Прекрасный рассказ Бориса Тенеты, молодого современного поэта Приднепровья, очень сильно отличается от многих других литературных произведений, особенно местных авторов.

Прежде всего, вы не найдёте там ни плаксивой лирики, ни патриотических фраз, которые не вызывают никаких эстетических переживаний и не имеют никакого воспитательно-национального значения. Напротив, фразёрство отвлекает от труда и дела.

Во-вторых, в этом произведении вы найдёте действие. Его в этой маленькой книжечке больше, чем в не одной толстой книге другого нашего писателя. Это необычайно повышает литературную ценность эпического произведения, придаёт ему воспитательные ценности и ставит его на один уровень с западноевропейскими произведениями. Тем более что в изображении действия мы видим большую пластику, округлость форм, отточенность описаний.

Далее внимание привлекает повествование Тенеты о своих героях. Это не бумажные персонажи литературного произведения, это настоящие герои. То есть не только так называемые герои повести, ведь в жизни мы их тоже так называем. Это просто герои жизни. Это люди сильные духом, люди железной воли, которые не падут перед лицом самых страшных катастроф, люди всесильных чувств. Какая могучая их задача!

Наконец, нельзя обойти стороной художественные достоинства произведения. Их так много, что и перечислить невозможно; всё это можно лишь почувствовать при чтении, можно всем этим восхищаться.

Автор, живущий в Советской Украине, очевидно, должен был учитывать местные обстоятельства. Возможно, именно поэтому героем рассказа является большевистский старшина. Однако, дочитав до конца, становится ясно, что настоящим героем является кто-то другой. Сами большевики довольно точно представлены: хаос. Вместо отправки своего старшины в его полк, расстреливают его, очевидно, подставив того заранее. Рассказ даёт также ужасающий для нас ответ на тему «где двое дерутся, там третий наживается». Оба героя повести, коммунист и националист, украинцы, дерутся между собой. Результат таков, что большевик, москаль или жид, приказывает расстрелять их обоих. Это очень поучительно, ведь разве не было бы иначе, если бы они шли вместе против общего врага? А так, даже когда служишь господину, можно дождаться момента, когда эта служба станет лишней и господин вышвырнет слугу. Это, конечно, обычная плата.

Мы привыкли думать, что ненависть, как негативное чувство, — это нечто злое. Это правда. Но разве за ненавистью к врагу не скрывается самая благородная любовь — любовь к Родине?

Рассказ Тенеты стоит того, чтобы его перечитать, восхититься его высокими художественными достоинствами, а главное — глубоко и до конца обдумать.

Мы уже миновали Корчеватое озеро, и голова колонны въехала в лесок, когда с обеих сторон громко затрещали пулемёты.

...Лошади вставали на дыбы, а люди, растерянные, не понимая до конца, что произошло, начали стрелять, раня своих и тем самым ещё больше усугубляя всеобщую суматоху.

Гнат, разворачивая лошадь, увидел, как его эскадрон отступал беспорядочной, растерянной группой.

— Засада, — мелькнуло в голове.

Громко выругался и вслед за ребятами развернул коня.

Нажимая шпорами, он яростно ругался, проклинал себя и свою неосторожность. Но кто же мог догадаться, что случится такое? Дозоры сообщали, что вокруг всё спокойно, а хуторяне уверяли, что вот уже неделю не видели вражеского войска... Да кто же знал!

Чёртова кулацкая усадьба — не зря же ничего нельзя было достать в хуторе — ни хлеба для людей, ни сена для лошадей... Но теперь уже поздно ругаться и думать об этом; впереди разорванной лентой мчались ребята, а вслед за ними тарахтели пулемёты и гремели выстрелы.

Эскадрон как буря промчался через хутор, и уже у самой балки Гнат, догнав своих, остановил лошадь... Сразу же заметил — не больше сорока осталось из сотни...

— Может, подъедут ещё? — громко спросил он сам себя и оглянулся на хутор.

В жёлтой осенней листве он, казалось, спокойно дремал, совершенно равнодушный к событиям сегодняшнего дня.

— Может, действительно кто-то отстал? — снова спросил Гнат, и кто-то мрачно ответил:

— Может... Чередниченко сразу же погиб. Студника — прямо в голову...

Все на минуту замолчали, глядя на Гната. Знали: Студник и он — друзья ещё с восемнадцатого года.

— Прямо в голову? — переспросил Гнат. — Хорошая смерть, — и, делая вид, что ему всё равно, плюнул через голову лошади и сказал:

— Поехали, ребята, вернёмся на соединение с пехотой...

— А раненые? — снова спросил кто-то. — В хуторе остались... Их порубят.

Это было действительно плохо — бросать товарищей. Посовещались и решили вернуться в хутор.

— Не помешало бы кулацкую усадьбу немного подпалить, — подъехал к Гнату помощник.

— Посмотрим, — ответил Гнат, — надо только в лес заставу послать... Чтобы, вдруг, не наскочили неожиданно...

Они въехали в хутор и остановились на площади возле церкви. На улицах было пусто, ни души.

