© Никольская Анна, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

В то ясное, погожее утро Патрик Фицджеральд Додо сидел на борту шхуны «Моцарелла» (в своем любимом плюшевом кресле) и по давно заведенному обычаю удил водоросли. Вчера кончился шторм, бушевавший в океане добрых шестнадцать суток. В ознаменование этого события Патрик Фицджеральд прополоскал горло морской водой с щепотью сушеных рапанов и надел парадную манишку. Заметим, что манишка хранилась в кованом сундуке – том самом, что стоял в кубрике, рядом с пыльными доспехами – и не открывался что-то около десяти лет. Манишка была побита молью, однако по-прежнему красива и зелена, как флора острова Маврикий.

Водорослей сегодня было немного.

«На супчик хватит», – подумал Патрик Фицджеральд и улыбнулся краешком рта.

За долгие годы вынужденного уединения он привык довольствоваться малым. Он был неприхотлив и немногословен даже в мыслях, а как звучит собственный голос, давно забыл.

Солнце стояло в небе ровнехонько над головой Додо, что было чертовски приятно. Патрику Фицджеральду казалось, что солнце светит специально для него – Патрика Фицджеральда. Он даже решил было снять манишку (та была связана из чьей-то шерсти и сильно щекотала зоб), помахать ей светилу и перекинуться с ним парой дружеских фраз. Но потом резко передумал.

Потому что на горизонте Патрик Фицджеральд Додо увидел неопознанный плывущий объект.

«Гм», – подумал Патрик.

Он встал с кресла, закрепив удочку между палубными досками, и спустился в кубрик. В него вела маленькая винтовая лестница из сосны, до блеска отполированная ветром и Патриком собственноручно. Надо сказать, что все на шхуне у Патрика было отдраено, выскоблено, вышкурено и покрыто пчелиным воском. Бархатные шторы на иллюминаторах – и те были раз и навсегда отутюжены, накрахмалены и не колыхались даже в десятибалльный шторм. И не потому, что Патрик денно и нощно ждал прибытия гостей, желая произвести на них хорошее впечатление. А совсем по другой причине. Просто во всем этом – в сияющих балясинах, вощеных полах и благоухающих свежестью простынях – и заключался Патрик Фицджеральд. Можно сказать, выглаженные с обеих сторон портьеры были его второй натурой. То есть привычкой, заведенной за долгие годы морских скитаний.

– Аккуратность, планирование и пунктуальность, – любил повторять сам себе Патрик, колдуя над завтраком, – лучшие наши добродетели.

Чьи это – «наши», он никогда не уточнял. Неудивительно, что меню завтрака на «Моцарелле» планировалось заранее (а именно за две с половиной недели). Завтрак подавался на чистом китайском фарфоре без единой трещинки, ровнехонько в 7 часов 35 минут 00 секунд.

Как видите, Патрик Фицджеральд был чрезвычайно педантичной персоной. То есть скрупулезной или щепетильной – это как вам больше нравится. Поэтому, когда он открыл сундук (второй раз за это утро и целых десять лет!), достал из него бинокль, поднялся на капитанский мостик, подкрутил окуляры и увидел, что именно плывет в его направлении, Патрик пришел в сильное волнение.

Неожиданности.

Вот что Патрик Фицджеральд не любил больше всего. И еще сюрпризы.

Появление на горизонте шлюпки с… с… В общем, с кем-то там на борту было волнительно вдвойне. Это был неожиданный сюрприз! Патрик поморщился от досады.

Он захотел развернуть «Моцареллу» на сто восемьдесят градусов, поднять все паруса и, пока еще не поздно, смыться. Но что-то его остановило. Любопытство? Быть может. Привычка все планировать загодя, включая избранный раз и навсегда курс? Вероятно. Или же это было сострадание? Согласитесь, тому, кто лежал сейчас на дне шлюпки, посреди океана, было тяжко. Возможно, бедняга при смерти! Его мучает жажда, голод и солнце, которое как раз сегодня раскалилось добела.

Одним рывком Патрик сдернул с себя манишку и бросился на нижнюю палубу. Там у него была складная веревочная лесенка, ее-то Патрик и принялся судорожно разматывать.

Тем временем шлюпка плыла прямо на «Моцареллу», навстречу взволнованному Додо. Уцепившись за перекладину, он с беспокойством вглядывался вдаль и уже мог разглядеть очертания пассажира. Гм, это было какое-то странное существо. Оранжевое полукруглое существо – с малюсенькой головой и гигантским туловищем. Такого необычного субъекта Патрик Фицджеральд не видел еще никогда. А ведь ему, на минуточку, было целых одиннадцать лет. Патрику даже пришлось отвести ненадолго взгляд и как следует моргнуть несколько раз – чтобы удостовериться: ему это не мерещится.

Не мерещилось. Шлюпка, как намагниченная, подплыла к «Моцарелле» и глухо тюкнулась носом в борт – будто поцеловала. Патрик снова поморщился. Запах из шлюпки шел невыносимый. Его вдруг пронзила страшная догадка: а что, если он уже умер? Ну этот – оранжевый. Умер и теперь смердит, как вареный рапан, – вон и мухи вокруг роем вьются! Откуда только взялись, непонятно.

Его следует сбросить в воду – на съедение акулам. А лодку рачительный Патрик заберет себе и выкрасит свежей голубой краской. Додо спрыгнул в шлюпку, чтобы исполнить задуманный план. Он с опаской оглядел тело, еще раз подивившись его уродливости, и стал подтаскивать его к корме, чтобы перевалить через борт. Как вдруг существо застонало.

От неожиданности Патрик Фицджеральд отпрыгнул в сторону и сам чуть не свалился в воду. Он вовремя взмахнул крылом и пошатнулся, с трудом удерживая баланс. Надо сказать, что Патрик от природы был неуклюж и неловок, особенно если находился за пределами собственного судна.

Патрик с ужасом уставился на оранжевое существо. Оно вдруг открыло маленькие круглые глаза (они оказались коричневого цвета) и сказало:

– Пить.

И самым поразительным было то, что Патрик Фицджеральд Додо его отлично понял.

Из иллюминатора светила луна. Сегодня она была большая и идеально круглая, словно вывели ее по небу циркулем. Кроме луны вверху ничего больше не было – ни звезд, ни облаков. Даже редкие чайки, отважившиеся залетать так далеко в океан, не кружили в эту ночь над «Моцареллой». Шхуна лениво покачивалась на волнах, поскрипывая и вздыхая старой деревянной грудью.

На рабочем столе Патрика горела лампа под зеленым абажуром. Додо работал. Иногда по ночам на него находило вдохновение. Даже не находило – оно обрушивалось на Патрика всей мощью, как тайфун, как ураган. Оно заставляло мчаться в кабинет, падать за стол и писать, писать. Перо, словно само собой, носилось по бумаге, оставляя строчку за размашистой строчкой. Мысли летели далеко вперед – Патрику лишь оставалось следовать за ними, не отставая и не притормаживая ни на минуту. «Любая заминка смерти подобна», – думал он в такие моменты, с головой ныряя в труды.

Патрик писал мемуары вот уже одиннадцать лет – почти всю свою жизнь. Он писал их с тех самых пор, как научился читать и писать. Он писал их каждый день, просиживая за работой по добрых четыре часа. Он писал их в бурю и в дождь, на рассвете и на закате, писал сидя, лежа и стоя на одной ноге, писал сразу помногу и всего по одной скупой строчке в день. Он писал, воодушевляемый страстным желанием наконец дописать. Но и безо всякого желания он все равно писал, подгоняемый привычкой доводить начатое до конца.

Однако в лунную ночь писалось Патрику слаще всего. Именно в такую ночь Патрик Фицджеральд получал от работы истинное наслаждение. Маленькими глотками он пил из пузатой кружки чай с долькой нектарина и прислушивался к шелесту волн. Мемуары ложились на бумагу неспешно и гладко – даже буквы не прыгали у него, как всегда. Патрик чуть отстранился от стола и немного полюбовался на убористо исписанную страницу. По большому счету, ни ради потомков и ни ради истории писал мемуары Додо. Он писал их даже не ради искусства или, например, всемирного признания, а просто так – для себя.

Для себя. Может быть, поэтому они выходили у Патрика славными.

– Пить! – снова послышалось из-за стены.

Патрик встал и, прихватив с собой чайник в цветочек, пошел в соседнюю каюту.

Пять дней Существо – так походя окрестил его Патрик – провело без сознания. Додо уложил его в гамак, подвешенный к низкому потолку каюты, и хорошенько разглядел. После детального осмотра стало ясно, что Существо вовсе не оранжевого, а светло-голубого цвета. Оранжевым было лишь его нелепое одеяние, сделанное, кажется, из резины и надутое воздухом. После нескольких попыток Патрику Фицджеральду все-таки удалось Существо раздеть и укутать в теплое одеяло. Не смотря на жару в каюте, Существо беспрерывно тряслось, так и не приходя в сознание. Оно страшно мерзло, что, впрочем, было неудивительно. На коже Существа Патрик не обнаружил ни пуха, ни даже перьев. Шерсть цвета «соль с перцем» покрывала лишь его голову и нижнюю часть странной, плоской морды.

Патрик протянул крыло и потрогал Существо за нос. Он был не костяной и загнутый книзу, а прямой и обтянутый мягкой водонепроницаемой кожей. Впрочем, все туловище было точно таким же. Согревшись, Существо поменяло цвет – с бледно-голубого на розовый. На четырех вялых конечностях пришельца было ровно по пять щупальцев, которые легко гнулись внутрь, но не наружу. Раскрыв Существу маленькую пасть, Патрик с неудовольствием обнаружил внутри тридцать два зуба. Причем шесть их них были отлиты из чистого золота, Патрик мог бы поклясться. Но больше всего Додо удивили уши пришельца: они тоже были кожаные и походили на морские раковины среднего размера. У Патрика никогда не было ушей (только аккуратные дырочки), поэтому он где-то даже позавидовал Существу. Наверняка, обладатель подобных локаторов имеет удивительно тонкий слух, о котором всю жизнь мечтал Патрик.

Напоив пришельца из чайника, Додо опустился рядышком на табурет и задумался. Судя по всему, Существо быстро идет на поправку. Еще пару дней назад можно было надеяться, что пришелец не выживет – уж слишком он был слаб. И Патрик надеялся, не будем этого скрывать. Все-таки гораздо безопасней жить в океане одному, нежели делить борт «Моцареллы» с хозяином тридцать двух зубов и двадцати щупалец. Кто знает, а вдруг пришелец – кровожадный хищник? И придя в себя, он первым делом съест своего спасителя? Такую вероятность нельзя было исключать. Именно по этой причине вчера Патрик крепко-накрепко обмотал Существо бечевкой, которую завязал на четыре морских узла. Береженого бог бережет.

С другой стороны, пришелец не выглядел таким уж опасным. К тому же он был довольно старый. Об этом свидетельствовали глубокие морщины на морде и множество седых волос на скальпе. Патрик не был силачом, но одолеть пришельца такого небольшого размера наверняка бы сумел. Не зря же на протяжении многих лет, ежедневно, перед завтраком он делал зарядку и принимал контрастный душ.

И все-таки где-то глубоко в душе Патрик Фицджеральд надеялся, что они с пришельцем поладят. Что он окажется приятным собеседником и скромным едоком, что немаловажно. В этом случае Патрик вполне может смириться с пребыванием Существа на борту. Какое-то непродолжительное время, естественно. Ближайший порт находится отсюда в пятнадцати сутках пути. Патрик проверил это по картам – он еще никогда не был ни в одном в порту и с трудом представлял, что это вообще такое. Однако он наверняка сможет доставить туда пришельца в целости и сохранности. Разумеется, если тот не предпочтет высадиться где-нибудь на необитаемом острове.

Патрик взглянул украдкой на Существо и остолбенел. Оно лежало с широко открытыми глазами и в ужасе таращилось на Додо. Оно явно находилось в сознании и при этом, кажется, было чем-то страшно напугано. Патрику тоже понадобилась минутка, чтобы прийти в себя. А придя, он решил, что с его стороны было бы здравомысленно немного разрядить атмосферу.

– Добрый день, – сказал Патрик как можно мягче и приятней. У него это хорошо получилось – голос Додо был бархатным, в прапрабабушку.

– Зд-др-равствуйте, – сказало Существо и судорожно сглотнуло.

– Хотите кокосового молока с щепоткой корицы? – дружелюбно предложил Патрик.

– Н-н-не от-т-ткажусь, – согласился пришелец и красноречиво подвигал связанными конечностями.

– Минутку, я вас сейчас развяжу, – спохватился Патрик. Он уже понял, что пришельца бояться не стоит. Тот, кто пьет кокосовое молоко с корицей, не может быть так уж опасен.

Стараясь не прикасаться к Существу, Патрик один за другим аккуратно распутал узлы и освободил его. Пришелец благодарно покашлял и принялся разминать затекшие щупальца.

– Никуда не уходите, я сейчас, – сказал Патрик, выходя из каюты и прикрывая за собой дверь.

Пришелец промолчал.

В камбузе Патрик Фицджеральд откупорил свежий кокос, приправил его корицей и вставил внутрь соломинку. Он даже сделал пробный глоток, дабы удостовериться, что молоко не скисло. Патрику почему-то вдруг очень захотелось, чтобы Существу у него понравилось. Чтобы ему захотелось погостить у Патрика подольше. Откуда в голове взялись такие мысли, он затруднился бы ответить. Ведь живя один одинешенек, Патрик и не догадывался, что радушие и гостеприимство у Додо в крови.

В каюте Существа не оказалось. Но ведь Патрик запер его снаружи на два замка! Куда оно могло подеваться? Додо стоял посреди каюты с кокосом в лапе и судорожно озирался. Потом он заглянул в гамак, пошарил за занавесками, залез на антресоли… Все ясно – пришелец забрался в шкаф. Но зачем он это сделал? Ведь Патрик был так с ним любезен!

Минутку поразмыслив, Додо поставил кокос на тумбочку и уселся в гамак. Раз Существу угодно сидеть в шкафу, да будет так. В самом деле, светскую беседу можно вести и из шкафа, почему нет?

– Скажите, пожалуйста, вам там уютно? – осторожно поинтересовался Патрик.

В шкафу что-то скрипнуло, однако Существо не проронило ни звука.

– Прошу, не бойтесь меня. Я не причиню вам никакого вреда. Видите ли, дело в том, что я не ем мяса. Я даже рыбу редко ем, да и то исключительно в вареном виде. Я предпочитаю питаться плодами и сушеными водорослями. Это чрезвычайно полезно для пищеварения и окружающей среды.

Патрик немного помолчал, давая пришельцу шанс что-нибудь ответить. Потом он продолжил.

– Признаюсь, я чертовски рад нашей встрече (тут он хотел добавить «старина», но потом передумал). Мне еще не доводилось видеться и разговаривать с живым человеком. Ведь вы же человек? Хотя что я такое говорю? С мертвым человеком мне тоже еще не доводилось разговаривать, что, впрочем, естественно. Простите, я, кажется, немного запутался. Честно говоря, мне вообще давно не доводилось разговаривать вслух. Обыкновенно я веду безмолвные беседы – с самим собой. Я искренне надеюсь, что вы простите мне мое косноязычие.

Говоря все это, Патрик ужасно нервничал. Ему очень не хотелось еще больше напугать пришельца. Но, кажется, именно это он только что и сделал. Дверцы шкафа заходили ходуном – наверное, еще чуть-чуть и Существо снова лишится чувств.

Патрик посидел немного в тишине, прислушиваясь к биению собственного сердца внутри и шелесту волн снаружи. Он все надеялся, что пришелец вот-вот выберется из шкафа… Но нет.

Через сорок пять минут Патрик Фицджеральд встал и подошел к двери.

– Я сейчас уйду, а вы располагайтесь. Каюта в полном вашем распоряжении. Ужин я подам через иллюминатор в шесть часов тридцать пять минут. Это будет вчерашний суп, надеюсь, вы не против. Часы вы найдете на тумбочке, там же – свежий кокос. Да, если вам понадобится гальюн – он за занавеской. Кстати, в шкафу живет крыса – довольно наглая, будьте осторожны, не наступите ей на хвост. Кажется, это все.

Так сказал Патрик Фицджеральд своему незваному гостю, притаившемуся в шкафу. Выйдя из каюты, Додо не стал запирать дверь на ключ.

Еще несколько дней Существо не выходило из шкафа. Однако оно ело, пользовалось туалетом и иногда даже тайком выглядывало из иллюминатора. То есть, в сущности, Существо из шкафа все-таки выходило. Но никогда в присутствии Патрика.

Додо относился к этому с пониманием. На то, чтобы освоится в новом доме, вернее, на корабле, любому понадобится какое-то время. У самого Патрика времени было предостаточно. Ведь вот уже много лет он никуда не спешил. Ему не нужно было ходить на работу, чтобы оплачивать счета. Не нужно было вставать спозаранку, чтобы успеть на электричку (хотя спозаранку он все равно вставал). Ему даже не нужно было следить за временем и ежедневно подводить часы, чтобы никуда не опоздать. Да что часы – настенный календарь за текущий год висел на стенке в гостиной скорее для украшения, нежели для пользы дела.

Ведь и особых дел у Патрика не было. По большей части он их себе придумывал сам – чтобы не заскучать. Всем известно, что от скуки в голове заводятся дурные мысли.

Но в последние дни Патрику было не до скуки. Он даже забросил писать – все время уходило на то, чтобы приготовить Существу микстуру, что-нибудь вкусненькое или подобрать ему очередную книгу. Больше всего пришельцу нравились книги про птиц, с красивыми яркими картинками. Именно их он тайком брал в шкафу у Додо под покровом ночи. А рано утром неизменно возвращал на место. С каждым днем Существо становилось смелей и смелей. Теперь оно передвигалось уже по всей «Моцарелле», избегая, однако, случайных встреч с Патриком. Додо не нравилось, что пришелец разгуливает по шхуне в чем мать родила. Он полагал, что даже в самую жаркую погоду джентльмену положено носить по крайней мере шляпу. Поэтому, хорошенько порывшись в сундуке, он подобрал Существу кое-что из одежды и подсунул ему в шкаф.

На следующее утро пришелец, то и дело натыкаясь на углы, продефелировал мимо Патрика – в белой тунике и шляпе с пером. Туника была сделана из старого пододеяльника, а перо Патрик выдернул из собственного хвоста. Оно давно мешало ему ходить. Завидев Патрика, Существо отнюдь не прошмыгнуло мимо, как делало все эти дни. Оно приподняло шляпу и слегка кивнуло головой. Этот произвело на Патрика Фицджеральда неизгладимое впечатление. Его догадки подтверждались: пришелец обладал не только животными инстинктами, но и хорошими манерами. И даже интеллектом! Вполне вероятно, что оно не просто рассматривает в книжках картинки, но и бегло читает на языке Додо! О, это было бы чудесно. Даже в самых смелых своих мечтах Патрик не представлял, что однажды сможет завести с пришельцем живую беседу о том о сем.

Однако именно это вскоре и произошло. А произойдя, перевернуло всю дальнейшую жизнь Патрика Фицджеральда Додо.

С ног на голову.

В то утро Патрик испек оладьи. Он полил их кленовым сиропом и подал пришельцу на серебряном подносе. Вернее, по заведенному обычаю, просунул его в иллюминатор. Когда в ответ на чистом языке Додо послышалось «Доброе утро, Патрик!», Патрик Фицджеральд решил, что ослышался.

– Сегодня отличный денек, не правда ли?

Пришелец высунулся из иллюминатора и теперь широко улыбался. Было заметно, что он изо всех сил старается понравиться Патрику и настроить его на дружелюбный лад. Такие резкие перемены в поведении Существа, признаться, ошеломили Додо. Он не был к ним готов, хотя и в тайне надеялся, что таковые произойдут.

– Ваши оладьи пахнут восхитительно, – сказало Существо и громко понюхало воздух над оладьями. – Не желаете ли составить мне компанию?

– Не откажусь, – тоже очень тепло улыбнулся Патрик. – Минутку, я только захвачу столовые приборы.

Они расположились за столиком, в каюте у Существа. В иллюминатор светило солнце, отражаясь в до блеска отполированном подносе, и заставляя Патрика щуриться. Он ел оладьи вилкой с ножом и то и дело украдкой поглядывал на пришельца. У того оказались отменные манеры: он пил кофе, не забыв при этом вынуть ложку из чашки, и даже ни разу не швыркнул. Правда, он то и дело проносил чашку мимо рта и пытался разрезать вместо оладьи тарелку. Однако жевал он с закрытым ртом.

– Дорогой Патрик! – доев оладьи, церемонно провозгласил пришелец. – Я приношу вам свои глубочайшие извинения!

– За что? – не сразу сообразил Додо.

– За свое непростительное поведение. Я был с вами безбожно груб и бестактен. Я прожил у вас в шкафу целую вечность просто потому, что я вас жутко боялся. Я был не в себе – это все из-за кораблекрушения. Оно сыграло с моим разумом злую шутку.

– Это ничего, – пожал плечами До-до. – Такое случается.

