Алёна Шахнина Новенькая

Глава № 1 Лера

Опаздываю на первый урок в новой школе — вот так непруха. Мне плевать, конечно, но не хочется сразу привлекать к себе внимание, которое мне абсолютно не нужно. Тороплюсь так, что почти бегу, чувствуя липкий пот на спине. Как специально, ярко светит солнце, намекая на то, что в школу я приду злая, красная и мокрая.

Забегаю в школу, но останавливаюсь на вахте возле турникета — карту мне еще не выдали, звонок уже прозвенел, и что делать дальше я вообще не понимаю. Строгая бабуля на вахте сверлит меня взглядом, я со вздохом достаю документ о зачислении и сую ей под нос.

— Новенькая. Карту еще не выдали. Пропустите, — быстро и сбивчиво говорю я.

Вахтер неспеша надевает очки, встряхивает листок и впивается в текст. Читает долго, даже слишком долго, будто там написано на иностранном языке. Потом она так же неторопливо подходит к доске с расписанием и ведет по ней пальцем.

— 11 б сейчас в 302 кабинете на третьем этаже, — говорит она. — Иди.

Прихрамывая, ковыляет к турникету и наконец пропускает меня. Я толкаю металлическое ограждение и быстро иду к лестнице. Урок идет уже десять минут, и мое появление будет триумфальным.

Подхожу к кабинету, вытираю потную ладонь о черные брюки и стучусь. Тишина. Приоткрываю тяжелую деревянную дверь и засовываю голову в образовавшуюся щель. Возле доски стоит учитель — по возрасту чуть старше меня, но одета, как секретарь в строгий костюм и белую блузку.

— Здрасьте, — говорю я. — Краснова, новенькая.

— Да, заходи, — кивает учитель и я, не глядя на класс, захожу в кабинет.

Меня встречает тишина. Кажется, что в классе никого нет, но краем глаза замечаю лица. Чувствую устремленные в меня взгляды. Господи, хоть бы только без этих глупых представлений классу. Как вспомню эти несуразные «Ребята! У нас новый ученик. Ее зовут Валерия. Принимайте в коллектив», а потом тупые хлопки, в дрожь бросает. Еще и полным именем! А я ненавижу, когда меня называют полным именем.

— Присаживайся на свободное место, на перемене подойди ко мне, — говорит учитель, и я облегченно вздыхаю.

Поворачиваюсь к классу, быстро сканирую кабинет на наличие свободной парты и нахожу ее. Смотря строго перед собой на старый деревянный шкаф у стены, дохожу до парты и падаю на стул. Надо было хоть спросить — какой урок. Да какая разница? Достаю чистую тетрадь и ручку — этого достаточно.

В классе все еще тишина. Все еще смотрят на меня. Как же бесит это внимание! И почему каждый раз одно и тоже? Я уже в шестой раз меняю школу, и в шестой раз прохожу этот ритуал посвящения в одноклассники. То есть пытку взглядами. Неужели так трудно не смотреть? Мне вот лично плевать, когда приходят новенькие, пусть хоть с горшком на голове.

Утыкаюсь взглядом в учителя и доску, пытаясь вникнуть в тему. Последний раз я была на уроке две недели назад и, похоже, снова в числе отстающих, потому что написанное мелом на зеленой поверхности мне совершенно не знакомо. Опять придется нагонять, брать дополнительные материалы. Как же надоели эти переезды и новые школы!

Я не задержалась ни в одной школе дольше двух лет. Только в шестом и седьмом классе мне почти повезло — я ровно два года была на одном месте. И думала, что это все, что мы остановились и больше не уедем. Но нет, у родителей, а точнее, у отца-военного совершенно другие планы. В восьмой класс я шла уже в другом городе, безумно скучая по своим друзьям. С тех пор у меня есть правила — не заводить дружбу, не привязываться, не привыкать. Нет гарантии, что мы не сорвемся с места в середине учебного года. Такое тоже бывало, когда меня практически выдирали с уроков со словами, что нам пора.

Громкий звонок на перемену заставляет меня очнуться от собственных мыслей. Я медленно кладу пустую тетрадь и ручку в рюкзак, поднимаюсь с парты и подхожу к учителю.

— Меня зовут Елена Викторовна, — говорит учитель. — Я твой классный руководитель.

Я киваю, всматриваясь в нее. Молодая — лет двадцать восемь на вид, с темными волосами, собранными в хвостик. Ни капли косметики на лице, но она и без нее хорошенькая. Наверняка старшеклассники уделяют ей много внимания.

— Елена Викторовна! — раздается за моей спиной громкий, грубый голос, и я вздрагиваю от неожиданности.

Не оборачиваюсь, мне не интересно. Но обладатель этого голоса останавливается за моей спиной и дышит мне в затылок. Я чувствую его и это крайне раздражает. О том, что такое личное пространство, он явно не в курсе.

— Что, Даниил? — устало спрашивает учитель.

— У меня игра завтра, я не приду в школу, — говорит он.

— Я помню, ты говорил, — отвечает учитель.

— Я напоминаю, а то вы опять меня искать будете, нервничать, переживать, — с усмешкой говорит он.

— Иди на урок, Кириллов, — останавливает его учитель.

Но он не уходит. Он смотрит на меня, как хищник на добычу. И хотя у меня нет глаз на спине, это и так понятно. С трудом подавляю желание сделать шаг назад и наступить этой наглой морде на ногу. Вместо этого сильнее вжимаюсь бедрами в учительский стол, забирая мои личные сантиметры назад. Наконец, он перестает дышать на меня и, тяжело ступая по полу, выходит из кабинета.

— Это староста класса, Даниил, — говорит мне Елена Викторовна и добавляет с улыбкой: — И моя головная боль.

Я понимающе киваю. Ничего нового: типичный выскочка — по голосу и тону слышно. Тот, кто занятия спортом считает своим высшим достижением. Я даже не видела его лица, но догадываюсь, что он явно из тех, кто пользуется популярностью. И завышает себе цену. Насмотрелась на таких.

Учитель протягивает мне расписание, и я фотографирую его на телефон. Протягивает карту для турникета.

— Напиши свой номер телефона, добавлю в группу, — говорит она и протягивает листок.

Я быстро пишу цифры и ухожу под звонок на урок. В кабинет уже вваливается другой класс, и мне приходится расталкивать шпану, чтобы снова не опоздать. Но, конечно, прихожу последняя, и опять приходится терпеть на себе чужие взгляды, искать свободную парту и делать вид, что я никого не замечаю вокруг себя. В этот раз хотя бы не полная тишина: кто-то болтает, кто-то кашляет. Не у всех долго держится интерес к новенькой.

Радует только одно — последний год. Потом поступлю в институт, поселюсь в общаге и пусть родители кочуют по стране без меня. Я наелась этих переездов, новых домов, новых людей. Вся жизнь мелькает перед глазами, как кадры в телевизоре. Мама тоже не рада этому, но выбора нет — не бросать же отца из-за его дурацкой работы. Ходят слухи, что не все военные живут, как вечные кочевники, но, видимо, нам сильно повезло.

Отец всегда говорит: «Зато ты почти всю страну посмотрела. Другие только мечтать об этом могут». Но он не понимает, о чем я на самом деле мечтаю. О корнях, которые могу пустить в одном городе, в одном доме.

Каждый переезд — это не только сбор вещей, это еще и расставание. С друзьями, со школой, с домом. Я должна уже привыкнуть к этому, но не могу.

Глава № 2 Даниил

География. Как же я ненавижу эту нудную столетнюю училку с ее нудной географией. Еще и потом несет от кого-то — наверняка от Гришина, он вечно забывает свои волосатые подмышки мазать. В классе жарко и приходится махать на себя тетрадкой, чтобы тоже не начать вонять. Помогает плохо.

Смотрю по сторонам, на доску, на учителя, на всех подряд. Тоска…

Пытаюсь думать о завтрашней игре — слабый противник, наверняка разгромим их по полной. Не позорились бы тягаться с нами — лучшей командой в городе. У них только капитан путевый, но с такими игроками не помогут и его быстрые ноги. Но это все же это лучше, чем сидеть в школе.

Но даже мысли не помогают мне избавиться от удушающей духоты и запахов. Кажется, что теперь воняет от всех, и от меня в том числе.

— Валентина Николаевна, давайте окно откроем, жарко! — не выдерживаю я.

— Открой, Кириллов, — скрипит она.

Я шумно отодвигаю стул, поднимаюсь с парты и медленно иду к окнам. Возле последней парты раздается шепот и легкое хихиканье.

— Тишина в классе, Маркова! — говорю я.

Полина поднимает на меня взгляд и поправляет волосы. Я подмигиваю ей, и она смущается еще больше, но хихикать перестает. Всегда срабатывает.

— Кириллов, нельзя побыстрее? — говорит учитель.

— Простите, Валентина Николаевна, ноги затекли, — оправдываюсь я. — Видите, еле хожу!

Она лишь вдыхает, а по классу уже летит смешок. Я улыбаюсь и подхожу к последней парте первого ряда. Новенькая. Окидываю ее взглядом, хватаю стул и подвигаю его ближе к парте. Она возмущенно вздыхает, цепляется руками за парту и втыкает в меня свои глаза.

— Офигел? — говорит она.

— Простите, мадам, мне к окну пройти нужно, — отвечаю я и снова окидываю ее взглядом.

А она ничего такая. Темные волосы, серые глаза — холодные, как лед. Кажется, в них даже льдинки застыли, хотя может это лазеры, и она готовится прожечь меня ими? Интересно. Прохожу мимо, открываю окно и сразу в лицо дует свежий, прохладный ветер. Другое дело. Хоть из носа уходит навязчивый запах пота, пыли и девчачьих сладких духов.

Оставляю окно открытым и медленно возвращаюсь к своей парте, кинув взгляд на пустой лист на парте.

— Тебя как зовут, новенькая? — говорю я за ее спиной.

Она молчит, но сильнее сжимает ручку. Даже не смотрит на меня. Специально игнорирует.

— Кириллов, сядь на место! — почти кричит учитель.

— Не кричите, Валентина Николаевна! — говорю я. — У нас новый ученик в классе, а мы не познакомились.

— На перемене это делать надо! — отвечает учитель. — Садись!

Я пожимаю плечами и ухожу к своей парте. Ладно, пристану к ней после уроков. Так не пойдет — новый человек, а мы не знакомы. Хоть понять, как к ней относиться.

— Что, отшила тебя? — смеется Вовчик — сосед по парте и одновременно мой друг.

— Посмотрим еще, — говорю я.

— Ты не плачь только, — продолжает издеваться он. — Что на тебя, великого старосту, капитана школьной футбольной команды и просто красавчика не обратили внимание!

— Да пошел ты, — фыркаю я.

— Кириллов, почему я слышу тебя? — возмущается учитель.

Я закатываю глаза от раздражения.

— Наверное, потому что у вас слух очень хороший!

По кабинету снова пробегает волна смеха, а я злюсь. Поворачиваюсь к новенькой — ей безразлично. Она уткнулась в тетрадь и что-то рисует. Даже интересно стало — кто она. На лузера не похожа: слишком дерзкий взгляд. На типичную девчонку — тоже. После уроков познакомимся, если окажется нормальной, предложу тусить в нашей компании. Девчонки возмущаться будут, конечно, но плевать. Уже скучно с ними становятся — слишком предсказуемые. Только и делают, что в зеркало смотрятся и волосы свои бесконечно чешут.

Бывают, конечно, в нашей компании нормальные девчонки, с кем и посмеяться можно и на умные темы поговорить. Но такие обычно долго не задерживаются — начинают встречаться с парнями и все, пропадают.

Только такие, как Полинка задерживаются. Она тусуется в моей компании года три точно, и, как назло, никто ей встречаться не предлагает. Наверное, боятся оглохнуть от ее громкого, писклявого голоса.

А новенькая вроде не совсем обычная, и это только сильнее притягивает. Взгляд у нее такой… испытывающий. Не стала флиртовать и вообще не обратила на меня внимание, а это неожиданно. Можно подумать, что она скромница, но нет. Одета просто, со вкусом — вещи явно не из дешевых. Каштановые волосы чуть ниже плеч распущены, блестят от солнечного света, падающего с окна. Прямая осанка, а уверенность так и пышет. Нет, она явно не скромница, а вот самоназванная царица — вполне.

После уроков с Вовчиком выходим на улицу и сразу, как по команде, стягиваются остальные. Парни и девчонки из моего и параллельного класса останавливаются рядом, что-то бубнят, рассказывают. Вокруг бегает малышня, задевая своими огромными рюкзаками. Кричат, визжат и дико раздражают.

Один из мелких кричит снова и снова, пробегает мимо и толкается. Когда в очередной раз он оказывается рядом, я хватаю его за рюкзак, останавливаю и подтаскиваю к себе. Он испуганно смотрит на меня, пальцы цепляются в лямки рюкзака. Почти не дышит от страха.

— Долго орать будем? — говорю я.

— Больше не буду, — дрожит пацан.

— Вот и вали отсюда, мамка небось заждалась! — говорю я и толкаю пацана от себя.

Он спотыкается и, не оборачиваясь, убегает со школьного двора. Так-то лучше. Хотя тише не стало.

— Пойдемте куда-нибудь, — ноет Полинка.

— Дождемся кое-кого и пойдем, — говорю я.

— Кого? — жалобно пищит она. — Все же здесь!

Я не отвечаю. Ненавижу, когда она делает такой писклявый голос, считая, что это нравится парням. Ни фига не нравится. Похоже на неумелую игру на скрипке, а точнее — игрой смычком по нервам. По моим нервам.

— Мы новенькую что ли ждем? — тихо спрашивает Вовчик, и я киваю. — Да сдалась она тебе! Еще целый год впереди, успеешь познакомиться.

Я снова не отвечаю — должен знать, что это дело принципа. Хотя ждать уже и правда надоело — желудок неприятно сводит от голода, от бегающей рядом шпаны в ушах стоит гул. Со вздохом поворачиваюсь к своим, чтобы уйти, но вижу, что открывается дверь и выходит новенькая.

Глава № 3 Лера

После уроков плетусь к классному руководителю по ее просьбе. Так даже лучше — позже всех покину школу, когда толпа на входе рассосется. Иду по светлому коридору, слушаю крики с улицы, вдыхаю запах грязных носков и мечтаю побыстрее оказаться дома.

Захожу в класс и вижу, что за партой сидит девчонка. Она кидает в меня быстрый взгляд и тут же утыкается в тетрадь. Вроде она была на уроках, но могу ошибаться. Невзрачная, серая, сутулая — идеальная мишень для буллинга.

— Лер, это Дина, — говорит учитель. — Она тебе даст конспекты. Если какие-то вопросы по учебе, по темам, обращайся к ней.

— Угу, — безразлично отвечаю я.

— Я смотрю твои характеристики, — говорит она. — Ты часто меняла школы.

— Отец — военный, — поясняю я.

— Я вижу, — кивает Елена Викторовна. — До конца года вы не уедете? Выпускной все-таки.

— Не знаю, — хмыкаю я. — Я обычно об этом узнаю вечером перед отъездом.

Она вздыхает и перелистывает листы с моей характеристикой.

— Ничего не сказано о твоих увлечениях, — говорит учитель. — Кружки, секции посещала?

— Нет, — отвечаю я. — Я увлекаюсь переездами. Каждый раз оттачиваю свой навык по аккуратному складыванию одежды в чемодан.

— У нас много секций, — продолжает она, проигнорировав мою усмешку над собственной жизнью. — Спортивные, интеллектуальные. У тебя яркая внешность, тебе театральный кружок подойдет.

— Подумаю, спасибо, — кидаю я.

Конечно же, ни о чем думать не собираюсь. Какие кружки? Какой театральный? Чем меньше школы и общения — тем лучше! Я лучше дома, в тишине, с книжкой или своим скетчбуком.

— Дина, дай Лере конспекты, пожалуйста, — говорит учитель девчонке.

Девчонка спешно копошится в своем старом, потертом рюкзаке, достает три тетрадки и кладет на край на парты. На меня не смотрит.

— Химия, биология и общество, — раздается ее тихий, едва слышный голос.

— Угу, — снова киваю я, хватаю тетради и пихаю в рюкзак.

— Лер, — устало говорит учитель и поднимает на меня взгляд. — По любым вопросам обращайся ко мне. Если вдруг будут обижать, не молчи.

— Обижать? — фыркаю я.

— Просто имей в виду и все. Знаю, что обычно новеньким тяжело в коллективе, — вздыхает она.

— Поверьте, я тоже это знаю! И за десять классов научилась выживать. Так что я не боюсь, — уверенно говорю я.

Попрощавшись с учителем, я иду на выход. Первый день в новой школе ничем не отличается от всех других первых дней. Только этот напыщенный индюк выбесил на географии. Сразу понятно — истинный самец, пытается доминировать, показать себя вожаком стаи. Хорошо, хоть не пометил. Да плевать мне на него, пусть дальше купается в своем самолюбии, я в этом участвовать не буду. Я — одиночка. И пытаться подбить меня под свои правила такое же бесполезное занятие, как вычерпывать океан ложкой.

В своих мыслях открываю дверь и в эту же секунду сталкиваюсь с ним взглядом. Как специально ждет меня.

С равнодушным видом отпускаю дверь, иду по крыльцу. Внутри ничего не екает и не дергается. Мне абсолютно никак даже под его пристальным, оценивающим взглядом. Сколько таких взглядов было за мои шестнадцать лет и не сосчитать.

— Эй, новенькая! — кричит он мне.

Я замедляю шаг, потому что знаю, что, если проигнорирую, он так и будет меня доставать. Лучше сразу показать свою позицию и его место. Останавливаюсь и смотрю на него. За его спиной стоят три девчонки и три пацана — целая армия поклонников его безудержного юмора и чего-то еще, к чему обычно тянутся такие, как вон та разукрашенная блондинка. Собственно, в том, что он самый популярный парень в школе нет никаких сомнений.

И дело даже не в том, что у него милая мордашка, о чем он наверняка в курсе. Дело в его надменности. Высокий, но смотрит на всех свысока так, будто у него рост не метр восемьдесят пять примерно, а все три метра. Голубые глаза такие большие, распахнутые, чтобы не упустить очередную жертву. Смотрит, как кот на мышь, и это выводит из себя.

— Ты не сказала, как тебя зовут, — говорит он. Как же его зовут? Совсем из головы вылетело.

— Лера, — отвечаю я.

— Пошли к нам, Лера, — ухмыляется он. — Пообщаемся, познакомимся.

Я смотрю на него и не понимаю: дурак что ли? Потом перевожу взгляд на девчонок и вижу, как они гневно перешептываются между собой, поглядывая на меня. Ревнуют его, глупые. Небось борьба идет за его внимание, за лишний взгляд в свою сторону. Как будто больше парней нет!

— Нет, не интересно, — отвечаю я и спускаюсь с крыльца.

— Так не пойдет, новенькая, — догоняет меня его голос. — Ты либо с нами, либо против вас.

— Я выбираю третье, — кидаю я через плечо. — Мне просто плевать.

И тут за моей спиной раздается гул. Я не только триумфально появилась, но и не менее триумфально ушла. Надеюсь, хоть немного понизила градус его самолюбия.

Иду по узкой улочке и пытаюсь вспомнить, где я теперь живу. Мы приехали два дня назад, и эти дни я разбирала вещи. Хорошо, что взяла в привычку записывать свой адрес — как бы смешно это ни звучало. Вбиваю адрес в навигатор, прокладываю путь и двигаюсь дальше.

Город красивый, конечно. Маленький, но чистый и уютный. Вдоль дороги возвышаются туи, рядом с домами высажены цветники. Климат здесь мягкий, теплый — и это, пожалуй, единственное, что радует меня. Учитывая, что приехали мы с севера, где я нормального лета так и не увидела. А здесь тепло, несмотря на начало октября, трава еще зеленая, цветы радуют буйством красок. С моря тянет приятной свежестью. Мне даже нравится здесь — впервые за последние пять лет. Хотя, может я просто стала старше и начала обращать внимание на такие вещи.

Возвращаюсь домой и сразу сталкиваюсь с мамой в прихожей. Она пытается создать уют в нашем очередном доме, наивно полагая, что мы здесь насовсем.

— Как дела? — спрашивает она, расставляя фотографии в рамках. — Как новая школа?

— Нормально, — отвечаю я и ухожу на кухню.

За что люблю частные дома, так это за большие, светлые кухни. Быстро окидываю взглядом белый кухонный гарнитур, высокий стол с каменной столешницей и сразу лезу в холодильник.

— Одноклассники как? — донимает мама. — Подружилась с кем-нибудь?

Я смотрю на заполненные полки холодника, и аппетит резко пропадает. Захлопываю дверцу и поворачиваюсь к матери.

— Ну какие друзья, мам? Когда у меня в последний раз были друзья?

Мама протяжно вздыхает и силой усаживает меня за стол. Ставит передо мной тарелку и накладывает салат.

— Я понимаю, Лер, — тихо говорит она.

Я фыркаю и хватаюсь за вилку. Втыкаю зубчики в салат с такой силой, что они стучат и скрипят по тарелке. Ничего она не понимает. Замуж вышла уже после окончания университета, успела побыть нормальным ребенком и подростком. И не была лишена того, чего лишена я.

Самое смешное, что я даже не знаю, где мой родной город. Возможно, там, где живут бабушка с дедушкой, которых я ни разу не видела в живую. Лишь изредка болтаем по видеосвязи, но они чужие мне люди. Я никогда не была у них дома, не ела блинчики, не играла с дедом в карты. С самого моего рождения родители таскают меня по стране, иногда рассказывая мне истории, как я истерила в самолете. Смеются, вспоминая, как им было неловко. Только мне совершенно не смешно. Я самолет увидела раньше, чем первую игрушку.

В детстве это казалось забавным — переезды, новые города и впечатления. Из мегаполиса в поселок и обратно, из квартиры в частный дом. В садик я не ходила — мама никогда не работала, и не прошла ту социальную адаптацию, какую проходят почти все дети. В юности переезды перестали забавлять меня. Уже в четвертом классе я подняла первый бунт. Отлично помню, как сбежала из дома, лишь бы остаться там, где мне нравится.

Еще бы! Я так готовилась к первому в своей жизни выпускному, мне уже купили красивое платье, а у меня была важная роль — рассказывать стихи. Нас должны были повести в какой-то крутой парк развлечений, и я с дрожью в коленях ждала выпускного с начальной школы. А потом утром зашел папа и сказал, что через неделю мы уезжаем. За месяц до главного праздника в моей жизни.

Тогда мне казалось это предательством, я взяла свое платье и ушла из дома. Нашли меня, правда, быстро, но я не сильно пряталась. Не наказали, но я впервые рассказала о своих чувствах. О том, как мне это надоело. Родители покивали головой, привели домой и закрыли входную дверь на ключ. На всякий случай. Уезжала я с такими горькими слезами, что на пропускном пункте в аэропорту нас остановила полиция, подумав, что меня похитили. Вот где было неловко, а не когда я младенцем плохо переносила перелеты.

— Но если бы не папина карьера… У нас всего бы этого не было, — мама вырывает меня из мыслей и обводит руками помещение.

— Чего этого? — злюсь я. — Съемного дома? Нового чемодана? Головной боли от смены климата?

— Лер… — протягивает мама.

Я бросаю вилку в тарелку и поднимаюсь со стула. Каждый раз она пытается убедить меня, что так надо, что по-другому нельзя.

— Не надо меня убеждать, что это для моего блага! — почти кричу я. — Для моего блага мне нужен дом! Настоящий дом!

— Мы вынуждены, — оправдывается мать. — Ты же взрослая, понимаешь.

— Тогда не надо было ребенка заводить! — кричу я. — Катались бы вдвоем!

Не дожидаюсь, пока мать начнет спорить или успокаивать, и ухожу в комнату. С силой захлопываю дверь и закрываюсь на замок. Достаю из рюкзака скетчбук, беру черную ручку и начинаю рисовать. Это единственное, что у меня из постоянного. Это единственное, что успокаивает меня.

Рисовать я училась самостоятельно, скрашивая скучные часы в самолете, а потом месяцы одиночества дома. Когда у тебя нет друзей, невольно начинаешь заниматься чем-нибудь, чтобы не умереть от тоски.

Руки сами выводят овал лица, большие глаза, короткие волосы. Даже не понимаю, кого я рисую, но, когда появляются узнаваемые черты, смотрю на рисунок и медленно приходит осознание. Фантазия сама дорисовывает голубой цвет глаз, улыбку. И какого черта это получилось у меня? Быстро выдергиваю листок и рву его на мелкие кусочки.

Глава № 4 Даниил

Смотрю, как новенькая ускользает за ворота школы, и не могу ничего сказать. Она не сказала «плевать», она плюнула в меня. В меня! Перед моими друзьями! Видимо, новеньким нужно правила под роспись на входе в школу раздавать.

Точно царица, иначе никак не назвать. Дерзкая, уверенная и не понимающая, что со мной лучше не ругаться. Я же могу такую сладкую жизнь устроить, что плакать будет.

Медленно поворачиваюсь к своим — они уставились на меня и не моргают даже.

— Что стоим? — говорю я. — Гулять идем?

Не дожидаясь их, сбегаю по ступенькам и выхожу со школьного двора, подтягивая спадающий с плеча рюкзак.

— Да, уделала она тебя знатно, — хмыкает Вовчик.

— Заткнись, — рычу я. — Еще на коленях приползет проситься к нам.

— Хорош тебе, — успокаивает меня он. — Девчонок что ли мало?

Я молчу. При чем тут девчонки? Ее удостоили чести позвать в компанию, хотя еще ни одному новенькому такое не предлагали. А она показала свою дерзость. Нет, так не пойдет.

— Дань, пойдем на пляж сходим, — догоняет меня Полина и смотрит своими накрашенными глазами.

— Мне на треню скоро, — говорю я. — Завтра игра.

— Мы ненадолго, — ноет она. — Ну пойдем!

И жмется ко мне, пытается под руку взять. Делает это так небрежно, будто я не замечаю ее подкаты. Даже не ко мне, а к моему статусу и тому, кем я являюсь в школе. Не будь у меня всего этого она, и рядом бы не стояла.

— Сказал же нет! — отрезаю я. — У меня полчаса всего, потом домой.

Она обиженно надувает губы — еще одна ее дурацкая привычка. И где девчонки учатся этому? Только мне абсолютно фиолетово на ее обиды. Может прямо сейчас убежать плакаться в свою розовую подушку (наверняка у нее такая есть). Потому что у нее все розовое или близкое к этому: блузка, рюкзак, лак на ногтях, губная помада. Если бы не строгий дресс-код в школе, наверняка и брюки были бы розовыми. Вся такая ванильная, приторная девочка, от вида которой развивается сахарная кома.

— А можно с тобой на игру? — снова пищит Полинка. Ну вот, а я надеялся, что она эти полчаса будет молчать.

— Какая игра! — говорю я. — Учиться за тебя кто будет — Вовка что ли?

— Подумаешь, пропущу один день, — не унимается она.

— Нет! — резко говорю я. — Еще не хватало, чтобы класснуха мне потом за тебя высказывала.

Полинка не спорит и не соглашается. И правильно, пусть молчит лучше. Хлопаю Вовчика по плечу и ухожу в сторону дома.

Игра прошла, как и ожидалось, с полным разгромом соперников. Эти кривоногие могли бы и на поле не выходить, чтобы не позориться. Давно я так не смеялся над жалкими попытками отобрать мяч.

Тренер доволен, хвалил меня после игры. Да мне и выходить не нужно было на поле — мои пацаны сами бы разнесли этих неучей в щепки. Ни одного гола в наши ворота — это надо так постараться.

Захожу в раздевалку и не удерживаюсь от ухмылки при виде расстроенных лиц.

— Эй, парни, вам мяч только сегодня первый раз показали? — говорю я.

— Заткнулся бы ты лучше, — реагирует Рома — их капитан. — Посмотрим, как вы с десяткой сыграете.

— Уж надеюсь сыграем, а не как с вами — по полю походили, — смеюсь я.

— Я с ними буду, — говорит он. — Потом не плачь, что просрал матч.

— Плакать я буду только от смеха! — реагирую я. — Когда порвем и вашу десятку, и тебя с ними.

— Встретимся на матче, — кидает Рома уже на выходе. — Платок не забудь.

Я смеюсь над его попытками уделать меня словами. Неужели он думает, что я боюсь? Мы лучшие в регионе — и это факт. Тренерская ломится от наших наград и грамот, а лица команды постоянно светятся в новостях. Даже такому сильному игроку, как Роман, только и остается, что плевать в нашу сторону. Потому что дотянуться не судьба.

По-другому просто быть не может. Я много лет тренируюсь, и не как все — лишь бы отмотать время, а усердно и честно. На поле выкладываюсь полностью, и требую того же от своей команды. Никакой пощады, никакого отлынивания. Не хочешь убиваться на тренировках — свободен, я легко найду того, что хочет. Тренер в этом мне полностью доверяет — свою команду я собрал сам. И парни боятся меня больше, чем тренера, потому что Сергей Евгеньевич может только наорать, а я и по шее дам, если нужно.

Многие родители жаловались на меня тренеру. Я подходил к ним и говорил честно: ваш сын — лентяй. А спорт таких не любит. Либо ты занимаешься, либо сиди дома и не позорь команду. Это вам не кружок очумелых ручек, где каждый за себя. Это команда. Сегодня ты пропустил тренировку, завтра не выложился на все сто, а послезавтра мы продули матч. Так и отсеялись все лентяи и часто болеющие. Вот уже почти год наша команда не меняется, потому что все привыкли к ритму, к режиму и моему авторитету. За это они получают кучу грамот, медалей и внимания от девчонок.

После игры иду в школу к своим. Уроки скоро закончатся, возвращаться домой нет никакого желания. Нужно рассказать своим, как опозорилась пятерка, а их капитан чуть не лопнул от злости.

Подхожу к школе как раз к звонку. Остаюсь на крыльце в стороне, наблюдая, как сначала вываливается малышня, потом старшие. Мои выходят не одни — с ними идет Динка. Диман держит ее за плечи и что-то говорит, видимо, опять заставляет сделать за него какой-нибудь реферат или проект. Она сжалась в его руках, прижимая к себе свой потрепанный рюкзак. Как обычно, смотрит только под ноги, потому что боится. Я молча наблюдаю, прижавшись плечом к бетонной опоре на крыльце.

Они останавливаются на крыльце, и Дина пытается ускользнуть, но Диман не позволяет. Она качает головой и сжимается еще сильнее, настолько, что на спине вырастает горб. Не ищет защиты, не просит пощады, как и всегда, впрочем. Динка типичная одиночка, с ней даже лузеры не общаются, да и никто не общается. Учителя пытаются защищать, но получается плохо — сильные не любят слабых и тех, кто не с ними на одной волне. Таков уж школьный мир: либо ты, либо тебя.

Есть еще третий вид, так называемые среднячки. Их не травят и почти не трогают. Обычно они умные, либо богатые. В первом случае их используют в учебе, во втором — для совместных гулянок. Либо они просто нормальные, но до сильных немного не дотягивают, травить их не интересно, поэтому они спокойно учатся в школе.

Диман хватает рюкзак Дины, вырывая его из рук, и кидает Вовчику. Он ловит у самой земли и кидает обратно. Волейбол рюкзаком — примитивно, по-детски, но очень популярно даже в старшей школе. Динка молчит и почти плачет. Хотя должна уже привыкнуть к такому.

С Динкой мы учимся вместе с первого класса, и она всегда была такой — жалкой, бесхребетной. Она дает списать, помогает решать контрольные, но серая мышь. Одевается бедно, вечно потрепанная, а рюкзак не меняла, походу, с пятого класса. И, наверное, ее бы давно оставили в покое, потому что не очень интересно травить того, кто не дает отпор. Но она стукачит! Видимо, за это сейчас и летает ее рюкзак между пацанами. Обычно парни не трогают девчонок — этим занимаются другие девчонки. А там иные принципы: не модный — лузер, не красишься — лузер, нет нормальной одежды — тоже.

Пацаны продолжают кидаться ее рюкзаком, который и так на последнем издыхании. Смеются над ней, пока она молча смотрит себе под ноги. Смиренно ждет, когда это прекратится.

Открывается дверь, из школы выходит Лера. Пару секунд смотрит на Дину, потом на летающий рюкзак. А это уже интересно — что она будет делать? Подхожу ближе, но не вмешиваюсь, оставаясь в стороне.

Она подходит к Вовчику, держащему рюкзак Дины и замирает напротив него. Смотрит в самую душу через глаза. Вовчик молчит.

— Отдал, — говорит она совершенно спокойно. — Быстро.

— Иначе что? — смеется Вовчик.

Лера смотрит на него исподлобья с ненавистью и гневом. Какая же она дерзкая! И ведь не боится вмешиваться в конфликт спустя два дня учебы. Она протягивает руку и резко выхватывает рюкзак. Раздается сухой треск ткани и рвется лямка. Дина ахает и закрывает рот рукой, глядя на это. Лера смотрит на порванную лямку с замешательством на лице. Вот так помогла!

— Скажи родителям, пусть новый купят, — говорит Полина со своим привычным презрением. — Хватит позориться!

Лера забирает рюкзак и поворачивается к Полине. Та застывает на месте от гневного взгляда, устремленного в нее, но молчит. Лера ничего не говорит, поворачивается и сует Дине рюкзак в руки. Потом быстро встречается со мной взглядом, всего на секунду, но этого достаточно, чтобы по спине побежал холодок.

Толкает Дину в спину, и они обе уходят. После ворот расходятся в разные стороны.

Глава № 5 Лера

Эта школа нравится мне все меньше и меньше. Иду на уроки, как на казнь, хотя отучилась всего два дня. Вчера поняла одну важную вещь — компашка этого индюка строит из себя богов. И они еще пытались втянуть в это меня.

Пришлось заступиться за неудачницу Дину — не потому, что мне ее жалко. А потому что я ненавижу таких, как эти придурки. Ничего ценного из себя не представляют, а хотят казаться царями. Сразу видно — пытаются угодить своему главарю. Собственного мнения нет, вот и заглядывают в рот тому, кто якобы круче.

Его вчера не было в школе, но они всячески пытались показать, что его дело живет и без него. Стадо баранов.

Слышала вчера, как светловолосая Полина и темноволосая Кристина обсуждали его. Какой он красивый, сильный. Тьфу, аж тошнота к горлу подступила. Вот же дуры!

Захожу в класс и вижу картину маслом. Вся их компашка расселась по разным партам. И смотрят на меня, ждут, к кому же я подсяду. Поиграть со мной решили?

С каменным лицом двигаюсь к первому ряду, где за третьей партой сидит этот хмырь и сверлит во мне дыру. Я тоже смотрю на него — кто кого переглядит. Кидаю рюкзак на вторую парту и сажусь с Диной. За спиной раздается смешок, и мне хочется воткнуть ему ручку в глаз.

Дина с легким испугом смотрит на меня и отодвигает свою тетрадь. Надеюсь, она не начнет со мной разговаривать. Я достаю из рюкзака ее тетради и кладу рядом с ней.

— Спасибо за конспекты, — говорю я. — Хорошо, когда в классе есть умные люди.

Она быстро смотрит на меня, смущенно кивает и отворачивается. На секунду мне становится ее жалко — запуганная, униженная, не умеющая даже принимать благодарности. И тут же накатывает злость на тех, кто сделал ее такой. Но быстро успокаиваюсь — это не мое дело.

Урок литературы проводит классный руководитель, и сначала все идет нормально. Я слушаю учителя, веду конспект и в целом показываю себя старательным учеником. А потом нам задают выполнить тест. Конечно, я к нему не готова и вообще понятия не имею, о чем речь. Что же, придется сдать пустой листок.

Но тут происходит неожиданное. Дина толкает в мою сторону листок с ответами. Я быстро переписываю и отодвигаю листок назад. Может, и не так все плохо, как я думала.

— Эй, Динка, дай списать, — слышу я за своей спиной.

Она нерешительно берет листок и хочет передать ему, но я резко кладу ладонь на ответы, впечатывая листок в парту. Беру его и свой лист, демонстративно поднимаюсь и отношу ответы на учительский стол. Снова мы смотрим друг на друга, но теперь на моем лице улыбка победителя. Он слегка прищуривается, взгляд испытывающий, изучающий. Только меня этим не запугать — пусть смотрит, пока глаза не лопнут, я спокойно выдержу это.

Сажусь за парту и откидываюсь на спинку стула.

— В опасные ты игры играешь, новенькая, — говорит он.

Я лишь хмыкаю. Нашел кого пугать. Пусть своих размулеванных красоток пугает, а не меня. Я в таких школах училась, где его дерзость засунули бы ему в одно место.

Со звонком я поднимаюсь со стула и быстро закидываю вещи в рюкзак. В этот момент Даня проходит мимо и нарочно толкает меня плечом, делая вид, что он случайно. Мне приходится схватиться за парту, чтобы удержать равновесие. Обидели бедного мальчика, и теперь он пытается вернуть себе контроль физической силой. Поступок настоящего мужчины! Я сжимаю зубы, но молчу.

На втором уроке они снова сели вместе, а осталась с Диной. Хотела уйти на заднюю парту, чтобы быть в одиночестве, как я привыкла, но не стала. Компашка что-то активно обсуждает и хихикает, что аж скулы сводит.

Я старательно не обращаю на них внимание и слушаю учителя. Дина тоже молчит, и я рада этому. Надо бы сказать ей, что подругами мы не станем, а вчерашнее было разовой акцией. Я не собираюсь ни за кого заступаться — пусть учится делать это самостоятельно. Но потом смотрю на нее, на ее сгорбленную спину, страх в глазах и понимаю, что вру сама себе. Заступлюсь, если потребуется. Но надеюсь, что не потребуется.

Когда ты заступаешься за человека, когда начинаешь его защищать, то невольно привязываешься и чувствуешь ответственность за него. А мне это не нужно. Десятый класс я отучилась именно так — без друзей, почти без общения, и все было классно. Сюда я уезжала с полным безразличием к тому, что оставляю школу и одноклассников. Даже радовалась переезду из вечно холодного города.

Учитель выходит из кабинета, все начинают шушукаться и хихикать. Я смотрю в свою тетрадь, рисую полоски на полях и не вникаю в происходящее вокруг. Как ко мне подкрадываются сзади я тоже не замечаю.

Понимаю это только когда чувствую, что мне на голову что-то надевают. Быстро подскакиваю со стула.

— Новенькая посвящается в лидера изгоев! — смеется рядом со мной Вова. — Главный лузер среди лузеров! Аплодисменты, друзья!

И начинает хлопать в ладони. Половина класса подхватывает и тоже хлопает, смеется. Конечно, больше всего радуется эта ненормальная компашка, их распирает от счастья.

Кулаки сжимаются непроизвольно, лицо вспыхивает от ярости. Я провожу рукой по голове и хватаю листок. Смотрю на него — вырезанная из бумаги корона и на ней крупными буквами написано «Лузер». А они все смеются и тыкают пальцами.

Я уже не просто злюсь. Я закипаю внутри. Ярость поднимается к самому горлу, и сдерживать ее невозможно. Хочется плюнуть в лицо каждому, кто сейчас ржет, но больше всего тому, кто стоит передо мной. Пока только он моя цель.

Я сминаю корону, делаю шаг к Вове и хватаю его за воротник рубашки. Он резко перестает смеяться и останавливает взгляд на моем лице. Его зеленые глаза не двигаются совсем, словно пытаются что-то увидеть внутри меня. Вова выше, сильнее — это факт. Но я не боюсь. Я хочу влепить ему по наглой морде, приложить башкой об парту, чтобы на лбу выросла шишка размером с небоскреб.

— Я тебе сейчас это в задницу засуну. Хочешь? — говорю я.

— Ну попробуй, — спокойно отвечает он, разжимает мои пальцы и скидывает со своей рубашки.

Я смотрю на него, он смотрит на меня. Но главное — я не вижу в его глазах ни презрения, ни неприязни. Только интерес. И понимаю, что делает он это только для одобрения своего друга, а не потому что хочет так. Где-то там, возможно, скрывается нормальный парень со своими мечтами и чувствами.

Я выпрямляюсь, кулаки разжимаются. Не отводя взгляда, говорю ему:

— Можешь передать своему хозяину, что тебе удалось унизить меня. Возвращайся и получи награду за хорошую работу.

Его глаза распахиваются от удивления и чего-то еще, чему я не могу найти объяснение. Цель достигнута. Но решаю добить. Беру его руку, кладу на ладонь смятую корону и сжимаю его пальцы. Он даже не сопротивляется, но расширяются зрачки. Я бережно держу его кулак в своих ладонях и смягчаю взгляд.

— Мне это не нужно. Я не король лузеров. Я просто лузер. Перепишите надпись и наградите истинного короля. Своего короля.

Он молчит. Все молчат. Я все еще держу руку Вовы и смотрю за его реакцией. Кажется, в его глазах плещется уже не просто интерес, а симпатия. Он не одергивает руку, не фыркает и не смеется. Ему не неприятно, что я касаюсь его, а может и нравится. Так даже лучше.

Отпускаю его руку со звонком. Хватаю рюкзак и под молчаливые взгляды ухожу из кабинета. Этот бой я выиграла.

Глава № 6 Даниил

Если бы мне так сильно не хотелось ее унизить, я бы, наверное, даже зауважал ее. Вся эта сцена с короной показала, что ее не так просто сломить. Сильная, зараза. Но и мы не пальцем деланные.

После уроков сразу идем на берег. Настроения вообще нет, всю дорогу молчу, хотя Полинка что-то зудит под ухом. Кристина зудит с другой стороны. Как же иногда раздражают эти девицы!

— Что будем делать с ней? — спрашивает Полина, когда мы оказываемся на берегу.

Я сажусь на круглый камень и впиваюсь взглядом в лазурное море. Обожаю это место, особенно ночами и в те моменты, когда я здесь один. Перед глазами — только море, из звуков только плеск волн у берега. Днем здесь шумно — много гуляющих и плавающих. Море еще теплое, приятное, курортный сезон хоть и закончился, но туристов пока привлекает. Местные здесь бывают редко, выбирая скрытые от чужих места, где чище и меньше людей.

— Давайте просто оставим ее и все, — предлагает Вовчик.

Я поднимаю на него взгляд и фыркаю:

— Ты запал, походу, на нее.

— Нет, — возмущенно отвечает друг, но я знаю, что запал. Видел его глаза после их стычки.

Вовка даже не сразу с места сдвинулся, когда новенькая ушла. Смотрел ей вслед, сжимая в руке бумагу. Потом подошел к парте, как в трансе, с пустыми глазами. Я уж испугался, что она его гипнозом взяла. Нет, она точно сыграла на его мужской струне, и ему это понравилось.

— Может, тебе переметнуться в их команду лузеров? — предлагаю я.

— Фигню не неси, — обижается он.

— Это ты фигню несешь. Что значит оставим? Она уже… трижды унизила нас, а мы сделаем вид, что ничего не было? Чтобы потом над нами весь класс и вся школа ржала?

— У нас завтра лабораторная по химии, — говорит Полина. — Давайте красители возьмем и подкрасим ее одежду.

— Вот и займись этим, — киваю я.

Глупо это все, конечно, но азарт уже захватил нас. Я не для того так долго зарабатывал свой авторитет, чтобы какая-то девчонка разрушила его. Это уже не просто принцип, это настоящая война. И ей победителем из нее не выйти.

Мне интересно посмотреть — как она будет выкручиваться. Сегодня она вышла с достоинством, признаю. Девчонка не из робкого десятка, цену себе точно знает. Но кто она против системы? Против устоявшегося, сплоченного коллектива, где лидер быстрее руку себе откусит, чем даст унизить себя.

И мне даже самому ничего не придется делать — за меня все сделает моя команда. Мне останется только наблюдать, как ее дерзость слетает с лица, а она остается чистым лузером.

После прогулки возвращаюсь домой уже поздно вечером. Медленно бреду под лунный свет. Домой совсем не хочется. Но ноги уже ведут меня на узкую улочку, к маленьким старым домам, к жизни, где от прежнего меня ничего не остается. Ненавижу это место и себя в этом месте я тоже ненавижу.

В окнах горит свет, и я аккуратно захожу домой. Скидываю обувь и крадусь в свою комнату. Каждый раз, заходя сюда, я надеюсь, что увижу изменения. Что вместо старого, сломанного стола окажется новый. Что вместо прожженного ковра появится современный пол. Что вместо запаха алкоголя и табака будет запах дерева. Но снова ничего не изменилось.

Бросаю рюкзак и хочу взять телефон, как в комнату заходит отец.

— Деньги есть? — говорит он, удерживаясь за косяк.

— Нет, — коротко отвечаю я.

— Ты же подрабатываешь, — еле выговаривая слова, говорит отец.

— Я подрабатываю, чтобы одежду себе покупать и тетради для школы, — спокойно говорю я.

— Значит, заработай еще. Мы зря что ли тебя воспитывали все твои пятнадцать лет!

— Мне семнадцать вообще-то, — напоминаю я.

— Да плевать, — рычит он и уходит.

Я захлопываю за ним дверь и открываю настежь окно. Вдыхаю запах травы и морского воздуха. С трудом подавляю желание выпрыгнуть в окно и уйти отсюда — куда угодно, лишь бы подальше.

Остался год. Потом — армия и свободная жизнь. Я уже представляю, как уезжаю из этого города, снимаю квартиру, устраиваюсь на работу и живу. Один. Осталось только продержаться этот год, закончить школу, не потеряв лицо.

Снова накатывает злость на эту девчонку, которая пытается меня унизить, забрать у меня то единственное место, где я сильный и властный. Беру телефон и захожу в социальную сеть, чтобы найти ее. Узнать ее слабости и страхи, а потом надавить на них.

С трудом нахожу ее страницу, захожу и листаю посты, фотографии. Ничего интересного, разве что они с семьей часто бывают в разных городах. Мажорка. Вот откуда у нее такая уверенность в себе — родители небось в задницу целуют свою дочурку. И за это я еще больше ее ненавижу.

Наверняка думает, что богатый папочка встанет на защиту. Знает, что за ее спиной настоящая родительская броня, которая не позволит обижать ее. Тем хуже для нее — больнее падать будет со своего пьедестала.

Странно только, что новенькая с Динкой связалась. Такие девицы обычно выбирают подруг из похожих на себя — богатых, модных, красивых. Хотя понятно, что она меня позлить хочет, а на самом деле запуганная Дина ей не сдалась. Поэтому и на перемены она с ней не выходит — стыдится.

Листаю фотографии и понимаю, насколько они разные с Полинкой и Кристинкой. Может, она мажорка и выскочка, но не пытается скрывать лицо за тонной косметики или яркой одеждой. И это ее не портит, а даже наоборот. Полинка иногда даже разговаривает с трудом — настолько толстый слой штукатурки на лице. Она уже пару лет подкатывает ко мне, а я как представляю трогать этот цемент, эту ненастоящую кожу, меня в дрожь пробивает.

Лерка косметикой почти не пользуется, либо пользуется так, что это не заметно. Я не силен в женских штучках, но ее светлая кожа кажется настоящей. На глазах нет этих страшных стрелок до висков, а глаза не прячутся под толстыми черными ресницами.

Вспоминаю, как она смотрела на меня на уроке литературы. Этот прожигающий ненавистный взгляд, нацеленный строго в глаза, словно там — мишень, в которую нужно попасть. Есть что-то в этом взгляде. Что-то меня в нем цепляет. Наверное, она бы могла мне даже понравиться, не будь она такой колючей. Или… не будь она такой колючей, стала бы обычной, как все. Скучной, предсказуемой, мягкой. Такой, как Полина и Кристина. Такой, какие отталкивают от себя.

Кажется, меня несет не в ту степь. Посмотрим, насколько она сильная и как быстро она позовет своих богатеньких родителей на помощь.

В нашу группу приходит сообщение, и я быстро открываю его.

«Ребята, в воскресенье идем на пикник в лес. Все помнят?» — пишет класснуха.

Блин, я и забыл. Но это возможность встретиться на нейтральной территории, где столько всего можно устроить, напугать и запугать. Улыбаюсь и пишу ответ:

«Только давайте все вместе, а не как обычно половина класса только приходит».

«За нами приедет автобус, оплачено за всех» — пишет Елена Викторовна.

Что же, посмотрим, какая ты вне школы, Лера. И как ты будешь выкручиваться из неприятностей, которые мы тебе устроим.

Урок химии стоит последним. Мы ведем себя относительно тихо, старательно делаем вид, что мы прилежные ученики. Я знаю, что Полинка стащила на перемене краситель, и теперь только наблюдаю за ней.

Вовчик рядом со мной притих — ему не сильно это нравится, а мне не нравится, что он так ведет себя. Но не спорит, потому что это бесполезное занятие.

У нас идет лабораторная работа. Мы смешиваем, химичим, записываем. Вижу, что Полинка смешивает в отдельной колбе воду и краситель синего цвета. Получается жидкость насыщенного оттенка — такую наверняка трудно отмыть от кожи, а свою белую брендовую блузку и вовсе придется выбросить.

Полинка поворачивается ко мне и улыбается. Я киваю. Осталось только дождаться нужного момента, чтобы перед учителем это выглядело как случайность. Не хочется снова выслушивать нотации от класснухи и директора. Я столько раз был в его кабинете, и каждый раз они пытаются вызвать моих родителей в школу. Но как вызывать то, чего нет?

