До приёмной было шагов двадцать, и на этих двадцати шагах голова моя сама разложила всё по полкам. Это у меня профессиональная привычка. Чем страшнее вопрос, тем скорее я начинаю на него отвечать.

Аустерлиц отгремел больше месяца назад, за две тысячи вёрст отсюда. Тяжёлых наших оставили лежать в австрийских да венгерских городках, и Сергей лежит в таком местечке, и Ртищев при нём. Оттуда человека до Петербурга не везут, он дороги не выдержит. Выходит, в санях, что идут к заставе, едут вовсе не герои с картечными ранами.

В санях едет изнанка этой войны. Те, кого она добила уже после боя, на обратном марше. Полки шли домой по чужим территориям, кормились чем придётся, ночевали в поле, и по дороге отсеивались те, кого дальше вести нельзя. Отставшие. Обмороженные. Изнурённые поносом и голодом. Рекруты с зимних дорог, гарнизонные, надорванные. Их сдают по попутным городам, а после развозят по местам приписки, к своим полкам и семьям.

Петербургских, стало быть, сюда. Ко мне.

И эта догадка дала мне понять, что нас ждёт на самом деле. Проблемы намечаются куда сложнее, чем если бы к нам поставили раненых с Аустерлица.

Раненого лечит нож, корпия и время. Это работа понятная, я её знаю.

А этих чем лечить? Мороз уже съел им ступни, дорога уже съела силы. Пулей да картечью на войне убивает меньше, чем дурной водой, гнилой соломой и вошью, я это знал из книг своего века твёрдо. И ежели книги мои не врут, то вместе с обмороженными и голодными в этих санях едет ко мне такое, рядом с чем картечь покажется милосердной.

Об этом я запретил себе думать до времени. Сначала то, что за дверью.

Я одёрнул сюртук и толкнул дверь приёмной.

Человека, который крал мои письма, я узнал сразу же.

Невзрачный, в чистеньком потёртом сюртучке. Мы с ним уже встречались. Ещё тогда я отметил, что внешность у него особая. Таких, как он, сразу забываешь.

Но я всё же умудрился вспомнить. Мы виделись в кофейне за Казанским мостом, где он «удостоверялся» в моей личности перед разговором со Званцевым. Человечек с папкой. Имени я его не знал.

Зато знал, что он уже не в первый раз появляется на стороне моих врагов.

Одно лишь отличие от прошлого раза. Нынче при нём была не папка. На руках у него, завёрнутая в бабий платок поверх шубейки, сидела девочка лет пяти. Сидела тихо, привалившись к отцовскому плечу, и по этой тишине, по глянцевым глазам и по красным пятнам на щеках я определил жар раньше, чем коснулся её лба. Вот уж тут даже градусник мне не нужен, чтобы примерно оценить состояние больной.

— Барин… — Мужчина увидел меня и повалился бы в ноги, ежели бы не ребёнок на руках. — Не гоните только. Выслушайте и не гоните.

— Говори. Коротко. Времени у меня сейчас очень мало. Но объяснений я жду, — сухо произнёс я.

— Виноват я перед вами. — Он говорил быстро, взахлёб. — Письма ваши у ворот принимал. Скажу, что из дворни я, мне и отдают. А я относил… вы знаете кому. Мне гривенник, а что в письмах, я и не читал, вот вам крест, моё дело малое, переписчицкое… — Он сглотнул. — А нынче Глашка вот. Дочка моя. Третьи сутки горит, кашляет, дышит, как рыбка. Я к лекарю на Пески, а он деньги вперёд. А денег нет, барин. Мне с того самого дела боле не платят, разошлись мои… наниматели. И двери все закрыты. Одну вашу дверь знаю. Мне про вас те же люди и сказывали, со злобой сказывали. Что вы человека подняли, который вас же поносил на весь город. Я и подумал… стало быть, к вам можно. Больше не к кому.

Речь очевидно про Ртищева. Всё-таки мои враги как-то прознали, что я его лечил. И этот решил, что я каждому врагу помогать стану.

Да вот только передо мной не враг больной, а страдающий ребёнок.

А это — разные вещи.

Вот так слава и работает… Враги мои, сами того не желая, сделали мне лучшую рекомендацию из возможных.

— Сажай её на лавку. Разворачивай, — велел я.

Пока он путался в платке, я послал служителя за Никитиным. Девочка дышала часто, с коротким стоном на выдохе, крылья носа ходили. Я приложил трубку к худенькой спине. Справа, внизу, дыхание глохло, и там же потрескивало, мелко и сухо. Щёки горят, а губы с синевой. Я достал из футляра градусник.

Тридцать девять и восемь.

Грудная горячка. Крупозное воспаление, сказал бы я в прошлой жизни, и в прошлой жизни это слово меня бы не напугало. Здесь оно значило девять дней лихорадки и кризис в конце, который надобно устеречь.

С этим я работать уже умею. Проблема, правда, в том, что у детей все болезни обычно идут не так, как у взрослых. Тут вся опасность.

— Худо, барин? — Переписчик глядел мне в руки, на стеклянную трубочку.

— Худо, но поправимо. Оставишь её здесь, у нас нынче тепло и есть кому глядеть. — Подошедшему Никитину я продиктовал. — Грудная горячка, правая сторона. Лист завести. Измерять каждые четыре часа, поить тёплым, у окна не класть. Пойдёт выше сорока, звать меня, где бы я ни был.

Никитин унёс девочку, а переписчик остался стоять, комкая платок. И тут он сделал то, ради чего, как я понял позже, шёл сюда через весь город, давясь страхом.

Он полез за пазуху и вытащил пачку писем, перевязанную бечёвкой.

— Вот. — Он положил её на лавку между нами. — Все тут, барин. Письма, которые я у ворот брал. Мне велено было их… ну, чтоб не было их. А я не смог. Я, барин, двадцать лет при бумагах. Истребить их рука не поднимается, это ж всё равно что живое загубить. Кто-то ведь старался, писать… Я и держал. Думал, может, оборонюсь ими, случись что, от нанимателя моего. Они ведь, кто платит, они таких, как я, после сами же и топят. — Он подтолкнул пачку ко мне. — Берите. Читайте, судите, воля ваша. Только Глашку долечите.

Я взял пачку. Она была тоненькая, писем пять или шесть.

— Судить тебя мне недосуг, — сказал я. — У меня завтра двор будет полон помирающих, и всякие руки на счету. Грамотный, говоришь, двадцать лет при бумагах?

— Так точно…

— Вот и ступай в сени, там бабы корпию щиплют, а писать некому. Скажешь, я велел приставить тебя к спискам. Дочь твоя тут, ты тут, работа тут. А счёты наши… — я взвесил пачку на ладони, — счёты наши подождут до мирного времени.

Он поглядел на меня, открыл рот, но ничего не сказал. Потом поклонился, глубоко, молча, и пошёл в сени. Уже от дверей обернулся.

— Тихоном меня звать, барин. Это… чтобы знали, кто при больнице теперь трудиться будет. Тихон я, Ковалёв.

На слова его я ответил лишь коротким кивком.

До пачки добрался только за полночь, у себя, при двух свечах, когда все счёты завтрашнего дня были прикинуты вчерне и глаза уже слипались.

Сверху лежали письма Шамшева, оба, октябрьские. Я прочёл их со странным чувством. Человек спрашивал меня, откуда взялась моя трубка, вежливо, и обещал снять шапку, ежели я дошёл своим умом. Два месяца эти строки пролежали в чужом кармане, и за эти два месяца мы с Порфирием Данилычем успели посчитать друг друга ворами, сойтись у верстака и сделаться в итоге добрыми соперниками. Письма опоздали к собственной истории. Бывает и так.

А под ними лежал конверт, от которого у меня разом пропал сон.

Рука была твёрдая, немолодая, с нажимом. Майор Бессонов. Захар Лукич, из которого я в августе доставал очаковскую пулю и которому писал о Ефиме Скопине.

Он тогда обещал пристроить сына процентщика. И отписался, что обещание сдержал, но подробностей я тогда не получил.

Зато дошли они сейчас.

Писано было в ноябре, числа я не нашёл, но по всему выходило, что письмо ушло до всякой беды, когда армия ещё шла вперёд и город ждал викторию.

'…а об Ефиме вашем не тревожьтесь, дело сделано. Определён при госпитальной части, к бумагам и счёту, как вы и просили. Свёл я его туда через нашего человека, о коем говорил вам летом. Человек этот нынче в отъезде по военной надобности, при армии состоит, по врачебной части главный. Как кампания кончится и судьба нас сведёт, заговорю о вас непременно, да и говорил уже. Показывал ему при случае и трубку вашу, и листки печатные. Он поглядел и спросил, кто делает. Я сказал, молодой лекарь в Петербурге, из дворян. Он ничего не ответил, а у него это, я вам скажу, дорогого стоит, он пустого не хвалит и болтунов гоняет, как зайцев.

Совет вам мой, Михайло Алексеич, наперёд. Как воротится он, к нему являться надобно не со словами. Слов он за жизнь наслушался. К нему являются с делом на бумаге, с числами. Ничему иному он не верит.

Засим остаюсь…'

Я отложил письмо и долго сидел, глядя на свечу.

Главный по врачебной части при армии. Имени Бессонов не написал, у военных это в крови, лишнего на бумагу не класть. Только мне имя и не требовалось. Я знал его из другого века, из учебников по истории медицины, которые читал студентом.

Яков Васильевич Виллие. Шотландец на русской службе, лейб-хирург государя. Человек, который в моём веке глядел с портрета в актовом зале академии, потому что академию эту он и построит, и сорок лет будет держать в кулаке всю военную медицину империи. Хирург, каких мало, организатор, каких вовсе не бывает. Сухой, дотошный, помешанный на порядке и отчётности, шарлатанов гнал взашей, невзирая на чины. При Аустерлице он был там, на поле, и резал под ядрами.

Вот, значит, с кем меня хотел познакомиться Бессонов. Проклятье… Я и подумать не мог, что через одного пациента смогу связаться с одним из самых важных лекарей этой эпохи!

И тут до меня дошло то, от чего я поднялся и заходил по комнате.

Письмо писано в ноябре. Бессонов не знал и знать не мог, чем кончится кампания. А я знал. Кампания кончена, и кончена разгромом, и государь воротился в столицу ещё до Рождества, об этом гудел весь город. А лейб-хирург при государе состоит неотлучно, на то он и лейб-хирург.

Выходит, Виллие не в Моравии. Виллие здесь. В Петербурге, в получасе езды от меня, и, надо думать, уже разбирает дела своего ведомства. А дела его ведомства нынче ночью скрипят полозьями к нашей заставе. Обозы с обмороженными и есть его дело, его отчёт за кампанию и его головная боль.

Полгода мне обещали этого человека. И вот он в городе, а у меня… а что у меня? Рассказы. Трубка, листки, склянка хинина. Слов он наслушался, пишет Бессонов. Числам верит, боле ничему.

Я остановился у стола и поглядел на свои прикидки к завтрашнему дню. Койки, полы, солома, кипяток. И задача моя на завтра перевернулась у меня на глазах, как переворачиваются песочные часы.

Пережить завтрашний обоз мало. Пережить его надобно так, чтобы к вечеру на столе осталась бумага. С числом принятых, с числом спасённых, с порядком, по которому это сделано. Бумага, которую не стыдно положить перед человеком, который верит числам.

И последнее, что я отметил себе, уже задувая свечу. Ефим Скопин определён при госпитальной части. А госпитальные части ходят при обозах.

Значит, вероятно, и с этим человеком я ещё пересекусь.

Что ж, всё, пора отдыхать. Завтра мне предстоит, возможно, самый сложный день за всё время моего пребывания в этом веке.

И облажаться я не имею права.

Совет я собрал в шестом часу утра, до света, в кабинете Мейера, и народу набилось, как на консилиум.

Мейер за столом, Робек у окна, Штосс с тетрадью, Никитин у двери, Фрол в дверях, и Фома Игнатьевич бочком, со своей сметой под мышкой, всем видом показывая, что зашёл на минуту.

— Господа, времени у нас до полудня, потому говорю коротко, а спорить будем на ходу. — Я развернул на столе лист, чертёный ночью. — Первое и главное. Мест у нас нет, и коек мы до полудня не сыщем. Стало быть, считать будем не койки. Считать будем, сколько ляжет. Полы в палатах, ежели сдвинуть койки, берут по три человека меж рядами. Коридор берёт дюжину вдоль стены. Баня, ежели вынести шайки, берёт восемь. Пристройка, где солома, берёт двадцать, ежели её нынче протопить. Итого сверх коек полсотни мест, и это не предел.

— На полу, на соломе… — Фома Игнатьевич страдальчески завёл глаза. — Как есть постоялый двор, а не богоугодное заведение.

— Постоялый двор, Фома Игнатьевич, это когда вповалку и вперемешку. А у нас будет порядок, и вот какой, слушайте все, потому что второго раза не будет. — Я провёл на чертеже жирную черту. — Раненые и горячечные не смешиваются. Никогда, ни на час, ни под каким видом. Раненым — палаты и коридор по правую руку. Горячечным и всякому, кто в жару, — пристройка, отдельно, на отшибе. Двери разные. Служители разные, и меж половинами не ходить. Тряпки, вёдра, посуда — у каждой половины свои, и не путать под страхом расчёта. Кипяток — два котла, каждому свой.

Стало тихо. Первым, как я и ждал, заговорил Мейер.

— Голубчик, я стар и спорить люблю по существу. Раненых от горячечных отделять — мысль понятная, горячка в ране никому не надобна. Но чтобы служителям не ходить, чтобы вёдра не путать… К чему такая строгость?

Вот он, вопрос на рубль. Ответить «потому что зараза ездит на руках и тряпках» я не мог, до этой науки миру оставалось полвека. Я ответил, как отвечал в этом веке всегда, через то, что они видели сами.

— К тому, Карл Фёдорович, что вы сами видали, как горячка ходит по дому. В семье один слёг, за ним второй, потом вся людская. Ходит она не по воздуху через улицу, а из рук в руки, с бельём, с посудой, с тем, кто ухаживает. Оттого дом, где строго, теряет одного, а дом, где всё вперемешку, хоронит троих. Больница наша нынче и есть такой дом, только в сто душ. Хотите проверить мою строгость числом — вот Штосс, пусть считает обе половины порознь. К Крещению сравним, где мрут, а где нет.

— Посчитаю, — сказал Штосс с удовольствием. Слово «сравним» действовало на него, как труба на полкового коня.

— Тогда дальше разберёмся по людям, кто чем будет заниматься. Сразу скажу. Понимаю, что командовать вами не имею права. Особенно Карлом Фёдоровичем и Михаилом Михайловичем. Но вы хотя бы выслушайте меня.

— Выслушаем, Салтыков, — кивнул Робек. — Я, как главный лекарь, доверяю вам и даю добро заранее. Но всё же для начала расскажите свой план.

Я стал загибать пальцы.

— Карл Фёдорович, на вас раненые, вся правая половина, и никто вам поперёк слова не скажет. Михаил Михайлович, на вас подпись и ведомство, без вашего имени нас съедят за самоуправство к вечеру. Штосс — счёт, бирки, обе ведомости. Алексей Степаныч — приёмный двор, ты у дверей стоял, науку знаешь. Фрол и другие цирюльники — кипяток и бритьё, и учти, брить придётся много. Фома Игнатьевич — солома, дрова и харч, и ведомость сверхштатного расхода пойдёт вашей рукой и вашим именем, как со слабым столом было.

— Моим именем… — Смотритель напрягся, прикидывая, чем это пахнет, славой или каторгой. — Соломы возов десять надобно. И дров…

— Список мне через час. Теперь перейдём к нашему тылу… — Я перевернул лист.

Тут начиналось самое интересное. Я решил использовать все свои связи и знакомства, чтобы добиться максимального охвата больных.

И я знаю: никто из них мне не откажет.

— Писем нынче уйдёт семь штук, и все до полудня. Брату моему — прошение о сверхштатном довольствии и подряды на солому и дрова, он выправит бумагу за день, только надобно до подписи. Балуеву — его департамент и его дровяные склады. Барону Бутурлину передам письмо лично, попросим деньги и связи с его отставными знакомыми. Старики любят, когда их зовут воевать. Госпоже Гагиной — она поможет нам связаться со многими купцами. Знакомых у неё хватает.

— Может, этого нам хватит? — поинтересовался Никитин.

— Нет, как раз наоборот. Этого мало, — помотал головой я. — Ещё одно письмо Ознобишиной — поклон и просьба о холсте с Апраксина. Она даст первой, и за ней дадут другие. Аптекарь Лемке поделится корпией, уксусом, хиной. Всё, что есть, и сварит ещё сверху. Стеклодуву моему напишем, чтобы ускорился и выдал дюжину градусников к пятнице, пусть хоть спит у горна. Иного выхода у нас нет.

— А седьмое письмо кому? — спросил Никитин.

— Шамшеву. — Я усмехнулся. — Есть такой мастер на Литейной. Закажу ему лубки и шины на дюжину рук и ног.

Пусть первый заказ от соперника получит в военное время, это по-нашему.

Мейер снял очки, протёр и оглядел мой чертёж, ставший за ночь похожим на план осады.

— Знаете, голубчик, что мне это напоминает? — проговорил он. — Мне это напоминает, как готовят военную кампанию. Это уже даже не приём больных.

— Так оно и есть, Карл Фёдорович, — кивнул я. — К нам едет война. Глупо встречать её как насморк.

Первые сани встали в воротах в начале первого, и к двум часам двор было не узнать.

Я ждал крови. Готовился к ней, как бывало во времена перед операцией людей после большой аварии.

Но крови почти не было.

Сани стояли в три ряда, и в санях, на соломе, лежали серые люди. Лежали тихо. Вот что оказалось хуже всего — безмолвие. Везли их долго, кричать они уже отучились, и над всем двором стоял только скрип полозьев, пар от лошадей да негромкий, ровный стон.

Я шёл вдоль первого ряда и глядел. Чёрные ступни, торчащие из-под рогож. Кисти в тряпках, присохших намертво. Лица, обтянутые до черепа, с бородами в сосульках. Сразу же я почуял, что многие из них ещё и от поноса мучаются.

Раненых сталью было едва десять процентов, и раны их были запущенные, под коркой, с дурным духом.

Картечи я тут не нашёл. Все эти люди пострадали в основном не в бою, а по дороге.

Тысяча вёрст зимней дороги, дурной воды и гнилой соломы — и дорога эта поработала над людьми страшнее всякого француза.

На секунду, признаюсь честно, меня качнуло. Их было много. Их было так много, а нас так мало, что всякая арифметика теряла смысл, и рука сама искала, за что ухватиться.

Час настал. Пора налаживать порядок. И с ним работать.

— Никитин, Штосс, со мной, — крикнул я. — Идём вдоль саней. Я гляжу и говорю: вы пишете и вешаете бирки. Служители пусть носят больных следом, куда сказано. Начали!

И пошла работа, ради которой я, наверное, и провалился в этот век.

— Обморожение обеих ступней, сухое. В пристройку не надо, в палату, к теплу, оттирать не сметь, воду греть. Этому бирка с зарубкой!

Я двигался дальше, бормотал без устали. Отдавал команды.

— Рана бедра, — добавил я, — старая, под коркой, дух дурной. На стол ко мне, вторым. Крест на бирке!

А затем ещё.

— Понос, изнурение. В пристройку, на солому, поить с ложки, солёную воду ставить. Зарубку на бирку, наискось!

Пару предложений на человека. Больше нельзя, за спиной сорок саней.

Но один человек меня всё же заставил остановиться.

Молодой мужчина, гвардейской стати, а весу в нём осталось на подростка. Ранен в плечо, рана сносная, а вот ступни… Я откинул рогожу. Правая чёрная до щиколотки, и черта меж живым и мёртвым стояла ясная.

Вот тут уже выхода нет.

— Ступню не сберечь, — сказал я ему прямо, врать было нельзя. — Отнимать надобно, покуда антонов огонь выше не пополз. Отнимут чисто, ниже колена. Ходить будешь на деревяшке, а жить будешь долго. Согласен?

Он поглядел на свою ступню, потом на меня. Сглотнул.

— Режь, ваше благородие. — Голос был по-гвардейски спокойный. — Я до дому дойти обещался. Хоть на деревяшке, а дойду.

— Дойдёшь. Крест ему, первым на стол!

А через ряд меня окликнули по имени.

— Михайло Алексеич!..

Я обернулся и не сразу узнал. При последних санях, со списками в руках, стоял тощий человек в форменной одежде не по росту, с обмороженной щекой и знакомым прищуром. Ефим. Ефим Скопин, тихий книжный парень, сын процентщика. Которому я помог устроиться в нужное место.

— Ефим? Так и думал, что пересечёмся, — заключил я. — Ты как тут оказался?

— При обозе. Писарем при госпитальной части, по вашему же слову устроен. — Он поклонился и тут же, по-писарски, сунулся в свои листы. — Принято в дорогу двести сорок душ. Сдано по пути в городах… — он запнулся, — семьдесят три. Довезено до вас сто шестьдесят семь. Списки все при мне, с именами и полками.

— После, Ефим. Найди меня к вечеру, спискам твоим цены нет. Сам-то цел?

— Цел. — Он поглядел на меня своим прищуром. И тут я заметил, что взгляд его изменился. Полноценно он не воевал, но уже явно много чего навидался. — Я, Михайло Алексеич, всю дорогу воду кипятил, как вы учили. Смеялись надо мной. Кипячёным дразнили… — Он не договорил и опустил глаза в списки. — А которые сырую пили, те, почитай, все нынче вон в тех санях. Либо в тех городах остались.

Наука моя воротилась ко мне и с этой дороги. Только на этот раз она вернулась со счётом потерь.

Теперь я окончательно понял, каких больных привезли ко мне с войны.

Всё сходилось. Полки гвардии ещё только плелись где-то, но Виллие перед своим личным отъездом в столицу приказал очистить арьергарды. Всех, кто свалился с гнилой горячкой по дороге, грузили в попутные сани и гнали на север. А дальше их разделили.

Часть в военный госпиталь на Выборгской, а часть к нам — в Мариинскую.

К сумеркам двор опустел. Последние сани разгрузили при факелах, лошадей увели, и больница теперь гудела как улей. В палатах стелили на пол. В коридоре стонали вдоль стен, в пристройке за отдельной дверью хлопотала отдельная прислуга.

Штосс нашёл меня в перевязочной, где я домывал руки после третьей ампутации. Тетрадь он держал перед собой, как псалтырь.

— Извольте цифру. Принято сто шестьдесят семь. Разложено: раненых сорок один, обмороженных пятьдесят девять, изнурённых и с поносом шестьдесят, с лихорадкой — семеро, те в пристройке. Про тех, кого уже умершими довели отдельный счёт. Итого, стало быть, примерно сто семьдесят душ нынче лежат под нашей крышей. И у каждого своя бирка.

Сто семьдесят. Вчера утром больница жила на восемьдесят коек!

— Записали красиво, — сказал я. — Перепишите начисто и в двух списках. Один в журнал. А второй мне, и чтоб числа стояли крупно.

— Для кого второй? — Штосс поднял бровь.

— Для человека, который рано или поздно нас проверит. Поверьте, лучше быть к этому готовыми.

Свалился я у себя в кабинете, не раздеваясь, и спал, кажется, час.

Разбудил меня Никитин. Со свечой, и по лицу его я понял, что стряслось то, чего я ждал со вчерашнего утра и о чём запретил себе думать вслух.

— Михайло Алексеич… Вы велели звать, ежели что в пристройке. Там мужик один, из изнурённых. Мы его с поносными положили, а он… Он не поносный, выходит! Горит весь, тридцать девять и девять по вашему прибору, и бредит, мать зовёт. А главное… — Никитин сглотнул и понизил голос, точно боялся собственных слов. — Главное, я его переодевать стал, а на нём… Сыпь на нём, Михайло Алексеич. По груди и по животу, мелкая, красная. И бельё его… живое бельё, шевелится. Вшей на нём, как маку.

Я сел. Сон с меня слетел весь и разом.

Жар. Бред. Сыпь по груди и животу.

И вошь.

Вот оно и приехало. Тем же обозом, под той же рогожей, как я и боялся. Самый страшный попутчик всех армий этого века, убийца, рядом с которым картечь и вправду милосердна.

Только звать его вслух было ещё рано. И некому. Из всех людей города название этой болезни знал один я.

— Веди, — сказал я.

И приготовился столкнуться с болезнью, о которой никто пока даже не ведает.

В пристройке было душно и темно, пахло соломой, уксусом и человеческим горем.

Мужик лежал у самой печи, и Фрол со свечой стоял над ним, отодвинувшись на полшага дальше, чем надобно. Тело чует беду раньше головы, даже когда голова ничего ещё не знает.

— Вот он. — Никитин говорил шёпотом. — Я его от поносных отгородил, покуда вас ждали. Рогожу вон повесил на верёвке.

— Правильно сделал. Свети сюда.

Больному было лет тридцать, а на вид все пятьдесят. Лицо одутловатое, багровое, будто с мороза. И глаза меня остановили. Белки залиты кровью, красные, кроличьи. При простой горячке таких не бывает.

Я откинул рубаху.

Сыпь стояла по груди и животу, мелкая, розоватая, местами с тёмной точкой в середине. Лежала она россыпью, как мак, брошенный щедрой рукой, и сплошного поля нигде не собиралось. По рукам она поднималась к плечам и обрывалась, до лица не доходя вовсе.

— Язык покажи, братец, — попросил я громко, у самого его уха. — Язык покажи.

Он услышал сквозь бред, замычал и потянул язык изо рта. Язык шёл толчками, дёргаясь и цепляясь за зубы, точно выходить наружу ему не хотелось. Сухой, дрожащий, обложенный бурым.

Четвёртый признак из четырёх.

Я разогнулся и с полминуты глядел в тёмный угол. Сомнений у меня не осталось никаких, минута требовалась мне для другого.

Сыпной тиф. В моём веке эти два слова произносили негромко, с уважением, каким поминают старого врага, которого удалось наконец загнать в угол. Хворь, убившая на своём веку больше солдат, чем все полководцы, вместе взятые. Она войдёт в Москву раньше французов и выйдет оттуда прежде них, и Бонапартову армию догрызёт вернее морозов, только знать об этом покуда некому, включая самого Бонапарта.

А главное, я помнил это даже не из книг о битвах. Помнил из простой лекарской памяти.

Возит эту хворь вошь.

Не воздух, не миазмы, не испарения от гнилой соломы, на которые здесь спишут всё. Обыкновенная платяная вошь, что живёт в швах рубахи, кусает и оставляет на коже свою грязь, а человек её же и втирает, расчёсывая укус. Вот и вся тайна, за разгадку которой в моём веке дали высшую в мире награду. Через сто с лишним лет дали.

Я поглядел на рубаху больного, лежащую комом у него в ногах. При свете свечи по её швам шевелилось что-то мелкое, деловитое, живое.

— Фрол. Рубаху эту и портки, всё, что на нём было, взять вилами и снести в печь. Руками не трогай. И рогожу, на которой лежал, туда же.

— Дак рогожа-то казённая… — начал было Фрол.

— В печь.

Что-то в моём голосе Фрола убедило, потому что спорить он перестал и пошёл искать вилы.

Никитин глядел на меня, и в глазах его стоял вопрос, которого он не решался задать. Я задал его сам.

— Хочешь спросить, что это?

— Хочу, — он сглотнул. — Горячка, я вижу. Только не такая, каких я видал. Сыпь эта… И глаза.

— Горячка эта, Алексей Степаныч, зовётся по-разному, и все имена дурные. Зовут её тюремной, лагерной, госпитальной. Я стану звать сыпной, по её же примете. Ходит она при войсках, при острогах и всюду, где люди живут в тесноте, в грязи и в одной рубахе месяцами. — Я укрыл больного чистым. — Даёт она, как видишь, жар высокий, дней на десять и больше, дурноту в голове, бред, красноту в глазах и вот эту сыпь на груди и животе, а лица не трогает. Помирает из десяти двое, а бывает, что и четверо, ежели народ измождённый.

Слушал он, беззвучно шевеля губами, и я знал, что к утру всё это ляжет в его тетрадь.

— А лечение? — спросил он.

Вот он, главный вопрос, и честного ответа на него у меня не было.

— Лечения у неё нет.

— Как это нет? — Никитин моргнул. — Хина? Хина ведь жар ломает, мы же…

— Хина ломает лихорадку болотную, ту, что трясёт через день. А этой хворью она не владеет вовсе, и мы с тобой на ней хины не потратим ни золотника, она нам надобна для других. — Я поглядел ему в лицо, чтобы дошло с первого раза. — Тут лечит уход. Поить, покуда пьёт. Обтирать. Переворачивать, чтоб не пролежал спину до костей. Кормить жидким. Держать в тепле и в покое дней двенадцать, а после он либо сам выкарабкается, либо нет. Всё, что мы можем, это не дать ему помереть от жажды и от нашего же нерадения, покуда его тело дерётся.

— Стало быть, мы при нём вроде… — Никитин поискал слово. — Вроде нянек?

— Вроде часовых. Няньки утешают, а мы стоим на посту.

Слово ему понравилось, я это увидел по тому, как он выпрямился.

А я думал о другом. Один больной с тифом в больнице, набитой сверх штата, это ещё не беда. Беда в том, что он приехал в санях. А в санях он лежал не один, и вёз его обоз, и в обозе том было сто шестьдесят семь душ, и все они три недели спали вповалку, в одном белье, под одними рогожами.

Стало быть, у меня в доме нынче не один больной. У меня нынче сто шестьдесят семь человек, из которых часть уже носит хворь в себе и покуда об этом не знает. Дней десять она сидит тихо, ничем себя не оказывая. А после встанет разом, у пятерых, у пятнадцати, у сорока.

И у моих служителей тоже. У Фрола. У Никитина.

Десять дней. Вот сколько у меня времени, и это ещё щедро.

— Алексей Степаныч. — Никитин обернулся. — Ты нынче спал?

— Часа три.

— Ступай спи ещё три. К рассвету ты мне понадобишься злой и свежий, потому что с рассвета мы с тобой начнём войну.

— С чем воевать станем? — Он глядел с недоумением, и я его понимал. Воевать со сквозняками и миазмами в этом веке умели, а иного врага не знали.

Сказать ему правду я не мог. Не потому, что не доверял. Оттого, что правда эта не имела в его мире ни единого доказательства, и лекарь, объявивший вслух, что великую госпитальную горячку разносит вошь, был бы поднят на смех и в Петербурге, и в Париже, и в Вене.

— С грязью, — ответил я. — Со вшами, с бельём, с гнилой соломой. Считай, что я суеверен, Алексей Степаныч. Считай, что у меня примета такая. Только исполнять станешь всё, что скажу, и без спора.

— Да я разве спорил когда…

— Завтра поспоришь. Все спорить станут.

Я взял свечу и вышел во двор, на мороз, чтобы остудить голову.

Двор был пуст и синь, снег скрипел под сапогами, из окон пристройки шёл жёлтый мутный свет. За этими окнами лежали изнурённые, обмороженные и поносные, и я знал, что среди них уже ходит то, чего не видно глазом.

Хорошо было бы сейчас в мой век. Хоть на час. Порошок от вшей, автоклав, дуст, четыре флакона доксициклина, и через неделю ни одного трупа. Всё это я держал в голове до последней молекулы и не мог сделать ни грамма, потому что для этого нужен был вовсе не я. Нужны были полтора века химии.

Ну и ладно. Значит, будем воевать тем, что есть.

Кипяток у меня есть. Печь у меня есть. Бритва у Фрола есть. Щёлок есть. И упрямства у меня, слава богу, на троих.

Я вернулся к себе, вытащил чистый лист и вывел сверху то, что собирался с утра положить перед Мейером и Робеком.

«Правила содержания больных, привезённых с обозами».

И первым пунктом написал самое простое и самое невозможное для этого века.

«Всякому вновь прибывшему бельё снять и сжечь либо выварить в кипятке. Волосы на голове и в подмышках обрить. Тело вымыть горячей водой со щёлоком».

Потом поглядел на этот пункт и усмехнулся невесело.

Драться за него мне предстояло со всеми разом. С Фомой Игнатьевичем, который считает казённое бельё по описи. С попом, который непременно скажет про образ Божий. С самими солдатами, у которых борода и волосы остались последним, что при них уцелело. И с чиновниками, для которых сжечь казённую рубаху есть растрата.

Отличная война. Как раз по мне.

Мейер прочёл мои правила дважды, снял очки и поглядел на меня так, как глядят на человека, который принёс вместо бумаги прошение об отставке.

— Голубчик. Вы понимаете, что вы тут написали?

— Понимаю, Карл Фёдорович. Написал я тут, чем нам платить за то, чтобы к Крещению больница наша была больницей, а не мертвецкой.

Робек взял лист у него из рук. Читал он долго, шевеля бровями, и на середине хмыкнул.

— Бельё жечь, — проговорил он. — Всех брить. Солому менять всякую неделю и старую в огонь. Служителям иметь особое платье и в нём за порог пристройки не выходить. Ведро и корыто на каждую половину своё, и с меткой. Мыть руки после всякого больного, хотя бы и здоров он был с виду… — Он поднял на меня глаза. — Салтыков, вы это откуда взяли? Такого не пишут ни в одном наставлении, какие я читал за сорок лет.

Вопрос был честный, и на него следовало отвечать честно, насколько позволяла моя лживая жизнь.

— Взял из своей головы, Михаил Михайлович. И из того, что видал, — я подошёл к столу. — Дозвольте не науку, а цифры. Из сорока одного нашего раненого нынче жар у семерых. Раны у них были не хуже прочих, лежат они на тех же полах. Отчего же у одних жар, а у других нет? Оттого, что зараза ходит не по воздуху, а через руку, тряпки и бельё, из одной постели в другую. Дом, где строго, теряет одного. Дом, где всё вперемешку, хоронит троих. Я вам это уже говорил, а нынче зову испытать делом.

— Испытать, — повторил Робек.

— Штосс уже считает обе половины порознь. Дайте мне сроку до Крещения и дозвольте держать пристройку по моим правилам. Ежели в ней помрёт больше, чем в палатах, я сам первый признаю, что дурил, и правила эти сожгу при вас.

Мейер снова надел очки, что означало у него высшую степень внимания.

— А ежели меньше?

— А ежели меньше, вы напишете об этом бумагу и подадите её выше. Со мной или без меня, мне всё равно, лишь бы её прочли.

Робек побарабанил пальцами по столу, взял перо и подписал мой лист внизу, размашисто, не читая по второму разу.

— Подписываю потому, что вы мне за полгода ни разу не солгали, — сказал он. — А не потому, что понял. С Фомой Игнатьевичем объясняйтесь сами, и с отцом Афанасием тоже. Я в эту войну не полезу, у меня своих три.

Фома Игнатьевич встретил меня в кладовой, среди мешков, и, увидав в моей руке лист с подписью, вздохнул так, что задрожало пламя лучины.

— Опять. Ох, батюшка, что ж вы за человек. Только уложились со сверхштатным, всё посчитано…

— Бельё жечь придётся, Фома Игнатьевич.

Он сел на мешок.

— Казённое, — выговорил он тихо. — Инвентарное. С номером. Сто с лишним рубах, портки, рогожи. Вы знаете, что мне за это будет? Мне за это будет не выговор. Мне за это будет начёт, вот что мне будет. Из моего жалованья, до могилы, а вдове моей после меня доплачивать.

Тут он был совершенно прав, и спорить с этим было нечем. Растрата казённого имущества в этом веке считалась делом куда более серьёзным, чем смерть полусотни солдат от горячки. Солдаты по описи не значатся. Рубахи значатся.

— Стало быть, жечь не станем, — сказал я.

Он поднял голову с недоверием.

— То есть как?

— А так. Жечь мы будем не бельё. Мы его будем вываривать. — Я присел на соседний мешок. — Слушайте, как это ляжет в вашу бумагу. Пункт первый. Бельё, снятое с прибывших, поступает в стирку с вываркой в котле, а не в стирку холодной водой, как заведено. Расход на дрова и щёлок сверх обыкновенного. Инвентарь при этом весь цел, ни одной рубахи не убыло, а которая расползётся от кипятка, ту спишете по ветхости, на то у вас акт есть.

Смотритель глядел на меня, и в глазах его медленно проступало то, что я и рассчитывал там увидеть. Спасение.

— Пункт второй, — продолжил я. — Солома. Старую менять еженедельно и не жечь. Сдавать её будете за город, на навоз и под запашку, и там её с руками возьмут, копейку выручите в казну, вот вам и оправдание. Только уговор. В город ни клока, под живую скотину ни клока, и возчикам платок на лицо и рукавицы, я им сам выдам.

— Да кому она навредит-то, гнилая солома?

— Тому, кто её ворошить станет.

Жечь её надо было всю, до последнего клока, и я это знал лучше всех в этом городе. Только за жжёную солому Фома Игнатьевич не подписал бы мне ни щёлока, ни бритья, ни варки белья, а без них тут ляжет вчетверо больше народу. Вот и торгуюсь. Меняю малый риск на большой, и чтобы малый остался малым, солома уйдёт в поле, а не под коровье брюхо на соседнем дворе

— Дальше, — продолжил я. — Пункт третий, платье для служителей пристройки. Тут расход настоящий, тут я вам денег дам от жертвователей, и вы примете их по описи как дар от неизвестного благотворителя. Наша Мариинская заведение чьего ведомства?

— Государыни Марии Фёдоровны, — проговорил смотритель машинально.

— Вот. А в заведении её имени завелась солдатская горячка, привезённая с войны. Как по-вашему, что для вашего начальства страшнее: перерасход на дрова или бумага о том, что в больнице государыни солдаты мрут от заразы, а смотритель экономил на щёлоке?

Он пожевал губами.

— Складно поёте, — сказал он наконец. — Ох складно. Второй раз меня этим берёте.

— Третий будет ещё складнее. Дрова и котёл, Фома Игнатьевич. К полудню.

Торопился я не зря. До нового года оставалось двое суток, и мне хотелось, чтобы около полтора сотен человек встретили его вымытыми, обритыми и в чистом, а не в том, в чём их привезли. Чистая рубаха, поданная как подарок, стоит вдесятеро против той же рубахи, выданной по описи.

Со священником вышло тяжелее.

Отец Афанасий пришёл ко мне сам, к обеду, когда во дворе уже стоял пар от котлов, а Фрол правил бритву. Был он немолод, тучен, дышал коротко, и я привычно отметил про себя, что этому человеку самому бы к лекарю.

— Что это вы затеяли, Михайло Алексеевич? — спросил он с порога. — Бреете православных, как арестантов. Ко мне уж двое приходили жаловаться.

— Затеял я, отец Афанасий, спасать их жизни. В волосах у них живёт вошь, а с нею и горячка.

— Вошь у нищего живёт от бедности, а горячка от Божьего попущения, — спокойно возразил он. — Я, сударь, не первый год при больнице. Видал я горячки и до вашего приезда.

— Видали. И хоронили.

Он поглядел на меня внимательно.

— Хоронил. Много. И знаете, что я вам скажу? Хоронить их мне не привыкать, а вот отпевать без креста я не желаю. Человек, у которого отняли последнее, отдаёт себя легче. Он думает, что его уже похоронили заживо. Солдат, которого обрили и раздели донага при чужих, ложится и помирает вдвое скорее, я это видал.

И тут он меня достал по-настоящему. Потому что был прав, и правота его лежала в той области, о которой в моём веке писали толстые книги и говорили умные слова про волю к жизни.

— Что вы предлагаете, отец Афанасий?

— Я предлагаю не отнимать, а менять. — Он сложил руки на животе. — Стригите, коли надобно, дело ваше лекарское. Только не молчком и не силой. Пусть при том стоит человек, которому они верят. Я встану. Скажу слово, что стрижка эта не в поругание, а во здравие, и что церковь тут не против. И всякому, кого обрили, дайте что-нибудь взамен. Рубаху чистую, чарку чаю с сахаром, что хотите. Чтобы он не отдал последнее, а выменял на лучшее.

Я оглядел этого тучного одышливого старика с невольным уважением. Психологию он знал получше иных моих коллег из двадцать первого века.

— По рукам, — сказал я. — Слово ваше, рубаха моя. И чаю с сахаром для обритых — это я устрою.

К вечеру двор мой представлял зрелище, какого Мариинская не видывала.

У бани стояли котлы, из которых валил пар. Фрол с двумя подручными брил головы, и брил быстро, привычно, приговаривая всякому своё. Отец Афанасий стоял тут же, в шубе поверх рясы, и говорил слово, и слово его работало лучше моих доводов. Бабы таскали бельё вилами, не руками — я за этим следил особо. За баней в снегу стояла очередь мужиков, красных от пара. И мужики эти потом, уже вымытые, обритые, в чистых рубахах, пили горячий чай с сахаром и ругались уже весело.

А один старый унтер, упиравшийся до того громче всех, поглядел на себя в бритвенное зеркальце после Фроловой бритвы и объявил на весь двор.

— Гладкий, как яйцо. Мать родная не признает. Зато, братцы, не чешется!

Двор захохотал. И вот эта фраза сделала для моего дела больше, чем все правила, подписанные Робеком.

Я стоял на крыльце, глядел на пар, на бритые головы, на дымящиеся котлы и понимал, что делаю сейчас единственное, что могу. Вошь я у них отнял и прервал дальнейшую передачу хвори.

А у тех, в ком хворь уже сидела эти десять дней, шанса от моих котлов не прибавилось ни на грош.

Тридцать первого числа я вырвался из больницы на полтора часа, и полтора часа эти обошлись мне дороже иной операции, потому что уезжать оттуда не хотелось никому, и меньше всех мне самому.

У Бутурлиных пахло пирогами. Дарья Гавриловна встретила меня в передней и первым делом меня осмотрела.

— Худой. Серый. Спишь по три часа, и не ври мне, Михайло, я по глазам вижу.

— По четыре, Дарья Гавриловна.

— Какая же тут может быть разница! — махнула рукой она.

Подарки в этом веке к новолетию дарили попросту, кто чем богат, и никакой ёлки при этом не ставили. Про неё тут знали, у немцев на Васильевском такое дерево к празднику заводили, да и ветви еловые по старому петровскому указу вешали над воротами. А чтобы в русском доме поставить ёлку в комнате и обвесить её игрушками, до этого не додумались ещё. Барон, поднявшись из кресла вопреки моему запрету, вручил мне часы. Хорошие, английские, с секундной стрелкой.

— Гляди сюда. Вот эта тонкая бегает по кругу за минуту. Мне сказали, у лекарей нынче в моде считать пульс по секундам, а ты всё по своей памяти считаешь. — Он ухмыльнулся. — Носи. И меня ими считай, а то помру от твоей наперстянки, и никто не заметит!

Настя подарила тетрадь, куда собрала свои рисунки к моим памяткам, всё, что нарисовала за осень, и переплела в кожу. На первом листе стояло, что это господину Салтыкову от соавторши.

Андрей приехал с Сергиевской на четверть часа и привёз мне стопу гербовой бумаги и печать с моими литерами.

— Бумага у тебя вечно чужая и мятая, — объяснил он сухо. — А лекарь, который пишет предписания на обрывках, есть лекарь несерьёзный. Печать закажи в дело, я уплатил.

Я отдарился тем, что успел собрать за неделю. Барону достался футляр с градусником, чтобы мерил себя сам и не хитрил, Насте грифели и хорошая бумага, Алёше деревянная лошадка с Апраксина двора. Готье я привёз набор шахматных фигур взамен его щербатых, и он повертел королеву в пальцах и сказал только «merci, mon ami». Что означало «спасибо, мой друг». А после отвернулся к окну.

— Ты и Новый год у себя в больнице встретишь? — спросила Настя, провожая меня к саням.

— У себя.

— Один?

— Куда там один. Около полтора сотен человек и вся лекарская команда!

Она помолчала, поправляя мне воротник, чего делать вовсе не требовалось. И ранее она такого никогда не делала.

— Я вам туда с Гришкой пришлю пирогов. И скажите там своим… — Она запнулась. — Скажите, что в этом доме за них нынче будут и пить и молиться.

И пить и молиться… Смешно же. Мило, но до чего дурное сочетание!

Новый год я встретил в лекарской, за столом, покрытым чистой простынёй вместо скатерти.

Мейер пришёл первым и торжественно поставил бутылку.

— Рейнское. Тысяча семьсот девяносто восьмого года. — Он оглядел нас поверх очков. — Я привёз его с собою, когда ехал в Россию, и берёг для случая. Подходящего момента всё не выпадало. Нынче, полагаю, можно и испробовать.

Штосс принёс копчёного сига, Фрол приволок пирог, который передали от бутурлинской кухарки и второй от больничной, Никитин явился с бумажным свёртком и смущением на всё лицо.

— Это вам, Михайло Алексеич. Только вы не смейтесь.

В свёртке была его тетрадь. Та самая, куда он с осени записывал всё, чему я его учил, все случаи, все ошибки, все мои присказки. Переписанная набело, по разделам, с оглавлением.

— Я себе другую завёл, — торопливо объяснил он. — А эту вам, потому что вы всё одно книгу писать станете, вы говорили. Может, сгодится, что тут собрано. Оно ведь вашими же словами и записано.

Я листал эту тетрадь и молчал дольше, чем следовало.

В моём веке за такую вещь дают учёную степень. Здесь мне её отдал двадцатидвухлетний неопытный лекарь, у которого нет ни гроша за душой, и отдал потому, что подарить ему больше нечего.

— Алексей Степаныч. Это лучший подарок, какой я получил в этом городе.

Робек заглянул к нам в одиннадцатом часу, в шубе, по дороге домой. Выпил стоя, не садясь.

— Сорок лет служу, — сказал он, разглядывая нашу простыню вместо скатерти. — И тридцать девять раз встречал этот вечер дома, полагая больницу местом, откуда надобно поскорее уехать. А нынче стою и думаю, что мне тут интересно. — Он поставил стакан. — С Новым годом, господа. Дай нам Бог его пережить!

Когда он ушёл, Штосс налил по второй и произнёс своё, глядя в стол.

— В прошлом году я встречал этот праздник один. В нынешнем с вами. Разница немалая, и я рад, что выходит именно так.

Фрол, дошедший до третьего куска пирога, растрогался и полез обниматься со всеми подряд, а Никитин смеялся так, что уронил вилку.

Я сидел, глядел на них и думал, что вот она, моя команда. Два немца лекаря, вчерашний ученик, цирюльник. Полгода назад я не знал ни одного из них.

Но теперь рад, что знаю.

В полночь отец Афанасий служил в палате молебен на новолетие.

Служил коротко, зная своих слушателей. Те, кто мог встать, стояли, кто не мог, крестился лёжа, и в палате запахло воском. После молебна он прошёл по рядам и всякого перекрестил в лоб отдельно, а с иными и словом перекинулся.

А потом начался праздник, который я готовил три дня и который вышел лучше, чем я смел надеяться.

Первым делом раздавали рубахи. Всякому, кто прошёл через баню и бритву, полагалась чистая полотняная рубаха, которую мне передали от Ознобишиной.

Я нарочно велел раздавать их не в бане, где они были бы платой за бритьё, а нынче, из рук в руки, как дарят.

— С Новым годом, братец. Носи на здоровье, — говорил я каждому.

Потом в подарок пошли кульки от той же Фёклы Савельевны и других купцов, и в каждом лежал пряник, горсть орехов, кисет с табаком.

Отставные старики, знакомые барона Бутурлина, явились в десятом часу, шестеро, все в мундирах не по нынешней моде, и с ними бочонок пива, дозволенного мною в строго отмеренном количестве. Вот это было главное!

Я мог обойти хоть все палаты со своим сочувствием, а толку от него вышло бы на грош. А когда к искалеченному солдату подсаживается седой унтер, воевавший при Очакове, и говорит «ну, рассказывай, как ты пострадать умудрился», беседа идёт совсем иначе.

Служители нарядились. Двое вывернули тулупы, третий надел бабий платок и намалевал углём брови. Они ходили по палатам, пели щедровки и требовали пряников. Им подавали, и всё это было ужасно глупо, но до слёз необходимо.

Гадали тоже. Святки же. Только гадали у нас про своё, а вовсе не про суженых.

В моём родном веке на Новый год всё было не так. Здесь обходились проверенным веками народными традициями. Вывернутый мехом наружу тулуп на Руси считался оберегом от нечисти и призывом удачи, а бабий платок и вымазанное сажей лицо превращали обычного госпитального мужика в святочного ряженого. Щедровки — новогодние колядки — звенели под сводами Мариинской не ради забавы.

Этот дурашливый, шумный карнавал напрочь выдувал из палат затхлый запах гнилой горячки, заставляя даже безнадёжных пацанов улыбаться сквозь тифозный бред. Лучшего лекарства для израненных солдат в тысяча восемьсот пятом году было просто не придумать.

— Дойду ли до дому, братцы? — напевал один из служителей. — Вот вопрос. Кидай сапог!

Кидали через плечо, глядели, куда носком, и толковали всей палатой, и всякий раз выходило, что дойдёт.

А главный подарок этой ночи придумал не я.

Тихон Ковалёв, тот самый, кто крал мои письма, сидел в углу палаты за столиком при двух свечах и строчил письма домой за неграмотных. Двадцать лет при бумагах. Он писал их четыре часа кряду, и очередь к нему не убывала.

— Диктуй, братец, диктуй, — приговаривал он. — Кому пишем, матушке? Так и напишем. Милостивая государыня матушка…

Рядом с ним сидел Ефим Скопин и делал то же самое, только левой рукой держал листок близко к своим слабым глазам, а правой писал быстро и мелко, и на его половине очередь двигалась вдвое скорее.

Я постоял над ними и послушал.

— … а ещё пропиши, что ногу мне отняли, только чтоб не плакали, — диктовал Тимофей. — Пропиши так: ноги, мол, лишился, а голову сберёг, и на том спасибо. И что на деревяшке я до дому дойду своими шагами, и чтоб меня не встречали на телеге, как покойника. И невесте моей отпиши отдельно… Нет, невесте не пиши. Сам напишу, как выучусь.

— Выучишься, — сказал Ефим, не поднимая головы. — Ты, братец, буквы-то знаешь?

— Пяток знаю.

— Пяток это много. Приходи ко мне, покуда я тут. Я тебя за две недели грамоте выучу, у меня батюшка так учил, скоро и больно. — Он всё-таки поднял глаза, и в них была та самая ясность, которая мне в нём нравилась с первого дня. — Человеку без грамоты нынче худо. А тебе с деревяшкой в поле не работать, тебе к бумаге прибиваться надо. Писарь на одной ноге чем плох? Он ведь сидя служит!

Одноногий Тимофей задумался, и задумался надолго.

Я отошёл, чтобы не мешать. За тот час, покуда я его слушал, Ефим написал одиннадцать писем, ни разу не пожаловался на глаза, вставал только затем, чтобы поднести воды тем, кто сам не поднимался. А под конец, когда очередь схлынула, взялся дописывать за какого-то мужика, который уснул на середине собственного письма. Дописал сам за него и подписался как положено, что писано за неграмотного, с его слов, писарем Скопиным.

Тихий книжный парнишка, единственный сын процентщика, которого я вытащил из-под ружья своим письмом, потому что мне было жалко его слабых глаз.

Здорово он изменился за столь короткий срок. И место своё нашёл.

Я глядел на его склонённую макушку и думал, что мир иногда всё-таки платит по счетам.

Под утро я обошёл пристройку.

Там праздника не было. Там семнадцать человек горели в жару, четверо бредили, а двое не дожили до нового года часа полтора.

Так оно, к сожалению, и должно быть. Всех не спасти. Но смертность в эту эпоху по известной мне истории была в разы выше. Мне пока что удаётся спасать людей, которым суждено было ранее умереть.

И это уже можно считать победой.

Я постоял у окна в тёмном коридоре.

Наступил тысяча восемьсот шестой год. В моём веке о нём не помнят ничего, кроме того, что он был между пятым и седьмым. А дальше пойдёт восьмой, девятый, и так до двенадцатого, и все эти годы страна будет возить солдат вот такими санями. И я, кажется, начинал понимать, зачем меня сюда занесло.

Я могу. Могу спасти ещё больше людей. Помочь тем, кто безнадёжен.

Отца Афанасия я провожал к саням во втором часу ночи.

Он служил долго, обошёл все палаты и устал так, что я это видел. Шёл он тяжело, дышал ртом, и на крыльце остановился передохнуть, взявшись за перила.

И я вдруг сложил воедино то, что весь вечер видел перед глазами и на что я не глядел.

За молебном он трижды выходил. Пил из кувшина, и пил жадно, как пьют в июльский полдень, а нынче стоял мороз. Лицо к ночи из красного сделалось серым, с сухим блеском. Ряса на нём висела свободнее, чем в первую нашу встречу, а прошло-то всего десять дней.

— Отец Афанасий. Давно вас жажда мучает?

Он поглядел на меня искоса, с досадой человека, которого поймали.

— С осени. Пью много, оттого и бегаю часто. Старость, Михайло Алексеевич. Не всё же вам одному лечить, дайте и мне похворать по-стариковски.

— Вы худеете. Притом едите вы, как я погляжу, не меньше прежнего.

— Ем как ел. — Он поморщился. — Ну, скинул пуд. Мне их девать некуда, пудов-то.

Он шагнул со ступеньки к саням, и я увидел, как он бережёт правую ногу. Ставит её плоско, всей ступнёй, и с шага сбивается.

Снег на дворе был свежий, чистый. И на этом снегу за ним оставался след.

Не сплошной. Через шаг у правого сапога маленькая тёмная точка. Ещё точка. И ещё.

Мороз, а сапог мокрый.

— Стойте.

— Да что вы, право…

— Отец Афанасий. — Я взял его под локоть и развернул к себе. — Садитесь на сани и снимайте сапог. Правый.

— Михайло Алексеевич, голубчик, ночь на дворе, я домой…

— Снимайте.

Он посопел, поглядел на меня, на свой сапог, на тёмные точки в синем снегу. И сел.

Стягивал он его долго и с трудом, отворачивая лицо, и я понял, что стыд ему сильнее боли. Портянка вышла бурая, присохшая.

Я поднял фонарь.

И понял, что дела у нашего попа плохи.

Осмотрел я отца Афанасия и понял, от чего тот страдает.

Язва сидела на подошве, под головкой большого пальца, там, где стопа при ходьбе давит сильнее всего.

Круглая, с гривенник размером, с валиком ороговевшей кожи по краю и чёрным влажным дном. Из неё сочилась сукровица. Портянка присохла, и, отдирая её, я видел, как отец Афанасий стиснул зубы, а вот дёрнуться он не дёрнулся.

— Больно?

— Да не больно почти, — сказал он с досадой. — В том и стыд, Михайло Алексеевич. Кабы болело, я бы к вам давно пришёл. А оно не болит. Оно, окаянное, месяц уже так, и всё будто чужое. Я ногу-то по вечерам мою, гляжу на неё, и вроде как не моя это нога.

Не болит. Вот оно, самое скверное слово из всего, что он сказал.

Я взял его пятку, достал из саквояжа зонд и провёл тупым концом по подошве вокруг язвы. Никакой реакции. Провёл по своду, и опять ничего. Тронул выше, у щиколотки.

— Тут чуете?

— Тут вроде чую. Мурашки будто.

— А тут?

— А тут, признаться, ничего.

Я убрал зонд и сел на сани рядом с ним.

В моём веке, если уж говорить о полном диагнозе, этот приговор читали без запинки: декомпенсированный сахарный диабет второго типа, осложнённый синдромом диабетической стопы. Здешние лекари винили бы во всём избыток соков, но я слишком хорошо знал эту цепочку. Сначала высокий сахар выжигает нервные окончания, лишая ноги чувствительности. Потом пациент натирает мозоль, не замечает её, и крошечная царапина из-за гнилых, забитых глюкозой сосудов превращается в незаживающую язву. Организм батюшки голодал при полном желудке, экстренно сжигая жир и мышцы — оттого он и скинул пуд, продолжая есть за троих. А сукровица из гниющей раны уже пропитала кожу сапога насквозь.

