Иллюстратор Ооками (Широкова Л.)

© Эйрик Годвирдсон, 2022

© Ооками (Широкова Л.), иллюстрации, 2022

ISBN 978-5-0059-2225-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Не время для драконов…

Так называлась одна фантастическая повесть, которую я прочел однажды в довольно молодые годы, когда только-только начинал писать книги сам.

Из самой повести я толком не помню ничего – но название засело в голове.

Не время, говорил мой будущий коллега по писательскому делу, для драконов. И знаете, действительно – эту книгу я написал достаточно давно, но публикую только сейчас.

Нет, я не сомневался ни в чем из того, что написал в этом романе – ни тогда, ни сейчас. Ни в один из прошедших годов за все то время – с 2017 года, когда я поставил последнюю точку и в последний раз отредактировал текст, шлифуя каждое слово в нем. А начата история была и вовсе в 2012 году – так давно, что трудно сейчас заподозрить, что моя «Дорога за горизонт» и правда не написана в последние полгода, а вызревала, полностью завершенная, дожидаясь своего часа, как тот фантастический дракон из повести – своего времени.

Возможно, так и есть – тем более что драконы в этой книге определенно одни из наиважнейших персонажей. Перед вами продолжение фэнтези-цикла «Мир Атван», а точнее, его подцикла «Пять струн». Это – вторая струна, книга, продолжающая историю, начатую в романе «Повесть о человеке Волчьего Клана». Это снова история о драконьих всадниках-аргшетронах, и мире, где равновесие жизни вечно борется с энтропической Пустотой, с Небытием, с Ничем.

У Пустоты – синоним абсолютного зла в нашем творчестве – может быть много масок и много ликов. Чтобы научиться видеть за этими масками, героям приходится проходить подчас самые тяжелые уроки… И одним из самых страшных ликов – именно в этой книге – может оказаться гражданская война.

Это самое страшное – и увы, самое частое явление. Неважно, говорим мы о людях вымышленных или настоящих, о земной истории или же истории миров, создаваемых фантазией писателей и прочих творцов. В конце концов, люди всегда остаются людьми: какой бы флаг не взяли себе, какой язык бы не выучили, какие песни бы не пели, все люди сотворены из одного материала. Я, как гуманист, убежден, что человек равно создан и из земной простой глины, и из звездного света и сияющего дыхания самой Вселенной – и это роднит нас всех.

Это книга о магическом мире, где есть чародейские искусства, где в небесах парят, ловя разноцветный ветер, драконы, где умелые рыцари обучились летать верхом на прирученных грифонах и где Боги ходят меж людьми – часто неузнанные, но они не покидают своих созданий. Это книга о боли утрат, о любви, о поиске себя – и о борьбе с Пустотой. Это книга о живых людях.

Мне трудно самому представить всю меру актуальности этой истории сейчас, накануне выкладки, когда я смотрю на людей и реальный мир вокруг – но я могу вам, мои читатели, сказать только то, что говорил мой герой сам себе накануне долгого военного похода:

«Амир подумал, что сейчас, прямо на глазах, заново сплетаются нити того пути, которым пойдет дальше жизнь для целого народа. Не одного при том – несколько ладей пестрели отличными от горскунских нарядами людей тайале. На суше северян встретят элро и люди Гаэли – союзники, а в конце пути – так и противники. Тоже – и люди, и элро. Легко про себя величать врагов „имперцами“, „западными“ или „силамарцами“ – но ведь, по сути, понимал Амир, они во многом такие же, как его друзья. Только вот цели у них подчас совсем разные. И суждено ли ужиться двум течениям в одной воде?»

Ответ на эти рассуждения и герои книги, и настоящие люди должны найти каждый сам для себя свой, только тогда он будет настоящим.

А я, Эйрик Годвирдсон, попросту продолжаю верить, что звездного света и дыхания Вселенной в человеке все-таки больше, чем простой глины из-под ног.

И с этой верой вручаю вам труд более, чем десяти лет – потому что сейчас, думается мне, самое время для драконов. А с ними – для справедливости и правды.

Книга тихо шелестит страницами, переворачиваемыми тонкой костяной палочкой – листают ее со всей осторожностью, оберегая древний пергамент от слишком грубых прикосновений пальцев. В скриптории сейчас пусто и тихо – только мастер-библиотекарь, неусыпно бдящий со своего места – достаточно ли аккуратен проситель с древней книгою? – да сам читающий.

Само помещение – скрипторий Ордена Дракона, и сидит над старинным фолиантом рыцарь-брат Ордена, не из главнейших, но должности при королевском дворе столь высокой, что ему все тот же мастер-библиотекарь не посмел бы отказать в выдаче самой старой, и, пожалуй, самой ценной книги из собрания. Почему этому брату захотелось взглянуть именно на древние страницы, а не список поновее – только Боги-Сокрытые, пожалуй, и знают.

Мастер-библиотекарь и не задаст этого вопроса – у мужей, увлеченных наукой правления страною, бывают и не такие причуды; как, впрочем, у всех, увлеченных наукою – любой.

Но рыцарь – золотисто-карие глаза скользят взглядом по строчкам хаотично, мечась туда-сюда, а пальцы то и дело порываются огладить потемневший пергамент и древние строки, перелистнуть страницу попросту, впрочем, быстро унимаются и чинно берутся за палочку – рыцарь сам не считает себя мужем ученым. Или взыскующим власти, хитростей правления или чего-то подобного. Ему просто слишком часто в последнее время думается о древнем короле, написавшем эту книгу – и о том, для чего он это сделал.

Король этот на ум ему приходит очень часто. О, король давних дней был и ученым, и боговдохновенным правителем… и чародеем, стоящим между живущими и богами, на полпути от одних к другим. Это был король-жрец, король-мудрость, пожалованный богами даром песен и прорицаний…

Для чего понадобилось самому в себе несущему зерно божественного дара записывать свои песни и мысли – вот об этом думает рыцарь, склоняясь над неброской книгою. Ее, говорят, писал сам король-певец, прозванный Золотой Струной. Зачем – если при нем, государе Золотой Струне, полагалось песни и сказания передавать изустно? Для чего он дерзнул вложить великое – в бренные значки букв на не менее бренной телячьей шкурке?

Самая первая книга «Песен Золотой Струны» выглядит непростительно бедняцки для любого чужеземца. Тогда не было еще манеры оправлять книги в золото и каменья, обтягивать дорогой кожей, лощить пергамент тончайшей пемзой и натирать для умягчения мелом; тогда книга была делом простым, низким – народ писал сиюминутное, доверял буквам и стилусу что-то, что важно лишь недолгое время; записывали исключительно земное на глиняных табличках, пропаренной древесной коре или покрытых воском дощечках, не заботясь о долговечности писаных слов, ибо им и не положено было быть такими.

Король же попросту взял тонкую, хорошо выделанную кожу да легкие дубовые дощечки, и сшита та книга тоже простыми жилами. Краток был бы век ее без чародейского бдения за сохранностью – о том рыцарь знал, пусть бы и рассказывали вокруг, будто сам король покрыл рукопись свою сильными чарами, делающими ее вечной.

Нет, за «вечностью» темной, старой рукописи следят маги Ордена, и алхимики, да вот еще мастер-библиотекарь, наособицу из братьев Ордена стоящий, книжный мышь, как прозвали его самые юные из воинов, вошедших в Орден.

Нет, король знал, должен был знать, что книга эта не переживет многих веков, потому что сам родился и рос в такие времена, когда книг как вместилища мудрости не было и в помине. Тогда к знанию – настоящему знанию – относились иначе. Долговечность должна соблюдаться памятью филидов, певцов, жрецов-друидов.

Память самих мудрецов, изрекающих мысли, песни и суждения, хранила знания – благо, Сокрытые Боги судили своему народу долгий век и стойкость пред шумящими над головою зимами, и сказавший несколько веков назад мудрую мысль мог бы повторить ее сам вслух, буде чья-то память окажется непростительно коротка.

Только это – для чего писана книга – и хотел постичь рыцарь Дракона. Ну а что до текста, так он его сам уже едва ли не на память мог произнести, почти весь. Этот текст, в конце концов, единственная причина возникновения его собственного Ордена – тех, кто хранит мир на родной земле.

Рыцарь, сидящий над старинной книгой в пустом скриптории в этот вечер, не ищет власти или могущества, никакого, и паче уж – того, чародейского, которое приписывают и древнему королю, и тем, кто изучает оставленное им знание. Он же ищет только поддержки и подсказки – ну и разгадки тоже.

Время меняется, время течет неумолимо, как в водяных часах: медленно, но неизменно капают одна за другой капли – из верхней чаши в нижнюю. И поддержка, и подсказка нужна не столько самому рыцарю, ибо он воин больше, чем политик – она нужна его нынешнему государю, которому он служит столь истово не только в силу данных клятв, но и в силу того, что высоко ценит его талант и благородство ума.

«Будто Золотая Струна боялся, что укоротится век наш – или память у детей Сокрытых укоротится. Или будто найдутся толкователи его слов, что дерзнут умолчать часть священной песни. Или… что история провернется колесом, и в самом деле уже нам, или детям нашим придется обращать песни явью, как сумел только он сам» – рождается единственная мысль в разуме читающего, и с этим захлопывается дубовая дощечка, стягивающая телячий пергамент в единый фолиант. Рыцарь возвращает книгу мастеру-библиотекарю, и слышит явственный вздох облегчения, когда тот получает свою драгоценность обратно.

Ответов рыцарь не нашел – только еще больше вопросов. Но хотя бы исполнился уверенностью – они справятся, что бы ни вышло, что бы ни принесли волны изменившихся времен к их берегам – просто потому, что иначе нельзя, и дороги у них иной нету. Так он думает сейчас.

Рыцарь еще не знает, что уверенность его пошатнется не раз, что волны, бегущие от дальних берегов, готовы будут затопить все, во что верит он ныне, вместе с книгой этой и государством.

Не знает и о том, что, когда придет время ему покинуть город, давший ему и самое жизнь, и смысл ее, и опору – единственное, что заберет он из прежнего, это будет сей древний манускрипт, да простит его ревнивый мастер-библиотекарь… впрочем нет, не простит, равно как и братья по Ордену.

Тогда, верно, рыцарь с драконом на щите найдет ответ на нынешние свои мысли. Король-жрец же из глубины давних времен верно понимал одну, главную вещь – в самом деле история оборачивается, точно витая жила, раз за разом, вокруг самой себя, затягивается столько раз, сколько может выдержать, пока не оборвется. Но никому не хочется, чтоб она обрывалась, даже богам, а живущим так и подавно, а тем, кто стоит между – вдвое.

Огни в светильниках скриптория погаснут, и всяк разойдется по своим покоям, и ночная темнота принесет на своих крыльях зерно нового дня, которому суждено будет взойти неумолимо.

И оно взойдет, и утро, вестимое дело, принесет иные хлопоты и иные мысли – более зримые, более осязаемые, такие, что разрешать нужно будет не за книгами вовсе, а главным образом делом и твердым намерением. Ну, затем он государю и нужен, в большей мере – и весь Орден, и отдельные рыцари его, и паче всего те, кто выбраны личными советниками правителя – вот вроде самого читавшего средь ночи древние сказания.

А времена меняются в самом деле – поутру доложат, что пропавшее недавно торговое судно, отнесенное поднявшимся ветром далеко в море, вернулось с диковинными вестями. Они видели берег. Другой берег, быть которого не могло.

