Я очнулся в полной темноте. На грудь и ноги тяжело давили камни. Глаза слиплись и отказывались открываться. Пыль забила горло, и первый же вдох вызвал кашель, от которого рёбра прострелило такой болью, что я на мгновение забыл обо всём остальном.

Я постарался двинуть рукой, левая сторона тела тут же отозвалась жжением и болью. Я медленно поднёс пальцы к лицу и протёр глаза. Когда я наконец смог открыть их, ничего не изменилось, темнота была полной.

Лампы на мане оказались либо разрушены, либо обесточены после разрушения ядра. Я жадно вдыхал горячий воздух, в котором чувствовался запах горелого камня и алхимических составов с лабораторных уровней выше.

По лицу сочилось что-то тёплое и липкое. Я двинул правой рукой и нащупал камень рядом с головой, он оказался острым и сколотым. Запястье тут же отозвалось тупой болью. Правая нога оказалась в порядке, а вот левая щиколотка сразу ответила резкой болью, сузив мир до одной точки на несколько мгновений, пока я не взял дыхание под контроль.

Коготь химеры зацепил сухожилие в момент переноса. Белая вспышка забрала моих соратников, а вот я не успел и всё ещё был в зале. Или в том, что от него осталось. Я потянулся к чёрной ауре внутри и не нашёл ничего. Она не была подавлена или заблокирована, просто у меня не осталось сил. Бой с химерой и техники на полной мощности выжгли чёрную ауру до дна. Каналам и ядру нужны были часы отдыха, прежде чем они начнут заполняться заново. Только подвеска на груди, под покорёженной броней и изорванной одеждой, всё ещё слабо теплилась.

Я ощупал пространство вокруг себя: камень сверху, камень по бокам и только справа небольшая щель, там, где завал не до конца сомкнулся. Слева, между мной и стеной, было что-то большое и мягкое, принявшее на себя основной вес камня. Без ауры в темноте ориентироваться было намного сложнее. Я пошарил пальцами и почувствовал густую, спутанную шерсть, вязкую от чёрной крови.

Химера.

Именно её туша оказалась между мной и основной массой обрушившегося потолка, и благодаря размерам монстра я оказался в кармане между камней. Тварь, которую я пытался убить, спасла мне жизнь тем, что была слишком большой и не позволила камням добраться до меня.

Я пошарил вокруг и почувствовал рукоять клинка. Правый оказался цел и привычно лёг в ладонь, а вот левый треснул. Для боя не годится, но как рычаг или опора сойдёт. Я решил оставить оба.

Чтобы выбраться из кармана, мне потребовалось больше времени и сил, чем хотелось бы. Я смещал камни по одному, проверял всё на устойчивость, прежде чем протискиваться дальше или переносить вес. Я прислушивался к звукам, осыпался ли завал или оставался стабилен.

Изодранная щиколотка превращала каждое движение в адскую боль. Опираться на неё было можно, но сухожилие не держало нагрузку совсем, и ни о каких рывках или бросках речи не шло. Я кашлял от поднимающейся пыли и, даже выбравшись наружу, не смог вдохнуть свободно.

Выбрался я в коридор, а не в зал ядра. Это был соседний проход. Пот облеплял всё моё тело, хотя воздух здесь был немножко чище, а жар слабее. В дальнем конце коридора всё ещё горела бледно-голубоватая лампа на мане. Источник энергии ещё не успел иссякнуть от разрушения.

Я поднялся на ноги, опираясь на клинки. Рёбра тут же возразили, а щиколотку объяла резкая боль. Я медленно захромал, упираясь треснувшим клинком в пол как тростью, и двинулся к лампе.

Объект Ковена медленно умирал вокруг меня. Уровни выше пострадали меньше, чем зал ядра, разрушение распространялось вверх слой за слоем. Часть коридоров была завалена, другие оставались проходимыми. Некоторые лампы всё ещё горели, хотя было понятно, что вскоре погаснут.

Я медленно пробирался через последствия нашей диверсии. В одном из коридоров лежал изменённый волк, мёртвый. Каменная плита размозжила ему хребет. Его глаза всё ещё были открыты, и даже в смерти в них оставался блеск остаточной маны.

Дальше, прислонившись к стене, сидел один из исследователей. На руках и лице у него были ожоги от выброса энергии ядра, он не дышал. Прежде чем я добрался до лестницы, я нашёл ещё три тела. Два ковенских в робах, они, судя по порезам и ранам, были убиты тварями, а не камнями. А рядом лежал изменённый пёс, мелкий и мёртвый от множества ударов клинками. Кто-то с ним дрался и победил или, по крайней мере, выжил достаточно долго, чтобы уйти.

Я начал медленно подниматься по лестнице. Где-то приходилось прыгать на одной ноге, где-то перешагивать завал, а кое-где пригибаться и пробираться на карачках. Между третьим и вторым уровнями я встретил одного уцелевшего мага. Он медленно, ничего не понимая, спускался вниз, когда я поднимался наверх. Это не имело смысла, но я всё понял, когда увидел его лицо.

Маг был дезориентирован, его лицо изрезано осколками камня и залито успевшей подсохнуть кровью. Он шёл не в ту сторону, потому что потерял ориентацию в дыму и гаснущем свете. Молодой, лет двадцати пяти, в исследовательской одежде, а не в боевой, с коротким клинком в правой руке, он держал его как слепой держит палку.

Под моими ногами захрустели камни. Он остановился. Я тоже. Мы смотрели друг на друга несколько мгновений. Одни и те же мысли были в голове: стоило ли драться? Моя аура была на нуле, левая щиколотка не сможет выдержать выпады, а рёбра грозились превратить любое резкое движение в последнее.

Молодой маг-исследователь свернул налево, оставив меня одного на площадке. Я же медленно поднялся выше и пошёл направо.

Наружу я выбрался через боковой проход, который вёл во внутренний двор, через один из служебных входов. Главный коридор к воротам был полностью завален, я видел стену из камней и балок там, где коридор раньше поворачивал к выходу. Я протиснулся через покорёженные двери во двор.

Первые лучи солнца показались из-за горизонта над стеной крепости. Двор был пуст. Стражники, ворота — всё исчезло. Коновязь, к которой мы привязывали лошадей, оказалась вырванной из камня, лошади явно запаниковали и сорвались, утащив за собой столбы.

Во дворе лежала перевёрнутая тележка, вокруг которой было разбросано снаряжение. В окнах главного здания горел огонь, и оранжевый отсвет метался по двору. Я покопался в остатках снаряжения, даже несмотря на медленно заполнявший все вокруг дым. Мне удалось кое-как перевязать раны, наскоро.

Я вышел через ворота. Никто меня не остановил, потому что останавливать было просто некому.

Озеро блестело впереди, тёмное и плоское, от него всё так же воняло. Между воротами и лесом лежала всё та же чёрная корка, жёлтая пыль и редкая растительность. Сапоги хрустели с каждым шагом, но мне было не до того. Каждое движение отзывалось болью и требовало отдельного усилия. Треснувший клинок помогал двигаться.

Я вспомнил слова купца Бурова о небольшом закутке, где караваны частенько останавливались на привал. Он должен был быть восточнее озера, между лесом и болотом, на старой вырубке. Вот только пешком, раненому, без ауры, такое путешествие было едва ли под силу.

С каждым новым шагом я крепче и крепче стискивал зубы, боль становилась всё сильнее, но я шёл. Местность менялась по мере удаления от лаборатории Ковена, превратившейся в руины. Воздух становился чище и больше не отдавал горечью, чернота сменилась обычной почвой, растительность потихоньку возвращалась. Появился кустарник, а после редкие сосны.

Каждый вдох и выдох был хрипом.

Не знаю, сколько я шёл, но вскоре услышал журчание ручья. Я рухнул рядом, прямо на землю, и опустил голову в ледяную воду. Я пил долго и жадно, холод растекался по горлу и груди. Я вынырнул, мотнул головой, отчего перед глазами побежали мурашки, и сел на берегу, облокотившись на старый пень.

На дне ядра, где-то в запасах, появилось несколько маленьких искорок чёрной ауры. Я использовал их и потянулся к Метке.

Поисковая техника работала, а значит, Ярослава была живой. Судя по следу, она была где-то на северо-западе, далеко, на самом краю моего восприятия.

Значит, хотя бы часть отряда пережила перенос. Я кое-как отмылся от крови, грязи и пыли дрожащими при напряжении руками. Затем рывком поднялся на ноги и зашагал в сторону купеческой стоянки.

Я шёл днём и ночью, останавливаясь только когда боль становилась совсем нестерпимой. Звёзды помогали отслеживать направление к месту, которое описал Буров. Лес густел по мере удаления от озера, сосновые ветви смыкались над головой, а земля становилась мягче под ногами.

Подвеска потихоньку остывала и вскоре стала совсем холодной.

Я увидел купеческую стоянку через несколько дней. Тёмные тени на краю вырубки, там, куда указал Буров. Здесь было все необходимое для привала. Деревянная избушка с покатой крышей, каменный колодец с ржавой ручкой и кострище с золой от недавнего огня. А ещё встроенный в основание укрытия схрон. Замок на схроне был простым, а у меня в руках был клинок.

К тому моменту, как я нашёл купеческую стоянку, в горле уже пересохло. Я напился воды, промыл раны на щиколотке тем, что было под рукой, и перевязал их тканью из схрона как следует. Опухоль расползалась вверх по голени, а сам сустав почти не держал нагрузку.

Я сел, прислонившись спиной к стене избушки, и прикрыл глаза. Сил забираться внутрь не было. Тело горело огнём, пот пропитал одежду и доспех, волосы слиплись, но мои руки всё ещё крепко сжимали клинки.

Но вскоре сон забрал меня в свои объятия.

Иван открыл глаза, лёжа лицом вниз в сосновых иголках. Первым, что он увидел, оказался сапог Соловьёва в двух ладонях от своего лица. Иван пролежал несколько мгновений неподвижно, оценивая обстановку вокруг. Земля под ним была холодной и влажной, сверху, сквозь сосновую хвою, пробивался слабый зеленоватый свет. Левое плечо яростно вопило болью, что, в общем-то, никак не отличалось от последней недели, а правая рука всё ещё крепко сжимала рукоять топора. Значит, его бессознательное тело обладало такими же инстинктами, как и в сознании.

Иван выдохнул и поднял глаза. Соловьёв уже сидел, прислонившись спиной к стволу сосны, колчан и лук лежали на коленях. Соловьёв поднял вверх два пальца, обозначая, сколько стрел у него осталось, хотя даже отсюда было видно, что одна из стрел была с треснувшим древком.

Иван рывком поднялся и сел, его плечо тут же пронзило болью, но он это проигнорировал с привычной дисциплиной. Лес вокруг казался ему незнакомым. Густой сосняк, ни троп, ни ориентиров, только склон медленно уходил вниз.

— Где мы? — немного хрипловато спросил Иван.

— Восточный склон, — спокойно ответил Соловьёв. — Судя по солнцу и растительности, до объекта Ковена вёрст сорок, не меньше. Приблизительно.

Иван посмотрел на деревья, на склон, а затем на небо и прищурился. Он указал топором в сторону запада.

— Запад там?

— Там, — подтвердил Соловьёв.

А затем лучник протянул Ивану флягу с водой. Иван сделал несколько больших глотков и вернул флягу лучнику. Они немного помолчали. Лес вокруг жил своей обычной жизнью. Вокруг пели птицы, ветер шевелил хвою, а где-то вдалеке журчала вода. Нормальные лесные звуки, никаких магов Ковена, монстров или пожара.

— Тим всё ещё был в зале, — коротко произнёс Иван и взъерошил свои светлые волосы, — когда круг переноса сработал.

Соловьёв кивнул.

— Видел.

Ни один из них не сказал ничего больше.

Ядро объекта разрушилось, когда сработал Перенос. Потолок уже валился вниз, и командир находился внутри зала с раненой химерой и без магической защиты. Это были факты. Вот только никто из них сейчас не мог ничего поделать в сорока верстах от объекта Ковена.

Иван опёрся на топор и поднялся на ноги, тупая боль разлилась по всему телу, но это было терпимо. Более того, если не двигать левой рукой, то боль немного утихала. Главное, что правой рукой махать он мог, идти тоже. Этого было достаточно.

— Двигаем, — коротко скомандовал он.

Соловьёв вздохнул, поднялся на ноги и тут же наметил маршрут на запад.

Местность была благосклонной: сосновый лес, пологий спуск, мягкая почва, никаких серьёзных препятствий. Соловьёв держал медленный темп, учитывая ранение Ивана.

— Без отдыха нормально не заживёт, — коротко бросил Соловьёв через плечо. — Настоящего отдыха, не полевого.

— Отдохну, — хмыкнул Иван, — когда вернёмся.

Соловьёв спорить не стал. Спорить с Иваном было себе дороже и всегда приводило к одному и тому же результату. Поэтому лучник только поправил колчан и немного ускорился.

Они остановились на привал только чтобы отмыть руки и лица от крови и грязи, а затем продолжили путь на запад. Ближе к вечеру им удалось подняться на гребень с хорошим обзором на юго-восток, и даже отсюда, на фоне красно-оранжевого заката, они увидели чёрный столб дыма. Он поднимался на линии леса, как раз со стороны объекта Ковена. Похоже, что огонь всё ещё горел, даже спустя долгие часы после разрушения ядра.

— Хорошо горит, — спокойно произнёс Соловьёв.

Иван долгое время смотрел на дым. Несколько птичьих стаек летели прочь чёрными точками на фоне заката.

— Ага, — коротко отозвался он.

И два ратника продолжили путь.

Ярослава пришла в сознание на ногах. Отблески яркой вспышки все еще кружились перед глазами и заставили её проморгаться. Она стояла посреди лесной поляны. Вокруг только шумели сосны, а сверху светилась яркая россыпь звёзд. Ярослава не понимала, как здесь оказалась.

Она осмотрела себя. Она все еще держала меч в правой руке, не выпущенный при переносе инстинктивно. Левое запястье распухло, пальцы плохо шевелились, порезы на руках и ногах саднили от коридорного боя. Тупая боль расплывалась в рёбрах от удара кабана, который отшвырнул её к стене. Она могла сражаться, всё ещё могла.

Зарецкий лежал на земле в нескольких шагах от неё. Лицом вниз, руки вытянуты вперёд, пальцы всё ещё сжаты в жесте, нужном для заклинания, которое он чертил. Он не двигался. На мгновение Ярославе показалось, что он мёртв, и эта мысль вызвала у неё холодное понимание, что мёртвый маг в лесу означал, что она одна, без средств навигации, без понимания, где находится.

Ярослава подошла к Зарецкому, опустилась рядом и проверила пульс. Слабый, но есть. Дыхание прерывистое, неровное, кожа серо-бледная, как бывает при тяжёлом истощении маны. Значит, резервы у него не просто пустые, а в дефиците. Она видела такое раньше, у одного из магов во время осады Ярмута. Он начал расходовать свою собственную жизненную силу вместо маны.

Тот маг выжил, но несколько недель не мог даже зажечь свечу. Значит, Зарецкий будет бесполезен несколько дней. Она оттащила его под ближайшее дерево, накрыла своим разорванным плащом и начала разводить огонь.

Это было сложно сделать одной рабочей рукой и подручными средствами, но Ярослава нашла сухую кору, несколько мёртвых ветвей, наскребла стружки клинком и через множество попыток смогла вызвать аурой Искры. Пламя медленно разгорелось до маленького, устойчивого костра, отодвигающего темноту на пару шагов в каждую сторону.

Ярослава тяжело выдохнула, села напротив Зарецкого, положила клинок поперёк коленей и стала ждать. Маг пришёл в сознание часа через четыре. Звёзды над верхушками деревьев уже сместились, в костёр пришлось несколько раз подбрасывать ветвей, а лес погрузился в глубокую ночную тишину.

Сначала у Зарецкого изменилось дыхание, затем пальцы шевельнулись, и он открыл глаза. Он посмотрел на костёр перед собой и на Ярославу. Ему понадобилось несколько мгновений, чтобы осознать, что произошло и какова его текущая ситуация. Константин Зарецкий всегда соображал хорошо.

— Где… — начал говорить он.

— В лесу, — огрызнулась Ярослава. — Где точно, не знаю.

Зарецкий пытался сесть, но почти безуспешно, ему только удалось кое-как приподняться по стволу дерева вверх, и он оказался в полулежачем положении. Всё это время он просто тяжело дышал.

— А остальные? — спросил он.

— Не знаю, — отозвалась Ярослава и мотнула головой.

Зарецкий ненадолго закрыл глаза, а когда открыл, то посмотрел на лицо Ярославы и на меч поперёк её коленей. Что-то в выражении лица рыжеволосой девушки ему не нравилось.

— Круг переноса сработал, когда энергия ядра достигла пика, — оправдывающимся тоном проговорил Зарецкий. — Я не мог контролировать момент.

— Знаю, — коротко отозвалась Ярослава.

— Энергия была слишком большой и нестабильной для точного переноса, — забубнил Зарецкий дальше. — Нас разбросало, потому что…

— Знаю, — уже резче перебила его рыжая.

Зарецкий замолчал. Костёр потрескивал между ними, где-то в лесу ухнула сова. Ярослава всё ещё сидела неподвижно.

— Тима не было в кругу, когда он сработал, — холодно произнесла она. — И ты это видел.

— Да, — облизав пересохшие губы, ответил Зарецкий.

— Потолок рухнул, — продолжила рубить Ярослава.

— Да.

Челюсть Зарецкого сжалась, внутри всё похолодело.

— Круг сработал, когда энергия стала доступна, — объяснил он. — Если бы я задержался, то энергия бы рассеялась, и никто из нас не переместился бы вовсе. Все пятеро остались бы под завалами.

— Вместо этого, — с ледяным спокойствием сказала Ярослава, — четверо перенеслись, а он остался под завалом.

Меч был уже в её руке, Ярослава даже не заметила, как подняла его с коленей. Просто клинок переместился из горизонтального положения в вертикальное и теперь находился между ней и Зарецким, отражая свет костра. Маг с опаской смотрел на лезвие и не двигался. Не потому что был храбр, просто глаза были широко открыты, и сам он был слишком истощён для движения. Он также понимал, что следующее мгновение решит, переживёт ли он эту ночь.

Зарецкий судорожно забегал глазами и вдруг выпалил:

— Посмотри на плечо!

Ярослава даже и не подумала опустить клинок.

— Твой доспех, — повторил Зарецкий, его слова были сбивчивыми. — Левое плечо, там след.

— Какой след? — поморщилась Ярослава.

— Не знаю, — быстро проговорил Зарецкий. — Что-то вроде метки. Разве ты не чувствуешь ауру? Если бы Тим был мёртв, то эта техника уже бы рассеялась. Активные техники требуют живого источника.

Зарецкий использовал крохи оставшихся жизненных сил на то, чтобы проявить Метку на плече рыжеволосой девушки.

Ярослава сжимала клинок ещё несколько мгновений, затем нехотя посмотрела на плечо. Острие её клинка отклонилось в сторону груди Зарецкого, но рыжая все-таки увидела Метку на том месте, куда указал маг. Она опустила клинок и положила его на землю, а затем коснулась пальцами плеча.

Вскоре клинок вернулся на своё место поперёк коленей. Ярослава медленно подняла глаза, на этот раз на огонь, не на Зарецкого.

Сам Константин быстро соображал, что сказать. На этот раз это заняло больше времени.

— Тим знал, что круг сработает, — уже немного спокойнее произнёс он. — Значит, рассчитывал выжить.

Ярослава не ответила. Спрашивать тоже ничего не стала, хотя вопросов у неё было много, особенно учитывая Метку на левом плече. Тёплую, чёткую и чёрную.

Я проснулся от звука копыт на краю поляны.

Рука нашла клинок раньше, чем я открыл глаза. Деревянная стена была за спиной, колодец слева, кострище давно остыло. Я пролежал без сознания достаточно долго, чтобы утреннее тепло заменило ночной холод.

Подвеска была холодной, рёбра ныли, а щиколотка отозвалась тупым жжением, стоило мне только шевельнуть ногой. Я так и сидел, привалившись к стене избушки на привале Бурова, и судя по свету, проспал несколько часов.

Я чётко слышал копыта. Несколько лошадей, и шли они не по тропе, а прямо через подлесок. Я прислушался. Три, может, четыре лошади. Шаг неторопливый, неуверенный, всадники не знали дороги и ориентировались по чему-то другому. По дыму, скорее всего.

Я перехватил клинок поудобнее и медленно поднялся, опираясь спиной о стену. Встать на ноги получилось, но щиколотка недвусмысленно сообщила, что любое резкое движение закончится на земле.

Из-за деревьев на поляну выехали четверо.

Первое, на что я обратил внимание, это их внешний вид. Явно не военные, не мятежники или имперцы. Одежда на них была охотничья, потрёпанная и подогнанная под лес, а не под строй. Двое с луками, один с коротким копьём, четвёртый, старший, судя по тому, как остальные на него оглядывались, с топором за поясом и ножом в руке. Лошади были не боевые, а вьючные и приземистые.

Второе, они явно не ожидали никого здесь найти. Старший натянул поводья и вся четвёрка остановилась на краю вырубки, оценивая меня тем же взглядом, каким я оценивал их.

Я представлял, что они видели. Человек у стены избушки, в изорванном и залитом кровью доспехе, с мечом в правой руке и перевязанной щиколоткой. Без лошади, без снаряжения, один. Лицо, скорее всего, было под стать одежде.

— Какого хрена, — негромко произнёс старший и положил ладонь на топор.

Двое с луками переглянулись, но стрелы накладывать не стали. Четвёртый с копьём чуть подался вперёд, прикрывая старшего с фланга. Привычка, не военная дисциплина. Эти люди привыкли работать в лесу вместе, знали, кто где стоит и кто что делает, но их опыт был охотничий, а не боевой.

— Купеческая стоянка, — сказал я, не двигаясь с места.

Старший оглядел поляну, потом снова посмотрел на меня. Ему было лет сорок пять, лицо обветренное, борода коротко подстрижена, на руках мозоли от верёвок и ножей. Его взгляд задержался на моих клинках, на перевязке и на том, что осталось от моего нагрудника.

— Ты ещё кто? — хрипло спросил он.

— Наёмник, — спокойно ответил я. — Сопровождал караван через горы. Попал в неприятности на той стороне.

— Какие неприятности?

— Такие, от которых дымит, — я кивнул в сторону юго-востока.

Там над линией леса всё ещё тянулся столб дыма, уже не чёрный, а серый, но заметный даже отсюда.

Четвёрка проследила за моим взглядом. Двое с луками снова переглянулись, на этот раз с совершенно другим выражением лица. Старший ничего не сказал, только сжал челюсть.

— Мы здесь по своим делам, — наконец проговорил он. — Тебя это не касается.

— Совершенно верно, — легко согласился я. — Ваши дела меня не касаются. Как и ваше присутствие на этой стороне гор. Я так понимаю, торговой хартии или разрешения на охоту у вас нет?

Старший нахмурился и крепче сжал кинжал. Он ничего не ответил, но двое бойцов с луками напряглись, а тот, что с копьём крепче сжал вожжи. Мне не нужно было аурного зрения, чтобы понять — я попал в точку. Эти четверо были браконьерами, промышлявшими на восточной стороне Урала без документов, без разрешения и без желания, чтобы кто-либо об этом узнал.

— Мне нужна лошадь, — продолжил говорить я. — Это всё, чего я хочу. А чего я не хочу, так это рассказывать кому-то в ближайшей деревне, что встретил четырёх вооружённых людей без документов, охотящихся в чужих угодьях во время войны.

Старший смотрел на меня, прикидывая. Я видел, как он считал. Раненый человек, один, с трудом стоящий на ногах. Но всё ещё наёмник с двумя клинками, который сидел на купеческом привале и знал местные порядки. Первый вариант предполагал, что меня можно просто оставить или, если потребуется, убить. Второй вариант предполагал, что я мог оказаться не тем, с кем стоило связываться.

Я помог ему определиться. Потянулся к каналам, нашёл на дне те самые несколько искорок чёрной ауры, которые успели восстановиться за ночь, и выпустил их наружу, маскируя под тёмно-серый. Нескольких искр оказалось достаточно. Воздух вокруг меня сразу стал плотнее, а лошадь старшего браконьера прижала уши и взвилась на дыбы.

— Ратник, — тихо выдохнул один из лучников.

Старший посмотрел на свою лошадь, потом на меня, и выражение его лица изменилось. Все расчёты перестали иметь смысл. Четверо браконьеров против раненого ратника — уравнение, которое решается кровью. Их кровью.

— До ближайшей деревни, Кузовки, два дня верхом, — сказал он, и в его голосе прозвучало раздражение. — У нас есть запасная лошадь в подлеске. Скверная, но на ногах держится.

— Этого достаточно, — ответил я и убрал клинок в ножны.

Лошадь оказалась именно такой, как он описал. Низкорослая кобыла неопределённого возраста с прогнутой спиной и повадками животного, которое давно перестало интересоваться мнением всадника о темпе и направлении. Она шла, куда считала нужным, и совпадение с нужным мне маршрутом было скорее удачей, чем послушанием.

Впрочем, она была лучше, чем мои ноги. Значительно лучше.

Мы выехали через час после того, как сделка была заключена. Четверо браконьеров ехали впереди, я же двигался в арьергарде. Мы почти не говорили, и молчание нарушалось только неспешным стуком копыт, редким скрипом кожи и случайными переговорами между браконьерами о маршруте.

Старшего из браконьеров звали Прохор. Он хорошо знал маршрут и избегал троп, которые использовали мятежные патрули. Мы ехали в основном лесом, вдали от дорог. Так было медленнее, но безопаснее, и в моём текущем состоянии безопасность стоила потерянного времени.

Рёбра напоминали о себе при каждом шаге лошади, толчки в седле отдавались жжением в левом боку. Щиколотка, свободная от нагрузки, постепенно восстанавливалась, хотя опухоль не спадала. Я пил воду из бурдюка, который мне молча сунул один из лучников на первом привале, и ел сушёное мясо, которое было жёстким и солёным, но очень вкусным.

На первой ночёвке Прохор сел рядом со мной у костра. Я вызвался дежурить, хотя, на самом деле, просто недостаточно доверял своим попутчикам.

Прохор долго молчал. Просто жевал травинку и смотрел на огонь. Потом спросил:

— Твои что ль подожгли руины?

Я совершенно серьёзно посмотрел на браконьера.

— Нет, — ответил я. — Просто оказался рядом.

— Говорят, — Прохор выплюнул травинку, — там местная банда обитала. Мы разок попытались сходить, но Косой стрелу словил.

— Бывает, — безразлично отозвался я.

— Мы не суёмся туда, — предупредил он. — Какой бы хабар там ни был, мне мои люди дороже.

— Разумно, — кивнул я.

Прохор помолчал ещё немного.

— Наёмник, значит, — произнёс он с сомнением.

Я ничего не ответил, только накинул на плечи плащ, который нашёл в избушке на купеческой стоянке, и прикрыл глаза. Прохор тоже ничего больше не сказал. Мы оба знали, что я не наёмник, и оба знали, что обсуждать это не в наших интересах.

На второй день пути аура начала восстанавливаться уже заметнее. Каналы наполнялись медленно, но ощутимо, и к вечеру я чувствовал тонкий устойчивый ток чёрной ауры, бегущий по расширенным после третьего фрагмента каналам. Недостаточно для техник, но достаточно, чтобы ощущать мир вокруг полнее, чем обычными чувствами.

Я потянулся к Метке.

Ярослава была где-то западнее, но ближе, чем вчера. Она двигалась. Ко мне тянулся стабильный сигнал Направление совпадало с маршрутом к Кузовке через горы и перевалы, которые мы проходили с Буровым. Это хорошо. Значит, точку встречи остальные определили правильно.

Сама Кузовка появилась на третий день, ближе к вечеру. Те же два хребта, та же долина, тот же рынок с каменными прилавками, тот же дым из труб. Городок за время нашего отсутствия не изменился. Последний раз я видел Кузовку, выезжая на восток верхом, с полным отрядом, с Зарецким, с припасами и планом. Сейчас я возвращался один, на чужой кобыле, в разорванном доспехе и почти пустыми аурными каналами.

Прохор остановил свою лошадь у восточных ворот и обернулся ко мне.

— Здесь расходимся, — сказал он. — Мы внутрь редко заходим.

— Спасибо за лошадь, — спокойно ответил я. — И за мясо.

Он посмотрел на меня и едва заметно кивнул. За два дня пути он, кажется, успел составить обо мне мнение, которое не совпадало с начальным, и это мнение его не особо радовало.

— Ратник, — обратился ко мне Прохор и шмыгнул носом. — Тебя как зовут хоть?

— Василий.

Я назвал первое пришедшее в голову имя. Настоящее раскрывать я не собирался.

— Прохор, — отозвался браконьер.

Он протянул руку, и мы пожали друг другу ладони. Хватка у него была крепкой.

— Надеюсь, — совершенно серьезно сказал он, — больше не свидимся.

— Взаимно, — с ухмылкой ответил я.

Четвёрка развернула лошадей и растворилась в подлеске так же тихо, как появилась на купеческой стоянке.

Я въехал в Кузовку через восточные ворота. Стражники, местные, не военные, из числа ополчения, поставленного городской управой, посмотрели на меня с тем выражением, которое люди обычно приберегают для бродяг, лишь бы не пускать. Но лошадь, пусть и скверная, оружие на поясе и достаточно уверенный взгляд перевесили внешний вид.

— Откуда? — лениво спросил один из стражников.

— С востока, — ответил я. — Сопровождал караван Бурова. Отстал.

Имя Бурова сработало как пароль. Стражник махнул рукой, и я въехал внутрь.

Первым делом я нашёл тот самый постоялый двор, в котором мы ели с Буровым перед отъездом. Каменное здание с большой кухней и крепкими столами осталось все таким же уютным. А хозяин, немолодой мужчина с красным лицом и руками, привыкшими к тяжёлой работе, встретил меня без лишних вопросов.

— Комната и еда, — быстро приказал я.

У меня оставалось немного монет.

Хозяин оценил мои слова, мой вид и мои клинки, и, видимо, решил, что спорить с вооружённым человеком не стоило. Он указал на лестницу.

— Вторая дверь направо. Еду принесу, — он сделал небольшую паузу. — И воды, чтоб отмыться.

Я благодарно кивнул и направился в комнату. Она была маленькой, с одной кроватью, столом и тазом для умывания. Я сел на кровать, снял сюртук, осмотрел себя впервые с тех пор, как выбрался из руин.

Зрелище было не из приятных. Синяки расползлись по всему левому боку, рёбра торчали не совсем так, как должны были. Порезы на руках уже затянулись, но шрамы останутся. Щиколотка выглядела хуже всего — багровая, распухшая, с тёмными пятнами от повреждённого сухожилия.

Хозяин принёс воду, а затем еду, и я прежде всего отмылся в тазу. А затем съел миску каши с мясом и выпил кружку отвара, не разбирая вкуса. Закрыл дверь и растянулся на кровати.

Спал я без снов.

Следующим же утром я нашёл в Кузовке целительницу. Она посмотрела на мою щиколотку, покачала головой, посмотрела на рёбра, покачала головой ещё раз, и двадцать минут ругалась сквозь зубы, пока обрабатывала и перевязывала все раны.

— Сухожилие, — сказала она, закончив с щиколоткой. — Наполовину порвано. Ходить сможешь, но хромать будешь ещё долго. Если не будешь слушаться, останешься хромым насовсем.

— Понял.

— Два ребра сломаны, третье треснуто, — продолжила говорить она суровым тоном. — Не бегай. Не прыгай. Не дерись.

— Постараюсь, — без особой убеждённости пообещал я.

Она посмотрела на меня так, что стало ясно: она не верила ни единому моему слову. Но лечить от этого не перестала.

Следующие дни я провёл в Кузовке, восстанавливаясь. Ел, спал, давал телу самое важное — покой. Аура возвращалась медленно и неуклонно, каналы наполнялись по капле, и к третьему дню я мог поддерживать аурное зрение несколько минут без перенапряжения.

Местоположение Метки менялось каждый день. Ярослава медленно двигалась к Кузовке. А на четвёртый день в Кузовку пришли Иван и Соловьёв.

Я сидел на скамье у постоялого двора, когда увидел их в конце главной улицы. Два человека в изодранной одежде, один с топором за спиной, другой с луком и полупустым колчаном. Иван шёл, слегка накренившись на правую сторону, левая рука висела вдоль тела и почти не двигалась. Соловьёв выглядел лучше, хотя порез на челюсти всё ещё был заклеен чем-то тёмным.

Они заметили меня одновременно.

Иван остановился посреди улицы. Несколько мгновений он просто стоял, а затем продолжил идти. Когда он приблизился, на его лице расплылась широкая улыбка.

— Выглядишь паршиво, — весело сказал Иван.

— Это ты ещё Химеру не видел, — отозвался я.

Соловьёв, стоявший на полшага позади, едва заметно усмехнулся. Иван хмыкнул и сел рядом на скамью. Потянулся и поморщился, когда плечо напомнило о себе.

— Как нашли Кузовку? — спросил я.

— По солнцу и склону, — пожал плечами Соловьёв. — Шли на запад, вышли на торговый тракт, оттуда сюда. Пришлось задержаться, чтобы не попасться патрулям. Мятежники уже рыскают вокруг руин.

— Ранения?

— Плечо, — коротко ответил Иван.

— Целительница через два дома отсюда, — я кивнул в нужном направлении. — Ворчливая, но дело знает.

Иван посмотрел на своё плечо, потом на меня.

— Потом, — попытался отмахнуться он.

Я же нахмурился.

— Сейчас, — возразил я.

Иван вздохнул и поднялся на ноги. Затем они вместе с Соловьёвым направились к целительнице. Иван тяжело шагал и Соловьёв поддерживал его.

Я остался на скамье и смотрел им вслед. Два человека из четырёх. Живы и на ногах. Отряд собирался, медленно, по частям, так же, как он был разбросан. Я знал, что Ярослава жива, а вот по Зарецкому информации не было. Маг мог не пережить Круг Переноса или оказаться на вражеской территории.

Вечером мы сидели втроём в общем зале постоялого двора, за тем же столом, за которым неделю назад ели с Буровым. Хозяин принёс уху, хлеб и квас.

Иван ел молча, с сосредоточенностью человека, который не знал, когда поест в следующий раз, и собирался компенсировать это прямо сейчас. Его левая рука лежала на столе. Целительница перевязала плечо и намазала мазью, отчего Иван морщился при каждом движении.

Соловьёв внимательно осматривал зал и пил квас. Это было одной из привычек лучника. Хотя посетителей в таверне кроме нас почти не было.

— Расскажите, что случилось после переноса, — попросил я.

Иван и Соловьёв переглянулись. Соловьёв начал говорить. Рассказ был коротким и без лишних деталей: очнулись в лесу на восточном склоне, определили направление, пошли на запад, увидели дым над объектом, дошли до торгового тракта, оттуда в Кузовку. Три дня пути, ночёвка в лесу, никаких столкновений. Он перечислял события с той же интонацией, с которой описывал бы маршрут патрулирования. Иван добавил два уточнения: шрам от ветряного заклинания на предплечье начал заживать и стрел у Соловьёва осталось две.

— Одна треснувшая, — закончил говорить Иван.

— Я докупил, — Соловьёв кивнул на колчан у стены, заметно более полный, чем утром. — На рынке здесь выбор дрянной, но лучше, чем ничего.

Я кивнул.

— Ярослава и Зарецкий, — сказал Иван и посмотрел на меня. — Где они?

— Насчет Зарецкого не знаю, — ответил я. — Ярослава скоро будет в Кузовке.

— Откуда ты знаешь? — спросил Соловьёв и прищурился.

— Техника, — не вдаваясь в подробности, ответил я. — Главное, что рыжая жива и движется к нам.

Соловьёв принял мои слова без дополнительных вопросов. Иван и вовсе только стучал ложкой и даже не думал отвлекаться от еды.

Мы закончили ужин и разошлись по комнатам. Я лёг и привычно потянулся к Метке. Ярослава была ближе, чем вчера, заметно ближе. Завтра она будет здесь.

Следующим утром мы все вновь отправились к целительнице. мои рёбра начали срастаться, щиколотка медленно восстанавливалась, опухоль тоже отступала. Днём я сидел на скамье или ходил по Кузовке, тренируя ногу, привыкая к хромоте и наблюдая за жизнью поселения.

Кузовка жила своей обычной жизнью. Рынок работал, торговцы торговали, кузнец стучал молотом в своей мастерской с раннего утра. Через городок прошёл один торговый караван, направлявшийся на запад, через горы, с охраной и полным набором документов.

Иван использовал дни с пользой. Он нашёл на рынке мастера, подлатал топор и купил запасной нож. Свой он потерял где-то в лаборатории. Его плечо потихоньку восстанавливалось, и вскоре он уже мог орудовать левой рукой, пусть и с явной болезненностью.

Соловьёв провёл два дня на рынке и в мастерской оружейника, пополняя запас стрел. Он перебирал каждую, проверял баланс и оперение с придирчивостью, которая выглядела бы избыточной для кого-то, кто не зависел от своих стрел так, как зависел он.

Я ждал. Ярослава неотвратимо приближалась.

Они пришла в Кузовку, ближе к вечеру, когда закатное солнце окрасило крыши поселения в рыжий. И оказалась не одна.

Я все так же сидел у таверны и первым заметил две знакомые фигуры на главной улице. Ярослава и Зарецкий.

Я поднялся со скамьи. Рёбра привычно кольнули, щиколотка огрызнулась, но я уже научился ходить так, чтобы хромота была минимальной.

Я стукнул по двери таверны, и Иван быстро оказался снаружи. Соловьёв появился в окне второго этажа, посмотрел вниз и исчез. Через несколько мгновений он стоял рядом с нами.

Ярослава увидела нас, когда до постоялого двора оставалось шагов двадцать. Она замедлилась на мгновение, и я увидел, как на её уставшем лице промелькнуло облегчение.

Зарецкий рядом с ней выглядел так, как выглядит человек после недели на ногах с пустыми резервами маны. Бледный, осунувшийся, с бородой торчащей клочьями и потухшими глазами.

Ярослава остановилась в трёх шагах от меня. Её ладонь сама собой легла на рукоять клинка.

— Ты чего? — непонимающе спросил Иван.

— Пойдемте внутрь, — приказал я. — Нам предстоит серьёзный разговор.

Отряд поужинал молча. Хозяин принёс на стол кашу с мясом, хлеб и квас, как обычно не спрашивая, кто чего хочет. Зарецкий ел осторожно, левой рукой придерживая бок, правой работая ложкой. Иван наворачивал за двоих. Соловьёв пил квас и смотрел на Ярославу, которая не притронулась к еде, пока я не кивнул ей на тарелку. Тогда она взяла ложку и начала есть, но без аппетита и скорее по привычке, чем по желанию.

Когда миски опустели, я отправил всех по комнатам. Иван ушёл первым, потянувшись так, что плечо хрустнуло, и поморщившись. Соловьёв поднялся следом, прихватив свой колчан и кружку кваса. Зарецкий медленно встал, придерживаясь за стол, и поковылял к лестнице. Он был по-прежнему бледен, но на ногах стоял уверенно.

Ярослава осталась одна.

Она сидела напротив меня за столом, положив руки перед собой. Правая ладонь лежала на столешнице, её пальцы постукивали по дереву. Общий зал медленно опустел, даже хозяин ушёл на кухню. Только лампа на стойке тускло горела и разгоняла темноту за окном.

Я внимательно посмотрел на Ярославу. Её зелёные глаза были спокойными, но за этим спокойствием стояло чёткое понимание того, что она увидела в центральном зале лаборатории. Как моя аура меняет цвет. Она не злилась и не обвиняла. просто молча сидела напротив.

— Что именно ты видела? — уточнил я и поставил вокруг нас Полог.

— Не надо, — Ярослава чуть качнула головой. — Ты знаешь, что я видела. Аура изменила цвет. Она была полностью чёрная. Маги Ковена тоже отреагировали мгновенно, один из них сказал что-то, я не расслышала слово, но их лица я видела хорошо.

Ярослава вздохнула и поджала губы.

— Я хочу знать, что это значит, — закончила она. — Без уловок.

Я откинулся на спинку стула и некоторое время просто смотрел на неё. Ярослава не отвела взгляд. Она никогда не отводила взгляд, это было одной из черт, которые делали её тем, кем она была.

— Моё настоящее имя не Тим, — спокойно сказал я. — Тимофей Темников.

Ярослава не пошевелилась. Только её пальцы перестали стучать по столу.

— Темников… — медленно повторила она.

— Род был уничтожен, — продолжил говорить я. — Официально — вымер. Носители чёрной ауры погибли или пропали, а я последний, кто остался.

Тишина между нами была плотной и тяжёлой. Лампа на стойке мигнула, фитиль догорал, и тень Ярославы качнулась на стене за её спиной.

— Могила на поляне с дубами, — проговорила она, и что-то в её взгляде изменилось. — Это ведь как-то связано с Темниковыми.

— Да, — невозмутимо ответил я. — Фрагмент алтаря был закопан там, под Пологом, и ждал, пока кто-то из рода придёт забрать его.

— Фрагмент алтаря… — отозвалась Ярослава.

Она сложила руки перед собой и переплела пальцы. Она обрабатывала информацию, укладывала её в то, что уже знала. Я видел, как факты встают на свои места у неё в голове, соединяясь с наблюдениями, которые она копила месяцами и которым раньше не находила объяснения. Тёмно-серая аура, которая иногда вела себя не совсем так, как тёмно-серая должна. Техники, которые не вписывались в стандартный набор Волка.

— Ковен, — наконец сказала она. — Их твари и хранилище. Это связано с тобой?

— Ковен использует остатки чёрной ауры как основу для модификации животных и не только, — объяснил я. — Кошмары три года назад были созданы почти так же. Существа в лаборатории это следующее поколение той же технологии. Откуда именно Ковен получил чёрную ауру для своих исследований, я пока точно не знаю. Но род Темниковых был уничтожен, а его аурное наследие исчезло не просто так.

Я говорил холодно, без эмоций, как будто перечислял разведывательную сводку.

Ярослава долго молчала. Пламя лампы подрагивало, за окном совсем стемнело, а из кухни доносилось звяканье посуды. Хозяин убирал после ужина.

— Орден знает? — наконец спросила Ярослава.

Я покачал головой.

Ярослава кивнула. Не одобрительно и не осуждающе, просто принимая к сведению расклад. Потом посмотрела мне в глаза и заговорила тем голосом, который я от неё слышал нечасто. Тихим, ровным, без обычной резкости, но и без мягкости.

— Ты должен был сказать мне до лаборатории.

— Знаю, — отозвался я.

— Я бы дралась точно так же, — продолжила она. — Ничего бы не изменилось. Но я бы не была застигнута врасплох, когда мой командир вдруг оказался… кем-то другим.

— Доверить кому-то имя Темниковых, это значит поставить на кон больше, чем свою собственную жизнь, — возразил я. — Не лучшее время для этого.

— Хороших времён у нас не бывает, — Ярослава слабо улыбнулась. — Ты это знаешь лучше других.

Я не стал спорить. Она была права.

Ярослава коснулась левого плеча. Метка медленно истлела, техника держалась ограниченное время, особенно на моих запасах ауры.

— Эта техника, — сказала она, понизив голос. — Метка. Она может работать постоянно?

— Да, — ответил я, не вдаваясь в подробности. — Каждый день, если нужно.

— Поставь, — коротко попросила она.

Я встал, подошёл к Ярославе и положил ладонь на её левое плечо. Чёрная аура, замаскированная привычным тёмно-серым, перетекла в ткань её сюртука. Метка легла почти невесомо. Тёплая, устойчивая и почти не заметная для любого, кроме меня.

Ярослава чуть повернула голову, почувствовав отклик. Кивнула один раз, поднялась и заглянула мне в глаза. Смотрела она долго, и в её взгляде за весь разговор так и не появилось ни страха ни враждебности.

— Иди отдыхать, — произнес я, указывая на лестницу за её спиной.

— Но…

Рыжая попыталась возразить, но я покачал головой. Она только вздохнула, развернулась и направилась к лестнице сквозь растаявший Полог. Она поднялась наверх, пока я смотрел ей вслед.

Между нами ничего не сломалось. Что-то сдвинулось, как сдвигается фундамент, когда под ним меняется грунт, но само здание стоит. Ярослава узнала кто я. И ничего не поменялось.

Я вернулся к столу, допил потеплевший квас и сам, прихрамывая, пошёл спать.

Утром я разбудил Зарецкого.

Он спал на кровати в своей комнате полностью одетым, только сапоги стояли у двери. Когда я постучал и вошёл, он уже открывал глаза. Видимо, спал неглубоко, как и положено человеку, чьи резервы маны находились на дне.

— Просыпайся, — громко произнес я. — Поговорим.

Я со скрежетом придвинул стул к его кровати. Зарецкий кое-как подтянулся на кровати и опёрся на деревянную стену за спиной. Его лицо сегодня казалось чуть менее бледным, чем вчера, а в глазах появилась ясность. Еда, сон и тепло делали своё дело, хотя до полного восстановления ему было далеко.

— Магия переноса очень нестабильна, — забубнил Зарецкий. — Не всегда получается…

Я поднял ладонь перед собой, и Зарецкий осекся на полуслове.

— Я не про Круг переноса, — покачал головой я.

Зарецкий непонимающе уставился на меня.

— Расскажи мне всё, что можешь, про основной объект, — приказал я, вспоминая строчки, мельком прочитанные в документах из лаборатории. — Что это, где находится, и чем грозит нам.

Зарецкий потёр лоб и постарался собраться с мыслями.

— Локация основного объекта была доступна только старшим исследователям, — сказал он, подбирая слова. — Я к ним никогда не относился. Но по внутренним коммуникациям, которые я видел за время работы, основной объект находится значительно восточнее. Возможно, в глубине восточных территорий.

Он замолчал на мгновение, глаза чуть расфокусировались, как это бывало, когда его Обет упирался в границу того, что можно было сказать.

— Уничтоженный нами объект был производственным узлом, притом небольшим, — продолжил объяснять Зарецкий. — Исследования ведутся на основном объекте, производство и хранение на вторичных. Пометка в расписании, которую ты нашёл, указывает на соотношение… примерно… — он напрягся, из носа показалась тонкая струйка крови, — … один к восьми. Может, больше.

Подсчеты были простыми. И очень неутешительными для Ордена и Империи. Если Ковен сможет выставить такую силу на поле боя, то ответа у Империи может не найтись.

— Хорошо, — отозвался я.

— И это, — добавил Зарецкий и вытер нос рукавом, — как минимум.

— Хранилище с контейнерами, — я перешёл к следующему пункту. — Существа внутри были готовы к развёртыванию?

— Да, — коротко ответил Зарецкий. — Это готовый продукт, а не исследовательский образец. Завершённая модификация, стабильная, в состоянии подчиняться хозяину. Добавить активирующий импульс, и они выходят из контейнеров функциональными бойцами.

— Сколько таких хранилищ, — спросил я, — может быть на основном объекте?

Зарецкий закрыл глаза и с силой выдохнул. Обет давил, это было видно по вздувшимся венам на его висках.

Он выдохнул, но слова так и не вырвались наружу.

— Не могу… — жалобно произнес он.

Но ответ мне и так был достаточно понятен. Если прикинуть, что в уничтоженном хранилище было больше пятидесяти контейнеров, то на основном объекте счёт шёл на сотни, а то и больше. А это армия изменённых существ, готовая к развёртыванию по команде.

— процесс изменения работает на мане? — задал я следующий вопрос.

Зарецкий вытер кровь, которая снова потекла из носа, и заговорил осторожнее, стараясь не привести в действие Обет.

— Ковен уже давно работал над подобными изменениями. Мана не единственная природа… — он замялся, лицо побелело от напряжения, — изменения. Ещё это… связано с… определённым… типом аурного материала.

Он не сказал «чёрная аура». Обет не позволил. Но мы оба знали, что он имел в виду.

— Документы, которые мы вынесли, — сменил тему я. — Что в них?

Зарецкий немного расслабился. Здесь Обет давил меньше, потому что речь шла о конкретных бумагах, а не о внутренних секретах Ковена.

— Производственные журналы, — перечислил он. — Отчёты об эффективности модификации, ежемесячные сводки, документация по поставкам. Часть зашифрована, часть на внутреннем жаргоне Ковена, который я могу постараться расшифровать. Для полного анализа мне потребуется время и… спокойное место для работы.

— По возвращении в Ярмут, — подвёл итог я, — всё это станет твоей основной задачей. Анализ документов, полный, систематический, с перекрёстными ссылками. Условия я тебе обеспечу. И помощь в работе.

— Понял, — кивнул Зарецкий.

Он помолчал. Я видел, что он хотел задать вопрос. Он формулировал его несколько мгновений, прежде чем произнести вслух.

— Чёрная аура, которую ты показал в зале ядра, — осторожно начал он. — Она ведь связана с тем, что Ковен использует?