— Эх, спрятались — какие тихие... — болтали всадники, собирая раненых.

Повернули назад. Ехали по широкой, ровной улице. Хутор был хоть и маленький, но богатый, построенный по образцу немецкой колонии. С обеих сторон со скрытой враждебностью смотрели дома, все под черепицей и железом. Тихие.

Но как только они выехали с улицы, хутор зашевелился; из-за углов, из окон обрушились неожиданные выстрелы.

Эскадрон резко развернул лошадей на месте, и снова, перебивая тонкие конские ноги, затрещали пулемёты... С гиком и свистом, страшным и диким, вылетели дядьки на своих мохнатых, маленьких лошадях, и началась схватка...

Вместе с ребятами Гнат, отбиваясь, отступал. Ещё была надежда, что хоть с десятком каким-то пробьётся. Но дядьки окружили отряд и, подрубая косами лошадей, валили бойцов на землю.

Уже разделили последнюю маленькую группку...

Гнат видит, как срывается с лошади с отрезанной рукой его помощник, как без крика тяжёлым мешком падает весёлый Карп. Он подгоняет лошадь шпорами, бьёт уставшей рукой, но не может пробиться к товарищам, со всех сторон окружённых дядьками.

Вот снова прямо на него наскочили трое...

Выстрелил, и один покатился. Второго, обернувшись, ударил саблей, но третий подскочил, размахнулся... Чуть не упал, а левая рука, державшая поводья, ослабла, и конь рванулся...

Дядька что-то крикнул, снова замахнулся, но Гнат, наклонив голову, отклонился в сторону, и тяжёлая сабля сорвала лишь будёновку, а раненая лошадь вынесла его из боя.

Чтобы не упасть, он держался за гриву правой рукой, а конь как сумасшедший мчался по чёрной, вспаханной степи, спотыкаясь и фыркая...

Не щадил коня, гнал всё сильнее, потому что знал: теперь осталось только одно — бежать и спрятаться где-нибудь.

Но вдруг конь затанцевал на месте, закачался и с жалобным рёвом упал.

— Догонят, — мелькнула мысль, и, освободив ногу, он побежал, не оглядываясь.

Пробежав версту, почувствовал, что сил уже нет. Остановился и оглянулся, ожидая смерти.

Но за ним не гнались. Осенняя мгла сгущалась быстро. Налетел дождь, и стало совсем темно.

Сидел под кустом, прислушиваясь к стуку дождя и шелесту ветра. Перебитая в локте рука болела немилосердно, а лихорадка дошла уже до плеча.

Дождавшись, пока совсем стемнеет, решил идти. Осторожно поддерживая раненую руку, поднялся и двинулся во тьму.

Не столько дождь, сколько ветер мешал ему идти. Влажная, окоченевшая шинель больно стучала по коленям, путалась между ног, мешала.

— Кто-нибудь спасся? — подумал он и остановился. Вытер рукавом шинели вспотевший лоб и прислушался снова. Кроме ветра, ничего не было слышно.

Напрягаясь из последних сил, с трудом отрывал от земли измученные ноги. Еле шёл, наклоняясь на правый бок — наверное, падая с лошади, растянул на ноге жилу. В порыве не заметил, а теперь чувствовал, как нога опухает и разбухает в сапоге.

Шёл наугад, продираясь сквозь тьму, хромая и часто падая... И чем чаще падал, тем сильнее его охватывала ярость: чёртова кулацкая хибара! Он ещё вернётся и тогда покажет им, как стрелять в спину!

Теперь он был уверен, что спасётся. Только бы хватило сил.

Шёл, тихо разговаривая сам с собой, иногда в шутку подбадривал себя:

— Ой, ой, вот тебе, Гнат, и конец! Смотри: от смерти убежал, от вражеской сабли отскочил, а тут не пропадёшь, чертова душа?

Но всё же всё чаще и чаще спотыкался о комки земли. Ноги становились всё тяжелее, а плечо и руку, намоченные холодным дождём, начали сводить судороги...

Останавливался, прислушиваясь, не залает ли где-нибудь собака, но степь была чёрной и безмолвной. Отовсюду мчался ветер, безжалостно бил по лицу, рвал шинель, пытаясь сорвать её с плеч, а его самого бросить на землю.

— А, врёшь, — заскрежетал зубами и, согнувшись уже из злости на дождь и ветер, упорно шагал вперёд.

И вдруг совсем рядом что-то зашуршало.

Притаился, прижался к земле, но было уже поздно; прямо над головой задымилась белым паром лошадиная морда, а чей-то голос хрипло и испуганно крикнул:

— Стой!

Хватился за бок, но револьвера не нашёл. Тогда выпрямился, поднимая руку вверх.

— Кто ты такой? — спросил всадник, подъезжая на лошади. — Подними вторую руку.

— Не могу. Перебита, — ответил Гнат.

— Оружие есть?

— Нет...

Тогда всадник достал револьвер.

— Стой так, — сказал он и подъехал ещё ближе.

