Осьминог еще изрыгал пенистую слюну на камни, когда Долорес схватила его.

Она не боялась и крепко держала осьминога за сочленение головы и щупалец. Величиной он был примерно в метр. Головоногое медленно обвивало одной из липких конечностей руку Долорес. На ее лице не мелькнуло и тени отвращения или страха перед его объятиями. Она зашагала по каменистому пляжу к бетонному бункеру, который служил ей домом. Руки у Долорес были голыми, несмотря на январский холод — зимний, влажный, убийственный холод галисийского побережья. А она в легком летнем платьице в цветочек потому что, по правде говоря, не влезала ни в какую другую одежду: ее живот, живот беременной женщины, готов был вот-вот взорваться.

Внезапно поднявшийся пронзительный ветер хлестнул Долорес по почти пылающим щекам. Она шла, прищуриваясь, чтобы не попали песчинки в глаза, пока не добралась до крыльца дома. Куб из грубого бетона без декора, без красок — без малейшего намека на красоту. Обшарпанный дом одиноко высился в крошечной долине на берегу океана, в километре от деревни Гатейра. Неужели кто-то может довольствоваться такой простотой? На первом этаже общая комната для всего, для всех, а наверху — спальня. Роль единственного излишества постройки отводилась внутреннему дворику, где сушилось белье и находилась святая святых любой хозяйки региона — каменное корыто, в котором Долорес стирала белье, мыла осьминогов и купала сына.

Ровно в тот миг, когда она принялась яростно колотить палкой по голове осьминога, случилась первая схватка. Она поняла, что готовится внутри ее тела. Больно, но не так, как от побоев Сантьяго; жестко, но не так, как когда он брал ее силой. Долорес мысленно молилась Господу Богу, Пресвятой Деве, Фатиме и всем святым мученицам. Пожалуйста, пусть он не будет таким же идиотом, как первый. Пусть сможет ловить треску в море. Пусть собственными руками построит мне красивый дом. Пусть защитит, если его отец осмелится поднять на меня руку. Осьминог корчился в предсмертных муках. Долорес продолжала нещадно его колотить. Схватки участились, живот принял треугольную форму, а губы вдруг исказились в странной ухмылке. Долорес ни за что не хотела кричать. Она погружала пальцы в осьминога в поисках черного сокровища. Глядя в небо, поискала вслепую, на ощупь, и улыбнулась: нашла. Осторожно взявшись большим и указательным пальцами, она аккуратно вытащила перламутровую железу, содержащую лакомые чернила. Долорес старалась не проткнуть мешочек, но очередная схватка застала ее врасплох. Электрическая молния пронзила тело и скрутила руки. Мешочек лопнул, забрызгав чернилами ее пальцы и бледные ноги.

Она завопила:

— iJésus!

Она звала сына, но не Божьего, а своего. Пятилетнего Хесуса с идиотской улыбкой на ангельском личике. Тот наконец явился. На грязной мордашке светилась радость: мама наконец-то позвала его! Долорес отправила сына за соседкой:

— iDate prisa imbécil![2]

Хесус побежал.

Дожидаясь, Долорес отправилась в дом и поставила греться воду. Она по-прежнему корчилась от боли, но не издавала ни звука, ни стона. Берегла силы. Потом Долорес легла.

Хесус вернулся со старухой Кларой.

Соседка молча встала на колени у ног страдающей матери и раздвинула их:

— Ya esta aqui.

Он уже здесь. Хесус выглянул из-за сгорбленной спины повитухи, чтобы лучше видеть. Под морщинистыми ладонями Клары виднелась голова новорожденного в обрамлении лобковых волос.

— Empuja.

Тужься. Долорес одним толчком избавилась от того, что стесняло ее последние месяцы.

— Что там? — спросила она.

Клара держала младенца на руках. Взглянув на промежность ребенка, она в мгновение ока поняла, что ему уготована тяжелая судьба. Посмотрела на Долорес и ответила:

— Девочка.

Долорес отказывалась верить. Она ждала сына — настоящего, сильного. Но не этого. Не девочку. Ей не нужна дочь.

— Несите к монахиням, только им нужны девчонки.

Достав из кармана фартука крошечный нож с почерневшим лезвием, Клара перерезала пуповину. Долорес молча встала, вытерла кровь с промежности, словно только что справила малую нужду, и с трудом побрела наружу. Только добравшись до каменного корыта, только там возле мертвого осьминога она проблевалась. Хесус не издал ни звука. По его лицу текли слезы, смывая грязь с пухлых щек.

Соседка Клара взяла малютку, уже обездоленную, потому что ей отказали даже в имени, и понесла как можно скорее в монастырь Святой Каталины, который славился на весь регион своим воздушным заварным пирогом. Встав у двери, Клара постучала. Младенец, закутанный в белую простыню, был похож на большую колбасу.

— Она не нужна моей соседке. У нее нет денег, муж в море, а единственный сын — tonto[3].

И протянула девочку. Монахиня взяла ее и решила судьбу ребенка иначе: в тот день, в канун Богоявления, она назвала младенца Викторией. Первая победа над адом.

Виктория — моя мать.

Малышка Виктория быстро всему училась. Она обращалась с деревянной ложкой как никто, и сестра Изабель выбирала себе в помощницы только ее, когда готовила знаменитый пирог de las Hermanas[4]. Несмотря на юный возраст и крошечные ручки, Виктория прекрасно справлялась с яйцами и одним ловким движением отделяла белки от желтков. Эта девочка — дар небес! Другие сестры были настолько неуклюжими, что яйца одно за другим бились о пол. Сестра Изабель так и не оправилась от кусочка скорлупы, который попался ей на зуб однажды вечером. Оставалось лишь благодарить Бога за то, что этого не случилось с кем-то еще: например, со сварливой матушкой-настоятельницей сестрой Урсулой, известной своим пристрастием к церковному вину. Только представьте: она могла бы подавиться или распороть себе нёбо.

Сестра Изабель почитала святую Бернадетту Субиру. Морозным утром седьмого января тысяча девятьсот сорок седьмого года счастью не было предела: ее будущая протеже родилась в тот же день, что и пиренейская святая. Сестра вместе с дьяконом тут же крестила девочку: Виктория Мария Бернарда явилась в мир второй раз под эгидой праведницы. На всю жизнь она сохранит эти стигматы: жизнь блаженной мученицы, не признанной Ватиканом.

Виктория с наслаждением поедала пирог в компании других сирот, дюжины детишек, которые могли сами сидеть за столом: самому младшему было два года, самому старшему — десять. Еще четверо младенцев находились в другой комнате, где кисловатый запах срыгивания смешивался с теплым карамельным ароматом кожи малышей. Две монахини, специалистки по ловкому складыванию пеленок и срыгиванию, сменяли друг друга.

Из-за повсеместной нищеты в регионе в монастырь редко заглядывали желающие стать приемными родителями. В дни визита бесплодных пар малыши очень нервничали. Вместе с луковым запахом пота можно было буквально ощутить их трепет. Они мечтали о доме и материнской нежности, как в книгах, которые зачитывали до дыр. В монастыре имелось шесть новеньких экземпляров «Нового Катона», общепризнанного с тысяча девятьсот тридцать девятого года букваря всех испанских детей. Каждое утро после завтрака, обмакнув ломти хлеба в кофе с Молоком и отстояв молебен третьего часа, дети отправлялись на уроки. Чтение и арифметика. Они учились читать по слогам: ра, ри, ру, се, со, са, су, аз, оз, уз.

От первых строк, озвученных Викторией, разрывалось сердце: «AМО A MI МАМА MIMO A MI МАМА MI МАМА ME АМА». Насколько жестокой бывает жизнь: «Я ЛЮБЛЮ МОЮ МАМУ Я ЛАСКАЮСЬ К МОЕЙ МАМЕ МАМА МЕНЯ ЛЮБИТ». Дьявол в деталях. Произнеся последний слог, Виктория едва дышала.

После полудня девочки отправлялись в прачечную стирать, сушить и гладить простыни. Мальчики играли в мяч во дворе.

Виктория не была несчастным ребенком, но и счастливой она не была. Жизнь простой девочки подчинялась расписанию религиозных служб, уроков, готовки и уборки. У нее не было времени размышлять о своей судьбе. Несмотря на то, что ее бросили, Виктории удалось насладиться благами сестринства и не испытать на себе излишней жестокости.

Она обладала выдающейся внешностью: низкого роста, как все галисийки, с молочной кожей, густыми угольно-черными волосами, маленьким носом, зелеными глазами и густыми бровями — прямыми, словно две толстые карандашные линии. Взгляд кинозвезды. Божественная красота. Устоять перед ней было невозможно. Однако выбор приемных родителей никогда не падал на нее. Виктория оставалась в стороне — нераспроданный товар. Стоило будущему отцу взглянуть на нее попристальнее, бесплодная жена скрипела зубами и отворачивалась. В красоте Виктории чувствовалось мало католического. Она не выглядела милашкой: нет, уже в восемь лет она обладала способностью сбить мужчину с праведного пути. Сестра Изабель пыталась бороться с природой: каждый день бинтовала Виктории грудь, коротко стригла волосы, одевала в широкие брюки и рубашки, но ничего не помогало. Где-то там, глубоко, засел демон. Он уже просочился в кровь ребенка.

Несмотря на волнующую красоту, Виктория не отличалась уверенностью в себе и сомневалась, что ее когда-нибудь удочерят. Сколько раз при посещении будущих родителей она старалась быть еще вежливее, еще очаровательнее, но становилось только хуже. Каждый вечер она тихо молилась в постели, прижав большой палец к верхней губе. Пальцами рисовала кресты на губах и, выбившись из сил от бесконечных литаний, засыпала. «Dios te salve Maria»[5]. Хоть однажды прочитала она «Аве Мария» двести три раза, перебирая розарий? Виктория считала, что она сама виновата в горьких неудачах с удочерением: недостаточно молится, недостаточно добра, недостаточно умна, недостаточно хороша, проявляет недостаточно рвения.

— Somos hijos de Dios.

«Мы все — дети Божьи», — успокаивала она себя.

Виктория на всю жизнь запомнила шестое января тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года. В честь праздника Богоявления, епархии и каудильо Франсиско Франко, регента Испании и уроженца Ферроля, город, в котором находился его родной дом, подарил бедным детям региона путешествие на автобусе до кинотеатра, где показывали фильм «Марселино, хлеб и вино». Впервые в жизни Виктория ехала на автобусе. Ее тошнило всю дорогу. Все над ней смеялись.

Кинотеатр был одновременно цирком, там воняло сеном и животными. Девочка смотрела фильм, подавляя непрекращающуюся тошноту. История сироты поразила ее до глубины души: на обратном пути она горько плакала, по-прежнему борясь со рвотным рефлексом. В автобусе она всматривалась в собственные ступни, пытаясь не блевать. У нее болели живот и поясница — казалось, она вот-вот умрет. Все это случилось накануне ее десятого дня рождения. Ночью из промежности Виктории полилась кровь. Обнаружив это, девочка подумала, что ее прокляли навечно, что она умрет от печали и все это из-за фильма. Или из-за автобуса.

Утром она осталась в постели, утопая в собственной менструальной крови, не зная и не понимая, что с ней происходит. Пока остальные выходили из дортуара, Виктория, словно раненый зверь, лежала, свернувшись в позе зародыша, и молилась, прижав пальчик к верхней губе. Сестра Изабель прибежала в спальню, и Виктория спряталась под одеялом. Сестра рывком сорвала покров и мгновенно все поняла.

— Ничего страшного не случилось, это нормально. Виктория, у меня есть хорошая новость. Кое-кто ждет тебя. Небеса услышали наши молитвы. Она не могла прийти раньше, у нее не было ни денег, ни еды, но твоя мать здесь, Виктория! Твоя настоящая мать.

Прекрасная окровавленная девочка лежала без сил, и вдруг ей объявили, что mama здесь, пришла за ней, позаботится о ней и накормит. Сестра Изабель помогла Виктории с туалетом и отвела в душ. Под теплой водой мышцы расслабились. Виктория смотрела, как сгустки крови падают на белый кафель и уносятся розоватыми струйками в слив.

Сестра Изабель подготовила тканевую прокладку, чтобы девочка положила ее в трусы, и одела Викторию в новое платье, припасенное для особого случая. Для отъезда. Новое хлопковое платье цвета морской волны в белый горошек. Сестра взяла флакон одеколона, припрятанный в прикроватной тумбочке, смочила духами руки и голову девочки, после чего причесала ее. У монахини щемило в груди, но она продолжала улыбаться Виктории, которая внезапно повзрослела. Интуиция подсказывала сестре Изабель, что мать, явившаяся за своим чадом, не будет соответствовать детским мечтам.

Сестра Изабель отказывалась признавать Божий замысел в возвращении блудной матери, что было не по-христиански с ее стороны, но она не могла ничего с собой поделать. Она знала. Собравшись, Виктория обошла монастырь, держа за руку сестру Изабель. Никогда ранее она не сжимала ладонь сильнее. Затем она расписалась в журнале и покинула дом. Пройдя через ворота, она наконец оказалась лицом к лицу с матерью.

Долорес сурово посмотрела на ребенка. На правом боку у нее висел младенец, а в левую руку вцепилась темноволосая девочка, которой едва исполнилось пять лет. Хесус прятался за спиной матери. Он смотрел себе под ноги, внимательно изучая две пары надетых друг на друга носков, сложившихся гармошкой на окоченевших икрах. Он вырос и стал подростком. Не двигаясь, Долорес внимательно вглядывалась в свою дочь. Трио походило на скульптуру: все затаили дыхание, плоть застыла при виде восхитительной Виктории. Долорес уже пожалела, что пришла. Девчонка оказалась слишком красивой — от нее будут одни беды.

Виктория робко шагнула вперед и улыбнулась.

Эта первая детская улыбка, адресованная матери, навсегда останется без ответа.

Я была счастливой дурой.

По крайней мере, так на уроке физкультуры обозвал меня Пьер, самый красивый мальчик начальной школы Святого Роха. Дети в спортивных костюмах выстроились в очередь, чтобы выполнить одно за другим упражнения на гимнастическом коврике. Зал казался огромным, а высокие зеркала множили отражения одноклассников — целая армия в носочках. В ответ на его заключение я лишь рассмеялась, тут же усомнившись, стоит ли так уж радоваться, но я была очень довольна тем, что вызвала у него интерес. Затем Пьер взглянул на мои руки и увидел облупившийся красный лак на обгрызенных ногтях.

— Да еще и этот вульгарный цвет.

Прозвучал второй приговор революционного суда начальной школы. Сомнения рассеялись, и я умолкла. После тысячи кувырков вперед и назад, стоек на руках и других акробатических номеров, выполненных в вони мастики, нагретого пластика и потных ног, у меня кружилась голова, а к горлу подкатывала тошнота.

На выходе из школы, среди толпы торопящихся наружу детей, слова Пьера все еще звучали эхом в голове. Я знала, что в мой адрес сыплются далеко не комплименты, но слово «счастливая» сбивало с толку. Если я выгляжу счастливой или счастлива на самом деле, тогда мне должно быть глубоко плевать на тот факт, что я дурочка. Пробившись сквозь толпу, с сопливым носом я прошла в ворота и увидела ту, что меня ждала. Она всегда на месте, каждый день стоит с филиппинскими нянями, английскими девушками о-пэр, как правило, рыжими, и несколькими домохозяйками. Моя крошечная мама — темноволосая Виктория скромных иберийских размеров, но обладающая природной мощью. Ее пронзительный взгляд подчеркивали самые черные в мире прямые брови — две черты, обозначающие границы ее горизонтального мира. Пока одноклассники расходились по семьям, обмениваясь со своими заступницами парой слов на английском, я бросалась к матери и, протянув ей рюкзак, по-испански рассказывала, как прошел день.

Каждый вечер по пути домой я нежно держала ее за руку. Иногда мы заходили в супермаркет. Тогда я непременно возвращалась с игрушкой или конфетами. Она не умела говорить «нет». Точнее, ни в чем мне не отказывала — особая Привилегия единственного и обожаемого ребенка. Вместе с моей благодетельницей мы шли по авеню Опера, улице Гайон и, наконец, оказывались дома, на нашей улице — этой странной территории, на секретной границе которой стояло заведение, выполнявшее функции и бара, и табачного киоска.

За ним простирались владения моего отца Хулиана, хранителя театра Мишодьер, расположенного на одноименной улице. Он отвечал за брусчатку и оцинкованные барные стойки. Каждое утро открывал решетчатые ворота театра, разносил почту по кабинетам администрации, после чего усаживался на длинные каменные ступеньки. Приветствовал местных и следил за прохожими, знал каждую травинку и похлопывал по плечу полицейских. Он освещал собой всю улицу. Я видела там его, этакого сказочного тролля, с баскским беретом на густой поседевшей гриве, в рубашке «Лакост» кожаной куртке с укороченными рукавами и всегда отполированных до блеска мокасинах. И зимой, и летом он закатывал рукава, и на его левой руке можно было рассмотреть татуировку — сувенир, оставшийся после службы во флоте. Пронзенное стрелой сердце с инициалами и датами его морских путешествий. Синие линии татуировки выцвели и местами стерлись. Было видно, что ее набили любители с помощью иглы, чернил и алкогольных паров. Mon padre[6] казался мне красавцем.

С уже хмельным дыханием и меланхолическим взглядом он целовал меня, когда я пересекала его пропускной пункт. Мы шли до входа для артистов, затем шагали вдоль застекленной ложи, где отец проводил вечера, открывая двери актерам и наблюдая за проходами и зрителями, а после спектакля поздно ночью запирал ворота.

Затем мы поднимались по лестнице, ведущей в администрацию. По холодным серым стенам тянулась идеально прочерченная стрелка с надписью: «Чтобы попасть в администрацию, следуйте в этом направлении». Она также указывала путь к нашему дому — служебной квартирке. Follow the yellow brick road. Я шла за стрелкой и за афишами в стиле ар-деко, расхваливающими различные железнодорожные компании. Внушительные локомотивы «Восточного экспресса» ежедневно вели меня по тропинке. За пресловутыми кабинетами администрации — этаким кратким переходом к Центральной Европе — я оказывалась в последнем коридоре без указателей. Наконец-то я добиралась домой, в другое измерение: переступала невидимую границу, исчезнувшую цепь, и шикарный театр, населенный призраками Пьера Френе и Саша Гитри, сменялся обшарпанными стенами темного коридора, где мама развешивала мокрое белье. Нужно было руками раздвигать простыни, чтобы проделать себе путь к нашей квартирке. Две комнаты, прихожая, которая служила мне спальней, столовая-гостиная-спальня родителей, крошечная кухня и туалет. Никакой ванной: мы мылись в душевых для актеров. Перед ужином я спускалась к артистическим уборным, захватив полотенце и мыло. Приходилось торопиться и мыться как можно раньше, чтобы не столкнуться ни с актерами труппы, ни с техническим персоналом.

Приведя себя в порядок, я могла приступить к телевизионному фотосинтезу. У нас было мало места, но два домашних экрана работали бесперебойно. Родители пошли еще дальше: они установили телевизоры по обе стороны одной стены, спиной к спине, словно рассорившихся влюбленных. Так мы могли либо смотреть две разные передачи одновременно, либо устроить эффект стерео на весь дом. Окна выходили во внутренний двор с видом на кабинеты администрации, секретарей, бухгалтеров и директора. В нашем убранстве не сочеталось ровным счетом ничего: в гостиной — обои семидесятых годов с геометрическими гипнотизирующими рисунками; в моей прихожей-спальне — обои в цветочек пастельных тонов в стиле Лоры Эшли, тяжелые шторы из зеленого бархата, диван-кровать из каталога «Ля Мезон де Валери», буфет и потрепанные стулья, собравшиеся вокруг стола, который явно был слишком велик для такой комнатушки. Я никогда не видела, из какого он дерева, поскольку его всегда застилали клеенкой в цветочек. На месте, где некогда было написано название фирмы, производившей скатерти, красовалась прожженная сигаретой дыра, а рядом — извечная отцовская пепельница, до краев заполненная окурками «Кэмел» без фильтра. Сквозь обугленное отверстие растаявшего пластика можно было рассмотреть еще одну клеенку. Каждый год мама накрывала стол новой, не снимая старую. Через прожженную дыру я оценивала глубину этого слоеного торта.

Наш рацион состоял практически из одних бобовых. Мать вымачивала их ночью и начинала готовку в семь утра. Все школьные годы я ощущала ароматную смесь жареного лука, супа и тушеного мяса. Чечевица, нут, красная или белая фасоль — единственным продуктовым новшеством являлись пудинги в стаканчиках или печенье в коробках. Исключение из общего режима питания составляли дни, когда я заболевала ангиной или бронхитом (в детстве я не отличалась крепким здоровьем). Тогда я имела право на свое любимое блюдо — кальмары с чернилами каракатицы. Я поедала эластичную соленую плоть, судорожно вылавливая кусочки из черной лужи в тарелке. Широко растягивая черные губы и улыбаясь во все черные зубы, я наконец соглашалась принять лекарство.

Каждый вечер мы с мамой смотрели «Санта-Барбару», новости, прогноз погоды, а затем — кино. Мать предпочитала американские фильмы с los grandes artistas[7] и ненавидела французские de mierda[8], которые всегда находила уродливыми и horribles[9]. Единственным актером, достойным ее похвалы, был Луи де Фюнес. Как правило, фильм заканчивался одновременно со спектаклем. Под закат нашего вечера я всегда слышала аплодисменты. Сигнал. Тогда я целовала мать, отправлялась в постель, натягивала одеяло до самых глаз и пыталась уснуть как можно скорее. Естественно, это удавалось крайне редко. И я знала, что произойдет дальше. Как только актеры раздадут последние автографы и разойдутся, явится чудовище, порожденное вином. Сердце билось сильнее, каждая ночь была лотереей. Отец открывал дверь, и я притворялась спящей.

Он пересекал мою комнату и затворял за собой тоненькую дверцу, отделявшую родителей от меня.

Если он был не слишком пьян и в хорошем настроении, я слышала ритмичный скрип пружин дивана-кровати. Если он перебрал, доносились оскорбления, иногда удары и всегда — оглушительная тишина матери. — Грязная шлюха, плевать я хотел на Бога и Пресвятую Деву. iМе cago en la hostia![10]

Любой повод годился, чтобы разбудить гнев и обиду отца — настолько же загадочную, насколько глубокую.

— Julian por favor[11], — последние слова, которые я слышала перед тем, как сунуть голову под подушку и стиснуть ее как можно сильнее, до звона в ушах.

Хосефа впервые в жизни пришла на киносеанс.

Перед «Салоном Олимпия» стояли элегантно одетые люди. В тот вечер она встретилась с мужчиной и смешалась с высшим обществом Бильбао. Когда зал погрузился во мрак и запустился мотор проектора, Хосефа вздрогнула и тут же замерла, очарованная двадцатью четырьмя кадрами в секунду. Кровь быстрее побежала по артериям, глаза судорожно забегали слева направо. Во французском фильме с испанским дубляжом «Дверь простора» Марселя Л'Эрбье Хосефа наблюдала за героиней, разрывающейся между двумя мужчинами, и узнавала себя, как вдруг скорчилась в кресле от боли. Ей стало тесно в одежде: все тело разом вытянулось, напряглось, сжалось, словно пытаясь изящно скрыть пышные формы. Чувствуя, будто нутро вот-вот предаст ее, Хосефа извинилась и сбежала посреди сеанса, сказав спутнику, что ей нездоровится. Она со всех ног помчалась домой, не обращая внимания на головокружение.

