Сначала боль накатывала волнами. В редкие паузы между схватками, я цеплялась за них как за спасение, пока не поняла — передышек больше не будет. Боль стала непрерывной, густой, вязкой, как расплавленный металл, который заполнил всё внутри меня, не оставляя ни пространства, ни права на слабость.

А потом я и вовсе перестала быть человеком и сама превратилась в боль — в её проводник, в её оболочку. В ушах стоял непрерывный гул, будто я погружалась под воду всё глубже и глубже, словно я тонула и никак не могла выплыть.

Врач просил дышать правильно, смотреть на него, беречь силы, но силы уже давно закончились, и я делала всё на каком-то почти животном уровне, цепляясь за край сознания только потому, что внутри меня всё ещё был ребёнок.

Всё это время рядом со мной был он.

Но мой муж не держал меня за руку, не поддерживал, не искал моего взгляда, не пытался разделить со мной происходящее. Он просто присутствовал — напряжённый, собранный, неподвижный, и я физически ощущала его взгляд, направленный не на меня, а сквозь меня, как будто я была лишь средством, через которое должен появиться на свет результат. Он не доверял снимкам УЗИ, не доверял словам врачей, и потому пришёл сюда сам — чтобы убедиться.

От его присутствия боль становилась острее. Каждая схватка сопровождалась ещё и мучительной мыслью о том, что сейчас меня оценивают. Будто рождение ребёнка — экзамен, который я могу провалить. Будто моё право на любовь и уважение зависело от того, кто именно родится.

— Мадина, дыши. Смотри на меня, — просил врач.

Я пыталась, но всё было тщетно.

— Схватки слабые, — сказала акушерка после очередной попытки. — Мы теряем время.

— Можно сделать кесарево, — предложил врач. — Так будет безопаснее. И для неё, и для ребёнка.

Эти слова прозвучали как спасение, как единственный выход из этого бесконечного круга страдания.

Муж молчал.

Потом сказал ровно:

— Нет. Пусть рожает сама. Она справится.

— Это вторые роды подряд за короткое время, — врач нахмурился. — Организм ослаблен.

— Я сказал — она справится! Должна!

Я закрыла глаза.

Мне хотелось сказать, что я не справляюсь. Что я уже давно за гранью. Что боль такая, что темнеет в глазах, и я боюсь в какой-то момент просто не вернуться в сознание.

Но я знала: мой голос не решает ровным счётом ничего.

Я позволила боли накрыть меня полностью, потому что сопротивляться ей больше не было сил. Я чувствовала, как тело горит, как мышцы сводит судорогой, как боль вспарывает меня изнутри, не оставляя даже возможности кричать — только хрипеть, теряя голос.

Вдруг дикий крик вырвался из груди — рваный, отчаянный, лишённый всякого достоинства, крик существа, доведённого до предела.

А потом всё внезапно закончилось.

Я услышала плач — тонкий, пронзительный.

— Кто? — спросил муж сразу же, не дав мне ни секунды опомниться.

— Поздравляю! — ответил врач. — У вас чудесная малышка! Хотите взять на руки?

Но «счастливый» отец уже отвернулся. Он вышел молча, не удостоив взглядом ни меня, ни нашу дочь, словно в палате больше не было никого, заслуживающего его внимания.

Мне положили ребёнка на грудь, и её тёплое, живое тельце стало последней каплей. Я прижала малышку к себе и разрыдалась.

Потому что любимый даже не пытался скрыть своего разочарования.

Я плакала от боли, от унижения, от страха перед тем, что ждёт нас дальше. От осознания, что в тот самый момент, когда на свет появилась наша дочь, мой муж уже мысленно был где-то в другой жизни, где для меня и моих девочек не было места.

Я думала о его словах, брошенных им когда-то в ссоре — злых, резких. Тогда я не поверила, что он может так со мной поступить, но теперь...

Теперь же, лежа с ребёнком на груди и слушая её дыхание, я по-настоящему испугалась.

— Вы молодец, — сказала с улыбкой акушерка, вытирая мне пот со лба. — Вы справились!

Я действительно справилась, но радости не было. Я смотрела в потолок и думала о том, что будет дальше.

Возьмёт ли он теперь вторую жену?

Приведёт ли её в наш дом? Будут ли у него другие дети от другой женщины? "Правильного" пола?

Будет ли он смотреть на меня теперь так всегда — словно я ошибка, которую нужно исправить.

Он не был таким, когда мы встретились!

Когда его любовь превратилась в требование?

Когда я перестала быть любимой женщиной — и стала функцией?

Мадина Ибрагимова (в прошлом Марина Салибекова)

Марина родилась в небольшом городе недалеко от Москвы, в семье смешанных культур: её мать была русской, отец — выходцем с Кавказа. Её детство прошло между двумя мирами — с постоянным ощущением, что она нигде «не своя».

Когда она была совсем маленькой, её отец трагически погиб. В юности тяжёло заболела её мама. На помощь семье приехал дальний родственник со стороны отца — Ислам. И это встреча оказалась роковой для юной девушки.

Ради него Марина сменила имя и веру и стала покорной женой и матерью в традиционной семье.

Он пришёл только на следующий день, когда боль уже не была такой острой, но стала постоянной — тянущей, ноющей, расползающейся по телу, как напоминание о пережитом кошмаре. Моя роскошная частная палата, больше похожая на номер дорогого отеля, пахла лекарствами и детским молоком. За окнами располагался тихий, зеленый дворик.

Но в этом тоскливом, сером утре для меня не было ни намёка на радость.

Дверь открылась без стука.

Он вошёл так уверенно, словно это место тоже принадлежало ему, словно это была не больничная палата, а его дом, где он имел полное право на всё. Посмотрел на меня мельком, на секунду задержал взгляд на ребёнке и сразу же отвёл глаза, будто даже этот взгляд был лишним.

Потом сел на стул напротив кровати, сложил руки на груди и несколько секунд молчал. Я чувствовала, как напряжение в комнате нарастает. Воздух становится тяжёлым, сердце начинает биться быстрее. Не от страха, а, скорее, от предчувствия чего-то неотвратимого.

— Врачи сказали, что с тобой всё нормально, — произнёс он наконец. — Значит, мы можем поговорить.

Я подняла на него глаза.

— О чём?

Он вздохнул — коротко, нетерпеливо, словно разговор уже изрядно утомил его.

— О том, что я буду делать дальше. С тобой…

Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Девочка. Снова, — продолжил он, глядя прямо на меня. Бросил эти слова мне в лицо, словно это какое-то страшное оскорбление.

Я молчала, виновато опустив глаза.

— У меня должен быть сын.

Эти слова легли на меня тяжёлым грузом, придавили к кровати, не давая вдохнуть.

— Я долго думал, — добавил муж после минутной паузы. — Из-за состояния твоего здоровья это, скорее, необходимость, чем прихоть… Так что… Я возьму вторую жену.

В палате стало слишком тихо. Даже дыхание ребёнка показалось в этот момент оглушительным.

— Так будет правильно.

— Правильно для кого? — прошептала я.

Он слегка нахмурился, будто не понял вопроса.

Я посмотрела на свои руки — дрожащие, ослабевшие. На ребёнка, прижатого к груди. Потом перевела взгляд на мужчину, который когда-то говорил мне о любви и о том, что я — его единственная.

— А я? — спросила тихо, опустив глаза. — Что будет со мной? Об этом ты подумал?

Он пожал плечами.

— Ничего не будет. Ты останешься моей женой. Матерью моих детей. Тебе нечего бояться, если ты будешь вести себя правильно.

Это слово — правильно — обожгло.

— Я не смогу, — прошептала еле слышно. Мне так непривычно было ему перечить! — Я не смогу так жить… Ислам, прошу тебя… Не поступай так со мной!

Он наклонился вперёд, и в его взгляде появилось раздражение.

— Сможешь. — отрезал он. — Куда ты денешься? Ты уже многое смогла…

Я поняла, что он говорит о моём прошлом. О том, что я отказалась от своего имени, своей веры, своей жизни... Ради того, чтобы быть с ним. Как я научилась молчать, терпеть, подстраиваться…

— Ты будешь уважать моё решение, — продолжил он. — И мою вторую жену тоже. Это твой долг.

— А если я не соглашусь?

Он бросил быстрый взгляд на дверь, потом снова на меня — холодно, убийственно-спокойно.

— Тогда тебе будет тяжело. Но всё равно придётся…

Он поднялся, поправил куртку и ушёл. Дверь закрылась за ним мягко, почти бесшумно.

Я снова осталась одна — на самом дне горького отчаяния. Прижала дочь к себе и почувствовала, как слёзы медленно, беззвучно катятся по щекам.

Но тогда я ещё не знала, что это только начало моего пути, полного горестей и унижений…

Выписка должна была быть праздником. На деле же это оказалось испытанием, к которому моё тело и душа были совершенно не готовы. Да, мне хотелось побыстрее оказаться дома, но просто так уехать я не могла. Я должна была пройти через роскошную церемонию, так неуместную сейчас.

После тяжелейших родов меня долго зашивали. Теперь я боялась пошевелиться — каждое движение отзывалось тянущей, жгучей болью где-то глубоко внутри. Я не могла сидеть — было больно. Не могла стоять — ещё больнее. А сегодня ещё пришло молоко — грудь налилась так, что даже касаться её было больно

— Вам нужно одеться, — сказала медсестра. — Ваши родственники уже приехали.

Мои родственники? Среди людей, собравшихся возле роддома, не было ни одной родной души. Это были родственники мужа, а у меня самой не было никого. Уже несколько лет я — круглая сирота.

Мне принесли платье. Дорогое, роскошное. Ткань была плотной, тяжёлой, чужой на теле, которое нуждалось не в роскоши, а в покое и тишине. Я смотрела на себя в зеркало и едва узнавала — бледное лицо, запавшие глаза, губы без цвета. Только одежда кричала о благополучии, словно пыталась заглушить правду.

Когда меня вывели в холл, яркий свет ударил по глазам. Пространство закружилось, и я на секунду испугалась, что упаду — здесь, на глазах у всех, разрушив тщательно выстроенную картинку.

Ислам был безупречен. Дорогой костюм, спокойное лицо, уверенная осанка. Он выглядел так, будто приехал не за женой и новорождённой дочерью, а на важную встречу, где всё должно соответствовать статусу.

Рядом с ним толпились улыбающиеся люди, держащие в руках огромные букеты. Ислам даже заказал профессионального фотографа!

Он подошёл — не обнял меня, не спросил, как я себя чувствую. Просто протянул букет, который был огромным и чудовищно тяжёлым. Алые розы, перевязанные лентой, пахли резко и навязчиво. Я взяла его — и тут же почувствовала, как руки задрожали.

Никто не заметил, как я пошатнулась.

Меня окружили поздравлениями, кто-то восторженно ахал, глядя на платье, на цветы, на нашу идеальную картинку «счастливой семьи». Я улыбалась. Улыбалась изо всех сил, потому что знала — я обязана поддерживать иллюзию, которую создал Ислам. Внутри меня было пусто и больно, но снаружи должен быть праздник.

— Ну что, брат, — раздался голос и за ним короткий смешок, — опять принцесса?

— Значит, в доме будет красота, — добавил другой. — Девочки — это тоже хорошо. Но ты, смотри, главное на этом не останавливайся!

— А если и третья будет девочка? — сказал кто-то. — Не останавливайся и на этом! Продолжай творить красоту!

— Главное, чтобы в следующий раз был наследник, — сказал кто-то уже почти шёпотом.

Ислам усмехнулся — краем губ, стараясь не показывать, насколько сильно оскорблён этими фразами.

Я смотрела на него и вспоминала, как когда-то он говорил, что дети — это благословение. Что он будет благодарен Аллаху за каждого. Он был таким внимательным. Тёплым. Любящим. Говорил, что я — его выбор, его судьба.

Сейчас я видела, как напряжена его челюсть, как резко очерчены скулы. Он был в бешенстве. Я чувствовала это кожей, так же отчётливо, как боль в собственном теле.

Подколы родственников задели его сильнее, чем он позволил себе показать. Они били по его мужскому самолюбию, по статусу, по той картинке, которую он обязан был держать перед другими.

И я знала: это не исчезнет. Это найдёт выход позже. Когда гости уйдут, когда шум стихнет, когда не останется свидетелей, вся эта едва сдерживаемая ярость найдёт того, на ком можно будет её выплеснуть…

На меня?!

Дома столы ломились от еды. Мясо, сладости, фрукты, выпечка — всё было расставлено с такой щедростью, словно это был не день моего возвращения после тяжёлых родов, а праздник, устроенный для того, чтобы показать достаток и благополучие. Женщины суетились, поправляли скатерти, перекладывали блюда, а мужчины рассаживались, громко переговариваясь.

Мне хотелось только одного — лечь. Побыть в тишине вместе с моими девочками.

Но моих желаний будто не существовало.

Передо мной поставили тарелку. Кто-то сказал, что мне нужно есть, восстанавливаться, быть сильной.

Я смотрела на еду и понимала, что не могу. В горле стоял ком, желудок сжимался от усталости и тревоги.

Долг обязывал меня быть здесь — сидеть, улыбаться, принимать поздравления, отвечать на вопросы, благодарить за подарки. Я знала, какположено. Я выучила это слово слишком хорошо. Положено быть спокойной. Положено не жаловаться. Положено не выносить своё состояние на всеобщее обозрение. Положено помнить, что я — жена большого человека и обязана держать лицо.

Прислуживать, к счастью, мне не приходилось. В нашем доме была прислуга, и мне не нужно было вставать, наклоняться, суетиться. В этом смысле моя жизнь выглядела почти безупречно — богатство, достаток, комфорт.

Я ждала, что Ислам подойдёт и скажет, что мне можно уйти. Что он отпустит меня наверх, к детям, к кровати, к тишине.

Но он не подходил.

Иногда наши взгляды пересекались. Всего на секунду. И в эти секунды я не видела там тепла. Только усталость. Раздражение. Отстранённость.

Мне хотелось только одного — остаться с мужем наедине и понять, что между нами ещё что-то есть. Что он всё ещё мой. Что этот холод — временный. Что мы справимся.

Но между мной и Исламом росло расстояние, которое уже невозможно было сократить ни долгом, ни терпением, ни правильным поведением.

И от этой мысли мне стало холодно — в этом тёплом, богатом, полном людей доме.

В какой-то момент Ислам поднялся из-за стола. Шум в комнате стих.

— Мадина, — сказал он.

Я вздрогнула и подняла на него глаза.

Он сделал шаг ко мне и протянул бархатную коробку. Я уже догадывалась, что в ней.

Он открыл её и повернул так, чтобы все увидели. Внутри лежало кольцо — крупный камень ловил свет люстр, переливался, искрился.

Кольцо было почти таким же, как то, что уже было на моей руке.

Первое он подарил после рождения Амины. Тогда я плакала от счастья — мне казалось, что это благодарность. Любовь. Признание.

— Это тебе, — сказал Ислам ровно. — За дочь.

Он взял мою руку. Его пальцы были холодными и твёрдыми. Надел кольцо медленно, демонстративно, будто выполнял ритуал, который нужно завершить до конца.

— Дороговато за девчонку, — сказал один из мужчин, явно в шутку, но достаточно громко. — Ислам, ты её балуешь.

Раздался смех.

Я увидела, как у мужа напряглись скулы. Как он на мгновение сжал мою руку чуть сильнее, чем нужно. Его лицо осталось спокойным, но я знала — внутри у него бушует ярость.

— Моя жена достойна самого лучшего, — сказал он спокойно.

Я опустила глаза. Посмотрела на свою руку. Теперь на ней было два почти одинаковых кольца. Два тяжёлых камня. Два символа, которые должны были говорить о ценности, а говорили совсем о другом.

Я приняла подарок так, как положено. Склонила голову перед мужем.

— Благодарю, — сказала тихо.

Он кивнул. Не обнял. Не посмотрел мне в глаза.

Это кольцо было не про любовь. Не про благодарность за то, что я выносила, родила, выжила.

Он сделал этот подарок не потому, что хотел, а потому, что был обязан. Потому что так положено. Так будет правильно.

Я села на своё место, чувствуя тяжесть на пальце и чудовищную пустоту внутри.

Ближе к ночи дом начал пустеть. Сначала стих смех, потом гул голосов — словно волна медленно откатилась назад, оставляя после себя усталость и липкую тишину. Я уже не улыбалась. Мне больше не нужно было держать лицо.

Воспользовавшись моментом, я ускользнула на второй этаж. Грудь ныла, требуя немедленно приложить к ней ребёнка.

В детской ночник отбрасывал тёплый свет на кроватку. Я подошла к ней, наклонилась, и в этот момент всё остальное — гости с их язвительными намеками, холод и отстраненность Ислама — будто отступило.

Она была такая маленькая, такая беззащитная! Я осторожно взяла её на руки, прижала к себе и села, стараясь найти положение, в котором не будет слишком больно. Она сразу же заворочалась, нашла грудь. Я прикрыла глаза.

— Потерпи, — прошептала я больше себе, чем ей. — Мы справимся…

Вдруг на своей кровати заворочалась Амина. Минутой позже она открыла глаза.

— Мамочка… Я так соскучилась!

Амина подползла ближе, протянула пальчик и дотронулась до щёчки сестры.

— Она такая крошечная, — сказала она с благоговением. — Я буду её защищать!

У меня защемило в груди.

— Конечно, — ответила я и посмотрела на неё. — Ты у меня такая смелая и добрая!

Я снова посмотрела на своих девочек — одну у груди, другую рядом — и почувствовала, как слёзы подступают к глазам. В этот момент мне стало ясно как день: всё, что у меня по-настоящему есть — это они.

Не роскошный дом, не дорогие кольца, не статус жены влиятельного человека.

Только эти две жизни, зависящие от меня, доверяющие мне полностью.

Я поцеловала макушку младшей, провела рукой по волосам старшей. Амина была копией моей мамы.

Иногда мне казалось, что судьба просто вернула мне её — в этом детском лице, в разрезе глаз, в упрямом подбородке. Моя мама умерла задолго до её рождения, и всё же жила в ней — наперекор смерти.

Я перевела взгляд на младшую. Здесь всё было иначе. Она была точной копией своего отца.

Тот же нос. Те же губы. Даже нахмуренные во сне брови — точь-в-точь как у него, когда он сердился или о чём-то напряжённо думал. Я поймала себя на том, что держусь за эту мысль, как за спасательный круг. Что во мне, усталой, измотанной, всё ещё жива наивная надежда: если он увидит себя в ней, если узнает свои черты, своё отражение — его сердце смягчится.

Очень скоро Амина снова уснула — вымотанная долгим днём, полном впечатлений. Я поправила одеяло, провела пальцами по её волосам и тихо вышла с малышкой на руках.

Спустилась вниз медленно, осторожно, держась за перила. Без гостей дом казался таким огромным и пустым! Следы праздника ещё оставались — недопитые бокалы, смятые салфетки, запах алкоголя и еды, тяжёлый, въевшийся в воздух.

Ислам сидел в гостиной совсем один.

Он устроился в кресле, откинувшись назад, рубашка была расстёгнута у ворота. В руке — бокал. Он сидел и смотрел в пустоту, как человек, внутри которого что-то кипит, но не находит выхода.

— Ты… пьёшь? — спросила я растерянно.

— Сегодня можно, — сказал он глухо. — У меня же праздник…

— Праздник? — удивилась я. — Не говори, что это праздник для тебя. Ты даже не взял её на руки. Ты даже не посмотрел на неё!

— А что я там не видел? — бросил Ислам раздражённо. — У меня уже есть одна. Эта точно такая же…

Я сделала шаг к нему.

— Посмотри на неё, Ислам, — потребовала я с неожиданной для меня настойчивостью. — Посмотри… Просто посмотри, умоляю!

Я осторожно повернула ребёнка так, чтобы свет падал на её лицо. Всё в ней кричало о нём. О его крови. О его продолжении.

— Видишь? Она так похожа на тебя. Это же ты… твои черты, твой взгляд. Она твоя девочка.

Он посмотрел — внимательно, сосредоточенно. Несколько секунд, которые показались мне вечностью. Моё сердце билось так сильно, что, казалось, он должен был его услышать.

— Возьми её, — попросила я. — Пожалуйста. Возьми её на руки.

Я протянула к нему ребёнка — так, как протягивают самое дорогое.

— Ей нужен отец. Мне нужен ты.

Он отвёл взгляд.

— Я её отец и всегда им останусь. Чего ты хочешь от меня, Мадина?

Я посмотрела на него умоляюще. Он знает, о чём я хочу его попросить!

— Она моя дочь, — сказал он. — Но это не отменяет того, что мне нужен наследник. Иди наверх. Ты устала. Ты еле стоишь на ногах. Не доводи себя.

Я уже повернулась, чтобы уйти, но вдруг остановилась.

— Ислам… — я обернулась.

Он поднял на меня глаза. Взгляд был мутным от выпитого.

— Ну что ещё?

— Как ты назовёшь свою дочь? — сказала я. — Ты же должен её назвать. Мы можем назвать в честь твоей матери…

На мгновение мне показалось, что он скажет что-то важное. Что в нём шевельнётся хоть что-то. Я даже задержала дыхание.

Он пожал плечами.

— Называй как хочешь, — сказал он равнодушно. — Мне всё равно.

Мне стало трудно дышать. Я посмотрела на ребёнка у себя на руках.

Всё равно.

Ислам отвернулся к столу, снова взял бокал, словно наш разговор был закончен, исчерпан, не стоил продолжения.

Я простояла так ещё несколько секунд, ожидая чего-то — сама не знаю чего. Потом отвернулась и пошла наверх.

И в этот момент поняла: если он отказался даже дать ей имя, значит, он уже отказался от нас. Если даже эта прекрасная малышка не смогла смягчить его сердце, то мне больше нечем его удержать.

Я перебирала имена, как чётки, снова и снова. Красивые. Сильные. Благозвучные. Те, что понравились бы Исламу. Те, что, возможно, заставили бы его посмотреть на неё иначе. Те, что могли бы что-то изменить.

Но ни одно не отзывалось.

Однажды ночью, когда Сафия — тогда ещё безымянная — уснула на моей груди, я подумала о женщине, о которой в этом доме говорили только благоговейным шёпотом. Та, что родила пятерых сыновей, и которая покинула этот мир едва младший из них достиг совершеннолетия. О матери Ислама.

Я прошептала её имя едва слышно — и малышка вдруг вздохнула во сне.

Я не знала, как именно отреагирует Ислам, когда узнает, но в глубине души надеялась: он не сможет остаться равнодушным.

— Я назвала дочь, — сказала я ему на следующий день.

— И как же? — спросил он без интереса.

— Сафия.

Он помолчал. В его лице ничего не дрогнуло. Ни одобрения. Ни возражения. Ни даже удивления.

— Делай как знаешь, — сказал он и отвёл глаза.

Ислам почти не бывал дома. А если и бывал — мыслями был явно где-то далеко. Он не заглядывал в детскую. Не спрашивал. Не интересовался. Выходил из дома рано, возвращался поздно, ел молча, отвечал коротко и по делу.

Он стал таким отстранённым!

Иногда мне казалось, что я живу рядом с тенью — человеком, который физически здесь, но мысленно уже где-то в другом месте. В другой жизни.

Я ловила себя на том, что прислушиваюсь к каждому его шагу, каждому жесту, каждому взгляду, пытаясь угадать, что же ждёт нас впереди. Он не напоминал о решении, о котором сообщил мне на следующий день после родов, но по-прежнему был очень холоден.

Я ждала — вот-вот муж оттает. Может быть, всё ещё обойдётся. Может быть, он передумает. Может быть, это была только его злость, только пустые слова, и он же всё-таки любит меня и наших девочек…

Я запрещала себе думать наперёд. Мне было проще жить в заботе, в рутине, в усталости. В мире, где самое важное — чтобы ребёнок поел и уснул.

Прошли месяцы.

Иногда Ислама не было сутками — командировки, встречи, дела. Но так было всегда: он был серьёзным человеком и очень занятым.

Когда он возвращался особенно поздно, я смотрела на него и думала: где же ты был? — но не задавала вопроса. В нашем доме вопросы мог задавать только один человек, и это, очевидно, был Ислам.

Было уже далеко за полночь, когда я услышала шум у ворот: рокот моторов, голоса, шаги, смех. Я встала, накинула платок и быстро спустилась вниз.

Дверь открылась, и Ислама почти внесли.

По обе стороны от него были его братья — они держали его под руки, переглядывались, посмеиваясь между собой. Ислам еле шёл: ноги путались, плечи были тяжёлыми.

Такого не было никогда.

Никогда!

Он не позволял себе слабости. Не позволял себе потери контроля.

— Осторожно, — сказал один из братьев вполголоса. — Давайте его сюда, на диван.

Я застыла как вкопанная, не узнавая собственного мужа.

— Зачем вы… — начала я, но осеклась от их взглядов.

— Всё нормально, — сказал один из братьев сухо. — Помоги ему сама и не буди никого.

Потом они переглянулись, коротко кивнули друг другу и вышли так же быстро, как появились, оставив меня с мужем наедине.

— Ислам… Ты никогда… — слова застряли в горле. — Не позволял себе такого...

Он улыбнулся. В этой сдержанной улыбки было что-то торжествующее.

— Всё бывает в первый раз…

Я почувствовала, как внутри меня что-то дрогнуло — облегчение. Странное, болезненное облегчение. Потому что видеть его таким — живым, уверенным, довольным — было счастьем!

«Наконец-то, — подумала я. — Наконец-то он снова улыбается!»

— Мне радостно видеть твою улыбку, — сказала я ему. — Ты давно не был таким.

Он усмехнулся.

— Редко случаются такие хорошие дни.

Я смотрела на него и радовалась. Глупо. Отчаянно. Потому что мне так хотелось верить, что всё плохое осталось позади!

Я подняла его пиджак, который он скинул на пол, аккуратно расправила его на спинке кресла. Потом помогла ему разуться, принесла воды.

И затем позволила себе снова взглянуть на его лицо. Оно было таким светлым, таким счастливым, словно напряжение, копившееся месяцами, вдруг мигом сошло с него. Он сидел, слегка улыбаясь сам себе, словно прокручивал в голове что-то приятное, что-то своё, куда мне не было доступа.

Я смотрела на него, впитывая каждую деталь — как разгладилась складка между бровями, как мягче стали черты, как исчезла глухая отстранённость. Мне хотелось верить, что эта ночь каким-то чудом всё изменила, что внутри него всё наконец-то встало на свои места.

«Может быть, всё обошлось, — подумала я. — Может быть, я зря себя изводила. Может быть, это и правда хороший день...»

Я постояла ещё немного, потом всё-таки решилась.

— У тебя… — я запнулась, подбирая слова. — Случилось что-то хорошее?

Он посмотрел на меня так, словно только сейчас вспомнил о моём существовании.

— Да, — сказал он. В его взгляде сияла уверенность человека, у которого всё сложилось именно так, как он хотел.

И, прежде чем я успела что-то добавить, он протянул руку и бросил на стол листок.

Белый лист скользнул по столешнице и замер у самого края.

Сердце вдруг заколотилось так сильно, что мне пришлось сделать вдох, прежде чем подойти. Я взяла бумагу, развернула её, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел.

Это был медицинский бланк.

Я пробежала глазами по тексту, не улавливая смысла, а потом перечитала медленно, слово за словом, пока взгляд не зацепился за самое главное.

Пол плода: мужской. Патологий не выявлено.

У меня закружилась голова.

— Это… — я подняла на него глаза. — Это что?

— Сын, — ответил он торжественно и гордо. — Это мой сын!

Я ещё раз посмотрела на бумагу, не веря ни глазам, ни ушам своим.

Слова будто были написаны не чернилами, а чем-то едким — они жгли глаза, разъедали мысли. И я наконец поняла, что Ислам шёл к этому результату все эти месяцы, пока я приходила в себя после родов и выкармливала нашу малышку.

Он трудился над зачатием, пока я, как последняя идиотка, надеялась на что-то.

— Сын… — повторила я тихо.

— Наконец-то! — воскликнул муж. — Аллах велик!

— И как это… Каким же образом это произошло?

Ислам рассмеялся.

— Не заставляй меня напоминать тебе о том, откуда берутся дети! Неужели ты успела об этом позабыть за то время, пока я не касался тебя?

— Просто я не понимаю… Как это вообще возможно? Как ты это допустил? Связь до брака... Беременность до брака... Это же… Харам!

Муж усмехнулся и посмотрел на меня снисходительно. Так смотрят на человека, который всё ещё верит в правила, когда ты давным-давно живёшь по своим.

— Я признаю, что это мой грех перед Всевышним, — сказал он. — Но я бы никогда и ни за что не пошёл на такой важный шаг вслепую. Мне нужен был стопроцентный результат! Стопроцентные гарантии!

— Гарантии… чего?

— Что будет мальчик! Ты думаешь, что я бы просто взял кого-то второй женой? Кого-то, кто может оказаться больной, бесплодной? Кого-то, кто будет рожать мне девчонок?

— Ты… — я запнулась. — Ты хочешь сказать, что…

— Я бы никогда не женился снова, не зная наверняка. Я не собираюсь ещё раз выслушивать эти шуточки, ловить на себе эти взгляды, это сочувствие вперемешку с насмешкой. Мне нужен был наследник. И теперь он у меня точно будет.

— Но… Это же грех! — повторила я упрямо. — Ты сам учил меня, что…

Он махнул рукой, заставляя меня замолчать.

— Вот именно, что это я тебя всему учил. А тебе не стоит учить меня! Я просто не мог поступить иначе...

— А если бы там снова была девочка?

— Тогда никакой свадьбы бы не было, — ответил он спокойно. — Это же очевидно. Разве нет?

В этот момент что-то внутри меня окончательно сломалось. Я поняла, что всё это время жила рядом с человеком, который воспринимает женщин не как людей, а как функцию. Который говорит о наших детях, как о неудачных вложениях, которые он боится повторить. И для того, чтобы этого избежать, разрешает себе совершить грех…

— Ты должна быть благодарна, — сказал неожиданно Ислам. — У тебя есть большой дом, украшения, статус. Твои девочки никогда и ни в чём не будут нуждаться... У них есть и будет всё, что только можно пожелать.

Всё, но только не уважение и любовь родного отца… И я не чувствовала благодарности. Я смотрела на мужа и думала только об одном: он не видит во мне человека. И никогда не видел.

— А если я не соглашусь на это всё? — бросила я ему в лицо свою закипающую ярость. — Что тогда будет?

— Ты моя жена, Мадина! И ты никуда от меня не денешься. Ты должна!

— Вот именно, что я твоя жена! А она? Кто она такая? Что это за женщина, которая позволяет себе… — я запнулась, но всё-таки договорила, — спать с женатым мужчиной? Ты боишься насмешек из-за пола ребёнка, но не боишься брать в жёны такую женщину? Внебрачная связь, беременность до никаха… Тебе не будет стыдно перед семьей?

Я смотрела на него прямо, не отводя глаз. Во мне уже не было робости — только возмущение, густое и горячее, как кровь, прилившая к лицу.

— Ты сам говорил, — продолжила я, — что честь женщины — это всё. Что репутация женщины — это всё. А она? Ей, получается, всё можно?

— Для неё это не такой уж и грех, — ответил Ислам спокойно. — Она не мусульманка, у неё другое воспитание. Другие рамки. Но после того, как мы проведём все необходимые обряды, никто и слова не сможет сказать про неё! И всё будут относиться к ней с уважением. И ты будешь!

Эти слова были как пощечина. Как плевок в лицо. Как нож под сердце.

— С… с уважением? — переспросила я.

— Да, — он выпрямился. — Она заслуживает почёт и уважение хотя бы потому, что дала мне то, что ты не смогла! Наденем на неё платок. Проведём все необходимые церемонии. Всё будет как положено. Никто и слова не скажет.

Перед глазами потемнело, и я схватилась за спинку стула, чтобы не упасть.

Никто и слова не скажет.

А мне говорили! Всегда.

Что отец «неправильно» меня воспитал. Что я пришла к вере слишком поздно. Что во мне всегда будет что-то не то и не так. Всегда чего-то недостаточно…

А тут беременная до брака от женатого и — никаких проблем.

— Значит… — сказала я с отчаяньем в голосе. — Значит, всё это было зря?

Он нахмурился.

— О чём ты?

— Всё, — я шагнула к нему. — Всё, через что я прошла. Меня годами тыкали в то, что мне нужно стараться больше. Быть тише. Чище. Правильнее. А теперь ты говоришь мне уважать девку, которая легла под женатого и забеременела от него?!

Ислам резко встал. Стул с глухим звуком упал на пол.

Он шагнул ко мне так резко, что я отпрянула.

— Замолчи! — рявкнул он. — Ты переходишь все границы!

— Нет, Ислам! Это ты перешёл их!

Его лицо исказилось. Никогда ещё я не видела в нём такой ярости.

— Я всегда тебя баловал, жалел… — произнёс он еле слышно. — Братья говорили мне: зря. Говорили, что я слишком мягкий. Отец говорил мне, что это — слабость. Что я не воспитываю жену так, как положено.

У меня внутри всё похолодело.

— А я защищал тебя, — продолжил он вкрадчиво. — Говорил, что твой отец просто не успел привить тебе того, что следовало, а мать не могла… Говорил, что тебе нужно время. Но теперь я вижу, насколько же сильно я ошибался...

Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то очень страшное.

— Вот к чему это привело! К твоей дерзости! Наглости! Хамству!

Его рука резко взметнулась вверх.

— Только попробуй, — сказала я тихо.

Я думала, что сейчас он меня ударит. Мысленно я уже была к этому готова — внутренне сжалась, ожидая боли, вспышки, толчка, который можно пережить, стиснув зубы.

Но то, что произошло потом, я не могла представить даже в самом страшном сне.

Он схватил меня.

Резко, грубо, так, что у меня вырвался короткий вскрик. Его пальцы впились в ткань моего платья, и прежде, чем я успела что-то сказать или сделать, оно с треском разорвалось, поддавшись его силе.

— Ты моя жена, — сказал он глухо. — И я напомню тебе и твоё место, и твои… Обязанности.

Я попыталась вырваться, но куда там — он был гораздо сильнее меня. У меня не получилось даже дёрнуться — Ислам крепко держал меня в тисках своих «объятий».

Сначала я не поверила, что он способен на такое — это было короткое, обманчивое мгновение, когда разум ещё цепляется за прошлое, за привычный образ, за память о человеке.

Но потом я увидела его глаза.

Они наливались кровью, как тёмное вино в прозрачном бокале. Взгляд стал тяжёлым, бешеным, лишённым всякого сомнения.

Я уже понимала, чего он от меня хочет, и от этого понимания меня охватил холодный, животный страх.

После тяжелейших родов тело всё ещё не восстановилось. Мысли о близости — любой — вызывали у меня не только стыд и смущение, но и панику, и ужас.

— Пожалуйста… — прошептала я еле слышно. — Я не могу. Мне больно. Ты же знаешь это...

Он усмехнулся.

— Я ждал достаточно! К тому же… Это твоя обязанность!

— Иди к той, которая с удовольствием выполнит эту обязанность вместо меня! Пусть она теперь удовлетворяет твои инстинкты!

— К ней я больше не притронусь, пока она не родит. Я не рискую тем, что действительно ценно. Сейчас она — хрустальный сосуд.

— А я?

Но и без его ответа было понятно, что в его голове всё уже расставлено по своим местам. Одна — сосуд. Другая — ресурс. Одна — величайшая ценность. Другая — та, которую можно использовать.

Я рванула к входной двери — не думая, не рассчитывая, просто подчиняясь единственному желанию: убежать как можно дальше от человека, который на моих глазах превращался в животного.

Мне показалось, что я почти успела.

Но в следующую секунду резкий рывок дёрнул меня назад — так внезапно, что в глазах вспыхнули искры. Он схватил меня за платок. Ткань натянулась на шее, передавила дыхание, и я захрипела.

Платок слетел с головы и остался у него в руке. Я даже не успела осознать этого — только почувствовала холод, словно с меня содрали не кусок ткани, а последнюю защиту.

Потом он схватил меня за волосы и потащил к лестнице.

Я вскрикнула — и тут же прикусив губу, потому что наверху спали дети. Мои девочки. Я думала об этом, как о своем единственном якоре.

Только бы не разбудить. Только бы не напугать.

— Ты виновата, — прошипел муж. — Ты во всём виновата сама… Как ты этого не понимаешь.

Я цеплялась за лестницу, за стену, за всё, что попадалось под руки, но каждая моя отчаянная попытка спастись лишь усиливал боль — он тянул сильнее, жёстче, будто хотел вырвать мне волосы.

— Ислам, пожалуйста… — я задыхалась от слёз и страха. — Остановись. Прошу тебя. Дети… Там дети спят…

— Замолчи, — сказал он глухо. — Ты сама до этого довела.

Слова тонули в воздухе. Он их не слышал. Или не хотел слышать.

В какой-то момент я поняла: он не остановится. Ни от слёз. Ни от просьб. Ни от упоминания детей. В нём было что-то каменное, чужое, страшное — как будто передо мной стоял не человек, а голая решимость доказать свою власть.

Он втолкнул меня в спальню и захлопнул дверь.

Я сползла на пол, дрожа всем телом, стыдливо прикрываясь разорванной тканью.

Последнее, о чём я подумала, прежде чем всё внутри оборвалось: если я останусь с ним — однажды он меня сломает. А мои дети вырастут в этом аду, с твердым пониманием о том, чтотак можно поступать... Что это — норма.

И эта мысль — ясная, страшная — стала первой искрой будущего побега.

Ислам подхватил меня и швырнул на кровать так, что воздух выбило из лёгких. Потом навис сверху — тяжёлый, чужой, с этим стеклянным, нечеловеческим взглядом, в котором я не узнавала собственного мужа.

В этот момент я перестала бороться. Я больше не кричала, не сопротивлялась. Не потому, что смирилась, а потому что до конца осознала свою беспомощность.

Я думала только о том, чтобы это быстрее закончилось, и чтобы дети не проснулись. Смотрела в потолок сквозь пелену слёз, и чувствовала, как внутри меня что-то умирает. Последняя иллюзия. Последняя надежда на счастье.

Закончив, Ислам отстранился так резко, как будто всё, что происходило секунду назад, перестало иметь для него значение. Я услышала, как он тяжело выдохнул, поправил одежду. Этот звук — шуршание ткани, металлический щелчок пряжки — навечно врезался в мою память.

Он посмотрел на меня сверху вниз — в этом взгляде было удовлетворённое спокойствие человека, который взял своё и больше не обязан задерживаться.

— Приведи себя в порядок, — приказал он. — И запомни: так будет всегда, пока ты не научишься нормально себя вести.

Потом он просто развернулся и вышел.

Я осталась одна в смятой постели, с вырванными волосами, с разорванной одеждой и с ощущением, будто меня растоптали. Прижала ладонь ко рту и беззвучно зарыдала, захлёбываясь слезами, потому что не имела права кричать — ни сейчас, ни, как оказалось, никогда больше.

Слёзы текли беззвучно, одна за другой, и каждая была как маленькое прощание — с тем Исламом, которому я однажды безоговорочно поверила.

С тем, кто говорил со мной вполголоса, будто боялся спугнуть. Кто смотрел так, словно я была чем-то драгоценным и очень хрупким. Я вспомнила его руки — тогда они были тёплыми, осторожными, чуткими. Вспомнила, как он впервые коснулся меня, и сердце ударилось о рёбра так сильно, что перехватило дыхание.

Тогда он казался крепостью. Опорой. Мужчиной, за чьей спиной можно спрятаться от всего мира.

«Куда он исчез? — думала я с горечью. — В какой момент этот человек… умер?»

Теперь рядом был незнакомец. Чужой. Жестокий. С холодными глазами, в которых не было ни трепета, ни сомнений — только право и власть. Человек, для которого я перестала быть женщиной и стала функцией, обязанностью, телом.

И сколько бы я ни плакала, сколько бы ни цеплялась за воспоминания, вернуть его обратно было нельзя. «Того» Ислама, похоже, больше не существовало.

А значит, и «та» Мадина тоже должна была исчезнуть.

Подготовка к свадьбе началась сразу же — на следующий день. Если Ислам принимал какое-либо решение, оно не обсуждалось — оно исполнялось быстро и чётко.

— Нужно всё сделать в ближайшие недели, — отдал он приказ.

И дом наполнился движением. Телефон Ислама не умолкал: мероприятие должно было стать по-настоящему роскошным — совсем не как наша с ним довольно скромная свадьба. Старшие мужчины обсуждали условия, младшие выполняли поручения. Женщины выбирали наряды — для них это был всего лишь очередной повод выгулять свои брильянты.

Никто не говорил вслух, что невеста уже беременна, но об этом знали, кажется, вообще все. И делали вид, что всё идёт «как положено».