И вот тот самый момент. Лера поднимается со стула и несет пробирки к окну. Полина тоже встает, хватает свои инструменты, колбу и подходит к подоконнику. Ждет, когда новенькая обернется или подвинется. Но Лерка делает все медленно, наверняка чувствуя взгляд на своей спине. Издевается, испытывает терпение.

Наконец, новенькая оборачивается, и мы с Вовкой замираем в ожидании. Девчонки встречаются взглядами, и Полинка совсем незаметно выплескивает на Лерку краситель.

Новенькая сначала возмущенно вздыхает. Потом переводит взгляд на растекающееся синее пятно на блузке и оттопыривает ткань, чтобы краска не попала на кожу. Смотрит внимательно, видимо, готовит план мести или очередную речь. Только с Полинкой ее женские фокусы не прокатят. Соблазнить ее, как Вовку не получится, как и растрогать.

— Ой, — говорит Полина и хихикает. — Как неудобно получилось.

— Что у вас там, Маркова? — подает голос учитель Сергей Константинович.

— Иди, пожалуйся, — говорит Полинка и снова хихикает.

Я наблюдаю за ними, за растерянными глазами Леры и на секунду мне даже становится жалко ее. Но война есть война, поэтому жалость быстро проходит. Будем считать, что мы ее пометили в лузеры. Обряд посвящения в изгои прошел успешно.

Но, надо отдать ей должное, она не торопится жаловаться или возмущаться. Понимает, что она практически одна против всех. И мне жутко интересно — что она сделает: молча уйдет, накричит или… что?

И хотя я ее ненавижу, она меня не разочаровывает. Быстро хватает с подоконника бутылку с водой, поднимает над головой Полины и с силой сжимает ее. Вода резким потоком выливается на светлые волосы, лицо и одежду Полинки. Та вскрикивает и прячет лицо в ладони. Вся ее броня на лице стекает с водой, капает на розовую рубашку, оставляя темные пятна.

По классу несется гул, все оборачиваются на девчонок и смотрят. Одна — с синим пятном на блузке, вторая — с растекающейся по лицу тушью. Весело. Конечно, это не остается без внимания учителя, который подскакивает со своего места и направляется к ним.

— Ах ты, падаль… — пищит Полинка и вытирает лицо рукой.

— Кажется, у тебя тушь потекла, — спокойно говорит Лера и хватает с подоконника тряпку.

Полина не успевает ничего сделать, как на ее лице оказывается грязная, вонючая тряпка, вытирающая остатки косметики. Мы смотрим на это с раскрытыми ртами. Учитель прибавляет шаг, когда Полинка начинает кричать и вырываться. Но Лера хватает ее за шею и трет тряпкой еще сильнее.

— Разошлись! — кричит учитель.

Но они его не слышат. Полинка вырывается, кажется, просит у нас помощи. А мы смотрим и не вмешиваемся. Хоть посмотрю на нее без косметики.

Учитель с силой отрывает Леру от уже плачущей Полинки.

— Обе останетесь убирать кабинет! — рычит он. — Сели быстро!

Лера вырывает руку и уходит за свою парту. Лохматая и чумазая Полинка медленно бредет к себе. Это было неплохо, хоть и напоминает глупую потасовку в детском саду.

И тут новенькая оборачивается и смотрит на меня своими холодными глазами. Даже в кабинете холоднее стало от ее взгляда. Но я его выдерживаю и просто смотрю на эту ненависть, жажду отмщения. Потом подмигиваю ей и улыбаюсь, а ее лицо кривится в ответ.

Конечно, не обходится без звонка классному руководителю. Елена Викторовна заходит в кабинет, слушает учителя, а потом окидывает взглядом девочек.

— Что произошло? — говорит она.

Девчонки молчат. Жаловаться — первый признак лузерства, поэтому Полинка, естественно, ничего не скажет. Лера тоже молчит.

— Останетесь убирать кабинет, — говорит класснуха. — Еще раз такое произойдет, я позвоню вашим родителям!

— Я не останусь с ней! — пищит Полина.

— Я останусь вместо Полины, — говорю я, и все оборачиваются.

— С тобой, Кириллов, мы еще побеседуем, — рычит класснуха.

— Давайте в кино сходим, там и побеседуем, — улыбаюсь я.

— Молчал бы лучше! — ругается Елена Викторовна. — Еще раз будет драка в классе, и мы выберем нового старосту!

И уходит, оставив после себя тихий шепот в классе.

Нет, я не занимаюсь альтруизмом, и мне не жаль Полину. Мне хочется остаться с новенькой вдвоем, даже не понимаю почему. Может, пакость какую-нибудь сделаю ей, что-то унизительное и незабываемое, раз мои друзья не справляются.

Глава № 7 Лера

Когда эта мразь вылила на меня краситель, я хотела сдержаться. Честное слово, хотела! А потом внутри меня что-то лопнуло — терпение, походу. Не понимаю, что им нужно от меня! Хотя, глядя на запуганную Дину, можно понять, что они это делают просто так для собственного удовольствия. Наверняка выбрали меня как новую мишень для битья, и это срывает все барьеры.

Я делала все на автомате, руки сами схватили бутылку, потом тряпку. Сильно захотелось смыть с этой накрашенной куклы ее ненастоящее лицо. Обычно я так не делаю, конечно, но ситуация вынудила.

Даже не заметила, как подошел учитель и оттащил меня. Только в этот момент я поняла, что скатилась до их уровня. Знаю ведь, что с такими есть только один метод борьбы — полный игнор. А пока ты ведешься на их выпады, так и будешь для них интересен.

Ругаюсь на себя и иду за парту. Ненавижу эту школу. Пожалуй, это худшее место учебы, в котором я была. Оборачиваюсь на главаря их банды и хочется плюнуть ему в довольное лицо. А он смотрит, глаза ухмыляются, снова купается в своем превосходстве. Идиот.

Еще и останется со мной убирать кабинет. Вообще здорово! Лучше бы свалили все, и оставили меня одну. Перед классным руководителем опозорилась, теперь и учитель химии на меня обозлится. Как же хочется провалиться сквозь землю! Приду сегодня домой и поблагодарю родителей за выбор такой шикарной школы.

Классный руководитель кидает, что еще одна драка и слетит корона с чьей-то головы. А это идея! Ради такого можно и подраться разок, чтобы посмотреть, как его опускают с Олимпа. Как он становится простым смертным. Хочет войны? Будет ему война!

Заканчивается урок, и я остаюсь в классе. Неспеша складываю вещи в рюкзак, слыша, как он разговаривает со своими. Они хотят остаться все, видимо, чтобы зажать меня в углу и снова устроить какую-нибудь пакость. И от этого становится немного страшно. Одной против толпы мне не выстоять — и это факт. Никакой дерзости не хватит рядом с их физической силой. Но я не показываю этого. Пусть делают, что угодно, но мой страх они не увидят.

Слышу, кто-то приближается ко мне со спины. Оборачиваюсь и вижу Полину. Она подходит и останавливается напротив меня.

— Ты пожалеешь об этом, — говорит она.

— Хорошо, — спокойно отвечаю я.

Она не отвечает, лишь морщит нос от брезгливости и уходит.

— Сказала бы спасибо, что я твою мордашку вытащила из плена косметики, — говорю ей вслед. — Пусть хоть твои друзья увидят, как ты выглядишь на самом деле.

Полина резко останавливается и замирает на месте. Вся их компания замирает.

— В отличие от тебя, я умею пользоваться косметикой, — пытается задеть меня Полина.

— Мне это не нужно, — спокойно говорю я. — Мне нечего скрывать. Я не стесняюсь своей внешности. Тебе бы тоже научиться любить себя такой, какая ты есть. — замолкаю и жду ее реакцию, но она молчит. — Кстати, без косметики ты намного симпатичнее.

Она поворачивается ко мне и кидает изумленный взгляд. Думала, я скачусь до оскорблений? Буду подражать ей и унижать? Или я задела ее правдой?

— Что привело тебя к этому? — добиваю я. — В детстве была гадким утенком? Твоя сестра красивее тебя? Кто-то обидел, сказав, что ты некрасивая? Или так отчаянно хочешь понравиться кому-то?

— Да… ты… — заикается Полина и делает шаг ко мне.

Хочет вцепиться в волосы, знаю. Или своими длинными ногтями воткнуться в лицо — это я тоже уже проходила. Остаюсь на месте и жду. Пусть подходит.

Она делает еще два шага ко мне, но ее останавливает Даня. Неожиданно.

— Иди домой, — говорит он ей. — На сегодня хватит.

— Но она… — пытается сопротивляться Полина.

— Иди, я сказал! — он повышает голос, и она вынуждена подчиниться.

Кидает в меня последний взгляд, разворачивается на каблуках и уходит вслед за своими друзьями. Мы остаемся вдвоем.

В классе тишина, лишь вдалеке слышны крики уходящих домой школьников. Пахнет реактивами, мелом, потом и его туалетной водой. Что-то терпкое, с ноткой бергамота и мускуса. Не сильно резкое и довольно приятное. Но непривычное для молодого парня — обычно они выбирают резкий, вонючий парфюм, чтобы перебивать запах пота.

— Что, королева лузеров, долго стоять будем? — говорит он. — Или убираться начнем?

— Ты можешь идти, я сама справлюсь, — отвечаю я и возвращаюсь к партам.

Подхватываю стул, с грохотом ставлю на парту. За спиной слышу такие же звуки и не оборачиваюсь. Делаю все на автомате: хватаю стул, переворачиваю и ставлю на парту. И так до тех пор, пока не заканчивается первый ряд. Оставлю Даню с партами, беру пробирки и подхожу к раковине.

Лучше бы он ушел! Еще это пятно на блузке — и как домой идти в таком виде? Не матери же звонить, чтобы одежду принесла. Отмывать это, конечно, бестолку, и кофты с собой у меня нет. Какой позор. В таком виде придется выйти на улицу, где наверняка будет толпа школьников.

Молча злюсь и яростно отмываю пробирки. Шумит вода, в ушах стоит гул крови, и я не слышу, как Даня подходит к раковине. Встает рядом со мной так близко, что его рука задевает рукав блузки. Хватает тряпку, сует под воду, где уже мои пальцы оттирают грязь со стеклянной стенки и нагло отодвигает мою руку. От касаний его пальцев у меня что-то сжимается внутри, и на пару секунд я перестаю дышать.

Убираю пальцы от воды и жду. Не отхожу, и мы почти прижаты друг к другу руками. Если отойду, он поймет, что я смущаюсь или сдаюсь. Ну уж нет. Но он так долго моет эту несчастную тряпку, что начинает бесить. Кажется, он делает это специально. Специально выводит меня из себя.

— Господи, чего ты ее намываешь! — не сдерживаюсь я. — Возьми новую, чистую!

— Привычка, — неожиданно говорит он, тут же захлопывает рот и отступает.

И что это было? Сболтнул лишнего? Да плевать, даже если он на самом деле не человек, а енот-полоскун.

Убираю пробирки, краем глаза наблюдая за Даней, как он тщательно моет подоконник. Странно, что не кидает свои дурацкие шуточки в мой адрес. Я думала, он остался, чтобы продолжать унижать меня, сделать это так, как умеет только он. Пока я видела лишь работу его друзей, может, по его плану, но он же не участвовал! А так хочется сказать ему все, что я о нем думаю!

Достаю половое ведро, ставлю его в раковину и набираю воду. Сейчас быстро помою пол и убегу домой. Побыстрее бы отделаться от его общества, и прошмыгнуть мимо толпы. Прижму рюкзак к себе — так будет менее заметно пятно.

Выключаю воду, хватаю ручку ведра, и Даня снова оказывается рядом. Да что же такое!

— Дай сюда, — говорит он, выхватывает у меня ручку и вытаскивает ведро из раковины. Относит в середину кабинет и ставит на пол. И удивляет меня еще больше.

— Я и сама бы справилась, — бубню я.

— Надорвешься, потом отвечай за тебя перед класснухой, — говорит он.

— Не надо за меня отвечать! — восклицаю я. — Тоже мне герой. Обиженный на жизнь мальчишка, который считает, что ему все можно.

— И это говорит избалованная девчонка с золотой ложкой во рту, — фыркает он. — Добровольно выбравшая лузеров себе в друзья.

— Да лучше дружить с лузерами, чем с таким придурком, как ты! — говорю я и хочу запулить в него швабру. — Они хотя бы настоящие! А что настоящего в тебе? Или в твоих друзьях? Все они в рот тебе заглядывают, а как прижмет, сбегут, как крысы! Потому что это не дружба, это борьба за статус!

— Что ты понимаешь в дружбе и статусе, — фыркает он. — У тебя друзья-то хоть были когда-нибудь? Или только на картинках?

Он замолкает, и я отворачиваюсь, чтобы он не видел мое красное лицо. Задел. Обидел. Нажал на самую больную точку. И мне бы ответить что-нибудь в его духе, но на ум ничего не приходит.

— Да пошел ты… — только и могу вымолвить я.

В полной тишине я домываю пол, думая только о том, как отомщу ему за его слова. Покажу, что его друзья — фикция, как и он сам. Останется один, и будет вынужден примкнуть к лузерам, потому что такие, как он, не умеют быть в одиночестве.

Он куда-то уходит, и я радуюсь, что наконец-то осталась одна. Спокойно отжимаю тряпку, но Даня появляется снова. Сует мне в руки черную кофту и подхватывает ведро.

— Не позорься до конца, — говорит он, выливая воду. — Завтра кофту верни в наш кабинет — это чья-то забытая вещь.

Я фыркаю и хочу сунуть кофту назад, но молчу. Не понимаю, что лучше: позориться, что приняла от него помощь или позориться на улице.

Не глядя на меня, Даня убирает ведро, моет руки, кидает, чтобы я закрыла кабинет и уходит. Я смотрю на кофту в своих руках и вздыхаю. Что же, наверное, я не такая уж и гордая. Натягиваю ее на себя, застегиваю под самое горло, подхватываю рюкзак и ухожу.

Возвращаюсь домой, кидаю кофту на стул и выкидываю блузку. Отстирать это невозможно — даже пытаться не стоит. А если увидит мама, то начнет задавать вопросы. Меньше всего мне хочется делиться с ней и рассказывать, что стала жертвой буллинга.

Ложусь на кровать, беру скетчбук и рисую. Снова даю волю рукам, и они вырисовывают лицо, густые кудрявые волосы, ровный нос. Присматриваюсь — Полина. Она и правда хорошенькая без косметики и своей тупой ухмылки. Спокойно дорисовываю ее, вывожу аккуратные линии на волосах и лице.

Но меня не оставляет в покое этот запах — бергамот и мускус. Впечатался в нос, и я ощущаю его. Какой въедливый парфюм! Чешу нос, нюхаю блокнот, чтобы перебить запах, но он не уходит. Преследует меня.

Тут ручка застывает над блокнотом. Сначала минуту я думаю и пытаюсь оттолкнуть от себя эту мысль. Но потом сдаюсь под ее давлением, кладу ручку и поднимаюсь с кровати. Медленно, будто могу что-то изменить, подхожу к стулу и беру кофту. Подношу к лицу и вдыхаю ее запах. Так и есть. Бергамот, мускус, и догоняет их едва уловимый запах лимона. Это его запах. И его кофта.

Глава № 8 Даниил

Стоим возле кабинета и ждем начало урока. Обсуждаем поездку на пикник — это должно быть весело, особенно, если поедут все. Полинка сегодня почти не накрашенная — и я крайне удивлен. Но Лерка права — так ей даже лучше. Вовчик внимательно смотрит мне за спину, и я оборачиваюсь. Новенькая. В руке — пакет с моей кофтой. Надеюсь, она не поняла, что это моя вещь, а то объясняться придется, а мне этого не хочется. Я и сам не понял, зачем сделал это, что за порывы такие.

Видел, с какой печалью в глазах она разглядывала пятно на блузке, и стало жаль ее. Выйди она в таком виде на улицу, будет поднята на смех всей школой. И я бы должен порадоваться этому, но почему-то произошло обратное. Дурак — что с меня взять.

Толкаю Вовку в плечо, чтобы перестал пялиться. Он очухивается и переводит взгляд на меня. Новенькая проходит мимо и сразу ныряет в класс. Мы дожидаемся звонка и тоже заходим.

Елена Викторовна ждет, пока мы рассядемся по своим местам и окидывает взглядом присутствующих.

— Сегодня вместо урока мы поговорим о ваших взаимоотношениях друг с другом, — говорит она, дождавшись тишину в кабинете. — Вчерашняя ситуация на уроке химии показала, что, оказывается, у меня класс не взрослых одиннадцатиклассников, а ясельная группа.

Она облокачивается на свой стол и продолжает:

— Я с вами с пятого класса и первый раз вижу, что вы так относитесь к новому человеку. И у меня нет слов, честно. Мне рассказали, что вчера был не первый случай, и я крайне удивлена этому.

Я упираюсь взглядом в затылок новенькой — настучала все-таки. Или это не она? Динка, небось, она любит этим заниматься. Попыталась спасти своего заступника, не понимая, что делает только хуже обеим.

— Даниил, — говорит учитель. — Что ты скажешь на это? Ты ответственный за класс, и я думала, что у нас с этим все в порядке. Нет, я, конечно, знаю, что в школе есть буллинг, но что он у нас в классе — нет.

— Елена Викторовна, все нормально у нас, — отпираюсь я. — Подумаешь, девчонки не поделили что-то. Даже в семьях братья с сестрами дерутся, а мы здесь все разные. Вот и произошел... конфликт интересов.

— Да? — не верит класснуха. — И что же они не поделили?

— А мне откуда знать? — вру я так, что сам верю. — Может, поспорили, кто красивее. Может, парень один понравился.

Елена Викторовна вздыхает и смотрит на Леру. Та молчит. Нет, это точно не она настукачила. Иначе, класснуха бы знала причину конфликта.

— В воскресенье мы все едем на пикник. И я очень надеюсь увидеть, что мы — одна большая, дружная команда.

— Для этого нам придется взять пенное, — хмыкаю я.

— Только попробуй принести алкоголь, Кириллов! — ругается класснуха.

— Я шучу, Елена Викторовна. Я же спортсмен и не пью, — говорю я почти правду. Не пью я по другой причине.

— На следующей неделе мы все дружно идем на футбольный матч болеть за нашу школу, — добавляет класснуха, и я присвистываю. — Весь класс освобождается от уроков.

Даже не знаю — хорошо это плохо. С одной стороны, я уверен в себе и своей команде, с другой — если что-то пойдет не так, то от позора потом не отмыться. Десятка — сильная школа, еще и Роман будет с ними, а он играет почти наравне со мной. Придется стереть ноги, но выиграть.

— Будем почаще выбираться вместе, чтобы не было этого… конфликта интересов, — кивает Елена Викторовна.

Она немного думает и говорит то, от чего у меня застывает все внутри.

— Даниил, адаптация Леры в классе — твоя ответственность.

— Что это значит? — тихо спрашиваю я.

— Это значит, что она под твоей защитой! — говорит учитель. — И ты не позволишь обижать новенькую!

— Не надо меня защищать! — возмущается Лера.

Действительно. Заняться мне больше нечем. А самое главное — от кого защищать? От самого себя?

— Вот если я еще раз узнаю, что вы издеваетесь над одноклассниками, я спрошу с тебя, Кириллов.

Я молчу. Пусть спрашивает — что это изменит? Не будет меня на игры отпускать? Не сможет, пока я капитан команды. Заберет статус старосты? Да плевать, пусть забирает. Будет хуже, если я отступлю и покажу свою слабость. А у меня нет права на нее. Не здесь.

— Дааа, дружище, вот это ты влип, — смеется Вовчик.

— Не собираюсь я никого защищать, — ворчу я.

— Хочешь я за тебя это сделаю? — спрашивает он, и я поворачиваю к нему голову.

— Ты втрескался что ли? — медленно говорю я.

— Хорошенькая она, необычная, — загадочно говорит Вова, и у меня от этого сводит зубы. — Ты когда в войнушку наиграешься, может попробую замутить с ней.

— Наиграюсь? — уточняю я.

— Ну да. Давай ты будешь воевать, а я буду героем, — улыбается он. — А потом я приду к ней и попрошу награду за свой героизм.

— Вовчик, — со злостью говорю я. — А давай я тебе зубы выбью?

Он смеется, облокачивается руками о парту и приближает свое лицо ко мне.

— Так и знал, что ты сам к ней неровно дышишь. Осталось только самому себе в этом признаться и перестать заниматься ерундой.

— Чего? Что ты мелешь?! — возмущаюсь я.

— А разве не так? — ухмыляется он.

— Нет, конечно!

— Ну значит, я буду мутить с ней, а когда все получится, она придет в нашу компанию, как ты и хотел, — улыбается он.

— Кто тебе сказал, что я не передумал? — говорю я, едва сдерживаясь, чтобы не повысить тон.

Вовчик только качает головой. А меня распирает от злости — слишком много изменений происходит вокруг из-за одной девчонки. Из-за глупой девчонки.

— Ребята, по литературе будет интересное задание, — снова говорит Елена Викторовна и выдергивает меня из мыслей. — Подготовить проект по произведениям, прочитанным на летних каникулах. Один проект на двоих. Как сидите за партой, так и делаете. Вопросы скину в нашу группу. Сделайте до вторника.

Класс! Еще и домашку делать. Она издевается над нами.

— Ко мне или к тебе пойдем? — спрашивает Вовчик.

— К тебе, — быстро отвечаю я. — У меня родня приехала, шумно.

Вовка только кивает. За что я ему благодарен — он никогда не спрашивает, почему мы ни разу не были у меня дома, хотя дружим уже пять лет. Может, догадывается, может, просто безразлично. Никто из моих друзей не был у меня дома по понятной причине. И не будет. Я быстрее в огонь прыгну, чем позову кого-нибудь в мой самый большой позор.

Чтобы более-менее прилично одеваться и оплачивать свои тренировки, мне приходится подрабатывать. Иногда беру ночные смены в магазине, где разгружаю машины. Иногда нахожу подработку в интернете. Все лучше, чем ходить в тряпье или краснеть перед класснухой, когда не могу сдать деньги на какие-то нужды.

За все одиннадцать лет мать пару раз была в школе. Отец — никогда. Для всех он — вечно работающий родитель, который, когда нужен в школе уезжает в командировку. Не говорить же им, что на самом деле мой отец — алкаш и тунеядец. А так для всех он вполне себе обычный. И на меня пальцем не тыкают.

Если кто-нибудь узнает об этом, мне придется сначала уйти из школы, а потом улететь на луну. И сделаю я это до того, как друзья начнут задавать вопросы или смеяться.

Сколько раз я прокручивал в голове этот кошмар. И всегда покрываюсь липким потом — настолько боюсь этого.

Глава № 9 Лера

Проект! Замечательно! Мне что, теперь придется общаться с Диной? Боже, я так не хотела ни с кем общаться в этой школе. Нет, мне плевать, что она лузер и все такое, я просто не хочу!

— Давай я сама сделаю, — робко и очень тихо говорит Дина.

Я смотрю на нее, на ее смущенный взгляд и хочу согласиться. Это было бы идеально!

— Нет, — говорю я. — Прекращай позволять пользоваться собой. Сказали вместе, значит вместе.

В конце концов, это только проект. Не дружить же нас заставляют. Быстро сделаем и разбежимся.

— Ко мне пойдем после уроков? — спрашиваю я.

Она медленно кивает, и, кажется, уголки рта трогает улыбка. Господи, бедный ребенок. Ну ладно этих недоумков она боится, но меня-то зачем? Я такой же изгой, как и она. Пусть и сама себя к ним приписала.

После уроков мы уходим с Диной вместе. Она, согнувшись от какой-то ноши на своих плечах, и я, гордо подняв подбородок. На улице, конечно, снова тусуется эта ненормальная компания. Встречаюсь взглядом с Даней, задерживаюсь на пару секунд и отворачиваюсь. Теперь он должен меня защищать. Хуже и придумать сложно. Не пойму только кого наказали: его или меня.

В тишине доходим до моего дома, где нас встречает мама. Радуется, что я не одна, но я сразу останавливаю ее возгласы.

— Нам проект нужно сделать по литературе.

— Конечно, устраивайтесь, — говорит мама.

Мы проходим на кухню, где мама уже освобождает нам стол для работы. Дина достает учебник, листки и свой потрепанный пенал.

— Читала «Преступление и наказание»? — спрашиваю я.

Дина лишь кивает.

— Значит, давай его в работу брать. Я не сильна в школьной литературе, но Достоевского читала.

И мы начинаем работать. Сначала она больше молчит, потом предлагает свои идеи — робко, с сомнением. Через полчаса наших дискуссий Дина становится более уверенной, и я замечаю важную вещь — она довольно интересный собеседник. Не заносчивая, умная, и я понимаю, что мне с ней легко.

— Расскажи о себе, — прошу я.

— Что именно? — спрашивает она.

— Не знаю, о семье, увлечениях, — я пожимаю плечами.

— Мы живем с мамой и братьями, — тихо говорит она. — Мой младший брат… инвалид.

Я поднимаю на нее удивленный взгляд.

— Все деньги уходят на него, — со вздохом добавляет она.

— Чем он болен? — с интересом спрашиваю я.

— ДЦП, — тихо отвечает она.

Я слабо киваю. Это объясняет ее замкнутость, неопрятный вид и страхи. И мне становится ее жаль. Как же я всегда боюсь этого чувства — это первый шаг к привязанности. Но ничего не могу с собой поделать.

Молча поднимаюсь со стула и ухожу в свою комнату. Лезу в шкаф и достаю один из своих рюкзаков, в которых я обычно перевожу вещи при очередном переезде. Возвращаюсь и протягиваю Дине. Она смотрит на рюкзак, потом на меня.

— Бери. Я порвала твой рюкзак, будем считать, что это в качестве извинения.

— Нет, — качает головой она. — Я не могу.

— Можешь, — киваю я. — Мы из тебя еще красотку сделаем и все в классы рты откроют.

Дина медленно протягивает руку и неуверенно берет рюкзак. Смотрит на меня, и я вижу в ее глазах слезы.

— Спасибо, Лер…

— Перекладывай свои вещи и выбросим твой старый рюкзак, как и твою старую жизнь, — улыбаюсь я. — Никто больше не посмеет обидеть тебя.

Наконец, она улыбается. Скромной, но красивой улыбкой. Я отвечаю ей тем же и киваю.

Она перекладывает вещи, и я замечаю небольшой блокнот с порванной обложкой. Видно, что внутри почти весь исписан шариковой ручкой.

— Записи делаешь? — спрашиваю я и киваю на блокнот.

— Стихи пишу, — тихо говорит она.

— Стихи? — с восторгом говорю я. — Разрешишь прочесть? А я тебе покажу свое творчество.

Она снова медленно кивает, и я ухожу в комнату за скетч-буком. Кладу перед ней, беру ее блокнот и впиваюсь глазами в аккуратные буквы. Не замечаю, как дохожу до последней страницы.

— Слушай, это же… восторг! — говорю я. — У тебя такой чудесный талант, а ты его прячешь!

— Да я не знаю, что с этим делать…

— А можешь про одного козла стих написать? — смеюсь я. — Какой он козел.

Она улыбается и смотрит на меня.

— На самом деле, Даня не всегда был таким. Раньше он был нормальным. Я не знаю, что произошло, но класса с шестого начал резко меняться.

— Да плевать, что с ним произошло. Это не повод унижать других, — отвечаю я.

Она вздыхает и убирает блокнот в рюкзак.

— Ты не знаешь, кто классной рассказал про нашу стычку с Полиной? И вообще про них? — спрашиваю я.

— Знаю, — кивает она. — Я рассказала.

— Ты? — удивляюсь я. — Но зачем?

— Хотела тебя защитить. Я привыкла уже к такому отношению к себе, и даже почти не обращаю внимание, а ты этого не заслуживаешь.

— Дина, ты представляешь, что будет, если они узнают? — восклицаю я.

— Представляю, — кивает она. — Но ничего другого я сделать не могу. Я слишком слабая, чтобы вступать с ними в борьбу напрямую.

Я сажусь на стул напротив Дины и смотрю ей в глаза.

— Ничего, мы им еще покажем свою силу. Обещаю!

Она не отвечает. Не верит. Боится. Наверное, я бы тоже боялась на ее месте. Связываться с этой компанией — такое себе удовольствие. И я это почувствовала на своей шкуре.

Медленно иду к школе и на каждом шагу борюсь с желанием развернуться и вернуться домой. Сдался мне этот пикник! Лишний день только проводить в обществе этих недоумков. Лучше бы я с книжкой повалялась или за рисунками. И зачем я на это подписалась?

Подхожу к школе — собрались почти все. Остаюсь в стороне, там, где и обычно. Дина тоже стоит одна, но подходить к ней не хочу — проект мы сделали, а заводить дружбу нет желания. Я еще верна своему принципу — не привязываться. Возможно, будем общаться, но не больше.

Подъезжает автобус, я захожу и занимаю место у окна на самом последнем ряду. Надеюсь, что никто не подсядет, и я смогу ехать в полном одиночестве, разглядывая пейзажи за окном.

К моему счастью, я остаюсь одна. Автобус трогается, и мы уезжаем. Я впиваюсь глазами в окно, чтобы посмотреть город.

Сначала мимо мелькают дома и магазины. Потом на горизонте показывается море и горы. Домов становится меньше, сменяясь полями и высокими деревьями. Красиво здесь. Вот бы выбраться одной просто погулять на природе, подышать морским воздухом.

Когда мы переезжали, я думала, что каждый вечер буду ходить к морю — всегда мечтала об этом. Но мы здесь уже больше недели, а я так ни разу не сходила на берег, не запустила пальцы в теплую воду.

На море мы живем первый раз. Обычно нас отправляли в центральную часть страны, по одному разу — в Приволжье и на север. У каждого города и поселка, где мы жили, была своя атмосфера. Но так, чтобы смотреть на пейзажи с открытым ртом со мной впервые. Здесь нереально красиво, и рука так и тянется нарисовать что-нибудь в своем блокноте.

Мы едем по серпантину вдоль неровных гор, а под нами — высокий провал с густым лесом. Я только и успеваю, что смотреть по сторонам, чтобы не упустить ни одного кусочка красоты. Как же хочется выйти и пойти пешком, трогать острые выступы на горах, смотреть вниз и дышать воздухом, который я в автобусе не чувствую, но представляю какой он.

Серпантин заканчивается, и мы заезжаем в лес. Автобус трясет на неровной дороге и приходится насильно закрыть рот, чтобы не прикусить язык. Я определенно хочу остаться в этом городе! Это лучшее место, где я была.

Автобус останавливается, и мы дружно вывалился наружу. Девчонки жалуются, что устали от тряски, парни потягивают спины. И только я кручу голову в разные стороны, чтобы посмотреть сразу все.

Пацаны расставляют походные столы и стулья, девчонки расстилают одноразовые скатерти. Потом на столы ложится еда из наших рюкзаков — напитки, печенье, чипсы, фрукты. Кто-то принес пироги, колбасу и сыр. Получается большой, богатый стол.

Стульев на всех не хватает, я беру бутылку с водой, отхожу к дереву и сажусь на землю, подложив рюкзак. Отдельно от всех, но так лучше. Изгои должны держаться в одиночку. Откидываю спину и голову на ствол старого дуба и закрываю глаза. Отстраняюсь от разговоров и смеха за столом, прислушиваясь к пению птиц и шуму моря. Хорошо. Я готова остаться здесь на весь день.

Через полчаса одноклассники уходят гулять в лес. Пожелание классной не сбылось — ни о какой дружной компании речи не идет. Как было разделение по статусу, так и осталось. Глупо полагать, что, засунув подростков в один автобус, можно добиться великой дружбы. Что-то изменить удастся только если разделить их принудительно. А пока вся сильная сторона класса тусуется рядом с Даней, а остальные сидят в сторонке — общего мира не будет.

— Ребята, далеко не уходим, чтобы не заблудились, — говорит Елена Викторовна.

Я наблюдаю, как почти все уходят вглубь леса. Поднимаюсь с земли и тоже ухожу, но не с ними, а поближе к обрыву. Туда, где видно море. Туда, где опять побуду одна.

Нахожу самое красивое место, кидаю рюкзак и сажусь за дерево. Беру в руки скетчбук и делаю зарисовки. Я смогу нарисовать и по памяти, но, когда красота перед глазами получается лучше. Собственно, ради этого я ехала сюда, а не чтобы пытаться дружить с теми, с кем дружба мне не нужна.

Рисую, спрятавшись за толстым деревом, в полной тишине. Но тут до ушей доносится настойчивое:

— Говори!

Сначала игнорирую. Потом слышу визгливый смех Полины и ее подружки. Становится интересно и тревожно — что там происходит. Поднимаюсь с земли, засовываю блокнот в задний карман и подкрадываюсь к голосу, прячась за деревьями. И когда подхожу ближе, останавливаюсь.

Дина прижата к дереву, рядом с ней эта ненормальная компашка. Даня стоит напротив нее и пугает своим взглядом.

— Лучше признайся, что это ты настучала учителю, — говорит он. — Мы ничего тебе не сделаем.

Рядом хихикает Полина и Кристина. Тупые курицы.

— Мы же знаем, что это ты стукач, — говорит Вова.

Дина испуганно качает головой. Я секунду смотрю на это, чувствуя, как внутри снова загорается ярость, как поднимается к горлу. Вчетвером на одну беззащитную девочку. Пугают, угрожают своими взглядами. Мне бы не вмешиваться в это, но, когда я вижу, как Даня кладет свою руку на дерево рядом с головой Диной, у меня срывает крышу. Терпение лопается внутри меня с оглушительным взрывом. Я не понимаю, чего хочу больше: защитить Дину или поставить на место Даню.

Быстро выхожу из-за дерева и направляюсь к ним. Вижу перед собой только одно — его насмешливые глаза. Меня он замечает, когда я уже оказываюсь совсем рядом и налетаю на него. Со всей силы толкаю его в грудь ладонями, заставляя отступить. От неожиданности он теряет равновесие и делает шаг назад, чтобы удержаться на ногах.

— Отвали от нее! — рычу я.

— Не лезь лучше, — шипит он. — Или тебе тоже достанется!

— Ну давай! — говорю я и делаю шаг к нему.

Мы оказываемся совсем рядом, между нами едва помещается рука. Снова в нос бьет его настойчивый запах, но я отгораживаюсь от него. Смотрю на него с вызовом и презрением. Внутри — чистая ярость.

— Какие же вы жалкие, — говорю я, не сводя глаз. — Вчетвером на одну девчонку. Тебе не стремно?

— Она стукач, а таких мы очень не любим, — спокойно отвечает Даня. — И она ответит за доносы!

Я смотрю в его глаза, пытаясь увидеть то, о чем говорила Дина. Нормальность. Адекватность. Но ослепленная собственной яростью не вижу ничего.

— Это не она, — говорю я. — Это я рассказала учителю. Я стукач.

Глава № 10 Даниил

Ее слова громыхнули в лесу, и я должен им поверить. Но я не верю. Знаю, что это не она, знаю, что выгораживает. Понимает, что навлекает на себя еще больший гнев, но идет на это. Что за отчаянный акт самопожертвования?

Лера стоит передо мной — настырная, наглая, дерзкая, и в ней нет ни капли страха. Черт, похоже, я начинаю ее уважать. И понимать, почему мне так хотелось увлечь в свою компанию. Ее глаза не отрываются от моих, и, кажется, она даже не моргает.

Мне нравится ее смелость. Даже лед внутри нравится. Вспыхнувшие от ярости щеки — тоже. Она вся такая необычная, сильная, упертая. А попытки задавить меня взглядом смотрятся забавно. Мы смотрим друг на друга как два зверя в ожидании, кто же набросится первым. Конечно, трогать я ее не буду, даже если она сейчас вцепится зубами мне в шею.

Глупо не признать, что, не смотря на гневный взгляд и ледяные глаза, она красивая. И красота эта не нарисованная, а настоящая. Она не пытается выглядеть старше, сейчас на ней нет косметики, и почему-то это трогает больше всего. Будь она менее строптивой, точно стала бы популярной девочкой в школе.

— Ну и что мы будем делать с ней? — встревает Полинка, а мне хочется, чтобы она молчала.

— Она врет, — говорю я и не отвожу взгляд. — Выгораживает подружку.

— А я верю, — снова лезет Полинка.

— Мне плевать, веришь ты или нет, но Дину вы не тронете, — говорит Лера.

Я молчу. Не собирались мы ее трогать. Так, напугать немного, чтобы не стучала больше.

— Ой, а что это у нас тут? — говорит Полинка, и я машинально перевожу взгляд на нее.

Она одним движением достает из кармана Лериных брюк блокнот. Лера тут меняется во взгляде и поворачивается. Застывает на месте с испугом в глазах, наблюдая, как Полинка открывает блокнот.

— Да она художница! — смеется Полинка и показывает нам рисунок. К ней присоединяется Кристина.

На нем — дом, рядом детские качели и надувной бассейн. Нарисовано очень красиво, детально. И я, хоть ничего не понимаю в искусстве, мысленно восхищаюсь. Не столько рисунку, сколько загадочности этой дерзкой девчонки.

— Отдала! — оживает Лера и делает шаг к Полинке.

— Вов, держи ее! — визжит Полинка.

Вовчик подскакивает к Лере и обхватывает ее руками. Я почему-то не могу ни пошевелиться, ни двинуться с места.

Лера вырывается, но хватка Вовки — железная. Полина листает блокнот и показывает нам рисунки — чьи-то лица, мягкие игрушки, природа.

— Ой, смотрите, даже я здесь есть! — восклицает Полинка и показывает нам.

— А похожа! — смеется Кристинка.

А я понимаю, что надо бы остановить это. Вижу отчаянные попытки Леры вырваться из рук Вовы, но молчу. Не смеюсь, не реагирую. Лишь наблюдаю за паникой Леры.

— Я знаю, как мы ее накажем за стукачество, — говорит Полинка.

Она идет к обрыву и останавливается возле него. Смотрит на Леру и ухмыляется, вытягивая руку над провалом. Пальцы Полины разжимаются, и блокнот сначала секунду парит в воздухе, а потом падает вниз. Полинка и Кристинка смеются. Лера перестает вырываться в руках Вовки и смотрит в сторону обрыва. И мне становится ее жаль. Наверное, этот блокнот что-то значит для нее, видимо, даже слишком много.

— Отпускай неудачницу, — машет рукой Полинка.

Я понимаю, что Лера сейчас вцепится ей в волосы. И согласен с этим. Даже разнимать не буду, и пусть мне потом достанется за драку. Но она поступает совершенно неожиданно.

Едва Вовчик расцепляет руки, Лера рывком подбегает к обрыву и, не мешкая, практически ныряет вниз. Мне остается только смотреть, как она исчезает внизу. Сердце падает вниз вместе с ней, и я не верю в происходящее. Внизу валуны, и прыжок даже с небольшой высоты на них может оказаться последним.

— Вот блин… — тихо говорит Вовчик.

— Что встали? — оживаю я. — Учителя зовите! Быстро!

Не узнаю свой голос со стороны. И ничего не чувствую, кроме дикого страха. С трудом выдергиваю тело из ступора и кидаюсь за ней. Подбегаю к обрыву и готовлюсь увидеть страшное, но с облегчением вздыхаю, видя, что Лера сидит на земле и прижимает блокнот к груди. Не думая, сажусь на край и скатываюсь вниз за ней, царапая руки в кровь. Но боль не ощущаю, только призрачное счастье. Жива. Слава богу, жива!

Спускаюсь вниз, стряхиваю с ладоней мелкие камни и песок. Быстро подхожу к Лере.

— Ты совсем сдурела?! — кричу я. — Жить надоело!

Она не отвечает. Сидит, прижимая к себе блокнот и смотрит перед собой.

— Это хорошо, обрыв невысокий! — снова кричу я. — Как тебе вообще в голову это пришло!

Похоже, у нее шок. У меня самого шок. Фантазия еще подкидывает варианты развития событий, хотя она вот, сидит передо мной. Живая, голова целая, руки и ноги вроде тоже. Но успокоиться не могу. Давно я так не боялся, может даже никогда. Тревога рвет меня изнутри, сердце готово выпрыгнуть из груди.

— Даниил! — раздается наверху голос Елены Викторовны. — Что случилось? Вы в порядке?

— Да, — говорю я. — Красиво здесь. Прогуляться решили.

— Поднимайтесь! Быстро! Ну я тебе устрою, Кириллов!

Я смотрю по сторонам — и как подниматься по крутому обрыву? Только вдали виднеется выступ, по которому в теории можно попробовать забраться.

— Поднимемся, — отвечаю я. — Там выступ есть. Вов, помоги нам!

Снова смотрю на Леру, а она не двинулась с места. Колени поджаты к телу, руки крепко сжимают блокнот у груди.

— Пошли, — говорю я ей и протягиваю руку.

Она смотрит на мою ладонь в кровоподтеках, игнорирует ее и поднимается сама. Прихрамывая, идет впереди, я позади нее. Кажется, ситуация вышла из-под контроля. Впервые я жалею о своем поступке. Должен был остановить Полинку, и плевать, что они потом сказали бы обо мне. Наверное, даже у нас должны быть границы. Чувствую себя виноватым, будто это я скинул блокнот с обрыва.

Она другая. От дерзости и смелости не осталось и следа. Сейчас передо мной — уставшая, раненая и обиженная девчонка, которой мне хочется помочь. И мне искренне жаль ее.

Мы молча подходим к выступу, я хватаюсь за него, подтягиваюсь и встаю на ноги. Протягиваю ей руку, она не реагирует. Даже не смотрит на меня, лишь кидает быстрый взгляд на мою ладонь.

— Давай, Лер. Это единственный подъем здесь.

Она сначала смотрит на мою руку, потом неуверенно вкладывает свою ладонь, я крепко хватаю ее и затаскиваю наверх. Она шипит от боли и резко выпускает мою руку. Наверху уже собрался наш спасательный отряд. Вовчик лежит на земле и тянет руки.

— Наступай на камень и протягивай руки, он подхватит тебя. Я подстрахую, — говорю я.

Лера неуверенно наступает на выступающий камень, я придерживаю ее за спину, чтобы не завалилась, и рывком дотягивается до Вовки. Он вытягивает ее наверх, потом протягивает руку мне.

— Ну и что произошло? — спрашивает взволнованная Елена Викторовна, осматривая ладони Леры.

— Я оступилась и скатилась вниз, — тихо отвечает она.

— Оступилась? — сомневается учитель. — И как по заказу, вся наша уважаемая компания во главе с Кирилловым оказалась рядом!

— Да, это случайность, — уже уверенней говорит Лера. — Камень под ногой поехал, и я не смогла удержаться.

— Пойдем, в автобусе есть аптечка. Как знала, что с вами нужно всю аптеку скупать! — ворчит учитель.

Я провожаю их взглядом и оборачиваюсь на своих. Девчонкам, судя по взглядам, ни капли не страшно. Вовчик растерянный. А во мне уже закипает злость. Горячая ярость за поступок, едва не стоивший жизни.

Подхожу к Полине и останавливаюсь напротив нее. Она поднимает на меня взгляд.

— Ты дура, — говорю я.

— Ничего же не случилось, — пищит она.

— А если бы случилось, что сказала бы?

— Но не случилось же! Больно ты переживаешь за нее, — фыркает она.

— Это на самом деле не смешно, — вступает Вовчик.

— Ты мне помогал, между прочим! — восклицает Полинка.

— Одно дело посмотреть, а другое — выбрасывать чужую вещь, — спорит он. — У тебя мозгов вообще нет.

Она снова фыркает и обиженно скрещивает руки. А у меня нет сил спорить с ней. Столько слов внутри, но если начну говорить, то не остановлюсь. Ухожу к столу, хватаю бутылку и лью воду на руку, смывая грязь, кровь и страх. Помогает плохо, особенно с последним.

Внутри еще лежит что-то тяжелое, мешающее сделать глубокий вздох. Понимание. Я ничем не лучше своего отца, который никогда не был защитником для своей семьи. Он всегда унижает мать и меня. Могу ли я назвать его мужчиной? Нет. И никогда не назову. Медленно, но уверенно я превращаюсь в того, кого ненавижу больше всего на свете. Он не думает о своих поступках, о том, как причиняет нам боль, и я такой же.

Убираю бутылку и вижу, как в мою сторону идут учитель и Лера. Смотрю на перебинтованные ладони, и все сжимается в плотный комок.

— Даниил, помоги Лере рюкзак найти, — говорит Елена Викторовна. — Чтобы она опять не оступилась.

Я молча киваю и иду за Лерой. Мы снова уходим вглубь леса, к обрыву. Она идет уверенно, не оборачиваясь. Вокруг нас почти идеальная тишина, только хрустят ветки под нашими ногами. И от этой тишины еще страшнее. Лучше бы она накричала, ударила, чтобы я не думал, что мы сломали ее. Не сделали то, чего я так сильно хотел, но увидев эти глаза, увидев ее готовность спасать, во мне что-то изменилось. Она не просто наглая девчонка, она человек со своими страхами и слабостями.

— Лер… — я пытаюсь сказать хоть что-нибудь.

— Молчи, — перебивает она. — Просто молчи.

Она подходит к дереву, хватает рюкзак и оборачивается на меня.

— Я ненавижу тебя и всю твою компанию, — говорит она. — Тебя больше, потому что это ты их сделал такими. Хотел войны? Будет тебе война!

— Да не нужна мне уже эта война! — вылетает у меня.

— Теперь она нужна мне! И пока ты не почувствуешь всю боль одиночества, я не успокоюсь!

Она проходит мимо меня, но останавливается. Во взгляде нет дерзости, есть только ненависть. Такая, какую я никогда не видел.

— Если ты думаешь, что имеешь право унижать людей, то очень ошибаешься. Я сделаю все, чтобы растоптать тебя. А потом буду с удовольствием наблюдать, как тебя бросают твои собачки, и ты остаешься один! Никто тебя не вытащит из того дерьма, в которое я тебя загоню.

Она говорит с такой болью, что мне становится страшно. Не от угроз и не за себя. От понимания, сколько внутри нее этой боли.

Лера смотрит на меня еще пару секунд, видимо, ожидая сопротивления от меня. Но я молчу. Она кидает блокнот в рюкзак и возвращается на поляну. Я медленно иду следом.

Что же, война так война. Я уже был готов идти на перемирие, но ее слова прозвучали интригующе и убедительно. Она не понимает одного — за свою броню я буду держаться зубами. И готов броситься за этой броней в любой обрыв, как она за своим блокнотом. Потому что это единственное, что удерживает меня в нормальном мире.

Я не буду бороться с ней, но буду сопротивляться. Как бы мне не было ее жаль, как бы ни стыдился своего поступка, моя броня — это все, что есть у меня.

Глава № 11 Лера

Когда я увидела летящий в обрыв блокнот, я отключилась. Это не просто скетчбук, это моя связь с постоянством, со старыми домами. У меня было много блокнотов, и каждый я бережно храню.

Не думая, я бросилась за ним, и очнулась, почувствовав сильную боль в ладонях и копчике. Скатилась по обрыву, собрав все мелкие камни руками. А надо было эту дуру скинуть и заставить вернуть мою вещь. Но хорошие мысли всегда приходят поздно.

В этой схватке я проиграла. Да, заступилась за Дину, но позволила унизить себя. Пусть смеются. Я посмеюсь позже, когда раздавлю этого говнюка и всю его компанию. Но он — первый. Он — главная цель. Потом выдерну волосенки у тупой блондинки и ее подружки. И напоследок оставлю Вовку. Вот в нем я разочаровалась, конечно. В какой-то момент он мне показался нормальным, но видимо, я плохо разбираюсь в людях.

Сажусь в автобус снова на последнем ряду у окна. Понимаю, что сейчас во мне играет ярость и гнев, но ничего не могу с собой поделать. В голове уже сами по себе создаются идеи, как растоптать их всех. Может, я успокоюсь и откажусь от этого, но порванная обложка моего блокнота точно не даст забыть.

Смотрю в окно и уже не радует меня ни море, ни горы. Радуют только мысли, в которых я представляю, как уничтожаю компашку. Как они расходятся — униженные и одинокие. А друг без друга они никто. Пустое место. Каждый из них. И на выпускном в классе останется только четыре настоящих лузера.

Смотрю на бинты на своих ладонях и вспоминаю, как Даня брал меня за руку. Хочется побыстрее оказаться дома и отмыть кожу с мылом и мочалкой от его прикосновений. Даже если будет больно.

Я часто сталкивалась с буллингом в школах. Не в свою сторону, но все же. Пожалуй, травля — это единственное, что остается неизменным в моей жизни. Всегда находятся те, кто считает своим достоинством унижать других — слабых, беззащитных, одиноких. Кто-то пытается бороться с этим, кто-то молчит или уходит из школы. С травлей в свой адрес я столкнулась впервые. Чувствуешь себя загнанным в угол зверем, перед которым стоят более сильные и опасные животные. Только они не понимают, что самый грозный зверь — это тот, кого загнали в угол и он решил бороться. Включаются все защитные реакции, инстинкты и желание. Растерзать, разорвать, уничтожить. Поэтому жертвы буллинга часто становятся маньяками, приходят в места своего унижения и мстят. Агрессоры осознают свою вину, но слишком поздно. Тогда, когда жизнь человека уже разрушена.