Сняв наконец обувь, Хосефа скривилась. Она посмотрела на свои ступни и разрыдалась: они так распухли в красивых черных туфлях, что теперь напоминали два куска мясного рулета, с которого только что сняли шпагат. Ухоженные ногти, покрытые красным лаком усилиями знакомой кубинки, ничуть не украшали фиолетовые пальцы-сосиски. Ее ноги больше походили на кровавое месиво, чем на украшение. Хосефа плакала от уязвленной гордости: когда-то ее считали одной из самых перспективных проституток в Бермео. Нет, она не отличалась уникальной красотой. В ее лице, теле и жестах не было ничего утонченного. Однако и уродливой ее назвать было нельзя: миловидная брюнетка с ореховыми глазами и молочной кожей. Ее декольте сводило с ума: Хосефа могла бы выкормить толпу малышей и изголодавшихся мужчин. Вне всяких сомнений, она обладала самым выдающимся бюстом в регионе.

В двадцать два года она приехала в Бильбао в надежде найти здесь богатенького простофилю, который засыплет ее золотом и будет водить в лучшие рестораны города. В автобусе «испано-сюиза», оставив в прошлом родную рыбацкую деревню, она уже воображала, как будет килограммами поедать морских уточек — свое излюбленное лакомство. По ее мнению, на свете не было ничего вкуснее. Она обожала отделять ножку от основания, наблюдать, как стекает солоноватая вода, и зубами вырывать плоть морского ракообразного, дьявольски похожего на крошечный пенис. Однако Хосефа не нашла себе богатея, одержимого ею настолько, чтобы каждый вечер приглашать в бар «Римбонбин». Среди шлюх Бильбао царила суровая конкуренция. Вместо дворца Хосефа сняла тесную меблированную квартирку на улице Сан-Франциско, параллельной улице Кортес — обители наркоманов и женщин для увеселений. Этот район по прозвищу Паланка находился на городской возвышенности, отбрасывая тень на железнодорожные пути и элегантную станцию Абандо. Согласно общему мнению, в вопросах проституции он предлагал лучшее, что можно было сыскать в Испании. В единственной комнате квартиры Хосефы все насквозь пропахло навязчивым ароматом нероли, словно цветы флердоранжа уже завяли и даже прогнили, — это ложное благоухание чистотой исходило от трех кусков мыла, спрятанных в ящике с трусами, гигантскими бюстгальтерами и удостоверением личности.

Каждый день Хосефа спускалась и предлагала свои услуги в клубах и отелях с почасовой оплатой. Мимо проезжали дорогие автомобили. Она взглядом подмечала следующего клиента. Молча согласившись, тот следовал за ней. Перед тем как начать, она просила его тщательно помыть яички в биде гостиничного номера, поскольку всегда отличалась высокими требованиями к гигиене. Она ополаскивала все свои отверстия как спереди, так и сзади, прежде чем приступить к делу. Хосефа выбрала эту работу, потому что за нее платили, и в редких случаях, но все же ей удавалось получить каплю удовольствия. Больше всего после минетов и совокуплений по-собачьи она любила объедаться. Она неукоснительно следовала одному правилу: постоянно наполнять желудок, снова и снова, сладостями и чуррос, которые предпочитала макать в густой шоколад из новых модных кофеен.

Хосефа была остра на язычок — особая баскская черта. Ничто так не забавляло ее с коллегами, как перемывать косточки мужчинам: хвастунам, красавчикам, богачам, беднякам и дуракам. Всем скорострелам, растяпам и импотентам. Кроме того, она ворчала на постоянных клиентов: так они заводились сильнее в это непростое послевоенное время.

Однако с Хулианом она не шутила. Тот был неженкой. Юный плотник-астматик нравился ей, хотя с членом управлялся скверно. Он никогда не приходил с пустыми руками и всегда приносил лакомства — объемные слоеные ушки, покрытые белой глазурью, которые он держал двумя пальцами за тонкую оберточную бумагу, до прозрачности пропитавшуюся растаявшим сахаром и жиром. Она облизывала его ладони, поедала подношение и приступала к делу. Часто, пока ее бедра хлопали о его тело, она пугалась, услышав свист, вырывающийся у него из груди.

— Ничего страшного, это из-за древесной пыли, — говорил он.

Тогда Хосефа молилась и ласкала Хулиана, зажав его шею между огромными грудями в тот момент, когда он переводил дыхание.

Несмотря на торговлю телом, Хосефа оставалась набожной. Каждое воскресенье она ходила на мессу. Ей удалось избежать пристрастия к алкоголю, которое помогло бы снести нападки мужчин, искавших острых ощущений — того, в чем им отказывали дома. В прибыльные деньки Хосефа вместе с кубинкой по имени Гваделупа покупала жареные сардины в Португалете. Они выплевывали на землю мелкие смертоносные косточки, нахваливали последние подвиги Мари Паз, пока масло стекало по пальцам, а в животе плескалось пиво. Переваривая, они наблюдали, как Бискайский мост-транспортер совершает свои рейсы туда-сюда: между их берегом и зажиточным районом Гечо.

Хосефа питала особую страсть к украшениям — это была ее истинная слабость. Она тратила все деньги на бриллианты. На каждом пальце носила по перстню, и малейшее движение запускало металлическую сюиту, приводя ее в восторг. На шее жемчужное ожерелье путалось с золотой цепью, на которой висел огромный позолоченный медальон из тех, куда, открыв, можно вставить две фотографии. В медальоне Хосефы у самого сердца хранился только один черно-белый снимок — ее самой в возрасте двадцати лет. Она больше не походила на свой портрет. Прошло всего четыре года, но, главным образом, набралось тридцать килограммов. Иногда она думала, что во всем виновата ее любовь к жареному и сладкому, но вскоре пришлось признать очевидное: она забеременела.

Ни отвары из полыни и можжевельника, ни вагинальные инъекции кока-колы и ламинарии — ничего не помогало. При малейшей боли в животе Хосефа надеялась, что ей удалось, но получала лишь жар и ужасную диарею, длящуюся несколько дней. Плод цеплялся за жизнь, а она погружалась в депрессию и беспощадно толстела. Хосефа, и без того отличавшаяся непомерным аппетитом, стала есть с утра до ночи. Больше никакого грязного секса, а значит — ни песеты. Беременность обезобразила ее: темные пятна, отеки, растяжки, геморрой, варикоз. Она воспринимала происходящее как кару. Самое жестокое наказание для шлюхи. Ей хотелось удавиться при виде собственного отражения в зеркалах, магазинных витринах и автомобильных стеклах. Однажды утром она всерьез подумывала сброситься с моста Деусто. И вообразила, как плывет, необъятная, по изгибам Нервьона до самого океана, который когда-то поглотил ее предков: двоюродных дедов, кузенов, братьев. Наиболее отчаявшиеся женщины именно так кончали свои дни. Почему бы и нет? Хосефа размышляла, но одумалась, вспомнив, что по ту сторону моста находится лучший мороженщик в городе. Отдаляясь от перил, она уже представляла, как молочное безе тает на языке, оставляя вкус корицы с лимоном.

Купив мороженое, она в последний раз прогулялась, сделав крюк мимо витрин ювелирных магазинов на Гран-Виа. Глядя на перстни, коралловые серьги и изумрудные броши из слоновой кости, она пускала слюни и лизала десерт. Пухлая ладонь сжимала уже размокший стаканчик.

Под вечер Хосефа прошлась мимо готической церквушки Святого Франциска Ассизского. Она частенько туда заглядывала со рвением грешницы. Если у нее оставалась пара монет, она заходила внутрь и ставила свечку у статуи Пресвятой Девы. Хосефа молилась — прерывисто, про себя. Она не осмеливалась просить о внезапном выкидыше, опасаясь и осознавая, сколько зла натворит, убив бедное существо, которое устроилось в ее огромном животе. Хосефа боялась разгневать небеса, ангелов, священников и demonio[12]. Она понимала, что является воплощением греха, что, перекрестившись десять раз и даже испив святой воды, не отмоется от скверны своей профессии и нечестивых мыслей. Но она молилась.

Лишь ее боязнь игл и крови позволила родиться ребенку двадцать восьмого июня тысяча девятьсот сорок третьего года. Повитуха мыла руки, когда спросила Хосефу, как та хочет назвать этого прекрасного мальчика.

Хосефа полагала, что это сын Хулиана, постоянного клиента, поэтому, недолго думая и без лишних церемоний, назвала младенца в его честь.

Хулиан — мой отец.

Девочкой я страдала тайной манией.

Стоило надолго остаться одной дома, как я начинала рыться в вещах. Судорожно. Всегда. Повсюду. Я пристрастилась к поиску сокровищ. Возможно, в прошлой жизни я была грызуном или ищейкой.

Когда Хулиан широко открывал рот, в его челюсти что-то щелкало.

Кармело, доктор из пансиона Милосердия, осматривал его зубы. Два кариеса! Белый язык и страшная вонь. Врач скорчил гримасу и, переведя дух, вернулся к полости рта. К счастью, болезнь затронула последние молочные зубы. Требовалось лишь набраться терпения и ждать, пока они сами выпадут. Он посоветовал Хулиану бросить курить контрабандный табак и поменьше налегать на столовое вино, если тот хочет сохранить красивую улыбку.

— Девочки не любят гнилые зубы, — утверждал Дон Кармело.

Он изо всех сил старался привить любовь к гигиене детям из приюта Святого королевского дома Милосердия. Приют в Бильбао некогда был иезуитским колледжем, затем мясной лавкой, после чего принял вместе с дочерями милосердия святого Викентия де Поля нуждающихся городских ребятишек, а также попрошаек и готовых к любой работе бродяг. Ежедневная гимнастика, сбалансированное питание, посещение врачей, поддержание тела и духа — выдающийся доктор возложил на себя миссию выпустить в город абсолютно здоровых граждан. Дети здесь не только учились читать, писать и считать, но еще и осваивали ремесла пекаря, плотника, столяра. Христианское милосердие — бездонный колодец.

Хулиан провел детство и юность среди стен неоготического здания по соседству с легендарным стадионом «Сан-Мамес», где проходили домашние матчи львов из «Атлетик Бильбао». Красно-белая команда приводила в восторг всех мальчишек. Из комнат северного крыла можно было смотреть матчи — открытая арена простиралась прямо под дортуарами. Благословение. Круглый мяч и пение фанатов производили на сопляков впечатление, сравнимое с гневом Божиим. Братья Святого Игнатия также питали пристрастие к футболу и закрывали глаза на то, что мальчишки наблюдали за игрой из спален. В дни матчей Хулиан аккуратно вырывал из тетради по математике несколько листов и рассовывал их по карманам. Там они лежали, скомканные, весь день, всю мессу, все трапезы, всю партию в пинг-понг, в котором Хулиан превосходил остальных, до самого вечера, когда они с Хавьером доставали табак и крутили сигареты из уравнений и теорем. Плотная бумага загоралась с трудом: приходилось несколько раз подносить к ней зажигалку. Они неуклюже покашливали в окно, но внезапно чувствовали себя сильнее: мальчики становились мужчинами, выпячивали впалую грудь и вдыхали дым всеми легкими. Время от времени они выплевывали частички табака, просочившиеся сквозь картонный фильтр. Боже, до чего же им это нравилось. С каждым голом они орали, выпуская продолговатые кольца дыма.

На одном из занятий по плотницкому делу Хулиан выжег на дубовом бруске эмблему команды. С тех пор он всегда носил поделку в кармане в дни матчей вместе с изображением Тельмо Сарраонайндии, его героя, — оба амулета сопровождали Хулиана на Великой мессе.

Хулиан никогда не отлучался и редко принимал гостей. За пятнадцать лет он виделся с отцом лишь раз. Мужчина с тем же именем, темными кудрями и прекрасным лицом не перенес тяжелый грипп и оставил сына наполовину сиротой, когда тому исполнилось восемь. Мать Хосефа навещала Хулиана по воскресеньям раз в месяц. Она приносила бутерброды из мякишевого хлеба и мортаделлы, недозрелые персики и красное вино. Теперь она выпивала, и ей требовался алкоголь, чтобы обедать с сыном на траве среди счастливых семей. Чаще всего им нечего было сказать друг другу. Взгляд побитой собаки, которым Хулиан смотрел на мать, вызывал у нее одновременно смущение и жалость. «Это не мужчина», — думала она. Она ни разу не слышала зова хваленого материнского инстинкта — наверное, его попросту не существует, все это медицинские выдумки, чтобы младенцев не бросали в канавы. Долгое время Хулиан ждал чего-то от матери. Но сам не знал, чего именно.

В одно из воскресений Хосефа явилась с округлившимся животом — она снова забеременела. На глаза Хулиана навернулись слезы. Он сдерживался, чтобы не расплакаться, предчувствуя, что она снова посмеется над ним — что за неженка, joder[15], ну просто девчонка. Пока они ели в парке, Хулиан улыбался изо всех сил: он был рад, что скоро у него появится брат или сестра. Он даже не подозревал, что познакомится с ребенком гораздо позже, когда покинет заведение. Хосефа устроит их в разные школы. Никакой связи: она приходила в ужас при мысли о семье.

В пансионе Милосердия жизнь текла размеренно, но в Страстную пятницу, когда проводился парад, дети приходили в крайнее возбуждение. Им позволялось отсутствовать подольше, полюбоваться процессией братства Богоматери Милосердия на улицах Бильбао в сопровождении братьев Хуана и Франциско. Неизгладимое впечатление на ребят производила толпа молчаливых мужчин в масках. Шествующие несли на плечах тяжелую статую Девы Марии с телом Христа на коленях, которое только что сняли с креста. Весь город высыпал на улицы: бедные сироты смешивались с толпой прихожан. Все становились братьями в этом спектакле, изображающем страдания. Хулиан вырос среди месс, молитв, исповедей и постов, но всегда сомневался. Лишь подхалимы и идиоты верят в эти россказни.

Однажды Хулиан воспользовался случаем и улизнул вместе с Хавьером. Зрение братьев Хуана и Франциско ухудшалось, а парнишки мечтали только об одном: отправиться к проституткам. На выходных до праздника Хавьер украл денег у родителей. Побег выглядел единственной возможностью познать что-то еще, кроме рукоблудия. Дон Эладио, отец Хавьера, без конца твердил: в Бильбао лучшие шлюхи на всем полуострове.

Приятели отбились от группы и побежали так быстро, что спотыкались на каждом углу оживленного города. Несколько минут галопом в медлительной толпе кающихся — и они добрались до Паланки. Девственники замерли как вкопанные: при виде темнокожих мужчин и женщин с пышной грудью у них поубавилось смелости; запах секса и удовольствий, ударивший в ноздри, заворожил их. Не двигаясь с места, они всматривались в лица: девы стояли у всех дверей, и каждый вход обрамлялся двумя парами ног, обтянутых шелковыми чулками. Брюнетки, блондинки, толстухи, старухи, красавицы, уродины — на любой вкус. Хавьер задержал взгляд на трансвестите. Мужчина в парике позвал его:

— Что такое? Не любишь сиськи?

Вопреки всем ожиданиям, Хавьер послал ему воздушный поцелуй. В тот день он чувствовал, что готов на любые безрассудства. Пока весь город каялся в грехах, просил прощения, бормотал извинения, благодарил Господа и славил Богоматерь, стоя с серьезными, как и подобает случаю, лицами у пьеты, два товарища пускали слюни от вожделения.

— Ну что, кого выберешь? Держи-ка. — Хавьер сунул в ладонь Хулиану пачку песет. — Встречаемся здесь через час?

Нервничая, Хулиан шел вперед по улице сладострастия. Взгляды справа и слева, глаза, губы, подбородки, лбы, зады — все смешалось вокруг. Эмоции безбородого юнца расщепляли действительность. Сердце Хулиана замерло, когда он узнал лицо той, которая родила его на свет. Его мать — здесь, прямо перед ним, у стены и практически нагая. У него не возникло и тени сомнений, чем именно она занималась, и правда поразила его. Диафрагма Хулиана сжалась так сильно, что следующий приток крови ударил, словно баран, в грудную клетку.

Мать утверждала, будто живет в нищете. В закатных лучах того дня она совсем не походила на женщину, которая навещала его по воскресеньям раз в месяц. Конечно, перед ним стояла она, но какая-то иная. Она всегда являлась в лохмотьях. Но в тот момент она предстала перед ним в шелках, сеточках, золотых украшениях, с укладкой, макияжем и сладострастием.

Хулиан отвернулся: ему уже не хотелось никаких пикантных путешествий в мир женских бедер. Уставившись под ноги, он побрел обратно, не дожидаясь товарища. Он пересек Бильбао и с некоторым облегчением увидел зеленый английский сад своего пансиона.

Только там наконец он перевел дыхание, сукин сын.

С затекшей шеей, сгорбившись, он едва мог дышать. Казалось, будто легкие забиты ватой и для воздуха осталась лишь тонкая прослойка. Неужели стыд и отчаяние способны изменить саму структуру кислорода?

На следующий день, после того как Хулиан во весь голос проорал в трапезной, что срать он хотел на Бога — «Joder, me cago en Dios», — его выгнали. Подававшая в тот момент на стол монахиня так перепугалась, что выронила из рук тяжелую стопку тарелок. Звон белого фарфора, разбросанная по полу вермишель, лужа бульона. В запахе соли, белого хлеба и красного вина она прокричала:

— Santa Maria Madré de Dios[16], — не переставая креститься, словно автомат для молитв.

Через мгновение повисла тишина.

— Хулиан, пошел вон.

Оказавшись на свободе, он повзрослел. Никакой математики, никаких шаловливых рук святого отца на исповеди — во имя Отца и Сына и Святого Духа, никакого Христа, распятого в трусах. Хулиан переступил порог с улыбкой на лице и поклялся, что никогда не вернется.

Он решил поступить на службу в галисийский флот. Западный мыс — почти что Америка.

А святой Игнатий де Лойола может идти на хрен.

У Виктории были обязанности, а также десять братьев и сестер.

Одиннадцать детей Долорес и Сантьяго выглядели словно несчастная футбольная команда. Виктория играла за вратаря и принимала удары на себя. Возвращение в лоно семейства оказалось наказанием: собственная мать ненавидела ее и не скрывала этого. Отупевший от крепкого алкоголя отец-рыбак с мозгом трески вожделел Викторию, а та приносила себя в жертву на алтаре отцовской похоти, думая, что тем самым спасает невинных братьев и сестер от той же участи. Словно зверь в клетке, она предугадывала его намерения, избавляя их от горькой судьбы.

Она вставала утром, задолго до домочадцев, бежала по каменистой дорожке и замедлялась, только когда бетонный куб оставался далеко позади. Гравитационное поле менялось, Виктория чувствовала себя легче. Каждый шаг вперед ощущался танцевальным па. Она возвышалась, развертывалась во все свои метр пятьдесят три. Напевая галисийскую песенку о ветрах, облаках, скалах, одиночестве и океане, она вырастала в великаншу. Тишина, три удара колоколов, тишина и снова перезвон — сигнал к ежедневной встрече с Розалией на перекрестке каменистых дорог. Две девушки шагали по деревенскому асфальту и были счастливы, что обрели друг друга. В изморось, укрывшись под одной холщевой черной курткой, Розалия учила Викторию их диалекту. До сих пор в монастыре Виктория разговаривала с сестрами исключительно на кастильском. Галисийский был под запретом. Вернувшись в круг семьи, она иногда чувствовала себя иностранкой среди незнакомцев, лающих на этом неизвестном анти-испанском наречии.

После прогулки с Розалией Виктория начинала работать в одном из домов: уборка и глажка. Также она готовила еду, после чего отправлялась в другое место, где повторяла все то же самое до вечера. Виктории нравились бесконечные дела и труд: борьба с грязью, мятой одеждой и пылью освобождала ее от зла. Поскольку хозяева любили ее, она старалась изо всех сил и отвечала взаимностью, как собака, верная руке, которая ее кормит и гладит.

Каждый вечер, ни о чем не задумываясь, Виктория возвращалась в бетонный дом. Она могла бы сбежать, но какая-то сверхъестественная сила притягивала ее обратно к хаосу. На обратной дороге, с очередным проделанным по каменистой дороге шагом, она уменьшалась и горбилась все сильнее. Больше никаких облаков, ветров и песен: она сосредоточивалась на мысках и страдала, приближаясь к бездне.

Приспосабливаясь к такой жизни, мозг Виктории изменился: вместо того чтобы расти, расширяться и мечтать, он съеживался. Все задания, события и нападки повлияли на ее синапсы, и нейронная активность снизилась. Виктория почти не спала. Всегда настороже, она поджидала краткие мгновения дремоты, но даже тогда становилась жертвой жестоких кошмаров. Структура гиппокампа и гормоны играли с ней злую шутку. Виктория начала заикаться: в поисках слов она сбивалась с толку, словно в бессоннице забыла родной язык. Требовалось говорить быстро, выплевывать фразы, будто апельсиновые косточки. Она сосредоточивалась изо всех сил и в конце концов теряла смысл того, что собиралась сказать. Общаться с Розалией, ее первой настоящей подругой, было проще. Сестры по выживанию, обе брюнетки вели одинаковый образ жизни, и даже их месячные синхронизировались минута в минуту. Подруги тщательно массировали друг другу поясницу, нижнюю часть спины, чтобы прогнать острую боль. Они делились объедками, принесенными со стола нанимателей, и жадно поглощали их в порту Гетарии, повернувшись в сторону Ферроля и его известного, но тревожного уроженца — нового вождя Испании. Человек из этих краев вышел из войны победителем. Наблюдая за мужчинами и их семьями, девушки шептались, что этот Франко, должно быть, тот еще гад. Они с большей охотой фантазировали о моряках из арсенала, приезжавших со всех уголков страны. Мечтали, что однажды сядут в лодку и отправятся в город — прямо к ним, к униформам.

Виктория обожала, когда Розалия рассказывала о своем паломничестве трех желаний, и умоляла подругу в деталях поведать обо всех этапах этого магического путешествия. Розалия знала, что ее повествование никогда не надоест и каждый раз воспринимается как свежая история. Виктория пообещала себе отправиться в странствие, когда удастся сбежать от своего свирепого клана, и старалась запомнить каждую мелочь. Сначала нужно отправиться в святилище Чаморро, поставить свечку, помолиться Деве Марии. Затем добраться до святилища на Сан-Андрес и не смотреть вниз, так как это самая высокая скала в мире. Перед строением — положить камень, потому что те, кто не попадут в храм Сан-Андрес живыми, превратятся в рептилий и окажутся там после смерти. Наконец спуститься по улочкам, опоясывающим святилище, и купить амулеты из соленого теста: кораблик для благополучного возвращения, фигурку святого для дружбы и здоровья, голубку для мира, рыбу для неиссякаемого пропитания и цветок, символ любви. Розалия рассказывала, как крошила кусок цветного теста в фонтане святого и загадывала последнее желание.