Нельзя было затягивать: никакого долгого сватовства, никаких месяцев ожидания. Главное — узаконить ребёнка. Всё остальное вторично.

Я наблюдала за этим со стороны, чувствуя себя прозрачной. Со мной почти не разговаривали, меня игнорировали. Даже смотрели сквозь меня.

И это было самым страшным. Меня будто аккуратно отодвинули в сторону, чтобы я не мешала.

Ислам ходил по дому воодушевленный, даже довольный. Он словно вернул себе утраченное равновесие, ту уверенность, которую, как мне казалось, он потерял после рождения второй дочери. Теперь у него был план. Был сын. Было будущее, в котором для меня не оставалось места, кроме отведённого.

Я всегда знала, что мужчина имеет право на вторую жену, если он может обеспечить её так же, как и первую. Ислам мог. У него было столько денег, что он мог взять и третью, и четвёртую. Но мне всегда казалось, если мужчина по-настоящему любит, то ни за что на свете не отодвинет женщину на второй план.

Ислам, видимо, меня уже не любил.

Каждый день, наблюдая за торопливой подготовкой, я умирала внутри. И мне даже не на кого было опереться. У меня не было никого и ничего на свете — ни одного плеча, к которому можно приклониться, ни одной двери, за которой можно укрыться. Ни имени, которое кто-то произнёс бы вслух в мою защиту.

А у Ислама была не просто семья — а крепко спаянный клан, где каждый был опорой, стеной, оружием.

Один из его братьев был главным врачом городской больницы, другой владел половиной коммерческих помещений в городе, третий занимал должность прокурора. Четвёртый — адвокат, знавший, как превратить любой проступок в недоразумение, а любую жертву — в виноватую.

Вместе они владели городом.

Пойти против этой машины — это глупость, без шанса на победу.

Я понимала это слишком хорошо.

Если бы я пожаловалась — меня бы пристыдили. Если бы попыталась уйти — меня бы вернули. Если бы я попыталась бежать…

Об этом даже думать бессмысленно. Без шансов.

Я ловила себя на том, что хожу по дому тише, чем раньше. Что стараюсь не попадаться на глаза, не задерживаться в общих комнатах, не слушать разговоры, в которых решалась моя судьба без моего участия. Я стала тенью — законной женой, чьё присутствие терпели, но чьё мнение больше не учитывали.

Дата уже была объявлена. Осталось обсудить детали и закрыть последние вопросы: подарки, наряды.

Я узнала об этом позже всех остальных — вечером, когда ко мне заглянула жена одного из братьев Ислама. Алия всегда была ко мне добрее и снисходительнее остальных. У неё тоже рождались девочки, но, в отличии от меня, здоровье позволяло ей рожать каждые два года, и её третьим ребёнком стал долгожданный мальчик. Она пришла проведать детей, спросить, как я себя чувствую. Мы долго говорила ни о чём, но главную тему игнорировать становилось всё трудней, словно гигантского слона в комнате.

А потом Алия достала телефон.

— Я сегодня видела её, — сказала она тихо и огляделась, словно в детской кто-то мог нас подслушивать. — В ресторане…

Я не спросила «кого». Мне не нужно было. Это было слишком очевидно.

И, прежде чем я успела сказать, что не хочу её видеть, она повернула ко мне экран.

Фотография была сделана украдкой, издалека. Плохой ракурс, неидеальный свет — но даже так было очевидно, что девушка очень красивая. И очень молодая.

Она сидела за столом, нарочито покорно опустив глаза с наклеенными ресницами.

— Тихая, — продолжала Алия, украдкой наблюдая за мной. — Вроде воспитанная. Старшим понравилась.

Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри всё холодеет.

Чем дольше я всматривалась в фотографию, тем отчётливее видела то, что сначала ускользнуло от взгляда. Её лицо было слишком… совершенным. Скулы — явно не той формы, которую даёт природа. Губы — чрезмерно полные, яркие. Кожа — безупречная, как после бесконечных уколов и процедур. Это была красота, собранная по частям умелыми руками косметологов.

И платье. Скромное закрытое платье было покрыто стразами и блёстками так плотно, что резало глаза. Будто она сидела не за семейным столом, а под софитами. Даже платок — да, платок на ней уже был — не скрывал, а подчёркивал. Он был частью образа, аксессуаром, ещё одним элементом роскоши, а не знаком скромности.

Я вернула Алие телефон. Руки слегка дрожали, и я крепче прижала к себе Сафию.

— Она знает обо мне? — спросила я, не поднимая глаз.

— Конечно знает. Ты не переживай. Всё будет… как положено.

Как положено.

Эти слова всегда означали только одно: тебе придётся смириться.

— Мне она показалась неплохой девушкой, — продолжила говорить Алия. — Спокойной. Ты смотри, может вы даже сможете поладить…

— А ты… — я подняла на неё глаза. — Что бы ты сделала, если бы узнала, что твой Амир собирается взять вторую жену?

— Я? Зарезала бы! Обоих! — ответила она резко.

Я вздрогнула, а Алия, заметив мою реакцию, усмехнулась.

— Ну а если честно, — продолжила она уже тише, — сначала именно так и думаешь. В груди всё горит, руки трясутся, кажется, что если не сделаешь что-то прямо сейчас, то просто умрёшь.

Она немного помолчала.

— А потом проходит. Потому что ты смотришь по сторонам и понимаешь, где ты живёшь. В какой семье. С каким мужем. С какими законами…

Она посмотрела куда-то в сторону, пряча боль в глазах.

— Ты злишься. Плачешь. Ненавидишь всех. А потом… смиряешься. Потому что иначе — будет хуже. Для тебя. Для детей. Кому станет легче от того, что ты сойдёшь с ума от ревности? Проще смириться.

Это слово прозвучало так обыденно, будто речь шла о плохой погоде, к которой просто нужно привыкнуть.

— А как же любовь? — спросила я, сама не зная зачем.

Она посмотрела на меня с жалостью.

— Любовь — это роскошь, Мадина. Она хороша, когда не мешает порядку. А когда мешает — от неё избавляются первой.

Я опустила взгляд на Сафию, которая тихо сопела у меня на руках.

— Ты привыкнешь, — сказала Алия напоследок, направляясь к двери. — Все привыкают. Абсолютно все…

Но в этот момент я уже понимала: если я смирюсь — от меня ничего не останется. Я просто не могу смириться, чтобы не потерять самое дорогое, что у меня есть — саму себя.

Он вошёл очень тихо, но я кожей почувствовала его приближение ещё до того, как услышала шаги. Я кормила Сафию и старалась не думать ни о чём, кроме её тёплого дыхания. Эти минуты нашего полного единения были моим единственным спасением.

Ислам остановился в шаге от меня, но я даже не подняла голову. После той ночи мы ещё ни разу не оставались наедине. Можно было бы подумать, что он избегает меня, потому что его мучает чувство вины, но, на самом деле, ему просто было всё равно.

Раны на моем теле затянулись, синяки сошли, боль стала терпимой. Но сердце было разбито вдребезги.

— Назначена дата, — произнёс Ислам. — Но тебе, наверное, уже доложили…

У меня на мгновение потемнело в глазах.

— Доложили, — ответила я тихо.

Он кивнул и опустил взгляд на ребёнка. На секунду мне показалось, что в его лице мелькнуло сомнение — тень, отблеск чего-то человеческого. Но оно исчезло так же быстро, как появилось.

— Свадьба послезавтра, — объявил он спокойно и буднично. — Ты должна будешь присутствовать.

— Ты хочешь, чтобы я была на свадьбе? — переспросила я, не веря своим ушам. — Но я не смогу…

Ислам нахмурился, как будто мои слова были чем-то совершенно неуместным.

— Это будет большой праздник. Соберётся весь город, приедет вся родня. Ты обязана быть там и вести себя так, как подобает первой жене. С почтением к младшей...

Должна. Я всегда была кому-то что-то должна.

Сафия отпустила грудь и заплакала — словно почувствовала напряжение, которое охватило меня. Я прижала её к себе, начала покачивать, шепча бессмысленные слова, которые обычно её успокаивали. Сегодня они звучали пусто даже для меня.

— Почтение, — повторила я глухо. — Ты правда считаешь, что я на это способна?

— Ты обязана.

— Ты хочешь, чтобы я улыбалась ей? Кланялась? Благодарила?

— Именно.

— После всего… Что ты со мной сделал?

Он напрягся, словно я произнесла запретное слово.

— Ты моя жена, — резко сказал он. — И между нами не произошло ничего, что бы ни было дозволено.

В этот момент в комнату вошла служанка и застыла за спиной Ислама. В её руках был большой свёрток, аккуратно упакованный в бумагу.

— Покажи ей, — приказал Ислам.

Служанка разложила бумагу прямо передо мной.

Платье раскрылось, как ослепительный цветок.

Я никогда в жизни не видела ничего подобного. Тяжёлая, дорогая ткань переливалась в свете лампы, вышивка была тонкой, почти ювелирной, камни ловили каждый луч и возвращали его вдвойне. Это было не просто платье. Такое надевают только на особенное событие, где каждая деталь должна кричать о статусе, богатстве, власти.

Я представила себя в этом роскошном наряде на свадьбе собственного мужа, и горло сжалось так, что я не смогла вдохнуть. Это платье было не подарком. Оно было маской, которую мне предстояло надеть, чтобы красиво и достойно пережить собственное унижение.

— Это для тебя, — сказал Ислам. — Ты должна выглядеть соответственно.

— Спасибо, — выдавила я наконец, потому что знала: другого ответа для него не существует.

Ислам кивнул, удовлетворённый. Потом сказал служанке, чтобы она вышла, и наклонился ко мне — от тяжести его присутствия, от знакомого запаха, холодного блеска в его глазах, у меня внутри всё сжалось в тугой узел.

— Послушай меня внимательно, — сказал он тихо. — Если ты только посмеешь что-то выкинуть… Одно слово. Один взгляд. Одна попытка меня опозорить… я тебя уничтожу. Ты понимаешь, о чём я говорю? У тебя нет права на ошибку. Есть только я — и моя воля. И моя воля говорит, что ты будешь идеальной. Ты будешь улыбаться. Ты будешь приветствовать её. Ты покажешь всем, что в моём доме порядок.

Я подняла на него глаза.

— Ты же знаешь… Я никогда не перечила тебе. Никогда не делала ничего плохого.

— Я и не думал, что ты осмелишься, — перебил Ислам. — Ты не из тех, кто на это способен. Но даже взгляд, Мадина. Даже жест. Даже тень на лице. Всё это недопустимо. Ты должна продемонстрировать покорность, и не только мне. Всем. Чтобы ни у кого не возникло сомнений, что в моём доме всё под контролем.

— Я понимаю, — прошептала я.

Он удовлетворённо выпрямился.

— Вот и хорошо. Тогда у тебя не будет проблем.

День свадьбы наступил слишком быстро — я всё ещё не была готова к тому, что сегодня моя жизнь измениться раз и навсегда.

С раннего утра дом гудел, словно улей. Пахло свежей выпечкой, сладостями, чем-то пряным и тёплым — тем самым запахом, который обычно ассоциируется с праздником. И только для меня этот запах был удушающе горьким.

Амина бегала по дому, как маленький солнечный зайчик. Наряженная в роскошное платье, она напевала песенку, крутилась перед зеркалом, радовалась шуму, подаркам и гостям.

— Мама, у нас праздник? — спросила она, с восторгом принимая очередную милую безделушку, которые дарили ей женщины.

— Да, — ответила я, заставив себя улыбнуться. — Праздник.

Она ничего не знала. И не должна была узнать. А я должна была сохранить лицо спокойным и не дать пролиться слезам, хотя бы ради неё. Она ещё слишком маленькая…

Для неё это был праздничный день — когда дом оживает, когда взрослые наряжаются, когда можно бегать и смеяться, не получая замечаний. Я смотрела на неё и ловила себя на том, что хочу запомнить эту её беспечность и смех — на тот случай, если впереди нас ждут тяжёлые испытания…

Служанка помогла мне надеть платье, которое подарил мне Ислам. Я посмотрела на своё отражение в зеркале и не узнала себя.

Оно сидело идеально. Ткань струилась по фигуре, вышивка мягко ловила свет, камни мерцали, подчёркивая каждое движение. Это было платье женщины, которой можно позавидовать. Женщины, у которой, по мнению окружающих, есть всё — богатый и влиятельный муж, дом — полная чаша, чудесные дети.

А я смотрела на себя и чувствовала, как внутри поднимается волна — горячая, солёная, невыносимая.

«Только не плачь, — повторяла я себе. — Только не сегодня. Ислам не простит тебе этих слёз!»

Но глаза всё равно предательски щипало. Горло сжималось из-за подступающих рыданий. Я стояла, вцепившись пальцами в край туалетного столика, и дышала глубоко, пытаясь успокоиться.

Сегодня мне будет очень трудно не заплакать.

Сегодня тысячи глаз будут впиваться в моё лицо, пытаясь понять, что же я на самом деле чувствую. Но я ни за что на свете не должна показать своих истинных чувств.

Я гордо подняла подбородок, выпрямила спину и заставила своё отражение смотреть мне прямо в глаза.

Если этот день нельзя отменить, я должна пережить его достойно. Нельзя позволить себе рассыпаться — хотя бы ради дочери.

Я прикрыла глаза — всего на мгновенье, чтобы не дать слезам пролиться — и память вдруг отбросила меня на несколько лет назад.

Тогда моя мама начала болеть. Сначала её мучала усталость, потом бессонные ночи, затем резкая худоба, которую она пыталась скрыть под просторной одеждой. Когда она обратилась за помощью к врачам, было уже слишком поздно. Лечение было возможно, но стоило таких космических денег, что мне становилось плохо от одной только мысли.

Помощи ждать было неоткуда. Окружающие сочувствовали, но сочувствие не оплачивало счета.

И тогда, в отчаянии, я сделала то, что казалось почти унизительным.

Я обратилась к родственникам отца.

Мы не общались. После его смерти связь оборвалась сама собой — просто потому, что моя мать была «не из их мира». Я, ребёнок того брака, который не одобрили его родители, была для них невидимкой. И уж точно у них не было ровным счётом никаких причин для того, чтобы помогать моей матери. Она была им никто.

Но отчаяние стирает гордость и дарит безумную, глупую надежду.

Я нашла контакты и позвонила. Нервничая и задыхаясь, объясняла, что мне больше не к кому обратиться. Я не ждала чуда. Я даже не ждала ответа — скорее, просто закрывала последнюю дверь, прежде чем остаться в полном одиночестве и отчаянье.

«К тебе заедет Ислам, — сказали мне вдруг. — Он как раз живёт в вашем городе. Он разберётся…».

Я помню тот день до мелочей.

Был ясный полдень. Я стояла у окна, когда во двор въехала чёрная машина и оттуда вышел высокий, статный молодой человек. Он тогда был намного моложе, чем сейчас, но уже настолько же самоуверен. Прямая спина, спокойный, пронзительный взгляд, уверенные движения человека, который привык, что его слушаются. Он говорил мало, по делу и без лишних эмоций. Задавал вопросы. Смотрел на меня внимательно. Слишком…

Он не жалел меня, не выражал безграничное сочувствие. Он просто сразу же сказал, чем конкретно сможет помочь.

— Я всё организую. Отвезу её в Москву, найду лучших врачей. Разумеется, всё оплачу. Я не гарантирую чуда, но я сделаю всё, чтобы её спасти.

У меня подкосились ноги. Я села, потому что после таких слов не могла стоять. Хотела сказать хотя бы слова благодарности, но он остановил меня.

— Это наш долг — помогать членам нашей семьи. Мы всегда так делаем. Без исключений.

Я тогда ещё не знала, кем он станет для меня, кем стану я для него. Я просто смотрела на этого мужчину и понимала, что он — моя последняя надежда.

И он сдержал своё слово.

Он задействовал всё, что у него было: связи огромного клана, деньги, влияние, знакомства с нужными людьми. Благодаря Исламу, я смогла поехать с мамой в Москву и последние её дни всё время держала её за руку.

Он сделал всё, что мог. И даже больше.

Но было уже слишком поздно. Ни деньги, ни связи, ни лучшие специалисты не могли повернуть время вспять. Если бы мы обратились за помощью раньше, ей подарили бы как минимум ещё несколько лет.

В тот день, когда всё закончилось, я сидела у её кровати, а Ислам стоял чуть поодаль, у двери. Я чувствовала его присутствие спиной, кожей, дыханием. Потом он подошёл ближе, положил руку мне на плечо.

— Ты не одна, — сказал он тихо. — Запомни. Наша семья не оставит тебя…

Я знала, что обязана ему слишком многим. Знала — и это знание ложилось на плечи тяжёлым грузом. После того, как мамы не стало, я не могла остаться прежней. Что-то ушло вместе с ней, и на этом месте осталась только боль. Боль и благодарность человеку, который скрасил и облегчил её последние дни.

Он не исчез после похорон. Он приходил — не каждый день, но регулярно. Иногда просто сидел со мной, позволяя мне говорить всё, что на душе, или плакать. Иногда говорил сам — и однажды заговорил со мной о вере. Он сказал, что только вера может стать для меня опорой в этом мире. Опорой и маяком. Что когда у человека отнимают всё, остаётся только то, что внутри.

Он объяснял мне простые вещи. Почему смерть — не конец, а переход. Почему мама не исчезла, а ушла туда, где нет боли. Почему Аллах посылает нам только те испытания, которые мы способны вынести.

Я слушала его, как ребёнок, которому впервые становится не так страшно в темноте.

А ещё он говорил, что моя кровь помнит больше, чем я думаю. Что мой отец, если бы был жив, порадовался бы, увидев меня — не потерянную, не сломанную, а возвращающуюся к себе настоящей.

— Ты нам не чужая, — сказал мне Ислам. — Ты просто слишком долго жила вдали от семьи.

Когда он впервые взял меня за руку, я вздрогнула — не от страха, а от того, насколько это было… правильно. Как будто я всегда шла к этому и просто не знала дороги.

Он сразу же объявил мне, что я стану его женой. Что он возьмёт на себя ответственность за мою жизнь, что я всегда буду под его защитой. Я согласилась — не только из-за любви, но и из-за благодарности и желания наконец перестать быть одной.

Тогда он был другим. Тогда я была другой.

И я ещё не знала, что впереди нас ждут испытания, которые навсегда изменят нас обоих.

Испытания, после которых сказка начнёт превращаться в кошмар

После свадьбы оказалось, что статус «его жены» подразумевает не только защиту, но и то, что моё «я» будет полностью стёрто. Конечно, это подавалось под соусом бесконечной заботы. Например, Ислам всегда говорит:

— Зачем тебе ходить в магазин самой? Водитель привезет всё необходимое!

Мои робкие попытки продолжить обучение в университете пресеклись на корню.

— Диплом? — удивлённо переспросил Ислам. — Зачем жене такого человека, как я, диплом? Тебе всё равно никогда не придется работать. Твоя работа теперь — наш дом.

Я пыталась спорить. Говорила, что мне важно закончить образование, что я мечтала об этом. Но он посмотрел на меня так, будто я была неразумным ребенком, просящим ненужную игрушку.

— На улице опасно. Ты знаешь, сколько у меня врагов? Один твой шаг за ворота без охраны — и ты станешь мишенью. Ты не представляешь, что могут сделать с тобой, чтобы ударить по мне. Ты этого хочешь?

Я замолкала. Мне было страшно стать причиной его беды, и я послушно заперлась в своих четырех стенах. Подруги, которых и раньше было немного, исчезли сами собой. Ислам не запрещал им приходить к нам в гости — но сделал так, чтобы общение со мной стало для них невыносимым. Постоянные допросы охраны на входе, проверка сумок, его тяжелый взгляд... Вскоре мой телефон замолчал окончательно.

Забота превратилась в изоляцию. Роскошный дом — в золотую клетку. Забор становился всё выше, а охрана у ворот — всё более немногословной и угрюмой.

Столкновение с реальностью произошло внезапно и больно. Как-то раз я подошла к его кабинету, чтобы позвать на ужин, и случайно услышала обрывок разговора. Голос Ислама, обычно такой вкрадчивый и мягкий, когда он цитировал мне строки о милосердии, теперь звучал как лязг стали. Он отдавал приказы. Короткие, страшные. В тот вечер я впервые увидела людей, которые приходили к нему не за советом, а за «решением проблем». И в их глазах было не уважение, а страх.

Мой благородный наставник, мой «маяк», оказался главой преступного мира.

Сразу же, как умер его отец, он принял на себя бразды правления «семейным бизнесом» — огромным, пугающим синдикатом, о масштабах которого я могла только догадываться. Его братья стояли за его спиной на полшага позади. Им достались роли «сопутствующих», исполнителей его воли. Ислам же стал солнцем, вокруг которого вращалась их темная вселенная.

Но я уже даже не сопротивлялась. В какой-то момент Исламу удалось убедить меня, что мир снаружи — это хаос, а здесь, за высокими заборами, — единственное место, где я могу быть в безопасности. Я была готова прожить жизнь, не видя ничего, кроме этого сада и роскошных комнат, если бы у меня малыш. Ребёнок стал бы моим смыслом жизни, заполнил бы эту звенящую пустоту.

К тому же, Ислам ясно дал понять, что с нетерпением ждёт, когда у нас родится наследник.

Но месяц шел за месяцем, а заветные полоски на тесте так и не появлялись.

И тогда маска «заботливого мужа» начала трескаться, обнажая под собой нечто уродливое.

Ислам не умел проигрывать. Он был человеком, чье слово было законом для тысячи людей, и не мог принять того, что какая-то природная случайность смеет ему перечить. Его разочарование не было тихим или сочувственным. Оно было ледяным и обвиняющим.

— Ты должна была принести в этот дом жизнь, Мадина, — сказал он однажды, глядя на меня так, будто я была бракованным товаром, за который он переплатил. — Я дал тебе всё! А ты… Ты не можешь дать мне самого малого!

Он начал возить меня по клиникам, как вещь на техосмотр. Процедуры, анализы, бесконечные допросы врачей... Я чувствовала себя не женщиной, а неисправным механизмом. А будущий ребенок был для Ислама не плодом любви, а еще одним активом. Символом его власти. И если я не могу произвести этот актив на свет, я становлюсь для него бесполезной.

Ужины, на которых собиралась вся семья, превратились в изощренную пытку. Старшие родственники Ислама не стеснялись в выражениях.

— Дом без детского смеха — это склеп, Ислам, — бросил как-то его дядя. Его взгляд, тяжелый и пренебрежительный, мазнул по мне, как по пустому месту. — Семья ждет наследника. Люди шепчутся. Говорят, что глава синдиката не может справиться с собственной спальней.

Я видела, как на шее Ислама вздулась вена. Он не защитил меня. Не сказал, что любит меня любой. Вместо этого он сжал вилку так, что побелели костяшки пальцев, и процедил:

— Все будет. В свое время.

Но «время» истекало. Для него каждое такое слово было ударом по его эго и мужественности, по его власти. И каждый этот удар он выплескивал на меня — не криком, а ледяным, убивающим презрением.

Кульминацией этого презрения стал визит в частную клинику к профессору. Ислам не остался в коридоре. Он вошел в кабинет, как хозяин, и сел напротив врача, игнорируя мое присутствие, будто я была неодушевленным предметом.

Я сидела на холодном кресле, чувствуя себя абсолютно обнаженной и беззащитной.

— Слушайте меня внимательно, — голос Ислама был тихим, и от этого более страшным. — Я вложил в эту женщину достаточно. Я обеспечил ей лучшие условия. Почему я не вижу результата?

Профессор, пожилой мужчина, пытался что-то объяснить:

— Ислам Русланович, организм женщины — тонкий инструмент. Постоянный стресс, психологическое давление... Вашей супруге нужно расслабиться, возможно, сменить обстановку...

Ислам резко встал, и стул с грохотом отлетел к стене. Он подошел ко мне, схватил за подбородок и заставил посмотреть ему в глаза. Его пальцы впились в мою кожу так, что я едва не вскрикнула.

— Ты слышала? — прошипел он мне в лицо, а затем повернулся к врачу. — Сменить обстановку? Она живет как королева! Если этот «инструмент» не работает, значит, он сломан. Скажи мне прямо, доктор: она способна родить мне сына, или мне пора искать ту, которая справится со своей единственной задачей?

Когда на свет наконец появилась Амина, я получила небольшую передышку.

Ислам заметно смягчился. Он подарил мне кольцо, которое стоило целое состояние, а в его глазах появилось нечто похожее на тепло.

— Она чудесная, — сказал он однажды, возвращая мне спящую Амину. — Но дому нужен наследник, который однажды примет все мои дела. Не затягивай с этим.

Амине не исполнилось и трёх месяцев, когда Ислам решил, что я достаточно восстановилась. Мое тело снова стало объектом планирования, графиков и медицинских манипуляций.

Первый выкидыш случился на восьмой неделе. Второй раз всё закончилось на третьем месяце.

— Опять? — только и сказал тогда мой муж. — Что с тобой не так? Врачи говорят, ты здорова. Может, ты просто не хочешь этого ребенка? Может, ты делаешь это специально, чтобы досадить мне?

Третий выкидыш превратил мою жизнь в руины. После него Ислам перестал притворяться человеком. Его ярость больше не знала границ.

— Моя мать родила пятерых сыновей! — кричал он, и в этот раз его рука не просто сжала мой подбородок — он толкнул меня на кровать. — Жены моих братьев рожают каждый год! Только ты… Ты — мое наказание!

Я поняла, что он не остановится. Он будет мучить мое тело и душу, пока не получит наследника или пока я не умру.

Очередную беременность я не ходила — я её вымаливала. Каждый день был как хождение по тонкому льду. Я почти не дышала, не двигалась, я превратилась в живой инкубатор, покорно принимающий любые лекарства и бесконечные уколы.

Мне сразу же сделали генетический тест, который подтвердил, что у нас снова будет дочка. Ислам не поверил ему, как не поверил ни одному из последующих УЗИ.

Но чуда, о котором он просил, так и не произошло. Мой приговор был подписан.

Тогда, перед свадьбой, я еще и не помышляла о побеге. У меня не было на это сил, не было плана, и, самое главное — внутри меня выгорело всё, что могло бы питать решимость. Глядя на себя в зеркало, я видела покорную, забитую женщину — потухший взгляд, бледные губы. Ислам победил: он внушил мне, что за пределами этого дома я — ничто, а здесь я хотя бы «мать его детей». Пусть и не тех, которых он ждал.

Я послушно надела платье, которое подарил мне Ислам — роскошное, но закрытое до самого подбородка. Интересно, каким же будет платье невесты, если меня нарядили в такое? Моей задачей сегодня было стать фоном, на котором Хадижа — так звали теперь его невесту — будет сиять ещё ярче.

Выезд в ресторан напоминал парад. Десятки черных внедорожников, рев моторов, сигналы, от которых закладывало уши. Ислам ехал в первой машине с Хадижей. Я — в третьей, вместе с няней и дочерьми.

Это была не просто свадьба — это была демонстрация силы, триумф власти Ислама над городом. Вся «элита» и «сливки общества» пришли засвидетельствовать почтение королю преступного мира.

Внутри зал ослеплял. Византийская роскошь здесь смешалась с современным китчем: огромные хрустальные люстры весом в тонну каждая дрожали от басов музыки, столы ломились от деликатесов. Стены были задрапированы тяжелым шелком, а на подиуме, утопая в белых лилиях и розах, восседал Ислам со своей новой женой.

Я вошла в зал, опустив голову, стараясь не смотреть по сторонам — взгляды сотни людей кололи меня, как иглы. Сочувственные, а порой и злорадные взгляды жгли мне кожу.

Мое место было не за главным столом, а в стороне, где меня почти не было видно.

Мои же глаза, вопреки воле, постоянно возвращались к ней. К Хадиже. Она была не просто красива — она была ослепительна своей яркой, хищной красотой. В ней не было ни следа той робости, которую я чувствовала в свой свадебный день. Она не опускала взгляд перед Исламом. Напротив, смотрела на него с искоркой вызова в глазах. Она была похожа на молодую породистую кобылицу, которая знает свою цену и гордится тем, в чьи руки она попала. Её губы, подкрашенные помадой, часто изгибались в полуулыбке. Это была улыбка победительницы.

Я пыталась представить нашу жизнь в одном доме. В идеальном мире мы могли бы стать почти сестрами. Я бы учила её порядкам в доме, помогала бы советом, но будет ли она почтительна ко мне? Станем ли делиться горестями, которые неизбежны в браке с таким человеком, как Ислам? Как она будет вести себя с моими девочками?

В какой-то момент Хадижа перевела взгляд на мой стол. Наши глаза встретились всего на секунду, и мне показалось, что в её взгляде промелькнуло что-то похожее на любопытство, смешанное с пренебрежением.

— Она так молода, — прошептала сидевшая рядом со мной тетка Ислама, заметив мой взгляд. — Но кровь у неё горячая. Тебе, Мадина, придется набраться терпения.

— Пора, — раздался над моим ухом голос брата Ислама. Его рука легла мне на плечо.

Самый тяжелый момент для меня настал — обряд, когда первая жена должна была поприветствовать вторую. Это должен был быть публичный акт моего смирения.

Когда меня подвели к подиуму, где сидели «молодые», музыка стихла. Хадижа сидела, выпрямив спину, и на её пухлых губах играла торжествующая улыбка.

Я подошла к ней, поприветствовала — но мой голос был едва слышен. Мои руки дрожали, когда я протянула ей подарок — тяжелый золотой браслет.

Я сделала то, чего хотел мой муж — склонила голову перед той, кто заняла моё место в его постели и в его сердце. И, чтобы прилюдно подтвердить свое согласие, я должна была исполнить танец. Танец признания. Танец капитуляции.

Музыка изменилась. Грохот барабанов стих, уступая место тягучей, плачущей мелодии. Сотни глаз устремились в мою сторону.

Мои ноги казались чужими, налитыми свинцом. Но я всё равно вышла в центр круга — огромное пространство, залитое светом прожекторов.

Это был медленный танец, где руки должны были двигаться плавно, как крылья подбитой птицы. Мой взгляд должен был быть прикован к полу — знак высшего смирения.

Я плыла по кругу, чувствуя на себе взгляд Ислама. Он не смотрел на Хадижу. Он смотрел на меня. Это был его личный момент истины. Он сокрушил меня окончательно. Он заставил женщину, которую когда-то называл своей душой, танцевать на свадьбе соперницы.

Когда музыка достигла пика, я должна была подойти к подиуму и склониться в глубоком поклоне перед Хадижей и Исламом. Это был финал. Момент, когда толпа обычно взрывается аплодисментами, одобряя мудрость и выдержку старшей жены.

Моё дыхание было рваным, сердце билось где-то в горле, выталкивая наружу горький ком обиды, который я так старательно глотала.

— Я принимаю тебя в этот дом, Хадижа, — прошептала я. — Будь верной женой нашему мужу.

Хадижа милостиво кивнула. Ислам бросил на середину круга пачку денег, и банкноты закружились в воздухе.

Зал взорвался криками и аплодисментами, празднуя триумф своего вожака. Едва удерживаясь на ногах, я побрела обратно в свой угол. Я сделала то, что должна, и верила, что эта жертва купит мне мир.

Но, проходя мимо братьев Ислама, я услышала короткий смешок:

— Видал? Совсем обмякла. Как тряпка. Ислам прав, такая в доме надолго не задержится. Как только Хадижа родит, эту отправим в горный аул, к дальним родственникам. Без детей. Зачем ей дети, если она не смогла родить наследника?

Праздник отгремел, оставив после себя привкус горечи. В стенах дома остались только мы: глава семьи, его новая королева и я — тень, которой позволили остаться в углу.

Я мечтала только об одном — доползти до детской, прижаться к теплому боку Амины и забыться сном без сновидений. Но едва я коснулась перил лестницы, ледяной голос Ислама остановил меня:

— Хадиже нужна помощь. Зайди к ней.

Когда я вошла в спальню — ту самую, где когда-то я сама в страхе и надежде ждала его, — Хадижа уже стояла посреди комнаты. В тусклом свете ночников она казалась нереальной красавицей, сошедшей с полотен о восточных пленницах.

Но в её гордой позе не было ничего от пленницы.

— Помоги мне, — бросила она, не оборачиваясь. — Это платье весит целую тонну! У меня уже сводит плечи.

Я замерла у порога. Мои руки непроизвольно сжались в кулаки, прячась в складках ткани.

— Я сейчас позову Зарему или ещё кого-то из служанок, — тихо ответила я. — Они привыкли помогать с такими нарядами. Они сделают всё быстрее.

Хадижа медленно повернулась. Её взгляд, дерзкий и изучающий, прошелся по мне сверху вниз, задержался на моем лице, осунувшемся от усталости и горя. На её губах заиграла высокомерная улыбка.

— Зачем мне служанки, если есть ты? — произнесла она. — Служанки — это чужие люди. А ты ведь мне теперь не чужая, верно? Ислам сказал, что ты будешь моей опорой. Моей «старшей сестрой». Вот и начни исполнять свои обязанности!

Слово «обязанности» из её уст прозвучало как приговор, как хлёсткий удар плетью по открытой ране. Это был вызов. Акт установления иерархии. Она хотела, чтобы я, первая жена, признанная женщина этого дома, ей прислуживала.

Я подошла, чувствуя, как внутри всё каменеет.

— Не стой как истукан, расстегивай, — скомандовала она, снова отворачиваясь к зеркалу и подставляя мне спину. — Ислам скоро придет, я не хочу встречать его в этом панцире.

Мои пальцы, холодные и дрожащие, коснулись первого ряда крошечных жемчужных пуговиц.

— Ты должна быть мне благодарна, Мадина, — протянула она, и я увидела в отражении, как она довольно зажмурилась, когда корсет наконец ослаб. — Теперь тебе не придется мучиться, пытаясь угодить мужу. Я возьму это на себя. Ислам сказал, что ты... устала. Что тебе не хватает легкости.

Я молчала. Слова застревали в горле горьким комом. Мне хотелось спросить, знает ли она, скольких детей я не смогла родить, сколько слез впитала моя подушка, но я лишь продолжала механически расправляться с застежками.

— Какие у тебя холодные руки… — снова начала говорить Хадижа. — Они дрожат. Ты боишься меня? Или его?

Я продолжала молчать, сосредоточившись на бесконечном ряде жемчужных пуговиц. Каждый новый миллиметр освобожденной ткани открывал её безупречную кожу.

— Почему ты молчишь? — когда платье наконец соскользнуло с её плеч, Хадижа резко обернулась. — Ты что, думала, что будешь здесь единственной?

— Я желаю вам счастья, Хадижа, — мой голос прозвучал глухо. — И я надеюсь, что ты будешь добра к моим дочерям. Это всё, о чем я прошу.

Она рассмеялась, но в этом смехе не было тепла.

— Дети... — она махнула рукой. — Не переживай, если они не будут путаться под ногами и мешать, я их не замечу.

Платье опало к её ногам.

— Ты думаешь, я согласна делиться? — её голос упал до ядовитого шепота, от которого по моей спине пробежал озноб. — Я не буду «второй». Я не собираюсь делить своего любимого! В тот самый день, когда крик моего сына огласит этот дом, для тебя здесь не останется места. Я найду способ избавиться от тебя! А пока — подними платье. Оно слишком дорогое, чтобы валяться на полу.

Я смотрела в её глаза и видела в них теперь не просто капризную девчонку, а безжалостного врага. Прекрасная, юная и совершенно беспощадная. Мои надежды на «почтительность» и «сестринство» рассыпались в прах.

Я медленно наклонилась и подняла тяжелый подол. В этот момент я окончательно поняла: она не будет добра и к моим детям. Они для неё — препятствие, живое напоминание о том, что до неё здесь была другая.

— Уходи, — бросила она. — И не забудь про завтрак. Привыкай подчиняться той, кто скоро станет здесь единственной хозяйкой.

Я вылетела из её спальни, не чувствуя под собой ног. Ярость вдруг вспыхнула ослепительным, обжигающим пламенем.

Я сбежала по лестнице вниз, толкнула тяжелые дубовые двери кабинета с такой силой, что они с грохотом ударились о стены. Ислам сидел за своим массивным столом, окутанный сизым дымом дорогой сигары. Он посмотрел на меня с тем ледяным спокойствием, которое всегда заставляло меня сжиматься. Но не сегодня.

— Ты забыла, как входят в эту комнату, Мадина? — процедил он.

— Я забыла, как быть твоей половой тряпкой, Ислам! — я шагнула к столу, уперлась в него ладонями и посмотрела ему прямо в глаза. — Ты привел в этот дом не жену. Ты привел гадюку, которая в первую же ночь пообещала вышвырнуть меня и моих детей на улицу!

Ислам медленно выпустил струю дыма. Его взгляд стал еще холоднее.

— Хадижа слишком молода... Ей нужно время, чтобы привыкнуть к тебе...

— Почему ты позволяешь этой девчонке унижать мать твоих детей? Где твоя защита, которую ты обещал мне?

Я видела, как желваки заходили на его лице. Он не привык, чтобы с ним говорили в таком тоне. Никто не смел.

— Я смирилась со второй женой. Я станцевала этот проклятый танец, выставив себя на посмешище перед всем городом. И если ты сейчас не поставишь её на место, я сама превращу её жизнь в такой ад, что она сбежит отсюда быстрее, чем догорит твоя сигара!

Ислам резко встал. Он обогнул стол и в два шага оказался рядом, нависая надо мной своей огромной, пугающей тенью. Он схватил меня за плечи, и его пальцы впились в плоть так, что я поняла — завтра там будут синяки.

— Не забывай, кто я такой. Одно моё слово — и ты окажешься в таком месте, где никто и никогда не услышит твоих криков.

— Тогда скажи это слово прямо сейчас, — выдохнула я. — Убей меня или выгони. Но не смей думать, что я буду молчать!

Мы стояли так несколько секунд — два злейших врага, скованных узами брака. Я чувствовала, как от него исходит волна ярости, готовая раздавить меня.

Но внезапно он разжал руки. На его губах появилась странная, жестокая ухмылка.

— Хорошо, я поговорю с Хадижей, — он вернулся к столу и погасил сигару в пепельнице. — Но запомни: еще раз ты начнешь качать права... Это моё последнее предупреждение!

Я вышла из кабинета, шатаясь, как от удара. Я защитила своё оскорблённое достоинство, но цена этой победы оказалась выше, чем я могла себе представить. Я объявила войну в доме, где у меня не было союзников.

Жизнь под одной крышей с Хадижей была похожа на изощрённую психологическую пытку. Разговор с Исламом подействовал на неё лишь отчасти: она перестала открыто хамить мне, но её присутствие в доме сделало мою жизнь невыносимой. Она не упускала ни одной возможности меня задеть.

Ислама почти никогда не было дома. Он был поглощен делами своего синдиката: бесконечные встречи, звонки, контроль финансовых потоков — город требовал от него железной хватки и постоянного присутствия. А когда он возвращался, смертельно усталый, то закрывался в кабинете или исчезал в спальне Хадижи. Я видела его только мельком, как тень, которая когда-то была моим мужем.

Как-то поздно вечером я осмелилась зайти к нему в кабинет. Он выглядел уставшим, но его взгляд при виде меня мгновенно стал настороженным.

— Опять жалобы? Избавь меня от них! У меня голова идет кругом от проблем!

— Это не жалоба, Ислам. Это напоминание, — я застыла у порога, опустив глаза. — Ты — человек, который уважаешь традиции и законы. Но закон говорит прямо: если у мужчины две жены, он обязан обеспечить им равные условия. И главное из них — отдельное жильё.

— Ты хочешь, чтобы я купил тебе другой дом? — он прищурился.

— Я хочу, чтобы мы не делили один… Хадижа не хочет меня видеть, а я не желаю быть свидетелем твоего нового счастья. Раздели нас, Ислам. Это твой долг как мужчины и как мужа.

— Ты хоть представляешь, сколько у меня сейчас забот? — наконец произнес он после долгого молчания. — Ты хочешь, чтобы я занимался переездами? Тратил время, бегая между двумя домами? Мне удобно, когда все мои жены и дети живут в одном месте. Под моим присмотром. Я не собираюсь распылять охрану и свои силы только потому, что вы не можете поделить кухню!

— Это не про кухню, Ислам!

— Достаточно! — он раздражённо повысил голос. — Вы обе останетесь здесь! Ты хочешь дом? Ты его имеешь. Это мой дом. И здесь всё будет так, как удобно мне!

— Она совсем не понимает, куда попала, Ислам, — тихо произнесла я, с сожалением качая головой. — Ты взял в жены девчонку, которая думает, что статус твоей жены — это бриллианты и капризы. Она не знает, как должна вести себя достойная женщина в нашем мире…

Ислам уставился на меня. Он знал, что я права, но не желал признавать этого.

