Секунду я смотрел в зеркало, и из зеркала на меня не смотрел никто. Марго листала телефон.

Потом во мне включились двадцать лет чужого стажа. Руки сами щелкнули поворотник, глаза нашли просвет в потоке, и «Киа» отчалила от терминала. Организм повёз пассажирку в Сити. Меня он не спрашивал.

— Поедем через Ленинградку, — услышал я собственный голос. Голос звучал нормально. Молодец голос. — На Дмитровке ремонт, там сейчас стоит всё.

Она не ответила. Даже не кивнула. Палец с длинным ногтем цвета кофе с молоком смахивал что-то на экране, и по её лицу гуляли отсветы чужих сторис. Для неё в машине никого не было. Была функция: руль, счётчик, точка А, точка Б. Я почти год прожил в шкуре этой функции и привык, что люди в неё не вглядываются. Сегодня я впервые был этой невидимости благодарен до дрожи.

Спина у меня взмокла, между лопатками ползла холодная капля. Сердце лупило в горло, и я начал дышать по квадрату — вдох на четыре счёта, задержка, выдох, — как в том лифте, как когда-то на глубине. На глубине, ага. Неудачный пример, посоветовал я себе выбрать другой.

Интерфейс тем временем работал, его никто не выключал. Метр дистанции, замкнутый салон, резонанс — читалась она как открытый журнал. Фон у Марго стоял фиолетовый, скучающий, с ленивыми разводами, и по нёбу у меня тянуло скрежетом пенопласта по стеклу. Пренебрежение в чистом виде, даже без адресата. Не ко мне лично — я не заслуживал персонального чувства. Ко всему вот этому: к терминалу, к машине с ароматизатором «морской бриз», к городу, куда пришлось лететь самой, пусть и бизнесом, но без встречающего с табличкой. Вот это для неё было настоящим падением, и фиолетовый это честно показывал.

Я вёл машину и держал глаза на дороге, потому что смотреть в зеркало было нельзя. Не по конспирации. По другой причине: каждый взгляд туда бил меня под дых.

Первая вспышка догнала меня на выезде с эстакады.

Ужин на террасе в Монако, четыре года назад. Она смеётся, запрокинув голову, и держит бокал за самый верх ножки, двумя пальцами, как учили. Я тогда подумал: красиво смеётся. Аналитик внутри добавил: смеётся на камеру, здесь нет камер, значит, камера — ты. Я отмахнулся от аналитика. Дорого мне обошёлся тот жест.

Разметка. Фура справа. Перестроился.

Вторая вспышка. Пентхаус на Пречистенке, утро. Она ходит по кухне в моей рубашке, босиком, и напевает. Кофемашина шипит. Я сижу с планшетом, читаю сводку по никелю и краем глаза смотрю, как она достаёт из холодильника клубнику. Мне тогда казалось, что это и есть налаженная жизнь. Клубника, сводка, женщина в твоей рубашке. Дёшево меня купили, если по-честному. По цене клубники.

Знак «шестьдесят». Камера. Сбросил.

Третья. Ресторан на набережной, прощальный ужин перед Мальдивами. Белые скатерти, Артур поднимается из-за стола нам навстречу. Целует Марго руку — положено, светская мелочь. А потом они обмениваются рукопожатием, уже прощаясь, и я вижу со стороны: рука Артура держит её ладонь на два такта дольше, чем нужно. И большой палец лежит сверху, покойно так, по-хозяйски. Я ещё пошутил про себя: Арчи в своём репертуаре, обаяние на автопилоте. Шутник. Мне бы тогда мой сегодняшний интерфейс — я бы увидел, какого цвета было то рукопожатие. Думаю, у него был цвет уже подписанного договора.

И ведь познакомил нас, если кто забыл, сам Арчи. День рождения Артура, банкетный зал с видом на Кремль, четыре года назад. «Старик, иди сюда, тут человек мечтает с тобой познакомиться». Человек стоял в изумрудном платье и мечтал так убедительно, что я поверил. Двадцать лет я вычислял подставных людей на переговорах с первого рукопожатия. А подставную женщину в собственной спальне не вычислил за четыре года. Хотя схема та же: тебе приводят нужного человека, человек мечтает познакомиться, дальше дело техники. Просто на переговорах я работал, а дома отдыхал. Вот на выходных меня и взяли.

Мост. Сузилось до двух полос, вклинился между «Газелью» и автовозом.

Четвёртая вспышка пришла без спроса, я её не звал.

Утро погружения. Кормовая палуба «Афродиты», солнце ещё низкое. Марго в парео сидит на корточках возле моего снаряжения и гладит баллон ладонью. Сверху вниз, медленно. «Проверяю, всё ли у тебя тут хорошо, милый». Я засмеялся: с каких пор ты в этом понимаешь. Она подняла голову и улыбнулась: «Я быстро учусь».

Она действительно быстро училась. Через сорок минут на двадцати трёх метрах я тянул воздух из пустого октопуса, и жёлтая резина хрустела у меня в зубах. Пони-баллон дал пшик. Один пшик — и всё, дальше вода.

Меня качнуло. Не машину — меня внутри машины. Руки удержали полосу, а вот желудок подкатил к горлу, и пришлось глотать. Во рту стоял вкус металла, густой, знакомый.

Я не сразу сообразил, чей это вкус. Привычка — интерфейс подаёт чужое, я разбираю. Потом дошло, и вот от этого стало по-настоящему худо. В салоне нас было двое. Она сидела в телефоне, фиолетовая и скучная. Металл был мой.

Вкус крови на языке — намерение насилия. Я сам составлял этот словарь, по чужим людям, по пассажирам, по Семёнам всяким. И вот теперь мой собственный организм фонил мне в рот металлом, а руки на руле лежали слишком удобно. Одно движение рулём на скорости — и…

«Стоп, — сказал Макс изнутри, холодно и раздельно. — Стоп, машинист».

«А чего стоп, — огрызнулся Гена. — Вон она сидит. Живая, довольная, с маникюром. А ты рыб кормил».

«И что ты предлагаешь? В столб? Вместе с ней? Умно. Лера вечером ужин греет».

Лера подействовала. Металл с языка сошёл не сразу, но сошёл, я разжал пальцы на руле и поймал себя на том, что всю дорогу держал их мёртвой хваткой, на девять и три, как курсант. Ладони ныли.

Она ничего не заметила. Функция везла, пассажирка ехала. Один раз она подняла голову от телефона — мы стояли на светофоре у Речного, — скользнула взглядом по стеклу, по моему затылку, по агрегатору, закрепленном на дефлекторе. Взгляд прошёл сквозь меня, как через поручень. Ни зацепки, ни вопроса. Опустила голову обратно.

А чего я, собственно, ждал. Человека, которого можно было узнать, больше нет — он остался на дне у атолла Баа, и она сама же его туда уложила. Узнавать во мне некого. От этой мысли сделалось не легче, а как-то просторнее и холоднее сразу, будто в салоне открыли дверь на высоте.

Телефон у неё зазвонил на Ленинградке, в районе Сокола. Рингтон стоял ненавязчивый, из тех, что не звонят, а напоминают о себе.

— Да, Арчи.

Меня тряхнуло второй раз за поездку. Арчи. Так его звала только она. Совет директоров звал его Артуром Суреновичем, партнёры — Артуром, я — по-разному, в зависимости от квартальных результатов. «Арчи» было её изобретением, домашним, с претензией на Лондон.

Дальше была пауза, длинная. Из трубки бубнило — плотно, напористо, с бархатными низами. Я не разбирал слов, но мне и не нужно было. Этот баритон я узнал бы из тысячи. Двадцать лет он говорил мне «старик, гениально» и «доверься мне, я разрулю».

— Спасибо, уже не надо, — сказала Марго. — Ты совсем совесть потерял.

Интерфейс дал первую живую краску за всю дорогу. Поверх скучного фиолетового плеснуло ржавым — раздражение, честное, бытовое, со вкусом железа перед грозой. И следом тонкой нитью пошло что-то болотное, застарелое. Неприязнь. Не вспышка — отложение, годами копилось.

Бубнёж в трубке стал торопливее.

— Не надо, я сказала, уже еду. — Она смотрела в окно на пролетающий Ленинградский рынок, и лицо у неё было каменное. — Надеюсь, хоть вечером найдёшь на нас время.

На нас. Я зацепил это «нас» ухом и отложил в папку. Кто это — «мы»? Она и её юристы? Она и собачка? Она и… так, это потом.

Из трубки прорвалось громче, и пару слов я разобрал чисто: «зайка» и «важные переговоры». Зайка. Меня чуть не разобрал смех, нервный, дрянной. Он топил меня, как котёнка, спокойно и по расчёту, а её звал зайкой и съезжал с ужина. Быт убийц. Кухня, счета, зайка, не забудь про химчистку.

— Ты и так мне на всю жизнь вперёд должен, — сказала Марго ровным, почти скучным тоном. — Короче, скоро буду.

И положила трубку. Не бросила — положила, аккуратно, экраном вниз, на колено. Посмотрела в окно ещё секунду.

— Козёл, — произнесла она тихо, в стекло, самой себе.

И на этот один вдох, пока она смотрела в стекло, под всеми её слоями — под фиолетовой скукой, под ржавчиной, под серым расписанием — мелькнуло то, чему я не нашёл места в её палитре. Синее, но не сапфир, а застиранное, выцветшее, как больничная штора. И вкус на языке — остывший чай с холодком валидола. Тоска? Сожаление? У Марго?

Интерфейс показывает что, но не почему — это правило я выучил давно и дорого. О чём тоскует женщина, у которой всё посчитано на всю жизнь вперёд? Сломала ноготь? Опоздала на Сардинию? Или там, на дне, лежит что-то покрупнее ногтя? Версию «сожалеет обо мне» я отмёл сразу — не льсти себе, Максим Петрович, по тебе там даже штора не колыхнулась. Но нота была. Я убрал её в ту же папку, где уже лежало «на нас», и папка эта нравилась мне всё меньше.

А Марго снова уткнулась в телефон, и застиранное синее ушло на глубину, как и не было.

Вот так номер, подумал я. Вот так номер, дорогие радиослушатели.

Я держал полосу, обгонял автобус, а внутри у меня работал целый аналитический отдел, все смены разом. «Ты мне на всю жизнь вперёд должен». Всю. Жизнь. Вперёд. Такими словами не расплачиваются за подаренную сумочку и не попрекают пропущенным ужином. Такая формула означает: я сделала для тебя нечто настолько большое, что расчёт между нами закрыт навсегда, и должником остаёшься ты. Что она могла сделать для Артура Каспаряна такого масштаба?

Ответ сидел во мне самом. Точнее, ответ сидел на заднем сиденье моей машины и листал сторис. Она убрала меня. Может, придумал всё Артур — скорее всего Артур, у Марго фантазия работала в пределах каталога «Прада». Но исполнила она. Руки на баллоне были её. Последнюю ноту взяла она, чисто, без фальши, и теперь предъявляла гонорарный счёт: на всю жизнь вперёд.

А интерфейс показывал самое интересное. Ржавое раздражение схлынуло быстро, за минуту, и болотная неприязнь ушла на дно. А сверху затянуло другим — я такого цвета у неё ещё не видел и вообще мало у кого видел. Серое, расчерченное, со вкусом бумаги. Не эмоция, а расписание. Так фонят люди, которые составили план по пунктам и мысленно двигаются по нему: пункт три выполнен, переходим к четвёртому. У бухгалтеров такое бывает перед сдачей отчёта. У Марго это выглядело жутко, потому что я знал, как выглядит её пункт, доведённый до конца. Я сам был таким пунктом.

Она приехала не скандалить, понял я. Скандал — это ржавое, это она уже отработала в трубку. Она приехала работать. По списку.

У Сити мы были в шестом часу, стекло плавило солнце, башни стояли в жарком мареве. Она подняла голову от телефона второй раз за поездку — на подъезде, оценила из окна башню «Федерация», как оценивают витрину, и бросила:

— Вот здесь, у входа.

Я подкатил к точке высадки, встал. Под навесом входа курили двое в костюмах, у бордюра ждал кого-то «Майбах» с шофёром — шофёр протирал зеркало салфеткой, не спеша, со значением. Год назад в этом муравейнике у меня было два этажа офисов и переговорная с видом на реку. Интересно, кто в ней сейчас сидит и знает ли он, что кресло у окна скрипит, если откинуться больше чем на треть.

Она уже собирала себя: телефон в сумочку, очки с макушки на нос, ремешок на плечо. Дверь открыла сама, до половины, потом приостановилась. На секунду мне показалось — сейчас обернётся. Что-то скажет. Но нет.

Она обернулась ровно настолько, чтобы не зацепиться сумочкой за ремень безопасности. Вышла. Каблуки простучали по плитке, стеклянные двери разъехались и съели её вместе со шлейфом духов. Дверь машины осталась открытой наполовину — закрывать за собой такие люди не приучены, для этого существуют другие люди.

Я перегнулся, дотянул дверь. Посидел.

Приложение мигнуло: поездка завершена, оцените пассажира. Пять звёзд, четыре, одна. Палец повисел над экраном. Хотелось написать в комментарии что-нибудь честное. «Аккуратная, не мусорит, один раз убила. Рекомендую». Я поставил пять звёзд и закрыл приложение. Водитель обязан быть вежливым, в конце концов у неё безупречная оценка поездок. У меня, кстати, тоже. Два профессионала.

Смех кончился быстро, потому что салон стоял полный. Её эхо висело в воздухе — фиолетовая муть, ржавые ошмётки от звонка и это серое, расчерченное, бумажное. Полчаса будет выветриваться, если не больше. Я опустил все четыре стекла, выехал с парковки Сити и погнал по набережной, продувая машину, как продувают лёгкие после дурного погружения. Ветер трепал визитки на торпеде. На третьем километре стало можно дышать.

Я свернул в первый попавшийся карман, заглушил мотор и позволил рукам дрожать. Они честно этим воспользовались, минуты полторы. Потом я купил в ларьке воды, выпил половину бутылки, а вторую вылил на ладони и умылся, как умывался когда-то после гаражных смен. Мужик в ларьке посмотрел с пониманием: жара.

Теперь можно было думать, и я стал думать.

Вопрос номер один: почему она здесь. Марго не летала в Москву в июне по доброй воле — в июне у неё Сардиния, это как восход солнца, явление календарное. Значит, привело дело, которое не решается с Сардинии. Какое дело у неё могло появиться в последние недели, я знал лучше всех в этом городе: экспертиза. Письма Викторова признаны подлинными, суд завернул ускоренное признание умершим. Пока Викторов числился мёртвым, у Марго всё было посчитано: статус безутешной, юристы, доля, наследственные ожидания — не знаю, что они там с Артуром друг другу наобещали, но что-то наобещали точно, под это и работала вся схема. А теперь Викторов взял и ожил. На бумаге, из Катманду, но ожил. И вся её бухгалтерия поехала. Ей стало страшно за гонорар — «на всю жизнь вперёд» превращалось в «до пересмотра дела». С таким не сидят у моря. С таким летят и трясут должника лично.

Получалось, что её сюда привёз я. Своей рукой, пером по непальской бумаге. Я выманил её из-за моря, как выманивают щуку на живца, только живцом был мой собственный труп. От этой конструкции хотелось выпить, и я допил воду.

Отдельной строкой легло её «на нас». Надеюсь, хоть вечером найдёшь на нас время. Множественное число у Марго никогда не было оговоркой — она слова взвешивала, как ювелир камушки. «Мы» могло означать её с юристом. Могло — её с кем-то, кого Артуру предъявляют как аргумент. А могло такое, о чём думать не хотелось совсем, и я запретил себе гадать. Гадание — занятие для тех, у кого нет способов узнать. У меня способы появятся: женщина её калибра не умеет жить в городе незаметно, через неделю она всплывёт в светской хронике, на открытии чего-нибудь, рядом с кем-нибудь. Хроника расскажет больше любой наружки, и читать её будут тысячи людей, я в этой толпе неразличим. Проверено на фонде.

Следить за ней самому — нельзя, эту мысль я придушил на взлёте. Одна случайная встреча — судьба, юмор, бывает. Вторая — уже закономерность, а закономерности в окружении Каспаряна изучает целая служба с хорошим бюджетом. Мне с этой службой на одной шахматной доске тесно и так.

Вопрос номер два: Захаров. По уму, по всем правилам сотрудничества, следовало набрать его и доложить: в Москву прилетела Маргарита такая-то, ближний круг Каспаряна, была замечена, вела разговор, из которого следует то-то. Ценнейшая информация для человека, который копает под Артура.

И этого делать было нельзя.

Я прокрутил разговор, который состоялся бы. Захаров, сухо: откуда сведения? Возил её, говорю. Допустим, совпадение, у судьбы бывает юмор. А дальше: откуда серпуховский таксист знает её в лицо? Откуда таксист знает, что она — ближний круг? Откуда таксист понял смысл подслушанного разговора, если там не звучало ни одной фамилии? На каждый вопрос у меня был только один честный ответ, и этот ответ ломал всё. Знание без объяснимого источника — не подарок, а улика. Против источника. Захаров не дурак, Захаров складывает. Странности таксиста Петрова у него и так лежат в отдельной папочке, я эту папочку почти видел. Нести туда ещё и Марго своими руками — увольте.

Молчим, решил я. Марго — мой отдельный счёт, и предъявлять его я буду сам, когда придёт время. Не по злобе даже. По подсудности.

Домой я доехал к восьми. Дом — это теперь было за шлагбаумом, охранник кивнул мне как своему, и от его кивка меня немного отпустило, последней порцией.

Лера крутилась на кухне, пахло чем-то томатным.

— О, трудяга, — сказала она, подставляя щёку. — Мой руки, у нас сегодня лечо и остатки вчерашнего салата.

Она посмотрела на меня чуть дольше обычного. Глаза у неё делались узкими и внимательными, когда она что-то считывала, — на переговорах это стоило её партнёрам многих денег.

— Ты какой-то на паузе, — сказала она. — Как будто звук выключили. Тяжёлый день?

— Пассажирка попалась… непростая, — сказал я. — Из тех, после которых машину проветривать надо.

— Хамка?

— Хуже. Вежливая.

— О, знаю эту породу. — Лера помешала лечо и махнула ложкой, с которой чуть не улетел перец. — У меня закупщица одна такая была, из сетевиков. Ни одного грубого слова за три часа, а выходишь после неё — и хочется помыть руки и уволиться. Мы её между собой звали «снежная королева эконом-класса».

— Похожий типаж. Только класс повыше.

— Бизнес?

— Первый. С правом провоза багажа, который лучше не досматривать.

Она хмыкнула, разложила по тарелкам и не стала копать дальше. Налила морса, подвинула хлеб, стала рассказывать про сегодняшнюю накладную, в которой поставщик перепутал артикулы, и как Володя поймал на парковке курьера, привёзшего в офис букет без подписи, и допрашивал его так, что курьер чуть не сдал всю доставку с потрохами. Я слушал, кивал, смеялся где положено. Получалось почти натурально.

Рюкзак за спиной потяжелел ещё на одну поездку. Она сидела напротив, самый близкий мне человек по эту сторону воды, и не знала, что сегодня я два часа вёз через Москву женщину, которая меня убила. Что я ставил ей пять звёзд. Что вкус металла у меня на языке был мой собственный, и я не до конца уверен, что в следующий раз слово «стоп» сработает так же быстро.

Ночью я лежал и слушал, как Лера дышит во сне, а за окном изредка шуршит по гравию охранный обход. Сон не шёл, и я не гнал его силком — думалось в темноте чисто, как думается в машине на пустой трассе.

«Ты и так мне на всю жизнь вперёд должен». «Козёл».

Между этими двумя фразами помещалась вся их конструкция, и конструкция эта была аварийная. Я в прошлой жизни насмотрелся на союзы, склеенные общим грехом. Держатся они до первого сквозняка. Долг, который нельзя ни вернуть, ни простить, не связывает людей — он их разъедает. Артур уже съезжает с ужинов и прячется за «зайку». Марго уже говорит «козёл» в стекло чужого такси. Каждый из них знает про другого достаточно, чтобы утопить, и каждый об этом помнит ежедневно, по будильнику.

Такую трещину не надо создавать. Она уже есть. В неё надо только аккуратно, не торопясь, вставить клин и ждать, когда лопнет по всей длине.

Как только я очнулся в этом теле, я мечтал до них дотянуться — до обоих сразу, любой ценой, хоть рулём в столб. Теперь цена изменилась, у меня появилось слишком много того, что жалко. Значит, работать будем иначе. Холодно, по чертежу, чужими руками, как большие мальчики.

Марго прилетела сама. Села в мою машину сама. Показала трещину тоже сама, хотя и не догадывалась об этом. И если я правильно разглядел ту застиранную синюю ноту на дне, трещина у неё идёт не только между ней и Артуром. Она идёт и внутри. А по внутренним трещинам, это вам любой жестянщик скажет, колют одним точным ударом.

В прошлой жизни я разваливал картели и покрепче. И там, что характерно, тоже всё начиналось со слова «должен».

Я повернулся на бок, обнял Леру и наконец уснул. Металла во рту больше не было. Был план.

Утро началась с того, что я проспал зарядку, которую сам себе назначил еще пол года назад. Организм после вчерашней пассажирки взял выходной без согласования, и я не стал спорить. Есть дни, когда с телом лучше не судиться — проиграешь с издержками.

До обеда я откатал три заказа по области, ничего интересного мироздание не подкинуло: бабушка с рассадой до СНТ, парень с системным блоком до сервисной, молчаливый командировочный до вокзала. У командировочного фон был усталый, серенький, но без чертовщины — обычный человек ехал с обычной вахты. Я довёз, пожелал доброго пути и посчитал, что должностная инструкция на сегодня исполнена. Мироздание не возразило.

К четырём я был в Москве, на Большой Полянке. Мы с Лерой договорились ехать домой вместе — пятница, вечер, какой смысл гонять две машины. Я поднялся в офис, и Маша на ресепшене расцвела:

— Геннадий Дмитриевич! А Валерия Сергеевна на переговорах, у неё узбекский регламент поплыл. Просила передать, что минут сорок ещё. Кофе?

— Давай, Маш. Только не тот, парадный, а человеческий.

— У нас весь человеческий, — обиделась Маша. — Парадный мы только Инге Робертовне делаем.

Я хмыкнул и пошёл ждать в опенспейс, в кресло у окна, куда сажали гостей попроще. Кофе Маша принесла честный, с печенькой на блюдце.

Сорок минут ожидания в чужом офисе — это, между прочим, отдельный жанр. Я прихлёбывал кофе и от нечего делать смотрел на зал. Интерфейс в таких местах работает как радио в маршрутке: не слушаешь, а слышишь. Пятница, шестой час, палитра соответствующая. У окна золотилось предвкушение выходных — девочки из клиентского уже мысленно ехали на чью-то дачу. Возле принтера стояло бурое раздражение с запахом горелой пыли: принтер зажевал кому-то отчёт, и человек разговаривал с ним, как с конём. Из переговорки тянуло Лериным янтарём вперемешку с чужой, плотной бархатной нотой — узбекский регламент поплыл, но плыл, судя по цветам, в правильную сторону.

Обычный офисный аквариум. Я почти задремал в этом планктоне, когда поймал ноту, которой в аквариуме быть не полагалось.

Валидол. Тонкий аптечный холодок на корне языка. Этот вкус я знал не по офисам — по стариковским квартирам, по вечерним дворам с лавочками, по заказам «до поликлиники и обратно». Так фонит старость, оставшаяся одна. Откуда ему взяться в опенспейсе с кофемашиной и стеклянными переговорками, я не понял и пошёл взглядом по залу, как по моторному отсеку — искать, откуда течёт.

Нашёл у дальней стены, за стойкой бухгалтерии. Женщина за пятьдесят, аккуратная короткая стрижка, чуть с сединой, вязаная кофта поверх блузки — из кондиционера дуло на весь зал, но по-человечески оделась она одна. Стол в идеальном порядке: счета двумя ровными стопками, калькулятор с большими кнопками, фотография в деревянной рамке. Табличка «Гл. бухгалтер». Пальцы её летали по калькулятору не глядя, с той скоростью, которая нарабатывается десятилетиями. А фон над всем этим порядком стоял такой, что я отставил чашку.

Серая пелена. Плотная, слоистая, как небо в ноябре, — усталость не недельная, годовая, может, трёхлетняя. Сквозь пелену тянуло тем самым валидолом, хотя женщина была не стара. И ритм: каждые минут пятнадцать по серому проходила судорога, лимонная вспышка с изнанки, — она брала телефон, вставала и выходила в коридор. Возвращалась через пару минут, чуть более серая, чем уходила, садилась, и пальцы снова летали. Я досмотрел до третьего круга и понял: звонки не рабочие. От рабочих так не горбятся. А она каждый раз перед выходом делала одно и то же движение — на полсекунды прикрывала глаза, как перед нырком.

На четвёртый раз я встал размять ноги и оказался у кулера в коридоре. Не следил, нет. Просто кулер стоял удачно.

— Мам. — Голос из-за угла, у окна, тихий, стёртый. — Мам, послушай меня. Плита выключена… Выключена, мам. Мы её утром вместе с тобой выключили, ты ручку потрогала, помнишь?.. Ну как не было. Было, в восемь утра… Нет. Нет, мам, Лида серёжки не брала. Лида к тебе не заходила, никто не заходил… Какие люди за стенкой, мам, там Никаноровы живут тридцать лет…

Пауза. Длинная. Я стоял с пластиковым стаканом и не дышал.

— Это я, — сказал голос за углом совсем тихо. — Галя. Дочь твоя. Га-ля.

Вот тут меня и приморозило к кулеру. Одно дело читать серую пелену через зал. Другое — услышать, как женщина по буквам называет матери собственное имя.

Она вышла из-за угла и чуть не налетела на меня — глаза красные по ободку, но сухие, отплакала своё она, судя по всему, давно и теперь работала на сухую. Кивнула мне, как мебели, шагнула к залу. Телефон в её руке зазвонил снова. «Мама» на весь экран, и фотография — седая женщина в саду, улыбается в объектив.

Галина остановилась. Посмотрела на экран. И не взяла.

Костяшки на телефоне побелели, а по фону её резануло коротким и чёрным — вспышка в полсекунды, не мысль даже, обрывок мысли, — и тут же сверху рухнуло болотное, густое и очень вязкое, столько стыда разом, что у меня свело скулы. Она сама испугалась того, что мелькнуло. Испугалась и придавила. А телефон звонил.

— Возьмите, — сказал я негромко. — А я вам пока чаю налью. Вон там у вас, я видел, нормальный чайник есть, не эта газировка.

Она посмотрела на меня как проснулась. И взяла трубку.

— Да, мам. Плита выключена. — Голос у неё на этих словах был заученный, гладкий, как объявление в метро. — Да. Форточку закрой. Я скоро приеду и всё проверю. Целую.

Чай я к тому времени налил, в её же кружку с надписью «Лучшей бабушке» — стояла у чайника, я угадал по трещинке, что хозяйская. Мы оказались у подоконника в торце коридора, куда офисный шум доходил уже волнами.

— Вы из налоговой, что ли? — спросила она без улыбки, но и без злости.

— Хуже. Водитель Валерии Сергеевны. Гена. Жду начальство и пью ваш чай.

— Галина Петровна. — Она отпила и вдруг посмотрела на меня в упор: — Слышали, да? Там, у окна.

— Слышал.

— Ну вот. — Она сказала это спокойно, как диагноз, который устала повторять врачам. — Теперь и водители в курсе. Скоро на проходной будут здороваться: как мама, Галина Петровна, плиту выключили?

— Сколько раз в день она звонит?

Вопрос был встык, без подготовки, и сработал как надо: она не успела поднять забрало.

— Сегодня — двенадцатый. — Она глянула на телефон машинально. — Это хороший день. В плохие — по тридцать. Ночью ещё бывает, в три, в четыре. Спрашивает, почему я из школы не пришла. Я, значит, задерживаюсь. Мне пятьдесят два, а я из школы задерживаюсь. — Она усмехнулась одним углом рта, и смешного в этой усмешке не было ничего.

— Давно?

— Заметили года три как. Диагноз в феврале поставили, официальный. Я до последнего думала — характер портится, возраст, все же ворчат. А потом соседка звонит: ваша мама у подъезда стоит. В халате, в тапках, февраль. Папу встречает с работы. — Галина Петровна повертела кружку. — Папа в девяносто восьмом умер.

Я молчал. Тут не надо было ничего говорить, тут надо было не мешать. Серая пелена над ней пришла в движение — слова выходили, как воздух из перекачанного колеса, со свистом, но давление падало.

— Она суп теперь солит по три раза. Забывает, что солила, и солит. Я приезжаю после работы — через полгорода, час двадцать в одну сторону, — выливаю, варю новый. Она обижается: хороший был суп. Вещи прячет от «воров» и забывает куда, а виновата Лида, соседка, тридцать лет дружили — теперь Лида у неё серёжки крадёт. Лида звонить перестала, я её понимаю. Сиделку я приводила, хорошую, по рекомендации. Мама её выгнала со скандалом, кричала — чужой человек в доме, ты меня сдать хочешь. Я потом неделю… — Она махнула рукой. — Брат в Питере. Звонит ей по воскресеньям, десять минут. Мне потом пишет: держись, ты сильная. Всё. Вся помощь. Держись, ты сильная.

— А вы уже никакая не сильная, — сказал я.

— А я уже никакая. — Она согласилась просто, без кокетства. — Я на той неделе счёт чуть не отправила не тому контрагенту. Поймала в последнюю секунду, руки тряслись потом полдня. Я главбух, понимаете? Я тридцать лет цифры не путаю. Начну путать — мне конец, меня уволят, и правильно сделают. Я уже заявление прикидывала. Уволюсь, сяду с мамой…

— И через полгода вас можно будет класть рядом, — сказал я. — Двоих.

Она подняла глаза. Я держал её взгляд, и интерфейс на прямом контакте развернул мне всё её хозяйство: пелену, валидол, чёрные обрывки по краям и глубоко на дне — тёплое, золотистое, живое, задавленное, но живое. То, ради чего она это всё тащила. Мама в саду, улыбается в объектив.

— Вы там, у кулера, трубку не взяли, — сказал я. — И подумали кое-что. На полсекунды. А потом сами себя за это казнили, я по лицу видел.

Она побелела.

— Вы не могли…

— Мог. У меня работа такая — я людей вожу и на них смотрю, двадцать лет. — Я говорил тихо, без нажима. — Договаривать не надо, я знаю, что там было. И скажу вам вещь, которую вам никто не сказал, ни врач, ни брат. Это подумали не вы. Это подумал мозг, которому три года не дают спать. Мысль — не поступок, Галина Петровна. За мысли не судят. Их даже не выбирают — они как икота.

Она смотрела в кружку. По болотному прошла первая трещина.

— Теперь про злость, — сказал я. — Вы на маму злитесь, потом себя грызёте, и так по кругу, да? Так вот, в вашей маме теперь живут двое. Мама — и болезнь. Болезнь звонит вам двенадцатый раз про плиту. Болезнь прячет серёжки и выгоняет сиделку. А мама — та, которая иногда сквозь это проступает и говорит «доченька» так, как раньше. Разведите их по разным углам. На болезнь злиться можно и нужно, это как злиться на гололёд — никто вам слова не скажет. А маму жалко. Это два разных чувства, и пока вы их держите в одной кастрюле, они вас сожрут.

Про двоих в одном теле я знал, положим, побольше любого невролога, но об этом источнике знаний распространяться не стал.

— Двое, — повторила она медленно. На вкус попробовала. — Надо же. А ведь легче. Вы не поверите, вот прямо сейчас — легче. Почему так?

— Потому что с болезнью можно воевать, а с мамой нельзя. Вы три года воюете с мамой и проигрываете. Поменяйте противника. — Я долил ей чаю. — Дальше — практика, слушайте. Одна вы её не вытащите. Вы это знаете, просто боитесь произнести вслух, потому что вам кажется, что помощь — это предательство. Так вот сиделка — не «сдать маму». Сиделка — подкрепление. Ошибка была в подаче: чужой человек в доме. А надо — «это Вера, она МНЕ помогает по хозяйству, у МЕНЯ спина». Не маме помощница — вам. Гордость у мамы работает по-прежнему, через неё и заходите. И начинайте с двух часов в день, не с полной смены.

Она слушала уже по-рабочему — я видел, как в серой пелене проступают колонки, как в ведомости. Бухгалтер включился, а бухгалтер — это надежда.

— Врачу покажитесь ещё раз, не тому, который «а что вы хотите, возраст». Схемы есть, на ранних стадиях процесс притормаживают. Чуда не обещаю, время — обещаю. Дальше, техника: газовый клапан с отсекателем поставьте, копейки стоит, закрывает сам. Чайник с автоотключением. Таблетница с сигналом. Колонку умную с напоминаниями — я своей бабушке поставил. Ругаются они с ней насмерть, но таблетки пьются и сериал включается. Половина ваших звонков про плиту закончится, потому что плита перестанет быть вопросом жизни.

— А брат? — спросила она вдруг зло, и злость эта была здоровая, розовая, я ей обрадовался. — Брату что, тоже колонку?

— Брату — смету. — Я пожал плечами. — Не «держись, ты сильная», а цифрами: сиделка стоит столько, твоя доля такая, перевод до пятого числа. Помощь принимается в рублях и в сменах, остальное — открытки. Так и напишите. Он, кстати, легче отделается, чем думает, и сам вздохнёт: мужики от «держись» страдают не меньше вашего, просто им стыдно, что кроме «держись» у них ничего нет. Дайте ему прайс — дадите ему способ быть сыном.

Она неожиданно засмеялась. Коротко, но по-настоящему.

— Прайс… Господи. Вы точно водитель?

— У таксиста за смену три университета. — Я допил свой чай. — И последнее, Галина Петровна. К Валерии Сергеевне сходите. Сегодня.

Смех кончился. Она сжалась:

— Вы что. Узнает про маму — под первое же сокращение… Мне пятьдесят два, куда я пойду с рынка труда?

— Она узнает так или иначе. Или от вас сегодня — или из платёжки не тому контрагенту через месяц. Сравните последствия, вы же бухгалтер. — Я кивнул на дверь в конце коридора. — Попросите сдвинутый график, удалёнку на полдня, что вам там нужно. Хозяйку я вожу полгода и кое-что про неё знаю: за правду у неё не увольняют. За правду у неё наливают чай. Идите сейчас, пока смелость тёплая. Смелость — продукт скоропортящийся, до понедельника не доживёт.

Она стояла, прижав кружку к груди, как грелку. Потом поставила её на подоконник, одёрнула кофту тем же движением, каким одёргивают китель, и пошла по коридору — не к залу. К кабинету.

Я остался у окна с валидолом на языке. Он теперь будет держаться до вечера, я знал по опыту, и это был честный тариф. Дешевле, чем у неё: у неё этот вкус стоял три года без выходных.

Лера освободилась в восьмом часу, вышла из офиса задумчивая и в машине долго молчала, глядя на вечернюю Полянку.

— Странный день, — сказала она наконец. — Регламент дожали, это ладно. Тут другое. Галина Петровна, главбух моя, десять лет со мной, кремень-человек. Пришла в конце дня и… В общем, у неё мама. Деменция. Три года, представляешь? Три года она это тащила одна и молчала, я ей за это время два раза премию урезать хотела за рассеянность. — Лера повернулась ко мне. — Я ей график сдвинула, удалёнку дала, у нас в соцпакете, оказывается, компенсация сиделки есть, я сама забыла. Сидела передо мной и плакала. Кремень — и плакала. Говорит, ей сегодня добрый человек подсказал, что смелость до понедельника не доживает.

— Умный человек, — сказал я, глядя на дорогу.

— Угу. — Лера смотрела на меня секунды три, и я чувствовал этот прищур. — У меня в офисе завёлся добрый человек, и я даже догадываюсь, в каком он кресле сидел и чей чай пил. Маша доложила, что печенька осталась нетронутая.

— Улика косвенная. Может, я худею.

— Может. — Она отвернулась к окну, и я видел в отражении, что она улыбается.

Дальше ехали молча, и молчание было хорошее. Я вёз домой женщину, которая сегодня дала своему бухгалтеру график вместо выговора, и думал, что впервые за месяц у меня в рюкзаке лежит тайна, которая не весит ничего. Носить — одно удовольствие.

Голова к вечеру гудела нижним регистром — чтение в упор, да ещё с чужим горем, встало мне в стандартный тариф. Терпимо и до мигрени не дошло. Я как раз прикидывал, лечь ли пораньше, когда телефон завибрировал незнакомым московским номером, и вместо звонка пришло сообщение. Потом второе. Потом посыпались фотографии.

Иван. Пятнадцать снимков, мужские лица, анфас. Под ними одна строка: «Посмотрите внимательно. Никого не узнаёте?»

Я сел на кухне, налил воды и стал смотреть внимательно, как просили. Голова гудела, лица плыли, я гонял их по кругу третий раз, и на третьем круге меня прошиб холод.

Двоих я знал.

Седьмой номер — сменный водитель Артура, молчаливый такой, возил его по чётным, я сто раз видел этот подбородок в зеркале чужого «Майбаха». И одиннадцатый — из СБ холдинга, стойка на входе в офис на Пресне, он мне пропуск обновлял. Фамилий я не помнил, да и слава богу: фамилии в моём положении — лишний груз.

Значит, вот как выглядит мой фантом в работе. Иван взял описание — кепка, полтинник, тихий голос — и прогнал через своих. Пятнадцать человек, у которых нашлись похожие приметы и, надо думать, неудачное алиби на нужные дни. Двое из ближнего контура. Люди сидят в этой подборке, живые, с семьями, и понятия не имеют, что их лица гоняют по проверкам из-за человека, которого никогда не существовало.

Я допил воду и стал отвечать. Писал медленно, взвешивая каждое слово на аптечных весах.

«Уверенно — никого. У седьмого похожа посадка головы и подбородок, но тот, кого я видел, был заметно старше и плотнее. Остальные мимо. Извините, если не помог. Темно было и кепка».

Перечитал. Седьмого я выбрал расчётливо: сходство назвать — но тут же увести возрастом. Не опознание, а туман правильной консистенции: свидетель старается, свидетель добросовестный, но ничего не может утверждать. Никого не топлю и никого не обеляю.

Отправил. Ответ пришёл через минуту, одним словом: «Принято».

От этого «принято» по спине прошёл холодок. Не угроза, ничего личного — просто где-то в Москве моя выдумка легла в чью-то таблицу, и таблица продолжила заполняться. Машинка работала. Я её завёл, а выключателя мне к ней не выдали.

Субботнее утро реабилитировало пятницу: солнце, овсянка, Лера в халате составляла список на рынок. Позвонил отец — я по голосу сразу услышал, что ничего не случилось, голос был выходной.

— Сын, не отвлекаю? Организационное. Тамара звонила, Воронеж переносится — у Кати сессия, она там с академической задолженностью воюет, Тамара сказала, что принимать гостей в таком нервном доме плохая примета. Сдвинули на июль. Ты как?

— Переживу, — сказал я честно. — У меня июнь и так трещит, если честно.

— Вот и я так подумал. Тамара, правда, велела передать, что холодец за перенос будет в двойном размере. Это у неё высшая форма извинения, ты цени.

— Ценю. Передай, что мы с Лерой на двойной холодец согласны письменно.

Посмеялись, попрощались. Я отложил телефон и поймал себя на улыбке до ушей. Раньше слово «Воронеж» было для меня точкой на карте. Теперь там переносили сроки, воевали с сессией и извинялись холодцом, и всё это называлось коротким словом «родня».

А в Подольске в это же субботнее утро — я узнал об этом сильно позже и восстанавливал по чужим рассказам — Вадим Сергеевич Орлов пил чай.

Чай он пил по-старому, из стакана с подстаканником, привычка со времён, когда сутки делились на дежурные и отсыпные. Кабинет над его центральным сервисом был обставлен без роскоши: стол, сейф, карта области на стене. На карте флажками были отмечены сервисы — свои синим, чужие красным. Красных за последний год поубавилось.

Андрей вошёл без стука, положил на стол серую папку и остался стоять.

— Всё по Петрову, Вадим Сергеевич. Как просили — полностью.

— Садись, чего ты как на докладе. — Орлов подвинул папку к себе, но открывать не спешил. — Своими словами. Что нарыл?

— В том и дело, что ничего. — Андрей сел на край стула. — Биография ровная, как рельс. Флот, автоколледж, таксовал, сервис держал — сгорел сервис, работник погиб. Долги, развод, жена ушла к коммерсанту в Подольск. Год назад — дно днищем: коммуналка просрочена, кредит висит.

— А потом?

— А потом с конца года начинается кино. — Андрей загнул палец. — Адвокат с Тверской, ставка у которого больше, чем у Петрова месячный оборот был. ЧОП, камеры, тревожная кнопка. Сканер за сто двадцать. Гаражи скупает с переплатой, наличными, не торгуясь. Механикам платит выше рынка. И держится, Вадим Сергеевич, вы же сами с ним говорили. Таксисты так не держатся. Он паузы держит, как…

— Как следователь на допросе, — сказал Орлов. — Видел. Дальше.

— Дальше искал, откуда деньги. Кредитов нет. Наследства нет. Выигрышей нет. Криминала не видно. Деньги есть, а источника нет. Так не бывает.

Орлов отпил чаю, посмотрел на карту. Помолчал.

— Бывает, — сказал он. — Ровно в одном случае так бывает, Андрюша. Когда источник не хочет, чтобы его видели. Человек не сам поменялся, ему спину подпёрли. Вопрос — кто. — Он наконец открыл папку, полистал не читая, закрыл. — «ВентИнвест» этот, где он у Романова помощником сидит. Возьми под лупу. Учредители, движение по счетам, кто деньги заводил. Не запросами в лоб — аккуратно, через своих.

— Понял. А если и там чисто?

— Если и там чисто… — Орлов повернул стакан в подстаканнике, и ложечка тихо звякнула. — Значит, чистили профессионалы, а это уже само по себе ответ. Знаешь, Андрюша, я в органах пол жизни отслужил и одну вещь усвоил крепко: самые большие неприятности начинаются не там, где нашёл. Там, где искал и не нашёл.

Андрей забрал папку и вышел. Орлов остался сидеть, глядя на карту с флажками. Красный флажок на Московском шоссе под Серпуховом торчал среди синих, как заноза.

— А если покровитель у тебя тот, о ком я думаю, — сказал он вслух, сам себе, пустому кабинету, — то разговаривать с тобой, таксист, надо очень вежливо.

Он допил чай и пододвинул к себе телефон.

Телефон после отцовского звонка ещё лежал тёплым у сахарницы, когда я прислушался к дому. Из гардеробной шёл ритмичный шорох — дверцы там ходили по третьему кругу. Выезжать мы собирались к десяти, на часах не было и девяти, и по всему выходило, что Лера на ногах с рассвета.

К столу она вернулась собранная, при укладке, только янтарь её шёл мелкими лимонными искрами, частыми, как пузырьки в минералке. Один сарафан лежал на стуле в прихожей, второй висел на двери. Брюки, судя по звукам поражения из гардеробной, выбыли ещё в четвертьфинале.

Я доваривал овсянку и между делом перебирал в голове текучку. Толян прислал фото ещё в семь: на площадке у ангара лежали серые секции ворот, их привезли накануне вечером, и рядом для масштаба стоял Мишка, подпирая верхнюю, как атлант. Крылов божился, что в понедельник пролёт встанет и поедет вверх под собственным мотором. Я показал фото Лере:

— Смотри. Ворота будущего. Пол года назад у меня вместо ворот была дверь съёмного бокса, и та на честном слове держалась.

— Красивые, — оценила Лера. — Мишку не придавит?

— Мишка сам кого хочешь придавит. Он на шинке да на мойке за полгода вон какой вырос, мать не узнаёт.

Конверт мой шёл третьи сутки — по прикидкам, где-то между перевалкой и Дели. Я мысленно вёл его, как диспетчер ведёт фуру с товаром: граница, перегруз, склад, таможня, у которой нет к нам вопросов. Смешное занятие — следить за письмом, которое нельзя отследить. Успокаивало тем не менее исправно.

— Галина Петровна мне сегодня в восемь утра план прислала, — сказала Лера, гоняя ложкой овсянку. — Перехода на удалёнку. В субботу. В восемь утра. Таблица на три листа, всё по колонкам. Бухгалтер даже выдыхает по форме.

— Это она от облегчения. Дай ей месяц — в отпуск запросится.

— Уже. На июль подала, впервые за десять лет на лето, я проверила. — Лера покосилась на меня, но тему «доброго человека» развивать не стала: на неё у нас со вчерашнего вечера действовал мораторий.

— Кстати. — Я сходил в прихожую и вернулся с пакетом, который прятал там с четверга. — Форма одежды на сегодня. Согласована с принимающей стороной.

Она заглянула внутрь и достала резиновые сапоги. Тридцать седьмой размер, зелёные, в белую ромашку — других в магазине у трассы позавчера не нашлось, я брал что было.

— Это что?

— Дресс-код. Бабушка ещё в четверг по телефону предупредила: после дождей к грядкам не пройти. Велено прибыть в сапогах.

— Я думала, ты пошутил тогда. — Лера повертела сапог, разглядывая ромашки. — Ген. Я сегодня знакомлюсь с бабушкой милиардера в резиновых сапогах с ромашками.

— Ты сегодня знакомишься с бабушкой, у которой кот сначала оценит твои сапоги, а потом решит, жить тебе или нет. Ромашки — твой козырь.

Она примерила сапоги прямо поверх на босую ногу и прошлась по кухне, серьёзная, как на подиуме. Я держал лицо сколько мог. Секунд пять, наверное.

Гостинцы собирали по утреннему Лериному списку — вот, значит, что она писала в халате, пока я думал про рынок: чай подороже, докторская, сыр помягче, зефир. Пока грузились, она дважды переспросила, не мало ли везём, и один раз — прилично ли в сарафане. Я носил сумки и помалкивал: лимонные искры такими разговорами не гасятся. Их гасит только бабушкино крыльцо.

— Слушай, — сказала она в машине, когда уже Серпухов остался позади. — А что ей говорить вообще? Про что с ней разговаривать?

— Про огород. Про кота. Про меня можешь гадости — она поддержит и своих добавит.

— Я серьёзно. — Лера смотрела в окно, и губы у неё чуть шевелились, как перед выступлением. — Ген, я с монополистами торгуюсь и не потею. Вчера человека на восемь миллионов подвинула, у него чуть галстук не развязался. А тут нервничаю, вот честно. — Она помолчала и добавила тише: — У меня же бабушек не было. Обе умерли, я маленькая была совсем. Я не знаю, как с ними, ну, с бабушками в смысле.

Вот оно что. Я переложил руку с рычага на её ладонь.

— Тамару Андреевну прошла? Прошла. Библиотекаря с сорокалетним стажем допроса, между прочим.

— Тамара Андреевна проверяла меня. — Лера повернулась ко мне. — А эта бабушка будет смотреть на тебя. Того ли ты привёз. Это, знаешь ли, страшнее.

Умная женщина. Возразить мне было нечем, и я сказал единственное, что знал точно:

— Ешь всё, что дадут. Проси добавку. Хвали пирожки. Это валюта, курс стабильный.

— Записала. — Она достала из сумки коробку, перевязанную лентой, посмотрела на неё с сомнением. — Чашка фарфоровая. Нормально? Я перебрала всё: духи — глупость, конфеты — как секретарше на восьмое марта… Или чашка тоже мимо?

— Чашка встанет в сервант, за стекло, и будет показываться гостям со словами «это мне Лерочка подарила». Пить бабушка будет из своей, с отбитой ручкой. И это высшая форма признания, имей в виду.

Лимонные пузырьки поутихли. До Дубков Лера даже задремала на полчаса, а я вёл машину и думал, что везу знакомиться с бабушкой женщину, у которой оборот больше, чем у половины района, и что нервничает она сильнее, чем перед всеми своими монополистами разом. Что-то в этом было правильное. Про настоящую цену вещей.

Дубки открылись за поворотом как всегда сразу, без подготовки: изгиб дороги, рябины вдоль обочины, зелёная крыша над знакомым срубом. На столбе калитки, на самом верху, сидел Маркиз и делал вид, что нас тут никто не ждёт.

Бабушка вышла на крыльцо раньше, чем я заглушил мотор. В новом платочке — я такого у неё не видел, васильковый, — и по одному этому платочку можно было понять, как она готовилась.

Лера выбралась из машины, одёрнула сарафан, взяла коробку с лентой. Плечи у неё были каменные.

— Здравствуйте, Зинаида Пав…

— Худющая-то какая, господи, — сказала бабушка, всплеснув руками. — Это чем же вас в Москве кормят, что вы такие все прозрачные? Иди сюда, дай хоть посмотрю на тебя.

И обняла. Сразу, с крыльца, не дав договорить отчество. Лера на секунду застыла с коробкой на весу, а потом я увидел, как каменные плечи оттаяли, и рука её легла бабушке на спину, осторожно, как кладут руку на что-то очень дорогое и хрупкое.

— Валерия я, — сказала она куда-то в платочек. — Можно Лера.

— Лерочка, значит. Вот и славно. Иди руки мой, у меня пирожки стынут, а стылый пирожок — это уже не пирожок, а документ о том, что хозяйка ворона.

Экзамена не случилось. Я шёл следом с сумками и понимал, что зря готовил Леру к обороне: бабушка приняла её заочно по моим рассказам, еще месяц назад, когда планировала грядки, и сегодня просто выдавала готовое решение. Совет директоров в одном лице, кворум имеется, вопрос закрыт единогласно.

За столом стояла окрошка и пирожки двух сортов, с капустой и с яблоком. Лера ела так, что мой инструктаж не понадобился: добавку попросила сама, на втором пирожке зажмурилась, и бабушка, увидев это зажмуривание, расцвела, как рыбак при поклёвке.

Коробку с лентой Лера вручила между окрошкой и чаем, и я засёк момент по её ушам — уши порозовели раньше слов. Бабушка разворачивала подарок обстоятельно, ленту смотала и отложила в шкатулку, бумагу разгладила. Достала чашку, поднесла к окну, посмотрела на просвет.

— Батюшки. Тоненькая какая, аж светится. Это ж красота, а не посуда. — Она встала, открыла сервант и определила чашку за стекло, на среднюю полку, рядом с фотографией деда. Постояла, поправила на миллиметр. — Вот тут будет жить. Гостям стану показывать: скажу, что Лерочка подарила.

Чай себе она налила в старую, с отбитой ручкой. Лера поймала мой взгляд, и губу она прикусила вовремя — смех удержала, только плечи дрогнули. Прогноз сбылся дословно, до серванта включительно.

— Чем же ты, Лерочка, занимаешься-то? — спросила бабушка, подвигая ей четвёртый пирожок.

— Тканями торгую. Оптом, с Азией работаю.

— Купчиха! — обрадовалась бабушка так, словно Лера призналась в родстве с космонавтом. — У нас в роду купцов не было, одни работяги да такс… — она вовремя остановилась и поправилась, слегка закашлявшись, — милионер один, и то, пропал где-то.

На её оговорке я чуть не поперхнулся, но оценил конспирацию. Бабушка тем временем продолжала, как ни в чем не бывало:

— Будешь первая. А готовить умеешь, или в Москве это уже отменили?

— Плохо, — честно сказала Лера. — Учусь вот. У Гены.

— Этот научит. — Бабушка глянула на меня с гордостью и подозрением одновременно, у неё это умещалось в один взгляд. — Он, на сколько его знаю такой: за что ни возьмётся — через месяц хоть в телевизор показывай.

Я жевал пирожок и не встревал: у бабушкиных формулировок был свой фарватер, и лишние уточнения там только мешали.

— Алиса, — велела она колонке в красном углу, — скажи, какая завтра погода.

— Завтра в вашем районе до двадцати трёх градусов, без осадков, — отрапортовала Алиса и добавила: — Отличный день, чтобы провести его с близкими.

— Ишь ты. Подлизывается, — сказала бабушка. — Алиса, помолчи, у нас гости.

— Хорошо, молчу.

Лера уронила ложку в окрошку. Смеялась она до слёз, вытирала глаза запястьем и начинала снова, а бабушка сидела довольная — номер с колонкой был у неё, судя по отработанности, гвоздём программы.

Потом был двор. Дождь накануне прошёл серьёзный, тропинка к грядкам чавкала под подошвой. Сапоги с ромашками пошли в дело под бабушкино одобрение: «Хозяйственная, сразу видать». Лера в них поверх сарафана выглядела как обложка журнала «Приусадебное хозяйство», о чём я ей и сообщил. Мне пообещали расправу.