У Виктории из талисманов были только высушенные морские гвоздики, которые она прятала в ящике с бельем: herba de namorar — трава любви. Весной и летом она собирала их каждый день у тропинок на побережье — там, где нет селитры. Она составляла из цветов воздушный, но полный надежд букет. Однажды придет мужчина и увезет ее, сотрет все то отчаяние, раздирающее сердце и живот.

Наблюдая за плеском волн и корабельными парусами, Виктория гладила губу большим пальцем, рисуя на ней крест — да, по-прежнему, — и шептала новые молитвы, которые не имели никакого отношения к Богоматери. Уехать и никогда не возвращаться.

Несмотря на круги под глазами, едкие испарения уксуса, соды и хлорки, юная галисийка светилась почти неземной красотой. Долорес, в свою очередь, старела, но спала все лучше и лучше, и благодаря вновь обретенному сну ее характер смягчался. Мать стала добрее к младшим детям. Так как Виктория сносила отцовскую агрессию, Долорес наконец избавилась от его ежедневных атак.

Защитят ли постоянные молитвы сестры Изабель малышку Викторию? Или Сантьяго отступит сам?

Девушка ни разу не забеременела.

Хулиан сумел противостоять шлюхе-матери. Бутылка вина помогла ему, словно будущему сутенеру, отобрать внушительную пачку мятых банкнот. Она обязана поплатиться. За стыд от осознания того, что собственная мать вертит задом перед чужаками, в то время как он гниет в приюте, уповая на милость иезуитов-содомитов. Она должна быть благодарна, что он позволил ей возместить долг так быстро. Хулиан оправдывался: ему нужны средства, чтобы начать новую жизнь. Он оказался на улице, его выгнали из школы наполовину плотником и законченным алкоголиком: либо она отдает ему деньги, либо он поселится у нее. Он знал, что играет по-крупному, но взял на себя риск. Озвучив ставки, он нервно ждал в коридоре. Молчаливая и вспотевшая от страха Хосефа порыскала в ящике комода и пересчитала банкноты. Хулиан не смел переступить порог ее комнаты: непристойные сцены с плохой матерью в главной роли мучили воображение и вызывали тошноту. Ультиматум Хулиана, столкнувшегося с суровой реальностью, отличался несвойственной ему суровостью: лицом к лицу с puta madré[17] он все еще чувствовал себя маленьким мальчиком, чувствительным брошенным девственником. Протягивая ему деньги, мать без лишних слов дала понять: она не желает, чтобы он жил здесь. Не поблагодарив и не пересчитав банкноты, Хулиан сунул пачку в карман, спустился по лестнице, затем пробежал во второй, и последний раз по склонам разгоряченного квартала и остановился, чтобы приодеться, только у швейных мастерских на перекрестке семи старейших улиц, формирующих матрицу города.

В магазине одежды он изображал взрослого мужчину и требовал черный цвет, утверждая, будто его мать умерла. Объяснение слезящимся глазам. Бедняге разбили сердце. От вина на пустой желудок и горечи внутри все горело. Он зашел в кафе «Ирунья» и заказал острые шашлычки, белый хлеб и еще вина — на этот раз риоху. Он потратил практически все, что вытребовал у матери. До конца жизни Хулиан будет тратить с упоением и радостью; Сколько клиентов нужно обслужить, сколько минетов сделать, чтобы он купил фланелевый костюм, пачку «Кэмел» и бутылку?

Наконец Хулиан покинул Бильбао. В закинутом на плечо мешке лежали новый костюм, четыре нательные майки, четыре пары хлопковых трусов, чьи мягкость и белизна вызывали некоторые сомнения, а также характерный черный берет из толстой шерсти, приобретенный в «Горостиага». По крайней мере теперь Хулиан мог продемонстрировать баскское происхождение — свое единственное наследие. Он брел вдоль северного побережья. В одной рыбацкой деревушке он встретил дальнего родственника, который приютил его. Хозяйка дома предложила ему остаться. Черные глаза Хулиана притягивали словно магнит. С тех пор, как он покинул иезуитский приют, у него отросли волосы и из-под мочек ушей торчали темные кудри, наделяя юношу античным очарованием и первобытной красотой. Вдобавок к приятной внешности Хулиан умел болтать, хорошо играл в карты и обучал прекрасную кузину разным фокусам в обмен на суп из мерлузы и морских петушков. Обольститель мог бы сбить ее с праведного пути, но всегда руководствовался принципами и моралью caballero[18]. На самом деле он боялся женского тела.

Однажды утром он сел в машину знакомого и отправился в Овьедо, где его ждал автобус до конечного пункта назначения — феррольского порта и службы в военном флоте. Однако, стоя перед автобусом, он пересчитал монеты и понял, что пропил практически все деньги и на билет не хватает. Тогда он побежал к торговке рыбой, нашел в отходах ракушки, выскоблил всю грязь и смастерил ожерелье, приделав кожаный ремешок. Таким образом он перевоплотился в нищего паломника, якобы странствующего, чтобы помолиться, к могиле Иакова Зеведеева.

Разыгрывая набожность перед кассиршей, он представлял себе худшие богохульства и воображал, как испражняется на освященную облатку. Женщина согласилась продать ему билет в один конец до Галисии за полцены — так святой Хулиан продолжил свой путь.

Галисия, Фистерра — он приближался к краю земли. Оказавшись в порту, он тут же отправился в казармы и с гордостью вступил в корпус морской пехоты. Сначала на два года, потом на четыре. Затем на шесть. Благодаря способностям к пинг-понгу и шахматам он быстро обзавелся друзьями. Баск пользовался популярностью, особенно среди женщин. Во время первых увольнений он целовался с несколькими девушками, но при мысли зайти дальше обливался холодным потом. Кроме того, по правде говоря, заниматься этим в тени городских переулков не вдохновляло его: он был придирчивым. Романтиком. А главное — скорострелом. Едва добравшись до вершины, он уже катился вниз, словно сраженный воин. К двадцати годам его семя не попало никуда, разве что в собственные трусы.

В свою очередь, Виктория и Розалия сумели выбраться в город тридцать первого декабря тысяча девятьсот шестьдесят пятого года. Они вырядились в лучшие платья, выстиранные и выглаженные в то утро. Ткань еще пахла теплым мылом.

Неужели она и вправду могла встретить Новый год в Ферроле в компании Розалии? Чтобы выторговать разрешение у родителей, Виктория несколько дней умасливала их мольбами и сладкими речами. В решающий момент она добавила щедрую порцию aguardiete[19] в кофе отца и матери. Дыша кофеином и этанолом, родители согласились. Выпив бокальчик ликера для храбрости, Виктория в ту же минуту помчалась на встречу с Розалией. Та уже несколько месяцев таскала косметику у хозяйки: в октябре — черный карандаш для глаз, в ноябре — пудру, незадолго до Рождества — крошечный кусочек помады из старого тюбика. Девушки красились на заднем сиденье автомобиля дяди Розалии, который ехал в город на подработку официантом и согласился их подвезти.

Виктории не нужен был макияж, чтобы подчеркнуть красоту. Однако легкий оттенок красной помады на губах и черный контур вокруг зеленых в золотистую крапинку глаз произвели ожидаемый эффект. В тот вечер все парни, разгоряченные предновогодней эйфорией, смотрели на нее и оборачивались, когда она проходила мимо. После того, как один из них присвистнул, Виктория нервно захихикала. Шагая по улице Кастилии, она вдруг поняла, что происходит: она была красавицей и очевидно обладала властью не только над отцом, но и над другими мужчинами. Она дрожала от этой мысли и гипогликемии, пока Розалия засыпала ее вопросами: думаешь, мы с кем-нибудь поцелуемся сегодня вечером? А ты умеешь? Боишься? Как мы вернемся домой? Мучимые этими раздумьями, они бродили вдоль набережной. Под охровым светом фонарей все выглядело новым. С побережья доносилась музыка — праздничный день, канун обещаний и благочестивых пожеланий в новом году. Виктория ответила лишь раз:

— Я должна поесть, иначе меня стошнит. Я слишком нервничаю, чтобы держаться на голодный желудок.

В тот момент, когда они делали заказ у барной стойки одного из прибрежных заведений, вошел Хулиан. Окинув помещение взглядом, он сразу заметил Викторию и в ту же минуту признался другу Альберто, что влюбился. Хулиан приблизился к Виктории, пока та жадно, без тени грациозности поедала маслянистые щупальца с паприкой. Он угостил ее бокалом белого вина. Она смеялась, словно ребенок, над каждой шуткой и пристально всматривалась в его лицо, когда он говорил. Это был самый красивый юноша, которого она видела за свою короткую жизнь. После полуночи они поцеловались, и на пустыре Хулиан лишился невинности. Уткнувшись ей в шею, он плакал. Несколько недель спустя Виктория познакомила его с братьями, сестрами и родителями. Когда она поняла, что Хулиан подружился с Хесусом и не смеялся над idiota, то убедилась, что любит его еще сильнее. Сантьяго не говорил больше ни слова: его парализовала суровая форма Паркинсона. Долорес была вне себя от счастья: наконец она могла избавиться от придатка, которым являлась ее первая дочь. Кроме того, этот баск с татуировками нравился ей: красивый парень, не законченный cabrôn[20]. Ему даже удалось рассмешить мать Виктории — самую хмурую и суровую женщину в регионе.

Через месяц после их первой встречи Долорес начала давить на Хулиана: она знала, что они переспали, и утверждала, будто ее несовершеннолетняя дочь носит его ребенка и у парня нет другого выбора, кроме как повести ее к алтарю. Таков его мужской долг.

Хулиан женился на Виктории девятнадцатого августа. Она по-прежнему не беременела.

Лето восемьдесят девятого года.

Отец сидит у барной стойки «Лазурного берега», заведения на пересечении улиц Четвертого Сентября и Мишодьер. Квартал пустует, офисы закрыты в субботу. Если хочется оживления, нужно идти дальше — к Итальянскому бульвару.

Впервые я ела в столовой.

Мне скоро одиннадцать, я толкаю поднос вдоль металлических рельсов. Нужно торопиться, выбрать между чумой и холерой, иначе старшие затопчут. Передо мной предстало все великолепие промышленной еды. Наконец-то Франция угодила в мою тарелку: кордон блю, тертая морковь, запеканка Пармантье, огурцы в сливках, сельдерей в майонезе. Экзотические яства стали для меня синонимом современности и свободы. Соленое, кислое, теплое. Я ликовала, что блюда столовой привели меня в большой мир. Крещение свершилось, когда я нашла длиннющий волос в рулете из телятины и вытянула его из девственного рта без тени отвращения. Сырки «Бабибель» помогли мне обзавестись друзьями. Я знакомилась с девочками, юными француженками, способными вывести меня из испанского средневекового лабиринта, огражденного колючей проволокой. Первая, кто протянул мне руку, обладала многообещающим именем Флави. Связавшись с ней, я повернулась спиной к таким же, как и я, беднячкам: испанкам, португалкам и югославкам. Я стала чуть-чуть француженкой.

Мечтая зваться Софи или Жюли, я прекрасно справлялась с ролью примерной девочки, когда родители подруг приглашали меня на ужин или ночевку. Я разыгрывала умную обезьянку. Ого, до чего же образованна дочь уборщицы! Музеи, выставки, кино, театры.

Я всегда была желанной гостьей и вызывала у родственников друзей одновременно жалость и восторг, когда те узнавали о моих корнях. Зачастую я преувеличивала: смотрела на них, как на спасителей, выказывая больше послушания, чем перед собственными матерью и отцом. Я припадала к этом колодцу и жадно пила. Насытившись в кругах буржуазии, я могла наконец отдалиться от своих шумных жутких родителей. Я росла, словно лабораторная мышь в плену, и в конечном счете нашла выход из лабиринта, который родители возвели вокруг меня.

Увы, мои благие намерения примерной и воспитанной девочки вскоре зачахли. С каждым годом, проведенным в коллеже, я ставила новый рекорд по количеству наказаний, отправок домой и экспериментов с дурманящими веществами. В шестом классе я начала курить в подворотне сигареты «Шевиньон» — колючие, словно шерстяной свитер. В пятом — ментоловые «Лаки Страйк», дарящие ощущение свежести, как от жвачки, и вкус табака. Согласно распространенному убеждению, мята должна была перебить вонь курева. Наконец, в четвертом — неизбежные «Мальборо лайт». Я свободно курила перед родителями: мама покупала сигареты и отцу, и мне, после чего отдавала их вместе с грязными карманными деньгами в швейцарских франках и долларах, которые находила между диванами в хостес-баре, где занималась уборкой. Навещая ее в том заведении, я чувствовала нестерпимый запах: тяжелый аромат хлорки, стекавший по рукам матери. Она драила пол не надевая перчаток.

Я приносила крупные купюры с пятнами от спермы в обменный пункт на авеню Опера, после чего покупала травку. Марихуану. Веселящий газ. Книги. Позже — кокаин. Одежду, ЛСД. Экстази. Героин. Не было ничего лучше, чем слинять с уроков, покурить в саду Тюильри и под кайфом бродить по Лувру. До лицея я добиралась в невесомости.

Мне пятнадцать: я коротаю ночи в компании Оскара Уайльда и продукции фармацевтического предприятия «Рош». Утром мои «конверсы» шагают по брусчатке до школьного двора и приводят в новое окружение — девушек левых взглядов из лицея Ламартина, куда я поступила.

Время от времени я целовалась взасос и слишком часто влюблялась. Я не думала, что меня можно любить, — настолько казалась себе уродиной и пустышкой. Однако я улыбалась, словно счастливая дура, как назвал меня первый мальчишка, который мне понравился. С каждым новым этапом существования меня настигал позор собственного происхождения: когда я брила ноги, когда обесцвечивала пушок над верхней губой, когда произносила свое имя.

— Мария? Надо же, забавно. Тебя зовут как нашу, уборщицу!

Зачастую я страдала от жестокого призвука, выдающего мои корни. Этого призвука.

— Мария-х-х-х, будишь драить.

Стремясь зарыть стыд как можно глубже, я тоже посмеивалась. Но приходилось нелегко. Иногда я лгала: говорила, что отец — директор театра, а мать — домохозяйка. Чтобы забыть о папиной жестокости, о мамином раболепстве и нашей необъяснимой общей боли, я гуляла каждую ночь и принимала наркотики. Редкие и единственные подруги становились мне сестрами: по средам мы причащались в «Квине», по четвергам — в «Пульпе», по пятницам — в «Рексе», в субботу утром — прямо в классе или в медицинском пункте, с головой в омут. Мы молились на «Дафт Панк».

В подвальных клубах я танцевала, уткнувшись головой в колонки и поглощая внутренним ухом святую воду. «Rollin' & Scratchin'». Я парила. В судорожном головокружении мозг отключался, сердце взрывалось.

Я набожно улыбалась.

Я была уверена лишь в одном: я хотела заниматься кино. Стать режиссером.

Как Эмир Кустурица, Джейн Кэмпион, Арно Деплешен. Это стремление не покидало меня с тех пор, как я впервые посмотрела «Время цыган» по «Арте». Благодаря подруге Флави я получила возможность изменять главным продажным телеканалам, принятым в нашем семейном кругу. Прощайте, Патрик Себастьян, Жан Пьер Фуко, Луи де Фюнес и Брюс Уиллис. Однажды вечером я переключила на канал, где говорили по-немецки, где женщины странно танцевали, где фильмы крутились на языке оригинала. Открытие будоражило сильнее, чем скверный эротический телефильм по воскресеньям на Шестом канале. Песни, золотые зубы и трагическое мироощущение пронзили и убедили меня. Вздор Поля Дедалуса завораживал. Дырка в шерстяном чулке Холли Хантер в «Пианино» поражала.

Я пообещала себе: стану кинематографистом.

ВРЕМЯ И МЕСТО ДЕЙСТВИЯ:

ДЕНЬ, УЛИЦА ФОБУР-ПУАССОНЬЕР

Sol y ombra. Солнце и тень.

Такой выбор стоит перед тем, кто покупает билеты на корриду. Кроме того, так называется напиток из смешанных в равных пропорциях коньяка и анисовой настойки. В тот августовский денек тысяча девятьсот семьдесят пятого года Хулиан попивал такой в баре напротив арены Бильбао — «Виста Алегре». Над поклонниками боя быков нависало тяжелое серое небо. Виктория ничего не знала об этом искусстве. Низкая темноволосая галисийка с океанских берегов поначалу растерялась, но довольно быстро поддалась всеобщему воодушевлению публики. Она с нетерпением ждала представления: волнение слегка перебивалось изжогой от бормотухи, которой напоил ее молодой супруг. О том, что предстояло увидеть, Виктория слышала только одно: люди могут погибнуть, но бык умрет обязательно.

Улыбаясь, она смотрела на Хулиана. Тот гордился, что сумел вывести в свет жену. С полузакрытыми глазами, под действием плохо усваиваемых ликеров он выглядел немного высокомерным. Хулиан выдавал себя за специалиста в вопросах корриды, когда шел с ней по коридорам: этот — полный неудачник, а вот тот способный. Вот miura — король быков. Хулиан всегда знал больше, чем она. Виктория боготворила мужа, ослепленная его красотой. Он чувствовал взгляды окружающих, и мужчин, и женщин, когда они устраивались на трибунах. Хулиан купил самые дорогие билеты. Он всю жизнь будет тратить безоглядно. Он всегда хотел казаться самым богатым из бедняков.

Они сидели близко к арене. Мужские ягодицы в обтягивающих брюках и розовые шелковые чулки гипнотизировали Викторию. Она вспомнила, как сильно сжимает руками зад Хулиана, когда тот проникает в нее. Каждый раз она цеплялась за мысль, что вот-вот случится чудо и она забеременеет. Чудо. Но чудо не случалось: двадцать восемь дней спустя — лишь болезненная менструация и ломота в пояснице. Между ног сочилось разочарование. Ярко-красное по тонкой белоснежной коже.

Первый бык пал. Тореро не завоевал сердца публики. Он заслужил аплодисменты, но не ухо животного: зрители не достали белые платки. Хулиан объясняет детали Виктории, выплевывая сигаретный дым. Он говорит, чередуя задержку дыхания и умелое пускание белых завитков. Он ждет Пако Камино — звезду дня. Андалусиец выходит на арену, и в то же мгновение мелкий дождь проливается на публику. Некоторые зрители накрывают головы газетами или куртками. У Виктории с собой зонт, но она не раскрывает его, увлеченная игрой мулеты с розово-желтой подкладкой. Ей вспоминается покрывало из синтетической ткани, под которым они спят в гостиной друзей. Хулиан работает плотником, а Виктория занимается тем, что умеет, — уборкой. Жаловаться не на что. Однако за прекрасными улыбками прячется красное вино, отравляющее сердце Хулиана, и неискоренимая тоска, затаившаяся в танинах. Он ревнует Викторию ко взглядам. Она клянется, что любит только его. Но, работая по дереву, с головой, полной опилок и навязчивых мыслей, он спрашивает себя: где она? С кем она?

Виктория смотрела то на Пако Камино в яркой одежде, то на рога быка — лоснящегося черного мастодонта. Кровь от первых ранений пикадора смешивалась с учащающимися каплями дождя. Сигарета Хулиана размокла и погасла. От воды, осевшей на угольно-черных ресницах Виктории, все расплывалось перед глазами. Она раскрыла зонт в тот момент, когда тореро в изящном танце скользнул к животному и вонзил первую пару бандерилий. Зрители вздрогнули. Вторая пара бандерилий. Бык начал слабеть. Хулиан выплевывал крошечные частички табака, но те прилипли к губам. Наблюдая за балетом женственного мужчины, Виктория почувствовала необыкновенный жар в низу живота.

Третья пара бандерилий. Дождь превратил песок в серое месиво. Матадор промок, зонты раскрывались один за другим. Конец. Под звуки оваций Виктория посмотрела на мужчину: сжав ягодицы, поставив ногу к ноге и положив ладонь на левое бедро, он приветствовал публику под небывалым ливнем, знаменующим отсрочку для быка. Виктория прокручивала в голове инструкции Хулиана: помахать платком, бросить цветы. Он всегда знал больше. Обо всем. Она часто повторяла ему: я вот не ходила в школу. Виктории было спокойнее от мысли, что Хулиан лавирует и просчитывает все заранее. Она полагалась на ум мужа, чтобы двигаться вперед по жизни, пока ее собственный интеллект разлагался с годами.

Виктория оперлась на плечо Хулиана и встала. От влажности в этих краях ее суставы уже начали ржаветь. Она решительно бросила на арену зонт. Золотисто-зеленые глаза лукаво сияли. Победитель посмотрел на черный предмет, упавший на землю, подошел к нему и посмотрел на Викторию. Хулиан был парализован, охвачен стыдом. Смельчак приблизился, взял подношение и, выпрямившись, словно император, помахал рукой крошечной женщине, которая еще не оправилась от собственной дерзости. Затем он пошел к барьеру. Вся публика замерла. Никто не уходил, несмотря на дождь. Тореро позвал свою cuadrilla[24], и реопеs[25] явились выслушать его приказы. Подчиненные суетились так же быстро, как колотилось сердце в груди Виктории. Пако Камино вытащил две бандерильи и, улыбаясь, протянул их женщине.

Вернувшись домой, Хулиан выбросит украшенные разноцветной бумагой пики в мусорный бак у здания. Тореро вонзил их не в холку быка, а прямиком в его гордость. Оскорбленный Хулиан пылко набросится на Викторию в тот вечер. Удар рогом супруга будет бесплодным и на этот раз. Друзья из их окружения уже обзавелись двумя или тремя детьми. Для скромного испанца в эпоху диктатуры деторождение — единственная ценность, валовой внутренний продукт. Однако Виктория и Хулиан остаются бедняками.

Однажды приятель приятеля рассказывает им о возможностях во Франции. Он говорит:

— La rua de la Pompe, la avenida Foch, una loge de guardiân, una habitaciôn de bonne[26].

В Париже есть работа. Эспадрильи супружеской пары вскоре зашагают по Елисейским Полям — обещание новой жизни в стране Тино Росси и камамбера. Перед Триумфальной аркой они по очереди запечатлеют друг друга на фотографии.

Знают ли они, что это прямой путь в могилу?

Я пристально всматривалась в пучок Ким Новак на экране телевизора.

Но думала исключительно о парне, который только что вошел в помещение.

Мне двадцать. Звонкие поцелуи. Со всех сторон звучат имена: привет-привет. Мария, Робин, но все зовут меня Роб.

Я уже видела «Головокружение» Хичкока на занятиях, но не собиралась отказываться от встречи с друзьями — кинематографистами, музыкантами и наркоманами в Тринадцатом округе, в помещении без окон под названием «Флибустьер» — киноклубе с бухлом и видеокассетами.