Он сам всё чаще сталкивался с хаосом, который создавала Хадижа. Её дерзость, которая поначалу, возможно, показалась Исламу очаровательной, теперь всё чаще перерастала в откровенную капризность. Она могла закатить скандал прислуге из-за мелочи или громко спорить с охраной прямо при гостях. Я видела, как Ислам всё чаще морщился при звуке её голоса. Ему, привыкшему к абсолютному подчинению и тишине, эта взбалмошная девчонка начинала мешать.

Но он не мог выплеснуть это на Хадижу. В его глазах она теперь была «священным сосудом», который должен принести ему сына. Его раздражение на неё не имело выхода — поэтому оно выплеснулась на меня.

— А ты? Ты здесь для чего? — он вдруг сорвался на крик. — Чтобы стоять в углу и считать её ошибки?

Он ударил кулаком по столу, так что ваза на нем жалобно звякнула.

— Это твоя вина, Мадина! Ты обязана взять эту девчонку под свое крыло. Обязана научить её всему! Это твой долг! Учить её, как молчать, как подавать еду, как вести себя перед моими братьями! Приучи её к нашим порядкам, или я клянусь — я выжгу это высокомерие из вас обеих!

Я смотрела на него, не веря. Он хотел сделать меня нянькой для своей любовницы? Хотел, чтобы я, которую он унизил и отодвинул на второй план, теперь ковала для него «идеальную жену»?

— Нет, Ислам. Я не обязана…

— Что ты сказала?

— Я сказала «нет», — я сделала шаг вперед, не отводя взгляда. — Моя обязанность — растить и воспитывать наших детей. Вот их я и буду учить. А твоя Хадижа… она взрослая женщина, которуюты выбрал. Если она не понимает, что значит быть женой такого человека, как ты — это твоя проблема и твоя расплата за твой выбор. Воспитывай её сам, если сможешь.

Ислам замахнулся, и я на секунду зажмурилась, ожидая удара.

— Пошла вон, — прошипел он, опуская руку. — Уйди с моих глаз!

Я вышла в коридор. На кухне Хадижа кричала на повара, размахивая руками, а её шелковый халат был распахнут слишком вызывающе для дома, где полно охраны. В ней не было ни капли благородства и тишины. Она была как яркая, дешевая обертка, внутри которой скрывалась лишь пустота и базарная злость.

Ислам же остался сидеть в кабинете, сжимая кулаки. В его глазах читалось не просто раздражение — это было разочарование охотника, который поймал красивую птицу, а она оказалась крикливой вороной.

Я закрыла за собой дверь детской, и грохот собственного сердца в ушах наконец начал стихать. Амина сидела на своей кроватке, обхватив коленки руками, и её большие, не по-детски серьезные глаза светились в полумраке.

— Мама, — прошептала она, когда я подошла и опустилась на край её кровати. — Почему та женщина всё время кричит? И почему она никуда не уходит…?

Я тяжело вздохнула. Как объяснить ребенку то, что я сама не могла принять?

— Амина, послушай... — я подбирала слова. — У твоего отца теперь есть еще одна жена. Так бывает. Наша вера и традиции позволяют мужчине иметь больше одной жены, если он может о них позаботиться...

Амина нахмурилась. Её маленькое личико исказилось от напряжения, будто она пыталась решить сложнейшую задачу.

— Но она злая, мама. Она смотрит на меня так, будто я буду ей мешать. И на тебя она смотрит так злобно...

— Ей нужно привыкнуть… Нам всем нужно привыкнуть друг к другу.

Амина замолчала на минуту, задумалась.

— Мама... а у моего мужа тоже будет две жены? — спросила она вдруг.

— Если он захочет, и, если он будет достойным человеком... — начала я, но она меня резко перебила.

— Тогда я вообще никогда не выйду замуж!

Я смотрела на свою дочь и видела в ней себя — ту, какой я была до того, как этот мужчина выпил из меня всю волю. И вместе с болью пришло леденящее осознание: какой пример я ей подаю?

Чему я научу своих дочерей? Что быть женщиной — значит терпеть унижения с улыбкой на лице? Что наше достоинство — это разменная монета для комфорта мужа? Что мы — тени, чья единственная задача — не отсвечивать, пока «король» выбирает себе новую фаворитку?

В ту ночь, когда Амина уснула, я долго смотрела в окно на огни города. Я больше не думала о том, как договориться с Исламом или как поладить с Хадижей. Я думала о том, что через пятнадцать лет на моем месте может оказаться Амина. И эта мысль по-настоящему меня ужасала.

На следующее утро я не принесла ей завтрак в постель. Я накрыла стол в большой столовой, как и полагалось по правилам, которые Ислам так любил. Когда Хадижа спустилась, заспанная и разъяренная, она обнаружила меня во главе стола.

— Почему ты не принесла поднос наверх?! — выкрикнула она, даже не удосужившись поздороваться. Её голос эхом разнесся по холлу, где в этот момент находились охранники и помощники Ислама.

Я подняла на неё взгляд, сохраняя на лице маску ледяного спокойствия.

— Хадижа, в этом доме завтракают только в столовой. Ты ведь хочешь научиться быть достойной женой, разве нет? Присаживайся рядом.

— Я уже достойная жена! — заявила она и горделиво вскинула подбородок. Однако, всё-таки послушалась меня и села за стол — видимо, тоже чувствовала всё нарастающее недовольство Ислама.

Весь завтрак я вела себя как идеальная «старшая сестра»: я поправляла её, если она слишком громко звенела посудой или приборами, сделала ей серьёзное внушение по поводу слишком открытого выреза халата, и всё это — нежным, почти елейным голосом.

— Ты слишком много на себя берешь, — прошипела она, теряя терпение из-за моих замечаний.

— Я забочусь о тебе, — я покачала головой. — Кажется, ты до сих пор так и не поняла, в какой дом попала. Здесь уважают и чтут традиции, здесь есть свои правила и я, как старшая жена, обязана их тебе привить…

— Плевала я на ваши дурацкие правила! — Хадижа вышла из себя. — И традиции! Я буду делать только то, что хочу! И первое, чего я хочу, это чтобы выгнали тебя вон!

Высказав мне всё это, она демонстративно схватила тарелку и ударила ею об стол. Осколки полетели в разные стороны — я едва успела прикрыть лицо.

После чего Хадижа убежала наверх, крикнув охранникам, чтобы ей подготовили машину — ей захотелось шопингом поднять себе настроение, упавшее из-за меня.

Когда вечером Ислам, уставший после тяжелых переговоров, вошел в дом, он обнаружил там настоящий бедлам. Хадижа вылетела к нему в холл, размахивая пакетами из магазинов, требуя немедленно оценить её покупки. В этот момент Ислам пытался поговорить по телефону с кем-то важным.

— Ислам, посмотри! — кричала Хадижа, перекрывая его разговор. — Я купила эти туфли, они такие...

— Замолчи! — рявкнул Ислам, сбрасывая вызов. Его лицо потемнело от гнева. — Ты не видишь, что я занят? Что за базар ты здесь устроила?

Хадижа замерла, её нижняя губа задрожала. Она привыкла, что её беременность — это индульгенция на любое поведение, и не ожидала, что терпение у её супруга закончится так быстро.

— Но я... я просто хотела... — прошептала она, готовая разрыдаться.

— Марш в свою комнату! — крикнул Ислам. — Живо!

Он перевел взгляд на меня. В его глазах я увидела немую просьбу навести порядок, вернуть в дом ту тишину, которую я обеспечивала ему годами. Но я лишь глубоко вздохнула и подошла ближе, склонив перед ним голову.

— Почему ты не присмотрела за ней? — раздражённо спросил он. — Почему не объяснила, как следует вести себя…

— Я стараюсь, Ислам! Но она не слушает меня… Что мне остаётся делать?

В ту ночь из их спальни на весь дом разносились звуки скандала. Хадижа плакала, обвиняя его в черствости, а Ислам, который больше всего на свете ненавидел женские истерики, орал на неё ещё громче, вынуждая её плакать ещё сильней.

Но первое серьезное столкновение произошло, когда к Исламу приехали его старшие родственники — люди старой закалки, для которых женщина в доме — это прежде всего прислуга.

Я взялась за приготовление сложного традиционного блюда, которое так любил дядя Ислама.

— Хадижа, дорогая, — окликнула я её, когда она проносилась мимо, благоухая духами и сверкая новым браслетом. — Ислам просил, чтобы именно ты подала на стол старшим. Просто вынеси поднос и молча склони голову. Это же так просто, верно?

Она фыркнула, но в присутствии Ислама, который как раз зашел в холл, не посмела отказать.

Когда пришло время, я подала ей тяжелый медный поднос. Хадижа, решив блеснуть своим «обаянием», не просто подала еду, а начала кокетливо рассказывать, как тяжело ей далось «стоять целый у плиты».

Я видела, как помрачнел дядя. Видела, как Ислам сжал челюсти так, что зубы скрипнули. Молодая жена не должна хвастаться своей усталостью перед старшими мужчинами — она служит им молча.

— Ты даже не научила её закрывать рот, Мадина? — бросил мне Ислам позже, когда гости ушли, а Хадижа, не поняв своей ошибки, возмущалась, что «старики даже спасибо не сказали».

Пришлось Исламу объяснять всё ей самому… К концу его монолога Хадижа не выдержала. Она поняла, что её «блестящая жизнь» превращается в череду мелких унижений и скандалов с Исламом. И в её представлении виновата во всём была только я.

Вечером, когда я проходила мимо их спальни, я услышала её истерические крики.

— Она ненавидит меня! — рыдала Хадижа. — Эта твоя Мадина… она ведьма! Она специально всё подстраивает! Она хочет сжить меня со свету, хочет, чтобы я потеряла ребенка! Я боюсь есть то, что она готовит! Я боюсь за нашего сына! Она смотрит на меня так, будто желает мне смерти! Она подставляет меня перед твоими родственниками, шепчет гадости за моей спиной! Ислам, ты должен её выгнать! Прямо сейчас! Либо я, либо она!

Ислам рявкнул на неё и вышел в коридор — взъерошенный, с красными от злости глазами. Он увидел меня, застывшую от неожиданности его появления.

— Ты всё слышала? — прорычал он. — Она утверждает, что ты хочешь её смерти.

— Ты же сам видишь, в каком она состоянии, — прошептала я. — Беременность туманит ей разум. Я лишь пытаюсь сохранить хоть какой-то порядок в твоем доме, пока она только кричит на прислугу…

Я видела, как в нем прямо сейчас борется остатки привязанности к Хадиже и растущее отвращение к её истеричности. На этом фоне моя сдержанность и спокойствие было для него как глоток свежего воздуха.

— Иди к себе, Мадина, — глухо сказал он. — Я сам с этим разберусь.

Но я знала — он не «разберется». Он просто еще на один шаг приблизился к тому, чтобы признать свой второй брак чудовищной ошибкой…

Но, в тот момент, когда мне уже начало казаться, что я смогу выйти победительницей из этой игры, произошло самое страшное.

В ту ночь сон не шел ко мне. Амина спала рядом и тоже беспрестанно ворочалась, и я вдруг заметила, что дыхание у неё стало тяжелым и прерывистым. Коснулась её лба и почувствовала, что она стала горячей, как раскаленный уголь.

— Мама, мне холодно… — прошептала она в бреду, хотя кожа её буквально пылала.

Я попыталась дать ей жаропонижающий сироп, но её зубы были плотно сжаты в лихорадочном спазме. Мне пришлось почти насильно разжать ей рот, но половина розовой жидкости всё равно вылилась на простыню. Я смачивала полотенце и обтирала её, шептала молитвы, но жар не спадал. Дыхание становилось всё более свистящим, прерывистым. Я чувствовала, как внутри меня разрастается ледяной ком паники — дело было серьезное, слишком серьезное для домашних средств.

— Нужно к врачу, — прошептала я, лихорадочно соображая, где мой телефон.

И в тот момент, когда я в очередной раз прикладывала влажное полотенце к её виску, ночную тишину разорвал крик из спальни Хадижи. Это был вопль животного ужаса, от которого волосы на затылке зашевелились.

Амина вздрогнула и заплакала, еще сильнее вжимаясь в меня.

— Тише, родная, тише, я здесь, — прошептала я.

В коридоре послышался топот тяжелых ботинок, хлопанье дверей и резкий, надрывный голос Ислама.

— Живо! Машину ко входу!

Суета в доме нарастала. Я слышала, как по лестнице бегают люди, как грохочут рации охраны.

Накинула халат и выскочила в коридор. Свет в холле горел ослепительно ярко, резал глаза. Дверь в спальню Хадижи была распахнута настежь.

Из комнаты выбежала испуганная служанка с окровавленной простыней. Следом Ислам вынес на руках Хадижу. Она была смертельно бледной, её голова безвольно откинулась назад, а на подоле белоснежной ночной сорочки расплывалось огромное, жуткое алое пятно.

— Машину! Быстрее! — орал Ислам, и его лицо было перекошено от страха.

Не за жену боялся. Он боялся потерять наследника.

Проходя мимо, он посмотрел на меня, и в его взгляде была такая концентрированная ненависть, что я невольно отшатнулась. Это был взгляд человека, который уже нашел виноватого.

Но я всё равно преградила ему путь.

— Амина заболела, — поспешила я сообщить. — У неё страшный жар! Вызови врача, скажи охране, чтобы привезли доктора!

— У Хадижи кровотечение. И ребенок… мой сын… — его голос сорвался на рычание. — Она говорила, что ты желала ей смерти!

— У твоей дочери жар! — перебила я его. — Мне нет дела до твоей Хадижи, когда мой ребенок в таком состоянии!

— Если она потеряет ребенка, — процедил он сквозь зубы, — если я узнаю, что это твоих рук дело… Клянусь, я забуду, что ты мать моих детей. Уйди с дороги, — прохрипел он, толкая меня плечом так, что я едва удержалась на ногах.

— Ислам, услышь меня! — я преградила ему путь снова. — Пошли одну машину за врачом, у тебя их десять во дворе!

Его рука взметнулась молниеносно. Удар пришелся мне в голову, удар такой силы, что я отлетела к стене, больно ударившись затылком о край резного зеркала. В глазах потемнело, вспыхнули тысячи ослепительных искр, а во рту мгновенно разлился солоноватый, металлический вкус крови.

Я сползла по стене на пол, прижимая ладонь к пульсирующей щеке. Входная дверь захлопнулась. Рев машин стих, унося его прочь.

Я сидела на холодном мраморе, глядя на свои дрожащие пальцы, испачканные моей же кровью. Боль от удара была острой, но она была ничем по сравнению с тем, что произошло внутри. Последняя нить, связывавшая меня с этим человеком, с этой жизнью, с этим домом, оборвалась. Женщина, которая любила его и которая терпела его холод — исчезла.

Осталась только мать.

Я поднялась, пошатываясь. Голова кружилась, челюсть нещадно ныла, но я не проронила ни слезинки. Мои глаза были сухими и жгучими.

В холле остались двое охранников. Один из них, молодой парень, которого Ислам взял недавно, неловко крутил в руках мобильный телефон.

Я бросилась к нему и прежде чем он успел сообразить, что происходит, я мертвой хваткой вцепилась в его руку и рванула телефон на себя. Дрожащими руками набрала номер скорой помощи.

— Заявка принята, ожидайте, — холодно ответил голос диспетчера.

Я отбросила телефон на диван и, не глядя на онемевших охранников, поспешила назад в комнату, где металась в бреду Амина. Она была в полузабытьи.

— Потерпи, маленькая моя, — я снова и снова прикладывала холодный компресс к её лбу. — Помощь едет. Мама здесь. Мама тебя не бросит.

Через пятнадцать минут во дворе взвыла сирена. Охранники внизу что-то кричали, пытались не пускать врачей, требуя распоряжения «главного». Я выскочила на балкон второго этажа, нависающий над холлом.

— Пропустите их! — мой голос сорвался на крик. — Впустите их немедленно!

Они расступились. Я увидела людей в белых халатах, вбегающих в дом с оранжевыми чемоданами.

— Мамочка, что у вас с лицом? — врач ужаснулась, увидев мой быстро напухающий синяк и разбитую губу.

— Упала, — коротко бросила я, отворачиваясь. — Займитесь, пожалуйста, ребенком…

— Коли литическую смесь, — быстро скомандовала врач медбрату, после короткого осмотра. — Мы забираем её. А вы собирайтесь, поедете с нами.

Мои руки дрожали так, что я едва могла расстегнуть молнию на дорожной сумке. Я кидала туда всё, что попадалось под руку, потому что никак не могла сообразить, что именно понадобится нам в первую очередь. Малышка Сафия проснулась от шума и теперь сидела в своей кроватке, хлопая глазами и собираясь заплакать. Я подхватила её на руки, прижала к груди.

— А эту куда? — врач удивленно подняла брови. — Мы в инфекционное отделение едем, там с грудными нельзя, если они здоровы.

— Мне не с кем её оставить, — мой голос сорвался, но я тут же взяла себя в руки. — В этом доме никого нет, муж в больнице с другой... с родственницей. К тому же... — я коснулась лба младшей, хотя он был прохладным. — К тому же, она, кажется, тоже начинает заболевать. Смотрите, какая она вялая. Она уже начинает гореть. Я не могу оставить её здесь одну.

Я лгала, не моргнув глазом, потому что знала: если я оставлю младшую здесь, Ислам использует её как заложницу. Он заберет её, чтобы заставить меня вернуться. Я не могла этого допустить.

— Ладно, пишите в карте, что у обоих симптомы. Грузите сумки в машину, поехали!

Мы почти бежали по коридору. Охранники внизу стояли как истуканы, не зная, что им делать в отсутствие хозяина.

Я запрыгнула в машину скорой помощи, втиснувшись между носилками с Аминой и сиденьем, крепко прижимая к себе младшую. Двери захлопнулись с тяжелым металлическим звуком.

Взревела сирена. Когда машина рванула с места, я прильнула к маленькому окошку. Наш огромный, залитый огнями особняк медленно исчезал в темноте.

Температуру удалось сбить, и теперь, когда Амина спала, её дыхание наконец стало ровным и глубоким. Младшая посапывала рядом в казенной люльке.

Зато меня внезапна накрыла сильная боль. Она была не просто пульсирующей — она ослепляла. Левая сторона лица превратилась в кусок раскаленного свинца.

Я подошла к мутному зеркалу над раковиной в палате и вскрикнула, тут же зажав рот рукой. Левый глаз полностью заплыл и превратился в багровую щель, щека раздулась, а губа лопнула. Но хуже всего было то, что я не могла до конца сомкнуть челюсть.

Пожилой хирург долго вглядывался в серые ренгеновские снимки, хмурясь и потирая переносицу.

— Ну что ж, Мадина... — он вздохнул, опуская снимок. — Удар был профессиональный. Точный. У вас трещина в скуловой кости. Еще пара миллиметров, и последствия могли быть плачевными.

Он замолчал, ожидая, что я скажу. Ожидая, что я назову имя...

— Я упала... на лестнице, — мой голос прозвучал глухо и надтреснуто. Из-за боли я едва могла шевелить губами.

— Лестницы не бьют кулаками, — отрезал он. — Вам придется носить фиксирующую повязку минимум три недели. Никакой твердой пищи. И, Мадина... — он посмотрел мне прямо в глаза, — если вы вернетесь туда, где «падают» с таких лестниц, в следующий раз рентген вам уже не понадобится.

Я вернулась в палату и села на край кровати. Я знала: если Хадижа потеряет ребенка, Ислам не будет разбираться в медицинских причинах. Он вспомнит наши ссоры и её жалобы на то, что я «хочу её сжить со свету»... Тогда мне не сносить головы.

Внезапно дверь палаты открылась. На пороге стоял человек в серой куртке, под которой виднелась форма.

— Мадина... — он заглянул в свои записи. — Я — лейтенант Ахмедов. Мне поступил сигнал о тяжелой травме.

— Я уже всё сказала доктору... Я упала, — прошептала я, почти не разжимая губ.

Лейтенант подошел ближе и сел на стул. Он смотрел на меня не с подозрением, а с какой-то усталой, привычной грустью.

— Послушайте, Мадина. Я не первый день живу на свете... Я видел сотни женщин, которые «падали с лестниц», «ударялись о косяки» и «спотыкались о ковры». Я всё понимаю. Но если вы сейчас промолчите, я не смогу вам помочь.

— Не надо ничего делать, — выдохнула я. — Пожалуйста. У меня дети... мне просто нужно вылечиться и уйти!

— Я знаю, чья вы жена, — произнес он вполголоса. — И я здесь, чтобы сказать: в этом городе вы не так одиноки, как думает ваш муж. Ислам нажил себе много врагов. И эти враги готовы предложить вам убежище, куда его люди не смогут дотянуться.

В этот момент в моей голове, словно набат, зазвучали слова Ислама. Я видела его перекошенное лицо, слышала его хриплый голос: «Стоит тебе выйти за порог, и тебя разорвут. Мои враги только и ждут, чтобы использовать тебя против меня. Они сделают с тобой такое, что ты будешь умолять меня о смерти».

Липкий ужас парализовал меня. Вот они. Те самые «враги», о которых он предупреждал. Я представила, как становлюсь разменной монетой в их кровавой войне, как моих дочек используют, чтобы выманить Ислама...

— Вы хотите использовать меня против него? — прохрипела я, едва шевеля губами.

Лейтенант Ахмедов посмотрел на меня прямо и серьезно.

— Мы хотим справедливости. А вы хотите свободы. В данном случае наши интересы совпадают.

Я на миг прикрыла глаза и вспомнила тот страшный, сокрушительный удар, которым Ислам ответил на мою мольбу спасти нашу дочь. Много лет он пугал меня внешними врагами, чтобы я не замечала, что главный враг — тот, кто спит со мной в одной постели?

Что могут сделать со мной эти люди? Разбить мне лицо? Ислам уже сделал это. Забрать моих детей? Он бросил Амину в огне лихорадки. Враги Ислама хотя бы предлагали сделку. Ислам же предлагал бесконечное унижение под видом «защиты».

«Если ты хочешь спастись от двух волков, — учила меня когда-то бабушка, — не выбирай того, кто обещает меньше кусать. Беги туда, где нет ни одного».

— Нет, — прошептала я. — Вы хотите использовать меня и моих дочерей, чтобы выманить его? Чтобы он пришел нас «спасать», а вы всадили ему пулю?

— Мы предлагаем защиту...

— Ложь! — я почти выплюнула это слово. — Вы ничем не лучше моего мужа. Для вас я не человек, а его слабое место. Вы хотите перетащить меня из одного ада в другой, где мои дети будут заложниками в вашей войне кланов.

— Вы упрямы, — холодно произнес он. — Но вам нужна помощь. У вас нет денег, нет документов, у вас разбито лицо... Вы даже крикнуть не сможете.

— Уходите!

— Вы совершаете ошибку, — он выпрямился, поправил кобуру на поясе и подошёл к окну. В скудном свете, падавшем оттуда, я наконец-то смогла его разглядеть.

Он был по-мужски красив, но этой красотой нельзя было любоваться. От нее хотелось поскорее отвести взгляд — настолько она казалась выгоревшей, высеченной из камня. Хмурое, серьезное лицо, которое, казалось, давно забыло, как выглядит улыбка. Тонкий белесый шрам, пересекающий правую щеку — рваный след, оставленный, должно быть, осколком или ножом. Преждевременная седина на висках говорила о том, что он моложе, чем кажется на первый взгляд, но испытания, выпавшие на его долю, превратили его внутри в старика.

— Вы упрямы, — повторил он, и я заметила, как желваки заходили под его кожей. — И это упрямство вас погубит.

Что я могла сказать? Я не верила Исламу. Но я не верила и Ахмедову.

— У меня была сестра, — произнес он, и от того, как он выделил слово «была», у меня по спине пробежал холод. — Её муж… он был влиятельным человеком. Не таким, как Ислам, но достаточно сильным, чтобы все закрывали глаза на синяки под её платком. А потом… однажды очередное «воспитание» зашло слишком далеко.

Он замолчал, и я увидела, как его рука непроизвольно сжалась в кулак, так что побелели костяшки. Шрам на его лице, казалось, стал еще заметнее.

— Я тогда был совсем мальчишкой... Но в тот день я поклялся, что буду делать всё зависящее, чтобы никогда больше этого не допустить…

Он подошел к тумбочке и положил на неё визитку.

— Если вы не доверяете мне — позвоните по этому номеру. Это не полиция и это не враги Ислама. Это волонтеры, женщины из кризисного центра. Они знают, как действовать в таких ситуациях. Я пришлю к вам одну из них прямо сюда.

Ислам учил меня, что мир состоит из хищников и добычи. Что все вокруг хотят только одного — ударить его через меня. Но сейчас я впервые задумалась: что, если не все люди — волки? И могу ли я хоть кому-нибудь из них доверять?

Я смотрела на цифры, выбитые на визитке, и в моей голове словно раскачивались две чаши весов.

На одной чаше было моё прошлое. Мой роскошный дом — золотая клетка с мраморными полами — и унизительный статус «первой жены». Если я вернусь, Ислам либо заставит меня служить Хадиже до конца дней моих, либо сотрет в порошок за этот «бунт». Некстати вспомнился и разговор, который я подслушала на свадьбе — один из братьев Ислама предлагал отнять у меня детей, а саму отослать подальше от дома...

На другой чаше весов — неизвестность. Я должна довериться чужим людям и лишить дочерей дома, достатка и отца... А впереди нас не ждет никакого просвета, только вечный страх перед тем, что Ислам нас найдёт.

Но тут я вспомнила взгляд Ислама перед тем, как он меня ударил. В нем не было ни капли привязанности. В нем не было даже собственничества. В нем было пустое, выжженное «ничто».

Этот взгляд говорил, что, если я исчезну, Ислам не будет меня искать. И он вряд ли будет искать дочек. Мы не нужны ему, мы не достойны ни его любви, ни даже сострадания. Для него наша семья — лишь неудачный проект, «бракованная» часть его жизни, напоминание о том, что первая жена «не справилась».

Если Хадижа даст ему то, чего он хочет — наследника — он просто вычеркнет нас из памяти. Мы станем страницей прочитанной книги, которую он скомкает и выбросит в камин.

Слезы вдруг обожгли разбитую щеку. Я плакала, и соленая вода попадала в ранки на губах, заставляя их ныть еще сильнее.

Но это были странные слезы.

В них была грусть — по той молодой и наивной девочке, которой была я, когда входила в его дом с надеждой. В них было унижение — от осознания своей полной ненужности человеку, которому я отдала свою любовь и всю себя. Но больше всего в них было почти пьянящего облегчения.

Быть любимой тираном — это проклятие. Быть забытой им — это высшая милость.

Если он решит, что мы не стоим его времени, он не отправит за нами погоню.

Я вытерла глаза краем больничной простыни. Надежда, рожденная из самого горького осознания своей никчемности в его глазах, придала мне сил. Пусть он будет счастлив с Хадижей! Пусть он получит всех сыновей мира. Главное — пусть он забудет наши имена.

Серый, холодный рассвет начал просачиваться сквозь окна палаты, окрашивая всё вокруг в цвет пепла. Я сидела на краю кровати, баюкая младшую, и смотрела, как первые лучи выхватывают из темноты облупившуюся краску на стенах. В этот час, когда мир замирает между ночью и днем, дверь тихо скрипнула.

В палату вошла женщина лет сорока пяти, в простом сером пальто и с платком, наброшенным на плечи. У неё были удивительно спокойные, глубокие глаза — глаза человека, который видел слишком много горя, чтобы его можно было чем-то удивить.

— Меня прислал Ахмедов, — тихо произнесла она, закрывая за собой дверь. — Мы вывезем вас отсюда, — продолжала она, подходя ближе. — У нас есть убежище. Там охрана, там врачи, которые зафиксируют ваши травмы для суда, если вы решитесь. Там вы будете в безопасности.

Я слушала её, и в моей голове, отравленной годами жизни с тираном, билась одна и та же мысль.

— Почему? — прошептала я. — Зачем вам это нужно? Мне нечем вам заплатить... У меня нет денег.

Я знала, что в мире ничего не делается просто так. За защиту платят верностью, за еду — покорностью, за жизнь — свободой.

Мой взгляд непроизвольно упал на мои собственные руки, сложенные на коленях. На тонких, подрагивающих пальцах тускло блестели три крупных золотых кольца с камнями. Мои «награды». Первое — тяжелое, с массивным бриллиантом — Ислам надел мне на палец в день свадьбы, когда я еще верила в сказку. Второе — подарок за рождение Амины, третье — за рождение младшей.

Три кольца. Три вехи моего рабства.

Я судорожно начала стаскивать самое дорогое мне — свадебное. И протянула его на раскрытой ладони.

— Возьмите. Это всё, что у меня есть сейчас...

Я ждала, что она заберет его. Ждала, что на её лице появится деловитость или жадность. Но женщина даже не взглянула на золото. Она осторожно накрыла мою ладонь своей — теплой и надежной. И мягко сжала мои пальцы, заставляя кулак закрыться.

— Оставь себе, — сказала она уверенно. — Тебе они еще пригодятся.

— Возьмите, — повторила я. — Я не верю в подарки. За всё в жизни нужно платить. Если я не заплачу вам сейчас этим кольцом, я буду должна вам чем-то гораздо более дорогим позже. Я не хочу быть в долгу.

— Ты права, Мадина. Платить придется, — тихо сказала она, и я внутренне сжалась. — Но не золотом. Твоя плата — это обещание. Поклянись мне, что когда наступит день, когда ты снова будешь твердо стоять на ногах, ты не пройдешь мимо женщины, которая оказалась в беде. Ты поможешь ей! Ты станешь защитой для чужих детей так же, как я сейчас становлюсь для твоих. Вот твой долг. Ты согласна?

Я замерла. Внутри меня всё кричало от горькой иронии. «Я? Встану на ноги?» Сейчас я чувствовала себя настолько разбитой, что, кажется, меня уже невозможно снова собрать. Каждое движение причиняло боль, мысли путались, а лицо было изуродовано до неузнаваемости. Мне казалось нереальным, почти кощунственным думать о том, что когда-то я смогу стать сильной. Я была раздавлена, унижена и выброшена на обочину собственной жизни.

Но в этих словах была такая непоколебимая вера в моё будущее, которой у меня самой никогда не было, что я не смогла ответить иначе.

— Да... Я клянусь.

Я произнесла это как молитву, как обет. Если это была цена моей свободы и безопасности дочек— я была готова обещать даже невозможное.

— Клянусь, что не забуду. Клянусь, что помогу.

Женщина кивнула, удовлетворенная моим ответом. Она быстро накинула на меня широкий темный платок, который скрыл и мою повязку, и моё разбитое лицо.

— Идем. Машина у черного входа.

Я прижалась виском к холодному стеклу старой, дребезжащей «Лады. На моих коленях, свернувшись калачиком, спала младшая, а Амина привалилась к моему плечу. Паника, которая на мгновение отступила в палате, теперь снова вгрызалась в грудь. Я увожу дочь, которой только что стало лучше, из больницы. Что, если я совершаю роковую ошибку?

Елена мельком взглянула на меня и как будто прочитала мои мысли.

— В нашем центре есть свой врач, — напомнила она. — Он осмотрит девочку сразу же, как приедем. У нас есть все необходимые лекарства. Ты сделала всё правильно...

В сером свете раннего утра я наконец смогла разглядеть нашего водителя. Широкие плечи, движения резкие, уверенные... Когда он повернул голову, чтобы взглянуть в боковое зеркало, я замерла. Профиль с характерным шрамом, серебро на висках… Это был сам Ахмедов.

— Куда мы едем? — прошептала я, чувствуя, как страх снова начинает душить. Что, если меня обманом заманили в эту машину?

— Мы едем в соседнюю область, — ответил Ахмедов спокойно, не отрывая взгляда от дороги. — Там у вашего мужа нет власти.

— Но он будет искать...

— Пусть ищет, — Ахмедов впервые мельком взглянул на меня через зеркало заднего вида. — Для всего мира вы пропали без вести. Потерпите немного. Скоро мы будем на месте.

Я не знала, кто этот человек на самом деле — мой спаситель или просто враг моего врага, но мне придётся научиться ему доверять. У меня не было выбора…

Мы ехали долго. Городские многоэтажки сменились унылыми промзонами, а затем — бесконечными заснеженными полями. Мы уезжали всё дальше от моей прошлой жизни. И с каждой минутой, с каждым километром я чувствовала, как невидимая удавка на моей шее, которую Ислам затягивал годами, понемногу ослабевает.

Наконец машина затормозила у высокого, глухого забора где-то на окраине тихого городка. Вокруг стояла звенящая утренняя тишина, нарушаемая лишь редким лаем собак вдали. Рассвет окончательно вступил в свои права, заливая всё вокруг бледным светом.

— Приехали, — коротко бросил Ахмедов. Он вышел первым, быстро оглядел пустую улицу и открыл мне дверь.

Я попыталась встать, но мир качнулся. Если бы не рука Ахмедова, подхватившая меня под локоть, я бы могла упасть. Елена сразу же оказалась рядом и взяла у меня из рук младшую дочь.

— Отдай её мне. Тебе нужно беречь силы, — прошептала она.

Я видела, как она прижала мою малышку к груди, укрывая её своим кардиганом от утренней измороси. Елена шла впереди, а я, опираясь на руку Ахмедова, следовала за ней вглубь двора.

Центр не был похож на больницу или тюрьму, как я ожидала. Это был просто старый, крепкий двухэтажный дом, скрытый за густыми зарослями туи и высоким забором с колючей проволокой по верху — единственной деталью, напоминавшей о том, что это крепость.

Впрочем, внутри было ещё несколько деталей. На входе — тяжелая стальная дверь, которую Елена заперла на несколько замков. В прихожей висели мониторы, на которые выводились изображения с камер по всему периметру.

Елена привела нас в небольшую, но светлую комнату на втором этаже. В ней были две аккуратно застеленные кровати, детская люлька в углу и небольшое окно, выходящее в закрытый внутренний сад.

— Клади Амину сюда, — Елена помогла мне устроить старшую дочь на кровати. — А младшую в люльку.

Почти сразу же в комнату вошла женщина. На ней не было белого халата, но по её взгляду я сразу догадалась, что это врач.

— Это Ольга Николаевна, — тихо представила её Елена. — Она наш ангел-хранитель.

Врач послушала дыхание Амины, проверяли температуру, осмотрела горло, что-то тихо нашептывая девочке, отчего та перестала хмуриться.

Закончив с дочерью, врач подошла ко мне. Её пальцы коснулись моей скулы так легко, что я почти не почувствовала боли. Она внимательно изучила рентгеновские снимки и посмотрела на мою фиксирующую повязку.

— Назначения из больницы верные, — сказала она. — Мы продолжим курс антибиотиков для Амины. Жар не должен вернуться, но нужно последить. А твоя травма... всё скоро заживёт. Главное сейчас — покой.

Она положила руку мне на плечо и слегка сжала его, глядя прямо в глаза.

— Всё будет хорошо, слышишь? Здесь вы в безопасности.

Я просто кивнула, не в силах вымолвить ни слова из-за подступивших к горлу слез.

Наша комната была крохотной — настолько, что казалось, если я раскину руки, то коснусь противоположных стен. Она была обставлена просто, даже бедно: пожелтевшие от времени обои, две узкие железные кровати, застеленные выцветшим бельем, и старая деревянная колыбель в углу, которая, должно быть, видела уже не одно поколение спасенных детей. После вычурной роскоши дома Ислама это место могло показаться нищенским, но для меня это не имело никакого значения.

— Тут есть всё, что нужно на первое время, — тихо сказала Елена, поправляя подушку. — Если чего-то не хватит — скажи. Мы не богаты, но делимся всем, что у нас есть. Тебе, наверное, будет нелегко здесь. После тех дворцов, в которых ты жила...

Я только горько усмехнулась и покачала головой.

— Спасибо вам. За всё.

Елена лишь печально кивнула и вышла, оставив меня наедине с тишиной.

Я подошла к окну, чтобы осмотреть окрестности.

Соседняя область... Ахмедов сказал, что здесь у Ислама нет власти. Но разве границы на карте могут его остановить? Мне нельзя быть наивной... Его деньги купят любую информацию, его связи протянутся через сотни километров. Пока я здесь, я всё еще в зоне его досягаемости.

Он мог не любить меня, но он не мог допустить, чтобы его «собственность» просто взяла и исчезла. Для такого человека, как он, мой побег — это вызов, плевок в лицо. Мне нужно не просто спрятаться. Мне нужно раствориться. Рассвет в этом приюте — это только начало моего пути.

Мои дни в центре протекали однообразно, но в этой монотонности было моё спасение. Постепенно Амина поправилась, а с моего лица сошли синяки. Я даже начала выходить из своей каморки. Сначала — только до кухни и обратно, вжимая голову в плечи, потом — стала засиживаться в общей гостинной. Там, за длинным столом, я встретила их. Женщин с такими же испуганными глазами, как у меня.

Их было пятеро. Разного возраста, разной веры, но с одной и той же печатью отверженности на лице. Я много говорила с ними по вечерам, когда наши дети засыпали, и внутри меня всё переворачивалось. Оказалось, что моя история не была уникальной. У каждой из них был свой «Ислам». У Оксаны муж — высокопоставленным чиновником, который запирал её в подвале. У маленькой, исхудавшей Лейлы — муж-красавец, который методично ломал ей пальцы, чтобы она «лучше помнила свои обязанности».

Мы были как выжившие после кораблекрушения, выброшенные на один и тот же крохотный остров.

Елена часто заходила к нам по вечерам. Она приносила печенье, заваривала крепкий чай с чабрецом и начинала рассказывать. Это были «истории успеха» — её способ кормить нас надеждой, когда обычная еда не лезла в горло.

— Помните Наталью? — говорила она, глядя на нас поверх пара от кружки. — Она приехала сюда три года назад. С одним чемоданом и грудным ребенком. А сейчас? Она живет в другом городе, работает бухгалтером, сняла уютную квартиру. А Катя? Она устроилась в кондитерскую. Жизнь не заканчивается за порогом дома. Она там только начинается!

Я слушала её, и мне начинало казаться, что я вижу свою будущую жизнь. Вижу себя — спокойную и счастливую, ведущую дочерей в школу.

Но потом я вспоминала холодные глаза Ислама и тяжелую поступь его охраны, и мне снова становилось страшно...

— Елена... — позвала я её, когда другие разошлись, и мы остались вдвоем под тусклым светом кухонной лампы. — Вы рассказываете, как женщины уходят отсюда, как они строят свою самостоятельную жизнь. Это звучит очень красиво и вдохновляюще, но... скажите мне правду. Бывали ли другие случаи?

— Что ты имеешь в виду?

— Бывало ли так, что муж... находил кого-то?

Лицо Елены изменилось. Светлая, вдохновляющая маска сползла, обнажив морщины и усталость. Она медленно поставила чайник на плиту и села напротив меня. В её глазах отразилась темнота, которую она так старательно пыталась разогнать своими рассказами.

— Бывало, Мадина, — ответила она сухо. — Мы не боги. Мы делаем всё, что можем, но иногда... иногда система дает сбой. Иногда кто-то из близких предает за деньги. Иногда женщина сама верит обещаниям «всё изменить» и возвращается добровольно. А иногда... — она замолчала, глядя в окно на черные ветви деревьев. — Иногда мужья бывают слишком одержимы. Слишком влиятельны.

Она не стала рассказывать подробности, но мне и не нужно было. Я видела этот мрак в её зрачках. Я видела там тени тех, кто не дошел до своей «кондитерской». Тех, кого нашли.

— Ислам — из таких, — прошептала я.

Елена накрыла мою руку своей.

— Не бойся, Мадина. Мы сможем защитить тебя.

Я опустила взгляд в пустую чашку. Надежда, которой кормила нас Елена, была сладкой, но правда была горькой, как полынь. И именно эта горечь помогла мне окончательно протрезветь. Если я хочу сохранить свою свободу, я должна стать призраком, которого невозможно поймать, потому что его больше не существует в этой реальности.

Я не могла спать. Каждый скрип половицы в коридоре, каждый шорох голых веток за окном заставлял вздрагивать. Я чувствовала его — Ислама, даже на расстоянии. Казалось, его гнев — это физическая субстанция, тяжелый черный туман, который перетекает через границы областей, просачивается сквозь щели в заборах и ищет мой след.

Однажды вечером в центр приехал Ахмедов, и я не могла упустить возможность, чтобы поговорить с ним.

— Есть ли какие-то новости о Хадиже? — спросила я. — Вы не знаете, удалось ли врачам спасти…

— Нет, — холодно ответил он. — Врачам не удалось ей помочь. Случился выкидыш.