– Патрик, вы – благородный человек. Вы спасли мне жизнь, и я отблагодарю вас ровно тем же. Вернее, я хотел сказать, что обязательно чем-нибудь вас отблагодарю! Всенепременно! Даю вам честное благородное слово!

– А откуда вы знаете, как меня зовут?

– Я прочел это в ваших книгах. Они же у вас все подписаны – в правом верхнем углу, на второй странице. Крупным разборчивым почерком!

«Так, так. Значит, он все-таки умеет читать», – занес в свой мысленный блокнот Патрик.

– А как ваше имя? – спросил он, делая маленький глоток кофе.

– Ах да! Я же забыл представиться! Меня зовут Спагетти. Теодор Спагетти – к вашим услугам.

– Мне очень приятно, господин Спагетти, – Патрик протянул Теодору крыло, и тот с превеликим удовольствием его пожал. – Вы что-то упомянули о кораблекрушении…

– О, Патрик, это было ужасно! Нас болтало в океане целых пять дней! А потом, в ту жуткую ночь – как вспомню о ней, так вздрогну – нас накрыло гигантской волной и перевернуло. Буквально вверх тормашками! Всех смыло за борт, включая юнгу и кока. И только ваш покорный слуга сумел уцепиться за шлюпку – это его, в конечном итоге, спасло.

– Кого? – не понял Патрик.

– Меня!

– Ах да. А что же стало с капитаном?

– Этого мне доподлинно не известно. Предположительно, он ушел на дно – вместе со своим кораблем.

– Какой мужественный человек, – задумчиво отозвался Патрик.

– А я, не поверите, даже не успел спасти свои чемоданы!

– В них было что-то ценное?

– А как же! В них была вся моя жизнь! – крикнул господин Спагетти, вскочил и принялся мерить шагами узкую каюту.

Патрику Фицджеральду показалось странным, что чья-то жизнь может заключаться в обыкновенных чемоданах, но вслух он этого не сказал.

Однако скоро все стало на свои места.

– Понимаете, в этих чемоданах заключалась вся моя жизнь. Мой многолетний титанический труд.

– Не понимаю, – признался Патрик.

– Видите ли, молодой человек, я – профессор орнитологии.

– Хм?

– Другими словами, я изучаю птиц. Вернее, древних птиц – которые давно уже вымерли.

Патрик не перебивал. Он разлил по чашкам остатки теплого кофе и снова уселся в кресло.

– Ископаемым птицам я посвятил сорок пять лет своей жизни. Но злой рок поставил крест на моей работе. Я имею в виду, ураган, перевернувший наш несчастный корабль и отправивший на дно морское все мои рукописи.

– Скажите, а как вы оказались на том корабле?

– На «Святом Франтишике»? О, это чудесная история! – оживился профессор. – Видите ли, юноша, моими научными изысканиями не так давно заинтересовалось Королевское общество защиты птиц. Я делал научный доклад по теме «Нелетающие птицы», на котором, по счастливому стечению обстоятельств… Вернее, я хотел сказать, по роковому… Словом, на том симпозиуме во дворце присутствовал сам принц Фердинанд, который любезно предложил мне отправиться на остров Маврикий…

Кофе встал в горле у Патрика. Он попытался сглотнуть и судорожно закашлялся.

– С вами все в порядке? – участливо спросил господин Спагетти.

– Да-да, прошу вас, продолжайте.

– Так вот, представляете, принц Фердинанд пообещал профинансировать мою экспедицию! Это был поистине королевский подарок. Побывать на Маврикийском острове – было мечтой всей моей жизни! Именно там я предполагал закончить свой многолетний труд, развенчав все сомнения и поставив, так сказать, в нем жирную точку. Но увы, этому не суждено было сбыться.

– Скажите, а что именно вам понадобилось на… на этом замечательном острове?

– Ах, друг мой, вы там бывали?!

– Не приходилось, – скупо ответил Додо.

– Счастливец! Дело в том… Ну, как бы вам попроще объяснить… Ах, если бы в той буре не погибли мои очки! Без них я, увы, как без рук. Вернее, без глаз! Без них, вот напасть, я становлюсь беспомощным, словно младенец! Я даже объясняться толком не умею.

– А это, случайно, не они? Не ваши очки? – Патрик вынул из нагрудного кармана небольшого размера предмет, сделанный из тонкого стекла.

Честно говоря, Патрик Фицджеральд видел очки впервые. Не именно эти, а вообще. Он смутно представлял себе их предназначение. Додо нашел их на дне шлюпки и на всякий случай прибрал в карман.

– Дорогой мой человек! – вскричал профессор Спагетти. – Вы чудо! Вы же просто спасли мою жизнь! Уже во второй раз! Теперь я ваш вечный должник!

Господин Спагетти выхватил у Патрика Фицджеральда очки, быстро протер их краешком туники и водрузил на нос.

– Слава богам! Я снова вижу, аллилуйя! Вам, многоуважаемый юноша, цены нет… – профессор вдруг осекся, оторопело уставившись на Додо.

– Э-э-эм-м… – смутился Патрик. – Что-то не так? – он неловко вытер крылом загнутый книзу клюв и попытался улыбнуться.

– Но этого не может быть, – пробормотал профессор, растекаясь по стулу, как разлитый кисель. – Выходит, я не обознался… Значит, зрение меня все же не подвело…

Патрик никак не мог сообразить, в чем, собственно, дело. Что послужило столь резкой смене настроения его гостя? Не-ужели он, Патрик Фицджеральд, так безобразен, что общаться с ним можно, лишь не надевая очков?

– Дронт, – пролепетал профессор Спагетти, закрывая глаза.

– Простите?

– Живой маврикийский дронт, – выдавил из себя Теодор и лишился чувств.

Солнце опускалось за горизонт. Сегодня оно было бордовое, как переспелое яблоко. Казалось, кто-то большой уронил это яблоко в океан, и теперь оно медленно тонет, забирая с собой под воду свет дня.

Додо и профессор Спагетти стояли на верхней палубе, облокотясь на перила, и любовались закатом. Именно он связывал сейчас этих двоих – таких разных и таких одинаковых в своем одиночестве созданий природы. Оба молчали. Им было сложно подобрать те несколько нужных слов, которые способны разом прервать тягостную тишину. Каждый думал о своем.

Профессор Спагетти – о том, как невероятно ему повезло. Отправиться в экспедицию, потерпеть кораблекрушение, утратить бесценные рукописи, так и не добраться до заветного острова… А потом самым чудесным образом встретить того единственного, кому Теодор посвятил всю свою жизнь. Это было невероятно. Во-первых, с точки зрения математической статистики, которую профессор Спагетти глубоко уважал. А во-вторых, ну позвольте – Додо, то есть маврикийские дронты, исчезли с лица Земли почти четыреста лет назад!

Однако сомнений не было: перед ним, вернее, прямо возле него, справа, стоял именно дронт. Не страус, не гриф и даже не гигантский альбатрос. Эти большие желтые лапы, этот зеленый крючковатый клюв и кучерявый пучок вместо хвоста! Разве их можно с чем-то перепутать? А морда? Вы только взгляните на нее! На ней же совершенно нет перьев, что, кстати, делает ее немного похожей на человеческое лицо. Немудрено, что профессор принял Патрика за человека. Нет, он его, конечно, сразу узнал – как только пришел в себя, еще там – в гамаке. Но здравый смысл вкупе с отсутствующими очками все-таки взял верх. После долгих дней, проведенных в шкафу, Теодор решил, что обознался. На его умственных способностях сказался шок и общее болезненное самочувствие. Ведь даже если на минутку предположить, что каким-то странным образом этот дронт дожил до наших дней, хотя это, конечно, сущий абсурд… Но даже предположив это, как объяснить тот факт, что Додо разговаривает на чистом человеческом языке? Пусть и с небольшим акцентом, но все-таки! И как объяснить то, что он прекрасно управляет судном, разбирается в навигации, превосходно готовит, умеет пользоваться туалетом и пишущим пером? Как, ответьте, все это логически обосновать?

Сами видите, внешне спокойного профессора Спагетти раздирали внутренние противоречия, которыми он отнюдь не спешил делиться с Додо.

А Патрик тем временем размышлял, что приготовить на ужин. С появлением профессора на борту «Моцареллы» жизненный уклад Додо коренным образом изменился. Например, стало совершенно невозможно заранее планировать меню или уединиться, чтобы немного почитать книгу. Профессор занимал у Патрика все его свободное время. Впрочем, несвободное он тоже занимал. Господин Спагетти вообще не отставал от Патрика ни на шаг – куда шел Патрик, туда следовал и он. С тех пор, как профессор вновь обрел зрение, он, в буквальном смысле слова, не сводил с Патрика пытливых глаз. Согласитесь, не очень-то приятно, когда на тебя таращатся день-деньской. При этом совершенно невозможно сосредоточиться! Также профессора Спагетти чрезвычайно интересовали лапы Додо – он даже снял с них отпечатки, пока Патрик делал вид, что спит. Профессору не давал покоя хвост Патрика, его клюв, крылья и даже, простите за такие подробности, помет. Все это он тщательно осматривал исподтишка, не давая никаких объяснений своему загадочному поведению.

– А не навернуть ли нам по тарелочке спагетти? – предложил вдруг профессор.

Это было так неожиданно, что Патрик поначалу растерялся. Конечно, он уже немного привык к резким сменам настроения Теодора, но… Во-первых, профессор с ним не разговаривал уже почти трое суток – с тех самых пор, как в последний раз лишился чувств. А во-вторых, Патрик не умел готовить спагетти и вообще не представлял себе, что это такое. Какая-то рыба? Или торт?

– Как? Вам не доводилось пробовать этого изысканного блюда? – профессор картинно всплеснул руками.

– Не доводилось.

– Дружище, я приготовлю вам такие спагетти! Вы пальчики не только оближите, вы их себе откусите, клянусь!

– У меня нет пальчиков, – напомнил Патрик.

На секунду профессор впился глазами в короткие крылья Додо, но вовремя спохватился.

– Это фигуральное выражение. Скорей показывайте, где у вас тут мука? И еще мне понадобится большая кастрюля.

Спагетти были просто объедение! Больше всего Патрику понравилась их форма. Они были длинные и плоские, похожие на его любимые водоросли. Теодор приготовил их с морскими ракушками и каракатицами, которых с утра наловил Додо. По такому случаю Патрик выкатил из трюма бочонок с вином, который однажды (после очередного урагана) обнаружил слева по борту. Наверное, вино было очень старое – с непривычки оно кислило и щипало Патрика за язык.

– Могу я задать вам несколько личный вопрос? – спросил профессор.

После ужина они забрались в гамаки и теперь покуривали трубочки, набитые эдельвейсом. У Додо была костяная, а профессору он подарил кедровую.

Что такое «несколько личный» вопрос, Патрик не знал. Поэтому он просто кивнул. В конце концов, вопрос задать можно какой угодно, главное – что ты услышишь в ответ? Если услышишь хоть что-нибудь.

– Вы единственный ребенок в семье?

– Я? Да, – немного удивился Патрик. – А почему вы спрашиваете?

– То есть, ни сестер, ни братьев у вас нет? – уточнил профессор.

Патрик покачал головой.

– Я так и думал, – с досадой поморщился Теодор. – А ваши матушка с батюшкой, простите, живы?

– Нет. Они давно умерли, – ответил Патрик. – Меня воспитывал дядя, мамин брат. Он был последним в своем роде.

– Вы хотели сказать «предпоследним», – поправил Спагетти.

– Именно это я и хотел сказать. Дядя ушел, когда мне исполнился ровно год. К тому моменту я был уже достаточно крепок, чтобы позаботиться о себе. А «Моцарелла» была готова к отплытию.

– Ушел? Но куда? – профессор развел руками и огляделся, словно давая понять, что с «Моцареллы» куда-то уйти невозможно.

– Умирать. Ведь некрасиво умирать в присутствии кого-то. Особенно, если этот кто-то – твой годовалый племянник.

– Так-так, – отчего-то разволновался профессор. Одним махом он опрокинул в себя остатки вина. – Прошу вас, продолжайте!

– Дядя Людвиг заменил мне и отца, и мать. Он очень хорошо обо мне заботился, – при этих словах Патрик улыбнулся. – Помню, он учил меня кататься на велосипеде. Дядя сделал его сам – из старых бочонков и ивовых прутиков. Но у меня все никак не получалось – лапы то и дело срывались с педалей, а крылья совсем не держали руль.

– И что сделал ваш дядя?

– Ничего. В тот вечер он не пустил меня домой ночевать. Сказал, до тех пор, пока я не оседлаю велосипед, ноги моей в его доме не будет.

– Но это же бесчеловечно!

– Не знаю, наверное. Зато на следующее утро я уже лихо катался с горы.

– С какой именно горы? – заинтересовался профессор.

– Мы жили на потухшем вулкане. Вернее, на крошечном острове, где много веков назад извергался этот вулкан. Это был замечательный остров – теплый, уютный и абсолютно необитаемый. Его берега были окаймлены кораллами, а воды кишели…

– Необитаемый? – перебил Патрика Спагетти. – Но ведь на острове Маврикий обитает уйма людей!

Патрик Фицджеральд помрачнел. Ему не нравилось, что профессор Спагетти то и дело его перебивает. И вообще, ведет себя так, словно он лучше Патрика разбирается в истории его достославного рода. Еще Великий Флай говорил: люди думают о себе гораздо больше, чем того на самом деле заслуживают. Оказывается, он был прав.

– Ну вот что, нам пора спать, – сказал Додо, вставая.

– Не желаю спать! – заявил Спагетти, как капризный ребенок. – Патрик, поверьте, я очень хочу дослушать вашу историю до конца. Простите, если я был груб и несдержан – это оттого, что я чрезвычайно взбудоражен нашей встречей. Мне кажется, я стою на пороге какого-то грандиозного открытия. И только с вашей помощью, дорогой мой Патрик, я смогу его совершить. Пожалуйста, не лишайте бедного старика такой возможности.

Что-то екнуло в груди у Патрика Фицджеральда. Наверное, в голосе профессора Спагетти он расслышал искренность. Точнее, искренний интерес к своей очень скромной персоне. В голосе собеседника такое расслышишь не часто, согласитесь. Минутку Патрик помешкал, словно собираясь с силами. То, что он решил сделать в следующий момент, было, скорее, порывом, нежели поступком обдуманным. А порывы так трудно давались Додо! И в самых своих смелых мыслях не предполагал Патрик, что однажды совершит такое.

На пару минут он вышел из каюты профессора, а когда вернулся, в лапе у него была зажата толстая тетрадь. Додо протянул ее Теодору.

– «Том первый», – прочитал Спагетти, поправляя на носу очки. – Что это такое?

– Мемуары.

– Простите, что? – изумился профессор.

– Я пишу их с тех самых пор, как ушел дядя Людвиг. Мне показалось, что вам было бы интересно их прочесть. Впрочем… Да нет, что я такое говорю – отдайте! Это полная ерунда.

– И не подумаю! – рассердился Спагетти. – Патрик, это никакая не ерунда! Это… Это же самое драгоценное сокровище в мире! О, Патрик, вы осчастливили старика!

Чего-чего, а такого Патрик никак не ожидал. Все это было выше Патриковых сил. Покраснев с головы до пят, он молча ретировался.

На следующий день профессор не вышел на завтрак – как Патрик его не уговаривал. Он заперся у себя в каюте и даже повесил на дверь табличку «Не беспокоить ни под каким предлогом!», которую сделал сам из куска старого пенопласта. Патрик было решил, что Спагетти опять не здоровится. Но дело было в другом.

Профессор читал. Мемуары Додо – последнего из ныне живущих – так захватили его, что ни про какие обеды с ужинами не могло быть и речи. Спагетти читал запоем, не отвлекаясь на отдых и моцион. Сколько свидетельств современников Додо прочел он за свою жизнь – их были сотни! Большинство содержалось в судовых журналах кораблей Голландской Ост-Индской компании, которые причаливали к берегам Маврикия в XVI веке. Однако все они ограничивались скупыми описаниями облика «неуклюжих, уродливых» птиц и гастрономическими рецептами их приготовления. Чего стоит одна из самых ранних записей о дронтах, сделанная в журнале ван Варвейка! При воспоминании о ней профессор Спагетти поморщился.

«Эти птицы – больше, чем наши лебеди, – писал голландец, – с огромной головой, лишь наполовину покрытой кожей, и как бы одетой в капюшон. У них отсутствуют крылья, а на их месте торчат три-четыре темных пера. «Тошнотворными» мы называем их по той причине, что чем дольше их готовить, тем тверже и безвкусней они становятся. Однако брюшко и грудинка у них приятны на вкус и отлично разжевываются».

Профессор, разделивший с Патриком не одну трапезу, часами ведший с ним беседы о предметах сложных и важных, вспоминал теперь о тех кощунственных свидетельствах с содроганием. Между тем, простой и легкий стиль Патрика очаровал Теодора. Ученый буквально влюбился в его книгу. Вернее, рукопись – хотя, признаться, в голове Спагетти она была уже книгой. Грандиозной! Сенсационной! Беспрецедентной! Конечно, тут понадобится глубокая редактура специалиста, и не одного. Ведь с историей, географией и биологией Патрик был знаком лишь поверхностно. Его представления о мире в корне отличались от тех, какими обладало современное человечество. Поэтому повествование его местами было сумбурно, а описания не слишком достоверны. Но ведь Додо был истинное дитя природы, а детям такие вещи прощаются.

Свежесть взгляда – вот что так подкупало Спагетти. На великую историю исчезнувшего с лица земли рода Додо он смотрел теперь совсем другими глазами. И что это была за история!

Прочтя первый том за сутки, профессор перекусил на скорую руку (Патрик подал ему винегрет с горошком и морскими водорослями) и тотчас потребовал продолжения. Сию минуту! Немедленно! Додо понадобилась трехколесная тачка, чтобы перевезти все рукописи в каюту Спагетти. Положа руку на сердце, ему нравился такой живой интерес Теодора к его собственным скромным трудам. В тайне он всегда надеялся, что пишет не в стол, а… В общем, для какого-то, кроме себя. Кого-то особенного, кто поймет его и никогда не осудит. Быть может, Теодор – и есть тот самый человек?

Человек. Это слово пугало и одновременно завораживало Патрика Фицджеральда. Он знал, что от людей следует держаться подальше. Как можно дальше – именно так, по завету дяди Людвига, он и поступал всю свою жизнь. Выуживая профессора из шлюпки, Додо и не подозревал, что спасает жизнь тому, по чьей вине почти вымерли его предки. Патрик знал, что человек – это враг, однако не знал своего врага в лицо. Из книг, доставшихся Патрику по наследству, были изъяты все изображения людей, а также вымараны их детальные описания. О том, кто такой Теодор на самом деле, Патрик догадался значительно позже. Впрочем, это оказалось несложно, ведь он был необычайно умен для Додо и образован.

Теперь вы сами понимаете, чего стоило Патрику довериться Теодору. И все же, несмотря на многовековое табу, он это сделал. Ведь еще Великий Флай говорил: довериться можно лишь другу.

А профессор все читал. Он проглатывал страницу за страницей, главу за главой, том за томом. Перед его глазами вставали картины из достославного прошлого величественного рода Додо.

Вот они – непреклонные и решительные предки Патрика – гуляют вразвалочку в прекрасных кущах девственного острова Маврикий. В густой траве отыскивают они упавшие фрукты, орехи, семена, луковицы и коренья. Дронтам чуждо любое насилие, по природе своей они – не хищники, но дружелюбные создания. Оружием им служит лишь толстый клюв с крючком, при помощи которого в засушливый сезон они ловят моллюсков. О, это удивительные существа! К примеру, они умеют глотать камни, чтобы переваривать пищу, но абсолютно не умеют плавать. Они – заботливые родители, у которых есть зоб для хранения «птичьего молока», но практически нет крыльев для того, чтобы летать. Откладывают они всего лишь одно яйцо (размером с булку в один су), а когда из него вылупляется птенец, ухаживают за своим чадом долго и трепетно. При этом они совершенно не могут бегать и не забираются в дупла деревьев.

Веками дронты мирно соседствовали с попугаями, голубями, хамелеонами и слоновыми черепахами под густыми кронами деревьев додо – до тех пор, пока на Маврикий не приплыл человек.

Профессор оторвал взгляд от рукописи и посмотрел в окно. Светила луна – все еще большая и круглая, как баранка. Сотни лет назад точно такую же луну в небе наблюдали дронты, тихонько сидя в уютных гнездах. Лапа, череп и высушенная голова, хранящаяся в Оксфордском музее, – все, что теперь осталось от них.

«Толстозадый дурак», «шишкозадый чокнутый», «безвкусный лебедь», «капюшончатая дрофа» – эти обидные прозвища даны были Додо человеком. Как хорошо, что Патрик никогда не услышит их. Каких-то жалких сто лет понадобилось людям, чтобы истребить Додо. Одни охотились на птиц исключительно ради желудков, которые считались лакомством – нерасторопных дронтов было очень легко поймать. Другие – сушили и бальзамировали птиц, делали из них чучела. Третьи выставляли Додо в зверинцах, раскармливая их до невероятных размеров и потчуя галькой на потеху публики. Четвертые пополняли их мясом корабельные припасы. Люди вырубали деревья додо, служившие им укрытием в ненастье. А еще они завезли на остров собак, свиней, кошек, крыс и макак-крабоедов, которые разоряли гнезда Додо.