— Отвечайте мне прямо, я не для любопытства спрашиваю, — заговорил я. — Сколько вы за ночь встаёте, чтобы от воды лишней избавиться?

Он замялся.

— Раза четыре. Бывает, что и шесть.

— И всякий раз помногу?

— Обильно. Как молодой конь, прости Господи.

— Пить хочется постоянно?

— Пью и не напиваюсь. Всю ночь кувшин при мне. Проснусь, выпью, лягу, а через час опять сухо во рту, будто песку насыпали. — Он вздохнул. — Матушка покойница моя тем же маялась. И тоже к старости, и тоже пила много. Так и померла, а от чего, никто не сказал.

Значит, ещё и по матери передалось.

— Устаёте быстро? Со зрением как дела обстоят?

— Устаю. Служу и к концу ослабеваю, ноги ватные. А глаза… — Он неохотно кивнул. — Мутнеют иной раз. Читаю по книге, а буквы будто в тумане плывут. Проморгаюсь, и опять ясно. Это ведь от свечей, Михайло Алексеевич, я при свечах много лет читаю.

Я поглядел на него и понял, что тянуть незачем.

— Это не от свечей. И не старость. У вас, отец Афанасий, мочеизнурение.

Так в этом веке и называли сахарный диабет.

Он помолчал. Слово это в его веке знали и боялись, хоть и не понимали.

— Сахарное? — спросил он тихо.

— Похоже, что так. Проверить можно, только проверять станем не нынче, а за сутки.

— Это как же?

— А так. Возьмёте дома посудину с крышкой и всё, что за сутки выйдет, сольёте туда до капли. Ни единого разу мимо. И привезёте мне.

Отец Афанасий вздохнул, но спорить не стал.

Язву я промыл тут же, при фонаре, наложил повязку и велел ему обуваться осторожно, не на босу ногу. Сани он развернул к воротам уже в четвёртом часу, и я долго слышал в темноте, как скрипят по снегу полозья.

Бутыль он привёз третьего января, из-под кваса, и, ставя её на стол, отвёл глаза

— Стыдно, Михайло Алексеевич.

— Стыдно будет, ежели я вас стану лечить наугад.

Я перелил, отмерил и записал число. Полторы бутыли за сутки, а у здорового человека за сутки должно выходить гораздо меньше. Одно это число говорило больше, чем весь наш давешний разговор на морозе.

Лекари этого века в таком случае поступают проще: пробуют на язык. Так делали в Индии за тысячу лет до нас, так делают нынче и в Лондоне, и всякий здешний доктор, услыхав про мочеизнурение, первым бы делом потянулся к пальцу. Мне этого не требовалось. У меня был огонь.

Я налил немного в плошку и поставил на спиртовку.

Вода уходила долго, в комнате сделалось душно. Отец Афанасий сидел напротив и глядел на плошку, как глядят на жребий.

Сперва пошёл обыкновенный дурной дух, как и следовало ожидать. А после, когда на дне осталось на два пальца, он переменился.

Запахло жжёным сахаром. Как от переваренного варенья, забытого на плите.

Я снял плошку и наклонил. На дне лежал бурый остаток, тягучий, липнущий к стеклу, и по краям, где остыло скорее, стояли мелкие крупицы, вроде тех, что сохнут на дне забытой чашки с чаем.

То же самое тридцать лет назад проделал англичанин Добсон и написал, что вещество это по всему есть сахар. Ему тогда поверили не вполне. А он был прав. Через сто с лишним лет за понимание того, отчего этот сахар оказывается там, где ему быть не положено, дадут высшую награду мира.

— Что это, Михайло Алексеевич? — тихо спросил отец Афанасий.

— Это сахар. Ваш собственный. Тот, что должен был вас кормить, а вместо этого выходит вон, и вы из-за этого страдаете.

Он перекрестился и долго молчал, глядя на бурый след в плошке.

— Ну, значит, и говорить нечего. Мочеизнурение сахарное. От него не лечат, я знаю, я и в книгах читал, и людей таких хоронил, — проговорил Афанасий. — Сохнет человек, сохнет, а после впадает в беспамятство, и всё. — Он выговорил это спокойно, без всякой дрожи в голосе, и я в очередной раз подумал, что этот старик покрепче многих. — Сколько мне, Михайло Алексеевич? Годик? Два?

— А вот тут вы неправы. — Я придержал его за рукав. — Слушайте меня внимательно, потому что дальше пойдёт самое важное. Вылечить вас совсем я не могу, и никто на этом свете не может — тут вы правы. А вот сколько вы проживёте, зависит от того, что вы станете есть. И это, отец Афанасий, единственный случай, когда я вам не про молитву, а про кашу говорю.

— Про кашу? — Он поднял брови.

— Кашу убрать. Хлеб убрать. Всё мучное, все крупы, картофель, мёд, варенье, всякое сладкое питьё, кисели, сбитень, пироги ваши любимые. Вон, начисто, навсегда.

Он смотрел на меня так, будто я сказал, что солнце взойдёт на западе.

— Помилуйте. А чем же жить-то?

— Мясом. Рыбой. Яйцами. Маслом коровьим и всяким жирным — тут вам себя стеснять не надо. Щи мясные без крупы, капуста, огурцы, грибы, творог. Пейте воду и чай без сахару. Ешьте мясо сколько хотите, я вас голодом морить не собираюсь, — я поглядел ему в лицо. — Хлеба вот только не будет. Совсем.

Молчал он долго.

— Англичанин один это придумал, лет десять назад, — добавил я. — Военный лекарь. Заметил, что от мясной пищи таким больным становится легче, а от хлебной хуже, и стал их так лечить. И они жили. Отчего оно так, никто покуда не знает.

Выдумки тут не было ни на грош. Диета Ролло существовала уже девять лет и работала, а объяснение ей придумают сильно позже.

— Пост, — сказал вдруг отец Афанасий.

И вот тут я понял, что главный разговор только начинается.

— Что пост?

— А то, Михайло Алексеевич, что вы мне сейчас велели в пост есть скоромное. — Он смотрел на меня прямо. — Великий пост через полтора месяца. Семь недель. А в пост чем разрешено? Хлебом, кашей, капустой, грибами да киселём. То есть ровно тем, что вы мне запретили. И как быть? Я, простите великодушно, священник. Я в алтарь вхожу. Мне нельзя нарушать пост не оттого, что кто-нибудь увидит, а оттого, что самому нельзя.

Спорить с этим прямым доводом было бесполезно, да и не собирался я.

— Отец Афанасий. Я в ваших правилах разбираюсь худо, а потому спрошу, как умею. Больным пост послабляется?

— Даётся послабление, — признал он неохотно. — Немощным и болящим послабление даётся. Только это когда лежит человек в горячке, а не когда он на своих ногах ходит и служит.

— А вы поглядите на свою ногу и скажите мне ещё раз, что вы здоровый человек на своих ногах.

Он поглядел. Опустил глаза на сапог, под которым была моя повязка и чёрная дырка, которой он месяц не чувствовал.

— Сделаем так, — сказал я. — Вы поедете к своему начальству и спросите благословения. Скажете, что лекарь объявил вам сахарное мочеизнурение, а при нём хлеб и каша суть яд, и что лекарь этот готов написать о том бумагу за своей рукой и печатью, и написать её хоть завтра. Мне брат мой печать подарил, вот и почин ей будет. А ежели откажут, приезжайте, я поеду с вами. Я, отец Афанасий, за эту зиму два суда прошёл. Как-нибудь и с вашим начальством управлюсь.

Он засмеялся. Тихо, скрипуче, и от смеха у него закашлялось.

— Ох, Михайло Алексеевич. Вас бы к нам в консисторию, вы бы там таких дел наделали. — Он вытер глаза. — Хорошо. Спрошу благословения. А ежели дадут, стану есть вашу скоромную пищу и поминать вас в молитвах, как злого искусителя.

— Поминайте как хотите, лишь бы ели. — Я поднялся. — Теперь про ногу, и это, отец Афанасий, важнее всякой каши. Ногу вашу вы отныне берегите как зеницу ока. Всякий вечер, при свече, осматривайте обе стопы, и снизу тоже, хоть зеркальце заводите. Сапог носите просторный, чтоб нигде не жало. Босиком не ходите нигде и никогда, ни в бане, ни у себя. Ногти стрижёте прямо и коротко, а мозолей не срезаете сами, для того теперь есть я. И ежели где найдёте покраснение, пузырь или трещину, вы не ждёте месяц, как ждали с этой раной, а едете ко мне в тот же день. Хоть ночью.

— Из-за трещинки ночью ехать?

— Из-за трещинки. — Я застегнул саквояж. — Потому что при вашей хвори кровь до ног доходит худо, и всякая ранка заживает не неделю, а полгода, а то и не заживает вовсе. И начинается там антонов огонь, а с ним я умею делать только одно, и делать этого над вами не хочу. Понятно говорю?

Он понял. По лицу было видно, что понял всё и сразу, и никаких утешений ему не требовалось.

— Ясно говорите, — сказал он. — Вы вообще человек ясный. Другой бы обходил кругами да утешал, а вы прямо. — Он подобрал вожжи. — Приеду через три дня, поглядите. И благословения испрошу.

Сани тронулись, и я остался стоять на пустом дворе.

Интересно вышло с этим пациентом.

Обыватели в моём веке часто заблуждались, думая, что диабет второго типа — это болезнь исключительно тучных людей. Действительно, поначалу от него толстеют, но когда поджелудочная железа окончательно выгорает, наступает жёсткая декомпенсация. Клетки тела перестают усваивать глюкозу и буквально голодают при полном брюхе. Чтобы выжить, организм начинает экстренно сжигать собственные жировые запасы и мышцы — оттого батюшка и таял на глазах, продолжая есть за троих.

Что ж… Вот с этими мыслями я и остался стоять посреди двора.

Я поглядел на подаренные бароном часы. Секундная стрелка ходила по кругу ровно, а я стоял и думал о том, что в моём веке этого больного старика поставили бы на инсулин, и жил бы он до девяноста, и умер бы от чего-нибудь другого. Скорее уж от старости.

Всё, что я мог ему дать здесь, укладывалось в мясо вместо каши и в приказ глядеть на собственные ноги. И, что странно, этого было довольно, чтобы отодвинуть его конец лет на пять, а то и на десять.

Иногда медицина будущего умещается в одну фразу, сказанную вовремя. Вся штука в том, чтобы успеть её сказать.

Ефим Скопин пришёл ко мне в кабинет поздно, когда больница отгудела и в коридорах остались одни ночные служители.

Свои листы он нёс перед собой на вытянутых руках. Разложил на столе, разгладил ладонью и встал сбоку, готовый докладывать.

— Садись, — сказал я. — Ты на ногах с рассвета.

— Постою, Михайло Алексеич. Мне так вернее думается.

Списки были составлены хорошо. Слишком хорошо для того, что за ними стояло. Ровные столбцы, полки, имена, число приёма и число сдачи, и всякая строка подчёркнута, а внизу всякой страницы подведён итог. Он вёл эти листы всю дорогу, в санях, на коленке, при огарке, и держал их в порядке, покуда вокруг него люди сходили с ума и умирали.

— Принято в дорогу двести сорок, — начал он. — Сдано по городам семьдесят три. Довезено сто пятьдесят восемь. Померло в пути девять, вот отдельным столбцом.

— Мне надобно другое. Гляди. — Я вёл пальцем по столбцу сдачи. — Сдавал ты по одному или помногу?

— А по-разному… — Он сощурился, наклонился к листу. — Вот тут одного оставили, в Бресте. А тут… вот, в Пинске сразу восьмерых. И в Ковеле одиннадцать разом.

Восемь. Одиннадцать. Я перелистнул назад, к записям приёма, и стал сличать номера саней, которые он, слава богу, тоже записывал, потому что был канцелярист до мозга костей.

Одиннадцать человек, сданных в Ковеле, ехали в четырёх санях. Восемь человек, оставленных в Пинске, ехали в трёх санях, и двое из них были в тех же санях.

Сверял я это, чтобы понять, как мог распространиться сыпной тиф.

Хворь не сыпалась по обозу как попало. Она шла гнездом, от саней к саням, от соседа к соседу, ползла вдоль каравана медленно и неотвратимо, и след её лежал в этих столбцах ясно.

Вот тебе, брат Андрей, и бумага. Зараза пришла в Мариинскую не из воздуха её палат. Она приехала за тысячу вёрст, и приехала по именам, с числами и по саням.

— Ефим. А до Ковеля были горячечные?

— Не было, Михайло Алексеич, — он ответил сразу, не заглядывая в лист. — Обмороженные были, животом маялись многие, а горячих не было ни одного. Я оттого и помню, что мы это между собой поминали, дескать, слава богу, лихорадки нет.

— А после Ковеля начались.

— Пошли. — Он всё же заглянул в лист, для точности. — Первый такой больной появился на третий день после Ковеля. А там и покатилось.

— Что было в Ковеле?

Ефим задумался, и я видел, как он честно перебирает в памяти всё подряд, чтобы не соврать.

— В Ковеле нам людей подсадили, — сказал он. — Партию, душ тридцать. Их вели с этапом, из острога, а как война, велено было их с нашим обозом до места довезти. Худые все, чёрные, в лохмотьях. Наши ещё ворчали, что их к нам суют, тесно стало.

Из острога…

Вот теперь всё ясно. Хоть местные этого и не понимают.

Тюремная горячка. Так её здесь и зовут, и зовут верно, потому что живёт она там, где люди сидят в тесноте, в одном белье, годами. Тридцать человек из этапного острога подсадили к солдатам в тесные сани, и вместе с ними в обоз села вошь.

Вошь. О вреде которой никто не знает.

А дальше по санной цепочке, от соседа к соседу, судя по датам, три недели, тысяча вёрст, и вот она лежит у меня в пристройке и жжёт больше сотни человек.

Я поглядел на него. Давеча он писал письма за неграмотных и обещал выучить безногого гвардейца буквам, а нынче сидел передо мной и своими руками подводил меня к тому, откуда пришла беда, потому что записывал в дороге всё подряд, как приучил его отец-процентщик.

— Ты мне это своей рукой напиши, — велел я. — Отдельным листом. Что до Ковеля горячечных не было. Что в Ковеле подсажена этапная партия из острога числом около тридцати. Что первый горячечный оказался на третий день после Ковеля. И даты, Ефим, даты крупно! Это твоя бумага дороже золота станет.

— Напишу, — он потянулся за пером, и рука его на полпути потянулась к шее.

Почесал под воротом. Коротко, не глядя на меня.

Я сидел и смотрел на эту руку.

— Ефим…

— Что, Михайло Алексеич? — Он уже обмакнул перо.

— Давно чешешься?

Он поглядел на меня с недоумением, потом на собственную руку, и на лице его мелькнуло виноватое выражение.

— Так, а кто ж не чешется? Мы месяц в одном платье. Оно и в бане было, перед праздником ваш Фрол нас гонял… — Он неловко улыбнулся. — Мылся я, ей-богу мылся, и брился, всё как велено.

— Рубаху расстегни.

Он расстегнул. Пуговицы шли туго, пальцы у него были плохо гнущиеся, обмороженные в дороге, и я успел заметить, что при этом он дышал чаще, чем следовало человеку, который просто расстёгивает ворот.

Я поднял свечу.

И тут же поставил её обратно на стол, потому что рука у меня дрогнула.

Значит, и здесь беда. Человек, который так старательно помогал мне в больнице и писал письма вместо других, пострадал.

И у меня нет теперь никаких гарантий, что он выживет.

Сутки я к Ефиму Скопину толком и не подходил, потому что больница в те дни жила как осаждённая крепость, за ним следил Никитин и докладывал мне трижды в день. Пятого января я наконец выкроил себе час и пошёл в пристройку сам.

Мы уже знали его диагноз. Это было очевидно ещё со вчерашнего дня, когда я увидел сыпь.

Он всё же заразился тем же самым тифом.

Ефим лежал в дальнем углу, за рогожей, у самой печи, и когда я подошёл, он не спал.

— Считаешь?

— Считаю, Михайло Алексеич, — он повернул ко мне голову. Лицо у него за два дня осунулось, глаза блестели сухо, на скулах появились красные пятна. — Балки считаю. Одиннадцать штук. И сучки на четвёртой балке, их семь. Мне без счёта лежать тяжко, я к цифири привычный. Вот ведь удивительно, так паршиво, что даже видеть будто лучше стал. Раньше бы эти балки даже не разглядел.

Бредит? Возможно. Но пытается держаться в сознании.

Я присел на чурбак у его изголовья, взял запястье. Пульс частил, сто десять, но наполнение покуда держалось. Смерил жар. Тридцать девять и шесть.

— Михайло Алексеич. — Ефим дождался, пока я уберу градусник, и поглядел на меня своим близоруким прищуром. — У меня к вам просьба. Только вы не серчайте.

— Говори прямо. Я от просьб больных редко серчаю, — ответил я.

— Расскажите мне мою болезнь наперёд. — Он сказал это спокойно. — По дням. Что за чем пойдёт, где самое худое место и по каким приметам вы сами глядеть станете. Мне так легче будет. Я когда дорогу знаю, мне и ехать не страшно. А страшно мне, когда везут незнамо куда и молчат.

Всякому другому больному я ответил бы утешением. Этому утешение было бы обидой.

— Хорошо. Только уговор: я говорю всё как есть, а ты за это слушаешься меня во всём и не геройствуешь. По рукам?

— По рукам.

— Тогда подай лист. Тебе же с бумагой легче.

Он слабо улыбнулся и вытянул из-под изголовья свою тетрадь и огрызок карандаша. Писать я стал сам, крупно, а он глядел, как я пишу, и это его успокаивало лучше всякого опия.

— Гляди. Хворь твоя идёт по расписанию, как почтовая карета, и расписание это я знаю. Первые дней пять она разгоняется. Жар растёт всякий день, голова болит, ломает спину и ноги, глаза наливаются. Это у тебя уже было и почти прошло, нынче у тебя день пятый. На четвёртый-пятый день выходит сыпь, сперва на груди и животе, после на руках. Она вышла вчера, стало быть, едем по расписанию, и это, как ни чудно звучит, добрый знак. Хворь, которая идёт по своим дням, понятнее той, что петляет.

— Вот как… Значит, и в болезни можно найти добрые знаки, — сказал Ефим. — Что потом?

— Потом самое долгое. Дней с пятого по девятый жар стоит стеной, высоко, и не спадает ни утром, ни вечером. Это плато… — я поймал себя на слове из своего века и тут же исправился, — это ровное место, там ничего меняться не будет.

— Вот об этом, кажется, я уже слышал, — кивнул он. — Господин Мейер что-то говаривал на эту тему. О здоровье сердца беспокоился, но я не понял почему.

— Карл Фёдорович чрезвычайно опытен, — кивнул я. — Так и есть. Когда болезнь уравняется, сердце уже будет работать на износ. Жар сам по себе человека не убивает, он его выматывает. А вот сердце, которое дней десять гонит кровь вскачь, устаёт, как ямщицкая лошадь. Потому я стану слушать твоё сердце дважды в день и считать твой пульс вот по этим часам, и потому тебе нельзя вставать. Вовсе. Всякий раз, как ты встаёшь, ты гонишь свою лошадь в гору. Так понятно объясняю?

— Понятно, Михаил Алексеевич. Ой… А я вчера вставал, — честно сказал Ефим. — По нужному делу, сами понимаете.

— Знаю. Больше не встанешь — для того есть судно, и стыдиться тут нечего: тут все свои, — я записал в лист. — Едем дальше. День девятый, десятый, одиннадцатый. Самое дно. Жар может подняться выше сорока, и придёт то, чего ты, Ефим, не бойся заранее, а просто знай. Помрачение. Ты станешь заговариваться, можешь не узнать меня, можешь увидеть то, чего нет.

— С ума сходить начну? Боже, а отчего же это?

— У этой хвори голос такой, она говорит через человека всякий вздор. Так вот, это не ты сойдёшь с ума. Это жар говорит, а ты в это время будешь спать глубоко-глубоко. А после про эти дни ничего не вспомнишь, и слава Богу.

Ефим помолчал.

— А вы при этом будете? — с надеждой спросил он.

— Буду.

— Тогда ладно, — он кивнул. — А легче когда будет? Дождусь ли?

— На одиннадцатый, на двенадцатый день, а бывает и на четырнадцатый. И перелом у этой хвори не такой, как у грудной горячки, там жар рушится разом за одну ночь. Тут он сходит уступами, за два-три дня, как вода в половодье. Проснёшься утром, а жара нет, и голова ясная, и есть хочется смертно. Вот по этому «есть хочется» я и узнаю, что ты почти выздоровел.

— И после этого меня выпишут?

— Сложно сказать. После ты целый месяц будешь никакой. Слабость такая, что ложку не удержишь, ноги ватные, волосы полезут, ты не пугайся, они отрастут. Хворь иногда оставляет после себя следы.

Он глядел на лист, где всё это было расписано по дням, с числами, и я видел, что ему вправду легче. Дорога стала знакомой.

— Михайло Алексеич. Последнее спрошу и приставать не стану. — Он понизил голос. — Из десяти человек… сколько выживает?

Я поглядел ему в глаза. На такие вопросы пациентам обычно не отвечают. Вернее, говорят полуправду, в зависимости от ситуации.

Но уговор есть уговор.

— Из десяти погибают двое. У стариков и измождённых бывает, что и четверо. Ты молодой, ты у меня в тепле, в сухом, под присмотром, и хворь твоя идёт по расписанию. Твой счёт лучше общего, и намного. Но врать не стану, Ефим. Дно есть дно, и как ты его пройдёшь, не знает никто, ни я, ни ты.

Он выслушал не дрогнув. Полежал, глядя в потолок, на свои одиннадцать балок.

— Спасибо, что не соврали, — сказал он наконец. — Тогда просьба вторая, уже совсем малая. Тетрадь мою, вот эту, ежели что… отдайте батюшке моему. Там списки все, и дорожные, и здешние, он разберёт. Он в бумагах понимает получше моего.

— Отдавать не стану, потому что сам отдашь. А тетрадь я у тебя заберу нынче же и запру, потому что на дне ты станешь её искать и волноваться, я это наперёд знаю.

— Заберите, — согласился он с облегчением.

Я вышел из-за рогожи с его тетрадью под мышкой и с мыслями о том, какой путь Ефим прошёл, чтобы оказаться в больничной палате.

Это я определил его к госпитальной части. Своим письмом, своими хлопотами. И я тогда не ошибся. Зная всё наперёд, я написал бы то письмо ещё раз, потому что в строю близорукого стрелка убили бы в первой же перестрелке, а здесь у него счёт лучше общего. Я всё сделал правильно. Просто правильное в моём ремесле не значит безопасное, и путать эти два слова я отучился ещё в прошлой жизни.

Минута размышлений кончилась. У дверей барака меня ждали.

Тимофей стоял на костылях, в наброшенной верхней одежде, и переминался на своей одной ноге.

— Ваше благородие… А правда, что господин писарь захворал?

— Правда.

— А… — Он помялся. — А уроки-то как же? Он мне азбуку задал, я половину вытвердил. Аз, буки, веди, глаголь, добро…

Из-за рогожи, слабо, но внятно донеслось.

— Есть. Живете. Дальше тверди. Приду, спрошу с тебя всю.

Тимофей просиял так, что я и сам невольно улыбнулся.

На следующий день шестого января Петербург праздновал Крещение так, что слышно было даже у нас на Литейной.

С утра над городом плыл звон, а в полдень со стороны Невы ударили пушки, раз за разом, мерно. Там, против Зимнего дворца, на невском льду рубили иордань, часовню над прорубью, и после обедни шёл крестный ход на воду, при государе, при войске в парадных костюмах, при пальбе. Пол-Петербурга стояло на набережных, глядело на водосвятие, и после народ тянулся к прорубям с кувшинами, вёдрами, штофами, потому что вода в этот день почиталась святой во всякой реке.

Находились и смельчаки, что окунались в прорубь целиком, во исполнение обета или просто на спор. Я, слушая об этом, морщился заранее. Дело-то хорошее, вот только я знаю, что в итоге к вечеру нам привезут двоих-троих застуженных, а то и хлебнувших с перепугу воды. Лекарь на всякий праздник глядит со своей колокольни. Такова уж у нас работа.

К нам в больницу Крещение пришло с отцом Афанасием. Он отслужил водосвятный молебен прямо в палатах, окропил все ряды, не пропустив и пристройку, куда шёл не раздумывая, и оставил в каждой палате по кувшину крещенской воды. Солдаты принимали её как лекарство, глоточками, бережно, и я в это дело не вмешивался ни словом. Вреда от кипячёной невской воды никакого, а вера больному человеку прибавляет сил вернее хины, это я знал твёрдо из обоих своих веков.

Сам отец Афанасий, к слову, ходил уже другим человеком. Нога под моей повязкой закрывалась, помалу, но закрывалась, от каши и хлеба он отказался, как отрезал, и в консисторию съездил.

— Дали благословение, — доложил он мне со смешком. — Владыка выслушал про сахарное мочеизнурение, поглядел на меня и сказал: ешь, отец, что лекарь велит, нам покойники в клире без надобности. Беда только в том, что я теперь в пост для всей братии своей буду создавать излишний соблазн. Сижу ведь над мясом с разрешительной грамотой.

А после молебна, когда палаты затихли, Штосс собрал нас в кабинете Мейера и подвёл черту под нашим пари.

Пришли все. Робек у окна, Мейер за столом, Никитин у дверей, Фома Игнатьевич бочком, со своей сметой, как с щитом. Штосс встал посередине, раскрыл тетрадь и оглядел нас с торжественностью человека, который месяц ждал этого часа.

— Извольте итог! — воскликнул он. — Считано с обозного дня по нынешний: обе половины больных лежали порознь, как уговорено. Касаемо пристройки, где содержат по правилам господина Салтыкова… — он помолчал. — Прошло через неё девяносто четыре души. Сверх привезённых захворало горячкой шестеро, померло трое.

Он выдержал паузу.

— Палаты и коридор, где содержали по-старому… — продолжил он. — Прошло сто двадцать восемь душ. Захворало сорок один, померло шестнадцать.

— Всемеро больше… — сказал Робек в тишине. — Народу почти поровну, а хвори всемеро.

— Я пересчитывал четырежды, — кивнул Штосс. — Сам себе не верил. А теперь второе, о чём просил господин Салтыков и о чём я прежде отродясь не думал.

Он перевернул страницу.

— Взгляните, как обстоят дела с расходами. Дрова, щёлок, лишняя стирка, платье для служителей. Всего сто девяносто рублей с копейками. Против этого кладу другой счёт. Один умерший нижний чин обходится казне в гроб, в погребение, в бумаги и, главное, в рекрута на замену, коего надобно взять, одеть, довезти и выучить. Я справлялся у знающих людей и кладу самое малое, сто двадцать рублей за душу. Ежели бы вся больница жила по-старому, легло бы, по моему счёту, ещё душ двадцать пять. Двадцать пять по сту двадцати — три тысячи рублей. Три тысячи сбережённых против ста девяноста потраченных.

Фома Игнатьевич издал слабый стон и посмотрел на свою смету так, точно она его предала.

— Три тысячи, — повторил он. — А я за щёлок воевал…

Робек отошёл от окна.

— Господа, я решил. Уже утверждённые правила господина Салтыкова вводятся по всей больнице, с нынешнего дня, распоряжение я подпишу до вечера. А сверх того сяду нынче же за донесение в правление ведомства. С обеими ведомостями, с числами и за моей подписью. — Он поглядел на меня из-под седых бровей. — Вы, Салтыков, просили когда-то, чтобы вашу бумагу прочли. Обещать, что прочтут, не могу. А что она ляжет им на стол, обещаю.

Вскоре пришёл документ.

Мейер вызвал меня к себе с утра, и по лицу его я понял, что новость дурная, ещё от дверей.

— Читайте, голубчик. — Он подвинул мне лист. — Это копия. Подлинник ушёл в правление ведомства.

Я прочёл.

Писано было славно. Тем самым слогом, который я узнал бы из тысячи, гладким, безупречно почтительным, с довеском в конце всякой фразы.

Даже и гадать не стоит, кто это писал. Званцев продолжает досаждать мне через свою писанину.

Вот только на этот раз он выбрал час с умом.

'Доношу до сведения, что в больнице Мариинской, состоящей под высочайшим покровительством, лекарь Салтыков, не имея на то предписания, самовольно завёл порядки, кои надлежит признать сомнительными.

Казённое бельё он подвергает вывариванию в котлах, отчего оно приходит в ветхость прежде срока. Больных из числа нижних чинов, людей православных, велит брить наголо, согласия их на то не спросив, каковое действие среди простого народа почитается за бесчестье.

Солому переменяет еженедельно вместо положенного срока, отчего возрастает расход. Служителей при пристройке содержит особо, к прочей работе не допуская, отчего в больнице недостаток рук. Всё сие производится расходом сверх штата, а сверх того лекарь Салтыков привлекает к делу пожертвования от частных лиц, минуя установленный порядок, что само по себе наводит на размышления'.

Наводит на размышления…

Я поднял глаза от бумаги.

Сперва мне показалось, что он опоздал и палит вслед ушедшему обозу. Робек нынче же отправил наверх своё донесение, с числами и за собственной подписью, и после такой бумаги жаловаться на мои планы абсолютно бесполезно.

А после я понял, что всё ровно наоборот. Званцев схитрил, и сильно.

Он и ударил потому, что Робек написал наверх!

В правлении ведомства сидит чиновник, который меня в глаза не видал. Ему на стол лягут две бумаги разом. В одной главный лекарь хвалит какого-то Салтыкова и просит ввести его порядки повсеместно. В другой доносят, что тот же Салтыков самовольничает, портит казённое добро и собирает с частных лиц деньги мимо всякого порядка. И читать он их станет вместе, одну за другой.

А человек, читающий похвалу и подозрение подряд, не верит ни той, ни другой. Он откладывает обе и назначает разбирательство. Званцеву того и надобно. Ему не надо меня утопить, ему довольно замутить воду.

— Званцев, — сказал я. — Вы ведь понимаете, что это сделал он?

— Подписи нет, — ровно ответил Мейер. — Бумага без подписи, голубчик. Так что это никто.

— Это никто, у которого длинные уши и знакомый почерк слога. — Я положил лист. — Карл Фёдорович, вы это всерьёз или для порядка?

— Для порядка я вас вызвал. А всерьёз я вам скажу вот что. — Мейер снял очки, и лицо его вдруг сделалось усталым. — По каждому пункту тут написана правда. Вы и вправду варите бельё. И бреете. И солому меняете. И деньги берёте у Бутурлина с Гагиной. Всё правда, голубчик, и оттого бумага эта опаснее всякой лжи.

— Порядки мои Михаил Михайлович Робек отстоял. Он за них головой поручился, при всех.

— Отстоял, — согласился Мейер. — Только вы поглядите, за что он ручался. За больницу. За то, что в заведении заведён новый порядок содержания больных, и порядок этот полезен. Больницу теперь не тронут, за неё стоит главный лекарь и его донесение. — Он постучал сухим пальцем по доносу. — А тут, голубчик, не про больницу. Тут про вас. Читайте последнюю строку ещё раз, она одна и писана всерьёз, а прочие для разбега.

Я прочёл ещё раз.

«…привлекает к делу пожертвования от частных лиц, минуя установленный порядок».

И вот тут до меня дошло по-настоящему.

Про щёлок и про бритьё с меня спросит Робек, а Робек за меня. Про сверхштатный расход спросит смотритель, а у смотрителя всё сходится. Но пожертвования, деньги господина Бутурлина, госпожи Гагиной и купчихи Ознобишиной, идут ко мне лично, из рук в руки, и всякий полученный рубль я тратил своей властью, по своему разумению, потому что времени на порядок у меня попросту не было.

Расписок я не брал, книги не вёл, никакого попечительства при больнице не учреждал. Сделать это было физически невозможно, я всё время уделял пациентам.

По совести я чист. По бумаге меня нет вовсе.

А человеку в правлении, который читает эту строку, представляется одно и всегда одно. Лекарь собирает деньги с богатых домов на казённое заведение, тратит их как вздумается, ни перед кем не отчитываясь, и деньги эти проходят через его руки.

— Корысть, — сказал я вслух. — Вот в чём меня хотят обвинить.

— Именно так, — кивнул Мейер. — И на это, голубчик, Михаил Михайлович вам не поручитель, потому что он ручался за больницу, а не за ваш карман. Тут спросят с вас, и спросят лично. И оправдываться вам придётся не тем, что вы честный человек. Честными себя все называют.

— Дозвольте мне два дня, — сказал я. — И дозвольте отвечать не словами.

— А чем?

— Числами и бумагами.

К Штоссу я пошёл прямо от Мейера.

Он выслушал, ни разу не перебив, и на слове «пожертвования» у него дёрнулась щека.

— Иван Георгиевич. Скажите мне прямо. Деньги, что шли от Бутурлина и от Гагиной. Считал их кто-нибудь?

Штосс поглядел на меня почти обиженно. Потом молча полез в свой шкаф и достал вторую тетрадь, тоньше первой, в сером переплёте.

— Салтыков. Вы за кого меня держите?

Я раскрыл её и медленно выдохнул.

Тетрадь была разграфлена в четыре столбца, всё той же его безжалостно ровной рукой. Число. От кого принято и сколько. На что истрачено. Остаток.

Принято от отставного полковника Бутурлина двести рублей, января третьего дня ещё триста. Принято от госпожи Гагиной четыреста рублей, собранных по подписке. Принято от купеческой вдовы Ознобишиной холста триста аршин, оценено по восьми копеек за аршин. Истрачено на дрова столько-то, на щёлок столько-то, на платье для служителей, на солому, на пеньку, на два котла. Остаток на нынешнее число одиннадцать рублей сорок копеек.

— Я веду её с того дня, как вы притащили первые деньги, — сказал Штосс. — Знаю, чем такие дела кончаются для честных людей. Считайте это моей платой за то, что раньше я сам писал на вас такие доносы. Всякую копейку я записал, и всякую вашу трату вписал вашим именем. И вот сюда извольте поглядеть особо.

Он ткнул пальцем в последний столбец.

Внизу шла отдельная строка. Господину Салтыкову из означенных сумм ничего не выдавалось. Своих же денег им самим внесено сорок два рубля.

— Своих? — переспросил я.

— Ваших. Вы в первый день на бегу отдали Фролу деньги на бритвы и на щёлок и, надо думать, о том забыли. А я записал. — Штосс закрыл тетрадь и подвинул её ко мне. — Не благодарите.

— Перепишите её набело в трёх списках, будьте добры, — сказал я. — И ведомость свою тоже, с числами и датами. Один список в журнал. Второй Робеку. Третий мне.

— Зачем третий?

— Про запас.

Второй ход я сделал через брата.

Андрей выслушал меня в своём кабинете, не перебивая, и всё то время, что я говорил, выравнивал на столе чернильницу и подсвечник.

— Бумага без подписи, — проговорил он наконец. — Это хорошо. Плохо, что она уже в правлении. — Он придвинул к себе лист. — Гляди сюда, Михайло, и учись, покуда я жив. Против доноса не оправдываются. Тут нужно класть встречную бумагу, поданную по всей форме, ранее числом. Твоё счастье, что у тебя это число есть.

— Точно, — догадался я. — Четвёртого числа.

— Именно. День, когда Робек подписал твои правила, ты сам сказал. Донос писан седьмым, я на копии видал. — Андрей удовлетворённо улыбнулся. — Стало быть, порядки твои заведены не самовольно. Всё, что после этого числа, есть исполнение распоряжения. А исполнение распоряжения, братец, называется служба, а не самовольство. Донос твой рассыпался на первой же строке.

Я глядел на своего брата и думал о том, что в моём веке этот человек командовал бы юридическим отделом крупной корпорации и стоил бы очень дорого.

— Что от меня сейчас требуется?

— Погоди с этим. Дата закрывает тебе первые пункты, про бельё и про солому. А жалобу про пожертвования она не закрывает.

Тут я выложил то, что написал Штосс.

Андрей внимательно изучил документ, после чего спросил:

— Кто это ведёт?

— Штосс. Один из наших лекарей.

— Передай ему моё почтение.

Таким образом выпутаться из этой ситуации мне удалось благодаря тому, что я ранее помог нескольким людям. Я не сделал их своим должниками, но они сами были готовы поддержать меня в трудную минуту.

Андрей Салтыков, Иван Штосс и, как ни странно, Ефим Скопин.

Документы, которые вёл Ефим, подтверждают, откуда в Мариинскую больницу пришла зараза, и тем самым дают мне основания для введения новых правил.

С помощью Андрея я подал полный набор документов в качестве встречного сообщения.

Что ж, посмотрим, как на это отреагирует Званцев. Но защищаться от его нападок я больше не намерен. Из-за этого его доноса могли пострадать пациенты. Люди, что приехали с войны.

И уж за это он у меня точно поплатится. И скоро.

К Лемке я вырвался восьмого, впервые с Нового года, и застал во дворе аптеки картину, от которой у меня потеплело внутри.

Двор было не узнать. Пристройку, где осенью лежали дрова, вычистили до кирпича, перекладывали печь, и двое мужиков возили с Невы лёд, синий, колотый, в санях с высокими бортами. Ледник набивали по всем правилам, с соломенными прослойками, и Лемке лично стоял над ямой и командовал укладкой.

— Январь, господин Салтыков! — прокричал он мне вместо приветствия. — Лёд надобно брать в январе, он нынче дешевле грибов, а к лету будет золотой! Я сторговал двадцать возов!

В аптеке он показал мне остальное. Ящик стекла от Акима Фадеича, первый из заказанных, а в нём змеевики, колбы, трубки с притёртыми пробками, всё переложено соломой, всё цело. Он показал мне двух подмастерьев, отобранных из дюжины соискателей: тихого семинариста-недоучку и веснушчатого аптекарского сироту, которые при моём появлении вытянулись, как на смотру.

— Руки у обоих чистые, головы ясные, — отрекомендовал Лемке. — А рты… рты я им сам зашью, ежели что.

А потом мы сели, и он выложил мне беду, которую я уже ждал, потому что хорошие новости в этом веке кончаются быстро.

— Меди нет, господин Салтыков. — Он развёл руками. — Кубы наши стоят на бумаге, а в меди их нет и не будет. Я был у котельного мастера, у лучшего. Он поглядел на чертёж, похвалил и сказал: летом, сударь, и то ежели Бог даст. Казна выбирает всю медь подчистую. Война. Пушки льют, армейские котлы бьют тысячами. Частному человеку меди нынче не продают ни за какие деньги, хоть ты золотом плати.

Вот оно. Полторы тысячи вложены, лёд заложен, стекло пришло, люди наняты, а сердца у завода нет. Куб и есть завод, всё прочее вокруг него только стены.

— Без меди мы ничего не сможем сделать. Для ваших вложений это тупик, — заключил Лемке.

— Нет, не тупик, — недолго подумав, ответил я.

— Как же? Поймите, Михаил Алексеевич, я не знаю, как выкручиваться!

— Зато я знаю, — по моему лицу невольно пробежала улыбка. — И сейчас вам всё поведаю…

Решение пришло мне на ум само. Лучший вариант, чтобы выпутаться из нашей с Лемке ситуации.

И я его озвучил:

— Винокурни, Адам Васильевич.

Лемке поглядел на меня поверх очков.

— Что винокурни?

— Медь, что же ещё? Уже забыли, о чём мы с вами говорили? — улыбнулся я. — Готовая медь, кованая, лужёная. Кубы у винокуров медные и огромные, впятеро против нашего чертежа. Перегонный куб есть перегонный куб, что вино в нём гнали, что мы свою соль гнать станем.

— Погодите. — Он снял очки. — Вы предлагаете варить лекарство в посуде из-под хлебного вина?

— Я предлагаю варить его в меди. А медь не помнит, что в ней было. Вылудим заново, вычистим, перепаяем горловину под наш змеевик.

— Это же… — Лемке пожевал губами. — Это же старьё, господин Салтыков. Битое, латаное, прогорелое.

— А кора у нас какая была? Подмоченная и лежалая. Вы и тогда так же морщились.

Он вздохнул, но всё же задумался. Довод мой попал куда надо. С Лемке всегда приходится спорить, но спорит он по делу. И внедрить ему своё мнение не так уж и трудно.

— С корой вы правы оказались, — признал он неохотно. — Соль вышла чистая, хоть на выставку.

— Вот и с медью выйдет.

— А лужение? Старый куб перелудить надобно, это мастера искать.

— Мастера ищут за деньги, Адам Васильевич. А вот новую медь нынче не сыщешь ни за какие.

— Ну, положим. А где вы его возьмёте, куб винокуренный? Их не на торгу продают.

— Согласен, на торгу не продают, — кивнул я. — А вот когда винокурня разоряется, добро её описывают и продают с молотка. Сейчас ситуация такая. В самый раз для моей затеи. Казна жмёт, винокуры горят один за другим. Где-то прямо сейчас стоит брошенный куб и ждёт нас с вами.

— И как вы его сыщете?

— Бумагами, Адам Васильевич. У меня брат в канцелярии и есть ещё надворный советник в приятелях. Кто разорился, у кого имущество в описи, где торги. Это всё писано на бумаге, надо только уметь спросить.

За ответами я поехал в тот же день.

Надворный советник Балуев выслушал меня в своём кабинете, посреди детского гвалта за стеной, и захохотал так, что гвалт притих.

— Винокуренные кубы! Под лекарство! Нет, ну каков… — Он вытер глаза. — А ведь дело говорите. У меня по департаменту как раз идут дела о недоимках по откупам. Есть один горемыка под Шлиссельбургом. Винокурню казна за долги описала ещё осенью, добро стоит под замком, покупщика нет. Кому оно надобно, разорённое-то!

— Мне надобно.

— Вот и славно. Я вам к пятнице выправлю, с кем говорить и почём казна отдаст. Только упреждаю, Михайло Алексеич. — Он поднял толстый палец. — Кубы там, сказывали, биты. Морозом ли, дуростью ли, а биты. Глядеть надобно самому.

— Погляжу. Битая медь всё одно медь. Пригодится, — заключил я.

Андрей, когда я вечером изложил ему то же самое, отозвался короче.

— Опись пришлю завтра. — Он сделал пометку в своей книжке. — И вот что. На торги сам не езди. Пошли человека попроще, а лучше двух порознь. Увидят, что покупает лекарь из Петербурга, цену вздуют втрое. Разорённое добро любит скучающего покупателя.

— Ты в этом откуда разбираешься?

— Я, братец, шестой год читаю дела о взысканиях. — Он позволил себе тень усмешки. — Я в этом разбираюсь лучше, чем твой Лемке в ревене.

Зацепка была. Куба ещё не было, был только его след, битого, под казённым замком, в шестидесяти верстах. Но след вёл, и я к вечеру поймал себя на том, что, несмотря на массу бед, настроение у меня хорошее.

Всё идёт по плану!

Во время следующего рабочего дня я увидел старого знакомого.

Скопина-старшего я узнал ещё из окна, по походке.

Он шёл через больничный двор быстро, чуть боком, со шляпой в руке. А у крыльца остановился и постоял, собираясь с духом.

Я спустился сам.

— Михайло Алексеевич. — Он поклонился ниже, чем следовало. — Я из уезда воротился третьего дня, по взысканиям ездил. А дома письмо. От Ефимки. Новогоднее, весёлое такое… Пишет, жив, здоров, при больнице служит, письма за солдат пишет. — Старик поднял на меня глаза. — А у ворот мне сказали, будто он захворал. Врут?

— Не врут, сударь, — помотал головой я. — Слушайте…

Я рассказал ему всё как есть. Тифозная горячка, восьмой день болезни, впереди самое дно. Он слушал не перебивая, только пальцы его всё крутили шляпу, по кругу.

— Помрёт? — спросил он, когда я закончил. — Скажите честно?

— Из десяти человек помирают двое. Ефим молодой, лежит с первого дня, ухаживают за ним очень хорошо. Его шансы намного лучше общего. А врать вам не стану — вы не за тем пришли.

— Не за тем… — Он поглядел мимо меня, на дверь пристройки. — Пустите к нему?

— Пущу. Только он вас, может статься, не узнает. Жар говорит за него. Вы не пугайтесь и на слова его не отвечайте.

Старик пробыл за рогожей четверть часа. Вышел белый, но прямой, и глаза сухие.

— Считает, — сказал он. — Лежит и считает вслух. Версты какие-то, подводы… — Он сглотнул. — Он у меня с трёх лет считает. Я его на счётах учил, покуда другие на улице бегали да в ерунду всякую играли.

— И дни болезни он свои отсчитает, все до единого, — успокоил процентщика я. — Вот увидите.

Скопин покивал. Потом словно вспомнил, зачем ещё шёл, и заторопился.

— Михайло Алексеевич. Я ведь к вам не с пустыми руками. Только не серчайте, я по-своему, как умею.

Он вынес из саней ящик. Небольшой, тяжёлый, красного дерева, потёртый по углам.

— Извольте открыть.

Я открыл и невольно присвистнул.

В гнёздах, выложенных зелёным сукном, лежали весы. Аптечные, тонкой работы, с костяными чашками, и при них полный ряд разновесов, от фунта до полуграна, каждый в своём гнезде. Работа была не наша, аглицкая или голландская, и стоил такой прибор как хорошая лошадь.

— Откуда это у вас?

— В заклад взял, тому четыре года. Аптекарь один прогорел, из немцев. — Скопин смотрел в сторону. — Выкупа не дождался, а продать рука не поднялась, уж больно вещь хороша. Лежала у меня мёртвым грузом. А тут вот подумал, после всего, что вы для меня сделали, у кого ж этим весам жить, как не у вас? Вы ведь, я слыхал, зелья свои развешиваете, а весов путных нет.

Весов путных у меня не было. Осенью, над бароновым сердцем, я отмерял наперстянку щепотью и злился на весь этот век. А теперь передо мной лежал прибор, которым можно взвешивать с точностью до полуграна.

И он, пожалуй, будет даже получше, чем у Лемке.

— Господин Скопин. Это дорогой подарок. Очень.

— Какой же это подарок. — Старик махнул рукой. — Это должок. Я за вами с лета должок числю, а я долги помню в обе стороны, на том стою. И вот ещё что. — Он замялся. — Покуда Ефимка лежит, вашими списками заниматься некому. Он ведь над этим трудился? Я вам своего конторщика пришлю. Малый смирный, почерк чистый, считает так, что я его сам побаиваюсь. Жалованье моё, вы не сомневайтесь даже.

— Присылайте. — Я закрыл ящик. — И вот что ещё скажите. Весы эти четыре года у вас лежали. Отчего раньше не принесли?

Старик поглядел на меня удивлённо.

— Так повода не было, Михайло Алексеевич. Подарок без повода — это подкуп, я в этих делах разбираюсь. А нынче повод есть. — Он кивнул на пристройку. — Сын мой у вас. Стало быть, и весы мои пусть у вас будут.

Логика была ростовщицкая, кривая и совершенно железная.

— А за Ефимом ходить я вам дозволяю всякий день. Только с одним уговором.

— С каким?

— Придёте завтра, я вас выучу, что при нём делать. Будете не сидеть, а работать. Вам легче, и ему польза.

Старик поглядел на меня, и в глазах его первый раз за весь разговор что-то дрогнуло.

— Работать я умею, — сказал он тихо. — Это я, Михайло Алексеевич, умею лучше всего на свете!

На том и разошлись.

Однако…

На девятый день Ефим лёг на самое дно, и я перевёл его на особо усиленное лечение. Иначе рисковали парня не вытащить.

В моём веке всё это выглядело бы просто. Капельница с солевым раствором в вену, и никакого дела до того, пьёт больной или бредит. Жаропонижающее в той же капельнице. А главное, порошок, убивающий самого возбудителя за трое суток, у нас его глотали таблетками и не знали, какое это чудо. Здесь же у меня были ложка, кувшин и человеческие руки, и войну предстояло выиграть ими.

— Глядите и запоминайте, — сказал я Скопину-старшему, который явился к сроку, в холщовом фартуке поверх сюртука. — Первый враг у нас не жар. Первый враг — сухота. Он горит десятый день, воды теряет прорву, а сам не просит, потому что не в себе. Значит, поить станем мы, по часам, не спрашивая. Всякий час по полному стакану, вот этой воды, с солью и сахаром. По ложке, помалу, чтоб не поперхнулся.

— А как узнать, довольно ли пьёт? Как бы не переборщить, — Старик уже держал ложку. И задал верный вопрос.

— А вот как. Считать станем, сколько раз за сутки он помочится. Меньше четырёх — значит, воды мало, поим чаще. Это, господин Скопин, счёт простой, а вернее его нет.

— Считать я умею.

— Далее. Всякие два часа поворачиваем его на другой бок, вот так, вдвоём. Пролежни у лежачего заводятся за три дня, а сходят три месяца. Обтираем уксусом с водой, если жар поднимается по моему градуснику выше сорока. И вот это. — Я показал ему часы с секундной стрелкой. — Пульс. Учу считать один раз, дальше сами.

Старик выучился считать пульс с одного раза, чего не всякий лекарский ученик умеет.

Худшее началось к ночи. Пульс пошёл вниз, стал мелкий, редкий, путаный. Сердце, десять дней гнавшее кровь вскачь, уставало, и вот тут у этого века было одно-единственное лекарство, и я его достал.

Камфора. Резкий, чистый дух, от которого Скопин отшатнулся.

— Это что ж, нюхать ему?

— Внутрь, по капле, в вине. Камфора сердце подхлёстывает как кнут усталую лошадь. Средство злое, лишнего нельзя, потому давать буду я и только я. А вы сидите при пульсе и говорите мне, каков он, всякую четверть часа.

Местные лекари ценили камфору как лучшее средство от упадка сил, а в моём веке её очищенный аналог ещё долго кололи на скорой при остановке сердца. Сейчас, когда у горячечного парня пульс падал и проваливался в бездну, эта пахучая смола была единственным доступным способом завести сосуды и заставить сердце сделать ещё хотя бы пару сотен ударов.

Пока старик отмерял воду, я стоял над Ефимом и позволил себе полминуты бесполезной роскоши — злости на календарь.

Сто лет вперёд — и я вылечил бы его за неделю, порошком из аптеки на углу.

Пятьдесят лет вперёд — и была бы игла в вену и солевой раствор капля за каплей, безо всяких ложек.

А у меня был тысяча восемьсот шестой год — ложка, кувшин да камфора, и всё моё превосходство над здешними лекарями сводилось к одному. Я знал, за что драться. Они лечили жар. Я держал сердце и воду.

Ночь мы просидели втроём, я, старик и Никитин, сменяя друг друга у изголовья. Ефим бредил, считал свои подводы, один раз ясно и вежливо попросил у кого-то невидимого чернил. Мы поили его с ложки, поворачивали, считали пульс, и на столике у изголовья рос лист, какого в этой больнице ещё не бывало.

Жар, пульс, сколько выпито, сколько вышло, всё по часам, столбцами.

Первый в этой больнице лист наблюдения за тяжёлым больным. Вёл его процентщик, и вёл так, что любая сестра из моего прошлого прослезилась бы.

Под утро пульс выровнялся и наполнился. Я отнял камфору, посидел ещё час и вышел на воздух, шатаясь.

Дно. Самое дно. День, может два, и станет ясно, куда он с этого дна пойдёт.

Однако не всё время я проводил в больнице. В один из ближайших вечеров мне надлежало быть у Гагиной, и отсутствовать на её вечере я не мог.

Елена Кирилловна собирала свой салон в пользу больницы, и в её гостиной нынче учреждалось наше попечительство. Съехались дамы, чьи мужья держали пол-Петербурга, два сенатских чина, Балуев с женой, и я в своём лучшем сюртуке. Хоть я чего-то и добился за последние месяцы, но всё же находиться среди такого количества знатных людей мне было непривычно.

И опасно — уж это я знал. Интриги здесь плетут умелее, чем Званцев пишет свои чёртовы доносы.

Сперва всё шло как по маслу. Дамы подписывали лист, суммы стояли изрядные, Гагина дирижировала этим оркестром.

И первая неурядица произошла, когда мы добрались до списка. Там-то наши «инвесторы» и споткнулись.

— Позвольте, а это кто? — Пожилая дама в лиловом присмотрелась к бумаге. — Ознобишина… Фёкла Савельевна. Это не та ли, что торгует на Апраксином?

— Та самая, — сказал я. — Триста аршин холста и двести рублей деньгами.

— Похвально, весьма. — Дама отложила лорнет. — Но, господа, нельзя же нас в одном листе с купчихой… Мы всё-таки учреждаем попечительство, а не гостиный двор. Пусть купечество жертвует, это их долг, но список надобно вести приличный. Дворянские имена особо, а прочие… прочие как-нибудь после.

По гостиной прошёл шелест согласия. И я уже понял, к чему идёт дело. Ознобишину, которая дала больше всех в этой зале, впишут мелко, в хвост, после последней титулярной советницы, приложившей четвертняк.

Пора всё брать в свои руки.

— Дозвольте предложить, — сказал я, покуда злость не съела вежливость. — Есть способ, при котором никому не будет обидно.

— Любопытно, — сказала дама в лиловом, но таким тоном, что мне сразу стало ясно — любопытно ей не будет.

— Мы учреждаем попечительство о больных, — заговорил я. — Больному, когда он пьёт бульон, всё равно, на чьи деньги куплена говядина — на графские или на купеческие. Для него все жертвователи равны, и различает он их только одним. Кто дал больше, тот больше и помог. — Я поглядел на лист. — Вот и станем писать по-больничному. По величине вклада, сверху вниз. Это и счёту полезно, всякий видит, сколько собрано. И жертвователю лестно, есть куда расти.

Секунду стояла тишина. Потом Гагина рассмеялась первой.

— По величине вклада! — Она обмахнулась веером. — Господа, а ведь это преостроумно. Это по-новому. И знаете, что я вам скажу? Это заставит мужей раскошелиться, как не заставила бы никакая проповедь. Никто не пожелает стоять в листе ниже купчихи!

А Гагина хороша. Я и не сомневался, что она поддержит мою затею. Уж кто, если не она. Ведь она сама совсем недавно была в той же ситуации, что и Ознобишина, и боролась за правду вместе с ней, чтобы поставить Красовского на место.

Дама в лиловом открыла рот. Подумала.

— А каков нынче самый большой вклад? — спросила она совсем другим голосом.

— Пятьсот рублей, сударыня. Отставного полковника Бутурлина.

— Гм. — Она напряглась. — Митенька мой на прошлой неделе продал рысака за восемьсот… Впишите меня пока на триста, а там поглядим.

К концу вечера лист потяжелел вдвое, и Ознобишина стояла в нём четвёртой, а не последней. Гагина, провожая меня, шепнула с весёлой злостью:

— За один нынешний вечер вы, господин Салтыков, перессорили между собой пол-Петербурга, потому что теперь всякая из этих дам поедет домой поднимать мужа на подвиг. И знаете что? Такого оживления мой салон не знал уже очень давно.

А потом ко мне подошёл один из сенатских, сухонький старичок, взял под локоть и отвёл к окну.

— Прекрасное начинание, господин Салтыков. Прекрасное. — Он говорил мягко, глядя в залу. — Помогаете отечеству. И это дорогого стоит. Но я тут поглядел проект устава… И не могу не отметить одну ошибку.

— Какую же? — поинтересовался я.

— Вот это — «для лечения воинов, от Аустерлицкого дела пострадавших» — вычеркните.

— Зачем? Мы ведь именно им и помогаем.

— Им, им. — Старичок покивал. — Только, милостивый государь, дела Аустерлицкого, как бы вам сказать… Его ведь не было. То есть было сражение, и было оно, по официальному слову, неудачно для союзников по вине австрийцев. А поражения русского оружия не было, и быть не могло, и бумага, в коей столичное общество собирает деньги на его жертвы, есть бумага… неудобная. Её станут читать не так, как вы писали.

Я хотел спорить. И за те две секунды, что набирал воздух, понял всё сам.

Я едва не наступил на политическую мину. В моем родном веке про Аустерлиц писали в учебниках открыто, но сейчас, в начале тысяча восемьсот шестого года, петербургские газеты усердно лепили из сокрушительного разгрома «неудачный маневр по вине союзников-австрийцев». Александр Первый был смертельно уязвлен этим позором, и любое официальное упоминание «жертв Аустерлица» воспринималось наверху как прямая измена и плевок в сторону императорского самолюбия.

