Настя

На потолке длинного коридора болталась одинокая лампочка, неприятно моргая желтым светом. Его едва хватало, чтобы разрезать полумрак от стены до стены и рассмотреть квадратные темные таблички. Сквозняк от окна и открытых дверей раскачивал лампочку на тонком черном проводе, и она болталась из стороны в сторону, как маятник, пытаясь достать лучами до всех уголков коридора. Нос щекотал запах еды, лака для волос и туалетной воды, смешиваясь с запахом свежей краски и растворителя. На желтых стенах то тут, то там висели засохшие жвачки, виднелись надписи и грязь.

Я толкнула дверь с цифрой «17» и зашла в это небольшое, убогое помещение. Вдоль стены стояли две деревянные кровати с низкой спинкой, еще одна примыкала к окну. Рядом был пошарпанный письменный стол с разрисованной столешницей и высокий шкаф с приоткрытой дверцей.

— Привет, — сказала мне девчонка, расправляя старый серый матрас с синими полосками. — Яна.

Я кинула на кровать рюкзак и сразу распахнула окно, избавляя комнату от неприятного запаха сладких духов. Свежий, прохладный воздух ударил в лицо, и я совершенно непроизвольно вздрогнула.

— Настя, — небрежно бросила я через плечо.

— Из какой группы? — спросила соседка, распаковывая новое постельное белье.

— Третья.

— Я тоже.

Хотела ответить, что шикарно, но промолчала. Мне, собственно, плевать, откуда она, да и как зовут тоже. Но Яна точно хотела поболтать, и уже открыла рот, чтобы посвятить меня в свою жизнь, и тут же распахнулась дверь в комнату. К нам зашла девчонка с надменным, высокомерным взглядом, сразу оценивая не обстановку, а нас. Ее зеленые глаза под толстым слоем косметики бегали между нами, выискивая жертву. Я не стала играть в гляделки, отвернулась к кровати и расправила уже изрядно потрепанный матрас.

— Мне нужна кровать возле окна, — сказала новая соседка за моей спиной.

— А мне нужно, чтобы сейчас в комнату ворвался Брэд Питт и увез меня на Канары, — ответила я, расстилая постельное белье.

— Что ты несешь? — пискнула она с ноткой отвращения.

Со вздохом и нескрываемым раздражением я повернулась к ней и посмотрела сверху вниз. Девчонка была почти на полголовы ниже меня, хотя ее ЧСВ явно летало где-то в районе солнца.

— У нас разве не обмен мечтами? — удивилась я.

Девчонка оказалась менее дружелюбной, чем Яна, и не стала продолжать разговор. А жаль, я только настроилась на душевные беседы, обмен любезностями. Уже придумала много ласковых прозвищ для этой белокурой красотки, но она ушла. Заняла кровать возле Яны и отвернулась, показав, что она не гордая.

В коридоре становилось очень оживленно и шумно. Девичьи голоса с разной тональностью перемешивались со смехом и даже визгом. И мысленно я снова оказалась там, откуда совсем недавно вышла со скромным пакетом и документами. Духота в комнате, шум, стоящие возле стенки кровати до боли напоминали тюрьму, в которой я провела пять лет. С единственной разницей — здесь я могла выйти в любой момент, а там — нет.

Яна сидела на кровати и читала книгу — что-то из современных авторов, но я не вникала. Она прижималась спиной к стене и ее вдумчивый взгляд покоился на белых страницах. Иногда она хмурилась, сводила брови, и на лбу пролегала вертикальная морщина. Ее пальцы теребили русый хвостик, наматывали прядь, потом разматывали. И так до бесконечности.

Вторая соседка прилипла к телефону, то печатая сообщения, то отправляя голосовые. Делала все громко, будто специально раздражая меня до зубного скрипа. Глупо хихикала, жевала жвачку и лопала пузыри во рту. Ни на меня, ни на Яну она ни разу не обратила внимания, полностью погруженная в свой мир. Из динамика ее телефона раздавались мужские и женские голоса, иногда смех и крики. Она смеялась в ответ, и это бесило еще больше.

До привычного мне отбоя оставалось полчаса, и я искупалась в общей душевой на скользком полу. Вернулась в комнату, выключила свет и легла в кровать. Блондинка зыркнула на меня своим ненавистным взглядом, Яна молча захлопнула книгу и зарылась под одеяло. Плевать, режим есть режим, и правила одинаковы для всех.

Настя

На первой паре перед группой снова выступал куратор — серьезный, немного взволнованный, он делал голос как можно тверже. Студенты еще одной ногой были на летних каникулах, головой — в стенах школы, и сначала долго успокаивались. Прогулка после классного часа стала отправной точкой для начала великой дружбы, и первые десять минут пары в аудитории стоял гул. Куратор терпеливо ждал, пока закончатся разговоры, шепот, смех, кашель и другие посторонние звуки. Постепенно, парта за партой, группа успокаивалась, студенты замолкали и, наконец, наступила долгожданная тишина.

Куратор начал с переклички, называя фамилии в алфавитном порядке, и ставил в журнале отметки, услышав стандартное «здесь», «тут» или «я». Затем он рассказал о дополнительных занятиях, платных курсах и спортивных секциях. Это было интересно — в детдоме я играла в баскетбол, и физическая нагрузка была единственным способом справиться с агрессией. Иногда неконтролируемой. Кажется, здесь мне тоже пригодится спорт, иначе телефон блондинки точно улетит в окно. Или она сама — зависит от того, как дальше будут складываться наши прекрасные отношения. Я посмотрела Полине в затылок и машинально сморщилась, вспоминая ее ядовитый взгляд и писклявый голос. Определенно с ней будут проблемы, с такими девицами всегда много проблем, а портить другим жизнь, чтобы потешить свое самолюбие — их самая важная миссия.

— Также у нас есть движение «Спас», — сказал куратор. — Это наш личный фонд, где студенты помогают детям, старикам, проводят различные ярмарки для помощи нуждающимся. От группы нужны хотя бы пару человек, лучше — больше. Есть желающие?

Я сразу подняла руку. Нет, я не хотела заниматься благотворительностью, но мне нужна хорошая характеристика, и чем больше я буду участвовать в жизни института, тем лучше будет бумажка. Я должна показать себя активной, целеустремленной и еще кучу какой, но не запомнила, что говорил адвокат. Уяснила только одно — нужно быть на хорошем счету у педагогов, висеть на доске почета, получать грамоты, медали, кубки и что там еще дают за конкурсы. Ответственность должна стать моим вторым именем, а лучше — первым. Ради брата я готова даже на общение с другими людьми и делать вид, что мне это нравится.

Пока я держала руку, рядом возникла вторая, и я повернула голову к Яне. Вот же прилипала! Мало того, что она снова бежала за мной по институту, опять села со мной за парту, так еще и в этом дурацком движении хочет участвовать. Неужели она не видит, что я не буду обсуждать с ней парней, косметику и даже книжки?

В детдоме тоже были такие. Но там совершенно иные правила — если ты слабак, то либо терпишь издевательства, либо ищешь защиты у тех, кто сильнее и старше. Только некоторые сначала жмутся, как котята к кошке, а потом плюют в спину. Поэтому доверие — небывалая роскошь, которую нужно заслужить. Но детдом — это другой мир. Там вечная борьба за выживание, а здесь институт, взрослые люди, не нуждающиеся в лишнем куске хлеба или внимании воспитателей, и я искренне не понимала — к чему у Яны такое рвение.

— Девочки, после пар в 302 кабинет подойдите, вас будут ждать, — сказал куратор, и я кивнула.

Четыре пары тянулись целую вечность. Информатика и алгебра еще как-то заинтересовали меня, а вот философия и менеджмент — скука смертная. Я старательно вела конспект и делала заинтересованный вид, но при этом отчаянно боролась со сном.

С трудом дождавшись последнего звонка, я выскочила из кабинета и тут же столкнулась с Полиной. Выглядела она чуть смелее, чем ночью, потому что была не одна, а с помощником. Рядом с ней стоял одногруппник, с которым она сидела за одной партой. Он смотрел на меня в упор, и от его взгляда по спине побежал холодок. Но не от страха. От темных, почти черных глаз.

Я стояла напротив них, сжимая лямку рюкзака и ждала. Они молчали, и мне становилось скучно.

— Что надо? — не выдержала я.

— Еще раз тронешь мой телефон, я тебе волосы выдерну! — сказала Полина.

— Окей, допустим, я испугалась.

И снова тишина. Блондинка злилась, поглядывая на парня, а он не реагировал, стоял молча и выглядел абсолютно безразличным. Мне бы просто уйти от них, но старая привычка крикнула внутри, что сбегать нельзя. Уходя, ты показываешь свою трусость, и должен стоять до последнего. Даже если в тишине, даже если бьют. И я стояла, ждала, злилась, что они тратят мое время.

— Пошли? — наконец, ожил парень.

Полина, подняв подбородок, ушла первой. И ее гордость была такой нелепой, что я не удержалась и хмыкнула. Одногруппник лишь взглянул на меня и тоже ушел, и только после этого я двинулась в тот самый 302 кабинет.

Возле кабинета, переминаясь с ноги на ногу, стояла Яна. Издалека я видела, как она нерешительно клала руку на ручку, но тут же одергивала. Это позабавило меня еще больше, чем гордая Полина, и я с упорством танка сама толкнула дверь.

В кабинете было несколько студентов, и все разом обернулись на нас, но быстро потеряли интерес. И правильно, что на нас глазеть — обычные студентки: я с гневным взглядом после встречи с тупой блондинкой, и Яна, робко стоящая позади меня. Да уж, ей бы таблетки для храбрости выпить, чтобы не превращаться в статую перед новыми людьми.

— Какая группа? — спросил парень возле учительского стола, и я хотела ответить, но слова застряли в горле.

Те же темные глаза, что пару минут назад смотрели на меня в коридоре, сейчас пристально уставились на нас.

— Третья, — пропищала Яна.

— Меня зовут Тимур, я главный движения. Берите анкету и заполняйте.

Мы с Яной взяли листочки, и я быстро вписала свои данные. Ничего особенного — фамилия и имя, номер группы, номер телефона и чем готовы заниматься. Я поставила везде галочки — мне плевать, я могу и огород бабуле вскопать, и собачий загон убрать. Лишь бы это отразилось в характеристике, а в опеке увидели, что я белая и пушистая. А чем заниматься нужно для этого — совершенно неважно. Тем более, после уборки грязных унитазов в детдоме меня не испугать никакой работой.

Тимур тихим, спокойным голосом рассказал про движение, обещал всех добавить в общий чат, а я не могла оторваться от его глаз. Что за ерунда? Он только что стоял с Полиной, а теперь здесь. Пока я плутала по коридору в поисках нужного кабинета, он добежал быстрее. Но где же тогда тупая блондинка? И почему он спросил про номер группы, если и так знает?

Я встряхнула головой, чтобы перестать думать о ерунде. Какая мне разница, чем они занимаются и вообще кто они. Мне нужно только показать себя примерным, старательным студентом, а как и с кем это будет достигнуто не имеет значения.

Тимур сказал еще пару напутственных фраз, и отпустил нас. Я вышла из кабинета первой, и быстро спустилась на первый этаж. Оставалось только одно дело — записаться в секцию баскетбола. Я уже представляла, как в суде куратор будет говорить, что я хорошо учусь, занимаюсь благотворительностью и участвую в соревнованиях. Красота! Такой точно отдадут брата под опеку. Жаль, в сутках всего 24 часа, я бы еще чем-нибудь занялась.

Походив по коридорам первого этажа, я нашла спортивный зал спустя долгих пятнадцать минут. Открыла дверь, сразу услышала стук мяча, скрип кроссовок и мужские голоса. В просторном светлом зале парни в черной форме играли в баскетбол, и сначала я просто смотрела. Сразу нахлынули воспоминания: теплый мяч на ладонях, запах пота и резины, насквозь промокшая футболка. Я любила спорт, но в баскетбольную секцию попала случайно — меня позвал учитель физкультуры из-за высокого роста. А потом втянулась так, что к выпуску из детдома играла лучше пацанов, полностью отдавая себя игре.

Наконец, на меня обратили внимание, и от команды отделился один парень, объявив пятиминутный перерыв. Он быстро и бесшумно подбежал ко мне, а я открыла рот от удивления. На меня снова смотрели черные глаза под такими же черными ресницами, и это было уже совсем не смешно.

— Слушаю, — сказал он и вытер лицо подолом длинной футболки.

— Как ты это делаешь? — не удержалась я.

— Что? — удивился парень и упер руки в бока.

— Перемещаешься. Только что был в 302 кабинете, теперь здесь.

Непонимающий, удивленный взгляд парня застыл на моем лице, оценивая — адекватна ли я, что за чушь несу и вообще зачем пришла. А мне правда было интересно, почему за последние полчаса я трижды столкнулась с одним и тем же парнем, и где я его встречу еще в стенах института.

Когда до парня дошел смысл моего вопроса, а я уже хотела повторить, он пару раз моргнул, губы растянулись в улыбке, а потом засмеялся. Я не понимала, что здесь смешного, и только наблюдала за ним.

— Этой мой брат, Тимур, — со смешком пояснил он. — У меня еще один есть, он на первом курсе.

— Офигеть вы похожи, — честно сказала я.

— На самом деле, не очень. Только глазами. Но путают нас часто, потому что маленькая разница в возрасте.

— Ясно, — кивнула я. — Я пришла записаться в секцию баскетбола.

Парень сразу стал серьезным и, судя по выражению лица, готовился отказать мне.

— Я не против, и рост у тебя подходящий, но у нас девчонок нет. Если кто-нибудь еще придет, чтобы набрать группу…

— Зачем мне девчонки? — я перебила его. — Я могу и с пацанами заниматься.

Он с сомнением посмотрел на меня, и стало совсем обидно. В детдоме не разделяли по полу, и все занимались одинаково. А тут гендерные стереотипы — раз девчонка, значит, может только ногти красить и платья носить.

Я решительно скинула рюкзак, обошла парня и свистнула пацанам. Они обернулись на меня, и я подставила ладонь, показывая, что приму пас. Мяч тут же полетел ко мне в ладонь, и я, без особых усилий закинула трехочковый. Кто-то из наблюдающих присвистнул, и я с гордостью снова подхватила мяч у кольца.

— Давай один на один, — крикнула я.

Брат Тимура улыбнулся, подбежал ко мне и приказал парнями расступиться. Пацаны дружно прижались к стене, чтобы с интересом понаблюдать за игрой своего тренера и какой-то худой девчонки. Наверняка готовились посмеяться над моими жалкими попытками показать себя достойным соперником, но я была уверена в своих силах.

Тренер оказался хорошим игроком, хотя было видно, что жалеет меня, не выкладывается по полной. Но я провела кучу времени в спортзале, и легко обходила его, отбирала мяч и закидывала в кольцо даже с большой дистанции.

— Ладно, — сказал он, перехватывая мяч у кольца. — Я вижу, неплохо играешь.

— Я пять лет играла в… — я осеклась. — В школе. И команда у нас была смешанная, так что никаких поблажек. Плакать из-за сломанного ногтя не буду.

— Как зовут тебя?

— Настя, — ответила я и отряхнула руки.

— Номер давай, Настя, скину расписание тренировок. Меня Матвей зовут.

Я продиктовала ему номер телефона, окинула взглядом парней из команды и на мгновение почувствовала себя снова в детдоме. Тот же яркий свет от больших окон под потолком, лавочки вдоль стен, разметка на полу. Только зал в детдоме был раза в три меньше, и не видел ремонта много лет. Перед глазами мелькали картинки, как я бегаю с мячом, как меня толкают парни, потому что там никто никого не жалеет. Там другие правила, и всем плевать — занимаешься ты пять лет или только пришел. Часто победа доставалась тому, кто более агрессивен и беспощаден, даже если жестко нарушались правила. Первое время я набивала кучу шишек, разбивала колени, зарабатывала растяжения и вывихи. А потом научилась группироваться при падении и в целом свыклась с мыслью, что спорт — это всегда физическая травма.

— Скину позже, — сказал Матвей и убрал телефон. — Приходи, посмотрим, как ты в команде работаешь.

И снова этот взгляд черных глаз, пробирающий до мурашек. Даже не понимаю — почему такая реакция, подумаешь, необычный цвет глаз. Но за этой темнотой словно скрывалось что-то загадочное и опасное. И хотя Матвей смотрел дружелюбно и заинтересованно, мне было неуютно.

Я по старой привычке хлопнула его по плечу и ушла из зала. Три брата с одинаковыми глазами, и с каждым придется взаимодействовать. От этого почему-то тревожилось внутри, чувство опасности не покидало меня, но я старалась оттолкнуть его. Ничего особенного: три похожих человека, учатся в одном институте, такое бывает. Меня это совершенно не касается, я должна думать только о своей цели, а не о парнях, которые просто будут нести какую-то функцию в моем плане.

— Матвей—

Я смотрел вслед уходящей девчонки, и, кажется, зависал слишком долго. Дверь уже как пару минут закрылась, а я еще смотрел. Странная какая-то эта Настя, и по плечу так ударила, как пацаны не бьют. Принимать в свою команду девчонку не очень хотелось — парни отвлекаться будут, думать не об игре. Но отказать не смог, и теперь придется слюни подтирать у всех, когда ее футболка задираться будет.

Остается надеяться, что пара тренировок, и она сама отвалится. Погоняю ее хорошенько по залу, и как бы не строила из себя крутого парня, все же она девчонка. Физиологию не обмануть, а я беспощадный капитан.

Я схватил мяч и кивнул пацанам, они сразу вернулись в игру, и уже через пару минут забылся визит странной девчонки с грустными глазами. Нам нужно подготовиться к соревнованиям, чтобы выйти в студенческую лигу региона. Парни почти готовы, тренировались все лето, осталось только победить парочку сильных команд.

После игры я принял душ, надел джинсы и черную футболку. Выпроводил парней и закрыл зал, а за дверью меня уже ждал старшенький. Тимур стоял возле окна, уткнувшись в телефон. А раз он был здесь, значит, есть работа.

— Пошли у общаги Марка подхватим, ехать надо, — сказал Тимур и кивнул в сторону двери.

Меня, собственно, никто не спрашивает — хочу я этого или нет. Быть средним вообще отстой: старшего любят за серьезность и взрослость, хотя он всего на год старше, младшего — за то, что он самый маленький. А я просто средний. Как мост между двумя островами, как запятая между словами. Вроде нужная штука, но и без нее можно обойтись.

Наш отец, крайне уважаемый человек, иногда даже забывает о том, что я есть. Типа: Тимуру машину, Марку деньги. Ах, да, есть же еще промежуточный, ну так уж и быть, тебе хороших отцовских люлей. Я клянусь, в детстве получал больше братьев, потому что дразнил младшего и дрался со старшим. Я всегда был самым шумным и активным, наш отец с непробиваемым спокойствием терпеть это во мне не мог. Матушка лишь вздыхала — Матвей пошел характером в дядю. Хотя никакого дяди у меня нет. И если бы не отцовские глаза, чем мы похожи с братьями, можно было подумать, что я от соседа.

И вот, если приходит задание от отца, то обязательно на телефон Тимура. Он же старший! Он вон какой серьезный, умный, спокойный. Настоящая отцовская гордость. Тимур даже выражение лица у отца копирует, так хочет быть похож на него.

Марк он другой. Он спокойный, но уж очень девочек любит и гулять. Избалованный, жуть, хотя разница в возрасте всего два года. Не занимается спортом, ест всякую ерунду, смотрит тоже ерунду.

Под свое мысленное ворчание я дошел в компании брата к общежитию. Почему нельзя было позвонить младшенькому, чтобы он к машине сам подошел? Или его на руках мы будем нести, чтобы, не дай бог, ножки не устали у малыша. Марку на дело и все остальное было глубоко плевать. Он стоял у женского корпуса в компании какой-то девчонки, которая уж слишком громко смеялась, закидывая голову назад. Да уж, приведи ты такую домой, отца схватит звуковой инфаркт.

Девчонка всячески пыталась флиртовать с Марком. Поправляла волосы, кончиками пальцев касалась плеча брата. А он стоял, как вкопанный. Руки в карманах джинсов, взгляд пустой и ни капли интереса. Смотрел то куда-то в сторону, то на девчонку. А она так старалась понравиться ему, что меня чуть не стошнило.

Не в силах выдержать эти сопли, я отвернулся, и мой взгляд уперся в Настю. Она медленно шла к общежитию в своих мыслях и, кажется, не замечала меня.

— Привет спортсменам, — сказал я с улыбкой, и она вздрогнула.

Она окинула взглядом меня, потом Тимура и Марка. Сравнивала, наверное. Но мы и правда не сильно похожи, если знать нас. Глаза, волосы одинаковые, а вот фигура у Тимура лучше — он плотнее. Марк вообще дохлик, но у него черты лица мягче, что-то от матери досталось.

— Здоровались вроде, — сказала она и снова посмотрела на Тимура. Еще бы, старшенький для девчонок как магнит со своими мускулами и грубыми скулами.

— Нет, ты влетела в зал и наехала, что я телепортируюсь по институту, — хмыкнул я.

Настя прищурилась, но губы слегка дрогнули в улыбке. И тут же снова стала серьезной, даже слишком. Прошла мимо, столкнулась с девчонкой взглядом и нырнула в общагу.

— Кто это? Лицо знакомое, — сказал Тимур позади меня.

— Пришла ко мне на баскетбол записываться. Судя по всему, у тебя она тоже была.

— Может быть, — протянул брат и крикнул: — Марк, твою за ногу, долго ждать тебя?

Младшенький тут же попрощался с девчонкой и подошел к нам под ее пристальный взгляд.

— Поехали, — рявкнул Тимур. — Нашел время!

Марк не отреагировал на выпады брата, и молча доплелся до машины, даже не поменяв выражение лица. Собственно, он вообще редко когда его меняет, сохраняя равнодушие в любой ситуации: будь то стрелка, свидание или дискотека.

Мы приехали в спальный район, поискали парковку возле девятиэтажного дома и остановились возле подъезда. Тимур вышел первым, мы с Марком выскочили следом. Старшенький разговаривал по телефону, а через пару минут держал ручку подъездной двери. Резко дернул ее и открыл без домофона. Мы молча поднялись на третий этаж и остались на лестнице.

Тимур позвонил в квартиру, щелкнул замок, и на площадку вышел мужик лет пятидесяти. Он вздрогнул, увидев здоровяка, и хотел уже сбежать, но старшенький не позволил, конечно. Схватил дверь и сделал шаг к мужику.

— Долг когда вернешь? — сказал Тимур. — Сроки вышли.

— Я… помню. В понедельник привезу, — испуганно залепетал мужик.

— В субботу и ни днем позже. Мы найдем тебя везде, так что не думай бежать. Понял?

— Понял, — кивнул мужик.

Тимур еще минуту сверлил мужика взглядом, пока тот сжимался рядом со здоровяком, а потом отпустил дверь. Как всегда, наша помощь не пригодилась, и зачем только старший таскает нас с собой? Я хотел задать этот логичный вопрос, но Тимур уже звонил и отчитывался отцу. Кто этот мужик и что он должен, нам, конечно, не скажут, мы с Марком чисто как приложение к брату. Как пугающий фактор. Я знал только одно — отец давал деньги в долг под большие проценты, а потом мы выступали в роли коллекторов для тех, кто отказывался выполнять условия сделки. Не особо приятная задача, но попробуй возразить отцу. Нас и так выкинули с квартиры и заставили жить в общаге, а если будем сопротивляться, то и денег лишимся.

По дороге в общагу Тимур купил пиво в банках, и без труда прошел мимо вахтерши — до безобразия вредной Елены Васильевны. И хотя мы все совершеннолетние, алкоголь был под строгим запретом, как и девчонки в нашем корпусе. Только Тимур мог пронести, что угодно, ему вообще много чего разрешалось, потому что он был главным не только в нашей семье, но и в этой общаге.

Настя

Ночью спалось крайне ужасно. Мне снился плачущий Павлик в тот день, когда я выпускалась из детдома. Он отчаянно цеплялся пальчиками за мои ноги, и рыдал так, что сбежались все воспитатели. Только во сне я сказала ему, что пошутила, и мы вместе уходим домой, а в жизни все было иначе. Пашку силой оторвали от моих ног и прогнали меня, сказав, что чем дольше мы прощаемся, тем хуже мальчику. И я ушла. Потому что мне исполнилось восемнадцать, и держать меня дольше никто не мог, конечно. Я и сама рвалась на свободу, но ради брата была готова остаться даже на десять лет — столько ему осталось до выпуска. Лишь бы быть с ним рядом.

Проснулась я резко, с бешеным сердцем и долгим осознанием, где нахожусь. Быстро окинула взглядом комнату и уткнулась в подушку, с силой прижимая ее к лицу. В ушах еще стоял плач Павлика, его крик в руках воспитателя и мольба не оставлять здесь. Я так и не смогла собрать себя после этого. Развалилась в той комнате на мелкие кусочки, и осталась такой же.

Я хочу приходить к брату каждый день, но знаю, что от этого только хуже нам обоим. Каждая встреча как лезвие по сердцу, его соленые слезы капают на незаживающую рану, вызывая такую боль, что выть хочется.

Когда умерла мама, только Павлик удержал меня от падения в бездну. Еще не до конца осознавший, что произошло, он не отпускал мою руку несколько дней. Даже спал на руках у меня, боясь новой обстановки и людей. Совсем крошечный, он долго привыкал и сбегал из своей комнаты в мою. Его ругали, меня тоже, но по-другому справиться с горем он не мог.

Уснуть я больше не смогла, и с первыми лучами солнца ушла в столовую. Сделала себе скромный завтрак — хлеб и тонкий кусочек дешевой колбасы. Холодильник был забит продуктами других девчонок, и смотреть на чужие пакеты было до безумия тяжело. Сыр, масло, йогурт — я не могла себе позволить ничего из этого. Адвокат загнул такую сумму, что курьером мне придется работать несколько месяцев. А мне нужно запустить дело раньше, чтобы как можно быстрее забрать брата.

Невкусная колбаса встала поперек горла, и я пожалела, что вообще купила ее. Надо было обойтись только хлебом — до ужина этого вполне достаточно.

Я сидела за столом и пила кипяток из своего стакана. Наблюдала, как по стене ползет большой жирный таракан и завидовала ему — даже у него рацион явно лучше, чем у меня.

Но завидовать таракану пришлось не только в плане еды. На паре куратор сказал, что нам нужен общий фонд для покупки украшений, бумаги и прочей ерунды. Отвечать за сбор средств назначали третьего брата, как выяснилось, его зовут Филатов Марк. Уже на перемене в общей группе пришло сообщение о том, что нужно сдать деньги как можно быстрее, чтобы успеть купить подарки педагогам к дню учителю. И сумма была озвучена довольно большая для меня, равная двум сменам на работе.

И тут возникла дилемма. Как сирота, я не обязана сдавать деньги на все эти приблуды. Но для этого мне придется признаться группе, что я детдомовская. А это позор, как ни крути. И чтобы избежать ненужных разговоров в мою сторону, я перевела всю сумму. Что же, придется в выходные взять двойную смену. Это плата за то, чтобы быть как все. Меньше всего мне хотелось говорить правду: кто-то начнет жалеть, другие осуждать. И определенно кличка «сирота» не оставит меня до конца учебы.

В конце последней пары нас с Яной дернули в этот дурацкий фонд, куда я подписалась ходить. Собрали в том же кабинете, но пришли не все, кто был вчера. Я насчитала только десять человек вместе с нами и главным, а вчера было в два раза больше.

— В субботу у нас выездное мероприятие, — сказал Тимур. — Едем помогать семье делать ремонт. По времени рассчитываем часа на четыре. Кто сможет?

Даже не думала, что планы так быстро могут рушиться. Только две пары назад я хотела выйти на работу, как появляется задание. Меня накрыла безысходность — я должна успеть везде, но смогу ли? Может, к черту этот фонд, попробую и так обойтись? Но уже тянула руку и встречалась с черными глазами Тимура. Я не готова ждать лишний год, должна успеть везде и не заставлять страдать брата. В конце концов, можно поработать и до ночи. И тут же реальность накрывает меня с головой — в общагу я смогу попасть только до десяти, потом придется ночевать на улице.

— Пятеро, — добавил Тимур. — Больше нет желающих?

В ответ ему прозвучала тишина.

— Ехать далеко, могу четверых забрать от института, — сказал Тимур. — Кто поедет со мной?

И снова я протянула руку. Если есть возможность не тратить деньги на проезд, то почему бы и нет? Даже если придется оказаться с этими жуткими глазами в одной машине. Но радует, что моя самоназванная подруга тоже протянула руку, выражая желание поехать на первое задание в машине с главным. Отлично, если Тимур окажется вампиром, скормлю ему Яну. Она меньше, толще и молчаливее.

— Скину информацию в группу. Если вопросов ко мне нет, можете идти.

У меня был только один вопрос: как родители смогли отксерокопировать ребенка? Или они размножаются почкованием? Очень было интересно, на самом деле, видеть настолько похожих людей, не являющихся близнецами. И я даже засмотрелась на Тимура, но чем больше я рассматривала его, тем больше видела различий с Матвеем. Хотя откуда мне помнить? Столкнись я с ними в коридоре, даже не различу. Единственная разница, которую я пока заметила — улыбка. Матвей улыбался, Тимур серьезный, как танк. Марк тоже хмурый и молчаливый, даже когда блондинка болтает без умолку.

Ребята начали уходить из кабинета, и мы с Яной тоже поднялись со стульев.

— Задержитесь, — сказал нам Тимур.

Он присел на учительский стол и скрестил руки на груди, останавливая нас одним взглядом. Мы спорить не стали, подошли ближе и остановились напротив Тимура.

— В десять ноль-ноль отъезжаем. Ни минутой позже. Терпеть не могу опозданий, так что постарайтесь быть вовремя. У главного входа будет стоять черная машина.

Это была не просьба, не уточнение, а приказ жестким, властным тоном, как у начальника. И смотрел он на нас так же — свысока, надменно, требуя полного подчинения. Даже директор в детдоме так не разговаривала с детьми, лишь некоторые воспитатели не уставали показывать нам наше место. Но некоторые дети этого действительно заслуживали — хамили, дрались, могли даже плюнуть в надзирателя. Только сейчас мы с дрожащей Яной не сделали ничего, чтобы на нас так смотреть и показывать свою власть.

— Сверим часы? А то вдруг у нас разное время? — хмыкнула я со злостью.

Тимур наградил меня таким жестким, колючим взглядом, что спина заледенела. Я выдержала его, еле удержавшись от того, чтобы скривить лицо. Неприятный тип, слишком холодный и грубый, и, хотя я сама была такой же, в других эти качества не выносила.

— С собой что-нибудь нужно взять? — сказала Яна, разрезая неловкую тишину.

— Одежду переодеться. Все остальное уже куплено. Можно перекус.

Я только хотела сказать, что четыре часа можно и без еды пережить, но захлопнула рот. Кажется, не лучшая идея дерзить главарю фонда, который мне будет писать характеристику. Наоборот, я должна быть милой, доброй и пушистой. От этой мысли возник рвотный рефлекс, и пришлось покашлять, отвернувшись от Тимура.

— Можно идти? — спросила я и посмотрела на часы. Уже началась тренировка, и мне бы уйти пару минут назад, чтобы успеть на разминку.

— Можно, — кивнул Тимур. — Не опаздывать!

— Да вроде не… — тупые, хотела сказать я, и снова заставила себя заткнуться. Господи, как же научиться нормально общаться с людьми!

Оставив Тимура додумывать конец фразы, я выбежала из кабинета и помчалась на тренировку.

Матвей

Тренировка шла уже десять минут, как распахнулась дверь в зал и влетела Настя. Пробубнила что-то про опоздание, не дала мне сказать ни слова, и сразу исчезла в раздевалке. В мужской, блин, раздевалке! Я со стоном неизбежности повернулся к парням, которые, конечно же, бросили разминку, чтобы понаблюдать за девчонкой. Как дикари, честное слово, уставились, будто никогда девушек не видели.

— Продолжаем! — крикнул я, возвращая внимание к тренировке. — Бег вокруг зала.

Сколько там девчонкам надо на переодевание? Минут двадцать? Ну что же, я даже засек время, интересно стало. И только нажал на таймер, как Настя выскочила из раздевалки в длинных черных шортах и белой майке. Тут же пристроилась позади парней и побежала с ними. Я только наблюдал, как хвостик из темных волос болтается в разные стороны. Я думал, она не придет, поймет, что с парнями заниматься все же сложно, особенно в сформированной команде. Может, даже надеялся на это, потому что видеть девчонку среди своих пацанов было очень странно.

— Ускоряемся! — крикнул я.

Парни прибавили скорость, Настя тоже не отставала. Более того, на третьем круге пацаны уже вспотели и запыхались, а ей все равно. Она с грацией сайгака бежала легко и непринужденно, и уже на пятом круге начала обгонять парней. Я был удивлен, мягко говоря. Но хорошей выносливости все же не достаточно для хорошей игры в команде, и я уже продумывал новые испытания.

— Замедляемся и останавливаемся. Разминаем руки, ноги во время шага.

Настя шла первой, и делала все профессионально. Сразу видно, что со спортом она знакома, и знает, как правильно разогреть суставы перед нагрузкой. Но восхищаться было некогда — я же обещал загонять ее.

— Отжимания! — снова крикнул я.

Но и тут она меня удивила хорошей подготовкой. Да уж, я не ожидал, что девчонка будет заниматься наравне с парнями и даже лучше них. На лице Насти я не видел усталости, недовольства или желания убить меня. Ей нравилось заниматься, она выполняла команды легко, не обращая ни на кого внимания. С усердием отжалась, потом подтягивалась, и постояла в планке две минуты. Парни уже с мольбой о пощаде смотрели на меня, не согласные участвовать в этом издевательстве. Такой долгой разминки у нас еще не было, но хотят любоваться симпатичной мордашкой, пусть терпят и нагрузки. Мне же нужно посмотреть, на что способен мой новый игрок!

— Разбиваемся по парам и отрабатываем ведение и броски.

Все проигнорировали мою команду, и это начинало злить. Конечно, они хотели с девчонкой в паре встать, вот и замерли, как мертвецы. Пришлось самому разделить пацанов, а Настю забрать себе, потому что пары ей не досталось.

Мы отработали с ней нападение, ведение, броски и много раз повторили одно и тоже. Она не жаловалась на усталость, передавала мяч с максимальной точностью, легко и высоко подпрыгивала, чтобы сделать бросок. Работала усердно и сосредоточенно, не отвлекаясь на других. Таких стараний я не видел ни у кого из команды, и медленно приходило осознание, что я был не прав.

Потом мы разбились на две команды и начали игру. И здесь возникла первая проблема — обычные кроссовки Насти скользили по полу, и она поскальзывалась. Прокатывалась несколько сантиметров, но удерживалась на ногах. Ей это не особо мешало, но меня отвлекало — не хотелось бы травм на тренировке. Вообще не понятно, если она долго занимается баскетболом, то должна знать, что нужны специальные кроссовки. Тренироваться в обычных кедах неудобно и опасно — и она наверняка в курсе этого.

Сначала парни играли осторожно, стараясь не толкать Настю, а потом разыгрались. И когда в очередной раз на нее налетели, она повалилась на пол, и я замер. Но девчонка даже не заметила этого — быстро перекатилась и вскочила, не жалуясь, не вздыхая, не хватаясь за ушибленные локти. Воспользовалась замешательством соперников и забросила мяч в корзину.

На перерыве парни ушли за водой в раздевалку, а Настя осталась на лавочке. Сидела уставшая, вытирая пот с лица, но я не увидел у нее бутылку. Мне показалось это странным — на тренировке нельзя без воды, особенно после игры. Хотелось бы мне сказать, что это не мое дело, но как капитан команды я нес ответственность за каждого игрока. И нет, это не жалость! Это точно не жалость, потому что у меня на поле все равны, даже если другого пола.

Я сел рядом с Настей и протянул бутылку. Она с удивлением посмотрела на меня, потом на воду, будто я ей отраву предлагаю. Брать не стала, сомневалась, хотя после такой активной работы на поле спортсмен должен умирать от жажды.

— Пей! — твердо сказал я. — Иначе играть не пущу больше. Нельзя не пить.

Она нехотя вырвала у меня бутылку, открутила крышку и посмотрела через горлышко, закрыв один глаз.

— Ты туда не плюнул? — спросила она.

— Чего? — удивился я. — Мне что, пять лет?

Она хмыкнула и припала к бутылке. Пила жадно, большими глотками, и вода стекала по подбородку. Я хотел не смотреть на это, но смотрел. И как пьет, слегка запрокинув голову, и как вода капает на майку. И как ее глаза бегают по залу, словно должен прийти кто-то или боится кого-то.

Она выпила все. Нет, мне не жалко, конечно, у меня в раздевалке еще есть вода, но можно же лопнуть. Даже я после часовой пробежки по жаре столько не пью, тем более, залпом.

— Вкусно, — сказала Настя, и я открыл рот. — Не то, что в общаге вода из-под крана со вкусом ржавчины.

— Вообще из-под крана воду не пьют.

— Почему? Она же питьевая.

— Ну… не знаю. С детства меня родители учили так.

Настя лишь кивнула и промолчала. Держала в руках бутылку, не сминая ее, и задумчиво смотрела перед собой.

— Тебе кроссы нормальные нужны, — сказал я и посмотрел на ее кеды. — В этих здесь как на коньках.

— Нормально.

— Травму получишь, — возразил я.

— Заживет, — ответила Настя и посмотрела на меня. — Нудеть у вас семейное? — и тут же добавила: — Я пошутила. Не обращай внимание.

Я вообще уже ничего не понимал, а хотел понять. Даже не знаю, зачем.

— Ты в какой школе училась? Где так хорошо тренируют?

— В первой, — не задумываясь, ответила Настя.

— В первой я учился, и у нас точно не тренировали девчонок, — засомневался я.

— Значит, во второй.

— Второй нет школы.

— О боже да какая разница? — вспылила она и подскочила с лавки. — Я тренироваться пришла, а не на глупые вопросы отвечать!

Она сунула мне в руки пустую бутылку, схватила мяч и убежала к кольцу. Тренировалась одна, а я молча наблюдал за ее стараниями, за тем, как ловко она бегает по залу. К ней присоединились парни, и вот уже она не одна, а я все еще наблюдал. В голове крутилось столько вопросов без ответов, что задымился мозг. И вот для чего мне это? О соревнованиях надо думать, а не о том, почему чужая мне девчонка ведет себя так странно.

Понимая, что пора бы продолжить тренировку, я поднялся со скамейки, обернулся и застыл на месте. Возле двери, наблюдая за игрой, стоял Тимур. Впервые старший брат показался здесь, и, проследив за его взглядом, я понял, на кого он смотрит.

Настя

Уже под конец тренировки я ощущала каждую мышцу на теле, но мне это нравилось. Больше двух месяцев перерыва сказались на моей форме, но тело помнило ту боль, что приходила после нагрузки. Я любила эту боль — она помогала не думать, и быстрее засыпать. Она выгоняла все дурные мысли, злость, ненависть и желание убивать. А это очень важно, зная, что на соседней кровати глупо хихикает блондинка, с которой мы не поладили.

Я зашла в раздевалку за вещами, и пацаны тут же, не сговариваясь, посмотрели на меня.

— Парни, я не смотрю, возьму вещи и уйду, — сказала я, схватила свой рюкзак и быстро вышла.

Я не стала переодеваться — до общаги можно добежать и в шортах. После такой тренировки я срочно нуждалась в прохладном воздухе, пахнущем свежестью, а не потом и грязными носками.

— Насть, женская раздевалка чуть дальше, — сказал Матвей, едва я появилась с вещами.

— Мне и так нормально, — отмахнулась я. — Не переживай, смотреть на трусы парней и свои показывать не собираюсь.

— И все же, — настаивал черноглазый брат и уже начинал бесить меня.

У него не было холодного взгляда, как у Тимура, а тон казался больше заботливым, чем командным. От Матвея не пахло властью и желанием доминировать, скорее, наоборот. Хотя он капитан и тренер, казался скорее старшим товарищем, а не начальником, как его брат. Но его настойчивость, желание указывать и учить жутко раздражали меня, как и жалость, с которой он протягивал бутылку.

— Слушай, ты гонял меня, как пацанов. А как раздевалка, так вспомнил, что я девчонка? Нет уж. Все должно быть честно — здесь я парень.

Он цокнул языком — ему явно это не по душе. Эти братья вообще умеют не командовать? Старший взбесил меня, теперь и этот. Как же хочется послать их всех к черту! Но тут же перед глазами возник образ грустного Павлика, и пришлось сдержаться, крепче сжав лямку рюкзака.

— Бывай, братан, — сказала я, копируя пацанов с детдома и хлопнула Матвея по плечу.

Он сначала секунду смотрел на меня, а потом начал смеяться, схватившись за плечо. Я даже замерла от неожиданности — и что такого случилось? И вообще он всю тренировку был злой и хмурый, и я уже подумала, что ошиблась в нем. Вчера он казался более приветливым и улыбчивым, а не как его братья.

— Ну бывай, БРАТАН! — передразнил Матвей, и я улыбнулась.

— Вы так не говорите, да? — поняла я.

— Не говорим, — смеялся Матвей. — Можно сказать удачи, пока, давай. И вообще бить меня прекращай, у меня от тебя синяки на теле.

— Окей, товарищ капитан, — сказала я с улыбкой.

Матвей схватил подол футболки и потянул наверх, чтобы вытереть лицо, а я, как дура, посмотрела на его пресс. Это само произошло, глаза машинально понеслись вниз, и я не смогла их остановить. Тут же одернула себя, но, похоже, он заметил, как и то, что краска хлынула к лицу.

— Я ушла, — буркнула я и сбежала из зала.

Прохладный воздух ударил в лицо, и стало немного легче. Подумаешь, посмотрела и что? Разве парням не интересно, какой пресс у других пацанов? Наверняка, интересно. Только мне вот не очень это нужно, но произошло как-то против воли. Надеюсь, он не подумает, что я его специально разглядывала или заинтересовалась им.

У меня никогда не было парня. Точнее, один раз я встречалась с мальчиком, но это было до детдома, в двенадцать лет. Походили мы за ручку пару недель и расстались, так и не поцеловавшись ни разу. В детдоме после одного случая я и вовсе отреклась от того, чтобы строить с кем-то отношения. Все они одинаково грубые, наглые и пошлые. Мне даже не нравился никто, как противоположный пол. Были нормальные парни, но никогда не допускала мысли, чтобы встречаться с ними. Нет уж, отношения — это слабость, любовь для дураков, а у меня на это просто нет времени.

Да и кто будет встречаться с такой, как я? Внешность у меня самая посредственная, к красоткам точно не отношусь. Я грубая, жесткая и ненавижу людей. Я сирота, в конце концов, а это клеймо.

Я видела свое будущее только одним — заберу брата, оформлю опеку над ним и будем мы жить как семья. Сделаю все, чтобы он не чувствовал себя сиротой, чтобы у него была комфортная, полноценная жизнь. Такая, какую не видела я.

Павлик…. Мой милый братик, такой хрупкий и ранимый, он солнышко в моем темном мире. Не будь его, я бы не справилась. С самого рождения я любила его до безумия, хотя у нас десять лет разницы в возрасте. Мама всегда гордилась мной, хвалила и благодарила, что я помогала ей с воспитанием Пашки. Когда нас бросил отец, ей пришлось выйти на работу, и я сидела с братом днем и ночью.

К общежитию я подходила уже расстроенная, опустив голову. Как же я скучала по брату. Это не передать словами, как сжималось сердце при воспоминании о нем. Вся эта учеба, работа, попытки быть хорошей заберет у меня очень много времени, и я не смогу видеться с Пашкой. А он ждет. Я знала, что он всегда меня ждет.

В своей комнате я взяла чистые вещи, полотенце и мыло. Яна сидела на кровати и смотрела на меня грустными глазами, будто хотела что-то сказать. Я не стала спрашивать, мне, собственно, не интересно, и ушла в душ. Искупалась, попила воды из-под крана и фыркнула. Не пьет он из-под крана. Золотой мальчик, что скажешь. Если брат в свои сколько ему там лет уже на машине катается, наверняка у этой семьи есть деньги. И ему, конечно, не понять, каково это — выживать. Когда ты живешь в детдоме, можешь и из унитаза воды нахлебаться, если кому-то дорогу перешел.

Утолив голод водой, я вернулась в комнату и рухнула в кровать. Усталость валила с ног, и я уснула намного раньше привычного мне отбоя.

Утром я еле подняла руки и ноги с кровати — болело все. Мне стоило огромных усилий встать с кровати и дойти до столовой, чтобы позавтракать. От голода уже кружилась голова, и я была рада даже своей невкусной колбасе.

Но, открыв холодильник, я не нашла свой пакет. Не было ни хлеба, ни колбасы, ни даже просто пакета с именем. Я посмотрела на чужую еду, сглотнула слюну и закрыла холодильник. Ладно, не страшно, после пар куплю что-нибудь на те жалкие остатки денег, что у меня есть после сдачи в дурацкий фонд. Выяснять, кто выбросил мою еду, я не хотела, но догадывалась. Блондинка на меня зуб точит, кажется, такой поступок в ее духе.

Первую пару я высидела с огромным трудом. Болели не только мышцы, но и живот, скручиваясь от голода. На второй паре закружилась голова и подступила тошнота. Но я держалась. Куда было деваться?

Третья пара информатики началась уже как в тумане. Не было сил даже поднять ручку и сказать Яне, чтобы перестала смотреть на меня с жалостью. Она не рвалась со мной разговаривать, ничего не спрашивала, и вроде слегка побаивалась. Но все равно упорно садилась со мной за парту.

Учитель информатики дал выполнить тест, и начал распределять по парам, чтобы заняли компьютеры. Времени на это давалось много, но я ничего не хотела и не могла делать. Я хотела есть и спать. Хотела лечь, как медведь в берлогу, засунув лапу в рот.

Когда назвали мою фамилию, следом шла фамилия Марка. Мне было плевать, с кем меня поставили, я только надеялась, что он справится сам, и я не получу двойку. Мы с Марком заняли компьютер у стены, открыли тест и уставились в экран. Перед глазами все плыло, но он методично что-то нажимал, куда-то тыкал. А потом он достал пакет с печеньем. Совершенно непроизвольно я проследила взглядом за хрустящим пакетом, и чуть не подавилась слюной. Желудок скрутило так, что спазм прошелся до кончиков пальцев.

— Бери, — сказал Марк и подвинул пачку ко мне.

— Да я не… — голодная хотела сказать.

— Бери, бери, — настаивал он.

Странные какие-то эти братья. Один вчера водой поил, второй накормить решил. Понимая, что до конца пары я не доживу, нерешительно засунула руку в пакет, схватила печенье и засунула в рот. Стон удовольствия вырвался без моего желания. Печенье оказалось хрустящим, сладким, со вкусом ванили.

Марк посмотрел на меня с удивлением в черных глазах.

— Вкусное, — сказала я.

— Мама пекла, — ответил Марк. — Притащила нам с братьями целый тазик. Так что ешь, а то ты бледная какая-то.

Я взяла еще печенье и только сейчас поняла, что оно со вкусом домашнего тепла, материнской заботы. Мыслями я сразу унеслась на пять лет назад, на нашу кухню, где моя мама пекла пироги. Запах стоял по всей квартире, и мы с Павликом нетерпеливо ждали у духовки, поглядывая через стекло на пышную корочку. Потом стояли возле мамы и смотрели, как она с улыбкой достает горячий пирог из формы, перекладывает его на тарелку и делит на кусочки. Мы никогда не ждали, пока выпечка остынет, особенно я. Хватала маленький треугольник, дула на дымящуюся мякиш, отламывала кусочек и давала Пашке.

От воспоминаний голод стал еще сильнее, а нос начал улавливать фантомные запахи, будто я вернулась на мамину кухню. Туда, где было тепло, вкусно и безопасно.

Марк откинулся на спинку стула, и я посмотрела на его профиль. Вблизи действительно видно, что с Матвеем они не близнецы. Очень похожи, но у Марка более мягкое лицо. И абсолютно спокойное, равнодушное. Как у Тимура. Хотя нет, у него точно не равнодушное, а холодное. Привык командовать, быть главным и старшим.

В кабинет кто-то постучался, потом раздались голоса, но я не оборачивалась. Мы с Марком пытались решить тест, и получалось это не очень. Видимо, он тоже не силен в информатике, как и я.

— В третьем ответ «д», в пятом «а», — раздался шепот за нашими спинами, и мы обернулись.

Позади нас стоял Матвей, и видеть его не в баскетбольной форме было непривычно. Белоснежная футболка и синие джинсы шли ему намного больше, чем черная майка и шорты.

— Ты что? — спросил Марк.

— Я не к тебе, братец. Насть, сегодня дополнительная тренировка, придешь? — спросил Матвей и подмигнул мне. — Или после вчерашнего отбой?

— Еще чего, — фыркнула я. — Я тебе слабачка что ли.

— Нет, братан, я такого не говорил, — улыбнулся Матвей.

— У меня формы нет.

— Я тебе дам нашу форму.

Оказывается, когда они рядом, перепутать их сложно. Матвей выглядит старше, и волосы у него лохматые, и улыбка какая-то особенная. Хотя про улыбку трудно сказать — Марк не улыбался вообще.

— Ладно, — выдохнула я. — Приду.

Матвей схватил печеньку и забросил в рот под равнодушный взгляд Марка.

— Пробовала? Как тебе? — спросил Матвей, жуя печенье.

— Классное, особенно с голоду… — Вот почему иногда мой язык живет своей жизнью? Еще не хватало жаловаться на голод незнакомым людям, да и вообще кому-либо.

Понимая, что этот болтун выпытает у меня всю подноготную, я отвернулась и уставилась в экран. Взяла мышку и нажала ответы, которые назвал Матвей. Правильно или нет узнаем потом, но других вариантов нет.

Мы ответили на последние вопросы, и компьютер выдал результат — 8 из 10. Четверка! Хотела поблагодарить Марка за помощь и печенье, но слова застряли в горле. Я не умела говорить «спасибо», разучилась пять лет назад. В детдоме свои правила — если тебе помогают, то ты должен что-то сделать взамен. А если ты тупо говоришь «спасибо», это означает одно — помогать в ответ не собираешься.

В детдоме никто не помогает бескорыстно. Каждое действие имеет подтекст, и нужно сто раз подумать, прежде чем принять помощь. В реальной жизни, возможно, все по-другому, но старые привычки трудно искоренить. И, сидя рядом с Марком, я уже жалела, что приняла помощь. Потом он точно использует это против меня, заставит что-нибудь делать для него.

Едва прозвенел звонок, рядом с нами оказалась Полина. Ей не понравилось, что меня поставили с Марком, и, судя по гневному взгляду, она готовилась к удару.

— Марк, пойдем перекусим в столовой? — защебетала блондинка. — Насть, пойдешь с нами? А то я слышала, твою еду кто-то выбросил.

— От себя слышала? — спокойно отреагировала я.

— Ну ладно, — она махнула рукой. — Это я была. Но я случайно. Не поняла, что за бомжатский пакет в холодильнике. Подумала, что кто-то подкинул случайно еду для тараканов.

Я сильно сжала лямку рюкзака, чтобы не ответить и не влезть в драку. Всего один выплеск эмоций, и вся моя характеристика коту под хвост. А если блондинка еще и заявит на меня, то не видать мне брата, как своих ушей.

Но как же тяжело держаться! В детдоме я бы приложила эту дуру к стенке, а сейчас… Вынуждена терпеть и молчать. Вынуждена ждать, пока она потешит свое самолюбие и свалит первой. Ради Павлика. Все ради тебя, мой милый братик.

Тупая курица! Как же я ее ненавижу! Вся такая разукрашенная, в модной одежде, к пацанам липнет. Дура бестолковая!

У меня дрожали руки от злости, от ярости, что копится внутри. Я уже представляла, как хватаю блондинку за волосы и бью лбом о парту, она визжит, просит прощения, но я беспощадна.

Мне нужен был мяч. Нужен был бег, отжимания, что угодно, чтобы совладать с собой. И я ушла. Первый раз я пожертвовала своими принципами и просто ушла. За спиной раздался смех, ноги сами остановились, но я заставила их идти. Не сейчас. Придет время, и курица ответит за все.

Я сбежала по лестнице вниз и нырнула в спортивный зал. До тренировки осталась одна пара, но я не могла на нее идти. Гнев одолевал меня, и я схватила мяч.

Я бегала до того момента, пока не выдохлась. Не понимала, сколько прошло времени, потому что вокруг ничего не существовало. И только я остановилась сделать перерыв, как встретилась со взглядом холодных черных глаз. Тимур наблюдал за мной возле двери, и я поежилась.

— Ты почему не на паре? — крикнул он.

— А почему ты следишь за мной?

Я сильно сжала мяч и подошла ближе.

— Я не следил. Пришел напомнить про поездку, а тебя не оказалось на уроке.

— Мог в группу написать, — сомневалась я.

— Завтра в десять…

— Ноль-ноль, я помню. Ни секундой позже.

Я выдержала этот колючий, ледяной взгляд исподлобья. Все братья казались мне странными, но от старшего веяло еще и опасностью. Привычка доминировать была видна невооруженным глазом, но со мной этот фокус не прокатит.

Тимур определенно другой и с Матвеем они не похожи. Одетый в черную рубашку и черные джинсы, он больше походил на бандита из боевика, чем на студента. Еще и благотворительностью занимается — ему эта роль совершенно не подходит. Таким взглядом только правду из людей выбивать, а не помощь оказывать.

— Иди, тренируйся, — разрешил Тимур.

Я не стала спорить или что-то говорить, и сразу убежала к кольцу. Тренироваться под чужим взглядом оказалось сложно, плюс сказывалась усталость. И голод никуда не делся — две маленькие печеньки, хоть и немного расправили мой сжавшийся желудок, но организм требовал нормальной еды.

Только выбора у меня не было. Нагрузка помогла вывести гнев, и уже почти прошла ненависть к белобрысой курице. Но отомстить все же хотелось, только я знала — у меня на это нет ни времени, ни сил. И прав тоже — любой конфликт в стенах института может обернуться против меня.