Эта мысль привела к новой идее. И она настолько интересная, что я еле дожидаюсь окончания поездки и остановки возле школы. Выхожу из автобуса последняя и подхожу к классному руководителю. Отвожу ее в сторону и говорю:

— Елена Викторовна, вы спрашивали о моих увлечениях. В одной школе я участвовала в создании новостей и местной газеты. И нам присылали анонимные письма с жалобами на работу школы и буллинг. Считаю, что у нас тоже нужно такое сделать. Предложить ученикам анонимно отправлять письма, чтобы помочь жертвам травли и пристыдить тех, кто этим занимается.

Классный руководитель внимательно меня слушает, кивает и думает.

— Да, это можно предложить руководству. Действительно, хочется помочь несчастным детям, которые столкнулись с буллингом в школе или дома. Ты сможешь это организовать?

— Смогу. К понедельнику подготовлю план и принесу вам, — киваю я.

— Лера, — вздыхает она. — Я знаю, что ты не сама упала. И знаю, что ты не расскажешь кто это сделал. Но я вижу в тебе бойца и прошу — не поддавайся. Если это кто-то из компании Кириллова, не молчи. Мы накажем их, как полагается.

— А знаете, как можно их наказать? — улыбаюсь я. — Задайте какое-нибудь задание для двоих. И поставьте их в пары с простыми учениками — Диной, Пашей, Юлей. Совместная работа заставит их по-другому посмотреть на тех, кто кажется слабее. Они сильнее, пока они вместе. А поодиночке они не смогу ничего.

— Это хорошая идея, — кивает учитель. — Я подумаю, что можно сделать. Только я боюсь, что они принимать участие не будут, спихнут на своего напарника.

— Дополнительный урок — как вариант. В школе им придется работать вместе. И общаться, — предлагаю я.

— Можно устроить викторину, — подхватывает учитель.

Я киваю.

— Пусть за распределение по парам отвечает староста, — говорю я. — А вы проконтролируйте, чтобы было честно.

Учитель соглашается, и я ликую. Вот пусть теперь он своими руками разделяет компанию. Пусть участвует в том, чтобы заставить своих друзей общаться с лузерами. Посмотрим, как они отреагируют на это.

К понедельнику схема приема и обработки писем будет готова. Суть ее заключается в том, что каждый ученик или родитель может отправить анонимное письмо с жалобой на травлю. Можно указывать имя агрессоров, можно — нет. Это позволит учащимся высказывать свои чувства и страхи, потому что чаще всего они стыдятся этого делать. Дети, подвергающиеся буллингу, в большинстве случаев переживают это в себе, стесняясь рассказать даже родителям.

Возможность рассказать о своих страхах — важный шаг для забитых детей. Это будет своеобразная помощь жертвам буллинга, и я уверена, что откликнутся многие.

Анонимный почтовый ящик — это так же возможность рассказать о травле, не став при этом открытым стукачом. Многие боятся рассказывать об агрессорах по одной причине — страх тоже стать жертвой буллинга. А так ты вроде донес, но никто не узнает, что это ты.

Я рассчитываю получить имена агрессоров в каждом классе или хотя бы в большинстве. Так у нас будет список тех, кто нуждается в помощи. И это не жертвы, это сами агрессоры. А потом… потом с ними будет проводиться работа по исправлению.

В голову пришла мысль создать школьный комитет, где старшеклассники станут наставниками для агрессоров. Без участия родителей, учителей и психологов. Только младшие и старшие товарищи. И, конечно, я предложу включить в комитет нашего дорогого старосту. Пусть он учит других, как нельзя поступать с одноклассниками. Заодно научится сам.

Уже представляю, как главный задира в школе становится ответственным товарищем, рассказывающим о вреде буллинга. Это будет забавно. Переступить через себя, через свои принципы и гордость. Лишиться той власти, которую он имеет сейчас, потерять авторитет в своей компании. Лучше и представить трудно.

Вся его гордость, вся его напыщенность сдуются, как воздушный шарик. Его корона слетит с головы с громким звоном, и ему придется опуститься до нашего уровня. А точнее — подняться, потому что сейчас он никто.

Боже, и почему я так злюсь на него? Впервые моя ярость перерождается в конкретный план мести. Во мне столько решимости, что сердце готово выпрыгнуть из груди. Но пока я не покажу всем, насколько он слаб, настолько он уязвим, я не успокоюсь. Зря он затеял со мной войну. Зря он натравливал на меня своих собачек. Он определенно пожалеет об этом. С моим появлением его жизнь изменится. И я добьюсь этого.

Заканчиваю с почтовым ящиком и беру свой скетчбук. Чтобы успокоиться, мне достаточно рисовать, давая волю рукам. Беру черную ручку и начинаю выводить линии. В голове еще стучат мысли о мести, в ушах стоит гул крови. И я почти не вижу, что рисую. Пусть фантазия сама направляет меня. Надеюсь, руки нарисуют падение индюка с пьедестала.

Но когда вырисовывается картинка, когда глаза и мысли начинают фокусироваться на листке, я застываю. Кончик черного линера слегка подрагивает над страницей. Передо мной, на сером плотном листке скетчбука вырисовываются руки. Две сцепленные между собой ладони.

Глава № 12 Даниил

Мне семнадцать, и я слабак. Именно с такими словами я бы пришел в клуб анонимных слабаков. Именно с такими словами я наблюдаю, как в очередной раз мой отец валяется посреди нашей старой, вонючей кухни. Я не могу уговорить мать развестись с ним, не могу выкинуть его из дома, хотя сильнее физически. Да, я боюсь его. И мне от этого стыдно.

Я не понимаю — чего боюсь именно. Он давно перестал иметь влияние на меня. В детстве да, мог и оскорбить, и ударить. Я боялся его физического преимущества, но сейчас его нет. Я выше, сильнее и злее. Получив от меня по морде, он перестал поднимать руку.

Но с матерью другое дело. Он унижает ее, забирает всю ее зарплату, и делает это когда меня нет рядом. Я заступался за мать сотни раз, и он знает — сделаю это еще столько же раз, если потребуется. И не потому что мне ее жаль. А потому что она женщина. Потому что она мать, хоть и только по документам.

Он не всегда был таким. Раньше он работал на заводе и относился, хоть и к безразличным, но все же обычным отцам. Не уделял мне столько внимания, сколько хотелось бы, но оставался адекватным. Помню, как переживал классе в четвертом, что все друзья по выходным уезжают с отцами на рыбалку или футбол, а мы сидим дома. Отец — с телевизором, я — на улице в одиночестве.

Потом завод закрылся, он остался без работы и сдался. Мама говорила — изменится, все наладится. Проходил год за годом, но ничего не менялось. И сейчас не меняется. Изо дня в день одно и тоже: пьянки, крики, прокуренная комната.

Однажды мы гуляли с пацанами, и я увидел отца на улице. Он сидел возле забора какого-то дома, склонив голову. Пацаны посмеялись, потыкали в него пальцами, и я тоже. Хотя мне было совсем не смешно. Потом я за ним вернулся и притащил домой. Никто не видел моего отца в лицо, никто не знает о моем позоре. Но в тот момент мне стало его жаль. Дурак. Надо было оставить замерзнуть на улице, и решилась бы моя самая главная проблема.

— Дань, ты чего? — раздается за моей спиной голос матери.

— Мам, долго мы это терпеть будем? — тихо спрашиваю я, не сводя взгляд с отца.

Мама протяжно вздыхает и кладет руку мне на плечо.

— Ему некуда идти, ты же знаешь. Ну как мы его оставим? — говорит мама. — Он без нас совсем пропадет.

— А с ним пропадем мы, — я пытаюсь достучаться до матери, но знаю, что это бесполезно.

— Сынок, он сейчас ищет работу, — тихо говорит мать. А мне интересно: она сама в это верит?

— Ищет работу? Лежа на полу в пьяном бреду? — уточняю я.

— Это он от неудач, от горя, потому что не может найти работу.

Вот так всегда. Мама ищет ему оправдания. Я не знаю, в чем причина — в болезненной любви к нему, привычке или просто она настолько запугана.

— Я ухожу на работу. Потом сразу на игру, — говорю я.

— Что? — удивляется мать. — Не придешь отдохнуть?

— Да, — спокойно говорю я. — В школе деньги на выпускной собирают. И холодильник у нас пустой. А ты продолжай работать на его пойло.

Мама лишь вздыхает. И это злит меня. А еще меня злит, что я не могу оставить ее. Давно хотел сбежать из дома, но так и не решился. Знаю, что без меня она загнется. Пока я здесь, отец хоть иногда сдерживает себя.

Разворачиваюсь и ухожу к себе собрать вещи. Болят ладони, и я с трудом представляю, как буду работать, но выбора нет. Не могу же я сказать своим, что не приду на выпускной, потому что нет денег. Глупо.

Закидываю в рюкзак вещи для работы и игры. Придется сразу после смены ехать на площадку. Надеюсь, у меня останутся силы на матч. Не хотелось бы опозориться перед Ромкой. Если они порвут нас, придется отыгрываться потом, но репутация потеряет несколько пунктов. Так нельзя. Я сильный, я успею везде.

Подрабатываю я в большом магазине, где машины приезжают в ночное время. Им плевать, что я несовершеннолетний, а мне на руку то, что ночью меня не увидят. Работа физически тяжелая, изматывающая, но я почти привык.

В раздевалке обматываю еще кровоточащие ладони бинтом и надеваю перчатки. Будет больно, знаю, но такова цена нормальной жизни. Руки сгибаются с трудом, приходится ослабить бинт. Выхожу на площадку и жду машину.

На город уже опустилась ночь и прохладный ветер бьет в лицо. Издалека доносится лай собак и крики ночных птиц. Со мной стоит Ирина — товаровед магазина. Мы с ней особо не общаемся, иногда перекидываясь парой слов о работе. Я молча делаю свою работу, она не задает лишних вопросов. Этого достаточно. И меня это вполне устраивает. Платят средне, но зато после каждой смены сразу на руки.

Подъезжает фура, и я приступаю к работе, погруженный в свои мысли. Матч, пикник, падение Леры — все смешалось в кучу, но это помогает мне не думать о боли в руках. А болят они сильно — я еле удерживаю упаковки. Каждое касание простреливает ладонь до кончиков пальцев. Сжав зубы, продолжаю работать. Он напряжения потеют ладони под перчаткой, и соленый пот делает только хуже.

На перерыве меняю повязку, уже пропитанную кровью. Отмываю пот и грязь с кожи, снова наматываю чистый бинт.

После второй машины я почти не чувствую рук. Кровь уже просачивается сквозь перчатки, и приходится натянуть вторые. Осталась еще одна машина и можно спокойно выдохнуть. Потом у меня будет неделя, чтобы зажили ладони и снова вернусь к работе.

Силы на исходе, и я не представляю, как выйду на поле. Еще тренер, как назло, не даст отсидеться на скамейке, потому что сильный противник. Вот она плата за нормальную жизнь, за возможность быть как все.

Третья машина идет тяжелее всего. Упаковки кажутся неподъемными, пальцы от боли почти не сгибаются. Сжав челюсть до скрипа зубов, я разгружаю машину.

Очередная упаковка с водой оказывается на удивление неудобной и тяжелой. Хватаю ее, она сильно задевает рану на ладони, пальцы машинально разжимаются. Все происходит за мгновение — упаковка выскальзывает из рук и падает мне на ногу. Готов поклясться, что я услышал хруст собственной кости. В глазах сразу потемнело от боли, по телу пробежался неприятный импульс. Из груди вырывается непрошенный стон, но сдержать я его не смог. Не столько больно, сколько обидно.

— Дань, в порядке? — подбегает ко мне Ирина.

— Да, — сквозь зубы отвечаю я. А хочется крикнуть: Нет! Я совсем не в порядке!

Хватаю эту чертову упаковку только с одной мыслью: хоть бы не перелом. Нога болит и простреливает, и что с ней — я даже думать боюсь.

Заканчиваю работать, и, хромая, ухожу в раздевалку. Стаскиваю кроссовок и носок, чтобы оценить масштаб бедствия. Нога красная и отекла. До игры осталось несколько часов, и если это не пройдет, то прощай победа.

Ирина притаскивает мне заморозку, и я прикладываю к ноге. Холод приятно успокаивает боль и немного уменьшает отек. Мне главное — влезть в бутсы. А боль я смогу перетерпеть, не страшно. Но развалиться я себе не позволю. Не сейчас. Не когда на трибуне будет сидеть весь мой класс, а в команде соперников — мой главный противник.

Глава № 13 Лера

Еще один день с классом — что может быть хуже? Тащиться на этот матч нет никакого желания, но отказывать классному руководителю я не хочу. Я не люблю футбол и не понимаю его. Ладно, скроюсь на трибуне и буду сидеть в телефоне. Смотреть на довольную ухмылку индюка я точно не стану.

Собираемся у входа на стадион, и сразу замечаю усмешку Полины. Так и хочется плюнуть ей в разукрашенное лицо. Что-то обсуждает с Вовкой и Кристинкой, наверное, как будут своего короля боготворить.

Нас запускают на стадион и ведут к своим местам. Вижу Даню, и с ним еще трое парней — все в одинаковых футболках. Чуть дальше стоят пацаны в других футболках, и среди них, кажется, знакомое лицо. Мы подходим ближе, я читаю фамилию на майке и понимаю, что не ошиблась. Это даже поднимает настроение — хоть что-то хорошее в этом матче.

Прохожу мимо нашей команды, кидаю быстрый взгляд на Даниила, замечая, что он бледный и растерянный. От привычной дерзости нет ни следа, только какая-то странная… грусть? Неужели его Величество переживает за матч? Он замечает мой взгляд и тоже впивается в меня глазами. Без ухмылки, вызова и всего того, что было в нем раньше. На секунду он даже кажется мне нормальным. Может, случилось что-то? Тут же одергиваю себя: какая мне разница? Увожу взгляд и подхожу к другой команде. Замираю за спиной самого высокого из них.

— Ромка, я домашку не сделала, дашь списать? — говорю я с улыбкой.

Он поворачивается с удивлением и смотрит на меня.

— Черт возьми, Краснова! — выдыхает он.

— Тебе потребовался целый год, чтобы найти меня? — я цокаю языком.

— Хорошо спряталась, зараза, — смеется он.

Смотрю на старого друга и улыбаюсь. С Романом мы учились вместе в девятом классе и довольно хорошо общались. Это был один из тех случаев, когда мое правило «не связываться» почти разрушилось. Мы сидели за одной партой, и, возможно, дружба вышла бы за пределы школьного двора, если бы не мои страхи.

— Обниматься будем? — улыбаюсь я.

Рома хмыкает, подхватывает меня за талию и поднимает в воздух. Я обнимаю его за шею и смеюсь. Такое неожиданное вторжение прошлой жизни очень даже приятно.

— Вы здесь теперь живете? — спрашивает он и отпускает меня.

— Да, недавно переехали, — киваю я.

— А здесь ты что делаешь? На матче? Ты же ненавидишь футбол.

— У нас здесь урок, — говорю я. — За школьную команду пришли поболеть.

— Так ты с первой? — удивляется он.

— Да, — говорю я тихо. — А их капитан мой одноклассник.

Рома смотрит мне за спину, и я тоже оборачиваюсь. Вся их компания наблюдают за нами — и это, пожалуй, один из лучших моментов за последние дни.

Я притягиваю голову Романа и говорю ему на ухо:

— Но болеть я буду за тебя. Не подведи.

Он улыбается, смотрит на меня и кивает. Я хлопаю ему по плечу и ухожу на трибуну. Только не ухожу на последние ряды, а остаюсь на первом. Что же, это будет довольно интересно.

Команды выходят на поле, и мне бы понять — где чьи ворота. Думаю, этого достаточно, чтобы смотреть игру. Ищу глазами Романа — он повзрослел за год, стал выше и мужественней. Мы много общались в школе и пару раз даже целовались на дискотеках, но дальше дело не заходило. Не было между нами влечения и химии. Пообщаться, посмеяться — запросто. А чтобы встречаться — оба понимали, что ничего не получится.

И вот он здесь. Капитан команды, симпатичный парень, наверняка все такой же классный друг. А еще он соперник моего главного врага. Лучше и представить сложно.

Наблюдаю за ситуацией на поле и с трудом понимаю, что происходит. Все стоят, разговаривают, кажется, вышел судья. Сколько раз Ромка пытался объяснить мне правила и сложные термины — как со стенкой разговаривал. Из игр мне нравится только морской бой, а спортивными не интересуется даже отец.

Через несколько минут начинается игра. Со скучающим видом я смотрю, как парни бегают по полю. Потом становится интереснее, когда взгляд находит Даню. Он передвигается медленно, кажется, хромает. Ромка намного шустрее и явно лидирует. И вот это — звезда местной футбольной команды? Капитан? Да за что его удостоили такой чести — за красивые глаза? Может, глаза у него и правда красивые, но должно же быть еще хоть что-нибудь, чтобы управлять командой.

Нет, он, конечно, сильно старается, и догоняет Романа, но в каждом его движении — неуверенность. Странно. Он почти живет на этом поле, а сейчас абсолютно растерянный. Не поверю, что это из-за внимания класса — он привык купаться в славе.

И вот Роман снова оказывается шустрее, и мяч летит в наши ворота. Трибуна ликует, его команда — тоже. Рома находит меня глазами и подмигивает, я киваю и улыбаюсь в ответ. Потом снова смотрю на Даню — что-то с ним не так. Определенно он другой, словно его подменили. Ощущение тревоги поднимается внутри, но я пытаюсь его подавить. Это не мое дело! Я должна радоваться его неудачам! Пусть Рома порвет его, пусть сотрет его дурацкую ухмылку с лица!

Матч продолжается, и я стараюсь не смотреть на Даню, чтобы не испытывать к нему жалость. Почему я вообще должна жалеть его? И пока я борюсь со своей адекватностью, команда Романа забивает второй гол. Объявляют перерыв, и парни расходятся по лавочкам. Даня еле плетется на выход, а рядом с ним идет Ромка и что-то говорит ему — злорадствует, похоже.

Даня подходит к тренеру, и тот отчитывает его. А он снова молчит. Вот это провал, Кириллов. Мне даже не пришлось ничего делать — он сам себя уничтожает. Похоже, статус капитана тоже под ударом.

Ко мне подходит Рома и садится рядом. Весь мокрый, красный, но довольный.

— Что с ним? — киваю я в сторону Дани. — Или он всегда такой?

— Не знаю, — пожимает плечами Роман. — Как раненая улитка сегодня. Не узнаю его. Может, травму ноги получил, потому что хромает.

— А что будет, если его команда проиграет? — спрашиваю я.

— Да ничего не будет. Они хоть и лидеры, но у них тоже бывают провалы. Правда, такого еще не было. Думаю, еще один такой выход, и капитана точно поменяют, — говорит Роман. — Я давно хотел подвинуть его.

— Ты метишь на место Дани? — уточняю я.

— Ага, — кивает он. — Команда сильная, тренер классный. С Даней по силе и количеству голов мы почти наравне. Так что… — он поворачивается ко мне и улыбается.

— А ты с подлецой, оказывается, — цокаю я.

— Это спорт, Лерка, и за хорошее место можно иногда и подлым побыть, — улыбается Роман. — Тем более, с Кирилловым у нас давно стычка. Ты наверняка знаешь, какая он заноза.

— Да, — фыркаю я. — Знаю, конечно.

— Подойди ко мне после матча, номерами обменяемся, — говорит Ромка. — Расскажешь, как устроилась здесь.

Я киваю, он поднимается и возвращается к своей команде. Невольно я обрела сильного союзника, который тоже заинтересован в провале индюка. Но внутри что-то беспокоится, и мне это не нравится. Даже если у него что-то произошло, есть друзья, которые должны за него переживать. А я не должна.

Матч продолжается, и Дане становится только хуже. Не понимаю, зачем тренер вообще выпускает его на поле — это же издевательство! Хотя не удивлюсь, если это личная инициатива — попытка вернуть лицо и перестать позориться перед одноклассниками.

Даня еле бегает, но иногда в нем что-то переклинивает, и он ускоряется. И тут он сталкивается с парнем из команды соперников. Ничего особенного, на первый взгляд, но Даня, как подкошенный, резко падает. Просто валится на поле, не сгруппировавшись и не попытавшись остановить падение. Со вздохом я подскакиваю с сиденья. Кажется, меня сковал ужас. Смотрю, не моргая, как к нему подбегают ребята и тренер. Роман хватает его, поднимает и отводит на скамейку. К Дане подходит врач, что-то говорит, он качает головой. Рома снова поднимает его, уводит в раздевалку и возвращается на поле. Я смотрю на Вовку и Полину, жду, когда они пойдут к нему, но они сидят и не дергаются даже. Ругая себя за слабость, я спускаюсь с трибуны и бегу в раздевалку.

Глава № 14 Даниил

Это даже не провал, это крах. Но впервые мне плевать — и на матч, и на статус. Я по-настоящему устал, и это убивает меня. У меня не осталось ни физической, ни моральной силы, и матч стал последней каплей.

Нога охвачена огнем, раны на ладонях воспалились, и, кажется, я рассыплюсь прям на этой лавочке. Надо бы свалить отсюда до окончания игры, чтобы не смотреть своей команде в глаза, но встать я уже вряд ли смогу. И я даже не представляю, что делать дальше. Надо звонить Вовке, просить помощи, но меньше всего я сейчас хочу кого-либо видеть.

Роняю голову на ладони, пытаясь не жалеть себя. Вот моя слабость и уязвимость прорвались в ту жизнь, в которой их быть не должно. Плохо? Конечно. Учитывая, сколько лет мне удавалось сохранять лицо.

— Что с тобой? — раздается тихий голос, и я поднимаю голову.

Лерка стоит возле двери, прислонившись к двери. Нет, только не она. Только не ей показывать свою слабость.

— Уходи, — говорю я.

Но она не уходит, а приближается ко мне. Боже, какая же настырная!

— Ты не ответил, — настаивает она. — Травма?

— Все у меня в порядке! — резко отвечаю я.

Она смотрит на мою вытянутую ногу, пытаясь что-то увидеть сквозь бутсы. Потом резко присаживается и хватает стопу. От неожиданности глаза распахиваются, из груди вырывается вздох. Она давит поверх обуви, и я шиплю от боли.

— Почему ты играешь с травмой? — говорит она и отпускает мою ногу.

— Потому что, — отвечаю я. Неужели она думает, что я буду делиться с ней?

Она вздыхает и садится рядом со мной. А лучше бы ушла! Но она не просто не уходит, а давит своим взглядом, смотрит на меня, как на экспонат. Не понимаю, что она хочет увидеть на моем лице, но я не поворачиваюсь. Делаю вид, что рассматриваю плитку на полу и не замечаю, как она изучает меня.

От ее взгляда даже становится неловко, и я вытираю со лба пот тыльной стороной руки. Лера замечает порезы и хватает ладонь.

— У тебя раны воспалились, — говорит она, удерживая пальцы, чтобы я не сжал руку в кулак.

Я не знаю почему, но от этой беспощадной заботы и ее прикосновений внутри что-то дергается. Будто мне… приятно. Наверное, потому что я не знаю, что такое забота. Или потому что ее руки на удивление мягкие и нежные.

— Тебе в больницу надо, — говорит она. — Родители могут тебя забрать?

— Нет, — быстро отвечаю я.

Лера отпускает меня, и моей руке резко становится холодно. Странное чувство.

— Я сейчас вызову такси, и ты поедешь в больницу, — говорит Лера.

— Не надо, — противлюсь я. — Не нужна мне твоя забота.

— Это не забота. Это взаимовыручка. Ты вытащил меня на пикнике, я помогу тебе сегодня. Мы в расчете.

Я молчу. Наверное, стоит ей напомнить, почему она оказалась в обрыве, чтобы она отстала от меня. Но я не хочу этого. Не хочу, чтобы она отставала. Сейчас, когда у меня нет сил строить из себя крутого парня, когда все ресурсы на исходе, мне впервые плевать. Возможно, завтра я пожалею, что вот так запросто сидел со своим главным врагом. Возможно, завтра или уже сегодня Лера воспользуется этим и сделает из меня посмешище. Но сейчас я вымотан без остатка.

Перед глазами мелькает все, что произошло за эти дни: падение Леры, мой страх, травма ноги, пьяный отец, попытки заработать деньги на еду, мой крах на поле. Я не справился. Оказывается, я не всесилен, и эта мысль бьет сильнее, чем я по мячу.

Мы сидим в тишине, лишь слушая шум с поля. Матч заканчивается нашим жестким провалом, и в раздевалку начинают стягиваться пацаны. Появляется Роман и подходит к нам.

— Ты как, калека? — говорит он, и в его голосе нет ни капли злобы. — Ты давай прекращай такие штуки со своим здоровьем. Я, конечно, рад разгромить вас, но это не честно получается.

— Не всегда же тебе проигрывать, — хмыкаю я. — Я поддался просто.

— Охотно верю, — кивает Роман. — В следующий раз не поддавайся, а то без тебя неинтересно. Хочется тебе по-настоящему задницу надрать.

Он вытирает лицо подолом футболки и смотрит на Лерку.

— А ты что тут? Пришла спасать раненого птенца? — говорит Роман.

— Я… — протягивает она.

— Ты вообще не меняешься, — говорит он. — Вечный спасатель. Ты мне номер-то свой дашь? Я вместо МЧС сохраню.

— Пиши, — улыбается она.

Роман достает телефон и протягивает Лерке. Она быстро вбивает цифры и протягивает телефон обратно. Он смотрит и хмыкает.

— Так и записала — МЧС, — улыбается он.

— Ром, поможешь Даню до такси довести? — спрашивает она, и я хочу начать сопротивляться.

Но Роман быстро подхватывает меня, закидывает мою руку себе на плечо и тащит на выход, пока Лера вызывает такси и забирает мои вещи. Даже не оставили мне выбора, не спросили — хочу ли я этого.

И вот я, униженный и раздавленный, иду с поддержкой своего главного соперника и в компании врага. Пока люди, которых я считал друзьями, стоят в стороне. Наверное, это самое обидное во всем этом проклятом дне.

Роман дотаскивает меня до выхода, и почти сразу подъезжает такси. Лера открывает дверь, и он помогает мне устроиться на заднем сидении.

— Спасибо, Ром, — говорит она. — Дальше мы сами.

— Обращайся, принцесса, — подмигивает он. Потом поворачивается ко мне: — Возвращайся здоровым, чтобы отыграться.

Я могу лишь кивнуть. У меня не осталось ни слов, ни эмоций. Вокруг меня происходит что-то странное, и я словно попал в другой мир. В перевернутый мир, который я раньше не видел.

Лера садится рядом и просит водителя ехать в больницу. Я даже не знаю, что ей сказать. Что обычно говорят в таких случаях? Спасибо? Наверное, это прозвучит максимально глупо. Лучше буду молчать, концентрируясь на пучке боли в ноге. Если меня сейчас засунут в гипс, я не только останусь без спорта и школы, я не смогу работать. Эта мысль — такая неприятная и холодная заставляет меня вздрогнуть. Окажусь на несколько недель прикованным к дому, который я ненавижу. И в какой момент все пошло по одному месту?

Поглядываю на Леру — она как завороженная смотрит в окно. Я родился в этом городе, и знаю здесь каждый уголок. И так интересно наблюдать за тем, с каким восхищением она провожает глазами памятники, как впивается взглядом в полоску моря и даже слегка привстает, чтобы рассмотреть.

— Никогда не видела моря? — спрашиваю я.

— Первый раз здесь увидела, — с восхищением говорит она. — Оно такое красивое.

И меня это удивляет — неужели богатые родители ни разу не возили свою дочь на море? В какие-нибудь там Турции, Дубаи или куда еще катаются мажоры.

— Откуда ты приехала?

— С севера, — говорит она. — Где в это время уже на снежных горках катаются.

— Весело, наверное, — хмыкаю я. — Здесь нормального снега не бывает.

— Весело? — смеется она. — Когда у тебя сопли под носом застывают — вот что весело. Или когда из окна второго этажа сразу в сугроб выходишь. Зимой водители не дорогу прочищают, а туннель.

Ее смех, такой искренний и звонкий, ложится на душу приятным бальзамом. Оказывается, не совсем уж она и колючка. И ей очень идет улыбаться, намного больше, чем… все остальное.

— Но круче всего северное сияние, — продолжает она и смотрит на меня. В ее глазах столько восторга, как у ребенка перед новой игрушкой. — Это настолько красиво, что дух захватывает.

— Интересно посмотреть, — говорю я, улыбаясь ее восхищением.

— Я тебе фотки как-нибудь покажу! — воодушевляется Лера, но, видимо, вспоминает, что мы не друзья все-таки и тут же замолкает. Хмурится и отворачивается к окну.

Я не настаиваю. Сам понимаю, что дружбы у нас не получится после всего пережитого. Но она такая… настоящая. Вот бы пообщаться без масок и ненависти, которая висит между нами напряженным полотном.

Мы подъезжаем к больнице, и я пытаюсь выйти из машины самостоятельно, наступая только на здоровую ногу, но Лера быстро оказывается рядом.

— Я дойду, — говорю я и закрываю дверь машины.

Она не спорит, но идет рядом. Наступать на ногу чертовски больно, судя по распирающему бугру, снять бутсы будет очень сложно. Но я держусь, хромаю, но иду. Лера открывает дверь и пропускает меня.

— Паспорт есть? — спрашивает она, и я киваю на рюкзак, который до сих пор в ее руках.

Она совершенно по-хозяйски ныряет в него, достает паспорт и подходит к регистратуре. Как с маленьким, честное слово. Но не сопротивляюсь. Даю позаботиться о себе. Впервые в жизни и, возможно, в последний раз.

— Сейчас вызовут, — говорит Лера и закидывает мой рюкзак себе на плечо. — Про руки тоже скажи.

Я закатываю глаза и не отвечаю. Точно, как с маленьким!

Меня вызывают в кабинет, и я осторожно вползаю внутрь. Лера идет за мной. Сама говорит врачу, что у меня, а мне остается только слушать. Я так с матерью никогда в больницу не ходил!

Врач все записывает и говорит снимать обувь. А я бы рад, да нога отекла, и бутсы почти вросли. Делаю тщетные попытки, но больно так, что искры из глаз сыпятся. И потянуть не могу из-за ран на ладонях. Боже, Даня, ну ты и слабак! Как не стыдно перед девчонкой жалеть себя!

— Давай разрежем, — предлагает медсестра, видя мои тщетные попытки снять обувь, и хватает ножницы.

— Нет! — резко и слишком быстро отвечаю я.

Разрежем? Бутсы, на которые мне потом неделю машины разгружать? Нет уж, если отрезать, то сразу с ногой. Потому что новые купить я в ближайшее время точно не смогу. А без них тоже самое, что без ноги.

— Давай я попробую, — говорит Лера и не дает мне отказать.

Садится передо мной на корточки, и я с замиранием сердца наблюдаю за ней. Она берет бутсы, вытягивает шнурки, оттягивает язычок и аккуратно, просовывая пальцы, стаскивает сначала пятку, потом остальную часть. Больно. Сильно больно. Но ее странная забота притупляет эту боль, хоть и смущает. Надеюсь, у меня не покраснели щеки и уши.

Почему она все это делает? Я с трудом верю в то, что это жалость ко мне. Разве я заслужил жалость? Я не до конца осознаю, что рядом со мной не друзья, которые ходят за мной хвостиком, а девчонка, еще вчера кричавшая, что ненавидит меня. Вчера она обещала растоптать меня, а сегодня снимает мою обувь и спасает мой пустой карман от лишних трат.

Хочу спросить Леру об этом, но не решаюсь. Пока мы достигли хрупкого перемирия, и я боюсь все испортить. Странно все это… Когда я нахожусь в таком уязвимом положении, когда остро нуждаюсь в поддержке, Лера оказывается рядом как добрый волшебник. Она не уходит, не бросает меня здесь одного. И у меня чувство, что я нуждался в этом всю жизнь. В этой простой, хоть и грубой, заботе, которая еще раз доказала, что я — настоящий мудак.

Глава № 15 Лера

Дане сделали рентген, и мы ждем результатов. Подписалась на это, теперь придется идти до конца — не бросать же его. А надо бы! Как это сделали его друзья. Они прекрасно видели, как мы выходим со стадиона, как Ромка тащит Даню на себе, и не подошли. Да уж, они сами отпочковались, едва он подорвал свой статус. Это доказывает еще раз — он нужен им, пока здоровый и сильный. А слабый и больной — нет.

Но это ничего не значит! Если он не изменится, если так и продолжит быть козлом, я свой план мести воплощу в жизнь. Я очень надеюсь, что он поймет — плохим быть плохо.

Он такой закрытый, что-то явно скрывает. Есть у него скелет в шкафу, и он очень боится вытащить его наружу. Его реакция на бутсы… По внешнему виду не скажешь, что его семья бедствует. Одевается он вполне нормально, не как богач, но вещи достаточно хорошие. А тут пожалел кроссовки. И его руки. Мы получили одинаковые травмы, но у меня только порезы, а у него воспаление, словно он их грязью посыпал. Конечно, это мальчишка, но, чтобы так разнести царапины — нужно постараться.

Врач спросил откуда у него травма ноги, а он нес какую-то чушь. Сказал, что уронил стул. Все это странно… Странно интересно. Но не мое дело. Мы по-прежнему враги, я по-прежнему не хочу ни к кому привязываться. Тем более, к нему.

Ненавижу себя за эту слабость! Вечно у меня сносит крышу, когда кому-то плохо. В этот момент мне плевать, кто передо мной — враг, козел или мудак. Ромка назвал меня спасателем за то, что я вечно лезу туда, куда меня не просят. Меня в детстве, видимо, кормили смесью с альтруизмом. Иначе я никак не объясню то, почему я сейчас здесь. Почему я так хотела увидеть крах Дани и… не смогла. Не смогла порадоваться его трагедии.

Дура ты, Лерка — ругаю я себя. Полная идиотка. Ну и что, что помог выбраться из обрыва? Бросился вниз, убивая руки. И глаза его смотрели с жалостью, что на него вообще не похоже. Ладно, я просто сделаю вид, что сейчас на стуле сидит обычный одноклассник. С грустными, поникшими глазами, которые, черт возьми, что-то шевелят внутри меня!

В рюкзаке Дани звонит телефон, и мне приходится снова лезть в его вещь, чтобы отключить звонок.

— Кто там? — спрашивает Даня через плечо.

Я достаю телефон и смотрю на экран.

— Подружка твоя, — говорю я.

Я отклоняю вызов и отключаю звук. Через пару минут начинает звонить мой телефон. Незнакомый номер, но, судя по всему, блондинка вытащила мои контакты из общей школьной группы. Со вздохом отвечаю на звонок.

— Где Даня? — пищит ее голос в трубке.

— Занят, — говорю я.

— Чем? — с возмущением спрашивает она.

— С девчонкой какой-то обжимается, — спокойно отвечаю я. Как же хочется ее побесить!

— Чего?? — возникает она. — Дай ему трубку!

— А еще что тебе сделать? Давай сразу весь список, — хмыкаю я и смотрю на Даню.

— Борзеешь, девочка, — пищит Полинка.

Я отхожу в сторону и отворачиваюсь к стене.

— Слушай меня, курица ты размулеванная. Если тебе нужен Даня, ищите его там, где вы его бросили! И нефиг мне названивать!

— Ах ты..

— Пошла в задницу! — перебиваю я ее и отклоняю вызов.

Со злостью поворачиваюсь назад и вижу пристальный взгляд Дани на себе. Но я не могу ничего с собой поделать, настолько сильно она меня раздражает. Наверное, даже больше, чем он.

Отхожу опять к стенке и остаюсь в стороне ждать диагноз врачей. С пониманием, что война так просто не закончится. Он вернется к ним, и все будет, как раньше. Хотя бы, потому что они ждут от него этого. А он по-другому не умеет.

И снова звонит телефон. Опять незнакомый номер. Задолбали!

— Что надо? — рявкаю я.

— Ой, ой, ты только не кусайся, — смеется в трубку Рома.

— Тьфу ты, — улыбаюсь я. — Хоть бы предупреждал.

— Как, если ты сразу на меня орать начала? — снова смеется он. — Что у вас? Что врачи сказали?

— Не знаю, ждем, — вздыхаю я. — Но тренируйся пока. Даня вернется с новой ногой, а ты все на старых бегаешь.

— А ты все язвишь, Краснова, — фыркает он.

— А ты все фамильничаешь, Долгов, — парирую я.

— Слушай, Лерка, а вы с Даней того… встречаетесь что ли? — спрашивает Рома и вгоняет меня в краску.

Взгляд машинально несется к Дане, который с интересом наблюдает за моим разговором.

— Нет! — протяжно и слишком возмущенно отвечаю я.

— Ясно, — смеется он. — Значит, можно тебя на свидание позвать?

— На свидание нет, а погулять можно, — отвечаю я, зная, что Рома шутит. Я надеюсь, что шутит.

— Могла бы ради приличия разочек согласиться, — со смехом отвечает он.

Вижу, что открывается дверь в кабинет врача, быстро прощаюсь с Ромой и убираю телефон.

— Перелома нет, — говорит врач. — Сильный ушиб. Но анализ крови не очень. Как у тебя с питанием?

— Нормально, — быстро отвечает Даня. — Я спортом много занимаюсь.

— Нужно немного поберечь себя, — говорит врач. — Две недели сильную нагрузку на ногу не давать. Зафиксировать эластичным бинтом хотя бы на пару дней. Наладить питание. Руки обрабатывать мазью и принимать антибиотики.

Врач протягивает Дане листок, тот забирает его и коротко благодарит.

— Здесь аптека рядом, давай я куплю, — говорю я и забираю листок. — Жди тут.

— Деньги в кармане рюкзака, — тихо отвечает он.

Я киваю и ухожу. Стало еще более запутанно. Плохо питается? А когда про лекарства услышал, так вообще поник. По телосложению трудно сказать о его питании — выглядит, как обычный парень. Не худой и не полный. Нормальный. Может, у него, как у Дины — кто-то болен в семье? Но по ней сразу видно, что семья бедствует, а по нему нет. Не думаю, что он мне расскажет, но нужно попробовать узнать. Просто ради интереса.

Покупаю лекарства, кладу в его рюкзак и возвращаюсь, сразу вызывая такси. Пора уезжать в наш привычный мир.

Даня отказывается, чтобы я проводила его до дома. Настойчиво отказывается, видимо, чтобы я не знала, где он живет. Я не спорю, выхожу у своего дома и ныряю в калитку. Вот и все. Я сделала, что смогла. Теперь остается дождаться — поймет он что-нибудь или так и останется мудаком.

Глава № 16 Даниил

Две недели без спорта. Минимум два дня без школы. Все деньги ушли на лекарства, а это значит, что и продуктов дома не будет. Просто идеально! Еще и слабаком показал себя перед той, кто ненавидит меня. И это я не думаю о том, что мою команду порвали в щепки. Теперь Роман будет вспоминать этот матч всю жизнь. Хоть собирай вещи и улетай на луну от позора.

Плетусь домой, почти не наступая на больную ногу. Будь проклята эта нога!

Захожу в дом и надежды на то, что отца нет, рушатся в эту же секунду. Есть и снова пьяный. Сидит в гостиной и смотрит своими безумными глазами. Молча ухожу к себе и закрываю дверь.

Достаю из рюкзака лекарства и лезу в карман с деньгами в надежде, что хоть что-нибудь осталось. Сую руку и достаю купюры. Пару секунд просто смотрю на них, и стыд снова накрывает меня с головой. Она не взяла деньги. Купила сама. Но так не должно быть!

Почему она это сделала? Пожалела? Догадывается? Какая же она странная, необычная. И это немного пугает — для чего она сидела со мной, купила лекарства. А я ведь даже не поблагодарил ее за заботу. Мог бы хоть «спасибо» бросить на прощание. Не бросил. Кивнул ей и проследил взглядом. Только на это я и способен.

Слышу шаги в свою сторону, быстро запихиваю деньги под матрас и беру бинт. Отец врывается в комнату и дышит диким перегаром. Смотрит на комнату, ища чтобы еще продать.

— Деньги есть? — говорит он.

— Уйди из моей комнаты, — рычу я.

— А если найду? — хмыкает он, не замечая моего тона.

— Ищи! — говорю я и заматываю ногу бинтом.

Он идет по комнате, заглядывает в ящик стола, в шкаф. Я еле держусь, чтобы не выкинуть его из комнаты. Приходится сдерживать свои порывы — лишние травмы мне сейчас ни к чему.

Отец медленно обходит всю комнату, останавливается возле меня и смотрит, как я фиксирую стопу. Потом молча выходит. Я открываю окно и падаю на кровать. С мечтами о том, что все изменится, что у меня будет другая семья. Иногда я хочу, чтобы они от меня отказались — в детдоме хотя бы на еду не нужно зарабатывать.

Закрываю глаза и вспоминаю Леру. Ее заботу, ее руки, смех. Я столько дерьма ей сделал, а она не бросила, пришла и помогла. Думал, что она наглая мажорка, но за колючей маской скрывается добрая, нежная девушка. И она не побоялась показать себя с этой стороны, не побоялась раскрыться передо мной. Знает, что я могу использовать это против нее, но не остановилась.

Я так не могу. Если сейчас я сброшу свою броню, вся моя слабость и беспомощность вылезет наружу. И тогда у меня не останется ничего. Я никто дома, никем стану и там. У меня не будет ни друзей, ни власти. Я сломаюсь полностью. Пока я не один, держусь. С трудом, но держусь.

Открываю глаза и беру телефон. Несколько пропущенных от Вовки и Полины. Потом перезвоню, сейчас разговаривать ни с кем не хочу. Захожу в нашу группу и вижу сообщение от класснухи о том, что в школе заработала анонимная почта. Интересно. Почему-то мне кажется, я знаю, кто организатор. Посмотрим, что из этого получится.

Набираю Вовку — не буду говорить о своей догадке, интересно, что он думает об этом.

— Ты как, старик? — говорит Вовчик вместо приветствия.

— Нормально. Ушиб только. Пару дней дома поваляюсь и вернусь, — отвечаю я.

— Я не понял, ты у меня девчонку увести собрался? — смеется он.

— Ты про Лерку что ли? — уточняю я.

— Ну да. Говорил, что она тебе не интересна, а сам со стадиона с ней укатил, — говорит Вовка.

— Успокойся, Вовчик, тебе там ничего не светит. К ней Роман подкатывает. А где ты, и где он, — отвечаю я.

— А чем я хуже! — возмущается он.

— Например, тем, что из-за него ей не приходилось в обрыв бросаться, — с упреком отвечаю я. — Они дружили раньше. Подробности уточнять не стал, но общаются они хорошо.

— Слышу нотку ревности… — тянет Вовчик.

— Молчал бы лучше, — вздыхаю я. — Я как должен реагировать на то, что вы даже не подошли ко мне?

— Слушай, ты сам говорил, что в раздевалку нельзя. А потом тебя уже в машину запихивали, что мы могли сделать? — оправдывается Вовка.

— Хотя бы подойти к машине и спросить. Сложно было?

— Старик, мы немного в шоке были, когда ты на поле рухнул. Не сообразили. Мы потом звонили тебе, а Лерка Полинку разнесла. Она злая капец, — вздыхает он.

— Я слышал, — говорю я.

— Ты же знаешь, Полинка ревнивая до жути. Она теперь думает, что у вас с Лерой что-то есть. Вернешься, а они уже друг другу горло перегрызли, — хмыкает он.

— Пусть. А потом на нее заява придет на волшебный ящик. Читал в группе? — спрашиваю я.

— Читал. Нездоровая фигня какая-то. Решили стукачество узаконить. Интересно — кто такой умный.

— Не знаю, — говорю я. — Может, из учителей кто-нибудь.

— Вполне в духе нашей класснухи. Особенно после пикника. Не факт, что Динка не доложила о том, что случилось на самом деле, — он вздыхает. — А самое интересное — что они будут делать с жалобами? Родителей вызывать? К психологу водить?

— Ну натвори что-нибудь и узнаем, — фыркаю я.

— Нет уж, мне проблемы с предками не нужны, — ворчит он. — Возвращайся и узнавай. Это в твоем духе.

— Да ты трус, Вовчик, — смеюсь я.

— Ничего я не трус, — обижается он. — Среди вас я самый адекватный.

— Ладно, посмотрим потом, — киваю я. — За Полинкой следи, чтобы глупости не делала.

— Лерку защищаешь? — фыркает он.

— Да пошел ты, — беззлобно отвечаю я и отклоняю вызов.

Учителя… Нет, наверняка это ее идея. Спасателя. Думаю, она решила побороться с буллингом, только как?

Глава № 17 Лера

На удивление, почтовый ящик начал работать сразу же. Правда, половина из писем — шлак. Кто-то считает своим долгом отправить мат, оскорбления или просто чушь. Есть и то, что нужно — жалобы на буллинг со стороны одноклассников и даже учителей. Пару писем было про абьюз в семье — это тоже интересно. Даже странно, что дети так быстро начали рассказывать о своих травмах. Я думала, потребуется время на раскачку, на получение доверия. Но так даже лучше.

За два дня мне удалось узнать о двух агрессорах — из восьмого и шестого класса. Не густо, конечно, но начало положено. Позже предложу учителю создать комитет по борьбе с агрессорами и вовлечь в него Даню. Уже не из-за мести, а с целью показать, что быть нормальным — не стыдно. Он имеет влияние в школе, и в данном случае это поможет. Наверняка его боятся даже хулиганы, и, если он будет с ними беседовать — это имеет шансы на успех. Конечно, при этом он должен их учить вести себя нормально, а не как он.

Два дня Дани не было в школе, и притихла его компания. Шушукаются между собой, конечно, посмеиваются надо мной, но мне плевать. Блондинка ревнует Даню — и это очевидно. Но ее ревности я не боюсь, как и ее саму. Такие только плеваться умеют, а по факту и двух слов связать не сможет. Я ее еще не простила за блокнот и за блузку — мою любимую, между прочим. Она все так же сильно раздражает меня.

Пару раз я порывалась написать Дане и спросить о самочувствии, но вовремя остановила себя. Еще подумает, что я переживаю! А я вообще не переживаю, это простое любопытство.

Готовлюсь к уроку и выкладываю из рюкзака на парту тетради и пенал. С Диной мы так и не общаемся, лишь изредка перекидываемся парой слов об учебе. Хочется с ней встретиться после школы, погулять, но пока я не готова. Появление Романа еще раз доказало, что нельзя привязываться к людям. Если бы можно было их забирать с собой при каждом переезде, я бы с радостью завела друзей. Из группы лузеров, конечно же.

Пока я копаюсь в рюкзаке, в классе раздается гул. Резко поднимаю голову, уже понимая, от чего такое восхищение. В кабинет, прихрамывая, заходит Даня. Не было всего два дня, а такое триумфальное появление, будто он год отсутствовал. Странно, что аплодисменты не звучат и ковровая дорожка не расстилается. А я так и вижу, как он машет всем рукой, посылает воздушные поцелуи и купается в своей славе. Но нет, он молча проходит в класс, и я сразу отворачиваюсь.

Он проходит по моему ряду и останавливается рядом с моей партой. В нос ударяет запах его туалетной воды. Внутри все застывает и холодеет. Сердце пропускает один, второй удар. Ждет. Чего он ждет? Медленно поднимаю взгляд на него. Он смотрит на меня без ухмылки, со спокойным выражением лица. Кивает. Ну надо же! От удивления я даже не сразу соображаю, что должна сделать. Хорошо, что он не дожидается от меня реакции, и проходит дальше к своей парте. И только тогда я выдыхаю, поняв, что не дышала все это время. За спиной шаркает по полу стул и сразу раздается писклявый голос блондинки. Не описалась бы от счастья, что он вернулся. А то бедняга два дня ходила, как в воду опущенная.

Кивнул. И что это значит? Типо у нас перемирие или что? Или это его спасибо? Или он так здоровается? Да плевать, чтобы это ни значило. Главное — как он себя вести будет. В любом случае, ящик уже запущен, осталось только начать работу с агрессорами.

Звенит звонок, но компания позади меня не собирается замолкать. Сколько же у них новостей накопилось за два дня! Хорошо слышно Полинку. Даня что-то отвечает ей, но странно спокойным, тихим голосом. Вовчик поддакивает и хихикает. Веселый парень. Уж не знаю, что там такого смешного они обсуждают, но им весело. И меня это почему-то раздражает. Наверное, потому что мои надежды на его изменения плавятся, как воск на свечке. Он там, в своей стихии, где его обожают и почитают. И плевать ему, что они его бросили в сложный момент. Если это так, то он безнадежный дурак.

С другой стороны, чего я ожидала? Что он сразу порвет с ними связи, сядет рядом с Пашкой и начнет контрольные на пятерки решать? Тогда это не он дурак, а я. Люди так быстро не меняются. Да и меняются ли вообще?

Кажется, я слишком много и долго думаю о нем. Оно мне надо? Лучше подумаю о том, как с Ромкой общаться. Он вчера написал мне, предложил погулять сегодня, и я согласилась. Что же, вечер обещает быть приятным и веселым. Хороший он парень все-таки. Помог своему сопернику и плевать ему, что скажет его команда или друзья. Он всегда таким был — легким, безразличным к чужому мнению. Никакой маски он не носит, у него все на лице. И эта его простота как притягивает, так и отталкивает.