А старик, с которым я веду беседу, мне не угрожал. Он объяснял, как устроен мир, в котором мне жить. Упрись я — и устав завязнет в утверждениях на полгода, дамы отхлынут, испугавшись неудобного, и сто пятьдесят восемь человек в моих палатах будут есть пустые щи, покуда я воюю за слово в бумаге. Правда в уставе не вылечит никого. Деньги вылечат.

— Ваше превосходительство. — Я наклонил голову. — Благодарю за отеческое слово. Напишем просто. «В пользу бедных больных, в заведении призреваемых». Так годится?

— Так превосходно. — Старичок просиял. — И поверьте старику, больным вашим от этого хуже не станет.

Не станет. Бумага смолчит. А сто пятьдесят восемь человек останутся в палатах, и лечить их будут на эти самые деньги, и им, как и бульону, всё равно, что написано в уставе.

Проигрыш это был или выигрыш, я так и не решил. В моём веке это звалось компромиссом.

И под конец того вечера мне почему-то вспомнился человек, с которым я на компромиссы больше никогда не пойду.

И именно к нему я направлюсь завтра.

Званцева я встретил на другой день, в коридоре у канцелярии, и на этот раз не прошёл мимо.

— Николай Андреевич. На два слова, — сухо позвал я.

Он обернулся с обычной своей полуулыбкой.

— Весь внимание-с.

— Хочу вас поздравить. Бумага ваша дошла. Легла в правлении на стол, аккурат рядом с донесением Робека и с ведомостью Штосса.

— Не понимаю, о чём вы-с. — Он поправил обшлаг. — Я бумаг не писал-с. А ежели кто и написал, так, стало быть, имел усердие к казённому интересу.

Усердие. Хорошее слово, запомню.

— Сейчас я вам кое-что разъясню. — Я подошёл на шаг. — Вот вам итог, чтобы вы не тратились на справки. Разбирательства не будет. Порядки введены по всей больнице. Попечительство учреждено, книга заведена, жертвователи расписались. Ваша бумага сработала, Николай Андреевич. Только не туда, куда вы метили.

Полуулыбка держалась, но глаза сделались внимательные.

— Ежели вы намерены жаловаться-с…

— Жаловаться я не намерен. Я намерен сказать вам одно, и скажу без свидетелей, по-соседски, как вы любите. — Я поглядел ему в лицо. — В этих палатах лежат полторы сотни людей, привезённых с войны. Ежели бы ваша бумага сработала, куда метила, их перестали бы мыть, брить и поить, и часть из них отправилась бы на тот свет. Вы это прекрасно знали, когда писали. И писали всё равно.

— Громкие слова-с…

— Последнее. — Я не дал ему договорить. — Считайте это не угрозой, а прогнозом: я по ним мастер. Вы ошиблись в одном, Николай Андреевич. Вы привыкли, что вам вечно всё сходит с рук. И, к вашему несчастью, этому скоро придёт конец.

Я оставил его стоять у канцелярии и пошёл к палатам, и по дороге додумал то, чего ему знать не следовало.

Первый шаг был сделан. Не бумагой, словом, но сделан. А главное я знал теперь твёрдо. Они с Красовским разошлись — и это была их ошибка и моя удача. Вместе они держали друг друга, как держатся друг за друга два пьяницы, чтобы дойти до домов.

Порознь каждый из них просто человек со своими грехами и своими слабыми местами. У Красовского это деньги и практика, и по ним я уже бью, сам того не пряча. Слабого места Званцева я покуда не нашёл. Но у людей, которые пишут доносы даром, оно есть всегда, и оно всегда одно. Такие люди что-то о себе прячут. Найду что.

По одному я их и задавлю.

Рассвет одиннадцатого дня болезни я встречал у изголовья Ефима.

Он вторые сутки держался на дне. Жар стоял под сорок, пульс мы со стариком удерживали камфорой, и к утру Ефим затих, вытянулся и дышал часто и мелко, как загнанная птица. Скопин-старший сидел по ту сторону, с часами в руке, и губы его шевелились. Считал ли он пульс, молился ли, я не спрашивал.

Свеча догорала. За окошком серело.

И тут в пристройку вбежал Никитин. Лицо у него было такое, что я поднялся раньше, чем он открыл рот.

— Михайло Алексеич… Там во дворе карета. И господа, трое. Я говорю, приёмные часы с девяти, а они… — Он сглотнул. — Они уже идут сюда. Сейчас сами всё поймёте!

Дверь пристройки отворилась, впустив клуб морозного пара.

Вошедших было трое, но глядел я только на первого.

Высокий, сухой, лет сорока пяти, в тёмном сюртуке под шубой. Он остановился у порога и не спеша повёл глазами по пристройке. По рогоже, делившей покой. По вёдрам с метками. По бритым головам на соломе. По листу на столике у изголовья, исписанному столбцами.

Он изучал мою пристройку. Сверху вниз, ничего не пропуская. Двое его спутников остались у дверей, а он прошёл вдоль рогожи, наклонился к ведру с меткой, поглядел на моего спящего у стены служителя в холщовом платье. У листа со столбцами задержался дольше всего.

Никто из нас не проронил ни слова. Скопин-старший застыл со своими часами, Никитин прижался к стене.

Потом заговорил, и в русской его речи стоял твёрдый чужой выговор.

— Кто велел класть горячечных отдельно от раненых?

Я поднялся, не выпуская руки Ефима.

— Я велел. Лекарь Салтыков.

Его имя я уже знал. Приехал всё-таки.

Сам лейб-хирург Его Императорского Величества.

Яков Васильевич Виллие.

И этой встречи я ждал очень давно.

Час настал. Мы с Виллие встретились.

В голове у меня сразу пронеслось всё, что я о нём знаю. Шотландец, ранее звали его Джеймсом Уайли. Сейчас это, пожалуй, самая влиятельная фигура в русской медицине.

Личный лейб-хирург императора, статский советник и инспектор медицинской части Гвардии, этот человек обладает колоссальной пробивной силой, суровым характером и безупречным авторитетом практика.

Он только что вернулся из ада Аустерлица, где оперировал под шрапнелью, и прямо сейчас вынашивал планы тотальной перестройки всей госпитальной системы империи. Если кто-то в этом Петербурге и мог оценить мои медицинские новшества вроде ртутных градусников и дезинфекции, то только этот грозный, въедливый шотландец.

Вот только для начала нужно пережить первый с ним разговор.

Виллие смерил меня взглядом от сапог до подбородка, и мне сделалось ясно, что осмотр пристройки не кончился. Теперь он читал меня.

— Яков Васильевич Виллие, — представился он. — А вы, выходит, лекарь Салтыков… Что ж, Михаил Алексеевич, слышал уже о вас. Но сейчас меня волнует другой вопрос. Почему вы приняли решение делить больных. Отдельно от раненых. Чьим предписанием?

— Моим предложением и распоряжением главного лекаря Робека. Лист с его подписью висит у двери, копия в журнале, — спокойно ответил я.

— Число?

— Подписан за два дня до Нового года. А шестого января порядок введён по всей больнице, по итогам счёта.

— Какого счёта?

Виллие начал полноценный допрос. Ничего другого от лейб-хирурга я и не ожидал. Человек, который проходит через войны и при этом лечит раненых в непосредственной близости от поля боя, не станет ни с кем нянчиться.

Разговор мне предстоит непростой. Главное — отчитываться чётко и по делу.

Что ж, а это я умею.

— Мы вели учёт обеих половин порознь, с обозного дня, — принялся объяснять я. — Через пристройку, где содержание строгое, прошло девяносто четыре души. Захворало горячкой шестеро, померло трое. Через палаты, где жили по-старому, прошло сто двадцать восемь. Захворало сорок один, померло шестнадцать.

Числа он выслушал, не переменившись в лице. Только пальцы его легли на край столика, и я отметил про себя эту руку. Пока что ещё неухоженная. Видно, что трудился и оперировал на поле боя.

Но скоро это изменится. Канцелярия сожрёт его чуть позже, когда в следующем году его назначат главным инспектором всей медицинской части армии. Тогда он, скорее всего, будет скучать по своей работе.

— Кто считал?

— Лекарь Штосс, — ответил я. — Ведомости при нём. Могу позвать.

— Позовите.

Штосс явился через две минуты, со своими тетрадями, и доклад его я слушал молча. Докладывал он так, как докладывают государю. Виллие задал ему три вопроса. Как метили больных при переводе меж половинами, кто проверял счёт и переписаны ли имена умерших. Получив три ответа, он кивнул и отпустил его движением подбородка. Вопросов к арифметике у него больше не было.

Вопросы остались ко мне.

— Отчего в пристройке мрут меньше? Причина? — коротко и чётко вопрошал он.

А вот и тот самый вопрос, на который у меня имелся полный ответ. Зато права на него не имелось. Про вошь, про заразное начало, про всё то, чему в этом веке ещё узнают нескоро.

Я поглядел ему в глаза и выбрал единственное, что мог.

— Причины я не знаю, ваше высокородие.

— И это всё, что вы можете сказать? Тогда с чего же вам вообще в голову стукнуло делить пациентов? Рассказывайте дальше, — велел он.

Так и знал, что продолжил копать.

— Причины не знаю, это правда. Но знаю условие. Где грязь, теснота и общее бельё, там горячка идёт по людям ходко. Где кипяток, бритва и раздельная посуда, там она вязнет. Отчего так устроено — наука покуда не сказала. Я готов повторить счёт в любом месте, какое укажете, и под любым надзором. Уверяю вас, результат будет точно таким же.

Он помолчал. За рогожей мерно дышал Ефим, потрескивала свеча, и я слышал собственное сердце.

— Первый честный ответ за нынешнее утро, — проговорил он наконец. — В Выборгском госпитале мне назвали причину трижды. Миазмы, дурные соки и Божье попущение. Три причины, и все готовые, бери любую. — Он поднял на меня глаза. — Только честность делу не замена. Раз цифры показывают такой результат, значит, должна быть причина. Ищите её. Вот вам моя задача.

— Ищу, ваше высокородие.

— Ищите скорее. Теперь служители. Сколько захворало из них?

Полагал, что он спросит об этом. Но пока что служители у нас проверяются постоянно. Тем более, есть разделение между блоками. Ходить им запрещено.

— Этого счёта я не вёл.

— Отчего?

— Оттого, что больных пока обнаружено не было.

— Дурно, — голос его остался ровным, и от этой ровности спине моей стало холодно. — Что-то мне подсказывает, что вы не досчитались. Лекарь при заразе мрёт первым, служитель — вторым. Кто станет ходить за больными, когда лягут ходящие? Людей, которыми работаете, считают прежде больных. С этого счёта начинается армия. И больница с него же.

Крыть было нечем. Я наклонил голову и вытащил из кармана записную книжку, при нём же, не откладывая. В этом он прав. Мы уделяем много внимания больным, но за своими работниками следим не так тщательно.

Нужно выделить на это время. Совет Виллие дал дельный, и я его себе отметил.

Он поглядел, как я пишу, и мне почудилось в его лице что-то помягче прежнего. Померещилось, надо думать.

Взгляд его ушёл к столику у изголовья. Там, при листе со столбцами, лежал мой градусник в кожаном футляре. Виллие взял его двумя пальцами, поднёс к свече, повертел.

— Шкала чья?

— Моя. Сто градусов меж тающим снегом и кипятком. Ноль на снегу, сто на кипятке. У здорового человека тридцать шесть и шесть.

— Реомюра вы, стало быть, отменили. — Он вернул футляр на столик. — Прибор, коего никто не прочтёт, кроме хозяина, есть игрушка. Дорогая игрушка при больном.

— Прибор поверяется на любой кухне. Снег и кипяток всюду одинаковы, хоть в Петербурге, хоть в Вене. А таблицу перевода в Реомюровы градусы я приложу к печатному наставлению. Его набирают на этой неделе.

— Таблицу мне обязательно пришлите, — тут же попросил он.

Хотя правильнее было бы сказать не просил, а велел. Просить Виллие не мог, он лишь указывал.

Но градусник мой он всё же, как мне показалось, оценил.

И это было всё, что он принял за целое утро.

Я глядел на него и держал в себе ещё одно знание, которому в этой пристройке было не место. Учебники моего века поминали этого человека не только при одних госпиталях. Поминали его и при некоей мартовской ночи, о которой в этом городе молчали намертво.

В марте тысяча восемьсот первого года заговорщики задушили императора Павла Первого в его собственной спальне, а молодому шотландцу Виллие выпала зловещая роль — составить фальшивый акт о смерти от «апоплексического удара» и всю ночь накладывать грим на изуродованное лицо мертвеца, скрывая следы убийства. Эта тайна намертво связала лейб-хирурга с новым царем Александром. Но здесь, в госпитальной пристройке, цена этому знанию была одна — кандалы и Сибирь.

Мысль эту я придавил. Не хватало ещё где-нибудь случайно об этом ляпнуть.

Из-за рогожи позвал Скопин. Негромко, одним словом, и по этому слову я всё понял раньше смысла.

— Уходит…

Пульс под моими пальцами шёл мелкий, путаный, с провалами. Дно решило напомнить, что оно ещё дно. Я достал склянку с камфорой, отмерил каплю в ложку с вином, поднял Ефиму голову. Считал по секундной стрелке, вслух, вполголоса, и Скопин-старший повторял за мной счёт одними губами, а свеча грела мне щёку.

Виллие стоял в двух шагах. Он не проронил ни слова, не подсказал, не спросил. Я чуял его взгляд затылком всё то время, что пульс нехотя, толчками, выбирался из ямы. На это ушло с четверть часа. Когда наполнение вернулось, я разогнулся.

Во дворе, у кареты, Виллие натянул перчатку и поглядел на меня в упор.

— Работу я видел. Работа изрядная. Доказательством она не служит. Один больной ничего не доказывает, хоть умри он, хоть встань.

— Тогда дозвольте отдать вам одну бумагу, где больных поболе, — предложил я.

Я вынес ему лист Ефима. Тот самый, писанный слабой рукой, с датами крупно. До Ковеля горячечных в обозе не было. В Ковеле подсажена этапная партия из острога, числом около тридцати. Первый горячечный объявился на третий день после Ковеля, а дальше хворь пошла по саням, гнездами, и всякое гнездо в списке видно поимённо.

Читал он долго. Дольше, чем требовала одна страница.

— Писарь Скопин, — произнёс он. — Тот, что при камфоре?

— Тот самый. Он вёл списки всю дорогу, при огарке, на коленке.

— Эти сани прислал вам я, — он сложил лист вдвое, ровно, ногтем по сгибу. — Обозы шли моим приказом. Выходит, и острожная партия села к солдатам в Ковеле моим именем. — Он убрал лист за пазуху. — Бумагу беру. По ней будет спрошено с тех, кто мешал этапы с войском. А с вас будет спрошен счёт служителей и причина. Слышите, сударь?

Он поднялся в карету, и уже оттуда, из темноты, договорил.

— Получил я письмо от одного нашего общего знакомого. От отставного майора Бессонова, — заявил он. — Скажу прямо. Помогать вам мне недосуг. На мне армия, и с каждым встречным лекарем я дел не веду. Будет что показать, пишите. Числами. Слов я за жизнь наслушался. — Дверца стукнула. — Время покажет.

Полозья заскрипели, и двор опустел. Я стоял на морозе в одном сюртуке и не чувствовал холода. Меня не похвалили, не обласкали и не взяли под крыло. Меня нагрузили работой, как нагружают своего человека.

Для первого раза этого достаточно. Я и не рассчитывал, что первый лекарь Российской империи сразу возьмёт меня под крыло.

Для этого ещё предстоит потрудиться.

Но начало уже положено.

К полудню мы со Штоссом осмотрели всех служителей. Более подробно и въедливо. Тут-то и вскрылось, насколько прав был Виллие.

Из служителей захворало двое. Истопник с чистой половины и баба, что носила воду раненым. Оба лежали теперь в пристройке, и оба, как я выяснил при расспросе, ходили через запретную дверь меж половинами. Тайком, в сумерки, когда никто не глядел.

Никитин кипел и требовал сыскать виноватых. Я остудил его одним вопросом. Зачем ходили? Он пошёл спрашивать и воротился смущённый. Истопник ходил к куму, погреться и покурить. Баба бегала за кипятком, потому что котёл чистой половины стоит у дальнего крыльца, а грязный вот он, за дверью, ближе на полсотни шагов.

— Стало быть, накажем? — Никитин глядел на меня с готовностью.

— Стало быть, подумаем. — Я прошёлся вдоль злополучной двери. — Наказать легко, Алексей Степаныч. Только запрет, которого не проверишь глазом, остаётся пожеланием. Люди ходили, покуда ходить было можно и незаметно. Значит, надобно, чтоб стало нельзя и видно.

Решение вышло дешевле выговора. Дверь меж половинами Фрол заколотил при мне, четырьмя гвоздями, накрест, чтобы всякий видел. Отныне с половины на половину только двором, в обход, у всех на глазах. Котёл для чистой половины перенесли к самому входу, чтобы за кипятком не было нужды бегать в чужие сени. А курить я дозволил у каждого крыльца своё место, с лавкой, и Фрол тут же объявил это моим служителям как милость.

Гвозди против горячки. В моём веке надо мной посмеялись бы на любой кафедре.

А тут это, чёрт подери, работает!

Ввечеру я вырвался к Бутурлиным, и дом встретил меня новостью, от которой я едва не поворотил обратно.

— Аграфена Тихоновна заезжала, — объявила Дарья Гавриловна, разливая чай, и по тому, как торжественно она это выговорила, я понял, что дело серьёзное. — О тебе спрашивала, Михайло. И списочек оставила.

— Какой ещё списочек? — настороженно спросил я.

— Известно какой. Невест. — Она подвинула мне варенье. — Ты нынче, батюшка, жених. Попечительство, завод свой готовишь, и семья у тебя известная. Аграфена Тихоновна так и сказала. Такого, говорит, разбирать станут, не поспеете оглянуться.

Неужто отец мой постарался и дал ей такую задачу? Нет, вряд ли. Скорее всего, это инициатива самой Дарьи Гавриловны.

Барон хохотнул от удовольствия и развернулся ко мне всем креслом.

— А что! Дело говорите, Дарья Гавриловна. Годы твои самые те. И приданое нынче за иными девицами такое, что на него два завода поставить можно.

— Пётр Кузьмич, у меня тиф в пристройке, — спокойно ответил я.

— У тебя вечно что-нибудь в пристройке!

Отбивался я четверть часа, ссылаясь на службу, на заразу и на пост, до которого недалеко. Дарья Гавриловна вздыхала, барон гудел, а Настя сидела в углу над книгой и в разговор не вступала вовсе. Только страницы она переворачивала всё резче, и лицо у неё было такое, что мне сделалось ясно, до чего ей эта беседа не по нраву. Ушла она к себе раньше обыкновенного, сухо пожелав всем доброй ночи.

Списочек я, каюсь, сунул в карман не глядя. Для мира я, может, и жених. Но времени на то у меня пока что нет. Да и не привык я ещё к мысли о браках по расчёту, как это часто делалось в этой эпохе.

Тем более, слухи о моих успехах явно преувеличили. Завод ещё только строится, а крупного постоянного дохода у меня нет.

Не пришло ещё время. Обождём.

От продолжения неудобного разговора меня спасли шахматы.

Готье расставлял фигуры у себя, при двух свечах, и по всегдашнему своему обыкновению отдал мне белые. Полгода он обыгрывал меня со снисходительной учтивостью, и полгода я обещал себе этот вечер.

Нынче я его дождался. К середине партии я разменял ферзей, чего он не любил, увёл игру в глухое окончание и на сорок втором ходу запер его короля в углу его же пешками. Готье глядел на доску долго. Потом аккуратно положил своего короля набок.

— Чисто, — проговорил он. — Двенадцать лет, мсье. Двенадцать лет меня обыгрывали только те, кому я поддавался сам. Нынче я не поддавался!

— Знаю. Оттого и приятно, — улыбнулся я.

Вроде и мелкая победа. Так, обычная партия в шахматы. Но, проклятье, как же долго я пытался его обыграть. Пожалуй, запишу и это в свои достижения.

Готье стал неплохим учителем и для меня. Наблюдая за его игрой, я многое усвоил. И, готов поспорить, знания эти пригодятся мне и в жизни.

Лука Осипович лишь усмехнулся и стал сыпать фигуры в ларец, каждую в своё гнездо. Я рассказал ему, что завтра еду на Миллионную, к Полторацкому, отдавать в набор наставление. Рука его над ларцом на миг остановилась.

— На Миллионную. — Он уложил белую пешку под сукно, на дно. — В книжных и печатных делах нынче половина людей с моей родины. Свежая волна пристроилась вся туда. Переводят, правят, держат корректуру. — Он закрыл ларец. — Я их обхожу стороной, мсье. Старая привычка. Сами знаете.

Больше он ничего не прибавил, и я не стал спрашивать.

Но почему-то в его голосе я услышал тревогу.

Справка от Балуева пришла ко мне в пятницу, как обещано. Опись от Андрея днём раньше. На торги под Шлиссельбург поехали двое, порознь, люди простые и до меди равнодушные с виду. Оставалось ждать.

А я поехал за Литейный к Шамшеву.

Заказанные мной шины стояли у стены готовой горкой, ошкуренные, лёгкие, один к одному. Порфирий Данилыч обтёр руки о фартук и поздоровался со мной, как здоровался всегда. Одним лишь кивком.

— Мастера на перелудку я вам сыскал, — начал он с дела. — Старик на Охте, лудит котлы и колокольную мелочь. Возьмёт дорого и сделает честно. Пришлю с посыльным, как уговоритесь о дне.

— Спасибо, Порфирий Данилыч. С меня причитается.

— С вас причитается другое, — он поглядел на меня из-под бровей. — Увидел я тут недавно ещё одну вашу трубочку. Стеклянную, ту, что с перехватом, мне показывали. Которая жар меряет и запоминает его.

— И что скажете?

— Скажу, что прикус канала над шариком есть решение хорошее и хитрое. — Он произнёс это медленно, взвешивая каждое слово, как взвешивают товар. — Я бы до него не дошёл, честно вам говорю. Я бы городил что-нибудь другое и потратил бы на это целый год. — Он помедлил. — Хорошая вещь, Михайло Алексеевич. Мастеру от мастера, дороже не хвалят.

От этого человека такие слова стоили годового жалованья. Я с благодарностью кивнул, и мы сговорились о цене за шины. А уже в дверях он окликнул меня.

— Просьба у меня есть к вам. К моему сопернику. Достаньте мне стали пружинной, тонкой, аглицкой. Полосу в палец шириной, а лучше две. У вас в порту знакомство, я знаю, а мне не продадут.

— Достану. А на что вам пружинная сталь?

— Увидите. — В бороде его шевельнулась усмешка. — Скоро увидите, и у меня для вас кое-что будет. Больше не спрашивайте, соперникам вперёд не сказывают.

Всю обратную дорогу я перебирал в уме, что механик может строить на тонкой пружине. И на третьей версте перебор мой упёрся в то, от чего внутри у меня неприятно похолодело.

В лекарском деле пружина испокон служит одному.

Пружинная машинка с ножичками зовётся скарификатором, и назначение у неё единственное. Пускать кровь быстро и много.

Ежели мой добрый соперник надумал облегчить этому веку кровопускание, нас с ним ждала первая настоящая война.

Я запретил себе гадать дальше. Скоро увижу. Он мне помог, и я помогу ему достать эти материалы.

А дальше разберёмся.

На тринадцатый день утром меня встретили у пристройки бегом.

Бежал Скопин-старший, и по тому, что бежал он молча, я приготовился к худшему. А старик подбежал, схватил меня за рукав и не смог выговорить ни слова. Только тянул за собой.

За рогожей я увидел Ефима. Он сидел, привалившись к стене, худой до прозрачности, с обритой головой в отросшей щетине. Глаза у него были ясные.

— Михайло Алексеич, — голос шёл слабый, тише свечи, — а поесть у вас тут дают? Я бы, кажется, лошадь съел. С подковами.

Я взял его запястье. Пульс был ровный, наполненный — семьдесят восемь ударов. Жар по градуснику стоял тридцать семь и две, и столбик этот я разглядывал дольше, чем требовалось.

Перелом наступил!

Хворь пошла с горы.

— Лошадь погодит, — объявил я на всю пристройку. — Бульон, жидкий, тёплый, по чашке. Нутро у тебя после такой хвори слабое, кормить станем помалу и часто. Через неделю дорастёшь до каши.

— Так точно. Помалу и часто. — Ефим слабо улыбнулся и повёл глазами на отца. — Батюшка, вы бы сели. На вас лица нет.

Старик сел на чурбак, достал платок, шумно высморкался и спрятал лицо в ладони. Плечи его ходили. Я отвернулся и дал ему эту минуту.

Тетрадь я принёс в тот же час, из-под замка. Ефим взял её обеими руками, погладил переплёт и протянул отцу.

— Вот, батюшка. Тут все списки — и дорожные, и здешние. Поглядите, верно ли я цифирь вёл. Вы в этом получше моего понимаете.

— Погляжу. — Скопин-старший принял тетрадь. Полистал, поднёс к глазам, и голос его сел. — Верно ведено. Столбец к столбцу… Я тебя, Ефимка, лучше выучить не смог бы.

К обеду в пристройку явился Тимофей на костылях, торжественный, при чистой рубахе, и объявил мне, что готов отвечать урок. Ефим кивнул ему с подушки, строго, по-учительски. И Тимофей выдал всю азбуку от аза до ижицы, ни разу не сбившись, и на ижице пристройка захлопала — и захлопали даже те, кто хлопать мог одной рукой.

Смеялись у меня в пристройке впервые за две недели. Я стоял у рогожи, слушал этот смех и записывал его про себя в ведомость, в особый столбец, которого нет ни в одной отчётности.

Одно я всё же сказал Ефиму наедине, под конец.

— Впереди у тебя месяц слабости, не забывай. Ложку будешь ронять, ноги будут ватные. Но сил наберёшься. Теперь уж точно. Самое страшное позади.

— Месяц. — Он прикинул что-то в уме. — Выходит, к середине февраля я вам списки догоню. Запишите за мной должок, Михайло Алексеич.

Должок! Ну что тут скажешь? Сын процентщика. Весь в отца.

А вечером того же дня, после работы, я уже с чистой совестью поднимался по лестнице дома на Миллионной со свёртком под мышкой. Наставление к градуснику с переводной таблицей, памятка о ногах при мочеизнурении и чистовик больничных правил. Полторацкий принял свёрток, и повёл меня в залу, где уже стоял ровный разговорный гул.

— А я вас нынче кое с кем сведу, — пообещал он по дороге. — Преполезный человек по нашей с вами части. Переводит с трёх языков, правит корректуру так, что наборщики плачут от счастья!

Человека этого я разглядел ещё от дверей. Он стоял у камина, окружённый слушателями, и рассказывал. Лет сорока, сухощавый, одетый скромно и точно, с живым подвижным лицом. Говорил он по-русски чисто, французский акцент мелькал едва заметно. И говорил так хорошо, что у камина было не протолкнуться. Все его слушали.

— Клавдий Петрович Ренар, — представил Полторацкий. — Из лионских страдальцев. Господин Салтыков, лекарь, о котором я вам сказывал.

— Наслышан! — Ренар просиял и пожал мне руку тепло, двумя своими. — Весь город о вас говорит, господин Салтыков. И заметьте, впервые на моей памяти город говорит о ком-то только хорошее.

Дамы у камина тут же потребовали продолжения рассказа, и я остался слушать. Рассказывал Ренар о Лионе, об осаде, о декрете, стёршем имя города, и о том, как сам он чудом ушёл от гильотины. В нужном месте он отвернул манжету и показал предплечье.

— Вот, сударыни. Памятка от революционного штыка. Ношу при себе, чтобы не забывать, чего стоит милосердие толпы!

У камина ахнули. Я поглядел на рубец через головы. Скорее как врач, а не как зритель.

Рубец был свежий. Розовый ещё, налитой, валиком над кожей. Такому рубцу года два, максимум три — это я знал так же твёрдо, как собственное имя. А штыки, о которых шла речь, отгремели тринадцать лет назад. Тринадцатилетний рубец лежал бы белой плоской ниткой.

Врёт. Но зачем?

Я перевёл глаза ниже, на его руки, которыми он так выразительно жестикулировал. На среднем пальце правой сидела твёрдая писарская мозоль, а у ногтя, в самой кромке, чернела въевшаяся намертво чернильная тень. Годы и годы за бумагой, каждый день, помногу.

Человек, чудом ушедший от гильотины, писал эти годы не переставая.

Вслух я не сказал ничего. Похвалил рассказ, выпил чаю, сговорился с Полторацким о сроках набора.

И тут вдруг неожиданно у меня в голове сошлось всё разом.

Вспомнились мне слова другого француза.

«Молодой был, речистый. Вёл в комиссии бумаги и подписи. После перекрасился в жертву. Ныне в Петербурге, в чести и в домах».

Слова Готье я помнил наизусть до последнего. И примета сходилась с приметой. Неужто тот самый… Тот, кто людей на казнь отправлял?

У самого подъезда, прощаясь, Ренар придержал мою руку в своих и спросил, любезнейше:

— Да, чуть не запамятовал. Сказывают, что у барона Бутурлина детей учит мой земляк. Француз, и, говорят, преотличный, — он улыбнулся мне тепло и открыто. — Не подскажете, как его имя? Хочу свести знакомство. Земляку в чужом городе всякое родное лицо в радость. Может, посоветую кому такого учителя?

Тут мне вспомнилось всё, о чём мы говорили с Готье. О том, что случится, если этот человек его когда-нибудь найдёт.

Моему другу грозит смертельная опасность.

И теперь его судьба, похоже, в моих руках.

Вопрос повис в морозном воздухе, а Ренар глядел на меня тепло и терпеливо. Создавалось впечатление, что он задал мне совершенно простейший вопрос. И я должен оказать ему эту пустяковую любезность.

Рассказать про Готье.

Хм… А ведь он на самом деле думает, что этот вопрос для меня ничего не значит. Вряд ли Ренар осознаёт, что мне его история известна. Готье никому не раскрывался. Лишь мне решил рассказать о том, какие страшные вещи творил Ренар во Франции.

Врать было нельзя. Про учителя у Бутурлиных знал весь квартал, и всякая ложь моя завтра же вскрылась бы первым встречным. Я ответил правдой, от которой ему не было никакого проку.

— Лукой Осиповичем его в доме зовут. А по разговорам он не земляк вам, а скорее женевец, выговор у него тамошний. — Я пожал плечами. — Впрочем, я во французских выговорах разбираюсь худо. Я лекарь, мне люди больше горлом интересны, нежели произношением.

— Женевец! — Ренар засмеялся легко и развёл руками. — Ну, стало быть, обознались мои знакомцы. Простите великодушно, что задержал. Ну, быть может, ещё встретимся мы с вами, уважаемый лекарь. Здесь или на другом званном ужине. Всего вам доброго!

Он поклонился и ушёл в дом, а я сел в сани и велел трогать.

И только на середине Миллионной до меня дошло кое-что важное.

Имя. Он спрашивал у меня имя, но оно ему и не надобно. Оно фальшивое, и Ренар это знает лучше всех в Петербурге, потому что настоящее похоронено в Лионе вместе с семьёй моего друга. Ему нужно лицо. Взглянуть один раз, и всё. А раз он спрашивает про учителя у Бутурлиных, значит, кто-то ему уже указал, в каком доме искать единственного человека, который знает о его преступлениях.

Много лет мой друг считал взгляды, скрывался и ошибся за эти годы лишь единожды. Чем-то он себя выдал. Хотя гадать тут можно бесконечно. Любой француз мог где-нибудь его заметить и доложить Ренару о сходствах с тем человеком, которого тот ищет.

Домой я вернулся в первом часу и поднялся к Готье, не снимая шубы. Он не спал. Сидел над тетрадями при свече. Он поднял взгляд, и, судя по всему, сразу всё понял по моим глазам.

— Значит, момент, которого я так давно опасался, всё же настал, mon ami? — сглотнув сухой ком, спросил он.

Я пересказал вечер. Весь, до последнего слова, до рубца на предплечье и вопроса у подъезда. Готье слушал, и лицо его не менялось. Только пальцы, лежавшие на тетради, очень медленно собрались в кулак.

— Клод Ренар, — проговорил он, когда я умолк. — Имя новое. А человек, судя по рубцу и по мозоли, тот самый. Очень похоже на него. — Готье поднялся и подошёл к окну. — Что ж, мсье. тринадцать лет вышли неплохие. Я успел выучить четырнадцать детей и одного лекаря шахматам.

— Сядьте, — попросил я.

— Уеду я до рассвета. В Митаве меня примут, я списывался осенью…

— Сядьте, Лука Осипович, — повторил я чуть громче.

Он обернулся. Таким голосом я говорил с ним впервые, и голос этот он не узнал. Именно так я разговариваю с упрямым пациентом, когда решается его судьба.

— Теперь слушайте лекаря. — Я сел напротив и заставил его сесть тоже. — Бежит тот, кого ищут. Понимаете? Ренар пока что не ищет, он щупает. Спросил про учителя, получил про женевца. Ежели учитель после того вопроса в ту же неделю исчезнет из города, вот тогда он будет знать наверняка, что оказался прав. Ваш отъезд и есть то признание, которого ему недостаёт.

Готье молчал. Пальцы его легли на подоконник, и я заметил, как побелели ногти.

— Тогда что вы мне предлагаете, мсье? Сидеть и ждать, покуда он явится к обеду?

— Отнюдь, Лука Осипович. Прозвучит неожиданно… Особенно необычно услышать такое от лекаря, но… Предлагаю вам захворать.

Он поглядел на меня, как на бредящего.

— Простите? — не понял он.

— Захворать. — Я подвинул свечу. — У вас, Лука Осипович, с нынешней ночи воротилась перемежающаяся лихорадка. Старая, привезённая из скитаний, из тех, что дремлют годами и просыпаются от зимы. Хворь эта к другим не пристаёт, тут мы с вами семью барона ничем не напугаем. А лечится она хиной, строгим курсом, недели три или четыре, и лечиться вам надлежит при больнице, под моим глазом, потому что хина требует счёта.

— Что вы такое говорите? — оторопел он. — Нет, я… Я понимаю, к чему вы клоните. Но где вы планируете меня укрывать?

— Комната при лекарской у меня есть. От тифозной пристройки она через двор, ближе я вас не подпущу. Дом будет знать, что вы на излечении. Город будет знать, что учитель хворает. А человек, который ищет француза по гостиным, в больницу, где стоит тиф, не сунется. Он для этого слишком любит себя.

Готье глядел на свечу.

— А дети? Уроки? — вздохнул он.

— Наверстаете. Барону я скажу нынче же утром, он на месяц сыщет вам замену, а вечерами, как окрепнете, станете заниматься по-прежнему. — Я усмехнулся. — И скучать вам не придётся, это я обещаю твёрдо. При больнице лежат французские книги, которых у нас не все читать могут. Дезо нам переведёте или хирургические журналы.

— Да о чём вы… — попытался встрять он.

Но я тут же продолжил свою мысль.

— Познакомитесь с моим коллегой Штоссом. Он боготворит одного француза — Ларрея. Интересный человек, найдёте с ним общий язык. Переводить будете за жалованье, всё по-честному. И наставление к градуснику надобно перекладывать на французский: его станут спрашивать немцы и шведы.

Он молчал долго. Потом провёл ладонью по лицу, сверху вниз, и из-под ладони на меня выглянул уже другой человек. Собранный.

— Больной переводчик при тифозной больнице. — Он покачал головой. — Знаете, мсье, за тринадцать лет я прятался в нескольких домах, и всякий раз это было бегство. Вы первый предложили мне прятаться работой. — Он протянул руку. — Согласен. Но с условием. Ежели он дотянется до дома, до детей… я уеду в тот же час, и вы меня не станете держать.

— Приму. С условием ответным. Прежде чем уехать, вы скажете мне. Как уговаривались.

Мы пожали руки. Я мысленно отметил, что ладонь его была холодна, как у моих обмороженных пациентов.

Сильно же учитель перепугался, и я его понимаю.

Утром я говорил с бароном, и разговор вышел короче, чем я боялся. Слово «лихорадка» Пётр Кузьмич знал по турецкой кампании лично.

— Перемежка? — Он нахмурился. — Знаю её, гадину. У меня в роте от неё двое сгорели, а третий — год трясся. Так чего ж ты стоишь! Лечи! Хиной своей знаменитой и лечи, вон её у тебя цельный завод скоро будет!

— Для того и забираю его к себе, Пётр Кузьмич. Хина счёта требует, по часам.

— Забирай. — Барон стукнул ладонью по подлокотнику. — Митьке с Николенькой я на месяц семинариста найму, пусть зубрят латынь, полезно. А Луке Осипычу скажи… — он посопел, — скажи, чтоб выздоравливал. Привыкли мы к нему.

Дарья Гавриловна собрала болящему такой узел с вареньями, что его несли вдвоём.

К полудню Готье обживал каморку при лекарской. Комнатушка была тесная, тёплая, с одним окном во двор, и он оглядел её с видом человека, которому случалось жить много хуже. А к вечеру произошло то, ради чего я готов был затевать всю эту комедию дважды.

Я привёл к нему Штосса. Со стопкой книг.

— Иван Георгиевич, вот вам живой Ларрей. — Я положил стопку на стол. — В смысле, живой переводчик. Лука Осипович болен, но глаза и голова при нём, а французский у него родной.

Ларрей, правда, пока что книг своих не написал. Свой главный труд он изложит лет через шесть. Но, уверен, эти двое и без того найдут общий язык. Книг тут достаточно. Есть, что переводить.

Штосс поглядел на Готье с тем же недоверием, с каким встречал всякое моё новшество. Потом раскрыл верхний том и ткнул пальцем в абзац, который, судя по захватанной странице, мучил его не первый год.

— Вот. Извольте. Про ампутацию говорится. Тут оборот, я его так и сяк верчу…

Готье пробежал абзац глазами и перевёл с листа, ровно, и я не услышал ни единой запинки.

Штосс выслушал. Сел. Велел читать сначала.

Уходил я под их голоса. Немец спрашивал, француз отвечал, и оба уже забыли про меня начисто.

План мой шёл, как по маслу.

Утром я отправил Виллие пакет: поимённый счёт служителей с двумя захворавшими, описание заколоченной двери и таблицу перевода моей шкалы в реомюровы градусы, оттиснутую начерно. Ответа я не ждал и не получил. Знал я, что письмо он мне не пришлёт.

Этот человек отвечает делом или молчанием, третьего у него не водится.

А через день грянуло то, чего я ждал и к чему уже привык.

Не первый раз эта беда случилась. Но я точно знал, что в последний. Ведь как раз сегодня я задумал разобраться со своим врагом раз и навсегда.

Мейер, как и всегда, вызвал меня к себе. На столе лежала бумага.

Ну, разумеется, Званцев! Кто же ещё? Он уже этих доносов на целую книгу написал.

Только на этот раз адресат стоял такой, что у меня свело скулы. Враг на этот раз подставил нож прямо к моему горлу.

Лейб-хирургу Виллие. Лично.

«…долгом почитаю донести, что в скорбных листах Мариинской больницы значится ныне болящим некий иностранец Готье, лихорадкою одержимый, коего до сих пор всякий день видели на ногах, за книгами и в добром здравии. Из чего следует, что лекарь Салтыков вносит в казённые листы людей здоровых, и коли так, то какова же цена прочим его листам, ведомостям и счетам, кои он представляет начальству…»

Я дочитал и положил бумагу.

Бил он метко, как никогда прежде. Не в бельё, не в солому. В числа. В единственное, чему верит человек, от которого зависела теперь вся моя работа. Докажи Званцев, что один мой лист лжёт, и все мои листы разом делались мусором. И пари, и счёт служителей, и ковельский список.

Лишусь всего.

— Это копия, — проговорил Мейер устало. — Подлинник он понесёт сам, я так полагаю. Ищет случая передать. Голубчик, я ведь предупреждал. По каждому пункту у него опять правда. Француз ваш и вправду не болен, это я вижу без всякой трубки. Не стану лезть в ваши дела, но всё же…

— Не болен, — согласился я. — В листе его нет, Карл Фёдорович. Поглядите сами. Он записан у меня не болящим, а переводчиком при больнице, на жалованье, и запись эта сделана в день его прибытия. Хворает он для города, а для бумаги он работник. Вы не так поняли.

Мейер уставился на меня поверх очков долгим взглядом.

— Для города, стало быть. — Он покачал головой. — Когда-нибудь, голубчик, вы доиграетесь со своими комедиями. Но нынче, выходит, лист чист, и донос его бьёт мимо. Пойдёте к Робеку?

— Нет, — улыбнулся я. — Пойду к Званцеву.

Нашёл я его в коридоре у канцелярии, на всегдашнем его месте, и попросил на два слова в пустую перевязочную. Он вошёл со своей полуулыбкой, и по тому, как охотно вошёл, я понял, что подлинник при нём. Ждал меня. Хотел поглядеть на моё лицо перед тем, как понесёт.

— Чем обязан-с?

От этого вопроса, признаться честно, мне сразу же захотелось накинуться на него и задушить. Но я сдержался. Задушить-то я его задушу, но не буквально.

— Бумагу вашу я читал. — Я затворил дверь. — Ту, что для Якова Васильевича. Слог ваш узнал, вы в нём один такой на всю больницу.

— Опять вы про бумаги-с. — Он вздохнул с сожалением. — Я уж говорил вам, я бумаг не пишу. А ежели кто и написал, стало быть…

— … имел усердие. Помню. — Я вынул из-за пазухи сложенный лист и положил на перевязочный стол. — Тогда почитайте и вы. Тоже усердие, только чужое.

Он взял. Развернул. И я глядел, как он читает, потому что зрелище это стоило всех моих трудов.

Читал он показание Тихона Ковалёва. Писанное собственной рукой переписчика, с того самого дня, как тот явился ко мне с больной дочерью. Кто нанял принимать мои письма у ворот. С какого месяца. По сколько платили за штуку. Сколько писем передано и куда отнесено. И имя нанимателя, выведенное посреди листа крупно, с нажимом. А внизу свидетельство по всей форме, рука брата моего, чиновника Канцелярии Министерства юстиции, с числом.

Эту бумагу я заготовил заранее. Как раз на этот случай.

Полуулыбка сходила с его лица медленно. По частям. Сначала с глаз, потом с углов рта, и под ней оказалось лицо усталого немолодого человека, которого я видел впервые.

— Это… — Он облизнул губы. — Это писано со зла-с. Наветы прислуги…

— Это писано в декабре и засвидетельствовано в январе. — Я говорил тихо, потому что кричать тут было незачем. — Перехват чужих писем, Николай Андреевич. Год с лишним, за плату, чужими руками. Это уже другой разбор. Выговором дело не кончится. Место, звание и дело в присутствии. И суд вы этот не выиграете. Вы человек по бумагам учёный, вы сами знаете, чем такое кончается.

Он стоял и глядел на лист. Пальцы его взялись за край стола.

— Чего вы хотите? — спросил он наконец, и «-с» из его речи пропало, как не бывало.

— Прошение об отставке. Вашей рукой, нынче, по собственному желанию, по расстроенному здоровью, как угодно. Отдадите Робеку до вечера. — Я забрал показание со стола и сложил. — Тогда эта бумага останется лежать, где лежала год. А ваша бумага для Якова Васильевича отправится в печь, и о ней не узнает никто. Даю слово.

— А ежели нет?

— А ежели нет, обе бумаги завтра лягут рядом. Моя у Робека и во врачебной управе, ваша у меня в столе. И разбирать их станут вместе, — я поглядел ему в глаза. — Я вам в коридоре обещал прогноз, Николай Андреевич. Вот он и сбылся. Вы сделали свою лучшую пакость и своей же рукой напомнили мне о моём обещании.

В перевязочной стояла тишина. За стеной, в палате, кто-то мерно стонал, и стон этот казался мне сейчас единственным звуком на всю больницу.

— Здоровье моё… и вправду расстроено, — выговорил Званцев. Медленно, пробуя каждое слово, как пробуют лёд. — Служба в заразном месте… не всякому по силам.

— Вот и напишите так. Уж писать вы, благо, умеете. Тут сомнений нет.

Он пошёл к двери. У порога остановился, не оборачиваясь.

— Вы ведь даже не спросите, за что я вас так. С самого начала…

— Не спрошу. — Я убрал лист за пазуху. — Мне ваши причины без интереса, Николай Андреевич. Мне интересны были только полторы сотни солдат, которых ваша бумага могла бы прикончить. А ваши мотивы… Оставьте при себе.

Я и так давно догадался, в чём дело. Обыкновенная зависть. Нежелание видеть рядом человека, который с молодых лет достигает больше, чем Званцев за всю свою жизнь.

Дверь затворилась. Прошение легло на стол Робека в тот же вечер, и Робек подписал его, не задав ни единого вопроса, из чего я заключил, что он сам этого момента ждал очень давно.

А назавтра я сидел у Мейера.

— Некоторое время назад, — проговорил он наконец, — меня обвинили в неполноте скорбных листов. По доносу. Я тогда две недели не спал, всё перебирал, кто. — Он снял очки. — И вы тогда лишь намекнули, но я долгое время не мог в это поверить. Это ведь он и был, голубчик?

— Он, Карл Фёдорович.

— И вы это знали ещё осенью, когда он на вас писал.

— Догадывался. Слог у него один.

Мейер протёр очки, надел, и руки его чуть подрагивали.

— Стар я стал для этих ваших войн, — сказал он. — Одно скажу. За всё время нашей с ним работы я о нём ни одного злого слова не промолвил. И жалею об этом первый раз в жизни.

Теперь отомщены все. И я, и Мейер. И, признаться, от бумажных войн я уже и сам устал. Пора отвлечься на другие дела.

И таковые у меня имелись.

Как раз в этот день кубы мои сдвинулись с мёртвой точки. Двое посланных воротились порознь, и рассказы их сошлись в главном. Кубов на разорённой винокурне три. Два побиты дурно, в лом, а третий цел по тулову, только горловина мята и лужение съедено.

Казённый пристав за весь лом и за третий куб разом просит смешные деньги, потому что покупщика не было с осени. Торг назначили на следующей неделе.

Я решил, что поеду туда сам. Но возьму лудильщика с Охты, потому что медь надобно щупать руками, а мои руки в меди понимают меньше, чем его.

В этот же день, после всех бумажных сражений и разговоров о меди, мне довелось заняться и своими прямыми рабочими обязанностями. Которые, после всего прошедшего, казались мне уже отдыхом.

В четверг с чёрного хода бутурлинский слуга Гришка привёл ко мне мужика, которого я не сразу вспомнил. Плотный, степенный, лет сорока пяти, и правую руку он нёс перед собой, поддерживая левой.

— Барин, это Пахом, столяр, — отрекомендовал Гришка. — Тот, что у нас осенью зимние рамы ладил. Помните, с меркой ходил? Я ему про вас сказывал, вот он и осмелился.

Столяра я вспомнил. Мастер был хороший, барон его хвалил. А нынче мастер стоял передо мной и глядел на меня с надеждой. Причём с надеждой последней.

— Срослась, барин, — сказал он с тоскою вместо приветствия. — Рука-то. Об Покров я с лесов упал, кость переломил. Лекарь мне лубок ставил… ну, шину дощатую, по-вашему. Восемь недель велел лежать ей смирно, я и берёг её пуще глаза, не шевелил вовсе. На Крещение лубок сняли. Срослась, говорит, ступай с богом. А она вон. — Он попробовал согнуть правую руку в локте, и рука пошла на ладонь, не боле. Пальцы сжимались в горсть до половины. — Деревяшка, барин! Не рука, а деревяшка! Ну куда столяру с деревяшкой заместо руки? В нищие?

— Усаживайся, сейчас будем разбираться, — успокоил его я.

Я усадил его и ощупал руку от плеча до пальцев. Кость срослась ровно, тут прежний лекарь своё дело сделал честно. А всё прочее было платой за восемь недель неподвижности. Мышца усохла вполовину против левой, локоть закостенел, пальцы забыли своё ремесло.

В моей прошлой жизни это звалось контрактурой, вещью до того обыкновенной, что при каждой больнице сидел особый человек, который только тем и занимался, что разгибал такие руки. Здешняя наука считала её судьбой. Сломал руку, скажи спасибо, что срослась, а что не гнётся, на то воля Божья.

— В нищие пока погоди, — сказал я. — Рука твоя живая, Пахом. Она не померла, она… Можешь считать, что она уснула. Кость срослась, тут тебе правду сказали. А вот дальше тебе сказать забыли. Сустав, что долго стоял смирно, засыхает, как несмазанная петля. Его будить надобно. И будить станешь ты сам всякий день восемь недель. Сколько лежала, столько и буди, так уж оно устроено.

— Это как же будить? Ничего ж не понимаю, барин!

— А вот как. Всякое утро и всякий вечер руку в горячую воду, покуда терпит, на четверть часа. Тёплая жила мягче холодной. После воды гнуть. Досюда гнётся? Гни досюда и ещё на волос дальше, через малую боль. Большой боли не надо, от неё сустав каменеет пуще. Малую терпи. — Я подобрал с пола у печи липовый чурбачок с ладонь и подал ему. — И пальцами всякий свободный час вот так. Сжимай и катай. Сперва выронишь сто раз. К Пасхе будешь стругать.

Пахом перевёл глаза с чурбачка на руку, а с руки на меня.

— Через боль, стало быть. А не повредится? Люди сказывают, срослое трогать нельзя, сызнова треснет.

— Люди твои оттого и ходят с деревяшками вместо рук, — парировал я. — Срослая кость крепче цельной, у ней на месте слома мозоль каменная. Ей твоё гнутьё безразлично. Главное — не лениться, стараться — и выздоровеешь.

Он ушёл, унося чурбачок в левой руке бережно, как заказ, и я поглядел ему вслед с удовольствием. Упрямый. А в этом деле выздоравливают как раз только такие.

А у меня в приёмной ждала ещё одна радость, помельче и подороже. Глашка Ковалёва, дочь переписчика Тихона, шла на поправку. Кризис свой она перевалила ещё на Крещенье, тихо, во сне, и нынче сидела на койке, закутанная в платок, и командовала тряпичной куклой, которую сшили ей больничные бабы. Тихон стоял рядом и глядел на дочь с умилением.

— Через неделю забирай домой, — сказал я ему. — Кашель ещё остался, так что пусть дохаживает его в тепле.

— Барин… — Он повернулся ко мне, и губы у него запрыгали. — Я ведь, барин, что хотел… Бумага моя, та, что я вам писал… Она вам сгодилась ли? Или зря я…

— Сгодилась, Тихон, — я поглядел ему в глаза. — Так сгодилась, как ты и не выдумаешь. Спас ты меня своей бумагой, вот тебе весь сказ. Сначала навредил, а потом спас. Считай, что мы квиты.

Он не понял, но переспрашивать не посмел. А я не стал объяснять. Незачем ему знать, чью голову снесла его исповедь. Спокойнее спать будет.

Одноногого Тимофея я в тот же день определил к делу. Гвардеец отчитал мне азбуку, вывел на пробу строку, кривую, но твёрдую, и сел за конторку при Штоссе, переписывать бирочные ведомости набело. Штосс изучил его почерк, хмыкнул и выдал ему собственную линейку. У Штосса это было всё равно что орден вручить.

К вечеру в палатах настал час раздачи, и я знал наперёд, что рук нынче недостанет вдвойне. Двое служителей у меня лежали, Званцев отбыл навсегда, прочих лекарей тоже не хватит.

В итоге Штосс, ворча, сам взялся разносить микстуры по третьей палате.

Я стоял в дверях со списком и глядел, как он идёт вдоль коек. Как берёт склянку. Как наливает в ложку.

И как дрожит при этом его рука.

Мелкая дрожь, от неё микстура в ложке ходила волной и капала через край, и я эту дрожь узнал с порога. Штосс замер, переложил ложку в левую руку, и левая задрожала так же. Он стоял посреди палаты, спиной ко мне, и глядел на собственные руки. Больной на койке терпеливо ждал своей микстуры и ничего не понимал.

Зато я всё понимал. О своей травме Штосс мне рассказывал. Шесть лет он прятал эти руки в ведомостях, и ведомости его берегли. Нынче пришлось приступить к своей основной работе. И давалась она ему с трудом.

Я подошёл, забрал у него склянку и ложку, долил больному сам. Штосс не сопротивлялся. Он глядел в сторону, и на скулах его стояли желваки.

— Иван Георгиевич. — Я отдал список служителю и кивнул Штоссу на дверь. — На два слова.

В коридоре было полутемно и пусто. Он встал у окна, спиной к свету, и руки убрал за спину по всегдашней своей привычке, и я подумал, сколько лет он вырабатывал эту привычку и зачем.

— Ежели вы намерены меня жалеть, Салтыков, — начал он сухо, — то не трудитесь. Я…

— Я намерен вас лечить.

Он осёкся.

— Осенью, у Демута, я вам обещал. Помните? О руках ваших мы однажды поговорим. — Я поглядел на него снизу вверх, потому что был он выше меня на полголовы. — Я это откладывал полгода, Иван Георгиевич. Всё было недосуг, всё горело. Больше не откладываю. Час настал.

За окном скрипел снег под чьими-то полозьями. Штосс молчал, и я услышал, как руки его за спиной сжались до хруста.

— Их нельзя вылечить, — выговорил он наконец. — Я спрашивал. В Вене спрашивал, в Берлине писал. Что померло, то померло.

— В Вене и в Берлине, — я кивнул. — А у меня вы не спрашивали.

Он взглянул на меня.

И я увидел в них то, чего не видел у этого человека никогда: ни при доносе его, ни при разгроме у Демута, ни над ведомостями.

Надежду. Такую же, как у Пахома с деревянной рукой.

— Приходите ко мне завтра ввечеру после раздачи лекарств, — сказал я. — И принесите иглу с ниткой.

Штосс пришёл после вечерней раздачи, минута в минуту. В правой руке он держал свечу, а в левой катушку ниток с воткнутой иглой.

— Извольте, Салтыков. Ваши условия, — проговорил он.

— Сядьте к свету.

Он сел. Я взял его руки в свои и повёл осмотр, какого эти руки не видали, надо думать, ни в Вене, ни в Берлине. Гнул каждый палец, колол кончики иглой, тупым и острым концом вперемешку, водил по подушечкам ниткой, тканью, краем ногтя. Штосс глядел в стену и отвечал коротко, одним словом на всякий мой укол.

Картина сложилась ровно такой, какой я её ждал ещё с осени. Кость цела, мышца цела, сухожилия работают все до единого. Погибло мелкое. Тончайшие жилки, что греют подушечки, и самые тонкие нити, что несут чувство. Мороз девяносто девятого года выжег в его пальцах ровно то, чем хирург «видит».

— Начну с худого, Иван Георгиевич. — Я отпустил его руки. — Что померло, то померло, тут вы правы. Вернуть погибшее не могу ни я, ни Вена, ни кто угодно после нас. Кто пообещает вам прежние руки, тот лжец, гоните его в шею.

Штосс кивнул. Не дрогнул, только желваки прошли по скулам.

— Это я уже слышал. Дальше.

— А дальше то, чего вы не слышали. Померло не всё. Часть жилок жива, часть нитей жива, оттого вы ложку всё же держите, и чувство в пальцах у вас худое, но есть. С этим живым остатком можно работать. Не вылечить, но переучить.

— Переучить… — Он повторил это слово с недоверием. — Извольте объясниться.

— По пунктам. Первое. Тепло.

— Это я знаю. Рукавицы, печка…

— Не знаете, — перебил его я, а затем налил из чайника в лохань горячей воды и кивнул коллеге. — Опустите руки. Перед всякой работой, где нужны пальцы, четверть часа в горячей воде, покуда терпит. Живые жилки от тепла раскрываются, крови идёт больше, и чувство встаёт на треть против холодного. Работать вам отныне только в тёплой комнате и только тёплыми руками. Резать с холодными пальцами для вас отныне роскошь.