Матвей

Я убежал с пары на десять минут раньше остальных — такая привилегия у капитана местной баскетбольной команды. Еще бы! Мы представляем институт на разных соревнованиях, и всегда показываем хорошие результаты. И за это я прошу всего лишь десять минут на последней паре, чтобы подготовить зал, спокойно переодеться и размяться.

Я люблю спорт. Баскетболом начал заниматься еще в восьмом классе, когда родителям было плевать, что я делаю после уроков. Они думали, что при поступлении в институт мое увлечение останется в школьном спортзале, но нет. Я не только продолжил, но и собрал собственную команду.

В голове звучали слова отца: «Спорт — это не серьезно!». Но моему увлечению противиться почти перестал. В конце концов, у каждого из нас есть страсть к чему-то: у Тимура к деньгам, у Марка к девчонкам, а у меня к спорту. Я словно попадаю в другой мир — туда, где я могу что-то контролировать, быть главным и заметным. Обожаю вкус победы, потому что он дает мне увидеть себя настоящего: не тень отца и старшего брата, а себя. Того, кем я сам себя сделал.

Я распахнул дверь спортзала и сначала увидел Настю возле кольца. Потом заметил Тимура возле стенки, наблюдающего за игрой.

— С каких пор старшенький интересуется спортом? — фыркнул я.

— Не нравится она мне, — брат кивнул в сторону Насти. — Слишком ее много.

— Это как?

— Учится с Марком, записалась ко мне в движение, к тебе на баскетбол. Странно это.

— И что ты хочешь сказать? — удивился я.

— У отца слишком много врагов. Кто знает, на кого она работает.

— Да ну бред какой-то. — Я покачал головой. — Обычная девчонка.

— Следить за ней надо. И отца предупредить. Если вынюхивает что-то, будем готовы.

Тимур говорил, как всегда, тихим, спокойным голосом, но именно в этой тишине скрывалось самое опасное. Я посмотрел на Настю, задумался о словах брата и не согласился с ним. Но говорить этого вслух не стал — кому интересно мое мнение? Ответ был однозначный — никому. Ни брату, ни отцу, ни даже матери, которая в принципе не вмешается в наши дела.

— Попробуй разговорить ее, разузнать, — сказал Тимур, поглядывая на Настю.

— Почему я?!

— Ты самый болтливый потому что! — Тимур сверкнул глазами. — А мне некогда с ней возиться.

— Как же, — фыркнул я. — Поэтому уже второй раз тусуешься здесь.

— Ты меня услышал, Матвей. Сделай хоть что-то полезное для семьи, а не только мяч гоняй.

Я развернулся к брату всем корпусом. Как же меня бесило это! Никогда я не видел от семьи поддержки в своем увлечении спортом. Только упрекают, что я бизнес отца и работу на него готов променять на баскетбол. Да, я готов! Потому что здесь, на этом поле, живет моя душа, а каждая игра напоминает мне о том, что я живой, а не робот, как Тимур.

— А Марк? Он много чего полезного делает? — злился я.

— А Марк может только через одно место узнать! И то, насколько я знаю, он даже после этого не особо разговаривает.

Как же! Он же младшенький, ему вообще ничего делать не полагается. Так, для красоты его родили, потому что мама девочку хотела. Вот и растят его, как принцессу, осталось только в платья наряжать.

Я развернулся и быстрым шагом удалился от Тимура. Делать мне больше нечего, как чужие тайны выпытывать. Сначала они критикуют меня за шум, а потом требуют использовать мою любовь к общению.

— Насть, за формой пошли! — крикнул я, еще пытаясь успокоиться.

Настя бросила мяч, посмотрела в сторону двери на Тимура и двинулась за мной в раздевалку. Нормальная девчонка, и зачем ей что-то вынюхивать? Странная, да, но все мы со своими особенностями, что же поделать. Любит спорт, в группу Марка попала случайно, а к старшенькому пришла добровольно, потому что помогать любит. Вот и все объяснение.

Я достал из шкафчика чистую, новую форму и кроссовки. Форма была запасная, а кроссовки пришлось купить, и я очень надеялся, что угадал с размером.

— Ааа… — протянула она, увидев кроссы.

— Ага, — кивнул я. — Запасные лежат, вдруг кто забудет.

— Они же новые, — спорила она.

— Еще никто не забывал свои.

— Но…

— Настя, ты тренироваться пришла или вопросы задавать? — я повернулся к ней, отбив ее же подачу.

Настя пристально посмотрела на меня, слегка наклонив голову вбок, пытаясь спросить что-то еще. Наверное то, почему у нас есть запасные кроссы женского размера. Но и на этот вопрос я приготовил ответ — раньше в команде был невысокий парень, и обувь как раз его размера. Конечно, никакого парня не было, но зачем ей знать? Я хочу, чтобы на моих тренировках все было правильно и безопасно, даже если для этого придется покупать обувь каждому новичку. Будь она бездарем, конечно, на такой шаг я бы не пошел, но Настя хороший игрок, и вроде настроена серьезно.

Настя перестала сверлить меня взглядом, положила форму на лавочку, помыла руки в раковине и попила воду из-под крана.

— Фу, да не пей ты ее! Возьми с подоконника бутылку!

— Здесь вкуснее, чем в общаге. Холодненькая. — Она вытерла рот рукой и показала пальцем на кран. — Попробуй.

— Ну нет… — сопротивлялся я, уже представляя этот вкус.

— Не любишь рисковать? Привык жить по правилам? — Настя хмыкнула и бросила мне вызов.

Мне не нужно повторять дважды. Я открыл кран и хлебнул воды. Она и правда оказалась холодной и жутко противной.

— Фу, как будто хлорки поел, — сморщился я.

— Неженка, — фыркнула Настя и улыбнулась.

— Иди давай одевайся, сейчас парни придут и займут свою мужскую раздевалку, — обиделся я.

Она снова схватила форму и подошла к открытому шкафчику, откуда выглядывал ее черный рюкзак. Быстро стащила кеды и обернулась на меня.

— Ну? Отвернулся бы хоть. Или вы парни всегда друг друга разглядываете, когда переодеваетесь?

Блин, кажется, мне стало неловко. И что это я правда застыл, как истукан? Я взял свои вещи и молча вышел в зал встречать пацанов.

В этот день я переодевался в женской раздевалке. Надеюсь, это останется нашей общей тайной.

Кроссовки оказались великоваты, но Настя туже затянула шнурки и не жаловалась. Главное — перестала скользить по полу, и я мог уже меньше переживать за травмы на своей территории.

Разминка прошла бодро и весело, но к началу игры что-то пошло не так. Настя была не собрана, постоянно ошибалась и, казалось, сейчас рухнет на пол без сил. Передачи были слабыми, неуверенными, и мне пришлось посадить ее на лавочку. Конечно, она сопротивлялась и даже матом на меня выругалась, послала так, что уши захлопнулись. Я таких слов не слышал никогда, но, судя по тону, идти мне нужно было в очень неприличное место. Но, несмотря на ее протесты, до перерыва я оставил ее отдыхать, иначе без травмы точно не обошлось бы. Она села на лавочку, скрестила руки и прожигала меня таким ненавистным взглядом, что я сам начал спотыкаться.

Я мог не звать Настю на дополнительную тренировку — на соревнования она все равно не попадет, но почему-то поступил так, как поступил. Мои действия редко поддаются логике, поэтому я просто перестал думать об этом.

На перерыве взял две бутылки воды, и одну протянул Насте. Она еще злилась, что-то буркнула в мою сторону, но на меня это не действует. Я положил бутылку ей на ноги, и сел рядом.

— Болеешь? Устала? Что с тобой? — спросил я.

— Все нормально со мной, — огрызнулась она.

— Нечего на меня дуться. Я обязан вывести игрока, если он на грани обморока.

— Я не дуюсь, — буркнула Настя и схватилась за живот.

Но тут же выпрямилась, делая вид, что ничего не произошло. Схватила бутылку, быстро открутила крышку и припала к горлышку. Жадно выпила всю воду, снова удивляя меня.

— Рассказывай, в чем дело? Что-то болит?

Она раздраженно застонала и посмотрела на меня. И я увидел. Бледное лицо, погасшие голубые глаза, грустный взгляд. Вспомнил про печенье, про то, сколько воды она пьет и осознание пришло мгновенно. Она голодная! Но почему? Нет денег?

— Ничего не болит! Хватит! — ругалась Настя.

Но я уже не мог отвести взгляд от бледного лица, быстро придумывая решение. Она голодная — в этом не было сомнений, и я хотел помочь. Как тренер, как капитан, как мужчина.

— Парни, без меня тренируйтесь пока, — крикнул я и повернулся к Насте: — Идем.

— Куда? Только не говори, что в медпункт!

— Нет! Просто идем и все.

Она нехотя поднялась и поплелась за мной, и каждый шаг давался ей с трудом. Какой же она шпион? Несчастная девчонка, зарытая в броню по какой-то причине. Но сейчас это было неважно.

В столовой я усадил Настю за стол. Пришлось применить силу, потому что она упертая, как баран. Заказал комплексный обед и чашку кофе для себя.

Когда на подносе принесли еду, взгляд Насти непроизвольно опустился вниз, но тут же она взяла себя в руки и посмотрела на меня.

— Ешь, — сказал я.

— Не буду, — заворчала она. — Что вообще происходит?!

— Когда тренер говорит есть, надо есть. Скажет спать, ты пойдешь спать. Хочешь заниматься в моей команде? Привыкай к правилам.

— Нет таких правил, — фыркнула она.

— А теперь будут, — кивнул я и отпил кофе. — Давай, пока не остыло.

Настя сначала нерешительно взяла ложку, и я думал, что она кинет ее в меня. А потом и тарелку кинет. И вообще разозлится, накричит, убежит. Но я успел только один раз моргнуть, как ее тарелки опустели. Она умяла так быстро, будто за ней кто-то гнался. Я даже глянул под стол — вдруг вылила все на пол.

— Лучше стало? — спросил я.

— Да, — выдохнул она. — Я… Ты…

— Но теперь тебе нельзя тренироваться, — хмыкнул я, избавляя ее от неловкости. Наверное, она хотела поблагодарить, но мне не нужна была ее благодарность. Видеть порозовевшие щеки и улыбающиеся глаза — лучшая награда. — На полный желудок не занимаются.

— Ты издеваешься, да?

— Нет. Но мы сегодня к соревнованиям готовимся. Сама понимаешь, я не могу тебя взять, там команды чисто мужские.

— А прийти поболеть можно? — тихо спросила она.

— Да, игра будет здесь, в институте.

— Если вы победите, мне грамота полагается? Я ж в команде, — улыбнулась Настя.

Я поставил кружку на поднос и с удивлением посмотрел на нее.

— Тебе грамота нужна?

— Нет! — резко спохватилась она. — Я шучу! Боже, почему ты все воспринимаешь буквально? Не превращайся в своих хмурых братьев!

— Что? — я удивился еще больше.

— Ну они такие серьезные, задумчивые.

— За это их больше любят родители, чем меня, — честно сказал я с грустной улыбкой.

— А я, думала, наоборот. Ты любимчик.

— Почему?

— Ты же живой, настоящий. А в жизни и так полно серости, чтобы эту серость на лице носить.

Я откинулся на спинку стула и посмотрел в грустные глаза напротив. Неужели мне сказали, что я лучше братьев? Или мне показалось?

— Кажется, я начала болтать много лишнего, — спохватилась Настя и поднялась. — Я пойду в общагу, окей? Мне завтра еще с твоим братом на задание ехать.

— На какое задание? — медленно произнес я.

— Обои клеить. Все, я убежала, — сказала она и остановилась рядом со мной. — Матвей… В общем… Увидимся, короче.

И убежала, не дав мне ничего сказать. Я бы многое хотел и сказать, и спросить. И вообще испытывал странное желание пообщаться с ней, узнать получше. Как будто Настя мне… нравится? Это вот вообще не вовремя, когда на носу важные игры, и думать я должен только о подготовке команды, а не о девчонках.

Я отмахнулся от собственных мыслей: нет, это просто жалость, желание помочь бедной девушке. Она всячески отказывается от помощи и делает вид, что все в порядке. Но глаза кричат об обратном, и это такая интересная загадка, что безумно хочется разгадать.

Настя

Одна из миллиона причин, по которым я ненавидела детдом — дележка комнаты с другими. До смерти матери у нас с Павликом были разные спальни, и я жила одна в своем личном пространстве. Первое время в детдоме было жутко тяжело привыкнуть к мысли, что мне нужно прятать свои вещи, но пару казусов быстро выработали во мне эту привычку.

Так осталось и сейчас, после заселения в общагу. Но я не учла одного — со мной живет мегера. И как только я зашла в комнату, увидела, что на моей кровати лежат порезанные джинсы. Это больше не брюки, это полоски на поясе, и один грустный факт — у меня больше нет запасных штанов. Сначала я просто смотрела на это, потом на пустую кровать Полины. Яны тоже не было в комнате, но догадаться, кто такой смелый, стало нетрудно.

Я сделала несколько глубоких вдохов, как меня учил психолог, когда пытался помочь мне с агрессией. Представила что-то приятное: брата, маму, свою квартиру. Потом фантазия понесла меня дальше, и я уже тащила блондинку за волосы лицом по асфальту. И вот моя агрессия, которую я подавила на трехчасовой тренировке, снова со мной.

Когда открылась дверь в комнату, я еле сдержалась, чтобы не бросится, как коршун. Увидела Яну, она увидела мое красное от гнева лицо.

— Где эта мразь? — прошипела я.

— Я… видела ее у мужского корпуса… она с Марком там… — заикаясь, сказала Яна, боясь попасться под горячую руку.

Я села на кровать в попытках успокоиться. На телефоне открыла фотографии моего милого Павлика. Полистала галерею, улыбаясь на его улыбки и веселое лицо. Вспомнила, как мы играли с ним в детской, как я учила его читать. Как он весело смеется и забавно целует в щеку, делая это громко и выразительно. Мой братик… Моя любовь и боль одновременно. Прости меня.

Это было невозможно сдерживать внутри себя. Я пыталась запереть ярость в клетку, закрыть ее как дикого зверя и посадить на цепь. Я боролась сама с собой, но чертова блондинка не оставила мне выбора. Она специально злит меня, проверяет мою выдержку и способность к самоконтролю. Только она не знает, что нет у меня никакой выдержки и самоконтроля. Я все утратила в тот момент, когда умерла мама и я перешагнула порог детдома. Там я тоже пыталась быть хорошей первое время, но быстро усвоила урок, что хороший равно слабый и побитый.

Полине повезло, что ее нет в комнате, и у меня было время остыть. Совсем капельку сбавить градус своей ярости, но этот градус мог стать решающим. Попадись она на глаза сейчас, я бы… я бы много чего сделала, наплевав на последствия.

Я вышла на улицу, пытаясь держать себя в руках. Это было невыносимо сложно, внутри все бурлило, как раскаленная лава. Я искала блондинку. Я искала выход своей ярости. Руки тряслись от гнева, лицо охватило жаром, будто я попала в ад. Так оно и было — я загнала себя в самое пекло, в самый горячий котел, и, если ярость не уйдет, сгорю заживо.

И я нашла ее. Она стояла возле мужского корпуса рядом с Марком и мило улыбалась, стерва. Вокруг все исчезло, все перестали существовать, кроме одной блондинки. Я видела ее так четко, каждое ее движение, слышала каждый звук, какой она выдавливала из себя. И прибавила шаг.

Кровь гудела в ушах, меня кто-то позвал, но мне было плевать. Я видела цель, и я шла к ней широкими, быстрыми шагами, уже сжимая кулаки до хруста суставов.

Полина заметила меня издалека, наверное, почувствовала по жару от моего тела. Заметила она и мой взгляд, и ее тупые глаза сразу изобразили испуг. Она спряталась за Марком, но меня это не остановило. Я оттолкнула его и схватила мерзавку за кофту. Заставила отступить назад и со всей силой прижала к кирпичной стене общаги. Она вздрогнула, глаза распахнулись от страха, и я наслаждалась этим. Да, пусть боится, пусть дрожит рядом со мной и просит пощады, а я сделаю вид, что думаю, а потом врежу кулаком по ее разукрашенному лицу.

— Ты сука… — прошипела я и добавила кучу мата. — Я убью тебя, тварь.

— Эй, что случилось? — влез Марк, пытаясь остановить меня.

— Не лезь, …..! — крикнула я, не стесняясь в выражениях, и он отшатнулся.

— Ты сейчас будешь у меня землю жрать, падла!

Ее испуганные глаза распахнулись так широко, что чуть не лопнули. Она сжалась в моих руках и пыталась что-то пропищать. И я замахнулась, сжав руку в кулак. Как же я хотела влепить ей по морде, как хотела разбить нос и губу!

Но мою руку остановили. Я дернулась, но не смогла справиться. И тут меня оттащили от блондинки, заставив отпустить ее. Нагло, уверенно, сильно.

— Успокойся, — раздался над ухом тихий, но твердый голос.

Я даже не знала, кто меня держит, мне было плевать. Я видела только Полину и ее страх. Она боялась. Она дрожала.

— Что ты сделала? — Марк повернулся к Полине.

— Да ничего я не сделала, пошутила просто! — взвизгнула блондинка. — Подумаешь, пусть мама новые штаны купит!

— Ты чокнутая, — выдохнул Марк.

Ее слова ударили меня так сильно, что я перестала дышать. Мама… купит… Мама никогда мне ничего не купит! И я вздрогнула. Ярость сменилась отчаянием и болью. Она не купит… Мамы нет больше и не будет… Мама даже не знает, во что я превратилась, кем я стала после ее смерти. Не знает, что больше нет той легкой, веселой девчонки, какой я была раньше. Теперь я — комок боли, гнева и ярости. Во мне не осталось ничего человеческого, кроме любви к брату.

Я сделала глубокий вдох, останавливая подступающие слезы. Слишком много свидетелей для моей слабости, я не могла себе этого позволить. Не могла дать еще один способ давления на меня и унижения. Реальность начала медленно настигать меня, и я почувствовала чужую руку на грудной клетке, тепло чужого тела за спиной и чье-то сердце. Кто-то прижимал меня к себе, пытаясь удержать от драки. Я дернула его руку, но он не поддался. Слишком сильная хватка, с которой мне не справиться.

— Отпусти, и я уйду, — сквозь зубы сказала я.

— Точно? — раздался голос, и я узнала его.

— Точно, Тимур. Отпусти.

Он медленно разжал руку, и я сразу шагнула вперед. Полина в испуге дернулась, но я не собиралась к ней подходить. Она не просто унизила меня, она сделала мне больно. Ударила в самое уязвимое место, и за это я могла растоптать ее прямо здесь, но больше не хотела. Я хотела только убежать и спрятаться, как я делала всегда, когда мне больно и страшно.

Я быстро взглянула в темные глаза позади себя и собралась бежать отсюда. Но тут же увидела Матвея, стоящего совсем рядом. Он смотрел с беспокойством и жалостью, и это сделало только хуже.

Не глядя на братьев и тупую блондинку, я зашагала прочь.

— Насть, подожди! — Матвей попытался остановить меня.

— Отвали, Матвей! — рявкнула я и сделала еще несколько шагов.

Я была противна сама себе. Я ненавидела эту жизнь и себя я тоже ненавидела. Потому что не умела просить и принимать помощь, потому что всегда пыталась справиться в одиночестве. И никогда у меня это не получалось.

И я остановилась. Пару секунд помешкала и обернулась.

— У тебя есть мяч? — спросила я.

— В институте можно взять, — сказал Матвей и подошел ближе.

— Поиграешь со мной?

— Идем.

Он не брал меня под руку, не толкал в спину. Матвей просто шел рядом, пока я давилась слезами. Пока пыталась успокоиться, до боли кусая губы. Я не хотела, чтобы меня видели такой: слабой, болеющей, униженной. Я не могла показать свою слабость, потому что меня гарантированно растопчут после этого. Но мне жутко хотелось реветь в голос, надрывая горло. Так сильно, что болело в груди.

Детдом не сделал меня сильной. Он научил прятать свою слабость.

Я осталась на уличной площадке дожидаться Матвея с мячом. Уткнулась взглядом в землю и считала про себя до ста. Потом в обратном порядке. И каждое число запечатывало слезы назад, закрывало их в тот бункер, что был специально приготовлен для всех моих уязвимостей.

Я давно не плакала. Так, чтобы по-настоящему выплеснуть все эмоции. Могла позволить лишь пару слезинок на встрече с братом, но быстро успокаивалась. И эта чаща уже давно переполнена, готовясь взорваться в любой момент. Но для этого мне нужно было место и одиночество, где бы я смогла порыдать, покричать и опустошить себя.

— Играем или просто покидаем? — спросил Матвей, выдергивая меня из мыслей.

— Играем, — выдохнула я и тут же заняла позицию на поле.

Мы бегали по полю, и прохладный ветер остужал разгоряченную кожу. Я выплескивала злость на мяч, стараясь загонять себя. Но легче не становилось, потому что Матвей жалел меня. Я чувствовала его жалость и то, как он аккуратно отбирает мяч. Это была не игра. Не та игра, какая была нужна мне для моей ярости. Это была жалкая попытка успокоить меня физической нагрузкой, но злила еще больше. Я толкалась, я показывала, что готова к настоящей игре, а он не реагировал. Удерживал от падения, не сопротивлялся моим порывам и был настолько аккуратным, что хотелось пнуть его, чтобы расшевелить.

И я сдалась. Бросила мяч, подошла к Матвею и схватила его за ворот футболки.

— Не надо меня жалеть, — прошипела я. — Только не ты, Матвей, и не сейчас! Если ты хочешь мне помочь, увидь во мне равного противника, а не жалкую девчонку.

— Насть… — попытался сопротивляться он.

— Либо ты играешь по-настоящему, либо проваливай! Мне не нужна твоя жалость!

Я смотрела в его глаза и тяжело дышала, пытаясь докричаться. Пытаясь дать ему понять, что только через силу и боль я могу почувствовать себя живой. Готова падать, разбивать руки и колени, но это единственный способ справиться с собой, со своей агрессией. Я знала, что мне нужно сейчас, знала, как подавить гнев и вернуть себе человеческий облик.

Матвей кивнул. Я разжала пальцы и отпустила его футболку — испачканную и помятую от моих рук. И мы начали играть. По-настоящему, на равных. Он, конечно, был сильнее физически и обходил меня по очкам, но мы играли без жалости. Толкались, я падала, валялась в пыли, сдирала кожу на ладонях, но вставала и продолжала. Это была не просто игра. Это был бой моей ярости с равным противником. Гнев, ненависть боролись с силой и ловкостью Матвея. А я пробуждалась. Я чувствовала каждую царапину, каждую ссадину и синяк на ногах. И мне это нравилось. Матвей был безжалостен и методичен, он заставлял меня не просто бегать по полю, а думать, предугадывать его шаги. Заставлял прыгать так высоко, как я не прыгала никогда.

Я чувствовала себя сильной. Чувствовала, что могу встать даже после падения. И каждое падение делало меня только сильнее. Было больно, но не обидно, даже от мысли, что я проигрываю по очкам.

Матвей устал, но не останавливался, потому что во мне еще бил адреналин, и было столько сил, что, казалось, хватит на всю ночь. Молча, без слов, мы бегали по полю, кидали мяч в кольца, и такая поддержка была лучше любых слов. И я была благодарна ему: и за то, что рядом, и за выход моей агрессии.

Наконец, силы покинули меня, я выставила ладонь и упала на лавочку. Сердце бешено стучалось в ребра, свело дыхание, и я жадно хватала воздух ртом. Словно волшебник, Матвей вытащил бутылку воды из рюкзака и протянул мне.

— Пару глотков, больше нельзя, а то стошнит, — сказал он, отпивая из другой бутылки.

Я открутила крышку и готова была выпить все, чтобы смочить пересохшее горло. И уже сделала два глотка, но остановилась.

— Отдышись и можно пить, сколько хочешь.

Я кивнула и вытерла грязное, потное лицо рукой. На улице уже стемнело, и только одинокий фонарь во дворе института слабо освещал площадку. Внутри меня была нечеловеческая усталость и странное спокойствие. В этой вечерней тишине было намного больше, чем во всей моей жизни.

— Я не буду ничего спрашивать. Просто знай, что, когда решишься и захочешь, я всегда готов с тобой поговорить. Или просто выслушать, — тихо сказал Матвей, смотря перед собой.

Я хмыкнула и попила еще воды.

— В друзья набиваешься?

— Не обязательно для этого быть другом. Достаточно уметь слушать, — сказал Матвей и повернулся ко мне.

— Знаешь, когда человек становится тебе врагом? Когда ты раскрываешься перед ним. Когда показываешь свои слабости и боль. С этих пор он имеет на тебя рычаг давления, и ты всегда, каждую минуту будешь ждать удара в спину. Ты будешь бояться сказать что-то не так, бояться обидеть его. Потому что рано или поздно твоя слабость обернется против тебя.

— Не все же люди такие, — возразил Матвей.

— Вот у тебя есть человек, которому ты запросто можешь рассказать, где у тебя болит? Не побоясь осуждений, и того, что это используют против тебя? Может, с братьями ты откровенен?

— Нет, — честно сказал он. — У меня таких людей нет. Но я бы хотел, чтобы были.

— Никому не нужны чужие проблемы, Матвей! Люди никогда ничего не делают просто так, только с личной выгодой.

Он нахмурился, отвернулся и, кажется, его обидели мои слова.

— Поэтому ты отказываешься от помощи? Боишься, что тебя вгонят в долги?

— Я не боюсь, я знаю, — тихо ответила я. — Вопрос времени.

— И ты не думаешь, что может быть иначе? Бескорыстная помощь, например?

— Не может. Мир так устроен, что каждый сам за себя.

— Хорошо. — Матвей снова повернулся ко мне. — Если сейчас я попрошу у тебя помощи, что ты потребуешь взамен?

— Ничего, — тихо ответила я.

— Почему?

— Блин, Матвей, это сложно объяснить! Вот ты придешь ко мне и попросишь что-то сделать. Я это сделаю. И буду знать, что могу к тебе обратиться за помощью. Когда придет время, я обращусь, и если ты мне откажешь, больше помогать не буду. Но это работает только в мою сторону! Когда я прошу и принимаю помощь, я будто беру деньги в долг. Знаю, что должна отдать!

— Это называется взаимовыручка. На ней строится дружба. Если помогаешь только ты, а тебе нет, то это игра в одни ворота. Это не дружба, это потребительские отношения. Но не должно быть так, что на каждую помощь ответка. Ты можешь обратиться ко мне сотню раз, а я — один. Главное, не количество, а то, что человек готов помочь, если это в его силах и возможностях.

Мы говорили на разных языках. Выросшие в разных мирах, мы не понимали друг друга. Как он мог понять, имея двух братьев, которые за него голову оторвут любому? У него есть тыл, а у меня… у меня ничего этого нет. Я училась выживать в системе, где своя иерархия, свои правила. Детдом — это совершенно другой мир, где действуют законы, написанные детьми. И прожив там несколько лет, ты понимаешь, что везде так. Я плохо помню жизнь до детдома, хотя у меня были друзья и даже лучшая подруга была. Но что я понимала в свои десять-двенадцать лет?

— Пойдем, а то общагу скоро закроют, — сказала я и поднялась с лавочки.

— Насть, если я позову тебя погулять, ты согласишься? В выходной, например? — неуверенно спросил Матвей.

— Вряд ли, — ответила я, прибавляя шаг.

— Почему?

— Матвей, мы не друзья. И не думаю, что ими станем.

— Почему? — настаивал он.

Я резко остановилась и посмотрела на него.

— А ты сам не видишь? Я злая, агрессивная и живу по своим правилам. Со мной не стоит дружить, Матвей.

— Разве это причина?

— Это достаточная причина, чтобы не сближаться со мной. Мои тараканы в голове этого не одобрят.

Я не стала ждать его очередных вопросов или высказываний, прибавила шаг и вскоре скрылась за углом общежития.

Матвей

Я проводил Настю взглядом и двинулся в свой корпус. Что же творится в душе у нее, раз она так смотрит на мир и людей? Что должно было произойти, чтобы так обозлиться на все?

Меня задели ее слова о дружбе. Сначала она назвала меня живым, потом отказалась дружить. И помощь… Разве я накормил ее ради чего-то взамен? Я сделал это, потому что хотел. Потому что помощь людям иногда приносит удовольствие. Да, взамен я бы хотел получить ее улыбку, и я ее получил. Так что мы квиты.

Когда Настя напала на девчонку, я был в ужасе. Я никогда не слышал столько мата даже от отца, а у него широкий словарный запас. И эта ярость. Горячая, жесткая, словно выпущенный из клетки дикий зверь. Если бы Тимур не оттащил, девчонке здорово бы прилетело по лицу. Интересно, а зачем он это сделал? Зачем вмешался, если сам привык решать проблемы кулаками?

В своих мыслях я поднялся в комнату, где на кровати развалился Марк с телефоном и Тимур с банкой пива возле окна.

— Успокоил? — спросил Тимур.

— Да, нормально, — ответил я и сел на стол.

— Марк, что произошло, в курсе?

Марк нехотя убрал телефон, сел на кровати и посмотрел на меня.

— Полинка чудит. То еду выкинула, то вещи порезала.

— Офигеть! — воскликнул я. — За что?

— Не знаю, что там обычно девчонки поделить не могут.

— И ты провел беседу с этой Полиной? — Я злился. И понимал, почему Настя вела себя так агрессивно.

— Нет.

— Почему?

— А зачем мне это? Мне плевать, — спокойно ответил Марк.

Я поднялся со стола и подошел к младшенькому.

— Марк, ты вообще живой? Ты точно человек, а не бетонная плита? На бизнес отца плевать, на семью плевать, на нас плевать, на то, что твою девчонку чуть не избили, тоже плевать. Ты знаешь вообще другие слова?!

Марк хмыкнул и скрестил руки — еще одна его идиотская привычка.

— Мне что, заняться нечем, кроме как вмешиваться в чужие дела? Полина не моя девчонка, она тупая, как пробка, и крутится вокруг меня. С чего я должен ее защищать?

— Матвей, угомонись, — вступил Тимур. — Ты не тем занимаешься. Тебе задание было дано, узнал что-нибудь?

Я медленно повернулся к старшему, сгорая от желания послать его к черту. Обоих послать: одного за безразличие, второго за паранойю.

— Нормальная она! Обычная девчонка, — сквозь зубы сказал я.

— Нет, — протянул Тимур. — После сегодняшней стычки я почти уверен, что не обычная. А ты что думаешь, Марк? Ты учишься с ней.

— Откуда я знаю? Мы общались всего один раз на тестировании.

Тимур спрыгнул с подоконника, выкинул банку и остановился напротив меня. Он всегда так делал, когда хотел показать свою власть над нами. Мол, смотрите, какой я сильный и крутой. От этого всегда передергивает.

— Я сам узнаю, раз тебе сложно. Раз тебе бабские разборки важнее семейного дела. — Он сделал еще шаг ко мне. — Я вижу, ты запал на нее. Так вот потом не жалуйся, что я снова обошел тебя.

— Что это значит?

— Ты и так понял, что. Когда девчонки становятся болтливыми? Когда им кто-то нравится. Они готовы свою душу на блюдечке выложить. Или, когда их запугивают. Не захочет добровольно выкладывать, будем действовать грубо.

— А если ты окажешься неправ?

— Посмотрим, Матвей.

Я думал, он шутит. Нет, я был почти уверен, что брат шутит, хотя чувство юмора ему отрезали вместе с пуповиной. Но кто как умеет, я не осуждаю. Только серьезное выражение лица Тимура говорило за него.

— Ты серьезно готов сломать жизнь человеку из-за того, что тебе что-то показалось? — уточнил я.

— Почему сразу сломать? Я буду нежен и ласков, — сказал Тимур и ухмыльнулся.

Неживой Марк хмыкнул. Иногда он издавал звуки, чтобы напомнить о том, что он есть. Но в этот раз это было невовремя. Я сжал кулаки так, что ногти впились в кожу. Впервые в жизни мне так сильно хотелось ударить старшего брата.

— Не трогай Настю. Я сам все узнаю, — устало сказал я.

Тимур промолчал, и это молчание могло означать, что угодно. Потому что за свои двадцать лет я ни фига не научился понимать родных братьев!

Ночью я с трудом смог заснуть. Перед глазами стояли печальные голубые глаза, в ушах ее мольба. Она просила не жалеть, просила быть с ней на равных. Но почему мне хочется, наоборот, пожалеть? Почему мне кажется, что именно в этом она нуждается, а не в грубых, даже опасных тренировках?

Я не понимал, что мне делать. Я не хотел выпытывать у нее тайны, но еще меньше я хотел, чтобы Тимур сделал ей больно.

Она не злая и не агрессивная, она сломанная и раненая, пытается защищаться, как может. Ненавидит этот мир, наверное, он принес ей много боли, как и люди. И я хотел помочь. Чем угодно — едой, поддержкой, разговорами, лишь бы она улыбалась. Лишь бы эти красивые глаза не грустили.

Я с силой зажмурил глаза, отгоняя от себя мысли и образы, пытался думать об игре. Но снова и снова видел эту боль и отчаяние, с которыми произносила Настя каждое слово. И как сильно щемило внутри, когда я поддался на поле и видел ее падения.

Настя

Я с грустью ощупывала свои джинсы, которые, конечно же, не высохли за ночь. Вода не капала, но они были еще насквозь мокрые. После уличной тренировки у меня не было выбора — я пришла настолько грязная, что не осмелилась бы ехать в таких вещах. А других у меня больше нет.

Я снова посмотрела на спящую блондинку. Ярость отпустила, но ненависть нет. Как же хотелось наказать ее за поступки, но в глубине сидело понимание — она просто избалованная дура. И тоже жертва неправильного воспитания, где не показали, как нельзя обращаться с людьми.

Выбора не было, и я натянула мокрые, холодные джинсы на ноги. Ткань сразу неприятно прилипла к телу, и по телу побежали мурашки. Яна уже была готова и ждала меня возле двери, держа пакет с запасными вещами. Мне брать было нечего.

Я накинула тонкую кофту, на которую планировала сесть в машине, чтобы не намочить сидения своими штанами, и за пять минут до назначенного времени мы уже стояли у ворот института. Холодный ветер пробирал до костей, и я тряслась в попытках согреться. Осень в нашем регионе всегда приходила рано, но в этом году она издевалась надо мной. Специально напускала ветра, чтобы я мерзла в тонких вещах, и еще больше ненавидела эту жизнь.

Тимур приехал без одной минуты десять. Я хотела прыгнуть на заднее сидение, но он открыл мне переднюю пассажирскую дверь. И я поняла почему — сзади все было завалено обоями, краской и ведрами. Хрупкая Яна с трудом втиснулась в свободное пространство, я сняла кофту, бросила на сидение и села. Тимур посмотрел на мой жест с удивлением, но ничего не сказал.

Я вспомнила, как он вчера держал меня, прижимая к себе так, что чувствовала биение его сердца. В детдоме я могла справиться с любым пацаном, особенно в порыве ярости, когда сил становится намного больше, чем обычно. И это пугало меня — с такой физической силой я еще не сталкивалась, поэтому инстинктивно хотелось держаться от Тимура подальше. Может, он и не собирается ничего делать, но я привыкла к предсказуемости.

В детдоме я знала каждого из старших воспитанников. Знала, на что они способны, как сильно бьют и что могут сделать. Было всего двое парней моего возраста, еще столько же — на год и два младше. И мы играли с ними в баскетбол, общались и в принципе вели мирную жизнь. Конечно, без стычек не обходилось, особенно на поле, но я не дралась с ними. Только с младшими, которые задирали Пашку и другую малышню.

А тут один моего возраста, еще двое — старше. И как минимум у двоих из братьев сила намного больше моей, и я не знала, на что они способны. Но была уверена, что Тимур точно может вырубить одним ударом. Хотя ему и бить не нужно — одного взгляда достаточно, чтобы противник убежал, поджав хвост. Столько уверенности я не видела никогда, наверняка он и не боится ничего.

В машине я постоянно вздрагивала от холода, потому что эти проклятые штаны никак не хотели высыхать! Мысленно я ругалась на всех подряд — ничего не получается сделать нормально, все через задницу! Как и вся моя жизнь идет через одно место.

И пока я смотрела в окно, дрожа от холода, мне на ногу упала рука. Не легла, а прошлась несколько сантиметров и убралась обратно.

— Почему ты в мокрых джинсах? — спокойно спросил Тимур.

А я уже готовилась врезать ему. Вот с ходу кулаком влепить в ухо, потому что трогать меня второй раз за два дня — перебор. Но сдержалась — все-таки он за рулем, и попасть в аварию не хотелось бы.

— Постирала. Не высохли, — коротко ответила я.

Тимур, ни слова не говоря, что-то покрутил на приборной панели, и тут по ногам потекло тепло. Такое легкое, приятное, что я даже забыла, с кем еду в машине. Но тут же взяла себя в руки, искоса посмотрела на Тимура и сжала губы, чтобы случайно не поблагодарить. Эти братья точно сведут меня с ума! Их молчаливая забота кажется такой странной, ненастоящей. Если Матвею еще хочется верить, то Тимур не стал казаться менее опасным. Его холодный взгляд холоднее льда в морозилке, даже когда он смотрит на дорогу.

Яна молчала. Она вообще всегда молчит, и почему-то это шевелит внутри меня какие-то непонятные чувства. Она ведь первая со мной заговорила, попыталась подружиться, а я больше общаюсь со странными братьями, чем с ней.

Матвей вчера позвал гулять, а я отказалась. Дурак, не понимает, что плохой из меня друг. Я не могу доверять людям, не могу ни с кем сближаться, потому что вся моя жизнь будет посвящена брату. Она уже ему посвящена, и свободного времени на гулянки у меня просто нет. Я мысленно вздохнула. Хороший он парень. Добрый, открытый, заботливый. И я. Злая, забитая, агрессивная, опасная.

— Кофе будете? — вырвал меня голос Тимура.

Я покачала головой, Яна тоже отказалась. Тимур припарковал машину у кафе быстрого питания, и ушел.

Я проследила за ним взглядом, а потом повернулась к Яне.

— Он тебе нравится?

— Не знаю, Насть. Он же на четвертом курсе, они там все… крутые типа. — Она придвинулась ко мне. — Я слышала, как Марк говорил Полине, что Тимур в общаге главный.

— А что еще слышала? — с интересом спросила я.

Яна посмотрела по сторонам и зашептала:

— Я слышала от парней, что семья Филатовых чем-то занимается… бизнес какой-то. И ходят слухи, что там незаконное что-то.

— Даже так? — удивилась я.

— Братьев замечали на каких-то разборках. Я не поняла толком, о чем речь, может, просто пацанские драки.

— Всех братьев?

Яна кивнула. Так вот почему предчувствие опасности не покидает меня. Но неужели Матвей тоже в этом замешан?

У нас в детдоме были такие парни. Конечно, ничем противозаконным они заниматься не могли, но за воровством и запугиванием были замечены неоднократно. Так вот от них тоже веяло опасностью и чем-то еще, неприятным. Именно такое же чувство у меня рядом с Тимуром.

Если Яна права, то общение с Матвеем мне совсем не на руку. Их загребут, и я под руку могу попасться. Надо бы выяснить — правда это или нет, стоит их опасаться или это все сплетни.

Тимур вернулся в машину с тремя стаканчиками кофе. Протянул Яне, и она с сомнением взяла, коротко поблагодарив его. А я не хотела брать. Я же сказала, что не хочу, и почему они так упорно делают все наоборот?

— Пей и грейся. Не хватало, чтобы ты заболела, а там дети, — сказал Тимур и сунул мне стаканчик с кофе.

Потом снова, пока мои руки заняты, провел ладонью по брюкам. Сделал это так легко, невзначай, будто я давала разрешение! И надо бы ему сказать что-нибудь, чтобы не трогал больше, но снова промолчала. А он опять включил печку, потому что брюки еще были влажными.

К месту назначения я приехала уже злая, но в сухих джинсах. Наверное, они высохли от моей горячей ненависти — иначе никак, потому что поступки Тимура, его наглость бесили до чертиков. Я ненавижу, когда меня трогают без спроса, когда так дерзко врываются в мое личное пространство. Понимаю, что может в этом мире такое поведение — норма, что парни считают своим долгом лапать девчонок, но я из другого, черт возьми, мира!

Возле дома нас ждали уже трое других участников фонда. Парни помогли разгрузить машину, и мы дружно зашли к семье. Встретила нас взрослая женщина и трое детей — девчонка лет десяти, мальчик лет семи и совсем грудной малыш. Средний мальчишка оказался самым тактильным — здоровался с нами, обнимался, и не отходил ни на шаг.

В комнате, где нам предстояло работать, стены были уже подготовлены к поклейке обоев. Для переодевания выделили отдельное помещение, и сначала ушли парни, а потом Яна и еще одна девчонка.

Работа кипела во всю. Мы клеили обои, потом поменяли линолеум, и комната здорово преобразилась. Спустя два часа хозяйка налила всем чай и поставила на стол тарелку с пирожками. Мой желудок, голодный со вчерашнего дня, отреагировал моментально. И пока я пила чай, ко мне подошел мальчишка. Посмотрел на меня своими большими карими глазами с любопытством. Я улыбнулась ему. Он тоже улыбнулся, и я подхватила его на руки.

Мальчишка сидел у меня на коленях и рассказывал о детском садике. Говорил быстро, выговаривая не все буквы, но я внимательно слушала и задавала вопросы. Постоянно ловила на себе взгляды ребят, а потом укол обиды вонзился в самое сердце. Пока я здесь играю с чужим ребенком, мой Павлик ждет меня у окна детского дома. Я обещала приехать, но я не пришла, и наверняка он грустит там в одиночестве.

А мне бы так хотелось проводить с ним вот такие вечера. Сидеть вместе за столом, пить чай, кушать печенье или пирожки. Ради него я готова научиться готовить и печь, лишь бы он всегда улыбался.

Я обняла мальчишку и вдохнула детский аромат волос, представляя Пашку. Вспоминая, как мы так же сидели в детдоме, пока он играл или читал. Как засыпал на руках, и я уносила его в кровать. Мой бедный Павлик…

Тоска съедала меня, я очень хотела увидеть его, но не могла променять долгую жизнь вместе на разовые встречи. Мы обязательно будем вместе, я обязательно добьюсь своей цели, даже если для этого придется работать ночами.

Плевать на все и всех, дороже брата у меня никого нет и не будет. И пока я не заберу его из этого проклятого детдома, не смогу нормально жить.

Я не заметила, как разошлись ребята, и я осталась с мальчишкой за столом. И только напротив меня два темных глаза смотрели с любопытством. Во взгляде не было холодности, только интерес, но почему-то это пугало больше, чем привычное равнодушие.

Я отпустила мальчика и ушла к ребятам. Нам оставалось поклеить обои в еще одной комнате, и мы укладывались в те четыре часа, о которых говорил Тимур. У меня оставалось время, чтобы выйти в вечернюю смену. Хватило бы только сил.

— Насть, помоги мне, — сказал Тимур, и я подошла к нему. — Запрыгивай на стул, прижимай обои сверху, а я дальше. Стена неровная, сложно в одиночку.

У меня не было желания спорить, в конце концов он тут главный и старший. А мне хотелось побыстрее закончить и уехать на работу, чтобы успеть на вечернюю смену.

Тимур подавал мне обои, я поднимала их наверх и приглаживала под потолком. Он шпателем вел вниз, и получалось довольно неплохо. Я старалась не обращать внимание на то, что он постоянно касался меня, будто случайно. Может, и правда случайно, и я просто параноик. В стесненном пространстве иначе не получалось, мы были почти прижаты друг к другу, но я упорно концентрировалась на обоях.

На очередном полотне Тимур неожиданно хмыкнул, и я посмотрела на него.

— Мы в детстве с братьями как-то решили обои в своей комнате поменять. Мне было лет девять, Матвею восемь и Марку шесть, соответственно. Лежали у нас старые бабушкины обои, и мы взялись за ремонт.

— И чем закончилось? — с интересом спросила я.

— Тремя углами, — сказал Тимур и улыбнулся. О боже, он умеет улыбаться! — Влетело нам тогда от родителей по первое число.

— Забавно, — отреагировала я и слегка улыбнулась.

— А потом, когда родители решили закончить начатый нами ремонт, и отвлеклись, мы с Матвеем закатали Марка в рулон. Как же он орал! — Тимур засмеялся, и я впала в ступор. Ледяной король, оказывается, умеет еще и смеяться? Может, он человек? — И родители заставили нас освободить его. Но раскатать обратно мы не смогли, потому что обои уже схватились. И мы взяли ножницы.

— О нет! — со смехом воскликнула я.

— Да! Побоялись ему отрезать важные места, и начали резать со спины. Короче, немного промахнулись и отрезали ему волосы! Он потом долго такой красивый ходил, а нас снова ждали углы.

Я смотрела на улыбку Тимура, и он становился похожим на Матвея. Неужели он может быть таким?

— Три пацана в доме — это сильно, — сказала я.

— На самом деле, мы росли относительно спокойными. У нас только Матвей заводила. Он то с дерева рухнет, то собака его укусит, то сарай подожжет. Собственно, с возрастом ничего не изменилось.

— Разве это плохо? Он такой, какой есть.

Я улыбнулась, вспоминая Матвея. Может он быть и серьезным, и не очень. И ему подходят обе стороны.

— А ты? У тебя есть братья, сестры?

— Есть младший брат, — честно сказала я.

— Значит, ты тоже старший ребенок в семье, — хмыкнул Тимур.

— У нас десять лет разницы, это немного не так, как у вас. Мы не соперничаем, не деремся. Он ребенок еще, а вы уже все взрослые.

— Поэтому ты так с этим мальчишкой играла? По брату скучаешь?

Его вопрос застал меня врасплох. Я не знала, что сказать ему, да и в целом разговаривать о Павлике не было желания. Но он заметил мою возню с малышом, смотрел на нас. Что это? Простое любопытство?

— Да. Скучаю, — тихо сказала я.

И, не давая задавать следующие вопросы, разгладила последний лист обоев и попыталась слезть. Но перестаралась, либо задумалась, и оступилась. Падение было неизбежным, если бы не Тимур. Он так ловко подхватил меня своими огромными руками за талию, что я застыла на месте. Он держал меня, я схватилась за его плечи и просто думала о том, что в последнее время происходит что-то странное в моей жизни. Слишком много парней, слишком много внимания, к которому я не привыкла, слишком много черных глаз.

Я резко одернула руки и отступила назад, заставляя Тимура отпустить меня. Даже не знаю, что лучше — упасть или оказаться прижатой к самому холодному из братьев. Да и вообще к кому-либо.

Мне сложно реагировать на прикосновения адекватно. Во время игры такое происходит часто, но там я не чувствую себя девчонкой, и любые столкновения с парнями, касания рук остаются без внимания. А чтобы вот так, как Тимур второй день подряд — для меня это почти в новинку. Не скажу, что мне неприятны именно его прикосновения, скорее, прикосновения в принципе. Хотя, в отличие от того, что было в детдоме, хватка Тимура хотя бы не вызвала противную дрожь и тошноту. Но я настолько привыкла отрицать любые попытки приблизиться к себе, что вряд ли буду когда-нибудь получать удовольствие от прикосновений.

Обратно мы возвращались в тишине. Я снова сидела рядом с Тимуром, но он молчал, и я была рада этому. Я успевала на вечернюю смену, и все складывалось вполне удачно.

Тимур высадил нас возле женского корпуса, Яна ушла в общагу, а я побежала на работу. Все, как всегда — привычный ритуал. Тихо радовалась, что успею до закрытия общежития, а на утро я уже наметила визит к Павлику. Это еще больше приободрило меня, и работала я с хорошим настроением.

Я не думала о братьях, о проблемах. Все ушло на второй план, потому что я была в предвкушении завтрашней встречи с братом. Это круче любого свидания. Это круче всего на свете. Я смогу забрать Пашку на прогулку, и мы целых два часа проведем вместе!

Вся в планах и в ожидании я разносила заказы из кафе быстрого питания, нюхая запах картошки фри и наггетсов. Дико сводило желудок от голода, но я решила потратить деньги на сладости для Пашки. Он точно обрадуется шоколадке и Киндеру. А я буду счастлива видеть его улыбку.

Но, если бы жизнь была гладкой, как стекло, наверное, было бы скучно, а мелкие удачи не приносили столько счастья. До конца смены оставалось несколько минут, и мне пришел заказ. Я успевала его отнести, вернуть форму и дойти до общаги. Только начался какой-то ужас.

Сначала заказ готовили слишком долго. Не положенные десять минут, а двадцать пять. Я сильно нервничала, и уже хотела отказаться, но тут на табло появилась нужная цифра, и я кинулась к кассе. Забрала еду, запихнула в сумку и быстрым шагом, почти бегом, понесла по указанному адресу.

Возле забора набрала нужную квартиру на домофоне, но мне не открыли. По правилам я должна подождать десять минут, после чего могла отменить заказ. И я ждала. Я все еще успевала добежать до общаги, правда бежать пришлось бы быстро. На девятой минуте мне, наконец, открыли ворота. Я кинулась к подъездной двери и снова набрала номер домофона. И снова мне не торопились открывать. Люди иногда поступают, как настоящие свиньи! Зная, что курьер уже вошел в ворота, они открывают вторую дверь издевательски долго!

Наконец, пикнул домофон, и я забежала в подъезд. Нажала на кнопку лифта, и она не загорелась. Не стала ждать и побежала на девятый этаж пешком. Уже на пятом запыхалась, к девятому еле двигала ногами. К клиенту пришла вся потная, злая и на дрожащих коленях. Отдала заказ и кинулась тем же путем назад.

Но часы говорили, что я опоздала. До закрытия общаги оставалось десять минут, а мне еще нужно было вернуть форму и сумку. Я не могла прийти с этим добром, зная, кто у меня в соседках.

И все же я торопилась. Пусть опоздаю, но постучусь, и вахтер откроет! Попрошу прощения, куплю ей завтра шоколадку, но внутрь попаду. С решимостью танка я сдала форму и поплелась в общагу. Бежать я уже не могла. У меня не было ни сил, ни желания. Ноги подкашивались, я споткнулась и грохнулась на траву. Было не больно, но обидно. И обиднее всего, что на коленях брюк остались грязные пятна. А это означало одно из двух — либо я не иду к Паше, либо я опять иду в мокрых джинсах. Конечно, я выбирала второе, и никакая грязь на штанах меня не остановит. Главное — прийти в чистом, чтобы там меня видели, как примерную сестру, а не бомжа.

К общежитию я пришла уже через полчаса после закрытия. Постучала в дверь, но в ответ мне прозвучала только тишина. Заглянула в окошко и разочарованно уронила руки — на посту никого не было.

Я села на холодные ступени и закрыла лицо руками. Я могла переночевать на улице, но тогда мне не увидеть Павлика. А еще я замерзну, почти наверняка заболею от истощения и не смогу ходить на работу.

Безысходность накрывала меня с головой. Я устала. Я дико устала за эти два месяца, что не живу в детдоме. Так рвалась на свободу, а что теперь делать с ней — не знаю. Как вытащить брата, как успеть все. Учиться, работать, заниматься спортом, ходить помогать другим. В одиночку это очень сложно. Но просить помощь? Я же слишком гордая и знаю, чем это обернется.

Но сейчас я понимала, что, возможно, впервые готова обратиться за помощью. Впервые готова плюнуть на свою гордость и сделать то, что против всех моих правил и принципов. Не ради себя, а чтобы завтра увидеть свои любимые глазки. Чтобы сдержать обещание. Ведь он ждет.

Я достала телефон, и еще минут пять смотрела на экран. Надо решиться. Просто позвонить. Ничего же не случится? Ведь Матвей говорил, что иногда людям нравится помогать, вдруг это тот самый случай?

И я набрала номер. Долго держала палец над кнопкой вызова, пытаясь успокоиться и принять тот факт, что за помощью обращаться не стыдно. И нажала кнопку вызова. После первого гудка поняла, что назад дороги нет. После третьего услышала тихое «Да».

— Тимур, я… мне неудобно к тебе обращаться, но не мог бы ты помочь?

— Могу, — коротко ответил он.

— Я слышала, ты главный в общаге. Я опоздала, вахтер уже закрыла дверь, и я не могу попасть, мне не открывают…

— Жди возле двери, я позвоню вахтеру. Сейчас откроют.

— Спасибо, — выдавила я и подавилась этим простым словом.

— Не за что.

Я отклонила вызов, и вернулась к двери. И через пару минут услышала щелчок замка. На пороге появилась Ольга Николаевна — строгая старушка, очень любящая правила.

— Простите, Ольга Николаевна! Такое больше не повторится, — залепетала я.

Она лишь угукнула и закрыла за мной дверь. Я помчалась в комнату и поняла, что, оказывается, можно просить помощи. Только что он теперь попросит взамен?

Матвей

Я смотрел на ухмылку Тимура после звонка и мне это не нравилось. Чувствовал, что мне это не понравится, и не стал спрашивать. Меня это не касается, кто ему звонит, кто там опоздал в общагу. Это не мое дело. В моей голове должна быть только подготовка к скорым соревнованиям, к выходу в лигу, и…

— Все нормально? Запустили? — сказал Тимур в трубку. — Ничего ей не надо покупать! Подумаешь, полчаса. Всякое бывает. — и снова слушал. — Ладно, отдыхай.

И отклонил вызов. Готов поклясться, что брат улыбнулся. Не ухмыльнулся, а именно улыбнулся. Я догадывался, о чем речь. Но молчал, не хотел услышать это.

— Что там случилось? — ожил Марк, как всегда, невовремя.

— Ничего особенного, — спокойно ответил Тимур.

Молчи! Просто молчи. Это же несложно — на время стать безжизненным Марком.

— Это Настя? — Чертов язык.

— Ага, — кивнул старший.

— А почему она тебе позвонила?

— Я же тут главный, это логично, братец.

Действительно, логично. Куда уж логичнее-то!

Я отвернулся к стенке и уставился в желтую краску. Старался громко не дышать, чтобы не радовать Тимура.