Гнат теперь ясно видел всю его фигуру в длинной кавалерийской шинели. Пытался угадать, из какого он войска.

Тот, не опуская револьвера, смотрел на него с недоверием и скрытой ненавистью.

— Откуда сбежал? — спросил он. — Кто?

— Я, — ответил Гнат и остановился. Схватился за голову и только теперь заметил, что где-то потерял будёновку.

Стоял молча.

Так они пристально смотрели друг на друга, и ни один из них не решался завязать разговор. И вдруг всадник спрыгнул с лошади. Вскрикнул: — Гнат!

Это было так неожиданно, что Гнат пошатнулся назад.

— Кондрат, — прошептал он. Оба знали, что находятся во вражеских частях, но никак не ожидали, что встретятся именно так.

Кондрат подбежал к брату и, словно не веря себе, начал трясти и ощупывать его.

— О, отпусти, — вскрикнул Гнат и показал на безжизненную руку.

— Что это? — спросил Кондрат.

— В Волчьем хуторе дядьки перебили.

— В Волчьем? — переспросил Кондрат. — Разве ты был в Волчьем хуторе?

— Нас за Корчеватым озером из засады расстреляли из пулемётов.

— Так вы были под Корчеватым? — спросил Кондрат, и в его голосе промелькнула какая-то неприязнь.

— Мы, — ответил Гнат, и перед его глазами встали картины бегства и боя, из которого спасся только он один.

Они стояли молча, не зная, о чём говорить дальше. Теперь смотрели друг на друга враждебно: уже не казалось, что встретились случайно, просто, как бывшие товарищи и братья.

Прислушивались к дождю и ветру.

Доносившимся откуда-то из темноты долетело лошадиное ржание и обрывки разговора.

— Ложись, — прошептал Кондрат.

— Так это ты натравил на нас кулаков? — спросил Гнат, стоя ровно...

— Да ложись! — вскочил на лошадь Кондрат, но Гнат стоял ровно.

— А я бы тебя не пощадил, — сказал он, растягивая слова, и вдруг взвизгнул яростно и пронзительно:

— Как собаку пристрелил бы...

— Ну? — спросил Кондрат, поворачивая коня, — помолчи лучше...

— Как бешеную собаку, — повторил Гнат.

— А ты кто?... Предатель, — побледнел Кондрат, наклоняясь через седло и снова вытаскивая револьвер... — Ложись!

— Ну, стреляй, — подошёл поближе Гнат, — это же ты убил ребят... Ну!..

Но Кондрат не стрелял. Медленно опуская ствол револьвера, он как будто о чём-то размышлял. Сказал:

— Иди направо... Выйдешь на дорогу — до деревни дойдёшь.

Затем снял шапку и бросил Гнату, резко развернув лошадь.

— Направо, ребята!... Здесь какая-то яма!... — крикнул он, уезжая.

Голоса ушли направо, где-то уже издалека снова заржал конь, и стало тихо.

— Миновали, — подумал Гнат, прислушиваясь.

Снова слышались только ветер и дождь, который холодом ложился на голову и тонкими струйками стекал за воротник. Измученный, он сел на землю и у самых ног заметил шапку.

— Зачем он бросил шапку? — подумал он о Кондрате, надевая её на голову.

Встал и пошёл направо.

Путь всё вёл в гору, и он долго блуждал по нему. Падал в дорожную грязь, долго лежал, тяжело дыша и стоная.

Уже потерял надежду добраться до того проклятого села — как вдруг начало светать. Дорога круто пошла вниз, и он увидел хутор.

Остановился на вершине, сел и смотрел на него: в жёлтых пятнах осенних дубов он стоял тихий и тёплый...

Казалось, что Гнат уже видел где-то это место. И когда присмотрелся — узнал: это был Волчий хутор, только с другой стороны подошёл он к нему.

Он не знал, что делать: сидеть здесь или спускаться вниз — всё равно далеко теперь не уйдёшь.

Туда же, вниз, всего двести-триста шагов, и там будет уютное убежище, покой, тёплый дом... Это так хорошо, а что будет дальше — даже не задумывался.

— А, может, не узнают? — хотел обмануть самого себя.

Какая-то безразличность охватила всё тело. Сидел утомлённо.

Хутор только-только просыпался... Звонко и весело доносился лай собак, над крышами задымился синий дом, возвышаясь ровным столбом в тихом, золотом воздухе. Всё было таким ясным; какое же время выпало на сегодня! Такое тихое и солнечное.

Тоска по тёплому дому ещё сильнее, чем вчера, в непогоду, охватила его. Встал.

— Пусть будет, как будет...

Сделал шаг, но вдруг остановился: неужели Кондрат специально привёл его сюда? Он же знал, что вчера дядьки порубили их здесь. Махнул рукой.

— Пойду.

Вдруг на хуторе поднялась суматоха. По улицам забегали люди, где-то справа затрещал пулемёт, и неизвестно от чего загорелся крайний дом. Донеслись крики, женский вопль и тревожное мычание коров.

