Граф Соболев очнулся от холода в подушечках лап.

Сознание всплывало медленно, как утопленник в проруби. Первой пришла мысль о шелковом балдахине. Второй мысль была о том, что Аркадий уже должен был подать кофе с коньяком. Третьей пришла реальность.

Вместо балдахина над головой мерцала полупрозрачная стенка энергетической клетки. Под лапами стелился холодный ребристый металл. Пахло озоном, синтетикой и полным отсутствием перспектив.

«Лапами, — отметил граф с тоской. — Опять лапами работать. Значит, не приснилось».

Проша внутри черепа зевнул и поинтересовался, подают ли тут мышей? Граф велел соседу не позориться и начал осматриваться.

Клетка стояла на краю просторного купола. Снаружи, за маскировочной пленкой, угадывалась ноябрьская слякоть родного северогорского леса. Внутри же царила чистота такой степени, что графу, повидавшему императорские приемные, стало неуютно. Ни костра, ни палаток, ни грязи. Вместо всего этого над полом висели голографические столы, и на ближайшем медленно вращалась подробнейшая карта Северогорска.

Его Северогорска, между прочим.

Охотники обустроились в лесу с пугающей деловитостью. Женщина, та самая, с тонким силуэтом, стояла у голограммы и водила пальцами по проекции, разворачивая слои. Командир что-то монтировал в углу. А третий…

Третий сидел ближе всех к клетке. Громадный, как шкаф для трофеев, он неспешно протирал дуло излучателя. Дуло имело диаметр трубы парового отопления. Здоровяк ухаживал за ним нежно, как за первенцем.

Граф прокашлялся. Точнее, попытался. Получилось чихание.

Так. Ладно. Ситуация унизительная, но рабочая. Он, в конце концов, граф Соболев. Тот самый, который выторговывал концессии у имперского казначейства. А ещё два часа смотрел в глаза ревизору Тайной Канцелярии и не моргнул. Эти жестяные наемники должны понять, с кем имеют дело.

А для начала их следует поставить на место. Обозначить иерархию. Каждый переговорщик знает: кто задал тон первым, тот и ведет партию.

Граф выпрямился во весь свой соболиный рост, набрал побольше воздуха в легкие и потянулся к остаткам тотемной силы, чтобы издать рык. Тот самый рык владыки Куньих, от которого у должников седели виски, а у конкурентов лопались винные бокалы.

— Пи-и-и! — вырвалось из горла.

Тонко, с легкой истерической ноткой на конце.

Здоровяк оторвался от излучателя. Меланхолично посмотрел на клетку. Полоса визора на его шлеме мигнула, что, вероятно, означало высшую степень заинтересованности. Потом он вернулся к чистке дула.

Граф сел на холодный металл и некоторое время просто дышал.

Стыд жег изнутри, как проглоченный уголек. Владыка Северогорска. Гроза салонов. Пи-и-и…

Проша сочувственно предложил почесаться, от нервов помогает. Граф с ужасом обнаружил, что задняя лапа уже сама тянется к уху, и волевым усилием ее остановил.

С магией беда, признал он. Про человеческую речь тоже придется забыть. С достоинством, судя по лапе, также намечаются перебои.

Оставался интеллект. Единственный актив, который не отняли ни Волков, ни жабы, ни этот проклятый тотем.

Граф подобрался и стал наблюдать.

Женщина у голограммы работала с проекцией особняка Волковых. Изображение он узнал сразу: угрюмая громада на холме, теперь еще и укутанная слоями защиты. Барьеры на проекции светились рыжими нитями, сплетаясь в купол. Женщина медленно вращала модель, тыкала пальцем в узлы плетения, и после каждого тычка над узлом всплывала красная пометка. Судя по количеству пометок, барьер ей сильноне нравился.

— Кросс, — сказала она. Голос из-под шлема шел чистый, с легкими металлическими нотками. — Структура нелогичная. Тридцать процентов контура вообще не имеет опорных узлов. Оно держится на… — Пауза. — Не знаю. На вере в лучшее?

— Разберись, — отозвался командир, не оборачиваясь.

— А я что делаю? Но такое чувство, что этот купол собирал очень талантливый ребенок из того, что нашел на помойке.

Граф навострил уши. Про талантливого ребенка с помойки она угадала пугающе точно. Инженеры Волковых именно так и работали.

И вот тут в графской голове щелкнуло.

Они не знают. Эти существа пришли из-за грани, у них излучатели и дроны, но местную магию они читают со словарем. Им нужен проводник. Переводчик. Знаток региона.

А в клетке у них сидит человек, который двадцать лет составлял досье на каждый род Северогорска. Который лично подкупал двух поставщиков рун для Особняка Волковых. Который знает слабые места их защиты лучше, чем сами Волковы.

Голос не работает? Плевать. Разум на месте.

Граф подбежал к миске, которую ему кто-то заботливо наполнил серыми галетами. Взял одну галету в лапки, попробовал на зуб. Вкус у галеты был как у прессованной тоски. Зато крошилась она превосходно.

Методично, крошка за крошкой, он начал выкладывать на металлическом полу узор. Ровный, геометрически выверенный. Руну слабости в юго-западном контуре Волковых, тот самый узел, где стыкуются два несовместимых плетения. Он вырисовывал ее с прилежанием первокурсника, высунув от усердия кончик языка, и старался не думать о том, как это смотрится со стороны.

Закончив, граф отступил, оценил работу и добавил финальный штрих. Коготком по металлу, четко и мерно, он отстучал старым имперским полевым шифром, который знал любой военный:

«Я. МОГУ. ПОМОЧЬ».

Стук разнесся по куполу неожиданно звонко.

Женщина обернулась. Секунду ее визор смотрел на клетку, потом она подошла. Синий луч сканера прошелся по графу сверху вниз, задержался на узоре из крошек, вернулся к его морде.

— Кросс, — позвала она. — Взгляни. А зверек-то непростой.

Командир приблизился. Двигался он плавно и тихо для своей брони, и от этой тишины у Проши внутри шерсть встала дыбом. Оба пришельца застыли перед клеткой, изучая крошечный узор и его пушистого автора.

Момент настал.

Граф сел на задние лапки. Выпятил белое пятнышко на груди. Скрестил передние лапки, вложив в позу все столетия породы: и прадеда-генерала, и деда-адмирала, и собственные три ордена. Взгляд его черных глазок-бусинок излучал спокойное превосходство существа, которое готово выслушать ваши предложения, если они будут достаточно интересными.

Сейчас они все поймут и откроют клетку. Извинятся за галеты. Предложат сделку, и он, так уж и быть, возглавит их маленькую карательную экспедицию. Мозг отряда. Со временем, разумеется, подомнет ее под себя. Наемники всегда продаются, вопрос лишь в цене.

Кросс наклонился к клетке. Красная полоса визора неспешно проползла по графу.

— Веста, дай анализ нейроструктуры.

— Уже. — Женщина развернула в воздухе проекцию: светящийся клубок, в котором граф с содроганием опознал человеческий мозг. — Двойная сигнатура. Носитель плюс подселенец.

— Ясно, — сказал Кросс равнодушно. — Местные используют примитивный перенос сознания в органические носители при угрозе смерти. Аварийная копия личности. Судя по остаточному следу, это бывший владелец подземного генератора. Разум сохранен на восемьдесят семь процентов.

«На все сто, невежда!» — оскорбился граф, но кивать начал охотно и энергично. Да. Да, господа. Перед вами владелец. Хозяин земель, счетов и тайн этого города. Присаживайтесь, обсудим условия моего возвращения к власти. Начнем с малого: тело, желательно не старше тридцати, и пятьдесят один процент в вашем предприятии.

Кросс выпрямился и отвернулся к голограмме.

— Пригодится, — бросил он через плечо. — Оставь животное в контейнере, Веста. Подключишь нейроинтерфейсом к навигационному блоку. Будет работать локальным навигатором и живым разминирователем.

Кивание графа замедлилось.

— Питание стандартным пайком, — продолжал командир, уже погружаясь в карту. — Если попытается саботировать маршрут, пустишь на эко-топливо.

Кивание остановилось совсем.

Веста присела перед клеткой на корточки. Из-за пояса она достала пинцет, подцепила им кубик сублимированного мяса и аккуратно просунула сквозь мерцающее поле.

— Хороший био-дрон, — сказала она почти ласково. — Кушай.

Граф Соболев смотрел на пинцет и не двигался.

Где-то в глубинах его сознания рушились дворцы. Темный кардинал Северогорска, человек, чьей подписи ждали министры, мультимиллионер и кавалер трех орденов, только что был официально оприходован как флешка. Умная флешка с функцией навигатора и режимом утилизации в перегной.

Даже Проша притих, ощутив масштаб катастрофы.

Ярость поднялась из графского нутра горячей волной. Благородная, чистая, породистая ярость. Броситься на барьер! Сгореть в энергетическом поле, но не позволить черни обращаться с собой как с прибором! Умереть стоя, как подобает аристократу, а не жить на пайке, как…

Волна дошла до макушки, ударилась о холодный рассудок и начала откатываться.

Умереть стоя, будучи ростом тридцать восемь сантиметров? В клетке, от пинцета? Летопись рода Соболевых определенно не заслуживала такой финальной страницы.

И тут над тактическим столом сменилась проекция.

В воздухе повисло лицо. Молодое, наглое, с ленивым прищуром и едва заметными очертаниями острых ушей над волосами. Под лицом горела строка: «Цель № 1. Приоритет: уничтожение».

Ярослав Волков.

Граф застыл, глядя на голограмму, и внутри него что-то медленно, со скрежетом, повернулось.

Вот он. Щенок, который сожрал его планы, лишил тела. Который разорвал его на куски в собственной гостиной и даже не запомнил этого как значимое событие. А рядом с ним, надо полагать, сейчас пьет чай эта стерва Тьери, продавшая честь за союз с чудовищем. И где-то по городу шастает лисья девка в желтом дождевике, с чьих жаб все и покатилось.

Гордость. Хм.

Граф взвесил гордость на внутренних весах. На другую чашу он положил месть. Весы даже не колебались, чаша с местью пробила пол.

Пусть считают его навигатором. Пусть кормят с пинцета и грозят пустить на эко-топливо. История знает массу примеров, когда прибор переживал своих хозяев. Он приведет этих бронированных истуканов к Волкову кратчайшей дорогой, через каждую щель, которую знает. Он покажет им слабые узлы барьера, слепые зоны часовых, вентиляционные шахты.

А дальше пусть грызутся. Волк против Охотников из-за грани. Кто бы ни победил, победитель выйдет из этой мясорубки ослабленным, и вот тогда скромный пушистый навигатор напомнит о себе.

Куньи умеют ждать. Куньи всегда доедают последними, зато самое вкусное. Бархат лапы, хватки сталь!

«Я покажу вам дорогу, господа Охотники, — подумал граф, и глазки-бусинки холодно блеснули. — Добро пожаловать в Северогорск. Искренне надеюсь, что вы все здесь сдохнете. Но строго после того, как убьете моего врага. Порядок критически важен».

Он подошел к барьеру. Двумя лапками, с достоинством посла, принимающего верительную грамоту, взял с пинцета кубик мяса. Откусил маленький кусочек, изящно, насколько вообще позволяет соболиная анатомия. Прожевал.

Гадость, разумеется. Но переговоры требуют жертв.

Затем граф отставил паек, вышел на середину клетки и коготком принялся чертить по металлическому полу. Линия, поворот, развилка, шахта. Точнейший план вентиляционной системы особняка Волковых проступал штрих за штрихом: от внешней решетки у гаража до узла над гостевым крылом. Он рисовал по памяти, а память у него была злая и потому безупречная.

Веста следила за когтем, и визор ее мигал все чаще. Когда граф вывел последнюю развязку и постучал лапкой по точке входа, она хмыкнула. Звук из-под шлема вышел почти человеческий.

— Умный мальчик, — сказала она и почесала бы его за ухом, если бы не барьер.

Граф вежливо наклонил голову.

«Умный мальчик запомнил тебя первой, дорогуша, — подумал он, дожевывая сублимированное мясо. — Когда все закончится, я пущу тебя на ремни. А из твоего доспеха выйдут прекрасные ночные горшки. Партия, скажем, из шести штук. Подарю вассалам».

Проша внутри черепа осторожно заметил, что мясо, вообще-то, ничего. Похоже на мышку, только без души.

Граф не стал спорить. Впервые за долгое время у них с соседом наметилось полное единство взглядов: на мясо, на маршрут и на светлое будущее, в котором все их враги аккуратно закапывают друг друга.

Оставалось лишь показать дорогу.

Проснулась Ксения от того, что кто-то дышал ей в затылок.

Дышал горячо, размеренно и с той наглой безмятежностью, с которой дышат только очень сытые хищники. Поперёк её талии лежала рука. Тяжёлая, как приговор апелляционного суда.

Первые три секунды мозг Архимага честно пытался выдать что-то вроде: «Зафиксировано несанкционированное проникновение в личное пространство». Потом протокол осёкся и стыдливо самоуничтожился.

Потому что проникновение было очень даже санкционированное. Ночью она лично подписала все разрешения. Дважды. А один раз, кажется, даже вслух и в довольно требовательной форме.

Ксения осторожно приоткрыла один глаз.

Президентский люкс «Северной Короны», который она довела до состояния операционной, выглядел так, словно по нему прошёлся небольшой, но целеустремлённый ураган. Алое платье висело на торшере. Рядом валялась чёрная куртка, от которой до сих пор попахивало дымом Бездны. Один её туфель обнаружился на люстре, и о том, как он туда попал, память стыдливо умалчивала.

Хуже всего было другое. На ней самой не было ничего. Ни морока «Маши», ни платья, ни даже завалящего служебного значка. Только одеяло, которое она немедленно подтянула до подбородка, как последний рубеж имперской обороны.

Рядом храпел Ярослав Волков.

Спал он раскинувшись, по-хозяйски заняв две трети кровати, и даже во сне умудрялся выглядеть довольным. Волчьи уши мирно торчали в стороны из растрёпанной шевелюры. На скуле темнел след от её помады, похожий на печать «согласовано».

В голове Ксении со щелчком встали на место два факта.

Факт первый: она, Хранительница Имперского Чистовика, снова переспала с объектом угрозы S-класса. Добровольно, с энтузиазмом и, чего уж там, с колоссальной самоотдачей.

Факт второй, куда страшнее: вчера она стёрла графа Соболева из реальности. Без суда, без ордера. Уложение, которому она служила пятнадцать лет, лежало теперь где-то там же, где её туфель. То есть на люстре.

Внутренний Чистовик, её личная, безупречная картина мироздания, был залит красными чернилами от полей до полей. Поверх каждого параграфа кто-то размашисто написал «а вот и нет».

Ксения села, вцепившись в одеяло, и попыталась разложить панику по пунктам.

Пункт первый: она преступница. Пункт второй: она преступница, которая выспалась впервые за семь лет. Пункт третий: пункт второй не должен смягчать пункт первый, но почему-то смягчает, и это тревожит сильнее всего.

Рядом зашевелились.

Ярослав потянулся всем телом, от души и сладко, как зверь на солнцепёке. Хрустнул позвоночником, зевнул во всю клыкастую пасть и открыл один глаз. Ярко-синий, бездонный и возмутительно ясный для человека, который спал часа четыре.

— Доброе утро, Ксю, — с ленцой произнес он. — Как спалось на месте преступления?

— Это не место преступления, — сухо сказала Ксения.

— Да? А судя по тому, как ты держишь одеяло, ты собираешься давать показания.

Ответить она не успела. Волков сполз с кровати, не испытывая ни малейшего смущения по поводу своей голой задницы, выудил из шкафа гостиничный махровый халат и накинул его на плечи. Завязывать пояс он посчитал излишней формальностью.