Я замерла. Если бы у Ислама благополучно родился наследник, он бы, возможно, забыл о нас. Но теперь…

— Вы должны увезти нас подальше отсюда, — начала говорить я торопливо. — Вы не понимаете... Здесь мне нет покоя!

— Мадина, послушайте меня внимательно, — заговорил он уверенно. — Мы в другом регионе. Здесь его влияние — пшик, пустое место. Я лично держу ситуацию на контроле. Мои люди присматривают за дорогой. Этот центр — самое защищенное место в радиусе пятисот километров.

— Заборы не остановят его деньги! — выкрикнула я.

— Поверь нашему опыту, — мягко вступила в разговор Елена. — Мы десятилетиями прячем женщин от людей гораздо страшнее твоего мужа. Если ты сейчас запаникуешь, сорвешься и побежишь в никуда, ты сама выдашь себя. Ты должна нам доверять…

— Она права, — добавил Ахмедов, поднимаясь со стула. — Лишние движения сейчас — это риск. Сидите тихо, восстанавливайтесь. А мы пока подумаем о смене документов и переезде.

Я смотрела на них — на этих сильных, уверенных в себе людей. Они верили в свои заборы, в свои связи, в свою «систему». А я верила только в одно: в свою интуицию, которая не давала мне расслабиться.

Я кивнула, делая вид, что их слова подействовали. Но внутри меня продолжал жить страх.

После этого разговора Ахмедов стал заезжать в центр гораздо чаще. И мы с ним стали чаще говорить. Он даже играл с моими дочками.

— А у вас самого есть семья? — спросила я как-то, наблюдая с каким удовольствием он возится с ними.

Его лицо моментально помрачнело.

— Нет, — ответил он. — Не сложилось…

Я не стала расспрашивать, понимая, что для него это неприятная тема.

— Я ведь даже не знаю, как вас зовут, — прошептала я только.

— Адиль, — коротко ответил он. — Меня зовут Адиль.

— Адиль... — я повторила это имя, пробуя его на вкус. — Вы так добры ко мне, Адиль. Я не понимаю, почему. Вы многим рискуете...

Я замолчала, боясь, что сказала лишнее, что нарушила какую-то невидимую границу. Но Адиль не разозлился. Он лишь слегка прищурился, глядя в окно, где ветер качал голые ветви акации.

— Доброта тут ни при чем, Мадина, — сказал он сухо. — Считайте, что так я отдаю долги, которые у меня накопились.

Происходящее между нами было за гранью реальности. Разговор с чужим мужчиной — без посредников, без надзора — казался мне чем-то удивительным. Я уже успела отвыкнуть от своей относительно свободной юности, когда такое ещё было возможно.

Это была свобода, о которой я и не мечтала. Свобода видеть в мужчине не угрозу, а союзника.

Было так странно... Адиль подолгу говорил со мной, играл с девочками, приносил им всякие вкусняшки и игрушки.

— Вы ведь не бросите нас? — я посмотрела ему прямо в глаза, нарушая все правила, которыми меня дрессировал Ислам. — Если он найдет...

Адиль медленно накрыл мою ладонь своей. Его кожа была горячей.

— Пока я дышу, Мадина, никто к вам не прикоснется. Это не обещание. Это клятва!

Клятва... Я смотрела на свою ладонь под его горячей рукой и чувствовала, как от этого прикосновения по коже бегут мурашки. Что за странное чувство охватило вдруг меня? Такого я не испытывала много лет. Или… Или вообще никогда не испытывала...

Я осторожно убрала руку и спрятала её в складках длинной юбки.

— Не надо так говорить, — прошептала я. — Не надо клясться. Вы не обязаны мне ничем…

— Я сам решаю, кому я обязан, — перебил он, и в его голосе мелькнула сталь, заставившая меня на миг вздрогнуть. Но он сразу же смягчился: — Я сам хочу вам помогать.

С того дня Адиль стал появляться ещё чаще. Официально — по делам центра. Но я видела, как его взгляд ищет меня среди других женщин, как он находит предлог, чтобы подойти, спросить о здоровье, о девочках...

И я совру, если скажу, что была категорически против этого. Что пресекла его интерес на корню… Вместо этого я с ужасом поймала себя на том, что бросаю взгляд на своё отражение в зеркале, когда слышу его голос внизу. Поймала и разозлилась на себя. Какое право я имею на эти глупости? Беглая жена, мать двоих детей, женщина, за которой охотится монстр...

Но когда он садился на пол и начинал строить башню из кубиков с Аминой, а Сафия, застенчиво прижималась к его плечу, показывая картинки в книжке, вся злость куда-то уходила. Оставалась только щемящая нежность и благодарность, от которой сжималось горло.

Однажды вечером мы с ним засиделись допоздна. Девочки уже спали в нашей каморке, утомившись от долгой прогулки по двору центра, которую устроил им Адиль. Потом он играл с ними, дурачился, и они визжали от восторга так, что стены, видавшие много слёз, наверное, удивились.

Теперь было тихо. За окном шумел ветер, где-то вдалеке лаяла собака. Мы сидели за столом, и между нами остывал чайник. Да, сначала с нами была и Елена, и другие женщины, и их дети, но постепенно все они разошлись. Мы остались совсем одни. Я тоже должна была встать и уйти, но вместо этого…

— Ты удивительно легко находишь общий язык с детьми, — сказала я, помешивая остывший чай. — У тебя самого их нет, ты говорил…?

К этому времени мы с ним как-то незаметно и легко перешли на "ты".

— Нет, — он помолчал, и я снова увидела тень на его лице. — Были.

Я затаила дыхание, не решаясь ничего спросить, но он сам продолжил.

— А ещё у меня было много врагов. В основном из тех, кого я посадил за решетку, — он сжал ладонь в кулак и затих.

Я смотрела в его глаза и видела в них столько боли... Моя боль была лишь бледной тенью по сравнению с его. Лишь страхом того, что может произойти. Его — уже случившейся трагедией, о которой он не мог говорить вслух.

— Адиль… — прошептала я, и впервые его имя прозвучало для меня не как имя чужого человека, а как имя близкого. — Мне так жаль...

— Я воюю с такими, как твой муж, всю жизнь, — процедил он сквозь зубы. — И буду продолжать делать это... Ты... Ты заслуживаешь лучшего!

— Я ничего не заслуживаю, — я только горько усмехнулась. — Я беглянка. Женщина, опозорившая мужа. В моём мире это приговор.

— Твой мир теперь здесь, — он положил свою ладонь на мою, и я вздрогнула от этого прикосновения. — И ты имеешь право на счастье.

— Адиль… — начала я, но тут до моего слуха долетел звук моторов. Мы оба сразу насторожились и прислушались. Не одна машина — сразу несколько стремительно приближались к нашему убежищу. Осознав это, Адиль мгновенно выключил свет на кухне и припал к стеклу, чуть отодвинув штору.

— Чёрт, — выдохнул он спустя несколько секунд.

— Что? — я подбежала к нему, и сердце ухнуло.

Вдалеке, на трассе, показались огни. Не одна машина — целая колонна. Они двигались ровно, уверенно, словно знали дорогу. Словно ехали именно сюда.

Я замерла, вцепившись в подоконник.

Три черных внедорожника остановились у ворот.

Я не могла пошевелиться. Смотрела на то, как из машин выходят люди — темные фигуры, сливающиеся с ночью. И среди них одна — высокая, широкая в плечах. Фигура, которую я узнала бы из тысячи.

Ислам.

Он стоял, засунув руки в карманы куртки, и смотрел на окна центра. Казалось, что он смотрит прямо на меня...

Я отшатнулась от окна, с грохотом опрокинув стул.

— Быстро! — Адиль схватил меня за руку и потащил в коридор. — Бери детей и в подвал! Живо!

Я мигом влетела по лестнице вверх, трясущимися руками схватила на руки девочек.

— Мамочка, что случилось? — испуганно залепетала старшая.

— Тише, доченька, тихо, — шептала я, зажимая ей рот. — Идём играть в прятки. Надо спрятаться очень-очень хорошо, чтобы никто нас не нашёл...

Через минуту весь центр был на ногах, а ворота вздрогнули от первого удара. Черный внедорожник таранил их, ревя мотором. Металл заскрежетал, прогибаясь. Еще удар, еще — и ворота слетели с петель, рухнув на землю.

— Они не пройдут, — говорила мне Елена, но голос ее дрожал. — У нас охрана, сигнализация…

— Это его не остановит, — прошептала я. — Я же говорила...

Адиль распахнул перед нами дверь в подвал. Мы с девочками спустились в сырой, холодный, пахнущий плесенью полумрак.

— Сидите тихо, как мыши, — приказал он шёпотом. — Не выходите отсюда, что бы ни случилось. Ты меня поняла?

— Адиль, не ходи к нему! — взмолилась я, вцепившись в его руку. — Он тебя убьёт!

— Не убьёт, — усмехнулся он. — Я просто выставлю его вон. А вы сидите...

Он высвободил руку из моей цепкой хватки и быстро поднялся наверх. Я осталась в абсолютной темноте с детьми.

— Мамочка, здесь так темно, — прошептала Амина.

— Я знаю, малышка. Но так надо. Мы в прятки играем, помнишь?

— Я боюсь...

— Я рядом, я никуда не уйду. Мы будем сидеть тихо-тихо, и никто нас не найдёт. Хорошо?

Вдруг там, наверху, раздался громкий удар. Такой сильный, что стены подвала дрогнули.

Ещё удар. И ещё. Сверху донёсся топот, крики. Детский плач. Грубые мужские окрики:

— Всем стоять, не двигаться!

— Обыскать каждый угол!

— Где она?

Этот голос я узнала бы из тысячи. Голос моего мужа.

Он пришёл за мной...

— Где она? — холодно спросил Ислам. Голос хозяина, который пришел за своей вещью...

— Здесь нет никакой Мадины, — ответила Елена, не дрогнув. — Вы ошиблись адресом, убирайтесь вон!

— Не надо лгать, — так же спокойно ответил Ислам. — Я не уйду, пока не получу свое. И вы знаете это...

Шаги загрохотали по полу прямо у меня над головой. Я слышала, как летят на пол вещи, как кричат женщины, как плачут дети...

Я зажмурилась, прижимая к себе своих дочерей. Сейчас. Вот сейчас они найдут нас, и всё для меня будет кончено. Муж убьет меня прямо здесь, при детях, или заберет нас всех, и тогда моя смерть будет долгой и мучительной.

Вдруг раздался такой оглушительный и резкий звук, что я вздрогнула. Стрельба? Потом снова грохот, удары…

— Добрый вечер, — снова послышался подчёркнуто спокойный и сдержанный голос Ислама. — Мне нужна моя жена.

— Здесь нет твоей жены. Убирайся! — ответил Адиль. Голос его звучал твёрдо.

— Не надо лгать, — Ислам говорил так, будто они обсуждали погоду. — Я знаю, что она сейчас здесь.

— Ты нарушил границы частного владения. Убирайся, пока я не вызвал подмогу.

— Вызывай, — усмехнулся Ислам. — Посмотрим, кто приедет быстрее: твои коллеги или мои ребята, которые уже перекрыли все выезды.

Я зажала рот рукой, чувствуя, как Амина дрожит под боком.

— Ты думаешь, я боюсь тебя, барыга? — голос Адиля звенел презрением. — Я таких, как ты, каждый день по несколько штук отправлял за решётку.

— Надеешься и меня отправить? — Ислам рассмеялся. — Ты не сможешь тягаться со мной... Ты взял то, что принадлежит мне, и прячешь это! Где она?

— Понятия не имею, о ком ты.

Пауза. Я затаила дыхание. Слушала, как скрипят половицы — кто-то ходил прямо над нами.

— Обыщите здание ещё раз, — приказал Ислам. — Каждую комнату. Каждый шкаф. Найдите мою бабу и притащите ко мне!

Шаги загрохотали с новой силой. Я зажала детям рты ладонями, молясь, чтобы они не кашлянули, не всхлипнули. Сама боялась даже дышать.

Сверху доносились глухие удары распахнувшихся дверей. Крики женщин, плач детей, мат бандитов. Всё смешалось в один кошмарный оркестр.

— Шеф, тут ничего, — раздался голос.

— Шеф, здесь пусто.

— В подвал смотрели?

У меня остановилось сердце.

— Там заперто.

— Ломайте.

Я сжалась в комок, закрывая детей собой. Сейчас. Вот сейчас они войдут…

Но вместо ударов в дверь подвала я услышала голос Адиля:

— Там старый склад. Уголь и доски. Ничего.

— Ахмедов, ты мне надоел, — голос Ислама приблизился. — Если она там, я тебя лично пристрелю.

— Ищи. Но её там нет.

— Дай мне ключ.

— Ключ потерян.

Тишина. Такая тяжёлая, что, казалось, стены подвала сейчас рухнут.

— Знаешь, Ахмедов, — задумчиво произнёс Ислам, — я тебе не верю. Но тратить время на вскрытие вашего хлама не буду. У меня есть план проще.

— Какой же?

— Я подожгу этот дом. Со всеми, кто внутри. И тобой за компанию.

— Ты не посмеешь.

— Ты плохо меня знаешь.

Сверху послышался шум борьбы. Удары, глухие, тяжёлые. Чьи-то стоны.

— Ты ответишь за это, — прохрипел Адиль.

— Обязательно. Но позже. А пока… Лей!

Я услышала, как плеснула жидкость. Запах бензина просочился сквозь щели в полу, ударил в нос. Девочки закашлялись, и я зажала им рты руками.

— Считаю до пяти, — голос Ислама звенел, как натянутая струна. — Раз. Два. Три.

Тишина. Только треск половиц и чьи-то всхлипывания.

— Четыре.

— Её здесь нет, Ислам, — выдохнул Адиль. — Обыщи всё. Её нет.

— Пять.

Секунда. Две. Три.

— Жги, — равнодушно сказал Ислам.

Сверху раздался глухой удар, потом шипение, и через мгновение запах бензина усилился, смешиваясь с запахом дыма.

— Уходим, — скомандовал Ислам. — А его оставьте. Я хочу, чтобы он смотрел. Смотрел, как горит его драгоценный центр. Как бегут эти шлюхи, которых он тут прячет. И знал, что его ждёт потом.

— Ты ответишь, — выдохнул Адиль, — за нападение…

— На тебя никто не нападал, — перебил Ислам всё тем же спокойным тоном. — Ты сам упал, споткнулся. А центр загорелся случайно. Старая проводка. Бывает. А ты, Ахмедов, умрёшь при исполнении, героически спасая женщин. Даже медаль дадут. Посмертно.

Я слышала удары, глухие, методичные. Они избивали Адиля. Я слышала его стоны, сдавленные проклятия. А потом треск пламени, которое пожирало дерево.

— А теперь уходим, — приказал Ислам. — Пусть горит.

Раздались шаги, хлопанье дверей. Потом всё стихло.

Но запах дыма не стихал. Наоборот, он становился сильнее, гуще. Я слышала, как наверху потрескивает огонь, как рушатся доски.

— Мамочка, — прошептала Амина. — Так пахнет дымом…

— Я знаю, доченька. Но мы в безопасности.

Я врала. Дым просачивался сквозь щели, дышать становилось всё труднее. Девочки кашляли.

— Надо выбираться, — сказала я вслух.

Встала, держась за стены, нащупала лестницу. Поднялась на несколько ступенек, толкнула дверь. Заперто. Засов с той стороны.

— Адиль! — закричала я изо всех сил, забыв про его запрет. — Адиль!

Голос сорвался, я закашлялась — дым уже заполнил подвал, глаза слезились, дышать было почти нечем. Я колотила кулаками в железную дверь, пока руки не онемели.

— Мамочка, — прошептала Амина. — Мы умрём?

— Нет, доченька, — я прижала её к себе, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Нет. Дядя Адиль нас спасёт. Он обещал...

Но в глубине души я уже готовилась попрощаться с жизнью. Адиль наверху, избитый, может быть, уже мёртвый. Ислам уехал, уверенный, что мы сгорим. Никто не придёт к нам на помощь...

И вдруг — раздался лязг открываемого замка.

Дверь распахнулась.

В проёме, освещённый багровым заревом пожара, стоял Адиль. Он еле держался на ногах. Лицо его превратилось в кровавое месиво — разбитые губы, заплывший глаз, залитая кровью одежда.

— Быстро... — прохрипел он, и голос его прозвучал так, будто каждое слово давалось ему ценой невероятных усилий. — Выходите... живо...

Я вскочила, подхватила детей и бросилась к нему.

— Адиль, как ты...

— Потом, — оборвал он. — На улицу... быстрее...

Я рванула вперёд, таща на себе детей. Входная дверь была распахнута настежь. Я вылетела на крыльцо и жадно глотнула свежего ночного воздуха. Холодный, обжигающий, сладкий — никогда в жизни я не вдыхала ничего прекраснее!

Я испуганно огляделась. У забора, возле старого сарая, жались несколько женщин с детьми. Я рванула туда, таща за собой дочерей.

— Присмотрите за ними! — закричала я, сунув их в руки женщине. — Пожалуйста! Я сейчас вернусь!

— Мама! — закричала Амина, но я уже бежала обратно.

Потому что за нами из дома, шатаясь, вышел Адиль. Но он смог сделать только несколько шагов и рухнул на колени, опираясь на руки...

— Адиль! — я кинулась к нему, но он только отмахнулся.

— Дети... в безопасность... — выдохнул он.

И тут я поняла, что в здании ещё могли остаться люди. Я услышала крики из окон второго этажа и, не думая ни о чем, вбежала обратно. Пламя теперь бушевало в холле, но левое крыло ещё можно было пройти.

Я выволокла в панике метавшуюся там женщину наружу, передали подбежавшим людям. Снова рванула внутрь, чтобы убедиться, что в комнатах не осталось детей. Легкие мгновенно наполнились дымом, и я закашляла, согнулась пополам и отступила.

И тут же почувствовала на своем плече железную хватку

— С ума сошла? — это был Адиль. Он стоял, шатаясь, но меня держал крепко. — Туда нельзя! Сейчас рухнет!

— Вдруг там остались ещё люди! — закричала я, вырываясь.

— Там никого! И пожарные уже едут! — выдохнул он и вдруг снова начал оседать.

Я подхватила его, не давая упасть. Он был тяжёлым, горячим, липким от крови.

— Адиль! Адиль, не смей!

— Ничего... — прошептал он, но глаза его закрылись. — Главное, что ты жива...

— Жива. И дети живы. Ты спас нас.

Он попытался улыбнуться, но вышла только болезненная гримаса.

— Я же... обещал...

— Адиль! — я схватила его за руку. — Адиль, не смей умирать! Слышишь?

Я оглянулась на центр. Пламя уже вырывалось из окон второго этажа, крыша начала проваливаться. Женщины и дети толпились во дворе, беспомощно глядя на пожар. Кто-то плакал, кто-то молился, кто-то просто сидел на земле.

И вдруг меня накрыло. Сначала просто дрожь, потом спазм в горле, потом слёзы — неудержимые, солёные, обжигающие. Я зарыдала в голос.

Я видела лица женщин, их испуганные глаза, их пустые руки. Я слышала плач детей, которым негде будет спать сегодня ночью. Я чувствовала запах гари, въевшийся в волосы, в одежду, в кожу.

Это я. Я во всём виновата!

Если бы я не сбежала от Ислама. Если бы я не пришла в этот центр. Если бы... Если бы...

Это из-за меня чуть не убили Адиля.

К нам подбежала Елена.

— Прости! — прошептала я ей. — Это всё из-за меня! Если бы я сюда не приехала...

— Замолчи, — оборвала она резко. — Не смей брать на себя чужую вину, — она схватила меня за плечи и встряхнула. — Ты не поджигала этот дом. Ты не приказывала его сжигать. Ты просто пыталась спасти свою жизнь. Это он — зверь. А ты — жертва. Запомни это.

— Но мы... Мы всё потеряли... — я бросила взгляд на горящее здание.

— Мы справимся, — твёрдо ответила Елена. — Мы всегда справлялись. Найдём новый дом. Новый центр. Восстановим документы. А Ислам... Ислам тоже получит своё.

Я кивнула, но в душе не было ни облегчения, ни веры в лучшее. Только пустота и страх за Адиля.

Потому что если он умрёт, я себе этого никогда не прощу.

Я скользила по длинным коридорам больницы, как тень, как привидение. Закутанная в чёрный платок так, что видны были одни глаза. Я пришла сюда инкогнито, и никто не должен был меня увидеть, поэтому я то и дело замирала в тени, услышав чьи-то голоса.

И вот наконец-то нужная палата. Я замерла у двери, прислушиваясь. Тишина. Только мерное попискивание аппаратуры.

Я толкнула дверь и скользнула внутрь.

Адиль лежал на больничной койке, бледный, как простыня, которой он был укрыт. Лицо в бинтах, рука в гипсе, под капельницей. Глаза закрыты.

Моё сердце болезненно сжалось. Суровый, сильный человек — и такой в этот момент беспомощный и беззащитный!

Я замерла, глядя на его лицо. Мне хотелось запомнить каждую черточку, каждый шрам... Запечатлеть и унести с собой в своём сердце.

Но тут он, словно почувствовав моё присутствие, открыл глаза — медленно, с трудом. И посмотрел на меня.

Узнал сразу. Даже под платком, даже в полумраке палаты. Узнал по глазам.

— Мадина... — голос его был хриплым, чужим, но таким теплым и знакомым...

Я порывисто шагнула к его кровати, но остановилась в полуметре. Не имею права подходить ближе. Не имею права...

— Как ты? — спросила я тихо.

— Живой, — он попытался усмехнуться, но вышла болезненная гримаса. — Как видишь.

— Я... я не могла не прийти. Прости. Я знаю, что нельзя, что опасно, но я должна была...

— Тихо, — перебил он. — Всё правильно. Я очень тебя ждал...

Эти его слова — «я ждал» — ударили под дых. Я закусила губу, чтобы не разреветься.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он. — Как твои девочки?

— Всё хорошо, — я проглотила комок непролитых слёз и постаралась говорить спокойно и даже радостно. — Елена пока что пристроила нас у своих людей. Временное убежище. Девочки в порядке...

Я немного помолчала. Непросто было сказать то, ради чего я вообще сюда пришла.

— Адиль... я пришла попрощаться, — призналась я наконец.

— Попрощаться? — переспросил он глухо.

— Да. Елена нашла нам другое место. Очень далеко. Другой регион, почти на границе. Там мы организуем новый центр. Новые документы, новая жизнь. Мы уезжаем сегодня ночью.

— Сегодня? — в его голосе мелькнуло что-то, что он тут же задавил. — Так быстро?

— Чем быстрее, тем лучше. Ты знаешь Ислама... Лучше всего нам уехать как можно дальше от того места, где он имеет власть.

— Я понимаю, — сказал он обреченно. — Ты права... И Елена... Она точно знает как лучше.

Между нами снова повисла тишина. Тяжёлая, как бетонная плита.

— Адиль, — я опустила глаза на свои руки, теребящие край платка. — Я никогда не смогу отблагодарить тебя за всё, что ты сделал. За то, что спас нас. За то, что рисковал собой. За то, что...

— Не надо, — перебил он резко. — Не надо благодарности.

— Но я...

— Ты ничего мне не должна, Мадина. Я делал то, что должен был.

— Из-за меня тебя избили, из-за меня ты лежишь здесь, из-за меня сгорел центр, эти женщины потеряли всё...

— Это всё сделал твой муж.

— Я знаю, но... — я замолчала, потому что слова кончились. Осталась только боль и бесконечное сожаление.

А Адиль всё смотрел на меня. Так долго, так пристально... Так, что мне становилось жарко под платком.

— Наверное, мы не скоро теперь свидемся, — прошептал он еле слышно.

Я промолчала. Что я могла сейчас сказать? Правду? Что я не знаю? Что я надеюсь? Что боюсь даже думать об том?

— Так надо, — выдавила я.

— Надо, — эхом повторил он. — Всегда, всю жизнь это "надо"! А что надо мне? — вдруг вырвалось у него.

Я подняла на него глаза. Мы встретилась взглядами, и по моему телу побежали мурашки от того, что я прочитала в нём.

— Что тебе надо, Адиль? — спросила я шёпотом.

— Чтобы ты была в безопасности, — сказал он наконец. — Чтобы дети твои были в безопасности. Чтобы этот ублюдок никогда вас не нашёл. Это всё, что мне нужно.

Ложь. Я видела это в его глазах. Он хотел сказать что-то другое. И я хотела услышать другое. Но мы оба молчали.

— Адиль... — я шагнула к нему. Ближе. Совсем близко. Протянула руку, почти коснулась его щеки — там, где бинты не закрывали кожу. Но в последний момент отдёрнула.

Не имею права.

— Я буду молиться за тебя, — сказала я вместо всего того, что рвалось наружу.

— Я не верю, — усмехнулся он.

— Тогда просто знай, что я буду помнить тебя. Всегда. И буду думать о тебе... Ежедневно. И, если Всевышнему будет угодно, мы обязательно встретимся вновь...

Он закрыл глаза. Я видела, как ходят желваки на его скулах, как он сжимает зубы, чтобы не сказать лишнего.

— Уходи, — выдохнул он. — Пожалуйста. Уходи сейчас. Пока я... пока я ещё могу тебя отпустить.

В его голосе было столько боли, что у меня закружилась голова. Я схватилась за спинку кровати.

— Прощай, Адиль, — прошептала я.

— Прощай, Мадина.

Я развернулась и пошла к двери. Каждый шаг давался с трудом, будто ноги приросли к полу.

— Мадина! — окликнул он, когда моя рука уже коснулась дверной ручки.

Я замерла. Не обернулась. Боялась, что если обернусь — не уйду.

— Береги себя, — сказал он. — И девочек.

— Ты тоже... береги себя.

Я вышла в коридор и побежала. Бежала, не разбирая дороги, пока не вылетела на улицу, в холодную ночь. Там, прислонившись к стене больницы, я сползла вниз и зарыдала — беззвучно, чтобы никто не услышал моих всхлипов.

Сердце моё разрывалось на части. Я оставляла здесь частичку себя. Какую-то очень важную частичку...

Но выбора не было. Мы должны были уехать, а Адиль должен был остаться. Это то, что диктовал каждому его рок.

Я встала, вытерла слёзы, поправила платок и пошла туда, где меня меня ждали дети. В свою новую жизнь. В никуда.

Возле больницы меня ждала машина — Елена даже не заглушила мотор. Я скользнула на переднее сиденье рядом с ней, и мы сразу же тронулись, быстро набирая скорость. На заднем сиденье спали мои девочки, утомлённые тревогами и переживаниями последних дней.

В темноте за окном мелькали безликие придорожные пейзажи, а у меня перед глазами всё ещё стоял образ Адиля — его разбитое лицо, его печальные глаза. Его последнее «прощай», сказанное мне с такой мукой, что у меня сердце сжалось от переполняющих его чувств.

— Ты молчишь, — сказала Елена, не отрывая взгляда от дороги. — Как всё прошло?

— Не знаю, что сказать, — ответила я тихо. — Хотелось бы сказать, что всё нормально, но... Видеть его таким... Избитым, еле живым — в этом нет совершенно ничего нормального!

— Спроси, — сказала Елена после паузы. — Я знаю, что у тебя есть вопросы...

Я немного помолчала, собираясь с мыслями.

— Почему он не мог поехать с нами? — наконец вырвалось у меня. — Он же... он мог бы! Я видела, что он хотел. Он смотрел на меня так, будто...

Я осеклась, понимая, насколько неправильно всё это звучит. Признаться в том, насколько этот мужчина стал для меня небезразличен, было совершенно невозможно. Даже Елене.

— Будто он очень хотел поехать с нами, — но я всё равно сказала вслух то, что безумно хотела сказать.

Елена тяжело вздохнула.

— Потому что если бы он поехал, мы с тобой не добрались бы и до конца области.

— Но почему?

— Мадина, подумай сама. Ислам знает, что Адиль — полицейский, который ведёт его дело, который пытается посадить его в тюрьму. Ты думаешь, что за ним нет слежки? Даже тот факт, что сейчас ты появилась здесь, — Елена с тревогой вглядывалась в окно заднего вида, желая убедиться, что за нами никто не едет. — Это было очень, очень рисковано! Я очень рискую тем, что позволила тебе это!

— Спасибо, — прошептала я еле слышно. — Мне очень нужно было это, правда...

— Кроме того, Ислам абсолютно уверен, что Адиль знает, где ты, — продолжила Елена. — Как думаешь, что он будет делать теперь?

— Следить за Адилем, — медленно проговорила я, понимая, к чему она клонит.

— Именно. Следить за ним ещё внимательнее, чем уже следит! Его телефон на прослушке, его дом под наблюдением. Если бы он сел сейчас в эту машину... — Елена тяжело вздохнула и покачала головой. — Но он остался. Он должен был. Он остался для того, чтобы довести начатое до конца...

— То есть он остался как приманка? — ужаснулась я.

— Как отвлекающий манёвр. — Елена покосилась на меня. — Он профессионал, Мадина. Он знает, что делает. Его работа — ловить таких, как Ислам.

— Но если Ислам поймёт, что он его обманывал... Что на самом деле Адиль знал, где я, и прятал...

— А ты правда думаешь, что он этого не понял? — усмехнулась Елена. — Ты правда думаешь, что твой муж настолько глуп?

У меня внутри всё похолодело. Всё это время я думала, что нам удалось обмануть Ислама, но... На самом ли деле он поверил в то, что меня не было в том доме? Сейчас, когда я подумала об этом снова, я вдруг поняла, что, если бы Ислам хотел меня уничтожить, он бы это сделал. Но он уехал, потому что ему, наверное, не так уж это было и нужно...

— То есть, ты хочешь сказать, что главной целью был Адиль? — воскликнула я.

Елена кивнула.

— Адиль устроил ему много проблем. И Ислам знает, что он устроит ещё больше. А ты тем временем будешь очень далеко...

— Ты думаешь, ему удастся посадить Ислама?

— Он сделает это, — уверенно заявила Елена. — Даже если ему придётся положить на это годы.

— Годы? — эхом повторила я.

— Может, и годы. Ислам силён. У него деньги, связи, власть. Чтобы посадить его, нужно время. Много времени. И всё это время Адиль будет здесь. А ты будешь там, строить свою новую жизнь... Свободную.

Я смотрела на убегающую дорогу. В голове крутились её слова — как вынесенный нам приговор: пройдут годы, прежде, чем мы сможем снова увидеться...

Сзади завозилась Сафия, что-то пробормотала во сне. Амина придвинулась к ней, укрывая своей курточкой.

— Посмотри на них, — кивнула Елена. — Ради них ты должна быть сильной. Ради них ты должна жить, работать, строить своё будущее. А Адиль... Адиль подождёт. Он обещал, что сделает всё возможное, и я знаю его достаточно хорошо, чтобы смело утверждать: свои обещания он всегда держит.

Машина мерно гудела, унося нас всё дальше от города, где остался Адиль. Я закрыла глаза и постаралась представить его лицо — не разбитое, не в крови, а таким, каким оно было в тот вечер на кухне, когда он смотрел на меня и говорил, что я имею право на счастье...

— Я буду ждать, — сказала я тихо, в пустоту. — Сколько нужно.

— Знаю, — ответила Елена. — Такие, как ты, не сдаются.

За окном мелькали редкие огни придорожных кафе и заправок, но в основном — только чернота ночи и белые полосы разметки, убегающие под колеса. Я смотрела на них невидящим взглядом, прокручивая в голове каждое наше с Адилем слово друг другу, каждую секунду нашего прощания. Могла ли я сказать ему больше? Могла ли открыть перед ним свое сердце?

И теперь я понимала, что обязательно бы это сделала, если бы знала, что мы прощаемся так надолго...

— Но если Ислам его убьет... — прошептала я, и мой голос дрогнул.

— Не убьет! — Елена старалась говорить уверенно. — Если с ним что-то случится, подозрение падет на Ислама. А он этого не хочет. У него и так куча проблем.

Я переваривала информацию. Голова шла кругом.

Сзади вдруг раздался голосок:

— Мама?

Я обернулась. Амина сидела, сонно протирая глаза.

— Мы уже приехали?

— Нет, доченька. Ещё не скоро...

— А куда мы едем?

— Мы едем в новый дом, — мягко сказала Елена. — Вам там понравится, обещаю!

— А дядя Адиль? — вдруг спросила Амина. — Он тоже приедет?

У меня сжалось сердце.

— Не сейчас, малышка. Сейчас у него очень много работы.

— А потом?

Я встретилась взглядом с Еленой. Она едва заметно кивнула.

— Потом — да, — ответила я. — Он приедет. Обязательно.

Амина, кажется, удовлетворилась ответом. Она зевнула и снова уткнулась в сиденье, прикрывая себя и сестру курточкой.

— Она успела его полюбить, — тихо сказала Елена. — Они обе успели к нему привязаться.

— Да, — сказала я с горечью. — Успели...

— А ты?

Вопрос повис в воздухе. Я смотрела на дорогу, на белые полосы, на темноту за окном, и чувствовала, как внутри разливается тепло, смешанное с горечью и болью.

— Я тоже, — ответила я еле слышно.

Елена ничего не сказала. Просто протянула ко мне руку в темноте и сжала мою ладонь.

Дальше мы ехали в тишине. Где-то позади, в городе, который с каждой минутой становился всё дальше, остался человек, разбитый, израненный, но не сломленный. Человек, который обещал нас защитить.

А впереди была новая жизнь. И я должна была сделать всё, чтобы она состоялась. Ради девочек. Ради себя. И ради него — чтобы, когда он сможет приехать, ему было куда возвращаться...

Елена вела машину всю ночь, ни разу не остановившись, и под утро её лицо было серым от усталости.

— Приехали, — сказала она, сворачивая с трассы на разбитую грунтовку.

Я подняла голову и посмотрела в окно.

Трёхэтажное здание, когда-то, наверное, красивое и добротное, но теперь — было в полном запустении. Штукатурка облупилась, окна на первом этаже были заколочены досками, на втором и третьем зияли чёрными провалами без стёкол. Крыша местами просела, а над входом всё ещё висела облезлая вывеска с названием гостиницы.

— Это? — спросила я, не веря своим глазам.

— Да, — Елена заглушила мотор и устало откинулась на сиденье. — Наш новый центр.

Я молчала. Девочки на заднем сиденье завозились, просыпаясь. Амина приподнялась, протёрла глаза и уставилась на здание.

— Мама, мы что, будем здесь жить? — спросила она с детской непосредственностью.

— Да, малышка, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно.

— А почему оно такое страшное?

Я не знала, что ответить, поэтому Елена пришла ко мне на помощь:

— Оно не страшное, оно просто старое. Мы его починим, и оно станет красивым. Как в сказке — были развалины, а потом случилось волшебство. Только этим волшебством будем мы сами...

Мы с ней вышли из машины. Я подошла ближе, рассматривая здание.

— Местная администрация была рада избавиться — отдали почти даром, — сказала Елена.

Я смотрела на облупившиеся стены, на битый кирпич у входа, на сорняки, пробивающиеся сквозь трещины в асфальте.

Это всё из-за меня.

Елена могла бы жить спокойно в своем прекрасном центре, который стал убежищем для многих женщин, а вместо этого притащилась неизвестно куда, чтобы поднимать из руин эту развалину. Потому что я принесла с собой беду...

Я решительно стянула с пальца кольцо и протянула его Елене.

— Вот. Сможешь продать его?

— С ума сошла?

Я покачала головой.

— Посмотри на это здание. Ему нужны деньги, а у нас ничего нет. Этого хватит на крышу, на окна, на отопление, на мебель...

— Кольцо должно достаться твоим девочкам!

— Девочкам важнее крыша над головой прямо сейчас, а не потенциальное наследство в будущем.

Елена усмехнулась сквозь слёзы.

— Да... Наверное, ты права. Ладно. Давай сюда своё сокровище. Попробую как-то осторожно его сбыть... Но учти: это твой вклад. Ты будешь совладелицей центра. Будешь иметь право голоса.

— Мне не нужно право голоса. Мне нужно, чтобы у моих детей был дом.

— Будет. — Елена сжала кольцо в кулаке. — Обещаю.

И я вдруг почувствовала... странное облегчение. Здесь нужно будет работать. Много, тяжело, до седьмого пота. Лучшая терапия из всех возможных!

Каждое наше утро начиналось с разбора завалов. Я таскала доски, выносила мусор, скребла стены, отдирала старые обои. Руки стёрлись в кровь, спина болела, но я не жаловалась.

Потому что работа спасала.

Когда я тащила очередной мешок со строительным мусором, я не думала об Исламе. Когда я отскребала многолетнюю грязь с пола, я не вспоминала пожар. Когда я забивала гвозди в новые доски, я не представляла лицо Адиля.

Существовало только здесь и сейчас. Только пот и усталость — и сон без сновидений и кошмаров.

Через три месяца здание начало обретать черты жилого, а к концу первого года у нас уже было шесть готовых комнат и общая кухня. Появились первые жительницы. Я помогала им обустраиваться, успокаивала, объясняла правила. И каждый раз, глядя в их испуганные глаза, видела себя. Ту Мадину, которая вжимала голову в плечи и боялась собственной тени.

Я по-прежнему старалась не думать об Адиле, но иногда мне о нём напоминала... Моя собственная дочка.

— А дядя Адиль когда приедет? — спрашивала Амина настороженно.

— Я не знаю, доченька. Не скоро...

— А почему? Он же раньше часто приезжал!

— Да, — ответила я, чувствуя, как сжимается сердце. — Но у него теперь много работы... В другом городе.

— А почему он не бросит работу и не приедет к нам? — не унималась Амина.

— Потому что работа у него очень важная. Он... Он ловит плохих людей.

— А наш папа? — вдруг спросила дочка. — Он приедет за нами?

Я замялась, не зная, что ответить.

— Думаю, что нет... А ты по нему скучаешь?

Амина пожала плечами.

— Да нет... Не особо...

Я с облегчением вздохнула. Ислам не особенно жаловал её своим вниманием, поэтому его отсутствие не стало для неё заметной потерей. Она спросила о нём за всё это время только в первый раз...

Когда я вышла из комнаты, в коридоре меня ждала Елена.

— У меня для тебя кое-что есть, — сказала она, протягивая мне простой белый конверт без отметок.

— Это...? — прошептала я.

— Да, — Елена кивнула. — Это письмо от Адиля...

И я тут же, прямо при ней, вскрыла конверт дрожащими руками. Внутри было несколько листов, исписанных аккуратным, ровным почерком, и я сразу же начала читать, даже не заметив, что Елена деликатно оставила меня одну. Я опустилась на пол, потому что от волнения не могла держаться на ногах.

Прости, что пишу тебе, а не звоню. Мне хотелось бы услышать твой голос, но так безопаснее. Я хотел, чтобы ты знала, что я сделал всё, что мог. Полгода я собирал доказательства против твоего мужа. Нашёл людей, готовых свидетельствовать. Вышел на его старые связи, на те дела, которые он считал похороненными навсегда. Я думал, что на этот раз у меня всё получится. Что я приеду к тебя и скажу: "Всё кончено. Ты свободна!" Не вышло. Все свидетели внезапно отказались от показаний. Один из моих информаторов найден мёртвым. Другой исчез. Он слишком силён. Он купил всех, кого можно купить, и запугал всех, кого нельзя. Прости меня, Мадина. Прости, что не оправдал твоих надежд. Прости, что не сдержал обещание. Я так хотел приехать к тебе и сказать, что ты больше никогда не будешь бояться. Но я не могу. Однако я останусь здесь и буду пытаться. И каждую ночь буду вспоминать твои глаза. Тот вечер на кухне. Твою руку в моей. Как ты смотрела на меня, когда думала, что я не вижу. Я люблю тебя, Мадина. Я люблю ту женщину, которая пряталась в подвале. Которая вытаскивала людей из огня. Которая построила новую жизнь из пепла. Я горжусь тобой. И буду гордиться всегда, даже если никогда больше не увижу. Прощай, моя любовь. Береги себя и девочек. Вы — лучшее, что когда-либо было в моей проклятой жизни. Твой навсегда. Адиль.

Никто не сказал бы, что это приют для беглянок — крепкий трёхэтажный дом с ухоженным палисадником, детской площадкой во дворе и аккуратными дорожками. У нас не было ни заборов с колючей проволокой, ни охраны. Наш покой хранила только тишина окраины, отсутствие соседей да надёжные люди в местной администрации.

Я стояла у окна кабинета и наблюдала за тем, как Сафия и Амина возятся в песочнице. Старшая стала такой взрослой! Она помогает сестре строить куличики, поправляет ей панамку, говорит что-то назидательное. Я невольно заулыбалась.

— Марьям, — раздался голос за спиной. — Я могу войти?

Я обернулась. В дверях стояла Елена — постаревшая, осунувшаяся.

— Конечно! Зачем ты спрашиваешь?

— Я думала, может ты занята...

