Следует отметить, что символ головы был очень значим для мезоамериканских индейцев и имел множество смыслов. В эпосе майя-киче «Пополь-Вух» момент с отрезанием головы встречается несколько раз.

Первый, когда Хун-Хун-Ахпу и Вукуб-Хун-Ахпу — родители главных героев эпоса — проигрывают в игре в мяч владыкам мира мертвых, после чего их приносят в жертву путем отсечения головы. Затем их головы вырастают на тыквенном дереве, которое стало считаться священным: даже на приближение к нему был наложен запрет. Однако это не помешало дочери одного из владык — девушке по имени Иш К’ик — подойти к дереву и «полюбоваться плодами», которыми как раз и были те самые черепа принесенных в жертву богов. Череп Хун-Хун-Ахпу плюнул на протянутую ладонь девушки, в результате чего она забеременела. Сбежав от своего отца и других владык мира мертвых на землю, Иш К’ик родила там мальчиков-близнецов по имени Хун-Ахпу и Шбаланке, которые впоследствии также спустятся в мир мертвых, чтобы сыграть в мяч с владыками и отомстить за смерть своих родителей.

Второй эпизод с отсечением головы в «Пополь-Вухе» как раз связан с одним из близнецов-героев и произошел во время прохождения одного из многих испытаний, которым владыки мира мертвых подвергли своих противников. Когда братья находились в Доме летучих мышей, Хун-Ахпу оторвало голову монструозное животное Камасоц — гигантская летучая мышь, «на носу которой находился обсидиановый нож»[14].

Образ летучей мыши-декапитатора часто встречается в мезоамериканском искусстве, так же как и изображения дерева с плодами в виде человеческих голов. Хотя любопытно, что в искусстве майя классического периода этот зверек не встречается. Вполне возможно, что образ летучей мыши, отсекающей головы, пришел в «Пополь-Вух» из культур Центральной Мексики

Энергия тональ приходит к человеку в момент зачатия и проникает сразу в голову эмбриона. А когда дети рождались, их старались как можно чаще выносить на солнце, чтобы они впитали в себя больше энергии тональ, которая ассоциировалась с солнцем, влияющим на все аспекты жизни.

^{Летучая мышь с отрезанными головами. Ватиканский кодекс.}

^{Loubat, J. F. / Universitätsbibliothek Rostock / Foundation for the Advancement of Mesoamerican Studies, Inc. (FAMSI)}

В ацтекских представлениях количество энергии у тоналя может как уменьшаться, так и прибавляться. Это зависит от того, с кем и как человек общается на протяжении жизни. Также они считали, что энергия тональ скапливается в волосах и ногтях на руках, поэтому, когда человек умирал, ацтеки состригали прядь с его макушки или с передней части головы. Прядь срезалась при рождении и после смерти. Затем эти волосы помещались в погребальную урну вместе с прахом. Родственники усопшего должны были хранить этот сосуд с частичкой энергии тональ на протяжении четырех лет после кончины[15].

Говоря о юкатанских майя, можно отметить, что похожий феномен описан Диего де Ландой в «Сообщении о делах в Юкатане»: «Остальные знатные люди делали для своих отцов деревянные статуи, у которых оставляли отверстие в затылке; они сжигали какую-нибудь часть тела, клали туда пепел и закрывали его; затем они сдирали у умерших кожу с затылка и прикрепляли ее там, погребая остальное по обычаю. Они сохраняли эти статуи с большим почтением между своими идолами»[16].

Ланда также приводит описание обычая, связанного непосредственно с отделением головы от тела: «У сеньоров древнего рода Коком они отрубали головы, когда они умирали, и, сварив их, очищали от мяса; затем отпиливали заднюю половину темени, оставляя переднюю с челюстями и зубами. У этих половин черепов заменяли недостающее мясо особой смолой и делали их очень похожими [на таких], какими они были [при жизни]. Они держали их вместе со статуями с пеплом и все это хранили в молельнях своих домов, со своими идолами, с очень большим почитанием и благоговением»[17].

Интересно сравнить процессы, которые происходили с черепами ушедших предков и черепами принесенных в жертву воинов. То, что описывает Ланда, не похоже на создание трофейной головы, а больше напоминает создание посмертной маски или, если можно так сказать, реконструкции лица по костям черепа. Так или иначе, сохранение головы указывает на то, что именно эта часть тела ассоциировалась у мезоамериканцев с той частью души умершего, которая как-либо может взаимодействовать с миром живых. Голова, как и отдельно глаз, символизировала душу умершего, готовую к возрождению. Поэтому в иконографии майя в сценах в преисподней часто появляется так называемый мертвый глаз — летающая душа.

Ряд современных групп коренных мексиканцев верит, что тональ может заболеть, если человека внезапно напугать или резко махнуть рукой перед его носом. На испанском эта болезнь так и называется — испуг (исп. susto, espanto). Также коренные жители боятся, что тональ можно украсть через объектив фотокамеры. Поэтому во время визитов в Мексику незнающие (да и, будем честными, невежественные) туристы могут столкнуться с очень негативной реакцией со стороны местных, если вдруг попытаются сфотографировать их за обыденными делами. А если вдруг в объектив незадачливого фотографа попали дети, то реакция будет еще более острой, и по итогу можно легко оказаться и обруганным, и без камеры[18].

Следующий аспект человеческой души ацтеков — тэйолиа — находился в сердце и был неотделим от живого тела. Это был божественный огонь — та самая частичка бога, которая есть в каждом из нас. У разных людей этой энергии может быть больше или меньше в зависимости от социального положения и жизненных деяний.

Считалось, что тэйолиа можно увеличить, если совершить что-то особенное или создать своими руками что-то выдающееся. Это мог быть подвиг во время войны, достижения в искусстве, в области управления или других социальных сферах. Тэйолиа — сущность, представляющая социальную природу человека и являющая собой некое хранилище человеческих чувств и воли.

Именно поэтому одним из распространенных методов принесения людей в жертву, то есть отправления посланников к предкам, было вырезание сердца: таким способом жрец выпускал из принесенного в жертву человека ту самую божественную сущность — энергию тэйолиа, которая уходила обратно к богам — предкам, чтобы доставить важную весть. И именно потому для принесения в жертву выбирали людей из числа самых-самых: самый храбрый воин из числа пленников, без единого телесного изъяна, или же самый красивый ребенок.

К слову, Ю. В. Кнорозов, который изучал культуры Мезоамерики не только с точки зрения письменности, считал термин «жертвоприношение» неверным и путающим понимание явления. Таких избранников общества он называл посланниками, поскольку после смерти на алтаре от руки жреца души таких людей уходили прямиком к богам и передавали послания и просьбы своих соплеменников, которые остались на земле.

Символ сердца и крови представляет огромную важность для культур Мезоамерики не только из-за всеобщей ассоциации крови с жизненной энергией человека. В «Сказании о солнцах» — ацтекском мифе о создании мира — одним из самых важных моментов повествования является эпизод, когда боги были вынуждены пожертвовать своей кровью — носительницей души — ради того, чтобы люди могли существовать на земле.

Согласно сюжету, после создания солнца и луны оба светила находились на небе в одно время и не двигались. Солнечное божество Тонатиу сказало своим собратьям, что для того, чтобы продолжать свой путь по небосводу, ему нужна пища и энергия. Тогда боги принесли в жертву собственные сердца, чтобы солнце сдвинулось дальше в своем пути по небу и не выжгло дотла и людские посевы, и самих людей. Таким образом, люди чувствовали себя обязанными богам за свою жизнь, потому человеческие жертвоприношения с вырезанием сердца являются неотъемлемой частью мезоамериканской культуры[19].

Хотя подробное описание данного сюжета присутствует только у ацтеков, практика с вырыванием сердец и внутренностей встречается и у других культур Мезоамерики. Один из самых ранних памятников, где запечатлен данный ритуал, — так называемые танцоры из Сан-Хосе-Моготе — древнего городища сапотеков. Это каменные стелы, на которых изображены антропоморфные фигуры лежащих, очевидно мертвых, персонажей. Об этом свидетельствуют не только их опущенные веки, но и весьма графическое изображение вспоротого живота, что некоторыми учеными также интерпретируется как вскрытая грудная клетка или вынутое сердце.

^{Монумент из Сан-Хосе-Моготе с изображением «танцора». Завитки посередине тела «танцора» — стилизованное изображение или вынутого сердца, или внутренностей.}

^{San José Mogote’s Community Museum / Maunus / Wikimedia Commons (слева); Marcus, J., Flannery, K. V. 2005 The Radiocarbon Dating of Public Buildings and Ritual Features in the Ancient Valley of Oaxaca. Report to the Foundation for the Advancement of Mesoamerican Studies, Inc. Electronic document (справа)}

Тут следует сделать небольшое замечание: на данный момент представление о том, что для вынимания сердца жрецы вскрывали жертвам грудную клетку, неоправданно. По отметинам на костных останках был сделан вывод, что жрец наносил точный удар под ребра, делая надрез, через который впоследствии вынималось сердце[20].

После смерти тела энергия тэйолиа не сразу покидала его. Восемь дней она находилась подле умершей оболочки, общаясь с родственниками. Затем тэйолиа отправлялась либо в загробный мир, либо на «небеса солнца», где она превращалась в птицу. Это соответствовало представлению о том, что, принося в жертву человеческие сердца, ацтеки увеличивают запасы энергии, предназначенной для богов солнца[21].

В культуре майя энергия тэйолиа описывается учеными как душа-жизнь. Как и у ацтеков, душа-жизнь (с разными названиями и функциями) в основном ассоциировалась с биением сердца, дыханием, несвернувшейся кровью, живым глазом и, естественно, живым человеком. Она появлялась у ребенка в момент рождения и покидала тело в момент смерти. Представляли ее майя в виде птички, бабочки, особых мух, которые так и назывались — «глаза погребенных», или звезды. Мексиканский археолог Альберто Рус описывает это следующим образом: «Когда человек умирает, он превращается в звезду, а когда рождается ребенок, одна из звезд спускается с неба, чтобы превратиться в душу новорожденного»[22].

^{Пример изображения речевого завитка.}

^{Biblioteca Medicea Laurenziana / © J. Paul Getty Trust}

Третий аспект человеческой души — иийотль — более широко описан в других культурах Мезоамерики. У майя он известен под термином «душа-дыхание» — та часть души, которая приходит к человеку с первым жизненным вдохом, потоком воздуха и ветром. Ветры представлялись майя как отдельные сущности, которые могут быть и хорошими, и плохими (или, точнее сказать, злыми). Те самые злые ветры могут насылать на людей болезни как физического, так и душевного характера. И все это служит иллюстрацией представлений о том, что жизненная энергия, движимая в первую очередь физиологическими, базовыми потребностями человеческого тела, ассоциируется с воздухом и дыханием. Некоторые ученые считают, что по этой причине древние майя во всех изображениях особенно подчеркивали нос: эта часть тела считалась сакральной, потому что через нос человек делает свой первый жизненный вдох и, соответственно, принимает в свое тело ту самую душу-дыхание. Данная гипотеза имеет право на существование, но отражает она действительность или нет, утверждать нельзя. Однако в сценах на расписной керамике в контексте изображений рождения и смерти около носа рождающегося или умирающего персонажа находится так называемый воздушный завиток, символизирующий дыхание. Главное — не спутать его с речевым завитком, с помощью которого мезоамериканские художники передавали диалоги между изображенными персонажами[23].

^{Фрагмент росписи на сосуде майя. Некоторые исследователи интерпретируют завиток у носа персонажа слева как дыхание жизни.}

^{Museum of Fine Arts Boston / Photo © Justin Kerr, Kerr Associates, Maya Vase Database}

По представлениям ацтеков сущность иийотль находилась в печени или в желудке. Помимо власти над эмоциями и чувствами, данная энергия отвечала и за базовые жизненные нужды, такие как необходимость поесть, поспать и так далее.

В иконографии Центральной Мексики в изображениях богов смерти зачастую можно увидеть символическое изображение печени, которая находится прямо у них под ребрами. Конечно, подобные изображения не претендуют на достоверность уровня медицинских пособий, но позволяют понять анатомические представления, с точки зрения древнего мезоамериканца.

В иконографии богов смерти у майя все гораздо сложнее, потому что мы в точности не знаем, действительно ли каждый скелетоподобный персонаж в изобразительном искусстве майя классического периода является именно богом смерти, а не каким-либо другим сверхъестественным существом. Известно, что частично в виде скелета предстает Великая Богиня, или богиня луны. Но благодаря этим скелетообразным изображениям можно в очередной раз убедиться в связи человеческой души с воздухом. Все знают, что не всегда этот воздух оказывается приятным: известно, что в момент наступления смерти человеческое тело испускает зловонные газы. Однако есть и другой опыт: иногда мертвое тело при особом хранении (например, в пещере), напротив, испускает удивительно приятный аромат. Как бы то ни было, эти газы стали ассоциироваться с тем самым дыханием агонизирующего тела. У некоторых скелетоподобных персонажей в искусстве майя под нижней частью тела может изображаться запах-завиток, который отличается от души-дыхания волнистыми краями.

Также любопытно, что в современных сказках майя-лакандонов, населяющих сельву штата Чьяпас, есть персонаж, который в отдельных сюжетах фигурирует как бог смерти. У данного персонажа весьма говорящее имя — К’исин, что дословно переводится как «вонючка» или «покойник». Таким образом, можно понять, что представления о смерти как о неких газах, которые исторгает тело в предсмертных конвульсиях, сохранялись даже спустя столетия после конкисты.

Знание о существовании этих трех душ — иийотль, тэйолиа и тональ — придавало человеческому естеству необычайную ценность, уязвимость и мощь. Оно также указывало на то, что люди могут нести в себе сакральную силу богов. Несмотря на смертность физической оболочки, древние мезоамериканцы верили, что кончина — не последний опыт человеческой души. Это отмечается как у хронистов истории ацтеков, так и у хронистов истории майя. Уже упомянутый фрай Диего де Ланда писал:

^{Сосуд майя с изображением сверхъестественных существ. Завитки, изображенные под скелетоподобным персонажем, передают зловоние.}

^{Museum of Fine Arts Houston TX / Photo © Justin Kerr, Kerr Associates, Maya Vase Database}

«Этот народ всегда верил в бессмертие души более, чем многие другие народы, хотя не имел такой культуры. Ибо они верили, что была после смерти другая жизнь, более хорошая, которой наслаждались души, отделившись от тела. Эта будущая жизнь, говорили они, разделялась на хорошую и плохую, тягостную и полную отдыха. Плохая и тягостная, говорили они, для [людей] порочных; хорошая и приятная для тех, кто хорошо жил по своему образу жизни. <…>

Они говорят, что эти жизни, хорошая и плохая, не имеют конца, ибо не имеет его душа»[24].

Однако, читая подобные тексты, следует всегда держать в уме, что испанские хронисты интерпретировали локальные ритуалы и тексты с точки зрения христианской догмы. Делалось это для более быстрого понимания местных обычаев и верований, чтобы в дальнейшем облегчить процесс обращения индейцев в христианство.

Древние мезоамериканцы верили в бессмертие души, однако судьба каждой души имела свой конкретный путь. Сначала все души должны были пройти очищение. Потом одни могли остаться с предками, другие возвращались на землю, чтобы возродиться в своем потомке.

Кроме того, согласно мезоамериканским представлениям, посмертная судьба человека определяется не его образом жизни, а чаще обстоятельствами его смерти. В культурах Старого Света встречаются похожие аспекты, но все же там присутствуют весомые «критерии отбора», которые определяются нормами морали. У мезоамериканцев нормы моральной регуляции вступают в силу на достаточно позднем этапе государственности.

В Египте было представление о том, что все умершие души поначалу уходят в одно пространство — мир мертвых Дуат, но решающим фактором был суд Осириса, на котором происходило взвешивание сердца покойника. По результатам взвешивания определяли, достоин ли умерший вечности, или же он должен быть пожран чудовищем Аммит в наказание за свои прижизненные деяния. Несмотря на то что все души после смерти идут в одно место, все же моральная составляющая является основным параметром распределения душ усопших.

Вспомним, что в античной Греции попасть на Олимп к богам можно было только в виде исключения из правил: все зависело не от человека, а от настроения богов, которые были крайне непостоянны и весьма обидчивы. Поэтому здесь тоже можно выявить хоть и сомнительную, но мораль: все без исключения отправляются в холодный Тартар, где все будут одинаково страдать. Правда, те, кто совершит самый страшный грех (как-либо оскорбит богов), будут страдать чуть больше. Например, как Сизиф или Тантал.

В Мезоамерике же главным отличием от представлений Старого Света было то, что долгое время образ жизни человека не играл практически никакой роли в определении его посмертной участи. Иными словами, почти неважно, как ты жил, — важно, как ты умер. Именно обстоятельства физической смерти определяли то, куда отправится душа. К слову, варианты были невелики.

В представлениях ацтеков среди тринадцати уровней неба существовало всего три пространства, куда умершие попадали, если им «повезло» умереть правильно. Четвертым пространством был холодный страшный мир мертвых, куда шли те, кому «повезло» меньше.

Первая категория людей, получавших право на бессмертие, — младенцы, скончавшиеся в очень раннем возрасте и потому сохранившие невинность. Эти дети умирали тогда, когда матери еще кормили их грудью, и, соответственно, не успевали вкусить земных плодов. Они оставались чистыми и не испорченными земным бытием, что автоматически освобождало их от долга богам за земные богатства, которые им не довелось отведать.

Души таких младенцев шли в место под названием Сад богов, на языке ацтеков науатле — Чичиуакуауко, или Чичигуа в Гватемале, что буквально можно перевести как «дерево-кормилица». И это название полностью иллюстрирует то, что собой представлял этот сад. Он был полон деревьев, на ветвях которых росли груди, поившие младенцев молоком. Эта традиция представлена в архаических культурах Тихоокеанского побережья, где даже изготавливались глиняные фигурки многогрудых матерей и каждая грудь выполнялась в форме плода какао: священный напиток считался кровью человека. Согласно представлениям ацтеков, дальнейшая судьба рано умерших младенцев могла быть разной. По одной версии, эти дети вернутся в мир и вновь заселят его, когда человечество в очередной раз погибнет после новой катастрофы, как это иллюстрировалось в «Легенде о солнцах». По другой — эти души вернутся после неопределенного периода обратно в людской мир через женское лоно[25].

Другим божественным пространством был Тлалокан — рай, где правил бог гроз, воды и дождя Тлалок. Это было место вечного лета, утопающего в пышных садах, цветах, где постоянно лились теплые дожди. Туда попадали все, кто был избран данным божеством: погибшие от утопления, удара молнии, даже умершие от водянки, которая была распространена среди индейцев Мезоамерики. Также избранниками Тлалока считались принесенные ему в жертву люди. Тела таких покойников не сжигали, а захоранивали. Прямое погребение в земле символизировало возвращение плоти в лоно матери, коей считалась земля.

^{Изображение Чичиуакуауко. Кодекс Риос.}

^{Biblioteca Apostolica Vaticana}

В третье подобие рая — пространство под названием Тонатиу-Илуикак — отправлялись души воинов, павших в сражении. Это место считалось самым почетным из всех вышеперечисленных, так как, попав туда, душа получала право сопровождать солнце на разных этапах его путешествия по небу. Туда попадали в первую очередь павшие воины, а также принесенные в жертву богу солнца Тонатиу. Впрочем, большинство приносимых в жертву людей и так составляли военнопленные. Попадание в Тонатиу-Илуикак отчасти можно сравнить с Вальхаллой, куда валькирии относили павших в бою викингов: в раю бога солнца воины отправлялись на восточную сторону неба, чтобы встретить солнце во время его восхода. Днем они устраивали шуточные сражения и пели военные песни.

^{Сюжет данной фрески из дворца в Теотиуакане часто трактуют как изображение Тлалокана. Дворец Тепантитла, Теотиуакан, 200–400-е гг.}

^{Teseum / Wikimedia Commons}

Несмотря на то что военное дело в ацтекском обществе считалось мужским ремеслом, существуют свидетельства и о женщинах-воительницах, хотя это было скорее исключение, нежели правило. Они не могли быть воинами полноценно, но в случае необходимости могли встать на защиту собственных домов и семей.