Руки он в лохани подержал, пошевелил пальцами, и я увидел на его лице удивление, которого он не сумел спрятать.

— Теплее… и вправду яснее. — Он тут же напустил строгость обратно. — Дальше.

— Второе. Табак.

Вот тут его проняло по-настоящему. Он выпрямился и накрыл ладонью карман, где лежала его трубка, известная мне и всей больнице. Курил он её на заднем крыльце, в одни и те же часы.

Штосс в принципе всё делает строго по часам. По нему можно время сверять. И надёжнее сверки не найдётся!

— Табак-то вам чем помешал? — буркнул он.

— Мне ничем. Вашим пальцам. — Я сел напротив. — Табачный дым сводит малые жилы по всему телу. Не на час, на весь день. Вы курите, и жилки ваши, которые и так совсем ослабли, сжимаются в нитку. Кровь к подушечкам не идёт, чувство глохнет. Представьте. Вы греете руки и тем же днём студите их изнутри своей же трубкой. Какой в том смысл?

— Откуда же сие известно? — Он нахмурился. — Я про такое ни в одной книге…

— И не прочтёте ещё долго. Пока сам не напишу, — прямо сказал я. — Считайте моей приметой, как с горячкой. Проверить же просто, вы человек счёта. Всякое утро отмеряете палец одной и той же ниткой и иглой. Две ведомости будете вести. А уж сравнивать их — не мне вас учить.

Слово «сравнивать» сработало, как работало всегда. Он засопел, побарабанил пальцами по столу, и я видел, что внутри него счетовод уже воюет с курильщиком.

— Много лет уже курю, Салтыков, — он выговорил это тяжело. — Сбился со счёту, сколько. И ведь каждый вечер. Да я скорее от жалованья откажусь!

— Знаю. Оттого пока прошу не бросить, а сдвинуть. Утром и днём, до работы с иглой, ни затяжки. Ввечеру, когда пальцам работы уже нет, курите вашу трубку на здоровье, сколько влезет.

— Это… это я, пожалуй, могу, — проворчал он с облегчением человека, у которого отняли часть победы вместо целой.

А я отметил себе в уме то, о чём вслух говорить было рано. Отвадить человека от табака есть целая наука, и в моём веке ей учили особо. Тут наскоком нельзя, тут надобен свой курс, как при всякой хвори. Дойдут руки, выстрою ему и этот курс, по ступенькам. Нынче хватит и сдвинутой трубки.

— Третье, — я достал приготовленный с вечера холщовый мешочек и высыпал на стол его содержимое. Гречу, горох, чечевицу, обрывки сукна, холста и шёлка, три нитки разной толщины. — Всякий день, утром и ввечеру, по четверти часа. Глаза завязать и разбирать пальцами. Горох от чечевицы, шёлк от холста, нитку от нитки. На ощупь, вслепую, и всякий раз говорить вслух, что взяли, а после глядеть, правду ли сказали пальцы.

Штосс перевёл глаза с гороха на меня, и брови его сошлись.

— Салтыков, вы в своём уме? Я вам лекарь или дитя малое? Крупу перебирать… Что это за игры такие?

— А вот теперь слушайте, тут самое главное, — я подался вперёд. — Как считаете, что у нас на самом деле чувствует? Пальцы?

— А что же ещё? — пожал плечами он.

— Голова. Палец только доносит, как писарь. Знаете ведь, как бывает. Хорошенько по голове человека ударили — и чувствовать он перестал. Понимаете? — спросил я. — Читает донесение голова. Прежде ваши пальцы работали чётко и ясно. Нынче они трудятся мелко, вполсилы. И голову можно выучить, как изменить этот «почерк». Только для того ей надобно учиться всякий день. Крупа вам в этом поможет.

Он молчал долго. Взял горошину, покатал её меж пальцев, глядя в сторону.

— Выучить голову… — проговорил он наконец вполголоса. — Изменить почерк… — Он положил горошину. — В этом есть резон, чёрт бы вас взял. Дальше.

— Четвёртое, и последнее. Инструмент. — Я придвинул свечу. — Игла у вас тонка, рукояти ланцетов тонки, они писаны под здоровые пальцы. Закажем Шамшеву держатели под вашу руку. Рукояти толстые, гранёные, с накаткой, чтобы палец цеплялся, и упор под запястье, чтобы дрожь гасла в опоре. Слабой руке нужен свой инструмент, как слабому глазу свои очки. На пожилых лекарей с трясущимися руками не смотрите. Никто больше не лечит руки, потому что никто не признаётся, что рука слаба.

— А я, выходит, признаюсь.

— А вы, выходит, первый и признаетесь. Вам не привыкать, вы уже раз в жизни доносы на меня писали, потом каялись. — Я усмехнулся, и он фыркнул, и стало легче. — Ну. Пробуйте.

Я подвинул ему катушку. Штосс вытащил иглу, вдел нитку со второго раза, взялся вязать хирургический узел, простейший из простых. Пальцы шли медленно, цепко, и на затяжке нитка выскользнула. Он поймал её, начал сызнова, и на затяжке она выскользнула опять.

Он положил иглу. Спокойно, аккуратно, и по его движениям я понял, как трудно ему было не швырнуть всё это добро в стену.

— Вот вам и весь ваш курс, — глухо сказал он.

— Так и должно было выйти. — Я забрал катушку. — Нынче нулевой день, Иван Георгиевич. С него счёт и пойдёт. Вода, табак, крупа, инструмент. Спрошу с вас через восемь недель.

— Отчего восемь?

— Оттого, что так велит наука. Вчера я те же восемь недель назначил столяру, у которого рука после лубка встала. Кость у него срослась, а рука забыла ремесло, и будить её ему столько же, сколько она спала. У вас спало чувство. Срок тот же, — я поглядел ему в глаза. — Столяр мне поверил сразу, между прочим. Неужто лекарь окажется робче столяра?

Мешочек он в конце концов сгрёб со стола сам, затянул шнурок и у меня на глазах спрятал за пазуху, к ведомостям.

— Через восемь недель, — сказал он от дверей, — я вам этот узел завяжу. А тетрадь проб заведу с завтрашнего утра, по дням. Раз уж учиться, так с отчётностью.

Другого ответа у этого человека не бывало. И слава богу!

За медными кубами выехали мы затемно, чтобы засветло поспеть к ночлегу.

Дорога нам лежала в Шлиссельбург, в шестьдесят вёрст от столицы, туда, где Нева выходит из Ладоги и где стоит старая крепость на острове. Городок этот, я знал, весь живёт водой. Летом через него идут ладожские караваны, барки с хлебом и железом тянутся каналом в обход бурного озера, и всякий купец, что везёт товар с Волги в Петербург, кланяется Шлиссельбургу. А зимой вода замирает, и городок замирает с нею вместе до самого вскрытия.

Зимник шёл берегом, через Усть-Ижору, то самое место, где за пять с половиной веков до нас молодой князь Александр бил шведов и добыл себе прозвание, то есть историческое прозвище, и стал Александром Невским.

Местами ямщик сворачивал прямо на невский лёд, накатанный до блеска: там дорога была глаже тракта. Путь был на два перехода: день пути, ночёвка на станции — и к полудню следующего дня на месте. Так оно выходило по расчёту.

Со мной ехал Евсей Мироныч, лудильщик с Охты, тот самый старик, которого сыскал мне Шамшев.

Был он мал ростом, широк в кости, с бородой и с руками в таких ожоговых отметинах, что по ним можно было читать его ремесло, как по книге.

В сани он сел не сразу, сперва обошёл их, покряхтел и устроился по левую руку от меня, вполоборота.

— Ты, барин, не серчай, что боком сижу, — объявил он, устроившись. — Я на правое ухо совсем глухой. Сорок годов молотком по меди колотил, вот правое и отзвенело своё. Так что говорить со мной извольте в левое. А в правое мне хоть из пушки палить — ничего не услышу.

— А медь как же слушаете, Евсей Мироныч? Мне сказывали, вы её по звуку берёте, — поинтересовался я.

— Медь я костяшкой слушаю. — Он поднял кулак и постучал согнутым пальцем по воздуху. — Стук в руку отдаёт, а рука — в нутро. Тут ухо десятое дело. Оно соврать может, а вот кость человека с опытом уже никогда не проведёт!

Я оглядел его с новым интересом. Глухой мастер, который слышит медь костью. В моём веке про такое писали учёные статьи. Зато тут такой человек сидит рядом со мной. Удивительно, сколько опыта мне удаётся собрать даже после того, как я уже прожил целую жизнь.

Как говорится? Век живи — век учись. И дураком помрёшь.

Так оно в итоге и выходит. Тут и двух веков не хватит, чтобы всё на свете постичь!

Вёрст десять мы ехали молча, а потом я решил спросить его про самое интересное дело в жизни. Такое у всякого мастера имеется. Молчать не хотелось, а послушать рассказ опытного человека всегда интересно.

И старик рассказал.

— Колокол лили. Большой, соборный, я тогда молодой был, при заводе состоял. — С некой ностальгией заговорил он. — Отлили мы его, значит, потом остудили и подвесили на козлы пробовать. Народ кругом, начальство, батюшка с водой — все собрались! Тут мы его ударили. Все крестятся. Обрадовались. Гудит, мол, и слава богу. А я стою и слышу… нехорошо ведь гудит! Поверху чисто, а понизу, в самой утробе, дребезжит что-то.

— Трещина? — предположил я.

— А вот и нет, барин! Пузырь в теле, от дурной остуды. Я мастеру говорю, мол, так и так, гудит нечисто, надо исправлять. А он мне… — Старик хмыкнул в бороду. — При всех говорит! «Ты, Евсейка, лудильщик, твоё дело кастрюли. Ступай отсюда, покуда шею не сломали. Слышится ему, вишь!»

— И что в итоге с колоколом?

— А что колокол? Год звонил. На второй год, на Крещение, морозы начались! Как вдарили тогда по колоколу, так он и лопнул. Сверху донизу. — Евсей Мироныч помолчал. — Зря не поспорил с мастером тогда. Ведь после сходил, проверил черепки от колокола. Как раз трещина пошла там, где я дребезжание слышал. Но как тут спорить, если шею сломать грозятся? Вот, стало быть, и весь сказ. Но веду я это вот к чему… Вопрос у меня к вам есть, барин. Вы же человек учёный, ответите?

— Отчего же не ответить? — пожал плечами я. — Спрашивайте.

Он повернулся ко мне левым ухом.

— Вы вот что мне скажите, барин. Я ведь тот дребезжок как сейчас слышу. Знал я, что лопнет. А доказать не мог. Звук, он же в ухе живёт! Его на стол не выложишь. Отчего так устроено, что человек знает, а показать ему своё знание нечем?

Я не сразу ответил, потому что вопрос его попал в меня точно. Сам от такой же проблемы мучаюсь. Знаю много, а передать всё разом этому веку никак не могу.

— Мне, Евсей Мироныч, недавно один большой человек сказал похожее, — вспомнив Виллие, ответил я. — Я ему показал верное число, доказательство. И попросил, чтобы я причины искал, которые к этому доказательству привели. А найти их ой как непросто, — я поглядел на белую Неву за обочиной. — Так что мы с вами, выходит, товарищи по одной беде. Вы слышите и доказать не можете, я считаю и объяснить не могу.

— Ишь как. — Старик поглядел на меня искоса, с весёлым прищуром. — Вроде барин, а беды такие же, как у нас мастеровых! Ну, коли так, держитесь меня, вдвоём веселей.

Мы засмеялись оба, и дальше дорога пошла легче. А про себя я решил ещё кое-что. Надо бы заказать Шамшеву для старика слуховой рожок. Сорок лет человек отдаёт ремеслу свой слух и не просит взамен ничего.

Тут доплаты за вредность труда, как в моём времени, нет. А так я хоть чем-то смогу ему отплатить. Мне не трудно, а человеку жить попроще будет.

К сумеркам мы добрались до станции, и я рассчитывал на щи, лавку и сон.

Вышло же иначе.

В станционной избе было тесно и жарко. Проезжий люд ждал лошадей, ямщики ужинали в своём углу, смотритель ругался с кем-то через стойку. Мы с Евсеем Миронычем едва нашли край лавки, и щи мне уже почти поспели донести, когда в ямщицком углу с грохотом опрокинулась посуда.

Молодой ямщик, парень лет двадцати, повалился с лавки на пол в трёх шагах от меня. Спина его выгнулась дугой, зубы сжались до скрипа, лицо налилось тёмным, и всё тело заходило крупной жестокой судорогой, колотясь затылком о половицы.

Изба взорвалась криком.

— Падучая! У Саньки падучая!

— Держи его, ребята! Крепче держи, руки ломай!

— Ложку в зубы ему! Язык заглотит!

— Водой его! За попом бегите, беса гнать!

Падучая. Другими словами, эпилептический припадок.

Двое мужиков уже навалились парню на руки, третий тащил из миски деревянную ложку и лез ею в сведённые зубы. И я успел раньше ложки.

— Отставить! — Голос мой перекрыл избу. — Я лекарь! Все прочь от него! Руки убрали!

— Дык язык же…

— Язык он не заглотит, это враньё старое. А зубы ты ему ложкой выломаешь, и крошкой их он подавится взаправду. Прочь, сказал!

Мужики отхлынули. Я упал на колени возле парня, рванул ему ворот, чтоб не давил горло, свернул чей-то тулуп и сунул ему под затылок, чтобы не бился о доски. И всё. Больше при этой хвори делать нечего, и в моём веке умели ровно столько же. Не держать, ничего не совать в рот, беречь голову и ждать.

Единственное, что в моей родной эпохе могли сделать, так это сделать инъекции, чтобы снять спазмы. И поддерживать человека вне приступов таблетками. Вот, грубо говоря, и всё.

— Отодвиньте лавку. Горшки уберите подальше. И считайте вслух. Ты вот, борода, считай, — кивнул я на мужика. — Как до ста дойдёшь, скажешь.

— Это на что ж считать-то? — опешил бородатый.

— На то, что счёт покажет, долго ли било. Лекарю после скажете. Считай.

Борода начал считать, изба затихла под его счёт, и остались только судороги, хрип и мерное «сорок один, сорок два», по которому я вёл свой собственный счёт.

Про себя же я думал сейчас о другом.

Падучую я в этом теле уже поминал однажды. Ещё в первые месяцы своей жизни здесь, у съезжей избы, повалился голодный рекрутик, и толпа кричала то же самое, а унтер требовал отворить кровь. Тогда я поднял, осмотрел парня и понял, что это была не падучая.

Обморок на пустое брюхо. Тот парень просто выключился от слабости и нервов.

Здесь передо мной горело другое. Никакой не обморок, настоящая падучая, и разница между ними была как между погасшей свечой и пожаром.

В моём веке я знал про эту хворь то, чего этот век не узнает ещё долго. Голова человеческая работает на крохотных разрядах. Мириады искорок бегут по своим дорожкам, каждая в свой черёд, и из этого порядка сложены и мысль, и память, и всякое движение пальца.

А при падучей в каком-то углу мозга порядок рвётся. Целый участок вспыхивает разом, единым залпом, и разряд катится по голове, как огонь по сухой траве, зажигая всё, до чего дотянется. Оттого и корчит всё тело сразу. Не бес трясёт человека. Гроза в голове, самая настоящая, только запертая в костяной коробке.

Век мой нынешний до этой мысли почти дорос, я знал. Пять лет как Вольта сложил свой столб, и вся Европа дёргает лягушачьи лапки гальванической искрой. Осталось полшага, догадаться, что та же искра живёт и в нас. Правда… полшага этот век будет идти сто лет.

— … семьдесят четыре, семьдесят пять…

Судороги пошли реже, тело обмякло. Парень задышал хрипло, взахлёб, изо рта сошла розовая пена. Я разжал ему челюсть, поглядел. Прикушен край языка, и только, дёшево отделался. Веки его дрогнули, глаза открылись, мутные, никого не узнающие, и он тут же провалился в тяжёлый мёртвый сон.

— Всё, — сказал я избе. — Отгремело. Теперь он спать будет, час или два, и это правильный сон, будить нельзя. Перенесите на лавку, к стене, на бок положите. Обязательно на бок! Не навзничь.

Парня перенесли. Изба загудела, оживая, и в этом гуле я услышал за спиной голос смотрителя. И сразу мне он не понравился. Уж больно брезгливый тон.

— Стало быть, правду люди говорили. Порченый. — Смотритель глядел на спящего через избу, издали, как на нечистое место. — Всё, Санька, отъездился. Мне порченых при лошадях не надобно. Проспится, и чтоб духу его на станции больше не было!

Изба примолкла. Парень спал и не слышал, как решается его жизнь.

— Погоди гнать, хозяин. — Я поднялся с колен и вытер руки. — Сядь-ка. Разговор есть.

Мы сели к стойке. Смотритель глядел на меня настороженно, с готовым отказом на лице.

— Ваше благородие, вы человек проезжий, а мне тут жить. Порченый при станции…

— Никакой он не порченый, вот первое, что ты запомни. Хворь это. Такая же хворь, как грудная или костолом, только сидит она в голове. От беса в ней ничего нет, уж поверь мне. И к людям она не пристаёт, хоть из одной миски ешь.

— Хворь не хворь… — Смотритель мялся. — А ну как он на облучке эдак-то грохнется? С тройкой, с проезжими? Кто отвечать будет? Мне ведь придётся!

А вот это был уже хороший разговор. Не страх перед бесом. Тут есть логика, а с ней можно работать.

— Верно, на облучок ему одному нельзя, тут ты прав, — кивнул я. — Слушай теперь, как с ним быть, чтоб и он при деле, и ты в ответе не был. В дальнюю гоньбу его отпускать только вторым, с напарником. К проруби и на сеновал одного тоже не гоняй. А при конюшне, при упряжи он тебе работник полный, руки у него здоровые. Спать давать вдосталь, с недосыпу его и бьёт. И вина ему не давать! Вино этой хвори — самый первый друг.

— Ишь, целый устав. — Смотритель скрёб бороду. — А приступ этот евонный… часто ли ждать?

— Может, через месяц, а может, через год. Народ твой нынче сам видел, что делать. Просто повторяйте за мной.

— Вот как, значит… — Он всё мялся, и я понял, что резонов ему мало, ему надобен толчок.

— А коли он тебе всё ж не нужен, — сказал я, поднимаясь, — тогда так. Парня я забираю с собой в Петербург. При больнице моей конюх надобен, а работника, который лошадь любит, по нынешним временам днём с огнём не сыскать. Ему же у меня и спокойнее будет, под лекарским глазом.

Смотритель вскинулся так, что скрипнула стойка.

— Это как это заберёте? — Он засопел. — Санька-то? Да он у меня один упряжь чинит так, что любо-дорого… Не, ваше благородие, это вы того. Это мы уж сами. Хворый не хворый, а работник он справный, чего парня по столицам таскать.

— Ну, сами так сами, — согласился я, пряча усмешку.

Жалко ему стало терять работника. Корысть, выходит, порой работает и во благо.

Утром, перед отъездом, я растолкал Саньку, вручил ему медную деньгу и наказ. Спать вдоволь, вина в рот не брать вовсе, и ежели забьёт снова, не пугаться и не стыдиться, хворь и хворь. Парень хлопал глазами и кланялся, вчерашнего он не помнил вовсе, и это тоже было по науке.

В Шлиссельбург мы прибыли к полудню, и оказался он ровно таким, каким я его себе рисовал.

Белая гладь, крепость на острове, тёмные стены над снегом. Канал стоял, у причалов рядами горбились вмёрзшие барки, засыпанные снегом по самые мачты, и во всём городке висела особая тишина.

Винокурня покойного откупщика стояла за городом, на пустыре у ручья. Казённый пристав отпер нам амбар, и там я увидел то, за чем ехал шестьдесят вёрст.

Три куба.

Медных, огромных, каждый в добрую бочку. Два лежали на боку, мятые, с рваными швами, а третий даже сквозь грязь выглядел добротным.

От груди у меня тут же отлегло. Товар, видать, хороший. Надо только, чтобы лудильщик ещё раз убедился. Я в этом деле могу ошибаться.

Народу на торг сошлось при мне с десяток. Городские, любопытные, пара мужиков с безменом. И один чужой. Приказчик в хорошей крытой шубе, гладкий, скучающий, из тех, кому мороз нипочём, потому что ждут его тёплые сани.

Уговор у нас с Евсеем Миронычем был положен ещё в дороге, и по уговору этому я отошёл к стене и рта не раскрывал. Барин, покупающий битые кубы, есть загадка, а загадка на торгу дорого стоит. Мастеровой, покупающий медь, есть скука, а скука дёшева.

Так что торговался старик.

Он обошёл кубы неспешно, и я отступил ещё на шаг, чтобы не мешать представлению. Постучал костяшкой тут, там, приложил ладонь, поскрёб ногтем полуду, и всё это громко, вслух, на весь амбар, со вкусом.

— Худа медь, — объявил он первому кубу. — Прогорела насквозь, звук пустой. На вес разве. А вот эта и того хуже. — Он пнул второй валенком. — Швы рваные, кромка сечёная. Лом сплошной.

Возле третьего он стоял дольше. Стучал в четырёх местах, слушал костяшку, и я глядел на эту руку не отрываясь, зная теперь, что слышит он костью.

— Полуда съедена вчистую, — вынес он наконец. — Горловина мята, перепаивать всю. Ох, работы тут… батюшки-светы! Лудить, паять, клепать. За труды дороже меди выйдет.

И всё это от первого слова до последнего было чистой правдой. Ни в едином слове старик не солгал, я сам оглядел кубы следом и подтвердил бы каждый его приговор под присягой. Правда, сказанная громко, вовремя и с верным лицом, работала лучше всякой лжи.

Приказчик в шубе поскучнел у меня на глазах. Он потоптался у третьего куба, спросил у пристава, много ли тут весу, услыхал слово «лом» ещё раз, уже из уст пристава, и отошёл к дверям.

Сторговались мы за все три разом, одним лотом, с довеском из медной мелочи, что валялась по амбару. Цену пристав уступил такую, что мне его стало почти жалко. Добро лежало у него с осени, покупщика не случилось ни одного, и по весне за всё это спросили бы с него же.

Лом меня, к слову, печалил меньше всего. Битая медь есть та же медь. Её порежут, расплющат и пустят на заплаты, на змеевик, на всякую обвязку. Евсей Миронович говорил мне то же самое по дороге.

Бумаги писали в приставовой каморке, при чадящей свечке. Покуда пристав скрипел пером, я решил поинтересоваться одним вопросом.

— А скажи-ка, любезный. Приказчик давешний, в крытой шубе. Чей таков? С чьего дому?

Уж больно странно он смотрел на медь. Почти с таким же интересом, как и мы. Потому я и задал этот вопрос.

Пристав ответил сухо:

— Не могу знать, ваше благородие. Ездиют тут всякие. Интересовались.

— Чем интересовались? Медью?

— Разным интересовались, — он присыпал лист песком, стряхнул и подал мне с поклоном. — Вот-с, извольте. Всё по форме.

Больше я из него не вынул ни слова. Нажимать я не стал, не тот человек и не то место.

Уже в санях, когда полозья заскрипели прочь от пустыря, я принялся думать. Перед отъездом я всё же поспрашивал рядом стоящих мужиков, а потому нарыл информации про этого незнакомца.

Приказчик не спросил про медь ни разу. Ни про вес, ни про цену, ни про то, почём лом на пуд. Он спрашивал, кто покупает. У пристава, у мужиков с безменом, у любопытных.

Медь ему была не нужна. Ему нужен был я.

— Мироныч, — сказал я. — А ведь по наши души приезжали нынче.

— Приметил. — Старик даже не повернулся. — Стучит человек не в ту стенку, слышно сразу. Ты, барин, ухо-то востро держи. Медь мы взяли, да, сдаётся мне, не одни мы про неё знали.

Кубы должны были выйти вслед за нами назавтра тремя подводами. А мы шли налегке, и я прикидывал, что к завтрашнему вечеру буду в Мариинской, послезавтра у Лемке, и через неделю у перекладываемой печи встанет первый куб.

Однако планы пошли меняться уже по дороге.

Ветер начался часа через два, как отъехали от ночлега, и начался он незаметно. Сначала чуть-чуть поддувало, потом поднялся выше.

А следом с Ладоги, из-за спины, потянуло ровной белой стеной, и ямщик наш заворочался на облучке, заоглядывался, и оглядки его мне нравились всё меньше.

— Крутит, барин, — крикнул он сквозь ветер. — Ох, крутит! Вьюга-то какая! Успеть бы до Ижоры…

К Ижоре мы не успели.

Свет исчез за какие-то полчаса. Небо и земля смешались вокруг нас в одну белую мглу, ветер бил уже со всех сторон разом, и дорога, за которой следил ямщик, постепенно пропала.

Ямщик слез, прошёл вперёд, вернулся весь белый, с обмёрзшими бровями.

— Сбились, — выдохнул он мне в самое ухо. — Дороги нет, ваше благородие. Ни вехи, ни огня, ничего не видать. Куда ехать, не знаю.

Лошадь встала. Снег заносил всю округу, сани, старика в тулупе рядом со мной.

И во всём белом воющем свете нас осталось четверо. Я, глухой лудильщик, ямщик да лошадь.

Ни дороги, ни неба, ни земли.

Первым не выдержал ямщик.

— Пойду дорогу искать! — прокричал он сквозь вой. — Тут где-то веха была, я помню! Сыщу веху, а там и колея!

Он уже слезал с облучка, и я поймал его за рукав. Крепко, обеими руками.

— Стой! Никуда не пойдёшь! — помотал головой я.

— Дык замёрзнем же, барин!

— Наоборот, так у нас ещё меньше шансов. Это тебе не обычный мороз. Кто ходит, тот первым и замёрзнет, — я тряхнул его, чтобы дошло. — В метель человек кругами ходит, понял? Сам того не чуя. Отойдёшь на полсотни шагов, и саней уже не сыщешь, и будешь кружить, покуда не ляжешь. Я таких по весне видал. В ста шагах от жилья лежали!

Про весенние находки я не выдумывал. В моём веке заблудившихся в буран находили ровно так же, рядом с дорогой, рядом с домом. Паника и белая мгла убивают вернее мороза, это знает всякая горная спасательная служба. Только служб таких тут нет и не будет ещё сто лет. Тут спасательная служба нынче я.

— А что ж… стоять просто? — Ямщик глядел на меня дикими глазами.

— Стоять с умом. Слушай меня, оба слушайте! — Я повернулся к Миронычу. — Сани разворачиваем боком к ветру. Стенка будет. Сено всё наружу, зароемся в него. И снегом закидаемся, снег тепло держит!

— Снегом⁈ — Ямщик аж поперхнулся. — Барин, да как же снегом, он же холодный!

— Сверху холодный, а под ним затишье. Медведь в берлоге чем укрыт? Снегом! И лежит до весны живой. — Я уже разворачивал сани, наваливаясь плечом. — Помогай, чего встал!

Втроём мы поставили сани поперёк ветра, отгребли снег, вывалили сено. Лошадь я велел не распрягать и подвести к саням, под тот же заслон, крупом к ветру. Она нам ещё понадобится живой.

Ямщик полез за пазуху, вытащил фляжку, зубами выдернул пробку. Я перехватил его руку на полпути.

— Отставить.

— Барин! Да я ж для сугреву только…

— Вот от этого сугреву и помирают. — Я забрал фляжку и сунул себе в карман. — Потом верну. А сейчас слушай, объясню один раз. Выпьешь, и жилы твои раскроются, кровь хлынет к коже. Четверть часа тебе будет жарко и весело. А потом всё тепло, какое в тебе есть, выйдет через кожу вон, на мороз. Причём выйдет всё разом, очень быстро. И озябнешь ты вдвое скорее трезвого, только чуять это будешь хуже. Пьяный на морозе засыпает первым. Понял меня?

— Впервой слышу такое… — Он растерянно шмыгнул носом.

— А ты не слушай. Ты гляди. Кто по зиме в сугробах замёрзший лежит? Всё больше весёлый народ, из кабака шедший. Трезвый до дому доходит.

Крыть ему было нечем. Мы зарылись в сено втроём, спина к спине, я велел шевелить пальцами в сапогах и рукавицах, не переставая, и слушать себя. Ветер выл над санями, снег сёк по кошме, но в нашей норе уже собиралось дыхание, и я прикидывал, сколько мы так продержимся.

По всему выходило, что до утра просидеть тут всё-таки сможем. Выжить должны.

Ежели ничего не стрясётся.

Позже выяснилось, что этой мыслью я нас сглазил. В сглаз я, разумеется, не верю, но никак иначе произошедшее назвать не могу.

Через четверть часа Мироныч завозился, выбрался из сена и полез наружу. Я думал, по нужде. А старик стянул рукавицу, опустился на колени и постучал костяшкой по насту. Раз, другой. Переполз на сажень, постучал снова.

И воротился к нам с таким лицом, что я понял всё раньше слов.

— Худо дело, барин. — Он наклонился к самому моему уху. — Под нами не земля.

— Что?.. — вскинул брови я.

— Лёд под нами. Пустоту слышу, и воду слышу. Мы, барин, на реку съехали. На Неве стоим. А где стоим, того не ведаю. Может, у берега. А может, на стрежне, где промоины.

Вот теперь уже, услышав столь «замечательные» новости, я почувствовал разом весь возможный холод. И наружный, и внутренний.

Знаю точно, лудильщик не ошибается. Я видел, как он стучал по меди, слушал его рассказы. Этот человек хорошо своими костями чувствует вибрацию.

Он прав. Под нами лёд.

Мы ушли с берегового зимника на лёд и не заметили, где. Под нами бежала чёрная вода, и где-то в этой белой мгле лежали полыньи, которые Нева не закрывает даже в крещенские морозы. Стоять на месте разом сделалось так же опасно, как и идти дальше.

Риск слишком велик. Можем провалиться при любом раскладе. И там уж точно не спасёмся.

Ямщик это понял тоже. И его тут же сломало.

— Господи-и… — Он завыл в голос, раскачиваясь. — Потонем! Все потонем, барин! Пропали наши головушки, про-па-ли!

И тут же рванулся куда-то в белую пургу. Я чудом поймал его поперёк тулупа и понял, что словами про снег и жилы этого уже не удержать. Страх такой силы доводами не берётся. Его надо перебить.

А потому придётся действовать иначе — выводить его из состояния паники другими методами. Я схватил мужика за плечи, развернул к себе и гаркнул ему в лицо первое, что пришло мне в голову.

— Кобылу твою как звать⁈

Он захлебнулся воем.

— Чего?..

— Кобылу, говорю, как звать! Твоя кобыла? — вопрошал я.

— Зо… Зорька… — Он моргал, и глаза его понемногу собирались в кучу. — Моя, чья ж ещё…

— Сколько ей?

— Девятый год пошёл…

— Сам сколько на облучке катаешь? — я продолжал расспрос.

— С мальчишек… Годов двадцать, почитай…

— Двадцать лет! — Я держал его за плечи и говорил уже тише, спокойнее. — Двадцать лет ты по этим местам ездишь. Зорька твоя эту дорогу ходила?

— А то как же… Сто раз ходила, и летом ходила, и по зиме…

— Вот. — Я отпустил его плечи. — Двадцать лет опыта у тебя. Девять у неё. А теперь думай, ямщик. Ты хозяин, тебе решать. Как нам с ней отсюда выбраться?

Вспомнил я, как мы спаслись после охоты, когда заблудились. Правда, ситуация тогда была совсем иная. В тот день мы бы не погибли, но заболели. Здесь же рискуем умереть.

Но даже в такой ситуации единственное, что нам остаётся, — надеяться на память животного. Иначе никак.

От моих слов разум ямщику тут же вернулся. Трудно было не заметить, как он переменился в лице. Человека я только что из воющей пустоты поставил обратно на знакомое место, где он мастер и где всё умеет. Плечи его расправились. Он поглядел на Зорьку, на снег, снова на Зорьку.

— Вожжи бросить надобно, — сказал он вдруг совсем другим голосом. Твёрдым. — Не гнать, не править. Конь, барин, дом чует. Ей в стойло охота, к сену. Пусти её саму — она на жильё и выведет. Верное дело, старики наши всегда так спасались!

Идея у нас созрела хорошая. Правда, в данном случае я уже не знал, чего в этой затее больше, правды или веры. Один раз с помощью лошадки мы выбрались.

Второй раз может не повезти.

Но одно я знал точно: лошадь под метелью не паникует. Ноги у неё четыре, и лёд она чует лучше нас. Не хуже Мироныча.

Да и всем нам сейчас нужнее всего было делать хоть что-то осмысленное.

Кроме того, была у меня ещё одна мысль. Нужно повысить шансы. На этот раз только на лошадь надеяться не стану.

— Добро. Только давай я помогу ей чуток. — Я поднял лицо к ветру. — Ветер с Ладоги шёл из-за спины, помнишь? С восхода. Стало быть, держим так, чтобы дуло в спину и чуть в правую скулу, и придём к берегу, к жилой стороне. Совсем уж вожжи не бросай. Она пусть выбирает, где ступать, а ты подправляй, ежели вовсе развернёт.

— Понял, барин! — Ямщик уже лез на облучок. — Ну, Зорюшка, ну, матушка, выручай!

Мы тронулись. Шагом, вслепую, в белом вое. Кобыла шла, опустив морду к самому насту, останавливалась, слушала что-то и брала то правее, то левее. Мироныч сидел рядом со мной и при всякой остановке слезал и стучал костяшкой по льду впереди неё.

Так мы и шли. Лошадь чуяла путь, старик слушал лёд, ямщик держал ветер в спину, а я считал минуты и растирал всем троим носы и щёки, по очереди, чтоб не проморгать начало обморожения.

Огонёк мы увидели все разом, и никто сперва не поверил.

Точка. Жёлтая, дрожащая, справа. Потом вторая. Зорька всхрапнула и пошла шибче сама, и через сотню саженей я разглядел сквозь мглу берег, ветлы, занесённые крыши. Деревушка, дворов на восемь, у самой воды.

В избу, куда мы ввалились, набилось смотреть на нас полдеревни. Нас отпаивали кипятком, я осматривал у своих пальцы и уши, и всё оказалось целым, только у ямщика прихватило щёку. Я оттёр её по науке, тёплой рукой, и объяснил хозяевам, отчего снегом тереть нельзя.

А Мироныч, отогревшись, поднял кружку с кипятком и объявил на всю избу.

— Вот, мужики, глядите. Барин это. А кобылу по имени спросил и меня, старого, слушал. — Он повернулся ко мне. — Вы, барин, ежели лекарское ваше дело прогорит, идите к нам в артель. Пропасть с нами — никогда не пропадёте!

Изба хохотала, а я думал о том, что этой ночью нас спасли трое. Лошадь, полуглухой старик и ямщик, которого надо было только вернуть в самого себя. Я лишь командовал этим парадом.

И хорошо. Без такой команды мы бы из беды точно никогда не выбрались.

Ещё меня радовало и другое. Хорошо, что кубы вслед за нами не повезли. Если бы мы их с собой взяли… Либо провалились бы под лёд, либо бросили бы их и рванули дальше без ценного материала.

В Мариинскую я добрался только назавтра к вечеру, и Никитин встретил меня у ворот. По лицу его я сразу понял, что новости есть и что они отнюдь не хорошие.

— Михайло Алексеевич, тут без вас приезжали. — Он понизил голос. — Человек. Вежливый такой, обходительный. Про француза спрашивал.

Я тут же напрягся. К чему клонит Никитин, догадаться было не трудно.

— Про какого француза?

— А вот то-то и оно. Про переводчика! Так и спросил, у вас, говорят, при больнице переводчик с французского служит, нельзя ли повидать. По книжному, мол, делу.

— А ты что?

— А я что. — Никитин пожал плечами. — Я ему как есть сказал. Переводчиков, говорю, при больнице не держим, у нас больница, чай, я тут все должности знаю. Есть иностранец один, так тот лежит больной, в горячке. А к горячечным у нас никого не пускают, порядок такой, зараза. Сами, говорю, понимаете, время какое. Он повертелся ещё, любезничал, да и уехал ни с чем.

Я глядел на Никитина и мысленно снимал перед ним шляпу.

Три ответа — и все три как мне надо. Переводчика по должности нет. Больной иностранец есть. К горячечным нельзя. Никитин не солгал ни в едином слове, и врагу не за что было зацепиться. А главное, он отбил атаку, даже не поняв, что эта атака в принципе проводилась. Отбил её порядком. Тем самым карантинным порядком, который я завёл и за который меня грыз ранее Званцев.

— Правильно ты ему всё сказал, Алексей Степаныч. — Я хлопнул его по плечу. — Лучше и не скажешь. И вот что. Ежели этот человек или другой какой снова про иностранца спрашивать станет, отвечай слово в слово так же. И мне сказывай тотчас. Уговор?

— Понял, чего ж не понять. — Он поглядел на меня искоса. — А что за человек-то, Михайло Алексеевич? Недобрый?

— Похоже на то. Разузнаю, скажу. Покуда просто помни. Про того больного лишнего не болтать никому.

Готье я нашёл в его каморке над книгами и пересказал всё. Он выслушал молча, только пальцы его замерли над страницей.

— Быстро он, — проговорил француз наконец. — Быстрее, чем я думал… Что ж. Стены у вас тут добрые, мсье. Посижу за ними ещё.

У крыльца меня перехватил Фома Игнатьевич с хозяйственной проблемой. Водовоз расплескал у дровяного сарая полбочки, за ночь прихватило, и теперь у сарая каток, баба с вёдрами уже падала.

— Песком присыпать, и нынче же, — велел я. — И золой из печей. Не хватало мне переломов на своём же дворе.

— Присыплем, батюшка, присыплем. Вот дров перетаскаем и присыплем…

Я кивнул и забыл об этом через минуту. Только интуиция мне всё равно подсказывала, будто случившееся к добру не приведёт.

У Лемке на заводе я не был давно, и за это время двор переменился так, что я встал в воротах.

Печь я застал разобранной наполовину, и около неё хозяйничал Мироныч. Старик воротился из нашего похода не отдыхать. Он ползал вокруг печи с бечёвкой и угольком, мерил, метил и покрикивал на обоих подмастерьев, как старший артели.

— Тулово сюда ляжет! — Он показал мне бечёвку, натянутую меж двух колышков. — Печь под него перекладываем, топка снизу, жар пойдёт вкруговую, по всему брюху. А тут, гляди, барин, подушку кладём, кирпич на ребро, чтоб медь на голом огне не горела.

— А успеем к приходу кубов?

— К приходу не успеем, так у нас и работа допрежь есть. — Он повёл меня к верстаку, и на верстаке я увидел приготовленное. Слитки олова, серые бруски нашатыря, паклю, склянку с кислотой. — Перелудка, барин. Куб придёт, мы с него старую полуду сгоним начисто и наведём новую.

— А без неё никак? — Я спросил нарочно, потому что рядом встали оба подмастерья, и пусть слушают. Всем полезно будет.

— Никак! — Старик даже руками всплеснул. — Медь голой оставлять нельзя, барин. Кислое да солёное медь ест и наедает с неё ярь. Зелень такую, ты видал на старых котлах. А ярь эта ядовитая: со всякой едой в брюхо идёт. Потому всякий котёл, всякий куб изнутри кроют оловом. Еда его не берёт. Старая полуда на кубе съедена, свинцом дешёвым правлена, ей веры нет. Сгоним, наведём чистую, оловянную, и вари в нём хоть соль, хоть кисель, ничего худого не выварится.

Я слушал и радовался. Старик, сам того не зная, читал моим людям лекцию о пищевой безопасности, и лекция была правильной от первого слова до последнего. Свинец в полуде, между прочим, в моём веке числился бы отравлением на производстве, а тут он числился экономией.

Лемке ходил следом за нами с грифельной доской и считал вслух.

— Ежели тулово в сорок вёдер, герр Салтыков, а колба моя нынешняя в полтора… — Он черкал, зачёркивал, черкал снова. — Выход соли станет впятеро больше теперешнего, и это по самому скупому счёту! Кора уже лежит, вторая партия сговорена. К лету, ежели Бог даст, мы с вами эту соль не золотниками, мы её фунтами весить станем!

— Фунтами, Адам Васильевич, это только начало, — я поглядел на разобранную печь, и на минуту мне привиделось то, что будет тут через год. — Придёт день, станем весить пудами. И тогда лихорадка в этой стране подешевеет со ста рублей до гривенника. Вот за этот гривенник мы с вами и воюем.

Подмастерья слушали, раскрыв рты. Пусть слушают. Им в этом деле жить.

Одно только портило мне вечер. Подводам с медью по всякому счёту пора было прийти ещё утром. Вьюга, дорога тяжёлая, понятно. И всё же к ночи я поймал себя на том, что прислушиваюсь к воротам.

А назавтра с утра меня ждала работа, от которой я успел отвыкнуть. Ко мне привезли больного из чужих рук.

Привезла купчиха Ознобишина. Сама, в своём возке, и по одному этому я понял, что дело она считает важным. Рядом с нею в приёмную вошёл, шаркая, человек лет пятидесяти, жёлто-серый, худой. Кузьма Лукич, старший её приказчик, тот самый, что поставлял мне холст на рубахи.

— Погляди его, батюшка, — велела купчиха без предисловий. — Третий год человек лечится. И третий год тает. Уж я и молебны заказывала. Лекарь у него учёный, из первых прежде считался. А толку нет, одни счета.

— Что за лекарь?

— Так вы уж с ними знакомы. Мы оба знакомы, господин лекарь. Красовский, — сказала она.

Вот, значит, как. Всплыл, значит, всё-таки. А я уж надеялся, что о нём больше не услышу.

Я усадил Кузьму Лукича к свету и попросил показать, чем лечат. И приказчик выставил на мой стол из корзины целую аптечную полку.

Я брал склянки по одной и читал ярлыки. Каломель, дважды в день. Рвотный камень. Капли мышьяковые, по восходящему счёту. Опийные капли на ночь. Ревень с александрийским листом. Шпанских мушек пластырь. Пилюли крепительные, состав не писан. Эликсир животворный, состав не писан тем более. Одиннадцать склянок и коробок, и на десяти прописи одной руки, размашистой, с росчерком.

А потом я поглядел больному в рот, и глядеть дальше стало почти незачем.

По краю дёсен, вдоль самых зубов, шла кайма, и я узнал её с первого взгляда. Сизая, почти чёрная, будто тушью разукрасили. Дёсны рыхлые, два зуба шатались от касания. Слюна бежала так, что он всё время её сглатывал. Руки дрожали мелко и постоянно. Во рту у него, по его же словам, день и ночь стоял вкус меди.

Ртуть. Хроническое отравление ртутью, вот как это звалось в моём веке. Каломель и есть ртутная соль, её тут прописывают от всего подряд, от запора до тоски. Три года подряд человек дважды в день ел ртуть, а когда ему от ртути делалось худо, ему прибавляли мышьяку для бодрости и опию для сна.

С тем же успехом можно было бы человеку с артритом отрубить ногу. А потом ещё и по голове доской приложить, чтобы не кричал.

— С чем вы к нему пришли-то три года назад? — спросил я. — С чего началось?

— Дык… изжога жгла, батюшка. — Кузьма Лукич виновато развёл руками. — Поем солёного, и жжёт. Вот и весь недуг был.

Изжога. Человек пришёл с изжогой, а уходил теперь с распадом. Я помолчал, чтобы то, что просилось на язык, туда не попало.

Негоже, когда из барина матерные слова фонтаном хлещут.

— Слушайте меня оба. — Я отодвинул все одиннадцать склянок на край стола. — Вот это всё кончилось. Нынче же, разом и навсегда. Ни одной капли больше.

— Как же так, разом? — ахнула Ознобишина. — Он же на них только и держится!

— Он на них помирает, Фёкла Савельевна. Вам ли не знать? — Я взял каломель. — Вот эта соль ему дёсны съела и зубы шатает, от неё и дрожь, и слюна. — Взял мышьяк. — Эта его травит помалу, для верности. — Взял опий. — От этой он спит и просыпается разбитый, и без неё скоро спать не сможет вовсе. — Взял слабительное. — А этой из него гонят те крохи еды, что в нём задерживаются. Оттого и тает. Хворь его давно не изжога. Хворь его вот, в этих склянках, вся до одной.

В приёмной стало тихо. Кузьма Лукич глядел на свою полку так, как глядят на змею, и мне его было жаль до злости.

Лечение я расписал простое до смешного. Молоко, яичные белки, овсяный кисель, еда мягкая и частая. Рот полоскать. Спать в тепле. Через две недели показаться. Дрожь и слюна отойдут за месяц, дёсны будут заживать дольше, зубы, какие шатаются, может статься, уже не спасти. И ни единого лекарства, ни одного, покуда я сам не скажу.

Когда Ознобишина увела его к возку, я остался над корзиной со склянками и стал думать о том, что зацепило меня ещё на первом ярлыке.

Красовский, как мне нашептали, переехал. Адрес на прописях стоял новый, и дом был поплоше прежнего, много поплоше. Съехал, стало быть. Слава его после прошлой истории гаснет, дом он держать больше не может. А работать продолжает.

И работает вот так. Тонущий лекарь страшнее безграмотного. Такой, зараза, цепляется за всякого больного и выжимает его досуха.

Хотя… Раз он начал поить пациента ещё три года назад этой дрянью, значит подобным гадством занимается уже давно. Явно не на днях начал эти кошмары творить.

И вот ещё что…

Я разложил ярлыки веером. Одиннадцать склянок куплены в разные месяцы, за три года. И все до единой были из одной аптеки. Функа, на Гороховой.

Одной и той же. За три года ни разу ни в какой другой.

Я и сам шлю своих больных к Лемке, тут греха нет, всякий лекарь шлёт туда, где верят. Только я шлю за нужным, и Лемке с того богаче не делается, у него хина едва свои деньги отбивает. А тут человеку три года прописывали ненужное и вредное, и всё это исправно покупалось в одном месте, по хорошим ценам.

Уж не в доле ли учёный лекарь с аптекарем? Пропись за прописью, склянка за склянкой, копеечка к копеечке.

Доказательств у меня не было никаких: была только догадка да веер ярлыков. Я собрал их в стопку, перевязал ниткой и убрал в стол, к бумагам, которые ждут своего часа. Проверим. Не нынче, так на неделе.

Проверить я не успел.

Когда я вернулся в Мариинскую больницу и принялся обходить пристройку, появились они.

Подводы! Три подводы, мужики в снегу — и я вышел во двор с фонарём, и от сердца у меня отлегло. Дошли всё-таки.

— Заплутали, барин, — хрипло каялся передний возчик, кланяясь. — Вьюга, будь она неладна… В Ижоре пережидали сутки…

— Живы, и слава богу. Только зачем ж вы в больницу-то их привезли? Говорил же, чтобы в аптеку Лемке всё передали. А впрочем, ладно. Вижу, что устали. Разгружайте здесь, я своих людей позову. Перевезём к Лемке, не беда.

Сгружали при фонарях. Лом шёл первым, затем рваные листы, мятые горловины, медная мелочь в рогоже. Я стоял со списком пристава и отмечал. Всё сходилось, фунт в фунт. Обе битые туши свалили в снег у сарая.

Я посветил на третью подводу.

Она была пуста.

— А куб? — Я обернулся к переднему возчику. — Целый куб где?

И тут я увидел его лицо.

Зрачки во всю радужку. Испарина на лбу, на морозе. Дышал он часто, верхом груди, а руки его мяли шапку так, что побелели пальцы. Ещё минуту назад я думал, что человек просто вымотан дорогой и вьюгой.

Дорогой так не выматываются. Он чего-то боится.

— Куб, спрашиваю, где?..

Он не дал мне договорить. Бросил шапку и кинулся бежать.

Через двор, мимо поленницы, в темноту — и я рванул за ним, слыша за спиной крик Никитина, который только сейчас успел выскочить из больницы.

Преследуемый мной беглец нёсся к воротам, затем резко развернулся, вильнул за угол дровяного сарая.

А затем послышался его короткий вскрик из-за угла.

И тишина.

За угол я влетел с колотящимся сердцем и встал как вкопанный.

Собирался нагонять его, а оказалось, что этого по итогу и не потребовалось.

Возчик лежал на спине, раскинув руки, и не шевелился. Подле него валялось сбитое с поленницы полено, шапка его осталась где-то у подвод, а под ним, в свете моего фонаря, тускло блестело то, о чём я вспомнил в ту же секунду.

Наледь.

Тот самый каток у дровяного сарая, который Фома Игнатьевич обещал присыпать, вот только дрова перетаскает.

До чего же иронично вышло. Обещание Фома Игнатьевич не сдержал, но его безалаберность помогла мне остановить беглеца.

Вопрос только в том, жив ли он вообще после такого удара. Приложился, похоже, сильно.

Я поднял фонарь выше и обошёл угол. Снег за сараем лежал нетронутый, ни следа, ни примятости. Ворота заперты изнутри, засов в инее, на котором ни единой царапины. У поленницы только его следы и мои. Никого тут не было. Никто его не ждал и не встречал.

Человек просто бежал в темноте по льду, которого не видел, и это я вынужден был признать очень приятным совпадением. Пожалуй, первый раз мне приятно оттого, что кто-то распластался зимой.

— Жив? — Никитин подбежал, дыша паром.

— Сейчас узнаем. Свети, — попросил я.

Я опустился на колени. Дышит. Пульс полный, ровный, чуть редкий. Из рассечённого затылка сочилось, но сочилось лениво, по-пустяковому. Я приподнял ему веки. Зрачки одинаковые, на огонь фонаря оба сжались.

И на том спасибо. В моём веке это звалось закрытой черепно-мозговой травмой, и первое, на что смотрят при ней, — вот эти самые зрачки. Покуда они равные и живые, крови внутри черепа, скорее всего, нет. Сотрясение. Тяжёлое ли оно, покажут сутки, и сутки эти надобно продержать его под глазом.

— В палату. На доске несите, головой не трясти! — распорядился я. — И вот что, Алексей Степаныч. Всем скажи, кто нёс и кто видел. Больному, как очнётся, про то, где его нашли и как он упал, не сказывать ни слова. Никому! Ни где лежал, ни обо что ударился. Это моё лекарское условие, и спрошу за него строго.

— Это для чего же так? — Никитин заморгал.

— После объясню. Покуда просто исполни.

Условие моё было, честно сказать, вовсе не лекарское. Следовательское это было условие. Но об этом знать никому не полагалось. Для чего оно мне самому, я тогда и словами бы не сказал. Пока что стоит придержать эту идею в уме и не озвучивать.

Иначе весь мой план может пойти псу под хвост. Как нейрохирург, я подозреваю, чем это дело может закончиться.

В палате беглец очнулся через час, и его вырвало, что при таком деле обыкновенно. Я напоил его водой с ложки и запретил подниматься.

На шум ко мне заглянул Штосс со свечой, поглядел на обвязанную голову и высказал то, что высказал бы всякий лекарь этого века.

— Кровь бы ему отворить, Салтыков. Голова ушиблена, приливы будут. Унция, может, две…

Скоро при упоминании кровопускания у меня глаз начнёт дёргаться, честное слово.

— Не дам, — я покачал головой. — Иван Георгиевич, вот вам ещё одна моя примета, запишите к прочим. Ушибленной голове кровь нужна вся, до капли. Отворим, и сердце станет гнать её слабее, и голове достанется меньше прочего. Видали вы, чтоб после кровопускания ушибленный веселел?

— Гм. — Штосс подумал, честно, как он умел. — Видал, чтоб тише делался.

— Вот. Тише. А тише ему нынче нельзя, мне его дыхание и пульс слушать надобно. Никакой крови. Покой, темнота и служитель при свече; будить всякий час, спрашивать имя. Замолчит или заплетётся, тотчас за мной.

Штосс поворчал, но записал. Тетради его я доверял больше, чем половине здешних лекарских книг.

А про Фому Игнатьевича я вспомнил уже за полночь, когда писал лист наблюдения. Присыпать наледь я велел давно. Правило, которого не проверишь глазом, остаётся пожеланием. А пожелание можно легко проигнорировать, если исполнять его не больно-то хочется.

Я сам говорил это Никитину, когда у нас слуги больничные шастали через дверь до тех пор, пока мы не приказали её заколотить. Что ж, урок засчитан. Утром велю присыпать при мне и заведу Фоме новый порядок. Всякое моё — да и любое — лекарское распоряжение по двору он отныне будет сдавать исполненным, и принимать сделанное я стану своими глазами.

Наутро больной сидел в подушках, бледный, с обвязанной головой, и на все мои вопросы отвечал охотно, даже с готовностью.

Звать его Митрием, доложил он мне. Из-под Шлиссельбурга, казённый возчик при приставе, жена, двое ребят. Пристава помнит, амбар помнит, как грузили лом, помнит до последней рогожи. Помнит и Ижору, где пережидали вьюгу сутки.

А дальше не помнит ничего.

Вот это я и ожидал. Очень уж удачное стечение обстоятельств. Побежал, ударился, а теперь ничего знать не знает.

Вопрос только в том, притворяется он или нет.

Тут-то и кроется беда с сотрясениями. Это заболевание проще всего симулировать. Знать-то местный мужик об этом не знает, но всё же слышать о забывчивости после удара он где-нибудь да мог.

Выходит, часть клинической картины этот товарищ запросто мог сочинить.

— Вот те крест, барин! — Он мелко закрестился. — Как с Ижоры выехали, помню. А дале как отрезало. Очнулся тут у вас, голова гудит, и всё. Как ехали, как доехали… Хоть убей, не скажу!

Пусто, стало быть. С последней перемены лошадей и до моего двора. Ровно тот кусок, где пропал куб. Ровно те часы, которые мне нужны.

Я сел у его койки и стал думать, и думать было тошно.

В моём веке этому была своя латынь. Ретроградная амнезия. При ударе по голове память ведёт себя как писарь при пожаре. Тащит из горящей избы старые подшитые книги, а раскрытую на столе бросает первой. Стирается ровно то, что было перед самым ударом.

Час, два, иногда сутки. А при тяжёлых травмах и недели память не возвращается. Всё по науке.

В том, для меня лично, и беда, что всё по науке. Настоящая потеря выглядела бы в точности так. И выученная ложь выглядела бы в точности так же. Человек, которому велели забыть дорогу, и человек, у которого дорогу отняло ударом, говорят одними словами.

Я перебирал доводы и ни один не решал дела. За подлинность говорило падение, которого никто не подстраивал, я сам обошёл тот двор. Он действительно поскользнулся. Не специально же там ради него воду разлили!

Против говорил его вчерашний страх ещё до всякого падения и бег, который начался раньше моего вопроса. Виноватый бег. Но виноватым можно быть по-разному. Может, он куб продал. А может, только смолчал, когда продавали другие, и бежал от одного ужаса, что спросят с него.

По одному разговору тут не решить. Нужны факты.

Допрашивать его я не стал вовсе. Вместо того я завёл себе на него отдельный лист, как заводил на тифозных, только считал в нём не пульс. В тот же день его расспросил я, спокойно и между делом, про всю дорогу. Назавтра, врозь со мной, его разговорил Никитин, про своё, про лошадей и постоялые дворы. А через некоторое время я собирался спросить в третий раз, иными словами и с другого конца.

Расчёт мой был прост. Настоящая амнезия съедает время куском, подряд, и не разбирает в нём опасное и пустяковое. Мужик, потерявший день взаправду, не вспомнит ни куба, ни двора, но не вспомнит и того, чем обедал, и где чинили упряжь, и какой масти была попутная лошадь.

Ложь же выедает дырки с выбором. Опасное теряет, безобидное бережёт, потому что помнить безобидное ей выгодно, с помощью него можно укрываться.

Рано или поздно он разговорится. И тогда-то я определю, врёт он или притворяется.

Одна мысль во всём этом была ледяная, и я додумал её до конца.

Ежели Митрия научили, что говорить, то научили с умом, и вот это намекает на большие проблемы.

Сказать «ничего не помню с удара» мог бы и сам мужик. Но мужик не знает, что при ударе по голове первым делом теряется именно последний кусок и что лекарь такому провалу поверит.