У забора бабушка притормозила и показала главное:

— Гортензии, Геночка подарил. Гляди, «Анабель» первые шапки выкинула, белые будут, с кулак. Две соседки её пока цвет набирают, они попозже пойдут.

Кусты прижились, держали тугие зелёные соцветия, и одно уже белело по краю. Я смотрел на них и вспоминал гортензии у другого забора. Июльский полдень, лейка оттягивает руку вниз, дужка режет пальцы, из носика плещет мимо, и половина воды уходит на горячую дорожку. Дорожка темнеет пятнами, тянет от неё мокрой пылью и нагретым камнем. Мама смеётся за спиной и говорит, что из меня выйдет садовод. Была эта картинка моя или не моя, я так и не понял. Лежит такое в голове без подписи, а кто её туда положил, я выяснять давно перестал. Загнал поглубже, на сохранение. Сегодня был не её день.

— А вот это, — бабушка подвела Леру к дальней грядке, — для тебя. Лично. Клубника пошла на той неделе, рви сколько хочешь. Маркиз тут пробовал — ему не понравилось, так что вся твоя.

— Для меня? — Лера посмотрела на грядку, потом на бабушку. — В смысле — для меня?

— В прямом. У всех в этом доме своё хозяйство: у меня — весь дом, у Геночки гортензии, у Маркиза сарай, теперь у тебя грядка. Приезжаешь — она тебя ждёт.

Лера присела и сорвала первую ягоду. Потом вторую. Потом села на корточки основательно, подоткнув сарафан, и пошла вдоль грядки, как комбайн, — городская женщина с укладкой, в сапогах с ромашками, с перепачканными пальцами и совершенно счастливым лицом. Янтарь её горел чисто, без единой искры помех, и на языке у меня стояла карамель пополам со сливками. Восемь миллионов и подвинутые монополисты остались где-то в другой жизни, до поворота с рябинами.

Финальную печать поставил Маркиз. Он явился с обходом территории, посидел в метре, изучая обстановку, а затем поднялся, подошёл и влез Лере на колени целиком, всеми своими рыжими килограммами. Устроился, завёл мотор.

Бабушка застыла с тяпкой в руке.

— Ну всё, — сказала она торжественно. — Считай, прописана. Он у нас абы к кому не идёт. Он и разбирается в людях получше некоторых. — И глянула на меня со значением, которое расшифровали только мы двое.

Люду я заметил по движению за штакетником — вдоль улицы шло что-то стремительное и розовое. Розовый сарафан, пучок зелени в руке, курс прямиком на нашу калитку. На полпути стремительное притормозило: разглядело во дворе Леру. Развернулось на пятке — фырк я расслышал даже с крыльца. Сделала десять шагов прочь. Постояла. И развернулась обратно.

— Гена! — Люда возникла у калитки, сияя, как витрина. — А я мимо иду, дай, думаю, зайду. Там это… работник твой у меня «Матиз» доделывает. Датчик какой-то менял, сказал, теперь как новая. Спасибо, что прислал, дельный он у тебя. Серьёзный такой.

— Серёга дело знает, — согласился я.

— Ага. Серьёзный, — повторила Люда со значением и посмотрела мимо меня.

Смотрела она на Леру, и это было не смотрение даже, а полная инвентаризация: босоножки, оставленные у крыльца, сарафан, серьги, укладка, перепачканные клубникой пальцы. Как рулеткой обмерила, с занесением в ведомость. Лера эту процедуру выдержала. На таможенных досмотрах её разглядывали и подольше, так что подбородок она держала ровно и кивнула Люде первой. Маркиз с её коленей не слез, чем и обозначил позицию двора.

— Ну, я пойду, — подытожила Люда, вручив бабушке пучок зелени. — Щавель, свеженький. Гена, ты там Серёже скажи… ну, что смородина у меня в июле пойдёт. Пусть знает.

И ушла, унося интригу про смородину. Бабушка посмотрела ей вслед и вынесла вердикт:

— Шебутная. Но добрая.

Лера дождалась, пока мы пошли к калитке провожаться с огородом, и спросила вполголоса, глядя прямо перед собой:

— Тайная поклонница? Или мне стоит напрячься?

— Расслабься. Это она по моему механику Серёге вздыхает. У нас в сервисе на её появление целый регламент: очередь смотрин и график дежурств. Учёт ведёт Толян, у него под это отдельный блокнот заведён.

— График покажешь, — сказала Лера. — Хочу убедиться, что тебя в нём нет.

— Я вне конкурса. Мне смородину не предлагали, слышала? Только Серёже.

Она фыркнула почти по-людиному и перестала коситься в сторону калитки. Одну галочку она себе, судя по прищуру, всё-таки поставила.

Ближе к отъезду бабушка позвала меня в сени, снять с верхней полки банки под клубнику. Лера осталась в огороде, дорывать свою грядку. Дверь бабушка притворила, на колонку в комнате оглянулась, хотя Алиса до сеней не доставала при всём желании.

— Ну что, Максимушка. — Это имя она позволяла себе шёпотом и только при закрытой двери. — Правильную ты девушку привёз. Глаза честные, ест хорошо, добавки не стесняется, кота не боится. И тебя любит — это ж за версту видать, чего она нервничала, спрашивается.

— Понравилась, значит. — Я поставил снятую банку на лавку, донцем вверх.

— Понравилась. — Бабушка подала мне вторую банку, потом опустила руки и посмотрела снизу вверх мне в лицо. — А теперь ты мне скажи. Она про тебя знает? Про всё вот это твоё… переселение?

— Нет, бабуль. И пока нельзя.

— Пока. — Она покачала головой. — Ты это «пока» уже сколько носишь? То-то. Тайна, Максим, она как камень в сапоге — идти можно, а следы всё одно кривые выходят. И чем дальше, тем кривее.

— Скажу — потеряю её. Она в такое не верит. Проверял, издалека заходил — говорит, так только мошенники рассказывают.

— А ты как хотел? Чтоб она сразу поверила в этакое? — Бабушка забрала у меня банку, протёрла её фартуком, хотя банка была чистая. — Я вот знаю. И что? Разлюбила я тебя? Сижу вон, пирогами твою Леру кормлю, радуюсь. А ведь мне поверить было — сам понимаешь, не с колокольни спрыгнуть.

— Ты — это ты.

— И она, может, — это она. Ты её не решай за неё, Максимушка. — Бабушка сказала это без нажима, укладывая слова, как банки в сумку, по одной. — Я не гоню, оно такое с наскоку не делается. Только ты уж не тяни до того дня, когда она сама догадается. Бабы вранья не прощают. Правду — прощают, всякую, я навидалась. А вранья — нет.

В сенях пахло сухими травами с притолоки и свежим деревом от новой крыши — Жилины поработали на совесть, в позапрошлую грозу ни капли не пропустило, бабушка отчиталась за обедом с гордостью коменданта крепости. Я стоял с банками в руках и молчал. Возразить было нечего и тут. День выдался урожайный на правоту моих женщин.

— Ладно, — бабушка толкнула дверь, впуская свет. — Неси, комбайнёрка твоя, поди, уже полведра нарвала. В июле за смородиной приезжайте. Вдвоём.

Провожать нас вышли всем составом: бабушка до калитки, Маркиз до машины. Багажник бабушка загружала лично, отбирая у меня свёртки: пирожки — отдельно, чтоб не помялись, огурцы — под сиденье, где холодок, банки с вареньем — в полотенца, чтоб не звенели, клубнику — Лере в ноги, целее доедет. Логистика у неё была поставлена не хуже Лериной.

— Ну, Лерочка. — Она развела руки, и Лера шагнула в них уже сама, без заминки. — Приезжай. Хоть с ним, хоть без него. Грядка твоя, я за ней пригляжу, но рвать без тебя не стану — не моё.

Лера обняла её и задержалась. На секунду дольше, чем положено по протоколу прощаний, и ещё на одну сверху. Я стоял у машины и видел её лицо над бабушкиным васильковым платочком: глаза закрыты, и что-то в этом лице доплачивалось — за обеих умерших бабушек, за все несостоявшиеся пирожки, за банки варенья, которые в её детстве закатывать было некому, за тридцать пять лет без такого вот платочка рядом. Бабушка гладила её по спине и не торопила. Она такие вещи понимала без интерфейса.

— Береги, — сказала она мне вполголоса, когда Лера уже садилась в машину. И добавила, строго: — Обоих себя береги. Понял меня?

— Понял, бабуль.

Маркиз запрыгнул на столб калитки и провожал нас взглядом до поворота — я видел в зеркале рыжее пятно на фоне заката, пока его не съели рябины.

Обратно выехали в седьмом часу. Багажник вёз банки с клубникой, огурцы первые, пирожки в полотенце и трёхлитровую банку Людиного малинового, которую бабушка передарила нам с формулировкой «мне своего девать некуда».

Лера продержалась до трассы. На трассе голова её съехала мне на плечо раз, другой, и я подложил ей свёрнутую ветровку. Спала она, обняв банку клубники, стоявшую у неё на коленях, — рука так и лежала на крышке, охраняла. Городская женщина, оборот и монополисты. Полведра нарвала, почти столько же съела на месте.

— Это лучшая бабушка на свете, — пробормотала она, не открывая глаз, где-то под Заокским. — Она меня клубникой накормила до состояния удава. И сказала приезжать хоть без тебя.

— Это она умеет. Вербовка первым контактом.

— Я завербовалась… — Лера зевнула и уплыла обратно в сон.

Я вёл машину сквозь длинный июньский закат и держал в голове бабушкино, из сеней. Не решай за неё. Легко сказать. Решить за неё я не мог, открыть всё пока не выходило, и оставалось помалкивать, только цена у этого росла каждый месяц. Камень в сапоге. За такие формулировки я в прошлой жизни платил консультантам хорошие деньги.

Телефон завибрировал чуть за Серпуховом. Экран я посмотрел уже под красным. Анна Игоревна. Журналистка писала поздно и по делу, как всегда.

«Добрый вечер. Готовлю большой материал про Д. Источник сообщает: его машину за последнюю неделю дважды видели ночью на старой автобазе за мясокомбинатом. Оба раза после полуночи. Вы в его делах разбираетесь лучше меня — не знаете, с кем он там может встречаться?»

Я прочитал сообщение ещё раз, медленно. Лера спала, держа банку с клубникой на коленях. Дали зелёный, и я покатился через перекрёсток, на котором в этот час не было ни одной машины.

«Не знаю, — набрал я на следующем светофоре. — Но очень хочу узнать».

Отправил и поехал дальше, только думать теперь мог об одном. Старая автобаза. Два визита за неделю, и оба за полночь. У Дроздова горит развод и трещит по швам отчётность. Тридцать пять процентов долей под ним вот-вот разъедутся, а он именно сейчас катается в промзону, куда порядочный депутат не заедет и днём.

Дроздов не умел молчать, это знали все, кто имел с ним дело: он был человеком-громкоговорителем, скандалом на ножках. А тут — неделя тишины, вторая, месяц. Ройтман всё повторял, что эта тишина ему хуже любого барометра. Выходит, зря мы искали, где он молчит. Он не молчал. Он всё это время говорил — просто собеседников выбирал не из нашего списка.

Дома я перенёс спящую Леру из машины на диван, накрыл пледом, отнёс клубнику на кухню. Потом постоял у окна с телефоном в руке, глядя на тёмный двор.

Автобаза за мясокомбинатом. Надо было выяснить, кто туда ездит по ночам слушать депутата Дроздова. И почему-то мне заранее казалось, что ответ мне сильно не понравится.

Во вторник я вошёл в дом с улицы, от машины, с руками в мазуте по вторую фалангу — менял Лере щётки, а заодно посмотрел, почему у неё в правой двери щёлкает, — и ещё в прихожей понял, что ужина сегодня не предвидится. На кухне горел весь свет, включая тот верхний ряд, который мы не включали никогда, потому что от него режет глаза. Пахло остывшим кофе и больше ничем.

Лера сидела за столом между двумя телефонами. Один заряжался, второй она держала плечом, прижав к уху, и обеими руками при этом что-то листала в ноутбуке.

— … Маш, я тебя слышу. Я всё слышу. Панорама — это прекрасно, вид на реку — прекрасно, но мне нужна нормальная кухня, а не строчка в меню «блюда без свинины»… Нет. Не то же самое. Совсем не то же самое, Маш… Хорошо. До четверга, и с фотографиями зала, не с рендерами.

Она положила трубку экраном вниз и посмотрела на меня снизу вверх — так смотрят на человека, который опоздал к началу совещания и делает вид, что так и было задумано.

— В пятницу, — сказала она. — Они прилетают в пятницу утром, в Домодедово, и я до сих пор не знаю, куда их вести.

— Кто?

— Алишер Каримович. С людьми. — Имя-отчество она произнесла тем самым голосом, каким по радио объявляют штормовое предупреждение. — Наманган, Ферганская долина. Хлопок, трикотажное полотно, ещё они мне под заказ красят. Ген, на них у меня висит половина осени. Причём это даже не переговоры, вот что смешно. Визит вежливости. Они летят посмотреть на людей.

— На каких людей?

— На меня, — сказала она. — Живьём.

Тот самый узбекский регламент, который на прошлой неделе поплыл у неё в офисе, доплыл, стало быть, до конечной остановки. Я вымыл руки и сел напротив. От Леры через весь стол шли лимонные искры — мелкие, частые, как в бутылке минералки, которую хорошенько потрясли и поставили, — и на языке у меня осело кисловатое, металлическое, вроде того, что бывает от долгой поездки в холодной машине.

— Смотри. — Она развернула ко мне ноутбук. — Вот эта площадка, двадцать третий этаж, отдельный лифт, вид на реку. Вот эта — тише, но без панорамы. Вот эта с ковром на стене, что уже перебор, но у них шеф из Бухары… И параллельно надо решить с устрицами, потому что если брать сет, то заказывать нужно завтра до полудня, а кто их в Москве возит в пятницу утром, я так и не…

— Лер.

— … я так и не поняла, все пишут «под заказ», а «под заказ» — это значит…

— Лер. Устриц. Узбекам.

Она осеклась. Помолчала секунды три, глядя в экран, и я по лицу видел, как она сама себе это представляет — шестерых мужчин из Намангана над блюдом со льдом и лимоном.

— Ну а что, — сказала она уже без напора. — Люди летят из-за границы.

Я протянул руку и прикрыл ноутбук. Не до конца, наполовину — совсем закрыть у меня бы рука не поднялась, а половина была компромиссом, который она позволила.

— Давай встретим дома.

— Дома? — Она откинулась на спинку. — Ген, это первые лица. Я видела фотографии их дома. Там двор, там виноград по всей галерее, там фонтан, я не преувеличиваю, там натурально фонтан.

— Вот именно. Фонтаном ты их не удивишь — у них свой лучше и старше. Рестораном на двадцать третьем этаже тем более. Их в такие рестораны водят в каждом городе, куда они прилетают, по одному и тому же протоколу, и они там сидят и вежливо скучают, и на обратном пути в машине говорят между собой, что кормили так себе. А домом — удивишь.

Она думала долго. Искры поредели — процентов на тридцать, не больше.

— Допустим, — сказала она наконец и придвинула к себе блокнот, тот самый, в котором ведёт закупки. — Тогда меню. Я вот что думаю: бешбармак. Крупно, по-мужски, с бульоном. У них же там степь, кони…

Я поставил чашку. Медленно, чтобы выиграть секунду и не заржать в голос, потому что смеяться над ней сейчас было нельзя ни в коем случае.

— Лер. Бешбармак — казахский. Ну и киргизский, тут кто первый встал, того и тапки. Подать его узбекам — это примерно как налить шотландцу ирландского виски и сказать: пейте, вы же все оттуда, с островов.

— И что, большая разница?

— Для тебя — никакой. Для шотландца — вся его жизнь и жизнь его отца.

Она обиделась. Секунды на полторы. Потом, видимо, увидела внутренним взором этого своего шотландца — и захохотала, уронив лоб на сложенные руки, и смеялась так, что затрясся стол и подпрыгнул телефон.

— Господи, — сказала она в столешницу. — Я чуть не устроила международный скандал. Через мясо.

— Плов, — сказал я. — Будет плов.

Она подняла голову. Прищурилась. Прищур этот я знал, за него её партнёры платили лишние проценты.

— Ген. Они узбеки. Они этот плов ели с детства и до сегодняшнего дня. Любой из них готовит его лучше, чем весь список ресторанов, который у меня открыт в закладках.

— Конечно, лучше. Никто и не собирается удивлять узбека пловом, это невозможно, это как удивить Толяна свечами зажигания. Смысл не в блюде. Смысл в том, кто стоял у казана. Плов в этом деле не еда. Это заявление о намерениях, Лер, вроде подписи внизу страницы.

Она посмотрела на меня долго, без прищура уже, и медленно кивнула — так кивают, когда решение внутри принято, а страховку сдавать всё равно жалко.

— У меня есть телефон одного повара, — сказала она осторожно, как ставят ногу на подозрительный лёд. — Из «Узбечки», с Пятницкой. Настоящий, оттуда. Он выезжает на дом со своим казаном и с помощником, я узнавала ещё в понедельник, на всякий случай…

— Не звони ему.

— Ген, это просто страховка. Ты же сам всегда…

— Не звони. Как только у казана встаёт наёмный человек, вся конструкция превращается в кейтеринг. А кейтеринг они видели столько же раз, сколько панорамные рестораны. У них дома он по средам.

— Ладно. Не звоню.

Сказано это было тем тоном, каким обещают бросить курить с понедельника, и я на всякий случай запомнил интонацию.

Вслух я держался уверенно, а внутри было куда занятнее. Плов я знал. Знал руками, носом, слухом — Максим Викторов ел его по всей Азии от Ташкента до Оша, и дважды в жизни проходил мастер классы от самых искусных мастеров плова. Только вот на гостей я не готовил ни разу. Ни в той жизни, ни в этой. Руки, допустим, помнят. Но руки теперь чужие. Сообщать об этом Лере я не планировал.

Она вдруг закрыла ноутбук совсем. Отодвинула телефон на край стола, экранами вниз, положила ладони на столешницу и сказала тихо, без всякой минералки в голосе:

— Ген. Если это провалится, я потеряю не контракт. Контракт я переживу, я в две недели найду других поставщиков, год пересижу снова на турках, и это будет дорого и противно, но это выживается. Я лицо потеряю. Перед людьми, у которых слово «лицо» — не фигура речи.

У меня где-то под грудиной коротко потянуло — знакомо, как перед выходом к трибуне. Я накрыл её ладонь своей.

— Значит, не провалится.

Больше в тот вечер мы к теме не возвращались. Нут я замочил в четверг с ночи. В двух банках, потому что одна — это не запас.

В пятницу я поднялся в половине шестого, без будильника, и к семи был на рынке. Рынок в семь — лучшее время из всех существующих: туши уже развешены, покупателей нет, продавцы ещё не устали и разговаривают как люди, а не как громкоговорители.

Мясной ряд начинался с Ашота. В марте я смотрел ему «Газель», нашёл крестовину кардана, которой оставалось жить неделю, и денег за диагностику не взял, поэтому здоровались мы теперь через прилавок, как родня на свадьбе.

— Гена-джан! — Он вышел из-за колоды в клеёнчатом фартуке поверх пуховой безрукавки: в мясном ряду холодно круглый год, и все они там одеты как полярники. — Чего такой серьёзный с утра?

— Баранина, Ашот. Молодая. На плов. Гости серьёзные.

Слово «серьёзные» он понял правильно, переспрашивать не стал — ушёл в камеру и вынес три куска. Разложил на колоде и отступил на шаг, как отступает продавец, когда уверен в товаре и не хочет мешать.

Я потрогал, понюхал, даже надавил пальцем — ямка выровнялась сразу. Мясо светлое, жир белый, а не жёлтый, кость на срезе розовая, влажная. Взял заднюю часть и попросил отдельно кусок курдюка.

— Курдюк зачем тебе? — Ашот даже расстроился, у него это отражается на бровях. — Возьми масло хорошее, дезодорированное, я тебе покажу какое. На масле быстрее.

— Быстрее — не задача.

Он поднял бровь ещё выше, кивнул и полез за курдюком. И посмотрел на меня по-другому — так смотрят на человека, который знает, что делает. Хотя, что характерно, до конца я этого не знал.

За рисом я пошёл в дальний ряд, к сухофруктам. Хозяина ряда звали Бахтиёр, руки у него были красные и потрескавшиеся от кураги, и начал он с того, с чего у них принято начинать с русским покупателем. Выставил на прилавок краснодарский круглый.

— Вот, брат, бери. Специально для плова. Все берут, никто не жалуется.

Я запустил ладонь в мешок по запястье, растёр зерно между подушечками, дунул на ладонь, посмотрел на просвет. Ссыпал обратно.

— Девзира есть? Узгенская.

Бахтиёр посмотрел на мои руки. Потом на лицо. И у него внутри щёлкнуло — поверх дежурного торгового оранжевого прошла тёплая волна, как когда в холодный дом вносят чайник, — он молча наклонился и вытянул из-под прилавка другой мешок, поменьше, зашитый по горловине суровой ниткой.

Рис там лежал красноватый, тяжёлый, в бурой пудре. Я растёр зерно, пудра сошла, под ней обнаружилось плотное, почти стеклянное тело с тёмной продольной жилкой. Настоящая.

— Сколько замачиваешь? — спросил он между делом, ставя гирю на весы. Вопрос был не праздный. Это был экзамен, и я его узнал.

— Не замачиваю. Промываю до чистой воды, и всё.

Он ничего не ответил, но взвесил три кило, а потом, уже завязывая пакет, сыпанул сверху горсть барбариса и придавил ладонью:

— От меня. Гостям салам передавай.

Дальше пошло по списку, которого я нигде не записывал. Морковь — жёлтая, два кило, и треть оранжевой, чисто для цвета, потому что жёлтая на срезе даёт правильный вкус, но выглядит бледно. Зира — целая, не молотая. Молотая пахнет пылью с прилавка и выдыхается за месяц, а целая молчит до последнего и раскрывается только в ладонях, когда её растираешь над казаном. Я взял щепоть, растёр, поднёс к лицу — продавщица наблюдала за мной с выражением, с каким смотрят на дегустатора в винном погребе. Чеснок — головками, нечищеный, в сухой шелестящей рубашке. Острый перчик — два, целиком, и оба я обкатал в пальцах по кругу, проверяя бока. Треснувший перчик в плове — это лотерея. Лотерей на сегодня у меня в плане не значилось.

Пока торговался за морковь — не из экономии, а из уважения к жанру, тут не торговаться неприлично, — поймал себя на мысли, от которой стало смешно и немного тошно. Я закрывал сделки на миллиарды и волновался меньше. Но там между мной и провалом стояли юрист, аудитор, финансовая модель и три страницы ответственности сторон мелким шрифтом, и в самом плохом случае платили деньги, а деньги — материя восполнимая. А тут между мной и провалом не стояло вообще ничего. Я, казан и шестеро мужчин, которые с рождения знают, как должно быть.

Казан привезли к одиннадцати. Дима за рулём, Мишка при грузе. Двенадцать литров, чугун, чёрный изнутри и снаружи, с треногой под дрова — Толян в прошлом году принял этот комплект от клиента в счёт долга, и с тех пор казан жил в дальнем углу склада, накрытый картонкой, и ждал своего часа. Вдвоём мы сняли его с площадки, и я сразу вспомнил, сколько весит настоящий чугун: килограммов пятнадцать пустой, и весь этот вес висит на кромке, за которую его берёшь. К мешку берёзовых дров была примотана изолентой записка на обороте наряд-заказа, толяновскими печатными буквами: «Не спали посёлок».

— Толян сказал, если получится — ему тарелку, — доложил Мишка, обшаривая глазами Лерин газон, дом, гараж на две машины и Володину «Камри» у ворот. — А если не получится, то две, и он никому не расскажет.

Я выдал обоим по бутерброду с курицей и отправил обратно, пока Мишка не начал снимать сторис.

Дальше двор превратился в цех. Я вытащил стол, поставил доску, разложил ножи. Прокалил казан с крупной солью — соль потемнела, вытянула из чугуна остатки чужой истории, — и высыпал её под забор, в крапиву. Наколол дров. Развёл огонь и дал ему прогореть до злого жара без пляски — пламя, которое красиво пляшет, ничего не готовит, оно только красиво пляшет.

И пошёл по тактам.

Курдюк, нарезанный кубиком с ноготь, лёг в раскалённый чугун и сразу заговорил. Он вытапливался минут двадцать, и я гонял шумовкой по дну, а он темнел и съёживался, и в конце остались золотые шкварки размером с гречишное зерно. Шкварки я откинул в миску и присолил, и с миски тут же начала таскать Лера. Подходила с лицом ревизора, брала одну — «последнюю, честное слово» — и уходила, чтобы вернуться через пару минут за следующей последней.

Мясо я опускал частями, по три-четыре куска, и тут важнее всего звук. Кусок должен зашипеть один раз и громко. Если шипит тихо и тянет — жир не добрал температуру, и мясо тогда не жарится, а обижается, пускает сок и варится в собственном унынии. У меня шипело коротко и яростно, с паром вверх, и корочка вставала на глазах. Дым от казана шёл в мою сторону — ветер за весь день так и не сменился, — и к третьей закладке глаза у меня текли, а рубашка пропахла насквозь.

Лук — полукольцами, в тот же жир, и тут секундомер не работает. Лук ведут до цвета, за которым уже гарь, и момент ловится не глазами, а носом: запах перекатывается со сладкого на тёмный, ореховый, почти хлебный, и с этого самого момента, у тебя есть секунд двадцать, ну тридцать. Я поймал. Руки, чьи бы они ни были, поймали.

С морковью вышла первая производственная стычка. Я резал её ножом, соломкой, вручную, гора росла медленно, и на третьей морковке за спиной раздались шаги.

— Ген, подожди. — Лера принесла из кухни тёрку, ту, у которой сменные насадки. — Вот, смотри. Тут крупная есть, специально для корейской морковки. Две минуты — и вся твоя гора.

— Убери, пожалуйста.

— Почему? Она же ровно режет, ровнее, чем ты.

— Ровнее. Только она её при этом мнёт, а мятая морковь пускает сок. — Я не оборачивался, потому что лук в казане не давал мне такой роскоши. — Где сок, там не жарка, а тушение. Она у нас развалится в первые десять минут и превратит зирвак в пюре. Плов из тёртой моркови — это каша с амбициями.

— Ты уверен?

— Лер. Если бы тёрка тут годилась, узбеки за тысячу лет как-нибудь об этом догадались бы. Они народ хозяйственный.

— Вопросов больше не имею, — сказала она с достоинством и унесла тёрку на вытянутой руке, как выносят из квартиры изъятое вещественное доказательство.

Потом был зирвак, и я выгреб из-под казана половину дров.

— А теперь мы чего ждём? — Лера заглянула через плечо.

— Мы не ждём. Мы строим. Зирвак — это фундамент, тут спешить нельзя ни в какую. Дом потом можно перекрасить, окна поменять, крышу перекрыть. Фундамент — нет.

Час зирвак шёл на медленном огне, вполголоса, еле булькая по краю. Я трижды снимал пробу с деревянной ложки и дважды не добавил ничего — не потому что было идеально, а потому что рука тянулась досолить от волнения, а не от вкуса. Эту руку я знал ещё с прошлой жизни. От волнения она вечно хотела улучшить что-нибудь в последний момент, и однажды из-за одной такой улучшенной строки в договоре юристы разгребали три недели, а я потом извинялся перед человеком, который меня же и спасал.

Лера за этот час подходила четыре раза. В первый — попробовать, и я дал. Во второй — с солонкой, и я солонку забрал. В третий она сказала: «А может, картошечки туда, чуть-чуть», и на это я даже отвечать не стал, просто посмотрел, а она сказала «всё-всё, поняла, я пошла» и ушла сама. В четвёртый она подкралась с ложкой наперевес, и я отогнал её молча, шумовкой, тем самым движением, каким гоняют кота от стола.

С телефоном получилось хуже. Первый заход был ещё до зирвака: она возникла в дверях с трубкой у уха.

— Я просто узнаю, свободен ли он сегодня в принципе. Чисто теоретически. Информация лишней не бывает, ты сам говорил.

— Я говорил не про это.

— Всё. Отбой.

Второй заход — через час, телефон она держала экраном ко мне, как парламентёр белый флаг.

— Смотри, я не звоню. Я просто держу вкладку открытой. Вкладка ничего не делает.

— Вкладку тоже закрой.

Третий пришёлся на рис, и тут я даже не обернулся:

— Лер. Положи телефон.

За спиной стало тихо, потом стукнуло о доску — положила. Она подошла и встала рядом, сбоку, чтобы видеть моё лицо.

— Как ты понял? Ты стоял спиной.

— У тебя лицо человека с планом Б. Оно шумит.

Рис я промывал в тазу, меняя воду. Лера стояла рядом и считала вслух, как на аукционе:

— … шестая. Седьмая. Ген, это восьмая вода, ты серьёзно?

— Значит, скоро конец.

На девятой вода сошла прозрачной, будто из-под крана. Я разложил рис поверх зирвака ровным слоем и не стал перемешивать — граница между мирами до времени неприкосновенна, — а воду лил через шумовку, чтобы струя не пробила в рисе кратер. Вода встала над рисом на палец. Я утопил в горку чесночные головки, целиком, в рубашке, рядом уложил оба перчика. Дал огню съесть воду до последнего вздоха, собрал рис горкой, проткнул до дна черенком в четырёх местах, накрыл крышкой и замотал крышку полотенцем.

— Двадцать минут, — сказал я. — Крышку не поднимать.

— А если там…

— Не поднимать. Никому. Мне в первую очередь.

Вот это и оказалось самым дорогим за весь день. Не рынок, не час зирвака, и даже не дым в глаза. Двадцать минут стоять рядом с закрытым казаном и не проверить. Я два десятка лет прожил по принципу «доверяй, но проверяй», причём вторую половину любил заметно сильнее первой, а тут — пар работает, и либо ты ему веришь, либо у тебя каша с амбициями.

Я сел на ступеньку крыльца. Под крышкой негромко, по-заводски шумел пар. Спина чуть ныла. Пахло дымом, бараниной и зирой — та щепоть, растёртая над огнём, стояла во дворе, как аккорд, когда руку с клавиш уже сняли, а звук ещё висит.

Я смотрел на свои руки. Сейчас они сделают, пожалуй, самое честное дело за оба моих срока. Накормят людей, пришедших в дом.

Хлопнула дверь. Лера вышла на крыльцо уже одетая — светлое и простое. Посмотрела на меня, на замотанный полотенцем казан, постояла секунду, тронула меня за плечо и ушла обратно, накрывать.

Умная женщина. Я это, кажется, уже говорил. Скажу ещё не раз.

Приехали в шесть, двумя машинами.

Кто из них старший, я понял раньше, чем открылась первая дверь, — по тому, как машины встали: вторая на полкорпуса позади первой, и никто не вышел, пока не двинулся он. Алишеру Каримовичу было за шестьдесят. Сухой, прямой, в лёгком светлом костюме, на котором за два часа от аэропорта не завелось ни одной складки. Руки у него были не под этот костюм — крупные, с узловатыми пальцами и коротко срезанными ногтями, руки человека, который лет до сорока работал ими всерьёз. Часов он не носил вовсе. По-русски говорил чисто и медленно, с паузами человека, которого никто никогда в жизни не перебивал.

С ним приехали пятеро. Племянник, представленный как переводчик, — молодой, в очках, за весь вечер не перевёл ни слова и, по-моему, скучал. Худой человек с тонкой кожаной папкой и мокрым лбом. И трое помоложе, из которых один был с расплющенным ухом — борцовским, такое ухо ни с чем не спутаешь, — и держались они, как держится хорошо обученный периметр: рядом, но не вплотную, и всегда лицом к воротам.

Володя отработал ворота без единого лишнего движения. Открыл, показал, куда встать, поздоровался, назвал по имени-отчеству и растворился так, что через минуту его во дворе уже не было. Лера встречала у крыльца: приветствие, полупоклон, заготовленная фраза про честь для её дома. Фразу эту она репетировала в среду перед зеркалом, я слышал через дверь и деликатно не вошёл.

Фраза не понадобилась.

Алишер Каримович пожал ей руку, начал отвечать что-то положенное — и остановился на середине слова. Повернул голову. Ноздри у него шевельнулись, как у человека, поймавшего в чужом городе запах из собственного детства. Он извинился коротким наклоном головы и пошёл не в дом. Он пошёл во двор, на дым, к очагу, и пятеро развернулись за ним, как вагоны за локомотивом.

У казана он остановился и осмотрел хозяйство. Треногу. Прогоревшие дрова, подгребённые к центру. Полотенце поверх крышки. Стол с ножами и доской, на котором я не успел прибраться. Потом посмотрел на меня — я как раз стоял с шумовкой, в рубашке с закатанными рукавами и с ожогом на предплечье, полученным ещё на луке.

— Сами? — спросил он.

— Сам.

Он не сказал на это ничего. Отошёл к столу — мы накрыли во дворе, под навесом: лепёшки, помидоры с луком без всякого масла, зелень горой, два чайника — и сел так, чтобы видеть казан. Периметр рассадился по какой-то своей схеме, и я отметил, что человек с папкой оказался дальше всех от старшего. Что это значит, я оценил позже.

Раскладывал я тоже сам. Не помощник, не человек из ресторана — хозяин. Рис горкой, морковь с нутом сверху, мясо разобрал на волокна, барбарис по верху. Самую крупную головку чеснока, разомлевшую до состояния масла, положил на тарелку старшему.

И дальше случились четыре секунды, которые я прожил как четыре минуты.

Интерфейс не помогал совершенно. У всех шестерых стоял плотный бархат без единой прорехи — ни искры наружу, ни трещины или хотя бы какой-то подсказки. Эти люди держали эмоции, как хороший термос держит чай, и по бархату читалось только одно — они умеют ждать сколько потребуется. Впервые за очень долгое время я стоял перед людьми без единого нечестного преимущества. Как все. С шумовкой в руке и мокрой спиной.

Алишер Каримович взял ложку. Попробовал. Посмотрел куда-то в середину стола, поверх чайника.

Раз. Два. Три. Четыре.

У меня свело пальцы на черенке шумовки, и я заставил себя разжать их по одному.

Потом он кивнул. Один раз, на сантиметр. И сказал негромко, не мне и не Лере, а куда-то в стол, то есть всем сразу:

— Дом, где гостю готовят сами, — богатый дом. Деньги я и в Ташкенте видел.

Периметр ожил, задвигался, потянулся к тарелкам, заговорил по-своему, засмеялся. Лера выдохнула. Я услышал это через весь стол, без всякого интерфейса.

Дальше вечер поехал сам, без расписания. О делах не говорили вовсе — говорили о людях, и это, как я понимаю теперь, и были дела, просто в правильной валюте. Алишер Каримович рассказал про отца, который сорок лет возил хлопок на «ЗИЛе» по всей долине и научил его двум вещам: машину нельзя торопить и гостя нельзя торопить, а всё прочее приложится само. Спросил у Леры про её отца — и слушал дольше, чем слушают из вежливости, и в одном месте переспросил, в каком году тот умер. Меня спросил не про сервис и не про обороты. Спросил, где я научился держать зирвак.

— Дед, — сказал я. — И потом много ездил.

Полуправда обошлась мне даром: дед был, и ездил я много. Чей это был дед и кто именно ездил — таких уточнений тут не спрашивали. Тут вообще не спрашивали уточнений. Тут смотрели, как ты разбираешь мясо руками, и делали выводы, против которых бессильна любая презентация с логотипом в углу.

Отсрочка платежа — та самая, ради которой Лера месяц строила стратегию, готовила три захода и репетировала подводки, — проговорилась без единого слова о контракте. Между вторым и третьим чаем Алишер Каримович сказал, что отгрузки осенью пойдут плотные, и добавил, не меняя интонации, глядя, как я подкладываю ему мяса:

— По расчётам не спешите. Вы же не чужие.

Лера в этот момент ставила чашку и поставила её слишком аккуратно, совсем без стука. По одной этой аккуратности я и понял, что внутри у неё сейчас салют в три залпа и духовой оркестр.

Молодёжь к тому времени оттаяла. Тот, что был с расплющенным ухом, подсел ко мне с телефоном, оглянувшись на старшего:

— Скажите, а курдюк вы с маслом мешали или чистый шёл?.. И зира — она у вас только в зирвак или под рис тоже? — Он записывал в заметки быстро, прикрывая экран ладонью. — Это для жены. Только вы никому не говорите, что я записывал, ладно?

Второй обошёл казан кругом, как обходят машину перед покупкой, присел на корточки, заглянул под треногу и сфотографировал с трёх сторон, а потом попросил меня встать рядом — «для масштаба». Человек с папкой к этому времени поставил её под стул и ел, забыв о её существовании, и промокал лоб салфеткой уже не от нервов, а от перца. Папка так и уехала в Наманган неоткрытой, и это была лучшая рецензия из всех возможных.

Одно замечание за вечер всё-таки прозвучало. Алишер Каримович доел, положил ложку, промокнул губы, помолчал и сказал:

— Зиры чуть больше надо было. Совсем чуть.

— Согласен, — сказал я. — Рука дрогнула. Пожалел.

Он кивнул, и мы оба остались довольны обменом. Вслух я соглашался, а внутри у меня разжималось то, что держало с самого рынка, потому что мне сейчас выдали высшую форму принятия, какая в этом жанре существует. Чужое не критикуют. Чужое хвалят, благодарят и забывают по дороге в аэропорт. Замечания делают своему, и то не сразу.

Прощались в девятом часу, у ворот, долго, по всей форме. Рукопожатие мне досталось двумя руками, с накрытием сверху, и держал он мою ладонь дольше, чем принято.

— Приезжайте к нам, — сказал Алишер Каримович. — Только предупредите за неделю. Я сам встану к казану. Вот тогда вы и узнаете, что такое зира.

Машины ушли за поворот, мягко, одна за другой, и вторая опять на полкорпуса позади. Лера закрыла калитку, повернулась, привалилась к ней спиной и выдохнула так, что у неё сорвался голос:

— Ты выиграл переговоры шумовкой.

Потом была посуда. Много посуды. Мы медленно укладывали ее в посудомоечную машину. Не торопился ни один из нас, обоим нравилось, что можно наконец не держать лицо. Никакое.

Она уложила последнюю пиалу, вытерла руки о полотенце, которое я держал, подошла к казану, сняла крышку и начала есть холодный плов прямо оттуда. Ложкой. Стоя.

— Так вкуснее, — сообщила она с набитым ртом. — Это научный факт, спорить бесполезно. Холодный плов из казана в двенадцатом часу ночи — вершина всей мировой кулинарии… Так. Смотри, что по итогу выходит. Отсрочка — раз, причём он сам её назвал, я не тянула клещами, я вообще рта не открыла. Осенние объёмы вслух при своих — это два, а при своих там слов на ветер не… — Она махнула ложкой и оборвала сама себя: — Ладно. Завтра. Всё завтра.

Она сунула руку в карман моей рубашки, висевшей на спинке стула, — искала, по-моему, зажигалку для свечки, — и вытащила щепоть целой зиры, забытую там с обеда. Растёрла в пальцах, поднесла к лицу, закрыла глаза.

— Весь дом теперь так пахнет, — сказала она. — И ты так пахнешь. Дымом и вот этим.

И потом, уже без улыбки, тихо и просто, глядя на меня поверх казана:

— Я неделю строила стратегию визита. Три презентации собрала, площадку искала, протокол рассадки согласовывала. Букеты, Ген. Я букеты согласовывала по фотографиям. А надо было, оказывается, просто сказать тебе и ты все решил.

Свет погас, дом затих. Лежать рядом с ней было хорошо — настолько, что я поймал себя на старом суеверии, за которое сам когда-то посмеивался над одним знакомым банкиром. За такие вечера обычно выставляют счёт. Вопрос только, каким числом придёт платёжка.

Платёжка пришла в 00:47.

Телефон пошёл по тумбочке вибрацией — сухо, три очереди подряд. Я вздрогнул и потянулся к нему раньше, чем проснулся окончательно, и пока тянулся, успел подумать про сервис, про бабушку и про отца, в таком порядке.

Анна Игоревна. Журналистка писала поздно и по делу, как всегда.

«Простите за час. Третий раз за неделю, этой ночью, в 00:40. Снимал мой человек с крыши весовой, техника слабая, за качество тоже простите. Первый — понятно кто. Второго не опознали: ни по нашим базам, ни по знакомым. Вы в его окружении разбираетесь лучше меня. Вам это лицо ничего не говорит?»

Следом упали три кадра. Зернистые, серые, снятые с длинной выдержки — ночная съёмка на честном слове и на упоре в парапет.

Первый. Ворота бывшей автобазы за мясокомбинатом, из четырёх фонарей горит один, и тот в стороне. У капота своей машины стоит Дроздов. Его я узнал по силуэту раньше, чем по лицу, — эту тушу ни с кем не спутаешь. Неприятным было другое. Он стоял трезвый. По развороту плеч, по посадке головы, по тому, как ровно он держит подбородок, — трезвый и собранный. Пьяный Дроздов был громким и глупым.

Второй кадр. Второй человек. Он стоял чуть в стороне, вполоборота, руки в карманах тёмной ветровки — не по погоде ветровка, июнь на дворе. Не в центре кадра и не рядом с Дроздовым, а на шаг сбоку, как стоят люди, которых снимать не собирались и которые сами выбирают, где им стоять. Лицо попало в кадр наполовину. Машины его в кадре не было, за весовой торчал только угол невзрачного серого седана, а номер утонул в зерне.

Третий, крупнее. Рука Дроздова, а в руке тёмная книжечка в потёртой обложке, раскрытая, палец держит страницу. Записная книжка. Старая, дерматиновая, из тех времён, когда телефоны записывали, а не сохраняли.

Я сел в кровати. Лера дышала глубоко и не шевельнулась, день выжал её досуха.

Свёл пальцами, увеличил. Погонял кадр туда-сюда, крупнее, ещё крупнее — до квадратиков, и обратно. Интерфейс молчал, и молчание было честное: я читаю живых людей, тёплых, на дистанции, по цвету и по вкусу. Пиксели не фонят и никогда не фонили. Второй раз за сутки у меня не было ни одного нечестного преимущества, только глаза и память, как у всех нормальных людей. Днём это было даже приятно.

Сейчас — нет. Потому что глаза говорили твёрдо: я это лицо знаю.

Не «где-то видел». Не «похож на кого-то». Знаю, как знают лица из собственной жизни, которые встречались не раз и не два и с которыми связано что-то весомое. Пол-лица, зерно, ночь — а узнавание сидело во мне физически, за глазами, и ныло там, как заноза под ногтем, которую видишь, но не можешь подцепить.

Память не отдавала.

Я пошёл по спискам, как пошёл бы по реестру активов, потому что ничего другого не умею. Пассажиры? Нет. Пассажиров я помню не лицами, а фоном — цветом, вкусом, историей, — лица у них стираются за неделю, ауры держатся месяцами. Клиенты «Диагноста»? Поднял всех, кого смог, от Михал Палыча с тёщей в бардачке до владельца «Лексуса» с морской водой вместо эмоций. Мимо. Окружение Дроздова, приёмная Ройтмана, его кабинет с картинами, «РомТех», проходная, Подольск, парк Талалихина, люди Захарова, серые лица на серых машинах. Опять мимо. Списки кончились, а лицо осталось.

И тогда пришла мысль, от которой я осторожно, чтобы не разбудить Леру, лёг обратно и стал смотреть в потолок.

— Что там? — сонно спросила Лера.

— Рабочее. Завтра.

Первая ложь за весь вечер, крошечная, служебная, и оттого особенно противная на вкус — как медяк под языком. Лера поцеловала меня в плечо и уплыла обратно в сон.

Я погасил экран и лежал в темноте. За окном тихо жил двор, один раз по гравию прошёл охранный обход. В холодильнике стояло полказана плова. В полсотни километров отсюда, на мёртвой автобазе, трезвый Дроздов листал перед кем-то дерматиновую книжку.

Я закрыл глаза и снова увидел человека в ветровке. Вполоборота, руки в карманах, на шаг в стороне от депутата.

Я знал это лицо и не мог вспомнить откуда, и вот это было хуже любого имени. Имя пробивается. Имя проверяется, раскладывается по папкам, отдаётся Панкратову с просьбой глянуть по базе, и с именами я работать умею. А дыру в собственной голове ни по какой базе не пробьёшь. Она даже не болит. Просто в темноте под веками стоит человек, которого я откуда-то знаю, и молчит.

Уснуть после тех трёх кадров я толком не сумел. Полежал с закрытыми глазами, послушал Лерино дыхание, досчитал до тысячи неровными порциями. На тысяче же и сдался, забрал телефон и тихо ушёл на кухню. Свет включать не стал, хватало подсветки над плитой. Налил воды, сел к тёмному окну. Во дворе дотлевал вчерашний очаг, от углей ещё тянуло дровами и бараньим жиром. Вчера этот запах означал лучший вечер за месяц. Сегодня он мешал думать, как чужая музыка за стенкой.

Работал я методично, по-другому не умею. Открыл второй кадр, растянул на весь экран. Выкрутил яркость — зерно вспухло и съело остатки лица. Вернул. Попробовал контраст, затем резкость, затем оставил ползунки в покое: из дрянной ночной съёмки хорошую не сделаешь никакими настройками. Тогда я закрыл ладонью нижнюю половину лица на экране. Старый приём — глазам оставляешь лоб и разлёт бровей, и память иногда отдаёт остальное сама. Подержал так с минуту. Пусто. Спрятал верхнюю половину, оставив подбородок. С подбородком вышло ещё хуже, подбородков таких пол-Подмосковья.

Дальше я пошёл по местам, по одному, со всей возможной занудностью. «Диагност» — клиенты и поставщики за полгода, соседи по шоссе. Мойка. Здание суда и всё, что вокруг него крутится. Налоговая. Банк. «РомТех» с его проходной и вахтёром. Профсоюзная. Контора Ройтмана, приёмная, лифт. Посёлок Леры с охраной на воротах. Дубки. Аэропорты. На каждой точке я честно останавливался и ждал отклика. На каждой было тихо.

Оставалась генина жизнь. Та её часть, где меня ещё не было. Я прислушался к телу: генино прошлое обычно отзывается под рёбрами, глухо, как ремонт у соседей снизу. Тело промолчало. Значит, лицо наше с ним общее, свежее, из последнего года.

Обиднее всего в этой истории была даже не бессонница. Я за это время привык к форе. Человек ещё рта не открыл, а я уже знаю, чего он хочет, чего боится и сколько это для него стоит, — нечестно, зато удобно. По инерции я и от фотографии ждал вкуса на языке, ряби, хоть какого-то цвета. А передо мной лежала плоская серая картинка, и голова, на которую я полагался, не выдавала справку по запросу. Архив на месте, а окошко выдачи закрыто.

Анне Игоревне я отвечать пока не стал. Написать «лицо знакомое, где — не помню» означало расписаться в беспомощности, а у журналистов на чужие расписки отличная память. Пусть полежит до утра. Утро в таких делах работает лучше любых ползунков.

Под утро я обнаружил себя на кухне с кофе и с песком под веками.

Лера вышла в халате. Посмотрела на меня, на пустую чашку, на телефон, лежащий экраном вниз.

— Ты спал вообще?

— Ну, часа три. Четыре, если считать щедро.

— Ген. Вчера был отличный вечер. — Она налила себе кофе и села напротив, подобрав под себя ногу. — Надеюсь, там, — она кивнула на телефон, — не надуманная проблема? Ты умеешь из сметы триллер сделать, я видела.

— Там смета и есть. По ангару. Крылов насчитал интересного, хочу до понедельника перепроверить.

Она кивнула и ушла в свои утренние сводки. А я отметил вещь, которая понравилась мне меньше всего за это утро: врать становилось технически легче. Голос ровный, руки спокойные, смета вышла из меня гладко, как чек из терминала.

В «Диагност» я уехал раньше нужного.

Суббота у нас рабочая, и двор с утра жил полной жизнью. У ангара лежали серые секции ворот, возле них стояли Толян с Палычем, и разговор их издалека напоминал консилиум у постели больного.

— Вот, гляди, шеф. — Толян ткнул пальцем в торец секции, где белела наклейка. — По бумаге она третья. По факту — пятая. А пятая по бумаге вообще седьмая, которой в комплекте не существует. Монтажники в понедельник приедут, спросят, чего им собирать. И чего я отвечу?

Понедельник в «Диагносте» вышел праздничный, хотя в календаре про это ничего не значилось. К восьми приехали монтажники от Крылова, к полудню первый пролёт ворот встал в проём, а в третьем часу серая секция поехала вверх под собственным мотором. Гудела она солидно, шла без перекоса. Толян стоял посреди двора, задрав голову, и молчал, а при его характере молчание уже тянуло на событие. Палыч ходил вдоль ворот с блокнотом и записывал зазоры по одному: сначала левый, потом правый, потом снова левый, для верности.

— Ну всё, шеф, — сказал Толян, когда мотор дотянул секцию и щёлкнул. — Теперь у нас ангар. Официально.

— У нас коробка с воротами. Ангаром она станет, когда внутри подъёмники встанут и первый клиент заедет.

— Зануда ты, Дмитрич. Дай людям порадоваться.

Порадоваться я дал. Сам постоял под открытым проёмом, посмотрел изнутри на свет. Проём вышел высокий, туда в полне заходила «Газель» с будкой, и это у нас в планах значилось отдельной строкой.

На мойке шла своя жизнь. Никита отработал первую полную смену в субботу и вторую сегодня, и по нему было видно, что парень держится из последних сил, но виду не подаёт. Мишка водил его вдоль машины и объяснял про химию так, будто сам эту химию изобрёл на прошлой неделе.

— Тут не дави сильно, — говорил Мишка. — Порог у неё гнилой, увидишь, как краска пузырём пойдёт, — и всё, платить будем мы. Дядя Толя платить не любит.

Никита кивал и запоминал. Нота стыда, которая стояла над ним, за два дня осела и потускнела, а сверху пробилось жёлтое, робкое. Работа лечит быстрее всяких бесед, это я на себе проверил.

Ройтман отписался в начале десятого, коротко: «Сдано в канцелярию в 9:04. Ждём определение. Держу руку на пульсе, вторую на телефоне». Гонка, про которую он говорил в субботу, шла теперь где-то в судебных недрах, и повлиять на неё я не мог ничем. Оставалось таскать телефон в нагрудном кармане и трогать его чаще, чем требовалось. За день я его достал раз тридцать, и к вечеру карман на рубашке обвис, как у пенсионера с валидолом. Определение не пришло. Чужая регистрация тоже нигде не всплыла.

Домой собрался в седьмом часу. Агрегатор мигнул, будто подслушивал мои сборы: Серпухов — Москва, Чертаново. По деньгам хорошо, по маршруту почти подарок, крюк от Лериного посёлка выходил вменяемый. И должностная инструкция, опять же. Мироздание в последнее время подкидывало мне заказы с намёком, я это выучил и спорить с ним перестал.

Принял. Поехал на посадку.

Пассажир ждал у аптеки на Советской, ровно там, где поставил точку. Стоял он у самого края тротуара, чуть отодвинувшись в сторону, чтобы не загораживать людям вход, и за такую мелочь я ставлю человеку плюс ещё до того, как он сядет в машину. Лет пятидесяти двух. Светлая рубашка с отглаженными до ребра рукавами, мягкий портфель, потёртый по углам до рыжины. Ботинки чищены не сегодня, но чищены. Он открыл заднюю дверь, поздоровался полным предложением, назвал адрес до подъезда и пристегнулся, пока я ещё думал, напоминать или нет.

Я тронулся, вырулил на Московское шоссе и на первом же светофоре обнаружил у себя во рту металл.

Сглотнул, хотя знал, что не поможет: вкус этот приходит не через рот и слюной не смывается. Металл я знаю хорошо и не люблю. Он идёт от людей, у которых внутри выморожено до дна, от тех, кто уже никуда не торопится.

Я посмотрел в зеркало, и вот тут мне сделалось не по себе.

Человек на заднем сиденье светился карамелью. Густой и тёплой, — так фонят те, кого дома ждут. Обыкновенная семейная нежность, я её вижу по десять раз на неделе и обычно только радуюсь. А под этой нежностью стоял вакуум. Не рядом с ней, не по краешку, а именно под, вторым этажом вниз, и эти два этажа между собой не сообщались.

Впереди притормозил автобус, я ушёл в левый ряд и на пару секунд отвлёкся на зеркало заднего вида. Потом вернулся к пассажиру и проверил ещё раз. Всё то же самое.