Босиком, вразвалочку он прошлёпал к мини-кухне люкса. Открыл холодильник, сунул голову внутрь и застыл, изучая ассортимент с сосредоточенностью сапёра.

А потом Великий Ужас Северогорска, теневой Патриарх, Сын Безумного Бога, при виде которого демоны Бездны писали завещания, задумчиво почесал левую ягодицу.

Ксения смотрела на это, и внутри неё умирало что-то важное. Кажется, остатки пафоса.

Вот этого человека она классифицировала в отчёте как «угрозу цивилизационного уровня». Вот эта угроза сейчас нюхала гостиничные сливки на предмет свежести и недовольно шевелила ушами.

— Ты в курсе, что я тебя вижу? — спросила она.

— В курсе, — не оборачиваясь отозвался Ярослав. — Наслаждайся. Билеты в первый ряд обычно дороже.

— Я имела в виду… — Ксения запнулась. — Неважно.

Зашипела кофеварка. По люксу пополз запах, от которого её тело, предательское, расслабленное, зацелованное и местами слегка покусанное тело, довольно заурчало без всякого разрешения начальства.

Через пять минут Волков вернулся с подносом. Две чашки кофе, гора круассанов, пара пирожных из гостиничной корзины и, зачем-то, одинокий солёный огурец.

Поднос он водрузил прямо на смятую постель, между ними, после чего уселся по-турецки и с видом радушного хозяина пододвинул к ней чашку.

— Огурец зачем? — не выдержала Ксения.

— Для баланса композиции. Всё сладкое, а он один страдает. Напоминает мне тебя на приёме.

— Волков.

— Тьери.

Она набрала воздуха и включила голос, которым обычно зачитывала приговоры целым родам.

— То, что произошло этой ночью, было нарушением всех мыслимых протоколов, служебной этики, а также, вероятно, нескольких законов физики…

— Особенно физики, — согласился он и сунул ей в руку круассан. — Кушай, не жмись. Нарушать протоколы на голодный желудок вредно, у тебя цвет лица становится как у Уложения. Серый и осуждающий.

— Я пытаюсь провести с вами серьёзный разговор!

— О, «вы» вернулось. — Ярослав отхлебнул кофе и ухмыльнулся. — Ксюш, ты ночью переходила на «ты» раз двадцать. Причём один раз в таком контексте, что я до сих пор краснею.

Ксения почувствовала, как уши наливаются жаром. Морока не было, скрыть румянец было нечем. Катастрофа.

— Это не считается. Я была… в состоянии аффекта.

— Пять часов подряд?

— Волков!

Он подался ближе. Халат распахнулся окончательно, и Ксения усилием воли зафиксировала взгляд строго на его переносице. Переносица тоже была наглая, но хотя бы одетая.

— Слушай, — сказал он уже мягче, и в бархатном голосе прорезалось что-то почти честное. — Ты вчера сделала первую в жизни собственную правку. Не по указке Комитета, не по чужому черновику. Свою. И мир, заметь, не рухнул. Рухнула только люстра у Соболева, но ей давно было пора.

— Я нарушила Уложение.

— Уложение нарушило тебя первым. Пятнадцать лет назад, когда заставило задним числом оформить Стрижовых. — Он пожал плечами. — Я это, кстати, съел. Было невкусно. Бумага с привкусом чужой подлости вообще плохо усваивается.

Ксения молчала, обхватив чашку ладонями.

— Переходи на тёмную сторону, Ксюш, — Ярослав протянул ей пирожное, и клыки блеснули в улыбке. — У нас тут вкуснее, законы не жмут, дресс-код свободный, а кофе приносят прямо в постель. Проверено лично, сервис на уровне.

Несколько секунд она буравила его фирменным взглядом Архимага. Тем самым, от которого столичные чиновники начинали каяться в грехах, включая несовершённые.

Волков взгляд выдержал, даже не моргнув. И закусил круассаном.

И тогда Ксения Тьери, Мясорубка Уложения, гроза трёх губерний, сделала то, чего не делала лет с шести. Она показала ему язык.

Ярослав поперхнулся кофе.

— Так, — сказал он, откашлявшись. — Это заносится в протокол?

— Не было никакого протокола, — с достоинством ответила Ксения, взяла пирожное и откусила.

Пирожное оказалось возмутительно вкусным. Как и всё на этой проклятой тёмной стороне.

Второй круассан она доедала уже в другом настроении. От удивления в глазах Наглого Волчары внутри потеплело.

А ещё что-то внутри щёлкнуло и переключилось. Паника ушла, а на её место, как это всегда бывало у Ксении, пришла работа. Смятая постель незаметно превратилась в оперативный штаб: поднос отодвинут к краю, одеяло переоборудовано в подобие тоги, в воздухе запахло озоном и чернилами.

— Проблема, — сказала она, прожевав. — Соболев мёртв. Точнее, вычеркнут. От него остался пустой халат и кабинет, в котором мы… — короткая пауза, — устроили беспорядок. Комитет рано или поздно запросит отчёт. А у меня нет ни тела, ни протокола, ни законных оснований. Есть только халат.

— Хороший, кстати, халат, — заметил Ярослав. — Шёлковый. Я его понюхал, ничего интересного, трусость и одеколон.

— Ты нюхал улики⁈

— Я всё нюхаю… Так, стоп. — Он поднял ладонь. — Давай сначала. Зачем тебе тело?

— Затем, что смерть графа без тела не оформляется. Формуляр восемнадцать-бэ требует…

— А зачем тебе его смерть?

Ксения открыла рот. И закрыла.

— Вот, — Ярослав удовлетворённо отхлебнул кофе. — Нет тела, значит, нет и дела. Никто не умирал. Граф просто… уехал. Скоропостижно. Осознал глубину своего падения, испугался твоей праведной ярости и рванул за границу в одних тапках.

— Побег, — медленно произнесла Ксения. Внутри что-то заискрило. — Побег подозреваемого оформляется формуляром двенадцать-а, тело не требуется, свидетельские показания заменяются рапортом инспектирующего лица…

— То есть твоим.

— То есть моим. — Она поймала себя на том, что улыбается, и даже не стала это пресекать. — Но нужна причина погрома. Кабинет разрушен, там воронка в паркете и, кажется, отпечаток твоей спины на дубовой панели.

— Твоей, вообще-то.

— Не отвлекайся. Итак, погром.

— Вооружённое сопротивление, — тут же предложил Волков. — Классика жанра. Граф, будучи изобличён неопровержимыми уликами, впал в отчаяние, применил боевые артефакты, разнёс собственный кабинет…

— … в попытке уничтожить компрометирующие документы, — подхватила Ксения, — после чего, воспользовавшись задымлением, скрылся через аварийный портал в неизвестном направлении. Предположительно, за пределы Империи.

— Предположительно, куда-нибудь потеплее. Соболя мёрзнут.

Они переглянулись. Между ними в воздухе почти зримо повисла она, идеальная бюрократическая ложь. Гладкая, с правильными отсылками к формулярам. Произведение искусства.

— Мне это не должно нравиться, — сказала Ксения со вздохом.

— Но нравится.

— Помолчи.

Она вытянула руку, и над ладонью вспыхнуло золотое Перо. Оно соткалось из света, как всегда, безупречное. Только вот писать этим инструментом предстояло чистейшую, придуманную Волком ложь.

Перо, кажется, не возражало. Ксения подозревала, что Перу тоже надоело быть правильным. И он хотело стать «bad girl».

Ярослав подался вперёд, следя за процессом с откровенным восторгом гурмана перед десертом. Зрачки и радужку у него залило чернотой, ноздри дрогнули.

— Пахнет вкусно, — сообщил он. — Твоя магия. Как свежая типографская краска и гроза.

— Не смей это есть.

— Я любуюсь. Молча.

Ксения сделала первый взмах. Золотые строки развернулись в воздухе, каллиграфические, стремительные, и потекли сквозь пространство прямо в логи КМН, в центральные реестры, в Имперский Чистовик. Каждый росчерк ложился точно, вплетая легенду в ткань официальной реальности.

«…оказал вооружённое сопротивление инспектирующему лицу…»

Взмах.

«…в результате применения запрещённых артефактов помещение получило значительные разрушения…»

Взмах.

«…скрылся в неизвестном направлении. Объявлен в федеральный розыск. Счета заморожены, активы арестованы до выяснения».

Последний росчерк, и Перо поставило точку. Точка получилась жирная, окончательная, с лёгким золотым звоном. После чего Перо растаяло, оставив в воздухе запах чернил.

Ксения выдохнула и опустила руки.

— Всё. С этой минуты граф Соболев официально жив, здоров, труслив и находится в бегах. Никто и никогда не будет искать его труп, потому что трупа по документам не существует. Его счета заморожены, активы повисли в воздухе, а репутация рода уничтожена куда надёжнее, чем если бы я его просто казнила.

— Красиво, — с чувством сказал Ярослав и отсалютовал ей кружкой. — За бюрократическую некромантию. Ты только что воскресила покойника ради того, чтобы объявить его в розыск. Я знаю людей, которые за такое продали бы душу. Я, собственно, у пары из них её купил.

— Не знаю никакой некромантии. Не понимаю, о чем ты, — Ксения фыркнула. — Это редактура.

— Ксюш. Ты вписала в государственный реестр живого человека, которого не существует. У этого человека теперь есть маршрут побега, замороженный счёт и, я уверен, скоро появятся показания свидетелей, которые «видели его на вокзале».

— Появятся к четвергу, — невозмутимо подтвердила Ксения. — Я запланировала двух свидетелей и одну размытую фотографию.

Волков посмотрел на неё долгим взглядом. В чёрных глазах плескалось что-то среднее между восхищением и голодом.

— Выходи за меня, — сказал он.

— Ни. За. Что, — ответила Ксения и отпила кофе.

Но пирожное, второе, последнее, самое вкусное, она всё-таки пододвинула к нему. Пополам.

Дожевать они не успели.

На тумбочке завибрировал серый кристалл связи КМН. Загудел казённо, требовательно, с той особой противностью, с которой умеют звонить только служебные артефакты и тёщи.

Ксения замерла с чашкой на полпути. Триумф идеального преступления скис прямо в воздухе.

— Не бери, — лениво предложил Ярослав. — Скажешь потом, что была в неизвестном направлении. У вас же теперь так модно.

— Тихо.

Она прочистила горло, села ровнее, вернула лицу непроницаемое выражение Хранительницы Имперского Чистовика. То, что Хранительница при этом сидела голая под одеялом с крошками от круассана на ключице, артефакту знать было необязательно. Кристаллы, слава Уложению, передавали только звук.

Пальцы коснулись грани. Кристалл вспыхнул.

— Тьери. Докладывайте, — сказала она холодно.

— Ваше Превосходительство! — голос звучал взволнованно и как-то помято. — Группа вошла в бункер под особняком Соболева. Три уровня вниз, за фальшивой винной кладовой. Мы… мы нашли Разлом, Ваше Превосходительство. Большой.

Ксения кивнула самой себе. Прекрасно. Просто подарок.

У Ярослава дернулось ухо.

— Зафиксируйте по форме семь. Незаконный Разлом на территории поместья окончательно доказывает вину беглого графа. Приобщите к делу о розыске.

— Так точно. Только… — говоривший запнулся, и в этой запинке было что-то нехорошее. — Ваше Превосходительство, он ведёт себя… не по протоколу.

— Разломы не ведут себя, капитан. Разломы фонят, пульсируют и расширяются. Классификация по Уложению, том четвёртый, раздел…

— В том и дело, что он не фонит! — голос сорвался почти на шёпот. — Совсем. Дозиметристы прогнали замеры трижды. Ноль Бездны. Он не пульсирует, не дышит, он… замёрз. Оброс серой изморозью, мёртвой такой, и стабилизировался. Ваше Превосходительство, он прямоугольный.

— Что значит прямоугольный?

— Как дверной проём, — Воронина явно потряхивало. — Стоит посреди бункера идеальная прямоугольная дверь в никуда. И из неё не пахнет магией. Вообще ничем не пахнет. Стерильно, как в морге.

Брови Ксении медленно поползли вверх.

Пятнадцать лет службы. Сотни закрытых Разломов. Она знала о ранах пространства всё, до последней сноски мелким шрифтом. Разлом мог быть каким угодно: рваным, спиральным, кровоточащим, орущим на семи мёртвых языках.

Разлом был раной. А раны не бывают прямоугольными. Прямоугольными бывают только вещи, которые кто-то сделал.

По ту сторону этой аккуратной серой изморози кто-то очень старательно поработал напильником над дырой в мироздании. И убрал за собой.

— Капитан, — сказала она ровно. — Отвести людей на пятьдесят метров. Периметр, полная тишина в эфире, никому не приближаться к объекту до моего прибытия. Это приказ.

— Так точно, Ваше Превосходительство!

Кристалл погас.

В номере стало очень тихо. Ксения повернула голову.

Ярослав стоял у окна с чашкой, поднесённой ко рту, да так и не донесённой. Поза расслабленная, халат нараспашку, лицо сонно-благодушное. Любой посторонний увидел бы мужчину, лениво размышляющего, не выпить ли третий кофе.

Ксения посторонней не была.

Она видела, как под растрёпанными волосами острое волчье ухо развернулось в сторону кристалла ещё на середине доклада. И теперь, в звенящей тишине люкса, это ухо резко, хищно дёрнулось.

Желудок внутри Ярослава уже принюхивался к чему-то, чего в его городе быть не должно.

Лицо Ксении надо было видеть. Её магию боялись, от неё бежали, строили эшелонированную оборону. А эта железка отмахнулась от Архимага Империи, как от мошки.

— Оно… — она задохнулась. — Оно проигнорировало Правку. Волков, оно проигнорировало Правку!

— Вижу.

— Так не бывает!

— Уже бывает.

Внутри меня поднялся Альфа. Спокойный, холодный, тот самый, который просыпается, когда на мою территорию и моих женщин наводят прицел. Фокусы Ксении тут бессильны, значит, работаем по-новому.

Я сделал глубокий вдох. Где-то в лёгких, в новых, перестроенных лёгких, отозвалась она. Серая изморозь. Та самая, которую я сожрал вместе с дверью.

Выдох.

Из моего рта вырвалась волна серой мороси, развернулась в воздухе и накрыла шар пятиметровым куполом. Изморозь легла на невидимые границы, застыла, и внутри купола наступила тишина.

Я почувствовал, как в зоне купола погасло всё: остаточные плетения Ксении, фон Бездны, даже моя собственная теневая подпитка у границы. Законы физики продолжали работать честно и скучно, а вот всё, что было сверх физики, просто перестало существовать.

Шар в центре купола пискнул последний раз, коротко и как-то обиженно. Его матовая защита, лишённая внешней подпитки, погасла, лучи втянулись, и высокотехнологичное чудо враждебной инженерии превратилось в обычный кусок железа. Кусок железа послушался единственного оставшегося ему закона, закона тяготения, и с глухим стуком упал на бетон.

Взрыва не случилось. Детонатору тоже требовалось питание, а питание я только что выдохнул из реальности.

— Что… что ты сделал? — тихо спросила Ксения.

— Помыл посуду, — я пошевелил челюстью, привыкая к послевкусию. — Эта штука глушит всё рукотворное. Магию, технику, твои правки, мои когти. Оставляет только голую физику. Я её вчера съел, теперь она работает на меня.

— Ты выдохнул антимагию.

— Я всегда говорил, что у меня тяжёлое дыхание по утрам.

Подойдя к упавшему шару, я присел на корточки. Купол уже развеялся, но железяка не подавала признаков жизни. Титановый корпус, ни шва, ни болта. Раньше мне пришлось бы грызть его минут пять.