— Нет. Я просто смотрю на своих девочек. Они выглядят такими… счастливыми.

— Это твоя заслуга, — Елена подошла ближе и тяжело опустилась на стул. — Ты большая молодец.

Три года назад, когда мы начинали с нуля, я думала только о том, как нам выжить. Вслед за первым на продажу пошло и второе кольцо, а за ним и третье. Зато я, помогая Елене с ремонтом, с документами, с беглянками и с их детьми, постепенно нашла себя. Новое имя — Марьям — приросло, как вторая кожа. Новые документы, новая биография. Никто здесь не знал, что когда-то меня звали Мадина и что за мной охотится человек, способный сжечь дотла целый приют.

— Ты сегодня к врачу? — спросила я, беспокойно оглядывая свою старшую подругу.

— Завтра. — Елена махнула рукой. — Знаю я эти обследования. Опять скажут: химия, облучение. А я устала, Марьям. Честно сказать, устала бороться.

— Не смей сдаваться, — жёстко сказала я. — Ты нужна здесь. Женщинам нужна твоя поддержка. Мне нужна.

Елена усмехнулась.

— Ты уже очень давно справляешься гораздо лучше меня. Я спокойна за центр. Ты научилась всему: договариваться с чиновниками, находить спонсоров, помогать нуждающимся... Ты стала другой. Сильной. И ты помогаешь другим становиться сильнее.

Елена улыбнулась сквозь слёзы.

— Поэтому я и отдаю тебе центр.

— Что?

— Я больна, Марьям, очень больна. Врачи дают мне полгода, может, год. Я хочу, чтобы центр остался в надёжных руках. В твоих руках.

— Елена...

— Не перебивай. Ты готова. Ты сильная. И Адиль... Когда всё закончится — когда Ислам получит своё — вы сможете снова быть вместе и вместе продолжить моё дело. Я верю в это.

Я обняла её, чувствуя, как худые плечи вздрагивают под моими руками.

— Спасибо, — прошептала я. — За всё.

— Не за что, дочка. Не за что. Он больше не пытался связаться с тобой? — тихо спросила Елена.

Я замерла. Я доверяла Елена даже больше, чем самой себе, но рассказать об этом просто не могла. Это была только наша с ним общая тайна...

— Нет, — ответила я глухо. — Нельзя. Если мы начнем общаться, то можем оставить след. Ислам... он не простил. Я знаю.

— Он мог остыть за это время. У него теперь, говорят, новый бизнес. Легальный.

— Ислам не остыл. Я это чувствую.

Елена вздохнула.

— Ты права. Осторожность никогда не помешает. Но сердцу не прикажешь.

Я промолчала. Сердце... оно до сих пор ныло, когда я вспоминала тот вечер на кухне, его ладонь на моей руке. И прощание в больнице, когда мы оба смотрели друг на друга и не могли сказать главного.

— Марьям! — позвали меня из коридора. — Там женщина с ребёнком. Прямо с вокзала, её муж избил, она сбежала... нужна срочная помощь.

Я мгновенно переключилась.

— Веди её в комнату для прибывших, я сейчас подойду. И скажи, чтобы приготовили ей горячий чай и что-нибудь поесть.

Женщина оказалась совсем молодой — с огромным синяком под глазом и трясущимися руками. Ребёнок — мальчик лет трёх — жался к ней, не плакал, только смотрел испуганно.

— Меня зовут Марьям, — я присела рядом, не делая резких движений. — Ты в безопасности. Никто сюда не войдёт без твоего согласия. Расскажешь, что случилось?

Она зарыдала. Я обняла её, чувствуя, как дрожит её тело. Знакомая дрожь. Знакомый страх. Сколько я таких уже обняла за три года? Сотни? И каждая — кусочек моей собственной истории.

— Всё будет хорошо, — шептала я. — Мы поможем.

К вечеру женщину устроили, ребёнка накормили. Все жильцы разбрелись по своим комнатам. Уложив девочек, я закрылась в кабинете с чашкой остывшего чая. Меня потрясывало от нетерпения. Сегодня был тот самый день, который я ждала целый месяц. Мы старались не созваниваться слишком часто...

Телефон, спрятанный в самом дальшем ящике стола, глухо завибрировал. Я вздрогнула, хотя ждала этого сигнала весь вечер.

— Да, — прошептала я еле слышно.

— Не разбудил? — голос Адиля в трубке звучал устало, но тепло.

— Нет. Я ждала твоего звонка.

Пауза. Мы всегда замолкали в первые секунды разговора — вслушивались в дыхание друг друга, словно пытаясь преодолеть эти тысячи километров, протянувшихся между нами.

— Как ты? — спросил он наконец.

Я проглотила комок, подступивший к горлу:

— У меня всё хорошо. Я сама вела переговоры с поставщиками сегодня. Кажется, справилась.

— Ты всегда справляешься, — в его голосе послышалась улыбка. — Ты самая сильная женщина из всех, кого я знаю.

— Иногда не хочется быть сильной, — вырвалось у меня. — Иногда хочется, чтобы кто-то просто обнял и сказал, что всё будет хорошо.

— Я бы обнял тебя. Если бы мог.

— Я знаю.

Снова тишина.

— А как продвигается... Твоё дело? — осторожно спросила я. — То есть моё дело...

— Пока что мне нечем похвастаться, — горько усмехнулся он. — У него свои люди везде. Даже в нашей структуре.

У меня похолодело внутри.

— Он знает, что ты знаешь, где я?

— Не думаю. Ты исчезла грамотно. Елена сделала тебе новые документы так, что комар носу не подточит. Но он ищет. Он будет искать всегда.

Я зажмурилась, прижимая телефон к уху.

— Что мне делать?

— Жить. Быть осторожной. Не светиться. И ждать.

— Ждать чего?

— Ждать, пока я соберу на него достаточно, чтобы посадить навсегда. У меня есть кое-какие наработки. Люди, которые готовы дать показания. Но это медленно. Очень медленно.

— Адиль... — я помолчала, подбирая слова. — Ты рискуешь.

Я хотела сказать ему столько всего! Что скучаю по нашим неспешным разговорам на кухне. Что невыносимо скучаю по теплу его ладони и по его глазам... Что я боюсь — боюсь, что однажды он просто исчезнет, как исчезают люди, которые слишком близко подходят к таким, как Ислам.

Но вместо этого сказала:

— Береги себя.

— Ты тоже. Я позвоню недели через три. Если не позвоню... Ты тоже не звони. И не ищи меня — я сам найдусь.

— Адиль...

— Да?

— Я... — слова застряли в горле. — Ничего. Просто будь осторожен.

Связь оборвалась, но я ещё долго сидела в темноте, глядя на погасший экран.

За окнами кухни догорал закат, окрашивая верхушки деревьев в розовато-золотистый свет. Я стояла у раковины и мыла посуду после вечернего чаяпития. Дети уже спали, женщины разбрелись по комнатам, и внизу было тихо. Только журчала вода да мерно гудел старый холодильник.

Вдруг краем глаза я уловила движение за окном, на дорожке, ведущей к центру.

Фигура. Мужская. Высокая, широкая в плечах, в тёмной куртке. Он шёл медленно, заметно прихрамывая. Лица не было видно, только силуэт.

Но я узнала бы его из тысячи.

Тарелка выскользнула из моих рук и с грохотом разбилась о кафельный пол. Я стояла, вцепившись в край раковины, и смотрела, как он подходит всё ближе, ближе, к самому крыльцу.

Три года. Три бесконечных года, наполненные редкими звонками, скупыми фразами, вечным страхом и вечной надеждой. Три года я представляла себе этот момент — как я увижу его снова. И теперь, когда это наконец случилось, ноги стали ватными, а в голове — ни одной мысли.

Он поднялся на крыльцо. Остановился у двери. Поднял руку, чтобы постучать.

И в этот момент я сорвалась с места.

Вылетела в коридор, настежь распахнула дверь и сразу же оказалась в его объятиях.

Он сильно изменился — и в то же время остался тем самым Адилем, который снился мне каждую ночь. Седина густо посеребрило виски. Лицо осунулось, стало жёстче, резче.

Но глаза... глаза остались прежними. Те самые искорки света, которые я помнила с того вечера на кухне, когда он впервые накрыл мою ладонь своей, всё ещё горели в них.

— Адиль... — выдохнула я, чувствуя, как его руки смыкаются вокруг меня, прижимают к себе так сильно, будто он боялся, что я исчезну.

— Ты здесь... ты здесь... — шептала я. — Ты приехал...

— Я приехал, — он гладил меня по голове, по спине. — Я здесь.

Мы стояли на крыльце, обнявшись, и ночь обволакивала нас тишиной. Я зарылась лицом в его плечо и плакала, не стесняясь и не пытаясь остановиться.

— Ты похудел, — выдохнула я, отрываясь от него ровно настолько, чтобы заглянуть в лицо, провести пальцами по щеке, по шраму, который стал заметнее.

— А ты совсем не изменилась, — он поймал мою ладонь, прижался к ней губами. — Всё такая же красивая.

Я всхлипнула, чувствуя, как от этого поцелуя по руке побежали мурашки, как тело пронзает дрожь. Три года я не чувствовала его прикосновений, три года жила воспоминаниями. А теперь он стоял здесь, настоящий, живой, и целовал мои пальцы.

Он обнял меня снова, и я прижалась к его груди, слушая, как бьётся сердце.

— Я так скучала, — прошептала я, уткнувшись ему в плечо. — Каждую ночь думала о тебе. Каждую минуту.

— Я тоже, — ответил он, гладя меня по спине. — Ты даже не представляешь, сколько раз я хотел всё бросить и приехать. Но нельзя было. Нельзя было рисковать.

— Я знаю. Я понимаю. — Я подняла голову, встретилась с ним взглядом. — Но сейчас ты здесь. Как это? Неужели...? — прошептала я, боясь поверить в то, что теперь я могу быть свободна.

— Исламу сейчас не до тебя, — сказал Адиль, и в его глазах мелькнуло что-то, отчего у меня похолодело внутри. — Я потому и приехал. Есть новости. Плохие.

Я замерла.

Он оглянулся, будто проверяя, нет ли лишних ушей.

— Можно мне войти?

Опомнившись, я кивнула, взяла его за руку и потянула в дом. Рука была тёплой, живой, настоящей. Я сжимала её и боялась отпустить — вдруг он исчезнет, как исчезают сны по утрам?

Мы прошли в кухню. На полу всё ещё валялись осколки разбитой тарелки. Адиль посмотрел на них и усмехнулся.

— Это я увидела тебя в окно, — призналась я, улыбаясь сквозь слёзы. — И руки перестали слушаться.

Он шагнул ко мне, снова обнял, поцеловал в висок.

— Прости, что напугал.

— Ты не напугал. Ты... — я зарылась лицом в его куртку. — Это такая радость! Садись. Я чай сейчас сделаю.

Он опустился на табурет, а я заметалась по кухне, пытаясь собрать осколки и одновременно поставить чайник. Руки дрожали, и Адиль это видел.

— Иди сюда, — позвал он тихо. — Брось пока.

Я обернулась. Он протягивал ко мне руки, и я шагнула в его объятия, как в омут. Села к нему на колени, уткнулась носом в шею, чувствуя, как его пальцы перебирают мои волосы.

— Ты даже не представляешь, как я мечтал об этом, — прошептал он. — Просто сидеть вот так, держать тебя в руках.

— Мечтал? — усмехнулась я сквозь слёзы. — Я молилась. Каждую ночь.

— Я тоже молился. Хотя и не верил в Бога до встречи с тобой.

Мы молчали долго, слушая тишину и дыхание друг друга. Я закрыла глаза, вдыхая его запах, чувствуя тепло его тела. Хотелось остановить время, заморозить эту секунду, чтобы она длилась вечно.

— Я должен тебе кое-что рассказать, — сказал он серьёзно. — О том, почему я оказался здесь.

Я кивнула.

— Её нашли, — произнёс он глухо. — Ту женщину. Вторую жену Ислама.

— Что значит — нашли? — произнесла я еле слышно.

— Мёртвой, Мадина. Её убили. Тело обнаружили в лесополосе.

Я смотрела на него и не верила. Та женщина... молодая, наглая, уверенная в себе, с вечно торжествующей улыбкой. Та, из-за которой я потеряла всё. Та, которую я ненавидела.

Мёртва.

— Ислам? — спросила я, хотя ответ знала заранее.

— Ислам. Я почти уверен. Но доказательств пока мало.

Адиль взял мои руки в свои и крепко сжал.

— Это наш шанс. Если мы сможем доказать, что это он — его посадят. И ты будешь свободна. По-настоящему.

Я смотрела на него и кивала. Да, конечно. Это наш шанс. Мой шанс на свободу.

Но внутри было пусто.

— Нужно собрать доказательства, — продолжил говорить Адиль. — Я уже общался со следователем. Они готовы возобновить дело,

Он говорил, а я смотрела на его руки. Сильные, тёплые руки, которые только что так нежно обнимали меня. И думала о том, что этими же руками он держит оружие. Что он всю жизнь ловит таких, как Ислам. Что для него это работа, борьба, справедливость.

А для меня это — глубоко личная история. Ведь погибла женщина, которую я знала.

— Она пыталась сбежать, — донеслось до меня сквозь шум в ушах. — За неделю до гибели она купила билет. Ислам, видимо, узнал об этом и...

— И убил её, — закончила я механически.

— Да.

Я закрыла глаза. Перед внутренним взором снова возникла та ужасная сцена в мою последнюю ночь в доме мужа — Хадижа, корчащаяся от боли, красное пятно, расползающееся по ее белой ночнушке. Тогда я думала, что вот это и есть её наказание. Что Всевышний покарал её за то, что она вошла в чужую семью, разрушила чужую жизнь...

— Мадина? — Адиль наклонился ближе, вглядываясь в моё лицо. — Ты меня слушаешь?

— Да, — соврала я.

— Мне нужно, чтобы ты вспомнила всё, что знаешь о ней. Может, она упоминала каких-то людей, может, ты видела каких-то её родственников. Всё, что может помочь.

Я попыталась сосредоточиться, но мысли путались.

— Родственники? Друзья? Она упоминала кого-то?

— Нет, — я покачала головой. — Мне кажется, что она была одна. Совсем одна, как и... Как и я. Думаю, что Ислам специально искал таких — без корней, без связей. Без защиты...

— Это нам никак не поможет, — вздохнул Адиль. — Нужно что-то конкретное. Может, она вела дневник? Переписывалась с кем-то?

— Я не знаю. Я почти не знала её. Она была моим врагом, Адиль, а не подругой. Я не лезла в её жизнь.

Я отвела глаза.

Та женщина... Хадижа. Я даже имени её старалась не вспоминать все эти годы.

Она разрушила мою жизнь. Вошла в неё, как ураган, и смела всё, что у меня было. Последнюю надежду на то, что Ислам когда-нибудь изменится. Последнюю иллюзию, что я могу быть счастлива в этом браке. Она смотрела на меня с презрением, унижала при каждом удобном случае, отняла у меня мужа — и проделала всё это с такой лёгкостью и наглостью, что у меня не было ни единого шанса отбиться.

Я долго ненавидела её. Сильно, каждой клеточкой. Ненавидела за то, что она молодая и красивая. Ненавидела за то, что она носила под сердцем сына, которого Ислам так ждал от меня. Ненавидела за то, что она украла ту жизнь, которую я пыталась сохранить.

Я желала ей зла. Мысленно, в глубине души, когда было особенно больно. Желала, чтобы она поняла, каково это на самом деле— жить с Исламом. Чтобы он показал ей своё истинное лицо.

И он показал.

Сейчас я могла бы торжествовать. Могла бы сказать: «Поделом ей. Сама виновата. Знала, на что шла».

Но вместо этого мне хотелось только плакать.

Она была молодой. Глупой, наглой, самоуверенной — но молодой. Ей, наверное, казалось, что она умнее меня, что она во всём лучше, что она сможет удержать Ислама, что у неё получится то, что не вышло у меня.

И она заплатила самую страшную цену за свою ошибку.

Какой бы она ни была, сколько бы боли ни причинила мне, она не заслужила смерти. Не заслужила умирать в страхе и одиночестве.

Она была такой же жертвой Ислама, как и я.

Я вспомнила её лицо во время нашей последней ссоры. Она смотрела на меня с торжеством, прижимала руки к животу. Она думала, что победит, когда избавиться от меня. Что остаётся здесь хозяйкой, а я уйду в никуда.

Если бы она тогда знала, что единственным человеком, который сможет добиться для неё справедливости — буду я. Потому что я знаю, каково это — быть женой Ислама. Потому что я тоже могла оказаться на её месте.

Если бы не сбежала вовремя.

Если бы не Адиль.

Если бы не Елена.

Адиль обнял меня, притянул к себе.

— Я ненавидела её, — прошептала я, уткнувшись ему в грудь. — Я так сильно её ненавидела! А теперь... теперь мне её жаль. Понимаешь? Жаль до слёз. Она была глупой, наглой, злой — но она не заслужила такой смерти. Никто не заслуживает.

— Конечно, не заслуживает, — гладил он меня по голове. — Конечно.

— Если бы я знала... если бы я могла ей помочь... — я задыхалась от душаших меня рыданий. — Но я была так слепа от ненависти. Я думала только о себе. О своей боли. А она... она тоже страдала. Тоже боялась. Тоже хотела жить.

Адиль молчал, только прижимал меня крепче, давая выплеснуть всё, что накопилось.

— Какая же я дура, — выдохнула я, когда слёзы немного утихли.

— Ты не дура, — тихо сказал Адиль. — Ты живой человек. Ты имеешь право на любые чувства. Но то, что ты сейчас плачешь по ней — это и есть твоя сила. Твоя человечность.

Я подняла на него заплаканные глаза.

— Ты могла бы сейчас злорадствовать. Могла бы сказать: «Так ей и надо». Но ты плачешь. Значит, ты умеет прощать. Даже тех, кто сделал тебе больно.

Я прижалась к нему, чувствуя, как его руки обнимают меня, защищают, дарят покой.

— Спасибо, что ты есть, — прошептала я.

Мы сидели в темноте, обнявшись, и я постепенно успокаивалась. Дыхание выравнивалось, слёзы высыхали. Рядом с ним было так хорошо! Даже несмотря на то, что я знала, что этот покой, в которым мы пребываем, не может быть долгим. Впереди нас ожидала наша главная битва, но сейчас существовали только мы — только мы вдвоём, и я наслаждалась каждой минутой, которая подарила нам судьба.

Потому что понимала — каждая может стать последней...

Мы застыли в объятиях друг друга.

Адиль стоял, прислонившись спиной к стене, а я прижималась к нему, уткнувшись лицом в его грудь. Его руки лежали на моей талии — тяжелые, тёплые, и от них по всему моему телу разбегались мурашки.

— То, что я сейчас здесь, с тобой, — сказал Адиль, и я почувствовала, как его губы касаются моих волос. — Это настоящее чудо, которое подарила нам судьба. Признаться, я уже отчаялся увидеть тебя снова...

У меня сердце сжалось от его слов. Ведь он сказал то, что я боялась произнести вслух!

Три года разлуки. Три года редких звонков, скупых фраз, вечного страха. Три года я жила надеждой на эту встречу. И теперь, когда она случилась, когда он был рядом, тёплый, настоящий, живой, я не могла поверить в то, что это реально.

Я подняла голову, чтобы ещё раз посмотреть на него, чтобы убедиться, что всё это — не сон. В лунном свете его лицо казалось высеченным из камня — резкие черты лица, горящие внутренним огнем, но усталые глаза, глубокие тени под ними.

И вдруг он улыбнулся, и эта улыбка сделала его лицо совсем другим — мягким, светлым. Он провёл ладонью по моей щеке, заправил выбившуюся прядь за ухо. Некоторое время молча любовался, вглядываясь в мое лицо.

А потом наклонился и поцеловал меня.

Я замерла, боясь пошевелиться. А он целовал — снова и снова, короткими, бережными, почти невинными поцелуями, от которых у меня внутри всё сжималось в тугой узел.

Потом его рука властно легла мне на затылок. Он запустил пальцы в мои волосах, и поцелуй стал глубже, настойчивее. Даже яростнее. У меня закружилась голова, ноги подкосились, и я с силой обхватила его за шею, притянула к себе ещё ближе. Я не знала, что поцелуи могут быть такими. Не знала, что можно таять, растворяться, терять голову от простого прикосновения.

Когда он наконец оторвался от моих губ, я уже еле стояла на ногах.

Ему тоже уже было трудно себя сдерживаться. Глаза потемнели, пальцы сжались в кулак. Старый солдат, привыкший командовать — сейчас смотрел на меня и ждал.

Ждал моего слова.

Я провела ладонью по его груди, чувствуя, как бьётся сердце под тканью рубашки.

Он склонил голову, прижался губами к моему виску.

— У вас тут найдётся одна свободная комната для меня? — шепнул он мне на ухо, и от его горячего шепота у меня по спине пробежала дрожь.

— Да, — выдохнула я торопливо. — Да, конечно...

Он чуть отстранился, заглянул мне в глаза. И в этом его взгляде было столько всего — и нежность, и желание, и вопрос, и надежда.

— А для нас? — спросил он тихо. — Найдётся...?

Я сразу же всё поняла. Щёки вспыхнули жаром. Он спрашивает не просто про комнату. Он спрашивает про нас. Про то, готова ли я...

И моё тело, изголодавшееся по мужской нежности и ласке, с готовностью отозвалось на его призыв. Но в глубине души всё ещё жил страх...

Ведь у меня не было других мужчин, кроме Ислама. Кроме того, никто не касался меня целых три года, а последний раз — это было насилие от мужа. Я уже забыла о том, какого это — заниматься любовью.

А может я никогда и не знала...

Заметив моё смятение, Адиль коснулся моей щеки, большим пальцем провёл по скуле и тихо сказал:

— Если ты не готова — я подожду. Я буду ждать столько, сколько надо. Я умею ждать, но, — он помолчал, подбирая правильные слова, — кажется, мы с тобой и так ждали слишком долго. А жизнь — она здесь и сейчас. Кто знает, что ждет нас завтра...

Я смотрела на него и понимала, что он прав.

Сколько можно бояться? Сколько можно ждать? Ислам отнял у меня столько лет! Он отнял мою молодость, мою уверенность, мою способность доверять. Но он не отнимет это. Не отнимет нас.

И Адиль — не Ислам. Он другой — настоящий, тёплый, живой. Мужчина, который держит моё лицо в ладонях так бережно, будто я бесценная. Который смотрит так, будто я — всё, что у него есть.

Я взяла его за руку.

— Идём, — тихо сказала я, и мой голос не дрогнул.

И повела его за собой.

По коридору, мимо комнаты, где спали девочки, мимо лестницы на второй этаж, к двери укромной комнаты, где никто не жил. Рука в руке. Он шёл за мной, не спрашивая, не торопя. Только крепко сжимал мои дрожащие пальцы.

У двери я остановилась. Повернулась к нему.

— Здесь, — прошептала я. — Наша свободная комната...

Адиль посмотрел на дверь, потом на меня.

— Ты уверена? — спросил он тихо.

Вместо ответа я молча открыла дверь и потянула его за собой.

Комната была совсем маленькой и простой. В углу стояла узкая кровать, которая должна была стать нашим ложем. Лунный свет лился в окно, расстилая по полу серебристую дорожку, и в этом призрачном сиянии всё вокруг казалось нереальным, зыбким, как сон.

Я стояла у двери, сжимая руку Адиля. Сердце трепетало, ладони вспотели, а в голове было пусто — только гул, только дрожь, только осознание: сейчас произойдёт что-то очень важное для нас обоих. Что-то, чего мы хотели уже очень давно...

Адиль огляделся, задержал свой взгляд на кровати, потом снова повернулся ко мне. Протянул руку и коснулся моего лица. Кончиками пальцев — осторожно, будто я была сделана из тончайшего стекла. Провёл по щеке, по скуле, остановился на подбородке.

— Ты так дрожишь, — сказал он. — Боишься?

Я кивнула. Честно, не скрывая. От него мне совершенно нечего скрывать. Я вся перед ним была как на ладони.

— Я хочу тебя, — прошептала еле слышно. — Но я боюсь. Я не помню, какого это — когда хорошо. Я вообще не знаю, было ли у меня когда-нибудь это "хорошо"...

— Тогда давай узнавать это заново. Вместе.

Он притянул меня ближе, усадил на кровать. Я чувствовала тепло его тела через ткань одежды, и это тепло постепенно пробивало корку льда, которая сковывала меня изнутри.

Адиль обнял меня— бережно, но крепко. Прижал к себе, уткнулся носом в мои волосы. Я закрыла глаза и позволила себе просто быть. Быть в его руках, чувствовать его дыхание, его запах, его тепло.

— Ты пахнешь домом, — прошептал он. — Тем местом, где хочется остаться навсегда.

Я улыбнулась, уткнувшись ему в плечо.

— Ты пахнешь солнцем и ветром, — ответила я. — И немножко опасностью.

— Опасность — это по моей части. Но рядом с тобой я забываю, что она существует. А сейчас... Можно мне тебя поцеловать?

Вместо ответа я сама потянулась к нему.

Он целовал меня так, будто пробовал на вкус — верхнюю губу, нижнюю, уголок рта. Я отвечала неуверенно, робко, но с каждым мгновением всё смелее.

Его рука легла мне на затылок, пальцы зарылись в волосы. Он чуть откинул мою голову назад и поцеловал шею — туда, где билась жилка. Потом последовал поцелуями ниже. Медленно, не торопясь. Каждое прикосновение его горячих губ отзывалось во мне дрожью, но это была приятная дрожь — не страх, а предвкушение.

— Можно снять это? — спросил он, касаясь ворота моей кофты.

— Да, — выдохнула я.

Когда я осталась в одном белье, меня затрясло. Не от холода — от страха. Перед глазами вдруг встало другое лицо, другие руки, грубые, нетерпеливые, не спрашивающие разрешения...

— Мадина, — позвал меня вдруг Адиль. — Посмотри на меня.

Я подняла глаза.

— Я люблю тебя. Я никогда не сделаю тебе больно...

Я всмотрелась в его лицо — и страх отступил.

— Какая ты красивая, — выдохнул он.

Он коснулся ладонью моей груди — легко, едва касаясь. Потом погладил, обвёл пальцем сосок. Я вздрогнула и выгнулась — тело само отозвалось на его касание. Он наклонился и поцеловал то место, где только что касались его пальцы. Я закусила губу, чтобы не застонать.

А потом его руки двинулись дальше — по животу, по бёдрам. Каждое прикосновение было откровением. Я не знала, что тело может реагироватьтак. Не знала, что можно таять от простой ласки. Тело просыпалось, откликалось, училось заново чувствовать.

— Ты невероятная, — шептал он мне на ухо. — И я хочу тебя. Всю.

А я вдруг поняла, что тоже хочу касаться его.

Робко и неуверенно я провела ладонью по его груди. Под тканью рубашки чувствовались твёрдые мышцы — он был сильным, тренированным, но при этом горячим и гибким. Я нащупала пуговицы и начала расстёгивать их одну за другой. Он замер, давая мне делать то, что я хочу.

Когда рубашка распахнулась, я ахнула.

Его загорелая кожа оказалась испещрена шрамами и татуировками. Вот длинный, тонкий, почти заживший — наверное, от ножа. Вот круглый, похожий на след от пули — на левом плече. И тёмные татуировки на груди — какие-то символы, даты. Я провела ладонью по его груди, чувствуя под пальцами тепло живой кожи, бугры мышц, неровности шрамов. Он был живой. Настоящий. И такой красивый в своей суровой, мужской красоте.

Я потянулась и поцеловала туда, где билось его сердце. Потом провела губами по шраму на плече. Он вздрогнул — и я вдруг поняла, что ему это нравится! Ему действительно нравится то, что я делаю — мои неумелые, осторожные ласки.

Я подняла глаза и встретилась с ним взглядом. Его зрачки расширились, дыхание стало прерывистым.

— Мадина... — выдохнул он хрипло.

Я снова поцеловала его — на этот раз в губы. Сама. Смело. Он застонал мне в рот, и этот звук отозвался во мне новой волной жара.

Его руки скользнули по моему телу — по спине, по ягодицам, по бёдрам. И везде, где они проходили, кожа начинала гореть. Я выгибалась навстречу, чувствуя, как внизу живота разгорается настоящий пожар, требующий выхода.

А я вдруг подумала о том, что я всё ещё очень молода. И мне так хочется нежности, страсти и любви! Я так долго запрещала себе всё это, но моё тело... Оно полно жизни, оно жаждет ласки, оно хочет любить и быть любимым. Три года заточения, три года одиночества — и теперь, в руках этого мужчины, я чувствовала, как раскрываюсь.

Он снял с меня последнее, что на мне еще оставалось, и я зажмурилась. Он целовал мои глаза, щёки, губы — потом опустился ниже и его горячее дыхание опалило нежную кожу на груди. Его рука оказалась между моих бедер. Пальцы скользнули прямо в теплую, нежную влажность. Теперь он точно почувствовал, насколько сильно я его хочу!

Его пальцы делали что-то невероятное — нежное, настойчивое, доводящее до исступления. Они ласкали, скользили по складкам и вторгались внутрь очень глубоко. Я извивалась под ним, кусала губы, чтобы не кричать, и чувствовала, как тело наливается тягучим жаром. А он смотрел на меня, не отрываясь, ловил каждую мою реакцию, подстраивался под моё дыхание. Я больше не могла терпеть... Не могла ни на секунду отложить наше слияние...

— Ты готова? — спросил он, когда я уже задыхалась от желания.

— Да, — выдохнула я. — Пожалуйста...

Он навис надо мной, удерживая на весу своё тело, и вошёл медленно, осторожно, давая мне привыкнуть. Я ахнула — внутри разливалось тепло, наполняя меня до краёв, и вот-вот грозило хлынуть за край. Разогрев меня до состояния пожара, Адиль дал мне именно то, что мне было нужно сейчас — своё горячее, твёрдое вторжение. Моё тело затрепетало, каждая клеточка в нём завибрировала. С губ сорвался уже громкий стон, и я испуганно зажала себе рот ладонью.

— Всё хорошо? — спросил он. — Точно?

Он не был уверен, что такая острая реакция вызвана не болью, а удовольствием, но спустя секунду прочёл это в моих глазах...

Он начал двигаться — сначала медленно, потом всё быстрее. Отбросив всякое стеснение и стыд, я раздвинула бедра шире, а потом и вовсе обхватила его ногами, притягивая ближе. Теперь его тело уже лежало на моём, я чувствовала его полностью, его жар, его силу, его твёрдость... И мы двигались в одном ритме, в одном дыхании, в одном сердцебиении. Я впивалась ногтями ему в кожу, чувствуя, как нарастает внутри что-то горячее, неминуемое. И когда это обрушилось, я впилась зубами в его шею, чтобы не закричать.

В противном случае, я перебудила бы весь дом своими стонами...

Он кончил следом, уткнувшись лицом мне в шею.

Я провела рукой по его спине, чувствуя, как под пальцами подрагивают мышцы.

— Я не знала, — прошептала я. — Не знала, что так бывает... Что бывает так хорошо...

— Бывает, — ответил он, целуя моё плечо. — Теперь всегда будет так.

Я закрыла глаза, понимая, что вот это и есть то, о чём пишут в книгах. То самое, чего я никогда не знала. И чего мне, казалось, уже не дано было испытать.

Я прижалась к нему и закрыла глаза.

За окном светало. Где-то запели птицы. А я лежала в крепких объятиях любимого мужчины и впервые в жизни чувствовала себя по-настоящему счастливой. По-настоящему женщиной...

Сквозь веки настойчиво пробивался золотистый свет — утро вливалось в нашу уединенную комнату робкими лучами, окрашивая всё вокруг в тёплые медовые тона. Я ещё не открыла глаза, но уже чувствовала — рядом тепло, рядом он.

Адиль.

Дыхание ровное, глубокое — он спал. Я ощущала его руку на своей талии, тяжесть его ноги, переплетённой с моей. Мы лежали так близко, словно боялись потерять друг друга даже во сне.

И вдруг на меня накатило осознание.

Всё, что произошло этой ночью. Всё, что между нами было. Моя смелость, моя раскованность, мои стоны, мои пальцы, впивающиеся в его спину, мои губы на его шее...

Я залилась краской. Жар прилил к щекам, к ушам, к груди. Стало душно, хотя окно было приоткрыто и утренняя прохлада тянула сквозь щель.

Что он теперь обо мне подумает? Я вела себя так... так распутно! Я сама тянулась к нему, сама расстёгивала его рубашку, сама целовала его — жадно, смело, без стеснения. А мои стоны? А то, как я обхватила его ногами и притягивала к себе?

Я осторожно повернула голову и посмотрела на него. Адиль спал. Лицо во сне казалось моложе, морщины разгладились, дыхание было спокойным. Одна прядь волос упала на лоб, и мне вдруг безумно захотелось убрать её. Просто для того, чтобы ещё раз его коснуться...

Но я не посмела. Вместо этого замерла, боясь пошевелиться, и уставилась в потолок.

Мысли метались. Что теперь? Как я посмотрю в ему глаза при ярком свете дня? А что скажут женщины в центре, увидев нас вместе? А Елена? Ох, Елена...

Я зажмурилась и закусила губу. Хотелось провалиться сквозь землю. Или убежать, спрятаться, чтобы никто не видел моего лица.

Адиль пошевелился. Вздохнул глубже, прижал меня к себе крепче, и его рука скользнула по моему животу, заставляя вздрогнуть.

Я замерла. Сердце заколотилось так громко, что, наверное, разбудило бы и мёртвого.

— Ты уже не спишь? — раздался его хриплый спросонья голос.

Я промолчала, притворяясь спящей, но моё прерывистое дыхание меня выдало.

— Я слышу, как ты дышишь, — усмехнулся он. — И сердце твоё слышу. Оно колотится, как птица в клетке.

Я открыла глаза. Он смотрел на меня — сонный, тёплый, улыбающийся.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе... — прошептала я и тут же отвернулась, пряча лицо в подушку.

— Ты чего? — удивился он. — Что случилось? Мадина! — он мягко, но настойчиво повернул меня к себе. — Посмотри на меня.

Я зажмурилась.

— Не могу.

— Почему?

— Потому что мне стыдно, — выдохнула я. — Ужасно стыдно за себя.

— Чего ты стыдишься?

Я открыла один глаз, глянула на него исподлобья.

— Всего. Вчерашнего. Я вела себя... я была... Ты теперь, наверное, думаешь обо мне, что я... А ведь я всё ещё мужняя жена!

— Мадина, — он взял моё лицо в ладони, заставил смотреть на себя. — То, что было вчера — это совсем не стыдно. Это прекрасно. Мы оба свободны. Мы оба давно этого хотели. Мы ждали этого три года. И я безумно счастлив тому, что ты позволила себе отдаться этому чувству. Потому что это было самое лучшее, что случалось со мной в жизни.

Я смотрела на него недоверчиво.

— Правда?

— Правда. — Он поцеловал меня в лоб. — Ты невероятная. Ты горячая, страстная, нежная. Ты — женщина, о которой можно только мечтать. И это настоящее чудо, что мне выпало счастье быть с тобой.

— Но я не знаю, как теперь смотреть в глаза девочкам, — вырвалось у меня. — Они же всё поймут.

— Я считаю, что не нужно ничего скрывать — ни от твоих дочек, ни от остальных. Мы любим друг друга. Что здесь стыдного?

— Я не привыкла. Я всю жизнь пряталась, боялась чего-то... Нельзя вдруг в одночасье стать другой.

— Ты стала собой. Той, какой тебя создал Бог. Той, которую я полюбил.

Я всхлипнула. Слёзы покатились по щекам — облегчения, счастья, неверия.

— Ну ты чего? — он испугался. — Я что-то не то сказал?

— Всё то, — улыбнулась я сквозь слёзы. — Просто ты... ты говоришь такие слова... Они трогают самую душу!

— Потому что я тебя люблю, — просто сказал он. — И хочу, чтобы ты была счастлива. Чтобы ты знала: ты самая лучшая. Самая красивая. Самая желанная.

Я прижалась к нему, уткнулась лицом в его грудь.

— Адиль...

— Что?

— Спасибо тебе. За всё.

Он обнял меня, поцеловал в макушку.

— Это тебе спасибо. За то, что ты есть. За то, что дождалась. За то, что поверила.

Мы лежали, обнявшись, и я чувствовала, как уходит стыд, как тает страх, как на их место приходит удивительный покой.

— Мне пора вставать, — прошептала я. — Девочки проснутся, а меня рядом нет...

— Успеешь, — он не отпускал. Не хотел отпускать меня...

— Адиль, правда, — я попыталась высвободиться. — Они будут волноваться.

Он поцеловал меня на прощание — долгим, сладким поцелуем, от которого у меня снова закружилась голова.

— Иди, — отпустил он. — Я тут посижу немного, соберусь с мыслями.

Я выскользнула в коридор и прикрыла за собой дверь. Прошла в свою комнату мимо всё ещё спящих дочек и юркнула в маленькую душевую кабину. Долго стояла под горячими струями, глядя, как пар заволакивает стекло.

Вода смывала следы ночи. Следы его прикосновений, его поцелуев, его шёпота. Но внутри всё горело, и никакой водой это было уже не смыть. Теперь я пренадлежала ему. Я — его женщина.

Выйдя из душа, я надела подчёркнуто скромное платье, тщательно убрала волосы под платок. Привычный образ, маска, за которой я пряталась три года.

Потом пошла к девочкам, собрала их и вывела в общую гостиную, стараясь держаться непринуждённо. Девочки устроились за столом, а я начала готовить.

В этот момент в комнату вошла Елена и приблизилась ко мне, желая помочь с готовкой..

— Доброе утро, — сказала она хрипло. — Чем пахнет так вкусно?

— Оладьи будут, — ответила я, не оборачиваясь.

Потом наклонилась к ней близко-близко, так, чтобы другие не слышали, и прошептала:

— Адиль вернулся.

Елена замерла. Чашка дрогнула в её руках. Она медленно поставила её на стол и прижала ладонь к сердцу.

— Да ты что? — выдохнула она. — Где же он?

— В комнате для гостей, — я отвела глаза, чувствуя, как краска заливает щёки. — Приехал сегодня ночью.

Елена смотрела на меня, и в её глазах загорелось понимание. Она перевела взгляд на мои пылающие щёки и вдруг улыбнулась — тепло, понимающе.

— Ну, хорошо, — тихо сказала она. — Хорошо, девочка.

Я только ниже опустила голову. Елена взяла мою руку, сжала.

— Я рада за вас. Правда.

Я кивнула, не в силах говорить.

— А как же... — Елена запнулась, понизила голос до шёпота. — Он что, покончил с Исламом? Раз смог приехать?

Я подняла глаза. Всё тепло, вся радость, весь румянец схлынули с моего лица в одно мгновение.

— Нет, — ответила я глухо. — Пока ещё нет... Но есть зацепка. Дело в том, что...

Я набрала в легкие побольше воздуха и выдала:

— Дело в том, что Ислам убил свою вторую жену.

Елена побелела. Её пальцы, сжимавшие мою руку, дрогнули.

— Что? — переспросила она, не веря.

— Хадижу нашли мёртвой. Адиль приехал, чтобы сказать мне. Он начал расследование.

Елена смотрела на меня, и в её глазах отражался такой ужас, что у меня самой заныло сердце.

— Господи, — выдохнула она. — Это же...

— Да, — я опустила глаза. — Она погибла. И теперь у нас есть шанс посадить Ислама.

Я сказала это и вдруг почувствовала, какая тяжесть навалилась на мои плечи. Только что я парила на крыльях любви, а теперь — земля, холодная, жёсткая, реальная.

Моя свобода. Моё счастье. Они оплачены смертью другой женщины.

И теперь я не знала, имею ли я право на это счастье? Имею ли я право радоваться, когда другая женщина погибла?

И вдруг дверь на кухню открылась.

Я замерла, не в силах обернуться. Я знала, что это он — почувствовала его появление всем своим телом, каждой клеточкой души. Меня моментально бросило в жар, когда я услышала знакомый низкий голос. Сковородка в моей руке дрогнула.

— Всем доброе утро!

Я бросила на него один только быстрый взгляд.

Адиль стоял в дверях, приветливо улыбаясь всем, но мне казалось, что его улыбка обращена только ко мне одной. Он тоже украдкой посмотрел на меня, и в его взгляде было столько затаённого тепла, что у меня снова вспыхнули щёки.

— Адиль! — воскликнула Елена, всплеснув руками. — Глазам своим не верю!

Она кинулась к нему так быстро, как позволило её больное, уставшее тело, и обняла крепко, по-матерински. Адиль обнял её в ответ, и я видела, как его лицо смягчилось.