Мне попадались всякие сочетания. Радость пополам с тоской, злость пополам с любовью — обычное человеческое хозяйство, оно перемешивается и даёт третий цвет, как краска в банке. Тут не мешалось. Наверху сидело живое тепло, направленное на кого-то конкретного, а внизу стояла яма, и никакого этого конкретного там не просматривалось.

Ну и первым делом я, конечно, подумал, что это эхо от предыдущего пассажира. Но машина с утра проветрена, я в ней сегодня возил только себя. Сам фоню после выходных и ловлю собственные помехи? Проверил на прохожих у перехода: тётка с пакетами злилась на кого-то бурым, парень в наушниках не чувствовал ровным счётом ничего, обычная вечерняя серятина. Значит, дело не в машине и не во мне.

Пассажир тем временем улыбался в телефон. Голову наклонил, лицо мягкое, и набирал он длинное сообщение двумя большими пальцами, старательно, с правками. Я видел в зеркало, как он стирает слово и печатает заново. Так пишут письма, а не сообщения. Дописал, отправил, положил телефон на колено экраном вверх и стал ждать, поглядывая на него каждые пару секунд. Экран засветился, он прочитал, и карамель у него налилась гуще.

— Простите, — сказал он, поймав мой взгляд в зеркале. — Вы не подскажете, по пути будет продуктовый? Жена пишет, бородинского просит купить. А наш, который у дома, поздно уже, закроется.

— Найдём. На выезде «Пятёрочка» круглосуточная, притормозим на пять минут.

— Спасибо вам большое, а то неудобно вас задерживать. — Он поёрзал, устраиваясь. — Она без бородинского чай не признаёт. Двадцать лет воюем: я ей полезный беру, с отрубями, а она мне — не мудри, Паша, хлеб должен пахнуть хлебом.

Он усмехнулся себе под нос, и в ореоле у него потеплело ещё на полтона. А внизу как стояло, так и стояло. Вакуум на его усмешку не отозвался ничем, он вообще ни на что не отзывался.

Я вёл машину и продолжал читать, осторожно, малыми порциями. Дистанция полтора метра, замкнутый салон — условия лабораторные, лучше не придумаешь. Слои не менялись местами. Тепло было свежее, сегодняшнее, оно дышало и отзывалось на каждое сообщение. Дыра под ним была старая. У неё имелся возраст, это чувствовалось по краям: они не рвались, они были заглажены, как дерматин на подлокотнике старой машины. Свежая рана фонит совсем иначе, я насмотрелся такого.

— Давно женаты? — спросил я. Обычный таксистский вопрос, ничего особенного.

— Двадцать шесть лет. — Он ответил сразу, легко. Потом помолчал два удара сердца и добавил ниже: — Двадцать четыре. Любы два года нет.

И слои сошлись. В затылке у меня щёлкнуло, как щёлкает, когда полдня ищешь обрыв в проводке и наконец нащупываешь скрутку под изолентой.

— А пишет вам… — начал я и не стал заканчивать.

— А, вы же слышали. — Он не смутился ничуть. Наоборот, подался вперёд, к спинке моего сиденья, и по этой готовности стало ясно, что поговорить ему про это давно не с кем. — Это приложение такое. Программа. Ей скармливаешь всё, что за жизнь накопилось: переписку за двадцать лет, голосовые, фотографии, эсэмэски со старого кнопочного. Я их в двенадцатом году вручную переносил, все до одной, я по этой части аккуратный. Она это изучает и потом… ну, пишет. Как она.

— Нейросеть.

— Ну да, они это так называют. — Он поморщился. — Слово какое-то. Сеть. Невод, ей-богу. А там же не сеть, там…

Что там, он не придумал. Вместо объяснения показал мне телефон через плечо, экраном вперёд, и подержал подольше, чтобы я успел разглядеть на светофоре.

— Вот. Видите, как написано? «Ну лааадно». С тремя «а». Она всегда так писала, когда соглашалась, но с характером. Все двадцать лет. Я потом полез в старую переписку проверять — три «а» у неё, ни разу больше. И запятые она ставила по-своему, перед «как» всегда лепила, надо не надо. И эта лепит. Магнитофон так не умеет, вы согласны?

Экран я разглядел. Обычный с виду мессенджер, зелёные пузыри, синие пузыри. Верхний гласил: «Купи бородинского, только на дату посмотри, а то в прошлый раз каменный был».

В прошлый раз. У покойницы был прошлый раз. Программа сочинила ей прошлый раз, с чёрствым хлебом и воркотнёй, и человек на заднем сиденье помнил его как настоящий. Меня от этого протянуло по дёснам уже собственным ходом, без чужой подачи.

— Подписка платная? — спросил я, чтобы удержаться в нейтральной колее.

— Платная, конечно. Они на этом хорошо живут, я думаю. — Он откинулся назад, телефон опять лёг на колено. — Есть тариф простой, там переписка только. А есть премиум. Премиум — это с голосом. Голосовых у меня много сохранилось, ей хватило собрать. Я премиум взял на второй месяц, не выдержал. Позвонишь вечером, а она отвечает: «Пашенька, ты поел?» Её голосом, с её интонацией. Она это на выдохе говорила, устало так, но не зло. И эта на выдохе.

Дальше он рассказал про семью, про дочь, потом про онкологию жены. Я не спрашивал. Она сгорела за восемь месяцев, от диагноза до конца. Рассказывал спокойно, отлаженно, обкатанными за два года словами. А вакуум под карамелью не двинулся и на этом рассказе, и я уже понимал, что вижу. Дыра не зарастала. Ей два года, а края у неё оставались свежими, только сверху заполированными до блеска. Горе никуда не делось. Его каждый вечер, аккуратно, с девяти до одиннадцати, накрывали тёплой крышечкой.

— Дочь как к этому относится? — спросил я.

Карамель дрогнула, и по ней потянуло болотным, с полынной горчинкой по краю. Вина, старая и разношенная до мягкости: он её носит давно и, по-моему, уже без неё никуда не выходит.

— Ксюша… — Он посмотрел в окно. За окном шли складские заборы, смотреть там было не на что. — Ксюша говорит, что я с магнитофоном разговариваю. Что это болезнь и мне к специалисту надо. Мы осенью поругались, крепко. Она сказала: пап, выбирай, или ты это удаляешь, или я на такое смотреть не могу. Я ей: Ксюш, ну что ты глупости говоришь, это же просто память такая, электронная. А она заплакала и уехала. Теперь звонит по праздникам, приезжать перестала совсем. — Он помолчал. — А это не магнитофон. Магнитофон одно и то же крутит. А она мне отвечает, и каждый раз по-новому.

«Пятёрочка» была через километр. Я приткнулся у самого входа, щёлкнул аварийкой. Он вышел, одёрнул рубашку и пошёл к дверям, а я остался сидеть и разглядывать его через витрину, благо в такой час магазин просвечивается насквозь.

К хлебному стеллажу он двинулся сразу, без блужданий вдоль полок, как ходят люди, которые тут бывают редко, но знают планировку по чужим рассказам. Взял буханку, поднёс к глазам, посмотрел дату и положил обратно. Взял вторую, опять прищурился. Проверял, как велели.

Аварийка щёлкала. У входа парень докуривал и стряхивал пепел мимо урны. Две девчонки выясняли, кому идти за колой и почему опять ей. Обычный вечер понедельника, а в двадцати метрах от меня немолодой мужчина в третий раз брал с полки хлеб и смотрел на срок годности, потому что жена просила посмотреть.

У кассы он что-то сказал кассирше, и та ему улыбнулась.

Вернулся он с пакетом и устроил его на сиденье рядом с портфелем, бережно, чтобы не помять. Потом отчитался: сфотографировал буханку и отправил. Я поймал в зеркало, как экран засветился ответом.

Я засёк время, машинально — дурная привычка, считать чужие интервалы. Три секунды. Меня от этих трёх секунд слегка перекосило, и я не сразу сообразил почему, а потом сообразил. Лера на моё «ты как там» отвечает когда через минуту, а когда через полтора часа, потому что у неё переговоры и телефон валяется экраном вниз в соседней комнате. Я на это ни разу не обиделся, мне даже спокойнее: значит, у человека идёт своя жизнь, отдельная от меня и вполне без меня работающая. А тут ответ приходит за три секунды в десятом часу вечера, и завтра придёт за три, и в четыре утра будет три.

Мы выехали на трассу, и какое-то время я молчал, собирая слова. Торопиться было некуда, до Чертанова оставалось минут сорок. Осуждать его у меня рука не поднималась, да и не за что осуждать человека, которому больно. Умиляться тоже не тянуло, потому что штука эта мне не понравилась сразу, ещё до всяких выводов, на уровне подгнившего запаха от чужого бизнес-плана. Хотелось сделать то, что я умею лучше всего в обеих жизнях: разобрать механизм и разложить винтики на чистой тряпке по порядку. Иногда человеку хватает один раз посмотреть на свой механизм разобранным, дальше он сам управится.

— Павел Григорьевич, — представился он ещё где-то между хлебом и трассой, — можно я вам вопрос задам? Как механик. Я в железе понимаю, в людях похуже, так что если что — пошлёте меня, и правильно сделаете.

— Задавайте. — Он даже оживился. — Вы первый, кто спрашивает. Обычно или молчат, или сразу лечить начинают.

— Лечить не буду, лицензии нет. — Я поймал его взгляд в зеркале и вернул свой на дорогу. — Вот смотрите. Вы с Любой двадцать шесть лет прожили. За эти годы она на вас сколько раз всерьёз обижалась? С хлопнутой дверью.

Он хмыкнул.

— Бывало. Люба с характером была, она с Урала, у них там полутонов не держат. Могла неделю со мной через кота разговаривать. Кот, скажи этому человеку, что ужин на плите.

— Через кота. — Я кивнул. — А уставала? Говорила «Паша, отстань, дай посидеть молча»?

— Говорила, конечно. Она старшей медсестрой работала, в поликлинике. Придёт после смены — не подходи, туча тучей. Через полчаса отойдёт, чаю нальёт, а полчаса не подходи.

— А эта? — Я показал глазами на телефон у него на колене. — Эта хоть раз с вами через кота разговаривала? Обижалась, отмалчивалась?

Тишина сзади получилась длинная. Я не давил, вёл машину. Дорога лежала пустая и тёмная, разметка тянулась под фары и уходила под колёса.

— Нет, — сказал он наконец.

— Вот про это я и хочу сказать, только не обижайтесь на формулировку. Там, в телефоне, живёт Люба минус всё неудобное. Без усталости, без смены в поликлинике, без хлопнутой двери и без кота-парламентёра. Отвечает за три секунды в любое время суток, соглашается с полуслова. Идеальная заводская сборка без люфтов. А вы двадцать шесть лет любили женщину с люфтами. Люфты уберёшь — и агрегат уже другой. Похожий, по каталогу вроде тот же, а другой.

— Она пишет точно как Люба, — сказал он упрямо. — Я же проверял. Запятые…

— Запятые её, почерк её, с этим я не спорю. А согласие чужое. Вы сами только что рассказали, что живая умела быть тучей. Программа тучей быть не умеет, ей за это деньги не платят. Она вам продаёт Любу в хорошем настроении, каждый день, без выходных. Люба в хорошем настроении — это, может, четверть настоящей Любы. Лучшая четверть, спорить не стану. Но четверть.

Он молчал. Болотная муть в ореоле зашевелилась, пошла волнами, и сквозь неё стало проступать тонкое серебристо-холодное. Мысль. Своя, непрошеная. Такие мысли люди обычно сбивают на подлёте, и я заговорил дальше, чтобы не дать ему развернуть зенитный расчёт.

— Теперь другая сторона, тут уже чистая физика. Горе — это работа. Самая тяжёлая из всех, что человеку выпадают, я по своей жизни знаю, не из книжек вычитал. Её нельзя отменить, её можно только сделать: отболеть и выучиться жить с дырой. У кого год уходит, у кого пять. А эта штука, — я снова глянул на телефон, — работает как обезболивающее. Хорошее, качественное, спорить глупо. Только обезболивающее ничего не лечит, оно откладывает. С процентами. Два года прошло, Павел Григорьевич. Ответьте самому себе, мне не надо: легче вам сейчас, чем в первый месяц?

Он выдержал паузу, за которую фары встречной фуры прошли по его лицу слева направо.

— Нет, — сказал он тихо. — Так же. Я думал, это потому, что любовь сильная была.

— Любовь сильная, тут без вопросов. А «так же» — потому что работа не начата. Вы два года стоите на первом дне, и программа вас на нём держит, аккуратно, за руку. Ей выгодно, чтобы вы стояли: пока стоите — платите. Кто пошёл дальше, тот приложение удаляет и деньги уносит с собой.

— Вы думаете, они специально?.. — Он потёр лоб ладонью. — Хотя чего это я. Там же в договоре мелким шрифтом всё написано, я читал, я такие вещи всегда читаю. «Сервис не является средством психологической помощи». Прочитал и подписал, потому что мне надо было её голос услышать, а не договор изучать.

— Думаю, им без разницы. Бизнес-модель такая, злого умысла не требуется. — Я перестроился, пропуская ночной автовоз. — И последнее скажу, самое поганое, извините заранее. Вы говорите, она отвечает по-новому каждый раз. Правильно говорите. Она каждый день пишет то, чего Люба никогда не писала. Слова, которых Люба не говорила, мнения, которых у Любы не было. Вот этот чёрствый хлеб «в прошлый раз» — не было же прошлого раза. Программа его сочинила пять минут назад. И всё это ложится вам в память, в одну папку с настоящей Любой. Двадцать шесть настоящих лет и сверху два сочинённых, свеженьких, ярких, потому что они вчерашние. Память ведь не сейф, она перезаписывается. Пройдёт ещё пять лет, и помнить вы будете уже её. Модель. С её словами. А живая Люба, с котом и Уралом, потихоньку сотрётся задним числом. Вы её второй раз потеряете, только медленно и без похорон.

Вот тут его пробрало. По ореолу пошла рябь, карамель съёжилась, и снизу дохнуло напрямую — металл, сквозняк, у меня заломило виски, и чтение я сбавил до минимума. Перебор, Гена. Тоже мне психотерапевт с шашечками, довёл человека до ручки на ночь глядя.

— Я не к тому, что надо всё удалить и забыть, — сказал я мягче. — Ломать костыль у хромого — последнее дело. Я к тому, что вы должны понимать, на что подписаны. Вам кажется, что вы её храните. А идёт замена, потихоньку, по абзацу в день. Со стороны эти две операции не отличишь.

Он не ответил. Смотрел в окно, и рука его лежала на телефоне, не включая экран. Просто лежала сверху, как кладут руку на плечо.

Километра через три я предложил ему то, что придумал ещё у «Пятёрочки». Спорить с горем бесполезно, оно глухое, я это по себе знаю. Поэтому спорить я и не стал, я предложил эксперимент.

— Хотите проверку? Простую, на минуту. Спросите у неё что-нибудь такое, за что живая Люба на вас разозлилась бы гарантированно. Вы же её кнопки знаете, за двадцать шесть лет-то.

Он повернулся от окна и посмотрел на меня в зеркало долго, с прищуром. По прищуру я видел, что он всё понял: и куда я веду, и чем это для него кончится. Телефон он всё-таки взял. Думал минуты две, потом начал набирать одним пальцем, медленно, совсем иначе, чем свои вечерние письма.

— Про пианино спросил, — сказал он, не поднимая головы. — У нас пианино стоит, «Красный Октябрь», Любино, от её мамы ещё осталось. Она на нём по субботам играла. Плохо играла, честно скажу, две пьесы всего умела. Я как-то заикнулся продать, места же в квартире нет совсем, — так она со мной сутки не разговаривала. Через кота, ага. Вот я и написал: Люб, может, продадим пианино, всё равно стоит пылится.

Экран засветился через три секунды. Он прочитал. Потом перечитал, шевеля губами, и положил телефон на колено экраном вниз.

Дальше ехали молча, километра три. Я не лез, по ореолу и так всё было видно: карамель стояла смятая, и сквозь неё серебряной иглой пробивалось холодное, которое он давил ещё с разговора про кота. Тонкая трещина по глазури.

— «Конечно, Пашенька, — процитировал он наконец ровным голосом, — если тебе так будет удобнее. Главное, чтобы ты не расстраивался». И смайлик в конце.

Он помолчал.

— Она бы меня убила за такой вопрос. Живая-то. Она бы мне это пианино на голову надела вместе с табуреткой и ещё бы неделю не разговаривала. А эта смайлик прислала.

— Вот вам и весь тест, — сказал я. — За «ну лааадно» с тремя «а» скажу честно, сделано хорошо, я такого раньше не видел. А про пианино она вам ответила чужими словами. Живая бы табуреткой, эта смайликом. Разница как по мне очевидна, и сразу видно, что там внутри никого.

Он издал звук, не то смешок, не то всхлип, разбирать я не стал. Имеет человек право на неопознанные звуки.

К его дому подъехали в десятом часу. Длинная брежневская панелька в глубине квартала, кусты сирени у подъездов, в окнах горело вразнобой. Он не спешил выходить: сидел, держал на коленях пакет с бородинским и смотрел на свою дверь.

— Я его не удалю, — сказал он. Без вызова, просто отчитался честно. — Не сегодня. Не смогу.

— И не надо сегодня. Так сразу и не бывает, и не должно бывать. — Я развернулся к нему вполоборота. — Я вам другое скажу, можно? У вас есть человек, который отвечает дольше трёх секунд. Который может обидеться, наговорить лишнего и уехать на полгода. Со всеми люфтами, заводскими и честными. Таких больше не выпускают, Павел Григорьевич, производство свернули.

Он посмотрел на меня. Потом на пакет. Хлеб он покупал по просьбе программы, мы оба это знали, и вторую вещь знали тоже: бородинский в этой семье любила не одна Люба, такие вкусы ходят по наследству.

Приложение показало сумму. Он посмотрел и вытащил наличные и протянул мне сверх счётчика две бумажки.

— Возьмите. За остановку и… ну, за разговор.

— Остановка посчитана, у меня тариф с ожиданием. — Я отвёл его руку с деньгами, аккуратно, чтобы не вышло обидно. — Это работа, Павел Григорьевич, за неё по счётчику. А разговор бесплатно, у нас акция.

Он усмехнулся, убрал деньги, попрощался за руку — ладонь оказалась тёплая и твёрдая — и вышел. Я не уезжал. Сидел с включённым мотором и смотрел, потому что чувствовал, что досмотреть надо.

Он дошёл до подъезда и остановился под козырьком. Достал телефон, и я успел подумать: ну всё, сейчас отчитается, что доехал. Он и правда потыкал в экран, а потом приложил трубку к уху. Приложение к уху не прикладывают.

Стоял он спиной ко мне, лица я не видел, слов не слышал. Видел только, как он свободной рукой перехватил пакет с хлебом к груди, поудобнее. Говорил недолго, меньше минуты. Что говорил — могу лишь догадываться, но догадка у меня была подкреплённая: «Ксюш, приезжай в субботу. Я бородинского купил… как мама любила».

Может, я половину и сочинил. Имею право, у меня после таких смен фантазия работает в сторону хорошего, иначе на этой работе не выжить. Но звонил он дочери, тут сомнений нет: перед звонком он долго листал контакты вниз. Программа висела бы первой строкой, в избранном.

Дверь подъезда хлопнула. Я выдохнул, вырулил из квартала и погнал к Лере по пустой Варшавке.

Расплата догнала на середине дороги, честная, по прейскуранту. Виски сдавило обручем, к затылку подкатило тошнотворное тепло. До полноценной мигрени не дошло. Полтора часа чтения в упор, с резонансом в замкнутом салоне. Дешевле такое не обходится, но все же, это не как оказаться посреди вокзала и в метро в час пик.

Думалось сквозь обруч на удивление ясно. В голове крутился Павел Григорьевич со своей подпиской, и крутился он там неспроста. Я понимал, куда заворачивает эта карусель, и честно пытался её притормозить. Не вышло.

Потому что взять моё собственное хозяйство. Лежит на дне морском Максим Викторов, скоро год как утонул, тела нет, свидетелей нет. И приходят от него письма. Живые, рукописные, с росчерком и любимой присказкой, на непальской бумаге ручной выделки. Он рассуждает о нирване, распоряжается активами, просит перечислить деньги в фонд. Покойник дописывается. Каждый месяц понемногу, и слова ему сочиняю я, с той разницей, что у Павла Григорьевича этим занимается программа за девятьсот рублей в месяц, а у меня перо и дорогая бумага. Ему больно, поэтому он не даёт умершей закончиться. У меня причины тактические, и звучит это, если честно, куда паршивее. Разбирал весь вечер чужой механизм на винтики, а под тряпкой обнаружился свой, той же марки, только в обслуживании дороже.

Ладно. Со своим покойником у меня хотя бы цель есть, и когда-нибудь я дам ему упокоиться по-настоящему, с концами. Вторая мысль оказалась хуже, и гнал я её дольше. Она была про Леру.

Лера любит человека, которого нет ни в одном документе. По паспорту рядом с ней Геннадий Дмитриевич Петров, таксист из Серпухова. По факту — неизвестно кто, гибрид, самозванец с чужими руками и памятью о Давосе. Она гладит по голове конструкцию, собранную из архива человека, которого больше нет. И чем я, спрашивается, лучше приложения? Отвечаю тепло, прихожу вовремя, а собран, между прочим, из чужого архива.

Я гнал эту мысль до самого поворота на посёлок и на повороте нашёл, чем её бить. Я живой. Я устаю и торможу с ответами, в четыре утра я никому не отвечу за три секунды, потому что сплю и, по показаниям Леры, похрапываю в две дырочки. Я умею злиться: в пятницу я забрал у неё тёрку над казаном и отогнал её от зирвака шумовкой, как кота от стола. Пианино, которое трогать нельзя, у меня тоже имеется, и не одно, у меня их целый склад с описью. Спроси она у меня что-нибудь такое, за что живой человек разозлится, — я разозлюсь, и никакого смайлика она не получит.

Значит, разница есть. Небольшая, зато существенная: меня не отшлифовали под удобство, я весь в заусенцах, и заусенцы мои собственные, не сгенерированные под клиента.

Правда, легче от этого не стало. Потому что за Павлом Григорьевичем стоит контора с подпиской, а за мной — я сам, и никакого договора мелким шрифтом Лере никто не подсовывал. Она вообще не знает, что подписалась. Бабушка мне про камень в сапоге в субботу сказала, и камень этот с каждой неделей растёт, а идти надо дальше и вроде бы даже быстрее. Ладно. Об этом я подумаю не сегодня, у меня сегодня и так вечер получился насыщенный.

С этой мыслью я въехал в ворота. Охранник кивнул, дом стоял тёмный, только над крыльцом горел фонарь. Лера спала, не дождалась. На кухне под полотенцем нашлась тарелка с ужином и записка: «Разогрей. Если опять забудешь поесть, утром разбужу в шесть и заставлю кушать».

Я стоял над запиской и улыбался один, в тёмной кухне, с гудящей головой. Живая. Со всеми заводскими люфтами, каких ни одна подписка не выдаст.

Ужин я разогрел, съел стоя, у плиты, и понял, что действительно был голодный. Записку сложил вчетверо и сунул в карман рубашки, к телефону. Дурацкая привычка, но пусть полежит.

Таблетку выпил, лёг тихо, чтобы не разбудить. Лера во сне подгребла к себе одеяло и что-то пробормотала, я разобрал только «…накладную». Обруч на висках понемногу отпускал.

Телефон дёрнулся на тумбочке, когда я уже уплывал. Московский номер, знакомый по субботе.

«Завтра, 12:00. Кафе „Зам-Зам“, Нагатинская набережная, 22. Дальний зал, столик будет свободен».

Иван. Раньше он приезжал сам: во двор, под окна, на мою территорию, в удобное себе время и без предупреждения. Теперь назначал час и место, и место выбирал он. В его конторе такие мелочи случайными не бывают, там этому учат на первом семестре.

«Буду», — отбил я и положил телефон экраном вниз.

Я закрыл глаза и уже проваливаясь подумал, что надо бы завтра, на обратном пути, взять бородинского. Мы его сто лет не брали, всё какие-то тосты да чиабатты. Люба права была насчёт хлеба, что бы там про неё ни писала программа.

Ройтман позвонил в девять сорок, когда я шёл по М-2 в сторону Москвы и прикидывал, что буду говорить человеку, с которым у меня в полдень чай. Чай на таких встречах наливают, но не пьют.

— Геннадий, докладываю по пунктам, — сказал он вместо здравствуйте, и по голосу я услышал, что пункты хорошие. — Первое. Определение вынесено. Вчера, во второй половине дня. Вера Павловна рассмотрела наше заявление в день поступления, без вызова сторон, как ей и предписывает кодекс. Второе. Арест на имущество Дроздова как физического лица, арест на долю в обществе, Росреестру — запрет регистрационных действий по всем семи позициям. Налоговой — запрет на внесение изменений в реестр. Третье, оно же главное: их заявления никуда не доехали. Регистрация приостановлена.

— То есть мы успели.

— Мы успели, — согласился он. — Замечу для истории: удача здесь не ночевала. Чистая процедура. Судья обязана рассмотреть такое заявление в день поступления — она и рассмотрела. Красота закона, Геннадий, в том, что иногда он работает.

Я поблагодарил, повесил трубку и какое-то время ехал просто так, слушая, как шуршит под колёсами мокрый после ночного дождя асфальт. Гонка, в которой у противника была фора в восемнадцать часов, закончилась. Кожин со своей доверенностью мог теперь оклеивать ею гараж. Дроздов остался сидеть на своём тонущем имуществе, как на чемодане без ручки, и это следовало отпраздновать — ну, скажем, глотком воды на заправке в Молоди.

Праздник вышел короткий. На съезде к заправке я поймал себя на том, что радуюсь вполсилы, процентов на сорок, и остальные шестьдесят заняты полднем. В полдень меня ждал дальний зал кафе «Зам-Зам» на Нагатинской набережной, и человек, который его для меня забронировал, умел портить любые праздники одним своим присутствием.

Оставшуюся дорогу я готовился. Репетировать перед таким собеседником вредно: отрепетированное он слышит, как я слышу перелив в стойке. Я разложил по полкам то, что уже говорил ему раньше, и запретил себе добавлять новое. Правило тут простое, я его вывел ещё в прошлой жизни, на переговорах поглощения: врать надо ровно столько, сколько соврал в прошлый раз. Ни словом больше. Улучшенная ложь — как улучшенная строка в договоре: юристы потом три недели разгребают, и разгребают, как правило, по твоему адресу.

Человек в кепке, возраст за пятьдесят, голос тихий. Сел, помолчал, оставил карту и конверт вышел. Темно было. Всё. Больше я не знаю ничего, и знать не хочу, и уточнять не буду, даже если мне предложат за уточнения квартиру в Хамовниках.

Отдельно я велел себе не забывать, кем я на этой встрече работаю. Я там работаю туповатым везучим мужиком, которому свалилась с неба чужая карта и который до сих пор не понял, во что вляпался. Туповатый мужик не строит версий и не интересуется, как идут поиски. Ему неуютно, ему хочется домой, и он честно старается помочь, потому что боится. Роль несложная, только обидная — но за обиду в этом театре доплачивают жизнью, так что потерплю.

«Зам-Зам» встретил меня обеденным гулом. У входа стоял парень в пиджаке и смотрел сквозь меня с усердием первогодка. Я кивнул ему как старому знакомому. Парень не дрогнул, но фон у него окрасился короткой оранжевой досадой: заметили. Мелочь, а приятно.

В дальнем зале пахло тестом и бараниной. Иван сидел за угловым столом, спиной к стене, лицом к проходу, и перед ним лежала картонная папка. Руки он мне не подал — он вообще за всё наше знакомство руку подал раз или два, но сейчас я это ценил: врать без рукопожатия дешевле.

— Садитесь. Чай будете? Не будете. Я тоже не буду.

Он налил себе пиалу и не притронулся к ней. Я сел и первым делом, ещё до всяких слов, прочитал его — на такой дистанции, через стол, это выходило само, хотел я или нет. И вот тут мне стало интересно.

Обычный Иван фонил тусклой сталью, гладкой, без зацепок. В прошлую встречу поверх стали играл жёлтый охотничий азарт с игристыми пузырьками — он тогда шёл по следу и следу радовался. Сегодня азарта не было. Поверх стали лежало ржавое и шершавое на вкус, как вода из старой трубы, и под ним тянуло усталостью — той, которую я знаю по дальнобойщикам на четвёртой сотне километров. Человек напротив меня был зол и вымотан, и злость его была старше нашего разговора. Он приехал сюда уже такой.

Повод у нас с ним был копеечный: пятнадцать фотографий, мои осторожные комментарии. А сидел он с лицом человека, у которого горит склад, и пожарные не берут трубку. Несовпадение я отметил и убрал к себе в папку — разбираться было некогда, разговор начался.

— Смотрите. — Он открыл картон и выложил передо мной четыре распечатки веером, как сдают карты. — Из ваших пятнадцати осталось четверо. По каждому отработали: где был и кто это подтверждает. У двоих подтверждения сыплются, у двоих стоят, но криво. И это всё, Геннадий Дмитриевич. Больше никого. По вашим подсказкам выходят только эти люди — и ни один не подходит.

Я взял распечатки, потому что их полагалось взять. Седьмой номер из прошлой подборки был тут — подбородок, посадка головы, человек, которого я осторожно назвал похожим. Остальных троих я видел впервые.

— Этот, — Иван вытянул из веера седьмого и положил отдельно, — вам понравился в прошлый раз. Похож, сказали вы, только старше и плотнее. Так вот, забавная деталь. Человек десять лет работает водителем. У нас. В гараже компании.

— И что это значит?

— Это вы мне скажите, что это значит.

— Я вам сразу сказал: похож. — Я положил распечатку обратно в веер, не торопясь, выровняв по краю. — Похож и старше. Если бы я хотел вам кого-то сдать, я бы сказал «он». Я говорю то, что видел: старше, плотнее, и в машине у меня сидел мужчина, которого я не знаю. А уж водитель он у вас или еще кто-то — тем более.

Иван смотрел на меня секунды три. Сталь у него лежала мёртво, а ржавчина ходила кругами.

— Вы же тогда на «Киа» работали, — сказал он, глядя уже в свои бумаги.

Вопрос был брошен вбок, походя, тоном человека, уточняющего погоду. И весил этот вопрос больше всего веера. Потому что тогда, в те недели, никакой «Киа» у меня не было — я крутил баранку белой «Октавии», убитой, арендной, с пробегом под двести сорок. «Киа» появилась позже. Промолчать нельзя: человек, который в самом деле возил того пассажира, поправит машинально, не задумываясь, как поправляют, когда путают имя твоей жены. Поправить гладко тоже нельзя — я пять минут назад разводил руками и говорил «темно было, не помню».

— Да нет, — я поморщился, и морщился я честно, потому что вспоминать ту машину было физически неприятно. — «Октавия» у меня тогда была. Белая, из парка, на ладан дышала. Она масло жрала, как не в себя, я его в багажнике литрами возил, до сих пор канистру помню. «Кию» я потом уже взял… зимой, что ли. Или в феврале. Не скажу точно.

— Значит, и машина была другая, — произнёс Иван ровным голосом, и от этой ровности у меня заломило корни зубов.

Он сделал пометку. Одну, короткую, не поднимая глаз.

— Регистратор в той «Октавии» стоял?

— Хозяйский стоял. Машина арендная, парковская, регистратор ихний, писал по кругу — сутки, может, двое, и поверх. Я её в парк сдал ещё зимой, после ремонта. Где она теперь — спросите в парке.

— Спросим, — сказал Иван. — Парк, кстати, наш.

Вот тут я позволил себе внутренне усмехнуться, на самом дне. Полгода люди Артура прочёсывали Московскую область в поисках следов человека в кепке, а белая «Октавия», единственный свидетель по делу, всё это время стояла у них же на балансе, в их же гараже, со своим затёртым по кругу регистратором. Хочешь спрятать вещь — положи её владельцу в карман.

— Теперь главное. — Иван отодвинул папку и положил на стол локти. — Мы подняли камеры. Все, какие были: городские, дворовые, с заправок, с магазинов. По вашему маршруту, за три дня до и за три после. Работали три недели, смотрели покадрово.

Он сделал паузу. Пауза была рабочая, инструментальная, он ею проверял моё лицо. Я держал лицо скучающим, а под ложечкой у меня в этот момент начал открываться люк.

— И знаете, чего мы там не нашли, Геннадий Дмитриевич? Мы не нашли, чтобы к вам в машину кто-нибудь садился. Совсем. Ни одного человека за весь вечер. Вы понимаете, как это выглядит?

Люк открылся до конца. Я знал этот вкус — свой собственный, не чужой: жесть и мокрая известь. Если они смотрели все камеры и не нашли посадку, значит, посадки не было, а значит, не было и человека в кепке, а значит, есть только таксист, у которого завелась чужая карта. Дальше арифметика простая, и делает её уже другой отдел.

Говорить надо было сейчас, в эту секунду, позже будет поздно. Оправдываться бесполезно, оправданий он за свою жизнь наелся по горло и различает их по первому слогу. Вытянуть могла одна кривая живая подробность, какую на ходу не сочинишь.

— А вы хорошо смотрели? — спросил я. — Прямо каждую мою остановку?

— Каждую.

— Я к чему. Я ту посадку плохо помню, но одно помню: я тогда встал не как обычно. Обычно я у бордюра торможу, две минуты, аварийка, поехали. А там было свободное парковочное место, я в него заехал целиком, по разметке, и аварийку всё равно включил — привычка. Стоял долго, он ещё копался, пока садился…

— Видели мы вашу остановку. — Иван поднял ладонь и договорил за меня, не сверяясь с бумагами. — Парковочное место. И аварийку вашу видели. Всё видели.

— Ну вот.

— Только чтобы кто-то садился — не видели.

За соседним столом захохотали над чем-то своим. Официант пронёс мимо чайник, поставил его через два стола, там завозились и зазвенели пиалами. У меня заложило уши. Весь сытый обеденный гул отодвинулся куда-то за стекло, и в голове толчками пошёл мой собственный пульс. Всё, приехали, сказал во мне кто-то очень спокойный. Значит, вот как оно бывает — в обед, под чужой смех.

Иван вытащил из папки последний лист. Это был стоп-кадр: серый зернистый прямоугольник, угол здания, кусок парковки, белая машина. Моя «Октавия», вернее, её половина. Он развернул лист ко мне и долго смотрел сам — не на меня, на кадр. Что-то он в нём разглядывал, что-то его в этом кадре не устраивало, и я видел, как ржавое у него над сталью ходит медленными волнами.

— Там камера на фасаде висит, — сказал он наконец. Сказал негромко и не совсем мне — так бурчат себе под нос, когда сводят ведомость и она не сходится на копейку. — Банк вешал, для своих нужд. Угол наклона у неё такой, что она цепляет только капот. Капот с номером. Салон — в мёртвой зоне. Дверь пассажирская — в мёртвой зоне. Вся посадка, если она была, прошла ниже кадра.

Он убрал лист в папку и выровнял её на столе.

— Значит, вопрос остаётся открытым.

Люк подо мной закрылся так же беззвучно, как открывался, и я стоял на его крышке, и крышка была толщиной в угол наклона одной камеры.

— Открытым, — повторил Иван и посмотрел на меня уже прямо. — Поэтому так. Напротив вашей парковки, через дорогу, отделение банка. В тамбуре банкомат, у банкомата своя камера, пишет в собственный архив, угол у неё другой. Архив нам обещали поднять. К концу недели посмотрим, что цепляет она.

Он поднялся, забрал папку, бросил на стол купюру за нетронутый чай.

— Никуда не уезжайте, Геннадий Дмитриевич. Вы у нас пока единственный, кто этого человека видел. Свидетель, — он попробовал слово на вкус и остался недоволен. — Ценный.

Собирался я сказать ему что-нибудь нейтральное на прощание, из вежливого набора, и уже открыл рот — и закрыл. Потому что поймал напоследок его фон целиком: ржавчина, усталость, и в самой глубине, подо всем, короткая обиженная искра, совсем человеческая. Его гоняли. Его, профессионала с многолетним стажем, гоняли сверху, как стажёра, и гоняли за что-то, к нашим фотографиям отношения не имеющее. Уставшему человеку нельзя дерзить и нельзя сочувствовать — и то и другое он запомнит. Уставшего человека надо просто отпустить.

Я кивнул. Он ушёл первым, парень от косяка снялся следом, и дальний зал сразу стал обычным залом обычного кафе, где хорошо кормят.

До машины я дошёл на ровных ногах и даже, кажется, обычным шагом. По дороге успел купить в окошке у входа бутылку воды и расплатиться, не уронив ни монет, ни лица. Организм — хороший работник, он держит смену до конца. Сел. Положил руки на руль, на девять и три. Посидел.

Чтение в упор, через стол, с собственным адреналином пополам. Тариф известный: виски сдавило, к затылку подкатывало тёплое и мутное. Я опустил стекло и сидел, слушая набережную. По реке шёл прогулочный теплоход, с него доносилась музыка, что-то бодрое, из девяностых. Жизнь была прекрасна примерно в четырёх метрах от меня. Требовалось до неё дотянуться.

Мозги мои сегодня были ни при чём — вот что следовало признать честно, глядя в зеркало. Всю дорогу домой я собирался гордиться выдержкой и деталью с аварийкой, и выдержка была, и деталь была, только решающим оказался угол наклона кронштейна, который лет пять назад прикрутил к фасаду банка неизвестный монтажник. Прикрутил бы на десять градусов ниже — и разговор в дальнем зале закончился бы иначе, и продолжение у него было бы уже с другими людьми, в помещении без самсы. Я мысленно отыскал этого монтажника и пообещал ему бесплатное ТО пожизненно.

А в пятницу они поднимут архив банкомата. И там будет либо ещё одна мёртвая зона, либо живая. Монета уже подброшена, вертится, и повлиять на её полёт я не могу никак. Незнакомое ощущение. В прошлой жизни я уже покупал бы этот банк вместе с банкоматом.

Подняв глаза от своих рук, я увидел под дворником белый листок. Квитанция. Пока я сидел в дальнем зале и решал вопросы жизни и смерти, город зафиксировал, что машина моя стоит в зоне платной парковки без оплаты, и выставил мне за это счёт. Я достал её, постоял с ней в руке. Судьба сегодня явно работала с юмором: жизнь она мне оставила, но пять тысяч рублей забрала — чтоб не расслаблялся. Я убрал листок в бардачок, к страховке. Оплачу. С судьбой надо рассчитываться вовремя.

К Лере я приехал в восьмом часу, по дороге заехав в «Пятёрочку» — за бородинским. Со вчерашнего вечера, с Павла Григорьевича с его пакетом, мне хотелось этого хлеба до странного сильно, как в детстве хочется чужой игрушки. Взял буханку, посмотрел на дату — свежая. Люба одобрила бы.

Лера обнаружила хлеб на кухне минут через десять после моего приезда и вынесла его в гостиную на вытянутой руке, как вещественное доказательство.

— Так. А это у нас что?

— Хлеб. Чёрный. Люди едят.

— Ген, мы с тобой завтракаем тостами и этой твоей чиабаттой. — Она повертела буханку, изучая. — И вдруг бородинский. Сам. Без повода. Я хочу знать, что случилось. Женщина? У неё пекарня?

— Пассажир вчера был. Хлебный человек. Вспомнил вкус.

— Пассажир. — Она прищурилась, и прищур был профессиональный, закупочный, под таким прищуром у неё монополисты снижали цену. — Показания путаные. Вчера ты приехал в двенадцатом часу, хлеба при тебе не было, я проверяла… то есть я не проверяла, но его не было. Сегодня хлеб есть, а пассажира нет. Где ты его прятал сутки, Ген? В себе?

— Носил с собой. Идеи надо вынашивать.

— Буханку он вынашивал. — Она положила хлеб на стол и посмотрела на меня с сожалением врача. — Всё с тобой ясно. Если завтра ты купишь кефир, я буду знать, что тебя подменили.

Кефир, между прочим, я тоже хотел купить. Промолчал — не всё следствию сразу.

За ужином она рассказывала про день, и день у неё был среднего качества: узбекская отгрузка встала на таможне на сутки, Маша уронила в шредер не тот договор, а Инга… На Инге Лера положила вилку.

— Третий раз за две недели, Ген. Сегодня опять: Лерочка, а что у нас по турецкому направлению, я слышала, ты кого-то ищешь. Между кофе и почтой, вскользь. Она всегда всё спрашивает вскользь, я раньше думала — манера такая. — Лера смотрела в стол. — Я доступы ей обрезала ещё в мае, ты знаешь. Она теперь работает как радар: сама ничего не видит, ходит и слушает. И я хожу рядом и тоже слушаю, и мне это надоело. Я так не могу — работать в собственном офисе, как в тылу врага.

— Значит, пора заканчивать.

— Как? Уволить — она уйдёт с тем, что уже знает, и я даже не пойму, кому она это отнесёт. Ловить за руку — за какую? Она ничего не выносит, она запоминает.

Я доел, отодвинул тарелку и некоторое время смотрел на буханку бородинского, начатую с горбушки, которую пододвинул к себе, чуть помазал растительным маслом, присыпал солью…

— Мне тоже, — тихо сказала Лера, наблюдая за моими действиями. Я улыбнулся и повторил ритуал. Сам же думал про её Ингу. Схема сложилась ещё на прошлой неделе, у камина она требовала только одного недостающего звена, и сегодня, слушая Леру, я это звено увидел.

— За руку ловить не будем, — сказал я. — Мы ей руку сами наполним. Дадим унести.

— Что унести?

— Один документ. Настоящий с виду, пустой по содержанию. Такой, который не жалко. — Я подал Лере горбушку. — И две минуты, когда он полежит без присмотра. Всё остальное она сделает сама. Если она та, за кого мы её держим, — документ уйдёт, и мы узнаем, куда. Если нет — полежит и вернётся в папку, и мы извинимся. Молча, перед собой. Мы уже делали такую процедуру.

Лера молчала долго. Янтарь её ходил медленными волнами, и по краю тянулась серая нитка — ей было погано. Десять лет дружбы кончались не скандалом, а вот этим: технической операцией с документом-приманкой.

— Расскажешь подробно? — спросила она наконец.

— Расскажу. Не сегодня. Мне нужно два дня, чтобы подобрать правильную наживку — такую, чтоб у человека руки зачесались.

Лера смотрела, как я вкусно откусываю горбушку маслом и солью.

— Знаешь, что меня в тебе пугает? Ты сейчас говорил про мою подругу, и рука у тебя ни разу не дрогнула. Ты хлеб мажешь ровнее, чем я в спокойной обстановке.

— Дрогнет ещё. У меня отложенная реакция, я всё переживаю ночью, по расписанию.

— Врёшь ведь.

— Вру.

— Ужасный ты человек, Геннадий Дмитриевич. — Она посмотрела на кусок хлеба в своей руке, потом отобрала у меня горбушку вместе с маслом и откусила. — Твой сто процентов вкуснее.

— Еще бы.

Больше в тот вечер мы к этому не возвращались. Она ушла отвечать на письма, а я домыл сковородку и полез в телефон выяснять, сколько стоит доставка образцов ткани из Стамбула. Цифру следовало знать заранее: в бумаге, которую мы положим на стол, всё должно сходиться до рубля, включая логистику.

Легли рано. Телефон мигнул, когда я уже уплывал: Толян. «Шеф, по новому поставщику опять тишина. Две позиции висят с пятницы, клиент с Крузаком звонил два раза. Что говорить?»

Я ответил одним пальцем, не открывая толком глаз: «Говори — до среды. Утром сам наберу».

Июнь на дворе, отпуска, у смежников всё едет, у перевозчиков всё едет. Наладится, куда оно денется.

Спал я крепко. Организм за день своё отработал и в дискуссии со мной вступать отказался.

В среду к одиннадцати я поднялся в контору Ройтмана на Тверской. Можно было и по телефону, но по телефону он выдаёт результат, а мне сегодня нужен был процесс. Я хотел понимать механику удара, который мы наносим, до последней шестерёнки — в моём положении непонимание стоит дороже бензина до Москвы.

Герман Аркадьевич принял меня в кабинете, где всё стояло на своих местах с такой основательностью, будто мебель тут расставлял геодезист. Он выложил на стол папку, снял с ручки колпачок, щёлкнул им и открыл заседание.

— Излагаю всю цепочку, Геннадий, вы любите цепочки. Пункт первый. Наше заявление об обеспечении иска суд рассматривает в день поступления и без извещения другой стороны — это норма, а нам она дала эффект внезапности. Дроздов узнал о том, что его имущество арестовано, последним из всех участников процесса. Полагаю, из телефонного звонка своего юриста, и не завидую я этому юристу.

— Кожину.

— Кожину, — подтвердил он с удовольствием дегустатора. — Пункт второй. Определение об обеспечении приводится в исполнение немедленно. Слово «немедленно» в законе встречается нечасто, и каждый раз его приятно видеть. Исполнительный лист я вчера видел. Пункт третий: копия определения ушла в Росреестр, и все семь регистрационных действий по его сделкам встали. Покупатель уже получил уведомление и уже, смею думать, сделал звонок, о котором мы с вами можем только догадываться. Пункт четвёртый: лист передан в отдел судебных приставов. Возбуждение производства, выезд, опись — вопрос ближайших дней.

— Погодите. — Я поднял руку, притормаживая этот поезд. — Объясните мне одну вещь, я на ней спотыкаюсь. Подъёмники, стенд, эвакуатор — это же имущество фирмы, а не его личное. Елене принадлежит доля. Как мы можем арестовывать чужое железо?

— Прекрасный вопрос, на нём спотыкаются и коллеги с дипломами. — Ройтман даже оживился, у него это выражалось в том, что он одел колпачок обратно. — Мы и не арестовываем чужое железо. Смотрите. Делится доля в обществе, вы правы. Поэтому арест наложен на неё — Дроздов теперь не может свою долю ни продать, ни подарить, ни заложить, и в реестр никакие изменения не пройдут. А отдельным списком идёт то, что оформлено на него как на физическое лицо, а оформлено на него, по жадности его и по глупости, немало: производственная база вместе с землёй, эвакуатор и ещё по мелочи. Вот это — его личное, и это описывают приставы. Оборудование, которое числится за обществом, никто пальцем не тронет, и когда его юрист побежит жаловаться, что мы разоряем фирму, — а он побежит, — жалоба рассыплется об эту простую бухгалтерию. Каждый удар по своему адресу, Геннадий. За этим я слежу лично, потому что один удар не по адресу — и вся конструкция едет в кассацию.

— А если он обжалует?

— Пусть обжалует, я даже помогу ему со ссылками. — Ройтман снова снял и одел колпачок обратно. — Частная жалоба на определение об обеспечении иска его исполнения не приостанавливает. Пока он пишет, имущество стоит. Пока имущество стоит, писать ему становится всё грустнее. Юриспруденция, Геннадий, наука о времени. Кто понял про время, тому необязательно кричать.

Я смотрел на него и читал: поверх глубокого индиго шёл тёплый рабочий ток, а на вкус в кабинете стоял чай с лимоном, хотя чая нам ещё не приносили. Ройтман был счастлив. Не победой даже — правильностью. Так фонит мастер, у которого мотор собрался с первого раза и завёлся с полоборота.

— Герман Аркадьевич, вопрос дилетанта. Мы всё время бьём по имуществу. По деньгам, по железу, по доле. А по нему самому? — Я подбирал слова аккуратно, как гайку на сорванную резьбу. — За то, что он делал. За поджог, за Светлану. Посадить его — можно?

Пауза вышла длиннее его обычных. Ройтман снял очки, протёр их салфеткой, надел обратно. Индиго у него потемнело на полтона.

— Можно ли посадить человека — вопрос не юридический, а арифметический, и слагаемые там не все наши с вами. — Он аккуратно выровнял папку по краю стола. — Давайте я отвечу, когда у нас на руках будет побольше бумаги. Сейчас любой мой ответ будет вам либо врать, либо обещать, а я не люблю ни того, ни другого.

Он увёл разговор дальше, к срокам и датам, и увёл мастерски, без шва. Только я этот шов видел. Ответ у него был, ответ мне бы не понравился, и он это знал. Я убрал вопрос обратно в карман — с возвратом.

Уже в дверях он добавил, глядя не на меня, а в свой ежедневник:

— И чтобы закрыть тему, о которой вы спросите завтра. Да, я ускорил приставов. Нет, я никого ни о чём не просил. Я позвонил человеку, с которым двадцать лет назад сидел в одной приёмной, и напомнил ему, что написано у него в законе. Слово «немедленно», Геннадий. Знаете, как редко людям напоминают, что у них написано в законе? И заметьте — бесплатно.

В сервис я вернулся к трём. Двор жил обычным днём: на подъёмнике висела «Гранта» со снятой защитой, Серёга искал в ней стук, Палыч ходил вдоль новых ворот со своим блокнотом и что-то как обычно мерил — по-моему, уже пятый раз за неделю, но отговаривать его было себе дороже. У мойки шумела вода.

Про поставщика я вспомнил сам, без Толяна, и набрал их менеджера из машины. Менеджер был вежлив, как автоответчик, и содержателен примерно так же: логистическое плечо, смежники подводят, всё разрешится в ближайшие дни, приносим извинения. Я слушал этот мёд и злился. Две позиции висят пятый день, у клиента «Крузак» стоит на приколе, а мне вазелином по ушам возят про плечо. По телефону интерфейс молчит, но тут он был и не нужен: когда человеку есть что сказать, он называет даты. Когда нечего — называет плечи.

— До пятницы, — сказал я. — В пятницу либо запчасти, либо я звоню не вам.

Менеджер заверил, что услышал. Услышал он или нет, выяснится в пятницу, а пока я сказал Толяну, чтоб тот нашел у конкурентов запчасть, клиента подводить не хотелось, а сам пошёл на мойку — и попал на спектакль.

Посреди мойки стоял Никита с пистолетом высокого давления в опущенной руке и с лицом человека, пережившего артобстрел. Перед ним на решётке стоял чёрный «Тигуан», и на водительской двери его, если присмотреться, виднелось матовое пятно размером с ладонь. Над пятном, нос к носу с Никитой, возвышался Мишка.

— Ты чем работал? Вот этим? — Мишка тряс перед ним бутылкой с красной этикеткой. — Это для дисков! Дис-ков! У неё кислота в составе, ей колёсный налёт жгут! Кто тебе разрешил её на кузов?

— Она рядом стояла…

— Рядом! А голова у тебя где стояла? Так, смотри сюда. Читаешь этикетку. Всегда. Каждую. Не понял слово — спросил. Спросить не стыдно, стыдно вот это вот. — Мишка ткнул пальцем в матовое пятно. — Понял меня? Опоздал с вопросом — подвёл всех.

Я стоял у входа и не вмешивался. Не так давно этими же словами и на этом же месте Толян распекал самого Мишку — тот тогда запорол химией хромированную решётку у «Прадо». Слова ушли по наследству в целости, вместе с «подвёл всех». Мишка этого не помнил, вернее, не замечал, что помнит. Хорошая тут вода, в «Диагносте». Что в неё упало, то не тонет, а всплывает через время в следующем поколении.

— Что с дверью? — спросил я.

Оба вздрогнули. Никита побелел и открыл рот — по фону его рвануло вверх серым, тоскливым — так ждут увольнения.

— Полирнём, — быстро сказал Мишка. — Верхний слой чуть прихватило, до базы не дошло. Гриша глянул уже, говорит — полчаса работы. Мы за свой счёт, шеф. В смысле — за мой. Я недоглядел, я наставник.

Серое над Никитой дрогнуло и поехало вниз, а на его месте проступило удивлённое, тёплое, почти детское. Парень услышал, что его не сдали. Судя по лицу, с ним такое случилось чуть ли не впервые.

— За счёт заведения, — сказал я. — Первый косяк на новой работе оплачивает касса, это традиция. Второй такой же — уже будем разбираться. Этикетки читай.

— Понял, — сглотнул Никита. — Читать всегда.

Ушёл я с мойки, унося на языке карамельный привкус чужого облегчения, и в машине, пока сидел с бумагами, поймал себя на том, что листаю в телефоне галерею. Само вылезло, пальцы привели. Фотография из апреля: жёлтое здание с кривой вывеской, письменные буквы, которых я не понимаю, у входа мужик в шлёпанцах. Почтовое отделение города Катманду. Шерп прислал этот кадр в день отправки, вместо трека, и с тех пор кадр жил у меня в телефоне.