Сейчас я взялся за него двумя руками и смял. Просто смял, как бумажный стакан. Пальцы продавили титан, и новая сила, ровная и спокойная, даже не заметила сопротивления. Из недр корпуса я выковырял крошечную пластинку, плату памяти, поднёс к лицу, оглядел.

И сунул в рот.

— Ярик, НЕТ!

— Ярик да, — прочавкал я.

— Ты зачем сожрал вещдок⁈ Опять! Это уже система, тебе лечиться надо!

— Это не поедание улик, Ксюш. Я экспертизу провожу. Быстро, точно и с полным погружением.

Плата хрустела на зубах, как чипсы, только вкус был гаже. Желудок молча принял образец, прогнал через себя и развернул сводку. И вот тут мне стало не до шуток.

Дядя Боря ворвался в холл так, будто за ним гналась вся налоговая инспекция сразу. Артефакт связи в его кулаке верещал и плевался искрами, а очки съехали на самый кончик носа.

— Ярик звонил! — выдохнул он, хватаясь свободной рукой за мраморную колонну. — Предупреждал про пришельцев и сказал готовиться! Они могут уже идти к нам! И… и…

— Не мямли, боец! — рявкнул из угла дед Корней. — Диспозицию давай!

— Они глушат магию! — Боря взмахнул артефактом, как белым флагом. — Ярик сказал: у них броня, которая жрёт ману! Руны не сработают! Щиты не сработают! Барьеры не сработают! Мы голые!

В холле стало тихо. Только хрустальная люстра тихонько звякнула под потолком, словно тоже испугалась.

Лиза опустила разводной ключ и посмотрела на Демида. Демид посмотрел на Лизу. Потом медленно, очень медленно перевёл взгляд на дальнюю стену, за которой лежали его барьеры. Семь слоёв базальта и рунная вязь в четыре нити. Две недели работы без сна.

— Бесполезны, — прошептал он и вцепился пальцами в волосы. — Всё бесполезно. Я плёл усиливающий контур на внешнем периметре… я туда душу вложил!

— Отставить истерику! — коляска деда Корнея скрипнула, разворачиваясь.

Сочный металлический лязг разнёсся по холлу. Старик загнал в патронник двустволки тяжёлую заговоренную картечь, и звук этот подействовал на всех лучше нашатыря.

Дед не выглядел напуганным. Напротив, ветеран сиял, как начищенный самовар. Единственный глаз горел таким азартом, что Лизе стало слегка не по себе.

Кепка полетела на пол.

— Наконец-то! — гаркнул Корней. — Тридцать лет ждал! Магия… Магия — это для эльфов в лосинах! Сталь, вот выбор мужчин!

Он крутанул колёса и выкатился в центр холла, окидывая пространство взглядом полководца.

— Жестянка! Баррикаду мне! Внучка пока в коконе дозревает, красоту наводит, значит, последняя линия обороны — это мы. Ты, я, Паучиха, землекоп и… — глаз скользнул по дяде Боре, — … и тыловое обеспечение. Беременных и мелких Волчат в подвал под присмотр эльфийки и Дани!

Дядя Боря молча снял с каминной полки графин с настойкой баобаба и сделал глоток прямо из горлышка.

— Я просто хочу сказать, — произнёс он обречённо, — что на ремонт этого холла ушли огромные деньги. Итальянский мрамор. Хрусталь ручной работы, между прочим!

— Спишем на боевые потери, — отрезал дед. — Работаем!

Лиза хрустнула пальцами и улыбнулась.

Улыбка вышла нехорошая. Год назад от такой улыбки она сама упала бы в обморок, если бы увидела себя в зеркало. Впрочем, год назад у неё был французский маникюр, а не мозоли со стальной пылью под ногтями.

Она подошла к парадной лестнице. Кованые перила девятнадцатого века, завитушки, розочки, вензеля покойного прадеда Волковых. Тонны отличного, выдержанного чугуна.

— Только не лестницу, — простонал дядя Боря. — Лизонька, деточка, это же историческое наследие! Оценочная стоимость…

— Дядь Борь, — Лиза положила ладони на перила, — а какая оценочная стоимость у нас с вами? Если нас тут положат?

Боря подумал и сделал второй глоток из графина.

— Работай, деточка, — вздохнул он, сглотнув.

Под её пальцами проступили серебряные жилы, от ключиц до самых запястий, и чугун потёк.

Зрелище завораживало. Столетние перила размякли, как пластилин на батарее, вытянулись длинными чёрными языками и с шипением поползли на пол. Три секунды, и вместо вензелей на мраморе застыли уродливые растопыренные ежи. Каждый шип заточен до бритвенной остроты, каждая грань выверена так, что перекатиться через такого ежа можно только по частям.

Рядом легли капканы. Здоровенные, зубастые, медвежьего калибра, только сжимались они с усилием, которое медведю и не снилось.

— Красота-а, — протянул дед Корней, объезжая ежей по дуге. — Вот это я понимаю искусство. Не то что твои розочки на воротах, землекоп!

Демид всё ещё стоял у стены, бледный, как его любимый известняк.

— Мои барьеры… — начал он.

— Твои барьеры теперь декорация! — дед развернул коляску к нему. — Но руки-то у тебя рабочие остались? Соображай, парень! Магию они глушат. А камень они глушат? Гранит у тебя под ногами тоже испарится, что ли?

Демид моргнул. Потом в его глазах что-то переключилось, и паника уступила место злому инженерному расчёту.

— Ландшафт, — выдохнул он. — Им плевать на руны, но не на геометрию. Я не буду их держать. Я их… направлю.

— Вот! — Корней ткнул в него пальцем. — Растёшь на глазах!

Демид ударил ладонями в пол, и гранит вздыбился.

Плиты полезли из земли с утробным скрежетом, наслаиваясь друг на друга, вырастая косыми стенами. Роскошный холл на глазах превращался в каменную воронку, в горлышко бутылки, и горлышко это выводило любого вошедшего аккурат в одну точку.

Прямо под дуло деда Корнея, или на стальные ежи.

— Коридор смерти, — с гордостью объявил Демид, вытирая пот. — Куда бы они ни сунулись, стены сведут их сюда. По одному, максимум по двое в ряд.

— А тут их встречу я, — дед любовно провёл ветошью по стволам. — И триста восьмой калибр. Здравствуйте, гости дорогие, снимайте панцири, проходите на заклание.

Лиза присыпала капканы каменной пылью, отошла на пару шагов и оценила картину.

Пол усеян скрытыми ловушками. Коридор сужен. Ежи расставлены в шахматном порядке. Выглядело надёжно.

Слишком надёжно. Она поймала себя на том, что это чувство ей не нравится.

— Не хватает вишенки, — сказал дед Корней.

Он прищурился на входную арку, потом задрал голову к потолку.

— В восемьдесят четвёртом под Выборгом мы одну тварь из Бездны так взяли. Здоровая была, зараза, зубов больше, чем у всей нашей роты вместе взятой. Так вот мы ей на башку мост уронили. Железнодорожный. — Он мечтательно причмокнул. — Хочу повторить. Жестянка! Сделай мне пресс или типа того. Хочу, чтоб потолок на них упал. С шипами.

— С шипами, — повторила Лиза, и серебряные жилы под кожей вспыхнули ярче. — Дед, я тебя обожаю.

— Разговорчики.

Арматуру она потянула прямо из несущих стен. Стальные прутья с визгом полезли из кладки, извиваясь в воздухе, как червяки, и Демид взвыл дурным голосом.

— Стены! Ты мне несущие стены разбираешь! Своды же!..

— Так держи их! — огрызнулась Лиза, не отрываясь от работы. — Ты маг Земли или где?

Демид выругался словами, которых Лиза от него раньше не слышала, и врос ладонями в стену. Камень заскрипел, перераспределяя нагрузку, а прутья тем временем сплетались над входом в единую массу.

— Наступает праздник арматурной содомии! — гордо прокомментировал Чат из темного угла.

— Изыди, ирод! — прикрикнул на него Корней. Чат с визгом скрылся в щели.

Через минуту под потолком висела плита. Монолитная, стальная, ощетинившаяся шипами, тонны на три весом. При взгляде на неё хотелось на всякий случай выйти из здания.

— Триггер, — деловито сказал Демид, уже успокоившийся. Он подлетел к арке и принялся чертить в воздухе светящиеся линии. — Вешаю левитационные руны, вот сюда узел, сюда контур… Как только они наступят на плиту внизу, руна лопнет, и пресс рухнет! Мгновенно! Три тонны на макушку!

Он отступил на шаг, любуясь работой, гордый, как первокурсник на защите диплома.

Тишину разорвал грохот. Дед Корней с размаху ударил прикладом в пол.

— Идиот! — взревел он так, что с люстры посыпался хрусталь. — Архитектурный ты идиот! Ты что Ярик сказал, забыл⁈ Что тебе Борис только что в оба уха орал⁈

Демид застыл с поднятой рукой. И тут до него дошло. Дошло так, что во рту стало сухо.

Броня глушит магию. Всю. Без разбора.

Охотники войдут в холл, их поле подавления накроет арку, и левитационные руны просто перестанут существовать. Три тонны стали рухнут в ту же секунду, как враг подойдёт на дистанцию. То есть до того, как кто-то из них окажется под плитой.

В лучшем случае пресс перекроет им дорогу, и вся ловушка накроется. В худшем… Лиза посмотрела на шипы, потом на осыпающийся с потолка гранит, потом на позиции защитников. В худшем осколками и обломками накроет их самих.

— Мы подготовили самоубийство, — тихо сказала она.

— Именно! — дед швырнул ветошь на колени. — Магический триггер против глушилок! Это как растяжку на честном слове ставить!

— Я… — Демид побелел. — Я переделаю. Я сейчас всё сниму, опущу плиту, мы…

Артефакт в руках дяди Бори заверещал снова. Боря глянул на него и медленно поставил графин на пол.

— Датчики на внешнем периметре, — сказал он ровным, пугающе спокойным голосом. — Кто-то у ворот. Времени нет.

Демид дёрнулся к плите, вскидывая руки для отмены рун.

— Не трогай! — рявкнула Лиза.

Он замер. Все посмотрели на неё.

Серебряные жилы под кожей разгорелись так, что светились сквозь брезент комбинезона, и Ядро в груди, вычищенное когда-то Ярославом, накачанное Бездной и звёздным железом, гудело ровно и мощно, как турбина.

Мысль была простая и злая. Магия сдохнет, как только эти консервные банки войдут в дом. Значит, магия не должна ничего держать. Пусть держит физика. Физику ещё никто не выключал.

— Магия — это лишь инструмент, — пробормотала она, шагая к шахте лифта. — Дед, ты гений.

— Знаю, — согласился Корней. — А что я сделал?

Лиза не ответила. Она рванула решётку шахты, сунула руку внутрь и потянула. Трос, толстый, стальной, в руку толщиной, полез наружу с протяжным стоном.

Его она вплавила прямо в плиту. Не привязала, не зацепила крюком, а вварила намертво, вживила металл в металл, так что теперь их разделить можно было разве что вместе с куском пресса. Магия коснулась стали на две секунды и ушла. Дальше работало только железо.

Второй конец троса Лиза перекинула через несущую балку под потолком. Потом через вторую, соорудив грубую, уродливую, но безотказную систему блоков, и вывела трос вниз, к полу, в мёртвую зону за каменным выступом.

— Демид, дырку мне в базальте. Вот здесь. Узкую.

Демид, уже сообразивший, к чему идёт дело, пробил отверстие одним движением.

Из обрезка водопроводной трубы Лиза за три вдоха выковала шплинт. Массивную стальную чеку с ушком, гладкую, точно подогнанную. Пропустила через петлю троса и вбила в базальт по самое ушко.

Трос натянулся и застыл. Три тонны шипастой смерти повисли под потолком на честном стальном слове.

— А спусковой крючок? — дед подкатился ближе, разглядывая конструкцию.

— А вот.

Из кармана комбинезона Лиза достала моток рояльной струны. Обычной, бритвенно-тонкой, из тех, что Демид использовал для разметки. Ни капли маны, ни единой руны, просто проволока.

Один конец к ушку чеки. Второй через холл, поперёк коридора смерти, на высоте голени, и в тени каменного выступа струна становилась невидимой напрочь.

— Наступают на струну, — Лиза выпрямилась и вытерла ладони о комбинезон, — струна выдёргивает чеку. Чека отпускает трос. Трос отпускает плиту. Плита… — она пожала плечами, — плита делает остальное. Масса, трение, ускорение свободного падения. Враги могут заглушить магию, но Ньютона хрена с два они отменят.

В холле повисла пауза.

Дед Корней подъехал к струне, протянул руку и осторожно тронул её пальцем. Струна отозвалась низким, чистым гудением, как басовая нота на рояле.

— Натяжение правильное, — хмыкнул он. Помолчал, глядя на Лизу снизу вверх единственным глазом. — Молодец, девка. Под Выборгом в восемьдесят четвёртом из тебя вышел бы толк. Сапёром бы взял. Не глядя.

От старого вояки это было равносильно ордену. Лиза почувствовала, как что-то тёплое толкнулось в груди, но виду не подала. Только фыркнула:

— Под Выборгом небось и дома не приходилось разбирать.

— Под Выборгом, деточка, чего только делать не приходилось, чтобы остановить Бездну. В моменте у нас были лишь лопаты и вера в лучшее.

Артефакт дяди Бори пискнул в последний раз и заглох. Боря аккуратно поставил графин под лестницу, поправил очки и взял с камина монтировку. Держал он её неумело, как бухгалтер, но держал крепко.

— Внешние ворота, — сказал он тихо. — Прошли.

Демид встал у своей каменной воронки, положив ладони на гранит. Лиза перехватила разводной ключ поудобнее, чувствуя привычную, родную тяжесть, и заняла место справа от коляски.

Дед Корней вскинул двустволку, упер приклад в плечо и повёл стволами вдоль коридора смерти. На его лице расплылась улыбка, от которой у нормального человека стыла бы кровь.

— Ну, гости дорогие, — почти ласково произнес он. — Милости просим. У нас тут и ежи, и капканы, и три тонны на десерт.

Свет в холле мигнул и погас. Где-то за стенами, у самых дверей, что-то тяжёлое ступило на гравий.

Логово ждало.

Кросс даже не поднял головы.

Он вскинул руку, и наруч отозвался низким, утробным гулом. Невидимое лезвие резака полоснуло снизу вверх.

Трёхтонная плита ещё в падении развалилась на две идеально ровные половины. Они грянулись об пол по обе стороны от Кросса, подняв тучи пыли, и командир прошёл между ними, не сбившись с шага. Даже плащ не задело.

— Источник кинетической ловушки: балкон, второй ярус, — произнёс он и повёл рукой в сторону.

Демид среагировал на чистых рефлексах. Сгрёб Лизу в охапку и провалился вместе с ней сквозь пол, который сам же и раскрыл.

Через мгновение балкон, где она только что стояла, перестал существовать. Гладкая выемка в стене, и всё.

— Отходим!!! — рёв Корнея в рации перекрыл грохот. — Снаряды всё! Соус всё! Все на нижний ярус, за двери! Живо, живо, это приказ!

Защитники скатывались в подвал по тёмным лестницам. Демид тащил коляску, Лиза прикрывала, на ходу заваривая за собой каждую дверь, Лера отходила последней, спокойно, не ускоряя шага, и напоследок аккуратно закинула в коридор бутыль с чем-то ядрёным, от чего задымился гранит.

Первый этаж остался врагу.

Дождь молотил по крыше ангара с упорством плохого барабанщика. Вода просачивалась сквозь дыры в железе и капала на остовы станков, ржавевших тут ещё с прошлого века.

Кросс стоял в центре и слушал.