На третьем уроке после большой перемены к нам заходит классный руководитель, и по ее лицу сразу видно — что-то случилось. Просит оставить учителя биологии и застывает у доски. Все взгляды устремляются на нее в томительном ожидании.

— Ребята, — начинает говорить она раздраженным тоном. И мне это не нравится. — У нас в классе произошло ЧП.

Она замолкает и обводит взглядом класс.

— Я, конечно, очень надеюсь, что все это какая-то глупая случайность или ошибка, но придется предпринять меры.

И снова молчит, как специально тянет время, интригует.

— Да что случилось, Елена Викторовна! — не выдерживает Даниил.

— У нашего одноклассника пропали деньги. Есть подозрение, что взял кто-то из своих, — говорит учитель.

По классу летит гул и шепот, кто-то возмущается, кто-то охает.

— Приготовьте рюкзаки для осмотра, — говорит Елена Викторовна.

Я ставлю рюкзак на парту — мне нечего скрывать. Но внутри все переворачивается и подступает тошнота. Я не брала деньги, чего мне бояться?

Елена Викторовна проходит по третьему ряду, внимательно заглядывая в карманы рюкзаков. Я еле сдерживаю желание сама обшарить свой, потому что странное сомнение уже не просто подкрадывается, а душит меня.

Классный руководитель идет по второму ряду, и я наблюдаю, как она открывает рюкзаки учеников на последних партах. Видно, что ей и самой это неприятно, но это стандартная процедура. В одной из школ я уже столкнулась с этим. Но там учитель не церемонилась — вытряхивала все на парту. Воришку так и не нашли, но осадок остался.

Елена Викторовна уже рядом, осматривает соседнюю парту и у меня, кажется, дрожат колени. Нет, у меня дрожит все. Наверняка, этот одноклассник, у кого пропали деньги, сам потерял их, а чтобы родители не поругали, сказал, что украли. Такое тоже бывает. Иногда проще и безопаснее обвинить другого, чем признаться в своей оплошности.

Учитель подходит к моей парте, берет мой рюкзак, вытаскивает и осматривает учебники, тетради, пенал. Ничего. Потом смотрит один, второй карман. Пусто. Только моя мелочевка. Конечно, там и не должно быть ничего. Чего мне бояться? Но с замиранием сердца смотрю, как ее рука ныряет в последний, потайной карман на боковой стенке.

Лицо учителя меняется очень резко. Словно нажали на переключатель. Еще сомневаясь, она достает из кармана две свернутые купюры и пачку сигарет.

— Лера… — тихо говорит она.

Я смотрю на ее находку с открытым ртом. Кажется, я даже отключилась, пока не услышала свист за своей спиной. Пока не поняла, что «воровка» — это обращаются ко мне.

— Я вызываю твоих родителей в школу, — говорит учитель, и у меня все падает в пятки. — Пойдем со мной.

Я поднимаюсь, совершенно не чувствуя собственного тела. Сначала руки хватают учебник, чтобы убрать его в рюкзак, а потом приходит холодное понимание. Рука выскакивает из рюкзака, и я резко оборачиваюсь. Сразу встречаюсь с Даней взглядом. С этими бессовестными глазами, в которых я пыталась увидеть человека. Какая же я дура! Нет там никакого человека, только подлое, наглое существо. Ненавижу.

— Лера, пойдем, — торопит меня учитель.

Я до боли сжимаю челюсть, продолжая сверлить его взглядом. Разворачиваюсь, быстро закидываю вещи в рюкзак и выхожу из кабинета. А в спину мне летят крики, свисты и смятая бумага.

Сижу в кабинете классного руководителя и даже не пытаюсь оправдаться. Кто поверит новенькой? Которая, к тому же, совсем недавно устроила драку с одноклассницей. Елена Викторовна уже позвонила матери, и теперь мы ждем ее. Даже не хочу думать о том, что мне будет за это. Если про деньги мать вряд ли поверит — на карманные расходы у меня всегда есть деньги, но сигареты — это другой уровень.

Мы сидим молча, потому что мне нечего сказать. И доказывать ничего я не хочу. Все надежды рухнули в один миг, и, наверное, мне стоит принять тот факт, что изменить что-то у меня не получится.

Взволнованная мама залетает в кабинет и садится рядом со мной. Я не смотрю на нее, потому что у меня внутри столько злости — не хочу, чтобы она это видела. Мне придется признаться во всем и в том числе, какая я дура.

— Марина Николаевна, у нас в классе случилось ЧП, — говорит учитель. — У нашего ученика украли деньги, и при осмотре рюкзака мы нашли их у Леры. И сигареты.

— Что? — восклицает мама и смотрит на меня. — Лер, это правда?

— А ты как думаешь? — тихо говорю я.

— Это какая-то ошибка, — отвечает мама. — У нас нет проблем с деньгами, чтобы воровать.

Мама снова смотрит на меня, потом на учителя.

— У вас что, камер нет в классах?!

— Нет, — отвечает Елена Викторовна.

— И что теперь будет? — спрашивает мама.

— Пока обойдемся только разговором, — говорит учитель. — Но если такое повторится, то встанет вопрос об отчислении.

Мама вздыхает, а мне хочется засмеяться. Кажется, еще чуть-чуть и у меня начнется истерика. Я поднимаю взгляд на классного руководителя.

— А нельзя это сразу сделать? — говорю я. — Вот сейчас.

— Что? — удивляется мама.

— Это все из-за вас! — вырывается у меня слишком громко. — Вечно новенькая, вечно виноватая! Надоело!

Я быстро поднимаюсь со стула под удивленный взгляд матери и учителя.

— Достало все! — кричу я. — Не можете дать мне нормальный дом, значит, сажайте на домашнее обучение!

— Лер… — пытается остановить меня мама.

— Нам не пора снова переезжать? — снова кричу я. — Две недели уже на одном месте!

Я уже не могу остановить гнев, который вырывается наружу. Он прожигает меня изнутри, оставляя только пустоту. Эта школа, эти люди — они достигли дна, и утащили меня.

— Забирай документы, я учиться в этой школе больше не буду! — кричу я, с силой распахиваю дверь, и она ударяется об стену.

Вылетаю в коридор и замираю на месте. Они здесь. Подслушивают. И это злит еще больше. Сначала я просто смотрю на Даню. Потом быстро приближаюсь, хватаю его за рубашку и впечатываю в стену. Готова задушить его прямо здесь и сейчас.

— Ты… ничтожество, — говорю я, приблизившись к его лицу. — В тебе нет ничего от человека. Внутри тебя одна гниль.

Даня смотрит на меня растерянными, испуганными глазами, и это сбивает с толку.

— Это не я, Лер, — тихо говорит он.

— Если не ты, значит, кто-то из твоих собачек по твоей наводке, — шиплю я.

Мне так много хочется высказать ему, но глаза застилают слезы, и я понимаю, что еще немного, и они потекут по щекам. Разжимаю пальцы и быстро ухожу из школы, вытирая лицо руками.

Глава № 18 Даниил

Смотрю вслед убегающей Лере и пытаюсь сделать шаг, чтобы остановить ее, но врастаю пятками в пол. Мне нечего ей сказать — мои оправдания прозвучат максимально глупо. Но ее боль, ее слезы, ее крики в кабинете что-то сломали внутри меня окончательно.

Поворачиваюсь к своим и смотрю на них.

— Ну и кто это сделал? — спрашиваю я.

— Что сделал? — строит из себя дурочку Полина.

— Сама знаешь! — рявкаю я. — Кто Леру подставил?

— Да никто ее не подставлял, — говорит она. — Сама деньги стырила, и делает вид, что это не она.

— Это ты? — я поворачиваюсь к Полине и смотрю так пристально, что она меняется в лице.

— Нет! Делать мне что ли нечего? Я с вами на перемене была вообще-то!

— У вас вообще крыша поехала! — говорю я. — Мы таким не занимаемся!

Полина фыркает. Она правда была с нами на перемене, ее писклявый голос трудно не заметить. Но если не она, то кто? Вовка вряд ли… Есть только один способ узнать — спросить у Дины. Но будет ли она говорить с нами? Скорее всего, нет.

— Слишком ты привязался к новенькой, — говорит Полина. — Сначала ты на нее зуб точишь, отомстить хочешь. Потом в больницу с ней едешь, а сейчас защищаешь!

— Это не твое дело, Полина! — грубо говорю я.

— Это дело всех! — пищит она. — Она опустила нас при всем классе, а ты прощаешь!

— Вспомним твою выходку на пикнике? — спрашиваю я.

— Давай вспомним! Как она тебя толкнула, оскорбила, а ты кинулся за ней! Что с тобой, Даня? Кажется, ты сдаешь позиции из-за какой-то девчонки!

— Ты можешь не общаться со мной, если тебя что-то не устраивает, — спокойно говорю я.

— С тобой скоро никто общаться не будет! — кричит Полина. — Слишком часто ты меняешь свои решения! Еще и игру просрал! Опозорил и нас, и школу!

Я отшатываюсь от ее слов, как от заразы. Все, чего я так боялся, становится реальностью. Дружба, которой я дорожил оказывается всего лишь пустым звуком.

— Ты тоже так считаешь? — спрашиваю я у Вовки.

— Я останусь на нейтральной стороне, — он поднимает руки.

— Ясно, — киваю я. — Ваше право. Бегать за вами и падать в ноги я не буду. Не хотите дружить с тем, кто, оказывается, может получить травму или проиграть матч — пожалуйста. Или тем, кто меняет свои решения, получив настоящую поддержку и помощь — ради бога.

— Какую помощь? — хмыкает Полина. — В больницу тебя отвезла, а ты и растекся перед ней! Тоже мне геройство! Повесьте ей медаль за отвагу!

Я понимаю, что разговаривать с ней не имеет никакого смысла. И лучший выход из ситуации — бегство. Разворачиваюсь от нее и ухожу в кабинет.

В классе по-прежнему сидит Лерина мама и классный руководитель. Я решительно подхожу к ним и останавливаюсь возле учительского стола. Они обе поднимают на меня вопросительный взгляд.

— Это не Лера, — говорю я. — Я не знаю, кто ее подставил, но выясню.

— Даниил, кажется, я просила тебя защищать новенькую, — реагирует Елена Викторовна.

— Я знаю. Скажите мне, у кого пропали деньги, и мы разберемся с ним вместе. Найдем виновного.

— Ничего я тебе говорить не буду, Кириллов! — повышает тон классный руководитель.

— Поговорите с Диной. Она наверняка видела, кто это сделал, — я делаю очередную попытку.

— Тебя не было два дня, и все было спокойно. Но стоило тебе появиться, как снова что-то происходит. Может, в тебе корень всех бед? — ругается учитель. — Ты очень меня разочаровал, Даниил. Очень!

Я могу лишь кивнуть. Наверное, мне стоит согласиться — я всех разочаровал. И себя, в том числе. Молча ухожу к своей парте, беру телефон и хочу написать Лере сообщение. Пальцы уже набирают первое предложение с извинениями. А потом я все стираю и убираю телефон. Глупо это. Я бы себе тоже не поверил.

И вот у меня больше нет друзей, нет статуса и доверия со стороны учителя. Больше я не самый крутой игрок в футбол, а в глазах всех я — ничтожество. А чтобы дойти до такого, мне потребовалось всего лишь попытаться выжить и заработать деньги себе на еду.

Конечно, я понимаю, что дело не только в этом. Еще и в том, что я не смог быть настоящим. Не смог показать всем свою слабость и был вынужден стать тем, кем, возможно, я никогда не хотел быть. Но меня так засосала эта роль, что я и не понял, когда перестал быть человеком.

В класс заходит Вовка и садится рядом со мной. Хлопает меня по плечу и задумчиво смотрит на учителя.

— Плевать. Ушла и ушла, — говорит он. — Проблем меньше будет. Ты и правда стал меняться с ее появлением.

— Это плохо? — уточняю я.

— Конечно, — кивает Вовчик. — Разве тебе самому хочется быть слабаком?

— А в чем здесь слабость, Вов?

— В том, что ты позволяешь ей унижать себя. Я все понимаю — любовь-морковь, но ты сам не понимаешь, что если и нравишься ей, то сильным? Будешь ты ей нужен слабаком?

— При чем тут любовь вообще? — возмущаюсь я.

— Она повезла тебя в больницу! Она позволила тебе вытащить ее с обрыва. Кем ты был в этот момент? Ты был собой! И нравишься ей сильным! Потому что она сама не слабачка. А станешь слюнтяем и все, можешь рассчитывать только на мутки вон с Динкой.

— Тебя несет не в ту степь, — я качаю головой. — Если я хочу справедливости — разве это слабость?

— Давно ли тебя справедливость начала беспокоить, старик? — хмыкает он. — Когда волк нападает на зверька он думает о том, что это несправедливо? В мире либо ты, либо тебя. Так уж устроено все — сильный побеждает слабого.

— Кажется, ты совсем ничего не понял, — вздыхаю я.

— Это ты не понимаешь! — возражает Вовка. — Ты — самый крутой пацан в школе, можешь любую девчонку зацепить, а цепляешься за ту, которая тебя унижает! Чтобы что? Что ты этим хочешь доказать? Я не понимаю, как можно добровольно, ради кого-то, кто тебя ни во что не ставит, ломать себя? Лишаться всего, чего так долго добивался!

Я облокачиваюсь руками на стол и пристально смотрю на него. Не с вызовом, а с интересом.

— Вот скажи мне, Вовка. Ты дружишь со мной только из-за моей крутости? Что будет, если этой крутости не будет? Только честно.

— Я дружу с тобой, потому что ты как брат мне. Потому что мы вместе поднимались с колен. А твоя крутость — это всего лишь приятный бонус, — хмыкает он. — А не будешь крутым, стремным парнем в нашей парочке станешь ты, а не я.

— Придурок, — выдыхаю я.

— А Полинка и меня подбешивает, — говорит Вовка. — Но она права в одном: из-за новенькой ты меняешься. Может, я, конечно, ревную просто, но мы не привыкли видеть тебя таким.

Он хлопает ладонью по столу и улыбается.

— Так что оставь эту дерзкую девчонку мне, и все будут счастливы.

— Эта дерзкая девчонка, если и останется в школе, то, когда вернется сожжет нас всех вместе с классом, — фыркаю я.

— Не, — качает головой Вовка. — Не всех. Только тебя.

Я вздыхаю, но соглашаюсь.

— Ух, как она тебя к стенке прижала, я аж позавидовал, — он цокает языком. — Сколько в ней ярости, горячая девчонка.

— Прекрати, — со стоном говорю я.

Вовка смеется и утыкается в телефон.

А мне осталось выбрать — оставить все, как есть или добиться правды, но навсегда измениться в глазах других. Что важнее: справедливость или статус, позволяющий мне выживать? В любом случае, я больше никогда не стану прежним. Если не узнаю правду, то на всю жизнь останусь с чувством вины. Если узнаю, то стану тем, кем боялся стать.

Глава № 19 Лера

Выбегаю из школы, и ноги несут меня куда-то, куда я сама не понимаю. Домой не хочу, потому что нет у меня дома, только его жалкая пародия. Нет ни друзей, ни одноклассников, ничего. Только дыра в груди, и самое главное, что я сама виновата в ее появлении. Поверила, помогла, а мне плюнули в душу. Вот так запросто растоптали на глазах у всех. К своим принципам нужно добавить еще один: никому не доверять. Никогда.

Я правда думала, что смогу изменить его, показав, люди способны на хорошие поступки даже через ненависть. Я правда видела отклик в его глазах. В какой-то момент даже поверила, что за циником скрывается совершенно другой человек — раненый, уставший, понимающий. Настолько сильно я еще никогда не ошибалась.

Я проиграла, потому что показала свою слабость, и ей нагло воспользовались. Как же умело он носит разные маски, и мне интересно — он сам помнит, какой он настоящий. Только играет свои роли для своей выгоды. Конечно, ему было выгодно показать себя таким, чтобы его не бросили в этой чертовой больнице. И я так легко нырнула в его ловушку.

Не замечаю, как дохожу до побережья. Вот, так хотела побывать здесь, настало время. Спускаюсь к морю, скидываю рюкзак и сажусь на теплый камень. Море волнуется, пенится у берега, ударяясь о камни и брызгается солеными каплями. Где-то вдали летают чайки, а на горизонте виднеется парусник. Красиво здесь, и воздух такой свежий, влажный, пахнет водорослями и мокрыми камнями.

Сижу на берегу, локти упираются в колени, а руки обнимают плечи. Пытаюсь спрятать себя от этого жестокого мира, от лжи и ненависти. Впервые чувствую себя хрупкой, маленькой, абсолютно беспомощной девчонкой. Готова развалиться на части, но держусь. Даже не знаю, почему и для чего.

Достаю телефон и смотрю время, вспоминая, что договаривались погулять с Ромкой. Не знаю, хочу ли я его видеть сейчас. Но уже пишу, что я на берегу и скидываю локацию. Может, поддержка сейчас не будет лишней.

И он пришел. Когда я уже устала сидеть, закатала брюки, скинула обувь и погрузила ноги в воду. Теплое море мягко обволакивает стопы, оставляя после себя соленую пленку.

— Только не говори, что ты утопиться решила, — кричит мне Ромка. — Я не поплыву тебе спасать.

— Почему? — улыбаюсь я.

— У меня дырка на трусах, не хочу позориться, — смеется он.

— У тебя? — тоже смеюсь я. — У парня, который никогда не носит мятые рубашки сейчас трусы с дыркой? Ни за что не поверю!

— Хочешь покажу? — кивает он.

— Я верю! — со смехом говорю я.

Выхожу из моря и сажусь на камень, он пристраивается рядом. Как же хочется вернуться назад, в ту школу, где мы познакомились с ним. Там тоже было сложно, но не настолько. Меня, новенькую, приняли сразу как родную, а Ромка в первый же день сел за мою парту. И не обращался со мной, как с отродьем. Помог освоиться, поддержал, смешил шутками, чтобы я не грустила по старому дому.

— Рассказывай, что случилось, — говорит он и смотрит на меня.

Я кидаю в него вопросительный взгляд.

— У тебя на лице все написано, Краснова. Ты никогда не умела скрывать эмоции, — улыбается он.

Я качаю головой. Нет, я хочу просто погулять и пообщаться, а не жаловаться. Рассказывать ему о том, какая я неудачница, точно не буду. Но его вопрос заставляет меня снова нырнуть мыслями в сегодняшний позор, и уголки рта невольно дергаются. Держись, еще не хватало разреветься при нем! Смотрю перед собой на беспокойное море и впиваюсь глазами в волны, пытаясь сконцентрироваться на них. Сжимаю пальцы в кулак, и ногти больно утыкаются в кожу. Пару секунд, и я буду в норме.

Но тут его рука хватает меня за плечи и обнимает. Вторая рука ложится на голову и прижимает к своему плечу. Я делаю резкий вздох, ощущая запах его туалетной воды, закрываю глаза и меня прорывает. Впиваюсь пальцами в его руку и больше не могу сдерживать себя. Тело сотрясают рыдания так, что становится трудно дышать.

Я не знаю, сколько времени провела в рыданиях, а потом в попытках взять себя в руки. Но когда отстраняюсь от его мокрого плеча кроме пустоты внутри ничего не ощущаю. Тихо, охрипшим от слез голосом, я рассказываю ему все: о бесконечных переездах, о травле, о попытке что-то изменить, о своей слабости. Ромка слушает и не перебивает. И мне становится чуточку легче.

— Хочешь я ему морду набью за тебя? — улыбается он.

— Нет, — я качаю головой. — Меньше всего я хочу тебя в это вмешивать.

— А ты уверена, что это Даня тебя подставил?

Я пожимаю плечами. Другие варианты я не рассматривала.

— Он, конечно, редкостный мудак, но думается мне, что такое даже для него слишком, — говорит Ромка. — Тем более после того, как ты ему помогла. А вот Полинка могла. Это в ее духе.

— Если это она или кто-то другой из его компании, то либо по его наводке, либо с его молчаливого согласия. Даже если он не хотел меня подставлять, он промолчал и не остановил. А это тоже самое, — тихо отвечаю я.

— Узнай, кто это сделал и очисти свое имя, — предлагает Рома.

— Я больше не вернусь в эту школу, Ром! Ты представляешь, как меня встретят там после такого? — восклицаю я.

— А тебе не все ли равно?

Я с непониманием смотрю на него.

— Вот не придешь ты, — добавляет он. — Покажешь, что это действительно ты сделала. Покажешь, что ты слабая и боишься. Они этого и ждут.

— Ты не понимаешь…

— Я понимаю, Лер. А еще я понимаю, что если это сделала Полина, и ты не вернешься, то получится, что ты сыграла по ее правилам. И она победит. Она сто лет сохнет по Дане, и скольких девчонок она от него отвадила! — он вздыхает и кидает камень в воду. — Я ему ни разу не друг, и то видел это.

— Но я не бегаю за ним, сдался он мне! — возмущаюсь я.

Он хмыкает.

— Да, все это заметили, когда ты его с поля утаскивала. Может, ты не бегаешь, а он к тебе что-то испытывает, и она это понимает. Не знаю, я в женских мозгах не силен.

— Хочешь сказать, что я должна остаться и позволить дальше себя унижать? — тихо спрашиваю я.

— Нет, ты должна остаться и НЕ позволить больше себя унижать. Лерка, ты же такая сильная! Ну окуни ты эту истеричку в унитаз головой пару раз или клей ей на волосы вылей. Пусть поймет, что с тобой связываться опасно, — улыбается Ромка.

— А если это Даня? — еще тише говорю я.

— А если это он, либо с его подачки это сделано, выясни его самую страшную тайну и вынеси ее на свет. Он так переживает за свою репутацию, что это будет полным крахом для него.

— Думаешь, у него есть какая-то тайна? — уточняю я и вспоминаю про визит в больницу.

— Определенно, — кивает Ромка. — И он очень хорошо ее скрывает.

Я задумалась: это может сработать, но как узнать? Меньше всего мне хочется копаться в чужом белье. А в его — особенно. Даже если это нужно для сохранения чувства собственного достоинства.

— Однажды на поле ситуация была. До матча бугаи какие-то пацанчика в углу зажали. Он подошел и защитил паренька, хотя мог здорово по морде получить и выбыть из игры. Никто не видел это, я случайным свидетелем был, — говорит он. — Я его тогда зауважал даже. В тот момент он, знаешь, стал другим. Не было этого превосходства на лице, ухмылки дурацкой. Короче, вытащил он пацана, привел его на поле и усадил на трибуну. Потом всю игру посматривал на него.

— И о чем это говорит?

— Что есть в его голове что-то, что он не хочет показывать по какой-то причине. Нравится ему носить маску или вынужден носить ее. Так что определенно имеется тайна, и, если ты ее раскроешь, он больше не сможет прятаться. Вот узнай ее и отомсти за себя и всех, кого он унижал.

Я протяжно вздыхаю. Спас мальчишку — что бы это могло значить? Показное геройство, но публики не было. Вряд ли он трус, конечно, но если это могло вывести его из игры, то зачем он полез?

— А ты бы так сделал? — спрашиваю я. — Вытащил бы чужую тайну на свет?

— Нет, я бы просто морду набил, — хмыкает Рома. — Но ты же не разрешаешь заступиться за тебя. А своими кулачками ты только насмешишь его.

Я цокаю языком от возмущения, а он смеется.

— Ничего не бойся, Лерка, — говорит он. — Если что, у тебя есть мой номер. Звони в любое время. Надо будет, я своих друзей подтяну, и тогда ни одна сволочь тебя не тронет.

— Спасибо, Ром, — выдыхаю я.

— Мы своих не бросаем, — кивает он. — Ты многое сделала для меня, а я не люблю быть должен.

Я улыбаюсь ему. Ничего особенного я ему не сделала. Так, пару раз из переделок помогла вылезти, от учителей отмазать. Мелочи это все. Но я рада, что он помнит, что наша дружба была ценна не только для меня.

— Ну что, — говорит он и хлопает себя по колену. — Целоваться будем?

— Да ну тебя, — смеюсь я.

— Эх, — с наигранной досадой говорит он. — Никогда не соглашаешься. Ну тогда пошли за мороженым, а то я жрать хочу.

— Ничего не меняется, — говорю я. — И как в тебя столько лезет.

— Давай снова посочувствуй моей матери и будущей жене, — отвечает Ромка, уже поднимаясь на набережную. — Вот возьму тебя в жены и отомщу за все шутки про мой аппетит.

Я смеюсь и поднимаюсь за ним. В голове только одна мысль — он прав. Я вернусь. И отомщу каждому из них.

Возвращаюсь домой уже поздно, и мама пытается поговорить со мной. Но я отмахиваюсь от нее — не хочу. Она не настаивает и позволяет мне спрятаться в своей комнате. Не нужны мне ее успокаивающие речи — только хуже сделает. Сама разберусь. Спасибо, хоть не поверила, что это я воровка.

Телефон молчит. Если бы Даня чувствовал вину, отправил бы сообщение. А тишина означает только одно — он виновен. Другие варианты я даже рассматривать не буду.

Захожу в школьный почтовый ящик и перебираю письма. Наверное, бессмысленно это все, но лезу из чистого любопытства. Есть пару писем с жалобами на травлю, и я записываю агрессоров в свой список. Если мне придется уйти из школы, отдам список учителю — пусть сами разбираются.

Снова много мусора, но на одном письме я задерживаю взгляд. От него холодеет внутри, и я перечитываю вновь и вновь, пытаясь доказать, что глаза не врут.

«Я не подставлял тебя. Понимаю, что ты мне не веришь, но я узнаю, кто это сделал, обещаю».

Откуда он узнал, что это я читаю письма? Если знает он, то знают и другие… Или нет? И что он этим хочет показать? Наверное, от учителя досталось, вот и пытается выгородить себя… Не верю. Ни единому его слову не верю.

Но внутри уже что-то щемит.

Глава № 20 Даниил

Выхожу из школы и, отмахиваясь от Вовки под предлогом того, что мне нужно в больницу, иду за Диной. Она торопится домой, и я со своей хромой ногой едва поспеваю за ней. Нужно встретиться с ней на нейтральной территории, где она не будет бояться, и где нас не увидят одноклассники.

Судя по тому, что она прибавляет шаг, заметила слежку. Черт возьми, надо ее в свою команду позвать — она ходит быстрее, чем бегают мои пацаны. Понимаю, что она тупо ускользает из рук, оборачиваюсь, проверяя, что никого нет и зову ее. Динка сначала продолжает быстро идти, потом замедляет шаг и останавливается. Наконец, мне удастся дохромать до нее.

Поворачивается ко мне и смотрит испуганным взглядом, озирается за мою спину. Заразившись ее страхом, я тоже смотрю назад.

— Дин, поговорить надо, — говорю я как можно спокойнее. — Ты видела, кто подставил Леру?

— Нет, — качает головой она.

— Не бойся, ты можешь сказать. Это будет между нами, — тихо говорю я.

— Я правда не видела, — отвечает Дина.

— А есть предположения, кто это мог быть? — спрашиваю я.

Молчит. Да ясно, о чем она думает. О том, о чем и Лера. И только сейчас я понимаю, как глупо это выглядит. Покажи она сейчас на меня пальцем, будет бояться, что я обижу ее. Наверняка думает, что я хочу узнать ее мысли и не дать нажаловаться на меня учителю. Да уж, это изначально было плохой идеей.

— Если мы не узнаем, кто это, Лера уйдет из школы, — делаю очередную попытку я.

— Я не видела, — снова говорит она. — Но она подумает, что это ты или Полина.

— А ты? Как считаешь ты?

И опять молчит. Конечно, она считает так же. Да я бы и сам так считал.

— Хорошо, — вздыхаю я. — Я понял.

Отступаю и ухожу. И на что я вообще рассчитывал? Нужно узнать как-то по-другому, вывести Полинку на чистую воду. Она вряд ли признается, только если случайно проболтается. А болтать она любит, можно попробовать воспользоваться этим.

Медленно иду домой, жмурясь от яркого солнца. Совсем не хочется возвращаться, но выбора нет. Передо мной до сих пор эти глаза, полные боли и слез. Такая сильная и отчаянная, она сломалась. Именно в тот момент, когда я думал, что война между нами закончилась. Она спасла меня, а я подвел — не защитил, не заступился. Если она останется в школе, я никогда не смогу вернуть ее доверие, даже если Полинка признается. Будет считать, что это я подговорил, заставил. И это справедливо. Только на такое я и способен.

С тяжелой ношей в груди захожу домой и остаюсь на пороге. Из кухни раздаются крики, и я не хочу это слышать. Хочется, как в детстве, закрыть уши подушкой и спрятаться под одеялом. Наверное, я должен разобраться в чем дело, защитить мать, но сейчас не готов. Должен ли я вообще защищать ее, если она сама выбрала такую жизнь? Сколько раз я просил ее вызвать полицию, обратиться в специальные службы. Она не слушает. Думает, он изменится. Думает, придет волшебник, взмахнет палочкой, и отец станет человеком. Вроде взрослая, а такая наивная.

Прохожу в свою комнату, открываю дверь и больше не могу пошевелиться. Впадаю в ступор, и ноги отказываются двигаться дальше. Могу только смотреть на перевернутый матрас и выброшенные из шкафа вещи. Знаю, что проверять заначку нет смысла — он ее наверняка нашел. Присвоил себе то, что я заработал в тот чертов день, когда все пошло крахом. То, что я заработал, выжимая себя без остатка.

У меня нет ни злости, ни разочарования. Пусто внутри от шока и осознания, что в ближайшие дни нам даже не на что купить еду. От осознания, что рассыпалась последняя крупица того, что еще хоть как-то держала меня на плаву. Не скажу, что это происходит впервые, и я имею привычку носить деньги с собой, но в тот день я машинально спрятал их под матрас, а забрать забыл. Что же, виноват сам. Знал, что такое может произойти, и облажался.

К горлу подступает тошнота, и я отступаю назад, еще не в силах оторвать взгляд от разгромленной комнаты. С трудом прихожу на кухню, где на стуле сидит отец с наглой мордой, а рядом стоит заплаканная мать. Я просто смотрю на них обоих. С надеждой, что на эти деньги хотя бы купили продукты. Но они молчат.

— Где деньги? — спокойно спрашиваю я.

Он молчит. А внутри меня пустота уже заполняется горячей яростью. Она наполняет каждую клеточку моего тела, показывая, что причина всего безумия, происходящего в моей жизни, сейчас смотрит в мои глаза с такой же ухмылкой, с какой обычно хожу я.

— Я спрашиваю, где деньги? — повторяю я уже грубо, сжимая кулаки.

Мама, понимая, что долго выдержать я не смогу, подходит ко мне и буквально выталкивает меня из кухни. Я продолжаю смотреть на отца через ее плечо.

— Дань, он должен кому-то был, — тихо говорит она. — Прости, но надо было долг отдать. Но его обещали на работу взять, представляешь?

Я с трудом отрываю взгляд от отца и медленно поворачиваю голову к матери. Кажется, она бредит. Или это я? Уже не понимаю.

— Дань, прости, — снова говорит мать. — Скоро все наладится.

Смотрю в ее глаза и понимаю, что у меня больше нет жалости к ней. Ни капли. Вся утонула в той ненависти, что я сейчас испытываю. Жгучей, яркой ненависти к ним обоим.

— Я ухожу, — тихо говорю я. — Купайся в этом дерьме без меня.

— Нет, Дань! — пытается остановить меня мать, хватая за руки. А мне неприятны ее касания, всего за пару минут она стала мне чужой. — Он вернет! Он все вернет тебе!

Я резко вырываю руку и быстрым шагом, уже не чувствуя боль в ноге, ухожу, с силой захлопнув дверь. Иду вперед, не глядя, не понимая куда. Главное — подальше от этого места.

Пройдя три улицы, начинаю успокаиваться и замечать резкую боль в ноге от усталости. Замедляю шаг, сворачиваю к набережной и двигаюсь к морю. Больше мне некуда идти. Мне и позвонить-то некому, хотя столько друзей. Но все они… все они рады принять меня того, кем я являюсь в их жизни. Настоящего меня не примет никто.

Прихожу на берег, ищу укромное место и устраиваюсь на камни. Переночевать придется здесь, в обнимку с морским ветром и под шум прибоя. Домой не вернусь. Не сегодня. Возможно, и не завтра тоже.

Облокачиваюсь на дерево и смотрю на темнеющее небо, на далекий горизонт, где море сталкивается с облаками. Жестко, неудобно и холодно — точная метафора всей моей жизни.

Глава № 21 Лера

Мама очень удивляется тому, что я утром собираюсь в школу. Я и сама этому удивляюсь, и моя решимость немного поубавилась, конечно. Страшно до жути, хотя я готова к тому приему, что меня ждет. Обманываю себя, но по-другому нельзя. Главное — зайти в класс. Остальное как-нибудь само сложится.

На ватных ногах выхожу из дома и медленно иду в школу, пытаясь отложить неизбежное. И чем ближе подхожу, тем сильнее дрожат колени. Чего я боюсь? Смеха, издевок? Да плевать, я проходила это. Проходила, но знаю какого это, насколько это унизительно и обидно.

Уже представляю, как все тыкают в меня пальцем, обзывают воровкой. Боже, может ну ее эту школу? Перевестись на домашнее обучение или в другую школу и никому ничего не доказывать. Думаю, этот день я запомню на всю жизнь как один из самых худших.

Подхожу с надеждой, что мои одноклассники не на улице. До урока осталось пару минут, и скорее всего, они уже в кабинете. Так и есть — крыльцо почти пустое. Со вздохом неизбежности открываю дверь, захожу в школу и сразу вздрагиваю от криков. Кричат не мне, а кажется, что мне. У меня паранойя.

Поднимаюсь на второй этаж и звенит звонок. Ладно, я уже пришла, осталось сделать последний шаг. Подхожу к кабинету и мечтаю стать невидимой, чтобы проскользнуть на свое место. К сожалению, такой способности у меня нет, и приходится мне в видимом облике зайти в кабинет. Сердце громыхает уже везде, трясутся руки и ноги.

Задержав дыхание, захожу в класс. Разговоры резко затихают. Не смотря ни на кого, уверенно двигаюсь к своей парте, старательно пытаясь не запутаться в ногах.

Шепот за спиной. Еще и еще. Становится громче, настойчивее. Я уже отчетливо слышу усмешки в свой адрес, громкое «воровка», «берегите свои вещи». Господи, как же это выдержать? Я не различаю голоса, только один — Полины. Этого следовало ожидать.

Смех усиливается, слова врываются в мозг через уши, и я уже готова сдаться, уйти, убежать. И тут поверх этого гула и шума летит другой, громкий, властный голос Дани.

— Рты все закрыли!

Как по команде, в классе наступает тишина. Где-то позади еще пытается пробиться чей-то неразличимый шепот.

— Ты не расслышал?! — снова громыхает голос Дани. — Я сказал замолкни!

Тишина становится абсолютной. Только слышно, как кто-то шаркает ногой под столом, как чирикают птицы за окном и бьется мое сердце. Громко, гулко, бешено. Нервно сглатываю и понимаю, что надо достать учебник. Придерживая собачку пальцем, аккуратно открываю замок, чтобы не создавать шума и добираюсь до содержимого. И только после этого выдыхаю.

Кидаю взгляд на растерянную Дину, улыбаюсь ей. Она улыбается в ответ и расслабляется. Ну хоть она не считает меня воровкой. Я надеюсь, что она верит мне.

В класс заходит классный руководитель и, видимо, сильно удивляется как полной тишине, так и моему присутствию. А мне хочется сказать ей, что ее приказ работает. Заступился. Защитил. Не знаю, с какой целью, но пока это не имеет значения.

— Даниил, ты подготовил список, который я просила? — говорит Елена Викторовна.

За спиной шаркает стул, слышатся тяжелые, хромающие шаги, и Даня оказывается в поле моего зрения. Я хочу отвернуться, не смотреть. Но взгляд замирает на нем и что-то тревожится внутри. Какой-то он… уставший что ли. Бледный, дрожат кончики пальцев, синяки под глазами. Он кладет листок на стол учителя, ловит мой взгляд и тут же отворачивается. Сразу уходит за свою парту.

Так, это не мое дело. Однажды я уже повелась на это. Хватит. Чтобы с ним не было, больше он меня не разжалобит. Больше мне его не жалко.

— Ребята, у нас новый проект. Вы будете парами работать по произведениям, которые я дам. Это будет такой конкурс на лучший проект. Предупреждаю сразу: в паре работать должны оба. Презентация, потом ее представление, — говорит Елена Викторовна. — И чтобы было честно, в паре будут ученики с разной успеваемостью.

Вспоминаю свое предложение. Тихо радуюсь этому — Елена Викторовна решила им воспользоваться. Она начинает зачитывать распределение по парам, но хватаюсь за те имена, которые мне нужны:

— Полина и Паша, — говорит учитель, и позади раздается недовольный возглас. — Кристина и Юля.

Да, сильный плюс лузер. Отлично, это то, что нужно.

— Володя и Дина, — кажется, с легким удивлением говорит учитель.

Я поворачиваюсь к соседке и вижу ее бледное лицо. Не самый плохой выбор, вот если бы ей достался…

— Даниил и Лера, — заканчивает она.

Заканчивает она и заканчиваюсь я. Что за очередная подстава от него? Класс, я сама попалась в придуманную мной ловушку. Только зачем он поставил себя со мной? Очередную пакость придумал? Не хочу думать об этом.

— Вы можете оставаться в классе после уроков, работать в библиотеке, дома, на улице. Где угодно, но через две недели проекты должны быть готовы, — заканчивает учитель. — Распределение по парам и список литературы сегодня скину в нашу группу.

Ладно, это всего лишь проект. Всего лишь неделю потерпеть его. Попробую большую часть работы сделать сама, чтобы как можно меньше времени проводить вместе.

На перемене выхожу из класса последней. Неспеша иду на следующий урок уже с большей решимостью. Интересно — что ему будет за то, что он заступился за меня? Судя по тому, как отреагировал класс на его крик — он еще имеет влияние. Хотя куда ему деться. Я же ничего пока не сделала, чтобы снять корону с его головы.

Только я не должна быть благодарна ему за то, что он остановил травлю, которая возникла по его вине. И жалеть его из-за этого я тоже не должна.

Иду по коридору и уже издалека вижу Полину в компании девчонок. Они меня тоже видят и смеются. От этого сводит скулы, но выбора нет, придется пройти мимо. Чем ближе я подхожу, тем отчетливее слышу издевки над собой. Вот же крыса! Сама устроила, и теперь глумится. Наверное, Ромка прав — она ревнует. И, заступившись за меня в классе, Даня вызвал у нее новую порцию ревности.

Она думает, что я боюсь ее, что буду, как остальные, ходить с опущенной головой. Не дождется. Гордо подняв подбородок, я прохожу мимо. Но недалеко.

Всего на втором шаге моя нога цепляется за препятствие. Тело теряет равновесие, руки пытаются ухватиться за что-нибудь, но попадается только воздух. Пол стремительно приближается к лицу и единственное, что я могу сделать — выставить руки.

С громким шлепком я приземлюсь на колени и ладони. Резкая боль пронзает ноги до кончиков пальцев. Но она быстро отступает, ее заглушает гнев. На пару секунд задерживаюсь на полу, разглядывая рисунок на плитке, позволяя гневу взять верх надо мной.

Медленно поднимаюсь на ноги под дружный смех и издевки. Спокойно отряхиваю ладони, потом брюки. Снимаю рюкзак и ставлю возле стены. Делаю все без спешки, без слов и эмоций. А злость уже подкатывает к горлу, и я понимаю, что больше не выдержу ее.

Поворачиваюсь к блондинке и секунду смотрю на нее. Она резко затыкается, исчезает усмешка в глазах, и приходит страх. Кажется, она уже пожалела об этом. Но поздно.

Я делаю к ней широкий шаг, выбрасываю руку и хватаю ее волосы. Полинка вскрикивает, хватает мою руку, а я тяну ее вниз, хочу приложить лбом об тот пол, на котором только что сидела я. Она сопротивляется, впивается ногтями в мою руку, пищит. Вокруг ахают и отступают ее подружки.

Где-то внутри кричит голос разума, что я должна остановиться, пока не прибежали учителя. С моей репутацией эта драка точно будет последней. Но не могу остановиться.

Полина сопротивляется, пытается ухватить меня за рубашку, я отталкиваю ее руки и продолжаю тянуть за волосы. Уже не замечаю ничего вокруг. Замахиваюсь, чтобы влепить ей ладонью по лицу, но мою руку останавливают. С силой оттаскивают от Полины, она пытается меня ухватить, но ее тоже останавливают. Я вырываюсь, но хватка слишком сильная.

Мне приходится успокоиться. Еще тяжело дыша, смотрю на Полинку, на стоящего рядом Вовку. Она хнычет, поправляет волосы, но уже не осыпает меня оскорблениями.

И только сейчас я понимаю, что меня держат. Сильно держат, прижав к себе. Под спиной чувствую биение чужого сердца. И тот самый запах.

— Отпусти, — рычу я.

— Ты успокоилась? — спрашивает Даня у меня над ухом.

— Да!

Он медленно разжимает руки, и я резко отхожу от него. Полинка, увидев, что я освободилась, вздрагивает, а Вовка загораживает ее от меня. Я подхожу ближе и через его плечо говорю ей:

— Еще раз ты сделаешь что-нибудь подобное, я размажу твое лицо по стенке.

— Так тебе и надо! — говорит она за спиной у Вовки. — Надо было тебя еще и пнуть, пока ты на полу распласталась, неудачница!

Я подхожу ближе, и через плечо Вовки пытаюсь ее достать, но он останавливает меня, выставляет ладони вперед.

— Тише, тише, — говорит он.

Тут же Даня снова хватает меня за руку и оттаскивает от них.

— Полин, помолчи лучше, — говорит Вовка. — А то и мы не сможем остановить ее.

Я смотрю на них, и гнев отступает. Почти.

— Убери руки! — говорю я и выдергиваю запястье из крепкой хватки Дани.

Хватаю свой рюкзак с пола и ухожу в класс. Сердце еще бешено колотится в груди, но я успокаиваюсь.

Все оставшиеся уроки с ужасом жду, что за мной придет директор или классный руководитель. Если кто-нибудь доложит о драке, мне будет плохо. Полина притихла, как и все остальные. Надеюсь, я выбила себе место в этом дурдоме и больше мне не придется делать то, за что я осуждаю других.

Чертова блондинка вывела меня на эмоции! Я сразу вспомнила все: краску, блокнот, ее усмешки в мой адрес.

Еле дожидаюсь звонка с урока, но меня задерживает классный руководитель. А так хотелось сбежать быстрее всех! Я напрягаюсь, но она спрашивает про работу анонимного ящика. Быстро и бессвязно рассказываю ей, а потом убегаю.

Выхожу из школы, понимая, что они, как обычно, стоят на крыльце. Так и есть. Все в сборе, а с ними Ромка. Увидев меня, он жмет руки парням и подходит ко мне. Боже, я еще никогда не была так рада его видеть!

— Что, Краснова, домой тебя проводить? — спрашивает он и улыбается.

— Ромка, — выдыхаю я. — Мне столько тебе надо рассказать!

— Ну пошли, по дороге расскажешь, — говорит он, хватает мой рюкзак и закидывает себе на плечо. — У тебя там труп что ли, что такой тяжелый?

— Дурак, — смеюсь я. — Ты зачем пришел?

— Я же знаю, что обычно травят за школой. Пришел убедиться, что тебя не тронут, — говорит он и кладет руку мне не плечо. — Идем?

— Идем, — киваю я. — Спасибо, Ром.

Знаю, что нам вслед смотрят. Чувствую их бессильные взгляды на своей спине. Кажется, сегодня счет перевалил в мою пользу.

Глава № 22 Даниил

С крыльца наблюдаю, как Роман уводит Леру со школы. Внутри неприятно колет — ревность или зависть: я не понимаю. С ним она другая — открытая, веселая, легкая. Неужели она всегда такая? Возможно, не я один ношу в школе маску.

Роман пришел за ней после вчерашнего, значит, она рассказала ему. Это еще интереснее. Не боится, не стыдится рассказывать. Пожалуй, я завидую им обоим. Я не могу поделиться даже с Вовкой, а мы дружим уже много лет. Если это и правда дружба.

Я так ничего не узнал про подставу. Голова сегодня плохо соображает из-за бессонной ночи, а желудок неприятно сводит от голода. Занял у Вовки немного денег, придумав отмазку, что забыл дома. Придется отдавать, а для этого нужно идти на работу. Похоже, с футболом придется завязать — нагрузка на ногу отсрочит выздоровление, и тренер явно этому не обрадуется. Наверное, стоит принять тот факт, что лишения только продолжаются.

Но отказ от футбола меня волнует не так сильно, как вражда с той, кто увидел во мне не лидера, не крутого парня, а обычного человека. В больнице я не был ни крутым, ни сильным, а она не ушла. Не бросила. Была рядом, носила мой рюкзак и даже снимала мне обувь. А я подвел ее.

— Дань, я не пойму, что за дела с этим распределением? — пищит рядом со мной голос Полинки, и мне приходится повернуться к ней. — Какого черта ты меня с лузером поставил?

— Задание от класснухи, — говорю я. — Сильный и слабый.

— Нельзя было с Вовкой поставить? — возмущается она. — Или ты специально?

Я смотрю на нее и понимаю, настолько же она мерзкая. Эгоизма в ней больше, чем во мне.

— Нельзя! — отвечаю я. — Не рассыпишься, поработаешь с Пашкой.

— А себя поставил с этой шваброй, — хмыкает она. — Ты и правда дебил! Бегаешь за ней, как собачонка, а она вон — с Ромкой мутит. Но самое интересное — и что вы все в ней нашли?

— Так вот и подумай, почему крутой парень с другой школы приходит за ней, а не за тобой! — рычу я. — Может, нужно стать немного человечнее?

Полинка смеется таким злорадным смехом, что у меня кривится лицо.

— Человечнее? — говорит она. — Давно ли ты человеком стал?

— Хватит! — встревает Вовка. — Давайте еще вы подеритесь!

— То есть ты не против работать с главной лузершей в классе? — возникает Полина. — После этого можешь даже не подходить ко мне! У Динки наверняка и вши, и блохи! Фу!

— Знаешь, я сегодня посмотрел на вашу драку и подумал… — говорит Вовка. — Ни одна твоя подружка за тебя не заступилась. Если бы не мы, сейчас ты стояла бы у директора с родителями! С разбитым носом!

— Я должна спасибо сказать, что вы эту неадекватную от меня оттащили? — почти кричит она.

— Ты первая начала, — напоминает Вовка. — Она защищалась. Ведешь себя, как первоклассница. Подножки… Самой не стремно, Полин?

— Она воровка! — кричит Полина. — С такими по-другому нельзя!

— Это ты ее подставила! — говорю я. — Ты и так насрала хуже некуда, и все успокоиться не можешь!

— Я не подставляла ее!! — психует она. — Это ты сделал! — она тыкает в меня пальцем. — Чтобы потом героем перед ней стать!

— Все, прекратите! — говорит Вовка. — Вообще давно пора все это заканчивать!

— Что? Показывать лузерам их место? — со злостью уточняет Полинка.

— Быть говном! — говорит он. — Я буду работать с Динкой. Без проблем. Вообще плевать. Она самая умная в классе, победим в конкурсе и посмотрим, кто из нас всех лузер!

— Вот значит как… — почти шепотом говорит она. — Хорошо. Хотите продолжать позориться, целуйте лузеров в задницу! Я всем расскажу, как два главных парня в школе защищают изгоев!

— Расскажи, — киваю я. — Может, сила не в том, чтобы унижать слабых, а в том, чтобы защищать их? Я уверен, что ты только прибавишь нам баллы к популярности.

Полинка фыркает и не отвечает. Я знаю, что она снова подстроит что-нибудь гадкое, и наверняка теперь будет работать против меня. А мне плевать. Мне бы со своей жизнью разобраться и понять, что делать дальше. Все эти школьные разборки такая мелочь в сравнении с реальными проблемами.

Но я готов меняться. Готов перестать быть козлом, лишь бы не превратиться в того, кого я презираю больше всего на свете. Вчера я увидел в отце себя. Именно таким взглядом я смотрел на всех, кто ниже по статусу, пока Лера не открыла мне глаза. А себя в этот момент я почувствовал на месте тех, кого я унижал. И это действительно страшно. И больно.

А еще я готов меняться ради нее. Чтобы она смотрела на меня, как на человека. Чтобы она дарила мне хоть частичку того взгляда, который она посвящает Роману.

Ухожу из школы и снова не знаю, куда мне податься. Не могу вернуться домой — видеть родительские лица для меня невыносимо. Лучше снова на берег, в одиночество, чем в ненавистный мир. Кто бы знал, что в семнадцать лет я стану бродягой. Имея все, я не имею самого главного — дома. Семьи.

Звоню на работу и прошу дать мне ночную смену. Если уж не спать, то хотя бы с пользой. Наверное, нужно что-то придумать — не могу же я весь год бродяжничать. Скоро придут холода, на море начнутся штормы, и выжить на улице будет сложнее. Чтобы заработать на съемное жилье, мне придется бросить учебу. Ладно, подумаю об этом потом.

Прихожу на работу раньше, чем положено. Здесь можно принять душ и спокойно поесть в подсобке. И переждать время до начала смены в тепле. Согреваюсь на стуле у стенки и засыпаю.