По отношению к Робину у меня тут же выработалась одержимость: как у Скотти к Мадлен в фильме. Лицо с мягкими чертами, обрамленное длинными каштановыми волосами — мне казалось, будто я встретила мужчину всей своей жизни. И, несмотря на любовь на грани отчаяния и невозможность быть вместе, интуиция меня не подвела. Неужели что-то внутри переключилось, на церебральном или гормональном уровне, и стыдливо нашептало мне, что в помещение только что вошел отец моих детей? До сих пор не могу понять. Однако до того дня я не представляла себя ни беременной, ни в роли матери. Единственная дочь без братьев и сестер, я никогда ни с кем не нянчилась и не держала младенца на руках. Я считала, будто останусь ребенком на всю жизнь. А главное, я была убеждена, что умру молодой.

Тем не менее у меня не было проблем с фертильностью. Я уже делала аборт дважды: впервые в выпускном классе лицея после экзаменов, в клинике на окраине Парижа. Вакуумным методом, поскольку срок оказался слишком большим для знаменитой таблетки RU486. Пришлось сдавать экзамены беременной: я писала сочинения о Четвертой республике, Ржавом поясе и Сервантесе, едва справляясь с тошнотой. Второй раз случился через несколько лет. Мать не водила меня к гинекологу, я понятия не имела о противозачаточных. Очень поздно и с большой скорбью я узнала о методах контрацепции.

На экране светловолосая героиня Хичкока падала и разбивалась в испано-калифорнийской миссии, а меня охватила небывалая волна желания. Несколько месяцев я шла на разные ухищрения, чтобы поцеловать Робина во время концертов, афтерпати, ужинов с ночевками. Наконец высокий темноволосый музыкант из Ивелина и миниатюрная взбудораженная испанка с первого этажа провели вместе ночь при свете дешевой масляной лампы с психоделическим эффектом.

В июне две тысячи первого года началась наша одиссея. Увлекательные приключения под покровительством истинной любви — самой слащавой на свете. Без тени стыда мы сходили с ума друг по другу.

Воодушевленная пробудившимися чувствами, я одновременно пыталась выдержать конкурс и поступить в знаменитую кинематографическую школу, о которой мне говорил французский режиссер, — в Ля Феми.

И, madré de dios[27], мне удалось. Я заполучила место — я, скверная ученица с последней парты, каждый год с трудом переходившая в очередной класс. Вы полагаетесь на скромные познания, у вас много пробелов, вы бесконечно болтаете, кто вы вообще такая, Мария? Мадемуазель Ларреа, вы не сдадите выпускные экзамены.

Тот успех, лишний раз впечатливший исключительно родителей друзей, не сразил наповал мою мать. Она считала, что я должна выучиться настоящей профессии. Она так и не поняла, чем именно я занимаюсь, но я пообещала не снимать peh'culas de mierda[28].

По странному закону цикличности я забеременела от любимого мужчины случайно и узнала об этом за несколько дней до начала занятий в школе мечты. Саботаж? Решение об аборте далось мне с трудом, в тот раз я повторяла себе: он — отец моих детей. Пришлось выбирать между стремлением завести семью и успехами в республиканском учебном заведении — а большинство профессоров не верили, что я когда-нибудь чего-нибудь добьюсь. Я переступила порог старинных киностудий на улице Франкёр, снова мучимая нестерпимой тошнотой. Через несколько дней я прервала беременность, залив кровью всю ванну.

Двигаясь по пути к престижной профессии в области аудиовизуальных искусств, я продолжала учебу. На первых пробах в качестве режиссера я решила сосредоточиться на детских воспоминаниях — доморощенная киношница выбрала себя центром мира. Я искала объяснения первой части моей жизни, жестокой и хаотичной, и пользовалась камерой для изучения нашего генеалогического куста. Осмыслить эмиграцию родителей-испанцев, добраться до причин насилия в нашем трио. Словно золотоискательница, я пыталась просеять сквозь тридцать пять миллиметров собственную память и не находила ничего нового. Так я сняла свою первую короткометражку.

В киношколе я провела лучшие годы. Все меня любили, я получала стипендию и чувствовала, что рождена для этих четырех лет, когда раскатистый «р» в моей фамилии наконец-то обрел свое место: Ларреа, отделение режиссуры, режиссер реальности. Я снимала истории о себе через комедийную призму. Робин работал без контракта, сочинял музыку для одной звукозаписывающей компании. Финансовое благополучие пришло вместе с первыми международными турне группы «Феникс». Робин нанялся к ним клавишником. Он играл на пианино стоя, сидя, во Франции и в Штатах, куда я приезжала, оплачивая из стипендии билеты в обе стороны через Атлантику.

Первые шаги по мифической земле мира кино — Лос-Анджелесу. Боги Голливуда благословили нашу пару. Мы поженились в Лас-Вегасе, потратив последние доллары на кольца: одно пластиковое, второе термочувствительное. В полночь, в одной из свадебных часовен Грейсленда. Пастором была тучная женщина. Библию заменял микшерный пульт, и она водила по нему руками, выстраивая звуковые уровни в марше Мендельсона. Та-дам-та-дам, та-дам-та-дам.

— Ву the authority committed unto me, I nowproclaim that Robin and Maria are husband and wife[29].

Гордясь нашей любовью, скрепленной свидетельством о браке штата Невада, мы поженились во второй раз во Франции под флагом Республики, присмотром Бога и его мерзкого аббата, в уголках губ которого высыпал отвратительный герпес. Он рассуждал о зачастую неверных женах. Дьявол нашептывал мне, что однажды я возненавижу эту церковь.

Мне двадцать пять. В деревеньке Пор-Паради в первую брачную ночь я снова забеременела. Последний год обучения — судьба не изменяет своей цикличности. Однако тогда я обрадовалась новости: я хочу этого ребенка и сохраню его.

Адам.

Он родился под знаком Близнецов. Через девять месяцев я держала в руках светловолосого голубоглазого младенца с загадочной ямочкой на подбородке. Как и любой родитель, мы высматривали в нем черты родственников из обеих семей. Таких ямочек ни у кого не было. И плевать: наш ребенок, прижатый к моей груди, отличался необычайной красотой, в крошечном личике таилась утонченность. Меня мгновенно пронзила любовь до дрожи, окрашенная беспокойством, что я ему наврежу и не смогу соответствовать идеалам материнства.

Мечтаю навсегда забыть резкий голос акушерки, ее чертов южный акцент и угрозы.

— Тужьтесь, а то я разозлюсь.

Я хотела бы избежать ошибки, допущенной ее ассистенткой: одним неловким движением скальпеля та сделала внутренний надрез. Ткани вагины, мышц и кожи зашили викриловой нитью 3,5. Шрам между ног превратился в слова, подчеркнутые красным в медицинской карте: сложный полный разрыв паха. Рана того дня, когда я стала матерью, — рана рождения и жизни.

Я чувствовала, что сложности при родах имеют скрытый смысл. В тот раз я озвучила это Робину, прямо в родильном отделении: однажды я пойму почему.

В одно апрельское воскресенье я приехала к Еве.

Длинные светлые волосы, образ Мэрилин Монро. Она приняла меня в странной квартире в Нёйи-сюр-Сен. Я следовала за хрупким силуэтом по темному лабиринту из коридоров того османского здания, где царил аромат розы и сандала, а стены были увешаны мандалами и изображениями индуистских богинь. Все сошлось: я пришла к мистику двухтысячного года. Я слушала, как она вещала о каббале и алхимии. Я пришла, чтобы постичь искусство Таро.

Мне удалось договориться с матерью о встрече только на следующий день.

Оставалось выдержать вечер и ночь до разговора с ней. Подобное не обсуждают по телефону — исключительно лицом к лицу, как в вестерне. Жизнь на паузе. Ни слез, ни волнений. Только ожидание. Начало конца моей родословной?

«Твой отец тебе не отец». Я с трудом думаю о Хулиане. Голова идет кругом. Я пытаюсь представить лица других мужчин — потенциальных маминых любовников. Не получается. Ничего достоверного. Наша микросемья из трех человек без связей и друзей общалась лишь с некоторыми коллегами и завсегдатаями кабаков. Улики: я — единственная дочь, отца можно отодвинуть в сторону, а мать вечно на успокоительных. Множество предположений ведет к разгадке семейной тайны: адюльтер, партнер на одну ночь.

Зачатки сценариев, которые мы с Робином набрасывали один за другим, мучили меня, но я знала, что Таро навели крупный план на загадку моего рождения. Безмолвная жестокость отца вполне объяснялась изменой матери. Неужели мое ощущение, будто я нахожусь не на своем месте, объяснится появлением нового персонажа? Другой отец? Я все-таки надеялась, что он окажется баском, поскольку успела привязаться к этому контролируемому наименованию. Прославленные баски ужасают и отличаются фольклорной таинственностью. Их воспевали Эрнест Хемингуэй и Орсон Уэллс.

Только дома мышцы и нижняя челюсть расслабились. Я обмякла под тяжестью вопросов и гипотез, роящихся в голове. Казалось, будто во рту каша — я больше не могла артикулировать и говорить. Благодаря алкоголю я наконец забылась в постели.

Мы с матерью договорились встретиться на следующий день между телеигрой «Мотюс» и сериалом «Молодые и дерзкие», когда она отдыхает у себя в каморке. Чтобы выбрать для встречи верный момент, нужно точно прицелиться: лучше всего — после доставки почты, обеда, а главное — во время сиесты отца, накачавшегося вином.

Наконец она открыла дверь.

— Мата. Я ходила к гадалке, она сделала расклад на Таро.

Я знала, что для матери это весомый аргумент, поскольку она всегда верила в силу предсказателей. Я тут же задаю все вопросы, стараясь говорить как можно быстрее и держась на остатках мужества.

— Мой отец — действительно мне отец? Что ты скрываешь от меня по поводу моего рождения? Я чья дочь?

Она и бровью не повела; не отрывая взгляда от моих глаз, она с ходу ответила:

— La hija de nadie.

Ничья дочь.

Она даже не выдержала паузу. Четыре слова, тринадцать букв. Жестокое уравнение, решенное на улице Четвертого Сентября после обеда. Банкиры, секретари, адвокаты, почтальоны, старики, туристы. И эта крохотная женщина, консьержка из двадцать четвертого дома, эмигрировавшая испанка под таблетками, избитая женщина с нахмуренными бровями — ответ матери был как пощечина. Я сама напросилась, бесконечно вытягивая карты, стремясь излечиться от того и этого и найти неизвестно что. Теперь я знала.

— Я никогда тебе не говорила, потому что боялась. Боялась, что ты меня бросишь. Мне запретили признаваться, поскольку ты носишь нашу фамилию. Но ты моя дочь.

У меня снова перехватило дыхание, утратились любые слова: от ее реплики, достойной американских мыльных опер, побежал мороз по коже.

Наконец, чтобы добить меня, она добавила:

— Мы тебя удочерили.

На этот раз по мне проехались катком. Расплющили абсолютно все. Надрез во мраке истины — ровный, четкий, как от хирургического ножа. Разворот на сто восемьдесят градусов.

Лжи консьержки пришел конец. Здесь, на пороге здания с офисными помещениями, которые она убирает. Здесь, где мой безработный отец, обратившийся в каменное изваяние, шаркает по линолеуму, потому что от молчания и бездействия лишился последних сил, просиживая штаны в кресле.

Я одна выслушивала эти откровения.

Мать не ошиблась: я действительно бросила ее там, так как мне больше нечего было сказать. Ее признание разбило мне сердце. Она стояла напротив, скрестив напряженные руки на шерстяном жилете в катышках и вцепившись пальцами в огрубелые ладони. Даже не подозревая о том, я избавила ее от груза.

Мне двадцать семь. В тот день я умерла впервые.

Не говоря ни слова, я ушла. Шагая по улице, я чувствовала, что перевоплощаюсь, превращаюсь в тревожную массу. Нужно срочно встретиться с мужем и сыном в саду неподалеку. Я пыталась справиться с конечностями, выдержать шоковую волну, но ничего не получалось: я раскисла, обратилась в уксус.

Добравшись до лужаек у Ле-Аль, я должна была по гулять с годовалым сыном. Я повторяла себе: он ничего не знает, он просто хочет ходить. Я помогала ему шагать, сжимая его ладонь в своей. Однако в тот момент сын помогал мне устоять. То, что я узнала о своем происхождении, сбивало с ног, а от меня требовалось всему обучить ребенка. Земля притягивала. Спасительная гравитация. В ужасе я села и слегка успокоилась, почувствовав под собой траву.

Находясь в самом сердце этой свежей революции, мои клетки, одна за другой, впитывали новую реальность, и я разглядела за страхом избавление.

Франко умер.

Хулиан и Виктория живут в Париже, часто переезжают из одной крохотной мансарды в другую. Вскоре они прекрасно изучат Шестнадцатый округ, чуть хуже — остальные части города. Виктории с трудом давался французский язык: она постоянно пряталась за Хулианом, оставляла ему все важные решения, хотя на самом деле именно она выполняла всю работу. Виктория трудилась в два раза больше. Будучи экономной, она тайком мечтала купить дом в Испании. Место, которое не будет принадлежать ни членам семьи, ни друзьям, ни proprietarios[31]. Она хотела света, яркого солнца, согревающего ее лучами и способного сжечь развешанные за окном белые простыни. Она желала загорать, поджаривая вместе с кожей горечь крохотных драм, которыми полнилась ее жизнь. Поэтому требовалось вкалывать, ездить на метро, теряться, спрашивать дорогу, не понимать, задавать вопросы снова. Чувствовать презрение торопливых прохожих. Ее и без того хрупкая гордость испарилась в неравной схватке с этим непонятным, незапоминающимся языком, его сложным произношением.

Долгое время дождь будет падать, а не идти для Виктории.

Бегая по улицам Парижа, коридорам просторных квартир и служебным лестницам, ведущим домой, она износит немало пар дешевых кроссовок из темно-синей ткани, вечно истертых до дыр со стороны мизинцев.

Последовательность действий складывалась в хореографическую уборку с разными подручными инструментами: метелками, тряпками, полотенцами, губками, мусорными мешками, пылесосами — все это не давало ни секунды на размышления, и тем лучше. Виктория не хотела думать. Она всегда держалась подальше от омута рефлексии. Почему он меня бьет? Почему я до сих пор не забеременела? Почему я стираю грязные трусы хозяйки?

Вместо этого она одурманивалась испарениями бытовой химии. Она была бы не против уйти в запой, но не переносит алкоголь. Она уже присматривалась к хлорному отбеливателю, но мысль о смерти приводила ее в ужас. Когда поток сознания слишком действовал на нервы, она находила единственное успокоение, воруя из косметички хозяйки валиум.

Поступив в качестве уборщицы в аптеку и оказавшись среди медикаментов и кремов от морщин, она справилась с тревогой.

Виктория знала, что обладает чем-то уникальным, бесценным, способным поразить всех окружающих — лицом небывалой красоты. Ни время, ни страдания не отпечатались на ее коже. Однажды на перекрестке какой-то мужчина замер, увидев эту милашку.

— Ах, испанское великолепие, вы похожи на принцессу!

Виктория понятия не имела, кто этот мужчина с благородными чертами, громко нахваливающий ее прямо на улице перед всеми. Сумасшедший? Взволнованная парижанка, случайная свидетельница происходящего, шепнула ей на ухо:

— Мадам, это великий актер. Жан Маре.

Виктория не рассказала о встрече Хулиану. Вечером перед зеркалом она рассматривала свое отражение, пряча эту историю глубоко внутри, в черном и вязком уголке памяти, куда не любила заглядывать. Она утопила момент своей славы в луже грязи: в воспоминаниях о болезненном, хромом детстве. И больше об этом не думала.

Больше всего на свете она любила покупать кремы. Намазывать кожу утром и вечером. Повторять таинственные заклинания: не старей, не походи на свою мать.

В целом, ее существование можно описать одним словом — trabajar, работа на износ, чтобы накопить франки и обменять их на песеты. Она всегда удивлялась, сколько выигрывает на обменном курсе. Но когда Виктория помещала деньги в банк, Хулиан снимал их и пропивал.

Тролль — пожиратель монет чувствовал себя ничтожеством в этом городе. Ему требовалось напрягаться, чтобы выразить желаемое. На испанском он озвучивал глубокие мысли, шутил и дурачился. На французском он превратился в приезжего, эмигранта, бедняка — это было написано у него на лице, это его убивало. Если бы у них появился ребенок, это подняло бы ему дух. Даже Виктория была бы счастлива.

Единственная передышка наступала с летними каникулами и оплачиваемым отпуском, когда они возвращались в Испанию с внушительной суммой. Как прекрасно тратить без счета. Рамон с женой Люсией, дальние родственники Хулиана, принимали их в своем рыбацком доме в Бермео. Единственные биологически связанные с ним люди, которых он любил.

В море, в зелено-красно-белой лодке Рамона обе пары смеялись до упаду. Под колышущимся синим небом они набирали полную грудь кислорода и брызг. Мужчины сидели с удочками, женщины в бикини смотрели на них и подставляли лучам солнца еще бледную после зимы кожу.

Вечером они пили белое вино и поедали огромных зажаренных дорад — свежепойманных и сочащихся оливковым маслом. Время пировать. Хулиан разглагольствовал. Рамон всматривался в бездетную пару, переводя взгляд с Хулиана на Викторию. Он почесал голову в том месте, где наметилась лысина, словно на удачу перед тем, как заговорить.

— Один врач предложил нам подыскать младенца, но мы слишком старые. Может, вас это заинтересует? Наверное, самый подходящий момент завести ребенка, не так ли?

Едва только кто-нибудь начинал рассуждать о детях, как Викторию пробивала дрожь. Это слово напоминало ей, что она никудышная женщина. В ней ничего не укоренялось — она ничтожество. Рамон с Люсией понимали ситуацию, поскольку у них тоже не было детей. Им предложили усыновление, но они думали, что не хватит сил ухаживать за малышом. Но вы-то другое дело, а? Хулиан молчал, тщательно вытаскивая изо рта крошечные рыбьи косточки.

— Вы могли бы сходить к этому врачу от нашего имени. Он очень добрый и щедрый. Он вам поможет. Он принимает в Бильбао. Если хотите, я завтра же отвезу вас на машине. Никто ни к чему не обязывает.

На следующий день Виктория сидела одна на заднем сиденье «Рено 7», борясь с тошнотой. Она вцепилась в ручку над дверцей, словно опасаясь выпасть за борт. Другой рукой она сжимала целлофановый пакет, приготовленный на случай, если завтрак попросится наружу. Она все предусмотрела.

Мужчины ехали впереди: Рамон управлял автомобилем, а Хулиан на пассажирском месте рассеянно глядел перед собой. Все молчали. Повисла особая тишина: напряженная пара доверила судьбу всей семьи родственнику. Виктория ненавидела повороты. Наконец машина выехала с шоссе. Виктория выблевала кофе и желчь прямо на въезде в Бильбао.

Еще дрожа с дороги, Виктория зашла в кафе у подножия здания, где принимал doctor, и выпила обжигающего ромашкового чая, чтобы избавиться от привкуса рвоты и смягчить раздраженное горло. Рамон с Хулианом ждали ее у игрового автомата с cafés con leche[32].

Пара вошла в частную клинику, находившуюся в одном из корпусов кирпичных строений с современными квартирами, расположенными неподалеку от городского госпиталя. Коренастый пухлый мужчина в белом халате принял их с радушием торговца коврами. Хулиан подумал, что ему больше к лицу нарезать ветчину, чем заниматься гинекологией. Доктор оказался очень приветливым: друзья моих друзей — мои друзья.

Он осмотрел Викторию.

— Senora, мы можем приступить к анализам на бесплодность. Но знаете, на это уходит много времени и денег, а результат того не стоит. Сколько вы женаты? Вы не пользуетесь контрацептивами? Понятно, для меня картина ясна, muy complicado[33].

Хулиан спросил разрешения покурить. Конечно. Он торопливо зажег сигарету и выпустил первые клубы дыма, чтобы спрятать за ними, словно за экраном, собственное бесчестье стерильного мужчины. Сосредоточившись на губах и затяжках, он изображал озабоченность, подтянув хлопковую штанину и опершись левым локтем на бедро.

Виктория молчала. За клеенчатой голубой шторкой она оделась и вытерла слезы, готовые вот-вот сбежать по щекам.

— Завести ребенка не значит девять месяцев носить его в утробе. Не это определяет родителей! Его нужно воспитать и одарить все необходимым. А это, поверьте, длится гораздо дольше обыкновенной беременности!

Правой ногой Хулиан нервно отбивал ритм. Его глаза встретились со взглядом доктора: казалось, он может как набить ему морду, так и расцеловать.

— Я могу предложить вам решение. Сюда часто приходят девушки, которые не могут оставить у себя ребенка. А Рамон мне много о вас рассказывал. Откровенно говоря, я могу найти для вас младенца довольно скоро — скажем, в начале ноября. Местная уроженка, все уже устроено. Бедняжка, которую она сейчас носит, заслуживает лучшей участи. Вы сделаете доброе дело, как истинные христиане.

Хулиан не стал его поправлять: не самый подходящий момент распространяться о своих религиозных взглядах. Все трое долго молчали. В помещении чувствовался запах страха — некая смесь пота и лука.

Вдруг заговорила Виктория:

— У меня никогда не получится забеременеть?

— Кто знает! Я видел пары, которым удалось после усыновления.

— Что нужно делать? Какие бумаги заполнить? — перебил Хулиан.

— О, jtranquilo![34] Не нужно тревожиться, здесь не место бюрократии. Я слепо доверяю Рамону и его жене. Этой осенью вас устроит?

Пара промолчала в знак согласия.

— Постарайтесь быть неподалеку, я позвоню, когда потребуется приехать в клинику.

После признания матери я переключалась с бензодиазепинов в таблетках на алкоголь и обратно.

Снова встретившись с ней в японском ресторане на цокольном этаже, я облаяла ее. Кто они? Ты же должна хоть что-то знать? Почему вы ничего не сказали? Кто еще в курсе? Что? Все? И она? И они? Уроды. Я чувствовала, что меня предали с потрохами.

— No te pongas furiosa.

«Не злись». Шутишь? Ирония в том, что заведение называлось «Дзен». Кусок в горло не лез — даже мисо-суп. Внутренности отторгали любую пищу: с очередной репликой la puta madré[36] пищеварительные соки только усугубляли мою агонию. Наконец мы вышли из-за стола.

Казалось, будто их ложь кроется везде: в зрачках моих глаз, на каждой фотографии меня в младенчестве, в детстве, в днях рождения, в медицинской карте, заполненной несмываемыми черными чернилами. Родилась второго ноября. В День мертвых. Родиться и умереть. Получается, я — зомби?

Я разыгрывала повседневность перед окружающими, выстраивала фразы, произносила банальности, но внутри все пошатнулось. Идти вперед, потеряв ориентиры. Мой личный компас сбился: я металась между эйфорией и отчаянием. Тут же мне захотелось всем рассказать. Меня удочерили. Булочнице, соседям. Проорать из окна. Я начала с друзей. Смехотворный недуг: я не помру оттого, что приемная, ничего неизлечимого. И не существует никаких средств, кроме, пожалуй, тревоги, в которую я уже успела впасть. Плоть и кровь, слезы и экскременты, отражение в зеркале — ничто больше не подтверждало факт моего существования. Так выглядит чистилище?