Это знает тот, кто учился медицине. Выходит, есть вероятность, что подослал и научил его какой-то лекарь.

Ну, ничего. Я из него эти знания рано или поздно всё равно вытрясу!

Моё дело — ждать.

Следующие две недели пролетели быстро. И выдались они рабочими. Трудился я по всем фронтам.

Завод у Лемке становился настоящим заводом.

Печь переложили, подушка легла, обе битые туши Мироныч с подмастерьями резал на заплаты и латунную мелочь, и двор звенел с утра до сумерек. Не хватало одного.

Сердца.

Куб в сорок вёдер пропал так, как не пропадает вещь такого веса. Я запросил подмогу. Балуев поднял своих людей по трактирам и весовым, Гришка слушал на торгу, я отписал приставу и в управу.

Тишина. За две недели ни следа, ни слуха, ни куска знакомой меди на переплавке. И тишина эта нравилась мне куда меньше самой кражи. Вещь в двадцать пудов не тащат наугад. Её тащат туда, где для неё готово место.

Это что же получается? Кому-то взбрело в голову то же, что и мне? Да быть того не может. Подобное могло случиться только в том случае, если кто-то информацию о нашем с Лемке деле слил.

И число подозреваемых невелико.

Митрий к тому времени поднялся, ходил по палате и, когда я решил с ним заговорить в третий раз, отвечал ровно, слово в слово со вторым. Я держал его при больнице под предлогом слабой головы, и предлог этот, что удобно, был чистой правдой. Спешить я не хотел. Пока Митрий считал себя в безопасности, он мог ошибиться и выдать себя.

Между делами я завёз Шамшеву обещанное. Две полосы аглицкой пружинной стали, синеватой, звонкой, добытой через знакомство в порту. Порфирий Данилыч принял их, как принимают именинный пирог, погладил пальцем и ничего не объяснил. А я не спрашивал. Уговор есть уговор.

Тем более что и у меня самого завелось дело, о котором я покуда молчал.

Градусники Акима Фадеича расходились по лекарям уже дюжинами, трубки мои продолжал точить прежний мастер, и там работа шла ещё быстрее, чем с градусниками. Дело, начатое мною полгода назад, встало на ноги и шло само.

И я, поглядев на это, взялся за новую задачу. Ездил на третьей неделе за Литейный, не к Шамшеву, беседовал с одним немцем-инструментальщиком, возил с собой чертёжик, который никому не показывал. О задаче этой пока что больше никому не рассказывал.

Утрами я теперь завтракал у Бутурлиных, и завтраки эти держали меня лучше сна. Барон требовал новостей про украденный куб и стучал кулаком по столу.

— Двадцать пудов меди украли! Средь бела дня! — гремел он, пугая чашки. — Да я за такое в полку шпицрутены назначал! Сыскал бы ты мне этого вора, Михайло, я б его сам… на конюшню!

— Сыщу, Пётр Кузьмич. Медь не иголка.

— То-то что не иголка! А сыщешь, вези вора сюда, я погляжу ему в глаза!

Служанка по просьбе Дарьи Гавриловны подкладывала мне третий пирожок, а баронесса приговаривала, что я со своей работой стал слишком худ.

Дом жил, и в доме кроме всего прочего жили Митя с Николенькой, которые за зиму вытянулись немного и завели привычку встречать меня в передней вопросом, скоро ли им можно будет поглядеть на мои новые изобретения.

Скоро. Ведь следующие уже готовятся.

Шамшев явился в Мариинскую сам, никого не упредив, на исходе второй недели. Под мышкой он нёс ларчик, и по тому, как он его нёс, я понял, что день у мастера праздничный.

— Принимайте, Михайло Алексеевич. — Он поставил ларчик на стол и откинул крышку. — Обещал, что у меня для вас кое-что будет. Вот.

На синем сукне лежала вещь.

Щипцы. Небольшие, ладные, с тонкими губками в мелкой насечке. А меж рукоятей, у самого кольца, я увидел ту самую пружинную сталь, согнутую в дужку, и по рукояти шёл зубчатый гребешок с защёлкой.

— Возьмите жилу, — Шамшев подал мне кетгутовую нить со стола, — да сожмите. И пустите руку.

Мне уже было известно, что принёс Шамшев. Но я всё же последовал его указанию.

Я сжал. Защёлка сухо щёлкнула, зуб вошёл в зуб. Я разжал пальцы.

Щипцы висели на нити сами. Держали сами. Рука моя была свободна.

— Пружина на разжим, замок на сжим, — объяснял мастер. — Покуда защёлку не спустишь, не отпустит, хоть на стену вешай. Я у вас в перевязочной стоял, когда шины привозил. Гляжу, один жилу пальцами держит, другой вяжет, и оба потеют. А чего ж, думаю, железу не подержать? Железо не потеет.

Я вертел щипцы в руках, щёлкал замком и молчал, потому что говорить мешало сразу многое.

Первым делом от сердца отлегло. Изобретение Шамшева здорово меня порадовало. Всю дорогу от той его просьбы про сталь я ждал скарификатора. Готовился воевать с машинкой для кровопусканий, речи в уме складывал.

А мастер сделал вещь, которая кровь не пускает. Которая её останавливает! Я воевать собрался, а человек сделал зажим.

Однако кое в чём изобретение Шамшева меня всё же кольнуло. Ведь зажим стоял у меня в том самом списке, который я возил немцу-инструментальщику за Литейный, и стоял там третьим номером. Кровоостанавливающий зажим, наиглавнейший инструмент хирургии моего века, которым живёт всякая операция. Я собирался заказать его сам, по памяти, по тысяче раз державшей его руке.

Шамшев обогнал меня. На одном инструменте, на две недели, своим умом, глядя из дверей перевязочной.

Но всё же главное чувство, которое наполнило меня в этот момент, — азарт. Он пришёл мигом, весёлый и злой. Потому что в списке моём зажим был третьим.

А всего номеров в списке стояло одиннадцать!

Расширитель, чтобы рана держалась открытой сама и не нужны были четыре чужие руки. Крючья, корнцанг, иглодержатель, зонды желобоватые. Всё то, что в моём веке лежит в лотке у последней сельской операционной, а тут не существует нигде. Немец за Литейным уже считал мне сталь и работу. На одной вещи меня обошли. На наборе обойду я, и слава богу, что нас теперь двое таких на этот город.

— Порфирий Данилыч, — сказал я наконец. — Ведь это вы великую вещь сделали. Понимаете?

— А то как же. — Он огладил бороду, довольный. — Потому и цену назначу великую. Шучу, разумеется. Первую пару дарю, на пробу. А понравится, заказывайте дюжину, тогда и сочтёмся.

— Понравится. Уже понравилось. И пробу мы ей устроим нынче же. Кстати, а стали моей много ли извели?

— Половину полосы. — Шамшев прищурился. — А что до второй половины и до второй полосы, то не спрашивайте, Михайло Алексеевич. У мастера про запас спрашивать всё одно что у купца про выручку. Обидите.

Пробу я устроил через час, и устроил с умыслом. Позвал Штосса.

Иван Георгиевич всё это время старательно проходил назначенный мной курс лечения. Тетрадь проб он вёл, как обещал мне, по дням, крупу разбирал утром и вечером, трубку курил только затемно, и в тетради его кривая шла вверх, медленно, зато верно. Узел он вязал уже через два раза на третий. Но жилу пальцами держать пока не мог, соскальзывала.

Я молча подал ему щипцы и нить.

Он поглядел на меня с подозрением, взял, примерился. Сжал. Щёлкнуло. Он разжал пальцы, и щипцы повисли на нити, держа её за него.

Штосс глядел на них долго, и я его не торопил. Потом он осторожно, одним пальцем, качнул висящие щипцы, и они закачались, а нить не пустили.

— Держит… — проговорил он сипло. — Салтыков. Она же держит сама. Ей же пальцы не надобны…

— Ей не надобны. — Я забрал у него инструмент и вложил обратно ему в руку. — А вам надобна она. Слабой руке свой инструмент, помните? Вот он и пришёл. Учитесь с ним, Иван Георгиевич. К весне будете оперировать.

Немец не сказал ничего. Только отвернулся к окну и стоял так с полминуты, а я не мешал, потому что видел его руку. Она сжимала щипцы. И теперь, полагаю, Штосс воспринимал этот инструмент, как замену своим пальцам.

То ли ещё будет! Щипцы — лишь начало. Хоть и положено оно не мной. Но всё равно радостно.

В тот же вечер я отдал и второй долг. Лудильщик Мироныч получил от меня слуховой рожок шамшевской работы, медный, лёгкий, с гравированным пояском. Старик покрутил его, приложил к левому уху, потом, хитро сощурясь, к глухому правому.

— Ишь ты. Правое-то не берёт и в рожок. — Он засмеялся первый. — Ну да мне левого за глаза. Спасибо, барин. Сорок лет никто не дарил, всё я дарил всем. Чудно-то как!

А вечером у Бутурлиных вышло представление. Барон завладел щипцами, едва я их вынул, щёлкал замком через весь ужин и объявил, что такой хваткой надобно держать интендантов. Дарья Гавриловна пригрозила выгнать нас обоих с железками из-за стола. А Настя молча забрала у барона щипцы, унесла к свече и до чая просидела над листом. И на листе, когда я заглянул, щипцы стояли уже нарисованные, в трёх поворотах, с пружиной отдельно и с подписями её рукой.

Впору отдать этот рисунок Шамшеву, чтобы в печатное наставление добавил. Но нет. Тут уж пусть работает сам.

Мне и так теперь его вновь перегонять!

В те же дни разрешилось и дело с Виллие.

Пришла официальная бумага по ведомству. Был разослан приказ по госпиталям, о раздельном содержании горячечных и о счёте служителей. В бумаге я узнал собственные слова, переписанные казённым слогом, вплоть до заколоченной двери.

Имени моего в ней не стояло нигде. По крайней мере, пока что.

А через день отставной майор Бессонов черкнул мне две строки от себя.

«Яков Васильевич ответом вашим доволен, велел передать, что за трудами вашими наблюдать станет и впредь».

И более ничего.

Я сложил письмо и решил, что это лучшая похвала из возможных. Мои слова пошли гулять по всем госпиталям империи, а мне велено работать дальше. С этого человека и того много.

А через день больница провожала Ефима.

Тут я, признаться, ждал долгой поправки и ошибся. И в данном случае, ошибся к счастью.

Парень был слаб телом, тонок в кости. По всякому моему расчёту ему полагался месяц лёжки. Однако дух у него оказался невероятный. Он поднялся за полмесяца. Воля в этом тщедушном теле сидела такая, что хворь, похоже, сама устала с ним тягаться. К концу второй недели он уже сидел за списками по два часа в день, и выгонял его из-за конторки только отец.

Уезжал он домой, долечиваться на отцовских хлебах. У ворот, я видел, уже стояли сани, Скопин-старший держал вожжи, и Ефим, замотанный по глаза, прощался с Тимофеем.

— Прописи мои тебе оставляю. — Он вынул из-за пазухи тетрадку. — Все, с начала. По странице в день, слышишь? И чтоб к Пасхе писал сам, без подглядки.

— Напишу. — Тимофей стоял на костылях прямо, по-солдатски. — Я тебе, Ефим Силантьич, письмо напишу. Своей рукой. Первое в жизни будет, вот тебе и напишу!

— Ну гляди. Обещался! — Ефим шмыгнул носом, сгрёб его за плечи, и они стукнулись лбами, засмеялись оба. — Экзамен приеду принимать сам!

Скопин-старший, прощаясь, стиснул мою руку в обеих своих и держал так дольше, чем позволяло приличие.

— Должник я ваш, — выговорил он наконец. — По гроб.

— Сочтёмся, Силантий Поликарпыч. Ефима берегите, вот и весь счёт.

Сани тронулись, Тимофей махал костылём, и вся пристройка высыпала махать. Я стоял в дверях и думал, что несколько недель назад оба были тяжело больны.

А нынче писарь-недоучка и счетоводов сын принесли пользу моей больнице, и разошлись, считай здоровыми.

И остались друзьями.

Этим же вечером я вновь встретился с Митрием. Держать его больше было нельзя. Но он до сих пор молчал. Ни слова не рассказал.

Голова у него зажила, причин держать его здесь я больше не найду.

Придётся отпустить. Но отпускать единственную нить к разгадке исчезновения куба…

Что ж, сейчас посмотрим.

Никитин увязался следом за мной.

Напоследок мы говорили о пустом. О жене, что заждалась, о ребятах, о том, что пристав, поди, с него голову снимет за куб.

Митрий вздыхал, крестился, божился:

— Да не моих рук беда, барин!

И на все прежние вопросы отвечал слово в слово, как отвечал во все предыдущие разы. Ни единой трещинки.

Выходит, что амнезия у него настоящая. Не могли же его обучить настолько хорошо. А если и могли, то Митрий и его «учитель» уж больно хитры.

Но тут, когда пациент наш уже был готов собираться, Никитин задал ему вопрос.

И спросил-то, я уверен, вовсе не для проверки, а из простого мужицкого сочувствия.

— Жаль тебя, друг. Как же ты так головой-то умудрился приложиться? Я такого даже не у каждого солдата после ранения видывал! — Он поцокал языком. — Смотри, ходи впредь опасливо.

— И не говори, мил человек. — Митрий вздохнул от души. — Скользко больно у вас там, у дровяного вашего сарая. Ноги-то враз и разъехались, я и охнуть не успел, как…

Он осёкся на половине слова, на вдохе, и в палате стало очень тихо. Митрий глядел на Никитина, Никитин на меня, а я глядел на человека, который якобы не помнил ничего с самой Ижоры.

Про дровяной сарай ему не говорил никто. Про наледь ему не говорил никто. Я сам запретил, первым же вечером, и запрет мой во дворе держали крепко.

Не помнящий не знает, где упал.

А он знал.

Тут уже я не удержался и схватил его за грудки.

— Вот ты и попался, — усмехнулся я.

— Барин, вы чего? Нельзя так! Я же больной! — запричитал он.

— А вот тут ты ошибаешься, — холодно ответил я. — Тебя только что выписали, Митрий. А потому я могу распоряжаться тобой так, как захочу.

Митрий затрясся, проглотил сухой ком.

И я понял, что с минуты на минуту узнаю, куда делся куб.

И главное — кто стоит за всей этой махинацией.

Держал я его за грудки недолго. Ровно столько, сколько надобно, чтобы человек понял, что отпираться поздно. А после усадил обратно на койку, потому что трясти сотрясённую голову дело глупое, и я сам первый это всем запрещаю.

— Сядь. И слушай меня, Митрий. — Я говорил тихо, и от того ему делалось даже хуже, чем от крика. — Хватит уже притворяться, что ты непомнящий. Ты помнящий, и помнишь всё! Про сарай ты знать не мог, тебе не сказывал никто, я за тем проследил особо. Стало быть, и остальное при тебе. Дорога, двор, куб. Всё. Рассказывай, куда дел мою медь?

— Барин… — Губы у него прыгали. — Барин, я…

— Я не пристав, заметь. И не судья. Я лекарь, который тебя с разбитой головой две недели выхаживал. И я покуда один знаю, что ты врёшь. Один, понимаешь? Расскажешь сам и всю правду, так оно одним мной и кончится. Станешь запираться, поедешь к приставу, а уж пристав с тобой говорить будет иначе. Я об этом позабочусь.

Никитин у двери сложил руки на груди и сделался вдруг очень большим. Решил добавить немного угрозы нашей беседе.

Митрий посмотрел на нас с Никитиным, потом перевёл взгляд на свои ладони, закрыл ими лицо. И, наконец, сломался. Тут же переменился и принялся выкладывать всё, как на духу.

— Не крал я, барин! — Он прижал кулаки к груди. — Вот вам крест святой, не крал! Оно всё в Ижоре сталось, на дворе, где перемену ждали…

— Лошадей меняли? Ну, и что там случилось? — продолжал давить я.

И полилось.

В Ижоре, на постоялом дворе, где обозы пережидали вьюгу, к нему подошли двое. Про эту парочку я слушал, не перебивая. Они меня интересовали особенно. Ведь это как раз и есть, выходит, мои враги.

— Степенные, в хороших тулупах, говорили спокойно, поначалу даже не грозили, только намекали… — бормотал Митрий. — Потом показали бумагу. Гербовую, с сургучной печатью, всё честь по чести! Сказали, что куб медный забирается по казённой надобности для военного ведомства, а оставшийся лом их не интересовал. Поэтому к другим ямщикам они не подходили.

И добавили, чтоб шуму не поднимал, потому что дело казённое, тихое.

Пригрозили, выходит.

— А ты и поверил, дурак! — хмыкнул я.

— Дык печать же, барин! — Он развёл руками, и в этом жесте была вся его правда. — Я грамоте не разумею, а печать видал. У пристава такая же. Кто ж супротив печати пойдёт? Они куб на свои сани перегрузили, у них и снасть была, и катки, всё при них. Сноровисто так перекладывали. Видать, не впервой им медь ворочать…

— На каких санях увезли? — продолжил допрос я. — Куда поехали, видал?

— Сани справные, парой запряжены. — Он замотал головой. — А куда, не глядел, барин, я нарочно не глядел. Целее, думал, буду… Они ж мне явно дали знать. Если проболтаюсь, то… Всё. Конец мне!

— Сколько ж тебе дали?

Митрий сжался.

— Трёшницу… — прошептал он. — Серебром. Сказали, за понятливость. А я… а мне… Барин, у меня ребят двое, а жалованье знаешь какое…

— Знаю. Дальше. Кто тебя учил, что лекарю отвечать? — я перешёл к главному вопросу. — Уж больно хорошо ты притворялся. Две недели пытался нас за нос водить. И что-то я здорово сомневаюсь, будто такому ремеслу ты сам обучился.

Вот тут он побелел по-настоящему. Даже губы побелели.

— А вот это, барин, самое странное… Тут вот ведь как всё вышло-то, — он сглотнул. — Третий там был. У тех двоих вроде как за старшего, а сам на них не похож вовсе. Чистый такой, обходительный. По-учёному говорил, складно. Он мне и сказал. Спросят, мол, где куб, ничего не отвечай. Если бить будут, специально головой приложись, да посильнее. А лучше сразу, мол, скажи, что по дороге ударился. И обязательно разъяснить велел, что у людей память отшибает, тому, мол, всякий лекарь поверит. Слово в слово так и сказал, про лекаря-то.

— Так ты, дурак, специально там на льду поскользнулся? — бросил Никитин.

— Нет же! Дык вышло-то ещё хлеще! Я ж и в самом деле упал. И, признаюсь, первые часы ничего не помнил. А потом… Потом, каюсь, барин, скрывал от вас. Всё это время.

Мы с Никитиным переглянулись.

Ну и история… Прямо-таки пророческая. Дали человеку задачу головой приложиться, и судьба распорядилась над ним именно так, как было велено.

— Каков из себя этот третий?

— Годов сорока. Сухонький, бритый чисто. Шуба не богатая, а справная. Голос мягкий такой, ласковый даже. — Митрий наморщил лоб, вспоминая. — И вот ещё на что я обратил внимание, барин. Пальцы у него уж больно приметные. В чернилах все, у ногтей-то. Я ещё подумал, писарь, что ли…

Пальцы в чернилах. Я запомнил это и отложил на потом. Имён, очевидно, Митрий не слышал. Однако он мог услышать кое-что другое.

— А двор? Куда куб повезли, не слыхал? — уточнил я.

— Краем уха, барин… — Он замялся. — Те двое промеж себя обмолвились. За Московскую, мол, заставу. Боле ничего не скажу, не знаю.

Больше из него и вправду взять было нечего. Я поглядел на этого несчастного мужика, продавшего чужое сердце завода за три рубля серебром, и злость моя, как ни странно, почти вся вышла. Не он это придумал. Им просто воспользовались. Обманули, запугали, ещё и сверху доплатили.

— Вот что, Митрий. Поедешь домой, к приставу, и повинишься ему в том же, в чём мне. Про бумагу, про печать, про трёшницу. Я приставу отпишу наперёд, чтоб тебя не ломал, ты мне свидетелем нужен целым. А трёшницу… — Я подумал. — Трёшницу отдашь в церковь. Сам. Ясно тебе?

— Понял, барин… — Он вдруг ткнулся лбом мне в руку, и я едва успел её отнять. — По гроб не забуду, барин. Я ж думал, вы меня в железа…

— В железа тебя ещё успеют. Ежели соврал хоть в слове.

Не соврал. Это я видел по нему так же ясно, как видел две недели назад его страх.

Отпустили мы его на другое утро, с попутным обозом. У ворот он обернулся, поклонился больнице в пояс всей разом, и Никитин рядом со мной хмыкнул.

— Жалко дурака, Михайло Алексеевич. Ведь употребили мужика втёмную и выбросили.

— Жалко, — согласился я. — Только заметь себе, Алексей Степаныч, как чисто употребили. Бумага, печать, деньги малые, наука для лекаря. Тут всякий шаг вперёд продуман. Такие люди по уму работают.

А наутро я сидел у Андрея, и брат мой слушал меня, не перебивая.

— Казённого требования на медь по шлиссельбургской описи не было, — сказал он, когда я закончил. — Я справился ещё вчера, по твоей записке. Ни от военного ведомства, ни от какого иного. Бумага поддельная. Это уж точно ясно. Что б меня, Михайло! Вроде лекарем трудишься, а вечно умудряешься ввязываться в какие-то неприятности. Ты, должно быть, первый лекарь в истории, вокруг которого такие интриги крутятся.

Я невольно вспомнил про Виллие и отметил для себя, что у главного лекаря империи когда-то интриги были и похлеще. Но об этом промолчал.

— Ты мне лучше скажи, брат, а насколько трудно такую бумагу сделать? — перевёл тему я.

— Смотря кому. — Андрей поднялся и прошёлся по кабинету. — Ты вот что пойми. Мужик ваш её в руках держал минуту, на морозе, в сумерках. Тут и стараться особо не надобно, была бы бумага гербовая да печать хоть какая, хоть от старого прошения срезанная. Такие дела делаются в день.

— И всё же тут явно замешаны высокие люди, — подметил я. — Не мужик же с улицы клепал такую бумагу?

— Нет, мужику с улицы такое сделать никак. А человеку при бумагах… Гербовый лист купить не трудно. Слог казённый надобно знать, форму знать, печать резаную приложить. Это особенно быстро для того, кто в присутствии служит. — Он остановился. — Ты понимаешь, что это значит, Михайло?

— Понимаю. — Я глядел в окно, на белую Сергиевскую. — Это значит, что искать надобно не вора с ломом. Искать надобно человека при бумагах.

И пальцы в чернилах, о которых говорил Митрий, легли в эту мысль как влитые.

За помощью в этом деле я собрался в соседний дом. К своему уже, можно сказать, доброму другу Балуеву. И шёл я к нему не с пустыми руками.

Степан Ильич принял меня в кабинете, среди детского гвалта, который в этом доме не смолкал, кажется, никогда. Дуняша, как мне было с гордостью доложено с порога, выговорила первое слово, и словом этим, к неудовольствию отца, вышло «дай», а не «папа».

Балуев выслушал про Ижору, про поддельную бумагу, про Московскую заставу. Усмехнулся, потёр багровую щёку.

— Вот с этой информацией теперь точно сыщем, — сказал он просто. — Медь в сорок вёдер за заставой — это вам не иголка в стоге. У меня по весовым и постоялым дворам людишки прикормлены, к завтрему начнут спрашивать.

— Степан Ильич, я ведь к вам уже в третий раз за такой службой, — я выложил на стол приготовленный конверт. — И всё в долг да в долг. Извольте хоть теперь за хлопоты…

Балуев поглядел на конверт и резко переменился в лице.

— Уберите, — проговорил он, и тут же побагровел. — Уберите, господин Салтыков, покуда я не обиделся всерьёз. Вы мне десять душ детей от чёрного страха отмолили, а он мне конверты… Уберите, кому говорю!

— Добро, — конверт я убрал. — Тогда заплачу иначе. Тем, чем умею. — Я поглядел ему в глаза. — Помните наш разговор в карете? Я тогда просил дозволения осмотреть Софью Аркадьевну. Под любым предлогом, хоть от мигреней. Вы обещали подумать. Так вот, Степан Ильич, время пришло. Нынче и осмотрю, коли хозяйка дозволит.

Степан Ильич замер. Гвалт за дверью продолжался, а в кабинете у нас стало тихо.

— Она не скажется больной, — проговорил он наконец, вполголоса. — Я ведь пробовал заговаривать, после того нашего разговора. Молчит. Улыбается и молчит. У неё после Дуняши что-то неладно, я же вижу, я не слепой. Со ступеней сходит боком. Тяжёлого не берёт, а прежде брала. И глаза… — Он махнул рукой. — А спросишь, говорит, мол, всё славно. Не годится это, сам понимаю. Но не знаю, как от неё хоть какие-то жалобы узнать.

— Потому и говорю, скажем, что я от мигреней помочь пришёл. А дальше моя забота.

Софья Аркадьевна приняла меня в малой гостиной, с вежливой улыбкой, за которой женщины этого века прячут всё на свете. Про мигрени она отвечала охотно и подробно, и мигрени у неё, к слову, взаправду водились. Я слушал, считал пульс, глядел язык. А после отослал горничную за водой и спросил тихо, буднично, как спрашивают о погоде.

— Софья Аркадьевна, а теперь о том, о чём вы молчите. Признаюсь, мне известно, что последние роды тяжело вам дались. И я готов помочь, — аккуратно заговорил я. — Только вы уж меня не стесняйтесь. Я — лекарь, и я постоянно имею дело с самыми разными проблемами. Скажите честно, при кашле держитесь? Или уже и при смехе не удерживаете?

Улыбка медленно сошла с её лица. Не сказать, что она была смущена. Скорее жутко перепугана.

— Кто вам сказал? — прошептала она. — Степан Аркадьевич? Он не мог, он не знает…

— Никто не сказал. Работа у меня такая, сударыня. Знать такие вещи. Вы со ступеней сходите боком и тяжести не поднимаете. После третьих суток родов с кровотечением иначе и не бывает, — я подвинул стул ближе. — И вот что вы сейчас узнаете, и узнаете от лекаря, а не от повитухи и не от старух. Вы не порченая. Вы не одна такая. И с этим можно жить, и жить хорошо. Только для того мне надобно поглядеть, что там. При повитухе вашей и при горничной, всё как положено.

Она плакала недолго и беззвучно, отвернувшись от меня к окну. Потом позвала горничную сама.

В моем веке визит к гинекологу был рутиной, но в тысяча восемьсот шестом году согласие на осмотр у лекаря-мужчины для благородной дамы приравнивалось к публичному обнажению. Здешнее целомудрие требовало, чтобы лекарь нащупывал беду вслепую, под тремя слоями простыней, благоговейно отводя глаза в потолок. Но если поддаться этим глупым приличиям, женщина так и останется инвалидом.

А потому, получив необходимые разрешения, я приступил к полноценному осмотру. Благо, семья эта мне теперь доверяла. Однако, если бы я не помог им с детьми и не дал пару подсказок самому Балуеву, никто бы и никогда не позволил мне такого.

Осмотр занял четверть часа, и подробности его останутся там, где им место, меж лекарем и больной. Сказать тут можно было лишь одно.

Картина была ровно та, какую я ждал, и в моём веке она звалась опущением. После десяти родов, из которых последние шли трое суток, связки и мышцы, держащие женское нутро, сильно сдают. Отсюда и тяжесть к вечеру, и поясница, и недержание. Хвороба не смертная. Но она год за годом съедает у женщины жизнь, силу и всякую радость.

А век этой хвори даже имени толком не завёл, потому что не считает женскую долю болезнью.

— Ну вот что, Софья Аркадьевна, — сказал я, когда мы воротились в гостиную и повитуха вышла. — Слушайте, что будем делать. Лечится это тремя вещами, и две из них не стоят ни копейки.

— Лечится?.. — Она всё ещё не могла прийти в себя, но уже с удивлением слушала мой прогноз. — Матушка моя с этим же до могилы… Повитуха говорит, доля наша такая…

— Повитуха пусть принимает роды, а долю оставьте мне. Первое. Есть внутри мышцы, потаённые, которыми это всё держится. Их можно укреплять, как мужик укрепляет руку топором. Сжимать и отпускать, счётом, помалу, по многу раз на дню.

— Как это… сжимать? — Она глядела на меня в растерянности.

— А вот как. Помните, как посреди ночи терпят, когда до утра надобно дотерпеть? Вот те самые силы и есть. Сожмите их, досчитайте про себя до пяти, отпустите и отдохните столько же. И так десять раз кряду, а за день три захода. Сидя, лёжа, за рукоделием, хоть за ужином, хоть в гостях, никто и не увидит, что вы делаете. Я вам распишу на листке, как и сколько прибавлять. Через месяц станет легче. Через полгода себя не узнаете.

— И это… это всё лечение? Счёт да отдых?

— Это работа, сударыня, и работа немалая, вы уж мне поверьте. Мышца — она что дворня. Покуда с неё не спрашивают, она лежит на печи.

В моём веке этой науке дадут имя врача, который додумается до неё через полтораста лет, и учить ей станут каждую родившую. А пока пусть первой в этом веке её выучит жена надворного советника.

— Второе. Кольцо. Закажу токарю из самшита, гладкое, по мерке. Носится внутри, поддерживает, вынимается и моется. Вещь старая, ещё греки знали, только у нас её ставят кое-как и не тем. У вас будет по мерке. И третье: тяжёлого не поднимать вовсе. Ни дитя на руки с полу, ни кадку, ничего тяжелее кошки. На то в доме двадцать человек прислуги, извольте ими пользоваться.

Она слушала, и в лице её происходило то, ради чего я люблю своё ремесло больше всего на свете. Человек, долгое время считавший себя порченым, узнавал, что он болен. А больной это совсем другое дело. Больного лечат.

Про четвёртое я сказал ей мягко, но прямо, и это был самый тяжёлый кусок разговора. Одиннадцатых родов ей нельзя. Совсем. После таких десятых новая тягость встанет вопросом уже не о здоровье. О жизни. И Степан Ильич об этом был уже предупреждён.

Она выслушала, сжала руки на коленях и кивнула. По этому кивку я понял, что сама она это знала давно, и впервые ей это сказал кто-то, кроме её собственного страха.

Балуев ждал меня в кабинете и вскочил навстречу.

— Ну⁈ Что там? Худо?

— Поправимо, Степан Ильич. Вот слово лекаря, поправимо. — И я рассказал ему всё, что дозволено рассказывать мужу, и про кольцо, и про счётную науку, и про одиннадцатые роды ещё раз. На всякий случай.

Он сел и посидел молча, а я ему не мешал. Потом встал, подошёл к окну, высморкался громко, как из пушки, и обернулся уже деловым человеком.

— Куб ваш сыщем, — объявил он. — Всех подниму, но всё же сыщем. Это уж теперь не служба, господин Салтыков. Это уж теперь долг.

Люди его взялись за дело в тот же вечер, и на третий день след лёг мне на стол. Возчики с весовой у Московской заставы вспомнили сани с медной громадиной, крытой рогожей.

Явно не на переплавку везли, переплавщиков за заставой наперечёт, и ни к одному такое не въезжало. Везли дальше, к Средней Рогатке, а там, сказывали, свернули к новому двору, что отстроился по осени за старым кирпичным сараем. Двор чужой, хозяина никто не знает, забор же поставлен раньше дома. Так, сказал мне Балуев, строятся люди, которым есть что прятать.

К Лемке я заехал в тот же день, поделиться новостью. И застал его таким, каким не видал ещё никогда.

Адам Васильевич сидел в своей аптеке за конторкой, а перед ним лежали три бумаги, и глядел он на них с печалью и нескрываемым напряжением.

— А, герр Салтыков. — Он снял очки и потёр переносицу. — Хорошо, что заехали. Поглядите и вы, какая мне нынче выпала неделя.

Первую бумагу он подал мне через конторку. Писал поставщик посуды и прочего инструментария, у которого Лемке брал необходимое двадцать лет, и писал кругло, с извинениями в три этажа. Весь его товар на полгода вперёд перекуплен разом, оптом, и продать старому другу ему нечего.

— Двадцать лет, — повторил я. — И вдруг весь товар?

— Читайте вторую.

Вторая была от домовладельца. Тот вежливо напоминал, что срок найма аптечных палат выходит к лету и что новые времена требуют нового договора, о цене же он всегда готов побеседовать.

— О цене… — оторопел я. — Вы как-то рассказывали, что он вам кланялся за помощь с какой-то хворью! А теперь цену поднимает?

— В пояс кланялся, — Лемке аккуратно забрал у меня лист. — А есть и третье, и третье уже не бумага. Мальчишка мой нынче с посылками бегал и принёс с квартала шепоток. Из лавки в лавку шепчут, что товар у немца лежалый и нечистый и оттого-то у него и дёшево.

— Что за глупости? Я отродясь о вас таких слухов не слышал, — напрягся я. — С чего это вдруг теперь на вас начали клеветать?

Получается, раз часть товара у нас с Лемке теперь общая, значит клевещут сразу на нас обоих.

— Двадцать лет я торгую в этом квартале. — Лемке сложил бумаги стопочкой, ровно, по-немецки. — Посуду мне возили и в чуму девяносто девятого. Домовладелец мой мне должен за то, что я его подагру держу в узде. И вот всё это, заметьте, в одну неделю. — Он поднял на меня глаза. — Герр Салтыков, я в Петербурге тридцать лет. Я видел, как аптекари воюют. Это не случай. Это разведка боем.

Адам Васильевич паниковал совершенно обоснованно. Здешний обыватель мог думать, будто аптекари — это мирные старички, толкущие в ступках сушёную ромашку, но я-то знал изнанку имперских законов.

По строгому Уставу в одном городском квартале могла существовать только одна частная аптека — государство бдительно охраняло эту монополию. Право торговать лекарствами стоило безумных денег, и конкуренты, мечтавшие прибрать к рукам чужой сытный район, воевали без жалости.

Перекупить в порту всю посуду, подговорить домовладельца выставить немца на улицу и натравить штадт-физика с проверкой — вот классические клещи, в которые сейчас целенаправленно зажимали Лемке из-за нашего хинина.

— Чьих это, по-вашему, рук дело? — поинтересовался я.

— А вот это самое интересное, — он побарабанил пальцами по конторке. — Посуду перекупил, как мне шепнули, комиссионер с Гороховой. Домовладельца моего третьего дня видали в гостях. Тоже на Гороховой. — Лемке усмехнулся, невесело и криво. — В нашем деле, герр Салтыков, ежели все нитки тянутся на одну улицу, то и клубок ищи там же.

Гороховая. Аптека Функа. Та самая, в которой закупаются бедные пациенты Красовского.

— И что делать станете, Адам Васильевич?

— Торговать, — он пожал плечами с достоинством. — Посуду сыщу у других, коли тут не продадут. Цен не подниму. И товар мой пусть нюхает хоть вся Гороховая, у меня всякая склянка чиста. Немца слушками не возьмёшь, герр Салтыков, немца берут только ценой. А вот на цену у них, боюсь, деньги найдутся…

Веер ярлыков лежал у меня в столе и ждал своего часа, и час его, похоже, подходил. Я рассказал Лемке про склянки Кузьмы Лукича, про одиннадцать прописей одной руки и про догадку, которую покуда не проверил. Он выслушал, кивая, и под конец сказал ещё кое-что.

— Функ сам по себе такого не затеет. Он лавочник, ему воевать дорого. — Лемке надел очки. — Так широко: склянки, дом, слушки, да ещё и разом… Так воюют на чужие деньги, герр Салтыков. За Функом кто-то стоит. И сдаётся мне, что стоит он не только за Функом.

И мысль эта особенно интересна. Я бы предположил, что за Функом стоит тот же Красовский. Но вот у него-то как раз с деньгами сейчас могут быть беды. Не станет он спонсировать аптекарские войны.

Но если не он, тогда кто?

Досиживать вечер спокойно я после такого не мог, и назавтра с утра поехал глядеть тот двор за Средней Рогаткой. Глядеть только, ничего больше. Балуев отговаривал, сулил послать людей, но тут я упёрся. Медь моя, и глаза мои.

Двор стоял там, где сказано, за старым кирпичным сараем, в стороне от тракта. Забор новый, тесовый, в человеческий рост, ворота крепкие. Я оставил сани за сараем и подошёл пешим, со стороны пустыря, где в заборе сыскалась щель.

И в эту щель я увидел то, за чем ехал

Посреди двора, на кирпичной подушке, стоял мой куб. Целый, тёмный, тускло-медный, тот самый, я узнал бы его из тысячи по мятой горловине. А вокруг него шла работа, спорая и хозяйская.

Двое каменщиков перекладывали под него печь, третий таскал кирпич. У стены лежало новое тесовое корыто и медный змеевик, блестящий, только с верстака. Поодаль дымилась времянка, и рядом с ней грелись работники.

Надо сказать, впечатление от этого у меня сложилось однозначное. Во дворе стоит такая деловая суета, будто людям всем этим щедро платят за их работу. Иначе не бывает.

Печь, подушка, змеевик. Вся схема моя, до последней мелочи.

Краденое прятать они даже не пытались. Там вовсю шла стройка. То же самое, что строил я у Лемке, один в один. Словно по моему же чертежу всё и делалось. Моё дело копировали, спокойно и с размахом, на чужие деньги, о которых говорил Лемке.

Я стоял у щели и приготовился уже было отходить, чтобы составить план «атаки» на это заведение.

И в этот момент из дома во двор вышли двое. Первый, по виду приказчик, что-то говорил и показывал на печь.

А второй слушал, заложив руки за спину, и изредка кивал. Стоял он вполоборота ко мне, в добротной тёмной шубе, и было в его манере слушать что-то такое, от чего каменщики работали не разгибаясь.

Потом он повернулся, и я увидел лицо.

И этого человека я прекрасно знал.

Клавдий Петрович Ренар.

Тот самый обходительный француз из лионских страдальцев, с которым меня свёл Полторацкий на своём вечере. Тот, кто показывал дамам свежий рубец, выдавая его за память о революционном штыке. Тот, кто на прощание любезнейшим образом расспрашивал меня об учителе Бутурлиных.

И вот теперь он стоял посреди двора, где на кирпичной подушке стоял мой краденый куб, и распоряжался работниками так, что каменщики не разгибались.

Первым моим желанием было выйти из-за забора и шагнуть во двор.

Но я всё же сдержался. Вместо того я прижался к щели плотнее, задержал дыхание и стал слушать. Двое у печи говорили, не таясь. День выдался морозный, но не ветреный, а потому я хорошо слышал, о чём они беседуют.

— … печь чтоб к марту стояла, Клавдий Петрович, раньше не выйдет, — частил приказчик, тыча рукавицей. — Каменщики божатся, к марту. А корыто и змеевик хоть нынче ставь.

— К марту так к марту. — Голос у Ренара был всё тот же, мягкий, любезный, каким он рассказывал дамам про лионские страдания. — Кора когда будет?

— Сговорено. Только не голландская, голландская кусается. Повезут с юга, через Одессу, там она вполовину дешевле.

— Вполовину дешевле и вполовину слабее. — Ренар усмехнулся. — Впрочем, неважно. На ярлыке про то писать не станут. Наставления к склянкам наш лекарь уже сочиняет, я читал. Выходит у него убедительно, хоть сейчас в печать.

Наш лекарь. Я стоял, вжавшись щекой в мёрзлый тёс, и запоминал каждое слово.

Они потолковали ещё про извёстку, про сторожа и про какие-то бочки, а после ушли в дом, и я тихо отступил от забора, добрался до саней и велел трогать.

Думал я всю обратную дорогу, и мысли мои укладывались в три коротких вывода.

Первый. Они не медь украли. Они забрали моё дело целиком, от печи до печатного наставления, и собираются торговать тем же, чем торгую я, только дешевле, слабее и с обманом на ярлыке. Куб им был нужен ровно затем же, зачем и мне. Другого в военное время не сыскать.

Второй вывод не складывался, и я честно себе в этом признался. Ренар. Ну не клеился он к этому двору! Книжник, переводчик, живёт с чужих строк. Ищет вовсю своего земляка Готье, об этом я уже давно знаю. И вдруг стоит хозяином при краденом кубе и рассуждает про кору с ярлыками.

Зачем? Мои изобретения красть?

Так он в медицине не смыслит ни черта, ему трубку от клизмы не отличить. Денег на такой размах у переводчика нет и быть не может, тут одной меди на тысячу, да двор, да люди… Стало быть, либо я чего-то о нём не знаю, либо хозяин всего этого дела вовсе не он.

Картина выходит странная, и никак она не складывается. Совсем недавно Ренар был заинтересован одним лишь Готье, а тут вдруг ввязывается в нашу фармацевтическую гонку? Бред.

Но я сделал по дороге и главный вывод. Третий, самый трезвый.

Соваться туда мне нельзя. По крайней мере, пока что. Какой будет толк от того, что я влечу и примусь кричать? Никакого.

Бумаги на куб у них, надо полагать, выправлены не хуже той, ижорской. А у меня на руках что? Мятая горловина, которую я узнал через щель в заборе? Явись я туда с обвинением, меня же и выведут за ворота, а к вечеру весь город будет знать, что лекарь Салтыков бегает по чужим дворам и кричит про воров.

Одно меня во всём этом бесило особенно. Они были в своём праве.

Привилегию я подавал одну, и ту на трубку, и ползёт она по инстанциям уже очень долго. А на хину я её и не просил, и попросить не мог. Кору варят в Европе полтораста лет, и всякий аптекарь от Лиссабона до Риги волен варить её у себя на кухне. Привилегию жалуют за новое, а тут новизны нет. А точнее, её пока что попросту не поймут. С таким прошением меня подняли бы на смех в первой же канцелярии.

Стало быть, вари кору хоть в бане, закон тебе не указ.

Защиту в прошлый раз я выбрал себе другую, и выбрал сам, ещё осенью. Отец тогда сказал, проси не денег, а имени, и я поставил на имя, на клеймо и на печатное наставление. Потому что имя привилегией не отнимешь.

Оттого теперь и возникают такие проблемы. Но они были неизбежны. Единственное, чего мы могли избежать, — утечки нашего плана и нашего рецепта. И как всё это ушло, мне ещё только предстояло разобраться.

А касаемо законности…

Незаконно у них выходило только одно, и я его уже услышал через забор. Кору вполовину слабее будут делать, а на ярлыке про то писать не станут. Вот это уже подлог, и вот за это можно взять за горло. Только доказывать придётся не словами.

И оттого мне вдруг сделалось ясно, зачем им понадобился именно Ренар. Имени моего они на склянку не поставят, за это в прошлый раз уже отдали под суд сбежавшего Сычёва, которого, похоже, так до сих пор и не нашли. И далеко не факт, что найдут.

А вот сочинить ярлык и наставление так, чтобы придраться было не к чему, — на это лекарь не годится. На это нужен человек, разбирающийся в слове. Таким человеком как раз и является Ренар.

Непоняток пока много. Но история получается прелюбопытнейшая.

Лекарь Красовский, аптекарь Функ и, похоже, Ренар — человек при бумагах. И над этой троицей явно стоит кто-то ещё.

Да тут, выходит дело, против меня целую организацию создали! Вот ещё один аргумент, почему мне не стоит кричать об их махинациях.

Нет уж. С этими людьми мне надобно воевать так, как воюют они сами. Бумагой, терпением и чужими руками. Другими словами — хитростью.

Военный совет я собрал назавтра у Лемке, при закрытых ставнях. Сам Адам Васильевич, лудильщик Мироныч и я. Подмастерьев я велел покуда разослать с поручениями, и Лемке поглядел на меня поверх очков, поняв всё сразу.

— Думаете, подмастерья передали наши с вами рецепты и чертежи? — спросил он. — Подозреваете моих?

— Нет, просто проверяю ваших людей, — поправил я. — Это разные вещи. Утечка была, Адам Васильевич, тут гадать нечего. Про кубы под Шлиссельбургом знали вы, я, Евсей Мироныч, Балуев с Андреем да двое ваших. Больше никто.

— Я за них поручусь…

— И я бы поручился. А проверить всё одно надобно, иначе мы так и станем коситься друг на друга до лета. Дозвольте, я сам. По-своему.

Допрашивать мальчишек я не стал. Наука, добытая на Митрии, годилась и тут. Я просто поговорил с каждым порознь, между делом, о пустяках. Семинариста расспросил, как ему работалось в те дни, когда решалось с кубами, кто заходил, кто спрашивал. Назавтра о том же, другими словами, расспросил веснушчатого. А после сравнил показания.

Сошлось всё, до мелочей. Оба помнили одни и те же дни одинаково, путались в одних и тех же пустяках и, главное, оба искренне не понимали, к чему я клоню. Ложь вычислять мне уже было нетрудно, я это уже проходил. Тут дырок в их показаниях не было. Мальчишки чисты.

И вот тогда, вычеркнув их, я упёрся в ответ, который лежал на виду с самого начала.

Справка. Та самая справка о разорённых винокурнях, с кем говорить и почём казна отдаст, которую я сам же и просил. Балуев выправлял её не из воздуха. Он посылал запрос в департамент, по откупной части, и запрос этот читали чиновники, писали писцы, подшивали копиисты.

Десяток чужих глаз, и всякий грамотный в том присутствии знал, что некто интересуется медными кубами под Шлиссельбургом.

Выходит, предателей нет. Утечка была неизбежна. Другой аптекарь с лекарем сами могли догадаться, зачем нам понадобились медные кубы.

Совсем недавно я ловил вора писем у собственных ворот. Поймал, простил, к делу приставил. И ведь тут такая же история. Теперь-то я понимаю, что такой же самый человечек сидит в каждом присутствии этого города, и что казённая бумага выдаёт наш план с головой.

— Не казнитесь, герр Салтыков, — Лемке, выслушав, пожал плечами. — Через департамент ходят все. Иначе вы бы те кубы и не сыскали вовсе.

— Не казнюсь. Учусь, — сказал я, расхаживая взад-вперёд по аптеке. — Впредь всякий мой запрос будем считать прочитанным врагами. Дела вести так, чтобы по бумаге выходило одно, а по правде другое. Противно, а придётся.

План на том совете мы положили короткий. На двор за Рогаткой не соваться и виду не подавать, что мы про него знаем. Балуева просить об одном, тихо и не спеша узнать, на чьё имя куплена та земля, где сейчас стоит мой куб.

Имя окажется подставным, тут я и сомнений не держал. Только всякую купчую кто-то заверял, а стряпчие люди разговорчивые. И главное, трудиться дальше, как ни в чём не бывало, потому что лучший мой ответ им готовится.

Мы всё равно сделаем больше и лучше их. В этом нет сомнений. В кровь расшибёмся, но создадим массовое производство хинина.

Теперь мне ясно, как они прознали про наш план: сложили слухи о заводе, узнали о поиске кубов. Не ясно лишь одно: как они достали рецепт, который находится в головах двух людей.

В моей голове и в голове Лемке. Тут даже наши подмастерья ничего сделать не могли. Они ещё пока не видели, как мы создаём хинин.

И вот эту загадку, полагаю, решить будет особенно непросто.

Через день меня позвал к себе Михаил Михайлович Робек, и разговор у нас вышел такой, что я забыл про двор за Рогаткой на целые сутки.

Главный лекарь сидел за столом, а перед ним лежала бумага с печатью ведомства. Он молча повернул её ко мне.

И впервые за долгое время пришедший в Мариинскую документ меня порадовал.

— Понимаете, о чём идёт речь, господин Салтыков? — обратился ко мне Робек. — В правлении осведомлены о новых порядках содержания больных. И они хотят большего.

В документе было сказано, что созданные мной порядки приняты во внимание и что к весне ожидается прибытие новых партий раненых воинов из австрийских пределов, кои оставлены были там на излечении.

«Ввиду того, что в Мариинской больнице узакониваются полезные новшества, вам предлагается заблаговременно озаботиться, дабы известное госпитальное бедствие, ранам сопутствующее, пресечено было в самом начале…»

Другими словами, мне дают зелёный свет. Сами просят, чтобы я изобрёл методику. Говорят о болезни, которую в моём времени знали как гангрену. Здесь же её называют…

— Гниль, — назвал Робек, когда я поднял глаза. — Госпитальная гниль, Салтыков. Вот чего они боятся, и правильно боятся. Вы её видали?

— Приходилось. — Видал я её, правда, в учебниках истории медицины, но уточнять это не стал. — Рана чистая, шов ровный, а на пятый день края чернеют, пойдёт вонь, и человек сгорает за неделю. И следом происходит то же самое с соседями по палате. Сгорают один за другим, как свечки.

— Именно. Всё верно говорите. — Робек тяжело вздохнул. — Я её ещё в Гатчине насмотрелся на всю жизнь. Там я работал до того, как стал здесь главным лекарем. Госпиталь, двести раненых. К осени хоронили по десятку в день, и не от пуль. Резали выше и выше, а она шла следом, как пожар за порубкой. — Он помолчал. — Так вот, Салтыков. К весне, как встанет путь, повезут наших из венгерских городков. Тяжёлых, лежалых, с ранами полугодовой давности. И класть их будут к нам, потому что мы теперь, изволите видеть, образцовые. Понимаете, что это значит?

— Понимаю. Значит, к их приезду у нас должно стоять отделение, в котором гниль не живёт.

— Быстро понимаете. — Робек удовлетворённо кивнул и тут же перешёл к сути дела. — А теперь слушайте, что я вам скажу от себя, и слушайте внимательно, потому что дважды я такого не говорю. Вы у меня полгода. За полгода вы завели тут порядка больше, чем иные заводят за двадцать лет. Но по старшинству вы никто, Салтыков. Это вы осознаёте?

Разговор набирал обороты. И я пока не догадывался, к чему он ведёт.

— Осознаю. Я обычный штатный лекарь. Так к чему вы это?

— К тому, что я лично с радостью поставил бы вас выше, несмотря на возраст. Однако место старшего лекаря у меня одно, и оно занято Карлом Фёдоровичем по праву и по заслугам.

— Я не претендую на место господина Мейера, — тут же ответил я. — Глубоко его уважаю и ни в коем случае не стану…

— Знаю, и ценю это, Михаил Алексеевич, — перебил меня Робек. — Но всё же с идеями, что живут в вашей голове, оставаться на посту обычного лекаря… Неудобно. Есть иной ход. Сверхштатного старшего лекаря, с особым отделением под его началом, правление утвердить может. Не за красивые глаза и не за мои слова. За дело, которого до вас не делал никто. Вот оно, это дело, перед вами лежит! — он постучал пальцем по бумагам. — Поставьте отделение. Примите весенние обозы. Удержите гниль. И если мы с вами угодим вышестоящим… Что ж, тогда вам новой должности попросту не избежать.

В кабинете стало тихо. Я глядел на бумагу с печатью и уже видел за ней всё разом. И палаты, и корпию, и счётные тетради.

Про госпитальную гниль я знал многое. Точно так же, как о тифе. То, чего не знают другие. В моём веке её разобрали по косточкам. Живёт зараза в грязи, а разносят её по палатам руки, корпия и губки. Одна губка, которой обмывают дюжину ран подряд. Корпия, которую пожалели выбросить и подсушили для второго раза. Зонд, который вытерли о фартук. Хирург, идущий от гнойного к чистому.

Вот её кони, на которых она объезжает госпиталь за неделю. Разорви эту цепочку — и она задохнется. Только разорвать её в этом веке означало переломить весь заведённый порядок перевязки, всю смету и половину привычек, святых для всякого здешнего лекаря.

Одно дело — научить пару цирюльников мыть руки. И совершенно другое — внедрить правила асептики и антисептики на целую больницу и за её пределы.

Это немыслимый скачок вперёд. И он спасёт не только раненых. Потенциально это защитит миллионы людей от гибели.

Ещё один шаг, который может повернуть историю.

— Идея мне эта по душе, — сказал я. — Берусь!

— Я и не сомневался. — Робек впервые за разговор усмехнулся. — Идите, Салтыков. Время на подготовку у нас ещё есть. Но его совсем немного. Скоро весна. Боюсь, у нас едва ли есть хотя бы один месяц.

Из кабинета я вышел с головой, полной новых мыслей.

Выходило, что моя новая задача сходится с задачей Виллие, как две половины. Яков Васильевич велел повторить опыт и найти причину. Вот и повторю! Тот же приём, что с тифом, только на ранах. Раздельные палаты, раздельные руки, свой счёт, и к лету числа лягут на стол сами.

Вот только для этого отделения мне придётся выбрать лучших лекарей. Тех, в ком я полностью уверен.

Врагов эта затея мне тоже сулила новых, и я их уже видел наперёд. Корпию для больниц щиплют по домам сердобольные дамы, считают её казённым добром и жгут её после использования не сразу. А я собирался ту корпию после первого же больного жечь.

Что ж, вот и ещё одна моя собственная война намечается. Создание гигиены.

Но пока я ещё к этому не приступил, и вечер в больнице подарил мне хоть какие-то хорошие новости.

Заглянул ко мне Пахом, незваный, просто показаться. Рука его гнулась уже на две трети, пальцы держали рубанок, и чурбачок мой он всё ещё таскал в кармане. А с собою он привёл двоих артельных, у одного плечо застыло после вывиха, у другого пальцы свело от старого пореза.

По артелям, по его словам, слух пошёл, что барин руки чинит. Так ко мне выстроилась очередь из списанных людей.

Работы теперь будет навалом. Но работа приятная. С каждым здоровым человеком и Петербург и вся Российская империя становятся всё крепче и сильнее!

Записка от немца-инструментальщика пришла ко мне в четверг. Он сообщил, что первые заказанные мной инструменты уже готовы, и звал поглядеть.

Все одиннадцать пунктов он, разумеется, состряпать ещё не успел, но посмотреть то, что уже готово, я хотел страстно.

Поэтому шёл я за Литейный, признаться, с колотящимся сердцем.

На зелёном сукне у окна меня дожидались три вещи. Расширитель с винтом и кремальерой, о двух зеркальных лапках. Пара острых крючьев с гранёными черенками. И зонд желобоватый, длинный, с оливой на конце.

Я взял расширитель, развёл лапки, довернул винт. Он встал и держал развод сам, намертво, и сукно под ним было ни при чём. В моём веке я брал такой из лотка не глядя, и пользовался им очень много раз.

Даже чудно было снова взять его в руки. Будто он переместился сюда вслед за мной, прямиком из будущего.

— По чертёжику вашему, точь-в-точь, — гудел мастер. — Только кремальеру я переложил на левую сторону, под большой палец, так способнее. Пробуйте, пробуйте!

Я пробовал. Сталь звенела чисто, лапки ходили мягко, винт держал намертво. Три вещи из одиннадцати. Начало положено, и положено доброе.

— Остальные нумера к Пасхе поспеют, — пообещал мастер. — Окромя иглодержателя. С иглодержателем вашим повожусь, там замок вы сочинили уж больно хитрый.

Домой я вёз свёрток за пазухой, и думал о том, что Порфирий Данилыч Шамшев, узнав про эту мастерскую, будет ворчать неделю.

Ничего. Переживёт. Сам сказал, соперникам вперёд не сказывают!

У Бутурлиных меня в тот вечер перехватили ещё в передней.

Митька с Николенькой возникли по обе стороны от меня, как два караульных, и по лицам их я понял, что дело у них чуть ли не государственной важности.

— Михайло Алексеич, а Лука Осипович скоро воротится? — выпалил Николенька.

— А то этот семинарист нас латынью замучил вовсе! — подхватил Митька. — Долбим склонения с утра до обеда, а в шахматы он не умеет! Совсем! Мы его учить взялись, так он ферзя конём ходит!

— И про Париж не рассказывает ничего. Говорит, не был. А Лука Осипович во где был! — Николенька для убедительности развёл руки, показывая, где именно был Лука Осипович.

Я поглядел на эти две физиономии и ощутил укол совести, к учителю их отношения не имевший. Врать детям было погано, а правды им знать не полагалось.

— Лука Осипович долечивается, — сказал я. — Лихорадка хворь долгая, сами знаете. Даст бог, к весне.

— К весне-е… — хором заскулили оба и уволоклись зубрить склонения, а я понимал, что «к весне» сказал наобум и сам пока что не знал, как скоро разрешится ситуация с моим другом.