Прямо из леса на быстрых лошадях мчалась к хутору будённовская кавалерия.

Уже не осознавая, что делает, не чувствуя боли ни в раненой руке, ни в ноге, он побежал. Бежал навстречу, радостно махая рукой.

Что-то кричал.

Перепрыгнул через ров, перебежал огороды и вбежал в хутор.

Когда выбежал на улицу, за кладбищем ещё раздавались выстрелы, но хутор был пуст...

— Где же наши? — подумал он и вдруг испугался: а, может, ошибся?

Забежал в какой-то двор и постучал в дом. Не дожидаясь, пока откроют, навалился плечом.

— Кто в хуторе? — спросил он, но ответа не услышал; вскрикнул от острой боли, тупо ударившись головой о косяк... Упал на раненую руку и, снова вскрикнув, потерял сознание.

Очнулся в какой-то тёмной кладовке. Попробовал пошевелиться, но правая рука была крепко привязана за спиной к поясу. Тогда взглянул вверх — увидел через окно кусок голубого неба и жёлтую ветку.

Он пытался вспомнить, как он оказался здесь, но ничего вспомнить не мог.

Как же он оказался здесь? Неужели Кондрат его нарочно сюда затащил? А где же его товарищи!

Хотел снова лечь, но привязанная рука не позволяла. Можно было только сидеть, облокотив голову на ступни, или упасть на живот — тогда не было видно окна с голубым небом и жёлтой осенней веткой.

Жёлтый лист! Он ему что-то напоминал? Мучил мозг… Но что же?

— Жёлтый лист... Жёлтый лист... — шептал он.

И вдруг вспомнил.

Было такое же синее небо и жёлтый лист... Это когда их отправляли на фронт... Тогда думалось: бои и, может, смерть на синем поле; взбрыкнёт лошадь от горячей пули, а он предсмертным движением нажмёт на курок револьвера.

Так и случилось, но он избежал такой смерти.

Теперь его, наверное, расстреляют...

Отдельными обрывками всплывали события сегодняшней ночи, но как и кто перенёс его сюда, вспомнить не мог.

О смерти как-то не думалось, хотя он знал, что, если не случится чего-то неожиданного, придёт смерть и...

Закрыв усталые глаза, он подумал:

— Как странно, — к утру меня уже не будет...

Впрочем, он только так думал, потому что где-то в глубине души не верил в это. Не мог себе представить.

Ну, распахнутся двери, и кто-то войдёт... Потом поведут по улицам, а дядьки, выходя из домов, будут смотреть равнодушно.

Выведут за деревню...

— Ну, а дальше? — спрашивал он сам себя и морщил лоб. — Ах, надо же это себе представить! — но зря, — смерть не хотела к нему идти.

— Чёрт его подери, — подумал он, — как-то придётся умереть!

И он готовится встретить смерть как следует. Но зачем там думать о смерти, пока он ещё жив? Если до вечера не придут, то он сможет развязать руку и сбежать через окно... До рассвета в темноте может и не заметят.

Так думая, он сидел час, два, три. Короткий осенний день уже начинает клониться к закату, и надежда, что он ещё до ночи проживёт, растёт.

Теперь он замечает, что хочет есть. Это немного поднимает ему настроение, ведь если бы он должен был умереть, зачем бы ему хотелось есть?

— Какая чепуха! — думает он и осматривает себя. Левая рука безжизненно висит у бока, и это раздражает. — Не помешало бы перевязать, — думает он, и эта забота снова придаёт ему сил.

Осторожно дёргает руку: может, она привязана так, что её легко будет освободить, а тогда...

Скрипит дверь, и в пристройку входит часовой. В серой шинели, в шапке, с ружьём в руках, он такой обычный и совсем не похож на вестника смерти. Он развязывает его и внимательно смотрит на него:

— Одевайся, — говорит он и стоит молча, терпеливо ожидая, пока Гнат наденет шинель.

Теперь Гнат с удивлением замечает, что он босиком. Поворачивает голову и видит свои сапоги в углу под дверью, идёт туда, но часовой останавливает его.

— Сапоги не нужны, — говорит он.

— Не нужны? — спрашивает Гнат. — Почему?

— Да так, — отвечает тот и сам подходит к сапогам. Внимательно разглядывает их и, видимо, довольный, прячет их под шинель.

— Теперь всё кончено, — думает Гнат, и пальцы становятся деревянными, негибкими, а сердце выскакивает из груди и начинает бешено биться.

Гнат никак не может застегнуть пуговицу, а охранник молча смотрит на него.

Он совсем не торопится, этот конвоир, копается в кармане и молчит. Может, думает — пусть поживёт еще немного, может, жалеет его! Это возмущает Гната.

— Пошли, — говорит он и направляется к двери.

Но, дойдя до неё, ошеломлённо останавливается: в густой шерсти мохнатой шапки он видит красную звезду.

— Товарищ, — радостно восклицает он, но конвоир строго отстраняется:

— Какой я тебе товарищ? — спрашивает он.