И что я так разнервничался? Подумаешь, ну позвонила ему. Мы же не встречаемся, и она в принципе мне ничем не обязана. Она дала ясно понять, что друзьями быть не хочет, а это значит, что и на большее рассчитывать не стоит. Это нормально, такое бывает. Конечно, Тимур лучше. Он вон какой серьезный, и смотреть умеет так, что девчонки сами идут. И старше. И умнее, возможно. А я что? Да ничего. Просто тренер, капитан команды и все.

— Завтра родители к себе зовут, — сказал Тимур. — Отец, точнее. Мама уехала к тетке.

— Зачем? — спросил я у стены.

— Дело есть.

— Я не пойду, — буркнул я.

— Это что еще за фокусы? Куда ты денешься!

— Я не хочу этим заниматься, Тимур! — Я повернулся к нему. — Достало!

— У нас нет выбора, — отреагировал старший. — Свои хотелки давно пора в задницу себе засунуть.

— А ты? Тебе самому нравится этим заниматься?

— Еще раз говорю: у нас нет выбора! Нас никто не спрашивает! Мы уже один раз подали голос, и оказались здесь!

Я снова отвернулся к стенке. Разговаривать с Тимуром нет смысла — этот прихвостень отца будет всю жизнь, как собачка, бегать за ним. Голос подали! Ага, всего лишь заикнулись, что хотим обычной жизни, где нет риска сломать шею, нарвавшись на авторитетов. Отец так орал, что мы ссыкло, и заставил нас съехать. Потом и Марка к нам отправил — но этому таракану вообще пофиг, где жить. Главное, чтобы интернет был и девчонки.

Утром я ушел на пробежку, пока братья еще спали. Моросил дождь, осенний ветер приятно охлаждал лицо, но я был в своих мыслях. Пока бежал по тропинке в парке, думал о том, как уйти от влияния отца. Сейчас мы находимся на полном его обеспечении, имеем все, что нужно и даже больше. Конечно, у Тимура больше, потому что он старше, но нам с Марком жаловаться тоже не приходится. У нас общий банковский счет, куда отец кидает деньги, и в средствах мы не ограничены. Если он лишит нас обеспечения, это будет, грустно, но не смертельно.

Мою команду спонсирует институт — мы делаем ему неплохую рекламу, и за это получаем новую форму, мячи и возможность соревноваться на крупных площадках. Добивался я этого целый год, и сначала приходилось тратить свои деньги на развитие команды. Сейчас в этом нужды нет.

На мои личные прихоти я могу зарабатывать, плюс стипендия. Не густо, но лучше, чем заниматься нелюбимым делом. Нужно только команду в лигу вывести, а потом и о себе подумать.

Я бегал час по мокрым дорожкам, не чувствуя усталости. Людей воскресным, дождливым утром было мало, и я концентрировался только на движении мышц. Мысли мешали и отвлекали, хотя обычно я стараюсь отключаться от всего. Смешалось все подряд, и в этой каше я постоянно видел те самые грустные глаза.

Возвращался в общагу я тоже с мыслями о глазах, и когда увидел возле института их владелицу, не смог не подбежать. Настя шла по тропинке, обхватив себя руками, и смотря под ноги.

— Привет спортсменам! — сказал я и обогнал ее.

Она сразу выпрямилась, и, кажется, стала менее печальнее. Но ее бледное лицо и дрожащие руки пугали меня. Что-то опять происходило с ней, но я не мог спрашивать.

— Привет, бегунам, — отреагировала она.

— Как дела? — Я бежал спиной вперед, чтобы смотреть на нее.

— У меня нормально, а вот ты сейчас грохнешься, и у тебя будут не очень, — фыркнула Настя.

— Первое правило баскетболистов: уметь бегать в любую сторону, главное — в правильную!

Она цокнула и улыбнулась, а я снова порадовался, что стал причиной ее улыбки. Хоть мимолетной.

— Сильно торопишься? — спросил я. — Пошли кофе попьем?

— Я… — замялась она.

— Пошли! Горячий, вкусный, согреешься, а то дрожишь, как желе в холодильнике.

— Это приглашение или приказ тренера? — она слегка прищурилась.

— А в каком из этих случаев ты согласишься? — сказал я и остановился.

— Матвей, ты невыносим, — засмеялась она. — У меня есть десять минут.

Довольный маленькой победой, я жестом пригласил ее в небольшую кофейню, где оказалось тепло и приятно пахло кофе. Настя заказала капучино и попыталась сама расплатиться, но я посмотрел на нее суровым взглядом, и она отступила.

Я взял кофе и творожные запеканки — они здесь вкусные и не слишком сладкие. И снова ее удивленный взгляд, но сопротивляться не стала.

— Завтра тренировка, во вторник дополнительная, а в среду игра, — сказал я, отламывая кусочек запеканки. — Приходи болеть.

— С кем игра?

— С Политехом. Там нормальные ребята, кривоногие немного, но шансы у нас хорошие. Мы с ними играли несколько раз, и в легкую побеждали. Потом еще три игры, и заявимся в студенческую лигу.

— У тебя большие планы!

— Грандиозные! — воскликнул я. — Я к этому с первого курса шел, шишек столько набил, причем настоящих. Это сейчас команда хорошая, а до этого, прости Господи, кого только черти не приносили.

— Например? — она улыбнулась одними глазами.

Я засунул в рот запеканку, запил кофе и сделал серьезное лицо, как у старшего.

— Пришел ко мне на первом курсе парень. А у него рост едва сто шестьдесят набирается в прыжке. Ну а мне-то все равно, прыгать умеет и ладно, рост не главное же. Так он не то, что прыгать не мог, он и бегал с трудом. Пацанам в пупок дышит, рядом с ними как ребенок. Они мяч по верху кидают, он пыжится бедолага. Короче, сказал я ему: Костик — баскетбол — это не твое. Он потом на шахматы пошел. Неплохой такой скачок, да?

— А ты жестокий, — хмыкнула Настя и опять улыбнулась. Наверное, я скоро начну считать ее улыбки.

— Понимаешь, у нас баскетбол вел еще учитель. Туда брали всех — и маленьких, и косых, и слепых. А я набирал команду. Тех, кто не просто в первом классе мяч в руках подержали, а играть умеют. Ну не могу я тратить кучу времени на объяснение правил. Из меня педагог хреновый.

— А тренер?

— Ну вот ты и скажи: какой из меня тренер? — я замер в ожидании ответа.

— Кажется, кто-то нарывается на комплимент?

— Сильно заметно?

Она засмеялась, и мне так хорошо стало от ее смеха. Все-таки веселые глаза ей идут больше, чем грустные.

— Я не умею говорить комплименты, — отмазалась Настя.

— Разве? Ты же сама мне говорила, что я живой, хороший, красивый!

— Я не говорила такого! — засмеялась она.

Я улыбался, слушая ее смех. И откликался он где-то глубоко внутри приятным теплом. Все же не жалость это — глупо отрицать, глядя на красивую улыбку напротив. Давно я не испытывал подобного, может, даже никогда.

Настя посмотрела на часы, и глаза снова стали грустными.

— Мне пора.

Я не стал спорить, но очень хотелось остаться еще. Выпить все кофе в этом заведении и съесть все десерты, чтобы потянуть время. Но Настя куда-то спешила, и я не мог так нагло врываться в ее планы. Не хочу, чтобы она боялась меня или избегала. Мы вместе вышли из кафе и остановились у двери.

— До завтра! — сказал я.

— Да, — кивнула она, пару секунд помешкала и добавила: — Спасибо.

— Не, это тебе спасибо, что скрасила мое пасмурное утро! — ответил я и побежал в общагу, чтобы не смущать.

Настя

Ох, этот Матвей! Ворвался, как ураган, в мое спокойное утро, накормил, повеселил и убежал, словно его и не было. И даже мою благодарность не принял, чтобы я себя должником не чувствовала. Скоро я начну привыкать к этой странной заботе братьев, но так и не пойму — зачем им это нужно?

Матвей прав: он и живой, и хороший, и красивый. Все в нем есть, кроме одного: мы живем в разных мирах, по разным принципам и правилам. Он легко расстается с деньгами, а я вынуждена голодать, беречь каждую копейку. У него есть семья, родители, поддержка, и он не боится сближаться с людьми.

Но он заставил второй раз произнести ненавистное мной слово благодарности. И, если Тимуру я выдавливала его, то Матвею сказала легко, искренне и без опаски. Страшно это — кажется, я начинаю доверять ему, вот уже и помощь просила, и «спасибо» дважды сказала, и от еды не отказалась. Этот веселый парень с добрым сердцем меняет меня против моей воли, и, кажется, заставляет внутри что-то екать.

Вот надо же было ему появиться сейчас! Шла я себе спокойно, думала о встрече с братом, а теперь он влез в мои мысли. И прочно засел в них.

К брату я пришла в хорошем настроении, и стояла в коридоре в предвкушении встречи. Нас ждала прогулка — как сестра я могла забирать Павлика, правда, для этого нужно было иметь хорошие отношения с директором. Но и в этом не было проблем.

Пашку вывели ко мне уже одетым, и он сразу кинулся мне в ноги, крепко сжимая меня своими маленькими ручками. Я подхватила его, прижала к себе и долго не могла отпустить. На руках вытащила на улицу, несла его по тропинке, и сгорала от желания украсть брата, уехать куда-нибудь и не возвращать назад.

— Хочешь мороженое? — сказала я Пашке на ухо, и от сильно закивал головой.

Я поставила брата на землю, взяла за руку, и мы двинулись в кафе. Мне хотелось подарить ему целый мир, но пока могла позволить только мороженое. Конечно, это не заменит ему дом, но подарит хоть частичку тепла под названием «семья». Немного нормальности в нашем ненормальном мире.

В кафе было малолюдно, и я отправила Павлика занимать свободный столик. Купила его любимое клубничное мороженое в рожке, посыпанное кусочками шоколада.

Павлик сидел на стуле и болтал ногами. Я села напротив него, протянула мороженое и застыла на месте. Брат схватил рожок и сразу начал слизывать шоколад с верхушки. А я смотрела на синяк на лице брата.

— Что случилось, Паш? Тебя побили?

Павлик машинально потрогал синяк на скуле и кивнул.

— Кто и почему?

— Старшие мальчишки, — сказал Павлик. — Я им яблоко с обеда не отдал.

— Ты говорил воспитателю?

— Насть, ты что! Разве можно ябедничать!

Я провела по щеке брата пальцами, понимая, что местные правила он усвоил хорошо. Только мне от этого не было легче.

— Один раз такое было?

— Дразнят постоянно. Федотов и Покровский.

— Так им же по пятнадцать! — воскликнула я.

Павлик кивнул. Вот же мрази! Кулаки непроизвольно сжались, и будь я сейчас там, этим двоим надавала бы по башке.

— За что они тебя дразнят, Павлуш?

— Они всех дразнят. Говорят, что теперь у меня нет защиты.

Пашка хрустел рожком, быстро запихивая в рот мороженое — привычка, выработанная в детдоме. Если быстро не съесть, могут отнять. Первое время мы с братом часто оставались без второго и фруктов. Не привыкшие глотать еду, не пережевывая, ели медленно, как учила мама. И за это лишались булочек, хлеба, яблок и компота. Так мы выработали другую привычку — есть как можно быстрее. Я до сих пор не могу отвыкнуть от этого, хотя в детдоме последний год у меня уже никто ничего не мог отнять, и сейчас не отнимет. Но страх остался.

Я вспомнила, как проглотила обед, купленный Матвеем в столовой, и его удивленный взгляд. Как выпивала сразу всю бутылку воды, даже если не было сильной жажды. Но оставлять что-то про запас нельзя — и это доказала Полина, выбросив мою еду.

Павлик доел мороженое, и мы ушли на детскую площадку. Я не могла перестать думать о синяке на лице брата, о том, что его обижают там, и будут обижать еще долго. Мне нужна была другая работа. Копить на адвоката теми жалкими суммами, что я получаю курьером, придется очень долго. Но что я могла?

Я медленно вздохнула, раскачивая Павлика на качелях. Нужно брать еще вечерние смены после пар. Хотя бы пару часов, но это ускорит процесс, и копить придется не полгода.

В своих мыслях и переживаниях я чуть не забыла, для чего здесь. Заставила себя отключиться, схватила брата, и мы побежали играть. Бегали, прыгали, прятались, громко смеясь. Пашка хохотал, визжал и трудно было сказать, что этот ребенок растет в детдоме.

Возвращались мы с хорошим настроением, только все равно тревожилось внутри. Ребята гуляли на улице, и я привела Пашку к воспитателю. Мне хотелось ей задать вполне логичный вопрос: почему у брата синяк? Но не стала. В этом не было никакого смысла.

Мы долго прощались с Пашкой под его слезы и мольбу поскорее забрать отсюда. Я держалась. Я снова держалась ради него. А потом двинулась на соседнюю площадку, туда, где гуляла старшая группа.

— Федотов! — крикнула я пацану, и он с недовольным лицом подошел ко мне.

Типичный выродок — лицо такое, будто весь мир лежит перед ним. Думает, что ему все можно и все простится.

— Еще раз ты тронешь Пашку, я тебе ухо оторву и заставлю сожрать, — спокойно и тихо сказала я. — Ты знаешь, я могу.

— Ты больше здесь никто, и тебя никто не боится, — фыркнул Федотов.

— Ошибаешься, сопляк. Я все еще сестра Павлика, и такая же злая. Напомнить, как твой неугомонный друг чуть самого драгоценного не лишился? Тоже хочешь?

Федотов снова фыркнул, пытаясь показать себя смелым.

— Не зли меня, пацан. Я могу устроиться сюда нянечкой и тогда ты у меня на завтрак не яблоки будешь есть, а содержимое горшков.

Он ухмыльнулся, а мне хотелось ему врезать. Если бы не надзиратель, который внимательно следил за нами, так и случилось бы. Но я не могла распускать руки, я должна быть ХОРОШЕЙ! Это слово скрипнуло на зубах, и я с трудом проглотила его.

— Я предупредила. В следующий раз разговора не будет.

И ушла, пытаясь снова загнать свою ярость так глубоко, чтобы ее нельзя было достать. Я не могла выплескивать агрессию ни на свободе, ни в стенах детдома. Должна учиться быть спокойной и равнодушной, даже если брата, будь они прокляты, бьют! Как же сложно отучиться от старых привычек, быть нормальной и адекватной. Это не просто сложно, это невозможно, когда вокруг столько идиотов!

Всю смену я работала, как на иголках, постоянно вспоминая синяк и грустный взгляд Пашки. Добивали эти самолюбивые, бессовестные люди, то открывающие дверь три часа, то ворчащие, что еда холодная. И снова мне пришлось сдерживаться, не хамить в ответ. Недавно я уже огрызнулась на клиента, за что получила нагоняй от руководства. На первый раз мне простили справедливое отношение к наглой роже, на второй обещали штраф. Эта работа с моей вспыльчивостью мне точно не подходила, но выбора не было. У меня вообще уже пять лет как нет выбора, и возможности делать то, что хочу я!

Вдобавок пошел дождь, и последние заказы я разносила в темноте и вся мокрая. Но хотя бы успевала до отбоя в общаге, и даже оставалось время в запасе. А к холоду я уже начала привыкать, как и к мокрой одежде, потому что в последнее время я совсем не чувствовала тепла, только рядом с Павликом.

Последний заказ упал в элитный дом. Сюда редко заказывали фастфуд — люди, живущие здесь, явно не питаются картошкой фри. Мысленно я перебирала варианты — что обычно едят жильцы таких домов: заказывают из ресторана дорогущие блюда или им готовит личный повар? Наверняка, у них огромные, светлые кухни, золотые ложки и стаканы из настоящего хрусталя.

Мечтая о жизни в таком доме, я прошла стандартный звонок в домофон на воротах, и поднялась в квартиру на бесшумном лифте с огромными зеркалами. Глядя на свое отражение, мне стало совсем грустно — абсолютно мокрые волосы, поникшие глаза с синяками, и желтая жилетка, которая мне совершенно не шла и не спасала ни от дождя, ни от холода. Я дрожала всем телом, пытаясь согреться, чтобы не пугать клиентов, но у меня не получалось. Мне было дико холодно и тоскливо, но не только от дождя, еще от несправедливости сиротской жизни.

В светлом коридоре с огромной цифрой «12» на стене я прошла привычный ритуал. Поиск нужной квартиры, сумка на пол возле двери, быстрое «Здрасьте», даже не глядя на клиента. Достала пакет из сумки, подняла взгляд, чтобы отдать заказ, и внутри все рухнуло в пятки.

Матвей. Молчаливый, удивленный взгляд. Быстро бегающие глаза по моему уставшему лицу, дрожащим рукам, мокрым волосам и одежде. Позади него с таким же видом стоял Тимур. Они оба смотрели на меня как на ожившую мумию, воскресшего из могилы мертвеца или какое-то чудо света. Я тоже застыла, мечтая осознать, что сошла с ума от холода и усталости, а на самом деле передо мной совершенно другие люди. Просто похожи на Филатовых. Но чем больше я смотрела в темные глаза, тем четче было осознание: я в здравом уме, к сожалению.

Вот здорово. Я так боялась, что меня увидят одногруппники, так не хотела, чтобы о моей работе узнали в институте и общаге, и вот, пожалуйста. Два черноглазых брата смотрят на меня.

— Ваш заказ. Приятного аппетита, — на автомате сказала я, сунула Матвею в руки пакет и побежала вниз по лестнице, даже не дожидаясь лифта.

Уже на улице я немного успокоилась. Увидели и что? Что плохого в том, что я работаю? Не бывает плохой работы, если она приносит деньги. Я не делаю ничего противозаконного, не ворую и вообще… Какое мне дело до того, что они узнали? Почему это так задело меня, что я кинулась бежать со двора, и остановилась, только когда дом остался далеко позади. Мне было не страшно. Мне было стыдно.

Матвей

Тепло от пакета грело ладони, но мне все равно было холодно. Перед глазами стояли дрожащие пальцы, мокрые волосы и одежда. Настя дрожала вся, и еле выговаривала слова, а на ее месте в подъезде осталась лужа.

— Что застыл? Пошли, — сказал Тимур и забрал у меня пакеты.

Я захлопнул дверь, но тело рвалось туда, вниз. Догнать, отвезти в тепло, напоить горячим чаем, дать сухую одежду. Сделать хоть что-нибудь, а не просто отступить. Но я знал, что она этого не захочет, и я сделаю только хуже. Настин испуганный взгляд говорил об одном: она не хотела этой случайной встречи, стыдилась или что-то другое. И точно не будет рада видеть меня.

Я вернулся в кабинет отца, где братья уже разбирали пакет с едой и жевали бургеры. Отец фастфуд не любил, но к нашим вкусовым пристрастиям относился равнодушно. Марк протянул мне бургер, а я отказался. Кусок в горло не полезет, зная, что она там замерзшая и голодная.

— Я же говорил, не простая девчонка, — сказал Тимур с набитым ртом.

— А какая? Она работает, что в этом такого? — возмутился я. — Или ты не знал, что молодежь часто курьерами подрабатывает.

— Не в этом дело, братец, — сказал Тимур и повернулся к отцу. — Вот смотри, пап, твое мнение. В институте появилась девчонка. Учится с Марком в одной группе, записалась ко мне в фонд и к Матвею на баскетбол. И тут еще и еду приносит, когда мы здесь. Совпадение, думаешь?

Отец — всегда серьезный, в белой рубашке даже дома, с легкой сединой на волосах и такими же темными, как у нас глазами, сидел в своем дорогущем кожаном кресле. От него пахло не домом, а властью. Ему даже не нужно было открывать рот, чтобы понять, какой он человек. Такой воткнет ручку в глаз за простое слово, которое ему не понравится, даже если это его сын.

Единственная слабость нашего отца — это мать. Он всегда любил ее так, что можно позавидовать. Наша мама хрупкая, добрая женщина, прочно заняла место в сердце сурового отца, и только с ней он позволяет себе быть человеком. Она может ворчать на него и даже ругаться, а он все равно будет целовать ей руки и говорить, какая она красивая.

— Совпадений в нашем бизнесе не бывает! — сказал отец. — Вы давно должны усвоить правило: если один и тот же человек появляется в разных местах рядом с вами, это система. Что за девочка? Кто она? Откуда?

— Не знаю, — ответил Тимур. — Загадочная личность. Но жутко агрессивная. Одной девчонке чуть лицо не разбила. Я о ней знаю только одно — у нее есть младший брат.

Я с удивлением посмотрел на старшего: откуда он это знает? Всего за день выпытал у нее информацию о семье, этот жук точно растет копией отца.

— Пап, она обычная девчонка. Или на улице выросла, или семья неблагополучная. Питается плохо, одевается тоже. Денег нет — вот и все объяснение, — сказал я.

— А на подарки сдала без проблем, — встрял Марк. — Ведет себя тихо.

— Последите за ней, разговоры послушайте, — сказал отец и постучал пальцами по столу.

— Ты же с этой блондинкой общаешься, Марк. Пусть она в общаге слушает, — сказал Тимур. — И учишься в одной группе.

Марк дожевал картошку, вытер руки салфеткой и посмотрел на старшего.

— С ней Матвей хорошо общается, пусть он и следит.

— Да пошел ты, — рявкнул я.

— Заткнитесь! — сказал отец. — Что сложного, я не понимаю? Подошли, припугнули и узнали, что надо! Мне учить вас что ли?

— Пап, мы не может запугивать, она учится с нами. Потом разнесет слух по институту, зачем? — сказал Тимур.

Отец задумчиво посмотрел на него и кивнул.

— Согласен. Подключу других ребят.

Я подскочил с дивана так резко, что отец нахмурился. Но мне было плевать. В них не осталось ничего человеческого, ни капли сострадания, и я не понимал — как мать терпит эту жестокость! Хотя, о чем это я — она просто не знает, что делает с сыновьями ее муж. И пусть у нее Марк любимчик, к нам с Тимуром она тоже относится с материнской нежностью и заботой.

— Я сам все узнаю! — сказал я. — Не трогайте ее!

Отец кинул взгляд на Тимура и кивнул ему, ожидая объяснений. Меня же нельзя спросить, меня вообще здесь нет! Никогда его не интересовало ни мое мнение, ни я в принципе.

— Влюбился братец, — хмыкнул старший. — Рыцарем себя возомнил.

— Влюбился? — сильно удивился отец. — В бедную? В курьера? Хотя, о чем это я. Ты же у нас спортсмен, да, Матвей? На бизнес ты клал, хочешь быть простым смертным.

Я с силой сжал челюсть, чтобы промолчать. Чтобы не нахамить отцу, и было катастрофически сложно сдерживаться.

— Короче, Тимур, вопрос этот реши, — сказал отец, снова делая вид, что меня здесь нет. — Под твою ответственность. А теперь о задании. Есть люди, которые мне палки в колеса вставляют, нужно побеседовать с ними. Узнать, что хотят, дать понять, что связываться с нами не стоит. Стрелку забейте, пообщайтесь.

— Что за люди? — отреагировал Тимур.

— Опасные люди. Разговора может не получиться, так что готовьтесь ко всему.

Я подошел ближе к столу и заглянул в отцовские глаза. Я не хотел этим заниматься и видеть отца я не хотел. Его и родителем-то можно назвать с натяжкой, он давно перестал им быть. Теперь это работодатель, тюремщик, надзиратель: кто угодно, но не отец.

— Ты так спокойно отправляешь сыновей на убой? А мама в курсе?

Упоминание матери срабатывало всегда отлично. Отец медленно поднялся с кресла, облокотился ладонями на стол и просверлил меня взглядом. Таким, каким обычно смотрит Тимур: злым, высокомерным, без капли сочувствия и уважения.

— Я с детства вас учил драться. Вы прошли отличную подготовку, чтобы уметь защищать и себя, и меня. Я дал вам все, что вы хотели, и да, теперь пришло время расплачиваться за это. А если узнает мать, то ты пострадаешь первым, Матвей.

— Ты не дал самого главного: отцовской заботы и любви. Для тебя люди — разменная монета, и мы в том числе. Подумаешь, грохнут одного из нас, останется еще двое. Грохнут всех — не беда, наймешь других парней.

Сдерживать свою злость к этому человеку становилось невозможно. Я давно перестал нормально разговаривать с ним: обычно либо игнорирую, либо хамлю. И отцу это жутко не нравится, как и я сам. Никогда я не был для него сыном, только помощник для старшего, нелепое приложение к Тимуру.

Отец смотрел на меня ненавистным взглядом. Таким, что холодок бежал по спине, но я не боялся. Мне надоело это все, комом в горле стояла его работа, его приказы и то, что он не считает нас за людей.

— Тимур, убери своего брата с моих глаз, — прошипел отец.

Конечно, старший прихвостень сразу поднялся с дивана, торопясь выполнить приказ отца.

— Я сам уйду! — выплюнул я в сторону брата, быстро вышел из кабинета, а потом из квартиры.

Я бежал вниз по ступенькам, не в силах вынести больше ни эту семью, ни этот дом. Знал, что мне нужно только одно — мяч и кольцо. Но поздний вечер и дождь говорили, что придется справляться с гневом самостоятельно. И я побежал. По лужам, по грязи, под крупные капли дождя, падающие на разгоряченное лицо.

Настя

Ходить в мокрой одежде становилось каким-то странным ритуалом. Снова я натягивала холодные, влажные джинсы на ноги, снова мерзла и стучала зубами. Как назло, осень пришла рано, и холодный воздух проникал через щели в окнах общаги. Оставалось только надеяться, что в институте будет теплее.

Я плохо спала ночью, думая о вчерашней встрече. Если о моей работе знают двое братьев, то наверняка и Марк тоже. А он расскажет блондинке, та понесет в группу. Отпираться я не собиралась, придумала уже сотню причин, по которым я работаю, и все казались безупречными.

После несостоявшейся драки Полина помалкивала и явно побаивалась меня. Но мне это было на руку — пусть лучше не лезет. Разбираться с ней у меня нет ни времени, ни сил.

Я застегнула джинсы и с грустью осознала, что еще немного, и они начнут падать с моих высохших бедер. За два месяца я сильно похудела, и одежда уже висела на мне. Придется найти веревку, чтобы подвязать пояс — скоро без этого будет не обойтись.

Первые три пары прошли спокойно и тихо. Никто на меня не обращал внимания, Марк не смотрел, не ухмылялся и делал, как всегда, абсолютно безразличный вид. От него вообще трудно дождаться хоть каких-либо эмоций, и на контрасте с Матвеем это особенно заметно. Он не холоден, как Тимур. Он просто безразличен.

На четвертой паре у нас была физкультура. Я по привычке чуть не влетела в мужскую раздевалку, но Яна меня вовремя выдернула. Был стандартный урок — разминка, бег, упражнения. Я с легкостью выполняла все, даже не смотря на голод и уже хроническую усталость. Сильно себя не гоняла — меня ждала еще игра. Я не могла на нее не прийти, хотя смотреть Матвею в его жалостливые глаза не хотелось. Но перед ним мне почему-то не было стыдно. Я знала, что он поймет, не осудит и не будет тыкать в меня пальцем.

За двадцать минут до окончания пары учитель оставил нас, разделив на две команды для игры в волейбол. И сначала все шло нормально, за исключением того, что Яна в моей команде играла из рук вон плохо. Она старалась, но не получалось.

Мы проигрывали, но меня это не волновало. А вот Полина жутко злилась, кидала на Яну недовольный взгляд и ворчала, перешептывалась с другими девчонками. И когда Яна снова пропустила элементарную подачу, блондинка взорвалась. Не накричала, а толкнула. Сделала это вроде не специально, если не видеть, как все произошло. А я видела. Видела, как она вроде побежала за мячом, налетела на Яну и сильно толкнула руками.

Яна полетела на пол, упала на руку, стукнулась головой и громко застонала. Я ждала настоящих мужчин в группе, но их не оказалось. Только Полинка со своими подружками ржали в стороне, тыкая пальцами.

Я помогла Яне подняться и усадила на лавочку. Она вытирала слезы и тихо благодарила меня, постоянно всхлипывая. И я сразу вспомнила брата. Тоже слабого, тоже неспособного защитить себя от таких, как Полина.

— В медпункт? Голова не кружится? — спросила я, сидя на корточках возле Яны.

— Нет, — она замотала головой. — Нормально. Спасибо.

— Сиди здесь и не вставай до конца пары, — сказала я, дождалась кивка и поднялась на ноги.

Я сделала несколько быстрых шагов к блондинке. Она стояла в окружении девчонок, и, кажется, весь ее страх передо мной куда-то делся. Я не стала вести долгие разговоры, схватила Полину за голову и наклонила так, что она почти касалась носом пола.

— Хочешь, я тоже тебя уроню? — зашипела я.

Она завизжала, попыталась вырваться, и тут на помощь ей поспешили подружки. Начали меня оттаскивать, хватать за руки, даже кто-то ударил… Потасовка была неизбежна. Вокруг собрались одногруппники и просто смотрели. Среди них не было взрослых, способных остановить это, были только вчерашние школьники, обожающие такие разборки.

Я боялась своего гнева. Боялась причинить реальный вред тем, кто пытался задеть меня. Мне не было больно, было только страшно. Я отталкивала девчонок, заламывала им руки, давала пощечину. Дралась с ними в половину силы, не рискуя применять кулаки и ноги. Надолго подружек не хватило, и я осталась с Полиной один на один. Она цеплялась за меня, царапала ногтями, пыталась даже укусить. Но мне было достаточно посильнее дернуть ее за волосы, чтобы она вскрикнула и отцепилась от меня.

— Извинись перед ней! — крикнула я. — Или я разобью тебе морду!

Полина молчала и специально злила меня.

— Я не слышу!

— Ян, прости! — пропищала блондинка, и я отпустила ее.

— Ты ненормальная, — плакала Полина, держась рукой за щеку. — Ты опасная! Тебя надо изолировать от общества!

Я медленно выпрямилась, и ее слова достигли второй больной точки. Как эта стерва умудрялась находить мои слабые места? Почему она, тупая курица, знала, куда давить, чтобы обидеть?

Она была права. Я опасна. Я ненормальная. Я не такая, как все. Я не знаю, как выживать в этом мире без драк и угроз. Я никогда не стану обычной. И брату я не смогу дать нормальную жизнь, потому что мне нечему ему учить.

От этих слов хотелось бежать и спрятаться. Я сделала шаг назад, резко развернулась и тут же влетела в Марка, едва не сбив его с ног. Его равнодушный взгляд уперся в меня, ладонь схватила мое плечо.

— Не слушай ее. Она просто дура, — тихо сказал Марк.

Я тяжело, медленно сглотнула, сделала шаг в сторону и быстрым шагом ушла в раздевалку.

Матвей

В спортзале стоял непривычный галдеж, аж закладывало уши. По расписанию — урок у первокурсников, и шум был вполне ожидаем, но не такой. Я громко свистнул, заставляя их заткнуться, пока на гул не пришел директор. Из толпы вышел младшенький и остановился передо мной с привычным ему равнодушным лицом. Я сначала машинально поискал глазами Настю, и только потом посмотрел на брата.

— Что произошло? Что за шум?

— Драка была, — безразлично сказал Марк. — Настя Полинку отмудохала.

— Что? Почему? — Я снова поискал глаза.

— Полинка Яну задирала, толкнула. Ну и получила за это.

— И ты не разнял, конечно же! — воскликнул я.

— Нет. — Марк пожал плечами. — Пусть сами разбираются.

— Никто не пострадал?

— Волосы Полинкины только, — хмыкнул Марк, впервые за много лет выдавив хоть какую-то эмоцию. — И еще пары девчонок.

— Они толпой на нее налетели?! И ты просто смотрел? Марк, да проснись ты уже! — злился я.

Младший посмотрел по сторонам, а потом сказал громким шепотом:

— Ты не понимаешь? Здесь драка была контролируемая. Останови их, они пойдут драться на улицу, где последствия будут намного серьезней. А так потаскали друг друга за волосы, все живы и почти здоровы.

Я не мог не согласиться. Во мне кричал инстинкт защитника, но я понимал: младший прав. И даже удивился его мудрости, никогда не замечал за ним такого.

— Ладно, валите по домам, у меня тренировка сейчас начнется.

Я ушел в раздевалку с одной мыслью: что я должен сделать? Будь Настя обычной девчонкой, я бы, наверное, поговорил с ней. Но она точно не захочет разговаривать. Более того, она не захочет, чтобы ее жалели. А это означало только то, что я должен молчать.

Черт, как же это сложно! Почти все люди предсказуемы и нуждаются в одном и том же: заботе, ласке, поддержке. Но Настя другая. Она отталкивает любые проявления заботы, и предпочитает игнор. И не потому, что ей это не нужно, а по какой-то другой причине, которую она, конечно же, не назовет.

Еще это задание от отца. Если я не докажу, что она обычная, то к ней придут другие. И церемониться они не будут. В лучшем случае просто припугнут, что будет в худшем я даже думать боялся.

Я вышел из раздевалки, и Настя уже вымещала зло на мяче. Бегала, ловко подпрыгивала и закидывала мяч в кольцо, не замечая ничего вокруг.

— Насть, привет! — крикнул я, дождался, пока она обратит на меня внимание и кивнет. Взгляд растерянный, на щеке царапина, лицо красное то ли от духоты в зале, то ли от злости.

Я ушел снимать волейбольную сетку и не слышал стук мяча за спиной. Мы были в зале одни, и, наверное, она ждала, что я начну задавать вопросы про вчера, про драку. А я не собирался. Делал вид, что ничего не произошло, ведь и правда ничего особенного не случилось. Конечно, драка — это плохо, но я ей не отец, не парень, не учитель и даже не друг, чтобы отчитывать.

В полной тишине я снял и убрал сетку, подвинул лавочки и делал все то, что делаю обычно перед тренировкой.

— Матвей! — почти крикнула она за моей спиной, и я чуть не подпрыгнул от неожиданности. — Это ты!

— Я. Ты меня сразу не узнала что ли? — Я убирал волейбольные мячи в урну.

— Не в этом плане ты! Это ты сделал!

— Что сделал? — Я не оборачивался к ней, продолжая готовить зал, а она ходила за мной.

— Сам знаешь что! Чаевые!

Я незаметно улыбнулся, но быстро вернул серьезное лицо.

— Какие чаевые?

— Матвей, не строй из себя дурачка! Я знаю, что это ты! — настаивала Настя.

Я остановился и повернулся к ней. Сделал абсолютно невинное лицо, чтобы она не могла ничего прочитать в моих глазах. Подумаешь, чаевые. Законный и безопасный способ помочь ей, не заставляя принимать помощь.

— О чем ты вообще?

Она посмотрела на мое серьезное лицо, на глаза, которые очень старались не разглядывать царапину на щеке. Я был спокоен и врал очень достоверно, не подкопаться.

— Мне никогда не приходили чаевые в такой сумме, как вчера. Совпадение?

— А я тут при чем?

— А кто еще? — допытывалась она.

— Не знаю, кто угодно. Там же не было написано: Филатов Матвей Андреевич.

— Было! — соврала Настя.

— Не обманывай, чаевые всегда анонимно отправляются, — отмахнулся я. — Так что хватит на меня наезжать, а то у меня сердце слабое. И я очень ранимый, могу и обидеться.

И она улыбнулась, опустила напряженные плечи, и я мысленно выдохнул. Я подмигнул ей и ушел за мячами. Наконец, позволил себе улыбнуться, пока она не видит. Пока выбирал мячи, думал, что я уже почти научился с ней общаться так, чтобы она не злилась.

— Матвей! — Настя снова появилась за моей спиной, и теперь я точно подпрыгнул.

— Господи, прекрати меня пугать. Я же сказал — сердце у меня слабое!

Я повернулся к ней в ожидании. Она молчала. Точно хотела что-то сказать, но не решалась. Я не торопил, не задавал вопросы. Но она так и не смогла ничего сказать. Вздохнула и вернулась в зал. Я смотрел на ее уходящую фигуру и думал о том, что придет время, и она научится мне доверять. И для этого нужно всего лишь уважать ее принципы, помогать без настойчивости и не заставлять говорить. Я не собирался задавать вопросы про ее работу, подумав, что она будет смущаться и стыдиться. Но Настя подошла сама и, видимо, хоть каплю, но начала доверять мне.

Тренировка прошла хорошо, мы с парнями готовились к игре, Настя выкладывалась по полной, и было жаль, что я не смогу вывести ее на поле. Она отлично играет, очень упертая и не боится сложностей. Меня терзала только одна мысль — как утащить ее после тренировки в кафешку и накормить. Я придумывал много причин и способов, но так и не нашел подходящий.

Я не знал, как разговорить Настю и узнать о ней. Понять причину колючести и брони, как сделать так, чтобы она сама рассказала. Но у меня был запасной вариант — соврать отцу. Вряд ли он будет проверять, а я смогу отвести от девчонки внимание. Для этого мне придется убедить и Тимура, потому что меня одного отец точно не будет слушать. А вот врать старшему сложнее — мы слишком много времени проводим вместе, и он давно научился видеть ложь в моих словах.

Так ничего и не придумав, я дождался Настю возле двери и сказал в лоб:

— Пошли кофе попьем?

— Я не могу. — Она с грустью посмотрела на меня.

— Ну Насть…

— Нет, правда не могу. Мне… мне на работу надо.

И опустила взгляд, будто стыдится этого. Только два часа назад отчитывала меня за чаевые, а теперь снова закрылась.

— А возьми меня с собой! — быстро сказал я, и она с сомнением посмотрела мне в глаза. — Я тоже ищу подработку, хоть посмотрю, как это все устроено.

— Ты? Подработку? Курьером? Матвей, врешь ведь и не краснеешь.

— Во-первых, я никогда не вру. Во-вторых, у меня смуглая кожа, и я в принципе не краснею. Ну а в-третьих, ты меня снова обижаешь. Думаешь, я не способен работать?

Настя устало выдохнула, посмотрела на часы и вернула взгляд ко мне.

— Ладно, идем, некогда спорить.

И снова маленькая победа. Я открыл дверь, пропустил Настю вперед, и, пока она не видит, улыбнулся. Вот и решение само пришло — я смогу побыть с ней, заодно и накормлю как-нибудь.

Мы пришли, а точнее, почти прибежали в кафе, где Настя надела смешную желтую жилетку и взяла огромную сумку. У нее пиликнул телефон, и она сказала, что надо дождаться готовности заказа.

И я ждал, нюхая запах жареной картошки и бургеров. Рот набился слюной, и я уже почти капал ей на стол в ожидании. Желудок неприятно сводило от голода, но я не понимал: как Настя, вечно голодная, выносит эти запахи? Неужели она питается ароматами быстрой еды? Я бы точно не смог. И все курьерские деньги уходили бы только на картошку фри.

Наконец, мы дождались заказ, она сложила пакеты в сумку, и пока застегивала жилетку, я схватил этот необъятный короб и закинул на плечо. Она хотела возмутиться и даже открыла рот, чтобы сопротивляться, но я вышел на улицу и ждал ее возле двери.

Адрес получателя был недалеко, и пока мы шли, она рассказывала об особенностях работы курьером. Что люди бывают разные, что надо укладываться во времени. Я задавал вопросы, и она охотно отвечала. Нет, мне правда было интересно, и я даже не соврал, когда сказал про подработку. Только разносить такую еду я бы не стал — уж слишком вкусно она пахнет.

Мы отдали заказ, и вернулись опять в кафе. Настя уже не сопротивлялась, что я тащу сумку, и, кажется, смирилась с моей настойчивостью.

— Мне идет желтый? — спросил я с улыбкой, когда мы несли второй заказ.

— Не очень, — честно ответила Настя.

— Жаль, — с наигранной грустью сказал я.

— Матвей, а тебе не стремно? Ну вот так идти, с этой сумкой, со мной. Вдруг тебя увидят знакомые или братья.

— Нет, а должно быть? Все профессии важны, все профессии нужны — вроде так говорят.

— Ты так говоришь, чтобы поддержать меня, да?

— Насть, стремно деньги воровать. Стремно до старости на родительской шее сидеть. Много что стремно, а работать — нет. — Я повернул к ней голову. — Это даже… интересно что ли. Наши родители в детстве бутылки собирали и сдавали, и то не стеснялись.

Она слегка улыбнулась и, кажется, поверила мне. Но я говорил искренне. Подумаешь, курьер. Что здесь такого? Мы вот с братьями вынуждены людей пугать и на стрелки ходить, чтобы иметь карманные деньги. А это намного хуже. Это вообще хуже всего.

Пока Настя отдавала заказ, и мы возвращались назад, я заказал еду на самовынос. Терпеть эти запахи больше не было сил, и жутко хотелось есть. В кафе Настя забрала свой заказ, а я — наш личный. Забрал у нее сумку и сунул пакет с бургером. Взял свой и сразу откусил почти половину. От вкуса свело скулы, но желудок с благодарностью принял еду.

Настя снова нерешительно взяла упаковку, вскрыла и… уничтожила бургер быстрее, чем я. Набила полный рот и жевала на ходу, закатывая глаза от удовольствия. Потом мы прикончили картошку и наггетсы. Запили холодной колой и остались довольны. Особенно я. И сам поел, и ее покормил.

Мы подошли к дому, и пока ждали ответа от клиента, я увидел знакомое лицо. Махнул ему, и он открыл нам калитку.

— Здорово, Влад, — сказал я и пожал руку. — Ты тут живешь?

— Ага. А ты чего?

— Работаю, видишь? — И показал ему сумку на плече. — Ты мне тему проекта скинешь?

— Да, вечером, я еще до дома не дошел, — ответил Влад и окинул Настю взглядом. Почему-то мне это не понравилось.

— Давай, до завтра, — быстро сказал я. — Время тикает, клиент ждет.

Я попрощался с Владом и повернулся к Насте:

— Одногруппник, — пояснил я ее круглым от удивления глазам.

Она лишь кивнула и не смогла ничего сказать. А мне правда было безразлично, что меня увидели с этой страшной сумкой. Даже если Влад расскажет всем, это не повод для обсуждений и осуждений. Наоборот, хорошо, что она увидела: я не стыжусь ни работы курьером, ни, тем более, Настю. Мне вообще всегда плевать на мнение окружающих — и это единственное, в чем мы похожи с братьями. Пожалуй, за это качество я благодарен отцу. Он всегда говорил так: «Плюется тот, кто дотянуться не может». Конечно, я не настолько самоуверен, как отец или Тимур, но зависимости от мнения окружающих у меня никогда не было.

После смены мы медленно брели в общагу. У меня гудели ноги от пройденных километров и тысячи ступеней. От усталости я даже не мог думать, кроме одной мысли: как такую нагрузку выдерживает Настя? Она тратит миллионы калорий, и должна питаться в три раза больше меня, а я ем немало.

— Матвей, зачем ты это делаешь? — тихо спросила Настя. — Помогаешь мне.

— У меня очень строгий отец. Вот очень строгий. Но он научил нас одной важной вещи: заботиться о женщинах. Всегда мой отец из человека, который носит галстуки даже дома, рядом с матерью превращается в домашнего кота. Если она заболевает, он сидит с ней, гладит по голове и делает все, чтобы она быстрее поправилась. Они вместе больше двадцати пяти лет, и он до сих пор ее на руках носит.

— Здорово, — улыбнулась Настя. — Но это его женщина, любимая. А я тебе даже не друг. Я тебе никто.

— Нет, — ответил я и посмотрел на нее. — Это я тебе никто, но не ты мне.

Она смутилась, опустила взгляд и видеть ее такой было непривычно. Но я говорил правду: Настя мне нравится и для меня она больше, чем никто.

— Я раньше только гавкать на людей умела. Общалась грубо, нахамить как нефиг делать. Помощь никогда не принимала. А ты… Своей странной, иногда пугающей заботой, повернул меня на сто восемьдесят градусов. И, знаешь, мне больше не хочется хамить людям. Не всем по крайней мере.

— Насть, я не сделал ничего особенного. Но ты должна знать, что можешь в любой момент мне позвонить, и я сделаю все, что в моих силах. И ты мне за это ничего не должна. Я не знаю, кто так сломал твое представление о мире, и, надеюсь, что когда-нибудь ты начнешь мне доверять и расскажешь, но я докажу, что бескорыстная помощь и забота существует. Например, если не можешь попасть в общагу после закрытия.

Я снова посмотрел на нее, и она ответила мне виноватым взглядом.

— Я думала, у тебя нет таких полномочий, и позвонила Тимуру.

— Полномочий нет. Но я обаятельный, и старушки меня любят, — улыбнулся я.

— А еще ты очень скромный, — засмеялась она.

— Безумно скромный! Вот Тимур сильный, Марк красивый, а я скромный.

— Я бы сказала, что Тимур холодный, Марк равнодушный, а ты… ты другой. И любишь нарываться на комплименты!

— А как иначе? Я никогда не слышал хороших слов в свой адрес от родителей. Вот и приходится поднимать самооценку таким образом.

Мы подходили к общаге, а мне жутко не хотелось расставаться с ней. Ноги от усталости уже не шевелились, но я был готов гулять всю ночь. Но предлагать не стал, понимая, что она измотана и нуждается в отдыхе. Я проводил Настю до дверей женского корпуса и улыбнулся на прощание.

— Придешь завтра на тренировку? — спросил я, и она кивнула. — Тогда до завтра. Доброй ночи!

Настя снова кивнула, и я двинулся к своему корпусу. Но у поворота обернулся. Она смотрела мне вслед, и, заметив, мой взгляд, махнула рукой, а потом быстро исчезла за дверью.

Настя

Впервые за время учебы я возвращалась в комнату с улыбкой. Мне правда было хорошо, а с души свалилась частичка груза. Какой же Матвей все-таки… необычный. Я не знала, что такие люди вообще существуют, но в том маленьком мире, что я жила, не было даже похожих на него.

Он говорит, что не сделал ничего особенного, но это не так. Даже одно присутствие многое значит для меня. Он кормит меня, поддерживает и заставляет улыбаться даже когда совсем не хочется. Перевернул все мое представление о мире, который, я думала, будет настроен враждебно.

В комнате блондинка фыркнула, увидев меня. Я уже и забыла, что мы подрались сегодня, как-то это ушло на второй план. Но синяк на ее лице вызывал радость. Она мне оставила царапину, я — синяк. Все честно.

Яна сидела на кровати в самом углу, и держала руку. По лицу было заметно, что ей больно, видимо, сегодняшнее падение не прошло бесследно. Она морщилась, беззвучно плакала, смотря на свои колени. Но это не мое дело. Я сделала, что смогла, больше от меня мало пользы.

И уже хотела уйти в душ, уже схватила ручку, но, проклиная себя, застыла у двери.

— Ян, что с рукой? — спросила я.

Она пожала плечами и подняла на меня мокрые глаза. Наверное, так же сидел и Павлик, когда его побили. Несчастный, запуганный, заплаканный. Ждал, что ему помогут, пожалеют, но никто не пришел, потому что меня не было рядом. И никого не было, потому что там, в детдоме, никогда не жалеют.

Я села к Яне на кровать и жестом показала, чтобы она убрала руку. И когда она открыла предплечье, я присвистнула. Сильный отек от запястья до локтя, синяк на коже. Почти наверняка перелом.

— В больницу почему не пошла?

— Да вроде нормально было, а под вечер вот… А сейчас уже поздно.

— Сильно болит?

Яна кивнула, и крупная слеза потекла по ее щеке. Ну вот за что мне это? От других требую, чтобы не жалели меня, а сама жалею других. Может, потому что Яна так похожа на Павлика? Даже глаза такие же большие, голубые, под черными густыми ресницами. И плакала так жалостливо, что сердце сжималось.

— Пошли, — сказала я со вздохом. — Больница далеко?

— Минут тридцать пешком, — тихо сказала Яна. — Да ладно, до утра потерплю. Нас же не пустят назад.

— Вставай, — настаивала я. — В больнице переночуем, если вахтер не пустит. Попробуем договориться.

Яна встала и, придерживая руку, поплелась за мной. Постанывала от боли, и этим придавала мне сил, хотя их уже совсем не оставалось. Но бросить девчонку я не могла, и сразу вспомнила слова Матвея о том, что люди иногда помогают просто так. Это все он со своей заботой, показал, что в этом мире нельзя оставлять друг друга в беде. А раз Матвей не нуждается в моей помощи, и отплатить мне ему нечем, я поступлю так, как поступил бы он. Может, мне даже понравится это. Может, я стану чуточку добрее и перестану ненавидеть людей.

Мы спустились по лестнице, и я подошла к вахтеру.

— Ольга Николаевна, нам в больницу надо. У девочки рука, кажется, сломана.

— Как! — ахнула вахтер. — Здесь сломала?

— Нет, в институте упала. Вы нас пустите, когда мы придем?

Вахтер заохала, схватила телефон и начала кому-то звонить.

— У нас ЧП. Девочка руку сломала. Что делаем: скорую вызываем или отпускаю в больницу? Поняла.

Ольга Николаевна убрала телефон и выглянула со своего поста на Яну. Посмотрела обеспокоенным взглядом на дрожащие губы, на сомкнутые вокруг запястья пальцы и сочувственно покачала головой.

— Сейчас Филатов подойдет, он ответственный за все ЧП.

Я закатила глаза, не понимая, почему мы тратим здесь время.

— А нельзя без него? Мы вроде взрослые уже.

— Нельзя. Это не простое общежитие, а при институте. Мы несем за вас ответственность, тем более, если травма произошла в стенах учебного заведения, — тараторила Ольга Николаевна заученную речь. — Все должно быть зафиксировано.

Я прислонилась к стене, думая о том, что вот бы в детдоме так несли ответственность за детей. Конечно, все это показное и желание контролировать, но именно такой дисциплины не хватает там. Возможно, и травм было бы меньше, и драк, и вообще дети стали счастливее и спокойнее.

В детдоме, конечно, тоже спрашивают — кто побил, где сломал руку, почему лежишь на полу и кровь из носа течет. Услышав ответ, любой ответ, даже если правду, ребенка молча отводят в медпункт и оставляют под присмотром врача. С драчуном могут провести беседу, но что это даст? В обычной школе учителя грозятся вызвать родителей; дома родители угрожают отобрать телефон. В детдоме шантажировать и наказывать нечем. Воспитатели не имеют права оставить без еды, применить физическое наказание, а в последние три года запретили и в угол ставить. Поэтому те, кто задирает других, так и живут безнаказанно, если не вступятся старшие воспитанники.

Яна снова застонала, и я кивнула ей в сторону двери. Ждать не было времени, как и мириться с местными правилами. Я вытолкала Яну на улицу под возмущения вахтера, и мы двинулись в сторону больницу. С Ольгой Николаевной разберемся потом, сначала надо помочь девчонке.

Мы молча шли по темной улице, и холодный ветер забирал сонливость. Я не чувствовала ног, но усталость стала уже привычным состоянием, и я боролась с ней как могла. Казалось, что еще чуть-чуть, я рухну на асфальт и больше не встану. Я не упаду в обморок, я просто усну на холодной, жесткой дорожке и мне будет плевать, что идет дождь.

Еще эта проклятая больница находилась так далеко, что я думала, мы никогда не дойдем. Я уже спотыкалась, еле волочила ноги, когда впереди, наконец, показалось трехэтажное здание. С облегчением выдохнув, я завела Яну в травмпункт и осталась ждать ее в приемной. Нам еще предстояла дорога в общагу с надеждой, что нас пустят ночевать. А если нет, то… что-нибудь придумаем.

Я не могла сесть на стул, потому что наверняка засну, как только спина почувствует опору. Стояла, прижавшись к холодной стене и активно боролась со сном. В больнице было тепло и почти тихо, но никакой шум уже не мог помешать мне заснуть. Спорт и работа отнимали очень много сил, но отказаться ни от одного, ни от другого я уже не могла.

Яну забрали в кабинет минут через двадцать, когда я почти заснула стоя. Она ушла со слезами, постоянно охала и стонала, а я все так же прижималась к стене. Сил не было даже на то, чтобы пошевелиться и отойти подальше от двери, от которой сквозило холодом. Я вздрагивала, обхватывала себя руками в попытках согреться, но дрожь хотя бы мешала заснуть.

В приемной открылась дверь, впустив поток холодного воздуха, и я скользнула по стенке вбок, чтобы меня не сбили.

— Насть, что случилось? — раздался знакомый голос, и я посмотрела одними глазами.

— Яна руку сломала, похоже, — тихо ответила я.

— Почему меня не дождались?

— Долго ждать. Ей больно.

— Могла сама мне позвонить!

— Тимур, давай без нотаций, а? — я оторвала голову от стены и посмотрела на него. — Могла, не могла. Какая разница?

— Разница в том, что я должен знать обо всех ЧП! — грубо ответил он.

— Ты узнал, какие ко мне претензии. Устроили тюрьму — ни войти, ни выйти. Умирать будешь, но скорая не приедет, пока товарищ Филатов не разрешит.

Тимур подошел ближе и молча разглядывал меня своим ледяным взглядом. Я не могла его выдержать, настолько устала, что отвернулась.

— А это что? — тихо сказал он, и тут же холодная рука оказалась на моем лице.

Я вздрогнула от неожиданности, и внутри все неприятно сжалось, когда он провел пальцем по царапине. И снова я не в форме, чтобы показать, что меня не стоит, блин, трогать! Единственное, что я смогла сделать — смахнула его руку с лица и сдвинулась в сторону.

— Почесалась неудачно, — буркнула я.

— Что с тобой? — Тимур снова оказался в поле моего зрения, заставляя смотреть на него. — Я тебя обидел чем-то?

Я медленно выдохнула, понимая, что сорвалась на нем, но он ведь ничего не сделал плохого. Приехал, беспокоился. Только сегодня говорила Матвею, что перестала гавкать на людей, и вот пожалуйста. Но если бы приехал он, если бы он был здесь, а не его брат…

— Нет. Устала просто, — тихо ответила я вместо извинений.

— Идем и не спорь, — твердо сказал Тимур.

А у меня не было сил спорить. Я вышла за ним на улицу, он открыл переднюю дверь машины и усадил на сиденье.

— Сиди здесь. Я подожду Яну в больнице.