«Они сделали все, – думал Спагетти, – чтобы от дронтов не осталось следа. Вернее, не они – а мы».

Всю ночь профессору снилась костяная Оксфордская голова. Гордость университетского музея естественной истории летала над апартаментами Спагетти и распевала гимн во славу Губернатора. Когда она вдруг замолчала, профессор проснулся.

За окном больше не было никакой луны. Не умывшись и не сняв пижамы, Спагетти взял с полки девятнадцатый том, предпоследний. Он раскрыл рукопись и прочитал: «Великий Флай».

Решение сопровождать Теодора в Мегаполис было принято в одночасье. Профессор просто предложил, а Патрик просто согласился. Словно речь шла не о многомесячном, полном опасностей путешествии, а о том, чтобы проводить старика до дома – в двух кварталах отсюда.

«Моцарелла» была оснащена всем необходимым и готова к долгим приключениям. Однако Патрик, с годами привыкший дрейфовать неподалеку от суши (то был необитаемый и до сих пор неоткрытый человеком архипелаг, который населяли лишь столетние черепахи) все же немного опасался грядущего странствия.

Что ждет его в далекой стране Спагетти? Как встретят его там? И главное – как проводят?

Теодор, со свойственным ему воодушевлением, утверждал, что люди в корне изменились за последние триста-четыреста лет. Практически до неузнаваемости! Они больше не убивают редких зверей и птиц (только нередких). Во всяком случае, те из них, которые цивилизованные. А именно такие, со слов профессора, населяли Мегаполис.

– Вот увидишь, они полюбят тебя, – непрестанно повторял Теодор. – Горячо и безоговорочно – как это сделал я.

– Полюбят?

Патрик недоумевал. Сам он никогда не испытывал подобного чувства, но из литературы знал: сильней и прекрасней его нет в целом мире. Книжная любовь завораживала Патрика, но пережить ее сам он попросту не мог. Инстинкты – вот, чем руководствовался Патрик всегда и всюду. А в сказки про лебединую верность он все-таки не очень верил. Последнему на земле Додо предопределено судьбой прожить всю жизнь без любви. Точнее, самой природой – таковы ее неписаные законы.

Но профессор утверждал обратное. Долгими летними вечерами за бокалом терпкого вина Теодор Спагетти рассказывал Патрику о своем любимом городе, и он потрясал воображение дронта. Особенно ему нравилось слушать про людей. В рассказах профессора они открывались Патрику совсем с другой, удивительной стороны. Это были не безжалостные, вооруженные до зубов охотники, жаждущие крови невинных Додо, а существа гуманные и во многом утонченные. Создания, обладающие недюжинным умом и невероятным багажом знаний. Именно с такими существами жаждал общения Патрик, все эти годы вынужденный одиноко скитаться в безбрежных водах океана.

Шла восьмая неделя, как «Моцарелла» взяла прямой курс на Мегаполис. Еще несколько дней – и они прибудут в порт родного города Теодора. В порт, откуда еще недавно вышел новехонький «Святой Франтишек» в надежде достичь берегов Маврикия.

– Там есть деревья? – спрашивала у Теодора Патрик Фицджеральд.

– Там есть дома, скребущие крышами небо.

– А деревья?

– Они зовутся небоскребами. Я живу в одном из таких – на двести пятидесятом этаже.

– Может быть, трава? Или цветы? В твоем городе растут цветы?

– До квартиры я добираюсь на скоростном лифте за семь с половиной секунд, и у меня никогда не закладывает уши. Привычка.

– Мне кажется, я не смогу без этого жить. Даже несколько дней.

– Без чего? – не понимал профессор.

– Без деревьев и цветов.

– Глупости, – отмахивался Спагетти. – Ведь живешь же ты без них на своей шхуне.

– Синева океана заменяет мне зелень суши. И потом, при желании, я всегда могу высадиться на ближайшем архипелаге, чтобы понюхать лилии.

– Моя соседка по небоскребу, мадам Катапилла, выращивает лилии в горшках. А деревья растут у нас прямо на крыше, их поливает старый консьерж. Два раза в неделю.

– Разве в Мегаполисе не бывает дождей?

– Случаются, но все реже. Видишь ли, дорогой Патрик, Губернатор полагает, что дождь – явление вредное и даже опасное. В дождь на дорогах образуются ужасные пробки, а количество аварий утраивается. К тому же калоши в наши дни – большой дефицит. Поэтому мы исключили из своей жизни дожди – практически.

Патрик не знал, что такое аварии, пробки и дефицит, но он без оглядки верил профессору и глубоко его уважал. Поэтому никогда не спорил, хотя многое в речах Теодора казалось ему нелепым.

Например, Патрик не понимал, зачем профессору понадобилось жить среди облаков. Ведь на земле еще так много пустого места! Или зачем нужно ездить на работу в метро, дважды в день спускаясь глубоко под землю? Или вот такое: к чему людям растворимый кофе и пакетированный чай? Чаепитие не терпит суеты, разве не в этом заключается его истинная прелесть?

А ведь еще, оказывается, существуют одноразовая посуда и многоразовая клубника, скоростные поезда и замедленные бомбы, искусственный снег и натуральный линолеум, сахарозаменитель, электронный журнал и даже компьютерная мышь! Сколько странных и ненужных предметов окружают людей! А еще Патрик искренне не понимал, каким образом обитатели этого великолепного города смогут его полюбить? Ведь он так сильно от них отличается.

В богатом воображении Додо люди рисовались ему очень важными и вечно занятыми. Существами с целой кучей неотложных дел, житейских проблем и нерешаемых вопросов. К чему им сдался какой-то Патрик, на котором сама природа давно поставила крест?

– Человек – единственный, кто в состоянии с ней поспорить, – говаривал Теодор, загадочно улыбаясь Патрику. – Я имею в виду природу.

Додо искренне восхищался самоуверенностью профессора. Но что именно он имел в виду?

Сам Патрик давно смирился с судьбой вечного одиночки. И все же с появлением Спагетти в его душе поселилась надежда. Такая смутная и далекая, что дронт предпочитал держать ее при себе. Хотя делиться мыслями и переживаниями с профессором уже вошло у него в привычку. Общение с живым существом – для Додо это было магией. Долгие беседы за чашечкой турецкого кофе приносили ему удовольствие, сравнимое, пожалуй, лишь с заслуженным отдыхом после длинного трудового дня. Или со вкусом палых фруктов, с таким трудом найденных в прибрежных джунглях в засушливую пору. Или с короткими минутами одиночества – не вынужденного, а осознанного – в компании потрескивающего камина, старого пледа и хорошей книги.

– Вот увидишь, тебе будет хорошо у меня в гостях. А если понравится, оставайся! Места у меня много – тем более, ты много места не занимаешь.

– Спасибо. Но я только туда – и сразу обратно, – сказал Додо, будучи уверенным, что так оно и произойдет.

Если бы Патрик Фицджеральд знал, как сильно он ошибается, то в ту же минуту развернул бы «Моцареллу» обратно.

В ту ночь Патрик спал без сновидений. Обычно ему снилось что-нибудь красивое. Например, лиловые бабочки, порхающие над банановой травой. Или только что вылупившие из яиц черепахи, бегущие наперегонки в теплые волны прилива. Что-то в таком духе, но в ту ночь – ничего подобного.

– Патрик! Фицджеральд! – профессор сердито дергал его за крыло – кажется, уже довольно долго.

– А? Что случилось? Мы уже подплываем? – спросонья Додо ничего не соображал.

– В том то и дело, что да! – Спагетти возбужденно жестикулировал. – Но я же еще не прочел последний том! Где он?

– Не знаю. Ты о чем?

– Твои мемуары! Чем там все закончилось? Мне это необходимо знать!

– Кажется, я отдал тебе все тетради.

– Значит, не все! Немедленно найди мне конец! – потребовал Спагетти. В то утро он был словно сам не свой.

– Хорошо, – кивнул Патрик. – Позволь мне только переодеться и почистить клюв.

– Как ты не понимаешь, на это у нас совершенно нет времени! Мы должны спешить! Иначе нагрянут репортеры.

Патрик не знал, кто такие репортеры, но видя, как расстроен его друг, не стал об этом расспрашивать. Он поднялся с кровати, обул тапочки и отправился на поиски последнего тома.

Но так его и не нашел.

Никто не ждал Патрика и Теодора на пирсе. Никто не встречал путешественников с распростертыми объятиями, букетами хризантем и слезами на глазах – даже эти самые репортеры. Вообще, причалить в порту Мегаполиса оказалось делом невозможным. В этой гигантской акватории не оказалось ни одного свободного места! Даже для такой крошечной шхуны, как «Моцарелла». Порт просто кишел катерами и океанскими лайнерами, рыболовными и пассажирскими судами, паромами и бригантинами, яхтами и каравеллами, баржами, фрегатами, теплоходами, катамаранами, буксирами… Здесь были даже ледоколы и авианосцы! Их Патрик раньше видел только в атласе кораблей. Зачем Мегаполису понадобилось сразу столько плавучих средств? Неужели он готовится к потопу? Но ведь тут почти не бывает дождей.

Патрик недоумевал и был сильно напуган. Он затравленно озирался по сторонам, вслушиваясь в какофонию человеческого мира. Гудки пароходов смешивались с воем сирен, громом духовых оркестров, криками матросов, плачем провожающих, смехом отплывавших, музыкой из прибрежных кафе, ревом моторов, перестуком корабельных лопастей. Они врывались в бедные маленькие уши Додо, оглушая его, ошеломляя. Внезапно он ощутил себя совершенно потерянным и глубоко одиноким. Он уже не знал, где находится. Все еще в порту? Или в жерле проснувшегося вулкана? А может, в эпицентре тайфуна? Нет, этого не может быть. Ведь в сердце тайфуна царит абсолютная тишина, а здесь – все совсем наоборот!

Патрик закрыл глаза. Чтобы ему всего этого не было видно. И слышно – он заткнул уши крыльями, для чего на минуту пришлось отпустить штурвал.

Как хорошо.

– Что ты делаешь? Мы же сейчас разобьемся! – в ужасе закричал профессор Спагетти, хватаясь за рулевое колесо. – Ты хочешь, чтобы мы погибли?

– Нет-нет, – пробормотал Патрик, открывая глаза.

Он быстро и ловко выровнял «Моцареллу», направив ее прямо к причалу. Вдали маячило свободное местечко – маленькое, в самый раз для шхуны Додо.

– Эй, туда нельзя, – запротестовал Спагетти. – Там швартуется сам Губернатор! Видишь табличку? Вернее, его малолетний сын. Туда ни в коем случае нельзя!

– Почему? – пожал плечами Патрик, приставая к пирсу. Он справедливо полагал, что, если место не занято, значит, оно свободно. И в этом была железная логика, согласитесь.

– Ох, что же мы с тобой делаем? – волновался Спагетти. – Ладно, авось пронесет. Скорее хватай чемоданы, и сматываем удочки!

– В каком смысле? – не понял Патрик. Никаких удочек он брать с собой не собирался.

– Пойдем, пойдем, – поторапливал профессор, буквально выволакивая Патрика из капитанской рубки за шкирку. – Скорей, пока нас не сцапали полицейские.

Патрик был крайне удивлен такой разительной перемене в поведении профессора и в особенно его манере выражаться. Однако он не стал перечить – на это у них попросту не было времени. Додо подхватил сундук (да-да, тот самый), закинул за плечи рюкзак (в нем побрякивали доспехи), скатился по лестнице и одним прыжком очутился на берегу.

Патрик Фицджеральд и не догадывался, что в тот момент его твердая желтая лапа ступила на борт «Моцареллы» в последний раз.

В дом профессора Спагетти друзья добирались приблизительно четыре часа с половиной. Хотя почему приблизительно? Ровно четыре часа и тридцать минут – скрупулезный Патрик засек по карманному секундомеру. Сначала они просто бежали, расталкивая прохожих и стараясь не смотреть им в лица. Патрика профессор укутал в пододеяльник и приказал натянуть на голову шляпу – по самые глаза. К чему такая конспирация и спешка, Додо не понимал. Поминутно виляя и путая следы, они выбрались, наконец, из порта и уселись в автобус. Он был двухэтажный, как дом. Патрик никогда еще не ездил на двухэтажных автобусах. А в прочем он ни на каких еще не ездил, поэтому ему очень понравилось. Но тут к ним на второй этаж поднялся контролер, и друзьям снова пришлось делать ноги.

– Понимаешь, у меня совершенно нет денег, – на бегу оправдывался Теодор.

Патрик, разумеется, слышал о деньгах. Но он никогда не придавал им значения больше, чем, скажем, конфетным фантикам. Деньги были ему бесполезны.

– Вся наличность утонула вместе с «Франтишиком», а кредитки остались дома. – Прыгай за мной, пока никто не смотрит!

Спагетти с лихостью перемахнул какое-то опасное на вид заграждение, и Патрику ничего не оставалось, как проделать то же самое.

– Видишь ли, Патрик, заводить домашних животных в Мегаполисе категорически запрещено. А тем более – разгуливать с ними по городу в час пик.

– А разве я домашнее животное? – удивился Патрик.

Друзья ехали вниз по необычной, двигающейся лестнице, которую Спагетти назвал «эскалатор». Людей на лестнице было много – одни ехали вверх, другие вниз. Но ровным счетом никто из них не обращал внимания на Патрика. Их больше интересовали собственные гаджеты, нежели какой-то Маврикийских дронт.

– Надвинь шляпу на глаза, от греха подальше, – пихнул его в бок Спагетти. – Домашнее или нет, но ты – животное, и это бесспорно. А животных у нас держат исключительно в зоопарках или… Впрочем, неважно. Нам налево, поезд сейчас уйдет!

И снова Патрик бежал. Ему наступали на лапы, толкали в спину, дергали за хвост. Патрик Фицджеральд чувствовал, как внутри у него начинает расти тревога. Это было совершенно незнакомое, новое чувство, поэтому Додо даже не дал бы ему названия. Просто в груди вдруг стало пусто и холодно, а ведь снаружи было тесно и душно – совсем наоборот. Особенно когда они забрались внутрь поезда. В отличие от автобуса тут не было свободных мест. Люди стояли, плотно прижавшись друг к другу, но друг с другом не разговаривали. Это было странно. Некоторым людям приходилось висеть на поручнях, а их ноги в ботинках болтались в воздухе.

«Как белье на веревочке», – подумал Патрик, рассматривая одну молодую женщину очень маленького роста. Она вцепилась в поручень, и ее раскачивало из стороны в сторону – туда-сюда.

– Что уставился? – спросила она у Патрика, и от неожиданности он лишился дара речи. Что, впрочем, было кстати.

– Простите, мой внук не хотел вас обидеть, – вступился профессор, протискиваясь подальше от нервной женщины и волоча за собой обескураженного Додо. – Никому не смотри в глаза, слышишь?

– Почему?

– Это неприлично.

В метро они провели битый час, то и дело пересаживаясь на разные ветки, меняя поезда, бегая, бегая по бесконечным переходам сломя голову. Когда они наконец выбрались из-под земли, Патрик облегченно вздохнул. Он снова видел небо. И хотя оно было серым, словно бы дымным, и его пронзали шпили небоскребов, все равно это было живое, знакомое небо – то самое, которое висело над океаном.

– Мы почти дома, – подбадривал его профессор, на ходу запрыгивая в трамвай. Патрик невольно восхитился прыткостью старика.

В трамвае Патрику очень понравилось, даже больше, чем в автобусе. Он двигался плавно, словно бригантина. Только не по волнам, а по рельсам. Еще у него были рога, прицепленные к красивым толстым проводам. Трамвай шел медленно – похоже, он был единственным, кто никуда не спешил в этом сумасшедшем городе. Люди, сидевшие в трамвае, сильно отличались о тех, которых Додо видел под землей. Трамвайные люди смотрели не вниз, а по сторонам. А встретившись с Патриком взглядом, сразу ему улыбались. Жаль, что в основном они были старые – как профессор. Контролера тут тоже не оказалось, а на месте вагоновожатого сидел металлический робот.

– Вот и мой дом, – Спагетти кивнул в окно. – Он входит в двадцатку самых высоких домов Мегаполиса. На трехсотом этаже у него вертолетная площадка.

– Красивый, – сказал Патрик, разглядывая округлый черный небоскреб.

На самом деле, он совсем не понравился Патрику, но сказать об этом Теодору было бы невежливо. К тому же Додо заметил, что люди не всегда говорят правду вслух. По крайней мере, сам профессор делал это не слишком часто.

– Выходим, – скомандовал профессор.

– Вы не заплатили за проезд, – крикнул им вслед металлический робот, но Спагетти от него отмахнулся:

– В другой раз!

Друзья стояли у входа в небоскреб. Патрик задрал голову и увидел, как он, проткнув низкие тучи, исчезает в вышине. Неужели им действительно придется подняться под самые облака? Додо нисколько не был к этому готов. Он почувствовал, как деревенеют у него лапы, а морда покрывается холодной испариной. Профессор нажал какую-то кнопку, и высокие стеклянные двери разъехались в стороны.

– Добро пожаловать! – прозвучал из динамиков мягкий женский голос.

Но Патрик не спешил оказаться внутри. Помявшись и не зная, куда девать крылья, Додо предложил:

– Давай я поживу тут.

– А? Где? – не понял профессор. Он уже стоял у лифта, ожидая прихода кабины.

– Вот здесь, – Патрик обернулся, указывая крылом на какие-то крошечные кустики, гнездившиеся неподалеку.

Профессор устало закатил глаза:

– Я тебя умоляю! А ну, пойдем немедленно.

Но Патрик заартачился не на шутку. Ни под каким соусом не хотел он входить в этот страшный дом и уж тем более – залезать в какой-то непонятный лифт. Вы, наверное, удивитесь такому странному поведению Патрика. Ведь, в сущности, он был храбрецом, и вы это уже сами почувствовали. Тогда что же произошло с ним в ту минуту? Какая, собственно, муха его укусила?

Просто Патрик, как и его достославные предки, всю жизнь боялся высоты. Теперь вы представляете его смятение? Из-за страха он даже плохо стал соображать. Из-за этого самого страха Патрик предпочел бы ночевать на улице, под кустом, быть ограбленными воришками или пойманным полицейскими – все что угодно, лишь бы не подниматься на двести пятидесятый этаж!

Наверное, профессор увидел что-то такое в его глазах. Увидел и сразу все понял – на то он и был профессор орнитологии. Он не стал спорить с Патриком, уговаривать его, кричать или заманивать внутрь пирожными. Профессор Спагетти был человеком дела. Он быстро (за семь с половиной секунд) поднялся к себе, открыл дверь (нажав большим пальцем на сенсор), прошел на кухню, открыл шкафчик, взял оттуда какой-то предмет и снова спустился вниз. На это понадобилась всего минута. А еще через три Патрик лежал на диване в просторной гостиной профессора.

Без сознания.

– Я умер? – спросил Додо, открыв глаза.

Он сразу вспомнил все, что произошло накануне. Как они ехали в автобусе, потом в метро, дальше – на трамвае. Как он увидел тот страшный дом, а потом профессора, выходящего из лифта с серьезным лицом. В руке у него была тряпка, которую он сунул Патрику в морду и…

Что было дальше, Додо совсем забыл. Наверное, профессор стер ему память. Патрик знал, что такое возможно – знал из фантастических романов. Или он его отравил? Но зачем? Ведь Патрик не сделал профессору ничего плохого.

– Размечтался! Ты нужен мне живым и здоровым, друг мой, – сказал Спагетти, засовывая Патрику в клюв столовую ложку. – На-ка, выпей.

Патрик покорно сглотнул – жидкость оказалась ужасно горькой, а потом сразу приторно сладкой. От нее стало тепло и приятно закружилось в голове. Додо огляделся.

– Где мы?

– У меня в гостях, – заверил его профессор. – Вернее, ты у себя дома. Теперь это и твое жилище. Вот тапочки и халат, душ – налево по коридору.

– То есть мы – уже наверху?! – испугался Патрик, забираясь под одеяло.

– Вот именно. И ничего страшного в этом нет, не так ли?

Додо закрыл глаза и прислушался к себе. Действительно, ничего страшного с ним, как будто, не происходило. Он снова открыл глаза и внимательно осмотрелся. Стол. Четыре стула. Ковер. Какая-то большая плоская штука на стене. И еще зеркальный шкаф, в нем пыльная посуда. У профессора было не очень уютно и не так чтобы чистенько. Зато стены не двигались и пол не шатался. Кажется, на двести пятидесятом этаже вполне можно жить и не бояться, что тебя сдует с дивана ветром и унесет в космос.

– Значит, ты меня усыпил, – догадался Патрик.

