решению большинства стран и по причине невозможности работы в этом городе штаб-квартира организации — впрочем само ее существование на самом деле было под большим вопросом в дальнейшем — переехала в Женеву, что было настоящей пощечиной. Но прям совсем смертью внешней политики это не было.

Америка обладала все еще мощнейшей на планете — после СССР вероятно, но честно говоря впрямую сравнивать никто особо желанием не горел — армией, разведкой и могла при необходимости проецировать силу. Одновременно с внутренними неурядицами во внешней политике США смогли в начале июня 1996 года сформировать Северо-Американскую клиринговую зону с Мексикой и Канадой. Мехико — под угрозой закрытия границы и отказа в доступе на американский рынок, что стало бы для экономики этой страны вероятно окончательным выстрелом в голову — получило первый в истории американский кредит в новых долларах, с Канадой более-менее получилось наладить взаимодействие и меры по совместному спасению экономики. Вашингтон даже помог, Оттаве введя «миротворческий контингент» в Квебек, если не похоронив идею его независимости то точно отложив ее в долгий ящик, из-за чего кстати случалась резкая просадка отношений с Парижем и ЕС в целом, то это уже мало кого волновало.

Опять же против Венесуэлы США попытались провести операцию, вывели в Карибское море флот и объявили блокаду портов этой страны под предлогом того, что «Чавес украл у США их нефть». До прямых боестолкновений дело пока не дошло, но было понятно, что просто так отказываться от внешней политики Вашингтон не собирается. В Колумбии кого-то опять бомбили и гоняли по джунглям наркоторговцев с началом кризиса совершенно потерявших всякие берега… Янки готовы были уйти с восточного полушария, но западное — согласно доктрине Монро — собирались оборонять до последней возможности.

А меж тем 19 июля в Атланте открылись 26 летние олимпийские игры. Это были наверное самые странные игры даже с учетом Сеула 1988 года, где олимпиада проходила местами под обстрелом ракетами и снарядами со стороны северных соседей.

МОК долго решал, что делать с играми, ведь большая часть стран просто отказались в них участвовать. Кто-то банально не мог себе это позволить, кто-то политически считал США ответственными за происходящий в мире ужас, у кого-то были имущественные споры со штатами и прилет на самолете под собственным флагом грозил конфискацией этого самолета. Из двух сотен стран членов МОК спортсменов в этот раз прислали меньше двух десятков. Причем половина из них были страны типа Пуэрто-Рико или Американских Виргинских Островов, которые являются зависимыми от Вашингтона, а из действительно что-то значащих стран присутствовали только Канада, Мексика и Япония. Последняя начала чувствовать, что ее выдавливает из Азии куда меньше пострадавший от кризиса Китай, и до последнего сохраняла — пыталась сохранить — ориентацию на США.

Ну и конечно олимпийские игры — они стали бенефисом команды-хозяйки, еще ни разу одна страна не брала 95 процентов всех медалей, жаль только что ценность их была не слишком высока — выглядели странно. Пустые трибуны, охраны больше чем болельщиков и спортсменов вместе взятых, несколько раз отключалось электричество. Передвижение по городу от места проживания до спортивных объектов фактически под конвоем. И даже это не уберегло спортсменов от инцидентов.

За месяц игр случилось несколько ограблений, пара перестрелок с участием спортсменов, одно убийство — что иронично, представляющего команду по пулевой стрельбе спортсмена зарезали — и один теракт. 27 июля прямо на стадионе во время соревнований произошел взрыв, в результате которого погибло 32 человека и еще больше сотни пострадали. После этого сломались даже японцы, отозвав своих спортсменов, а мировое представительство на играх снизилось до уже совсем смешного.

— Таким образом, как я понимаю, возражений против признания Курдистана в имеющихся границах ни у кого нет? Будем считать, что принято единогласно, — Сергей Викторович, что по остальным Турциям? Надеюсь, вы сумели донести стамбульскому правительству всю ошибочность их мнения, что наличие Босфора у них под контролем это сила, а не слабость?

Сидящее в Стамбуле «республиканское правительство» — в ковычках потому что с легитимностью там тоже было все не слава Богу, выборы проводились не регулярно и как бы это сказать сильно не везде — Эрдала Иненю неожиданно решило что может шантажировать Союз разрешениями на проход судов через проливы, задержав в начале мая несколько наших сухогрузов под надуманными причинами. Не сложно было догадаться, чьи длинные британские уши торчат за этим демаршем, но, честно говоря, это был уже сильно не то уровень интриг, да и времена были откровенно не те. На турок оказалось достаточно хорошенько надавить дипломатически, пригрозив закрыть им все внешние границы вкруг, отрубить электричество и газ, поступающий по советской трубе из Болгарии, и они спеклись. Даже бомбить никого не пришлось.

С другой стороны турки, подав голос, сами как бы напомнили о себе. К середине 1996 года уже всем стало ясно, что никаких перспектив объединения этой территории под общим управлением без конкретного внешнего вмешательства точно не предвидится, ну а бесконечно этот гнойник, генерирующий только проблемы, тоже существовать не может. Мы даже хотели собрать что-то вроде международной конференции, однако оказалось, что всем в моменте на Турцию плевать. Это было даже забавно немного.