И только я хотела возразить, что нельзя мне сидеть, он сначала слегка откинул спинку кресла назад, потом взял с заднего сиденья плед и накинул на меня. Я наблюдала за Тимуром со смешанным чувством — его забота была еще страннее, чем Матвея. Но сопротивляться не хотелось почему-то. Может, потому что еще никто, кроме мамы, не накрывал меня теплым одеялом, когда мне было холодно? Не заставлял отдыхать, несмотря на мою грубость? Что вообще творится в этом мире! Почему вокруг столько людей, пытающихся опекать меня, спасать, когда я этого не прошу! И я не знала, как реагировать на эту заботу, потому что простое «спасибо» здесь уже не поможет.

Тимур захлопнул дверь, и я смогла только проводить его взглядом до двери больницы. А потом от удобства кресла и тепла пледа мои веки сомкнулись, и усталость сделала свое дело.

Мне снился сон. Я была дома, в своей комнате. Лежала под большим, теплым одеялом и не хотела вставать в школу. Солнце уже светило в окно, но я нежилась в кровати, потому что торопиться было некуда. Впереди целая жизнь, я обязательно успею все. В моей руке лежал плюшевый мишка — подарок мамы на день рождения, и я прижимала его к себе, забирая мягкое тепло.

С кухни вкусно пахло блинчиками и слышался звон посуды. Снова прозвенел будильник, я отключила его и укрылась одеялом. Глаза не хотели открываться, требуя поспать еще чуть-чуть, хоть пять минут, пока не придет мама.

Потом открылась дверь в комнату, и я притворилась, что сплю. Крепко зажмурила веки и натянула одеяло до самого носа.

— Настя, просыпайся, — зазвенел мягкий, ласковый мамин голос. — Пора вставать.

Но я не открывала глаза, хотя очень хотелось хихикнуть. Это была наша игра, и я ждала чего-то большего. Продолжала притворяться, что крепко сплю, но мама знала этот фокус. Она могла бы оставить меня просыпаться самой, но не оставляла. Сидела рядом со мной на кровати, я чувствовала ее тепло и тот самый, дорогой и особенный запах — запах мамы.

Она нашла мою руку под одеялом, и провела своей теплой ладонью по плечу. Мягко, аккуратно, словно боялась напугать. Ладонь показалась мне непривычно тяжелой, но ее нежность я чувствовала сквозь тонкую ткань пижамы.

— Просыпайся, — снова сказала она.

Я не смогла сдержаться. Улыбнулась и накрыла материнскую руку своей. Сжала ее пальцы, прося остаться здесь, со мной. Плевать на школу и на все. Давай мы просто побудем дома, понежимся в кровати, поболтаем, а потом вместе пойдем кормить Павлика.

Осознание приходило медленно. Мамы больше нет. Это не реальность, это воспоминание, но она была здесь, рядом, и я чувствовала ее тепло. Я открыла глаза, посмотрела на грустное материнское лицо, и понимала, что она сейчас уйдет. И не просто в соседнюю комнату, она уйдет насовсем, и я больше никогда ее не увижу. Только на фотографиях и в своих воспоминаниях.

— Не уходи… — прошептала я. — Останься, пожалуйста. Я не справлюсь, помоги мне…

Мамина рука еще лежала на моем плече, и я сжимала ее, не отпуская. Я знала, что если разожму пальцы, то она уйдет, и пыталась остановить это. Мама сжала мои пальцы в ответ, и я заплакала. От нежности, от ее тепла, от тоски. Я так сильно скучала по ней, каждую ночь мечтая, чтобы она оказалась рядом. Говорят, что время лечит, но меня не вылечило. И с болью я не научилась жить, и с мыслью не свыклась. Дыра в груди не стала меньше, наоборот, только росла от тоски.

Мама с грустью посмотрела на меня, и начала растворяться, как туман. И только ее рука, лежащая в моей, была напоминанием, что она еще здесь. Но облик становился прозрачным, и вскоре исчез полностью. Исчезли солнечные лучи, и комната. Я хотела крикнуть, позвать маму, но крик застрял в горле. Я была одна в кромешной темноте, не понимая, что делать дальше и как выбраться отсюда. Мне стало страшно, я сильно зажмурила глаза и резко открыла.

Сквозь остатки сна и пелену слез я увидела испуганные темные глаза. Сон. Это был всего лишь сон. Я спала не в своей комнате, а в машине. Я держала руку не мамы, а…

Быстро выпустив пальцы Тимура, я откинула плед и незаметно вытерла лицо.

— Яна?

— Ее в больнице оставили. Что-то сложное, — тихо сказал Тимур.

Я посмотрела на дверь общаги через окно, потом на время — почти два часа ночи.

— Меня пустят?

— Иди, я позвоню.

Я не могла смотреть на него. Стыд сжирал меня вместе с косточками, и единственное, что хотелось — бежать. Не прощаясь, я вышла из машины и быстрым шагом, дрожа от сна и холода, дошла до двери. Не оборачиваясь, дождалась, пока вахтер откроет мне, и нырнула в общагу.

Я сидела на своей кровати в полной тишине, нарушаемой только сопением блондинки. Смотрела на свои руки, пытаясь что-то рассмотреть на них. Я еще чувствовала чужое тепло, и чужую хватку, которая во сне мне казалась надежной и безопасной. И мне будто было… приятно.

Почему он не отнял руку? Почему сжал в ответ? Что вообще происходит с людьми вокруг меня? Раньше все было так просто — я ненавидела всех, кроме брата. А теперь люди вызывают во мне новые, неизведанные эмоции, рушат мою броню, и заставляют чувствовать себя слабой.

И этот сон… Я видела его много раз после смерти мамы, он повторялся практически каждую ночь. Первое время я постоянно кричала во сне, плакала и разговаривала. На сеансах с психологом мы прорабатывали травму, и она убеждала, что скоро пройдет. Врач говорила, что я путаю сны с воспоминаниями, что мозг пытается отправить меня в безопасное место. Постепенно мне становилось легче, я свыклась с мыслью, что я не вернусь домой и перестала боятся детдома. Прекратились и сны. И вот они снова вернулись. Тогда, когда я не справляюсь, когда нуждаюсь в помощи, но не могу попросить ее.

Но почему именно в тот момент, когда я была не одна? Когда не была в безопасности в принципе? Рядом с человеком, от которого холодеет внутри. Что за подстава от собственного сознания. Теперь я не смогу смотреть ему в глаза, придется избегать его общества, надеясь, что и он быстро забудет об этом.

Я легла в кровать, даже не раздеваясь. Натянула одеяло и закрыла глаза. Хотелось вычеркнуть этот вечер из памяти, чтобы его вообще не случалось.

На пару я пришла разбитая и совершенно не отдохнувшая. От усталости ломило все тело, от стыда горела кожа до кончиков пальцев. Я прошла в аудиторию уже со звонком, опустив голову. Упала на свой стул и с грустью посмотрела на пустое место рядом с собой. Хоть мы и не общались с Яной, без нее как-то непривычно даже. Я достала телефон и быстро написала ей сообщение.

Весь урок я была в своих мыслях. В свалке мыслей, думая обо всем сразу. Совершенно не слушала учителя и сгорала от желания уйти отсюда прямо из-под носа педагога. Но мне же нужна характеристика, будь она проклята! Ненавижу это все! Почему нельзя просто забрать брата, ведь я его единственный родственник! Я вырастила его, я заменила ему мать! Почему я должна доказывать, что хорошая, если я и так это доказала!

Злость снова брала надо мной верх, и я, на секунду забыв, что сижу на уроке, со всей силой швырнула ручку в стену. Учитель сразу замолчал и уставился на меня. Как и почти вся группа.

— Простите, — буркнула я. — Выскользнула.

Поднялась, стул грохнулся на пол, шумно прошла к стене, подняла ручку и вернулась на свое место. Чертова учеба. Зачем она вообще мне нужна? Лучше бы работать пошла, а не сидела здесь, изучая профессию, которая мне совершенно не нужна. Вот зачем мне этот бизнес, этот менеджмент, если я никогда не стану бизнесменом? Но, к сожалению, это был единственный институт, где я сдала экзамены на бюджет. Единственное место, куда смогла поступить такая неудачница, как я.

С трудом дождавшись звонка, я выскочила из кабинета в туалет. Включила кран и сначала мочила лицо холодной водой, а потом припала губами к крану. Я пила противную ржавую воду, чтобы утолить жажду, голод, страх, безысходность и все, что так мучило меня. Вытерев лицо рукавом кофты, я не почувствовала облегчение. Голод не ушел, усталость тоже.

С упорством умирающего зверя я доплелась до кабинета и у окна увидела Тимура. Хотела развернуться и сбежать, но тогда он поймет, что мне стыдно. Но и разговаривать с ним не было особого желания. И видеть его. Видимо, он был другого мнения, и подошел сам.

— Хреново выглядишь, — сказал он.

Я фыркнула.

— А ты мастер говорить комплименты.

— Не спала?

— У нас снова блиц-опрос? Награда будет, если я отвечу верно на все вопросы? — злилась я.

— Ясно, ты снова не в духе, — отреагировал Тимур. — Нет, я по делу. Сегодня нас дергают на уборку в лес. Поедешь? Отпрошу с двух последних пар.

Я открыла рот, чтобы сказать НЕТ! Никуда я с тобой не поеду, и вообще отстаньте от меня!

— Директор очень просил поучаствовать, очки популярности себе зарабатывает.

Вот, пожалуйста. Он помог мне, а я не могу отказать, потому что должна ему! Будь он проклят со своим лесом, фондом и всем остальным!

— Поеду, — буркнула я.

— На крыльце встретимся после этой пары, — сказал Тимур и ушел.

Я смотрела на его уходящую ровную спину, и злость стала еще больше. Он издевается? Нет, он определенно надо мной издевается, заставляя находиться в его обществе после вчерашнего.

Борясь со злостью, я зашла в аудиторию и тут же была остановлена куратором. Олег Николаевич отвел меня в сторону и долго смотрел на царапину на моей щеке.

— Настя, что случилось с Яной? Как она сломала руку? — тихо сказал Олег Николаевич.

— Упала на физре.

— Сама?

— А вы у нее не спрашивали? Я не следила за ней.

— Странно это, — протянул он. — Яна сломала руку, ты с царапиной на лице, Полина с синяком. Никто не признается, что случилось.

— А почему вы думаете, что я скажу что-то новое? Мне нечего вам рассказать. Яна упала, я поцарапалась, а что с блондинкой случилось не в курсе.

Олег Николаевич покивал головой куда-то в сторону, явно не доверяя моим словам.

— Тимур сказал, что заберет тебя с двух пар, не забудь потом задание взять, — сказал он.

Я лишь хлопала глазами. Как это? Мы же только что разговаривали у кабинета. Значит, Тимур решил все за меня, отпросил с уроков еще до того, как я согласилась? Это просто фантастика! Как нагло и ловко он вторгается в мою жизнь, даже не спрашивая разрешения. И это его главное отличие от брата. Матвей еще ни разу не трогал меня и пальцем, не нарушал мои личные границы и ценит мое пространство. В отличие от наглого, дерзкого и самоуверенного Тимура!

Настя

Вторую пару я отсидела с огромным трудом. Мне не становилось легче, и я уже злилась на все подряд: на писклявый голос учителя, на лохматую голову одногруппницы, на кашель из коридора. Бесил дождь за окном и ветер. Только вчера я радовалась, что превращаюсь в человека, и вот, я сделала не шаг вперед, а три назад.

Я вышла на крыльцо с твердым желанием сбежать. Меня отпросили, значит, я свободна. Сделать это назло Тимуру, чтобы впредь ничего не решал за меня. Но он уже ждал меня. Я с силой сжала челюсть и пошла за ним в машину.

И только села в салон, только вдохнула запах освежителя, меня накрыло воспоминание. Теплый плед, мама во сне, рука на моей руке, взволнованные глаза вместо вечно холодного взгляда.

Пытаясь избавиться от дурацких мыслей, я уставилась в окно. Я родилась в этом городе, но за пять лет в тюрьме он сильно изменился. Выросли дома, открылись новые магазины, стало больше машин. Раньше город был тихим и спокойным, а сейчас шумный и живой. Я все пропустила. Это место стало для меня новым, незнакомым, чужим.

Когда заберу брата, мы обязательно обойдем весь город, зайдем в те места, где я была в детстве. Я помнила маленькое кафе в центре, где мама покупала вкусное мороженое в металлических пиалах. Я брала три сливочных шарика с клубничным сиропом, а мама — шоколадных. Павлик был маленьким, и ему доставался фруктовый салат. Он брал пальчиками кругляшки банана и пихал в рот, смешно причмокивая.

В окно стучали мелкие капли дождя, но в салоне было тепло. Я рискнула посмотреть на Тимура, на его задумчивый, сосредоточенный профиль. Он уставился на дорогу и был в своих мыслях. Не рвался разговаривать со мной, снова став ледяным королем. Но в таком образе он, пусть и опасный, но предсказуемый. Я больше боялась его другой стороны — заботливой. Внутри все кричало, что он делает это с какой-то своей целью, и я не должна доверять ему.

Вот с Матвеем такого нет. С ним спокойно и безопасно. Он, хоть и огонь, но не обжигающий, а согревающий. Если бы он сейчас был здесь, то наверняка шутил, веселил меня, зная, что это помогает мне. Матвей даже на парней во время тренировки ругается с юмором, чтобы не обижать. Все время придумывает смешные прозвища, издевается над ребятами, и видно, что они привыкли к этому.

Эта мысль тут же натолкнула другую: я же обещала прийти сегодня на тренировку! Матвей наверняка будет ждать… Или нет? Я не стала загоняться по этому поводу, взяла телефон и набрала ему сообщение:

Я: «Привет! Я не приду сегодня на тренировку. Меня твой брат везет в лес, он не маньяк?»

Оповещение о входящем сообщении пришло практически сразу:

Матвей: «Привет. Я бы точно с ним в лес не поехал»

Я: «Боишься?»

Матвей: «Конечно! Он же вампир! Всю кровь у меня высосал»

Я тихо хихикнула, вспомнив, что тоже сравнивала Тимура с вампиром.

Матвей: «Если что, кидайся в него лягушками, он их на дух не переносит после того, как в детстве на спор одну поцеловал»

Я не смогла сдержать смех, представляя, как Тимур целует лягушку.

Я: «Еще козыри против него будут?)) Мне нужно больше оружия»

Матвей: «На дерево лезь — ты по-любому умеешь, а он нет. Однажды залез, а слезть не смог. Пришлось МЧС вызывать, а я чуть от смеха не лопнул от его крика»

Я посмотрела на серьезного Тимура и, зная, что он был обычным ребенком, даже перестал казаться мне опасным. Он повернулся ко мне и удивленно поднял брови, не понимая причину моего веселья.

Я: «Кажется, он догадывается, над чем я смеюсь)) Что делать?»

Матвей: «Только бежать! И меня не пали, а то он про меня начнет рассказывать»

Я: «Заинтриговал!»

Матвей: «О боже, нет! (Здесь будет мой тяжелый вздох). Тимур же припишет мне даже то, чего не было. Не верь ему!»

За окном замелькали ряды высоких сосен, и почти сразу начали исчезать палочки мобильной связи на телефоне. Я с грустью наблюдала, как смартфон пытается установить соединение, как подключается к интернету и тут же снова отключается. Хотелось еще пообщаться с Матвеем, но связь была другого мнения. Я уставилась в экран на его сообщение, понимая, что ему удалось поднять мне настроение даже по переписке. Матвей стал моим личным успокоительным, он не злился в ответ на мою злость, не критиковал и не задавал лишних вопросов. Общение с ним становилось глотком свежего воздуха в плотном смоге эмоций, когда я была готова полностью развалиться и сдаться.

Я: «Мы приехали в лес. Связь фиговая здесь. Если завтра я не приду на игру, значит, твой брат и правда вампир!»

Я отправила сообщение, оно зависло в пути, но все же отправилось. Появилась галочка о доставке, и телефон замолк.

В окне бежали деревья и высокие кусты, мы ехали по неровной дороге, и машину сильно трясло. Тимур все еще молчал, и мы вернулись к тем отношениям, что у нас были изначально: холодность, игнор, безразличие. Таким, какие они и должны быть. Он не говорил про вчерашнее, ничего не спрашивал, и меня это вполне устраивало. Я бы могла сказать, что приснился плохой сон — и не соврала, и на вопросы дурацкие не нужно отвечать.

Мы остановились возле зоны отдыха, где стояли еще две машины. Вокруг — деревья, шелест листьев и шуршание в траве. Приятно пахло пихтой, прелыми листьями и я невольно сделала глубокий вдох, Тимур поздоровался с другими волонтерами, потом сунул мне перчатки, мешок, и кивнул в сторону узкой тропинки.

В лесу было тихо, но безумно сыро и холодно. Кеды мгновенно пропитались дождевой влагой с травы, а тонкая кофта не спасала от ветра. Уже через пять минут у меня застучали зубы, и пришлось сильно сжать челюсть. Как же мне надоело мерзнуть, мечтать о теплом пледе и чае на своей кухне. Вот бы хоть на миг вернуться в мамину квартиру, укутаться в свитер и сидеть возле окна, наблюдая за капельками дождя. Чтобы в этот момент мама хлопотала на кухне или сидела рядом со мной, подливая горячее какао в кружку.

— Мы пройдем вдоль этой тропинки и выйдем с другой стороны. Собираем весь мусор, — сказал Тимур, выдергивая из мыслей, из родного дома.

— Хо. ро. шо, — продрожала я.

— Ты чего?

— Чего? — отреагировала я.

— Замерзла? Почему так легко оделась в лес?

Я остановилась и повернулась к Тимуру.

— Не замерзла. И как будто я знала, что мы поедем. Ты дернул меня с учебы, когда мне было одеваться?

Он посмотрел на дрожащий мешок в моих руках, но я сразу отвернулась. Не нужно на меня смотреть, что-то искать в моем взгляде или ждать объяснений. Конечно, у меня просто не было теплых вещей! И денег на них тоже не было. В своих мыслях я поднимала мусор, клала в мешок и мысленно пела песню, чтобы согреться.

И тут мне на плечи упало тепло. Я резко застыла, будто врезалась в столб.

— Надевай и жди меня здесь, — сказал Тимур и ушел, снова не оставив мне выбора.

Я бросила мешок на землю, посмотрела на лежащую на плечах кофту, отдающее тепло чужого тела. Медленно, споря со своей гордостью, я засунула руки в рукава и застегнула замок. Стало так уютно, что скованные дрожью мышцы сразу расслабились.

Тимур вернулся через несколько минут, одетый в черный свитер с высоким горлом. В руке у него был термос, и я понимала, что сюрпризы на кофте не закончились. Он быстро окинул меня взглядом, подхватил мешок и двинулся вперед. Я поплелась за ним, пытаясь не думать о его поступке. Надо было отказаться, — думала я. Ага, а потом заболеть и вместо работы валяться в кровати, — спорил другой голос. Теперь ты будешь должна ему, — снова кричало внутри. Ты уже и так расплатилась, согласившись на эту поездку, — убеждал второй голос. Так и не решив, кто из них прав, я перестала думать. Это просто кофта. Не деньги, не еда, и вообще я не просила помощи.

Мы дошли до развилки, собрав кучу мусора, и сделали привал. Тимур налил в крышку термоса чай и протянул мне. Молча, не говоря ни слова. Он не предлагал, не просил, не спрашивал и вообще не давал выбора. Я взяла стакан, и горячий пар приятно окутал лицо. Сделала глоток, и стало совсем хорошо — то ли от сладкого, вкусного чая, то ли от заботы. Во рту не было ни крошки после вчерашнего бургера, и голод снова напомнил о себе.

— Как Яна? — спросил Матвей, когда я протянула ему пустой стаканчик.

— Оставили до завтра, на обезболивающих держат, — сказала я, наблюдая, как он наливает и пьет чай.

Мы с ним делили одну кружку на двоих, и на его лице не было брезгливости. В детдоме нас учили, что у каждого должна быть своя посуда в целях соблюдения правил гигиены. Делиться напитками из стаканов и бутылок было не принято — самые смелые могли запросто плюнуть или кинуть кусок грязи с улицы.

— Марк рассказал, как это случилось. И как ты с Полиной подралась, — спокойно сказал Тимур, разглядывая маленькую ель.

— Отчитывать будешь? — фыркнула я.

Тимур налил еще чай и протянул мне, снова не предлагая, а настаивая даже без слов.

— Вот скажи мне — почему ты злишься на меня? Разве я сделал тебе что-то плохое? Обидел чем-то?

— Нет, — тихо ответила я, снова почувствовав стыд. — Я просто злая. И злюсь на те вещи, которые не понимаю.

— А что ты не понимаешь?

— Почему ты заботишься обо мне, — честно сказала я.

— Для этого не нужна причина.

— Вот только не надо говорить про то, что вы так воспитаны. Я это от Матвея услышала, — фыркнула я.

— Так и есть. Мы в одной семье выросли, поэтому и принципы у нас одинаковые. Нам нравится заботиться, и в этом нет никакого подвоха, и повод не нужен. Если я могу что-то сделать для человека, и ему станет от этого лучше, почему нет?

— Не знаю… Просто ты не выглядишь как человек, готовый заботиться о чужих людях.

— А как я выгляжу? — Тимур повернулся ко мне и смотрел с интересом.

— Слишком серьезный, холодный.

— Ты тоже холодная. Но вчера ты заступилась за девчонку, а потом потащилась с ней в больницу, наплевав на все правила. И наверняка не считаешь это подвигом.

— Конечно, — кивнула я.

— Вот ты и ответила на свой же вопрос.

Тимур отдал мне термос, схватил оба мешка, и мы пошли по другой тропинке. На ней почти не было мусора, только опавшие ветки и куча иголок.

— А почему ты злая? Кто тебя сделал такой? — спросил Тимур и застал меня врасплох.

— Жизнь сделала.

— Что произошло?

Вот так в лоб. Не как Матвей предложил рассказать, когда я буду готова. А ждет, что я всю свою жизнь ему выложу, душу раскрою. Неужели в этом мире люди так запросто могут рассказывать о себе, о своей боли и травмах? И не близкому человеку, а тому, кто первый спросил.

— Много чего, и я не хочу об этом говорить, — ответила я.

Тимур не стал настаивать, и до поляны мы дошли молча. Все так же в тишине доехали до общаги, и я ушла к себе. И уже в комнате заметила, что забыла отдать ему кофту, а он не напомнил. Но сил возвращаться не было, и я легла спать, когда до отбоя было еще несколько часов.

Матвей

Подготовка к соревнованиям шла коту под хвост, потому что я не мог думать ни о чем, кроме того, что Тимур повез Настю в лес. Я понимал, что это работа его фонда, что это не просто прогулка. Но это не успокаивало. Я писал ей сообщения, а сам едва сдерживался, чтобы не позвонить брату и не выяснить: что он задумал.

Лес — отличное место для правды. Вдвоем, вдали от города, откуда так просто не сбежать. Будет выпытывать информацию? Давить? Или, как он говорил, завоевывать внимание?

Я не хотел думать о том, что это ревность. Что угодно, но не она.

Отправил ответ на последнее сообщение, но оно не доставилось. Замечательно, она еще и без связи там. С трудом досидев пару, я набрал Тимура, но не дозвонился. Ладно, мне просто надо успокоиться. Ничего же страшного пока не произошло, да и Настя не из тех, кто даст себя в обиду.

Вместо четвертой пары я ушел в спортзал. Взял мяч, и справлялся со стрессом, как умел — через любимое дело. Старался переключиться на игру, на предвкушение победы, но постоянно отвлекался на телефон и ждал сообщение.

Настя не написала ни через час, ни через три. Мое сообщение уже было доставлено, но осталось непрочитанным. Я с трудом взял себя в руки, и с парнями мы закончили тренировку. Знаю, что был не собран, ошибался, и это крайне плохо, но сделать ничего не мог. Все мои мысли были там, в лесу, рядом с несчастной девчонкой, которую брат считает шпионом.

После тренировки я отправил еще сообщение, спросил, как прошла поездка, но ответа не получил. Быстрым шагом дошел до общаги, поднялся в комнату, и сразу напал на Тимура, сидящего возле окна.

— Зачем ты ее повез в лес?

— Убираться, — сказал Тимур, и его лицо ничего не выражало.

— Информацию добывать? — Я злился на его спокойствие, на его непробиваемость.

— И это тоже.

— Что ты с ней сделал? — рявкнул я. — Почему она не отвечает на сообщения?

Тимур посмотрел на меня с легким прищуром, недовольный моим тоном. Но мне было плевать, я не боялся его. Никогда не боялся, но он наверняка считает иначе, иначе не делал бы такие грозные, пугающие глаза.

— Успокойся! Настя уже в общаге, отдыхает, наверное. Ничего я ей не сделал!

— Я тебе сказал, чтобы ты ее не трогал! Я сам все узнаю! — крикнул я.

— И много ты узнал? — разозлился брат. — Или ты думаешь она скажет: да, я шпион. Я специально строю из себя несчастную, чтобы держать вас при себе и узнавать ваши тайны? Специально показываю, что мне плохо, чтобы вы прониклись ко мне симпатией?

Я отшатнулся от его слов, как от огня.

— И у нее это чертовски здорово получается! — выругался Тимур.

— Что это значит?

Тимур медленно вздохнул и уставился в окно на капли дождя. Казалось, что он не злой, а расстроенный. И видеть его таким было непривычно, даже дико.

— Вчера ночью мы возили ее подружку в больницу. Я заставил Настю отдыхать в машине, потому что она практически падала. Когда ехали назад, она спала. И, кажется, видела сон. Плакала, просила помощи. В руку мою вцепилась, будто тонет.

От его слов даже ожил Марк. Он убрал телефон и с таким удивлением посмотрел на Тимура, что я уже не знал, чему больше поразиться: эмпатии старшего или эмоциям младшего.

— И ты думаешь, она играет? — тихо сказал я.

— Я не знаю, Матвей! Это мы и должны выяснить!

— Ого, — воскликнул Марк. — Вы что, серьезно вдвоем на одну девчонку запали?

Тимур кинул на него свой фирменный братский взгляд, и Марк сразу перестал удивляться. А я — нет.

— Марк, напиши своей подружке, узнай, что Настя делает, — устало сказал я. — Она мне не отвечает.

Марк тут же затарабанил по клавиатуре, и через несколько секунд ему пришло уведомление. Он посмотрел, и повернул телефон ко мне.

На экране была фотография. Настя спала, натянув одеяло до лица, и не выглядела расслабленной даже во сне. На лице застыл испуг или злость, но спокойствия не было точно.

— Скинуть вам? Любоваться будете? — хмыкнул Марк.

Мы с Тимуром промолчали. А я ждал, что старший выразится в своем духе, скажет, что ему это не нужно, будет отрицать симпатию к Насте. Но он молчал. И этим бесил меня еще больше. Считает ее шпионом, натравливает отца, и тут же переживает, заботится. Разве Тимур вообще способен волноваться о ком-то, кроме себя и родителей?

Машина, сон, держала руку брата, просила помощь… Я не понимал, что из этого злило больше, и самое главное: почему. Она же спала, разве стала бы брать Тимура за руку в других условиях? Я не знал. Старший сильный, уверенный, может решить любую проблему. А я? А я могу только поднять настроение. Шут гороховый — как говорит отец. Клоун без цирка, семейное разочарование.

Я так и не дождался сообщения от Насти, и завалился спать. Завтра игра, и я должен быть в форме. Эти соревнования очень важны для меня, и любыми способами я должен выключить голову от посторонних мыслей.

Но под закрытыми веками я упорно видел, как Настя держит Тимура за руку. И это щемило внутри меня до тех пор, пока я не заснул.

Настя

Я проспала двенадцать часов, но все равно не отдохнула. Тело просило еще остаться в кровати, забить на учебу, вообще на все и дать себе возможность выспаться, восстановить силы. И я лежала в постели до последнего, борясь с желанием никуда не ходить.

Я уже не чувствовала голода — начала привыкать к нему. Он стал фоном, сидел внутри, но сильно не беспокоил. Старалась не думать о еде, о бургере, который съела позавчера, и сладком чае в лесу. В очередной раз поругала себя, что не купила хотя бы хлеб, чтобы совсем не свалиться на парах, но уже было поздно.

Позавтракала ржавой водой, привела в порядок волосы и ушла на учебу. Сегодня после института обязательно куплю что-нибудь поесть. Нужно думать о себе хоть немного, чтобы не утратить остатки сил, не рухнуть во время или после работы. Конечно, жалко деньги, и дорог каждый рубль, но свались я сейчас, потеряю намного больше. А мне нельзя, пока меня ждет брат, пока каждый день высматривает в окно с ожиданием, что я заберу его домой.

Уже по дороге в институт я достала телефон и увидела несколько сообщений от Матвея. Боже, я вчера даже не сообразила написать ему, что вернулась. Усталость взяла верх, и едва я коснулась подушки, тут же вырубилась, не обращая внимание на галдеж в коридоре и смех блондинки. Теперь Матвей подумает, что я его игнорировала и не хотела общаться. Уже собралась написать, но решила, что отвечать надо было вчера, а сегодня уже нет смысла.

Я получила первую двойку. У меня не было сил ни думать, ни писать, и я успешно завалила тест по русскому. Плевый тест, который в детдоме я бы решила с закрытыми глазами. Теперь придется исправлять, и снова тратить время, которого у меня нет. Абсолютно невовремя это тест, когда я была уже на грани

Я таскалась по институту с кофтой Тимура и высматривала его, чтобы вернуть вещь. Но, когда он был нужен, не попадался на глаза. Искать его по кабинетам я не хотела — не знала, в какой он группе. И позорить его не собиралась перед одногруппниками. Мол, к такому парню ходит какая-то стремная девчонка с младшего курса.

А потом мне резко стало холодно. Тело бил озноб, и, пока Тимур не видит, снова нацепила его кофту. Это вызвало еще одну печальную мысль: у меня нет теплой одежды, а на улице холодает с каждым днем. Укутавшись в мягкую ткань, от которой пахло приятной туалетной водой, я немного согрелась. Кофта странным образом дарила чувство защищенности, хотя я знала, что это обман. Что я просто хочу так думать, хочу поверить людям, в их искренность и желание помогать.

Меня детдом не сломал полностью, как это бывает с теми, кто живет там с рождения. Я еще помнила жить до тюрьмы, и это спасало меня от того, чтобы окончательно озвереть. Детдомовских всегда боялись. Когда нас выводили в музей или на прогулку, шарахались даже взрослые, будто мы какие-то прокаженные. Много раз я слышала, как в наш адрес летели такие слова как «дикие», «невоспитанные», «опасные», «будущие маньяки». И нет, мы не вели себя как-то особенно. Да, шумели и мелкие даже хулиганили, но разве обычные, семейные дети ведут себя не так же? Или из обычных детей не вырастают маньяки?

Детдомовские имеют другое восприятие мира. Они более осторожные, недоверчивые, не умеют любить и не прощают ошибки. Зато они умеют быстро бегать и сильно бить — это важная привычка, без которой ты наверняка будешь ходить постоянно в синяках. А еще многие, как я, например, боятся рассказывать о себе. Потому что наверняка сразу повесят клеймо, как на заразу.

В детдоме был один мальчишка на два года старше меня. Хороший, умный, добрый, он стал моим наставником. Очень рвался на свободу, и я с тоской провожала его. А потом он пришел в гости через год, и я не узнала его. Осунулся, под глазами синяки, сильно похудел. И сказал он мне тогда: «Тот мир не принимает нас. Мы там изгои». Я не знаю, что случилось с ним потом, через год выпустилась я, но фраза эта плотно засела в моей голове.

И вот я здесь, в обычном мире, в обычным институте рядом с обычными людьми. Со мной хотят общаться, дружить, а я… я не умею, и не знаю, что с этим делать. Если я скажу правду, то любые мои действия и слова будут объясняться так: «Ты же сирота. Детдомовская». И от этого скрипят зубы. Другие начнут жалеть, спрашивать, что случилось, вздыхать на мои рассказы. И в глазах других я стану жалкой, беспомощной, что намного хуже, чем быть злой и агрессивной.

К четвертой паре я дико нуждалась в тепле и горячем чае. Меня трясло от холода, и не спасала даже мягкая кофта, в которую я отчаянно цеплялась руками. Я очень хотела уйти, спрятаться в общаге под одеялом, но обещала Матвею поболеть за них на игре. Я не могла не прийти. И… я хотела его увидеть.

В спортзал я пришла одна из первых. До игры оставалось полчаса, и я попала на разминку. Заняла лавочку в первом ряду, сделав это максимально тихо, чтобы не отвлекать ребят. Матвей оживленно давал наставления игрокам, и выглядел как настоящий капитан. Взволнованный, слегка нервный капитан. И я засмотрелась на него, пока оставалась незамеченной. Он постоянно вытирал лицо подолом футболки, возмущенно размахивал руками и лохматил и без того лохматые волосы.

Хлопнула входная дверь, и Матвей резко обернулся. Заметил меня, и взгляд его сразу смягчился. Он что-то сказал парням, подбежал и сел рядом со мной.

— Как дела? — спросил он и улыбнулся.

— Пришла болеть. Надеюсь, ты их всех порвешь, — ответила я тоже с улыбкой.

— У них состав изменился, много новых.

— Ну, — протянула я и нажала кулаком на его плечо. — Ты справишься. В этом зале ты главный.

Матвей улыбнулся с теплом, посмотрел на меня, потом на кофту, и улыбка исчезла.

— Знакомая кофта, — сказал он.

— Да, это вчера Тимур дал в лесу, а я забыла вернуть, — оправдывалась я. — Принесла, чтобы отдать, но замерзла на парах.

— Ясно, — кивнул Матвей. — Ладно, я ушел строить пацанов.

И быстро убежал к парням. Странный он какой-то, будто обиделся.

В зал приходили зрители: студенты, учителя, даже директор. Построили команды, и судья объявил начало игры. Я с замиранием сердца смотрела на парней, мысленно болела за них, но меня беспокоил Матвей. Он был потерянным, ошибался, пропускал мячи, и счет уверенно переваливал в сторону соперников. Это был не он — не тот Матвей с горящими глазами, какого я знала.

На небольшом перерыве, который запросили соперники, я не выдержала печального вида Матвея. Подошла к нему и выдернула от парней, схватив за футболку.

— Что с тобой?

— Что? Ничего? — сказал он, смотря куда-то за мое плечо.

— Матвей! Посмотри на меня! — Уверенно сказала я, и дождалась, пока его темные глаза будут смотреть в мои. — Соберись! Это твоя цель! Ты должен победить! Отключи все мысли, думай только о победе.

Он слегка расслабился, опустил напряженные плечи и едва заметно улыбнулся.

— Если мы победим, ты пойдешь со мной пить кофе?

Я выдохнула и улыбнулась — «настоящий» Матвей вернулся.

— Это снова выбор без выбора?

Он уверенно кивнул и замер в ожидании ответа.

— Пойду, — улыбнулась я. — Манипулятор.

Матвей посмотрел на меня с такой нежностью, что защемило внутри. Его взгляд, теплый и добрый, что-то активно шевелил внутри меня, заставляя забыть и об усталости, и вообще обо всем. Я слегка сжала его плечо, и ушла обратно на лавочку. А через несколько шагов заметила, что возле двери стоит Тимур и пристально смотрит на меня. Снова холодным взглядом, пробирающим до мурашек. Я быстро отвернулась и заняла свое место в зрительном зале.

Помогли ли мои напутственные слова, обещание совместного вечера или что-то еще, но Матвей собрался. Стал играть намного лучше, и сначала наша команда сравняла счет, а потом уверенно вышла вперед. Матвей постоянно ловил мой взгляд, и я кивала ему. Он молодец. Он справится. Я верю в него.

До конца игры оставалось минут пять, и усталость снова накрыла меня с головой. Я понимала, что это истощение, что организм уже не справляется с нагрузкой и голодом. Держалась из последних сил, цепляясь руками за лавочку и борясь с подступающей тошнотой и головокружением.

Игра закончилась нашей победой, я собрала остатки сил, чтобы покричать вместе с другими студентами, чтобы улыбнуться в ответ на улыбку Матвея. А когда все начали расходиться, осталась на лавочке. Поискала внутри себя запасы энергии, попросила организм побороться еще чуть-чуть, дотерпеть до кофе. Но внутри была пустота.

Тело стало ватным, невесомым, и жутко клонило в сон. Перед глазами летали мушки, звездочки, какие-то светлые пятна, вызывающие новый приступ тошноты. Бросало то в ледяную воду, то в огонь, на лбу выступили капельки пота. Я была на грани обморока и пыталась сконцентрироваться на неподвижных деталях.

Я уставилась в пол, краем глаза видя, как уходят игроки, как Матвей прощается со своими парнями. Смотрела на прямоугольную доску, на маленькое пятнышко, пытаясь собрать глаза в кучу. Матвей подошел ко мне, я напрягла мышцы, поднялась и мир тут же поплыл перед глазами.

Зал закрутился с бешеной силой, в голове застучали молоточки, а в ушах загудели провода. В лоб и глаза ударила невидимая сила, и я опустила подбородок, прищурилась, пытаясь избавиться от боли. С трудом сделала шаг, и подкосились колени, сила притяжения неумолимо потянула вниз.

Я машинально вцепилась в руку Матвея, ища опору, чтобы не грохнуться. Но это тоже не помогло, и я начала заваливаться в сторону. Мир на секунду померк, но сквозь темноту, сквозь боль и усталость я почувствовала крепкую, надежную хватку на пояснице. Голова упала Матвею на плечо, и больше не в силах сдерживаться, я позволила пустоте забрать меня.

Матвей

Настя рухнула на меня так стремительно, что я не успел даже испугаться. Сначала схватила руку, тут же ее повело в сторону, и я быстро подхватил за спину, прижимая к себе. Она завалилась вперед, уронив руки вдоль тела, закрыла глаза и вот тут пришел страх.

Я поднял Настю на руки, соображая, что делать. Мысли роем кружились в моей голове, предлагая медпункт, но он уже был закрыт. Скорая, точно, надо звонить 112 и как можно быстрее!

Я сел на лавочку, удерживая Настю одной рукой на своих ногах, достал телефон, набрал номер. Отвечали слишком долго, издевательски долго. Потом задавали вопросы, а я кричал в трубку, торопил. Меня одолевала паника, пока диспетчер спрашивал глупые вещи вместо того, чтобы сразу отправить машину. Наконец «вызов принят, ожидайте», но легче не становилось.

Надо встретить врачей, сказать вахтеру, чтобы проводили. Воду, нашатырь, одеяло… Я столько мыслей никогда не думал одновременно! Мне казалось, что я сам уже на грани обморока, пока силой не заставил себя успокоиться.

Схватил телефон, набрал старшего.

— Тимур, срочно в институт, надо скорую встретить и в спортзал привести! Быстро!

И отклонил вызов. Крепче прижал хрупкую, худую Настю, и концентрировался на ее спокойном, ровном дыхании. Смотрел на бледное лицо, гладил по волосам и ждал. Мысленно торопил врачей, умолял их приехать быстрее, сделать хоть что-нибудь, чтобы она очнулась.

Тимур примчался быстрее врачей, словно стоял за дверью.

— Что случилось?

— Не знаю, в обморок грохнулась, — сказал я с дрожью в голове. — Притащи с раздевалки мат, уложить ее нужно. Давай, Тимур, не стой!

Брат выволок из раздевалки мат, разложил на полу, и я аккуратно, как самую важную драгоценность, уложил Настю. Она шевельнулась, веки дрогнули, что-то буркнула. Потом повернулась на бок, положила ладонь под щеку и поджала ноги. Я облегченно выдохнул. Сидел с ней рядом на полу, смотрел, как она из обморока провалилась в сон.

Бедная, это как нужно было измотать себя, чтобы довести до такого состояния. Что происходит в ее жизни, что она уже не выдерживает.

Тимур сел рядом со мной, и мы молча наблюдали за Настей. И тут она резко открыла глаза и уставилась на нас. Смотрела то на меня, то на брата.

— А вы что делаете в моей комнате? — тихо спросила она. — Братья, вы меня с ума сведете, почему я постоянно вижу вас.

Мы с Тимуром переглянулись и не нашлись, что ответить. Настя повернула голову, посмотрела вокруг себя и закрыла лицо руками.

— Я что, в обморок рухнула?

— Да, — сказал я. — Сейчас врачи приедут.

— Не надо врачей! — воскликнула Настя и резко села. — Я в порядке!

Тимур аккуратно, но настойчиво надавил ей на плечи и заставил лечь обратно.

— Вот врачи приедут и скажут в порядке или нет. А пока ты лежишь и не встаешь.

Настя возмущенно фыркнула и уставилась в потолок. Лежала молча, рассматривая светильники и плитку. Интересно, о чем она думает? Или о ком? Ненавидит, наверное, нас, что мы ее заботой душим, но придется терпеть.

Врачи приехали не так быстро, как хотелось бы, и сразу приступили к работе. Я рассказал о случившемся, они измерили давление, температуру, посмотрели глаза, кожу и вынесли вердикт:

— Давление и температура низкая. Слизистые сухие. Признаки истощения. Ты как питаешься? — сказал седой взрослый врач.

— Нормально, — неуверенно произнесла Настя и посмотрела на меня.

— Нагрузки?

— Учеба, спорт. Ничего особенного, — сказала она и снова кинула в меня стыдливый взгляд.

— Снимай кофту, кардиограмму снимем.

Настя не двинулась и продолжила сверлить меня взглядом. Не сразу, через пару секунд я понял причину ее взгляда, толкнул Тимура, и мы ушли в раздевалку.

— Слушай, ты можешь как-то у директора выбить талон на бесплатные обеды в столовой? — спросил я у брата. — Пусть это будет помощь тем, кто участвует в твоем движении.

— Да, думаю это реально, — ответил Тимур и облокотился на стену.

— Сделай. От нас она помощь не примет, а так это вроде награда за ваши волонтерские дела.

Брат кивнул и уставился в стену пустым взглядом. Я хотел у него спросить — он до сих пор видит в Насте шпиона, до сих пор думает, что она притворяется или нет. Но не стал. Сейчас это не имело значения. С этим мы разберемся позже, а пока важно помочь так, чтобы она не смогла отказаться и не чувствовала стыда.

Врачи что-то заговорили, и я аккуратно выглянул в зал. Настя уже натянула кофту и сидела на мате.

— Мы тебя можем забрать в больницу, проколем глюкозу, витамины. Неделю полежишь, отдохнешь, — сказал врач.

— Нет, в больницу я не поеду, — отпиралась она.

— Значит, наладить питание. Чтобы в рационе были не только чипсы, как вы любите, а мясо, крупы, овощи. Больше отдыхать и спать.

— Хорошо, — тихо ответила она.

Мы проводили врачей, поблагодарили их, а Настя уже за это время поднялась с пола и выглядела почти бодрой. В руках она держала кофту Тимура, и протянула ему, когда мы подошли.

— Оставь пока, сейчас обедать поедем, а там холодно, — сказал брат.

— Не, ребят, я в общагу. Вы же слышали — мне надо отдыхать, — отпиралась она.

— Вообще-то ты мне кофе за победу обещала, — напомнил я. — Так что сначала обед, а потом отдых.

Настя снова протяжно, со стоном вздохнула, надела кофту и схватила с пола рюкзак, который я тут же у нее забрал. С одним она еще могла спорить, а с двумя точно не имело смысла.

Настя

Из всех моментов, когда мне было стыдно, этот смело занимает первое место. Лежать без сознания перед чужими людьми, слушать, как врач при них говорит об истощении. Господи, ну за что мне это? Но теперь я поняла важную вещь: надо прекращать голодовать. Больше такого позора я не выдержу.

И вот они оба здесь. Смотрят с беспокойством, даже у холодного Тимура взгляд поменялся. Жалость… Эта ненавистная мне жалость. Но злиться не было сил. Бороться с ними — тоже. Два упертых барана, давящих своей заботой, и не понимающих, что рядом с ними я чувствую себя слабой. А я не имею права быть слабой, пока не забрала брата.

Я укуталась в кофту, даже не пытаясь сопротивляться. Позволила Матвею забрать свой рюкзак и мягко подтолкнуть на выход. И я пошла. Твердым, уверенным шагом, будто это было мое решение позвать меня в кафе.

В машине братья начали обсуждать, куда поехать. Спрашивали у меня, говорили названия кафе. А я откуда знаю? Я знаю только два места: в одном была в детстве, во втором работаю сейчас. Все остальные названия для меня пустой звук.

Наконец, они что-то решили, и мы поехали. Братья спереди, я на заднем сидении. Смотрела на них и слушала их тихие разговоры, и мне не было страшно и даже не хотелось сбежать. Кажется, я привыкаю к ним обоим, что делать категорически нельзя. Но они такие… необычные. Заботливые, милые, я бы сказала. Каждый со своей особенностью. Абсолютно разные, но живущие на одной волне — они понимали друг друга с полуслова, заканчивали фразы, и в целом наблюдать за ними было интересно.

Тимур привез нас в большое кафе, где невероятно вкусно пахло едой. Зал был почти пустой, лишь за одним столиком сидели двое мужчин и ели мясо. Я непроизвольно сглотнула слюну и заставила себя отвернуться.

Мы заняли место возле окна, и улыбчивая официант протянула меню. Я открыла на странице с салатами и сразу закрыла, увидев цены. Матвей, сидящий напротив, с удивлением посмотрел на меня.

— Я буду только кофе, — сказала я.

Парни продиктовали официанту заказ, называя какие-то странные слова, и она быстро удалилась. Но вернулась с тремя стаканами воды. Вот это по мне. Наверняка, и вода здесь не бесплатная, но хотя бы не стоит как моя целая смена. Я залпом выпила весь стакан, и вода оказалась очень вкусной. Никогда не думала, что она вообще имеет вкус.

Я уткнулась взглядом в окно, пока они оба смотрели на меня. На мне что, кино показывают что ли? Машинально я пригладила волосы, почувствовала, что от аккуратного хвостика ничего не осталась, и собрала его заново. Молчание затягивалось, взгляды давили. И я не выдержала.

— Расскажите о своей семье, — сказала я в надежде, что они снова увлекутся разговором.

— Что именно? — с каким-то удивлением спросил Тимур.

— Не знаю, чем занимаются, например.

И тут они переглянулись. Почему они это сделали? Что я такого спросила? Это же простое человеческое любопытство. Не скажу, что мне прям интересно, но хоть о чем-то говорить.

А потом я вспомнила слова Яны. Слухи, что Филатовы занимаются чем-то незаконным. Блин, ну они же могу соврать! А если и правда они бандиты, а я сижу тут с ними, пью воду и веду светские беседы?

— Мама домохозяйка, у папы бизнес, — спокойно ответил Матвей.

Официантка принесла три тарелки с салатами, и одну поставила передо мной.

— Я же сказала: буду только кофе. Вы всегда поступаете по-своему?

— Ешь и не ворчи, — сказал Тимур. — Ты отсюда не уйдешь, пока тебя от еды тошнить не начнет.

И вот что с ними делать? Как отучить решать за меня, командовать, заботиться? Почему-то мне казалось, что проще заставить себя принимать их помощь, что раньше казалось нереальным. Я нерешительно взяла вилку и посмотрела в тарелку. Желудок скрутился в плотный узел, требуя еды, и рот сразу набился слюной.

Так, а теперь надо постараться есть нормально, медленно, как это делают все обычные люди. У меня никто не отнимет, никто не заберет. Спокойно втыкай вилку в хрустящий салат, потом мясо и сухарик…

Не получилось. Удалось только удержаться от того, чтобы не облизнуть тарелку. Я дикарка. Меня нельзя выводить в люди, я веду себя как пещерный человек. Хорошо, хоть не руками запихнула салат в рот, а воспользовалась приборами.

— А почему вы в общаге живете, а не дома? — спросила я, переводя внимание от себя на разговор.

— Так удобнее, — тихо ответил Тимур, медленно погружая вилку в салат. — А ты?

— А я далеко живу, — быстро ответила я заранее придуманную причину.

Я взяла стакан, допила те жалкие капельки, что остались, и поставила назад. Тут же Матвей придвинул свой полный стакан. Ладно, гулять так гулять. Вода здесь действительно очень вкусная, и я осушила стакан Матвея.

— Откуда ты? — спросил Тимур.

— С деревни, — сказала я тоже придуманный заранее ответ.

— С какой?

— Вы такую не знаете, ее на карте даже нет.

А врать, оказывается, не так уж и сложно. Это даже подняло настроение.

Официант забрала пустые тарелки и поставила передо мной пиалу с желтым густым супом и еще одну тарелку с мясом и рисом. Они издеваются!

Определенно, они издеваются, потому что суп оказался приятно теплым и очень вкусным. Я ела его чуть медленней, чем салат, но быстрее, чем это делают обычные люди.

— А чем ваш отец занимается? — спросила я, отодвигая пустую тарелку.

— Банковский бизнес, — сказал Матвей.

— А вы? Тоже бизнес изучаете, по стопам отца пойдете?

— Скорее всего, — протянул Матвей. — Тимур-то точно, а я бы ушел в спорт.

— Что тебе мешает? — спросила я.

Я смотрела на рис с мясом, не понимая, влезет ли в меня это. Но выглядело это аппетитно, пахло божественно, и я уже подхватывала вилкой содержимое тарелки.

— Вот в лигу выйдем, и буду думать. Если получится спонсоров найти, развить команду, то вполне возможно.

— Матвей у нас мечтатель, — фыркнул Тимур.

— А почему нет? — удивилась я. — У него талант, есть классная команда.

— А у нас есть семейный бизнес. И три сына, которых родили не для красоты.

— Подожди, вас родители родили для бизнеса? Я думала, детей рожают для любви, — сказала я с набитым ртом.

— Так это и есть любовь. Отдать свою самую большую ценность.

— Это если ценность нужна. А раз Матвей видит себя в другой области, то заберите вы этот бизнес с Марком. А он пусть будет бедным, но счастливым, — сказала я и посмотрела на улыбку Матвея. — К черту такую жизнь, когда ты сам не можешь ей управлять. И я знаю, о чем говорю.

Тимур покачал головой, но спорить не стал. Я, конечно, в этом ничего не понимаю, но потому что никогда не жила богато. И не знаю, что значит жить в достатке. До ухода отца у нас было все, что нужно из необходимого. Потом он сбежал, бросил нас, и пришлось резко затянуть пояса. Но я никогда не жаловалась, понимала, что маме и так тяжело. Она старалась, много работала, и… угробила себя.

Я уткнулась в стакан с кофе, прогоняя мысли о маме. Прогоняя образ, который на всю жизнь впечатался в память: мама на полу квартиры. Плачущий Павлик в комнате. И диагноз врачей.

Я с силой сжала ладонь, впиваясь ногтям в кожу. Больно, но уходили слезы. Уходил образ и воспоминания. Не время, не сейчас, не перед ними.

Я отпила большой глоток кофе, обжигая язык, потом еще и еще.

— Насть, что происходит? — выдернул меня Тимур. — Почему ты голодаешь, изводишь себя? Ты работаешь, но для чего? Нужно помогать родственнику, болеешь или что?

— Да, нужно помочь стареньким родителям, — врала я. — На пенсии, денег мало, еще и брат маленький.

— Послушай, мы можем помочь! Не в плане мы, а наше движение. Продукты, ремонт, что угодно. Мы для этого и работаем.

— Не надо! — я остановила Тимура. — Я сама справлюсь, это только мое дело. Не лезьте и не пытайтесь понять. Оба!

— Почему ты такая колючая! — воскликнул Тимур. — Почему отказываешься от помощи, если нуждаешься в ней!

Я поставила стакан на стол и посмотрела в темные глаза Тимура.

— Потому что мне не нужна помощь! Я и так… вся в долгах перед вами, вы меня по самые уши вогнали! Хватит! У вас дел больше нет, как меня опекать? Девчонок других нет что ли, нормальных, красивых? — Я снова начинала злиться. — Вот поэтому из вас троих мне больше нравится Марк! Он бы в спортзале перешагнул через меня и пошел по своим делам, потому что ему плевать! И вам должно быть плевать, как и большинству людей! Но вы упорно пытаетесь лезть в мою жизнь, заставляете принимать помощь, даже не понимая, насколько мне стыдно это делать!

Я с трудом захлопнула рот. Мне определенно нужно учиться благодарить людей не хамством, а как полагается. Как же сложно избавиться от старых привычек и манеры общения! Почему мне хочется оттолкнуть людей, которые нравятся и пытаются помочь, ничего не требуя взамен? Господи, где бы почитать инструкцию, как правильно жить эту жизнь!

— Ты что-нибудь понял? — спросил Тимур у Матвея. — О каком долге она говорит?

Матвей лишь грустно пожал плечами и уставился в окно. Обидела. Бросила их заботу им в лицо. Нет, иметь друзей точно не для меня.

— Все, ребят, мне надо в общагу, — сказала я вместо извинений за свою грубость или благодарности.

— Поехали, — отреагировал Тимур.

Назад мы ехали в полной тишине. Я с чувством вины и осознанием, что никогда не смогу стать нормальной. Детдом сделал из меня настоящее чудовище, и теперь я, как злая собака, кидаюсь на всех. Ведь достаточно сказать: «Я подумаю», «Спасибо за заботу, но я справлюсь», «Я ценю вашу помощь, но привыкла решать проблемы сама». Кучу вариантов пришло на ум, но я поступила в своей манере — нахамила, огрызнулась, оттолкнула.

— Матвей—

Настя вышла у женского корпуса, бросив нам короткое «Пока» и быстро скрылась внутри. Я уже ничего не понимал. То она принимает заботу, пусть брыкается, но в итоге соглашается, то отталкивает. Хочет безразличие, игнор, но как оно может быть, если человек тебе нравится? Как можно стоять и смотреть в эти грустные глаза, и ничего не делать. Это же невозможно.

Я не могу решить все ее проблемы. Да я даже не знаю, какие у нее проблемы и что вообще происходит в жизни этой сильной, но несчастной девушки! Но что-то же я могу сделать — накормить, поговорить, поддержать. А она просит не трогать, не заботиться и вообще не обращать внимание.

Я не мог прогнать из головы момент ее падения. Закатывающиеся глаза, ослабевшие мышцы, голова на моем плече. Все произошло за секунду, и сейчас вспышки воспоминания снова заставили погрузиться в тот страх, что я испытал.