— Елена, — сказал он. — Ты всё такая же! Ничуть не изменилось!

— А ты... — ответила она, отстраняясь и разглядывая его. — Седины прибавилось... Но глаза те же, глаза не меняются!

Он усмехнулся.

— Работа у меня такая — старит.

— Знаю, знаю, — Елена махнула рукой. — Проходи, садись. Марьям оладьи жарит, ты как раз вовремя.

Адиль шагнул в комнату и начал здороваться с каждой женщиной, пожимать руки, представляться.

А я застыла у плиты, глядя на него. Каким он может быть разным — суровый и жесткий вояка на работе и такой тёплый, открытый с этими женщинами.

И мой. Совсем мой.

Он переводил взгляд с одной на другую, улыбался, отвечал на вопросы — и вдруг замер.

Потому что к нему подошла Амина.

Она выскользнула из-за стола и смело направилась прямо к нему. Маленькая, в своём клетчатом платьице, с двумя смешными хвостиками, которые я заплела ей сегодня утром. Она остановилась в шаге от него и подняла голову, разглядывая его снизу вверх.

В комнате вдруг стало тихо. Взгляды всех присутствующих обратились к ним.

Адиль замер, а потом медленно опустился на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне.

— Здравствуй, — сказал он тихо.

Амина смотрела на него огромными глазами. Три года — для неё это целая жизнь. Она была такой маленькой, когда они виделись в последний раз.

Я затаила дыхание. Сковородка в моей руке остывала, но я не замечала ничего вокруг.

— А я тебя помню, — сказала вдруг дочка, внимательно его рассмотрев.

— Правда? — спросил Адиль осторожно.

Амина молчала. Секунда, другая. Она снова принялась разглядывать его лицо — шрам на виске, седые виски, тёплые глаза. Потом вдруг улыбнулась.

— Помню! — сказала она уверенно и звонко. — Ты дядя Адиль!

У него дрогнули губы. Он сглотнул, и я увидела, как заблестели его глаза.

— Да, малышка, — ответил он хрипло. — Я дядя Адиль.

— Ты с нами играл, — продолжала Амина. — И башню из кубиков строил. И катал меня на плечах. Я упала чуть-чуть, но не плакала.

— Помню, — кивнул он. — Ты такая смелая!

— Я и сейчас смелая, — заявила она. — Только мама говорит, что я разбаловалась.

Он улыбнулся. Настоящей, открытой улыбкой, от которой морщинки собрались вокруг глаз.

— Мама правильно говорит. Но чуть-чуть баловаться можно.

— А ты надолго приехал? — спросила Амина, чуть наклонив голову.

Адиль вдруг посмотрел на меня. Коротко, быстро, но так, что у меня сжалось сердце.

— Думаю да, — ответил он после паузы. — Сначала мне нужно будет еще раз отъехать, но потом уже всё. Я останусь надолго.

— А ты будешь с нами играть?

— Буду.

— И башни строить?

— И башни.

— И на плечах катать?

— Обязательно.

Амина подумала секунду, потом шагнула к нему и обняла за шею своими маленькими ручками.

— Я рада, что ты приехал, — сказала она просто.

Адиль замер. Потом его руки обхватили её — осторожно, бережно, будто она была сделана из тончайшего стекла. Он прижал её к себе и закрыл глаза.

Я видела, как дрогнули его плечи. Как он сглотнул, прогоняя слёзы. Как его большая ладонь легла на её маленькую спинку.

В комнате стало совсем тихо. Женщины смотрели на эту сцену, и у многих на глазах блестели слёзы.

— А меня? — вдруг раздался голос Сафии. — Меня вы возьмете с собой поиграть?

Она стояла рядом, смотрела на Адиля и Амину, и в её глазах была такая надежда, что у меня сжалось сердце.

Адиль поднял голову.

— Конечно! Иди сюда, — сказал он, протягивая руку.

Я стояла у плиты и смотрела на них. На мужчину, которого люблю. На моих дочерей, которые так сильно нуждались в отцовской руке. Они никогда не говорили об этом, но я это знала.

Чувствовала. Каждый раз, когда Сафия задерживала взгляд на чужих отцах, играющих с детьми на детской площадке. Каждый раз, когда Амина просила почитать ей сказку про принцессу, у которой был добрый и храбрый король-отец. Они не жаловались, не плакали, не спрашивали — просто молча несли в себе эту пустоту, которую не могла заполнить даже бесконечная материнская любовь.

И сколько бы я ни старалась — я не могла заменить им того, чего они были лишены. Спины, которая защитит от любой беды. Уверенного голоса, который скажет: «Не бойся, я рядом». Отцовской груди, в которую можно уткнуться, когда страшно или обидно.

Я знала это. И это разбивало мне сердце.

Каждой девочке нужен папа, для которого она будет маленькой принцессой. Каждая девочка заслуживает чувствовать тепло надежной отцовской руки.

— Мама, оладьи стынут, — сказала вдруг Амина, подняв на меня взгляд. — А я кушать хочу!

— Идите завтракать, — позвала я, сглатывая ком в горле. — Все вместе.

Адиль поднялся, взял Амину за одну руку, Сафию за другую, и повёл их к столу.

Я поставила перед ними тарелки с оладьями, разлила чай, разложила ложки. И в какой-то момент поймала себя на том, что представляю будто это наше обычное утро. Будто мы просто живем вот так — я, Адиль и девочки. Обычная семья. Мама, папа, две дочки. Впереди вкусный завтрак, веселый смех, планы на день. Нет ни страха, ни бегства, ни прошлого, которое нависает над нами тяжёлой тучей.

Адиль сидел между Сафией и Аминой. Он улыбался, с готовностью ухаживая за девочками — остужая чай, предлагая варенье. И в этой его улыбке я видела обещание, что всё возможно. Что мы действительно можем быть счастливы. Что так может быть теперь всегда.

Как же я хотела бы этого! Чтобы мы — наконец-то — стали настоящей семьей. Не беглянкой и мужчиной с тяжёлым прошлым. А просто — обычной, банальной семьей.

Но на самом деле всё было не так. Угроза нависала над нами, а это прекрасное утро было лишь передышкой, которую Всевышний подарил нам.

И всё, что я могла с этим поделать — это молиться о том, чтобы он даровал нам свободу. Эту простую жизнь. Это бесконечное счастье.

Я не знала, услышит ли Он. Не знала, будет ли нам даровано это право — просто жить, просто любить, просто быть вместе. Но сейчас, в этом мгновении, я позволила себе поверить. Поверить, что чудо возможно. Что слёзы, страх, годы одиночества — всё это было не зря. Что мы его выстрадали.

— Мама, садись с нами! — позвала Амина.

Я улыбнулась и опустилась на стул рядом с Адилем. Он взял меня за руку под столом — незаметно для девочек, но так крепко, так надёжно. И я сжала его пальцы в ответ, обещая себе наслаждаться каждым мгновением, которое Всевышний в своей бесконечной щедрости подарит нам.

Вечер стремительно опускался на центр. Солнце, ещё минуту назад золотившее верхушки деревьев, вдруг нырнуло за горизонт, и комната наполнилась сумеречной синевой. Я зажгла лампу на столе, и мягкий свет разлился по кухне, собирая нас всех в тесный, тёплый круг.

Адиль играл с девочками.

Они давно уже должны были спать — я видела, как Амина трёт глаза кулачком, как Сафия зевает. Я несколько раз звала их в кровать, но мои девочки, всегда такие спокойные и послушные, сейчас вдруг заупрямились. Они не хотели уходить и не хотели отпускать Адиля. А тот раз за разом поддавался их уговорам и придумывал очередную интересную игру.

— Ещё одну башню, дядя Адиль! — просила Амина, пододвигая к нему кубики.

— Самая высокая, — вторила Сафия. — До потолка.

— До потолка так до потолка... Но вы тоже мне помогайте!

Они строили втроём. Кубики с тихим стуком ложились друг на друга, башня росла, и девочки ахали каждый раз, когда вырастал очередной этаж. Адиль поднял на руках Амину, чтобы она могла поставить самый верхний кубик, и она завизжала от восторга, когда башня начала падать.

Я сидела в стороне и смотрела на них, чувствуя, как раны, которые я носила в себе годами, начинали затягиваться. Он был тем, кого им не хватало. И тем, кого так не хватало мне...

— Ну всё, — сказала я, когда башня в очередной раз рухнула. — Девочки, теперь точно пора спать. Уже очень поздно!

— Нет! — запротестовала Амина. — Ещё немножечко!

— Мама, ну пожалуйста, — поддержала Сафия, хотя глаза у неё уже слипались.

— Я ещё построю вам самую высокую башню, — пообещал Адиль с мягкой улыбкой. — Но сегодня уже пора отдыхать.

— А ты останешься? — строго спросила Амина.

— Я вернусь, — ответил он уклончиво.

У Амины уже не было сил выяснять что-то, и я, воспользовавшись моментом, взяла девочек за руки и повела их в спальню. Обе то и дело оглядывались на Адиля, который остался в коридоре, прислонившись плечом к косяку, и смотрел нам вслед.

Сегодня был долгий день. Такой долгий и насыщенный, каким не было ни одного дня за последние три года. С утра — смех и оладьи. Потом прогулка во дворе, где Адиль катал их на плечах, а потом — сказки, которые он рассказывал, сидя на крыльце, пока я собирала ужин.

Теперь силы кончились. Амина закрыла глаза, даже не дождавшись, когда я накрою её одеялом. Секунду спустя она уже спала, разметавшись по кровати, счастливая и безмятежная. Сафия боролась со сном чуть дольше своей старшей сестры — но не больше пары минут. Две мои девочки спали, утомлённые счастьем, которое ворвалось в их жизнь сегодня утром и не отпускало до самой ночи.

Я постояла ещё немного, глядя на них. Да, они уже сильно подросли, но мне казалось, что они всё ещё такие маленькие, такие беззащитные. И такие счастливые сейчас, когда в их жизни появился кто-то, кто готов их защищать.

Я вышла, тихо притворив за собой дверь.

Адиль ждал меня в коридоре.

— Уснули? — спросил он тихо.

— Сразу же. Даже сказку не пришлось читать.

— Устали, — сказал он и с улыбкой добавил: — Сегодня был хороший день...

— Да, — я подошла ближе, остановилась в шаге от него. — Хороший. Самый лучший за последние три года.

Он протянул руку, коснулся моего лица, заправил выбившуюся прядь под платок.

— Ты сегодня много улыбалась, — сказал он. — Я заметил.

— Я была очень счастлива. Впервые за додолгое время...

— Я тоже.

Мы стояли в полумраке коридора, и время будто остановилось. За окном была ночь, за стенами — тишина, а здесь, между нами — всё, что мы так и не успели сказать друг другу.

— Ты... Останешься на ещё одну ночь? — спросила я с замиранием сердца.

— Боюсь, что нет, — с сожалением сказал он. — Мне пора.

Я знала это. Знала, что он должен будет уехать, что у него есть дело, которое не терпит отлагательств. Знала, но всё равно до последнего надеялась, что он вдруг скажет: «Я остаюсь».

— Я скоро вернусь, — пообещал он. — Как только смогу.

— Я буду ждать, — ответила я. — Как всегда.

Он наклонился и поцеловал меня. Легко, нежно, почти невесомо. Я чувствовала его дыхание, его тепло, его руки, которые сжимали мои плечи. И мне хотелось, чтобы этот миг длился вечно.

Потом он притянул меня к себе, обнял. Крепко, надёжно, так, что я почувствовала, как сильно бьётся его сердце.

— Послушай меня, — прошептал он мне на ухо. — Я сделаю всё. Всё, что в моих силах, и даже больше. Я посажу его. Я освобожу тебя. А потом мы будем жить вместе. Потому что теперь...

Он чуть отстранился, посмотрел на меня.

— Теперь ты моя жена.

Я всхлипнула, уткнувшись ему в грудь. Он наклонился и поцеловал меня — нежно, бережно, будто прощаясь навсегда. Я отвечала, впитывая тепло его губ, его дыхание, его запах. Пыталась запомнить каждое мгновение, чтобы потом, в долгие ночи ожидания, вытаскивать их из памяти, как драгоценные камни.

— Береги себя, — прошептал он мне в губы. — И девочек.

— Это ты береги себя! — ответила я. — Я очень за тебя волнуюсь! И не хочу отпускать...

Он отстранился, посмотрел на меня долгим взглядом, будто хотел запомнить каждую чёрточку. Поцеловал ещё раз — быстро, в лоб. Потом резко развернулся и пошёл к выходу. Я стояла в коридоре, смотрела, как его фигура становится всё меньше, и понимала, что не могу вот так просто его отпустить. В прошлый раз, когда мы расставались в больнице, я так и не смогла сказать ему тех слов, что должна была, но теперь...

— Адиль! — окликнула я.

Он обернулся.

— Я тебя люблю...

— Я тоже, дорогая моя, — тихо сказал он, глядя на меня с невыразимой нежностью. — Я тоже очень сильно тебя люблю... Жди меня!

Я прикрыла глаза, не в силах сдержать выступивших и готовых вот-вот пролиться слёз. Я слышала, как дверь внизу распахнулась и сразу же закрылась. Спустя некоторое время заурчал мотор, зашуршали шины по гравию. Потом воцарилась тишина...

Я ждала. Ждала, когда рассвет разбудит девочек. Ждала, когда они спросят: «А где дядя Адиль?» Ждала, когда он вернётся... А больше мне ничего не оставалось — только вечное ожидание и несгибаемая надежда.

Я старалась держаться, но внутри всё равно ныло. Тянуло, крутило, выворачивало наизнанку. Я никогда не чувствовала ничего подобного. Никогда я не испытавала этой сумасшедшей, всепоглощающей, до дрожи в коленях тоски по человеку, без которого мир теряет свои яркие краски.

Любовь, которую я так и не испытала в юности, обрушилась на меня уже в зрелом возрасте, когда необходимо думать о другом. О чем-то куда более приземленном. О детях. О деньгах. О выживании. Об ответственности перед другими людьми, в конце концов. А я не могу заставить себя ни о чем думать — ни о чем и ни о ком, кроме него.

С Исламом всё было иначе. Я взял меня замуж — и я приняла это, как принимают неизбежное. Я честно старалась быть ему хорошей женой, рожала детей, молчала, терпела. Я и не догадывалась, что можно вот так — когда одно прикосновение зажигает пожар, когда голос заставляет трепетать, когда чужая улыбка может сделать самый хмурый день самым счастливым в жизни.

И мне было от этого только сложнее. Всё-таки, такая любовь — это удел юных. Для тех, кто ещё верит в сказки и мечтает о принцах. А у меня двое детей и годы страха и унижений за плечами.

Я-то думала, что моя душа давно истлела, что она не способна на такие сильные переживания.

Как же я сильно ошибалась!

Любовь пришла ко мне и разбила вдребезги все стены, которые я строила годами. И теперь, когда я снова осталась одна, вдали от любимого — раздавленная, счастливая, испуганная — я не знала, что делать с этим чувством, которое разрывало меня изнутри.

Я хотела быть рядом с ним. Хотела чувствовать его руку на своем теле, его дыхание на своей шее, его голос, который шепчет моё имя. Хотела забыться в его крепких объятиях. Хотела засыпать и просыпаться рядом. Я хотела делить с ним всё — и радость, и опасность. И даже смерть, если на то будет воля Всевышнего...

Адиль назвал меня своей женой. Разве жена должна быть вдали от мужа? Разве не должна она разделить с ним все горести? Разве её место — не рядом, плечом к плечу, в огонь и в воду?

Я злилась на себя за такие греховные мысли и изо всех сил гнала их прочь. Я не имела права разделять опасность с любимым человеком, потому что у меня дочки... Что будет с ними, если что-то случиться со мной? Ведь они не нужны больше никому на свете. Это моя ответственность — вырастить их по возможности счастливыми людьми, раз уж я привела их в этот мир.

Я пыталась загрузить себя работой, надеясь найти в ней забытье и отдушину. Да, работы в центре по-прежнему хватало, но мне, увы, не помогало это горькое лекарство, так хорошо, как всегда. Мысли об Адиле не отпускали... Ни днём, когда я окружала себя заботами, ни ночью, когда я оставалась одна. Особенно ночью... Три года у меня получалось подавлять в себе любые чувства, но сейчас сила воли, кажется, начала меня предавать.

Впервые в жизни я полюбила. По-настоящему, глубоко, навсегда. И эта любовь разрывала меня на части, потому что я не могла быть там, где он. Потому что я должна была остаться здесь. Потому что я — мать, хозяйка центра, опора для тех, кто слабее. А он — воин, который идёт в бой, и я не могу разделить с ним это бремя.

Я делала всё, что должна была: кормила женщин, разбирала документы, играла с девочками, утешала новеньких. Но внутри меня словно выжгло. Я двигалась, говорила, улыбалась — и всё это было механическим, ненастоящим. Настоящей была только ночь, когда я оставалась одна и могла позволить себе поплакать.

Как-то утром я мыла посуду на кухне, глядя в окно на дорогу, где никто не появлялся. Рука замерла над чашкой, вода текла мимо, а я смотрела и смотрела, надеясь увидеть знакомый силуэт.

— Марьям.

Я вздрогнула. Елена стояла в дверях, опираясь на трость, и смотрела на меня с такой жалостью, что мне стало стыдно.

— Я сейчас приготовлю тебе что-нибудь, — сказала я торопливо, вытирая руки. — Ты же ещё завтракать?

— Я не за этим, — она подошла ближе, тяжело опустилась на табурет. — Садись.

Я села напротив. Елена взяла мои руки в свои.

— Ты тоскуешь по нему, — сказала она. — Я вижу.

— Всё нормально, — ответила я, отводя глаза. — Просто... скучаю.

— Это не просто, девочка. Ты сохнешь на глазах. Не ешь, не спишь, целыми днями смотришь в одну точку.

Я молчала. Что мне ответить? Ведь Елена была права...

— Ты любишь его, — продолжала она. — По-настоящему. Так, как любит женщина, которая наконец-то нашла своё. Мне хорошо знакомо это чувство...

Я подняла на неё глаза. Она улыбнулась — грустно, с какой-то далёкой, щемящей нежностью.

— Ты знаешь, что мой первый муж был зверем, — начала она. — Бил меня, унижал, запирал. Я прожила с ним семь лет. Семь лет ада. Когда я сбежала, то поклялась себе: больше никаких мужчин. Никогда. Я думала, что все они одинаковые. Что любовь — это выдумка для глупых девчонок.

Она замолчала, перевела задумчивый взгляд куда-то в окно.

— А потом я встретила Мишу... Он был поставщиком в нашем центре. Мы долго работали вместе, он начал ухаживать за мной, но... Я не верила ему. Не могла поверить. Когда он впервые взял меня за руку, я отдёрнула, будто обожглась. Когда сказал, что любит — рассмеялась ему в лицо. Я думала: «Это ложь. Все мужчины лгут». А он ждал. Годами ждал, когда я оттаю. Годами доказывал, что он не такой. Годами терпел моё недоверие. И когда я всё-таки решилась... Когда поняла, что он не сделает мне больно... Что он любит меня и моих детей... Я так сильно пожалела, что не верила, что отталкивала его... Мы прожили вместе восемь лет. Восемь самых счастливых лет в моей жизни!

Она замолчала, и я увидела, как по её щеке скатилась слеза.

— А что случилось потом? — спросила я.

— Он умер, — просто сказала Елена. — Сердце. Скорая даже не успела приехать, всё случилось мгновенно. И я осталась одна. Совсем одна. Дети выросли и...

Я сжала её руку.

— Прости, — прошептала я. — Я не знала.

— Никто не знает, — она улыбнулась сквозь слёзы. — Я никому не рассказывала. Но тебе — хочу. Потому что ты сейчас там, где была я когда-то. Но ты ещё можешь всё исправить... А мне... Мне сейчас осталось только сожаление о том, что я сама отняла у себя и у него эти годы сомнений и страха. Что мы могли бы быть счастливы дольше, если бы я позволила себе любить раньше. Восемь лет — это много. Но могло быть и десять, и двенадцать. А теперь... теперь я только вспоминаю.

Она сжала мои руки крепче.

— Ты должна ехать к нему.

— Что?

— Ты слышала. Ты хочешь этого? Езжай.

— Но я не могу... Не могу оставить девочек...

— Девочки останутся со мной, — твёрдо сказала Елена. — Я присмотрю за ними. И за центром. У нас здесь уже всё налажено. Справимся.

— Но.... Но ты больна, — вырвалось у меня. — Ты не можешь...

— Я больна, правильно, — перебила она. — Но я вообще-то ещё живая! И эта ответственность — она придаёт мне сил. Пока я нужна, я живу. Пока я кому-то нужна, я борюсь. А пока ты здесь — делаешь всё, не позволяя мне и шагу ступить, а сама внутри умираешь...

Я открыла рот, но она не дала мне сказать.

— Ты отдала этому центру всё, — продолжала Елена. — Три года ты строила его, помогала женщинам, растила детей. Ты имеешь право на своё счастье. Ты имеешь право быть с мужчиной, которого любишь. И если ты сейчас не поедешь, ты будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Как жалею я.

Она обняла меня — худыми, слабыми руками, но так крепко, так надёжно, будто хотела передать мне всю свою силу, всю свою веру, всю свою надежду.

— Езжай, дочка, — прошептала она мне в ухо. — Езжай к нему. Будьте счастливы. А мы здесь подождём.

Я плакала, уткнувшись ей в плечо, и чувствовала, как в груди разгорается огонь. Тот самый, который я так долго тушила. Огонь надежды. Огонь любви. Огонь решимости.

— Я поеду, — сказала я, вытирая слёзы. — Но если с вами что-то случится...

— Ничего не случится, — перебила Елена. — Я обещаю. А ты обещай мне одно.

— Что?

— Не бойся. Будь с ним. И не жалей ни о чём. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на страх...

— Обещаю.

Она улыбнулась. И в этой улыбке было всё — и боль, и надежда, и мудрость, и любовь. Всё, что она накопила за свою долгую, трудную жизнь.

— Тогда собирайся, — сказала она, вставая. — Дорога дальняя. А я пока с девочками побуду. Скажу им, что мама уехала по делам. Они поймут. Они у тебя умные.

Я встала, обняла её ещё раз.

— Спасибо, — прошептала я. — За всё.

— Не за что, дочка, — ответила она. — Живи. И будь счастлива. Это и будет лучшая благодарность.

Я стояла на тротуаре напротив старой пятиэтажки, сжимая в руке листок с адресом, который дала мне Елена. Бумага промокла и грозила развалиться, но номер квартиры и так въелся в мою память ещё на вокзале.

Однако я никак не могла сделать последний шаг.

Что я здесь делаю? — снова и снова спрашивала я себя.

Три года разлуки. Три года редких звонков, скупых фраз, осторожных намёков. А теперь я свалилась ему как снег на голову. Бросила центр, детей, Елену — и примчалась на другой конец страны, даже не предупредив его о своём приезде. Просто села в поезд и поехала, как безумная, ведомая только своим разрывающимся сердцем.

А что, если Адиль не будет рад мне?

Мысль эта обожгла. Что я скажу ему? «Я не могла больше ждать»? «Ты назвал меня свой женой, и я решила, что мы теперь связаны навечно...»?

Другая мысль вдруг вонзилась под рёбра острее ножа. Я зажмурилась, пытаясь прогнать её, но она уже пустила корни, разрасталась, душила.

Три долгих года прошло. Он ещё молодой мужчина, здоровый, сильный. У него своя жизнь, своя работа, своя... своя женщина? Пока я восстанавливала центр, растила детей, помогала беглянкам, и верила, верила, что он меня ждёт.

А что, если нет?

Если у него сейчас в этой квартире другая? Молодая, свободная. Та, что не обременена детьми и тяжелым прошлым. Та, что может подарить ему то, чего не могу я — спокойную жизнь без страха и опасности. И без чужого мужа, который охотится за ней, как за дичью...

Я обхватила себя руками, не замечая, что платок промок насквозь, что волосы прилипли к щекам, что холод проник под одежду и добрался до самого сердца. Внутри всё сжалось, превратилось в тугой, болезненный узел.

Я сделала шаг назад, потом ещё один. Может, уйти? Сейчас, пока он меня не увидел. Сесть на первый же поезд и уехать обратно. Сказать себе, что всё это был просто сон.

Но ноги не двигались. Они приросли к мокрому асфальту, к этому серому городу, к этому подъезду, за которым был он.

Я подняла голову, посмотрела на окна третьего этажа. Шторы задёрнуты. Не видно, есть ли свет. Может, он вообще не дома? Может, уехал на неделю, и я буду стоять здесь, как истукан, пока меня не заметят соседи и не вызовут полицию?

Я нервно рассмеялась, представив лицо Адиля, когда ему скажут, что какую-то сумасшедшую женщину задержали у его подъезда.

Потом взяла себя в руки и сделала шаг к дому. Внутри меня горел огонь — тот самый, который разожгла Елена своей историей. Огонь, который не даст мне сдаться. Который заставит меня переступить через страх, через сомнения, через унизительную мысль «а вдруг я не нужна ему».

Я нужна ему. Я точно это знаю! Чувствовала это каждой клеточкой своего тела. А тело не умеет врать. Не может быть, чтобы его слова были ложью. Он не такой человек, что станет играть с моими чувствами.

Я подошла к двери подъезда. Дрожащей рукой нажала цифры на домофоне. Сердце замерло. Тишина. Никто не отвечает.

Я нажала ещё раз. И ещё. И вдруг — щелчок. Его голос, хриплый ото сна:

— Кто там?

Я не смогла вымолвить ни слова. Губы дрожали, язык прилип к нёбу, дыхание перехватило. Я зажмурилась, собрала остатки сил и выдохнула в переговорное устройство:

— Адиль, это я.

Сразу же раздался долгий гудок открывшейся двери.

Я толкнула её, вошла в подъезд. Третий этаж. Ступенька за ступенькой. Я считала их, как когда-то считала дни без него. Десять, двадцать, тридцать. Сердце колотилось так, что, наверное, слышно было на всю лестничную клетку.

Адиль уже стоял на пороге — взъерошенный, сонный.

— Что случилось? — спросил он хрипло. — Что-то произошло? Девочки? С ними что-то...

— С ними всё хорошо, — бросила я торопливо, чувствуя, как он напрягся. — Они с Еленой.

— Ты приехала...

— Я приехала... К тебе! — прошептала я еле слышно. — Я не могла больше ждать... Прости меня!

Он шагнул ко мне, схватил за плечи, с силой притянул к себе. Я уткнулась лицом в его грудь, чувствуя, как бешено колотится сердце.

— Ты здесь, — прошептал он, словно не веря в то, что это на самом деле так. — Ты приехала...

— Извини, — выдохнула я. — Я знаю, что это опасно. Знаю, что я не должна была... И ты... ты, наверное, не рад мне...

Он резко отстранился.

— С ума сошла, женщина? Как я могу не радоваться? Я... Я очень-очень счастлив!

— Я боялась. Так боялась ехать к тебе. Но очень хотела...

— Не бойся ничего больше, — он обнял меня, прижал к себе так крепко, что у меня перехватило дыхание. — И больше никто нас не разлучит.

Я закрыла глаза и позволила себе наконец поверить.

Поверить, что он ждал. Поверить, что он рад. Поверить, что эта внезапная безумная любовь, обрушившаяся на нас — не сон, не ошибка и не наваждение. А моя жизнь. Наша...

— Заходи, — опомнился наконец Адиль. — Ты вся мокрая, замёрзнешь.

Он втянул меня внутрь, закрыл дверь, щёлкнул замком.

— Проходи, не стесняйся, — он прошёл вперёд, включил свет. — Это моя холостяцкая берлога, так что... Не суди строго.

Я сделала несколько несмелых шагов и огляделась. Квартира была маленькой, но очень чистотой. Не стерильная, вылизанная чистота, а та, которая бывает, когда мужчина живёт один и привык к порядку. Ничего лишнего. Словно он и не жил здесь, а только ночевал.

— Тут уютно, — сказала я, хотя слово «уютно» не совсем подходило. Скорее — строго, по-спартански.

— Я редко бываю дома. Работа, командировки. Так что... — он развёл руками. — Проходи в комнату. Я пока ванну для тебя наберу. И чайник поставлю.

Я прошла в комнату и вдруг увидела несколько фотографии в рамках, стоящих на столике в углу. Это было единственное украшение, которое сильно бросалось в глаза на фоне абсолютно пустых стен и привлекало внимание.

Я подошла ближе и на самой большой фотографии увидела женщину. Молодая, очень красивая, с длинными тёмными волосами. Она улыбалась, и в этой улыбке было столько света... Рядом с ней — маленькая девочка. Такая же тёмноволосая и улыбчивая, как и её мать. Кроха лет трёх, с бантом в волосах, прижималась к матери, смотрела в камеру с детской серьёзностью.

Я знала, что у Адиля были жена и дочка. Знала, что их убили. Но видеть их лица, их улыбки, их глаза — это было чем-то большим, чем просто знание. Боль полоснула по сердцу. Я не знала, что должна чувствовать к той, которую Адиль любил до меня. К той, которая навсегда осталась в его сердце...

Я закрыла глаза, пытаясь справиться с этим чувством.

— Ты в порядке? — раздался голос за спиной.

Я вздрогнула, обернулась. Адиль стоял в дверях, глядя сквозь меня на фотографии, и лицо его было таким, каким я не видела никогда. Открытым, беззащитным, печальным.

— Извини. Я не хотела... — начала я.

— Ничего, — он подошёл, встал рядом. — Это моя жена. И дочка Лейла.

Моё сердце болезненно сжалось. Сколько горечи было в его словах! Та боль, которую он носил в себе столько лет, встала передо мной во всей своей невыносимой тяжести.

Его лицо сейчас было спокойным, сдержанным, но я знала — это спокойствие обманчиво. Адиль привык носить маску. Где-то глубоко, в самых тёмных уголках его души, всё ещё живёт та ночь, когда он вернулся в пустой дом. Он никогда не рассказывал мне подробности, но одной мысли достаточно, чтобы похолодеть от ужаса.

Как он нашёл в себе силы жить дальше, работать, ловить преступников, защищать таких, как я?

Моя собственная история когда-то казалась мне чудовищной. Я считала, что прошла через ад, и никто не сможет понять моей боли. А сейчас я была рядом с человеком, который потерял всё.

Нет, конечно, это нельзя сравнивать. Нельзя измерить глубину горя, нельзя поставить на весы чью-то боль. Каждая бездонна.

Мы оба изломанны. Сможем ли мы когда-нибудь сделать друг друга счастливыми? Сможем ли мы жить, как живут обычные люди — строить планы, растить детей, стареть вместе?

Я не знала ответа.

Но я знала, что наши судьбы связаны теперь навсегда. Несмотря на страхи. Несмотря на прошлое. Несмотря на всё, что мы потеряли.

Адиль вдруг потянулся ко мне, чтобы обнять, и я поняла.

Мы уже счастливы. Прямо сейчас. Мы счастливы, потому что мы вместе, несмотря на все преграды.

Счастье — это не про отсутствие страха. Это чувство, когда страх перестаёт быть главным. Когда ты выбираешь любовь, даже если знаешь, что можешь её потерять. Когда ты идёшь вперёд, несмотря на всю боль, которая ломала тебя в прошлом.

Я подняла голову, посмотрела на него.

— Адиль, я хочу, чтобы ты знал: я никуда не уйду. Я не боюсь. Ни твоего прошлого, ни твоей боли. Я всегда буду рядом.

— Ты — моё настоящее, — тихо сказал, баюкая меня в своих крепких объятиях. — То, что я думал, уже никогда со мной не случится...

Он поцеловал меня, и в этом поцелуе было безмолвное обещание, что мы справимся. Что эта любовь сильнее всего, что было до.

— Иди, — сказал он, отстраняясь. — Ванна, наверное, уже остыла.

Я не двинулась с места. Мне вдруг стало невозможно отпустить его даже на несколько минут.

И, видимо, он прочёл это в моих глазах, потому что вдруг мягко усмехнулся и снова обнял меня.

— Я никуда не денусь. Обещаю.

— Знаю. Но всё равно... — я прижалась к нему, уткнулась носом в его плечо. — Я столько лет ждала, чтобы быть рядом. Теперь каждая минута на счету.

— Иди, согрейся. А я пока сделаю чай. Или ты хочешь замёрзнуть и заболеть?

Я послушалась его и всё-таки пошла в ванную, но мыслями осталась с ним. Лежала в тёплой воде, которую он заботливо приготовил мне, и думала о нас. Мы оба прошли через ад, но вышли разными. Он потерял тех, кого любил, и носит эту боль в себе. Я научилась не доверять, бояться каждого мужского голоса, каждой тени. И вот мы встретились. Два изломанных человека.

Я выключила воду, вытерлась, надела его халат — большой, тёплый, пахнущий им, и вышла на кухню.

Он сидел за столом, разливал чай по чашкам. Увидел меня в своём халате и улыбнулся.

— Тебе идёт.

— Не смейся, — я села напротив, взяла горячую кружку в руки. — У тебя нет ничего моего размера.

— Значит, надо купить...

Я подняла на него глаза, полные надежды.

— Ты правда веришь, что скоро всё закончится?

Адиль отвёл глаза и надолго замолчал, замкнулся в себе. Так долго, что я успела испугаться — неужели он боится что-то мне сказать? Неужели у нас есть что-то ещё, чего мы должны бояться? Потом он отставил чашку, взял мои руки в свои и посмотрел прямо в глаза.

— Я вышел на его брата.

— Что?

— У Ислама есть брат Рашид, которые работает в прокуратуре. Долгие годы он послушно выполнял свою миссию, ради которой его и привел на эту должность их клан — прикрывал грязные дела Ислама. Но... В последние годы Ислам окончательно слетел с катушек. Прокурор устал его прикрывать и устал жить в страхе, что рано или поздно Ислам переступит черту, которую уже нельзя будет замять, и тогда уже голова самого прокурора полетит с плеч от столичного начальства. Убийство Хадижи — капля в море его грехов. Но она, кажется, может стать последней.

Я смотрела на него, боясь дышать. Боясь, что если сделаю вдох, этот хрупкий, невероятный шанс развеется, как дым.

— Он сам вышел на меня, — продолжал Адиль. — Сказал, что хочет встретиться. Я не поверил сначала, думал, что это ловушка. Но он пришёл один. Без охраны. Без оружия.

— И что он сказал?

— Сказал, что больше не может так. Что Ислам перешёл все границы. Что семья устала его покрывать, устала бояться. Они хотят полностью перейти в легальный бизнес, стать респектабельной семьёй. Беспрел Ислама должен закончиться.

— И ради этого он готов пойти против родного брата?

— Готов. У него даже есть записи их разговоров, которые он делал на всякий случай. Он боялся брата. И правильно делал.

Я всхлипнула, прижала его ладони к своим щекам.

— А если он передумает?

— Не передумает. Он боится, но он готов. Я связался со следователем, который ведёт дело Хадижи. Мы нанесём удар, когда Ислам не будет ждать. Скоро всё закончится. Скоро...

Я уткнулась лицом в его грудь, чувствуя, как бьётся его сердце. Ровно, сильно, уверенно. Но я знала — он тоже боится. Просто не может позволить себе показать это.

— Я боюсь, что это окажется ловушкой. Что они просто заманивают тебя...

— Тише, — он гладил меня по голове, по мокрым от слёз щекам. — Это не ловушка. Это наш шанс.

— Адиль, если что-то пойдёт не так...

Он поцеловал меня в лоб, в глаза, в щёки.

— Я обещал тебе свободу. Я обещал, что мы будем жить вместе. И я сдержу слово.

— Что я могу сделать? Как тебе помочь?

— Просто будь рядом...

Я кивнула.

— Ты очень красивая, — сказал он, нежно проводя пальцами по моем заплаканному лицу.

— У меня глаза красные от слёз, волосы мокрые, и я в твоём халате...

— Знаю... И знаю, что ты ещё красивее будешь совсем без него...

Адиль коснулся пальцами ворота халата, скользнул по краю. Потом наклонился и поцеловал меня. Не жадно, не торопливо. Просто прижался губами к моим губам, замер на мгновение, будто пробуя на вкус.

Потом начал разворачивать халат, в который я укуталась. Он не торопился, не спешил, но внутри у меня всё трепетало. Он провёл ладонями по моим обнажённым плечам.

— Ты невероятная, — сказал он. — Ты знаешь это?

Я покачала головой. А он встал и протянул мне руку, увлекая меня за собой.

И я послушно направилась за ним в спальню, несмотря на то, как сильно и отчаянно колотилось моё сердце. Нет, не от страха — от того, что между нами сейчас происходило что-то совсем новое. Так не похожее на ту первую ночь, когда всё было осторожным, робким, тайным. Тогда моё тело всё ещё было охвачено тревогой. Я не знала этого мужчины, не знала того, каким нежным он окажется в постели... Кроме того, нам приходилось сдерживать себя, чтобы никто не услышал наших стонов и вздохов, наших нежных слов друг другу.

Здесь всё иначе — мы одни. Никто нас не услышит, никто не потревожит. Мы можем принадлежать друг другу всю ночь до утра.

Сейчас в воздухе тоже висело напряжение — но не то которое пугает, а то, которое заставило мою кожу гореть ещё до того, как он до неё прикоснулся. Это было предвкушение... Сладострастное предвкушение того, что вот-вот должно между нами произойти. Теперь-то я знала, каким Адиль может быть... Сколько удовольствия он может мне доставить...

Адиль остановился у кровати, повернулся ко мне. В полумраке его лицо было строгим, сосредоточенным. Но глаза... глаза были такими тёплыми, и в них было столько ласки и света, что у меня перехватывало дыхание.

— Иди сюда, — позвал он тихо.

Я шагнула ближе. Он обнял меня, прижал к себе, и я почувствовала, как напряжены его мышцы, как часто бьётся его сильное сердце. Он сдерживался. Я чувствовала это каждой клеточкой.

— Не надо, — прошептала я. — Не надо себя сдерживать.

— Боюсь, что сегодня я не смогу быть нежным, — ответил он, и голос его был глухим, чужим. — После того, как я попробовал твою сладость на вкус... Боюсь, что моя страсть напугает тебя.

— Не напугает.

Он выдохнул — шумно, прерывисто. И вдруг рванул меня к себе, впился в губы поцелуем, жадным, почти грубым. И я сдержала своё слово — не испугалась его напора. Я ответила — так же жадно, так же сильно, чувствуя, как его руки сжимают мою талию, как пальцы вминаются в кожу.

Он подхватил меня, уложил на кровать, навис сверху. Я смотрела на него снизу вверх — широкие плечи, твёрдая линия челюсти, потемневшие глаза. Красивый. Сильный. Мой!

— Скажи, если вдруг тебе будет больно, — сказал он хрипло. — Скажи, если захочешь остановиться...

— Не захочу!

Сначала он провёл ладонью по моему телу — от шеи до самых бедёр, и я выгнулась, чувствуя, как кожа вспыхивает под его рукой. Потом он проделал тот же путь поцелуями. Выцеловывал шею, ключицы, грудь, оставляя на моём пылающем теле горячие, влажные следы.

Он был другим. Не тем, кто боялся сделать лишнее движение. Он брал — властно, уверенно, и от этой его уверенности у меня закружилась голова. Он точно знал, что именно делать. Точно знал, как именно доставить мне удовольствие, как заставить изнывать от нетерпения, как заставить меня просить... Его руки двигались по моему телу смело, требовательно, и я отвечала, притягивая его ближе, впиваясь ногтями в его плечи.

Почувствовав, что он разогрел меня достаточно, что я вся плавлюсь от его откровенных ласк, он двинулся вперед и навис надо мной. Один жаркий поцелуй, и он вторгся в меня — а я раскрылась для него, чувствуя, как внутри нарастает что-то невыразимое. Он сжимал мои бёдра так сильно, что, наверное, останутся синяки, но мне было всё равно. Я хотела чувствовать его. Всю его силу, всю его страсть, всё, что он так долго сдерживал.

— Посмотри на меня, — потребовал он.

Я открыла глаза. Он смотрел сверху вниз, и в его взгляде было что-то такое, от чего у меня перехватывало дыхание.

— Ты моя, — сказал он. — Слышишь? Моя.

— Твоя, — выдохнула я. — Только твоя.

Он двигался во мне сильно, глубоко, и я цеплялась за него, чувствуя, как каждое его движение отзывается во всём моём теле. Я больше не думала, не анализировала, не боялась. Было только ощущение его рук на моих бёдрах, его дыхания, сбившегося, горячего, его взгляда, который не отпускал меня ни на секунду.

Он резко перевернул меня на живот, приподнял бёдра, и я вцепилась в подушку, не успев испугаться. И вошёл снова — глубже, жёстче, быстрее, и я застонала, уткнувшись лицом в простыню. Его пальцы впились в мои бёдра, удерживая, задавая ритм — быстрый, резкий, почти невыносимый. Я сжимала ткань, кусала губы, чувствуя, как внутри нарастает пожар.