Согласно описаниям хрониста Диего Дурана, он наблюдал подобное во время осады Теночтитлана испанцами. Множество ацтекских воинов погибло, и Куаутемоку — последнему уэй тлатоани[26] ацтекского государства — не хватало людей, в том числе из-за предательства и бегства союзников. Тогда он попросил всех женщин подняться на плоские крыши своих домов и с боевыми кличами показывать испанцам оскорбительные жесты. Несмотря на существенный психологический эффект, который был оказан на противника, полноценным участием женщин в боевых действиях данный случай назвать нельзя.

Однако отдельные мифы ацтеков повествуют о том, что некоторые женщины отождествлялись с воинами, павшими в бою. Это были умершие роженицы, поскольку в понимании ацтеков такие женщины погибли в схватке с природой ради привнесения в мир новой жизни. Души этих женщин отправлялись в западную часть неба, где присоединялись к заходящему солнцу и сопровождали его, неся на накидке из перьев кецаля[27].

Погребение умерших рожениц проходило особенно торжественно. Описание этого обряда представлено в хронике Бернардино де Саагуна. Вначале тело умершей роженицы омывали и облачали в лучшие одежды. Далее вдовец нес тело покойной до места погребения. Его сопровождали повитухи и старухи, которые несли в руках щиты и иное оружие, гремя им и отпугивая боевыми кличами тех, кто мог бы покуситься на мертвое тело. Дело в том, что любая часть тела или волосы с покойной роженицы расценивалась молодыми воинами как талисманы на удачу в бою: они считали, что если прикрепить к щиту, например, палец такой покойницы или же прядь ее волос с той части головы, где располагается тональ, то это придаст особую храбрость и ослепит врага. По той же причине перед погребением муж покойной вместе со своими друзьями или родственниками должен был охранять тело в течение четырех ночей[28].

Женщины, умершие при родах, приравнивались к божествам, поэтому их называли божественными женщинами. Однако в ацтекской мифологии многие персонажи имели как положительные, так и отрицательные стороны. К таким персонажам относились и женщины-роженицы — сиуатетео. Помимо того, что они считались спутницами солнца, они также были весьма опасными духами, которые появляются на перекрестках и могут напугать до паралича. Считалось, что особая цель этих призраков — дети, ввиду того, что сиуатетео не смогли испытать счастья материнства при жизни. Вероятно, из-за этого существует мнение, что образ знаменитой Ла Йороны — призрака плачущей женщины, легенда о котором появилась в колониальную эпоху, — может иметь в своей основе представления о сиуатетео.

^{Скульптура сиуатетео.}

^{The Metropolitan Museum of Art}

Согласно еще одному представлению, сиуатетео также могут становиться спутницами богини Ицпапалотль и приходить на землю в облике звездных демонов цицимиме, которые выглядят как скелетоподобные существа с окровавленной пастью и конечностями в виде лап рептилий или хищных птиц[29].

Ицпапалотль (науатль Itzpapalotl — «Обсидиановая бабочка») — несмотря на кажущееся безобидным имя, является одним из самых страшных божеств в пантеоне ацтеков. Ицпапалотль — богиня войны и жертвоприношений.

Она часто ассоциируется с Тамоанчаном — мифической прародиной человечества, где Кецалькоатль создал людей после того, как вынес их кости из Миктлана[30].

Ицпапалотль изображается как женщина с чертами скелета и когтями на руках и ногах. Возможно, это иконографическое подтверждение другого варианта перевода ее имени — «Бабочка с когтями». Однако подобным образом в Мезоамерике иногда назывались летучие мыши, которые тоже ассоциировались с Ицпапалотль.

На плечах богини накидка, которая являет собой крылья бабочки, обрамленные обсидиановыми лезвиями. Также обсидиановое лезвие в некоторых изображениях заменяет Ицпапалотль язык[31].

^{Изображение богини Ицпапалотль. Фрагмент из Кодекса Борджиа.}

^{Biblioteca Apostolica Vaticana / Foundation for the Advancement of Mesoamerican Studies, Inc. (FAMSI)}

Некоторые ученые склонны связывать Ицпапалотль с сиуатетео — женщинами, умершими в родах. Однако гораздо более вероятна ее связь с цицимиме — звездными демонами, которые появляются во время солнечных затмений и пожирают все живое. В некоторых мифах Ицпапалотль описывают как одну из цицимиме, которая соблазняет мужчин, а потом выгрызает у них сердца из грудной клетки[32].

Что же происходило со всеми остальными, кому не представилось сомнительное везение умереть «правильной» смертью? Им было уготовано путешествие в Миктлан, и это было путешествие в один конец.

Из всего вышеперечисленного Миктлан менее всего походил на рай, а точнее, и вовсе им не был. Это мрачное холодное место предназначалось для всех остальных: для тех, кто умер от старости, по вине несчастного случая, от болезни или по любым другим обстоятельствам. Иными словами, согласно поздним представлениям, даже если умерший был самым праведным человеком на земле, после смерти его все равно ожидало долгое и опасное путешествие через мир мертвых, финальной точкой которого был Миктлан, где покойного не ждало ничего, кроме забвения. Однако изначальная мезоамериканская версия, отраженная в текстах майя, предполагала, что умерший проходил большой путь очищения по домам зодиакальных созвездий — и только тогда плоть исчезала и душа окончательно высвобождалась.

^{Изображение цицимиме. Кодекс Мальябекки.}

^{Biblioteca Nazionale Centrale di Firenze / Foundation for the Advancement of Mesoamerican Studies, Inc. (FAMSI) / Wikimedia Commons}

Понятия кладбища у ацтеков не существовало. Они хоронили умерших вокруг храмов, в поле или в горных пещерах, а также вокруг домов или возле очага. Но место возле очага в основном использовали в случае умерших детей и младенцев. Захоронение умерших в пределах жилого пространства отражало не только ацтекское отношение к покойным, но и общемировую традицию в развитии культа предков. Умершие родственники все так же считались членами семьи и становились ее хранителями после своей кончины[33].

Царей и представителей знати кремировали, так как огонь символизировал преображение души, которая поднимется и будет жить на небе с богом солнца. После того как тело правителя было охвачено огнем погребального костра, в жертву приносили часть рабов, часть его жен, а также придворных уродцев-горбунов, которые должны были развлекать покойного в загробной жизни. Прах царей хранили в помещениях наверху храмов.

Подземное пространство, как и небесное, в представлениях ацтеков разделялось на несколько уровней. В небесном пространстве их было 13, на последнем из которых обитало дуальное божество Ометеотль. Оно представало в виде супружеской четы, олицетворявшей мужское и женское начало, — богов Ометекутли и Омесиуатль. В мире мертвых тоже было несколько уровней — девять. Последним был Миктлан, которым правили владыка мертвых Миктлантекутли и его супруга Миктлансиуатль (науатль Mictlantecuhtli, Mictecahcihuatl). Они были дуальными божествами и своеобразным отражением небесной божественной четы.

Образ Миктлантекутли часто встречается в изобразительном искусстве — как в скульптуре, так и в живописи. Он изображается как скелетоподобный персонаж, в основном в сидящей позе, с прижатыми к груди коленями и скрещенными на них руками, — подобная поза характерна для изображения покойников. Однако есть изображение Миктлантекутли сидящим на троне или же стоящим[34].

^{Изображение Миктлантекутли. Фрагмент страницы Кодекса Фейервери — Мейер (Fejéváry — Mayer).}

^{National Museums Liverpool / Foundation for the Advancement of Mesoamerican Studies, Inc. (FAMSI)}

Керамическую статуэтку Миктлантекутли, найденную в Храме воинов, вероятно, использовали во время ритуальных процессий: об этом свидетельствуют отверстия в голове, куда вклеивались натуральные человеческие волосы. В открытых ребрах бога можно увидеть орган, однако это не сердце, а печень — вместилище той самой энергии иийотль, души-дыхания[35].

В штате Веракрус был найден алтарь, изображающий бога смерти сидящим на троне. На его голове — богатый убор, по бокам которого можно заметить изображения черепов и рептилий, а по центру расположена объемная голова летучей мыши. Монумент выполнен из керамики и имеет на себе остатки охристого пигмента, которым, вероятно, он был частично или полностью окрашен.

^{Церемониальная скульптура бога смерти. На голове бога можно увидеть отверстия — лунки, куда вклеивались настоящие волосы. Под ребрами бога — печень.}

^{Templo Mayor Museum / Wikimedia Commons}

В рукописях миштеков изображения богов смерти встречаются часто. Миктлантекутли изображали как скелет, нос которого проткнут обсидиановым ножом. На его теле могут встречаться красно-желтые пятна, символизирующие кровь. Иногда его изображали в богатом головном уборе с так называемыми мертвыми глазами — душами умерших, принадлежащих к загробному миру, — и с макуауитлем[36] в руках. Миктлантекутли могли изображать и в контексте жертвоприношения: он или пронзает грудь жертвы обсидиановым ножом, или отрезает голову связанному пленнику. Подобные изображения характерны для разделов в книгах, которые посвящены циклу движения Венеры — одного из главных небесных светил для мезоамериканцев. Появление Венеры считалось недобрым предзнаменованием, особенно в фазе Утренней звезды.

Изображения Миктлансиуатль встречаются реже. По сути, от своего супруга она отличается только наличием женской груди и юбки в качестве одеяния. Но среди этих изображений есть оригинальные, — например, сцена, где Миктлансиуатль пожирает человека, что символизирует погребение и переход умершего в загробный мир.

^{Алтарь Миктлантекутли. Керамика. Штат Веракрус, 600–900-е гг.}

^{HJPD / Wikimedia Commons}

Как уже было сказано, прежде чем добраться до Миктлана, умершему предстояло пройти ряд испытаний на каждом из девяти уровней. На первом испытании он должен был переплыть подземную реку на спине собаки течичи. Эту собаку приносили в жертву и захоранивали вместе с ним. Второе испытание — проскользнуть между горами, которые постоянно сталкивались друг с другом. Затем умерший должен был взобраться по третьей горе, склоны которой были покрыты острыми обсидиановыми лезвиями. После — пройти восемьдолин, где дул пронизывающий до костей ветер… Так, пройдя тяжелые испытания и встретив на своем пути немало чудовищ, умерший добирался до Девяти рек — Чиконауапан, опять же на спине собаки течичи. И наконец, он достигал сердца Миктлана, где его ожидали Миктлантекутли и забвение[37].

^{Миктлансиуатль — богиня подземного мира, супруга Миктлантекутли. Фрагмент страницы Кодекса Фейервери — Мейер (Fejéváry — Mayer).}

^{National Museums Liverpool / Foundation for the Advancement of Mesoamerican Studies, Inc. (FAMSI)}

Ацтеки считали, что путешествие до Миктлана занимало у умершего четыре года. Этот период носит календарный характер. А также за это время истлевает плоть умершего, и душа окончательно освобождается. Поэтому годовщина смерти отмечалась по истечении четырех лет. За этот срок душа человека полностью утрачивала какую-либо связь со своим земным воплощением, а затем растворялась во тьме и небытии. Перспектива подобной участи порождала чувство безнадежности и отчаяния, которое отображалось в произведениях искусства — как материального, так и нематериального. Тематика смерти, скорби и тщетности бытия — один из основных лейтмотивов поэзии науа.

«Мы прибыли на землю напрасно, Мы появились напрасно, Неужели и мне суждено уйти, Погибнуть, подобно цветам? Неужели ничего не сохранится от моего имени? Неужели ничего от моей славы не останется здесь, на земле? По крайней мере, останутся цветы! По крайней мере, останутся песни! Что делать моему сердцу? Мы прибыли на землю, Мы появились напрасно. Друзья, так будем же Радовать друг друга, Обнимать друг друга. Бродить по украшенной цветами земле…»[38] Айокуан из Текамачалько

А что же у майя?

У майя все было не так грустно, хотя утверждать это с точностью невозможно, так как о представлениях майя классического периода нам известно очень немногое.

Выше была приведена цитата из рукописи Диего де Ланды, где говорилось о вере юкатанских майя в бессмертие души. Однако было ли это бессмертие таковым, как оно понимается в рамках христианского учения? Или же древние майя воспринимали бессмертие души иным образом?

^{Деталь обруча на стадионе для игры в мяч (juego de pelota) в Чичен-Ице, Юкатан, Мексика.}

^{Diego Grandi / Shutterstock}

Для начала стоит привести то, что нам известно из доступных поздних источников, созданных уже под тольтекским влиянием. В эпосе майя-киче «Пополь-Вух» описывается путешествие двух братьев-близнецов в загробный мир под названием Шибальба, чтобы вызвать владык мира мертвых на турнир по игре в мяч и отомстить за убийство своих отцов. Шибальба автор описывает как многоуровневое пространство, где на каждом этапе близнецы подвергались жутким испытаниям. Однако не стоит забывать: «Пополь-Вух» был записан в колониальный период, и вполне вероятно, что подобное представление было привнесено в культуру майя из Центральной Мексики: недаром Шибальба так схожа по описанию с Миктланом.

Мезоамериканская игра в мяч — особенность данного региона в том виде, в котором она существовала. Самые первые стадионы для игры в мяч и ее изображения датируются еще доклассическим периодом[39]. Стадионы для игры в мяч являлись одной из ключевых построек в сакральной части любого крупного мезоамериканского городского центра. Один из самых крупных находится в майяском городе Чичен-Ице (штат Юкатан, Мексика).

Игра в мяч имела сакральное значение и олицетворяла дуальность мира, основанную на вечном противостоянии добра и зла, тьмы и света. Это иллюстрируется в майяском эпосе «Пополь-Вух», где игра занимает центральное место в повествовании. Таким образом, она имела ритуальное значение. Однако в нее также играли ради развлечения и спортивного интереса.

Стадион для игры в мяч имел форму латинской буквы I. Поле для игры обрамляли две стены высотой примерно 8 м. На каждой из стен находилось по одному вертикальному каменному кольцу, куда нужно было забросить мяч. Мячи изготавливались из каучука, они были достаточно тяжелыми, размером приблизительно с человеческую голову. Она и фигурировала в мифах вместо мяча, и мотив ее отсечения присутствует в мифологических описаниях игры: в том же «Пополь-Вухе» одному из родителей героев отсекают голову после проигрыша, и впоследствии один из самих близнецов-героев тоже лишается головы.

Принимать участие в игре могли от двух до восьми человек. В качестве защиты игроки носили подковообразные пояса, по которым их можно идентифицировать на изображениях. Отбивать мяч можно было плечами, локтями, грудью, бедрами или коленями. Бить головой, ладонями или стопами было запрещено.

Что же было у майя классического периода? Стоит обратиться к иероглифическим надписям. А точнее, к надписям на ритуальной расписной керамике, которая предоставляет исследователям широкий пласт изучения иконографии как повседневных, так и мифологических сцен.

На венчиках погребальной майяской керамики можно увидеть иероглифический ряд, который был определен Ю. В. Кнорозовым как «формула возрождения». Прорисовки этих надписей были опубликованы американским археологом Майклом Ко. А сами тексты были изучены и проанализированы Г. Г. Ершовой — ученицей Кнорозова.

«Формула возрождения» — это кольцевая надпись на керамических сосудах классического периода. Она представляла собой стандартный текст, который должен был следовать определенной сюжетной канве, но имел и индивидуальные особенности, так как был посвящен конкретному историческому персонажу. Эти тексты позволили реконструировать реинкарнационные представления древних майя. «Формула возрождения» составляла важную часть поминального ритуала и отражала чрезвычайно важные представления о загробном мире.

^{Сосуд майя с изображением антропоморфных и зооморфных персонажей, ассоциируемых с зодиаком. Сверху по венчику сосуда можно увидеть иероглифическую надпись «формулы возрождения».}

^{Chrysler Museum, Norfolk, Museum no. 86.452 / Photo © Justin Kerr, Kerr Associates, Maya Vase Database}

В «формуле возрождения» путь призрака по загробному царству называется Большим путем. Согласно заупокойным надписям майя, путь начинался с крутых холодных ступеней, ведущих вниз, где призрака встречали три демона. Первый персонаж собирал призраков у входа, второй демон указывал им дорогу, третий, вероятно, был ответственным за процесс очищения. Он именовался хозяином ягуара, а поскольку в текстах ягуар неоднократно называется очищающим, из этого может следовать, что его владелец занимался очищением призрака перед перерождением. С этим связаны некоторые изображения антропоморфных ягуаров со спринцовкой в руках: они очищали дух умершего, промывая его нутро «огненной жидкостью», а затем сдирали плоть, оставляя лишь скелет, дабы призрак стал маленьким для рождения в новом теле.

Согласно «формуле возрождения», во время пребывания призраков в мире мертвых за ними наблюдала огромная летучая мышь Соц (Zotz’) — чудовище, выполнявшее роль хранителя входа в преисподнюю.

После очищения следовал процесс перехода в мир живых: птица Муан (сова) в своих лапах переносила душу на небо, чтобы она стала звездой. В определенный день душа спускалась, чтобы быть зачатой и переродиться в новом теле. Процессу рождения помогала осуществиться обезьяна. Все это описывается в вышеуказанной «формуле возрождения».

Животные, описываемые в данных иероглифических текстах, соответствуют зодиакальным созвездиям, которые пересекает Млечный Путь — Небесная рептилия. Таким образом, странствия души по звездному небу и считались Большим путем — дорогой от смерти до возрождения.

В Парижском кодексе присутствует изображение зодиака майя. В работе «Рукописи индейцев майя» Ю. В. Кнорозов идентифицировал наиболее сохранившихся персонажей. Изображение трех фигур утрачено. Полностью определить животных, олицетворяющих майяские зодиакальные созвездия, удалось Г. Г. Ершовой в монографии «Древняя Америка: полет во времени и пространстве. Том. II. Мезоамерика».

Согласно этому исследованию, животные зодиакального круга были дополнены благодаря изображениям на керамических сосудах и сопровождающим их иероглифическим надписям. В итоге зодиак майя выглядит следующим образом.

^{Зодиак майя.}

^{Реконструкция Г. Г. Ершовой}

1. Белка (Овен).

2. Гремучая змея (Телец).

3. Черепаха (Близнецы).

4. Скорпион (Рак).

5. Сова, Муан (Лев).

6. Удав, Пернатый Змей (Дева).

7. Попугай (Весы).

8. Лягушка (Скорпион).

9. Летучая мышь (Змееносец).

10. Кабан (Стрелец).

11. Олень (Козерог).

12. Обезьяна (Водолей).

13. Ягуар (Рыбы)[40].

Стоит пояснить, почему пояс зодиакальных созвездий интерпретировался древними майя как Большой путь. В первую очередь следует отметить, что мифологические представления майя тесно связаны с научными наблюдениями, поэтому нельзя подходить к иконографическому анализу предметов, не ознакомившись перед этим с астрономическими наблюдениями древних ученых.

^{Страницы 23 и 24 Парижского кодекса — одной из трех сохранившихся рукописей майя — с изображением зодиакальных животных.}

^{Bibliothèque Nacionale de France}

Майяскими астрономами было замечено, что солнце заходит на одном конце Млечного Пути и восходит с другого. Возобновление восхода дневного светила в одном и том же конце обозначало начало нового года. А наблюдение за возобновлением восхода солнца с разных сторон Млечного Пути стало одной из основ представления о реинкарнации человеческой души.

Согласно наблюдениям древних ученых, Млечный Путь делит пополам ночное небо, а его концы накладываются на созвездия зодиакального круга: с одной стороны — на Тельца и Близнецов (хвост), а с другой — на Стрельца и Змееносца (начало). По представлению юкатанских майя, Млечный Путь как бы соединяет по небу крупные городские центры, включая знаменитую Чичен-Ицу. Крайней точкой Млечного Пути оказывается искусственный остров Хайна, служивший для майя некрополем. По своему расположению в данной цепочке остров Хайна совпадал с пастью Небесной рептилии, которая символизирует собой вход в мир мертвых. Отсюда следует, что он олицетворял прародину, куда уходили души умерших[41].

Однако образ пещеры в культурах Мезоамерики связывался как с загробным миром, так и с мифической прародиной. Так называемая Пещера предков — это место, откуда произошли все люди, и одновременно то, куда уходят души предков после смерти. В культуре майя пещеры прародины именовались Семь покинутых домов, у ацтеков — Семь пещер. В легенде о создании ацтекского государства описывается, как люди ушли из мифического Астлана, который представлял собой те самые пещеры.

В изображениях вход в пещеру всегда ассоциировался с открытой пастью. Первые памятники, отображающие это представление, были созданы культурой ольмеков в доклассический период: они представляют собой алтари с выемкой, из которой высовывается антропоморфная фигура. Эти выемки обрамлены изображением головы ягуара с открытой пастью, которая и формирует этот проход.