А с горных краев, с северных пределов, гонец принесет письмо о просящих приюта людях, отплывших луну назад с тонущей земли, лежащей еще севернее их дальних вотчин, где берега каменисты, холодны и изрезаны фьордами сплошь, как добрый хлеб пронизан порами в мякоти. И вот в это сперва потребуется поверить – в чужие берега там, где не было их раньше… никогда?

«Поплыл некогда рекомый Золотою Струною в восточную сторону – на корабле, коим правили хитроглазые и верткие матросы из земли на самом восходе солнца лежащей.

Говорили ему: не ходи в дальнюю даль без цели – ну а как пропадешь, и не сложит тебе никто огненного ложа?

Отвечал он – цель дает сама дорога, когда по ней идешь.

Говорили ему: к чему чужая земля тебе, когда своей – лиги немеряны, от берега до берега?

Отвечал он – чтоб знать, что нету прекрасней ее, должен повидать я другие края.

Говорили ему: не вернешься, сгинешь, не вспомнят о тебе в Ворота Зимы, и в туманный край не найдешь пути коли?

И отвечал Золотая Струна – я себе судьбу добывать пошел, приношу клятву, что не взять меня чужой земле, если сам я того не пожелаю.

И поплыл – сперва к берегу крайморскому…»

Нет. Были. Берега – были. Давно, тогда, когда писали книгу на темном пергаменте и в дубовой обложке.

Сейчас – вернулись? Или… и не пропадали? Чья земля заблудилась среди моря – наша, или та, что мы все это время полагали сгинувшей в пучине?

И точно само время вздрогнуло и изменилось – казалось, в единую ночь.

Предстояло важное: время изменений. И вырастали на горизонте не берега, но вопросы, что не решаются за книгами, а решаются живым делом. Это рыцарь знал и без старых песен.

Тени и островки света, окрашенные во все тона небесной сини, зелени и золота, играли в пятнашки в просвете узкой арки окна. Ветер чуть покачивал ветви – за цветным стеклом мозаики их было не очень ясно видно, но переливчатые тени колышущейся листвы цепляли взгляд, заставляли задумчиво следить за сменой их очертаний. Монарх поймал себя на мысли, что смотрит на это трепетание так, точно силится увидеть в нем то ли подсказку-ключ к своим раздумьям, то ли еще что-то важное. «Если бы это было так просто! В пору просить совета Сокрытых уже».

– Что-то вы, Ваше Величество, невеселы. Мне казалось, у нас еще нет настолько крупных проблем, – Вердэн Д'Арайн принял из рук Императора подписанный свиток и слегка нахмурился.

– Несомненно, рыцарь, вы правы, – Император Бриваэль устало улыбнулся. – Но я все никак не могу отделаться от мысли, будто произойти может вообще все, что угодно. За эти пятьсот лет мы, будем честны, ослабли. От флота остались жалкие огрызки, и я чувствую свою вину за это.

– Самоедством делу не помочь. Да и потом, неужели вы полагаете, что наши прежние соседи не признают Гаэль?

– Я думаю, что с ними точно так же могло случиться все, что угодно, – отрезал Император, стерев с уст улыбку. Его обычно спокойное благородное лицо сейчас являло следы крайней усталости и беспокойства. – Та сила, что швырнула нашу землю неведомо в какой потайной карман мироздания, могла запросто сожрать и население прочих земель.

– Вы так говорите, будто на соседних берегах нас будет поджидать черноликое воинство, о котором некогда рассказывали торросские мореходы, когда они до нас ещё доплывали, – спокойную уверенность рыцаря было сложно чем-либо смутить. – О которых мы доподлинно вообще не знаем – а были ли они где-то, кроме самой Аквитопии? И было ли их хоть сколько-то больше, чем пригодно для захвата десятка мелких островков. Иначе сказать – черноликие захватчики это нечто из области домыслов – возможно или невозможно их существование в чужих землях, мы того не знаем. А что нам всем не будет добра, если вы себя продолжите так же изводить, я вижу уже сейчас. Ваше Величество, лорд Бриваэль, послушайте моего совета – вам нужно отдохнуть.

– Лорд Вердэн, я ценю вашу заботу, и, пожалуй, действительно, последую совету… давно на охоту не выезжали, не находите?

– Придворным также развеяться и увидеть вас не в зале Советов не помешает, – энергично кивнул рыцарь. – Я уж не говорю, что лошадям и гончим действительно становится скучно, когда они подолгу обретаются без дела!

«О, охота прошла замечательно! Действительно, я, пожалуй, излишне загружаю себя мрачными думами. У нашей земли не объявилось врагов, и, да оградят Сокрытые, не объявится – лорды-советники правы, я стараюсь бежать на шаг впереди потока времени, обогнать собственную тень и пронзить будущее, не будучи провидцем.

Но вот что меня удивляет – кто был тот странный незнакомец, что восседал на камне? Показалось ли – или он действительно искал со мною встречи? Как бы там ни было – он удалился прежде, чем я успел это выяснить.

Утомление мое развеялось – и с новыми силами и спокойным умом я возьмусь через несколько дней вновь за вопросы флота.

Кто бы подумал, что возвращение в общий план мира принесет горестей и забот больше, чем наша отгороженность? Кто бы мог подумать…»

Лорд Бриваэль отложил перо и закрыл дневник. Ежедневные записи помогали ему привести мысли в порядок и поднимали настроение. Сейчас он пребывал в отличном расположении духа – разве что действительно его немного больше положенного занимал тот незнакомец на охотничьей тропе.

…По своей привычке Император умчался далеко вперед от своих спутников – только потому и наткнулся на этого мужчину. Он сидел на камне, по-птичьи сгорбившись – явно очень высокий и очень худощавый, закутанный в темный, вероятно, когда-то бывший черно-лиловым, а сейчас вылинявший и запылившийся, плащ. Капюшон плаща – глубоко надвинут на лицо, кисти рук спрятались в широких рукавах такой же неопределенно-темной мантии. Одежда человека была странной – из-под мантии виднелись просторные брюки из тонкой мягкой с виду ткани, больше похожие на тхабатские шаровары, чем на гаэльские охотничьи штаны, и тхабатские же щегольские черные сапоги – высокие, с изящно выгнутым носком и темно-лиловыми кисточками по голенищу.

Казалось, он ждет кого-то. Бриваэль собрался было его окликнуть – но незнакомец, заслышав шум, вскинулся, повернул голову в сторону приближающегося государя, и тот увидел твердый острый подбородок незнакомца, а цвет лица его показался неприятно-бледным, изжелта-белесым, точно человек был болен. Здоровая матовая белизна кожи гаэльцэв вообще ни в какое сравнение не шла с этой желтоватой блеклостью, и это-то неприятно поразило правителя. На какое-то время некто в капюшоне задержал взгляд на государе (тут Бриваэлю почудилось, что глаза незнакомца странно блеснули) и, встав, очень быстро удалился прочь.

Бриваэль начисто забыл о странной встрече после, когда гончие наконец подняли кабана и охотники увлеклись погоней. Не вспоминал он и потом, когда отмечали у костра удачный лов, и вечером во своих покоях, отходя ко сну, не думал ни о чем подобном. Зато вот сейчас, поутру – вспомнил. И потому решил записать.

Записав, через какое-то время снова позабыл Император об этом странном случае. Дни текли по-прежнему, полные до краев делами. Некогда было Бриваэлю думать о разных занятных мелочах вроде того незнакомца. Тем более что, если рассудить здраво, ничего необычного, кроме одежды, не было в том мужчине. Через несколько недель Бриваэль снова вспомнил о встрече, чисто случайно. Листал старые записи своих предшественников, увидел вложенный лист с миниатюрой – та изображала послов на приеме у государя. Присмотрелся к изображенным человечкам, и вспомнил снова недавнюю охоту.

Не сам по себе странен был человек, неведомо кого дожидавшийся и поспешивший убраться при виде королевского выезда, а его поведение. Уж не подумал же он, будто ему запретят охотиться тоже? В конце концов, гаэльцы не имели в ходу понятия «браконьер», у них было только слово «охотник», и, в отличие от тех же крайморцев, никому не было запрещено охотиться в любых лесах, даже наравне с королем. Да и не назовешь того типа охотником, нет. Странным еще оказалось то, что одет встречный как… как будто исколесил вдоль и поперек весь юг, завернул к крайморцам и, недолго думая, явился сразу и на гаэльскую землю. Недавно при том явился, ибо так и ходил, как был одет до этого – в одежды, собранные поровну со всех встреченных ему народов. Тхабатские сапоги и штаны, крайморская мантия, рубашка под ней как у моряков Торроса! Ну и наряд, ну и наряд…!

Тревожные думы снова охватили Бриваэля. Император отличался цепким умом и понимал, что чужеземец в странном наряде может быть не один. Это значило – в его землю стекаются чужестранцы. Кто они и с какой целью едут – он не знал. Это тревожило, уже самим фактом. Если этот человек один – то не колдун ли он? И… насколько он – человек? Или хотя бы элфрэ? Эта его долгополая мантия с рукавами… Нет, решительно не нравилось Бриваэлю все то, что шло ему на ум при длительном размышлении!

Хуже всего было то, что страна на самом деле едва ли готова даже к наплыву просто переселенцев, не то, что колдунов и искателей поживы. «Быстро же мы привыкли жить в одиночку», – не раз повторял Император своим подданным. Да, он не один занимается Гаэлью – восточную часть держит брат, король Леон, и при том безукоснительно следует всякому совету самого Бриваэля; Леон занят сейчас вопросами внешней политики, морского флота и охраны границ не меньше, чем сам верховный правитель, да и своих бед венценосному брату хватает – ему первому пришлось столкнуться с новыми реалиями, когда к северным берегам пристали корабли тех людей, Горскун… Им, лишившимся дома, некуда больше было податься, и Леон, конечно, поступил мудро, взяв с них обещание держать северные границы и предоставив чужакам самостоятельно строить связи с «лисьим народом»… За северную часть материка можно и не ломать голову теперь, хоть это хлеб.

«Но север никому и не нужен, ты сам подумай, что взять с голых скал, скудной растительности, холодных пустошей? Если примется кто жрать землю твою, так с сочного южного бока, или, что вернее – оттуда, где ближе всего Краймор. Вспомни, они и раньше охочи были расползтись и заполонить все вокруг!» – внезапно в голове возникла неприязненная, и даже, пожалуй, излишне циничная мысль: а ведь и правда, люди, именно люди в самой Гаэли – и есть давнишние переселенцы с Краймора! И что помешает теперь им попробовать «освоить» новую землю? Подмять ее под себя?

Бриваэль потряс головой. «Кажется, я впадаю в какую-то крайность. Вряд ли люди с соседнего континента позабыли, что земля наша отнюдь не ничейная. И все же, все же…»

Самое что неприятное – перестать накручивать мрачные свои предчувствия Бриваэлю удавалось все хуже. Сколь бы не были мудры и проницательны советы того же Вердена – все чаще о том, что нужно иногда давать себе должный отдых – они уже едва ли помогали. Выезды поохотиться, общество друзей и красивых женщин отвлекали Императора очень ненадолго. И все беспокойнее спалось правителю…

Строки плывут по бумаге – почерк Бриваэля всегда был легок и стремителен, как вереница летящих птиц. Только вот ныне птицы эти перекликаются недобрыми голосами.