— Да, Михаил Сергеевич, — откликнулся Лавров. — Эрдалу Иненю было максимально доходчиво объяснено, что само существование Турции в имеющихся границах зависит только от доброй воли Москвы и следующий раз мы инициируем проект создания международной зоны в Проливах, реализуя таким образом так и не ратифицированный в 1920 году Севрский мирный договор. Восстановим справедливость так сказать. Историческую.

— Ну как раз справедливость меня интересует в меньшей степени… — Я задумчиво отстучал пальцами по столу несложный ритм, — а что вы думаете насчет возможности распространения, скажем так, юрисдикции Турецкой Народной республики на всю Малую Азию. Товарищи из Эрзерума уже давно пяткой бьют и просят помощи, обещая дойти до Стамбула без всякого серьезного сопротивления.

Было у меня странное ощущение… Что я теряю время. Что пока мир вокруг рушится, нужно не сидеть и титьки мять, а реализовывать свое превосходство в том числе и военным путем. Что прямо сейчас, пока все потенциальные противники лежат на настиле ринга и пытаются собрать глаза в кучу, разглядывая появляющиеся перед глазами цифры, нужно бить, причем бить как можно сильнее. Решать все проблемы, которые имелись у СССР. Округлять границы в конце концов. И надо сказать, судя по всему — по тем осторожным разговорам, которые со мной заводили товарищи, причем в первую очередь носящие погоны — такие мысли посещали не только меня. Во всяком случае разных проектов только по установлению своего контроля над теми же проливами я за последние полгода видел штук шесть.

— Если партия отдаст приказ, то мы внесем товарища Арена в президентский дворец Анкары на руках за 48 часов, — рубанул рукой воздух министр обороны. НАТО конечно становилось с каждым днем все более призрачной структурой, но формально никто блок не распускал и Турцию из него никто не исключал, и конечно советские вояки спали и видели возможность убрать такую опасность от своих границ раз и навсегда.

— Товарищи, давайте не будем эскалировать ситуацию, — подал голос традиционно осторожный и рассудительный Примаков. — Будем честны, разделенная на три части Турция нам выгодна. Американцы потихоньку выводят оттуда свои войска, задействовав кое-какие каналы внутри Америки, удалось договориться о том, что янки выведут под предлогом общей безопасности с полуострова свое ядерное оружие. Если получится договориться о получении своей базы в Мраморном море, этого будет более чем достаточно.

— Я тут Евгения Максимовича полностью поддерживаю. Турция — полуразрушенная страна. Надеюсь, ни у кого не возникло желания принимать ее в СЭВ и помогать с восстановлением? — присоединился к Примакову Долгих, — у нас на это средств в эту пятилетку не заложено, а речь там идет о десятках миллиардов рублей. У нас и так проблемы имеются…

К сожалению это была правда. На второй год кризис махнув хвостом хлестанул таки и по Союзу. Во всю начали проявляться сбои во внешних поставках, если поначалу договариваться с контрагентами было просто, поскольку главной их проблемой стала потеря рынков сбыта, то теперь начали умирать сами производства, кое что стало купить просто невозможно. Если с условным чаем, кофе, какао или там фруктами экзотическими это было не так критично, то всякая сложная техника, прецизионные станки, электроника… И что обиднее всего часть заказов сделанных и оплаченных еще долларами весной-летом 1995 года, когда мы не стесняясь сорили деньгами направо и налево до нас в итоге так и не доехало. Просто предприятия банкротились и закрывались, даже спросить не с кого.

Из-за этого у начали «плыть» планы по вводу новых производств, заложенные в пятилетний план 3 процента роста ВНП обещали съежится — неприятно, но на фоне остального мира это конечно был все равно шикарный показатель — до двух или даже меньше. Произошла просадка по экспорту нефти и газа, других наших экспортных позиций, мы так долго перестраивали отдельные направления с ориентацией на экспорт и теперь по ним пошли признаки перепроизводства и затоваривания, как будто не в социалистической экономике живем а в что ни на есть капиталистической.

А еще пошли проблемы с производствами расположенными в СЭЗ. Мировой спрос например на французскую косметику напрочь умер, если раньше мы забирали себе условных 30–50 процентов продукции завода под Новороссийском, то теперь наш партнер не готов был выбирать тот же объем, ему было столько не нужно просто. И что делать? Выкупать весь объем для внутреннего потребления? Так на это валюта в планах не заложена. Останавливать производство? Жалко. Выкупать весь завод? А не просядет ли качество без присмотра французов? Короче говоря сложно все было.

— Товарищ генеральный секретарь, — я не заметил сам как провалился в размышления из которых меня вырвали прямым вопросом. — Что вы по этому поводу думаете?

— Думаю, что капитализм мы победили, — немного не в попад ответил я, спрашивали меня явно о другом. — Теперь главное не просрать плоды нашей победы о которой мечтали коммунисты последние сто с лишним лет. Что те коммунисты, которые жизнь положили ради того чтобы мы сегодня благополучно наблюдали как эта многоголовая гидра корчится в муках, нам не простят если мы обосремся. Никак нам, товарищи, нельзя обосраться. Никак!