— Адиль, — выдохнула я. Но мне так и не удалось сказать ему о том, что у меня вот-вот наступит разрядка. С моих истерзанных его поцелуями губ сорвался только громкий стон...

Мне хотелось, чтобы это длилось бесконечно, но я уже понимала, что долго я не продержусь. Каждый его толчок отзывался во мне жаром, который только нарастал. И мне больших трудов стоило удержать его, чтобы не взорваться...

Он двигался всё быстрее, сильнее, и я теряла себя в этом ритме, в аромате его тела, который пленил и возбуждал, в его руках, которые держали меня так, будто я была самым ценным, что у него есть. Я слышала его дыхание, тяжёлое, прерывистое, чувствовала, как напряжены его мышцы. Его движения стали жёстче, быстрее, и я не выдержала — с губ срывались всё более громкие стоны. Только они помогали мне выплеснуть ту бурю эмоций, которая охватывала меня с каждым глубоким толчком.

Он снова перевернул меня, на этот раз на спину, закинул мои ноги себе на плечи.

— Поцелуй меня, — попросила я.

Он поцеловал. Грубо, жадно, вторгаясь языком язык, покусывая губы. И я отвечала так же, чувствуя, как его ритм сбивается, становится рваным, почти отчаянным.

— Я сейчас, — выдохнул он мне в губы. — Я...

— Да, — я вцепилась в него, прижимая к себе. — Давай.

И сама закрыла глаза, отдаваясь волне наслаждения.

Он кончил с хриплым стоном, уткнувшись лицом в мою шею. Я чувствовала, как его тело сотрясает дрожь, как он тяжело дышит, как его пальцы всё ещё сжимают мои бёдра. Я гладила его по спине, по влажной коже, по позвонкам, и ждала, когда его дыхание выровняется.

Мы лежали, обессиленные, потные, сплетенные телами, и я чувствовала, как дрожат его руки, которые всё ещё сжимали меня. Вдруг он слегка отстранился и провёл пальцами по моим бёдрам, там, где только что держал, и я поморщилась — кожа действительно горела.

— Как ты? — прошептал он. — Ты в порядке?

— Это было... это было...

Я не могла подобрать слова. Он поднял голову, посмотрел на меня.

— Как?

— Как то, чего я хотела и никогда не получала. Всю жизнь...

Он обнял меня, прижал к себе, и мы лежали так, слушая, как бьются наши сердца. Сначала быстро, почти бешено, потом медленнее, ровнее.

— Я не умею быть нежным, — сказал он наконец. — Но я... Я очень старался, чтобы тебе было хорошо.

— У тебя очень хорошо получается, — сказала я тихо, гладя его по волосам. — Мне было очень хорошо с тобой...

Он опустил голову мне на грудь, и какое-то время мы лежали вот так, прижавшись друг к другу, в тишине, и время для нас остановилось.

Я чувствовала его дыхание на своей шее, его руку, которая лежала на моём животе, тяжёлую, тёплую. Время от времени он поглаживал меня, словно проверял — не сон ли это, не исчезну ли я.

Я тоже проводила пальцами по его груди, по шрамам, по татуировкам. Каждая отметина на его теле, каждая линия на коже стали для меня родными. Я потеряла счёт минутам, потеряла себя в его объятиях.

— Ты спишь? — прошептал он.

— Нет, — ответила я, не открывая глаз.

— О чём думаешь?

— О том, как мне хорошо с тобой. Просто лежать. Никуда не спешить. Не бояться.

Он усмехнулся, и я почувствовала, как его теплые губы коснулись моего виска.

— Ты не пожалела? Что приехала ко мне?

— Я жалею только об одном — что не сделала этого раньше.

Он улыбнулся, притянул меня к себе, и я уткнулась носом в его плечо, вдыхая знакомый запах. Мы лежали, обнявшись, и я чувствовала, как его сердце бьётся в унисон с моим. Размеренно, спокойно. Так, будто мы всегда были вместе. Будто не было трёх лет разлуки, будто не было боли, будто не было страха.

И вдруг — нашу идиллию грубо разрушил телефонный звонок. Резкая вибрация разорвала тишину.

Я вздрогнула, Адиль напрягся. Телефон лежал на тумбочке, вибрировал и светился в полумраке. Мы оба смотрели на него, не двигаясь, одновременно подумав о том, что этот звук — предвестник чего-то страшного.

Адиль потянулся, взял телефон. Глянул на экран, и я увидела, как его лицо изменилось — стало жёстким, собранным, чужим.

— Кто это? — прошептала я.

— Рашид, — ответил он. — Брат Ислама.

Он принял вызов, поднёс трубку к уху. Не сказал ни слова, только слушал. Я смотрела на его профиль, на то, как напряглись желваки, как побелели пальцы, сжимающие телефон.

— Понял, — сказал он наконец. — Где? Во сколько? Хорошо. Буду.

Он положил телефон, повернулся ко мне. В глазах его была тревога, которую он тщетно пытался от меня скрыть.

— Что-то случилось? — прямо спросила я.

— Рашид хочет встретиться. Прямо сейчас. Говорит, есть новости, — Адиль встал с кровати, начал искать одежду. Он двигался быстро, собранно. — Мне придётся уехать.

Я села, прижимая к груди простыню. Адиль натягивал джинсы, застегивал рубашку. Я смотрела на его спину, на шрамы, которые уже знала наизусть, и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное, липкое.

Страх.

— Я поеду с тобой, — выпалила я вдруг.

Он замер. Повернулся, посмотрел на меня. В его глазах было удивление, смешанное с тревогой.

— Что ты сказал?

— Я поеду с тобой, — повторила уверенно. — Я хочу убедиться сама... Хочу посмотреть ему в глаза. Понять, не врёт ли он, можно ли ему верить...

— Мадина, это опасно. Если Ислам узнает... Если это окажется ловушкой...

— Если это ловушка, тебе понадобится помощь. И я не собираюсь сидеть здесь и ждать, когда ты вернёшься — или не вернёшься совсем...

Он подошёл, сел на край кровати, взял моё лицо в ладони.

— Ты понимаешь, что ты сейчас говоришь?

— Я больше не боюсь, Адиль. Я устала бояться. И я хочу посмотреть в глаза человеку, от которого зависит наша судьба. Хочу понять — стоит ли ему верить или это лишь бесплодные надежды...

Он смотрел на меня долго, очень долго. Потом выдохнул, покачал головой.

— Ты невыносима, — сказал он.

— Знаю.

— Ты упрямая, как танк.

— Тоже знаю.

— Есть ли хотя бы малейший шанс, что мне удастся тебя переубедить?

Я отрицательно покачала головой.

Адиль тяжело вздохнул и поцеловал меня в лоб.

— Тогда одевайся. Только быстро.

Я вскочила с кровати, натянула его халат, бросилась в ванную, где сохла моя одежда.

Когда я вышла, он уже был готов. Чёрная куртка, тёмные джинсы. В руке — ключи от машины. И в глазах — та самая стальная решимость, которая делала его почти неузнаваемым.

Когда мы уже были в машине, Адиль попросил меня:

— Расскажи мне о Рашиде. Всё, что тебе известно... Любая деталь важна.

Я задумалась. Ни с кем из братьев мужа я не была близка — они редко снисходили до разговоров со мной. Для них любая женщина была лишь обслугой. Но это было мне даже на руку — сейчас я могла вспомнить всё то, что невольно подслушивала, пока прислуживала им за столом. Они не стеснялись в выражениях и обсуждали при мне всё, что угодно — ведь я была всего лишь покорная, беспомощная женщина. Рабыня.

— Он младше Ислама всего на пару лет, — начала я рассказывать. — Но он всегда был тенью брата — умный, образованный, осторожный, но... Слабоватый. Ислам им манипулировал, использовал его должность, его связи. Частенько посмеивался над ним... И сейчас, когда я вспоминаю всё то, что мне удалось услышать и увидеть там... Мне кажется, что Рашид его ненавидел его. Ненавидел, но боялся. А теперь... теперь, наверное, страх перевесила ненависть.

Я задумалась, вспоминая прошлое, перебирая в памяти разговоры и ситуации. Со стороны людям казалось, что их клан нерушим. Что братья стоят друг за друга намертво. Но мне, члену их семьи, было совершенно очевидно — всем им не чуждо было ничто человеческое. Обиды, склоки, зависть... Конкуренция между собой. Они все были вынуждены подчиняться Исламу, как самому старшему, тому, кто унаследовал от отца всю свою власть, и многих это бесило. Именно поэтому братья не могли упустить возможность уколоть Ислама из-за отсутствия наследника. Они хотели хоть в чем-то быть лучше его...

А машина тем временем петляла по улицам и очень скоро выехала за город. Где-то вдалеке виднелось старое здание — заброшенный склад или ферма. Машина остановилась в сотне метров.

— Дальше пешком, — сказал Адиль. — И держись за мной.

Я кивнула, вышла из машины. Мы пошли к зданию — он впереди, я за ним, почти вплотную.

У входа Адиль остановился, прислушался. Тишина. Только ветер шуршал в сухой траве.

— Рашид! — позвал он негромко.

Дверь скрипнула, и из темноты вышел мужчина. Я тихо ахнула, заметив то, как сильно изменился брат Ислама. Годы добавили не только морщин на его лицо и седины на виски — он стал мрачнее, озлобленнее.

Он посмотрел на Адиля своими усталыми, затравлеными глазами, потом перевёл свой тяжелый взгляд на меня.

— Ты притащил сюда её, — сказал он. — Зачем?

— Она хотела посмотреть тебе в глаза, — ответил Адиль. — Я не стал спорить.

Некоторое время он колебался — пускать нас вообще или нет, продолжать ли разговор. Но потом в его глазах вспыхнула такая ярость, что почти обожгла. Он сжал кулаки и злобно сплюнул в сторону.

— Ладно, проходите. Идёмте внутрь. Разговор будет долгий...

Мы оба шагнули в темноту. И теперь мне стало ясно как день, что между Исламом и его братом действительно что-то произошло. Что-то достаточно серьёзное, чтобы он оказался способен на предательство.

Что-то внутри меня подсказывало, что он хочет расправиться с Исламом не меньше, а может быть даже и больше, чем сам Адиль.

Здание оказалось старым, заброшенным складом. Рашид провёл нас в самую дальнюю комнату, где горела одна-единственная лампа, отбрасывая длинные, дрожащие тени на стены. Он сел на ящик, жестом предложил нам располагаться. Адиль остался стоять, прислонившись к стене, я — рядом с ним, чувствуя, как его рука сжимает мои пальцы.

— Ты изменился, — сказала я, внимательно глядя на Рашида. — Сильно изменился...

— Война меняет всех, — усмехнулся он невесело. — Особенно когда ты воюешь с собственным братом...

Какое-то время он молчал, глядя в одну точку.

— Когда ты сбежала, — обратился он ко мне, — Ислам пришёл в бешенство... Он метался по дому, крушил мебель, кричал, что достанет тебя из-под земли, что заставит тебя заплатить за выкидыш. Хадижа тоже устроила скандал. Кричала, что ты — чудовище, которое убило её ребёнка... Что ты что-то подсыпала ей в еду, что ты проклинала её...

— Ты же знаешь, что я не при чём, Рашид, — прошептала я. — Клянусь, я ничего ей не сделала!

— Знаю, — он поднял на меня глаза. — В том-то и дело, что теперь я точно знаю это, также как Хадижа и Ислам. После того, как у Хадижи случился третий выкидыш...

— Третий?! — ахнула я.

— Да... Врачи сказали, что всё дело в Исламе. Что у него есть какие-то... дефекты. Эмбрионы мужского пола от него просто не выживают. Они не могут развиваться. Это какая-то генетическая поломка... Я не силён в науке, но врачи объяснили это так — сцепленное с полом заболевание. Неважно скольких женщин он заставит забеременеть — ни одна из них не родит ему сына.

Я смотрела на Рашида и не верила своим ушам. Значит, всё это время дело было только в нём! Только в Исламе. Я знала, что за пол ребёнка отвечает мужчина, но в то же время винила себя — может, в моём организме было что-то такое, что не позволяло мне выносить мальчика. Я думала, что виновата я, но... Оказалось, что этот сильный, властный, жестокий мужчина, который ставил превыше всего кровь, род, наследников — был генетически неспособен иметь сыновей.

— Он знал об этом? — спросил Адиль.

— Да, ему сказали, но... Ты же знаешь Ислама. Он не поверил. Сказал, что врачи всё врут, что они некомпетентны. Обращался к другим специалистам, из-за границы. Они всё подтвердили. Тогда он сказал, что они всё подстроили, что это заговор. Он не хотел слушать. Не желал принимать эту правду. Он думал, что от другой женщины всё получится... что проблема в Хадиже.

— Сначала проблема была во мне, — горько усмехнулась я. — Потом проблемой стала Хадижа... Так почему ты здесь, Рашид? Почему ты помогаешь нам?

Рашид посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Я видела, как он борется с собой, как каждое слово даётся ему с трудом.

— Потому что я любил Хадижу, — признался он наконец. — Потому что я и сейчас её люблю...

Он замолчал, и я увидела, как по его щеке течёт слеза.

— Ислам начал открыто ходить по женщинам, — продолжил Рашид. — Каждую ночь — новая. Приводил их в дом, не стесняясь Хадижи. Говорил, что обязательно найдёт ту, которая родит ему сына. А Хадижа... Обида и злость толкнула её в мои объятия.

Он поднял голову, и я увидела его глаза — в них была такая боль, что у меня перехватило дыхание.

— Я хотел её защитить. Я клялся, что увезу её, что мы вместе уедем туда, где никто нас никогда не найдёт...

— Вы стали любовниками? — переспросил Адиль.

— Да, — Рашид выдохнул. — Мы стали близки. Это случилось не сразу, не от страсти — от боли, от отчаяния, от того, что она была одинока и раздавлена. Она хотела забыться, хотела чувствовать себя живой. А я...

Он замолчал, и я видела, как его лицо искажается, как он борется с тем, что должен сказать дальше.

— Она забеременела от меня, — сказал он наконец. — Это был мальчик. Мы строили планы, выбирали имена... Она уже представляла, как будет растить нашего сына...

— Что случилось? — спросила я, предугадывая ужасный ответ.

— Ислам узнал о беременности, — Рашид сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Узнал пол... Хадижа сказала, что это его. Но он знал... Знал, что не может иметь сыновей.

Я закрыла глаза, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

— Он избил её, — голос Рашида стал почти неслышным. — Требовал, чтобы она назвала ему имя любовника, но она молчала. Он бил её по животу, бил ногами, пока она не перестала кричать...

Я почувствовала, как слёзы потекли по моим щекам. Слушать всё это было просто невыносимо. Адиль стоял рядом, окаменев, и я видела, как его лицо становится бледным. Даже ему было не по себе от услышанного.

— А потом он позвонил мне и попросил помочь ему спрятать тело... — Рашид выпалил это и замолчал. В комнате стояла такая тишина, что я слышала, как стучит моё сердце.

— И я хочу, чтобы он заплатил за всё. За неё. За нашего сына...

В его глазах горела такая ненависть, что, казалось, она могла испепелить всё вокруг.

— Сегодня я отправил все доказательства его преступлений в Москву. Туда, где точно дадут ход делу... С Исламом будет покончено. И на всякий случай, — Рашид протянул Адилю папку с документами. — Я отдаю копии тебе...

— Он понял, что это был ты? — спросила я вдруг. — Что ты — отец её ребёнка?

— Не знаю, — Рашид усмехнулся, и в этой усмешке была такая горечь, что у меня сжалось сердце. — Иначе он бы не обратился ко мне... Хотя... Кто знает насколько далеко он зашёл в своей жестокости...

Мы вышли из здания на рассвет. Небо на востоке горело, как пожар, и я смотрела на этот огонь и думала о Хадиже. Она не заслужила такой смерти. Никто не заслуживает...

— Что ты думаешь? — спросил Адиль, когда мы сели в машину. — Можем ли мы ему доверять?

— Не знаю, — ответила я честно. — Он настолько сломленный... Мне его очень жаль.

— Не жалей, — Адиль завёл двигатель. — Он не заслуживает жалости. Он сам выбрал свой путь.

Я кивнула, но в душе оставалось что-то тяжёлое, невысказанное. Мы ехали в тишине, и я смотрела на разгорающийся рассвет, думая о том, как хрупка жизнь. Как легко её разрушить. И как трудно — сохранить.

Впереди был новый день, который должен был принести справедливость.

Но осталась ли вообще справедливость в этом мире?

Дни, после нашей встречи с Рашидом, потянулись медленно, тягуче, как смола. Каждое утро я просыпалась с одной и той же мыслью: может, сегодня Ислама арестуют? Отправят в тюрьму, где ему самое место?

Но ответом мне была тишина.

Ничего не происходило.

Каждый день Адиль уходил куда-то и возвращался хмурым. По его лицу я понимала — снова ничего. Никаких новостей — ни плохих, ни хороших.

— А если он сбежал? — спросила я Адиля как-то вечером. — Если уехал за границу?

— Не сбежал. Его люди всё ещё здесь, бизнес работает. Он просто залёг на дно... Скоро всё закончится, любимая. Не переживай.

Но как мне было не переживать? Я хотела поскорее уехать к оставленным мною дочкам. Мы никогда не разлучались, а теперь... Впервые разлучились и так надолго!

Да, я могла уехать к ним в любое время. Но я хотела уехать вместе с Адилем...

Напряжение накапливалось день за днём, как вода перед плотиной. Я почти физически чувствовала, как оно давит на грудь, на живот, на горло. От невыносимой тревожности меня начало подташнивать.

— Ты какая-то бледная, — заметил Адиль. — Не ешь ничего...

— Не хочется.

— Мадина, так нельзя. Ты себя изводишь.

— Как можно спокойно ждать, когда решается наша судьба? — я подняла на него глаза. — Когда я не знаю, что будет завтра?

Он подошёл, обнял меня, прижал к себе.

— Прости. Я не могу ускорить процесс. Я не могу заставить их работать быстрее.

— Я знаю. Я тебя не виню. Я просто... я не могу сидеть здесь и ждать. Я просто схожу с ума.

Он молчал долго, гладил меня по спине, по волосам. Я чувствовала, как его рука замирает на затылке, как он что-то обдумывает.

— Знаешь что, — сказал он наконец. — У меня есть маленький домик за городом. Там лес, река и никого вокруг. Хочешь, съездим? Отвлечёшься немного.

Я подняла голову, посмотрела на него. В его глазах было что-то, чего он не договаривал. Я знала этот взгляд — он появлялся, когда он хотел защитить меня, но не мог сказать прямо.

— Ты хочешь спрятать меня, — догадалась я.

Он не стал отрицать.

— На всякий случай. Если что-то пойдёт не так... я хочу, чтобы ты была в безопасном месте.

— А ты?

— Я останусь здесь, но каждый вечер буду приезжать к тебе. Каждую ночь мы будем проводить вместе...

Я сжала его руку.

— Я не хочу, чтобы ты оставался. Я хочу, чтобы мы были вместе.

— Мы и будем вместе. Если всё пойдёт по плану — через несколько дней ты вернёшься, и всё закончится. А если нет... я должен знать, что ты в безопасности.

Я понимала, что он прав. Понимала, что спорить бессмысленно. И ещё понимала, что он не просто хочет меня спрятать — он хочет убрать меня с линии огня, чтобы самому действовать свободно, не оглядываясь.

— Хорошо, — сказала я. — Едем.

Он облегчённо выдохнул, поцеловал меня в лоб.

— Собирайся. Возьми только самое необходимое. И тёплые вещи — там всё ещё прохладно по ночам.

Я кивнула и пошла в комнату собираться, стараясь не думать о том, зачем мы это делаем. О том, что это не просто поездка за город — это подготовка к худшему.

Я верила в лучшее. Но страх не уходил — он сидел где-то глубоко, в самом нутре, и ждал своего часа.

Домик оказался маленьким, деревянным, на берегу скромной речушки. Вокруг — лес, тишина, только поют птицы. И нет ни души.

Я огляделась, вдохнула холодный, прозрачный воздух.

— Здесь хорошо... Так спокойно.

— Я хотел, чтобы тебе было спокойно, — Адиль открыл багажник, достал небольшую спортивную сумку. — И хочу, чтобы мне тоже было спокойно за тебя.

— Что там?

Он поставил сумку на багажник, расстегнул молнию. Достал оттуда пистолет — чёрный, тяжёлый, с глушителем — и решительно протянул мне.

Я отшатнулась.

— Зачем это?

— Я должен научить тебя стрелять, — твёрдо сказал он. — Чтобы ты могла защитить себя, когда... То есть, если меня не будет с тобой рядом.

У меня перехватило дыхание.

— Адиль, я не смогу. Я никогда в жизни не держала оружия...

— Всё в жизни когда-то бывает в первый раз. Тем более нужно учиться.

Он снова протянул мне пистолет рукояткой вперёд. Я смотрела на него, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Холодный металл, чёрная сталь — оружие. То, что убивает.

— Я не хочу, — прошептала я еле слышно.

— Я знаю. Я тоже не хочу тебя этому учить. Но однажды я уже потерял близких, — его голос стал глухим, почти чужим. — И я не переживу этого снова.

Он смотрел прямо на меня, и в его глазах было столько боли, сколько я не могла выдержать — пришлось отвезти взгляд.

— Ты боишься, что не сможешь защитить меня? — спросила я тихо.

— Я боюсь, что меня убьют, и ты останешься одна, — сказал он прямо и жестко. — И никто не придёт к тебе на помощь. И ты будешь беспомощна.

Я сжала кулаки.

— Я не беспомощна.

— Тогда докажи это. Возьми пистолет.

Я молча взяла протянутое ко мне оружие.

Адиль объяснил мне всё, показал, как правильно держать — двумя руками, крепко, но не слишком напряженно. Прицел. Ровное дыхание. Плавный нажим на спусковой крючок.

Мы прошли во двор дома. Адиль прикрепил мишень к дереву — картонный круг с чёрными кругами. Я стояла в десяти шагах, чувствовуя, как пот течёт по спине. Как сильно дрожит рука, сжимающая пистолет.

— Не бойся, — сказал он. — Я рядом.

Он встал позади меня, прижался ко мне всем своим сильным и горячим телом, помог поднять и направить пистолет. Он был тяжёлым, чужим, противным моим руках. Я прицелилась, глядя в мишень. Неужели я смогу вот так выстрелить в...

В человека?

Никогда не бывать этому! Я просто не смогу! Всё это обучение совершенно напрасно, просто потому что я никогда не осмелюсь на такое.

Но Адилю я не могла об этом сказать. И молча следовала его инструкциям...

— Задержи дыхание. И нажимай.

Я нажала.

Выстрел оказался громче, чем я ожидала — просто оглушительным. Он спугнул стаю надоедливых ворон, которые оккупировали ближайшие сосны. Пистолет дёрнулся, отдача ударила в запястье, и я чуть не выронила его. Адиль поддержал, поправил хват.

— Ничего. Первый раз у всех так. Смотри, куда попала.

Я посмотрела. Пуля ушла в сторону, в дерево, мимо мишени.

— Ужасно, — выдохнула я.

— Для начала просто отлично. Давай попробуем ещё раз!

Я стреляла снова и снова. Руки болели, плечи ныли, отдача била по ладоням. Но к пятому разу я попала в мишень. К десятому — в чёрный круг. К пятнадцатому — почти в центр.

Адиль обнял меня.

— Ты большая молодец. Так быстро учишься.

Я опустила пистолет. В ушах звенело, в голове шумело.

— Я не хочу, чтобы это понадобилось, — с трудом выговорила я, чувствуя себя обессиленной. Опустошенной.

— Я тоже. Но если понадобится — ты будешь готова.

Он забрал оружие, убрал его в сумку. Мы подошли к дому, и я молча опустилась на лавку рядом с входом, чувствуя, как дрожат колени. Адиль бросил на землю сумку, сел рядом. Кажется, он тоже был измождён.

— Ты боишься? — спросил он.

— Боюсь за тебя.

— Не надо. Я справлюсь.

— А если нет?

Он взял моё лицо в ладони.

— Тогда ты будешь знать, что делать. И ты защитишь девочек. И себя. Я хочу, чтобы пистолет всегда был рядом с тобой. Ты должна быть готова...

Я закрыла глаза, чувствуя, как по щекам текут слёзы.

— Я не хочу тебя терять.

— И я не хочу тебя терять. Поэтому мы оба будем бороться. И оба выживем. Всё это — просто страховка. Не бери в голову. Но... Но ты всё равно должна быть готова. Готова ко всему!

В это утро я как обычно осталась совсем одна в этом маленьком домике на берегу реки.

Адиль уехал рано. На прощание поцеловал меня, пообещал, что вернётся к вечеру. Я уже не спрашивала, куда он поедет сегодня и зачем — мы оба чувствовали, что развязка близиться. Она близка как никогда... Нервы у нас обоих были натянуты до предела.

Я закончила с уборкой, потом вышла на крыльцо, чтобы подышать свежим воздухом. Лес вокруг стоял плотный, густой, пели птицы, где-то вдалеке журчала река. Тишина. Благодать.

Но внутри меня всё сжималось от страха.

Утром меня вырвало. Я списала это на вчерашний ужин, но когда через час меня снова скрутило, я задумалась. Живот побаливал, грудь стала чувствительной, и я вдруг поняла, что месячные запаздывают. На сколько? Дня на три? На четыре? Я не вела календарь — не до того было последнее время.

Я села на лавку, обхватила голову руками. Мысли метались.

«Не может быть. Не сейчас. Это просто стресс. Я накручиваю себя».

Но тело хорошо помнило, каково это — когда внутри зарождается новая жизнь. Я носила под сердцем Сафию и Амину. Я знала эти ощущения. И сейчас они возвращались — смутные, едва уловимые, но узнаваемые.

Я положила руку на живот, прислушиваясь к себе.

«Нет. Не сейчас. Сейчас не время... Сейчас самое неподходящее время из всех. Я не могу об этом думать. Мы на волоске от смерти, а я... я выдумываю то, чего нет».

Я подумала о том, что случилось за эти дни. Слишком много всего. Слишком быстро.

И среди всего этого — одно маленькое, почти незаметное подозрение, которое разрасталось внутри меня, как тот самый огонь в печи: сначала искра, а потом пламя.

Я вспоминала нашу первую ночь. Как я сама потянулась к Адилю, позабыв о стеснении, позабыв о страхе, о том, что вообще существует какой-то мир за пределами нашей комнаты. Что, если в ту самую первую ночь, когда я впервые почувствовала его внутри себя, когда мы двигались в одном ритме, задыхаясь и не в силах остановиться — что, если именно тогда зародилась жизнь?

Мы не думали о последствиях. Мы не думали о безопасности. А потом были другие ночи... Мы бросались в этот омут, как безумные. Как люди, которые слишком долго были в разлуке. Как люди, которые боялись, что завтра может не наступить.

Мы не предохранялись. Даже не вспоминали об этом. Мы просто любили друг друга — исступлённо, отчаянно, жадно.

Я вспомнила, как когда-то, в другой жизни, я пыталась забеременеть от Ислама. Каждый раз это было принуждением, обязанностью, страхом. Я боялась, что этого не случится. А когда случалось — боялась снова.

«А вдруг мне показалось? Я не могу купить тест, не могу сходить к врачу... Я сижу здесь, в лесу, и гадаю, как девчонка, у которой первый раз задержка».

Я усмехнулась собственной глупости. Мне не двадцать лет. У меня уже двое деток. Я должна знать, что к чему. Но именно поэтому я и сомневалась. Потому что слишком хорошо помнила, как это бывает. И сейчас всё было так похоже — и одновременно совсем иначе.

Если это правда — то этот ребёнок зачат в любви. Впервые в моей жизни — в любви. Не в страхе, не в обязанности, не в насилии. А в той самой, безумной, всепоглощающей страсти, которая заставила нас забыть обо всём на свете.

Я заставила себя встать, заняться делами. Подкинула дров в печку, согрела чай. Но мысли снова и снова возвращались к одному.

Как я скажу об этом Адилю? Что он подумает? Обрадуется ли? Или испугается — ведь он уже потерял одного ребёнка, и эта потеря до сих пор кровоточит в его душе... Мы никогда не говорили о том, чтобы завести ребёнка — нам было не до того. Я знала, что Адиль полюбит моих дочек — он их уже полюбил! — но захочет ли он снова пройти этот путь?

В любом случае, даже если бы он и захотел, то точно не сейчас, когда вокруг смерть и опасность. А когда-нибудь потом. Когда всё закончится. Когда мы будем свободны...

Но если душа хочет прийти в этот мир, она не спрашивает... Если Всевышний посылает это благословение, значит, оно не может быть не вовремя.

Я смотрела на дорогу, где должна была появиться машина Адиля, но его всё не было. Впервые за всё время он сильно задерживался...

Когда стемнело, я зажгла керосиновую лампу, поставила чайник. Есть не хотелось — только пить. Я пила воду маленькими глотками, боясь спровоцировать новый приступ тошноты.

Тишина давила.

А потом я наконец-то услышала шум мотора.

Я вскочила, прильнула к окну. Фары мелькнули между деревьев, машина свернула к дому. Я выбежала на крыльцо.

Адиль заглушил мотор, вышел. В свете лампы его лицо показалось мне непривычно серьёзным, почти суровым. Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то такое, от чего у меня оборвалось сердце.

— Что случилось? — спросила я, сбегая по ступенькам.

Он шагнул ко мне, обнял, прижал так крепко, что у меня перехватило дыхание.

— Рашида убили, — сказал он глухо.

Я тихо ахнула.

— Что?

— Сегодня вечером возле его дома была засада. Его ждали. Выстрелили, когда он выходил из машины...

Мир вокруг начал расплываться.

— Как это произошло? — только и смогла выдохнуть я. — Это...

— Да, это дело рук Ислама, — хмуро подтвердил Адиль мои самые страшные догадки. — Два выстрела в упор. Скорая не успела.

Я закрыла глаза. Передо мной встало лицо Рашида — усталое, затравленное, с этими глубокими морщинами и вечной горечью. Он так хотел искупить свою вину. Он жаждал справедливости. Он мечтал отомстить. И вот теперь он был мёртв...

— А дело? — спросила я, чувствуя, как голос срывается.

— Документы в Москве. Рашид успел передать всё, что нужно. Ход делу дали. Но... — Адиль замолчал, и я поняла, что это ещё не всё. Не все ужасные новости на сегодня.

— Что? Что ещё?

— Ислам скрылся. Его нигде нет. Не нашли ни дома, ни в офисах. Исчез. Вместе с ближайшими людьми.

Меня затошнило. В этот раз — не от утреннего недомогания, а от того ледяного ужаса, который разлился по всему телу. Я отстранилась от Адиля, отошла к крыльцу, схватилась за перила.

— Мадина, — он подошёл, взял меня за плечо. — Ты как?

— Плохо, — честно ответила я. — Очень плохо.

— Это шок. Я понимаю. Я сам...

— Что теперь будет? — перебила я. — Он будет охотиться за нами? С Рашидом он уже поквитался. Теперь наша очередь?

— Не знаю. — Адиль провёл рукой по лицу. — Но мы будем готовы. Я не дам ему тебя тронуть.

Я смотрела на него, и в голове билась одна мысль: «Я, возможно, беременна. А Ислам, возможно, будет охотиться за нами. Что будет с ребёнком?»

Но я ничего не сказала Адилю о своих подозрениях. Сейчас, после известия о смерти Рашида, после новости о побеге Ислама, точно было не подходящее время для откровенности.

Кроме того, я всё ещё не была уверена. Может, это просто нервы. Может, я накрутила себя.

— Пойдём в дом, — сказал Адиль. — Ты замёрзла.

Я кивнула. Он обнял меня за плечи, и мы пошли. Внутри горела печка, было тепло, но меня всё равно потрясывало.

Он усадил меня на лавку, налил чаю. Я взяла кружку, но пить не стала — снова подкатила тошнота.

— Ты не ела ничего? — строго спросил он.

— Не хотелось.

— Мадина, ты должна себя беречь.

Я горько усмехнулась.

— Для чего? Чтобы Ислам нашёл меня и пристрелил, как Рашида?

— Не говори так.

— А как говорить? Он убил Хадижу, убил своего брата, убил бы и меня, если бы знал, где я. Что нам теперь делать, Адиль? Бежать? Прятаться? Ждать, пока он сам придёт?

Он сел рядом, взял мои руки в свои.

— Ислама объявили в розыск. Он не сможет прятаться вечно.

— А если сможет?

— Нет. Я не позволю.

Я смотрела на его лицо — усталое, но решительное. И верила ему. Потому что он никогда не врал. Потому что он всегда делал то, что обещал.

— Адиль, — позвала я.

— Да?

— Я боюсь.

Он обнял меня, прижал к себе.

— Мы справимся. Мы уже столько всего пережили вместе. И это пройдёт...

Я уткнулась лицом в его грудь, чувствуя, как бьётся его сердце. И думала о том, что внутри меня, возможно, уже бьётся другое сердце, которому суждено родиться в этом мире, полном ненависти и смерти.

— Ложись спать, — сказал он. — Я посторожу.

Я кивнула, легла на кровать, укрылась старым одеялом. Он сидел у печки, подкидывал дрова, и свет падал на его лицо, делая его таким красивым в этой его суровой, мужской красоте.

А я лежала и молилась — не только за него, но и за того, кого, возможно, уже носила под сердцем.

В ту ночь мне так и не удалось заснуть. Адиль тоже не спал — я чувствовала это по его дыханию.

Новость о смерти Рашида и побеге Ислама перевернула во мне всё. Я прокручивала её снова и снова, пытаясь осознать. Всё рухнуло. Та хрупкая надежда, которая теплилась во мне последние дни, рассыпалась в прах. Ислам всё ещё на свободе. Он зол и опасен, как никогда.

А мои девочки там, в центре. С Еленой, но без меня.

Мысль об этом обжигала, причиняла почти физическую боль. Я не могла больше оставаться с ними в разлуке. Я должна быть рядом с ними!

— Адиль, — позвала я тихо.

— Да?

— Пожалуйста, отвези меня домой... В центр. К дочкам.

Он открыл глаза, повернулся, внимательно посмотрел на меня. В темноте я не видела выражения его лица — только блеск глаз.

— Ты уверена?

— Да. Я не могу больше здесь оставаться.

— Ты права, — сказал он, немного подумав. — Это правильное решение. Я отвезу тебя.

Едва дождавшись рассвета, мы начали собираться. Адиль проверил, заряжен ли пистолет, спрятал его в бардачок. Машина заурчала, и мы выехали.

Лес остался позади, просёлочная дорога сменилась трассой. Фары выхватывали из мрака столбы, разметку, редкие придорожные кафе. Я смотрела в окно, и внутри у меня всё дрожало — от страха, от тревоги. От нехорошего предчувствия, которое всё громче говорило во мне.

А потом меня вдруг накрыл резкий приступ тошноты. С большим трудом мне удалось его подавить.

— Там, впереди, заправка, — прошептала я, показывая на вывеску вдалеке.

— Ну да. Если хочешь, можем остановиться, купить воды...

— Останови!

Адиль резко нажал на тормоз, свернул на обочину.

— Что с тобой?

— Не сейчас...

Я зашла в маленький круглосуточный магазин, нашла нужную мне вещь. Тесты... Взяла самый дорогой — тот, что обещал правдивый результат с первого дня задержки.

Потом зашла в тесную кабинку, закрылась на щеколду. Руки дрожали так, что я едва распечатала коробку. Внимательно прочитала инструкцию — хотя я знала её почти наизусть. Сделала всё, как положено. И замерла.

Тикали секунды. Я смотрела на тест, на котором должна была появиться или не появиться вторая полоска. В голове было пусто. Сердце замирало.

Вторая полоска появилась очень быстро. Чёткая, яркая, не оставляющая никаких сомнений.

Я выдохнула. И заплакала. Слёзы сами потекли по щекам. Я вдруг почувствовала странное облегчение — всё-таки неизвестность пугает больше всего. Но теперь я знаю точно... Этот кусочек пластика подтвердил то, что в глубине души я уже давно знала.

Я беременна.

У меня под сердцем ребёнок Адиля. Зачатый в ту ночь, когда мы бросились друг к другу, забыв обо всём на свете.

Я сидела в тесной кабинке, прижимая тест к груди, и не могла пошевелиться. Первая радость сменилась шоком— потому что я всё ещё не знала, как сообщить Адилю и как защитить этого ребёнка от всего, что, возможно, ждёт нас впереди.

Я заставила себя встать, выбросила тест в мусорку — не хотела, чтобы Адиль его увидел. Умылась холодной водой и вышла на улицу. Адиль стоял у машины, прислонившись к капоту.

— Всё в порядке? — спросил он, внимательно оглядывая меня.

— Да, — ответила я, не глядя на него. — Всё хорошо.

Он не поверил, я знала. Но не стал спрашивать. Только кивнул, открыл мне дверь.

В дороге Адиль молчал. Только иногда бросал на меня короткие взгляды — тревожные, вопросительные. Но я, отвернувшись, уставилась в окно.

— Любимая, — позвал Адиль. — Что с тобой?

— Всё нормально...

— Ничего не нормально! Ты такая бледная! Тебя всю трясёт.

Я молчала. Не могла сказать ему правду. Не сейчас. Это что-то настолько особенное — как я могу сказать ему об этом в машине, между делом?

— Мадина, — он настойчивее. — В чем дело?

— Я просто... — я запнулась, подбирала слова. — Я беспокоюсь за девочек. Очень сильно. У меня нехорошее предчувствие. Понимаешь? Такое, от которого внутри всё переворачивается.

Он бросил на меня быстрый взгляд, потом снова уставился на дорогу.

— Они в центре. С Еленой. С ними всё в порядке.

— Ты не знаешь этого, — выдохнула я. — Ты не можешь знать.

— Мадина...

— Елена не отвечает на сообщения. Я написала ей ещё вечером. Она молчит. Обычно она отвечает сразу, даже если занята. А тут — тишина.

Адиль нахмурился.

— Может, у неё разрядился телефон. Или она спит. Или дел много.

— Или что-то случилось, — закончила я за него.

— Не накручивай себя.

— Я не накручиваю. Я чувствую. Материнское сердце.

Он вздохнул, сжал руль сильнее.

— Мы скоро приедем, и ты сама увидишь, что всё будет хорошо.

Я кивнула, но внутри меня ничего не успокоилось. Наоборот — тревога росла, разрасталась, заполняла каждую клеточку.

Я достала телефон. Снова зашла в переписку с Еленой. Моё последнее сообщение: «Как вы там? Всё спокойно?» — висело без ответа уже несколько часов. Я набрала новое: «Елена, пожалуйста, ответь. Я волнуюсь».

Я смотрела на экран в ожидании, когда появится галочка о прочтении. Ничего.

— Не отвечает, — сказала я вслух.

— Дай ей время, — ответил Адиль. — Может, она возится с девочками.

— Или с ней что-то случилось.

— Мадина, прекрати.

Я замолчала, но телефон не убрала. Сжимала его в руке, чувствуя, как нагревается корпус от тепла ладони. И вдруг — вибрация.

Я вздрогнула, посмотрела на экран. Пришло сообщение, но не от Елены. С какого-то незнакомого номера.

Я открыла его, и мир вокруг перестал существовать.

В сообщении было фото — Ислам с нашими девочками. На коленях у него — Сафия. Рядом, прижавшись к его плечу — Амина. Они смотрят прямо в камеру. Девочки напуганы, я вижу это по их глазам. А Ислам улыбается. Такой же холодной, жестокой улыбкой, как всегда.

У меня перехватило дыхание. Сердце остановилось, потом забилось где-то в горле, потом рухнуло вниз, в пустоту.

>— Мадина? — Адиль повернулся ко мне. — Что случилось?

Я не могла говорить — буквально онемела от ужаса.

Он резко нажал на тормоз, машина вильнула, остановилась на обочине.

— Что произошло?

Я молча протянула ему телефон. Он взял, посмотрел на экран, и я увидела, как его лицо меняется. Бледнеет, каменеет, в глазах вспыхивает ярость.

— Когда это пришло? — спросил он глухо.

— Только что. С незнакомого номера.

Он сжал телефон так, что затрещал корпус. Я испугалась, что он сломает его, и забрала обратно.

— Что нам делать? — спросила я еле слышно.

— Поехали. Быстрее.

Я распахнула ворота и вбежала во двор центра, задыхаясь от ужаса, который сжимал горло железными пальцами.

И увидела там его.

Ислам стоял посреди двора. В дорогом светлом костюме, беззаботный, почти веселый. Он пытался играть с моими девочками в огромный кукольный домик — с мебелью и куклами.