В подобной пасти ягуара также может изображаться не единичная фигура человека, а целая сценка, происходящая в загробном мире. Таким образом, можно понять, что уже тогда, за тысячи лет до формирования цивилизации майя и поздних цивилизаций Центральной Мексики, существовали представления о входе в пещеру как об открытой пасти. В культуре майя образ ягуара вытеснил образ рептилии[42].

В стиле пуук-ченес — одном из архитектурных стилей майя — дверные порталы принято украшать маскаронами хтонического чудовища, что также отсылает к символизму входа в Пещеру предков.

^{Входная конструкция. Чиканна, Мексика. 600–900-е гг. Дверной проем обрамлен рельефным декором, выполненным в виде челюстей хтонического чудовища.}

^{Vargatamas / Wikimedia Commons}

В мифологии ацтеков было два персонажа, ассоциировавшихся с землей как с энергией создания и разрушения. Первый персонаж — это богиня Коатликуэ (науатль Coatlicue — «Она в юбке из змей»), богиня земли, которая одновременно отождествляется с началом и концом жизни. Она считалась матерью всего живого, в том числе и людей, а кроме этого, подательницей плодородия. Самое знаменитое ее изображение — устрашающая монументальная скульптура из вулканического туфа, где в качестве головы богини изображены две смотрящие друг на друга змеиные морды.

Другое хтоническое чудовище, которое более тесно связано с землей — Тлальтекутли (науатль Tlaltecuhtli — «Владыка земли»). Согласно мифу о сотворении земли, братья Кецалькоатль и Тескатлипока создали земную твердь из тела Тлальтекутли, расчленив его. Тлальтекутли изображали либо у оснований построек, либо на дне куаушикалли — массивных каменных сосудов, куда жрецы складывали сердца принесенных в жертву людей. Таким образом отображалась связь умерших с землей. Тлальтекутли неспроста изображают с открытой пастью: считалось, что она поглощает тела тех людей, кого хоронили в земле. В некоторых источниках можно встретить ассоциацию Тлальтекутли с кайманом[43].

^{Оселотль-куаушикалли. «Оселотль» на науатле означает «ягуар». 1400–1500-е гг. Национальный музей антропологии и истории, Мехико.}

^{Instituto Nacional de Antropología e Historia., INAH}

Ассоциация Пещеры предков с пастью крокодила также присутствует и у майя. Кроме того, есть множество изображений в монументальной скульптуре тихоокеанского побережья ранних периодов, где крокодил изображается как подобие мирового древа. Он стоит вертикально, его хвост превращается в ветки с круглыми плодами-душами, а морда зарывается в землю как корни и превращается в раковину — еще один символ Пещеры предков.

^{Статуя Коатликуэ. 1300–1500-е гг. Национальный музей антропологии и истории, Мехико. Богиня изображена в виде женщины со скелетными чертами лица и когтистыми ступнями. Она облачена в юбку из змей, главный атрибут Коатликуэ.}

^{National Museum of Anthropology, Mexico. Photo © Jorge Pérez de Lara}

^{Монумент Тлальтекутли. 1300–1500-е гг. Музей Темпло Майор, Мехико.}

^{Wikimedia Commons}

Не только у мезоамериканцев водные символы связываются со смертью — достаточно вспомнить ту же реку Стикс в мифах Древней Греции или Смородину-реку в русских былинах. Тем не менее это не является признаком неких кросс-континентальных связей. Это признак того, что в общей своей массе люди во всех уголках мира мыслят одинаково. Вода как эссенция дарует нам жизнь. Однако вода как стихия, как природная среда несет совсем противоположное. Человек не может выжить в воде, следовательно, она совершенно справедливо ассоциируется со смертью. Поэтому зачастую в контексте изображений мира мертвых в искусстве Мезоамерики можно встретить изображения воды и водных символов, в том числе и раковин. Другая причина, почему раковина может ассоциироваться с пещерой, — сама конфигурация пещер, которые, подобно раковине, постепенно становятся все уже и уже.

^{Прорисовка рисунка на стеле № 25. Исапа, 150 г. до н. э.}

^{Siyajkak / Wikimedia Commons}

В иконографии древних майя часто встречается очень любопытный персонаж — Бог-Улитка. Это милый улыбчивый старичок, выглядывающий из раковины, служащей ему домиком. Однако за таким веселым образом кроется глубокий смысл, суть мезоамериканской картины мира. Этот Бог-Улитка — не кто иной, как великий предок, от которого произошли все люди на земле. Это самый старый бог, поэтому он изображается как старец, испещренный морщинами. Старше него не может быть никого на свете. Как отмечал Кнорозов, улитка — источник пищи самых ранних собирателей, существовавших задолго до появления цивилизаций.

Иногда Бог-Улитка изображается стоящим, а свой домик он несет на спине. Впоследствии иконографических трансформаций домик постепенно сросся со спиной старца и превратился в горб, поэтому образы старцев-горбунов имеют особую важность в культуре майя: это не просто старики, а изображения великих предков[44].

^{Сосуд в виде Бога-Улитки, 600–900-е гг.}

^{Museo Nacional de Antropología, Ciudad de México. Foto © Jorge Pérez de Lara}

Культурные традиции прерывались в Мезоамерике несколько раз. У майя Х в. стал настоящей катастрофой. Тогда с появлением тольтеков были запрещены научные знания, иероглифическое письмо и календарный счет. Мигрировавшие на Юкатан общины смогли спасти лишь письменность — науку им пришлось собирать по крупицам. Вместо Небесной рептилии появился чуждый Кецалькоатль, а знание зодиака стало запрещено. Исчез и долгий счет. Но окончательно древнее знание было стерто испанским завоеванием. Бог-Улитка, Великий предок, перекочевал в устное народное творчество практически без изменений. Он фигурирует в сказках довольно часто, в основном в сюжетах о нерадивом охотнике, который преследует священного оленя. Животное скрывается в пещере, которая в итоге оказывается не чем иным, как той самой Пещерой предков.

Приведем сюжет одной из таких сказок.

«…Один человек был хорошим стрелком и всегда был удачлив в охоте на оленей. Однажды ему посчастливилось ранить большого оленя, но не смертельно, и тот смог убежать. Охотник долго его преследовал, пока кровавый след не привел его в большую пещеру. Там он встретил старика, который кормил оленей, и в том числе того самого оленя, которого ранил охотник. Старый человек, с укоризной глядя на охотника, сказал ему, что это именно он ранил стольких его оленей, которых теперь ему приходится лечить. Охотник, не зная, что ему ответить, лишь виновато молчал. Тогда старик посоветовал ему: если уж стреляешь на охоте, убивать наповал, а не ранить животное, которое потом мучается, а ему, старику, приходится его выхаживать. Потом старец отпустил охотника домой.

Он прибыл домой, его жена и все его маленькие дети, увидав, что человек пришел домой, тогда начали плакать от счастья, что они почувствовали.

Тогда дети подошли обнять отца, и жена его. И он, удивленный, сказал своим детям и жене:

— Почему вы все рыдаете?

И его жена сказала ему:

— Почему мы не должны плакать, если ты потерялся? Уже три месяца, [как] ты пошел охотиться и не пришел. Только теперь мы видим твое лицо. Мы гадали, не умер ли ты уже.

— Откуда ты можешь знать, что я умер, если я вернулся от старого человека?..

Вот чем закончил человек, который был настоящим охотником на оленей»[45].

Это обычное явление в мифах разных народов, когда время в потустороннем мире течет иначе, нежели в мире живых. У майя мы обычно видим это в мифах о предке-олене. Связь великого предка и оленя, равно как и его связь с образом пещеры, уходит корнями в глубокую архаику.

Астрономическое значение божественных персонажей подтверждается изображениями и текстами на сосудах. Так, созвездие оленя несет на себе бодрого старика — рождающееся солнце, а кабан уносит обессиленного старика — умирающее солнце. Сюжет посвящен зимнему солнцестоянию. Связь умерших предков с их живыми потомками была очень важна для мезоамериканцев. Это отражалось как в иконографии, так и в обряде погребения. В ранние периоды умерших хоронили вблизи жилого пространства; младенцев и маленьких детей было принято хоронить в обычной посуде под сердцем дома — очагом. Правда, спустя какое-то время дом, вблизи которого собиралось много захоронений, оставлялся[46].

У умерших предков были свои дни почитания и собственные обряды, в рамках которых родные подносили им дары. Это касалось и простолюдинов, и знати. В одной из сапотекских гробниц (гробница № 5, 650–900-е) в штате Оахака есть панель с двухъярусным изображением сцены почитания умершим своих предков. Изображения людей сопровождают иероглифы, обозначающие, возможно, их имена, а также даты совершения обрядов, даты рождения и смерти предков погребенного. Интересно, что дата смерти человека, который погребен в данной гробнице, не указана — только даты смерти его предков, которым он подносил дары. Впрочем, сапотекская письменность не дешифрована, и можно лишь предполагать содержание отдельных календарных надписей.

Любопытны еще некоторые обряды, в которых прослеживается важность родовой связи живых и умерших. Диего Дуран описывал, что непосредственно перед погребением ацтеки омывали тело покойного, что, по версиям некоторых ученых, символизировало жидкость, которая окружает плод в материнской утробе. Тут стоит сделать еще одну ремарку и упомянуть, что часто Пещера предков изображается как женская утроба. Также покойного укладывали в позу эмбриона, что имеет символическое значение возвращения в лоно матери не только для культур Мезоамерики, но и для многих народов мира. Существует теория о том, что повторяющаяся цифра 9 в контексте представлений о загробном мире (девять уровней, река Девяти вод, которую должен пересечь покойник) — это соответствие сроку вынашивания ребенка. А испытания, которые проходит дух умершего на пути к последнему уровню мира мертвых, символизируют страдания, сопутствующие беременности и процессу рождения. Однако эта теория сомнительна, так как индейцы высчитывали беременность иначе: по лунным месяцам, состоящим из 28 дней. Таким образом, по их представлениям, она длилась десять месяцев, а не девять[47].

^{Стела из гробницы № 5 и прорисовка ее изображений.}

^{Beyer, B. F., «La pintura mural zapoteca», Arqueología Mexicana, núm. 16, pp. 36–41. 1995. Foto: Gerardo González Rul / Raíces. Dibujo: Felipe Dávalos}

Неразрывная связь живых людей с их умершими предками, скорее всего, лежит в основе одного из самых противоречивых представлений о смерти, бытовавших в культуре майя. В ряде источников также упоминается смерть через повешение, которой в отдельных поздних интерпретациях придавалось особое религиозное значение.

^{Изображение богини Иш Таб. Дрезденский кодекс.}

^{Sächsische Landesbibliothek}

Среди керамических фигурок, найденных в погребениях на острове Хайна, есть фигурка, весьма гротескно и натуралистично изображающая повешенного.

К тому же образ веревки может быть связан с незримой пуповиной, которая соединяет нас с нашими ушедшими предками. Поэтому, вероятно, бытовало мнение о том, что через повешение человек сам себя приносит в жертву и его душа переправляется по этой веревке к небесным предкам. Подтверждением данной гипотезы может быть сказка под названием «Веревка крови».

Приведем фрагмент из этой сказки.

«…Задолго до прихода испанцев у великого касика майя (вождя) Тутуль Шиу имелась длинная-предлинная веревка. Если он намеревался побывать в другом селении, то ему стоило лишь отдать приказание, и веревка сама стремительно вытягивалась по воздуху до нужного места. Получалась дорога, по которой можно было быстро двигаться. Называлась эта чудесная веревка Туч рода Шиу, и все ее очень почитали.

Уже после появления испанцев как-то раз вождь майя приказал веревке протянуться с вершины одной из пирамид до главного христианского собора прекрасного города Мериды, и именно по ней добрался до места.

Но прошли годы, и люди Шиу разбрелись по земле, а веревку сочли за благо припрятать в колодце-сеноте под названием Шкабачеен. И вот однажды один любопытный человек случайно там ее обнаружил. Он достал веревку из пещеры на свет божий и размотал. Попытался он было потом положить ее обратно, в деревянный сундук, где ее хранил Тутуль Шиу. Но ничего у него не получилось! Так получилось, что веревка таинственным образом стала еще длинней и никак не помещалась в сундук.

Сколько ни старался человек, все было напрасно. Раз от разу веревка все увеличивалась и увеличивалась, становясь все длиннее и длиннее. Видя, что ничего у него не получается с волшебной веревкой, человек не на шутку перетрухнул. Ничего лучше он придумать не сумел, как разрезать ее на куски. Но только стал он это делать, как из каждого надреза стала сочиться кровь! Тогда несчастный в панике затолкал в ящик уже отрезанные куски, а остальное бросил валяться на земле»[48].

То, что из веревки сочится кровь при ее разрезании, уже наводит на определенные догадки. А дополнительное указание на родовую принадлежность — «веревка рода Шиу» — вполне может означать, что под образом веревки подразумевалась пуповина как символ неразрывной связи между членами одного рода: живыми и мертвыми.

^{Страница из Ватиканского кодекса, принадлежащего к культурам Центральной Мексики. Верхний ярус слева: изображение женщины, держащей пуповину младенца. На пуповине можно увидеть так называемые мертвые глаза — сложные по своей символике элементы, которые ассоциируются и с заупокойной символикой, и с небесной, поскольку они обозначают звезды. Несмотря на то что у младенца закрыты глаза, можно утверждать, что он жив, так как на соседнем изображении показано мертвое тело, которое отличается и пластикой, и выражением лица, и цветом кожи. Через несколько страниц той же рукописи можно увидеть того же персонажа, сосущего грудь женщины.}

^{Biblioteca Apostolica Vaticana / Foundation for the Advancement of Mesoamerican Studies, Inc. (FAMSI)}

Напоследок можно привести случай из рабочей практики автора данной книги, который отлично показывает, какую большую роль культ предков играет для коренных жителей Мексики и по сей день. В ведомстве Российского государственного гуманитарного университета (РГГУ) находится Музей Древней Мексики — единственное музейное пространство в России, которое полностью посвящено искусству и культуре индейских цивилизаций доколумбовой Мезоамерики. Экспозиция состоит из музейных копий, переданных в дар университету музеями Мексики и меценатами, которые ведут давнее сотрудничество с РГГУ и Учебно-научным Мезоамериканским центром им. Ю. В. Кнорозова. После передачи новых экспонатов один из этих меценатов — давний друг и партнер центра Эдуардо Круз Меркадо — попросил записать видеоролики с благодарностями местным мастерам за сотрудничество и создание новых предметов для экспозиции в российском музее. После того как это было сделано, Эдуардо прислал нам огромный текст с благодарностями от него и его коллег — по его словам, «индейских старейшин», которые работают в артелях. Нам также с гордостью сообщили, что эти старейшины «отправились в их сакральные пещеры, чтобы молиться праху своих предков о здоровье дорогих друзей из России». На наш взгляд, это идеальный пример, который иллюстрирует, насколько значимым остается культ предков у коренных мексиканцев, причем в самом архаичном его виде.

Седьмой уровень был населен дикими зверями, которые были готовы напасть на усопших, а «ягуары вырывали им сердца».

Без сердца умерший подходил к другому водному пространству, располагавшемуся на восьмом уровне. Это были девять подземных рек с черной водой, которые умерший должен был преодолеть сам по себе, видимо уже без помощи собаки.

На последнем, девятом уровне умершего ожидала божественная чета владык Миктлана — бог Миктлантекутли и богиня Миктлансиуатль. Считалось, что все вышеописанное путешествие занимает у души умершего четыре года; столько же на земле длится траур. После прибытия на последний уровень умершего ждал покой, который в парадигме верований ацтеков ассоциировался с забвением[54].

Что касается представлений о мире мертвых у древних майя, то здесь все немного сложнее. Конечно, по аналогии с ацтекским Миктланом на ум сразу приходит Шибальба — мир мертвых, описанный в эпосе майя-киче «Пополь-Вух». Следует отметить, что данные представления не стоит полностью отождествлять с тем, во что верили майя в классический период (300–900-е), поскольку в этот временной промежуток майя еще не испытали такого сильного влияния чужеродных культур, как после 1000 г. и тем более после завоевания испанцев, когда, собственно, и был записан эпос.

Как уже было упомянуто в предыдущей главе, представления о смерти и загробном мире у майя классического периода можно составить только по изобразительным материалам и сопровождающим надписям. Помимо этого, в изображениях на расписной керамике сцены, происходящие в загробном мире, показаны на черном фоне, но не всегда. Также на это может указывать наличие акватических, хтонических или небесных мотивов либо персонажей со сверхъестественными чертами. Как можно понять, объем информации о представлениях майя классического периода невелик, поэтому для разбора видения мира мертвых у майя мы будем опираться на «Пополь-Вух» и описания, представленные там[55].

Нам предстоит спуститься вместе с ними, чтобы детальнее осветить каждый аспект представлений о загробном мире постклассических майя и попытаться выявить, что из этого уходит корнями в классический период, а что было привнесено позже посредством культурного обмена.

Вот как в эпосе описывается путешествие в Шибальбу: «…и вот они начали спускаться по дороге в Шибальбу по очень крутым ступеням. Они спускались вниз до тех пор, пока не подошли к берегу постоянно изменявшейся реки, быстро текущей между двумя склонами узкого ущелья…

<…> Затем они подошли к берегу другой реки, реки из крови, и пересекли ее. А затем они подошли к другой реке, реке целиком из гноя, но она не принесла им вреда…

<…> Братья двинулись дальше, пока они не пришли на место, где соединялись четыре дороги… <…> Одна из этих четырех дорог была красная, другая — черная, третья — белая, и последняя — желтая»[57].

Представление о входе в мир мертвых как о спуске по лестнице отражается в надписях и речевых оборотах, которые обозначают умирание. В «формуле возрождения» говорится: в такой-то день такой-то человек «спустился по холодной лестнице», что означает смерть. В искусстве Мезоамерики также встречается орнамент, который ученые именуют «холодной лестницей»[58].

Описание путешествия в загробный мир как преодоления сверхъестественных водоемов также является общей концепцией. Отличие представляет только описание этих рек, которые в представлениях майя состоят не только из воды, но и из других жидкостей, производимых в человеческом теле (кровь, гной). Они определяются, как и описание «четырех дорог» — четырех сторон света, — в соответствии с определенными цветами.

^{Летучая мышь (Q’aaw’a Zotz), 600–900-е гг. Копан, Гондурас. Собрание музея «Пополь-Вух», Гватемала.}

^{Tracy Barnett / Wikimedia Commons}

Шибальба — потусторонний мир, но она напоминает земной. В Шибальбе есть «дома», хотя по своей сути они больше походят на уровни в Миктлане, которые наполнены различными испытаниями для проходящих через них душ. Так, близнецы-герои проходят испытания в «доме ягуаров», где они должны провести ночь в окружении хищников и выйти оттуда живыми, или в «доме ножей», наполненном обсидиановыми лезвиями. Однако в «доме летучих мышей» удача изменяет героям, и один из них по своей неосторожности оказывается обезглавлен чудовищем по имени Камасоц — гигантской летучей мышью, «на носу которой находится нож».

Следует отметить, что кровожадные летучие мыши-вампиры обитают отнюдь не в Восточной Европе, а в Мексике и Центральной Америке. Также в этом регионе обитает длинноволосый ложный вампир, который является самым крупным плотоядным рукокрылым. Этот вид летучей мыши вполне мог стать прототипом монструозного животного, обитающего в Шибальбе: помимо огромного размаха крыльев, ложный вампир отличается весьма устрашающей внешностью и еще более устрашающими пищевыми привычками. Эти летучие мыши не питаются кровью, они поедают тушки мелких птиц или же других летучих мышей. Что примечательно, начинают есть именно с головы.

Описание Камасоца является любопытной иллюстрацией разнообразия людского мышления и интерпретаций одного и того же наблюдения в природе. В Центральной Америке обитают листоносые летучие мыши, имеющие тонкий, приплюснутый и вздернутый кверху нос. Сапотеки интерпретировали такую форму носа летучей мыши как росток, поэтому в их культуре летучая мышь ассоциировалась как с потусторонним миром, так и с плодородием. А в рукописях из Центральной Мексики летучая мышь изображается именно с носом в виде обсидианового лезвия и также с отрезанной человеческой головой в руках.