– Мне очень жаль. Но у меня не было другого выхода, – признался профессор. – Я не хотел тебя пугать, ведь ты и так уже был сильно напуган.

– Не делай так больше, – сказал Додо. – Пожалуйста, никогда.

– Обещаю, – кивнул профессор и дружески потрепал Патрика по крылу. – Слушай, а ты не голоден?

– Готов слопать тридцать фунтов апельсинов!

Кажется, все становилось на свои места. Профессор снова был самим собой – веселым любознательным джентльменом, а Патрик – собой, обычным маврикийским дронтом. Досадная неловкость между друзьями исчезла – словно ее не бывало.

На ужин действительно были апельсины. А еще кокосы, бананы, фиги, ананасы, манго – словом, все, что просто обожал Додо. И главное, за всем этим не пришлось отправляться в джунгли. Спагетти сбегал в супермаркет и все там купил, расплатившись кредитной карточкой.

На десерт они пили кофе с воздушной пеной, которую Спагетти взбил в специальной машинке, и говорили о будущем. По словам Теодора, оно было прекрасно. В особенности у Патрика – его ждали почет, слава и сказочное богатство. Патрик слушал друга, но не спешил его перебивать. Он погостит у профессора еще пару дней, а потом тихонько уйдет. Он, конечно, оставит на столе записку, в которой все объяснит. А пока…

Пока друзья наслаждались кофе и компанией друг друга. Уже глубоко за полночь они пошли спать – профессор к себе, а Додо – в кладовку, которую облюбовал еще днем.

На следующий день профессор рано ушел из дома – еще до восхода. Надо сказать, что солнце в Мегаполисе вставало довольно поздно. А встав, светило лениво, неярко и почти не грело. Поэтому горожане, которых Патрик рассматривал в то утро с балкона, попивая утренний чай, все поголовно были закутаны в пальто и шарфы. Патрик, привыкший к экваториальному климату со слабым ветром, малыми колебаниями температур и обильными осадками, зяб. Еще ему казалось странным, что в городе практически нет зелени и всего один канал, закутанный, как в пальто, в гранит. От этого, а еще из-за многочисленных туч Мегаполис казался сердитым и неприветливым.

Патрику совсем не хотелось выходить сегодня из дома. С утра он хорошенько прибрался в апартаментах: вымыл пол, вытер пыль и почистил ковер пылесосом, который Патрика прямо-таки поразил. Это было замечательное изобретение человечества! Ах, сколько еще прекрасных изобретений предстоит узнать Фицджеральду!

Он облюбовал плетеное кресло, притаившееся на балконе, а в кладовке нашел плед и подзорную трубу. Почти точь-в-точь как у него на «Моцарелле».

Сперва ему было страшно: сидеть на балконе, пусть даже в таком уютном кресле – это все равно, что висеть на веревочке между небом и землей. Но скоро Патрик привык и освоился. Додо разглядывал в трубу прохожих внизу и соседей из небоскреба напротив. Они были похожи на рыбок, которых Додо не раз наблюдал в кораллах, ныряя в маске с трубкой за жемчугом. Люди не замечали Патрика, занимаясь своими делами. Вот молодой атлет тягает штангу, стоя перед зеркалом. Ему нравится то, что он видит, и это придает ему сил. А вот пара, в обнимку устроившаяся на диване в горошек. Кажется, они влюблены. А ведь им, наверное, глубоко за семьдесят лет. Вон в том окне – сидя на подоконнике, девушка читает книгу. Патрик подкручивает окуляр: на развороте – черно-белая картинка с толстым, хвостатым существом, похожим на бегемота. На лбу у существа челка, а на задней лапе – браслет. Как же, как же! Додо читал эту книгу, еще в детстве.

Патрик сделал обжигающий глоток чая. Странное дело: когда рассматриваешь людей каждого по отдельности, а не всех вместе и сразу, они вовсе не кажутся хмурыми и неприятными. Совсем наоборот. Если застать их врасплох, за каким-нибудь любимым делом, то выглядят они вполне симпатично. Может, Великий Флай поторопился с выводами насчет всего человечества?

– Что это вы здесь делаете, молодой человек?

Патрик вздрогнул и чуть не выронил подзорную трубу. Он обернулся, ища глазами источник звука. Но в дверном проеме, ведущем в гостиную, никого не было.

– Я к вам обращаюсь! Отвечайте немедленно!

– Ко мне? – Сквозь пыльное стекло, разделявшее балконы справа и слева, он увидел пожилую даму в шляпе с искусственными лилиями. Дама, как и Додо, сидела в кресле, только на своем балконе – том, что был слева от Патрика.

– Вот именно. Вы кто такой? Не молчите, а то я вызову полицию.

– Я Патрик. Патрик Фицджеральд Додо к вашим услугам, – Патрик отвесил низкий поклон и застенчиво улыбнулся.

– Вы внук Теодора? – Дама подслеповато щурилась, пытаясь разглядеть Додо сквозь стекло.

– Эм-м-м… – Патрику не хотелось обманывать ее, поэтому он ничего больше не сказал.

– Как хорошо, что вы приехали, в конце концов. Теодор много про вас рассказывал. А я и не знала, что он уже вернулся. Я была наслышана об этой вопиющей экспедиции. Как же – все газеты только и делали, что трубили о ней! Но, признаться, я никогда не одобряла подобных авантюр и ребячеств. Простите, но вашему дедушке сколько лет? Вот именно: много! Все эти дальние путешествия в далекие страны и на необитаемые острова ни к чему хорошему не ведут. Кстати, забыла представиться: мадам Катапилла. Мы соседствуем с господином Спагетти без малого тридцать лет.

– Очень приятно. Теодор рассказывал мне о вас.

Тут Патрик не соврал. Он вспомнил мадам Катапиллу, которая выращивала на крыше лилии. В горшках.

– Серьезно? Я польщена, – созналась старушка. – Не хотите ли составить мне компанию для партии в преферанс?

Патрик хотел. Но Спагетти строго-настрого запретил ему выходить из дома. С другой стороны, из дома выходить и не нужно. Достаточно перелезть через балкон.

Патрик забрался на перила и…

– Что вы делаете? Вы же разобьетесь! – в ужасе закричала мадам Катапилла.

– Не волнуйтесь, как-нибудь не разобьюсь, – заверил ее Патрик, балансируя на высоте.

Он старался не смотреть вниз и не думать о том, где именно сейчас находится. Додо представил, что шагает по палубе «Моцареллы» и легкий соленый ветер раздувает перья на его затылке. Он сделал аккуратный шаг, другой, третий и хоп! – прыжком очутился на соседнем балконе.

– Несносный мальчишка! – пожурила его мадам. – Сорванец!

Она протянула руку, чтобы потрепать паренька за подбородок. Но, как вы знаете, никакого подбородка у Патрика не было и в помине.

– Что это? – одернула руку Катапилла.

– Зоб, – честно признался Додо, отряхивая с брюк пыль.

Заметим, что на нем были вельветовые брюки, шелковая рубашка и жилет Теодора (подвернутые и подшитые). В этом наряде Патрика легко можно было спутать с человеком небольшого роста или ребенком. Особенно через мутное балконное стекло.

– Насколько мне известно, зоб бывает только у птиц, – сказала мадам Катапилла. – Вы что, птица?

– В какой-то степени.

– Хм, любопытно, – старушка прищурилась и оттянула веки к вискам, стараясь как следует рассмотреть «внука Теодора». – Действительно, птица. Теперь я это отчетливо вижу. Что же вы мне голову морочили?

– Я боялся, что вы не захотите со мной говорить. Немногие в наши дни отваживаются на беседу с нечеловеком.

– Глупости, – отрезала Катапилла. – Голубчик, если бы вы знали, как надоели мне эти ваши люди! Давайте пройдем ко мне, я заварю нам чай, и мы хорошенько поболтаем, а?

– С превеликим удовольствием, – улыбнулся Патрик.

– Кстати, вы не боитесь котов?

Но Патрик не успел ответить Катапилле. Поскольку в эту самую минуту в него впились чьи-то когти.

– Простите, Патрик, – говорила мадам Катапилла, промакивая морду Додо ватным тампоном, смоченным какой-то едкой жидкостью.

Патрик морщился, но терпел.

– Это они от неожиданности. Мои коты – воители, но к друзьям относятся снисходительно.

– Понимаю, – кивал Патрик, стараясь не кукситься. Тампон Катапиллы жег огнем.

– Представляете, однажды котики спасли меня от злостных грабителей. Те пролезли в дом, чтобы разжиться фамильными брильянтами, но ушли несолоно хлебавши. Вернее, уехали – в карете «Скорой помощи», – мадам демонически расхохоталась. – Коты зацарапали их до смерти.

– До смерти?

– Ну, практически.

Коты действительно выглядели грозно. Их было восемь душ, они сидели у ног мадам, окружив ее плотным кольцом. Их морды и усы выглядели устрашающе, а хвосты воинственно постукивали по паркету.

– Не волнуйтесь, они вас больше не тронут, – заверила Патрика мадам Катапилла.

Но не волноваться в такой напряженной обстановке у Додо никак не получалось. Кого-то эти кошки ему смутно напоминали. Но кого именно?

– Не отведаете ли моих плюшек? – любезно предложила старушка. – Я пеку вкуснейшие плюшки, по рецепту моего покойного мужа. Он был выдающимся кондитером и оставил мне огромное состояние, – она тяжело вздохнула. – Вот только что с ним делать, ума не приложу.

– С удовольствием попробую, – кивнул Патрик.

Мадам вышла из комнаты, оставив его наедине с котами. Тотчас животные принялись буравить Додо глазами и недружелюбно шипеть. Точно! Неожиданно Патрик вспомнил, где он видел эти когти, эти зубы и сощуренные глаза. В джунглях! В тот раз он нос к носу столкнулся с пантерой. Она была такой же черной, как эти мерзавцы, но гораздо крупней – раз в семь. Сколько раз говорил ему дядя Людвиг: в джунглях всегда будь настороже! От пантеры он спасся лишь чудом, огорошив ее тем, что заговорил. По-человечески. Животное тотчас сбежало, трусливо поджав хвост.

Но коты мадам Катапиллы, хоть и были маленького роста, не боялись людей. Патрика они тоже не боялись, однако сразу почувствовали в нем пернатого самозванца.

– Ну что, мальчики, вы не ссоритесь?

Патрик выдавил из себя улыбку.

Катапилла поставила на стол поднос с чашками, чайником и блюдом свежих плюшек. Пахло все это грандиозно! Что-что, а кулинария – тоже великое человеческое изобретение.

Патрик с воодушевлением принялся за плюшки, а мадам стала рассказывать ему про жизнь. Она очень интересно рассказывала. Например, про то, как познакомилась с будущим мужем – примерно пятьдесят лет назад. Тогда он еще не был всемирно известным кондитером. Он был посудомоем в маленьком французском бистро. Юная Катапилла пришла туда с родителями, чтобы отведать лягушек. Но у них это не получилось. Кто-то открыл аквариум, и все лягушки упрыгали на свободу.

– Это был он – мой Грегори! Он не терпел насилия и несправедливости, даже по отношению к таким хладнокровным тварям, – Катапилла украдкой смахнула слезу. – Грегори считал, что однажды пирожные, торты и плюшки спасут мир. Он был таким идеалистом!

Патрику понравилась история про лягушек. Ему вообще нравились истории с хорошим концом, а не с плохим. Он пил чай, слушал потрескивающий голос старой Катапиллы и чувствовал себя счастливым. Даже суровые взгляды котов не могли испортить его хорошего настроения.

Его испортил Спагетти.

Когда раздался звонок в дверь, Катапилла вздрогнула. С ее слов, вот уже много лет у нее не было гостей – с тех пор, как трагически умер Грегори, подавившись куском творожной ватрушки. Даже с профессором она общалась исключительно через балконное стекло.

– Профессор?

– Здравствуйте, мадам! – На Теодоре не было лица. – У меня пропал внук, мальчик примерно вот такого роста. Вы его случайно не видели? Боюсь, как бы он не упал с балкона.

– Вы имеете в виду Патрика? – уточнила мадам.

– Да!

– Позвольте, ну какой же он вам внук?

Профессор побледнел. Он решительно не желал, чтобы кому бы то ни было (кроме него) было известно, что Патрик – маврикийский дронт.

– А кто же? – Спагетти беспомощно смотрел на проницательную мадам Катапиллу. Он вдруг почувствовал, что вся его жизнь находится в руках у этой пожилой леди.

– Прошу вас, профессор, оставьте свои игры.

– Какие такие игры?..

– Вам же прекрасно известно, кто такой Патрик на самом деле, – она протянула руку и взъерошила волосы на голове Теодора, словно тот был несмышленый малыш.

– Кто же? – Спагетти с трудом сглотнул.

– Пеликан! Говорящий пеликан, черт возьми! – воскликнула старушка и расхохоталась.

– Пеликан? Ну да. Конечно. Пеликан, – профессор испустил облегченный вздох.

– Старый проказник, – пожурила его мадам. – Так вот зачем вы отправились в кругосветное путешествие?

– А? Ну да, ну да. Можно мне переговорить с Патриком?

– Вообще-то мы собирались сыграть в преферанс. Не желаете ли присоединиться?

– С превеликим удовольствием, но в другой раз, – поспешно ответил Спагетти. – Передайте Патрику, что я жду его дома. У нас неотложные дела.

Надо сказать, что профессор не зря сторонился Катапиллу. Тот, кто держит в доме восемь котов, грубо нарушает закон. Такой человек потенциально опасен – кто знает, что еще у него на уме? А вдруг он решит выйти на улицу во всем зеленом? Или, чего доброго, заговорит в публичном месте на иностранном языке? Однажды Катапилла рассказала Теодору сальную шутку про самого Губернатора, представляете? После этого профессор еще три ночи не мог спокойно спать, потому что позволил себе хихикнуть – уж очень шутка была смешная. А вдруг его смех кто-нибудь услышал? Словом, от таких людей лучше держаться подальше. В особенности сейчас, когда в его собственном доме завелся, фигурально выражаясь, питомец.

С этими словами профессор раскланялся и поспешил к себе. Надо будет запретить Патрику общаться с этой сумасбродкой. Чего доброго, еще научит его петь в метро.

Гнев Спагетти обрушился на голову Патрика, как Ниагарский водопад.

– Ты сошел с ума! – шепотом кричал он. – Заявиться в гости к мадам – это же смерти подобно!

– Почему? – пожал крыльями Патрик. – Мне она показалась очень приятной леди.

– Но она же незаконопослушная! – Профессор страшно выпучил глаза.

– Мы тоже, – резонно заметил Додо. – Вчера мы пришвартовались в неположенном месте и бесплатно катались на общественном транспорте. А еще я проживаю у тебя нелегально.

Профессор покраснел.

– Это совсем другое, – быстро сказал он. – Одно дело – нарушать закон по житейской необходимости, а другое – из принципа. И потом все это ради твоего же блага. Ты должен сказать мне спасибо за то, что я спасаю твою шкуру.

Патрик промолчал. Он хотел ответить, что все совсем наоборот. Что это именно он «спас шкуру» профессора, а его, Патрика, спасать ни от кого не надо. Но потом он вспомнил слова Великого Флая: «У людей короткая память» и не стал ничего говорить.

– Ладно, все равно твои документы уже готовы, – смягчился Спагетти. – Но, пожалуйста, впредь будь осторожен, дружок. Никогда не знаешь наверняка, с кем имеешь дело. Под личиной «приятной леди» может скрываться, не дай бог, диссидент.

– Кто?

– Инакомыслящий! Человек, для которого собственные взгляды гораздо важней общепринятых.

– Понятно, – кивнул Додо.

Он по-прежнему верил Теодору Спагетти. Только, может быть, не так безоговорочно, как раньше.

– Вот и хорошо, – улыбнулся профессор. – А теперь собирайся.

– Куда? – удивился Патрик.

– В Институт, разумеется. Через пятнадцать минут за нами приедет машина.

Конечно же Патрик знал, что такое Институт. Это то волшебное место, где работает Теодор и другие очень умные люди – профессора и академики. Спагетти много рассказывал про Институт – еще там, на «Моцарелле» – разное, интересное. Например, у них в Институте есть замечательная комната (она называется «лаборатория»), где ученые изобретают новые растения. Квадратные арбузы, прямоугольные апельсины, баклажаны, которые можно выращивать в условиях Антарктиды. Или, например, лимоны со вкусом картофеля и наоборот. А недавно один академик из их Института изобрел кактус, который умеет ходить! Правда, ходит он пока очень медленно и все время падает. Но академик не опускает рук.

А еще у них в лаборатории (только уже в другой) выводят разных необычных животных. Слонов, которые умеют летать – их в Мегаполисе приспособили под дирижабли. Куриц, несущих яйца с тремя желтками – они считаются здесь большим деликатесом. Безмолвных собак и кошек, которые никогда не хотят в туалет. С недавних пор содержание таких питомцев в Мегаполисе разрешено и даже всячески поощряется. А для одного цирка в Институте вывели акулу с поролоновыми зубами. Теперь она участвует в смертельных номерах и ежедневно срывает овации.

В общем, Патрик страшно обрадовался предстоящей поездке в Институт. Он представил себе, как познакомится с мудрейшими учеными, как прогуляется по аудиториям и лабораториям, стены которых дышат сокровенными знаниями. Как будет вести долгие интересные беседы с величайшими умами и, возможно, сам поведает им кое-что, чего они еще не знают. Например, он может рассказать им о древних подводных цивилизациях, с представителями которых Додо испокон веков водят дружбу. Или о внеземных существах, которые раз в год высаживаются на необитаемых островах, чтобы отдохнуть от галактической суеты. Кто знает, может, он даже откроет им месторасположение неизведанных человечеством архипелагов… Все может быть.

Видите ли, Патрику очень хотелось быть кому-то полезным. Ему казалось, что на нем – последнем из рода Додо – лежит колоссальная ответственность. Перед кем или перед чем, Патрик не знал наверняка, но груз этой ответственности ощущал сполна – с самого рождения.

– У тебя будет какая-то необычная судьба, – предрекал дядя Людвиг, рассматривая карту звезд, под которыми родился Патрик. – Какая-то выдающаяся, это наверняка.

Долгие годы гадал Патрик, что именно имел в виду его дядя. И вот теперь, кажется, он это понял.

– Пожалуйста, сними брюки, – попросил его профессор Спагетти. – Тебе больше не нужно притворяться человеком. Отныне ты – полноправный житель Мегаполиса, и мы будем пестовать твою дикую природу.

Патрик снял одежду с радостью. Признаться, в человеческом костюме он чувствовал себя некомфортно. Штаны все время спадали – их приходилось то и дело подтягивать под мышки, а рубашка морщила и мешала свободно дышать. А для того чтобы выглядеть джентльменом, он надел на голову шляпу с собственным пером.

Спустившись на лифте, друзья, никем не замеченные, вышли из небоскреба. У ворот их поджидал очень длинный автомобиль. Внутри он оказался еще длинней и был обтянут чей-то черной кожей. Патрику это не понравилось, но он промолчал. Вполне возможно, что он ошибся. Додо уставился в окно, а Спагетти скомандовал «Трогай!» – и они тронулись.

За стеклом мелькал вечерний Мегаполис – красивый и яркий, как звездное небо над океаном.

Несмотря на поздний час, из окон Института лился свет – ученые работали на благо Мегаполиса буквально круглые сутки. Здание института, в отличие от остальной архитектуры города, тянулось не вверх, а вправо и влево. Со стороны оно напоминало гигантский лабиринт, распластавший свои ходы-щупальца на многие мили. По всей видимости, друзей здесь уже ждали. Завидев лимузин (так звалась длинная машина Спагетти) издалека, охранник салютовал и нажатием кнопки распахнул перед ними электронные ворота.

У входа профессора поджидала хорошенькая леди в очках и голубом халате. На голове у нее, как показалось Патрику, росли маленькие рога. Девушка приветливо улыбнулась Теодору, затем Патрику и, предложив им надеть бахилы, повела внутрь.

Как же тут было замечательно – внутри! Еще чудесней, чем снаружи. Все здесь было белое, блестящее и… ничем не пахло. То есть абсолютно! Как не внюхивался Патрик в здешний воздух, так ничего и не уловил.

– У нас тут стерильная чистота, – на ходу сказал Спагетти, и Патрику это безумно понравилось. – Роботы убирают восемь раз в день – строго по графику.

– Здо́рово! – немного позавидовал Патрик. Он уже представил, как будет ходить сюда каждый день – на работу. У него будет портфель, как у профессора, и встроенный в очки компьютер – тоже как у него. А еще…

– Мы пришли, – объявила рогатая девушка, останавливаясь у незаметной двери посреди узкого коридора. На ней не было никакой таблички или даже номера. Хотя у всех остальных дверей, мимо которых проходил Патрик, они были. – Прошу вас, входите.