— Позвони Марку, пусть спускается, — сказал Тимур. — Мне координаты скинули, на задание поедем.

Я даже не стал спорить, позвонил младшему и снова уставился в окно. Какой смысл спорить, если Тимур никогда не пойдет против отца, а отпускать старшего одного я не мог. Хоть и дурак бесхребетный, он мой брат, моя семья, а в семье не принято оставлять с проблемой наедине.

— Она спрашивала про работу отца, — тихо сказал Тимур, пока мы ждали Марка.

— Простое любопытство, — отмахнулся я и уткнулся взглядом в пошарпанную стену общаги.

— Или нет…

— Ты опять за свое? Не надоело? У тебя паранойя, и тебе к врачу надо это лечить! Хотела бы она что-нибудь выяснить, действовала бы наоборот, а не отталкивала.

— Отец ждет ответа, — задумчиво произнес Тимур, постукивая подушечками пальцев по рулю.

Он не смотрел на меня, его взгляд был устремлен строго перед собой и, казалось, что даже не моргает. Выглядел расслабленным, спина откинулась на спинку кресла, но нервное постукивание пальцами и сжатая челюсть говорили об обратном: Тимур напряжен. Я не понимал, в чем причина его беспокойства: в стрелке, на которую мы едем или то, что он подставил Настю, но меньше злиться на него я не стал.

— Так и скажи ему, что она обычная! Это ты языком своим болтать начал, отцу зачем-то сказал.

— Не ори, Матвей! — сорвался Тимур. — Если бы все так было просто, нам бы сейчас не пришлось ехать на разборки!

Марк упал на заднее сиденье, и Тимур завел двигатель. Напряжение в машине нарастало: смешался страх, гнев, обида. Мы с братом не слышали друг друга и не понимали. Знаю, что в глубине души он тоже пытается защитить Настю, но показывать этого не может. Или может, но не хочет. Причина банальна до безобразия — отец назовет его слабаком. Тимур никогда не отказывается от своих слов и не меняет решений, и, тем более, не перечит отцу. Это также противоестественно, как хождение на руках вместо ног. Хотя старший быстрее научиться ходить вниз головой, чем спорить с отцом.

— Или будем из-за девчонки с отцом ссориться? Ты рискнешь? — добавил Тимур, выруливая на дорогу под визг шин.

— Я да. А ты?

— А я нет, — ответил Тимур и набрал максимально разрешенную скорость.

— Потому что ты жополиз. Так и будешь всю жизнь под отцовскую дудку плясать! — рявкнул я, не в силах сдерживать рвущийся гнев. — Ты давно разучился своим голосом говорить, только и знаешь, что лебезить перед отцом. Осталось только руки ему при встрече целовать и в ноги кланяться. Не удивляюсь, если ты и так это делаешь, пока нас нет.

— Я тебя сейчас с машины выброшу, и пешком пойдешь! — отреагировал Тимур. — Слишком много ты болтаешь не по делу!

— И пойду! Только не с тобой, а назад. А вот ты что будешь делать, если там сейчас толпа на тебя быковать начнет? Младшенького в них кинешь?

— Эй, я вообще-то здесь, — возмутился Марк.

— Заткнись! — хором сказали мы с Тимуром, не оборачиваясь. Вечно Марк свои пять копеек невовремя вставляет.

— Раз ты не веришь ей, значит нефиг лапы свои тянуть! Лес, кофта, забота наигранная! Отвали от Насти и не пытайся ничего выяснить!

Тимур фыркнул, и разозлил меня еще больше.

— Ревнуешь?

— Злюсь! Ясно? Меня это бесит!

Тимур цокнул языком и покачал головой. Моя ревность забавляла его, может, потому что я всегда проще относился к отношениям. Слишком был увлечен спортом, чтобы тратить время на строптивых девчонок. Но Настя другая. Ее сила, упертость, любовь к баскетболу просто не могли остаться без моего внимания. Не увидь я ее на поле, может, так и ходил бы мимо, не обращая внимание на грустные глаза. Потому что до ее появления я думал только о баскетболе, учебе и немного о работе отца. А теперь я даже не знаю, что у меня на первом месте. Хотя кому я вру. Знаю, конечно, только признаваться себе в этом не хочу.

— Ты же слышал, ей Марк нравится, а не ты, — сказал Тимур с ухмылкой.

— Это ты не услышал сути! Ей нравится не Марк, а то, что он неживой! В нем эмоций, как в дереве, и он, конечно, никогда заботиться ни о ком не будет! О его безразличии можно слагать легенды.

— А я все еще здесь, — снова подал голос младшенький. — Но вы продолжайте, очень интересно.

— В ее теле душа еле держится, а ты говоришь шпион. Смешно. Когда только у тебя чувство юмора появилось, — сказал я. — Ты сам видел, как она в голодный обморок грохнулась, с какой скоростью еду поглощает, или думаешь это тоже часть плана?

Тимур уставился перед собой, но под рукой скрипнула оплетка руля. Знаю, что согласен со мной, только вслух этого не скажет — гордость не позволит.

Тимура с пеленок учили быть опорой для отца. Он еще не ходил в школу, но уже отлично умел выполнять команды родителей. Отец натаскивал, как собачку, прощупывал и ломал границы, воспитывал старшего, как в лагере. По сути, у Тимура и детства-то не было. Одни приказы и задания. На мне родители решили отдохнуть и даже позволили быть ребенком, но тоже с ранних лет я знал: спорить с отцом нельзя. Но было дико обидно, когда я убегал гулять, звал старшего, а он сидел в бумажках с отцом.

Понятно, что старший сын — главный наследник, и случись что с отцом, дело перейдет в руки Тимура. Я не знал и четверти того, что знает старший, и ему даже в институте можно не учиться — о бизнесе он может читать лекции, а не слушать их.

Отец всегда брал Тимура с собой на всякие собрания, переговоры и хвастался им. Мол, посмотрите, пацану десять, а он уже столько всего знает! И сейчас берет в качестве помощника, личного телохранителя и персональной гордости. На этих мероприятиях Тимур оброс полезными связи и к нему можно обратиться практически с любой проблемой.

Старшего даже от армии откупать планируют, в отличие от нас с Марком. И нет, я лучше десять раз отнесу службу, чем быть прихвостнем отца и позволю решать за меня такие вещи. А вот Тимуру выбора не дали, а в армию он всегда хотел. И друзьям своим говорит, что пойдет. Но разве отец отпустит своего сыночку-корзиночку!

К воспитанию Тимура отец даже не подпускал маму. Он всегда показывал на нас с Марком и говорил: вот это твои дети, а старший мой. И мама не спорила, позволила сделать из сына робота.

И это было так стремно, на самом деле. Я таскал Тимура за собой, пока отца не было дома, и ему это нравилось! Чудили, конечно, мы здорово, как и любые пацаны, но были в эти моменты настоящими братьями. Но постепенно таких встреч становилось все меньше и меньше, то некогда было старшенькому, то отец орал, что он на глупости время тратит. А потом я сдался и перестал с ним дружить. С Марком всегда было неинтересно, он тихоней вечно был и маме жаловался на меня. Ну и разница в два года в детстве ощущалась как пропасть.

Я вздохнул и посмотрел на Тимура. Это не человек. Это солдат. Может ли он чувствовать хоть что-то, кроме обязанности отцу? У него ведь и девчонки были, правда, заканчивалось все довольно быстро, потому что в голове одни цифры и приказы. И до появления Насти я был уверен, что этот холодный принц никогда никого не подпустит к себе. А о том, чтобы он заботился о ком-то, кроме родителей, я вообще ни разу не слышал.

И Настя ведь не в его вкусе, насколько я знаю. Тимур вечно с серьезными дамами только встречался, такими же умными, как он сам. А Настя другая. Она дерзкая, не боится высказывать свое мнение, и матом ругается так, что у меня уши краснеют. Я улыбнулся, вспоминая, как она на тренировках не стесняется в выражениях.

Улыбка сразу испарилась с лица, едва мы приехали к гаражному массиву — типичному месту для драки. На город уже опустился вечер, и улицу освещало только несколько тусклых фонарей. Нас ждали. Через лобовое стекло я видел пятерых парней, и внутри неприятно сжалось. Численное превосходство ожидалось, но мы хорошо подготовлены. Пожалуй, это еще одно, за что я благодарен отцу — с раннего детства нас учили боевым искусствам, и уже в тринадцать лет мы с Тимуром легко раскидывали старшеклассников. Но биться со шпаной и биться с криминальными авторитетами — разные вещи. Особенно зная, что в их карманах может быть как холодное оружие, так и огнестрел. Но мы уже здесь и отступать, конечно же, никто не собирается.

— Молчи и не лезь. Понял? — сказал Тимур.

— И не собирался, — буркнул я.

Тимур вытащил ключ из замка зажигания и вышел. Уверенный в себе, с прямой спиной, как скала. Не было в нем ни страха, ни сомнений. Он знал, как пугать одним лишь взглядом, и пер прямо к толпе. Мы с Марком плелись позади, как дети за отцом на прогулке. За сотни стрелок мы научились не бояться, ну или хотя бы делать вид. Каким бы грозным ты ни казался, но жизнь все же дороже гордости.

От толпы отделился парень в кожаной куртке и сделал два шага вперед к Тимуру. Они остановились друг напротив друга, мы остались позади.

— Что за наезды на Филатова? — сказал Тимур.

— Нам нужен откат, — сказал парень и закурил сигарету.

— Основание?

— Вы работаете на нашей территории, и чтобы вас не трогали, платите откат.

— Мы двадцать лет работаем и вас ни разу не видели, — сказал Тимур.

— Вы другим откат платили, а сейчас здесь мы. Филатов решил обойти эти правила и отказался платить.

Я слушал с открытым ртом. Отец решил не платить? Что за подстава от него? Я хоть и не силен в его бизнесменских штучках, но знаю, что он постоянно кому-то что-то платит. Пару раз отец заикнулся, что конкуренция слишком большая, врагов много, а голодных ртов еще больше. И чтобы вся эта куча не мешала спокойной работе, он платит деньги.

— Отказался, потому что вы нажраться не можете. С фига ли вообще мы должны платить, если работаем законно?

— Мне плевать — законно или нет, правила для всех едины. А будешь выеживаться, плата вырастет. Так что не трать мое время и готовь бабки, — сказал пацан и выпустил струю дыма Тимуру в лицо.

Старший стойкой выдержал это, но я знал, как его это бесит. Он мог многое простить, но такое — нет. Тимур вообще очень любит личное пространство и свою неприкосновенность, и каждый такой выпад в свою сторону считает оскорблением, покушением на его ледяной замок, в котором он живет.

— А не пошел бы ты на хрен? — разозлился Тимур.

Парень хмыкнул. Выбросил окурок и схватил Тимура за воротник куртки. Марк дернулся, но я остановил его. Не время. Пока старший справляется сам, а влезь мы сейчас, потасовка неизбежна. Я все еще надеялся, что обойдется без драки, что не придется отбивать костяшки и завтра чесать на учебу с синяками. Очень не хотелось портить вещи, валяться в грязи, пачкаться чужой кровью. Не люблю я это.

О том, что драке все же быть, мы поняли через пару секунд. Тимур скинул руки парня и налетел на него. Тут же подоспели другие, и нам с Марком пришлось вмешаться.

Я оттащил одного пацана от брата, влепил ему по морде, и пока он отходил, схватил второго. Такой выход ярости тоже ничего, если под рукой нет мяча. Конечно, мяч не даст сдачи, и не врежет по лицу, но не всегда удается выплеснуть свою злость в баскетболе.

Я дрался и думал об отце. О том, что сейчас мы здесь из-за него, и ведь он знал, что так будет. Я даже был уверен, что это он дал команду Тимуру напасть первым. Отец хочет показать, что ему плевать на правила, на городских авторитетов. У него же есть сыновья, которые готовы подставить себя ради его денег.

Я злился на Тимура, что он не может отказать отцу. Что он, сильный и крепкий, стал бесхребетным и не имеет собственного мнения. Если бы он поддержал меня и перестал выполнять идиотские приказы отца, сейчас не было этой драки. И риска. И жили бы мы нормально, возможно, стали бы настоящими братьями. Чем обычно занимаются настоящие братья? Смотрят вместе футбол, цепляют девчонок, тусуются в клубах. Но никогда такого не будет — мы слишком разные во всем, словно из разных миров.

Злился на то, что завтра приду в институт с синяками, а мне готовить команду к следующим соревнованиям. Пацаны начнут задавать вопросы, и мне снова придется врать друзьям. А если достанется по ногам или рукам, то и на тренировках буду играть глазами. Ненавижу это все!

И мне полегчало, совсем немного, но злость вернулась в ту бездну эмоций, что хранится внутри меня. Я отпустил пацана, посмотрел вокруг себя, оторвал Марка от другого парня и потащил в машину.

— Тимур…! — выругался я. — Хватит! Поехали!

Старший послушно отпустил главного и отступил.

— Неделя на выплату и потом мы найдем вас сами! — крикнул нам вслед парень.

Тимур ответил матом, послал пацана через плечо, и мы сели в машину. Быстро стартанули с места, вытирая кровь с лица.

— Пусть отец сам решает эту проблему! — заорал я, и Тимур дернулся.

— Я поговорю с ним, — тихо сказал Тимур.

Я посмотрел в зеркало, но лучше бы не делал этого. Посмотрел на братьев — они были такими же, как я. За слоем грязи и крови скрывались царапины, кровоподтеки, и завтра будет намного хуже. Я сжал и разжал кулак, проверяя пальцы на переломы. Слава всем, кто сидит наверху, но конечности целы.

— Нас в общагу не пустят в таком виде. И никуда не пустят, — сказал я. — Поехали домой, пусть мать увидит, что ее муж делает с сыновьями!

— Успокойся, Матвей! — рявкнул Тимур. — Умоемся и зайдем.

Я фыркнул и отвернулся к окну. Все у него так просто и легко. На любую проблему найдется решение и ответ. Подумаешь — ну подрались, ну получили по морде, ну будут нас шарахаться в институте. Это же мелочи, правда? Только он не учел одного — мы только что нажили себе врагов.

Настя

Я отдохнула и выспалась. Давно не чувствовала себя так хорошо, как этим утром. Проснулась раньше будильника и решила перед учебой забежать в магазин за булочкой. Еще одного обморока я точно не вынесу, а мне надо выйти на работу. И в выходные повидаться с Павликом. Возможно, отпрошу его на подольше, мы погуляем в парке и классно проведем время вдвоем. А для этого мне нужны силы, а не унизительные расспросы врачей скорой. Думаю, что еще один такой приступ, и меня точно упекут в больницу, заставив есть и отдыхать.

В институт я пришла в нормальном настроении: отдохнувшая и сытая. И в коридоре увидела Яну с перебинтованной рукой. Не ожидала, что так обрадуюсь ей и подойду первая.

Яна улыбнулась мне, и даже теплее стало от ее улыбки.

— Как ты? — Я кивнула на руку.

— Нормально, уже почти не болит. Так, тянет немного. С гипсом три недели ходить придется.

Яна подошла ко мне ближе и сказала шепотом:

— А что с Марком?

Я удивленно подняла брови, и она кивнула в сторону Марка. Он стоял возле окна с телефоном, а на его лице красовался синяк. Пожала плечами. Удивительно, самый спокойный из братьев подрался? Не с ними ли? Будь на его месте Матвей или Тимур, я бы спросила, а с Марком у нас как-то не заладилось общение. Может, потому что он никуда не лезет и не пристает со своими вопросами.

Впервые мы нормально пообщались с Яной. Пока учитель вышел из кабинета, она рассказала о том, как провели эти дни в больнице, и мне было действительно интересно. Она постоянно благодарила, что я отвела ее в больницу и что защитила от Полины. Не боялась говорить «спасибо», не выдавливала из себя это простое слово. Я лишь кивала.

Вряд ли мы станем подругами, потому что дружить с девчонками мне еще сложнее, чем с парнями. В детдоме я общалась только с пацанами — как-то проще с ними было, интереснее. Может, потому что спортом вместе занимались, и пока девочки делали друг другу прически, я с пацанами играла в баскетбол.

Я много времени проводила в корпусе парней, потому что там был Пашка. Так и получилось, что с пацанами я общалась намного больше, за что девчонки меня недолюбливали. Они думали, я им глазки строю, а я просто делала то, что мне нравилось. Хоть какая-то приятная вещь в не очень приятном месте.

После второй пары на большой перемене мы стояли с Яной в коридоре и смотрели в окно на спортивную площадку. Я вспоминала, как выплескивала там свою злость после несостоявшейся драки с Полиной, как разговаривали с Матвеем. Казалось, что прошла целая вечность с тех пор, а в моей жизни так ничего и не изменилось.

— Девчонки! — раздался за спиной голос Тимура, и мы обернулись.

Я обернулась, а мои глаза округлились. На лице Тимура тоже были синяки и ссадины, как у Марка.

— За участие в нашем движении институт выделил талоны на бесплатное питание в столовой. Каждый месяц будете получать, — сказал Тимур и протянул нам бумажки.

Какое совпадение! Вчера я рухнула в голодный обморок, а сегодня уже талон на бесплатное питание. И ведь врет так красиво, что хочется верить. Яна взяла обе бумажки, и Тимур начал уходить.

— Стой! — крикнула я и догнала его. — Что случилось?

— Ничего, — безразлично ответил Тимур.

— Вы с Марком побитые оба. Подрались?

— Нет, с лестницы упали, — ответил он.

Я смотрела на синяки, нахмурив брови. Это, конечно, не мое дело, но почему они подрались? Как-то с трудом верилось, что Тимур и Марк могли что-то не поделить. Хотя откуда мне знать, если я их почти не знаю.

— Еще вопросы есть? — ворчал Тимур, смотря равнодушным взглядом.

— Много вопросов, — кивнула я, продолжая рассматривать его лицо.

— Давай потом, некогда мне! — рявкнул он и начал уходить.

— Ты злишься на меня? — спросил я у его спины.

Тимур остановился, его спина напряглась, но сам он не повернулся.

— С чего бы мне на тебя злиться, — сказал он и пошел дальше.

Видимо, вчера я обидела его. Или, может, дело не во мне, а в драке, после которой остались синяки. Правду Тимур не скажет, а выпытывать я не могу. Но почему-то это неприятно кольнуло внутри, будто его обида для меня что-то значит. Мы ведь не друзья с ним, он холоден, я безразлична. Но я понимала, что вру сама себе — не безразличны они мне. Их помощь, их рвение и попытки сделать мою жизнь лучше давно пробили мою стену равнодушия.

Со вздохом я вернулась к Яне, и она протянула мне талон. Ладно. Пусть будет так. И после третьей пары мы с Яной отлично пообедали в столовой супом и макаронами с гуляшом. Все же это лучше, чем постоянно питаться за счет братьев или падать в обморок. Буду считать, что это и правда благодаря работе в движении. Есть польза, что я по лесу шарахалась и обои в чужом доме клеила.

Я хорошо отдохнула, но на работу нужно выходить. И даже не ради Павлика, а чтобы купить себе теплую одежду. Я снова ходила в кофте Тимура, и надо бы ее отдать уже, но она была такой теплой и мягкой, что решила вернуть завтра. Может, погода сжалится и вернется тепло, чтобы я могла спокойно ходить в своем тонком лонгсливе. А Тимур ведь даже ничего не сказал про кофту, когда принес талоны! Мог бы напомнить, что это все еще его вещь, но не сказал, даже после моего поступка. Из ткани уже выветрился запах мужского парфюма и тепла, но осталось нечто больше — ощущение заботы и безопасности. Словно кофта стала частичкой дома, семьи и всего того, что мне так отчаянно не хватало.

Наверное, я должна извиниться. Но как, если я не умею? Ляпнула про Марка, не подумав, а ведь это не правда. И вообще я говорю много лишнего, не подумав. Когда-нибудь, но не это не точно, я научусь и благодарить, и извиняться. Люди, которые так много делают для меня, этого точно заслуживают.

После пар я пришла на тренировку и столкнулась с пустым залом. Странно, обычно Матвей раньше всех приходит, а тут тишина. Про отмену ничего не было сказано, и я сразу нырнула в мужскую раздевалку забрать вещи из шкафчика.

— Парни, если кто-то голый, я не смотрю, — громко сказала я, шагнула к шкафчикам, опустив взгляд и увидела голый торс.

Глаза сами по себе, без моего контроля, скользнули вверх и внутри все упало. Матвей тоже был побитым. Я смотрела на него, он смотрел на меня. Я обвела взглядом ссадины на лице, синяки на ребрах, и обратно. Но тут же приятная и одновременно пугающая картина скрылась под майкой.

— Да что случилось? — выдохнула я. — Почему вы все побитые?

— С лестницы упали, — повторил Матвей фразу Тимура.

Я подошла ближе, и внутри все сжалось. Матвей не смотрел на меня, аккуратно складывал вещи, и был весь напряжен. На его скуле растянулся некрасивый кровоподтек, и мне так хотелось провести по нему пальцем, будто я могла стереть следы драки.

— Матвей…

— Вот только не надо меня жалеть, — фыркнул он. — Не надо мне жалости.

— Я не…

— Я вижу! Смотришь так, будто мне жить осталось сорок секунд.

Он захлопнул шкафчик и пошел. Тоже обиженный, не хочет разговаривать, убегает от моего общества.

— Матвей! — Я пошла за ним. — Ну не обижайся.

— Я не обижаюсь.

— Остановись и поговорим!

Матвей молча снял сетку, начал собирать мячи, а я ходила за ним по пятам. Даже не знаю — зачем, просто чтобы он остановился, посмотрел своим привычным нежным взглядом, и я увидела, что он не обижается на меня.

— Я не отстану, пока ты со мной не поговоришь!

— Не отставай, — спокойно сказал он и снова начал уходить. — Только тебе пора переодеться и встать на разминку.

Я с грустью посмотрела, как он опять от меня уходит, и понимала, что это заслуженно. Опустив взгляд, я вернулась в раздевалку, быстро переоделась и пришла в зал. Матвей все еще бродил, и на меня совсем не смотрел.

Потом пришли парни, и началась стандартная тренировка. Бег, разминка, работа в паре, игра. Матвей играть не вышел, остался возле стенки наблюдать за нами, и сердце сжималось еще сильнее. Даже не думала, что его обида так больно заденет меня.

Я хотела безразличие к себе, я его получила. Только легче мне от этого не становилось. Еще вчера он удержал меня от падения, а сегодня не подал бы руку, если бы я рухнула в бездну. И это правильно — я ведь сама так захотела. Сама оттолкнула обоих, наехала, отвергла их заботу.

На перерыве я попила воды из-под крана и села на лавочку. Матвей даже не подошел ко мне. Стоял возле стены, как вкопанный, иногда перекидываясь парой слов с пацанами. А я скучала. Он был здесь, на расстоянии трех метров, а казалось, что очень далеко. Мне не хватало его разговоров, его шуток, даже вопросов дурацких.

И снова игра с полным игнором. Утреннего хорошего настроения как не бывало. Я все испортила, и мне оставалось только одно — бежать, как и всегда. Позволить и дальше Матвею обижаться, а себе страдать без его общения.

И я убежала. Взяла на работе смену, и сразу после института погрузилась в тот мир, который я понимаю. Так проще — скрыться от проблем и не думать о них, чем пытаться что-то изменить. Тем более, если нужно изменить себя.

Матвей

Хотел бы я сказать, что вечер прошел отлично, да только не было там ничего отличного. Сначала я просто наблюдал за Настей со стороны, пока вокруг меня кто-то разговаривал, а я делал вид, что вникаю в их слова. Потом я видел, как она уходит с Марком, и вернулась только почти через час, счастливая и смеющаяся. Ну и напоследок Тимур со своей дурацкой кофтой подошел и задержал руки на ее плечах слишком долго. Стоял позади Насти, и я думал, что еще секунда, и он обнимет ее. Слава богам, он этого не сделал и не добил мою нервную систему.

И только я не подошел, а очень хотел, но не знал, что сказать. Говорить надо было вчера на тренировке, когда она ходила за мной хвостиком, но я не мог. Не потому, что обижен на нее, а потому что боялся сорваться. Я дико злился на отца и Тимура, не хотел, чтобы Настя видела меня с синяками. Не до разговора мне было, я бы только хуже сделал.

Марк еще этот довольный стоит рядом со мной. Господи, никогда в жизни не улыбался, а тут прям не к месту лыбится. И что Настя с ним сделала? Живой водой полила?

А потом я просто взял и ушел в комнату. Да, вот так просто сбежал, хотя Настя еще болтала с Яной, но логики в моих поступках никогда не бывает. Надеюсь, что ей хотя бы спокойнее стало от моего отсутствия и безразличия. Не нужна ей моя компания и моя забота, я должен смириться. Конечно, куда уж мне до настырного Тимура, который никогда спрашивать не будет. Старший даже жениться когда соберется, просто приведет невесту в ЗАГС без всяких предложений. Потому что он так хочет. Потому что привык доминировать. А девчонкам ведь нравятся такие: наглые, опасные парни, убивающие одним взглядом.

И вот я спрятался в комнате, завис в телефоне, листая ТикТок с тупыми видео, и даже не понимал, что смотрю. Завтра пойду на пробежку и буду выгонять злость, пока вся не уйдет. Но это будет только утром, а пока мне нужно бороться своими силами. Знать бы только как это сделать.

Еще эти братья вернулись слишком быстро, не дав побыть одному. Я отвернулся к стенке, чтобы не видеть их и продолжал зависать в телефоне. Так хотелось написать Насте — предложить ей завтра встретиться, прогуляться, поговорить или мяч покидать в кольцо. Но я не решился, боясь получить отказ.

— Вы куда ходили? — тихо спросил Тимур.

А я злился еще больше. Неужели ему правда интересно! Какая блин разница!

— Гуляли, — ответил Марк. — По гаражам лазали.

— Чего? — я не удержался и обернулся. — Ты по гаражам?

— Ага, — кивнул младший. — Это было весело. Вы же со мной в детстве не играли, никогда внимания не обращали.

— Мы вообще не думали, что ты настоящий, — фыркнул я. — Ты же с мамой играл только.

Марк вздохнул и посмотрел на меня с обидой, что удивило еще больше.

— Ты долго будешь надо мной издеваться? Достали твои шуточки!

Я даже поднялся с кровати. Подошел к брату, взял его голову и покрутил в разные стороны.

— Ты упал? Ударился головой? Что с тобой, малыш?

— Хватит, Матвей! — рявкнул Марк и скинул мои руки.

Я сел на кровать Марка, посмотрел на Тимура, на его спокойный взгляд, потом на младшего.

— Слушайте, я не понимаю, что это: магнитная буря, ретроградный Меркурий, нашествие инопланетян? Я не узнаю вас, братья, определенно что-то происходит. Тимур, срочно звони отцу, вдруг он тоже нормальным стал!

— Я звонил сегодня, — сказал старший. — Рассказал про стычку. Отец платить не будет, и придется проблему решать нам.

Я даже не удивился и не ожидал, что отец испугается за сыновей и будет работать по правилам. Нет, он такой же, как Тимур: ему плевать на мнение других, если он решил, то так и будет. И чем это закончится — очень интересная загадка, которую мне разгадывать совсем не хочется. Как и участвовать в решении проблемы, что создал отец.

— Еще про Настю спрашивал, — добавил Тимур и уставился на меня.

— А ты что? — Я поднялся с кровати и сделал шаг к брату.

— Сказал, как есть. Ничего о ней не знаем, спрашивала про бизнес, но ведет себя обычно.

— Нафига ты ему все докладываешь? — разозлился я. — Промолчать не судьба? Соврать?

— Короче, отец сказал, что, если в ближайшее время мы не дадим ответ, он отправит парней к ней.

Я сделал еще шаг к нему, и остановился так близко, что мы чуть не столкнулись лбами. Тимур с привычным хладнокровием выдержал мой гневный взгляд, смотря на меня исподлобья.

— Будь ты проклят, братец, со своей честностью! Со своим подчинением монстру! Ни в отце, ни в тебе нет ни капли человеческого! — Я перевел дыхание, ожидания оскорблений от Тимура. Но он молчал. — Если они тронут Настю, по морде получишь ты. От меня. И я тебе обещаю вложить в свой кулак всю силу, что у меня есть.

Тимур молчал. Впервые он на мой выпад ответил лишь взглядом. А я так хотел врезать ему, заставить очнуться от сна, в котором он уже больше двадцати лет. Заставить увидеть, что мир не крутится вокруг отца, что есть живые люди. Но знал, что хоть избей его, он не поймет. Тимур сломан окончательно и бесповоротно.

Я отступил назад и завалился на свою кровать. Разговаривать не было смысла — мы говорили на разных языках. И пусть Тимура тоже грызло беспокойство, подчинение отцу было намного важнее. Никогда он не пойдет против него, даже если речь идет о девушке, которая ему нравится. А это очевидно — и к гадалке ходить не надо.

Утром я побежал. Не как обычно в районе института, а дальше. Мне хотелось убежать от общаги, от братьев, от проблем, от мыслей. Увеличивал скорость, потом замедлял и так повторялось по кругу. Я не мог вернуться назад, смотреть в бессовестные глаза брата, и готов был провести на улице весь день.

Вот бы так же легко убежать от семьи, от обязанностей, навязанных отцом. Закончить с разборками, начать жить, как хочется, не оглядываясь на родительское мнение. И я бы мог так сделать. Если бы не эта чертова связь с братом! Отцу будет плевать, если я не буду ходить на разборки, а вот старший без меня на таких стычках долго не протянет.

Мне было жаль Тимура. Он ведь неплохой парень, и ситуация с Настей еще раз это доказала. Он может быть обычным, добрым, заботливым, но пока связан с бизнесом, все человеческие качества в нем подавляются. И я не знал, как это остановить.

Ноги принесли меня в парк, где я сделал круг, пробегая мимо лотков с сахарной ватой и попкорном. Людей почти не было, лишь вдалеке на лавочке сидели двое. Я пригляделся и замедлился до шага. В тени деревьев на лавочке сидела Настя и мальчишка. Споря внутри себя, как поступить лучше, я уверенно двинулся к ней хотя бы поздороваться. Кажется, сейчас ее улыбка сможет меня успокоить.

Настя

Погода выдалась на удивление хорошей, и мы с Павликом пришли в парк. Сегодня у нас есть больше времени, и я думала, чем веселить грустного брата. Его снова дразнили, но хотя бы не били — только от этого совсем не легче. Конечно, я больше не имела никакого влияния в детдоме, и дерзкий Федотов клал на мои угрозы с небоскреба.

Я поправляла Пашке воротник на кофте, когда услышала такой знакомый, но не к месту прозвучавший голос.

— Привет!

Павлик поднял голову, а я замерла с воротником в руках. Нет, пожалуйста, только не сейчас, когда угодно я готова с ним разговаривать, но не сейчас.

— Привет! — отозвался Павлик с любопытством.

Я медленно, будто могу что-то изменить, повернулась к Матвею. Я так рада была его увидеть, но лучше бы он ушел, и не задавал вопросы. И смогла только кивнуть.

Матвей сел на корточки напротив Пашки и улыбнулся ему, от чего мое сердце сжалось. Лицо пряталось в тени от козырька серой кепки, но я видела, как улыбаются даже глаза.

— Я Матвей. Друг Насти, — сказал он и протянул брату руку.

— Я Паша, ее брат, — отчитался Павлик и по-мужски пожал ладонь. — Крутая кепка, — сказал он и дотронулся пальчиками до козырька.

— Нравится? — улыбнулся Матвей, и Пашка кивнул.

Матвей стащил с головы кепку и накинул Пашке на голову козырьком назад. Подтянул крепеж, и довольный братик посмотрел на меня.

— Здорово, — выдавила я. — Только вернуть не забудь.

Павлик сразу загрустил, но спорить не стал.

— Пусть оставит, у меня еще есть, — сказал Матвей.

— Правда? — подскочил Пашка. — Насть, можно?

Матвей повернулся ко мне, смотрел своими нежными глазами, улыбался и делал все, чтобы я не могла отказать. И я кивнула.

— Круто! — воскликнул Павлик. — А то у нас в детдоме у многих пацанов есть кепки, а у меня нет!

Сказать, что у меня внутри похолодело — ничего не сказать. Я готова была закрыть Пашке рот рукой, схватить его и убежать отсюда желательно на другую планету. Только что мой болтливый брат сдал нас с потрохами. Сдал человеку, которому я больше всего боялась признаться. Конечно, Пашка не понимал, что такой печальный факт о себе нужно скрывать, а не рассказывать на каждом шагу. Маленький он еще, глупый, и я не подумала ему объяснить, потому что меньше всего ожидала встретить знакомых здесь.

— Где? — переспросил Матвей.

Это был мой шанс! Ответить за брата, что в детском саду, просто он ошибся, плохо выговорил или что-то еще. Это неважно, главное — перевести разговор, и чтобы это проклятое слово больше не звучало ни сейчас, ни в другое время.

— В детдоме, — быстро ответил Пашка, а я успела только открыть рот.

— Ааа, ну вот у тебя теперь есть, — спокойно ответил Матвей.

— У тебя синяк, — сказал Пашка. — И у меня был. Тебя тоже побили?

— Типа того, — улыбнулся Матвей и добавил шепотом: — Но я против драк.

— А я бы хотел уметь драться, как Настя. Она даже с пацанами дралась в детдоме, а я не умею.

Я хотела провалиться сквозь землю. Мечтала, чтобы под этой лавочкой образовалась яма, и я полетела прямо в ад. В горле пересохло от стыда и волнения, и хуже быть просто не могло.

— Паш, ты на площадку хотел, беги, — прохрипела я.

Павлик спрыгнул с лавочки, уже приготовился бежать, но резко остановился.

— Ты не уйдешь? — спросил он у Матвея.

Уйдет, — подумала я. После того, как ты выдал меня, конечно, он уйдет. Это он пока делает вид, что ему плевать, а потом найдет причину, чтобы убежать.

— Если твоя сестра не прогонит, то не уйду, — ответил Матвей и поднялся на ноги.

Пашка радостно побежал на площадку, и уже через пару секунд раскачивался на качелях. Довольный, хоть на некоторое время стал обычным ребенком.

Матвей сел рядом и тоже смотрел на Павлика. Молчал. И я молчала. Слезы подступали к горлу. Ну почему он еще здесь? Почему не ушел, узнав правду обо мне? Почему сделал вид, что это нормально, что ничего страшного? Понимая, что мне нужно время успокоиться, я тихо, не поворачивая головы, сказала:

— Посмотришь за ним? Я воды куплю.

— Ага, — ответил Матвей.

И я ушла, снова убежала от неприятной ситуации, от нахлынувших эмоций. Мне срочно нужна была вода умыться, снять красноту с лица, охладить горячую кожу. Тяжело дыша, я ворвалась в туалет и сначала долго мочила руки холодной водой, а потом лицо. Вот зачем он появился именно сейчас? Зачем он вообще появился в моей жизни! И почему мне сейчас так стыдно, словно я не в детдоме была, а в тюрьме!

В голове крутилось столько вопросов без ответов, и я снова и снова мочила лицо холодной водой, не давая пролиться слезам. Еще это молчание! Любой другой бы начал задавать вопросы, жалеть, вздыхать, вгонять в краску. А Матвей просто промолчал! Он снова дал мне пространство, возможность рассказать самой, как буду готова.

С трудом взяв себя в руки, я вернулась назад. Матвей уже играл с Павликом на площадке в догонялки, и брат весело смеялся над неуклюжестью взрослого парня. Матвей поддавался, наигранно падал и постоянно проигрывал. Потом они полезли на турник, и я с замиранием сердца смотрела, как брат ползет по верху. Матвей страховал его, рассказывал, как правильно перебирать руками.

Я смотрела на них, на их веселую игру, и щемить стало еще больше. Это же чужой ребенок, чужой брат, и он вообще не обязан с ним играть. Но его счастливая улыбка говорила о том, что ему и самому это нравится. Есть ли вообще в этом человеке недостатки, кроме одного: его настойчивой заботы?

Матвей стащил Павлика с турника и закинул на свое плечо. Братик визжал, хохотал, и таким счастливым я не видела его никогда. Они вдвоем выглядели как… семья. Как два настоящих брата.

— Мы тут решили, что хотим есть, — сказал Матвей, подходя ко мне. Павлик закивал на его плече.

У меня не было выбора. Они сговорились против меня, и мне пришлось согласиться. Матвей накормил нас пиццей и картошкой, потом мы снова вернулись в парк. Вместе поиграли в догонялки, повалялись на холодном песке, попрятались на площадке. Сидели на лавочке с мороженым, и Павлик рассказывал о том, как любит играть в футбол.

— Круто, — сказал Матвей. — Если возьмете меня еще гулять, я принесу мяч и покажешь, что ты умеешь.

— А ты умеешь играть в футбол? — спросил Пашка.

— Немного, — улыбнулся Матвей. — Я баскетбол больше люблю.

— Прям, как ты, Насть! — воскликнул Пашка.

— Да, — сказала я. — Мы играем вместе, и Матвей мой тренер.

— Ого! А я думал, вы встречаетесь! — выпалил Павлик, и краска хлынула к моему лицу.

Матвей лишь хохотнул и уставился перед собой. Вот же болтун этот Пашка! Ничего в себе удержать не может.

С ними было так хорошо и спокойно, что ушли все мысли и страхи. Волновало только одно — время неумолимо утекало сквозь пальцы, и мне пришлось снова произнести ту фразу, от которой наворачиваются слезы:

— Нам пора, Паш.

— Ты же говорила, что сегодня мы дольше будем гулять! — обиженно сказал брат.

— Да, мы и так дольше обычного гуляли. Но больше нельзя, иначе в следующий раз тебя не отпустят.

Пашка понимающе кивнул, опустил голову и спрыгнул с лавочки. Не оставляя Матвею выбора, схватил его за руку и потащил за собой, как на казнь. Я взяла брата за вторую руку, и в тишине мы медленно дошли до детдома. Настало время прощаться, и я подхватила Павлика на руки. Он крепко прижался ко мне, вцепившись в шею. Шмыгнул носом, потом еще и еще.

— Я не хочу туда! — заплакал Пашка, растягивая гласные.

— Я знаю, родной, знаю, — тихо сказала я и погладила его по спине.

— Забери меня! Когда ты меня заберешь?!

Он рыдал, и я закусила губу. Дрожь прошлась по телу, на глазах появилась пелена слез, и я часто заморгала.

— Заберу, — сказала я и голос предательски дрогнул. — Я обещала, я заберу. Потерпи еще, мой хороший.

— Так, чемпион, — сказал Матвей и выхватил Пашку у меня из рук. Посмотрел ему в заплаканные глаза: — Ты мужчина?

Павлик медленно кивнул.

— А мужчины никогда не доводят женщин до слез. Вот ты плачешь, Настя тоже будет плакать. Давай не будем ее расстраивать? Мы должны ее защищать и оберегать.

Пашка шмыгнул носом, и Матвей вытер ему лицо рукой. Щелкнул по носу, и брат улыбнулся.

— Вот другое дело, — сказал Матвей. — Ну беги, чемпион, увидимся еще.

Павлик обхватил Матвея за шею, и от вида этой картины мне стало совсем плохо. Как же ему не хватает ласки и заботы, надежного плеча, которое защитит от всего. Никого нет рядом с ним, и от осознания, насколько Пашке плохо и грустно, я тряслась, как от холода.

Воспитателям я отводила брата со свинцовой тяжестью в груди. Его увидели мальчишки, подбежали и начали рассматривать новую кепку. Пашке это явно понравилось, он быстро чмокнул меня в щеку и убежал к друзьям.

Оставалось еще одно испытание — разговор с Матвеем. Его жалостливый взгляд или упреки, я не знала, как он отреагирует на правду обо мне. Чтобы не мучить себя, опустила голову, выходя из калитки.

Мы шли сначала молча. Матвей ничего не спрашивал, не говорил и, как всегда, терпеливо ждал, пока я расскажу сама. И я была готова. Правда, готова, впервые сказать все, потому что дальше держать это в себе было бессмысленно.

Мы вернулись в парк и заняли лавочку. Я скрестила пальцы, и смотря в землю, начала тихо говорить.

— Мы в детдом попали пять лет назад. Мне было тринадцать, Пашке три. Попали после того, как умерла наша мама. Отец сбежал, как только родился Павлик. Я хочу забрать его, но для этого мне нужна официальная работа, положительная характеристика с места учебы и деньги на адвоката.

Я выложила все, как на духу. Матвей молча слушал меня, и, казалось, что даже не дышит. Но он был рядом, и этого было достаточно.

— Мне приходится участвовать в движении Тимура, ходить к тебе на тренировки, чтобы это все вписали в характеристику. А еще я вынуждена много работать и жестко экономить, потому что на адвоката мне нужны большие деньги.

Я уронила лицо в ладони от стыда, от безысходности, от понимания, что еще долго придется жить в таком режиме.

— Я устала, — честно сказала я. — Но когда я вижу слезы брата, когда он вот так просит забрать его, не могу остановиться.

Вслух сказанная боль резанула по сердцу. Говорить про себя и произносить — разные вещи. Услышав это со стороны, я начала жалеть себя. Я испытывала ту жалость, которую не хотела видеть от других. Перед глазами мелькали картинки: смерть мамы, крики Пашки, драки в детдоме, синяки на лице брата. Все это смешалось в кучу, и я поняла, что сдержать слезы не смогу. Я сглатывала, кусала губы, впивалась ногтями в кожу, но это не помогало.

Чувствуя, что рыдания уже стоят в горле, я поднялась с лавочки. Мне нужно было найти место, уйти, спрятаться, я не могла показать Матвею еще и слезы, чтобы стыд совсем съел меня.

— Мне… нужно уйти, — прошептала я дрожащим голосом.

Через туман в глазах наметила путь, сделала шаг, но тут же рука Матвея остановила меня. Он прижал меня к себе, крепко обнял за спину и провел рукой по голове.

— Нет, не нужно, — тихо сказал он. — Не нужно прятаться.

Тело по привычке дернулось, все внутри крикнуло с требованием оттолкнуть Матвея, но слезы уже хлынули из глаз. Я уткнулась лицом в его плечо, почувствовала тепло и запах туалетной воды. А потом меня прорвало. Сил сдерживаться больше не осталось, и я зарыдала так, что тряслось все тело, в легких не хватало воздуха. Сначала меня все больше и больше утягивало в пучину боли и безнадеги, в пропасть, куда я отчаянно не хотела упасть. Потом почувствовала щеку Матвея на своей макушке, его надежные руки на своей спине, пытающиеся остановить мою дрожь. И медленно начала возвращаться. С каждым всхлипом становилось легче, переполненная чаша пустела, и я чувствовала освобождение. От тайны, что носила все это время, от усталости одиночества, от страха.

Я не знаю, сколько прошло времени — оно словно исчезло. Слезы закончились, осталось только тяжелое дыхание через забитый нос. Я медленно кивнула, и Матвей разжал руки. Отвернулась в сторону и вытерла лицо ладонями, будто он только что не слышал мои отчаянные рыдания.

Болело горло и голова, но внутри было пусто. Матвей усадил меня на лавочку, велел ждать и куда-то убежал. Вернулся быстро и протянул мне открытую бутылку с водой. Еще дрожащими руками я выпила почти все, смачивая надорванное горло.

— Почему ты не ушел? — тихо спросила я.

— Что? — удивился Матвей. — Постой… Ты стыдишься этого? Насть, это не то, чего нужно стыдиться! Ты не выбирала такую жизнь. Стыдиться должен тот, кто детей бросает, кто семью свою не ценит, но не ты. Все это печально, конечно, но ты не виновата!

Он повернулся ко мне и аккуратно взял за подбородок, чтобы я смотрела на него.

— Я не уйду, если ты не прогонишь.

Я смотрела в его грустные, понимающие глаза, пытаясь увидеть жалость. Но ее не было. Была нежность и что-то еще, чему я не могла дать определение.

— Матвей… — тихо сказала я. — Прости меня. Я обидела тебя.

— Ты не обидела меня, — сказал он и слегка улыбнулся, убирая руку. — Я злился. Но не на тебя, а на себя. Я хочу понять, как общаться с тобой, чтобы ты не убегала и не отталкивала. И от того, что я не знаю, злился. Но теперь я понимаю причину твоей брони и отказа от заботы. Ты жила в другом мире, с другими правилами.

Матвей посмотрел перед собой, потом снова вернул взгляд на мое лицо.

— Насть, ты нравишься мне. И как человек, и как девушка. Но я не прошу ничего, кроме одного: позволь заботиться о тебе. Бескорыстно, безвозмездно, просто потому что мне нравится это, а тебе становится чуточку легче.

Я не могла ничего ответить на его признание. Я и так доверила ему свою самую большую тайну, и что-то большее дать пока не могла.

— Хорошо, — кивнула я. — Спасибо тебе. Я никогда не видела Пашку таким счастливым.

— Ты вчера поиграла с моим братом, сегодня я с твоим, — улыбнулся Матвей. — Все честно. Но я готов бегать с Павликом просто так, ты не обязана играть с моими братьями.

Я сначала улыбнулась, а потом засмеялась.

— Не обещаю! Марк оказался очень даже забавным.

Матвей цокнул языком, а я смотрела на него и думала о том, что раскрывать душу не так уж и больно. Главное, знать, кому ее открывать.

Матвей

Мне так нравится ее смех, что я готов слушать его вечно. Постоянно хмурая и задумчивая, Настя так редко смеялась, что каждый раз воспринимался по-особенному. Это было мое личное лекарство от всех проблем и злости, скребущей внутри.

Как же мне было жалко ее… Конечно, я не сказал об этом и не скажу, но что поделать с этой эмоцией, если она есть? Как не жалеть человека с такой несчастной судьбой и сложностями, что подкинула жизнь. Объяснение ее брони оказалось банальным и очень страшным — детдом. Жуткое слово, от которого пробирает до мурашек. И ведь она не сломалась, не опустила руки, продолжая бороться за брата, когда сил уже нет. Я восхищался ей и гордился.

Никакой она не шпион, я сразу понял это. Несчастная девчонка, вынужденная бороться с системой, где все решается бумажками и деньгами. Приходится выжимать себя без остатка, чтобы забрать брата и дать ему нормальное будущее.

— Насть, о том, что ты занимаешься спортом, и я так подам информацию директору. Грамоты тоже будут. Если не хочешь ходить или…

— Нет! — она перебила меня. — Спорт мне нужен не только для характеристики. Мне нравится баскетбол, он меня успокаивает. И ты… меня успокаиваешь. Поэтому я буду ходить.

Я улыбнулся, глядя себе под ноги. Конечно, я хочу, чтобы она ходила на тренировки! Но видеть ее могу и без спорта, а вот отдых точно нужен.

Мы шли по тропинке к ее работе. Настя пыталась от меня избавиться, отправляла домой отдыхать, но я не сдался. Если есть возможность провести время вместе, я не могу его упустить.

Господи, как она плакала! Я никогда в жизни не видел, чтобы люди так рыдали, и у меня чуть сердце не разорвалось. Она так дрожала, и я чувствовал ее боль. Сколько же в ней этой боли! Мои проблемы с родителями кажутся ерундой в сравнении с тем, что происходит у Насти.

Мы разносили заказы, и я старался говорить на отвлеченные темы, чтобы она не думала, что я думаю о ее тайне. Хотя я только об этом и думал. И о Пашке. Прикольный пацан, я с ним как в детство снова окунулся, когда Тимур еще не стал занудой. На время ощутил себя старшим братом, потому что с Марком никогда таким не был. У принцессы была только мама — и отец, и братья, и сестры в одном лице.

На очередном заказе у меня зазвонил телефон и на экране высветился «Старший».

— Ты куда пропал? — спросил Тимур.

— На пробежку ушел, — сказал я.

— Весь день бегаешь? — хмыкнул он. — До какой страны добежал?

— А ты что, переживаешь что ли за меня? Как мило, братец, аж на слезу прошибло.

— Вдруг тебя грохнули, а мы не в курсе, что отмечать пора, — фыркнул Тимур.

— Ты там проходишь уроки сарказма и решил на мне потренироваться?

— Угадал. Так где ты?

Я посмотрел на Настю и подмигнул ей. Она смущено улыбнулась и опустила взгляд.

— Гуляю я.

— С кем? — допытывался брат.

— Тимур, я что-то не пойму, когда это я подписался отчитываться перед тобой?

— Не выноси мне мозг! Сам знаешь, после стычки эти парни будут выслеживать нас! Где ты и откуда тебя забрать? Я на машине сейчас.

Я посмотрел на уставшую Настю, послушал гудение своих ног.

— Через полчаса у фастфуда, — сказал я.

Я отклонил вызов, подтянул желтый ящик за спиной и посмотрел на удивленный взгляд Насти.

— Тимур нас до общаги довезет, — сказал я. — Катается где-то рядом.

— Вы так классно общаетесь, — улыбнулась она.

— Классно? — фыркнул я. — Да мы убьем когда-нибудь друг друга.

— Неправда. Хоть вы и ворчите, но братскую любовь не скрыть. Еще бы Марка в свою компанию приняли.

— А что Марк? Он всегда был сам по себе.

— Но он же тоже ваш брат. А выглядит так, будто он чужой вам, — сказала Настя.

Я хмыкнул и уставился на нее.

— Ну и что тебе этот нытик говорил? Жаловался на нас?

— Нет. Но со стороны видно. Вы в институте постоянно с Тимуром в коридорах болтаете, а Марка с вами нет.

— Ты за нами наблюдаешь? — удивился я.

— Вас трудно не заметить, — смущенно сказала Настя.

Интересно, за кем она наблюдает больше: за мной или Тимуром? Кого видит первым? Я встряхнул головой — что за глупости лезут, какая вообще разница?

Мы заканчивали смену и шли обратно в кафе возвращать этот огромный, уже неподъемный короб.

— Возьмем вредной еды? Не знаю, как ты, а я от запахов уже слюной захлебнулся, — сказал я, открывая приложение.

— Давай. И на Тимура тоже. И на Марка.

Я протяжно вздохнул, но спорить не стал. И пока она сдавала форму, я забирал три больших пакета с едой. Я и правда уже утопал в собственной слюне.

На улице нас ждал Тимур возле машины. По его удивленному взгляду было несложно понять, что увидеть со мной Настю он не ожидал.

— Бегал он, бегун, — фыркнул Тимур.

Настя улыбнулась ему, и нырнула в салон.

— Мы еды взяли, — сказал я. — Придется покрошить в твоей машине.

Тимур только вздохнул и уставился в лобовое стекло. Настя на заднем сидении уже звонила младшенькому, вызывая его на совместный ужин. И как так вышло, что она разговорила даже самого молчаливого из нас? Еще и защищает его, хотя у самой полная задница в жизни. Как она умудряется думать о ком-то еще, о чужих проблемах, если еле держится.

Марк дожидался нас у общаги, и сразу нырнул в машину. Мы растребушили ароматные пакеты, и сначала молча жевали. Так странно, вчетвером, в машине Тимура. Но не было ощущения, что кто-то лишний, наоборот. Словно все на месте, и от этого было спокойно и хорошо. Мы не ругались, не спорили и не обсуждали проблемы. Мы просто жевали бургеры и запивали колой.

— А расскажите что-нибудь из вашего детства, — сказала Настя. — Историю.

— Да, расскажите, как вы меня продать пытались, — хмыкнул Марк.

Мы переглянулись с Тимуром и засмеялись.

— Это же понарошку было, — сказал я. — Не, ну если бы тебя купили, может и не понарошку.

— Короче, — начал младшенький. — Отправила нас мама на прогулку. Мне тогда лет пять было. И пришла им идея продать меня цыганам. Цыганов они не нашли, и начали предлагать меня всем прохожим.

— Ты был милым ребенком, и почему никто не купил? — засмеялся я.

— Он же еще стихи рассказывал, помнишь? — сказал Тимур со смехом. — Матерные!

— Это Матвей меня научил! — воскликнул Марк. — Вот видишь, как они надо мной издевались?

— Бедный Марк, — смеялась Настя. — То в обои закатывают, то продать пытаются.

Мы еще долго сидели в машине и вспоминали детство. Так, как с братьями никогда не сидели. Смеялись, веселились и были настоящей семьей. Даже грустно стало, что мы раньше так не могли сделать, только ругаться могли и спорить.

Потом мы проводили Настю до общаги, она снова хотела вернуть Тимуру кофту, но он сказал, что это теперь ее кофта. И она не стала спорить. А это большой прогресс.

Настя

Я с легкостью отработала смену в воскресенье, постоянно думая о братьях. Мы так хорошо посидели в машине, и я чувствовала себя дома. Совсем недавно я боялась этих черноглазых Филатовых, а теперь они как семья стали. С ними так спокойно и весело, что проблемы отступили на второй план. Хотелось бы собираться так почаще, и чтобы с нами еще был Павлик. Вот тогда я точно буду счастлива.

Мне нравится, как меняется Марк. Перед первой парой он сам подошел ко мне поздороваться, и мы обсудили учителя по русскому. Поболтали, посмеялись, как старые друзья, и я пообещала ему, что мы опять натворим какую-нибудь глупость. На уроках он снова превращался в закрытого, молчаливого парня, но хоть иногда позволял себе эмоции.

Один раз столкнулась в коридоре со старшими братьями, но только махнула им, не стала отвлекать от разговора. Матвей хмурился, видимо, там что-то серьезное было, а вмешиваться я не имела права.

Матвей звал меня на дополнительную тренировку, но я отказалась. Не потому, что не хотела, а чтобы выйти на смену. Каждый рабочий день приближал меня к заветной мечте, и пока было много сил, я не могла упустить такую возможность. Он готовил команду к следующим соревнованиям, а от меня толку там не было.

После работы я собрала рюкзак, схватила вещи для купания и ушла в душ. Бесплатные обеды в столовой избавляли от главной проблемы — голода, и чувствовала я себя отлично. Правда, так и не поблагодарила братьев за этот жест, но скоро, наверное, я устану говорить им «спасибо». Это слово уже почти не вызывает у меня тошноту, по крайней мере перед Матвеем.

Я мыла волосы и думала о нем. Он сказал, что я нравлюсь ему, и его глаза, смотрящие с нежностью, не оставляют сомнений в этом. И он тоже нравится мне, но мысли об отношениях вызывали странные чувства. Я вроде и хотела, и боялась. Моя напрочь убитая самооценка кричала, что я не подхожу ему.