Ни ауры, ни мана-фона, ни единой аномальной пульсации в радиусе трёх километров. Мёртвая промзона на окраине Северогорска походила на стерильную операционную, если операционные бывают ржавыми и залитыми дождём. Идеальная точка сбора.

Веста добралась первой. Уселась на перевёрнутый токарный станок и методично отстёгивала от скафандра детали, разъеденные кислотой до состояния кружева.

— Наплечник в утиль, — сообщила она, швыряя кусок брони в лужу. — Локтевой сервопривод в утиль. Фильтр в утиль. Зато смотри, какой тут прекрасный лист оцинковки. Если срезать плазмой по контуру и посадить на герметик, получится наплечник не хуже. Местная цивилизация, конечно, дикая, но металлопрокат у них душевный.

— Оцинковка не держит импульс, — сказал Кросс.

— Импульс не держит и моя ключица после сегодняшнего. Так что мы с оцинковкой на равных.

Ворота ангара застонали. В проём протиснулся Монолит, и стон железа стал понятен: тяжёлая броня напоминала консервную банку, по которой прошлись отбойным молотком. Наплечные пластины покрывала засохшая корка чего-то зелёного и явно пищеварительного.

— Тебя жевали, — констатировала Веста.

Монолит молча прошёл к стене, опустился на бетонный блок и положил анигиляторную пушку на колени. Достал ветошь и принялся протирать ствол. Плотоядные растения, пространственные разрывы и божественная биомасса его не интересовали.

Главное, протереть пушку.

Кросс вывел на визор телеметрию группы.

Щиты: ноль. Боезапас: одиннадцать процентов. Физические повреждения: у Весты трещина ключицы и химический ожог предплечья, у Монолита три сломанных ребра и контузия, у него самого разрыв связок и микротрещины в четырёх позвонках. Медгель работал на пределе.

Алгоритм оценки миссии моргнул и выдал итог: вероятность успешной ликвидации целей текущим составом — четыре процента.

Четыре. Кросс перепроверил. Алгоритм не извинился и цифру не поменял.

— Миссия невыполнима, — произнёс он. — Готовимся к эвакуации. Возвращаемся в лагерь, разворачиваем терминал связи, докладываем нанимателю.

— О, — Веста спрыгнула со станка. — Обожаю эту часть. «Здравствуйте, ваши цели оказались вдвое страшнее заявленного, с вас неустойка». Наниматели так мило бесятся.

— Наниматель получит сухой отчёт.

— Я и говорю. Сухой отчёт. С неустойкой.

Из герметичного кейса Веста извлекла артефакт связи: гладкий чёрный кристалл размером с кулак, выданный заказчицей при подписании контракта. Кристалл полагалось активировать «обрядом призыва с тремя каплями крови и молитвой».

Веста молиться не собиралась. Она вскрыла панель на предплечье, вытянула два контакта и ткнула ими в грани кристалла.

— Двенадцать вольт, — прокомментировала она. — Универсальный язык общения с высшими сущностями.

Кристалл дёрнулся, будто его оскорбили, и всё-таки заработал.

Над ним развернулась не голограмма. Пространство просто разошлось воронкой, как вода над сливом, и в глубине этой воронки открылись глаза.

Два исполинских глаза, горящих звёздным огнём. Без лица, без тела, без всего. Только зрачки размером с планеты и радужки, в которых медленно вращались сгоревшие созвездия.

Давление ударило по ангару. Лужи на полу пошли рябью против всякой физики. У Весты тихо пискнул датчик аномального фона и благоразумно отключился.

Кросс включил синтезатор речи и заговорил ровно, как зачитывают прогноз погоды:

— Отчёт группы «Керикеон». Цели «Сын» и «Дочь» превысили заявленные лимиты угрозы на триста двадцать процентов. Зафиксировано: владение пространственными искажениями, поглощение энергетических структур неизвестным органом, наличие союзной биомассы S-класса с иллюзорным профилем, а также маг-администратор высшей категории на стороне противника. Ни один из перечисленных факторов не был указан в контракте. Запрашиваю эвакуацию, перегруппировку и орбитальную поддержку класса «Центурион».

Глаза в воронке сузились.

— Что. Ты. Сказал.

Голос возник сразу внутри черепов, минуя барабанные перепонки как устаревшую технологию.

— Запрашиваю эвакуацию, перегруппировку и…

— НЕТ ВРЕМЕНИ!

Ангар тряхнуло. С крыши посыпалась ржавчина. Монолит накрыл пушку ладонью, защищая от мусора.

— Вы должны убить их СЕЙЧАС! Сегодня! Этой ночью!

— Вероятность успеха текущим составом четыре процента, — сказал Кросс. — Это самоубийство.

— Мне плевать на ваши проценты, смертный!

Веста наклонилась к Кроссу и произнесла по закрытому каналу:

— Ставлю недельный паёк, что сейчас будет монолог про «вы не понимаете».

— Вы не понимаете! — взвыла Заказчица.

— С тебя паёк, — сказала Веста.

Кросс не ответил. Он слушал и параллельно вёл протокол.

— Если выживет его отродье, они притянут Его сюда! — глаза пылали, звёзды в радужках лопались одна за другой. — Кровь зовёт кровь! Двое его щенков в одном мире, живые, растущие, счастливые! Это же маяк! Он придёт на этот свет, как мотылёк на лампу!

— Уточните личность объекта «Он», — попросил Кросс.

— Безумный Бог! — голос сорвался на визг, от которого треснуло стекло в единственном уцелевшем окне ангара. — Я предала его тысячелетия назад! Я всадила ему нож в спину, когда он спал! Понимаете? Я скинула его труп в Бездну и построила на его костях идеальный, упорядоченный мир!

Глаза моргнули, и в этом моргании было что-то до отвращения человеческое.

— А он воскрес, — сказала Заказчица уже тише, и от этой тишины стало хуже, чем от визга. — Он воскрес в Бездне. В помойке мироздания. Среди мусора и отбросов. И знаете, что он сделал? Он вернулся и восстановил наш мир. Из мусора! Быстрее, чем я обжилась в новом! У него получилось лучше! У него, безумца, получилось ЛУЧШЕ!

Кросс мысленно поставил в протоколе отметку: «Наниматель эмоционально нестабилен. Мотивация: личная. Классификация: конфликт бывших партнёров, отягощённый космическими масштабами».

— И теперь его дети сидят в этом захолустном мирке, — шипела Заказчица, — жрут аномалии, целуются с архимагами и ждут папочку! Я не позволю им вернуться триумфаторами! Убейте их! Сотрите! Сожгите пепел и развейте его над Бездной!

Веста снова включила закрытый канал:

— Командир, у меня диагноз готов. Тысячелетняя обида на бывшего. Неоперабельно.

Кросс дождался паузы в потоке божественного яда и произнёс:

— Ваши личные мотивы не входят в смету. Риск операции девяносто шесть процентов. Согласно пункту четыре-два Устава Гильдии, при утаивании заказчиком критических данных об объекте исполнитель вправе расторгнуть контракт в одностороннем порядке без выплаты неустойки. Данные утаены: происхождение целей, наличие союзников, класс угрозы. Контракт расторгнут. Аванс не возвращается согласно пункту семь-один. Конец связи.

Секунду в ангаре стояла тишина, нарушаемая только дождём.

Веста потянулась к кристаллу, чтобы разомкнуть контакты.

— Вы, — произнесла Заказчица, — никуда. Не. Уйдёте.

Глаза вспыхнули.

Кросс успел отдать команду «рассредоточиться», успел даже сделать первый шаг. Дальше физика закончилась.

Кристалл раскрылся, как бутон, и из него хлынуло.

Не плазма, не излучение, не ударная волна. Ничего из того, что можно измерить, отклонить или пережить в укрытии. Из кристалла лился концентрированный божественный свет, и этот свет не подчинялся ни одному закону из тех, на которых Кросс строил свою жизнь.

Волна накрыла всех троих.

«Нуль-Панцирь» честно попытался сработать. Броня, гасившая заклинания архимагов, впитала первую порцию Силы, вторую, третью, а на четвёртой перегрелась, взвыла всеми системами и потекла.

Металл плавился. Но не стекал на пол, как положено расплавленному металлу. Он впитывался внутрь.

Кросс почувствовал, как сплав проходит сквозь поддоспешник, сквозь кожу, сквозь фасции, и врастает в мышцы. Углеволокно систем жизнеобеспечения зашевелилось, нашло вены и потянулось по ним вверх, к сердцу, оплетая сосуды изнутри.

Больно не было. Медгель и боевые стимуляторы глушили боль исправно.

Было хуже, чем больно.

Тридцать лет Кросс держал своё тело в идеальной чистоте. Ни имплантов, ни мутаций, ни единой чужеродной молекулы. Человек, чистый Homo Sapiens, отточенный до предела и этим пределом гордый. Его тело было доказательством: чтобы убивать богов, не нужно становиться чудовищем. Достаточно дисциплины, физики и правильной подготовки.

Теперь в его вены заливали чудовище насильно.

Слева от него Монолит упал на одно колено. Искорёженные пластины тяжёлой брони втягивались в его тело, срастаясь с рёбрами, с позвоночником, с черепом. Здоровяк не издал ни звука. Он просто смотрел на свои руки, которые переставали быть руками и становились чем-то средним между манипуляторами и лапами голема. Пушку он из этих лап так и не выпустил.

Веста рухнула на колени в лужу. По её предплечьям, сквозь остатки лёгкого скафандра, проступали золотистые чешуйки. Руны. Живые магические руны врастали в её кожу, выстраиваясь в узоры, и каждая светилась изнутри мягким, тёплым, омерзительным светом.

— Нет, — сказала Веста. Впервые за восемь лет службы её голос дрогнул. — Нет-нет-нет. Уберите это. Уберите это из меня.

А потом волна дошла до разума Кросса.

Чужеродная эйфория затопила его мысли, как канализация затапливает операционную. Могущество. Восторг. Пьянящее, липкое, сладкое ощущение безграничной Силы, которое маги этого мира, вероятно, считали высшим наслаждением.

Кросс тридцать лет выковывал из своего разума вычислительную машину: холодную, точную, свободную от химии эмоций. Теперь по этой машине размазывали мёд.

Он стиснул зубы и начал считать простые числа. Два. Три. Пять. Семь. Одиннадцать.

На числе восемьдесят девять эйфория отступила на периферию сознания и осталась там, урча, как сытый зверь.

Свет погас.

Дождь всё ещё шёл. Капли падали на троих существ, стоящих посреди ангара, и испарялись, не долетая.

Кросс поднял голову. Визор его шлема больше не показывал телеметрию, потому что визора больше не было. Он видел мир напрямую, всеми поверхностями того, во что превратилась его броня. Живой металл покрывал его тело, дышал, сочился по швам золотым светом.

Рост увеличился. Масса утроилась. По венам, он чувствовал это с анатомической точностью, текла мана.

Золотая, божественная, чужая мана. В его венах. В его генетически чистых человеческих венах.

— Ну вот, — голос Заказчицы над кристаллом стал мягким, почти мурлычущим. — Совсем другое дело.

Монолит поднялся с колена. Теперь он габаритами напоминал уже не шкаф, а небольшой БТР. Анигиляторная пушка срослась с его правой рукой намертво, и, судя по всему, здоровяка это устраивало больше, чем всё остальное.

Веста встала последней. Золотые руны покрывали её от запястий до шеи. Она посмотрела на воронку с глазами, и в её голосе прорезалось то, чего Кросс не слышал никогда:

— Ты хоть понимаешь, что ты сделала⁈ Мы люди! Мы были людьми! В этом весь смысл, ты, звёздная шлю…

— Ой, только не надо драм, — глаза в воронке прищурились с ленивым удовольствием. — Я вас улучшила. Скажите спасибо. Между прочим, за такое Благословение архимаги этого мирка продали бы души оптом и в розницу.

— Верни как было, — прохрипел Кросс.

— Верну, — легко согласилась Заказчица. — Обязательно верну. У меня как раз есть чары очистки. Уникальные, единственные во всех мирах. И я применю их к вам ровно в тот момент, когда вы принесёте мне головы Волка и девчонки.

Кросс молчал и вёл протокол.

— Теперь у вас достаточно сил, — продолжали глаза. — Никакой антимагический купол вас больше не остановит, никакой Чёрный Желудок не сожрёт, вы теперь сами кого хочешь сожрёте. Убейте их. Принесите головы. И станете снова своими любимыми, скучными, беспородными людишками. А если откажетесь или проиграете… — пауза была рассчитана идеально, тысячелетия практики. — Останетесь такими навсегда. Красавцы мои золотые.

Воронка схлопнулась. Кристалл погас и рухнул в лужу.

Тишина. Только дождь и шипение испаряющихся капель.

Кросс медленно поднял правую руку и рассмотрел её. Пальцы удлинились и заканчивались когтями из живого металла. По тыльной стороне кисти пульсировала золотая жилка, и в такт этой пульсации где-то в глубине его существа урчала Сила, способная стирать горы.

Хирург смотрел на ведро радиоактивной грязи, которое вылили ему на стерильные руки.

— Командир, — тихо сказала Веста. — Что делаем?

Кросс опустил руку. Внутренний алгоритм, единственное, что осталось в нём неосквернённым, уже пересчитал вероятности. Успех ликвидации целей новым составом: семьдесят один процент. Терпимо.

Он заговорил, и голос его звучал так же ровно, как всегда, только теперь под этой ровностью лежал не профессиональный холод, а ледяная ярость.

— Директива обновлена. Первичное задание: ликвидация целей «Сын» и «Дочь». Цель задания: получение протокола очистки. Сроки: минимальные.

— Принято, — сказала Веста.

Монолит кивнул. Пушка, сросшаяся с его рукой, шевельнула стволом.

— Вторичное задание, — продолжил Кросс.

Он сжал когти в кулак. Пространство вокруг кулака хрустнуло и пошло трещинами, будто воздух был стеклом. Физика, его религия, его единственный бог, сломалась от одного движения его пальцев.

Кросс разжал кулак и дал трещинам затянуться.

— Вторичное задание: сбор данных о Заказчике. Поиск уязвимостей. Разработка протокола выхода на прямой контакт.

— И? — спросила Веста.

— И устранение.

Пару секунд Веста смотрела на командира. Потом золотые руны на её шее вспыхнули чуть ярче, и она с хрустом улыбнулась под тем, что осталось от её шлема.

— С вами приятно работать, коллеги, — сказала она.

Монолит молча передёрнул затвор. В его исполнении это заменяло овацию.

Трое существ, ещё утром бывших людьми, разом повернулись и вышли из ангара под холодный дождь. Капли испарялись над их плечами, поднимаясь тонкими струйками пара.

Лес встретил нас туманом и тишиной.

След от депо вёл сюда, в чащу за товарной станцией, и с каждым километром мне нравился всё меньше. Слишком удобная тропа. Слишком читаемый маршрут. Так не убегают. Больше смахивает на приглашение.

Мы оставили карету на опушке, на господствующей высоте, и дальше шли пешком. Я впереди, Софья слева, Ксения на полшага сзади, с пером наготове.

Голые берёзы, серая сырость, мокрый мох под ногами. Пейзаж унылый настолько, словно его рисовал самый законченный пессимист на свете.

Я резко поднял руку. Отряд замер.

Софья принюхалась одновременно со мной, как будто мы репетировали. Её хвосты подрагивали от напряжения, кончики светились слабыми синими огоньками.

— Чуешь? — спросил я одними губами.

— Чую, — так же тихо ответила она.

Впереди, метрах в четырёхстах, лес пах неправильно. Поверх прелой листвы и сырой коры лежал другой запах: едкий, синтетический, с привкусом гари.

— Химический ожог, — я поморщился. — Палёная проводка. И ещё что-то… слишком живое для проводки. Как будто мясо и машина договорились и теперь потеют вместе.