«Сколь скверно спалось мне нынче! И во сне не оставляют меня думы о моей стране. И это было бы еще понятно – но отчего явился мне во сне некий не то призрак, не то человек, и стал шептать все самые страшные, потаенные темные думы мои мне же на ухо…?»

Перо замирает над бумагой. Он не хочет писать дальше, все существо сопротивляется тому, чтобы вспомнить слова незнакомца из сна и его темный облик – неясный и ускользающий, как тень. Но усилием воли заставляет себя это сделать. На миг кажется – словно провалился снова в туманное забытье…

…Тщетны твои усилия, Император. Пыль они у ног тех сотен людей, что если еще не жаждут твоей земли, то непременно вспыхнут этим стремлением – сколько лет не было вас на лике мира? Вас забыли и мнят врагами все, абсолютно все! А что соседи – ты помнишь, сколько бедствий претерпевали они пред тем, как вам суждено было сокрыться? Кто бы дал им покой все эти годы? А земля – о, смотри, сколь прекрасна земля Гаэли! Дышит миром и благоденствием! Как сад без надзора – манит прийти и взять плодов себе, сколько вместят руки! Не заявишь о себе, как о воине среди воинов – кто обойдет столь богатый край?

Где твой меч? Где твое войско? Где морские звери-корабли, что отгонят хищника, ждущего поживы?

Вот меч мой, молчи, темная тварь. За спиной мои воины. Молчи.

Не тварь я – вовсе нет меня. Я только думы твои, Бриваэль, лорд Мааркан.

Не мои, нет.

Как не твои? Чьи же? Не ты ли сим днем, что закатился уже за горизонт, говорил – кто ждет за соленой волной, мы не знаем, то будут давние друзья или забывшие нас разбойники? Ты говорил. Сам. Говорил же?

Говорил. Сам. Но не хочу, чтоб было по второму моему слову. В недобрый час я сам сказал это – теперь жалею.

Так мало ли, что хочешь ты?

Молчи, темный дух.

Почему?

Не смущай меня, и так тяжело.

Тяжело твое бремя, тяжело…

Вздрогнул, заморгал часто. Чудится – в солнечными лучами пронизанном зале будто сумерки собрались. Нет, всё-таки всего лишь чудится, слишком яркий контраст с легкой тенью под на миг опустившимися веками – и горячим золотым светом уже совсем точно летнего солнца.

«Так и не понял я: действительно ли это лишь отражение моих дум, или некий дух одолевает? Самое верное – спросить у мага. Надо поговорить с Эдереном сегодня же»

Эту фразу он тут же записал. Длинный росчерк, красивый завиток в последней букве, тонкая кисея песка на бежевой бумаге…

Императору хотелось бросить перо и столкнуть со стола тетрадь – неприятное чувство после вспомненного сна бродило в нем, ища выхода. Подивившись самому себе, он обтер перо и положил на место, дождался, как подсохнут чернила, смахнул песок со страниц, закрыл и убрал на место дневник. Ключ от шкафа звякнул, опустившись в кошель при поясе. Никогда раньше Бриваэль не носил его с собой, но сейчас почему-то, в задумчивости, забрал.

… – Нет, государь, я ничего опасного не вижу, кроме того, что действительно ваши думы способны помешать вам отдыхать даже в собственной кровати, – Эдерен, маг престола, развел руками. В его темно—карих глазах вместо недавней тревоги бродило только сочувственное удивление. Золотоволосый маг-силамарец действительно силился скрыть беспокойство за государя. Безуспешно, правда:

– Я не вижу в ваших думах следов, которые могли бы указать на то, что они наведены неким духом. Если это только какой-то совершенно неведомой мне силы дух – но такого не заметить невозможно по ряду других знаков! Да и я, смею уверить, знаком со всеми проявлениями изученных в нашем мире сущностей, знаком с трудами Манридия из Сумеречных башен и…

– Я уверен в твоем мастерстве, Эдерен, не стоит так беспокоиться, – Бриваэль с облегчением вздохнул, слегка улыбнулся. – И хорошо, хоть одной доброй новостью больше – я все же не схожу с ума, а это значит, что еще смогу принести своей стране пользу. Может, все же посоветуешь что, чародей? Беспокойно сплю, а мне это в любом случае не полезно. Становлюсь непростительно рассеян – вот, за каким-то ладом таскаю весь день в кармане ключ от шкафа с тетрадями… – с этими словам Лорд Мааркан задумчиво покрутил на пальце фигурное кольцо головки ключа, уставился на него, да и замолчал. Надолго.

Эдерен украдкой вздохнул тоже – король и правда сделался несколько рассеян. Неужто настолько умудрился за зиму и неполную еще весну изглодать себя пустыми, по большей части, беспокойствами?

– Нужно составить средство, одновременно успокаивающее думы, но бодрящее тело, так? – Эдерен задумчиво наморщил переносицу, как всегда, делал, когда задумывался.

Бриваэль кивнул:

– Именно! И чтобы мысли были спокойны, но ясны и быстры.

– Я тебя понял, государь. Самое позднее завтра средство будет готово, но уже сегодня к вечеру я могу заварить трав для спокойного сна.

Отвар чуть горчит, пахнет душистым летним полднем и успокаивает уже хотя бы теплом шершавого глиняного бока чаши, так уютно лежащей в ладони. Бриваэль будет спать крепко в эту ночь. Если и снилось что, то он просто не запомнит, но привычные переживания наяву и не подумают оставлять его.

Ты прячешься сам от себя. Меня нет, Бриваэль – кого ты гонишь прочь?

Если тебя нет, то кто является во сне мне?

Я только отражение твоих дум! Неужто самого себя гонишь?

Дум о политике мне и днем довольно!

От себя не скроешься, государь!

Тихий издевательский смех тает за спиной, растворяясь в шелесте листвы за окном спальни.

Снилось ли? Или сам выдумал, уже под утро, в полудреме?

Неизвестно зачем, он поутру снова записал этот невнятный диалог, пригрезившийся уже перед пробуждением. После Бриваэль долго смотрел в зеркало – ему не нравилось собственное отражение. Тусклые глаза, отсутствующий взгляд, складка меж бровей залегла – едва заметная, но резкая, придающая лицу мрачности более, чем следовало бы.

«Да соберись ты уже! Сниться всякое перестало – так теперь ты сам себе придумаешь белоглазую тень, что изводит тебя придирками? Как ребенок, честное слово!» – Бриваэль поворчал сам на себя, плеща в лицо прохладной водой с запахом луговой мяты. Почему тень он придумал именно белоглазую, он сам не знал. Но придуманный или нет, а укоряющий тип ему не нравится еще больше, чем собственное отражение.

«Какие мы все-таки чудовищные создания», – невпопад подумал Бриваэль, рассматривая собственные потускневшие глаза, словно ища в них, зазеркальных, ответа. – «Белое, черное, острое, как пробирающий холод, и глаза горят болотными огнями… на силамарском берегу живущие хотя бы кажутся теплее и живее – у них золотистые волосы и ореховые либо зеленые глаза, а мы, восточные… Все как один точно выходцы из-за троп, волчецом поросших1. Почему нас считали красивым народом все прежние гости-послы?» А спустя секунду Бриваэль озадаченно потер пальцами складку над переносицей, удивляясь сам себе. Более абсурдных мыслей не посещало его, кажется, вообще никогда. Зато глупая мысль о внешности гаэльского народа натолкнула правителя на вполне полезное решение – еще раз подробнейше перечитать все записи о внешней политике до вынужденной изоляции. Отдав распоряжение – принести в библиотеку все документы на эту тему, он вспомнил: маг, Эдерен. Встреча назначена на первую половину дня, и время уже подходит к нужному часу.

Всю встречу с магом Император рассеянно бродил думами в непрочитанных еще пока рукописях, невпопад отвечая на вопросы, потом, сдавшись под неодобрительным взглядом Вердена, присутствовавшего там же, согласился, что сегодняшний Совет стоит перенести.

Приняв, наконец, из рук мага узкий серебряный кубок, в котором Эдерен разболтал несколько капель настойки из пузырька темного стекла, Император сделал несколько глотков. Обещанное зелье оказалось почти безвкусно, а запах у него слабый, землисто-горьковатый. Лекарство как есть, не то, что вчерашний травяной отвар, больше похожий просто на напиток, выпитый для удовольствия. Бриваэль состроил недовольную гримасу, но быстро одернул себя – ему все больше не нравятся собственная сварливость и привередничанье, он вообще сегодня едва ли узнает собственные мысли и выходки. Внезапно, выдернув из размышлений, плечо обожгло, точно крапивой – только вот вряд ли есть такая крапива, что ужалила бы кожу через плотный шелк верхней лейне и тонкую рубашку сразу же под нею. А ведь сперва даже показалось, будто ему просто положили руку на плечо, а потом уже – пришла эта крапивная колючая боль и нестерпимое желание расчесывать ужаленное место.

Бриваэль вздрогнул, оглянулся по сторонам – и ему кажется, что некая тень за спиной нехотя убрала руку с вышитого шелка его одеяния.

– Кто здесь? – вырвался этот вопрос сам, против воли.

– Никого, кроме нас, правитель, – Эдерен развел руками. – Вам что-то показалось?

– Да… то есть нет. Так, чушь всякая. Будто какая-то тень подошла и по плечу меня похлопала. Глупости, просто в отражение в кубке засмотрелся, – Император усмехнулся, шутливо отсалютовал своим приближенным кубком и одним махом допил зелье. «Авось поможет» – кисло подумал он.

Эдерен, когда за императором закрылась дверь, а гулкий голос лорда Вердэна перестал отвлекать его от сосредоточенного плетения магических формул, проверил комнату и место, где стоял правитель, и даже кубок вдоль и поперек. Ничего. Но мрачных размышлений мага престола это не уменьшило.

– Меланхолия и подозрительность нашего государя что, заразны? И расползаются на весь двор? – Вердэн потом иронично фыркнул в ответ на сетования Эдерена. От рыцаря сейчас, как и всегда, исходила спокойная уверенность – он точно ничего не слышал и не видел, и не находил причин сомневаться в мастерстве самого Эдерена, а потому предложил магу не накручивать попусту.

– Вот зелье твое успокоит государя, выспится он как следует, и перестанет видеть всякую ерунду в тенях за кистями гобеленов и складками портьер, – подытожил Д'Арайн.

Разбор и чтение разрозненных заметок займут не один день, понял государь, засев в библиотеке. Это же не официальные документы – те он просмотрел давно. А в записках придворных и предшественников самого Бриваэля на троне и правда попадалось немало интересного, что могло помочь после; да только вот информацию эту вылавливать надо было чуть ли не с золоченым ситечком травника-лекаря, цедя сквозь него по малому абзацу, по одной фразе, по короткой зарисовке – иногда попадались среди мемуаристов любители и правда порисовать в записях, иллюстрируя сказанное. И, кажется, сваренное Эдереном зелье действительно действует как положено – Император с удовлетворением отмечал, что работается легко, чтение ему кажется увлекательным и интересным делом, а мрачные мысли не тревожат слишком.