Любопытный факт: мотив летучей мыши-декапитатора присутствует исключительно в искусстве Центральной Мексики. Вполне вероятно, что данный образ перекочевал в культуру поздних майя именно оттуда.

Камасоц играет особенную роль в сюжете эпоса «Пополь-Вух», и летучие мыши были одними из популярных зооморфных образов в искусстве Мезоамерики, но они не единственные обитатели Шибальбы. У владык мира мертвых есть помощники — совы, выполняющие роль посланников. Всего их четыре: быстрый, словно стрела, Чаби-Тукур, одноногий Хуракан-Тукур, краснокрылый и красноспинный Какиш-Тукур, а также Холом-Тукур, имевший только голову и крылья.

^{Морда длинноволосого ложного вампира.}

^{Juan Cruzado Cortés / Wikimedia Commons}

Следует отметить, что в Мексике с древних времен укоренилось представление о совах как о предвестниках несчастья. Считается, что просто услышать крик совы означает скорую болезнь или смерть близкого человека. А нанесение птице физического вреда или вовсе ее убийство означало навлечение на себя несмываемого проклятия и неотвратимой страшной смерти.

Первое, что приходит на ум при разговоре о богах смерти у древних майя, — та же ассоциация с эпосом «Пополь-Вух», где приводится описание владык Шибальбы. Они описываются как злые и могущественные существа, любящие подвергать попавших к ним людей испытаниям. Также владыки Шибальбы известны тем, что они не отличаются честностью.

^{Теколотль и Миктлантекутли. Фрагмент из Кодекса Лауд. Центральная Мексика.}

^{Photo: © Bodleian Libraries, University of Oxford}

Каждый из владык обладал конкретными свойствами и особой властью. Владыки Хун-Каме и Вукуб-Каме были верховными судьями, определяющими участь попавших к ним людей. Шикирипат и Кучумакик вызывали у людей кровотечения. Владыки Ах-Альпух и Ах-Алькана заставляли лица людей желтеть, а их тела пухнуть и делать так, чтобы из них тек гной. Владыки Чамиабак и Чамиахолом были жезлоносцами Шибальбы, и их атрибутами были костяные посохи: они заставляли людей чахнуть, чтобы их живот прилипал к позвоночнику (в испанском переводе с языка киче описывается, что живот, напротив, выпирает). Владыки Ах-Альмес и Ах-Альтокоб насылали на людей несчастья вне дома, а владыки Шик и Патан причиняли людям внезапную смерть в дороге, заставляя их задыхаться и захлебываться собственной кровью.

Любопытно, что «обязанности» некоторых владык подозрительно совпадают с весьма конкретными анамнезами известных заболеваний. Так, Ах-Альпух и Ах-Алькана причиняют людям нечто, очень напоминающее сифилис. А если опираться на то, что описано в испанском переводе «Пополь-Вуха», то Чамиабак и Чамиахолом заставляли людей болеть асцитом, то есть водянкой брюшной полости. Стоит отметить, что водянка являлась распространенным заболеванием среди жителей доколумбовой Мезоамерики. Однако данные предположения касательно связи между владыками Шибальбы и различными болезнями не могут быть подтверждены.

Стоит упомянуть, что целители майя до сих пор приписывают людским болезням сверхъестественное происхождение. Они верят, что недуги причиняют так называемые злые ветры. Данное представление уходит корнями в глубокую древность и может иметь в своем основании концепцию связи человеческой души с воздухом.

Однако не следует забывать, что «Пополь-Вух», в котором представлено детальное описание владык Шибальбы, был записан в колониальный период, поэтому проецировать описанные в нем представления на то, что было у майя классического периода, неверно. В изобразительном искусстве майя встречается множество изображений скелетоподобных персонажей. Однако мы не знаем ни их имен, ни то, чем они занимались. Даже сложно сказать, считались ли эти персонажи божествами или же были просто одними из ваай-об — призраков или сверхъестественных существ, которых в искусстве классических майя было великое множество.

Правда, некоторые исследователи выделяют одного бога-скелета. Скелет встречается исключительно в рукописях майя. Его очень легко узнать по его скелетоподобному облику. Также у него часто могут быть изображены трупные пятна и украшения с так называемыми мертвыми глазами, которые присутствуют как атрибуты у персонажей, ассоциируемых с миром духов[59]. Впервые скелет был отмечен немецким ученым-майянистом Паулем Шельхасом, который в свое время назвал дешифровку письменности майя неразрешимой задачей и неосознанно подтолкнул Ю. В. Кнорозова к доказательству обратного.

В Мадридском кодексе есть имя этого бога — Cizin, что можно перевести как «вздутый». Также в текстах встречаются имена, указывающие на трупную природу этого божества: Йум-Кимиль (Отец Смерть), или Кими (Смерть), или Йум-Цек (Владыка черепов)[60].

^{Фрагмент страницы 13 Дрезденского кодекса. Фигура слева — скелет с так называемыми мертвыми глазами в виде украшения.}

^{Sächsische Landesbibliothek}

Можно выделить еще одного бога-скелета по имени Кан-Нич (по Ю. В. Кнорозову). Он встречается исключительно в сценах жертвоприношений, и в частности с отсеченной головой в руках[61].

Однако, как уже было сказано ранее, в искусстве майя классического периода есть множество различных изображений скелетов: с гипертрофированно большими черепами, с завитками в районе вздутых животов, которые обозначают кровь или вываливающиеся внутренности. По данным изображениям, увы, невозможно опознать, действительно ли данные персонажи являются божествами, а не просто одними из ваай-об. Так же как не представляется возможным реконструировать мифологические представления майя классического периода[62].

^{Фрагмент страницы 27 Дрезденского кодекса с изображением Бога Q.}

^{Sächsische Landesbibliothek}

В рукописях майя встречается еще один персонаж, связанный с миром мертвых. Речь идет о богине по имени Иш Таб, которую Ю. В. Кнорозов называет веревочницей. Изображение этой богини встречается только единожды — в Дрезденском кодексе. Кнорозов описывает ее следующим образом: «Богиня Ч’е-бал-йаш (“покровительница зелени”), она же Иш Таб (“веревочница”) — хозяйка ливня и покровительница повесившихся (то есть посвятивших себя богине), с закрытым глазом и трупным пятном на щеке висит в петле, указывая вперед и вниз; петля продета через небесные символы»[63].

Описания Иш Таб также встречаются в «Сообщении о делах в Юкатане» Диего де Ланды: «…они говорили так же и считали вполне достоверным, что в этот их рай шли те, которые повесились. И поэтому были многие, которые из-за небольшой печали, тягости или болезни повесились, чтобы избавиться от них и идти блаженствовать в свой рай, где, говорили они, выходила их принимать богиня виселицы, которую они называли Иш Таб»[64].

Иш Таб упоминается в пророческих текстах Чилам-Балам из Тисимина: «…количество мужчин здесь, на нашей земле, увеличится в десять раз, и, когда они прибудут, они исполнят слова воинов к’атуна. Пусть пьяницы будут вырваны с корнем! Пусть Иш Таб несет их, свисающих с ее рук, еще до того, как мы перевяжем лицо к’атуна»[65].

^{Изображение ваай-об. Третий персонаж слева — скелет с отрезанной головой в руке. Расписной сосуд майя, 600–900-е гг.}

^{Library of Congress / Photo © Justin Kerr, Kerr Associates, Maya Vase Database}

Имя богини делится на две части: «Иш» — префикс для женских имен, а «Таб» в словаре языков майя Cordemex — «веревка». Вспоминается вышеописанный символ «веревки крови», которая ассоциируется с пуповиной, Млечным Путем и связью с предками. В современных общинах майя существует поверье, что если ребенок родится с пуповиной, обернутой вокруг его шеи, то в будущем он попытается повеситься. Это поверье также распространяется и на партнера, с которым он вступит в брак.

Несмотря на неопределенность происхождения образа Иш Таб, она стала популярной в современной массовой культуре. В новостях периодически встречаются ее упоминания в заметках о самоубийствах. К слову, уровень суицида на Юкатане превышает уровень по всей Мексике в два раза. На обложке американского журнала Newsweek от 8 марта 2020 г. появился кричащий заголовок: «Самоубийство: скрытый позор Юкатана». В журнале была опубликована статья, посвященная самоубийствам на Юкатане, и одним из значимых факторов касательно восприятия суицида служило отношение к этому акту как к культурному наследию, связанному с богиней Иш Таб. Также встречаются упоминания некоего культа, поклоняющегося ей.

Такое видение самоубийства разительно контрастирует с христианской доктриной, которая считает его едва ли не самым страшным грехом. Это любопытно, учитывая тот факт, что Мексика, как и множество других латиноамериканских стран, отличается очень консервативным следованием традициям католицизма. И подобное восприятие самоубийства как некоего акта чести более походит на японскую философию, где суицид воспринимается как почетный способ умереть. Однако исторические корни и восприятие повешения как достойного способа умереть вызывают вопросы.

Несмотря на такое яркое описание, в искусстве майя практически не встречаются изображения ни самой Иш Таб, ни повешенных. Как очень яркий пример можно привести терракотовую фигурку, найденную среди погребального инвентаря в одном из захоронений на острове Хайна. Она весьма натуралистично изображает состояние тела висельника. Однако этого материала недостаточно, чтобы утверждать о том, что богиня, подобная Иш Таб, существовала в религии майя классического периода. Тем более нельзя утверждать, что смерть через повешение заложена в культурном коде майя и что этим может быть оправдано самоубийство в современном мексиканском обществе. Вопрос о существовании некоего культа Иш Таб также вызывает большие сомнения.

В языках майя киче, какчикель и цутухиль есть слово «мук» (muk), которое используется в контексте смерти и захоронения. Есть версия, что оно происходит от слова «мук-наль» (muk-nal), которое встречается в иероглифических надписях на каменных стелах и алтарях, в которых хоронили майяскую знать и членов правящих семей. Мук-наль (muk-nal) переводится как «спрятанный». Но на данный момент слово «мук» имеет иное значение — «хранить в сердце». Таким образом, погребение воспринимается современными майя не только как посмертное обращение с телом, но и как интеграция умершего в сознание общины[67].

Погребальные камеры находились в роскошных усыпальницах, которые предназначались для майяских царей. Самой известной из них является Храм надписей, находящийся в археологическом комплексе Паленке (штат Чьяпас, Мексика). Гробница была обнаружена в 1952 г. мексиканским археологом Альберто Русом.

^{Храм надписей в Паленке, где была найдена гробница царя майя. 600-е гг.}

^{Lousanroj / Wikimedia Commons}

Храм надписей находится на вершине ступенчатой пирамиды высотой 20 м. Пол храма покрыт большими каменными плитами, одна из которых особенно заинтересовала Руса, поскольку в ней имелось два ряда отверстий, в которые были вставлены каменные заглушки. Под этой плитой обнаружилась лестница, уходящая вглубь пирамиды. На половине своего пути лестница делала резкий поворот в другом направлении и достигала камеры, расположенной примерно на уровне основания пирамиды. И лестница, и камера были завалены камнями. После расчистки в камере были обнаружены скелеты пяти или шести молодых людей, вероятно принесенных в жертву. В дальнем конце находился проход, закрытый треугольной плитой, а за ней — вход в склеп, украшенный изнутри богатым штуковым рельефом. В погребальной камере находился большой каменный саркофаг, накрытый прямоугольной плитой. На одной стороне плиты было нанесено изображение умершего, лежащего в позе эмбриона под мировым древом, имеющим форму креста. На ветвях дерева сидит птица, символизирующая душу умершего. На обратной стороне плиты находился большой объем иероглифического текста.

^{Погребальный убор царя из Паленке. Погребальная маска, ушные втулки и ожерелья выполнены из жадеита и перламутра.}

^{National Museum of Anthropolgy in Mexico City / Wolfgang Sauber / Wikimedia Commons}

Тело умершего было обернуто в погребальные полотнища и покрыто киноварью — красным пигментом. С умершим в гроб был положен богатый погребальный убор, выполненный из мозаики зеленого камня: он включал в себя погребальную маску, ушные втулки, массивные шейные украшения и кольца.

Подобное захоронение принадлежало так называемой красной царице, которая была супругой царя. Ее останки, покрытые киноварью, покоились в массивном каменном саркофаге. Вместе с ними внутри также лежал богатый убор из зеленого камня, включающий маску. Рядом с гробом были найдены скелеты двух слуг, вероятно принесенных в жертву для сопровождения царицы в загробном мире[68].

^{Погребальная маска красной царицы из Паленке. Жадеит. Национальный музей антропологии и истории, Мехико.}

^{Museo del Templo Mayor, Ciudad de México, México / ProtoplasmaKid / Wikimedia Commons}

Примечательно, что погребальные маски майя составлялись частично из тех украшений, которые покойные носили при жизни. Это усложнило процесс их реставрации, так как многие из них были найдены в разбитом состоянии и требовали повторной сборки. Однако, учитывая то, что некоторые составляющие мозаики ранее имели другое предназначение — например, ушные украшения или пекторали, — ученым потребовалось время, чтобы понять, что после смерти человека часть его украшений «перерабатывалась» в составляющие погребальных масок. Повторная реставрация погребального убора царя является иллюстрацией данного процесса.

Царские гробницы располагались под фундаментами храмов. Некоторые, как, например, гробница в Паленке, имели «душепровод», ведущий из погребальной камеры в пространство храма, — считалось, что через него душа может покинуть пространство гробницы.

Обычные люди довольствовались погребениями в платформах, на которых строились жилые дома. Важно отметить расположение умершего близко к его живым родственникам, что было важно в рамках уже не раз упомянутого культа предков. Также для погребений использовались природные святилища, которыми служили пещеры[69].

^{Погребальная урна майя с фигурой ягуара и черепами. Терракота. 600–900-е гг. Музей «Пополь-Вух», Гватемала.}

^{Фото: К. Ямашева}

Тело чаще всего располагали или в позе эмбриона, или в сидячем положении, обернутое погребальной тканью. Рот покойных набивался кукурузой, чтобы она служила им пищей в загробном мире. У некоторых майя практиковалась кремация в отношении знати. Также практиковалось вторичное погребение в больших керамических урнах, куда помещались очищенные кости или же скелет в сидячем положении. Часто в крышках таких погребальных урн делались отверстия, чтобы можно было видеть умершего. Вероятно, такие урны могли быть использованы и для первичного погребения[70].

Хотя ритуалы погребения крестьян и знати имели различия, их объединяла концепция места захоронения. И пирамида, и дом ассоциировались с Пещерой предков (у майя — Семь покинутых домов), откуда, по легендам, вышли первые люди. Собственно, пирамида имитировала собой гору, под которой находится та самая пещера, то есть непосредственно захоронение[71].

Различные цивилизованные племена в Мексике придерживались в разное время то одного, то другого метода погребения. Подобно майя, сапотеки и миштеки в Монте-Альбане хоронили свою знать в роскошных гробницах с погребальными камерами, практикуя как первичное погребение, так и вторичное (в урне), а также кремацию. Тольтекской традицией было трупосожжение. Кочевники с севера хоронили своих мертвецов в земле, однако переняли и тольтекский обычай по меньшей мере для главных родов. Иштлильшочитль, правитель Тескоко, стал первым в этой династии, тело которого сожгли «соответственно обрядам и церемониям тольтеков». Старые оседлые народы с высокогорья, в частности из Теотиуакана, закапывали мертвых в землю — надо полагать, потому, что мертвецы, отмеченные Тлалоком и его божественными спутниками, подлежали захоронению именно таким образом[72].

^{Уровни, которые должен был преодолеть умерший на пути в Миктлан. Ватиканский кодекс А.}

^{Biblioteca Apostolica Vaticana / Foundation for the Advancement of Mesoamerican Studies, Inc. (FAMSI)}

Погребение ацтеков отличалось от майяского тем, что способ погребения определяли обстоятельства, приведшие к смерти. Вот что пишет Бернардино де Саагун:

«Говорили, что божества Тлалоки отправили душу утопленника в земной рай, и поэтому труп несли на носилках с большим почетом, чтобы похоронить в одной из молелен, которые называют айаукалько (малые храмы богов воды, на берегу озера); носилки украшали тростником и перед телом играли на флейте»[73].

Ацтеки, как и майя, практиковали два способа погребения: захоронение и кремацию. Земле предавали останки обычных людей, чужеземцев, умерших рожениц, а также «избранников Тлалока» в связи с тем, что умершие возвращались в чрево земли — матери, которая когда-то произвела их на свет.

Высокопоставленных особ торжественно хоронили в подземных сводчатых комнатах. Представителей знати и правителей кремировали. Когда мертвеца предстояло сжечь, его облачали в самые красивые одежды, тело закрепляли в сидячем положении с коленями, подтянутыми к подбородку, и окутывали его тканями в несколько слоев, обвязывая их веревками, чтобы получилась своего рода мумия. В исторических документах покойные правители всегда изображены таким образом. Эту «мумию» затем тщательно украшали изделиями из бумаги и перьев, а на лицо надевали резную или мозаичную маску. На правителей надевали королевские и божественные украшения, как у Уицилопочтли, или одежды с символами бога, который считался у ацтеков одним из верховных. Под погребальные песнопения тело сжигали на костре, который поддерживали старики. Завершив кремацию, собирали пепел и костные останки покойного, помещали их в урну вместе с чальчиуитом — зеленым камнем, который олицетворял жизнь. Как и у майя, такие камни могли класть в рот усопшим[74].

Различия в обращениях с телом и разная выборка мест погребения отражали представления ацтеков о том, что разным людям уготована разная участь в загробном мире. В этом, пожалуй, состоит их отличие от майя. И эта участь определяется именно способом и обстоятельствами ухода человека из жизни. Кремации подвергались те, кто абсолютно точно идет на небеса: правители, павшие воины и умершие в родах женщины сиуатетео — спутницы солнца. В землю уходили те, кто был избран богом дождя и гроз Тлалоком, так же как и те, кто умер обычной смертью и должен был отправиться в Миктлан — холодный и жуткий мир мертвых, из которого не было выхода и где умершего не ожидало ничего, кроме забвения.

Дева Мария Гваделупская изображается согласно канонам христианского католического искусства в традиционных для иконографии Богоматери одеяниях сине-красных оттенков. Однако, в отличие от европейских изображений, Дева Мария Гваделупская имеет смуглую кожу и темные волосы, а ее облачение украшено цветочным орнаментом[88]. В основном она изображается стоящей на полумесяце, поддерживаемом крыльями херувима. Однако в некоторых вариациях она может изображаться стоящей в окружении местных растений. Из-за этого многие исследователи склонны связывать образ Девы Марии Гваделупской с образом ацтекской богини агавы Майауэль, но эта гипотеза оспаривается, и вопрос о возможных доколумбовых истоках образа Девы Марии Гваделупской остается открытым[89].

^{Дева Мария Гваделупская. Анагория.}

^{Basilica of Our Lady of Guadalupe / Wikimedia Commons}

День почитания Девы Марии Гваделупской отмечается 12 декабря, когда множество паломников не только со всей Латинской Америки, но и со всего мира посещают базилику Святой Марии Гваделупской в Мехико, чтобы почтить ее.

Также в эпоху эпидемий формируется иконография смерти, знакомая современному обывателю. Персонифицированная смерть изображается в виде скелета, облаченного в хламиду или же в царственные одеяния и регалии. Позже у смерти появляются атрибуты из иконографии римского бога Сатурна — в греческом варианте Хроноса, — который олицетворяет скоротечность времени и смерть. В искусстве ренессанса и барокко он часто изображается в виде старика в балахоне с песочными часами, сферой и косой. Эти атрибуты затем стали присущи персонификации смерти.

Во время эпидемий также сформировался иконографический сюжет триумфа смерти, где смерть изображается в виде возничего. Она правит телегой, которую тащат быки или лошади; телега может быть нагружена мертвыми телами, также они находятся под ее колесами. Этот сюжет изображает смерть в качестве великого уравнителя, ведь под колесами ее телеги оказываются все без исключения, вне зависимости от материального достатка, возраста и пола.

Все эти сюжеты, связанные со смертью, были привнесены в культуру и изобразительное искусство Мексики тоже в эпоху эпидемий, как показывает случай с Сан-Паскуалем. Смерть в своем традиционном виде и со своими атрибутами нашла отображение в культе этого святого: Сан-Паскуаль изображается на троне с короной на голове и с косой в руках. Из-за наличия царских регалий его начали называть Сан-Паскуаль Рей, то есть Сан-Паскуаль Король. Но было и другое имя — уменьшительно-ласкательное Сан-Паскуалито, что свидетельствует о почти фамильярном, очень личном восприятии фигуры святого со стороны верующего. Подобный феномен повторится спустя несколько столетий в культе Санта-Муэрте.