— Хуже, — Софья сузила глаза, и зрачки её вытянулись в вертикальные щели. — От них пахнет, как от крысы, которая выпила ведро жидкой молнии. Помнишь стимулятор твоей тёщи? Чуть похоже, только доза лошадиная и состав чужой. Думаю, они разогнали свои тела до предела.

— Насколько до предела?

— Настолько, что я бы на их месте уже дымилась. Они будут очень быстрыми, Волков. Быстрее, чем в особняке.

Ксения за нашими спинами беззвучно выругалась. Я не разобрал слов, но по губам угадывалось что-то из непечатного приложения к Уложению.

— Значит, они знали, что мы придём, — прошептала она. — След от депо, удобная тропа, разогнанные тела. Нас ждут.

— Нас ждут, — согласился я. — Вопрос в том, знают ли они, что мы знаем, что нас ждут.

— А мы знаем, что они знают, что мы… — Софья запнулась. — Так, я запуталась. Давайте просто убьём их.

— Ценю твой стратегический гений. За сосну.

Мы отползли за поваленную сосну, толстую, как городская колонна. Ксения развернула над нами тонкую плёнку тишины, глушащую звук, и мы сдвинули головы.

— План старый, — начал я. — Тот, что сработал в Логове. С поправкой на мои новые таланты. Я иду первым. Тараном. Принимаю первый залп на шкуру.

— Их вспышки разбирают материю, — напомнила Ксения. — Твоя шкура в курсе?

— Моя шкура теперь толще, чем моя наглость, а это серьёзная заявка. К тому же долго терпеть я не собираюсь. Как только сблизимся, выдыхаю изморозь и накрываю их куполом. Внутри купола гаснет всё: магия, техника, щиты, баффы, надежды. Останутся три разогнанных тушки без брони и электроники.

— И один Волк без магии, — заметила Софья.

— И один Волк без магии, — кивнул я. — Но вот в чём фокус. Без магии я всё ещё зверь с когтями и очень плохим характером. А они без техники всего лишь быстрые люди. Быстрые люди против зверя. Ставки принимаются.

— Принято. Моя партия?

— Ты Клинок. Заходишь в купол сразу за мной, со спины, невидимая. Твоя невидимость внутри изморози сдохнет, но им будет не до тебя, они будут заняты моим плохим характером. Работаешь быстро и чисто: горло, суставы, куда дотянешься. Без красоты, Софья. Никаких чёрных роз, никаких театральных поз и пауз. Вошла, вскрыла горло, вышла.

— Я умею без красоты, — оскорбилась лиса.

— Ты на прошлой неделе убила демона так, что из него проросли орхидеи.

— Это было художественное высказывание!

— Вот именно. Сегодня без высказываний. — Я повернулся к Ксении. — Ксю. Внутрь купола нельзя, редактура там погаснет вместе со всем остальным. Поэтому держи внешний периметр. Ни один сигнал, ни один дрон, ни одна железка не должны покинуть зону боя. Никаких докладов на базу, никаких запросов подкрепления, никаких орбитальных сюрпризов.

Ксения посмотрела на своё перо. Потом на туман впереди. Потом снова на перо, и в её глазах зажёгся тот особый огонь, с которым она обычно закрывала чужие рода по статье.

— Если хоть одна железка высунет нос из твоего тумана, я сотру её раньше, чем она коснётся земли, — сказала она. — У меня к этим господам накопились встречные правки. Они заставили меня почувствовать себя бесполезной. А я не чувствовала себя бесполезной с четырёх лет!

— А что случилось в четыре года?

— Мне подарили куклу без документов. Не будем об этом.

— Договорились. — Я обвёл взглядом свою пёструю армию: лису с восемью с половиной хвостов и архимага с детской травмой. — Ещё вводная. У них там мины по периметру, я чую вонь в листве. Наступать только след в след за мной. И последнее. Если увидите среди них здоровяка с пушкой, не геройствовать. Он мой. Я его дрону обещал.

— Ты съел его дрона, — сказала Софья.

— Вот именно. Обещание внутри меня. Обязывает.

Плёнка тишины растаяла. Военный совет был окончен.

Ксения сделала глубокий вдох, и на моих глазах произошло превращение похлеще любой магии. Растрёпанная женщина с детской травмой исчезла. Перед нами выпрямилась Хранительница Имперского Чистовика, Мясорубка Уложения, платиновая и беспощадная. Даже пучок на затылке сам собой затянулся туже.

Софья повела плечами. Хвосты за её спиной распушились, вспыхнули на мгновение синим огнем и… пропали вместе с ней самой. Ни звука, даже ветка не колыхнется. Только запах дикой вишни скользнул влево, уходя на фланг, и растворился в тумане.

Осталась моя часть представления.

Я размял шею. Позвонки хрустнули с приятной основательностью. Стимулятор тёщи держал Желудок в узде, ледяная сила лежала в мышцах ровно, как патрон в патроннике.

За моей спиной начала расти тень. Она отделилась от земли, поднялась выше берёз и раскинулась по туману очертаниями огромного волка. В лёгких заклубилась серая взвесь, просясь наружу.

Рано. Терпи.

Где-то впереди, за голыми берёзами и безупречной иллюзией пустого леса, сидели трое людей, которые считали меня добычей, а мою сестру лабораторным материалом.

Что ж. У меня для них тоже была пара правок.

Я шагнул в туман, и охота началась.

Я прыгнул, вскрывая тонкую преграду когтями.

Четыреста метров тумана сложились в три скачка. На последнем пространство зазвенело, как стекло под каблуком, и маскировочный купол Охотников лопнул, рассыпаясь искрами по мокрым берёзам.

Передо мной раскрылся их лагерь: стерильная площадка, кейсы, тактический стол. И трое. Здоровяк с пушкой, лёгкая фигура с рунами на скуле и командир, стоящий чуть в стороне с расслабленностью человека, который никуда не торопится.

Никто из них не дёрнулся. Отметим на будущее, что мне это сразу не понравилось.

Выдох.

Серая изморозь рванула из моих лёгких и накрыла лагерь куполом. Магия внутри погасла, фон схлопнулся в ноль, и я приготовился смотреть, как гаснут их щиты, баффы и самоуверенность.

За моей спиной уже скользила Софья, беззвучная и невидимая, с синим огнём на кончиках пальцев.

А потом всё пошло не так.

Броня Охотников вспыхнула. Не тусклым неоном техники, к которому я готовился. По тусклому сплаву разлилось золотисто-голубое пламя, слепящее, густое, и от этого света у меня заныли клыки.

Я такое уже видел у Отца много раз. Божественная сила. Чистейшая, концентрированная, без примесей.

Моя изморозь докатилась до этого сияния и растаяла. Просто растаяла, как первый снег на капоте. Купол, мой прекрасный новый купол четвёртого уровня, гасил ману, физику и Бездну, но перед этим светом он был бессилен.

Потому что божественная сила… это, сука, константа. Закон более высокого порядка, прошитый в фундамент мироздания. Мой Желудок дорос до того, чтобы жрать правила игры, но не до того, чтобы жрать саму доску.

Зато внутри купола честно погасло всё наше. Мои Когти, невидимость Софьи, всё. Я собственными руками построил клетку и запер в ней только нас.

— Назад! — рявкнул я и с хрипом втянул изморозь обратно. Лёгкие обожгло. — Купол не работает! Дерёмся как есть!

— Как есть, это как⁈ — синие огни мелькнули слева.

— Громко и грязно!

Сила вернулась в тело горячей волной. И в ту же секунду мой нос уловил кое-что новое. Кое-что интересное.

От Охотников больше не пахло стерильной пустотой. Божественная эссенция, которой они себя накачали, пропитала их насквозь: тела, броню, оружие. И в тоже время она повредила часть их электронной начинки!

Раньше заклинания стекали с них, как с ламинированных. Теперь они светились для магического зрения, как ёлки на площади.

Не понял… они специально сломали свои доспехи ради силы, или что?

— Ксения! — заорал я. — Они больше не слепые пятна! По ним можно бить!

— Да неужели, — донеслось сзади, и голос Мясорубки Уложения был полон мстительного канцелярского счастья.

Перо расчертило воздух. Каскад «Правок» сорвался с него золотыми строчками. Цепи Реестров, которые ранее бессильно соскальзывали с брони, идеально легли на плечи Монолита и впились в металл.

Наплечники смялись, как бумага. Великана качнуло, впервые за всё наше знакомство.

— Зарегистрирован! — выдохнула Ксения с ненавистью. — Поставлен на учёт! Обложен!

Я не хотел знать, чем именно Ксения обложила пришельца.

Софья не стала ждать приглашения. Она явила истинный облик: девять хвостов развернулись веером, восемь целых и один укороченный, и на Весту обрушился шквал. Синий лисий огонь, помноженный на иллюзии, ударил с шести направлений сразу. Половина вспышек была иллюзией, но какая половина, не знал даже я.

Визор Весты зашипел и потёк. Она отшатнулась, срывая с лица оплавленную оптику.

— О, — сказала Веста, и в её голосе прозвучало искреннее исследовательское восхищение. — Многослойная сенсорная перегрузка. Записываю.

— Я тебе сейчас ещё продиктую! — пообещала Софья.

Моя очередь.

Кости хрустнули, перестраиваясь, под кожей забурлило. Через мгновение на стерильную площадку опустился Чёрный Волк размером с грузовик, и мёрзлая земля просела под лапами.

Кросс двинулся мне навстречу. Плавно, экономно, без единого лишнего жеста. Монолит зашёл справа, волоча за собой цепи Ксении, как надоевшие гирлянды.

Я ударил первым.

Хирургические когти, свежий подарок четвёртого уровня, прошли по броне Монолита, и титановый сплав разошёлся четырьмя идеальными разрезами. Вместо крови из ран брызнуло нечто золотое.

Золотая кровь. У железного шкафа теперь была кровь, и пахла она божеством.

А потом разрезы затянулись. На моих глазах, за пару секунд, края сплавились обратно, и золото втянулось внутрь.

Регенерация. У них была регенерация. Кто-то там, наверху, выдал этим ребятам полный пакет услуг.

— Да вы охренели, — сообщил я Монолиту.

Монолит молча кивнул и навел на меня пушку… сросшуюся с его рукой?

Дальше стало не до реплик.

Они были быстрыми. Чудовищно быстрыми. Кросс двигался так, что моё волчье зрение, привыкшее следить за колибри в полёте, теряло его на смазанных участках. Каждый его удар ложился в сустав, в сухожилие, в точку, где шкура тоньше. Он дрался с анатомическим атласом в голове, и атлас был мой.

Я рвал, крутился, полосовал. Когти находили цель, золотая кровь летела на снег, и всё зарастало быстрее, чем я успевал радоваться.

Софья загнала Весту в огненное кольцо и уже заносила когти. Она не увидела Монолита. Великан, горящий синим пламенем Бездны, которое жрало его броню и которое он полностью игнорировал, совершил рывок через половину площадки. Я в этот момент сцепился с Кроссом.

Излучатель монолит даже не стал наводить. Он ударил им наотмашь, как дубиной.

Иллюзорный щит Софьи лопнул со звуком рвущегося шёлка. Саму её снесло, она пробила телом две берёзы и рухнула в снег на дальнем краю поляны.

Она попыталась встать. Не смогла. Хвосты за её спиной гасли один за другим, как лампочки на старой вывеске. Восемь. Шесть. Четыре.

— Софья! — рёв вырвался из волчьей глотки сам.

И это была моя ошибка. Полсекунды внимания не туда.

Веста возникла справа, мерцающая, как блик на воде. В её руках был гравитационный штырь, тяжёлый, тускло гудящий, и она вонзила его мне в грудину точным движением хирурга, вводящего катетер.

Внутри раны штырь раскрылся. Со свистом, лепестками, во все стороны.

Мир побелел.

Меня впечатало в мёрзлую землю, пригвоздило, как жука к картонке. Волчий облик потёк, не удержался, и на снегу остался я, человек с куском гудящего металла в груди, вокруг которого пространство сворачивалось в тугой узел.

Чёрный Желудок взвыл и вцепился в штырь, пытаясь переварить. И подавился. Сквозь металл в меня текла божественная эссенция, и мой Желудок рвало ею, как первокурсника после спора «кто больше выпьет». Серая пена пошла горлом. Регенерация буксовала, латая то, что тут же рвалось снова.

Я лежал, пригвождённый, и слушал, как гудит штырь и как где-то очень далеко, в четырёх метрах, дышит последний боец моего отряда.

Ксения стояла одна.

Растрёпанная, в порванном алом платье, с Пером в дрожащих пальцах. К ней приближались трое: Кросс слева, Монолит справа, Веста по центру, с плазменным клинком, выщелкнутым из предплечья.

Противники… каким-то образом усилились. И теперь превосходили нас на десять голов.

— Локальный администратор, значит, — сказала Веста почти ласково. — Забавная у тебя функция. Переписывать реальность чернилами. Архаика, конечно, но концепт милый. К сожалению, твой код устарел. Оформляем списание.

— Вы не понимаете, с кем говорите, — голос Ксении был ровным. Слишком ровным. — Я Хранительница Имперского Чистовика.

— Была, — согласилась Веста и шагнула вперёд.

Я рванулся. Штырь провернулся в груди, узел пространства сжался, и меня снова расплющило о землю. По подбородку текла пена пополам с кровью. Софья на краю поляны не шевелилась, и у неё горело всего два хвоста.

Сквозь белую пелену я видел, как Ксения смотрит на нас. На поверженную лису, на меня, пришпиленного к земле. По её лицу скользило что-то странное: не страх, а стремительная, страшная переоценка всего.

Всю жизнь она служила Порядку. Который любила и ненавидела, Системе, которая её ломала, использовала и заставлял подписывать чужие смерти задним числом. Идеальный мир Уложения рухнул ещё в кабинете Соболева. А сейчас у неё на глазах пришельцы из-за грани собирались списать всё, что она… всё, что ей…

Ксения развернула Перо остриём к себе.

— Нет, — прохрипел я. — Ксюша, не смей…

Она полоснула себя по ладони, глубоко и без колебаний. Алая кровь брызнула на золотой инструмент и мгновенно расползлась по нему, окрашивая в багровый.

Веста замерла на полушаге. Впервые за бой в её движении появилась неуверенность.

— Что она делает? — спросила Веста. — Кросс, что она делает? В досье этого не было.

Ксения упала на колени прямо в грязный снег. Зажмурилась. Сжала окровавленный кулак вокруг Пера и зашептала. Слова были древними, тяжёлыми, и от каждого из них у меня стыла кровь, потому что мой Желудок, мой безотказный обжора, впервые за долгое время скулил и просился спрятаться.

— Арбитр Равновесия… — шептала она. — Именем первой Записи и последней Печати… приди и восстанови Баланс… Плата назначена. Плата принята. Я кладу на Алтарь Равновесия свою Душу.

— Ксения! — я рванулся так, что что-то внутри порвалось окончательно. — Не смей! Это приказ!

Она повернула голову и посмотрела на меня. И улыбнулась, представьте себе. Криво, устало, совершенно не по-канцелярски.

— Яр… — сказала она. — Ты единственный, кто ел мои протоколы и хвалил вкус. Не смей умирать, слышишь? У нас девятый том… не дочитан…

Перо в её кулаке хрустнуло.

Сухо, страшно, как ломается позвоночник. Золотой инструмент, старше самой Империи, раскололся на тысячи осколков, чёрных и пепельных, и они повисли в воздухе вокруг её руки, не падая.

А потом остановилось всё.

Дождь завис. Каждая капля застыла на своём месте, и в каждой отражался серый свет. Деревья замерли, не докачав кронами. Дым от горящей брони Монолита встал столбом, точно нарисованный.