Спал правитель без сновидений, заработавшись едва ли не до следующего рассвета. Правда, пробуждение вышло не из приятных – затекла и неприятно ныла шея, за компанию с нею и левое плечо. Видимо, за всю ночь он так и не сменил позы, вот и закаменело. Покрутив головой, Бриваэль принялся растирать затекшие мышцы. Скривился – отчего-то было больно прикасаться к плечу, точно растревожил не до конца зажившие тонкие длинные царапины… «Какие еще такие царапины!? Откуда?» – в зеркале отразились именно они, перечеркивающие ключицу наискось. Даже, вернее сказать – не царапины, а порезы. И недавнее чувство крапивного ожога снова напомнило о себе – белая кожа вокруг темных следов-«ниточек» зарделась красными пятнами.

– Вот эт-то что еще такое, а? – Бриваэль не столько испугался, сколько возмутился, хотя неприятным ознобным холодком по позвоночнику пробралось некое неопределенное чувство, больше всего напомнившее именно страх. Он точно помнил, что нигде не мог за недавнее время получить подобных меток – на тренировку с оружием он не выбирался дня три как, за пределы замка не ездил с предыдущей охоты; с кошками не дрался, по кустам не лазил, с балкона ни с чьего не удирал, как юнец, застуканный строгим папашей в покоях своей возлюбленной… Император слегка усмехнулся последнему мелькнувшему в голове предположению—сравнению, скосил глаза вбок, стараясь рассмотреть царапины и похожие на ожог пятна. И увидел только абсолютно чистую и гладкую кожу. Зудеть и тянуть тоже перестало. Мельком глянул в зеркало – и тоже ничего не увидел, будто и не в этом зеркале отражение только что озадачило государя странной картинкой. Совершенно как раздосадованный подросток, показал гладкому серебру зеркальной поверхности сжатый кулак и тихонько фыркнул себе под нос – а что, если по завершении всей этой беготни с кораблями и неизвестностью со стороны новоприобретенных соседей взять, да и жениться? Да хоть на младшей племяннице Эдерена! Или какой-нибудь из дочерей восточных кланов? Не Мааркан, нет – лучше Эохайн… или на уроженке северной Горной Крови, из Конрэй или вот даже Ардэйх? Там наверняка много красивых и умных девушек! И сделать заодно теснее союз кланов с побережьем через тот союз, а? Мысль-то недурная. Да, определенно – жениться. Да, эта мысль хороша, и Бриваэль катал ее в мыслях, как ребенок катает в ладонях разноцветный стеклянный шарик: «Кроме политики внешней не следует и о том, что внутри творится, забывать. Да и к тому же, брат вон во второй раз уж жениться успел, чего же я-то жду?» На душе стало вдруг спокойнее и легче, неведомо отчего.

Следом были три блаженных дня – до краев полные дел, так, что снова глубоко за полночь правитель падал на ложе и мигом проваливался в сон без видений, но в эти дни Бриваэль был натурально счастлив. Что делать с создаваемым почти с нуля флотом, стало ясно – придворные маги что-то измыслили для помощи инженерам и корабелам; на днях должны были выехать эти самые маги к морским докам – неугомонный Эдерен, конечно же, возглавил их. А стоило уйти снам о белоглазой фигуре из теней – тут же прибавилось телесных сил, и Император в свободное время почти не вылезал из фехтовального зала и с верховых прогулок, справедливо решив, что записки прочтет он и позднее, а форму терять воину не пристало, даже если трон его прочен, а государству ничего не грозит. «Это пока не грозит», – на снова прорезавшийся ядовитый шепоток в голове не обратил Бриваэль ровно никакого внимания, отмахнувшись и от сухих, царапающих интонаций, и от смысла слов.

– Ну, тут еще надолго хватит, я сразу с запасом сделал, да и мы вряд ли пробудем у моря дольше двух дюжин дней, – Эдерен придирчиво осмотрел на просвет выданный Бриваэлю ранее темно—зеленый стеклянный пузырек, и, встряхнув, возвратил правителю. – Я полагаю, вообще за половину этого времени управимся! К тому же, – Эдерен смущенно почесал кончик носа, – я полагаю, мой государь, что нужда пить это зелье оставит вас еще до ближайшей полной луны – а это через каких-то пять дней! Но если все же будете снова чувствовать усталость и забеспокоят дурные сны – пейте снова так же поутру, разведя в чистой воде. Было бы совсем худо – разводить требовалось бы в меду.

– А, так это значит и не худо вовсе? – Бриваэль рассмеялся.

Маг с улыбкой покачал головой – правитель шутит, значит, в самом деле с ним все хорошо. Вот только отчего-то все равно донимало колдуна неугомонное внутреннее чутье, заставляя быть настороже и выдавать дополнительные инструкции, ревниво посматривать на округлый сосуд с зельем в ладони Императора?

– Мой государь, а где вы хранили бутылочку до этого?

– В шкаф ставил, где храню писчие приборы, – Император беззаботно пожал плечами. – Почему-то подумал: раз стекло темное, то на свету тем более держать не стоит.

– Это верно, – кивнул Эдерен. – Зря я сразу вам не сказал про это. Да и чтоб не побилась, мало ли – признаться об этом больше тревожился. В общем, теперь я спокоен!

– Что-то я тебя не пойму, чародей, – задумчиво протянул вдруг Бриваэль изменившимся тоном. – То, тебя послушать, ничего страшного – то вдруг суетишься, будто без этих капель моя жизнь в страшной опасности может оказаться… так как на самом деле дело-то обстоит?

– Я уверен, что опасаться совершенно нечего, это было переутомление ума, и сейчас оно прошло практически. Но вот что-то душа не на месте, воля ваша, лорд Мааркан, а не на месте, – признался маг.

– Это предчувствие? – строго уточнил Император

– Нет, это придурь, – честно вздохнул маг. – Я тревожен и мнителен, мой лорд. Луна, знаете ли, меняется, да и… Если с вами что-то даже не случится – а только может случиться! – я же себе не прощу!

– Я уже большой парень, – засмеялся, услышав такое объяснение, государь. – Позаботься лучше о кораблях как следует, это успокоит мои разум и сердце куда как вернее любого зелья.

С тем и уехал Эдерен со своими помощниками да группой придворных ученых, а Бриваэль вернулся к штудиям в библиотеке – недоразобранным заметкам, что отставил недавно. Уж больно тогда его тоска разобрала – читать это все. Сейчас, кажется, и от занудного разбора чужих записок можно было получить немало удовольствия, решил Император.

Шелестят страницы и свитки, перо споро бегает по бумаге – по ходу дела Бриваэль делает пометки в собственном дневнике, выписывая то, что показалось интересным. Почему он решил деловые заметки внести в личный дневник – он сам не знает, просто подвернулось под руку.

«Ладно, потом перепишу в отдельный свиток», – решает он. Сегодня он снова слегка рассеян и больше думает о кораблях, что только строятся – а не о людях, с которыми его народу потом придется иметь контакты. Точнее – и о людях тоже, но вот каким будет это общение? Ведь корабли-то он приказал сперва снаряжать военные. Хищные и быстроходные, как у торрсских пиратов или тяжелые, мощные, способные встретить прямой бой и в открытом море, и у самых берегов – какая из этих двух идей даст его стране больше гарантий в случае нападения? Он выбрал второе, но сейчас снова задумался – а верное ли распоряжение отдал?

«Не лучше ли было бы выпускать проворных разведчиков, что могли бы заранее проредить вражеский – возможный – флот?» – эту фразу он даже записал, на полях. Зачем вот только?

«А разве это что-то даст?» – думает он дальше. – «Какая, в сущности, разница – из воздуха сил вы все равно не вынем, а дать бой вдали от берега или вблизи – ничего не меняет» Задумавшись, Бриваэль рисует кораблик на полях. Как раз – из тяжелых боевых. Паруса надуты ветром, волны гневливо кипят у бортов, на носу – маленькая фигурка, взмахом руки указывает вперед. Подумав, добавляет кораблику флаг – но отчего-то рисует не герб страны на нем, не рыцарский придворный, и даже не клановый – а свой личный, Бриваэля Мааркана. Удивленно хмыкнув самому себе, он вновь погружается в рукописи.

День клонится к вечеру – сегодня за работу взялся он поздновато, а отрываться неохота. Хорошо бы еще свечей зажечь – а то уже не хватает трех горящих подле стола. Император, наконец, решает, что действительно, хорошо бы добавить света, да только слуг звать не хочется. Встает – и на краткий миг ловит неприятное чувство головокружения. С досадой тут же вспоминает, что не допил с утра кубок с зельем – так и оставил на столике, когда с Эдереном говорил перед его отъездом. Головокружение проходит – но почему-то все, видимое вокруг, начинает казаться Бриваэлю совершенно плоским, едва прорисованным, как те картинки в рукописях. Нет стен, гобеленов, полок с книгами, нет и буйно разросшихся плетистых роз, нахально лезущих в приоткрытое окно – весь мир вокруг стал лишь набором скупых росчерков туши на темноватой бумаге, а слегка еще подтаявшая с левого бока монетка луны в вечернем небе видится болезненно—белым пятном света. Выглядит это все точно неживое, оно настолько пугающе и тревожно, что Бриваэль с усилием трет глаза, встряхивает головой, стремясь прогнать неприятное видение. Почти сразу ему это удается, и вздох облегчения вырывается из груди правителя. Он торопливо зажигает еще свечей – да на беду, ловит краем глаза свое отражение в зеркальном овале на стене. Оно снова кажется ему каким-то неправильным, это отражение, смотреть на самого себя почти неприятно. «Зеркала… повсюду зеркала. Отчего я так любил их раньше?» – Император начинает раздражаться на пустом месте.

– Так, иди спать, тоже мне, нашел время пересматривать собственные вкусы – уработался снова до шмыгающих синих кошек перед глазами, и еще что-то ворчит, – говорит он сам себе вслух. Тон он хочет придать своему голосу ироничный, но тот выходит бесконечно усталым и словно севшим.

Задумчиво посмотрев на только разгорающиеся огоньки свечей, Бриваэль решительно гасит их, оставляет только одну – и направляется в спальню. Кубок, в котором он чаял найти остатки зелья, отчего-то оказывается пустым. «Или я таки все допил? Хм-м-м… Ладно, пусть так. Главное, завтра не забыть!»

А во сне снова едет Бриваэль на охоту – ту же самую, на которой встретился ему незнакомец в странном облачении. Только тогда был яркий солнечный день – а сейчас видит он, как ползет отовсюду туман, и, чем дальше отрывается Император от своих спутников, гуще он становится. Незнакомец по-прежнему сидит на камне – так же боком, подтянув острое колено к груди, упершись остроносым сапогом в серый бок валуна. Уходить он не торопится. Бриваэль подъезжает ближе – а тот словно не видит его.

– Эй, кто ты таков? – окликает его Император

– Я-то? – неторопливо отзывается сидящий, выпрямляясь и оборачивая скрытое тенью капюшона лицо к Бриваэлю. – Я, Бриваэль Мааркан, тот, кого ты не ждал. Думы твои я. Предчувствия. Я нигде и везде. Я – Пустота, Бриваэль. Я – то, что поглотит все вокруг.

Голос его сух, как шелест мертвых листьев на зимнем дереве.

– Что за наваждение такое?

Незнакомец скидывает капюшон – но под ним нет ничего, только клубящаяся тень. Глаза тени горят белым светом – как плоская мертвая луна в нарисованном небе, привидевшемся недавно. Солнце в небе сновидения выглядит так же, как давешняя луна – слепящий свет в небе, похожем на серый холст.