Я получила диплом, собиралась снимать фильмы, но работы не было — ни съемок на горизонте, ни сценария под рукой. Ни одного проекта. Мир кино не расстелил передо мной красную ковровую дорожку по окончании школы, какой бы престижной она ни казалась.

Я начала писать сценарий. Сидя перед экраном компьютера, я клацала по клавишам. Цель: написать фильм, длинную историю, чтобы снять свой первый полный метр. Выдумать фикцию, в то время как я только узнала, что сама — фикция. В вордовском документе все крошилось, от канвы до персонажей, как у Джека Торренса[37] с пишущей машинкой в отеле «Оверлук».

Бильбао — город в форме таза.

Его сердце уместилось между берегами реки Нервьон глубоко в долине. Чуть поодаль от зажиточного центра взбирались новые кварталы, цепляясь за холмы и их крутые склоны. Там в современных зданиях жил рабочий класс.

Улица Ирала брала свое начало на площади Забалбуру и круто петляла. Виктория с трудом преодолевала местами отвесные участки, изнуренная сильной жарой. Пробил час сиесты. Ее пальцы все еще источали аромат жареного ягненка. Она бы предпочла улечься в полумраке дома и переваривать обед. Виктория остановилась, чтобы перевести дух, и горячий воздух обжег легкие. Она смотрела, как Хулиан отдаляется, сунув руки в карманы. Казалось, ему все нипочем, но от выступивших на висках капель пота у него вымокли волосы. Он ненавидел опаздывать.

На пустынной улице плавилась какая-то женщина — она сидела на автобусной остановке под палящим солнцем, которому бросала вызов, обмахиваясь черным пластиковым веером. Резиновые подошвы дешевой обуви, произведенной в Испании, прилипали к недавно уложенному асфальту. Сколько еще продлятся эти муки? Шум отбойного молотка вдали напоминал, что квартал перевоплощается. Бывший пригород сливался с Бильбао.

Виктория продолжила восхождение. Мысленно она молилась святому Иосифу, и ее вспотевшие мольбы сводились к одному: я хочу дом. Роr favor San José[41]. Пара паломников прошла мимо цветных особняков в британском стиле, но они искали нечто другое. Их мысли нацелились на современность. Скромное богатство эмигрантов позволяло им приобрести новую квартиру.

Они добрались до участков под застройку: красные пятна кирпичей, дырявые фасады без застекленных окон, окруженные все еще зелеными холмами. Дорога обрывалась здесь: серая брусчатка в форме цветка не смела зайти на территорию огородов и пустырей. У подножия последнего здания их ждал агент по недвижимости в рубашке с закатанными до локтя рукавами. Раскрасневшийся и взмокший молодой волк помахал им рукой.

В тишине послеобеденной сонливости они почувствовали свежесть, исходящую от облицованного плиткой холла. Ноздри щекотал аромат синтетической розы, входящий в состав моющего средства, которым каждое утро натирали полы. Виктория взглянула на почтовые ящики и тут же представила, что вставляет картонку с их фамилией в нужную ячейку.

Они сгрудились в лифте. Помещение располагалось на последнем этаже.

— Вы первые, кто побывает в этой квартире, ее только-только закончили.

Приветливый агент. В коридоре — сделанные на заказ встроенные шкафы. Виктория осматривала безупречные, нетронутые комнаты. Никаких следов прошлых жизней, ни чужих драм, ни радостей. Все казалось возможным — оставалось лишь заполнить пространство своими вещами и желаниями.

В самом большом помещении Хулиан изучал розетки, постукивал кулаком по перекрытиям, напуская серьезный вид человека, которого непросто облапошить.

— Здесь будет прекрасная гостиная, senora.

Виктория открывала окна и всматривалась в пейзаж широко открытыми глазами, не обращая внимания на солнце в зените, безжалостно обжигающее сетчатку. За все летние каникулы, что она проведет на восьмом этаже, она не устанет от прямых палящих лучей. Хулиан подошел к своей крошечной взволнованной жене и склонился над подоконником. Вдалеке он увидел altos hornos[42] — гордость всего города, железнорудные шахты.

— Видишь там дым?

Глядя на спектакль смолящих доменных печей родного металлургического города, Виктория взяла Хулиана за руку.

— Здесь две комнаты. Одна для нас, а другая — сам знаешь для кого.

Роr favor. Банк одобрит ипотеку, Хулиан будет чуть меньше пить, а Виктория станет экономить еще усерднее прежнего.

Возвращение в Париж знаменовало бережливый, но многообещающий образ жизни: акушер прочил им божественное дитя и новую жизнь. Гинеколог предостерег их и дал четкие инструкции. Возвращайтесь, изобразив беременность, чтобы никто в округе не задавал лишних вопросов. Проявим осторожность: это щекотливая история, а слухи доставят проблем каждому из нас. В магазине фиксированных цен Виктория тщательно подобрала подушку, которую положит в чемоданчик рядом с одеждой и конвертом с банкнотами, предназначенными для оплаты клиники и роженицы. Mucho dinero[43]. Когда речь идет о цене жизни, торг неуместен. Виктория и Хулиан не посмели оспаривать озвученную врачом сумму. Впервые в жизни.

Несколько месяцев, отделявших их от рождения ребенка, прошли в тишине. Супруги тренировались хранить тайну, а может, молчали, боясь обсуждать безумное решение даже между собой. Они сосредоточились на ежедневной работе. Бедняги не распространялись о грядущем прибавлении.

В зале Аустерлицкого вокзала Хулиан нес чемоданы, а Виктория — зародыш из полиэстера. Она колебалась, стоит ли надевать костюм беременной уже в поезде до Бильбао, но ей требовалось войти в роль. Покидая дом, она достала подушку из багажа и ловко пристроила ее между животом и рубашкой.

Квартира все еще пахла свежей краской. Виктория уселась на новый диван, довольная своим выбором: каштановый вельвет с начесом оказался таким мягким, что она не переставала его гладить и размышлять, не будет ли на нем слишком жарко в летние месяцы. Они смогут наслаждаться этой квартиркой только раз в год, в июле, в течение четырех недель оплачиваемого отпуска.

Теперь от будущих родителей требовалось набраться терпения — всего несколько дней ожидания. Виктория отвлекалась, прилежно вышивая крестом хлопковой нитью по канве. Она мастерила нечто вроде гобелена, изображающего улыбающихся мать и дочь. Чтобы не выходить из дома и не вызывать вопросов о фальшивой беременности, она каждый день старательно плела фантазию о ближайшем будущем. Врач сказал, что позвонит им накануне и пригласит в клинику. Для большего удобства Виктория клала под вышивку привезенную подушку. Доктор настаивал: вот увидите, тут ничего сложного, живот должен походить на огромный футбольный мяч. Виктория была прилежной ученицей. Время от времени она беспокойно посматривала на тумбочку с красным телефоном. Он еще ни разу не звонил.

Что же до Хулиана, он бегал по большому магазину «Корте Инглес» в поисках вещей для будущего ребенка и изучал коляски. К нему подошла продавщица.

— Я буду отцом, хочу лучшую модель.

— У нас есть английская коляска с очень удобной подвеской, темно-синий тент из непромокаемой ткани. Muy elegante[44]. Фирма «Сильвер Кросс», такими пользуются члены британской королевской семьи. Внутренняя часть и люлька отделаны синим винилом, набивной матрас обтянут белым перкалем, хромированные колеса диаметром в сорок два сантиметра, регулируемая высота не натрудит спину родителям или няне. Белые каучуковые шины, тормоза и зонтик, защищающий младенца от солнца. Идеально. Превосходно. Лучший вариант для вашего ребенка. Попробуйте, и сами убедитесь.

Хулиан развязно положил ладони на ручку, поднял и опустил тент — действительно, королевское барахло неплохо сделано. Пачка банкнот в кармане брюк таяла с каждым днем, и Хулиан понимал: вскоре от нее ничего не останется.

Он ушел, толкая пустую коляску вдоль магазинных полок. У него не было машины и водительских прав. Королевская коляска — единственное транспортное средство, которым он обзаведется до конца жизни.

Некоторые прохожие, завидев роскошный конвой, оборачивались ему вслед. Других забавляло, с каким трудом мужчина справляется на крутом склоне, напрягая руки и икры, вцепившись в ручку. Хулиан тренировался для роли будущего отца. Пустая коляска, пустой желудок. Он, не веривший в Бога, явился, словно Иосиф к Марии.

Ноябрьским утром в десять часов сорок пять минут телефон зазвонил. Красный бакелит с циферблатом завибрировал. Хулиан сидел на кухне и попивал третью чашку кофе. Вздрогнув от громкого звука, он пролил черную жидкость на белую майку. Виктория не осмеливалась взять трубку и замерла без движения под развешенными в гостиной коврами. До этого момента она усердно трудилась: правый указательный палец был весь исколот от каждодневной работы.

Агрессивный звон продолжался. До сих пор никто ни разу не отвечал по этому телефону.

Наконец Хулиан снял трубку.

— Да. Завтра утром, хорошо.

— Вы хотите девочку или мальчика?

Вопрос доктора застал его врасплох, Хулиан потерял дар речи. Жена в ужасе смотрела на него. Она уже представила худшие сценарии. Нет никакого ребенка? Младенец умер?

— Виктория! Ты кого хочешь? Nino о nina?[45] — Хулиан взял себя в руки.

Виктория не скрывала ликования. Голова закружилась от вопроса. Не сомневаясь, она ответила:

— Девочку! Да, я хочу девочку.

Хулиан смотрел на нее. Он не сомневался в ее выборе. Конечно, она мечтала о малышке. Он прочистил горло и сказал врачу:

— La nina[46].

Хулиан провел свой последний день бездетного мужчины сидя на кухонном окне и покуривая. Кусок в горло не лез. Только никотин. La Pinta, la Nina et la Santa Maria[47]. Эти слова бесконечно вертелись в его голове. Названия трех каравелл Христофора Колумба, услышанные на уроках истории Испании. Путь к отцовству, словно путешествие в Индию, принимал неожиданные повороты.

А Виктория суетилась, нарезала круги по квартире, размышляя о будущем младенце и мечтая вырядить его, словно куколку. Mi muneca[48].

До встречи с ребенком оставалось пережить ночь. Супруги едва сомкнули веки. Они провели шесть часов, ворочаясь в постели, и с облегчением вздохнули, когда настенные часы показали пять.

Виктория взяла свой накладной живот, набитый тканью, и до последней пуговицы застегнула рубашку из плотного хлопка, которую выбрала нарочно, чтобы никто не мог рассмотреть неровности на подушке. Хулиан нервничал, подумывал отправиться в клинику пешком, но им нужно было взять с собой коляску, а путь неблизкий. Да, но мы же пойдем по склону.

Солнце еще не взошло, когда они предприняли свою утреннюю вылазку. Супруги не хотели столкнуться с соседями, собирающимися, как правило, с рассветом на работу в автосервисы или на местные заводы.

Дорога, отделявшая пару от новорожденной, стала дополнительным испытанием для нервов и вен. Коронарные артерии и аорты стонали, кровь быстро и беспорядочно стучала в висках. Виктория положила ладони на фиктивное лоно из страха, что подушка выскользнет и упадет на землю. Их усилия сосредоточились на жизненно необходимом минимуме: идти вперед, дышать, держаться. Хулиан курил без остановки. Сигареты вдруг показались ему слишком короткими — сгорали в две затяжки. Его стиснутые от волнения губы почернели от смолы. Супруги то ли не осмеливались улыбаться, то ли действительно не могли.

На том конце авеню наконец показалось здание, пообещавшее им в июле: у вас будет ребенок. Вперед.

Это было ноябрьское утро Дня мертвых. Улицы пустовали без привычных прохожих, горожане разъехались по родственникам. Посещение склепов и кладбищ входит в обязательную программу конца праздничной недели. Зрителей скверной актерской игры Хулиана и Виктории слишком мало.

Муки закончились у стойки регистрации в клинике. Персонал в курсе, пару тут же отвели в отдельное помещение. Виктория едва сдерживала слезы, стыдливо вытаскивая из-под рубашки поддельный живот. Она оставит его здесь, а уборщица выбросит подушку на помойку.

Стучат. Это врач. Добродушные речи, чтобы успокоить отчаянных клиентов. Все будет хорошо, крепитесь, еще часок. Сейчас педиатр осматривает малышку, но после вы увидите ее. Гинеколог смотрит на без пяти минут родителей, улыбается мысли, что справился с ролью посредника. Не забывает взять конверт из рук Хулиана.

— Пересчитывать не буду, я знаю, что вы честные люди.

За несколько минут, проведенных в помещении, пара не произнесет ни слова. Чтобы убить время, Хулиан наблюдает в окно за происходящим на улице. По-прежнему усердно вживаясь в образ, Виктория лежала на больничной койке.

Наконец кто-то входит. Медсестра в форме. У нее в руках младенец. Невозможно с уверенностью утверждать, мальчик это или девочка, но розовые бантики и кружева служат зацепкой для всех участников сцены.

— Вот ваша дочь. У нее ваша фамилия. Вам остается придумать имя. Это документ, который нужно отнести в загс, как только вы определитесь.

Виктория, Хулиан и Мария покинули Бильбао. Впервые в жизни они путешествовали на самолете. Оказавшись в стальной коробке, Виктория пришла в ужас. Перед ней стоял сложный выбор: поддаться страху полетов, не имея ни малейшего понятия о том, как летают искусственные птицы, или оберегать, успокаивать лепечущее существо, подавляя собственную уязвимость. Так Виктория познала суть материнства: посвящение себя другому человеку. Она сидела неподвижно, с ровной спиной и гордо прижимала новорожденную к груди. Однако вскоре зарычал мотор, замелькал пейзаж, и ее решимость пошатнулась. Виктория так затрепетала, что в итоге протянула ребенка Хулиану.

Весь полет она провела сжавшись в комочек. Хулиан, наоборот, дышал свободнее по мере того, как они удалялись от места преступления: топливо сжигало чувство вины. Приземлившись, они освободились во второй раз. Франция для новой жизни, семейное уравнение содержало неизвестную величину.

В сумке на ремне лежали простерилизованные соски, молоко в порошке, подгузники и свежезаполненная справка о составе семьи. Их взгляды растворялись в глазах нового существа. Руки обучались новым движениям. Каждая минута казалась победной.

Венец всему — первая детская улыбка.

Колеса синей коляски для английской принцессы катились по аллеям парка Монсо.

Гордость сочилась из всех пор родителей — они вышагивали, как на параде. Малышка оказалась идеальной: светлая кожа, розовые щеки, зеленые глаза. Она не стала усложнять им жизнь непохожей внешностью. Ничто не выдавало фальшивку, а любовь была настоящей.

Крошечный черенок пустит корни в парижской почве.

Хулиан с Викторией обзавелись новой работой и покинули тесную мансарду в Шестнадцатом округе. Невероятное везение: на этот раз им досталось служебное жилье. Через какое-то время они станут хранителями театра, расположенного неподалеку от Оперы в центре столицы Francia[49]. Они поселятся в крошечной квартирке, спрятанной в лабиринте коридоров исторического здания. Что может быть лучше бульварного театра, чтобы разыграть новую жизнь втроем.

Четыре месяца спустя малышка заболела — внезапно и загадочно. Ни один педиатр не понимал, что происходит. Вялое дитя охватил сильнейший жар. Улыбка стерлась, а вместо нее появилась гримаса, выражающая необъяснимое страдание. Беспокойство.

Хулиан и Виктория в слезах помчались в детский госпиталь Сент-Винсент-де-Поль, где малышку отправили на химиотерапию. Выяснилось, что ее поразила острая инфекция мочевыводящих путей. Уму непостижимо.

Девочка вырывалась из рук врачей и медсестер. Пришлось привязать ее к решетке кровати. Дрожащий Хулиан едва не набросился на медицинский персонал, но в тот момент понимал, что это очень плохая идея. И наблюдал.

Опершись локтями на бедра и уронив голову в ладони, этот глупец не мог даже помолиться, но думал о высших силах, которые гораздо могущественнее него. Он не обращался напрямую к Богу, но просил всех причастных, чтобы ребенок выжил. Внутренним голосом, охрипшим от алкоголя и сигарет, он впервые в жизни умолял. Никто его не слышал, значит, и смеяться было некому. Кроме того, ему было плевать. Если бы потребовалось, он бы искупался в святой воде — лишь бы выбраться из этого ада.

Утром, когда Виктория отправилась домой за сменными вещами, он попросил ее принести фотоаппарат. Воспоминания о больнице и отчаянии не входит в число тех, которые хочется сохранить, но Хулиан решил сделать хотя бы снимок дочери — раз уж ему запретили брать ее на руки.

Он смотрел на свою девочку сквозь объектив тридцатимиллиметровой «Минольты». Может, именно напичканная технологиями коробка позабавила ребенка? Несмотря на путы, капельницы и химию, текущую по ее венам, малышка вдруг улыбнулась. Она взглянула в объектив и расплылась в улыбке, показав четыре крошечных зубика в розовых гладких, словно жвачка, деснах.

Она выжила. Испытание и беспокойство лишь укрепили любовь, которой прониклись Хулиан и Виктория с первого дня.

Отец хочет с тобой поговорить.

Мать звонила каждый день примерно в одно и то же время, к шести вечера, когда выходила на прогулку с собакой. С новым тысячелетием она открыла для себя свободу мобильной связи. Едва только четыре буквы высвечивались на экране, у меня начиналась паническая атака, м-а-м-а. Волнение зарождалось где-то под ногтями, распространялось на кутикулу, я начинала грызть заусеницы, после чего вырывала кусочки сухого эпидермиса. К концу дня пальцы кровоточили. Тогда я принималась за кожу головы и чесалась, словно обезьяна, пока не образовывалась рана — крошечный сочащийся кратер у корней волос. Испуг овладевал мной, будто река, готовая вот-вот выйти из берегов. К мозгу приливала кровь, грудь сжималась, солнечное сплетение скрючивалось.

— Мата? Что случилось?

Я всегда боялась плохих новостей. Участь всех, у кого в семье есть алкоголики или наркоманы. Мать никогда ничего не уточняла, а сразу переходила к просьбам и требованиям: сходи в банк, подпиши бумаги, позвони врачу, сопроводи на рентген. Я была ее личной ассистенткой, а зарплату мне выдавали рулонами туалетной бумаги, мусорными мешками и бумажными полотенцами каждый раз, когда мы виделись. До конца жизни она будет снабжать меня инвентарем уборщицы, как она это называла. Мусорные мешки всегда пригодятся. Она была права.

Я боялась ежедневных звонков, предвосхищая драки, изоляторы (отец провел в участках немало времени) или сердечные приступы. Несколько месяцев подряд она волновалась за него сильнее обычного. Tu padre[50] странно говорит, хромает, отказывается идти к врачу — ну ты его знаешь. Она страшилась ехать с ним в отпуск, опасалась, что там с ним случится удар. Буквально все в отце пугало: его приступы ярости, насилие, а теперь и состояние здоровья.

Его день начинался ночью: примерно в два часа он завтракал, пил кофе и смотрел телевизор. Дождавшись восьми, он решал, что пора перейти на выпивку. Безработица, гордость, клубок обид и злости окончательно его придавили. Теперь он заперся в каморке и отказывался со мной разговаривать. Злился без видимой причины. Однажды, когда мне было лет двадцать, я посмела перечить, после чего он полностью ушел в себя. Утверждая, будто все еще сердится из-за пирсинга и каждого слова, сказанного поперек, он больше не издавал в мою сторону ни звука. Этот идиот попросту дулся. Когда я узнала об удочерении, то поняла, что он тяжело воспринимал мои подростковые выходки. Он, приемный отец, мужчина, не сумевший зачать. Я повторяла себе: наверное, он не получил должного признания и благодарности. Я боялась идти к нему, смотреть на него, разговаривать с ним.

— Кое-что случилось с отцом. Он болен. Передаю трубку doctor.

Матери удалось вызвать врача на дом в срочном порядке. Отец больше не мог ходить, а она не понимала, что он говорит. Она обратилась к доктору: пожалуйста, объясните дочери. Я слышала всхлипывания.

— Ваш отец перенес инсульт несколько месяцев назад может, год. Он ничего не говорил — тот еще упрямец, — но определенно страдал. Левую сторону тела разбил паралич. В общем, нелегко. Не обращаться за помощью в подобном состоянии — это, конечно, нечто. К сожалению, я ничего не могу сделать.

Я молчала. В глубине души я подозревала. Он приближал точку невозврата, методично потребляя алкоголь. Кроме того, его сознание уже было повреждено: один дома без работы. Пусть и не через гены, я унаследовала от него эту тягу к саморазрушению. Я понимала и разделяла его отчаяние, а его наклонности камикадзе когда, например, он сам вырывал себе зубы, впечатляли меня. Я хотела походить на него.

Несколько дней спустя мать перезвонила.

— Отец хочет с тобой поговорить. Мапапа[51], в кафе на станции метро Cuatro de Septiembre[52].

Через десять лет тишины у меня была назначена встреча со страшным и любимым троллем из детства, но глава семейства сильно изменился. Он словно усох превратился в маленького мальчика, путешествовал обратно во времени — к болезненным корням, сконцентрировавшись на себе. Я увидела его у кафе: он шел, опираясь на трость. Черный шерстяной берет на седых волосах, которые и не думали выпадать. По-прежнему красивый, несмотря на постоянные попытки подорвать здоровье. Левую руку полностью парализовало. Мы уселись на террасе в зоне комфорта — его улица, его бар.

— Я хочу уйти от твоей матери и уехать отсюда.

Когда он говорил, нижняя челюсть неконтролируемо вращалась. Вдруг он обмяк и расплакался, не в силах держать себя в руках. Я замерла, увидев, как текут слезы из опухших глаз этого мужчины. Обычно за рев в семье отвечала я.

— Я хотел тебе рассказать, что ты приемная. Выложить всю правду. Но мы так и не пришли к согласию с твоей матерью. Мы забрали тебя из клиники, а продолжение ты уже знаешь.

Я растерялась. Не к этому я готовилась. Тут вдруг он сдался и выдал мне свою версию событий, добавив подробности, которые утаила мать, и еще одну историю в общую копилку.

В аэропорте Бильбао их, уже готовящихся к вылету в Париж с младенцем на руках, досматривала guardia civil. Однако не все было улажено с документами, и гинеколог сопроводил их аж до самолета — на всякий случай. Продажный врач все предусмотрел. Ему пришлось поклясться перед представителями властей, чтобы семью пропустили на посадку. Затем самолет взлетел, унося с собой новую семью.

Отец был в состоянии бездонной тоски. Он умолял меня помогать матери, когда уедет. Он хотел отдохнуть — в доме престарелых, подальше от нее. Я не ожидала такого: десять лет тишины, которые он наверстал за двадцать минут, рассказав правду об удочерении, болезни, мечтах о разводе и другом доме.