Все внутри у Патрика сжалось в тугой комок. Сейчас, вот буквально через секунду, он окажется в лаборатории. Да не в какой-нибудь, а в секретной! Сколько раз читал он про такие лаборатории в старых шпионских книжках, сундук с которыми дядя Людвиг выловил однажды из океана. Сначала он хорошенько осмотрится, а потом сядет за кафедру на высокий крутящийся стул, и они вместе с Теодором поставят какой-нибудь опыт. Например, вырастят из пробирки гомункулуса или что-нибудь хорошенько взорвут.

Но на деле все произошло по-другому. Шагнув следом за профессором (девушка осталась снаружи), Патрик очутился не в гигантской, ярко освещенной лаборатории, полной удивительных вещей и приборов непонятного предназначения, а в крошечной темной комнате. Привыкнув к тусклому красноватому свету, Додо различил стол, стоявший ровно посередине, и несколько стульев. Больше ничего в комнате не было. Если не считать людей, сидевших за этим столом. Их было четверо. Хотя нет – пятеро. Один из них был такого маленького роста, что Патрик сразу и не заметил его из-за стола.

– Добрый вечер, коллеги! – учтиво поздоровался Спагетти с незнакомцами.

Те молча кивнули, не сводя пристальных глаз с Патрика Фицджеральда. Он немного занервничал, но только немного. С ним был друг, который никогда не позволит, чтобы с Патриком произошло что-нибудь плохое.

– Прошу, Патрик, не смущайся. Присаживайся вот сюда.

Спагетти отодвинул стул, усаживая Додо во главу стола. Сам он сел рядом – на единственное пустое место.

– Так значит, это и есть ваш… кхм-кхм… пресловутый маврикийский дронт? – спросил один из «коллег».

Патрику не понравилось, что его назвали пресловутым. И что с ними не поздоровались – тоже. Но Спагетти, казалось, не обратил на этого никакого внимания. Он был очень возбужден и даже стал чуть-чуть заикаться – как тогда на «Моцарелле».

– О-он с-самый! – взволнованно ответил Теодор.

Коллеги переглянулись. Их лица не выражали ничего, кроме скепсиса.

– Профессор, – обратился к Спагетти самый маленький из коллег. Похоже, он был тут за главного. – Профессор, вам наверняка известно, что додо – это вымерший вид нелетающей птицы из монотипического рода Raphus. Другими словами, маврикийских дронтов в природе не существует уже как минимум…

– Прошу вас, профессор Лазанья, – жестом остановил его Теодор, – я знаю наперед все, что вы сейчас скажете. Давайте не будем терять время на псевдонаучную демагогию.

От такой наглости брови профессора Лазаньи поползли вверх и уперлись в линию волос. Но смелому Спагетти все было нипочем.

– Вы, разумеется, признанный светило орнитологии, и я глубоко уважаю вас, прежде всего, как теоретика… Но скажу вам как практик, давайте взглянем правде в глаза. Вернее, в глаза этому дронту. Разве не похожи они на «огромные ягоды крыжовника», как остроумно заметил кто-то из голландских мореплавателей? А эти крылья – маленькие и недоразвитые – разве они не подтверждают вашу гипотезу, профессор Вермишель, о том, что маврикийские дронты не умели летать? Или возьмем хвост… Патрик, привстань на минутку, пожалуйста. Спасибо, – с этими словами Спагетти вынул из кармана телескопическую указку и ткнул ее прямо в попу Фицджеральда, причем острым концом. – Этот крошечный хохолок, в котором насчитывается, в лучшем случае, шесть-семь перьев – разве он ни о чем вам, коллеги, не говорит?

Профессора молчали, мрачно глядя на вне всякой меры оживленного Спагетти.

– Или, скажем, клюв. Разве у какой-нибудь другой птицы вы встречали такой мощный, гигантский клюв с острым крючком? Только прошу вас быть честными, господа!

– Нет, – закивали некоторые из коллег. – Не встречали.

Почуяв, что лед тронулся, Спагетти вошел в раж.

– А эти массивные ярко-желтые лапы с четырьмя толстыми пальцами! Патрик, а ну-ка, повернись! Вы видели нечто подобное, спрашиваю я вас?!

– Не видели! – согласились еще двое коллег.

– Вот именно, что не видели! – восторжествовал Теодор.

– Не видели по одной лишь причине, – сухо перебил его профессор Лазанья. – Потому что, к вашему сведенью, маврикийские дронты вымерли в XVII веке. Так что прошу вас оставить псевдонаучные инсинуации.

Спагетти поперхнулся.

– Простите, что оставить?

– Не паясничайте, Спагетти. Нам всем хорошо знакомы эти ваши экстравагантные методы… Вы что, думаете, раз сам принц Фердинанд проявил интерес к вашим разработкам, отныне вам дозволено смеяться над нами? Мы далеко не глупцы, и нам, – Лазанья обвел покровительственным взглядом присутствующих, – уже давно известно, что ваша скандальная экспедиция потерпела фиаско. Что, впрочем, было предсказуемо. То, что вы объявились живым и невредимым вот так – с бухты-барахты и представили нам этого… гм, раскормленного попугая-переростка, отнюдь не дает вам права…

– Попугая?! – в гневе вскричал Спагетти. – Попридержите язык за зубами, милейший!

В этот момент Патрик не на шутку испугался. Он подумал, что сейчас эти двое накинутся друг на друга и растерзают в клочья. Профессора были похожи на разъяренных петухов, готовых к смертному бою. Нельзя позволить им наделать глупостей.

– Вот именно, попугая! – орал Лазанья.

Остальные коллеги помалкивали, сидя на своих стульях. А профессор Вермишель на всякий случай забрался под стол.

– И где же я взял этого попугая? – в свою очередь орал Спагетти, брызжа слюной.

– Вы его высидели! В собственной лаборатории! Собственной пятой точкой! Под носом у всего научного сообщества! Вы глумливый шарлатан!

– А вы – старая очкастая обезьяна! – не сдавал позиций Теодор.

Спагетти накрепко сцепился с Лазаньей. Еще чуть-чуть и эти двое пойдут врукопашную!

– Перестаньте. Я прошу вас, немедленно!

Патрик стоял во главе стола – спокойный и величественный, как скандинавский фьорд. Ни одно перо не шелохнулось на его плотном, мясистом теле. Ни одна складочка не дрогнула на кожаном зобу.

Коллеги молча уставились на Додо. Кажется, прошла целая вечность, прежде чем Лазанья вновь обрел дар речи.

– Он что, говорящий?

Вместо ответа Спагетти испепелил его взглядом.

– Господа, – произнес Патрик Фицджеральд. – Господа, мне очень неловко за то, что мое появление в стенах столь уважаемого заведения произвело такой переполох.

Стояла тишина.

– Право, мне искренне жаль.

Гробовая.

– Так что я лучше пойду.

Нет, все-таки могильная.

– Теодор, ты проводишь меня до выхода? Боюсь, я потеряюсь в этих бесконечно прекрасных, вернее, прекрасно бесконечных, коридорах, – договорил Додо.

Сразу после профессор Лазанья, это яркое светило мировой орнитологии, упал в обморок. А Патрик подумал, какой все-таки нервный народ – эти ученые.

Додо глубоко переживал то, что произошло накануне в Институте. Конечно, он не надеялся, что люди сразу полюбят его, как обещал Теодор. Но и такого холодного, мягко выражаясь, приема он не ожидал. А вот Спагетти абсолютно не расстраивался по поводу случившегося.

– Ерунда! – беззаботно отмахивался он. – Просто Лазанья не может пережить, что тебя открыл я, а не он. Этот старый пройдоха всегда мне завидовал, еще с юных лет. Помню, на защите моей докторской диссертации он устроил целую сцену. Забрался в клетку с павлинами, которых я вывел, и выщипывал им хвосты.

– Зачем? – искренне удивился Патрик.

Он с трудом себе представлял, что именитый ученый вел себя как отпетый хулиган. Хотя… От этого экзальтированного старичка можно что угодно ожидать.

– Чтобы у них не было хвостов, конечно. Комедиант! Смешно, право слово.

Но Патрику казалось это не очень смешным.

– Не волнуйся, дружочек, – приобнял его профессор. – Со мной не пропадешь. Вместе мы свернем горы, помяни мое слово. Через неделю состоится международный симпозиум по проблемам вымирающих птиц. Именно на нем мы и заявим о себе! Вернее, о тебе. Это будет грандиозно, уж поверь. Мы прогремим на весь мир!

Патрику совсем не хотел греметь. Если честно, ему вдруг захотелось обратно в море. Там тишина, спокойствие и никто не зовет тебя попугаем.

– Что ты! – замахал руками Спагетти. – Об этом не может быть и речи! Конечно, ты вправе сам распоряжаться своей судьбой, но знай: ты очень подведешь меня, если сейчас уедешь. Да Лазанья просто спит и видит, что я провалюсь на симпозиуме. А без тебя я точно опозорюсь и провалюсь, это как пить дать.

– Хорошо, – кивнул Патрик. – Тогда я останусь.

– Спасибо, дорогой. Я в тебе не ошибся.

– Но только на одну неделю. Я отплыву сразу после симпозиума. Договорились?

– Решено и подписано! – Друзья ударили по рукам.

– Кстати, а как моя «Моцарелла»? – спросил Патрик. – Ты же позаботился о ней?

– Я все устроил в лучшем виде, – скупо ответил Теодор. – Ну, а сейчас мы отправимся в вояж по ночному городу. Ты согласен?

Неделя в Мегаполисе пролетела незаметно. По утрам, когда Спагетти уходил в Институт (в те дни он много работал, готовясь к предстоящему докладу, от которого «зависела вся его жизнь»), Патрик завтракал на балконе, наблюдая в подзорную трубу за людьми. Скоро это вошло у него в привычку: он уже узнавал всех соседей из небоскреба напротив – в лицо и по силуэту в окне. Додо изучил их повадки, запомнил расписание дня и знал наперед, что у них будет на завтрак – круассаны или омлет с ветчиной. Патрику казалось, что со всеми этими людьми – жаворонками и сонями, спортсменами и бизнес-леди, пенсионерами и младенцами, влюбленными и расставшимися навеки, веселыми, грустными, болтливыми, молчунами и подозрительными личностями – он знаком уже сотню лет.

Наблюдать за людьми оказалось гораздо интересней, чем читать их книги. В подзорной трубе они были живыми – со всеми своими большими достоинствами и маленькими недостатками. Люди смеялись, плакали, читали газеты. Одни часами разговаривали по телефону, другие – просиживали у окна, глядя в одну точку. Люди любили, ненавидели, встречались и расставались, даже не подозревая, что за всем этим с балкона напротив наблюдает маврикийский дронт.

Лишь однажды его заметила маленькая девочка – лет шести. И то лишь потому, что Патрик решил сыграть с ней в «угадайку». Он давно наблюдал за малышкой и знал, что родители надолго оставляют ее одну. Точнее, они оставляли ее с няней, но та почему-то предпочитала смотреть в другой комнате телевизор, каждый раз запирая девочку на замок. Игра понравилась малышке, а может, ей просто понравился Патрик – этот необычный носатый господин из дома напротив. Но потом пришла няня, и им пришлось прекратить игру.

Обедал Патрик у мадам Катапиллы. Она готовилась к его визитам заранее – красиво сервировала стол и непременно пекла что-нибудь по рецепту покойного Грегори. Потом они пили чай (человек, в котором нет чая, говаривала старушка, неспособен видеть истину и красоту) и отправлялись на крышу – поливать деревья и дышать свежим воздухом. Он был не таким свежим, как в открытом океане, но за неимением большего приходилось довольствоваться тем, что есть.

– Терпеть не могу автомобили, – добродушно ворчала Катапилла, поглаживая ствол клена. – Не перевариваю зной, некрологи, радиопомехи, воздушные поцелуи, электрические мясорубки, очереди в аптеку, канализационные люки, газетные сплетни, королевских особ, консервы в томате, дурацкие законы, пепельницы, игрушки из мегамаркетов, выхлопные газы, колючую проволоку…

– А почему игрушки? – удивлялся Патрик.

– Игрушки непременно должны быть старыми, с чердака или блошиного рынка. Только тогда в них живет душа.

– Я люблю небо, – в свою очередь делился сокровенным Додо. – Особенно в паре с морем, когда они оба синие. Мне нравятся коралловые рифы, паруса, алеющие на горизонте, полная луна, тропический ливень, чьи-то следы на песке, тростниковая хижина, в которой я иногда ночую, старые вещи, поднятые со дна океана, киты, ловушки для лобстеров…

– Хм?

– Когда они пустые, – уточнял Патрик. – Только что пережитый девятый вал, мастерить жемчужные ожерелья, засахаренное варенье из манго, мой старый гамак, мечтать…

– Это я тоже люблю, – подхватывала мадам. – А еще предаваться приятным воспоминаниям.

– О дяде Людвиге.

– О Грегори.

– Он всегда носил шейный платок, а в засуху пропускал стаканчик пальмового вина.

– Он умел мурлыкать, как кот, и говорил на двадцати восьми языках.

– Он спал без подушки, а на лапе у него был алмазный браслет.

– Он всю жизнь отдал мне.

– И мне.

– Мой Грегори?

– Мой дядя Людвиг.

У них было много общего, у Патрика с Катапиллой. Но вместе с тем они слишком отличались друг от друга. Поэтому им и было так интересно вдвоем. Вернее, вдесятером – коты были их вечными наблюдателями.

А вечерами Патрик с профессором спускались в город. Они ужинали в одном из ресторанчиков Чайнатауна, что прятался на задворках Мегаполиса, а потом брали такси и бесцельно колесили по ночным проспектам. Город сверкал, как алмазный браслет дяди Людвига. Он манил и завораживал Додо – гранитными площадями и неоновыми вывесками, людской толпой и несмолкаемым ни на минуту шумом автострад, нескончаемыми вереницами машин и пульсирующим ритмом центральных улиц. Спагетти знал Мегаполис как свои пять пальцев – ведь он в нем родился и прожил почти что шестьдесят лет. Знал и любил, делясь своей любовью с Патриком. Он показывал Додо памятники фельдмаршалам и дворцы принцесс, резиденции старых королей и особняки важных вельмож, бедняцкие трущобы и поселения загадочного карликового народа Пьень, обнесенные колючей проволокой. Они спускались в подземный город Силопагем, расположенный прямо под Мегаполисом, и поднимались на дирижабле выше самого высокого небоскреба, взятого вместе со шпилем. Они исследовали город сверху донизу, вдоль и поперек, не попав, разве что, в зону Ноль, где обитал сам Губернатор и его приближенные.

Все реже вспоминал Патрик о своей «Моцарелле», все чаще думал он, а не перебраться ли в Мегаполис насовсем? Устроиться в каком-нибудь укромном уголке, обзавестись нехитрым скарбом, разжиться деньжатами – он уже понял, что без них в человеческом мире приходится туго. Спагетти рисовал их будущее в самых радужных красках, и Патрику было трудно не поддаться на его уговоры – задержаться тут еще на чуть-чуть. Тем более что с котами мадам Катапиллы они все же нашли общий язык.

– Я дам тебе условный знак – выну из нагрудного кармашка батистовый платок и вытру им лоб. Только ты смотри – не пропусти!

– А может, ты просто скажешь, например: Патрик, входи! И я тогда сразу войду.

Патрик, правда, не понимал, к чему такие сложности. И почему профессор так нервничает перед этим своим докладом. Разумеется, он знал, что на симпозиуме будет присутствовать сам принц Фердинанд – неистовый любитель пернатых, Спагетти ему все уши об этом прожужжал. Но ведь принц – такой же человек, как все. Разве нет? У него два глаза, пара рук и волосы на голове. Единственное отличие принца от других заключается в том, что его зовут «Ваше высочество», а не просто «господин Такой-то».

– Нет! Будет гораздо эффектней, если ты появишься и заговоришь неожиданно – как в прошлый раз. Ведь как ты не понимаешь? – кипятился Спагетти, в четвертый раз меняя галстук (с собой в Амфитеатр он взял их ровно четырнадцать). – Если я провалюсь, вернее, если МЫ провалимся, то все немедленно рухнет!

– Что ты имеешь в виду?

– Мое доброе имя! Сейчас на карту поставлено именно оно! А главное – перспектива стать директором Института и утерец наконей нос этому Каналье! То есть Лазанье! То есть утереть наконец! – профессор вынул из нагрудного кармашка батистовый платок и вытер лоб. – И, кстати, не забывай, что в случае провала тебе придется вернуться восвояси и болтаться в океане до скончания своих дней.

Патрик Фицджеральд ничего не имел против такой перспективы. «Болтаться в океане до скончания дней» – до недавних пор в этом, в сущности, и заключался смысл всей его жизни. Однако Додо не стал спорить с Теодором – тому и так сейчас было нелегко.

– Все будет хорошо, – сказал Патрик, обнимая Спагетти крыльями. – Ты справишься.

В этот момент в зале раздались аплодисменты – предыдущий докладчик закончил речь и, кажется, весьма успешно. Профессор выглянул из-за кулис и побледнел. Он залпом опустошил литровую бутылку воды и, выдохнув «Я пошел!», покачиваясь, шагнул на сцену.

– Ни пуха ни пера! – шепнул в профессорскую спину Патрик. Однажды он услышал эту фразу в очереди на «Мега-Око» – гигантское чертово колесо – услышал и сразу запомнил. – К черту! – сам ответил за профессора Додо.

Тишиной встречал зал Теодора Спагетти. О, что это был за зал! Тут присутствовали самые умные птичьи головы со всего мира: приват-доценты и доктора наук, магистры и бакалавры, профессора и академики. Все они, разумеется, были наслышаны о таинственном маврикийском дронте, которого якобы открыл Спагетти. Теперь им не терпелось увидеть его собственными глазами. Разумеется, слухи о том, что дронт – живой и говорящий, сильно преувеличены газетчиками. Скорее всего, Спагетти продемонстрирует им неплохо сохранившиеся останки Додо или, в крайнем случае, чучело, набитое соломой. В очередной раз экстравагантный профессор выставит себя на посмешище, а скучающая научная элита только того и ждет. Ученые – тоже люди, иногда им тоже хочется посмеяться от души, а после хорошенько посудачить.

Именно поэтому присутствующие глазели на Теодора, затаив дыхание. Его провал обещал быть поистине грандиозным.

– Добрый вечер, коллеги, – обратился Спагетти к залу.

Голос его прозвучал гулко и мощно, словно шел не из чахлой груди, а из жерла действующего вулкана.

– Сегодня я не буду вас мучить разными гипотезами, историческими предпосылками и естественными первопричинами вымирания маврикийских Додо. Чтобы там ни говорили, винить в исчезновении дронтов следует именно нас.

По залу прошелестело недоумение, приправленное досадой.

– Вот именно – нас с вами, – кивнул Спагетти. – Одним словом, людей.

– Прекращайте разглагольствовать, профессор! Лучше покажите нам птичку! – крикнул кто-то с галерки.

– Всему свой черед, – парировал Теодор. – Впрочем, именно людей стоит благодарить за то, что дронты все же дожили до наших дней.

– Чепуха! Полная ерундистика! – заволновался зал, а кто-то лихо свистнул. Но профессор не обращал на этого ни малейшего внимания.

– Вернее, одного единственного человека, который ценой собственной жизни спас этих воистину потрясающих птиц.

– Уж не себя ли вы имеете в виду, милейший? – ехидно поинтересовался профессор Лазанья из ложи. Он сидел в окружении именитых коллег, возвышаясь над ними на две головы (специально для этого жена профессора Лазаньи вшила ему в брюки подушечку, с внутренней стороны).

– Нет, Лазанья, и даже, представьте, не вас. Я говорю о капитане китобойного судна Джоне Фицджеральде Флае, – услышал из-за кулис Патрик торжественный голос Теодора. – Я говорю о Великом Флае, коллеги.

О том, что произошло сразу после доклада Теодора Спагетти – доклада поистине исторического (в том смысле, что он перевернул с ног на голову все человеческие представления об истории рода Додо), мы расскажем вкратце. И только лишь по одной причине: и целой книги не хватит, чтобы описать реакцию публики на появление невредимого, а главное живого (!) дронта.

Одним словом, она была ошеломляющей, эта реакция. Так и не дождавшись условного знака – манипуляций с батистовым платком – Патрик вышел на сцену в самый неподходящий момент: когда Спагетти в деталях описывал старинный способ изготовления из Додо музейных чучел. Публика моментально решила, что Патрик – ходячее механическое пособие, которым Спагетти решил проиллюстрировать свой рассказ. Но стоило Патрику открыть рот (вернее, клюв) и сказать пару незамысловатых фраз, а именно: «Добрый вечер, уважаемая публика! Приношу свои глубокие извинения за столь неожиданное появление, но я вынужден ненадолго прервать речь профессора…», как все переменилось.

– Что ты делаешь? – зашикал на Патрика Спагетти, страшно выпучив глаза. – Еще слишком рано, уходи!

– Ты забыл платок за кулисами, и я решил…

– Мало ли, что ты решил! Немедленно отправляйся обратно! – Спагетти принялся было выталкивать Додо со сцены, но тут в происходящее вмешалась уважаемая научная элита.