Из сна Император натурально выдирается, рывком садясь на кровати. Давно уже наступило утро, солнечный свет в окнах и пение птиц сгоняют остатки марева – но Бриваэлю кажется, что он точно надышался во сне того серого гнилого тумана. Он поднимается – и снова чувствует, как зудит и горит левое плечо.

– Да чтоб Бэйра2 в котле тебя сварила, кем бы ты ни был, тварь безликая, – ругается он

Бэйра? Да что против твоего собственного разума может какая-то ведьма из сказок?

– Уйди, – Бриваэль направился к шкафу, надеясь на безотказное зелье своего мага. Но, едва легкая резная дверца приоткрылась, в лицо точно дохнуло густым полынно—земляным запахом, а перед взором Императора оказалась горсть крупных осколков на месте знакомого пузырька. Лужица темного зелья на полке даже успела высохнуть – видать, жидкость была летучая и быстро испарилась.

Удивленно—огорченный возглас вырвался из уст государя помимо воли. Он недоуменно коснулся осколков – что, что могло заставить в закрытом шкафу разбиться такое толстостенное стекло?

Осколки оказываются неожиданно остры, и вот на подушечке пальца набухает тяжелая алая капля.

Боли почему-то Бриваэль не чувствует, но инстинктивно, как в детстве, сует палец в рот. Соль и привкус железа, да слабый отзвук полынной горьковатости зелья.

Он немного успокаивается. Зелья безумно жаль, но… гораздо сильнее его тревожит, как такое вообще стало возможно.

– Вот же не было беды, да задумал кэлпи изловить… – присказка няньки, что водилась с Бриваэлем в раннем детстве, вспомнилась сама собой, вызвав легкую улыбку.

Стряхнув с себя остатки тревожного пробуждения, он снова втягивается в текущее дела, чтобы к вечеру снова засесть в библиотеке. Остается совсем немного дочитать, да, пожалуй, свой недобрый сон он снова запишет подробнейше – это следует рассказать магу, как тот возвратится.

Если возвратится. А вдруг он задумал предать тебя? И что это было за зелье, а? Столь ли полезное, или ты сам себя хотел обмануть, уверовав, что от него тебе стало лучше – а не наоборот? Вчера, помнишь – плоское небо, слепая луна…?

А вот сегодня и посмотрим, с зельем мне лучше иди без, злобно думает Бриваэль. Злится он на неведомый голос, подсовывающий ему дурные мысли. Он уже ни на секунду не верит, что это его собственные идеи так причудливо находят выход.

А может, все же ты сам уже давно понял, что колдун тебе не друг? Что в пузырьке, из чего сварено оно было? И просто ты забыл, как сам же и разбил этот злополучный флакон…

Перед глазами мелькает – да, вот в руке зажат округлый пузырек, резкий удар о край полки – темная жидкость каплет с нее на пол…

«Еще чего. Я отлично помню, что я делал, а чего нет!» – Бриваэль еще скептичнее отзывается на неожиданное видение—воспоминание. Может и воспоминание – да только вот не его оно, это точно.

«И это записать. Непременно»

Дела его отвлекают от этого, но стоит только снова остаться наедине с бумагами и собой, раскрыть дневниковую тетрадь и взяться за перо…

Не пиши ничего в дневник сегодня. Зачем? Ты и так все помнишь, у тебя же такая прекрасная память…

Отстань!

Чем поможет оно твоей стране?

Оно поможет по крайней мере мне.

Взгляд падает на рисунок кораблика.

Корабли… а сколько их у вас? Зачем корабли на силамарском берегу, когда напасть на вас скорее всего захотят со стороны Краймора?

Что им мешает доплыть по окончании постройки вдоль берега, мимо устий Лэйвии и Кэйхи? Первое пробное плавание к тому же.

Подаришь братцу просто так то, что создал столь большими усилиями?

Что значит – подаришь? Гаэль единая страна! Единый народ! И мы с братом…

Это ты так думаешь, о благородный Бриваэль… как ты можешь знать, о чем думает твой брат? Что нашептать успели ему чужаки с Севера? Чем живет он теперь – знаешь ли? Не о чем письма шлет, а каков он на самом деле?

Уйди, темная пакость. Это мой брат, и верю я ему, как себе.

Как знаешь, упрямец… или сказать – слабак?

Исчезни!

Отзвук холодного смеха. Мерещится – или в самом деле гуляет где-то на границе слышимости?

Записывать и правда уже не тянет, но Бриваэль все равно заставляет себя сперва подробно написать про сон и пробуждение, и все мысли попутные, не обходит и ложное воспоминание.

«Точно чужой голос я слышу – и знать бы, кому принадлежит он…»

Потом снова уходит в чтение.

Смысл прочитанного на этот раз вьется и скользит водяной змеей в мути зеленоватого омута, и государь принимается изучать чьи-то рисунки, приложенные к записям. Рисовал, скорее всего, не сам автор строк, да и сюжеты изображенного мало соотносятся с текстом – в основном это сильно стилизованные, но узнаваемые и оригинальные портреты придворных.

Стиль несколько своеобразен, но любопытен, поэтому Император всматривается долго.

– Вот ну и физиономии, а, – бормочет Бриваэль. Точно птицы носатые… Особенно этот, страшен, как ночь без звезд!

Он присматривается к профилю, что особенно пришелся не по вкусу ему своими острыми резкими чертами – и вдруг разом узнает, чей это портрет.

«Это же наш отец! А вот этот мальчишка рядом, что показался мне противно-развязным – наверняка я сам!» Бриваэль роняет лист, бросается к зеркалу – неужто он сам себе покажется таким же отвратительным, как и портреты родичей, знакомых, друзей?

Из хрустальной толщи зеркала на него смотрят его собственные серо-голубые глаза, полные страха – выражение это им несвойственно, как несвойственно солнце ночному небу! – бледное лицо, искаженное странной гримасой… и вторая пара глаз, выглядывающих из-за спины. Чужих глаз – белых, как неживой свет нарисованной луны. Хозяина этих глаз не видно – на его месте клубится темнота. Оба плеча разом обжигает крапивной плетью, Бриваэль чувствует тяжесть чужих рук, а зеркало бесстрастно кажет туже не просто сумеречную темноту, но темные клубящиеся одежды существа, стоящего за государевой спиной, а после и изжелта-блеклое худое лицо, издевательскую ухмылку, длиннопалые костлявые кисти рук на плечах Бриваэля, впивающиеся когтями в плотный вышитый шелк. Ужас охватывает Императора, тот мигом находит рукоять кинжала у пояса, резко разворачивается, выхватывая клинок из ножен…

Раздается гулкий густой звон бьющегося стекла – зеркало летит на пол, сбитое резким движением. За спиной никого. Ничего. Пустота.

Я – Пустота, что возьмет всех и вся…

На шум и вскрик государя сбегается народ – слуги и придворные. Впереди всех – Вердэн.

– Лорд Мааркан? Что тут… – Д'Арайн смотрит на разбитое зеркало, замечает, как подрагивают руки у Императора, хмурится.

– Ничего… зацепил случайно, – тот безуспешно пытается придать лицу спокойное выражение.

– У вас лицо, будто драугра увидели, – качает головой Верден.

– Почти… померещилась ерунда всякая, когда от света глаза резко в тень переводишь, бывает, знаете же…

– Знаю, – все же с сомнением произносит рыцарь. – Только вы давайте—ка на сегодня заканчивайте дела, а то не к добру так утомлять себя, лорд.

– Да, да, – кивает Император. Его колотит крупная дрожь, а во рту горьковато—солоно – стараясь унять эту дрожь, он прикусывает губу до крови.

Вечер. Темнота становится гуще. Ночь спускается на землю. Сегодня тучи, и не видно луны.

Бриваэль вспоминает, что никогда, даже в раннем детстве, не боялся темноты – элро вообще не подвержены этому страху, а над страшными байками няньки он смеялся, размахивая игрушечным своим мечом – «Всех чудищ победит великий герой! В золотом плаще и с клинком острее когтя дракона, придет и победит! Лоэнанн-Золотой, король-певец, придет! Вот я вырасту и сам стану великий герой, и король в золотом плаще скажет – ты мне как брат! Будем вместе править!!»

И сейчас не боится он темноты – боится только того, что его клинок безразличен темному туману с когтистыми руками, жгущими, как стрекальца медузы. От голоса, звучащего прямо в голове, не скрыться, и оружие бесполезно. Ни один оберег, ни один знак охранный не действует – он уже проверил.

Но тварь молчит.

Долго молчит.

Кажется – и нет ее вовсе.

Государь засыпает – и снова видит себя на поляне, той самой – откуда проснулся, туда и уснул заново.

Трепыхаешься?

Да!!

Это ты напрасно.

Не тебе судить, безликая ты мерзость!

Не безликая… смотри. Я могу надеть любое лицо, любую маску! Смотри, глупец!

Существо поднимается, высвобождает руки из рукавов (о Сокрытые, какие же у него когти! И желтоватая кожа исписана какими-то знаками, на которые смотреть едва ли не физически больно) и скидывает капюшон.

На Бриваэля смотрит его собственное лицо – да только никогда так мерзко не ухмылялся Император Гаэли, лорд Мааркан, старший из венценосных братьев. Никогда не было в его чертах отпечатка такой злобной жестокости, не кривились так презрительно губы, и глаза не казались полыньями над замерзшим омутом с черной тиной на дне.

Ты слабак, Мааркан. Ты тряпка. Твою страну сожрут стервятники, твое имя развеют золой.

Зачем ты мне это говоришь, оборотень?

Затем. Уступи мне свое место – и твоя страна станет величайшей! Покорит все государства, завоюет все земли! Стальной рукой возьмет узду правления надо всем миром!

А что же я?

А тебя уже нет. Есть только я. Смотри, есть ли меж нами разница?

Есть. Ты вообще не создание Богов, ты нежить.

Двойник хохочет, как безумный.

Какая я тебе нежить, безмозглая кукла?!? Твои боги – слабаки и идиоты, такие же, как и ты сам! Отдай мне свое место или согласись на вечное мое соседство за твоим плечом – и тогда, возможно, еще поживешь… в последний раз я тебе предлагаю!

– Нет! – Бриваэль тянется за клинком, но руки не слушаются его. Подкашиваются и ноги, он падает – и последнее, что видит – нависшую над ним тварь с его собственным лицом.

Тогда блуждать тебе вечно по этим туманам, откуда нет дороги… прощай, глупец, слабак, глупая игрушка. Прощай, бывший лорд Мааркан.

Темнота опускается, туман затягивает саваном…

«Наконец-то тишина», – думает отрешенно Бриваэль.

***

Вердэн Д'Арайн который день пребывал не в духе. Он злился на себя, бессильно злился на ситуацию, но поделать ничего не мог.

После того разбитого зеркала что-то на самом деле случилось с Императором – почему, почему он не бросился в тот же миг отправлять вестника, колдовскую птицу с письмом, к Эдерену?! Ну и что, что амулет на создание вестника был последний!!

Нет, конечно, все сочли бы его, рыцаря Ордена, параноиком – но лучше так!

Император изменился. Неуловимо, но очень, очень странно.

Разбитое зеркало в зале для чтения. Приказ вынести все прочие зеркала из его личных покоев.

Голос государя, манеры – едва уловимо, но все стало другим.

Оно нарастало постепенно – сперва это было еле заметно, но сейчас, когда прошла уже дюжина дней с того момента, когда Верден подумал, что нужно отправлять письмо – но не стал…

А сейчас – не поздно ли?