По уму его полагалось стереть в ту же минуту. Единственная физическая нитка между письмом миллиардера Викторова и таксистом Петровым лежала у таксиста Петрова в кармане — гениальная конспирация, Штирлиц рукоплещет стоя. Я навёл палец на корзину. Подержал. И не нажал, как не нажимал уже раз десять. Потому что, кроме этого жёлтого домика, у моего плана не было ни одного вещественного доказательства, что он вообще существует. Сотрёшь — и останется одна вера, а с верой у меня в последнее время перебои. Я закрыл галерею. Слабость, оформим как рассрочку: сотру после того, как письмо сработает. Если сработает.

Вечером я встал у Леры к плите и жарил картошку — на сале, с луком, по-гаражному, как когда-то с Лёхой, у которого это блюдо называлось «ужин победителей» и готовилось из всего, что нашлось в гараже к ночи. Лера ходила вокруг плиты кругами, как Маркиз вокруг сметаны.

— Мне вот интересно. — Она сделала вид, что поправляет полотенце на крючке, и сняла со сковородки шкварку. — Последняя, честное слово. Мне интересно, почему у тебя это получается, а у меня нет. Я всё делаю по рецепту, до грамма. У меня выходит гарнир. У тебя — событие.

— Потому что ты жаришь картошку, а надо жарить лук. Картошка сама приложится… Так. Стоп. Это уже четвёртая последняя.

— Производственные потери. — Она посмотрела на меня честными глазами. — Усушка. Утруска. Хочешь оспорить — составляй акт.

— Составлю. По форме, с двумя подписями.

— Вторую подпись ты где возьмёшь? Свидетелей нет.

Свидетелей действительно не было, и половина шкварок исчезла бесследно, как активы через прокладку. За ужином она рассказала новость, от которой мне сделалось тепло и тесно одновременно. Звонила Зинаида Павловна. Не мне — ей. Они, оказывается, обменялись номерами ещё в Дубках, у калитки, пока я загружал банки, и с тех пор перезванивались уже дважды, о чём мне знать не полагалось.

— Смородина наливается, — доложила Лера, копируя бабушкину интонацию так похоже, что я моргнул. — Велено быть в июле. Мне велено. Про тебя было сказано: своего привози, так и быть, пусть тоже ягоду поест. Своего, Ген. Я теперь главная, а ты при мне.

— Быстро тебя завербовали.

— Меня кормили пирожками и дали грядку. — Она подняла палец. — Личную. У меня в жизни не было ни одной грядки, у меня даже кактус в офисе казённый. Так что не иронизируй, у нас с Зинаидой Павловной серьёзные отношения.

— И о чём вы там разговариваете два раза в неделю, если не секрет?

— Секрет. — Она подумала и смилостивилась: — Ну, про тебя, естественно. Она спрашивает, кормлю ли я тебя. Я честно отвечаю, что чаще ты меня. Она говорит: это ничего, это у вас пройдёт. Ещё она мне рассказала… — Лера осеклась, посмотрела на меня и махнула рукой. — Нет, это я приберегу. Будешь себя плохо вести — обнародую.

Я изобразил спокойствие и налил ей морса. Что именно бабушка могла рассказать про меня, как Гену, я не догадывался — у неё в запасе имелись только то, что касалось Максима, с гусем на Рождество, рыбалкой, карасями в сметане и гортензиями вдоль дорожки. Пока эти истории ходили без имён и дат, они были безопасны. Пока.

Она говорила легко, поверх шло чистое янтарное, а у меня внутри крутился знакомый шершавый камешек. Вот сидит женщина, которую там, в Дубках, уже посчитали своей. Ей звонит моя бабушка — бабушка человека, которого официально нет в живых, — и они обсуждают ягоду. Она вошла в самую середину моей настоящей жизни и обжилась там, а главной двери в этой жизни так и не видела. Дверь я держал закрытой своими руками. Бабушка сказала бы: вот про это я тебе и говорила, Максимушка. Камень в сапоге сам не рассасывается.

После ужина стол сменил профиль: посуду сдвинули, посередине встал ноутбук, и мы занялись Ингой. Вернее, наживкой.

Кандидатов я отобрал заранее, ещё днём, между «Грантой» и звонком поставщику. Теперь мы смотрели их вдвоём. Требования к наживке я сформулировал так: фирма должна быть живая, с витриной такой красоты, чтобы у конкурента загорелись глаза. И с нутром такого качества, чтобы через полгода работы с ней он проклял день, когда научился читать.

— Вот, — сказал я на третьем кандидате. — «Ени Анадолу Текстиль», Стамбул. Смотри, какая витрина.

Витрина была загляденье: сайт на четырёх языках, сертификаты рядами, каталог толще словаря, цена на двенадцать процентов ниже рынка. Обещали всё и сразу и еще и с «индиримом».

— Хорошая цена. — Лера всмотрелась. — Подозрительно хорошая. Я бы у них сама запросила образцы… Так, а чего ты так загадочно улыбаешься?

— Читай нутро. — Я открыл вторую вкладку, потом третью и четвёртую. — За три года фирма четыре раза поменяла юрлицо, названия различаются одной буквой. Два арбитража с российскими покупателями, оба за недопоставку, оба слиты в никуда, потому что ответчик к тому времени уже назывался иначе. Отгрузки скачут между тремя портами. Учредители кочуют по кругу, как лошади в карусели. Это фирма-вывеска. Вывеска свежекрашеная, за ней — сарай.

— И как ты их нашёл?

— По любимому правилу. Смотреть надо на частоту смены вывески, остальное они нарисуют. Приличная фирма название бережёт, у неё, кроме названия, по большому счёту ничего и нет. А эти меняют его, как перчатки, — значит, им регулярно есть от чего убегать.

Лера откинулась на спинку стула и долго смотрела на экран. Янтарь её потускнел, и по низу пошла серая муть.

— Проговори мне ещё раз, что мы делаем. Вслух. Мне надо услышать.

— Мы составляем проект контракта с этой фирмой. Настоящий по форме, с реальными цифрами, без единой фальшивой строки — кроме того факта, что подписывать его ты не собираешься. Документ полежит на видном месте две минуты. Всё. Мы никого не обманываем: бумага без подделки, цифры без вранья, в руки никто никому ничего не суёт. Мы один раз не уберём документ со стола. Дальше человек всё сделает сам. Если он вор.

— А если она не возьмёт?

— Тогда документ вернётся в папку, а я приду к тебе и скажу: прости, я — недоверчивая скотина, а подруга у тебя хорошая, десять лет не шутка. И буду это говорить искренне, потому что мне очень хочется ошибиться.

Она отошла к окну и постояла там, обняв себя за локти. Я не читал её — нарочно, изо всех сил не читал, отвернул антенну, как отворачивают глаза. Есть решения, при которых подглядывать нельзя даже мне. Особенно мне.

— Десять лет, Ген. — Она говорила в окно. — Она… Она знает, как звали мою первую собаку. И если всё это время… — Лера развернулась. Лицо у неё было собранное, рабочее. — Печатай контракт. Один экземпляр, у меня в кабинете, из моего принтера. В файлах его быть не должно.

— Не должно, — согласился я. — И вот ещё что. В четверг у тебя перед обедом пусть Маша уйдёт на почту.

Про Елену вспомнил телефон — вздрогнул на столе в одиннадцатом часу, когда мы уже домывали посуду. Сообщение было длинное, с обстоятельными запятыми. У неё всё спокойно, муж «занят своими проблемами» — формулировка, за которой стояла неделя нашего с Ройтманом труда, — дети пишут из лагеря и с практики, а сама она соскучилась и собирается в пятницу навестить «нашу общую знакомую». Дальше шёл абзац, ради которого всё и писалось: маршрут она продумала, поедет с пересадками, три или четыре, часть пути на каршеринге, часть на маршрутках, телефон возьмёт запасной.

Я перечитал абзац дважды. Первым движением было набрать её и прогнать весь маршрут по точкам, с картой, как мы делали в мае. Я даже открыл клавиатуру. Потом посмотрел на часы и на собственное отражение в тёмном окне — человек, у которого за спиной «Зам-Зам», банкомат с неизвестным углом и пятничная монета в воздухе. Везде успевающий, всё контролирующий. Смешно.

Она взрослая женщина, сказал я себе. Она полтора года водила за нос Дроздова, у которого нюх на чужие тайны, и ни разу не спалилась. Пересадки, запасной телефон — да она осторожнее меня. Не маленькая девочка. Разберётся.

«Хорошо. Привет ей от нас», — ответил я, стёр «от нас», написал «от меня», отправил и пошёл спать со спокойной совестью. Совесть, как выяснится позже, спокойна ровно до тех пор, пока не досчитаешь до конца хотя бы одну цепочку. Но досчитывать было лень, а посуда кончилась.

Я отложил телефон и уснул легко, как в детстве, и последнее, что успел подумать: надо же, целый день прошёл, а никто не пытался меня утопить, посадить, купить или сфотографировать. Тихая, мирная среда. Побольше бы таких.

Про пятницу я старался не думать. Получалось через раз.

Новость про приставов прикатилась ко мне в четверг трижды, тремя волнами, и каждая следующая была правдивее предыдущей.

Первую принёс Толян. Он влетел в бокс с шиномонтажки в одиннадцатом часу, на ходу стягивая перчатки, и лицо у него светилось, как у гонца с хорошей войны.

— Шеф, ты сидишь? Сядь. У Дроздова маски-шоу! С утра! Мне Витёк с покраски позвонил, у него шурин мимо ехал: стоят двое в форме, всё выносят подчистую, компы вынесли, кассу вскрыли, самого, говорят, в наручники и мордой в капот! Народ у забора стоит, снимает!

— В наручники, — повторил я. — Приставы?

— Ну! Или ОМОН. Витёк говорит, шурин говорит…

— Толь. Приставы не носят наручников и не вскрывают касс. Они описывают имущество. С понятыми, под протокол, скучно, как инвентаризация.

— Да? — Толян приуныл, но быстро нашёлся: — Ну, значит, приукрасил шурин. Но что-то же там есть! Дыма без огня не бывает, шеф!

Дым был, и про огонь я знал больше Витькова шурина, но делиться не стал. Толян ушёл разносить новость дальше — судя по его траектории, к Палычу, — а версия про наручники и капот, я так понимаю, пошла гулять по городу самостоятельно, обрастая по дороге вертолётом и служебной овчаркой. Город у нас маленький, скучает, охотно дописывает чужие сюжеты.

Вторая волна пришла через час, фотографиями. Анна Игоревна прислала четыре кадра без подписи — подпись тут была и не нужна. Снимали с телефона, наискось, из-за чужого плеча, и в этой любительской кривизне была своя убедительность, какой не добьёшься постановкой.

На первом кадре за стойкой администратора «Драйв-Сервиса» сидела женщина в форменной рубашке — немолодая, со строгим пучком, перед ней лежала раскрытая папка, и она писала, склонив голову низко, по-ученически. На втором — эвакуатор на площадке, на лобовом стекле белел приклеенный лист. На третьем двое мужчин в клиентских креслах зоны ожидания растерянно смотрели в объектив: их, судя по позам, только что произвели из посетителей в понятые, и они ещё не решили, как к этому относиться. Четвёртый кадр объяснял, почему снимали наискось: на переднем плане, расплывшись, торчал ещё один телефон. Съёмку вели минимум с двух рук.

Я разглядывал эти кадры дольше, чем собирался. Никаких наручников, никакого капота. Женщина с ведомостью, лист на стекле, два ошарашенных мужика, которым теперь на год хватит историй. Собственно, вот так это и выглядит, когда система срабатывает штатно: буднично до зевоты. Настоящие казни в этом мире оформляются актом в трёх экземплярах.

И понятые. Понятых пристав взяла прямо из очереди — двух живых клиентов, которые приехали менять масло, а попали в историю. К вечеру эти двое разойдутся по своим дворам и расскажут, как оно было, и вот это будет громче любой газеты. Одно дело — прочитать, что у депутата проблемы. Совсем другое — когда сосед по гаражу лично расписывался в протоколе.

Третьей волной, ближе к двум, позвонил Ройтман и продиктовал сухой остаток. Исполнительное производство возбуждено, выезд состоялся, составлен акт о наложении ареста. Опись: производственная база с земельным участком, эвакуатор, кое-что по мелочи из оформленного на физическое лицо. Имущество оставлено на ответственное хранение с ограничением права пользования. Всё по регламенту, замечаний нет, жалоб пока не поступало.

— И одно наблюдение не для протокола, — добавил он после точки. — Мне сегодня звонили из трёх мест с вопросом, я ли веду это дело. Два звонка меня не удивили. Третий был из конторы, которая обслуживает интересы, скажем так, куда более крупные, чем наш депутат. Им-то что за печаль — вопрос открытый. Работаем дальше, Геннадий.

Он отключился, а я остался сидеть с телефоном и с этим его «третьим звонком» под рёбрами. Крупные интересы у нас в округе носили одну фамилию, и фамилия эта недавно скупала у Дроздова активы со скидкой. Похоже, моя обеспечительная плотина уже дошла по реке до всех водопользователей. Ладно. Об этом будем думать, когда постучат.

Странная штука: я ждал этого дня с момента, как стал жить Геной. Я представлял его в подробностях, со вкусом. И вот он наступил, всё получилось, чисто, законно, у противника описали базу, город пересказывает друг другу наручники, которых не было. А внутри, там, где полагалось быть салюту, стояла ровная тихая пустота, как в цеху после смены.

Я посидел с этой пустотой, послушал её и понял, о чём она. Об Оле. О том разговоре на кладбище, где я стоял над плитой с Лёхиной фотографией и обещал его вдове, что виновный будет наказан. Наказан — я тогда именно это слово сказал, и она именно это слово услышала, и мы оба понимали его одинаково. Опись имущества под это слово не подходила. Развод не подходил тоже. Всё, что мы сделали за это время, было правильно, законно и по адресу — и всё это вместе тянуло пока на треть обещанного. Съездить на Ивановское и сказать «процесс пошёл» я не мог. На кладбище не ездят с промежуточной отчётностью.

Анна Игоревна позвонила в три, и разговор у нас вышел рабочий, то есть тяжёлый.

— Геннадий Дмитриевич, я сегодня добрая, поэтому спрашиваю у вас, хотя могла бы не спрашивать. — Голос у неё был азартный, с той хрипотцой, которая появляется у людей после суток работы. Где-то на фоне стучала клавиатура: говорила она и писала одновременно. — У меня всё готово. Материала много. Поджоги, заказные проверки, выкупленные за копейки площади, запуганные хозяева — шесть эпизодов, по каждому люди, готовые говорить. Сегодняшняя опись — идеальный крючок для первого абзаца. Я ставлю материал в понедельник.

— Не ставите.

— Так. — Клавиатура смолкла. — Обоснуйте.

— Анна Игоревна, у нас с вами общий интерес, но разные часы. Ваш материал — это залп. Он красивый, он громкий и он одноразовый. Сейчас Дроздов зажат с четырёх сторон, и зажат тихо. Тихое давление работает, пока оно тихое: у человека остаётся иллюзия, что можно договориться, и он ведёт себя рационально. Ваш залп эту иллюзию сожжёт. Загнанный в угол публично, он перестанет считать. А у него, напоминаю, остаются знакомые в погонах и наши с вами адреса.

— Красиво излагаете. — Она помолчала. Слышно было, как щёлкает зажигалка. — А теперь моя бухгалтерия. Я на этой теме сижу третий год. Меня дважды заворачивала редакция, один раз мне резали материал по живому, и я терпела, потому что не хватало фактуры. Теперь фактура есть, тема горячая, и если я промолчу — её поднимет кто-нибудь из московских, по верхам, с ошибками, и снимет все сливки. Я не архивариус, Геннадий Дмитриевич. Я это писала не для ящика.

— Две недели.

— Неделя.

— Десять дней. И с меня — то, чего у вас нет: финал для материала. Настоящий, с документами. Вы же чувствуете, что история не дописана. Дайте ей дозреть — и у вас будет не статья, а приговор.

Она думала. Зажигалка щёлкнула ещё раз.

— Десять дней, — сказала она. — Но учтите: моё терпение — величина переменная, и вы её только что почти исчерпали. Если за десять дней ваш «финал» не материализуется, я выхожу с тем, что есть, и дальше работаю сама.

Она повесила трубку, а я подумал, что удерживать эту женщину — занятие из разряда «держать дверь против весеннего паводка». По-человечески она была права кругом: три года её работы и её риска. Тактически права была тишина. Я выбрал тишину и сделал себе заметку: с меня финал. Долги такого рода накапливаются быстрее денежных.

Параллельно, в переписке, шла вторая операция дня — тихая, на два экрана.

В 13:52 Лера написала: «М. ушла на почту. Документ у меня. Кладу». В 13:54: «Лежит. Приёмная пустая. Мне это не нравится, если что». В 13:55 я ответил: «Не сиди у окна. Займись делом, у тебя переговоры в два». В 13:57: «Не учи. Всё, ушла к себе». В 14:09: «Была. Зашла с бумагами к принтеру, вышла через минуту сорок. Не смотрела в мою сторону вообще». В 14:11: «Документ на месте?» В 14:14: «На месте. Лежит, как лежал… Ген, может, я зря всё это? Может, она просто к принтеру?» В 14:15 я написал: «Может. Узнаем. Теперь ничего не делаем и живём как жили».

Живи как жила — легко советовать. Сам я в это «ничего не делаем» умею, как кот в плавание. Документ остался на столе, Инга прошла мимо него за минуту сорок, и что она успела — снять на телефон или запомнить своей радарной памятью — не знал никто, и узнать это можно было единственным способом: ждать. Если бумага уплыла, через какое-то время в мире случится движение — чей-нибудь звонок или свежий интерес к стамбульской конторе с четырьмя именами. Вода дырку найдёт. Наше дело — не дёргать поплавок.

В шестом часу агрегатор мигнул заказом, и заказ был жирный: Серпухов — Москва, деловой центр. Точка подачи — проходная приборного завода, точка назначения — Пресненская набережная. Сити.

Я смотрел на экран секунды три, и все три секунды во мне заседала комиссия. Слово «Сити» после той поездки с Марго отдавало ржавчиной, и внутренний осторожный голос — голос, который положено слушать, — говорил внятно: не бери. Второй голос, счётный, возражал цифрами: тариф полтора, вечер, обратно наверняка кто-нибудь подсядет из Москвы. И третье соображение, самое ядовитое: в этих башнях работает тысяч триста народу. Считать весь квартал заминированным из-за того, что в нём сидит один Артур Суренович, — это уже диагноз, а не осторожность. Паранойя — тоже расход, и немаленький.

Комиссия проголосовала два против одного. Я принял заказ.

Пассажиром оказался инженер с завода, командированный на переговоры, при нём два чемоданоподобных кейса с образцами — что-то по контрольно-измерительной части, он вёз это добро заказчику и заметно волновался. Всю дорогу он репетировал вполголоса, шевеля губами, и фон у него стоял лимонный, мелко-пузыристый, экзаменационный. Перед Окружной он один раз спросил меня, не знаю ли я, строгие ли там пропуска, и я честно ответил, что пропуска там — самое доброе, что с ним сегодня случится. Он не понял, но кивнул.

К точке высадки мы подкатили в самом начале седьмого. Та же плитка, тот же навес, у бордюра всё так же кто-то кого-то ждал с шофёром. Я открыл багажник и взялся за первый кейс.

Кейс весил килограммов пятнадцать, инженер суетился рядом, пытаясь помочь и мешая, — и в этот момент стеклянные двери разъехались и выдали на тротуар двоих.

Я узнал их разом, как узнают воду, в которой тонул.

Артур шёл первым, на полшага впереди, в летнем сером костюме. Марго — за ним, и даже походка у неё была та же: экономная, по прямой, ничего лишнего. Они прошли метров пять от дверей и встали у края тротуара, лицом друг к другу, продолжая разговор, начатый где-то там, за стеклом.

До них было метров двенадцать.

Тело среагировало раньше всяких решений: я согнулся обратно к багажнику и стал очень занятым человеком. Во рту, знакомой волной, поднялся металл — мой собственный, родной, почти годичной выдержки. «Не смотри в упор, — сказал Макс изнутри, спокойно, как диспетчер. — Работай багажником. Ты мебель. Мебель не смотрят».

Мебель. Я перехватил кейс, поставил его на тротуар с максимальной обстоятельностью и полез за вторым. Руки работали сами, а голова тем временем провела короткое совещание по безопасности, и итоги были плохие. У службы безопасности этого дома есть моё лицо — Иван раздавал мои фотографии не из личного альбома. Я стоял у парадного входа их конторы, в двенадцати метрах от их первых лиц, и каждая секунда этого стояния была лишней. По уму следовало отдать инженеру его кейсы и уехать немедленно, не разгибаясь.

Я остался. Храбрость тут ни при чём — жадность, обыкновенная жадность разведчика. Такой дистанции у меня не будет больше никогда, а информация с этой дистанции стоила дороже всего, что я заработал за месяц. И я тянул время, как умеют тянуть его только водители: поправил кейс, которому ничего не грозило, и проверил на нём ремешок, которого не было. Потом присел завязать шнурок — шнурок, надо отдать ему должное, действительно развязался, у судьбы сегодня было хорошее настроение. Инженер побежал за тележкой, и это подарило мне ещё полминуты законного стояния.

Читать на двенадцати метрах — занятие на самой границе возможного. Сигнал шёл рваный, глухой, как радио через два бетонных дома: никаких подробностей, только крупные пятна. Но и крупных пятен хватило.

Между ними двумя не было тепла. Вот вообще, ни полоски. Там, где у людей, что-то делящих, обычно тлеет хоть старая привязанность, хоть общая усталость, у этих стояла та же ржавчина пополам с болотом, что я видел в машине в первой поездке, только гуще. Тогда я смотрел на эту трещину с одной стороны. Теперь видел с обеих: она была сквозная.

Марго держала свой серый расчерченный фон, бумажный, со вкусом канцелярского клея. Список. Она приехала по списку и сейчас, судя по всему, закрывала очередной пункт — стояла прямо и говорила коротко, без единого жеста. С бывшими возлюбленными так не разговаривают, с врагами, пожалуй, тоже. Такой тон приберегают для должников.

А вот Артур меня удивил, и удивил сильно. От него несло страхом. Не тем застарелым, слежавшимся страхом, который люди носят годами и уже не замечают, а свежим, влажным и со стеклянным привкусом по кромке. Такой страх бывает у человека, которому плохие новости привезли на этой неделе, и он ещё не успел построить вокруг них ни одной стены. Я знал Артура Каспаряна двадцать лет. Я видел его на разборках в двухтысячных, на маржин-коллах и под двумя обысками. Он умел бояться внутрь, не наружу — это качество я в нём когда-то ценил. Сейчас страх стоял на нём, как испарина, и он не справлялся.

Что у тебя случилось на этой неделе, Арчи? Что тебе привезли — не письмо ли, случаем, на красивой непальской бумаге?

Дочитать мне не дали. Разговор у них кончился: Марго развернулась — я увидел это периферией, спиной, всем, чем видит мебель, — и пошла к чёрному седану, ждавшему у бордюра. И уже на ходу, через плечо, не понижая голоса — а голос она повысила ещё на предыдущей фразе, и было в этом что-то настолько не её, что у меня свело лопатки, — бросила:

— Значит, до пятнадцатого.

Хлопнула дверь. Седан снялся с места мягко, как отчаливают дорогие машины, и ушёл в сторону моста.

Женщина, которую я четыре года наблюдал вблизи, не повышала голоса никогда. Ни на прислугу, ни на портовых чиновников, мурыживших её багаж. Голос на улице, при водителе, при швейцаре — это была не оплошность. Ей стало всё равно, кто слышит. Люди перестают беречь декорации, когда решают, что спектакль скоро закроется.

Артур остался стоять у кромки тротуара один. И вот эти несколько секунд, пока он думал, что его никто не видит, были самым громким, что я прочитал за день. Страх стоял на нём в полный рост, голый, без пиджака. Потом кто-то вышел из дверей, и Артур собрался — секунда, и на лице опять сидел хозяин холдинга, чуть усталый, в летнем сером. Он ушёл внутрь, двери съели его, как умеют.

— Спасибо вам огромное! — Инженер вернулся с тележкой, сгрузил кейсы, полез жать мне руку. — Вы извините, что я дёрганый, переговоры важные…

— Да ничего, — сказал я. — Удачи вам с образцами.

Он покатил свою тележку к стеклянным дверям, счастливый и лимонный, а я сел за руль и выехал с площади, соблюдая все знаки, какие есть, и парочку несуществующих. Через два квартала я свернул в карман у набережной, заглушил мотор и некоторое время просто сидел. Металл во рту сходил медленно, как сходит вода с затопленного луга. Руки я положил на колени и какое-то время просто посидел.

Потом достал телефон и открыл заметки — ту папку, у которой не было названия, потому что называть её было бы лишним. Там уже лежало «на нас» из первой поездки. Теперь рядом легло «до пятнадцатого».

Пятнадцатое. Число без месяца, но с интонацией. Произнесено как дедлайн, на повышенных, человеку, который боится чего-то свежего. Между «надеюсь, найдёшь на нас время» и «значит, до пятнадцатого» прошло полторы недели, и за эти полторы недели их общий фон прогнил ещё на пару тонов. Что у них истекает пятнадцатого — я не знал. Знал одно: у людей, которые убили меня, появился общий календарь с датами, и в этом календаре что-то горело. Горите, дорогие мои. Я даже дуну.

Домой я ехал по полупустой окружной, и голова, несмотря на гул в висках, работала ясно и зло. День выдался урожайный, и урожай следовало разложить по амбарам. Дроздова описали — раз. Документ полежал на столе, и мимо него прошла Инга — два. Анна Игоревна дала десять дней — три. Марго назначила Артуру пятнадцатое, Артур боится свежим страхом — четыре, и это четвёртое было самым интересным, потому что пахло оно моим письмом.

У ворот посёлка я притормозил, пропуская охранника с фонарём, и в этот момент телефон завибрировал. Толян. Я включил громкую.

«Шеф, привет. Короче, по запчастям. С клиентом все решили, крузак починили. Но сегодня пришла машина от поставщика — и опять косяк: из шести позиций четыре, двух нет, и нет как раз тех, что горит. Я им звонил, у них там голос уже другой отвечает, тоже вежливый. Это уже не логистика, шеф. Это система. Два раза подряд так не промахиваются».

Я сидел перед открытыми воротами, смотрел на жёлтые окна дома, где меня ждали, и думал, что Толян, не зная того, только что сформулировал главный закон обеих моих жизней.

Два раза подряд так не промахиваются. Промахиваются один раз. Дальше — это уже прицел.

Орлову я позвонил в пятницу, в девять утра, из бокса — стоя перед стеллажом, где полагалось лежать двум амортизаторам и комплекту колодок и где вместо них лежала пыль. Толян топтался рядом и делал вид, что проверяет накладные. На самом деле он ждал, начну ли я ругаться.

Ругаться я не стал. За вчерашний вечер злость у меня отстоялась и разделилась на фракции: сверху плавало раздражение, годное разве что на хлопанье дверьми, а внизу лежал холодный тяжёлый осадок, с которым уже можно было работать. Дважды за неделю, из шести позиций четыре, и мимо идут именно клиентские. В снабжении я понимаю поменьше Толяна, зато в точных ударах понимаю побольше многих. Точный удар от случайного отличается адресом. Эти ложились по адресу.

Гудок прошёл один раз.

— Думал, уже не позвоните. — Голос у Орлова был утренний, скучающий, с чаем внутри. — Приезжайте, потолкуем.

И всё, гудки. Ни «когда вам удобно», ни «диктую адрес». Человек назначил встречу четырьмя словами и повесил трубку, уверенный, что я поеду. Обиднее всего, что он был прав: я уже прикидывал, во сколько буду в Подольске.

— Ну чего там? — спросил Толян.

— Еду к поставщику. Лично.

— Съезди, шеф, съезди. — Толян бросил накладные на верстак. — А то вчера клиент как узнал, что запчасти ждать неделю «и то не факт»… короче, забрал машину как есть, на старых колодках. И поехал, я так понимаю, к «АвтоЛайну» — у них, говорят, всё в наличии всегда. Понял, да? В наличии. Всегда.

Я понял. В этом и была вся конструкция: у них — в наличии всегда, у нас — «логистическое плечо». Клиент голосует колёсами, колёса катятся в Подольск. Красивый механизм, и главное — ни одного отпечатка пальцев на нём.

Толян посмотрел на меня чуть с прищуром:

— Морду бить или договариваться?

— Разговаривать. Морду бить — уже не двухтысячные, Толь.

Дорога до Подольска заняла чуть меньше часа, и всё это время я потратил на инвентаризацию. Что я знаю: сбои начались через два дня после того, как определение суда встало поперёк чьей-то тихой покупки. Что я предполагаю: покупатель, взявший активы Дроздова за сорок процентов цены, получил уведомление о приостановке и легко выяснил, чей адвокат эту приостановку устроил. Чего я не знаю: зачем меня зовут. Показать кран, из которого перекрыли воду? Кран мне уже показали, для этого не зовут в гости. Значит, будут смотреть. На чужом поле, по чужим правилам, под чужой чай. Прекрасные исходные, Геннадий Дмитриевич, поезжайте, вас там ждут.

Центральный сервис «АвтоЛайна» стоял на выезде из Подольска и выглядел так, как в рекламных проспектах выглядит слово «сеть»: стеклянный фасад, три флага, парковка с разметкой, на разметке ни одного окурка. Я оставил «Киа» между двумя ухоженными кроссоверами — она смотрелась среди них, как я на совете директоров в нынешнем своём качестве, — и пошёл к входу.

Клиентская зона у них была с кофемашиной и кожаными диванами. А у окна, вполоборота к залу, стоял Гурьев.

Я узнал его с одного взгляда и дальше шёл уже на автопилоте. Тёмная ветровка при летней погоде, руки в карманах, седой ёжик, борцовская шея. Он смотрел в окно, на парковку, и не повернулся, когда я проходил, — ни на звук двери, ни на движение в стекле, в котором меня не мог не видеть. Стоял человек и изучал припаркованные машины. Может, и мою.

Я привык, что люди фонят. Все, всегда, любые: злые, спокойные, влюблённые, спящие в зале ожидания. Орлов и Захаров закрыты, но их закрытость сама по себе излучение — ровная стальная поверхность, о которую скребёшься. От Гурьева не шло ничего. Вообще. Как поначалу от Ивана. Пыльное место у окна, пустое, как выключенный телевизор. Я прошёл в четырёх метрах от человека и не поймал ни цвета, ни вкуса — даже короткого всплеска внимания не было, хотя само внимание было, я его чувствовал спиной, той частью себя, которая старше любого интерфейса. Вся жизнь тренировки, надо думать. Человек научился не быть. Сталь я видел, об сталь я стучался, но с отсутствием я встретился впервые, и мне оно понравилось куда меньше стали.

— Геннадий. — Орлов вышел мне навстречу сам, из служебной двери, без пиджака, в рубашке с закатанными рукавами. Руку подал крепко и коротко, и на этом коротком контакте я получил его целиком, сколько он выдаёт: мокрый асфальт с прожилками стали, а на языке — металл, разведённый морской водой. Ни больше, ни теплее, чем в прошлый раз. У этого человека и рукопожатие было дозированное. — Хорошо, что приехали. Пойдёмте, покажу хозяйство. А то вы у меня всё по кабинетам сидели, а кабинет — место лживое, там любой дурак хозяин.

И повёл. Не в кабинет со стаканом и картой — через цех.

Цех у него был большой, светлый, на восемь постов, и работал он, как работает дорогой механизм: без крика. Механики в одинаковой форме с логотипом, инструмент на тенях-стендах, у каждого поста планшет. Пахло новой резиной и чистым маслом — у чистого масла, если кто не знает, тоже есть свой запах, он честнее любого аудита. Я шёл и профессионально завидовал. Тихо, по-белому, но завидовал.

— Восемь лет этому корпусу, — сказал Орлов, не оборачиваясь. — Начинал с двух постов и одного жулика-приёмщика. Жулика выгнал, посты остались. С Дмитрием Андреевичем, кстати, выходим на сделку. Хотя… — он чуть повернул голову, — вы, наверное, в курсе. Вы же у него консультант-помощник.

Небрежность была выточена вручную. Так, между делом, вполоборота, о главном.

— В курсе, — сказал я.

— Дмитрий обмолвился, что вы давно вместе работаете. — Орлов остановился у поста, где парень в перчатках затягивал рычаг. Постоял, посмотрел на затяжку. Парень под хозяйским взглядом работать не перестал и даже не обернулся — вышколенные они тут у него. — А я почему-то такой информации нигде не нашёл. Хотя смотрел, поверьте, внимательно.

— Давно, — подтвердил я. — Отношения бездоговорные.

— Бездоговорные. — Он повертел моё слово и двинулся дальше вдоль постов. — Богатое слово. Обычно за ним прячется либо родня, либо касса мимо налоговой. И, простите великодушно за бестактность… хорошо платит господин Романов?

— Не жалуюсь.

— Не жалуетесь.

Повторил он это тихо и уже не для меня — так прикидывают вес: подняли, подержали и потом поставили. Что у него в этой прикидке сходилось, а что упрямо не желало, вслух он не сообщил, да мне и без озвучки было ясно. Консультант, у которого нет договора, зато откуда-то есть сервис с ангаром. Хорошая задачка, Вадим Сергеевич, содержательная. У Ивана вон такая же лежит вторую неделю, и ничего, живой. Становитесь в очередь.

Между постами нас догнал мастер-приёмщик с планшетом, сунул хозяину экран. Орлов скосился, качнул подбородком — и мастера как отменили. За всю прогулку по цеху ему никто не сказал ни слова, и сам он своим — тоже. Из всего цеха разговаривали только мы двое, и то один из нас в основном взвешивал.

— Я, собственно, чего приехал-то, Вадим Сергеевич. — Пора было бить в свою точку, пока меня водили по чужим. — Что с поставками? Дважды за неделю сбой, из шести позиций четыре, и мимо идут как на подбор клиентские. Мы вроде обо всём договорились. Или закрываем лавочку?

Орлов остановился у открытых ворот цеха. За воротами был двор, дальше — мойка, за ней склад с погрузчиком. Он смотрел на этот свой отлаженный мир и отвечал мне без спешки, нараспев, как объясняют погоду и курс доллара.

— Времена сейчас не самые лёгкие, Геннадий. Логистика хромает, контрагенты новые, необкатанные, всё лихорадит. — Он развёл руками — на ширину, положенную жанру, ни сантиметром шире. — Наладится. Главное — доверять друг другу. Ведь так?

— Я уже пробовал доверять. Чуть в КПЗ не загремел.

— То было недоразумение.

Без паузы. Без смены тона. Три слова, которыми человек закрыл историю с подброшенным мне пистолетом, как закрывают форточку. Он не оправдывался, не отпирался и даже не признавал — он сообщал мне, что тема исчерпана и в его учётных книгах значится недоразумением. Меня качнуло изнутри горячим, и я убрал это горячее туда же, куда убираю всё горячее в рабочее время. Захочет — расплачусь позже, с процентами.

Сзади подошёл Андрей с папкой в руках.

— Вадим Сергеевич, подпись нужна. Банк до двенадцати просил.

Орлов взял папку, подписал в трёх местах, не читая и не переставая смотреть на двор, вернул. Андрей ушёл. Весь эпизод занял секунд двадцать, и за эти двадцать секунд мне показали больше, чем за экскурсию: человеку носят на подпись миллионы, а он не отрывает глаз от того, что считает важным. Важным в данную минуту считался я.

— Кстати, по Дроздову. — Орлов двинулся дальше, во двор, на солнце. — Ваш адвокат, если не путаю, ведёт дело его супруги? О расторжении брака.

— Слышал о таком. Но не все дела моего адвоката касаются меня.

— Да? А мне казалось, вы за жизнью известного нам депутата следите пристально.

— В рамках наших с ним недопониманий, разве что. — Я дал этой фразе отлежаться и добавил тем же тоном, каким он спрашивал про Романова: — А вот пристальное внимание, кстати, в последнее время проявляют к моему сервису. Машина серая стоит, люди в ней сидят, смотрят. Вы, случайно, не в курсе, кто бы это мог быть?

Орлов остановился. Повернулся ко мне всем корпусом, неторопливо, и посмотрел прямо — светлыми, ничего не отдающими глазами. Фон его при этом не сделал ничего. Понимаете, в чём штука: у живого человека на прямой вопрос «накой ты за мной следишь» обязательно дёргается что-нибудь. Раздражение, веселье, азарт, испуг — что-нибудь, хоть на волос. Мокрый асфальт с прожилками стали, который я читал в нём весь разговор, остался мокрым асфальтом с прожилками стали, без единой новой трещинки, будто мой вопрос упал мимо, в траву. И вот это неподвижное ничего было мне ответом почётче любого «да». Мой вопрос его не удивил.

— Нет, — сказал он. — Не понимаю, о чём вы. Мы же обо всём договорились.

Час назад я привёз ему эту фразу как претензию. Увозил я её обратно уже как условие, причём ни одно слово в ней за это время не поменялось.

До ворот он проводил меня сам. Я взялся за ручку двери, и тут он окликнул меня в спину — легко, без нажима, будто вспомнил ерунду:

— Ангар-то растёт? Крылов ваш, слышал, фундамент захватками льёт, чтобы сервис у вас не вставал. Толковый прораб, берегите. Толковых нынче разбирают.

Я обернулся. Орлов шёл к своему стеклянному фасаду и не оглядывался.

Фамилию Крылова я ему не называл. Про захватки знали четверо: я, Толян, Палыч и сам Крылов. Угроз я не услышал ни одной — мне между делом, у самой машины, сообщили, что двор мой просматривается до уровня технологии заливки бетона. И пошли пить свой чай.

Через клиентскую зону я выходил уже один: место у окна пустовало. Гурьев исчез вместе со своей ветровкой, и никто из сидевших на кожаных диванах, судя по лицам, не заметил ни что он тут стоял, ни что перестал. Работа у человека такая — не оставлять следов даже в чужой памяти. Я задержал взгляд на пустом месте на полсекунды дольше нужного и вышел на солнце.

Первые километров двадцать обратной дороги я ехал молча, без радио, и складывал. Складывалось паршиво, зато честно.

Сбои начались не от логистики. Сбои начались через два дня после того, как определение суда заморозило регистрацию семи сделок, в которых покупателем — через прокладку, через общество из Подольского района — стояли его люди. Дроздов продавал, Орлов брал за сорок процентов цены, всё было тихо и почти законно, и тут серпуховский таксист со своим московским адвокатом воткнул лом в шестерни. Формально я чист. Даже Захаров сам отдал нам развод как наше поле. Формально чист и Орлов: у него логистика, времена нелёгкие, контрагенты необкатанные. Никто никому ничего не предъявил. Просто мне перекрыли четыре позиции из шести и в лицо, с прогулкой по цеху, дали понять, что кран — вон он, и рука — вон она.

И вторая мысль, похуже первой. Захаров ведь предупреждал, дословно: между Орловым и Дроздовым не лезь, у меня там своё. Я не лез. Я шёл по разводу, по разрешённой тропинке, и тропинка сама вывела меня аккурат между ними. Разницу между «не лез» и «оказался между» мне вряд ли кто-нибудь зачтёт.

А третьей мыслью шёл Романов. Орлов сегодня трижды, как бы невзначай, потрогал эту тему — работаете давно, договора нет, платит хорошо ли. Человек с его биографией не задаёт случайных вопросов трижды. Он искал шов, место, где мои две жизни сшиты, и искал в правильном районе: связка «таксист — владелец завода» действительно не объяснялась ничем из моих бумаг. Пока я мог утешаться одним: правильный район ещё не адрес. Но копал он туда, куда надо, и копал не лопатой — буром.

На заправке под Чеховом я взял кофе из автомата и набрал Русика.

Он не ответил. Перезвонил минут через семь, когда я уже сидел в машине и грел стакан ладонями.

— Ген Дмитрич, извиняй, руки в тавоте были. Ты по делу или соскучился?

— По делу. Нужен второй канал — расходники и ходовая, постоянно, начиная со вчера.

В трубке стало тихо, и тишина мне не понравилась. Русик у нас человек громкий, паузы ему не свойственны.

— Объёмы назови, — сказал он наконец.

Я назвал. Он помолчал ещё дольше.

— Не потяну, ты же расширился не слабо.

— Совсем?

— Слушай, я тебе врать не буду, у нас с тобой не те отношения. — Голос у него стал усталый. — Расходники дам, и дам хорошо: колодки, фильтры, масло, свечи — тут я живой, тут бери сколько унесёшь, ещё и посмеёмся над твоим прайсом. А ходовую не вытяну. У меня склад двести квадратов, Ген Дмитрич. Двести. Чтобы держать под тебя стойки и амортизаторы на все твои марки, мне надо половину склада заморозить, и лежать оно будет полгода. Я на воздухе разорюсь.

Я смотрел на стакан с остывающим кофе и мысленно вычёркивал половину плана, который час назад казался мне таким изящным.

— Под заказ как раньше возить сможешь?

— Смогу. Плюс-минус пару дней, в зависимости от детали, ну и плюс проценты. — Он хмыкнул, невесело. — Только оно тебе надо? Ты ж клиенту дату называешь и в неё попадаешь, у тебя на этом весь бизнес стоит. Как ты ему скажешь «пару дней туда-сюда»?

Никак. В том и была засада. Даже день сверху — и «Диагност» превращается в обычный сервис у трассы, каких на этом шоссе сорок штук, и вся моя репутация уходит туда же, куда ушли колодки для «вчерашнего клиента».

— Значит, так, — сказал я. — Расходники берём с понедельника, весь список, объёмы пришлю сегодня. По ходовой… дай телефон, кто возит.

— Дам. Только он тебе не понравится. Сидит в Домодедово, цены задирает, с новыми работает по стопроцентной предоплате. Зато у него есть всё и всегда.

Всё и всегда. Второй раз за день я слышал эту формулу, и второй раз за ней стояло, что за неё придётся заплатить чем-то помимо денег.

— Ген Дмитрич. — Русик замялся. — А случилось-то у тебя чего? Ты ж вроде с большими работал, у тебя всё ровно было, штиль полный.

— Погода портится.

— А. Ну, погода, да — бывает. — Дальше он лезть не стал, и за это я его отдельно уважаю. — Ты вот что. Я мелкий, конечно, против твоих красивых. Но добро помню и тебе должен, не бегаю от этого. Так что, если чего — звони, не стесняйся.

Я убрал телефон и допил кофе, окончательно остывший. Итог был половинчатый и оттого честный: расходники я закрыл, ходовую нет. По ходовой мы оставались на крючке у вежливых менеджеров с их логистическим плечом, и снять нас с этого крючка можно было либо предоплатой незнакомому жулику из Домодедова, либо собственным складом — а склад это деньги, площадь и человек, который на нём живёт.

Вот, собственно, и вся арифметика сегодняшнего дня. Мне показали кран, я нашёл второй, и второй оказался вдвое тоньше первого.

Толяну я отзвонился оттуда же: с понедельника расходники идут от Русика, объёмы соберём вечером, по ходовой пока живём как жили. Старому поставщику заказы резать наполовину — по тем позициям, что Русик закрывает, — но не обнулять. Пусть висят на длинном поводке: по тому, как у них дальше поедут сроки и как будут меняться голоса в трубке, я про Орлова узнаю побольше, чем из сегодняшней экскурсии по цеху.

— Понял, — сказал Толян. И, помявшись, добавил: — Шеф, а этот, который поставщик… он нам мстит, что ли? За что?

— За геометрию, Толь. Мы встали не в том месте чужого чертежа.

— А. — Толян помолчал. — Ну, у нас свой чертёж есть. Палыч вон опять с блокнотом ходит, меряет каждый метр погонный. Говорит, где-то зазор гуляет на миллиметр. Я ему говорю: Палыч, это у тебя рулетка гуляет. Обиделся.

С этой бытовой ноты день почти выправился, и до вечера я даже успел откатать три городских заказа — мироздание прислало мне двух молчаливых старушек и одного студента с чемоданом, все трое без чертовщины, спасибо ему за выходной. А в восьмом часу, когда я парковался у Лериного дома, позвонил Захаров.

Я ответил на второй вибрации. Тишина в трубке была рабочая, его фирменная: он всегда пару секунд молчал, прежде чем начать, будто досматривал документ.

— Я же просил, — сказал он.

Ни здравствуйте, ни имени. По голосу — ровному, без металла — я не понял ничего, и это само по себе было плохим знаком: обычно у него в голосе читалась хотя бы усталость.

— Я работал по разводу. Вы сами сказали: это наше поле, туда не вмешиваетесь.

Пауза. Длинная, секунд на пять. Где-то у него там, на фоне, хлопнула дверца машины.

— Формально — да.

И снова пауза, и в этой второй паузе поместилось всё, что он думал про слово «формально», про моего адвоката, про семь замороженных сделок и про то, как теперь выглядит его «своё» на той автобазе.

— Больше так не делайте, — сказал Захаров и положил трубку.

Я посидел с телефоном в руке. За всё время нашего сотрудничества — с первой папки в парке Талалихина, через все передачи, ориентировки и загранпаспорт за пять дней — этот человек заканчивал разговор одним и тем же словом. Принято. Слово было казённое, неласковое, но оно означало: баланс сошёлся, работаем дальше. Сегодня «принято» не прозвучало.

В доме горел свет, на кухне двигалась тень — Лера что-то готовила, судя по решительности силуэта, воевала с духовкой. Я посидел в машине ещё минуту, выключил зажигание и пошёл в дом.

Воевала она, как выяснилось, с уткой. Утка сопротивлялась второй час и пока вела по очкам.

— Не подходи, — предупредила Лера, не оборачиваясь. Волосы у неё были подколоты карандашом, на щеке мука. — У нас с ней личное. В интернете написано «простой рецепт», Ген. Простой. Я шесть раз перечитала — что-то не сходится.

— Помощь предлагать можно?

— Нельзя. Можно налить мне вина и рассказать, почему у тебя лицо, как у моего аудитора в марте.

Я налил и рассказал разрешённую часть: поставщик мудрит, пришлось съездить в Подольск, договорились, но осадок остался. Про цех, про Гурьева у окна и про фамилию Крылова, лежащую в чужом кармане, рассказывать не стал. Осадок от этого меньше не делался, зато утка у Леры к десяти всё-таки сдалась, и по такому случаю мы съели её прямо на кухне, без сервировки, отламывая кто как может. И еще, на радость Леры, утка получилась действительно вкусной.

Уже ночью, лёжа в темноте, я досчитал неделю до конца. Ивана отбили в кредит: пятница, к которой он обещал поднять архив банкомата, прошла целиком, и от него за весь день ни звонка, ни строчки. Дроздова описали при понятых. Орлов показал мне кран, цех и осведомлённость. Захаров забрал своё «принято». Урожайная неделя, с обеих сторон бухгалтерии, и сальдо по ней явно ещё не подбито.

Бабушка позвонила в субботу, в девять, когда я допивал первый кофе и досматривал присланный ночью прайс от Русика. Прайс, к слову, оказался вменяемый, я даже перепроверил две позиции — не опечатка ли.

— Геночка. — В трубке что-то грохнуло, потом зашипело. — Погоди, я сковородку сниму… Алиса, тише сделай! Тише, я сказала! Вот же навязалась на мою голову. Ты слышишь меня?

— Слышу, бабуль. Вы с Алисой опять воюете?

— А как с ней не воевать, если она мне с утра романсы ставит? Я ей говорю: поставь Зыкину. Она ставит. А потом сама, без спросу — какой-то дыц-дыц. Говорит, вам может понравиться. Откуда она знает, что мне может понравиться? Она меня знает без году неделя!

Шипение в трубке прекратилось, сковородка была спасена. Я сидел с кружкой и слушал, как моя бабушка отчитывает колонку — сердито и обстоятельно, без малейшей надежды на исправление, потому что колонку, как и Маркиза, переубедить нельзя, можно только перетерпеть.

— У меня новости, — доложила она, навоевавшись. — «Анабель» распустилась, вся до последней шапки. Белая стоит, Геночка, как невеста, я вчера возле неё полчаса простояла. Соседки приходили смотреть. Люда фотографировала для своего этого… телефона. Так что передай Лерочке: пусть приезжает смотреть, пока не осыпалась. И смородина пошла, первая уже висит, тёмная. В июле поспеет, как я и говорила.

— Передам. Она и сама рвётся.

— Знаю, что рвётся, мы созванивались. — И тут бабушка набрала воздуху, и я понял, к чему мы всё это время шли. Гортензии были разминкой, и смородина тоже. — Максимушка. А сказал?

О главном она спрашивает одним словом. Длинный вопрос человеку есть куда обойти, а тут обходить нечего.

— Нет, бабуль. Не сказал.

Она помолчала. В трубке тикали её ходики, где-то мяукнул Маркиз, требуя своего. Она не вздохнула и ни слова не сказала мне про камень в сапоге. Просто молчала в трубку, а мне под этим её молчанием делалось хуже, чем было бы под любой проповедью.

— Ну, — сказала она наконец. — Тебе жить. Смородину-то приезжайте собирать. Вдвоём.

И перевела разговор на кабачки. Кабачков в этом году уродилось столько, что она грозилась выдавать их гостям принудительно, в багажник, не спрашивая. Ещё минуты три я слушал про Люду, которая заходила «просто так» уже дважды за неделю и оба раза интересовалась, когда приедут «мальчики из сервиса» — бабушка произнесла это с интонацией сводни, вышедшей на пенсию, но не бросившей практику, — и про то, что Маркиз поймал крота и принёс его на крыльцо, гордый, как министр. Обычный её отчёт, летний, урожайный. Я слушал бы его ещё час.

После звонка я ещё посидел с остывшим кофе. Суббота стояла за окном во всей красе, Лера спала, в доме было тихо. «Тебе жить» в бабушкином исполнении значило не разрешение, а прогноз, и прогноз не из благоприятных. Хуже всего, что спорить было не с чем: врал я Лере уже вторую сотню дней, и каждая новая ложь ложилась на предыдущие ровно, без зазоров, как хороший каменщик кладёт стену. Мастерство росло. Гордиться им не получалось.

Заодно я в третий раз за утро проверил телефон, хотя знал, что там пусто. Пятница прошла. Иван обещал к концу недели поднять архив банкомата, того самого, что смотрит на парковку через дорогу, — конец недели наступил и кончился, а от Ивана ни звонка, ни строчки.

Читалась эта тишина двояко, и оба чтения мне не нравились. Может, на записи ничего не нашлось, и тогда мне попросту нечего сообщать. А может, нашлось — и тогда со мной готовятся разговаривать уже не в кафе с самсой. Люди этой профессии не звонят с плохими новостями, они с ними приезжают.

Потом я открыл страницу фонда. Публичную отчётность, раздел поступлений — я лазил туда каждый день с середины недели, примерно с тем же чувством, с каким в прошлой жизни открывал утренние котировки. Раздел был пуст. Двенадцать дней Шерпа истекли ещё в среду, конверт по всем срокам давно должен был лежать на чьём-то столе в Сити, а фонд молчал так же ровно, как Иван.

Два молчания за одно утро, и ни одного я расшифровать не мог.

В сервис я поехал к полудню — суббота у нас рабочая — и попал на маленький праздник, о котором никто не объявлял.

У мойки, на перевёрнутом ящике, стоял торт. Магазинный, с кремовыми розами, уже початый. Вокруг топтались Мишка, Дима и Никита, у всех троих в руках были одноразовые вилки, а у Никиты поверх вилки — лицо человека, который прыгнул с вышки и уже понял, что вода есть.

— О, шеф! — Мишка замахал вилкой. — Идите сюда! У нас тут событие. Никитос проставляется. Первая зарплата!

— Она вчера ещё была, — уточнил Дима. — Он до сегодня решался.

Никита покраснел и положил мне кусок — с той старательной точностью, с какой он теперь делал всё, от протирки стёкол до нарезки торта. Я взял тарелку и спросил, как положено спрашивать в таких случаях:

— Ну и куда первую?

— Долг закрыл. Треть. — Он сказал это, глядя не на меня, а в торт, но спина у него при этих словах выпрямилась сама. — По графику если, то к сентябрю всё закрою. Я посчитал. А это вот… — он кивнул на торт, — это с остатка. Мамке ещё цветы взял. Она сначала ругалась, что трачу, а потом ревела. Женщины, короче.

— Женщины, — солидно подтвердил Мишка, которому было до совершеннолетия еще ого-го сколько и который в женщинах понимал, как я в балете.