Она вдруг начала аплодировать – сначала раздались отдельные хлопки тут и там, но скоро их подхватил целый зал. И вот уже все зрители поголовно (за исключением профессора Лазаньи) повскакивали с мест, чтобы получше рассмотреть Патрика Фицджеральда Додо. Доктора наук и академики карабкались на спинки кресел и на плечи друг друга, вытягивали шеи и протирали запотевшие от удивления очки, чтобы удостовериться воочию: перед ними самый настоящий дронт. Не из парафина и не набитый искусственным хлопком, а живой! И мало того – говорящий! Некоторые отчаянные головы даже полезли на сцену, чтобы потрогать Патрика собственноручно. Пощупать его лапы, подергать за крылья, простучать клюв.

В общем, зал пришел в такое неистовство, что распорядителю симпозиума пришлось вызвать стражу, чтобы угомонить раздухарившуюся профессору. Ученых выводили из Амфитеатра под белы рученьки, в то время как охрана окружила Патрика с Теодором плотным кольцом, чтобы защитить их от невесть откуда взявшихся репортеров.

– Где вы скрывались все эти годы?

– Как вас зовут? Сколько вам полных лет?

– У вас есть дети? Семья? Супруга?

– Где вы научились так превосходно говорить по-человечески?

– Кем вам приходится Джон Фицджеральд Флай?

Вопросы сыпались на Патрика, как из рога изобилия. Вспышки фотокамер ослепляли его, а в клюв то и дело упирались диктофоны. А один пронырливый репортер исхитрился и стащил с Патрика галстук! Прямо с шеи!

– Успокойтесь, господа! – Спагетти все еще пытался утихомирить буянов. – Мы обязательно утроим пресс-конференцию и ответим на все ваши вопросы. Уже завтра!

– Сегодня! Сейчас! – протестовали акулы пера, пытаясь перекричать друг друга.

Эта вакханалия продолжалась еще добрых сорок минут – до тех пор, пока на помощь не подоспел кем-то вызванный полицейский отряд. И лишь один человек в зале оставался спокоен и бесстрастен ко всему происходящему. Но это был вовсе не профессор Лазанья – того увезли на «Скорой помощи» в госпиталь[1]. Это был принц Фердинанд.

И через неделю после того, как легендарный доклад Спагетти сотряс все устои мировой орнитологии, Патрик не мог прийти в себя. И это не удивительно. За семь коротких (и таких долгих) дней на Додо обрушилась самая настоящая слава со всеми ее неминуемыми последствиями.

Краткий список неминуемых последствий самой настоящей славы:

День-деньской в апартаментах Спагетти трезвонили телефоны;

Фотографиями Патрика Фицджеральда пестрили все уважаемые (и не очень) газеты;

Имя Додо не сходило с уст ведущих всех ста пятидесяти семи телеканалов;

Соседи (да что там соседи – все прохожие поголовно!) узнавали Патрика в лицо и требовали у него автограф;

Пресс-конференции, фото- и автограф-сессии с участием Додо были расписаны на полгода вперед;

Права на изображение Патрика были проданы (неизвестно кем) крупнейшему холдингу по производству игрушек – отныне резиновые, плюшевые и пластиковые Додо красовались в витринах и на прилавках супермаркетов;

Был подписан (неизвестно кем) контракт на пожизненное участие Додо в рекламе знаменитой сети фаст-фуда «МакБобинс» – отныне гигантские надувные Патрики красовались на крышах центральных небоскребов.

Научная элита отнеслась к Додо благосклонно – это одна половина. Вторая половина элиты (во главе с профессором Лазаньей) объявила Патрика самозванцем. Вернее, генномодифицированным цыпленком-бройлером, научившимся по-человечески говорить у попугаев.

Еще через неделю, вопреки всем предсказаниям Спагетти, последствия славы Патрика лишь усугубились:

Отныне Додо был обязан (неизвестно кому) ежедневно участвовать в ток-шоу и телепередачах (отнюдь не научного содержания). А также принимать у себя послов из разных стран с подарками (один посол в чалме подарил Патрику живого слоненка, которого на время пришлось поселить в ванной – за неимением более подходящего помещения);

В поселении карликового народа Пьень совершенно неожиданно возник культ личности Патрика Фицджеральда. Денно и нощно пьеньцы дежурили у подъезда Спагетти с тем, чтобы прикоснуться к божественной лапе Додо;

Патрик был выдвинут (неизвестно кем) кандидатом в депутаты МегаПарламента и это пришлось не по вкусу Губернатору;

На орбиту Земли был запущен космический корабль с капсулой, содержащей запись голоса Додо – в доказательство существования разума на нашей планете;

Недавно обнаруженную галактику астрономы назвали «Патриком», о чем тут же раструбили все газеты – в стране и за рубежом.

Редкие минуты спокойствия Патрик проводил в компании мадам Катапиллы. Только здесь он мог по-настоящему расслабиться и отвлечься от суеты. Старушка как всегда заваривала крепкий чай с щепоткой корицы, ставила перед Додо блюдо с теплыми плюшками и говорила:

– Все пройдет. Вот увидишь.

– Когда? – спрашивал у нее Патрик, разжевывая плюшку.

– Этого я, голубчик, не знаю. Для того, чтобы жить среди людей, нужны силы и привычка. Мы привыкаем с рождения, а тебе не повезло. Или наоборот – повезло, это как посмотреть.

– Неужели к этому можно привыкнуть? – Патрик обводил несчастным взглядом гостиную мадам Катапиллы. Ее стены были увешаны вырезками из газет с изображением Патрика, которые мадам коллекционировала.

– Все зависит от тебя. Вернее, от того, что тебе, в сущности, нужно.

– Мне? – удивленно спрашивал Патрик.

В последнее время у него никто не спрашивал, что ему нужно. Чего хочется ему самому? Патрик закрыл глаза и увидел море. Смирное, серое и безмолвное, как запертый Теодором слоненок. Оно ждало Патрика – это было видно по его грустной мордочке без единой волны. Море печалилось по дронту, ему было одиноко без Додо и «Моцареллы».

– Скажи, а где обитают слоны? – спросил Патрик, открывая глаза.

– В саванне, – отпивая из чашки, ответила Катапилла.

– Нет. Я имею в виду здесь – в Мегаполисе. У вас же водятся слоны?

– Пожалуй, только в зоопарке, – задумчиво молвила старушка.

– Правда? – обрадовался Додо. – А ты меня туда сводишь?

– Нет. И не упрашивай. Я терпеть не могу зоопарки. На дух их не перевариваю!

– Почему? – удивился Патрик. Ему казалось, что такие прекрасные, величественные животные, как слоны, могут обитать лишь в прекрасных и величественных местах – похожих на саванны.

– Вот что я тебе скажу, дружочек: человечество – это сплошной зоопарк. Мы все живем в одном месте, но каждый заперт в своей клетке.

Патрик ничего не понял из того, что сказала ему Катапилла. Но отчего-то ему стало грустно. Вернее, еще грустней. Наскоро попрощавшись с соседкой, он вернулся к себе. В апартаментах было темно – только из-под двери ванной лилась тоненькая полоска света. Отодвинув щеколду, Додо шагнул внутрь – слоненок спал на дне ванны, свернувшись, как кот, клубком.

Патрик протянул крыло и погладил малыша по голове.

– Все пройдет. Вот увидишь, – тихо повторил он.

Немного по-другому представлял себе Патрик жизнь в Мегаполисе. Так и сказал он Теодору за завтраком на следующее утро.

– Я немного по-другому представлял себе нашу жизнь.

– Серьезно? – нахмурился профессор, уловив в голосе Додо недовольство. – И как же ты ее представлял, могу я полюбопытствовать?

– Я думал, мы станем заниматься наукой – ты и я. Совершать открытия и приносить кому-нибудь пользу.

– А чем мы, по-твоему, занимаемся? – брови Теодора поползли на лоб.

– Мне кажется, какой-то ерундой. Прости, пожалуйста.

– ?!

– Посуди сам: зачем нам все эти шоу и встречи с фанатами? – заволновался Патрик. – Ведь это же так неудобно, когда у подъезда круглосуточно дежурят люди!

– Это уж точно.

– У меня же совершенно нет времени поговорить с ними по душам или хотя бы пожать каждому руку. Мне очень не нравится их обижать.

– Обижать? – усмехнулся Спагетти. – Да они должны быть счастливы уж тем, что воочию тебя лицезреют! Но ты прав: сегодня я распоряжусь, чтобы всех разогнали к чертовой бабушке. Особенно карликов – покоя от них нет.

– Ты не понимаешь. Теодор, разве ты не понимаешь?

Патрик колебался. Он очень боялся расстроить друга, ненароком обидеть его. Он все искал, но никак не находил нужных слов, чтобы Теодор его понял. Услышал. Ему казалось, что с некоторых пор они вообще говорят на разных языках и о совершенно разных вещах, исключающих друг друга.

– Я все прекрасно понимаю, – примирительно улыбнулся профессор, касаясь крыла Додо. – Ты просто устал. Но ты должен мне верить. Думаешь, мне нравится поминутно улыбаться в камеры и пудрить репортерам мозги? Нет! Я бы с удовольствием заперся ото всех с тобой в лаборатории и… Впрочем, великие научные открытия в наши дни не совершаются без огромных денег.

«Интересно, – подумал Патрик, – а хоть что-нибудь без них в наши дни совершается?»

– Потерпи еще немного. Скоро вся эта суматоха утихнет – появятся новые поводы для газетных заголовков и сплетен. А в банке тем временем у меня уже скопилась кругленькая сумма. Еще чуть-чуть – и мы займемся делом. Великим делом, клянусь! – Спагетти покосился на Патрика. Тот хмуро ковырял бутерброд с вареньем.

– Делом глобальным, ради которого я и привез тебя сюда! – с нажимом повторил профессор. – Ты меня слышишь или нет?

Патрик безучастно кивнул.

– Разве ты не хочешь узнать, какое именно дело я имею в виду? – немного обиделся Теодор.

– Хочу, – послушно ответил Патрик.

– Мы, то есть: я, ты и профессор Вермишель – мы втроем… займемся… твоим… потомством!

– В каком смысле? – Додо оторвался от бутерброда и ошарашено уставился на Спагетти.

– У тебя будут дети, Патрик. У тебя будет много детей, мой драгоценный друг!

По широкой мраморной лестнице Патрик и Теодор входили во дворец принца Фердинанда. Надо признать, что Додо немного нервничал – ведь сегодняшний торжественный прием давался именно в честь него, Патрика Фицджеральда. Все эти великосветские дамы в роскошных платьях и господа в шикарных фраках собрались здесь лишь с одной целью: поприветствовать нового героя нашего времени – говорящего маврикийского дронта.

Однако в тот вечер Патрику было совсем не до разговоров – новый смокинг, сшитый на заказ у лучшего кутюрье, нещадно жал под мышками. Додо поднял голову и посмотрел в ночное небо. Вместо звезд в нем светилась надпись: «Да здравствует Губернатор!», проецируемая на облака мощным прожектором. Оказаться бы сейчас на «Моцарелле» – послушать мерный скрип палубы, шорох волн за бортом, сжевать пучок водорослей…

– Улыбайся, – сквозь зубы проскрежетал Спагетти, пихая Патрика в бок. – Нас снимают для «Первого» канала.

Чинно продефилировав мимо репортеров сквозь высокие хрустальные двери, друзья оказались во дворце. Разумеется, Патрик оказался в нем впервые, поэтому дворец его сразу ошеломил: блеском вощеных полов, в которых Додо разглядел себя с ног до головы; яркостью богемских люстр в тысячу свечей; огромными витражными окнами от пола до самого потолка; потолком, который, казалось, был выше неба; золоченой мебелью, портретами каких-то знатных вельмож, зеркалами в старинных рамах и целым миллионом цветов в стеклянных вазах на тонких ножках!

– Мне не по себе, – сказал Патрик. – Мне тут не очень нравится. Давай поедем домой?

– Придется потерпеть, голубчик, – сочувственно пожал ему крыло Теодор. – Ради аудиенции с принцем.

– От нее зависит вся твоя жизнь? – догадался Додо.

– Вот именно, дружок.

Патрик вздохнул. В последнее время он только и делал, что спасал жизнь своему другу. Ну что ж, ему не привыкать. Додо досчитал до десяти и, щелкнув клювом, изо всех сил заулыбался окружающим, фланирующим туда-сюда по залу. К друзьям тут же подоспел официант с подносом, на котором искрились фужеры с шампанским.

– Ба! Кого я вижу! Профессор Спагетти! – Рядом с Теодором, буквально наступая ему на ботинки, нарисовался какой-то субъект в фиолетовом смокинге. Он был такой толстый – почти круглый, что со стороны напоминал гигантскую виноградину. – А это, видимо, и есть ваш знаменитый говорящий дронт? – толстяк расплылся в зубастой улыбке.

– Это Патрик Фицджеральд Додо, – холодно ответил Теодор, ища кого-то глазами по залу.

– Добрый вечер, – вежливо поздоровался Патрик, но толстяк его проигнорировал.

– Выходит, Спагетти, твоя взяла?

– О чем это вы? – Теодор поморщился, он не любил фамильярности.

– Считай, что ты директор Института без пяти минут, а? – толстяк хохотнул и панибратски хлопнул Спагетти по спине. – Ну и наделал шума этот твой говорящий дронт! Слыхал, что пьеньцы вчера устроили?

– Нет, а что?

– Забастовку! Глупые карлики заявили, что отказываются подчиняться Губернатору и жить в гетто!

– Ну, а мы-то здесь при чем? – рассеянно спросил Теодор.

– Старик, ты что, новостей не смотришь? Пьеньцы выступили под знаменами Додо. Поговаривают, он их негласный лидер! – С этими словами толстяк подмигнул Патрику и опять расхохотался.

– Ерунда какая-то, – проворчал Спагетти.

– Может, и ерунда, а может, и не ерунда. Я тебе так скажу, – толстяк вдруг посерьезнел. – С Губернатором шутки плохи, заруби себе это на носу. Верней, на клюве, – с этими словами он удалился, оставив друзей в полном недоумении.

– Не слушай его, Патрик, – отмахнулся Спагетти, залпом опустошая фужер. – Пойдем, я лучше представлю тебя мадам Рокфюллер.

Мадам Рокфюллер восседала в кресле, подобно королеве, в окружении симпатичных молоденьких барышень. На голове у нее покачивалась многоэтажная прическа, украшенная спелыми фруктами, а в руке – большой веер их страусовых перьев.

– Всю жизнь мечтала с вами познакомиться, дорогой Додоша! – воскликнула мадам Рокфюллер. – Вы позволите, голубчик, вас так называть?

– Называйте, как хотите, – охотно согласился Патрик, чем привел барышень в неописуемый восторг. Мадам Рокфюллер ему сразу понравилась. У нее было красивое старое лицо и веселые глаза, все в морщинах.

– Послушайте, Додоша, вы просто обязаны побывать у меня в гостях. Ведь вы побываете?

– С удовольствием.

– Нет! Слушайте, давайте мы лучше отправимся с вами на пикник! Точно! Наберем с собой побольше вкусностей и до потери пульса будем кататься на лодках, а? Прямо завтра!

– Я только за.

– Нет! Я передумала! Мы лучше переоденемся в бродяг – это чтобы нас никто не узнал – и пойдем в парк аттракционов! Прямо пешком! На своих двоих! Вы же любите карусели, я надеюсь?

– Очень, – признался Додо.

– Какая вы выдумщица, мадам, – неодобрительно вставила одна из барышень.

– Цыц! – прикрикнула на нее Рокфюллер. – Не то я лишу тебя наследства, ха-ха.

Барышня побледнела, а Додо порозовел. Ему было очень приятно стоять в окружении таких красивых созданий и с ними разговаривать. Но вот уже Спагетти уводил его в другую сторону – к группе худощавых молодых людей в очках с толстыми линзами.

– Знакомься, Патрик, это мои юные коллеги из Оксфордского университета. Прибыли специально, чтобы повидать тебя.

– Спасибо, – смутился Патрик. – Наверное, не стоило.

– Для нас это большая честь – иметь возможность общения с вами, – с придыханием сказал один из юношей. – Позвольте сфотографировать вас на телефон? Для мамы. А то она мне ни за что не поверит.

– Фотографируйте, – разрешил Додо.

– А это мой давний друг, герцог фон Труляляндский. – Теодор уводил Патрика все глубже и глубже в зал. – А это – графиня Сноб. Добрый вечер, мадам! Держись от нее подальше, слышишь? Большей сплетницы во всем Мегаполисе не найти. Знакомься, профессор Курицын – приехал пароходом из самой России! Профессор Курицын – голова! Величайший специалист по нелетающим птицам. Академик Мон, сколько лет – сколько зим! Патрик, поздоровайся с академиком – он пишет о тебе статью в «Научные открытия». Так-так, Лазанья нарисовался – уходим огородами!

В тот вечер Патрик перезнакомился, казалось, со всей научной элитой и светской публикой, которая только водилась в Мегаполисе. Он выпил двадцать стаканов лимонада, сфотографировался тридцать два раза на телефон и восемнадцать – на фотокамеру, съел сотню канапе, дал четыре незапланированных интервью и одно запланированное, улыбнулся ровно сто четыре раза (по количеству толчков Теодора в бок), пять раз танцевал вальс, один – кадриль, выслушал двадцать три городских сплетни, восемьдесят шесть комплиментов, десять анекдотов (девять из них несмешных) и пять признаний в любви, назначил три деловых встречи, одно свидание (с мадам Рокфюллер, она настояла, что это будет именно свидание), наступил на ногу какой-то леди в пенсне и порвал-таки смокинг под мышками.

– Я так больше не могу, – забившись в угол, сдавленно сказал Патрик. – Пожалуйста, пойдем домой.

Теодор посмотрел на часы.

– Мужайся. Принц нас уже ждет. На, выпей лимонада – он тебя освежит.

Но Патрик не хотел лимонада. Освежить его мог, пожалуй, лишь соленый бриз, дующий с моря. Ах, «Моцарелла», где же ты, моя бедняжка? Как там без меня?

– Прошу вас, господа, следуйте за мной, – распорядился какой-то человек в погонах.

И друзья проследовали.

Совсем не так представлял себе Патрик Фицджеральд принца Фердинанда. А как? Строгим, подтянутым, непременно в мундире, в сапогах и с красивым орлиным носом. Брови – густые и сросшиеся на переносице, а над губой – бархатная мушка. Именно так изображали принца парадные портреты, висевшие на стенах во дворце.

Поэтому, когда Додо, наконец, увидел принца, он Его Высочество не узнал. Щупленький Фердинанд сидел на полу возле трона и разглядывал большие пальцы у себя на ногах. Никаких сапог на нем не было. А нос у принца был скорей не орлиный, а пуговкой.

– Подайте мне, пожалуйста, тапочки, – сказал Фердинанд, завидев вошедших. – Вон они, в углу – прямо за вами.

Патрик поднял с пола тапки (они оказались совершенно обыкновенные, даже не позолоченные) и преподнес их Фердинанду.

– Просто я ноги стер, пока там со всеми разговаривал, – улыбнулся Фердинанд. На вид принцу было лет двадцать с хвостиком, а брови у него были выщипаны.

– Простите, что вторглись к вам в неурочный час, – витиевато сказал Теодор, поминутно кланяясь.

– Чепуха, – отмахнулся принц. – Вас уже обыскали? А то позавчера явился тут один – с пистолетами. Правда, они были игрушечные, но его все равно казнят, увы и ах, – принц немного погрустнел.

Теодор и Патрик потрясенно молчали.

– Идите ко мне, – Его Высочество похлопал ладошкой по полу возле себя. – Садитесь ближе, сейчас мы будем болтать. Пенелоп! Тащи сюда болталки, да поживей!

Из-за дверей появился Пенелоп – тот самый, в погонах – с какими-то штуковинами, похожими на противогазы.

Фердинант немедленно нацепил на себя болталку и заставил гостей проделать то же самое. Резиновые шланги, напоминавшие хоботы, он соединил – и получилось подобие телефона, только не на двоих, а на троих. Заметив недоуменный взгляд профессора, принц сказал:

– Это, чтобы нас Губернатор не подслушал. У него тут везде подслушивающие устройства стоят. По всему дворцу, даже у меня в спальне и под троном. – Фердинанд покачал головой. – Вы меня хорошо слышите?

Теодор с Патриком кивнули. Слышали они хорошо, хотя звук шел как будто из колодца.

– Я ее сам изобрел, эту болталку. Ну а вы? – Фердинанд вдруг уставился на Патрика. – Вы что-нибудь уже изобрели?

– Пока нет, – быстро ответил Спагетти. – Все недосуг.

– Что, одолели журналисты? А хотите, я их казню? Или лучше заставлю пропалывать огурцы на придворцовом участке. Вы ведь любите огурцы? – принц не сводил глаз с Патрика.

– Я больше люблю водоросли.

– Значит, отправим их на морское дно! – довольно рассмеялся Фердинанд. – Я шучу.

Спагетти понимающе улыбнулся.