Голос какой стал у государя – сухой, холодный, отрывистый.

И ни малейшего намека на улыбку – а ведь Бриваэля в народе любили именно за это его солнечное, открытое лицо всегда!

«Нет, вру – улыбался. Но как! Смотреть противно!»

А приказы? Какие приказы он стал издавать!

«На содержание военных отрядов дозволяю самим командирам брать на местах, у крестьян и торговцев, все, что потребно, без уплаты особой». Это в мирное-то время! Еле отговорили вводить это право прямо сейчас.

Вердэн, охваченный этим бурлящим потоком мыслей, все расхаживал вдоль самого крупного гобелена в Зале Собраний – скоро Совет. «Орденские же, кажется, ровно не видят, что с Императором что-то творится, а?» – спрашивал он сам у себя. – «Им он, наоборот, отчего-то таким нравится. Приказы его – все как один о наращивании военной мощи. Тем и нравится!»

Ни с кем не советуется, все собрания – чистая формальность, вот что, заключает наконец Вердэн. И это тоже кое—что новенькое.

– Ваше Величество, скажите, как ваше самочувствие? – Вердэн рискует вклиниться в долгий спор о том, повышать ли налоговый сбор на военные нужды – или давешнее дозволение таки вступит в силу.

– На что это ты намекаешь, рыцарь? Что государь твой ослаб? – сухой, царапучий смешок, следом – змеиная тонкая улыбка. Она на красивом лице Бриваэля смотрится чужой, приклеенной. – Что мне не под силу нести бремя власти?

– Да что это такое вы говорите, мой лорд? Ни в коей мере! – искренне ужасается Вердэн.

– Тогда отвечу – самочувствие мое самое замечательное, – государь гасит улыбку.

«Врет!» – первая мысль в голове Вердена. А вторая – «Да это же не он!» Эта мысль абсурдна и дика.

Нельзя в одну ночь подменить кого бы то ни было, этого просто не может быть. Или может?!

– Скоро приедет маг престола, Эдерен. Все же справьтесь у него, мой лорд, не потребуется ли…

– Эдерен? Хорошо, что напомнил. Он предатель и хотел меня отравить. То зелье – в нем был яд. К счастью, я вовремя заметил это. Предателя следует судить.

«Проклятье!»

Вердэн внезапно понимает – это снова вранье. Чистое вранье. Никогда Эдерен не стал бы злоумышлять против Императора. Хотя… Раньше он думал – Бриваэль никогда не станет разговаривать с ним в таком тоне, и вот же – разговаривает. Только что разговаривал. И нет оснований думать, что не станет и дальше. «Надо разобраться» – решает рыцарь. – «Во что бы то ни стало».

Темнота. Холод. Боль! Страшная, пронизывающая все существо – Бриваэль не знает, есть ли у сновидений тело – но боль относится не к телу, она где-то в душе, там, где самое ее зерно, самый исток силы души. И именно его скребет, точно стальными когтями, мучает и терзает неведомо что.

– Эй, тварь! Выходи! Выходи, вор, – срывая голос, кричит он в пустоту

Не эльф и не человек, ни чародей и не зверь никогда не победят меня.

Снова этот голос, он издевательски тянет слова, явно насмехаясь.

Неизвестно почему – но двойник снова здесь. Наверное, из любопытства.

Бриваэль собирает всю волю и остатки сил – и бросается на двойника. Вцепляется в его горло, изо всех сил терзает плоть, слишком похожую на его собственную – и не замечает ударов когтей. Ему уже все равно – он понимает, что проиграл, но без боя сдаться не может. Вернее – не имеет права.

Из покоев государя раздается сдавленный рык, звон падения чего-то металлического, хрип и звуки борьбы. Вердэн снова оказывается рядом, ведь он шел поговорить с правителем о маге, да и не только. Рывком распахнув дверь, он видит, как корчится в припадке Император, рычит не своим голосом, страшно выгибается, точно вместо костей в его теле – гибкие ивовые прутья, и силится разорвать тетрадь, крепко стиснутую в руках.

Верден моментально оказывается рядом, выдергивает тетрадь из скрюченных пальцев, с размаху выплескивает в лицо Императора воду из кувшина, стоявшего на столике. Тот разом обмякает, потом отталкивает склонившегося Вердена, поднимается на колени, распахивает глаза широко—широко и рычащее выдыхает одно слово, смакуя его с вожделением хищника, почуявшего кровь:

– Война-а-а!

Смеется безумно, не замечая никого.

Верден отшатывается, сперва в ужасе, а затем в понимании – нужно уходить, пока еще можно это сделать. И уходит, не дожидаясь того, что Император, охваченный припадком, обратит на него внимание. За пазухой лежит тетрадь – вечером он прочтет дневник Императора.

Несколько дней Верден еще пытался убеждать орденских соратников и Совет, что не стоит поддакивать каждому слову правителя – но тех точно опоили приворотным зельем. Иногда Вердэн и себя ловил на мысли – а не накручивает ли он лишнего? Ведь вроде бы действительно полезные вещи говорит государь, предлагает усилить армию…

«Стоп. Ты же видел, сам видел, что он безумец? Ты читал его дневник? Император сошел с ума, это бесспорно!»

Ничего не добившись, кроме косых взглядов и подозрений, Вердэн Д'Арайн сложит с себя все регалии, бросив их на стол в Главном Зале Ордена, на собрании рыцарей. И покинет Силамар – тайно. Потому что он не то, что мага – он себя не успел бы спасти от темницы, если бы задержался еще хоть на час. Воинское чутье его не обманывало.

– Объявить предателей вне закона. И начать стягивать военные отряды к слабейшей границе – восточному берегу. Да, в пути воины Империи могут пользоваться недавно предложенным мною правом – и даже силой брать нужное для пропитания и снаряжения.

Император выглядит величественно и строго. Советники с немым восхищением смотрят в гневные глаза, бесстрастное лицо кажется им сошедшим с картины портретом героя. Сегодня на правителе одежда с высоким стоячим воротом, застегнутым на все многочисленные золотые крючки, а сам он держится неестественно прямо, не поворачивая головы, а оборачиваясь, если нужно, всем корпусом. Некому рассмотреть под густо расшитым золотой нитью воротом синие пятна на шее и царапины, словно следы от чьих-то пальцев: всем точно глаза отвели.

Некому. Рыцарь Вердэн далеко. Эдерен – в темнице. Прочие же видят пред собой сиятельного и грозного государя. Ну что ж, от части – так и есть. И сиятельный, и грозный. И править намерен стальною рукой, как сам недавно сказал.

О чем еще бы и говорить в лихую годину неопределенности?

Стальною рукой, только так.

Вердэн ехал в Даар-Кандр – больше податься ему было некуда. Он не слышал, что именно надумал Император – но был твердо уверен, что король Леон, в конце концов, должен знать всю правду.

Он не успеет. Он уже опоздал. Не успеет… Не успел.

– Лорд наш Леон Мааркан, нападение на границы! Большой военный отряд, – вестовой, страшно запыхавшись, едва связывает фразы во что-то внятное.

– Кто? Краймор? С моря? Север?! Или…

– Нет, – юношу—вестового оттесняет лорд Ардэйх. Прозрачно—серые глаза «горного» плещут непроглядной тьмой зимней ночи, на виске размазана кровь, в засохшей же крови и пальцы левой руки, но он, кажется, этого не замечает. Голос его глух и холоден, а слова падают на гранитный пол, как чугунные отливки – гулко, тяжело.

– Это твой брат, король Леон.

– Нет! Этого не может быть!

– Может. Брамстон едва уцелел. Они идут по нашей земле, как захватчики.

Мир не жил спокойно – какие бы тревоги не терзали народ Гаэли, остававшийся сокрытым так долго, а и прочий мир не жил спокойно все эти годы. Гремели войны, чародеи сражались с пришлыми тенями, артефакты древних сражений и старые конфликты тревожили простой люд. Но хуже всего был Катаклизм. Недавний – когда в мир снова явилось нечто, чему имя знали только самые посвященные, маги и наездники на драконах, аргшетроны. Катаклизм этот прошелся железной метлой по Эльфизу, встряхнув и весь континент Краймор так, как уже не помнила эта земля добрых полтысячи лет. Успела забыть за половину тысячелетия, выходит. Накрепко забыть.

Да только вот старший из драконьих всадников – он помнил. Он в самых глубоких снах всегда помнил, отчего так дрожит земля и чернеет горизонт, от чего армии под стенами городов ведут себя, как опоенные дурманной травой, а воины в броне без знаков отличий словно не чуют боли и страха.

И умирают с пустыми глазами.

Знал. Помнил. Он уже такое видел.

Столица – город Эллераль – гудела потревоженным ульем после боя, забравшего у мира сразу трех драконьих всадников, много дней. Боя? Вернее, сказать – бойни, говорил себе Силас ЭльЗанжерант. Чьих же рук делом была такая масштабная катастрофа, спросили первым делом его, как чародея и всадника. Он сказал, честно сказал, что думал – да в том не было особой нужды. Пожалуй, все знали ответ, но не желали верить в это. Была надежда, что это лишь отголоски силы Духа Разрушений, а сам он еще не проник в этот план бытия во всей своей мощи. А надежда, как известно – она живет, даже когда не должна бы, когда нет сил и неоткуда их брать.

Несмотря на то, что всех, кто сражался за стенами города, испепелило огненной волной, а сам город при этом не задело лишь потому, что он стоял, укрытый силами магов – пострадавших и среди жителей, которых удалось спасти и спрятать за стенами Эллераля, было тоже немало. Целители и маги в первые дни буквально сбивались с ног – и северная чародейка Айенга Волчица не была исключением. Вымотавшись до полного изнеможения, она пряталась от всех, даже от желающих помочь и поддержать. Силасу доставалось почему-то едва ли не пуще прочих. Хотя он из всех и был самым искренним и переживал за чародейку глубже остальных.

Отчасти потому, что Айенге предстояло стать матерью драконьего всадника, а отчасти… отчасти Силасу было просто больно видеть ее в таком состоянии. Но сделать, увы, он ничего не мог. Айенга просто не принимала никакого сочувствия, сбрасывая его с себя, как накинутое на плечи покрывало. Йэстена-Фокса, ее ученика, это тоже тревожило немало. Наставница была важна для него не меньше собственного дракона, пожалуй.

«Надо что-то с этим делать, так не может продолжаться», – уверенно сказал себе тогда молодой всадник. Фокс прекрасно слышал, в каких выражениях отогнала от себя Айенга в прошлый раз очередного пытавшегося ее утешить, но все равно направлялся сейчас к ней, презрев высказанное предостережение Силаса. Наставницу свою он знал намного лучше, чем его второй учитель, и гораздо лучше понимал, почему и самого Силаса она тоже едва не обрычала по-волчьи совсем недавно.

Айенга нашлась под крышей одной из многочисленных беседок самой крупной аллеи города. Фокс приветственно кивнул ей и присел рядом на скамейку. Вздохнул, сцепил пальцы в замок, и, подавшись вперед, уперся в них острым подбородком. Взгляд его рассеянно скользил по траве и песчаной дорожке. Среди зеленых стеблей иногда мелькало гибкое тельце ящерицы. Юноша, казалось, полностью погрузился в созерцание мелкого зверька, все так же не нарушая молчания. Впрочем, всякому, кто задумал бы сказать – «неловкого молчания», следовало бы убраться подобру-поздорову со своими измышлениями. Эти двое молчали вместе, об одном и том же, и поэтому молчание было каким угодно, но только не неловким. Горьким оно было – да, неподъемным сперва, это бесспорно. Но что Айенге не нужны слова, и что она сочтет их пустым обесцениванием всего, что для нее важно – это Фокс знал лучше прочих. Оттого и молчал. Без слов будто подставил плечо изможденному путнику – ослепшей от слез душе, уже не различающей друзей и насмешников, и разделил на двоих тяжкий груз невеселых мыслей.