Боль в моей груди оборвалась. Раны перестали кровоточить. Они не затянулись, просто взяли паузу. Пена застыла на губах. Даже штырь заглох, и узел пространства вокруг него завис недокрученным.

Охотники стояли неподвижно, но не потому, что замерли по своей воле. Золотисто-голубое сияние на их доспехах мигнуло.

В остановленном мире, среди висящих капель, двигалось только одно существо. Ксения медленно оседала в снег, и с каждым мгновением её собственный свет, тот самый, канцелярский, упрямый, платиновый, утекал из неё куда-то вверх, к прорехе, которая беззвучно раскрывалась над поляной.

Оттуда, из прорехи, показалось ОНО…

Далее платно. Чибик за наградку 50 ₽ и выше

На поляне стало очень тихо.

Застывший дождь наконец сорвался вниз и обрушился на выжженную землю миллионом капель разом. Софья осталась одна. Раненая, мокрая, посреди дымящейся воронки на месте чужой базы.

Она стояла на коленях в грязи и смотрела на то место, где только что был Яр. Половина хвостов не работала, лисий огонь едва теплился, а в груди было пусто и холодно.

Шорох за спиной заставил её обернуться.

Чернильная тьма никуда не делась. Огромные космические глаза висели над поляной и смотрели прямо на неё. Внимательно. Оценивающе.

— А ВОТ И ЛИСИЧКА, — промурлыкала Заказчица, медленно надвигаясь. — СОВСЕМ ОДНА.

Умирать Софья не собиралась. По крайней мере, не сегодня и уж точно не в грязной луже.

Она поднялась с колен. Ребра при этом высказали всё, что думают о её решении, парочка из них точно была сломана. Хвосты висели мокрыми тряпками, лисий огонь внутри едва теплился, как забытая на ночь конфорка.

А напротив, над дымящейся поляной, висели два космических глаза размером с грузовик каждый.

— СМЕЛАЯ, — промурлыкала тьма. — ЭТО МИЛО.

— А ты глазастая, — прохрипела Софья. — Это жутко. Мы квиты.

Где-то на задворках сознания билась паническая мысль, что дерзить существу, которое только что засосало в дыру трёх Охотников, Архимага и целого Ярослава, немного самонадеянно. Софья эту мысль придушила.

Яр бы дерзил. Значит, и она будет!

Высшие Хищники не скулят. Высшие Хищники огрызаются до последнего.

Вцепившись в самые глубокие резервы, она рванула из себя всё, что осталось. Вокруг восьми с половиной хвостов вспыхнуло пламя, синее с золотыми прожилками, подарок от волчонка, которого она когда-то носила под сердцем. Огонь получился честный, злой, но на фоне давящей космической туши он смотрелся как спичка перед ледником.

Плевать.

Софья выпустила когти и прыгнула. Одновременно с прыжком развернула перед глазами Заказчицы стену иллюзорного пожара, девять слоёв морока, лучшее, что она умела. По этой стене растеклись фантомные лисы, взрывы, ложные траектории. Любой маг Северогорска ослеп бы на неделю.

Космические глаза даже не моргнули.

Тёмная энергия прошла сквозь пламя, как нож сквозь туман. Морок погас весь и сразу, будто кто-то выключил рубильник. А следом на плечи Софьи словно рухнула гора.

Землю она встретила лицом. Хвосты прижало, как бельё прищепками. Попытка встать закончилась хрустом в многострадальных рёбрах.

— ЗАКОНЧИЛА? — поинтересовалась тьма. — ХОРОШО. Я ЦЕНЮ КРАТКОСТЬ.

— Я… ещё… не начинала… — просипела Софья в лужу.

— УВЫ. Я С ТОБОЙ УЖЕ ЗАКОНЧИЛА.

Сгусток тьмы стёк с высоты и завис прямо над ней. Вблизи он не имел ни формы, ни запаха, только холод. Такой холод бывает между звёздами, где никогда ничего не жило и жить не собиралось.

— ЗНАЕШЬ, ЛИСИЧКА, Я НЕ ЛЮБЛЮ ПАЧКАТЬ РУКИ, — доверительно сообщила Заказчица. — НО ОХОТНИКИ ОКАЗАЛИСЬ БРАКОМ. А ТЫ… ТЫ ПОДОЙДЁШЬ.

— Подойду… для чего?

— ДЛЯ МЕНЯ.

И тьма полилась внутрь через каждую пору кожи. Софья закричала бы, но кричать стало нечем: лёгкие заполнил космос. Тело выгнулось дугой, каблуки проскребли по грязи. Внутри всё покрывалось инеем, вымерзало, уступало место чему-то огромному и чужому, что вползало в неё, как рука в перчатку.

«Нет, — билась Софья где-то на самом дне себя. — Нет-нет-нет, это моё тело, я за него дорого заплатила, я его отвоевала, уходи, уходи, УХОДИ…»

«ТИШЕ, — отозвался холод отовсюду сразу. — НЕ ЦАРАПАЙСЯ. БУДЕТ ТОЛЬКО ХУЖЕ».

Судороги прекратились разом, словно кто-то щёлкнул выключателем. Тело Софьи обмякло в грязи. Полежало. А потом поднялось.

Без опоры на руки, без рывка, одним плавным кукольным движением, будто его подняли за макушку невидимой нитью. Голова качнулась, выравниваясь. Мокрые медные волосы облепили лицо.

Золотые лисьи глаза открылись. Зрачки в них медленно растворились, а следом и радужку затопила бездонная чернота. В глубине этой черноты зажглись искры. Холодные, статичные, как звёзды на самом краю вселенной, где даже свет устал лететь.

Лисьи уши мелко вздрогнули и замерли по стойке смирно. Хвосты, все восемь с половиной, вытянулись ровным веером, подчиняясь новому владельцу.

Софья всё это чувствовала. Изнутри.

Худшего ощущения она не испытывала за всю жизнь, включая ночь под дождём и разговор с Яром про «инкубатор». Собственное тело двигалось без её ведома, а сама она сидела где-то в тёмном чулане сознания, запертая, как нашкодивший котёнок.

«Отдай, — прошипела она в темноту. — Отдай моё тело, ты, глазастая клякса».

«ПОМОЛЧИ. Я РАБОТАЮ».

И Заказчица начала рыться в её памяти.

Ощущалось это как обыск. Грубый, бесцеремонный, с выворачиванием ящиков на пол. Перед внутренним взором замелькали обрывки жизни, выдернутые чужими пальцами из самых глубин.

Вот маленькая Софа читает под одеялом первый том «Моего Нежного Орка» с фонариком.

«СЕНТИМЕНТАЛЬНЫЙ МУСОР. ДАЛЬШЕ».

Вот она, уже медсестра, таскает склянки за Еленой Андреевой и мечтает о принце.

«БЕСПОЛЕЗНО. ДАЛЬШЕ».

Вот ночь превращения, девять хвостов, чужая девятисотлетняя память, вливающаяся в голову раскалённым свинцом.

«О. УЖЕ ТЕПЛЕЕ».

Вот Ярослав. Много Ярослава. Слишком много Ярослава, если честно, Софья и сама не подозревала, сколько его накопилось в её архивах.

Чужое присутствие вдруг запнулось. Застыло на кадре, где Яр стоит в дверном проёме, и зрачки его залиты чернотой Бездны, а на губах играет ленивая усмешка хищника, которому принадлежит всё, что он видит.

По ледяному присутствию Заказчицы прошла рябь. Короткая, почти незаметная, но Софья её почувствовала. Так вздрагивает рука, наткнувшись в тёмном ящике на что-то живое.

«ГЛАЗА ОТЦА, — процедила тьма. — ТА ЖЕ НАГЛАЯ ПОРОДА».

«Ты знала его папу?» — не удержалась Софья.

Чулан её сознания сдавило так, что искры посыпались.

«ЕЩЁ ОДИН ВОПРОС, И Я СОТРУ ТЕБЯ В ПЫЛЬ. ДАЛЬШЕ».

Обыск продолжился, быстрее и злее прежнего. Спа-салон. Жабки. Чебуречная. Ночная битва у завода. Заказчица листала её жизнь, как скучный каталог, пока поисковый импульс не зацепился за нужное.

Логово.

«ВОТ ОНО».

«Нет! — Софья рванулась из чулана всем, что осталось. — Не смей, не трогай, там же…»

Поздно. Воспоминания уже разворачивались перед чужим взором услужливой картой. Особняк Волковых за пеленой охранных плетений. Плотоядный баобаб Игорёк, добродушно шевелящий ветками при её появлении. Рунные контуры на заборе. И главное, лазейки. Все до единой тропки, которыми Софья ходила в гости: брешь в юго-западном плетении, слепое пятно за теплицей, ветка Игорька, которую тот опускал специально для неё, как трап.

Она сама, своими лапами, протоптала врагу дорогу в дом.

«ЩЕДРО, — оценила Заказчица, раскладывая украденные схемы по полочкам. — БАРЬЕР, ЛАЗЕЙКИ, ГРАФИК ОХРАНЫ. ТЫ ИДЕАЛЬНАЯ ГОСТЬЯ, ЛИСИЧКА. ПРИХОДИШЬ СО СВОИМ КЛЮЧОМ».

А потом чужой взгляд нашёл Диану.

Воспоминание было недавним: Мелкая сидит на подоконнике, болтает ногами и ворчит, что Желудок с волчонком «щекочется изнутри, как будто там кто-то отрабатывает удары лапками». Золотое сияние под её рёбрами, где спит пересаженная искра.

«ДОЧЬ БЕЗУМНОГО БОГА, — протянула Заказчица, и в её холоде впервые проступило что-то похожее на аппетит. — В УЯЗВИМОЙ ФАЗЕ. С ЧУЖИМ ПЛОДОМ В ЯДРЕ. БЕЗ АЛЬФЫ. — Пауза. — ВЫГЛЯДИТ ВКУСНО. А ДЕНЬ-ТО НАЛАЖИВАЕТСЯ».

«Я тебя сожру, — тихо и очень серьёзно пообещала Софья из своего чулана. — Не знаю как. Но найду способ. Я хорошо учусь, у меня лучший учитель в этой вселенной».

«ЗАПИСАЛА В ЖАЛОБНУЮ КНИГУ», — равнодушно отозвалась тьма.

Тело Софьи тем временем осваивалось. Заказчица прошлась по поляне, разминая чужие руки и с брезгливостью оглядывая перепачканную одежду. Взмах ладони, и грязь с ткани осыпалась мёртвой пылью. Ещё взмах, и порванные ребра внутри срослись с неприятным скрипом. Не из заботы, разумеется. Хороший инструмент положено чинить.

Изменилась и сама пластика. Дикая, текучая грация Кицунэ исчезла, растворилась без следа. Тело теперь двигалось иначе: выверенно, холодно, царственно. Спина выпрямилась струной, подбородок поднялся. Так ходят не хищники, так ходят владычицы, привыкшие, что пол сам стелется под ноги.

Возле уцелевшего обломка брони Заказчица остановилась и посмотрела на своё отражение в тусклом металле. Чёрные глаза со звёздами внутри. Лисьи уши. Медные волосы.

— Хм, — произнесла она вслух.

Голос вышел хриплым, чужим, сорванным. Заказчица недовольно повела головой, прочистила горло и попробовала снова:

— Хм. Хм-м. Так лучше.

Теперь голос звучал ровно, но с двойным дном: под звонким голосом Софьи гудело низкое эхо, будто говорили двое, и второй стоял очень, очень далеко, в месте, где нет воздуха.

— Если хочешь, чтобы дело было сделано хорошо, — сообщила она своему отражению, — сделай его сама. Охотники, Разломы, наёмники… Расходный материал. Вечно приходится доделывать за всеми.

Она отвернулась от обломка и посмотрела на юг, туда, где за чащей и ночью спал Северогорск. Хвосты за её спиной сложились аккуратным, неестественно ровным веером.

«Пожалуйста, — Софья скреблась в стенки своего чулана, уже не приказывая, а прося. — Кого хочешь. Меня. Только не их…. Диана… Она же сама как ребёнок. Она мне жизнь спасла».

«ЗНАЮ, — спокойно ответила тьма. — Я ЧИТАЛА. ТРОГАТЕЛЬНАЯ ИСТОРИЯ. — Тело Софьи сделало первый шаг к лесу. — ИМЕННО ПОЭТОМУ ТЕБЯ И ВПУСТЯТ БЕЗ ВОПРОСОВ».

Одержимая Лиса скользнула в чащу бесшумно, как и положено Кицунэ. Ни одна ветка не хрустнула, ни одна лужа не плеснула под ногами. Навыки остались прежними, сменился только водитель.

Впереди, за десятком километров мокрого леса, стояло Логово. Валерия колдовала на кухне над ночным чаем. Иллириэль в третий раз перепроверяла рунный контур, потому что Альфа не выходил на связь, и это ей очень не нравилось.

А на втором этаже, свернувшись внутри кокона, спала Диана. Искра под её рёбрами тихонько светилась в темноте, и волчонок внутри мирно отрабатывал удары лапками.

Никто из них ещё не знал, что смерть уже идёт к дому.

И что у смерти лицо лучшего друга.

Алайя

Спальня Дианы пахла хвоей, влажной землей и распустившимися к ночи цветами. В углу тихо тлел зеленоватым светом увядший кокон, из которого Мелкая вылупилась пару часов назад, обновленная, золотистая и слегка беременная.

Посреди этого уюта, на тяжелом дубовом стуле, сидела привязанная одержимая лиса.

Пеньковые веревки врезались в тело Софьи, руны на них горели зеленым. Алайя держала спину идеально прямо, будто на приеме у императора, а не на допросе у двух девиц и кляксы с глазами.

Портил картину только крайний левый лисий хвост. Он мелко дрожал и время от времени пытался обвиться вокруг ножки стула, ища, к чему бы поластиться. Остатки «Лисьей мяты» еще гуляли по крови.

— Не дергайся, образец, — ласково сказала Лера, перебирая склянки на столе. — Веревки затягиваются от сопротивления. Моя разработка. Горжусь.

— Вы все умрете медленно, — процедила Алайя чужими губами. — Я лично прослежу, чтобы…

Договорить она не успела.

Зрачки в золотистых глазах внезапно сузились до игольного ушка. Богиня замерла на стуле, как мышь под взглядом совы.

Пространственные струны над Северогорском дрогнули. Едва заметно, на самой границе восприятия, но Алайя эту вибрацию узнала бы из миллиона. Так дрожит мироздание, когда по нему идет Он.

Безумный Бог был близко. Он искал ее след. Перебирал окрестные миры один за другим.

Внутри у Алайи все сжалось в ледяной ком. Она могла разорвать эти жалкие веревки одной мыслью. Могла сбросить лисью оболочку, развернуться в истинной форме и стереть обеих девчонок вместе с их избушкой.

Но истинная форма означала божественную сигнатуру. Яркую, как маяк в ночи.

И тогда Он придет. Найдет. И повторит то, что уже делал с ней однажды, в том кошмаре, который она выжигала из памяти…

Богиня осталась сидеть. Связанная, униженная, в теле глупой лисы, которая мурчала от чесания за ушком. Впервые за эпохи веревки казались ей не оскорблением, а укрытием.

Чатик в углу распушился и глухо зарычал. Сотня желтых глазок неотрывно следила за пленницей, и в их глубине складывался узор: 👁️👁️👁️.

— Лер, — Диана придержала живот и нахмурилась. — Она затихла. Мне это не нравится. Когда враг молчит, он либо умер, либо думает. Второе хуже.

— Согласна. — Лера отложила пипетку и хрустнула пальцами. — Применяем тяжелую артиллерию.

Из-под стола она извлекла два предмета. Первым была склянка с густой, подозрительно булькающей микстурой цвета болотной тины. Вторым оказался медный рунический граммофон, старый, пузатый, с трубой размером с волчью пасть. Что-то из наследия предков.