К слову, некоторые исследователи и последователи культа Санта-Муэрте считают скульптурные изображения Сан-Паскуаля первыми известными изображениями Санта-Муэрте и отображением ее мужской сущности, в то время как в современности она наделяется женскими качествами. В целом само понятие Святой Смерти уходит корнями в то же самое Средневековье и подразумевает тихий безболезненный уход из жизни в своей постели в окружении близких людей и священника. Святая Смерть была желанным концом для любого «доброго христианина», поскольку такой исход даруется благочестивым душам, не отягощенным земными привязанностями и грехами. Однако гипотеза о том, что в Мексике вера в Святую Смерть возникла практически сразу после прихода колонизаторов и нашла свое раннее воплощение в культе Сан-Паскуаля, спорная.

Изображения смерти-возничего начинают появляться в монументальной живописи Нового Света. А также встречаются изображения смерти с луком и стрелами, где скелет выступает антиподом бога любви Купидона, чьи стрелы также летят куда угодно и могут поразить любого человека.

Вместе с изобразительными мотивами в Новый Свет пришли новые погребальные практики. В целом похоронные обряды в Мексике колониального периода и последующих эпох несильно отличались от европейского образца. Контроль над новыми территориями был разделен на районы и приходы, как в Кастилии. У каждого прихода был свой храм, юрисдикция и прихожане. Храмы и монастыри были центрами просвещения и преподавания новой доктрины и, разумеется, местами для совершения таинств и религиозных церемоний.

В начале колониальной эпохи первые церкви были простыми постройками, в которых испанцы молились и впоследствии захоранивались. В то же время индейцы не входили внутрь храма, поэтому литургия для них проходила в церковных дворах. Для погребений строились открытые часовни. Только представители испанской знати, наместники короны в индейских общинах и позже касики (вожди) имели право быть похороненными внутри церкви (предварительно за это заплатив, конечно). Практика погребения в церквях была широко распространена в Европе: внутри храмов хоронили выдающихся светских и духовных деятелей, мучеников, «добрых христиан», а также тех, кто заведомо выкупил себе место упокоения в священном пространстве. В качестве классического примера подобной практики в Мексике можно упомянуть кафедральный собор в г. Мериде на Юкатане, где прямо в полу центрального нефа, а также в стенах боковых приделов можно увидеть таблички из мрамора с именами погребенных там людей[93].

Смерть в XVII в. оставила позади мистический ореол христианизации и «духовной конкисты», по крайней мере в значительной части Новой Испании. Безусловно, к этому времени общество в вице-королевстве было уже достаточно стратифицировано: в нем четко определялись два класса — управляющий и управляемый. Это явное разделение хорошо прослеживается в документах того времени; там видно, как свидетельства о смерти членов привилегированного класса преобладают над записями о представителях низших классов. Эта ситуация является не чем иным, как четким отражением политической идеологии и необходимости утверждать социальное «бессмертие» с помощью ритуалов. Можно сказать, что похороны становятся основным ресурсом, позволяющим занять высший уровень социальной значимости[94].

Смерть использовалась католической церковью на новых территориях в качестве «машины веры» и демонстрационного механизма. С одной стороны, были публичные церковные наказания, которые должны были устрашить; с другой — похороны представителей элиты и членов правящих семей, которые становились практически всенародным событием и зрелищем[95].

Как говорилось, «чтобы умереть, богачу нужен врач, целая аптека, хирург, портной, музыканты и певцы». Несомненно, весь этот аппарат, который окружал умирающего, варьировался в зависимости от уровня его богатства и положения в обществе. Вот так спектакль на похоронах становился признаком высокого социального статуса. Хотя государство впоследствии заявило о необходимости положить конец чрезмерной помпезности и излишествам, но до конца XVII столетия это пожелание бездействовало с целью укрепить жесткую классовую систему, продемонстрировав превосходство элит[96].

Отдельным зрелищем и событием были королевские похороны, которые, помимо вышеописанного пафосного проявления величия власти, с духовной точки зрения служили всем верующим поводом задуматься о смерти. Как уже не раз было упомянуто, перед смертью все равны, и королевские похороны должны были служить очередным видимым доказательством этого. Похоронные церемонии представителей элиты положили начало публичному погребальному обряду, который по королевскому приказу «должен был соблюдаться повсеместно»[97].

Похоронный обряд, связанный с умершими представителями королевской семьи, начинался с того, что во всех церквях в унисон звонили в колокола, оповещая о «светлой кончине». Затем гражданские и религиозные власти назначали церемониймейстера, отвечавшего за организацию всего, что касалось похорон и церковного отпевания усопшего, — от украшения улиц до одежды и внешнего вида всех участников церемонии в соответствии с их статусом. Распорядитель церемонии нанимал плотников, художников, поэтов, портных, ткачей, красильщиков, печатников и так далее. Он же, наконец, назначал день, в который должна была состояться процессия. Кортеж покидал вице-королевский дворец, направляясь к храму или монастырю, в котором была воздвигнута усыпальница в виде многоярусной конструкции, напоминающей пирамиду, где были разложены ценные вещи умершего и живописно расписаны его прижизненные деяния[98]. Кстати, в перечислении деяний присутствовала и индейская традиция, когда в древности расписывался сосуд в память о самом великом подвиге покойника. Вся погребальная процессия длилась суммарно около шести часов, в ней участвовали представители как знати, так и низших классов. В завершение церемонии произносилась заупокойная проповедь, в которой вновь упоминались великие деяния, совершенные при жизни статусным покойником. К моменту погребальной церемонии великие деяния усопшего публиковались в специальных памфлетах[99].

Похороны представителей средних слоев знати следовали такой же схеме погребальных обрядов, исходя из имеющихся средств и социального положения. Те, кто не был удостоен чести быть погребенным внутри храмового пространства, находили последнее пристанище в церковных и монастырских дворах.

В индейских общинах долгое время после конкисты сохранялись обычаи хоронить своих усопших в рамках жилого пространства. Однако события следующего, XVIII столетия побудили правительство вице-королевства внести свои коррективы в погребальные практики. Причиной этому послужила санитарная обстановка, которая в эпоху эпидемий стала критической.

Считалось, что нахождение захоронений максимально близко к жилому пространству способствовало загрязнению почвы и воздуха, что, в свою очередь, негативно влияло на эпидемиологическую обстановку. Также из-за высокого уровня смертности и нехватки мест для новых захоронений старые могилы вскрывались примерно каждые пять лет. Старые останки извлекались, несмотря на то что тела еще до конца не успевали разложиться. Кости складывались в ящик или заворачивались в узел из ткани и хранились в доме или специальном помещении на кладбище. Согласно индейской традиции, эти кости, особенно черепа, выставлялись на специальном домашнем алтаре в день поминовения умерших вместе с подношениями в виде еды, алкоголя и сигар, отсюда и пошла столь известная современная традиция изготовления черепов для этого общего праздника.

А старые обычные грунтовые могилы использовались для новых тел, которые должны были очиститься от плоти. Разумеется, все это негативно влияло на санитарную обстановку.

По этим двум причинам в 1750-х гг. в некоторых европейских странах был издан указ о создании кладбищ на удаленном расстоянии от жилых построек. Король Карлос III, хоть и с опозданием, но ввел подобный закон в Испании в 1787 г. Согласно этому закону, погребение в рамках церковного пространства и непосредственно внутри храмов было запрещено для всех, кроме исключительных случаев[100].

В Мехико первое кладбище появилось за три года до принятия данного закона. Архиепископ Алонсо Нуньес-де-Аро основал его для умерших пациентов госпиталя Сан-Андрес, вдали от него самого. Это решение было новаторским, поскольку обычно госпитали имели свои собственные кладбища на примыкающих территориях. Архиепископ Нуньес, движимый идеями Просвещения, оплатил организацию земельного участка под кладбище в месте под названием Санта-Паула, на северной окраине Мехико, и ознаменовал открытие кладбища постройкой часовни, которая была освящена в 1787 г. Для его функционирования даже предпринималась первая попытка изменения похоронного обряда, где говорилось о том, что кладбище является таким же сакральным местом, как церковь и церковная земля, и там также могут проводиться все необходимые религиозные церемонии, в том числе заупокойные службы по усопшим. В 1789 г. была получена королевская грамота, в которой вице-королю и министрам предписывалось сообщить о порядке создания кладбищ за пределами поселений, а также о состоянии церковных средств, чтобы понимать, смогут ли местные власти покрыть расходы на строительство. Первые кладбища были организованы в городах Веракрус и Пуэбла, однако процесс организации кладбищ по стране протекал медленно. Особенно это казалось столицы, где вице-король не мог действовать без согласия архиепископа, что еще более замедляло процесс[101].

Следует отметить, что создание отдельного кладбища в сложной эпидемиологической обстановке все равно не решило проблемы социального неравенства перед ликом смерти, так как умерших приходилось развозить по разным «конечным точкам». Место захоронения продолжало оставаться символом статуса покойников, поэтому архиепископ разрешил хоронить состоятельных людей в монастырях Сан-Косме и Сан-Ипполито, а также других монастырях, расположенных в пригороде; настоятель Сан-Ипполито предоставил в распоряжение незанятые могилы на монастырском кладбище при условии, что они будут отведены для захоронения респектабельным людям[102]. Именно это замедляло процессы погребения и не способствовало решению основной проблемы, которая заключалась в соблюдении санитарных правил. В 1813–1814 гг. правительство продолжало настаивать на строительстве кладбища на городской периферии, но церковный фактор все еще продолжал играть решающую роль в данном вопросе. После обретения Мексикой независимости в 1824 г. было организовано первое светское, или гражданское, кладбище, где в обязательном порядке хоронили всех умерших без исключения. В том же году приняли и закон о секуляризации мест погребения, в рамках которого был установлен сбор и требование муниципального правительства о выдаче лицензии на любое захоронение[103]. Таким образом, умерших начали хоронить на кладбищах, находящихся в ведении гражданских властей, что положило конец обычаю захоронения в пределах храмов. Нельзя не отметить последующее влияние либеральной верхушки власти под руководством Бенито Хуареса, который секуляризировал церковное имущество и в целом выступал за идеи светского государства. Это уменьшало влияние религиозных догм на общественность. Идея оздоровления городов и размещения кладбищ за пределами городских жилых кварталов была принята, и знаменитому архитектору Мануэлю Толса был заказан проект строительства первых кладбищ за пределами города Мехико. Так эти кладбища описываются в мемуарах Гильермо Прието[104].

«…Кладбище Долорес, хотя и находится в труднодоступном месте для живых, расположено весьма удобно, но необходимо совершить путешествие в другой мир, чтобы убедиться в его преимуществах.

Кладбище Ла Пьедад менее благоустроенное, чем кладбище Долорес, но предлагает множество удобств для живых; удобное сообщение, дешевый транспорт и прежде всего отвага, усердие и милосердие смотрителя — сеньора Кагиде — способствуют каждодневному улучшению репутации этого места.

Пантеон Гваделупы сегодня является одним из тех, которые предпочитает аристократия, но он не отличается ни красотой, ни достаточным пространством, чтобы быть достойным своего предназначения. Этому пантеону, как и Кампо Флоридо, осталось недолго.

Французский Пантеон является поистине прекрасным и достойным цивилизованного народа: красота, религиозное величие, преданность религиозной традиции — все это находится здесь»[105].

Погребальное искусство колониальной и постколониальной Мексики несильно отличается от европейского. На усыпальницах умерших представителей знати, выдающихся деятелей общества и представителей духовенства помещались их скульптурные портреты, щиты и регалии. В XIX в. стали появляться более разнообразные символы: обелиски, венки, опущенные вниз факелы и сломанные колонны, символизирующие прерванную жизнь. В это же время на могилах и в усыпальницах начали устанавливать антропоморфные скульптуры в скорбящих позах, фигуры ангелов и Девы Марии.

Гораздо интереснее выглядела посмертная живопись, напоминавшая отчасти практику посмертной фотографии, которая получила широкое распространение в Европе на рубеже XIX–XX вв. Правда, в Мексике подобное явление возникло еще в XVI–XVII вв. в виде живописных произведений. Существовал даже отдельный тип живописи, посвященный посмертным изображениям умерших детей и преставившихся монахинь.

Изображения смерти и тема vanitas vanitatis («суета сует») были популярны в искусстве барокко как в Европе, так и в европейских колониях. В мексиканской живописи часто встречаются изображения скелетов в окружении регалий и всего того, что символизирует бренные радости жизни. Также можно встретить гротескные изображения разлагающихся трупов, служащих жутким напоминанием о том, что жизнь коротка и в конце каждый превратится в нечто подобное. В целом в новоиспанской портретной живописи обычай изображать мертвых был очень распространен. В отличие от упоминавшихся изображений умерших детей и монахинь, портреты взрослых покойников и монахов практически не писались. Предпочтение отдавалось портретам, связанным с идеей смерти праведных и чистых душ, что наводит на мысль о доколумбовых критериях оценки покойников. Но этот сюжет действительно нашел отражение в христианском искусстве Новой Испании. Смерть благочестивых дев, равно как и смерть маленьких детей, производит наиболее сильное впечатление, потому именно эти темы без труда заняли особое место в живописи того периода, когда церкви нужно было найти рычаг особого влияния на массы[106].

Портреты умерших младенцев в искусстве Мексики в XVI–XVII вв. и в европейском искусстве XIX в. отражают ту ситуацию, которая происходила внутри социума. Уровень детской смертности в те времена был крайне высоким, поэтому подобные изображения служили не столько средством запечатления в памяти человека, который толком не успел пожить, сколько рефлексией о нахождении души зачастую даже еще не крещенного младенца. Посмертный портрет в данном случае играл роль инструмента переживания и репрезентации смерти как начала новой жизни.

Традиция запечатлевать умерших детей получила название «анхелитос», то есть «ангелочки», и продолжила свое существование в виде посмертной фотографии. Однако и в изобразительном искусстве Мексики ХХ в. живописная традиция «анхелитос» все еще продолжала существовать.

Калавера Катрина являет собой более современную интерпретацию мотивов vanitas vanitatis и memento mori, которые были популярны в более ранние периоды. Однако мрачный флер сменился на праздничные настроения, а устрашающий оскал черепа стал улыбкой. Сами мексиканцы говорят, что «черепа скалятся на нас, потому что они смеются вместе с нами». Как известно, самый эффективный ответ на страх — это смех. Поэтому после кровавых перипетий начала ХХ в. мексиканцы начали смеяться над смертью просто потому, что устали ее бояться.

Ученые согласны с тем, что стойкое изобразительное влияние танцующих скелетов и кокетливых Катрин Посады на мексиканскую визуальную культуру и популярное искусство связано с тем, что после смерти Посада был признан «предтечей современного искусства в Мексике» не только мексиканскими, но и иностранными искусствоведами. Мексиканские художники-монументалисты Диего Ривера и Хосе Клементе Ороско, а также французские художники Жан Шарло и Андре Бретон были теми, кто продолжил нести наследие Посады в массы. Со временем творчество мексиканского художника стали рассматривать как источник вдохновения для мексиканского модернизма, сюрреализма и популистского понимания искусства, что органично наложилось на революционную и постреволюционную идеологию и представления о национальной идентичности[114].

^{Современные фигурки Калаверы Катрины.}

^{Chepe Nicoli / Shutterstock}

Неудивительно, что к 1930-м гг. Посада и его «калаверас» буквально превратились в символы Мексики, а скелет получил статус некоего национального тотема. В течение ХХ в. и особенно в последние десятилетия иконографическое влияние Катрины вышло за рамки художественного признания и контролируемой государством национальной идеи. Оно буквально захватило коммерческий мир туризма и маркетинга, что часто приводило к стилизации оригинальных графических образов. В самых общих чертах это означало, что наряду с символическими проявлениями, связанными с Днем мертвых, очеловеченные «жизнерадостные» черепа и скелеты Посады стали частью обширного культурного и иконографического резервуара Мексики[115]. Они сформировали две различные, хотя и связанные традиции погребального искусства, которые иностранцы часто приводят к «общему знаменателю» и называют мексиканским культом смерти. В современной панораме подобное обобщение происходит даже в представлениях самих мексиканцев[116].

Подобные тенденции чреваты проведением параллелей, которые либо не существуют вовсе, либо не так прямолинейны. В современных реалиях очень соблазнительно сопоставлять «лас калаверас» Посады с культом Санта-Муэрте. Не стоит воспринимать эти феномены как проявления какого-то глубокого культурного мотива. Хотя следует отметить, что некоторые значимые и динамические связи между ними прослеживаются. Эти связи являются не непосредственным выражением какой-либо культурной сущности, а скорее результатом действия конкретных социальных и политических сил, что позволяло существующим образам и представлениям кочевать из одного слоя в другой и трансформироваться в процессе. Иными словами, помпезные церемонии погребения знати и мрачные сюжеты, призывающие помнить о смерти, превратились в мрачную, но веселую сатиру, которая, в свою очередь, послужила толчком для нового этапа поклонения культу, долгое время находившемуся в тени, — Ла Сантиссима Муэрте. Информацию об этом культе долгое время можно было почерпнуть только из маленьких молитвенных брошюр или лично от последователей культа[117].

С 1980-х гг. Катрина, будучи объектом культурной торговли, ориентированной на местного потребителя и иностранных туристов, все чаще представляется как трехмерная фигура, в отличие от привычного двухмерного образа, характерного для газет и плакатов. Считается, что это послужило толчком для появления трехмерных изображений Санта-Муэрте, перед которыми совершались молитвы. Фривольные человеческие качества Калаверы Катрины, такие как ее любовь к красивой одежде, сигарам и текиле, смешались с божественной силой религиозных верований в Ла Сантиссима Муэрте.

Это проявляется и в более глобальном восприятии смерти как великого уравнителя, и в представлениях о хрупкости жизни, истоками которых служили колониальные образы пляски смерти, что без разбора уносила жизни во времена массовых демографических спадов. В конце XIX в. социальные и политические противоречия стали основой, на которой выстраивали символическую силу смерти. Одетые скелеты Посады показали произвольную и насильственную природу социального неравенства. Поэтому сейчас, в XXI в., последователи новейших религиозных течений, таких как культ Санта-Муэрте, напоминают любому, что «безмерная сила этой святой воплощается в ее великой уравнивающей способности, тем более в таком глубоком неравном обществе, как неолиберальная Мексика, ибо смерть стирает различия между богатыми и бедными, принятыми в общество и изгнанными из него, неолиберальным магнатом и уличной торговкой, метисами и коренными жителями, преступниками и законопослушными гражданами»[118].

Двадцатое столетие для Мексики ознаменовалось не только формированием культового образа страны на международном культурном рынке, визитной карточкой которого стали веселые скелеты Хосе Гуадалупе Посады, и в частности Калавера Катрина, но и зарождением отслеживаемых истоков новейшего религиозного культа Санта-Муэрте. Кроме того, этот культ плотно обосновался и в религиозно-криминальной истории Мексики наравне с некоторыми другими.

Данный случай, о котором пойдет речь, не относится напрямую к так называемому мексиканскому культу смерти, однако он является яркой репрезентацией темной стороны жизни мексиканской глубинки, население которой находилось в физической, образовательной и религиозной изоляции. К тому же данный случай часто вспоминают в рамках дискуссий о неопаганизме (неоязычестве) в мексиканской культуре в качестве самого раннего примера. Но, как мы уже поняли, в культурной истории Мексики все не так однозначно и просто.

Информации об этой откровенно криминальной истории в открытых источниках крайне мало, и на данный момент очень сложно выяснить, что из сведений является правдой, а что — ложью, порожденной слухами и народной мифологией. Тем не менее случай, вошедший в историю криминалистики как культ кровавой жрицы, или культ Коатликуэ, является одним из самых резонансных в истории Мексики ХХ в.

События, о которых пойдет речь, происходили в 1960-е гг. в поселении Йербабуэна, штат Сан-Луис Потоси. Это была закрытая сельская община, находящаяся у подножия гор и практически изолированная от внешнего мира. Деревня даже не имела собственной церкви и не относилась ни к какому приходу, что, как можно судить по предыдущим главам, играло большую роль в самосознании местных жителей[119].