Торт был приторный, крем отдавал маргарином, и это был один из лучших тортов в моей жизни — в обеих, если считать честно. В прошлой мне случалось есть десерты, которые готовили люди со звёздами Мишлена. Ни один из них не был куплен на остатки первой зарплаты человеком, который три недели назад стоял у моих ворот, не решаясь войти.

Фон над всей мойкой стоял золотистый, тёплый, и я в нём погрелся минут десять, прежде чем ехать по делам. Погода в моей жизни в последнее время стояла такая, что греться следовало впрок.

Про сами поездки скажу коротко: их не было. Вернее, были — четыре заказа, все четыре пустые, как приёмная в воскресенье. Пенсионер до рынка, две подружки до салона, парень с рюкзаком до вокзала. Ни у одного из них ничего не болело — из того, что лечится разговором. Мироздание последние дни не подкидывало мне ни единого человека, которому надо, и я уже начинал коситься на эту тишину с подозрением. По условиям моей должностной инструкции простой не предусматривался, а что предусматривалось за простой — я выяснять не хотел. Оставалось надеяться, что у мироздания тоже бывают отпуска. Июнь всё-таки.

Лера позвонила в четвёртом часу, и по первому же слову я понял: случилось.

— Ген. — Голос у неё был странный, сдавленный, как у человека, который старается не засмеяться в театре. — Он позвонил.

— Кто?

— Мостовой. Сам. Лично. Слушай, я тебе сейчас дословно, я записала даже, потому что это надо сохранить для истории. — Она втянула воздух. — «Валерия Сергеевна, звоню поблагодарить. Вы же понимаете, рынок тесный, информация ходит. За таких хороших поставщиков — отдельное спасибо». Отдельное, Ген. Спасибо.

— А ты?

— А я сказала: всегда пожалуйста. — Она всё-таки засмеялась, коротко и зло. — И знаешь, что самое смешное? Он звонил поиздеваться. У него голос был, как у кота над сметаной. Он думает, что увёл у меня контракт. Он контракт подписал, Ген. С ними. Вчера.

Я отставил стакан с водой и позволил себе три секунды чистого, ничем не замутнённого удовольствия. Сработало. Бумага, полежавшая на столе две минуты в четверг, к субботе превратилась в подписанный контракт на другом конце Москвы. Скорость впечатляла: Инга передала информацию срочно, как передают горячее, пока не остыло. Значит, канал у неё отлаженный, и ходит по нему она не первый раз.

— Так, стоп. — Лера перестала смеяться. — Объясни мне ещё раз, только медленно. Я положила на стол бумагу, которую не собиралась подписывать. Через два дня мой конкурент подписал контракт с конторой, у которой четыре имени и два арбитража. И позвонил сказать мне спасибо. Я в этой цепочке где?

— Ты в начале и в конце. Всё остальное сделали за тебя.

— И что теперь будет? С ним, с Мостовым?

— Теперь у него медовый месяц. Месяца два-три всё будет прекрасно: образцы отличные, цены сказочные, менеджеры ласковые. Потом пойдёт первая большая предоплата, и начнётся то, за что эта контора четыре раза меняла имя. Сорванная отгрузка, потом извинения, потом тишина, потом у ответчика уже другое название. — Я прикинул. — К октябрю он будет судиться со стамбульским воздухом. Причём, заметь, мы ему ничего не продавали. Он сам нашёл, сам проверил — как умел, — сам подписал. Его собственная жадность, его собственная разведка. Мы разве что дверь не заперли.

Лера помолчала.

— Знаешь, что я поняла? — сказала она. — Я даже не про Мостового. Мостовой дурак, ему положено. Я про то, что он позвонил. Ему мало было украсть, ему надо было, чтобы я знала. Вот без этого звонка мы бы ещё месяц гадали, ушла бумага или нет.

— Люди, которые воруют, часто хотят, чтобы жертва знала. Иначе им невкусно. — Я сказал это и подумал, что звонок Мостового в мои расчёты не входил, я готовился ждать подтверждения месяцами, по косвенным. Подарок прилетел сам, на крыльях чужого самодовольства. — Запиши это себе в актив, кстати. Твой конкурент только что бесплатно подтвердил тебе утечку, назвал канал рабочим и снял все сомнения. Такие услуги дорого стоят.

— В актив. — Лера повторила это без улыбки. Слышно было, как она села. — Значит, в понедельник.

— Значит, в понедельник. Ты как?

— Нормально. — Пауза. — Нет. Не нормально. Десять лет, Ген. Но уже — нормально. Знаешь, когда стало нормально? Вот когда он сказал «отдельное спасибо». До этого у меня всё-таки жила где-то мысль, что мы ошиблись, что она просто мимо принтера ходила. А тут — всё. Кончилась мысль.

В понедельник я отвёз её на Полянку к десяти и остался ждать во дворе, на парковке — она не просила, я сам сказал, что посижу внизу. Не для охраны. Для охраны у нее есть Володя. Просто есть разговоры, после которых человеку лучше сесть в машину, где его ждут, чем в пустую.

Ждал я долго, почти час, и час этот тянулся, как очередь в регистратуру. Я успел разобрать почту, согласовать с Крыловым график на неделю — он прислал фото: плита лежала серая и гладкая, как стол, и на ней уже размечали оси под колонны, — и трижды отложить телефон, чтобы не написать ей «ну что там». Там было то, что должно было быть.

Она вышла в начале двенадцатого. Шла через двор ровным шагом, кивнула охраннику на шлагбауме. Села, пристегнулась, положила сумку на колени. Посмотрела перед собой.

— Надо будет пропуска новые заказать, — сказала она. — У нас пропуска со сроком действия, у неё до декабря был. Позвоню в бюро, пусть аннулируют.

— Лер.

— Всё нормально прошло. — Голос у неё был будничный, каким при мне обсуждают отгрузки. — Я позвала её, положила лист и ручку. Сказала: пиши по собственному, с сегодняшнего дня, расчёт получишь полностью, рекомендации не проси. Она посмотрела на лист, потом на меня, и я по её лицу увидела, что объяснять ничего не придётся. Она поняла за секунду, Ген. Ни одного вопроса мне не задала. Она этот лист ждала — может, не сегодня и не от меня, но ждала.

— Вообще ничего не сказала?

— Ничего. Написала, расписалась. Но уже в дверях все-таки обернулась: «Ты не накручивай себя, Лер. Устала просто, отдохни». — Лера коротко втянула воздух. — Заботливая. Её выгоняют за десять лет вранья, а она беспокоится, что я устала. И вот что самое поганое: она это искренне сказала. Я слышала, Ген, она правда за меня переживала. У неё в голове это как-то помещается вместе.

Она не договорила и махнула рукой. Мы выехали со двора, встали на светофоре у моста. Лера смотрела в окно.

— Я вот что скажу, и закроем тему. — Голос у неё был уже другой, тише. — Я много чего умею прощать, работа научила. Обманул на деньги — переживу, деньги считаются. Ушёл к конкуренту — бывает, рынок. Но когда человек сидит рядом с тобой десять лет и всё это время знает о тебе то, чего ты о нём не знаешь… когда у него всё это время есть второе дно, а ты ходишь по первому и ничего не слышишь… вот этого я простить не могу. Не умею. Там прощать нечем.

Светофор переключился. Я тронулся и вёл машину очень аккуратно, как по льду, хотя асфальт был сухой. Она говорила про Ингу. Каждое слово — про Ингу. И каждое слово ложилось в меня, как ложатся пули в тире — в одну и ту же зону, кучно. Человек рядом. Десять лет. Второе дно. У меня стаж был поменьше, зато дно поглубже, и ходила Лера по нему каждый день босиком и ничего не слыша.

Я промолчал. В этом я теперь мастер спорта — молчать в нужных местах.

В сервис мы заехали вместе — Лера сказала, что после такого утра ей нужно посмотреть на что-нибудь простое и честное, а честнее нашей мойки в радиусе ста километров ничего не водилось. Она пила чай с Палычем у ворот, Палыч показывал ей блокнот и объяснял про зазоры, и, судя по её лицу, её отпускало — медленно, по миллиметру, как отпускает затёкшую ногу.

А в третьем часу к воротам подъехал чёрный БМВ, и из него вылез Дроздов.

Я увидел его от ангара, метров с двадцати, и сначала не поверил. Потом поверил, и внутри у меня всё пришло в боевое расписание само, без команды: где Лера — у ворот, с Палычем, в стороне. Где ребята — Мишка с Никитой на мойке, Толян в боксе, Серёга под «Вестой». Где я — иду к воротам, спокойно, не бегом.

За рулём БМВ сидел парень, совсем молодой, и смотрел строго перед собой, в одну точку, как смотрят люди, которым стыдно за пассажира. Мотор он не заглушил.

Дроздов шёл через двор. Я не видел его вблизи с прошлой осени и сейчас смотрел, что от него осталось. Осталось много — туша была всё та же, костюм всё тот же, дорогой, только сидел он теперь криво, как чехол с чужой машины. Пил он, судя по цвету лица, не первый день, но сейчас был в том состоянии, которое хуже пьяного: всё понимает, ничего не контролирует.

— Вот он! — заорал Дроздов от середины двора, тыча в меня пальцем. — Вот, полюбуйтесь! Хозяин! Честный сервис, слыхали? Видим насквозь!

Двор замер. Клиент у мойки — мужичок с «Логаном» — так и застыл с ключами в руке. Дроздов дошёл до меня и встал в двух шагах. Несло от него перегаром и ещё чем-то кислым, лекарственным.

— Что, доволен? — Голос у него сорвался на сип и снова набрал. — Всё забрал? Базу описали, счета встали, жена… — он задохнулся, — адвокатишку своего московского на жену натравил! Семью мою! У меня дети, ты понимаешь, ты, таксист⁈ Дети!

Я молчал.

Внутри у меня стояла очередь из слов, копившихся год. Про Лёху. Про гараж, про то, чьими руками на самом деле разобрана его жизнь. Сказать хотелось до ломоты в челюсти, но я молчал и это получалось с большим трудом. Только двор был полон народу, у народа в карманах телефоны, и любое моё слово он унёс бы отсюда с собой, в записи.

«Стоп, машинист», — сказал во мне Макс, и я стоял.

А интерфейс тем временем работал, и лучше бы он этого не делал. Потому что вблизи Дроздов читался весь, насквозь, и читать это было тяжело. Никакой ярости там не было — ярость я у него видел раньше, она бурая, с искрами. Сейчас внутри у него всё сыпалось. Сплошное осыпание, обвал породы, серое вперемешку с чёрным, без опоры, без дна. А под самым низом, под обломками, горело жёлтое — чисто и отчаянно. Страх. Настоящий, без примеси. Всё в этом человеке было гнилое, купленное или сожжённое, и это горело по-настоящему, а мне пришлось это увидеть.

Ненавидеть его от этого я не перестал. Раньше эта ненависть была у меня полегче, а теперь я таскал её со свинцом внутри, и в этом состояла вся сегодняшняя прибыль.

— Молчишь? — Дроздов качнулся ближе. — Правильно молчишь. Ты ж у нас тихий. Тихой сапой всё… — Он завертел головой, подыскивая, на ком бы ещё разрядиться, и нашёл. — А это что за… Ты чего вылупился⁈

Никита стоял у мойки со шлангом в опущенной руке и смотрел ровно так же, как остальные, только был он к нам ближе остальных, и было ему девятнадцать лет. Дроздов пошёл на него, набирая по дороге ход, и голос у него за эти три шага поднялся до визга:

— Чего смотришь, щенок? Снимаешь, да? Все снимают! Я т-тебе сниму…

Не помню, чтобы я принимал какое-то решение. Просто в следующую секунду обнаружил, что стою между ними, спиной чувствую пацана, а моя рука держит депутата повыше запястья — не выкручивая и не сжимая до боли, а держа, как держат человека, который вот-вот повалится.

— Хватит, — сказал я ему одному, вполголоса.

Он рванул руку на себя, и я разжал пальцы сам, не дожидаясь второго рывка: по его лицу было уже видно, что к парню он не пойдёт. Заняло всё это секунды две, от силы три, и за эти две секунды я успел поймать боковым зрением у ворот поднятую руку с телефоном. Мужичок с «Логаном» снимал нас, и по тому, как удобно он для этого встал, снимал давно.

— Руки, — просипел Дроздов, отступая. — Руки распускаешь… Свидетели! Все видели⁈ Он на депутата… — он поискал слово, — напал!

Никто во дворе не пошевелился. Тишина стояла такая, что было слышно, как на мойке журчит вода из брошенного Никитой шланга. Дроздов обвёл двор глазами, не нашёл ни одного сочувствующего лица, как-то разом осел — и пошёл к машине, боком, по кривой. У БМВ он обернулся и сказал уже без крика, устало, и от этой усталости прозвучало страшнее крика:

— Думаешь, всё? Ничего не всё. Я ещё живой.

Хлопнула дверь. Парень за рулём сдал назад так осторожно, будто вёз стекло, и чёрный БМВ укатился в сторону трассы.

Двор ожил не сразу. Первым отмер Толян — он, оказывается, всё это время стоял в трёх шагах позади меня с ключом на двадцать два в опущенной руке, и я предпочёл не выяснять, какие у него были планы на этот ключ. Никита смотрел на свой шланг.

— Я не снимал, — сказал он мне зачем-то. — Шеф, я правда не снимал, я просто стоял…

— Знаю. Воду выключи, топит уже.

Лера подошла от ворот быстрым шагом. Лицо у неё было белое, а плечи она держала так прямо, что мне захотелось её усадить.

— Это он? Тот, который… про которого ты рассказывал?

— Он.

— Ты весь его концерт простоял молча. — Она разглядывала меня снизу вверх, проверяя, всё ли у меня на месте. — Он тебе в лицо орал. При твоих ребятах, при клиентах. А ты стоял.

— Ответил бы — он бы это унёс. Ему сегодня нужен был мой голос, желательно громкий.

— Вот. — Лера подняла палец. — Вот это меня и цепляет. Ты сейчас объясняешь так, будто заранее прикинул, что он приедет и как себя вести.

Спорить я не стал, потому что прикинул. Не в подробностях, конечно, но общий чертёж лежал у меня в голове с той минуты, как приставы вышли из его сервиса. Когда чёрный БМВ вкатился к недостроенному ангару, я не удивился ни на грамм, и вот это, если честно, пугало меня самого куда больше, чем сам Дроздов.

Она взяла меня за рукав и не отпускала до самых боксов, и по дороге дважды оглянулась на ворота, где давно осела пыль.

Вечером, когда всё было пересказано и наполовину улеглось, я вышел на террасу и набрал Ройтмана — чтобы сегодняшнее легло в его папку сегодняшним же числом. Изложил по порядку: кто приехал, что кричал, сколько человек видело, велась ли съёмка.

— Зафиксировал, — сказал Ройтман. — Подробно проговорим завтра, сейчас поздно и вы на нервах. Одно скажу сразу. Вы всё сделали правильно, Геннадий.

Он помолчал.

— К сожалению.

Я остался на террасе. Июньский вечер стоял теплый, светлый, где-то у соседей стригли газон, и пахло этой стриженой травой на три участка вокруг. По всем законам жанра мне полагалось сейчас перебирать сегодняшний день — сип Дроздова, его осыпающееся нутро, жёлтый огонь под обломками. А я перебирал другое.

Телефон в руках мужичка с «Логаном». Поднят он был с самого начала, с первого крика, и снял всё подряд: как депутат орёт на весь двор, как депутат прёт на девятнадцатилетнего пацана со шлангом. Несколько минут материала, из которого при желании собирается что угодно — от «пьяный чиновник кошмарит бизнес» до прямо противоположного. Вопрос всегда один: у кого в руках окажутся ножницы.

И одно движение в самом конце, которое на любом стоп-кадре выйдет лучше всего остального. Чётко, разборчиво и крупно.

Как таксист берёт депутата за руку.

Ролик выложили во вторник, в начале восьмого утра, и к девяти он уже висел везде, где живёт наш город, когда не работает.

Мне его прислал Толян — без слов, одной ссылкой и тремя восклицательными знаками. Я открыл. Паблик «Серпухов Онлайн», тот же, где не так давно мой пост про давление на бизнес собирал сочувствующие комментарии. Сорок секунд видео. Заголовок: «Владелец автосервиса распускает руки на депутата?»

Смонтировано было грамотно, этого не отнять. Всё начало осталось за кадром, вырезано подчистую: крик через двор и «я тебе сниму» в сторону Никиты в фильм не попали. Ролик начинался с середины моего единственного движения: вот я делаю шаг, вот моя рука берёт руку Дроздова, вот он дёргается и отступает с искажённым лицом. Стоп-кадр. Крупно. Рука таксиста на руке депутата. Дальше сип «руки распускаешь… все видели⁈» — эти три секунды монтажёр любовно сохранил — и темнота.

Я досмотрел до конца и посмотрел ещё раз, уже по-рабочему. Снято с точки мужичка с «Логаном», без вариантов: угол тот же, у ворот. Как его запись за сутки превратилась в эти сорок секунд и чьи ножницы по ней прошлись — вопрос был открытый, но недолго открытый: смонтированный ролик не выкладывают бесплатно, а из всех, кому он был нужен, платёжеспособным оставался один. Вернее, полтора, если считать Кожина с его дерматиновой книжкой.

К обеду под роликом стояло триста комментариев, и читать их было всё равно что пить из лужи, но я прочитал — по той же логике, по какой механик слушает стук, а не затыкает уши. Расклад выходил занятный. Половина писала ожидаемое: «во таксисты обнаглели», «на депутата руку поднял, посадят и правильно». Вторая половина неожиданно упиралась: «а с чего это Дроздов у чужого сервиса орал?», «что-то начало обрезано, где начало?», «у меня кум там был, говорит, всё не так было». Кум. Опять чей-то кум. Наш город стоит на кумовьях, как Венеция на сваях, и в этот раз сваи работали на меня.

Я отложил телефон и какое-то время сидел, глядя в остывший чай.

Толпу я знал хорошо, ещё по прошлой жизни. Биржа — та же толпа, только в костюмах: один крупный игрок сливает бумагу, и к обеду её сбрасывают тысячи людей, которые утром считали её лучшей в портфеле. Никто из них не открывал отчётность. Зачем? Умный вон продаёт, значит, что-то знает. Своё мнение стоит времени и труда, а готовое выдают бесплатно, прямо на входе. Я на этой арифметике в своё время неплохо зарабатывал и угрызений не испытывал. Механика рынка, ничего личного.

Теперь я сидел над комментариями и разглядывал ту же механику снизу, с непривычного ракурса.

Вброс всегда делает один. У этого одного есть интерес — конкурент, обида, скука или голый трафик. Остальные подтягиваются даром, из удовольствия быть правым хором. И ведь отдельно взятый автор «во таксисты обнаглели» — нормальный мужик, я таких вожу каждый день. Он вытолкает чужую машину из сугроба и займёт соседу до получки. Это поодиночке. А встав в общий ряд, он гасит собственный фон и начинает светиться общим — я такое видел глазами, на вокзалах, где сотня людей фонит одним цветом, и цвет этот всегда грязнее любого личного.

Самое поганое, что проверка стоит три минуты. Открыть полное видео да подождать сутки, пока уляжется. Только у камня, брошенного со всеми, есть удобное свойство: за него не отвечаешь. Кинул — и растворился в хоре. А человек под камнями стоит один, и считать их ему приходится поштучно, каждый по себе.

Спасли меня, выходит, кумовья. Обыкновенный чей-то кум, который там был и видел. Толпа умеет топить только незнакомца — безликого, из заголовка. Стоит между ней и мишенью встать одному живому свидетелю, человеку с именем и лицом, и камни начинают падать мимо.

Я допил холодное и додумал мысль до конца, хотя очень не хотелось. В прошлой жизни я такие кампании заказывал сам. Против конкурентов, оптом и со скидкой за объём. Называлось это «управлением репутацией» и стоило как хорошая машина. Как оно называется с другой стороны, я узнал только теперь, причём бесплатно.

С тех пор, прежде чем согласиться с хором, я спрашиваю себя об одном: откуда у меня эти ноты. Сам написал или выдали при входе.

В сервисе к моему приезду шло стихийное производственное собрание. Толян был красный и требовал «написать опровержение, официальное, с печатью». Мишка размахивал телефоном:

— Шеф, у меня же всё снято! С моей точки! Там видно, как он на Никитоса попёр! Я выложу — и всё, и конец ихнему монтажу!

— И начало комментариям, кто из вас кого первый провоцировал, — сказал я. — Убери телефон. Никому ничего не выкладываем.

— Да почему⁈

— Потому что оправдываются виноватые, а мы не виноватые. — Я оглядел свою гвардию. Никита стоял у стены белый и, по-моему, не дышал. — Всем работать. Кто из клиентов спросит — отвечаем: было недоразумение, разбираются юристы. На слове «юристы» люди обычно отстают. Дальше расспрашивать боятся, вдруг втянут.

Оля позвонила через полчаса сама — она вела наши соцсети и уже видела всё.

— Геннадий, я согласна, что отвечать нельзя. Но и молчать в ноль нельзя, у нас страница живая, там люди прямо под записью на диагностику всякое пишут. Можно я сделаю одну вещь? Вы сразу не отказывайтесь, подумайте. Опровержений никаких, про ролик вообще ни слова. Я завтра, как по плану, выложу пост про Никиту — он у меня в черновиках неделю лежит, я его к августу готовила. Как парень пришёл с улицы, как учится, фотографии с мойки, торт его этот с первой зарплаты. И всё. Люди сами сложат, на кого там депутат орал.

Я подумал и разрешил. Оружие получалось небольшого калибра, зато безотказное: жизнь как она есть, без комментариев. У меня в прошлой жизни целый департамент по связям с общественностью работал не всегда так чисто, как эта вдова с курсами эсэмэм и спокойствием, которому впору завидовать.

Ройтман позвонил в одиннадцать, и по тому, что он позвонил сам, не дожидаясь моего отчёта про ролик, я понял: у него новости поинтереснее моих.

— Про художественный фильм с вашим участием я в курсе, Геннадий, не тратьте время. Скажу одно: не вздумайте комментировать. Ни под каким видом, ни в каком паблике. Это мусор, и юридически он не стоит бумаги, на которой не напечатан. У меня другое. — Он выдержал свою фирменную паузу, ту, после которой обычно шли пункты. — Вчера в семь сорок утра мне позвонил Мещеряков.

— Это который…

— Который представляет интересы Олега Константиновича в бракоразводном процессе, да. Геннадий, вы человек деловой, поэтому оцените деталь: адвокат, звонящий коллеге в семь сорок утра, — это человек, которому всю ночь звонил клиент. По своей воле наш брат в такое время не звонит даже маме.

Я представил себе эту ночь — после приставов, после двора, после ролика, который тогда уже монтировался, — и ничего не почувствовал. Отметил только, что дожали.

— Он сказал: Герман Аркадьевич, давайте поговорим как взрослые люди. Я ответил: а разве до сих пор мы разговаривали как дети? Он не оценил. Торопился. — Ройтман шелестнул бумагой. — Если убрать вежливые обороты, которых там было на семь минут, предложение такое: мировое соглашение. Развод без суда по существу, раздел по соглашению сторон, Елене Викторовне — доля, квартира и отступные, размер обсуждается и, судя по тому, как быстро он назвал первую цифру, обсуждается вверх. Взамен — тишина. Отзыв заявления по побоям, никакой прессы, никакого продолжения.

— И что вы ответили?

— Что мы подумаем. Мы — это Елена Викторовна, разумеется. Она решает, я оформляю.

Вот тут меня и подняло. Не сразу — сначала внутри щёлкнул старый, почти годичной выдержки счётчик, тот, что включился ещё на двадцати трёх метрах глубины, и до сегодняшнего дня я считал его частью себя, как пульс.

— Герман Аркадьевич, подождите. Какая тишина? Мы же его почти дожали. У нас арест, у нас опись, у нас его собственные угрозы в записи, у Анны Игоревны шесть эпизодов с людьми. У вас же самого — пустоты в его отчётности за позапрошлый год, вы говорили, что теперь, с арестом доли, их можно читать. Это уголовная перспектива, вы сами сказали «вторая линия». И сейчас, когда до финиша полшага, — мировая? Он выйдет из этого разведённым и побитым, но выйдет. Целым. А должен сидеть.

Я говорил и слышал сам, как у меня садится голос — не от громкости, от нажима. На том конце было тихо.

— Всё? — спросил Ройтман.

— Нет, не всё. Я обещал. Есть женщина, вдова, у неё сын растёт без отца, потому что этот человек заказал поджог. Я стоял на кладбище и обещал ей, что виновный будет наказан. Наказан, Герман Аркадьевич. Не разведён.

— Теперь всё?

— Теперь всё.

— Тогда слушайте меня, Геннадий, и слушайте внимательно, потому что повторять это я буду без удовольствия. — Голос у него не изменился ни на полтона, и в этой ровности было больше веса, чем в любом крике. — Вы хотите справедливости. Понимаю, уважаю, сам в молодости хотел. Но мне заказана работа, и заказана она не вами. Моя клиентка — Елена Викторовна. У неё двое детей, тридцать пять процентов доли и одна жизнь, довольно потрёпанная. Она хочет выйти из этого брака живой, с детьми и с деньгами на новую жизнь. Заметьте — живой, а не правой. Это разные услуги, и я оказываю ту, которую заказывали.

— А Лёха? А поджог?

— А это, Геннадий, другое дело. В прямом юридическом смысле: другое дело, с другим составом, другими сроками давности и другими доказательствами. Мировое соглашение по разводу его не закрывает и закрыть не может. Пустоты в отчётности никуда не денутся — бумага, слава богу, не скоропортящийся продукт. Материалы Анны Игоревны не испарятся. Если по поджогу можно будет работать — по нему можно будет работать и после мировой. — Пауза. — Но решение по разводу принимает Елена Викторовна. Не вы, не я и не ваша память. Мы с вами — люди, которые носят папки и держат зонт. Не больше, хотя и не меньше.

Я стоял у окна бокса и смотрел, как во дворе Никита драит чей-то кроссовер — старательно, по этикетке. Ройтман ждал на линии. Он никуда не торопился: он знал, что глотать такое надо со временем.

— Она согласится? — спросил я наконец.

— Полагаю, да. Я обязан честно изложить ей риски продолжения, и риски эти существенные: суд по существу — это год минимум, это дети в свидетелях, это Светлана, которую придётся выводить на свет, чего Елена Викторовна не допустит никогда. Мировая даёт ей всё, за чем она приходила. — Он помолчал. — Знаете, чем отличается человек, который хочет мириться, от человека, который хочет договориться? Мириться идут, когда болит. Договариваться — когда посчитали. У них там посчитали, Геннадий. Слово «депутат», которое стоит слева от его фамилии, дорого стоит ровно до того дня, пока рядом не встало слово «приставы». Дальше цена падает на каждом упоминании. Он торопится продать, пока хоть что-то дают.

— Не спешите с ответом ему, — сказал я. — Хоть это можно?

— Это не только можно, это азбука. Кто торопится, тот платит за скорость. Мы не торопимся. — В голосе у него впервые за разговор мелькнула улыбка. — Я взял паузу до конца недели. Пусть Мещеряков поживёт с этой паузой, ему полезно, он молодой.

Я положил трубку и постоял во дворе. Пахло мокрым бетоном, за забором у кого-то работал компрессор, короткими злыми толчками.

Считать я умею, и счёт выходил разгромный в нашу пользу. Елена выходила из этого брака с деньгами и свободой, Дроздов оставался без бизнеса и без имени, а руки у нас были чистые до стерильности. Хоть в методичку вставляй.

Только в методичку не помещался тот день, когда я стоял над серым гранитом, Оля рядом поправляла цветы в банке, и я произносил слово «наказан». Слово никуда не делось, оно так и висело на мне, а разводом по нему не рассчитаешься.

Ладно. Значит, позже и другим способом. Пустоты в отчётности лежат себе и не портятся — тут Ройтман прав, бумага у нас с ним самый долгоиграющий актив. А ждать я за эту жизнь выучился.

После обеда я взял два городских заказа, пустых, как и вся неделя, а между ними, стоя в очереди на светофоре, полез в чат «ВикторАвто». Привычка уже старая: чат моего бывшего парка я читал, как эмигранты читают газеты с родины.

И зацепился на первом же экране.

«Мужики, кто с Пресни, что у вас там за движ? Стоял вчера на подаче у башни, так из офиса до часу ночи народ выходил, юристы эти в костюмах, коробки таскали»

«Не наши это, у наших СБ на ушах вторые сутки. Племянник у меня в эксплуатации там, говорит — совещания одно за другим, переговорку на этаже забронировали до конца недели, ночью свет горит»

«Опять Викторов всплыл, что ли?)»

«Да ладно»

«Племяха говорит, в субботу архив поднимали. Коробками возили. Чё ищут — хз»

«Вечером спрошу его, он может что-то прояснит»

Я стоял на своём светофоре, пока мне не посигналили сзади. Тронулся, перестроился, встал в правый ряд, где думается.

Значит, дошло. По срокам сходилось идеально: Шерп сдал конверт в непальскую почту, двенадцать дней доставки, письмо легло на Пресне в начале той недели — и с тех пор там горит свет по ночам, а юристы таскают коробки. И тут же, следом, встал на место вторник в «Зам-Заме». Иван, который приехал злой ещё до разговора. Иван, который давил по четырём фотографиям так, будто от них зависела его собственная шкура. Склад у него к тому времени уже горел — на Пресненской набережной, огнём из конверта. Я сидел напротив и гадал, откуда злость, а злость сидела через стол от собственного источника и не узнавала его в лицо.

И заодно объяснилось молчание про банкомат. Архив мне обещали к концу недели, конец недели прошёл в полной тишине, и я эту тишину примерял и так и эдак, всё больше склоняясь к худшему. А означала она, похоже, простую вещь: человеку стало не до банкомата. Когда у работодателя третьи сутки горит свет и архив вывозят коробками, поиски мужика в кепке съезжают в конец списка. Отсрочку я получил не по заслугам, а по чужому пожару. Приятно, конечно. Только пожар когда-нибудь потушат, и список вернётся на стол в прежнем виде.

Вилку, в которой сейчас крутился Артур, я мог нарисовать с закрытыми глазами, я сам её проектировал. Письмо просит холдинг сделать взнос в фонд. Заплатишь — своими руками исполнишь распоряжение человека, которого твои же юристы через суд объявляют умершим, и подаришь противной стороне документ о том, что распоряжениям живого Викторова в холдинге верят. Откажешься платить — и в архиве останется бумага, у которой при любой утечке будет ровно одно прочтение: холдинг отказал больным детям по личной просьбе основателя. Оба съезда с этой развилки ведут в яму, и Артур с юристами ночами перебирал коробки архива, прикидывая, какая мельче. Не спится, Арчи? Скажу тебе как человек с опытом: на двадцати трёх метрах тоже не спалось.

За ужином Лера рассказывала офисные новости, и одна из них показалась мне смешной — секунд десять, не дольше.

— Машка моя учудила. Помнишь, она недавно каршеринг брала, в Крылатское к сестре ездила, я тебе рассказывала? Ей прилетел штраф за парковку на газоне. Клянётся, что на газон не заезжала, пошла оспаривать. И знаешь, что ей сервис прислал в ответ на претензию? Весь маршрут целиком, Ген. Карту с линией: от точки, где села, до самого подъезда, с каждой остановкой и её длительностью. Она говорит: посмотрела на эту карту — и сразу оплатила. Из-за карты и оплатила, газон уже был вторым делом. Жутко стало, что оно всё это помнит.

— Оно всё это помнит, — повторил я.

— Ну да. Привязка к паспорту, к карте, маршрут пишется от старта до финиша… Ген. Ген, ты чего?

Не знаю, что у меня сделалось с лицом, но что-то сделалось. Потому что у меня в голове в эту секунду прокручивалось назад воскресное сообщение Елены, слово за словом, с обстоятельными запятыми. Три-четыре пересадки. Часть пути на метро. Часть — на каршеринге.

Каршеринг, который помнит всё. Который привязан к её паспорту и её карте. Который написал линию от точки, где она села, до точки, где вышла, — а вышла она где-то в пешей доступности от дома, где прячутся Светлана с ребёнком, и постояла машина там как раз столько, сколько длится встреча. Не след. Разметка. Чертёж маршрута, подшитый к её фамилии, лежащий на сервере и выдающийся по первому официальному запросу — а у мужа её, при всех его потерях, остались знакомые, умеющие писать официальные запросы.

Она думала, что пересадки её прячут. Пересадки прячут от взгляда. От базы данных пересадки не прячут — база данных не смотрит, она помнит.

— Всё нормально, — сказал я Лере. — Вспомнил, что не отправил один документ.

Документ я, положим, отправил, а вот проверить ничего не мог, и это было хуже всего. Панкратов в отпуске от моих просьб, с формулировкой «минимум месяц», и просить его пробить каршеринговые запросы — это уже не камера на перекрёстке, это статья. Захаров три дня назад забрал у меня «принято» и велел больше так не делать. Звонить Елене и пугать задним числом — бессмысленно и жестоко: она уже съездила и вернулась, а маршрут уже лежит, где лежит. Если его никто не запросит — он умрёт на сервере через положенный срок. Если запросит…

Не маленькая девочка, сказал я тогда с чистой совестью и вымытой посудой. Разберётся.

Вечером я сделал то, что откладывал весь день, — полез в картотеку арбитражных и городских судов. Открытые данные, кнопка поиска, фамилия. В прошлой жизни я так проверял контрагентов, в этой — собственную смерть.

Нашлось быстро. Заявление о признании гражданина Викторова Максима Петровича умершим, суд общей юрисдикции, Москва. После истории с экспертизой писем дело ползло, как гружёная фура в подъём, — и вот свежая строка в карточке: очередное заседание назначено. На пятнадцатое.

Я откинулся на спинку стула и посидел, слушая, как в кухне Лера гремит посудой и подпевает радио — фальшиво и прекрасно.

«Значит, до пятнадцатого» — сказала Марго на тротуаре, через плечо, на повышенных. Не «до среды», не «до конца месяца». До заседания. Женщина, которую я держал за красивое приложение к чужому расчёту, оперировала календарём процесса — знала дату, знала, что для Артура эта дата значит, и вешала на неё свой дедлайн. Такую осведомлённость не собирают из светской хроники. Такая идёт изнутри — от юристов, от кого-то в холдинге, со стола. У неё был источник, и информирована она была, получалось, лучше меня, читающего о собственной смерти по открытой картотеке.

Я дважды ошибся в этой женщине. Первый раз — при жизни, когда считал её украшением. Второй — после смерти, когда считал её исполнителем. Пора было заводить на неё отдельную папку и в графе «квалификация» писать «игрок».

В карточке дела, в списке участников, я на всякий случай пробежал глазами фамилии — и на одной споткнулся. Третьим лицом, с недавней даты, значился представитель, которого я не знал. Совсем. Ни по прошлой жизни, ни по нынешней. Я перечитал фамилию трижды, запомнил и закрыл вкладку. Есть такое правило: если в знакомом деле появляется незнакомая фамилия, это не дело выросло. Это стол стал больше.

А потом, уже перед сном, я открыл отчётность фонда. Публичную, на сайте, раздел «поступления» — я обновлял его всю неделю, как когда-то обновлял котировки, и всю неделю он был пуст.

Сегодня он был не пуст.

Поступление от юридического лица. Дата — вчерашняя. Сумма совпадала с цифрой из письма до последнего рубля.

Я сидел и смотрел на эту строчку, и внутри у меня, впервые за всю эту сумасшедшую неделю, разливалось чистое, без примесей, холодное торжество. Артур заплатил. Взвесил свою вилку со всеми юристами и коробками — и выбрал исполнить волю человека, которого хоронит через суд. Значит, испугался сильнее, чем я закладывал в расчёт. Значит, где-то в его голове живёт и растёт мысль, что я жив. И значит — главное — канал работает. Письмо туда, деньги сюда, всё проверяемо через публичную строчку. У меня появился способ дёргать Артура Суреновича за нерв, сидя на веранде у Леры в доме, и обратный адрес у этого нерва — Катманду.

Второе письмо будет стоить ему дороже. Я это уже знал, хотя ещё не знал, что в нём напишу.

В среду я приехал в сервис к восьми и засел в конторке за складские остатки. Считал, на сколько нам хватит ходовой, если кран у Орлова не ослабнет. Выходило вот что. Рычаги — неделя. Ступичные — дней десять. Сайлентблоки — до конца месяца, амортизаторы — как повезёт. Я гонял эти цифры третий день, и от пересчёта они не улучшались. Плохая примета, сказал бы Толян.

В девять, минута в минуту, Оля выложила пост.

Я открыл его из ленты, как обычный подписчик. Шесть фотографий и текст без единого восклицательного знака. Никита в фартуке не по размеру — самый первый день, уши торчат. Никита с Мишкой над разобранной мойкой высокого давления. Тетрадный листок, куда Мишка выписывал ему давление и допуски, с ошибкой в слове «манометр». И небольшой торт, с надписью «Спасибо», который Никита притащил с первой зарплаты и который мы тогда съели всем коллективом за один перекур. Текст был короткий. Пришёл человек с улицы, попросил работу, моет машины так, что клиенты записываются по имени, к осени станет учеником механика. Про ролик — ни слова. Депутат в этом тексте не существовал вовсе.

Через час я не выдержал и полез в комментарии. Сначала под пост, потом под ролик.

Под постом писали ожидаемое — «молодцы», «это где, на Московском?». А вот под роликом пошло интересное. «Гляньте у них на странице пацана с мойки — это на него, что ли, депутат орал?» — и ссылка. Ниже: «что-то не сходится у автора, начало-то где?». К обеду тональность перевернулась целиком, как прогноз погоды. Те же люди, тот же паблик — только ветер другой. Никто ничего не опровергал. Хору дали другую ноту, и хор запел её с тем же удовольствием, с каким вчера пел прежнюю.

Оля позвонила ближе к обеду.

— Гена, привет! Видел счётчик? Пост обогнал ролик по просмотрам. И два городских паблика попросились перепечатать. Я разрешила, с одним условием — ни слова про ту историю. Просто про Никиту.

— Правильно разрешила. Оль, а где ты этому научилась? Пиарщики с простыми курсами СММ так не умеют.

— Скажешь тоже. — В трубке у неё на фоне что-то шкворчало, обед. — Я три дня читала, что про тебя пишут, и всё поняла. Ругаться с ними — как с телевизором ругаться. А про Никиту у меня давно написано было, лежало себе. Я же его не для ответа писала. Я его от гордости писала. Вот, пригодилось.

— Тёма как?

— Растёт. На мойку просится, к Никите. — Она засмеялась. — Говорит, я быстрее него буду. Конкуренция у вас намечается.

Мы еще пару минут пообщались ни о чем и я положил трубку. Из всех сегодняшних новостей эта была самой маленькой, а грела дольше всех.

Никита прошёл мимо конторки со шлангом на плече, и от него через стекло шло ровное золото с тёплой карамелью на языке. Парень, судя по лицу, читал комментарии под постом уже по третьему кругу.

Я вернулся к остаткам. Приятно, да. Только победой это не было. Ножницы, которые смонтировали ролик, никуда же не делись — лежали себе в чьём-то ящике и ждали следующего материала.

Мужичок с «Логаном» приехал в первом часу.

Я увидел его в окно конторки. Затормозил он не у мойки, а поодаль, у забора, и минуты три сидел в машине с работающим мотором. Потом всё же заглушил. Вышел и пошёл через двор — так идут в регистратуру поликлиники, когда надо вслух, при всей очереди, назвать, что у тебя болит.

— Вы хозяин будете? — спросил он, хотя знал прекрасно. Он мыл здесь машину каждую вторую субботу последние пол года.

— Я. Здравствуйте.

— Здравствуйте… Фёдор я, если что. — Он потоптался. — Вы уж извините, что отвлекаю. Дело у меня. А может, и не дело, ерунда.

Вблизи интерфейс дорисовал остальное. Ровная болотная зелень, полынь на кончике языка. Стыд стоял в нём не первый день и успел устояться, как вода в бочке.

— Я же снимал тогда, в воскресенье, — сказал он в сторону ворот. — Ну, когда орали тут у вас. Все снимали, и я снимал. А потом ролик поглядел, который сорок секунд. И чего-то у меня глаз заскрёб. Открыл свою запись, сверить. Раз прогнал, другой. Ракурс не мой.

— В смысле?

— Вот и я сперва подумал, что мерещится. — Он поднял глаза. — Я ж помню, где стоял. У ворот, у левого столба, чтоб мойке не мешать. У меня в кадре столб этот справа торчит, полкадра съедает. Слева угол мойки и ведро синее на бордюре, ваше ведро. А в ролике гляжу — столба нет. И ведра нет. Зато баннер влез, который «шиномонтаж», а он у меня за спиной висел, ему в мой кадр попасть неоткуда. Я раз десять гонял, кадр к кадру. Всё то же самое, а чуть-чуть не то. Будто на полшага вбок сдвинули.

— И что выходит?

— А выходит, что за мной ещё один стоял и тоже снимал. — Он оглянулся на ворота. — Сзади и чуть левее, к забору. Я не оборачивался, там же орали. И я не следователь, я весовщик на элеваторе, мне утверждать не по чину. А глаз зацепился, и развидеть уже не смог. Все эти дни пробовал.

Я держал лицо. Тогда я опознал точку съёмки с первого просмотра. Угол тот же, у ворот, без вариантов. Вариант, выходит, был. Двор в тот вечер снимали двое, если не больше, а руку с телефоном я поймал взглядом тогда одну.

— Вы только не подумайте, что я это… — Он поискал слово и нашёл, судя по лицу, самое горькое. — Как доносчик. Не моё дело, кто там кого снимал, а я лезу к занятому человеку со своими столбами. Но не привезти не смог. Вот.

Полынь на языке стала гуще. Он вытащил флешку и протянул на раскрытой ладони — так подают документы в окошко, когда не уверены, что с ними всё в порядке.

— Тут всё, целиком, как он орать начал. Может, сгодится. А нет — сотрёте, делов-то.

Я взял. Флешка как флешка, синяя, брелок-подкова затёрт до белизны.

— Спасибо, Фёдор. И что не поленились пересмотреть — отдельное. Такое мало кто делает.

Болотная зелень поредела, сквозь неё проступило салатовое. Полынь ушла. Он покивал, поискал в моём лице подвох, не нашёл и пошёл к машине. У дверцы обернулся:

— Мойка у вас сегодня работает?

— Для вас работает. Скажите Мишке, я распорядился.

Пока «Логан» заезжал на пост, через двор ко мне уже нёсся Мишка. Тряпку он на бегу сунул в задний карман и промахнулся, так она и осталась лежать посреди двора.

— Шеф, он говорит, у него всё снято! Так выложить же — и всё, конец им! И моё же видео тоже есть, я титры сделаю!

— Титры он сделает. — Я убрал флешку в карман. — Никуда не выкладываем.

— Да почему опять-то⁈

— Потому что ролик уже сдох, и без нашей помощи. А флешка полежит на случай, если кто-нибудь однажды решит, что он живой.

Мишка выдохнул со страданием и ушёл к мойке, а я остался в конторке, один на один с монитором. Монитор у меня старый, экран разбит на четыре квадратика: ворота, двор, боксы, мойка. Флешка тянула карман.

Смешная выходила арифметика. Доказательств у меня и без этой флешки было море, вот оно, в четырёх квадратиках. Камеры пишут двор круглосуточно, у ворот со звуком, и записи я гоняю раз в неделю, как кассир пересчитывает кассу. Тот вечер лежал в архиве с четырёх точек, с каждым словом Дроздова. Я мог выложить всё ещё сразу же, и цифры времени сами стояли бы в углу кадра. Формально я был бы прав на все сто.

Именно поэтому и не выложил. Оправдание — это разговор на условиях противника. Отвечаешь на его вопрос, значит, соглашаешься, что вопрос законный. Выложил бы я свои четыре ракурса и встал бы перед городом отвечать. А звук почему только у ворот? А сами ничего не подрезали? Каждый ответ родит два новых вопроса, и кончается эта прогрессия не правдой, а усталостью зрителей.

А Оля с роликом даже не спорила. Она поставила рядом другую историю, свою, про Никиту, и хору стало нечего жевать. Ответа не случилось. Случился торт с надписью «Спасибо». Против торта у хора приёмов нет. В прошлой жизни у меня на такие задачи работал отдельный этаж, с почасовой оплатой, как у нейрохирургов, и никто бы там до торта не додумался. И я не додумался, а ведь ходы считать умею, кормился этим полжизни. Лучший ход в партии сделала вдова Лёхи. Мне досталась одна работа, зато по силам. Не мешать.

Через час у флешки появились две копии. Одна ушла в облако, под пароль. Вторая, на новом носителе, легла в конверт с надписью «Г. А. Ройтману, лично», туда же, где уже лежали записи с угрозами Дроздова. Войны такого калибра кончаются подшивкой в чужую папку.

Русик позвонил в обед, и по первому же «Ген Дмитрич» я понял, что новости хорошие — плохие он начинает со «слушай».

— Ген Дмитрич, помнишь, я говорил — не потяну?

— Помню. Ты так извинялся, что я чуть сам тебе скидку не сделал.

— Ну вот. Я и не потяну. — Он выдержал торжественную паузу. — А кум мой потянет.

— Кум.

— А ты не смейся, у нас без кума даже светофор не работает. У кума в Туле склад — не мои двести квадратов, а полторы тыщи. Он под дилеров работал, и у него в марте два контракта отвалились, площади стоят, деньги морозятся, жена пилит, настроение сам понимаешь. Я ему твой список скинул, он вчера весь вечер сидел считал. Короче так: рычаги, шаровые, ступичные, опоры, сайлентблоки — всё, что у тебя горит, у него на полке, либо под заказ за три дня. По деньгам выйдет процентов на семь дороже твоего старого прайса, но без предоплаты и с отсрочкой десять дней. Процентов шестьдесят твоего списка он закрывает. Остальное извини, экзотику по всей области днём с огнём.

Я посмотрел на утреннюю арифметику. Неделя. Дней десять. Как повезёт.

— Русик. Я тебе зимой что-нибудь дарил?

— Календарь ваш фирменный. С глазом.

— Мало. С меня поляна.

— С тебя заявка до вечера, — сказал он и заорал куда-то в глубину склада, не отнимая трубки: — Да вижу я, вижу! Поставь где стояло!

Я положил телефон и признал вслух, один на один с конторкой. Эту дверь я похоронил ещё в пятницу, после его «не потяну». Даже не постучал второй раз — сразу сел считать домодедовского со стопроцентной предоплатой. Торопливый из меня вышел могильщик. Шестьдесят процентов дыры закрыл не мой расчёт, а чужой кум с замороженными площадями.

После трёх в конторку заглянула Галина Петровна с папкой. Бумаги, которые я ждал с прошлой недели, пришли.

Галина Петровна — Лерин главбух, та самая в вязаной кофте, которой я посоветовал не молчать перед начальницей, пока смелость тёплая. Не смолчала. Лера пошла навстречу с графиком, и у Галины Петровны появилось свободное время. Бухгалтерию и налоговую по ИП Петров Г. Д. я отдал ей на аутсорс. Раньше отчётность вела удалёнщица откуда-то из-под Рязани, один голос в телефоне. А тут человек, которого знаешь в лицо. Согласилась она сразу.

— Копейка рубль бережёт, Геннадий Дмитриевич.

Папку она раскрыла, не садясь.

— Зовите, — сказал я.

Палыч явился через десять минут — в пиджаке. В пиджаке я видел его второй раз в жизни, первый был на открытии мойки. Он положил на стол пакет, а из пакета достал трудовую книжку.

Обложка была старше меня, светло-серая, с гербом. Углы замусолены до мягкости ткани. Открыл он её не с первого раза — пальцы не слушались, и он делал вид, что просто листает аккуратно. Записи шли с семьдесят четвёртого года. «Принят учеником слесаря механосборочного цеха». Дальше шли сорок лет одного завода — разряды, цех, инженер, ведущий инженер. Последняя запись — «уволен в связи с выходом на пенсию», и после неё пустота длиной в одиннадцать лет.

Галина Петровна вписала новую строку круглым бухгалтерским почерком, не торопясь, с нажимом. «Принят на должность начальника технического контроля».

— Читается-то как, — сказал Палыч, заглядывая в книжку сбоку, как в колодец. — Начальник. Мать бы моя поглядела.

— Ты распишись сперва, начальник, — сказала Галина Петровна, подсовывая ему бумаги. — Вот тут и вот тут.

Он расписался. Ручку потом держал двумя руками — так держат документы на квартиру, когда очередь к нотариусу уже подошла, а верится ещё не до конца. Потом мы пожали друг другу руки. Ладонь у него была сухая и твёрдая, как черенок лопаты. Толян, проходивший мимо конторки, увидел пиджак, всё понял и молча пожал Палычу руку двумя своими.

— Оклад скромный, Палыч, — сказал я. — Зато власть безграничная.

— Власть я и так брал. — Он спрятал трудовую в пакет, пакет — за пазуху. — А смена у меня с какого часа?

— Ты пенсионер. С какого хочешь.

— Значит, с семи, — сказал он и пошёл к воротам, где монтажники выставляли раму, не подозревая, что зазоры у них теперь будет принимать начальник технического контроля. По должности.

Вечером я вывел «Киа» на линию. Неделя стояла пустая, а пустые недели я с некоторых пор понимаю как намёк. Способность выдана под работу, простой в договор не входит. Первый заказ высветился от школы на Чернышевского, и я поехал с облегчением, которого сам от себя не ждал.

Она вышла из школьных дверей через четыре минуты — я успел рассмотреть крыльцо и клумбу с бархатцами. Вахтёрша за стеклом пила чай. Женщина лет пятидесяти, юбка, кофта не по июню. Сумка оттягивала плечо — из неё углом торчала стопка тетрадей, перехваченная бельевой резинкой. Села назад, справа. Поздоровалась куда-то между сиденьями.

Адрес был через весь город. Я тронулся, глянул в зеркало — и чуть не пропустил свой поворот.

В замкнутом салоне её было слышно, как радио на полную громкость. Серый туман в мазутных разводах, вкус мокрого асфальта — будто на заднее сиденье погрузили не человека, а мешки с песком. И поверх серого — лимонные искры с привкусом жжёной резины. Тревога, мелкая и непрерывная, как зуммер.

Причину я принялся достраивать сам — любимое моё занятие, с известным процентом брака. Болезнь, решил я. Возраст такой, конец учебного года, была у врача, ждёт результатов. Потом поправился — деньги. Кофта старенькая, сумка не моложе. Отпускные, поди, задержали. Аналитик внутри меня разложил чужую беду по полочкам за два светофора и остался собой доволен.

Телефон у неё зажужжал на Советской и дальше уже не замолкал. Она держала его низко, в обеих руках. Набирала подолгу — и стирала. Снова набирала — и снова стирала. Так стирают сообщение бывшему — набрала, подержала палец над экраном, стёрла. Про болезнь и про деньги можно было забыть.

На перекрёстке у рынка нас поймал длинный красный. Она подняла голову, встретилась со мной глазами в зеркале — и, видимо, что-то в моём лице было такое, отчего молчать ей стало дороже, чем говорить.

— Скажите, — голос у неё был поставленный, учительский, но севший, — вы же с людьми работаете. Вам когда-нибудь писали пятьдесят человек разом? Про вас — но не вам?

— Писали. Как раз на этой неделе.

— И что вы сделали?

— Ничего. Ни одного слова.

— Так не бывает. — Она качнула головой. — Промолчали — значит, согласились. Нас так учили.

— Вас неправильно учили. — Красный кончился, я тронулся. — Расскажите, что случилось. Ехать пятнадцать минут, быстрее всё равно не получится.

Она помолчала квартал. Тетради придерживала на коленях, как кота.

— Я математику веду. Почти тридцать лет. В пятницу в седьмом «Б» была контрольная, и я поймала мальчика со шпаргалкой. Даже не наказала. Я сказала — спокойно, я никогда не кричу, — что списанная работа никому не нужна. Ни мне — мне важно, что у него в голове, а не что в тетради. Ни ему — он же себя первого обманул. Я говорила минуты три, весь класс слушал. А у него на парте лежал телефон, и всё писалось. В воскресенье в родительском чате появились восемь секунд. Ровно восемь. «Вы никому не нужны». Моим голосом. Без шпаргалки, без контрольной. Учительница говорит детям, что они никому не нужны.

— А дальше по расписанию, — сказал я.