— Это что? — с искренним научным любопытством спросила Диана.

— Микстура «Джигурда-экстракт», партия третья, улучшенная. — Лера любовно протерла склянку рукавом. — Вызывает мышечные спазмы, хаотический зуд и полную рассинхронизацию нервных узлов. А это, — она погладила граммофон, — звуковой излучатель. Заряжен единственной пластинкой, которую я нашла на барахолке у дяди Бори.

— И что на пластинке?

— Космос, Ди. Чистый космос.

Лера решительно подошла к пленнице, профессиональным движением разжала ей челюсть и влила микстуру. Алайя дернулась, попыталась выплюнуть, но алхимик зажала ей нос с хваткой опытной медсестры.

— Глотаем. Вот умница. За маму, за папу, за Стаю.

Потом Лера опустила иглу на пластинку.

Медная труба содрогнулась. Из нее на всю спальню, на все Логово, на половину леса грянул хриплый, первобытный рык:

«ЛЮБО-О-ОВЬ — ЭТО КО-О-ОСМОС! ОППА! ДЖИГУРДА-А-А!»

Стекла задребезжали. Хищный фикус в горшке на подоконнике испуганно захлопнул лепестки. Чатик от неожиданности сложил все глаза в один большой знак вопроса.

А богиню Алайю, сущность высшего космического порядка, повелительницу легионов Охотников, выгнуло на стуле дугой.

Ее разум, выстроенный из идеальных кристаллических структур, столкнулся с чем-то принципиально несовместимым с бытием. Басовитый хаос бил по ментальной защите, как кувалда по хрусталю. Микстура тем временем подожгла нервные узлы: левую пятку нестерпимо зачесало, правое колено запрыгало, хвосты распушились во все стороны, как у наэлектризованной белки.

— ПРЕКРАТИТЕ! — взвыла Алайя. — ЭТО НЕ МУЗЫКА! ЭТО ПРЕСТУПЛЕНИЕ ПРОТИВ МИРОЗДАНИЯ!

— «ЛЮБОВЬ РАЗРЫВАЕТ ГАЛАКТИКИ-И-И!» — ответил ей граммофон.

— Работает, — удовлетворенно кивнула Лера и что-то записала в блокнотик. — Пульс двести сорок. Зафиксируй время, Ди, для отчета.

— Обязательно, — промурлыкала Диана, устраиваясь в кресле. — Погромче можно?

— Можно.

— Выдать Диане бочку солёных огурцов и тонну сала в шоколаде! — гордо добавил Чатик из своего угла.

До первой пельмешки оставалось сорок минут.

Я, конечно, об этом ещё не знал. Оставив Ксюшу на попечение Андреевой и Леры, я вышел назад в коридор. И прищурился.

Какого?

Я застыл посреди разгромленного коридора и моргал, потому что по глазам наотмашь било утреннее солнце.

Секунду назад была ночь. Дым, воронки, боль от штыря в моей груди и общее ощущение, что город пытались стереть ластиком. А теперь за разбитым окном сияло морозное утро, наглое и безмятежное, как будто ничего не случилось.

Грудь фантомно зачесалась. Там, где недавно торчала эта техномагическая заноза, дыра затянулась, но память тела осталась. Я поскрёб рубец через халат и покосился на Батю.

Безумный Бог, пожиратель галактик и гроза космических ведомств, стоял рядом и с хрустом потягивался, как дачник после электрички.

— Слегка крутанул шестерёнки метрики, — пояснил он, не дожидаясь вопроса. — Твои беременные в бункере честно проспали восемь часов, как врач прописал. А для тебя и двора прошло минут двадцать. Усталость я откатил. Раны тоже. Считай, утренняя свежесть по акции.

— А законы физики не обидятся?

— Законы физики, Ярик, обижаются молча и в письменном виде. Разберусь.

Я огляделся. Коридор выглядел так, будто в нём разводились и делили имущество два урагана. Косяк оплавлен, стены в копоти, под ногами хрустит кирпичное крошево.

— Ремонт ты тоже откатишь?

— Ремонт закаляет характер, — отрезал Батя. — Я в твои годы вообще жил в постоянном ремонте. Иногда даже без обоев.

С этими словами он подмигнул мне лавово-оранжевым глазом и заявил, что идёт на кухню. Потом просто исчез. Ни портала, ни вспышки. Пространство даже пикнуть не успело.

Я постоял, послушал тишину. Тишина была подозрительно мирной, а из кухни уже тянуло чем-то тревожно домашним.

Пахло фаршем и тестом.

Волчьи инстинкты повели меня на запах раньше, чем мозг успел проголосовать.

Ярослав

До вручения фамильной реликвии оставалось минут пять, а до её дегустации минут шесть.

Я, разумеется, ещё не знал, что реликвию будут дегустировать. Стоял себе на веранде, паковал артефакты из сейфа в ящик с надписью «Опасное. Не кантовать. Диана, это про тебя».

Веранда напоминала вокзал в день эвакуации. Коробки, узлы, свёрнутые ковры. У перил томились два связанных хищных куста в кадках, философски пощёлкивая пастями. Пахло пылью, картоном и светлой грустью. Особняк мы покидали навсегда, и даже его пятиградусный крен смотрелся теперь трогательно.

Через веранду в четырнадцатый раз пронеслась Мелкая.

Живот её мягко светился сквозь охапку шёлковых платьев, которую она тащила прижав к груди. Мысли сестры уже давно жили в Бездне, выбирали там гардеробную и спорили с будущим шкафом.

На пятнадцатом заходе её перехватили.

— Стоять, егоза.

Дед Корней выкатился… нет, вышел ей наперерез. К этому глаголу я всё никак не мог привыкнуть.

По дому давно расхаживал крепкий сорокалетний мужик с прямой спиной, двумя целыми глазами и двумя своими ногами. От прежнего деда остались прищур, запах ружейного масла и дробовик за плечом, с которым Корней не расстался бы даже в бане.

Коляску, кстати, он не выбросил. Приварил к ней пулемётную турель и подарил Демиду со словами «на чёрный день».

— Дед, я занята! — Диана попыталась обогнуть препятствие слева. — У меня платья мнутся!

— Переживут твои тряпки, — Корней сместился и перекрыл манёвр с грацией опытного заградотряда. — Разговор есть. Важный.

— Важнее шёлка?

— Важнее, чтоб меня разорвало.

Что-то в его голосе заставило Мелкую остановиться. Я тоже навострил уши, не прекращая заворачивать в ветошь кривой кинжал сомнительного назначения. Подслушивать нехорошо, но у Альфы на своей территории не бывает подслушивания. Бывает мониторинг.

— Вот что, девка, — начал он. — Когда твой… этот, Эстро Батькович, мне молодость вернул, он не только ноги приделал. У меня из башки туман ушёл. Старческий. Я сорок лет думал, что склероз, а это, оказывается, контузия ещё с Выборга, с восемьдесят четвёртого. Мозги теперь работают, как новенький затвор.

— Поздравляю, — осторожно сказала Диана. — А я тут при чём?

— При том. Я теперь ауры вижу чётко, как в молодости. И твою вижу, — он кивнул на неё подбородком. — Зелёное с фиолетовым. Всполохи такие, будто из-за грани подсвечивает. Изнанка.

Мелкая моргнула. Хвост её за спиной настороженно распушился.

— И чего?

— А того, что я такую ауру уже видел, — Корней тяжело опустился на ближайший ящик. Ящик крякнул. — У твоей матери.

Я отложил кинжал, который собирался переложить в ящик.

Про Лилию в этом доме говорили редко и вполголоса. Родная мать наших с Дианой тел, погибшая у Разлома, когда настоящие Ярик и Диана были ещё мелюзгой. Всё, что мы унаследовали от неё, умещалось в пару выцветших фотографий и графу «мать» в клановых записях.

— Андрей её сюда не просто так привёз, — продолжил Корней глухо. — Сын мой упрямый был, но не дурак. Это бегство было, понимаешь? Драп по всем правилам, с заметанием следов. На Лилию в столице охоту вели. Высшие Рода, целых три, наперегонки.

— За что? — тихо спросила Диана.

— За кровь. Сила в ней сидела странная. С природой связанная и с чем-то… — дед пошевелил пальцами, подбирая слово, — за гранью. Она, бывало, взглянет на сухую яблоню, а та за ночь зацветёт. В ноябре. А один раз на неё грабители в подворотне полезли, так их потом из плюща выпутывали. Втроём. Плющ, заметь, рос из брусчатки.

Я мысленно присвистнул. Знакомый почерк. Очень знакомый. Мелкая практиковала похожие фокусы, только вместо плюща у неё были лианы, а вместо «выпутывали» обычно шло «хоронили».

— Северогорск тогда дырой был, глухой и забытой, — Корней снял кепку, повертел в руках. — Андрей рассчитал верно: сюда столичные носа не совали. Спрятал её. Восемь лет тишины выиграл. А потом Разлом…

Он не договорил. Кепка вернулась на голову.

— Я твои закидоны, девка, всегда на дурь списывал. Померла, ожила, характер испортился, растения жрать людей начали. Бывает, думал. А теперь гляжу на твою ауру и понимаю: это в тебе материна сила проснулась. Истинная. Кровная.

Диана открыла рот. Я приготовился.

— Вообще-то, — заявила сестра с достоинством, — это моя сила по умолчанию. Она со мной с рождения. Просто раньше я её… э-э… экономила.

— Экономила она, — хмыкнул дед. — Ладно. Не суть.

И полез за пазуху.

Из-под куртки, из какого-то потайного кармана рядом с запасными патронами, он извлёк амулет. Крупный зелёный кристалл на потемневшей серебряной цепочке. Старый, потёртый, с глубокой внутренней искрой, которая шевельнулась при свете, как живая.

— Лилия мне его отдала, — сказал Корней. — Незадолго до того случая у Разлома. Будто чуяла. Сказала: «Передашь дочке, когда время придёт». Я сорок лет носил и не помнил, зачем ношу. Туман, — он постучал пальцем по виску. — А теперь помню.

Он взял ладонь Дианы и вложил в неё кристалл.

Момент вышел торжественный до звона в ушах. Ветер стих. Хищные кусты в кадках перестали щёлкать. Даже коробки, кажется, замерли.

Дед сурово свёл брови, удерживая на лице выражение старого солдата, которому эмоции положены только по большим праздникам и то по половинной норме.

— Носи, — произнёс он. — Это память. В нём история твоей крови, девка. Всё, что от матери осталось.

Я стоял со свёртком в руках и, честно скажу, проникся. К местной родне я отношусь прагматично, но старик сорок лет таскал у сердца чужое наследство, не помня зачем. Это дорогого стоит. По-волчьи.

Диана смотрела на кристалл. Глаза её медленно разгорались.

Знакомым таким огоньком разгорались. Я этот огонёк видел тысячу раз, обычно за секунду до фразы «а оно сладенькое».

— Мелкая… — начал я.

Поздно.

Сестра закинула фамильную реликвию в рот и с хрустом прикусила клыками.

Коробка выпала у меня из рук. Что-то внутри неё обиженно звякнуло. Корней застыл с открытым ртом, и на его помолодевшем лице проступило выражение человека, в которого выстрелили из его же дробовика.

А Диана жевала.

Сосредоточенно, вдумчиво, склонив голову набок. Так менялы пробуют золотые монеты, а сомелье гоняют по нёбу вино за триста тысяч. Уши её шевелились в такт жевательным движениям. Цепочка свисала из уголка рта, покачиваясь.

Прошло секунды три. Веранда не дышала.

Наконец сестра выплюнула кристалл на ладонь. Целёхонький, надо отдать должное, жевала она аккуратно, с ювелирным контролем прикуса. Наследственное, полагаю.

— Тьфу, — вынесла она вердикт. — Ни капли маны. Ноль калорий. На вкус как старое стекло и пыль. Кто так реликвии делает?

— Ты… — Корней обрёл дар речи. Дар вернулся не весь, частями. — Ты… его… на зуб⁈ Материну память⁈ Древнюю… я его сорок лет… у сердца…

Голос его набирал обороты, как дизель перед атакой. Ещё секунда, и на веранду обрушился бы дедовский ор образца битвы под Выборгом, от которого в своё время, по легенде, глохли твари Бездны и трезвели интенданты.

Но Диана вдруг улыбнулась.

Легко и солнечно, как умеет только она. Потом тщательно вытерла обслюнявленный артефакт о подол платья, полюбовалась на просвет и надела цепочку на шею. Зелёный кристалл лёг ей на грудь и мягко засветился, попав в резонанс с аурой. Или просто обрадовался, что дегустация закончилась.

— Зато к глазам подходит идеально, — сообщила она. — И к моему боевому платью тоже. Спасибо, дедуль. Буду носить. Всегда-всегда.

Привстав на цыпочки, Мелкая чмокнула опешившего Корнея в щёку, подхватила свою охапку шёлка и унеслась в дом, напевая под нос что-то про демонов и новую гардеробную.

Хвост её победно мелькнул на повороте, словно флаг.

Дед стоял неподвижно секунд десять. Потом медленно потёр щёку, куда пришёлся поцелуй. Потом повернулся ко мне.

— Нет, ну ты видел? — в голосе его смешались возмущение, контузия и что-то подозрительно похожее на гордость. — На зуб! Реликвию! Я думал, она разрыдается, к груди прижмёт, как в кино. А она её сожрать попыталась!

— Продегустировать, — поправил я, поднимая уроненную коробку. — Сожрать это когда глотают. Тут была экспертиза.

— Экспертиза, — дед покачал головой и вдруг хрипло хохотнул. — Точно в мать пошла. Лилия, бывало, тоже вечно всякую дрянь в рот тащила. Гриб какой найдёт светящийся, корешок из Разлома, и туда же, на пробу. Андрей седел на глазах. Я ей говорю: «Дура, отравишься», а она смеётся: «Моё нутро само разберётся, что яд, а что закуска».

— Разбиралось?

— Ни разу не ошиблось.

Он выудил откуда-то из ящика с провизией банку солёных огурцов, свинтил крышку и с хрустом употребил один. Стратегическая закуска, как он это называл. Под неё у деда лучше думалось.

— Слышь, командир, — он протянул банку мне. — А в этой вашей Бездне огурцы солить можно? Условия позволяют?

— Батя говорит, там всё можно. Он туда уже кадку для бани отправил и три мешка укропа.

— Укроп это правильно, — одобрил Корней. — Укроп это стратегический ресурс. Ну, значит, не пропадёте.

Я взял огурец. Мы захрустели вдвоём, глядя на покосившийся двор, на кратер от Игорька и на титановый горшок у ворот, из которого обиженно торчала крона.

Инстинкты, подумал я, страшная вещь. Сильнее памяти, сильнее пафоса, сильнее сорока лет тумана в голове.

И передаются, зараза, безупречно.

Тишина упала внезапно, как занавес в театре.

Только что наверху грохотало так, что звёзды моргали от возмущения. И вдруг всё смолкло. Разорванная ткань пространства над нами сползлась обратно, как затягивающаяся рана, туманности перестали дёргаться, а космос принял вид «ничего не было, вам показалось».

Мы с Дианой разом подняли носы и втянули воздух.

Запахи чужих богов таяли на глазах. Ещё минуту назад эфир вонял целым пантеоном: миндаль, сера, озон и густая, приторная чужая гордыня. Теперь всё это выветривалось, как перегар из открытой форточки.

Остался один запах. Тяжёлый, знакомый, родной. Муравьиная кислота и раскалённый металл.

Батя.

И запах приближался. Быстро.

— Яр… — Диана шмыгнула носом и задрала голову.