Зато дальше вечер пошёл тёплый. После ужина я разложил на столе в малой гостиной свои бумаги, и были это вовсе не скорбные листы.

Из-за того, что в Мариинскую привезли раненых, я, выходит, с прошлого года не садился за свою книгу. Главы про жар, про раны, про угар и про воду лежали вчерне давно. А между листами у меня были вложены Настины рисунки, и вот их-то уже накопилось на половину книги.

И хранил я их не просто так. У девушки явно был талант. Такие рисунки грех не добавить в будущую книгу.

Настя подошла, глянула через моё плечо и тут же с моего разрешения начала переставлять листы, потому что порядок их казался ей неверным.

Я мысленно усмехнулся. Распоряжается так, будто знания эти ей виднее, чем мне!

— Вот эту картинку к жару. А эту вперёд, она проще… — Она вдруг остановилась. — А это что за пометки на полях?

— Это, Настасья Петровна, места для ваших будущих рисунков. Я их вперёд размечаю. — Я поглядел на неё. — Книга-то наполовину ваша выходит. Я вот думаю, как под рисунками имя ставить станем.

Рука её замерла над листами.

— Имя?..

— Имя. Работа ваша, стало быть, и имя ваше. В моём… — я запнулся на полуслове, — в моём понимании так честно.

Настя медленно села. Поглядела на свои рисунки, на меня, снова на рисунки, и в лице её радость боролась с чем-то серьёзным.

— Нельзя, Михайло Алексеич, — сказала она тихо. — Вы же сами знаете, что нельзя. Барышне в печати стоять… Маменька в обморок ляжет. Отец, может, и не заругает, а только свет заругает за него. Скажут, Бутурлины дочь в наборщицы отдали. Мне потом… — она не договорила и махнула рукой, совсем как барон.

Я молчал, потому что она была права, и правота эта злила меня безмерно. В моём веке её работы взяла бы любая редакция и ещё дралась бы за неё с другими. А тут потолком её была подпись «от соавторши» на тетради, подаренной мне, и дальше этого потолка век её не пускал.

— Тогда так, — сказал я наконец. — В книге напишем «рисунки исполнены Н. Б.». Две буквы. Свет пусть гадает, а мы с вами будем знать. А в моём столе останется лист, писанный моей рукой, что все рисунки к сей книге исполнила Настасья Петровна Бутурлина. С числом. И когда времена переменятся… — я поглядел ей в глаза, — а они переменятся, Настасья Петровна, вы этот лист достанете.

Она поглядела на меня долгим взглядом. Потом кивнула, забрала верхний рисунок и присела к свече, что-то в нём поправлять. И до самого чая в гостиной было слышно только, как ходит её грифель.

К Готье я поднялся назавтра под вечер, и разговор наш вышел коротким, потому что прятать от него что-либо было бессмысленно и подло.

Я рассказал всё. Двор за Рогаткой, куб, подслушанное у забора, «наш лекарь», Функ с Гороховой, клещи вокруг Лемке. И Ренара, стоящего посреди этого двора хозяином.

Готье слушал меня, не перебивая, и лицо его по всегдашней привычке не выражало ничего.

— Стало быть, он не уехал и не отступился, — проговорил он, когда я кончил. — Он врос. Деньги, дело, компаньоны… — Француз покачал головой. — Знаете, мсье, что во всём этом самое скверное? Человек, который ищет, рано или поздно устаёт и уезжает. Человек, который врос, не уедет никогда. Теперь он будет тут всегда, рядом, за две версты. Терпеливый, как паук.

— Мы его выкорчуем. Двор его стоит на краденом, а краденое рано или поздно…

— Может быть. — Готье поднял руку, останавливая. — А теперь о деле, мсье. И давайте по-честному: мы уговаривались, — он раскрыл ладонь и стал загибать пальцы. — Я лежу у вас три недели. Курс хины, коим вы меня для виду пользуете, идёт три недели, от силы четыре, вы сами всем так сказывали. Скорбный лист мой не вечен. Служители не слепы. Дети ждут. Ещё неделя, и ваша комедия начнёт расползаться по швам, а вместе с нею и вы. Один донос уже был писан про здорового иностранца, помните? Второго ваша больница может не пережить. — Он поглядел мне в глаза. — Решать надобно в эти дни, мсье. Так или иначе.

Крыть было нечем. Календарь воевал против нас исправнее всякого Ренара.

— Дайте мне два дня, — сказал я. — Два дня, Лука Осипович. Я что-нибудь придумаю. Я всегда что-нибудь придумываю, вы знаете.

— Знаю. — Он слабо улыбнулся, первый раз за вечер. — Потому и сижу тут, а не трясусь в повозке на пути в другой город. Два дня, мсье. Идите спать, на вас лица нет.

Этой ночью мне пришлось дежурить в Мариинской, а потому я пристроился в одной из комнатушек, чтобы хоть немного поспать. В то время меня подменял другой лекарь, с которым мы ещё были едва знакомы. И он пообещал разбудить меня ко второй половине ночи.

Однако спал я скверно, ворочался, и всю ночь мне снились заборы со щелями. Встал в итоге я раньше срока и решил провести внеплановый обход. По дороге в палаты я завернул к каморке Готье.

И тут же обнаружил, что дверь в его каморку открыта.

А внутри никого нет.

Я стоял на пороге, держась за косяк, и глядел внутрь.

Пусто. Нет, даже хуже. Я бы назвал это иначе.

Брошено.

Тюфяк сбит и наполовину сполз на пол. Стул опрокинут. Драгоценные книги Готье лежали на полу веером, будто их задели в спешке. Свеча в шандале стояла погашенная, и по смятому фитилю я видел, что гасили её пальцами, наспех, на ходу.

Я тронул тюфяк. Холодный. Ушёл давно, ещё за полночь.

За стеной, в глубине больницы, уже гремела кухня. Гремела нынче по-иному, глуше, и не тянуло от неё ни мясным духом, ни сдобой, и я отметил про себя, какой нынче день.

Девятнадцатое февраля. Чистый понедельник, первый день Великого поста. Вчера город догуливал масленую, блины пекли даже у нас, и Фрол ходил довольный, потому что выпросил у кухарки целую стопку для выздоравливающих. А нынче семь недель рыбы, грибов да каши. Пост в этом веке входил в дом, как входит строгий гость, и весь дом старался следовать его правилам.

А у меня тем временем посреди больницы стояла пустая каморка.

Первым делом я заставил себя стоять на месте и думать, потому что бегать и звать было поздно, а затоптать следы рано.

Похитили? Я обдумал этот вариант и тут же отбросил. Стены тут в палец толщиной, рядом лекарская, через сени палата. Возьмись кто связать взрослого мужчину, был бы шум, возня, крик, и его услышали бы десять человек. Да и следов борьбы нет. Вещи задеты, а не разбросаны.

Ушёл спокойно, по своей воле? Тоже нет. Спокойно уходящий забрал бы книги. Для этого человека книги были всем именьем, он их из шести домов с собой таскал. Бросить их Готье мог только в одном случае.

Если бы решился бежать — и срочно.

Стало быть, среди ночи мой друг сорвался с места и рванул, погасив свечу пальцами и не тратя времени даже на то, чтобы поднять стул. Испугался. Но чего?

Я обвёл каморку глазами ещё раз. И взгляд мой зацепился за подоконник.

Там стояла доска.

Мы с ним доигрывали партию, начатую ещё на прошлой неделе, по ходу в день. Я заходил вечером, делал свой ход, он думал до утра и отвечал. Позицию я помнил наизусть: вчера в ней было напряжённое равновесие, и я весь день прикидывал, как размениваться.

Нынче позиция была другая.

Чёрный король, который принадлежал Готье, ушёл у меня со своего места. Через всю доску, в дальний от игры угол, за линию собственных пешек, туда, куда королю в один ход не попасть никогда и никак. Все прочие фигуры стояли нетронутыми.

Ход, которого не бывает. Человек, игравший со мной и с жизнью по всем правилам, перед бегством подошёл к доске и сделал невозможный ход.

Я глядел на этого одинокого короля в углу и понимал, что мне оставили знак. И не понимал какой. Забрал это непонимание с собой и пошёл будить больницу.

Дежурил в ту ночь Плетнёв.

С Родионом Трифонычем Плетнёвым мы служили под одной крышей полгода и были знакомы, стыдно сказать, совсем уж мельком. Причина простая. Я жил днём, он ночью. Ночные дежурства он выпросил себе сам, все подряд, и остальные лекари уступили ему это сомнительное счастье с превеликой радостью.

Был он из мещан, двадцати шести лет, выслужился в лекари из лекарских учеников, и на этом пути, надо думать, наелся такого, что любому барину и не снилось. С людьми в общении Родион Трифоныч мучился. Краснел, глотал окончания, глядел в сторону, а при чинах и вовсе каменел лицом и отвечал по-солдатски, через силу.

Зато с телом человеческим он не робел вовсе. Я видал однажды мельком, как он вправлял вывих, спокойными, точными, совершенно отдельными от его смущения руками.

Дежурство его к тому часу ещё не кончилось. Нашёл я его в приёмном покое, над бумагами, и по одному его виду понял, что о пропаже он ещё не знает.

— Родион Трифоныч. Ночью из каморки при лекарской ушёл больной. Иностранец. Расскажите мне вашу ночь, всю, по часам.

Он вскочил, вытянулся, покраснел пятнами.

— Ваше… господин Салтыков… я не отлучался, вот листы…

— Сядьте. — Я сел первым, чтобы ему было легче. — Вас никто не винит. Мне надобно знать, что было ночью. Кого привозили, кто ходил, кто спрашивал. Всё подряд.

И вот тут я получил то, чего не получил бы ни от одного лекаря этой больницы.

Листы Плетнёва.

Скорбные листы у нас пишут все, и пишут как заведено, коротко. Имя, звание, с чем поступил, что назначено. Плетнёв писал иначе. В его листах стояло всё. В котором часу привезли, с четвертью. Кто привёз, извозчик или свои, и на чём. В чём человек был одет. Трезв ли. Чем от него пахло. Что говорил, покуда его записывали, и что говорили те, кто привёл.

Пишет он, пожалуй, даже подробнее, чем в двадцать первом веке. А уж в моей эпохе истории болезни славились огромным размахом.

— Это у вас откуда такая манера? — не удержался я, листая. — Вот, извольте. «Чем от него пахло». Зачем вам, чем от больного пахло?

— Так ведь… — Он поглядел в сторону, помялся и вдруг заговорил, впервые за разговор, свободно. — По запаху половина болезни видна, господин Салтыков. От пьяного вином несёт, от угоревшего дымом, у кого нутро гниёт, от того сладким тянет, дурным. А запах в покое до утра не доживёт, выветрится. Вот я и пишу, покуда слышу.

— А вслух отчего молчите про такое?

— Говорить я не мастер. — Он опять начал глядеть в сторону. — Скажу вслух, засмеют. Нюхает, скажут, как пёс. А запишу, оно и спрошено с меня не будет. Бумага за меня скажет.

Бумага за него говорила лучше иного доклада. За ночь поступило трое.

Первый, извозчик с грыжей, привезён товарищами в первом часу, вправлен, оставлен до утра. Второй, старик с грудной жабой из ближнего переулка, доставлен дочерью во втором часу, отпущен с каплями. Оба мне понятные, обыкновенные.

А вот третий заставил меня перечитать запись дважды.

«В третьем часу пополуночи привезён на извозчике мещанин, назвался Фёдором Кузнецовым, тридцати лет. Перелом правого предплечья. Сказывает, упал с лестницы в доме, где квартирует. Привёзший его человек остался ждать в санях и в покой не входил. Больной трезв, платье справное, сапоги новые. Просился в дальнюю палату, к теплу, жаловался на озноб».

Просился в дальнюю палату. В ту, что через сени от лекарской. От каморки Готье её, как я хорошо знал, отделяла одна дверь.

— Кузнецов этот сейчас где?

— Там и лежит, в дальней. Рука в лубке, я ночью сам накладывал. Перелом чистый, простой…

— Пойдёмте-ка поглядим ваш чистый перелом.

Мужик лежал у печи, на лучшем месте, и при нашем появлении прикрыл глаза, показывая, что спит. Лет тридцати, крепкий, гладкий. Я поздоровался, назвался, взял табурет и занялся его рукой, а заодно и им самим.

Перелом был. Настоящий, свежий, предплечье вздуто, кость отзывалась там, где ей положено. Лубок Плетнёв наложил отлично, мне и придраться было не к чему.

Только вот больше на этом человеке не было ничего.

С лестницы падают телом. Летят на ступени, цепляются, обдирают ладони, бьют колени и бёдра, к перелому непременно прикладывается ссадина, синяк, хоть царапина. Я перевидал за две жизни сотни таких падений и знал, как они выглядят, наизусть. А тут логика моя не работала. Ладони целые, гладкие. Колени целые. Ни ссадины, ни синяка нигде, я проверил. Одна кость, и сломана она поперёк, ровно, аккуратно, как ломают палку через колено.

Так не падают, это я знал твёрдо. Так обычно бьют: одним ударом по уложенной на опору руке, чужой рукой и с умением.

— С лестницы, говоришь, — сказал я, закончив. — Крутая была лестница?

— Крутая, барин… — Голос спокойный, речь заготовленная. — Тёмная. Обледенела, вишь, ступенька-то…

— А сам-то чей будешь? У кого квартируешь?

— У Сидорова, купца, на Пряжке… дом с зелёными воротами…

Отвечал он гладко, не задумываясь, и гладкость эта нравилась мне меньше всего. Человек, которому вправду больно, отвечает вразнобой, морщится, сбивается. Этот шёл по ответам аккуратно и обучено.

Как по мосткам, доска к доске.

— Бывает. — Я поднялся. — Лежи. Рука срастётся, недели через четыре будешь здоров.

Он ждал вопросов, я это видел. А я не стал их задавать, потому что спрашивать его было пустой тратой, молчать этот человек умел. Мне хватало листа Плетнёва. Привезён в третьем часу. Привёзший остался в санях. Просился в дальнюю палату.

В коридоре я остановился у окна, поглядел на белый двор и сложил наконец всю картину, от начала до конца.

Никитин. Вот с чего всё у нас началось, с его ответов тому вежливому господину, который явился за Готье.

«Переводчиков при больнице не держим. Иностранец есть, лежит больной. К больным посторонних не пускают, потому что зараза».

Три хороших ответа, и я ещё хвалил его за них. А Ренар эти три ответа выслушал, увёз с собой и сделал из них вывод, который предсказать было трудно.

Ренар оказался хитрее, чем я думал. Он кое-что понял.

Посетителя к больному не пустят. А больного к больному положат.

Дальше, по моему разумению, всё шло просто, как всё у этих людей. Взяли крепкого молчаливого мужика. Сломали ему руку буднично, наверняка за хорошие деньги и с его согласия. Среди ночи, когда при покое был один робкий лекарь, привезли, и мужик попросился в дальнюю палату, к теплу. Кто откажет человеку с переломом в тепле? Особенно, когда в другой части лежат заразные.

Конечно же. Его взяли и оградили от них. Положили ближе к Готье.

А ночью он встал. Может, просто прошёлся по сеням, приотворил дверь каморки, поглядел на спящего. Делать ему, я полагаю, ничего и не требовалось. Ему надо было увидеть лицо.

И Готье проснулся. Или не спал. Он, я думаю, давно уже толком не спит. Увидел в дверях чужого человека, разглядывающего его в темноте. И понял то, что понял бы на его месте всякий, кто тринадцать лет считает чужие взгляды.

Нашли.

Вот тогда он и погасил свечу пальцами, бросил книги и ушёл в ночь — в чистый понедельник, в город, где его ищут. А перед тем, я теперь был в этом уверен, задержался на десять секунд у доски.

Не стал меня беспокоить, не стал тратить время на поиски меня. Скрылся, а мне оставил одно единственное послание.

Я вернулся мыслями к чёрному королю, стоящему в углу за линией пешек, и теперь этот ход читался ясно, как печатная строка.

Король ушёл с доски, на которой играют по правилам. Ушёл сам, невозможным ходом, туда, где его не достанут фигуры. Партия не сдана, король не опрокинут.

Он просто вышел из игры, потому что игра пошла против правил.

Жив. Свободен. И вернётся к доске, когда можно будет ходить по-людски.

Я осторожно, не сдвинув ни одной фигуры, накрыл доску платком и запер каморку своим ключом.

Ближе к утру явился Никитин. И ему я рассказал столько, сколько следовало. Алексей Степаныч расстроился так, что глядеть было больно.

— Выходит, это я его… — Он стиснул шапку. — Тому господину лишнего наболтал, а он вон чего…

— Ты ему трёх слов лишних не сказал, я сам проверял. Не казнись. Тут не в словах дело, тут человек умный попался, ему и правды довольно. — Я хлопнул его по плечу. — Лучше вот что. Ворота, двери, приёмный покой. Всякого нового человека примечай, хоть больного, хоть здорового. Кто, с чем, кто привёз. И Плетнёву накажи то же, у него глаз на это дело вернее нашего с тобой.

— Сделаю. — Никитин помолчал и прибавил, оживая. — А наледь-то у сарая Фома Игнатьич присыпал, слыхали? В тот же час, как мужик тот убился. Три дня собирался, а тут за четверть часа управился, и песочком, и золой. Чудо, да и только.

— Чудо, — согласился я. — У нас в больнице всякое чудо об чью-нибудь голову делается. Такой уж порядок.

Довести эту мысль до конца мне не дали. С кухни закричали.

Кричали так, как кричат при настоящей беде, в несколько глоток разом. Никитина я оставил при пациентах, а сам рванул на кухню. Со мной тут же увязался Плетнёв, который почему-то до сих пор ещё не ушёл домой. Задержался, видимо, над своими скорбными листами.

На кухне были пар, запах рыбы и крови. Первый постный день, кухарки с рассвета рубили мороженую рыбу и грибы на полторы сотни ртов, работы было немерено. И поварёнок, парнишка лет пятнадцати, рубил вместе со всеми, покуда топор не соскользнул с мёрзлого судака.

Он сидел на полу у колоды, белый, и держался левой рукой за правое предплечье, а из-под пальцев его толчками, в лад сердцу, выбивало алым. Струя доставала чуть ли не до соседней стены, я это увидел от дверей. Бабы вокруг голосили и совали ему под руку тряпки, одна побежала за паутиной, другая кричала про калёное железо.

Артерия. В моём веке это звалось артериальным кровотечением, и на всё про всё у нас с парнишкой было минут пять.

С таким кровотечением люди долго не живут.

— Тихо! — Кухня замолкла. — Паутину брось!

Паутины ещё только не хватало… Век за веком знахари пихали этот войлок из пыли и сухого паучьего помета во все порезы, свято веря, что она свертывает кровь. На мелкой царапине волокна, может, и зацепят сгусток, но в глубокой ране паутина — это гарантированный столбняк, сепсис и гниение заживо. А против фонтана из пробитой плечевой артерии она и вовсе что соломинка против плотины.

— Дык паутину завсегда кладут, батюшка! — ахнула старшая кухарка, прижимая к груди своё мохнатое сокровище. — От бабки ещё заведено, кровь унимать!

— Вот и снеси её бабке. Вместе с пауком, — я уже опускался на колено. — В рану её — только через мою голову. Железо калёное тоже не трогать. Родион Трифоныч, за мной, светите!

Я упал на колено, отвёл его руку и прижал большим пальцем выше раны, там, где артерия идёт по кости. Струя осела и успокоилась. Парнишка глядел на меня огромными глазами и мелко трясся.

— Жить будешь, — сказал я ему. — Рука при тебе останется. А пока терпи.

Дальше мы работали вдвоём и работали, к моему удивлению, слаженно, как работают люди, делавшие это вместе сотню раз. Плетнёв, ни слова не спрашивая, уже резал рукав, уже подставлял лохань, уже держал свечу так, как надобно держать, сбоку и не в глаза. Руки его, те самые отдельные от смущения руки, знали дело сами.

В ране, в глубине, виднелся пересечённый сосуд, и края его при каждом ударе сердца вздрагивали. Здешний век предложил бы жгут до синевы, а после калёное железо или крючок с ниткой в четыре чужие руки. У меня было лучше.

Я достал из футляра шамшевские щипцы.

— Свет ближе. Палец сейчас отпущу, крови будет на два счёта. Раз… два!

Я отпустил, поймал губками вздрогнувший сосуд и сжал. Защёлка щёлкнула сухо, зуб вошёл в зуб.

И всё. Щипцы повисли в ране, держа артерию за меня, и обе руки мои были свободны. Кровь встала. Я перевёл дух и услышал, как за спиной охнула кухарка.

— Держит сама… — прошептал Плетнёв, глядя на висящий инструмент. — Господи. Держит же сама!

— Держит, — согласился я. — На то и придумана. Нитку.

Перевязать пересечённый сосуд при наложенном зажиме было уже делом техники, спокойным и почти домашним. Я вязал, Плетнёв подавал и промокал, парнишка сопел и терпел, и через четверть часа рука его лежала в повязке, а сам он пил воду с мёдом и бледнел. Но выглядел уже здоровее, чем раньше.

— Барин… — Голос у него ещё дрожал. — А стругать я смогу? Мне кухарка обещалась, что до поварского дела допустит, ежели…

— Сможешь. И стругать, и до поварского дела дорастёшь. — Я затянул повязку. — Только уговор. Мёрзлую рыбу впредь рубишь не спеша и глядя на топор, а не на девок. Понял меня?

Парнишка залился краской так, что бледность его прошла разом, и по кухне, несмотря на весь пережитый ужас, прокатился смешок, к которому я охотно присоединился. Выходит, глядел-таки на девок. Выходит, жить будет.

Кухарок я успокоил и велел рубщикам работать по двое, мёрзлое с плеча не сечь. А после вышел с Плетнёвым в сени, и там, в полутьме, сказал ему то, что решил ещё над раной.

— Родион Трифоныч. Я ставлю при больнице новое отделение. Для привозных раненых, чтобы гниль их не ела. Слыхали, поди?

— Слыхал… — Он опять начал каменеть.

— Мне туда нужны лекари. Свои, кому я верю. — Я взглянул ему в глаза. — Идите ко мне. Ночные дежурства оставлю за вами, коли они вам милы. А листы ваши я поутру перечитал все до одного. Так вот, у нас в отделении все станут писать так, как пишете вы. Это я вам обещаю.

Плетнёв молчал долго. Пятна на его лице у меня на глазах проступили и сошли.

— Господин Салтыков… — выговорил он наконец. — Я ведь знаю, что обо мне говорят. Косноязычный, дескать, с больными говорить не умеет… Всё правда. Не умею. — Он сглотнул. — А вы меня… по листам, стало быть?

— По листам. И по рукам. Я нынче с вами над артерией стоял, Родион Трифоныч, мне довольно.

— Тогда пойду, — сказал он просто. И вдруг поклонился, неловко, по-семинарски, и ушёл в покой быстрым шагом, не оглядываясь.

А я остался в сенях и подумал о том, что утром, каюсь, успел записать его в подозреваемые. Робкий ночной лекарь, пропустивший чужого. Вот тебе и робкий. Человек полгода писал листы, по которым нынче нашёлся след, и человек этот час назад держал мне свет над раной так, как не всякий хирург удержит.

Зря его подозревал. Парень-то хороший.

С Тихоном Ковалёвым я говорил после обеда, в его закутке при списках, вполголоса. Даже после выздоровления дочери он у нас так и остался служить при больнице.

— Помнишь, Тихон, ты говорил, счёты наши подождут до мирного времени?

— Помню, барин. — Он отложил перо и уставился на меня внимательно. — Стало быть, пришло время?

— Пришло, только счёты будут другие. — Я присел рядом. — Мне надобно сыскать в городе человека. Тихо, без полиции, без шума. Человек прячется, имени называть не станет, паспорта при нём нет, денег тоже. Из города ему хода нет, заставы зимой считанные, без бумаги не выпустят. Стало быть, он тут, в Петербурге. Ты долго кормился при чужих письмах. Ты знаешь всех, кто носит, возит, переписывает и молчит. Знаешь углы, где спят без паспорта, и трактиры, где людям не задают лишних вопросов.

— Знаю, — согласился он без всякой гордости. — Как не знать.

— Вот и походи по этим углам. Спрашивать в лоб не смей, только слушай. Человек молодой, стройный, по-русски говорит чисто, но с лёгким пришепётыванием на иностранный французский манер. Может наняться писать или учить. Услышишь про такого, ничего не делай, иди ко мне.

— А ежели про него ещё кто спрашивать станет? — Тихон поглядел на меня из-под бровей, и я лишний раз убедился, что этот тихий человечек понимает много больше, чем говорит.

— А вот про таких спрашивальщиков слушай особо. Кто, где, какими словами. Это мне, может, дороже всего прочего.

— Понял, барин. — Он помолчал, и в глазах его завелось что-то похожее на давний, забытый интерес к жизни. — А дозвольте спросить. Отчего вы полицию не зовёте? Оно бы скорей…

— Оттого, Тихон, что полиция ищет громко. А кого громко ищут, того первым находят те, кому не надо.

— Верно… — Он покивал с пониманием человека, всю жизнь прожившего тихо. — Полностью с вами согласен. С полицией мы его только загоним туда, куда не надо. Ну, барин, тогда так. Дочку вы мне спасли, и человека я вам сыщу, вот увидите. Такие, как я, друг дружку издаля чуем.

Он ушёл в город тем же вечером, отпросившись у Штосса, а я остался дежурить и дальше, до следующей полуночи перебирая в голове углы, куда мог податься Готье.

Дом Бутурлиных я вычеркнул первым, туда он не пойдёт ни живым, ни мёртвым, чтобы не привести беду к детям.

Церкви, ночлежки, чужие сеновалы, февраль на дворе…

Чёрт меня раздери… Точно ведь! Февраль на дворе, ночью мороз, а он ушёл в чём был!

С этой мыслью я и проводил осмотр пациентов, пока ближе к шести часам вечера меня не позвал служитель.

— Господин Салтыков… — позвал меня молодой парень. — Привели там. Никитин послал за вами, велел непременно вас, и скорей.

В приёмном покое горели две свечи. На лавке, привалившись к стене, сидел мужик в тулупе, мастеровой с виду, и весь дрожал. Рядом топталась баба, надо думать, жена, и причитала вполголоса. Никитин стоял над ними со свечой, и по лицу его, застывшему сильнее обычного, я понял, что звал он меня не зря.

— Четвёртый день жар, — доложил он тихо и быстро. — Ломит поясницу, голову. Вчера, сказывает, полегчало было. А нынче вот…

Он поднёс свечу ближе к больному.

— … высыпало.

Я взял у него свечу и поглядел сам.

По лбу, по щекам, гуще всего у рта и на кистях рук, сидела сыпь. Только не та россыпь, не тифозная, которую я выучил за эту зиму наизусть.

Другая.

Плотные узелки, один к одному, все одного возраста, как горох одного посева, и уже кое-где на узелках вставали пузырьки, тугие, с вдавлинкой посерёдке, как от прижатой к каждому спичечной головки.

Тут-то я и понял, какой ужас назревает. Кого к нам привезли!

Эту сыпь я никогда не видел живьём. Ни разу за обе жизни. В моём веке её оставалось глядеть только в атласах, потому что мой век её добил, практически начисто, по всей земле. А здесь она ходила по городам каждую зиму.

Оспа.

Натуральная оспа сидела в шести шагах от меня, на лавке моего приёмного покоя, дрожала в тулупе и просилась в тепло.

В больницу, где лежат полторы сотни ослабленных, измученных, непривитых душ.

И мы ведь с осени ещё собирались к весне заводить прививание, реестр вон у Никитина заведён, корова Фролом сыскана.

Выходит… Опоздали.

Я отступил на шаг и поднял ладонь, останавливая Никитина со свечой.

— Стой, где стоишь, Алексей Степаныч.

Сказал я это так твёрдо, что и сам подивился, как вышло, потому что внутри в ту минуту у меня мелькали сотни мыслей, и пока что ничего хорошего из сложившейся картины не выходило.

Мы успели провести только пробные прививки. Ждали весны, а оспа пришла раньше.

Зараза эта ходит с дыханием и с кашлем, и это ещё полбеды. Вторая половина сидит в корках, в белье, в тряпье, в соломе, и сидит месяцами, пережидая морозы и оттепели, покуда кто-нибудь не встряхнёт рубаху над лавкой. Умирает от неё каждый третий, и у измождённых счёт много хуже. У меня в палатах лежало полторы сотни таковых.

И это попахивает бедой.

— Оба во двор, — сказал я пациенту и его жене. — Ни в сени, ни в покой, во двор. Тулуп на нём оставить.

Никитин глядел на меня секунду, потом кивнул и пошёл боком, спиной к стене, огибая лавку по широкой дуге. Соображал он всегда быстрее, чем говорил.

Баба заголосила у меня за плечом.

— Батюшка, куда во двор, он же горит весь, четвёртый день горит!

— Знаю, что горит, — ответил я. — Оттого и во двор. В избе тепло у печки, а у меня тут полторы сотни таких, кому этого жара не пережить. Идите за мной, Марфа. Как звать-то мужа?

— Арсением звать… Гущин мы, при мастерской шорной живём, в Свечном.

Я запомнил и её лицо, и слово «живём», от которого у меня в голове появились ещё более недобрые мысли.

Живём. При мастерской. Стало быть, не одни.

Проклятье… Зараза же могла и другим передаться!

Во дворе стоял мороз градусов в восемнадцать, снег визжал под сапогами, и звёзды над кровлей висели крупные. Такие в моём веке не увидишь, зато здесь… Красота.

И полюбовался бы я этой красотой, если бы не скверная ситуация.

Гущина усадили на дровни, накрыли рогожей, жена села рядом и держала его за рукав. Я велел служителю встать в трёх шагах и никого не подпускать. Сам пошёл будить главного лекаря.

Робек жил при больнице, поэтому достать его можно было в любое время, кроме тех дней, когда он бывал в отъезде. Открыл он на второй стук, в халате поверх исподнего, и волосы у него с одного боку стояли дыбом. Я сказал три слова. Он оглядел меня снизу вверх, потом сел на кровать, и я услышал, как у него скрипнули колени.

— Вон со двора, — выговорил он. — Немедля. Вон, и обоих!

— Куда вон, Михаил Михайлович? — уточнил я.

С Робеком советоваться есть смысл. Он в оспе разбирается ввиду своего опыта.

— В оспенный дом!

— Который на другом конце города. Мы повезём его туда на извозчике, а извозчик после нас повезёт седоков от заставы до Невского. — Я подождал. — Или он пойдёт домой. А дом у него в Свечном, при шорной мастерской, где на одном полу спят девять душ, и над ними хозяин с семейством. И назавтра он пойдёт за хлебом в лавку. И в церковь, потому что первая неделя поста. Вы этого хотите, Михаил Михайлович?

Он молчал. Нашарил ногой валенок, надел его, потом второй, и всё это время глядел в пол мимо меня.

— Я же видел эту дрянь, — сказал он наконец. — Не вашего мужика, не поймите неправильно. Я оспу видел, Михайло Алексеевич. В восемьдесят девятом году, на Камчатке, острог в шестьдесят дворов. Мы приехали туда прививать, и мы опоздали на месяц. Я вам не скажу, сколько там померло, потому что считать было некому. Так что не надобно мне объяснять, чего я хочу!

Недоспавший Робек, на удивление, был куда менее приветливым, чем обычно. Скорее слишком уж раздражённым.

— Тогда не гоните его, — сказал я. — И не берите к нам. Вынесите.

Он поднял голову.

— Как это, вынести? — нахмурился он.

— Задворки. Старая банька у ледника, что мы не топим с осени. От неё до ближнего окна саженей сорок, и ветер там от нас, я мерил по дыму. Топить баньку, положить его туда с бабой, приставить своих служителей, и к нам этих служителей не пускать вовсе. Своя посуда с меткой, свой котёл, своё платье, бельё жечь на месте. Через двор к баньке ходу нет никому.

— А ежели он помрёт?

— Тогда мы его схороним, и я сам буду глядеть, чтобы тряпьё сожгли, а не продали, — убеждал его я.

Робек встал, подошёл к столу и стоял над ним, упершись кулаками в столешницу.

— Фома Игнатьевич за одни дрова нас замучает, — проговорил он.

— Пусть мучает. Всё равно мы выше его, значит и решать нам, — ответил я. — А после он напишет ведомость своей рукой и подпишет своим именем, и в правлении прочтут, что смотритель Мариинской первым в столице отделил оспенного от здоровых. Он это любит.

Главный лекарь издал горлом короткий звук, вроде смешка.

— Топите баньку. Под мою подпись. — Он потёр лицо ладонями. — Что ещё? Вы ведь пришли не за одной банькой, у вас лицо человека, который припас второе.

— Дозвольте прививать.

Вот тут он и повернулся ко мне всем корпусом.

— Кого?

— Служителей, что пойдут к нему. Тех, кто ехал с ним в санях. Ближнюю к сеням палату. Двадцать душ для начала.

— Двадцать. — Робек сел обратно на кровать. — Михайло Алексеевич, вы у кого этому учились?

— У вас.

— У меня. — Он покивал. — Так повторите мне, чему я вас учил в ноябре. Слово в слово, будьте любезны.

Я повторил, и повторил честно, потому что деваться было некуда. Материя берётся с коровьего вымени либо с руки доярки. Прививка держится живой цепью, с плеча на плечо, каждый восьмой день. Оборвалась цепь, и всё дело кончилось. Реестр, кому, когда и с чьего плеча, обязателен. А зимой цепь не удержать, оттого до весны положено учиться и готовить.

— Где ваша цепь? — спросил Робек.

— Оборвалась в декабре.

— Стало быть, реестр у вас есть, ланцет есть, а прививать нечем. — Он развёл руками. — Вы мне предлагаете двадцать душ, и у вас на них ничего нет, ни капли.

— Фрола пошлю на Охту с рассветом. Он в ноябре нашёл нам корову, найдёт и теперь. Ему по коровникам ходить сподручнее, чем мне.

— Пошлите. — Робек оглядел свои ладони, потом сжал их. — А теперь второе, и слушайте, я это говорю один раз. Мне вы про коровью материю не рассказывайте, я ею руки протёр до костей ещё в молодые годы. Только на Камчатке мы ставили другую, человеческую, с оспенного гноя. И от неё мрут. Двое из ста, и бывает, что четверо. Я их хоронил своими руками, и родня стояла рядом и глядела на меня. Вы понимаете, к чему я веду?

— Понимаю. Мужик на улице этих двух прививок не различает.

— Мужик, ха! — хмыкнул Робек. — Да их и правление не различает. Их и половина лекарей столичных не различает, потому что для всех прививка одна, и от неё, всем известно, помирают. Вы поставите коровью двадцати служителям, у них вздуется пузырь и подымется жар на три дня, как ему и положено. А по больнице пойдёт слово, что лекарь Салтыков привил людей заразой, и они слегли. И вот тут вам никакой реестр не поможет.

Он был кругом прав, и это было хуже всего. Одно дело — наш пробный заход осенью. Там мы лишь щупали, как можно прививать людей, и как это воспримут. Всё прошло хорошо, никто не пострадал, но и народу там было не так уж много. Лишь одна улица, грубо говоря.

Тут ситуация иная.

— Есть и третье, — добавил Робек. — У вас в одном дворе станет ходить сыпь оспенная и сыпь прививочная. Через две недели у вас в листах будет каша, и никто, ни вы, ни я, не разберёт, кто от чего слёг. А в правлении спросят с меня, потому что казённых больных без дозволения прививать не велено.

— Оттого прошу пробу, — сказал я. — Не больницу. Двадцать душ, и все они те, кто и без того пойдёт к оспенному. У них выбор нынче простой. Либо пузырь на плече и жар на три дня, либо вот это самое, что сидит у меня на дровнях.

Выбор и в самом деле невелик. Прививка или, с очень высокой вероятностью, смерть.

Робек долго глядел мимо меня, в тёмное окно.

— Пишите порядок, — сказал он. — Нынче же, покуда никто не кричит. Как в январе писали, тем же слогом. Кто ходит к оспенному, тот не ходит более никуда. Платье особое, за порог в нём не выходить. Посуда с меткой. Бельё жечь. Прививать только тех, кто в списке, и всякого записывать с числом и часом. Я подпишу нынешним числом.

— Отчего нынешним?

— Оттого, Михайло Алексеевич, что бумага, писанная до случившейся ситуации, весит вдесятеро против бумаги, писанной после. — Он поднял на меня глаза, красные от свечи и недосыпа. — Этому я вас тоже учил, и вот это вы запомнили лучше прочего.

К четырём часам утра банька топилась. Фрол уехал на Охту в шестом часу, ворча про пост, про мороз и про то, что не хочет возиться с коровами посредь зимы.

Никитин сидел в лекарской над чистым листом и заводил реестр заново, и рука у него была быстрая. А я писал порядок, и на восьмом пункте у меня начали слипаться глаза. Я сунул голову в ушат с ледяной водой, чтобы дописать девятый.

В листе, что мы завели на Гущина, стояло всё по науке нашего лекаря Плетнёва. Привезён в шестом часу пополудни. Сопровождён женой на извозчике, извозчик найден и записан. Жар четвёртый день. Живёт при шорной мастерской купца Аникеева в Свечном переулке. Вчера был у обедни.

На этом последнем слове я и понял, что спать мне нынче не придётся вовсе.

Контактные, чёрт меня раздери… Сколько же людей уже успело с ним проконтактировать?

И главное прививать контактного, как и остальных подобных, в данный момент было невозможно. Благодаря Робеку я знал, что цепочка передачи «коровей оспы» прервалась не только у нас, но и у остальных лекарей Петербурга.

Другими словами, оспенный дом проблему не решит.

Зато её могу решить я.

Постепенно, своими методами.

Мы выехали в девятом часу, я и Никитин, в казённых санях. Уже стояло розовое утро, дым из труб шёл столбами, значит, мороз держался. Я вёз с собой пузырёк уксуса, кусок мыла, чистое платье в мешке и список из шести строк.

— Алексей Степаныч, — сказал я по дороге, — мы нынче с вами не лечим.

— А что делаем? — не понял Никитин.

— Торгуемся, — заявил я.

Вскоре мы прибыли в Свечной переулок. Шорная мастерская купца Аникеева стояла во дворе, дверь была подпёрта поленом, и внутри стучали. Сидор Ильич Аникеев вышел ко мне сам, в тулупе поверх фартука, крупный, румяный, с приветливыми глазами человека, который сейчас будет мне врать.

— Здравия желаю, ваше благородие. Сенька-то наш, слыхал, слёг? Хворый был, точно. Мы ему и говорили, лечись! А он всё не хотел.

— Слёг, Сидор Ильич. У него оспа, — прямо ответил я.

Румянец с него сошёл моментально.

— Господь с вами… — только и смог промолвить он.

— Сколько у вас в мастерской народу?

— Дык… четверо, ваше благородие. Четверо со мной.

Я прошёл мимо него внутрь, и он не посмел меня удержать. В мастерской было темно, тепло и тесно. Я поглядел на печь, на стол и посчитал.

— Мисок семь, — сказал я. — Ложек девять, и три из них мокрые. На полатях лежанок семь, и на семи лежит потник. Сидор Ильич, я не в приказ пришёл и доносить на вас не стану. Мне надобно число верное. Удобного мне не надобно. Сколько у вас на самом деле тут человек? Это, без преувеличения, вопрос жизни и смерти.

Тут уж он не смог скрыть истины. Моя правда здорово его напугала.

— Восемь, — выговорил он. — Со мной девять. Двое без бумаг, из Ярославской, я их за харчи держу…

— И слава богу, что сказали. — Я вынул лист. — Теперь слушайте, и слушайте до конца. Работу вы нынче остановите.

— Как остановлю⁈ — Он даже задохнулся. — У меня заказ на упряжь к Пасхе, у меня…

— На две недели. Четырнадцать дней все ваши сидят по домам, во двор выходят до нужника и назад, чужих в мастерскую не пускать, готовую работу за ворота не выносить. Всякое утро я или Алексей Степанович приезжаем и глядим всех. У кого подымется жар и заломит поясницу, того везём к нам сразу, и он покуда ещё будет жив.

— По миру пустите, — сказал Аникеев. — Ей-богу, по миру…

— Разорит вас другое, — ответил я. — Ежели оспа пойдёт по мастерской, вы схороните половину, а другая половина уйдёт от вас на всю жизнь рябая. И весь Свечной переулок будет знать, что зараза вышла со двора Аникеева. Тогда вам заказов и на Пасху не понесут. Никогда уже не дождётесь.

Он глядел на меня, и я видел, как у него ходит кадык.

— А кормиться нам чем эти две недели?

— Убыток ваш будет посчитан, и по нему станет плачено, — сказал я. — Уж с этим разберёмся.

Позади хлопнула дверь.

Я обернулся вовремя, чтобы увидеть, как из-за поленницы метнулась к воротам тонкая фигура в накинутом армяке.

— Петька! — заорал Аникеев. — Петька, стой, куда!

Гнаться за ним по переулку было делом пустым, и я побежал через двор, наискось, к ледяному спуску у забора, потому что там переулок делал колено, и всякий бегущий выходил обратно к канавке. Сапоги скользили, я едва не сел, схватился за жердь и вылетел на лёд как раз ему навстречу. Парень был лет семнадцати, тощий, с красными от мороза ушами, и дышал он часто и мелко.

— Стой, — сказал я, и сам дышал не лучше. — А ну, стой! Далеко ли собрался?

— Пустите, барин! — Он попятился. — Не пойду я в больницу! Оттуда не выходят!

— В больницу тебя никто не зовёт. Ты здоров.

Он остановился и заморгал.

— Как здоров?

— Так. Здоров и годен, и потому тебе велено четырнадцать дней сидеть дома и есть кашу. — Я вытер рукавом лицо. — Ты почему бежал-то, Петь?

— У меня сестра, — сказал он, и голос у него сорвался. — Сестра у меня в Коломне, в услужении. Батька помер, мамка померла, она одна и осталась. Мне на неё носить надобно, я четвертак в месяц ношу. Как я две недели сидеть стану?

Вот и всё. Вот и вся его тайна, за которой я бежал по льду.

— Как звать сестру?

— Дуняшкой… Авдотья.

— Гляди сюда. — Я вынул из кармана бумажник и отсчитал деньги. — Три рубля. Это не подарок, это тебе за четырнадцать дней. Отработаешь после, будешь у меня в больнице дрова колоть. Дуняшке твоей я нынче же пошлю сказать, что ты живой и что ходить к ней тебе покуда нельзя. И письмо ей писарь напишет, я велю. А ежели ты нынче побежишь в Коломну и принесёшь ей оспу, то через две недели некому будет носить четвертак. Ты меня понял?

Парень смотрел на деньги в моей ладони и не брал.

— Барин… а правда, что от неё каждый второй помирает?

— Каждый третий, — сказал я. — И оттого я тут стою на льду и уговариваю тебя, вместо того чтобы спать. Ясно всё, надеюсь? Аль повторить?

Он взял. И пошёл впереди меня обратно во двор, ссутулясь, а уши у него всё так же горели.

Марфу с двумя ребятишками я определил в баньку к мужу, потому что она уже трое суток спала с ним рядом и терять ей было нечего. Ребятишек мы отмыли и отсадили в предбанник, к своей печке. Хозяйку соседнего двора удержал страх за глаза внучки, которой я честно сказал, что оспа выедает глаза чаще, чем убивает. Ткача из третьего дома удержала бумага, писанная мною тут же на колене. Он унёс её, как охранную грамоту.

Так мы весь список контактных и обошли. Вернее… Пока что не весь.

Продолжили, как это делалось и в моём веке.

После мы поехали к Владимирской, потому что вчера Арсений Гущин отстоял обедню в полном храме.

А сколько там было людей… Мне даже представить страшно.

Отец Никодим принял меня в притворе, и первое, что он сделал, это отступил на полшага.

— Оспа, — повторил он. — У меня в приходе? Господи боже…

— У вас в приходе, батюшка. И вчера он стоял у вас в церкви часа полтора.

— Я не могу это объявить сейчас, — священник заговорил быстро, и руки у него пошли по груди, оправляя крест. — Вы понимаете, что будет? Народ побежит. Первая неделя, у меня к причастию идут сотни. После такого слова церковь у меня опустеет до Пасхи, и пойдёт по городу, как зараза от Владимирской…

— Я и не прошу объявлять.

Он остановился на полуслове.

— А чего же вы просите?

— Памяти, — сказал я. — Вы вчера видели их всех. Кто стоял рядом с ним, кто с ним молился, кому он свечу передавал. Назовите мне тех, кого помните, и назовите тихо. Я объеду сам и скажу каждому в дому, что он здоров и что ему надлежит поберечься. Слова «оспа» я в приходе не крикну ни разу. Я христианин, и вашу службу никак не испорчу, даю слово.

Отец Никодим постоял, поглядел на образ, вздохнул и позвал дьячка за бумагой. Матушка Пелагея, стоявшая всё это время в дверях, вышла и сказала мне вслед, что баб она обойдёт сама, и что бабам от неё больше веры, чем от лекаря.

И это мне было особой помощью. И не только мне, а всему городу.

К четырём часам пополудни в списке моём стояло двадцать шесть имён, а у меня самого гудели ноги и саднило горло от мороза. Я переоделся в больнице во всё чистое, а то платье, в котором ходил по дворам, отдал в котёл. Руки я мыл дважды, до локтя, и потом ещё обтирал уксусом, и от него щипало треснувшую кожу на костяшках.

И стоя над лоханью, я поймал себя на том, о чём думать было некогда с ночи.

Я поглядел на своё левое плечо. Кожа как кожа, гладкая, чистая. Оспенной отметины на ней не имелось. Прежний хозяин этого тела прививки не знал, матушка его в своё время побоялась, и я в этом веке ходил голым, как новорождённый. А, может быть, и не боялась она. Может, просто в то время до семьи Салтыковых прививка ещё не дошла.

Все мои прививки остались в другой жизни, вместе с водопроводом, телефоном и прочими благами будущего.

Выходит, я и сам не привит ни от чего.

И очень-очень сильно рискую.

Что ж… А как иначе у медиков? Иначе никак. Я сделал всё, чтобы не заразиться. А дальше распоряжаться будет только случай. Теперь уже ничего не изменить.

Тихон Ковалёв нашёл меня во дворе, когда я садился в сани.

— Барин, дозвольте на два слова. — Он говорил, глядя в сторону, как всегда, когда нёс что-то важное. — Хожу я, значит. И вот что вышло. Про молодого француза с пришепётыванием спрашиваю не я один. Ещё двое ходят, и ходят прежде меня, а я по следу их иду. Один при извозчиках сидел на Сенной, другой в трактире у заставы. И оба, барин, поминали Горохову улицу. Один прямо сказал, вели, мол, кому надо снести весточку на Горохову, в аптекарскую часть.

Вот ведь зараза… Всё-таки Ренар и его люди нас пока что опережают. И это совсем нехорошо.

— Спасибо, Тихон, — кивнул я. — Ходи дальше и в лицо им не суйся.

Дальше он не пошёл, и я не стал расспрашивать. Аптекарь Функ с Гороховой сидел на своём месте и делал своё дело, и рука, что двигала им и остальными, была мне известна. Вот только самой этой руки я покуда достать не мог. И сверх того у меня в баньке лежала оспа.

К Бутурлиным я приехал в шестом часу и в дом не вошёл.

Я остановился на крыльце, велел кликнуть барона и стоял в сенях у самой двери, в чужом платье, с мороза, и держал руки за спиной. За стеной играли Митя с Николенькой, и оттуда доносился высокий смех.

Пётр Кузьмич вышел, оглядел меня, оглядел дверь, которую я не затворил, и всё понял по-своему.

— Ты чего это в сенях-то? Заходи, чай стынет.

— Не пойду, Пётр Кузьмич. Я нынче с оспенного двора.

Барон замер. Потом медленно, всё так же глядя на меня, повернулся и притворил дверь в комнаты плотнее.

— Так, — сказал он. — Говори.

И я сказал всё, от начала до конца. Настало время узнать правду и ему. Больше скрывать не было смысла.

Двор за Рогаткой и краденый куб, подслушанное у забора, «наш лекарь», Функ с Гороховой, лионского гостя, который приехал за Готье. Сломанную руку молчаливого мужика и открытую дверь каморки в ночь на чистый понедельник. Три недели, что я держал его учителя у себя в больнице под липовым скорбным листом и молчал.

Барон слушал, опершись плечом о косяк, и не перебил меня ни разу. Я говорил и одновременно считал, потому что глядел на жилку у него на шее, и жилка эта шла неровно, с перебоями, и я знал эти перебои наизусть. Нельзя слишком сильно его волновать — вот, что главное.

— Вот и правду рассказал, — закончил я. — И виноват я перед вами кругом.

Про Готье я рассказал лишь про его врага, и почему он ушёл. Но про поддельное имя и большую тайну умолчал — это он сам поведает, если того пожелает.

Барон помолчал. Потом отлепился от косяка.

— Правда, значит… Я тебе за неё спасибо скажу, а виниться погоди. — Голос у него сел, и он откашлялся. — Не зря ты молчал ранее. Ты мне скажи, если бы я узнал в декабре, что бы я сделал?

— Вспылили и выгнали бы Готье. Либо же…

— Либо же поехал бы разбираться с его недругом. — Он усмехнулся углом рта. — И наломал бы дров. Так что молчал ты умно, Михайло. Умнее, чем я бы хотел.

Я ждал крика и был к нему готов. К этому я готов не был.

— Пётр Кузьмич…

— Погоди. — Он поднял ладонь. — Теперь моё слово. Лука Осипович в дому у меня много лет. Он Серёжку до латыни довёл, он Настьку рисовать выучил, он Николеньку с рук моих принял и азбуке учил. Все эти годы человек ел за моим столом. Стало быть, он мне семья. Своих Бутурлины не бросают. И это, братец, закон.

— Он не пойдёт сюда. Он оттого и ушёл, чтобы к вашим детям беду не привести.

— Знаю, понял уже всё. Зато мы к нему и пойдём. Будем искать. — Барон посмотрел на меня из-под бровей. — У тебя в городе кто есть, Михайло? Пара знакомых да я. Зато у меня есть целая команда. У меня есть старики!

— Какие старики?

— А те самые. Шестеро, что на Новый год к тебе в больницу приходили с бочонком. И ещё сорок таких же по всему Петербургу. Отставные, братец. Кто при трактире сидит, кто при заставе, кто при богадельне, кто в будке. Ноги у них худые, зато глаза и уши целы, и по городу они рассажены гуще, чем полицейские будки. Приметы я им скажу, и через два дня буду знать, в каком углу ночует всякий француз, ушедший в чём был.

Я стоял и глядел на этого тучного одышливого старика в халате, и до меня доходило понемногу, какой силы вещь он мне сейчас положил в руку. Я полгода строил свою сеть из служителей, писарей и лудильщиков. А у него она стояла готовая сорок лет, спаянная турецкой кампанией и общей бедностью.

И тут же следом пришло второе, и от него у меня заныло под ложечкой.

— Пётр Кузьмич, поглядите мне в глаза. Сколько раз за нынешнюю неделю у вас заходилось сердце?

— Ну, разок было…

— Сколько.

— Трижды, — сказал он с досадой. — Ночью. Дарье не сказывай.

— Тогда слушайте мою цену. Стариков ваших я беру и вам за них кланяюсь. А вы за ворота не выезжаете ни разу. Ни на Сенную, ни за Рогатку, никуда. Сидите в кресле, посылаете людей, принимаете доклады. Капли по счёту, и счёт ведёт Дарья Гавриловна.

— Ты что же, меня в лежачие записал?

— Я вас в живые записал, — сказал я. — Мне, Пётр Кузьмич, мёртвый полковник учителя не сыщет. Мне живой нужен, который сорока стариками командует.

Он подвигал челюстью. Потом хмыкнул, и хмык вышел сердитый и довольный разом.

— Торгуешься, как купец на Апраксином. Ладно. Даю слово.

Приметы Готье Бутурлин уже знал. Пожалуй, даже лучше меня. Так что это он передать своим сможет без проблем.

А после сказал я ему и второе, про оспу, и про то, что в дом ходить мне теперь нельзя, покуда всё не кончится, и что Дарье Гавриловне надо сказать правду, но в меру. И Митю с Николенькой из дому покуда не пускать в лавки и на гулянья.

— Скажу, — кивнул барон. — Она у меня набожная, а не глупая. Ты вот что, Михайло. Ты бы себя поберёг.

— Поберегусь.

— Врёшь ведь.

— Вру, — согласился я с лёгкой ухмылкой и пошёл к саням.

Фрол дожидался меня у больничных ворот, и по тому, как он стоял, я всё понял ещё из саней.

— Нету, барин. — Он стянул шапку и мял её в кулаке. — Объехал восемь дворов, до Пороховых доехал. Нету нигде коровьей оспы. Зима. Коровы стоят сухие, доиться им нечем. Которые доятся, у тех вымя гладкое, я сам глядел, и бабам в ладони заглядывал всем по очереди. Меня на третьем дворе уже гнали.

— А телята?

— Так ведь пока рано, барин.

Я слез с саней и постоял, натягивая рукавицу на озябшие пальцы. Выходит, у меня есть ланцет. Есть реестр, писанный никитинской рукой. Есть порядок за подписью главного лекаря, писанный нынешним числом. Есть двадцать душ, что нынче ночью пойдут в баньку. И нет ни единой капли того, чем всё это делается, и не будет до расцвета весны.

Я поднял голову.

Над дальним концом двора, над старой банькой у ледника, стоял дым. Топили с ночи. В сорока саженях от меня лежала живая оспа. Настоящая, человеческая, полная, в каждом пузырьке на лице Арсения Гущина.

Та самая, которой прививали полвека. Та, от которой мрут двое из ста и о которой Робек нынче ночью сказал мне, что ставить её он не станет никогда.

Минуту за минутой я обдумывал новый план. И он был хорош. Однако…

Ох, проклятье…

За это в моей прежней жизни меня лишили бы диплома в тот же день!

От больничных ворот до дома Гагиной было с полчаса езды, и всё это время я просидел в санях, глядя в спину извозчику и складывая в голове план. К Гагиной я ехал на первое заседание нашего попечительства, и приехать туда следовало с ясной головой.

А план у меня выходил такой, что ясности он голове не прибавлял.

Я мысленно раскладывал всё так, как объяснял бы в прошлой жизни своим врачам-ординаторам.

Коровья оспа и оспа человеческая — никакие не разные болезни. Это одна и та же зараза. Просто одна живёт в человеке и бьёт со всей силы, а другая прошла через коровье тело, обжилась там и присмирела. Зараза, пересаженная в чужую породу, слабеет. В моём веке это знает всякий студент первого курса. Здесь этого не знает никто. Здесь даже сам англичанин Дженнер, который восемь лет назад начал прививать коровьей оспой, объясняет дело иначе, но он попал в точку почти наугад.

А теперь вот что, выходит, у меня есть.

У меня есть живая человеческая оспа. Лежит в баньке у ледника, в пузырьках на лице Арсения Гущина, и пузырьки эти нынче самые молодые, самые чистые.

И у меня есть корова. Здоровая, смирная, та самая, которую Фрол сыскал в ноябре на Охте, но купить тогда мы её не смогли. Коровьей оспы на ней нет и взять её нынче негде, Фрол вчера объехал восемь дворов впустую.

В таком случае я получу её сам.

Возьму лимфу с молодого пузырька Гущина. Привью корове в вымя, насечками, как прививают людям в плечо. Через семь дней у коровы поднимется своя сыпь. Зараза пройдёт через коровье тело и выйдет из него присмиревшей. И вот из этой сыпи, уже коровьей, я стану снимать материю для людей.

Красиво? Да, определённо. Я бы даже сказал — очень. В моём веке такой приём назвали бы пассажем через животное, и им честно пользовались, когда природная коровья оспа не находилась.

А теперь цена вопроса, и её я тоже проговорю себе честно.