Я сурово посмотрел на него.

— Сосредоточься на документах, — произнёс я. — Остальное — моя забота.

Зарецкий прочитал ответ верно: обсуждению это не подлежит. Он кивнул и не стал давить. Он учился. Медленно, но учился.

— Ещё одно, — я поднялся со стула. — Мы выходим завтра утром. Горный переход, семь дней пути, возможно больше. Ты сможешь идти?

— Скажем так, — Зарецкий кисло усмехнулся, — это не будет приятной прогулкой.

— Приятных прогулок у нас давно не было, — ответил я и вышел из комнаты.

После обеда я собрал всех пятерых в общем зале. Хозяин, получив монету, удалился на кухню и закрыл дверь. Мы сидели за тем же столом, за которым ели, пили и слушали предложение Бурова, а теперь использовали его для военного совета.

— Объект, на который мы ходили, — начал я, — был производственной площадкой Ковена. Не исследовательской, а именно производственной. Там создавали и хранили модифицированных существ, готовых к развёртыванию. Мы эту площадку уничтожили. Ядро дестабилизировано, хранилище разрушено, персонал большей частью погиб.

Иван слушал, положив руки на стол, его верный топор покоился на его коленях. Соловьёв сидел, откинувшись на спинку стула, колчан между ног. Ярослава стояла у стены, скрестив руки на груди, её перевязанное запястье было скрыто рукавом. Зарецкий сидел с краю, прислонившись к стене, бледный, но внимательный.

— Это хорошая новость, — продолжил я. — Плохая в том, что этот объект был не единственным. По документам, которые мы вынесли, существует как минимум ещё один объект, значительно крупнее. Основной. Его мощность в несколько раз превышает уничтоженный. Местоположение неизвестно.

— Сколько тварей там может быть? — спросил Иван, прищурившись.

— Достаточно, чтобы создать серьёзную проблему для любой армии, — мои слова заставили Соловьёва вздохнуть. — Конкретные числа мы пока определить не можем, но счёт идёт на сотни или больше.

Иван переглянулся с Соловьёвым. Лучник слегка приподнял бровь, но ничего не сказал.

— Документы, которые мы забрали, содержат производственные данные, отчёты и расписания, — продолжил говорить я. — Это разведывательная информация, которая нужна Ордену. Наша ближайшая задача — доставить её в Ярмут. Это приоритет.

— А маршрут? — деловито спросил Соловьёв.

— Тот же перевал, что и с Буровым, но без торговой хартии. Документов у нас больше нет, а значит, через мятежные заставы на общих основаниях мы не пройдём. Пойдём южнее основного маршрута, по охотничьим тропам.

— Патрули мятежников будут проблемой, — напомнил Соловьёв. — По дороге сюда мы видели повышенную активность. Они явно усилили контроль в горах.

— Знаю. Поэтому и пойдём южнее, — ответил я. — Там сложнее с дорогой, но меньше вероятность встретить заставы. И ещё…

Я усмехнулся.

— … у нас с вами будут проводники.

Я поймал на себе несколько заинтересованных взглядов.

— Знакомиться с ними не придётся, — сразу же предупредил я. — Мы просто пойдём по следу.

Я получил в ответ несколько кивков.

— Сколько у нас времени? — спросил Иван.

— На переход — неделя. Может, чуть больше, зависит от погоды и от того, — я посмотрел на Зарецкого, — насколько быстро сможет двигаться наш маг.

Зарецкий только поджал губы.

— Не нарваться бы на бой, — вздохнул Иван.

— Если мелкий патруль, прорвёмся. Если крупный, обойдём. Если ни то, ни другое, будем решать на месте. Но драться нам сейчас невыгодно. Мы несём информацию, которая важнее нас всех, и каждый бой — это риск потерять её.

Иван кивнул. Он понимал приоритеты.

— Более того, у нас с вами будет отличный передовой отряд, — подвёл итог я и перешёл к следующему пункту. — Что у нас по снаряжению?

Я посмотрел на Соловьёва.

— У меня стрел десятка три, — отозвался Соловьёв. — Качество среднее, но сойдёт.

— У меня топор в порядке, — вторил лучнику Иван. — Нож новый, я ещё не привык, но работать можно.

— Ярослава? — спросил рыжую я.

Она пошевелила пальцами левой руки и кивнула. Для меня этого было достаточно.

— Зарецкий? — я серьёзно посмотрел на мага.

— А чего я? — кашлянул маг. — Маны на четверть, может, поменьше. Для серьёзного боя недостаточно, но я ещё восстановлю по пути.

— Хорошо, — согласился я. — Нужны провизия на неделю, медикаменты от целительницы, запас воды. Я закуплю всё сегодня вечером.

Наступила короткая пауза. Иван посмотрел на свои руки, потом на меня.

— Слушай, Тим, — немного неуверенно сказал он. — А что делать с монстрами Ковена? Ну, если встретим.

— Убивать, — без всяких раздумий ответил я.

Сталь в моём голосе заставила глаза отряда заблестеть в полумраке зала.

— Это можно, — весело усмехнулся Соловьёв.

— Хорошо, что нам по дороге такие не попадутся, — произнёс Иван.

Соловьёв посмотрел на него с тем выражением, которое говорило, что он не был уверен настолько же.

— На сегодня всё, — завершил совет я. — Выходим завтра на рассвете. Отдыхайте.

Отряд разошёлся. Иван первым пошёл наверх. Соловьёв задержался у стойки и двери в кухню, и принялся выпрашивать у хозяина трактира ещё кружку квасу. Зарецкий тихонько поднялся, тяжело вздохнул и побрёл к лестнице, придерживаясь за стену. Ярослава вышла на улицу, не сказав ни слова.

Я же потратил остаток дня на дела, которые требовали моего внимания. Закупил провизию на рынке — сушёное мясо, крупу, хлеб, соль. Зашёл к целительнице за повязками, мазью и тремя склянками отвара, которые она отдала с ворчанием и напоминанием, что мне нельзя бегать, прыгать и драться. Я пообещал. Она, судя по виду, не особо поверила.

Потом я нашёл оружейника.

Его мастерская находилась в конце рыночного ряда, низкое каменное строение с широкой дверью, откуда пахло углём и калёным железом. Внутри было темно и жарко, а у горна стоял широкоплечий мужчина в кожаном фартуке, с руками, покрытыми старыми ожогами.

Я положил треснувший клинок на стол.

— Что-то можно сделать? — спросил я.

Кузнец быстро осмотрел клинок. И, когда дошел до трещины, нахмурился и покачал головой.

— Дело плохо, — сказал он хриплым голосом. — Отремонтировать могу, но при следующем сильном ударе всё разлетится. Лучше перековать или купить новый.

Я клинков никогда не жалел. Оружие — это всего лишь инструмент в руках ратника. И перековывать свой меч в Кузовке я не собирался. Для этого лучше подойдут кузни и мастерские Ордена.

— Показывай, что есть, — отозвался я.

Кузнец поманил меня здоровенной рукой, и мы прошли к оружейной стойке. Выбор в этой кузнице соответствовал размеру Кузовки. То есть почти отсутствовал. Я перебрал несколько клинков, и ни один не пришелся мне по вкусу. Но, в итоге, я выбрал простой меч средней длины с хорошо подогнанной рукоятью. Без украшений. Не выдающееся оружие, но зато честное.

Я сделал несколько пробных движений. Баланс чуть отличался от привычного, но мои руки адаптировались быстро. И этого клинка мне до Ярмута будет достаточно.

Я заплатил за новый меч, забрал старый клинок и вышел.

Вечер наступил раньше, чем обычно, облака затянули небо ещё до заката, и Кузовка погрузилась в серые сумерки. Рынок закрылся, торговцы убирали прилавки, а кузнец погасил горн. Откуда-то с окраины доносился лай собак, а из таверн приглушённый гул голосов. Обычный вечер в обычном поселении, которое жило своей жизнью вне зависимости от того, что происходило в горах и за горами.

Я остановился у западных ворот Кузовки и смотрел на горы.

Урал лежал впереди тёмной линией на фоне серого неба. Тот же хребет, те же перевалы, через которые мы шли с Буровым, только идти нам теперь в другую сторону. Тогда мы двигались на восток, к объекту Ковена, с полным отрядом и задачей. Теперь мы шли обратно, побитые, недоукомплектованные и с информацией, которую нужно было доставить в Орден.

Чёрная аура текла по каналам тонким устойчивым потоком, не больше трети от максимума, но и этого хватало, чтобы ощущать мир вокруг чётче, чем обычными чувствами. Каналы были шире после третьего фрагмента, это ощущалось даже при неполных резервах. Техники, которые месяц назад стоили мне серьёзных усилий, теперь казались привычными, почти естественными. Чёрный панцирь, Чёрный импульс, Метка — все три стали доступными после поглощения, как будто фрагмент не просто расширил каналы, а напомнил им, что они умеют.

Сейчас полного резерва мне должно было хватить, чтобы выстоять против кого угодно, кроме старших командиров уровня Борислава или Булатова. Но силы ратника, как и положено, всегда проверяются в бою. И недооценивать врагов я не собирался. К тому же, у Ковена были изменённые и маги.

За горами ждал Ярмут, Луна в подвале бани, с золотой аурой, которую она училась контролировать, и Император, чьё предложение всё ещё висело в воздухе без ответа. Три из четырёх фрагментов поглощены. Из четырёх, если верить письму. Но даже с этой силой уже можно было попробовать восстановить алтарь.

Пусть слабый, пусть не на полную силу, но достаточный, чтобы род Темниковых формально вернулся к существованию. Для этого нужно подходящее место, нужны силы, и нужно принять решение, которое изменит всё. Восстановление алтаря будет стоить мне большой части набранного ранга. Отката назад избежать было нельзя.

Пока алтаря нет, род Темниковых мёртв. Когда алтарь есть, пусть слабый, род существует. А существующий род имел права, которых нет у мёртвого. Это вопрос не силы, а статуса.

Но смотрел на горы я не просто так. Я потянулся аурой в темную ночь и почувствовал Метку недалеко от Кузовки, немного западнее. Там, где-то в лесу остановились браконьеры. И я их отслеживал. Не зря же я пожал их старшему руку.

Я отвернулся от ворот и пошёл обратно к постоялому двору. Хромота стала привычной, щиколотка кое-как справлялась, рёбра ныли, но уже не острой болью. Тело заживало. Каналы наполнялись.

Метка на старшем браконьере чувствовалась отчётливо. И утром их ждал очень неприятный сюрприз.

Я оставил записку для хозяина таверны за час до рассвета. Коротко, без подписи: четверо вооружённых мужчин без документов стоят лагерем западнее Кузовки, в подлеске у старой вырубки. Охотятся нелегально, лошади и оружие при них. Записку положил на стойку, придавил кружкой и вышел через заднюю дверь.

К тому времени, как хозяин проснётся, прочитает и решит, стоит ли идти в ратушу, мы будем уже за пределами поселения. А когда ополчение Кузовки соберёт патруль и выйдет к вырубке, Прохор и его люди окажутся перед сложным выбором куда бежать.

Браконьеры выживали не храбростью, а чутьём, и четверо мужиков, промышлявших без бумаг на чужой территории, умели читать обстановку лучше, чем иные разведчики. Они точно снимут лагерь и побегут. А бежать им будет некуда, кроме как на запад, в горы, по тем самым тропам, которые они знали лучше всего.

Мне оставалось только следовать за ними.

Отряд выехал из Кузовки через южные ворота ещё до того, как стража сменилась. Сонный ополченец даже не стал проверять документы, просто махнул нам рукой и зевнул. Мы обогнули поселение по дуге и вышли на западную дорогу. За последними домами почти сразу начался сосновый лес.

Метка на Прохоре пульсировала ровно и отчётливо, северо-западнее, и оставалась неподвижной. Значит, браконьеры ещё спали. Я прикинул расстояние, время и скорость, с которой обычно реагирует ополчение маленького города, и решил, что у нас есть два-три часа до того, как Прохор начнёт двигаться.

Мы использовали это время, чтобы уйти подальше от Кузовки и занять позицию на лесной дороге, ведущей к предгорьям. Соловьёв нашёл хорошую точку на возвышенности, откуда просматривался участок тропы, и мы сели ждать.

— Командир, как долго ждать будем? — поинтересовался Иван, устраиваясь на поваленном стволе.

— Пока не побегут, — ответил я.

Иван с сомнением посмотрел на горы на горизонте.

— А… — кашлянул он. — Кто побежит-то?

— Увидишь, — заверил его я.

Иван только хмыкнул и принялся точить свой новый нож о камень. Ярослава села рядом, положив меч на колени, и смотрела на лес с привычной внимательностью. Зарецкий опустился на землю, прислонился к дереву и закрыл глаза, экономя силы для предстоящего перехода. Соловьёв расположился выше нас на склоне и молча наблюдал за тропой.

Через два часа Метка дёрнулась. Резко, рывком, в западном направлении. Значит, Прохор побежал.

Я резко поднялся.

— Двигаемся, — скомандовал я.

Мы двинулись по следу, который в спешке оставляли Прохор и его люди, даже не подозревая, что кто-то кроме местных ополченцев гонится за ними. В какой-то момент мы свернули с дороги на охотничью тропу, узкую и неприметную. Она петляла по склонам, обходя холмы и открытые участки, и шла в густом подлеске, где ни один патруль с возвышенности не заметил бы движения.

Именно такой маршрут мне и был нужен. Я двигался первым. Соловьёв ехал вторым, следя за местностью вокруг и подтверждая то, что я чувствовал через Метку. Сломанные ветки на уровне плеча, старые и свежие следы копыт, примятая трава. Кто-то пользовался этой тропой совсем недавно, и этот кто-то знал местность лучше, чем любая карта.

— Хорошая тропа, — выдал оценку Соловьёв после нескольких часов ходьбы. — Охотничья. Старая, и не слишком исхоженная, чтобы привлекать внимание.

— Ну, — возразил Иван, — ходят-то тут регулярно.

Он был прав. Это знал и Соловьёв. Но лучник только посмотрел на меня прищурившись. Соловьёв умел не задавать лишних вопросов, когда ответ не влиял на его непосредственную работу.

Мы двигались по тропе до тех пор, пока кромка гор не оказалась почти вплотную. Показались привычные холмы, всё те же сосны, всё те же каменистые склоны и уже приевшийся запах смолы и холодного камня. Вот только осень вступила в силу за то время, пока мы находились на восточной стороне. Листья пожелтели и начали осыпаться, кое-где на склонах лежали первые пятна снега, а ветер стал резче и заметно холоднее.

Зарецкий замедлял нас, но не критично. Его мана восстанавливалась по капле, и к концу дня он выглядел немного лучше, чем утром. Бледность отступала, шаг стал увереннее, хотя на крутых подъёмах ему приходилось несладко, особенно когда нам приходилось спешиться. Я следил за ним краем глаза и корректировал темп, не привлекая к этому внимания.

Иван периодически проверял плечо. Поднимал левую руку, сгибал, разгибал, сжимал кулак. К вечеру он уже мог поднять руку выше головы, хотя на его лице при этом мелькала гримаса боли, которую он немедленно прятал.

В ночных сумерках я хорошо чувствовал округу, и отряд успешно обогнул преследователей из Кузовки, гонящихся за браконьерами. Им темнота мешала двигаться дальше, и потому ополченцы и стража сдались. Мы же продолжили дорогу даже в темноте, и только когда Метка замерла, остановились на ночлег.

На привале Ярослава подошла ко мне, пока остальные устраивались на ночь.

— Ты хорошо знаешь дорогу, — негромко отметила она, устраиваясь рядом.

— Я поставил Метку на одного человека. Он хорошо знает эти горы, — спокойно ответил я. — Мы идём по следу его отряда.

Ярослава кивнула и больше ничего не спросила. Это была наша новая динамика после разговора в таверне. Она доверяла моим методам, не требуя полного объяснения. Я доверял ей знание, которое раньше не доверял никому в отряде. Между этими двумя точками установилось равновесие, которое пока работало.

Прохор, судя по Метке, остановился на ночлег в двух верстах впереди. Расстояние приличное, чтобы оставаться незаметными. Огонь мы разводить тоже не стали. Дым могли бы заметить не только браконьеры, но и мятежные патрули. Поужинали мы сухим пайком в темноте, слушая лес вокруг.

Утром Метка снова пришла в движение, и мы двинулись следом.

На второй день Прохор свернул. Метка, шедшая стабильно на запад всё утро, вдруг отклонилась к северу, замедлилась и остановилась. Слишком надолго для обычного привала. Что-то задержало браконьеров.

Я жестом остановил отряд и, оставив остальных позади, пошёл вперёд с Соловьёвым. Мы поднялись на склон и увидели причину остановки браконьеров.

Внизу, на развилке троп, стояла застава. Шесть солдат в разношёрстном снаряжении мятежников, временный барьер из брёвен поперёк тропы, и небольшой лагерь с палатками и кострищем. Этой заставы не было, когда мы шли на восток с Буровым. Мятежники явно расширили контроль в горах.

Браконьеры стояли у барьера. Я видел Прохора, он разговаривал с одним из солдат, активно жестикулировал и доставал какие-то бумаги из-за пазухи. Его люди стояли рядом, их лошади были привязаны у дерева, а один из солдат копался в их поклаже.

Стандартная процедура. Проверка документов, досмотр, вопросы. Прохор явно делал это не впервые, его поза и жесты говорили об уверенности человека, который знал правила этой игры и играл в неё давно.

Но процесс затягивался, и я вернулся к отряду.

— Впереди нас застава, — коротко сообщил я. — Шестеро мятежников, на развилке троп. Наших проводников задержали на проверке. Они, скорее всего, пройдут, но это займёт время.

— Может, обойдём? — предложил Соловьёв.

— Обойдём, — подтвердил я. — Но не сейчас. Дождёмся, когда наши друзья пройдут проверку и двинутся дальше. Потом обходим заставу и снова находим их след за ней.

Ждать пришлось почти три часа. Прохор прошёл проверку, как я и ожидал, но прилично задержался. Когда Метка снова двинулась на запад, мы начали обход.

Обход стоил нам полдня и много сил. Очень много сил. Застава контролировала развилку, и чтобы обойти её зону видимости, пришлось подняться по склону, пробраться с лошадьми по каменистому гребню под углом без всякой дороги и спуститься с другой стороны. Тропы не было, камни осыпались под ногами, и каждый шаг требовал внимания.

Зарецкий выдохся на подъёме. Его ноги начали подкашиваться на середине пути, и Иван, не говоря ни слова, взял его за предплечье и потащил вперёд. Зарецкий пытался возражать, но Иван только крепче сжал хватку, и маг замолчал. Щиколотка мне тоже аукалась на каждом неровном камне, и к концу спуска я хромал заметнее, чем утром.

Мы вышли на тропу браконьеров с другой стороны заставы к вечеру и двигались ещё час, прежде чем встали на ночлег. Снова без огня, снова сухой паёк.

— Сколько ещё таких застав? — спросил Иван, энергично жуя мясо.

— Не знаю, — честно ответил я. — Раньше их здесь не было. Мятежники наращивают присутствие в горах.

— Готовятся к генеральному сражению, — негромко произнесла Ярослава. — Они явно стягивают силы.

Она была права. Усиление горного контроля означало только одно — обе стороны готовились к большому столкновению, и горные перевалы становились стратегически важнее, чем раньше.

Третий день начался как обычно. Метка двигалась на запад, мы шли следом. Тропа медленно забирала выше и выше, деревьев вокруг становилось меньше, а изо рта начал валить пар. Холодный воздух всё настойчивее забирался под одежду и броню и заставлял ёжиться. Снег уже покрывал всё вокруг тонким, хрустящим под ногами слоем.

А потом Метка дёрнулась.

Я остановился так резко, что Соловьёв едва не врезался мне в спину. Он ничего не сказал, только замер, внимательно вслушиваясь в округу.

Прохор бежал. Метка металась, меняла направление, ускорялась и замедлялась, как бьётся пойманная рыба. Это были движения человека, который пытался спасти свою жизнь.

— Что-то случилось, — осторожно сказал я. — Впереди.

— Засада? — спросила Ярослава, и её рука тут же легла на рукоять меча.

— Не знаю, — я качнул головой. — Что-то другое. Двигаемся вперёд, осторожно.

Мы нашли место и Метку через двадцать минут быстрого хода. Запах крови я почувствовал раньше, чем увидел следы. Затем появился и железистый привкус на языке, знакомый мне безошибочно.

Тропа была разворочена. Земля взрыта, камни сдвинуты, на скале медленно остывали тёмные пятна. Две мёртвые лошади лежали поперёк тропы, их бока были вскрыты чем-то, что оставляло широкие, рваные раны. Не клинок. Когти. Остальных лошадей не было, они, видимо, сорвались и убежали. Или их утащили.

Между лошадьми лежало тело.

Я приблизился и присел рядом. Мужчина с коротким копьём, один из четвёрки Прохора. Я легко узнал его. Копьё было сломано надвое, обломок торчал из земли в паре шагов в стороне. Раны на теле я узнал почти сразу, тот же тип повреждений, что оставляли изменённые твари в лаборатории Ковена. Источник выдавала остаточная мана, оседающая вокруг. Следы когтей были мельче и расположены иначе, чем если бы это были обычные хищники.

— Это не люди, — сказала Ярослава, осмотрев тела лошадей. — И не обычные звери.

— Нет, — подтвердил я. — Изменённые. Из лаборатории. Мелкие, не из хранилища, скорее всего, сбежали при разрушении верхних уровней. Те, что не успели пройти полный цикл изменения.

Соловьёв присел у следов на тропе. Он изучал их молча, медленно водя пальцем по отпечаткам.

— Четыре зверя, может быть, пять — заключил он, закончив осмотр. — Средние, крупнее обычного волка, но мельче тех, что были в лаборатории. Ушли на север, вверх по склону.

Иван посмотрел на тело и на мёртвых лошадей и медленно снял топор с плеча.

— Где остальные… — он замялся и еще раз посмотрел на мертвое тело. — охотники?

Я потянулся к Метке. Прохор был далеко, на севере, двигался быстро и без остановок, явно бежал. Двое других были вне моего восприятия, Метка стояла только на Прохоре.

— Старший жив и бежит на север, — сказал я. — Остальных не вижу.

— Ну, — Соловьёв выпрямился и стряхнул снег с колен, — значит, проводники у нас кончились.

Он был прав. Прохор бежал в направлении, которое нам не подходило, и даже если бы подходило, догонять раненого человека, преследуемого изменёнными тварями, было не лучшей идеей. С этого момента мы оставались сами по себе.

— Саша, — приказал я Соловьёву. — Ты ведёшь. По карте и по местности. Мы этот маршрут уже проходили с Буровым, пусть он и отличался. Я буду след в след и, если что, прикрою.

Соловьёв кивнул и быстро взял нужное направление. Он помнил ключевые ориентиры перехода с Буровым, развилки, очертания хребтов, характерные скалы, и его глаз был достаточно острым, чтобы читать горы даже без проводников.

Идти нам пришлось сильно осторожнее, чем раньше, так, чтобы не попасться на глаза имперским патрулям или не наткнуться на диких зверей. Соловьёв проверял каждый поворот, я постоянно поддерживал аурное зрение. Расслабляться было нельзя, хотя изменённые твари и не обладали аурой, но природа их изменений делала их заметными на расстоянии прямого контакта.

Ночью я сам встал на караул и дал остальному отряду отдохнуть, а на следующий день монстры настигли нас.

Мы двигались по узкому участку тропы, зажатому между камнями справа и обрывом слева. Ширина позволяла идти только по одному. Соловьёв шёл впереди, за ним я, потом Ярослава, Зарецкий и Иван замыкающим. Снег здесь лежал плотнее, и наши следы были хорошо видны на белом фоне.

Соловьёв поднял кулак. Мы остановились.

— Тихо, — одними губами произнес он.

Я прислушался. Ветер, скрип снега, далёкий крик горной птицы. И что-то ещё, ниже по склону, за выступом скалы. Едва слышный звук, похожий на дыхание крупного животного.

— Двое, — прошептал Соловьёв, не оборачиваясь, — нет, трое. За камнями слева. И ещё один выше, на скале.

Четыре твари. На узкой тропе, где мы не могли развернуться.

— Соловьёв, берёшь ближнего справа, — тихо скомандовал я. — Иван, держи тыл. Зарецкий, не высовывайся.

Тварь на скале прыгнула первой.

Она сорвалась с уступа в четырёх шагах над тропой и полетела вниз, прямо на Соловьёва. Он успел среагировать. Лук был уже натянут, и стрела ушла вверх в тот момент, когда тень закрыла небо. Стрела пробила твари грудину, но не остановила прыжок. Монстр врезалась в камни рядом с Соловьёвым, покатился по тропе, встал и бросился на лучника снова.

Соловьёв всадил Бронебойную стрелу твари в шею. Она дёрнулась, замотала головой, но продолжила двигаться. Только третья стрела, вошедшая в глазницу, свалила её окончательно.

Три стрелы на одну тварь. Дорого.

Две другие выскочили из-за камней одновременно. Крупнее обычного волка, с удлинёнными передними лапами и чёрными бусинами глаз. Они двигались быстро и почти не рычали.

Первый волк бросился на меня. Я шагнул навстречу, опустился под его прыжок и ударил клинком снизу вверх, вспарывая брюхо от груди до задних лап. Новый меч держался хорошо, сталь, напитанная аурой, вошла глубоко. Тварь приземлилась за моей спиной с раскрытой раной и попыталась развернуться, но лапы заскользили на мокром от собственной крови камне. Я добил её вторым ударом, клинок нашёл хребет между лопатками.

Ярослава приняла второго волка. Красная аура вспыхнула на её клинке, она встретила тварь боковым ударом, целясь в переднюю лапу. Попала. Лапа подломилась, зверь завалился на бок, и Ярослава обрушила клинок на толстую шею. С одной рабочей рукой удар вышел не такой чистый, как обычно, лезвие прорубило мышцы и застряло в кости. Рыжая выдернула меч рывком и ударила снова. На этот раз голова покатилась по склону.

Четвёртая тварь обошла бой.

Она появилась сзади, из-за поворота тропы, за спиной Ивана, и пронеслась мимо него так быстро, что топор рассёк только воздух. Изменённый волк с силой оттолкнулся задними лапами и метнулся вперёд. Длинные когти летели прямо в горло Зарецкого.

Маг резко взмахнул руками перед собой, воздух дрогнул, тварь отклонилась и вместо лица Зарецкого врезалась в каменный склон прямо рядом с ним. Камень треснул, и в этот момент я использовал тёмный шаг. Импульс перенёс меня на несколько шагов вперёд, моё лезвие с чавканьем вошло прямо в основание черепа волка. Монстр дёрнулся в последний раз и обмяк.

Наш короткий бой на тропе затих. Только четыре зверя бездыханными телами лежали вокруг, а вниз медленно сыпалась каменная крошка. Я смог лучше осмотреть зверей: шерсть у них отсутствовала, вместо неё была гладкая, чешуйчатая кожа. Но главное было другое — четверо монстров атаковали не как группа, а каждый по себе. В лаборатории же твари работали слаженно. Значит, без контроля Ковена они откатывались к звериной основе и действовали на инстинктах.

— Все целы? — спросил я.

— Простите, — виновато отозвался Иван, осматривая свой топор. — Тварь быстрая, зараза. Я даже замахнуться не успел.

— Три стрелы на одну, — с неудовольствием произнес Соловьёв, считая оставшийся запас. — Дороговато.

Зарецкий сидел на земле, привалившись к стене, и тяжело дышал. Заклинание дорого обошлось ему, но он был цел.

— Жить буду, — выдавил он, заметив мой взгляд.

— Тогда двигаемся, — скомандовал я. — Если здесь четверо, значит, где-то рядом могут быть ещё.

Мы шли быстрее после боя, несмотря на усталость. Соловьёв вёл, я контролировал округу аурным зрением. Тварей больше не было, но ощущение чужого присутствия в горах не отпускало до самого вечера.

На привале Иван заговорил первым.

— Эти твари, — сказал он, обгладывая кусок сушёного мяса. — Они из той лаборатории, которую мы взорвали?

— Скорее всего сбежали с верхних уровней, — пожал плечами я. — Не из хранилища, оттуда бы не выбрались. Или Ковен решил выпустить их на волю.

Мои слова заставили остальных переглянуться.

— Сколько, — спросил Иван, — их ещё может быть в горах?

— Не знаю, — ответил я. — Десяток, может больше. Те, что не погибли при обрушении и смогли выбраться на поверхность.

— Прекрасно, — вздохнул Соловьёв. — Мы не только лабораторию уничтожили, но и зверьё местное обогатили.

Ярослава тихо фыркнула. Иван ухмыльнулся. Даже Зарецкий изобразил подобие кислой улыбки.

— Их поведение отличается от тех, что были внутри, — продолжил я серьёзнее. — Там они работали группой, координировались. Здесь каждый сам за себя, бросаются поодиночке, не прикрывают друг друга.

— Хоть какое-то утешение, — без особого энтузиазма произнёс Иван.

Мы переночевали, выставив двойную вахту, и на пятый день начали подъём к перевалу.

Основной перевал был тем же, через который мы проходили с Буровым. Та же дорога между двумя вершинами, та же каменная застройка на восточной стороне. Только теперь на заставе было не восемь солдат, а больше двадцати, и помимо обычных бойцов я разглядел в аурном зрении двух магов среди них. Военное усиление. Подготовка к генеральному сражению.

Через эту заставу мы не пройдём. Без документов, с оружием, и с Зарецким, чьё лицо могло оказаться в списке разыскиваемых после событий в Кривичах. Ставить на блеф с такими ставками я не собирался.

— Обходим, — решил я, изучая горы выше заставы. — Пойдём вверх, над ними.

Соловьёв посмотрел туда, куда я указывал, на узкий каменистый гребень, уходящий выше линии снега. Без тропы, без укрытия, продуваемый ветром. Его лицо выразило всё, что он думал об этой идее. Но вслух он ничего не сказал.

Лошадей пришлось оставить.

Подъём выше перевала занял весь день. Мы карабкались по камням, цепляясь за выступы и друг за друга, протискивались через расщелины и шли по гребню, где с одной стороны был склон, а с другой обрыв. Ветер на высоте бил в лицо и забирался под одежду, пальцы немели, а дыхание давалось с трудом.

Зарецкий дважды чуть не сорвался. Оба раза его ловил Иван. Молча, без комментариев, просто хватал за шиворот или за руку и тянул обратно на камни. На третий раз Иван просто схватил мага и тащил его за собой, не спрашивая разрешения.

Мы перешли гребень над заставой, вне зоны видимости, в серых сумерках. С вершины было видно обе стороны, восточный склон, по которому мы поднимались, и западный спуск, ведущий к имперской территории. Где-то внизу, за линией леса, должны были начинаться позиции Ордена и имперской армии.

Спуск по западному склону был легче подъёма, но не намного. Тропы здесь тоже не было, камни были мокрыми от тающего снега, и каждый шаг нужно было выверять. К тому времени, как мы вошли обратно в зону леса, все были вымотаны, продрогли и молчали. Даже Иван не пытался шутить.

Мы шли через сосновый лес на западном склоне, и с каждым часом горы отпускали нас. Воздух теплел, снег исчезал, хвоя под ногами становилась мягкой и сухой. Мы находились на имперской стороне гор, по крайней мере, формально. На практике, зона между перевалом и первыми имперскими позициями была ничьей, патрулируемой обеими сторонами, и мы двигались по ней без опознавательных знаков ни для одной из них.

Соловьёв поднял кулак.

Мы замерли. Иван уже разворачивался, прикрывая тыл. Ярослава шагнула вправо, к ближайшему стволу. Зарецкий присел на месте, и даже в этом усталом движении было достаточно сноровки, чтобы стать невидимым среди корней.

— Я что-то слышу, — настороженно прошептал Соловьёв.

Я тоже слышал. Лошадей. Много лошадей, движущихся в строю. Дисциплинированный звук кавалерии, а не хаотичное движение случайного патруля.

Звук шёл с запада. Откуда угодно, только не оттуда, откуда мы ожидали угрозу. Лошадей нам пришлось оставить, так что шансов против конного отряда было немного.

— Прячемся, — приказал я.

Мы постарались укрыться в деревьях так хорошо, как могли. Но много времени нам не дали. Всадники появились из-за деревьев впереди.

Я насчитал двадцать, может двадцать пять. Верхом, в строю, и при оружии.

Соловьёв медленно наложил стрелу на тетиву. Иван перехватил топор. Красная аура Ярославы замерцала на кончиках её пальцев.

А всадники скакали вперёд, к деревьям. Прямо к нашему укрытию.

Я принял решение за считанные мгновения. Бежать — значит подтвердить, что мы враги. Прятаться в деревьях, когда двадцать пять всадников едут прямо к тебе, было делом бессмысленным, а драться самоубийственным.

Оставался третий вариант.

— Убрать оружие, — тихо и быстро скомандовал я. — Руки на виду. Соловьёв, лук за спину. Иван, топор вниз. Зарецкий, воротник выше, стой за Ярославой и молчи… что бы ни случилось.

Отряд выполнил команды без единого вопроса. Соловьёв убрал стрелу обратно в колчан и перекинул лук за спину одним плавным движением. Иван опустил топор, но не убрал его, просто держал у ноги лезвием вниз. Ярослава погасила ауру и встала так, чтобы закрывать Зарецкого от чужих глаз, пусть и только частично. Сам Зарецкий поднял воротник плаща и отступил на полшага, ссутулился и опустил голову.

Я первым вышел из-за деревьев навстречу всадникам.

Руки держал на виду, клинки в ножнах, осанка расслабленная. Я шёл навстречу кавалерийскому отряду с выражением лица человека, которого этот отряд интересовал ровно настолько, насколько требуется.

Передний всадник увидел меня и натянул поводья. Он был молодым, лет двадцати пяти, в лёгкой кавалерийской броне поверх стёганого гамбезона, с саблей на поясе и коротким луком у седла. На его нагруднике был герб, который я узнал сразу — олень с ветвистыми рогами. Булатовы.

— Стоять, — негромко, но твёрдо приказал он.

Я остановился. Поднял ладони чуть выше, показывая, что в руках у меня ничего нет.

— Кто такие? — спросил всадник, осматривая меня, а затем деревья за моей спиной, где медленно появлялся остальной отряд.

— Наёмники, — спокойно ответил я. — Шли с караваном на восток, да только не дошли, беда стряслась. Возвращаемся обратно, искать другую работу.

Всадник оценивающе окинул меня взглядом. Мой вид, броню, покрытую грязью и пылью, два клинка на поясе, хромоту, которую я старался скрыть, но она всё равно была заметна. За мной из леса вышли Иван с топором у ноги, Соловьёв с луком за спиной и Ярослава, частично закрывающая собой сгорбленную фигуру Зарецкого.

— Пятеро, значит, — посчитал вслух всадник. — Все пешие что ль? Откуда идёте?

— С восточной стороны, — я кивнул за спину, в сторону перевала. — Через горы. Лошадей потеряли на перевале, документы остались у нанимателя, а нанимателя больше нет.

— Что случилось, — серьезно спросил всадник, — с вашим нанимателем?

— Ему не повезло, — коротко ответил я.

Всадник немного помолчал, обдумывая мои слова. Его отряд подтянулся ближе, два десятка всадников встали полукругом, лошади переступали с ноги на ногу, позвякивая упряжью. Никто не обнажил оружие, но и расслабленными их назвать было нельзя. Они ехали в приподнятом настроении, это было видно по по их лицам, сдержанным улыбкам и осанке. Но при этом оставались дисциплинированным кавалерийским отрядом, который не теряло бдительности даже в хорошем расположении духа.

— Документы, — приказным тоном выпалил всадник.

— Нету, — развёл руками я. — Сгорели вместе с караваном. Если нужны бумаги, то нам идти за ними и некуда. Разве что в Кривичи.

Один из всадников позади командира наклонился к соседу и негромко сказал что-то, из чего я разобрал только «…такие же, как те двое вчера». Значит, мы были не первыми бродягами, которых они встречали на западном склоне. Хороший знак. Ещё одна группа бездокументных людей, идущих на запад, была не событием, а рутиной.

Командир всадников тем временем внимательно рассматривал Ивана. Белобрысый стоял спокойно, топор у ноги, плечо чуть ниже, чем следовало, и лицо, которое даже в состоянии полного покоя выглядело так, будто он собирался кого-то ударить. Это было просто лицо Ивана, но незнакомые люди могли неправильно понять его намерения.

— Крепкий, — уважительно заметил командир. — Откуда родом?

— Сам пришёл, — ответил вместо Ивана я. — Ест за двоих, но зато работает за троих.

Иван даже бровью не повёл. Он стоял и смотрел в пространство перед собой с выражением, которое можно было трактовать и как равнодушие, и как терпеливое ожидание момента, когда разрешат кого-нибудь зарубить. Оба варианта прекрасно работали для образа наёмника.

Командир всадников только усмехнулся.

— Если решишь сменить нанимателя, — обратился он к Ивану, доставая из-за пазухи монету, — то найди отряд у Красного брода. Мы будем там ещё пару недель.

Он бросил монету Ивану, и он ловко поймал её. А затем неопределённо повёл плечом.

Командир всадников перевёл взгляд на Ярославу. Рыжие волосы, перевязанное запястье, меч на поясе. За ней стоял Зарецкий, но в тени Ярославы и с поднятым воротником он был виден плохо, только силуэт сгорбленного человека, которому явно нездоровится.

— Что со стариком позади? — спросил всадник, кивнув в сторону Зарецкого.

— Ранен, — ответила Ярослава раньше, чем кто-либо успел открыть рот. — Ещё на восточной стороне. Несём его до ближайшего лекаря.

Её голос звучал устало, раздражённо и совершенно естественно для человека, который тащил раненого товарища через горы и был сыт этим по горло. Командир посмотрел на неё, на Зарецкого за её спиной, и, видимо, решил, что больной мужик в старом плаще не стоил особого внимания.

— Ладно, — произнёс он и повернулся обратно ко мне. — Куда направляетесь?

— В Кривичи, к Маркелову, — отозвался я. — Будем брать новую работу… если в шею не погонит.

— Работёнки у нас убавилось, — усмехнулся один из всадников позади командира. — Цесаревич недавно получил по заслугам у переправы, имперцы бегут поджав хвост.

Несколько всадников негромко засмеялись. Я тоже улыбнулся для приличия. Сам же просто-напросто запомнил информацию. Имперцы, значит, проиграли, и достаточно серьёзно, чтобы об этом говорили в конном строю.

— Ну, если так, — безразлично отозвался я, — значит, на запад идти нам не стоит. Где побеждают, там платят лучше.

Командир смотрел на меня ещё несколько мгновений. Он взвешивал, стоим ли мы его времени. Пять человек пешком, без лошадей, без документов, один раненый, остальные потрёпанные. Не имперский патруль, не орденские ратники, не разведка. Просто наёмники, которых выплюнули горы, и которые ищут следующий контракт. Таких в военное время было много, и тратить время кавалерийского разъезда на их допрос не имело смысла.

— Добро, — наконец принял решение он и махнул рукой. — Проваливайте. Западнее ходят ещё три наших разъезда, если нарвётесь, говорите, что вас Демьян пропустил. Монету покажете, и вас не тронут.

— Спасибо, — кивнул я.

— Не за что, — Демьян уже разворачивал коня. — Не попадайтесь имперцам. Они сейчас злые.

Кавалерийский отряд двинулся дальше, быстро и уверенно объезжая нас. Копыта стучали по лесной хвое, доспехи и ножны позвякивали, кто-то из всадников бросил на нас последний взгляд, но без особого интереса. Вскоре они исчезли между деревьями, и звук копыт начал затихать.

Я стоял неподвижно, пока последний звук не растворился в лесной тишине. Потом медленно выдохнул.

— Чисто, — сказал Соловьёв.

Он всё это время стоял с прижатым к бедру луком и рукой, готовой наложить стрелу. Иван поднял топор и закинул за спину.

— Демьян, значит, — пробормотал он.

— Присоединиться решил? — усмехнулся Соловьёв и хлопнул Ивана по плечу. По больному плечу.

— Да я ж это, — смущённо отозвался Иван, — для дела.

— Двигаемся, — скомандовал я. — Быстро и тихо. Сейчас же.

Мы взяли маршрут на запад, в обход Кривичей. Шли настолько быстро, насколько позволяли ноги, раны и усталость. Больше не было никаких троп и никаких следов браконьеров или мятежников. Мы пробирались напрямую через лес, на запад, к позициям, которые должны были быть имперскими, но могли оказаться чужими, учитывая, что фронт сдвинулся.

И сдвинулся серьёзно. Мы обнаружили это через несколько часов, когда лес начал редеть и стали видны признаки военного присутствия. Земля, которая была имперской, когда мы уходили на восток, сильно изменилась. Повсюду виднелись свежие кострища, вырубленные деревья для укреплений, колеи от телег, идущие в разных направлениях. Это теперь была спорная территория. Ничья земля, где патрули обеих сторон ходили по одним и тем же тропам с разницей в несколько часов.

Только к вечеру мы вышли к имперскому блокпосту.

Нас встретили двое солдат в имперских цветах за наспех сооружённым барьером из брёвен и камней. За барьером виднелась дорога, ведущая на запад, и дым от нескольких костров чуть дальше, где, судя по всему, стоял более крупный лагерь.

Я подошёл к барьеру один. Солдаты напряглись, один тут же потянулся к оружию.

— Волк Тим, — представился я и достал орденский знак, который прятал под одеждой. — Орден. Возвращаюсь из восточного задания. Мне и отряду нужны свежие лошади, чтобы добраться до Ярмута.

Солдат, старший из двоих, внимательно посмотрел на знак и почесал затылок. Его недоверие было написано на лице крупными буквами. Пятеро оборванцев без лошадей, один хромает, другой едва стоит на ногах, и ранг Волка?

— Порядки орденские знаете? — осторожно спросил он.

Я назвал порядок доклада, один из прошлых паролей гарнизона Цитадели, так как сменялся он еженедельно, а также имя дежурного офицера, стоявшего на посту, когда мы выехали из Ярмута. Солдат всё выслушал, переглянулся с напарником и медленно кивнул.

— Лошади будут через час, — сказал он. — Подождёте?

— Подождём, — ответил я и сел на бревно у барьера.

Ноги гудели от многодневного перехода, рёбра ныли привычной болью, а щиколотка пульсировала в сапоге. Отряд расположился рядом. Иван тяжело опустился на землю и вытянул ноги, Соловьёв привалился к стволу дерева, а Ярослава просто села там, где стояла, положив меч рядом. Зарецкий рухнул на траву и прикрыл глаза.

Лошадей нам дали через несколько часов, а не через один. Четыре кобылы и мерин, все лошади не боевые, но на ногах стояли крепко. Мы расселись по сёдлам и направились к Ярмуту. Нас вызвались сопровождать двое конных ополченцев из лагеря неподалёку.

До Ярмута мы добирались весь остаток дня. Окружение за время нашего отсутствия заметно изменилось. Стало больше движения на дорогах, телеги со снаряжением и припасами едва разъезжались между собой, а на перекрёстках возникло больше укреплений. Ярмут явно готовился к чему-то большому, я это ощущал задолго до того, как на горизонте появились стены города. Мы проехали через несколько деревень, и они были заполнены солдатами и обозниками, дым от полевых кухонь поднимался над округой как низкие грозовые тучи.

Сам Ярмут выглядел иначе. Город, который при нашем отъезде ощущался как осадный, теперь превратился в перевалочную базу. Стены всё так же возвышались в небо, ворота работали, но внутри было заметно больше людей, больше оружия и больше нервозности. Именно она отличала город, готовящийся к новому сражению. И явно не внутри стен.

Мы въехали через южные ворота, и стража пропустила нас по орденскому знаку, задав несколько вопросов. Один из стражников на посту узнал моё лицо, так что долгое время возиться не пришлось. И вскоре мы оказались внутри Цитадели.

— Все по местам, — негромко скомандовал я, спешиваясь у казарм Ордена. — Иван, к Пантелеймону, покажи плечо. Без возражений.

— Есть, — буркнул Иван.

Он явно не был особенно рад вновь оказаться у лекаря.

— Соловьёв, с тебя стрелы и снаряжение, — продолжил говорить я. — Возьми что нужно на складе, скажи, что я распорядился.

— Понял.

— Ярослава… — я взглянул на её осунувшееся лицо и спутанные рыжие волосы, — отдыхай.

Она вздохнула, кивнула, развернулась и пошла к казармам. Отсутствие возражений отчётливо говорило о степени её усталости.

— Зарецкий, — я повернулся к магу. — Тебя тоже к Пантелеймону. Скажи ему, что дефицит маны, он поймёт.

— Мне не нужен лазарет, — попытался несмело возразить Зарецкий.

— Нужен, — отрезал я. — Не усложняй.

Зарецкий вздохнул, вторя этим Ярославе, и молча поковылял к лазарету. Остальные тоже разошлись по своим делам.

Документы из лаборатории остались при мне. И я, прежде чем докладывать о прибытии, направился к небольшому складу.

Агата, как обычно, работала у себя в лаборатории. Бывший склад, переоборудованный в рабочее пространство, с рунным столом, полками, заставленными склянками и свитками, и запахом, который был наполовину алхимическим, наполовину травяным. Агата сидела за столом и что-то помешивала в глиняном горшке, когда я вошёл

Она сразу же подняла голову.

— Ты вернулся, — произнесла она спокойно.

— Вернулся, — подтвердил я.

Я положил стопку потрёпанных документов на свободный край стола и сел на табурет напротив.

— Мне нужны копии. Всего, что здесь есть. И, желательно, успеть до утра.

Агата посмотрела на стопку, прикинула объём и подняла на меня внимательные серые глаза.

— Это часов восемь работы, — подсчитала она. — Может, десять, если внутри есть диаграммы и детали, связанные с магией.

— Есть, — отозвался я.

Мои слова на решительность Агаты никак не повлияли.

— Мне понадобятся лампы, чернила, бумага, — начала перечислять она, поднимаясь со стула, — и чтобы мне никто не мешал.

— Это, — заверил её я, — я тебе точно обеспечу.

Агата не стала задавать лишних вопросов и тут же засуетилась по лаборатории в поисках необходимого. Я же уселся с другой стороны стола на страже спокойствия Агаты.

Алхимик быстренько собрала всё необходимое, отодвинула горшок, развернула первый помятый лист и приступила к работе.

Я сидел и читал документы, пока Агата копировала их содержимое. В полевых условиях у меня почти не было времени на то, чтобы вчитываться. Теперь, в тишине и при хорошем свете, я мог читать внимательнее.

Производственные журналы были скучными, как и положено производственным журналам. Номера партий, даты, параметры, отсылки к внутренним регламентам, сокращения и жаргон, который я понимал только из контекста.

Один-единственный документ заставил меня остановиться.

Он был на предпоследней странице переплетённого блокнота, между ежемесячной сводкой и списком расходных материалов. Короткая записка, от руки, почерком, отличающимся от основного текста: «образец три: деградация стабильности при хранении свыше двадцати четырёх месяцев. Рекомендация: обновление из первичного источника. Запрос в архив по…».

Дальше запись обрывалась. Образец три и первичный источник. Я пару раз перечитал запись, а потом загнул уголок страницы и отложил листок.

Я знал, что за созданием Кошмаров стоял Ковен, и источником тогда была чёрная аура. И сейчас передо мной была ниточка, один конец которой уходил в документы Ковена, а другой в историю уничтожения рода Темниковых. Тянуть за неё нужно будет осторожно и не сейчас.

Я вытянул ноги и засмотрелся на Агату, работающую за столом. Она быстро переносила любые буквы и символы из документов Ковена на чистые листы, и её глаза в свете зачарованных ламп, казалось, тоже светились бирюзовым.

В какой-то момент я зевнул и отвлёкся. А затем почувствовал осторожное качание моего плеча.

— Я закончила, — донёсся до меня голос Агаты.

Я протёр глаза и потянулся.

Вокруг агаты на столе, на полках и даже на полу лежали аккуратно разложенные стопки копий, исписанных её мелким, чётким почерком. Диаграммы были воспроизведены с точностью, которая говорила о том, что Агата не просто копировала линии, а понимала, что именно копировала.

Сама Агата тяжело уселась обратно на стул. У неё виднелись чернильные пятна на пальцах, а под глазами расплывались тени. Она зевнула и без слов указала тонкими пальцами на стопку оригиналов, аккуратно собранную и перевязанную тесьмой.

— Спасибо, — сказал я.

— Там есть вещи, — тихо произнесла Агата, — от которых мне не по себе.

Я не стал сразу отвечать. Вот только несмотря на сказанное, Агата все равно спросила:

— Ты хочешь, чтобы я с этим работала?

Агата была умной и наблюдательной, и если она прочитала то, что копировала, она уже понимала, о чём шла речь. Модификация живых существ с использованием ауры. Даже без деталей, само направление исследований было достаточно неприятным, чтобы от него было «не по себе». Я же хотел разобраться во всём этом по личным причинам.