— Даня, — зовет меня голос Ирины.

Я открываю глаза с большим трудом. Сон цепляется в меня крепкими пальцами и утаскивает назад.

— Гулял небось всю ночь? — хмыкает Ирина.

Я только киваю. Гулял.

— Ох, молодежь, — вздыхает она. — У меня дочь твоего возраста, тоже гуляет до поздна, а потом спит весь день.

Мне нечего на это ответить.

— Бледный ты какой-то, не заболел? — спрашивает Ирина и прикладывает ладонь к моему лбу. — Ооо, дружочек, да у тебя температура.

— Не страшно, — отмахиваюсь я. — Пройдет.

— Нет, так не пойдет, — говорит она. — Сиди, я сейчас тебе лекарство дам. Не хватало еще, чтобы ты рухнул тут.

Прекрасно. Заболеть — это именно то, чего мне сейчас не хватает.

Ирина притаскивает лекарство, заливает водой и протягивает мне горячий стакан. Я вдыхаю пар с запахом малины и делаю глоток. Приятное тепло растекается по телу, и только сейчас я понимаю, что у меня озноб.

— Питаешься ты ерундой какой-то, — говорит она, глядя на упаковку от лапши. — И куда родители смотрят?

Мне хочется засмеяться от иронии. Приходится уткнуться в стакан, чтобы Ирина не посчитала, что я сошел с ума. Хотя скоро скрывать это станет невозможно.

— У вас проблемы с деньгами? — спрашивает она и садится рядом. — Много работаешь по ночам, хотя в твоем возрасте гулять надо и учиться. Приходишь больной, питаешься дешевой едой.

Я качаю головой. Она поднимается со стула, куда-то уходит и возвращается с прозрачным контейнером, от которого пахнет просто невероятно вкусно. Ставит передо мной, и взгляд машинально падает на картофельное пюре и котлету. Кажется, у меня потекли слюни.

— Ешь, — говорит она.

— Нет, Ирин, я не голоден, спасибо, — вру я.

— Давай, давай, — настаивает она. — Заодно оцени мои кулинарные способности.

Что же, иногда можно и переступить свою гордость. Беру вилку и отключаюсь. Возвращаюсь в реальность, когда уже перед глазами пустой контейнер.

— Не голоден он, — фыркает Ирина. — Ну как?

— Честно? — говорю я и улыбаюсь ей.

— Конечно!

— Вкуснее ничего никогда не ел, — говорю я и не вру. — Спасибо, это правда очень вкусно.

Она смущенно улыбается и отводит взгляд.

— Вот бы моя дочь так говорила, — смеется Ирина. — А то вечно нос воротит.

Мне хочется сказать, что она просто не понимает своего счастья. Что может быть лучше, чем заботливая мать, нормальная, вкусная еда. Но молчу.

— Получше стало? — спрашивает она. — Машина подъехала.

— Да, — киваю я и допиваю лекарство. — Идем.

В последнее время словно сама судьба открывает мне глаза на мир. Оказывается, вокруг меня столько заботливых людей, и так приятно чувствовать эту заботу. Это намного круче, чем ненужное никому восхищение школьников.

Глава № 23 Лера

Доходим с Ромкой до моего дома. Он внимательно выслушал мою историю о моем триумфальном появлении в школе, о драке с Полиной. Почти всю дорогу молчит, лишь иногда задает вопросы и ворчит на тяжелый рюкзак.

— Вот видишь, не такой уж он и мудак, — говорит он. — Может, не он и подставил тебя.

— А как понять, что это не показательное геройство? — спрашиваю я.

— Да никак, — хмыкает Ромка. — Но, если он заступился за ту, кого в классе откровенно буллят, значит, не боится за свою репутацию.

— Думаешь? — сомневаюсь я.

— Я общался с ним сегодня. Происходит с ним что-то, — пожимает плечами Рома. — Может, он, конечно, расчувствовался после того, как зажимал тебя.

Ромка щурится от яркого солнца и смотрит на мой дом.

— Ничего не зажимал, — бурчу я и скрещиваю руки на груди. — Держал просто.

— Для пацана это одно и тоже, — фыркает он и возвращает ко мне взгляд. — Я не похвалю тебя за драку, потому что не женское это дело. Ты могла на серьезные проблемы с администрацией нарваться. Но ты показала, что обижать тебя нельзя — а это главное.

— Потому что она меня бесит! Какая же она… подлая!

— Каждый выживает в школьном мире, как умеет. Она умеет только так, через подлости. У нее скудный внутренний мир. Пожалеть ее нужно, — спокойно говорит Ромка. — Она так старается, а в итоге никому не нужна — ни друзьям, ни подругам.

— Пожалеть? — возмущаюсь я. — Еще чего!

— В тебе говорит злость. Даня тоже подлый, но ты жалеешь его, потому что видишь в нем больше, чем просто зазнавшегося пацана, — спорит он.

— Не жалею я его, — тихо говорю я. — Я его ненавижу!

— Да, да, — улыбается Ромка. — Если бы он был безразличен тебе, такой реакции на подлость не было бы.

— Вечно ты…

— Что? — перебивает он. — Говорю тебе правду? То, что у тебя на лице написано?

— Я все равно ему отомщу, — говорю я.

— Отомсти, — кивает он. — Если тебе легче станет от этого. А станет ли?

Я медленно вздыхаю. Станет, конечно, когда сниму с него корону. Когда он станет таким же жалким, каких он презирает. Иначе он никогда не остановится.

— Пошел я, — говорит Ромка и отдает мне рюкзак. — Держи свои кирпичи, чуть плечо не сломал.

— Спасибо, что пришел, — улыбаюсь я. — Но больше не приходи. Я справлюсь.

— Знаю, — кивает он. — Звони, если будет нужна помощь. Ну и просто звони, держи в курсе. Интересно, чем это все закончится.

Рома машет мне и уходит, а я смотрю вслед его прямой фигуре. Кажется, я снова начинаю привязываться. Снова завела дружбу, хотя обещала себе этого не делать. Но без поддержки так тяжело, когда тебе никто не верит.

Раз уж мои принципы опять отложены в дальний ящик, беру телефон и звоню Дине. Предлагаю прийти в гости, и она соглашается. Давно хотела поработать над ее образом, чтобы сделать ее более уверенной в себе. Покажем всему классу, что она не замухрышка какая-то, а вполне себе красивая девочка.

Захожу в дом и сразу ныряю в свой шкаф в поисках подходящих ей вещей. Думаю, этот вечер мы посвятим нарядам и макияжу. И завтра она придет в школу совершенно другим человеком. Чтобы Вовка, который работает с ней в паре, уронил челюсть на парту.

В школу мы приходим с Диной вместе. Вчера мы весь вечер выбирали для нее наряды и учились наносить макияж. Она сначала смущалась и отказывалась, а потом сдалась. И когда в зеркале увидела себя обновленную, ахнула и даже заплакала. Я держала ее за плечи и улыбалась. Она действительно стала другой — яркой, красивой. У нее очень выразительный взгляд, бездонные голубые глаза. Всего лишь чистая, новая одежда, укладка и легкий макияж сделал из нее самую красивую девочку в классе. Определенно, красивее нее никого нет. Полина лопнет от зависти.

Мы заходим в класс под дружные взгляды одноклассников. И то, что изменения заметили все, мы понимаем по резко возникшей тишине. Динка смущенно идет за мной, а я улыбаюсь. Кидаю взгляд на класс, на людей, которые гнобили ее за неказистую внешность и понимаю, что добилась нужного эффекта. Смотрят все — и парни, и девчонки. Даже Даня с Вовкой уставились. Еще бы, перед женской красотой трудно устоять, даже когда ты суперкрутой пацан.

Мы садимся за парту, еще провожаемые взглядами и полной тишиной.

— Они все так смотрят, мне неловко, — шепчет мне Дина.

— Привыкнешь, — говорю я. — Нос выше, спину прямо. Ты королева!

Она улыбается, а ее глаза светятся. Конечно, ей придется привыкнуть к новому образу, но начало положено. Думаю, ей приятно получить столько восхищенных взглядом. Из дурнушки сразу в принцессу — что может быть лучше?

И ведь мы не сделали ничего особенного, только слегка усилили то, что у нее и так есть. Никакого яркого макияжа или открытых нарядов. Все максимально натурально и естественно — так, как люблю я.

На перемене мы остаемся в коридоре, чтобы новую красоту школы видели все. Я горжусь ей и немного собой. К нам подходит Вовка, и я сразу напрягаюсь.

— Ты только не бей меня, — говорит он мне. — Я спросить хотел про проект. Когда делать начнем. Можно?

— Ну спрашивай, — отвечаю я и расслабляюсь.

Наблюдаю, как скромная Дина сначала опускает взгляд, когда он к ней обращается, а потом уверенно поднимает на него глаза. И я вижу в них то, что не замечала раньше — Вовка нравится ей!

— На какую книгу писать будем? — спрашивает Вовка.

— Идиот? — говорит она и слегка улыбается.

А я хмыкаю над его взглядом.

Пока наблюдаю за их беседой, к нам подходит Даня. Еще бледнее, с потухшими глазами.

— У нас сейчас окно, — говорит он мне. — Пойдем над проектом поработаем в нашем кабинете? Елена Викторовна дала добро.

Его голос… охрипший, больной. Простужен?

— Да, — говорю я, останавливая себя от того, чтобы начать жалеть его.

— Мы можем в библиотеку пойти, — предлагает Дина Вовке, и он соглашается.

Мы расходимся в разные стороны, но я вижу, как Дина держит спину прямо, идет более уверенно и твердо. Замечает на себе взгляды пацанов и наверняка радуется этому. Она заслужила.

Приходим с Даней в наш кабинет и молчим. Я не смотрю на его уставшее, больное лицо, чтобы не испытывать жалость. Он просто садится за парту и опирается головой об руку.

— Какое произведение будем брать? — спрашиваю я, упираясь взглядом в дерево за окном.

— Как хочешь, — тихо говорит Даня. И его голос как лезвие по сердцу. — Выбери сама.

— Я вообще не хочу этим заниматься, — отвечаю я. — С тобой.

— Давай не будем делать, — предлагает он.

Так просто? Можно отказаться и не делать? Я только за, лишь бы поменьше видеться с ним.

Тишина между нами затягивается, но он молчит, молчу и я. Кроме претензий, мне нечего ему сказать.

— В какие игры ты играешь? — не выдерживаю я. — Заступился за меня вчера, поставил меня к себе в работу над проектом. Что ты задумал? Какую очередную подлость ожидать от тебя?

— Никакую, — тихо отвечает он. — Никаких подлостей больше не будет.

— Охотно верю, — фыркаю я. — Затишье перед бурей? Готовишься ударить посильнее?

— Лер… — он поднимает на меня взгляд, и я непроизвольно тоже смотрю на него. — Это не я сделал. И не знаю, кто. Я писал тебе об этом.

— Ничего ты не писал, — реагирую я.

— На анонимную почту. Я знаю, что это твоя идея.

— Не понимаю, о чем ты, — вру я.

— Можешь отпираться, но бессмысленно. Я сразу догадался, что это ты, — говорит он. — Больше некому.

— Да плевать, — злюсь я. — Я все равно тебе не верю.

— Лер! — резко говорит он, встает со стула и его заносит назад. Я испуганно распахиваю глаза, но он удерживается на ногах. — Ты можешь и дальше строить из себя обиженную девочку или попробовать разобраться в ситуации! Поговори с Диной, она наверняка видела, кто это сделал. Со мной она разговаривать не стала.

— А ты чего ожидал? Что сначала ты будешь унижать всех, а потом делать вид, что ничего не было? Так не получится, Дань! И за свои поступки нужно отвечать!

Он пристально смотрит мне в глаза, и в них нет ни ухмылки, ни злости. Только боль, обида и что-то еще, какое-то глубокое чувство.

— И ты за свои тоже ответишь, — тихо говорю я. — Уж я позабочусь об этом.

— Хорошо, — соглашается он и садится обратно на стул.

Я хватаю рюкзак и вылетаю из кабинета, потому что не могу смотреть на него. Не могу подавить в себе жалость, которой не место. Он не заслужил этого. А я не заслужила того отклика, что возникает у меня рядом с ним.

Остаток урока я провожу в туалете. И внутри рождается понимание — я должна довести дело до конца, пока он совсем не разжалобил меня. Сегодня я прослежу за ним и попробую узнать его тайну. А потом принесу ее его друзьям. И всем.

После уроков выбегаю из школа практически первая и занимаю выжидательную позицию на парковке. Прячусь за машинами и жду, когда появится Даня. Я не до конца понимаю, что должна увидеть, но надеюсь, что получится само. Хоть какой-то намек на его тайну.

Наконец, дожидаюсь, когда он выходит из школы. Один. Не задерживается на крыльце, как обычно, а идет в сторону ворот. Я замираю за машиной и задерживаю дыхание, аккуратно выглядывая через стекло. Надеюсь, не придет водитель, а то выглядеть это будет странно.

Не глядя по сторонам, Даня выходит со школьного двора и движется по тропинке. Я аккуратно, прячась за машинами, иду за ним. Кажется, его ничего не интересует вокруг — он смотрит перед собой или под ноги.

Впереди машины заканчиваются, и мне нужен новый план. Радует то, что на юге деревья поздно сбрасывают листья, и можно прятаться за кустами. Перебежками перемещаюсь между деревьями и кустами, и чувствую себя шпионом. Иногда под ногами ломаются ветки и шуршат листья, но он не оборачивается. Даже не предполагает, что за ним будут следить.

Даня сворачивает на улицу к частным домам, где почти нет деревьев. Мне приходится сначала застыть за углом и дождаться, пока между нами появится хорошая дистанция, а потом бегу к домам. Почти прижимаюсь к ним и двигаюсь на полусогнутых ногах.

Сердце бешено стучит в груди, сбивается дыхание. Даже не знаю, что скажу ему, если буду обнаружена. Нужно было придумывать историю до того, как затеяла слежку, а не сейчас, когда я уже вся вспотела от напряжения.

Даня снова сворачивает, и я боюсь, что пропущу дом, в который он зайдет. Приходится ускорить шаг. Добегаю до угла, сначала аккуратно выглядываю, а потом заворачиваю. Он все идет. Не оглядывается.

Наконец, он останавливается у дома. Я прячусь за машину и выглядываю. Он застывает у старого забора и несколько минут не решается зайти. Потом хватает калитку, открывает ее, проходит во двор и сразу исчезает в доме. Я подхожу ближе и остаюсь за толстым деревом. Так, и что дальше?

Аккуратно выглядываю и оцениваю дом. Старый, деревянный, двор зарос травой. Выглядит очень бедно и неухоженно. Ну и о чем это говорит? Ровным счетом ни о чем. Может, они не богатые, но разве это недостаток? Он никогда и не представлялся мажором.

Судорожно думаю, что делать дальше. Нужно дождаться вечера, а потом заглянуть в окна. Да уж, проникать на частную территорию — такое себе занятие. Еще не хватало в полицию загреметь! Отец-военный очень этому не обрадуется.

Пока я думаю над планом, открывается входная дверь, и выбегает Даня, а следом за ним родители. Я хватаюсь руками за шершавый ствол и слушаю.

Глава № 24 Даниил

Весь день в школе проходит, как в тумане. Две ночи без сна и, кажется, я начинаю сдавать. Сил почти нет даже чтобы ручку держать. Вокруг меня что-то происходит, а меня как будто нет. Вообще безразлично, где я и кто я.

Вовка заметил мою… нестабильность и даже проявил заботу, что для него очень странно. Но я отмахнулся, что приболел. Ответ его устроил, и доставать меня больше он не стал. А как увидел обновленную Динку, так вообще забыл про все на свете. Кажется, потеряли пацана — это про него. Думаю, он рад, что я поставил их в пару.

Опять поссорились с Лерой. Я не виню ее и даже понимаю. Но сделать ничего не могу. Не сейчас, когда хватило бы сил до конца уроков. Возможно, позже мы вернемся к этому разговору, и я попытаюсь извиниться перед ней.

Вовка уходит с Диной в библиотеку делать проект, а я плетусь домой за вещами. В душе теплится надежда, что там что-нибудь изменилось, и я смогу остаться. Что отец нашел работу, вернул деньги, а в холодильнике есть продукты. На то, что мать его выгнала я даже не рассчитываю. Если ничего не изменилось, что вероятнее всего, то возьму чистые вещи.

Наверное, мне стоит остаться дома, хотя бы на одну ночь. Подлечиться, восстановиться, но смогу ли я? Смогу ли смотреть в бесстыжие родительские глаза? Это страшнее, чем ночь на берегу.

Домой иду медленно, пока жива надежда. Как только я зайду туда, она исчезнет. И вряд ли появится снова.

И вот я стою возле забора, смотрю на старый дом, на запущенный двор, на нищету. Не могу сделать шаг. Уже не уверен, что и вещи чистые мне нужны, и надежда. Может, уйти, снова вернуться на берег, в свое одиночество, чем добивать себя окончательно. Ответ на этот вопрос я не знаю. Но делаю глубокий вздох и захожу.

Шаг, еще шаг. Хватаю ручку на входной двери, нажимаю и захожу в темную, прокуренную прихожую. В воздухе стоит сигаретный смог, на грязном полу разбросаны вещи. Не изменилось ничего. Медленно двигаюсь в комнату, с еще живущей надеждой открываю дверь и киваю.

Все та же развороченная кровать. Тот же открытый шкаф. Мать даже не соизволила навести порядок после выходок своего мужа. Собственно, надо быть последним дураком, чтобы рассчитывать на что-то другое.

Беру вещи, складываю их и кладу в рюкзак. Придется дойти до пляжа, чтобы принять уличный душ и переодеться. От представления ледяной воды бегут мурашки по коже, но выхода нет.

— Даня, ты вернулся! — раздается за спиной голос матери, и я не оборачиваюсь.

— Я за вещами, — тихо говорю я.

— Не уходи, пожалуйста, — ноет мать, а я не хочу ее слушать.

— Когда выгонишь его из дома, я вернусь, — говорю я, беру рюкзак и поворачиваюсь.

— Дань… ему некуда идти, ты же знаешь. Потерпи немного, он ищет работу, правда ищет.

— Уйди с дороги, мам, — спокойно говорю я.

— Я не пущу тебя! — внезапно говорит она и преграждает мне путь.

Я молча отодвигаю ее в сторону одной рукой и двигаюсь к входной двери. Здесь делать больше нечего. Оставаться в этом доме я не просто не хочу, я не смогу. Мне противно.

В прихожей уже стоит отец. Все в той же грязной, рваной майке и каких-то древних шортах. Обросший, с густой щетиной на лице. Работу он ищет, как же.

— Ты никуда не пойдешь, — говорит он.

— И кто же меня остановит? — спрашиваю я.

Он молчит. Даже в таком состоянии я могу надавать ему по башке, и он знает. Он не боится, но понимает, что со мной лучше не связываться.

Я прохожу мимо него и морщусь от неприязни. От противного запаха от человека, которого я даже отцом не могу назвать. Открываю дверь и сбегаю по ступенькам.

— Даня, стой! — кричит мама. — Куда ты идешь?

— Не твое дело! — отвечаю я и останавливаюсь. — Ты утратила право задавать мне такие вопросы!

— Будешь по улицам скитаться, как бомж? — говорит отец.

— А тебе не плевать ли? Когда это ты вспомнил, что у тебя есть родительский голос! — кричу я.

— Если тебя поймают на улице, упекут в приемник! — говорит отец.

— Ты думаешь, я боюсь этого? — злюсь я. — Я сам пойду в этот приемник и потребую, чтобы вас лишили родительских прав!

— Нет, Даня! — хнычет мать. — Останься, давай поговорим.

Она спускается по крыльцу, ее руки дрожат, и она пытается дотянуться до меня. Я отступаю назад, не позволяя прикоснуться к себе.

— О чем? О том, как вы спустили свою жизнь в унитаз и заставили это же сделать и меня? Хватит!

— Не кричи, соседи услышат, — пытается успокоить меня отец.

— Плевать! Будто соседи не в курсе, кто ты! Алкоголик и тунеядец! Ненавижу вас обоих! — выкрикиваю я, быстро разворачиваюсь и ухожу.

Обида душит меня холодными пальцами и становится трудно дышать. От крика болит горло и голова. Но хуже всего внутри. Зря я пришел, зря надеялся, что увижу изменения там, где все давно умерло. Это не моя семья и не мой дом. И я не знаю, что буду делать дальше, но сейчас у меня только одно желание — бежать, спрятаться.

Возможно, я должен попросить помощи. Обратиться в какую-нибудь социальную службу или к учителю. Но как просит помощь, если я не умею? Если вокруг меня только потребительские отношения?

Быстро иду к берегу, продолжая жалеть себя. Прохожу мимо дерева, в нос ударяет знакомый запах, но я не хочу даже думать об этом. Слабое сомнение закрадывается в душу, но я отталкиваю его. И тут за моей спиной с громким хрустом ломается ветка.

Я останавливаюсь. Резко. Нет, иди дальше. Лучше не знать и не видеть этого. Лучше жить в неведении, подозревая, но не зная наверняка. Но ноги не идут. И я оборачиваюсь.

Глава № 25 Лера

Мне бы уйти и не слушать это, потому что в каждом его слове, в каждом его крике столько боли, что становится больно и мне. Я влезла туда, куда не должна была влезть. Стала соучастницей, и от этого так горько во рту, что хочется сплюнуть.

Его тайна оказалась настолько страшной, что я понимаю, почему он так тщательно скрывал ее.

Даня движется в мою сторону, и я прячусь за дерево. Он не должен увидеть меня. Не должен знать, что я вторглась в его жизнь и стала носителем его тайны. Он проходит мимо, я сдвигаюсь в сторону и облегченно выдыхаю: пронесло. Но нога наступает на ветку. Раздается слишком громкий, оглушительный хруст. Я кидаю быстрый взгляд на ветку, а потом на Даню.

Мне нужно обойти дерево и спрятаться. Он не заметит меня. Но продолжаю смотреть в его напряженную, замершую спину. Уходи, — прошу я. Не дышу, но сердце бьется так громко, что наверняка его слышно. Давайте же, иди дальше!

Но он оборачивается. Я машинально впечатываюсь спиной в дерево, пытаясь раствориться в нем. Глаза распахиваются от испуга и смотрят в его глаза. Проходит минута, две или час — я совсем не чувствую времени. Мне страшно под его взглядом, но я не понимаю, чего боюсь. Его гнева или его боли.

— Ты следишь за мной? — спрашивает он хриплым голосом.

— Нет, — быстро отвечаю я. — Мимо шла.

Он кивает головой, задумчиво глядя на меня.

— Вот теперь у тебя есть козырь в рукаве против меня, — спокойно говорит он. — Делай то, что хотела.

А я не могу сказать ни слова. Он отступает назад и быстро уходит. Я смотрю на его спину и хочу остановить. Но не двигаюсь с места. Медленно сползаю по дереву на корточки и закрываю лицо руками. То, что так просилось с самого утра, когда я только увидела его измученный вид, вырывается наружу. В груди свинцовая, горячая тяжесть, и мне больно дышать. Могу только впиться ладонями в глаза, чтобы остановить бесполезные слезы.

Я прихожу в школу абсолютно разбитая. Оказывается, так тяжело носить в себе чужие тайны, которые ты знать не должен. Ночью я почти не спала, думая о том, где он ночует, где он сейчас. Теперь я понимаю причину его бледности и синяков под глазами. И остального тоже.

За броней, которую он носит, скрывается раздавленный, униженный мальчишка с невероятно грустными глазами. Я увидела его настоящим и от этого внутри щемит еще сильнее.

Мне хочется ему помочь, но что я могу сделать? Я обычная школьница, у которой даже нет постоянного дома. Я абсолютно бессильна, потому что мой максимум — поделиться одеждой с подругой. Что-то большее для меня недостижимо.

Прихожу к звонку и сразу замечаю, что Дани нет. Вовка сидит за партой один, и сердце неприятно сжимается в груди. Может, позже придет, опоздает. Нужно поговорить с ним, предложить помощь. Хоть какую-нибудь. Обратиться в социальную службу, например.

Пытаюсь отвлечься и смотрю на Дину. Сегодня она такая же красивая и смотрит почти без смущения.

— Как вы вчера поработали? — спрашиваю я.

— Хорошо, — улыбается она. — Вовка-то не глупый. Только строит из себя дурачка, а так умный.

— Да уж, строить из себя они любят, — киваю я. — Сегодня тоже работаете?

— Да, после уроков, — Дина наклоняется ко мне и продолжает шепотом: — Он меня вчера до дома проводил.

— Ты главное пользоваться собой не давай. Если тебе что-то не нравится, сразу останавливай, — говорю я. — А так Вовка не самый плохой из их компании.

— Полинка вчера с Пашей в кабинете проект делала, — шепчет Дина. — Я слышала, как она смеялась.

Я улыбаюсь. Похоже, мой план работает даже лучше, чем я полагала.

— А еще она классную подговаривала старосту сменить, — снова шепчет Дина.

— Что? — удивляюсь я.

— Говорила, что он не справляется и все в этом духе. Классная сказала, что позже вынесет это на общее решение, — добавляет она.

Это тоже входило в мой план. Только почему-то больше не приносит радости.

Я так хотела этого. И мне осталось сделать последний шаг, чтобы полностью разрушить его власть. Но я никогда так не поступлю.

С трудом дожидаюсь перемены и подхожу к Вовке.

— Ты знаешь, где Даня? — спрашиваю я.

— Нет, — отвечает он. — Телефон выключен. Он не говорил, что не придет.

— Не знаешь, куда он может пойти?

Вовка качает головой.

— Он заболел, может дома отлеживается.

— У него есть друзья, к кому он может пойти? — делаю очередную попытку я.

— Есть. Я. Но у меня его нет, — отвечает Вовка. — А что ты так переживаешь?

— Проект надо делать, — быстро говорю я.

— Угу, проект, — улыбается он.

Оставляю Вовку улыбаться одного и возвращаюсь к себе. Я ничего не знаю о Дане — куда он может пойти, с кем он может остаться. Есть ли у него вообще друзья, кроме школьных.

Оставшиеся уроки мечусь, как раненый зверь. Нужно найти его. Не зная, как и где, но хотя бы попытаться. На последнем уроке пишу Ромке сообщение с просьбой приехать. Он лучше знает город и места, где может прятаться молодежь.

После школы выбегаю на улицу к Роме, который уже ждет меня возле ворот. Отвожу его в сторону, он хмурится от моего испуганного взгляда и отчаяния в глазах.

— Да что случилось? — говорит он. — Кто обидел?

Я молчу. Не знаю, как попросить помощи, не раскрывая всю правду.

— Ром, — тихо говорю я. — Мне помощь нужна. Я не могу тебе сказать всего, потому что это не мое. Но… помоги найти Даню.

— А где он? — спрашивает он.

— Я не знаю. Он не пришел в школу, и я знаю, что дома его тоже нет. Скорее всего… ночует он не дома.

— Почему? — допытывается Ромка.

— Я не могу тебе сказать, правда. Это не моя тайна, я и так сказала сейчас много лишнего. Просто помоги, пожалуйста. Ты лучше знаешь город, куда может пойти молодой парень?

— К друзьям? — предполагает он.

— А если нет друзей? — медленно говорю я.

Ромка задумывается, смотрит по сторонам. Не задает лишних вопросов, быстро включается в мою просьбу. Хотя наверняка понимает, что это изначально проигрышное дело.

— Вот если бы я ушел из дома, и у меня не было друзей, я бы… пошел на берег, — говорит он. — К морю. Там легче спрятаться от ментов, от чужих глаз. В любой момент можно сказать, что я просто сижу.

— Сходишь со мной? — прошу я.

— Конечно, пошли, — подталкивает меня в спину Ромка. — Я так понимаю, план мести провалился?

— Да, — тихо отвечаю я.

— Не знаю, на что ты рассчитывала со своим синдромом спасателя, — хмыкает он.

— Нет у меня никакого синдрома, — ворчу я.

— Ага, — фыркает Ромка. — Поэтому мы идем искать парня, которого еще вчера ты хотела на костре сжечь.

Я качаю головой. Не объяснять же ему, что я чувствую свою вину. Наверняка Даня подумал, что я расскажу всем его тайну, поэтому предпочел не ходить на уроки. И если мы его не найдем, то, возможно, он больше никогда не придет в школу.

Мы бродим вдоль берега больше двух часов, но Дани нет. Сворачиваем в парк, смотрим везде, и у меня уже приходит мысль пойти в полицию. Но понимаю и другое: заявлять о пропаже должны родители. А как прийти к ним, зная правду о том, какие они?

Ромка заметно устал, но не уходит, не бросает. Мы почти не разговариваем, и уже теряем надежду найти Даню. В голове только одна мысль: хоть бы живой!

Рома предлагает сходить на пляж, и я молча киваю. Я не готова сдаться, а в горле стоит такой ком, что невозможно сглотнуть его. Страх сковал все тело, и уже с трудом двигаются ноги. Боюсь увидеть самое страшное, боюсь не найти его совсем.

Мы сворачиваем к пляжу, идем по жесткой щебенке. Рядом плещется море, но даже это меня не радует. Ничего не радует.

— Кажется, там возле дерева кто-то есть, — говорит Рома, указывая вперед.

Я приглядываюсь и вижу фигуру. Мы прибавляем шаг и почти бежим к дереву. Когда оказываемся совсем рядом, я останавливаюсь и не могу пошевелиться. Мне страшно подходить.

Даня сидит возле дерева, прислонившись к нему спиной. Глаза закрыты, руки скрещены. Не понятно — живой или нет. Лицо бледное, как морская пена.

Я замираю на месте. Рома кидает в меня быстрый взгляд и подходит к Дане. Хватает его за плечо, и я вздрагиваю.

— Эй, дружище, — говорит Ромка. — Живой?

Эти секунды кажутся вечностью. Ромка всматривается в его лицо, а я жду. Меня трясет так, что стучат зубы, и я громко всхлипываю.

И тут Даня открывает глаза и смотрит на Ромку.

— Живой, — кивает Рома. — Слышишь меня?

Он молчит. На ватных ногах я подхожу ближе, пытаясь сдержать дрожь. Сажусь рядом с ним на колени, и Даня поворачивает голову ко мне. Взгляд затуманенный, больной. Прикладываю ладонь к его лбу, он упирается головой в мою руку и закрывает глаза.

— Боже, он весь горит, — тихо говорю я, ощущая ладонью жар его кожи.

— Может, скорую? — предлагает Рома.

— Нет, — осипшим, тихим голосом говорит Даня.

— Поможешь до моего дома его довезти? — спрашиваю я у Ромки.

Он кивает.

— Нет, — снова говорит Даня. — Просто оставьте меня и все. Уходите.

— Да ты что, — хмыкает Ромка. — Если Лерка решила кого-то спасти, ее не остановить. Она и мертвого воскресит, если захочет. Так что сопротивление бесполезно. Проверено!

— Вызывай такси, — говорю я.

Рома отходит в сторону с телефоном, а я смотрю на Даню, и то, что я так надежно прятала, накрывает меня с головой. Всю войну, всю ненависть смывают прибрежные волны, остается только отчаянное желание помочь. Отрицать то, что он безразличен мне — глупо.

— Такси едет, нужно выйти к стоянке, — говорит Рома.

Подходит к Дане, закидывает его руку себе на плечо и рывком поднимает с земли.

— Таскать тебя на себе уже становится каким-то странным ритуалом, — говорит Ромка.

— Я дойду, — говорит Даня и убирает руку от Ромки.

Медленно мы идем к парковке. Даня сильно истощен, и я не хочу даже думать, сколько дней он провел на улице без сна и нормальной еды. Придется уговорить родителей разрешить оставить его у нас, пока он не поправится. А если они откажут, я уйду с ним, но не оставлю его одного. Странное чувство ответственности одолевает меня, и я не могу избавиться от него. И от Дани тоже.

Я чувствую его боль, его отчаяние, и неумолимую жажду к нормальной жизни. Любой бы на его месте хотел этого.

Мы приезжаем домой, Ромка помогает Дане выйти из машины и уходит, оставив нас вдвоем. Он еще сопротивляется, не хочет идти, но я настаиваю. Завожу его домой, где нас уже встречает удивленная мама. Отец выглядывает из кухни.

— Мам, нужно напоить и накормить Даню, — говорю я. — И дать ему что-нибудь от температуры.

Он смущенно здоровается и не двигается с места. Мама не задает лишних вопросом, провожает нас на кухню и сразу дает ему градусник. Делает все быстро и точно: теплый чай, суп, лекарство.

— Сорок, — говорит мама, забирая градусник у Дани. — Пей лекарство.

Не говоря ни слова и даже не поднимая на нас взгляд, он выпивает таблетки. Мама притаскивает плед и накидывает на его дрожащие плечи.

Я киваю ей и отцу в сторону прихожей, и они выходят за мной. Сильно нервничаю, что они откажут, выгонят.

— Мам, пап, — говорю я тихо. — У Дани проблемы дома. У него родители… отец алкаш, мать тоже не очень. Он ушел из дома. Можно он у нас останется на время? Он ночует на улице, сильно болен и истощен.

— А я его видела в школе, — говорит мама. — В тот день, когда меня вызвали. Он подошел и сказал, что это не ты сделала.

— Да? — удивляюсь я. — А почему ты мне не рассказывала?

— Так ты со мной не хотела говорить! — восклицает мама.

От ее слов чувство вины становится еще больше. Подошел, защитил…

Я смотрю на отца и жду его ответа. Папа кидает быстрый взгляд на поникшего Даню, который едва не падает со стула, прижимаясь лицом к пледу. Тело вздрагивает от озноба, а веки смыкаются, но он пытается удержать их.

— Пусть останется, — говорит отец. — Конечно, в таком состоянии ему нечего делать на улице.

— Спасибо, пап! — выдыхаю я.

— Пойду постелю в гостевой, — подхватывает мама и уходит.

— Все так плохо у него? — спрашивает отец.

— Я не знаю, пап. Но я видела его родителей… Слышала их разговор, — быстро говорю я. — Он уже несколько дней на улице, скорее всего, голодает.

— Отоспится, завтра поговорю с ним. Подумаем, чем помочь можно, — кивает папа.

От его слов наворачиваются слезы. Я быстро цепляюсь в спину отца от благодарности. От того, что была услышана и понята. Папа гладит меня по голове и целует в макушку. Как раньше, когда я не злилась на них за бесконечные переезды. Как в детстве, когда не было столько сложностей, сколько сейчас.

Отстраняюсь от отца и увожу Даню в комнату. Он еще пытается сопротивляться, но я беспощадна. Привожу его в комнату, укладываю на кровать и накрываю одеялом. Хочу уйти, но меня останавливает его тихий, уставший голос.

— Прости меня, — говорит он едва слышно. — За все.

— Спи, — отвечаю я тоже тихо. — Завтра поговорим.

Выключаю свет, еще несколько секунд смотрю на его расслабленное, красивое лицо и ухожу.

Глава № 26 Даниил

Открываю глаза и сначала думаю, что я умер. Передо мной чистый, белый натяжной потолок. Поворачиваю голову и окидываю взглядом просторную, красивую комнату. Все здесь чисто и модно, пахнет свежим постельным бельем. Точно умер! Так мечтал, что моя убогая комната превратится в такую, как сейчас передо мной, и вот домечтался.

Лера притащила меня к себе, и я не знаю, что делать дальше. Лежу на мягкой кровати, под теплым одеялом в ее доме и понимаю, что надо бы, наверное, просто незаметно смыться, а то оставаться дальше уже край неприличия.

Простуженное горло колит иголками и хочется кашлять, но не могу привлекать к себе внимание. Господи, как неудобно-то. А если она рассказывала обо мне, о том, какой я мудак?

Не выдерживаю и кашляю в одеяло. Интересно, сколько время? В окно через закрытые шторы светит солнце, но мне это ни о чем не говорит.

Снова кашляю, и это привлекает внимание. Осторожно, сначала постучав, ко мне заходит Лерина мама. И мне хочется провалиться сквозь кровать.

— Как ты? — спрашивает она и подходит ко мне.

Ее теплая, мягкая ладонь ложится на мой лоб, и я машинально впечатываюсь головой в подушку.

— Есть температура, но меньше, чем вчера, — выносит вердикт она. И как они это делают? — Пойдем завтракать.

Что я должен делать? Что вообще обычно делают в таких ситуациях? Я никогда не был в гостях, тем более вот так. Вломился больной, с помутненным рассудком одноклассник дочери, завалился спать на их мягкой постели. А теперь меня куда-то зовут. Чувствую себя дикарем. Но поднимаюсь и плетусь за мамой.

На кухне меня встречают взгляды Леры и ее отца. А это еще хуже. Маму еще можно выдержать, а отец — это уже другой уровень. Ноги готовятся убежать из дома, но Лера поднимается со стула, видя мою нерешительность. Подталкивает мое застывшее тело к столу и насильно усаживает.

Мама ставит передо мной кружку горячего, ароматного чая. Лера пододвигает ко мне тарелку с кашей и бутерброды. Отец пристально смотрит на меня, и я так стремно себя еще никогда не чувствовал. В чужом доме, под чужими взглядами.

Через силу поднимаю стакан и пью чай, чтобы смочить саднящее горло. Становится немного легче, если не обращать внимание на взгляды, устремленные в мою сторону.

Это совсем другой мир. Это ее мир. Такой, какого я никогда не видел. Образ мажорки, который я приписывал ей, рассыпался в прах. Они не богатые, как я думал, они обычные. Если не считать их излишнюю доброту.

— Даниил, рассказывай все по порядку, — говорит Лерин отец, и я быстро кидаю на него взгляд. — Про родителей, что у вас происходит.

Я молчу. Что значит рассказать? Вот так просто вывалить все, что я так долго скрывал?

— Не бойся, — говорит Лера. — Дальше этого дома твоя тайна не уйдет.

Ее мама уже сует мне лекарство, и мне становится совсем неудобно.

— Все было нормально класса до шестого, — начинаю я и смотрю на отца. — Богато не жили, но вполне сносно. Потом отец остался без работы, завод закрылся, и все попали под сокращение. И он начал пить. Сильно, постоянно. Сначала пытался найти работу, а потом бросил.

— А мама? — спрашивает он.

— Мама работает, но он забирает ее зарплату и пропивает. Продал в доме все, что было не приколочено, — говорю я уже более уверенно. — Разводиться с ним она не хочет, жалеет. Говорит, что он ищет работу… Лет пять уже ищет.

— Ой, — вздыхает мама. — А как же ты учишься, одеваешься?

— По ночам машины разгружаю, — тихо говорю я и поворачиваюсь к Лере: — Там я и повредил ногу перед матчем.

Она смотрит на меня таким растерянным, жалостливым взглядом, что я отворачиваюсь.

— Почему ты ушел из дома? — спрашивает отец.

— Он украл мои деньги, которые я заработал на продукты. Перевернул всю мою комнату. А мать… защищает его, — вздыхаю я. — Я просто не могу там больше находиться.

— Тебе некуда идти? Родственники есть? — спрашивает мама.

— Никого нет, — говорю я. — Только в другом городе. Но из-за отца все порвали с нами связь.

— А ты в школе говорил? Педагоги знают? Они же должны были предпринять меры! — восклицает мама.

— Никто не знает, — отвечаю я и опускаю взгляд. — Думал, что справлюсь сам.

— Значит так, — говорит отец властным, грубым тоном. — Остаешься пока у нас. А с твоим отцом я разберусь. Есть у меня один эффективный метод воздействия на таких. Грубый, жесткий, но другого выхода нет.

— Я не могу остаться, — быстро говорю я. — Спасибо вам за заботу, но…

— Это не предложение, — говорит он. — На улицу мы тебя не отпустим.

Я медленно выдыхаю и не знаю, что сказать. Отец хмыкает, и я снова смотрю на него. А он уже улыбается.

— Раньше Лера пачками домой котят, собак и птиц таскала, а теперь парней. Выросла девочка!

— Пап… — цокает Лера и улыбается.

Мама смеется, и я невольно тоже улыбаюсь.

— Мне правда неудобно, — говорю я. — Может, я пойду все-таки?

— Неудобно от помощи отказываться, — говорит отец. — Нужно понять, что принимать и просить помощь — не стыдно. И у взрослых в том числе.

— Никуда ты пойдешь, — тихо говорит Лера. — Тем более, нам нужно проект сделать.

Я смотрю на нее, на девчонку, которая пришла к нам в класс абсолютно колючей и неприступной, и понимаю, что был прав с самого начала. Она особенная. Лучшая. Полное отражение своей семьи: доброй, заботливой матери и сильного отца. И впервые я осознаю, что хочу быть таким же. Для себя. И для нее.

После завтрака мы уходим в Лерину комнату делать проект. Я попадаю в святая святых — в девчачью спальню. Ожидаю увидеть розовые обои, плюшевых мишек, но нет. Светлая, просторная комната в бежевых тонах. Вместо сердечек и игрушек — книги. Сдержанно, но стильно.

Лера подхватывает с кровати одежду и быстро убирает в шкаф. Потом торопливо сгребает тетради со стола и кладет в ящик.

— Простите, ко мне пришел самый крутой парень в школе, а в комнате не прибрано, — говорит она с улыбкой.

Я хмыкаю и сажусь на стул. На глаза попадается тот самый блокнот, за которым она нырнула в пропасть.

— Можно посмотреть? — спрашиваю я.

Она смущенно кивает, и я открываю блокнот. Долго рассматриваю каждый рисунок, удивляясь ее таланту. Как же это красиво и натурально. Все выведено черной ручкой, но фантазия словно сама дорисовывает красками, и в голове рождается полноценная картина.

Дохожу до изображения моря и леса, где мы были, перелистываю и вижу две руки. Одна крупная, вторая тонкая, вложенная в большую ладонь. Поднимаю взгляд на Леру, она пожимает плечами.

— Я подумал над темой проекта, — говорю я и закрываю блокнот. — Давай сделаем на тему буллинга.

— Но это не по теме литературы, — сомневается она.

— Это по теме жизни, — киваю я.

Она улыбается. Искренне и только мне. И так хорошо от этой улыбки. Кажется, красивее я ничего в жизни не видел.

— Раз уж мы будем писать про буллинг, значит, ты мне поможешь разобрать анонимную почту, — говорит она.

— Помогу, — соглашаюсь я.

— И еще. В школе будет создан комитет по борьбе с буллингом, — говорит она. — Ты должен его возглавить.

— Я?

— Да. Будешь беседовать с агрессорами и наставлять их на правильный путь. Ты имеешь авторитет, тебя будут слушать.

— Боюсь, от моего авторитета не осталось и звука, — фыркаю я.

— Значит, тебе нужно заработать его заново, — уверенно говорит Лера. — Не через травлю, а через помощь.

— Лер, я привык к другому, понимаешь? Конечно, травить мы больше никого не будем, но что я могу сказать другим, если я сам не справился?

— Как это ты не справился? — говорит Лера и садится рядом. — Ты сейчас сидишь здесь, со мной, с лузером. Ты принял помощь от меня и даже от своего главного соперника. Это большой шаг. Через помощь другим ты вылечишься полностью. И поймешь, как хорошо быть хорошим.

— Я попробую, — киваю я. — Если ты будешь рядом.

Она хлопает глазами и, кажется, не понимает, о чем я. Да я и сам не понимаю, о чем. Я просто хочу, чтобы она была рядом, на расстоянии вытянутой руки, а лучше ближе. И я сгораю от желания взять ее за руку, но сдерживаюсь. Наверное, это будет слишком нагло с моей стороны, поэтому я отворачиваюсь к столу, разрывая зрительный контакт.

Глава № 27 Лера

После выходных и двух дней жизни в одном доме в школу мы идем вместе. Дане стало лучше, он окреп и почти выздоровел. Предлагаю ему разойтись у ворот, а он отказывается. Эффект потрясающий: все здороваются с Даней и смотрят на меня, он быстро пожимает руки, и не задерживается. Идет рядом, в своей стихии, уверенный и гордый. Но без привычной ухмылки и оценки. Мы что-то обсуждаем, смеемся и вместе заходим в класс.

Кажется, я еще ни разу не заходила в этот класс без триумфа. Снова все замолкают и смотрят, видя очередные перемены. Узнали бы они, где он живет теперь — точно рты бы на парту уронили. Даня провожает меня до парты, здоровается с Диной, которая открывает рот от неожиданности, но кивает, и уходит к себе. За спиной слышу голос Вовки, но не понимаю, о чем он говорит.

Конечно, он не расскажет правду. Его тайна так и останется тайной, но теперь она перестанет быть причиной его брони. Я надеюсь, что он изменится.

На перемене я немного задерживаюсь, и мы с Диной выходим из класса последними. Даня с Вовкой уже ушли, и это слегка задело меня. Хотя чего я ожидала? Что он будет за мной ходить? Мы же не встречаемся. И даже не друзья.

Спускаемся на этаж ниже, и в коридоре вижу Даню и Вовку. Стоят в окружении других парней и девчонок, что-то обсуждают, смеются. И выглядит он снова как прежде. Отмахиваюсь от неприятных мыслей, но, когда вижу, как девчонки почти висят на нем, а он не отталкивает, меня передергивает. И это не ревность. Это страх. Что здесь, в своей стихии, он станет прежним.

Мы с Диной проходим мимо, а он даже не смотрит на меня. Общается со своей компанией легко и свободно. Наверное, я зря переживаю. Ничего же страшного, что он привлекает внимание других. Но внутри уже зарождается червячок сомнения.

Правильно ли я поступила, впустив его в свой дом, в свою семью? Я же совсем не знаю его. Вдруг он просто пользуется мной сейчас, а когда отец решит проблему, он снова станет собой. Он много лет носит статус крутого пацана, задиры, авторитета. Сможет ли он в одночасье распрощаться со всем этим и стать обычным.

После уроков выхожу из школы одна и думаю: как уходить домой вместе. Мы об этом не разговаривали и не договаривались. Даня наверняка сейчас на крыльце в компании своих друзей, а подходить к ним у меня нет никакого желания. Что я ему скажу при них? Дань, пошли домой? Так глупо. Решаю, что уйду одна, а он потом подтянется — знает, куда идти.

Выхожу на улицу, где уже собралась компания, а с ними Ромка. Как же он вовремя всегда приходит! Подхожу к ним в надежде, что он поможет решить проблему. Рома видит меня, улыбается. Я улыбаюсь в ответ.

— Как дела, красотка? — спрашивает он и подхватывает меня за плечи.

На нас все смотрят, и Роме плевать, что я местный лузер. Он не стесняется, не думает о чужом мнении.

— Ты сюда, как к себе домой ходишь, — говорю я ему. — У тебя своей школы что ли нет?

— У вас интереснее, — отвечает он.

Даня так пристально смотрит на нас, что прожигает взглядом. Что это: ревность? Зависть тому, что Ромка умеет быть настоящим? Я не понимаю, но пусть смотрит.

Мы еще стоим на крыльце, и я слушаю их разговоры. Не вмешиваюсь — это не моя компания, у нас нет общего языка. И тут за спиной раздается грубый голос.

— Сынок! Пошли домой!

Сначала я вижу, как округляются глаза у Дани. Как в них резко появляется испуг. Он смотрит нам за спину и не дышит. Мы с Ромкой оборачиваемся, и я вижу Данькиного отца.

Я быстро кидаю взгляд на Рому. Трагедия неизбежна. На глазах у всех, в его стихии, отец пришел опозорить сына.

Секунду мы просто смотрим на неприятную улыбку отца, на его взгляд, устремленный в нашу сторону. И происходит неожиданное.

Ромка убирает руку от моего плеча и громко говорит:

— Бать, ну я где тебе сказал ждать меня?

Сбегает по ступенькам, хватает его за плечо и разворачивает. Я спускаюсь следом и подхожу к ним.

— Пошел отсюда, — тихо говорит Ромка.

Толкает его в спину и выводит со школьного двора. Я иду за ними, сердце бешено колотится в груди. Ромка отводит отца Дани от школы и говорит ему:

— Еще раз сюда придешь, я тебе башку разобью. Понял?

— Ты кто вообще? — рычит отец.

— Кто надо! Вали отсюда и живее.

Смотрю на Ромку и не узнаю его. В нем столько ярости, что даже мне становится страшно. Видимо, отец тоже подумал об этом, потому что молча разворачивается и уходит. Ромка дожидается, пока тот скроется из вида, и его взгляд сразу смягчается.

Снова кладет руку мне на плечо, и мы идем назад.

— Ромка, ты герой, — говорю я и провожу ладонью по его груди.

— Да брось ты, — смеется он.

— Как ты понял? — спрашиваю я.

— Да у Даньки чуть глаза не лопнули, — отвечает он и смотрит на меня. — И у тебя тоже.

Мы возвращается к компании, где все затихли и смотрят на нас. Даня немного расслабился, но испуг в его глазах еще щекочет нервы.

— Это твой отец? — спрашивает Полина.

— Ага, — кивает Рома. — Прибухивает, но что же поделать, родителей не выбирают.

— А что он здесь делает? — не унимается она.

— Встретил его на улице, вместе домой шли, а я решил к вам зайти, и оставил его на парковке. Устал ждать! — разводит руками Ромка.

Кажется, ответ всех устроил, и снова понеслись разговоры и шутки. Никто не тыкает в Ромку пальцем, не сморщивает нос. Всем плевать, кто его родители, даже если это не его родители.