Высоко над нами, в чёрной пустоте, вспыхнула точка. Она росла, разгоралась и падала. Прямо на нас, оставляя за собой дымный след через полнеба.

— Мелкая, лови его!!!

Орать дважды не пришлось. Сестра вскинула руки, и из её ладоней выстрелили десятки лиан, толстых, как портовые швартовы. За секунду они сплелись над газоном в упругую многослойную сетку. Батут для божества, эконом-вариант.

Щенки прыснули в стороны. Умные дети.

Тело врезалось в лианы с грохотом, от которого наш летающий огород чуть не сложился пополам. Сетка прогнулась до самой травы, первый слой лопнул с треском, второй растянулся, третий выдержал. Инерция погасла.

На дёрн выкатилось то, что осталось от Безумного Бога.

Мы бросились к нему. И замерли.

Выглядел Батя так, будто его пропустили через мясорубку, подожгли и добили поездом. Итальянский костюм превратился в лохмотья из пепла. Кроваво-красный галстук уцелел чудом и болтался на голой шее, как насмешка. Правой руки не было по самое плечо, вместо неё чернел обугленный срез, в котором слоилось само пространство.

А вот дальше начиналось по-настоящему жуткое. У Бати отсутствовала половина черепа. Ровно половина, вместе с правым лавовым глазом. В срезе пульсировала оранжевая лава, медленно, тяжело, как остывающее сердце вулкана.

Диана зажала рот ладонями.

Я открыл пасть, готовясь услышать предсмертный хрип, завещание, что угодно.

Батя закряхтел, сел на траве, левой рукой стряхнул пыль с уцелевшей половины лица и проворчал:

— Ну вот. А костюмчик был по мерке шитый. Три войны, между прочим, пережил.

— Пап… — выдавила Диана.

— Ярик, — единственный глаз повернулся ко мне. — Кто свет справа выключил? Ни хрена не вижу с этой стороны. Непорядок.

— У тебя от головы лишь половина, — сообщил я на всякий случай. Вдруг он не в курсе.

— Да? — Батя поднял руку, пощупал срез, поморщился. — А, точно. То-то думаю, сквозит.

Диана всхлипнула и рухнула на колени рядом с ним. А дальше человеческая мораль тихо вышла из помещения, уступив место инстинктам Бездны. Сестра просто наклонилась и начала зализывать обугленный срез на плече. По-звериному, старательно, как волчица раненого вожака.

Щенки подтянулись следом, все трое. Вулканический занялся ожогами на груди, ледяной приложился к ране на боку, лисёнок деловито вылизывал уцелевшую руку, на которой, как я только теперь заметил, не хватало двух пальцев.

Я молча наблюдал, стоя рядом. Стая есть стая.

Слюна волка Бездны четвёртого уровня работает лучше любой зелёнки. Раны перестали дымиться почти сразу. Ожоги стягивались молодой кожей, срезы бледнели, лава в черепе запульсировала ровнее и спокойнее.

Но я отмечал и другое. Рука не отрастала. Половина черепа не отрастала. Даже пальцы не спешили возвращаться на место.

И вот это было по-настоящему страшно.

Батя собирает галактики из пыли между делом, за чаем. Если его тело отказывается регенерировать, значит, урон был не по плоти. По самой концепции. Там, наверху прошел Армагеддон в полный рост, и отец выложился на тысячу процентов. Восстанавливаться он теперь будет долго. Очень долго.

Бате между тем явно легчало. Он разомлел, откинулся на траву и погладил живот уцелевшей рукой. Живот, кстати, выглядел подозрительно круглым для существа, которое только что чуть не умерло. Мне даже показалось, что я слышу приглушенные отчаянные крики множества голосов.

— Ох, хороша забота, молодёжь, — выдал он и сыто рыгнул. Ближайшая туманность от звуковой волны сменила форму. — Цените старика. А я, между прочим, сожрал почти весь их Пантеон. Верховного, обоих заместителей и всю среднюю управленческую прослойку.

— Весь Пантеон? — переспросил я.

— Почти весь. Жилистые, заразы. Переоценили себя, щенки. Верховный вообще на вкус как резиновая подошва, столетиями на одной вере сидел, никакого разнообразия в рационе. С горчицей бы зашёл идеально, но где ж её в космосе взять.

— У нас в Логове есть, — вставила Диана, вытирая рот. — Валерия банку закатывала. Ядрёная.

— Вот! — Батя назидательно поднял палец. Один из трёх оставшихся. — Вот поэтому и надо было дома сидеть, а не по чужим измерениям шастать. Дома горчица.

Он помолчал, и уцелевшая половина лица помрачнела.

— Но одна всё-таки ушла.

— Алайя, — сказал я. Не спросил, я это уже знал.

— Она, родимая. Вот уж кто-кто, а эта крыса достигла подлинного совершенства в искусстве стратегического съё… — Батя покосился на щенков, навостривших уши. — … смыва. Юркнула в щель между измерениями, пока я её прихвостней дожёвывал. Знала, зараза, что с набитым ртом я порталы криво режу.

Диана расстроенно фыркнула. Её хвост дёрнулся и распушился.

— То есть она сбежала? Совсем? После всего⁈ Она нас в ловушку заманила, тебя чуть не… — сестра махнула рукой на отсутствующую половину отца. — И просто ушла⁈

— Я сказал «ушла», — уцелевший лавовый глаз хитро сощурился. — Я не сказал «ушла чисто».

Мы с Дианой переглянулись.

— Батя. Что ты сделал.

— Плюнул ей в спину, — с достоинством сообщил Безумный Бог. — Пока она в свою щель протискивалась. Метку накинул, прямо на ауру, тоненькую, как волосок. Она сейчас в панике летит куда глаза глядят и себя не ощупывает. А пока не ощупала…

Он сделал театральную паузу. Даже с половиной головы у него это получалось эффектно.

— … можем глянуть, куда эту стерву занесло, — закончил он.

— Показывай, — сказали мы с Дианой хором.

— Вот. Узнаю свою кровь. Никакого «пап, тебе бы полежать», никакого «пап, у тебя черепа нет». Сразу к делу, — Батя одобрительно хмыкнул и с кряхтением поднял левую руку. — Учитесь, мелюзга. Настоящая семья на первое место ставит месть, а здоровье уже на второе.

— Ты сам нас так учил.

— И правильно учил. Так, тихо все.

Он щёлкнул пальцами. Точнее, попытался. С тремя пальцами щелчок вышел глухой, смазанный. Батя нахмурился, потряс кистью и щёлкнул ещё раз, с нажимом.

Над его ладонью сгустился туман. Серый, плотный, он закрутился воронкой и растянулся в идеально круглую линзу метра полтора в поперечнике. Космический телевизор, семейный кинозал на выезде.

Щенки тут же уселись перед линзой рядком, как перед мультиками. Лисёнок занял место в первом ряду и тявкнул: требовал начинать.

— Так, где она у нас… — Батя пошевелил пальцами, настраивая. — Метка живая, сигнал идёт. Далеко забралась, зараза. Ага… вот.

Туман в линзе дрогнул. Пространство внутри сфокусировалось, поплыло, изображение стало резче, ещё резче…

И в линзе отразилось…

Последняя Охота официально завершена! Наша Стая не просто выжила — мы переварили антимагический вакуум, надрали бронированные зады межпространственным ликвидаторам, засунули космическую богиню Алайю в банку для анализов и научили киллеров чистить картошку! *восторженный визг Дианы*

Софья прокачала хвосты и пушистость на максимум, Ксения вооружилась Пером из мёртвых звёзд, чтобы переписать Империю, а мы сами вырвали кусок газона, засунули Игорька в титановый горшок и улетели в Бездну лепить пельмени с Безумным Богом! *а потом вернулись, хы*

Вы — те, кто прошёл этот путь с нами от первого куся и до финального полёта на лужайке! Вы кормили Чёрный Желудок Ярика поддержкой, обороняли Логово в комментариях и вскрывали бункер Автора автогеном! *где он там, кстати? Тянул с последней главой до упора, негодяй!*

Итоги, как всегда, подводит Автор, но Мелкая (которая перешла на пятый уровень, сожрала Автора… ой, Аватара и теперь требует отдельный замок с прудиком) просто физически не могла улететь в Бездну, не вставив свои пять копеек.

Кому мало свежего мяса, вот еще один мощный авторский цикл, который прямо сейчас разрывает виджет Популярное на АвторТудей: https://author.today/reader/632883

АУФ! Погнали в последний раз!

🏆 СОВЕТ АЛЬФА-ХИЩНИКОВ И ПОСТАВЩИКОВ ПРОТЕИНА (ТОП-ДОНАТЕРЫ) 🏆

Те, чья финансовая мощь заставляла дрожать даже Арбитра Равновесия Валеру. Благодаря вам у нас всегда есть средства на свежую клубнику, дубовые веники для Бати и титановые горшки для Игорюши!

👑 1 место: Blanc-R — 2 500 ₽ (Теневой Гранд-Альфа и Мастер Безмолвного Куся)

Ворвался из теней, швырнул награду с лаконичным «Без комментариев» и исчез!

Диана: «Идеальный стиль Высшего Хищника! Пришёл, молча закинул в общак Стаи гору протеина и растворился. Бро, на эти деньги я куплю Игорьку лучшую подкормку в Бездне, а на сдачу Ярику — нормальный халат, а то его старый совсем продырявился!»

💎 2 место: Славик — 2 000 ₽ (Золотой Инвестор Бездны)

Поддержал финальный рывок наградой «Спасибо за ваш труд!».

Диана: «Труд был титанический, Слава! Знаешь, как тяжело было уговорить Батю не жрать всё подряд и нормально нарезать тесто на пельмени? Твой вклад идёт прямо в фонд строительства моей личной гардеробной в новом измерении!»

🔥 3 место: Борис Годунов — 1 000 ₽ (Маэстро Пельменной Содомии)

Выдал мощнейшие награды с боевыми кличами: «На безумные пельмени и безумную водку» и легендарным «Хрусть — и пополам!».

Диана: «Боря! „Хрусть и пополам“ — это ровно то, что Ярик и мои призрачные щенки сделали с Аватаром богини! А пельмени от Безумного Бога под водочку — это вообще теперь официальная религия нашей семьи!»

⚔️ Разделили 4-е место (Триада Боевого Авангарда — по 500 ₽):

Владимир Шатовский (500 ₽) — Выдал базу: «Даёшь киберпанк. Хай тек, лоу лайф!».

Диана: «Вова, мы буквально забили высокотехнологичных киборгов чугунным прессом, химикатами Леры и беременной лисой. Это самый „лоу лайф“ из всех возможных! Зато с каким вкусом!»

Злой Пастырь (500 ₽) — Наш бессменный Гранд-Скорняк Стаи, который уже примеривается к шкуркам поверженных: «Шкурки сняты, обработка в процессе… хватит на меховые украшения».

Диана: «Прагматик в здании! Шкурку графа Соболева оставляем жёнам на воротник, а из остатков брони Охотников Демид уже варит мне новые кашпо для рассады!»

🎵 СОВЕТ ОКОЛОВОЛЧЬИХ НАУК (ЛУЧШИЕ КОММЕНТАТОРЫ ФИНАЛА) 🎵

Наши самые острые на язык и клык волки. Вы были генераторами идей, и некоторые из них мы буквально воплотили в тексте!

👿 Boris Iewlew — Главный Палач Гарема и Изобретатель Пыток

Предложил связать Алайю и включить ей Джигурду, Инстасамку и русский рэп.

Диана: «Боря! АВТОР ТЕБЯ УСЛЫШАЛ! Мы реально пытали богиню Джигурдой из старого граммофона! „Любо-о-овь — это Ко-о-осмос!“ — это теперь гимн экзорцизма в Северогорске. Твои методы работают безотказно, выдаю тебе медаль Садиста Высшей Категории!»

🎓 Шамиль Шарабудинов — Архивариус Космической Бюрократии

Гениально распутал лор космобюрократа Валеры, сложив пазл из «Марионетки» и «Нежного Волка»!

Диана: «Шамиль, ты раскрыл Валеру! Этот мужик просто хочет уйти со смены домой к беременной жене и торту „Наполеон“, а тут мы со своими разломами. Обожаю его. Батя тоже оценил!»

🤬 shaman / Асхат Шинтемиров / Ra_RedWitch — Свидетели Секты Инцеста

Всю дорогу обсуждали «семейные дела» и реакцию папеньки на… кое-что.

Диана: «ТАК! ЕЩЁ РАЗ ДЛЯ ТЕХ, КТО В ТАНКЕ (ИЛИ В БУНКЕРЕ)! Я СУРРОГАТНАЯ МАТЬ! Я ИНКУБАТОР ДЛЯ РЕБЁНКА СОНИ И ЯРИКА! Это не то, что вы думаете, там только хорошее! Вы дошутились до того, что Батя прилетел и чуть полгорода не схлопнул от ярости! Хорошо хоть Лера с графиками влезла, а то бы мы сейчас все летали в виде пепла!»

🔮 Олег Горбунов — Инспектор Семейного Права Бездны

Задавался логичным вопросом: «Где духовная мамаша волчат? Почему она не ищет детей? Какая-то спокойненькая».

Диана: «Олег, если мама духовная, это не значит, что она спокойная. Просто Батя успел первым. Уверяю, когда мы прилетим на газоне в Бездну, Ярику за его гарем так влетит от матушки, что никакие 5-е уровни Желудка не спасут!»

🔍 ИЩЕЙКИ БЕЗДНЫ: СЛУЖБА КОНТРОЛЯ КАЧЕСТВА 🔍

Наш спецназ по отлову багов!

🌸 Ra_RedWitch — поймала легендарный «фмолетовый рунный щит»!

Диана: «Автор пытался отмазаться, что это цвет из Иных Миров, недоступный человеческому восприятию, но мы-то знаем, что у него просто пальцы по клавиатуре скользили от страха перед автогеном комьюнити! Спасибо за бдительность!»

✨ ЭХО СТАИ (БЛИЦ-БЛАГОДАРНОСТЬ) ✨

Отдельный, низкий и искренний поклон всем, кто просто поддерживал нас тёплыми словами, ждал проды и ставил лайки. Вы — душа этого цикла!

Спасибо вам: Валерий Корсунский, Юлия вл, Бегемотикус гипоталамус, edward1974, Скорти, КП, Dilirium, Георгий, Komcor, Денис Долматов, Серый, виктор толстых, Иван Гурин, Александр Михно, Жан Батист, KML, Igor, Александр, Sergey Pyrkh, BiBiK, Archon1982, Алексей Меньчик, Вредина Иванова, Antisd, ark, Ewgenn82, DeadLeNZ, 38Paul, Артем Небытов!

Ваши «Отличная книга!», «Прекрасная работа» и «Жду проду!» были светом в конце авторского тоннеля (и лучами лазера, пробивающими крышу его бункера)!

🌑 ФИНАЛЬНЫЙ ВОЙ НА ЛУНУ И ЧТО ДАЛЬШЕ 🌑

Цикл официально завершён. Это было безумно, вкусно и очень громко.*сами себя не похвалим, никто не похвалит, да*

Северогорск остался в надёжных лапах Истинной Кицунэ Софьи *и не только, хехе, газон скоро прилетит!*. Дед Корней помолодел и пошёл на «глубокое физикальное обследование» к тёще-военврачу. Мясорубка Уложения переписывает законы, а межпространственные киллеры Кросс, Веста и Монолит чистят картошку и работают чоповцами по контракту.

История Ярослава Волкова подошла к концу, но Авторский бункер никогда не пустует долго! Впереди новые миры, новые герои и новые литературные безумства.

Огромное спасибо, что читали, смеялись, переживали и выли на луну вместе с нами! Стая — это навсегда.

АУФ! 🐺🌑⚡

Читать новый цикл: https://author.today/reader/632883