— По расписанию. — Она усмехнулась одним углом рта. — Чат на сто двенадцать человек. Родительский комитет требует объяснений. Завуч просит объяснительную. Директор молчит, и это хуже всего. Я вчера до трёх ночи писала ответ. Четыре страницы. Про контекст, про то, какая я на самом деле. Сегодня села перечитывать — и стёрла. Начала пятую версию. Вы вот скажете — слабость.

— Скажу — повезло.

— Что?

— Повезло, что стёрли. — Я перестроился в правый ряд и сбавил. — Ваш чат — это хор. Сто двенадцать человек, из которых запись слушали все, а думали над ней трое. Остальные подпевают. Быть правым хором приятно и бесплатно. А кормится хор ответом. Каждое ваше оправдание — это ему еда: четыре страницы можно читать вслух, цитировать, выдёргивать по кусочку, пересылать бабушкам. Вы ему недельный запас корма написать хотели.

— И что же — молчать и терпеть?

— Нет. Ответить один раз. Одним предложением, самым скучным, какое сумеете составить. Вы математик — составьте, как условие задачи. Запись урока существует целиком, на том же телефоне, с которого взяли восемь секунд. Прошу выложить её полностью. Точка. И всё. Больше ни слова — ни в чат, ни лично.

Она молчала. По стеклу прошли дворники — начинало накрапывать.

— Он же не выложит. Тот, кто резал.

— Конечно, не выложит. В этом и ответ. Хор у вас грамотный, до сорока минут считать умеет. Через день кто-нибудь один спросит: а почему полную не выкладываем? И дальше они сами. Объяснять, почему восьми секундам верить можно, а сорока минутам нельзя, будет тот, кто резал. Оправдываться начнёт он. А оправдываются виноватые.

Она сидела очень прямо и смотрела на меня в зеркало уже без учительского прищура — так смотрят на ученика, который выдал верный ответ подозрительно быстро, и надо решить, сам дошёл или списал. Я ведь получается, что списал.

— Восемь секунд из сорока минут, — сказала она. Пальцы разжались, телефон лёг экраном вниз на тетради. — У нас это называется погрешность.

— Вот. Уже похоже на условие.

До её дома доехали в тишине, но тишина была другой породы. Серое в салоне никуда не делось, такое за пятнадцать минут не уходит, однако мазутные разводы стянулись к краям, а поверх встала тонкая полоса лазури с прохладной чистой водой на языке. На палец, не выше. Из чего было, из того и встала.

У подъезда она расплатилась, взялась за ручку и обернулась:

— А вы откуда это всё знаете? Вы же водитель.

— Водитель, — согласился я. — Меня в воскресенье порезали до сорока секунд. Считайте, коллеги.

Она улыбнулась. За всю поездку это случилось у неё впервые, и вышло коротко. К подъезду пошла прямее, чем шла от школы.

Я посидел ещё минуту. Приложение я отключил, окно приоткрыл и поехал домой по дождю, не выбираясь из правого ряда. Хотелось лечь и полчаса ничего не видеть.

Ройтман позвонил в десятом часу, когда Лера уже ушла наверх сушить голову, а я раскладывал на столе хвост списка — то, что кум не закрыл и что придётся брать у домодедовского.

— Геннадий, две минуты, по существу. Елена Викторовна склоняется к мировому соглашению. Зная её, скажу: «склоняется» означает «решила и даёт себе неделю привыкнуть».

— Понятно.

— Не всё. — Он пошуршал бумагой. — Прежде чем я дам Мещерякову ответ, она хочет встретиться. Не со мной — со мной она и так видится несколько раз в неделю. С вами.

Я поставил тарелку в сушилку.

— Зачем?

— Не знаю. Заметьте, мне неприятно это произносить, «не знаю» — не мой жанр. Я спросил. Она ответила: «Перед тем как подписывать, я хочу поговорить с человеком, которому я всем этим обязана». Конец цитаты. Толкований у меня нет, гадание в мои услуги не входит.

— А совет входит?

— Совет входит. Съездите. — Ответ у него был готов раньше вопроса. — Человек перед большой подписью хочет проверить не бумагу. Бумагу проверяю я, за это мне платят. Человек хочет посмотреть, кому он должен. Это законное желание, и отказывать в нём нельзя. Четверг или пятница, место она назовёт сама. Я передам.

Он отключился, а я постоял с полотенцем в руках.

Второй звонок пришёл в двенадцатом часу, и я не сразу поверил экрану. Анна Игоревна звонила редко, в основном писала — поздно и сжато, «материал про Д.» вместо фамилий. Звонок означал, что письмом уже не обойтись.

— Геннадий Дмитриевич, не разбудила? Хорошо. Разговор короткий, слушайте и не перебивайте. — Она не поздоровалась и не спросила, как у меня дела. За полгода нашего знакомства такого не было ни разу, и я сел. — Сегодня днём в редакцию приходили двое. Приличные, в костюмах, представились консультантами по региональным медиа. Час пили чай с главредом, расспрашивали про планы на осень да про рекламу.

— И?

— И на выходе один задержался у моего стола. Улыбнулся, спросил: «А ваш материал по Олегу Константиновичу уже готов или ещё собираете?» И пошёл дальше, ответа дожидаться не стал.

Наверху гудел фен. Я встал и отошёл к окну, откуда виден шлагбаум.

— Это факт, — сказала она. — Теперь вывод. Он спросил про готовность. Спрашивать так можно, только если тебе уже сказали, что материал написан и лежит. А про это, кроме меня, знали двое. Мой редактор и вы. Я его никому не показывала.

— Анна Игоревна…

— Не перебивайте, я почти закончила. Вопрос у меня один, и от ответа зависит, как я дальше живу. Вы кому-нибудь говорили?

Я перебрал в уме всю неделю и только потом открыл рот.

— Говорил. Один раз, одному человеку — своему адвокату. Ему я верю как себе.

— Как себе. По телефону говорили?

— По телефону.

В трубке стало тихо. Дождь снаружи усилился, по отливу засеяло мелко и часто.

— Ясно, — сказала она. — Материал я сегодня перевезла. Куда — не скажу даже вам, не обижайтесь. Десять дней остаются в силе. Но считать теперь будем внимательнее. Оба.

Отбой. Я опустил руку с телефоном и не стал включать свет.

Фен наверху стих, остался один холодильник со своими щелчками. Я сижу в темноте и загибаю пальцы. Редактор, которого я в глаза не видел. Ройтман, который не сдаёт своих даже под удавкой. Я сам. Три пальца. Четвёртым на стол ложится телефон — обычная чёрная коробочка экраном вниз, и я смотрю на неё, как смотрят на своего, про которого впервые подумали: а свой ли.

В четверг после обеда я выехал из Москвы в Серпухов — подписать Крылову акт по третьей захватке и глянуть первую поставку от тульского кума. Дорога стояла пустая, по радио обещали к вечеру грозу. Где-то после Чехова внутри засвербело.

Я перебрал причины, как перебирают связку ключей у чужой двери. Сервис? Кум Русика закрыл шестьдесят процентов списка, машина уже шла на разгрузку. Ангар? Крылов вчера сам звонил хвастаться опалубкой. Вчерашний звонок Анны Игоревны сидел занозой, но заноза была старая, со среды, я её уже обжил. Ройтман с утра написал, что Елена Викторовна выбрала пятницу, — до пятницы ещё надо было дожить. Телефон лежал в держателе и молчал. Ни один ключ не подходил. Под Серпуховом я не выдержал и позвонил бабушке — просто так, про Маркиза спросить. У неё всё было хорошо, кот ловил на веранде муху, но тревога моя от этого отчёта не убавилась ни на грамм. Оговорюсь честно — не поручусь, что предчувствие вообще было. Память любит подкладывать его задним числом, когда всё уже случилось.

В сервисе я управился за час. Подписал Крылову акт и потрогал новые рычаги в заводской смазке. Толян доложил, что этот кум жаднее Русика, но слово держит. На Ворошилова я заехал в седьмом часу — снять показания счётчиков и выгрести почту из ящика. Квартиру я держал по инерции, сам себе объясняя это делами.

Двор стоял в тополином пуху. Пух лежал вдоль бордюров валиками, как первый снег, который никто не заказывал. У второго подъезда сохло чьё-то бельё. Лавочка пустовала — Валерьича ещё в понедельник увезли к сестре в Пущино, а без него лавочка не работала. На двери подъезда висело объявление про отключение горячей воды, приклеенное поверх такого же прошлогоднего.

В подъезде я услышал Барона.

Не лай. Тонкий скулёж на одной ноте, с коротким добором воздуха. Такой звук он давал, только когда оставался один слишком долго, — за все время я слышал такой лишь несколько раз. Я сунул ключ в почтовый ящик и замер на полуобороте. У сто третьей не было тишины. Обычно она наступала за три ступени до её двери — Барон глушил весь человеческий фон начисто, я за этой тишиной сюда и приходил, как другие ходят курить на лестницу. Сегодня сквозь глушилку продавливалось чужое, серое и тусклое, с валидольным холодком и чёрными провалами. Такого не случалось ни разу. Именно это, а не скулёж, развернуло меня от ящиков к её двери.

Ключи от сто третьей жили у меня на общей связке — Тамара Ильинична сама отдала их когда-то, под выгул Барона. Ключ провернулся дважды и упёрся. Дверь не пошла. Изнутри была накинута защёлка.

— Тамара Ильинична!

За дверью скулёж сорвался на визг, и из глубины квартиры откликнулось что-то тихое, не разобрать. Я отступил на полшага и ударил плечом выше замка. Дверь выдержала. Со второго удара шурупы защёлки вышли из косяка, и я влетел в прихожую.

Барон не прыгал и не лаял. Он вцепился мне в штанину и потащил в комнату, упираясь всеми четырьмя, — так тащат за рукав прохожего, когда слова уже кончились, а беда нет. В комнате горел свет. Июньский вечер, окно на солнечную сторону — а люстра горела.

Платяной шкаф лежал поперёк комнаты. Верхним углом он упёрся в кровать, и этот угол её спас — под ним остался просвет. В просвете лежала Тамара Ильинична. Маленькая, в выцветшем халате, седой пучок съехал на ухо. Шкаф давил ей на ноги и на левый бок. Глаза у неё были открыты.

— Геночка. — Голос шёл как через вату. — Дверь-то… Ты же дверь выломал. Стыд какой. Весь дом переполошила.

Про шкаф на себе — ни слова. Так пугаются хозяйки, у которых гость раньше времени увидел невымытую посуду.

Первым делом я сделал глупость. Взялся за угол и рванул вверх, с рывка. Внутри поехали полки, вес качнулся и осел обратно, на неё. Она охнула. Я сказал себе вслух кто я, после этого, присел, подвёл плечо под угол и пошёл вверх ногами и спиной, медленно, как учили на погрузке. Шкаф оторвался сантиметров на двадцать и встал враспор с кроватью. Я подбил под него табурет.

За руку я её тянуть побоялся — рука последнее, за что тянут человека, у которого неизвестно что с рёбрами. Она лежала на половике, и я потянул за половик. По сантиметру. Пока ноги не вышли из-под шкафа целиком.

Про Виталика я вспомнил, когда всё уже кончилось. Десантник, несколько этажей выше, выходит по первому звонку. Вдвоём мы подняли бы шкаф с первой попытки и без рывков. Я о нём даже не подумал.

— Дверь прикрой, — попросила она с пола. — Неудобно же. Люди ходят.

До кухни она дошла сама, если считать ходьбой то, как она висела у меня на локте и командовала, где у неё порог. Я усадил её на табурет, вытряс лёд из морозилки в кухонное полотенце и подал. Свёрток она пристроила на бок сама, на два пальца ниже, чем целился я.

— Здесь, — сказала она. — Восьмое-девятое. Не учи учёную.

Дальше я стоял и смотрел, как работают сорок с лишним лет поликлиники. Она пошевелила пальцами ног, сперва правой, потом левой. Прощупала бок сквозь халат, коротко переводя дух. Из кармана достала часики на цепочке и посчитала пульс, глядя мимо меня, в клеёнку.

— Восемьдесят шесть. Для такого цирка приличный. Фонарик в телефоне есть? Посвети мне в глаза. Да не в лоб, сбоку веди.

Я посветил, ведя сбоку.

— Зрачки ровные? — спросила она. Я кивнул. — Ну вот что, Геночка. Ничего у меня не сломано, я себя проверила — крепитации нет, голова ясная, ногами шевелю, чувствительность на месте. Ушиб, самое большее трещинка, а это дело лежачее. Отлежусь, к вечеру полегчает, а ты иди по своим делам, у тебя их вон сколько, я же вижу.

Голос у неё был бодрый, с напором — так в процедурном разговаривают с тяжёлыми, когда цифры на листе уже всё сказали. И я бы, наверное, поверил. Только поверх этой бодрости висело то, что я видел раньше два раза, и оба раза рядом была смерть. Чёрный провал без дна. Вкус металла, холодный сквозняк.

Врёт про ребро, решил я. Сломано, и она это чувствует, но молчит. Потом переиграл — голова, ударилась, боится худшего. Способность в такие минуты бесполезна ровно наполовину. Она показывает, что человеку страшно до черноты, и молчит, почему. Достраивать приходится самому, а достройщик из меня, по многолетней статистике, средний, да еще и Барон глушит.

Я налил ей воды. Первый стакан она выпила не отрываясь, и глотала так, что двигалась вся шея. Губы у неё были сухие, с белой каёмкой по краю. Второй стакан попросила сама и пила уже медленно, со стыдом.

Пока она пила, я огляделся, впервые не по верхам. На столе стояла тарелка с присохшими макаронами и половиной котлеты, вилка лежала поперёк. Рядом газета с программой, раскрытая, в среде шариковой ручкой обведён вечерний фильм. Миска Барона у холодильника была вылизана до сухого блеска и сдвинута к самой стене. А у входной двери, вспомнил я, темнело пятно, и Барон, пока мы шли мимо, смотрел строго в стену. Пятна своего он стыдился заметно сильнее, чем она — халата.

Стакан стукнул о клеёнку.

— Тамара Ильинична. Когда вы упали?

— Да недавно совсем… — Она глянула на тарелку. Потом на меня. Врать при уликах она не стала. — Вчера. «Вести» ещё не начинались. Я чемодан с зимним на шкаф убирала, колено подвернулось, я за дверцу схватилась, а он и пошёл. Он же старый, задняя стенка одна фанера.

Вчера. «Вести». Я посмотрел на свои часы. Потом на тарелку с присохшей вилкой. Часы я проверил ещё раз, будто они могли передумать. Выходило больше суток. Сутки с лишним на полу, между шкафом и кроватью, в четырёх метрах от телефона, который остался на кухне.

— Бароныч кричал, — сказала она, не поднимая глаз. — Всю ночь кричал, глупый. Сверху по батарее стучали, долго. А утром кто-то на лестнице ругался, что опять эта собака. Ты на них не сердись, Геночка, они же не знали. Собака воет — мало ли что собака.

Я на них не сердился. Мне было не до них — я считал. Вчера утром я проехал в сервис, мимо этих окон. Вечером вёз пассажирку через центр и срезал по Ворошилова опять. Ночью уходил на трассу той же дорогой. Три раза.

— Так, — сказал я и разблокировал телефон. — Вызываю скорую.

— Не смей. — Она выпрямилась, насколько смогла. — У них там инфаркты лежат, инсульты, а тут бабка с синяком приедет место занимать. Я сама медик, я знаю, как в приёмном смотрят на таких, как я. Отлежусь. Что ты как маленький.

— Тамара Ильинична. Представьте. Приходит к вам женщина — сутки на полу, без воды, рёбра под вопросом, встать сама не может. Ваши действия? Честно, как на смене.

Она молчала. Лёд щёлкнул в полотенце, оседая. Барон положил морду ей на колено и застыл.

— Халат мне тогда другой подай. В шкафу висит, на плечиках… — Она осеклась и посмотрела в сторону комнаты, где шкаф лежал лицом вниз.

Халат я доставал с колен, из лежачего, отодвинув чемодан с зимним.

Пока ехала скорая, она гоняла меня по квартире, как медсестра гоняет практиканта. Паспорт и полис — в серванте, в жестяной коробке из-под чая. Сорочка и полотенце — в комоде, второй ящик. Чашку с ложкой я положил сам, без команды, и заработал взгляд, в котором почти читалось «годен».

— Зарядку к телефону возьми, — сказала она. — И Бароныча покорми. Крупа у него в ведре под раковиной, я с вечера… — Она запнулась.

С вечера у него было позавчера. Мы оба промолчали.

Скорая приехала минут через двадцать. Фельдшеру было лет тридцать, звали его Костей — и выяснилось это не из бейджа.

— Костик? — Тамара Ильинична подтянула ворот халата. — Ты же у меня уколы ставить учился.

— У вас, Тамара Ильинична, у вас. — Он уже разматывал тонометр. — Вы мне на практике двойку поставили. Сказали, рука деревянная.

— А сейчас?

— Сейчас поглядим, у кого деревянная.

Манжету он накачал одной рукой, вопросы задавал короткие, между делом. На меня глянул раз и задержался.

— «Диагност»? Вы мне зимой шаровую по гарантии перекинули, когда через месяц застучала. Я запомнил. — И снова к ней: — Девяносто на шестьдесят, коллега.

Она махнула свободной рукой — рабочее, мол, у неё всегда такое. Костя посмотрел на неё так, как смотрят на человека, который сорок лет командовал чужим лечением, а теперь пробует командовать своим.

— Тамара Ильинична. Упали вы вчера, пили последний раз позавчера. Рёбра на вдохе болят, давление я вам назвал. Отлежаться — это когда упал и встал. А когда сутки на полу — это рентген, капельница, анализы и люди, которые умеют их читать. Собираемся. Едем.

Носилки на площадке разворачивали вчетвером, с руганью на узкие перила. Барон кричал нам вслед через запертую дверь до самого первого этажа — я оставил ему полную миску и слово, что вернусь.

В приёмный покой её завезли в начале девятого. Очередь была короткая — мужчина с рукой на перевязи из полотенца и парень в футбольных гетрах. Вентилятор на тумбочке мотал головой, но до нас не доставал. Я сидел, держал на коленях её сумочку с замком-поцелуйчиком, и на каждый мой вздох в сумочке тихо брякало.

На рентген её увезли в кресле-каталке. Кресло скрипело на левом повороте, и я поймал себя на том, что прикидываю подшипник. «Рентген» мой здесь никому не сдался — он видит ходовую, а не рёбра.

Ожидание в приёмном устроено честно. Никто здесь ничего не обещает, и двери открываются не тогда, когда ждёшь. За сорок минут можно выучить наизусть плакат про инсульт на стене напротив. Я выучил. Толян звонил дважды по ангару, и дважды я отвечал ему шёпотом, как из кино.

Врач приёмного вышла ко мне сама. Невысокая, в очках, бейдж «Наталья Михайловна» висел вверх ногами — цепляла, видно, не глядя, между двумя делами.

— Вы сын?

— Сосед.

Она кивнула мне так, как кивают родственникам, которые довезли вовремя и на этом свою часть работы сделали.

— Перелома нет. Трещина восьмого ребра и ушибы. Хуже другое. Сутки без воды в её возрасте — кровь густеет, почки работают на износ. Цифры я ей показала, она их прочла быстрее, чем я рот открыла. Полежит у нас, капельницу поставили, дальше посмотрим.

— Надолго она у вас?

— До понедельника точно. — Она сощурилась. — А я вас знаю. Вы таксуете? Меня зимой с ночной везли, я уснула, а вы у подъезда ждали, счётчик выключив.

— Бывает, — сказал я. — Какая палата?

— Пятая. Только недолго.

Она лежала под капельницей, маленькая на казённой подушке, и свободной рукой разглаживала одеяло — по одной и той же складке, раз за разом. Рука с иглой лежала поверх одеяла ладонью вверх, и на сгибе уже темнел пластырь.

— Врач говорит, до понедельника, — доложил я.

Она кивнула, будто услышала прогноз погоды на чужой город.

— Геночка. Ты утюг проверь. Я вроде выключала, а вроде и нет, у меня теперь не голова, а решето.

— Проверю.

— И огурцы. Они на балконе в ящиках, им через день воду, а по жаре и каждый день. День пропустишь — пиши пропало.

— Полью.

— Герань только не заливай. Она не любит. По чуть-чуть, с краю.

Список выходил длинный, до понедельника и дальше. Домой в этом списке она не возвращалась ни разу. Чёрный провал висел над подушкой там же, где висел над кухонным табуретом, и на слове «до понедельника» стал глубже. Про рёбра я, выходит, гадал зря. И про голову тоже.

— И вот ещё что. — Она поймала мою ладонь. Пальцы у неё были лёгкие и прохладные. — Ты Бароныча сегодня одного не оставляй. Не насовсем, что ты, я всё понимаю, у тебя девушка твоя. Одну только ночь. Он ночью один не умеет, его мой покойный всю жизнь под бок пускал, а я ругалась, что балует. Вот и доругалась.

— Не оставлю. Сегодня он ночует у меня.

Она отпустила ладонь не сразу.

В коридоре я отошёл к окну, за которым стемнело до синего, и набрал номер, который она запретила набирать. Ещё в палате запретила, отдельно: не надо Зою дёргать, у неё своих забот полон дом. Номер этот жил еще у Гены в телефоне года три — «на всякий случай», сказала тогда она сама. Случай наступил.

— Да? — Голос был молодой и усталый, на фоне кухонных звуков.

— Зоя, здравствуйте. Я Геннадий, сосед вашей мамы с Ворошилова. Вы не пугайтесь, она жива и в сознании.

— Что с мамой.

Вопросительного знака там не было. Я рассказал — про шкаф, про сутки на полу, про трещину и про капельницу. Она не перебивала. Слышно было, как выключилась вода и щёлкнула дверь.

— Так. Завтра с утра я в Серпухове. Заберу её к себе, в Коломну — у меня первый этаж и поликлиника через дорогу. Это не обсуждается. Ни с вами, ни с ней.

— Она просила вас не дёргать.

— Она сорок лет всех просит её не дёргать. — Голос сел и тут же собрался. — Я же в воскресенье звонила. Всё хорошо, огурцы взошли. Огурцы у неё взошли… Продиктуйте отделение. И спасибо вам скажу завтра, глазами. По телефону такое не говорят.

В палате я сел на краешек стула.

— Я позвонил Зое. Завтра она приедет и заберёт вас к себе, в Коломну.

— Да что ж ты… — Она прикрыла глаза. — Зачем, Геночка. У неё же работа. Я же просила.

— Просили. Я сделал наоборот. И говорю вам это в лицо, чтобы вы знали, на кого сердиться.

Она поджала губы и отвернулась к штативу капельницы. А поверх серого, сквозь черноту, протянулась салатовая полоса, тонкая, в палец шириной. Сердилась она ещё минуты две. Полоса за это время никуда не делась.

На Ворошилова я приехл уже в темноте. Утюг был выключен и холоден. Огурцы я полил из ковшика, герань — с краю. Защёлку прикрутил на место — шурупы встали в разбитые дырки вполсилы, но встали. Барон ждал меня в прихожей сидя, с поводком в зубах. Всё, что можно решить за человека, он уже решил.

К шлагбауму мы подъехали в одиннадцатом часу, по мокрому асфальту — гроза, обещанная радио, прошла здесь, не доехав до Серпухова. Охранник Тимур, с которым мы в феврале вдвоём выталкивали из сугроба заглохшую «газель» доставки, посветил фонариком на заднее сиденье.

— Геннадий Дмитриевич. А этот товарищ по какому пропуску?

— По устному. Гость.

— В программе нет графы «гость с хвостом». — Тимур поскрёб подбородок. — Впишу как оборудование.

— Пиши «груз, тридцать килограммов». Не соврёшь.

Барон в знак согласия дохнул ему на фонарик.

Дальше был светлый ковёр. Лапы после дождя я вытирал в прихожей своей же футболкой из спортивной сумки, стоя на коленях, и Барон принимал процедуру благосклонно, как в хорошей парикмахерской. До гостиной он всё равно донёс на подушечках ровно столько, чтобы отметить маршрут.

Лера спустилась со второго этажа и оценила композицию — я на коленях и тридцать килограммов счастья.

— Вижу новый актив. Незапланированный.

— Временный. На одну ночь.

— На одну ночь? — Она обошла Барона по дуге делового осмотра. — К нам в офис однажды принесли котёнка на выходные. Он теперь в штатном расписании.

Барон подошёл к ней, сел и подал лапу. Этому его при мне не учил никто и никогда.

— Так, — сказала Лера. — Подкуп должностного лица при исполнении.

— Он со всеми так, — соврал я.

Лапу она, между прочим, пожала.

Кормили гостя тем, что было. Корм в этот дом никто никогда не покупал.

— Он вообще ест человеческое? — спросила Лера.

— Он ест всё, что не приколочено. Гречка с курицей осталась?

— Осталась. — Она достала салатницу, посмотрела на неё, на Барона, снова на салатницу. — Гостевой сервиз. Будем считать, у нас гость.

Гречку с курицей Барон смёл в четыре приёма и вылизал салатницу до того же сухого блеска, что и свою миску дома. Я отвернулся к чайнику.

Потом он пошёл принимать дом. На диван запрыгнул без разведки и лёг ровно по центру.

— Отметь, — сказала Лера. — Зашёл сразу с центра, без запасных позиций. Тебе на переговорах есть чему поучиться.

— Он не в курсе, что так нельзя.

— Поэтому у него и получается.

С дивана его никто не гнал, но камин он оценил выше — сполз сам, улёгся на ковре мордой к решётке и вздохнул так, будто выплатил за этот камин ипотеку и теперь просто живёт.

— Смотри-ка. Место он себе уже выбрал.

— Не мешай, — сказала Лера. — Он размещается.

Про Тамару Ильиничну я рассказал, пока мы мыли посуду, — она мыла, я вытирал и ставил на полку, куда она показывала подбородком. Про шкаф и защёлку, про сутки, про батарею, в которую стучали, про Зою. Один раз Лера выключила воду, чтобы не переспрашивать, — на сутках.

— А дочь где была?

— В Коломне. Звонит по воскресеньям.

— По воскресеньям, — повторила она и снова открыла воду.

Больше про Зою она не спрашивала. Про то, почему я вообще свернул от почтовых ящиков к чужой двери, я сказал коротко: услышал, как воет пёс. Это была правда. Не вся.

Чай она налила мне не спрашивая и подвинула сахар — я его не прошу, но она подвигает всегда, на всякий случай. Потом допила свой, посмотрела на ковёр у камина, где Барон делал вид, что спит, и сказала другим голосом — каким подают не вердикты, а заявки:

— Пусть спит в спальне, на полу с твоей стороны. Я всегда хотела большую собаку, с детства просила, а мама говорила — от них шерсть и обязательства. И купила рыбок.

— И как рыбки?

— Сдохли через месяц. Гулять с ними было неинтересно. — Она прищурилась. — Я с третьего класса о собаке мечтала.

Барон открыл один глаз, снялся с ковра и ушёл в спальню первым — проверять, где там пол с моей стороны.

Свет мы погасили в первом часу. Барон повозился у кровати, устраиваясь, стукнул хвостом по полу и затих.

— Завтра купим ему корм, — сказала Лера уже из темноты.

Слово «завтра» я оставил без поправок. Рядом с Бароном дом молчал для меня по-настоящему — ни фона посёлка, ни чужих искр за стенами. Тишина стояла такая, какой не бывает даже в Дубках. В этой тишине хорошо думалось, и думал я о двух вещах.

Первая — Ворошилова. Квартиру можно отдавать хозяевам хоть с июля. Я говорил себе, что держу её под дела, а держал из-за двора. Только двор держал не я. Двор держали Тамара Ильинична с Бароном да Виталик со своим «выйду по звонку». Двоих из этих троих там скоро не будет.

Вторая — телефон. Я прикинул трезво, без ночных страхов. Законная прослушка — это судебная санкция и возбуждённое дело по статье подходящей категории. Ни под одну графу я не подходил, я проверил себя по каждой, как проверяют на ночь замки. Выходило — вряд ли. Сомнение от этой арифметики меньше не стало. С Ройтманом надо говорить, и не по телефону. Завтра.

Без десяти шесть Барон поднял дом.

Сделал он это без единого звука. Подошёл с моей стороны кровати, положил морду на край. Дышал. Будильник можно выключить, тридцать килограммов ожидания у подушки — нет. Я открыл один глаз. Casio показывали 5:52.

— Это к кому? — спросила Лера из-под одеяла.

— К поликлинике. Тамара Ильинична сорок лет вставала к первой смене. У него в голове приём с семи.

— Передай, что здесь частная практика. С девяти.

Барон вильнул хвостом и пошёл к двери. Переговоры он считал закрытыми.

Посёлок в шесть утра жил жизнью, о которой я ничего не знал. На газонах шипели поливалки. У седьмого дома садовник в наушниках ровнял и без того ровный куст. Навстречу нам вышла женщина с корги. Корги был одет — жилетка с капюшоном.

— Ой, а ваш совсем раздетый, — сказала женщина.

— Он из Серпухова.

— А-а-а-а. — Она подтянула капюшон своему.

Барон и корги обнюхались, коротко и деловито — так здороваются двое командированных, столкнувшись у гостиничного лифта в чужом городе. Разошлись без сожалений.

У шлагбаума Барон сунул нос в окошко будки и вышел оттуда с половиной печенья. Пропускной режим работал в одну сторону.

Дальше мы шли одни, и посёлок молчал для меня по-настоящему. Ни фона за заборами, ни искр от будки охраны. Я шёл, как ходят в наушниках, забыв включить музыку, и поймал себя на том, что улыбаюсь без причины. Причина трусила рядом на поводке.

Мы дошли до конца улицы, где посёлок кончался сеткой и полем. За сеткой лежал туман, по колено. Барон сунул нос под сетку, вдохнул поле целиком и посмотрел на меня с уважением — такого он от этого места не ожидал.

На обратном пути нас обогнал сосед на электросамокате, с далматином на поводке. Далматин бежал в кроссовках. Барон проводил его и обернулся ко мне.

— Не спрашивай, — сказал я. — Сам не понимаю.

За завтраком Барон лёг под стол и устроил морду на моём тапке.

— Со стола не кормим, — сказала Лера. — Это позиция.

Через пять минут позиция выдала ему кусок сыра. Я сделал вид, что смотрю в окно.

— Корм привезут к обеду, — сказала Лера, листая телефон. — Мешок, двенадцать килограммов. Меньше брать бессмысленно, собака крупная.

— В десять у меня звонок с Ташкентом, — сказала Лера. — Ты вечером как?

— Буду. С новостями.

— С какими?

— Вечером и узнаешь. Я их пока сам не все знаю.

Это было честно процентов на семьдесят.

Уже в дверях, с ключами в руке, я обернулся. Лера чесала Барона за ухом и говорила ему что-то вполголоса, как инструктируют нового сотрудника, пока начальство не слышит. Слов я не разобрал. Барон слушал.

В десятом часу мы с Бароном въехали в Москву. Ройтман ответил мне ещё ночью, в четверть второго: «В одиннадцать. Телефон можете оставить в машине, раз у нас такое настроение».

Машину я поставил во дворе на Тверской, в тень, окна приоткрыл на два пальца, миску с водой устроил в ногах у заднего сиденья. Барон положил морду на подлокотник и остался караулить воду.

Ройтман слушал меня семь минут, не перебивая, — так слушает врач пациента, который явился со своим диагнозом из интернета: терпеливо и с твёрдым намерением диагноз отобрать. Я выложил всё. Мой звонок ему про материал Анны Игоревны. Двое в костюмах у главреда и вопрос про готовность. Про готовность знали трое.

— Всё? — спросил он.

— Всё.

— Тогда начнём с арифметики. Законная прослушка — это судебная санкция по возбуждённому делу, а дело должно тянуть на категорию. Где здесь вы?

— Нигде.

— Нигде, — согласился он. — Незаконная бывает, спорить не стану. Но не про вас.

— Почему?

— Потому что дорого.

Он снял очки и положил их на стол дужками вниз.

— Техника, Геннадий, требует санкции, бюджета, отчёта и начальника, который за всё это распишется. Человек не требует ничего. Он рассказывает сам, добровольно, и бумаг после себя не оставляет. Там, где есть решение за ноль рублей, смету не подаёт никто.

За окном гудела Тверская. Я послушал её с полминуты.

— Мне от вашей арифметики должно было полегчать?

— Нет. Полегчало бы от прослушки: техника — это чужие и далеко. А человек — это близко. Человек сидит там, куда его пускают без пропуска.

Ночью я перебирал санкции и категории статей и был доволен своей трезвой арифметикой. Графы «человек» в ней не было. В прошлой жизни аналитика с такой моделью я уволил бы до обеда.

— Кроме вас и редактора, я не говорил никому.

— Вы считаете тех, кому говорили. — Он подышал на стёкла и протёр их платком. — Посчитайте тех, кто мог слышать. Где вы говорили и при ком. Список перестанет быть коротким. И меня из него не вычёркивайте — я в таких списках состою по должности.

— Кто это?

— Не знаю. — Платок он сложил вчетверо, не торопясь. — Второе «не знаю» за неделю, Геннадий. Я вам говорил: это не мой жанр. Когда я начинаю повторяться, барометр падает.

— Анне Игоревне что передать?

— Ничего. Она свои выводы сделала раньше вас: материал перевезла, сроки оставила. Работайте, только без телефона.

— И что мне делать?

— Стратегия в одно предложение: всё важное — лично, телефону — погоду и расписание. — Он надел очки. — Да, Елена Викторовна попросила перенести встречу на начало недели.

Считать слышавших я начал ещё на его лестнице и бросил на втором пролёте. Считалка выходила поганая — в неё попадали места, где я живу и работаю.

До машины было метров тридцать. За десять шагов городской фон обрезало, как дверью серверной. Барон сидел над миской. Воду он отстоял.

— Едем домой, — сказал я ему. — Точнее, едем. С «домой» разберёмся к вечеру.

В Серпухов мы въехали в третьем часу. По дороге я заскочил на Ворошилова — полить ящики на балконе сто третьей. Снял с плети три первых огурца, с мизинец, и увёз с собой. Барона я оставил на больничной парковке под липой и пошёл в отделение.

В коридоре мне кивнула вчерашняя Наталья Михайловна. Бейдж сегодня висел ровно.

Тамара Ильинична лежала в своей палате.

На ней была казённая рубашка в мелкий синий ромбик, на два размера больше, рукава подвёрнуты в четыре оборота. Вместо пучка — косынка, узлом надо лбом. Шпильки остались дома. Из её собственного при ней были часики на цепочке да стакан с васильками на тумбочке, накрытый блюдцем. Пластырь на сгибе руки был свежий — капельницу на сегодня она уже отстояла.

— Геночка. — Она подвинулась, освобождая край кровати. — Садись. Разговор есть, а сил на подходы нет. Так что без подходов.

— Я огурцы принёс. Ваши. Первые пошли.

— Вот и погляжу на них. — Она взяла пакет, заглянула внутрь, свернула и положила рядом с подушкой. — Как Бароныч ночь перенёс?

— Спал у кровати. В шесть поднял весь дом. По первой смене.

— Порядок помнит. — Она разгладила косынку. — Ну слушай. Я к Зое поеду, Геночка. Насовсем.

Я приготовился спорить ещё в коридоре. Заготовки были — сиделка, соцработник, я через день, Виталик рядом. Спорить я не стал, когда присмотрелся. Вчерашней черноты над ней не было. Стояло сапфировое, глубокое, с морской солью под языком, а по краю — ровное зелёное. Цвет принятого решения.

— А квартира? — только и спросил я.

— Постоит квартира. Зоя потом решит, ей виднее. — Она сложила руки поверх одеяла. — Ты дальше слушай.

— Слушаю.

— Я всю ночь считала, тут не спится, лежи да считай. И посчитала по-своему, по-медицински. Сутки, Геночка. Сутки я лежала на полу в доме, где меня каждая собака знает. Вытащил меня не дом. Вытащил ты, случаем. А случай — не система, на него второй раз не загадывают.

— Зоя знает?

— Зоя с утра знает. Думаешь, удивилась? Она этого восемь лет ждала. — Тамара Ильинична посмотрела в окно. — Теперь про Барона.

Я сел ровнее.

— Зоя его не возьмёт, и не смей думать про неё плохо. У неё трехкомнатная на пятерых и сменная работа. Младший от шерсти чихает. Везти туда такого пса — мучить пса.

— Найдём выход. Есть же…

— Не перебивай. Я не договорила.

Она разгладила одеяло по складке. Взяла стакан и отпила. Поставила на блюдце. Я смотрел на её руки. Ладони у меня взмокли, и я прижал их к коленям.

— Возьми его себе, Геночка. Совсем возьми. Только ты — и никому потом не отдавай, ни в какие добрые руки. Он у меня от Николая остался. Теперь пусть от меня остаётся тебе.

Я кивнул. Говорить сразу не взялся — не был уверен в голосе.

Дальше она командовала, как диктуют в аптеку список, составленный за бессонную ночь, — по пунктам, ничего не пропуская. Поводок Николая — в прихожей на крюке, брезентовый, с латунным карабином, капроновых он не признавал. Миска пусть едет его старая, из чужой он ест неохотно. И карточку взять с серванта, где Николай с Бароном-щенком на Оке.

— Она подписана, — сказала она. — Николай всё подписывал. Говорил: память дырявая, а химический карандаш — нет.

— А герань?

— Герань Зоя увезёт. Огурцы доедайте с Виталиком, чего им пропадать. — Она посчитала что-то по пальцам, по одному ей известному списку. — Всё вроде. Богатая была жизнь, а поручений на пару минут.

— Всё заберу.

— И приведи его сейчас. Под окно, вон газон. Внутрь с собаками нельзя, я узнавала.

Окно её палаты выходило на газон в одуванчиках. Когда я подвёл Барона по кромке, она уже стояла у подоконника, держась за него обеими руками. Рама была распахнута настежь.

Барон нашёл её сразу. Хвост пошёл кругами, он потянул поводок и встал бы лапами на отлив — я удержал. Она наклонилась, насколько пустили рёбра, и говорила ему тихое, из чего до меня долетало только «глупый» и «вот же я».

Потом Барон сел. Посмотрел на неё. Оглянулся на меня — и снова на неё. Он ждал команды, после которой всё встанет на свои места, — у собак есть такая команда на всё. Ни у неё, ни у меня этой команды не было.

— Служи, Барон, — сказала она. — Иди.

От окна она отступила первой.

Барон остался сидеть и смотрел на пустой проём. Потом встал и пошёл к парковке сам, не оглядываясь, и мне осталось идти следом. В машину он забрался тяжело, по-стариковски, хотя стариком не был.

На заднем сиденье он улёгся не сразу. Сидел и смотрел в окно на серый корпус, на дверь, из которой выходили люди — всё не те. Я завёл мотор. В зеркале Барон один раз широко, со скулящей нотой, зевнул. Собаки так делают, когда не знают, куда девать то, что с ними происходит.

У подъезда на Ворошилова стоял серый «Ларгус» с коломенскими номерами, обе задние двери распахнуты.

Зою я представлял неправильно. По вчерашнему голосу я собрал её из двух деталей — усталости и командирского «это не обсуждается» — и представлял себе крупную женщину, из тех, что останавливают маршрутку между остановками одним взмахом руки. Из подъезда вышла маленькая, сухая, в очках на шнурке. Материна порода была в ней вся, до подбородка.

— Вы Геннадий. — Она вытерла ладонь о джинсы и подала. — По телефону вы старше казались.

— А вы громче.

— Громкость у меня от усталости. Не обращайте внимания. — Она мотнула головой на подъезд. — Идёмте. Там работы на четыре руки.

Сто третью было не узнать. Середину комнаты занимали коробки, на кухне штабелем стояли банки с антресолей — трёхлитровые, под огурцы, десятка четыре, ни разу не пригодившиеся. Зоя заворачивала чашки в газету, по одной.

— Сервиз берём весь, — сказала она через плечо. — Он ещё бабушкин. Мама без него не поедет, я знаю, что говорю.

В коробку с посудой она сунула газетный свёрток и придавила его полотенцами.

— Шпильки её, — сказала она, поймав мой взгляд. — И зеркальце. Она без пучка себя одетой не считает, а там попросить постесняется.

Половину кухни она оставляла. Плиту не трогать, холодильник не трогать.

— Кастрюли эти она сто лет не… — Зоя осеклась и положила половник в коробку. — Берём.

Виталика я набрал сам. Через четыре минуты он стоял в дверях в тельняшке, оглядел фронт работ и взялся за тяжёлое. Шкаф мы подняли с ним вдвоём и поставили к стене. С первой попытки.

— К ней съездить-то можно? — спросил он, отряхивая ладони.

— Можно. Пятая палата.

— Заеду. Она мне палец зашивала в позапрошлом году — со стройки пришёл, в травме очередь. Взяла и зашила, дома. Руки — во. — Он показал большой палец со светлым швом поперёк подушечки.

К третьей ходке на лестнице появился Юра из сто седьмой, что над Тамарой Ильиничной. В январе я прикуривал его «Ниву» в минус двадцать семь, с тех пор мы здоровались. Сегодня он не поздоровался. Брал коробки и глядел вниз — так сдают в кассу найденный чужой кошелёк. Ходок он сделал больше всех.

К четырём сестрин «Матиз» привёз из Пущино Валерьича. Коляска встала у лавочки, на вытертое место. Про шкаф и про сутки ему уже рассказали, это было понятно по тому, что он ни о чём не спросил. Смотрел, как мы грузим. Потом подозвал меня.

— Палата какая?

— Пятая. Приём с четырёх до семи.

— Пятая. С четырёх до семи. — Он записал в телефон, медленно, одним пальцем. — Банки мне неси. Те, что останутся. Под рассаду сгодятся.

Банки мы с Виталиком сносили в два приёма и ставили к его коляске. Валерьич пересчитал их, как принимает тару приёмщик стеклопункта, и велел десяток отнести Юре — у того тёща солит. Юра услышал, кивнул и унёс свой десяток молча.

Барон лежал в тени у его коляски и на погрузку не реагировал. Двор при нём был для меня выключен целиком — читать, кто чего сегодня стоит, было нечем. Пришлось, как все люди, — по спинам и по числу ходок.

В перерыве Зоя присела на подоконник, сдвинув газеты.

— Вы же вчера подумали: дочь в Коломне, звонит по воскресеньям. — Сказала она это не мне, а коробке, которую заклеивала. — Я её восемь лет к себе зову. Комнату держу. Кровать ей купила и у окна поставила, чтобы со светом, она свет любит. А она каждый раз одно: у меня Баронч, у меня огурцы, работа и кто к Николаю на кладбище ходить будет. Я уже не знала, что её ко мне привезёт. Вот. Шкаф привёз.

Вчера на кухне мы с Лерой обменялись этим «по воскресеньям», как приговором. Суд вышел скорый. И неправый.

— Собаку она мне отдала, — сказал я. — Насовсем.

— Знаю. — Зоя заклеила шов и разогнулась. — Утром так и сказала: с собакой решу, у собаки теперь Геночка. Такое её «решу» я за жизнь слышала раза два. Теперь три.

Поводок Николая висел в прихожей, на своём крюке. Брезент посередине светлел — там годами брала рука. Фотографию с серванта Зоя подала мне сама, стеклом к себе. На обороте химическим карандашом стояло: «Барон, 4 мес., Ока».

Перед отъездом я снял со связки ключ от сто третьей и отдал ей. Она взяла его и посмотрела мне в лицо. Ничего не говорила. Вчера в трубке она предупреждала, что будет именно так.

Гружёный «Ларгус» осел на задних пружинах. Со двора Зоя выезжала медленно, обходя колдобину у второго подъезда, которую здешние объезжают не глядя. Научилась с первого раза.

В тридцать седьмую я поднялся в шестом часу, готовясь к долгим сборам. Прикидывал антресоли и комод — вечер работы, не меньше. Уложился в полтора часа, из которых минут тридцать я доставал свои тайники. Всей моей здешней жизни набралось на две сумки и пакет. Сумки встали у двери и места почти не заняли.

В сумках лежало обычное: одежда, бритва, зарядки, папка с бумагами по ИП, ноутбуки. В пакет ушла кружка, из которой я пил здесь чай всё это время, и будильник, ни разу не заведённый, — я всегда просыпался раньше него. Кружку я брать не собирался. А вот кактус я забрал.

Раиса Егоровна приехала к семи, с хозяйственной сумкой, в кофте, застёгнутой на все пуговицы. Поднялась пешком, отдышалась на площадке. Мы виделись всего несколько раз. Деньги уходили на карту, вопросов не возникало.

Она прошла по комнатам, щёлкая выключателями и трогая краны — так пробуют языком зуб, который давно не болит, но помнится.

— Кран-то новый, — сказала она из ванной.

— Поменял недавно. Капал.

— Мама с ним тридцать лет воевала. Прокладку сменят, месяц тихо — и опять. — Она вышла, вытирая пальцы о край кофты. — А вы поменяли и молчали. Чек бы принесли, я бы вычла.

— Да ладно вам.

В комнате она открыла окно, выглянула во двор, закрыла. Постояла у стены, где на обоях остался светлый прямоугольник.

— Сервант тут стоял, мамин. Я его в девяносто восьмом продала, когда… — Она махнула рукой.

Выходя из квартиры, я оглянулся…

Вечернее солнце лежало на полу пустой комнаты ровным жёлтым куском — мебель не мешала ему доходить до плинтуса.

Я посмотрел на топпер. На этой пружине только попав в Гену, я до рассвета изучал чужой потолок, как карту незнакомой местности. За этим столом считал копейки до пятницы и радовался, когда сходилось в ноль. На этой кухне до утра учился Гениной подписи — по паспорту, на газетных полях, пока рука не перестала врать. Сюда принёс первые деньги «Диагноста». И здесь же впервые услышал сквозь пол, как внизу скулит собака.

Пакет я взял под мышку, вышел на площадку.

Во дворе Раиса Егоровна спустилась следом. Я снял со связки оба ключа от тридцать седьмой и положил ей в ладонь. За один день связка похудела на два адреса. Остались сервис да дом.

— Спасибо вам, — сказала она и спрятала ключи в кошелёк, в отделение для мелочи, и защёлкнула его.

Барон спал на заднем сиденье, уронив морду на сумку с моими вещами. В голове у меня тихо и заплачено за эту тишину не мной.

В понедельник к девяти я подъехал к приёмному покою серпуховской больницы. Зоин «Ларгус» уже стоял у входа, задняя дверь открыта, на сиденье лежал сложенный плед. Сама Зоя ждала на крыльце с бумажным пакетом. Приехала она ещё с вечера — ночевала в сто третьей, на материнском диване.

— Выписку обещали к десяти, — сказала она вместо здравствуйте. — Врач на обходе. Посидим.

Сели на лавку у крыльца, тёплую от утреннего солнца. Пакет Зоя держала на коленях, как держат документы перед кабинетом.

— Комнату я проветрила, — сказала она. — Кровать у окна, как обещала. Поликлиника через дорогу, терапевт с восьми. К сентябрю оформлю ей карту.

— Она вам это уже разрешила?

— Она пока не в курсе. — Зоя поправила очки на шнурке. — С мамой так: сначала делаешь, потом обсуждаешь. В обратном порядке не работает, я сорок лет проверяю.

Пока мы сидели, к приёмному подкатила скорая с выключенной мигалкой. Из неё спиной вперёд вышел Костя — фельдшер, которому мы зимой перекидывали шаровую. Увидел меня, кивнул. Потом увидел пакет на коленях у Зои и понял всё сам.

— Выписывают? — Он покосился на двери приёмного, как будто выписку можно спугнуть.

— Выписывают. В Коломну уезжает, к дочери.

— Понятно. — Он помялся с пустыми носилками. — Вы ей скажите… А, ладно. Я сам.

И сказал сам, позже, у поста. Подошёл и что-то проговорил ей, наклонившись. Тамара Ильинична выслушала и поправила ему воротник форменной куртки. Двойку за деревянную руку она ему так и не пересдала — это было понятно по тому, как он стоял.

Барон остался в моей машине. Машину я поставил за углом корпуса, мордой к стене, окна приоткрыл на два пальца. Ко второму прощанию я решил его не подводить. Одного окна с газоном хватило. И ему, и мне.

Тамара Ильинична вышла в четверть одиннадцатого. Не в казённом. В синем платье в мелкий цветок, при пучке — шпильки и зеркальце Зоя привезла с вечера, в том самом свёртке, который в пятницу придавила полотенцами. Каталку она отменила ещё наверху. Санитар выкатил кресло к лифту, она на него посмотрела, и кресло уехало пустым. Из больницы так не выходят. Так выходят с работы, сдав смену.

Выписной эпикриз она несла сама и Зое не отдала.

— Там мои диагнозы, — сказала она. — Медик свои бумаги из рук не выпускает.

У поста она задержалась. Медсестра Танечка — в пятницу она пускала меня в палату мимо часов приёма — вышла из-за стойки сама.

— Танюша, запомни. У Клавдии Семёновны из седьмой вены никакие, капельницу ставь в кисть и не слушай её. И Петровичу из третьей скажи: с лестницей пусть не геройствует, наступать через ступеньку ему рано.

— Запомнила, Тамара Ильинична.

Танечка записывала в настоящий блокнот — так записывают за старшей, которой завтра здесь уже не будет, а спросить потом будет не с кого.

На крыльце Тамара Ильинична посмотрела на угол корпуса. Потом на меня.

— Барон там?

— Там. Спит.

— Правильно, — сказала она. — Мы попрощались. Одну работу два раза не делают.

До Ворошилова я ехал за «Ларгусом», не обгоняя, хотя Зоя вела медленнее, чем я привык. Люки она объезжала все до одного, и я понимал, что рёбра на заднем сиденье она чувствует лучше, чем свои.

Во дворе нас ждали. Оставалась последняя коробка — герань, восемь горшков. Виталик вынес её в два приёма и заодно ещё раз проверил, как стоит шкаф. Валерьич, свежий после Пущино, подкатил к «Ларгусу» и принял на колени последний горшок, пока Зоя перестилала багажник. Держал он его, как держат на проходной чужой пропуск — недолго и двумя руками.

Моё место у второго подъезда, где всегда стояла моя машина, было занято серой «Вестой». Я встал у мусорных баков, где ставят машины гости. Двор возражений не имел.

Из «Ларгуса» Тамара Ильинична не выходила — рёбра. Опустила стекло и выслушала Виталика, потом махнула на него рукой. Пока грузили герань, из подъезда спустился Юра из сто седьмой. Нёс трёхлитровую банку, обёрнутую в газету.

— От тёщи, — сказал он в открытое окно. — В дорогу. Прошлогодние, крепкие.

— Спасибо, Юрочка. — Она приняла банку на колени. — Батарею твою я слышала. Стучать в ответ уже не могла, ты не думай.

Юра кивнул и ушёл в подъезд быстрее, чем нужно.

Потом она позвала меня.

— Спасибо тебе, Геночка, — сказала она мне. Помолчала, — Ну всё. — Она поправила пучок. — Езжай. У тебя дел полно, я же вижу. Я как поправлюсь еще к вам приеду. Обязательно.

Она нашла мою ладонь на дверце и накрыла сверху. Рука у неё была лёгкая, суше прежнего. Подержала. Убрала.

— Звони мне, номер же мой есть у тебя. И фото Барона присылай. Хоть иногда.

— Обязательно, Тамара Ильинична. Поправляйтесь поскорее и берегите себя.

«Ларгус» тронулся, обошёл колдобину у второго подъезда и мигнул поворотником. На свой дом она не оглянулась. Или я не увидел. Валерьич поднял руку и держал её, пока машина не скрылась за углом.

Мы постояли.

— Заезжать-то будешь? — спросил Валерьич, когда я открыл дверцу машины.

— Буду.

— Все так говорят. — Он развернул коляску к лавочке. — Ладно. Езжай, гость.

В сервис мы с Бароном въехали к полудню. Ворота стояли распахнутые, на подъёмниках висели две машины, у ангара работал кран. Крылов что-то размечал и спорил с крановщиком. Крановщик хотел обедать. Крылов хотел успеть до дождя.

— Успеете? — спросил я.

— Если этот не уедет жевать — успеем, — сказал Крылов так, чтобы крановщик слышал. Крановщик остался.

Палыч шёл вдоль свежей кладки с блокнотом. У третьей опоры остановился, приложил уровень и подождал, пока я подойду.

— Четыре десятых на метре, — сказал он. — В допуске. Пока.

— Пока?

— Пока я хожу. — Он сделал пометку. — Крылов работает хорошо. А хорошо работающих проверять надо чаще всех. Они расслабляют.

Барона забрал Толян — увёл показывать хозяйство. На мойке Никита домывал чёрный кроссовер и объяснял псу, что пену главное не передержать. Барон слушал, как слушает старый мастер нового начальника цеха — не возражая и не собираясь ничего менять.