Я делаю всё это на глазок. У меня нет ни стёкол, ни лаборатории, ни второй коровы для проверки. Если коровье тело заразу не смягчит, я сниму с вымени всё ту же полную человеческую оспу и раздам её людям своими руками. Двадцать душ, и треть из них ляжет в землю. И виноват буду я один.

Оттого первым привитым буду я сам. Не служитель, не доброволец за деньги.

Я.

Покуда на мне не станет ясно, что именно вышло из коровы, никто другой ланцета не увидит.

И об этом нынче вечером нужно молчать. Дамам я скажу про корову с телятами и про посуду для оспенной баньки. Про то, зачем мне корова на самом деле, не узнает никто, иначе заседание кончится обмороками. Деньги же мне нужны именно на неё.

Сани качнуло на раскате, и следом появилась последняя мысль, самая неприятная.

Осенью на меня писали донос. Лекарь Салтыков прививает людям скотскую болезнь. Враньё, писанное со злобы. Так вот, завтра с утра оно враньём быть перестанет.

Гостиная с грифонами в этот раз выглядела иначе. Первая неделя поста, оттого ни музыки, ни ужина, ни карт. Чай пили пустой, к нему подавали грибы, мочёные яблоки и постные пироги, дамы сидели тише обыкновенного, и разговор пошёл сразу по делу. Елена Кирилловна усадила меня по правую руку, Ознобишина села напротив, чтобы видеть губы говорящих. Слуховая трубка у неё теперь есть, но от старой привычки она пока не избавилась.

Балуев с женой устроились у окна, а дама в лиловом, та самая, что вписалась на триста рублей, заняла кресло у камина.

Лист попечительства пошёл по рукам у меня на глазах, и на третьей минуте кто-то произнёс это слово.

— Господа, а правда ли, что в Мариинской оспа?

В гостиной начали оживлённо и крайне тревожно переговариваться.

— Как оспа?

— Голубушка, откуда?

— Я нынче велела готовиться к отъезду в Царское село, ей-богу, велела!

— Господин Салтыков, скажите же, что это вздор!

Я отставил чашку. Вот и началось. Быстрее, чем я думал.

— Это не вздор, — сказал я. — Вчера к нам привезли больного натуральной оспой. Он лежит в отдельном строении на задворках, за сорок саженей от прочих, при нём свои служители, своя посуда и свой котёл, и через двор к нему ходу нет никому. Нынче с утра я объехал одиннадцать дворов и посадил по домам двадцать шесть человек, которые с ним виделись. Вот вам вся правда, и другой у меня для вас нет.

Молчание вышло тяжёлое.

— Так больницу надобно закрыть, — заявила дама в лиловом. — Немедля закрыть и никого не пускать.

— Закрыть, сударыня, легче всего. Только куда я дену полторы сотни лежачих? Они разойдутся по квартирам, по углам и по родне, и вот тогда оспа пойдёт по городу так, что её уже никто не удержит.

— Оспа есть попущение божие, — заметил тучный господин из угла. — От неё бегут либо молятся. Прививать же людей скотской болезнью грех и вздор. У нас в деревне прививали, так двое отроков и померли.

Вот оно. Слово в слово, как говорил мне ночью Робек. Их и правление не различает, и половина лекарей не различает.

— Ваша правда, — ответил я, и господин от неожиданности замолчал. — Прививали и мёрли. Только прививали, сударь, гноем с оспенного больного, живой человеческой оспой, и человек от такой прививки болел настоящей болезнью. Легче обыкновенного, но настоящей. От неё и мёрли, двое из ста. Это старая прививка, ей полвека, и я её ставить никому не стану.

— А какая же новая?

— Коровья. — Я обернулся к Балуеву, потому что у него было десять человек детей и в этой зале он оспой, пожалуй, должен быть встревожен больше остальных. — Коровы болеют своей оспой, лёгкой, и доярки перенимают её на руки. Пузырёк на пальце, ломота три дня, и после доярка эта хоть спи с оспенным в обнимку, её не берёт. Это в народе знают триста лет. В науке восемь. Смертей от коровьей прививки в Европе за восемь лет не сочтено ни одной. Я прививал ею в ноябре шестерых дворовых ребятишек на Охте. Все шестеро живы, здоровы и нынче гоняют на салазках.

— Отчего же тогда не привьют всех? — громко спросила Ознобишина.

— Оттого, Фёкла Савельевна, что материя эта живая и хранить её нельзя. Её передают с плеча на плечо каждый восьмой день, и цепь эта рвётся. Моя оборвалась в декабре. И вот нынче у меня есть больница, есть ланцет, есть реестр и нет ни капли материи.

— И что же надобно? — спросила Гагина.

Вот этого вопроса я и ждал с самого крыльца.

— Надобно денег, Елена Кирилловна, и я скажу, на что до копейки. — Я вынул сложенный лист. — Первое. Корова с телятами и место, где их держать. Двести рублей.

Про корову я проговорил ровно, а внутри у меня заскребло. Знала бы сударыни и Балуев, зачем мне на самом деле эта корова.

— Второе. Платье служителям, посуда с меткой, котёл, дрова. Сто сорок. Третье. Печатный листок, тысяча штук, чтобы всякий дворник и всякий трактирщик знал, чем оспа начинается и куда бежать. Сто рублей с бумагой. Четвёртое, и это главное. Тем двадцати шести человекам, которых я посадил по домам, две недели нечем кормиться. Они мастеровые и живут с рук. Полтина в день на семью, четырнадцать дней. Двести рублей.

— Вы предлагаете нам платить мужикам за то, что они сидят дома? — Дама в лиловом приподняла брови.

— Я предлагаю вам купить у них четырнадцать дней смирного сидения, сударыня. Дёшево купить. Ежели они не усидят и пойдут по городу за хлебом, ваш супруг станет ездить в Милютины лавки мимо трёх оспенных дворов.

Тишина продержалась секунды три.

— Впишите меня на пятьсот, — сказала дама в лиловом.

— Триста аршин холста, — объявила Ознобишина. — И котёл я вам дам медный, свой. И людей на баньку двоих.

Балуев поднялся у окна и объявил, что даёт четыреста, и что первым приведёт к прививанию собственных десятерых, как только у меня появится материя, и что об этом он просит написать в листке отдельной строкой. Дама в лиловом слушала его теперь совсем иначе, и я это отметил.

К девяти часам подписной лист вырос на две тысячи триста рублей. Корова была моя. И телята мои. И всё остальное, о чём эти дамы не догадывались, тоже было моим.

Гагина увела меня к окну, будто бы затем, чтобы поглядеть на разъезд карет, и остановилась близко, так что я слышал запах её духов, тяжёлый и сладкий.

— Вы страшный человек, Михайло Алексеевич, — сказала она вполголоса. — Я много лет собираю в этой зале деньги на сирот и вытягиваю по сотне. А вы за час взяли две тысячи, и все ушли довольные собой.

— Это оспа взяла, Елена Кирилловна. Я при ней письмоводителем.

— Скромничаете. И скромничаете кокетливо, вот что занятно. — Она повела веером. — Скажите-ка мне лучше другое. Аграфена Тихоновна возит по городу списочек невест, и в списочке том вы, я слышала, стоите одним из первых нумеров. Правда ли, что вам она дала похожий список, а вы его в карман сунули не глядя?

Ну вот, уже успели всё обо мне доложить.

— Правда, — кивнул я.

— И так и не поглядите?

— Отчего же. Погляжу, — ответил я. — Как только в баньке перестанут больные с оспой появляться. И как только я высплюсь. Полагаю, к Пасхе.

— К Пасхе я вас, пожалуй, и сама погляжу.

Она глядела на меня поверх веера, и глаза у неё смеялись. А я стоял и, признаться, не понимал, что происходит. В прошлый раз этому флирту было объяснение. Красовский много лет ходил у неё в домашних лекарях, поил её опием и едва не подвёл под опеку, и она попросту проверяла нового лекаря, не окажется ли второй таким же. Проверку я прошёл ещё тогда. А флирт остался. И зачем он ей теперь, я понять не мог, хоть режьте.

С оспой мне было проще.

— У вас, господин Салтыков, есть один изъян, редкий и опасный. Вы говорите женщинам правду. Этого в Петербурге не прощают.

— Оттого и хожу в холостых.

— Оттого и ходите. — Она сложила веер. — Идите, вон вас уже ловят.

Меня и в самом деле ловили. Аграфена Тихоновна Загряжская стояла у дверей в шубке, уже одетая к отъезду, и глядела на меня в упор, и по её лицу я понял, что нынешний вечер ещё не кончен.

— Михайло Алексеевич, батюшка, на два слова. Тут не при всех.

Мы отошли к лестнице. Она оглянулась, как оглядывается человек, привыкший торговать новостями, и заговорила тихо и быстро.

— Вы мне вот что скажите, батюшка. Вы нынче с утра по дворам ездили? В Свечном, у Владимирской?

— Ездил.

— И про коровью прививку в тех дворах говорили?

Я почувствовал, как у меня похолодели кончики пальцев.

— Говорил. А что?

— А то, батюшка, что я нынче с полудня по гостям. У своих обедала, после в двух домах чай пила, после сюда. И во всех трёх домах слышала одно и то же, слово в слово. — Она поглядела мне в лицо снизу вверх. — Говорят, оспу в Петербург завёз лекарь Салтыков. Молвят, будто вы возите к себе в больницу коровью заразу со скотных дворов и прививаете её людям, и от того самого в Мариинской оспа и открылась. И в третьем дому прибавили, что и прежде на вас о том писано было, ещё осенью, да бумаге ходу не дали.

Внизу хлопнула дверь, и с улицы потянуло морозом.

— Кто говорит, Аграфена Тихоновна?

— Все говорят, батюшка. В том и беда, что все.

Я поблагодарил её, усадил в возок и постоял на крыльце, остывая.

Так. Считаем. По дворам я ездил нынче с девяти утра. К полудню слово уже сидело в трёх гостиных, в готовом виде, с доносом в придачу. Сплетня так не бегает. Сплетня ползёт от кумы к куме неделю. Тут кто-то разнёс её руками, за одно утро, по готовому списку домов. И про осеннюю бумагу, которой ходу не дали, кума знать не может. Про неё знает тот, кто её читал.

Работали. Быстро, чисто и на опережение.

Ну что же. Значит, и мне тянуть нельзя.

Робека я поднял второй раз за двое суток, и на этот раз он даже не удивился. Сел за стол в лекарской, накинул халат, поглядел на меня.

— Ну. С чем на этот раз, Михайло Алексеевич?

— Дозвольте привить корове человеческую оспу.

Он моргнул.

— Что?

— Лимфу с Гущина. Корове в вымя. Той самой, охтинской.

Робек поднялся из-за стола так, что стул проехал по полу.

— Вы в своём уме? — Голос у него сел до хрипа. — Вы мне двое суток назад стояли вот тут и слушали, как я хоронил привитых на Камчатке! Человеческой оспой люди у меня на руках умирали, Салтыков! И вы мне теперь предлагаете эту самую человеческую оспу…

— Корове, — сказал я. — Не человеку. Корове.

— Да какая разница…

И тут он остановился. Сам. На полуслове.

Я молчал и ждал. Пусть додумает. Такому, как Робек, нельзя договаривать, ему надо дать дойти самому, иначе он до конца дней будет спорить с чужой мыслью вместо того, чтобы обжить свою.

Он стоял с минуту. Потом медленно сел обратно.

— Вы хотите прогнать её через корову, — проговорил он. — И снять с вымени уже коровью.

— Да.

— С чего вы взяли, что она станет коровьей? — Он подался вперёд. — С чего, я вас спрашиваю? Этого не знает никто. Этого Дженнер не знает, в Лондоне не знают, а вы, лекарь без году полгода, знаете?

Вот и главный вопрос. И отвечать на него правдой мне нельзя. Правда у меня из другого века.

— Я знаю то же, что и вы, Михаил Михайлович. Мы оба видели, что коровья оспа мягка. Отчего она мягка? Зараза та же, сыпь та же, только сидит она в корове. Скотина её объездила, как объезжают норовистую лошадь. И всякий раз, как эта зараза переходит из скотины в человека, она приходит смирной. Доярки тому свидетели триста лет. Англичане, я читал, пускали в дело и лошадиный мокрец, и он тоже давал защиту. Стало быть, дело в переходе через чужую породу. Я не первый это придумал, я первый в этом городе, кому припёрло это проверить.

— Проверить. — Робек усмехнулся, и усмешка вышла невесёлая. — А ежели корова её не объездит? Ежели вы снимете с вымени всё ту же людскую оспу, только назовёте её коровьей? Вы об этом подумали?

— Об этом я думаю со вчерашнего вечера, не переставая.

— И что надумали?

— Что проверять буду на себе. — Я выдержал его взгляд. — Никаких двадцати душ. Один человек. Я. Сниму материю с коровы, привью себе и стану ждать. Пойдёт у меня пузырёк с ломотой, как у охтинских ребятишек, стало быть, корова заразу объездила, и можно прививать прочих. Пойдёт полная оспа… — Я пожал плечами. — Стало быть, буду девятым жильцом в баньке. Реестр и там ведут исправно.

— Не смешно, — отрезал Робек.

— А я не шучу.

Он долго молчал. Потом заговорил, и заговорил тихо.

— Вы понимаете, что делаете, Салтыков? По городу нынче ходит слух, что вы возите в больницу скотскую заразу. Осенью на вас о том писали бумагу. И в этакие дни вы собираетесь везти оспенный гной из моей больницы на скотный двор и прививать его корове. Да ежели один человек про то узнает, один, вас не разбирать будут, вас растерзают. И меня следом, за то, что дозволил.

— Оттого я и пришёл ночью. — Я сел напротив него. — Слушайте моё предложение, Михаил Михайлович. Вашей подписи под этим делом не будет. Корова не казённая, стоит на Охте, у частного хозяина, я за неё плачу из попечительских денег. Лимфу я возьму сам, своей рукой, и запишу это в отдельный реестр, который заведу и стану вести я один. Больничные служители к делу не касаются. Выйдет толк, весь толк ваш, больницы и города. Выйдет беда, вся беда моя, и бумага моя, и ответ мой.

— Складно поёте. — Робек потёр лицо. — Только вы одного не учли. Я вам это дозволю, и я же буду знать, что дозволил. Бумаги нет, а совесть есть, Салтыков. Она не реестр, её отдельно не заведёшь.

На это мне ответить было нечем, и я промолчал. Он был старше меня на двадцать пять лет и на две эпидемии, и совесть у него была вымуштрована получше моей.

— Условия такие, — сказал он наконец. — Первое. Лимфу берёте при мне. Я хочу видеть, с какого пузырька и как. Второе. На себя прививаете тоже при мне, и с того дня всякое утро я гляжу вашу руку и пишу, что вижу, себе в тетрадь. Третье. Покуда не станет ясно, что с вами происходит, ни одна живая душа больше этого ланцета не увидит, хоть бы сам Балуев привёл своих десятерых с оркестром. И четвёртое. Ежели на вас пойдёт полная оспа, я перевожу вас в баньку своей властью и лечу вас так, как считаю нужным я, а не вы. Согласны?

— Согласен.

— Тогда идите спать. — Он поднялся. — Лимфу возьмём поутру, покуда пузырьки молодые. И вот ещё что, Салтыков. — Он поглядел на меня от двери. — Молитесь, чтобы ваша корова оказалась умнее нас обоих.

Утро началось с того, что двое служителей не вышли к баньке.

Стояли у дровяного сарая, мяли шапки и в глаза не глядели. Слух дошёл до больничного двора раньше меня.

— Не пойдём, барин, — выговорил старший, Прохор. — Не серчай. Люди сказывают, ты коровью заразу возишь и людей ею моришь. У меня дети.

— У тебя дети, — согласился я. — Оттого слушай меня, Прохор, один раз, повторять не стану. Ты к оспенному ходишь третий день. Кабы я тебя морил, ты бы уже лежал. А ты стоишь. Отчего? Оттого что ходишь в моём платье, моешь руки в моём уксусе и ешь из своей миски. Я тебя не морю. Я тебя берегу, как умею. А тот, кто тебе про заразу напел, в баньку вместо себя тебя не пойдёт провожать, когда ты сляжешь.

Прохор сопел и молчал.

— Вечером привезут печатный лист, — добавил я. — Там всё писано просто, попросишь Никитина, он прочтёт вслух. А покуда гляди сюда.

Я снял верхнюю одежду, закатал рукав и показал ему чистое плечо.

— Видишь? Ни следа. Я не привит, Прохор. Я хожу к Гущину чаще тебя, и хожу голый перед этой заразой, как и ты. Разница между нами одна. Я знаю, что уксус и котёл работают, а ты покуда веришь слухам. Скоро я привьюсь первым, у всех на глазах. Тогда и поговорим, кто кого морит.

Он поглядел на плечо. Потом перевёл глаза на меня.

— Ладно, барин, — буркнул он. — Пойдём. Только листок этот вели прочесть всё одно.

К Лемке я попал в тот же день, после полудня, и попал по радостному делу. С утра прибежал его веснушчатый подмастерье, весь в снегу, и выпалил с порога, что Адам Васильевич просит быть непременно и что «оно готово».

Посреди двора аптеки, на перекладенной печи, сидел куб. Не тот, сорокавёдерный, о котором мы мечтали с осени и который нынче стоял краденым за Рогаткой. Этот был меньше, вёдер на восемнадцать, и бока его шли заплатами, ряд за рядом, как тулуп у бедняка. Мироныч склепал его из двух битых туш, что мы привезли из-под Шлиссельбурга, свёл в одно целое, прошёл швы, согнал старую свинцовую полуду и навёл внутри новую, оловянную, светлую.

— Во! — Старик хлопнул куб по боку, и медь отозвалась гулко и чисто. — Из двух покойников одного живого собрал. Заплата на заплате, красоты никакой, зато швы я лудил сам, и за всякий шов отвечаю головой. Варите в нём хоть щи, хоть свою хину.

Лемке ходил вокруг печи с грифельной доской, и я давно не видал его таким счастливым. Так счастливы бывают немцы, у которых сошёлся счёт.

— Восемнадцать вёдер, герр Салтыков! — Он показывал мне доску, и мел крошился у него в пальцах. — Против моей колбы это выход вдесятеро! Кора лежит, спирт куплен, известь есть. Затопим нынче же, к завтрему пойдёт первая закладка. Пусть их сорок вёдер стоят за Рогаткой хоть до лета. Покуда они там печь кладут да люд собирают, мы с вами первыми выйдем с товаром, и всякий аптекарь в городе будет знать, чей хинин был раньше.

— Затапливайте, Адам Васильевич. — Я глядел на заплатанный куб, и он нравился мне сильнее любого нового. — Мелкими закладками, без геройства. Нам нынче не пуды нужны. Нам нужно быть первыми.

— Первыми и будем!

Тут Адам Васильевич засмеялся, закашлялся на морозном воздухе и потёр грудь ладонью. Я пригляделся к нему внимательнее. Он отмахнулся, душно, мол, у печи, и снова взялся за доску. Я списал это на печь и на радость.

Про Готье, к слову, вестей не было никаких. Бутурлинские старики пошли по городу второй день, и барон слал мне записки с одним и тем же словом. Ищем.

На Охту мы выехали в четвёртом часу, я и Фрол, и в ногах у меня стояла корзинка, а в корзинке, обложенная снегом, ехала склянка.

Лимфу я взял поутру, как уговорено, при Робеке. Гущин к этому дню горел уже тише, сыпь его отцветала, но на скуле и на лбу ещё сидели молодые пузырьки, поздние, чистые, не тронутые нагноением. Из такого и надо брать. Старый пузырёк весь в гною, в нём кроме заразы живёт дрянь, которой я и названия здесь дать не могу.

Молодой же чист. Я вскрыл его ланцетом у самого основания, набрал прозрачной лимфы в стеклянную трубочку, запаял воском оба конца и уложил в склянку. Робек стоял рядом и писал в тетрадь. Лицо у него при этом было такое, словно писал он мне подорожную в ад.

Хозяин коровы, охтинский мужик Селиван, встретил нас у хлева и загородил собой ворота.

— Не дам, — сказал он ещё до того, как я открыл рот. — Слыхал я, чего ты удумал, барин. Фролка проболтался. Скотину мою поганить оспой не дам. Мне её опосля доить. Мне молоко возить в город. Кто у меня его возьмёт, с оспенной-то коровы?

— Возьмут лучше прежнего, — ответил я. — Слушай счёт, Селиван. Корову я у тебя покупаю. Вот деньги, при Фроле отдаю, шестьдесят рублей.

Селиван уставился на деньги. Шестьдесят рублей за его пеструху были ценой двойной, и он это знал не хуже меня.

— Корова стоит у тебя, в твоём хлеву, на твоём сене, и за постой я плачу отдельно, — добавил я. — Хворать она будет дней десять, и хворь её людской не страшна вовсе, доярки от неё пузырёк на пальце получают, и только. А как отхворает, я тебе её продам обратно за половину. И всякий в городе будет знать, что корова Селивана с Охты переболела коровьей оспой и что молоко её оттого самое верное. Я тебе о том бумагу дам с печатью больницы. Понял теперь, чем торгуем?

Мужик думал долго, шевеля губами. Фрол за моей спиной сопел и всем видом показывал, что он тут ни при чём.

— Добро, барин, — сказал наконец Селиван и отворил ворота.

В хлеву было тепло, темно и пахло навозом и сеном. Пеструха стояла смирно, Фрол держал её за рога и ворчал себе под нос, что баба его засмеёт, что скотину лечат наоборот и что пост, а они этакое творят. Я вымыл вымя тёплой водой с уксусом, выбрил два места величиной с пятак и сделал ланцетом насечки, неглубокие, в четверть линии, только чтобы вскрыть кожу. В насечки я втёр лимфу, прикрыл чистой тряпицей и обвязал.

Руки у меня на морозе после тёплой воды горели, и я тёр их уксусом до боли, до красноты, а после ещё раз, и Фрол глядел на это и молчал.

— Всё, — сказал я. — Теперь считаем дни. Нынче двадцать первое. К двадцать восьмому на вымени должна появиться сыпь. Селиван, корову никому не казать, доить в отдельную посуду, молоко эти дни лить вон, за это тоже плачено. Фрол приедет через день глядеть.

Обратно мы ехали в сумерках. Я сидел в санях, глядел на свои руки, красные от уксуса, и думал о том, что сделал.

Семь дней. Через семь дней я узнаю, объездила корова заразу или нет. И узнаю это единственным способом, который у меня есть, привив её содержимое себе в плечо.

В моём веке за один нынешний день у меня отняли бы диплом, а следом, пожалуй, и свободу. И правильно бы сделали. А здесь у меня нет ни другого пути, ни времени искать его, потому что в баньке лежит Гущин, по городу ходит слух, и где-то в ящике лежит донос, которому вот-вот дадут ход.

У больничных ворот в сумерках стояли чужие сани, и от них мне навстречу шагнул человек.

Я узнал его не сразу, и когда узнал, у меня сердце пропустило пару ударов.

Лемке. Без шапки, шуба расстёгнута, воротник рубахи разодран у горла. Он шёл ко мне через двор нетвёрдо, боком, как ходят пьяные, только таковым он не был. Лицо его в сумерках было серым, на лбу, в этакий мороз, стояла испарина, и правая рука всё лезла к грудине и тёрла её, комкая рубаху.

Плохо. Очень плохо. Это я увидел раньше, чем успел подумать.

— Адам Васильевич!

— Герр Салтыков… — Он ухватил меня за рукав, и пальцы у него тряслись. — Я к вам… я сам… Я знаю, понимаете, я знаю…

— Стойте. Молчите. Дышите.

— Нет, вы слушайте! — Он дёрнул меня к себе с силой, какой я в нём не знал, и заговорил, заикаясь и глотая слова. — Я понял, Михаил Алексеевич. Я понял, как они узнали наш рецепт… Я, старый дурак, я сам…

Глаза его ушли вверх, под лоб. Пальцы на моём рукаве разжались.

И Лемке повалился мне на руки, хватаясь за грудь.

Лемке обвис у меня на руках, и первое, что я сделал, — заорал через двор.

— Никитин! Служителей сюда! Кресло из приёмной, живо!

Голова моя тем временем работала сама, холодно и быстро, как работала когда-то в приёмном покое другой жизни. Мужчина за шестьдесят. Давящая боль за грудиной, испарина, страх на лице. Приступ на морозе, после потрясения. Сердце.

И тут же, следом, первое правило, которое я вбивал когда-то своим ординаторам. Такого больного нельзя ни нести стоймя, ни вести под руки, ни сажать в сани и куда-то везти. Всякий лишний шаг, всякое усилие стоит сердцу работы, а работы оно сейчас не тянет.

— Не поднимать! — рявкнул я на подбежавших служителей, которые уже подхватывали аптекаря под мышки. — Кресло сюда, к воротам! Сажаем. Полусидя. Вот так.

Лемке усадили в кресло тут же, у ворот, я распахнул на нём шубу шире, разодрал ворот рубахи до конца и велел нести одеяла. Он был в сознании. Глаза его, круглые от боли и ужаса, ходили за мной.

— Герр Салтыков… грудь… каменем…

— Молчите. Дышите. Ртом, медленно. Я тут, и я вас никуда не отпущу.

Пальцы мои легли ему на запястье, и вот тут я споткнулся.

Пульс был ровный.

Полный, чуть частый и притом ровный, как часы. Я не поверил себе и стал считать заново, глядя на его серое лицо. У Бутурлина в приступе пульс путается, скачет, проваливается, сердце его бьётся вразброд, как пьяный барабанщик. Тут барабанщик был трезв. Сердце Лемке работало ровно, и при этом человек сидел серый, в поту, с каменной болью за грудиной.

Не сходится. По всему, что я знаю про изношенные сердца, не сходится.

А потом сошлось, и я едва не выругался вслух от того, как просто это было.

Сердце у него не изношено. Лемке не Бутурлин. Сухой, умеренный старик, каши да чай, вина в рот не берёт, на грудь не жаловался ни разу за все месяцы нашего знакомства. Жилы у него чистые. Только жила ведь не труба железная, она живая, и она умеет то же, что умеет всякая живая мышца.

Сжиматься.

Ярость, потрясение, мороз. Судорога свела ему сердечные жилы, как сводит икру на холодной воде. В моём веке этому виду грудной боли дали отдельное имя и лечили его особо. Здесь же его никто не отличит от обычной грудной жабы. А отличать надо, потому что лечение тут другое, и половина обычного лечения его убьёт.

Из дверей к нам уже спешил Робек, поднятый с места криком Никитина, и на ходу отдавал свои распоряжения.

— В приёмную его, и таз готовьте! Кровь бросим…

Опять кровь. Сейчас сам слягу с грудной жабой! Ох, как же трудно бороться с этой дурной привычкой…

— Никакой крови! — Я выпрямился над креслом.

Робек встал.

— Салтыков, вы что? Полнокровный приступ, лицо серое, грудь давит. Тут всякий лекарь…

— Всякий, только не я, и не ему. — Я говорил тихо и быстро, чтобы слышал он один. — Михаил Михайлович, гляньте сами. Пульс ровный и полный, перебоев нет. Сердце у него здоровое и работает. Его свело судорогой, жилы сжало, как кулак. Пустим кровь, уроним силы, и кулак этот сожмётся намертво. Мне сейчас надобно жилы распустить, а не тело обескровить.

— Распустить. — Робек глядел на меня секунду. — Чем? Наперстянкой вашей?

— Боже упаси. — Меня самого передёрнуло. — Наперстянка для сердца, что устало и бьётся вразброд, она его понукает и ровняет. А это сердце не устало, оно здоровое и зажатое. Если его понукать, оно порвётся, как конь под шпорой в узком стойле. Никакой наперстянки, Михаил Михайлович, запомните это на случай, ежели меня рядом не будет. Ему теплом и спиртом надобно. Таз давайте, только с горячей водой. И горчицы туда.

Спорить над больным Робек не стал, и за это я был ему благодарен отдельно. Дальше мы работали вчетвером. Лемке, укутанного одеялами по грудь, держали полусидя тут же, в тепле сеней, ноги его по колено ушли в лохань с горячей горчичной водой, и я велел подливать кипятку, как станет стынуть. Кровь оттянулась вниз, к распаренным ногам, и сердцу стало легче работать.

— Теперь спирт ему нужен, как бы странно это ни звучало, — сказал я Никитину. — Хлебного вина, самого крепкого, что найдётся. Две ложки, не более.

— Вина? — Никитин заморгал. — Сердечному?

— Ему. Две ложки.

Крепкий спирт малой мерой распускает жилы. В моём веке под язык такому больному положили бы совсем другое средство, и оно снимало бы спазм за минуту. Того лекарства здесь не будет ещё сто лет. А спирт есть. Скверная замена, грубая, но жилы она ослабит, и другой у меня нет.

Лемке выпил, закашлялся, и я следом дал ему опийных капель, тоже малой мерой, на сахаре.

— Это от боли, Адам Васильевич. Боль сама по себе гонит сердце, а сердцу вашему сейчас надобен покой.

Он глотал, дрожал и глядел на меня неотрывно, как глядят дети и очень испуганные взрослые.

Действовал я чётко. Был уверен в своих силах. Но всё же очень боялся его потерять. Признаться себе в этом мне стыдно не было. Лемке стал не только моим деловым партнёром, но и добрым другом. А сейчас судьба его зависит не только от моих действий, но ещё и от удачи.

Часто здоровье пациента решает случай.

Я сел рядом, взял его запястье и стал вслух, спокойно, считать пульс, самым скучным голосом, каким умел. Это тоже лечение, и в моём веке оно называлось бы словом, которого тут нет. Нельзя его пугать. Страх сжимает жилы не хуже мороза.

Служители топтались поодаль от нас. Робек стоял рядом со мной, глядел на лохань, на одеяла, на водку и молчал.

Отпускало Лемке долго, три четверти часа по моим часам. Потом он вдруг обмяк, задышал глубже, и серое стало сходить с его лица.

— Отпустило… — прошептал он изумлённо. — Герр Салтыков, отпустило. Совсем.

— Вот и славно. Сидите смирно.

Пульс под моими пальцами шёл ровно, наполнение доброе, и я наконец разрешил себе выдохнуть. Прошло. На этот раз прошло чисто. После такого приступа его сердце осталось почти целым, и в этом вся разница с бароновой жабой, которая всякий раз отгрызает от сердца по куску.

Только вот повториться это может в любой день. И следующая судорога, если сожмёт сильнее и дольше, задушит сердце насмерть. Этого я ему не сказал. Это я сказал Робеку, отойдя к дверям.

— Две недели у нас, под моим глазом, — закончил я. — Покой, тепло, никакого мороза и никаких волнений. Ни в какую аптеку я его не пущу.

— Кладите. — Робек покосился на лохань. — А горчица-то ваша откуда взялась? Отродясь я сердечных горчицей не лечивал.

— От бабок, Михаил Михайлович. Ноги парить всякая бабка умеет. Я только знаю, зачем это работает.

Лемке между тем ожил настолько, что начал сокрушаться про брошенную на мальчишек аптеку, и по одному этому я понял, что жить он будет.

К слову сказать, сам я при больнице теперь не только служил, но и жил. С той самой ночи, как привезли оспенного, я перебрался в каморку при лекарской, ел что придётся и к Бутурлиным не ездил вовсе, чтобы не таскать заразу в дом, где дети. Так что больной Лемке поселился, можно сказать, у меня дома.

Договорил он на другой день, к вечеру, когда я разрешил ему разговаривать подолгу.

Он лежал в отдельной каморке, чистый, в казённой рубахе, странно маленький на казённой подушке, и пальцы его всё время шевелились на одеяле, что-то перекладывая. Я сел рядом.

— Ну, Адам Васильевич. Теперь рассказывайте, с чем вы ко мне вчера так бежали.

Он отвернулся к стене. Помолчал. А когда заговорил, голос у него был такой, что мне сделалось не по себе.

— Я старый дурак, герр Салтыков, — у него аж слёзы на глазах выступили. — Я всю жизнь учил мальчишек, что аптекарь без записи это отравитель. Двадцать лет учил. И сам себя на этом поймал, как мышь на сале

— Не понимаю. О чём вы вообще говорите?

— Тетрадь. — Он повернулся ко мне. — Я вёл тетрадь. Наш с вами способ, весь, от коры до соли. Меры, часы, огонь, порядок. Вы мне сказывали на словах, а я боялся напутать. На словах хорошо тому, у кого голова молодая. Я в моём возрасте словам не верю, я верю записи. Я всё расписал своей рукой, по пунктам, чтобы ошибку не допустить. И положил в конторку.

Вот теперь всё вставало на свои места. Кажется, загадка утечки нашего рецепта почти раскрыта.

— И что тетрадь? — уточнил я.

— Тетрадь лежит на месте. — Лемке усмехнулся, криво и жалко. — В том и дело, что лежит. Я вчера полез за рецептурной книгой и увидал. Лежит она не так. Я её кладу корешком к себе, всегда, много лет одной рукой кладу. А лежала корешком от меня. И сдвинута. Я сперва подумал, сам обронил. А после сел и стал вспоминать, и чем дальше вспоминал, тем хуже мне делалось. Её вынимали, герр Салтыков. Вынимали, читали и положили назад. Понимаете? Её не украли. Кабы украли, я бы хоть знал, что беда. А её переписали и вернули, чтобы я ничего не заметил и жил спокойно.

Вот в чём дело… Вот и ответ на вопрос, который мучил меня с военного совета. Рецепт, что сидел в двух головах, лежал, оказывается, ещё и в конторке, писанный ровным аптекарским почерком.

Лемке глядел на меня и ждал. Ждал, что я скажу. И по глазам его я видел, что он себе уже всё сказал сам, и сказал словами последними.

— Адам Васильевич, поглядите на меня. — Я подождал, покуда он повернётся. — Вы сделали то, что делает всякий добросовестный человек вашего ремесла. Записали дело, чтобы не напутать в мерах. Не запиши вы его, вы бы напутали в закладке, и мы потеряли бы кору, а кора стоит дороже тетради. Виноват не тот, кто записал. Виноват тот, кто чужую запись читал. Это разные вины, и путать их я вам не дам.

— Вы добрый…

— Я злой, — перебил я. — И злость свою придержу для того, кто листал вашу тетрадь. А вам злиться нельзя, у вас от злости жилы сводит, вы это вчера доказали. Так что ваше дело теперь лежать и вспоминать. Спокойно, по-аптекарски, по полочкам. Кто, когда и сколько времени стоял у той конторки без вас.

Вспоминали мы назавтра, уже втроём, при закрытых ставнях аптеки. Лемке я с собой, понятно, не взял, он остался лежать и командовал через меня запиской. В аптеке сидели я, Мироныч и веснушчатый подмастерье, и я работал так, как работал бы в прошлой жизни.

Собирал все детали.

— Конторка отпирается? — спросил я.

— Замочек есть, — подмастерье шмыгнул носом. — Только Адам Васильевич его не запирает. Говорят, от честных запирать обидно, а от вора замочек этот, что от дождя решето.

Золотые слова. Дальше я пошёл по порядку.

Кто вообще заходит за прилавок, где стоит конторка? Сам Лемке. Оба подмастерья. И я. Всё.

Покупатель стоит перед прилавком, и через него ему конторки не достать, я смерил рукой. Поставщики сгружают товар во дворе и в кладовой. Домовладелец в аптеку заходит чай пить, сидит у печки, за прилавок ему хода нет.

Подмастерьев я проверил недавно, после кражи куба, и проверил надёжно. Оба чисты. Да и не сходилось на них. Мальчишка, живущий при аптеке, снял бы список за одну ночь, не трогая тетради при свете дня, и уж точно положил бы её как лежала, корешком к хозяину, потому что сам же видит эту привычку каждый день.

Выходило у меня так. Тетрадь положил неправильно человек, который был у конторки один, недолго, торопился и привычки хозяина не знал.

— Чужие за прилавком бывали? — спросил я. — Хоть раз за зиму. Вспоминайте.

Мироныч с подмастерьем переглянулись.

— Дак это… — Подмастерье поскрёб в затылке. — А проверка же была, барин. В январе. Штадтфизик приходил с помощником. По всей форме, с бумагой. Аптеки глядеть им закон велит. Он и глядел. Весы, гири, яды под замком, книгу рецептурную…

Я почувствовал, что вышел на след злоумышленника.

— Где глядели книгу?

— Так за прилавком и глядели. Адам Васильевич им сам всё отпирал и подавал. А после его в кладовую повели, весы казать. А помощник ихний остался у конторки, бумагу писал. Опись, сказал.

— Долго писал?

— Да недолго. Покуда в кладовой гири перевешивали. Четверть часа, может.

Вот и всё. Вот и весь сыск.

Никто не лез ночью в окно, и никто не подкупал мальчишек, тут я гонялся за призраком. К аптекарю пришла законная проверка, которую натравили на него ещё в январе, в одной связке с перекупленной посудой и слушками по кварталу. Аптекарь сам, своими руками, отпер им всё и повёл показывать гири. А помощник четверть часа стоял один у отпертой конторки и писал. Опись.

Так наш рецепт эти гады и похитили.

И предъявить тут нечего. Проверка была в своём праве, бумага у неё была подлинная, и жаловаться мне не на что. Скажут, помощник писал опись, и точка. Поди докажи, что он там переписывал.

Я сидел на лемкевском табурете и, честно сказать, испытывал два чувства разом. Злость — понятно, на кого. И, странно признаться, что-то вроде уважения к чистоте работы. Меня обыгрывали не отмычкой и не ножом. Меня обыгрывали законом, бумагой и порядком, моим же любимым оружием.

Что же. Урок принят. Но это не конец нашей войны.

Ох, не конец. Они получат сполна. Даже не за рецепты и не за план моей работы.

За Лемке. За то, что довели его до больницы. Вот за это вся команда точно поплатится.

— Евсей Мироныч, — сказал я. — С нынешнего дня порядок такой. Всё, что писано о деле, из аптеки забираю я, и храниться оно будет в другом месте. Здесь не держать ни строки. Проверка придёт, пусть глядит гири хоть до утра.

— А варить-то как без записи? — поинтересовался он.

Так уж вышло, что Мироныч, заинтересовавшись нашим делом, стал чуть ли не одним из наших партнёров. Да чего уж тут говорить. Он уже один из полноценных наших с Лемке работников.

— По памяти варить. А память я вам с подмастерьями сам вобью, по кускам, каждому свой кусок. — Я поднялся. — Целиком дело будут знать двое. Я и Адам Васильевич. Так уже было, и надо было так и оставлять.

Неделя после этого прошла у меня в трудах, зато спокойно, если не считать того, что жил я теперь на три конца разом, между банькой, аптекой и больницей. Лемке лежал, скучал и писал мне записки. Куб варил малыми закладками, и первая соль уже сохла на листах.

Гущин в баньке пошёл на поправку, корки его отпадали, и я велел жечь всё, на чём он лежал, не жалея. Карантинные дворы держались, Петька дрова колол исправно. Про Готье вестей не было, и записки от барона делались день ото дня короче и сердитее.

А в четверг утром прибежал Фрол, и по лицу его я всё понял раньше слов.

— Взошло, барин! — выдохнул он с порога. — На вымени взошло! Сам гляди, поехали!

На Охте, в тёплом полутёмном хлеву, я долго глядел на вымя пеструхи. Вокруг моих насечек, день в день, на седьмые сутки, поднялись пузырьки. Правильные, тугие, с серебристой водицей, с червонным ободком. Точь-в-точь такие я видел в ноябре на руках охтинской доярки. Корова стояла смирно, жевала и на всю мировую медицину ей было наплевать.

— Умница, — сказал я ей от души. — Ты у меня теперь самая учёная корова в Европе.

— Учёная. — Фрол стоял рядом и глядел на вымя с недоверием. — Барин, а с этих пузырей что ж, людей прививать станешь?

— Стану, Фрол. Только сперва себя.

— Себя⁈ — Он аж отступил. — Да как же… А ежели худо пойдёт?

— А ежели худо, ты про то первый узнаешь. — Я обмывал руки уксусом и старался, чтобы голос шёл ровно. — Селивану скажи корову беречь пуще прежнего. Дня через два сниму с неё первую материю.

Зараза прошла через коровье тело. Какой она вышла с той стороны, смирной или прежней, знать пока не мог никто. Это предстояло узнать мне, на собственном плече, и день этот был теперь не за горами.

А у больницы меня ждали. У крыльца стояли казённые сани, и в лекарской сидел чиновник, немолодой, аккуратный, с папкой. Он поднялся мне навстречу и назвался письмоводителем из ведомства призрения.

— Господин Салтыков. Мне велено получить от вас объяснение. — Он раскрыл папку и вынул лист, пожелтевший по сгибам. — Вот по этой бумаге.

Лист этот я узнал раньше, чем прочёл. Осенний донос. Тот самый, про лекаря, что прививает дворовым детям скотскую болезнь. Полгода он пролежал в ящике, и вот его вынули. Аккурат теперь.

— Извольте, — сказал я. — Спрашивайте.

— Правда ли, что вы прививали людям материю, взятую от скотины?

— Правда. В ноябре, шестерым дворовым детям, с согласия их господ. Все шестеро здоровы по сей день, о чём есть запись.

— И вы говорите об этом вот так… прямо?

— А как мне об этом говорить, сударь? Шёпотом? — Я развёл руками. — Этой прививке восемь лет, ею привит английский флот, про неё писано в учёных ведомостях. Стыдиться тут нечего, хвалиться покуда рано.

Чиновник, ждавший, надо думать, запирательства, поднял бровь.

— Стало быть, признаёте…

— Стало быть, подтверждаю, — поправил я. — Признают вину. А я подтверждаю дело, которым горжусь. Разница, сударь мой, изрядная.

И дальше мы с ним спорили с полчаса, и спор этот я вёл больше бумагами, чем словами. На «самовольство» я положил порядок по оспенной части за подписью главного лекаря. На «тайные опыты» реестр, где всякая прививка стояла с числом, именем и исходом. На «корысть» тетрадь Штосса в четыре столбца, где всякий рубль попечительских денег был вписан и посчитан. На «завоз заразы» карантинный лист с одиннадцатью дворами и подписной лист попечительства, где стояли имена, при виде которых письмоводитель сделался заметно вежливее.

Под конец он сложил папку и поглядел на меня с любопытством уже человеческим.

— Скажу вам прямо, господин Салтыков. Шёл я сюда по одной бумаге, а ухожу с целой кипой. — Он усмехнулся в усы. — Дело ваше будет доложено и рассмотрено. От себя прибавлю, что доложено оно будет со всеми вашими листами, а листы говорят внятно.

Он уехал, и я понимал, что дело этим не закончится.

Слух пустили в понедельник. Донос вынули в четверг. А перед этим уже успели сыграть свою роль январская проверка, переписанный рецепт и приступ Лемке. Я бы не сказал, что всё это случайность.

Это прицельная стрельба, и бьёт она по календарю, выстрел за выстрелом.

В субботу барон не выдержал.

Записка его, доставленная мне с утра, была короткой. «Кофейный дом на Невском, что у Полицейского моста, в полдень. Приезжай как есть. Пётр Кузьмич Бутурлин.»

Я прибыл, как и договорились. Барон сидел в дальнем углу, у окна, тучный, важный, в расстёгнутой шубе, и перед ним уже стояли кофейник и тарелка с сухарями. На меня он поглядел с таким удовольствием, что мне сделалось совестно за три недели порознь.

— Садись. — Он сам налил мне кофею. — В дом тебя не зову, знаю, что не пойдёшь, и правильно, что не пойдёшь. А только я, братец, по-стариковски соскучился. Дарья Гавриловна кланяется. Николенька спрашивает, скоро ли ты им новое что покажешь.

— Покажу, Пётр Кузьмич. Дайте с оспой управиться.

— Управляйся. — Он отхлебнул и поглядел на меня поверх чашки. — Худой ты стал, братец. Дарья Гавриловна тебя увидит, заплачет. Она уж и так на всякой службе за тебя свечку ставит, а Настя, слышал я краем уха, вышила тебе закладку в книгу и второй месяц стесняется отдать.

— Отдаст, когда оспа кончится. Скажите, что я закладкам рад.

— Сам скажешь. — Барон хохотнул. — Ишь, через меня он барышням любезности передаёт. — А теперь давай о деле, за которым звал. Счёт у нас с тобой годовой не сведён. Я в твои трубки да градусники деньги клал? Клал. Изволь отчитаться, каково моё вложение живёт.

Я улыбнулся. Вот за это я его и любил. Больное сердце, оспа в городе, а полковник требует баланс.

— Живёт ваше вложение так, Пётр Кузьмич. Градусники Аким Фадеич делает дюжинами, и дюжины эти расходятся по лекарям вперёд работы, очередь стоит на месяц. Трубки слуховые точит прежний мастер, и их берут ещё бойчее. Цену мы держим божескую, но с каждой штуки идёт доля, и доля эта за зиму покрыла ваше вложение с четвертью сверху. Бумаги все есть, велю снять для вас копию.

— С четвертью, — повторил барон со вкусом. — За полгода. А приятель мой Загряжский рысака продал, восемьсот взял и хвастал на весь город. А тут четверть сверху, тихо, на градусниках. — Он погрозил мне пальцем. — Гляди, Михайло. Проведают купцы, каков ты, отобьют тебя у меня.

— Не отобьют. Я дорогой.

Барон захохотал так, что обернулись от соседних столов. Потом посерьёзнел.

— Привилегия твоя как?

— Ползёт по инстанциям, и когда доползёт, не ведаю. Я уж и подгонять перестал, дело пустое.

— А ты и не подгоняй снизу. — Барон отломил сухарь. — Снизу бумаги не ходят, снизу они лежат. Бумагу надобно тянуть сверху, за верёвочку. Дай срок, кончится твоя оспа, я по своим ходам пройдусь…

Договорить он не успел.

К нашему столу, стянув шапку ещё от дверей, спешил старик. Сухонький, прямой, в старой солдатской одежде, и по тому, как он с порога отыскал глазами барона, я понял, что это один из его людей.

— Ваше благородие. — Старик наклонился к самому уху барона, но говорил так, что слышал и я. — Нашли. Нашли мы француза вашего.

Меня подбросило изнутри. Барон подобрался весь, разом, как перед командой.

— Где?

— Тут, ваше благородие, недалече. Только вот какая закавыка… — Старик замялся и поглядел на меня. — Взять-то его нынче никак нельзя. Есть проблема.

— Как это нельзя его достать? Где Готье⁈ — барон подался вперёд всем корпусом, и стол качнулся. — Говори толком, Егорыч. Нашли — так брать надобно!

Старик покосился на соседние столы и понизил голос.

— Стерегут его, ваше благородие. Вот в чём закавыка. Ночлежные углы там, при трактире, у самой Московской заставы. Француз ваш там, я его самолично видал через щель, худой, кашляет, на углу лежит третью неделю. Только трактир тот пасут. Двое. Один в зале сидит, чай гоняет с утра до ночи, другой через улицу, в мелочной лавке пристроился. Сменяются. Четвёртые сутки сидят, я считал.

— Так француза же не взяли? — не понял я.

— А они его в лицо не знают, барин. — Егорыч усмехнулся в седые усы. — В том вся и штука. Народу в ночлежных набито по два десятка на угол, бородатые, тощие, кашляют все. Поди разбери, который тут француз. Они и не разбирают. Они сидят и ждут, кто за ним придёт. Явится человек, спросит француза, вот тогда им и лицо, и всё разом.

Я поставил чашку. Вот оно что. Ночлежка эта никакая не нора, где Готье спрятался. Ночлежка эта капкан, и настроен он на нас. Лука Осипович сидит в нём приманкой, сам того не зная, и всякий, кто протянет к нему руку, эту руку и оставит.

— Ефимку кликну, — барон уже прикидывал вслух, по-военному, — возьму троих постарше, кто в деле бывал. Подъедем со двора…

Я молча положил пальцы ему на запястье.

Барон осёкся. Поглядел на мои пальцы, на меня, опять на пальцы. Я считал, глядя поверх его плеча в окно, и лицо держал самое скучное.

— Ты чего это?

— Считаю, Пётр Кузьмич. Не мешайте.

— Тьфу ты, надзиратель… — Он выдернул руку, засопел, отвернулся к окну. Помолчал. — Ну и что насчитал?

— Насчитал, что со двора вы никуда не подъедете. — Я забрал у него из-под руки сухарь от греха. — А подъеду я.

Спорить с отставным полковником делом было пустым, это я усвоил давно. Полковника не переспоришь. Полковнику можно только предъявить его собственный пульс, и пусть он с ним спорит сам. Пульс у Петра Кузьмича после одной только мысли о вылазке пошёл вскачь, и он это почувствовал не хуже меня, потому и засопел.

— Ты-то куда подъедешь? — буркнул он уже без напора. — Тебя эти двое срисуют быстрее, чем меня. Лекарь Салтыков нынче человек известный.

— Известный, — согласился я. — Вот на этом и подъедем.

И я изложил им замысел, который сложился у меня, покуда Егорыч рассказывал про чай и мелочную лавку.

Весь город нынче шепчет, что в Мариинской оспа и что лекарь Салтыков возит заразу. От меня шарахаются в гостиных, мои служители жалуются, что с ними не садятся в трактирах. Страх этот две недели работал против меня.

Пусть один раз отработает на меня.

По оспенной части я имею законное право осматривать ночлежные углы, где люди спят вповалку, на то есть порядок за подписью главного лекаря, и порядок этот я сам же и писал. Осмотр так осмотр. Приедем ночью, с фонарём, в оспенном платье, и я громко, на всю залу, объявлю хозяину, что ночлежные его будут осмотрены по оспенной части.

— И что же эти двое? — Барон свёл брови. — Так и будут глядеть?

— Будут, Пётр Кузьмич. Издали. — Я допил кофей. — Поставьте себя на их место. Сидит наёмный человек, деньги ему плачены за то, чтобы глядеть и слушать. И тут входит оспенная команда. Та самая, про которую весь город шепчет. Подойти к нам, значит, попасть в карантинный лист, а там две недели взаперти, и хозяевам его такой работник без надобности. Помешать осмотру он не может, права не имеет. Пойти следом не может тоже, приметен. Ему остаётся одно — сидеть и глядеть со стороны, как из ночлежной выносят хворого. А хворых у оспенного лекаря, Пётр Кузьмич, не отнимает никто. Оспенного хворого вам всякий отдаст сам и ещё перекрестится вслед.

Барон глядел на меня долго. Потом хохотнул и хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули чашки.

— Ох, шельма… Это что же выходит. Они себе капкан насторожили, а ты им в капкан этот оспу принесёшь.

— Не оспу. Страх оспы. — Я поднялся. — Оспа у меня в баньке лежит и никуда не поедет. А страх лёгкий, его возить можно.

К заставе мы подъехали во втором часу ночи. Больничные сани, фонарь на шесте, я и трое со мной — Фрол и двое служителей из оспенной команды, все в том самом платье сером, с холщовыми колпаками, в котором ходят к Гущину. Платье это за две недели выучил в лицо весь город.

Трактир ещё светился. В зале, сквозь пар и чад, сидело душ пятнадцать, и человека у дальнего окна я угадал сразу, по тому единственному, что его выдавало. Все в зале что-то делали, ели, спали на столах, бранились. Этот сидел над пустой чашкой и никуда не спешил.

Хозяин выкатился нам навстречу, и по лицу его было видно, что он предпочёл бы пожар.

— Батюшки… господин лекарь… да у нас же всё чисто…

— Чисто, говоришь. — Я обвёл глазами залу, пар, чад и мокрую солому у порога. — А в Свечном тоже говорили, что чисто. Нынче там пять дворов заколочено.

Трактирщик побелел и стал крутить фартук в кулаках.

— Дык я что… я разве против… вы уж только это, батюшка, без огласки бы…

— Вот и проверим, — сказал я громко, на всю залу, доставая бумагу. — Осмотр ночлежных углов по оспенной части, по порядку, заведённому в столице сего февраля. В городе оспа, любезный, а у тебя на углах спят вповалку по два десятка душ. Веди. Команда, за мной. Прочих прошу сидеть, где сидят, к осматриваемым не подходить.

Слово «оспа» прошло по зале, как сквозняк. Кто-то перекрестился. Двое у дверей допили залпом и вышли, не доев. Человек у окна остался сидеть над своей чашкой, и я спиной чувствовал его взгляд всю дорогу до ночлежной двери.

В ночлежных углах воняло прелой соломой, мокрой овчиной и человеческой бедой. На нарах и на полу лежали вповалку, головами к стене, и в свете фонаря на нас поднялись два десятка глаз, испуганных, сонных, злых. Я шёл вдоль нар медленно, как и положено при осмотре, у одного поглядел горло, другому велел показать руки, третьего, кашлявшего, слушал трубкой через рубаху.

Готье я нашёл в дальнем углу, на полу, и едва узнал.

Он высох. Щетина покрывала лицо, глаза ввалились, и кашлял он нездорово. На меня он поглядел, не узнавая, потом вдруг узнал, и в глазах его плеснулся ужас. Он побоялся, видимо, что я мог привести за собой его врагов.

Я присел рядом на корточки, взял его запястье и сказал по-французски, тихо:

— Молчите. Кашляйте. Вы хворый, я вас забираю.

И громко скомандовал через плечо, уже по-русски.

— Этого в сани. Жар, кашель, глаза мутные. До выяснения свезём к нам, отдельно. Хозяин! Угол его выскоблить, солому сжечь.

Фрол со служителем подняли Готье на носилки, укрыли с головой рогожей, как укрывают заразных, и понесли через залу. Зала при виде носилок раздалась к стенам сама. Человек у окна привстал было, сделал полшага и встал. Я прошёл в двух саженях от него, и мы на мгновение встретились глазами.

Немолодой, невзрачный. Он глядел на носилки, и на лице его шла быстрая работа. Подойти, проверить, кого несут? К оспенным носилкам, руками?

Он не подошёл. Сел обратно и уткнулся в чашку.

Я знал, что он не подойдёт. За такое жалованье не подходят.

Дальше мы на санях поехали не к больнице.

Свернули за мостом, попетляли для верности переулками, Егорыч, ехавший позади на извозчике, нагнал нас и доложил, что хвоста нет. И только тогда мы подъехали к дому Бутурлиных, с тыла, через хозяйственный двор, где нас ждали.

Барон распорядился по-своему, флигель у сада, тот, где летом жил садовник, был протоплен ещё с вечера, и постель стояла готовая. Прежде чем войти, я переоделся тут же, в сенях флигеля, во всё чистое, что возил с собой в мешке третью неделю, а то платье, в котором ходил по больнице, велел Фролу увязать и не трогать. Руки вымыл дважды и обтёр уксусом. Оспа у меня была за спиной, в баньке у ледника, и таскать её сюда я не собирался.

Готье внесли, раздели, и я осмотрел его при свечах со всем тщанием, на какое был способен в третьем часу ночи.

Оспы я на нём не нашёл. Отыскал застуду, запущенную, недельную, с хрипами в правом боку, и истощение, при котором простуда добивает не хуже оспы. Лечится теплом, питьём, покоем и едой, всем тем, чего он был лишён последние дни.

— В дом, где Митя с Николенькой, ему покуда нельзя, — сказал я барону, отмыв руки. — Не из-за оспы, оспы нет. Застуда его для детей заразна, как всякая застуда. Две недели — во флигеле, еда — с общего стола, ходить к нему — мне да Дарье Гавриловне, и чтоб платок на лице. Дальше поглядим.

— А сам-то ты? — Барон поглядел на меня исподлобья. — В дом зайдёшь? Дарья Гавриловна извелась вся.

— Не зайду, Пётр Кузьмич. И до порога не дойду.

— Да ты, кажется, чистый весь, я вижу.

— Чистый, — согласился я. — Только у меня в баньке лежит оспенный, и я к нему хожу через день. Пока он там лежит, мне в ваш дом ходу нет, хоть трижды переоденься. Так что скажите Дарье Гавриловне, что я кланяюсь и что вернусь, как кончится. И вот ещё что. Как только у меня будет материя, я привью весь ваш дом. Митю, Николеньку, Настю, Дарью Гавриловну и дворню до последнего человека. Тогда и ходить буду спокойно.

— Прививать? Дарья тебе таких прививок задаст…

— Задаст, — согласился я. — А после сама первая руку подставит, вот увидите.