– Тебе надо было бы стать целителем, а не воином, – тихо сказала, наконец, Айенга после довольно долгого сидения бок о бок.

– Для этого я родился не в те времена, – чуть улыбнулся Фокс. – Миру еще не скоро понадобятся только блаженные ученые и созерцатели… увы. Не в те времена и в не самом подходящем месте, но я не скажу, что жалею об этом. В противном случае я не узнал бы вас всех, а это очень и очень много.

Он еще немного помолчал и осторожно сказал:

– Не злись на Силаса. Он хочет добра, хочет помочь – ну, так, как он понимает. Вы мыслите и чувствуете слишком по-разному, а он этого не видит почему-то.

– Я не злюсь… наверное. Но он и правда совершенно слеп. Никогда не думала, что, имея такой огромный жизненный путь за спиной, можно быть настолько незрячим, – грустно усмехнулась она.

– Я сделаю все, что будет нужно – даже если тебе захочется, чтобы я запер собственного учителя в главной эллеральской башне, чтоб тот не досаждал тебе своей тысячелетней мудростью, – уверил Фокс, и Айенга ответила слабой тенью улыбки. Но это был первый за много дней раз, когда на ее нежном лице появилось выражение, отличное от полного безразличия, тоски или ярости.

– Ну его… в предвечные снега. Как Саира? – Айенга спросила о драконице, переживая о ней не меньше, наверное, чем ее ученик о ней самой. Может, дракон Фокса знает, как расшевелить погрузившуюся в глубокую тоску янтарную драконицу?

– Наверное, все так же, Скай опасается навязываться с общением, а сама она, ясное дело, не слишком разговорчива сейчас. Но Силас говорил, что здоровье ее неплохо, что уже добрая новость. То, что она много спит – это, как пояснил Скай, не страшно, и даже хорошо. Таким образом, драконы спасают разум от сгорания при очень тяжелых переживаниях.

– Драконы все же намного мудрее прочих живущих, – вздохнула Айенга. – Ладно, Фокс, я постараюсь в следующий раз ни на кого не клацать зубами, я понимаю, что они все пытаются разделить то, что каждый может нести только сам. Это глупо – злиться на товарищей только за то, что мою чашу за меня никто не может испить. А большинство просто не понимает, что в той чаще плещется. Может, вот только Саира. В конце концов, мы обе потеряли тех, кого так любили. Ингольв – это самое большое, что случилось со мной с того времени, что я решила жить среди людей.

– Знаешь, об одном я жалею в своей жизни – что мой отец ни капли не похож на него, – неожиданно сказал Фокс. – Да и никто из тех, кто растил меня, пожалуй, тоже.

Наставница вздохнула, ничего не ответив. Юноша был готов к тому, что Айенга снова расплачется или вспылит, но она лишь легонько кивнула, медленно опустив руку на узел своего пояса.

Фокс обнял наставницу за плечи, наконец поняв, что ее раздражение улеглось, и она больше не склонна расценивать любое предложение помощи как указание на собственную слабость.

– А-а-а, вот вы где! Вас обоих просил позвать всадник, – пошуршав кустами и выйдя, наконец, к беседке, некий подросток, явно посланный Силасом, неловко мялся теперь с ноги на ногу. – Хотя точнее, наверное, все же драконы, а не всадник… в общем, я передал, что вас искали!

Мальчишка развернулся и умчался прочь.

Да, как оказалось – все же в большей мере Айенгу и Фокса хотели видеть драконы. Яйцу Саиры до появления на свет предстоял срок не менее, чем человеческому дитя, но некоторые вещи, касающиеся всадников от рождения и драконов, предназначенных носить всадника от самого появления на свет, требовали внимательного контроля за состоянием будущих матерей и самих еще пока нерожденных детей. Такая ситуация была внове для всех, кто так или иначе имел отношение к ней. Магические связи уже слишком тесно сплетали будущих детей Айенги и Саиры, и поневоле теперь и драконице, и чародейке нужно было считаться с этим, и, как следствие, проводить много времени подле друг друга. Наверное, это было и к лучшему – так они хотя бы будут отвлекать друг друга от всего того невеселого, вползающего в душу.

С этого дня жизнь главных участников недавних бурных событий пошла более спокойно… насколько это было возможно в мире, буквально перевернутом с ног на уши.

Силасу на его долю, конечно же, доставалось немало трудностей, но он старался, как мог, не перекладывать свою ответственность на других – смалодушничав по юности всего, казалось, один раз, он теперь расхлебывал бесконечные отголоски той ошибки. Ему не хотелось, смертельно не хотелось, чтобы отношения еще с кем-то стали такой же очередной ошибкой. К тому же – хоть северянин Ингольв, сложивший голову в той чудовищной схватке и был ему, в общем-то, никем, и в запале он сам готов был казнить его за непростительную беспечность – Силас чувствовал все растущую вину перед Айенгой и собственным драконом. И да, потеря сразу троих всадников в годину Катаклизма больно ударила и по нему, старейшему всаднику мира, как ни старался он это скрыть ото всех.

– Значит, я сделаю все, что смогу, для будущего всадника, – пообещал он сам себе. – По крайней мере, одного всадника, и неплохого, я уже воспитал… справлюсь и снова. Не думаю, что Йэстена растить было проще, чем это будет с ребенком Айенги.

В общем-то, ему ничего не оставалось больше.

Он предпочел заняться судьбой мальчика, ставшего невольным заложником сложившейся ситуации – в первую очередь потому, что тогда этим занялся бы кто-то другой, а Силаса это не устраивало.

Ну и к тому же – не погрузись он сейчас всецело в семейные дела Волчицы и ее сына, новорожденного всадника новорожденной же Льюлы, дочери его собственного дракона – ему пришлось бы не менее глубоко погрузиться в политику.

Уж чего-чего, а политики он жаждал меньше всего.

Не смотря на холодность Айенги, которую безуспешно пытался преодолеть Силас, родившемуся мальчику он стал даже больше, чем наставником. Он воспитывал его, как воспитывал Фокса, и как воспитывал бы своего собственного сына, которого у Силаса никогда не было.

Ребенка назвали – по настоянию Совета и эллеральских чародеев – Та-Амиром, «несущим мир» в переводе. Мать мальчика только неприятно усмехнулась, когда ее принялись убеждать, что это самое лучшее имя для ее сына. Силас в очередной раз опечалился – с Советом у него никогда не было взаимопонимания, разве что Линдор еще склонен был прислушиваться к нему, но Линдор был один такой в Совете. Собственно, отчасти поэтому Силас и промолчал тогда… к тому же он знал, что Айенга уже нарекла сына по-своему, на северный манер. Северное имя – Имбар – означало «дар судьбы» и, по мнению и самого Силаса, и Саиры, было куда как лучше (а главное, точнее) предложенного эллеральцами. Всадник не обольщался – он знал, что мир настанет еще ох как не скоро…

Но, в безумной надежде, по примеру прочих эльфов, звал мальчика Амиром.

Тот рос ребенком очень любознательным, но, по мнению окружающих (не родни – себя аргшетрон Силас считал мальчику родичем пусть не по крови, но по выпавшей судьбе), почти неуправляемым. Удирал с занятий, прячась на дереве – без счета. Сидеть там он мог целыми днями, не страшась голода или иных неудобств – его дракон, малышка Льюла, дочь Саиры, всегда была готова помочь юному другу. Воровал яблоки из сада и медовые лепешки с кухни, убегал куда-то – и до заката не дозовешься. Мать ему позволяла почти все, запрещая только откровенно опасные выходки. Саира тоже возмутительнейшим образом покрывала юных хулиганов.

– Силас, они дети, не заставляй их вести себя, как маленьких взрослых! – убеждала янтарная драконица своего друга. – Всему свое время!

– Йэстен и Скай и то были не такими неописуемыми неслухами! – едва не взвыл от ощущения полного отсутствия влияния на детей Аклариец. – Они меня вообще ни во что не ставят! Что сын Айенги, что твоя дочь!

– Ой ли – не такими? – рассмеялась Саира. – На мой вкус, ровно все то же самое!

Эльф глубоко, едва ли не с присвистом, вздохнул.

– И вообще, Силас, не драматизируй – продолжила драконица. – Они тебя и ценят, и любят – только немного побаиваются. Ты слишком строгий.

– Я?!

– Ты, ты. Имей в виду, это мне Льюла сказала, – драконица откровенно веселилась. – Так что, если хочешь, чтобы они не так часто удирали с уроков, имеет смысл принять участие самому в их играх и вылазках к ручьям, да и в лес тоже. Скоро ребята вырастут настолько, что будут сбегать за город так же часто, как сейчас – в сад.

Подумав, Силас решил, что все же Саира права.

– Хорошо. Еще и Фокса тогда попрошу потом помочь учить этих сорванцов, он в любом случае намного лучше меня помнит, как был таким же самым. Ну и самому Фоксу это будет полезно, да. Честное слово, иногда я чувствую себя многодетным родителем!

Впрочем, по неизвестной причине, Силас тянул еще сколько-то, прежде чем решил опробовать предложенный Саирой вариант. С полгода, не меньше.

Впрочем, старшего всадника тоже можно было понять – как ни отмахивался он от политиканских штук, а все равно ему так или иначе приходилось в них участвовать – где уж тут думать об идиллической почти семейной жизни!

И континент… новый континент! Если бы только он не был связан кучей обязательств и требующих его постоянного присутствия дел! «Слетать бы да узнать, что там за новая земля взамен половины Эльфиза нам подарена… но куда лететь, когда ежедневно ты нужен всем и вся? Ох. Главное – не проболтаться о своей задумке Фоксу – а то ведь удерет, ученичок… Неведомые дали, опасности, приключения! Тьфу… Толку-то, что Фокс уже взрослый, такой же мальчишка, как и будущий всадник Льюлы. Будущий – потому что еще не выросли эти двое для полетов, а так… наверное, уже настоящий».

«Фоксу сейчас хоть карту сокровищ древних положи под нос – не шевельнется. Он от дочки советника Кэльтона ни на шаг не отходит – почему ты думаешь, его в сам Эллераль пряником не заманить?» – Саира, как всегда, вмешалась в мысли всадника неожиданно.

Тот только вздохнул.

– Я думал, у парня просто побольше ума, чтобы держаться подальше от Совета и их дел…

– Не обольщайся, – рассмеялась Саира. – Его здравый смысл все равно гораздо меньше, чем влюбленность в Милу.

– В любом случае, он не рванет исследовать новый континент, а этого мне и надо… А как мальчик подрастет, пусть помогает в его обучении. Когда кого-то учишь чему-то, взрослеешь и становишься серьезнее и сам – а Фоксу оно необходимо.

«А потом я все равно проверю, что там, на новых землях – даже если наши политики решат, что им нет дела до соседней земли, до которой плыть не больше полутора суток… но, надеюсь, они так не решат. Всему свое время, в общем… пока оно вроде бы у нас есть»

Амиру, меж тем, к тому времени исполнилось семь.