— Позже, — ответил я. — Вместе с Зарецким, когда он восстановится.

Агата непонимающе посмотрела на меня.

— Точно, — усмехнулся я и ударил себя ладонью по лбу. — Это учёный, он будет служить мне. Я вас познакомлю.

В глазах Агаты блеснули искорки бирюзового света.

— Ты будешь за главную, — заверил её я. — Пока отдыхай, хорошо потрудилась.

Агата только кивнула.

Я, тем временем, забрал копии, спрятал их в своей комнате в казарме в небольшом тайнике, и уже с оригиналами отправился к командованию.

Савелий принял меня в своём кабинете, небольшой комнате на втором этаже цитадели с одним окном, столом, заваленным картами и сводками, и тремя стульями, из которых два были завалены бумагами. Он выглядел так, как выглядит человек, который недосыпает уже несколько недель. Но несмотря на серое лицо, его глаза оставались ясными.

Он указал на один из стульев. Я замер.

— Можешь просто сгрести всё на пол, — невозмутимо произнес Савелий. — Это устаревшие сводки.

Я так и сделал и сел.

— Сейчас еще часть сводок станет устаревшей, — предупредил Савелия я.

А затем, под пристальным вниманием, начал говорить.

Как всегда, по порядку, без эмоций, и приукрас. Восточное задание. Кривичи, извлечение Зарецкого и его навыки. Горный переход с караваном Бурова. Обнаружение объекта Ковена. Проникновение через периметр с использованием Зарецкого. Хранилище с изменёнными существами в контейнерах. Производственное расписание с указанием на «первичную точку» с мощностью в восемь раз больше. А затем разрушение ядра и переход обратно, через горы.

Я не упоминал алтарь. Не упоминал рощу. Не упоминал имя Темниковых. Доклад покрывал миссию как орденское задание и ничего кроме.

Савелий слушал молча, не перебивая. Его глаза были внимательны, и с каждым новым словом, они становились всё серьёзнее. Когда я закончил, Савелий ненадолго остался сидеть в полной тишине.

— Сколько контейнеров, — наконец нарушил тишину он, — вы обнаружили в хранилище?

— Больше пятидесяти, — быстро отозвался я.

— У этих… измененных, — постарался подобрать правильное слово он, — какова боеспособность?

— Сопоставима с ратниками ранга Ворона, а может и выше. Это зависит от варианта, — спокойно объяснил я. — Ауры нет, но магией напичканы как следует. Болевой порог отсутствует. Убить можно.

— И этот основной объект, — перешел к главному Савелий, — развернётся в ближайшие месяцы?

— Не могу оценить точно, — честно ответил я. — Думаю, что Ковен готовит этих тварей для решающего сражения.

Савелий взял перо и сделал несколько записей в своём журнале, затем перебрал верхние листы из стопки документов. Он оставался спокойным, только его пальцы медленно застучали по столешнице.

— Я отправлю всю информацию нашим магам-исследователям, — сказал он и отложил бумаги в сторонку. — Борислав и цесаревич должны знать обо всём до начала генерального сражения.

Я никак не отреагировал, просто ждал дальнейших указаний.

— Пока ты был на востоке, — Савелий решил сменить тему и откинулся на спинку стула, — прошёл обмен пленными. Среди прочих вернули Василия Стрешнева.

Обмен меня особо не касался, но Василий вполне мог проболтаться, и стать угрозой. Хотя болтливым он не был. Иначе уже давно бы растрепал Ордену или Империи о моей черной ауре.

В любом случае, обмен означал одно: его было на кого поменять. И, судя по всему, как раз после последней битвы.

— И ещё, — Савелий пристально посмотрел мне в глаза. — Твой отряд включается в боевое построение Ордена, и переходит под командование Борислава. Конкретное назначение будет в ближайшие дни. На этом всё… пока что.

Приказ был мне абсолютно понятным. Каждый ратник сейчас был на особом счету.

— Понял, — сказал я и поднялся.

Савелий снова вернулся к работе.

Я же вышел из кабинета и закрыл за собой дверь. Где-то за стеной, в штабной комнате, кто-то негромко задиктовал приказы, и звук пера по бумаге стал быстрым и непрерывным.

Орденская миссия закончилась. Теперь меня и отряд ждала война.

Я спустился в подвал бани перед самым рассветом. Деревянные ступени скрипели под ногами, низкий потолок пах сыростью и нагретым камнем. Внизу горели две лампы, и их свет мягко ложился на каменные стены.

Луна стояла в центре подвала с закрытыми глазами, она вытянула руки перед собой, её пальцы были расслаблены. Вокруг её ладоней мерцало золотое свечение. Оно пульсировало в ритме дыхания девушки — разгоралось на выдохе и угасало на вдохе. В прошлый раз, когда я видел Луну перед отъездом на восток, её навыки были хуже. Теперь она намного лучше контролировала золотую ауру.

Олаф сидел на стуле у стены, его единственная рука покоилась на колене. Он даже не повернулся, когда я вошёл. Значит, почувствовал моё присутствие заранее и решил не прерывать упражнение.

Я остановился у подножия лестницы и тоже не стал вмешиваться.

Через некоторое время свечение начало медленно угасать, а потом пропало вовсе. Луна открыла глаза и увидела меня, на её лице промелькнуло облегчение. Она постаралась сразу же спрятать его под маской спокойствия, но блестящие глаза выдавали её.

— Вернулся, — выдохнула она.

— Как и всегда, — подтвердил я и осмотрел подвал.

Помещение изменилось, часть вещей была сдвинута к стенам, освобождая пространство для тренировок. На полу мелом были начерчены метки, видимо, для упражнений. Книги, которые я иногда приносил Луне, лежали стопкой у кровати, и, судя по закладкам, все они были прочитаны от корки до корки.

— Ну и как, — тихо спросила Луна, — нашёл что искал?

Я только пожал плечами.

— Отчасти, — честно ответил я.

— И оно стоило того? — задала ещё один вопрос девушка.

Я задержал взгляд на золотом свечении, которое ещё не полностью рассеялось вокруг неё.

— Лучше спросить это позже, — отозвался я. — После войны.

— Это не ответ, — фыркнула Луна и сложила руки на груди.

— Терпение, — вмешался Олаф, не меняя позы, — это главная добродетель тех, кто учится владеть аурой.

— А тех, кого заперли в подвале? — передразнила Луна однорукого.

Олаф еле заметно усмехнулся. Я тоже.

— Как у вас продвигаются дела? — спросил я Олафа, имея в виду тренировки.

— Хорошо, контроль у неё уже стабильный, — ответил однорукий. — В бой ей, конечно, пока рановато, но через месяц уже будет лучше. Основа у неё крепкая.

— Я могу держать ауру дольше, — гордо вставила Луна, — чем он думает.

— Можешь, можешь, — невозмутимо подтвердил Олаф. — И расплачиваешься за это болью во всём теле. Я учу тебя, как использовать ауру правильно, расти постепенно, а не быстро и через силу.

Луна только закатила глаза, но спорить не стала. Тренировки с аурой пошли на пользу, она стала живее, чем раньше.

— Что у тебя с ногой? — Луна посмотрела на то, как я перенёс вес на правую сторону. — Ты хромаешь.

— Ничего серьёзного, — отмахнулся я.

На недоверчивый взгляд Луны ответил Олаф:

— На нём всё как на собаке заживает.

Я задержался совсем ненадолго. Луна рассказала, что Олаф гоняет её каждый день, но при этом не забывает приносить ей еду, и попросила новых книг. Я пообещал их принести, а перед выходом сунул Олафу записку и поднялся вверх по лестнице.

Ярмут потихоньку просыпался, вокруг стояло привычное осеннее серое утро. Холодный воздух приятно обдувал лицо, а из труб доносился запах дыма. По улицам двигались усиленные патрули солдат и караваны, и движение не останавливалось ни днём ни ночью. Ярмут готовился к войне, притом на этот раз не на собственной земле.

Я зашагал по знакомым улицам. Золотая аура Луны была вложением в будущее. Дочь императора, пусть и незаконнорождённая, это очень редкий политический инструмент. Как для меня, так и для императора.

А мне ещё предстояло объясняться с ним, когда придёт время восстанавливать алтарь Темниковых. Если бы император знал, что Луна развивается и прячется у него под носом, то не делал бы мне таких щедрых предложений.

Я тем временем прибыл в цитадель и направился в лабораторию Агаты. Она успела выспаться и отдохнуть и выглядела намного свежее, чем вчера, хотя чернильные пятна на пальцах так и не отмылись полностью. Она встретила меня рядом со склянками, банками и мешочками, аккуратно расставленными на столе.

— Пока вас не было, я не сидела без дела, — сказала она без лишних приветствий.

— Я вижу, — отозвался я, рассматривая результаты её работы.

Стальная жила всё ещё была заметна, она была основой для наших задач раньше, и Агата, похоже, подготовила новую партию. Ну а остальные зелья и составы я разобрать уже не мог, хотя они все были подписаны аккуратным почерком.

— Ну, — сказал я и сел на табурет напротив, — рассказывай.

Агата принялась двигать склянки и мешочки вперёд один за другим, сопровождая всё короткими объяснениями.

— Это Дымка, — она поставила тёмный флакон с пробкой. — Зелье с добавлением лунной соли. Дым не только закрывает обзор, но и глушит аурное зрение в радиусе десятка шагов. Действует недолго.

Я взял флакон и повертел его в руках, он оказался лёгким и очень удобным для броска.

— Для отхода или засады, — оценил я. — Будет в самый раз.

— Именно, — спокойно согласилась Агата, затем поставила банку с плотной крышкой и открыла её. — Эта мазь наносится на открытые участки тела. Временно уплотняет кожу, делает её устойчивой к порезам и лёгким ударам. Эффект слабее, чем у аурной защиты, но использовать может любой, даже без ауры. Держится дольше, чем Дымка.

— И как называется? — спросил я.

— Не знаю, — пожала Агата плечами. — Не придумала.

Она немного постояла, раздумывая над названием.

— Пусть будет Каменная кожа.

— Пойдёт, — согласился я и посмотрел на третью склянку.

Эта склянка была уже меньше, с небольшой насадкой.

— Ясный взор, — тут же переключилась на новое творение Агата. — Капли, они обостряют зрение днём и в темноте. Особенно полезно для ночных операций. Есть побочный эффект — глаза будут очень чувствительными на несколько часов после окончания действия.

— Соловьёв оценит, — уважительно кивнул я.

— Уже, — Агата слегка улыбнулась. — Он заходил вчера, и я дала ему один флакон на пробу. Он стрелял ночью по мишеням за казармой.

— Из старого что-то есть? — спросил я алхимика.

Агата осторожно поставила на стол металлический шар, крепко запаянный с двух сторон.

— Новая версия бомбочек, — Агата обращалась со своим творением очень осторожно. — Жидкий огонь. Алхимический зажигательный состав, можно привести в действие с помощью руны. Этого будет достаточно, чтобы прожечь плотную шкуру или щит.

Я сразу же вспомнил шкуру изменённых тварей в лаборатории и в горах.

— Сколько у тебя их? — спросил я.

— Пока шесть, — немного виновато ответила Агата. — Ингредиенты дорогие…

— А материалов хватает? — спросил я.

Агата энергично закивала.

— Да.

— Тогда сделай ещё штуки три-четыре, — попросил её я.

Девушка же уже двигалась дальше и попыталась оттащить тяжёлый ящик от стены ближе к столу. Я поднялся на ноги и помог ей.

— Да я… — кашлянула она, когда я мягко отстранил её от ящика. — И сама могу.

— Не сомневаюсь, — ответил я, поднял ящик и поставил его на стол.

Агата подошла ближе, толкнула крышку, и внутри оказались уже знакомые мне зелья восстановления и лечения.

— Я немножко поработала над формулой, — предупредила меня Агата и убрала тёмный локон волос за ухо.

Я внимательно оценил всё, что находилось на столе. Дымка, Каменная кожа, Ясный взор, Жидкий огонь, да и даже новые зелья лечения и восстановления вместе со Стальной жилой и стандартными орденскими зельями — это был очень серьёзный арсенал для нашего небольшого отряда.

— Распредели это всё на весь отряд, — распорядился я, — так, чтобы у каждого был свой комплект. Ясный взор можно почти весь оставить Соловьёву, ему будет полезно.

Агата занесла несколько пометок в журнал.

— Тебе что-нибудь ещё нужно? — спросил я перед тем, как уйти.

Девушка ненадолго задумалась и постучала тонкими пальцами по подбородку.

— Пока нет, — задумчиво заявила она. — В лаборатории всего хватает.

— Я же сказал, не лаборатории, — поправил её я, — а тебе.

Агата замерла и немного растерялась. Новый вопрос заставил её задуматься ещё пуще прежнего. Я же только вздохнул и, посмотрев на её уставшие серые глаза, покачал головой.

— Знаешь что, — махнул рукой я, — я и так знаю. Тебе нужен выходной. Так что приходи сегодня в «Усталого кота». Мирон обещал приготовить ужин, заодно и выспишься нормально, а не в…

Я неопределённым жестом показал на каморку в задней части склада.

— Да я… — замялась Агата.

— Это приказ, — отрезал я всё её сопротивление.

В итоге Агата слабо улыбнулась и согласилась, а я отправился наружу, на свежий воздух.

С Олафом я встретился у западных ворот. Мы вместе направились дальше, к заброшенной ферме. Она находилась далеко от патрулей, за лесом, там нас точно не должны были увидеть. Стража пропустила нас без лишних вопросов.

Вскоре город отступил, сменившись полями и холмами. Кое-где располагались палатки и лагеря, а в других местах местность была ещё не тронута военной подготовкой. Заброшенная ферма показалась совсем скоро. Мы проверили разрушенный дом без крыши, покосившийся сарай и двор, заросший травой, и внутри никого не оказалось. Я огляделся, деревья вокруг были высокими и густыми и закрывали двор от посторонних глаз.

Мы оба были при оружии. Я, правда, ещё не успел разобраться со своим вторым мечом, поэтому сегодня использовал один свой, а второй покупной из Кузовки.

Я поставил Полог так, чтобы наши ауры оказались скрыты. Снял кожаную куртку и размял шею. Щиколотка продолжала ныть, зато рёбра почти зажили и тело было более-менее в порядке. Аура уже свободно текла по каналам, а запасы восстановились больше чем наполовину, этого было достаточно для сегодняшней тренировки.

Олаф занял позицию напротив меня, где-то в десяти шагах. В его единственной руке заблестел короткий меч, он носил его под плащом. Одна рука, один клинок и боевая стойка, компенсирующая отсутствие второй руки смещённым центром тяжести.

— Не сдерживайся, — спокойно сказал Олаф. — Посмотрим, насколько сильнее ты стал.

— Уверен? — спросил я и, не дождавшись ответа, рванул вперёд.

Аура потекла по телу, ускоряя движение. Вот только меня тут же встретил клинок, замах Олафа пришёл быстрее, чем обычно. Я успел заблокировать удар, но мой клинок дёрнулся в сторону. Олаф, даже с одной рукой, бил намного тяжелее, чем люди с двумя. Я ответил двойным ударом, целясь ему в грудь и горло, но Олаф ушёл вбок, и его контратака чуть не пробила мне левое плечо.

Я активировал Чёрный панцирь, моя аура легла на кожу и уплотнила одежду. Следующий удар Олафа я намеренно принял на левое предплечье, его клинок только скользнул по моей ауре и не порезал кожу.

— Хорошо, — оценил Олаф, не останавливаясь, и тут же ускорился.

Его клинок блестел и двигался быстрее, чем на всех предыдущих тренировках. Однорукий атаковал меня почти непредсказуемо, и каждый удар заставлял мои мышцы отдаваться болью. Заживающая нога не позволяла мне двигаться с прежней ловкостью, и когда Олаф выпустил ауру наружу, мне пришлось использовать Тёмный шаг.

Я вмиг оказался у него за спиной и ударил правым клинком, целясь прямо между лопаток. Олаф подсел под удар и умудрился блокировать даже второй мой выпад. Раздался звон стали и скрежет. Клинок из Кузовки не выдержал моей ауры и столкновения с серой аурой Олафа и разлетелся надвое. Олаф оттолкнул меня плечом, и я заскользил по траве, гася движение ногами.

Я крутанул единственный оставшийся клинок, и мы продолжили. Олаф теперь наращивал темп постепенно, проверяя мои движения. Я отвечал подходящими техниками: Тёмный шаг, чтобы сменить позицию, Панцирь для защиты, притом погасил его и начал использовать точечно, аурные клинки для атаки.

Олаф блокировал, уклонялся и контратаковал. Его движения выглядели непринуждёнными, напоминая мне о разнице между моим текущим уровнем и его силой до потери руки. Вот только его дыхание, как и моё, сбилось, пот выступал на лбу, грудь вздымалась, и я чувствовал, что однорукий уставал.

Мы не использовали огромных запасов ауры, но дрались достаточно серьёзно, чтобы получить ранение. Я провёл комбинацию из трёх ударов, каждый точнее предыдущего. Олаф отразил две атаки, но в третий раз он замерцал, и удар прошёл вскользь, разрезав его плащ.

— Уже лучше, — прохрипел он, сместившись в сторону.

Я отскочил назад и поднял клинок перед собой, собрал ауру и выпустил её всю разом. Чёрный импульс ударил вокруг чёрной волной. Я увидел, как Олаф вскидывает Аурный щит, и серый цвет дрожит от воздействия. Трава вокруг меня легла в стороны, как от порыва ветра. Олаф отступил на шаг, когда моя аура ударила в его защиту, хотя его лицо осталось спокойным. Только глаза впервые за очень долгое время хищно заблестели.

Когда ауры рассеялись, мы стояли друг напротив друга. Мокрые, тяжело дышащие и уставшие. Олаф убрал клинок в ножны первым, обозначая окончание спарринга. Я последовал его примеру.

— Мощно, — оценил он последнюю технику. — Но слишком заметно. Любой ратник в полусотне шагов легко определит источник угрозы. Используй только когда нет другого выхода.

Я молча кивнул и стёр пот с лица, а затем забрал остатки купленного в Кузовке клинка.

— Ты стал сильнее, — озвучил Олаф редкую похвалу. — Только времени у нас нет совсем.

Я подошёл к однорукому, он только нахмурился.

— Судя по тому, что слышно в городе, — продолжил говорить он, — совсем скоро Георгий ударит по мятежникам.

— Большого сражения не избежать, — безразлично пожал плечами я. — Ни мне, ни тебе.

Олаф только едва заметно усмехнулся. А затем я снял Полог. Звуки леса вернулись, и холодный ветер принялся неприятно забираться под одежду. Я накинул куртку и вместе с одноруким двинулся обратно к городу.

По пути я рассказал ему о Зарецком и тварях в лаборатории, описал ему бой с химерой так, чтобы он представлял, с чем мог столкнуться. Олаф слушал молча, только изредка задавал уточняющие вопросы. В основном только хмурился сильнее и сильнее.

— Если на поле боя выйдет десяток химер, — пришёл к логичному выводу он, — и несколько сотен монстров, то даже Вороны с ними не справятся. Нужны Медведи или очень крепкие Волки, работающие в связке. И магия.

— Будем работать с тем, что есть, — ответил я.

Мы тем временем вернулись в город и разошлись около бани. Олаф пошёл к Луне, а я направился в казармы в цитадели, чтобы привести себя в порядок.

Так как времени до вечера было ещё полно, я решил пораньше забрать Зарецкого из лазарета. Пантелеймон встретил меня, как обычно, в белой робе, только его седые волосы были завязаны в хвост. А поверх белой робы был надет измазанный фартук.

Он выделил мне буквально один момент. Лазарет Ордена был заполнен ранеными после последней стычки на Красном броде. Все уже знали, что в этой битве цесаревич проиграл Булатову.

Пантелеймон вытер руки о грязный фартук и быстро произнёс:

— Мана у твоего друга восстановилась до половины. Последствия истощения удалось почти полностью устранить, но перенапрягать Константина нежелательно ещё как минимум неделю.

— Он будет работать с документами, — честно сказал я главному лекарю. — Не драться.

— Хорошо, — отозвался Пантелеймон. — У меня пока всё.

Задерживать его я не стал, и мы быстро попрощались.

Зарецкий ждал меня у выхода из своей палаты. Одет он был в чистую одежду из запасов Ордена, и без щетины он выглядел значительно лучше, чем в любой момент после нашей встречи в Кривичах. Бледность ещё оставалась, но глаза были ясными, а в движениях была жизненная сила.

Завидев меня, правда, Зарецкий эту живительную силу начал медленно терять.

— Куда идём на этот раз? — вздохнул он, когда я приблизился.

— Знакомиться, — коротко ответил я.

Зарецкий подозрительно прищурился, пытаясь понять, в чём подвох.

— А… — он сделал небольшую паузу, — собственно, с кем?

— Как с кем? — переспросил я. — С твоим новым начальством.

Мы с Зарецким прошли по цитадели и очутились перед небольшим складом-лабораторией. Я открыл дверь. Агата стояла за рунным столом и варила что-то в нескольких пробирках, рядом стоял глиняный горшок, из которого шёл белый дымок. Алхимик заметила меня, а затем с интересом посмотрела на Зарецкого за моим плечом. Я зашёл внутрь, вслед за мной и Зарецкий.

— Агата, — сказал я, отступая в сторону. — Алхимик отряда, отвечает за снабжение и зелья. Она тоже слуга рода.

Зарецкий вошёл и остановился посреди комнаты. Он медленно осмотрел небольшое складское помещение. Задержал взгляд на длинном столе с пятнами от реактивов, на полках со стеклянными склянками и мешочками, а также развешанными пучками трав под низким потолком. В воздухе пахло полынью и чем-то кислым.

— Константин Зарецкий, — представил я мага. — Маг ранга Волхв, исследователь и специалист по защитным заклинаниям.

Зарецкий немного картинно поклонился Агате, заставив девушку усмехнуться. Несколько мгновений они молча оценивали друг друга.

Зарецкий первым нарушил тишину, указав ладонью на полку со Стальной жилой.

— Это ваша работа? — спросил Зарецкий.

— Моя, — отозвалась Агата.

— Угу, — пробормотал Зарецкий и подошёл ближе. — Основу стабилизировали через настаивание?

— Тройное, — ответила Агата. — С промежуточной фильтрацией через лунную соль и песок.

Зарецкий потянулся к склянке, но его рука замерла на полпути.

— Тройное? — повторил он тихо, и в его голосе прозвучало уважение. — Нестандартно. Академический протокол предписывает двойное с финальным нагреванием на открытом огне.

Агата сложила руки на груди и цокнула языком.

— Мне нужно было девяносто процентов чистоты, — невозмутимо сказала она, проигнорировав фразу об академии. — Двойной фильтрации не хватило бы.

— И вы просто… — задумчиво проговорил Зарецкий, — добавили третий цикл?

— Не просто, — покачала головой Агата. — Месяц экспериментов, четырнадцать неудачных зелий.

Зарецкий снял склянку с полки, поднёс её к глазам и посмотрел на свет. Жидкость внутри была прозрачной, с лёгким серебристым отливом, без осадка.

— Очень чисто, — похвалил он. — Да, при тройном настаивании. А как у вас решилась проблема с расслоением?

— Капля живицы, — ответила Агата. — Сработала как связующее звено и на конечный состав никак не повлияло.

— Нетривиальное решение.

Зарецкий поставил склянку обратно и посмотрел на Агату так, как профессор обычно смотрел на ученика. Притом на выдающегося.

— Где вы учились? — поинтересовался Зарецкий.

— Нигде, — тон Агаты стал холодным. — Работала недолго при аптеке, потом лекарем в обозе, а потом…

Агата прервалась и задумчиво посмотрела на меня.

— А вы? — спросила она Зарецкого.

— Имперская академия магических наук, — машинально ответил Зарецкий, — кафедра прикладной защиты и анализа заклинаний.

Он тут же дёрнулся, поняв, что его слова прозвучали как попытка произвести впечатление на человека, который уже произвёл впечатление на него.

— Красиво, — оценила Агата без всякой иронии. — И чему там учат в плане прикладной алхимии?

Зарецкий тут же засветился и посмотрел на Агату с блеском в глазах.

— Это, — спросил он, — серьёзный вопрос?

— Конечно, — отозвалась Агата.

И тут Зарецкого понесло. Он принялся объяснять что-то про защитные контуры, их связи с активными алхимическими основами при использовании пепла чёрного дуба, температурные перепады, полевые условия и многое другое. Агата слушала внимательно, переспрашивая в конкретных местах, и через несколько мгновений они уже оба стояли за рунным столом, где Зарецкий чертил небольшие диаграммы. Агата в это время делала пометки в своём журнале и едва заметно улыбалась.

Ни Агата, ни Зарецкий не обращали внимания ни на что вокруг и уж тем более на меня. А для меня их разговоры не имели никакого практического значения, так что я оставил этих двоих, тихо вышел наружу и прикрыл за собой дверь. Моего ухода они тоже не заметили.

Из лаборатории я сразу же направился в кузню Ордена. Она располагалась в нижнем дворе цитадели. Небольшое каменное здание с широкими воротами и трубами, из которых постоянно тянулся серый дым. Внутри, как всегда, оказалось жарко, горело три горна, и за ними одновременно работали кузнецы-ученики. Стук молотов по наковальням отдавался громом в ушах.

Старшего кузнеца Демида я уже знал, и нашёл его быстро. Он был приземистым, широкоплечим, с обожжёнными предплечьями. А руки его выглядели так, будто сами были выкованы из того же металла, с которым он работал. Он принял у меня треснувший клинок и вынес тот же вердикт, что мне выдали в Кузовке.

— На перековку, — сурово сказал он. — Если чинить, то разобьётся как пить дать.

— Сколько работа займёт по времени? — спросил я.

Демид посмотрел на заготовки у стены, на десятка полтора клинков в разных стадиях работы, а потом на своих учеников.

— Дней пять, может, неделя, — оценил сроки он. — Перед боем у меня заказов всегда больше, чем свободных рук.

— Понял, — отозвался я и сунул кузнецу несколько монет. — Сделай, как надо.

— Плохо не умею, — без тени улыбки ответил Демид.

Затем он положил клинок на верстак, я же вышел из кузни и пошёл к казармам.

Неделю без клинка я не протяну, а на рынке подобрать что-то лучше, чем меч из Кузовки, не выйдет. Такой клинок тоже продержится ровно до одного серьёзного столкновения аур. Значит, нужно было что-то лучше, и у меня как раз был вариант.

Я дошёл до своей комнаты в казарме и полез в сундук. В моё отсутствие Громов приглядывал за моими вещами. На самом дне, завёрнутым в промасленную ткань, лежал клинок, который я не доставал с тех пор, как обзавёлся двумя чёрными мечами. Я развернул ткань.

В ней лежал полуторный меч, прямой, с тяжёлым навершием. На эфесе были выгравированы скрещённые молоты над горной вершиной. Я помню, как забирал этот меч. Это клинок белобрысого Подмастерья, который вёз приглашение в Орден, но так и не довёз. Подарок мёртвого бойца.

Времени с тех пор ушло немало, и этот клинок я почти не использовал. Я достал его из сундука и несколько раз взмахнул рукой. Баланс был не таким, как у прошлого меча, он казался тяжелее, чуть короче и был скорее рассчитан на рубящие удары, а не на быстрые серии. Но сталь была хорошей, это я понял ещё тогда, на дороге. Кузнец, выковавший этот клинок, знал своё дело.

Я взмахнул мечом ещё несколько раз, и моя рука быстро привыкла к новому мечу. Я сунул его в ножны рядом с уцелевшим чёрным клинком. Странная получилась пара, но главное, что клинок у меня был.

Я закрыл сундук и поспрашивал в казарме, куда запропастился Громов. В ответ получил только фразу о том, что он ушёл куда-то в город и что вечером у него были планы. Я, кроме сбора отряда в «Усталом коте», планов в городе у Громова не представлял, так что спокойно вышел на улицу. До вечера оставалось несколько часов, этого было достаточно, чтобы ещё зайти к интенданту и узнать о новой броне.

Уже вечером я сидел в «Усталом коте». Мирон поставил на стол пятую миску и отошёл к стойке, вытирая руки о фартук. В «Усталом коте» было теснее, чем я помнил. Заведение вновь открылось за время нашего отсутствия. Да и военный Ярмут набился людьми, и таверна принимала больше посетителей, чем обычно. Пахло жареным луком, мясной похлёбкой и свежим хлебом. Мирон пёк его сам, рано утром, и хлеб даже к вечеру оставался свежим.

Иван сидел на своём привычном месте спиной к стене, откуда просматривался весь зал. Перевязка на плече была чистой и свежей, от Пантелеймона, и левая рука работала заметно лучше, чем неделю назад. Он уже прикончил половину миски и потянулся за хлебом.

Соловьёв развалился рядом, откинувшись на спинку скамьи, с кружкой в руке. Его колчан стоял у стены, заметно полнее, чем при возвращении из гор. Он что-то тихо рассказывал нахмурившемуся Громову. Вообще, все потихоньку вводили Матвея в курс дел, после возвращения. И хмурился он с каждым словом все сильнее и сильнее.

Ярослава сидела напротив меня с кружкой медовухи. Рыжие волосы вымыты, собраны, перевязка на запястье заменена тонкой тонкой кожаной полосой. Рыжая выглядела отдохнувшей, и медленно пила из кружки.

Агата устроилась с краю и чувствовала себя не в своей тарелке. Она, следуя примеру Ярославы, единственной девушки в отряде, тоже заказала медовуху и теперь крепко сжимала кружку ладонями. Но постепенно, с каждым новом глотком, скованность отпускала её.

— В лазарете сейчас полно народу, — Иван оторвался от миски. — Пантелеймон принимает раненых после Красного брода, тех, кого довезли. Я видел палату, где лежат тяжёлые, человек тридцать, может больше. Половина без конечностей.

Он сказал это спокойно, без драматизма.

— Разве брод стоил того? — спросила Ярослава.

— Мятежники тоже заплатили, — тут же отозвался Иван.

— Но они, — вскинула брови Ярослава, — заплатили меньше.

— На складе говорят, что подкрепления из центральных земель хорошо оснащены, — вставил свой мнение Соловьёв, проворачивая ложку пальцах. — Сталь хорошая, но ратников совсем немного.

Громов только усмехнулся и заговорил впервые за вечер.

— И доспехи у них блестящие.

Его слова заставили всех за столом улыбаться. Только Агата непонимающе завертела головой.

— Почему блестящие? — переспросила она.

— Ни одного скола или царапины, — услужливо пояснил Соловьёв. — Это значит, что они новички. Обученные, экипированные, но ни разу не стоявшие в строю под настоящим ударом. Таких видно сразу.

— Все когда-то были новичками, — примирительно пробасил Иван.

— Да, — согласился Соловьёв. — Но лучше бы они поднабрались опыта до генерального сражения, а не во время.

Ярослава медленно отпила из кружки. Её щёки начинали краснеть. Она, несмотря на разговоры, то и дело посматривала на меня.

Агата допила первую кружку медовухи, и попросила вторую. Я подозвал подавальщицу и вскоре Агате принесли вторую кружку.

— Я, кажется, давно не сидела вот так, — тихо сказала она.

— Привыкай, — Иван подвинул ей ароматную жареную картошку с травами. — Раз командир пригласил, значит, ты теперь с нами.

Агата только вздохнула, а Иван уже накладывать ей в тарелку жареной картошки.

Время за разговором тянулось незаметно. Соловьёв, активно жестикулировал и хвастался, как выторговал на складе бронебойные наконечники. Он всё приукрашивал и рассказывал так, будто чуть ли не подпись Борислава смог достать. Ярослава только тихонько фыркнула, а Агата, уже раскрасневшаяся от второй кружки, тихо рассмеялась, прикрыв рот ладонью.

Мирон принёс ещё мяса и кувшин с вином. Вокруг нас солдаты и обозники вели свои собственные разговоры, громко звенели кружки и раздавался смех. Это был обычный вечер в «Усталом коте», и, судя по последним новостям и сводкам, таких вечеров оставалось совсем немного.

Я успел поесть и теперь спокойно осматривал зал. В какой-то момент дверь таверны открылась, и я увидел знакомую фигуру.

Этого человека я узнал почти сразу же. Высокий, худощавый силуэт появился в дверном проёме и нырнул внутрь. Бледное, угловатое лицо с высоким лбом и зализанными назад волосами я мог узнать в любое время.

Арсений Кнутов, имперский аудитор.

Вслед за ним внутрь зашёл молодой человек, которого я не знал, он держал в руке толстую записную книжку.

Бледно-серые глаза аудитора осмотрели помещение с рассеянным вниманием. Он наткнулся на мой стол, и уголки его губ дёрнулись вверх. Кнутов не стал идти к стойке, а направился прямо к нам без всяких колебаний. Его помощник засеменил за ним, записная книжка уже была открыта.

Кнутов остановился прямо у стола и осмотрел всю нашу компанию сверху вниз. Его взгляд задержался на каждом участнике отряда. Его серые глаза заблестели, когда он заприметил Агату. Он явно понял, что за столом с орденскими ратниками сидел человек, которого в орденских списках не было.

— Волк Тим, — произнёс Кнутов, — или мне следует использовать другое обращение?

Все разговоры за столом прервались. Иван перестал жевать, Соловьёв опустил ложку, а Ярослава не пошевелилась, разве что её правая ладонь переместилась немного ближе к мечу.

— Поздравляю, — невозмутимо и холодно отозвался я.

Кнутов прищурился, пытаясь понять, в чём подвох.

— С чем? — спросил он.

Я только слегка наклонил голову.

— Как с чем, — всё так же равнодушно ответил я. — Вы явно поднялись по карьерной лестнице, раз думаете, что можете задавать мне вопросы.

Кнутов холодно улыбнулся так, как человек, который совершенно не торопился и не принимал ничего близко к сердцу.

— Всего лишь плановая проверка перед крупной военной операцией, — сказал Кнутов. — Я сам вернулся в Ярмут несколько дней назад. Уверен, вы понимаете необходимость.

Он во многом продолжал разговор, прерванный на полуслове чуть больше месяца назад. Вот только за это время слишком многое случилось. А после аудиенции с императором аудитор только и мог, что задавать вопросы, а вот ответов ему никто не обещал.

Я только лениво махнул рукой.

— Спрашивай.

Кнутов сложил руки за спиной.

— В орденских документах есть заявки на снабжение, подписанные вами перед отъездом, — отчеканил он. — Стандартный комплект полевого обеспечения, алхимические препараты, рационы. Всё оформлено правильно.

Он сделал небольшую паузу, чтобы его помощник всё записал.

— А вот отчёта о расходе нет, — многозначительно продолжил Кнутов. — Нет акта о потерях снаряжения, описи трофеев или захваченного имущества. Это пробел, а пробелов быть не должно.

Он произнёс слово «пробел» так, как повар произносит название любимого блюда.

— Отчёт сдан лично Савелию, — ответил я и зевнул, прикрывая рот кулаком. — Документы о потерях снаряжения и всём остальном будут оформлены у интенданта в установленном порядке.

— В установленном порядке, — повторил Кнутов всё тем же безэмоциональным тоном. — Разумеется.

И прежде чем я успел послать его, Кнутов развернулся, кивнул своему помощнику и сделал шаг к выходу. Но тут же остановился.

— Ах да, — обратился он к Агате с искренним, почти дружелюбным тоном, — вам я рекомендую быть приписанной к подразделению официально и зарегистрировать контракт в орденской службе. Это поможет избежать, — он сделал паузу, — недопониманий.

Кнутов снова холодно улыбнулся, поправил волосы и камзол.

— Приятного вечера, Волк Тим, — бросил он через плечо.

А затем зашагал к двери. Его помощник закрыл толстую книгу и поспешил следом. Через несколько мгновений они исчезли за дверью так же быстро, как и появились. В таверне сразу стало легче дышать. За столом ещё какое-то время висела тишина. Первым заговорил Иван:

— Это ещё кто?

— Имперский аудитор, — представил я своего ушедшего знакомого. — Арсений Кнутов.

— И как? — спросил Соловьёв, и по его тону было ясно, что вопрос не праздный. — Опасный?

Я только пожал плечами.

— Опаснее, чем выглядит.

Агата заметно осунулась, кружка застыла в её руках.

— Мне, — тихо спросила она, — нужно зарегистрироваться в Ордене?

— Не обращай внимания, — успокоил её я. — Он тебя просто пугает.

Агату немного отпустило, но вечер аудитор всё равно испортил. Хотя мы и так досидели почти до закрытия. Зал потихоньку пустел, последние посетители расплачивались и уходили, Мирон принялся убирать посуду и звенел мисками и кружками.

Громов первым поднялся из-за стола, попрощался и ушёл в казарму. Соловьёв только откинулся на скамью и прикрыл глаза. Ярослава же сидела напротив меня и вертела пустую кружку в руках. Её рыжие волосы в тусклом свете казались тёмно-медными, а зелёные глаза настойчиво смотрели на меня.

— Пойдём, — сказал я ей и поднялся.

Агата посмотрела на меня, а затем на рыжую, хлопая глазами.

— Алхимика не обижайте, — приказал я остальным.

Бойцы тут же отозвались заверениями, но я не стал их дослушивать.

Я поднялся по лестнице на второй этаж, в свою комнату, Ярослава за мной. Комната была небольшой: кровать, стол, стул, несколько полок и лампа на подоконнике. Окно выходило на улицу, и оттуда доносились приглушённые звуки ночного Ярмута.

Ярослава неподвижно стояла у двери, зелёные глаза блестели, а рубаха расстегнулась на пару лишних пуговиц по сравнению с залом таверны. Рыжая убрала одну прядь волос со своего лица.

Наверное, она хотела что-то спросить, но я сегодня говорить не собирался. Я сделал шаг вперёд. Тёплое дыхание Ярославы оказалось на моей шее, а затем я поцеловал её. Её губы отдавали мёдом. Мои холодные пальцы нашли её горячую талию под тканью рубахи, и мне в ухо раздался стон. Я подхватил её за бёдра, и её ноги крепко сжали мой корпус. Я опустил её на стол, он был ближе, чем кровать, и расстегнул ремень её штанов.

Ярослава и сама едва сдерживалась. Она расстегнула рубаху и бросила её в сторону. Её горячее тело прижалось к моему, рыжие волосы рассыпались по обнажённым плечам.

Моя рубаха отправилась следом, и в этот момент дверь в комнату распахнулась.

— Посыльный из цитадели! — громко объявила Агата, вваливаясь в комнату с листом бумаги в руке.

Она была всё ещё раскрасневшейся от медовухи, глаза блестели, и, судя по выражению лица, она была очень довольна выполнением важного поручения. Только недолго. До тех пор, пока она не увидела два горячих переплетённых тела.

Почти обнажённая Ярослава и полуголый я. Ситуация двояких толкований не подразумевала.

Я с интересом смотрел на застывшую в дверях Агату. Её лицо, и без того красное от медовухи, стало совсем алым.

— Так и будешь просто стоять в дверях? — томно спросила Ярослава.

— Я… — замялась Агата. — Я оставлю послание… здесь.

Она положила бумагу на ближайший к ней край стола, стараясь не смотреть на меня и Ярославу. Затем попятилась к двери, не отрывая взгляда от пола. Она осторожно закрыла дверь, и в коридоре раздались быстрые шаги.

— Надо было запереть дверь, — вздохнула Ярослава, отстраняясь от меня.

— Надо было, — согласился я.

Ярослава тихо фыркнула, спрыгнула со стола, взяла бумагу, которую Агата оставила, и протянула мне.

Я взял послание с орденской печатью, вскрыл и развернул его. Размашистым почерком был выведен вызов на сбор командиров. Я немного удивился, что был включен, но в целом ничего необычного. И только внизу, другим почерком, мельче и аккуратнее, была приписка: «Приведи своего мага. Будут вопросы.»

Значит, их интересует Зарецкий. Если его начнут допрашивать командиры, которые не знают об Обете, он либо скажет слишком мало и вызовет подозрения, либо попытается сказать слишком много и Обет его остановит, что вызовет ещё больше подозрений.

Ярослава уже медленно одевалась. Она натянула штаны, поправила перевязку на запястье и посмотрела мне в глаза.

— Плохие новости? — спросила она.

Я сложил послание и убрал его в карман.

— Пойдет, — ответил я.

Передышка заканчивалась. Но это было завтра.

Ярослава потянулась за рубахой, лежавшей на полу. Я перехватил её руку и взял со стула ремень. Её ремень, кожаный, с потёртой пряжкой.

Зелёные глаза блеснули и дыхание рыжей участилось.

— Что-то ты слишком много позволяешь себе, — тихо сказал я, — в последнее время.

Губы Ярославы расплылись в медленной улыбке. Одеваться она сразу же передумала. Я подхватил девушку и бросил на кровать, которая тут же жалобно заскрипела. И продолжала скрипеть до поздней ночи.

Утро наступило слишком быстро.

Я открыл глаза и увидел серый свет в окне, потолочные балки над головой и рыжие волосы на соседней подушке. Ярослава уже не спала. Она сидела на краю кровати, спиной ко мне, и перевязывала запястье кожаной полосой. Её движения были привычными и выверенными.

Она обернулась и встретила мой взгляд, не произнеся ни слова о прошедшей ночи. Только когда мы собирались, следы на бедрах Ярославы напоминали о вчерашнем наказании. Я оставил рыжую завтракать внизу, хотя для остального отряда, похоже, утро было слишком ранним. Сам же направился наружу.

На улице я чуть не попал под колеса.

Обозник гнал гружёную телегу по мостовой, не глядя по сторонам, и матерился на свою худую кобылу. За ним ехала целая колонна, телега за телегой, гружёные мешками и ящиками, и каждая катилась так, будто опаздывала на похороны. Неделю назад обозы ходили по одной, от лавки к складу. Сейчас их гоняли строем, и на перекрёстке у южных казарм четверо ратников стояли и разводили потоки руками, как пастухи, загоняющие стадо.

Я обогнул колонну и вышел к восточному кварталу. Там стояли свежие шатры с незнакомыми знамёнами — кто-то из центральных провинций, судя по гербам. Доспехи на ратниках тут и впрямь блестели. Ни скола, ни царапины. Громов бы посмеялся.

Уже у ворот цитадели я заметил знакомое лицо. Ворона с собрания выделившихся на Испытаниях. Он, насколько я помнил, в основном работал в северном гарнизоне. Крепкий, невысокий мужик, который щурился даже в пасмурную погоду. Он привалился к стене и грыз яблоко. Как же его там звали?

— Елисей, — кое-как вспомнил я.

— О, Тим, — Елисей оторвался от яблока. — Живой? А говорили, ты за горы полез и там сгинул.

— Не сгинул, — усмехнулся я. — А кто говорил хоть?

— Да кто-то из штабных ляпнул, — беззаботно отмахнулся Елисей, — что группу на восток отправляли и связь потеряли. Я подумал, ну, мало ли, бывает. Рад, что ошибся. Ну и как там, за горами?

— Жарко, — отозвался я. — Вернулись кое-как.

Елисей хмыкнул и впился зубами в яблоко. Сок потёк по его подбородку, и он вытер его рукавом.

— Тут тоже скоро будет жарко. Борислав всех гоняет, места себе не находит. Ну, то есть место-то он нашёл, для боя, а вот покоя нет, — Елисей улыбнулся собственной хохме. — Пехоту в какие-то холмы тащат, конницу держат пока на задворках. Цитадель гудит с утра до ночи.

— Что за место? — решил вызнать информацию я.

— Тёмная Поляна. Не бывал никогда? — Елисей ткнул огрызком на запад. — Там равнина здоровая, и по краю холмы идут. А с юга речка удобно так заворачивает. Борислав хочет, чтобы мятежники лезли на нас в лоб, вверх по склону, а Булатову так будет негде развернуть свою конницу.

Я знал это место, бывал там проездом. Холмы там не крутые, но достаточные, чтобы конная атака потеряла скорость. А река с юга не давала обойти с фланга. Толково.

— Булатов, понятно, у всех в печёнках сидит после Красного брода, — Елисей доел яблоко и прицельно зашвырнул огрызок в соседнюю канаву. — Вся позиция, чтобы он не повторил прошлый фокус. Хотя, между нами, Булатов не дурак, увидит холмы и что-нибудь другое придумает.

Он помолчал и почесал затылок.

— Ещё про зверей ковенских болтают. Командиры на совещаниях какие-то страшилки рассказывают, мол, магией накачанные монстры, то, сё. А ребята в казармах ржут. Говорят, волки здоровые, и всего делов-то, стрелой в башку и готово. — он оборвал себя и сощурился. — Подожди. Ты же на востоке был. Видал чего?

— Видел, — не стал таить я.

— Ну и что? — Елисей тут же оживился. — Правда волки?

— Нет, не волки, — покачал головой я. — Совсем не волки.

Елисей перестал щуриться и поскрёб ногтями подбородок.

— Ладно, — сказал он наконец. — Понял.

Он убрал руку от подбородка, засунул большие пальцы за ремень и вдруг переключился, как будто кто-то дёрнул рычаг.

— А, слышал ещё, от приятеля в кавалерии, что цесаревич реванша хочет, — Елисей стал говорить тише. — Его понять можно, Булатов-то и наших много покрошил.

— Значит, храбрый, — равнодушно сказал я.

— А может, просто башка дубовая, — ответил Елисей и пожал плечами. — Узнаем на днях.

Я хлопнул его по плечу и пошёл дальше. Мимо казарм, через двор. Во дворе на тренировочном плаце тренировался Громов. Матвей спарринговал с Артёмом, о котором я уже почти начал забывать. Они оба были мокрые и тяжело дышали, но деревянные клинки продолжали греметь.

Останавливаться я не стал. Только забрал Зарецкого из лаборатории Агаты.

Он сидел за столом, окружённый бумагами, и что-то быстро писал. Агата стояла у полки и сверяла записи. Она сразу же покосилась, когда я вошел, и её щёки чуть порозовели. Я сделал вид, что не заметил.

— Зарецкий, собирайся, — обратился к магу я. — Совет командиров ждёт нас в Цитадели.

Он поднял голову. Его лицо было бледным, но глаза ясными, мана восстанавливалась и это было заметно по его движениям.

— Меня будут допрашивать? — спросил он, и по его тону было ясно, что он уже обо всем догадался.

— Будут, — подтвердил я. — По дороге обговорим, что можно говорить, а что нет.

Мы вышли из лаборатории, и я инструктировал его, пока мы шли по двору и коридорам цитадели.

— Отвечай на то, что можешь, и не пытайся продавить Обет. Если чувствуешь, что он поджимает, лучше скажи прямо, что не можешь ответить. Иначе свалишься с кровотечением на глазах у двадцати командиров. Если начнут давить слишком сильно, я вмешаюсь.

— А если они захотят узнать про объект больше, чем я физически могу рассказать? — спросил Зарецкий.

— Тогда объясни про Обет, — спокойно произнес я. — Честно, коротко и без оправданий. Борислав умный человек, он поймёт разницу между «не хочу говорить» и «не могу говорить».

Зарецкий молча кивнул, обдумывая мои слова.

— И ещё одно, — добавил я тише, когда мы проходили мимо двух ратников у лестницы. — Ни слова о моей ауре. Ни о цвете, ни о типе, вообще ничего, что может навести на вопросы. Для всех в этом зале ты работаешь на ратника ранга Волк с тёмно-серой аурой. Это всё, что им нужно знать.

— Я понимаю, — тихо отозвался Зарецкий.

Зал совета был на втором этаже. Нас окружали каменные стены и окна-бойницы под самым потолком. Несмотря на раннее время, в цитадели горели лампы. Нас проверили и пропустили в большой зал через широкую арку дверей.

Нас встретил длинный стол, заваленный картами в три слоя, и вокруг него человек двадцать с лишним. Командиры отрядов и подразделений, не только Волки и Медведи, но и имперцы. У одних были шрамы на лицах, у других мозоли на ладонях толщиной с подошву. Люди тёртые и негромкие.

Борислав стоял у дальнего конца стола. Двуручный меч торчал из-за спины, плечи шире любого в зале. Его аура Медведя давила даже без аурного зрения и люди вокруг невольно стояли дальше, чем нужно.

Справа от него сидел Георгий. Я не видел его с получения задания, и он изменился. Нет, не постарел, скорее осел. Сидел, навалившись локтями на стол, подавшись вперёд. После осады Ярмута он держал спину прямо и подбородок вверх. Сейчас больше слушал. Шрам на предплечье от сабли Булатова виднелся из-под рукава, бледный, длинный, и прятать его Георгий даже не пытался.

Среди командиров сидел и Савелий.

Мы с Зарецким заняли место у стены. На нас посмотрели, кто с интересом, кто вскользь. Борислав кивнул и повернулся к столу.

— Начнём, — сказал он, и зал стих.

Вступлений не было, только текущая расстановка сил. Булатов и его лучшая конница, Глинский с вольными ратниками, голодными и злыми, обкатанными в десятках рейдов. Пехота, сидящая на перевалах и в полосе между Уралом и Ярмутом.