Глава № 28 Даниил

Когда на горизонте появился отец, я обрадовался, что на улице шумно, и никто не слышит, как бьется мое сердце. Я перестал дышать и впервые в жизни пожалел о своем высоком росте. Был бы маленьким, смог бы спрятаться в толпе, отвернуться, уйти. Но, судя по взгляду, нацеленному на меня, отец увидел меня издалека.

Он не назвал меня по имени, и оставался крохотный шанс на то, что мне получится отмазаться. Да уж, наивности во мне хоть половником черпай.

Роман поступает крайне неожиданно для меня — принимает удар на себя, уводит отца. И я уже сбился со счета, сколько должен ему. Нужно, наверное, записывать. Он спас меня от позора. От самого сильного позора на свете. И сделал это так непринужденно, будто каждый день алкашей от сыновей отваживает.

Ему плевать, что о нем подумают. Он спокойно говорит, что это его отец, что он пьет. Забирает мой позор себе и нисколько не смущается. Всем вокруг тоже плевать. Я мог все это время не пытаться скрывать свою боль, а просто сказать: «Да, у меня отец алкаш, но что же поделаешь. Родителей не выбирают». Так легко.

Столько лет я собирал вокруг себя людей, крутых людей, а поддержку нашел только в лице врага и соперника по игре. От тех, кто, казалось бы, только рад моему краху. Они могли спокойно подлить масло в огонь, и всего одним словом растоптать меня здесь, на этом крыльце. Но они не сделали этого. Похоже, я ничего не понимаю в людях.

Прощаюсь с друзьями и увожу Романа с Лерой со школьного двора. Я молчу, меня еще колотит от визита отца, но наблюдаю за их общением. За ее нежным взглядом, который она кидает на него, за его восхищением в глазах. Они в одном мире, на одной волне. Там, где нет недомолвок, нет сложностей и проблем. А я… я просто иду рядом.

Мы доходим до дома, Роман обнимает Леру совершенно по-свойски, по-дружески. Но от этого не легче.

— Лер, беги, я догоню, — говорю я.

Она не спорит, прощается с Романом и уходит. Мне бы нужно поблагодарить его, хотя что такое слова в сравнении с тем, что сделал он?

— Спасибо, — говорю я. — Я твой должник.

— Да, — кивает он. — Должник. И должен ты только одно: стать нормальным. Не разочаровать Лерку.

Я пожимаю плечами. Я и сам этого хочу.

— Она вкладывает в тебя больше, чем ты этого заслуживаешь, — продолжает он. — И, если ты снова будешь козлом, она никогда не станет прежней. Ты убьешь в ней самое главное — ее готовность помогать.

— Я понимаю, — говорю я. — Она и ее родители очень помогли мне.

— Так сделай все, чтобы они не пожалели об этом. Даже если для этого самому придется самому стать лузером, которых ты презирал! А если ты не готов к этому, лучше сразу оставь ее в покое и не тереби ей душу.

— Что это значит? — спрашиваю я.

— Сам знаешь, что, — кивает он. — Поверь, найдется человек, который оценит ее доброту по достоинству. И пусть это случится до того, как ты разобьешь ей сердце.

— Я не собирался…

— Я вижу! — перебивает он меня. — Вижу, что она чужая в твоей компании. Вижу, что ты общаешься с друзьями, пока она одна выходит из школы.

— Это ничего не значит! — возмущаюсь я.

— Видимо, ты плохо знаешь девчонок, — хмыкает он. — Я надеюсь, ты меня услышал. Обидишь ее — я лично приду к тебе и разговаривать мы уже будем по-другому.

Я не отвечаю. Да, я общаюсь со своими друзьями, потому что привык к этому. Потому что это мой мир. Возможно, я до сих пор цепляюсь за свою репутацию и авторитет. Но это не означает, что я хочу обидеть Леру или отказаться от нее.

Захожу в дом, и меня встречает Марина Николаевна — как родного, как сына. Спрашивает о самочувствии, о делах, провожает на кухню, накладывает еду. Делает все, чтобы я не чувствовал себя чужим. Но я все равно чужой. Это не мой дом и не моя семья. И лучше мне не привыкать к заботе, а эту прекрасную женщину с серыми, как у Леры, глазами, не считать за мать. Мне придется вернуться туда, где от семьи только документ из ЗАГСа. И чем сильнее я пускаю корни здесь, тем сложнее мне будет окунуться в свою старую жизнь.

Мне нравится их красивый, светлый дом. Нравится запах еды из кухни. Нравится атмосфера здесь. Но я знаю, что это временно. Что прокуренная комната, смог и бедность — это не страшный сон, а реальность. И это моя реальность.

— Дань, ты чего поник? — спрашивает Марина Николаевна и садится рядом со мной.

А я не могу ничего сказать. Впервые в жизни мне хочется разрыдаться, как ребенку. С тоской по утраченному детству, по настоящей матери и отцу. С жалостью к себе. Если бы я не видел этот разительный контраст двух семей, было бы легче. Я знал, что другие живут лучше, я видел в кино и читал в книгах о том, какие они — настоящие семьи. Но знать и присутствовать лично — разные вещи. Пока дети загадывают на день рождения игрушки, я — заботливую мать. Хотя кому я вру — у меня и дня рождения-то ни разу не было.

— Все нормально, спасибо вам, — говорю я и пытаюсь улыбнуться, но у меня не получается.

— Иди сюда, — говорит она и обнимает меня за голову.

Так вот оно какое — материнское тепло. Теплое, нежное, приятное и пахнет блинчиками. Она гладит меня по голове, а я еле держусь. Размяк, как сопляк, самому стыдно.

— Я не могу сказать, что все будет хорошо, — тихо говорит она. — Но ты всегда можешь прийти к нам — просто поговорить, попить чай.

Я могу лишь кивнуть ей в плечо. Прийти, поговорить… Разве я осмелюсь на это когда-нибудь?

Убираю голову от Марины Николаевны, и она разжимает руки. Сразу становится холодно и неуютно.

— Знаете, — говорю я. — Мне лучше вернуться домой. Там мама одна, и без меня он может причинить ей вред.

Она вздыхает и смотрит грустными глазами на меня.

— Мы не имеем права тебя удерживать силой. Решение принимать тебе, но мы хотим, чтобы ты остался, — говорит она.

— Да, спасибо, — я поднимаюсь со стула. — Но я пойду.

— Куда ты собрался? — раздается голос Леры за спиной.

— Домой, — выдыхаю я. — Если я не вернусь, отец так и будет ходить в школу. Или мать пойдет к директору, зачем вам лишние проблемы.

— Дань… — пытается спорить Лера.

— Нет, я пойду, — уверенно говорю я.

Не давая себя остановить, забираю рюкзак и быстро ухожу из дома. Из их дома.

Иду, не оглядываясь, по пустынной улице. Бегу от тепла, от уюта и самого себя. Не хочу этой заботы и ласки, не хочу видеть настоящий дом, потому что так больнее. Наверное, я должен попытаться что-то изменить: защитить мать, убрать отца из дома или заставить его работать. Пока я жалею себя, ничего не изменится. Я давно смирился с такой жизнью, по крайней мере думал, что смирился. Но если мне осталось прожить в этом аду максимум год, то мать так и останется там, с отцом. А без меня она не справится.

Подхожу к дому и с тяжелым вздохом захожу. Мать встречает меня на пороге, радостно восклицает, лезет обниматься, но я отталкиваю ее. Молча прохожу в свою комнату и навожу порядок. Мать стоит за моей спиной и наблюдает. Что-то бубнит, но я не слушаю ее. Мне не интересно. Наконец, она сдается и оставляет меня одного. Я закрываю дверь и сажусь на кровать. Что же… Я дома.

Вечером выхожу из комнаты на стук в дверь. Мать уже открывает и замирает на пороге. Я смотрю в сторону входа и узнаю знакомое лицо — отец Леры.

— Запусти, — говорю я.

Мать оглядывается на меня испуганным взглядом, отступает от двери, и в дом заходит Лерин отец и полицейский. Дядь Саша в форме, статный, с прямой спиной и я удивляюсь — даже не знал, что он военный. Хотя что я вообще знаю о Лере и ее семье?

— Даниил, — удивленно говорит он. — Ты здесь.

— Да, дядь Саш, — киваю я. — Я решил вернуться.

Один его вид заслуживает уважения. Пожалуй, он эталон мужчины и отца: в меру строгий, уверенный в себе, сильный, и безумно любящий свою семью. Именно такой, каким и должен быть настоящий отец.

— Показывай, как живете, — говорит он.

Мне жутко стыдно показывать свой дом, своих родителей, но я доверяюсь ему. Знаю, что не получу осуждений или упреков, и рядом с ним я чувствую себя ребенком.

Показываю рукой, приглашая проходить. Он заходит в прихожую, следом за ним идет полицейский. Они окидывают взглядом прихожую, а их лица не выражают ничего — ни стыда, ни отвращения, ни жалости. Возможно, они такое видят не в первый раз. Возможно, у кого-то даже хуже, чем пожелтевший от сигаретного дыма потолок и ободранные обои.

Я провожу их дальше, показываю свою комнату. Здесь они задерживаются, впиваясь взглядом в мой сломанный, старый стол, который я уже устал чинить. Последний год уроки я делаю на кровати — практически единственной мебели, еще не развалившейся в руках.

Потом мы идем в кухню, где расселся отец. Кажется, ему плевать, что по дому ходят двое чужаков в форме. Но когда они заходят и застывают напротив него, его ухмылка резко слетает с лица. Он выпрямляется на стуле и пытается сделать серьезное лицо.

— В чем дело, товарищи? — спрашивает он.

Лицо морщиться от его лебезящего тона и страха в глазах. Какой же он жалкий! В грязной футболке, с сальными волосами и щетиной на голове он выглядит как истинный алкаш.

Полицейский проходит по кухне, заглядывает в шкафчики и холодильник. Поворачивается к дядь Саше, и я вижу на их лицах удивление. Конечно, там пусто. По-другому здесь редко бывает.

Позади нас вздыхает мама и пытается протиснуться вперед. Я пропускаю ее, чтобы они видели и ее — женщину, давшую жизнь, но не давшую условия для ее сохранения.

Я с трудом вспоминаю, какой она была раньше. Когда-то она делала вид, что заботится обо мне, но память об этом стирается с каждой попыткой защитить своего мужа. Может, раньше она и была хорошей матерью, но я не помню этого. Для меня она всегда — трусливая, безразличная к своему ребенку женщина.

— Почему в доме нет продуктов? — спрашивает дядь Саша у отца.

— У нас временные трудности с деньгами, — встревает мать. — Он пока без работы.

— Насколько временные? — уточняет полицейский.

— Лет шесть, — говорю я. — Столько же он «пока» без работы.

Мама охает и смотрит на меня с укором. А что она хотела? Чтобы я защищал их? Врал, что у нас все прекрасно?

— У тебя ребенок скитается по улицам, сам зарабатывает себе на учебу и еду, а ты сидишь тут и глушишь? — говорит дядь Саша, и тон его не терпит возражений.

— Да какой он ребенок? — наконец подает голос отец. — Лоб здоровый!

Дядь Саша подходит к нему и встает так близко, что отец вжимается в стул от страха. Смотрит на него снизу вверх и почти трясется.

— Сейчас здесь со мной полиция, — спокойно говорит он. — Знаешь для чего? Чтобы забрать тебя за оставление ребенка в опасности и неисполнение родительских обязанностей.

— Он сам ушел! — восклицает отец.

Дядь Саша поднимает взгляд на полицейского.

— Было заявление о пропаже?

— Нет, — отвечает полицейский.

Лерин отец снова опускает взгляд и ждет реакцию. Тот молчит.

— Мне сказали, ты приходил сегодня в школу. Опозорить сына захотел? — спрашивает дядь Саша.

— Я хотел забрать его домой! — почти кричит отец.

— Значит, слушай меня внимательно. Два раза повторять не буду, — говорит дядь Саша. — У тебя две недели на исправление. Завтра в восемь утра за тобой приедут и отвезут на твою новую работу. Если ты будешь пьян или не выйдешь, следом приедет полицейская машина. Понял?

— Что за работа? — спрашивает отец испуганным тоном.

— Твоя работа! За которую ты будешь получать деньги и кормить семью. Даже не так. Ты будешь работать, а деньги будет получать Даниил. Я лично прослежу за этим.

Отец кивает, мама всхлипывает.

— Завтра днем к вам придут из социальной службы, — добавляет полицейский. — Помогут с продуктами, с ремонтом. Вас возьмут на контроль с органов опеки. Если в течение месяца ситуация не изменится, Даниила заберут. А вы получите хороший штраф, может что похуже.

— Похуже, — кивает дядь Саша. — Я добьюсь, чтобы ты сел. Ты все понял?

Отец что-то невнятное бурчит под нос. От страха у него отказали голосовые связки.

— Я не слышу, ты понял? — гремит голос дядь Саши, и даже я вздрагиваю.

— Понял! Завтра в восемь, — говорит отец.

Лерин отец еще несколько минут сверлит его взглядом, потом кивает полицейскому в сторону двери, и они выходят. Я иду за ними до улицы.

— Даниил, — говорит мне дядь Саша. — Возможно, с опеки придут в школу. Это практически неизбежно, но по-другому никак.

— Хорошо, — тихо говорю я.

— Если он будет что-то вытворять, не стесняйся, звони мне. Или Лере, чтобы передала. В любом случае, не терпи, — он вздыхает, окидывая взглядом двор. — Тебе снова придется побыть взрослым. Контролировать, распределять деньги, покупать продукты. Мне жаль, но здесь ты самый старший.

Я понимающе киваю. Дядь Саша лезет в карман, достает деньги и сует мне. Я отступаю назад и убираю руки.

— Нет, я не возьму, — говорю я. — Вы и так слишком многое сделали для меня.

— Возьмешь, — кивает он и сует деньги в карман моих брюк. — Купи продуктов на сегодня и завтра. А дальше поможет соцслужба.

А я не знаю, что сказать. Мне так стыдно и стремно, что хочется провалиться сквозь землю. Их жалость, их помощь прожигает во мне дыру, заставляя чувствовать себя слабым и беспомощным. Я столько учился справляться самостоятельно, столько боролся со статусом слабака, и вот вернулся к нему снова.

Дядь Саша хлопает меня по плечу, и они с полицейским быстро уходят со двора. А я смотрю им вслед, понимая, как близки помощь и чувство унижения.

Возвращаюсь домой с сомнением: может, зря я на это подписался? Теперь придут в школу, все узнают. Мне придется быть под постоянным контролем. В доме будут посторонние люди, и это мне совсем не нравится.

Уже представляю, как в школу приходит опека и говорит на весь класс: «Где у вас Кириллов Даниил, у которого отец алкаш, а дома бомжатник? А, вон он, на последней парте». Передергивает от этой мысли.

Хотя чего я ожидал? Что Лерин отец придет и набьет морду алкашу? Я и сам могу, только это бесполезно. Ему просто плевать. Нужно смириться, что помощь взрослых не всегда соответствует нашим ожиданиям. Может, оно и к лучшему. Подумаешь, узнают в школе — и что? Я понимаю, что…

В доме меня уже ждет набыченный отец. Пристально смотрит на меня, не сводя взгляд. Рядом с ним стоит поникшая мать.

— Нажаловался, сопляк? — шипит он. — Ябедой вырос, стукачом?

— Заткнись, — говорю я и пытаюсь пройти к себе, но он закрывает проход.

Мне приходится смотреть на него. На его опухшее лицо с голубыми глазами — точной копией моих. Противно, что внешностью я похож на него. Надеюсь, только внешностью.

— Дань, правда, — тихо говорит мать, — теперь здесь будут службы всякие. Нас затаскают!

— Вы правда думаете, что мне не плевать? — говорю я.

Отец хмыкает и на его лице появляется та самая ухмылка, которую я ненавижу. Она делает меня похожим на него, а я боюсь этого.

— Ты знаешь, что обычно делают со стукачами? — говорит он и делает шаг ко мне.

Я не двигаюсь с места, ожидая, что он будет делать. Даже хочется, чтобы он ударил, и тогда я дам волю своей ярости, своей ненависти. Заставляю его почувствовать всю боль, что испытываю я.

И он замахивается.

Машинально я перехватываю его руку в воздухе, не давая ударить себя. Цепляюсь за его запястье с такой силой, что хрустят кости. Он кривится от боли, и вся его смелость, вся усмешка испаряется в воздухе. Мать охает и отступает, знает, что лучше не вмешиваться.

— Я могу сломать тебе руку, — говорю я и сильнее впиваясь пальцами до боли в суставах. — Обязательно это сделаю, если ты еще раз замахнешься на меня или мать.

С силой отшвыриваю его руку, он теряет равновесие и отступает назад. Потирает красное запястье и хочет что-нибудь сказать, но не решается. А я жду. Пусть скажет, пусть снова замахнется. Держать в себе эту горячую злость уже невыносимо. Она стоит в горле, сжимает внутри все в плотный узел, и просится вырваться.

Но я знаю — если я начну, то не остановлюсь. И это самое страшное. Монстр, которого они создали внутри меня, вырвется наружу, и я не смогу его контролировать. Я не хочу быть монстром. Не хочу быть, как он.

Я ненавижу его настолько, насколько это вообще возможно. И не могу перестать думать о том, как он сломал мне жизнь. Как заставил стать тем, кем я стал. И как мне трудно быть тем, кем меня хочет видеть Лера. Она верит мне, а я… Я отчаянно борюсь за свою броню, что избавляет от чувства беспомощности. Борюсь за право быть сильным, независимым и возможность решать только уравнения на алгебре, а не как не сдохнуть от голода в ближайшую неделю.

И это подогревает меня, мою ярость, накрывающую меня с головой. Лучше бы он сейчас ушел, спрятался от меня, чтобы я не видел его. Но он стоит, провоцирует своим взглядом, и сдерживать себя больше нет сил.

Я делаю широкий шаг вперед, хватаю его за грязную футболку и толкаю назад. Прижимаю к стене и почти отключаюсь. Сквозь гул в ушах слышу собственное рычание, через туман в голове даю команду сжаться руке. Пальцы смыкаются в белый кулак, я отвожу плечо, замахиваюсь, вкладывая всю силу, что у меня есть, тащу руку к его лицу и… Останавливаю себя в сантиметре от его головы. Смотрю в бесстыжие глаза, полные испуга, слышу материнские всхлипы, и хочу дотащить кулак, но заставляю себя опустить руку. Разжимаю пальцы на его футболке, отхожу на шаг и сразу ныряю в свою комнату.

В комнате нет ни звука, только грохот моего сердца и тяжелое, сбитое дыхание. Прислоняюсь спиной к стене и закрываю глаза, пытаясь загнать зверя внутрь. Он вырывается, отчаянно просится наружу, но я невидимой рукой заталкиваю его назад.

Я не такой. Я лучше. Я никогда не стану, как он.

Глава № 29 Лера

Даня уходит, а я смотрю ему в спину и не могу остановить. Он возвращается туда, где кроме унижения и боли ничего не видит. Мама с кухни наблюдает за моим взглядом в закрытую дверь, и вздыхает. А я жду, что он передумает и вернется, поймет, что нельзя ему туда.

Но дверь остается закрытой. Он не возвращается. Он ушел.

Мама хочет что-то сказать и уже начинает, но сразу замолкает. Я не должна себя терзать, я сделала, что могла, и не могу привязать его к себе. Дальше он сам.

Медленно отступаю к себе, не давая маме жалеть меня или говорить хоть что-нибудь. Сейчас я хочу побыть одна, в тишине своей комнаты. Беру скетчбук и рисую. Снова даю волю фантазии и рукам. Получается какая-то ерунда — круги, полоски, квадраты. Полное отражение свалки в моей голове.

Убираю блокнот и открываю анонимную почту. Разбираю письма, читаю чужие истории. Записываю имена агрессоров и думаю, что завтра можно начать работать с ними. Нужен только кабинет и немного свободного времени. Надеюсь, Даня не только научит других, но и сам извлечет из этого урок. Трудно оставаться злым, когда учишь добру.

Перебираю письма и натыкаюсь на одно, вызывающее дрожь в коленях.

«Кириллов из 11 б и его компания сегодня травил ученика из 9 а. Между вторым и третьим уроком. Проходил мимо и слышал, как они над ним смеялись и обзывались».

Внутри все рушится с оглушительным грохотом. Неужели не сдержал обещание?

Пытаюсь вспомнить, где он был после второго урока, но не могу. Уходили куда-то с Вовкой, я не следила. Он весь день гулял на переменах в коридоре, и где он был — я не знаю. Оказывается, втихую занимался тем же, чем и всегда.

Беру ручку и записываю его в список агрессоров. С него завтра и начнется работа комитета по борьбе с буллингом.

Прибегаю в школу опять под звонок. Когда-нибудь я научусь не опаздывать, но не сегодня точно. Быстро влетаю в класс, радуясь, что успела до прихода учителя и, не глядя по сторонам, подхожу к своей парте, сажусь на стул и тут же мир начинает падает перед глазами. Я не успеваю сообразить, что происходит, только вздыхаю от неожиданности, пока стул подо мной складывается и рушится на пол. Я лечу за ним, не подумав ухватиться за парту, чтобы не шлепнуться. Ничего не сделала, только с позором рухнула вниз, как на сломанном лифте.

Ощущения пришли сразу. Сначала резкая боль в копчике и ноге, которую зажало ножками стула. Потом в затылке, что отлетел в стенку соседней парты. На секунду все померкло перед глазами, исчезли звуки и запахи. Больно и обидно.

Вслед за грохотом от моего падения раздается громкий, унижающий смех. Дина подскакивает со своего стула, убирает его, хочет помочь. А я сижу. Господи, что же не так с этим классом? И почему это продолжается?

— Лер! — раздается рядом голос Дани. — Ты в порядке? Ударилась?

Я могу только вздохнуть и пожелать, чтобы меня оставили здесь, на этом полу. Желательно до конца учебного года. Потому что сил бороться с этим классом уже не остается. И я даже не хочу думать, кто устраивает для меня эти подлые, совершенно несмешные штуки.

Даня подхватывает меня за талию и рывком, как пушинку, поднимает на ноги. И только сейчас я могу посмотреть на него, потом на довольную Полинку.

— Вы только что увидели падение лузера! Только куда ниже-то, Лерка? Ты и так на самом дне!

— Полин, замолкни! — огрызается на нее Даня.

Она хмыкает, но затыкается. Вот же дура! Никак не угомонится, ненормальная. Я молчу, а очень хочется снова потаскать ее за волосы. Но в этот раз я буду выше этого.

Даня притаскивает мне другой стул и усаживает. Я все еще молчу. Нога пульсирует от удара, копчик горит огнем. Утыкаюсь взглядом в тетрадь, давая понять Дане, что он может уходить. Туда, в свою компанию. Которая снова унизила меня.

На всех переменах я ухожу в числе первых, не позволяя Дане подойти к себе. Может, он и не собирался, конечно, но проверять я не хочу. Прячусь в туалете, жду звонка, и только после этого иду в кабинет. Ни с кем не разговариваю и ни на кого не смотрю, даже с Диной.

После последнего урока остаюсь в классе и слушаю, как одноклассники шуршат тетрадями, двигают стулья, кашляют и разговаривают. Надеюсь, Даня не забыл, что у него сегодня первый сеанс в комитете. Елена Викторовна должна была сказать ему, и остается только ждать, пока все уйдут из кабинета.

Дина коротко прощается со мной, я киваю ей и роняю голову на ладонь. Последними уходят Вовка и тупая блондинка. Я их не вижу, но слышу, как они разговаривают с Даней. Судя по всему, он остается.

Проводив своих друзей, он подходит ко мне. В классе тишина, только через окно доносится шум улицы. Я не вижу его, но чувствую по запаху туалетной воды. По запаху, который всегда будет ассоциироваться с ним. Он пробивается сквозь школьные ароматы мела, пота и бытовой химии.

— Садись, — тихо говорю я.

Рядом шаркает стул, и со вздохом Даня садится за первую парту второго ряда. Я медленно поднимаюсь и подхожу к нему. Он смотрит на меня с интересом и жалостью, видимо вспоминает, как я эпично грохнулась на глазах у всех.

— С кем работаем? — спрашивает он. — Кто наш первый агрессор?

— Сейчас покажу, — отвечаю я.

С каменным лицом достаю телефон. Он с интересом ждет, наблюдает за моими медленными движениями. Включаю фронтальную камеру и поворачиваю экран к Дане.

Он быстро опускает глаза на телефон еще с интересом, потом хмурится.

— Не понял… — говорит он.

— Наш первый агрессор, — поясняю я.

Он снова кидает взгляд на экран, потом откидывается на спинку стула и поднимает на меня глаза.

— Лер, это я не сделал. И вряд ли Полинка, потому что мы вместе пришли на урок, — оправдывается он.

— Я рада, что вы пришли вместе, — киваю я.

— Я могу попробовать узнать…

— Да? — перебиваю его. — Как с деньгами?

— Лер… — тянет он мое имя с упреком мне или себе.

— Все! — я останавливаю его. — Сейчас речь не о том, что твои друзья продолжают меня буллить. А о том, что ты продолжаешь быть агрессором.

Я достаю из кармана распечатанное на листке письмо и кладу перед ним. Он быстро читает, потом еще и еще раз.

— Это бред, — говорит он и откидывает письмо. — Когда это пришло?

— Вчера, — поясняю я и внимательно смотрю за его реакцией.

— Слушай, Лер, это подстава, — злится Даня. — Вчера мы на переменах тусили в коридоре. Можешь спросит у Вовки.

— Подстава? — восклицаю я. — И кому же это нужно?

— Не знаю, — говорит он. — Кому-то, кто хочет насолить мне. Может, какая-то ревнивая девчонка.

— Ты же в курсе — о том, что это я читаю письма не знает никто, кроме тебя? — улыбаюсь я, хотя мне совсем не весело.

— Лер, я не поступлю так с тобой! — вскрикивает он и подскакивает со стула. — С кем угодно, но не с тобой!

Мне приходится отступить от ярости в его глазах, от напора, с которым он идет на меня до тех пор, пока спина не натыкается на стену.

— Я не знаю, что происходит! — кричит он, и мне страшно. — Хватит меня винить во всем! Я пытаюсь исправиться! Пытаюсь!

Он движется на меня, а у меня внутри все сжимается от его взгляда. Что с ним? Это не привычное злорадство, это что-то другое.

— Не подходи, — говорю я и выставляю руку вперед. — Ты меня пугаешь.

Даня резко останавливается, словно врезался в столб. И его взгляд сразу меняется на испуг. Я продолжаю держать руку перед собой, но он не подходит. Он замер на месте и просто смотрит.

— Прости… — говорит он и отступает назад. — Прости, я не хотел.

На ощупь сгребает рюкзак и быстро выходит из кабинета. А я остаюсь одна, медленно опускаю руку и перевожу дыхание. Я не понимаю, что с ним. Передо мной был не тот мальчишка, которого я привела к себе домой. И даже не тот, кто дразнил меня. Это был кто-то другой.

Подхожу к окну и выглядываю в окно на школьный двор. Вижу, как Даня выбегает из ворот и направляется не домой, а в сторону берега. Укол жалости и вины снова колет в сердце, и я понимаю, что поступила неправильно. Надо было поговорить, узнать, что у него внутри…

Ему сейчас и без меня тяжело. Отец вчера рассказал, что теперь его семья под вниманием соцслужб, и они придут в школу. Наверное, я невовремя пристала к нему с этим комитетом, привлекла в решение проблем, хотя у него самого их выше крыши.

Быстро хватаю рюкзак и выбегаю из класса. Я должна догнать его, должна найти и поговорить. Помочь, если нужно. Я сама виновата — узнала его тайну, влезла в его жизнь, и теперь не могу оставить все, как есть. Не могу бросить его.

Когда-нибудь я пожалею, что пытаюсь помочь даже там, где об этом не просят. Это обязательно обернется мне предательством и обманом. Возможно, в ближайшее время. Но сейчас я бегу за ним, даже не смотря на принципы. Несмотря на то, что не получила тех перемен, на которые рассчитывала. Я даже не знаю, нуждается ли он в моей поддержке, в моей компании.

Пробегаю мимо домов, деревьев и людей. Дыхание сбилось, болят ноги и колит бок, но я не останавливаюсь. Я не вижу его впереди себя и не знаю, куда он пошел. Наверное, мне стоило позвонить, но уже не могу остановиться.

Глава № 30 Даниил

Спускаюсь на берег к морю и сажусь на камни. Мое любимое место. Я часто здесь бываю в одиночестве, и мне это нравится. Я никогда не прихожу сюда с кем-то — люблю думать, вспоминать, вглядываясь в горизонт, где море сталкивается с небом. Красиво, спокойно и тихо. Здесь я могу быть собой — любым собой.

Вот я и дошел до того, чтобы срываться на людях, бросаться, как собака. Агрессия, которую я не смог выплеснуть на отца, так и сидит во мне. Щекочет нервы, зовет меня. Я же никогда не был таким, но видимо, психика больше не в состоянии выдержать того идиотизма, что происходит вокруг меня. Раньше я справлялся с гневом на тренировках. Выплескивал все, что накопилось, на мяч, гонял себя до последнего, что ноги едва ходили. А теперь у меня и спорта нет. И слишком много свободного времени, чтобы думать и копить в себе эмоции.

Лера появляется за моей спиной совершенно неожиданно. Сначала я слышу хруст щебенки, оборачиваюсь и вижу ее. Похоже, она бежала — лицо красное, дыхание очень тяжелое. Не говоря ни слова, она бросает рюкзак, мочит руки в море и умывает лицо. Я достаю бутылку с водой и протягиваю ей. Она открывает и жадно пьет, вода стекает по подбородку, пытается дышать и ртом, и носом одновременно. Я просто смотрю на ее попытки восстановить дыхание. Кивает и отдает мне почти пустую бутылку.

Я возвращаю взгляд к морю, и мы смотрим в одну сторону. Молча. Почти бесшумно.

— Отец военный, — тихо говорит она. — И мы постоянно переезжаем из города в город. Это моя шестая школа.

Я поворачиваю голову к ней и не отвечаю.

— Вечно новенькая, — хмыкает она. — Без друзей, потому что не могу позволить себе привязаться. Мы в любой момент можем сорваться с места. И если так случится… я хочу уезжать с мыслью, что ты в порядке.

От ее слов что-то сжимается внутри. Я хочу сказать, что если она уедет, то в порядке я точно не буду, но не могу. Сейчас это прозвучит фальшиво и глупо.

— Твой отец устроил моего на работу, — говорю я. — Утром он собирался. Трезвый. Даже побрился и надел чистую одежду. Я не знаю, что из этого получится, но надеюсь, что это начало перемен.

— Но почему ты… злишься? — спрашивает она и высматривает в моих глазах тот гнев, что я едва не выплеснул на нее. — Что с тобой происходит?

Я пожимаю плечами. Пожалуй, к откровениям я не готов.

— Дань, — говорит она и садится ближе. Я могу лишь хлопать глазами. — Я понимаю, что тебе тяжело сейчас. Правда понимаю, хоть никогда не была в такой ситуации. И ты не должен держать все в себе.

— Если я не буду держать в себе, ты увидишь монстра, — хмыкаю я. — А я не хочу, чтобы ты его видела.

— Монстра? — удивленно спрашивает она.

Я бросаю камень в воду и наблюдаю, как он падает, а вокруг расплываются круги на лазурной поверхности.

— Вчера я чуть не избил отца, — говорю я. — Я еле сдержал себя. Словно это был не я. И это страшно. Я вижу, что превращаюсь в своего отца. Может, гены, может, потому что не видел другой модели поведения взрослых.

— Ты не обязан становиться таким, — говорит она и садится еще ближе. Так близко, что ее волосы щекочут мои руки. И от этого внутри пробегает ток. — Ты можешь быть другим. Найти для своей ярости другой выход. Чтобы лишняя энергия приносила пользу, а не вред.

— Вовлекать меня в этот комитет изначально было плохой идеей, — говорю я. — Что я могу им сказать? Тем более… в твоих глазах я до сих пор ничуть не лучше них.

— Мне сложно доверять после того, что было между нами, — тихо отвечает она.

— Я понимаю. И не осуждаю. Но что я могу сделать, если кто-то активно подставляет меня, а ты веришь фактам? Каждую подставу, каждое письмо ты будешь принимать на мой счет. Будешь ждать от меня подвох.

— Может… пора сменить друзей? — нерешительно предлагает она.

— Сменить? — хмыкаю я. — Людей, к которым я привык. Людей, с которыми я на одной волне, как ты с Романом. Если я перестану с ними общаться, буллинг, от которого ты так хочешь избавиться, не остановится. Пока я с ними, я контролирую их.

— Тогда в твоей жизни ничего не изменится, — говорит она.

— Лер, ты пойми — я привык к этому! Я много лет жил так, и по-другому не умею. Я не могу в один миг все изменить, мне нужно время чтобы стать тем, кем ты хочешь меня видеть.

Она медленно поднимается с камней и смотрит на меня с обидой.

— Я хочу? — тихо говорит она. — Ты делаешь это только потому что я хочу? Потому что видишь какой-то долг передо мной? Это ты хочешь сказать?

— Нет, — выдыхаю я и тоже поднимаюсь. — Я тоже этого хочу. Но я не знаю как.

Лера делает шаг назад, ее нога наступает на камень, и она поскальзывается. Начинает заваливаться назад, но я подхватываю ее за спину. Ее руки падают мне на грудь, и мы застываем.

— Научи. Покажи, — тихо говорю я, держа ее руками за спину.

— Как я тебя научу, если мы из разных миров? — тоже тихо говорит Лера, глядя мне в глаза. — Если ты там, а я в лузерах.

— Ты не лузер, — отвечаю я.

— Дань, ты слишком высоко, — она качает головой. — Я не поднимусь туда. Если ты хочешь, чтобы я научила, чтобы была рядом, тебе придется опуститься до моего уровня. Если ты не готов на это, то я не смогу помочь тебе. В твоей компании мне нет места, пойми это.

Я молчу и смотрю в ее глаза, которые так близко от моих. Руки еще лежат на ее спине, и мне так хочется сжать их, прижать ее к себе.

— Почему мы не можем создать свой уровень? — спрашиваю я.

— Можем. Но для этого мы должны сравнять всех. Чтобы не было ни крутых, ни лузеров.

— Замкнутый круг какой-то…

— Я прошу тебя бороться с буллингом, потому что ты имеешь авторитет. Потому что тебя будут слушать. Но я не могу научить тебя это делать — мы даже не общаемся в школе. Ты должен сам. И у тебя это получится, когда ты искренне этого захочешь, — говорит Лера. — Я верю тебе, я верю в тебя.

Я киваю и разжимаю руки, отпуская ее. Слова, прозвучавшие на этом берегу, отозвались как приговор. Из разных миров, на разных уровнях… И понимает ли она, что я хочу больше, чем дружбу? Наверняка понимает, только зачем я ей нужен? Агрессивный, наглый, с довеском из родителя-маргинала. Мы с ней разные настолько, что нас разъединяет огромная пропасть. В моем мире нет жалости, нет пощады и помощи, только циничность, борьба и выживание. Чем я могу заполнить эту пропасть, чтобы мы стали ближе? Чтобы она видела во мне не только объект, который нуждается в помощи, а парня.

Я шел к своему статусу долго и тяжело, пробираясь сквозь унижения, боль и кровь на костяшках. Пробирался через густые дебри, чтобы никто не мог опускать меня, как это делает отец. И сейчас я должен либо отказаться от всего, к чему привык, или…

— Приводи завтра всех, кто в твоем списке, — говорю я. — Я не обещаю тебе, что получится, но я попробую.

— Хорошо, — кивает она. — Может, погуляем? Если, конечно, ты не переживаешь, что нас могут увидеть твои друзья…

— Лер, не говори глупости, — с упреком отвечаю я. — Пошли, конечно.

Мы поднимаемся на набережную и тихо идем вдоль моря. Свежий прохладный ветер обдувает лицо, но мне не холодно. Мне хорошо. Она здесь. Она рядом. Мы идем вместе, сняв все свои маски и просто разговариваем. О прошлом, о друзьях, о фильмах. Смеемся и общаемся так легко, словно знаем друг другу всю жизнь. Она рассказывает о жизни в других городах, я — о футболе.

Начинается дождь, и мы бежим прятаться под дерево возле моря. Прижимаемся к шершавому стволу и смотрим перед собой на крупные капли, падающие на спокойную водную гладь. Впервые мы не обсуждаем проблемы, не едем в больницу и не решаем школьные дела. Мы просто есть. Два человека с непростой судьбой, такие разные и абсолютно несовместимые. Но сейчас все границы смылись дождем, и мы стоим как два обычных подростка.

Лера аккуратно, нерешительно сжимает пальцы моей висящей руки, и ощущение тепла накатывает глубокой волной. Это так странно и необычно — такого я не испытывал никогда. Сжимаю ее пальцы в ответ, крепче и сильнее, погружаясь в те чувства, что она пробуждает во мне.

Поворачиваю к ней голову и смотрю в ее красивые глаза. Кажется, в них блестят слезы, но губы трогает легкая улыбка, и она отпускает мою руку. Должен ли я сделать следующий шаг сейчас? Я так боюсь напугать ее своим напором, но и нерешительностью тоже не хочу отталкивать.

— Пойдем домой, — тихо говорит Лера, и решает вопрос за меня.

Я могу лишь кивнуть, не в силах выдавить из себя ни слова. Она уходит первой, а я плетусь следом, понимая, что все стало еще сложнее, чем было.

Возвращаюсь домой и первое, что вижу — две машина перед забором. Даже не знаю, хочу ли я туда идти, но ноги уже несут меня во двор, рука машинально открывает входную дверь.

В доме чужие люди. Разговаривают с родителями, осматривают комнаты, что-то пишут. На мое появление оборачиваются сразу все, и это жутко некомфортно.

— Даниил, — говорит женщина и подходит ко мне. — Мы из социальной службы и органов опеки.

Я могу только кивнуть. Слишком много людей для решения проблемы одного подростка.

— Недавно ты обращался в травмпункт по поводу ушибов и порезов. Откуда у тебя травмы? — спрашивает она.

— На футболе повредил ногу, — говорю я.

— Если это сделали родители, ты должен сказать об этом, — спокойно, как с ребенком, говорит она.

— Я получил травму на футболе, — киваю я.

— Покажи руки, пожалуйста, — говорит она, и мне это не нравится.

Но не спорю, протягиваю ей руки, она внимательно смотрит на ладони, потом на кожу предплечий. Думает, я руки себе режу? Или следы от окурков? Не понимаю, что она хочет увидеть, но кожа чистая, за исключением заживающих порезов на ладонях.

— С ладонями что? — спрашивает она.

— Упал на ладони, проехался немного, — вру я.

Она делает вид, что верит и отпускает мои руки.

— Вот смотри, Даниил, — говорит она. — Мы видим, в каких условиях ты живешь, и вынуждены забрать тебя. Это стандартная процедура изъятия детей из неблагополучных семей.

— Что? — отшатываюсь я.

— Родителям будет дан испытательный срок, в течение которого они должны привести дом в порядок, улучшить финансовое состояние и создать нормальные условия для твоего проживания, — поясняет она.

— Нет, — я качаю головой. — Дайте им этот срок без изъятия.

— Даниил, — вздыхает она. — Мы не можем оставить тебя здесь.

— У меня выпускной класс, подготовка к ЕГЭ, к поступлению. Я не могу сейчас все это бросить, — говорю я.

— Ты пойдешь в другую школу при приюте, где закончишь учебу, — объясняет она и забивает огромный металлический кол в сердце.

— Собирайся, поехали, — говорит мужчина, слушавший наш разговор. — Сначала пройдешь медицинское обследование, потом временно поживешь в приюте. Это не страшно.

Это не страшно! — звучит в моей голове. А как насчет того, чтобы в один день лишиться всего? Перевернуть свою жизнь с головы на ноги, лишиться свободы, права голоса, друзей, спорта, школы.

— Послушайте, — раздается за их спинами голос отца, и он подходит к нам. — Мы все поняли. Дайте нам две недели, и мы исправим положение.

Я слушаю его с открытым ртом.

— Не забирайте его, — добивает меня отец. — Я устроился на работу, теперь все будет по-другому.

Неужели я правда это слышу? Нет, наверное, я сплю. Хотя такое даже присниться не может.

— Да, — хриплю я. — Не забирайте.

Женщина переглядываются с мужчиной, она стучит ручкой по планшету в руке и снова поднимает на меня взгляд.

— Две недели. Если ничего не изменится, тебе придется уехать с нами. — она поворачивается к отцу. — В доме должен быть сделан хоть небольшой ремонт, в комнате ребенка поменяйте или почините мебель. Холодильник забейте продуктами. Мы будем приходить проверять без предупреждения. Сейчас вам помогли с продуктами, дальше — сами.

— Понял, — кивает отец.

— Если будут следы алкоголя в доме, забираем Даниила сразу же, — добавляет она. — Но даже если вы успешно пройдете испытательный срок, оставшийся год до его совершеннолетия будете под постоянным контролем. Завтра мы посетим школу и узнаем о его успеваемости.

Внутри все холодеет. Боже, не приходите в школу! Я и так могу рассказать о своей успеваемости!

Я еще стою в ступоре, когда они собираются, прощаются со мной и уходят. Смотрю на родителей и жду, когда радушие отца слетит с лица. Когда снова появится ухмылка, когда он начнет оскорблять и ругаться. Но он молчит. И мать тоже.

— Надо подумать, где взять деньги на ремонт, — наконец, оживает отец.

— Может, занять? — предлагает мать.

— А отдавать потом как? — спорит он. — Ладно, придумаем что-нибудь.

И уходит в свою комнату. А я все еще стою в центре прихожей и не верю, что это происходит. Только в голове начался отсчет: две недели.

Я прихожу в школу, как в тумане. В голове все смешалось, а сегодня я еще должен беседовать с агрессорами после уроков. Нет ни одной мысли, что сказать им, есть только страх, что мне придется поселиться в приюте. Конечно, это сразу станет достоянием школы, но радует, что я не увижу реакцию других.

Вползаю в класс, как раненый зверь, ни с кем не здороваюсь и сразу падаю на свой стул. Деньги… Где-то нужно взять деньги на ремонт, и сделать это в ближайшие пару дней, чтобы успеть сделать ремонт. Но где их взять? У отца такая репутация, что в долг ему никто не даст. Альтруизмом тоже никто не занимается.

Вовка что-то говорит рядом, а я не слушаю его. Его голос и смех пробивается сквозь кашу в голове, но я не разбираю слов. Начинается урок, и он замолкает, а я все в своей внутренней тюрьме.

Оживаю, только когда в кабинет заходят двое. Мужчина и женщина, которые были вчера в моем доме. Впечатываюсь в стул и перестаю дышать. Ну все. Самый страшный кошмар уже здесь. Думаю спрятаться под парту, но ведь Вовка начнет ржать и привлечет еще больше внимания. Остается только наблюдать, как они подходят к класснухе, что-то говорят ей, и она кидает на меня быстрый взгляд. Кивает.

— Даниил, пойдем со мной, — говорит она и ждет, пока я совладаю со своим телом и под пристальные взгляды одноклассников выйду из кабинета.

Елена Викторовна идет рядом со мной по школьному коридору и напряжена до предела. Наверняка думает, что я натворил что-то. Думает, что получит нагоняй за непутевого ученика. Сколько крови я попил с нее за эти годы, и она ждет моего выпуска, как самый счастливый день в своей жизни. Даже жаль ее. Она хороший педагог и как классный руководитель тоже.

Меня приводят в кабинет директора и усаживают на стул. Зачем они притащили меня я так и не понял. Для наглядности, видимо. Сначала они рассказывают о моей ситуации, потом обсуждают мою успеваемость, мои заслуги и участие в школьной жизни. Директор протягивает мою характеристику, опека читает, изучает.

Потом дают слово класснухе. Она все это время молчала и переваривала услышанное. Могла ли она подумать, что главная ее проблема — жертва семейного абьюза?

— У Даниила хорошая успеваемость, — говорит Елена Викторовна. — Он староста класса, моя правая рука. Хороший мальчик, бывают с ним сложности, конечно, как и с любым подростком, но в целом ничего особенного. Его маму я видела пару раз в школе, отца — ни разу.

— Ваш ученик много лет живет в нечеловеческих условиях, разве вы не видели этого? — говорит женщина из опеки.

— Нет, — говорит Елена Викторовна. — Он никогда не говорил, не жаловался. У него есть все школьные принадлежности, одевается чисто и опрятно, деньги на мероприятия сдает исправно.

— Побои? — уточняет опека.

— Синяки бывают, но это же мальчишки. У меня половина пацанов таких, возраст у них такой.

— Он вам говорил, что у него проблемы в семье? — спрашивает мужчина.

— Нет, — отвечает Елена Викторовна. — никогда. У меня в классе есть девочка из неблагополучной семьи, но по ней сразу видно. У них второй ребенок с инвалидностью, и я об этом сразу узнала. А Даниил… он не похож на ребенка из неблагополучной семьи. Если бы он подошел, рассказал, конечно, я бы не оставила это без внимания.

— С этого дня все фиксируете. Прогулы, побои, странное поведение, — говорит женщина, и Елена Викторовна кивает. — Если появится с синяками, сразу вызываете нас. Можете идти с Даниилом, мы побеседуем с директором.

Мы выходим с класснухой из кабинета директора и снова медленно идем по пустому, тихому коридору.

— Почему ты не сказал мне? — говорит она. — Зачем скрывал?

— А вы бы стали хвалиться таким? — хмыкаю я.

— Это не хвастовство, это возможность получить помощь.

— Мне уже помогли, — киваю я. — Поэтому я сейчас иду тут с вами. А через две недели меня упекут в детдом. Но я надеюсь, что это останется между нами. Вы дадите мне возможность спокойно доучиться, не рассказывая никому.

— Даня, не нужно стесняться этого! Ты же не виноват! — восклицает она. — Может, наоборот, стоит поделиться с друзьями, чтобы они помогли?

— Нет у меня друзей, — тихо говорю я, прибавляю шаг и ухожу от нее.

Глава № 31 Лера

Даню увели, и в классе сразу поднимается шум. Все обсуждают, пытаются придумать варианты того, кто это был и что натворил староста. Чаще всего звучит «подрался» и теперь его поставят на учет. Странно, но говорят об этом с каким-то восхищением. Да уж, великое достижение.

Я знаю, что это были с опеки или соцслужбы, и теперь о его проблеме узнает и директор, и классный руководитель. Мое предположение подтверждается, когда с грустным лицом в класс заходит сначала Даня, а потом учитель. Разговоры усиливаются, все пытаются узнать у него, куда он ходил и что делал. Даня молчит, лишь бубнит что это не их дело.

Наверное, теперь он совсем закроется, и не захочет общаться со мной. А жаль, мы вчера так хорошо погуляли, и я увидела его совершенно с другой стороны. Я даже взяла его за руку, поддавшись отчаянному порыву. Только это ничего не изменит. В школе мы чужие друг другу люди, и всегда делать вид, что между нами ничего не происходит очень сложно. А пока он общается со своей компанией, пока находится в центре внимание, по-другому не будет. Мне это внимание не нужно, как и люди, с которыми мы говорим на разных языках.

Возможно, он стесняется меня. Кто он, а кто я. Вокруг него столько девчонок красивых, и ходить рядом с той, кого неоднократно позорили на глазах у всех, ему стремно.

На перемене я не тороплюсь уходить, медленно собираю вещи с парты, чтобы выйти последней.

— Сегодня в силе? Всех предупредила? — говорит Даня за моей спиной, и я оборачиваюсь.

— Нет еще, — машинально отвечаю я.

— Собирай, — кивает он.

— Я думала, ты не будешь… Это опека была? — тихо спрашиваю я.

— Она самая, — говорит он. — У меня есть две недели, чтобы поучаствовать в борьбе с буллингом.

— Что? Почему?

— Потом меня заберут в приют, — спокойно говорит он. — Испытательный срок.

— Как? — из груди вырывается вздох.

— Мои родители за семнадцать лет не смогли создать нормальные условия для жизни, не думаю, что смогут за две недели, — говорит он и смотрит в окно. — Так что давай, Лерка, собирай сразу всех. Нет времени на беседу с каждым.

Я смотрю на него и жду, что он засмеется, скажет, что это шутка. Но он не смеется.

— Не грусти, — говорит он и натянуто улыбается. — Зато квартиру от государства получу. И в другую школу пойду, тоже буду новеньким.

— Дань… — шепчу я.

— Не надо, — он перебивает меня. — Не нужно меня жалеть. Все нормально, правда. Пошли на урок, а то меня на карандаш взяли, и мне нельзя опаздывать.

Я отворачиваюсь к парте, дрожащими пальцами застегиваю молнию на рюкзаке и быстро, незаметно смахиваю слезу со щеки. Наверное, Ромка был прав, когда говорил, что не все нуждаются в помощи. Что не всегда стоит лезть туда, куда тебя не просят лезть. Я превратила его жизнь в ад, пытаясь создать для него рай. И теперь мне жить с этим. А ему — гордому, но сломленному, существовать в новом мире.