Наверное, у него в голове поселился образ с рекламных листовок из банка: старики с белоснежными улыбками, в вязаных свитерах коротают счастливые деньки в доме отдыха. Деревья, новехонькая комнатка, летнее небо и конец пути. Конец истории. Отложите денег на старость, подумайте о похоронах. Он ничего не предусмотрел — это было не в его привычках, — но болезнь рисовала ему будущее вдали от Виктории. Он хотел спрятаться и умереть.

Некоторое время спустя я занялась организацией его отъезда. Каким-то чудом он нашел местечко в заведении, находящемся в черте города, за космические деньги. По той же цене я могла снять пентхаус на Елисейских Полях. Робин перевез нас на арендованной машине. Отец сидел впереди: эти двое встретились впервые. Мать вся сморщилась, проливая слезы перед решеткой дома, в каморке которого теперь осталась одна. Ее руки и сердце завязались в узел — она еще не знала, что видит его в последний раз.

Отец больше не спрашивал о ней. Он сошел со сцены, чтобы никогда туда не возвращаться. Прощайте театр, ложи и собутыльники.

У него была отдельная комната — на этом роскошь заканчивалась. Жилец единственной свободной спальни на этаже больных Альцгеймером. Он, сохранивший здравый рассудок, проведет остаток жизни среди агрессивных маразматиков.

Я открыла для себя радости дома престарелых параллельно с очередной беременностью. Я ждала второго ребенка. Жизнь подводила черту: я сопровождала отца в последний путь, в то время как в лоне развивался младенец.

Я навещала отца каждую неделю — нам нужно было многое наверстать. Мы смеялись над его одряхлевшими сожителями. Он едва не врезал одной старухе, особенно враждебной по отношению ко мне: каждый раз, когда мы обедали вместе, она пыталась украсть мой айфон. Мне нравились новые отношения с отцом: никаких угроз и волнений. Я приносила ему сладости, часто приходилось менять ему нижнее белье, но в тот момент я знала: он не ударит меня. Я больше не боялась его. Он зависел от меня. Я становилась огромной: живот рос изо дня в день, я шагала походкой пингвина по коридорам с затертым линолеумом. Запахи супа, мочи и хлорки вызывали тошноту. Периодически, покидая дом престарелых, я блевала прямо на кроссовки.

Я сохраняла перед ним лицо, но вторая беременность беспокоила меня, о чем я рассказала самой нежной в мире акушерке, которая наблюдала меня. Она заботилась обо мне, уверяла, что будет рядом и никто не заберет моего ребенка. Правда о моем рождении и царящая вокруг несправедливость развили у меня фобии: я боялась родильных домов, словно очагов организованной преступности. Августовским днем я родила второго сына при помощи кесарева сечения. Король-солнце, родившийся в августе на закате лета под знаком Льва.

Хулиан угас, покуривая «Кэмел» без фильтра в окно дома престарелых на улице Аврон. Утром, в одиночестве, сидя в любимом кресле с видом на супермаркет, толпы Двадцатого округа и пробки на въезде в город. Вдали от женских взглядов. Он умер от очередного удара — внутренний разрыв, невидимый глазу.

В отличие от растений и фруктов мы, люди, гнием изнутри. Рак, опухоли, сердечные приступы, инсульты — все начинается изнутри, поскольку человек лжив.

Эмигрант спрятался и умер. Я успела показать ему второго внука, спящего в коляске. Мы сидели на скамейке, окруженные уличным гамом, у подножия дома престарелых. До сих пор он отказывался куда-то идти. До тех пор. Я отвела глаза, не в силах выдержать происходящее. Я была крайне взволнована при виде старика и новорожденного младенца. Я хотела, чтобы все мои дети носили мою фамилию. Получается, фамилию моего отца. Но за буквами на бумаге не оставалось больше никаких сомнений: этот мужчина, отдаленно похожий на Аль Пачино, — действительно дед моих детей. Пусть я и не появилась на свет в результате слияния одного из его сперматозоидов с яйцеклеткой моей матери. Этот человек был моим отцом.

Я забрала пакеты с кексами, которые старательно приносила при каждом посещении. Идеальное лакомство для того, кто лишился зубов. Также я захватила его бритву. Увидев волоски с седой бороды, я задрожала.

Пластиковая расческа, одежда, жидкокристаллический телевизор, пульт, кожаный кошелек с моими фотографиями времен начальной школы — все это отправилось в такси.

Думая о целлофановых пакетах в багажнике и безжизненном теле в похоронном бюро, я понятия не имела, куда отправиться со всем этим. Я не хотела возвращаться домой и втайне мечтала добраться до аэропорта Шарль-де-Голль, сесть на первый же рейс и увезти останки отца на Таити — единственное место, о котором он грезил и говорил. Он, кто ни разу не путешествовал. Далекий остров, жара, бирюзовая вода, мелкий белый песок и коренные жители все еще могли разбудить воображение горького печального отшельника, которым он стал. Серый человек оказался не таким безразличным.

Его похоронят на кладбище Пер-Лашез. Две никому не известные женщины вклинятся в церемонию. Джоан Баэз споет песню на баскские стихи. Урну поместят на первом уровне подвального помещения под гранитной светло-серой плитой с черными большими буквами. Расчет простой: на семьдесят один год существования — десять лет аренды ячейки в колумбарии. Я пообещала себе развеять прах в Тихом океане, как только контракт подойдет к концу.

Придут все мои подруги. Мы как следует выпьем красного вина «Кот-дю-Рон», чтобы почтить хранителя театра Мишодьер, и расскажем друг другу, как он нас пугал, когда они приходили ко мне в гости. Добрый день, месье, до свидания, месье.

Вооружившись деревянными приборами, я набросилась на горячий бутерброд с сыром из меню высокоскоростного поезда.

По-моему, это одно из лучших современных изобретений в области быстрого питания, вместе с двойным чизбургером из «Макдоналдса». Каждый раз обжигающие жирные продукты, собранные воедино, согревают мне сердце и волнуют организм в особом месте — где-то рядом с печенью. Отличное средство от похмелья.

Поезд вез меня из Парижа в Андай, где я должна была пересесть на автобус до Бильбао. Прижавшись к окну, я неслась через испанскую Страну Басков и всматривалась в череду самых зеленых на моей памяти холмов. Вокруг царил запах метеоризма и разгоряченного пластика. Через несколько недель после смерти отца я все-таки отправилась в его родной город.

Он не оставил завещания. Четыре тысячи сорок семь евро на банковском счету и квартира, которую я намеревалась продать. Мать могла бы перебраться в Испанию и каждый год ездить во Францию, чтобы наслаждаться благами медицинской страховки, услугами стоматологов и маммологов по смешным ценам. Но она приходила в ужас от мысли, что придется покинуть Париж. Она, вечно ругающая los franceses dégueulasses[54], больше не представляла жизни без них. Будучи чуть обогатившейся эмигранткой, она отказывалась возвращаться в родные края. Ее дом был здесь, в Париже.

Чтобы покончить с хлопотами по наследству, — ирония судьбы — от меня требовалось доказать, что я дочь своего отца. Встретившись с нотариусом, я отправилась в загс. Оказавшись в стенах здания, я вдруг засомневалась: десять лет прошло с тех пор, как мне открылась правда, и вот я в самом сердце обмана. Десять лет расследований и догадок, за которые я так ничего и не узнала о Своем происхождении. Я вспомнила о виртуальных друзьях, таких же приемышах, присвоенных и украденных, — на всех давил груз бесконечной лжи. Ожидая у стойки и поглядывая на служащую в акриловом свитере и полинялых джинсах, я думала о тарологе и ее фразе: есть еще один ребенок.

Я не могу толком объяснить сотруднице загса всю историю с Ходоровски, Таро, ничьей дочерью, откровениями о приемных родителях, но непреодолимая сила толкает выложить все, расставляя акценты на чужом вранье. Та же энергия помогала мне множество раз обвести вокруг пальца контролеров, полицейских, охранников торговых центров и учителей математики. Недолго думая, я возвращаюсь к расследованию.

И рассказываю правду: я приемная, жертва нелегального удочерения, я знаю, что это свидетельство о рождении поддельное, но оно мне нужно, чтобы забрать деньги и продать квартиру.

Я лгу: моя биологическая мать ждала близнецов — так сказала таролог.

Правда: в день, когда меня забрали, гинеколог спросил у моей мамы, кого она хочет, мальчика или девочку, что и натолкнуло меня на такое предположение.

Вывалив на служащую всю эту информацию, я задаю вопрос:

— Кто-нибудь, кроме меня, родился в тот день в той же клинике?

Мой монолог лишил бедную женщину дара речи. Я не свожу с нее глаз и настаиваю:

— Моя история относится к целому ряду грязных случаев, которые здесь произошли.

Не говоря ни слова, она встает, направляется к толстым папкам, возвращается с еще одним свидетельством о рождении в руках и внимательно его изучает.

— Кроме вас в тот день, второго ноября, родился еще один ребенок. Мальчик. Он появился на свет за пятнадцать минут до вас. Роды принимал тот же врач.

Работница месяца с короткой стрижкой сглотнула. Эта страна, этот регион, этот город пережили гражданскую войну, франкистский режим, ЭТА[55], возвращение к монархии, а теперь я рассказываю ей о том, что здесь крали и продавали детей. Она мечтает о спокойствии: всё, мы живем в современной стране, терроризм остался в прошлом. Возвращение к рутине: свадьбы, смерти, рождения. Ни облачка на небе. Просто вести записи о человечестве, доказывать чье-то существование, подтверждать даты, подписи, печати. А я тут пришла мутить воду.

Служащая вздохнула и признала, что многое сходится: два ребенка, родившиеся под присмотром одного врача с интервалом в пятнадцать минут.

— Скажите, как его зовут, роr favor.

Я еле сдерживалась, чтобы не умолять на коленях.

Безымянная сотрудница, представительница системы, уставилась на меня в ответ. Нечто в ее ауре нашептывало мне, что передо мной свободная женщина, храбрая и чувствительная, которой наплевать как на церковь, так и на своего начальника. Может, она разведена: прогнала мужа куда подальше и с тех пор проводит выходные с подругами. Ее дети уже выросли: она послала их отца и голосует за левых.

Долгие паузы дают мне понять, что она колеблется, внутренне мечется.

— Я не имею права разглашать такую информацию. Приходите завтра, тут будет заведующий.

— Завтра я не могу.

Мы вступили в молчаливое сражение — дуэль, как в вестерне, только бурбон и огнестрельное оружие заменила обыкновенная бумага, которую она держала в руках. Внезапный предмет моего вожделения. Ответ здесь, готов, нужно только его вытащить из печи, как горячий бутерброд высокоскоростного поезда. Наконец у меня появилась зацепка, но закон перекрыл к ней путь.

— Изложите вашу историю письменно, вот, возьмите лист. Я передам ее начальству. Они что-нибудь придумают.

Я посмотрела на белоснежную бумагу формата A4, протянутую вместе с повидавшей виды шариковой ручкой на подставке. Пластик, впитавший жир стольких влажных ладоней граждан. И я пишу — на большее надеяться не приходится. Быстро и коряво я набрасываю синопсис собственной жизни и поисков биологических родителей. В левом верхнем углу — имя и дата, рефлекс, оставшийся от составления резюме и сопроводительных писем.

Когда я закончила, она подалась бюстом вперед, свесив его над стойкой, и наклонилась ко мне. Затем обернулась, беспокойно и молниеносно. Я поняла: она хотела убедиться, что никто не наблюдает. И ровно в этот момент прошептала:

— Ибон.

Я вытаращилась, и героиня загса едва слышно по вторила:

— Его зовут Ибон.

Эта женщина — Мата Хари.

Спасибо большое, мадам, muchisimas gracias[56]. Дрожа, я выхожу из загса. Имя из четырех букв непрерывно вертится в голове.

Я покинула дворец правосудия из темного гранита. Яркий свет Бильбао резал глаза после мрачной административной пещеры без окон.

Жизнь стала такой же расплывчатой, как и все вокруг.

На этой земле есть добрые энтузиасты, люди с интуицией и деловой хваткой. Я это понимаю, уже волоча чемодан, когда поднимаю глаза и вижу вывеску здания напротив дворца правосудия: La Tienda del espîa[57]. Заведение шпиона — чертова шпиона. Я прищуриваюсь, изучая надпись и хитро продуманное географическое положение бюро. Через дорогу от судебной администрации, уголовных судов, разбирательств и насилия, пережитого женщинами. Изворотлив род человеческий: прячет тайны, которые можно раскрыть благодаря какой-то лавочке. На желтых наклейках в прозрачной витрине напечатаны интригующие фразы: «Привет! За кем шпионим на этот раз? Партнер тебе изменяет?»

Я перехожу улицу — смехотворные десять шагов — и приближаюсь к заведению. Меня встречают манекен в плаще и клетчатой кепке, аудио- и видеоприспособления для слежки, встроенные в ручки камеры, зажигалки-флешки и глазки наблюдения с высоким разрешением.

Я толкаю дверь.

— Добрый день, вы не порекомендуете мне частного детектива?

И-Б-О-Н. Найти Ибона.

Виктория теряла голову.

А еще ноги. Она падала все чаще и чаще. Всем своим весом на кафель — бум, лицо в крови, врачи, скорая. С некоторых пор у нее начались головокружения. Бедняжка страдала от целого набора разных патологий, которые я знала наперечет. Тиреоидит Хашимото, избыток холестерола, диабет, повышенное давление, астма, аллергии, вестибулярный нейронит, из-за которого в две тысячи десятом году она полностью оглохла на левое ухо. Не без некоторой гордости я перечисляла список, словно доморощенный медик.

Я заучила молекулы многочисленных таблеток, которые она поглощала с утра до вечера. Как минимум мы с матерью разделяли любовь к химии.

Один из врачей, наблюдавших ее, однажды спросил меня, в какой области я специализируюсь и в каком больничном отделении работаю. Он думал, что говорит с коллегой, а я просто тщательно вела медицинскую карту матери. Он польстил моему самолюбию.

— О нет, я не из ваших, просто увлекаюсь, — ответила я с ложной скромностью.

Я старалась изо всех сил, поскольку мама не всегда следовала рецептам и мне несколько раз приходилось звонить в токсикологический центр. Один раз она приняла таблетку от сердца для собак; в другой — за два дня употребила весь флакончик с витамином D, рассчитанный на полгода. Я уже потеряла отца, и теперь требовалось заниматься матерью. Я не была готова остаться круглой сиротой.

Но Виктория продолжала чудить, падать и путаться в показаниях. Что-то шло не так. Мы понимали: жизнь проехалась катком по хрупкой женщине в обе стороны.

В день, когда мой старший сын впервые отправился в коллеж, ее увезли на скорой в госпиталь Кошен. Я металась между волнением и чувством вины, периодически вспоминая о ее тяге преувеличивать. Еще одна поездочка в больницу — только в тот раз она проделала весь путь, вплоть до реанимации.

— Это ваша мама?

— Да, нет, а в чем, собственно, дело?

— Она пережила серьезный приступ гипонатриемии, что объясняет дезориентацию. Мы оставили ее под наблюдением в больнице и вводим натрий мелкими дозами. Она проведет тут какое-то время.

Через стекло бокса я смотрела на нее: хрупкую, исхудавшую, потерянную, с голым задом. Ее мыл медбрат. Я злилась на нее за то, что теперь она тоже меня покидает.

Через два дня ее выпишут из реанимации. Начнется новое расследование, правда на этот раз медицинского толка, в компании собратьев-врачей, силящихся понять причину странной и опасной патологии. Я стала ее личной ассистенткой: сопровождала на приемы, снимки, анализы крови, маммографию, рентген, фиброскопию. Я изучила каждый потаенный уголок маминой анатомии. Не хватало только мазков, но, слава Гиппократу, меня убедили, что болезнь не имеет отношения к гинекологии.

Апогеем терапевтического марафона стал день, проведенный в госпитале Помпиду на полном осмотре, где она должна была по порядку: писать в пластиковую белую баночку каждый час до приема воды, а потом после него, затем сдерживаться и сдавать анализы крови. Я сидела в первых рядах спектакля органических секреций. Она умоляла быть рядом, а я объясняла свое присутствие ее низким уровнем французского и тем фактом, что она ничего не понимала из рассуждений врачей и медсестер о ее гипофизе и мочеиспускательной системе. В то время я поставила личную жизнь на паузу и полностью посвятила себя здоровью матери. Проект фильма застрял в мертвой точке, и я сосредоточилась на одной единственной цели: вылечить Викторию. Я вела два расследования параллельно. От чего так страдала мама? Откуда я сама? Неужели мои поиски биологической матери вызвали эту болезнь? Получается, если я продолжу задавать вопросы, то убью ее? Я скрывала от нее, что по-прежнему пытаюсь доискаться правды о своем происхождении.

Выдающийся профессор медицины, отдаленно на поминающий Матьё Амальрика, обнаружил наконец причины недуга Виктории — туманная аутоиммунная болезнь. Ее система боролась с собственными составляющими.

Каждая из нас по-своему сражалась внутри.

Когда Виктория не знала, чем заняться, она бродила по супермаркету на авеню Опера, сжимая в руке поводок Кати, довольно измученной на вид черной собачонки лхасского апсо, больше похожего на престарелого облезшего эвока. Животное могло бы выглядеть великолепно, но Виктория зачастую сбривала его шерсть под ноль, якобы для большей гигиены. Она потирала ноготь большого пальца, повторяя молитвы, но сама уже не понимала, зачем это делает. Долгое время она просила святую Риту в церкви Святого Роха каждое первое января: роr favor Santita mîa[58], пусть Хулиан бросит пить в новом году.

В супермаркете она позволяла эскалатору унести ее в подпольное царство, после чего следовала стрелкам указывающим направление через аллеи. Она шагала по каждой из них, изучала каждую полку, каждый продукт. С некоторых пор она покупала исключительно бежевую пищу: вермишель, бульон в кубиках, пирожные мадлен, картофель, сухари, особый маргарин с пониженным содержанием холестерола, белые ломтики куриной грудки, рисовый пудинг. Даже еда представляла из себя угрозу. Продукты нейтральных цветов действовали на Викторию успокаивающе.

Она потеряла мужа, но всеми силами цеплялась за работу консьержки, хотя уже давно достигла пенсионного возраста. Она желала трудиться, чтобы накопить и оставить деньги двум внукам. В ее каморке повсюду висело детское творчество. Она скотчем приклеивала их фотографии и рисунки. Отныне раскраски с Губкой Бобом и Пикачу расцвечивали ее жизнь. Мальчишки вылезали за края, перечеркивали все изображение, но их поделки имели в глазах Виктории ту же ценность, что и «Мона Лиза». Потомство стало ее религией. Она постоянно баловала детей своей дочери, что в порядке вещей для всех abuelas[59]. Зубная фея оставляла после себя приличную банкноту в пятьдесят евро.

— Так нельзя! Пятьдесят евро — это слишком, мама! Они никогда не поймут ценность денег. Никто не дает пятьдесят евро за молочный зуб — уж тем более не уборщицы.

Виктория злилась и упрямилась. От ее наличных нельзя было отказываться — ни в коем случае. В новеньких купюрах прямиком из банка состояла суперсила этой героини. Ни карты, ни чековой книжки. Она верила только в осязаемую мощь чистого нала.

Себе она никогда ничего не покупала, кроме десертов. Особую слабость она питала к карамельным кремам от «Лэтьер». Молочным и сладким, белым и коричневым. Она могла съесть несколько баночек за просмотром «Коломбо». Она выходила из дома лишь затем, чтобы выпить кофе в местных кафе. Заглядывая в те же заведения, что и Хулиан, она занимала место умершего супруга, но заказывала кофе без кофеина с молоком. Ей требовалось побыть среди пьянчуг. Когда все вокруг скандалили и воняли выпивкой, она наконец находила умиротворение и чувствовала себя живой, сидя за столом или у барной стойки, наблюдая за клиентами, разговаривая с незнакомцами, разглядывая детей и вмешиваясь во все, что ее не касалось. Ей легче дышалось в сигаретном дыме на террасах. В те дни она принимала меньше сальбутамола.

Затем она часами пялилась в телевизор, не в силах выключить его и уснуть в тишине. Ящик работал без перебоя. Голоса французских дублеров вставали стеной между ней и Долорес, Сантьяго, Хесусом и сестрой Изабель. Виктория больше не желала видеть кошмары, в которых кто-нибудь таскает ее за волосы. Назойливое сновидение пугало ее: каждый раз она в ужасе подскакивала и чесала голову до крови и истертых фаланг. Она de verdad[60] чувствовала руку, схватившую шевелюру, как ощущала тепло и вес уснувшей в ногах собаки. Виктория думала, что ночная длань тащит ее в царство смерти, чтобы утопить в черной дыре головой вперед. Самое главное: она знала, кому принадлежит эта хватка. Ее собственная мать Долорес вернулась за ней в монастырь, до боли сжала детскую ручку на обратном пути и заставила шагать больше часа до бетонного дома. Долорес стискивала все пять пальцев Виктории так сильно, что они еще долго не разгибались после прихода.

По сей день Виктория чувствует покалывание в кончиках пальцев. Чтобы успокоить себя, она скажет: это arthrosis[61]. У ревматолога она будет рассуждать: болит, потому что мать отправляла меня стирать белье зимой в океане, ноги и руки в воде muy fria[62]. Вы говорите по-испански? У вас una figura de espanol[63].

На этот раз в больнице и у врача ее за руку держит дочь. И я ей скажу: все будет хорошо, mamâ.

Я позвонила детективу.

Тому самому, чей номер записала на обрывке бумаги, который заложила между страницами книги. Я давно хотела, но требовалось приступать к сценарию, ухаживать за матерью, воспитывать сыновей и доказывать мужу, что я не спятила.

«Привет! За кем шпионим на этот раз?»

Продавщица из «Лавки шпиона» сверилась со справочником: да, она может кого-нибудь мне порекомендовать. Хосе-Мануэля, например. Очень качественно работает. Профессионал.

Мой случай не показался ему слишком сложным. За полные сведения об Ибоне он запросил пятьсот евро, которые я должна буду ему выплатить, если он добьется успеха. Я обрадовалась: все выглядело довольно просто.

По странному стечению обстоятельств, к которому я не имела отношения, на следующий день с первыми лучами солнца мне позвонил полицейский из Бильбао. Они получили жалобу из загса, касающуюся моего нелегального удочерения. Вот куда завели несколько строк, наспех набросанные на лист A4: бумагу отдали судье по семейным делам, тот наделил ее статусом жалобы, которая, в свою очередь, легла в основу полицейского расследования. Сама о том не подозревая, я утратила контроль над ситуацией и превратилась в потерпевшую.

Мужчина говорил важно и торжественно, собираясь пролить свет на мою историю, и просил приехать в Бильбао как можно скорее:

— В вашем случае все выглядит очень подозрительно, особенно если учесть второго ребенка, родившегося почти одновременно с вами. Нам нужно в ближайшее время провести ДНК-тест.

Полиция восприняла всерьез мои поиски и, казалось, стала на мою сторону.

— А что насчет моей приемной матери? Вы же не станете ей звонить и обвинять неизвестно в чем?

— Нет, она тоже жертва.

Я не осмелилась признаться, что достала номер конкурента в «Лавке шпиона» и наняла частного детектива, как в кино. Я решила дать шанс обоим расследованиям: официальному и подпольному.