– Это я от скуки. Знаете, мне ведь абсолютно нечем тут заняться. Всем теперь занимается Губернатор, а я во дворце день-деньской бью баклуши. Или вот пальцы на ногах пересчитываю – и каждый раз их оказывается ровно десять, скучно. Мне даже на улицу нельзя выйти без спроса. Мне даже собственной казной распорядиться нельзя! Вот вы хотели бы стать принцем?

– Нет, – сказал Патрик.

– Да, – на всякий случай сказал Теодор.

– Вот и я не хотел, а стал. На свете ничего нет хуже, чем быть кем-то, кем даже не хочешь быть.

– Плохо, когда у тебя нет выбора, – согласился Додо. – Когда за тебя уже все заранее решили.

Принц посмотрел на него с благодарностью.

– Вот именно!

Помолчали.

– Я хотел бы быть ученым, – прервал тишину Додо. – Совершать открытия и менять мир к лучшему. А стал мореплавателем, что, в сущности, тоже неплохо.

– Неплохо и замечательно – две разные вещи, – резонно заметил принц. – Тебе можно только посочувствовать: все географические открытия уже давно совершены.

– Ну, практически, – уклончиво отозвался Патрик.

– Самое страшное, – принц глубоко вздохнул, – только чур, никому не говорите! Не скажете?

– Нет.

– Мне даже жениться теперь нельзя, представляете?

– Почему? – искренне испугался за принца Патрик. Ему тоже нельзя было жениться – но по вполне понятным причинам. А какие причины могли быть у Фердинанда?

– Все из-за него, из-за Губернатора. – Фердинанд сжал небольшие на вид кулачки. – Вернее, из-за его сына. Скоро он вырастет, женится на какой-нибудь принцессе и станет принцем вместо меня.

– А что будет с Вами? – спросил Додо.

– Не знаю, – пожал плечами Фердинанд. – К тому времени меня уже, наверное, казнят или запрут в монастыре. Впрочем, с недавних пор мне уже все равно. Самое ужасное, что у меня никогда не будет детей. А мне бы так хотелось сына и двух дочек. А лучше сразу четырех.

– И мне, – вдруг сказал Патрик. – Я бы научил их всему, что умею сам. Всему, чему учил меня дядя Людвиг.

– Еще научишь, – заверил его Спагетти. – Ваше Высочество, я как раз хотел рассказать…

– Знаю, знаю, – с энтузиазмом кивнул принц. – Про ваши наполеоновские планы мне уже доложили – шпионы Губернатора. Я их подкупил, и они теперь шпионят на меня. Это хорошая затея – обзавестись маленькими говорящими дронтами, просто замечательная! Если у тебя будут дети, Патрик, можно я стану их крестным? Если, конечно, еще буду жив?

– Вы окажете мне большую честь, – растрогался Додо.

– Все! Решено и подписано. Казной я распоряжаться не могу, но карманными деньгами – еще как. Вам миллиона хватит? На мелкие расходы?

Спагетти ошарашено хлопал глазами, не в силах вымолвить ни слова.

– Профессор, это вам, – Принц вынул из кармана какую-то бумажку, размашисто на ней подписался и протянул ее Спагетти. – И прошу, ни в чем ему не отказывайте. Один Додо – хорошо, а сто – еще лучше. – Фердинанд перевел взгляд на Патрика и взял его крылья в свои ладони.

– Дорогой мой Додо, – горячо зашептал он, – ты – мое спасение. Ты – наше общее спасение. Ты и я, мы вместе, сможем сделать Мегаполис прекрасным, самым лучшим городом на земле. В нем будут жить сотни, нет – тысячи говорящих дронтов! Сейчас под твоими знаменами стоят карлики, а завтра, кто знает, под них встанут все остальные! А дети твои возглавят…

– Кхе-кхе, – громко кашлянул Пенелоп, явно на что-то намекая. – Кхо-кхо.

Принц осекся и беспомощно замолчал.

– Аудиенция закончена, – не терпящим возражений голосом объявил Пенелоп, снимая с гостей болталки. – Его Высочество устало и Ему пора спать.

Выходя их покоев принца, Патрик обернулся. Фердинанд по-прежнему сидел на полу и рассматривал пальцы своих ног.

Тапочки стояли рядом.

И снова Додо зажил счастливо. Шумиха вокруг его имени не утихала – из-за волнений в поселениях Пьень она лишь набирала обороты. Однако человек ко всему привыкает, а уж Додо – тем более. Привык к своей популярности и Патрик. Газеты он старался не читать, а телевизор и подавно не включал, даже за ужином. В последние дни ужинал он наспех – бутербродами и чаем из термоса – в компании Спагетти с Вермишелью. Да что говорить, из лаборатории Патрик не выходил вот уже ровно сорок восемь часов. Сумасшедшие ученые его попросту оттуда не выпускали! С утра до ночи Патрику измеряли рост и вес, брали на анализ кровь, пух, перья и прочее, мерили температуру, проверяли зрение и слух, слушали сердце, ощупывали живот, заставляли глотать булыжники и спать днем с открытыми глазами. Патрик подчинялся им безропотно – все это делалось во имя науки, а Додо глубоко уважал науку. Более того, ему не терпелось поскорей стать отцом, хоть он с трудом себе представлял, как такое возможно. А профессора его не посвящали в детали.

– Доверься мне, – говорил Спагетти, светя Додо в глаз каким-то сверхчувствительным фонариком. – Теперь для победы у нас есть все: деньги, опыт и самое главное – ты.

– А у меня есть ты, – отвечал Патрик.

Додо представлял, как совсем скоро он будет водить своих детей на прогулку в Центральный парк, катать их на каруселях и угощать мороженым. Друг в жизни Патрика значил многое, но с недавних пор ему очень хотелось семью. И пускай он будет отцом-одиночкой – в этом нет абсолютно ничего страшного – главное, у Додо появится будущее. С уютной возней на кухне, купанием в теплых ванночках, подвижными играми, шумными завтраками, подушечными боями, разрисованными обоями, смехом и визгом в детской. Ступая на борт «Моцареллы», Патрику хотелось видеть не одинокую пару калош сорокового размера, а дюжину разноцветных ботиков на резиновом ходу. А тихие лунные ночи за мемуарами он бы с удовольствием променял на посиделки в обнимку за какой-нибудь книжкой с картинками.

– Поставь лапы на ширину плеч. Крылья – на пояс, – распоряжался Вермишель, в очередной раз пересчитывая перья у Патрика на спине.

– Что ты делаешь?

– Отвлекаю тебя, – честно признался профессор.

В этот момент Спагетти вонзил в лапу Додо толстую иголку, но Патрик даже пикнуть не успел.

– Нам нужен образец твоей ДНК, – не очень понятно объяснил Теодор.

– А зачем? – Патрик просто умирал от любопытства.

– Такие подробности тебе ни к чему, – отрезал Спагетти. – Ты хочешь стать отцом или нет?

– Хочу, – согласился Патрик. – Очень.

– Тогда помалкивай в тряпочку.

Но Додо не обижался на друга. Он давно привык к переменам его настроения и не всегда приятным шуткам. В конце концов, Теодор старается для него – для Патрика. А раньше для него еще никто так не старался, кроме покойного дяди Людвига.

– Мы стоим на пороге великого открытия, – в другой раз говорил Спагетти (и Вермишель ему поддакивал). – Только представь, какую мы произведем сенсацию, представив миру твоего сына от плоти и крови!

– А если это будет дочь? – волновался Патрик. – Я бы хотел назвать ее Моцареллой.

– Вот и назовешь. У тебя будут и сын, и дочь, уж поверь старику. О, это будут славные детишки – они прославят и тебя, и меня!

– И меня, – обиженно добавлял профессор Вермишель.

Но Патрику не хотелось славы, у Додо ее было более чем достаточно. Больше всего на свете ему хотелось услышать крик своего первенца.

Шли дни, бежали недели. Спагетти по-прежнему день и ночь пропадал в лаборатории. А Патрик вернулся домой. Додо сделал все, что от него требовалось, и теперь ему оставалось ждать. Наступила осень – вечера стали темнее и длинней. За окнами моросил косой дождь. Губернатор распорядился включить его на несколько дней, ведь в дождь не очень хочется митинговать, даже если ты воинствующий карлик. Желтые листья клена прилипли к стеклу. Если бы Патрик не знал, что клен растет на крыше небоскреба, в той кадке, он бы очень удивился, увидев листья в окне на двести пятидесятом этаже. Но он не удивился – в последнее время его вообще мало что удивляло.

– С вашими котами что-то не так? – спросил Додо у мадам Катапиллы.

Друзья сидели у камина (увы, он был электрическим) и пили густой чай.

– Они впадают в спячку. Пора.

– Как странно.

– В этом городе вообще много странного, ты не находишь? – парировала Катапилла. Она щелкнула пультом телевизора, чтобы переключить канал. По всегдашней своей привычке старушка смотрела телевизор без звука. Кажется, она его даже и не смотрела – включала лишь для того, чтобы не быть в одиночестве. – Терпеть не могу этого мелкого пакостника, – процедила она, яростно давя на кнопку. Губернатор беззвучно открывал и закрывал рот.

– Наверное, кнопку заело.

– Это его заело, а не кнопку. – Катапилла с ненавистью смотрела на экран. – По всем каналам только этого душегубца и показывают!

– Не волнуйтесь, я сейчас выключу.

– Ты думаешь, котики мои от хорошей жизни в спячку впадают? Как же! Им же совершенно негде зимой гулять! На улицу их не выведешь – сразу заграбастают полицейские, а крышу на зиму консервируют. Вот и приходится выкручиваться.

Патрику было искренне жаль котов. Он успел к ним привыкнуть и привязаться.

– Я тебе так скажу: вся эта затея с потомством – одно сплошное безумие, – вдруг заявила мадам.

– Почему? – удивился Патрик. – Вы же сами говорили, что не прочь поняньчиться с моими малышами.

– Я глубоко заблуждалась. Послушай, в этом городе нельзя обзаводиться детьми, категорически! Если ты, конечно, не хочешь, чтобы они выросли в таких вот губернаторов.

Патрик не совсем понимал Катапиллу. В последнее время ему вообще казалось, что все ему чего-то недоговаривают.

– Тебе надо уезжать отсюда. Пока еще не поздно. Скоро все это, – Катапилла окинула широким жестом комнату, – отправится в тартарары. Впрочем, оно и к лучшему.

Неужели это правда? Неужели сейчас, когда в его жизни вот-вот произойдет самое главное событие, все может рухнуть? Но почему?

– Это ты во всем виноват, – мрачно сказала Катапилла, отставляя подальше остывший чай.

– Я?

– И самое страшное, ты слишком чист, чтобы понять, в чем именно заключается твоя вина. Ты – как напроказивший ребенок: натворил дел и сам не ведаешь. Пускай теперь расхлебывают другие. Например, мы с котиками, – Катапилла со слезами на глазах погладила своих зевающих воителей, по очереди – всех восьмерых.

– Мне, наверное, лучше уйти, – сказал Патрик, вставая. Ему было очень грустно оттого, что он расстроил мадам Катапиллу.

Оказавшись в пустой квартире профессора, он не стал зажигать свет. Патрику хотелось посидеть в темноте и одиночестве.

Дождь. Листья. Свет из небоскребов напротив. А может, Катапилла права? И он никогда не найдет своего места в Мегаполисе? Даже если окажется сто тысяч раз полезен науке и мировому прогрессу. Ведь кажется, дело совсем не в пользе. Но тогда в чем?

В прихожей раздался звонок. От неожиданности Патрик подскочил с кресла и скорее побежал открывать. Кто это может быть – так поздно? Спагетти уже звонил – сказал, что переночует в лаборатории.

Патрик открыл дверь и ошарашено уставился на девочку.

– Здравствуйте, – сказала она. Было видно, что девочка немного стесняется. Она боялась взглянуть на Додо и то и дело теребила край юбки.

Он ее сразу узнал. Это была она – та девочка из небоскреба напротив, которую няня запирала на замок.

– Здравствуй. Пожалуйста, входи.

Патрик затворил за девочкой дверь и провел ее внутрь.

– Меня зовут Лика. А тебя – Патрик, ведь так? – спросила Лика.

Додо кивнул.

– Я тебя сразу узнала – по газете. По утрам папа читает «Правду Мегаполиса», а там все время пишут про тебя.

– Правда?

– Да. Папа работает в бюро. А мама – на заводе по производству наволочек, – девочка тяжело вздохнула. – А у тебя все лампочки перегорели? – спросила она.

– Ох, прости, я забыл включить свет, – опомнился Патрик, понимая, что они сидят в темноте. – Сейчас!

– Не включай. Так интересней.

– Хорошо, – кивнул Патрик.

– А здо́рово ты придумал ту игру.

– Тебе нравится?

– Очень. А та тетенька с кошками – она твоя бабушка, да?

– Нет. Просто соседка.

– Я очень хочу себе бабушку. Я помню, она у меня раньше была, но потом куда-то исчезла. Только мама с папой не говорят, куда. С ней тоже было весело, хотя она не умела играть в твою игру.

– Хочешь, я буду твоей бабушкой?

Девочка скептически посмотрела на Патрика – он это разглядел даже в темноте.

– Нет. Ты еще слишком молодой. И потом – ты мальчик. А все без исключения бабушки – бывшие девочки, понимаешь?

– Да.

– Только не обижайся.

– Не буду. Хочешь, я покажу тебе слоненка?

– Только если живого.

– Он живет у меня в ванной. Пойдем.

Патрик провел Лику в ванную комнату и щелкнул выключателем.

– Ой, какой! – отчего-то испугалась девочка. – А он меня не укусит?

Увидев Патрика, заспанный слоненок завилял хвостом.

– Он не кусается, он ручной.

– Я его обниму, ладно?

Лика подошла поближе к слонику и притянула его к себе за шею. От нежности слон стал мурлыкать. Патрик дал им минутку, а потом спросил:

– Ну что, Малыш, пойдем?

Слоник с радостью выбрался из ванны и принялся скакать вокруг Додо.

– Можно я с вами? – спросила Лика. – А мы куда?

– На крышу, – надевая на слона ошейник, ответил Додо. – По вечерам мы гуляем там с Малышом – хорошо, что она широкая и плоская.

– Я еще ни разу на вашей крыше не была, – призналась Лика, деловито нажав на кнопку лифта.

Они поехали вверх.

– А еще в кафе-мороженом, на Луне, у мамы на работе, в кино, в Антарктиде, в зоопарке и разных других местах. Я вообще редко выхожу из дома.

– Мы обязательно сходим с тобой в зоопарк, – пообещал Патрик. – Постой, а как ты тут оказалась?

– Я из дома ушла.

– Но тебя же потеряют!

– Не потеряют, не переживай. К тому моменту, как мама с папой вернутся домой, я уже буду спать. И когда они уйдут, я тоже буду спать. Мы с ними нечасто видимся.

– Понятно. Выходи, мы уже приехали.

Они еще долго гуляли по крыше. Под дождем и листопадом. Слоненок набирал хоботом воду из луж и брызгал на Лику. Скоро она стала совсем мокрая, и Патрик переодел ее в свой плащ. Потом они сидели на карнизе – на самом его краешке – и болтали в облаках ногами, просунув их сквозь заграждение. Патрик рассказывал Лике про Луну и Антарктиду, про одно старое смешное кино и про то, как приготовить самому мороженое. Он рассказал ей, что, оказывается, у мамы очень важная и хорошая профессия – шить наволочки. Ведь в наволочки люди вставляют подушки, а потом ложатся на них и спят. И снятся им разные сны. А что может быть лучше, чем проснуться в отличном настроении после какого-нибудь захватывающего сна? Практически ничего.

– Не обижайся на нее.

– Я не обижаюсь.

– Правда. На мам нельзя обижаться. Им следует все прощать, только лишь потому, что они – мамы.

– А когда мы пойдем с тобой в зоопарк? – спросила Лика.

– Скоро, – Патрик с нежностью посмотрел на прикорнувшего у карниза Малыша.

– Только обещай.

Еще несколько дней Патрик не видел Теодора – дома тот попросту не появлялся, а на звонки почему-то не отвечал. Додо то и дело звонил в лабораторию, приезжал туда на такси, караулил у входа. Один раз он даже попытался проникнуть в здание тайком, но из этого ничего не вышло. Спагетти избегал Патрика, это было очевидно.

Но однажды Додо его все же поймал – на крыльце Института. Спагетти возвращался из булочной, из портфеля торчал французский багет.

– Теодор, как же я рад тебя видеть! – издалека закричал Патрик. – Где ты пропадал? Почему не отвечаешь на мои звонки?

Спагетти замер, а потом стал судорожно оглядываться по сторонам. На улице было сумрачно и пустынно.

– Что ты здесь делаешь? – зло зашептал профессор. – Немедленно отправляйся домой. Я же приказывал тебе сидеть в небоскребе и не высовываться.

– Действительно, ты что-то такое говорил, – вспомнил Патрик. – Но я ничего не понимаю…

– Да потому что ты дронт! Глупая вымершая птица!

Патрик опешил. Он смотрел на своего друга и не узнавал его. Темные круги залегли под глазами профессора, а лоб рассекала глубокая мрачная складка. Давно не мытые волосы торчали в разные стороны, как у старого клоуна.

– У тебя пиджак шиворот-навыворот, – заметил Додо.

– Прости меня, Патрик, – спохватился Теодор. – Я не должен был этого говорить.

– Ничего.

– Пойдем, поговорим в лаборатории. Здесь нас могут услышать.

Профессора Вермишели в лаборатории не оказалось.

– Он бросил меня, этот дезертир. – Спагетти рухнул на стул как подкошенный и обреченно уставился в стену.

– Ты можешь мне объяснить, что происходит? – попросил Патрик, садясь рядом и беря профессора за руку.

– А ничего не происходит. Все уже произошло.

– То есть у тебя… У нас что, все получилось?!

– Если бы… Все могло бы получится. Результаты экспериментов были не просто обнадеживающие, они были феноменальные! Еще позавчера мы были лишь в шаге от цели, но потом явились эти – из зоны Ноль – и «прикрыли нашу лавочку». Лавочку – это же неслыханно!

– Подожди. О чем ты говоришь?

– Я говорю о том, что лабораторию закрыли. По личному распоряжению Губернатора. Сегодня я должен собрать вещи и освободить помещение. На нашем эксперименте поставили крест. Меня заставили отдать все разработки Лазанье! – на Спагетти было страшно смотреть. – Этому губернаторскому подлизе!

– И ты отдал? – ужаснулся Патрик.

– Плохо же ты меня знаешь. Ничего я ему не отдал. Я все сжег и пепел развеял по ветру в парке. А компьютер утопил в пруду! Пускай меня посадят в тюрьму, мне уже все равно.

– Как же это… – Патрик судорожно соображал. – Выходит, у меня теперь никогда не будет детей?

Спагетти подавленно молчал, глядя в одну точку.

– Но почему они это сделали?

Теодор поднял голову и внимательно посмотрел на Додо.

– Потому что они тебя боятся. Боятся твоей правдивости, искренности и простосердечия. Боятся, что люди полюбят тебя и пойдут за тобой, пусть даже и без твоего ведома. В городе бушуют восстания, в поселения Пьень введены войска, а зона Ноль заблокирована. В мегаполисе идут массовые аресты, полиция забирает всех, кто появляется в общественных местах с твоим изображением. Ты опасен, Патрик, хотя сам того не ведаешь. Ты не нужен властям. И уж тем более им не нужны твои дети.

Слова Теодора ошеломили Патрика. Ему вдруг почудилось, что все это время он жил в звуконепроницаемой золоченой клетке, и все, что происходило вокруг на самом деле, он попросту не замечал. Или не хотел замечать? Ведь Катапилла его предупреждала…

– Я поеду домой, – сказал Патрик. – Прямо сегодня, сейчас.

– Это невозможно. Власти наложили на «Моцареллу» арест. Ее отбуксировали в зону Ноль – в подарок губернаторскому сыну. Но ты прав: тебе нужно спрятаться, исчезнуть – по крайне мере, на какое-то короткое время. Полиция у нас на хвосте – думаю, со дня на день…

Патрик отключился, он уже не слышал Теодора. Додо сидел оглушенный и думал о «Моцарелле».

– …карлики запустили волну… ордер на обыск апартаментов… губернаторские ищейки…

Неужели он больше никогда не увидит ее? А если так, то виноват в этом – он сам. Он предал ее, бросил на произвол судьбы в порту этого хищного города.

– …тоже опасно – сейчас никому нельзя доверять, даже Вермишели…

И что же тогда получается? Ради чего он изменил себе и своей судьбе, предначертанной предками сотни лет назад? Неужели лишь ради того, чтобы в очередной раз разочароваться в людях?

– … принц Фердинанд, пожалуй, единственный. Но, сам понимаешь, у него крепче нашего руки связаны…

Бездомный одинокий скиталец, вынужденный прятаться от тех, кого еще недавно он считал друзьями. Обычный никчемный бродяга – вот он теперь кто.

– …знаю одно место. Там тебя точно никто не будет искать. Поживешь пару-тройку дней, может, недель – пока все не утихнет, а там, глядишь, отправим тебя домой. Я обязательно что-нибудь придумаю, Патрик. Я верну твою верную «Моцареллу», чего бы мне это не стоило. Ты снова увидишь море. Ты мне веришь?