И тот случай в детдоме, когда меня зажал в углу старший мальчик, и полез руками под футболку. С тех пор у меня полное отрицание прикосновений к себе, даже не представляю, как буду с кем-то, как позволю поцеловать себя. Страшно это, и пугать своими страхами я не хочу. Может, когда-нибудь я переборю и это в себе, но точно не сейчас. Но мысли о Матвее так сильно сжимают все внутри, а его прикосновения не вызывают отторжение. Нужно только позволить себе это, разрешить чувствовать и не бояться.

Я вышла из душа все в тех же мыслях, и в коридоре столкнулась с девчонкой из другой комнаты. Я знала ее — постоянно видимся на кухне, в коридоре и в институте. Она была взволнованна и напугана, смотрела такими большими глазами, что мне тоже стало страшно.

— Насть, помоги! — забормотала она. — Пожалуйста, пойдем!

Я быстро закинула в комнату полотенце и пошла за девчонкой. Она торопилась, шла быстрыми, широкими шагами по пустому коридору, и стук обуви эхом отбивался от стен.

Мы спустились на первый этаж, свернули в противоположную от входной двери сторону, и она почти побежала. Я торопилась за ней, даже не понимая, что случилось и куда мы так бежим. В самом конце длинного коридора она толкнула дверь и быстро затыкала пальцем. Я нахмурилась, подошла к двери, услышала позади шаги, и тут же меня толкнули в спину. Я шагнула вперед, оступилась на лестнице и рухнула на холодный бетонный пол. Дверь позади меня захлопнулась и щелкнул замок.

В полумраке я смогла разглядеть только трубы. Под ладонями — сырой холодный пол с мелкими неприятными камнями.

Я с трудом поднялась с пола сквозь боль в коленях и руках. Попыталась открыть дверь, дернув ручку на себя, но она не поддалась. Осознание приходило медленно — меня заперли в подвале. Не просто в подвале, а в холодном, сыром помещении, где я замерзла уже через пару минут.

Эта блондинка дура! Готова поспорить, что это ее идея! На этот раз, похоже, ревность к Марку, который со мной стал общаться больше, чем с ней. Вот же стерва!

Я села на деревянную лестницу и потерла ушибленные колени. В голове крутился план мести блондинке, и каждая мысль заканчивалась одним — как я душу ее. В прошлый раз она не поняла, что со мной не стоит связываться, нужно объяснить доходчивее.

Что же не так с этой девчонкой? Я пойму, когда делают пакости в школе, но вроде взрослые люди уже! И происходящее сейчас не кажется детской забавой — запереть в сыром подвале без одежды может только очень смелый человек. А блондинка на такого не очень похожа.

Время шло быстро или медленно — я не понимала. У меня не было ни часов, ни телефона. Короткие шорты и тонкая майка на бретельках совершенно не спасали от холода, а мокрые после душа волосы только усиливали озноб. Давно я не мерзла, только братья спасли меня от холода теплой кофтой, и вот я снова вернулась к этому.

Я вдыхала запах сырости, чувствуя, как немеют кончики пальцев. Кричать было бессмысленно — вахтер далеко, до комнат еще дальше. И отчаяние накрывало меня с головой. Я замерзну здесь и умру, а мой Павлик так и не выберется из детдома. Будет ждать меня, так и не узнав, что сестры больше нет.

Холод добрался до косточек, и я, дрожа всем телом, начала уходить в сон. Глаза закрывались, и я чуть не свалилась с лестницы. Пришлось вцепиться в шершавые ступени, и тут же в кожу впились занозы.

Блондинка должна молиться о том, чтобы я не вышла отсюда. Если я выйду, ей точно не жить. А выйду я только в том случае, если меня найдут. Кто-то из братьев обнаружит пропажу, но к тому времени я превращусь в ледышку и спасать будет некого.

Бороться со сном было уже невозможно, я отрубалась на секунду и возвращалась. Тело просило тепло, и когда я уже не надеялась, что вообще выберусь отсюда, услышала щелчок замка. В подвал хлынул свет, и я зажмурилась.

— Боже, Настя, пошли! — сказал Матвей и потянул меня наверх.

Они были здесь. Мои упертые спасатели со своими испуганными лицами. Меня тут же укутали в теплую кофту, но я думала не об этом.

— Убью суку, — сказала я и уверенно зашагала по коридору.

Но братья остановили меня, даже не знаю чьи руки удерживали меня за плечи, я видела только коридор, представляла лестницу и комнату, где я буду вершить расправу.

— Ольга Васильевна! — крикнул Тимур, и в коридоре появилась вахтер. — Ольхову из семнадцатой сюда приведите.

Да, правильно. Пусть сюда приведут, я здесь разобью ей голову об стену. Схвачу за волосы и приложу лбом, чтобы встряхнуть мозги. Хотя, о чем это я? Откуда там мозги!

Я смотрела только перед собой и не моргала. И когда блондинка оказалась в поле моего зрения, кинулась к ней. Но опять меня остановили! Да что же такое!

— Не надо, — сказал Матвей, удерживая меня за плечи.

— Отпусти, и я задушу ее! — зарычала я.

— Нельзя, — прошептал он мне ухо. — Про Павлика помни. Ты не Полину накажешь, а его и себя.

Матвей крепко прижал меня к себе спиной, и от тепла его тела я согревалась и успокаивалась. Я стояла в его руках и переставала дрожать. Не от кофты — от него. От того, что он здесь. Они оба здесь. Гнев начал медленно отступать, уступая пониманию: Матвей прав. Все это время я сдерживала себя, хотя давно могла разбить блондинке голову, и делала это только ради Пашки. В детдоме такое не прощается, и мне чертовски сложно держать себя в руках!

— Ты знаешь, что за такое сразу выселение из общежития? — сказал Тимур блондинке.

— За какое? Я ничего не делала! — взвизгнула она.

— Это подружка ее, Дарина вроде зовут из двадцатой, — сказала я.

— Ольга Васильевна, ведите ее тоже, — приказал Тимур. — Сейчас все общежитие поднимем, пока не найдем виновных!

Я вздрогнула от его крика, Полина отшатнулась, прижимаясь к стене. Вахтер молча убежала приводить очередную стерву.

— Как вы меня нашли? — тихо спросила я, повернув голову к Матвею.

— Яна позвонила и сказала, что ты не вернулась с душа.

Я медленно вздохнула, и стало еще теплее. Неожиданно для себя я обрела союзницу, всего лишь сопроводив ее до больницы. Не зная о моих принципах, что на каждую помощь нужно отвечать тем же, Яна поступила именно так. Думаю, я смогу отблагодарить ее, сказав нелюбимое мне слово.

Блондинка нервничала у стенки и теребила руки под гневным взглядом Тимура. Знала ли она, что за меня заступится сам Филатов-старший? Судя по растерянному, испуганному взгляду — нет.

— Что, Полинка, ревность заела? — фыркнула я.

Она кинула в меня уничтожающий взгляд, а я сморщилась. Да, причина именно в этом.

— Марк слишком умный для такой тупой курицы, как ты, — добивала я.

Матвей сильнее сжал руки, призывая меня остановиться. А я бы надавала ей по морде, если бы он не держал меня. Хоть разок влепила по щекам, но приходилось сдерживать свои порывы, потому что мои силы точно не равны силам Матвея. А бодаться с ним не было никакого желания.

Вахтер вернулась с той девчонкой, которая толкнула меня в подвал, и она сразу сдала Полину с потрохами. Блондинка заныла, начала просить Тимура не выгонять с общаги, плакать, что живет далеко. И мне не было ее жаль, вообще ни капли.

— Завтра я поговорю с твоим куратором, — сказал Тимур. — Будем звонить родителям.

Он повернулся к вахтеру и его голос был таким же, как был раньше. Холодным, опасным, властным. Но он волновался, хоть и пытался скрыть это за привычным ему холодом.

— Ольхову переселить в другую комнату.

— Куда? У нас все забито! — воскликнула вахтер.

— Мне плевать! Поменяйте с кем-нибудь!

Вахтер заохала, но спорить не стала. Толкнула девчонок в сторону лестницы, и те быстро шагали прочь от злого Тимура. Он проводил их взглядом и повернулся ко мне. Его взгляд сразу стал другим — не нежным, как у Матвея, а спокойным.

— В порядке?

— Да. Спать пойду, — сказала я и Матвей выпустил меня.

Они проводили меня до лестницы, и я вернула кофту Матвею, вынырнув из его тепла. Было дикое желания уйти в комнату с его вещью, а потом завалиться в ней спать, чувствуя не только запах парфюма, но и ту надежность, что я ощущаю рядом с братьями. Но мне стало неловко — я и так лишила Тимура кофты, и забрать ее еще и у Матвея было бы совсем наглостью.

— Спасибо, мои спасители! — искренне сказала я парням и поплелась наверх.

Ругаться с блондинкой уже не было сил, и я завалилась в кровать. Я не забуду и не прощу. Но сейчас я хотела только спать под тяжелым одеялом, думая о другом тепле — человеческом, что спасло меня из темного, холодного подвала.

Настя

Холодный подвал не остался без последствий для меня. Утром я проснулась с жаром, сильной болью в горле и насморком. Мой крепкий иммунитет, подорванный голодовкой и отсутствием отдыха, решил сдаться. Не очень вовремя, но разве болезнь вообще может быть вовремя хоть когда-нибудь?

Я дрожала под одеялом, и понимала, что до института точно не дойду. Блондинка, не глядя на меня, ушла из комнаты, и мы остались с Яной вдвоем.

— Ян, — тихо позвала я, и она подошла. — Я заболела, иди без меня.

Она по-матерински положила мне руку на лоб, нахмурилась и тут же ушла. Вернулась с аптечкой и сразу сунула холодный градусник мне подмышку. Я машинально прижала его рукой, как учила мама и врачи в детдоме.

— У меня есть лекарства, — сказала она. — От горла, от температуры, я оставлю тебе. Лежи с градусником, я чай принесу.

И убежала, не дав сказать ни слова. Я лежала и думала: неужели в этом мире столько добрых и заботливых людей, или мне просто повезло? Может здесь, за стенами детдома забота — это нормально и естественно? Не просто спасти утопающего человека или перевести бабушку через дорогу, а вот так, как это делают братья и Яна. У каждого из них какой-то синдром спасателя.

Яна протянула мне стакан с горячим чаем и лимоном, забрала градусник и дала указания о том, как сбивать температуру. Я болела последний раз года три назад, уже и забыла, как это неприятно.

— Ты спасла меня вчера, — сказала я. — Если бы не ты, я бы до сих пор сидела там. Вернее, уже не сидела бы, а примерзла к полу.

— Я догадывалась, что это Полина какую-то гадость сделала. Ты ушла когда, она улыбалась тут. Потом я тебя сама поискала и не нашла. Решила позвонить Тимуру.

— Спасибо… — произнесла я с сомнением, но уже без отрицания. Оказывается, благодарить людей приятно.

— У меня в школе тоже такая девчонка была, — со вздохом сказала Яна. — Сколько я от нее натерпелась…

— Тебя травили? — с удивлением произнесла я и сделала глоток теплого чая.

— Отличница, спокойная, небогатая. Идеальная жертва буллинга, — с грустью улыбнулась она.

Я неуверенно кивнула. В детдоме жертвой травли мог стать любой, но чаще всего тот, кто не умел постоять за себя. Можно быть хоть трижды отличником, но уметь при этом хорошо бить, и тогда тебя никто не тронет.

— Я поэтому и хвостиком за тобой ходила, — добавила Яна. — Защиту искала.

— Защиту? — фыркнула я. — А с чего ты взяла, что я сама не стану изгоем? И что буду готова защищать других?

Яна задумчиво засунула указательный палец под гипс и поскребла кожу.

— Ты сразу поставила Полину на место, не дала себя в обиду. И я не ошиблась! Ты даже Тимуру хамила, а он, насколько я знаю, такого отношения к себе не позволяет.

Я хотела обойтись улыбкой, но не удержалась от смеха, от чего горло стало болеть еще больше.

— Я тебе открою большой секрет, — тихо сказала я. — Тимур только притворяется злым, а на самом деле он другой. Добрый и заботливый. Не будет же злой человек заниматься благотворительностью.

— Я все равно его боюсь, — поежилась Яна. — Вчера звонила ему, и он так рявкнул в трубку «Да!», что я чуть телефон не бросила от испуга.

Я снова засмеялась, потому что теперь, зная Тимура ближе, больше не боялась его. Не злой он, только кажется таким.

— Хочешь, я попрошу его быть чуть повежливее? — сказала я с улыбкой.

— Нет! — воскликнула Яна. — Вообще ему ничего не говори обо мне, и о том, что я сказала.

— Ладно, — кивнула я. — А по поводу защиты… Ян, я не обещаю, что дам тебе ту защиту, какую ты хочешь.

— Ты уже дала, — сказала она. — Да и в целом группа у нас нормальная, за исключением… — она махнула в сторону пустой кровати.

Яна посмотрела на часы и подскочила с кровати.

— Побежала на учебу, опаздываю, — быстро сказала она. — Лечись, пей чай. В холодильнике в моем пакете найдешь чайные пакетики и лимон.

Я повернулась на бок, хотела поспать, но вспоминала о своих опекунах, которые же меня с ума сведут, если не найдут в институте. Взяла телефон и отправила сообщение Матвею:

Я: «Доброе утро) Я заболела, на тренировке меня не будет. Надеюсь, до завтра оклемаюсь и приду на игру»

Ответ пришел через пару секунд, будто он только и ждал моего сообщения.

Матвей: «Не такое уж он и доброе, получается(Лекарства есть?»

Я: «Да, мне Яна оставила, не переживай»

Матвей: «Не обещаю. Тимур и Марк передают пламенный привет»

Я: «О, вы вместе?)»

Матвей: «Да, на учебу идем. Так им что передать: привет или идите нафиг? Я уже второе сказал, на всякий случай»

Я: «Не обижай братьев, задира! Передай им привет и мои обнимашки))»

Матвей: «Обойдутся! Я твои обнимашки себе оставлю»

Я улыбнулась и мне даже легче стало. Какой же он хороший… Они все хорошие. Сопротивляться их обаянию просто невозможно. И с мыслью о том, что мне повезло встретить таких людей, я провалилась в беспокойный сон.

Настя

Мы с девчонками ели пиццу и запивали чаем, а я думала о Матвее. О том, как он якобы случайно заставил поцеловать себя в губы. И ведь лицо такое удивленное сделал, я даже почти поверила, что он это сделал не специально. Мой первый, самый трогательный поцелуй. Пусть не совсем настоящий, лишь легкое прикосновение губ, но мурашки пробежались по всему телу. Приятные мурашки, а не те, что были, когда кто-то нагло вторгался к моему телу.

Никогда не понимала — почему люди так любят целоваться? А теперь поняла. Это безумно приятно и волнительно. Но Матвей сам, наверное, не решится это сделать, побоится обидеть, да и мне как-то неловко. Одно дело обещание и благодарность, а другое — просто так, потому что хочется.

Засыпала я с мыслями о поцелуе, и мне стало значительно лучше. Утром температуры не было, только болело горло и донимал насморк. Но на учебу решила не ходить, а вот Павлика нужно вытаскивать. Взяла смену на полдня, и пока все были в институте, я убежала на работу. Погода выдалась хорошей, теплой, и я грела лицо под солнечными лучами. У меня уже накопилась некоторая сумма, и я планировала связаться с адвокатом, еще раз обсудить детали опекунства.

Если все пойдет хорошо, то в скором времени начнется процесс вызволения брата, а мне останется только найти официальную работу. Дело не быстрое, может пройти несколько месяцев, но я хотя бы буду знать, что скоро смогу забрать Павлика не на прогулку, а насовсем.

Словно топливо для моего настроения, попадались только вежливые или безразличные клиенты. Никто не грубил, не хамил, и я спокойно разносила заказы до самого вечера.

Немного пообщались с Матвеем по сообщениям, но я не стала ему говорить, что вышла на работу. Он будет переживать, навяжется со мной, а ему нужно отдыхать и готовить команду к следующей игре. Когда он добьется своей цели, можно подумать и о личной жизни. А пока я не хотела его отвлекать, и спокойно разносила заказы.

С кафе я вышла уже вечером, когда на город опустился полумрак и туман. Он был такой густой, что плохо виднелась дорога на расстоянии вытянутой руки. Я шла медленно, смотря под ноги, думая свои мысли.

Прохожих не было, либо их скрывал густой, холодный туман. Тело пробрала дрожь от влажного воздуха, и я обняла себя руками в попытках согреться. Болезнь не отступила полностью, наверняка, поднималась температура. Озноб прошиб до кончиков пальцев, но я не могла себе позволить развалиться.

Позади меня шаркала обувь, и я посторонилась, чтобы пропустить прохожего. Но меня никто не обогнал. Я свернула на пустынную улицу и ускорила шаг. Какая-то странная тревога поднималась внутри, но я не видела причину. Кроме одной — за мной кто-то шел. Я прислушалась к шагам позади себя, к чужому дыханию и тихому шепоту.

Я снова свернула и обернулась — позади меня шли трое высоких парней в черной одежде. Им просто в эту же сторону — успокаивала я себя, но шаг прибавила. Они тоже пошли быстрее, и тело сковало ужасом. До общежития оставалось немного, мимо гаражей, где почти никогда не бывает людей. Я резко побежала, подгоняемая страхом. Парни побежали за мной. Я слышала их шаги, их голоса, но сквозь гул в ушах ничего не различала. Дыхание сбилось сразу же, холодный воздух обжигал больное горло и легкие. Я задыхалась, к горлу подступала тошнота, но сглотнуть ее не получилось.

Впереди — пустырь, где можно сделать с человеком все, что угодно, и сил бежать уже не оставалось. Уставшие после работы ноги передвигались с большим трудом, от иголок в горле хотелось кашлять. Я понимала, что сил добежать не хватит, и пока туман закрывал меня, я нырнула в тень, забежала за гаражи и спряталась за кирпичным зданием.

Прислушиваясь к шагам и дрожа от страха, набрала Матвея.

— Я возле гаражей, — быстро и тихо сказала я. — Кажется, меня преследуют какие-то парни. Спряталась, но они ищут меня! Матвей, мне страшно!

— Не выходи, я сейчас буду!

Дрожащими руками я убрала телефон и замерла возле здания, прижимаясь к нему спиной. Дышала тяжело и быстро, сердце было готово выпрыгнуть из груди. Я слышала тихие шаги, совсем рядом, и застыла, затаила дыхание. Не двигалась с места, чтобы не наступать на шуршащий мусор и ветки. Была надежда, что парни поищут, и уйдут или что они не за мной. Медленно крутила головой в разные стороны, вылавливая звуки, запахи и тени. Найти мое укрытие было легко, но густой туман сбивал с толку, и шаги то приближались, то удалялись.

Я сильнее вжалась в стену, услышав шаги совсем рядом. Повернула голову, и в этот момент из-за угла появился парень в расстегнутой черной куртке. Я кинулась бежать в другую сторону, но тут же столкнулась с другим пацаном. Он схватил меня за плечи, толкнул к гаражу и прижал к стене.

Они втроем стояли возле меня и пугали взглядами. Смотрели испытывающе, что-то изучая на моем лице. В темноте они казались похожими друг на друга, но от страха я не понимала, чем именно. Возможно, пугающими взглядами или черными куртками. Я бы могла попытаться отбиться, но прекрасно понимала, что это будут жалкие попытки. Парни выше, сильнее, их больше. Это не с девчонками бороться и даже не с детдомовскими слабаками. Крепкая, болезненная хватка на плечах не позволяла даже пошевелиться, и я впала в ступор. Бегала глазами между их лицами, с ужасом перебирая варианты того, что им нужно от меня. И ни один из вариантов мне не нравился.

Я попыталась закричать, но тут же чужая ладонь легла мне на губы, и я вздрогнула. Голова инстинктивно отпрянула назад, вжимаясь в жесткую стену затылком. Старая травма крикнула внутри. Тогда тоже было темно, пустой угол, холодная стена и чужие руки на мне, закрывающие рот. Неприятно, обидно, страшно и хотелось раствориться в воздухе, чтобы это прекратилось.

— Молчи, — сказал парень. — Ты сейчас ответишь на вопросы, и мы тебя отпустим. Поняла?

Я кивнула и сжала губы, пытаясь избавиться от противных ощущений на лице.

— Отвечаешь правду и быстро. Если будешь врать, мы придем снова. Поняла?

Я кивнула, хотя не понимала, о чем они говорят. Что им нужно от меня? Тело превратилось в каменную глыбу, и я не верила, что они просто так отпустят. Их взгляды говорили об обратном, и мысленно я молилась, чтобы Матвей успел. Нужно было только немного потянуть время, долго думать над ответами, не вырываться и соглашаться со всем. Он успеет. Я знала, что Матвей сделает все, чтобы успеть и вытащить меня.

Матвей

Я бежал быстрее братьев, думая только об одном: лишь бы успеть. Лишь бы не опоздать, иначе я никогда себе этого не прощу. Спасибо спорту, что научил меня быстро бегать, почти не затрачивая на это силы.

В ушах звенело ее испуганное «Мне страшно», ее мольба о спасении. Если сильная, упертая Настя сказала о своем страхе, значит, она всерьез напугана.

Возле гаражей было темно и тихо. Ряды кирпичных строений с металлическими воротами скрывались в тумане и утопали в тени. Тусклый фонарь с трудом справлялся с темнотой, разрезая неярким светом лишь жалкий клочок пустыря. На расстоянии двух метров уже ничего не видно, и я растерянно смотрел по сторонам, пытаясь уловить хоть какое-то движение.

Я быстрым шагом обошел одну улицу, пока не уткнулся в тупик. Никого. Вернулся назад, столкнулся с братьями, и мы услышали тихие голоса в стороне второго переулка. Я кинулся туда, ныряя в туман, оглушенный собственной яростью. Мне не нужен был эффект неожиданности, мне нужно было спасти, защитить, увести. Кровь кипела в венах, кулаки сжимались сами по себе, и от гнева я уже не чувствовал себя.

И я увидел их. Три парня стояли перед стеной гаража, а между ними сжималась испуганная Настя. Рука на ее лице, и этого было достаточно, чтобы выпустить ярость. Я подбежал, схватил за шкирку первого и с силой бросил его на землю. Тут же схватил второго, оттащил от Насти и швырнул в стену гаража. Подбежал к парню, что зажимал ей рот, и врезал кулаком по лицу. Я готов был кусать и кромсать его, уничтожить прямо здесь, оставить их навечно рядом с этими гаражами.

Парень подо мной сопротивлялся, хватал меня за руку, пока я прижимал его к земле. По его лицу стекала струйка крови из губы, в глаз был не испуг, но удивление. Но меня одолевала слепая ярость, я не хотел ничего выяснять, разбираться, говорить. Он напугал ее, трогал своими грязными руками, и эта картина упорно стояла перед глазами.

Я не слышал, что происходит вокруг меня, мир резко перестал издавать звуки. Было только одно лицо передо мной, и крепко сжатый кулак, летящий в него.

— Матвей! — рявкнул позади меня Тимур, и его голос донесся, как из трубы. — Я сам разберусь!

Старший схватил меня за руку и силой оттащил от парня, заставляя отпустить его. Я медленно поднялся, не упуская его из вида, и тут же к нему подошел другой пацан. Парни не особо сопротивлялись, они не ждали, что кто-то придет. Что кто-нибудь заступится за девчонку, которую они решили запугать втроем.

Я быстро окинул взглядом пацанов и обернулся на Настю. Она все еще жалась возле стены гаража, смотрела на меня испуганными глазами, и кулаки мои разжались.

За два шага я дошел до нее, схватил и прижал к себе, дрожа всем телом от страха и ярости. Настя вцепилась руками в мою кофту и зарылась лицом в плечо.

— Я здесь. Я с тобой, — тихо сказал я, пытаясь успокоить и ее, и себя. — Никому не позволю обидеть тебя.

Я прижимал ее сильно, возможно, до боли, но по-другому не мог. Страх не отпускал меня, и хотелось защитить ее от этого проклятого мира. Она не плакала, она только дрожала и тяжело дышала, сильно впиваясь пальцами в кофту.

За спиной что-то происходило, но звуков драки не было. Я слышал тихий голос Тимура, шарканье обуви по асфальту, но не вслушивался. Крепко держал Настю и не мог отпустить, пытаясь забрать и ее страх, и ее дрожь. Она наверняка чувствовала, с каким бешеным ритмом билось мое сердце, но успокоиться было сложно.

Только когда Настя перестала дрожать, я разжал руки, взял ее лицо в свои ладони и посмотрел, нет ли травм. Любая царапина, маленькая ссадина или синяк заставили бы мою ярость вновь сорваться с цепи. Красивое, грустное лицо оказалось чистым, и я медленно выдохнул. Поцеловал Настю в лоб, в щеки, в губы и снова прижал ее голову к себе.

Сквозь туман увидел, что пацаны уходят и обернулся на братьев. По лицу Тимура я все понял, но не стал ничего говорить. Не сейчас. Не при Насте. Мы поговорим позже, когда она будет в безопасности от того мира, что создал наш отец.

— Ты снова спас меня, — прошептала Настя.

— Я всегда спасу тебя. Всегда. Ты молодец, что позвонила.

Она медленно кивнула на моем плече и разжала пальцы, выпуская кофту. Подняла на меня взгляд, и в ее глазах не было слез, была только усталость и нежность. Страх отпустил ее, или заставил спрятаться за броней, но выглядела она спокойной.

— Отведи меня в общагу, — попросила Настя.

Я отпустил ее, она сразу вцепилась в мою руку, и я крепко сжал ее пальцы. Молча мы дошли до дверей женского корпуса, и мне пришлось разжать ладонь. Она опустила взгляд и, не проронив ни слова, ушла в общежитие.

Я смотрел ей вслед, внутри все сжималось от страха и боли. Она только научилась улыбаться, только начала избавляться от травм, полученных в детдоме, научилась доверять. А что теперь? Снова замкнется, перестанет смеяться? Я не знал, как она переживет это, и смогу ли я помочь в этом. И все это по вине не каких-то ублюдков, решивших напасть на беззащитную девушку в темном переулке. В этом виновата наша чертова семья, не умеющая решать вопросы без унижения других.

Злость снова брала надо мной верх, я резко развернулся, шагнул на Тимура и не думая, врезал ему по лицу.

— Это ты виноват! Это из-за тебя все случилось! — крикнул я.

Схватил Тимура за куртку, толкнул к стене и сильно приложил затылком. Я смотрел в глаза родного брата, но видел только человека, из-за которого все произошло.

— Что, добился своего?! Подлиза хренов! Шпионы ему везде мерещаться, больной!

Я снова замахнулся, но встрял Марк. Он перехватил мою руку и силой оттащил от Тимура.

— Избивать друг друга не выход, — сказал младший. — Пока отец не получит ответ, за ней снова будут приходить!

Я тяжело дышал, смотря в глаза старшему. Тимур молчал, но его виноватый вид меня нисколько не трогал. Ладно мы все повязаны кровным родством, но вмешивать в наши дела другого человека — это перебор!

— Поехали к отцу! — сказал я. — Сейчас же!

Мы ехали к родителям в полной тишине. Я знал, что сделаю, и это будет неправильно по отношению к Насте, но ее безопасность важнее всего на свете. С остальным мы разберемся, даже если она никогда не простит меня, она будет в порядке. Сейчас это главное.

Я не смотрел на Тимура, не мог вынести его общества. Все, чего мы добились в отношениях между нами, рухнуло в один момент. Я понимал, что старший наговорил на Настю еще до того, как мы узнали ее, но это не делало его менее виноватым. Как и меня. Я должен был предугадать, предупредить, рассказать ей правду. Должен был защитить до нападения. Сделать хоть что-нибудь, а не ждать, пока Тимур поговорит с отцом и откажется от своих слов. Переломит свою гордость хоть раз, чтобы защитить человека, на которого он наговорил.

Отец не стал ждать, пока мы решим этот вопрос сами, натравил на нее своих собачек, заставил припугнуть. Но обошлись бы они одним запугиванием? Что было бы, если бы она не позвонила — не захотела или не смогла. Я боялся думать об этом.

Мы приехали в родительскую квартиру и на пороге сразу столкнулись с отцом. Он увидел разбитое лицо Тимура, и быстро затолкал нас в кабинет, пока не увидела мама. Сунул ему в руки аптечку и заставил привести себя в порядок. Я едва не рассмеялся над его попытками показать нас нормальной семьей. Скрыть от мамы, что ее сыновей избивают по воле отца.

— Это ты натравил на девчонку парней? — сразу начал я.

— Я, — равнодушно ответил отец. — Вы мне так и не дали ответ. Только я не понял, какого хрена вы их избили?

— Я принес тебе ответ, — сказал я. — Я тебе все рассказываю, а после этого ты оставляешь ее в покое.

Отец уселся в свое кресло, которое ему дороже родных сыновей и уставился на меня. Марк и Тимур устроились на диване и тоже ждали. Я не хотел говорить при них, но выбора не было. Если бы отец принимал мое слово, если бы слушал меня… Но он слушал только Тимура. И без старшего этот разговор не имел никакого смысла.

— Она не шпион. Она сирота. Выросла в детдоме, где остался ее маленький брат. И чтобы вытащить его, ей нужна хорошая характеристика с места учебы. Поэтому она и с Тимуром в движении, и со мной в спорте.

Я выложил все, выложил чужую тайну. Знал, что Настя будет против, но выбора не оставалось.

— Она работает курьером, я сам лично с ней ходил разносить заказы. Падает в голодные обмороки, потому что вынуждена жестко экономить. У нее нет родителей, у нее нет никого, кроме брата. И нас.

Я решился посмотреть на братьев, на их вытянувшиеся лица. Тимур застыл с ватным диском в руках, Марк открыл рот.

— Все, что я сказал, должно остаться здесь. Насте ни слова, и никому ни слова, поняли?

Братья медленно, синхронно кивнули. Я знал, что они не расскажут и не начнут трепаться на каждом углу. Это давало немного уверенности, хотя я все еще чувствовал, что предаю Настю и ее тайну.

— Оставь в покое девчонку, ей и так несладко живется. Она выросла среди насилия, оно ей не нужно здесь, — спокойно добавил я.

Отец побарабанил пальцами по столу, поправил воротник рубашки и повернулся к Тимуру.

— Ты что скажешь?

Я знал, что за подтверждением он пойдет к старшему. Мне давно перестали доверять в этой семье.

— Да, пап, он прав. Я сам слышал, как врач скорой говорил об истощении. Я ошибся.

На секунду я замер, думая, что не расслышал. Старший признал свою ошибку? Вот так легко сказал, что он не прав?

— Меня хоть никто спрашивать не будет, но я согласен с Матвеем, — подхватил Марк. — Обычная девчонка. Ничего не вынюхивает, не спрашивает. У нее было куча возможностей разговорить нас, но она этого не сделала.

Отец молча поднялся с кресла, выглянул в коридор, ища глазами маму.

— Ладно. Дам отбой парням, — сказал он. — А теперь валите, пока мать вас не увидела с такими лицами.

Мы вышли сначала из кабинета, а потом из квартиры, тихо прикрыв за собой дверь. Отцу повезло, что квартира огромная, а мама вечером всегда зависает в сериалах, и не услышала нас. Иначе ему бы пришлось несладко, потому что я бы молчать точно не стал. Ведь он всегда говорил, что врать родителям нельзя.

В машине воздух стал еще напряженней. Теперь мы втроем носили чужую тайну, но я надеялся, что, когда Настя об этом узнает, не возненавидит меня. Простит и поймет, даже не зная правду — почему я так поступил.

Настя

Я шла в институт со странным спокойствием. Я помнила, что произошло вчера до мелочей, помнила, как вернулась в общагу, на автомате приняла душ и легла спать без единой мысли. И мне должно быть страшно, но страха не было. Многократно пережив такие ситуации в детдоме, я привыкла к ним, хотя в реальном мире было все по-другому и намного опаснее. Я боялась не произошедшего вчера, а своей реакции. Думала, что начну шарахаться от звуков, людей и вообще не захочу выйти из комнаты, но этого не случилось. Был только интерес — что это за люди и что они от меня хотели.

Парень сказал, что задаст вопросы и единственное, что он спросил: на кого я работаю. Но ответить я не успела, его оттащил Матвей. Вчера думать об этом не хотелось, но теперь проснулось любопытство. Возможно, меня перепутали с кем-то, потому что вряд ли этим парням была интересна моя работа курьером.

Но интуиция подсказывала, что эти парни связаны с братьями. Филатовы ходят побитые, хмурые, и с пацанами легко разобрались. Мне не хотелось думать, что братья какие-то бандиты, но слухи ходят, и они точно что-то скрывают. Я так про них ничего не выяснила, продолжаю общаться, отталкивая от себя неприятную мысль, но она снова и снова пробирается в голову. И мне бы держаться от них подальше на всякий случай, но без их поддержки я совсем развалюсь.

Я была готова спросить Матвея в лоб, и он должен понять, что это не простое любопытство, а желание избежать проблем с законом, которые мне совершенно не нужны. Если бы не Павлик, работа братьев не имела такого сильного значения. А так я не готова потерять брата ради своей симпатии к этим черноглазым парням.

В полном молчании мы с Яной доплелись до института, и в аудиторию зашли уже со звонком. Блондинка кинула в меня свой презрительный взгляд — насколько я знаю, Тимур с нашим куратором вызывали ее родителей. Не думаю, что это поможет, и при любой удобной возможности она снова устроит мне подставу. А я так и не придумала, как буду мстить ей.

Впереди нее сидел Марк. Интересно, она сама пересела или он? Может, понял, что с ней даже сидеть за одной партой не стоит, и лучше держаться как можно дальше. Марк улыбнулся мне, я прошла мимо, потрепала его по волосам, за что снова получила презрительный взгляд Полины. Ее ревность такая забавная и нелепая, неужели она сама этого не понимает.

На уроке я ответила на сообщение Матвея с пожеланием доброго утра. Он не спрашивал, как дела, как я после вчерашнего. Так хорошо изучил меня и делал вид, что не переживает и не жалеет. Только его тревога чувствовалась даже в простом «Доброе утро)», потому что он редко ставит скобки и смайлы.

Вчера Матвей так крепко прижимал меня к себе, что я чуть не задохнулась. А потом он целовал, но не романтично, а так, словно проверяя, живая ли я. И, наполненная страхом, я даже не смогла насладиться этим моментом, но воспоминания о нем щекочут внутри. Никогда не думала, что за меня кто-то будет так сильно переживать, но это очень приятно — чувствовать себя нужной.

На перемене возле двери я увидела Матвея. Он стоял, прислонившись плечом к стене и улыбался с той нежностью в глазах, что вызывает мурашки. Одетый в клетчатую рубашку поверх белой майки и черные джинсы, он выглядел так модно, стильно и красиво, что я не удержала вздох. Моя самооценка дико страдала рядом с ним — я выглядела, как бродяга в уже потертых джинсах и все в той же черной кофте Тимура.

Матвей подошел ко мне так близко, что ощущался аромат его духов и тепло тела. Смотрел на меня, улыбался, будто сто лет не виделись.

— Выздоровела? — тихо спросил он, и я кивнула.

От его взгляда становилось неловко, и я посмотрела за его плечо. В нашу сторону шел Тимур, но с таким видом, словно он не знает нас. А на скуле появился новый, свежий синяк, и это мне совсем не нравилось. И только он хотел прошмыгнуть мимо, я остановила его, схватив за руку. Тимур дернулся, посмотрел на мою ладонь и замер.

Матвей отвернулся и перестал улыбаться. Между ними чувствовалось напряжение, братья не смотрели друг на друга, и если Тимур просто был холоден, то Матвей злился.

— Привет, — сказала я Тимуру. — Это тебе вчера те парни по лицу заехали?

— Да, — коротко ответил он.

— Пострадал из-за меня… — протянула я и добавила: — Прости.

Глаза Тимура резко расширились, потом он нахмурился, весь напрягся, как струна, и это было очень странно. Он явно знал что-то, что не должна была знать я.

— Мне идти надо, куратор ждет, — сказал Тимур и быстрым шагом ушел.

Я посмотрела ему вслед, не понимая, что происходит. Матвей стал еще злее, отвернулся к стене и рассматривал надпись, сделанную ручкой.

— Что у вас произошло? — спросила я. — Вы поссорились?

— Нет, — ответил Матвей. — Все нормально. Ты придешь на тренировку?

— Да, приду. Надеюсь, к тому времени вы помиритесь с Тимуром, и мне не придется смотреть на ваши кислые лица.

Матвей лишь вздохнул, и со звонком я ушла на следующую пару. Голову терзали разные мысли, но я была уверена в одном — братья подрались. Матвей ударил Тимура, и это точно связано с теми парнями, что зажимали меня у гаражей. Я слегка передернулась от воспоминаний, от ощущения чужой руки на моем лице. Машинально вытерла губы тыльной стороной ладони, стирая оставленную горечь и жжение.

Сразу перед глазами возникли другое воспоминание: слепая ярость Матвея. В его глазах плескался гнев, и я думала, что он забьет того парня до смерти. Его руки превратились в настоящее орудие убийства, и если бы не Тимур, все закончилось бы намного печальнее. Но сам он в драке не участвовал, только оттащил третьего пацана от меня и просто говорил с ним. Я не слышала, о чем, только его тихий, грубый голос и видела его хмурый взгляд. Марк стоял с ним рядом, пока Матвей прижимал третьего парня к земле.

От сковывающего ужаса я не очень понимала, что происходит, голова была, как в тумане, пока не почувствовала крепкую хватку и дрожь Матвея. Кажется, он дрожал сильнее меня, и трудно понять от чего — страха и ярости.

— Матвей—

Настя ушла на урок, а я еще несколько минут стоял возле стены, пытаясь унять злость. Она просила у него прощения! Она вообще не должна извиняться перед ним! Тимур получил от меня по морде заслуженно, и точно не из-за нее. Если бы не встрял Марк, я бы ему и нос сломал, чтобы наверняка понял, что натворил.

Отец обещал дать отбой своим собачкам, и я уверен, что он так и сделает. Он точно не станет тратить ни свои деньги, ни время, на то, что недостойно его внимания. А раз его любимчик подтвердил мои слова, отец должен отступить, но все равно нужно быть начеку.

Если Настя узнает, что нападение произошло по нашей вине, то начнет избегать, бояться нас. Бояться меня! Хотя, может, и правильно сделает. Со мной действительно сейчас опасно, пока за нами охотятся местные авторитеты, а мой отец не может по правилам вести бизнес.

Две игры… Осталось всего две игры, чтобы закончить это все. И пусть Тимур сам варится в отцовской каше, пусть дальше подлизывает ему и страдает один. А я помогу Насте забрать брата, даже если для этого мне придется работать по ночам. Я должен искупить свою вину за вчерашнее, и готов ради этого на все.

Как обычно, я ушел с последней пары на десять минут раньше, чтобы подготовить зал к тренировке. Спокойно прошел в раздевалку, бросил рюкзак, приготовил форму под свои мысли.

— Господи, Матвей! — воскликнула Настя, и я посмотрел на нее. — Почему я постоянно застаю тебя полуголым!

— Может, потому что это мужская раздевалка и я здесь переодеваюсь? — предположил я и улыбнулся. — И делаю это, кстати, до окончания пары.

Настя пыталась удержать взгляд на моем лице. Сильно старалась, но потом быстро, как будто случайно, опустила глаза вниз. И сделала она это не в первый раз, а я всегда делаю вид, что не замечаю.

— Я возьму форму и уйду, чтобы не смущать тебя, — забубнила она и отвернулась.

— Ты меня не смущаешь, — честно сказал я и натянул шорты. — Я не из стеснительных.

— Нас отпустили пораньше, я думала, ты еще не пришел, хотела быстро переодеться и побегать, — оправдывалась Настя, уходя из раздевалки.

Но на пороге остановилась, замерла, а потом обернулась.

— Матвей, скажи мне правду: эти парни вчера связаны с вами?

— Что? — Я не удивился, я испугался.

— Вы постоянно побитые, о вас слухи ходят разные в институте. Я хочу знать две вещи. Первое: мне стоит бояться ходить по улицам одной? — Настя замолчала, подождала моей реакции, но мне нечего ей было сказать. — Мне нужен только ответ на этот вопрос. Мне не важно, кто эти парни и зачем я им была нужна. Я знаю, что это не вы их натравили на меня, я видела, как ты быстро пришел и как испугался. Я просто хочу знать: будут ли меня эти ребята еще зажимать в гаражах или нет.

— Не будут, — тихо ответил я и опустил взгляд. — Тебя больше не тронут.

— Отлично, — ответила Настя, и я снова посмотрел на нее. — И второй вопрос: вы занимаетесь чем-то противозаконным? Конечно, этот разговор останется между нами. Но ты должен понять меня — я не могу подставлять себя в тот момент, когда пытаюсь вытащить брата.

— Нет. Бизнес у отца законный, но есть другие люди, которые занимаются криминалом. Иногда с этими людьми происходят стычки. Мы не с ними, мы против них. Мы вроде как охраны.

— Оружие?

— Нет, — ответил я. — Только кулаки.

Настя задумчиво посмотрела по сторонам, наверное, решая, стоит ли дальше общаться со мной. И я пойму, если она не захочет, но я должен был сказать ей правду.

— Я тебе говорил правду про подработку. Как только выведу команду в лигу, я откажусь работать на отца.

— Обещаешь? — тихо сказала Настя.

— Обещаю, — кивнул я.

Она не расслабилась, не улыбнулась, и продолжала смотреть своими грустными глазами с беспокойством.

— Хорошо, — выдохнула она. — И еще один вопрос. Тимура ты ударил?

— Я, — честно ответил я.

— За что?

— Насть, мы мальчики, а мальчики имеют одну вредную привычку — решать вопросы кулаками.

— Дело во мне? — допытывалась она.

Я бы мог ей сказать правду, потому что и так много чего наговорил. Но тогда Настя возненавидит его, а я почему-то не хотел этого.

— Он под горячую руку вчера попался, вот и все.

Она понимающе кивнула.

— Вы должны помириться. Вы братья, и ты не понимаешь, насколько это круто, когда твой близкий человек рядом.

— Мы помиримся, — пообещал я.

Наконец, она слегка улыбнулась и хотела уйти, но я остановил ее.

— Я должен тебе сказать еще кое-что. Знаю, что рано или поздно это все равно вылезет наружу, и я не хочу, чтобы ты как-то неправильно меня поняла. Раз у нас состоялся такой откровенный разговор, то я буду честен до конца.

Настя смотрела с интересом, но хмурилась. Но я не мог скрывать это от нее. Не хотел, чтобы наши отношения, если они будут когда-нибудь, строились на обмане. Я буду постоянно боятся этого, дергаться, и лучше сказать сразу. Даже если она сразу убежит отсюда и никогда больше не вернется.

— Чтобы решить вчерашний вопрос с теми пацанами, мне пришлось рассказать братьям правду о тебе.

— И как они отреагировали? — медленно произнесла Настя.

— Нормально. Так, как и должны реагировать люди. Насть, ты нам всем дорога, и абсолютно неважно, где ты росла.

— Ну ладно, — она спокойно пожала плечами. — Сказал и сказал.

Меня как облили ледяной водой. Я не спал ночью, думая о ее реакции. Я пытался придумать оправдание своему поступку, и винил себя каждую секунду. А она говорит ладно?

— Ладно? — повторил я.

— Я и не просила тебя не говорить братьям. Чужим да, но думаю, ты и сам это понимаешь. А Марк и Тимур они же свои, и я даже рада, что теперь они знают, почему я такая злая и дикая.

У меня не было слов. Я ожидал любую реакцию, но не такую.

— Ты не злишься на меня? — уточнил я.

Настя сделала шаг ко мне, провела рукой по плечу и улыбнулась.

— Матвей, если ты так поступил, значит, были причины. Ты слишком много делаешь для меня, чтобы я злилась.

У меня с души свалился такой груз, будто я разом потерял все мышцы. Стало легко, я превратился в невесомое облачко, и, казалось, что парю где-то в воздухе.

— Еще будут тайны? — она хитро прищурилась. — Или пойдем тренироваться?

Я хотел сказать, что да, есть. Признаться ей, что я чувствую к ней, что до безумия хочу поцеловать. Но побоялся испугать.

— Тренироваться, — сказал я.

Настя кивнула и тут же убежала в женскую раздевалку. Я скажу ей, когда вся эта история закончится. Когда она будет готова. Я скажу, что люблю ее. Надеюсь, она ответит мне тем же.

Настя

Тренировка шла в привычном режиме — шумно, весело, активно. Парни после двух побед приободрились, много шутили, иногда издевались над Матвеем, над его ворчанием и командным тоном. Он лишь вздыхал и бубнил, что разгонит всех и наберет новых игроков. Дураки они, но хорошо с ними, весело, и сразу забылись все проблемы.

У кого-то заиграл телефон медленной, спокойной мелодией, Леонтьев Мишка подхватил меня и закружил в танце, продолжая дурачиться. Возмущаться не хотелось, и я поддалась ему, смеясь над его неуклюжими движениями. Матвей молча наблюдал за нами, качая головой, а потом посмотрел в сторону двери, и его взгляд замер. Я обернулась и увидела Тимура, стоящего возле входа. Он махнул мне рукой, и пришлось закончить танец.

— Насть, завтра надо в собачий приют сгонять, корм отвезти, отметиться. На пару часов. Поедешь со мной? — спросил Тимур.

— Да, поеду, — кивнула я.

Тимур посмотрел через мое плечо, и я проследила за его взглядом. На нас пристально смотрел злой Матвей.

— В девять заберу тебя возле общаги, — сказал Тимур, продолжая смотреть на брата.

— Ты мне говоришь или Матвею? — уточнила я.

Тимур тут же перевел взгляд на меня, и я уставилась на синяк. Здорово ему досталось, Матвей явно не пожалел сил.

— Тебе, — ответил Тимур и отвернулся, убирая от меня безобразие на лице.

Я схватила его за подбородок и повернула к себе.

— Тебе мазь нужна. Возьми в медпункте.

— Пройдет, — буркнул Тимур, и я отпустила его. — Завтра в девять.

И ушел, даже не попрощавшись. Что же происходит между братьями? Ведь было все так хорошо, а тут как кошка с собакой. Судя по взгляду Матвея, мириться он не собирался, но у меня появилась возможность разговорить Тимура и узнать, что случилось.

Остаток тренировки Матвей был напряжен, потом молча проводил меня до общаги, сухо попрощался и ушел, будто обиделся. Но я не могла отказать Тимуру — хоть они меня почти убедили в бескорыстности своей помощи, я чувствовала себя обязанной. Да и почему я должна отказывать ему? Вписалась в этот фонд, и мне все еще нужна хорошая характеристика. Я ни за что не соглашусь получать отзывы в свое дело просто так, я сделаю все как положено.

Ровно в девять утра я уже садилась в машину хмурого Тимура, и под запах собачьего корма от упаковок на заднем сидении мы поехали в приют. Не спрашивая меня, старший Филатов заехал в пекарню, взял кофе и булочки. Я уже не сопротивлялась, и мы жевали в дороге завтрак.

Когда с булочкой и кофе было закончено, я повернулась к Тимуру.

— Что у вас с Матвеем происходит? — спросила я.

— Ничего, — отнекивался Тимур. — Когда живешь с человеком долгое время, конфликты неизбежны.

— Но не до драки же! За что он тебя ударил?

— Я не помню, когда мы успели друзьями стать? — фыркнула Тимур.

— Ну… Когда ты мне отдал свою кофту.

— Она мне просто не нравится, — буркнул он, не посмотрев на меня.

— Неправда! Ты только в ней всегда ходил, — спорила я. — А потом ты трижды спас меня, этого достаточно для дружбы.

Тимур едва заметно улыбнулся и тут же снова спрятался за маской сурового парня.

— Ты только недавно перестала хамить мне.

— А ты волком смотреть на меня. Долго еще будешь отпираться или расскажешь, за что Матвей ударил тебя?

— Какая же ты настырная! — вздохнул Тимур.

И замолчал, пристально глядя в окно перед собой. Рассказывать он не собирался, снова стал холодным и неприступным. Я не решилась настаивать, погрузилась в свои мысли и смотрела на мелькающий пейзаж.

Мы проезжали мимо лесополосы из ряда стройных сосен, вдали виднелась неширокая темная речка. Я ни разу не была здесь, лишь в детстве отец пару раз вывозил меня на речку ловить рыбу. Тогда все было хорошо — мама ждала Пашку, папа казался счастливым, узнав, что у него будет сын. Может, делал вид, что в нашей семье все нормально, хорошо отыгрывал роль ради меня.

Я медленно вздохнула, прогоняя воспоминания, которым не место в моей голове. Отец не заслужил ни одной моей мысли, кроме ненависти. Все хорошие поступки он перечеркнул одним днем, когда собрал вещи и ушел под пристальный взгляд мамы, держащей на руках плачущего Павлика.

Я посмотрела на задумчивого, хмурого Тимура и подумала о родителях братьев. Как я поняла, они тоже не идеальны, но они рядом с ними, они обеспечивают им хорошее будущее. Поэтому они ничего не боятся, выросли уверенными в себе и упертыми.

— Что? — спросил Тимур и поймал мой взгляд. — Что так смотришь?

— Просто смотрю, — тихо ответила я.

— Вы с Матвеем встречаетесь? — внезапно спросил он, и я сразу отвела взгляд.

— Нет.

— А почему?

— То есть ты мне ничего не хочешь рассказывать, а сам пытаешься в мою личную жизнь влезть? — хмыкнула я.

— Ты же сама только что сказала, что мы друзья. Так почему?

— Иногда парень и девушка могут просто общаться и дружить, необязательно их сразу считать парой.

Я хотела сказать, что не пара Матвею. Моя самооценка не позволяет избавиться от комплексов, которые у меня растут рядом с ним. Он красивый, обеспеченный, без каких-либо травм. Смотрит на меня с нежностью, флиртует, но я не могла избавиться от мысли, что это просто жалость. На спасенного котенка тоже смотрят с нежностью, и на маленького ребенка. У меня не будет ни профессии, ни нормальной работы, а еще я стану матерью для своего брата. Разве я могу нравиться таким, как Матвей? Вокруг него крутятся красивые девчонки, он веселый и общительный, и когда-нибудь устанет спасать меня.

Да и не пойму свои чувства. Я никогда не любила, и простой симпатии к парням не испытывала. Вдруг это только благодарность?

Мы подъехали к приюту, который находился на территории заброшенного завода. Вдалеке слышался собачий лай, и пока Тимур доставал огромные упаковки с кормом, я уже здоровалась с женщиной, вышедшей нас встретить. Она представилась Антониной и провела нас внутрь. В больших вольерах сидели собаки, в-основном беспородные, как сказала владелица приюта. Мы прошли по территории, и остановились возле вольера со щенками. Они прыгали на сетку, скулили и очень просили внимание.

— Можно погладить? — спросила я, нажимая на маленькие носики через прутья сетки.

Антонина открыла вольер и запустила нас, и щенки сразу кинулись на наши ноги. Гавкали, скулили и просились на ручки. Я села на пол, и кутята начали лизать мне руки, лицо, царапали когтями, а я не успевала гладить их. Какие же они маленькие, милые и невинные. Я представляла, как радовался бы Павлик, окажись он здесь. Заберу его из детдома, и мы обязательно заведем собаку или кошку, потому что он наверняка захочет животное.

— Насть, я сфоткаю для отчета, — сказал Тимур.

Я играла с щенятами, чесала им пузики, и даже не сразу сообразила, о чем он говорит.

— Скоро холода, — сказала Антонина. — Нам нужны одеяла, старое постельное белье, иногда грелки привозят.

— Привезем, — ответил Тимур. — В пакете лекарства. Список мне скиньте, что еще нужно.

— Люди нужны, которые заберут хотя бы щенят, — вздохнула она. — Приют переполнен, и нам постоянно подкидывают еще, а у нас места нет.

— Давайте мы вольеры еще поставим.

— Было бы неплохо, — ответила Антонина.

— Я бы всех забрала! — воскликнула я. — Но меня вахтер в общаге не пустит.

Я поднялась с пола, отряхнулась, но щенки не хотели отпускать меня. Они нуждались в ласке, и стало грустно от того, насколько это место похоже на детдом. Та же клетка, та же стремная еда, отсутствие свободы и ожидание. Что вот-вот тебя заберут, подарят дом и ты перестанешь быть одним из толпы несчастных детей. Но время идет, ребенок растет и приходит понимание — сирот много, а желающих взять их очень мало.

Мы получили от Антонины грамоту и много слов благодарности за визит, а потом уехали. Двигались по проселочной дороге, и я смотрела на маленькие старые дома, мечтая о таком же. Тимур видел мой любопытный взгляд, и не прибавлял скорость, позволяя насладиться красотой загородной жизни. Павлику бы здесь точно понравилось — можно кататься на велосипеде, качаться на качелях и гулять до поздна. Чем ближе встреча с ним, тем сильнее я скучала. Завтра я снова увижу своего бандита, смогу потискать его, накормить вкусным мороженым и классно провести время. Предложу Матвею пойти вместе, наверняка Павлик будет ждать и его тоже. Этот веселый парень покорил всю нашу семью, и будь жива мама, тоже влюбилась бы в него.

Тимур прибавил скорость, свернул на другую дорогу, и я посмотрела в лобовое стекло. Мы точно ехали другим путем — все время прямо после того, как покинули город. Я хотела спросить, в чем дело, но взгляд Тимура испугал меня. Он смотрел в зеркала и крепко сжимал руль. Я обернулась — за нами ехала большая черная машина.

— Черт… — сквозь зубы выругался Тимур. — Держись!

Я машинально вцепилась в ручку, машина набрала высокую скорость, и на повороте свернула под громкий визг шин. Двигатель рычал, Тимур был напряжен до предела, и под его руками скрипела оплетка руля.

— Это за тобой? — испуганно спросила я.

— Да! Держись за ручку крепче, придется попетлять, чтобы скинуть их.