— Какой товарищ? — смеётся Гнат, — ну, вот такой же, как и все...

— Это в штабе будешь говорить, — видимо, не верит ему часовой. — Иди!

— Да иду, иду! — говорит ласково Гнат и спокойно выходит из сарая.

— Странный ты, — обращается он к красноармейцу, — странный ты, братишка!

Тот не отвечает. Он строго приказывает идти и снова связывает ему руки за спиной.

Они выходят из двора и направляются по улице

Гнат босыми ногами ступает по холодной земле, но ему совсем не холодно... щёки его горят, а в ушах, красных и тёплых, стучит кровь. Подходят к школе, и Гнат с облегчением вздыхает.

Когда он входит в комнату, где располагался штаб, первое, что он видит, — шапка его брата. Разорванная и изодранная, она валяется на столе.

Какой-то человек в будёновке вытаскивает из неё бумаги и внимательно их рассматривает.

— Так вот вы кто? — смотрит комиссар на Гната и поднимается со стула.

— Я, — говорит Гнат, но тот перебивает его:

— Что вы можете мне сказать, господин сотник? Я вас расстреляю!

— Но ведь... Я вовсе не сотник, — говорит Гнат.

Комиссар улыбается:

— Вы ничего получше не придумали?

— Это правда.

— Хорошо, но как же эта шапка оказалась у вас? — спрашивает комиссар.

Гнат начинает рассказывать о своих приключениях, и комиссар, зажегши сигарету, внимательно слушает его.

Это воодушевляет Гната, но когда он начинает рассказывать, как прибежал в деревню, увидев своих, комиссар снова прерывает его:

— А как вы попали к Назаренко?

— К Назаренко? К какому Назаренко? — удивлённо переспрашивает Гнат.

— Вы не знаете Назаренко?

— Нет.

— Никогда не видели?

— Никогда не видел.

Тогда комиссар спрашивает:

— Ваша фамилия Власенко?

— Да, Власенко... — говорит Гнат, удивляясь, откуда комиссар мог узнать его фамилию.

— Мы нашли у Назаренко ваши письма, — говорит комиссар. — Как вы это объясните?...

— Может, это мой брат писал?

— Странное стечение обстоятельств, прямо как в романе, — насмешливо сказал комиссар: — как же вы можете доказать, что вы — это вы?

Гнат молчал; как он может доказать, если ему не поверят, что бы он ни сказал?

— Да, — махнул комиссар рукой. — Дело для меня совершенно ясно. Меня не обманешь! Уведите его...

Гната снова подхватили под руки.

— Подождите! — хрипит он.

— Здесь не о чем говорить, — говорит комиссар, а потом, подумав, добавляет: — Если вы действительно командир эскадрона, то вы должны знать, что я ничего не могу сделать. Завтра мы выдвигаемся, а пленных...

— Подождите до завтра, — говорит Гнат, сглатывая горькую слюну. — Я не боюсь смерти. Но умереть от рук своих — бессмысленно, смешно... Знать, что твоя смерть ни к чему не нужна... Подождите — может, что-то выяснится!

— Зачем же откладывать, — спрашивает комиссар. — Разве это будет для вас лучше? Ведите, — сказал он, обращаясь к стражникам.

Гнат снова рванулся и в отчаянии в последний раз крикнул комиссару:

— Спросите дядек... Здесь вчера останавливался мой эскадрон.

— Хорошо, — устало говорит комиссар; ему уже надоело, как этот ничтожество цепляется за жизнь. — Хорошо, я спрошу дядек.

— Я не выйду из дома, — говорит Гнат, видя, что часовые снова подступают к нему. — Мне не за что умирать. Я не хочу...

— Никому не хочется, — говорит комиссар и приказывает стражникам привести дядей; он хочет быть справедливым.

Затем он минуту молча смотрит на Гната и выходит из комнаты.

Гнат остаётся один.

— Можно выпрыгнуть, — подходит он к окну, но теперь новая мысль останавливает его: какая глупость — бежать от своих!

Неужели он действительно погибнет так бессмысленно и зря?... Такая глупая смерть — от своих!

И когда он представил, как его же выведут за деревню, а дядьки, которые вчера порубили его эскадрон, будут из-за заграждений злобно смеяться над ним, а потом кто-то из своих с ненавистью, как собаку, пристрелит — его охватило отчаяние.

Вскочил, ударившись головой о стенку. Рвался, выламывая руку, чувствуя, как верёвка больно сдирает кожу, но рука была привязана крепко. Тогда, выламывая зубы, стал грызть ремень, упал на пол, начал кататься, ломая перебитую руку.

— Кажется, — кричал он.

И вдруг опомнился: — этого не может быть! Разве возможно так глупо погибнуть? Кто-то из дядек должен его узнать!

Стало стыдно за себя. Робко оглянулся; был рад, что никто не видел его отчаяния.

И когда дверь открывается, он совершенно спокойно встречает комиссара.

Дядьки входят, прижимаясь к стене; неуверенно оглядываются по сторонам. Они недовольны тем, что их втянули в эту историю.