Мне удалось собрать всех из списка — получилось восемь мальчишек из разных классов. Пришли еще двое из компании Дани — их он позвал сам. Для начала, неплохо. Пацаны с сомнением заходят в класс, но видя самого крутого парня в школе, сидящего за учительским столом, оживляются. Думают, будет весело. Даня лишь молча наблюдает за ними, быстро кивает в ответ на приветствие. Спокойный и серьезный, как никогда.

Я ухожу за последнюю парту в качестве наблюдателя. Может, мне стоило уйти, но Даня захотел, чтобы я осталась. И вот я жду, пока он соберется с мыслями, пока начнет говорить.

— Что за собрание? — говорит пацан на второй парте.

Даня молча встает, идет к двери и мне кажется, что он сейчас уйдет. Но он закрывает дверь и окидывает класс взглядом.

— Товарищи! — говорит он с улыбкой. — Я собрал вас всех, чтобы обсудить дела текущие. А дела такие, что в нашей школе процветает травля. И все вы попали в поле зрения школьной администрации.

— И что? — нервно дергается мальчишка из восьмого класса.

— А то! — говорит ему Даня, утыкаясь в него таким взглядом, что он перестает дергаться. — Травля больше не в моде. В моду вошло сострадание и помощь слабым…

— Вот еще, — фыркает другой пацан.

Даня подходит к нему и останавливается возле парты.

— А если я тебе ухо оторву, за то, что ты меня перебиваешь?

— Молчу, — бурчит пацан и скрещивает руки на груди.

Даня снова возвращается к доске и кидает быстрый взгляд в мою сторону. Я киваю.

— Теперь я лично буду контролировать ваше поведение в школе, — говорит он. — Одобрение получат те, кто сделает что-то хорошее. Защитит слабого, заступится за лу… — он осекается. — За того, кого обижают.

— Что за перемены? — снова возникает нервный пацан.

— Может, потому что мы не в нулевых? — говорит Даня. — Ни в одной школе нет такого беспредела, как у нас. И буллинг сейчас на особом контроле. Не хотите проблем с теми, кто может вам их создать, меняйтесь. Начните с простого — отстаньте от слабых! А если некуда выплеснуть энергию, приходите ко мне на футбол. Ваша агрессия будет полезна на матчах.

— А то ты возьмешь к себе в команду, — снова фыркает пацан со второй парты.

— Да, — кивает Даня, — тебе только в театральный, уж больно ты поболтать любишь. А на футболе не болтать надо, а бегать. Но если готов прекратить нести фигню, приходи.

Я хмыкаю.

— Ты сам-то что хорошего сделал? — вступает кудрявый мальчишка.

— Я? — Даня задумывается. — Бабушку утром через дорогу перевел. Подойдет? А, драку еще вчера в младшей школе остановил.

Не знаю, говорит он правду или нет, но звучит убедительно, и я улыбаюсь.

— Что будет, если я не хочу этим заниматься? — встревает дерганный пацан.

— По шее получишь, например. — Даня снова смотрит на меня и добавляет: — Фотографию твою повешу на доске анти-почета. Пусть тебе там усы подрисовывают. Устроим коллективную порку. Родителям тебя отдадим на растерзание. Вот видишь, сколько у меня идей? И это я еще не думал.

Даня ждет еще возмущений, но все молчат.

— Подведем итог, товарищи. Никакой травли, никакого буллинга больше быть не должно. Если хочется кого-то унизить, подходите к старшеклассникам и тягайтесь с ними. Можете ко мне подойти, я не против. И помните, что вы под прицелом, а обо всех ваших поступках пишут в письмах счастья. Давайте сделаем так, чтобы это была наша последняя встреча. Мне не хочется тратить свое время на эти разговоры.

Даня замолкает, и все молчат. В классе абсолютная тишина, только нервный пацан дергает ногой, шаркая ботинком по полу.

— Повторю: кому некуда девать свою энергию, есть спорт. После хорошей тренировки вам не захочется никого травить. Зато там можно потягаться в словарном запасе с другими пацанами и даже тренером. А еще девчонки больше любят спортсменов, чем негодяев, — добавляет Даня.

— Я хочу на футбол, — говорит нервный пацан.

— И я, — говорит еще кто-то.

Даня подходит к доске и пишет свой номер телефона. Отряхивает руки от мела и поворачивается.

— Сюда пишем, создам группу. Я поговорю с тренером, мы давно хотели собрать еще одну команду. Но возьму только тех, кто исправится! За буллинг вылет из команды без разговоров.

Я смотрю на пацанов — почти все достали телефон и записывают номер. Он молодец. Он справился. Конечно, не без своих высказываний и угроз, но поговорил с ними на одном языке. И я горжусь им.

— Я пока на больничном, но скоро вернусь к тренировкам, — говорит Даня, и я вижу, что он поник. Не верит, что вернется. — Сегодня позвоню тренеру и узнаю про пробную тренировку. Если вопросов ко мне нет, тогда всего хорошего.

Пацаны молча поднимаются со стульев, а у Дани начинает пиликать телефон. Собирается новая команда, и я думаю, что он доведет дело до конца. Даже если самому придется отказаться от любимого занятия. Оставит после себя достойную замену.

От этой мысли в горле встает ком, а к глазам подступают слезы. Я тяжело сглатываю, и быстро моргаю, чтобы остановить это. Лучше бы я ненавидела его, как раньше, чтобы не испытывать то, что тревожит меня сейчас. И зачем я полезла? Зачем испортила все? Никогда не прощу себя за это.

Смотрю, как он общается со своими друзьями, слушаю, как смеется, словно нет у него в души рвущей бури. Как же ему удается держать лицо, когда вся жизнь рушится на глазах? Когда ты одной ногой уже в другом, жестоком мире, потеряв все, что имеешь. Я ведь именно этого и добивалась — хотела лишить его всего. И у меня получилось. Не со зла, но получилось.

Парни зовут Даню погулять, и он смотрит на меня через их плечо. Я киваю. Пусть идет. Пусть уходит. А у меня есть всего один шанс все исправить. Но он не должен знать об этом.

Глава № 32 Даниил

Выхожу с пацанами со школы после собрания, и на крыльце подхватываем Вовку. Этот паршивец, как самый верный поклонник, не уходит домой без меня, хотя нам в разные стороны. Идем медленно, болтаем о всякой ерунде. Я не тороплюсь домой — боюсь увидеть отца пьяным. Мне и так осталось немного, не хочется еще сократить отведенный на свободе срок.

Выходим на набережную, и все здесь напоминает о встречах с Лерой. Вот здесь мы сидели разговаривали, а потом я обнимал ее. Чуть дальше она взяла меня за руку. Кажется, я даже слышу ее смех в своей голове. Ее рассказы о переездах и городах. Так интересно — у нас обоих есть дом, но его нет. И грустно, и страшно одновременно.

Пока бродим по набережной, пацаны отсеялись, и остались мы с Вовкой вдвоем.

— Что вы с Леркой мутите или нет? — спрашивает он.

— Нет, — говорю я. — Но лапищи свои ты к ней не тянешь.

— Понял, — смеется Вовка. — Мы с Динкой проект делаем, она ничего, оказывается. Скромная, правда, слишком. И походу боится меня.

— Еще бы, — фыркаю я. — Ты же ее травил.

— Больше же не травлю! — возмущается он. — Поглядим. Не люблю я скромниц, даже если они симпатичные.

— И что? Не будешь подкатывать?

— К Лерке буду, — говорит он и смотрит на меня, на мою ревность.

Я лишь громко и раздраженно вздыхаю. Он издевательски смеется надо мной. А потом резко замолкает и останавливается. Я слежу за его взглядом и вижу, что, возле моря, в тени деревьев, два пьяных мудака достают трех пацанов. На вид им лет десять, не больше. Теребят их, хватают за плечи, смеются.

— Пошли подойдем, — говорит Вовка и направляется в сторону берега.

Я иду за ним, наблюдая за его решимостью разогнать отморозков. Похвально, конечно, но главное — обойтись без драки. Мне это сейчас совершенно ни к чему. Приди я с побоями в школу, заберут меня прямо с уроков.

Подходим ближе, и удается разглядеть мудаков. Лет двадцать на вид, оба здоровые, высокие. И дико пьяные. Пацаны явно напуганы, пытаются удалиться, а они не дают им. Не кричат, не зовут на помощь — мужской поступок, но глупый. Храбрость может обернуться трагедией, когда ты в два раза ниже противника.

— Эй, парни, проблемы? — кричит Вовка и привлекает внимание. — Что до пацанов докопались?

Они медленно переводят взгляд с мальчишек на нас. Улыбка сползает с лица, но это только хуже. Они уже видят новую жертву — более интересную, чем запуганные школьники. В голову приходит безумная мысль — схватить пацанов и убежать вместе с ними. Ну и пусть трусость, но жизненные обстоятельства того требуют! Если бы не эта гребаная опека, отморозки уже отхватили бы, и плевать на разбитое лицо. А сейчас я должен оставаться красивым, как бы это ни звучало.

— Супермен нарисовался, — говорит один из них и добавляет столько мата, что даже мне хочется ему рот с мылом вымыть.

— Слушайте, парни, — вступаю я. — Отпустите пацанов и идите своей дорогой.

— А волшебное слово? — ржет он, и у меня сводит зубы.

— А в морду? — говорит Вовка.

Самый болтливый из них делает к Вовке шаг. Тот бычится и стоит, как вкопанный. Со вздохом неизбежности и снимаю рюкзак, кидаю его подальше от берега.

— Пацаны, кыш отсюда, — говорю мальчишкам. — Быстро!

Они мгновенно подскакивают и с трясущимися на спинах портфелями убегают. Под их ногами хрустит щебенка, звенят замки на рюкзаках, и трещат мои нервы, как оголенный провод. Еще есть надежда, что удастся обойтись без драки. Ну пожалуйста!

Но один из них уже хватает Вовку за рубашку и пытается швырнуть на щебенку. Он теряет равновесие, с трудом удерживаясь на ногах. И звереет еще сильнее. Я наблюдаю за этим, как за фильмом и жду. Может, Вовка справится сам, раскидает их, как Халк, и мне останется только похлопать ему.

Конечно, моим надеждам не было суждено сбыться. На помощь первому подоспел второй отморозок, и я иду к нему. Пальцы уже сжимаются в кулак, вторая рука расстегивает верхнюю пуговицу на рубашке. Хватаю пацана за шкирку, оттаскиваю от Вовки и швыряю на щебенку. Наклоняюсь к нему и… отключаюсь. Полностью выпадаю из реальности. Последнее, что я почувствовал — хруст костяшек и чужих зубов, а потом пробуждающегося внутри монстра.

Я искал выход для своей агрессии, и я его нашел. Перед глазами лицо не пацана, а отца. Такого же пьяного и вонючего, и, возможно, было плохой идеей вспоминать его в такой момент. Только остановить себя я уже не мог. Руки сами хватают пацана, ноги метят в ребра. Все происходит на автомате, как почти при любой драке. Удар по лицу пробуждает меня и раззадоривает еще сильнее. Уже плевать на все — на опеку, на дом, на родителей. Есть только эта жгучая ненависть.

Где-то внутри кричит слабый голосок: остановись! Но его заглушает рычание дикого, загнанного в клетку, зверя. Я ничего не слышу и не вижу, все вокруг просто исчезло. А потом… В голове, как вспышка, тихие слова Леры «Ты можешь быть другим. Я верю в тебя». И я останавливаюсь. Рука застывает в воздухе, я машинально смотрю по сторонам, выискивая ее глазами. Но на берегу никого, кроме нас, нет.

Я отпускаю пацана, тот ругается, матерится, но не лезет. Вовка еще пытается разобраться с другим парнем. Я подхожу к ним, отталкиваю пацана, хватаю друга и тащу с берега, по пути сгребая рюкзак. Дышу тяжело и даже не могу концентрироваться на боли. Не хочу осознавать, что я вынес себе приговор.

— Вовчик, какой же ты придурок, — рычу я, пытаясь выплеснуть на нем злость на свое бессилие.

— А что такого? — говорит он. — Первый раз что ли.

Я сильнее сжимаю челюсть, чтобы не врезать еще и ему. И пусть он не понимает, пусть не знает, почему я боялся этой драки. Он втянул меня в нее, не дал возможности разобраться без кулаков. Я не знаю, получилось бы, но я бы попытался.

Теперь мне нельзя домой, нельзя в школу. Домой я еще проберусь чуть позже, когда даже соцслужбам являться неприлично, а вот что делать с учебой?

Сквозь зубы прощаюсь с Вовкой, который явно доволен дракой, и ухожу в другую сторону. Возможно, я поступаю неправильно, но в моей жизни есть только один человек, который готов помочь. Которого я снова подвел. Не оправдал ожиданий. Но если завтра меня заберут, я уеду с мыслью, что вечером увиделся с ней. Я нуждаюсь в ней сейчас, как в воздухе, и не понимаю почему. Ноги сами несут меня к ее дому, а я не сопротивляюсь.

Подхожу к ее дому и не решаюсь зайти в калитку. Беру телефон и звоню. Она отвечает сразу тихим, спокойным голосом.

— Лер, ты можешь выйти? Я у твоего дома. Поговорить нужно.

— Иду, — быстро отвечает она, и я убираю телефон.

Остаюсь ждать у калитки, в тени, где почти не попадает свет от фонаря. Лера выбегает из дома, быстро приближается ко мне, и идея уже не кажется такой хорошей. У меня еще есть возможность уйти, спрятаться. Но я врастаю пятками в асфальт и смотрю, как она выходит, как приближается, и как сползает улыбка.

Подходит ближе и вглядывается в мое лицо, в рубашку с пятнами крови. В глазах — шок, и, наверное, разочарование. Я просто скажу ей, что благодарен за все и уйду.

Но она хватает меня за рубашку и утягивает во двор, ведет к лавочке и усаживает. Молча. Уходит в дом, и возвращается минут через пять с аптечкой и водой.

Мочит бинт водой и протирает лицо, делая все грубо и безжалостно. Вода попадает на раны, и я шиплю от боли, но Лера не утешает. Убирает ткань в крови и грязи на лавочку, достает ватку и обрабатывает раны. Движения становятся более мягкими, глаза бегают по моему лицу.

— Что случилось? — оживает она.

— С Вовкой отморозков от шпаны отгоняли, — тихо говорю я.

— Надеюсь, у тебя силы остались? — говорит она грубо. — Когда забирать тебя придут, тоже кулаками отбивайся.

— Лер…

— Молчи! — ругается она. — Как ты вообще… О чем ты думал?!

Я могу лишь вздохнуть.

— Вечно вы все кулаками решаете, — ворчит она. — Как будто язык у вас просто так во рту болтается.

Ворчит, и наносит какую-то холодную мазь на лицо. Ее пальцы касаются кожи, и это… восхитительно. Кажется, я начинаю размякать. Все же не зря пришел. Будет о чем вспоминать в приюте.

— Значит, так. Домой придешь, после душа нанесешь эту мазь на все лицо и руки, — говорит Лера. — Она не даст вырасти синякам. Завтра перед школой придешь ко мне, я тебе закрашу следы. Полностью не спрячется все, но будет почти незаметно.

— Я что, девчонка что ли, косметикой мазаться? — возникаю я.

— Нет, ты очень даже пацан, — кивает она. — Без пяти минут детдомовский. Выбирай: или переступить через свою гордость или поехать туда, где твою гордость засунут тебе в задницу!

— А ты злая, оказывается, — улыбаюсь я. — Ты мне еще руки не помазала.

Она раздраженно выдыхает, хватает мою ладонь, наносит крем и аккуратно растирает. Я смотрю за движениями ее пальцев, и не хочу, чтобы это заканчивалось. Даже на грубую заботу откликается сердце, и мне остается только поддаться этим ощущениям. Она не хочет жалеть меня, злится, но пальцы так мягко касаются ран, что выдает ее с потрохами. Не умеет она заботиться грубо. Только нежно, ласково. Так, как умеет только она.

Лера отпускает мою руку, мгновение смотрит на меня, и взгляд смягчается.

— Сиди, чай тебе вынесу, — говорит она уже без злости.

А я и не собирался уходить, пока не прогонит. Пока не насмотрюсь в ее глаза, если, конечно, это возможно. Кажется, я готов смотреть в них вечно.

Лера выносит мне чай в термокружке и бутерброды на тарелке. Отдает мне, а сама откидывается на стену дома.

— Вот зачем ты полез? — тихо говорит она.

— Меня все равно заберут, — отвечаю я. — Раньше или позже — какая разница. Может, оно и к лучше. Быстрее все закончится, быстрее перестану ждать этого дня.

— Ты сдался? — спрашивает она и поворачивает голову ко мне.

— Нет. Я принял неизбежное, — спокойно говорю я с набитым ртом. — Когда ты тонешь, и нет шанса на спасение, лучше открыть рот и перестать сопротивляться.

— Нельзя так, — отвечает она шепотом.

— А что я могу? Лер, я обычный подросток с жестко ограниченными правами. Да, я могу пойти работать. Две, три ночи подряд — без проблем. Но этого не хватит даже на одну комнату. Куда-то в нормальное место я пойти не могу, потому что должен ходить в школу. Замкнутый круг, понимаешь? — я поднимаю на нее взгляд. — Чтобы меня не забрали, я должен оставаться ребенком. А чтобы что-то сделать, я не должен быть им.

Она с грустью смотрит на опустевшую тарелку, потом на меня. А мне спокойно. Впервые я перестал сопротивляться.

— Прости меня, — говорит она, и голос ее дрожит.

— Нет, — твердо говорю я. — Даже не смей винить себя! Ты сделала для меня больше, чем кто-либо! Ты… лучшее, что было в моей жалкой жизни.

Она быстро смахивает слезу со щеки, чтобы я не видел, но я уже увидел.

— Никогда не губи в себе сострадание к другим, — добавляю я. — Это твоя суть. Ты помогла мне увидеть себя настоящего, поможешь и другим. В школе теперь все будет по-другому, я уверен. И это благодаря тебе!

Она медленно кивает и упирается взглядом в свои руки. Что же, все, что я хотел, я сказал. Почти все. Но на остальное я пока не решусь.

Глава № 33 Лера

На дрожащих ногах выхожу из дома и боюсь посмотреть на Данькино лицо. За ночь должны проявиться синяки, да и в темноте плохо разглядела. Еще злюсь на него, на его поступок. И на то, что он сдался. Я пока не готова сдаться, я еще поборюсь. Иначе потом буду сильно жалеть. Хотя я и так уже жалею. И что влезла, и что впустила его в свою жизнь, и что привязалась.

Даня уже стоит у калитки, и я машу ему рукой, чтобы заходил. Сажусь на лавочку, раскладываю на коленях косметику. Он нерешительно садится рядом, и я поднимаю взгляд. Вздох облегчения вырывается из груди — все не так плохо, как я ожидала.

Беру тональник и спонжиком аккуратно наношу на ссадины и синяки. Хорошо растушевываю, чтобы не было заметно.

— Ты представляешь, что будет, если пацаны увидят это на моем лице? — ворчит он.

— Не увидят, — говорю я. — Косметика хорошая, как вторая кожа. Если близко к ним не будешь подходить, никто не заметит. На крайний случай можешь сказать, что с девчонкой целовался, она испачкала.

— А что я Вовке скажу? Он придет красивый, а я нет, — снова ворчит он.

— Может, ты ему уже скажешь правду? — говорю я. — Он вроде нормальный. Не пойдет же он трепаться на каждом углу.

— Нет, — отвечает Даня и чешет место, где я уже нанесла тональник. Я цокаю, и он тут же убирает руку. — Никому не скажу.

— Не трогай лицо руками! — ругаюсь я. — Если ты придешь без синяков, и они внезапно появятся ко второму уроку, будет очень странно.

Я наношу последний слой, хорошо втираю его и убираю спонжик. Беру его за подбородок и кручу лицо в разные стороны.

— Отлично получилось. Косметика незаметна совсем. Ссадины чуть проглядывают, но как застарелые. Издалека точно не видно.

Протягиваю ему зеркало, он пару секунд смотрится и возвращает мне.

— Осталось причесаться, надеть колготки и розовый шарфик, — опять ворчит он. — Надеюсь, ты Роману об этом не расскажешь?

— Постараюсь, — улыбаюсь я и убираю косметику в рюкзак.

Мы уходим в школу, и он все еще недоволен своим преображением. Хмурится, руки постоянно тянутся к лицу, но останавливает себя.

— Как дома дела? — спрашиваю я.

— Ты знаешь, на удивление хорошо, — говорит он. — Отец утром ушел на работу, трезвый, без похмелья. Что-то напевал под нос, пока собирался. Не скажу, что я больше его не ненавижу, но он меняется.

— А мать?

— Пытается в доме что-то сделать. Перестирала шторы, отмыла окна. Только в общем хаосе это капля в море. Проще сжечь этот дом, чем пытаться там что-то изменить, — хмыкает он.

— Это уже неплохо, они не сидят просто так.

— Я не думаю, что они боятся меня потерять, — вздыхает он. — Плевать им на меня. Они боятся последствий. Штрафов, административки.

— Хотя бы так, — выдыхаю я. — Лучше, чем безразличие.

Мы доходим до школы, и на крыльце видим Вовку и Полину. Да, ему досталось определенно больше, чем Дане. На скуле огромный синяк, бровь рассечена, губа тоже.

— Я не понял, — говорит Вовка, — а ты почему без синяков?

— Потому что, — отвечает Даня. — А еще раз в драку полезешь, я не буду тебе помогать.

— А ты в курсе, что эта шпана из нашей школы? — говорит Вовка. — Подошли сейчас ко мне, руку жали. Так что я теперь местный герой!

— Герой… — бурчит Даня, открывая дверь. — Идиот ты, а не герой.

Вовка смеется, ему весело. Полина закатывает глаза, глядя на меня, как Даня пропускает меня первой в школу, придерживая дверь. Не лопнула бы от злости и ревности.

В школе мы снова каждый сам по себе. Он — в своей компании, я — в своем одиночестве или с Диной. Я не пытаюсь лезть в его мир, потому что здесь наши миры по-прежнему разные. Он все еще любит внимание, а я пытаюсь его избежать. Это не обижает меня, скорее, наоборот. Я вижу, что он общается, смеется, ведет себя естественно в своей среде. Хуже было бы и ему, и мне, если бы он поник.

Я понимаю, что он сдался, что смирился, и сейчас пытается сохранить хоть часть того лица, что у него было. Пусть так.

Третий урок ведет классный руководитель. Сначала все идет нормально, потом она начинает отвлекаться, глядя вглубь кабинета. Обрывает себя на полуслове и всматривается. Я понимаю, куда смотрит, а точнее на кого.

Медленно перевожу взгляд на Даню и внутри все застывает. На щеке расплывается синяк. Видимо, неосознанно стер старательно намазанный тональник. А учитель смотрит и смотрит. Даня не особо реагирует на ее взгляд — то утыкается в учебник, то болтает с Вовкой. Хоть бы закрыл ладонью это безобразие!

— Даниил, — говорит она, и он быстро поднимает на нее взгляд. — Идем со мной.

Ну все. Сейчас она поведет его к директору, а тот позвонит в опеку. И он ведь не сможет доказать, что это не родители его побили, а нарвался на хулиганов. Конечно, ему никто не поверит.

Слежу взглядом за тем, как Даня поднимается со стула и с абсолютным смирением идет к учителю. Она еще всматривается в синяк на его лице, вздыхает и выходит из кабинета. Он выходит за ней и захлопывает дверь.

Я смотрю на дверь, ручка подрагивает в моей руке, нога начинает отбивать ритм под столом. В классе поднимается шум, все начинают болтать и смеяться. Никто не понимает, что их старосту, их кумира только что увели на казнь. А если бы знали правду, чтобы они сделали? Ровным счетом ничего. Потому что во взрослом мире у нас нет права голоса, мы — приложение к родителям, от которых и зависит наша судьба.

Я не виню учителя — она делает то, что должна. Была слепа все эти годы, а когда открыли глаза, приняла на себя ответственность за своего ученика. Она должна рассказать — это ее обязанность. Она — взрослый, живущий в системе и подчиняющийся ей.

Это невыносимо! Я бросаю ручку на стол, она прокатывается и падает на пол. Я подскакиваю со стула и бегу на выход. В коридоре их нет. Бегу в сторону кабинета директора с бешено бьющимся сердцем — лишь бы успеть! Заворачиваю за угол и вздох облегчения вырывается из груди. Даня с учителем стоят в холле и дружно оборачиваются на меня.

— Елена Викторовна! — говорю я и подхожу ближе. — Не надо, пожалуйста. Он не виноват, это я его ударила.

— Что? — говорит она. — Почему?

— Он… Назвал меня бездомной. Потому что мы постоянно переезжаем, и у меня нет настоящего дома, — вру я. — Сами понимаете, для меня это очень больная тема.

— Лер…

— Нет, послушайте, — перебиваю я. — У меня никогда не было настоящего дома. Я даже ни разу не видела бабушку с дедушкой. У меня нет друзей, и не будет. Я вечно новенькая в школе, и для меня это самое большое оскорбление. Может, он не со зла вскрыл мою рану, но он сделал это. И я не сдержалась.

— Даниил, это правда? — спрашивает она.

Он молчит, и, если сейчас он разнесет мою историю в пух и прах, я ему и правда врежу. Я только что оголила свою уязвимость, и он должен понять, что я не просто так это сделала.

— Я просто пошутил! — быстро говорит он. — И уже извинился.

— Елена Викторовна, давайте сделаем вид, что ничего не было, — говорю я. — За выходные у него все пройдет.

— Лер, ты же знаешь его историю, вот зачем ты его бьешь? — с упреком говорит она. — Его как хрустальную ваза нужно беречь.

— Я понимаю, — говорю я и опускаю взгляд.

— До конца уроков отсидись в туалете, — говорит она Дане. — На перемене забирай вещи и дуй домой. Если об этом кто-нибудь узнает, достанется мне в первую очередь!

— Не узнает, — говорит Даня. — Спасибо!

Он кидает в меня взгляд, полный упрека, но отступает и уходит. От облегчения плечи заваливаются вперед, с души падает неподъемный груз.

— По поводу нашего разговора, — говорит учитель. — Мне удалось собрать деньги. Не сильно много, но может еще кто из родителей поучаствует.

— Я добавлю еще, — тихо отвечаю я. — Только не говорите, что это я! Пусть думает, что это полностью ваша идея, а деньги только родителей.

— Лер, ты же понимаешь, что это борьба с симптомами? Ну сделают они ремонт, где гарантия, что его родители изменятся? Они поймут, что все сделали за них, и вообще откажутся меняться.

— Это все потом, — говорю я. — Сначала нам нужно выиграть время. Вы поговорите с ним на перемене, скажите о деньгах. Он будет отпираться, но вы настаивайте. В выходные нужно начать ремонт.

— Он справится один? — спрашивает она.

Я улыбаюсь ей.

— Он не один, — тихо говорю я.

Глава № 34 Даниил

Так весело время в школе я еще не проводил. Пожалуй, это самые запоминающиеся двадцать минут моей школьной жизни. Стою в туалете, рассматриваю квадратную голубую плитку на стене, вдыхая эти превосходные ароматы. Как назло, телефон оставил в рюкзаке, и теперь мое развлечение — это думать, чем сделано вон то пятно на стене возле толчка. Но это лучше, чем думать о поступке Леры. Вот же неугомонная! Наверняка в свободное время она занимается придумыванием фантастических методов спасения людей. Каждая ее идея все безумней и безумней, и я очень надеюсь, что опека забирать меня будет не в ее присутствии.

Вчера она смывала кровь с моего лица, сегодня мазала тональником, а потом вообще сказала, что это она мне синяк поставила. Ага, своей ручонкой. Хотя… вдруг и правда может? Полинку она тогда знатно оттаскала за волосы, еле удержал ее.

Но суть даже не в этом. Я молчу, что она выставила меня негодяем — возможно, это и в моем духе. Но она выложила, как на блюдечке то, что у нее болит внутри. И теперь мне как никогда стремно, что я травил ее за то, что она новенькая и отказалась общаться с моей компанией. Она так спокойно сказала это, не боясь открывать свои раны. В отличие от меня. И снова я чувствую себя слабаком, что так долго храню тайну.

Надо бы еще до тренера дойти, поблагодарить его за попытки сделать из меня человека. За десять лет тренировок с ним он стал мне как отец. Только настоящий отец, который не жалеет ни нагоняев, ни напоминаний о том, что у меня кривые ноги. Не со зла, конечно, просто по-другому он не умеет. Но с ним я вырос морально, стал сильнее и получил самое крутое увлечение, какое только можно представить. Надо предложить Романа в качестве замены себе, чтобы команда оставалась на прежнем уровне. Ему я могу доверить своих пацанов и наши успехи. Да, в выходные дойду до него, придется рассказать ему правду. Но он хороший мужик, рассказывать никому не будет.

Наконец, звенит звонок, и я прекращаю пересчитывать плитку на стене. Быстро иду в класс за рюкзаком, сталкиваюсь со своими, но не останавливаюсь. В кабинете остались только Лера с Диной, и учитель за столом.

Я хватаю рюкзак, быстро запихивая в него все, что лежит на парте.

— Подойди ко мне, Даниил, — говорит Елена Викторовна.

Закидываю рюкзак на плечо и подхожу к ней. Она ждет, пока уйдут девчонки. Сначала проходит Динка, следом идет Лера и, не смотря на меня, слегка сжимает мои пальцы. Боже, и зачем она это делает? Я же больше ни о чем думать не смогу! Не в силах сдержать себя, оборачиваюсь ей вслед и смотрю, как она уходит.

— Даниил, — говорит Елена Викторовна и выдергивает меня из моего безумия. — Знаю, что ты взрослый, самостоятельный и не любишь принимать помощь. Но сейчас другая ситуация.

— Так, — говорю я, а начало мне не нравится.

— Родители оказали твоей семье материальную помощь. Сумма не очень большая, но на частичный ремонт должно хватить, — говорит класснуха, и у меня открывается рот. — Я так понимаю, что главное привести в порядок твою комнату и кухню. Остальное можно будет сделать позже.

— Скажите, что вы шутите, — говорю я. — Я же просил вас не рассказывать обо мне.

— Я о тебе не рассказывала, — спорит она. — Я сказала, что одна семья из нашего класса оказалась в трудном финансовом положении. Без подробностей.

— Здорово, — киваю я. — Верните людям деньги и не пудрите им мозги. Я все равно не возьму.

— Я другого и не ожидала, ты же гордый у нас, — говорит она. — У тебя же принципы.

— Хорошо, что вы это понимаете, — реагирую я. — И не нужно втягивать в мои проблемы других людей.

Она молчит, и я отступаю назад. Все это бред. Просто полнейший бред!

— Только ты должен думать не о своей гордости, — догоняет меня голос учителя, и я останавливаюсь. — А о том, что есть люди, которые уже втянуты в твою проблему. И которые переживают за тебя. Отталкивая помощь, ты отталкиваешь их в первую очередь.

— Вы не понимаете, — говорю я через плечо.

— Я все понимаю! В том числе и то, что гордость тебе важнее людей, которые хотят, чтобы ты остался. — она вздыхает, поднимается и останавливается передо мной. — Тебе не нужно постоянно принимать помощь. Всего один раз. В самый сложный момент. А дальше ты будешь выкручиваться сам, и тебе придется решать задачи намного труднее: как сохранить все и не позволить разрушить снова.

— Елена Викторовна, вы такая молодая, а говорите, как познавшая жизнь бабушка, — хмыкаю я.

— Я старше тебя на двенадцать лет, Кириллов, — кивает она, — и кое-что я познала во взрослой жизни. Например то, что глупо отказываться от помощи, когда других вариантов нет.

Думается мне, что не она причастна ко всему этому. Вижу почерк сероглазого спасателя, и почти уверен, что это ее идея. И пока я с удовольствием шагаю в пропасть, ее рука все держит и держит меня, даже если сил уже не остается. Роман прав — она и умереть спокойно не даст.

— Хорошо, — соглашаюсь я. — Но только один раз! А потом вы отступите, и заставите Леру это сделать.

— Леру? А при чем тут она? — наигранно удивляется Елена Викторовна.

— Я думал, учителям по статусу не положено врать, — фыркаю я.

Она цокает языком и улыбается.

— Не вам же одним мне врать! — разводит она руками. — Устроили сцену в коридоре, будто я настолько наивная. И ничего, что Володя тоже с синяками пришел. Или его тоже Лера избила?

— Ой, она такая агрессивная, — смеюсь я.

— Иди, Кириллов. На вахте я предупредила, что ты уходишь. Деньги я тебе на карту сейчас скину. И чтобы в понедельник пришел без синяков! — говорит она.

Я отдаю ей честь, приложив пальцы выпрямленной ладони к голове, и ухожу.

К субботе я закупил материалы для ремонта. Пришлось пользоваться помощью Гугла и моего персонального Гугла, потому что я в этом абсолютно не шарю. Первый помощник рассчитывал количество обоев и краски, второй — выбирал цвет. И вот я смотрю на эту кучу материалов, и не знаю, с чего начать. Наверное, сначала нужно содрать обои. С удовольствием подцепляю висящий краешек и тяну его вниз. Обрывки кидаю под ноги, уже представляя, как будет выглядеть дом после ремонта.

Родители тоже включились, и пока я занимаюсь прихожей, они возятся на кухне. Наверное, это первое наше совместное дело за последние годы. Сколько на это уйдет время — я не знаю, но начало положено.

Когда за спиной раздается стук в дверь, я сначала выглядываю в окно. Машины нет, значит, вряд ли опека. У меня еще синяк на лице, и не хотелось бы показываться перед ними в таком виде. Открываю дверь и рот одновременно.

— Помощь нужна? — говорит Лера и улыбается.

Позади нее стоит хмурый Роман. А я не знаю, как мне на это реагировать, поэтому просто молчу. Впустить их в свой убогий дом? Показать свой мир? Это сложнее, чем рассказать. Это сложнее всего.

— Ну? — ворчит Роман. — Стоять будем или делом заниматься?

И проталкивается вперед, а я даже не могу его остановить. Он проходит в прихожую и, кажется, ему пофиг, что вокруг него.

— Обои отдираем? — говорит он. — Это я умею. Давай, спасатель, что застыла, потом глазки построите. Притащила меня в выходной в девять утра, а сама стоит. Боже, и за что ты меня наказал этой женщиной!

Я медленно отступаю и пропускаю Леру. Она заходит и сразу начинает командовать нами. Видимо, ее тоже не сильно удивила обстановка в доме. Она хватает шпатель и так ловко справляется с обоями, что мне остается только удивляться.

— Что ты по кусочкам отдираешь? — ругается она на Романа. — Надо полотном снимать!

— А ты, я смотрю, в школе ремонта работаешь? — ворчит он.

— Я переезжала в новые дома минимум десять раз, — вздыхает она. — И почти каждый переезд начинается с ремонта. Так что да, слушай, что я говорю и не бурчи.

И мы работаем. Вместе. Под разговоры и смех, и я расслабляюсь. Я впустил в свою душу двух людей, и мне впервые от этого хорошо. Теперь я не вишу в пропасти, я стою на краю и медленно отступаю назад. Потому что потерять то, что есть сейчас — невыносимо сложно. И как я бы ни противился этому, как бы ни старался отрицать очевидное, я знаю, что боюсь.

Смотрю на Леру и нежность заполняет каждую клеточку моего тела. Одетая в какую-то большую майку со Стичем, в спортивные брюки, с высоким хвостиком на голове, она по-прежнему красивая. И ее внутренняя красота только прибавляет очки к привлекательности.

Я все еще думаю о ней, хотя она рядом, как в прихожую выходят родители.

— Дань, там опека, — говорят они.

Я быстро выглядываю в окно на машину, на все тех же мужчину и женщину, идущих по двору, и внутри все падает. Может, получится отмазаться, сказать, что телефон на лицо уронил? Вряд ли они поверят, конечно. Еще и класснуху подставлю.

Отворачиваюсь к стене с надеждой, что пронесет. Знаю, что глупо, но почему они приехали именно сейчас, когда я снова поверил в чудесное спасение?

— Может, тебе через окно сбежать? — тихо говорит Лера.

— А что такое? — спрашивает Роман.

— У него синяк на лице. Опека подумает, что это родители сделали! — говорит она с испугом.

— Тоже мне проблема, — фыркает Рома. — Слушайте меня. Они сейчас зайдут, не поворачивайся. Потом я выйду из комнаты, а ты в этот момент к Лерке приставай.

— Чего? — возмущаюсь я. — Что значит приставай?

— То и значит! Обними, за руку возьми, да что угодно! И не сопротивляйся. Понял? — быстро говорит он под стук в дверь.

Я смотрю в испуганные глаза Леры и киваю. Черт его знает, что он задумал, но выбора нет.

Опека заходит в дом, я здороваюсь с ними через плечо и не поворачиваюсь. Блин, они же услышат, как колотится мое сердце! Они идут сначала на кухню, разговаривают с родителями. Краем глаза вижу, что Роман уходит в мою комнату. Ну что же, у меня есть почти разумная причина обнять Леру. Я быстро притягиваю ее к себе за талию, и мы застываем. Она прижимается руками к моей груди, наверняка чувствуя, что сердце сейчас выпрыгнет из груди. Не сопротивляется, а я просто наслаждаюсь этими секундами, как перед казнью.

И тут Роман выходит из комнаты, кидает на нас взгляд и дальше происходит что-то невероятное.

— Руки убрал от моей девчонки! — кричит он, и на нас все оборачиваются.

Я не знаю, что должен делать, но быстро отпускаю Леру, и она отступает.

— Совсем оборзел! — продолжает он удивлять меня. А взрослые смотрят на нас.

Роман подходит ближе, оттаскивает Леру за руку, замахивается и тыльной стороной ладонью впечатывается мне по синяку на щеке. От неожиданности я ахаю, Лера тоже.

— Еще раз тронь ее, мудак! — рычит он. — И будешь сам тут корячиться!

— Эй, молодежь, разошлась! — вступает мужчина из опеки и отталкивает Романа от меня.

А я хлопаю глазами и прикладываю прохладную ладонь к щеке. Синяка не будет, но наверняка кожа красная, и скрывает то, что должна скрыть. Мне даже не пришлось играть шок и возмущение — они и так появились на моем лице.

— А что он мою девчонку лапает? — возмущается Роман и снова кидает в меня гневный взгляд. Такой настоящий, будто я и правда трогал его девушку.

Это безумие. Они оба безумны, а теперь и я с ними. Они оба генераторы идиотских идей, которые почему-то работают.

— Больше не буду, — говорю я выставляю руки в примирительном жесте. — Это случайно вышло.

Роман с такой ненавистью смотрит на меня, что я начинаю верить. Хватает Леру и ставит рядом с собой возле стены.

— Со мной будь, чтобы случайно не выходило, — строго говорит он ей.

Лера лишь кивает и утыкается взглядом в стену. Опека быстро теряет к нам интерес и уходит к родителям. Я отворачиваюсь к стене и закрываю рот рукой, чтобы не засмеяться. Кажется, у меня сейчас начнется истерика. От напряжения текут слезы, и я тру глаза, чтобы не спалиться. Это абсурдно настолько, что хуже просто некуда.

Наконец, опека идет к выходу, спрашивая, как у меня дела. А я не могу говорить. Если я открою рот, то начну смеяться. Еле выдавливаю из себя, что нормально, и они уходят. И только дверь за ними закрывается, я сажусь на пол, вытираю лицо руками и смеюсь.

— Вы сумасшедшие. Вы оба сумасшедшие, — говорю я через смех.

— Давно мечтал это сделать, — подхватывает Роман.

— Ты не тем занимаешься, по тебе театральный плачет, — говорю я. — И я плачу от твоей актерской игры.

— Ты бы хоть предупреждал, — упрекает его Лера.

— Все должно было быть натурально! — восклицает Роман. — Зато теперь твой синяк официально имеет место быть на лице.

Я качаю головой и улыбаюсь. Мне надавали по морде, а я рад. Черт возьми, я просто счастлив!

Глава № 35 Лера

К концу воскресенья мы сделали ремонт в прихожей и Данькиной комнате. Выкинули старую мебель, и поставили новую. Ну как новую — отец привез с работы списанную, но в хорошем состоянии. Теперь у него есть нормальный шкаф, стол, кровать и даже стеллаж. От мебели он отбрыкивался, как мог, но машина уже стояла у входа, поэтому выбора у него не оставалось.

Осталась кухня, коридор и родительская комната. Но кухню делают отец с матерью, и у них неплохо получается. Остальное сделается постепенно, уже без нашего с Ромкой участия.

Уставшая, но счастливая, я иду домой. На город уже опустилась вечерняя мгла и прохлада. С моря дует приятный, свежий ветер, и я не тороплюсь. Мы сделали все, что могли, родителям осталось только поддерживать достигнутых результатов. Если они не оплошают, то, думаю, Даню оставят в покое. И от этого он заметно приободрился, хотя, казалось, сдался. А я использовала шанс на искупление вины перед ним.

Я не знаю, как будут дальше развиваться наши отношения, и нужно ли, чтобы они развивались. Я здесь временно, рано или поздно мне придется уехать и оставить его. Но симпатия к нему щекочет внутри, и хочет получить возможность на существование. Может, даже больше, чем симпатия.

В мыслях заворачиваю на свою улицу, и шаг замедляется. У соседнего дома стоит компания девчонок, среди которых я вижу Полину. В голову прилетает мысль позвонить матери, чтобы встретила, но тут же отгоняю ее от себя. Покрываясь липким потом, подхожу ближе.

— Новенькая! — пищит Полина. — Поговорить надо.

— Ну? — говорю я и останавливаюсь.

Быстро окидываю взглядом девчонок — одну видела в компании Дани, двух других вижу в первый раз. Все такие модные, накрашенные, с прическами. Милые на мордашку — явно из популярных девчонок в школе.

— От Дани отвали, — говорит Полинка. — Хватит за ним бегать!

— Ревнуешь? — хмыкаю я.

— Может, и ревную, — злится она. — Ты явилась не пойми откуда, влезла в нашу дружбу, ходишь за ним хвостиком!

— Все? — говорю я. — Высказалась? Можно я пойду, от твоего голоса голова начинает болеть.

— Нет, не все! — почти кричит она. — Неужели ты такая дура, что не понимаешь ничего? Он возится с тобой только потому что ты его тогда в больницу отвезла! Чувствует себя должником!

— Хорошо, — киваю я. — Пусть так.

— Ему плевать на тебя! Где он, и где ты! — продолжает она, и что-то задевает внутри меня. — Он даже не подходит к тебе в школе, а знаешь почему? Потому что ему стыдно! Стремно находиться рядом с тобой.

— Ну так привяжи к своей ноге, и пусть он будет только рядом с тобой, — хмыкаю я.

— Он и так всегда рядом со мной! Только ты вечно под ногами мешаешься, потому что помогла ему! Если бы это, он бы никогда не посмотрел в твою сторону.

— Я услышала твое мнение, — спокойно говорю я. — Вся улица услышала.

И собираюсь уходить, но ее голос снова останавливает меня.

— Деньги он тебе подкинул. Знаешь зачем?

— Зачем? — машинально спрашиваю я.

— Чтобы тебя отчислили, и ему не пришлось делать благодарный вид, — выплевывает она. — Чтобы убрать тебя, потому что ты увидела его травму, его слабость.

— Ладно, — тихо говорю я.

Она успокаивается и смотрит на меня. В ее глазах я не вижу гнева, только жалость. И это пугает еще больше.

— Не будь дурой, Лерка. Вам не по пути с ним. Ты не знаешь, с какими девчонками он встречался — только с популярными, красивыми. И всех бросал, потому что рядом слишком много девочек, чтобы на одной останавливаться.

— Почему же тогда ты не успокоишься? — спрашиваю я.

— У меня хотя бы есть шанс, а у тебя нет, — спокойно говорит она. — Скажи ему, что он тебе ничего не должен, и отпусти, Лер.

— Он мне и так ничего не должен, — отвечаю я.

— Надеюсь, ты меня услышала. Ты добилась главного — травить лузеров мы больше не будем. По крайней мере, пока Даня не передумает или сам не переступит черту, за которую требует не переступать.

Я могу лишь задумчиво покивать головой. Сказать мне ей нечего, и я ухожу. С мыслью, что ее слова задели за живое, за самый большой страх — получить предательство за свою помощь. Быть отвергнутой человеком, которому я научилась доверять.

В школе меня сразу забирают в младшую школу для дня самоуправления. Я погружаюсь в работу, и это хорошо отвлекает от мыслей, терзающих мою голову. Справляться с второклассниками сложно, но со мной девчонка из параллельного класса, и вдвоем нам удается успокоить малышню. Это даже забавно и хороший опыт, хотя не скажу, что мне понравилось.

Из класса я почти выползаю от усталости и эмоций. Детские крики еще стоят в ушах, но голова пустая. Одноклассники разошлись, и я тоже ухожу, отчитавшись классному руководителю о проделанной работе.

Выхожу на улицу и подставляю лицо солнцу. Еще тепло, и это не может не радовать. Даниной компании нет, его тоже. Видимо, уже ушел домой доделывать ремонт.

За мной из школы выбегает Дина, и я улыбаюсь ей. Она тоже была в младшей школе, и судя по глазам, устала от мелких не меньше, чем я.

— Может, погуляем? — спрашиваю я.

— Мне надо брата вывести на прогулку, — со вздохом говорит она.

— Возьмете меня в свою компанию? — улыбаюсь я. Домой совсем не хочется.

Дина кивает, и мы идем к ней. Она живет ближе к морю и тоже в частном секторе. Проходим красивый небольшой парк с деревянными лавочки вдоль тропинки и круглым фонтаном. Деревья уже скидывают желтую листву, и они шуршат под ногами.

— Как дела с проектом? — спрашивает она.

— Да, — машу я рукой. — Застопорилось все. Но Елена Викторовна дала еще две недели, доделаем. Наверное. А у вас?

— Мы почти сделали, — говорит Дина. — Осталось оформить и подготовиться к презентации.

— Вовка участвует? — я поворачиваю к ней голову.

— Да, но рвения меньше уже стало, — с грустью говорит она.

— А что так? Вроде хорошо все начиналось.

— Лер, он крутой пацан, а кто я?

— А кто ты? — удивляюсь я. — Красивая, милая девочка. Он нравится тебе, да?

— Ну немного, — нерешительно говорит она.

— Тебе стержень нужен, — киваю я. — Уверенность.

Она вздыхает и поправляет спадающий с плеча рюкзак.

— Где его взять? Все внимание матери приковано к братьям. Старший шалопай, вечно в неприятности влипает. Младший инвалид, его вообще не оставишь. Я росла сама по себе всегда. Но от меня, как от девочки, требуют больше других. Я не могу спокойно погулять, потому что вынуждена бежать домой гулять с братом и помогать матери.

— А это можно как-то исправить? Сиделки, например? — спрашиваю я.

— Это деньги нужны, а у нас их нет. Соцслужба помогает иногда, приходит, но это капля в море, — Дина опускает взгляд и смотрит под ноги. — Мы живем на пособия, пенсию по инвалидности и мать иногда подрабатывает вечерами.

— А где отец?

— Погиб, когда Темка маленький еще был, — с еще большей грустью говорит она.

И мне тоже становится грустно. Столько травмированных детей собрано в одном классе. Страшно представить, сколько их еще. И если мы с Даней научились прятаться, то Дина не может. Вся ее печаль на лице, вся ее жизнь сломана. Сможет ли она когда-нибудь реабилитироваться? Вряд ли, пока чувствует свою ответственность за больного брата и мать.

Мы подходим к ее дому, и я остаюсь на улице ждать. По виду чуть лучше, чем дом Дани, но тоже чувствуется нищета. И отсутствие мужской руки. Ворота открываются с трудом, и Дине с огромным усилием удается попасть во двор.

Слышу за воротами грохот коляски, нежный голос Дины, обращенный к брату. Она выталкивает коляску на улицу, и мне становится еще грустнее. Брат наверняка не осознает, что происходит вокруг, но глаза живые.

— Он понимает речь?

— Частично, — говорит она. — Иногда смотрит, когда с ним разговариваешь. И всегда смотрит по сторонам, когда с ним гуляешь.

Я присаживаюсь рядом с коляской и смотрю на мальчишку.

— Привет, Тем. Я Лера, — говорю я.

Его бегающие глаза застывают на моем лице. Но никаких эмоций — абсолютное безразличие. Очень жаль таких детей, и родных, вынужденных нести такую ношу.

— Иногда он смеется, иногда плачет. Издает разные звуки, но неосознанно. Может закричать во сне, — говорит Дина, и я поднимаюсь на ноги.

Мы идем гулять по набережной, по парку. Дина рассказывает о семье, о брате. Она любит его, несмотря на сломанную жизнь, и ни разу я от не слышу упрек или злость. А я понимаю, что человек не всесилен. В ее случае я помочь ничем не смогу, да и никто не сможет. Против такой болезни нет лекарств, и выхода из ситуации тоже нет.

Возвращаемся мы уже под вечер, и Дина просит помочь закатить коляску в дом. Вместе мы затаскиваем брата через крыльцо, и я невольно окидываю взглядом обстановку. Бедно, но чисто. Есть даже намек на уют — фотографии в рамках, цветы на подоконниках, красивый ковер в прихожей.

— Спасибо, Лер, — говорит мне Дина и провожает на выход.