– Верю, – кивнул Патрик. – А что это за место, где я буду жить?

– Зоопарк, Додоша. Ты будешь жить в городском зоопарке.

Они все-таки вернулись домой – профессору надо было собрать вещи, а Патрик не желал никуда уходить без Малыша.

– Как ты себе это представляешь? – бушевал Спагетти. – Нас вот-вот сцапает полиция, а ты тащишь с собой целого слона!

– Мы посадим его в такси, – сказал Патрик. – Он еще маленький и войдет целиком на заднее сиденье.

Спагетти закатывал к потолку глаза и уносился в спальню – паковать чемоданы. Тревожные времена он решил переждать за границей, если, конечно, в нынешних обстоятельствах удастся купить билет на самолет.

– Бери с собой лишь самое необходимое! – кричал профессор, хлопая дверцами шкафа и гремя стопками книг. – В зоопарке тебе выдадут пижаму и одеяло, я по телефону договорился! Директор – мой хороший знакомый, он устроит все в лучшем виде.

У Патрика не было ничего необходимого. Пожалуй, лишь одна вещь. Он подошел к кровати, что притаилась в дальнем углу кладовки, и сунул под подушку крыло – на месте. Додо положил вещь в сундук и открыл балконную дверь. В клюв дунул порыв ледяного ветра.

Лика ждала его. Она сидела на подоконнике. Завидев Патрика, девочка замахала рукой, и Патрик махнул крылом в ответ. Он приставил лапу к клюву и покачал им, как слон длинным хоботом. Лика рассмеялась и кивнула. Немного поразмыслив о том, как показать зоопарк – ведь ни Патрик, ни Лика в нем никогда не бывали – Додо обнял себя крыльями и немного покачался из стороны в сторону. На языке «угадайки» это значило – приятное, красивое место. Лика снова кивнула и немедленно спрыгнула с подоконника.

– Ты готов? – Спагетти стоял на пороге с двумя старыми чемоданами, доверху набитыми книгами.

– Я должен попрощаться с мадам Катапиллой, – ответил Патрик, надевая ошейник на Малыша.

– Но…

– Я быстро.

– Патрик, постой!

Додо остановился и оглянулся на Спагетти.

– Не ходи туда, – быстро сказал профессор. – Катапиллы дома нет.

– Откуда ты знаешь? – удивился Додо.

– У нее дверь опечатана. Это может означать лишь одно: Катапиллу арестовали.

Патрик не стал дальше слушать. Он выбежал на лестницу и…

Он увидел ленты – красивые и блестящие, как на коробке с именинным подарком. Они были крест-накрест приклеенны к двери мадам.

Лифт открылся, и на площадку выскочила Лика.

Однажды, кажется, еще в детстве, Патрик видел в книжке с картинками прекрасный сад. Старые деревья, темные аллеи, зеленые кусты, причудливо подстриженные под слонов и собак, необъятные газоны, уходящие за горизонт, фонтаны, таинственно подсвеченные снизу фонарями, многоярусные цветочные клумбы и зеркальные шары, висящие между веток… Среди такой красоты гуляли животные: розовые фламинго, желтые львы, черно-белые зебры, синие бегемоты, красные обезьяны и разноцветные павлины.

Именно так представлял себе Патрик зоопарк. Этот чудесный город зверей, обнесенный позолоченной решеткой с хрустальными воротами. Живется в нем тихо и мирно, а на обед услужливые работники зоопарка подают тебе любимое блюдо из водорослей. В твоих покоях летом – прохладно и свежо, а зимой – тепло и уютно от живого огня, горящего в камине. Тут можно обзавестись собственным плюшевым креслом и по вечерам пить какао из любимой чашки в горошек.

Вот о чем думал Патрик, сидя в такси и рассеянно глядя в окошко. Мимо проплывали дронты. Большие и устрашающе огромные, толстые резиновые птицы восседали на крышах домов, господствовали в витринах магазинов и на вывесках фаст-фудов. Неужели эти монстры имеют с ним, Патриком, что-то общее? Неужели вот так представляют себе люди их гордый, величественный род: с гамбургером в клюве и бутылкой шипучки в лапах?

– Смотри! – сказала Лика, тыча пальчиком в стекло. – Тебя уносят.

Двое рабочих в оранжевых комбинезонах быстро шли по улице, неся куда-то перевернутого вверх тормашками Додо. Еще двое карабкались вверх по приставной лестнице, чтобы снять дронта с козырька парадного входа гостиницы.

– Они сдувают тебя, гляди! – кричала Лика. – Почему они выкачивают из тебя воздух?

– Это вовсе не я, – прошептал Патрик, обнимая девочку. – Вот он я, рядом. Возьми меня за крыло.

– Заканчивайте свои телячьи нежности, приехали, – объявил Спагетти и приказал шоферу остановиться у служебного входа зоопарка, чтобы не привлекать внимания посетителей. – Вынимайте слона из багажника.

Малышу пришлось всю дорогу ехать в багажнике – в салон он попросту не вошел.

Угрюмо встречал зоопарк гостей. Со скрипом открылись ржавые ворота, и друзья очутились в мрачном заасфальтированном пространстве, обнесенным со всех сторон глухим бетонным забором. Здесь не было ни единого кустика, ни одной зеленой травинки, не говоря уж о тенистых аллеях.

– Мы где? – озираясь, спросила Лика. По ее расстроенному личику было видно, что девочке тут совершенно не понравилось. – Мы, наверное, просто не туда приехали. У тебя есть точный адрес зоопарка? – она вопросительно уставилась на профессора.

– Туда мы приехали, – поморщился Теодор. Спагетти не любил, когда ему тыкали, и вообще был категорически против всяких посторонних девочек. – Вон тот мужчина с волосами – директор Трюфель.

Теодор поспешил навстречу чрезвычайно высокому человеку с длинными, очень длинными, развивающимися по ветру волосами. – Господин Трюфель, сколько лет, сколько зим! – с наигранной радостью воскликнул он.

Но директор зоопарка отнюдь не разделял радости профессора. Он скупо его поприветствовал и без лишних церемоний перешел к делу.

– Слона мы поместим в слоновник. Там есть бетонированная площадка для прогулок и цинковый таз с водой, – с этими словами он протянул большую, очень большую руку и потрогал Малыша за уши – сначала за одно, а потом за другое. Слоненок мелко задрожал.

– Отлично, – как можно жизнерадостней улыбнулся профессор.

– Но Малышу нельзя в никакой слоновник! – запротестовала Лика. – Ему там будет плохо!

– Ему там будет нормально, – с каменным лицом заверил директор Трюфель.

– А как насчет Патрика? – осторожно спросил Спагетти. – Вы же понимаете, что он особенный…

– Особенные живут в отелях «Пять звезд» и пьют на завтрак кофе, – отрезал Трюфель. – Дронта мы определим к грифам.

– Как, то есть, к грифам?! – ужаснулся профессор, хватаясь за сердце.

– Они же его съедят! – подлила масла в огонь Лика.

– Могут и съесть, – согласился директор Трюфель. – Зато у грифов вашего Додо не найдет ни одна губернаторская ищейка. По мне, так они практически на одно лицо. Похудеть вашему дронту только надо – но за этим дело не станет.

Патрик прислушивался к разговору вполуха – словно речь шла не о нем, а о ком-то совсем другом. Признаться, ему было все равно, где теперь жить: среди грифов или крокодилов – совершенно без разницы.

– Ты слышишь, Патрик? Скажи что-нибудь! – Лика с силой стиснула ему шею.

Очнувшись, Додо посмотрел сначала на Лику, потом на Теодора, а потом на директора зоопарка с длинными волосами.

– Спасибо, друзья, что вы обо мне заботитесь. У меня все будет хорошо, не волнуйтесь, – он минутку помолчал, а потом добавил: – Куда мне идти?

– За мной, – скомандовал директор Трюфель и, ни с кем не прощаясь, пошел прочь, уводя на поводке слоненка.

– Я буду тебя навещать, Патрик! – крикнула им вдогонку Лика, шмыгая носом и кусая губу. Совсем не так она представляла свой первый в жизни поход в зоопарк.

– Скоро я заберу тебя отсюда, – тихонько пообещал Теодор, скорее не Патрику, а самому себе.

Так или иначе, профессор Спагетти не сдержал своего обещания.

На этом, собственно, и заканчивается наша история. Вернее, она бы так и закончилась, если бы однажды…

Однажды в одном далеком-далеком городе шел дождь. Это было осенью, в конце октября. Желтые, оранжевые и красные листья сыпались, сыпались с деревьев вниз и падали, падали в разноцветные лужи. Разноцветными они были от огней небоскребов, вывесок, светофоров и автомобильных фар.

В старом кафе на шумном перекрестке сидел пожилой человек. Он сидел прямо у окна, которое служило кафе витриной, и задумчиво пил чай. Он делал маленькие горячие глотки и слушал, как дождь стучится в стекло, словно просит его впустить. О чем думал этот человек, неизвестно. Может быть, о внуке, которого он видел всего один раз за свою долгую жизнь. Возможно, человек вспоминал доспехи, которые однажды примерил ради смеха, и те пришлись ему в самую пору. Теперь они пылятся, наверное, среди ржавого хлама старьевщика. А может, он перебирал в памяти строчки из мемуаров, которые когда-то, давным-давно, читал на палубе маленькой шхуны.

Когда к нему подошла официантка с красивыми раскосыми глазами, господин от неожиданности вздрогнул. На не очень понятном языке девушка объяснила, что час уже поздний и что скоро кафе закрывается. Низко поклонившись старику (в том далеком-далеком городе люди чтили и уважали старость), официантка ушла, оставив на столике счет, испещренный иероглифами.

Господин потянулся за бумажником, который лежал в кожаном портфеле, но в этот момент на улице что-то случилось. Там кто-то пронзительно закричал на не очень понятном языке, а потом раздался визг тормозов.

«Наверное, кто-то попал под машину», – рассеянно подумал старик.

Он рассчитался за чай, оставив красивой девушке щедрые чаевые, и вышел на улицу.

Так оно и есть: дорожное происшествие – вокруг уже собиралась толпа любопытных зевак в мокрых желтых дождевиках.

«Пожалуй, лучше пойти домой», – подумал господин. Он жил неподалеку, в старинном отеле «Пять звезд» – буквально в пяти минутах быстрой ходьбы отсюда.

Однако что-то его остановило. Вместо того чтобы отправиться в отель, подняться на семнадцатый этаж, принять ванну и забраться в пуховую постель, пожилой человек протиснулся сквозь толпу, чтобы получше разглядеть того, кто лежал на дороге.

Это был дронт. Большой маврикийский дронт человеческого роста. Он лежал навзничь и дождь барабанил по его твердому крючковатому клюву.

– Патрик! – отчаянно крикнул старик, бросаясь к потерпевшему.

Старик упал на колени и стал трясти его, трясти, потом крепко прижал к себе и вдруг заплакал.

– Наверное, он потерял сына, – сказал кто-то в толпе на не очень понятном языке.

– Пропустите доктора! Господин, отойдите от пострадавшего – ему нужен воздух. Кто-нибудь! Снимите с бедняги этот чертов костюм и маску!

Пожилой человек обознался. Это был совсем не дронт, а юный разносчик пиццы, переодетый Додо. Его звали Акито, а вовсе не Патрик. К счастью, незадачливый юноша отделался ушибом ноги и легким испугом. Уже через неделю он снова разносил пиццу по улицам далекого города, в то время как старый профессор, академик наук, светило орнитологии, всемирно известный специалист по маврикийским дронтам Теодор Спагетти летел первым классом на другой конец земли – в город своего детства.

– Добрый день. Чем могу служить, профессор? – приветствовал его директор зоопарка. Вернее, приветствовала – это была директриса (к тому же весьма юная для столь ответственного поста).

– Я бы хотел осмотреть ваш зоопарк. С тех пор как я был тут в последний раз, многое изменилось. – Спагетти окинул одобрительным взглядом обширную территорию зоопарка. Деревья, газоны, фонтаны, зеркальные шары, в которых посетители отражаются вверх ногами – все, о чем когда-то грезил Патрик, Теодор видел теперь своими глазами. Особенно профессору понравилась скульптурная группа на центральной площади зоопарка. Она изображала котов, стоящих другу у друга на спине – их было ровно восемь. Животные: слоны и жирафы, медведи и черно-бурые лисы – гуляли здесь, где им только заблагорассудится, все до единого, включая львов. От гостей зоопарка их отделяли лишь невысокие кустарники да неглубокий ров.

– Вы правы, у нас тут замечательно, – сказала директриса. – Животные чувствуют себя превосходно.

– А клетки? Неужели не осталось ни одной?

– Мы сдали их в металлолом, – охотно отозвалась молодая женщина. – За ненадобностью.

– Но ведь это же так опасно!

– С тех пор, как прошел ремонт, у нас не было ни одного несчастного случая.

– Просто поразительно, кхм-кхм, – профессор откашлялся. – Скажите, а птицы… В каких условиях содержатся ваши пернатые? Дело в том, что по профессии я – орнитолог, и меня прежде всего интересуют…

– Я знаю, кто вы, профессор, – сказала женщина, не сводя со старика внимательных глаз.

– О, я польщен. Я, конечно, далеко не кинозвезда, но в своей сфере фигура…

– Разве вы не помните меня, Теодор? – перебила его директриса.

Профессор поморщился: он не любил, когда посторонние звали его по имени.

– Простите, не припоминаю.

– Я – Лика. Девочка из небоскреба напротив, которую однажды Патрик спас от одиночества.

– Лика, это ты?.. Вы?.. – изумился Спагетти. – Простите, я вас не узнал – вы так… так выросли… – от волнения профессор даже стал заикаться, что случалось с ним крайне редко.

– Давайте обойдемся без взаимных любезностей, – сказала Лика. – Ведь вы здесь из-за Патрика?

Бледный профессор кивнул.

– Спешу вас огорчить: Патрика здесь больше нет. Его здесь нет уже ровно пятнадцать лет.

– Вы хотите сказать…

– Не перебивайте, профессор.

– Не слишком-то вы любезны.

– Не скрою, вы мне неприятны, – призналась Лика. – Но я догадываюсь, что вы проделали долгий путь с тем, чтобы… увидеться с ним? Поговорить? На что вы надеялись, профессор? Что вас, в конце концов, сюда привело?

– Я решил сдержать свое обещание.

– Поздно очнулись, – усмехнулась Лика. – Сначала он ждал вас. Первые месяцы. Я приходила к нему каждый день – сначала одна, потом с мадам Катапиллой, когда ее наконец выпустили из тюрьмы. Котов-воителей директор Трюфель тоже поселил в зоопарке – после ужесточения закона о питомцах им некуда было больше податься. Патрик все время спрашивал о вас, а мы ему рассказывали небылицы. О ваших заграничных успехах мы читали в газетах, остальное – придумывали сами. Катапилла даже писала письма от вашего имени. Мы наивно полагали, что Патрик принимал их за чистую монету – так радовался он каждой строчке. Просто он был слишком хорошим, чтобы нас расстраивать. Кстати, именно на деньги Катапиллы мы перестроили зоопарк. Вернее, на наследство покойного Грегори. Надеюсь, они встретились там, на небесах.

– Почему «был»?

– О чем вы?

– «Патрик был слишком хорошим» – вы сказали о нем в прошедшем времени.

Лика кивнула:

– Когда первые волнения пьеньцев были подавлены Губернатором, за ними последовали новые. Под знаменами Додо на улицы выходили уже не только карлики. Патрик не хотел, чтобы с его именем на устах люди воевали друг с другом. Он был миролюбивым созданием – доспехи были ему ни к чему. Он улетел, профессор. Ровно через год после того, как поселился в зоопарке.

– Простите, но это чушь, – заволновался Спагетти. – Маврикийские дронты не летают! Во-первых, их крылья слишком малы для полетов. А во-вторых, они панически боятся высоты! Я заявляю вам это, как крупнейший специалист…

– Слушайте! Патрик считал вас другом, а кто, как не близкий друг знает тебя лучше всех на свете? Вы совершенно не знали его, Спагетти. У Патрика было большое сердце, которое умело все прощать. Он простил вас, Теодор. Вы же за этим сюда явись?

– Почему вы разговариваете со мной в таком тоне? – по всегдашней своей привычке вспылил профессор.

– Вы бросили его. Предали и продали. К несчастью, у меня нет сердца Патрика – я обычный человек, и я вас не прощаю. А теперь уходите. Мне пора кормить слонов.

Профессор уже ловил на улице такси, когда Лика догнала его и окликнула.

– Это вам, – женщина протянула Спагетти какую-то потрепанную тетрадь. – Он просил вам ее передать, если вы все-таки вернетесь. Патрик сказал, это очень важно. И еще, что… – Лика на минутку задумалась. – Да, что последний том он нашел на дне сундука.

Профессор долго не мог открыть рукопись. Он держал ее в руках и перечитывал заголовок – снова и снова.

Мемуары Патрика Фицджеральда Додо Том XX-й (последний). Спасение

…Остров Маврикий они покинули 5 ноября 1693 года (согласно человеческому календарю) – под покровом ночи, на надежном бревенчатом плоту, выстроенном собственноручно В. Ф. Они взяли курс на далекий необитаемый остров, который В. Ф. увидел однажды, охотясь на синих китов…

…он не любил рассказывать о своем прошлом, тяготясь им, а Додо ни о чем его не расспрашивали. Ведь на тот момент они не умели говорить. Их было ровно двадцать душ: четверо самцов и шестнадцать самок…

…Через три месяца, съев все припасы, опустошив до дна фляги с питьевой водой, пережив страшную бурю и гибель пятерых соплеменников, Додо добрались до земли обетованной…

…Взяв короткую передышку, вскоре В. Ф. приступил к строительству первого поселения. Хижины из тростника и соломы ставили у подножия спящего вулкана. К счастью, на острове не водилось хищных зверей и птиц, а людьми он был не изведан…

…Здесь протекали чистые ручьи, в большом количестве произрастали плодовые деревья, климат был мягким, а бухта кишела вкуснейшими моллюсками…

…Додо поселились в раю – так называл В. Ф. это восхитительное место. Они жили дружно и скромно, беря у природы лишь самое необходимое…

…У Додо рождались дети. Родители нежно заботились о них, а на воспитание отдавали В. Ф. Он учил их ровно ходить, быстро бегать и высоко прыгать. Он научил их плавать в прибрежных водах, вить гнезда на высоких деревьях, прятаться так, чтобы тебя не отыскали собаки, быть выносливыми и неприхотливыми. Додо оказались чрезвычайно сообразительными и любознательными существами…

…Шли годы. Додо уже умели сносно говорить по-человечески, читать (сундуки с книгами обыкновенно выбрасывало на берег штормами), писать (по природе абсолютное большинство Додо – левши), декламировать стихи и немного разбираться в точных науках…

…Додо умели строить корабли, предсказывать землетрясения, шить одежду (на случай, если придется покинуть остров и перебраться в более суровые условия). Они изобрели велосипед, открыли кукольный театр, разбили оранжерею, где выращивали редкие цветы и съедобные растения…

…В. Ф. обучил их географии, ботанике и истории. Додо многое узнали о людях – гораздо больше, чем люди успели узнать о них…

…Еще сотни лет жили Додо на острове – уже без В. Ф. Он умер в глубокой старости, в окружении прекрасных птиц. Но всему приходит конец…

…………………………………………………………………………………………

…………………………………………………………………………………………

…………………………………………………………………………………………

………………………………………………………………………………..

…Когда мне исполнился год, дядя Людвиг подарил мне шхуну. Он построил ее сам – задолго до моего рождения. «Раз суждено всю жизнь прожить в одиночестве, – сказал он, – то прожить ее следует в странствиях»…

…Мы – птицы, я заявляю об этом гордо. Но мы не были ими рождены – и век наш оказался недолог. Джон Фицджеральд Флай, бывший капитан китобойного судна, научил нас летать. Он взял с нас честное слово: никогда и никому не открывать эту тайну. Ведь именно полет делает птиц неуязвимыми и могущественными.

Патрик Фицджеральд,

последний из рода Додо

Пройдет еще несколько лет. Принц Фердинанд женится и обзаведется детьми. Волнения в кварталах Пьень не утихнут – маленький гордый народ будет отстаивать свои права уже у нового Губернатора. Символом их борьбы станет «Моцарелла», которую карлики отвоюют во время столкновения в зоне Ноль. Профессор Спагетти умрет, и его похоронит правнучка, которая так и не повидала Теодора при жизни. Мемуары Патрика Фицджеральда Додо отредактируют ведущие специалисты-орнитологи (под руководством профессора Лазаньи), сократят и опубликуют в красивой глянцевой обложке. Они продержатся в бестселлерах шесть недель. Лика покинет пост директора зоопарка и отправится в многолетнее путешествие по саванне вдвоем со своим Малышом.

С диагнозом «Глубокий обморок в результате черной зависти».(Прим. автора).