— Этих из соседних домов собрали, — говорит дозорный. — Хватит?

— Хватит, — отвечает комиссар и начинает расспрашивать дядек, видели ли они когда-нибудь этого человека.

Дядьки начинают долго и путано объяснять, тянут слова, чтобы лучше сообразить, что именно им говорить в этой передряге.

— Разве вы меня не узнали? — спрашивает Гнат и видит по их глазам, что они всё-таки его узнали.

— А разве всех, кто здесь был, узнаешь? — уклончиво отвечают дяди. — Здесь теперь много всякого народа ездит.

Потом выясняется, что где-то якобы кто-то из них видел его, но наверняка ли это, этого они сказать не могут... Они все здесь живут возле школы, на окраине хутора, и вчера на расправу не ходили...

— По-видимому, этот человек не лжёт, когда говорит правду, — обращается один из них к комиссару.

— Окраина хутора? — спрашивает комиссар. — Вот он говорит, что именно с этой окраины вчера стреляли по его эскадрону, а потом порубили всех до последнего, окружив у балки. И он один-единственный сбежал. Спасся.

Дядьки вздыхают ещё глубже. Разговор принял теперь совершенно нежелательный для них оборот... Они переминаются с ноги на ногу и говорят, указывая на комиссара.

— Это их дело... Что скажет товарищ комиссар, а они здесь ни при чём... Они живут на окраине и ничего не знают... это не их дело.

Комиссар тогда говорит:

— Тогда мы его расстреляем.

Дядьки снова вздыхают:

— Это ваше дело.

— А не ваше? — кричит Гнат. — Если стрелять по красным, то это ваше дело?

Гнат уже забывает об угрожающей ему опасности; острая ярость и ненависть к этому хитрому, кулацкому гнезду ослепляют его.

Он кричит, угрожает, ругается, показывает свою перебитую руку.

— Чья это работа? — спрашивает он. — Я вас всех узнаю!

Эти его слова неприятно поражают дядек. Их бороды встают дыбом, глаза начинают бегать ещё быстрее. Они переглядываются между собой.

Теперь они совсем ничего не знают, ничего не помнят и никаких выстрелов не слышали. Может, кто-то и стрелял, но они об этом ничего не знают, — кто-то из них был в степи, а кто-то в лесу. Может, человек и не врёт, но они его раньше никогда не видели... А то, что он говорит о том, будто их хутор на кого-то здесь нападал, — это неправда; каждый хочет жить.

— Не верьте ему, — вырвался один, — мы в нейтралитете и ни с кем не воюем.

Тогда комиссар отпускает их и возвращается к Гнату.

— Запутанная история... товарищ... Но ведь, если ничего не выяснится... Вы же знаете неписаные законы... Я здесь не один.

Гнат смотрит на комиссара и видит, что тот уже начинает ему верить, но опасность теперь ещё страшнее.

Через пять минут весь хутор узнаёт, в чём дело, и ни один дядька, боясь наказания, не скажет правды. Ведь он единственный, кто сбежал с боя, и вместе с ним умрёт вся эта история.

— Приведите Назаренко! — приказывает комиссар.

— Что это за Назаренко? — думает Гнат, и, обернувшись, видит высокого широкоплечего мужчину с густой чёрной бородой.

От неожиданности Гнат вздрогнул; он узнал этого мужчину: в его глазах та же нескрываемая ярость, что и вчера, когда он набросился на Гната и рубанул его по руке.

Назаренко, видимо, тоже узнаёт его. Он мгновение пристально смотрит на него, пытаясь понять ситуацию. Затем видит, что у Гната руки связаны за спиной, и улыбается.

Но Гнату, видимо, это только показалось.

Назаренко отступает и, склонив голову, стоит мрачно и неподвижно.

— Назаренко, — говорит комиссар, — этого человека задержали в твоём доме. Ты видел его раньше?

Тот молчит.

— Если ты скажешь правду, мы отпустим тебя, — снова обращается к нему комиссар. — Отпустим. Понимаешь?

Тогда Назаренко медленно поднимает голову и пристально смотрит на Гната. В его глазах загораются злые огоньки, но, когда комиссар подходит к нему, он склоняет голову и говорит спокойно и глухо.

— Видел… Раньше видел.

Гнат с облегчением вздыхает, но ему жаль, что комиссар обещал отпустить Назаренко. Он хочет сказать это комиссару — как же так, отпустить такого бандита, — но комиссар приказывает ему молчать и снова обращается к Назаренко.

— Да, — говорит он. — Мы нашли у тебя письма от сотника Власенко. Скажи, кто этот человек — Власенко, или командир того эскадрона, который вчера останавливался здесь на хуторе? Если ты скажешь правду, — мы тебя не расстреляем.

Назаренко снова поднимает голову, и в его глазах Гнат видит угрозу и скрытую насмешку.

Их взгляды встречаются, и они оба вместе видят бой и их встречу. Они яростно скалят друг другу зубы, сожалея, что не порубили там друг друга.

— Ну, — говорит комиссар, — говори, Назаренко...