— На Красном броду мы получили по зубам, — Борислав не стал смягчать ущерб от поражения. — Булатов зашёл с фланга, смял ратников и прорвал центр. Мы потеряли позицию и треть людей. Повторения не будет.

Его палец лёг на большую карту и бумага засветилась.

— Вот здесь, Тёмная Поляна, — Он провёл ногтем по линии холмов. — Мы займём позиции здесь. Пехота наверху, стрелки впереди, маги за ними. Конницу прячем за склоном, пока не понадобится.

Палец сдвинулся.

— Левый фланг с рекой и лесом сделает так, что даже Булатов на коне не пролезет… разве что на лодке.

Кто-то в зале хмыкнул.

— Правый фланг, — палец остановился, и Борислав посмотрел на меня. — Открытое поле. Именно сюда Булатов попрёт в обход, если у него хватит ума не бить в лоб. А у него хватит. Мне нужен тут подвижный резерв, который закроет дыру, если она появится, и остановит всё, что пойдёт не по плану. Здесь будут небольшие подвижные отряды ратников.

По глазам Борислава я понял свою роль. Самое пекло.

Борислав тем временем повернулся к Георгию.

— Общий резерв за цесаревичем. Та же задача, что на Красном броду, но людей вдвое больше.

Георгий едва заметно дернул щекой. На Красном броду он ждал и опоздал. Сейчас же у него был шанс вновь столкнуться с Булатовым.

— Теперь про Ковен, — Борислав выпрямился и мотнул головой в сторону Савелия. — Давай.

Савелий раскрыл папку и принялся докладывать. Сухо, как по списку: Ковен ведёт программу модификации, делает из животных боевых тварей. Программа промышленная, на нескольких объектах. Один разгромлен, но остальные работают.

Я следил за залом. Половина слушала серьёзно, другая нет. Двое командиров через стол от меня переглянулись, один чуть заметно пожал плечами. Пожилой Волк с перебитым носом, сидевший справа, вообще смотрел в окно. Для них это слова «боевые звери» были не особенно угрожающими. У каждого второго барона была свора натренированных собак, и чем отличались ковенские?

Цесаревич дождался, пока Савелий закончит, и, переглянувшись с Бориславом, заговорил:

— Волк Тим единственный из присутствующих, кто видел ковенских тварей вживую и дрался с ними. Ему и слово.

Я встал. Вокруг сидели ветераны, воеводы и командиры, которые воевали, когда нынешнее мое тело еще под стол ходило.

— Мы нашли хранилище измененных тварей, — без прелюдий начал я. — Подземный зал, несколько уровней, контейнеры там стояли рядами. Внутри каждого — тварь. Больше пятидесяти штук. Волки, медведи, и существа, которым я названия подобрать не смог. Все готовые к магической активации.

Волк у окна перестал смотреть в окно.

— Ауры у них нет, — продолжил я. — Аурное зрение их почти не видит, аурные техники попадают, но боль им не указ. У одной из тварей в горах мы распороли брюхо, так она ещё полминуты бегала, пока не залила кровью всю тропу и не свалилась вниз. И на волка средних размеров понадобилось три Аурных стрелы. Одним ударом клинка тоже не положишь, двумя уже как повезёт. Рубить надо по суставам, по сухожилиям, а уже потом добивать.

— Подожди, — перебил меня Волк с перебитым носом. Он уже не выглядел скучающим. — Три стрелы, ты сказал? На одну тварь-то?

— На одну размером с крупного волка, — ответил я. — И стрелял ратник ранга Ворон, а не обычный лучник. Он почти не промахивается.

Кто-то сзади меня присвистнул, но я не обернулся.

— А что за химера? — Савелий полистал свои записи. — Вот тут у тебя в докладе упоминается.

Я потёр шею. Рёбра кольнули при глубоком вдохе.

— Берёте медведя. Приделываете ему лапы как у кошки, длинные, гибкие, с когтями в палец, — обрисовал картину я. — Голову переделываете во что-то, чему я сходу даже названия не дам. Получается тварь, которая весит как медведь, а двигается так, что глазами не уследишь. По силе — ратник начального ранга Медведя, примерно. Может, чуть слабее. Но она быстрее любого зверя, которого я встречал.

Я замолчал ненадолго. В зале было тихо. Тот командир, который пожимал плечами, теперь тоже сидел неподвижно. Желваки на скулах Борислава дёрнулись один раз.

— И вот ещё что, — добавил я. — Тот объект, который мы разнесли, был мелким. В документах есть упоминание основного, крупнее в восемь раз. Если там столько же контейнеров, пропорционально, то на выходе будут уже сотни тварей.

Вопросов ко мне больше не было, так что я сел. Основные вопросы достались Зарецкому. Но для него это был не первый раз. Он уже прошел разговоры со службой безопасности цесаревича, и как он выкрутился ума не приложу. Но пока что его статус перебежчика сменился на информатора, а я как и во время задачи остался присматривать за ним.

Зарецкий отвечал уверенно, чувствовалось, что он находился в своей стихии.

Вот только имперский воевода с обожжённой скулой, сидевший через два стула от Георгия, подался вперёд и ткнул пальцем в сторону Зарецкого.

— Пускай лучше расскажет как тварей этих победить. Раз с Ковеном связан был.

Зарецкий немного помолчал.

— При вербовке Ковен повесил на меня Обет, — заявил он. — Магическое ограничение. Часть того, что я знаю, я физически не могу произнести. Не «не хочу», а не могу.

— Ну конечно, — Волк с ожогом откинулся на спинку стула. — Единственный, кто знает что-то дельное, и рот на замке. Может, и вся эта история такая же удобная выдумка?

Зарецкий посмотрел на него и нахмурился.

— Если хотите убедиться, я могу прямо сейчас попробовать сказать то, что Обет блокирует, — смело проговорил он. — Вы увидите, как это выглядит. Мне будет хреново, но я не помру.

Волк только цокнул языком и промолчал. Цесаревич спокойно ждал.

— Рассказывай, — коротко бросил Борислав. — То, что можешь.

Зарецкий заговорил. Про три уровня, про контейнеры с мутной жидкостью, про тварей, свёрнутых внутри, как зародыши. Каждое новое слово грозило Зарецкому волной боли. Как их активировали, что делали после пробуждения. Маг осторожничал и прощупывал каждую фразу, прежде чем произнести. Иногда останавливался на полуслове, менял формулировку или шёл обходным путём.

Потом замолчал, набрал воздуху и сказал:

— Основной объект…

Его голос тут же сел. Сам Зарецкий побелел. Тёмная густая кровь потекла у него из носа. Он вытер лицо и попробовал снова.

— Основной… объект… распо…

Не вышло. Зубы стиснуты, вены на висках вздулись. Капля крови сорвалась с губы и шлёпнулась на каменный пол. Звук был негромкий, но в тишине его услышали все.

Двадцать с лишним человек сидели и смотрели, как у мага кровь течёт из носа от попытки сказать три слова.

Борислав поднял ладонь.

— Хватит. Садись.

Зарецкий тяжело опустился на стул. Вытер нос рукавом, на манжете осталось красное пятно. Его пальцы тряслись. Борислав смотрел на него спокойно, без жалости или раздражения.

Волк с ожогом сидел молча и глядел на пятно крови на полу.

— Твари Ковена это вам не дрессированные собачки, — Борислав вернулся к карте. — Это оружие, и оно может появиться на поле боя.

Борислав обвёл зал взглядом.

— Выступаем через двое суток. На рассвете третьего дня построение. Командиры, к своим. На этом всё.

Цесаревич махнул рукой. Грохнули стулья и народ повалил к выходу.

Уже у двери меня перехватил один из стражников Георгия и отвёл в сторону, к цесаревичу. Вблизи он выглядел скверно. Под глазами тени, в глазах красные прожилки. Шрам с рваными краями выглядывал из-под рукава, и явно тянулся выше.

— Волк Тим, — цесаревич понизил голос. — Мне всё доложили, картину я представляю. Но мне нужно мнение от тебя, не из пересказа. Насколько мы в дерьме?

Цесаревич, даже несмотря на поражение на Красном броде, хотел услышать всё из первых уст. Я решил ответить как есть.

— По полной, — совершенно серьёзно ответил я. — Если основной объект Ковена запустится, генеральное сражение станет для нас мелочью. Сотни тварей на поле — это не помощь мятежникам. Это конец для всех.

Георгий некоторое время просто задумчиво смотрел сквозь меня. Но ответ мой его устроил.

— Ясно, — сказал он. — Спасибо.

Цесаревич развернулся и ушёл. Я тоже не стал задерживаться, и так привлекал к себе слишком много внимания.

Зарецкий ждал меня в коридоре, прислонившись к стене плечом. Выглядел он так, будто его протащили по мостовой лицом.

— Ну, — выдохнул он. — Как, по-твоему, прошло?

— Нормально. Борислав давить не стал и это главное. С остальным разберемся.

— Зато тот с ожогом, — Зарецкий поморщился и потрогал нос, проверяя, не идёт ли ещё кровь. — Он на меня смотрел так, будто я ему в кашу нагадил. Ещё чуть-чуть, и попросил бы меня на дыбу подвесить для проверки.

— Через три дня он встанет в строй, — сказал я. — И когда первая тварь вылезет из-за мятежной линии, он вспомнит твою кровь на полу и локти себе кусать будет, что не расспросил подробнее.

Зарецкий криво усмехнулся и утёр нос.

— Иди к Агате, продолжайте работать, — распорядился я. — Документы важнее всего остального.

— А ты?

— Своих собирать, — коротко ответил я. — У нас времени в обрез.

Задачу отряду целиком я сообщил уже за ужином. Особо растекаться не стал, объяснил позиции, вместе с Соловьёвым разобрали место потенциальной битвы на карте. Громов, уставший после тренировки, только буркнул «весело» и отхлебнул кваса из кружки. Его защитная аура могла бы помочь в холмах, а вот на открытом пространстве была намного слабее.

В любом случае, после долгого дня все решили разойтись пораньше. В ближайшие дни предстояло обновить снаряжение, дополнить наборы зелий и найти новых лошадей. Я уже лежал в своей комнате и почти уснул, когда в дверь раздался стук. Я быстро оделся, подлетел к двери и распахнул её.

На пороге стояла Агата. Уже во второй раз за два дня.

— Что? — рявкнул я.

Вот только алхимик больше не краснела. Вообще, её лицо было серьёзным и немного бледным.

— Мы с Константином нашли кое-что в транспортных документах, — осторожно сказала она. — Он расшифровал код отправителя из лаборатории, которую вы разнесли.

Агата протянула мне несколько бумаг, и я внимательно вчитался в буквы полумраке.

— Да вы издеваетесь, — выругался я, закончив читать.

Помятые и слегка пожелтевшие бумаги оказались накладными. Накладными на отправку монстров прямо из уничтоженного нами объекта Ковена, и срок стоял в три недели назад. И хуже всего, что направление тварей было указано четко. На восток.

Я положил бумаги на стол, прижав кружкой и принялся собираться.

— Тим, — мягко произнесла Агата.

Я обернулся.

— Поспи немного, — несмело прошептала она. — Они ведь уже знают про тварей. Это подождёт… до утра.

Я тяжело вздохнул. В принципе, Агата была права. Моё тело требовало отдыха, особенно заживающая лодыжка. И нам совсем скоро снова отправляться в бой.

— Ладно, — согласился я.

Агата немного постояла в дверях, замявшись.

— Спокойной ночи, — негромко пожелала она и ушла.

Правда, поспать мне толком не удалось. Почти сразу после ухода Агаты разразился дождь.

Я лежал на койке и смотрел в потолок, пока капли дождя за окном не стихли, и снаружи не начало сереть. Помятые накладные с заметками торчали из-под кружки на столе. Содержание в них было так себе. Двенадцать голов тварей уже проникли на эту сторону гор. Код получателя Зарецкий расшифровал только частично, но иного направления у них просто быть не могло.

Три недели назад, когда мы ещё топтались в горах с Буровым, кто-то загрузил двенадцать контейнеров на телеги и отправил их сюда. А на основном объекте таких контейнеров сотни.

Поднялся я уже под утро. Собрался, оделся, захватил бумаги, и вышел на улицу.

В Ярмуте ещё было тихо. Патрульные мёрзли от холодного ветра на перекрёстках, где-то за казармами тявкала собака, из пекарни на углу тянуло кислым хлебным запахом. Я прошёл через соседний двор, затем мимо конюшен, где конюхи уже гремели вёдрами, и направился в Цитадель.

Мне нужно было вновь найти одного из командиров. Савелий был у себя, и, судя по трём пустым кружкам и красным глазам, он тоже не спал. Я молча положил накладные перед ним и сел напротив.

Савелий принялся читать. Один лист, второй, третий. Он не спешил, но когда он дошёл до графы «содержимое», даже его стоическое лицо дало слабину.

— Когда это нашли? — спросил он, не поднимая глаз.

— Вчера вечером. Агата и Зарецкий расшифровали часть транспортных документов с объекта Ковена. Код отправителя совпадает с лабораторией, которую мы уничтожили.

— Значит, — Савелий постучал пальцем по дате на накладной. — Отправили где-то три недели назад.

— Три недели, — подтвердил я. — Эти твари уже здесь, и давно.

Савелий откинулся на спинку стула и потёр глаза. Несколько мгновений он молчал, глядя в потолок. Потом сел ровно, взял чистый лист бумаги и начал писать. Быстро, не задумываясь над формулировками, своим мелким и острым почерком. Закончив, он сложил записку, запечатал воском из свечи на столе и крикнул:

— Гонец!

Из коридора вбежал молодой ратник с нашивкой Ворона.

— Бориславу. Лично в руки и только. Бегом!

Гонец схватил записку и исчез. Савелий посмотрел на меня.

— Сколько документов, — многозначительно произнес он, делая акцент на последнем слове, — они успели просмотреть?

— Треть, — я сохранял невозмутимость. — Может, будут ещё вести.

— Хорошо, пусть работают, — Савелий сцепил пальцы и положил руки на стол. — Иди к своим, собирайтесь. Мы выступаем раньше времени. Если кто-то из командиров захочет тебя видеть перед маршем, я пришлю за тобой.

Я вышел в коридор и направился в казарму.

Савелий так и не прислал никого за мной. Похоже, что накладной хватило. Зато мне пришли распоряжения по месту и обязанностям отряда. Как всегда, на острие.

В казарме пахло кожей, оружейным маслом и кашей из полевой кухни через двор. Весь отряд был на месте и на ногах. Соловьёв сидел на подоконнике и считал стрелы, вынимая их из колчана по одной. Он внимательно изучал наконечники и прогонял по ним свою жёлтую ауру. Его губы шевелились. Я знал, что он проверяет стрелы не первый раз за утро.

Иван возился с нагрудником на койке, дёргая ремешки и проверяя, не разболтались ли крепления за ночь. Его левое плечо было перемотано свежим бинтом, тугим, Пантелеймоновским, и Иван старательно делал вид, что повязка ему не мешает. Получалось так себе.

Громов торчал в дверном проёме в полном снаряжении, с двуручным мечом за спиной. Он единственный поприветствовал меня, когда я вошёл. По его сосредоточенному лицу было понятно, что он был готов уже давно и ждал, пока остальные перестанут копаться.

Ярослава сидела на табурете и водила тряпкой по клинку, хотя клинок и так блестел. Видимо, привычка. Перед боем она всегда чистила оружие, даже если чистить было не от чего.

— Слушайте, — я не стал ничего рассусоливать. — Твари Ковена уже на этой стороне. Ночью Агата передала их с Зарецким расшифровки. Твари где-то на нашей стороне гор, может у мятежников, может нет, но они есть. И на поле боя они могут оказаться в любой момент.

Иван перестал дёргать ремешки и поднял голову.

— Жидкий огонь взяли? — спросил он.

— По два на каждого, — ответил Соловьёв, не отрываясь от стрел. — Я ещё выбил бронебойных стрел у кладовщика. Наконечники отменные.

— Мы в передовом дозоре, — прервал разговоры я. — На нас разведка и раннее предупреждение об опасности. Выходим через четыре часа. Держитесь вместе и не лезьте на рожон.

Приготовления не заняли длительного времени. Прощаться было особо не с кем. Олаф с Луной находились в казарме и сейчас были там в наибольшей безопасности за весь период войны. Если, конечно, не считать аудитора. Ну а Агата с Зарецким работали над бумагами, не разгибая спин.

Так что из города мы выезжали в привычном составе. И Громов вновь присоединился к нам.

Имперская армия выползала из Ярмута долго, шумно и по колено в грязи.

Я стоял на обочине у южных ворот и смотрел, как колонна выдавливалась из города. И «выдавливалась» было правильным словом, потому что ворота были узкими, а людей много, и на выходе образовалась толчея, которую командиры разгребали матом и пинками.

Первыми прошли орденские. мои соратники двигались молча, сбитыми группами по два-три десятка человек, без лишней спешки или суеты. Доспехи на них были тусклые, поцарапанные, у одного Ворона нагрудник был скреплен скобой в том месте, где ремень лопнул. А заменить его было некогда или нечем. Зато шли они бодро.

За ними повалили имперцы из центральных провинций. Другая картина: шлемы начищены, строй ровный, шаг в шаг, как на параде. Красиво, спору нет. Только сразу видно, что ни один из них не стоял в строю, когда в этот строй прилетает заклинание хотя бы ранга Чародея. Чего уж говорить о Волхвах. Двигались они хорошо, тут не придраться, но было в этом движении что-то учебное и ненастоящее.

— Салаги, — Громов сплюнул на землю.

— Лучше с ними, чем без них, — ответил ему Соловьёв.

Лучник вообще был удивительно спокоен. Он сидел в седле, жевал травинку и чуть ли не напевал себе под нос.

Между пехотными колоннами вклинились маги. Кто верхом, кто в телегах, и почти все в тёмных плащах. Выражения лиц у них были пасмурные, под стать погоде. Ещё бы, их же поставили в один ряд с обычными бойцами.

За ними потянулся снабженческий обоз, и вот тут стало по-настоящему громко. Телеги скрипели, мулы и кобылы упирались, обозники орали друг на друга и на животных без разбора. Одна телега застряла прямо в воротах и наглухо перегородив проход. Какое-то вся колонна ждала, пока трое солдат выталкивали телегу вручную. Пыль от всего этого поднялась столбом и повисла над дорогой рыжей мутью.

Кавалерия шла последней. Сотни три, имперские и орденские вперемешку. Лошади двигали ушами и косились на обоз. Один из коней укусил мула за загривок, мул взбрыкнул и чуть не опрокинул телегу, и кавалерист, который не удержал свою кобылу, получил от обозника такую порцию мата, что даже Иван оценил.

Посчитать всех было невозможно. Но я знал, что у Имперцев вместе с Орденом в распоряжении было тысячи три народу, может чуть больше, если считать обозников. Не великая армия. Но другой на этом участке фронта просто не было. Большая часть сил была занята на севере, и там, судя по новостям, тоже вовсю кипели бои.

Мой отряд ушёл вперёд незадолго до окончания этого бардака. Мы не стали дожидаться перестроения сил, и двинулись по тракту, держа дистанцию от основной армии. Пятеро верхом, налегке, без обоза. Задача простая: идти впереди, смотреть по сторонам, если что-то не так, послать назад гонца.

Тракт вёл на запад. Поля, перелески, редкие деревни, в которых никого не было. Жители ушли от войны ещё до осады Ярмута, ну а после никого и не осталось. Осень приходила на смену лету. Деревья по обочинам желтели и роняли листья, утренний воздух пах мокрой землёй и холодом. Дорога была хорошая, обозы и патрули последних недель укатали её до твёрдости камня.

Часа через три Соловьёв, ехавший впереди, придержал коня и поднял руку.

— Что? — спросил я, поравнявшись с ним.

— Следы, — он кивнул на обочину. — Верховые. Трое или четверо, прошли утром, может раньше.

Я спешился и присел у дороги. Следы были чёткие, подковы вдавились в мягкую землю у края тракта. Кованы по горному, задние с небольшими шипами.

— На восток шли, — быстро определил я. — Навстречу нам.

Мятежные разъезды обозначились уже в полутора днях пути от Тёмной Поляны, где, по всем нашим данным, мятежники должны были сидеть и ждать. Но они не сидели и не ждали.

Мы двинулись дальше по тракту и добрались до развилки. Одна дорога уходила на запад, к Тёмной Поляне, другая на юг, к деревням вдоль реки.

Я остановил отряд.

— Соловьёв, вперёд на полверсты, посмотри дорогу, — распорядился я. — Громов, с тебя правый фланг. Лес до опушки и назад. Ярослава и Иван, со мной.

Соловьёв спешился и бесшумно удалился, через несколько мгновений его спина исчезла за поворотом тракта. Громов нырнул в подлесок справа. Мы с Ярославой и Иваном ждали у развилки, держа лошадей под уздцы.

Соловьёв вернулся через двадцать минут. И выражение его лица мне не понравилось.

— Тим, там следы, — коротко сказал он. — Верховые, три-четыре лошади, совсем свежие. Прошли утром, может, раньше. Двигались на восток.

На восток, то есть к нам. Мятежные разъезды не должны были быть так близко. До Тёмной Поляны оставалось ещё полтора дня пути, и по всем данным разведки, передовые отряды мятежников держались западнее.

— Шли быстро? — спросил я.

— Рысью, — ответил Соловьёв. — Не галопом, но и не прогулочным шагом. Куда ж они добраться пытались…

— Разведчики, — проговорил я.

— Похоже на то, — отозвался Соловьёв. — Лошади подкованы на мятежный манер, задние подковы с маткой их мастеровых. И ещё одна деталь…

Соловьёв достал карту и ткнул пальцем в отмеченную деревню неподалёку.

— Они свернули с тракта вот здесь, у развилки, и ушли на юг. Я проследил их маршрут шагов двести. Они ехали в деревню рядом, в Липовку.

Я посмотрел на южную дорогу. Липовка, если мне не изменяла память, была всего в часе езды.

— Двигаемся за ними, — решил я. — Не спешить и держать дистанцию.

Мы пошли по южной дороге, держась на расстоянии, достаточном, чтобы не быть замеченными, но при этом не потерять след. Соловьёв шёл первым, читая следы на земле. Лес обступал дорогу с обеих сторон, сужая обзор, и я постоянно рассматривал окрестности аурным зрением на предмет чужаков.

Мы ехали по следу, а через полчаса Соловьёв поднял в воздух кулак.

Мы спешились и подвели лошадей к деревьям. Впереди, за поворотом дороги, я слышал голоса. Негромкие, но отчётливые. Двое, может, трое. И звук лошадей — ржание и стук копыт по утоптанной земле.

Соловьёв забрался на небольшой пригорок и глядел на дорогу из-за кустов.

— Трое, — прошептал он. — Спешились, лошади привязаны рядом. Один у колодца, двое сидят, едят что-то. Вооружены саблями, а у одного короткий лук.

— Опознавательные знаки? — спросил я.

— Ничего явного, — отозвался Соловьёв, рассмотрев мятежников повнимательнее. — Сапоги не наши, уж больно дорогие.

Я подполз к Соловьёву и посмотрел на Липовку сам. Трое всадников расположились у колодца на краю деревни. Вернее, того, что ей когда-то было. сейчас же это были три оставленных двора с заколоченными окнами. Мятежные разведчики отдыхали перед обратной дорогой или ждали кого-то. Лошади действительно были подкованы по горному, и один из троих носил на поясе кроме сабли ещё и кинжал с рукоятью, обмотанной синей лентой с серебристым гербом. Булатовские.

Булатовская разведка, ещё и в полутора днях пути восточнее, чем ей полагалось быть.

— Берём, — тихо скомандовал я. Ждать было нельзя. — Соловьёв, лучника. Иван и Громов, двое у колодца. Ярослава, с тебя лошади, не дай никому сбежать. Я прикрою на случай неожиданностей.

Отряд рассредоточился за считанные мгновения.

Всё началось быстро. Соловьёв всадил стрелу лучнику в плечо до того, как тот потянулся к луку. Иван вышел из-за угла ближайшего дома и обрушился на ближнего разведчика градом тяжёлых ударов. Громов одновременно зашёл с другого фланга. Ярослава перерезала привязи мятежных лошадей, и животные шарахнулись в стороны, лишив разведчиков возможности отступить.

Бой длился меньше минуты. Разведчик, в которого попал Соловьёв, попытался выхватить саблю левой рукой, и получил вторую стрелу в бедро. Он упал и больше не дёргался, только зажимал рану и тяжело дышал. Второй разведчик скрестил клинок с Иваном и продержался ровно два удара, после чего обух топора впечатался ему в висок и он осел на землю. Третий, увидев расклад, бросил саблю и поднял руки.

— Не убивайте, — быстро выдохнул он.

Я подошёл к нему вплотную.

— Разведка Булатова? — спросил я, глядя на ленту.

Пленный сглотнул. Молодой паренек, лет двадцати, бледный и испуганный. Явно не ветеран, и на булатовских не похож.

— Третий разъезд, — выдавил из себя он. — Кавалерия Булатова.

Я обыскал его, а Соловьев связал ему руки, чтоб не дергался.

— Что вы забыли, — сурово спросил я, — так далеко на востоке?

Пленный замялся. Я положил ладонь на рукоять клинка и чуть сдвинул его в ножнах. Скрежет металла заставил пленного заговорить.

— Нас выслали три дня назад. Проверить дорогу на Ярмут, посчитать ваши посты и патрули, оценить проходимость тракта для конницы.

— Проходимость тракта для конницы, — повторил я. — Ваша армия разве не на Тёмной Поляне?

Пленный отчаянно замотал головой.

— Нет. Мы ушли с Тёмной Поляны пять дней назад. Стрешнев приказал выдвигаться вперёд. Вся армия идёт на восток.

Я крепче сжал зубы. Проверить говорил ли пленный правду у меня возможности не было.

— Где сейчас ваша основная позиция? — спросил я пленного.

— Не знаю точно, — выпалил он. — Нас отправили вперёд, мы не видели лагерь уже три дня. Но когда мы уходили, армия стояла у Суходолья, в дне пути отсюда.

Суходолье. Я знал это место по карте. Широкая долина, заросшая выгоревшей и высохшей травой, открытое пространство со всех сторон. Никаких холмов, никаких естественных укреплений. Идеальное поле для кавалерии. Полная противоположность Тёмной Поляне с её холмами и рекой.

Стрешнев не стал ждать, пока мы придём к нему. Он двинулся к нам. Прошёл через Тёмную Поляну, не останавливаясь, и занял позицию восточнее, ближе к Ярмуту, на местности, которая играла ему на руку. Весь план Борислава с холмами, рекой и фланговыми привязками полетел к чертям.

— Свяжите его и заткните рот, — приказал я, кивнув на пленного. — Он поедет с нами.

Раненого бойца я добил одним ударом клинка. Быстро и точно, чтоб не мучался. Везти с собой два лишних груза мы не могли, и, судя по ленте, пленный из булатовских был ценнее.

Иван связал руки пленному за спиной, быстро и без суеты.

Я написал записку Савелию, короткую, в пять строк: мятежная армия покинула Тёмную Поляну, выдвинулась восточнее, ориентировочно Суходолье, булатовская разведка обнаружена в полутора днях от Ярмута.

— Матвей, — позвал Громова я. — Отвезёшь пленного и записку к основной колонне. Найди Савелия или Борислава. Передай лично в руки, никому другому.

— Понял, — Громов подхватил связанного пленного за шиворот и потащил к лошадям.

Мы остались вчетвером.

— Что делаем? — спросил Иван, вытирая обух топора о траву.

— Идём дальше, — ответил я. — Булатовский мог соврать, чтобы сохранить жизнь. Мне нужно увидеть их позицию своими глазами.

Мы двигались весь остаток дня. Без дорог, лесом, по широкой дуге, обходя возможные мятежные патрули. Соловьёв вёл нас дальше, читая лес, а я продолжал контролировать фланги аурным зрением. Ярослава и Иван замыкали, держась на расстоянии прямой видимости.

Следы мятежной армии стали появляться к вечеру. Кострища, вытоптанная земля, колеи от тяжёлых телег, сломанные лошадьми ветки. Армия прошла здесь дня два-три назад, и прошла не таясь. Стрешнев не прятался. Он шёл вперёд, открыто, с уверенностью человека, который знал, что кавалерия Булатова прикроет любой манёвр.

Нам несколько раз приходилось притаиваться и менять маршрут, чтобы не попасться мятежным разъездам. Но нам удавалось оставаться незамеченными.

Ближе к закату мы поднялись на невысокий хребет, поросший редким сосняком. Деревья здесь стояли достаточно далеко друг от друга, чтобы между стволами открывался обзор на запад.

Соловьёв первым добрался до вершины. Он лёг на землю, подполз к краю и замер. Потом обернулся, и я по его лицу всё понял ещё до того, как он открыл рот.

Я подполз к нему и посмотрел на запад. Там были мятежники.

Армия, притом вся целиком. Они раскинули шатры и палатки, лошади ржали и переступали с ноги на ногу у конвоязей, вверх тянулся дым от костров, а на д лагерем развевались мятежные знамёна. Палатки тянулись от одного края долины до другого. Я считал, прикидывая по площади и по плотности шатров. если здесь остановилась вся армия, то мятежников было не меньше, чем нас. Только магов Ковена или их монстров я нигде не видел.

И вокруг никаких холмов. Ни реки, ни оврага, ни даже леса по краям Суходолья. Голая равнина простиралась во все стороны. Конница может разогнаться с любой стороны и ударить куда хочет.

Я посмотрел на западный край лагеря и выругался про себя. Коновязи стояли рядами, длинными, бесконечными, и к ним были привязаны сотни лошадей. Булатовская кавалерия в полном составе. Стрешнев выбрал это поле специально для неё. Здесь Булатов стоил вдвое больше, чем на Тёмной Поляне, а наш план с холмами и рекой годился теперь разве что на растопку.

Ярослава подползла и легла рядом. Посмотрела вниз. Я услышал, как воздух вырвался у неё сквозь стиснутые зубы.

— Вот же сукин сын, — тихо выругалась она.

Иван тихо шевелил губами и считал.

Внизу, в долине, тем временем загорались новые костры. Мятежная армия устраивалась на ночлег на поле, которое сама выбрала, в дне пути от Ярмута. Там, где их быть не должно.

— Что делать будем? — тихо спросил Соловьёв.

Редкие деревья скрывали нас от посторонних взоров, но долго находится рядом с лагерем мятежников было просто опасно. Тем более, когда здесь появятся маги, то вокруг вспыхнет настоящая защита из заклинаний и оберегов, а не простенькие ловушки.

— Уходим, — прошептал я.

Обратно в имперский лагерь мы добрались только следующим утром. Пришлось попетлять от мятежных патрулей и переждать конные разъезды.

Лагерь стоял на восточном берегу безымянной речушки, в нескольких часах пути от того хребта, с которого мы смотрели на мятежников. Борислав нашёл единственную приемлемую позицию в округе: пологий берег, подъём от воды шагов в тридцать, и за спиной редкий лес, который хотя бы прикрывал обозы снабжения. По сравнению с Тёмной поляной, просто берег повыше вражеского.

Могло быть хуже. Ненамного, но могло.

Громов ждал нас у восточного въезда в лагерь. Судя по его лицу, ночь была небогата на сон.

— Пленного забрали, — доложил он вместо приветствия. — Савелий с ним уже второй час работает.

— И как? — спросил я, слезая с коня.

— Молодой, нервный. Рассказывает всё, что знает, и половину того, что не знает, лишь бы не тронули. — Громов сплюнул на землю. — Не булатовский, точно. Из ополченцев, прибился к разъезду месяц назад, а ленту в карты выиграл. Но кое-что полезное выложил. Стрешнев и вся его свита стоят в центре мятежного лагеря. Булатов с конницей — на западном краю. И в обозе у мятежников есть крытые телеги, к которым никого не подпускают.

Крытые телеги могли быть чем угодно. От снабжения до ковенских запасов на будущее.

— Борислав знает, что мы вернулись? — спросил я.

— Знает. Просил зайти, как появитесь.

Борислав находился в командном шатре и разговаривал с Георгием и тремя старшими командирами. Карта на столе перед ними была новой, наспех перерисованной, и вместо Тёмной Поляны на ней была обозначена та самая долина, которую я видел с хребта. Суходолье, вытянутое прямоугольником с запада на восток, и тоненькая линия речки между двумя позициями.

Борислав отвлекся от карты, как только я вошел.

— Видел? — коротко спросил он.

— Видел, притом лично — подтвердил я. — Вся армия уже добралась, конница на западном краю, лагерь развёрнут фронтом на восток. Мы насчитали примерно столько же людей, сколько у нас. Может, чуть больше.

Борислав нахмурился и посмотрел на карту.

— Мой план был хорош, — спокойно произнёс он, — но только для Тёмной Поляны. Здесь он не работает. Открытое поле, никаких естественных привязок, конница Булатова может разогнаться с любого направления. Единственное, что у нас есть, это речка.

Борислав указал на небольшую линию на карте.

— Мелкая, колено глубиной, — вздохнул он, — но берег на нашей стороне чуть выше. Лучше, чем ничего. Хотя Булатова не остановит.

— Может, — предложил один из командиров, пожилой полковник из центральных полков, — отступить на позицию лучше?

Борислав с Георгием переглянулись. Цесаревич сегодня выглядел уже лучше, чем на последнем совете командиров.

— И отдать Стрешневу ещё два дня и ещё тридцать вёрст⁈ — взревел Борислав. — Он и так стоит в двух днях пути от Ярмута. Ещё одно отступление, и воевать будем под городскими стенами.

Полковник замолчал.

— Стоим здесь, — решил Борислав, немного успокоившись. — Речка есть, лес за спиной, фланги загибаем назад. Не идеально, но воевать можно.

Георгий, который всё это время молчал и смотрел на карту, наконец поднял голову.

— Сколько у нас времени? — холодный тон цесаревича добра не сулил.

— Дня два-три, пока они решатся напасть, — ответил Борислав. — Стрешнев тоже видит речку и знает, что лезть через воду под нашими стрелами выйдет для него слишком дорого. Он подождёт, пока не найдёт способ обойти или пока не решит, что атака в лоб того стоит.

Два-три дня. Совсем короткий срок.

— Семён полезет в лоб, — задумчиво произнес Георгий, — только если будет уверен в победе. Своих людей он на убой не отправит.

— Там могут быть не люди… — раздался голос имперского командира.

Настроение в палатке стало хуже.

— Волк Тим, — Борислав повернулся ко мне. — Твой отряд в следующие дни будет работать на передовой линии. Патрулирование бродов, разведка того берега, доклады каждые шесть часов. И ещё, — он понизил голос, — ты говорил про крытые телеги в их обозе. Если сможешь подтвердить, что именно в них…

Борислав осекся, понимая сложность задачи.

— Сделаю, что смогу, — невозмутимо ответил я.

— Сделай, Тим, — серьёзно сказал Борислав. — И мы сделаем.

Следующие три дня слились в одну непрерывную полосу патрулей, коротких стычек и ночей без полноценного сна. Мятежники подобрались ближе к речушке. Было ли это связано с появлением магов Ковена или нет — большой вопрос.

Две армии стояли по разные стороны речки и смотрели друг на друга. Днём мятежники жгли костры, и дым тянулся к нашему берегу вместе с запахом еды и лошадиного навоза. Ночью огни их лагеря отражались в воде, и часовые на обоих берегах видели силуэты друг друга.

Мой отряд работал без устали. Днём шло патрулирование вдоль берега, проверка бродов, наблюдение за тем берегом. Ночью короткие вылазки. Я брал Соловьёва и Ярославу, и мы переходили речку в темноте, по пояс в ледяной воде, и ползли к мятежному лагерю на дистанцию, с которой можно было увидеть или услышать хоть что-нибудь.

Чёрная аура в этом деле сильно помогала, и на вторую ночь я нашёл то, что искал.

Крытые телеги стояли на южной окраине лагеря, четыре штуки, в ряд. Охрана — шестеро человек, не в мятежных цветах, а в тёмной одежде без знаков. Явно ковенские, и пришли совсем недавно. Я лежал в сырой траве в сорока шагах от ближайшей телеги и слушал.

На телегах стояли печати, едва заметно сверкающие магией. Я подозревал, что было внутри, но четыре телеги — это не сотни монстров. Лишь один раз, на пересменке ковенских сторожей, обереги на телегах замерцали. И из-под брезента донеслось дыхание. Тяжёлое, ровное и множественное. Несколько живых существ, явно крупных, дышали в унисон, и этот звук я узнал сразу.

Задерживаться я не стал, и сразу же пополз обратно к речке.

— Твари Ковена в лагере, — доложил я Савелию утром. — Минимум четыре телеги, охрана шесть человек, ковенские маги. Внутри живые существа, несколько голов.

Савелий выслушал меня и отправил отдыхать. Хороших новостей перед боем не было.

На третий день мятежники начали прощупывать наш лагерь.

Первая стычка случилась на рассвете, южнее основной позиции. Мятежный отряд разведки обнаглел и семь человек попытались перейти речку, да только почти сразу столкнулись с нашим патрулём. Короткая перестрелка закончилась двумя телами в воде и отступлением мятежников.

Второй контакт произошёл ближе к полудню, уже на нашем участке. Я увидел их первым: шестеро верхом, спешились у брода и начали неторопливо переходить под прикрытием магической завесы. Только вода заколыхалась, и незаметно вести лошадей по каменистому дну было сложно.

— Соловьёв, — тихо позвал я, и лучник среагировал молниеносно.

Две Бронебойные стрелы ушли одна за другой. Первая попала ведущему разведчику в грудь, пробив броню и кости. Он рухнул в воду и больше не поднялся. Вторая зацепила следующего в плечо. Мятежник понял, что их обнаружили, развернулся и побежал обратно. Остальные поняли расклад и тоже повернули назад.

И только один из мятежников, здоровый мужик, с саблей и щитом, перешёл остаток речки бегом и полез на наш берег. За ним второй, помельче, с коротким копьём.

Я рванул им навстречу.

Здоровяк замахнулся саблей сверху. Я ушёл влево, пропустил удар мимо уха и ткнул его клинком в бок, прямо под руку. Клинок, окутанный аурой, вошёл между рёбрами, мужик захрипел и осел на колено.

Второй бросил копьё, метя мне в грудь. Я отбил древко левым клинком. Рука почувствовала отдачу, но я всё-равно шагнул вперед и опустил меч на голову разведчика сверху вниз. Клинок Подмастерья разрубил шлем, но разведчик успел дёрнуться и завалиться назад. Он покатился по берегу в воду и Иван, подоспевший с фланга, вколотил его обухом топора в речное дно.

Итог боя был налицо. Двое тел в воде, берег наш, а оставшиеся мятежники бежали.

Ярослава стояла рядом, меч в правой руке, красная аура тлела на клинке. Она не вступила в бой, потому что не успела. Иван тоже подоспел в последний момент.

— Быстро закончилось, — заметил Соловьёв с берега, опуская лук.

— Разведка боем, — ответил я, вытирая клинок о траву. — Проверяли, как быстро мы реагируем и сколько нас на этом участке.

— Немного увидели, — усмехнулась Ярослава.

— Наш дозор они обнаружили, — спокойно возразил я. — Так что нам придется менять позицию.

— Зато, — гордо заявил Иван, — Они теперь подумают, прежде чем лезть сюда во второй раз.

Не подумали. К вечеру была ещё одна стычка, покрупнее. Десяток вольных ратников попытался закрепиться на нашем берегу у бокового брода, и мы их оттуда выковыривали почти час, пока не подошло подкрепление из соседнего сектора. Иван получил пару неприятных ссадин. Ярослава на этот раз подоспела вовремя и вода окрасилась в цвет её ауры. Громов прикрывал нас Щитами и Барьерами, и сломал черенок копья, которое в него бросили, голыми руками.

А уже вечером того же дня произошло то, чего никто не ждал.

Мы сидели у костра, сушили портянки и доедали кашу, когда со стороны штабного шатра прибежал гонец. Молодой Ворон, заприметив меня, тут же выпалил:

— Волк Тим, к Бориславу. Срочно.

Я переглянулся со своими, поднялся на ноги и отправился к командованию. Что-то я туда зачастил.

В штабном шатре оказалось людно. Борислав, Георгий, Савелий, и ещё пятеро старших командиров. На столе лежал свиток с печатью, которую я не узнал. Георгий стоял с этим свитком в руке и говорил. И по лицам присутствующих было видно, что-то, что он говорил, нравилось не всем.

— … поединок, — закончил фразу Георгий. — Один на один, по старому обычаю. Чей воин побеждает, тот берёт поле. Проигравшая сторона отходит. Я готов дать слово от имени Императора: бойцы ниже командного ранга получают амнистию. Пленных не казним, разоружаем и отпускаем. Мятеж заканчивается без большой крови.

В шатре повисла тишина. Я предложение цесаревича понял сходу. Он хотел закончить бой малой кровью. Немного наивно, но цесаревич знал князей и их Рода с детства, и со многими тренировался и сражался. Теперь же они оказались по другую сторону баррикад.

— Разве Стрешнев согласится? — с сомнением в голосе спросил Савелий.

— Я отправлю предложение утром, — невозмутимо ответил Георгий. — Под знаменем перемирия. Он может отказаться, и тогда мы будем сражаться, как планировали. Но он может и согласиться, потому что его потери на переправах растут, и он знает, что лобовая атака через речку это самоубийство.

— Он нарушит условия, — тихо произнёс Борислав.

В голосе орденского командира не прозвучало и тени сомнения.

— Может и нарушит, — согласился Георгий. — Но если мы даже не предложим, мы потеряем возможность закончить всё малой кровью. А если он нарушит слово — вся его армия увидит, что слово мятежного вождя не стоит ничего.

Борислав стоял, скрестив руки, с двуручным мечом за спиной. Его лицо было непроницаемым. Я видел, как он просчитывает: если Стрешнев согласится и выставит сильного бойца, кто пойдёт от Империи?

— Если предложение будет принято, — Борислав посмотрел на Георгия, — воином от Империи буду я.

Георгий возражать не стал. Он ожидал этого ответа.

— Кого выставит Стрешнев? — спросил один из командиров.

— Булатова, — предположил Савелий. — Он их сильнейший боец.

— Булатов — кавалерист, — возразил Борислав. — В пешем поединке он слабее, чем в седле. Стрешнев это знает. Он выставит кого-то другого.

В палатке раздались голоса. Личность кандидата от мятежников могла бы помочь с подготовкой к бою. Хотя, Борислав, полагаю, справится в любом случае. Было озвучено несколько вольных ратников, пара воевод и только потом прозвучало знакомое мне имя.

— А если Глинский?

Глинский. Он участвовал в бою на Красном броде и держал один из флангов мятежников. Амбициозный, дерзкий и умелый. Он подходил, если Стрешнев хотел показать силу или избавиться от человека, который слишком часто действует самостоятельно.

— Глинский — Волк, — я подал голос впервые за собрание. — Борислав — Медведь. Поединок будет коротким.

— Не обязательно, — Борислав посмотрел на меня. — Глинский хорош, и он молод. Молодые бьются отчаянно, а отчаянный Волк с красной аурой — это серьёзный противник для кого угодно. Я не собираюсь его недооценивать.

Утром Георгий отправил гонца через речку под белым знаменем. Свиток с предложением, с печатью цесаревича, и с условиями, которые были достаточно великодушны, чтобы Стрешнев мог принять их, не потеряв лица.

Ответ пришёл к вечеру. Одно слово: «Согласен».

И имя чемпиона: Дмитрий Глинский.

Борислав не ошибся.

Поединок был назначен на рассвете, у центрального брода, на виду у обеих армий.

Впервые за трое суток этой ночью не было столкновений. Никто не бился в бродах, не пытался переправиться на другую сторону или разведать информацию о другой армии.

Я лежал в палатке и смотрел в натянутый потолок. Через стенку храпел Иван, и из-за ветра казалось, что это его храп трепал стенки палатки. Я поднялся на ноги, накинул рубаху и вышел на свежий воздух. Угли в костре ещё теплились. Я подошёл ближе и увидел в стороне аурным зрением белую ауру.

Я решил подойти и составить Бориславу компанию. Захватил с собой сухари, кусок мяса и флягу, подошёл к командиру и сел на бревно по соседству. Борислав сидел без доспеха, редкое зрелище, и просто смотрел в тёмное небо, на звёзды.

Он первым нарушил тишину:

— Это ты правильно, еды взял. Перед дракой всегда надо как следует поесть. Голодный дерётся злее, но побеждает сытый.

— Они и вправду выставили Глинского? — произнёс я, разжёвывая жилистое мясо. — Неужто он настолько силён?

Борислав немного помолчал.

— Как сказать, — вздохнул он. — Дворянину доступны разные вещи, и у Глинских в роду было несколько сильных алхимиков. Я уже говорил Его Величеству, да и остальным, недооценивать Дмитрия я не собираюсь.

Борислав опустил голову и посмотрел в огонь, и его глаза загорелись.

— Немало ребят он забрал у Красного брода. Я верну должок.

Я впервые видел Борислава таким, но боевитость в командире мне нравилась больше, чем его обычное спокойствие.

Мы немного посидели у костра. Я доел сухари и мясо и протянул Бориславу флягу. Я думал, он откажется, но командир взял её, открыл крышку и сделал несколько глотков. А затем удивлённо посмотрел на меня.

— Хорошая, — он кашлянул, — водица.

— А то, — ответил я.

Борислав сделал ещё два глотка и вернул мне флягу. Я тоже отхлебнул, и горло слегка обожгло.

— Вали спать, — сказал Борислав.

Я с командиром спорить не стал, поднялся и направился в палатку.

К рассвету небо плотно затянуло серостью. Воздух вокруг стоял сырой, а может, это просто от реки тянуло тиной и мокрым железом. Армии начали выстраиваться с разных берегов ещё затемно.

Я стоял в первом ряду на фланге вместе с отрядом. Рядом были орденские ратники, мы, как всегда, стояли плечом к плечу. На другом берегу копошились мятежники, и подтягивались маги. Вольные ратники растекались по флангам, пехота сбивалась в центре. Западнее всех отдельно стояла конница, даже отсюда я заметил чёрного как ночь жеребца Булатова.

Разговоров особо не было. Больше шести тысяч человек вытянулись вдоль маленькой речки с обеих сторон и ждали только одного.

Борислав первым пошёл к броду. Он нёс тяжёлый двуручник на плече. Сегодня он был без плаща, и шёл не торопясь. Он вминал сапогами мокрую траву, дошёл до воды и остановился. Затем воткнул меч в землю, положил обе руки на навершие рукояти и принялся ждать.

На том берегу народ зашевелился. Строй разошёлся, пропуская человека, которого я раньше не видел. Дмитрий Глинский был высоким, худощавым, лет тридцати, с немного вытянутым лицом. Он двигался рывками и очень нетерпеливо. На нём блестел лёгкий доспех, кольчуга была идеально подогнана, а красная лента на гарде клинка болталась при каждом его шаге.

Я использовал аурное зрение и сразу понял, что дело дрянь. Красная аура Глинского была насыщенной, другого слова не подобрать. Плотная и яркая, она прямо пульсировала, как будто её накачивали изнутри. У Волка такого свечения быть не должно.

Я покосился на Борислава. Он так и стоял у воды, совершенно спокойно, руки на навершии, и смотрел на Глинского. Лицо Борислава даже не дрогнуло, только пальцы крепче сжали клинок. Борислав явно тоже почуял неладное.

Глинский вошёл в воду, перемахнул речку в несколько шагов и остановился напротив Борислава. Между ними было шагов десять. Вблизи он выглядел голодным, скулы торчали, глаза горели, и красные блики метались по его лицу.

Цесаревич Георгий и Семён Стрешнев стояли во главе армий и смотрели на своих бойцов. Вот только Глинский не стал дожидаться команды и бросился вперёд. Красное пламя полыхнуло по его клинку, он сорвался с места как камень, летящий из пращи. Рывок, и полуторник метнулся Бориславу прямо в горло.

Борислав не шелохнулся, только взмахнул левой рукой. Перед ним возник Белый щит, и меч Глинского воткнулся в него и заскрежетал. Огромное количество красной ауры вспыхнуло в мятежнике, но ни щит, ни Борислав не сдвинулись с места.

Борислав использовал Якорь, его ноги наполнились белой аурой и крепко застыли в земле. Глинского отбросило от его собственной атаки, он кувыркнулся в воздухе и приземлился на ноги. И тут же снова кинулся вперёд.

Полуторник рубанул прямо в бок Белого щита, и в воздух взметнулись искры. А от второго удара по траве пробежала волна, примявшая всё в радиусе трёх шагов. Глинский взметнулся в воздух и ударил сверху вниз. Раздался такой звук, будто кувалдой ударили по церковному колоколу.

Белый щит помутнел в точке удара, по нему побежали трещины. Борислав продолжал стоять на месте, не двигаться и не отвечать. Глинский же наращивал темп. Алый клинок мелькал как язык пламени, каждый удар в новое место, с оттяжкой. И после каждого удара на земле оставались выбоины от красной ауры. Щит Борислава тускнел. Красная аура разъедала белую при каждом контакте, трещины расползались по белому щиту как паутина.