Машина снова повернула, и, если бы не ручка, которую я сжимала до белизны костяшек, завалилась бы на Тимура. Он смотрел в зеркала, в окна, и заметно нервничал. Скорость была бешеной, и я не понимала, чего боюсь больше — попасть в аварию или того, что нас догонят.

— Ты умеешь водить? — спросил Тимур, не смотря на меня.

— Откуда? — воскликнула я уже на панике. — Я в детдоме выросла!

— Где? — переспросил он.

— Черт тебя возьми, Тимур, нашел время включать свои актерские способности! Я знаю, что Матвей тебе рассказал!

— Я тебя скину где-нибудь, вызови такси или позвони Матвею, пусть заберет.

— Нет! — почти крикнула я. — Я с тобой!

— Это опасно! — воскликнул он со злостью.

— Плевать, езжай! — настаивала я.

Тимур выругался матом, снова свернул, и мы оказались в поселке. Пролетали мимо домов, магазинов и людей. Черная машина не отставала от нас, но расстояние увеличивалось. У меня вспотели ладони, а от напряженной хватки болели пальцы.

— Кто это, Тимур? Вы точно не бандиты? — пищала я, оглядываясь.

— Мы нет, а вот те, кто позади нас — да.

— И что они хотят?

— Мою голову, — фыркнул Тимур. У него еще хватало нервов шутить!

Мы покинули поселок, проскочили на желтый сигнал светофора, и, нарушая все возможные правила, Тимур повернул в сантиметре от другой машины. Я зажмурилась, ожидая удара, скрипа металла, звона стекла, но ничего не произошло. Черная машина осталась позади, пропуская автомобильный поток.

— Мы разобьемся, — бубнила я. — Мы точно разобьемся.

— Нет. Мы спрячемся в следующем поселке и переждем.

Тимур ловко управлял машиной, словно был с ней единым целым. Она мгновенно реагировала на его команды, поворачивала, прибавляла скорость и легко входила в повороты. Я чувствовала себя героем какого-то скучного боевика, где эпичны только моменты погони. Мне было и страшно, и волнительно, и вообще я никогда в подобном не участвовала.

— А почему мы не можем поехать в город? — спросила я, пытаясь успокоиться.

— Там слишком большой поток машин и пешеходов, — спокойно ответил Тимур, пока мое сердце рвалось из груди.

Тимур вырулил на территорию дачного поселка, и мы попетляли по неровным дорогам. Черная машина осталась где-то позади, но спокойнее от этого не стало. Мы ехали на большой скорости по узким улочкам, по серпантину и только камни бились в металлическое днище автомобиля. Вокруг нас поднимался туман из пыли, и Тимур наглухо закрыл окна.

Мы свернули на заброшенный дачный участок и, цепляя машиной высокую траву и ветки, обогнули дом. Тимур остановился, вытащил ключи и кивнул мне на выход. На дрожащих ногах я вышла из машины, и, пробирась сквозь траву, мы спрятались за полуразрушенным зданием, откуда была видна дорога. Если парни, преследующие нас, окажутся не сильно внимательными, то спрятанную машину не заметят. Но риск был, и от этого сковывало горло.

Что они сделают, если обнаружат нас? Куда бежать и тащить Тимура, чтобы он не ввязался в драку? Я не знала ответы на эти вопросы, и мысленно молилась, чтобы мы остались незамеченными.

Тимур нервничал еще больше, чем в машине, и каждая мышца в его теле была напряжена, как у зверя перед прыжком. Он слушал и смотрел, почти не моргая, и таким я его видела впервые. На лице читалась смесь волнения и злости. Дыхание тяжелое, медленное, и в таком состоянии он пугал меня. Это не просто злость, это концентрация, готовность к опасности и безумное напряжение.

Вдалеке послышался шорох шин, и я вся подалась в зрение. Тимур тут же схватил меня за руку, завел за здание и прижал к стене. Сам аккуратно выглядывал из-за угла и не обращал на меня никакого внимания. Я замерла, почти не дышала, вжимаясь в шершавую стену под напором его сильной ладони. Тимур стоял передо мной, как скала, готовый в любую секунду броситься бежать, а я от страха даже не противилась тому, что между нами едва помещалась рука. Он почти прижимался ко мне и не шевелился, будто пытаясь спрятать меня от других. Отвержено подставлял спину, хотя в радиусе видимости глаз никого не было.

Шуршание шин становилось все громче, и когда оказалось совсем рядом, Тимур убрал голову и замер, смотря на стену поверх меня. Машина медленно проехала мимо, и Тимур снова выглянул, посмотрел несколько секунд и выдохнул. Автомобиль удалялся от нас, только сердце продолжало тарабанить в груди.

— Уехали, — тихо сказал Тимур в сторону. — Пару минут ждем, и уезжаем.

Но он не расслабился. Был таким же напряженным, продолжал удерживать меня рукой, не понимая этого. Или понимая — я не знала, но не дергалась. Тимур тяжело вздохнул и посмотрел на меня, в мои испуганные глаза. Я застыла на месте, слишком близко мы стояли друг к другу, слишком это было неловко, вся ситуация была слишком.

— Знаешь, за что меня ударил Матвей? — спросил он.

Я не могла выдавить ни слова, и лишь подняла брови в ожидании ответа. В ожидании того, что он отойдет хотя бы на шаг.

Но Тимур не отошел. Все произошло за секунду: его рука, притягивающая меня за талию, и поцелуй. Настырный, жадный, уверенный. Я не ответила, лишь мои глаза от неожиданности стали как два блюдца, а руки машинально уперлись ему в грудь. Под пальцами быстро, отчаянно билось сердце, примерно с такой же силой, как и мое. Надо оттолкнуть — крикнуло внутри, но тело словно утратило силу. Мне не было неприятно, мне было странно и страшно. И только я уперлась ладонями, чтобы оттолкнуть, Тимур убрал лицо.

— Просто он ревнует, — сказал он взволнованным голосом. Еще секунду смотрел в мои удивленные глаза, продолжая прижимать к себе за талию, и, наконец, отошел, как ни в чем не бывало. — Поехали.

У меня пропал голос и вообще все пропало. Я не ожидала такого, и не понимала, что произошло. И самое главное — как на это реагировать. Лицо пылало огнем вместе с ушами, губы горели, а упавшее в желудок сердце так и не вернулось на место.

Я плелась позади Тимура, и молча села в машину. Он завел двигатель, и мы поехали обратно той же дорогой. Я смотрела в пассажирское окно, цепляясь взглядом за деревья и дома, чтобы не думать о произошедшем. Нас никто не преследовал, и уже при подъезде к городу Тимур расслабился. А я не могла. Никак не могла собрать мысли в кучу, найти логику в действиях Тимура и оправдание его поступку.

— Извини, — внезапно сказал Тимур. — Переволновался.

— По тебе не скажешь, что ты когда-нибудь волнуешься, — выдавила я.

Он промолчал, и до меня медленно доходил смысл его слов.

— А если бы меня с тобой не было?

— Я бы остановился, едва заметив их, — спокойно сказал он.

— Тимур, это ненормально. За тобой гонятся, тебя бьют, это вообще ненормально! Ты должен это прекратить! — злилась я.

Тимур повернул к общаге и остановился.

— Беги, — сказал он. — Если ты расскажешь о произошедшем сегодня, хоть о чем-нибудь, Матвей снова меня побьет.

И улыбнулся, посмотрев на меня непривычно мягким взглядом.

— Не собиралась, — ответила я и засмотрелась в его глаза. — Будь аккуратнее.

И ушла, чувствуя взгляд Тимура на себе. Только когда открыла дверь, обернулась. Машина все еще стояла во дворе общаги.

Работа шла максимально плохо, я не могла сосредоточиться на том, что делаю. Не понимала, что меня волновало больше — опасность, нависающая над братьями, или поцелуй, которого вообще не должно было быть. Я пыталась списать все на волнение, пыталась найти оправдание его поступку, но не могла.

И снова эта колоссальная разница с Матвеем, который действует аккуратно, сначала спрашивает, сомневается. И Тимур, что берет без спроса, вторгается так, будто ему все можно. Конечно, если бы он спросил, я бы наверняка отказала, и не потому, что он мне не нравится. А потому что я думаю о прикосновениях другого человека. Да и вообще это очень странно — Тимур и я. Это еще страннее, чем Матвей и я.

Настя

Я пошла к Павлику одна. Долго думала над вчерашним, и теперь не могу смотреть Матвею в глаза. У нас нет отношений, я ничего не сделала, я не хотела этого поцелуя, но чувствовала себя предателем. Я очень хотела его увидеть, но боялась, что по моему лицу он все поймет.

Я забрала Пашку и вытащила на руках через калитку. Он сразу начал смотреть по сторонам, и сердце неприятно сжалось. Павлик ждал Матвея, но я не смогла его позвать. Я не смогла даже ответить на утреннее сообщение, испытывая жуткий стыд.

Пришлось наврать Пашке, что Матвей не смог, но обязательно придет в следующий раз. Я надеялась, что до следующих выходных я приму произошедшее. А пока мне оставалось только смотреть, как грустный Павлик раскачивается на качелях, и грустить вместе с ним.

А потом он резко спрыгнул с качелей, упав на колени, вскочил и побежал. Я проследила за ним и выругалась. Совсем забыла, что Матвей бегает в этом парке по выходным! Но сделать уже ничего не могла — Павлик бежал ему навстречу, потом повис у него на шее, и так и остался там, пока они оба не дошли до лавочки. Матвей улыбался, и я с трудом улыбнулась в ответ. И только хотел что-то сказать, но Пашка потащил его на площадку, и разговора не состоялось.

Я снова наблюдала со стороны за их игрой. За тем, как они дурачатся, бесятся и смеются. Как же им хорошо вместе. Как же хорошо было бы нам втроем. Если бы не моя убитая самооценка, страхи и поступок Тимура… Я снова погрузилась в воспоминания, но вспомнила тот день, когда на меня напали. Тогда Матвей тоже поцеловал меня, сделал это испуганно, быстро, но нежно. Может, и Тимур поступил так от страха, а не от желания?

Эта мысль даже подняла немного настроение, и я решила настраивать себя на то, что это был просто дружеский поцелуй. Испугался, не нашел другого способа выплеснуть эмоции, тем более, я сама ему сказала, что мы с Матвеем не вместе. А на самом деле я ему не интересна как девушка, и такое больше не повторится.

Уставший, но счастливый Матвей сел на лавочку рядом со мной, наблюдая за играющим Пашкой.

— Ты не позвонила мне, — с легкой обидой сказал он.

— Я… просто не хотела тебя отвлекать.

— Не ответила на мое сообщение, — продолжил Матвей. — Что-то случилось?

— Нет, — тихо, но уверенно сказала я.

— Тимур вчера странный приехал после вашей поездки. Ушел в себя, так и не вышел. Даже на звонок отца не ответил, а такое никогда не случается. Что у вас произошло?

— Ничего, Матвей, правда! — врала я и становилось очень стыдно.

Он закивал головой и не поверил. Не стал меня допытывать, и снова вернулся к Павлику.

Матвей делал вид, что все нормально. Играл с Пашкой, сводил нас в кафе, потом мы вместе поиграли. Он смеялся, шутил и был собой, но напряжение не спадало. Во время игры в догонялки он схватил меня за руку, почти прижал к себе и резко отпустил, словно прикоснулся к раскаленному железу.

Мы вместе отвели Павлика, они долго прощались, и мы с братом тоже долго прощались, а потом пошли назад. Я не знала, как его расшевелить, не говоря правду о вчерашнем, и быстро выпалила другую правду.

— Матвей, я тебе не подхожу.

— Что это значит? — нахмурился он.

— Я сирота, нищая, буду тянуть нас с Пашкой, придется бросить учебу, останусь без образования, профессии и нормальной работы.

— И?

— И я не такая, как те красивые и модные девчонки, что крутятся возле тебя. Они нормальные, адекватные, а я не умею жить в этом мире. Он другой, и он не принимает таких, как я.

Кажется, он не ожидал услышать такое от меня. А мне стало легче, я высказала свою боль, я снова показала ему свою слабую сторону, и, если он согласится с моими словами, будет лучше. Мне не придется стыдиться вчерашнего поступка, не придется на что-то надеяться и ждать.

— Насть, скажи мне честно: тебе нравится Тимур, и ты решила от меня избавиться? Я пойму, правда.

— Что? — Я остановилась и дождалась, пока Матвей посмотрит на меня. — Я тебе говорю, что у меня комплексы рядом с тобой, а ты думаешь дело в твоем брате? А ты не думал, что тебе рано или поздно надоест это? Надоест, что меня надо спасать, жалеть, помогать?

— Я просто не понимаю, о каких комплексах ты говоришь. Понимаю, где ты выросла, и что там другие правила. Но разве… — Он сделал шаг ко мне и взял за плечи. — Разве ты не видишь, что для меня это не важно? Насть, я очень тебя прошу — не обесценивай мои чувства.

— Матвей… — выдохнула я. — Я боюсь.

Он провел ладонями по моим плечам и убрал руки.

— Я знаю. И я не тороплю, не настаиваю и не заставляю. Я готов ждать, даже если потом ты поймешь, что ничего не хочешь. Я только прошу честности, и, если я мешаю тебе быть с другим, лучше скажи мне об этом прямо. Даже если это мой брат. Трогать я его не буду, и обещаю уважать твой выбор.

Я осторожно провела рукой по его груди, и он проследил за моей ладонью.

— Вот ты такой взрослый, умный… — тихо сказала я и добавила громче: — А иногда такие глупости говоришь.

Матвей перехватил мою руку и прижал к сердцу.

— Ты здесь, — сказал он. Положил мою руку на голову: — И здесь. А это значит, что я имею право на глупости.

Он аккуратно, слегка касаясь губами, поцеловал костяшки пальцев и отпустил мою руку. У меня вспыхнули щеки. И уши. И вообще он умеет доводить до такого смущения, что хочется сбежать от неловкости. Но я не побежала. Я улыбнулась ему, и мы медленно побрели по дорожке на мою работу.

— Матвей—

У них определенно что-то произошло, но оба молчат. Тимур приехал с виноватым видом, и сразу спрятался в себе, уткнулся в стену и не разговаривал даже с Марком. Несколько раз звонил отец, и старший не взял трубку, что очень странно. Я придумывал разные варианты, и ни один мне не нравился. Но Тимур все равно не расскажет, даже если мы помиримся.

Решив подумать об этом позже, я готовился к игре. К третьему шагу, к третьей победе из четырех. Чем ближе финал, тем сильнее все дрожит внутри, и волнение уже не отпускает. У нас было меньше недели на подготовку, но парни уверены в себе, каждый готов выложиться на все триста.

Я взял отгул от учебы на целый день — на уроках от меня мало толку, я все равно не буду ни слушать, ни писать. Гонять себя в зале я тоже не хотел, чтобы на игре не остаться без сил. Выспался, и за два часа до начала пришел в спортзал для подготовки.

Команда будет сильнее, чем предыдущие, и они тоже метят в лигу, поэтому борьба будет жесткой и безжалостной. Но это моя территория, это мой мир, и моя цель. Ради спокойствия, ради себя, ради Насти, которой я обещал уйти от работы отца. Ради того, чтобы быть с ней.

Волнение достигло высшей точки, пока я расставлял лавочки, готовил мячи и настраивался на игру. Мои парни разминались, шутили, но даже их хорошее настроение мне не помогало.

А потом пришла моя группа поддержки — Настя и братья. Оба. Видеть Тимура было настоящим шоком, но в глубине души я был рад. Они заняли места в первом ряду, и я поймал нежный, улыбающийся взгляд Насти. Как бы мне хотелось, чтобы она обняла меня и помогла справиться с волнением.

Но пацаны отвлекли меня, я отвернулся и погрузился в подготовку. Поглядывал на соперников — уверенные в себе, высокомерные, смотрели на нас, как на кучу навоза. И это дико раздражало, я постоянно вытирал потные ладони о шорты, продолжая настраивать команду.

Игра началась, и я понял, что мое волнение было не напрасным. Соперники оказались грубыми, наглыми, жесткими и очень сильными. Сразу оторвались от нас, и нам с огромным трудом удавалось сокращать разрыв, но они все равно шли впереди. Счет двигался, по лицу стекали капли пота, сердце бешено колотилось в груди. Я не отчаивался, запирал свое волнение и мысли глубоко внутри, и думал только о мяче. Отрыв был небольшим, но соперники не позволяли нам выйти вперед, а судья закрывал глаза на их жесткое поведение.

И тут произошло то, чего я не мог предположить — столкновение соперника и моего самого сильного игрока, атакующего защитника. Я видел, как это произошло, и что это сделано было специально. Они пожертвовали своим слабым игроком, чтобы вывести моего сильного! Ленька рухнул на пол, и схватился за ногу, все в зале ахнули.

Я помог Леньке подняться, усадил на лавочку и дождался с ним врача. Вердикт забил последний гвоздь в крышку гроба — растяжение. Выйти на поле он больше не сможет. Это провал. Это проигрыш, потому что парни со скамейки запасных не заменят такого сильного игрока. Отчаяние накрыло меня с головой, и я уже был готов сдаться. Продолжать без Леньки смысла не было, я не верил в победу, я знал, что мы проиграем.

Я посмотрел на Настю, на ее взволнованный, расстроенный взгляд. Она переживала не меньше меня, прижимая сложенные лодочкой руки к губам. Я даже не смог ей улыбнуться, потому что мы оба понимали, что ситуация безнадежна.

Только если… Голову озарила одна мысль, одна идея — сложная, но дающая крохотный шанс на победу. Я подбежал к Насте, она подняла голову в ожидании, и моя решимость прибавилась.

— Насть, ты должна заменить Леньку, — быстро сказал я. — Ты на этой позиции лучше моих пацанов, и только на тебя надежда.

— А меня выпустят?

— Беги переодевайся, я поговорю с жюри.

Настя не стала спорить, сразу убежала в раздевалку, а мне предстоял разговор с жюри и судьей. В теории я могу вывести на поле любого игрока, но обычно девушек не включают в команды парней, потому что силы разные. Но Настя играет как парень, она сильнее многих моих пацанов, а еще мы отлично чувствуем друг друга при работе в паре. Я боялся только, что ей нанесут травму, но других вариантов я не видел. Или сдаться и проиграть, или идти до конца, рискуя.

Я не уговаривал жюри, я напал на них, требуя за нарушение правил позволить вывести того игрока, какого хочу я. Они лишь сказали, что девушка слабее, лучше поставить парня, но я был уверен в своем выборе. Сейчас на поле мне нужна Настя. Самый сильный, самый упертый человек, какого я знаю. И к тому моменту, когда Настя вышла в форме из раздевалки, я получил согласие.

— Работаем в паре, — быстро заговорил я. — Помнишь, как на тренировках, жесты, наши слова.

— Да, — кивнула Настя.

— Аккуратнее, они сильно нападают, не позволяй сталкивать себя. Учти, что жалеть они не будут, и, скорее всего, попытаются вывести тебя из игры. Будь умнее, работай головой.

— Поняла, — снова кивнула она.

— Первый тайм доигрываем налегке, не пытаемся обойти их. Пусть думают, что мы лузеры. Можно держать небольшой отрыв в их пользу, но не тратить силы. Во втором тайме включаемся по полной.

Опять кивок, и со свистком мы выбежали на поле. Соперники не сильно удивились появлению девчонки на поле, тем более что она не старалась. Играла в полсилы, строила из себя неумеху, и до конца первого тайма лишь изучала соперников. На перерыв мы ушли с отрывом в десять очков, но это было нам на руку.

Команда противников бессовестного посмеивалась над нами, но мы знали, что это временно. Пока они тратили время на глупые шутки, мы разрабатывали стратегию, и к началу второго тайма уже имели четкий план. Может, они и сильные, но мы дружные, и упертые.

Второй тайм мы тоже начали без особого упорства. Соперники даже расслабились, дали сократить разрыв до пяти очков, и я незаметно кивнул Насте. И началась игра. Настоящая игра. Мы обменивались жестами, взглядами, разговаривали глазами, и это было нашим преимуществом. Сначала мы сравняли счет к середине второго тайма. А потом начали уверенно выходить вперед, включая всю силу, что у нас есть.

Настя была жесткой, толкала соперников, как это делали они, и забивала один мяч за другим. Я передавала пас, она кидала в кольцо, закрывала соперников, получала удар в спину, но держалась. В последние несколько секунд она забросила трехочковый, я подхватил мяч под кольцом и закинул еще. С отрывом в шесть очков мы закончили игру.

Судья огласил результат, объявил нас победителями, и зрители взорвались овациями и свистом. Я схватил Настю, поднял в воздух, потому что сдерживать себя не было никаких сил. Она обняла меня за шею и смеялась, радовалась вместе со мной. Мы победили. Вместе. Я был готов даже помириться с братом, настолько счастье распирало изнутри.

— Спасибо, — тихо сказал я Насте на ухо. — Теперь ты спасла меня.

Она не ответила, лишь мягко, нежно поцеловала в щеку и улыбнулась. Сделала это при всех, не стесняясь, и это было лучшей наградой.

С трудом выпустив Настю из своих объятий, я подошел к братьям. Марк пожал мне руку, похлопал по плечу.

— Крутая игра. Никогда не думал, что буду так болеть на баскетболе, — сказал младший с улыбкой.

— Я слышу, голос сел, — засмеялась Настя. — Громче всех кричал.

Тимур стоял молча, вид еще был виноватым, но в глазах я видел гордость. Протянул ему руку, и он тут же сжал ее своей ладонью, обнял меня второй рукой и похлопала по спине.

— Ты молодец, — сказал старший. — Я искренне завидую твоей силе воли.

Я обнимал Тимура и напряжение между нами растворилось в воздухе. Мы снова братья. Нас сплотила и победа, и Настя. Опять она сделала то, что мы не сделали бы сами.

— Если бы не Настя, не видать мне победы, — сказал я и посмотрел в улыбающиеся голубые глаза.

— Нет, ты сам справился, — отмахнулась она.

Не справился бы. Это наша общая победа.

— Идем отмечать? — спросил я и обвел глазами братьев и Настю. — Отказы не принимаю, должны быть все.

С ощущением, что все налаживается, что я смогу справиться со всеми трудностями, ушел в раздевалку.

Настя

Мы сидели в пиццерии, и было так шумно, словно мы не победу отмечали, а свадьбу играли. Собрались братья, вся команда, Матвей притащил на себе даже хромого Леньку. Все болтали, шутили, смеялись, обсуждали проигравших соперников. Глаза Матвея светились счастьем, он ловил мой взгляд и подмигивал, заставляя смущаться при всех. Но мне было хорошо, особенно без того напряжения между братьями, что было совсем недавно. Матвей и Тимур помирились, и старший Филатов активно участвовал в разговоре.

Иногда мы с Тимуром встречались взглядами, и наша общая тайна всплывала перед глазами. Я старалась не думать об этом, отталкивала от себя любые посторонние мысли, но они упорно лезли в голову ощущениями. Сильная рука на пояснице, настырные губы, дыхание на моем лице. Ни капли нежности или нерешимости, только обжигающая, опасная близость и уверенность.

Мне нравится Тимур именно своей уверенностью и решимостью. Но, когда я смотрю на Матвея, внутри так сильно щемит, что я полностью уверена в своих чувствах к нему. Он хорошо изучил меня, прочно засел в наших с Пашкой сердцах, а на игре мы словно стали единым целым. И это самое крутое, что происходило со мной когда-либо.

Мы смеялись, веселились, и даже не заметили, как к нашему столику подошла компания девчонок. Я подняла взгляд, и улыбка тут же слетела с моего лица. Полина и ее подружки смотрели на нас с едкой ухмылкой. Парни замолчали и уставились на девчонок, и внутри все сжалось в неприятном предчувствии.

— Поздравляю с победой, — сказала Полина.

Матвей промолчал и никак не отреагировал на ее слова. Блондинка перевела взгляд на меня и улыбнулась.

— Я слышала, ты тоже участвовала, сирота.

У меня внутри все заледенело и рухнуло так громко, что я почти оглохла.

— Ребят, вы бы кошельки и телефоны спрятали, а то детдомовцы часто воруют. Если вдруг что-то пропадет, ищите у нее, — добивала Полина, и ее подружки дружно засмеялись.

— Проваливай отсюда, — услышала я сквозь шум в ушах голос Матвея.

— Конечно, уйдем. Не хочется в одном помещении с агрессивной сиротой быть.

Я не дышала и не шевелилась. Только кровь стучала в ушах, и та самая ярость, что я спрятала внутри, рвалась наружу. И я подскочила. Больше никакой пощады, даже если это последнее, что я сделаю, но я убью ее.

Я дернулась, Марк схватил меня за руку и удержал. Тимур поднялся и вытолкал Полину с подружками на улицу, а я следила, в какую сторону они уходят, чтобы догнать. Дернула руку на себя, шагнула, но тут же влетела в Матвея. Он не позволял мне свершить самосуд, разобраться с тупой блондинкой, которая только что прилюдно вывалила мою самую страшную тайну. Тишина в пиццерии давила еще сильнее, чем слова Полины. Она все слышали, они все теперь знают, а завтра будет в курсе весь институт.

— А я не пойму, что за кипишь? — раздался чей-то голос позади меня. — У меня сестра приемная, ну и что?

— А у меня отец в детдоме вырос, — подхватил кто-то второй. — Никогда не воровал, наоборот, абсолютно честный мент.

— Она так это сказала, будто на нас инопланетяне напали, — фыркнул еще кто-то. — Странная какая-то девица.

Я сделала первый вздох, потом еще и еще. Ощутила руки Матвея на своих руках и уткнулась лбом в его плечо. Потом чья-то ладонь провела по моей спине, и еще одна. Братья. Они окружили меня, не позволяя ни сбежать, ни уйти в себя. Я чувствовала их руки на руках, на спине. Они держали меня, не давая упасть. И я поняла: я не одна. У меня есть они.

Парни из команды уже активно обсуждали детдомовцев, и почти у всех нашлась какая-то история. Кто-то учился с сиротой, кто-то дружил. И не было в их голосах ни капли осуждения или презрения. Я ловила обрывки фраз, но услышала главное — им плевать на то, что человек вырос в другом мире.

Я так боялась, что правда вылезет наружу, и вот это случилось. Но мир не рухнул. И люди, окружающие меня, не изменились. Ничего не изменилось, и весь мой страх ушел, оставив после себя облегчение.

И я успокоилась. Убивать больше не хотелось, как и показывать блондинке свою реакцию. Оставался только вопрос.

— Откуда она знает? — тихо спросила я и посмотрела на каждого из братьев.

Я не верила, что это они рассказали, и впервые пришло понимание, что научилась доверять им. Каждому из них.

— Скорее всего, через куратора, — сказал Марк. — Он недавно собирал сведения о семьях, и Полина помогала ему.

— Это не мы, — сказал Матвей.

— Я знаю, — быстро ответила я.

Я верила ему. Верила этим глазам, которых совсем недавно боялась. Он смотрел на меня с такой нежностью, что внутри все перевернулось. Матвей не стыдился меня. Никогда не стыдился.

— Ну вы долго там стоять будете? — возмущался Мишка. — Пицца сама себя не съест.

Я опустила напряженные плечи, шепотом произнесла «спасибо», и братья расступились. И хотя внутри еще скребли кошки, я не боялась. На мне не появилось клеймо, никто не отодвинулся и не стал смотреть с презрением. Меня еще ждало возвращение в общагу и завтра на уроки в группу, где наверняка найдутся желающие посмеяться над сиротой. Но сейчас я сидела в компании своих людей, и думать о завтрашнем дне мне совсем не хотелось.

Матвей прогнал Марка и сел рядом со мной. Взял мою руку и, сжав пальцы, положил к себе на колено. Сделал это легко, не посмотрев на меня, но оставляя мне возможность отнять руку. Внутри приятно затрепетало, и я сомкнула свои пальцы. Я не знала, что это значит, но была так благодарна Матвею за поддержку, за то, что он рядом, не стесняется ни меня, ни моего статуса. Мне нравилось держать его теплую, большую руку, чувствовать ее надежность и готовность защитить от любой беды. Матвей не делал из этого что-то особенное, но таким простым жестом он показывал самое главное: свое присутствие рядом, свою поддержку. Он не только держал меня за руку, он удерживал меня от падения в бездну, в которую я бы точно нырнула без братьев.

Парни уже перестали мусолить тему детдома, и снова погрузились в обсуждение соперников. На веселой ноте мы доели пиццу, допили колу и отправились по домам. Тимур вызвался отвезти хромого Леньку, и мы поехали все вместе.

К общаге мы подъезжали уже вечером, под свет фонарей. Я смотрела в окно на неоновые вывески, потом на здание института. Взгляд зацепился за что-то знакомое, и на парковке у мужского корпуса я поняла, что именно видела. Незаметно для Матвея я стукнула Тимура по плечу и показала на большую черную машину. Ту самую, от которой мы спасались на заброшенном дачном участке.

— Черти, — прошипел Тимур и проехал мимо.

— Кто? — Матвей посмотрел по сторонам.

— Друзья наши у общаги пасут, — сказал Тимур. — Сейчас кружок сделаем, с другой стороны к женскому корпусу подъедем и Настю высадим.

— Нет! — воскликнула я. — Езжай отсюда!

— Насть… — Матвей повернулся ко мне и смотрел взволнованным взглядом. — Мы тебя довезем до общаги, и разберемся сами.

Тимур уже поворачивал на улицу, ведущую к женскому корпусу.

— Я никуда не пойду! Если я уйду, вы точно ввяжетесь в драку. Либо уезжаем отсюда вместе, либо я сама подойду к этим ребятам и скажу, что я ваша сестра.

Матвей переглянулся с Тимуром, и старший, прибавив скорость, проскочил мимо общаги.

— Вам теперь нельзя туда! — сказала я.

— Завтра закину через знакомых утку, что мы в другом месте теперь живем, — спокойно сказал Тимур. — Пока они сообразят, несколько дней у нас будет.

— А потом?

— А потом будет видно. Сегодня точно нельзя появляться.

— И куда мы поедем? — спросил Марк.

Тимур промолчал. Видимо, домой им ехать нельзя по какой-то причине, которую они мне точно не назовут.

— Тимур, вези на Садовую улицу 55, — тихо сказала я и вздохнула.

— Что там? — спросил он и посмотрел на меня через зеркало.

— Там моя квартира, — ответила я и уставилась в окно.

Квартира, в которой я не была больше пяти лет с момента смерти матери. В тот проклятый вечер нас с Пашкой забрали в приют, квартиру опечатали до моего совершеннолетия. Я уже три месяца на свободе, но так и не решилась прийти туда, вернуться в то место, где закончилась жизнь не только мамы, но и наша с Павликом.

В моем рюкзаке всегда лежат ключи от этой квартиры — я унесла их в тот день, когда нас забрали. Думала, что выйду из детдома, вернусь домой, но не смогла даже подойти к подъезду. Лишь однажды дошла до улицы, до двора, посмотрела на окна и ушла.

Чем ближе мы подъезжали к дому, тем сильнее колотилось сердце. Не думала я, что попаду туда при таких условиях, но я не одна, и мне спокойнее, если вообще реально успокоиться в этой ситуации.

И вот он — дом моего детства. Маленький, но уютный дворик, небольшая детская площадка, где я играла с друзьями. И окна, из которых мама звала меня назад. Я вышла из машины и задрала голову, посмотрела на пятый этаж, на два темных прямоугольника, ожидая, что створка распахнется и появится мамина голова.

Было дико страшно даже просто подойти к подъезду. Парни терпеливо ждали, и я уверенно сделала несколько шагов, на ходу доставая ключи. Приложила кнопку к домофону и поняла, что панель сменили. Обернулась на братьев, и Тимур понял все без слов. Подвинул меня, дернул дверь, и она открылась.

В подъезде горела лампочка, пахло пылью и жареной рыбой. На старом, скрипучем лифте мы поднялись на пятый этаж, и стук моего сердца наверняка слышали все. Уже у двери, серой, металлической я замерла.

— Я не была здесь пять лет. Я не знаю, в каком состоянии квартира, — тихо сказала я.

Матвей нежно провел рукой по моему плечу и тихо произнес:

— Может, не стоит?

— Без вас я вообще сюда никогда не решусь войти.

Мои же слова придали мне сил, и я уверенно сдернула пломбу, открыла замок и распахнула дверь. Пропустила парней и не смогла шагнуть внутрь. Они остались в темной прихожей и ждали, пока я соберусь с силами.

С глубоким вздохом неизбежности, я зашла в квартиру и щелкнула выключателем. В прихожей загорелась люстра, освещая стены и полы, покрытые толстым слоем пыли. Возле двери туалета валялась игрушечная машинка Павлика — он потерял ее, когда нас уводили. У стены стоял маленький трехколесный велосипед, а на обоях красовались кружки, сделанные фломастером.

— Я хотела сдать эту квартиру, но для этого мне нужно навести порядок и забрать свои вещи, — сказала я. — А пока только плачу коммуналку.

В квартире неприятно пахло затхлостью и пылью. Но все осталось на тех местах, что и было в наш последний день здесь. Словно кто-то поставил жизнь на паузу, и вот я, повзрослевшая, вернулась сюда. Только с кухни не доносился звон посуды и мамино пение, а в комнате не слышался бубнеж Пашки.

Сначала я прошла в свою комнату — самое безболезненное место в квартире. Светлая, просторная, она, казалось, хранила еще беззаботность моего детства. Я слышала музыку, которая играла из колонки на столе, чувствовала пружины на матрасе и запах своих сладких духов. На столе стояла фотография в рамке — я с Пашкой на руках. Протерла рукой стекло и улыбнулась. На снимке ему два года, и мы оба улыбаемся, не понимая, что скоро прекратятся и смех, и даже простые улыбки.

— Насть, давай мы вместе наведем порядок, — предложил Марк.

— В ванной должны быть ведра и тряпки, — сказала я.

Парни оставили меня ностальгировать по прошлому, и я слышала, как шумит вода, как они что-то обсуждают. Сразу запахло моющим средством и влагой.

Я оставила свою комнату и прошла в гостиную — самое страшное место в этой квартире. Застыла на пороге, и воспоминания флешбэком накрыло меня. Вот я прихожу со школы, и меня встречает Пашкин плач вместо мамы. Я заглядываю на кухню, потом к Павлику в комнату, хватаю его на руки, и мы идем в гостиную. Заходим, и видим маму на полу. Она лежала на боку, волосы упали на лицо, халат задрался. Я отпускаю брата на пол, бросаюсь к маме, кричу, переворачиваю ее на спину, а она не двигается. Дальше все было, как во сне. Звонок в скорую, приезд врачей, фонарик в глаза матери и спокойный, равнодушный вердикт.

Я встряхнула головой, прогоняя воспоминание, пытаясь сдержать подступающие слезы. Уже ничего не изменить, не вернуть, маму не оживить. Есть только мой Павлик, которого я приведу сюда. Домой.

Позади меня слышался шорох тряпок, и я медленно вздохнула. Одна бы я не справилась здесь. Я бы отмывала квартиру слезами, а не водой, и сбежала бы спустя пару минут. А пока взрослые, угрюмые парни, за которыми бегают бандиты, отмывают пыль с полок и пола, мне не хочется сбежать.

Я ушла на кухню, скинула кофту и приступила к уборке. Мусора набралось несколько мешков, но парни не тронули мои вещи. Они вытерли пыль и отмыли полы, перетряхнули кровати и забросили в стирку постельное белье. Я лишь отвечала на их вопросы, перемывая посуду.

Квартира, которая была мертвой пять лет, ожила. Здесь снова звучали голоса, шаги и шум воды. Но я была здесь не одна. Я была со своей новой семьей, с братьями не по крови, а намного ближе. Когда-нибудь мы снова соберемся здесь вместе, только уже будет слышен топот Пашкиных ножек. Он заставит играть даже хмурого Тимура, а мы будем смеяться над его ворчанием.

Спустя долгих три часа квартира была относительно чистой. Братья устало плюхнулись на стулья в кухне, пока я домывала холодильник.

— Чистого постельного белья здесь нет, придется спать без него, — сказала я. — В гостиной большой диван, двое точно уместятся. Один в комнате Пашки.

Я захлопнула холодильник и посмотрела на уставшие лица.

— Я могу вернуться в общагу, а вы оставайтесь. Будьте столько, сколько потребуется для безопасности. Здесь вас вряд ли найдут.

— Нет уж, — ворчал Тимур. — Не дала нам подраться, вот теперь будешь с нами здесь. Утром вместе на учебу поедем. А завтра я решу этот вопрос.

— Одна ты точно не пойдешь! — сказал Матвей.

— А можно я здесь насовсем останусь? — улыбнулся Марк. — Надоело с этими двумя комнату делить.

— Можно, — сказала я. — Вам все можно. А теперь давайте спать, сегодня был тяжелый день.

Братья поднялись со стульев, я посмотрела им вслед и сказала в спину.

— Спасибо! И что помогли с уборкой, и что побыли здесь со мной. И вообще….

— Сказку нам на ночь расскажи, и мы в расчете, — отреагировал Тимур.

— Пошли, я тебе сейчас такую сказку расскажу, — сказал Матвей и хлопнул старшего по спине.

Я улыбнулась, окинула взглядом чистую кухню и вернулась в свою комнату. Легла на кровать, слушая бубнеж парней, закрыла глаза и тут же заснула, хотя думала, что больше никогда не смогу спать в своей комнате без страха и слез.

Настя

Утреннее пробуждение оказалось странным. Я привыкла к общаге, и когда вместо желтой стены увидела бежевые обои, долго соображала. Потом меня на пару минут отбросило назад, в прошлое, где я просыпалась в этой комнате каждый день. По привычке подождала маму, а потом поднялась, понимая, что ждать некого.

Вчера я нашла в шкафу и перестирала свои вещи, что меня очень порадовало. Порадовалась тому, что в юности выбирала объемные вещи, а за пять лет моя фигура не сильно изменилась. И вот у меня есть пара запасных джинс и футболок. Я покрутилась возле зеркала, вспоминая себя юную и осталась довольна.

Я осторожно зашла в гостиную и не сдержала улыбку. Парни спали на диване втроем: Марк у стенки, скромно свернувшись калачиком, посередине Матвей, положив руку на грудь и с самого края Тимур, подперев щеку рукой. Безумно милые, похожие друг на друга хоть во сне. Только в жизни они были абсолютно разные, но в этом их особенность.

Они даже спали так, как отведена им роль. Самый младший у стенки, самый старший с краю, готовый в любой момент сорваться и бежать защищать всех. И посередине Матвей как связующее звено, без которого все развалится. Какие же они классные, добрые, родные.

Так не хотелось их будить, и остаться наблюдать за расслабленными, красивыми лицами, но нас ждала учеба.

— Братья, пора вставать, — сказала я.

Тимур проснулся первым и сразу соскочил с дивана, будто и не спал. Матвей сладко потянулся, улыбнулся мне и толкнул Марка, который продолжал спать. Младший заворчал, повернулся на другой бок и закинул руку на Матвея.

— Эй, можно не лапать меня! — возмутился Матвей и Марк тут же открыл глаза.

— Простите, ребят, я бы вас кофе напоила, но не рискну варить тот, у которого срок годности вышел четыре года назад, — сказала я.

Парни двинулись в ванную, и умылись, отпихивая друг друга от раковины. Забавные они такие, шумные. Я наблюдала за ними и думала — каким вырастет Павлик. На кого из них он будет больше похож характером. Пока он спокойный и добрый, как Марк. Но если братья будут в моей жизни и дальше, то наверняка научится шутить, как Матвей и хмуриться, как Тимур.

Мы приехали в институт, и разошлись с Тимуром и Матвеем в разные стороны. Я боялась заходить в аудиторию после вчерашних слов блондинки, и нерешительно застыла на входе. Марк заметил это, закинул руку на мои плечи, и завел в кабинет. Проводил меня до парты под гневный взгляд блондинки, и подошел к ней.

— Еще раз услышу что-то плохое про Настю, расскажу всем те тайны, что ты поведала мне, — сказал Марк, и я открыла рот от удивления.

— Что? — взвизгнула Полина.

— Она моя сестра и под моей защитой. И лучше тебе со мной не конфликтовать, — добавил Марк непривычно грубым, низким голосом.

Блондинка захлопала глазами, Марк принял это как согласие и ушел к себе. Такого я совершенно не ожидала от него. От Тимура, Матвея да, но не от него. Я не думала, что он может быть таким суровым и грубым. Братья продолжают удивлять меня все больше и больше, хотя казалось удивляться уже нечему.

И слова Марка подействовали. Блондинка молчала, ее подружки тоже. Он дожидался нас с Яной после пар, и мы вместе шли на следующий урок. Все, чего я так боялась, оказалось надуманным. Никто не тыкал в меня пальцем, парни из команды радостно махали мне рукой на переменах, и за весь день я ни разу не услышала унизительное слово «сирота». И пришла к выводу, что не такое уж оно и унизительное. Оно просто говорит о том, что у ребенка нет родителей, в чем он совершенно не виноват. Все дети мечтают, чтобы мама с папой всю жизнь были рядом, но судьба иногда распоряжается иначе. Мне стоит принять этот факт, и перестать бояться осуждений. В конце концов, люди всегда найдут, за что осудить — некрасивую стрижку, стремный наряд, шрам на лице или отсутствие родителей.

После четвертой пары я шла на тренировку к Матвею. Уже предвкушая встречу с ним, я почувствовала вибрацию телефона в заднем кармане. Увидела номер и резко остановилась. Быстро ответила на звонок и услышала знакомый голос:

— Настя, здравствуй. Это Валентина Николаевна. Ты можешь подойти, нужно поговорить?

Я уже быстрым шагом шла на выход из института.

— Что случилось? С Павликом что-то?

— С ним все нормально, — успокаивала меня директор детдома.

— Через десять минут буду, — сказала я, убрала телефон и побежала.

Пока бежала до детдома, старалась не придумывать причины вызова. Подрался? Его побили? Его обижают? Я торопилась, ноги подкашивались, но продолжала бежать так, как никогда не бегала. Внутри все заледенело от страха, и я готова была рухнуть на асфальт.

В детдом я не вошла, я вбежала и хотела сначала нырнуть в группу Павлика, увидеть, что с ним все в порядке, что он жив и здоров. Но в коридоре меня перехватила Валентина Николаевна, которой охрана сообщила о моем визите. Я помешкала, но пошла за ней.

Директор детдома мне всегда нравилась. В меру строгая и справедливая, она никогда не наказывала детей и даже не кричала на них. Валентина Николаевна была на своем месте, там, где и должен быть человек, любящий детей. У нас с ней всегда были отличные отношения, и она провожала меня со слезами на глазах. Благодаря таким теплым отношениям, я получила возможность видеть и забирать Пашку.

В светлом, просторном кабинете я села на стул, хотя сидеть вообще не хотелось. Я теребила лямку рюкзака и ждала, пока она начнет говорить. Валентина Николаевна села в кресло напротив меня, сложила руки на столе и посмотрела грустным взглядом.

— Пашу усыновляют, — сказала директор, и ее слова прозвучали так громко, что зазвенело в ушах.

— Что? — переспросила я в надежде, что не расслышала.

— Семья сейчас готовит документы.

— Что?! — снова сказала я и подскочила со стула. — Вы обещали, что я заберу его!

— Настя, пойми, Паша есть в базе детей, и он приглянулся одной молодой паре. Они познакомились с ним, и настроены забрать.

— Нет… — я замахала головой. — Вы не можете так поступить! Я его родная сестра, я имею первоочередное право!

Валентина Николаевна вздохнула и постучала руками по столу.

— Ты знаешь, что бюрократия эта… будь она неладна. Но, Настя, подумай лучше. Ты молодая, тебе учиться нужно, семью создавать. А Паша получит возможность жить в достатке. Потенциальные родители обеспечены, и твой брат не будет ни в чем нуждаться.

— Я его семья! — крикнула я, сглатывая слезы. — А он моя семья!

— Я понимаю, правда. Но если ты не выполнишь условия опекунства в ближайшее время, его заберут в приемную семью. — Директор вздохнула и посмотрела с жалостью. — Познакомься с ними, они понравятся тебе.

— Вы не посмеете отдать его, — сказала я и закачала головой. — Нет, вы не отдадите Павлика.

— Это не мне решать, и ты это знаешь. В любом случае, если не эта пара, то другая заинтересуется Пашей. Он полностью здоровый, умный мальчик, а такие дети редко задерживаются в детдомах. Раньше его держало то, что у него есть сестра — обычно стараются не разлучать родных, но сейчас он в базе один.

— Вы так говорите о нем, как о сыре в магазине, — сморщилась я. — Хороший товар, ничего не скажешь!

— Настя, — с укором сказала она. — Я понимаю, ты воспитала его, заменила ему мать. Но просто подумай: сможешь ли ты ему дать, то, что нужно ребенку. Я общалась с этой парой, они знают о тебе и совершенно не против вашего общения.

— Что? Не против общения с родной сестрой? Да они просто святые люди!

Она покачала головой, я отступила, наткнулась спиной на дверь и быстро ушла, вытирая лицо. Вот теперь мой мир окончательно рухнул, и я осталась только с обломками надежд. Все, о чем я мечтала, оказалось пеплом и улетало так быстро, что я не успевала ловить.

Сначала я просто шла по улице, и слова директора звенели в голове. А потом побежала. Туда, где меня выслушают, где меня поддержат и удержат от самоуничтожения. Я нуждалась в нем, как никогда.

Я забежала в институт, сразу нырнула в спортзал с надеждой, что Матвей не ушел. И, когда увидела его, сбросила рюкзак на пол, подбежала, вцепилась руками в его спину.

— Его усыновляют. Пашку забирают у меня, — с трудом выговорила я и взорвалась слезами, уткнувшись в плечо Матвея.

Рыдания выворачивали меня наизнанку, отбивались приглушенным эхом от стен пустого спортзала. Мне казалось, что я падаю куда-то в темную, мрачную бездну, забирающей меня по крупицам без остатка. И я не сопротивлялась, позволяя черной воронке засосать меня, лишить зрения и слуха. Вокруг все исчезло, оставив только боль, заполняющую каждую пору моего тела. Мир рухнул, исчез, утратил смысл. И только крепкая хватка теплых, надежных рук на спине удерживала меня в сознании.

Удивительно, как боль душевная становится болью физической, заставляя дрожать и слабеть мышцы. Тело становилось неподъемно-тяжелым, и я падала вниз уже не только сознанием, но и от подкосившихся колен. Матвей, удерживая меня за спину, сполз по стене и усадил на ноги, крепко прижимая к себе. Его нежная ладонь гладила меня по волосам, пока я громко плакала в его плечо, оставляя мокрый след на его белой футболке. Он молчал, не успокаивал, но был рядом и его уютные объятия не давали мне захлебнуться собственной болью.

Мне не становилось легче, сердце еще рвалось из груди через огромную дыру, оставленную словами директора детдома. Но слезы заканчивались, сменяясь тихими всхлипами, головной болью и рвущей на части тоской. Я прижималась щекой к плечу Матвея, представляя свою жизнь без брата, и от этих мыслей внутри все сжималось в тугой, неприятный комок. Павлик будет там, с другой семьей, и наши встречи станут зависеть от милости его новых родителей. Они не захотят сохранить прошлое своего маленького сына, подарят ему новую жизнь, а я останусь лишь тусклым воспоминанием. И мне останется только украдкой наблюдать за тем, как мой братик растет не на моих глазах.

— Я обивала пороги органов опеки, умоляя отдать Пашку мне под опеку, — я начала говорить тихим, хриплым голосом. — Но слышала только одно и тоже: не соответствую требованиям к опекунам. Меня всегда удивляло это: чужие люди подходят, а родная сестра — нет. Потом пошла по юристам, но почти все лишь вздыхали, говоря, что с опекой трудно бодаться. И только один адвокат согласился помочь…

Я перевела тяжелое дыхание, но собственные слова сжимали горло, выдавливали слезы. Они текли крупными каплями по щекам, щекотали подбородок и падали вниз, впитываясь в ткань моей кофты.

— Директор детдома считает, что в приемной семье Павлику будет лучше, чем со мной. Может, так оно и есть, но я не могу отдать его, не могу отпустить. Что я скажу ему? Что не справилась? Обещала забрать и не смогла?

И снова тяжелый, дрожащий вздох вырвался из легких, сопровождаемый медленным выдохом. Легче не становилось, но ритмичный стук сердца под ладонью заполнял пустоту внутри меня. Я цеплялась за Матвея, как за якорь, не дающий мне утонуть. Одну руку держала на его груди, второй обхватывала его спину. Тепло его тела и ровное, почти бесшумное дыхание успокаивали, дарили ту поддержку, за которой я пришла.

— Насть, разрешишь помочь тебе? — тихо сказал Матвей, и я подняла голову, чтобы посмотреть ему в глаза. — Ничего обещать не буду, но у отца связи, и есть шанс.

— Правда? — прошептала я, готовая на любой, даже самый отчаянный шаг.

— Да, — кивнула Матвей и стер слезы с моего лица. — Крохотный, но шанс.

Я верила ему, верила глазам, в которых плескалась печаль и нежность. Меня устраивал даже крохотный шанс, даже тень надежды, но, чтобы она была.

— Спасибо, — сказала я и провела кончиками пальцев по его мягкой щеке.

Матвей на мгновение прикрыл глаза от моих прикосновений, а его руки еще крепче сомкнулись вокруг моей спины. Внутри смешались все чувства, что я испытывала к нему: нежность, благодарность, любовь. И эта смесь крикнула в тот момент, когда я почти развалилась на кусочки. Но я знала — он не оставит болеть меня одну, не позволит упасть в паутину отчаяния и будет крепко держать за руку.

Я медленно, но решительно приблизила свое лицо к его лицу, и сердце застучало еще быстрее. Мягкая, теплая волна накрыла меня, защищая от той боли, что я испытывала. Прикрыв глаза, я прикоснулась к его губам и утонула в нежном, тягучем поцелуе. Матвей крепче прижал меня к себе, без слов говоря, что он здесь. Он со мной. И он разделяет мою боль, забирает ее, чтобы отдать уверенность и тихую надежду.

Матвей

Мы еще долго просидели с Настей на полу, в тишине и собственных мыслях. Я бережно обнимал ее, она лежала у меня на плече и болела. А я думал только о том, что сделаю все, лишь бы помочь ей. Даже если для этого мне придется просить отца, которого я ненавижу. Я был готов переломить гордость и самого себя, заключить любую сделку, чтобы залечить душевные раны этой сильной, но в миг сломавшейся девушки.

Потом я отвел Настю в общагу, крепко сжимая ее ладонь. Она не плакала, но я чувствовал ее боль, и мне тоже было больно. Я знал, через что она прошла и проходит, чтобы забрать брата — самое ценное в своей жизни. Настя не заслужила того, что происходит с ней и вокруг нее. Только жизнь начинает налаживаться, как судьба подкидывает новое испытание — с каждым разом все сложнее и сложнее.

Мы остановились у общаги, Настя с нежностью посмотрела на меня, и обняла, обхватив шею. Я был горд находиться рядом с ней в такие тяжелые моменты, и рад, что она приходит ко мне. Что обнимает, потому что нуждается в поддержке, и находит спасение в поцелуе. Я бы не отпускал ее ни на секунду, если со мной ей легче и не хочется плакать. Но проблему не решить возле общаги, и мне пришлось разжать руки, выпуская Настю из своих объятий.

Я хотел поехать к отцу один, но знал, что без Тимура он меня не будет слушать. Позвонил старшему, сказал, что нам нужно к родителям, и он без лишних вопросов выбежал из общаги, захватив с собой Марка. Тимур лишь коротко спросил, что случилось, но я не ответил, и в полной тишине мы доехали до родительского дома.

Отец встретил нас с равнодушным лицом, и сразу кивнул в кабинет. Братья упали на кожаный диван, а я остался стоять перед столом, переминаясь с ноги на ногу. В последний раз я требовал здесь, чтобы он оставил Настю, и вот я снова пришел, но теперь просить, и, если потребуется — умолять.

— Пап, — начал я спокойным голосом. — Мне нужна твоя помощь.

— Так, — протянул отец. — Неожиданно.

— У тебя связи, знакомства, юристы есть. Нужно помочь девушке, той самой, на которую напали твои люди. У нее брат в детдоме, и сегодня ей сказали, что его усыновляют. А она столько работала, чтобы забрать Павлушу, чуть не угробила себя жесткой экономией и высокими нагрузками.

Я посмотрел на братьев. Тимур хмурился, Марк удивленно поднимал брови. Я знал, что они поддержат меня, и это бодрило, придавало уверенности и сил, которых не хватало по дороге сюда.

— Опека требования выставляет, она не может просто так забрать брата. Работа официальная, характеристика хорошая, деньги на адвоката. Она не успевает все это сделать, — добавил я.

— У меня нет знакомых в опеке, — задумчиво сказал отец и постучал пальцами по столу.

— Но у тебя есть крутые юристы.

— А она готова оплатить этого юриста?

— С оплатой мы решим, — сказал я. — Нам нужно понимать: есть шанс или нет. И что для этого сделать.

Отец посмотрел на Тимура, потом снова на меня. Я терпеливо ждал, пока он в уме прикинет варианты, подумает, стоит ли ему помогать собственному сыну. Будь на моем месте старший, отец уже бы звонил адвокатам и поднимал на уши всех знакомых, но я никогда не был любимчиком. Я и сыном-то ему никогда не был, только братом Тимура, ребенком его жены, головной болью. Всем, но не сыном.

— Посоветоваться можно, помочь, возможно тоже, — медленно произнес отец. — Но вот мне-то это зачем?

Он пристально смотрел на меня глазами, точь-в-точь как у меня. Только в моих была мольба и желание помочь, а в его — выгода.

— Пап, она хорошая девчонка, и нас выручала, — вступил Тимур. — После нападения по нашей вине мы… должны ей.

— Да, как сестра нам стала! — добавил Марк.

Отец даже не посмотрел на братьев, продолжая ждать ответа от меня. Я был готов к этому, я знал, что он ничего не сделает просто так, даже если просят сыновья. Бескорыстная помощь — это совсем не про него. Ему точно нравилось то, что я стою перед ним без привычной дерзости и отвращения, не спорю с ним, не пытаюсь нагрубить. Он знал, что, если я прошу, значит, взамен готов отдать все, что есть у меня и даже больше. Хотел, чтобы я унижался, просил, торговался, ломался — ведь это так не по-Матвеевски. Но именно этого он и ждал от меня всю мою жизнь, как только я понял значение слова «бунт» и отказался от его правил.