Все началось, когда в этой глуши появились два чужака. Ими были братья Эрнандес по имени Сантос и Кайетано. Их основным родом деятельности было мелкое мошенничество, однако в Йербабуэне братья решили «сыграть по-крупному» — воспользоваться необразованностью местных жителей и их потребностью в самоидентификации и осознании причастности. Именно поэтому братья выбрали для проведения своей схемы бедную деревушку, жителям которой, казалось, было совершенно нечего им дать. Однако мошенники были заинтересованы не столько в материальной, сколько в духовной составляющей, так как необразованной массой людей, желающих лучшей жизни и сопричастности к чему-то большему, проще всего управлять.

^{Статуя Коатликуэ.}

^{Museo Nacional de Antropología, Ciudad de México / Luidger / Wikimedia Commons}

Братья Эрнандес представились жителям Йербабуэны как жрецы могущественного божества древних инков. Разумеется, отсутствие образования жителей Йербабуэны сыграло им на руку: никто не задался вопросом, что служители южноамериканского культа могут делать в мексиканской глубинке. Поверхностных знаний об абстрактных индейских культурах, живших на территории Мексики в древние времена, для местных жителей было вполне достаточно, поэтому никто не раскусил обман[120].

Жителям общины, которая на тот момент насчитывала, по разным источникам, от 50 до 70 человек, братья пообещали открыть место, где хранятся «несметные сокровища древних инков». Взамен они потребовали дань в виде пищи и алкоголя и церемоний в свою честь. Усомнившихся и предателей «жрецы» клялись подвергнуть «страшной каре»[121].

Может возникнуть совершенно справедливый вопрос о том, как в принципе действовала данная секта, ведь ни у ее предводителей, ни у последователей не было материальных средств на вещества, которые употреблялись в больших количествах в рамках «религиозных церемоний». Братья Эрнандес решали этот вопрос через молодых последовательниц культа: их увозили в соседние, более крупные городские центры для занятия проституцией. Именно в данной прослойке общества Сантос и Кайетано встретили ту, которая впоследствии возглавит их культ.

Когда среди адептов культа возникли совершенно справедливые сомнения о том, что «жрецы» вовсе не собираются выполнять свою часть сделки и показывать скрытые сокровища, Сантос и Кайетано решили: в культ нужно привнести нечто, что даст людям веру. А именно персону, которая станет главным оплотом этой веры. Так, во время пребывания в городе Монтеррей они познакомились с 16-летней Магдаленой Солис — девушкой с низкой социальной ответственностью из маргинальных слоев, которая уже несколько лет жила за счет проституции. Они предложили Магдалене центральную роль в своей афере, а именно роль ожившей богини. И Магдалена согласилась[122].

В поисках образа для богини они обратились к ацтекской мифологии. Магдалена должна была предстать в образе богини Коатликуэ, однако это не имело под собой никакой исторической достоверности. Братья выбрали этого персонажа только из-за того, что имя богини в то время было на слуху из-за открытия публике колоссальной статуи Коатликуэ, которая на данный момент хранится в экспозиции Национального музея антропологии и истории г. Мехико.

Коатликуэ (науатль Coatlicue — «Она в юбке из змей») — богиня земли, которая одновременно отождествляется с началом и концом жизни. Она считалась матерью всего живого, в том числе и людей, а также подательницей плодородия.

Согласно мифологии ацтеков, Коатликуэ является матерью Уицилопочтли — бога солнца, войны и одного из верховных божеств пантеона ацтеков, а также Койольшауки и братьев Сенцонуинауа, которые впоследствии стали божествами луны и звезд соответственно.

Коатликуэ — это сама земля, великая праматерь, которая порождает людей, а после смерти принимает их обратно в свое лоно[123].

В одной из пещер, где проходили «церемонии» сторонников культа, братья Эрнандес представили общине Магдалену как воплощение богини. Все действо сопровождалось стуком барабанов, дымом и зеркалами — в буквальном смысле. Прием фасцинации сработал: как на жителей, так со временем и на саму Магдалену, у которой на фоне новой реальности стал развиваться религиозный психоз. Она действительно считала себя богиней и жестоко карала тех, кто рано или поздно начинал сомневаться. Авторитет Магдалены был настолько велик, что сами жители Йербабуэны сдавали богине и ее жрецам своих соседей, близких и друзей, если подозревали их в неверности культу[124].

Тем не менее вскоре регулярные встречи показались Магдалене показались недостаточными. Вспомнив, что древние индейцы славились принесением кровавых жертвоприношений путем вырывания сердца, она решила привнести данный элемент в свой культ. Кровавым экзекуциям подвергались как добровольные жертвы из числа местного населения Йербабуэны, так и те, кто осмеливался высказывать сомнения или недовольство богиней и жрецами или же пытался сбежать. Так, первыми жертвами культа стали два крестьянина, которые были скручены своими же соседями при попытке покинуть Йербабуэну. Их останки были найдены на окраине Йербабуэны вместе с другими жертвами культа[125].

О том, как властям стало известно о деятельности кровавого культа, доподлинно неизвестно, а общепринятая версия больше кажется легендой, которая, впрочем, повторяет традиционный мезоамериканский сюжет. Согласно этой версии, в мае 1963 г. 14-летний юноша Себастьян Герреро направлялся в школу мимо тех самых гор, пещеры которых служили церемониальными местами для культа кровавой богини. Услышав непонятный шум в одной из пещер, мальчик подошел ближе. Заглянув внутрь пещеры, он застал ужасающее зрелище очередного ритуала, проводимого Магдаленой, которая пила кровь своей жертвы. Охваченный страхом, Себастьян добежал до полицейского участка и рассказал стражам порядка о том, что видел, однако те ему не поверили. Один из полицейских вызвался отвезти мальчика, куда тому было нужно, но тот упросил его по дороге все-таки свернуть к горным пещерам и самому убедиться в том, что Себастьян говорит правду. После этого ни мальчика, ни полицейского живыми больше никто не видел[126].

После исчезновения коллеги полицейский департамент все же решил осуществить проверку в Йербабуэне. По одной из версий, на помощь даже призвали вооруженные силы. Эта деталь кажется еще большей фантастикой, чем вся история в целом; вполне вероятно, что это вымысел. Тем не менее, когда полицейские отряды прибыли в Йербабуэну, на окраине поселения они обнаружили останки шести жертв культа, среди которых опознали пропавших полицейского и подростка, сообщившего о жутком ритуале в пещере. Магдалена была обнаружена в одной из хижин, она была взята под стражу вместе со своим старшим братом Элеазаром[127].

Однако жители деревни были не настроены быстро сдаваться. Вооружившись ружьями, они забаррикадировались в горах и стали отстреливаться от полицейских. В перестрелке погиб Сантос Эрнандес. Его брат Кайетано погиб несколькими днями ранее от руки одного из фанатиков, который надеялся через убийство одного из «жрецов» обрести частицу божественного естества. В результате перестрелки большинство членов культа было убито, остальные заключены под стражу. Но даже под следствием они отказывались свидетельствовать против Магдалены. Было ли это следствием глубокой преданности фальшивой богине или же панического страха перед ней — неизвестно[128].

Из-за отказа задержанных сторонников культа свидетельствовать против Магдалены ей и ее брату Элеазару инкриминировали только два убийства: 14-летнего Себастьяна Герреро и полицейского, который сопровождал его. Данные о конечных сроках заключения разнятся: в одних источниках указывается, что Магдалена и Элеазар были приговорены к 30 годам каждый, в других — к 50 годам. Как бы то ни было, после судебного процесса следы кровавой жрицы теряются, и о ее дальнейшей судьбе информации нет.

Данный инцидент больше походит на сюжет фильма ужасов, нежели на события, происходившие в действительности. Однако, несмотря на всю фантастичность и малое количество сведений в широком доступе, культ, возглавляемый Магдаленой Солис и братьями Эрнандес, действительно существовал. Главной причиной успеха данного предприятия послужила уязвимость местных жителей Йербабуэны ввиду их необразованности, отсутствия церкви как института морали, а также нереализованной потребности в принадлежности и ощущении причастности к чему-то большему, чем жизнь их общины.

Вряд ли можно считать случай культа Коатликуэ — Магдалены Солис первым свидетельством мексиканского неопаганизма ввиду того, что основной целью организации данного религиозного движения была исключительно корыстная нажива со стороны братьев Эрнандес. Религиозный психоз, в котором после пребывали и организаторы, и последователи секты, является скорее следствием, чем первопричиной. Поэтому теории о том, что данный случай — первая попытка воссоздать старую религию и старых богов и что он корнями уходит в доиспанскую древность, не выдерживают никакой критики. Хотя бы потому, что ни сами братья Эрнандес, ни Магдалена не ставили своей целью соответствие исторической достоверности.

Прежде всего этот культ является частью длинной череды локальных мексиканских религиозных движений, история которых насчитывает сотни лет. Иногда во главе этих движений стояли харизматичные лидеры, такие как северный целитель ХХ в. Ниньо Фиденсио или мистик из индейцев отоми XVIII в. Франсиско Андрес. Нередко внимание концентрировалось на изображениях или иконах народных святых по типу уже упомянутого Сан-Паскуаля Байлона. Некоторые представляют мертвых героев, таких как революционер Панчо Вилья. Другие разместились на границе истории и мифов, как казненный солдат Хуан Сольдадо. Некоторые по-прежнему изображают христианских святых через призму локальных религиозных традиций, — например, Тату Чу, переделанный образ Христа из штата Оахака. Все эти культы концентрировались вокруг разных личностей или явлений, но все они представляли собой преднамеренные, организованные, сознательные усилия членов социума по созданию культуры, удовлетворяющей их запросы и потребности по внедрению «новой культурной системы»[129].

За прошедшие два столетия эти мексиканские религиозные движения претерпели множество изменений, однако их отголоски существуют и сейчас, в современных религиозных течениях, имеющих в основе как христианство разных толков, так и синкретические верования.

В своих хрониках христианские историки описывают необычайную реакцию индейцев, которые, несмотря на свою материальную бедность, проявляли глубокую религиозность, казавшуюся европейцам странной. Причиной тому является культ предков, который уже был упомянут множество раз. Он составлял основу верований, мышления и мировоззрения коренных народов Мезоамерики. Некоторые из индейских обрядов, проводимых в рамках культа предков, прошли сквозь века и дошли до наших дней, претерпев те или иные изменения, однако они не слились в нечто эклектичное с литургической традицией католиков, так как никто не имеет права вносить какие-либо правки в ход мессы, кроме Папы Римского. Поэтому о синкретизме культа почитания мертвых можно говорить только в рамках локальных индейских погребальных практик. Разумеется, с приходом новой религии индейцы продолжали проводить свои ритуалы, хоть и тайно, и со временем они приняли христианские формы, пока не слились с ними почти полностью, поскольку обе традиции придерживались единого мнения о чествовании мертвых. В целом следует сказать, что христианизация индейцев Мезоамерики оказалась возможной потому, что обе религии — и новое христианство, и автохтонная религия индейцев — имели множество точек соприкосновения. В том числе почитание умерших примерно в тот же временной период: в конце октября — начале ноября.

Первое, что следует сказать о Дне мертвых, — то, что данный праздник является семейным. Друг и коллега автора по имени Сантьяго Собрино Фернандес — коренной мексиканец, живущий в г. Мериде (штат Юкатан), — рассказывает, что в их доме на празднование Дня мертвых может собраться в целом до 97 человек. Учитывая то, что в мексиканских семьях редко бывает по одному ребенку, такое количество человек под одной крышей неудивительно, ведь в эти дни важно собраться всем, даже самым дальним родственникам. Сантьяго также упоминал, что на канун Дня Всех Святых (Día de Todos los Santos) и День мертвых приезжают даже те родственники, между которыми есть разногласия. Какие бы отношения ни были между членами семьи, все они обязаны собраться под одной крышей, чтобы почтить память умерших. Как правило, дом, в котором собирается вся большая мексиканская семья, принадлежит самой старой женщине в роду.

Главным занятием всех женщин семьи является выпекание особого хлеба, который на испанский манер называется пан-де-муэртос (исп. pán de muerto), что буквально можно перевести как «хлеб мертвых». Этот хлеб может иметь различную форму, но, как правило, пан-де-муэртос круглый, с выложенным сверху крестиком из теста. Также он может быть фигурным и иметь форму черепа или скрещенных костей. Помимо этого, традиционно готовятся любимые блюда умерших членов семьи, чтобы поместить их на традиционный алтарь.

Помимо термина «алтарь», также используется термин «офренда» (ofrenda), что буквально переводится как «подношение, приношение». Под ним подразумевается как сам временный алтарь, который устанавливают и украшают родственники умерших, так и то, что на нем размещается. Алтари устанавливаются снаружи домов на обозрение публике, в некоторых регионах даже проходят конкурсы на лучший алтарь.

^{Алтарь ко Дню мертвых.}

^{RubeHM / Wikimedia Commons}

Каждый алтарь на День мертвых индивидуален и создается исходя из предпочтений и, разумеется, финансовых возможностей семей. В зависимости от этого, равно как в зависимости от региона, некоторые детали алтарей могут отличаться, однако есть некоторые элементы, без которых не обходится ни один алтарь.

Из чего же состоит традиционный алтарь на День мертвых? И что из этого является отголоском доиспанских традиций, а что перекочевало из Старого Света?

1. Фотография усопшего. Или фотографии, так как необязательно, чтобы один алтарь был посвящен только одному человеку. Многие семьи организуют алтари с фотографиями своих многочисленных родственников, которых поминают на День мертвых.

Традиции помещать изображения усопших на могильные памятники появилась в Мексике в конце XIX — начале ХХ в. Однако интересно отметить, что в некоторых местах существовала практика снятия гипсовых посмертных масок с лиц покойников, а в древности изготавливались даже каменные маски, сохранявшие прижизненный облик. Эти маски могли выставляться во время празднования Дня мертвых[132].

О подобной традиции создания деревянных идолов умерших писал Диего де Ланда в «Сообщении о делах в Юкатане». Также там встречается и описание создания посмертных масок (см. часть I). Однако создание посмертных масок — практика, широко распространенная по всему миру, в том числе и в Старом Свете. Еще древние римляне, которые тоже придавали культу предков особую значимость, хранили в своих домашних святилищах портретные бюсты умерших родственников. Данная практика продолжила свое существование в Европе и в Средневековье (например, посмертная маска Данте Алигьери), так что вполне вероятно, что создание посмертных масок из гипса в Мексике является не отголоском доколумбового прошлого, а еще одним аспектом влияния европейской культуры[133].

2. Угощения. Как было упомянуто ранее, приготовление и помещение на алтарь любимых яств и напитков — необходимая и самая очевидная дань уважения усопшим со стороны их живых родственников. Угощения не только помещаются на семейные алтари, но и приносятся непосредственно на могилы.

Можно провести параллель с обычаями, принятыми в русской погребальной культуре, в частности заключающимися в поминовении усопших как дома, так и на кладбищах, а также в оставлении еды на могилах. Правда, по сравнению с мексиканскими разносолами, подношения, оставляемые в нашей культуре, весьма скромные: рюмка водки с ломтем черного хлеба, пшено для пролетающих птиц — «посланников Господа», пасхальные неосвященные яйца, куличи, пироги, яблоки или конфеты. Те самые конфеты, которые наши бабушки строго-настрого запрещали подбирать с могил, несмотря на то что конфеты в принципе кладутся на могилы не столько для усопших, сколько для малоимущих людей, которые подбирают еду с кладбищ: считается, что таким образом они тоже поминают умерших. Табу на поедание кладбищенских конфет связано с укоренившимися представлениями о том, что любой предмет, принесенный с кладбища, априори «запрограммирован» на деструктивное воздействие, потому как впитал в себя энергию смерти. А что же будет, если съесть еду, оставленную для усопших на алтаре в День мертвых? В отличие от русских бабушек, мексиканские не считают, что со съевшим такую пищу непременно случится что-то плохое. Однако мексиканцы верят, что еда, приготовленная для мертвых, не будет иметь вкуса для живых. Это объясняется тем, что души умерших не могут физически съесть приготовленные для них блюда, но они могут насытиться ими через запах. Соответственно, после того как мертвые поглощают поднесенную им пищу через ее аромат, они забирают и ее вкус, поэтому, если такую пищу попробует живой человек, она покажется ему пресной и безвкусной.

К слову, ассоциация души предмета с воздухом и запахом отсылает нас к доколумбовым представлениям о душе-дыхании и о богах смерти, источающих зловоние. Вполне вероятно, что укоренившаяся связь сущности предмета или живого существа с запахом и воздухом действительно может быть с древних времен сохранена в религиозно-мифическом мировосприятии современных мексиканцев.

^{Традиционный хлеб пан-де-муэртос.}

^{Sandor Mejias B / Shutterstock}

3. Хлеб. Приготовление «хлеба мертвых» — один из неотъемлемых аспектов праздничных семейных забот во время празднования Дня мертвых. Он может быть выполнен как в виде круглой булки, украшенной скрещенными костями, так и в виде черепов или антропоморфных фигурок со скрещенными на груди руками. Однако подобный вид хлеба не является чисто мексиканским феноменом.

Как отмечает мексиканская исследовательница Эльза Мальвидо, посвятившая много времени изучению культуры смерти в Мексике, и в частности истоков Дня мертвых, в традициях государств католической Европы существуют подобные традиции. Так, в частях современной Испании (Каталонии, Кастилии, Леоне и Арагоне) на празднование Дня Всех Святых выпекаются особые хлебцы в виде святых реликвий, то есть мощей святых. Помимо скрещенных костей, эти хлебцы могут иметь форму других частей тела: черепа, фрагментов скелета или же полноценных фигур.

В Италии есть схожая традиция: там «святые кости» выпекаются с добавлением миндаля.

Такой хлеб относили в церкви для освящения, затем несли в дом и размещали на столе перед изображением святого, прося о благословении и защите жилища и семейства, живущего в нем[134].

Вполне вероятно, что в доиспанский период существовала своя версия подношения — аналоги тех хлебных продуктов, что входили в местный рацион. Разумеется, пшеничная мука была привезена в регион только после прихода европейцев, до этого была в использовании кукурузная мука. Однако отмечается, что в культурах Древней Мезоамерики набивали рот умершего кукурузной массой, а не выпекали специальный поминальный хлеб. Поэтому можно утверждать, что традиция выпекания «хлеба мертвых» была адаптирована коренным населением вместе с другими аспектами культуры католической.

4. Фрукты. Еще одна неотъемлемая часть подношения душам умерших. Примечательно, что на алтари в основном помещают привозные фрукты, например бананы или ананасы.

5. Цветы семпасучиль. Это трудновыговариваемое слово на самом деле происходит из науатля — языка ацтеков: в древности этот цветок именовался семпоальшочитль (науатль Cempoalxóchitl) — «цветок девяти лепестков». Ныне он также известен под названием flor de Muertos — «цветок мертвых». На русском языке эти цветы известны как бархатцы.

Несмотря на то что традиционно алтари украшаются множеством цветов — как живых, так и искусственных, — именно бархатцы используются повсеместно для украшения как алтарей, так и могил на кладбищах.

В культуре ацтеков существовал праздник в честь богини Уиштосиуатль (науатль Huixtocihuatl), во время которого в жертву приносили женщину, олицетворявшую богиню. Ее сопровождали женщины, которые несли в руках венки из бархатцев. Описание этого праздника можно найти во Флорентийском кодексе (Codice Florentino)[135].

6. Сахарные черепа. Такие фигурки из топленой сахарной массы можно или увидеть на алтарях в День мертвых, или просто купить как сладость в кондитерской лавке. Помимо черепов, из сахара делают и другие фигурки: гробики, кости, а также фигурки в виде животных и антропоморфных персонажей.

^{Сахарные черепа.}

^{Fer Gregory / Shutterstock}

Как уже было упомянуто, символика черепа имела необычайную значимость для индейских культур Мезоамерики. В черепе находилась одна из сущностей человеческого естества. Сам череп, как замена головы, символизировал бессмертную душу. Помимо этого, на ум сразу же приходят уже упоминавшиеся стены черепов — цомпантли, куда помещались трофейные головы принесенных в жертву военнопленных. Однако нельзя забывать, что символ черепа также является очень значимым и для католической культуры. Размещение сахарных черепов на алтарях носит в себе смысл напоминания о постоянном присутствии смерти и ее неизбежности — это перекликается с европейскими концепциями vanitas и memento mori. Равно как и техника изготовления сахарных скульптур не является исконно мексиканской.