Наконец Глинский отскочил, выдохнул сквозь зубы и поменял стойку. Красная аура растянулась с клинка и сжалась в острие, оно засветилось так ярко, что на него стало больно смотреть. Прорыв и Глинский вогнал меч в центр белого щита. Раздался грохот, из точки удара во все стороны ударил сырой, тяжёлый ветер, и трава вокруг легла как скошенная.

Борислав впервые за бой шагнул назад и поднял двуручник перед собой. На мятежном берегу радостно заорали.

Глинский, почувствовав слабость, тут же бросился добивать.

Второй Прорыв ударил в ту же точку, и щит Борислава лопнул. Куски белого света разлетелись во все стороны и погасли, а полуторник уже летел Бориславу в лицо. Лязгнула сталь, и вокруг посыпались искры. У Борислава дёрнулись руки от удара Глинского. Красный ратник давил, навалился всем телом, его аура не ослабевала, а только густела. Клинки вновь схлестнулись, на губах у Глинского застыл хищный оскал.

Вот только Борислав прихватил свой двуручник латной перчаткой прямо за клинок, центр тяжести сместился, и Борислав ткнул рукоятью Глинскому в морду. Мятежник отшагнул назад, сплюнул кровью на траву и снова оскалился.

Казалось бы, бой шёл считанные мгновения, но оба ратника тяжело дышали. У Борислава блестела кровь на перчатке, чужая, у Глинского на подбородке — своя.

Мятежник рванул вперёд, на этот раз не используя Рывок. Полуторник заметался вокруг Борислава, справа, слева, снизу, сбоку. Глинский метил в колено, в локоть, в горло, в каждое хоть сколько-то слабое место. Каждый его удар нёс красную ауру, и каждый раз, когда клинок встречал двуручник, белая сталь отбрасывала обратно часть силы удара.

Возмездие Борислава заставляло Глинского получать урон от собственных атак. Мятежника передёргивало после каждого блока, его плечи вздрагивали, но он не останавливался, как будто что-то гнало его вперёд изнутри. И он бил и бил, а земля вокруг покрывалась выбоинами и воронками от аурных выбросов.

Борислав отвечал редко, но каждый удар двуручника нёс столько белой ауры, что воздух вокруг шёл волнами. Борислав вновь обрушил двуручник, Глинский проехался сапогами по земле, оставляя за собой борозду.

В следующий раз мятежник уже увернулся, и двуручник рубанул пустоту, но от аурного выброса на месте удара во все стороны полетели комья грязи.

Глинский нечеловечески зарычал, его глаза полностью залило красным. Он использовал Ярость. Его тело дёрнулось, разогналось до бешеной скорости, и от атаки земля под ногами двух ратников вздрогнула. Полуторник замелькал ещё быстрее, каждый новый удар крушил воздух и оставлял за собой красный след, как от раскалённого прута. Трава под ногами Глинского дымилась, камень у брода треснул пополам, когда Глинский промахнулся и вогнал меч в землю.

Ярослава, стоящая рядом, заворожённо смотрела на пиковые возможности красной ауры.

Борислав отступал. Шаг, ещё шаг и ещё. Его сапоги вязли в раскисшей от аурных ударов земле, Якорь больше не держал его на месте, но командир продолжал защищаться. Вдруг Глинский попал в щель под правым наплечником, и кончик его клинка прошил доспех. Кровь потекла по нагруднику Борислава и закапала на траву.

Ратник рядом зло выругался.

Но Борислав даже не дрогнул. Он смотрел только на движения Глинского. Продолжал работать двуручником, блокируя удары, и каждый раз Возмездие возвращало часть энергии обратно. Тело Глинского продолжало вздрагивать, вот только Ярость глушила боль.

Борислав пропустил ещё один удар, на этот раз в бедро, и вскользь. Доспех выдержал, но Борислав поскользнулся. Он рухнул на правое колено. Глинский тут же обрушил сверху удар, от которого двуручник Борислава загудел. Глинский ударил ещё раз. Борислав встал, даже под ударами, но двигался он уже медленнее. Кровь текла из-под его наплечника и капала с локтя.

Я считал каждое мгновение. Ярость Глинского должна была вот-вот закончиться. Чем бы ни был накачан мятежник, у человеческого тела был предел. Борислав тоже считал. Я это знал, потому что он перестал контратаковать и только блокировал, экономя каждое движение. Он не тратил ни капли лишней ауры и сжимал её в клинке.

Глинский замахнулся для очередного удара, и в этот момент его тело сместилось в сторону. Одно мгновение, когда мышцы не выдержали, когда Ярость резко закончилась. Борислав тут же качнулся вперёд, и его двуручник взметнулся вверх от земли.

Клинок ослепительно вспыхнул белым, и на мгновение показалось, что прямо перед глазами вспыхнуло новое солнце. Глинский вскинул меч, Красный щит мигнул перед ним, вот только Сокрушение прошило красный щит насквозь. Алые осколки брызнули в стороны.

Борислав разрубил Глинского от паха до плеча. Рот мятежника открылся, но с его губ сорвалось только бульканье. Глинский рухнул на спину, его правая рука дёрнулась. Пальцы искали выпавший клинок, но так и не нашли. Борислав возвышался над ним. Он вновь воткнул острие двуручника в землю. На мече, на доспехе, на траве вокруг и на сапогах смешалась своя и чужая кровь, так что отличить её было невозможно. Грудь Борислава ходила ходуном.

Глинский замер и больше не шевелился. Ровно так же замерли шесть тысяч человек на двух берегах маленькой речушки. Никто не издавал ни звука, только ветер шуршал по траве и изредка ржали лошади.

Условия поединка были простыми, и Стрешнев дал слово.

Борислав опёрся на двуручник и посмотрел на мятежные ряды.

С того берега донёсся протяжный звук горна. Но вместо отступления мятежная армия качнулась и двинулась к воде.

Борислав лишь слабо усмехнулся. Звук горна ничуть его не удивил, он и не думал, что мятежники сдержат слово.

Правый бок жгло от ранения, а по броне была размазана своя и чужая кровь вперемешку. Тело Глинского лежало всего в паре шагов, лицом вверх с открытым ртом и медленно мутнеющими глазами. Умер он быстрее, чем заслуживал.

Горн протрубил во второй раз. Низкий звук заставил вибрировать вспаханную от аурных техник землю. И мятежный строй на противоположном берегу пришёл в движение.

Борислав посмотрел на свой берег. Шестьдесят шагов до имперской линии, может семьдесят. Рукой подать, даже в ослабленном от поединка состоянии. Особенно бегом. Вот только бежать он не собирался.

Борислав вытащил двуручник из земли, закинул на плечо и просто пошёл обратно. Тем же шагом, каким шёл сюда. Земля хлюпала под тяжёлыми шагами. Белая аура Медведя вспыхнула вокруг него. Белое свечение обволокло его фигуру, и каждый ратник на имперском берегу мог видеть, как их командир спокойно идёт обратно.

Кто-то из первого ряда подался вперёд, хотел выбежать навстречу и помочь командиру. Сосед схватил его за плечо и дёрнул назад.

— Стой. Он сам дойдёт.

И Борислав дошёл. Поднялся по берегу, прошёл сквозь расступившийся первый ряд и встал на своё место в центре линии. Двуручник перед собой, остриём вниз. Все еще тёплая кровь капала с лезвия на траву.

— Ну? — Борислав посмотрел на строй слева и справа. — Чего уставились? Поднять щиты!

Строй грохнул. Щиты вскинулись, копья выдвинулись вперед. Линия стала стеной.

Мятежная пехота уже входила в воду. Сотни ног подняли со дна муть, и речка, которая три дня была границей, стала дорогой. Они шли плотно, щит к щиту, в три ряда, и впереди строя шагали вольные ратники с медленно светящимися аурами. Вот только Глинского среди них уже не было.

Первая волна ударила в имперский центр через мгновения после очередного горна.

Борислав принял удар лично, плечом к плечу со своими ратниками. Двуручник описал дугу и снёс башку первого мятежника, пересёкшего береговую линию. Тело вольного ратника отлетело назад, в воду, в набегающих, и ему вслед полетели Аурные клинки и дальнобойные техники. Вмиг ряды мятежников завязли в месиве из мокрой травы и речной грязи и превратились в кучу-малу. Борислав использовал Очищение.

Его рана под наплечником все ещё кровила. Нижние слои одежды промокали от пота и собственной крови, но эта боль не мешала ему сражаться. Очищение должно было уберечь от скверны или прочей дряни.

Справа от него встал Стёпка, тот самый молодой ратник-гонец, которого Борислав запомнил ещё по прошлому бою. Парень был бледный и держал щит обеими руками, потому что руки тряслись, но он стоял. Левее сомкнулись два ветерана-Волка, и линия загустела.

Мятежники лезли через речку непрерывно. Вода была по колено, дно каменистое и скользкое, и первые ряды спотыкались, падали, поднимались и шли дальше по телам тех, кто уже больше никогда не поднимется. Мутно-серая речушка стала бурой. Потом красной.

Борислав держал центр. Его двуручник работал как маятник: удар слева, удар справа, иногда короткий тычок остриём, когда враг подбирался слишком близко. Белый щит он больше не ставил, резервы ушли на поединок, и сейчас он выбрал не личные техники, а Твердыню. Белая аура засветилась и растеклась по окружающим ратникам. Ряд за рядом. Ратники вокруг активнее замахали мечами, раздались яростные крики. Они крепче стояли, быстрее реагировали, и никто из них не мог бы объяснить почему. Просто рядом с Бориславом биться было легче.

Ауры вспыхивали с новой силой и затухали. В воздух взвился град стрел и Борислав укрылся за щитом вместе со Стёпкой. Он отбил две стрелы двуручником прямо на ходу и вновь возвысился среди своих бойцов.

Мятежники откатились, перегруппировались и полезли снова. Борислав стоял, и рана под наплечником перестала кровить, потому что кровь запеклась. Боль осталась, и он перестал её замечать.

Стёпка рядом с ним получил удар копьём в бок, под рёбра. Борислав увидел, как парень согнулся, как из его рта пошла кровь, и как он всё равно поднял щит и сделал шаг вперёд. Потом ещё один шаг. Но его ноги подкосились и он упал лицом вниз.

Борислав переступил через его тело и продолжил драться.

Центр держался. Пока держался.

Илья Булатов смотрел на Глинского из седла. Тело мятежного богатыря лежало в грязи у брода, и с позиции кавалерийского командира оно выглядело маленьким. Борислав уже уходил по берегу, не оборачиваясь, и белая аура разгоралась вокруг его силуэта.

Булатов ожидал другого исхода. Не то чтобы он верил в победу Глинского, нет. Но он надеялся, что поединок решит дело. Что проигравший уйдёт, как договорились. Что слово, данное перед шестью тысячами свидетелей, будет стоить хоть что-то.

Потом затрубил горн. И Булатов всё понял про Стрешнева, раз и навсегда.

Мрак стоял под ним неподвижно. Жеребец не реагировал на горн, на крики, на грохот щитов, на запах крови, который уже плыл над полем. Его чёрные глаза, без белков, без блеска, смотрели вперёд, и всадники, стоявшие ближе всего к Булатову, старались не коситься на эти глаза, потому что от них становилось тошно.

— Командир, — окликнул его сотник Рябов, подъехав справа. — Пехота пошла. Нам тоже пора?

Булатов молчал. Он смотрел, как мятежная пехота хлынула в речку, как вода поднялась от тысяч сапог, как первые ряды достигли имперского берега и налетели на стену щитов. Глинский ещё лежал у брода. Никто не потрудился оттащить тело.

— Командир?

— Левый фланг, — произнёс Булатов. — Конницей. Обходим, как обговаривали.

Рябов кивнул и ускакал вдоль строя. В этот момент прямо посреди всадников замерцала магия. Под ногами лошадей засветился рунный круг и фигуры конницы расплылись и как-будто застыли на месте.

— Чёртов колдун, — тихо выругался Булатов.

Но силу Маркова он признавал. Или Ковена, здесь как посмотреть. Без отвлекающей иллюзии такого масштаба удар конницы и её перемещение было бы просто невозможно.

Булатов тронул Мрака. Жеребец неторопливо двинулся вперёд, и колонна всадников последовала за ним, огибая поле с запада. Туда, где имперский левый фланг упирался в перелесок, а за перелеском лежало открытое поле.

Стрешнев выбрал это место для конницы. Плоская земля, без канав, без оврагов, с твёрдым грунтом, на котором лошади могли разогнаться до полного галопа. Тёмная Поляна с её холмами и рекой осталась позади, и здесь, на Суходолье, пяти сотням всадников было где развернуться.

Булатов вёл колонну молча. Обычно перед атакой он говорил что-нибудь сотникам, короткую фразу, грубую и точную, которую потом пересказывали у костров. Сегодня он не сказал ничего. Рябов, ехавший рядом, покосился на него и решил не спрашивать.

Они обогнули перелесок за двадцать минут. Имперский левый фланг открылся перед ними, и Булатов оценил ситуацию в считанные мгновения. Пехота была растянута слишком сильно. Имперская конница пыталась прикрыть фланг и делала это плохо, потому что их было слишком мало.

— Рысью, — скомандовал Булатов.

И пятьсот лошадей перешли на рысь. Земля загудела.

— Галопом.

Земля задрожала.

Имперский левый фланг увидел их за мгновения до удара. Кто-то закричал, какой-то офицер попытался развернуть строй, и конница на краю бросилась навстречу, но все они просто-напросто опаздывали.

Булатовская конница врезалась в фланг, как топор в дерево. Первый ряд имперской пехоты смяло мгновенно, щиты раскололись, люди полетели под копыта. Второй ряд попытался встретить коней, но получил лишь сабли в лица на полном ходу.

Булатов рубил молча. Сабля шла привычными дугами, тело работало само, тридцать лет в седле не требовали мыслей. Мрак под ним двигался без команд. Лошадь знала, куда ступить и когда повернуть, и всадники рядом с Булатовым косились на чёрного жеребца и старались держаться подальше, потому что конь ломал вражеские доспехи и кости без устали.

Имперский фланг прогибался. Булатов видел это по линии, которая из прямой становилась дугой, а из дуги грозила стать разрывом. Ещё полчаса, и он выйдет в тыл центра. И Борислав, который держит брод, окажется зажат с двух сторон.

Булатов делал свою работу на совесть. И никогда не просил за это награды.

Но перед глазами стояло тело Глинского в грязи, и горн, который протрубил наступление вместо отхода. Булатов видел лицо Стрешнева мельком, когда раздалась команда. Стрешнев не выглядел довольным. И где-то там, рядом, должен был быть Марков.

Булатов лишь крепче сжал родную саблю, превращая имперский фланг в кровавую баню.

Георгий стоял на холме за центром и смотрел, как рушится левый фланг.

Он видел всё сверху, как на карте, только карта была живой и кричала. Центр Борислава держался, брод был красным от крови, и двуручник поднимался и опускался с механической регулярностью. Правый фланг, где стоял Тим со своими, пока молчал, мятежники давили там вяло.

Но левый фланг умирал на глазах.

Конница Булатова прошла перелесок и ударила в пехоту, и пехота развалилась как мокрая глина. Цесаревич посмотрел на другой берег и там, где должны были быть всадники, теперь медленно таяли фигуры. Магия ранга Мудрец, не меньше. Такого в распоряжении цесаревича не было.

Георгий видел, как строй изогнулся, как в изгибе появились дыры, и как в дыры хлынули всадники. Имперская конница на краю, три сотни, бросилась наперерез и увязла, и теперь её просто перемалывали.

Шрам на его руке заныл. Тот самый, от Булатова, с Красного брода. Георгий стиснул рукоять меча и заставил себя думать.

На Красном броду он ждал. Ждал пока ситуация прояснится. И пока ждал, левый фланг развалился, и Булатов вышел в тыл, и всё покатилось к чертям.

Сегодня он ждать не собирался. Армии был нужен командир, но дать Булатову волю — значило проиграть сражение. С командиром или без.

— Ефим, — позвал Георгий своего заместителя, пожилого ратника с седой бородой. — Отправь половину резерва на левый фланг. Сейчас же.

— Половину? — Ефим прищурился. — А центр?

— Центр держит Борислав. Левый фланг не держит никто. Бери триста человек и закрой дыру. Я пойду с вами.

Ефим не стал спорить. Он развернулся, заорал что-то, и триста ратников из резерва снялись с места. А вместе с ними и личная гвардия цесаревича. Они двинулись к левому флангу бегом. Георгий вскоре догнал их и поскакал впереди.

Стальная аура вспыхнула на его доспехе, серебристая, яркая, и ратники бежали за ней, как за маяком. Люди идут за тем, в кого верят. Если твоя аура горит ярче всех, люди идут за тобой.

Они добрались до левого фланга так быстро, как могли. Но за это время фланг прогнулся ещё на тридцать шагов, и булатовские всадники уже рубились в середине того, что раньше было строем. Теперь же это была кучей людей, бегущих и дерущихся вперемешку.

Георгий врезался во вражескую конницу на полном ходу, с саблей наголо. Пусть его конь был медленнее булатовского Мрака, но в силе ему ничуть не уступал. Георгий протаранил мятежного всадника, опрокинув его вместе с лошадью, он рубанул саблей сверху вниз, отправив второго кавалериста вслед за предыдущим. Его клинок прошил наплечник и плоть под ним, и третий мятежник вылетел из седла.

Резерв ратников и его личная стража ударили вслед за цесаревичем. Триста свежих ратников врезались в бок булатовской кавалерии. В бою смешалось всё: кони, люди, клинки и ауры. Конница Булатова больше не могла маневрировать, когда пехота лезла под лошадей, хватала всадников за ноги и стаскивала их из сёдел. Аурные техники рубили лошадей и срезали всадников прямо на скаку. Булатовская кавалерия перестраивалась, но их снова и снова встречали щиты, копья и ауры.

Георгий дрался в самой гуще. Шрам на руке горел огнём, каждый удар мечом отдавался в рану, как будто сабля Булатова всё ещё сидела внутри. Он стиснул зубы и продолжал. Стальная аура текла по клинку, и каждый удар нёс в себе вес и точность императорской породы. В нем не пробудилось золота, только сталь.

Цесаревич использовал Стальной блок на себя и коня, не давая своего верного скакуна в обиду. Ни один удар, ни одна стрела, ни одна техника не могла пробить его защиту. Имперцы вокруг воодушевились с появлением на поле боя цесаревича.

Булатовская атака замедлилась. Не остановилась, нет. Булатов был слишком хорош, его конница слишком опытна, и численное преимущество было на его стороне. Но атака замедлилась, завязла в бою, и фланг перестал разваливаться. А дыры начали затягиваться резервами.

Георгий вырвался из пыла боя и отослал гонца из своей гвардии с посланием в центр. Левый фланг держался.

Подкрепления не было. Оставшаяся половина резерва стояла за центром на случай прорыва или магии Ковена. Снять их оттуда означало открыть Борислава с тыла.

Георгий дрался и ждал. Его разум был чист, руки крепки, аура холодом растекалась по жилам.

А потом с правого фланга донёсся звук, которого он раньше не слышал. Не человеческий крик, не лошадиное ржание, не лязг оружия. Что-то другое, низкое и множественное, от чего лошади вокруг, свои и чужие, разом прижали уши.

Марков стоял за мятежным центром и наблюдал.

Два часа. Битва шла два часа, и Марков провёл их в одном и том же месте, в двухстах шагах за линией, рядом с четырьмя телегами, которые его люди подогнали с южной окраины лагеря. Ковенские маги не участвовали в бою, и солдаты, пробегавшие мимо, косились на них и на крытые повозки и ускоряли шаг.

Марков не торопился. Он обрабатывал происходящее как информацию. Центр: Борислав держит брод, потери обеих сторон приемлемые, имперская линия не сломана. Левый фланг: Булатов вошёл в контакт, имперский фланг прогнулся, подошёл резерв, ситуация стабилизировалась. Правый фланг: давление пехотой, без прорыва, имперский дозор на месте.

Правый фланг. Марков посмотрел на телеги.

Он не знал, что на правом фланге стоял тот самый отряд, что уничтожил ковенский объект на востоке. Марков лишь получил доклад о разрушении еще на Красном броде, когда гонец прискакал с востока с новостью о том, что восточный узел замолчал. Тогда он не знал деталей. Теперь знал: пятеро людей вошли, разрушили ядро и ушли.

Но именно на правый фланг, по воле Ковена или по случаю, он собирался обрушить свое секретное оружие.

Он действовал из практического расчета. Если тварей бросить в центр, имперцы растеряются, и эффект будет сильным, но временным, потому что там белая аура Борислава. Какого хрена этот лысый ратник не подался в храмовники? Посылать туда изменённых тварей нельзя, белая аура, даже ослабленная, выжжет слишком многое. Коннице Булатова он помогать не хотел. Булатов был хорошим командиром, но уж больно Маркову не нравились косые взгляды. Так что оставался всего один вариант.

Марков вздохнул. Пора.

— Открывайте, — приказал он.

Шестеро ковенских магов, все высокоранговые, подошли к телегам и сорвали печати. Мерцание погасло, брезент откинулся, и Марков увидел свои контейнеры. Двенадцать стеклянных цилиндров в металлических рамах, по три на телегу, заполненных мутной желтоватой жидкостью. Внутри каждого скрючилась тварь.

Марков смотрел на них и не чувствовал жалости. Двенадцать единиц, три недели хранения, тысячи вёрст транспортировки. Хорошие образцы, стабильные и очень дорогие. Он знал каждого по номеру партии.

Но выпускать их он не собирался. Двенадцать тварей на тысячи бойцов — ничто. Укус комара. Через полчаса их зарубят, и Марков получит красивое зрелище и никакого результата. Не для этого он три года работал.

— Круг, — снова приказал Марков.

Старший маг ранга Волхв посмотрел на него. Лицо у него побледнело.

— Сейчас же, — рявкнул Марков. — Живо.

Маг-Волхв медлить не стал, уж слишком хорошо знал нрав своего командира. Шестеро ковенских магов достали из сумок ритуальные принадлежности. Мел, пепел, склянки с чем-то густым и тёмным, металлические штыри. Они работали быстро и молча, вычерчивая на земле между телегами контур, который Марков знал наизусть, потому что сам его проектировал.

Круг переноса со встроенным якорем, привязанным к координатам, которые Марков держал в голове уже три недели. Основной объект. Тот самый, восточный, о котором не ведал никто, кроме Маркова и горстки старших исследователей. Хранилище, по сравнению с которым уничтоженная лаборатория являлась простой кладовкой.

Маги закончили контур за несколько минут. Мел и пепел на мокрой от утренней росы земле, металлические штыри по шести точкам. Круг был неровным, грубым, нарисованным в полевых условиях руками, которые тряслись от холода и напряжения. Но линии были правильными, углы верными, и Марков был доволен.

— Контейнеры в круг, — скомандовал он.

Маги переглянулись. Один из них, самый молодой, побелел.

— Все двенадцать? — переспросил старший.

— Все.

Они перетащили контейнеры в центр контура. Двенадцать стеклянных цилиндров, составленных в плотную группу. Твари внутри зашевелились, и жёлтая жидкость помутнела от их движений. Стекло стучало о стекло, металлические рамы лязгали, и один контейнер треснул сбоку. Из трещины на землю потекла вязкая жижа.

— Активация, — сказал Марков.

Старший маг встал у края контура. Его руки засветились, и Марков почувствовал, как воздух вокруг них стал плотнее. Остальные маги заняли места у воткнутых в землю штырей и начали вливать ману в контур. Рисунки на земле засветились, сначала тускло, потом всё ярче и ярче. Линии круга налились зеленоватым и запульсировали в такт с дыханием магов. Марков вскинул руку.

Стекло контейнеров резко лопнуло, и наружу потекла жёлтая, мутноватая жидкость. Твари тут же забились, заскребли когтями по обломкам стекла, одна даже попыталась встать. Но в этот момент вспыхнул контур. Яркий зелёный свет ударил прямо из-под земли, и твари внутри круга завыли. В их вое впервые за всё время послышался человеческий ужас, они знали, что умирали. Их тела начали дымиться, шерсть обуглилась, а кожа под ней пошла трещинами. Одна за другой твари перестали дёргаться и замерли, их тела почернели и превратились в уголь.

Магия Маркова вытянула из них аурный субстрат, жизненную силу, ману, вложенную при модификации, всю энергию трёхлетней программы, заключённую в двенадцати телах. Круг всосал это в себя, как губка всасывает воду, и линии на земле из зелёных стали белыми и ослепительно яркими.

Небо над полем потемнело. Марков посмотрел вверх. Тучи, которые с утра висели ровным серым слоем, начали сбиваться в комок прямо над ним, закручиваясь воронкой. Ветер ударил с запада, и первые капли дождя упали на обугленные трупы тварей.

— Держать круг! — крикнул Марков.

Шестеро ковенских магов стояли на своих точках, и трое из них уже шатались. Старший маг был бледен как мел, из его носа текла кровь, руки дрожали. Контур пульсировал всё быстрее, свет бил из-под земли рваными вспышками, и почва под ногами вибрировала.

Гром ударил над головой, и в небе полыхнула молния. В центре контура, на месте обугленных тел, воздух разорвался. Разрыв был шириной в три шага и высотой в два человеческих роста. Из него несло жаром, химической вонью и чем-то ещё, чему Марков не знал названия. Запах основного объекта. Запах хранилища.

Глаза Маркова засветились, и из Разрыва полезла первая тварь. Измененное существо отряхнулось, разбрасывая бледно-зелёную жижу вокруг, прямо на ковенских магов, и побежала к правому флангу имперцев.

За ней полезла вторая тварь. Размером с жеребца, даже крупнее, с вытянутыми задними лапами и пастью с острыми клыками.

Тварь встряхнулась, разбрызгивая жёлтое, и побежала. Не к имперцам, не к мятежникам. Просто побежала, в сторону правого фланга, быстро и беззвучно. Потом третья. Четвёртая. Они валили из Разрыва потоком, одна за другой, мокрые, черноглазые. Некоторые были похожи на зверей, которых Марков видел в лабораторных отчётах, а некоторые на сказочных страшилок или Кошмаров.

Пятая тварь оказалась крылатой. У существа были кожаные перепонки между удлинёнными передними и задними лапами, как у летучей мыши. Она выбралась из Разрыва, расправила крылья с мокрым хлопком и взлетела. Её тень скользнула по мятежным солдатам внизу, и те шарахнулись в стороны.

Марков считал. Десять. Пятнадцать. Двадцать. Разрыв не закрывался, и из него продолжали лезть, тварь за тварью, одна уродливее другой. Некоторые были размером с собаку, быстрые, юркие, с зубами в три ряда. Другие — с телёнка, тяжёлые, покрытые чешуёй или хитином. Одна тварь волочила за собой хвост с наростом наподобие булавы. Другая ползла по земле на брюхе, безногая, как змея, но толщиной с бочку.

Тридцать. Сорок.

Дождь усилился. Капли барабанили по доспехам, по обугленным телам жертв в контуре, по спинам тварей, которые лезли и лезли.

Один из ковенских магов не выдержал. Его глаза закатились, из носа и ушей хлынула кровь, и он рухнул на свою точку контура. Контур мигнул. Разрыв дрогнул, на мгновение сузился, и Марков увидел, как тварь, которая была на полпути, разрезалась краями пополам, и обе половины шлёпнулись на землю по разные стороны.

— Держать! — рявкнул Марков.

Пятеро оставшихся магов влили остатки маны. Старший маг стоял на коленях, обеими руками вцепившись в штырь. Его лицо было серым, кровь из носа капала на землю. Ещё один маг покачнулся, но устоял.

Когда поток тварей стал плотным, Марков перестал считать.

Мятежные ополченцы из тех, кто был ближе всего к Разрыву, завидев уродцев, разбежались кто куда. Некоторые побросали оружие. Один из ополченцев толкнул соратника и в ужасе заорал. Тварь размером с волка, только без шерсти, с голой розовой кожей и выпученными глазами, прыгнула на орущего и повалила его.

Контроля не было. Круг переноса не включал управляющую инфраструктуру. Твари лезли из разрыва и действовали на инстинктах, а инстинкт у изменённого хищника был один. Убивать всё, что двигалось.

Марков выпустил вокруг себя плотный поток маны и монстры вскинули головы.

Часть тварей услышала команду и побежала к имперскому правому флангу. Другая часть рассеялась по мятежному тылу. Крылатая тварь сделала круг над полем и спикировала на группу мятежных лучников, и крик, который раздался снизу, был слышен на обоих берегах.

Второй маг упал. Контур снова мигнул. Разрыв сузился до двух шагов, потом дрогнул и начал закрываться. Последняя тварь, крупная, с массивной головой и короткими толстыми лапами, протиснулась сквозь смыкающиеся края и вывалилась на землю. Разрыв за ней оглушительно схлопнулся.

Лошади за спиной Маркова рвались с привязей, обезумев. Один из мятежных обозников упал на колени и начал молиться. К Маркову впопыхах выехали гонцы от Семёна Стрешнева, но маг-Мудрец просто стоял и слушал поле боя.

Мана выгорела почти до дна, в висках стучало, и перед глазами плыли тёмные пятна. Рядом с ним лежали два мага без сознания, ещё трое стояли на коленях, и старший, самый стойкий, медленно сползал по штырю, оставляя на металле кровавый отпечаток ладони.

Марков стёр кровь с верхней губы, и его рот растянулся в улыбке, от которой мятежный обозник на коленях заскулил и пополз прочь. Три года. Три года работы, два уничтоженных объекта, сотни неудачных образцов. И вот оно.

С правого фланга имперцев донёсся рёв, от которого вздрогнула земля под сапогами Маркова. Потом ещё один, и ещё, и рёв слился с криками людей и лязгом железа, и небо над полем почернело от крылатой тени, которая пошла на второй круг.

Марков стоял под дождём, среди обугленных трупов и умирающих магов. Его работа наконец-то обрела жизнь.

К исходу второго часа я успел сбиться со счёта убитых противников.

Мятежники лезли через речку небольшими ударными группами. Перебегали мелководье, взбирались на наш берег и натыкались на щиты. Мы откидывали их обратно. Они откатывались, подтягивали подкрепления и лезли снова. И так раз за разом, уже два часа, пока речка не стала бурой от крови и грязи, а мои руки не загудели от усталости. Клинок подмастерья потемнел, я вытирал его о траву между стычками, но кровь забилась в бороздки и не оттиралась.

Правый фланг пока держался. Мятежники нас не давили по-настоящему, скорее прощупывали. Да, летели аурные клинки, дальнобойные техники и заклинания, но щиты деревянные и аурные выдерживали натиск. Пока что.

Основная каша варилась левее, в центре у Борислава, и ещё левее, где конница Булатова навалилась на наш фланг и земля ходила ходуном от копыт. Оттуда доносился гул, от которого всё вокруг вибрировало.

Соловьёв торчал на пригорке за нашими спинами и сажал стрелы в каждого мятежника, который высовывался из воды. Колчан заметно опустел, и в какой-то момент я увидел, как он нагнулся, выдернул стрелу из мёртвого тела одного из наших, осмотрел наконечник и убрал обратно. Он начинал потихоньку экономить стрелы.

Иван стоял в проходе между двумя имперскими отрядами, где берег был пологий и мятежники лезли чаще всего. Его топор работал без перерыва, хотя места для размаха почти не было, люди стояли плечом к плечу. Левая рука ему мешала, я видел, как он поджимает плечо после каждого удара, но каждый раз, когда кто-то выползал из воды, обух находил цель.

Ярослава держалась правее, на стыке с соседями. Алый клинок рвался из её рук рывками, два-три удара, потом она отступала и сменялась с другими ратниками. Она двигалась резче и быстрее обычного, использовала Рывок. Поединок Борислава и Глинского явно пошёл ей на пользу.

Громов прикрывал тыл. Зелёные Щиты вспыхивали то тут, то там, где пехота проседала, они принимали на себя удары и гасли техники и заклинания. Громов метался от точки к точке, а где Щит не успевал, работал мечом. Молча, зло, без своего обычного ворчания.

Рядом со мной неожиданно оказался Артём. Я лишь мельком видел его, после разговора с Олафом. Да и сейчас времени болтать не было. Он держал стык с тройкой своих Воронов и пока справлялся.

Несмотря на усталость в мышцах и постоянный бой, мятежникам никак не удавалось проломить наш фланг. А затем я услышал оглушительный раскат.

Сначала подумал — гром. Потом — рог, где-то далеко, за мятежной линией. Потом понял, что ни ветер так не гудит, ни рог так не дрожит. Что-то шло из-за спин мятежников. Тучи на небе сгустились и вниз западали мелкие капли дождя. Чёрная аура внутри начала медленно закипать.

Где-то на холме, далеко за спинами дерущихся мятежников, вспыхнул зелёный свет. И волна маны, чужой и изменённой, докатилась даже до нас.

— Ко мне! — заорал я.

Отряд стянулся. Считанные мгновения, и Иван, Ярослава, Соловьёв и Громов стояли рядом. Мокрые, грязные, в чужой крови. Артём со своей тройкой остался в двадцати шагах

— Что такое? — Иван перехватил топор.

— Твари, — коротко ответил я. — Идут к нам.

Иван не переспросил. Он тоже слышал этот звук, в горах и в лаборатории. Его пальцы на топорище побелели.

Времени у нас оставалось меньше, чем я думал. За спинами мятежников раскрылся мерцающий Разрыв, я не видел его целиком, только верхнюю часть. Но вскоре полтора десятка силуэтов вынырнули из-за мятежной пехоты, перемахнули речку двумя прыжками, и взлетели на берег. Мокрая шерсть, жёлтая от раствора, чёрные как ночь глаза, и ни звука. Ни лая, ни рыка. Только стук когтей и тяжёлое дыхание раздавались над резко затихшим полем боя.

Имперский пехотинец рядом со мной увидел их и окаменел. Рот открылся, но ни слова не вышло наружу. Он два часа дрался с людьми и думал, что всё понимает.

— Жидкий огонь готовь! — крикнул я. — Соловьёв, бей бронебойными! Иван, проход! Ярослава, левая тварь! Громов, щиты на пехоту!

В нашу позицию влетела от силы треть монстров. Остальные бросились на имперцев невпопад.

Первая тварь прыгнула раньше, чем я договорил. Изменённый волк размером с доброго телёнка, плечи вдвое шире нормального зверя, морда плоская и широкая. Он влетел в ближайшего пехотинца, снёс щит вместе с рукой и подмял бойца под себя. Пехотинец истошно завопил.

Я использовал Тёмный шаг, в суматохе боя было уже не до скрытности. Три шага и я уже рядом. Оба клинка вошли твари в бок, под рёбра. Плоть чавкнула, горячая кровь тут же брызнула на руки. Тварь дёрнула башкой и щёлкнула зубами прямо над ухом. Я тут же отпрянул, выдирая клинки.

Изменённый монстр слез с пехотинца и развернулся ко мне. Две дырки в боку, чёрная кровь течёт ручьём по шерсти, а она идёт. Как в горах. Как в лаборатории. Им было плевать на боль.

Жёлтая аурная стрела с хрустом воткнулась твари в шею. Тварь мотнула головой, не остановилась. Вторая стрела, бронебойная, проломила плечевой сустав, передняя лапа подогнулась. Третья прилетела точно в глаз. Тварь ткнулась мордой в грязь и задёргалась.

Вторая тварь налетела на Ивана. Он встретил её обухом в морду, со всего замаха, и от удара у твари хрустнуло в черепе, и её занесло вбок. Но она не упала. Мотнула башкой, как пьяная, и кинулась снова. Иван рубанул сверху, и лезвие топора вошло от загривка до лопатки. Тварь рухнула ему под ноги, и он отпихнул её сапогом.

Третья ушла правее, в имперскую пехоту. Двое солдат легли, прежде чем Ярослава до неё добралась. Алый клинок полоснул тварь по задней лапе, точно в сухожилие, одним ударом, как на тренировке. Тварь завалилась, заскребла когтями. Ярослава рубанула ей в загривок. С одной руки удар вышел не чистый, клинок застрял. Она дёрнула меч, выдрала его и ударила ещё раз.

Четвёртая обошла всех. Появилась сзади, из-за бугра, и Громов засёк её первым. Зелёный щит встал между тварью и обозниками, которые тащили раненых. Тварь врезалась в Щит, отскочила, врезалась снова. Щит треснул, Громов выхватил клинок и полез на тварь сам. Полминуты грязной возни, тварь рвала когтями его левую руку, Громов колотил её мечом в загривок, в бок, куда попадал. Тварь наконец затихла, а у Громова по предплечью засочилась кровь.

Я огляделся. Четыре туши на земле. Два пехотинца мертвы, ещё трое сидели на земле и зажимали раны. Громов перетягивал предплечье каким-то обрывком. Вокруг имперцы добивали оставшихся тварей. Пусть с трудом и потерями, но они справлялись.

— Все? — Иван вытер топор о штанину.

— Ярослава? — позвал я.

Она сжимала и разжимала пальцы левой руки, проверяя запястье. Пальцы слушались через раз.

— Соловьёв?

— Четырнадцать, — ответил лучник, считая оставшиеся стрелы. — Четырнадцать стрел на всё, что ещё может до нас добраться.

Я посмотрел на восток. Разрыв и не думал исчезать. И оттуда лезли новые твари.

Но они отличались. Три волка, похожих на первых, только на шкурах повсюду блестел хитин, а за ними огромная туша, от которой земля вздрагивала на каждом шагу. Бывший медведь. Передние лапы вытянуты, когти длиной в ладонь, а голова поднята на высоту моей груди. Тварь двигалась медленнее волков, но каждый её шаг вминал мокрую землю, как копыто лошади.

— Это ещё что за хрень, — сказал Иван.

Четырнадцать стрел. Уставший отряд. Имперская пехота рядом видела первую волну и от этого зрелища драться лучше не стала.

— Соловьёв, бронебойные по волкам, не экономь. Иван, Ярослава, тоже волки. Медведя беру сам.

Я первым рванул навстречу медведю.

Чёрный панцирь лёг на кожу, стянул мышцы, уплотнил одежду и доспех. Клинки потемнели от аурного покрытия. Тварь увидела меня, остановилась на мгновение и пошла навстречу. Не побежала. Пошла, тяжело, уверенно, и в её чёрных глазах не было ни злости, ни страха, только внимание хищника, увидевшего добычу.

Вокруг мятежники всё ещё старались залезть на наш берег и бились кучками с орденскими ратниками и имперцами. Монстров становилось всё больше и больше, они шли прямо через ряды мятежной пехоты, ломая кости и круша черепа. Я использовал Тёмный шаг и ушёл вбок. Оба клинка ударили твари туда, где должны были быть рёбра. Шкура оказалась плотной, и мои клинки, объятые чёрной аурой, оставили лишь пару царапин. Тварь крутанулась и махнула лапой. Я нырнул вниз, когти свистнули над головой, и шею обдуло ветром. Я откатился и вскочил. Тварь метнулась вперёд, не так быстро, как химера. Вторая лапа полетела снизу вверх, пытаясь подцепить мои ноги. Я отпрыгнул назад, огромные когти вспороли землю, прочертив три борозды и взметнув в воздух огромные комья грязи. Я почувствовал удар стрелы в бок, мой шаг сбился, и медведь достал меня когтями. Новый доспех выдержал, но отдачу пробило до рёбер.

Медведь поднялся на задние лапы и зарычал. Зря.

Я сорвал с пояса шар жидкого огня, ткнул большим пальцем в руну и швырнул его твари в морду. Шар лопнул, пламя брызнуло и вырвалось наружу. Оглушительный хлопок заложил уши и тварь заревела. Первый звук за весь бой, утробный, от которого у меня завибрировали кости. Она замотала головой, пытаясь сбить пламя. Шерсть горела, воняло палёным, искры летели во все стороны. Тварь ударила вслепую, мимо, но от ударной волны меня откинуло на два шага.

Я рубанул мятежного солдата аурными клинками вскользь. Он просто попался под руку. И снова обратил всё своё внимание на тварь. Ждать, пока огонь догорит, времени не было. Ещё одна такая атака лапой, и нагрудник не выдержит.

Я вложил Чёрное пламя в клинок подмастерья. Метнулся вперёд Тёмным шагом, и вогнал меч в бок твари, в тот самый порез, который оставил минуту назад. Глубоко, по рукоять. Чёрная аура пошла внутрь, жгучая, разъедающая, и я чувствовал, как она расползается по плоти. Тварь дёрнулась всем телом, захрипела, из пасти хлынуло густое месиво. Её лапы заплелись. Она повалилась на бок, и земля вздрогнула.

Я выдернул клинок. Тварь ещё скребла когтями, но глаза уже медленно стекленели. Я вбил второй меч в основание черепа. Кости захрустели, и тварь застыла.

Я обернулся. Три волка лежали за моей спиной, два утыканы стрелами, третий разрублен. Но…

Иван сидел на земле. Левая рука висела вдоль тела под углом, которого у живого плеча быть не должно. Мышцы, даже несмотря на лечение, сдали. Топор лежал рядом.

— Всё, — по-простому сказал Иван. — Хана плечу.

— Соловьёв, перевяжи его.

— У меня стрелы… — попытался возразить он.

— Перевяжи.

Ярослава стояла у трупа крылатой твари. Не знаю как она её убила, но крылья были переломаны и лежали отдельно от большого уродливого тела.

Земля вновь загудела. Раньше был звук разрыва, шипение маны, стук когтей по мокрой земле. Сейчас гудело всё поле боя: земля под ногами, доски настила за спиной, даже воздух. Я посмотрел на холм за мятежной линией, туда, где светился Разрыв.

Он стал шире. Намного шире, чем был, когда выпускал первые группы.

Из Разрыва шло всё сразу.

Волки впереди, их я уже считать перестал — два десятка, три, они всё выходили и выходили. За ними что-то с хитином, силуэт человека, но суставы гнулись не туда, и при каждом шаге раздавался сухой треск, как от разламываемого панциря. Ещё дальше ползла змея, хвост с булавой на конце метался из стороны в сторону и пробивал борозды в земле. И над всем этим в воздухе уже разворачивали кожаные перепонки новые крылатые твари.

Мятежники на том берегу видели это лучше нас. Они начали кричать.

Иван хлебал зелье восстановления, пока Соловьёв заканчивал перевязку. Ярослава последовала его примеру.

— Что за чертовщина, — голос Артёма раздался совсем близко.

Он стоял, измазанный в крови, и тяжело дышал. Его Воронов вокруг стало больше, но он сам смотрел только на горизонт.

— Что с этим делать? — тихо спросил он.

— Убивать, — ответил я.

Артём вздохнул, поправил шлем, и следом раздались его команды своим.

Я оглянулся на пехоту за нашими спинами. Ополчение не ожидало столкновения не с мятежниками, а с тварями из кошмаров. Ратникам было легче, мы могли биться с монстрами. А у обычных солдат был свой предел. Но бойцы, раненые и здоровые, смотрели на ратников, все еще стоящих впереди, на острие. И в их глазах пока еще теплилась надежда.

— Соловьёв, — коротко произнес я. — Крылатые твои. Посмотрим насколько точны твои Аурные стрелы.

Соловьёв времени не терял и уже нагибался над мертвецами и выдёргивал стрелы не глядя, чьи. Я же выпил все усиливающие зелья, без разбору. Не зря же Агата старалась.

Я шагнул вперёд, между пехотой и приближающейся волной, и поднял оба клинка. Мятежная атака застряла на переправе, появление монстров заставило их подкрепления дрогнуть. Вокруг еще гремели заклинания и сталь, но основная битва мятежников и империи шла в центре и на другом фланге. Нам же достались монстры.

Первые волки перемахнули речку.

Тёмный шаг в самую гущу. Один клинок ударил под рёбра изменённому волку, второй прошил горло, и тварь ещё падала, когда я уже метнулся к следующей. За спиной загудела тетива — раз, другой, третий. Глаза Соловьёва горели бирюзовым от Ясного взора.

Волк справа споткнулся, бронебойный наконечник вышел из его другого бока. Громов перехватил ещё одного щитом, навалился, ударил мечом в шею. Тварь пёрла вперёд, но он бил, пока она не замерла.

Хитиновая тварь добралась до наших быстрее, чем я думал. Она двигалась рывками, как насекомое. Стоит, стоит, и вдруг уже в пяти шагах. Артём принял её удар лапой на щит. Его отбросило на три шага, он врезался в пехотинца за спиной, оба упали. Тварь шагнула к нему, я метнул Чёрный клинок ей в сочленение между грудью и передней конечностью.

Попал.

Правая рука монстра дёрнулась и повисла. Тварь повернулась ко мне. Лица у неё не было, только гладкий хитин, и две щели там, где должны быть глаза. Она двигалась к нам боком, как краб, и из сломанного сочленения текло что-то белёсое.

Артём поднялся. Замахнулся, и его клинок покрылся синей аурой. В тварь попала Ударная волна, сотканная из его ауры. Тварь тряхнуло. Я шагнул вперёд, но Артём успел первым. Он использовал Точный удар, и его клинок вошел ровно в сочленение хитиновой башки с телом. Тварь, наконец, осела на землю.

Вороны Артёма и другие ратники продолжали биться вокруг. Твари всё наседали и наседали. Красная кровь смешивалась с чёрной. От Воронов Артёма шёл синеватый свет, их командир старался координировать их аурой.

— Слева! — заорала Ярослава.

Змея с тяжёлым хвостом прошла сквозь наш левый край, смела четырёх пехотинцев как щепки, хвост взмыл в воздух, и удар заставил землю задрожать. Один из ратников Артёма не успел уйти — булава попала ему в бок, и звук был такой, что я услышал его даже сквозь шум боя.

Ярослава рванула к твари, алый клинок мерцал в её руке, а глаза ярко засветились аурой. Она принялась рубить по чешуе, участок за участком. Тварь дёргалась, хвост дёргался, Ярослава едва уходила от него каждый раз.

Громов зашёл с другого бока. Он использовал Живой щит на Ярославу, и зелёная аура начала обтекать её и защищать от атак. Сам же Громов навалился корпусом на хвост, прижал его к земле всем весом и вспыхнул зелёным. Каменная стойка Громова сделала его недвижимым и защищала от урона.

Ярослава всё била и била. У Громова кровь шла по предплечью. Оба дышали тяжело.

Сверху захлопали крылья. Две тени метнулись вниз, к Громову, но я оказался быстрее. Аурный клинок засвистел в воздухе, и мохнатая башка первой твари покатилась по земле. Вторая тень взвилась в воздух, чувствуя угрозу.

И тут же рухнула вниз. Я едва ушёл в сторону, крылатая тварь прошла в метре. Кожаные перепонки, крючья вместо лап.

— Сука, — выругался я.

Аурная стрела прошила её крыло. Вторая ударила в бок. Тварь дёрнулась, попыталась взлететь, но я рванул ближе и добил её ударом в грудину.

— Ещё две! — крикнул Соловьёв. — Ушли на тот берег!

Значит, к мятежникам. Я бросил быстрый взгляд на ту сторону. Там две крылатые твари налетели на собственную пехоту.

Я добивал последнего волка, когда понял, что звук изменился. Гул с востока стих. Разрыв на холме дёрнулся, сжался и погас. Оттуда больше не лезло монстров.

Я остановился.

Поле вокруг было усеяно тварями и людьми вперемешку. Не только наши — мятежники тоже лежали, те, кого достали крылатые и те, кого смял хвост змеи, пока она шла через брод. Ковен запустил своё оружие в сторону имперцев, а оно убивало всех подряд.

Мятежники на том берегу это тоже поняли.

Правый фланг лопнул первым. Не от нашего давления, а потому что люди увидели, что за них никто не вступился. Они испугались монстров и побежали. Центр продержался ещё немного, пока Борислав не перешёл речку. Его белая аура ярко светилась над полем. Ратники под его началом сражались без страха и рвались вперёд, сминая всех и вся.

Конница Булатова исчезла за холмом. И последнее, что я видел это чёрный силуэт Мрака на фоне серого неба.

Маркова я так и не увидел. Он, скорее всего, остался где-то у Разрыва, или тоже бежал. Кому-кому, а ему исход битвы был не важен. Своё оружие он испытал. Телеги с контейнерами стояли на том берегу опрокинутые, в потёках жёлтой жижи.

Бой кончился.

Вода всё ещё плескалась, теперь уже бурая. Но она едва ли заглушала стоны раненых. Моё сердце бешено колотилось, броня потрескалась, а ладони всё ещё намертво сжимали рукояти клинков.

Иван сидел у телеги с рукой на перевязи и молчал. Пантелеймон осматривал плечо, глянул на меня поверх очков.

Ярослава стояла рядом. Её ярко-красные глаза медленно затухали. Меч убран, правая рука в крови по локоть, левая висит. Пальцы не шевелились. Вокруг неё лежало пол десятка тварей, и самый ценный трофей — змея.

Громов сидел на траве и зажимал предплечье. Совсем бледный, использовал почти всю ауру для защиты других. Он только махнул мне рукой, показывая, что всё в порядке.