— Шеф, а он команды знает? — спросил Никита, когда я проходил мимо. — Я ему «сидеть» сказал, а он посмотрел так… по-взрослому.

— Он при медицине вырос. У него на команды свои требования. Сначала бахилы.

Никита засмеялся и уронил микрофибру в ведро.

Оля выглянула из конторки с телефоном.

— Гена, привет. Паблик городской просится про ангар снять. Пускаем?

— Пускаем. С Крыловым только согласуй, у него кран до вечера.

— Уже. — И ушла обратно.

Что происходит во дворе, я сегодня понимал глазами, как все. При Бароне другого способа нет.

В боксе я сел к монитору наблюдения и отодвинул кружку, из которой пила Ольга от клавиатуры. Экран, разбитый на четыре квадратика — ворота, двор, боксы, мойка. Записи я просматривал раз в неделю и по верхам. Кто приезжал, не тёрся ли кто у забора. Сегодня я приехал смотреть не чужих.

Архив на регистраторе листался неделями назад, и глубину его я до сегодняшнего дня не проверял ни разу. На перемотке двор жил смешной жизнью. Машины задом выкатывались из боксов, Толян ходил спиной. День я искал по «газели» с запчастями — она приходила тогда после обеда. Нашёл.

Себя я увидел в квадратике «ворота» в 16:40 — у левого столба, спиной к камере, с телефоном у уха. Ворота настежь. Я вывел звук на колонку.

Сначала пошёл двор той среды — компрессор, стук по железу, вода на мойке и чей-то смех. Потом я услышал себя. Половину съедал компрессор. Вторую половину не съедал никто. «Материал готов». «Шесть эпизодов». Дальше — про сроки, которые её устраивают. Я стоял в собственном дворе и выдавал это в полный голос, не понижая, как обсуждают доставку колодок.

Я остановил запись. Растёр ладони о колени — они успели остыть. Потом включил снова и дослушал до конца.

Я отмотал назад и пустил те же четыре минуты без звука. Теперь я считал.

Первый — клиент с мойки, курил у синего ведра. Второй сидел в своей машине у ворот, локоть наружу. У Толяна расписывался водитель «газели», в трёх шагах от меня. Двое прошли с улицы срезкой, к остановке. Женщина с сумкой ждала кого-то на обочине. Семь.

Я пустил третий раз. Девять. Мужчину за баннером «шиномонтаж» я пропустил дважды — он стоял неподвижно и смотрел в телефон. Что у него было на экране, камера не знала. Я теперь тоже хотел бы знать.

Девять человек за четыре минуты слышали то же, что слышала камера. Кто из девяти слушал — такой графы в архиве не было.

Дальше я сделал то, чего делать не хотел. Прогнал на перемотке месяц архива, один квадратик «ворота». Себя с телефоном у левого столба я насчитал одиннадцать раз. Место оказалось моим любимым. Тень от козырька, и весь двор на виду. Акустику этого места я в список его удобств не вносил.

Было и второе, оно нравилось мне ещё меньше. Днём бокс не запирается вообще. Толян заходит за нарядами, клиенты суют голову спросить про сроки. Оля иногда, как вот сейчас, заходит. Регистратор стоял на полке под столом, рядом лежала инструкция, а в инструкции — заводской пароль. Я сам её туда положил. У монтажной конторы вдобавок был удалённый доступ «для сервисного обслуживания» — эту галочку в договоре я подписал не глядя.

Я ставил эти камеры смотреть за чужими. Что они всё это время пишут меня самого, мне не пришло в голову ни разу.

Рассуждать дальше я не стал. Сменил заводской пароль и отключил удалённый доступ, все три галочки. Звук у воротной камеры оставил. Камера не виновата, что я держал её остриём к себе. Толяна нашёл на складе.

— Регистратор с камер перенеси в железный шкаф, — сказал я. — Сегодня. Под замок, ключа два: тебе и мне.

— А чего случилось?

— Ничего. Порядок навожу.

Толян посмотрел на меня, как смотрит механик на клиента, который сразу после трассы просит глянуть тормоза «на всякий случай». Но пошёл за дрелью.

Оля вернулась за кружкой и увидела на мониторе архив.

— Что-то случилось?

— Ревизия. Оль, если кто-то чужой попросит показать записи — не показывать, шли ко мне.

— А кто попросит?

— Вот и я думаю.

— И Барон до вечера твой, — сказал я Толяну в спину. — Мне в город.

— Понял. У нас с ним как раз обед.

У ворот я задержался и постоял на том месте, у левого столба. Ройтманово правило выросло на строку: телефону — погоду и расписание, и у собственных ворот — тоже погоду. Пятно тени под козырьком я уступал без сожалений.

От сервиса до сквера я доехал за сорок минут и всю дорогу смотрел в зеркало чаще, чем того требовал трафик. Место Елена Викторовна назначила сама, ещё накануне, через Ройтмана — сквер у музыкальной школы, три часа. Выбрано было с умом. Заказывать здесь нечего, ждать некого. Скамейки вокруг сухого фонтана, четыре выхода. Отсюда уходят, когда решат, а не когда принесут счёт.

Барон остался при Толяне и обеде. Значит, город снова фонил, и в сквер я вошёл зрячим.

Из открытых окон школы шли гаммы, на двух инструментах сразу, не совпадая. Под гаммы чужой разговор не подслушаешь. Это она тоже учла.

Она сидела на краю скамейки, сумка на коленях — так сидят люди, которые сами выбрали место и заранее решили, в какую сторону из него уйдут.

Готовилась она не только местом. Под сумкой лежал блокнот с тремя закладками. За весь разговор она его ни разу не открыла — вопросы держала в голове, по порядку.

Читал я её с дорожки, метров с пяти. И готовился я не к тому. Я ждал страха с лимонными искрами или янтарной благодарности, под оба варианта у меня лежали заготовки. Ни того, ни другого. Ровное серебро во весь рост, и во рту у меня похолодело, как от лезвия. Решимость. А под серебром, у самого низа, шла одна тонкая чёрная нитка, и от неё тянуло сквозняком.

— Геннадий Дмитриевич. Садитесь. — Она поправила сумку. — Я отниму минут двадцать.

— Я не тороплюсь.

— Торопитесь. У вас сервис, и вы час ехали. Вот и не будем тянуть.

Она повернулась ко мне и смотрела прямо.

— Я сказала Герману Аркадьевичу, что обязана вам. Он передал?

— Передал.

— Слово я подбирала долго и выбрала это, потому что оно точное. Обязанность — это не цветы и не спасибо. Это когда посторонний человек знает о твоей жизни больше, чем родная мать, и от того, как он этим знанием распорядится, зависит уже не твоя жизнь, а чужая. Мне нужно было посмотреть вам в глаза, прежде чем решать дальше.

— Посмотрели?

— Смотрю. — Она сдвинула сумку с колен на лавку. — Вы не обиделись. Это уже кое-что.

— Как Светлана?

— Хорошо. Очень обрадовалась моему приезду.

— Хорошо. Но больше не ездите. До пятницы — точно, а лучше и после. Захотите что-то передать — передайте курьером. Это просьба. Настойчивая.

Она посмотрела на меня дольше, чем требовал ответ. Потом кивнула.

— Понимаю. В пятницу я даю ответ по мировому. Я склоняюсь подписать.

— Что Ройтман?

— Герман Аркадьевич считает дни до моего «да». В цифрах он прав. Суд с таким ответчиком — это три года, если повезёт, и пять, если нет. Апелляции, оценки, экспертизы, аресты. Деньги я не считала, деньги как раз считаются. Я посчитала годы. Старший только поступил. Если я выберу войну, его выпускной придётся на очередное заседание.

— А тридцать пять процентов?

— Останутся тридцатью пятью на бумаге и половиной по факту. Мещеряков предлагает меньше, чем положено, и быстрее, чем возможно. Честное предложение жулика. Я такие научилась отличать.

— Пятница — чей срок, ваш или его?

— Его. Мещеряков назвал это «последним днём хорошей цены». Юристы умеют говорить как продавцы окон.

— Дети знают, что вы решаете?

— Уверена что да. Сын в мае перестал спрашивать, когда приедет папа, и начал спрашивать, что я решила. Это взрослый вопрос. Я бы хотела, чтобы он подольше не умел его задавать.

Чёрная нитка под серебром дёрнулась, пока она говорила про сына. И легла обратно.

— Вы боитесь не мужа, — сказал я.

— Все чего-то боятся, Геннадий Дмитриевич. — Она встала, заканчивая разговор. — Спасибо, что приехали. В пятницу вам сообщит Герман Аркадьевич.

К дальнему выходу она ушла не оглядываясь, ровным шагом.

Причину нитки я достраивал уже у машины. Дети. Мировое закрывает раздел, но не закрывает отца — он останется в их жизни по закону, при любом исходе. Выходило, что боится она не проиграть, а того, что достанется детям после любой её победы. Достроил я это до половины. И половине не верил.

Барона я забрал в седьмом часу. Толян доложил, что обед прошёл штатно и что пёс принят коллективом без испытательного срока.

У шлагбаума Тимур вышел из будки сам.

— Я журнал поправил, — сказал он мне в окно. — Был записан «оборудование», стал «проживающий».

— Растёт.

— Растёт, — согласился Тимур и посмотрел на заднее сиденье с уважением.

Дома пахло ужином. Лера вышла из кухни с полотенцем через плечо.

— Как Тамара Ильинична? — спросила она раньше, чем я разулся.

— Выписали. Уехала. В своём платье, при пучке. От каталки отказалась, эпикриз из рук не выпустила.

— Шпильки кто привёз?

— Зоя. Ещё с вечера.

— Значит, с дочерью ей повезло. — Лера поправила полотенце на плече.

За ужином я рассказал про Зою. Про комнату, которую она держала восемь лет, про кровать у окна и терапевта с восьми утра.

— Кровать у окна, — повторила Лера и отложила вилку. — Восемь лет. Хорошо, что дождалась.

Мешок корма, двенадцать килограммов, стоял посреди кухни. Лера открыла нижний шкаф, посмотрела на встроенную технику и закрыла обратно.

— Дом проектировал человек без собаки. Мешок поживёт в кладовке, я освободила полку. И я помыла миску. Она эмалированная, с отбитым краем, и не подходит ни к чему в этой кухне.

— Она и не должна.

— Я это поняла на второй минуте. Поэтому поставила её на самое видное место.

Миска Николая стояла у окна, между кофемашиной и весами для муки. Смотрелась она там, как токарный станок в шоуруме. Стояла прочно.

Мешок в кладовку нёс я. Барон шёл следом и проследил за дверью до щелчка — теперь он знал, где в этом доме лежит главное.

Новый корм он принял. Понюхал миску, посмотрел на меня, свернул проверку и стал есть. Из чужой посуды он ел бы неохотно, я помнил. Но миска была своя. В этом доме она знала его дольше всех.

В девять Барон поднялся с подстилки, обошёл гостиную и лёг у лестницы, мордой к спальне.

— Это что было? — спросила Лера.

— Отбой. «Вести» кончились, день сдан.

— Подъём в шесть, отбой в девять. — Она посмотрела на часы. — Он нас перестроит под себя за неделю.

— Это точно.

Телефон завибрировал в двенадцатом часу, когда наверху зашумела вода. Я как раз прикидывал, с чего завтра начинать разговор с Анной Игоревной. Она успела первой. Без приветствия, одной строкой:

«По Д. Отсрочка выходит завтра. Я своё слово сдержала. Вопрос прежний: запускаем?»

Я перечитал строку дважды и погасил экран. Ответ был из одного слова, и произносить его вслух я не стал.

Ответ Анне Игоревне я набрал в семь утра, с кухни, пока грелся чайник: «Разговор не телефонный. Кафе „Помпончик“ на Симферопольке, в десять. Найдёте?» Она ответила через минуту, одним словом: «Найду».

Гулять мы с Бароном сходили в шесть, коротко, по пустой улице до шлагбаума. Печенье в окошке будки он получил и в этот раз.

Лера спустилась в восемь, собранная, с телефоном у уха — договаривала с кем-то про сертификаты. Убрала телефон и посмотрела на Барона. Барон сидел в прихожей и смотрел на поводок.

— Он один вообще оставался? — спросила она.

— На смену. При Тамаре Ильиничне. Но там хрущёвка, за каждой стенкой свои.

— Здесь стенки толще. — Она почесала его за ухом. — Взрослый пёс, до вечера потерпит. Я приеду пораньше и выгуляю. И образцы наконец разберу, они с пятницы лежат.

Коробка из Намангана стояла у лестницы, где её в пятницу оставил курьер. Лера тронула её носком туфли, как трогают дело, до которого дошли руки, и уехала.

Уходил я вторым. Насыпал корм — к миске Барон не подошёл. Сел в прихожей и смотрел, как я обуваюсь, не мигая.

— Дом охраняй, — сказал я.

Голос вышел бодрый и фальшивый. Дверь я закрыл мягко. С той стороны не было ни звука. Ни лая, ни скулежа. Я постоял на крыльце, послушал эту тишину и пошёл к машине.

«Помпончик» стоял на трассе, не доезжая Серпухова, — красная стекляшка, шесть столов, очередь к раздаточному окну. Пончики здесь жарили в открытую, при тебе, и очередь не пересыхала даже в десять утра буднего дня. Жарила их Люба — имя ей кричали через окно дальнобойщики, по три раза на минуту, и на каждый крик она отвечала, не поднимая головы от масла. Я приехал за двадцать минут, взял шесть штук и два кофе, сел за дальний стол лицом к двери. Пудра таяла на горячем и схватывалась сладкой коркой. Настоящие. За такими не грех свернуть с трассы.

Анна Игоревна вошла ровно в десять. Зал оглядела от двери, коротко, и села напротив, спиной к окну. Из сумки достала папку, из папки — распечатку. Толстую, читаную, с загнутыми углами: файл столько не живёт. Положила перед собой и придержала ладонью — так придерживают заявление, которое написали давно, а отнести решились только сегодня.

Читалась она с порога, одной строкой. Оранжевое, ровное, с сухим жаром за скулами. Уверенность. Так не фонят люди, которые приехали просить.

— Кофе остывает, — сказал я. — И пончики здесь настоящие. Рекомендую.

— Верю. — К тарелке она не притронулась. — Геннадий Дмитриевич, сразу, чтобы без иллюзий. Я приехала не торговаться. Я приехала сообщить.

— А я собирался просить. Три дня, до пятницы.

— Нет.

— Три дня, Анна Игоревна.

— Вы не услышали. Нет. — Она разгладила верхний лист ребром ладони. — Десять дней вышли вчера. Я их выдержала до часа, хотя за язык меня никто не тянул. Это первое.

— А второе?

— Второе важнее. Вчера в шесть редактор вызвал меня сам и сказал: ставим. Завтра анонс на сайте, в четверг полоса.

— Тот же редактор?

— Тот самый, который трижды возвращал мне этот материал. То юристы против, то момент неудачный. Три года возвращал. А вчера — сам, я ещё до двери не дошла. Поезд ушёл с перрона, Геннадий Дмитриевич. Я приехала не разрешения спрашивать на отправление.

Всю ночь я собирал доводы под редакцию, которая боится. Прикидывал, как торговаться с человеком, у которого над душой юристы и нервный учредитель. Под редакцию, которая сама говорит «ставим», у меня не было ничего. Заготовку можно было выбросить вместе с ночью, в которую я её писал.

— Что у вас завтра в финале? — спросил я. — Последний абзац. Вы же его наизусть знаете.

— Знаю. — Она смотрела мне в глаза. — «Ответы на эти вопросы предстоит искать следствию и суду».

— Вот. Шесть эпизодов фактуры — и финал из пресс-релиза. Сегодня ваш материал кончается версией. Любой юрист Дроздова обзовёт его заказом и травлей перед процессом.

— Пусть попробует.

— Он не пробовать будет. Он будет работать.

— С чем? С фактами?

— С датой выхода. — Я отодвинул свой кофе. — В пятницу стороны выходят на мировое. Полоса в четверг — и подписи не будет.

— Откуда сведения?

— Оттуда же, откуда остальное. Из первых рук.

Она посмотрела на меня, как смотрят на поставщика, который в третий раз привозит товар без накладных, но всегда тот, что нужен.

— Допустим. И что мировое?

— То, что юрист Дроздова первым закричит про давление прессой и заберёт предложение, ему за это платят. А без мирового жена получает вместо доли лет пять судов. Вы про неё эпизод не писали. А она тоже пострадавшая, просто без эпизода.

— А если он всё-таки подпишет?

— Тогда в пятницу у вас финал, которого нет ни у кого. Человек, три года прятавший активы, сам ставит подпись и отдаёт треть. Номер дела, дата. Это уже не версия. Такое не опровергают, такое перепечатывают.

Она помолчала. Пальцы её лежали на распечатке и не двигались.

— Красиво излагаете. Теперь послушайте меня. В этих шести эпизодах живые люди. Женщина, которая вздрагивает от дверного звонка. Механик, который ушёл без расчёта и молчал, пока не продал гараж. Они говорили со мной не за красивые глаза, я обещала им, что это выйдет. Три года обещала. И про дверь поймите. Если я сегодня скажу редактору «подождём», второй раз «ставим» он не произнесёт никогда. Такие двери открываются один раз. Я в эту дверь три года стучала. Она открылась. А вы предлагаете постоять на пороге, потому что у вас пятница.

Права была она. По всем строчкам. У меня против её трёх лет было три дня и чужая подпись, которой я не распоряжался. Требовать здесь не имел права никто, а просить приходилось мне.

— Запретить я вам не могу. Требовать не могу тоже — не с чем. — Я подвинул тарелку к ней. — Могу одно сказать. В субботу материал будет весить вдвое больше, а редактору вы принесёте не задержку, а финал. Три дня против трёх лет. Курс плохой, я понимаю. Другого не имею.

Она смотрела в окно. За стеклом дальнобойщик брал у Любы пончики коробкой, Люба считала ему сдачу и смеялась. Анна Игоревна вернулась взглядом ко мне.

— Хорошо. До субботы. — Она закрыла папку. — Цена такая: в пятницу я сижу в зале. Сама, своими ушами, от первого слова до подписи. Никаких «источник сообщает».

— Зачем вам зал? К вечеру вы всё узнаете от меня.

— Затем, что три года я пишу эту историю с чужих слов. Конец я хочу услышать сама.

Я пожал плечами:

— Почему нет. Заседание открытое, зал казённый. Время скажу в четверг.

— Значит, в четверг.

— Просьба одна. Семейное — жену, детей — в текст не тащить. Это чужая жизнь, не фактура.

— Дети мне не нужны. Мне нужен зал.

— Тогда договорились.

— Договорились. — Она убрала папку в сумку, посмотрела на тарелку и взяла пончик. Потом второй. — А ведь правда настоящие. Возьму в редакцию десяток. У нас таких не осталось — ни пончиков, ни цен.

Редактору она пошла звонить из машины. За свой десяток расплатилась сама, моё «я угощаю» сняла взмахом руки, а на прощание кивнула куда веселее, чем здоровалась. Вышла она легко — так выходят из кабинета врача, где ничего не нашли. Я досидел, допил кофе, съел ещё пончик. Три дня у меня были.

Отец позвонил в начале первого, когда я выруливал со стоянки.

— Сын! — В трубке гремело железо, он звонил из цеха и оттого почти кричал. — Прошла! Ступино — наше!

— Дмитрий, ты…

— Сорок один миллион, Гена! С копейками! Аванс тридцать процентов, уже на счёте оператора, утром упал!

Дальше его понесло, как по перекату. Монтаж до декабря, приёмка по этапам. У заказчика главный по закупке Гордеев, мужик правильный, из технарей, сразу видно. И Вадим Сергеевич звонил, лично поздравил: хорошее начало, говорит, Дмитрий Андреевич.

Каждое второе слово было из тех, что в трубку не кладут. Суммы и фамилии. Открытым текстом. Он сдавал их в эфир с радостью человека, который первым в смене запустил новую линию и зовёт весь цех посмотреть.

— Дмитрий. Отец, подожди.

— Чего ждать-то?

— Давай это всё не по телефону. Я приеду. Сегодня.

— К трём успеешь? Бумаги подниму.

— Успею.

— Ну и хорошо. Тогда жду.

Трубку он не клал. Я слушал его цех: где-то били по листу, потом перестали. Кто-то прошёл мимо, о чём-то спросил — он не ответил.

Гудки.

К «РомТеху» я подъехал без десяти три. Отец ждал не в кабинете, а внизу, у проходной, в рабочей куртке поверх рубашки. Повёл через цех, и по дороге его отпустило: у смотанных в бухты воздуховодов он остановился и хлопнул ладонью по оцинковке.

— Ступинские. Первая партия. Звенит?

— Звенит.

— То-то.

Читался он золотым, с тёплой карамелью на языке. Радость без примеси, у взрослых людей редкая. Я шёл рядом и старался эту карамель не трогать раньше времени.

В кабинете на столе лежали протокол итогов и график платежей, ровной стопкой, углы к углам. Рядом — коробка конфет, початая с угла: победу здесь уже отметили, по-заводски, чаем. Отец налил и мне.

— Осунулся ты чего-то, — сказал он, ставя стакан передо мной. — Кормят тебя там, в Москве?

— Кормят. Неделя такая.

— Ну-ну. — И пододвинул конфеты углом ко мне.

Полчаса мы сверялись, и сверяться было приятно. Оператор зашёл на конкурс, оператор выиграл, оператор подписал. «РомТех» встал за ним субподрядчиком по рыночным ценам, и первый счёт от завода уже висел в оплате. Пошли закупки — оцинковка со Ступина, крепёж, изоляция, мелочёвка по мастерским. Всё через расчётный счёт оператора, с накладными, которые не стыдно показать кому угодно.

— Андрей звонил, — сказал отец.

— Который?

— Ихний. Который с папками ходит. Вежливый до невозможности. Попросил реестр закупок за месяц и копии двух счетов, для сверки, говорит, порядок такой.

— Дал?

— В тот же день. С сопроводительным письмом и описью. — Отец поправил стопку бумаг, хотя ровнее она уже быть не могла. — А через два дня он мне сам перезвонил. Всё, говорит, в порядке, Дмитрий Андреевич, спасибо, вопросов больше нет.

— Так и сказал?

— Так и сказал. Только тоном таким, будто ему за эти вопросы премию обещали.

— Обещали, наверное.

— Вот и я подумал.

Стакан я так и держал, не отпив. Плечи у меня опустились сами, и только по этому я понял, что держал их поднятыми с середины мая. Проверили, значит. Посмотрели на нашу конструкцию с той стороны и увидели ровно то, что мы им и показывали, — небольшую аккуратную контору с белыми закупками и заводом-работягой за спиной. Сто двадцать миллионов лежали в железе и в допусках, и вынуть их оттуда можно было теперь только вместе с заводом.

Отец придвинул к себе график платежей и провёл пальцем по строке, которую знал наизусть.

— Теперь про дальше. Я сроки посмотрел, Ген. Мы этот контракт сдадим раньше. Недели на две. А если Ступино не подведёт с профилем, то и на три.

Он сказал это и посмотрел на меня, ожидая.

— На три недели раньше, — повторил я.

— Приёмка будет с первого раза, я тебе обещаю. У меня Гриценко на монтаже, он с закрытыми глазами. И по деньгам выходит лучше расчёта: мы на изоляции взяли объёмом, там процентов пять сверху упало само.

Он говорил, а я считал.

— Достань приложение по опциону. Перечень критериев.

— Зачем оно тебе сейчас? — Он смотрел на меня так, как смотрят на гостя, который посреди застолья спрашивает, где у хозяев счётчик воды.

— Затем, что мы его сейчас выполняем.

Перечень он достал. Я развернул лист и положил между нами, лицом к нему. Восемь пунктов, отпечатанных с двойным интервалом. Ройтман называл этот лист сонетом и правил его два вечера.

— Читаю. Пункт первый: сдача объекта в срок, установленный контрактом, или ранее.

— Сдадим ранее.

— Закрыт. Пункт второй: приёмка без замечаний с первого предъявления.

— Закроем.

— Пункт третий: отсутствие претензий заказчика в течение гарантийного квартала. — Я поднял глаза. — Гриценко у тебя с закрытыми глазами?

Отец молчал.

— Пункт пятый: маржинальность оператора не ниже двенадцати процентов. Ты только что сказал, что взял на изоляции пять сверху. Сколько выходит?

— Четырнадцать. — Он произнёс это тихо. — С копейками.

— Из восьми пунктов мы за один контракт закрываем четыре. Может, пять, если гарантийный квартал пройдёт чисто, а он пройдёт чисто, потому что работаешь ты. — Я подвинул лист ещё ближе. — Этот список писали так, чтобы он не сошёлся никогда. Дверь без ручки. А мы с тобой сейчас эту ручку прикручиваем. Своими руками, с той стороны.

Отец взял лист. Читал он его, наверное, минуты полторы, и я за эти полторы минуты не сказал ни слова. Потом положил обратно и посмотрел на меня.

— Ты мне предлагаешь работать хуже.

— Я предлагаю работать по нашему изначальному плану.

— Это одно и то же, Ген. — Он не повысил голос, и от этого стало хуже. — Ты в цех выйди. Там сорок человек, которые вот эту партию делали. Гриценко сегодня в шесть утра приехал, сам, никто его не гнал. Я к ним выйду и что скажу? Ребята, не спешите, нам по бумажке невыгодно?

— Никому ничего говорить не надо.

— А как надо?

— Бумагой. — Я взял чистый лист из принтера и стал писать столбиком, как пишут дефектную ведомость. — Первое. Заказчик у нас кто? Комбинат. У комбината есть свои хотелки, которых нет в контракте, — они всегда есть. Найди их, оформи допсоглашением и добавь объём. Работы больше, срок официально сдвигается, и сдвигается по инициативе заказчика, за его подписью. Мы не тормозим. Мы делаем больше.

— Это… — Он подумал. — Это не враньё. Это работа.

— Второе. Маржа. Резерв под гарантийные обязательства ты не формировал?

— Нет.

— Сформируй. По уму, с расчётом, покажешь юристу. Он лёгким движением съедает два процента и делает это законно, потому что гарантия у нас три года, а мы за неё пока ничем не отвечаем.

— Двенадцать останется.

— Одиннадцать и восемь. — Я поставил галочку. — Третье. Приёмка. Вот тут я тебя ни о чём не прошу. Сдавай с первого раза. Один пункт из восьми — не страшно, страшно четыре.

Он читал мой столбик и молчал. Потом положил ладонь на стол и не убрал.

— Допник сделаем, — сказал он. — Резерв посчитаем, я и сам про него думал, ещё тогда в мае. — Он поднял глаза. — А теперь ты сядь и послушай.

Я сел ровнее.

— Мне это не нравится, Ген.

— Я знаю.

— И вот сижу я теперь, — сказал он, — с человеком, который мне сто двадцать миллионов дал без залога. И у меня в столе лежит бумага, которую мы с тобой писали так, чтоб он по ней ничего не получил.

Золото под ним потемнело до сапфирового, глубокого, с солью на языке.

— Я его не боюсь, — продолжил отец. — Мне противно. Я сорок лет по прямой, а тут вон оно как. Ты мне честно скажи, сын. Мы его кинем?

Вопрос был поставлен ровно. И ответить на него ровно я не мог.

Отец смотрел на меня долго. Потом кивнул. Не мне — куда-то в сторону окна, за которым гудел его цех.

— Ладно, — сказал он. — Значит, работаем.

Чай мой так и остыл нетронутым. Отец, убирая стаканы, посмотрел на него, но ничего не сказал.

Он проводил меня до машины. Придержал дверцу, пока я садился.

— Я в-вот что тебе скажу. Я сорок лет живу среди людей, которых проверять надо. Всех. А ты у меня один, кого не надо. Хоть с тобой поживу по прямой.

Он хлопнул ладонью по крыше, как в цехе по оцинковке, и пошёл к проходной, не оборачиваясь.

Я посидел с незаведённым мотором. Потом завёл.

От отца я выехал в шестом часу, и к Москве день предъявил счёт. Обруч сел на виски ещё в «РомТехе», на подъезде к МКАДу добавилась тошнота, и свет встречных фар стал резать глаза, как в юности после бессонной сессии. У поворота на посёлок я остановился на обочине и постоял с открытым окном. Легче не стало, но хоть перестало укачивать.

Лерин кроссовер стоял у крыльца — она сдержала слово, приехала раньше. Я вошёл. В доме было тихо, и тихо не по-вечернему.

В прихожей на полу лежал лоскут. Синий, с резаным зубчатым краем. Второй, жёваный, — на пороге гостиной.

В гостиной горела одна лампа. Посреди ковра стояла коробка — та самая, из Намангана, которую Лера утром трогала носком туфли. Точнее, стояло то, что от коробки осталось: бок разодран, крышка в углу. Лера сидела на коленях у журнального стола и раскладывала лоскуты по двум стопкам, побольше и совсем маленькую. Барон лежал у террасной двери, вжав голову в лапы, и не встал мне навстречу. Такого еще не было.

— Осторожно, — сказала Лера, не оборачиваясь. — Тут булавки.

Я разулся у порога гостиной и присел рядом с ней.

— Что это было?

— Это выкрасы. Сорок два цвета под осеннюю коллекцию заказчика. Крашение под эталон, шесть недель работы фабрики.

— Лер…

— Везли самолётом, потому что морем не успевали. — Она положила очередной лоскут в маленькую стопку. — Целых восемнадцать.

— Я…

— Подожди. Я считаю.

Она досчитала. Села на пятки, посмотрела на стопки.

— Двадцать четыре перекрашивать. Это август. Заказчик утверждает палитру пятнадцатого июля.

Говорила она мало и по делу — так говорят с подрядчиком, который сорвал срок и уже позвонил объясняться. Что у неё внутри, я при Бароне видеть не мог. Хватало голоса.

— Он же не нарочно, Лер. Он не хулиган, ты видела его неделю. Он первый раз в жизни остался один в чужом доме. Совсем один, на восемь часов.

— Я в курсе, на сколько мы уезжаем.

— Он неделю как потерял хозяйку. Она его всю жизнь под бок пускала, он один не умеет физически. Это не шалость, а тоска. И виноват не он. Виноваты мы: оставили и уехали.

— Мы, — повторила она.

— Мы оба. Утром вместе решили.

— Я помню, что было утром. — Она поднялась с колен. — А про вечер послушай. В этом доме за неделю всё встало под него. Подъём, отбой, полка в кладовке, миска на видном месте. Я не жаловалась, заметь. Я так-то его приняла. И вообще люблю собак.

— Лер, я же…

— А сегодня погибла моя работа за полтора месяца. И извиняться в этой комнате почему-то предлагается мне.

— Я не это говорю.

— Это.

Голова гудела вторым часом, к горлу подкатывало, и вместо того чтобы замолчать, я сказал:

— Это ткань, Лера. Её соткут ещё раз.

Она посмотрела на меня. Долго.

— Соткут. Конечно. Всё, что я делаю, можно соткать ещё раз.

Она собрала маленькую стопку, целых, выровняла края о стол и понесла наверх. У лестницы обернулась:

— Собаку я покормила. Ужинай без меня.

Дверью она не хлопнула. В этом доме доводчики, хлопать нечем. Просто наверху стало тихо.

Барон подошёл, когда её шаги стихли. Ткнулся мне в колено, постоял. Потом отошёл и лёг у входной двери, мордой к порогу. Всё он понял. Раньше нас обоих.

Ужинать я не стал. Выпил таблетку, погасил лампу и сел на диван, в темноту. Виски давило так, что закрытые глаза не помогали, и я сидел с открытыми. Потом собирал лоскуты с ковра, на ощупь, по одному, и складывал на стол ровной стопкой. Занятие было бессмысленное и единственно возможное. Барон следил за мной от двери, не поднимая головы, одними бровями.

В одиннадцатом часу я взял поводок. Барон поднялся молча, без обычного круга по прихожей. Мы прошли до шлагбаума и обратно, мимо тёмных заборов и спящих поливалок. В голове при нём было тихо, и на второй сотне шагов обруч отпустил — не весь, но дышать стало можно. Барон шёл рядом, не натягивая поводок, и через каждые десять шагов оглядывался на меня. Проверял. У крыльца он сел и заходить не спешил. Я сел рядом на ступеньку, и мы посидели вдвоём, глядя на освещённое окно спальни. Потом зашли.

Телефон засветился в первом часу. Анна Игоревна, длинно. Она никогда не писала длинно.

«По утечке. Нашла. Это редактор. Сегодня я сказала ему, что ставим в субботу, с финалом. Он не спорил. Совсем. Три года он спорил со мной из-за каждой запятой — а тут ни слова. Мне это не понравилось, и я проверила то, что надо было проверить месяц назад. Факты: тем двоим про материал сказал он. Знал он немного, так как особо не вникал: материал есть и почти готов. Эпизодов не знал, источников тоже. Где документы — понятия не имел. Потому и вопрос у них был один, общий: готов или собираете. Теперь вывод, отдельно, как я умею. Человек, который три года хоронил мой материал и сливал его чужим, вчера сам сказал „ставим“. Сам он такого не говорит. Значит, ему сказали. Вопрос прежний, только теперь он мой: кому нужна моя статья до пятницы?»

Я сидел с телефоном, пока экран не погас сам.

Ответа не было. Вопрос я мог только переписать своими словами: статья до суда нужна кому-то третьему. Не ей, не редактору, не мне. Утром я радовался, что выторговал три дня. Выходило, что торговался я не с ней. Кто-то строил график, в котором полоса выходит до подписи, — строил тихо, через человека, три года державшего руку на этой двери. Сегодня я этот график сломал, не глядя. Чей — я не знал.

Наверху скрипнула ступень.

Лера спустилась в темноте, босиком. Постояла у дивана. Потом легла рядом, лицом мне в плечо, и обняла — крепко, обеими руками. Я обнял её. Барон поднялся от входной двери, перешёл к дивану и лёг у наших ног, вздохнув всем корпусом.

Так мы и уснули.

Проснулся я без десяти шесть от вздоха. Барон сидел у дивана, положив морду на подушку рядом с моим лицом, и дышал. Не скулил, не тыкался носом. Просто дышал и ждал. Подъём.

— Рано, — сказал я шёпотом. — Пятнадцать минут.

Он вздохнул ещё раз и лёг. Условия принял.

Лера спала у меня на плече, и рука под ней онемела ещё ночью. Я её не двигал. Свободной рукой подтянул сползший плед, укрыл Лере спину. За окном стояло серое — утро ещё не решило, каким будет.

— Ты не спишь, — сказала Лера мне в плечо. Дыхание у неё было уже дневное, собранное. — И рука у тебя каменная. Я на ней всю ночь пролежала.

— Ага, есть немного.

Она не улыбнулась — я почувствовал это щекой. Приподнялась на локте и посмотрела на меня. Близко и всерьёз.

Рядом с Бароном я её не читал. Ни цвета, ни вкуса, ни малейшего фона — одно лицо в сером свете и глаза, которых я не понимал. Так у всех, подумал я. Все живут вот так, всю жизнь, и как-то же справляются. И говорить пришлось без заготовки.

— Я перед тобой виноват, Лер. Не за пса. За «соткут ещё раз».

— Я поняла, за что.

— Дай договорю, не перебивай. — Я подтянулся повыше на подушке. — У меня такой ситуации в жизни не было. Совсем. Дом, ты, собака, твоя работа, которую сломали, пока нас дома не было. Я привык, что беда — это строчка расходов. Что бы ни случилось, всегда есть цена вопроса. А вчера я вошёл, увидел лоскуты и первым делом внутри посчитал, во что это встанет. Даже цифру прикинул. И этой цифрой тебя и приложил.

Лера молчала.

— Я не знаю, как себя в этом вести, — сказал я. — И никто меня этому не учил. Прости.

Внутри у меня отпустило что-то, что я с вечера держал затянутым, как ремень на последнюю дырку.

Она провела пальцем по моей брови, потом по горбинке на носу — так проверяют, всё ли на месте после аварии.

— Теперь ты послушай. — Она смотрела мимо меня, в спинку дивана. — Ты цифру прикинул правильно. Я тебе даже точную назову: перекрасить двадцать четыре выкраса — это триста двадцать тысяч и полтора месяца. Полтора месяца у меня нет, вот и вся арифметика.

— Я закрою деньгами. Все триста двадцать.

— Ген.

— Что?

— Ты сейчас во второй раз делаешь то же самое.

Я замолчал.

— Не в деньгах дело, — сказала она. — В Намангане красили шесть недель. Там женщина, Гулнора, я её в лицо знаю, она эти сорок два цвета по эталону вытягивала вручную, потому что машина такой оттенок не берёт. И когда я разворачивала коробку, я думала не про триста двадцать. Я думала, как ей позвоню.

— Давай я поговорю с Алишером.

— Я сама с ним поговорю. — Она чуть повела плечом. — Он втиснет без очереди.

Мы помолчали.

— Знаешь, на что это похоже? — сказала она. — Мы с тобой сейчас лежим в шесть утра, на диване, под одним пледом, и составляем протокол разногласий.

— Зато сходимся быстро.

— Вот это и пугает. — Она наконец улыбнулась. — Мы оба всё время что-то решаем. У меня фабрика, у тебя сервис. Целый день только и делаешь, что кому-то говоришь, как надо. И приезжаешь домой — а тут ещё один такой же.

— И что с этим делать?

— Я тогда испугалась не за ткань, — сказала она вместо ответа. — Я сидела на полу, раскладывала лоскуты и поймала себя на том, что уже считаю. Как мы разъезжаемся. Вот чего я испугалась. Не тебя. Себя.

— Никуда мы не разъезжаемся. — Я нашёл её ладонь и сжал. — Убери расчёты в архив.

— Убрала. Ещё ночью.

— А что было ночью?

— Ты спал. И обнял меня так, что не пошевелиться. — Она легла обратно, лицом мне в шею. — Я полежала, послушала, как ты дышишь. И убрала.

Я прижал её крепче. Той рукой, что жила.

— Тогда договоримся на берегу, — сказал я в её макушку. — Наверх молча больше не уходим. Хоть в час ночи, хоть после суда, но в тот же день.

— Принято. — Она подумала. — И ты мне тоже кое-что пообещай. Не решай за меня, что у меня страшное, а что нет. Ты вчера решил, что у меня тряпочки. Спроси лучше.

— Спрошу.

Мы лежали. Серое за окном пошло в белый, по потолку легла светлая полоса и стала медленно съезжать к стене. Онемевшая рука ожила, закололась иголками, я пошевелил пальцами у Леры на спине, и она поёжилась — щекотно. Плед мы делили уже не по-честному, он почти весь ушёл к ней. Я не возражал.

— Слушай, а чего тут придумывать. — Лера приподнялась на локте. — У нас участок по всему периметру огорожен, калитка на замке. Пусть днём живёт во дворе. Садовник через день приезжает, он и приглядит — ему тут всё равно пол дня работать. И Тимура попросим заглядывать. Они с Бароном уже, я так понимаю, старые знакомые.

— За печенье и чай он и без просьбы заглянет.

— Тем более.

Я лежал и прикидывал. Выходило хорошо, и мне это даже понравилось больше, чем я готов был признать вслух с утра.

— Тогда надо вольер, — сказал я. — Не клетку. Навес, пол деревянный, будка с лазом от ветра. Поставим у забора со стороны сада, там до обеда тень. Собака должна иметь право уйти и лечь, а не мокнуть под дождём.

— Ты это сейчас придумал или давно носишь?

— Придумал. У меня в цеху доска лежит, обрезная. Толян сварит каркас за день, Мишку дам на обшивку. Материала на копейку.

— А если ему там понравится больше, чем в доме?

— Значит, к зиме утеплим. Двойные стенки, вход завесим. — Я пожал плечом, тем, которое не было под ней. — Там видно будет, до зимы ещё дожить надо.

— Мысль хорошая, — сказала Лера. — Ему в доме скучно, Ген. Я это сразу поняла. Он утром обошёл все комнаты, каждую, и лёг у двери. Ему тут не тесно, ему делать нечего.

— На улице у него хоть служба будет. Забор, калитка, птицы.

— Кроты, — добавила она. — В том углу у нас кроты. Он их найдёт на второй день.

— Значит, и кроты при деле.

Она засмеялась в подушку.

— Тогда я лежанку закажу. Нормальную, с бортиком, чтобы голову мог положить. И в дом, и туда. — Она загибала пальцы. — И игрушек ему надо. Он у нас уже сколько живёт, а у него ни одной вещи, кроме миски и поводка.

— Каких игрушек? Он взрослый мужик.

— Взрослые мужики любят погрызть. Возьму канат и эти… кости жилистые, которые не крошатся. Мне девочка в зоомагазине объяснит, я приду и скажу: тридцать килограммов, характер спокойный, зубы отличные.

— Скажи ещё, что ест всё, что не приколочено. Пусть подбирают по прочности.

Барон выдержал долго. Потом поднялся, прошёл к террасной двери и сел перед стеклом, глядя на нас через плечо.

— Пора гулять, — сказала Лера.

Я выбрался из-под пледа и открыл ему дверь. Утро снаружи стояло мокрое, трава в росе. Барон переступил порог и обернулся — не выйдет ли кто с ним.

— Иди прогуляйся.

Он сошёл с крыльца и двинулся вдоль забора обстоятельно, как обходчик. Я вернулся под плед.

— Холодная, — сказала Лера про мою руку. Но не отодвинулась. Наоборот, накрыла её своей и стала греть.

В душ мы пошли вместе. Из душа попали не на кухню, а в спальню, и кофе этим утром сварился нескоро. Солнце к тому времени стояло уже жёлтое, снизу, из сада, один раз вопросительно гавкнул Барон и замолчал.

— Я слышала, что так мирятся, — сказала Лера в потолок. — Но мы вроде уже помирились. Еще до душа.

— А это чтобы два раза не ссориться.

Она засмеялась.

— Я вот думаю. — Она повернулась на бок и подпёрла голову рукой. — Если так мириться, то скандалы буду закатывать чаще.

Завтрак мы готовили вдвоём. Яичницу жарил я, хлеб резала Лера. Толкались мы у плиты локтями, хотя кухня позволяла разойтись. Барон, впущенный из сада, получил свой корм и съел его без проверок.

— В воскресенье никуда не едем, — сказала Лера, забирая у меня тарелку. — Вообще никуда. Плед и кино.

— И пёс.

— И пёс. Куда же теперь без него.

Кофе варил я. Лера спустилась через полчаса собранная, в офисном, прошла в прихожую и сняла с крючка поводок. Барон посмотрел на поводок в её руке. Потом на меня.

— Иди, — сказал я ему. — Своя.

Он принял это со сдержанностью старшего по смене, которому объявили, что обход сегодня поведёт практикантка. Пошёл. У калитки один раз оглянулся.

Вернулись они через двадцать минут, и оба выглядели довольными.

— Мы дошли до шлагбаума и обратно, — доложила Лера, вешая поводок. — Он два раза останавливался и ждал меня. Я на каблуках медленно хожу. Со второго раза он подстроился.

— Быстро учится.

— И ещё у него с Тимуром договор, видать. Печенье через окошко.

— Коррупция на посту.

— Прикормленный пост, — согласилась она. — Мне кофе в термокружку. Полянка, потом заказчик — поеду каяться и двигать палитру. Алишер обещал втиснуть перекраску без очереди. Пока — словами.

Кружку она допила уже у двери, поцеловала меня куда попала — попала в подбородок — и уехала.

Барон проводил её машину взглядом от калитки. Потом пришёл и сел у моей ноги. Рабочий день начинался и у него.

Мы с Бароном выехали следом. В сервисе его принял Толян: присел на корточки, потрепал за уши.

— У нас по плану приёмка «газели» и обед, — сказал он псу. — Обед по расписанию.

Мою рубашку Толян отметил взглядом, но спрашивать не стал.

— До вечера, — сказал я обоим.

К десяти я стоял напротив городского суда. Кофейня через дорогу от крыльца была из новых — два столика у окна и стойка. Девушка за стойкой честно предупредила, что круассаны вчерашние, и кофе от этого стал только убедительнее. Из окна просматривалось всё крыльцо. На этом виде заведение, похоже, и жило.

Ройтман вошёл в десять минута в минуту, сел напротив и попросил американо. На часы он посмотрел, как смотрят на табло пассажиры, у которых пересадка в чужом аэропорту.

— Двадцать минут у нас есть, Геннадий.

— Как доехали?

— По расписанию. — Он посмотрел на меня поверх чашки. — Светские вопросы вам не идут. Спрашивайте, что хотели.

— Сегодня всё закроется?

— Сегодня всё подпишется. — Он выровнял папку по краю стола. — Подписать и закрыть — операции разные.

— По проекту вопросы остались?

— Ни одного. Мещеряков вчера подтвердил письменно, судья с текстом знакома. Подпишут — и правильно сделают. Для Елены это лучший из плохих вариантов, а хороших там не было с самого начала.

Фон у него стоял рабочий — серое, расчерченное на графы, с канцелярским клеем на языке. Человек шёл по списку, и я в этом списке стоял под своим номером.

— А что не закроется?

— Раздел закроется. Дроздов останется. — Он попробовал кофе и одобрил его бровями. — После сегодняшнего у него не будет имущества, за которое стоит держаться. Знаете, кто хуже собственника? Человек, у которого по описи стало гораздо меньше имущества.

Он отставил чашку и сказал отдельно, как диктуют под запись:

— Мировое — это не мир. Это линия окопов, которую обе стороны согласились считать границей.

— До первого, кто вылезет.

— До первого, у кого кончится терпение в окопе сидеть. — Он помолчал. — И скажу вам вещь, которую адвокату говорить не положено. К оппонентам я отношусь как к погоде: сегодня град, завтра штиль. К Дроздову у меня погода не получается.

По ровному серому прошла болотная прожилка, и на кончике языка у меня встала полынь. Личное. За всё время нашего знакомства он показал его сторой раз. Адвокат, у которого к противной стороне личное, полезен и опасен в одних и тех же местах — я отметил себе оба.

Мимо окна прошла Анна Игоревна — сумка на плече, взгляд только на крыльцо. Шла она, как идут к двери, в которую стучали три года и которую наконец открыли. Нас за стеклом она не заметила. Или не показала, что заметила.

— Ваша? — спросил Ройтман.

— Моя. Цена отсрочки.

— Помню. — Он поднялся и взял папку. — Сегодня закрываем развод, дальше будем думать.

— Дальше будем думать, — согласился я.

— Вы в зал? Заседание открытое.

— Я подожду здесь.

Он кивнул и не стал спрашивать почему.

Он перешёл дорогу и поднялся по ступеням следом за ней. Я заказал ещё кофе, пересел за столик вплотную к окну и стал ждать.

В четверть одиннадцатого к крыльцу подъехало такси. Из него вышла Елена — в сером костюме, с той же сумкой. Постояла у нижней ступени, глядя на дверь. Потом поднялась, не оглядываясь.

Дроздова я увидел без десяти одиннадцать. Чёрный «крузак» встал во втором ряду, наплевав на разметку. Дроздов вышел сам, раньше водителя. Одёрнул пиджак и пошёл к дверям ровным шагом. Через дорогу и стекло фон не добивал, оставались одни глаза. Глазам он не нравился. Слишком ровно шёл человек, который последние недели ходил вкривую.

Дальше на крыльце пошла обычная работа. Заходили люди с папками, у дверей долго прощались две женщины. Пристав вышел покурить в кулак и вернулся. Третий кофе я взял, чтобы не сидеть за пустым столом, и не пил его.

Ройтман вернулся в первом часу. Я прочитал его раньше, чем он дошёл до стола: рабочее серое было смято, поверх шла ржавчина, и ржавое железо легло мне на язык вместе с остывшим кофе. С таким фоном не выходят оттуда, где всё прошло по списку.

— Подписали, — сказал он, садясь. — Утвердили. — Попросил у девушки воды и выпил половину сразу. — Сначала техника, потом остальное.

— Есть остальное?

— Есть. Но по порядку, иначе собьюсь.

— Давайте технику.

— Суд утвердил мировое соглашение по делу о разделе совместно нажитого имущества. Елена отказывается от притязаний на тридцать пять процентов в «Драйв-Сервисе». Взамен — квартира и денежная компенсация. Компенсация в рассрочку на восемнадцать месяцев, помесячным графиком. Первый платёж — до пятого июля.

— Сумма?

— Сумму не назову даже вам. Скажу так: меньше, чем стоила доля до ареста, и заметно больше, чем Мещеряков предлагал в первом письме.

— Обеспечительные?

— Сняты частично. С квартиры — она теперь её. И с двух позиций, которые нужны ему для расчёта: подъёмники и эвакуатор, пусть продаёт.

— А база?

— База с землёй под арестом до последнего платежа. Две просрочки подряд — и мы идём за исполнительным листом. Лист выдаётся по требованию.

— График чем обеспечен, кроме ареста?

— Страхом. Просрочит — потеряет базу и останется должен. Мещеряков это доверителю наверняка объяснил. Вопрос, слушал ли доверитель.

— Претензии?

— Взаимных претензий по имуществу стороны не имеют, судебные расходы каждый несёт сам. Определение вступило в силу немедленно. — Он повернул стакан с водой. — Текст чистый. Я такие определения читаю вместо поэзии.

— Обжаловать он может?

— Только в кассацию, в течение месяца. Не станет. Мировое нужно ему самому. Без него он ничего не продаст.

— Значит, теперь продаст.

— То, что вышло из-под ареста, — продаст быстро. Деньги на первый платёж нужны к пятому. А покупатель, как мы с вами знаем, стоит готовый, с двумя юрлицами прокладки. Эту часть мы с вами предвидели, она входила в цену.

— Теперь остальное.

— Остальное — это Дроздов. Он попросил слово.

— Пьяный?

— Трезвый. Выбрит, костюм отглажен. Руки на столе, и руки не ходили.

— Дальше.

— Всё заседание вёл Мещеряков, Дроздов молчал все время. Судья огласила определение, разъяснила порядок. И тут он поднял руку. Как в школе.

— Дословно, Герман Аркадьевич.

— Дословно. — Ройтман прикрыл глаза. — «Прошу занести в протокол. У моей супруги двойная жизнь. Отлучки из дома, чужая машина. Готов подтверждать документально». Тут он сделал паузу. Короткую, на вдох.

— Паузу?

— Паузу, Геннадий. Отрепетированную. И закончил: «Поездки в соседнюю область — тоже. К имуществу это отношения не имеет, я понимаю. Это имеет отношение к детям. С кем будут жить мои дети, я решу отдельно, в установленном законом порядке». Всё. Сел и сложил руки.

Ройтман отпил воды и поставил стакан на самый край подставки, ровно, будто это тоже было частью протокола. Я смотрел мимо него, на крыльцо за стеклом, и видел не крыльцо, а зал, которого не видел ни разу: третий ряд, блокнот, женщина в сером костюме за столом и мужчина, который встал и заговорил ей в спину. В кофейне было тепло, а мне захотелось на воздух.

— И судья дала ему это договорить?

— Дала до слова «дети». Дальше не дала. — Он повёл ладонью по краю стола. — Остановила, объявила, что заявление к предмету разбирательства не относится и в протокол не заносится, и через минуту закрыла заседание. На мировое это не повлияло никак: определение к тому моменту было оглашено.

— То есть он говорил в пустоту.

— Он говорил не в протокол, Геннадий. Это разные вещи, и он их различает лучше, чем я думал.

— А Мещеряков?

— Мещеряков привстал и попросил понять его доверителя, процесс, дескать, эмоционально тяжёлый для обеих сторон. — Ройтман поморщился. — И сразу начал складывать бумаги. Дело у него сдано, самолёт в шесть, а что там доверитель зачитывает — не его забота. Я таких видел много и научился не обижаться.

— Он мог его остановить.

— Мог. — Ройтман посмотрел на меня поверх стакана. — Не захотел. Заметьте это себе, пригодится.

Я заметил. Записывать не стал, но заметил.

— Елена сидела прямо и к нему не обернулась ни разу, — сказал он сам, без вопроса. — Ни на «двойной жизни», ни на «отлучках». Когда закрыли заседание, она первым делом закрыла колпачок и убрала в сумку свою ручку. Она пришла со своей, Геннадий. Не взяла ту, что лежала на столе. Вот по этой мелочи я утром и понял, что держаться она собралась до конца.

— Ничего нового она сегодня не услышала.

— Полагаю, что ничего.

— А на «двойной жизни»?

— Не дрогнула. Закрыла колпачок на ручке, и всё. Думаю, ничего нового она в ту минуту не услышала.