Искусство сахарной скульптуры на испанском языке именуется альфеньикес (alfeñiques). Считается, что это слово — равно как и само ремесло — имеет арабские корни и было привнесено в Испанию, а оттуда — в Мексику, так как почитание умерших объединило индейскую и католическую традиции[136].

Сахарные скульптуры могут быть вылеплены вручную или же изготовлены с помощью специальных формочек. Необходимые ингредиенты очень просты: сахар, яичный белок, лайм и особая клейкая субстанция, используемая в качестве связующего, — чаутле (chautle). Она изготавливается из клубня или луковицы земляной орхидеи (Bletia campanulata). Процесс изготовления сахарных черепов немного отличается и называется «опорожнение» (vaciado). Сахар растворяют в воде, оставляют кипеть до загустения и постепенно добавляют в него лимонный сок[137].

Мастер умеет хорошо высчитывать момент, когда масса будет готова. Тогда можно приступать к вспениванию, то есть быстрому взбиванию, чтобы она успела кристаллизоваться. Затем массу разливают по формам, которые могут быть выполнены из глины, дерева или даже металла.

Когда сахар начинает застывать, форму быстро переворачивают, чтобы излишки сахарной массы вытекли и черепа остались пустыми. Изделия оставляют застывать, потом получившиеся полые черепки вынимают и украшают пастой по типу мастики, состоящей из белка, сахарной пудры и красителей. Для украшения глазниц используется фольга[138].

Центрами, славящимися ремеслом сахарной скульптуры в Мексике, являются города Толука (штат Мехико), Гуанахуато (штат Гуанахуато) и другие поселения Центрального плоскогорья. Многие индейские общины не одобряют присутствие сахарных черепов на алтарях, так как считают их шуточными и неуместными в столь серьезный и духовный праздник, как День мертвых[139].

Формирование традиций празднования Дня мертвых через призму истории Мексики XVI–XIX вв. было подробно описано во втором разделе данного исследования. Здесь же мы сосредоточимся на современности и попытаемся определить, какие аспекты действующих погребальных практик и представлений о смерти могут быть отголосками доиспанской культуры.

Не отходя далеко от Дня мертвых, расскажем подробнее о некоторых уникальных традициях его празднования, которые существуют в разных регионах Мексики.

Официально День мертвых празднуется 1 и 2 ноября, но многие мексиканцы начинают отмечать его заранее. Уже 28 октября люди устанавливают алтари и начинают посещать кладбища. Также в официальные праздничные дни почитаются разные «категории» душ: 1 ноября — это день «ангелочков» (Los Angelitos), посвященный памяти умерших детей, а 2 ноября традиционно отводится для взрослых и всех душ в целом. Именно 2 ноября, в День всех умерших (Día de los Fieles Difuntos), в Центральной Мексике осуществляется знаменитая Алюмбрада (Alumbrada), когда на кладбищах зажигаются мириады свечей в память об умерших

В штате Оахака, который располагается в горной части Мексики, в День мертвых существует традиция, на испанский манер называемая llevar los muertos. Буквально это можно перевести как «приносить мертвых», но это совсем не отображает сути этой локальной традиции. Несмотря на упомянутое ранее поверье, что еда с алтаря теряет вкус для живых, жители Оахаки передают часть подношений дальним родственникам, друзьям семьи и соседям. Это также считается способом поминовения умерших[140].

В некоторых регионах Мексики День мертвых имеет свое особое название. С 31 октября по 2 ноября юкатанские майя отмечают Ханаль Пишан (Hanal Pixan), что с языка майя-юкатеков можно перевести как «пища душ». Помимо полуострова Юкатан (штаты Юкатан, Кинтана-Роо и Кампече), Ханаль Пишан празднуют в Белизе и регионе Петен в Гватемале. Согласно их праздничному календарю, 31 октября — это день «ангелочков», 1 ноября — день взрослых, 2 ноября же почитаются души всех усопших. Именно 2 ноября является наиболее значимым днем.

Алтари юкатанских майя тоже имеют свои особенности.

— Если алтарь посвящен умершему взрослому, его накрывают белой скатертью, если ребенку — цветной.

— Обязательным атрибутом на алтаре должен быть зеленый крест, который символизирует мировое древо жизни — сейбу.

— Вода и соль как символы очищения.

— Свечи и благовония: еще с доиспанских времен индейцы в качестве подношения воскуривали особую смолу под названием копал (copal).

— Хотя многоуровневые алтари встречаются не только на Юкатане, здесь алтари специально строятся в три уровня. Первый уровень символизирует небесное пространство в католической парадигме, туда помещают религиозные предметы для благословения алтаря и подношений. Второй уровень символизирует чистилище, на этом уровне ставят воду, чтобы души могли утолить свою жажду, и зеркала, чтобы они смотрелись в них и осознавали, что мертвы: это предотвратит их возможную привязку к миру живых. На третьем уровне оставляют соль, благовония, фото умершего, его вещи, любимую еду и так далее.

— Помимо привычного «хлеба мертвых», юкатанские майя обязательно готовят особое блюдо под названием пиб (el pib), или, по-другому, мукбипойо (mucbipollo). Это разновидность тамаля — традиционного блюда мексиканской кухни, дошедшего до наших дней прямиком из древности.

Тамаль — это пирожки из кукурузной массы с разнообразными начинками (курица, свинина), которые для придания формы обертываются в кукурузные листья. Когда большая юкатанская семья собирается вместе, чтобы подготовиться к празднованию Дня мертвых, мужчины выкапывают в земле специальную яму, на дне которой и запекаются эти пирожки. Хотя можно обойтись и печкой, если семья немногочисленная.

Юкатанские майя верят, что если человек умрет в дни Ханаль Пишан, то ему поручено открыть двери потустороннего мира и впустить другие души в мир живых[141].

Юкатанские майя отмечают свой День мертвых более камерно, чем в других частях страны, особенно в Центральной Мексике. Там не проводят так называемый парад Катрин, который больше напоминает костюмированные представления на Хеллоуин. Вместо этого на Юкатане проходит «шествие душ» (исп. el paseo de las ánimas). Как говорят сами юкатанцы, эта традиция зародилась не так давно и проходит каждый год в период празднования Дня мертвых. «Шествие душ» организуется муниципалитетом Мериды, однако какой-то определенной даты не имеет. В основном оно проходит за день-два до 2 ноября — Дня всех умерших (Día de los Difuntos), который имеет для местных наибольшую значимость среди всех праздничных дней.

«Шествие душ» начинается от центральной площади и идет по улицам Мериды до кладбища. Участники шествия раскрашивают лица под черепа, надевают белые одежды, традиционные для юкатанских майя, и идут по улицам города со свечами в руках. В отличие от того же парада Катрин, где формы одежды и макияжа являются более фестивальными, броскими и яркими, участники «шествия душ» на Юкатане выглядят весьма консервативно. Сами местные отмечают, что по сравнению с остальной Мексикой, где День мертвых отмечается широко, красочно и весело, на Юкатане эти дни имеют более серьезную и традиционную окраску. Как говорят сами юкатанские майя, «в остальных частях страны День мертвых со временем превратился в просто праздничный день, тогда как тут, на Юкатане, этот день больше не про праздничные гуляния как таковые, а про соблюдение духовных традиций прошлого, дань уважения умершим и почитание их памяти».

Среди современных майя, живущих в штатах Юкатан и Кампече, практикуется еще один уникальный ритуал, который не встречается в остальных частях Мексики. Речь идет об очищении костей, которое также проводится в рамках празднования Дня мертвых.

Эта локальная практика столетиями существует в некоторых небольших поселениях юкатанских майя, но самым известным примером является община Вилла де Помуч (Villa de Pomuch), располагающаяся на территории штата Кампече в муниципалитете Хесельчакан (Hecelchakán). Каждый год в дни почитания умерших люди приходят на кладбища не только для того, чтобы украсить могилы цветами и свечами, но и для того, чтобы очистить останки умерших. Для них это является не только еще одним способом оказания почестей, но и возможностью вновь побыть рядом с теми, кого больше нет.

^{Обряд очищения костей.}

^{Jesus Antonio Moo Yam / Wikimedia Commons}

Первый раз кости очищаются спустя три года после смерти человека, так как считается, что этого временного отрезка достаточно для полного скелетирования останков. Затем кости вынимают, очищают кисточками, тряпками и водой, попутно рассказывая умершему последние новости из жизни его семьи. Омовение и очищение останков происходит в строгой последовательности сверху вниз: первым очищается череп, затем все остальное, вплоть до костей стоп[142].

После очистки кости помещаются в деревянный ящик (в том же порядке, начиная с головы) и покрываются белой скатертью, которая украшается вышитыми цветами, голубями и крестиками. Также на этих полотнищах пишут имена умерших. Очень важно каждый год старую скатерть заменять на новую, потому как она является неким олицетворением одежды для умерших, которая требует регулярного обновления. Затем кости в ящиках помещают в оссуарии, представляющие собой надземные ниши, расположенные на участках захоронения. Эти ниши также расписываются традиционными символами: цветами, голубями, крестами. Примечательно, что на протяжении векового существования данной практики ниши могли строиться в форме пирамидки.

В основном родственники проводят ритуал очищения сами, иногда даже привлекают друзей семьи. Однако если людям по какой-то причине трудно выполнять эти действия самостоятельно, то они привлекают могильщиков и других работников кладбища.

Так описывает ритуал очищения костей Рикардо Йам — сотрудник кладбища Помуч, который расписывает ниши-оссуарии и на протяжении 28 лет сам ухаживает за останками одного из своих братьев-близнецов, умершего при рождении: «…очищение для них [умерших] все равно что помыться, а обернуть их новой тканью — что сменить одежду. Ведь они вот-вот должны прийти к нам в гости, и они должны быть подготовлены к этому. Светильники на могилах выставляются таким образом, чтобы они [умершие] видели путь и могли по нему к нам вернуться»[143].

Очищение костей происходит за несколько дней до 1 и 2 ноября, так как умершие должны быть «чистыми» и «подготовленными» для своего временного пребывания в мире живых.

Стоит отметить, что поселение Помуч и другие, где существуют подобные практики, освобождены от законодательных запретов, связанных с эксгумацией тел. Данная поправка гласит, что жителям этих населенных пунктов разрешено ежегодно эксгумировать останки умерших для их очистки при обязательном предоставлении свидетельства о смерти и свидетельства, которое выписывает муниципальное правительство[144].

^{Оссуарий с очищенными останками. На скатерти обычно можно увидеть вышитые цветы и имя усопшего.}

^{Julio César Cabrera Nava / Wikimedia Commons}

В 2017 г. практики очищения костей в поселении Помуч были признаны нематериальным наследием штата Кампече. В 2020 г. по причине пандемии кладбища были закрыты для массовых посещений не только в Помуче, но и по всей Мексике. Однако традиция сохраняется и расцветает новыми красками в буквальном смысле этого слова. Исследователи и журналисты все чаще наблюдают представителей общины на кладбищах в компании детей-подростков, которые живо участвуют в обряде очищения останков и помогают родителям расписывать ниши-оссуарии в яркие цвета, а не только в традиционный белый. Так об этом говорит одна из жительниц общины Помуч, Кармен Нааль: «…они [оссуарии] украшаются и раскрашиваются так, будто бы это жилой дом в миниатюре. Это как будто бы умершие просто сменили место жительства и их нужно навещать. <…> Это нечто очень личное и сокровенное, ты чувствуешь, будто снова с любовью обнимаешь своих родных»[145].

Можно сделать вывод, что для современных представителей общины Помуч сакральность данного ритуала заключается не столько в соблюдении традиций предков, сколько в его эмоциональной и сентиментальной составляющей. Подобная забота об усопших является мощным механизмом переживания утраты и скорби для живых, которые видят во взаимодействии с останками возможность ощутить близость тех, кого они любили и потеряли. Все больше молодых людей привлекается к этим практикам, и взрослые представители общины таким образом делают все возможное для сохранения данной традиции и после того, как их самих не станет.

Очень соблазнительно приписать ритуалу очищения костей доиспанское происхождение, хотя и в католической традиции также существовали обряды перезахоронения костей с кладбищ в костницы, или оссуарии, под храмами с последующим ухаживанием за ними. К слову, иногда сам храм может представлять собой огромную костницу. Таких примеров много, но самый популярный — храм в Кутна-Горе в Чехии. Так чего же в юкатанском обряде больше — майяской древности или тенденций новой веры?

Начнем с того, что традиционно процедуры омовения костей начинаются вместе с сезоном дождей — «после первого октябрьского дождя, когда приходит пора собирать новый урожай маиса». Многие ученые считают, что в древних обществах Мезоамерики существовала связь между культом почитания умерших и различными датами сельскохозяйственного цикла. Параллельно с сельскохозяйственными работами с первой недели октября жители муниципалитета Хесельчакан приступают к «процессу очищения косточек» (limpiar a los huesitos), как они их называют, а также к созданию традиционных алтарей[146].

Помимо обряда очищения костей, майя Помуч отмечают Ханаль Пишан так же, как это делают на Юкатане.

Можно сказать, что чем дальше регион находится от центра страны, тем более архаичные там сохраняются представления и традиции. Погребальные практики майя, а также традиции поминания умершего являются яркой иллюстрацией этого утверждения.

Разумеется, само погребение проводится согласно католической традиции. После смерти отсчитывается новена (novena, novenario), то есть те девять дней, которые существуют и в православной традиции. Эта новена отмечается как спустя девять дней после непосредственной смерти человека, так и перед первой годовщиной со дня его ухода. Подобные циклы соблюдаются на протяжении четырех лет после смерти человека, после чего поминовение сводится к отмечанию дня рождения и дня смерти человека (в каждом регионе эти даты соблюдаются с минимальными отличиями). Здесь следует напомнить, что четырехлетний период траура существовал у древних ацтеков, поэтому с наибольшей вероятностью эта тенденция перекочевала в современность из доиспанских времен, как и некоторые местные поминальные практики индейцев майя в Мексике и Гватемале[147].

Ниже будет приведено описание новены по умершему 18-месячному ребенку, представленное в статье мексиканского исследователя Марио Умберто Руса, лично присутствовавшего на этом обряде во время полевого сезона в регионе Тьеррас-Альтас (высокогорье) в Гватемале[148].

Во время новены проводится церемония под названием «погребение» (sepulcro). Однако хоронят, разумеется, не само тело, которое уже на протяжении девяти дней после смерти лежит в месте упокоения. Вместо трупа на столе в центре дома под неким подобием балдахина лежит сверток, имитирующий маленькое тельце. В изголовье располагается деревянный крест, под столом — несколько сосудов (в основном из пластика) и таз. Под погребальным покровом и во время новены, и во время похорон всегда помещают сосуды, которыми пользовался умерший в последний раз. Здесь следует упомянуть, что в доиспанскую эпоху подношения усопшим помещались под настил, поверх которого покоилось тело.

Перед столом располагается семейный алтарь с зажженной свечой. Женщины в это время разжигают огонь, чтобы руководитель церемонии смог совершить подношения благовониями.

Церемонию ведут четыре человека: руководитель церемонии (balbastix), духовный и ритуальный специалист и двое его помощников (los chusules)[149].

В начале церемонии помощники стоят в ногах у «тела» и начинают читать розарий. Родственники усопшего становятся вокруг стола лицом к руководителю ритуала, который молится на местном языке ишиль (ixil) с периодическими вставками на испанском языке: «Santas ánimas, benditas ánimas» («Святые души, благословленные души»). После розария бабушка маленького умершего ребенка подает руководителю церемонии листы бумаги, на которых написаны имена, — видимо, список имен умерших для упоминания в литаниях, то есть поминальных чтениях. Затем помощники руководителя церемонии начинают молитвы «святым ранам» (las santísimas llagas) и плащанице (Santo Sudario), во время которых периодически вставляются имена людей из списка. Во время этого руководитель церемонии и бабушка ставят таз на пол между алтарем и изножьем стола. В нем они зажигают по свече на каждое имя из списка. Автор статьи упоминает, что он насчитал 43. Все это сопровождается возлияниями «огненной воды»[150].

Далее литании продолжаются молитвами на латыни, перемежающимися с именем умершего и заупокойными словами Requiescat in Pace («Покойся с миром»). Все чтения длятся суммарно около двух с половиной часов. Затем руководитель церемонии трижды восклицает: «Cohan!» — и сопровождает этот призыв жестами, как бы сигнализируя душе покойника уходить. После этого он зажигает кадило с благовониями и окуривает деревянный крест в изголовье, а вместе с ним и сверток, имитирующий тело. Сверток состоит из грязной одежды ребенка, завернутой в полотенце, которое вместе с тазом использовалось для последнего купания умершего. После этого многочисленные родственники становятся на колени и руководитель церемонии окуривает их тоже. Завершается церемония походом на кладбище, куда несут тот деревянный крест, что во время домашней церемонии находился в изголовье стола с фальшивым телом. Крест помещают на могилу умершего ребенка «лицом» к церкви. Все это сопровождается молитвами с упоминанием имени новопреставленного и других умерших, а также возлияниями «огненной водой» и кофе с перцем. Церемония на кладбище длится чуть больше получаса, и по окончании помощники руководителя возвращают бабушке те самые листы с именами всех умерших[151].

Эта церемония предназначена для того, чтобы помочь душе усопшего осознать свою смерть, помочь совершить переход из мира живых в мир мертвых и присоединиться к умершим членам своего рода[152].

Описание данного ритуала наиболее ярко иллюстрирует тот факт, что в отдаленных местах современного Мезоамериканского региона, в традиционных индейских общинах, погребальные ритуалы имеют сложную форму и более синкретическую натуру, хотя в основе своей все же, несомненно, опираются на католический канон. В цивилизованных районах Мексики погребальные практики и почитание умерших имеют более обобщенный формат, где локальные традиции поминовения в первую очередь несут сентиментальную нагрузку и являются важнейшим механизмом проживания и переживания утраты. Традиции, связанные со смертью и почитанием умерших, — важное звено между поколениями, инструмент социальной коммуникации, а также фактор культурного самосознания и культурной самоидентификации современных мексиканцев, особенно молодых поколений.

^{Уличное украшение ко Дню мертвых.}

^{Paolaricaurte / Wikimedia Commons}

В 2003 г. ЮНЕСКО признало День мертвых нематериальным наследием человечества, что дало почву закрепить смерть в качестве символа национальной идентичности на институциональном уровне. Однако многие исследователи считают, что подобный фактор патримониализации негативно сказывается на картине социального самосознания и идентичности. Дело в том, что критерии декларации ЮНЕСКО о нематериальном культурном наследии (НКН), как правило, превращают культурный феномен в вещь — некий объект потребления, ограниченный плоским «фасадом», который в первую очередь можно выгодно «продать» на международном культурном рынке. Главным фактором патримониализации[153] чего-либо является получение, можно сказать, «узнаваемой фишки», коей и стала смерть для Мексики во всех ее проявлениях. К сожалению, подобный подход подчеркивает лишь поверхностные и материальные аспекты предмета патримониализации, не углубляясь в его корни и истоки. Именно это и становится основным объяснением того, каким образом День мертвых — а соответственно, через него и образ смерти — стал не только «торговой маркой» Мексики на международном культурном рынке, но и причиной появления множества стереотипов и ложных сведений о доколумбовых корнях там, где от них практически ничего не осталось[154].

Говоря о так называемых основателях того, чем сегодня является культ Санта-Муэрте, следует упомянуть еще одну не очень приятную личность. Первое святилище Санта-Муэрте, ее «церковь», было открыто в 2002 г. неким Давидом Ромо Гильеном. В широко доступных интернет-источниках можно найти информацию, будто именно он непосредственный основатель культа Санта-Муэрте. Давид Ромо Гильен — бывший военный, католический священник и основатель раскольнического движения «Традиционалистская апостольская католическая церковь Мексиканских Соединенных Штатов». В настоящем же он — преступник, отбывающий наказание в тюрьме по обвинению в участии в организованной преступности, похищении людей, грабежах и отмывании денег[180].