Соловьёв стоял на пригорке. Пустой колчан валялся у его ног.

Имперцы и ополченцы вокруг добивали копьями ещё дёргающихся монстров. Их страх никуда не делся, но сегодня они победили.

Из Воронов Артёма уцелело всего двое. И они оба стояли недалеко от хитиновой твари. Я переступил через несколько тел и зашагал к ним. И сразу же понял в чём дело.

Артём лежал там, где упал. Лицом в грязи. Третий Ворон лежал недалеко, изломанной фигурой от удара хвоста.

Я убрал клинки, присел и перевернул Артёма. Молодое бледное лицо, глаза открыты. Три глубокие борозды шли вдоль его доспеха от грудины до пояса.

Один из его Воронов потянулся зав зельем восстановления, но я только поднял ладонь. Лечить тут было уже некого.

Я закрыл Артёму глаза.

— Отдыхай, — коротко произнёс я и поднялся на ноги.

Он работал на Ковен, этого я забывать не собирался. Но умер как ратник.

Я выпрямился и посмотрел на поле. Небо было серым и дождь только усиливался. От телег за рекой вверх поднимался густой дым, тела валялись по обеим сторонам речушки. Люди смешались с тварями. Имперские маги и лекари уже возились среди тел вместе с небольшими отрядами поддержки.

Мятежники уходили на восток. То, что осталось от их армии. Борислав не гнался — выстроил своих на мятежном берегу и ждал. Думаю, ждал он приказа цесаревича.

Война не закончилась. Из мятежников я видел только гибель Глинского. Булатов жив. Стрешнев жив. Марков жив и едет к основному объекту, где тварей во много раз больше, чем было здесь.

Подвеска затеплела под бронёй. Я прижал ладонь к груди и почувствовал вибрацию.

Что-то в бою разбудило подвеску. Смерть тварей, выброс маны из Разрыва, или что-то ещё. Но разбираться было некогда.

Я посмотрел на восток. Где-то за горами ждали мои ответы. И Ковен, который их охранял.

Небольшую речку перегородили крюками и сетями ещё ночью, чтобы тела не уносило течением. К утру на противоположном берегу работали две команды — одна собирала трофеи с мятежных бойцов, другая разбиралась со своими. Я стоял на нашем берегу и смотрел, как они работают. Обозники и трофейщики работали тройками. Частенько им приходилось подцеплять тела крюками прямо из воды. Спокойно, методично, как на заготовке дров.

Дождь кончился перед рассветом. Небо сейчас было серым, ровным и без просветов. Речка по-прежнему несла муть, хотя её перекрыли в трёх местах. Но кровь просто так не вымыть.

— Тим, — раздался старческий голос.

Пантелеймон подошёл сзади. В руках у него была папка с листами. Он выглядел так, будто много ночей не спал. Но выглядел он так в последнее время довольно часто, так что это ничего не говорило.

— Пойдём, — поманил он меня рукой. — Тут уже смотреть не на что.

Я не стал спорить с пожилым магом и пошёл за ним.

Пантелеймон устроил лазарет прямо в зачарованных палатках между редкими деревьями. Палаток было много, стояли они вразброс. Телеги всё ещё подвозили раненых и припасы. За ночь здесь потрудились: под навесами пахло кровью, зельями и горелой тканью, в каждой палатке по моим прикидкам лежало больше двадцати человек.

Пантелеймон откинул полог одной из палаток и указал мне на скамью.

— Садись, — деловито произнёс Пантелеймон.

— Я в порядке, — отмахнулся я.

— Садись, — повторил Пантелеймон чуть более суровым тоном.

Я сел на лавку. Пантелеймон протянул руки перед собой, его пальцы засветились. А по моему телу пробежала тёплая волна. Ссадины, царапины, порезы и всё остальное немного зажгло, но жжение вскоре уступило место приятной прохладе.

В этой же палатке, у самой стены сидела… Агата. Я не ожидал увидеть здесь нашего алхимика, но сильно удивлён не был. Девушка смешивала что-то светящееся в пробирках. Её глаза отсвечивали бирюзовым, под цвет раствора. Она, завидев меня, только шмыгнула носом и пару раз невинно моргнула. Ладно, выговор сделаю после.

Пантелеймон же закончил колдовать, удовлетворённо кивнул и перешёл к делу.

— Итак, — кашлянул Пантелеймон. — Твой отряд. По порядку.

Он говорил спокойно, без предисловий. Я слушал и смотрел на список в его руках. Буквы были мелкие, и я не мог разобрать их с такого расстояния, но это было не важно.

— Иван. Полный разрыв мышц в левом плече, — Пантелеймон перевернул лист. — Месяц покоя минимум. Если не будет дурить и не станет раньше времени мечом махать. Если будет дурить — два месяца, и то неизвестно насколько восстановится его тело.

— Понял, — серьёзно отозвался я.

Пантелеймон же пробежался по тексту дальше.

— У Ярославы проблемы со связками запястья. Три недели, левая рука пока не боевая. Это если носить повязку и не снимать.

Лекарь внимательно посмотрел на меня из-под нахмуренных седых бровей. Продолжать фразу ему даже и не понадобилось.

— Я поговорю, — пообещал я.

Пантелеймон дёрнул уголком губ.

— Матвей Громов. Рана на предплечье, глубокая, мышца задета. Мой подмастерье всё зашил, так что Громов пока держится нормально. У него зелёная аура, так что зарастёт быстро.

Это я знал. Зелёная аура кроме защиты при должном развитии ещё и в спящем режиме помогала владельцу восстанавливаться. Не как зелья, конечно, но по эффекту близко. Неделя — это Пантелеймон ещё дал с запасом.

— Соловьёв цел, — продолжил лекарь. — Синяк на ребре от чего-то тупого, он сам не заметил. Ничего серьёзного.

Пантелеймон поднял взгляд. В глазах у лекаря мелькнуло что-то недоброе.

— И ты. Два ребра сломаны, третье треснуто. Правый бок, — он тяжело вздохнул и махнул рукой. — Ладно, все равно не послушаешь… Ходить можно, бегать не надо. Резких движений торсом избегай. Если получишь по рёбрам ещё раз, будет уже другой разговор.

— Сколько времени мне нужно на полное восстановление? — поинтересовался я.

— Рёбрам шесть недель до полного срастания, — Пантелеймон усмехнулся. — Но ты же не будешь шесть недель сидеть.

— Нет, — честно отозвался я.

— Поэтому говорю, — Пантелеймон поднял перед собой палец, — в первые две недели будь осторожнее. После уже дело твоё.

Он закрыл папку. Сунул её под мышку и посмотрел на меня долгим взглядом.

— Сколько всего? — спросил я, обводя палатку ладонью.

Пантелеймон понял, что я спрашивал.

— Рано говорить, — Пантелеймон сразу же посерьёзнел. — Ратников… несколько сотен. Пехота — отдельный учёт, не моя компетенция. Там всё намного хуже.

Пантелеймон ещё постоял немного, потом повернулся и пошёл обратно к своим раненым. Я же направился наружу. Получалось, что из всего отряда на ногах сейчас был Соловьёв и, возможно, Громов.

Я ускорил шаг. Вот только рёбра почти сразу отозвались болью, поэтому я свернул в сторону.

Соловьёв нашёл меня где-то через час. Я сидел на бревне у холмов и ел хлеб с солью. Всё, что нашлось в котомке. Есть не особенно хотелось, но было надо. А рёбра не позволили сходу идти искать отряд.

— Я там трофеи сложил на телеге, — прокряхтел он, присаживаясь рядом, — можешь посмотреть потом.

— Есть что-то интересное?

Соловьёв только отмахнулся.

— Стрел собрал пару десятков, всяких побрякушек защитных, несколько клинков. И еще, — Соловьёв понизил голос, — с этих тварей кое-что срезать успел.

Я не стал говорить, что за такое самовольство могут и поинтересоваться. В суете после боя все равно вряд ли кто-то станет искать лишнюю пару глаз или чешую. Я дожевал хлеб и запил водой из фляги.

— Жидкого огня совсем не осталось, — вздохнул Соловьёв. — А жаль. Вещь хорошая.

— Да, — согласился я.

Мы немного посидели молча. Неподалеку несколько ратников из других отрядов тоже начали устраиваться кто где. Кому везло — у костров, остальные прямо на земле.

— Главное, все живы, — подытожил Соловьёв и вытянул ноги. — Почти.

Я кивнул. Артём в моих подсчётах за потери не считался. Каждый ратник, проходя Испытания и вступая в орден, знал, на что шёл.

— Ладно, — я поднялся на ноги и невольно поморщился от боли.

— Ты как? — спросил Соловьёв.

— Пойдёт, — ответил я и осмотрел солдат и ратников вокруг. — Сегодня отдыхай. Завтра перебери припасы, так чтобы быть готовым.

— Думаешь, — понизив голос проговорил Соловьёв, — опять куда-то пойдём?

— Пока не знаю, — ответил я. — Узнаю — скажу.

Соловьёв лишних вопросов задавать не стал. Я оставил его одного и направился в лагерь, искать место для отдыха. Правда, отдыхать долго не получилось. Уже следующим утром меня нашёл посыльный-Ворон. Командование требовало меня к себе.

Борислав занимал наскоро починенные развалины избы на холме. Единственный деревянный дом в округе. Я пришёл к нему уже к полудню, когда уже разошлись трое командиров, которых я заприметил у входа. Часовой пропустил меня почти без слов, он меня и так знал.

Борислав стоял у стола с картой. Без доспехов, в простой одежде. У него было несколько перевязок под одеждой. Явно добавится новых шрамов. Когда я вошёл, Борислав даже не поднял голову.

— Садись.

Я сел у стены и немного подождал. Борислав смотрел на карту ещё некоторое время, а потом выпрямился.

— Как отряд? — быстро спросил он.

Я почти сразу понял к чему вопрос.

— Иван выбыл, — начал перечислять я. — Ярослава будет готова три недели с ограничениями. Остальные в строю.

— Ты сам? — задал верный вопрос Борислав.

— В строю, — невозмутимо ответил я.

Борислав прищурился. Взгляд был внимательным и как-будто видел всё насквозь. Вот только чёрная аура уже восстановилась и вовсю работала внутри, поддерживая моё побитое тело.

— Пантелеймон что сказал? — пробасил он.

— Сказал не бегать.

— Полезный совет, — Борислав повернулся к карте и ткнул пальцем на северо-восток. — Мятежники ушли сюда, в предгорья. Они, скорее всего, займут все перевалы. Из главных — Чёрный зуб, Лосиный и Перекатный. Если они там закрепятся, выбивать их придётся долго и… дорого. У Стрешнева ещё есть люди, хотя в горах конница Булатова почти бесполезна.

Я посмотрел на карту. Три перевала, обозначенные угловатым почерком, горели магическим синеватым светом. Чёрный зуб находился дальше всего, к северу. Остальные два перевала поближе.

— Как всегда? — деловито спросил я, понимая к чему идёт дело.

— Разведка и не только, — Борислав убрал руку с карты. — В горах остались люди Ковена. Маги, связные и, возможно, твари. Кто-то явно должен обеспечивать связь с той стороной. Мне нужно, чтобы их нашли. Живыми, если возможно.

Я долго думать не стал.

— Живыми, — холодно сказал я, — может не получиться.

Борислав только дёрнул плечом и усмехнулся.

— Значит, будут мёртвые.

Аура Борислава пришла в движение, он явно был не против добить убегающих ковенских магов.

— У тебя и твоего отряда уже есть опыт с горами и за их пределами, — продолжил говорить Борислав. — Белоярск, Сизый Кряж, переход через перевал. Я пошлю несколько групп разведчиков, из тех, кто остался на ногах. Но больше ни у кого в лагере такого же опыта нет.

— Горы изменились, — задумчиво проговорил я, наблюдая за картой на столе.

— Горы везде одинаковые, — возразил Борислав. — Я дам четыре дня. Отдохнуть, залечить что можно, пополнить снаряжение. Потом выход.

Срок был сжатым. Почти недостаточным для новой задачи. Но у меня с Ковеном были свои счеты.

— Нам нужен будет запас Жидкого огня, — задумчиво проговорил я.

— Это к алхимикам, — честно заявил Борислав. — У тебя вроде бы есть свой.

— Она и так загружена, — возразил я.

— Значит, пусть работает быстрее, — в голосе Борислава не прозвучало насмешки, только привычная прямота человека, который отдаёт приказы и ожидает, что они будут выполнены. — Что ещё?

— Иван сможет пойти обозом?

— Это, — ответил Борислав, — уже твоё решение.

Я подумал несколько мгновений.

— Пусть идёт. От него в обозе больше пользы, чем здесь.

Борислав кивнул. Разговор был окончен — это чувствовалось так же ясно, как если бы он сказал вслух.

Я развернулся и направился на выход.

— И ещё кое-что, — сказал Борислав, когда я уже дошёл до двери. Я остановился. — Хорошая работа вчера. На правом фланге.

Я не стал ничего отвечать, просто вышел наружу.

На улице стоял Савелий. Он не заходил внутрь, просто стоял, опираясь плечом о косяк, и жевал травинку. Когда я вышел, он скосил на меня взгляд.

— Слышал, — спокойно заявил он. — Значит, вас назначили в Предгорья.

— Слышал, — усмехнулся я, — или подслушивал?

— Дверь тонкая, — он дожевал травинку и сплюнул в траву. — Возьми с собой Ельцова. Это мой человек, знает те места, охотился там до Ордена. Точно пригодится.

— Кто такой Ельцов? — удивился я.

— Ты его сразу узнаешь, — тут же отозвался Савелий. — Невысокий, рыжий, со сломанным носом. Обычно крутится у телег с провизией.

— Посмотрим, — не стал ничего обещать я.

И направился разбираться с Агатой.

Агата, похоже, успела закончить работу на сегодня и устроилась в стороне от лазарета, под отдельным навесом, который соорудила себе из плаща и двух жердей. Перед ней на расстеленной мешковине лежали трофеи с поля боя. Я подошёл и остановился рядом.

Девушка подняла голову. Под глазами проступали тени, значит, спала она мало.

— Ты на сегодня всё? — спросил я.

Агата только кивнула и моргнула невинными глазами.

За ночь желание сделать её выговор я уже подрастерял. Агата рисковала собой здесь на фронте, но она была слугой Рода. Первой из всех двух. А даже слуги Рода должны уметь постоять за себя.

Я сел с ней рядом, и до меня донёсся приятный запах трав. Что-то немного горькое и свежее, вроде можжевельника и мяты. Я осмотрел разложенное перед собой. Хитиновые пластины, несколько штук, тёмные и гладкие. Что-то в маленьких стеклянных банках — непрозрачное и мутное. Кусок шкуры волка, снятый аккуратно, подходящим инструментом. И ещё несколько глаз монстров и перепонок крылатых тварей.

— Много, — похвалил её я.

Агата взяла одну из баночек и покрутила её перед собой.

— Вот это — железы волка, — объяснила она безэмоционально. — У волков такого быть не должно, значит поработал Ковен. Надо бы исследовать.

Я внимательно посмотрел на явно уставшую девушку. Её волосы были хаотично разбросаны по плечам.

— Когда возьмешься? — поинтересовался я.

— В дороге разберусь. Или на привале, — Агата поставила банку на место. — Хитин тоже интересный. Он не природный, вырос за счёт внешних воздействий. Под ним обычная кожа, только уплотнённая. Явно магическая модификация. Всё что угодно можно так изменить, если только знать как.

— Мне нужны будут ещё зелья, — сказал я, отслеживая реакцию девушки. — Мне нужно знать, что ты сможешь сделать в ближайшие три-четыре дня.

Агата даже не стала спорить и потянулась за записной книжкой. Она быстро открыла её на нужной странице, видимо, ждала этого разговора.

— Попробую сделать жидкий огонь, у меня остались запасы, — начала перечислять она. — Мне нужен будет серый порошок и медная стружка.

— Найду, — пообещал я.

— Дымки ещё осталось на три флакона. С Каменной кожей и Ясным взором получится только по одной-две, — Агата продолжала говорить и перелистнула страницу. — С зельями восстановления сложнее. Основные компоненты надо искать в Предгорьях, здесь я не наберу нужного. Сделаю что смогу с тем, что есть.

— Хорошо, — отозвался я.

— Кстати, — агата остановилась и захлопнула свой журнал. — Зарецкий нашёл кое-что в документах из лаборатории.

— Что именно?

Агата встала, зашла за навес и вернулась с листом бумаги. Протянула мне. Лист был плотный, из хорошей бумаги, а на ней схема маршрутов. Какие-то линии, пометки и числа. Я не сразу разобрал, что именно там было изображено, и только потом понял. Это была схема снабжения.

Один маршрут оказался выделен красным.

— Вот, — сказала Агата, ткнув пальцем прямо в него, — Это перевал к северо-западу от Белоярска. Маршрут активный, последняя поставка была три недели назад. И грузы шли в обе стороны, и туда и оттуда.

— Та-а-ак, — протянул я и посмотрел на Агату.

— Грузы туда были отмечены, — объяснила Агата. — А вот оттуда — пусто. Зарецкий говорит, что так обычно обозначают живой груз или образцы.

Я посмотрел на схему. Перевал был обозначен просто крестиком, без названия. Туда было где-то три дня пути.

— Так, — уже серьёзнее произнёс я. — А Зарецкий где сейчас?

— Спит… — кашлянула Агата. — Наверное. Он вчера работал до рассвета.

Получается, что оба моих слуги решили присоединиться к обозникам.

— Когда проснётся, — проинструктировал Агату я, — скажи, что мне надо с ним поговорить.

— Хорошо, — сказала Агата. И неожиданно добавила, — Ты ешь нормально?

— Да, — отмахнулся я.

— Я серьёзно, — слегка нахмурилась девушка. — Постарайся, пожалуйста, дать телу отдых на несколько дней. Сработает даже лучших зелий.

— Кто бы говорил, — усмехнулся я.

Агата только слабо улыбнулась в ответ.

Я же по одному заглянул к своим, но задерживаться надолго не стал. Только проверил кто как, поторопил Соловьёва и захватил карту у одного из имперских офицеров.

Зарецкий действительно спал — прямо на свежем воздухе, на расстеленном плаще прямо в траве. Я не стал его будить. Нашёл несколько сколоченных ящиков рядом с обозной телегой, сел и достал карту. Сверил её с листом от Зарецкого и перенёс туда заметки.

По ходу дела прикинул доступный нам инвентарь и нужный маршрут. Работать в землях оступивших мятежников будет все ещё сложно.

Снаряжения не особо хватало, людей тоже. Иван явно выбывал и мог идти только как запасной. Ярослава шла с ограничениями. Сам я тоже был не в лучшем состоянии. Четыре дня — это четыре дня, но два сломанных ребра за четыре дня не срастутся.

Вот только я все равно обвёл красный маршрут снабжения, найденный Зарецким, и поднялся на ноги. Долгого перерыва в войне никто и не обещал.

Первым делом я нашёл Ивана. Он сидел в одной из обозных телег, откинувшись спиной на мешки с зерном. Левая рука была в тугой перевязи, прижата к груди. Иван смотрел куда-то на горизонт и только когда я подошёл и остановился у телеги, он повернулся ко мне.

— Как плечо? — спросил я, осматривая раненого бойца.

— Да пойдёт.

Иван попытался отмахнуться левой рукой, но из-за движения только поморщился. Значит, плечо болело. Белобрысый обычно никогда не жаловался, но, судя по внешнему виду, в ближайшей задаче участвовать он не мог.

Я опёрся на борт телеги. Топор Ивана стоял, прислонившись к колесу, он мог дотянуться до него правой рукой в любой момент.

— Пантелеймон говорит, что ты выбыл на месяц, — спокойно произнёс я.

Иван только тяжело вздохнул.

— Знаю, — он шмыгнул носом. — Ничего не поделать, месяц так месяц.

— У нас задача на днях, — сказал я, отслеживая реакцию тут же оживившегося Ивана. — Разведка, возможно, зачистка.

— Предлагаешь идти? — немного неуверенно спросил Ваня.

Он покосился на топор.

— Как хочешь, — честно признался я. Заставлять его идти силой я не хотел, но надёжных людей в предгорьях мне нужно было много. — Олаф сражается одноруким.

Иван ещё раз покосился на топор, явно прикидывая, сможет ли он орудовать им так же умело одной рукой.

— Я спрошу у Агаты или Зарецкого про зелья, — предложил Ивану я. — Если сможешь держаться верхом, то позади не останешься.

Иван тут же резко вскочил на ноги и принялся благодарить меня. Я только качнул головой.

— Обузу я с собой не возьму, — совершенно серьёзно произнёс я.

На что Иван только расплылся в широкой улыбке.

— Значит, — заявил он, — я еду.

Я хлопнул его по плечу, по здоровому, конечно, развернулся и пошёл искать Зарецкого. Он уже проснулся и сидел с Агатой в палатке. Они обсуждали что-то вполголоса, с бумагами на коленях. Когда я подошёл, оба подняли головы.

— Что там в документах? — сразу перешёл к делу я.

Зарецкий поднялся, огляделся по сторонам, но, не найдя посторонних ушей, принялся вытаскивать бумажки.

— Маршрутная схема должна быть надёжной, — сказал он. — Обычно их сжигают перед уходом, но мы застали лабораторию врасплох. Я восстановил, что смог. Мы сейчас пытаемся расшифровать список имён. Часть должна быть магами, другая часть пособниками. Если получится разобраться, то можно узнать не только их кодовые имена, но и районы, где они оперировали.

— А так ты их не знаешь? — поинтересовался я.

Зарецкий только покачал головой.

— Ковен в основном работает за горами, это только в последнее время они стали вылезать сюда, на запад, — он потёр переносицу. — Пока из всех имён собрать что-то цельное не получается.

— За три дня успеете? — спросил я, глядя на Зарецкого и Агату.

Зарецкий обернулся на девушку и, получив кивок, усмехнулся:

— Сделаем быстрее.

— Хорошо, — согласился я, затем развернулся и ушёл.

Алхимик и маг тем временем вернулись к работе и принялись обсуждать маркировку контейнеров на объектах Ковена. Эти двое могли разговаривать про лабораторию, образцы и ковенских тварей от рассвета до заката, да ещё с горящими глазами.

Я и без списка ковенских магов знал, что агентов у них и на этой стороне гор хватало, взять того же Артёма. Впрочем, мне сейчас было не до этого, с Ковеном разбираться следовало после войны.

Я отправился к себе в палатку и уже на следующий день, пораньше утром, нашёл Ельцова. Нашёл я его там, где и сказал Савелий, у телеги с провизией. Я заприметил его сразу. Он был невысоким, рыжим и коренастым. Ельцов разговаривал о чём-то с обозником и размахивал крепкими руками. Когда я подошёл, он обернулся, и я заметил сломанный, неровно сросшийся нос.

— Волк Тим, — тут же оживился Ельцов, узнав меня. — Чем могу быть полезен?

Обозник, стоявший рядом, принялся осторожно, маленькими шажками отступать, стараясь не попадаться на глаза Ельцову. Рыжий явно попил немало крови обозников.

— Савелий говорит, ты знаешь предгорья.

Я оглядел экипировку Ельцова. Он был в доспехе с нашивками Ворона. Судя по возрасту, а ему было за тридцать, ему либо не хватало потенциала, либо он постоянно участвовал в разных авантюрах. Судя по первому впечатлению, второе было ближе к правде.

— Да, почти все горы исходил, — горделиво заявил Ельцов. — Ежели твари там всё не поменяли, то будем как дома.

— Карта у тебя, значит, тоже есть? — поинтересовался я.

Ельцов только усмехнулся и поманил меня рукой. Мы пошли к штабной палатке, там Ельцов без всякого почтения достал скомканные, местами заляпанные бумажки.

На них было очень много подробных заметок, написанных корявым почерком. Я разобрать их без помощи не смог бы.

— Вот здесь речка, — Ельцов провёл пальцем по линии. — Вот брод, дальше несколько деревень, мятежники уже должны были добраться вот сюда.

Ельцов принялся болтать и объяснять мне свои пометки, я его не перебивал. В итоге, через какое-то время, когда Ельцов вдохнул, чтобы продолжить, я остановил его взмахом ладони.

— Хорошо, — решил я. — Ты идёшь с нами.

Ельцов, вопреки ожиданиям, отреагировал спокойно, как будто этого и ожидал.

— Когда выходим? — деловито спросил он.

— Через три дня.

— Значит, успею починить сапоги, — расплылся в улыбке Ельцов и поднял правую ногу. У него и вправду на подошве сапог уже начал расходиться. — Иначе придётся идти босым.

— Три дня, — уже серьёзнее повторил я.

На этом мы и разошлись.

Разведка сейчас Ордену была жизненно необходима. Мятежники, несмотря на поражение, до сих пор могли причинить нам неудобства. Более того, нужно было понять, куда точно они отошли и где расположились их передовые отряды. Ещё и кавалерия Булатова, и сам их командир уцелели.

Уже вечером перед выходом я собрал всех в одной палатке. Громов спал, его раны по большей части затянулись, зелёная аура в этом плане была самой подходящей, она же и заставляла его отдыхать. Все остальные были на месте.

Агата раздала вечерние порции зелий, на этот раз цвет был немного другим, хотя на вкус жидкость была всё такой же горькой. Соловьёв из нас всех был самым здоровым, поэтому маялся от безделья. Ярослава лежала прямо на земле и старалась лишний раз не двигаться, её повреждения требовали времени. Его у нас, к сожалению, не было.

Я передал последние новости и сообщил о пополнении отряда проводником из людей Савелия. Когда я закончил, в палатку пробрался Зарецкий. Он выглядел оживлённее обычного и тут же протянул мне бумагу.

— Что это? — спросил я.

— Всё, что удалось восстановить.

Я пробежался по бумагам, информации было не густо.

— Два имени, точнее, позывных, — объяснил мне Зарецкий.

— Вижу, — сказал я. — Рубин и Серый.

— Да, — отозвался Зарецкий.

— Маги?

Зарецкий только виновато глядел на меня.

— Точно не знаю. Серый почти наверняка маг, но уровень неизвестен.

Я убрал лист за пазуху и посмотрел на уставшего мага с синяками и красными глазами.

— Спать иди, — приказал я.

Но Зарецкий только потянулся и предупредил меня.

— Тим, если Орден приблизится к основному объекту, — сказал он немного встревоженно, — это будет не конец. Они обязательно перевезут всё дальше и начнут снова.

— Знаю, — отозвался я. — Все равно иди отдыхать. Тебе завтра выходить с нами.

Зарецкий тяжело вздохнул и ушёл, при этом зевая прямо на ходу. Мне кодовые имена ковенских агентов ничего не говорили, ни Серый, ни Рубин, но было понятно одно. В предгорьях был серьёзный шанс с ними столкнуться. Я оглядел не до конца восстановившийся отряд. Нам всем по-хорошему нужна была ещё неделя отдыха, Ивану даже больше, но времени у нас не было. И в строю мне был нужен каждый боец.

— Расходимся, — сказал я.

На следующее утро погода испортилась. Рассвет был холодный, а по земле стелился туман, и сквозь него было сложно разобрать даже обозные телеги и палатки. Самая лучшая погода для разведки.

Отряд собрался в полном составе. Ярослава с клинком и в лёгкой орденской броне, Громов с двуручником, Соловьёв стоял и пересчитывал стрелы, Иван перевязал руку так, чтобы она ему не мешала. И на этот раз взял с собой топор поменьше, так, чтобы было удобнее орудовать одной рукой. Зарецкий приковылял последним, все ещё сонный, несмотря на ночь отдыха. Агату я не считал, вылазки были не её задачей.

Ельцов появился последним, он вёл такого же как сам проводник приземистого, крупного жеребца. Вот только кроме коня за ним следовало трое незнакомых мне бойцов, ратников с нашивками Воронов. Я обвёл их взглядом и посмотрел на Ельцова, который казался на удивление довольным.

— Это к чему? — спросил я, инстинктивно положив ладонь на рукоять клинка.

Ельцов только развёл руками, как будто ответ был очевиден.

— Савелий распорядился, — сказал он. — Три Ворона в усиление. Ратник Кочин, ратник Сёмин, ратник Панчин. Все трое ходили со мной по горам прошлой зимой, когда мы там лагерь наёмников выковыривали. Не подведут.

Я посмотрел на троих. Кочин — высокий, худой, с длинными руками, которые казались чуть великоватыми для его тела. Сёмин — крепкий, плечистый, с густыми бровями и тяжёлым подбородком. Панин — самый молодой из троих, невысокий, с внимательными глазами.

— Усиление это хорошо, — я убрал ладонь с рукояти. — Но в следующий раз предупреждай заранее. Я не люблю сюрпризы.

Ельцов только кивнул, впрочем, он не выглядел особенно виноватым.

Я оглядел отряд целиком. Для разведки много. Для серьёзного боя мало. Для того, что нас ждало в предгорьях — посмотрим.

— Зарецкий, — я повернулся к магу, который уже стоял у лошади, проверяя подпругу. — Ты захватил Живой огонь от Агаты?

Зарецкий посмотрел на меня и довольно улыбнулся.

— Я предполагал, что ты скажешь именно это, — он похлопал лошадь по шее.

— Если столкнёмся с ковенскими магами, мне понадобится кто-то, кто разбирается в вопросе.

— Понял, — сказал Зарецкий.

Больше вопросов он задавать не стал, только распределил Живой огонь между бойцами моего отряда. Даже новым Воронам по одному шару досталось.

Агата провожала нас у палатки. Она только молча и немного насупившись смотрела на отбытие. Она подошла ко мне и посмотрела на раздающего добро Зарецкого.

— Серный порошок и стружку я положила сверху, — сказала она. — Если будет время, Зарецкий сможет сделать ещё пару шаров Жидкого огня в поле. Я ему объяснила как.

— Он же алхимик? — немного удивился я.

— Нет, — Агата чуть прищурилась. — Но он маг, и у него хорошие руки. Справится.

Я с Агатой спорить не стал.

— Будь на связи с Пантелеймоном, — сказал я. — Если что-то найдёшь в оставшихся документах, отправь гонца.

Агата только кивнула в ответ.

— Выходим, — скомандовал я, когда последние сборы закончились.

Ельцов повёл нас не по главной дороге. Мы ушли левее, на тропу, которая вилась по кромке леса вдоль невысоких холмов. Он ехал впереди, его коренастый жеребец шёл уверенно, как будто знал маршрут не хуже хозяина.

Первый час прошёл в тишине. Туман держался у земли до полудня, потом начал рассеиваться, и стали видны очертания предгорий на севере — синеватая неровная линия.

Ярослава ехала рядом со мной. Её запястье почти зажило, и она была уже без повязки. Она молчала и смотрела по сторонам. За нами — Громов и Иван. Громов ехал спокойно, как всегда, его предплечье было перевязано, но руки работали нормально. Иван сидел в седле чуть криво, берёг левое плечо. Вел лошадь он одной рукой, так что, чтобы добраться до топора ему понадобиться время.

Соловьёв ушёл вперёд вместе с Ельцовым. И только через час вернулся и подъехал ко мне.

— Впереди деревня, — сказал он. — Дворов двадцать. Пустая.

— Совсем? — спросил я.

— Не видно ни души, — Соловьёв дёрнул уголком губ. — Ворота у половины домов открыты, скотины нет. Ушли, может, дня три-четыре назад.

Мы проехали через неизвестную деревню, не останавливаясь. Всё было так, как описал Соловьёв: ворота нараспашку, огороды с неубранной ботвой, колодец с ведром на цепи. В одном дворе на верёвке болталось старое бельё, уже высохшее. Кто-то уходил отсюда впопыхах.

За деревней дорога начала подниматься на холмы.

Вторая деревня попалась нам на пути через несколько часов.

Я почуял запах раньше, чем увидел что-то. Горелое дерево, старый дым, дней пять, может больше. Потом увидел тёмное пятно на фоне леса.

Ельцов, ехавший впереди, остановился и подождал, пока я подъеду.

— Здесь раньше был постоялый двор, — сказал он с заметной грустью в голосе, показывая вперёд. — Хозяина звали Демидыч, я у него два раза ночевал. Неплохой мужик был. Жена у него варила вкусную похлёбку.

Я посмотрел на то, что осталось от постоялого двора. Каменные стены, нижний слой из почерневших брёвен, крыша обрушилась внутрь. Ворота у двора были сорваны с петель. На земле перед нами, в подсохшей грязи, читались следы. Их было много и вели они в разные стороны.

— Соловьёв, Кочин — дозор, — скомандовал я. — Остальным ждать здесь.

Я спешился и пошёл во двор. Зарецкий пошёл следом без приглашения.

Во дворе мы нашли четверых. Мужчина в кожаном фартуке, хозяин, видимо. Женщина рядом. И двое то ли работников, то ли постояльцев, в дорожной одежде. Все лежали там, где упали.

Я присел рядом с ближайшим. На первый взгляд — ни ран, ни порезов, ни следов стрел. Но когда я присмотрелся ближе, увидел, что кожа на руках и шее мужчины была покрыта мелкими тёмными прожилками, как паутина, расходящаяся от груди к конечностям. Рот открыт, зубы стиснуты.

— Зарецкий, — позвал я мага.

Он тут же очутился рядом.

— Видишь? — я указал на прожилки.

Зарецкий присел, достал из мешка тонкую стеклянную палочку, провёл ею над кожей мужчины. Палочка не засветилась.

— Аурный след уже выветрился, — сказал он. — Но я такое видел раньше. — Зарецкий выпрямился и огляделся. — Прожилки это лопнувшие сосуды, тут явно кровь вскипела. Не вся, а только та, что была ближе к поверхности. Это не огонь и не яд. Скорее заклинание, направленное внутрь.

— Обычный маг так может? — поинтересовался я, хотя уже знал ответ.

— Адепт нет. Чародей с трудом. Волхв без проблем и заклинание применять может на нескольких сразу, — Зарецкий прошёл к стене и провёл ладонью по камню. Постоял, прислушиваясь к чему-то, что слышал только он. — Вот.

— Что там? — поднялся на ноги я.

— Остаточный магический след. Слабый, почти выветрился, ещё день-два и совсем исчезнет.

Он убрал руку.

— Характерная частота. Я такую встречал в ковенских лабораториях. Это не боевая техника, это рабочий инструмент для быстрой ликвидации, — Зарецкий поморщился. — Без шума, без крови на стенах, без следов борьбы.

— Кто бы ни это сделал, — сказал я, глядя на тела. — явно не торопился.

Четверо жертв лежали аккуратно и в одном месте. Только было заметно, что двоих гостей сюда притащили, притом позже. А вот хозяева не бежали и не сопротивлялись.

— Не торопились, — подтвердил Зарецкий. — И шёл в определённом направлении. — Он показал рукой на северо-запад, вдоль дороги. — Тела притащили оттуда.

Ельцов стоял у ворот и слушал. Я подошёл к выходу и сложил всё в уме.

— Дня три-четыре форы, — посчитал я. — Не больше.

Ельцов поскрёб подбородок.

— Четыре дня, на северо-запад, — повторил он. — Значит, мятежники прошли через Рябиновку, это вот здесь, — Ельцов развернул свою замусоленную карту, — и дальше, скорее всего, к Кручинино. Там больше некуда. Дорога одна, дальше только горные горы.

Это название я слышал в первый раз, хотя и сам уже не раз бывал в Предгорьях.

— Что за Кручинино? — спросил я.

— Деревня, мелкая совсем. Там раньше была артель ткачей, да потом закрылась. Дворов, может, пятнадцать осталось, и те выживают кое-как, — Ельцов почесал сломанный нос. — Хорошее место, если хочешь, чтобы тебя не нашли. Одна дорога, с двух сторон лес, с третьей болото. Зимой ещё ничего, но летом туда только по тропе и пройдёшь.

Я посмотрел на карту. Направление отдалённо совпадало с маршрутом из документов лаборатории. Не точь в точь, конечно, но Кручинино было уж подозрительно близко к маршруту.

— Едем дальше, — приказал я.

Хоронить местных у нас времени не было.

До привала мы прошли ещё одну деревню. Пустую и почти целую. В одном доме на столе стояла миска с засохшей и потрескавшейся кашей. Кто-то сел есть и так и не доел. Рядом — детская ложка. Я не стал заходить дальше.

Ельцов нашёл место для ночлега в третьей деревне — чуть крупнее, дворов на тридцать, тоже брошенной. Мы заняли два дома рядом. Один определили для людей, второй для лошадей. Ставни закрыли и огонь разводить не стали.

Соловьёв и Панчин заступили на первое дежурство. Остальные ели то, что нашлось: ячмень из мешков, сухари и пили воду из колодца. Иван сидел у стены, молча жевал, топор лежал у него между коленями. Ярослава устроилась на лавке, вытянув ноги. Громов, как и утром, казался спокойным.

Зарецкий разложил бумаги на столе рядом с лампой. Я подсел к нему.

— Магический след на постоялом дворе, — начал говорить я. — Ты его запомнил?

— Запомнил, — ответил Зарецкий, не поднимая головы. — Частота нетипичная. Это не стандартная боевая магия и даже не алхимический инструмент. Ковенская школа, скорее всего, один из их специальных методов. Я встречал описание чего-то похожего в документах, но тогда не придал значения.

— Один маг мог сделать всё это? — поинтересовался я.

— Мог, — Зарецкий перебрал несколько листов. — Если он шёл по маршруту и зачищал за собой, то постоялый двор — не первое и не последнее место. Он зачищал людей, которые могли видеть, как по этой дороге возили что-нибудь. Или кого-нибудь.

Я помолчал.

— Маршрут из документов, — сказал я. — Он идёт в том же направлении.

— Да, — Зарецкий наконец посмотрел на меня. — Я думаю, что это один и тот же маршрут. Ковен возил грузы с востока на северо-запад, через эти деревни, и перед уходом послал кого-то зачистить дорогу. Убрать тех, кто мог что-то видеть и запомнить.

Ельцов, который лежал у стены и, казалось, дремал, открыл один глаз.

— Если ваш маг шёл к Кручинино, — сказал он, не меняя позы, — то он уже там как четыре дня.

Ельцов зевнул.

— А в Кручинино, я вам скажу, с тех пор как артель закрылась, делать нечего. Трое старух, мужик-горбун да коза, — усмехнулся своей же шутке он. — Если только кто-то из ваших ковенских там обосновался, тогда это уж другой разговор.

— Сколько до Кручинино отсюда? — спросил я.

— Если завтра выйдем до рассвета и пойдём через лес, срезая, то к вечеру послезавтра доберёмся. — Ельцов перевернулся на другой бок. — Болота после дождей будут мерзкие, но я знаю обход. Крюк часа на три, тропа звериная, но лошади пройдут… наверное.

— Можно попробовать напрямик, — задумался я. — Сколько это займёт?

— Болотом идти не охота, — Ельцов почесал щёку. — Я бы это дело не советовал. Лошадь увязнет, будем потом вытаскивать час, а то и дольше. Даже если к полудню вместо вечера доберёмся.

Я посмотрел на карту. Два дня, значит, и это только если дорога будет чистой.

— Значит, пойдём обходом, — решил я.

Зарецкий убрал бумаги.

— Ещё одно, — сказал Зарецкий негромко. — Если Ковен зачищает маршрут, значит, они скоро уйдут. Или уже уходят. Если мы опоздаем, найдём пустое место.

— Знаю, — ответил я.

Я встал и пошёл к двери. Ярослава проводила меня взглядом, но ничего не сказала. За стеной шумел ветер, и где-то далеко, в горах, выла то ли собака, то ли волк. Я досидел до своего дежурства, и только потом ушёл спать.

Соловьёв разбудил меня за два часа до рассвета.

— Движение, — сказал он тихо, наклонившись к моему уху. — Восточный склон.

Я сел рывком. Ребро отозвалось тупой болью, уже привычной.

— Сколько? — быстро спросил я.

— Двое.

— Когда заметил? — я принялся резво собираться.

— Минут пятнадцать назад. Шли быстро, без огня. Я следил, пока не убедился, что их именно двое, — Соловьёв зевнул. — Идут к северо-западу и обходят деревню.

— На каком расстоянии?

— Шагов четыреста, — глаза Соловьёва заблестели бирюзовым. — Ясный взор помог увидеть.

Я взял клинки. Оглянулся. Громов уже сидел наготове, глаза открыты, рука на мече.

— Идём, — сказал я Громову тихо. — Соловьёв, веди.

Вышли втроём. Остальных будить не стал — шум ни к чему. На улице было ещё темно и холодно. Пахло мокрой травой и хвоей.

Соловьёв показал рукой направление. Я посмотрел туда. Ничего не увидел ни просто ни аурным зрением, но поверил ему на слово.

Мы шли вдоль домов, держась в тени стен. Соловьёв первым затем я. Громов за мной, и двигался он на удивление тихо, для своей комплекции почти бесшумно.

За крайним домом показался луг, за ним подлесок, и дальше склон. Соловьёв остановился и поднял кулак.

Я выглянул из-за угла и увидел два силуэта. Тёмные фигуры на фоне чуть более светлого неба. Передвигались они быстро. При этом почти не пригибались, только на их спинах висели мешки.

Гонцы. Это было выло по тому, как они двигались — целенаправленно, без остановок, не оглядываясь. Они явно считали, что идут по безопасному маршруту.

Я жестом показал Соловьёву — вправо, отрезать. Громову — прямо, медленно. Сам пошёл левее. Я быстро и бесшумно ступал по траве, не теряя фигуры из виду. Расстояние медленно сокращалось. Тридцать шагов. Двадцать. Два чужака ас ещё не слышали.

Пятнадцать шагов.

Первый гонец остановился. Он поднял голову, как будто принюхиваясь. Второй продолжил идти и чуть не налетел на него.

Я замер. Аура позволяла мне отлично видеть в темноте. Раздался тихий шёпот спереди. Это второй гонец что-то объяснял соратнику.

А затем первый гонец принюхался ещё раз. Его пальцы засветились, и с его рук сорвался Огненный шар. И полетел прямо туда, где притаился Громов.

Зелёный щит Громова встал поперёк тропы. Второй гонец врезался в него на бегу и отлетел, мешок слетел с плеча. Первый развернулся, рука метнулась к поясу, пальцы нащупали рукоять ножа и замерли. Соловьёв стоял в десяти шагах с натянутым луком. Бронебойный, светящийся жёлтой аурой наконечник смотрел гонцу прямо в грудь.

— Руки, — скомандовал я, выходя сбоку.

Первый гонец медленно убрал руку от пояса. Вблизи капюшон не помог ему скрыть лицо. Ему было за тридцать, обветренное лицо, тёмная короткая борода. Глаза светлые, настороженные, но не бегающие. Он смотрел на меня и считал расклад, и по его лицу было видно, что результат ему не нравился.

Второй гонец поднялся с земли и отряхнул колено. Он был помоложе, но ненамного. Тоже без мятежных знаков на одежде, тоже в добротных сапогах, явно не крестьянских.

— Мешки на землю, — приказал я.

Спорить гонцы не стали. Первый снял мешок спокойно. Положил перед собой и выпрямился. Второй тоже снял, но руки у него подрагивали, и он всё время косился в сторону леса, прикидывая расстояние до темноты.

— Убей его, если… — начал говорить я.

Но закончить фразу не успел. Гонец рванул в то же мгновение. Побежал вниз по холму, петляя и пригибаясь. Быстро, тут надо отдать должное.

Соловьёв перевёл лук на спину беглеца, но стрелять не спешил.

— Нет, — сказал я.

Взмах руки и моя вырвавшаяся аура толкает беглеца в спину. Тот валится и катится кубарем, но тут же подскакивает на ноги и бросается наутёк. Вот только теперь его присутствие я уже ощущал наверняка. На его спине невидимо тлела Метка.

Топот удалялся в ночи, а затих уже где-то за подлеском.

Первый гонец даже не дёрнулся. Стоял, ждал и наблюдал. Я подошёл к нему, снял нож с пояса, осмотрел карманы. Сухарь, огниво, моток бечёвки и всякая мелочь. Ничего интересного. А вот за пазухой у него лежал конверт из промасленной бумаги, запечатанный тёмным сургучом.

— Идём, — сказал я и кивнул в сторону деревни.

Мы отправились назад уже вместе с языком.

В доме, несмотря на медленно наступающее утро, ещё горел очаг. Я проверил письмо на ловушки, магические или аурные следы. Конверт был чистый, ни аурных следов, ни магии. Но открывать его я пока не спешил.

Гонца я связал и оставил сидеть в гостевой комнате на лавке. Громов стоял у двери, перекрыв выход. Ельцов уже был на ногах. Его заинтересовал наш гость, и он устроился на полу в углу и выглядел так, будто наблюдал за представлением в ярмарочном балагане. Иван привалился к дверному косяку с другой стороны, его здоровая рука угрожающе лежала на топоре.

Ярослава, Зарецкий и трое Воронов в допросе не участвовали и занимались делами отряда. Соловьёв дежурил снаружи.

Я сел напротив гонца и некоторое время просто молчал. Он тоже молчал. Опытные солдаты знают, что тишина — не приговор, а пространство, которое можно занять или оставить пустым.

— Как зовут? — спросил я наконец.

— Фёдор, — ответил гонец и кашлянул.

Голос прозвучал хрипловато и глухо. Я лютовать с ходу не собирался.

— Откуда шёл? — задал я второй вопрос.

Гонец размял шею и огляделся по сторонам. Он не был особенно напуган, в отличии от своего удравшего соратника. Скорее собран. И говорить он не отказывался.

— С Лосиного перевала, — отозвался гонец. — С донесением для соседнего гарнизона.

— Прострели ему колено, — приказал Соловьёву я.

Лучник тут же потянулся за своим оружием, без единого сомнения. Глаза гонца округлились.

— Не надо, — быстро проговорил он.

Соловьёв тем временем уже поднял лук и взял стрелу. Гонец покосился на него.

— Я шёл с Чёрного зуба, — затараторил он. — Перевал наш, на севере. Донесение шло на соседний перевал, Лосиный.

Соловьёв наложил стрелу на тетиву и прицелился. Хотя он попал бы и так.

— Я правду говорю, — выпалил гонец. — Клянусь. Там на перевале еще горы такие, что на рога похожи. Лосиные.

Я поднял ладонь, и Соловьёв замер.

— Что в донесении? — спросил я, достав письмо.

— Конверт запечатанный, — Фёдор пожал плечами и облизнул пересохшие губы. — Гонцам содержимое не сообщают. Мне дали его, сказали куда нести, и я понёс. Я ратникам врать не стану.

— Кто дал?

— Командир Кошелев. Лично.

О Кошелеве я не слышал. Впрочем, я не особенно следил за мятежными командирами. А вот по Чёрному зубу Борислав оказался прав. Туда похоже стянулись основные силы мятежников.

— Расскажи мне про Чёрный зуб, — попросил я, откидываясь назад.

Фёдор помедлил, но фигура Соловьёва и стрела, направленная в него, быстро заставили его говорить.

— Народу там набилось столько, что кормить уже толком не получается, — принялся объяснять он. — Кошелев взял перевал ещё до того, как армия отступила, укрепил его. Три линии обороны, частокол, магические ловушки. Магов видел лично троих, может, есть ещё, но я не офицер, меня в командирскую палатку не пускали. По фуражу там плохо. Стрелы кончаются, дичь в окрестностях перебили уже. Ещё пару недель они там продержатся, но потом придётся либо спускаться за едой, либо договариваться.

Полезная информация. Это я запомнил.

— Что знаешь о Перекатном и Лосином? — спросил я.

— Людей меньше, магов, по-моему, нет. Перекатный — считай заслон, а не гарнизон, две сотни солдат от силы.

— Где Булатов?

Фёдор едва заметно усмехнулся.

— Булатов сам по себе, — кашлянул он. — Ушёл на юг сразу после боя и с тех пор не показывался. Кошелев его ждёт, но, по-моему, зря.

Я позволил ему выговориться. Фёдор не был дураком и понимал, что военная информация — его валюта. Чем больше расскажет полезного, тем лучше с ним обойдутся. Расчёт простой, и я не стал ему в этом мешать. На слово ему верить было нельзя, или с большой осторожностью. Но языка я все равно собирался передать в Орден. Там уже сверят информацию.

Но теперь мне нужно было другое.

— Слышал про Кручинино? — произнёс я. — Деревня к северо-западу.

Фёдор не изменился в лице. Но его спина выпрямилась, и пальцы сжались чуть плотнее. Мелочи, которые замечаешь, когда знаешь на что смотреть.

— Слышал название, — сказал он осторожнее, чем раньше.

— Кто там сейчас?

Фёдор спешить не стал, пытаясь подобрать слова. Явно прикидывал, сколько ему будет стоить ответ на этот вопрос. И стоимость его не устраивала.

— Фёдор, — сказал я спокойно. — Ты солдат, не шпион. Я это вижу, и ты это знаешь. Мне не нужно из тебя ничего вытягивать клещами. Расскажи мне про Кручинино, и дальше каждый из нас пойдёт своей дорогой.