В комиссариате на площади Забалбуру я разинула рот. Полицейский потер ватной палочкой внутреннюю сторону моих щек — на мой взгляд, излишне усердно. Я смотрела на его футболку с логотипом ФБР. Он всерьез так вырядился, будучи офицером полиции? Неужели я полностью погрузилась в какой-то воображаемый мир? Все казалось фарсом.

— Пьете? Курите?

— Да.

— Итак, мы соберем материал для ДНК-теста вашего предполагаемого брата. Но вы не переживайте, мы вызовем его по другому поводу и попросту обработаем окурок или бокал, из которого он выпьет, — он ни о чем не догадается. Как только получим результаты, непременно свяжемся с вами. Вскоре вы узнаете, действительно ли он ваш брат-близнец.

Я сотрудничала и излагала конец моей истории офицеру и его коллеге. Рассказывала о каждой детали, которая мне известна. Женщина старательно записывала показания на служебном компьютере, не говоря ни слова. Я смотрела, как под ее толстыми пальцами моя повесть превращалась в досье. В крошечном помещении с затхлым воздухом мне стало дурно и жарко, руки вспотели, голова пошла кругом. Я вспомнила о тысяче случаев, когда сама преступала закон. Это может обернуться против меня? В памяти всплыли все малейшие проступки, воровство в торговых центрах, пинцет в рюкзаке, чтобы снимать противокражные датчики, горы джинсов «Левайс» и «Симаррон», помада из «Монопри», нижнее белье из «Галери Лафайет» — одни трусы, надетые поверх других трусов, надетые поверх третьих. Конечно, все это не было написано на моем лице.

— Мы свяжемся с вами, как только получим результаты.

Я распрощалась с офицерами из папье-маше, не упомянув клептоманское прошлое и последние новости расследования: я не сказала о том, что мне известно имя мальчика. Также ни слова о пятистах евро, переведенных на банковский счет испанского частного детектива: тот отправил мне по мейлу копию свидетельства о рождении Ибона.

А большего и не требовалось, чтобы я снова засела за гугл и пролистала его до последних страниц поиска.

Пока ФБР из Бильбао занималось расследованием, я копалась в интернете: фамилия, учебные заведения, увлечения, друзья — целая жизнь, собранная по кусочкам. Все гораздо проще, когда известны имя и фамилия.

Я была одержима предполагаемым братом-близнецом. Где он учился? Братья и сестры? Куда путешествовал? Что читал, чем увлекается, за какую партию голосует, какой ориентации? Кто его родители? Кто его мать? Возможно, что она и моя мать? Я выдумывала разные гипотезы, каждая из которых была достойна голливудского сценария: неужели близнецов подменили после родов? Ибон. Я напала на его след, всматривалась в его лицо, прокручивая фотографии в социальных сетях. Я пыталась найти сходство, совпадения. Часами напролет. Я даже начала показывать снимки своим знакомым.

— Мы одновременно учились аудиовизуальным направлениям. Он был диджеем, а теперь работает звукорежиссером.

Я собирала цифровые обрывки целой жизни и складывала их в мозаику надежды, приспосабливая его существование к тому, на что похоже мое. Я не могла заняться ничем другим, кроме как бесконечно набирать его имя в поисковиках. Все остальное снова ушло на второй план. Я худо-бедно выкручивалась: занималась мужем, детьми, готовила ужин, переворачивала курицу каждые пятнадцать минут, нагревала духовку до ста девяноста градусов, поливала жиром в полуготовом состоянии и что-то делала для своей недокарьеры в кино. Но на все это мне стало глубоко плевать, я думала только об одном и все еще оставалась девочкой, ищущей свою биологическую мать.

Ожидая результатов днк-теста, я решила вернуться на место преступления в одиночку, без своих, поскольку они уже от меня устали, а Бильбао сидел у них в печенках.

Под предлогом, что меня ждут дела в этом суровом городе, находящемся одновременно на юге и на севере, я уехала. Выставить квартиру на продажу, погулять по местам моей бабули-проститутки, облагороженным с тех пор, пройтись мимо отцовского пансиона Милосердия, выпить за него в серых барах, посетить Музей Гуггенхайма, побродить среди внушительных скульптур Ричарда Серра, оказаться рядом с клиникой, где я родилась, разглядывать женщин. Я нарезала по городу концентрические круги в поисках несуществующего твердого ядра. Но Бильбао не дал ни одной подсказки о моем происхождении. Напротив, он погружал меня в депрессивное состояние, сталкивая с изможденным небом, охровыми зданиями и нескончаемой моросью, проникающей под кожу. До сих пор я бывала здесь только летом, и в этот раз город меня изнурил.

Каждый вечер я звонила Робину. Он понимал меня и побуждал делать все, что посчитаю нужным.

— Только возвращайся потом.

В ту поездку меня приютила подруга детства Пурификасьон. Мы познакомились на летних каникулах: она единственная не смеялась надо мной, парижанкой. Теперь она оберегала меня в путешествиях: готовила самую вкусную на свете яичницу в тазике оливкового масла, поддерживала во всех начинаниях, а главное — веселила. Бойкая, щедрая, она работала в ближайшем супермаркете colocadora[64]. В ее обязанности входило проверять, что на складе достаточно продуктов, чистые бутылки стоят ровно, а смены соблюдены. Пурификасьон помогала мне собраться с мыслями с той же легкостью, с какой расставляла по полкам гели для душа, шампуни и дезодоранты. Я была ее витриной. Вскоре она научила меня стряпать домашние чуррос и быстро охлаждать пиво: для этого требовалось обернуть алюминиевую банку влажным бумажным полотенцем и положить в морозилку на десять минут — всего-то. Также она доказала мне, что добрые люди существуют не только в кино или на Рождество. Пурификасьон сопровождала меня, когда однажды вечером я отправилась к дому Ибона. С помощью детектива и справочника я раздобыла адрес. Она прождала со мной несколько часов, но мы его не увидели.

После нескольких бокалов пива и ментоловых «Лаки Страйк», выкуренных в окно прямо над сушащимся бельем, я наконец падала без сил. Я всегда ночевала в комнате ее младшего сына на односпальной кровати. Словно дитя, я все еще боялась засыпать. Я вспоминала произведение Ричарда Серра «Matter of Time» — материю времени, выставленную в сто четвертом зале Музея Гуггенхайма в Бильбао. Шагая среди кругов из массивной стали в случайном порядке, в этой петле из ржавого металла, я силилась поверить в перерождение — в свое собственное появление на свет. Неужели я теряю время, занимаясь этими поисками? Я чувствовала, что застряла в какой-то темной трещине своей жизни. Находясь в самом центре, я пила горькое молоко. Может, стоит отказаться от расследования? Я представляла себя капризным ребенком, который упорствует, поднимается по эскалатору, ползущему вниз. Я выбивалась из сил, заново проделывая этот путь, хотя мне следовало поспать. А вдруг моя настойчивость — это обыкновенное стремление сбежать от реальности? Как долго я смогу еще отговариваться жаждой истины и избегать семейных и профессиональных обязательств?

Я винила себя за то, что ищу. Снова не добившись никаких результатов, я вернулась в Париж.

Результат отрицательный.

ДНК не совпадают. А я почти обрела брата. Уже несколько месяцев я жила с этим виртуальным близнецом. Ибон об этом не подозревал, но он плотно вошел в мою повседневность. О нем знали все окружающие. И вот в мгновение ока его не стало. Так рассеялась моя мечта о родственнике. Расстроившись, я перечитывала мейл полиции.

Я собиралась продать единственную недвижимость, которой владела пара испанцев-эмигрантов. Я понимала, что эта квартира символизирует их корни, каникулы, сбережения, собственность. Конец целой эпохи.

В начале февраля я приехала к Пурификасьон. Мы обе сходили с ума от волнения при мысли о грядущей встрече. Сидя на кухне, мы поглощали один бокал пива за другим, не забывая о технике охлаждения с бумажными полотенцами. Мы курили в окно и ужинали картофелем фри с запеченными домашними перцами из закруток. Разговаривая о Бегонье и делясь новостями о каждом члене наших семей, мы в четыре руки заправили постель, расстилая простыню по обе стороны кровати. Затем мы устроились перед экраном телевизора на диване, обитом красным вельветом — того же оттенка, что поло Пурификасьон из супермаркета.

Она отправилась на работу в шесть утра, оставив мне подключенную к розетке соковыжималку и килограммы апельсинов, — у подруги впереди маячило серьезное повышение. Я позавтракала с ее сыновьями и поехала в центр города.

К нотариусу я пришла с мигренью. Перебрала пива накануне и скрипела зубами всю ночь. Лицо от висков до нижней челюсти превратилось в сплошной сжатый нерв. В помещении без окон за одним столом заседали разведенная женщина, торопящаяся переехать, вспотевший агент по недвижимости, представители закона и я, старавшаяся изображать приличную девушку-буржуа. Я надела рубашку и черный шерстяной пиджак, надеясь, что наряд подобает случаю. Мне было жарко: я стала сама не своя и начинала дурно пахнуть. Мне никогда не доводилось покупать или продавать недвижимость. Я очень волновалась, подписывая договор. Отец бы не одобрил. Но мать не колебалась ни секунды: продавай, мне оно не нужно. Adiôs[66], Бильбао.

На выходе я взглянула на экран телефона: Бегонья отправила новое сообщение. Она назначила мне встречу в баре в шесть вечера. «Cafétéria Diana a las 18h00?»[67] Конечно, приду. «Claro, hasta luego»[68].

Город погрузился во мрак, а в четыре часа меня настиг противный дождь с огромными, словно кулаки, каплями. Влажность баскской зимы проникала в суставы и хлестала лицо. Мне было нечем заняться в ожидании встречи. Я решила убить время, прогуливаясь по «Корте Инглес». На полках известного магазина я изучала цену каждого товара, который не собиралась покупать. До той минуты, когда я решилась отправиться в кафе.

Я настолько увлекалась ничегонеделаньем, что опоздала.

Я зашла в бар, мучимая догадками, что за Диана на вывеске заведения — леди Ди?

Вокруг единственного занятого столика собралась компания старушек, попивающих горячий шоколад. Одинокий игровой автомат, седой официант за холодильником с тапас. Только потом я увидела, что в глубине зала какая-то женщина встала, завидев меня. В ярком свете неоновых ламп она выглядела великолепно.

Элегантная, стильная. Сдерживая дрожь, я подошла и представилась:

— Soy Maria[69].

Она улыбнулась.

— Я Бегонья, твоя кормилица.

Я замерла как вкопанная и лишилась дара речи. Еще одна фраза, словно ударная волна, спровоцировала ворох стремительных мыслей. Я вспомнила мейл полицейского, кормление грудью, монахиню. Я не могла дышать. Она поцеловала меня, обняла, не переставая улыбаться, несмотря на очевидно захлестнувшие ее эмоции. Мы присели. Она продолжила рассказ со слезами на глазах. Ее лицо было обрамлено парой асимметричных серо-белых сережек.

— Я не могла кормить грудью своего сына. У него обнаружилась проблема с уздечкой языка. Молока накопилось слишком много. В тот момент ко мне в палату пришла монахиня и кое о чем попросила. Сказала, что одну из новорожденных бросили, но вскоре ее удочерит пара из Франции, из Парижа. Что малышка голодна и я могу покормить ее своим молоком. Она принесла тебя, такую крохотную, и, недолго думая, я дала тебе грудь. Вы с Ибоном выглядели как близнецы на моих руках. Я даже подумывала тебя оставить, но тебя уже ждала другая семья. — Она перевела дыхание — на удивление, мы обе задыхались, словно волна притяжения и неожиданностей перекрыла кислород. — С того дня я не переставала вспоминать и говорить о тебе двум моим детям. Каждое второе ноября, когда мы празднуем день рождения Ибона, всегда отрезаем кусочек торта для Лулу из Парижа. Так мы прозвали тебя, знаменитую малышку, которую я кормила перед отъездом во Францию.

«Однако из заявления матери мальчика стало известно, что после родов к ней обратилась монахиня с просьбой покормить грудью девочку, которую удочерят люди из Франции».

Выдержав паузу, она добавила:

— Мой сын ждет тебя в соседнем баре. Ему не терпится с тобой познакомиться. Я могу его позвать составить нам компанию?

Перед этой женщиной, преподнесшей мне такой прекрасный сюрприз, я почувствовала себя совсем маленькой — грудничком. Я повстречала еще одну мать — кормилицу, связующее звено между двумя другими параллельными матерями. Я сгорала от желания познакомиться с моим молочным братом.

Он вошел в кафе вместе со своей девушкой и сел на стул рядом с матерью. Это точно он, Ибон, за которым я наблюдала месяцами. Словно близнецы. Таролог снова угадала. Я не одна. Бегонья держала ладошку брошенной малышки какое-то время. Заботилась о младенце, ожидавшем новых объятий и груди, нелепо, бесконтрольно вытягивающем ручки и ножки, — наэлектризованное тельце, оставленное на металлическом столике в родильном отделении. Грудничок жаждал контакта, чьего-нибудь присутствия, колыбели, теплого одеяльца и успокаивался, только когда его пеленали, едва не душа любовью. Я кричала от голода и была накормлена.

Мы провели вечер, перемещаясь по Бильбао из одного бара в другой, с радостью поедая жирные соленые закуски и экзальтированно улыбаясь. Мы познакомились всего несколько часов назад, но когда-то мои губы прильнули к ее груди, пили молоко ее сына, — странным образом я превратилась в персонажа из чужой семейной мифологии. «Я даже подумывала тебя оставить, но тебя уже ждала другая семья» — эта фраза долго вертелась у меня в голове.

Укладываясь спать в тот вечер в комнате, пропахшей спортивными носками старшего сына моей подруги, я обнаружила, что меня очень тянет к своей семье. Пора возвращаться домой.

Через два дня поезд увез меня в Париж. Я сжала в объятиях своих детей. Поцеловала Робина. Сад Тюильри, Лувр, los firanceses, los parisinos[70]. Виктория. Я соскучилась по всем ним.

Два года спустя. До Рождества несколько дней.

Я устроилась на складном стуле перед книжным магазином «Шекспир и Компания», уже стемнело. Я слушаю, как писательница Джанет Уинтерсон читает отрывок из своего нового романа. Ее голос раздается из колонок, внутри слишком много народу, снаружи нас сидит человек десять. Я пришла одна, словно богомолка на мессу. Все присутствующие сжались от декабрьского мороза и влажности с Сены за спиной. Втянув голову в плечи, я слушаю, но понимаю не все. У меня не самый скверный английский, по крайней мере я так думаю, поскольку мне удается рассмешить подругу из Канады. Развеселить кого-то, разговаривая на иностранном языке, — это настоящий вызов даже для билингвов. Я пытаюсь сосредоточиться на том, что говорит писательница, но мысли витают далеко, поэтому я просто наслаждаюсь мелодией с британским акцентом. Наконец-то мне удалось совместить ее слова с голосом.

Я здесь не совсем для того, чтобы слушать ее речь.

Я хочу найти другую форму контакта. Джанет Уинтерсон — известная британская писательница. Ее удочерила пара религиозных фанатиков из Манчестера, в двадцать пять лет она опубликовала свой первый роман. Также она является одной из первых женщин, поступивших на факультет литературы в Оксфорде. Примерно в пятьдесят она написала эссе о своем пути приемыша и писательницы «Зачем быть счастливой, если можно быть нормальной?». Эта книга спасла меня, когда я переживала шок, узнав правду об удочерении. В то время я чувствовала себя на дне. Я была способна броситься в Сену: пару раз уже подходила слишком близко к краю берега. Посмотрев документальный фильм Раймона Депардона о скорой психиатрической помощи в госпитале Отель-Дьё, я даже собрала чемодан с самым необходимым на случай, если вдруг придется туда отправиться. Либо к ним, либо — через перила моста Искусств. Джанет тоже мучилась и всерьез задумывалась о суициде в какой-то момент. Она пишет об этом в эссе. Она преодолела депрессию, когда ее приютила семья, заведующая тем самым книжным магазином, перед которым теперь я сидела и трепетно слушала ее. Я нашла в себе силу воли преодолеть самые сложные эпизоды моей жизни, и текст Джанет находил отклик в моей новой личности. Я цеплялась за ее опыт и повторяла себе: ну-ка, посмотри туда, все будет хорошо. В тот момент я решила сделать перерыв в поисках. Пожертвовав целые годы на свое расследование, я выбилась из сил, но встреча с кормилицей утихомирила меня на некоторое время.

Вскоре месса подходит к концу. Автор подписывает книги — длинная очередь из прихожан. Я дрожу, переминаюсь с ноги на ногу, руки потеют, ступни заледенели. Наступила минута, которой я так ждала, — физически подойти к ней. Я следующая.

Вот она, прямо передо мной, женщина, которую я боготворю. Я подумала: может, это еще лучше, чем встретиться с биологической матерью? Джанет сидит совсем близко, смотрит прямо и подписывает книги: хрупкий силуэт в строгом твидовом пиджаке. Я улавливаю в ней долю озорства с фотографии на обложке.

Я рассказываю ей, что меня тоже — удивительно, как легчает на душе при возможности произнести «я тоже, как и вы», — меня тоже удочерили, о чем я узнала гораздо позже. Я заикаюсь на ломаном английском, говорю, что однажды тоже напишу об этом книгу. Она замерла. Тишина. Всматриваясь в ее бокал красного вина на столе, я не говорю ни слова. Я бы выпила его залпом. Джанет задумалась на мгновение, после чего ответила:

— Тяжело узнавать в таком возрасте, что ты приемная.

Улыбнувшись, я кивнула и смутилась, поскольку не могла найти остроумной реплики. Я протянула новенький экземпляр ее романа и принесенное из дома эссе с загнутыми страницами.

Она открыла книгу, прижала палец к титульному листу и поразмыслила, уставившись в клочок свободного пространства перед глазами. Затем принялась что-то писать между своим именем и заголовком. Я стыдливо отвернулась, словно она набирала пин-код банковской карты. После я поблагодарила ее. Мы обменялись улыбками, и я пулей вылетела из магазина, словно воришка. Не оборачиваясь. Я ждала, пока угомонится сердцебиение.

Чуть дальше под взором Нотр-Дама на нулевом километре Парижа я наконец посмела открыть книгу и обнаружила истинный почерк Джанет — рукописную фразу.

В зимнем полумраке я всматриваюсь в округлые хвостатые буквы писательницы, которые складываются в предложение:

То Maria.

We сап change the story because we are the story[71].

Я работала над сценарием к ужастику о материнстве, как вдруг получила мейл от одного друга. Я читала и перечитывала начало статьи в «Монде», которую он мне переслал. «Это про ДНК-тесты, возможно, тебя заинтересует».

Два года назад, познакомившись с Бегоньей и Ибоном, я уже сделала такой тест через швейцарскую компанию. Я думала, что лишь швейцарцы способны должным образом обращаться с банками. Деньги или генетические данные — казалось, они подходят ко всему с одинаковой скрупулезностью, когда речь идет о конфиденциальности. Могу признаться, что меня убедила их престижность. Я всегда выбирала самые дорогие варианты: рестораны, вино, свитера, врачи — так спокойнее. Дорогостоящее всегда лучше. Я ошибалась: швейцарцы не лидировали на этом рынке. Однако информация, которую они передали, все равно поразила меня. На девяносто процентов испанка, из которых на пятнадцать — чистокровная уроженка Страны Басков, на восемь процентов скандинавка. Эти данные объясняли мою монобровь, любовь к Швеции и холерический темперамент. Пеппи Длинныйчулок ловит треску на Ньюфаундленде.

У меня не было подписки на «Монд», поэтому я не могла прочесть журналистское расследование целиком. Скрытыми оставались девяносто два процента статьи, но из шапки, выделенной жирным шрифтом, все уже становилось понятно: «Тридцатилетнего учителя Сильвана Л. усыновили в раннем детстве. Он не пытался расследовать правду о своем рождении, пока не заказал в интернете набор для ДНК-теста (процедура запрещена во Франции)».

Я не собиралась платить, чтобы прочесть статью целиком. Я не узнаю из нее ничего нового ни о Сильване, ни о себе. Однако, если кто-то переслал эту статью мне, приемышу, значит, в следующих абзацах описывалось, как пресловутый Сильван обрел свою семью. Последние различимые слова гласили: «МуHeritage»[72].

Обратившись к любимому гуглу, я снова начала поиски. «MyHeritage: платная онлайн-платформа, посвященная генеалогии. Компания продает наборы для ДНК-тестов с целью проведения генетических анализов».

Я спросила себя: если получилось у Сильвана, чем я хуже?

В три клика я обнаружила, что могу передать необработанные днк-данные из швейцарской компании прямиком в MyHeritage. Бесплатно! Жизнь — прекрасная штука. Некоторые фирмы работают гораздо честнее остальных. Передо мной открывался новый мир возможных генетических, семейных, извращенных, грубых и виртуальных связей.

До сих пор долгое расследование моего происхождения и нелегального удочерения, произошедшего в мутный постфранкистский период, зашло в тупик — прошлое рассыпалось прямо на глазах. Виновные уже умерли, улицы сменили названия, загсы больше ни черта не записывали. Однако мейл друга и наполовину прочитанная статья подбавили топлива машине надежды в моей голове. Я подозревала, что найду здесь ответ. Я решила зарегистрироваться на сайте и в очередной раз поделиться данными о своей адской ДНК.

Простая процедура: «Когда вы проводите ватной палочкой по внутренней стороне щеки, клетки эпителия прилипают к поверхности. Они с легкостью извлекаются, избавляя от необходимости в более сложных операциях. Полученные через мазок клетки являются также зародышевыми, а это значит, что содержащаяся в них ДНК унаследована от ваших родителей, в отличие от соматических клеток, которые могут включать мутации, приобретенные в течение всей вашей жизни. В каждой из клеток эпителия есть ядро, где, в свою очередь, находится копия вашей ДНК — ваш генетический материал, ДНК — это стабильная молекула, она не подвергается разрушению при перепадах температуры или при помещении в пробирку, поэтому ее легко отправить в лабораторию по почте, не предпринимая при этом особых мер предосторожности и не используя специальных упаковок».

Несколько недель спустя я получила результаты. После стольких лет чистилища меня щедро вознаградили. Моя ДНК совпадала с несколькими пользователями MyHeritage, причем с высоким процентом. Словно на сайте знакомств, я «совпала» с некоторыми людьми — удивительное открытие, которое стоило отметить зажигательной вечеринкой где-нибудь в казино.

Как так получилось, что двоюродный брат Хуан-Педро решил однажды потереть сначала левую щеку, а затем правую ватной палочкой изнутри? Он тоже хотел раскрыть семейные тайны? А девяностолетняя двоюродная бабуля, которой уже и на свете нет, какие цели она преследовала, делясь своей ДНК?

Как знать. Я вдруг обнаружила море родственников: двоюродная бабушка, двоюродный брат, троюродная сестра. Будучи единственной дочерью у стерильной пары эмигрантов, я изучала новые слова.