До заключения под стражу Давид Ромо руководил своим течением Санта-Муэрте, которое выстраивалось на основе католической литургии. Однако занялся он этим лишь после того, как донья Кета обратилась с просьбой о проведении уличных богослужений. Тем не менее между двумя главами сект быстро обозначился конфликт, который и привел к полному разрыву. Уличный алтарь доньи Кеты вскоре превратился в очень популярное место, и счет адептов шел на тысячи, тогда как приход Ромо насчитывал всего сотни прихожан. Популярность «религиозной ячейки» Ромо окончательно потухла после его решения заменить традиционную статую Санта-Муэрте на манекен ангела смерти. После его ареста в 2011 г. от его «церкви» мало что осталось, в то время как авторитет доньи Кеты лишь возрастал. Ее образ суровой, воинственной матери, бабушки и прабабушки превратил ее в образцовую «священнослужительницу» Санта-Муэрте для многих верующих[181].

Примечательно, что донья Кета в своем ответвлении культа Санта-Муэрте не терпит никакой африканской сантерии с участием колдунов и целителей. Как она объясняет, это делается для избежания путаницы с черной магией. Если кто-то просит у нее совета, как проклясть кого-то через помощь Санта-Муэрте, донья Кета строго вразумляет их и говорит, что они «ошиблись концом палки» и религия Санта-Муэрте никогда не предполагала намеренного причинения вреда кому-либо. Донья Кета известна своим стремлением доносить информацию о культе Санта-Муэрте в более позитивном ключе, что, по всей видимости, делается для контраста с тем негативным образом, который активно создают вокруг Санта-Муэрте СМИ.

Донья Кета не допускает никаких уличных танцев и экстравагантных зрелищ, — иными словами, та самая ряженая «мексиканщина» с претензией на древность у нее не котируется. Также она против любой коммерческой торговли в пределах церемониального пространства. Все лавки с религиозной атрибутикой находятся в отдалении от основного места проведения уличных богослужений, в том числе и семейный магазинчик самой доньи Кеты. Во время церемоний верующим позволяется делать друг другу небольшие подарки или обмениваться атрибутикой культа: свечами, браслетами, конфетами и картинами. Правда, обмен должен производиться быстро и скрытно: из рук в руки или из корзины в корзину.

Обязательным пунктом участия в церемонии для всех верующих является наличие с собой личной статуэтки костлявой святой. Статуи Санта-Муэрте являются важным атрибутом культа. Они служат не просто образом святой: через них Санта-Муэрте принимает дары. Одним из этих даров являются множественные наряды, которые верующие специально покупают для своих фигурок разного масштаба в качестве благодарности за исполнение прошений. Основной вариант облачения этих статуй — одеяния, характерные для христианских святых. Однако Санта-Муэрте может нарядиться и «по светским стандартам». Например, в белое платье невесты (зачастую с элементами традиционной мексиканской женской одежды) или же в стиле Калаверы Катрины: в яркие дамские платья, роскошные шляпки, украшения, в некоторых случаях на голые черепа статуй даже надевают парики. К слову, подобная «катринизация» образа Санта-Муэрте послужила смешиванию персонажа Святой Смерти с Катриной, которая является совершенно светским персонажем и носит в себе юмористический смысл[182].

Изображение Санта-Муэрте в виде невесты может напомнить некоторым последователям спорную легенду о человеческом происхождении святой. Этот миф уходит корнями в старую европейскую сказку о невесте, которая так и не дождалась своего суженого у алтаря и иссохла от горя в божьем храме. Этот мотив удачно стыкуется с восприятием Санта-Муэрте как самоотверженной женщины, что является часто описываемым стереотипом латиноамериканского образца женственности. Другие связывают тенденцию облачения Санта-Муэрте в свадебные платья с особым событием, которое требует красивого наряда.

Адепты культа считают важным посвятить себя служению «своей личной Санта-Муэрте» — ее изображению, которое стоит на домашнем алтаре. Поэтому верующие носят эти статуэтки с собой на церемонии, покупают или делают сами различные наряды, парики и украшения. Ритуал переодевания статуи Санта-Муэрте носит в себе не эстетическое предназначение, а способ выражения благодарности. Цвет, фасон, декор — все это имеет значение. Иными словами, выбирая наряд для личной Санта-Муэрте, верующий или указывает на то, за что конкретно он благодарит святую, или на то, что хочет у нее попросить.

Святую Смерть любят за то, что она может дать больше, чем другие, и за то, что для смерти нет разницы между бедным и богатым — перед ней все равны. Как говорят ее последователи, «Святейшая любит всех» (Santísima ama a todos). Однако эта любовь отнюдь не бескорыстна. В народном католицизме Латинской Америки есть понятие обетов (mandas), которые являются способом обмена благами со святыми и Богородицей, что, по сути, противоречит самой сути христианства. Но в случае Санта-Муэрте содержание обетов выходит на отдельный уровень и имеет особое значение. Если человек ступил на путь религии Святой Смерти, то сойти с него он уже не может и теперь обязан целиком и полностью посвятить себя служению костлявой деве, в особенности если уже о чем-то попросил ее и получил желаемое.

В целом публичные церемонии при уличных алтарях организовываются именно тогда, когда хозяевам этих алтарей необходимо выразить свою благодарность Санта-Муэрте за какое-либо благодеяние. Молчаливый обмен атрибутикой во время церемоний также является формой признания между верующими. Исследовательница культа и мексиканский антрополог Лора Рауш отмечает, что обмен составляет важную часть продолжающегося процесса социализации как между последователями культа, так и между верующими и домашними образами, которым они поклоняются[184].

Помимо красивых платьев, Санта-Муэрте любит простые радости жизни, такие как вкусная еда, табак и алкоголь. Женщины в благодарность даже отрезают себе волосы, чтобы сделать парик для своих домашних статуэток. Однако очень многие адепты выражают свою преданность костлявой святой, даруя ей свое тело. Конечно, речь идет не о принесении себя в жертву на ацтекский манер, а всего лишь о татуировках.

Как в шутку отмечают изучающие эту проблему социальные антропологи, которым удалось присутствовать на уличных церемониях Санта-Муэрте, «во время каждой встречи происходит волнительный поиск людей с татуировками»[185]. Тело — сосуд ощущений человека, практически во всех мировых культурах оно расценивается как священное вместилище души. Оно сакрально, поэтому с точки зрения религиозного восприятия татуировки нанесение образа святого себе под кожу является последним способом выражения поклонения и почитания.

Люди, набившие татуировки Санта-Муэрте, с удовольствием делятся с учеными своими историями, и все они делятся на два типа. Одни набивают себе татуировки с целью наиболее тесно приблизиться к почитаемому божеству: например, на внутренней стороне руки, потому что такое расположение рисунка позволяет постоянно его видеть. Таким образом верующий усиливает ощущение собственной защищенности и постоянного присутствия святого покровителя настолько рядом с собой.

Другие же набивают себе тату с изображением Санта-Муэрте в качестве благодарности за ее помощь. Например, один из информаторов по имени Мигель рассказал интервьюерам о том, как он поклялся «святейшей» набить на теле ее изображение, если она поможет ему преодолеть тяжелую кризисную ситуацию, из которой он долго не мог выбраться. В итоге все закончилось хорошо, и мужчина исполнил свое обещание. Правда, из-за своей работы архитектором в приличной компании он вынужден скрывать свою татуировку и отказываться от купаний в бассейне на семейных вечеринках, так как среди традиционных католиков культ Санта-Муэрте не приветствуется.

Очень часто место расположения татуировки зависит от характера просьбы верующих. Наиболее частая просьба, конечно, о защите, поэтому татуировки набивают на тех местах, которые хотят защитить. Татуировка на спине защищает от предательства, а рисунок на правой руке символизирует силу, особенно если человек — правша. Описываются случаи, когда главы семейств делали себе татуировки с целью защитить своих детей, включив в изображение их имена, так как «если человек является главой семьи, то он обеспечивает защиту всем домочадцам». Некоторые наносят татуировки на руки, чтобы иметь возможность видеть святую, прикасаться к ней и чувствовать, будто она идет рядом, другие же делают их на ногах — «чтобы не свернуть на кривую дорожку»[187].

Если рассматривать карту распространения культа Санта-Муэрте и составлять типичный портрет его адепта, то нанесение татуировки Сантиссимы на ноги с целью не оступиться на жизненном пути обретает особый смысл. Как уже можно было понять, религия Санта-Муэрте — это маргинальный культ, последователи которого в основном люди, относящиеся к низшим прослойкам населения, либо те, кто живет «за счет смерти» и постоянно имеет с ней дело. Причина, по которой культ Святой Смерти стал так популярен среди маргиналов и низов общества, — доступность и обещания всеобщего равенства, поскольку перед смертью все равны. К слову, именно поэтому еще один термин, которым именуют Санта-Муэрте, — «дева забытых» (исп. la virgen de los olvidados)[188].

На заре культа Санта-Муэрте люди тайно молились ей не только в своих домах. Поклонение Святой Смерти было распространено в тюрьмах Мехико в 1990-х гг., когда количество заключенных стало неумолимо расти. После 2000 г. на фоне увеличения числа уличных алтарей Санта-Муэрте обнаружилась прямая связь между географией распространения святилищ и районов с большим количеством бывших заключенных. К слову, популярность культа Санта-Муэрте в тюрьмах характерна не только для столицы, но и для других регионов Мексики. Заключенные обустраивали алтари в своих камерах и рисовали изображения Сантиссимы прямо на стенах. В нее верят заключенные как мужского, так и женского пола. Однако подчеркнутая феминизация Святой Смерти, ее представление как архетипа женской силы и особая роль женщин во всех практиках, связанных с культом Святой Смерти — от колдуний с цветными свечами до самой доньи Кеты, — все же демонстрируют большую предрасположенность именно со стороны женщин искать защиты у святой, перед которой все равны. К сожалению, отношение к женщинам в мексиканском обществе, уровень домашнего насилия и феминицида показывают, что вопрос равноправия полов в Мексике стоит очень остро.

Наиболее показательный пример — рассказ Л. Денегри о ее пребывании в женской тюрьме в начале 1970-х гг. Будучи женщиной из среднего класса, она убила своего мужа — домашнего тирана, который был влиятельным журналистом. В итоге она на несколько лет села в тюрьму Карсель-де-лас-Мухерес (в буквальном переводе — «женская тюрьма»). Денегри впервые услышала о культе Санта-Муэрте от сокамерницы, которая говорила: «Она сильнее жизни, и, если ты станешь ее последовательницей, она совершит больше, чем все святые, в которых ты веришь». Сокамерница обустроила небольшой алтарь и позволила посещать его другим заключенным, чтобы те могли помолиться, оставить записочки с просьбами и, очевидно, подношения[189]. Таким образом, культ Санта-Муэрте являлся важным фактором социализации заключенных в тюрьмах, которые через общую религиозную принадлежность оказывали друг другу взаимопомощь и формировали новые связи, выходящие далеко за пределы камер. Подобные тенденции встречаются в тюрьмах Гватемалы и США. Отмечается, что культ приобретает особенную популярность и получает новых адептов через миграционные сети, подпольные связи и интернет

Некоторые исследователи культа Санта-Муэрте стараются рассмотреть его изнутри, абстрагируясь от представлений об этом культе как о сугубо деструктивном явлении и прерогативе криминальной прослойки общества, как это иллюстрируется в средствах массовой информации. Они считают первичные ассоциации Санта-Муэрте с преступным миром однобокими, а использование образов культа в массовой культуре в качестве указания на нечто мрачное и темное (например, изображения Святой Смерти на стенах домов в фильмах в виде маркеров, обозначающих небезопасные места) — «уничижительным стереотипом»[190]. Действительно, на данный момент среднестатистический последователь культа — это вовсе не осужденный преступник, наркозависимый или проститутка. Основная масса верующих — католики, которые верят в Санта-Муэрте как в одну из христианских святых. «Dios el primero» («Бог — на первом месте»), — говорят они, когда их спрашивают о религиозных взглядах, прямо подчеркивая, что традиционная католическая вера и вера в Христа для них первостепенна. Эти люди, как правило, выходцы из социально уязвимых групп, для которых вера в Святую Смерть является формой противостояния реальности со своей позиции «тех, кого не спрашивают».

Также можно отметить, что рост популярности культа Санта-Муэрте среди молодого поколения обуславливается тенденциями интереса к родной культуре — как правило, древней. Основное влияние на этот процесс оказывает спекулятивная политика неприязни к «культуре колонизаторов», что в итоге создает ложные представления об историческом прошлом и ведет к игнорированию тех факторов, которые сыграли важнейшую роль в становлении мексиканской культуры в том виде, в каком она существует сейчас. Молодежь не интересует историческая достоверность, им приятно считать, что культ Санта-Муэрте, как и любое условное изображение мексиканского скелета, непременно уходит корнями в доколумбовые времена. А если они все-таки пытаются копнуть поглубже, то подстраивают исторический нарратив под тот результат, который соответствует их политической позиции.

Тем не менее нельзя отрицать, что стереотипы о тесной связи Санта-Муэрте с преступным миром появились в результате частных случаев и желания государственных учреждений очернить новое религиозное течение и представить его в СМИ в неблагоприятном свете. Можно утверждать, что наибольшее распространение этот культ получил именно в тюрьмах и, как следствие, в местах с высокой концентрацией бывших заключенных. Неслучайно сердцем культа Санта-Муэрте является район Тепито — один из самых неблагополучных в Мехико. Этот культ получил особо широкое распространение в последние десятилетия из-за внутренней обстановки в стране, когда повсеместно отмечается рост насилия, незащищенности и отсутствия жизненных гарантий, а также отказ государства от исполнения своих обязанностей по отношению к гражданам. Безусловно, все это было и в 1990-е, и в 2000-е гг., изменились только масштабы, география и скорость проникновения этого негативного опыта по всей Мексике. Эти социальные сдвиги идут параллельно с распространением культа по стране[191].

В открытом доступе информации о конкретных криминальных эпизодах, напрямую связанных с Санта-Муэрте, крайне мало. Однако нельзя отрицать, что популяризация образа Санта-Муэрте и его почитание совпадали с острым социальным контекстом, в котором жила Мексика в те годы. Культ распространился не только по Мексике, но и за ее северной границей — в США, куда оттуда направляется большой поток криминальных маргиналов. Иными словами, очевидна параллель между увеличением числа насильственных смертей в Мексике и ростом культа Санта-Муэрте. Во время студенческой демонстрации по поводу исчезновения сорока трех учеников педагогического училища Айотцинапы в городе Игуала на плакатах был один вопрос, заряженный мощным посылом: «Какой урожай пожнет страна, сеющая трупы?»[192]

К сожалению, лозунг оказался пророческим. В ходе расследования выяснилось, что учащихся сначала незаконно удерживали, а затем силами полиции передали членам преступного синдиката. По одной из версий, студенты были убиты, а их тела сожжены. По другой — их погребли заживо.

В период с 2006 по 2012 г., когда правительство начало так называемую войну с картелями, более 114 000 человек стали жертвами умышленных убийств. Согласно официальным данным Исполнительного секретариата Национальной системы общественной безопасности, эти потери стали трагическим эффектом затяжного конфликта. Можно сказать, что рост популярности культа Санта-Муэрте в тот период объяснялся общественной реакцией на происходящие события и их тяжелым переживанием. Никто не чувствовал себя защищенным, когда на улицах случались перестрелки, а полиция и власть оказывались коррумпированными. Однако не стоит забывать, что в вопросах криминалитета и картелей самыми уязвимыми всегда являлись и являются представители маргинальной прослойки населения, которых проще всего завербовать. В особенности это касается подростков от 13 до 16 лет. И обычно сделать это через призму религии оказывается проще всего. К сожалению, информация о связи Санта-Муэрте с конкретными криминальными случаями недоступна в широком формате, так как большинство информации засекречено. Но описанные в начале этой главы события совсем не редкость.

Как любой культ, якобы основанный на католическом обряде, но предлагающий некое противопоставление христианству, Санта-Муэрте с ее сектами обретает черты того, что в широком представлении именуется сатанизмом. С одной стороны, вся концепция религии Санта-Муэрте очень схожа с основными постулатами религиозного течения Антона Лавея (основателя Церкви Сатаны в США, запрещенной во многих других странах, включая РФ), которое функционирует по принципу «сделай сам». То есть твой неземной покровитель может тебя услышать и помочь, создав благоприятные условия или новые возможности, но конечный результат все равно зависит только от человека. Это вера с надеждой на поддержку свыше, но без иллюзий касаемо того, что все будет сделано за тебя. И разумеется, подобное покровительство отнюдь не бесплатное. Причем, как говорит донья Кета, «Святая Смерть не наказывает — это человек сам создает обстоятельства своего наказания».

^{Уличная статуя Санта-Муэрте.}

^{Ernesto chi / Shutterstock}

Все вышеперечисленное поспособствовало некоей «сатанизации» культа Санта-Муэрте как в глазах католической церкви, которая никогда не признавала культ Святой Смерти и считала его еретическим, так и со стороны непосредственных адептов. Локальные церемонии Санта-Муэрте могут сопровождаться актами садизма, зоосадизма, некрофилии. Разумеется, можно сказать, что у каждой религиозной секты есть своя темная сторона, и продолжить линию защиты, опираясь на то, что в общепризнанных стандартах богослужения в честь Санта-Муэрте не сильно отошли от католических канонов. Однако заведомо деструктивная среда, в рамках которой был основан и получил распространение культ, не может быть оценена сугубо как стигматизация или стереотипное мышление. Санта-Муэрте была и остается в первую очередь религией маргиналов, которые — ввиду своего уязвимого положения и будучи объектом социальной несправедливости — нуждаются в некоем подобии великого уравнителя, коей является смерть. Они пойдут на все, чтобы выторговать себе ее покровительство. Интересно отметить, что во время ежемесячных празднований в Тепито последователи посвящают свои молитвы широкому кругу людей, которые не могут присутствовать на церемонии: больным, зависимым, нелегальным трудовым мигрантам, беглецам и, разумеется, заключенным.

В целом следует отметить, что Санта-Муэрте — это религия отверженных, тех, кто находится на периферии формального общества. И если ранее под это понятие подпадали в основном заключенные, зависимые, секс-работники или преступники, то сейчас это понятие стало более размытым и включает представителей «плавающих» слоев общества, которые все больше чувствуют себя брошенными церковью и государственной властью и в равной степени находятся под угрозой оказаться в отчаянном положении[193].

Эту религию можно рассматривать как своего рода способ решения духовных проблем и как симптом нестабильности, падения общественного благосостояния, растущего отчуждения людей и общего ощущения беззащитности в условиях нынешнего кризиса как в Мексике, так и в других странах Латинской Америки, докуда дотянулись костлявые руки Санта-Муэрте.

Есть множество способов выражения данного культа, есть множество способов поклонения святой. Однако если приводить все вышеописанное к общему знаменателю, можно заметить, что суть религии Санта-Муэрте — выстраивание выгодных отношений со смертью по принципу «ты — мне, я — тебе» с целью получения жизненных благ или же достижения святой смерти как таковой, то есть обеспечения себе мирного ухода из жизни по естественным причинам, без страданий и в кругу близких людей — роскоши, недоступной для многих приверженцев культа. По своей сути религиозное течение Санта-Муэрте совмещает в себе традиции классического католицизма и афрокубинской сантерии, несмотря на все отрицания доньи Кеты. Также Санта-Муэрте играет огромную роль в социализации внутри маргинализированных прослоек населения и является мощным объединяющим фактором. Это демонстрируется тем, с какой охотой люди делятся своими историями о влиянии Санта-Муэрте на их жизни и показывают татуировки — крайнюю форму выражения благодарности, проявленную через преодоление болевого порога. Спасение в культе Санта-Муэрте недостижимо в том контексте, в каком это принято у католиков: оно временно, преходяще и ненадежно. Если человек дал обет посвятить всего себя служению его личной Санта-Муэрте, он не имеет права отступиться, иначе несдержанное обещание дорого ему обойдется. И разумеется, культ Санта-Муэрте не имеет ничего общего с божествами и культом почитания мертвых из доиспанских времен, несмотря на все попытки «профессиональных индейцев» и искателей несуществующей идентичности доказать обратное.

В довершение картины следует подчеркнуть, что, несмотря на несомненную глубину и многогранность культа Санта-Муэрте как религиозного феномена и объекта для исследования, данное течение носит сугубо негативный характер для большинства представителей мексиканского общества. Несмотря на ее неоднозначность, эта религия была и остается тесно связанной с криминалитетом и насилием, поэтому культ Санта-Муэрте не следует романтизировать и преподносить в привлекательном контексте древнего культурного наследия.