Он посмотрел на Соловьёва и шмыгнул носом. Не знаю поверил ли он моим словам, но выбора у пленного не было. Заставить говорить можно любого, это просто вопрос времени.

— Там чужаки, — сказал он наконец, тише, чем раньше. — Приехали три или четыре недели назад. Без знаков, без нашивок, в длинных серых плащах. Кошелев выделил им дом и всё, что попросили. Лошадей, провизию, инструменты какие-то.

— Знаешь, — продолжил допрос я, — кто они?

— Этого никто не знает.

Фёдор мотнул головой. По его лбу катились капли пота, хотя в комнате было не жарко.

— И никто не спрашивает. Потому что полгода назад Гришка Хоменко, десятник у Кошелева, решил спросить, — Фёдор горько усмехнулся. — Хоменко был мужик крепкий, надёжный, воевал ещё при первых стычках на перевалах. Пошёл к их дому вечером, постучал в дверь. Самогона им принёс. Утром его нашли у колодца.

Фёдор ненадолго замолчал. На этот раз я давить не стал.

— На нём не было ни одной раны, — с злостью в голосе продолжил говорить он. — Ни синяка, ни царапины. Здоровый мужик, тридцать пять лет, просто лежал мёртвый.

Я вспомнил тела на постоялом дворе. Тёмные прожилки на коже, стиснутые зубы, раскрытые рты.

— Звери они, — сплюнул на пол Фёдор. — Это все понимают, хотя вслух никто не говорит. Их терпят, потому что от них приходят деньги и оружие. Но если бы мы могли обойтись без них, обошлись бы. С удовольствием.

— Их кто-нибудь охраняет? — спросил я.

Фёдор только покачал головой.

— Им охрана не нужна. После Хоменко к их дому близко никто не подходит.

Я поднялся с лавки. Достал нож, аккуратно подцепил сургуч с конверта — не сломал, а отделил от бумаги одним движением. Развернул лист. Глаза побежали по строчкам.

В письме оказался стандартный запрос на снаряжение: стрелы, плащи, провизия на три недели. Адресован командиру гарнизона Перекатного.

Я посмотрел на Фёдора. Соврал, что шёл в Лосиный или не знал? Вопрос хороший. Или у второго гонца было другое послание?

Внизу письма нашлось кое-что поинтереснее. Приписка с другим почерком: «Серый просит передать: коридор закрывается через десять дней. После этого связи не будет.»

Серый. Позывной из документов лаборатории, тот самый, который в списке упоминался чаще остальных.

Десять дней. Я протянул конверт Ельцову.

— Запечатай как было, — распорядился я.

Он вздохнул и принялся за работу. Инструментов под рукой хватало.

— Что со мной будет? — подал голос Фёдор.

— Посидишь здесь связанным какое-то время, — сказал я. — А потом отправишься в Орден.

Фёдор кивнул. По его лицу было видно, что отправка в орден волновала его меньше, чем потеря головы.

Когда я отдал приказы о дежурных и ответственных за пленного, и пошёл к выходу, Фёдор подал голос ещё раз.

— Женщина, — сказал он.

— Чего? — непонимающе спросил я и обернулся.

— Одной из тех двух в Кручинино, — уверенно заявил Фёдор, — была женщина.

На этом допрос закончился. Я проследил за меткой, и она уходила не в сторону Кручинино, а напрямик к горам. Значит, нужно было выбрать за кем направляться.

Наружу избы вышел уже перед рассветом. Воздух был холодный, пахло хвоей и мокрым камнем. Зарецкий вышел следом.

— Десять дней это мало, — сказал он, прислонившись к стене дома. — Два дня до Кручинино, если Ельцов не врёт. Два обратно. Остаётся шесть на месте, а может и меньше.

— Меня больше беспокоит другое, — ответил я. — Второй гонец ушёл.

Зарецкий потёр переносицу.

— Он побежал к Перекатному, а Серый сидит в Кручинино, — продолжил говорить я. — Это разные направления. Но если гарнизоны обмениваются гонцами регулярно, то Серый узнает о нашем перехвате через день-два. Может, раньше.

— И тогда у нас ещё меньше времени, чем мы думаем, — Зарецкий кивнул. — Или ещё хуже — Серый не побежит, а подготовится.

Зарецкий помолчал, подбирая правильную формулировку.

— Тим, я три года работал на Ковен. Не в поле, конечно, и не в лабораториях, но я знаю, как они думают. Зачистка постоялого двора, ликвидация свидетелей на маршруте, контролируемое отступление. Всё это не выглядит как паника. Они заранее продумывают, что делать, если противник выйдет на их след. И один из вариантов, который они точно рассматривали, это то, что имперские разведчики пойдут по маршруту.

— Думаешь, ловушка? — поинтересовался я.

— Может, осторожничают, — Зарецкий почесал заросшую щетиной щёку. — Или нас, как кроликов, гонят в ловушку.

Он отвёл взгляд и посмотрел на горизонт.

— Если бы я очутился на месте Серого и знал, что имперцы или Орден гонятся по моим следам, то не стал бы бездействовать, — заявил он.

У Зарецкого было знание Ковена изнутри, но это означало и некоторый уровень паранойи, и в чём-то я был согласен.

— Мы не пойдём прямой дорогой, — предупредил Зарецкого я. — Ельцов знает звериную тропу через лес, так что с основного маршрута нас не увидят.

— Обход это разумно, — согласился Зарецкий. — Только не забывай, что они тоже знают эти горы. Может быть, не так хорошо, как Ельцов, но достаточно.

Небо на востоке уже начинало сереть.

Я собрал отряд в дальней комнате, подальше от Фёдора. Главное, что уместились все. Ельцов привалился к стене, Громов сел на пол. Ярослава стояла у окна. Соловьёв пришёл последним, с улицы, стряхнув росу с плаща.

— У нас два направления, — начал собрание я. — Первое — Кручинино. Серый, его напарница и десять дней до закрытия коридора. Ельцов говорит, два дня пути, может чуть больше. Второе — моя Метка на сбежавшем гонце. Она уходит к горам, не в сторону Кручинино.

— Если пойдём за Меткой, — задумчиво заговорил Зарецкий, — мы выйдем на мятежный гарнизон. Скорее всего, в Перекатном. Ценная информация, но Борислав и без нас до неё доберётся, у него хватает разведчиков.

— А Серый, — закончил за него Ельцов, — через десять дней испарится, и ищи его потом в горах.

Я кивнул. Ельцов всё схватывал быстро.

— Метка никуда не денется, — добавил я. — Мятежника я всегда найду. А вот окно на Серого закроется, и второго шанса может не быть.

Ярослава повернулась от окна.

— Значит, Кручинино, — поддержала меня она.

Возражений не последовало.

— Собираемся, — закончил разговор я. — Не будем терять время.

Я оставил пленного Фёдора с двумя Воронами из тройки Ельцова. Не хотелось терять Воронов, но язык сейчас был важнее. Если что у нас всегда была возможность откатиться назад без боя. Задачи уничтожать мятежников у нас не стояло.

Ельцов повёл нас лесом. Иногда верхом, иногда спешиваясь, чтобы найти безопасную дорогу. Тропа шла между ольхой и ельником, узкая, едва заметная, лошади с трудом шли друг за другом. Ветки хлестали по плечам, корни цеплялись за копыта, и первые пару часов мы продвигались медленно. Потом ельник поредел, и тропа расширилась.

Иван ехал третьим, за Ельцовым и мной. Левая рука привязана к корпусу, каждый толчок в седле отдавался в плечо, я видел, как он сжимает зубы, но ни единого слова жалобы. На привале он слез с коня сам.

— Как рука? — спросил я, подойдя ближе.

— Терпимо, — ответил Иван.

Ярослава нагнала меня, когда мы двинулись дальше.

— Этот Серый, — сказала она негромко, так, чтобы другие не слышали. — Зарецкий говорит, что он, скорее всего, маг уровнем не ниже Чародея. Может, Волхв. Если он там с напарником, и оба хоть что-то из себя представляют, то взять их будет непросто.

— Нас достаточно, — напомнил я.

— Вот только Иван ранен, и я не лучше, — рыжая выразительно подняла забинтованную левую ладонь. — Зарецкий — маг, но не фронтовой боец. Трое Воронов от Ельцова — нормальные ребята, но я не знаю, как они работают под давлением. И двоих мы оставили позади.

Она не спорила и не жаловалась, скорее считала. Ярослава понимала ситуацию без лишних эмоций, и это было одной из причин, почему я говорил с ней о таких вещах.

— Мы идём на разведку, не на штурм, — невозмутимо сказал я. — Посмотрим, что там, оценим обстановку, и только потом решим.

— Хорошо, — довольно легко согласилась она.

Она ускорила коня и ушла вперёд. Рыжие волосы выбились из-под капюшона, и зелёные глаза заблестели красной аурой. Ельцов невольно загляделся на Ярославу, и из-за этого провалился в глубокую лужу прямо по колено.

— Твою ж мать, — выругался он.

Я только вздохнул и слез с лошади.

— Не зевай на ходу, — холодно произнес я и протянул Ельцову руку.

Ельцов ухватился за мою ладонь. Вытащил я его быстро, но настрой он подрастерял. И предпочел двигаться дальше верхом.

К вечеру второго дня лес кончился.

Мы вышли на пологий холм, поросший низким кустарником. Внизу, в неглубокой долине, прижавшись к опушке, лежало Кручинино. Ельцов снова спешился и присел у камня, разглядывая деревню.

— Вон она, — сказал он вполголоса. — Дворов пятнадцать, может шестнадцать. Самый большой дом — вон тот, у леса, бывший артельный. Рядом с ним конюшня. Красная крыша левее — это или лавка, или амбар, я точно не помню.

Я лёг рядом прямо в кустарнике и посмотрел вниз.

Деревня выглядела обитаемой. Из четырёх труб шёл дым. У дальнего двора стояли две лошади, осёдланные, привязанные к коновязи. Но улица была пуста. Ни людей, ни собак, ни кур. Для деревни, даже маленькой, в предвечерний час это было неправильно.

— Соловьёв, — негромко позвал я.

Лучник уже спешился. Достал склянку с Ясным взором, закапал в глаза, подождал несколько мгновений, а потом лёг рядом со мной. Его глаза засветились бирюзовым.

— Лошади осёдланы и готовы к выезду, — сообщил он рассмотрев всё получше. — Двери в домах закрыты, ставни тоже. Рядом с артельным домом какая-то утоптанная площадка, много следов в одном месте, кто-то там ходит часто.

Он замолчал и прищурился.

— На крыше крайнего дома что-то поблёскивает, — задумчиво прошептал Соловьёв. — Стекло или полированный металл. Или какой-то прибор.

— Наблюдательный пост, — произнёс я, отследив направление.

— Похоже на то, — согласился Соловьёв.

Зарецкий подполз с левой стороны. Он двигался осторожно, стараясь не высовываться над кустарником.

— Тим, — тихо позвал он. — Ты чувствуешь?

Аурным зрением я не видел ничего подозрительного. Но Зарецкий говорил не об ауре.

Я закрыл глаза. Чёрная аура после двух дней в седле откликалась лениво, но я заставил её работать, и прислушался.

Тонкая вибрация растекалась по местности. Слабая, на самой грани восприятия. Нити, проложенные вдоль тропы, ведущей к деревне, и ещё одна линия — у ручья, огибающего деревню с востока. Кто-то расставил их аккуратно, с расчётом. На это явно ушло несколько дней кропотливой работы.

— Сторожевой контур, — тихо произнес я.

— Хуже, — покачал головой Зарецкий. — Нити несут магический заряд, причём серьёзный. Если кто-то их пересечёт, сработает не просто колокольчик, а удар.

Зарецкий огляделся по сторонам. Но все, кто слышал его и так понимали серьёзность подобной защиты.

— Кто бы это ни поставил, — сказал Зарецкий, — ждёт гостей и встречать их собирается не за столом.

Деревня внизу и вправду больше не выглядела мирной и спокойной. Дым из труб, осёдланные лошади, блеск на крыше. И паутина из заряженных магией нитей на всех подходах.

Зарецкий был прав. Серый не просто сидел здесь — он подготовил позицию. Вопрос был в том, ждал ли он конкретно нас, или любого, кто сунется.

Я дал сигнал и отполз назад, ниже холма, и поднялся на ноги.

— Всем назад, — тихо скомандовал я. — К лошадям. Не шуметь.

Отряд отступил с холма без лишнего шума. Когда мы оказались достаточно далеко, я остановился в овраге между двух валунов, где нас не было видно ни сверху, ни со стороны деревни.

Ельцов подошёл первым.

— Ну что? — спросил он.

— Засада, — коротко ответил я. — На подходах расставлены магические ловушки.

Ельцов присвистнул. Негромко, но выразительно.

— То есть вот так просто мы туда не зайдём, — заключил он.

— Вот так просто — нет.

Я сел на камень и посмотрел на отряд. Все ждали.

— Устраиваемся на ночлег здесь, — распорядился я. — Огня не разводить. Дежурство парами: Соловьёв и Кочин первыми, Громов и Ярослава вторыми. Никому к деревне не приближаться. Будем ждать самого удобного времени перед рассветом.

— А если они нас уже засекли? — спросила Ярослава.

— Если бы засекли, мы бы уже знали, — ответил Зарецкий. — Контур на тропе не тронут, значит, мы его не активировали. Они не знают, что мы здесь. Пока что.

Я посмотрел в сторону деревни, хотя отсюда её уже не было видно за деревьями.

Федор признался, что одна из магов была женщиной. Шрам на груди невольно заныл, напомнив о себе. Я знал лишь одну женщину, работающую на Ковен. И она когда-то пыталась меня убить.

Отоспаться толком не удалось. Несколько ночных дежурств, и я собрал всех в овраге. Зарецкий чертил палкой по земле, и мы все смотрели на линии в свете единственного фонаря, прикрытого плащом.

— Три кольца, — объяснял он, проводя дугу за дугой. — Внешнее — сигнальное. Если кто-то его пересечёт, маг внутри узнает мгновенно. Это стандартная ковенская практика, я сам такие защитные заклинания ставил на объектах.

Он провёл вторую дугу, на этот раз ближе к деревне. Роль Кручинино играл небольшой камень.

— Среднее кольцо ударное, и заряд там серьёзный. Я не берусь оценить точно, но если сработает, человека без аурной защиты убьёт на месте. С защитой — оглушит и обожжёт, этого хватит, чтобы потеряться на несколько мгновений. А несколько мгновений — это всё, что нужно Волхву, чтобы добить жертву.

— А третье? — спросил я.

Маг, конечно, разбирался в охранных заклинаниях лучше, но и я чувствовал защиту. Палка Зарецкого замерла над землёй.

— Не знаю, не могу опознать отсюда, — честно признался он. — Слишком близко к дому, а мана перемешивается с фоном самого мага. Может быть, ещё одно сигнальное. Может быть, что-то другое. Узнаем, когда подойдём ближе.

Я посмотрел на схему. Три кольца вокруг деревни, и каждое с подвохом. Здесь уровень мага был точно не ниже Волхва.

— Обезвредить можно? — спросила Ярослава.

Она сидела на корточках рядом со мной и с интересом разглядывала импровизированную карту.

— Можно, — ответил Зарецкий. — Но нити связаны между собой. Если снять одну, соседние активируются. Это не отдельные ловушки, а целая система. Грамотно поставленная, между прочим. Серый знает, что делает.

— Тогда как войти? — спросил Ельцов.

Он сидел чуть в стороне, привалившись к валуну, и крутил в пальцах сухую ветку.

Зарецкий посмотрел на меня.

— Между нитями есть промежутки, — сказал он. — Они не сплошные, это было бы слишком затратно по мане даже для Серого. Нити расставлены с интервалом, и если знать частоту каждой, можно пройти между ними, не задев.

— Ты можешь определить частоту? — Ельцов от слов Зарецкого даже перестал крутить палочку.

— В принципе… — задумался Зарецкий, — Могу. Но мне нужно подойти ближе. Каждая нить вибрирует по-своему, но, думаю, справлюсь.

— А если промежуток между защитных нитей окажется непроходимым? — задал практический вопрос я.

— Тогда придётся поглотить заряд точечно. Одну нить, не больше. Снять с неё ману, не трогая соседние. — Зарецкий почесал переносицу. — Это будет неприятно. Чужая мана, ковенская, с примесями. Аура будет сопротивляться.

Все вокруг меня переглянулись.

— Я справлюсь, — спокойно произнес я.

Возражений н последовало.

— Каждое поглощение оставляет след, — предупредил меня Зарецкий, — и если Серый почувствует колебание в системе, он поймёт, что кто-то внутри.

Я кивнул. Встал и осмотрел отряд.

Семь человек, считая меня. Ярослава, Соловьёв, Громов, Иван, Зарецкий, Ельцов и Кочин. Минус Сёмин и Панчин, оставленные с пленным гонцом.

— Внутрь пойдём вчетвером, — объявил я. — Я, Зарецкий, Ярослава, Соловьёв. Остальные займут позиции по периметру деревни. Громов, ты берёшь северный выход, там тропа к лесу. Ельцов — восточный, вдоль ручья. Иван, Кочин на вас западная сторона, у дороги.

— Задача? — коротко спросил Громов.

— Никто не уходит из деревни. Если кто-то побежит — остановить, — произнес я и холодно добавил. — Живым, если получится.

Иван переглянулся с Кочиным.

— А если не получится? — спросил Иван.

— Тогда мёртвым.

Иван только потянулся за топориком.

— Выходим через час, — сказал я. — Сейчас готовиться и отдыхать.

Никто не стал спорить. Ельцов почти сразу же завернулся в плащ и закрыл глаза, как будто мог уснуть по приказу. Кочин, оставшийся без двух соратников, принялся проверять оружие. Остальные тоже распределились по делам. Только Ярослава подсела ко мне.

— Ты как? — мягко спросила она.

Хотя это мне было в пору интересоваться её восстановлением.

— Справлюсь, — коротко отозвался я.

— Знаю, — слабо улыбнулась Ярослава.

Мы посидели немного молча. Рыжая откинулась назад и смотрела в темное небо через ветви деревьев. Она, судя по дороге сюда, уже чувствовала себя лучше. Да и остальной отряд, кроме Ивана, был в боевой готовности.

Я повернулся к Ярославе, посмотрел на россыпь рыжих волос и поставил на девушку Метку. Ярослава тихонько рассмеялась.

— Как ты узнал? — спросила она, повернув ко мне голову.

— Иногда, — совершенно серьёзно проговорил я, — я читаю чужие мысли.

Рыжая вновь улыбнулась и, не поверив мне, покачала головой. Мы вместе дождались времени перед самым рассветом, и я первым поднялся на ноги. Затем помог подняться рыжей и отдал тихую команду:

— Выходим.

Вышли в темноте, за час до рассвета.

Громов, Иван, Ельцов и Кочин ушли вперёд, разойдясь веером вокруг деревни. Ельцов двигался бесшумно, Громов почти бесшумно, Иван как мог, берёг плечо. Кочин шёл последним, его длинные руки покачивались в такт шагам.

Я подождал, пока они займут позиции, потом повернулся к своей четвёрке.

— Зарецкий впереди. Я пойду следом. Соловьёв, ты замыкающий, держи лук наготове, но без моего слова не стрелять.

Соловьёв привычно принял мои команды. Его глаза уже светились бирюзовым от Ясного взора.

Мы выбрались из укрытия, преодолели холм и осторожно спустились вниз. Двигались тихо и не торопились. Зарецкий в какой-то момент остановился и поднял ладонь.

— Вот она, — прошептал он. — Первая нить. Внешнее кольцо.

Я хорошо видел в темноте. Траву, очертания ближайшего забора где-то в тридцати-сорока шагах впереди. Но первый контур скорее почувствовал, и только, когда заставил чёрную ауру работать на полную. Магическую нить было не заметить даже ажурным зрением.

— Промежуток справа, — Зарецкий показал рукой в сторону, сидя на корточках. — Два шага в ширину. Достаточно, если идти боком.

Он прошёл первым. Аккуратно, медленно, повернувшись правым плечом вперёд. Я шёл следом, чувствуя вибрацию нити слева от себя, в полуметре. Ярослава прошла третьей, и я услышал, как она задержала дыхание. Соловьёв замыкал. он придерживал лук так, чтобы не задеть лишнего.

Мы все оказались рядом с Зарецким. Первое кольцо было пройдено.

Но Зарецкий и не думал двигаться. Он сидел, склонив голову набок и внимательно прислушиваясь. Где-то в лесу ухнула сова. Я маякнул Соловьёву, и он внимательнее пригляделся к темноте.

Зарецкий, тем временем, водил подрагивающими пальцами в воздухе, нащупывая что-то невидимое.

— Среднее кольцо, — произнёс он одними губами. — Намного плотнее. Чёрт побери…

Находясь так близко, я чувствовал разницу. Нити здесь располагались теснее, и каждая несла магический заряд, от которого по коже прокатывался неприятный зуд. Чужая мана наполняла пространство вокруг. Это уже была не та магия, которая берегла убежище Зарецкого в Кривичах. Что-то более мощное.

Зарецкий осторожно поднялся на ноги и повёл нас зигзагом. Два шага влево, шаг вперёд, три шага вправо. Каждый поворот он объяснял жестом — поднятая ладонь, направление пальцами, количество шагов. Я шёл за ним след в след.

На четвёртом повороте он замер.

— Тупик, — злобно прошептал Зарецкий и повернулся ко мне. — Промежутка нет. Две нити пересекаются, и между ними не протиснуться.

Я подошёл ближе. Чувствовал обе нити — одна на уровне бедра, вторая на уровне груди. Между ними, может быть, ладонь. И обе колышутся так, что не пробраться.

— Какая слабее? — спросил я.

— Нижняя, — ответил Зарецкий.

Я протянул руку к нижней нити и поднёс ладонь на расстояние пальца. Чёрная аура внутри отозвалась, и я использовал Поглощение.

Чужая мана хлынула внутрь, и мои внутренности скрутило. Ощущение было мерзким, горячим, и я на мгновение стиснул зубы так, что заныла челюсть. Нить перед моей ладонью потускнела, заряд ушёл, и в защитной системе образовался разрыв шириной в полтора шага.

— Быстро, — сквозь зубы скомандовал я.

Зарецкий прошёл первым. За ним Ярослава, и тут нить дрогнула.

Её левое плечо прошло в сантиметре от верхней нити. Нить завибрировала, издав тихий звук на грани слуха. Я метнулся вперёд и сбил Ярославу с ног быстрее, чем она успела среагировать. Несколько новых нитей потянулись к месту прорехи. Сзади раздались тихие ругательства Соловьёва.

Мы с Ярославой лежали, затаив дыхание. Зарецкий тяжело дышал и смотрел на магическую защиту.

одно мгновение, второе, третье. Ничего. Нить успокоилась.

Ярослава тяжело выдохнула. я поднялся и помог ей.

— Спасибо, — сказала она одними губами.

Соловьёв прошёл последним, даже в медленно закрывающийся проход. И сделал он это легко, он был самым худощавым из нас и протиснулся без проблем.

— Не задерживаемся, — приказал я.

Хорошо, что Серый полагался на магию. Если бы поставил пару дозорных с Ясным взором, то нас бы точно уже обнаружили.

Мы двинулись дальше. Третье кольцо оказалось тем, чего Зарецкий не мог определить издалека. Когда мы подошли ближе, он остановился и долго стоял, прислушиваясь.

— Интересно, — прошептал он наконец.

— Что там? — тихонько спросила Ярослава.

— Это не ловушка, — объяснил Зарецкий. — Это… щит. Замедляющий контур. Если кто-то пройдёт через него, его движения замедлятся на несколько секунд. Достаточно, чтобы маг успел среагировать.

Я прислушался к своим ощущениям. Затем посмотрел на Кручинино. До ближайших домов было рукой подать. Мы не могли останавливаться здесь.

— Попробую поглотить, — сказал я.

И снова протянул руку вперед. На этот раз поглощение далось тяжелее — мана была гуще, вязкой, и чёрная аура приняла её с сопротивлением. По телу прошла судорога, от кончиков пальцев до локтя, и я сжал кулак, чтобы унять дрожь.

Сердце застучало быстрее. Перед глазами забегали черные точки, но разрыв образовался вновь. На этот раз отряд среагировал быстро, и вскоре все оказались на той стороне.

Я тяжело выдохнул. Два Поглощения за такой короткий срок — это было ощутимо. Третьего лучше избегать.

Мы замерли в высокой траве у самой границы Кручинино. Деревня казалась очень тихой. Ни собак, ни кур. Дома стояли тёмные, все ставни закрыты. Дым из труб остался только в двух местах ближе к центру деревни.

Я дал сигнал и мы начали медленно пробираться меж домов. На этот раз вёл я, а Зарецкий отслеживал изменения в магии из-за моей спины. Вскоре мы замерли за углом крайнего дома, прижавшись к стене. Дерево пахло сыростью и старым дымом.

— Соловьёв, — шепнул я.

Лучник выглянул из-за угла. Его бирюзовые глаза прошлись по деревне.

— В большом доме человек, — тихо доложил он, уже спрятавшись обратно. — Внутри один человек. Вроде бы, за столом. Маленький дом, правее, с синими ставнями тоже обитаемый. Но самих людей не вижу.

— Какое расстояние между домами? — спросил я.

— Шагов сорок, — отозвался Соловьёв. — Между ними открытое пространство, та самая утоптанная площадка.

Я прикинул расклад. Сорок шагов — это много, если нужно ударить одновременно. И был вопрос — в каком доме находился Серый. Если он устанавливал активную магическую защиту, то нити должны были вести к нему. Но не вели. Притом ни в один из домов.

Если Серый услышит шум до того, как мы до него доберёмся, он подготовится или сбежит, и тогда все наши усилия с нитями окажутся впустую.

— Ударим одновременно, — сказал я. — Ярослава и Соловьёв, на вас малый дом. Мы с Зарецким возьмём большой. Вход по моему сигналу.

— Какой сигнал? — уточнила Ярослава.

— Я дам импульс, — ответил я. — Как почувствуете — работайте. Его почувствует и Серый, так что у вас будет совсем небольшое окно.

Зарецкий чуть прищурился, обдумывая мой план. Потом коротко кивнул.

— Может сработать.

— Должно, — поправил его я и добавил. — Никому не умирать.

Мы разделились. Ярослава и Соловьёв ушли правее, вдоль забора, к малому дому. Я видел, как Ярослава двигается за Соловьёвым почти след в след.

Мы с Зарецким пошли к артельному дому. Он оказался крупным, бревенчатым, с широким крыльцом и массивной дверью. Я полагал, что Серый, как местный главарь и маг, не откажет себе в удовольствии жить в уюте. Окна на доме, несмотря на информацию Соловьёва, оказались тёмные, а ставни были закрыты изнутри. Только дым из трубы поднимался тонкой струйкой — печь почти прогорела. Значит, нас здесь не ждали.

Я встал у двери. Зарецкий занял позицию у окна, справа. Я прислушался. Внутри было тихо.

Я поднял руку и сжал кулак. Сосредоточился, собирая ауру в точку. А затем выплеснул её наружу. И тут же выбил дверь перед собой.

Дерево треснуло, петли лопнули, и дверь влетела внутрь. Я влетел внутрь, Чёрный панцирь привычно защищал кожу.

Комната была большой. Длинный стол, лавки вдоль стен, печь в углу, бумаги и свитки разложены по всей поверхности стола. Свеча горела, оплывшая до огарка.

За столом сидел человек, как и говорил соловьёв.

Мужчина лет пятидесяти, может старше. Седые коротко стриженные волосы. Худощавое лицо, впалые щёки, длинные узловатые пальцы, сложенные перед собой на столе.

На нём был тот самый длинный плащ, о котором говорил Фёдор, тёмный, без знаков.

Я отправил вперёд Аурный клинок и дёрнулся в сторону. Серый качнулся вбок, и клинок нашёл лишь пустоту. В то место, где я стоял секунду назад, ударил столб сжатого воздуха. Пол треснул, доски разлетелись.

Зарецкий ворвался внутрь через окно. Ставни разлетелись от заклинания, стекло посыпалось на пол. Маг встал справа, руки подняты, мана уже текла по пальцам.

Серый уже очутился на ногах у дальней стены. Я использовал Тёмный шаг и вмиг оказался рядом, клинки летели в горло магу. Вот только мой клинок врезался в невидимую преграду и остановился, как будто я ударил в стену. Отдача прошла по руке до локтя. Серый использовал Воздушную стену для защиты.

А следом в меня в упор ударил Воздушный разрыв. Меня отбросило назад и только Чёрный панцирь удержал удар воздушной магией в упор. Стены дома дрогнули, но удержались, в воздух поднялась груда пыли.

Я успел задержать дыхание. Вскочил, мотнул головой и попытался найти глазами Серого. В ушах звенело.

Заклинание Зарецкого ударило откуда-то сбоку. Не сильно, Серый успел отклонить его, но его концентрация дрогнула.

Серый стоял прямо посреди хаоса. Вокруг него мерцал воздух и медленно расправлялись Воздушные нити, очень похожие на те, что были использованы для охраны Кручинино. Он повернулся к Зарецкому.

— Волхв, значит, — произнёс он, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на профессиональный интерес. — Ковенский?

Зарецкий не ответил. Ударил снова, и на этот раз серьёзнее — два огненных заклинания, одно за другим, первое ударило в грудь, второе в ноги. Серый отбил первое Воздушной стеной, от второго ушёл шагом в сторону, и его пальцы описали дугу в воздухе.

Лезвие ветра со свистом прошило комнату. Стол развалился пополам, бумаги взлетели, свеча погасла. Я нырнул вниз, лезвие прошло над головой и врезалось в стену за моей спиной. Бревно раскололось, и по комнате полетели щепки.

Зарецкий поставил щит. Второе лезвие ударило в него, щит выдержал, но Зарецкого отбросило к стене.

Серый развёл руки.

Воздух в комнате взвыл и принялся закручиваться в Вихрь. Стены затряслись, лавки поехали по полу, куски стола завибрировали. Я ухватился за дверной косяк, и меня рвануло в сторону, ноги оторвались от пола. Зарецкий вцепился в подоконник.

Стена справа не выдержала. Брёвна лопнули, вылетели наружу, и в образовавшуюся дыру хлынул ночной воздух. Крыша просела с одного края, и по несущим балкам пошла трещина.

Я сжал чёрную ауру и ударил в Серого Взрывом. Чёрная аура загрохотала и снесла Воздушную стену начисто. Вихрь оборвался так же резко, как начался. Вот только Серого в доме след простыл, осталась только дыра в стене.

Я выскочил через неё на улицу. Серый уже был там. Он кашлял и держался рукой за окровавленный левый бок. Мой Взрыв всё-таки достал его. Вокруг валялись обломки, а бумаги и щепки медленно оседали на мокрую траву.

За моей спиной половина дома лежала в руинах.

Воздушная стена тут же встала между нами. И её усилили нити Серого. Они обхватили защитное заклинание и принялись вкачивать в него ману.

Зарецкий ударил Огненным шаром сбоку. Урона он не нанес, но я успел использовать Тёмный шаг и оказаться прямо перед Воздушной стеной. И направил чёрную ауру в стену. Чёрное пламя вырвалось наружу и хлынуло прямо в заклинание Серого. Стена начала трещать, переполняясь маной и аурой.

— Сука, — сквозь зубы выругался Серый.

Но ничего сделать не успел. Я влил последнюю порцию чёрной ауры и использовал Тёмный шаг. Стена перегрузилась и оглушительно схлопнулась. Во все стороны на уровне пояса разлетелась острая волна маны. Она срезала многострадальный дом и почти докатилась до соседнего.

Тёмный шаг позволил мне избежать смерти. Одним рывком я очутился рядом с Серым, клинки горели в руках. Но это было лишним.

Волна прошила Серого насквозь, и мёртвое тело Волхва рухнуло на землю двумя частями.

— Как его раскорячило, — раздался удивительно бодрый голос Зарецкого.

Маг выжил, даже несмотря на смертоносную волну ауры и маны. Правда, весь был в траве и грязи. Зато живой, и сейчас стоял в паре шагов от меня и с интересом смотрел на Волхва. Только на лбу Зарецкого кровоточила ссадина, да рукав был оборван.

Я же стоял над мертвым телом и рвано дышал. Руки горели. Внутренности тоже, а во рту ощущался привкус металла.

Зарецкий подошёл к телу, присел и приложил пальцы к шее. Хотя это казалось лишним.

— Мёртв. И вправду Волхв был, не меньше, — подтвердил он. И добавил тише: — Туда ему и дорога.

Он был прав.

Малый же дом оказался гостевым. Ярослава с Соловьёвым зачистили его от нескольких мелких сошек на входе. А вот женщины внутри так и не нашли.

Ярослава выглянула из открытого окна с мечом в руке.

— Никого, — сказала она, когда мы с Зарецким подошли ближе. — Кровать смята, подушка тоже. Пахнет духами, так что гостья ушла через окно наверху, притом совсем недавно.

Я обошёл дом и посмотрел на верхнее окно. Оно выходило на лес, в противоположную сторону от артельного дома. Если гостья услышала начало боя, а она услышала, в такой тишине трудно не услышать, как разваливается половина дома, то у неё было достаточно времени на побег.

— Соловьёв… — позвал лучника я, но тут же осёкся.

Ярослава успела выйти из дома и посмотрела на меня, не понимая. Я указал ей на кромку леса. Я ночью видел достаточно хорошо, а вот Ярославе понадобилось несколько моментов, чтобы разглядеть приближающуюся фигуру Ельцова. И он был не один.

Ельцов тащил кого-то за шиворот.

Я отдал команду, и мы пошли навстречу.

Картина была интересной. Ельцов, мокрый и с перекошенным от натуги лицом волок за собой женщину, которая извивалась, цеплялась за ветки и пыталась ударить его локтем в живот. На его левой руке, ниже запястья, краснел свежий след от зубов.

— Кусается, — сообщил Ельцов, когда подошёл достаточно близко. — Ловкая тварь, чуть не удрала через ручей. Мне пришлось её через брод вытаскивать, промок по пояс.

Женщина перестала дёргаться, когда увидела меня. Замерла, стоя на коленях в мокрой траве, руки Ельцова на плечах. На ней был серый плащ, промокший насквозь, капюшон сбился набок.

— Посмотрим, — спокойно произнес я, — кто попал к нам в руки.

Я подошёл к женщине и сдёрнул капюшон.

Рыжие волосы, потемневшие от воды, тяжело упали на плечи. Янтарные глаза, знакомые, как старый шрам, уставились на меня снизу вверх.

Марфа.

Я узнал её почти сразу. Она меня тоже, потому как больше не дёргалась. Её янтарные глаза блестели и неотрывно следили за мной, она просто ждала. Ельцов всё ещё крепко держал её и не отпускал.

— Привяжи её к столбу у малого дома, — приказал я, — и приставь Кочина.

Ельцов кивнул и поволок её прочь. Марфа шла молча, не оборачиваясь. Мокрый плащ тянулся по траве.

Я повернулся к артельному дому. Тому, что от него осталось. Две стены ещё стояли, третья лежала грудой брёвен, четвёртая покосилась и держалась на одной нижней балке. Крыша обвалилась с левого края, стропила торчали вверх, и между ними виднелось серое предрассветное небо. Внутри всё было засыпано обломками, щепками и обрывками бумаги.

— Зарецкий, — позвал я. — Со мной. Ищем всё, что уцелело.

Маг уже перешагивал через порог, точнее, через то место, где порог был раньше. Мы разошлись по руинам. Время поджимало — бой длился недолго, но шум от Вихря и схлопнувшейся Воздушной стены разнёсся на несколько вёрст. Да и магический след после остался ощутимым.

К сожалению, даже несмотря на приказ, ни Зарецкому, ни мне не удалось найти чего-то по-настоящему стоящего. Я рыскал по округе и старался подобрать то, что не было повреждено заклинаниями и аурными техниками, складывал обрывки в дорожный мешок.

Зарецкий рядом методично переворачивал обломки стола и неожиданно радостно воскликнул:

— О!

Он тут же замахал каким-то потрёпанным обрывком бумаги перед собой.

— Карта, — похвалился он, — хоть и не полная.

Я подошёл к нему и взглянул на находку. Кое-где уцелели числа, где-то маршрут, но кусок гор читался совершенно чётко, и несколько линий расходились веером от одной точки, находящейся как раз за горами.

— Думаешь, основной объект? — спросил Зарецкого я.

— Может, перевалочный пункт, — Зарецкий видел в темноте хуже меня и поэтому поднёс обрывок карты прямо к носу. — Масштаб не указан, расстояние тоже не разобрать, но направление вроде совпадает с тем, что мы уже знаем.

Зарецкий убрал кусок карты за пазуху и принялся рыскать под разломанной пополам печкой. Из-под неё он выудил жестяную коробку. Мне пришлось помочь Зарецкому, так как открыть находку у него никак не получалось.

— Зараза, — выругался себе под нос маг. — Пальцы скользят.

Я отнял у него коробку и с первого же раза открыл ее. Зарецкий только виновато кашлянул. Внутри оказался единственный лист из плотной бумаги. Там были аккуратным почерком выведены координаты. Надписи совсем не были похожи на торопливые каракули Серого, это явно написал кто-то другой. Да и бумага пожелтела по краям и явно пролежала здесь целую вечность. Зарецкий заглянул мне через плечо, и его брови удивлённо поползли вверх.

— Точки магических аномалий, — сказал он. — За горами, на восточных территориях. Ковен их картографировал для своих экспериментов. Тут шесть отметок, с описаниями.

— Что за аномалии?

— Места, где концентрация маны выше нормы. Естественные, не искусственные. Ковен искал такие для своих лабораторий, но не все подошли. Вот эта, — палец Зарецкого остановился на третьей отметке, — помечена как «нестабильная, непригодна для стандартных процедур».

Непригодна для Ковена. Я запомнил.

— Убери, — сказал я. — И не потеряй.

Зарецкий аккуратно свернул лист и спрятал за пазуху, ближе к телу.

Я огляделся. Больше здесь ловить было нечего. Что не уничтожил Вихрь, добила сырость. Меньше получаса работы, и всё ценное у нас. Немного, но достаточно.

— Уходим, — сказал я Зарецкому и направился к малому дому.

Марфа сидела у стены, руки связаны перед собой. Кочин стоял рядом, держа меч на виду. Ельцов сидел на ступеньке крыльца и курил трубку, его мокрые сапоги стояли рядом и сохли.

Я подошёл к Ельцову.

— Говорила что-нибудь?

— Молчит, — Ельцов выпустил дым и сплюнул. — Я пробовал. Имя не назвала, откуда — молчит, зачем здесь — молчит. Только зубами щёлкает и кусается. Тащить её с собой — лишний груз, а у нас уже один пленный есть.

— Я с ней поговорю.

Ельцов пожал плечом и затянулся трубкой. Кочина я отослал на периметр. Сам же развернулся к Марфе.

Она сидела, прислонившись к стене, колени подтянуты к груди. Мокрые волосы облепили лицо и шею. Плащ промок насквозь и облегал фигуру. Её руки, связанные перед собой, лежали на коленях. Маленькие, но с мозолями.

Когда я подошёл, она подняла голову.

— Тимофей, — произнесла она тихонько.

Ельцов за моей спиной перестал курить. Я слышал, как он замер с трубкой у рта. «Тимофей» — не «Тим», не «Волк», а имя, которое никто в отряде не знал.

Ярослава, стоявшая у забора в десяти шагах, повернула голову. Наши глаза встретились на мгновение. Но она промолчала.

— Встать, — приказал я Марфе.

Она поднялась, опираясь на стену. Я взял её за верёвку на запястьях и потащил внутрь малого дома. За дверью был коридор, дальше — комната, из которой пахло дымом и чем-то цветочным. Духи, те самые, о которых говорила Ярослава.

Я поставил Полог. Звуки снаружи отрезало, и в комнате повисла глухая тишина. Я усадил Марфу на стул, сам остался стоять, прислонившись к косяку.

Она осмотрелась. Потом посмотрела на меня. Мокрые волосы, янтарные глаза, чуть приоткрытые губы. Она запрокинула голову назад и тряхнула волосами, убирая их с лица. Медленно, с расчётом. Я видел, как она расправила плечи, как чуть подалась вперёд, как приподняла подбородок.

— Давно не виделись, — сказала она. Голос стал мягче и ниже. — Я скучала.

— Ты пыталась меня убить, — напомнил я.

— Было дело, — Марфа улыбнулась одним уголком рта. — Тогда я была молодая и глупая. Кинжал в грудь, надо же. Могла бы и что-то поумнее придумать.

Она чуть наклонила голову, и мокрый плащ соскользнул с одного плеча. Под ним — рубашка, тонкая, промокшая и облегающая.

— Замёрзла? — сухо спросил я.

— Ужасно, — она провела связанными руками по своему плечу. — Может, развяжешь? Я согреюсь быстрее.

Марфа вздохнула, и этот вздох тоже был рассчитанный. Я хранил молчание и смотрел на её жалкие потуги. Эта рыжая Ярославе проигрывала с треском.

— Ты стал жёстче, — пожаловалась Марфа. — Тогда, в усадьбе Захаровых, ты был другим. Растерянным. Даже когда убивал Емельянова, было видно, что ты не понимаешь, что происходит. А сейчас…

— Сейчас я задаю вопросы, — перебил её я. На кончиках моих пальцев заблестела черная аура. — А ты на них отвечаешь. Поняла?

Марфа перестала улыбаться. Не сразу — медленно, как будто решала, стоит ли продолжать играть. Потом откинулась на спинку стула и сложила связанные руки на коленях.

— Спрашивай, — выдохнула она.

— Ковен. Что ты для них делала здесь, в Кручинино?

— Связь. Координация между горными лагерями и основным маршрутом. Серый занимался магической частью, я — людьми. Гонцы, снабжение, контакты с мятежными командирами. Серый не любил разговаривать с солдатами, ему было проще убить, чем договориться, — Марфа немного помолчала. — Поэтому и послали меня.

— Рубин, значит, — сложил все в голове я, на что Марфа только усмехнулась. — Что знаешь об основном объекте?

— Почти ничего. Я не входила в тот круг. Знаю, что он за горами, знаю, что Марков лично его курирует, и знаю, что после уничтожения лаборатории в Кривичах они всё перевозят глубже на восток. Куда — мне не сообщали.

Я смотрел на неё, оценивая. Марфа говорила спокойно, без запинок, не торопясь. Врала или нет — определить было сложно. Она умела врать профессионально, это я помнил ещё по второму этапу нашего знакомства, когда она была «советницей» Анисимова.

— Ты знаешь, кто я, — холодно произнёс я.

— Знаю, — Марфа кивнула. — Темников. Последний в роду.

— Кто ещё знает?

— В Ковене — те, кто мне поручал задание в усадьбе Захаровых. Но они наверху, и сколько их — не скажу, потому что не знаю. Серый не знал. Никто на этой стороне гор тоже, — Марфа поджала губы. — Я не особенно болтлива.

Я с ней соревноваться в остроумии или притворстве не собирался.

— Что ты готова отдать за свою жизнь? — прямо спросил я.

Марфа чуть прищурилась.

— Жизнь — это широкое понятие, — сказала она. — Я хочу не просто жизнь. Я хочу свободу.

— Такое не продаю, — покачал головой я.

— Тогда что есть в продаже?

— Жизнь. Содержание под контролем. Не тюрьма, но и не воля. У меня есть место, где ты будешь в безопасности, — спокойно произнес я. — Отдам тебя Ордену — тебя будут допрашивать профессионально, и ты расскажешь всё, включая то, чего рассказывать не хочешь. Отдам Империи — то же самое, только медленнее. Или принимаешь мои условия.

Марфа молчала. Думала.

— Ты ведь не собираешься меня никому отдавать, — сказала она наконец. — Не потому что добрый. А потому что я знаю про тебя слишком много, и тебе не нужно, чтобы это знали другие.

Я не ответил. Она была права, и мы оба это понимали.

— Так что нам друг от друга что-то нужно, — продолжила Марфа, — это вопрос взаимной заинтересованности.

— Твоя голова, — холодно предупредил Марфу я, — в одном предложении от клинка.

Марфа нахмурилась. Она серьёзно восприняла мои слова.

— Я знаю, как восстановить алтарь Темниковых, — произнесла она.

Я стоял неподвижно. Только пальцы правой руки чуть сжались на рукояти клинка.

— Ковен в своё время интересовался вашим алтарём, — продолжила Марфа. — Не только осколками, но и тем, как его можно воссоздать. Они нашли несколько мест за горами, где концентрация силы достаточна для ритуала. Природные точки, не искусственные. Я знаю координаты одной из них.

— И предлагаешь мне строить алтарь в горах, на территории Ковена, — скептически произнес я.

— Я предлагаю тебе информацию, — поправила Марфа. — Что ты с ней будешь делать — твоё дело.

— Этого мало, — отрезал я.

— Мало? — Марфа подняла брови. — Место, где можно восстановить алтарь Темниковых — мало?

— Мало для свободы. Достаточно для жизни.

Я шагнул к ней. Один шаг, медленный, и Марфа инстинктивно подалась назад, вжавшись спинкой стула в стену. Расстояние между нами сократилось мгновенно. Я наклонился, опираясь ладонью на спинку стула рядом с её головой.

— Ты не в позиции торговаться, Марфа, — сказал я тихо. — Твой Серый мёртв. Твоя сеть уничтожена. Документы у нас. Ты сидишь со связанными руками в мокром плаще, и единственная причина, по которой ты ещё жива, это моя воля.

Марфа даже не подумала стесняться или отводить взгляд. Она находилась совсем близко, от неё, даже несмотря на купание в ручье, пахло сладковатыми духами.

— У меня есть кое-что ещё, — сказала она совсем тихо.

— Что?

— Мой брат — заложник Ковена. Если я исчезну, его убьют. Мне нужно, чтобы Ковен думал, что я мертва, — Марфа тяжело сглотнула. — Не пропала, не сбежала, а именно умерла. Тогда брата отпустят, он им без меня не нужен. Таков у нас договор.

— Это твоя проблема, — холодно произнес я, — не моя.

— Это может стать твоей проблемой, — возразила Марфа. — Если Ковен узнает, что я жива и у тебя, они придут за мной. И за тобой заодно.

Я смотрел на неё. Она не врала — по крайней мере, про брата. Это было в её глазах, в том, как напряглись мышцы на шее, в том, как дрогнул голос на слове «убьют». Всё остальное она контролировала, но не это.

— Допустим, — сказал я. — Инсценировка смерти — это решаемо. Что ещё?

— Тимофей, — она чуть наклонила голову. — Я сказала, что знаю о восстановлении алтаря Темниковых. Но я знаю еще кое-что.

Я выпрямился. Убрал руку со стула. Мои пальцы оставили вмятины на дереве.

— Выкладывай.

Мой голос прозвучал холодно, с хрипотцой. Марфа только задержала дыхание, потом совсем тихо выдохнула и облизнула пересохшие губы.

— Я знаю, где находится один из фрагментов родового алтаря. Как тот, что был у Захаровых, а, может, и больше, — прошептала Марфа. — Ковен уже знает, что ты их ищешь, но пока не знает, сколько фрагментов ты нашёл.

Я молча смотрел на рыжую девушку и ждал. Чёрная аура внутри медленно закипала, а вместе с тем иссякало и моё терпение.

— Кошмары, изменённые, — продолжила говорить Марфа, — всё это началось с последнего осколка. Он стал основой для экспериментов.

— Где он? — прорычал я.

Зрачки Марфы расширились, она попыталась отпрянуть, но отступать было некуда.

— Я расскажу, клянусь, — пообещала она. — Но только когда мой брат будет в безопасности.

Я стоял и смотрел на неё, мне казалось, что она не врала. Впрочем, её саму могли ввести в заблуждение.

— Пожалуйста, — прошептала одними губами Марфа, заметив что-то в моих глазах.

— Я могу инициировать твою смерть, — равнодушно произнёс я. — Труп будет. Зарецкий подделает аурный след. Ковен получит тело и поверит. Твой брат будет свободен, если они, конечно, сдержат своё слово. Но это уже твои проблемы, не мои. И ты расскажешь мне про место силы, осколок алтаря моего Рода и все о маршрутах Ковена на востоке.

— А дальше? — едва слышно спросила Марфа.

— Ты уходишь. Живая и свободная. Но если ты соврёшь — ты умрёшь. Если мы когда-нибудь встретимся снова, и ты окажешься не на моей стороне — ты умрёшь. Я не остановлюсь, пока твое тело не будет тлеть в земле. Тлеть по-настоящему.

Марфа смотрела на меня. Мгновение, два, три. Потом она медленно кивнула.

— Место силы, — начала говорить она. — Ущелье за Лосиным перевалом, немного к югу. Ковен нашёл его три года назад, но забраковал, потому что мана там нестабильная и для их экспериментов непригодна. Два дня пути от ближайшего перевала, вход с северной стороны, у расщелины между двумя скалами. Рядом ручей, вода красноватая от глины.

— Четвёртый осколок?