— Флигель так флигель. — Барон уже сидел у постели, грузный, в наброшенной шубе, и глядел на учителя. — Ну, Лука Осипович. Здравствуй, что ли, беглец.

— Пётр Кузьмич… — Готье попытался приподняться. — Мне не следовало сюда приходить. Я к вам беду веду, я оттого и ушёл тогда…

— Лежать, — сказал барон тем голосом, каким, надо думать, останавливал когда-то эскадрон. — Ушёл он! Столько лет за моим столом просидел и взялся вдруг по ночлежкам от меня прятаться. Беду он ведёт. Я, брат, на своём веку столько беды видал, что твоя в моём доме с голоду помрёт. Лежи и молчи, после виниться будешь.

Готье заплакал. Молча, не утираясь, как плачут вконец измученные люди. Потом собрался, откашлялся и заговорил, и говорил долго, вперемешку по-русски и по-французски, а мы двое слушали и не перебивали.

Он рассказал барону про Лион. То же, что и мне.

Про девяносто третий год, когда город взяли войска Конвента и начались казни. Расстреливали картечью на равнине Брото, по десяткам, по сотням, гильотина на площади Терро не успевала.

Про отца своего, лионского адвоката, который писал прошения о помиловании даром, всякому, кто ни попросит. За это его и взяли в декабре, а собственные его прошения легли на стол уликой против него самого. Судила отца комиссия из пяти человек, и ушло на всё про всё четверть часа.

Четверо в той комиссии, как я понял из его рассказа, были злодеи обыкновенные, пьяные от власти, каких тогда развелось тысячи. А пятый был иной. Молодой, трезвый, речистый, с хорошим почерком. Он вёл в комиссии бумаги и ставил подписи под списками.

Речь шла о Ренаре.

— Я его видел трижды, господа, и всякий раз близко, как вижу вас. — Готье говорил ровно, глядя в потолок, и только пальцы его комкали одеяло. — Раз в самой комиссии, когда носил отцу бельё в тюрьму. Раз на площади. И раз в списках, где против отцовской фамилии стояла его рука. Вот эта самая рука, белая. А спустя столько лет, за четыре тысячи вёрст, я вижу её снова.

Это он уже знал из моей истории. Тут уже я поведал Бутурлину остальное.

Как Ренар показывал дамам рубец и рассказывал, как пострадал от революции. Рубец у него есть, правда. Только вот получен он вовсе не от революционного штыка.

Я разглядел его ещё в декабре, у Полторацкого, и разглядел как врач. Розовый, налитой, валиком над кожей. Такому рубцу года два, от силы три, а старая рана лежала бы белой плоской ниткой. Откуда он взялся на самом деле, не знали ни я, ни Готье.

В комнате стояла тишина, только трещала свеча.

— Он не может меня оставить, господа, поймите, — заговорил Готье. — Я один во всём этом городе знаю, что Клавдий Петрович Ренар не жертва Лиона. Он его палач, письмоводитель смерти, и приехал сюда доживать в чужой славе. Одно моё показание, и нет ни славы, ни домов, где его принимают, ни места, которого он ищет. Останется самозванец с чужим рубцом.

— Так подать это показание! — Барон грохнул кулаком по колену. — Завтра же! Оформить по всей форме, при свидетелях, и подать!

— Куда, Пётр Кузьмич? — спросил я тихо.

Он обернулся ко мне.

— Как куда…

— Куда подать? — повторил я. — Глядите сами. Кто таков Лука Осипович по здешним бумагам? Учитель без чинов, эмигрант, три недели ночевавший по углам. А кто таков Ренар? Лионский страдалец, гость лучших домов, человек, за которого скажет слово половина гостиных. Показание одного француза против другого француза, и за вторым свет, а за первым ночлежка. Такую бумагу в лучшем случае положат под сукно. В худшем спросят, а где это вы, господин Готье, изволили скрываться и отчего.

Барон сопел, но молчал. Он знал канцелярии не хуже меня.

— Тут надобен свой человек, — сказал я, размышляя вслух. — Не вообще начальство, а человек в той самой коллегии, где ведают иностранными гостями. Который захочет сам, из любопытства, потянуть за эту нить и проверить лионца по своим ходам. У которого достанет и ума, и связей, и веса.

И тут в памяти моей, сама собой, всплыла гостиная Загряжских, спор о генералах и лекарях, и насмешливый господин, который проиграл мне тот спор по-французски и с тех пор глядел на меня с любопытством естествоиспытателя.

Аполлон Гаврилович Жадовский. Коллегия иностранных дел.

Вот и свела нас жизнь, Аполлон Гаврилович. Осталось придумать, с чем к вам прийти.

Утром, не спав и трёх часов, я поехал на Охту, и день этот я запомню, полагаю, до конца дней, сколько бы их мне ни отпустили.

В хлеву у Селивана, при свете из отворённой двери, я снял с вымени пеструхи первую материю. Пузырьки дозрели день в день, тугие, налитые, с ясной серебристой водицей. Я вскрывал их ланцетом у основания, набирал лимфу в стеклянные трубочки и запаивал воском концы, и рук моих хватило на шесть трубочек. Шесть зарядов. Первый из них предназначался мне.

К полудню во дворе больницы собрались все, кого я звал, и многие, кого не звал. Робек с тетрадью. Никитин с реестром. Фрол. Прохор со служителями. Сиделки жались у крыльца. Даже Гущина с Марфой выпустили поглядеть из-за верёвки, что отгораживала банькин угол двора, благо карантин их подходил к концу.

Я вынес табурет на середину двора, снял сюртук, остался в рубахе и закатал левый рукав по плечо. Мороз взял кожу сразу.

— Алексей Степанович, пишите, — сказал я Никитину. — Марта третьего дня. Материя коровьей оспы, снятая сего утра, привита лекарю Салтыкову, Михайле Алексееву сыну, в левое плечо, двумя насечками. Привил себе сам.

Я смочил ланцет, сделал две насечки крест-накрест, в четверть линии, и втёр лимфу из трубочки. Защипало, и только. Никитин писал. Робек стоял надо мной и глядел так, как глядят на воду, под которой ушёл человек.

Со стороны всё это заняло минуты полторы и выглядело скучнее кровопускания. Того, что делалось у меня внутри, со стороны видно не было.

А внутри я стоял на самом краю и глядел вниз.

Если корова перенесла заразу, через несколько дней у меня на плече поднимется пузырёк, и я запущу цепь, которая закроет от оспы этот город. Если же не объездила, если через коровье тело прошла всё та же полная людская оспа, то я привил её себе сейчас своею рукой, при свидетелях, под запись. И тогда через неделю я лягу в баньку, и дальше как повезёт, а везёт в таких делах двоим из трёх.

Отчего же я не привил её сперва кому-нибудь другому? За деньги нашлись бы охотники, тот же Петька за три рубля подставил бы плечо не моргнув.

Оттого, что тогда мне следовало бы сменить ремесло.

Лекарь, ставящий на чужой шкуре опыт, которого боится сам, лекарем быть перестаёт, как бы он себя после ни называл. Я это правило вывез из своего века, и здесь оно оказалось ещё верней, потому что здесь между лекарем и знахарем вся разница только в этом.

Сейчас за две тысячи вёрст отсюда мой друг Сергей лежит в австрийском городке с картечью в теле, и Ртищев при нём, и полки идут домой по зимним дорогам, и никто из тех солдат не выбирал, идти ли им под ядра. У них своя война. У меня своя, и неприятель мой не носит мундира, не даёт сражений и не берёт пленных, он берёт городами. Кто-то должен выходить и на него. А кто выходит первым, тот и рискует первым, так это устроено на всякой войне.

— Готово, — сказал я вслух, опуская рукав. — Реестр закрыть. Всем работать.

Вечером того же дня Балуев прислал спросить, когда вести десятерых. Я ответил, что через десять дней, и не раньше, чем он поглядит на моё плечо.

Дальше потянулись дни, и я прожил их дважды, снаружи и внутри.

Снаружи шла работа. Карантинные дворы отсиживали последние сутки, и я объезжал их с Никитиным, снимая запреты. Аникеев встретил меня как родного, божился, что таких смирных двух недель у него отродясь не бывало, и совал в сани связку новой упряжи, от которой я насилу отбился. Петька, кольнув дров на две зимы вперёд, спросил, можно ли ему теперь к Дуняше, и я отпустил его с лёгким сердцем и с гривенником на гостинец.

— А ловко вышло, Михайло Алексеевич, — сказал Никитин на обратном пути, листая свой реестр. — Двадцать шесть душ сидело, и ни один не слёг. Стало быть, зря сидели?

— Не зря, Алексей Степанович. Оттого и не слёг ни один, что сидели. — Я поглядел на его озадаченное лицо и усмехнулся. — В том вся и беда нашего ремесла. Когда мы своё дело делаем хорошо, со стороны кажется, что мы его не делали вовсе.

Гущин выходил из баньки на солнце, жёлтый, рябой и живой. Лемке писал мне из своей каморки записки всё длиннее, верный знак поправки. Куб варил, соль сохла, Мироныч бранился с подмастерьями.

Внутри шёл счёт.

Первый день, ничего.

Второй день, ничего, только чешутся насечки, и я запрещал себе радоваться: чесаться им положено при любом исходе.

Третий день к вечеру меня познабливало, и в пояснице потянуло, и вот тут я провёл самую длинную ночь этой зимы. Озноб и поясница бывают в начале прививочной ломоты. Они же бывают в начале оспы. Различить их на третий день не умеет никто на свете, и я лежал в своей каморке, слушал собственную поясницу и считал пульс до утра.

Утром четвёртого дня на левом плече, на перекрестье насечек, поднялся пузырёк.

Я поглядел на него в зеркальце для осмотров, потом позвал Робека. Тот надел очки, глядел долго, поворачивал моё плечо к свету и наконец выпрямился.

— Тугой. Водица ясная, ободок червонный, края ровные. — Голос у него был ворчливый и совершенно счастливый. — Прививочный пузырёк, Михайло Алексеевич. Правильный, каких я на Камчатке не видывал. Ваша корова, выходит, умнее всей лондонской коллегии.

— Стало быть, записываем?

— Записываем. — Он снял очки и вдруг протянул мне руку, чего не делал никогда. — А в тетради моей, сударь, будет нынче помечено особо. Видел своими глазами и свидетельствую. Это вам не для славы, Салтыков. Это вам на случай, ежели опять бумагу какую вынут из ящика. Пусть теперь вынимают.

Ломота к полудню отпустила. Жар держался ещё сутки, лёгкий, рабочий, и я его почти любил, потому что он был ровно таким, каким ему положено быть у охтинских ребятишек. Зараза прошла через коровье тело и вышла смирной.

Способ работал. У меня было шесть трубочек, корова с дозревающими пузырьками и город, который можно было начинать закрывать от оспы, плечо за плечом.

За листками к Полторацкому я поехал через день, уже с открытым лицом и в своём платье, потому что прятать мне стало нечего. Тысяча печатных листков про оспу, оплаченных попечительством, ждала меня в кипах и пахла свежей краской, а для меня — победой.

Полторацкий сам вышел проводить меня до дверей.

И в дверях, на пороге своей типографии, я столкнулся лицом к лицу с Клавдием Петровичем Ренаром.

Он входил с улицы, стягивая перчатку, свежий, румяный с мороза, в отличной шубе. Увидел меня, и ни одна черта на лице его не дрогнула. Он поклонился первым, любезнейшим образом, как кланяются доброму знакомому.

— Господин Салтыков! Какая приятная встреча. — Он улыбнулся во весь рот. — А я, представьте, лишь вчера узнал новость и сердечно за вас рад. Говорят, учитель ваш пропавший наконец сыскался. Здоров ли?

Меня накрыло.

Гнев заполнил всё тело. Руки мои сами собрались в кулаки, и на один страшный удар сердца я увидел всё это наяву. Как бью его, с разворота, в это румяное любезное лицо. Как летит с него шапка, и он валится на свои кипы. Пятый в комиссии. Белые руки, что ставили подписи под списками, где стояла фамилия его отца. Он стоял в шаге, улыбался и ждал ответа.

Разумеется, я смог сдержаться. Хотя хотел отомстить. И за Готье, и за Лемке, и за себя.

Но разжал кулаки. Палец за пальцем.

Что ж, ладно.

Насилием этот вопрос не решить. Ударь я его сейчас, и к вечеру весь Петербург будет знать, что лекарь Салтыков, тот самый, про которого пишут доносы, средь бела дня избил несчастного лионского страдальца. Насилие тут только всё усугубит, оно сыграет за него.

— Здоров наш учитель, благодарю вас, — ответил я и улыбнулся ему так же любезно. — Поправляется день ото дня. Память у него, слава богу, превосходная.

Я могу сделать кое-что страшнее насилия. И покажу это Ренару сейчас же.

— Память, говорите, — Ренар покивал, всё с той же приятностью в лице. — Это большое счастье молодости. С годами память начинает ослабевать. Но, господин Салтыков, заметьте, я тоже очень памятлив.

Он уже собрался пройти мимо, к Полторацкому, и вот этого я ему не дал. Я шагнул чуть в сторону, ровно настолько, чтобы затворить собою дверь, и заговорил тихо, по-французски, на языке, который был между нами двумя.

— Особенно памятлив он на девяносто третий год, сударь. На Лион в декабре. На комиссию из пяти человек, что судила людей по четверти часа. И на один хороший почерк, который вёл в той комиссии бумаги и ставил подписи под списками.

Улыбка осталась у Ренара на лице. Но уверенности под ней явно стало меньше. Осталась лишь маска, под которой скрывался мой враг.

Перепуганный враг.

Это длилось секунду, может, меньше. Кожа у скул натянулась, зрачки встали, и сквозь любезного лионского страдальца на меня глянуло то, что я и ожидал увидеть. Счётная машина, быстро перебирающая ходы. Потом машина досчитала, и лицо вернулось на место.

— Не понимаю вас, господин Салтыков.

— Понимаете. Сами сказали, что память у вас тоже хорошая. Значит, помнить должны. — Я говорил ровно, как диктуют рецепт. — И помните, откуда на самом деле взялся рубец на вашей руке. Смелый был человек — тот, кто оставил его вам. Жаль, рука дрогнула. Так вот, сударь. Учитель всё рассказал, подробно и при свидетелях. Сказанного назад не берут. Тронете его ещё раз, хоть пальцем, хоть бумагой, и рассказ этот прочтут там, где все бумаги читают внимательно.

— Угрожаете? — спросил он всё так же спокойно.

— Ставлю диагноз. Это моё ремесло.

— Диагноз. — Он с отвращением хмыкнул. — А скажите, господин лекарь, отчего вы так уверены, что ему поверят? Сколько лет было вашему свидетелю в девяносто третьем? Восемнадцать? Мальчишка, перепуганный до полусмерти, в городе, где стреляли картечью по площадям. С тех пор прошло почти тринадцать лет. Мальчик вырос, обжился в чужой земле, и ему, надо думать, до сих пор снятся дурные сны. Мало ли что человеку в таких снах привидится. Ваша же наука, полагаю, знает тому примеры.

Вот он, ход, и я его узнал сразу. Лжецом Готье выставлять не станут. Его выставят человеком, повредившимся от давнего страха. Просто, дёшево, и свидетелей на то не надобно.

— Наука моя — это моё оружие, — парировал я. — Мне не составит труда доказать, что Готье всё это не выдумал, и знания о ваших преступлениях взял отнюдь не в бреду. А всё потому, что таково моё ремесло. Я могу назвать человека больным, и в то же время могу доказать, что другой человек здоров.

Ренар неторопливо натянул перчатку, которую перед тем снял. Пальцы его, я отметил, не дрожали — отдам ему должное.

— Занятный вы человек, господин лекарь. — Шёпот его сделался тише. И я счёл это единственным признаком того, что мой удар дошёл. — Столько трудов, и всё ради какого-то учителя. Что ж. Город наш тесен, будем встречаться. Кланяйтесь больным.

Он поклонился и прошёл к Полторацкому. Спокойный, с прямой спиной. А я остался на крыльце с кипой листков и с ясным, холодным пониманием того, что я сейчас сделал.

Я сжёг мост. Ренар с этой минуты знал, что показание существует. Тайна перестала быть тайной, и часы пошли. Кто первый доведёт свою бумагу до нужного стола, тот и выиграл, а второму останется то, что остаётся проигравшему.

Стало быть, пора к Жадовскому. И не с пустыми руками.

Показание мы писали на другой день во флигеле, и это была самая тяжёлая работа недели, хотя за всю неделю я резал, прививал и не спал две ночи.

Готье сидел в постели, обложенный подушками. Барон устроился рядом, а у стены, по левую руку от меня, примостился с чернильницей на коленке Егорыч, который, как выяснилось, четырнадцать лет прослужил при полку писарем. Ещё двое стариков встали у дверей, свидетелями.

— Пишите, Лука Осипович, как я спрашиваю, — сказал я. — Не как помнится, а по порядку. Год, месяц, место, кто присутствовал. Суд любит скуку. Чем скучнее бумага, тем труднее её оспорить.

И он начал. Скучно не вышло.

Он назвал мне год и месяц. Назвал улицу в Лионе и отцовский дом, третий от угла, с воротами в арке и с адвокатской доской у входа. Назвал день, когда за отцом пришли. И на этом сломался в первый раз.

— Мой отец ведь никому ничего плохого не сделал, господа, — выговорил Готье и остановился. Губы его шли вкось. — Он писал прошения о помиловании. Даром, всякому, кто попросит. Вдове башмачника писал, ткачам писал. Он верил, что бумага, составленная по форме, что-нибудь да значит даже у безумцев… Простите. Мне шёл восемнадцатый год, и я тогда думал ровно так же, как он.

Барон, не говоря ни слова, положил ему руку на плечо. Так они и сидели у меня перед глазами, седой русский полковник и вчерашний беглец, годящийся ему в сыновья, покуда Егорыч ждал с пером на весу, и в комнате было слышно, как потрескивают дрова.

— Пишем дальше, — сказал наконец Готье. — Простите. Дальше.

Я спрашивал Готье максимально подробно и при этом холодно. Чувства меня не занимали. Меня занимало, что он видел, когда и при ком.

— Сколько человек сидело в той комиссии?

— Пятеро.

— Где сидел пятый и что делал?

— По правую руку, вёл бумаги и ставил подписи.

Затем разузнал, сколько раз Готье видел его своими глазами. Трижды. Всё это мы зафиксировали на бумаге. Видел он его один раз в самой комиссии, когда носил отцу бельё в тюрьму. Раз на площади. И раз в списках, где против отцовской фамилии стояла его рука.

Дальше я спросил, как выглядели те списки и каким числом помечены. И что стояло в приговоре.

Отца его обвинили, как я записал со слов, в пособничестве врагам свободы. Четверть часа на всё, а собственные отцовские прошения лежали при этом тут же на столе, уликой против него самого.

Отвечал мне Лука Осипович сразу, не запинаясь, и память его отдавала подробности одну за другой.

Потом я задал вопрос, который для всякой бумаги важнее прочих.

— Кто ещё, кроме вас, видел этого человека в комиссии и мог бы то же самое подтвердить?

Один свидетель ничего не весит. Двое уже спорят, трое составляют дело. Знал я это из своего ремесла, где одно наблюдение есть случай, а три наблюдения есть уже правило.

Он подумал и назвал мне троих. Соседа по улице, стряпчего, который ходил в ту же комиссию по чужим делам, и отцовского переписчика.

А следом, тем же ровным голосом, сказал, где и в каком году каждый из них умер.

И ни один из троих, как я записал за ним, не умер в Лионе. Один в Кобленце, другой в Митаве, третий в Вене, и умерли в разные годы, порознь, вдали друг от друга. Двое скоропостижно, здоровые ещё люди.

Я записал это и подчеркнул дважды.

Выходит, свидетелей было четверо. Остался один, и он сидел сейчас передо мной на подушках.

На этом месте Готье сломался при мне во второй раз, потому что дошли до его семьи. Матушка его, отдавшая ему отцовские часы и зашившая деньги в подкладку, велела идти в Швейцарию и сказала, что догонит. Не догнала.

Наконец, мы закончили. Готье подписал, свидетели приложили руки, и барон убрал бумагу в шкатулку с двойным дном, а вторую копию я взял с собой.

— Ну вот, — сказал барон, провожая меня через двор. — Заряжено ружьё. Осталось сыскать, кто из него выстрелит.

— Сыщу, Пётр Кузьмич. Есть у меня один человек на примете. Любопытный.

А наутро была пятница, тринадцатое марта, и в наш больничный двор въехал обоз Балуева.

Я такого не видел даже на Сенной. Впереди сани самого Степана Ильича, за ними вторые, с Софьей Аркадьевной и нянькой, третьи с детьми, и дети сыпались из них, как горох из прорванного куля. Десять душ, от девицы на выданье до годовалого на руках. Замыкали обоз сани с гостинцами, которые Балуев, не спросясь, жертвовал больнице, и Фома Игнатьевич уже кружил над ними, как ястреб над курятником.

— Показывайте плечо, Михайло Алексеевич! — загремел Балуев на весь двор вместо приветствия. — Уговор дороже денег!

Я закатал рукав. Пузырёк мой к этому дню подсох и взялся коркой, ровной и чистой, и Балуев разглядывал его так, как разглядывают закладную перед подписью. Сопел, наклонял голову, даже очки достал.

— Стало быть, принялась?

— Принялась, Степан Ильич. Жар был день, ломота два. Теперь этой руке оспа не страшна.

— Ну, коли так… — Он оглянулся на свой выводок и вдруг замялся, и вся его громкость с него сошла. — Ты уж распоряжайся сам, батюшка. Я в этом деле не судья. Веди, как знаешь.

Вот теперь верно. Ставить прививку двум десяткам человек в одном дворе можно только по своему порядку, и порядок этот я держал в голове со вчерашнего вечера.

— Дозвольте, как у меня заведено. Сперва старшие и здоровые, за ними младшие. Дуняшу последней, ей больше всех реветь.

Начали собираться все наши попечители. Подоспела Ознобишина Фёкла Савельевна. Её я попросил побыть у котла и приглядеть за чистой водой. Никитин занялся реестром. Служитель Прохор следил за очередью и родню держал за верёвкой.

И началось то, что я теперь буду вспоминать ещё долго.

Старшая дочь залилась краской и объявила, что при мужчинах рукав не закатает, хоть режьте. Ознобишина увела её за ширму и уговорила в две минуты, а чем, для меня осталось тайной. Годовалая Дуняша орала так, что с крыши сходил снег, и Степан Ильич совал ей пряник, растерянный и совершенно счастливый.

А посреди этого столпотворения работала цепь.

Материю я брал из двух рук разом. Из шести трубочек, что я снял на Охте, одна ушла в моё плечо, а пять лежали в снегу и ещё держались, и из них пошли первые прививки. Дальше в дело вступило моё плечо, та самая корка, с крайнего пузырька, что дозрел позже прочих. И корова стояла на Охте с новыми, дозревающими.

Вот это и есть моя цепь. Одно плечо кормит несколько, привитые нынче дозреют к восьмому дню и накормят следующих, и так пойдёт по городу, покуда есть кому подставлять руку.

Никитин писал мой реестр, не поднимая головы. Пять балуевских старших, за ними младшие, за ними дворня Гагиной и люди от попечительниц. К вечеру потянулись и вовсе чужие, прочитавшие листок у будки. Аграфена Тихоновна явилась «поглядеть на срамоту», просидела до сумерек и закончила тем, что записывала очередь на завтра.

К концу дня явилась и Гагина. Своих людей она прислала ещё поутру, сама же прибыла под занавес, в собольей шубке, оглядела двор, очередь и меня с ланцетом, и осталась стоять поодаль, глядя, как я работаю.

— Записать вас, Елена Кирилловна? — спросил я между двумя плечами.

— Меня прививали в детстве, по-старому, у батюшки моего был просвещённый лекарь. — Она повела плечом. — Я приехала поглядеть, на что пошли наши деньги. И знаете, что я вам скажу, господин Салтыков? В этом дворе они выглядят лучше, чем в любой гостиной.

Двадцать девять человек за день. Цепь пошла по городу, и оборвать её теперь можно было только вместе со мной.

Под вечер выписался Гущин. Стоял посреди двора, жёлтый, рябой, живой, кланялся на все стороны, и Марфа рядом с ним ревела в голос от счастья. Я глядел на его рябое лицо и думал, что вот этот мужик, сам того не зная, спас пол-Петербурга. С его пузырька началась моя корова, с коровы моё плечо, с моего плеча город.

— Ты, барин, это… — Гущин мял шапку. — Должники мы твои по гроб.

— Сочтёмся. Марфе скажи, пусть печёт пироги, а прежнюю солому в доме сожжёт. Всю. Это и будет расчёт.

В субботу счёт пошёл уже другой, заводской.

Прибежал семинарист с запиской от лудильщика Мироныча, и в записке стояло три слова, от которых я бросил всё.

«За Рогаткой задули».

Никто бы кроме меня не понял, что это значит. Для меня же это стало причиной передать своих пациентов Никитину и рвануть в аптеку.

Эта фраза означала, что Красовский, Функ и Ренар начали производство хинина с помощью нашего же перегонного куба.

Процесс пошёл.

Во дворе аптеки Лемке было жарко, несмотря на мороз. Куб дышал, из-под крышки тянуло горьким паром, и Мироныч, злой, закопчённый, встретил меня, не здороваясь.

— Сорок вёдер супротив наших восемнадцати, Михайло Алексеич. Задули вчерась, мне лудильщик тамошний сказывал, он им поддоны клепал. Людей нагнали дюжину. Они одной закладкой возьмут, что мы тремя.

— Возьмут, если сварят. — Я поглядел на наш заплатанный куб. — А сварят они не сразу. Печь новая, куб чужой, люди наёмные. Первые закладки они испортят, помяни моё слово, я на нашей первой сам чуть кору не сжёг. У нас фора, Мироныч. Недели две, может, три. Сколько нам надобно, чтобы выйти с товаром?

— Ежели без сна, к концу той недели наберём первую партию. И то сказать, барин, какая партия. — Мироныч кивнул на полки, где сохли листы с белёсой солью. — Вон, глядите сами. Вот эта соль наша при мне у Адама Васильича на весах стояла. С фунта коры выходит её с напёрсток. Труд адов, а выхода кот наплакал. Окупится ли?

— Окупится, Мироныч. Хина в кору идёт по весу, а соль наша по золотнику. Один золотник заместо горсти горькой трухи, и действует вернее. Лекарям только покажи.

— Оно так. — Мироныч помолчал, замялся и стал вытирать руки ветошью, хотя руки были сухие.

— Ну? Говори уже. Что-то ещё сказать хочешь?

— Адам Васильич нужен, вот что. Я по меди мастер, а в варке я подмастерье. Вчера закладку перегрел, слил в отход полпуда коры. Мне бы его глаз хоть на час в день.

Вот и пришли к тому, от чего я две недели уходил.

К Лемке я поднялся тяжело, как поднимаются к больному с дурной вестью. Он сидел в постели, обложенный своими записками, и по одному моему лицу понял всё раньше слов.

— Перегрел? — спросил он спокойно. — Полпуда?

— Полпуда.

— Я поеду. — Он уже спускал ноги с кровати. — Час в день, герр Салтыков. Я буду сидеть на табурете и только глядеть…

— Нет.

— Михаил Алексеевич. — Он выпрямился, и голос его зазвенел. — Выслушайте меня один раз, как человека, а не как больного. Мне шестьдесят четыре года. Всю жизнь я варил чужие прописи, и вот единственный раз варится моя. Наша. И я лежу под одеялом, а мальчики жгут кору. Лучше умереть при деле, чем жить при грелке. Это я вам говорю как немец и как аптекарь.

Я сел на край его кровати. Спорить с этим доводом было нечестно, потому что довод был мой собственный. Две недели назад я втирал себе в руку заразу и говорил себе те же самые слова, только по-русски.

— Хорошо, что не как пациент, — сказал я. — Потому что как пациенту мне пришлось бы вам напомнить, чем кончился ваш последний выезд на мороз. Судорога сердечных жил, Адам Васильевич. Вторую такую вы можете не пережить, и тогда пропись ваша осиротеет совсем.

— И что же вы тогда предлагаете? Какой у нас есть выбор?

— Оттого предлагаю сделку. Ездить будете. Через день, на час, в самое тепло дня, в крытых санях, с грелкой в ногах, и во дворе не стоять, сидеть у печи в тулупе. Волноваться запрещаю. Увидите, что Мироныч жжёт кору, говорите тихо и с улыбкой, вот как я вам сейчас. А сверх того часа командуете отсюда, записками. И первая склянка нашей соли, которая пойдёт на продажу, будет подписана вашей рукой. Не моей. По рукам?

Лемке глядел на меня, и глаза у него были мокрые.

— Вы страшный торговец, герр Салтыков. Страшнее всякого купца. — Он протянул мне сухую ладонь. — По рукам.

А внизу, у аптечного крыльца, меня дожидался Тихон Ковалёв, и по тому, как он топтался и глядел в сторону, я понял, что он принёс не пустое.

— Барин, я про тех, за Рогаткой. Дознался наконец, кому тот дом принадлежит, при котором варка идёт.

— Ну?

— А ничьё оно! — Тихон ухмыльнулся. — Записано на мещанина, что при бане живёт, за Обводным. Мужичонка тихий, пьющий, отродясь медью не торговал. Подставили его, ясное дело, за пятерную.

Этого я и ждал. Такие дела всегда пишут на пьющего мещанина, чтобы в случае чего было с кого взять.

— Дальше говори. Деньги чьи?

— А вот тут, барин, самое занятное. — Тихон понизил голос. — Денег ему дали под поручительство. Своим именем за него поручился человек, который к меди и к аптекам никакого касательства не имеет. Француз. Который лионский.

Ренар.

Всё разом сошлось. Функ и тот же Красовский слишком малы, чтобы им доверили такое дело. Красовский благодаря мне уже лишился имени и веса.

А вот у моего «лионского страдальца» имя есть, и стоит оно, как я понимаю, дорого, потому что за него ручается половина гостиных. Он им не соучастник по краже куба и не приказчик. Он у них залог. Он то самое доброе имя, на котором вся их затея и держится.

И значит, вся их постройка держится у меня перед глазами на одном. На добром имени единственного человека.

Отними у него это имя, и заимодавцы придут за своим на другой же день. Мещанину этому платить нечем, а куб мой краденый, и хозяина у него на бумаге нет вовсе.

— Тихон. — Голос у меня сел. — Ты понимаешь, что ты мне принёс?

— Понимаю, что важное. Иначе не бежал бы.

— Иди отдыхай. И прибавь себе рубль сверху, сам возьми у Никитина.

К Жадовскому я попал в понедельник, через Загряжских, запиской, в которой стояло, что лекарь Салтыков просит уделить ему полчаса по делу, о котором в записках не пишут. Расчёт был простой. Человека любопытного такая записка притягивает, как магнит — гвоздь.

Он принял меня дома, в кабинете, где книг было больше, чем мебели. Худой, подвижный, с насмешливой ухмылкой, он усадил меня, поглядел с минуту и заговорил первым.

— Как я долго ждал, — сказал он. — Ждал, когда же вы ко мне придёте, господин Салтыков. С того самого вечера у Загряжских, где вы разбили меня по-французски, выучив язык, как мне передавали, за две недели. Мы после этого ещё много раз пересекались, но всё по моей инициативе. А тут вы явились! И с чем же пришли?

Я положил перед ним копию показания Готье.

Он читал молча, не меняясь в лице у меня на глазах, только на втором листе потянулся к перу и стал делать пометки на отдельном листке, мелкие, острые. Дочитал. Перечитал первую страницу. Отложил.

Мнение человека, который работает с иностранными делами, мне было крайне важно.

— Кто ещё это видел? — спросил он.

— Барон Бутурлин, при котором писано. Свидетели подписи, люди его. И тот, о ком писано, знает, что бумага существует. С позавчерашнего дня.

— Знает. — Жадовский поднял бровь. — Это вы ему сами сказали, надо полагать? Лицом к лицу?

— Сам.

— Зачем? — Он подался вперёд, и в глазах его зажглось то самое любопытство естествоиспытателя, которое я помнил по гостиной. — Нет, я понимаю зачем, я хочу услышать, как вы это себе объясняете.

— Затем, что теперь он торопится. — Я пожал плечами. — Торопливый человек ошибается. А неторопливый Ренар не ошибся ни разу, и это меня утомило.

Жадовский рассмеялся, коротко и с удовольствием.

— Вы делаете успехи не только во французском. — Он побарабанил пальцами по бумаге. — Ну-с, а теперь позвольте я вас поспрашиваю. Люблю, знаете, когда человек сам себе отвечает, выходит убедительнее.

— Спрашивайте.

— Кто таков ваш свидетель по здешним бумагам?

— Учитель без чинов. Эмигрант.

— Под своим ли именем живёт?

Я помолчал. Отвечать на это мне не хотелось. Не ответить было нельзя.

— Нет.

— Выходит, первый вопрос всякого присутственного места будет вовсе не о Ренаре. — Жадовский поднял бровь. — Он будет о том, кто таков этот господин и отчего он тринадцатый год живёт по чужому виду. Дальше. Куда прикажете писать запрос?

— В Лион.

— В город, который тем же декретом постановили срыть, а имя его отменить. — Он развёл руками. — Хорошо, делать запрос в архив, да? Чей архив, господин Салтыков? Той комиссии, которой нет уже тринадцать лет? Кто, по-вашему, жёг эти бумаги первым?

Вот тут я и увидел, куда он ведёт. И договорил сам, потому что дошёл своим умом и потому что дальше молчать было глупо.

— Те, кто в них значился. Им это было нужнее всех прочих.

— Именно.

— Свидетели, — сказал я и осёкся на полуслове.

Потому что свидетелей у меня четверо. И трое из них лежат в земле, в трёх разных городах, и легли туда не в один год.

Я знал это со вчерашнего дня, своей рукой записал и подчеркнул. И только сейчас, в чужом кабинете, сложил эти три смерти в одну строку.

Мне Готье вчера говорил о них спокойно, будто о своей одной только беде. Дескать, знавшие его люди умерли, такая уж вышла судьба. А судьбы тут никакой и не было.

Свидетеля из Лиона хоронят в Кобленце. Другого в Митаве. Третьего в Вене. Здоровые ещё люди, и все трое поодиночке, в разные годы. Их разыскали по всей Европе и убрали одного за другим, не спеша, за тринадцать лет, чтобы никто ничего не сложил. И я сижу тут и складываю это первым.

Остался четвёртый. Он лежит нынче во флигеле у барона и кашляет.

— Кто-то прибирал за собой все эти годы, — проговорил я. — И прибрал почти начисто. Осталась одна живая душа, и та у меня на руках.

— Вижу, объяснять вам не надобно. — Жадовский откинулся на спинку. — Итог сами скажете?

— Скажу. Проверка пойдёт долго и кружным путём. Через полгода вам ответят, что подтверждений не найдено, и будут по-своему правы. А Ренар за эти полгода узнает, что им интересуются, и станет вдвое осторожнее.

— И на что же тогда годна эта бумага?

— На похороны, — сказал я. — Ежели со мной или с Готье случится дурное, её прочтут иначе.

Жадовский поглядел на меня с откровенным удовольствием.

— Извольте, беру и кладу, где сохранят. Стреляют такие бумаги один раз, зато метко. — Он собрал листы. — А от вас, сударь, потребуется молчание. Долгое. И молчать придётся тогда, когда Ренар станет улыбаться вам в лицо, а он станет, теперь непременно станет. Вытерпите?

— Пятый месяц улыбаюсь людям, которые пишут на меня доносы. — Я пожал плечами. — У меня рука поставлена.

— И последнее. Услуга за услугу, так заведено. Что попрошу, ещё не знаю. Но попрошу непременно, и это будет по вашей части.

— Идёт, Аполлон Гаврилович.

Он проводил меня до дверей, и уже в дверях остановился и прищурился.

— А вы ведь не расстроились, господин Салтыков. Вот что мне любопытно. Я вам сейчас, по совести говоря, отказал, а вы уходите с таким лицом, будто вам что-то подарили. Придумали, выходит, иное. Скажете?

— Скажу непременно, — ответил я. — Как выйдет.

— Не скажете, — усмехнулся он. — Ну, бог с вами. Только знайте, что мне интересно.

А придумал я это тремя минутами раньше, ещё сидя у него в кресле, на слове «архив».

Мысль пришла простая до обидного. Я всё это время искал улику там, где её нет и быть уже не может, в сожжённых бумагах и в мёртвых свидетелях. А улика лежит совсем в другом месте.

Мне вспомнился тот декабрьский вечер у Полторацкого. Камин, дамы, и Ренар отворачивает манжету. Памятка, дескать, от революционного штыка, сударыни.

А я гляжу на этот рубец через головы. Гляжу как врач и вижу то, чего не видит в зале больше никто.

Такому рубцу года два, от силы три. А штыки, о которых он рассказывает, отгремели в девяносто третьем, и старая рана лежала бы белой плоской ниткой, запавшей и вовсе бесцветной.

И руки его я помню. Твёрдую писарскую мозоль на среднем пальце правой и въевшуюся намертво чернильную тень у ногтя. Годы и годы за бумагой, каждый день, помногу.

Вот, на что я могу сделать упор.

Улика на этом человеке есть, и хранится она не в архиве и не в комиссии. Он носит её при себе и сам показывает всякому, кто согласится ахнуть.

И прочесть её вслух во всём Петербурге может ровно один человек.

А ежели прочесть её при свидетелях, то он разом потеряет имя. Не место в гостиных и не дамское сочувствие, чёрт бы с ними. Он потеряет то имя, которым поручился за пьяного мещанина и под которое им отсчитали денег на медь. Заимодавцы придут за своим на другой же день, и краденый мой куб в сорок вёдер, записанный на пьющего банщика, останется вовсе ничьим.

Один выстрел. И за Готье, и за отца его, и за сердце Лемке, и за наш куб.

Оставалось придумать, как сделать этот выстрел так, чтобы отдачей не убило меня самого.

В больницу я вернулся к вечеру, вымотанный, и в лекарской меня ждали.

У стола, не садясь, стоял мой брат.

Андрей в больнице не бывал никогда. Он стоял посреди каморки в своей аккуратной шинели, со шляпой в руке, и оглядывал моё жильё, койку за ширмой, стопку бумаг на столе, склянку с холодным чаем, и по лицу его шла ровная канцелярская скорбь.

— Живёшь как студент, — сказал он вместо приветствия. — Хуже. Студент хоть кухмистерскую знает.

— Здравствуй, Андрей.

— Здравствуй. — Он поставил на стол корзинку, накрытую полотенцем. — От Елизаветы Карловны. Пирог с вязигой, велено не отдавать, покуда не пообещаешь съесть горячим. Обещай, сделай милость, мне с ответом возвращаться.

Я пообещал и сел, и он сел тоже, на край стула, прямо, как сидел всегда, будто и в гостях служил.

— Я, собственно, вот зачем. — Андрей повертел шляпу. — Семнадцатого числа Алексиев день. Алёшке первые именины, годик. Елизавета Карловна печёт, зовёт тебя к обеду, и слышать не хочет никаких больниц. Отца, сам понимаешь, не будет, стало быть, из Салтыковых ты да я. Приедешь?

Я поглядел на брата. Совсем недавно нас разделяла ссора, которую затеял ещё мой предшественник. А теперь он сидел у меня в каморке, привезя пирог, и звал на именины племянника, и было в этом что-то такое, от чего у меня потеплело в груди.

— Приеду, Андрей. В самое ремесло моё попал твой Алёшка с именинами, у меня как раз к семнадцатому прививка уляжется.

— Кстати, о прививании. — Брат поднял на меня глаза со значением. — Елизавета Карловна велела спросить. Алёшке твою коровью оспу ставить можно, или мал?

— Можно и нужно. Балуевскую Дуняшу я нынче привил, а она Алёшке ровесница. Привезёте на именины кого из дворни, я привью при вас, поглядите, что за страсть такая. А через восемь дней с того плеча и Алёшку.

— Так и передам. Она, признаться, боится. Начиталась в ведомостях и боится.

— Все боятся, Андрей. Я сам боялся, когда себе ставил. — Я усмехнулся. — Разница между знающим и незнающим только в том, что знающий боится правильных вещей.

— Вот и добро. — Он кивнул, поднялся, взял шляпу. Дошёл до двери. И у двери остановился.

Постоял. Повернулся не сразу, и когда повернулся, лицо у него было не то, с которым он вручал пирог. Такое лицо я видел у него один раз, над поддельной бумагой.

— И вот ещё что, Михайло. — Андрей поглядел мне в глаза. — Будет у меня к тебе в тот день просьба. Очень… — он поискал слово, чего не делал никогда, — очень странная просьба.

— Так говори сейчас.

— Нет. — Он качнул головой. — Сейчас нельзя, я ещё сам не решил, как это сказать. Да и не здесь. Семнадцатого, после обеда, когда гости разъедутся.

— Андрей, ты меня этак до семнадцатого числа заинтригуешь до смерти.

— Ничего, ты крепкий. — Брат надел шляпу и вдруг усмехнулся, коротко и невесело, отцовской своей усмешкой. — Ты только вот что. Приезжай непременно. Мне, кроме тебя, просить некого.

И вышел.

Я постоял над остывающим пирогом, дурея от усталости и от этой загадки. Что такое может понадобиться моему брату, чиновнику министерства юстиции, человеку, для которого странность есть первый признак неблагонадёжности? Служебное? Тогда при чём тут я. Семейное? Тогда отчего не сказать при жене.

Додумать мне не дали.

В дверь стукнули, и вошёл Никитин, и в руке у него был конверт.

— Михайло Алексеевич, вам. Посыльный только что принёс, дожидаться ответа не велено.

Конверт я взял и повертел у свечи.

Бумага у конверта, как я отметил, была дорогая, плотная. Ни герба, ни имени на обороте, ни печатки. Надписано одно, ровным незнакомым почерком. Господину Салтыкову, в собственные руки.

И от конверта пахло женскими духами.

А уж когда я его открыл…

Что ж, содержание удивило меня куда сильнее всего, что я сегодня уже пережил.

Письмо в моих руках было коротким, в одну страницу, и написано так, как в этом веке пишут только женщины. Более того, написано оно было в вольном формате, что меня особенно удивило.

Ни «милостивый государь», ни поклонов, ни единой обязательной завитушки. Просто и прямо, ровным незнакомым почерком.

Писавшая говорила, что знает, как я живу. Что сплю урывками, в каморке при больнице, и ем что придётся. Что первым поставил себе прививку и три дня после этого ходил с озябшим лицом, а на четвёртый повеселел. Что жалости моей она не ищет и ответа не ждёт. Ей довольно, чтобы я знал одно. Кто-то в этом городе смотрит на меня не только, как на лекаря.

Подписи не было. Даже начальной буквы не было.

Я перечёл дважды и понял, что не могу уловить, в чём тут подвох. Анонимное письмо с явным намёком. Но от кого?

Кто это? Гагина, первым делом. Флирт её у окна так и остался мне непонятен, тут же всё сходилось, и запах духов был тяжёлый и сладкий, как в её гостиной. Только Елена Кирилловна пишет по-французски и подписывается всегда, ей скрываться незачем.

Кто-то из молодых попечительниц? Чья-нибудь благодарная вдова из тех, кого я лечил зимой? Я перебирал лица и не мог остановиться ни на одном.

Про то, что кто-то в этом городе три дня подряд глядел на моё лицо и заметил, когда оно повеселело, я думать себе запретил. Об этом было слишком странно думать в третьем часу ночи, над остывшим пирогом.

Письмо я убрал в тетрадь Никитина, между листами реестра, где его никто не стал бы искать. И до утра проспал, как убитый.

А утром семнадцатого, перед выездом к брату, Никитин доложил мне то, за чем я посылал его ещё в начале недели.

А посылал я его в Воспитательный дом. Это приют для тысяч городских подкидышей и сирот, и он был далек от обычного оспенного барака, где изолировали умирающих. Но именно там держали главную оспопрививальную станцию столицы: младенцы из приюта служили живым «запасом» — от одного к другому передавали свежую лимфу, снабжая вакциной всю губернию.

— Ездил в Воспитательный дом, Михайло Алексеевич, как велено. Справлялся по казённой части. — Он развернул записку. — Своя цепь у них пресеклась ещё в январе, некого стало прививать, вот и оборвалась. Из Москвы им слали на стёклышках, под воском, дважды. Оба раза по морозу пришло мёртвое. Царапали детей, ждали пузырька, а пузырька нет.

Вот и весь ответ, и другого я не ждал.

Дело это в империи идёт пятый год под рукой самой государыни. Так что я тут ни первый, ни единственный. Беда в другом. Вакцина эта живая, её не запасёшь ни в склянке, ни в леднике, и всякий, кому она понадобилась зимой, оказывается ровно там же, где оказался я месяц назад. Перед пустым ланцетом.

Оттого и корова.

И вот что из этого выходило, если додумать до конца. Нынче, в марте, живая материя во всём Петербурге была у меня одного. У меня, у пеструхи на Охте и у двадцати девяти человек, привитых в четверг.

— Хорошо, Алексей Степанович. Запишите в реестр как справку. И вот ещё что. Всякому, кто явится за материей от казённых заведений, отпускать. Даром и без разговоров, с одной только записью, кому и когда.

— Даром? — Никитин поднял глаза.

— Даром. Цепь тем и хороша, что чем длиннее, тем крепче.

Дом брата на Сергиевской я узнал издали по чистому крыльцу. Всё у Андрея было чисто, ровно и по местам, вплоть до сугробов вдоль дорожки, которые дворник, надо думать, выравнивал лопатой под линейку.

Алексиев день. Стол я застал постный, потому что до Пасхи ещё далеко, но богатый, с грибами, с расстегаями, с рыбой трёх сортов. Гостей немного, сослуживцы брата с жёнами да Балуевы через два двора, Степан Ильич с Софьей Аркадьевной, и на сей раз, слава богу, налегке, оставив детей дома. Посреди всего этого, на руках у няньки, сидел именинник, годовалый Алёша, и глядел на мир круглыми, очень серьёзными глазами, отцовскими.

Елизавета Карловна встретила меня в дверях, сухо, точно и тепло разом, как умела только она.

— Пирог доели?

— Доел, Елизавета Карловна. Горячим, как велено.

— Врёте, но врёте учтиво. — Она отобрала у меня шапку. — Девку я привела для прививания, как вы Андрею наказали. Дуня, из наших, дворовая. Она согласна. Только скажите мне честно, это правда не страшно?

— Правда, — ответил я. — Глядите сами.

И я привил её тут же, в передней, при всех, кто вышел поглядеть. Дуня, курносая девка лет шестнадцати, зажмурилась и вытянула руку. Две насечки, материя с моей же корки, тряпица. Она открыла глаза, поглядела на плечо, поглядела на меня и сказала разочарованно:

— И всего-то, барин?

— И всего-то, — согласился я. — Через неделю пузырёк, три дня ломоты, и оспа тебе не страшна до самой старости. Елизавета Карловна, через восемь дней с её плеча привью Алёшу. Годовалую Балуева, вон, спросите у Софьи Аркадьевны, я в четверг привил, она и не пикнула.

— Пикнула, — сказала Софья Аркадьевна. — Ещё как пикнула. Но здорова, вот вам крест.

Обед прошёл шумно и легко, как проходят обеды в домах, где хозяева гостям рады. Балуев рассказывал про снег с крыши, сослуживцы брата толковали о своём, Елизавета Карловна поглядывала на дверь детской. А я сидел, ел расстегаи и думал, что три месяца назад в этом доме меня встречали через губу, а нынче я тут именинному племяннику родной дядька, и брат сидит напротив и глядит на меня просто, по-домашнему, и канцелярский прищур куда-то делся.

Он проводил гостей сам, до крыльца, каждого. А потом вернулся, притворил дверь в столовую и сел напротив меня, прямо, как сидел всегда.

— Ну, — сказал я. — Говори свою странную просьбу. Всё жду не дождусь, когда ты мне уже раскроешь свою тайну.

Андрей помолчал. Выровнял на столе солонку, ножик и хлебницу, в ряд, отцовским жестом, который я уже знал. И заговорил, глядя на солонку.

— У нас в канцелярии есть дело. Какое, не спрашивай, сказать не могу и не скажу. По делу проходит человек, которого шестой месяц не могут допросить. Всякий раз, как за ним посылают, он в постели. Немощен. Свидетельство лекаря при нём имеется, лекарь известный, подпись честная. И всё бы ничего, только дело от этого стоит, а стоять ему нельзя. — Он поднял глаза. — Я хочу, чтобы ты на него поглядел.

— Лечить?

— Нет. — Андрей качнул головой. — Лечить его есть кому. Я хочу, чтобы ты мне сказал, болен он или притворяется. Только это. Больше ничего.

Я поглядел на брата. На человека, для которого лекарь у постели подследственного есть вещь столь же дикая, как канцелярист в операционной.

— Андрей. Ты понимаешь, что ты просишь? Ты зовёшь лекаря туда, где лекарям делать нечего.

Вернее, в моём веке такое проводилось, но здесь это, своего рода, новшество.

— Понимаю. — Он усмехнулся, коротко и невесело. — Оттого и сказал, что просьба странная. Оттого и просить, кроме тебя, некого. Всякий другой лекарь напишет мне то, что уже написано. А ты… — он поискал слово, — ты глядишь иначе. Я это видел. Над Алёшей видел, над той бумагой видел. Мне надобно, чтобы кто-то поглядел иначе.

Я молчал долго. Внутри у меня в это время сходились и расходились две вещи. Одна говорила, что судебная медицина в этом веке дело неслыханное и что я лезу туда, откуда потом не выберусь. Другая говорила, что брат впервые в жизни попросил меня о помощи. Сам, своей волей, а не потому что отец велел.

— Когда? — спросил я.

— После Пасхи. Раньше не выйдет. — Он выдохнул, будто сдал экзамен. — Спасибо, Михайло.

— Не за что покуда. Погляжу, а там как выйдет.

— Как выйдет, — согласился он. И вдруг добавил, уже вставая. — Отец бы тебя не узнал. Ты всё меняешься и меняешься.

— Это хорошо или плохо?

— Не знаю, — сказал мой брат честно. — Я и сам тебя не узнаю. Но мне так больше нравится.

К Загряжским я поехал прямо от брата, и поехал намеренно.

Вечера у Семёна Андреевича давались по средам, отставной бригадир любил народ и шум, и народ у него собирался всякий, от старых полковых товарищей до молодых чиновников с жёнами.

Ренар бывал там непременно, хотя при первом посещении Загряжского, когда я был тут ещё с Бутурлиными, Ренара я не заметил.

Аграфена Тихоновна три дня назад сообщила мне о его присутствии сама, между двумя новостями про чужие свадьбы.

Зала гудела. Ренар стоял в кружке у окна и рассказывал что-то, от чего дамы ахали и махали веерами. Он увидел меня, поклонился издали, любезнейше, и продолжил. Он был предупреждён. Манжету он нынче не отвернёт, хоть режь.

Стало быть, отвернуть её должен кто-то другой.

Я не торопился. Выпил чаю, поговорил с хозяином о его коленях, послушал, как молодой чиновник читает стихи. И дождался того, что должно было случиться само, потому что об этом нынче говорил весь город.

— Господин Салтыков, а правду ли сказывают, что вы прививали себе первому? — спросила молодая дама с лорнетом. — При всех, во дворе?

— Правду, сударыня.

— И что же, остался след?

— Остался. Вот такой, с гривенник, и останется на всю жизнь. — Я показал пальцами. — По нему всякий лекарь через двадцать лет скажет, что этот человек привит, и скажет, когда.

— Как это, когда?

— А так, что рубец живёт своей жизнью, сударыня, как всё живое. — Я говорил спокойно, как объясняю сиделкам. — Молодой рубец розовый, налитой, стоит валиком над кожей. Ему год, два, три. Потом он бледнеет, оседает, и через десять лет лежит белой плоской ниткой, а через двадцать его и не найдёшь без свечи. По рубцу читают год, как по кольцам читают возраст дерева. Всякий цирюльник это знает, всякий полковой лекарь.

— Не может быть! — Дама с лорнетом обернулась. — Аграфена Тихоновна, слышите? Он говорит, по шраму можно назвать год!

— Так покажите нам на ком-нибудь, — потребовала другая. — У кого тут есть шрам?

И вот тут случилось то, ради чего я ехал.

— Да у Клавдия же Петровича! — Аграфена Тихоновна всплеснула руками с искренним восторгом человека, которому досталась лучшая новость вечера. — Он же нам показывал! Памятка от штыка, из самого Лиона! Клавдий Петрович, голубчик, ну явите же, пусть лекарь скажет год!

Кружок у окна затих. Ренар глядел на меня через залу, и улыбка на нём стояла, как приклеенная.

Отказаться он не мог. Отказ и был бы признанием, и он это понимал не хуже меня. Он помедлил ровно столько, сколько позволяло приличие, и стал отворачивать манжету, неторопливо, с той же любезностью, с какой делал это в декабре.

— Извольте, господин лекарь. Мне скрывать нечего.

Я подошёл. Взял его руку, как беру руку у больного, и повернул к свече. Зала притихла до того, что слышно было, как потрескивает воск.

— Рубец розовый, — сказал я ровно, ни к кому не обращаясь, как диктуют в реестр. — Налитой. Валиком над кожей, края мягкие, как и описывал. Такому рубцу два года, от силы три. Штык, о котором рассказывал Клавдий Петрович, был в девяносто третьем году, тринадцать лет назад. Тринадцатилетний рубец лежал бы вот здесь белой плоской ниткой. — Я провёл пальцем рядом. — Здесь её нет.

Молчание.

Я перевернул его руку ладонью вверх.

— И вот ещё, сударыни, раз уж мы читаем по коже. На среднем пальце писарская мозоль, старая, твёрдая. У ногтя чернильная тень, въевшаяся намертво, такую в неделю не наживёшь. Человек этот годами писал каждый день и помногу. — Я отпустил руку. — Это всё, что может сказать лекарь.

Больше я ничего не сказал. Ни про Лион, ни про комиссию, ни слова «лжец». Только медицину, ровным голосом, при пятнадцати свидетелях.

Остальное зала сделала сама, и сделала быстрее любого суда. Я видел, как это идёт по лицам, от лорнета к вееру, от веера к бригадиру. Аграфена Тихоновна закрыла рот, что случалось с ней нечасто. Кто-то у окна отступил от Ренара на полшага.

Ренар опустил манжету. Медленно, застегнул её. Лицо у него было спокойное. Только зрачки стали как булавочные головки, и я это увидел, потому что внимательно за ним наблюдал.

— Господин Салтыков, — проговорил он, и пришепётывание его вдруг сделалось отчётливым, — извольте выйти со мной.

Мы вышли в переднюю. Никто нас не остановил. Но все понимали, к чему идёт дело.

Он повернулся ко мне, и лицо его теперь было другим. Тем самым, которое я видел на крыльце типографии, только теперь маски на нём не осталось вовсе.

— Вы публично назвали дворянина лжецом, — сказал он тихо, по-французски. — Вы оскорбили человека, пострадавшего за короля, при дамах и при бригадире Загряжском. Этого не смывают ни извинением, ни бумагой. Вы это понимаете?

— Я назвал год рубца, сударь. Лжецом вас назвали ваши же рассказы.

— Оставьте казуистику лекарям. — Он натянул перчатку, ту самую, медленно, палец за пальцем. — Я имею честь вызвать вас. Мои люди будут у вас завтра. Оружие, место и час на ваш выбор, я в этом деле не привередлив.

Вот и всё. Вот к чему я вёл его с самого крыльца типографии, и вот куда пришёл сам.

Признаться, не планировал я такого исхода. Лишь собирался его разоблачить, но чтобы кончилось всё этим…

Внутри у меня было очень тихо. Никакого страха, ни капли, и это меня, признаться, удивило. Только холодная ясность, как перед первым разрезом, когда всё уже решено и осталось одно, сделать.

И тогда мною сказано было лишь одно:

— Я принимаю ваш вызов.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.