— Журналистка?

— Дописала и закрыла блокнот. В коридоре к нам не подошла, вопросов не задавала. У неё теперь есть финал, которого нет ни у кого, — и довесок к финалу, которого не ждал никто.

— Дроздов по бумажке читал?

— Наизусть. И это худшее из того, что я сегодня видел. Брань — это пар: вышел и рассеялся. А тут заготовка, с отмеренными паузами. Он знал, что судья остановит, и знал, на каком слове. Протокол ему был не нужен.

— Что ему было нужно?

— Зал. — Ройтман поставил стакан. — Перед тем как встать, он посмотрел не на судью и не на жену. В третий ряд, где сидела ваша журналистка и писала от руки.

— Он знал что она из прессы?

— Уверен. Она про него три года пишет. И посчитал он быстрее нас всех: раз пресса пришла на его развод, значит, после развода что-то выйдет. И ударил первым.

Я отодвинул чашку. Кофе в ней давно остыл.

— Журналистку в зал направил я. Это была её цена за перенос.

— Да, вы говорили. — Смягчать он не стал.

— В субботу выходит её материал. С сегодняшним финалом.

— Я понял это в ту секунду, когда увидел её в третьем ряду. — Он сложил ладони на папке. — И Дроздов понял. У нас с ним сегодня одинаково хорошо работала голова.

— Договаривайте.

— Смотрите на порядок ходов. Пока шёл раздел, ему нужна была её подпись, и про отлучки он молчал. А знал, выходит, давно.

— Подпись получена сегодня.

— В двенадцать десять. А в двенадцать одиннадцать он объявил следующий процесс, про детей. В споре про детей «поездка в соседнюю область» перестаёт быть отлучкой и становится доказательством. Ему осталось выяснить одно — куда именно она ездила. И люди, которые умеют выяснять такое за деньги, у него в записной книжке есть.

— Елена где?

— Пропустила их вперёд и вышла последней, я просил её не стоять на крыльце. Сейчас подойдёт.

Она вошла через четверть часа. Серебро я увидел от двери — во весь рост, как тогда в сквере, только сверху его затягивало серым, и во рту у меня лёг мокрый асфальт. Чёрная нитка внизу никуда не делась. Стала шире.

— Чай, если можно, — попросила она у стойки. — Любой.

Ройтман поднялся ей навстречу и отодвинул стул. Она села, сумку поставила на свободный. С полминуты смотрела на стол перед собой, и мы не торопили. Потом подняла голову. На Ройтмана посмотрела коротко, на меня дольше.

— Вам уже рассказали. — Это не было вопросом. — Тогда я коротко и по-рабочему. Если он знает про соседнюю область, он знает про машину. Машина не моя, я брала её через приложение. Если он знает про машину, он доберётся до маршрута. А в конце маршрута не я. Там женщина с ребёнком, которых прячут.

Тянуть дальше было некуда.

— Маршрут лежит у оператора каршеринга, — сказал я. — По точкам, с привязкой к вашему паспорту. Выдаётся по официальному запросу, а люди, которые умеют писать такие запросы, у вашего мужа остались. Я это знал давно. И молчал. Зря молчал.

— Не казнитесь. Я предположила это в тот же вечер. Вернула машину, а приложение попросило оценить поездку и показало весь маршрут на карте. С точками. Я поставила пять звёзд и поняла, что смотрю на эти точки не одна. Просто другие смотрят позже.

Легче от её спокойствия не стало. Я повернул чашку на блюдце. Ройтман смотрел в стол.

— Поэтому слушайте, что я решила. — Чай ей принесли, она подвинула его ближе и не тронула. — Я увожу детей из города. Совсем, не на лето. И увожу с собой Светлану с ребёнком. Прятать её ещё раз я не буду — не умею, вы оба видели, как у меня выходит. Будем просто жить рядом. Двум женщинам с детьми проще, чем одной, которая прячется. Город не назову. Никому, и вам двоим тоже. Не обижайтесь. Я учусь.

— Это решение или настроение? — спросил Ройтман.

— Это смета, Герман Аркадьевич. Я её начала считать после сквера. Жильё снято, на полгода, по переписке. Старший поступил, общежитие дают с конца августа — он уезжает в любом случае.

— Дочь? — спросил я.

— Школа. Документы поданы, ответ обещали до конца месяца.

— Перевод идёт через личное дело. Запрос из новой школы в старую, официальной почтой. Это след.

— Личное дело я забираю на руки и везу сама. Я спросила — так можно. — Она посмотрела на меня без раздражения, но твёрдо. — Геннадий Дмитриевич. Я не прошу проверять мою смету.

— Работа?

— Есть. Скромнее прежней, зато с первого августа. Деньги — первый платёж пятого числа, и квартиру буду сдавать. К сентябрю нас в городе не будет. Светлане я написала. Курьером, как вы велели.

— Она согласна?

— Она спросила, можно ли взять швейную машинку. — Елена улыбнулась первый раз за разговор. — Это согласие.

— Светлану повезём мы, — сказал я. — Отдельно от вас, другим маршрутом и не в один день. Так будет лучше.

Она подумала. Кивнула.

— Принимаю. Это разумно.

Смета у неё была посчитана до последней строки. Кроме одной.

— Елена, а отец?

Она не поняла.

— В смысле — что отец?

— В прямом. Вы увозите его детей и не говорите куда. Он их отец и никто его этого не лишал. Он имеет право их видеть. И потребует.

Чёрная нитка под серым дёрнулась и полезла вверх.

— Он сегодня в суде… — начала она.

— Сегодня в суде он вам это и объявил. — Я поставил чашку. — Он не про вашу двойную жизнь говорил. Он говорил, что пойдёт за детьми. Герман Аркадьевич, поправьте меня, если я не прав.

— Не поправлю. — Ройтман отодвинул стакан и сложил руки перед собой. — Елена, я обязан сказать вам это, хотя приятного мало. Родитель, живущий отдельно, имеет право общаться с ребёнком, участвовать в его воспитании и решать вопросы образования. Это закон, а не позиция вашего мужа. Тот, с кем ребёнок живёт, препятствовать этому не вправе. Если общение вредит ребёнку — доказывайте вред, но доказывать придётся вам, справкой и специалистом, а не словами.

— Я не собираюсь ему препятствовать. Я собираюсь уехать.

— Для суда это одно и то же, если он вас не найдёт. — Ройтман говорил ровно, без нажима. — Он подаёт заявление об определении порядка общения. Возможно, сразу и об определении места жительства детей — с ним. Дальше подключается опека, обследует условия у обеих сторон и даёт заключение. И к этому моменту в деле будет мать, которая сменила город, не сообщила адрес и на связь не выходила. Судья прочитает это первым, до всех ваших доводов, и дальше вы будете уже не рассказывать, а оправдываться.

Ройтман вынул из внутреннего кармана карандаш и положил перед ней, будто она уже собралась записывать.

— Заведите папку и складывайте туда всё, из чего видно, кто возил ребёнка, кто платил за секции и кто разговаривал с учителями. Квитанции, переписка с классным руководителем, расписание кружков с вашими пометками на полях. И собирайте это сейчас, пока никто ничего не требует. Папка, собранная после повестки, так и выглядит — собранной после повестки.

Она взяла карандаш и внимательно посмотрела на него.

— Хорошо. Допустим, я оставляю адрес. Он знает город. А в этом городе Светлана.

— Адрес вы оставите, — сказал я. — Только не один на двоих. Вы едете в город, она — на другом его конце или просто в другом квартале. Видитесь вы, а не ваши квартиры. Кто приедет по вашему адресу, найдёт вас с детьми и больше ничего.

Она положила карандаш.

— А встречи? Он же будет приезжать.

— Не к вам. — Ройтман подтянул к себе салфетку и разгладил её ладонью. — Мы делаем нотариальное соглашение о порядке общения. В нём указываются дни, часы и точное место, где вы передаёте ребёнка. Место назначаем здесь, в вашем нынешнем городе, куда он и так ездит по работе. Отдельной строкой пишем, что по месту жительства ребёнка встречи не происходят. Формулировка в таких соглашениях обычная, никого она не удивит.

— Раз в две недели, по субботам, — сказала она. — Возить дочь буду я.

— Ещё лучше. Возите вы — значит, дорога ваша.

— Он это подпишет?

— Подпишет. — Ройтман впервые за утро позволил себе улыбку, короткую и невесёлую. — Ему нужен не ребёнок, ему нужен процесс. А человек, которому предложили всё, чего он якобы хотел, оказывается в неудобном положении: отказаться — значит показать суду, зачем всё это затевалось.

Она молчала долго. Потом взяла чашку и наконец отпила.

— Я об этом не подумала, — сказала она. — Вообще. Я думала только про то, как нас не найти.

— Вас и не найдут, — сказал я. — Найдут ваше расписание. Это разные вещи.

— По времени, — вступил Ройтман. — Запрос по каршерингу без процесса не исполнит никто. Процесс про детей он ещё не подал, а подаст — это недели. Время у вас есть, но оно казённое. Такое дают, а потом забирают без предупреждения.

— Значит, недели. — Она поставила чашку. — Мне хватит.

— Если он подаст про детей, — сказал я, — вам понадобится Герман Аркадьевич.

— По разводу всё закончено. — Она посмотрела на Ройтмана. — Если Олег подаст, я приеду. На каждое заседание, сколько бы их ни было. Это моя часть, и её я никому не отдам. Но только это.

Она посмотрела в окно, на крыльцо суда. Потом на свои руки.

— Про Олега… — Начала и остановилась. — Зла я ему не желаю. Это не изменилось, что бы он там сегодня ни зачитывал. Но я его сегодня видела. Такого настроя у него не было даже когда… неважно. Сам он не остановится. Поэтому… — Она тронула ложку, положила её мимо блюдца, поправила. — Делайте что считаете нужным. Оба. Я знаю, что у вас с ним свои счёты, Геннадий Дмитриевич. Я не против. Я… ничего не имею против. Только избавьте меня от этого. Не спрашивайте меня больше и не рассказывайте мне. Я не хочу в этом участвовать. Я хочу увезти детей — и чтобы всё это осталось у вас.

К концу слова у неё пошли мельче и тише — так сдают вахту, которую отстояли сверх смены и на которую больше не выйдут. Пока она говорила про мужа, серебро уходило под серое, как уходит под воду отмель.

— Хорошо, — сказал я.

Слово было не то. Другого у меня не нашлось.

Она поднялась и взяла сумку. Посмотрела на меня, потом на Ройтмана.

— Спасибо вам.

И вышла. Девушка за стойкой проводила её взглядом и унесла нетронутый чай.

Ройтман сидел, сложив руки на папке. Потом повернулся ко мне.

— Давайте отмашку вашей журналистке, Геннадий. Начнём потихоньку.

За окном Елена стояла у перехода и ждала зелёного. Машин не было. Она дождалась и перешла.

Я нашёл в телефоне номер Анны Игоревны и написал ей одно слово. «Запускайте».

Отправил.

Тарелку Лера сунула в рюкзак уже на крыльце, в последнюю секунду, и рюкзак понесла сама, хотя я пытался забрать дважды. Вышли мы в четвёртом часу.

За шлагбаумом Барон повернул направо раньше нас. Почти неделю в доме живёт, а последние сто метров до воды тянул поводок ровно, всем корпусом, как буксир тянет баржу, и мне оставалось идти следом и делать вид, что маршрут выбираю я.

— Ты смотри, — сказала Лера. — Я сюда полтора года хожу и до сих пор путаю поворот у синего забора. А он со второго раза выучил.

— У него нос лучше.

— У него мотивация лучше.

Друг с другом они всё ещё держались аккуратно. После истории с выкрасами Лера говорила ему «хороший мальчик» ровным голосом, каким подписывают акт приёмки, а он в ответ давал два взмаха хвостом, ни одним больше. Корм из её рук брал. Чесать себя давал. А палку носил мне.

Берег у пруда длинный, со старыми ивами, и по субботам сюда стягивается весь окрестный собачий мир. Гуляли семьи с колясками, бежали двое в наушниках, за поворотом кто-то жёг мангал, и у дальних мостков сидели с удочками двое, которые, судя по пустому садку, сидели там давно и счастливо.

Барона я отпустил у воды. Он сошёл к ней осторожно, попробовал лапой, как пробуют горячий чай. Постоял. Вошёл чуть дальше. По грудь. А потом оттолкнулся и поплыл — и по тому, как он поплыл, стало ясно, что этому его никто не учил и учить не надо было. Голова над водой, ход ровный, как у баркаса. Он сделал круг, вылез, отряхнулся от носа до хвоста и посмотрел на нас. Перевода не требовалось. Вы знали. Вы всё это время знали — и молчали.

— Ты смотри, как пошёл, — сказали сбоку. — Первый раз, что ли?

У мостков стоял дед в брезентовой куртке, при рыжей спаниельке, которая уже лезла в воду следом. Лицо его я где-то видел и вспоминал секунды три.

— По-настоящему — первый. Он городской, у прежних хозяев всё больше двор был да диван.

— Оно и видно, что стажа нет. Его же не учили — это порода гребёт. Лабрадор без воды как охотник без ружья: жить можно, а смысла мало. Их для этого и выводили, он тебе из полыньи утку достанет и ещё спасибо скажет. Ты его теперь отсюда не утащишь, к осени он сам сюда ходить будет и поводок в зубах приносить.

— Дуся, — сказал дед в сторону воды без всякого вопросительного знака. — А ты куда. Ты плаваешь как утюг.

Мы простояли у мостков около часа. Лера кидала палку, Барон носил её из воды с серьёзностью водолаза, сдающего норматив, и клал у моих ног. Один раз уплыл за палкой, а вернулся с чужой, вдвое толще, и Сан Саныч сказал, что это уже не порода, а хозяйственная жилка. Дуся плавала рядом, кругами поменьше, и на каждую принесённую Бароном палку смотрела с осуждением работницы, при которой новенький ломает норму выработки. Бросала Лера дальше меня.

— Рука поставлена, — оценил Сан Саныч. — Волейбол?

— Гандбол. Три года в школе, до первого разбитого носа. Нос, кстати, был не мой.

Разговор шёл ни о чём, как он и должен идти у воды. Пруд в этом году чистили, и Сан Саныч относился к этому со сдержанным одобрением. Рыба вернулась, но с рыбой вернулись и рыбаки, а рыбаков он одобрял выборочно. Барон с Дусей тем временем поделили акваторию — он брал дальние палки, она подбирала у берега всё, что он ронял, и выходила с этой добычей на сушу гордая, будто дальние палки её не интересовали в принципе. Пахло тиной и нагретым деревом мостков. Никуда не хотелось.

Ушли они в шестом часу — у Дуси ужин по расписанию, а расписание в их доме вела, похоже, сама Дуся. Мы остались у воды втроём.

И тут с пруда снялись утки.

Они сидели за осокой, и мы их не видели. А Барон, выходит, вёл их давно. Кряква пошла над самой водой, тяжело разгоняясь, за ней вторая, и в Бароне щёлкнуло что-то заводское, глубже всех команд и всех сухариков. Он не сорвался с лаем. Он ушёл. Молча, намётом, вдоль берега, за поворот, в камыши — так уходят по делу, которое старше и главнее любого хозяина.

— Барон!

Свистнул. Тишина.

Про уток я не подумал. Вообще. Полдня простоял рядом с человеком, который слово в слово объяснил мне, для чего эту породу выводили. Покивал. И не подумал.

А потом включился сквер.

Десять метров кончились, и всё, что Барон держал выключенным, ударило разом, без разгона. Суббота, вечер, полный берег людей — и весь берег хлынул в меня одновременно. Золотое с карамелью от семьи у мангала. Ржавое от бегуна, у которого не шёл темп. Чья-то лимонная тревога пополам с чьим-то мёдом, а поверх всего серая усталость мокрым асфальтом по нёбу — эта вообще без адреса, отовсюду понемногу. Обруч сел на виски с первой секунды. Я отвык. За эти дни тишины я отвык от собственной способности, как отвыкают от шума цеха за отпуск.

И ноль пользы. Собак интерфейс не видит. Людей на берегу я читал пачками, всех подряд, не глядя, а конкретного пса в камышах — нет. Хоть весь сквер просвети.

Я пошёл вдоль берега, заглядывая в прогалы между камышом.

— Барон! Ко мне! Быстро!

Голос у меня был командирский, со звоном. Так не зовут. Так разыскивают дезертира, и собака слышит это лучше, чем слова. Звать своих я, выходит, не умел.

Лера шла чуть позади, и я прочитал её раньше, чем сообразил, что читаю. Рядом с ней последнее время был Барон, а сейчас его не было, и она впервые за долгое время стояла передо мной вся, в полный фон. Янтарь. Ровный и глубокий, без единой искры, и на языке у меня лежал тёплый мёд. Она была счастлива. Не радовалась чему-то отдельному, а была счастлива вся — так, как бывает погода, а не событие. А под янтарём лежало ещё что-то. Не тревога, тревогу я знаю — она лимонная, с привкусом жжёной резины. Не страх и не жалость. У этого слоя не было ни цвета, ни вкуса. И слова для него у меня не нашлось. Я смотрел на женщину, с которой живу, и не мог назвать то, что в ней лежит под самым счастьем.

Отметил. Не понял.

— Подожди. Стой. — Лера взяла меня за рукав. — Ты бегаешь, а надо думать. Он не убегал, он за утками ушёл. Утки сели за камыши, там затон — он сейчас стоит в воде и ждёт, что они сами подплывут. Собака, которая гонится, лает. Ты лай слышишь? Вот и я нет.

И пошла вдоль берега к затону — как идёт по цеху технолог, у которого встала линия, — не быстрее обычного, а внимательнее. У кромки камышей остановилась и позвала тем голосом, каким объявляют обед:

— Барон. Домой пошли. Ужинать.

Секунда. Вторая. В камышах затрещало, плюхнуло, метёлки пошли волной, и Барон вывалился на берег — мокрый до ушей, в ряске от носа до хвоста. Морда у него была мордой первооткрывателя. Уток он нам не принёс. Отряхнулся — на Леру, разумеется, с головы до ног — и пошёл рядом с ней. С ней, не со мной. Подобрал по дороге свою палку и нёс теперь ей.

Вежливый период кончился там же, в затоне. Это я видел уже безо всякого интерфейса.

— Даже не отругаешь?

— За что? Он нашёлся ровно там, где должен был найтись. — Она чесала мокрого пса за ухом, не думая про рукав. — Это мы с тобой десять минут соображали то, что он знал с рождения.

Тарелку Лера достала из рюкзака уже на поляне за ивами — жёлтую, литую, из того зоомагазинного набора, где были канат и жилистые кости. Девочка-продавец, по словам Леры, выдала её со словами «лабрадор без тарелки — деньги на ветер».

Первый бросок я сделал Лере. Барон сидел между нами и водил головой, как зритель на теннисе. Второй бросок он проводил взглядом до самых Лериных рук и что-то для себя решил. А на третьем прыгнул — с места, всем корпусом, выше, чем я готов был поверить, — и снял тарелку из воздуха мягко, одними губами, как снимают с полки чужой хрусталь.

И началось.

Мы бросали — он перехватывал. Мы поднимали выше — он прыгал выше. Мы разошлись дальше, и он стал играть на опережение. Срывался не на бросок, а на замах, и к точке встречи приходил первым. Из десяти тарелок до адресата доходили три, и по морде было видно, что эти три он нам дарил. Чтобы мы совсем не бросили это дело.

Один мой бросок ушёл свечкой и лёг на воду метрах в семи от берега. Я уже пошёл искать палку подлиннее, но Барон снялся с места, вошёл в воду с разбегу, подняв фонтан брызг, и поплыл. Тарелку он взял с воды аккуратно, за самый край, развернулся и погрёб обратно, держа её над водой, как официант держит поднос над головами. Вынес, положил к ногам Леры и отряхнулся на нас обоих, не выбирая.

— Вот теперь я видела всё, — сказала Лера.

Оказалось, не всё.

А потом он завладел тарелкой окончательно, и игра поменялась.

Он не убегал с ней, это было бы просто. Он подходил и клал её в полуметре. Ждал. Стоило потянуться — тарелка снималась с травы за полсекунды до пальцев, и Барон отходил на три шага с видом кассира, который закрыл окошко ровно перед твоим носом. Клал снова. Ждал снова.

Один раз он вложил тарелку Лере прямо в руки, дождался её «спасибо» — и аккуратно, за краешек, взял обратно. Не вырвал, а именно взял, как забирают у ребёнка ножницы. Мягко и с сознанием правоты.

Потом лёг на неё всей грудью и стал смотреть в небо, по которому никто не летел. Тарелки под ним не было видно совсем. Караулил он её, как вахтёр караулит проходную, — не по злобе, а по должности.

Лера села в траву от смеха. Барон немедленно подошёл и положил тарелку ей на колени. И забрал.

— Он же издевается, — сказала она, вытирая глаза. — Ген, смотри, он же нарочно отдаёт. Он понял, что нам она нужнее, чем ему, и теперь у него не игрушка, а переговорная позиция.

— Меняю на палку, — предложил я и показал палку. Хорошую, толстую, с мостков.

Барон посмотрел на палку. Потом на тарелку. Взял палку. И тарелку. Ушёл под иву со всем имуществом, лёг и положил на него подбородок. Сверху.

Выкупили мы тарелку только на выходе из сквера, за сухарик, по-честному, из рук в зубы. Солнце к тому времени легло на верхушки ив, от воды потянуло вечерней свежестью, и домой мы шли не спеша — мокрая собака впереди, мы следом, за руку. Устал Барон в этот день первый раз по-настоящему. Шёл без обычной разведки по кустам, ровно у Лериной ноги, и хвост работал вполсилы. У шлагбаума Тимур вынес Барону печенье и спросил, как купание. Ответ он прочитал по морде собаки сам.

Магазин у нас на полдороге между шлагбаумом и домом, маленький, зато со всем необходимым. Барона поставили ждать у входа, и он сел у велосипедной стойки с таким достоинством, что две женщины на выходе приняли его за служебного. Взяли по мелочи в холодильник — молоко, яйца, масло и сметану. У ящика с яблоками Лера притормозила.

— Шарлотку хочу. Держи пакет.

— Тогда антоновку. Она кислая, для шарлотки самое…

— Не учи. — Она уже набирала антоновку.

Дома Барон дошёл до лежанки по прямой и выключился, как выключается инструмент из розетки, — весь и сразу. Лапы у него во сне ещё немного шли по какой-то своей воде.

Лера включила духовку и загремела мисками. Меня поставили на яблоки, и резал я их под присмотром. Первый заход ушёл в брак — дольки для шарлотки полагались тоньше.

— Шарлотка — единственное, что я пеку без рецепта, — сказала Лера, взбивая яйца с сахаром венчиком, хотя миксер стоял тут же, на столешнице. — У нас в общежитии была одна духовка на этаж, на сорок человек, и очередь к ней писали на двери, на тетрадном листе. Я в эту очередь вставала, потому что дешевле десерта не существует: яйца, мука, сахар и яблоки, которые всё равно кто-нибудь привёз из дома. С тех пор руки помнят. Больше ничему духовка меня научить не успела, я на третьем курсе уже торговала.

— А миксер чем провинился?

— Ничем. — Она посмотрела на венчик у себя в руке и усмехнулась. — В общежитии миксера не было. Говорю же — руки помнят.

Дальше кухня жила по её правилам. Мне доверили смазать форму, корицу Лера отмеряла сама, на глаз, и глаз этот с общежития, судя по точности движений, не сбился ни на грамм. Когда форма ушла в духовку, по дому поплыл запах, от которого Барон открыл один глаз, оценил расстояние до кухни и решил пока не вставать. Запас времени у него был — таймер стоял на сорока минутах.

Голова к вечеру взяла своё. Обруч, севший на виски ещё у пруда, к сумеркам затянулся, и я выпил таблетку, не дожидаясь, пока он доберётся до затылка. Тариф был знакомый, божеский.

Пока форма стояла в духовке, я открыл ноутбук. Материал висел на главной «Ока-инфо» с девяти утра. Я знал про него, но открыл только сейчас.

Он был большой и спокойный, без единого восклицательного знака. Шесть эпизодов, каждый с датами и с документами. Поджоги, отжатые бизнесы, угрозы и свидетели, которые за эти годы передумали быть свидетелями. Три года работы читались за сорок минут, и нового для себя я не нашёл там ни абзаца. Всё это уже лежало у меня в голове, разложенное по полкам. Разница была в другом. Теперь оно лежало не в голове и не в папке у журналистки, а на главной странице, под фамилией, с фотографией, на которой Дроздов перерезал какую-то ленточку.

А вот комментарии я читал с настоящим интересом. Модератор до них к вечеру так и не добрался, а пиарщики Дроздова были, надо думать, на шашлыках всем отделом.

«а чему удивляться то? пол города знает чьи люди гаражи на трудовой жгли. просто раньше писать боялись а теперь можно значит»

«слуга народа))) мне даже не про депутата интересно а про тех кто его столько лет прикрывал»

Дальше на два экрана шло то же самое, разными словами и с разной орфографией.

— Что там у тебя? — Лера подошла, вытирая руки полотенцем. — Ты пять минут улыбаешься в монитор. Я почти ревную.

Я повернул к ней ноутбук. Она пробежала глазами заголовок, съехала на комментарии и тоже улыбнулась.

— Как он выкрутится — даже интересно.

Таймер щёлкнул, и она ушла к плите. А я долистал ещё немного и остановился на комментарии без скобочек и смайликов:

«курочкина лёху знал лично, на рыбалку вместе ездили. хороший был мужик, земля пухом. а этот пусть теперь походит и пооглядывается»

Я перечитал его два раза. Улыбка сошла сама. Я закрыл ноутбук и пошёл наливать чай.

Шарлотка вышла высокая, с корочкой по краю, и антоновка держала в ней кислинку ровно там, где сахару делать нечего. Съели мы больше половины сразу, горячей, обжигаясь и передавая друг другу нож. Барон пришёл на запах, получил отказ по всем инстанциям и лёг под столом страдать. Страдал он громко, со вздохами, и на втором вздохе Лера не выдержала и выдала ему сушку.

Кино выбирала Лера — романтическую комедию, из тех, где все недоразумения на свете снимаются одним честным разговором, но тогда не будет фильма. Мы устроились на ковре, спинами к дивану, под одним пледом. Лера вполголоса комментировала сюжетные дыры, я обнимал её и дырам не мешал.

— Нет, ну ты видел? — Она ткнула в экран. — Он три месяца не может сказать ей, что у него есть дочь. Три месяца! Позвони, скажи, пять секунд позора — и живите счастливо. Сценаристы вообще знакомы с живыми людьми?

— У живых людей так же. Только дольше.

Она повернула голову, посмотрела на меня, хотела что-то сказать и не сказала. На экране тем временем всё шло к разоблачению.

Барон потоптался, выбирая, и лёг со стороны Леры, положив морду ей на колено. Она опустила свободную руку ему на загривок и так и держала.

Свадьбу в финале Лера проспала. Я досмотрел за двоих и выключил телевизор, когда пошли титры.

Понедельник в сервисе начался с семи. Пришла тульская машина с ходовой, Палыч принимал её по описи и нашёл в описи две ошибки, обе в нашу пользу, к его отдельному удовольствию. Толян сдал сводку по «Газели» — стапель до обеда, дальше красим — и забрал Барона в обход территории. Обычное утро, каких у нас сотни.

Необычным в нём был я.

Заседание стояло в карточке дела на одиннадцать тридцать, зал двести четырнадцать. Я открыл эту карточку в восемь. Потом в без двадцати девять. Потом ещё раз, хотя меняться там было нечему. Суды не переносят заседаний, чтобы порадовать таксиста из Серпухова.

Ехать было нельзя. Если Каспарян следит за делом — а он следит, для того оно и затевалось, — в коридоре будет кто-то из его людей. Иван знает моё лицо. Таксист Петров, случайно оказавшийся у зала, где Викторова признают умершим, — такие случайности Иван собирает в таблицу, и таблица у него сходится.

Не ехать было нельзя тоже. Сегодня чужие люди в казённой комнате решали, жив я или мёртв. По бумагам, при открытых дверях, минут за пятнадцать. Можно было узнать результат вечером из той же карточки, одной строкой. Строка меня не устраивала.

До машины я в то утро дошёл дважды. Первый раз вернулся от самой двери — вспомнил про накладные, которые лежали у Толяна на столе с семи утра. Второй раз сел, подержал руки на руле и пошёл искать Толяна сам.

Он нашёлся у «Газели» и посмотрел на меня поверх капота.

— Шеф. — Он не дал мне открыть рот. — Ты с утра сам не свой. Езжай, куда собрался. «Газель» моя, пёс накормлен, обед по расписанию.

— Барон остаётся. Пригляди.

— У нас с ним симбиоз. — Толян выдал псу вкусняшку из кармана спецовки, и вопрос закрылся.

Барон проводил меня до ворот и сел за ними. В зеркале он делался всё меньше, и на выезде на шоссе мир снова стал цветным — встречные и попутные, весь их утренний фон вполнакала. Сегодня так было надо. Сегодня мне были нужны все глаза, какие есть.

Спор с самим собой я начал на выезде из Серпухова, и к Чехову счёт был не в мою пользу.

Доводы у обеих сторон стояли давние, обкатанные. Ехать надо, потому что сегодня в зале двести четырнадцать чужие люди по бумагам решают, жив я или мёртв, и узнать это хотелось глазами, из коридора, по лицам выходящих и их аурам. Ехать нельзя, потому что в этом коридоре может стоять Иван. У Ивана ко мне и так вопросов на толстую тетрадь. Таксист Петров, случайно находившийся у здания суда в день слушания по Викторову, — это уже вопрос без тетради, это вопрос в лоб.

Аналитик внутри меня разложил это пока я выезжал из Серпухова. Картотека суда открывается с телефона. Итог заседания встанет в карточку строчкой к вечеру, самое позднее — завтра утром. Да и дело то само по себе громкое — журналисты, корреспонденты — к вечеру будет все общедоступным. Подробностей строчка не даст, лиц не покажет, эмоций Каспаряна через стенку я оттуда не почувствую. Ну так я их и из машины на парковке не почувствую, радиус у меня метров десять, а до зала двести четырнадцать метров сто и три этажа.

Всё это я знал. И все-равно ехал.

За Чеховом я сдался и свернул на заправку. Взял на кассе воду, вышел, прошёлся вдоль машины туда-сюда, как ходят у роддома. Асфальт уже грелся, над колонками дрожал воздух. Умный человек, подумал я. Два образования, годы переговоров на девять нулей, репутация человека, который просчитывает оппонента до третьего хода. Едет смотреть на закрытую дверь, за которой его хоронят. Потому что не может не ехать. Гена внутри меня хотя бы честно сказал бы: душа просит. Аналитик полчаса строил обоснование.

Не нужно мне туда. Вот и весь анализ.

Я допил воду и упёрся взглядом в собственный капот. Белая «Киа». Хорошая рабочая машина. Вопрос был в другом: почему я до сих пор на ней.

Деньги на замену есть. Сервис давал столько, что Галина Петровна на прошлой неделе, поджав губы, объявила: с оборотами по итогам года выходим за порог, готовьтесь, со следующего квартала будем возиться с НДС. Произнесла она это тоном врача, сообщающего о возрастном. Плюс крипта, которую я продолжал снимать аккуратными порциями. По совокупности я мог заехать в салон и выехать оттуда на чём угодно, хоть сегодня.

А таксовать на чём? Клиент эконома в новый «крузак» не сядет, а сядет — будет всю дорогу молчать и коситься. Мой интерфейс кормится с разговоров, и системное уведомление выразилось предельно ясно: перестанешь возить людей — останешься глухим. Должностная инструкция, пункт первый. Выходило, что «Киа» у меня служебная, выданная мирозданием, и менять её мироздание не спешит.

Ладно. Эти мысли я решил обдумать потом, в очереди из спокойных дней, если такая когда-нибудь соберётся.

Я сел за руль и включил поиск заказов. Раз уж всё равно стою посреди рабочего дня на трассе — поработаем на интерфейс. Может, пока катаюсь, и суд пройдёт, и строчка в карточке появится.

Заказ выпал буквально через две минуты. Чехов — Домодедово, подача через четверть часа. Я посмотрел на адрес и почти улыбнулся: пятнадцать километров назад, а потом по бетонке на восток, в сторону от Москвы. Заказ уводил меня от суда физически, по геометрии. Спасибо, сказал я приложению. Хоть кто-то в этой истории на моей стороне.

Двор в Чехове был из типовых: три пятиэтажки буквой «П», тополя выше крыш, на верёвке между ними чьё-то постельное. Я встал у второго подъезда, отбил в приложении «на месте» и опустил стекло.

Сигнал из подъезда дотянулся до меня раньше пассажира. Срезанный дверью и стеной, вполсилы, но читаемый: серый фон, плотный, слежавшийся, как небо в ноябре. По серому шли салатовые пятна — облегчение, ясное, свежее. А по нижнему краю всё это обводила болотная кайма, тёмная, вязкая. Во рту у меня встали разом мокрый асфальт и тина.

Я посидел, прислушиваясь. Пара была странная. Облегчение и вина ходят вместе редко, у них тяжёлая совместимость: одно другое обычно съедает. А тут они лежали слоями и не спорили, притёршиеся, годами, видно, живущие в одном человеке.

Дверь подъезда открылась. Вышел мужик — мой ровесник плюс-минус, крепкий, с выгоревшими бровями на тёмном от загара лице. Загар был нестоличный, севший глубоко, по самые морщины у глаз. На плече у него сидел баул защитного цвета, размером с меня. Плечо под этим баулом не гуляло, шёл мужик ровно, и по ровности видно было, что собран баул далеко не в первый раз и вес его давно измерен спиной. Следом из подъезда вышла женщина в домашнем, сложила руки на груди и осталась стоять на верхней ступеньке.

Я выбрался наружу и поднял крышку багажника. Внутри лежал мой собственный ящик с ключами, я подвинул его к правому борту, освобождая место.

— Я сам, командир. — Голос у него шёл низом, с песком. — Там железо, коробку тебе помну.

Баул опустился в багажник, и по кузову прошёл глухой удар — что-то стальное, уложенное между свитерами. Женщина в это время стояла шагах в двух от заднего крыла, и на несколько секунд она попала в мой радиус вся, без стенок и дверей. Поверху у неё шёл обычный будний фон, дела на день, ничего примечательного. А под этим фоном, глубоко, тянулась тонкая сапфировая нить, и на вдохе мне досталось океанской холодной глубины, от которой сводит нёбо. Светлая тоска. Женщины с таким фоном стоят на ступеньках и ждут обратно, годами, и фон у них не выцветает.

— Всё, Наташ, — сказал он, не оборачиваясь. — Иди в дом, чего на ветру стоять.

— Позвони, как сядете.

— Позвоню, как обычно. Замок на балконе я подтянул, там теперь до упора доводить надо, а то опять хлопать будет.

— Хорошо.

Он приобнял её одной рукой, второй погладил ее по волосам. Она прижалась щекой к его куртке, постояла секунду и сама отступила на ступеньку выше. Он сел вперёд ко мне, потянул дверь на себя и, ещё не устроившись как следует, вытащил телефон. Большим пальцем прогнал экран вниз, до кнопки регистрации.

Я тронулся. На выезде из двора глянул в зеркало. Женщина осталась стоять на верхней ступеньке, руки так и сложены, и смотрела нам вслед. Она стояла, когда мы проехали тополя, и стояла, когда я поворачивал на улицу. Пассажир мой в это время двигал пальцем посадочный талон.

Я отметил это себе. Пока просто отметил.

Салон сделал своё дело быстро. В замкнутой коробке его фон набрал плотность за первый километр: серое разлилось по всему объёму, ровное, без просветов, и мокрый асфальт лёг мне на нёбо всерьёз. Салатовые пятна плавали поверху. Болотная кайма никуда не делась.

— В отпуск? — спросил я, выруливая на бетонку.

— На работу. — Он смотрел в окно. — Вахта. Уренгой, а оттуда ещё вертушкой два часа, на месторождение.

— Долго добираться.

— Да уж привык. Двенадцатый год летаю.

Он отложил телефон и повернулся вполоборота — оценил торпедо, приборку, прислушался к движку на разгоне.

— Ухоженная у тебя машина. Пробег какой?

— Двести скоро.

— По звуку не скажешь. Сам обслуживаешь?

— У меня сервис свой. Небольшой. Таксую для души.

— О как. — Он посмотрел на меня уже с интересом. — А я по железу тоже. Механик, тяжёлая техника. «Уралы», вездеходы, дизеля всякие. У нас там если колонна встала в минус сорок — звонят мне, среди ночи, и это правильно, потому что больше некому.

Сказал он это без хвастовства, буднично, как сообщают должность. Но серое у него на этих словах чуть отступило, и сквозь него мигнуло тёплое, почти золотое. Мигнуло и погасло.

— Вылет во сколько? — спросил я.

— В пятнадцать десять. К вечеру дома буд… — Он запнулся на половине слова. — Ну, там. На месте.

Я промолчал. Оговорка легла на стол сама, разворачивать её было рано. Человек, который двадцать минут назад вышел из квартиры, где его обнимала жена, сказал «дома» про балок за полярным кругом. Я вёл машину и держал эту оговорку на языке вместе с тиной.

Минут через десять у него зазвонил телефон. Стандартная мелодия, на экране — «Наташа».

— Да. — Пауза. — Взял. Во внешнем кармане, сверху. — Пауза. — Ну сказал же. — Пауза, короче прежних. — Ну всё тогда. И ты.

Двадцать секунд, я засёк по навигатору. Он убрал телефон в нагрудный карман и снова отвернулся к окну. А я сидел и переваривал то, что показал интерфейс за эти двадцать секунд. Ничего он не показал. Ни лимонной ряби, ни ржавого раздражения, ни единого всплеска. Серый регламент от первого «да» до последнего «и ты». Они не ссорились. Хуже: им было не о чем. Двенадцать лет расстояния отжали из разговоров всё, кроме «взял» и «позвони, как сядете».

— Дома-то сколько пробыл? — спросил я.

— Месяц. У нас шестьдесят через тридцать.

— Пролетел, поди, месяц.

Он не ответил сразу. Пальцы его прошлись по колену, разгладили штанину.

— Длинный получился, — сказал он.

И услышал сам, что сказал. Я увидел это по тому, как он замер, и по тому, как болотная кайма внизу его фона качнулась и пошла вверх, густея.

— Длинный месяц дома, — повторил я нейтрально. — Это вы сейчас сами сказали, я за язык не тянул.

— Да ну тебя, командир. — Он усмехнулся, криво. — К слову пришлось.

— К слову приходит то, что лежит близко.

Он посмотрел на меня. Внимательно, уже без усмешки — так смотрят на человека, у которого заметили погоны под гражданкой.

— Ты из этих, что ли? Психолог подрабатывает извозом?

— Механик подрабатывает извозом. А в механике как: слышишь стук — лезь и ищи, откуда. Пока стучит тихо, ремонт стоит копейки.

Разговор пошёл на его языке, и на своём языке он отвечать умел. Помолчал, глядя на бетонку и на попутную фуру, которую мы догоняли третью минуту. Салатовые пятна у него качнулись поверху, а снизу к ним поднялось болото, и я приготовился слушать.

— Первые дня три дома — праздник, — сказал он наконец. — Наташка стол собирает, Полинка вокруг крутится. Соседи заходят, шашлыки, всё как у людей, я мангал раскочегарю и стою при нём как министр. А на четвёртый день просыпаюсь в шесть, организм по вахтовому времени звенит, и хожу по квартире в носках, чтоб никого не разбудить. И знаешь, чего я в это время делаю?

— Чего?

— Ничего. Вот в этом вся и штука, командир. У них там всё работает. Кран не течёт, розетки не искрят. Наташка за двенадцать лет дом так наладила, что мне в нём приложиться некуда. Я весной смеситель на кухне поменял, сюрприз хотел сделать, старый ещё с зимы подтекал. Так она расстроилась. У неё, оказывается, мастер был заказан, с гарантией, по акции какой-то. Я ей своим сюрпризом график поломал.

Он попробовал хмыкнуть, но воздуха на это не хватило, и вышел один короткий выдох носом.

— А дочка? — спросил я. — Полина, да?

— Полина. Одиннадцать ей.

Серое на имени дочери дрогнуло и разошлось, и сквозь него опять пошло тёплое, только теперь тёплое отдавало горчинкой, как перестоявший чай.

— Она хорошая девочка, тихая. Зайдёт в комнату, где я сижу, встанет в дверях и спрашивает: «А мама где?» И к маме. Я ведь рядом сижу, понимаешь, живой, руки-ноги на месте. А спрашивать она всё равно идёт к матери. У них там своя жизнь, свои шуточки домашние, я половину не понимаю, чего они смеются. Сижу за столом, они хохочут, и я тоже смеюсь, только с опозданием на такт, как по плохой связи.

Бетонка шла пустая, и я позволил себе посмотреть на него подольше, чем позволяет вежливость. Загар до самых морщин у глаз, тёмная кайма под ногтями, которую не берёт никакое мыло. Руки у меня самого были такие же в первую мою зиму в этом теле, я их тогда по вечерам разглядывал, как чужие.

— Ипотеку когда закрыли? — спросил я.

Он развернулся ко мне всем корпусом, и ремень поймал его на середине движения.

— А ты откуда про ипотеку знаешь?

— Ниоткуда. Двенадцать лет вахты — значит, она либо висит, либо висела. Иначе на такую жизнь не подписываются.

— Висела. — Он отвернулся обратно к окну. — Позапрошлой осенью закрыли. Отметили даже, Наташка торт спекла и свечку в него воткнула, как в день рождения. Смешно вспомнить.

— И на что теперь собираете?

Вот тут он завис. Воздуха он набрал, я это слышал, а слова за воздухом не пошли, и он выпустил его обратно, беззвучно.

— Ну… машину Наташке менять надо, её ведро уже сыпется, я ей осенью пороги варил. Полинке на учёбу копим, ей шесть лет до института. Деньги лишними не бывают, командир.

— Не бывают, — согласился я. — Только вы сейчас три секунды вспоминали, зачем летаете. Когда ипотека была, вы бы за полсекунды ответили.

Он молчал километра два. Болото в его фоне поднялось уже до середины, и тина у меня во рту стояла такая, что я приоткрыл окно. Не помогло, ясно, но рефлексы старше знаний.

— Я тебе одну вещь скажу, — произнёс он тихо. — Я её сегодня утром сам про себя понял и до сих пор отойти не могу. Ты чужой человек, тебе можно, ты через час высадишь и забудешь.

— Говорите.

— Я утром баул собирал. Инструмент перекладывал, свитера эти, носки шерстяные. И поймал себя — насвистываю. Настроение хорошее. Понимаешь? Я от жены и дочери улетаю на два месяца, в тундру, в минус, — и насвистываю. Двенадцать лет назад я в Домодедове чуть не ревел, честное слово, назад на стеклянные двери оглядывался, пока на посадку шёл. А теперь наоборот. Туда лечу — живой. Обратно — как на процедуры какие-то. Отбыть месяц и снова к своим. — Он потёр лицо ладонью, с силой, сверху вниз. — К своим, ты понял, нет? Своими у меня мужики в балке сделались, с которыми я по полгода в году сплю через фанерную стенку. Что ж я за отец тогда. И муж какой.

Ну вот и всё, дальше можно было не копать. Облегчение и вина у него лежали в два слоя и годами друг к другу притирались, оттого и не спорили. Летел он туда, где ему становилось легче, и грыз себя ровно за это же.

Аналитик во мне уже разобрал конструкцию по узлам и просился озвучить. Гена придержал его за локоть: с диагноза начинать нельзя, мужик от диагноза закроется и до самого терминала будет смотреть в окно.

— Как вас звать? — спросил я, хотя помнил имя из приложения.

— Денис.

— Гена. Денис, я вам сначала вопрос задам по вашей части, а потом уже полезу с советами. У вас там, на месторождении, что без вас встанет?

— Да всё встанет.

Ответил он раньше, чем я договорил, и даже плечи у него развернулись.

— Колонна на выход не соберётся. Дизельная через неделю захлебнётся, там солярка идёт палёная, фильтры надо менять с головой, а не по регламенту. Пацанов молодых я натаскиваю, они ключ динамометрический от монтировки не отличают, им покажи да пальцем ткни. Меня когда в отпуск провожают, начальник участка руку жмёт вот так, двумя, и в глаза смотрит: Денис, только вернись.

— А дома что без вас встанет?

Он открыл рот, набрал воздуха и закрыл, так ничего и не сказав. Я не торопил. Бетонка шла прямая до самого горизонта, обгонять было некого, и времени у нас с ним оставалось ещё километров сорок.

Он думал честно, я видел, — перебирал квартиру комнату за комнатой, искал.

— Ничего, — сказал он. — Всё отлажено.

— Вот и вся ваша загадка, Денис. Никакой мистики. Человеку хорошо там, где без него плохо. Мужику — особенно, мы так собраны. Вы свистели утром потому, что летите туда, где у вас должность есть. А дома у вас должности нет. Дом работает без вас, как автомат: деньги упали на карту — быт поехал дальше. Вы в этой системе финансирование. Строчка в бюджете. Ну кто ж свистит, возвращаясь в место, где он строчка.

— Красиво излагаешь. — Он смотрел на меня искоса, и в сером у него зашевелилось ржавое, колючее. — Только это семья, командир, а не цех. Должности, наряды. Там любить надо, а не по штатному расписанию жить.

— А чем цех хуже? — Я пожал плечами. — В цеху хотя бы понятно, кто за что отвечает. Вы Наташу любите?

— Ты полегче.

— Вопрос технический. Любите?

— Люблю, — сказал он сквозь зубы. — Двадцать лет почти. С техникума.

— И она вас. Я вам сейчас скажу вещь, которую вы пропустили, потому что в телефон смотрели. Когда мы со двора выезжали, я в зеркало глянул. Она стояла. Мы тополя проехали — стояла. Я на улицу вывернул — стояла и смотрела вслед. Руки на груди, в домашнем, тапки эти. Вы посадочный регистрировали, а она стояла, пока нас видно было.

Он отвернулся к окну целиком, всем корпусом. Рука его поднялась к лицу и вроде бы поправила бровь. Сапфир полыхнул у него из-под серого так, что у меня заломило переносицу — глубина, холодная, чистая. Та же нить, что я поймал у неё во дворе. Они фонили друг по другу одинаково, эти двое. Двенадцать лет расстояния, и одинаково.

— Она всегда выходит, — сказал он глухо, окну. — Сколько летаю. Хоть в шесть утра рейс.

— Ну вот. Провожают так тех, кого ждут обратно. Разлюбить вас там никто не разлюбил, Денис. Дом просто перестроился, чтобы выжить. Наташа не может каждые два месяца собирать быт заново под вас и разбирать после. Она построила систему, которая работает без вас, — от безвыходности построила, между прочим, по вашей же вине, вы же улетели. Система получилась хорошая. Претензий к ней никаких. Только вы теперь в собственной семье гость, и место ваше пустое не потому, что вас выгнали. Вы его сами оставили, а свято место в семье пустым не стоит — его быт занимает.

— И чего теперь? Вахту бросать? — Он повернулся, и ржавое в нём встало в полный рост. — Я на земле, в Чехове, тридцать пять тысяч буду получать, слесарем в шараге. Мне сорок один год, командир, меня никто нигде не ждёт с моей трудовой, кроме Севера. Легко тебе говорить.

— Легко, — согласился я. — Говорить всегда легко, деньги в это время не мои. Вахту бросать не надо. Надо переставать прилетать домой гостем. Это разные задачи, и вторая решается без увольнения.

— Ну и как она решается, умник?

Умник. Гена внутри меня хмыкнул: советчик семейного счастья нашёлся, сам живёт под чужим именем и признание любимой женщине откладывает уже какой месяц. Я мысленно попросил его заткнуться. У меня хотя бы диагноз стоял верный, а лечиться и лечить — процессы разные.

— По-вашему и решается. По железу. — Я перестроился за фуру, пропуская встречную колонну. — Первое. Заберите себе кусок дома. Насовсем, не на отпуск. Вы механик — значит, всё, что в семье на колёсах, ваше. Наташина машина, Полинин велик, самокаты, если есть. Ваше целиком: ТО, резина по сезону, страховки, запись в сервис. И с вахты ваше тоже — всё это делается с телефона, я в своём сервисе половину записей так и получаю, люди из других городов пишут. Наташе — прямой запрет об этом думать. Чтобы в доме появилась система, которая без вас встанет.

Он слушал уже без ржавчины. Слушал, как слушают схему, — прикидывая, где что подключено.

— Она скажет: сама справлялась двенадцать лет.

— Скажет. Справлялась же. Её отучать придётся, и не факт, что быстро, — вы двенадцать лет строили режим «без меня работает», он построился, на совесть. Разбирать его теперь вручную, по одной привычке. Готовьтесь, что первые полгода она будет втихую перепроверять за вами, записана ли резина.

— Это она может, — сказал он, и в голосе первый раз за поездку прошло тепло. — Это она будет.

— Второе. Полина. Чем она живёт?

— Ну… в телефоне сидит, как все они. Рисует чего-то. На планшете, стилусом этим тычет. Наташка говорит, красиво выходит, её в школе хвалили.

— Наташка говорит. — Я дал этим двум словам повисеть. — Про «Уралы» свои вы мне сейчас можете час рассказывать, с давлением в топливной рампе. А про дочь у вас три предложения, и все со слов жены. Она у вас через диспетчера, Денис. Связь с дочерью через диспетчера — это не связь, это сводка.

Он молчал. Болото качнулось, но я уже гнул дальше, момент был рабочий.

— У вас там что за окном? Сияние бывает?

— Бывает. — Он не понял, куда я веду. — С сентября начнётся. Песцы под балок ходят, наглые, у пацанов с рук берут, хоть и нельзя. Техника в снегу — по кабину заметает, красиво, если из тепла смотреть.

— Вот. Фотографируйте и шлите ей. Лично ей, мимо Наташи, на её номер. И не «смотри, как у папы», а заказом: Полин, нарисуй мне вот это. Сияние это, песца этого нахального. Скажете: в мастерской повешу, у нас там стены голые. Она нарисует — вы распечатайте на месте, повесьте и сфотографируйте, как висит. Мужики спросят, кто рисовал, — ответите: дочь. И ей это фото отправьте, с мужиками рядом.

Он развернулся ко мне так, что ремень натянулся.

— Погоди. Это чего получится…

— Это получится, что у неё появится должность в вашем мире. Не только у вас в её — у неё в вашем. Её работа будет висеть в балке за полярным кругом, и здоровые мужики будут спрашивать про неё. Одиннадцать лет — самый возраст, ей до зарезу нужно быть кем-то. Дайте ей быть кем-то у вас. А раз в неделю, по видео, — ваше с ней производственное совещание: что рисуем дальше. Без матери на связи. Полчаса, по расписанию, как наряд.

Он смотрел на меня, и по серому в нём шли салатовые разводы, широкие, уже без болотной обводки — чистые. Потом отвернулся и долго глядел на дорогу.

— Она песца живого не видела, — сказал он наконец. — Она вообще не знает, как у меня там. Двенадцать лет летаю — она ни одной фотографии моей не просила. А чего просить-то, я ж не рассказывал никогда. Прилетал и молчал, отдыхал я, видите ли, от вахты. — Он покрутил головой. — Слушай, ну это ж просто. Это ж телефон достать.

— Самое дорогое обычно просто. Потому и лежит несделанное — несолидно браться.

Дальше он молчал долго, километров пятнадцать. Я не лез. По моему опыту, в такой тишине и происходит главное: человек ходит по собственной голове и передвигает мебель. Интерфейс показывал именно это — серое ворочалось, вспухало буграми, салат затекал в разломы. Работа шла тяжёлая, вспотеть можно.

Под указателем на аэропорт он пошевелился.

— А с этим что делать? — спросил он. — Ну, с утренним. Что свистел. Оно ж никуда не денется, я и сейчас, если честно… — Он не договорил.

— С этим — ничего. Живите с ним. Вам хорошо там, где вы нужны, это устройство, а не поломка. Поломка была бы, если б вы улетали спокойно, посвистели и забыли. А вы вон извелись весь, до исповеди таксисту дошло. Пока грызёт — живое. Задача не в том, чтоб перестать любить Север. Задача, чтоб дома тоже было, за что отвечать. Будет должность — будет и обратный билет в радость. Не сразу. К весне, думаю.

— К весне. — Он примерил слово, как примеряют ключ к гайке. — У Полинки в марте день рождения, двенадцать будет.

— Вот и дедлайн вам.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.