Марфа замолчала. Её пальцы крепко сжали колени.

— Основной объект, — сказала она. — Тот, который Марков курирует лично. Осколок там, в центральном зале, под охраной. Его используют как источник энергии для всех экспериментов. Без него половина их работы невозможна.

Я молчал. Основной объект Ковена. Тот самый, куда Марков сейчас скорее всего переносил всё оборудование. Тот, который в восемь раз мощнее кривичской лаборатории.

Четвёртый осколок моего алтаря в руках Ковена, в центре их главного объекта, под охраной.

— Где именно?

— Этого я не знаю, — Марфа подняла руки ладонями вверх. — Серый знал. Но Серый мёртв.

Я стиснул зубы. У меня оставался обрывок карты в кожаном мешке, маршруты Серого и его пометки.

— Договорились, — согласился я.

И здесь мы закончили. Марфа позволила себе тихонько выдохнуть, но в её глазах всё ещё читался страх, не за свою жизнь, а за жизнь брата.

— А мои условия? — спросила она с ноткой надежды в голосе.

— Я слово держу, — коротко бросил я. — Всегда.

Я развязал её. Марфа потёрла запястья, на них отчётливо виднелись красные полосы от верёвки. Она размяла шею и уставилась на меня снизу вверх с заметным облегчением.

— Ты изменился, Тимофей, — сказала она тихо. — Сильно.

— Ложись на пол, — ответил я. — Лицом вниз. Не поднимайся, пока я не уйду.

Она послушалась.

Я снял Полог и поставил его поверх Марфы. Затем вышел из дома. Утренний воздух ударил в лицо — холодный, сырой, пахнущий дымом и мокрым деревом.

Я нашел Зарецкого, отдал ему указания и после коротких приготовлений все было устроено.

Я прошёл мимо Ельцова, мимо Кочина, мимо Ярославы, и остановился у колодца на площадке. Вытащил из-за пазухи один из шаров жидкого огня. Ткнул большим пальцем в руну, развернулся и швырнул его через открытую дверь в малый дом.

Вспышка. Хлопок. И огонь занялся сразу, жадно цепляясь за сухое дерево внутри.

Отряд смотрел, как дом горит. Пламя поднималось быстро, чёрный дым повалил из окон. Через минуту крыша просела, через две рухнула внутрь, и столб искр взлетел в серое утро.

Никто ничего не спросил. Ярослава посмотрела на горящий дом, потом на меня. Я не отвёл глаз. Она отвернулась первой.

— Седлать лошадей, — приказал я. — Уходим, сейчас же.

Мы быстро покинули Кручинино. Дым от горящего дома поднимался за нашими спинами высоким чёрным столбом, видным, наверное, за несколько вёрст. Лучшего маяка для мятежных патрулей придумать было нельзя, и я гнал отряд по тропе, не жалея ни лошадей, ни раненых.

Ельцов вёл нас как обычно. Через лес, по звериной тропе, петляя между ельниками и буреломами. Ветки хлестали по плечам, копыта скользили по мокрым корням. Зарецкий держался в седле с трудом — два серьёзных заклинания за утро стоили ему большей части резервов, и теперь он ехал, вцепившись в лошадь.

К полудню мы добрались до деревни, где оставили Сёмина, Панина и Фёдора. Оба Ворона были на месте, Фёдор сидел связанный в том же углу, где мы его оставили. Когда мы влетели во двор, Сёмин выскочил с мечом наперевес.

— Свои, — бросил Ельцов.

— Забирайте пленного и всё, что есть, — скомандовал я. — Мы уходим.

Сёмин и Панчин подхватили Фёдора, посадили на запасную лошадь, связав ноги под брюхом. Фёдор не сопротивлялся, только спросил:

— Что там такое горит на горизонте?

— Твои друзья, — ответил ему Ельцов и ухмыльнулся.

Мы двинулись дальше.

Лес кончился через два часа. За ним потянулась открытая местность — пологие холмы, низкий кустарник, редкие перелески. Впереди лежала территория между позициями мятежников и имперскими гарнизонами, ничья земля. До имперских позиций оставалось полдня быстрой езды, может чуть больше с учётом раненого Зарецкого и связанного Фёдора.

Я оглядывался каждые несколько минут. Дым над Кручинино уже не был виден, но колонну из одиннадцати всадников на открытой местности заметить было нетрудно.

Соловьёв ехал замыкающим. Его бирюзовые глаза, ещё светившиеся остатками Ясного взора, постоянно прочёсывали горизонт за нашими спинами.

Первые два часа прошли спокойно. Потом Соловьёв нагнал меня.

— Сзади, — коротко сообщил он.

Я обернулся. На холме, который мы прошли с четверть часа назад, двигались всадники. Далеко, с трудом различимые, но Соловьёв с его зрением мог видеть больше.

— Сколько?

— Двенадцать, может тринадцать, — быстро сосчитал Соловьёв. — Идут быстро, по нашему следу. У двоих или троих передних знамёна.

— Чьи? — спросил я, подозревая ответ.

Соловьёв прищурился, вглядываясь.

— Булатовы, — подтвердил мои опасения он.

У меня свело скулы. Кавалерия Булатова — это тебе не ополченцы и не гарнизонные солдаты. Конные бойцы, обученные, быстрые, привыкшие к погоне. Самого Булатова среди них, скорее всего, не было, он ушёл на юг. Но его люди дисциплинированны и без командира.

— Ельцов! — крикнул я. — Быстрее!

Рыжий обернулся, увидел моё лицо, и ему не понадобилось объяснений. Он хлестнул коня и перешёл на галоп. Отряд последовал за ним.

Мы скакали. Дорога шла между холмов, то поднимаясь, то ныряя в овраги и низины. Лошади после двух дней пути и ночного боя были уставшие, и я чувствовал, как мой конь начинает тяжелее дышать на подъёмах. Зарецкий отставал — его кобыла была самой слабой, и маг в седле держался плохо.

Я обернулся снова. Всадники приближались. Расстояние сократилось, я уже мог различить отдельные фигуры без всякого Ясного взора. Передние трое шли ровным строем, за ними остальные, развернувшись полумесяцем. Профессиональная погоня — не толпой, а порядком.

— Дистанция? — крикнул я Соловьёву.

— Четыреста шагов и сокращается, — отозвался он. — Они быстрее нас!

Четыреста шагов. На открытой местности это не преимущество. У нас был шанс, только если тропа пойдёт вниз.

— Громов, Иван, Кочин, — скомандовал я. — Прикрытие тыла. Если подойдут на сотню шагов — разворачиваемся. Соловьёв, отстреливай передних, не экономь стрелы.

Соловьёв подготовил лук и рванув вбок, как заправский кочевник, выстрелил назад. Первая стрела ушла, жёлтый аурный росчерк пронёсся в сером воздухе. Мимо. Соловьёв не сдался. Он выстрелил еще раз. Передний всадник-преследователь дёрнулся и завалился с седла. Конь проскакал ещё несколько шагов без хозяина и свернул в сторону.

Третий выстрел понёсся назад. Стрела ударила второго всадника в плечо. Он удержался, но отстал, зажимая рану.

Преследователи не остановились. Они разошлись шире, увеличивая промежутки между всадниками, чтобы труднее было целиться. Грамотно.

— Триста шагов, — доложил Соловьёв.

Тропа нырнула в низину. Я оглянулся — преследователи на мгновение скрылись за холмами. Несколько секунд вне их поля зрения. Я использовал это.

— Ельцов, дуй влево!

— Там болото! — отозвался он.

— Плевать!

Ельцов скривился, но дёрнул поводья. Мы свернули с основной тропы на заросшую боковую, между кустами. Ветки хлестнули по лицам, копыта захлюпали по мокрой земле. Болото — это плохо для лошадей, но ещё хуже для преследователей, которые потеряют след на развилке.

Помогло это нам ненадолго. Через десять минут я услышал за спиной крики — они нашли, куда мы свернули. Топот копыт вскоре вновь зазвучал очень близко, и кто-то орал команды.

Соловьёв выстрелил ещё раз. На этот раз бронебойной стрелой, и всадник, скакавший первым, вылетел из седла, стрела пробила ему грудину.

Ответная стрела прилетела через мгновение. Кочин вскрикнул и схватился за правое бедро. Древко торчало из внешней стороны, чуть выше колена. Конь Кочина сбился с шага, и его занесло вбок.

— Держись! — рявкнул Ельцов.

Кочин стиснул зубы и выпрямился в седле. Он побледнел, но перехватил повод, и конь снова пошёл ровно.

Я развернулся в седле. Чёрный клинок сорвался с пальцев и ушёл назад, в приближающихся всадников. Попал. Не убил, но лошадь шарахнулась, и булатовский всадник потерял равновесие и отстал.

Луч тьмы — второй, вслепую, в гущу. Кто-то закричал. Конь заржал, и топот за спиной стал чуть тише. Двое или трое остановились, остальные продолжали гнать.

— Двести шагов! — крикнул Соловьёв.

Болото замедляло нас и холмам не было конца.

— Быстрее, — прорычал я.

До выхода из болот оставалось совсем ничего.

Мы вылетели из болотистой низины на холм на полном ходу. Открытая местность, дорога вниз, и дальше, за следующим холмом…

Я увидел знамёна. Чёрно-белые, орденские.

Застава. Деревянный частокол, вышка, десяток палаток и конюшня. И, самое главное, люди — ратники на стене, конные дозорные у ворот.

— Ельцов, туда! — я мазнул рукой.

— Вижу! — отозвался он.

Мы неслись вниз по склону, лошади хрипели, Кочин качался в седле, кровь уже текла по его сапогу. Зарецкий отставал, его кобыла едва поспевала. Фёдор болтался из стороны в сторону, связанные ноги мешали ему удерживать равновесие.

— Сто шагов! — прокричал Соловьёв.

Я обернулся.

Мятежные всадники выскочили из болота прямо вслед за нами.

Нас и погоню заметили со стены крепости. Фигурки стражников забегали, ворота начали медленно открываться.

А затем три больших огненных шара пронеслись над нашими головами, один за другим, и врезались в землю перед мятежными всадниками. Комья грязи взлетели вверх, лошади шарахнулись, строй рассыпался. Следом полетели стрелы — дюжина, не меньше, длинные тяжёлые древки с железными наконечниками, рассчитанными на доспех. Одна ударила в землю в пяти шагах от передового всадника, вторая прошла над головой другого.

Булатовские осадили коней. Передний всадник, в хорошем доспехе, поднял руку, и остальные остановились. Они откатились назад, замерли меж холмов и смотрели, как мы уходим. Девять всадников, тёмные силуэты на фоне серого неба, и ни один не двинулся вперёд.

Ворота крепости распахнулись перед нами. Мы влетели внутрь на галопе, копыта загрохотали по утоптанной земле двора. Лошадь Зарецкого споткнулась на въезде и едва не упала, маг повис, но удержался. Кочин сполз с коня сам, его правая штанина промокла от крови насквозь. Два ратника подхватили его под руки и потащили к лазарету.

Ворота закрылись за нашими спинами, и тяжёлый засов лёг на место.

Я спешился. Ноги гудели, руки тоже, и в боку тупо ныли рёбра, о которых я забыл во время погони. Конь рядом тяжело дышал и ронял пену с губ. Я похлопал его по шее.

Крепость оказалась небольшой. Деревянный частокол в два человеческих роста, четыре вышки по углам, казарма, конюшня, лазарет и штабная изба. На стенах — два десятка ратников и полдюжины стрелков, которые всё ещё смотрели в сторону холмов. Чёрно-белые знамёна Ордена висели над воротами и над штабной избой.

На крыльце штабной избы стоял Савелий. Он жевал травинку и смотрел на нашу оборванную, запылённую колонну с видом человека, который повидал достаточно, чтобы ничему не удивляться.

— Живые, — констатировал он, когда я подошёл.

— Живые, — подтвердил я. — Кочин ранен, стрела в бедро. Зарецкий на ногах, но маны у него нет. Остальные целы.

Савелий кивнул.

— И еще, — добавил я, — у нас пленный.

— Мне доложили, — отозвался Савелий и поманил меня внутрь.

Уже внутри я быстро пересказал Савелию события нашей вылазки.

— Мятежный гонец, зовут Фёдор, — быстро доложил я о пленнике. — Взяли на марше, у него при себе было донесение Кошелева с Чёрного зуба. Информация по перевалам, численности и снабжению.

Савелий слушал молча. Инструктор за последние пару недель еще больше осунулся и явно недосыпал.

— Ковенских еще положили, — добавил я. — Двоих. Серого, мага-Волхва, и его подопечную.

Я произнёс это совершенно спокойно. Савелий на мои слова не отреагировал, только так и смотрел на меня с легким прищуром.

— Нашли чего? — спросил он.

— Обрывки документов, — покачал головой я. — Карту маршрутов, частичную. И список точек магических аномалий за горами. Всё при Зарецком, он разберёт и доложит.

Савелий достал травинку изо рта и аккуратно положил её на стол.

— Хорошо, — произнёс он. — Фёдора сдайте караульным, документы мне на стол. — Он помолчал и добавил: — Борислав будет доволен, особенно сейчас. Через неделю, может раньше, начнутся переговоры с мятежниками, так что вылазок в ближайшее время не будет. Отдыхайте.

Новость о возможных переговорах меня удивила. Казалось, что уж как минимум верхушка мятежников закрепится в горах и будет биться до конца. Впрочем, я мог ошибаться. Главное, что отряд получал необходимый отдых, а я нужное время.

— Воронов и Ельцова я оставлю здесь, — сказал я. — Кочину нужен лекарь, а Ельцов пригодится на стене, он эти места знает.

— Разумно, — согласился Савелий и поднялся на ноги. — Тим, Волхва в одиночку положить — это серьёзно.

— Нас было двое, — поправил его я. — Зарецкий помог.

— Всё равно серьёзно, — Савелий хмыкнул.

Мы пожали руки, и я вышел наружу.

Я постоял во дворе пару мгновений. Отряд разбредался: Ярослава повела лошадей к конюшне, Иван сел на скамью у казармы и осторожно потянул руку, Громов молча пошёл за водой. Зарецкий остался на том месте, где слез с лошади, сидел на земле, привалившись к забору, и выглядел так, будто собирался проспать следующие сутки.

Ельцов подошёл ко мне. Его сапоги всё ещё хлюпали от болотной воды.

— Ну что, — сказал он весело, — куда меня дальше направят?

— Здесь останешься. С Кочиным и Воронами. Присмотри за пленным, пока его не заберут.

— Сделаю. — Ельцов почесал сломанный нос. — Слушай, а та рыжая, которую я в ручье поймал. Она…

— Мертва, — жёстко отрезал я.

Ельцов кивнул и спрашивать больше ничего не стал. Развернулся и пошёл к казарме, оставляя на земле мокрые следы.

Информация Марфы могла оказаться ложью или правдой. Одна её часть уже совпадала с тем, что мы нашли в документах Серого. Та самая точка аномалии за горами, забракованная Ковеном. Но этот вопрос я отложил. По крайней мере, на завтра.

Сейчас нужно было проверить отряд, увидеть, что там у Кочина с бедром и распорядиться о лошадях.

Остальное потом.

Василий Стрешнев прибыл к месту встречи верхом, с белым стягом на копье и четырьмя сопровождающими. Он ехал на крупном зачарованном жеребце из конюшен рода Стрешневых, хотя Василий еще совсем недавно сидел в плену у орденцев.

Сам Василий был сухощавым, жилистым, с теми же острыми скулами, что и у старшего брата, Семёна, только бороду он не носил. Да волосы у него были светлыми, как-будто выгоревшими на солнце. На нём был добротный доспех без мятежных знаков — он их снял перед выездом, и сделал это намеренно.

Место выбрали заранее, через гонцов. Широкий луг у ручья, в полуверсте от ближайшей деревни. Деревья стояли далеко по обе стороны, пространство просматривалось во все стороны, и спрятать засаду было негде. Посередине луга кто-то вбил в землю два столба с натянутой между ними верёвкой — условная граница, которую обе стороны согласились не пересекать без приглашения.

Представители с имперской стороны уже ждали.

Георгий Романов стоял у стола, вынесенного прямо на траву. Стол был простой, армейский и крепкий, и на нём лежала карта, придавленная по углам камнями. Рядом с Георгием стоял Борислав — в полном доспехе, двуручник за спиной, белая аура тлела в глубине глаз. За ними находилось восемь ратников и два мага, которые держали защитный контур по периметру. Контур мерцал, едва заметный, по кругу в двадцати шагах от стола.

С мятежной стороны, помимо Василия, подъехали ещё четверо. Двое вольных ратников, немолодых, в потёртых доспехах. Маг, тощий, с выбритой головой и запавшими глазами, который сразу поставил свой контур, и тот засветился зеленоватым, наложившись на имперский. И последним был Илья Булатов.

Он спешился молча. Без знамени, без копья, в кавалерийском доспехе, потемневшем от грязи и непогоды. Шрам поперёк всего лица, от лба до подбородка, выглядел ещё более грубым при дневном свете. Его конь, Мрак, абсолютно чёрный, с глазами без белков, остался позади, и ни одна из имперских лошадей не повернула к нему головы.

Георгий заметил Булатова сразу. Его челюсть чуть напряглась, и левая рука, лежавшая на карте, сжалась в кулак. Потом разжалась. Между ними висело Суходолье, висел момент, когда стальная аура не спасла, и Георгий оказался в грязи со сломанным нагрудником. Это было недавно. И шрам под доспехом напоминал цесаревичу о поражении.

Булатов занял место за спиной Василия и больше не двинулся. Стоял, сложив руки на груди, и смотрел мимо Георгия, мимо Борислава, мимо ратников, куда-то вдаль, на линию гор за имперским лагерем.

Василий подошёл к верёвке. Георгий сделал два шага навстречу. Между ними оставалось пять шагов и верёвка на столбах.

— Василий Стрешнев, — представился Василий. Голос был спокойный и негромкий. — Полномочный представитель объединённых сил восточных княжеств.

Георгий чуть поднял бровь.

— «Объединённых сил», — удивлённо повторил он. — Любопытная формулировка. В прошлый раз ваш брат называл это «освободительным движением».

— Мой брат не уполномочил меня использовать его формулировки, — совершенно невозмутимо ответил Василий.

— Ваш брат вообще знает, что вы здесь?

Василий выдержал паузу. Короткую, но заметную.

— Я здесь от имени тех командиров, которые считают продолжение войны бессмысленным, — сказал он. — Их достаточно, чтобы мои полномочия были действительными.

— Но недостаточно, чтобы включить Семёна Стрешнева, — заметил Георгий.

Василий не ответил на это. Вместо этого он подошёл ближе к верёвке и расстегнул перчатку на правой руке. Снял её, положил на столб. Жест, означавший готовность к открытому разговору, без оружия в руках. Георгий ответил тем же — снял латную перчатку, но подходить ближе не стал.

— Пусть будет так, — сказал Георгий. — Сядете, или будем стоять?

— Постоим, — усмехнулся Василий. — Я ненадолго.

Георгий кивнул. Борислав за его спиной стоял неподвижно, и его присутствие ощущалось даже без единого слова. Белая аура Медведя работала: рядом с Бориславом имперские ратники стояли ровнее, дышали спокойнее. Это было заметно даже со стороны мятежников.

— Три пункта, — начал говорить Георгий. Голос был деловой, без торжественности. — Первый. Полная сдача всех перевалов: Чёрный зуб, Лосиный, Перекатный, и любых других укреплённых позиций, которые ваши люди занимают в предгорьях. Без исключений. Гарнизоны складывают оружие и выходят на открытую местность, где их примут имперские офицеры.

Василий слушал, не перебивая.

— Второй, — продолжил Георгий. — Роспуск всех мятежных формирований. Полный. Солдаты возвращаются по домам, офицеры ранга сотника и ниже отпускаются под честное слово. Оружие сдаётся.

— А кто выше сотника? — спросил Василий.

— Это третий пункт. Судьба высших командиров решается лично императором. Не мной, не Орденом, не военным трибуналом. Императором и только.

Василий поджал губы. Он стоял, опираясь одной рукой на столб с верёвкой, и его пальцы машинально постукивали по дереву.

— Под «высшими командирами», — произнёс он, — вы подразумеваете всех, кто выше сотника?

— Всех, кто командовал гарнизоном, перевалом, и каждым отдельным отрядом, — невозмутимо объяснил Георгий. — Всех, кто принимал решения и отдавал приказы, — Георгий говорил чётко и спокойно. — Конкретный список мы составим вместе, если вы примете условия в принципе.

— Список — это хорошо, — прищурился Василий. — Списки можно обсуждать. Но я хотел бы прояснить один момент до того, как мы пойдём дальше. Гарантии жизни.

— Для кого?

— Для тех, кто в списке, — пожал плечами Василий. — Для Семёна, для себя, для командиров, которые согласились на переговоры. Мы готовы сдать перевалы. Мы готовы распустить людей. Но не для того, чтобы потом положить голову на плаху.

Георгий помолчал. Несколько секунд, не больше, но в этих секундах была дистанция между тем, что он хотел бы сказать, и тем, на что имел право. Он знал и Василия и Семёна Стрешневых лично, ещё бы не знать. Когда-то восток являлся опорой Императора и в детстве Георгий часто сопровождал отца за Уральские горы.

— Я не могу дать гарантию жизни, — произнёс цесаревич наконец. — Это решение принадлежит императору, и я не уполномочен его подменять.

— Тогда мы в тупике, — Василий развёл руками. — Потому что без этой гарантии ни один командир не сложит оружие. Зачем? Умереть на перевале или умереть на плахе — разница невелика, а на перевале хотя бы с мечом в руке.

— Вы переоцениваете свои перевалы, — заметил Георгий.

— А вы недооцениваете, сколько людей мы готовы потерять, защищая их, — парировал Василий. Его голос стал жёстче. — Один Чёрный зуб — это три линии обороны. Магическая защита, запасов на полгода и бойцы, которым нечего терять. Вы возьмёте его, Ваше Императорское Высочество, я не сомневаюсь. Но какой ценой?

Георгий молчал. Борислав тоже молчал, но его плечи дёрнулись, и Василий это заметил — мгновенный взгляд на Медведя и обратно. Борислав при Суходолье шёл первым через брод и потерял немало ратников. Это знал и Василий.

— Я готов передать вашу просьбу о гарантии жизни императору, — предложил компромисс Георгий. — Лично, с моей рекомендацией. Большего сделать не могу.

Слова цесаревича были искренними, он не желал смерти мятежным князьям. Уж точно не на плахе.

— И рекомендация, — усмехнулся Василий, — будет положительной?

Георгий только вздохнул и покачал головой.

— Зависит от того, насколько полной будет ваша сдача, — провёл черту он. — Если перевалы сданы чисто, без сюрпризов и без крови, моя рекомендация будет соответствующей. Если кто-то решит устроить подвох, рекомендация будет другой.

Василий спокойно обдумал предложенные условия. Потом обернулся к своим. Двое вольных ратников стояли неподвижно, лица непроницаемые. Маг с выбритой головой смотрел в землю. Булатов стоял в той же позе, со сложенными на груди руками, и по-прежнему смотрел куда-то вдаль.

— Илья Фёдорович, — обратился Василий к Булатову. — Ваше мнение?

Булатов медленно перевёл взгляд на Василия. Потом на Георгия. Их глаза встретились, и воздух между ними стал чуть плотнее. Шрам Булатова, пересекавший лицо наискось, при дневном свете был белым и грубым.

— Мне нечего здесь решать, — произнёс Булатов низким хрипловатым голосом. — Мои люди не на перевалах. Мы уйдём, когда решим уйти. С вашего разрешения или без.

Георгий никак не отреагировал. Но Борислав чуть подался вперёд, и его рука легла на пояс, ближе к рукояти двуручника. Борислав помнил, что кавалерия Булатова при Суходолье смяла имперский фланг, и что Булатов лично выбил Георгия из седла. Он таких вещей не забывал.

— Мы обсуждаем условия перемирия, — примирительно сказал Георгий. — Не ультиматумы. Если ваши люди хотят участвовать в перемирии, они сдают оружие на общих условиях. Если не хотят — это отдельный разговор. И он будет другим.

Булатов ничего не ответил. Отвернулся и снова уставился на горы. Василий проследил за его взглядом, потом повернулся обратно к Георгию.

— Булатов — отдельная история, — произнёс он негромко. — Вы это понимаете, цесаревич.

— Понимаю, — подтвердил Георгий. — И предпочитаю решать вопросы по одному. Сначала перевалы и ваши командиры. Потом всё остальное.

— Хорошо, — согласился Василий. — Допустим, мы принимаем ваши условия в целом. Перевалы сдаём, формирования распускаем, офицеров передаём на суд императора при условии вашего личного заверения о сохранении жизни. Когда?

— Чёрный зуб в течение трёх недель, — Георгий ответил без запинки, он явно продумал сроки заранее. — Лосиный и Перекатный — в течение пяти. Разоружение будет происходить под контролем орденских офицеров.

— Три недели для Чёрного зуба маловато, — возразил Василий. — Там большой гарнизон, и вывести по горным тропам будет тяжело. По крайней мере, без давки и потерь.

— Пять, — сказал Георгий после паузы. — Для всех трёх. Это последнее предложение по срокам.

Василий снова помедлил. Побарабанил пальцами по столбу, потом убрал руку и выпрямился.

— Мне нужно вернуться и обсудить это с командирами, — сказал он. — Не все из них так сговорчивы, и не все готовы сложить оружие по моему слову.

— Сколько времени вам нужно?

— Два дня, — быстро прикинул Василий. — Может, три.

— Два, — отрезал Георгий. — Через два дня я жду ответ. Если ответа не будет — перемирие заканчивается, и мы начинаем штурм Перекатного.

— Перекатного? — Василий недоверчиво прищурился. — Не Чёрного зуба?

— Перекатный слабее. Мы возьмём его за день, — уверенно заявил Георгий. — После этого Чёрный зуб окажется без снабжения с юга, и ваши люди на трёх линиях обороны начнут голодать раньше, чем рассчитывали.

Василий стоял, выпрямившись, и его лицо ничего не выражало, но пальцы правой руки чуть подрагивали.

— Два дня, — надавил Георгий.

— Два дня, — согласился Василий.

Он надел перчатку обратно. Георгий сделал то же самое. Формальность, означавшая конец открытого разговора.

Василий развернулся и пошёл к своим. Булатов уже сидел в седле, на Мраке, и конь стоял неподвижно, как отлитый из чугуна. Маг снял свой контур, зеленоватое свечение погасло. Двое вольных ратников сели на коней.

Василий подошёл к своей лошади, остановился и обернулся.

— Цесаревич, — окликнул он. — Ещё один вопрос. Ковенских среди нас больше нет. Их представитель — маг по имени Марков — уехал на восток две недели назад и с тех пор на связь не выходил. Если вас это интересует.

— Интересует, — подтвердил Георгий.

— Тогда знайте, что мятежники, как вы нас называете, воевали за свои земли и свои семьи. Ковен использовал нас, и мы это понимаем сейчас яснее, чем полгода назад. Но Ковен — не наша ответственность. Вы его проглядели, и вы с ним и разбирайтесь.

Василий сел в седло и тронул коня. Мятежные всадники поехали прочь, и Мрак шёл последним, тяжело и с вызовом, как будто все еще ожидая боя.

Георгий смотрел им вслед. Потом повернулся к Бориславу.

— Маркова с мятежниками и правда нет? — спросил он. — Значит, что-то изменилось. И Булатов при переговорах молчит, хотя раньше за ним такого не водилось.

Борислав не ответил. Он стоял и наблюдал за удаляющимися всадниками, и его белая аура медленно затухала.

— Два дня, — сказал Георгий вслух, ни к кому конкретно не обращаясь. — Если Стрешнев-младший не убедит своих командиров, придётся штурмовать. И тогда крови будет много.

— Убедит, — отозвался Борислав, коротко и уверенно.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что с ним Булатов, — совершенно серьёзно произнес Борислав. — Если бы он был против переговоров, он бы не молчал, он бы просто не приехал. Раз приехал, значит принял решение.

Георгий был согласен с командиром Ордена.

— Остается Семён… — выдохнул цесаревич.

— Семён старый упрямец, — в голосе Борислава прозвучало уважение. — Но без кавалерии Булатова и без снабжения через Лосиный он просидит на Чёрном зубе несколько недель, а потом его собственные сотники придут к нему с верёвкой, — Борислав говорил спокойно и скупо. — Василий это понимает лучше старшего брата. Поэтому он здесь.

Георгий поднял перчатку со столба и надел обратно. Несколько ратников из сопровождения уже убирали все приготовленное к переговорам.

— Запиши условия и отправь гонца отцу, — сказал Георгий. — Пусть знает до того, как Стрешнев вернётся с ответом.

— Уже написал, — Борислав достал из-за пояса свёрнутый лист. — Пока вы разговаривали.

Георгий взял лист, развернул, пробежал глазами. Потом свернул обратно и убрал.

Имперский контур погас, маги убрали руны, и на луге у ручья остался только примятый круг в траве, следы копыт и два столба с верёвкой, которые никто не стал убирать.

Борислав отошёл в сторону, где его ждал Ворон с конём. Перед тем как сесть в седло, он достал из кармана ещё один лист, на этот раз свёрнутый и запечатанный, и протянул Ворону.

— В личную канцелярию императора, — произнёс он. — Срочно. Отдельным гонцом, не вместе с посланием цесаревича.

Ворон убрал лист и ускакал выполнять приказ.

Борислав посмотрел ему вслед. Потом сел на коня и поехал к лагерю. Он, в отличии от цесаревича, в мир с мятежниками почти не верил. Но верить было не его задачей. Его задачей была готовность ко всему и защита границ Империи.

У отряда выдалось несколько свободных дней. Отправляться сразу в лагерь не стали, потому что там, несмотря на наш статус разведчиков, всё равно нашлась бы работа. Помощь по хозяйству и раненым никто не отменял. Поэтому на какое-то время мы просто остались в крепости. Я же, отоспавшись одну ночь, отправился искать Борислава.

Правда, в тот же день я его не нашёл, только на следующий, и застал командира действительно в хорошем настроении, как и говорил Савелий. Он наблюдал за тренировкой ратников-Волков и изредка делал замечания или подсказывал. Когда выдалась небольшая пауза, я подошёл к Бориславу поближе и спросил по поводу отгула, так как, даже несмотря на отдых, выделенный Савелием, у нашего отряда всегда были шансы отправиться куда-нибудь экстренно, внепланово.

— На три дня, — предупредил командира я.

Борислав выкрикнул несколько команд ратникам, затем цокнул языком и посмотрел на меня.

— Три дня, значит, — задумчиво проговорил он и усмехнулся. — И куда направишься?

Судя по реакции, у него и вправду было хорошее настроение.

— В горы, — коротко отозвался я.

Борислав цокнул языком и сложил руки за спиной.

— Ты мне нужен здесь, — неожиданно заявил он.

— Так вроде, — протянул я, — начались переговоры, и боев быть пока не должно.

— Не должно, — согласился Борислав, вот только тон его звучал не так серьёзно, как обычно, а скорее иронично.

— Через три дня буду, — настоял я.

Борислав немного подумал, но противиться не стал, просто махнул рукой.

— Ладно. Кого берёшь-то хоть? Не один же в горы поедешь, — слово «горы» он выделил отдельно.

— Ярославу, — ответил я.

Борислав прищурился, провёл ладонью по лысине и произнёс:

— Три дня и ни днём больше. И постарайся не сорвать переговоры.

Я только качнул головой.

— Будет сделано.

Мы с командиром разошлись, и я пошёл искать Ярославу.

Заглянул в лазарет, но там её не было. Зато я удостоверился в том, что Кочин жив и ногу не потерял. Он потихоньку восстанавливался, хотя ходить ему было ещё рановато. В итоге рыжую я нашёл у конюшни. Она проверяла лошадей, на боку висел меч, как будто она была готова к выходу.

— Мне будет нужно сопровождение, — коротко проинформировал Ярославу я.

Девушка пробежала пальцами по лошадиной гриве и обернулась.

— Даже не знаю, — лукаво произнесла она, — сопровождение или помощь?

— И то, и другое, — ответил я.

Ярослава сделала шаг ближе.

— Раз так, то куда я денусь, — вздохнула она. — Далеко поедем?

— Два дня верхом, — отозвался я, — если не будем по пути задерживаться.

Ярослава спорить или задавать дальнейших вопросов не стала. Мы собрали припасы, нужные для дороги. Я захватил оба клинка и предупредил остальных, что нас какое-то время не будет.

Выехали мы ещё до полудня. Проехали через лагерь, мимо всех палаток, обозных телег, тренирующихся и отдыхающих ратников. Кто-то из них чистил оружие, другие сушили одежду. Перемирие дало армии передышку, это было заметно, люди были повеселее, особенно обычные солдаты и имперские маги. Я даже не помнил, когда в последний раз слышал солдатский смех.

За лагерем мы направились на восток, к предгорьям. Места были уже знакомыми, мы ехали здесь, когда добирались до Белоярска, а так же когда тащили Зарецкого через перевал, да и на испытаниях излазили эти горы немало. Так что направление по координатам, которые сказала мне Марфа, я взял без карты.

Первые несколько часов ехали молча. Солнце грело, несмотря на редкие низкие облака, вокруг пахло хвоей и землёй, лошади двигались рысцой и не торопились. Если бы не рёбра, ноющие от каждой кочки, то можно было бы и забыть, что сейчас идёт война. Ярослава первая нарушила молчание, когда солнце уже катилось к горизонту.

— Знакомые места, — задумчиво произнесла она и поправила клинок на поясе.

Она правильно сохраняла бдительность, мы удалялись от имперских позиций и приближались в так называемую серую зону.

— По тракту долго ехать не придётся, — успокоил рыжую я. — Свернём немного южнее.

Мы двигались дальше до тех пор, пока солнце не нырнуло за горизонт. Мы уже свернули с тракта и двигались по тропе. Решили сделать привал и заночевали под скальным выступом, который скрывал нас от ветра. Огонь разводить не стали, нужды в этом не было, ночь, несмотря на осень, стояла удивительно тёплая и ясная.

Я занялся лошадьми, пока Ярослава доставала припасы. Поели молча. Ярослава несколько раз бросала на меня быстрые взгляды, но молчала. Ей явно было интересно, почему я взял её с собой и куда мы двигались.

— Завтра к полудню будем на месте, — сказал я, когда она доела сухари.

Ярослава отряхнула руки, отхлебнула воды из фляги, передала её мне. Позже мы устроились на ночлег. Рыжая улеглась, завернулась в плащ, повозилась немного и затихла. Её дыхание выровнялось очень быстро.

Я же сидел, прислонившись к камням. Медальон на груди едва заметно потеплел. Я нащупал его под одеждой.

Я посмотрел на Ярославу. Рыжие волосы разметались по свёрнутому плащу, а её лицо в свете луны казалось мягче обычного. Совсем молодая. Иногда я забывал, насколько. Впрочем, я и сам технически был не старше.

Я прикрыл глаза и прислушался к себе. Чёрная аура бурлила внутри, лилась по каналам спокойно и без перебоев. После боёв, поглощений и тренировок с Олафом я набрал столько силы, сколько не имел ни в один момент после пробуждения в этом теле.

Достиг ли я ранга Медведя по орденским меркам? Сложно сказать, может быть, самый низ, хотя сила ратников всегда определялась в сравнении и только в бою. Я отсидел дежурство дольше, чем следовало, и толкнул Ярославу уже ближе к утру. Она только удивлённо посмотрела на меня, но я уже перевернулся на бок. Сон пришёл быстро.

На следующий день мы принялись взбираться вверх. Медальон на груди теплел всё больше и больше.

— Тим, — удивлённо произнесла Ярослава, её губы тронула лёгкая улыбка, — мы же здесь проходили испытания, помнишь?

Я пригляделся к местности. Действительно, знакомые тропы, скалы, деревья и низина по левую руку, уходящая вниз. Кажется, здесь во время испытаний всё кишело Кошмарами, а сейчас разве что вдалеке изредка мелькали знамёна мятежников да иногда выли волки.

— И правда, — спокойно произнёс я.

Вот только чем выше мы поднимались, тем сильнее грелся амулет. К пещерам мы добрались уже после полудня. Я сверился с картой, но нет, я не ошибался.

Я узнал это место ещё до того, как увидел вход. Сырой камень, небольшой ручей неподалёку и густая мана с привкусом меди на языке. Чёрная аура внутри дёрнулась и невольно потянулась навстречу.

Вот только вход изменился. Когда мы уходили отсюда после боя с Кошмарами, проход был широким, хоть и повреждённым. Сейчас же своды обрушились, и внутрь можно было пробиться только через узкую щель, которую я нащупал чёрной аурой, да и то согнувшись в три погибели. Мы привязали лошадей к чахлым сосенкам у входа, достали факелы и полезли внутрь.

Я пролез первым. Мне освещение было не нужно, но я был не один, так что зажёг факел. Мы прошли по коридорам с влажными стенами, под низким потолком из каменной породы.

Медленно спуск начал расширяться, и мы вышли в большой карман, похожий на амфитеатр. Потолок здесь просел, обломки каменных ступеней лежали на полу, а по стенам тянулась паутина трещин. Вот только мана здесь была такой густой, что я чувствовал её на коже.

Ярослава замедлила шаг, потом остановилась. Я обернулся. Ярослава выглядела плохо, её лицо побледнело, красная аура непроизвольно мерцала вокруг кистей рук, она часто дышала, и по лицу бежали капли пота. Мана здесь давила и на меня тоже, но чёрная аура пожирала её на ходу и перерабатывала, а вот для Ярославы всё было иначе. Для неё эта сила была чужеродной. Красная аура защищала от давления, но полностью остановить его не могла, и чем глубже мы шли, тем хуже ей становилось.

— Стой здесь, — сказал я. — Дальше не ходи.

— Тим, я могу, — попыталась возразить она, но безуспешно.

Я только поднял ладонь перед собой.

— Всё нормально, — честно сказал я. — Ты будешь нужна мне после. Я спущусь вниз и вернусь.

Я сделал небольшую паузу.

— Если через час не поднимусь, — на всякий случай добавил я, — уезжай.

— Я дождусь, — твёрдо ответила рыжая. — И ты вернёшься, что бы ты ни думал делать в недрах этих пещер.

Я отдал ей свой факел, мне он был не нужен. Чёрная аура здесь позволяла видеть достаточно, чтобы двигаться комфортно. Я спустился по поломанной лестнице, где иногда приходилось перепрыгивать проломы. Чёрную ауру использовать я не стал, она мне ещё была нужна.

В полу этой пещеры, очень похожей на амфитеатр, зиял пролом, где раньше был цельный камень. Взрыв, случившийся здесь, пробил дыру, и за месяц она расширилась от влаги и обвалов, а может быть, и от давления магии. Вниз уходил узкий природный спуск с выступами, за которые можно было держаться.

Я не стал задерживаться и полез вниз. Спуск шёл по спирали, порода вокруг постепенно сужалась. Я скользил руками по мокрым стенам, ноги то и дело съезжали, но мне кое-как удавалось держаться. Я проверял каждый выступ, чтобы не соскользнуть, мышцы постепенно наливались свинцом.

Подниматься вверх здесь было бы легче, можно было бы толкаться от камней. Мана густела с каждым метром, она уже не просто ощущалась, а давила на череп. Мне приходилось продираться через неё, и даже чёрная аура не помогала полностью, хотя и поглощала ману маленькими порциями. И каждая была горькой и тёмной.

Наконец проход расширился, и я оказался на твёрдой земле в небольшом круглом зале. Потолок можно было достать рукой, если подпрыгнуть. Стены были гладкими, и по ним стекала влага. Я сделал шаг вперёд, под ногами захрустел мокрый песок и мелкие камни.

Вот только я тут же замер. В центре, на ровной площадке, находился каменный постамент. Мана вокруг него дрожала, а воздух подрагивал. Я чувствовал силу. Знакомую и родную силу Темниковых. Вот только она была изуродована, изменена до неузнаваемости. Украдена, разбита на осколки и скормлена Кошмарам. Она просочилась здесь везде. В камень, в землю, в воздух, и копилась, ни к чему не привязанная. Бесхозная сила мёртвого рода. Вот только теперь род не был мёртв. Я стоял здесь, живой, последний Темников.

Я медленно зашагал к камню. Мана сопротивлялась, но я продавливался сквозь неё. Когда я подошёл ближе, то положил ладони на поверхность. Пальцы коснулись мокрого мха, и по коже пробежал холодок. Камень загудел, и неожиданно на меня пахнуло теплом. Оно шло рваными волнами, как будто сила была заперта без возможности вырваться наружу и она билась о стены своей могилы.

На этом месте можно было бы поставить алтарь. Силы хватало, вот только здесь жили воспоминания того, что Ковен сделал с моим родом, и возрождать род здесь, на таком фундаменте, я не собирался. Мне нужно было другое. Артефакт, с которого можно будет воссоздать алтарь в другом месте, достойном моего рода.

Я закрыл глаза и крепче надавил на камень. Чёрная аура хлынула наружу, растеклась по поверхности, потянулась к стенам и начала тянуть ману к себе. Я использовал Поглощение. Грязная, тёмная, горькая мана сопротивлялась, не хотела уходить, но я тянул всё сильнее и сильнее. Аура переламывала её, выжигала примеси ковенских экспериментов, и очищенный остаток шёл обратно в камень.

Под моими руками постамент начал меняться. По краям потемнел, мох отслоился и посыпался вниз мелкой крошкой, трещины на поверхности начали затягиваться. Я же закручивал ману, формировал её своей собственной волей и собирал в одном-единственном месте, прямо на камне.

Перед моими глазами появилась маленькая точка. Искорка, одна из тех, что я смог пробудить благодаря алтарю в поместье Захаровых. Вот только сила здесь была намного больше, поэтому я перерабатывал и вливал ману вокруг. По моим рукам поползли чёрные прожилки, искра уплотнялась и росла и формировалась во что-то тёплое и живое.

В висках бешено колотился пульс, а во рту пересохло. Я чувствовал жар собственного тела и металлический привкус во рту, но продолжал поглощение. Маны здесь было много, слишком много, и очистка поглощала всё больше и больше сил.

Искра разрослась, стала плотнее и тяжелее. Волны жара под моими ладонями выровнялись, стали медленными и упорядоченными. Не знаю, сколько прошло времени, но процесс замедлился, давление на череп ослабло, и внешняя мана начала заканчиваться. Воздух вокруг стал чище, и я впервые смог вдохнуть полной грудью.

Я забрал всё, что мог забрать.

Вот только искра всё ещё была слишком маленькой. Меньше кулака, и этого было недостаточно, а значит, мне нужно было доплатить. Я выдохнул, а затем открыл каналы шире и направил в искру собственную ауру.

Тело пронзила резкая боль, тёплая кровь потекла по губам и подбородку. Я старался контролировать ауру, но получалось плохо, как будто Поглощение применили уже на мне. Из тела вытягивали ауру кусок за куском, и каждый из них был мной. С каждым мгновением силы уходили, тело становилось тяжелее и пустее.

Я стиснул зубы и зарычал. Я не переставал вливать собственную ауру ни на миг. Искра медленно увеличилась в размерах. Волны жара от камня становились всё слабее, зато искра пульсировала и билась прямо в ритме моего собственного сердца.

Когда мир перед глазами поплыл, я пошатнулся и рухнул, уперевшись локтями в камень. Пот стекал по лицу и спине, я тяжело дышал, но когда темнота перед глазами отступила, то я рассмеялся. Искренне и по-настоящему. Я осторожно протянул дрожащую руку вперёд и поднял созданный мной артефакт. По ладони пробежала волна тепла, унимая боль и усталость, как тёплые объятия.

Получилось. Я держал в руке Искру рода.

Небольшой камень, чёрный, непроглядный, по форме похожий на язык пламени.

Я попытался подняться, но нога подломилась, и я чуть не упал. Но упёрся ладонью в камень и переждал головокружение.

— Чёрт, — процедил сквозь зубы я.

Силы ушли не только физические. Я потерял часть ауры, но оно того стоило. Каналы сузились, и аура текла по ним медленно и осторожно. Тело слушалось, но неохотно.

Я убрал Искру рода за пазуху, ближе к сердцу, поднялся и пошатываясь пошёл к выходу. Подъём занял у меня втрое больше времени и в десять раз больше сил, чем спуск. Каждый выступ требовал усилия, мышцы налились свинцом и задубели, а к концу подъёма я почти не чувствовал рук. Когда я вылез из пролома, то увидел наверху, над поломанной лестницей с провалами, свет факела.

Не знаю, сколько времени прошло, но Ярослава и вправду дождалась. Я из последних сил оттолкнулся от земли и поднялся на ноги. Огонь сверху дёрнулся вперёд, но я прохрипел:

— Жди там.

А затем преодолел самые сложные ступени в своей жизни. Уже наверху Ярослава подставила плечо, и я опёрся на неё. Мы направились к выходу из пещер. Двигались медленно, шаг за шагом. На полпути к выходу Ярослава заговорила.

— Сколько потерял? — спросила она негромко.

— Достаточно, — я кашлянул и прочистил горло, — чтобы ты теперь имела шанс победить меня на тренировке.

Ярослава только фыркнула.

— Серьёзно, Тим, — произнесла она, — сколько?

Думать было сложно, но я быстро прикинул, где я сейчас находился.

— До нижнего Волка, — отозвался я, — может, чуть выше.

— Чёрт побери, — выругалась Ярослава.

— Это временно, — успокоил её я, хотя не был в этом уверен.

Мы выбрались наружу. Холодный горный воздух ударил в лицо, и я жадно вдохнул его и тут же закашлялся. Ярослава дождалась, пока я отдышусь, и усадила меня на камень у входа. Она достала флягу и протянула мне. Пил я долго, и вода стекла по подбородку и шее. Ярослава присела рядом, её зелёные внимательные глаза в ожидании смотрели на меня.

— Покажешь? — спросила она тихо.

Я перестал пить и шумно выдохнул. А затем достал Искру рода из-за пазухи и раскрыл ладонь. Тёмный, гладкий камень пульсировал теплом, и от него, даже посреди дня, вокруг распространялась тень.

Красная аура Ярославы дрогнула и инстинктивно потянулась к камню, но потом отступила. Её глаза расширились, и на лице виднелось настоящее изумление. Она долго смотрела на Искру, потом подняла голову. Она точно знала, что именно лежало у меня на ладони и что это означало, я видел это в глазах и по её реакции.

Ярослава медленно поднялась на ноги, выпрямилась, расправила плечи и неожиданно склонилась в поклоне. В подчёркнуто церемониальном. Рыжие волосы упали вперёд.

— Род Мельниковых приветствует главу рода Темниковых, — произнесла она серьёзным голосом. Потом подняла голову, и в её зелёных глазах заплясали искры. — Грамоту и подарки пришлём позже, если не возражаете.

Я только усмехнулся и спрятал Искру рода обратно.

— Принято, — совершенно серьёзно сказал я. — Долг запишу.

Ярослава тихонько рассмеялась, потом протянула мне руку и помогла подняться с камня.

— Давай уедем отсюда, — сказала она и кивнула на вход в пещеру. — А то у тебя вид, прости за прямоту, хуже, чем после прошлого раза.

С дорогой назад мы не торопились. Я, конечно, обещал Бориславу вернуться за три дня, но не ожидал, что мне придётся использовать свою собственную ауру как подпитку для Искры рода Так что теперь каждый толчок в седле и даже привычные движения требовали усилий, вызывали боль и дискомфорт, и разница между тем, что было, и тем, что стало, ощущалась постоянно.

Ярослава ехала рядом и не задавала вопросов, хотя у неё их наверняка скопилось немало. На привале, ближе к вечеру, когда мы расположились и подкрепились, она спросила только одно:

— Оно того стоило?

— Да, — ответил я без раздумий.

Ярослава приняла мой ответ и слабо улыбнулась. Больше и говорить было нечего. Мы подъехали к лагерю на четвёртый день, с небольшим опозданием по срокам. По пути нам попалось только несколько разъездов имперской конницы, но лагерь отчего-то бурлил.

Бойцы сновали между палатками, кто-то начищал доспех прямо на земле, кто-то перевешивал знамёна, а кто-то орал команды. Даже ратники, обычно тихие и сосредоточенные, вели себя непривычно оживлённо.

Мы с Ярославой переглянулись и въехали в лагерь. И сразу же наткнулись на отряд ратников, отчего-то выстраивающихся как на плацу, хотя мы вроде были в небольшой крепости, а не в Цитадели.

Я подъехал к одному из Воронов, который отдавал команды у крайних палаток.

— Что здесь творится? — спросил я.

Ворон поднял голову, его лицо было красным, а глаза блестели.

— Как что творится? — непонимающе спросил он. — Ты разве не слышал? Император через две недели будет в Ярмуте!

Пятый том завершен.

Спасибо, что читаете!

Шестой том уже доступен здесь: https://author.today/reader/627357/6118357

Если вам нравится серия, то не забывайте ставить лайк и добавлять продолжение в библиотеку.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.