Я иду к двери, и кидаю взгляд на небольшой стеллаж. Глаза застывают, я смотрю снова и снова, а потом останавливаюсь. Поворачиваюсь к Дине за моей спиной, и по ее испуганному взгляду все понимаю.

На стеллаже лежат несколько пачек сигарет. Тех самых, которые нашли в моем рюкзаке. Я смотрю и пытаюсь развидеть. Пытаюсь увидеть что-нибудь другое, но не получается. Издевательская золотистая пачка лежит перед моими глазами и, кажется, ухмыляется.

Слова застревают в горле, но через силу мне удается сказать тихим, хриплым голосом:

— Зачем?

— Лер… — испуганно говорит Дина и замолкает. Я жду. Не свожу взгляд с пачки. — Прости меня, пожалуйста!

— Зачем? — повторяю я.

— Ты… тогда с Даней… начала общаться… я испугалась… — всхлипывает она. — Испугалась, что… ты будешь с ними…. А у меня никогда не было подруги! И я боялась… боялась, что меня опять начнут травить…, ты пыталась это остановить… а если бы… если бы ты стала общаться с ними, то не остановила бы!

— Ты подставила не меня, а Даню, получается? — переспрашиваю я, едва разобрав ее слова через дрожащий голос.

— Да, — тихо говорит она. — Чтобы ты не общалась с ним. Я знала, что ты подумаешь на него, возненавидишь еще больше, и поможешь остановить травлю.

Я молча киваю. Долго киваю, приходя в себя.

— Лера, прости меня, пожалуйста! — плачет она.

Не говоря ни слова, я просто ухожу. Мне нечего ей сказать до тех пор, пока я не переварю это. Пока не пойму, зачем такими методами просить о помощи.

Глава № 36 Даниил

Утром собираюсь в школу на обновленной кухне. Еще пахнет краской и растворителем, но этот запах мне нравится намного больше, чем сигаретный дым и алкоголь. Получилось сделать не все, конечно, но стало определенно лучше. Кухня стала светлее и будто больше. Отец починил шкафчики, и теперь дверцы не падают на ноги, когда их открываешь. Мать отмыла окна и повесила новые шторы. Или отстирала старые — я не понимаю. Но пить чай на такой кухне приятнее.

От своей новой комнаты я вообще в восторге. Конечно, спасибо Лере, которая помогала выбирать обои. Я бы купил какую-нибудь ерунду, а так у меня теперь светло-серые стены, белоснежный потолок и серый пол. А еще я вчера впервые за последние несколько лет делал уроки не на коленках, а на столе. На нормальном, крепком столе.

Опять помогла ее семья, и я отпирался как мог. Но разве с ней можно спорить? Тем более, она не предлагает, а ставит перед фактом. Так и получилось с мебелью — о ней я узнал, когда машина уже приехала и сигналила возле дома. Ворчал я долго и упорно, а Лера только смеялась надо мной. Ворчал и Роман, вынужденный таскать мебель со мной. Если я вернусь на футбол, он наверняка отомстит мне за все страдания.

Теперь мне даже не стыдно приглашать друзей к себе в гости. Да, не богато, скромно, но зато чисто и вроде как стильно.

На кухню выходит мать, и я не сдерживаю свист удивления. В красивом платье, с прической и макияжем. Улыбается. Я ее никогда такой не видел. Поймав мой взгляд, она смущенно отворачивается.

— На новую работу выхожу, — говорит она. — А там дресс-код.

— Что за работа? — спрашиваю я и продолжаю рассматривать незнакомую мне женщину.

— Администратором взяли, — поясняет она и садится рядом. — Не знаю, справлюсь или нет, но не всегда же в уборщицах ходить.

— Да, это определенно лучше, — говорю ей и все еще смотрю.

А мать красивая женщина, оказывается. Встреть я ее на улице, а не на кухне, точно не узнал бы.

— Дань, у нас чуть больше недели испытательного срока осталось. Как думаешь, мы справимся? — спрашивает мать.

— Если ты выйдешь к тому мужику в таком виде и хорошо попросишь, наверняка он согласится оставить меня, — говорю я. — Еще и чужих детей тебе накидает.

— Да ну тебя, — смеется она, и ее щеки вспыхивают огнем. — Как у тебя дела в школе?

Я не перестаю удивляться тому, что происходит в моей жизни. Мать спрашивает про мою учебу? Когда я уже в одиннадцатом классе?

— Нормально дела, — говорю я.

— Что с поступлением? Решил куда? — спрашивает она.

— Школу закончу, осенью в армию уйду, потом буду решать, — отвечаю я.

— Может, сначала институт, а потом армия? — робко спрашивает мать.

— Может быть, — киваю я. — Если все это сохранится до осени, а меня не упекут в детдом.

Мать вздыхает и берет меня за руку. Я по привычке хочу одернуть, но сдерживаюсь.

— Дань, мы все поняли, — говорит она. — Правда, поняли. Долго разговаривали с отцом, и мы готовы меняться. Мы не хотим, чтобы тебя забрали. Я очень боюсь этого.

— Угу, — говорю я, забираю руку и встаю со стула. — Мне в школу пора.

Мать смотрит на меня грустными глазами, а я им не верю. И в их желание меняться тоже.

В школу прихожу после звонка и в кабинет заваливаюсь вместе с учителем под его недовольный взгляд. Кланяюсь, извиняясь за опоздание, и убегаю к себе. Толкаю Вовку, который расселся на два стула, и он с грохотом падает на пол.

— Прошу прощения, не рассчитал силу, — смеюсь я.

Недовольный Вовчик поднимается с пола, отряхивает брюки и садится на стул. На шум поворачивается Полинка и смотрит на нас.

— Потусим сегодня после школы? — шепотом говорит она и наклоняется ко мне.

— А почему шепотом? — тоже тихо говорю я. — Что за интрига?

— Чтобы никто не догадался, — хихикает она.

— Последние парты, тишина! — ругается учитель алгебры, и на нас все оборачиваются.

— Посмотрим, — отвечаю я и машу ей рукой, чтобы убирала голову и руки на свою парту.

Вообще я хотел с Лерой погулять после уроков, позвать ее вечером на берег, устроить что-то типа свидания. Интересно: согласится она или нет? Надо на перемене подойти к ней и спросить. Вчера не видел ее весь день, и к вечеру началась настоящая ломка. Собирался позвонить, да так и не успел — был занят сборкой мебели в прихожей. Так увлекся, что, когда очнулся, было уже поздно.

На перемене мне не удается подойти к Лере. Она первая убегает, даже не дождавшись Динку. Мы идем с Вовкой к кабинету, нам навстречу идут знакомые пацаны из параллельного класса. Приходиться остановиться, поздороваться.

— Слышал, вчера драка после школы была? — говорит Игорек.

— Нет, — отвечаю я. — Что за драка?

— Восьмиклассники дуэль устроили, — смеется он. — Фиг знает, что не поделили, но пришлось вмешаться.

— Да там Отвертка был, он тот еще жук, — говорит Влад.

— В смысле Отвертка? — спрашиваю я.

— Кликуха такая у него, — смеется Влад. — У него в рюкзаке всегда есть отвертка.

— Нафига? — удивляюсь я.

— Да кто его знает, — пожимает плечами Влад. — Один раз учительский стул разобрал. Пару раз своим одноклассникам подставу устраивал со стульями. Короче, клоун.

— Стулья, говоришь… — тяну я. — Как зовут его?

— Отвертка! — восклицает Влад. — А уж как его предки назвали не знаю.

— А класс какой? Буква?

Влад пожимает плечами.

— Откуда мне знать, я вожусь что ли со шпаной. Слышал про него, не больше.

Прощаемся с пацанами и под звонок идем в класс.

— Думаешь, это он тогда Лерке стул подкрутил? — спрашивает Вовка.

— Узнаю, — говорю я. — Поможешь мне найти его.

— Найдем и казним! Его же отверткой! Да свершится возмездие! — громко говорит Вовка и поднимает руку.

— О боже, и почему я с тобой дружу, — я закатываю глаза.

— Забыл? Мы же братья, и у тебя нет выбора, — говорит он и хлопает меня по плечу. — Хотя за то, что ты меня сегодня уронил, я обиделся.

— Да иди ты, — фыркаю я.

Весь урок думаю о том, что смогу обелить свое имя перед Лерой хоть в чем-то. Конечно, она вроде не держит зла на меня, может и не обвиняет уже, но это уже дело принципа. Делать я ему ничего не буду, узнаю только, зачем он это сделал и заставлю рассказать Лере.

С нетерпением жду перемену, быстро закидываю вещи в рюкзак и тороплюсь на выход. Но меня останавливает Лера.

— Дань, нам проект надо доделать, — говорит она.

— Лер, давай потом, ок? — быстро говорю я. — Потом поговорим, хорошо?

Она слабо кивает, и я убегаю. Я потом ей такую новость принесу, что это будет лучше, чем проект.

Идем с Вовкой к доске с расписанием и фотографируем восьмые классы. Пять параллелей — если не найдем с первой попытки, придется потратить все перемены на это. Поднимаемся к нужному кабинету, спрашиваем у шпаны об Отвертке, но никто не знает его. Интересно, а он сам знает, что его так зовут?

Звенит звонок, и мы вынуждены уйти на урок, так и не узнав ничего. Осталось четыре класса и три перемены. Главное — успеть до конца дня, иначе придется ждать до завтра, а мне уже не терпится.

Все перемены мы с Вовкой бегаем к восьмиклассникам, и находим нужного пацана только после уроков. Им оказывается щуплый невысокий пацан с бегающими глазами. Он пытается уйти, но я останавливаю его на входе.

— Пошли побеседуем, Отвертка, — говорю я. — И только попробуй убежать.

Он сжимается от моего взгляда и кивает. Выходим во двор, заходим за школу, и он прижимается к стенке.

— Рассказывай, зачем ты девчонке с моего класса стул подкрутил? — говорю я.

— Это не я, — быстро говорит он и смотрит на Вовку за моей спиной.

— Ты, — киваю я. — И лучше по-хорошему признавайся. Бить не буду.

— Ну… она за этим ящиком с письмами сидит, хотел, чтобы перестала сидеть, — бубнит он.

— С чего ты взял?

— Слышал, как училки разговаривали, — говорит он.

Я подхожу ближе и нависаю над ним. Он сжимается еще сильнее.

— То есть ты что-то услышал, что-то своим куриным мозгом понял и решил напакостить девчонке? — говорю я тихим, спокойным голосом.

— Да они же будут стучать на меня в этот ящик, — испуганно говорит он.

— А ты не веди себя, как мудак, чтобы не стучали, — говорю я. — Иначе я тебе эту отвертку в задницу засуну.

— Я понял, — говорит он. — Я больше ничего не делаю. Ты же запретил.

Я продолжаю нависать над ним, наверное, пугая его, но по-другому с такими нельзя. Они не боятся ни учителей, ни родителей. Боятся только старших в школе, и уверен, что после нашей беседы он перестанет творить всякую дичь. И для этого мне не нужно его трогать.

Я хочу сказать, чтобы он извинился перед Лерой и признался в том, что натворил. Но не успеваю.

— Что здесь происходит?

Она появляется неожиданно и пристально смотрит на прижатого к стене пацана, на рядом стоящего меня. И делает выводы. Неправильные, черт возьми, выводы!

— Лер, — говорю я. — Я…

— Я и так вижу, — перебивает меня, хватает пацана и уводит.

— Лер! — кричу я, но она не останавливается.

Мне остается только смотреть, как она спасает пацана, который в этом совершенно не нуждается, и как снова выстраивает стену между нами.

Глава № 37 Лера

С самого утра голова забита мыслями о Дине, о словах Полины. Не знаю, прощу ли я ее, да и нужно ли ей это сейчас? Я остановила буллинг, показала, как пользоваться своей красотой. Больше я ничем ей помочь не могу. Может, и я нужна только из-за того, что рвусь помогать, даже когда меня не просят об этом.

В школе не становится лучше. Сначала я наблюдаю, как Даня веселится с друзьями, как шепчется с Полинкой. Он по-прежнему там, а я здесь. И не знаю, сможет ли это измениться.

Я понимаю, что он не обязан бросать друзей ради меня, и мы должны найти какое-то совместное решение, если хотим продолжения. Если он хочет этого. Решаю подойти к нему на перемене и предложить закончить проект. Позову к себе, поболтаем, может и разговор сам по себе начнется.

— Дань, нам надо проект доделать, — говорю я.

Он быстро смотрит себе за спину на Вовку.

— Лер, давай потом, ок? — говорит он. — Потом поговорим, хорошо?

И торопится уйти. Я могу только кивнуть. Не хочет общаться со мной в школе, избегает. Наверное, я правда лезу не туда. Наверное, ему просто больше не нужна помощь, и я, соответственно, тоже.

Отмахиваюсь от мысли, которая жжет хуже раскаленного железа. Ищу оправдания — торопится куда-то, есть свои дела. На следующей перемене сам подойдет.

Но он не подходит. Ни на одной перемене. А после уроков быстро убегает, не сказав ни слова.

Я спускаюсь по лестнице к выходу и смотрю в окно. Когда он появляется с каким-то пацаном и прижимает его к стене, у меня все рушится. Все надежды, вся вера, все, что оставалось светлым в моей раненой душе. Он не изменился. Он получил, что хотел, и вернулся в свой мир.

Какая же я дура…

Выбегаю на улицу, вижу испуганные глаза пацана и нависающего над ним Даню. Хватаю мальчишку и утаскиваю от главного школьного агрессора. Он кричит мне в спину, но мне это не нужно.

Отпускаю пацана у ворот и ухожу домой. Полностью раздавленная, с рухнувшими надеждами. Все это была игра, и я стала в ней пешкой. Он просто использовал меня, или боялся, что я расскажу о нем, поэтому подыгрывал.

Больше я никому никогда не поверю. Хватит.

Отклоняю вызов на телефоне и заношу Даню в черный список. К чему эти разговоры? Что он мне скажет? И я так все увидела, слова тут лишние.

Возвращаюсь домой, сажусь на кухне, и ко мне подходит мама. Садится напротив меня и сначала просто смотрит. Я жду, когда она начнет говорить.

— Лер, у меня новости, — говорит она.

— Мы переезжаем? — спрашиваю я. — Можно идти вещи собирать?

— Нет, — вздыхает мама. — Не совсем так. Отцу предложили постоянную работу. Это в другом городе, но тоже на юге. Мы хотим услышать твое мнение. Или мы сейчас остаемся здесь, примерно на год, или в ближайшее время уезжаем на постоянку. Если мы останемся, то неизвестно, когда еще выпадет такой шанс.

Я с неверием смотрю на маму. Постоянный дом? Приехать и больше не уезжать? Разве такое возможно?

Еще вчера я бы задумалась — хочу ли я уезжать от людей, которые стали дороги. Сегодня все по-другому.

— Уезжаем, — говорю я.

У меня было две мечты: настоящий дом и настоящие друзья. Казалось, что второе я обрела здесь. Но нет, я обрела только предателей. И я не просто готова уехать, я хочу уехать.

— Подумай, — говорит мама. — У нас есть неделя на раздумье. Возможно, здесь тоже получится остаться, но это пока призрачная надежда.

— Мне незачем здесь оставаться, — тихо говорю я. — Я здесь больше не нужна.

— Что? — удивляется мама.

— Ничего, — отвечаю я и ухожу к себе.

С этим местом, с этой школой и людьми все закончено.

Прихожу в школу со звонком, чтобы Даня не подходил ко мне. Все еще наивно полагаю, что он попытается объясниться, и это объяснение мне понравится. Весь урок в голове стоит гул, вместо мыслей — каша. Пытаюсь думать ни о чем, и обо всем сразу. Совершенно не слушаю учителя и живу только до звонка.

На втором уроке Елена Викторовна дожидается, пока класс замолчит и успокоится, занимая выжидательную позицию у своего стола. Когда наступает тишина, она выходит к доске и окидывает всех взглядом.

— Ребята, сегодня у нас с вами важная задача. Недавно мне поступил запрос о том, чтобы сменить старосту.

Она замолкает, потому что по классу несется гул. Интересно, она скажет, что это Полина сделала запрос или пусть Даня думает на меня? Да плевать, после его вчерашней выходки должен сказать спасибо, что я ничего похуже не придумала.

— Сейчас мы с вами проведем тайное голосование. Если большинство голосов перевесит за смену старосты, то будем искать достойную замену. Я раздаю листочки, всем одинаковые. Пишем: плюс — за смену старосты, либо минус, если хотите, чтобы Даниил остался.

Елена Викторовна проходит по рядам и раздает листочки. Кладет передо мной и Диной, и я утыкаюсь в него. Ручка сначала зависает в воздухе, а потом быстро рисует значок, и я переворачиваю листок.

Учитель почти сразу собирает листки в том же порядке, что и раздавала.

— Сидим тихо, я подведу итоги, — говорит она и садится за свой стол.

Я утыкаюсь в тетрадь и рисую линии на полях. Что же, посмотрим, как сильно упал его авторитет после того, как он заступался за лузера, как заставлял таких же, как он, прекратить травлю. Не слышу разговоры с задней парты, и в целом в классе странная тишина.

— И так, ребята, — говорит Елена Викторовна и поднимается со стула.

Я внимательно слежу за ней, внутри от волнения все превращается в камень.

— Из двадцати человек в классе против смены старосты двадцать человек, — улыбается учитель. — Единогласно.

Блин… Теперь он будет знать, что я тоже против. Почему же Полина отступила? И почему все против? Глупые, думают, он изменился.

— А от кого запрос-то был? — спрашивает Даня. — Я без претензий, просто может человек хочет быть старостой, я уступлю.

Я фыркаю. Уступит, как же.

— Это не важно, Даниил, — говорит учитель. — Уже не имеет значения.

И тут происходит неожиданное. Дина подскакивает рядом со мной, тыкает пальцем в Полину.

— Это Полина! — уверенно, без страха, говорит Дина. — Это она хотела!

— Чего ты несешь? — пищит Полинка.

Я с удивлением смотрю на осмелевшую Дину и хочу ее успокоить. Зачем ей эти проблемы?

— Нет, послушайте, — продолжает Дина, где-то взявшая таблетку для смелости. — Мы устали от ее травли. Она ставит себя выше всех в классе, постоянно унижает тех, кто слабее.

Я невольно поворачиваюсь на задние парты, движимая общим настроением. Полинка сжалась на стуле, и только хлопает черными ресницами. Позади нее Даня ловит мой взгляд, но я быстро отворачиваюсь.

— Я слышала, как она настраивала девочек из параллельного класса против Леры, — снова говорит Дина. — Хотя Даня запретил травлю в школе. И я считаю, что нужны другие методы воздействия на нее. Потому что мы все устали от постоянного буллинга!

— Полина, это правда? — спрашивает учитель.

А то скажет она. Так и получается — молчит, потому что признаться боится.

— В последнее время изменились все, — уже тише говорит Дина. — Даня, Володя, Дима. Все относятся нормально, но Полина никак не успокоится. И мы хотим защиту от нее.

— Я услышала тебя, Дина, — кивает Елена Викторовна. — Полина, жду твоих родителей в школу. Будем с ними решать этот вопрос. Если ничего не изменится, я поставлю вопрос о твоем отчислении. Доучиваться будешь в другой школе.

Довольная Дина садится на стул и смотрит на меня. И я улыбаюсь ей в ответ. Беру ее руку и крепко сжимаю. Горжусь ей.

— Ты простишь меня? — тихо спрашивает она.

— Прощу, — вздыхаю я. — Конечно, прощу. Ты молодец.

Дина сжимает мою руку в ответ и кидает взгляд на Полину. Я тоже смотрю назад, и мы видим, как она сидит поникшая, опустив голову. Наверное, с такими, как она, других методов борьбы нет.

— Она отца дико боится, — шепчет Дина. — Он у нее прокурор, строгий очень. Полинка даже красится перед школой, а потом смывает косметику, когда домой идет.

— Поэтому и делает это фигово, — смеюсь я.

— Да, — улыбается Дина.

Я смотрю на нее — девчонку, которая всего месяц назад была забитым, несчастным ребенком, а сейчас в ней настоящий стержень. Она смогла. Она не только опозорила Полинку, но и не побоялась высказать свое мнение. А это для ее хрупкой, ранимой души очень важно.

На перемене Даня подходит ко мне. Я быстро складываю все в рюкзак и хочу уйти, но он останавливает меня.

— Лер, давай поговорим, — говорит он. — Ты не так поняла…

Я резко разворачиваюсь к нему и утыкаюсь взглядом в его голубые глаза.

— Давай я тебе сразу все скажу и на этом мы закончим. Ты мне ничего не должен, я помогала тебе, потому что… потому что дура доверчивая. И не нужно мне твоей жалости, не нужно благодарности.

— О чем ты? — хмурится он.

— О том, что все это общение со мной лишь потому, что я помогала тебе. Чувствуешь себя должником. Так вот знай — ты ничего не должен. Можешь спокойно возвращаться в свой мир. И тайну твою я сохраню, за это тоже не переживать. Не мучай себя дальше общением со мной, не пытайся выглядеть неравнодушным.

— Это не так, Лер! — спорит он.

— Разве? Иди, а то вдруг тебя твои друзья заметят с лузершей, не позорься, — шиплю я.

— Ты думаешь, я стесняюсь тебя? — удивленно спрашивает он.

— Я не думаю, я знаю! Тебе важнее сохранить лицо, чем что-либо еще! Вот и сохраняй! Тайна твоя под надежным замком, не опускайся до моего мира. Иди дальше трави малышню, пугай ее, бей, — я тяжело сглатываю. — Больше я тебе не нужна, я сделала все, что могла.

Он смотрит и молчит. Я хватаю рюкзак и ухожу. Отпрашиваюсь у классного руководителя и убегаю домой. На этом все. Красивой истории у нас не получилось, глупо было даже просто думать об этом.

Сегодня в школе традиционное собрание, на которое я жутко не хочу идти. Собираются все старшеклассники, учителя и представители родительского комитета. Обычно на таких собраниях рассказывают о вредных привычках, о достижениях школы, о будущем детей.

Плетемся в огромный актовый зал, где уже сидят родители и часть учителей. Нас запускают последними. Зачем мне это собрание, если я скоро уеду отсюда? Но классная очень просила никого не пропускать, и я иду только из уважения к ней.

Почти захожу в зал, но меня резко хватают за руку и оттаскивают в сторону. Толпа ворчит, возмущается, но меня выдергивают из нее. Я останавливаюсь и смотрю на Вовку. Рядом с ним стоит тот пацан, которого пугал Даня.

— Давай, — говорит Вовка пацану.

— Лер, прости меня, это я твой стул сломал, — говорит пацан. — Чтобы ты этим ящиком не занималась.

Я смотрю на него и первое, что приходит на ум — заставили.

— Думаешь, я поверю в это? — говорю я Вовке. — Отстань от пацана.

— Дура ты! — огрызается он. — Данька защитил тебя, поговорил с этим придурком, чтобы он больше не творил такое!

— И почему я должна верить? — спрашиваю я. — Запугали его.

— Нет, — говорит пацан. — Это правда. Меня еще ваша классная видела, когда я выходил. Можешь у нее спросить. Если она вспомнит. Ты сидишь на второй парте первого ряда.

— Все, вали отсюда, — говорит Вовка пацану, и тот убегает. — А тебе осталось только понять, во что ты хочешь верить: в свою правду или настоящую.

Я только смотрю на него. Даже если это так… разве это меняет все остальное? Качаю головой и ухожу в зал. Вовка идет за мной, и мы занимаем два свободных места.

Собрание начинается со скучных фактов о школе, о событиях. Я облокачиваюсь на руку и готова умереть со скуки. Вовка тоже ерзает рядом. Неужели это правда? Заступился, поговорил… Да, его боятся младшеклассники, и вполне возможно, что испуг был не от угроз, а от одного вида. Я же видела, как он разговаривал с агрессорами — и это помогло. Черт, как же сложно.

— А также сегодня мы поднимем еще одну очень важную тему, — говорит директор со сцены, и я поднимаю взгляд.

И сразу выпрямляюсь. На сцену выходит Даня и берет микрофон. Сердце замирает от его вида и ожидания того, что он скажет.

— Здравствуйте всем! — говорит он. — Меня здесь знают все. Знают, как сильного старшеклассника, задиру, легкого на подъем друга. Но почти никто из присутствующих не знает, что на самом деле я ребенок с несчастной судьбой. Я вырос в семье алкоголика, в среде нищеты и абьюза. И сейчас нахожусь в одном шаге от детдома.

Он замолкает, и я ожидаю гул, шепот в зале. Но все молчат. Только Вовка сидит с распахнутыми глазами.

— Никто даже не догадывался, что такое происходит в моей семье, потому что я хорошо прятал это всех. Стеснялся, боялся позора и осуждений. И это привело к тому, что уже и забыл, кто я настоящий, — продолжает Даня. — Мне нравилось быть сильным в школе, потому что дома я слабый.

Сердце бешено колотится в груди. Зачем он это делает? Он же так боялся рассказать правду даже друзьям, а теперь говорит всей школе.

— Благодаря одной неравнодушной семье моя жизнь начала меняться. Благодаря неравнодушным родителям моих одноклассников мне удается избежать приюта. И я понял, что просить и принимать помощь не стыдно. — Даня снова замолкает, откашливается и продолжает. — Я хочу сказать всем присутствующим: оглядитесь вокруг себя, вдруг среди ваших друзей, знакомых или одноклассников есть те, кто нуждается в помощи. Не оставляйте их, помогите им выжить в этом мире. Вы сделаете лучше и им, и себе. Не оставайтесь равнодушными к чужой беде. Если не можете помочь сами, расскажите учителям, родителям или отправьте письмо на нашу анонимную почту. Это уже помощь.

Я слушаю и впитываю каждое его слово и понимаю, что все-таки он изменился. Стал другим. Лучше, сильнее и честнее. И ему идет это лицо. Настоящее лицо.

— Моему классу остался последний год учебы, и его мы потратим на создание комитета помощи детям в трудной ситуации. Прошу родителей поддержать морально и материально. Это не официально, участвовать может каждый желающий. Все деньги будут уходить семьям, которые нуждаются в этом. Надеюсь, что после нашего выпуска дело не остановится.

По залу несется согласие от учителей и родителей. Даня молчит и кивает им.

— И еще, — говорит он и находит мои глаза. — Лер, спасибо тебе. Прости, если я не оправдал твои ожидания.

Я вжимаюсь в спинку стула, пытаясь раствориться в нем, чтобы на меня не обращали внимания.

— Ты и твоя семья вытащили меня из ада. Ты изменила меня, — продолжает он и смотрит, не отрываясь на меня. — Я люблю тебя, Лер.

Вовка рядом хихикает, а я застываю на стуле и не могу пошевелиться. Только судорожно бегаю глазами по рядам, по взглядам, устремленным в мою сторону. Может, мне послышалось? Тогда почему они так смотрят?

Даня кладет микрофон, сбегает по ступенькам и идет в мою сторону. А я все еще не дышу и не двигаюсь. Он подходит и протягивает руку. Смотрит на меня с улыбкой и ждет.

— Кажется, тебе надо встать, — подсказывает Вовка и подталкивает меня.

Нерешительно я вкладываю ладонь в его руку, он помогает мне подняться и сразу притягивает к себе. Секунду смотрит на меня и целует. А я все еще не верю, что это происходит со мной, на глазах у всех.

Свист и аплодисменты, доносящиеся до моих ушей, сначала сковывают меня еще больше, а потом я расслабляюсь. Обнимаю Даню за шею и отвечаю на поцелуй.

Глава № 38 Даниил

Это было невероятно сложно для меня, но я это сделал. Сначала слова шли тяжело, но потом понял, что оно и к лучшему. Долой все маски, все игры. Я хочу быть только тем, кем меня сделала Лера. И я хочу быть с ней.

Я не знал, какая реакция будет у друзей, но уже на сцене понял, что плевать. Настоящие друзья никуда не денутся, а остальные пусть идут. Ими я и заполню пропасть между мной и Лерой.

Я рассказал свою правду, и с души свалился груз, который лежал на мне много лет. И почувствовал себя легче, свободнее. Жаль, не сделал этого раньше.

А еще я хотел, чтобы все знали о моих чувствах. Что я не стесняюсь ни их, ни Леры. Я готов крикнуть на весь мир о своей любви. О том, что так сильно волнует меня и делает лучше.

И вот я целую ее на глазах у всех. По коже бегут мурашки, ладони крепко прижимают Леру к себе и не хотят отпускать. Вокруг свистят, хлопают, словно мы в загсе, а не в школьном зале. Но я весь здесь — в этих губах, в этих чувствах. Ничего лучше я никогда не испытывал. Меня уносит на облаках куда-то высоко, где хорошо и спокойно.

Лера отрывается от меня, но руки не убирает. Ее теплые пальцы лежат на моей шее, и это невероятные ощущения. Она смотрит мне в глаза и улыбается.

— Зачем же при всех? — шепотом спрашивает она.

— Чтобы все знали, — говорю я.

К нам подходит Вовка и хлопает меня по плечу.

— Ну ты даешь, братан, и что не рассказывал, не пойму. Вот же балбес, — говорит он. — Вот я тебе все рассказываю.

— Ладно, Вовчик, больше ничего не скрываю от тебя, — говорю я и улыбаюсь.

Начинают подтягиваться пацаны из моей компании, и я жду, что они скажут. В воздухе растет напряжение, но я готов. Готов ко всему, потому что самое важное сейчас я обнимаю за талию.

— Ну и речь ты толкнул, — говорит Влад. — Я аж проснулся.

— Географичка даже очки натянула, чтобы рассмотреть, ты ли это, — смеется Игорь.

— А я почти расплакался, — подхватывает Диман. — Растрогал ты меня. Вовка, дай высморкаться в твою рубашку.

Начинают хохотать, спорить, наигранно драться. А я только смотрю на свою банду, которая не отвернулась от меня, не сморщила нос. Им походу вообще плевать. Я не знаю, в чем дело — в моем статусе или, может, я хороший друг. Но сейчас это неважно. Никакого позора, никаких осуждений и смеха надо мной. Все это время я напрасно был мудаком.

Становится слишком шумно, и мне приходится остановить друзей.

— Так, парни, брейк, — говорю я. И когда они успокаиваются, продолжаю: — Познакомьтесь, это моя Лера.

Они разом переводят взгляд на нее, будто только заметили, что я держу в руках девчонку.

— Привет, его Лера, — говорит Влад, и она улыбается. — Мы немного ненормальные, но ты привыкнешь.

— Я Игорь, и я нормальный, — говорит Игорек.

— Я Дима и просто шел мимо, — подхватывает Диман.

— Может, на улице продолжим соревноваться в остроумии? — ворчит Вовка. — Тут дико воняет и жарко.

Я беру Леру за руку, и мы уходим из зала. Вместе. Теперь по-другому не будет.

Сегодня день сдачи проекта, и Лера очень нервничает. И причина в том, что задание перестало быть только классным — оно стало общешкольным. Мы должны провести презентацию перед всей средней и старшей школой, а для Леры такое внимание — убийственно. Особенно после моего выступления, когда я публично признался ей в любви. И хотя нас уже несколько дней видят в школе вместе, она все еще смущается.

Скоро наш выход, и я делаю последние приготовления: открываю нужные вкладки на ноутбуке, проверяю микрофон. Лера позади меня пытается что-то разглядеть в зеркале и уже в четвертый раз расчесывает волосы.

Я оставляю ноутбук и подхожу к Лере. Она убирает зеркало и смотрит испуганными глазами.

— Может, ты один все-таки? — тихо говорит она.

— Не-а, — улыбаюсь я. — Вместе.

Притягиваю Леру к себе, обнимаю за талию и крепко сжимаю.

— Ты справишься. И поймешь, что внимание — не так уж и плохо, — говорю я. — Тем более, что ты стала самой обсуждаемой девочкой в школе.

— Вот именно, — отвечает Лера и прижимается к моему плечу. — Со мной все здороваются, спрашивают, как дела, а я почти никого из них не знаю.

— Тебе это не нравится?

Она отстраняет голову и смотрит на меня.

— Не то, чтобы не нравится… Это необычно для меня. Я не привыкла к такому.

— Теперь ты королева школы, — говорю я и провожу подушечкой пальца по ее щеке. — Твое слово — закон. И сейчас, на этой сцене ты должна сказать все, что нужно. У тебя получится.

— Ну какая королева, Дань, — смущенно отвечает Лера.

— Самая красивая, самая добрая и сильная, — улыбаюсь я и аккуратно целую ее накрашенные блеском губы.

Она улыбается и стирает с моих губ свою помаду. Все еще боится, переживает. Но справится — я уверен.

— Ребята, готовы? — спрашивает нас Елена Викторовна.

Я киваю. Лера хватается за мою рубашку, будто может остановить меня или стать менее заметной. Я аккуратно разжимаю ее пальцы, крепко беру за руку, и мы выходим на сцену.

— Краснова Валерия и Кириллов Даниил, 11 б класс, — говорю я в микрофон. — Тема проекта «Буллинг».

Елена Викторовна с удивлением смотрит на нас. Мы так и не сказали ей, что готовим проект не на тему произведений, а лучше. Намного лучше и важнее. Я отдаю микрофон Лере и отхожу к ноутбуку. Включаю презентацию, и на большом экране появляется титульный лист. На нем изображены трое подростков: один стоит возле стенки, двое других нависают над ним. Лиц нет. Все картинки для проекта Лера рисовала сама, я лишь одобрительно кивал на ее предложения.

— Буллинг — одна из наиболее важных, острых и сложных тем в школьном мире, — неуверенно начинает Лера. — Согласно статистике, каждый десятый школьник подвергается травле, но за помощью обращается только один из двадцати.

— У более шестидесяти процентов детей, подвергающихся травле, снижается успеваемость, появляются социальные проблемы — неуверенность, трудности с общением, замкнутость. У тридцати процентов детей развиваются хронические неврозы, депрессии, которые часто приводят к непоправимым последствиям, — подхватываю я.

— Восемьдесят процентов агрессоров становятся таковыми из-за проблем в семье, комплексов, болезней психики, — говорит Лера уже уверенно. — Получается, что ребенок, имеющий травмированную психику, становится заразой, распространяющей свою болезнь среди сверстников. Часто причиной этого становится неспособность или нежелание обратиться за помощью.

— В нашей школе статистика такова: в каждом классе есть минимум один такой агрессор, — добавляю я. — А это около шестидесяти человек на всю школу. И это только те, кто действует открыто и те, кто попали в поле зрения администрации. На самом деле, их намного больше. У нас ведется активная борьба с травлей, но, к сожалению, еще остаются те, кто по-прежнему живет по своим законам.

— Буллинг — это ни что иное, как попытка доказать свое превосходство над теми, кто кажется слабее. На самом деле это болезнь, требующая комплексного лечения, участия сверстников, родителей и психологов, — Лера смотрит на меня, и я киваю. — После травли во взрослую жизнь выходят закомплексованные, неуверенные в себе люди со сломанной психикой. Задумайтесь: готовы ли вы стать тем, кто меняет чужую судьбу?

Лера опускает микрофон, и на экране появляются фотографии известных людей, подвергшихся буллингу в школе: Том Круз, Джо Байден, Леди Гага, Роберт Паттинсон.

— Эти люди, — добавляю я. — Добились в жизни больших успехов, несмотря на травлю в школе. А сколько людей потеряли такую возможность? Скольких людей сломал буллинг? Очень много. И пусть мы не можем остановить травлю во всем мире, и даже во всем городе, мы можем начать с малого — остановить ее в своей школе.

Мы убираем микрофоны, презентация заканчивается, и я смотрю на учителя. Кажется, она гордится нами. Если улыбка и блестящие глаза означают гордость. И тут она начинает хлопать, и все подхватывают. И вот мы стоим на сцене под дружные аплодисменты.

Я беру Леру за руку и увожу со сцены. За сценой останавливаемся и я смотрю в эти теплые, нежные глаза. Все остальное уже не имеет такого важного значения. Главное, что мои любимые глаза смотрят на меня с теми же чувствами, что и я.

После школы мы с Лерой и Ромкой идем ко мне домой. Сегодня должна приехать опека и решать по поводу испытательного срока. Они захотели поддержать меня, а я не против. В конце концов, это их помощь вытащила меня из того ада, куда я попал. Ромка, хоть и по-прежнему мой главный соперник, открылся для меня совершенно с другой стороны, как и я для него.

Дома чисто и вкусно пахнет едой. Мать встречает нас и усаживает за стол на кухне. Я еще не простил их, но лед тронулся, и тает еще больше вот в такие моменты — домашние, уютные. Мама, как истинная хозяйка, ставит перед нами тарелки с картошкой, хлеб и чай.

— Спасибо, теть Тань, — говорит Ромка.

— Отец где? — спрашиваю я.

— Он в комнате, — нерешительно отвечает мать. — Отдыхает.

Ложка застывает в моих руках. Внутри поднимается холодное предчувствие, и мне трудно с ним справиться. Смотрю перед собой на наш новый стол и понимаю, что подставить меня в самый важный день — абсолютно ожидаемо для моих родителей.

— Отдыхает или пьяный валяется? — подскакиваю я, бросая ложку. — В тот день, когда придет опека?!

Мать испуганно отшатывается от меня, от моего взгляда. Я отталкиваю стул, и он с грохотом валится позади меня. Гнев снова пытается одолеть меня. И если я прав, а скорее всего так и есть, я разобью ему морду. За то, что все старания, все надежды он перечеркнул своим недержанием. Оставался всего один день, всего один визит опеки.

Каждый день я ждал этого. Приходил домой со школы и заходил со страхом, что отец валяется пьяным. И вот тот самый день настал. Именно тогда, когда страх потерять все стал почти осязаемым.

Я резко открываю дверь в родительскую комнату и вижу, что отец сидит за столом, склонив голову. Уже не чувствуя себя от гнева, подхожу ближе и замахиваю руку, чтобы схватить его за шкирку, но в последний момент останавливаюсь. Отец поднимает голову и оборачивается на меня, а на столе перед ним лежит сканворд.

— Дань, ты пришел уже? — спрашивает он вполне буднично. — Не слышал, увлекся.

Я могу только смотреть на него. На его трезвые глаза, на гладко выбритое лицо.

— Подскажи, — говорит отец и отворачивается к столу, — всю голову сломал. Кто стремился в Антарктиду, но попал в Мадагаскар? Я в географии не силен.

— Пингвин, — раздается за моей спиной голос Ромки. — Из мультика.

— Точно, подходит! — восклицает отец и царапает ручкой слово на газете.

А я все еще стою за спиной отца и не могу сказать ни слова. Не знаю, научусь ли я когда-нибудь доверять родителям, перестану ли ждать от них подвоха. Но облегчение уже накрывает меня, и я расслабляю напряженные плечи, разжимаю сжатый кулак и медленно отступаю.

— Подожди, Дань, — останавливает меня отец.

Он встает со стула, берет пакет с пола и достает из него медальницу.

— У тебя медали в куче лежат, а это же такая гордость! — говорит отец и протягивает мне медальницу.

Я машинально беру ее и рассматриваю. Вырезана из коричневого дерева, с ровными круглыми отверстиями для медалей, а сверху футбольный мяч.

— Сам на работе сделал, — с гордостью говорит отец.

— Ничего себе, — подхватывает Ромка и забирает у меня медальницу. — А мне такую сделаете?

— Сделаю, — улыбается отец. — Ты тоже футболист?

— Ага, — говорит довольный Роман. — И медалей у меня не меньше, чем у него. Может, даже больше.

— Не ври, — фыркаю я и окончательно расслабляюсь.

— Вот матч реванш выиграю у тебя и точно будет больше, — говорит Роман и толкает меня в плечо.

От рухнувшего с души груза становится так хорошо, что я улыбаюсь.

— Нифига ты не победишь, — отвечаю я. — У меня же нога новая, забыл?

— А можно мы с мамой тоже придем на матч? — спрашивает отец и удивляет меня еще больше.

Они не были ни одной тренировке, ни на одном матче. Пожалуй, это одно из самых обидных воспоминаний. Пока родители поддерживали своих детей с трибуны, я был один. Меня никто, кроме тренера, не поздравлял с победой, не хвалил за достижения. И в эти моменты я как никогда остро чувствовал нехватку семьи.

— Конечно, — тихо отвечаю я. — Приходите.

Отец забирает медальницу, еще раз смотрит на нее и явно доволен своей работой. Что уж скрывать — мне тоже нравится. Пусть в ней нет ничего особенного, но она сделана руками вновь обретенных родителей, которых я не видел долгих шесть лет.

— Я повешу, — говорит отец.

— Я сам могу, — спорю я.

— Нет! — уверенно говорит он. — Я повешу.

Я только киваю, позволяя отцу позаботиться о себе. И это очень приятно, возможно, впервые я чувствую себя ребенком в стенах этого дома.

В комнату заходит мама и кивает нам. Приехала опека. Важное испытание, и его нужно пройти.

Мы выходим в прихожую и встречаем гостей. Они здороваются со всеми, и родители начинают показывать сделанный ремонт и забитый холодильник. Мне немного страшно, и Лера видит это. Она подходит, обнимает меня за спину, прижимаясь всем телом. Я кладу щеку на ее макушку и становится еще страшнее. Я боюсь потерять ее. Боюсь, что сейчас опека найдет что-то, что им не понравится, и я отправлюсь на их машине в другую жизнь. Туда, где нет Леры. Где нет Ромки, Вовки и всех друзей. Настоящих друзей.

Опека выходит к нам, еще раз окидывает взглядом прихожую, потом нас с Лерой, молчащего рядом Ромку.

— Драться не будете, я надеюсь? — хмыкает мужчина.

Я сначала с удивлением смотрю на него, а потом вспоминаю нашу наигранную потасовку во время ремонта. Блин, я и забыл про это.

— Не будем, — говорит Ромка. — У него такая хорошая семьи и дом, что я решил девчонку ему отдать. Она все равно мне никогда не нравилась.

— Эй, — возмущается Лера и улыбается.

— Она заноза в заднице, зачем мне лишние проблемы? Пусть он мучается, — добавляет Ромка абсолютно серьезным тоном, и я снова удивляюсь его актерскому таланту.

Опека смеется, родители тоже.

— Я тебе припомню, — тихо говорит Лера.

— Заберите ее, она мне угрожает! — возмущается Ромка.

Лера убирает одну руку от меня и бьет ладонью Романа по плечу. Он наигранно стонет от боли и отходит подальше.

Опека что-то пишет в своих бумажках, а потом женщина говорит:

— Ваша семья останется под нашим контролем до совершеннолетия Даниила. Мы будем приходить, не так часто, но все же. Через пару месяцев, если все будет хорошо, ослабим контроль. В доме не должно быть алкоголя, обязательно наличие основных продуктов, одежды у мальчика.

Я медленно выдыхаю и крепче прижимаю Леру к себе. Мы справились. Мы сделали это. Вместе. И страх, сковывающий меня все это время, начинает потихоньку отпускать меня. И пусть это не полное освобождение, пусть риск остается, но впервые я верю. Верю, что родители будут другими.

Нам предстоит долгая работа по восстановлению утраченных связей, по возвращению доверия. Возможно, я получу то, о чем так мечтал всю жизнь. Конечно, воспоминания и страхи останутся со мной — избавиться от них будет непросто, но начало положено. И я счастлив. Здесь, сейчас, в этом доме. Мне не хочется сбежать, я хочу остаться, чтобы мы с родителями могли стать настоящей семьей.

Эпилог Лера

Сижу в первом ряду на трибуне и смотрю за игрой. Болею так, будто что-то понимаю в этом. Иногда хихикаем с Динкой, попивая лимонад из бутылок. Рядом со мной сидят родители Дани, и радуются его успехам.

На поле Даня снова, как рыба в воде. Уверен, сосредоточен, и теперь я понимаю, почему он капитан. Может, я ничего не знаю об игре в футбол, но его уверенность чувствуется издалека. Он дает указания своим парням, хлопает их по плечу, поддерживает. И они слушают, кивают, не спорят.

Пару раз Даня сталкивается с Ромкой, но все проходит одинаково. Один падает, второй помогает подняться. Смотреть на их дружбу, зная, что они из разных команд, очень забавно. Думали ли они пару месяцев назад о том, что будут вместе красить стены? Не соревноваться за право быть лучшим, а работать рука об руку? Конечно, нет.

Ромка, невольно оказавшись втянутым в миссию по спасению Дани, обрел друга. И если раньше между ними чувствовалось напряжение, то сейчас они настолько на одной волне, что порой забывают обо мне. Я не обижаюсь, не ревную. Я радуюсь. Они оба классные, и мне не приходится разрываться, с кем гулять сегодня или завтра. Мы вместе.

Все друзья Дани оказались не выскочками, как я думала, а вполне нормальными ребята. Шутят и бесятся так, что от смеха болит живот.

Даня забивает гол, и его родители подскакивают с лавки, кричат, радуются, перекрикивая другую публику. Он смотрит на них с поля и улыбается. И так хорошо становится от этой улыбки. Даня ловит мой взгляд и посылает воздушный поцелуй, рядом Ромка делает тоже самое, за что получает подзатыльник. Они смеются, толкаются, дурачатся, как дети.

Матч заканчивается, и я спускаюсь в раздевалку. Сажусь на лавочку и жду. Даня и Ромка заходят вместе, что-то активно обсуждают и смеются. А я улыбаюсь, глядя на них.

— Ладно, сегодня вы нас порвали, — говорит Ромка. — В честной игре. Но не рассчитывай, что так будет всегда.

Они подходят ко мне, Даня быстро целует меня в голову, но сосредоточен он на Ромке.

— Но у тебя голов больше, чем у меня, — говорит Даня. — Будем считать, что ничья.

— Договорились, — кивает Ромка.

— А вообще давай перебирайся к нам, — говорит Даня. — У нас команда собралась, не хватает только крутого капитана.

— Ты хочешь, чтобы мы вместе тренировались? Я же тебя убью, — фыркает Ромка.

— Ты меня? Это я тебе еще за пощечину сдачу так и не дал, — кивает Даня. — Подумай. Тренер дал отмашку.

— Да что тут думать? Приду, конечно, — говорит Ромка и поворачивается ко мне: — Я не понял, что женщина делает в мужской раздевалке?

— Я поговорить с вами пришла, — отвечаю я, радуясь, что мне наконец дали слово.

— Иди подожди нас на входе, дай переодеться нормально, — ворчит Ромка.

— Ой, да что я там у тебя не видела? Твои нарисованные кубики? — фыркаю я и бью тыльной стороной ладони по его прессу. Пальцы натыкаются на твердые мышцы. — И правда, есть кубики.

Я ощупываю его пресс пальцами, впиваясь в кожу через футболку. Он возмущенно откидывает мою руку.

— Хватит меня лапать! Всех девчонок распугаешь! — возмущается он.

— Каких девчонок? — смеюсь я. — Тут только мальчишки.

— И мальчишек тоже, — бурчит он и подталкивает меня в спину. — Иди давай из раздевалки. Нигде от тебя нет спасения.

Я смеюсь и ухожу к выходу дожидаться их. Смотрю, как с трибуны уходят одноклассники и машут мне рукой. Я кивают в ответ и улыбаюсь. В нашем классе больше нет буллинга. Притихла даже Полина, которой хорошо досталось от родителей. Парни с ней больше не общаются, и мне ее немного жаль. Возможно, стоит простить ее и дать второй шанс. Все заслуживают второй шанс.

Даня с Ромой выходят вместе, снова что-то обсуждают, спорят.

— Ну вот теперь говори, — выдыхает Ромка.

Я смотрю на них — на двух парней, таких разных, но занявших прочные места в моем сердце. Я люблю их обоих — каждого по-своему, но одинаково сильно.

— Отцу предложили постоянную работу в другом городе, — тихо говорю я. — Шанс на постоянный дом.

Смотрю на их реакцию. Они оба знают, как я мечтаю о постоянном доме, знают, что мне не хватает этого. Понимают, насколько важно обрести место, где я могу пустить корни.

Они оба смотрят на меня, а я жду. Ромка хмурит брови и пытается что-то увидеть на моем лице.

— Ты уезжаешь? — почти шепотом спрашивает Даня.

— Но я подумала, — продолжаю я. — Что дом — это не место. Это люди. И мой дом это вы. Я останусь, осенью поступлю в институт, и у меня начнется своя собственная жизнь без переездов.

Даня выдыхает так сильно, что плечи заваливаются вперед. Делает шаг ко мне, хватает меня и крепко прижимает к себе. Так крепко, что трудно дышать.

— Ну вот, а я только обрадовался, — говорит Ромка серьезно, но уголки его губ дрогнули в легкой улыбке. — Только размечтался, что у меня будет нормальная жизнь.

Я улыбаюсь его ворчанию и отстраняюсь от Дани.

— Тебе без меня будет скучно, — говорю я. — Я уже ищу новую жертву, которую мы будем спасать.

— А можно без меня? — хнычет он. — Пожалуйста!

Мы с Даней смеемся, а Ромка цокает языком, но улыбается. Без него нельзя. Без них обоих нельзя.

Я получила больше, чем дом. Я получила людей, которые разрушили все мои принципы и стали для меня важной частью моей жизни. А у входа нас ждут и другие люди — новые друзья и одноклассники, с которыми я, как и Даня, больше не боюсь быть собой.

Мы не победили все зло. Но мы остановили его в своем мире. Упорством, верой и добротой.