Но Амина и Сафия были явно сильно напуганы. Они настороженно смотрели на своего отца, пытаясь держаться подальше от его наигранного веселья. Амина кусала губы, Сафия сжимала кулачки.

— Мама! — закричала Амина, увидев меня.

Она рванулась ко мне, но Ислам успел перехватить её за плечо.

— Тихо, маленькая, — сказал он. — Мама уже пришла. Никуда она от нас теперь не денется. Не нужно бежать к ней...

Сафия тоже хотела рвануть за старшей сестрой, но замерла, когда Ислам зыркнул на неё. В его взгляде было что-то такое, от чего моя младшая дочка, всегда такая смелая и бойкая, вдруг превратилась в маленькую испуганную девочку.

Я остановилась в нескольких шагах от них. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, выпрыгнет из груди. Ноги дрожали, в ушах шумело.

— Отпусти их, — попросила я. Голос не дрогнул, хотя внутри всё кричало от ужаса. Видеть моих любимых дочек в плену этого монстра, который приходится им родным отцом, было чудовищно. Я возненавидела себя и тот миг, когда решила оставить их здесь и уехать к любимому.

— Ну здравствуй, Мадина, — Ислам улыбнулся той самой холодной улыбкой, которую я помнила так хорошо. — Давненько мы с тобой не виделись. Ты хорошо выглядишь. Отдохнула?

— Отпусти их, — повторила я. — Они тебе не нужны.

— Мы не виделись три года, — сказал он, и в его голосе вдруг проступила обида. — И это всё, что ты можешь мне сказать? Ты спряталась. Забилась в эту нору. С чужими людьми. С чужим мужчиной.

Он перевёл взгляд на Сафию, погладил её по волосам. Девочка вздрогнула, но не посмела отстраниться.

— Знаешь, сколько я искал их? Сколько ночей не спал, думал, где мои девочки? Ты забрала их у меня, Мадина. Ты лишила их отца. Лишила меня права видеть, как они растут. Это преступление, которое не прощают...

— Может, поговорим о твоих преступления? — огрызнулась я.

— За свои преступления я отвечу, — спокойно ответил он. — А ты... ответишь за свои. Ты украла моих детей. По закону, по нашим обычаям, дети принадлежат отцу. А ты забрала их. Это называется похищение.

— Я спасала их, — выкрикнула я. — Спасала от тебя! Чтобы они не видели, как ты поднимаешь на меня руку. Чтобы они не слышали, как ты кричишь, что они никому не нужны, потому что родились девочками.

Ислам нахмурился. В его глазах мелькнуло что-то — то ли боль, то ли злость.

— Ты промыла им голову. Настроила против родного отца. Они теперь смотрят на меня, как на чудовище. А ведь я принёс им подарки. Самые лучшие, самые дорогие. Я хотел, чтобы мы снова стали семьёй.

— Прошу тебя, давай не будем говорить при них, — взмолилась я. У меня сердце разрывалось при виде растерянных лиц дочек. — Давай не будем ничего обсуждать при девочках...

— Ну уж нет, — Ислам только крепче притянул их к себе, загораживаясь ими, словно живым щитом. — Ты украла у нас целых три года, и я не намерен больше ни минуты провести вдали от них.

— Но они тебе не нужны! — закричала я в отчаянии. — Они никогда не были тебе нужны! Мы для тебя были мусор!

— Ты наглая, — сказал он тихо. — И своевольная. Ты всегда была такой. Я должен был выгнать тебя раньше, но я до последнего верил, что ты изменишься. А теперь ты ещё и настроила моих детей против меня. Но ничего, — он усмехнулся, — время лечит. Они забудут тебя. Будут жить со мной. Я найду им новую мать. Добрую, послушную... Смиренную.

— Не бывать этому, — прошептала я.

— У тебя нет выбора, Мадина. Я не отпущу их. Мы найдем себе новую маму. Правда девочки?

Сафия уже плакала, прижимаясь к сестре. Амина сжимала кулачки, пыталась быть храброй, но её губы дрожали.

— Ислам, — сказала я, стараясь говорить спокойно. — Пожалуйста. Уведи их в дом. Или разреши мне отвести их. Детям не нужно слышать эти разговор. Они и так напуганы.

— Нет, — он покачал головой. — Они останутся здесь, со мной. Я не могу отпустить их ни на секунду.

— Ты их пугаешь! — воскликнула я. — Посмотри на них. Они боятся тебя! Если ты хочешь, чтобы они когда-нибудь тебя простили, дай им сейчас возможность прийти в себя. Отпусти их ко мне. Хотя бы на минуту!

— Даже не думай, что у тебя снова получится обхитрить меня! — глаза Ислама сузились, в них полыхнула ненависть.

— Хватит, Ислам! Хватит! Ты сам знаешь, что всё кончено. Твоя песенка спета. Тебя ищут!

Лицо у него стало каменным.

— Ты ответишь за то, что сделал с женой, — продолжила я давить на него. — И с братом.

— Я поступил так, как должен был, — Ислам пожал плечами. — Я не прощаю предательств. И тебе предательства не прощу!

Он поднял руку, погладил Амину по голове. Она вздрогнула, но не посмела отстраниться.

— Не трогай их, — прошептала я.

— А что ты мне сделаешь? — он наклонил голову. — Ты — моя жена. Ты до сих пор не разведена со мной, между прочим. Ты — моя собственность. Я могу делать с тобой всё, что захочу. Могу избавиться, могу уничтожить. И дети — моя собственность. Они — мои наследницы. Единственное, что у меня есть...

Ислам посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

— Знаешь, чего я на самом деле хочу? — сказал он. — Я хочу, чтобы ты посмотрела мне в глаза и сказала, что была не права. Что ты не должна была сбегать. Что ты раскаиваешься. И тогда... Возможно, я смогу простить тебя. И мы уедем. Все вместе. Ты, я и девочки. Будем жить, как раньше.

У меня подкосились ноги.

— Ты сошёл с ума, — выдохнула я.

— Возможно, — он улыбнулся. — Но это твой выбор. Либо ты едешь со мной, либо... Думаю, они быстро привыкнут к новой маме. У меня есть на примете одна девушка...

— Не смей, — закричала я. — Не смей говорить об этом!

— Тогда соглашайся.

— Я не поеду с тобой, — сказала я. — Никогда.

— Тогда прощайся с детьми.

Он схватил Сафию за руку, рванул к себе. Девочка вскрикнула, заплакала. Амина тоже заревела.

Я смотрела на них, и у меня всё переворачивалось. Не страх, не отчаяние. Ярость. Глубокая, древняя, материнская ярость. Но я всё-таки попыталась взять себя в руки.

— Что он тебе пообещал? — спросила я у Елены, которая стояла на крыльце дома, опустив голову.

Она подняла на меня глаза — полные такой боли, что у меня на секунду дрогнуло сердце.

— Лечение, — прошептала она. — Он обещал мне лечение. Лучшую клинику. Врачей. Он сказал, что меня поставят на ноги. Что я буду жить.

Я смотрела на неё и не верила. Елена — моя опора, моя наставница, женщина, которая вытащила меня из ада, которая дала мне второй шанс. Елена, которая учила меня не бояться, верить, надеяться. Она предала меня.

— Прости меня... Прости, Мадина.

— То, что лечение не помогло твоей матери, — сказал мне Ислам, — не значит, что не поможет ей. Не узнаешь, если не попробуешь. Верно?

Он улыбался. Ему определенно нравилось это представление. Ему нравилось смотреть, как я разрываюсь на части.

— Она всего лишь сделала выбор, — добавил Ислам. — Как и ты. Ты выбрала своего любовника, а она выбрала жизнь. Что здесь такого?

— Заткнись! — я повернулась к нему. — Ты не имеешь права!

— Имею, — он шагнул ко мне. — Потому что я твой хозяин. И потому что ты, Мадина, сейчас сделаешь ещё один выбор. Пойдёшь со мной добровольно — или я заберу девочек, и ты никогда их не увидишь.

— Не трогай маму! — закричала Амина. — Уходи! Мы никуда с тобой не пойдем!

Ислам усмехнулся.

— Какая смелая, — сказал он. — Вся в отца.

— Ты чудовище, — сказала я. — Ты хуже любого зверя.

Я смотрела в его холодные глаза и понимала — выхода нет. Я проиграла. Предательство Елены поставило крест на всём.

И вдруг я услышала шаги за воротами.

Сердце пропустило удар, а потом забилось с удвоенной силой. Нет! Нет, только не сейчас! Он не должен был приходить. Мне стоило огромных усилий уговорить его отпустить меня одну. Я должна была убедиться, что девочки в безопасности. Мы договорились, что он останется в засаде, а когда я выведу девочек, он выстрелит...

Но я не вывела. Не смогла...

Он не стал ждать и теперь шёл сюда. Прямо в лапы к зверю.

Ворота скрипнули, и во двор зашёл Адиль. Спокойный, собранный, с пистолетом в руке, опущенным вниз. Он смотрел на Ислама, и в его глазах не было страха.

— Адиль, нет, — прошептала я. — Уходи отсюда!

Но он даже не посмотрел на меня. Он не отводил взгляда от Ислама.

— Ахмедов, — Ислам усмехнулся, но я видела, как он напрягся. Как его пальцы крепче сжали плечи девочек. — А я думал, ты умнее. Зачем пришёл? Попрощаться?

— Отпусти детей, — сказал Адиль. Голос был ровным, почти спокойным. — И мы поговорим.

— Ты прятал от меня мою жену три года! Ты — вор! Ты украл то, что принадлежит мне!

— Мадина тебе не принадлежит, — Адиль остановился в десяти шагах. — Она не твоя вещь, как и девочки. Они сами выбирают, с кем быть. Мадина выбрала меня. Смирись с этим.

Ислам нервно усмехнулся, глядя на пистолет в руках Адиля.

— Ты не выстрелишь, — Ислам притянул девочек ближе к себе. — Потому что если ты выстрелишь и промахнёшься...

— Ты один здесь. Твои люди тебя бросили, — сказал Адиль спокойно. — Я вызвал подкрепление, и оно скоро будет здесь. Ты совсем один, Ислам. Всё кончено. Сдавайся...

— Если всё кончено для меня, то и для тебя тоже всё будет кончено, — процедил Ислам.

— Возможно, — Адиль пожал плечами. — Но ты умрёшь вместе со мной. И тогда Мадина будет свободна. И дети будут свободны. Стоит ли твоя жизнь того, чтобы рисковать? Отпусти детей, и тогда у тебя будет шанс убежать. Ты сможешь скрыться. Не будь трусом! Не прячься за спинами девочек!

— Заткнись!

Адиль поднял пистолет. Направил прямо в голову Исламу.

— Отпусти детей, — сказал он. — И я дам тебе уйти. Ты сядешь в машину и уедешь.

Ислам молчал.

— Думай быстрее, пока сюда не приехало подкрепление!

— Ты не дашь мне уйти, — Ислам покачал головой. — Ты слишком долго меня преследовал.

Они стояли друг напротив друга. Десять шагов. Пистолет. И мои дети между ними.

— Предлагаю обмен, — повторил Адиль. — Ты отпускаешь детей. Я отпускаю тебя.

— А Мадина?

— Мадина остаётся здесь. С детьми.

— Ну уж нет, — Ислам покачал головой. — Мадина поедет со мной. Или сделки не будет.

— Она не поедет.

— Тогда мы не договорились. Мне нужны гарантии, что ты не бросишься за мной в погоню.

Ислам снова притянул девочек к себе. Сафия заплакала.

Я посмотрела на Ислама. На его руки, сжимающие плечи моих дочерей. На его лицо — холодное, жестокое, безжалостное.

— Я поеду с тобой, — сказала я. — Отпусти детей, пожалуйста!

— Мадина, не нужно! — закричал Адиль. — Даже не думай!

— Другого выхода нет. Ты же сам видишь...

Он посмотрел на меня. В его глазах была такая боль, что у меня сжалось сердце.

— Я не могу, — сказал он. — Я не могу тобой рисковать!

Ислам улыбнулся.

— Умная женщина, — сказал он. — Всегда была умной. Жаль, что не всегда послушной... Иди сюда!

Я подошла к ним, обняла девочек, прижала их к себе.

— Всё хорошо, — прошептала я им. — Всё будет хорошо! Не плачьте!

Адиль стоял, опустив пистолет. Смотрел на меня, и я видела, как он борется с собой. Как хочет броситься ко мне, схватить, увести...

— Не надо, — сказала я ему. — Прошу тебя!

Ислам схватил меня за руку.

— Идём.

Я подчинилась. Мы шли, и Ислам прикрывался мною как щитом, чтобы Адиль не смог в него выстрелить.

— Мама! — закричала Амина. — Мама, не уходи!

Сердце разрывалось. Но я не могла больше смотреть на то, как мои дети находятся в его власти. Пусть лучше это буду я, зато дочери — в безопасности.

— Позаботься о девочках! — попросила я Адиля вместо прощания.

Ислам крепко сжал мою руку, пальцы впились в запястье, оставляя синяки. Я уже успела забыть этот его фирменный захват — и вот я снова оказалась в этом кошимаре. Он вёл меня к машине — чёрному джипу, который стоял у ворот, урча двигателем.

Адиль остался во дворе. Он опустился на коленях, обнял Сафию и Амину, прижал их к себе, закрыл собой. Я видела это краем глаза — как он что-то шепчет им, как гладит по головам, утешая.

— Не оборачивайся, — прошипел Ислам. — Иначе я передумаю и заберу их с собой!

Я молча сжала кулаки так, что ногти впились в ладони до крови.

— Садись, — Ислам открыл заднюю дверцу машины.

Я замерла. Внутри салона пахло дорогой кожей и его парфюмом — и меня затошнило. Три года я не чувствовала этого запаха, и вот он снова здесь, въедается в лёгкие, вызывает спазм.

— Я сказал, садись!

Он толкнул меня в плечо, и я чуть не упала. Удержалась за дверцу, повернулась к нему. Хотела сказать ему что-то колкое — или просто плюнуть в лицо.

Но не успела.

Ислам вдруг резко развернулся, выхватил пистолет из-за пояса. Я не поняла, что происходит, не успела испугаться — только увидела, как его рука поднимается, как ствол направляется туда, где Адиль стоит, обнимая моих девочек.

— Пока Ахмедов жив, — процедил Ислам сквозь зубы, — он не даст мне покоя...

— Нет! — закричала я.

Но было поздно.

Грохнул выстрел. Я видела, как Адиль дёрнулся, как его рука отпустила девочек, как он схватился за плечо и начал заваливаться на бок.

— Адиль!

Я рванулась к нему, но Ислам схватил меня за волосы, дёрнул назад.

— Стой, — сказал он. — Смотри. Смотри, как он умирает!

Адиль лежал на земле, прижимая руку к плечу, и кровь текла между пальцами, заливала куртку. Он был жив. Ещё жив. Но Ислам поднял пистолет снова, чтобы добить его.

И тогда во мне что-то щёлкнуло.

Я достала пистолет, который всё это время был при мне. Я даже не думала, не целилась. Просто выхватила и нажала на спуск.

Первый выстрел ушёл в сторону. Ислам дёрнулся, повернулся ко мне, в его глазах мелькнуло удивление. Он не ожидал. Не думал, что у меня есть оружие.

— Ты... Сука... — начал он.

Я выстрелила снова, чтобы заставить его заткнуться. Второй раз. Третий. Четвёртый.

Ислам покачнулся. Пистолет выпал из его руки, и он схватился сначала за грудь, потом за живот, за плечо... А я просто стреляла, пока не кончились патроны. Пока пистолет не щёлкнул впустую.

Ислам упал на колени. Посмотрел на меня, и в его глазах было что-то странное — не боль, не злость, а какое-то детское недоумение.

Он упал лицом вниз и больше не шелохнулся.

Мне казалось, что я не смогу. Все эти дни, когда Адиль учил меня стрелять, я думала: «Я никогда не смогу выстрелить в человека. Никогда!». Я держала пистолет, целилась в мишень, но внутри меня жила твёрдая уверенность, что я никогда не смогу совершить этот грех, что бы ни произошло.

Как же я была глупа!

Когда Ислам поднял пистолет, чтобы добить Адиля, я, не задумываясь, разрядила в него целую обойму.

Теперь Ислам лежал лицом вниз, раскинув руки, и кровь медленно растекалась по земле. Он не двигался. И, кажется, больше не дышал.

Глядя на его неподвижное тело, я не чувствовала ничего, кроме облегчения. Огромного, всепоглощающего, почти нереального облегчения. Всё кончено! Он больше никогда не прикоснётся к моим девочкам. Никогда не отнимет их у меня. Никогда не будет угрожать, шантажировать, преследовать. Никогда больше не поднимет на меня руку.

Враг повержен. Не в тюрьме, не за решёткой, откуда он смог бы однажды выйти, а здесь, на земле, у моих ног.

И мне не было жаль. Мне не было стыдно. Мне было легко. Так легко, как не было никогда.

Надеюсь, Всевышний однажды простит меня. Надеюсь, Он поймёт, что я не хотела убивать — но я хотела жить! И чтобы мои девочки жили. Чтобы Адиль жил. Чтобы ребёнок, которого я носила под сердцем, появился на свет в мире, где нет этого монстра.

Но радость длилась недолго.

Я перевела взгляд на Адиля, и пистолет выпал из моих ослабевших рук. Он лежал на земле, бледный, с закрытыми глазами, истекающий кровью. Девочки сидели рядом, прижимались друг к другу и плакали. Сафия что-то говорила ему, трясла за здоровое плечо.

— Адиль! — я бросилась к нему, упала на колени, прижала ладони к его ране. — Держись! Пожалуйста, держись!

Он открыл глаза. Посмотрел на меня, и губы его дрогнули в слабой улыбке.

— Жива, — прошептал он.

— Жива. И ты будешь жить. Слышишь? Будешь!

Я не знала, откуда взялись силы. Я рвала свою кофту, чтобы перевязать его плечо, кричала Елене, чтобы вызвала скорую, обнимала девочек, которые тряслись от страха. Голова шла кругом, но я не могла остановиться. Меня саму трясло, я уже ничего не соображала.

И вдруг до меня дошло, что я ошиблась — пуля попала Адилю не в плечо, а ниже. Гораздо ниже. В грудь.

Я пыталась остановить кровь, но её было слишком много.

— Уведи их, — еле слышно прошептал Адиль. — Уведи девочек! Они и так видели сегодня слишком многое. Не нужно, чтобы они запомнили это. Уведи их, Мадина.

— Адиль, — прошептала я. — Адиль, нет. Пожалуйста, нет! Не говори ничего. Скорая уже едет. Ты будешь жить. Слышишь? Будешь!

Он слабо улыбнулся. Покачал головой.

— Адиль, прошу тебя...

— Уведи девочек, — перебил он. — Уведи их, Мадина. Они не должны видеть... Видеть как я умираю.

Я подняла голову, посмотрела на дочерей. Они действительно видели слишком многое. Видели кровь, видели, как их мать стреляет, видели, как падает отец.

Но я не могла увести их. Не могла оставить его.

— Мадина, — голос Адиля стал тише. — Пожалуйста. Сделай это для меня.

— Амина, — позвала я. — Возьми сестру и идите в дом. Сейчас же. Быстро!

— Но мама! — начала она.

— Делай, что я сказала!

Она испуганно кивнула, схватила Сафию за руку и повела её к дому. Сафия упиралась, оглядывалась, но Амина почти затащила её внутрь.

Мы остались одни.

Я прижалась щекой к его лбу, чувствуя, как он горяч, как тяжело он дышит.

— Не умирай, — прошептала я. — Пожалуйста. У нас будет ребёнок. Ты слышишь? У нас будет ребёнок!

Его глаза распахнулись. Он смотрел на меня, не веря.

— Правда?

— Да... Я беременна. И узнала об этом только сегодня утром. Ты должен жить, чтобы увидеть его.

Он слабо улыбнулся, прижал мою руку к губам.

— Хорошо бы, — сказал он. — Я бы хотел... увидеть...

— Ты увидишь, — я уже рыдала, не в силах сдерживаться. — Ты обязательно увидишь...

Он покачал головой.

— Скажи им... скажи девочкам... что я их люблю.

— Не говори так, — я закрыла его губы ладонью. — Не говори, слышишь? Ты не умрёшь!

Он взял мою руку, отвёл от лица.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Ты сделала меня очень счастливым...

Я стояла на коленях рядом с Адилем, сжимая его холодную руку, и не могла поверить в то, что это конец. Скорая ещё не приехала, полиция ещё не ворвалась во двор, и в этой странной, звенящей тишине я слышала только своё сердце. Оно билось где-то в горле, мешая дышать.

— Адиль, — шептала я, — пожалуйста, не закрывай глаза. Слышишь? Не закрывай. Ты должен бороться...

Он смотрел на меня — уже мутно, с трудом фокусируя взгляд. Но вдруг его пальцы дёрнулись, сжали мою ладонь с неожиданной силой.

— Пистолет, — выдохнул он.

— Что?

— Пистолет... из которого ты стреляла. Дай его мне...

— Зачем? — я растерялась. — Адиль, не думай об этом сейчас. Береги силы. Ничего не говори...

— Дай! — повторил он твёрдо. — Быстрее!

Я оглянулась. Пистолет валялся на земле в нескольких шагах, там, где я выронила его, когда бросилась к Адилю. Я вскочила, подбежала, подняла с земли оружие. Оно было ещё тёплым.

— Что мне с ним делать? — спросила я.

— Протри, — попросил Адиль. — Везде, где ты его касалась...

У меня перехватило дыхание. Прямо сейчас он лежал на земле, истекая кровью, и думал обо мне... Он хотел, чтобы на пистолете не осталось моих отпечатков. Чтобы никто не мог обвинить меня. Чтобы я не пошла под суд за убийство. Да, может быть, меня бы и оправдали, признали это самообороной, но сначала точно основательно затаскали бы по судам.

Я стянула с головы платок и начала стирать отпечатки. Медленно, тщательно, чувствуя, как внутри всё разрывается от боли.

— Всё...

— А теперь отдай его мне, — попросил Адиль помертвевшими губами.

Я молча передала ему пистолет. Он сжал его в своей слабеющей руке, и на губах его замерла почти невидимая улыбка.

— Так будет правильно, — выдохнул он.

— Не говори ничего, — я прижала ладонь к его щеке. — Пожалуйста, не трать силы.

— Я люблю тебя, — сказал он, не слушая. — Люблю...

Его глаза закрылись. Пальцы разжались, и пистолет выпал на землю.

— Адиль! — закричала я. — Адиль, нет!

Дыхание его стало почти неслышным, пульс исчезал.

Я упала на землю рядом с ним, обхватила руками, прижалась щекой. Он был ещё тёплым. Ещё живым. Но я чувствовала, как жизнь уходит из него с каждой секундой.

— Не оставляй меня, — прошептала я. — Пожалуйста, не оставляй! Ты не можешь уйти! Мы только нашли друг друга! Только начали жить! Ты мне так нужен!

А потом завыли сирены. Громко, близко, спасительно.

— Сюда! — закричала я. — Сюда! Скорее!

Двор наполнился людьми в форме, врачами, полицейскими. Кто-то оттаскивал меня, кто-то укладывал Адиля на носилки, кто-то задавал вопросы, но я ничего не слышала. Я смотрела на его бледное лицо, на его закрытые глаза, и молилась Всевышнему. Просила не карать меня за мои грехи. Не отнимать моего любимого...

— Я еду с ним, — сказала я, когда носилки погрузили в машину.

Я вскочила в машину скорой, села рядом с носилками, взяла его за руку. Она была холодной, но я не отпускала.

— Держись, — шептала я. — Держись, слышишь?

Машина сорвалась с места, завыла сиреной.

Мы ехали в больницу вместе. Как и должны были быть. Как и положено быть жене и мужу. Теперь мы неразлучны навсегда. Что бы ни случилось...

В больнице ко мне сразу же подошли полицейские — коллеги Адиля.

Я как раз сидела возле реанимации и молилась, собрав в кулак последние силы. Услышала шаги по коридору и подняла голову. Двое мужчин в форме и женщина с папкой подходили ко мне. Я сразу же поняла, зачем они пришли.

— Мадина Ибрагимова? — спросила женщина.

— Да, — я давно отвыкла от этого имени, и сейчас оно резануло слух.

— Следователь Малахова, — она показала удостоверение. — Нам нужно задать вам несколько вопросов о событиях в центре помощи женщинам.

Я кивнула. Они сели рядом, раскрыли папку.

— Что вы можете рассказать о произошедшем?

Я рассказала всё — как Ислам обманом проник в центр, как прикрывался собственными детьми, как требовал, чтобы я поехала с ним.

— Адиль Ахмедов стрелял в Ислама Ибрагимова? — спросила следователь, внимательно глядя мне прямо в глаза.

— Да... — твердо сказала я, и голос не дрогнул. — Он был вынужден. Он защищал моих детей.

Следователь вздохнула. Посмотрела на своих коллег, а те только пожали плечами.

— У нас есть показания свидетелей — женщины из центра. Все они подтверждают, что Ислам Ибрагимов угрожал расправой и удерживал девочек в заложниках. Мы уже получили данные о других его преступлениях. Думаю, что в конечном итоге дело будет закрыто за смертью обвиняемого. А Адиль Ахмедов... — она помолчала, — если выживет, скорее всего, будет оправдан. Необходимая самооборона.

— Он выживет, — прошептала я. — Обязательно...

Она кивнула, и полицейские ушли.

Я снова осталась одна. Смотрела на дверь реанимации, за которой боролся за жизнь человек, которого я любила, и думала о том, что всё кончено. Ислам мёртв. Мне не предъявят обвинение. Девочки в безопасности.

Я свободна.

Но это была странная свобода. Горькая. Кровавая. Выстраданная.

На следующий день ко мне пришёл адвокат семьи Ибрагимовых. Пожилой мужчина в дорогом костюме, с усталыми, но цепкими глазами.

— Я уполномочен обсудить с вами вопросы наследства.

Я уставилась на него, не понимая. Какое ещё наследство?

Потом до меня наконец дошло, что Ислам мёртв, а я и мои дочери — его единственные наследницы. Но я не хотела ничего, что принадлежало ему...

— Ваш брак с Исламом Ибрагимовым так и не был расторгнут, — пояснил адвокат. — По закону вы — официально его вдова. И имеете право на долю в имуществе.

— Я не хочу ничего, — сказала я. — Мне ничего от него не нужно...

— Я понимаю ваши чувства, — произнёс он, немного ошарашенный услышанным, — но я должен вам передать, что семья Ислама... они не будут препятствовать. Они хотят перейти в легальный бизнес, обелить имя... И они готовы отдать всё то, что вам причитается по закону. Деньги. Недвижимость. Всё, как положено...

Я надолго замолчала. В голове шумело, мысли путались.

— Вы можете использовать эти деньги во благо, — мягко сказал адвокат. — Ваш центр... Женщины, которым вы помогаете...

— И сколько? — спросила я. — Сколько же мне положено?

Он назвал сумму. Это были огромные деньги. Грязные деньги, которые пропитаны кровью и страхом, слезами и болью. Деньги, которые Ислам зарабатывал, выжимая соки из людей, убивая, предавая, продавая.

— Я возьму их, — твёрдо сказала я, глядя адвокату прямо в глаза. — Но недвижимость мне не нужна. Представить себе не могу, что снова переступлю порог того проклятого дома...

— Семья готова отдать вам всё, что вы попросите. Только чтобы это закончилось...

Теперь у меня были деньги, которые я могла использовать во благо. Могла спасти тех, кого ещё можно спасти. Могла построить новый центр — больше, лучше, безопаснее.

Могла дать Елене шанс, который она так просила...

Она пришла, когда Адиля уже перевели из реанимации в палату. Бледная, осунувшаяся, она смотрела на меня так виновато, что у меня сжалось сердце.

— Ты как? — спросила я. — Как себя чувствуешь?

— Я... я пришла извиниться, — она шагнула вперёд, остановилась, не решаясь подойти ближе. — Я предала тебя. Предала девочек. Не знаю, простишь ли ты меня когда-нибудь, но я...

— Хватит, — перебила я. — Уже простила...

Она замолчала, глядя на меня испуганно.

— Я знаю, почему ты это сделала, — сказала я. — Ты хотела жить. Я понимаю. Я сама хотела жить, когда сбегала от Ислама. Я тоже боялась. Я тоже была готова на всё. И я не держу на тебя зла. Ты дала мне так многое — дом, семью, дело. Ты научила меня быть сильной. И я никогда не смогу забыть всё это добро...

— Но я не заслуживаю прощения, — прошептала Елена.

— Я тоже не заслуживаю многого, — возразила я. — Но Всевышний послал мне столько милости...

Она заплакала. Я обняла её, чувствуя, как дрожат её худые плечи.

— Всё будет хорошо, — сказала я. — Ты поедешь лечиться в лучшую клинику. Я уже договорилась. Ты получишь всё то, что Ислам обещал тебе.

— Но как... Откуда взять такие деньги? — удивилась она.

— Ислам оставил нам наследство. И я хочу потратить его на добрые дела, чтобы хоть немного искупить всё то зло, что он совершил... Твоё лечение — одно из этих добрых дел.

— Мадина...

— Не спорь, — перебила я. — Ты нужна мне. Ты нужна центру. Ты нужна девочкам. Мы не дадим тебе умереть!

Адиль выжил.

Врачи сказали, что это — настоящее чудо. Но я твёрдо знала, что это — бесконечная милость Всевышнего.

Пуля прошла в миллиметре от сердца, сильно задела лёгкое, но крепкий организм Адиля, его железные нервы и огромное желание жить сыграли свою роль. Я знала, что он держится ради нас. Ради меня. Ради девочек. Ради сына, которого я носила под сердцем и о котором он узнал за несколько минут до того, как потерял сознание.

Первые дни после перевода из реанимации в палату он почти всё время спал. Я сидела рядом, держала его за руку, смотрела, как его грудь мерно вздымается, и молилась за него.

Наконец он открыл глаза и посмотрел на меня более осмысленно, почти ясно. Губы дрогнули в слабой улыбке узнавания.

Это длилось несколько дней. Короткие минуты пробуждения, когда он пытался что-то сказать, и снова забытьё. Врачи говорили, что это нормально, что организм восстанавливается. Но я сходила с ума от неизвестности. Всё время была рядом, молилась и рассказывала ему всё, что происходит в моей жизни, все последние новости. Говорила, что мне очень его не хватает. Что он мне очень нужен... Что без него никак...

И на фоне всех этих волнений развивалась вполне благополучная беременность.

Мне пришлось пережить многое — я стреляла в человека, я видела смерть, я едва не потеряла любимого. Моё тело помнило всё это. Но чудовищное напряжение тонуло в огромном, всепоглощающем чувстве любви. Малыш придавал мне столько сил! Он уже стал моей опорой, даже ещё не родившись.

Адиль шёл на поправку медленно, очень медленно. Я боялась, что лёгкое не заживёт, что начнётся воспаление, что он не выкарабкается. Но врачи были опытные, лекарства дорогие, а он — упрямый.

Мой любимый упрямец... Мой самый дорогой...

Через неделю он уже ходил по палате, опираясь на стену. Через две — спускался по лестнице вниз, в сад. Через три — врачи сказали, что он смело может ехать домой.

И я забрала его в наш новый дом, который купила на деньги Ислама — светлый, просторный, с садом и большой верандой. Здесь нам предстояло вместе строить нашу дальнейшую жизнь...

Там было достаточно место для всех — для нас с Адилем, для девочек, для малыша, который должен был родиться. И для Елены — когда она вернётся из клиники.

Я отправила её в на лечение туда, где были лучшие врачи и лучшие условия. Взяла грязные деньги своего бывшего мужа и превратила их в шанс для женщины, которая когда-то спасла меня. Да, потом она предала меня, но я сразу же её простила... Потому что без прощения нет жизни. В каком-то смысле она заменила мне мать, и больше всего на свете я хотела, чтобы у моих детей была такая бабушка.

А ещё я вложила деньги Ислама в новое здание центра помощи женщинам и детям — просторное, светлое, с большими окнами и уютными комнатами. Теперь у нас было место для того, чтобы разместить около тридцати женщин с детьми! И это было только начало...

При центре мы открыли мастерские, где беглянки учились шить. Поначалу это казалось просто способом занять руки, отвлечь от тяжелых мыслей, но вскоре стало чем-то большим. Мы начали налаживать сбыт, нашли покупателей. Теперь женщины не просто прятались — они жили, работали, верили в будущее.

Ко мне приходили с испуганными глазами и дрожащими руками. Каждая из них была открытой раной. Я смотрела на них и видела себя прежнюю. Ту, которая вздрагивала от громкого хлопка двери и боялась собственной тени.

— Всё будет хорошо, — говорила я им уверенно, глядя прямо в глаза. — Я помогу. Здесь вас никто не тронет!

И я действительно помогала. Стала для них щитом, который когда-то так нужен был мне самой.

Но помочь собственным дочкам... это было намного сложнее. Та жуткая сцена во дворе центра, когда их привычный и упорядочный мир рухнул, не прошла бесследно. Они всё помнили. Память детей — это не лист бумаги, который можно скомкать и выбросить — это глина, на которой травма оставляет глубокие борозды.

По ночам они то и дело просыпались с криками, от которых у меня холодело сердце. Сафия звала меня, захлебываясь слезами. Амина вздрагивала от резких звуков, от порыва ветра за окном. Разумеется, я нашла им хорошего психолога — женщину, которая работала с детьми в нашем центре. С детьми, пережившими травму.

— Всё будет хорошо, — сказала она мне после первого сеанса. — Им просто нужно время. И ваша безусловная любовь...

И мы дарили им эту любовь с избытком, но любовь, увы — это не волшебная палочка, которая способна мигом решить все проблемы. Это тяжелый, ежедневный труд, порой изматывающий до предела.

В один день нам казалось, что всё наладилось: Амина играла и смеялась над шутками Адиля, Сафия могла спокойно заснуть без света. Но на следующий день слишком громкий хлопок автомобильной двери на улице отбрасывал нас на месяцы назад. Девочки снова замирали, превращаясь в маленьких напуганных зверьков, и в их глазах я читала всё тот же немой ужас: «Он вернулся? Он снова здесь?».

И тот факт, что я вот-вот должна была подарить им брата, увеличить нашу итак немаленькую семью, не облегчал ситуацию. Напротив, он добавлял в наш и без того хрупкий мир новые тревоги...

Когда мне пришло время рожать, моим неиссякаемым источником силы стал Адиль. Когда он приходил в себя после тяжелого ранения, я отдавала ему свои силы, буквально вливала в него жизнь через сжатые пальцы. Теперь настал его черед...

Вот тогда я до конца прочувствовала разницу. Даже не разницу, а настоящую пропасть между тем, как я чувствовала себя в браке с Исламом, и тем, кем я стала в этих новых отношениях. Мои первые роды были пронизаны страхом и одиночеством: в те разы я была лишь сосудом, обязательством, которое нужно было исполнить под холодным взглядом человека, видевшего во мне свою собственность. В этот раз всё было совсем иначе.

Адиль держал меня за руку, и я почти забывала о схватках. Конечно, боль не исчезала совсем — природа не знает пощады — но она перестала быть врагом. Она стала тем путем, который мы могли пройти вместе, чтобы стать ещё ближе.

Адиль не просто «присутствовал». Он стал моим якорем, моим светом и моим маяком в этом бушующем и неуправляемом море. Когда схватка накатывала тяжелой, сокрушительной волной, я находила его руку — теплую, надежную, со знакомыми шрамами. Он не отводил глаз, не прятался за маской скучающего сочувствия. Он шептал мне что-то успокаивающее, и его голос пробивался сквозь пелену боли, не давая мне провалиться в отчаяние.

На этот раз я рожала не "наследника для господина". Я приводила в мир нашего общего ребенка, и его отец был рядом со мной. Не просто оплатил палату и врачей, требуя, чтобы те сделали всё, что нужно, а был рядом и помогал проживать каждую минуту.

Наконец всё закончилось... Мне положили сына на грудь, а я смотрела на это маленькое, сморщенное чудо и не верила, что всё это действительно происходит со мной. Мой сын. Наш сын. Ребёнок, зачатый в большой любви и рождённый в свободе...

— Саид, — прошептал Адиль, касаясь пальцем его щеки. — Здравствуй, сын.

Малыш открыл глаза — тёмные, как у отца и удивительно осознанные для такого крохи! — и посмотрел на нас.

Но самое удивительное началось потом. Послеродовое время всегда было для меня едва ли ни сложнее самих родов. Когда ты остаешься один на один с изломанным, истерзанным телом, которое кажется чужим, и вечно плачущим младенцем. А муж что? Муж просто ждет, когда «всё придет в норму». Но Адиль разбил этот стереотип вдребезги.

Он не считал, что уход за младенцем — это «женская доля». Для него не существовало этого разделения. Он вставал к малышу по ночам, давая мне поспать лишний час, который в те дни казался самым бесценным даром. Он виртуозно менял подгузники, купал этого крошечного, скользкого человечка, баюкал его на своих широких ладонях и укачивал в коляске на свежем воздухе.

— Ты итак сделала огромное дело — родила этого малыша, — говорил он, когда я пыталась забрать у него ребёнка, чувствуя уколы вины. — Теперь дело за мной... Нужно сделать так, чтобы ты была отдохнувшая и быстрее восстановилась. Остальное я возьму на себя...

Едва сдерживая слёзы я смотрела на то, как этот сильный мужчина — который виртуозно умел обращаться с оружием и принимать жесткие решения — с бесконечной нежностью прижимал к себе нашего сына. Его забота о нём не было какой-то уступкой мне или снисхождением к моей слабости. Это было его естественное состояние — быть заботливым отцом.

И самое главное, что он был таким не только для сына, который был ему по крови родным, но и для моих дочек.

Для Амины и Сафии, чей мир только-только начал обретать твердую почву под ногами, появление брата стало новым испытанием. В их глазах я читала немой, раздирающий душу вопрос: «Что теперь станет с нами? Мы станем ненужными?».

Сафия снова замкнулась, а Амина стала вызывающе резкой. Она проверяла нас на прочность, будто провоцируя: «Ну же, оттолкните меня, я знаю, что вы этого хотите».

Это был тончайший лед. Психологи называют это регрессом, но для меня это была настоящая битва за их сердца.

И в этой битве моим главным союзником стал Адиль. Я наблюдала за ним с замиранием сердца, готовая в любой момент защитить дочерей, если увижу в его глазах хотя бы тень холодности по отношению к ним. Но Адиль удивил меня своей мудростью. Он не пытался «купить» их любовь подарками, не требовал радости от появления брата...

Он действовал иначе — всячески давал понять, что мы по-прежнему принадлежим им. Что его любовь к сыну не отняла ничего у них — она просто расширило пространство его и без того огромного сердца.

Он вообще не разделял детей на «своих» и «чужих». Держа на руках Саида, он всегда находил свободную руку, чтобы притянуть к себе Сафию, или, уложив сына, садился поиграть с Аминой. И девочки скоро поняли: его сердца хватит на всех.

Помню вечер, когда Саиду было всего два месяца. Я кормила его в кресле, а Адиль читал девочкам сказку. Он сидел между ними, обнимая обеих, и читал так увлеченно, что они забыли о своей настороженности.

В ту ночь я впервые услышала, как Сафия, уходя спать, обернулась и бросила в дверях: «Спокойной ночи, папа».

Адиль замер, его плечи на мгновение дрогнули, но он, понимая, насколько хрупок этот момент, просто кивнул и тепло улыбнулся ей: «Добрых снов, дочка».

Конечно, всё не стало идеальным в один миг. У нас случались ссоры. Бывали дни, когда девочки капризничали без причины, когда тени прошлого возвращались в их сны, когда я валилась с ног от усталости. Когда мне казалось, что мы идем по болоту, и каждый шаг дается с трудом.

Но и жизнь — это не финал красивого фильма, где в конце все улыбаются на фоне заката. Это не глянцевая картинка. Это борьба, это путь, это бесконечное терпение и готовность прощать друг другу слабости. Это не отсутствие проблем — это готовность решать их вместе. Это умение построить дом даже на пепелище.

Пускай всё сложно, пусть шрамы иногда ноют — мы всё равно идем вперед. И впервые за долгие годы я не боюсь того, что ждет нас за следующим поворотом. Потому что теперь я не одна — у меня есть мой муж, надежная опора. И у моих дочерей наконец-то появился настоящий отец, который любит их, несмотря на то, что они ему не родные по крови.

Я знаю, что впереди нас ждёт ещё много тяжёлых дней. Шрамы будут ныть на погоду, а страх иногда будет просачиваться сквозь щели в дверях. Но теперь я знаю и другое — мы сильнее всего того, что попытается нас сломать!