— Это господин сотник, — твёрдо отвечает тот, — и письма я от него получал...

— Врёшь! — кричит Гнат. — Это ты порубил мне руку, когда ваш хутор напал на нас... И теперь боишься... Это ты, проклятый кулак, командовал!

Гнат бросается на Назаренко, но комиссар останавливает его и приказывает дозорным крепко держать обоих.

— Успокойтесь, — говорит он.

— Ах, сволочь! — шепчет Гнат, и теперь его беспокоит уже не расстрел, а то, что этому Назаренко могут поверить. Отпустить его...

Комиссар смотрит на них и говорит, с ударением, растягивая слова:

— Назаренко... Мы тебя расстреляем. Но, если ты скажешь правду, мы тебя помилуем... Даже если ты и вправду руководил боем и сам перебил ему руку... Понимаешь, что я говорю? Нам лучше отпустить тебя, чем расстрелять своего. И хутор не тронем. Слышишь?

— Слышу, — отвечает Назаренко.

Он минуту о чём-то думает, потом переступает с ноги на ногу и, глядя Гнату прямо в глаза, говорит решительно и твёрдо. Его губы искривляются в едва заметную улыбку, а в глазах мелькают огоньки: зелёные, красные, синие...

— Нет... это не командир эскадрона... Говорю правду... Мне всё равно, перед смертью лгать нечего. Он господин сотник. Себя спасаю. Говорю правду, отпустите меня...

— Да? — смущённо говорит комиссар и обращается к Гнату. — А вы что скажете?

Гнат видит, что спасения уже нет, и бессмысленная смерть снова пугает его. Он не боится её, но и умирать так он не хочет. Он смотрит на Назаренко, а тот, словно задремав, равнодушно стоит, уже устремив взгляд в землю. Это раздражает Гната.

— Будьте осторожны! — кричит он комиссару. — Будьте осторожны! Мне тоже так казалось, что всё в порядке — из-за этого и погибли ребята. Это кулацкий хутор. Лучше бы сжечь... Перед смертью мне тоже нечего врать.

Гнат рассказывает комиссару обо всех подробностях и просит поверить ему. О смерти он уже совсем не думает и говорит спокойно.

Комиссару приносят какое-то письмо, он внимательно читает его, затем обращается к Гнату:

— Вы говорите, что из восьмой бригады?

— Да, — отвечает тот, — а что, есть какие-то сведения?

— Есть, — отвечает комиссар. — Сведения следующие: кавалерийский эскадрон восьмой бригады выдвинулся на Сандоровку, нам приказано немедленно выдвигаться на соединение с ним.

— Это провокация, — взволнованно говорит Гнат, но комиссар теперь с презрением смотрит на него.

— Всё ясно, — говорит он. — Ведите его.

Гнат чувствует, как начинает кружиться потолок; но сжимает руки и заставляет себя сохранять спокойствие.

Назаренко снова поднимает голову; на его лице появляется злая, радостная улыбка.

— Расстреляйте Назаренко, — умоляет Гнат комиссара. — Расстреляйте его, прошу.

— Хватит! — кричит комиссар, вскакивая из-за стола.

— Отпустите меня!... Я же правду сказал.

Тогда Гнат не выдерживает. Он начинает рваться из рук дозорных и кричит:

— Расстреляйте и его, гада... И его! Я буду знать, что умер не зря!

Он бросается к комиссару, прижимается к нему и снова просит:

— Расстреляйте и его, гада... И его! Я знаю, что вам готовят ловушку... Я знаю, мне всё равно умирать... Меня без Назаренко расстреливать нельзя...

Затем он вдруг успокаивается и говорит:

— Дайте, я что-нибудь напишу, и сравните почерк... Комиссар, подумав, соглашается:

— Ну, ладно.

Он достает из ящика лист и бросает на стол.

— Перепишите, — приказывает он Гнату.

Гнат начинает переписывать и с ужасом видит, что первые буквы, особенно эти проклятые «а» и «о», совершенно похожи...

— Чёрт возьми, — думает Гнат, и перо начинает прыгать в его руке.

— Я не могу, — говорит он, но комиссар наклоняется и сурово говорит:

— Пишите дальше!

Гнат пишет дальше одну строку, вторую. На третьей начинает нарочно растягивать буквы, наклонять их в другую сторону, но они сами, вопреки его воле, снова заостряются, как в том письме, и он ничего не может с ними поделать.

Комиссар берёт листы, сравнивает их.

— М-да, — говорит он и молча смотрит на Гната. — Ну, теперь вам всё ясно?

Гнат краснеет и говорит:

— Да, всё ясно. Это — ужасное недоразумение... Такое сходство...

— Недоразумение? — переспрашивает комиссар, — а я думаю, что это что-то другое...

Он снова сравнивает письма. Снова пристально смотрит на шапку Гната и наконец говорит:

— Ведите обоих.

Гнат смотрит на Назаренко; тот вздрагивает, и Гнат счастливо, почти ласково улыбается ему.