— Я брошу спорт и буду работать на тебя, — сказал я заранее заготовленную фразу.

— Что? — воскликнул Тимур, но мы с отцом продолжали смотреть в глаза друг друга. Это была только наша сделка.

— Ты готов отказаться от спорта ради девушки? — уточнил отец. — От спорта, на который променял мой бизнес?

— Да, готов, — уверенно сказал я. — Стану твоим телохранителем, охраной, кем скажешь. Но помоги ей.

Отец выдавил довольную ухмылку, и в любой другой ситуации я бы скривился, нахамил, ушел, но не сейчас. Ради Насти, ради чувств к ней я готов терпеть то, что так ненавижу. И готов отказаться от любимого дела, от цели и всего, что приносило радость. Лишь бы она улыбалась и была счастлива. Я не сомневался ни секунды, и принял это решение еще на холодном полу спортзала, когда рыдания Насти разорвали мое сердце на кусочки. Раньше баскетбол был моей единственной любовью, а теперь у меня есть что-то гораздо важнее. То, что так сильно волнует меня, мешает спать по ночам, но вызывает самую счастливую улыбку.

— Смело, — сказал отец. — Не ожидал.

— Я люблю ее. Надо будет — и душу продам, — уверенно кивнул я. — Помоги ей. Пожалуйста.

Отец хмыкнул, откинулся на спинку кресла и его глаза загорелись довольным огоньком. Его власть помогла сломать еще одного сына — что может быть лучше для такого человека, как Филатов Андрей?

— Договорились, — сказал он. — Я помогу твоей девочке. А ты работаешь на меня и никуда не рыпаешься.

Я лишь кивнул. Что же, сделка с дьяволом состоялась. Он получил мою душу в обмен на пару звонков и немного своего времени. Но я ни о чем не жалел, внутри была странная пустота и осознание того, что я поступил правильно. Возможно, впервые в жизни я сделал что-то правильно. Было глупо полагать, что отец позволит мне уйти от его бизнеса. При любой возможности он бы поступил так, как поступил сейчас, забрав у меня то, что дорого. Хотя бы ради принципа, а не потому, что ему нужен я в качестве помощника.

Я молча вышел из кабинета, потом из квартиры и дождался братьев у машины, смотря на звездное небо. Я обещал, что всегда спасу ее, и я это сделаю.

— Матвей, ты с дуба рухнул? — сказал Тимур. — Ты этот баскетбол любишь больше жизни! Ты не можешь так просто от него отказаться!

— Надо было с нами посоветоваться, вместе придумали бы что-нибудь, — добавил Марк.

— Поехали, — тихо ответил я. — Уже все сделано.

В общагу мы ехали молча, я думал только о том, что придется рассказать Насте. Но сделаю я это после того, как она заберет брата, когда уже ничего нельзя будет изменить. Надеюсь, она поймет меня.

Настя

Я плохо спала ночь, утром с трудом подняла голову и с огромным усилием собралась в институт. Был ли смысл продолжать учиться, быть хорошей, если я все равно недостаточно хорошая для родного брата. Делала все на автомате, готовая то послать все к черту, то продолжать бороться.

В институте была максимально не собрана, постоянно тонула в своих мыслях о брате и ждала новостей от Матвея. Он обещал помочь, и я верила, что сможет. А если не сможет, то хотя бы будет рядом, когда я лишусь самого дорогого в своей жизни.

С момента первого дня в институте столько всего произошло, но все проблемы теперь кажутся такой мелочью. Я очень хотела увидеться с Пашкой, но знала, что эту встречу не выдержу. Сделаю хуже и себе, и ему. Если так случится, что его заберут в семью, я обязана поддержать брата, даже если рвется сердце. Должна помочь ему, пообещать, что никогда не брошу, где бы он ни был. Я всегда буду рядом, всю его жизнь.

Я не встретила ни Матвея, ни Тимура. Они словно исчезли из института, либо скрывались от меня. Но думать об этом не хотелось, как и о том, что Марк все пары был задумчивым и хмурым. Он тоже не подходил ко мне, и мы с Яной вдвоем ходили по кабинетам. Казалось, что мир вокруг меня замер, все перестали разговаривать и жить жизнь. Я слышала только собственные мысли и чувствовала огонь, пожирающий изнутри.

С трудом отсидев пары, я ушла на работу, решив, что сдаваться рано. Уже столько было сделано, что отступать глупо. Пока я не опускала руки, пока что-то делала, не позволяя боли взять надо мной верх, я жила.

Я разносила еду быстро, почти бегом, чтобы взять как можно больше заказов. Усталости не было, была только цель, и я упорно шла к ней. Если ничего не выйдет, я хотя бы не буду винить себя, что не сделала все возможное.

Смена оказалась тяжелой, и под конец ноги просто отваливались. Я отнесла последний заказ, вернула форму, и поплелась на выход. Вышла на улицу, вдохнула прохладный воздух и увидела Матвея. Он пришел за мной, пришел ко мне. В тот момент, когда я так сильно нуждалась в нем.

Я подошла к нему и остановилась близко-близко, смотря в глаза. Он улыбался, но с грустью, а его нежный взгляд действовал успокаивающе. Веселый, шумный парень стал тихой гаванью для моих бушующих эмоций. С ним я была совсем другой — не боялась быть слабой, плакать, болеть.

Подтянувшись к Матвею, я поцеловала его, потому что в его мягких губах нашла то, что так долго искала. С ним я чувствовала — мы справимся. Он не даст мне упасть, не даст отказаться от мечты. И я не просто была благодарна, я любила его. Без него, без этих приятных чувств я бы точно развалилась, и не смогла собрать себя обратно.

С усилием оторвавшись от поцелуя, от объятий и тепла, мы пошли в общагу, держась за руки. Матвей дарил мне частичку счастья, в которой я так нуждалась. Немного радости в безрадостный момент, когда мечта рушилась на глазах.

— Я поговорил с отцом, — сказал Матвей. — Он поможет. Пообщается с юристами, узнает, что можно сделать. Шанс есть.

Он не сказал: «мы решим проблему» или «брат будет с тобой», он сказал, что шанс есть. Но этого было пока достаточно.

— Матвей… — выдохнула я, даже не зная, что сказать.

— Как только будут новости, я тебе обязательно скажу. Не унывай раньше времени, хоть гарантии никакой нет, у отца сильные юристы. Найдут лазейку в законе или что-нибудь еще.

— Я никогда не смогу отблагодарить тебя за то, что ты делаешь для меня, — тихо сказала я.

— Лучшая благодарность — это твоя улыбка. Ради нее я готов на все.

Я опустила смущенный взгляд, пока глаза Матвея смотрели на меня с той нежностью, на какую способен только он. Я проиграла эту жизнь, но выиграла в лотерею, встретив Матвея. И это лучшее, что случалось за мной и единственное, за что я готова сказать судьбе «спасибо».

Мы медленным шагом шли к общаге под свет неяркой луны. Вечерняя тишина ласкала уши, и было спокойно как на темной улице, так и внутри меня. Я кидала быстрый взгляд на хмурого, молчаливого Матвея, и что-то тревожилось внутри. Но спрашивать не стала, давая ему возможность рассказать самому.

Мы свернули к гаражам, и я крепче вцепилась Матвею в руку, вспоминая нападение. Казалось, что тот страшный вечер стерся из памяти, но он спрятался в закоулках сознания и тихонько скреб острыми ногтями. Неприятная тревога скрутила желудок, и будь я сейчас одна, кинулась бежать, не глядя под ноги. С Матвеем мне не было страшно ни здесь, ни в любом другом месте. С ним я всегда и везде чувствовала себя в безопасности и под надежной защитой.

Машинально я озиралась на темный, пустой переулок, и когда от стены гаража отделилась тень, поморгала несколько раз, прогоняя образ. Но он не исчез. Тень медленно обрела черты парня в серой куртке, и двинулась на нас, заставляя сердце бешено биться в груди. По спине побежал липкий, холодный пот и утонул где-то в районе пяток.

Пальцы Матвея дрогнули, и он резко остановился, дернув меня на себя. Тихо выругался, и я даже не разобрала слова, всматриваясь в темноту гаражного массива. Медленно, разрезая полумрак, к нам двигались пятеро парней, и не было сомнений, куда они идут. Их хищные взгляды застыли на Матвее, на лицах росли неприятные, пугающие ухмылки.

— Уходи! — твердо сказал Матвей и отпустил мою руку. — Беги, Настя!

И шагнул на парней, закрывая меня от них. Я впала в ступор, наблюдая, как они хватают Матвея, как утаскивают к гаражам, и он позволяет увести себя от меня. Они скрылись в темном переулке гаражей, и страх уже не просто щекотал нервы, он обхватил меня ледяными пальцами. Послышался шум борьбы, и я вздрогнула, пытаясь найти решение. Матвей хотел, чтобы я ушла, но оставить его — значит предать и себя, и свои чувства. Я никогда не брошу его в беде, даже если он обидится, что не послушала его. Нам нужна была помощь, и я дрожащими пальцами набрала номер Тимура.

— В гаражах! — крикнула я в трубку. — На Матвея напали!!

— Бегу, — быстро ответил Тимур. — Не лезь! Уходи оттуда!

Подмога скоро будет, но стоять в стороне и ждать, содрогаясь от звуков борьбы, я не могла. Я убрала телефон, подбежала к гаражам и секунду смотрела на борьбу. Матвея били, он бил в ответ, но парней было больше, и он не справлялся. Страх накрыл меня с головой, но я тут же подавила его. Нет, не сейчас бояться. За свое я готова биться даже если силы неравны.

Я бесшумно добежала до толпы и запрыгнула одному парню на спину, зажимая его горло предплечьем. От неожиданности он отшатнулся, шагнул назад, оступился и повалился на землю. Мы рухнули вместе на бок, подняв облако пыли. Ушибленный сустав руки отозвался болью, но адреналин заглушал ее, и я схватила парня за волосы и ударила лбом об землю. Он застонал, зарычал, но подниматься не торопился. Я быстро отцепилась от него, кинулась на второго парня и сбила его с ног, повалив на землю. Драться с ними не было смысла — они сильнее даже по одиночке, но отвести некоторых от Матвея могла. Мне нужно было выиграть немного времени до прихода братьев, переключить внимание чужаков, внести хаос в их разборки.

Я слышала, как в мою сторону выругался Матвей, но адреналин заполнил уже каждую клеточку моего тела. Я чувствовала силу, мне не было страшно или больно. Внутри была чистая, неразбавленная ярость, заглушающая все инстинкты, кроме главных: помочь, защитить, спасти.

Мы валялись с парнем на земле, я цеплялась в его руки, он пытался сбросить меня, пока я целилась кулаком в лицо. Кровь гудела в ушах, и я слышала только собственное дыхание — быстрое, резкое, злое. Парень скинул меня на землю, замахнулся рукой, и я быстро перекатилась в сторону. В нос сразу забилась пыль, кусочки земли неприятно хрустнули на зубах, в руки впились мелкие камни. Я попыталась вскочить, но парень схватил меня за кофту и потащил наверх, крепко удерживая ткань пальцами. В его глазах были гнев и ненависть, но я не боялась. Я резко, как злая собака, вцепилась в его руку зубами. Парень зашипел, сматерился и разжал пальцы, а я снова рухнула на землю, выбив воздух из легких. Воспользовалась его секундным замешательством, пнула под колено, и под громкий хруст сустава он вцепился в ногу.

Я снова вскочила, на ноги, кинулась к Матвею и со всей силы толкнула еще одного парня в плечо. Он оказался на удивление крепким, и устоял на ногах. Повернул ко мне взгляд, и я невольно сглотнула от опасности в его глазах.

— Я не бью девчонок, — прошипел он. — Но раз ты дерешься, как пацан, получишь тоже как пацан.

Я успела только отшатнуться, но его тяжелая рука прилетела мне по щеке. Кожу лица охватил огонь, в ушах зазвенело, и на секунду мир утонул во тьме. Но дразнить злую собаку — не лучшая его идея, и я с отчаянным рычанием шагнула на него, замахиваясь кулаком. Он перехватил мое запястье в воздухе, издав смешок. Его забавляла моя ярость и попытки равняться силой с ним, но я не была готова отступать. Вцепилась второй рукой в его горло, и он тут же развернул меня и прижал спиной к себе. Его тяжелое дыхание падало мне на голову, что раззадорило еще больше. Никто, кроме братьев, не смел безнаказанно зажимать меня, врываться в мое пространство и трогать своими руками!

Я резко дернула руку, освобождая запястье и тут же мой локоть прилетел парню в живот. Он слегка согнулся, ослабил хватку, и я смогла вырваться, но далеко не ушла. Он снова схватил меня за руку, замахнулся, и тут же начал отступать. За его спиной стоял Тимур, и я облегченно выдохнула.

— Уйди! — сквозь зубы прошипел Тимур в мою сторону.

Я отступила, вытирая рукавом кофты с лица кровь — свою или чужую, но далеко не ушла, наблюдая за братьями с замиранием сердца. Матвей еле держался, бил слабо, и Тимур ловко оттащил от него парня. Я подбежала к нему, закинула его руку себе на плечо, не давая упасть.

— Матвей, уходи и уводи Настю! — сказал Тимур, откидывая парня.

— И оставить вас одних? Нет уж! — ответил Матвей хриплым, уставшим голосом.

— Тебе и так досталось, вали давай! Я разберусь! — рявкнул старший.

Матвей забрал руку, и взяв где-то силы, отбил Тимура от двух парней. Я вжималась в стену гаража, уже плохо понимая — кто где. Все грязные, пыльные, в крови и с разбитыми лицами. Я видела много драк, но такую — в первый раз, и это было по-настоящему страшно. Никто не сдавался, не отступал, и было невозможно понять — закончится это или нет.

Чужаки, наконец, начали выдыхаться, и почти все сидели на земле, переводя дыхание. Марк подошел к нам, отряхивая руки с абсолютно спокойным лицом. Ему словно и не досталось вовсе — лицо чистое, только костяшки пальцев разбиты в кровь.

— Это мои разборки! — грубо сказал Тимур.

— Пока ты брат мне, нет ТВОИХ разборок, — ответил Матвей, слегка пошатываясь от бессилия.

Тимур окинул взглядом поднимающихся с земли парней и повернулся к нам.

— В тот день, когда мы с Настей ездили в приют, за нами была погоня, — сказал он, и я быстро закачала головой. — Пришлось спрятаться на дачах. И там я поцеловал Настю. Это достаточная причина, чтобы ты ушел?

Матвей уперся руками в колени и посмотрел на меня, в мои испуганные глаза, ища подтверждение. Его уставшее лицо покрывали ссадины и кровь, но в глазах было странное спокойствие. Словно он до сих пор помнил нашу поездку, свой вопрос о том, что случилось в тот день, и наконец получил ответ. Ответ, который ему явно не понравился, но он догадывался. Я хотела что-нибудь сказать, оправдаться, извиниться, но слова застряли в горле. Я понимала, что не время. Не сейчас обсуждать абсурдный, глупый поступок Тимура, о котором я почти забыла. Думала, что мы так и унесем это в могилу, и никогда наша странная тайна не вылезет наружу.

— Это достаточная причина, чтобы остаться, вытащить тебя и самому надавать по морде, — прохрипел Матвей без злости.

Я аккуратно положила руку ему на плечо, и он накрыл ее своей дрожащей ладонью. Мы обязательно поговорим об этом позже, когда уйдем отсюда, когда опасность не будет нависать над братьями.

— Вот же бестолковый! — выругался Тимур. — Настя, уведи его!

— Давайте все уйдем? — взмолилась я. — Братья, пожалуйста, отступите!

— Разбежались, — фыркнул парень в серой куртке и схватил Тимура за кофту.

Парни снова двинулись на братьев, и сдаваться не собирался никто. Я со страхом смотрела на драку, мысленно умоляя остановиться. Думала, как утащить братьев, но уже снова началась потасовка. Матвей стоял рядом со мной, пытаясь достать силы из запасов, и вытирал лицо рукой.

И тут в руке одного из парней блеснуло лезвие ножа.

— Нож!! — закричала я и шагнула вперед. — Тимур!!

Парень замахнулся на Тимура, но Матвей оказался быстрее. Тратя последние силы, он схватил пацана за куртку и откинул в сторону, спасая брата. Он еле держался на ногах, но защищал старшего, и в этот момент не было места для обиды. Пока Марк отбивался от одного парня, Матвей с Тимуром делили четверых на двоих. Вместе они справлялись лучше, чем поодиночке, но по лицу прилетало всем.

Казалось, что все, парни выдохлись, и должны уйти. Но они не сдавались. Страх за братьев усилился, и я, наплевав на их приказ не вмешиваться, бросилась на одного парня, оттаскивая его от Матвея. Била его по ногам, по лицу, вкладывая в кулак всю свою ярость. Получала от него в ответ, чувствовала привкус железа во рту, но не могла больше стоять в стороне и наблюдать, как моих братьев терзают нелюди. Вцепившись в парня мертвой хваткой, с огромным трудом я повалила его на спину, сильно приложив затылком о твердую землю.

Тут же подскочила, быстро оценила обстановку, и внутри все сжалось в тугой, болезненный комок. Рядом с Матвеем оказался пацан с ножом. Его рука уже замахнулась, лезвие блестело в свете луны, и я кинулась на него. Сильно толкнула в плечо, пытаясь увести лезвие, но рука парня уже летела по инерции. Раздался оглушительный звук рвущейся ткани, следом — приглушенный стон. Снова мелькнуло лезвие, но уже в крови, и мы с парнем от моего удара повалились на землю. Матвей замер с замешательством на лице на пару секунд, потом его руки метнулись к животу, и он начал оседать на землю.

— Матвей!! — заорала я во все горло и бросилась к нему, подхватывая в воздухе.

Мы упали с ним вместе, я быстро положила его голову на землю и посмотрела на живот. Черная кофта мгновенно начала напитываться влагой, и руки Матвея безвольно упали вдоль тела. Страх и ужас сковал меня всего на секунду, но я не позволила ему взять верх надо мной. Села на колени и положила обе ладони на рану, сильно зажимая ее под хриплые стоны.

— Нет, нет, — шептала я. — Держись, пожалуйста! — не отрывая взгляда от своих пальцев закричала: — Тимур!! Матвей ранен! Срочно скорую!

Парни, услышав, что драка зашла слишком далеко, хромая начали удаляться. Тимур уже кричал в трубку, Марк упал на колени рядом со мной.

— Черт, нет, — забормотал Марк, пытаясь что-нибудь сделать. — Не может быть.

Я сильно зажимала рану, пытаясь уменьшить кровотечение. Дрожь охватила тело с такой силой, что Матвей подрагивал в такт моим рукам. Я не чувствовала ничего, кроме всепоглощающего страха, слез на моих щеках и теплой крови на ладонях. Тимур что-то говорил позади меня, кажется, предложил сменить мои руки, но я лишь отчаянно замахала головой.

Матвей был в сознании, непривычно спокойный, словно готовый к своей участи. Он смотрел перед собой, в звездное небо, медленно закрывая и открывая глаза, лишь тихо постанывая, когда я давила на рану слишком сильно. Я не была готова отпустить его, я не могла отпустить его и дать умереть на своих руках. Он важен мне, он нужен мне, — повторяла я про себя или вслух — за гулом в ушах и собственными всхлипами не очень понимала.

— Ты не посмеешь, — говорила я уже со злостью. — Слышишь? Что хочешь делай, но ты не имеешь права оставить меня!

Матвей медленно положил холодную ладонь на мою руку и тяжело, медленно дышал. Его спокойный взгляд нашел мой, и абсолютно черные в ночном полумраке глаза смотрели с нежностью.

— Тише, тише, — прошептал он и слегка сжал пальцы. — Все хорошо.

— Не отрубайся! — приказала я. — Врачи уже едут, держись!

Он держался плохо. Его глаза закатывались, тело дрожало, дыхание сбивалось, а кровь под моими пальцами не останавливалась. Я уже не чувствовала ни рук, ни саму себя, ни что происходит вокруг. В голове только одна мысль: «Живи!». Я роняла крупные слезы на его кофту, видя, что он сдается, что закрывает глаза и роняет голову на бок.

Все вокруг рушилось, исчезало, холод превратился в жар, охвативший все тело. Лицо покрылось слезами и потом, но я не могла оторвать ладони, чтобы убрать пелену с глаз, чтобы вытереть соленую влагу, попадающую в рот. Мир сузился до нас двоих: Матвея, издающего тяжелые, хриплые вздохи и меня с дрожащим шепотом: «Я люблю тебя. Ты слышишь, Матвей? Люблю тебя! Не смей умирать! Я прошу тебя, не умирай!»

Когда приехала скорая, Матвей был без сознания. Я уже кричала, рыдала, требовала его очнуться, и прыгнула за ним в машину под возмущенные возгласы врачей. Но мне было плевать на них всех. Я должна быть рядом. Сидела на кресле, смотрела, как врачи подключают датчики, закрывают рану, что-то вкалывают. Мои руки в крови Матвея дрожали, и я не знала, кому молиться: Богу? Судьбе? Маме? И лишь шептала: «Пожалуйста! Не забирай его! Я отдам все, пусть живет! Пожалуйста, помоги! Я не могу потерять его, мамочка, услышь меня!»

Настя

Больница, бегающие врачи, крики — все мелькало перед глазами, пока меня кто-то из персонала не усадил на стул. Громыхая, каталка уехала к лифту, потом скрылась за дверьми. Я не чувствовала времени, не слышала звуки, и как рядом оказались братья. Они отвели меня в туалет, помогли отмыть руки, а я лишь смотрела пустым взглядом на розовую воду. Она долго стекала в слив и чьи-то руки отмывали мои пальцы, потом лицо. Холодная вода заставила вздрогнуть, очнуться, но мысли снова унесли меня в пучину отчаяния и боли.

Все происходило как в тумане: теплое полотенце на лице и руках; горлышко бутылки, приложенное к губам; прохладная вода, стекающая в горло. В голове — звенящая пустота, в которой память обрывками подкидывала события этого проклятого вечера. Я слышала голоса Тимура и Марка, слышала свое имя, но не могла произнести ни слова.

Меня снова усадили на жесткий стул, дали выпить какую-то вонючую жидкость, после которой голова немного прояснилась. Шок еще не отпускал меня, но я начала осознавать, что происходит вокруг меня. Марк держал меня за руку и задумчиво смотрел перед собой. Тимур сидел с другой стороны, уронив голову в ладони. Он слегка покачивался, как маятник, а на его теле был напряжен каждый мускул.

Мы молчали и ждали врача. Я не понимала, сколько прошло времени — час, два или целый день. Я посмотрела на свою свободную, чистую руку, но видела кровь Матвея. Липкая, теплая, она до сих чувствовалась кожей, и я сжала пальцы, прогоняя образ.

— Он же выживет? — тихо спросила я, еле выговаривая слова.

Тимур резко оторвал голову от рук и поднял взгляд на меня.

— Конечно, — уверенно сказал он, убеждая то ли меня, то ли себя. — Ты знаешь Матвея, он там наверху заболтает всех и его назад выгонят, лишь бы не слушать.

— Матвей в детстве столько всего пережил, что ему какой-то нож, — улыбнулся Марк, продолжая смотреть перед собой.

Я снова откинула голову на стену, закрыла глаза и сглотнула слезы, но они все равно потекли по щекам. Время тянулось бесконечно и, казалось, что врач не придет никогда. Я ждала и не ждала его, понимая, что он может принести любую новость, и не только хорошую. Вздрагивала каждый раз, когда открывались двери лифта, и появлялся кто-то в белом халате. Но к нам не подходили, лишь кидали в нас испуганные взгляды, потому что мы втроем выглядели как после бойни — грязные, в крови, с синяками на лицах.

Ожидание становилось слишком тяжелым, и Тимур выхватил первого врача, что появился рядом с нами. «Ждите, идет операция» прозвучало из его уст как приговор. И мы ждали, прилипнув к стульям, и почти не шевелились.

Очередной врач, покинув кабину лифта, не прошел мимо, а остановился возле нас. Как по команде, мы подскочили и уставились на него. Лицо доктора было абсолютно нечитаемо — с таким выражением он мог говорить как о полном выздоровлении неизлечимо больного человека, так и о смерти.

— Состояние тяжелое, но стабильное. Большая кровопотеря, множество травм. Ввели в искусственный сон, в реанимации. Эта ночь будет решающей. Вам оставаться здесь нет смысла, тем более, в таком виде. Звоните в реанимацию, узнавайте о состоянии, — прозвучал без эмоциональный голос врача, как у робота.

Я отступила назад и села обратно на стул.

— Насть, поехали, — устало сказал Тимур.

— Я никуда не поеду. Я буду ждать здесь, когда он очнется.

— Тебе нужно переодеться и смыть кровь. Матвей не должен видеть тебя в таком состоянии, — настаивал он.

Марк мягко подхватил меня за талию и заставил идти. Ноги двигались машинально, тело отказывалось уходить, оставлять Матвея, пока ему плохо. Но братья уже усаживали меня в машину и везли в квартиру. По пути мы заехали в общагу, они взяли чистые вещи, ключ, который я вчера дала Тимуру и оказались в моей квартире. Все происходило как в тумане, мысли были громче внешних звуков, и я молилась. Повторяла про себя просьбу, обращалась к Матвею, и даже не заметила, как оказалась сначала в квартире, а потом в ванной. Долго стояла под душем, потом долго надевала чистую одежду.

Шок сменился пониманием, осознанием, вернулись воспоминания, перед глазами снова замелькали картинки произошедшего. Ночь прошла в слезах, в отчаянии и надежде. Братья были рядом, обнимали, успокаивали, я несколько раз засыпала на плече у Тимура, но быстро просыпалась. Даже не понимала — это сон был или отключка. Я слышала, как они звонят в больницу, потом отцу, потом снова в больницу. А я словно выпала из жизни, словно провалилась под лед, и наблюдала за другими через толстую призму.

И только с первыми лучами солнца, с уверенного «жив» по телефону, я упала без сил на диван, и пару часов мне удалось поспать. Я постоянно вздрагивала, просыпалась и тут же проваливалась снова.

Матвей

Я проснулся от противного писка рядом с собой и с трудом разлепил глаза. В горле все пересохло, болела каждая клеточка тела, и сначала я соображал, что произошло. Взгляд уставился в белый потолок, потом в белые стены. Почувствовал запах бинтов и медикаментов, вспомнил про драку, и как меня пырнули ножом. Сразу заныл бок, как напоминание о том, что не всегда все можно решить кулаками.

Рука была зажата, и я медленно перевел взгляд. На кровати, держа меня за пальцы, спала Настя. Она сидела на стуле, уронив голову рядом с моей рукой, и вцепилась в меня так, словно вырывала у самой смерти. Может, так оно и есть — я помнил, как она смело бросалась на парней, как зажимала мой живот, вдавливая его в землю. Сколько же в ней силы и отчаяния, так бороться сможет не каждый пацан.

Я смотрел на спящую Настю, и даже боль становилась слабее. Она здесь, дарит свое тепло и не дает мне уйти. Но там, на холодной земле, истекая кровью, я думал, что это все. Мне не было страшно, только за одно — если я умру, то отец не поможет Насте, а значит, вся борьба была напрасна.

Я не хотел будить Настю, продолжая смотреть на вздрагивающие ресницы, на хмурое лицо. Не шевелился, хотя затекло все тело и стоило попросить обезболивающего. Я не знал, сколько времени провел в отключке, по ощущениям — пару часов. Казалось, что вот я смотрю в темное небо, моргнул и оказался уже в палате.

Пока я наблюдал за спящей Настей, открылась дверь, и на пороге появились братья с отцом. Их облегчение на лицах говорило о многом. Я хотел попросить их быть тише, но не смог произнести ни звука из-за пересохшего горла.

Настя, услышав шорох, проснулась, подняла голову и уставилась на меня.

— Ты очнулся, — прошептала она.

Я с усилием улыбнулся ей и попытался что-нибудь сказать, но язык прилип к сухому небу, и удалось выдавить только хрип. Она разжала мою руку, налила воды и помогла мне попить. Сразу стало легче, только болело горло и вообще все тело.

Я не сводил с Насти глаз, с ее уставшего, бледного лица, ссадин и синяков на коже. Она обернулась на братьев и отца, приблизилась к моему лицу и с нежностью провела рукой по волосам.

— Как ты? — тихо спросила она, быстро обводя взглядом мое лицо. — Болит?

— Да, — честно сказал я хриплым голосом. — Все.

— Потерпи немного, — сказала Настя и аккуратно поцеловала в лоб. — Я найду врача. Тебе сделают укол.

Я смог лишь кивнуть, разглядывая мокрые глаза перед собой. Настя еле сдерживала слезы, и от этого мне становилось только хуже. Она приблизилась к моему лицу, уперлась лбом в мой лоб, и на мою щеку упала ее слеза.

— Не смей больше уходить, понял? — прошептала она дрожащим голосом.

— Не уйду, — пообещал я и провел пальцами по ее щеке, стирая слезы.

Настя выпрямилась, быстро вытерла лицо рукавом кофты и шагнула на выход.

— Насть, давай я тебя домой отвезу, отдохнешь хоть немного? — сказал Тимур, и я кивнул.

— Нет, я не уеду, — ответила Настя. — В коридоре подожду.

Уже у двери она посмотрела на отца, поздоровалась с ним, и он кивнул в ответ. И только дверь за Настей закрылась, отец посмотрел на меня таким взглядом, какого я никогда не видел. В нем читалось беспокойство, и это было странно. Никогда не думал, что он может так на меня смотреть — как настоящий родитель. Он сел на стул рядом с кроватью и откинулся на спинку.

— Это та самая девочка, из-за которой весь сыр-бор? — спросил отец, и я кивнул.

— Она спасла его, пап, — сказал Тимур. — Оттолкнула пацана, и нож не задел важные органы. И вообще… Мне позвонила при нападении, потом отбивала пацанов от Матвея, рану зажимала. Если бы не Настя, все закончилось бы по-другому для нас всех.

— Прекрати, Тимур, — застонал я. — Не напоминай. Если бы меня не пырнули, я бы там со страху помер, видя, как она кидается на этих ублюдков. Она сумасшедшая просто.

— Три дня ты здесь валяешься, и она от тебя не отходит, — сказал Марк. — Насильно кормить приходится.

— О боже, вы меня пришли навестить или добить? — снова застонал я.

Отец улыбнулся. Не ухмыльнулся, а именно улыбнулся с теплом, и я уже подумал, что все-таки умер.

— Пап, что с этими парнями? — спросил Тимур.

— Я на всю их шайку заяву накатал, и они смылись. Мои друзья в полиции поищут их, но, думаю, они больше не появятся. Одно дело пугать, другое покушение на убийство. За особо тяжкие им светит хорошая статья, и возвращаться сюда абсолютно не выгодно.

— Но придут другие, — сказал я.

— Может быть, а может и нет. Там уже по факту будем решать.

Я хмыкнул. Чтобы отец решил проблему, нужно было подставить своих сыновей, довести до того, что произошло. Если бы не мое голубоглазое чудо, лежал бы я сейчас не в койке, а сырой земле. И ради чего? Чтобы найти повод избавиться от авторитетов?

— Что у меня? — тихо спросил я, со стоном меняя положение тела.

— Ножевое, два ребра сломано, сотрясение, ушибы. Полный набор, — сказал Тимур. — Переливание делали.

— Надеюсь, не вашу кровь? — хмыкнул я и схватился за ребра со стоном. — А то стану таким же занудой, как вы.

— Нет, донорскую, — улыбнулся Марк. — Но вы посмотрите на него — чуть не помер, а язвить не разучился.

— Не дождетесь. Я пока в отключке был, много новых шуток про вас придумал.

Отец издал короткий смешок, и я с удивлением посмотрел на него. Неужели я правда услышал это?

— В следующий раз приеду с мамой, — сказал отец. — Сегодня не пустил ее, она там на успокоительных сидит. Позвони ей и скажи, что ты жив.

Он поднялся и посмотрел на нас с легкой улыбкой.

— Таких люлей я еще от нее никогда не получал. Ваша мама в гневе хуже твоей девчонки.

Я хотел сказать, что это заслуженно, но промолчал. Изменит ли что-то произошедшее, или мы так и будем подвергать себя риску, я не знал. Я помнил про свое обещание, и теперь на разборки придется ходить с Тимуром — хочу я этого или нет. Отныне свои хотелки придется засунуть в задницу и впервые за двадцать лет стать покорным, послушным сыном. Надеюсь, отец хотя бы восстановиться даст перед новым заданием.

— Я уехал, у меня дела, — сказал отец и повернулся ко мне. — Поправляйся, сын.

— Сын? — уточнил я, открыв рот.

— А кто ты? Дочь что ли? — хмыкнул он и ушел.

Оказывается, нужно было оказаться в лапах у смерти, чтобы отец вспомнил, что я ему сын. И почему я раньше так не сделал?

— Мы тоже пойдем, отдыхай, — сказал Тимур. — Вечером зайдем еще.

— Тимур, задержись на минутку, — попросил я.

Старший подошел к кровати, зная, о чем я буду говорить. Я дождался, пока Марк закроет дверь, и посмотрел на брата. Хотелось бы мне забыть слова, услышанные в этих проклятых гаражах, но я помнил их. И то, как они задели меня. Тот день отчетливо стоял перед глазами: виноватый вид Тимура, молчание Насти. Она почти убедила меня, что ничего не произошло, и я отпустил ситуацию. Иногда думал об этом, но отталкивал от себя неприятную мысль. Оказалось, что они носили общую тайну, зная, насколько она не понравится мне.

Но, оказавшись на больничной койке, увидев страх Насти, меня отпустило. Она со мной, она рядом, и пусть меня дико злит поступок Тимура, я был готов простить.

— Когда ты поцеловал Настю, она ответила? — спросил я, глядя в глаза брата.

— Нет, — уверенно сказал он. — Это была ошибка, Матвей. Но понял я это уже поздно, когда все произошло. Она тебя любит, и я ни за что не буду лезть в ваши отношения.

— Зачем ты это сделал?

Тимур медленно вздохнул и посмотрел виноватым видом. И я верил, что он делает это искренне, а не чтобы успокоить меня.

— За нами погоня была. Я хотел ее высадить, но она отказалась. Упертая, блин, — цокнул Тимур. — Не хотел подставлять Настю, ей и так досталось из-за меня. Переволновался… Она так близко оказалась.

Я кивнул, слушать это было не очень приятно, но справлюсь. Важнее то, что она не ответила, не поддалась, хотя у нас даже отношений не было.

— Но она тебе нравится? — тихо спросил я.

— Я думал, что да. Но когда она пыталась тебя спасти, когда просила не умирать, шептала признания в любви, я понял, что она ведь как сестра нам стала. И если у вас все получится, я буду только рад. Честно. Я ни на что не претендую, ругаться с тобой не хочу и надеюсь, что ты долго не будешь злиться на меня за этот поступок.

— Я не злюсь, — честно сказал я. — Хорошо, что у нее был выбор, я же задавил Настю своей заботой, а тут ты — сильный, наглый.

— Она выбрала тебя и правильно сделала. Вся эта любовь не для меня.

Тимур похлопал меня по плечу и быстро ушел. Я правда не злился. Возможно, этот поцелуй дал Насте что-то понять, подтолкнул и теперь у нас все будет по-настоящему. А неприятный образ постепенно покинет мою голову, как и дикая ревность к брату.

Настя

Братья снова заставили меня есть и пить кофе. Пока у Матвея в палате был врач, я сидела в столовой и без аппетита впихивала в себя еду под пристальный взгляд Марка и Тимура. Несколько раз порывалась отодвинуть тарелку и убежать, но разве они позволят? Чуть ли не с ложки кормили и не успокоились, пока тарелка не опустела. Потом пообещали связать и увезти домой отсыпаться, если вечером я не уеду сама, и пришлось согласиться на добровольный отъезд.

Наконец, мне удалось избавиться от назойливых братьев, и вернуться к Матвею. Отец оплатил ему отдельную палату со всеми удобствами и привилегиями, и врачи разрешали мне находиться здесь постоянно. Я ждала, когда Матвей очнется, слушала писк приборов и постоянно держала за руку, боясь, что он уйдет. И хотя, по словам врача, угроза миновала, страх не отпускал все эти дни.

Когда я первый раз пришла к Матвею в реанимацию, чуть не грохнулась в обморок уже на пороге. Он лежал под тонкой простыню, обвешанный проводами и датчиками, а изо рта тянулась трубка. Лицо было бело-синим, руки безжизненно лежали вдоль тела. Я не узнала его, думала, что ошиблась палатой, очень надеялась, что ошиблась. Потом держала его руку, умоляя очнуться. Но он не просыпался, даже не дрожали веки. Смотреть на него было по-настоящему страшному, и сдерживать слезы я не могла.

Из реанимации меня быстро выгнали, и я сидела в приемном покое, не позволяя братьям увезти меня домой. Только на второй день с Матвея сняли датчики и вытащили трубку. Отец договорился с врачами, и мне разрешили оставаться в палате даже с ночевкой. Я разговаривала с Матвеем, гладила по руке, по лицу, целовала в щеку, показывая, что я здесь. Я рядом. И буду рядом столько, сколько потребуется.

Я встряхнула головой, прогоняя из головы страх, что был со мной эти дни, и осторожно, бесшумно зашла в палату, думая, что Матвей спит. Но он не спал. Смотрел на меня и улыбался с той нежностью, что мне так нравится. Врач уже сделал ему обезболивающий укол, и я очень надеялась, что ему стало лучше.

Я сидела на стуле и смотрела на Матвея. Он жив, он в сознании и даже набирается сил. На бледном лице появились краска, глаза блестели озорным огоньком, который я так любила. Мы пережили самое страшное, оставив это позади и в памяти, откуда образы буду уходить еще много времени.

— Езжай домой, — сказал Матвей. — Выглядишь очень уставшей.

— Я не могу, — тихо ответила я. — Хочу быть с тобой.

— Тогда иди ко мне. — Матвей приподнял одеяло, я скинула обувь и нырнула к нему.

Аккуратно легла на его плечо, не задевая повязки, он обхватил меня рукой и накрыл нас одеялом. Тепло его тела оказалось таким теплым и приятным, что глаза сами по себе начали закрываться. Усталость, стресс, бессонные ночи легли на меня плотным покрывалом, и бороться со сном больше не было сил. Я положила ладонь на его грудь, провела пальцами по горячей коже и сразу уснула, так и не успев ни о чем подумать.

Я проснулась от шепотов и сдавленных вздохов. Повернула голову в сторону двери и увидела, что к Матвею снова пришли братья, отец и мать. Она с любопытством смотрела на меня, а я на нее. Красивая, молодая женщина с волнистыми волосами и легким макияжем на лице. Глаза серые, хоть как-то разбавляли концентрацию черных глаз в палате. Я столько слышала о ней, ела ее печенье, но увидела в первый раз.

Я вылезла из объятий Матвея и потерла глаза, прогоняя остатки сна.

— Здравствуйте, — сказала я и поднялась. — Я Настя, и я подожду в коридоре.

— Останься, — отреагировал отец, и я замерла у кровати. — Я общался с юристами по поводу твоего брата. Сейчас есть один вариант остановить процесс усыновления.

— Какой? — медленно произнесла я.

— Я приведу твоего отца, и он обратится в опеку, заявит о своих правах на твоего брата. Нам достаточно создать видимость его появления, о чем сообщат семье, и они наверняка откажутся забирать Пашу. Дальше мы уже будем добиваться согласия на передачу под твою опеку. Для этого тебе придется пообщаться с твоим отцом. Согласна на это?

Я закусила губу, раздумывая. Но выбор был очевиден.

— Если бы был хоть какой-нибудь другой вариант, а не общаться с человеком, который бросил нас, который ушел, заставив мать тащить двух детей, что… — я сделала глубокий вздох и выдохнула через сложенные трубочкой губы. Почувствовала, что Матвей берет мою руку и сжала его пальцы. — Что сгубило ее, я бы выбрала его. Любой другой вариант. Но если выбора нет, то и у меня его нет. Ради брата я согласна.

От моих слов мама, что шла к Матвею, остановилась и посмотрела с жалостью в глазах.

— Только я не знаю, где он. Когда умерла мама, его пытались найти, но либо не нашли, либо он отказался. И его лишили родительских прав. Я даже не знаю — жив ли он.

— Жив, — сказал отец братьев.

На самом деле, мне было никак от этой информации, потому что мой отец давно умер для меня.

— Готовь документы, сделаем тебе официальное трудоустройство. Тимур возьмет характеристику в институте. Будем пробовать обращаться в суд.

— Сколько будут стоить услуги юриста? — тихо спросила я, вспоминая о том, какую сумму я накопила.

— Пока не знаю, но там разберемся.

— Спасибо, — искренне сказала я. — За то, что помогаете и за то, что воспитали таких хороших людей.

Я повернулась к Матвею, посмотрела на его нежную улыбку. Мне так не хотелось уходить, но с ним были родные, а я нужна брату. Наклонилась к нему, оставила поцелуй на его губах.

— Я пойду, ладно? На работу. Я утром приду.

— Насть, тебе отдохнуть нужно, — спорил Матвей.

— Потом отдохну, когда ты поправишься и Павлика заберу.

Не давая отговорить себя, я попрощалась с родителями, попросила братьев не оставлять Матвея, и быстро ушла. Я должна была выложиться по максимум, пока мне помогают забрать брата, нужно копить деньги. Я не могу допустить того, что процесс будет запущен, а потом остановлен из-за отсутствия денег. Тем более, пройти испытание встречей с отцом, а потом так глупо проиграть.

Но на работу выйти не удалось. Руководство, увидев синяки на моем лице, запретили выходит на смену. Потребовали привести себя в порядок, и возвращаться. От отчаяния я пнула стул, а потом быстро ушла. Не хотела, чтобы Матвей видел меня в таком состоянии, и вернулась в общагу. Оставался только один вариант — разменять квартиру, взять поменьше, а разницу потратить на адвоката.

Я мысленно прощалась с квартирой. Это все, что у меня осталось от мамы, от беззаботного детства. Но Павлик дороже. Я сделаю все, чтобы он был со мной. Я едва не потеряла Матвея, и эти дни только и думала о том, что жизнь забирает у меня слишком много. Все, что я так люблю, ускользало сквозь пальцы, оставляя после себя пустоту. Теперь, зная, что Матвей вне опасности, я готова вернуться к той борьбе, что идет уже больше трех месяцев.

Настя

Я снова заснула в объятиях Матвея и проснулась уже утром, когда в палату зашла медсестра. Она сделала ему укол и снова тихо удалилась, сказав, что скоро принесут завтрак. За окном стучал дождь, и вылезать из-под теплого одеяла совсем не хотелось. Я была готова остаться здесь на весь день, проваляться в кровати рядом с Матвеем, болтать с ним, целовать и держать за руку. Но меня ждала встреча с еще одним любимым мужчиной, и только это могло заставить меня встать.

— Не уходи, — заворчал Матвей на мои попытки встать и крепче прижал к себе.

— Я к Павлику сегодня, — сказала я и перестала сопротивляться.

— Позавтракай со мной этой невкусной больничной едой и пойдешь.

— Я говорила, что ты неженка? — улыбнулась я.

— А я говорил, что могу защекотать тебя, чтобы ты не обзывалась?

И впился пальцами в ребра, заставляя меня визжать, вырываться и смеяться.

— Ладно, я пошутила, — сквозь смех сказала я, и Матвей разжал пальцы. — Тебе лучше?

— Когда ты со мной, мне совсем хорошо. Еще бы встать разрешили, а то у меня уже пролежни.

— Лежи и не ворчи, — сказала я, принимая поднос от милой женщины в белом колпаке.

На подносе стояла тарелка с молочной кашей, теплый чай и бутерброд с сыром. Я взяла ложку, зачерпнула кашу и поднесла Матвею. Он сморщился, но поел. Мы разделили с ним завтрак, я унесла поднос и, быстро чмокнув в губы, убежала за братом.

Я думала об игре, о том, что Матвей предложил стать капитаном. В прошлый раз мы с трудом одолели соперников, работая в паре, а сейчас его не будет. Я была абсолютно не уверена в себе, но мысленно настраивалась на то, что должна победить. Ради него, ради его цели, чтобы он мной гордился. И чтобы перестал рисковать жизнью, работая с отцом.

Последняя стычка показала, что там действительно все серьезно. И то, что Матвей сейчас лежит в больнице со швами на животе еще раз доказывает это. Поэтому у меня нет права проиграть. Будет чертовски сложно, но я должна сделать это. Должна спасти его, как он спас меня.

Я шла и мечтала о спокойной жизни, о том, что нам не придется бороться ни за свободу, ни за победу. Что мы вечерами будем гулять с Павликом, а потом вместе ужинать в нашей квартире. Возможно, будем ходить в гости к родителям Матвея, и его мама закормит брата печеньем.

Я забрала Пашку, и он снова начал искать глазами Матвея. Выбежал в его кепке, и я с улыбкой вспомнила тот день, когда братик выложил всю правду о нас. Тогда это казалось таким страшным, а сейчас обо мне знают все, и абсолютно плевать на это.

— Он заболел, Паш, — сказала я. — Не придет.

— А я ему рисунок нарисовал, — грустно произнес Павлик и достал сложенный листок из кармана.

На рисунке был изображен кто-то, судя по всему, Матвей, с мячом в руке.

— Мы можем сходить к нему отдать рисунок. Только ненадолго, и он не сможет с тобой играть.

— Да! — воскликнул Пашка и потащил меня за руку.

Павлик пер, как танк, даже не зная, куда идти. Мне приходилось менять направление движения, и он снова тащил меня вперед, очень торопился и боялся опоздать.

В больнице его пыл неумного поубавился — Павлик побаивался врачей, а тут их было так много, что он уже не рвался вперед. Дал почистить обувь, надеть бахилы и халат. Потом мы поднялись на второй этаж и зашли в палату.

С Матвеем были братья, но увидев нас, он чуть не подпрыгнул на кровати от радости. Павлик бросился к нему, но я остановила.

— Паша, аккуратно подойди и не кидайся.

Матвей похлопал по кровати рядом с собой, и Павлик осторожно сел. Протянул рисунок и замер в ожидании. Матвей расправил листочек и улыбнулся.

— Одно лицо, — сказал он. — Классно, мне нравится. Как дела, чемпион?

— Хорошо, — пробормотал Пашка и уставился на братьев. Потом снова посмотрел на Матвея, и снова на парней. — Вы похожи.

— Это мои братья, — сказал Матвей. — Иди, познакомься.

Павлик спрыгнул с кровати и подошел сначала к Тимуру. Тот протянул ему руку.

— Тимур.

Павлик крепко сжал ладонь и посмотрел на Марка.

— А я Марк. И я тоже младший, — сказал он.

Парни с любопытством разглядывали брата: они столько о нем слышали, но увидели в первый раз. Может, думали, он будет диким, все-таки в детдоме с малых лет, или агрессивным, как я. Но Пашка совсем не такой. Его детдом еще не успел сломать, и выглядел он совсем как обычный ребенок.

Мне так и не удалось утащить Павлика, потому что братья начали говорить, что я плохая сестра, раз пытаюсь выгуливать брата под дождем. Требовали остаться, потом Марк с Тимуром увели Пашку в буфет, откуда вернулись с кучей вкусняшек. Играли с ним в камень-ножницы, отгадывали его загадки и слушали рассказы. Пока братья развлекали Павлика, мы с Матвеем обсуждали игру. Он рассказывал о расстановке сил, о команде, с которой предстоит соревноваться. И чем больше он говорил, тем сильнее я нервничала. Мы разрабатывали стратегию, рисовали на листочке возможные варианты, и полностью погрузились в предстоящую игру.

— Я не справлюсь, — сказала я и уронила голову на кровать. — Я не смогу. Ты в этом много лет, и пытаешься научить меня за пару дней.

— Справишься, — уверенно сказал Матвей. — А если будет проигрыш, ничего страшного.

— Как это! — воскликнула я и подняла голову. — Очень даже страшно.

— Нет, — улыбнулся он. — Это всего лишь игра. Я уверен, ты сделаешь все, что нужно, и сделаешь это правильно. Но проигрыш — не конец света.

— Тебе придется ждать целый год до очередной попытки, Матвей! Снова проходить все этапы, а сейчас ты на финишной прямой.

Я не понимала, что происходит. Где горящие глаза того Матвея, что часами проводил на поле? Где его стремление, его воля и желание победить, несмотря ни на что? Сейчас он выглядел так, будто сдался. Проиграл еще до того, как начал играть. Он не верил в победу, он не ждал ее. Но почему? Я не думаю, что он не верит в меня — это точно не про него. Он всегда верил в меня больше, чем я сама.

Время шло быстро, но Павлик упорно отказывался возвращаться в детдом, умоляя остаться еще чуть-чуть. Пришлось позвонить воспитателю и отпросить брата еще на два часа. Я знала, что чем дольше он здесь, тем сложнее будет прощаться. Но он сдружился со всеми братьями, и бегал между ними, то играя, то болтая. У Павлика никогда не было отца, никогда с ним не играли старшие товарищи, и он хотел заполнить этот пробел за два часа. Несколько раз падал головой Матвею на грудь, требуя ласки, как котенок. Потом снова убегал к парням, и так до бесконечности.

Но реальность слишком жестока, чтобы всегда все было хорошо. И мне пришлось настойчиво сказать Пашке, что нам пора. Он обнял Марка и Матвея, и Тимур отвез нас в детдом. Снова долго прощание, просьбы забрать его и рвущееся сердце.

Заберу. Я обязательно заберу тебя, милый.

Настя

Я стояла в коридоре и рассматривала рисунки на стене. На этот раз это были не птицы, а собаки. Кривые, в странных цветах, но заботливо выведенные детской ручкой. Не было только собаки в сердечке — маленькую Катю забрали домой, и теперь некому рисовать такие романтичные рисунки в стенах этого мрачного дома.

Павлик с громким криком выбежал ко мне, и я подхватила его на руки. Сначала обнимала, гладила по спине, а потом сказала:

— Собирайся.

— Куда? — радостно воскликнул Павлик.

— Домой, — улыбнулась я, но по щеке сбежала слеза. От счастья. От того, что я наконец-то произнесла это слово.

— Домой? — переспросил брат.

— Да. Больше ты сюда не вернешься. Бери свои вещи, я жду тебя.

Павлик громко вскрикнул, тут же умчался в комнату, и выбежал обратно, по пути натягивая брюки. В руках — куртка и кепка. Я помогла ему одеться, с трудом попадая пуговицами в отверстия. Павлик радостно подпрыгивал, ему не терпелось сбежать отсюда, как и мне.

Процесс опекунства еще не завершен, но мы на пути к этому. Юристы Андрея Викторовича добились того, чтобы я смогла забрать Павлика, не дожидаясь получения официальных документов. Нам предстоит поддерживать статус нормальной, благополучной семьи, выдерживая постоянные визиты опеки, но мы справимся. Главное — мой маленький братик теперь со мной.

Его ждала обновленная комната — братья помогли мне сделать ремонт на те деньги, что я копила на адвоката. Андрей Викторович не взял с меня ни копейки, сказав, что с родни он денег не берет. Эта фраза легла исцеляющим бальзамом на мою душу, и я лишь смогла обнять отца братьев, потому что эти люди сделали для меня очень многое.

Я держала брата за руку, он улыбался, а я во второй раз прощалась с этим местом. На этот раз окончательно.

За воротами нас ждала машина. Увидев Матвея, Павлик побежал к нему, обнял за ноги и запрыгал, как мячик.

— Прости, чемпион, на руки не могу взять — злой врач не разрешает, — сказал Матвей и сел на корточки.

— Зато я могу! — сказал Тимур и подхватил Пашку.

Брат засмеялся, завизжал и продолжал веселиться, пока Тимур пристегивал его ремнем в машине. Павлик светился, улыбался так широко, как никогда не улыбался. И я была счастлива видеть его таким.

— Ничего не знаю, родители ждут на ужин. Так что сначала к нам, потом домой, — сказал Тимур.

— А где мы будем жить? — спросил Павлик.

— Там, где мы жили раньше, — сказала я. — Пойдешь в новую школу, у тебя будут новые друзья. Теперь у тебя все будет новое.

Павлик радостно заболтал ногами в предвкушении того, что его ждет новая жизнь. Больше никакой дележки еды, унижений и драк. Никаких суровых взглядов воспитателей и одиноких вечеров. Теперь я буду с ним. Мы все будем с ним.

— Матвей с нами будет? — воскликнул Павлик.

— Он будет часто приходить в гости со своими братьями, — улыбнулась я.

— Да заберите вы его уже, — ворчал Тимур. — Он как с больницы вернулся, кряхтит как старый дед.

— Старый тут только ты, — отреагировал Матвей.

— Я всего на год тебя старше.

— На год и два месяца, если быть точнее.

Я улыбалась, слушая их перепалку, и готова была слушать вечно. Всего пару месяцев назад у меня был только один мужчина и кучу комплексов. А теперь у меня кучу мужчин и ни одного комплекса. Потому что рядом с Филатовыми, со всей их семьей я чувствовала себя дома.

Родители приняли меня, как дочь, и я никогда не думала, что у меня появится настоящий отец и вторая мама. А еще два дополнительных брата, и человек, которого я безумно люблю.

Они говорят, что я изменила их. На самом деле, это они изменили меня. Перевернули всю мою жизнь, которая, казалась, уже на дне. Помогли вытащить брата, дали работу, стали моей опорой и броней. Научили благодарить и принимать помощь без страха. И много чего еще сделали эти черноглазые братья, ворвавшиеся в мою жизнь, как исцеляющий ураган.

Сидя на их кухне, в окружении Филатовых и Павлика, я счастлива. И я обрела не просто дом, о котором мечтала последние пять лет, я обрела семью. Настоящую. Любящую. Самую лучшую.

«Мама. Я знаю, ты видишь. Мы дома. Мы вместе. Спасибо тебе».