Незадолго до этого я начала сочинять свою историю. И вот — новые зацепки. Переписывая семейное прошлое в текстовой программе на компьютере, я наконец-то нащупала генетическую и географическую область своего происхождения. Среди неочевидных достоинств писательства скрывается способность спровоцировать реакцию на вымысел в реальности.

Я снова рыскала по Сети, некрологам, соцсетям, paginas amarillas, paginas blancas[73] и составляла эрзац генеалогического древа, произрастающего от этой удачно подвернувшейся бабули. Я узнала, что она умерла. У нее были брат и сестра, следовательно, кто-то из них приходился мне бабушкой или дедушкой напрямую. С этого момента их дети стали кандидатами в мои непосредственные родственники. Десять подозреваемых. Круг сужался пропорционально истощению моих детективных талантов.

Я наняла специалистку по генеалогии Мюрьель, родом из Вогезов. Будучи замужем за мексиканцем, она идеально владела кастильским. Завоевав ее сердце с помощью волнующей истории и финансовых средств, я обрела сестру по оружию, готовую отправиться в поход. Она запросила свидетельства в разных загсах и, как истинный профессионал, с точностью восстановила древо. Однажды она позвонила кузену, с которым у меня совпала ДНК, — тому самому, кто открыл мне истину, сам того не подозревая.

Звонок Мюрьель удивил его, но он поддался чарующему французскому акценту. Поступив по-джентльменски, он предложил помощь с поисками и обрадовался возможности познакомиться с новым членом его замечательной большой семьи (со мной). Как? Брошенный ребенок? Кузина? Нет, семья — это святое, дети — это святое. Мы достойно примем ее, у меня появилась идея: нужно переговорить с братом. Хотя, может, мне не стоит это вмешиваться? Я тут вспомнил об одной родственнице, кузине, у которой, скажем, непростая жизнь. А, да, наверное, это она, но я должен проверить. Мы частенько собираемся вместе, я поговорю с ней.

Но он не поговорил. Он струсил, не захотел тревожить великое племя. Брат сказал ему не совать в это нос.

Мюрьель тоже напугалась. Семейство принадлежало к буржуазии — целый ворох адвокатов, врачей, нотариусов, благородных и образованных людей, которые ели досыта и жили в достатке. Они могли неправильно истолковать подобное вторжение в личную жизнь, в самое сокровенное. Кто знает, а вдруг мне взбредет в голову сменить социальный класс? Узнав, что я связана кровью с одной из могущественных семей страны, я почувствовала горечь во рту. Темно-синий цвет и рожи сытых детей, раскормленных белым хлебом, образы буржуазии и приличного семейства находились в световых годах от полиэстера, дешевых тарелок и «Кэмела» без фильтра.

Где засела ошибка? Когда случилось роковое соитие, после которого меня бросили и деклассировали? Словно в старой рекламе о подработке, мне пришлось собрать в кулак все свои таланты, чтобы нащупать последнюю ниточку, ведущую к предкам. Как Витрувианский человек.

Мюрьель настаивала: нам нужен кто-нибудь более подготовленный для подобной работы. В Испании она нашла одну женщину, специалистку по семейным связям — тоже приемыш и адвокат по имени Беатрис. Она соответствовала всем критериям. Уже по телефону сразила меня наповал: никто и никогда до сих пор не понимал мою упорную и глубокую потребность узнать, откуда я родом.

Хладнокровно вооружившись всем юридическим арсеналом и тонким владением темой, она звонила членам familia[74] одному за другим. Хватило всего пары ударов кием на бильярдном столе: она нашла мужчину из нужной ветви. М. Он приходился мне не прямым родителем, но близким родственником моей биологической матери, если я правильно поняла. Новость его шокировала. Брошенный ребенок, которого приютили во Франции. Но ДНК сказала свое слово — речь шла о близкой родне. Он признался, что имеет некоторые сомнения насчет одной женщины — его сестры.

Как сказала Беатрис, М. говорил довольно откровенно по телефону, а я ей доверяла — она точно не из шарлатанов, готовых заявить что угодно. Если она подтверждала его показания да еще по-своему радовалась находке, значит, мы на верном пути.

Через какое-то время июньским днем Беатрис позвонила мне.

— Присядь. Поздравляю. Она все признала.

Женщина, к которой вели все подозрения, сказала:

— Да, я — мать этого ребенка.

Я присела на краешек кровати и прокричала:

— Быть не может!

Я всегда любила собак.

Теперь я знаю, что на них похожа: я — собака.

Стая бросила меня, отлучила от груди. Я лакала свежую воду и ела корм. Я лаяла и скулила, опасаясь, что меня снова покинут. Я нервничала, когда хозяева собирали чемоданы, и ликовала, когда они возвращались домой. Я бегала за ними, прыгала к ним на колени. Я спала у них в ногах. Я искала ласки и лакомств.

Вот кто я: раненое животное, посаженное на цепь. Я послушна и не стану кусаться, чтобы меня не ударили палкой. Ночью мне снятся кошмары, и я скулю, высунув язык. Теряя все по жизни, я умоляю вас: дотроньтесь до моей головы и погладьте.

Я — собака, выслеживающая свою стаю. И наконец я ее нашла.

Я узнала, что у этой женщины те же инициалы, что у Майкла Джексона. Едва услышав имя своей биологической матери, я тут же принялась искать точки соприкосновения — любую деталь, за которую можно зацепиться, от которой во мне пробудится эмпатия. Связь.

Я всегда заводила романтические отношения и друзей среди тех, с кем у меня совпадали музыкальные или литературные предпочтения. Я без лишних раздумий прыгала в постель к парню, прочитавшему «Мартина Идена» и слушавшему группу Talking Heads. О знаках зодиака и говорить нечего: они всегда служили лишним доказательством, зачином новой истории или знамением о несовместимости. Моя биологическая мать делила свои инициалы с черно-белым ребенком, известным на весь мир гением, — с ребенком, которым я не являлась.

С момента, когда я узнала фамилию родительницы, я превратилась в вампира, жаждущего больше информации и деталей: крупных, крошечных, незначительных для большинства смертных, но обладающих в моих глазах одновременно разрушительной и будоражащей мощью. Пережив столько лет поисков и расследований, теперь я набросилась на мелочи. Я сгорала от желания взглянуть на полный список общих черт и в каждой зацепке усматривала аналогичное, схожее, связующее. Как в игре в классики, я стремилась быть на шаг впереди и с точностью определять, где прочерчена мелом линия. Забавляясь этими своеобразными прятками, я бежала от ужаса и обиды. На клавиатурах телефона и компьютера я бесконечно набирала ее фамилию в поисковике и просматривала страницы, пытаясь выудить адрес, профессию, лицо, профиль. Однако я понимала: только личная встреча — из плоти и крови, из парфюма и пота — сможет удовлетворить меня. Воображая, как она рассказывает свою историю, я чувствовала, как у меня вянут уши.

Беатрис связалась с родительницей, сообщила ей о моих намерениях: я хотела лишь услышать правду, не требовала денег, не собиралась создавать проблемы — я пришла с миром. Ей удалось назначить встречу. Мы сошлись на определенной дате: мне нужно было переждать лето, подготовиться к возможному шоку конфронтации, прогнать хотя бы толику страха солнечными лучами.

Мы увиделись в элегантном баскском городе с испанской стороны, расположенном неподалеку от границы наших обеих стран, отчего тет-а-тет той, кто ищет, и той, кто прячется, выглядел очень дипломатичным и благородным.

С каждым километром, преодоленным высокоскоростным поездом TGV Atlantique, в моем организме повышался уровень адреналина. В гостиничном номере меня сразила паническая атака, и пришлось самой себя обнимать, чтобы хоть как-то успокоиться. В пандемию мини-бары упразднили, и для избавления от тревоги и зловония во рту потребовалось натянуть подобие улыбки и тащить свою бледную рожу вниз.

Я выпила. Несколько часов отделяли меня от мгновения, когда я выстрою все вагончики в единый состав. Будучи подшофе, я с трудом приняла душ, покачиваясь и намыливая каждый участок тела. Я пыталась смыть грязь отвратительного настроения и того факта, что меня бросили. Я не хотела предстать перед своей биологической матерью с иной горечью, чем та, что осталась от джин-тоника. Я провела рукой по практически исчезнувшему шраму от кесарева сечения чуть выше темных лобковых волос — моей испанской киски. Вдыхать аромат дешевого флердоранжа, синтетического мускуса и цитрусового дезодоранта. Вычистить все зазоры между зубами, пока не закровоточат десны. Расчесать копну волос. Я думала: а у нее волосы того же цвета? Такие же густые? Надеть пижаму от «Юникло», якобы пропускающую воздух сквозь ткань: в тепле и свежести, счастливая и печальная. Ночь выдалась кубистская.

То сентябрьское утро оказалось на удивление солнечным: прогноз дерьмовой погоды, выданный телефоном, не сбылся. Экстрасистолия сердца дала понять, что пора. Время пришло. Она родилась в марте под водным знаком Рыб, а значит, отличается повышенной эмоциональностью. О подобной чепухе я думала в лифте. Кроме того, она наверняка крашеная блондинка — я всегда хотела быть блондинкой. Также она ездила в Россию, а я учила русский в коллеже. В холле раздались шаги — это она. Еще несколько минут до второго избавления.

И встреча состоялась. Одиннадцатого сентября. Одна, облаченная в черное, другая — в бело-зеленое. Одна выше, вторая ниже. В несколько слов и предложений мы пытались уместить десятилетия. Два-три часа на изложение наших покалеченных судеб. Я рассказывала о Расследовании ребенка, ищущего свои корни.

Я описывала, как собрала всю мозаику до того момента. Виновница-роженица сокрушалась, как и подобает случаю. Предсказуемо. До тех пор, пока не поведала с необыкновенной гордостью об ухищрениях, с помощью которых она скрывала беременность от родителей, братьев, сестер и двух дочерей: она украла у матери утягивающее белье. Оно сжимало живот. Однако зародыш продолжал расти в ее крошечном влажном алькове. Моя жажда жизни оказалась сильнее. Лишь в тот момент я обратила внимание на ее зубы: два по-фашистски ровных, словно рота солдат, ряда завораживали. Работа дорогого стоматолога. Буржуазные зубы в крепкой челюсти с острыми клыками. Я поинтересовалась личностью моего биологического отца — кажется, о нем все напрочь забыли. Она ответила, что не помнит, та ночка выдалась бурной. Я не настаивала — к чему расспрашивать? Вся новоявленная семейка меня уже измучила — я не понимала, что с ними делать. Лучше уж не знать об отце.

Она заплакала, когда я упомянула ее дочерей, моих сводных сестер. Я не хотела травмировать ее, связавшись с ними напрямую. Если кто-то и должен этим заняться, то наше общее звено — биологическая мать. Она. Я знала, что это нелегкое испытание. Я уловила страх в ее взгляде, нервозность в пальцах. Она вышла выкурить сигарету. А я выпила снова. Сладкого рома. И улыбнулась. Не только потому, что опьянела, но еще потому, что была довольна: я одержала победу. Как в настольной игре, когда добираешься до финальной ячейки. Я обняла родительницу и сказала:

— Gracias[75].

В нескольких шагах от отеля меня поджидал кусочек океана — залив Сан-Себастьян. Я хотела окунуться в него и очиститься. Беатрис проводила меня до пляжа. Уже стемнело, никто не купался. Дрожа, я надела купальник. Солнце одарило меня розово-золотым просветом вдалеке. Пейзаж с открытки. Я медленно вошла в матрицу. Мне не было холодно — лишь хорошо, и я издала продолжительный крик. Подруга — тоже приемыш — прошептала мне:

— Ты можешь орать под водой. Ну же, попробуй, как только окунешь голову.

Никто не услышит меня в святилище матери.

Тогда я закричала, заорала о своем возмездии. Я не повезу обратно этот груз. Способна ли она услышать отчаяние брошенного ребенка? Слезы смешивались с соленой водой. Я вышла на берег, сжала кулаки и рассмеялась, стоя на песке.

Наконец я ликовала.

Я не думала, что когда-нибудь пошлю письмо своей биологической матери.

Однако после нашей встречи я написала ей. Я благодарила за то, что она согласилась увидеться, и отправила зеленую тетрадь, украшенную ее инициалами.

Того же оттенка, что пиджак, который был на ней, когда мы познакомились. Чистая тетрадь, чтобы в моменты вдохновения, если ей того захочется, она записала для меня истории.

Она отправила в ответ письмо и украшение. Уверяла, что воспользуется зеленой тетрадью. Я взглянула на кулон — старинный крестик, усыпанный сапфирами.

Я повесила его на цепочку и надела на шею, как только получила. Шагая по Парижу, я прикасалась кончиками пальцев к крошечному кресту. Я могла бы соотнести его с христианским символом, наделенным столькими значениями, но мне хотелось видеть в нем две наконец пересекшиеся дороги: моих предков и моей собственной. Два пути встретились, словно улицы в квартале Опера. Любая история начинается с прогулки, с большого взрыва. Я чувствую, как клетки в организме встают по местам. Люди говорят о корнях, о необходимости врасти в землю, но в тот день я парила, словно птица.

Я свободна. Избавлена от пут таинственного долга по отношению ко всем родственникам: навязанным, исчезнувшим и вновь обретенным.

На площади Колетт я уселась на террасе кафе. Я жду нового дядю, недавно ворвавшегося в мою жизнь. Он приехал посмотреть Париж, и мы решили воспользоваться случаем, выпить кофе и — почему бы нет — немного вина. Он добрый и трогательный: я угадываю в нем стремление исправить болезненное прошлое, на которое он не мог повлиять. Он урывками рассказывает мне об авантюризме наших предков с Кубы: эмигранты сколотили состояние на ромовых заводах от Гаваны до Ямайки. В свою очередь, я поведала о детских годах и отвела его к театру Мишодьер. Я все еще скрывала правду о родителях — тех, которые ничего не имели, но дали мне все. Я хотела защитить Хулиана и Викторию от поспешных выводов об их нужде, нехватке воспитания и бедности. В наследство мне досталась лишь любовь.

Через несколько дней я получила сообщение. Мои старшие сестры обо всем узнали. Мать им рассказала. Они ждут меня в семейном городке — на атлантическом курорте буржуазного и католического толка в зелено-сине-серых оттенках. Они сказали: ждем с распростертыми объятиями. Они сказали: дела в новом году явно пойдут лучше, потому что ты нас нашла. Они сказали: мы хотели бы отправиться в прошлое и обнять малютку с фотографии. Они сказали: мы чувствуем, как в наших сердцах образовалась дыра, которую нужно заполнить, мы хотим наверстать упущенное. Они сказали: мы боимся показаться назойливыми, так долго ждать еще. Они сказали: целуем крепко.

Путешествуя в город моего дьявольского зачатия, я выбрала все опции: первый ряд, приоритетная посадка, «Флекс-плюс». Авиакомпания — испанский лоу-костер, поэтому подарок вышел не слишком дорогим.

Со сжавшимся, словно кулак, сердцем я пристегнула ремень. Целлофановые пакеты полны подарков и произведенного в Париже шоколада. Я всегда боялась самолетов, но полет слишком короткий, чтобы выпить или принять успокоительное, поэтому я листаю журнал — единственное, что способно угомонить меня на взлете. Я хочу прогнать мысли и предположения. На секунду я представляю себе авиакатастрофу и потенциальный заголовок для новостей: «Пассажирка-приемыш собиралась впервые встретиться со своими биологическими сестрами». В итоге — ни одной зоны турбулентности.

Каждый шаг, ведущий от самолета к залу ожидания, кажется испытанием. Моя биологическая мать и обе сводные сестры уже приехали: они здесь, и я прихожу в ужас от эмоций, которые могут охватить всех нас.

Я не готова к кровопролитию. На скорую руку я причесалась и накрасила губы помадой. Я тщательно подобрала одежду, намеренно использовала меньше духов, чем обычно. Хочу предстать достойно. Я подумала: а вдруг до сих пор я поднималась по социальной лестнице лишь для того, чтобы меня приняла моя биологическая семья? Престижный университет, переход в класс буржуазии, хорошие манеры, сыновья в частных школах, стальные наручные часы, стрижка за двести евро и джинсы «Акне» — неужели все это ради их признания?

Автоматические двери аэропорта разъезжаются. Я вижу низкорослую женщину и узнаю в ней родительницу — возвращение на исходную точку. Внезапно она кажется мне такой крошечной. Она улыбается. Обе сестры тоже здесь. Я встретилась с ними впервые, но познакомилась задолго до того — еще в материнской матке. Я подумала: с зачатия и до рождения я слышала их смех и девчачьи капризы. Нас объединяла тайна, еще со времен детской невинности.

Смущаясь, они стоят передо мной. Имитируя сцены из американских фильмов, я бросаюсь к ним в объятия и, не раздумывая, прижимаю к себе — вот мой ответ на волнение от встречи. Я воскресла из мертвых и лжи, стремлюсь доказать сам факт своего существования через физический контакт и тепло тела — я не призрак.

— Мы идем по парковке, я волочу за собой чемодан и, как обычно, не осознаю всего происходящего. Может, они тоже? Четыре женщины от сорока до семидесяти лет одеты совершенно по-разному: никто никогда не догадается о наших секретах и откровениях. Я явилась, словно Педро Альмодовар: «jCorte!» — «Снято!»

В прибрежном городе, расположенном в часе езды от Бильбао, я делаю первые шаги по земле, на которой могла бы жить и вырасти. Сестры поселили меня в самом элегантном отеле с видом на море и спиной к казино. До летних каникул еще далеко, серферы носят специальные костюмы, пляж пустует. Я разложила вещи в номере, чтобы хоть как-то обозначить свою территорию перед готовящимся цунами эмоций и информации. Я едва дышу.

Мое путешествие расписано по часам, как у министра. Мы проведем три насыщенных дня, где каждая минута на вес золота. Со мной обращаются как с принцессой, вернувшейся после долгого отсутствия. На пышных пирах я буду пить белое вино, мы разделим обильные испанские блюда, а языки развяжутся под действием алкоголя. Я познаю дух сестринства. Эти женщины поражают умом и чуткостью. Я подумала: меня разбаловали. Они заботятся обо мне, стремясь наверстать за такой короткий промежуток времени все внимание и участие, которых я была лишена. Они запомнили мою любимую еду и напитки — я тут же получала желаемое, даром. Исключительно подарки, опека и деликатность. И смех. От чистого сердца. Мои сестры. Я хочу, чтобы они стали моими, желаю приручить их, таких утонченных и забавных. Я их боготворю, поскольку они оберегают меня с первой минуты, проведенной на их земле. Еще не все потеряно, я не собираюсь горевать. У нас еще столько всего впереди.

Также я провела несколько часов наедине с родительницей. Прогулка по берегу моря и разговор в неизменном испанском кафе. Она непрерывно рассказывала о своей молодости, признаваясь, что всегда была белой вороной в семье. Между двух историй она уронила фразу:

— Те he dejado vivir.

«Я позволила тебе жить». Я подумала: похоже на слова из какой-нибудь песни Хулио Иглесиаса, записанной на стороне «Б» кассеты с хитами семидесятых годов. Мысль промелькнула в голове, но я промолчала и налила еще бокал самой соленой газированной воды в мире — «Виши Каталан». Нужно проглотить то, что она произнесла. Она спохватилась и уточнила, что шутит. Но слово не воробей — кол уже вогнали мне в душу.

«Я позволила тебе жить». Еще один должок — и немаленький. Однако, с какой-то точки зрения, она права.

Люди ведь рассуждают о семенах и плевелах? Я хотела прокричать ей: я не такая, какой кажусь. Я не хочу чувствовать себя виноватой за то, что появилась на свет. Но я промолчала, допила воду и дождалась, пока ярость выветрится.

В то путешествие я также познакомилась с новыми племянниками и племянницами — малыши действовали на меня успокаивающе. Дети придерживаются не тех порядков, что взрослые. Они истинные, живут настоящим моментом и без устали ищут удовлетворения. Смотреть на них и разговаривать с ними стало для меня спасением от крушения и давления, которое я испытывала по всему телу: голова, шея, спина. Словно мне завинтили гайку на затылке и я больше не могла сбежать. Я так стремилась узнать и найти, что теперь вернулась в настоящее.

Уезжая, я думала о них.

Виктория и Хулиан, мои спятившие родители, не покидали моих мыслей ни на секунду. Путешествие вдали от них на самом деле сблизило нас.

«Пройдите регистрацию на полет».

Через три дня авиакомпания напомнила мне, что завтра я улетаю. Все прошло так быстро. Я подвожу итог: никто не прав и не виноват в нашей истории. Я приехала расставить все точки над i. Без взносов, без возмещений. Я уеду, как в первый раз, в момент моего рождения. Ни о чем не попросив.

Вся эта короткая, но насыщенная поездка научила меня принятию. Себя, своей личности, своей истории и ее удивительных персонажей. Благодаря новой перспективе, которую преподнесло мне возвращение к корням, я изучила глубину происходящего. Я вижу как формируется семья. Расшатанная, с бастардами и приемышами, но она моя — наш крошечный клан с родителями, Викторией и Хулианом.

В понедельник я во второй раз совершаю этот путь от одной женщины к другой. Я знаю, где находится моя мать. Она смотрит телевизор, разговаривая с собакой, или же наоборот: смотрит на собаку, разговаривая с телевизором. И теперь я знаю: своей биологической матери я обязана этим — встречей с Викторией.

Вечер выдался без скандалов. Такие вечера их дочь любила больше всего.

В воскресенье они отправились поужинать в китайский ресторан на авеню Опера — в тот самый, где есть второй этаж, большие окна с видом на улицу, в центре зала крутится стол с лучшим жареным рисом и самой блестящей уткой по-пекински на всю округу. Семья принарядилась, Виктория накрасилась: блестящие фиолетовые тени и больше духов, чем обычно. Париж Ива Сен-Лорана, букет роз для испанки. Хулиан оставил свой берет дома, как тогда, когда сопровождал дочь на конкурс орфографии. Они переполнялись гордостью после победы ребенка, который обязательно преуспеет в жизни, потому что всегда получает высший балл на диктантах.

Вечер выдался без скандалов. Хулиан взял с собой фотоаппарат, дочь позировала с поднятыми палочками и единственной рисинкой, зажатой между ними. Она поспорила, что съест свою порцию по чуть-чуть. Ей хотелось насладиться моментом: каждой горошинкой, каждым кубиком ветчины. Солоноватый вкус пробудил языковые сосочки, слюна обволакивала пищу, и каждый кусочек казался деликатесом. Мария знала, что это мгновение нужно растянуть: запечатлеть тепло шикарного китайского ресторана на авеню Опера, их тройное кокетство и щедрые чаевые, оставленные Хулианом. Она гордилась, что он изображал великодушного князя, платил гладкими, словно по ним прошлись утюгом, банкнотами, которые точным жестом доставал из кармана.

От вечера без скандалов останется фотография в рамке со всеми троими: отец, мать и ребенок. Официант в черно-белом костюме постарался и должным образом заснял их, не забыв включить вспышку. Он нажал на кнопку — и с тех пор снимок счастливого семейства существует. Искренние улыбки в рамке под стеклом хранятся в подвале, а также в их памяти.

Это наша история.