— Ну, что? — спрашивает он.

Назаренко сжимает тонкие губы и тоже улыбается:

— Ведите, — говорит он.

Комиссар машет рукой и отворачивается от них.

На крыльце Назаренко становится рядом с Гнатом и, наклонившись к нему, шепчет:

— Ну, как, господин сотник? — Затем, набрав в грудь воздуха, добавляет: — А рука ещё болит?... Болит? Скоро перестанет! — и толкает Гната ногой.

Их ведут по селу, люди смотрят им вслед, но Гнат этого не замечает.

— Хоть бы побыстрее, — думает он и ускоряет шаг.

Почему-то ему вспоминается смерть коня — он умирал совсем, как человек, его верный конь.

— Это из-за него, — подумал Гнат и оглянулся на Назаренко; тот шёл медленно, словно надеясь на что-то.

— Быстрее! — подгоняли его стражники; возле школы из походной кухни уже начали раздавать обед, а они с самого утра не получали своего пайка и были голодны.

— Подвинься! — кричали они.

Солнце уже садилось за синим хребтом, и из-под леса поднимался холодный ветер.

— Ночью снова будет дождь, — подумал Гнат. — Но какое мне дело, что ночью будет дождь?... Дождь, дождь... — думал он, закрывая глаза. — Какой дождь?

— Ну, ты там, куда? — услышал он вдруг голос. — Иди прямо... Слышишь?

— А может, сбежать? — мелькнула мысль, но он отбросил её как нелепую: бежать от своих...

А потом Назаренко... Назаренко тогда могут отпустить, и он снова наделает бед. Он знает, за что умирает, — с завистью думает о нём Гнат.

Тот идёт уверенно, шагая широким крестьянским шагом. Деловито и спокойно.

— Неужели комиссар не понял? — спрашивает себя Гнат. — А, может, это просто так их ведут за деревню, чтобы проверить?

Они выходят за деревню, мимо кладбища, ветряных мельниц… им говорят идти дальше…

— Какого чёрта они нас ведут так далеко? — снова начинает нервничать Гнат, но вскоре у самой балки стражники останавливают их.

— Стойте так, — говорит старший, поворачивая их лицом к степи, и отходит.

Гнат ждёт, что стражники сейчас начнут стрелять, но те не спешат. Они зачем-то развязывают им руки и на три шага отступают назад. Они так долго это делают!

Наконец щёлкнули затворы.

— Ну, — думает Гнат, но один из них снова подходит и говорит Назаренко:

— Комиссар приказал в последний раз спросить тебя. Если скажешь правду — мы отпустим тебя... Можешь идти прямо в лес...

Назаренко не ответил.

— Ну, — спросил тот... — Будешь говорить?

Тогда Назаренко, как и тогда, на допросе, с трудом поднимает голову и поворачивается.

— Я говорил правду. Он — сотник Власенко...

— Врёшь! — кричит Гнат, но Назаренко, как и раньше, спокоен; он ровно, как каменный, поворачивается к Гнату:

— Господин сотник, будем уже умирать вместе! — говорит он и оскаливает зубы.

— Пусть комиссар будет осторожнее... — кричит Гнат. — В том лесу...

Он не успел договорить. Назаренко бросается на него и валит на землю.

Они катаются по траве, вгрызаются друг другу зубами в тело. Стражники, опустив ружья, не знают, что делать. Пытаются разнять их, но те, как бешеные собаки, корчатся, воют и подпрыгивают.

Наконец Назаренко оказывается сверху, но Гнат подбрасывает его ногой, и они вдвоём, как одно целое, катятся в овраг.

— Убегут! — кричит испуганно старший и достаёт револьвер.

Красноармейцы бегут вниз и на ходу стреляют по беглецам. Испуганно гонятся за ними. Уже на самом дне балки находят их; оба лежат спокойно, крепко обняв друг друга. Оба уже мертвы.

— Пошли, — говорит старший, и они, перекинув ружья через плечо, возвращаются в деревню.

Идут быстро, торопясь, чтобы не остыл их обед.

— Ну, как? — спрашивает их комиссар, выходя из школы.

Старший прислоняет ружьё к стене, зажигает сигарету и отвечает:

— Уже... Тот петлюровец, — до последней минуты притворялся... — и, затянувшись горьким дымом, добавляет: — Чуть не сбежали; такую штуку придумать!

— Ну, ладно... Идите обедать... — говорит комиссар и возвращается в дом.

— Дядьки говорят, что в Сандоровку ближайшая дорога через Корчеватое озеро, через лес, — встречает его там помощник.

— Да, — говорит комиссар и качает головой, — но пошлите дозорных: пусть хорошенько осмотрятся, нет ли там чего-нибудь...

Он зажигает сигарету и смотрит в окно: во дворе идёт мелкий, пронизывающий дождик, и надвигается серый осенний вечер.

— Ах, чёрт... — недовольно бросает он сигарету и возвращается к столу.

— Как ты думаешь? — спрашивает он, но замечает, что помощника уже нет, тот вышел передать его приказ.