Уже год, наверное, он учился с остальными ребятами города, но так ни с кем из них и не завел дружбы. Детей одного возраста с Амиром в городе почти не оказалось – все прочие мальчики были ощутимо старше, и в свои игры потому его не брали, а с кучкой малышни ему было самому неинтересно. То же было и с занятиями – да, он нагнал по знаниям довольно быстро других ребят, но ему тяжело было сидеть по полтора часа кряду, усердно занимаясь. Эльфийским подросткам это не составляло труда, но он-то эльфом не был! Он даже внешне отличался от них – неуловимо, но столь же однозначно, как два деревца разной породы отличаются друг от друга, даже если они одинаково надевают листву по весне и сбрасывают по осени. К тому же подростки откровенно завидовали мальчику – из-за дракона. Нет, конечно, они ничего ему и не собирались плохого делать, напротив, всегда были безукоризненно вежливы, но от этой их истинно эльфийской вежливости тянуло ознобом ранних заморозков. Навязываться в общество Амиру тоже не было никакой охоты. Друг поэтому у него был только один – его дракон.

В очередной раз, раздосадованный замечанием няньки, что должна была проводить его на занятия, («Юноша, сколько тебе говорить – неприлично таскать яблочные огрызки в карманах, как какой-то дикарь или побирушка!») он улизнул из-под ее присмотра и на сами занятия тоже не пошел. Он ничего не имел против учителя, что рассказывал им про историю этой части мира, но чувствовать всеобщее снисхождение, сочетающее при этом с повышенной требовательностью и повышенным же вниманием, мальчику надоело.

– Может, попросить маму – пусть она сама меня всему учит? – задумчиво спросил мальчик у драконицы Льюлы, топавшей рядом. Амир попинывал круглый камешек, бредя по песчаной дорожке одной из аллей. – А то она целыми днями просиживает над книгами, ей, наверное, это тоже надоедает…

– Может, лучше таани3 Силаса? – предположила янтарная малышка. – Твоя мама что-то важное ищет, наверное! И потом, она и так сколько всего интересного нам рассказывает – про страны, про людей, зверей и далекие края, о которых все вокруг даже понятия не имеют!

– Он стро-о-огий… как все эльфы! Хотя всяко лучше учителя в Общем Зале Знаний!

– Мне мама сказала, что это он притворяется, – кокетливо моргнула Льюла.

– Тогда пойдем и спросим?

– А пойдем!

Но намного раньше, чем они отыскали Акларийца, дорогу им перегородил незнакомый эльфийский юноша – такой же черноволосый, как «таани Силас», только смуглее, тоньше и явно намного моложе.

– А, вот и вы! – радостно объявил он. – Ты же Амир, да? А это – Льюла, дочь Саиры? Верно?

Амир настороженно зыркнул на незнакомца. Льюла, хотя и была уже повыше своего друга, по давней привычке отступила за спину мальчика. Тот быстро совладал с собой, кивнул, церемонно сложил руки в приветственном жесте – как учили – и все так же настороженно сказал, старательно стараясь говорить, как взрослый:

– Светлого дня, господин… м-м-м… не могу быть знакомым с… с эльфийским господином.

– Какой же я тебе господин, парень! – рассмеялся незнакомец, и зачастил:

– Меня Силас послал за вами, но на занятиях тебя не оказалось… а, да, и правда же надо представиться – я Йэстен, из Торроса, но меня чаще зовут Фоксом. Драконий всадник, как ты, и как сам Силас. Наставник сказал, что, наверное, сегодня вам двоим лучше поучиться чему-нибудь более важному, чем бесконечные описания политических склок предыдущей Эпохи!

– Ура! – просветлел лицом Амир.

– А мы как раз подумали так же! – встряла юная драконица. – Скажи, а какой у тебя дракон, Йэстен из Торроса, прозванный Фоксом?

– А вот идем со мной – и я вас познакомлю!

Амир полагал, что вполне себе может представить всякого дракона – в конце концов, рассказы Саиры он всегда слушал с интересом, любил рассматривать картинки в книгах и на память точно не жаловался! Про Льюлу и говорить нечего.

Но серебряный Къет-Скай, который поджидал всадника и его новых юных товарищей, поразил детей до глубины души – величественной статью, чистым блеском чешуи, размахом крыльев – о, какие у него оказались крылья! Резкие, стремительные линии, шелковисто—темная изнутри и сверкающе—белая снаружи кожа крыла, тонкие и острые когти на сгибах – Льюла и представить не могла, что у кого-то из ее сородичей могут быть такие крылья, словно созданные для того, чтобы бесстрашно рассекать ледяные ветра у далеких северных гор.

– Светлого дня, маленькие друзья, – голос у серебряного великана (на самом деле, он был ненамного крупнее Саиры, но все равно показался детям огромным) оказался звучным, глубоким, рокочущим.

Амир по-простецки приоткрыл рот, уставившись на второго в своей жизни взрослого дракона.

Синие переливчатые глаза Ская вспыхнули серебристыми искорками – он едва сдерживал смех.

– Ребята, вам вроде бы недавно семь лет исполнилось? – тоже посмеиваясь, спросил Фокс.

Дети дружно кивнули.

– Скай, а помнишь, сколько нам было, когда мы удрали от Силаса и Саиры – и попробовали подняться в воздух вдвоем?

– Как же не помнить – полдюжины лет, не больше, не меньше!

– Он, наверное, очень ругался, – тихо пискнула Льюла.

– Не без того, конечно, – ухмыльнулся Фокс. – Но, поскольку меня он и позвал, чтобы я вас учил тоже, я предлагаю вам попробовать под нашим со Скаем присмотром – ведь все равно уже наверняка вы думали, как бы попробовать провернуть то же самое, что мы только что рассказали!

– Ну… да, – смутившись, кивнул мальчик, чувствуя, как начинают гореть уши.

– Так вот и нечего… повторять глупые выходки, – усмехнулся Скай. – Если мы будем рядом – это будет называться уже не хулиганством, а уроком, не находите?

– Ураа! – радостно откликнулись Амир и Льюла.

И в этот день Амир и Льюла впервые узнали, что такое полет вместе. Подняться выше макушек деревьев им не разрешили, но уже этого хватило на впечатления с избытком.

Льюла и раньше катала своего друга на себе, и не находила это занятие утомительным. Но летать им и правда почему-то запрещали, будто это могло быть опаснее, чем лазание по деревьям в старой части городского парка – там, где он уже больше походил на лес, ведь там дубы кряжисты и так высоки, что оставленные на земле ботинки и книжки казались игрушечными – если глянуть на них с любимой амировой развилки веток.

Да и одной Льюле пока не разрешалось взлетать слишком высоко, и она страшно огорчалась этому.

– Ну что ж, ребята. Облака пока ловить вам пока не стоит, по нашему глупому примеру – но давайте выберем самое высокое дерево в округе – и посмотрим, сколько листьев на его макушке! – подмигнул Фокс. – Но для взлета поначалу лучше всего – ровная площадка и много места. Тут недалеко есть очень хорошая поляна – широкая, и укромная. Идем?

– Идем!

Нет, решительно ни с чем другим нельзя было сравнить полет, кроме как с безграничным счастьем и свободой. Земля плавно уходила вниз, но Амир никогда не боялся высоты. Прижавшись к теплой золотистой шее Льюлы, он смотрел вверх и вперед, заворожено наблюдая, как поднимается, лихо накрениваясь, горизонт, а солнечные лучи кажутся ощутимыми, плотными, как шелковые ленты, скользящие мимо лица.

Амир не сразу понял, что это было еще большее совмещение восприятия мира вокруг для дракона и человека – когда можно потрогать воздушные потоки, когда видишь хрустальный трепет более теплого воздуха в прядях ветра, когда небо становится пронзительно—синим над головой – таким, как можно увидеть только в отражении воды самых глубоких колодцев; Когда, оставаясь человеком и при том отдельным существом – сам чувствуешь, как выгибает упругой волной воздуха мягкую кожу драконьего крыла и как смыкается перед зрачком невидимая линза третьего века.

Но – понял. Разом, как понимаешь, что такое река, когда ныряешь с головою в зеленоватую волну.

Только тогда Амир, наконец, в полной мере почувствовал, что значит – быть всадником дракона.

А это – быть частью потока воздушного океана в вышине.

Любоваться тем, как трепещут на каждом взмахе, крылья безупречной формы – легкие и могучие одновременно.

Дышать вольным ветром – в одном ритме с прекрасным, золотым созданием невероятной силы – тем, кто тебе от рождения ближе всех живых существ.

Не чувствовать жгучих прикосновений ветра к глазам и задыхаться не от набираемой скорости, а только лишь от чистого восторга, точно и его глаза прикрыли прозрачные пленочки третьего века, а ноздри стали по-драконьи узкими.

А еще – поднять голову вверх – и увидеть тени звезд в синей вышине. И различить пестрые перья на груди орла, парящего чуть ли не в лиге над землей.

И понять, что предложение сосчитать количество листьев на макушке их любимого дуба – это была не шутка. Он и правда мог бы их сосчитать.

– Ну все, ребята, на первый раз довольно, спускайтесь! – голос Ская раздался, кажется, у самого уха. А Амир и не заметил, что серебряный все это время был совсем рядом – на расстоянии вытянутого крыла большого дракона.

Разочарованно вздохнув в один голос с драконицей, Амир согласно кивнул, и Льюла начала снижаться. Уже на земле оба поняли, что такой день точно забыть нельзя – и почему старшие товарищи вспоминали свою выходку с улыбками.

– Первый полет прошел успешно! – бодро подытожил Фокс. – А теперь идем сдаваться учителю. Так и быть, все его ворчание – чур, мое!

Впрочем, на тему ворчания Йэстен излишне драматизировал ситуацию. Им даже и не влетело почти. Да, конечно, на фоксово самоуправство Силас немного повозмущался – но потом улыбнулся, махнул рукой и сказал – ладно, только будьте всегда аккуратны!

Совсем другая жизнь началась после этого для Амира и Льюлы – теперь их учили куда как более интересным вещам, и хотелось стараться, чтобы не слышать шепота таани Силаса «И все же, малы ведь еще… может, рано?» Это он думал, что его никто не услышит, и рассуждал потихоньку сам с собой. А мальчик все слышал – слух у него был тонкий и острый, что у зверя.

– Это потому, что когда-то я была волчицей, – объяснила мама Айенга, когда Амир рассказал ей про то, что никто не слышит некоторых вещей, а он – да, слышит преотлично, и спросил:

– А считается ли, что я подслушивал? – нахмурился мальчик

– Нет, Имбар, не считается, – Айенга взлохматила светлые волосы сына, все сильнее с возрастом начинающие отблескивать на свету яркой рыжиной. – Ты же не крался тайком, нарочно, не навострял изо всех сил уши, не обманывал при этом никого. Если кто-то не хочет чего-то говорить вслух для чужих ушей, пусть не говорит близ этих самых ушей.

– Но я никому и не говорил никогда, что слышу лучше прочих и в темноте вижу тоже!

– А и не говори, – подмигнула мать. – У всякого должна быть своя тайна!

«Мало ли что взбредет в их благородные головы этим остроухим», – мрачно подумала при этом про себя Айенга. Даже живя среди эльфов, она не доверяла им особо, да и не полюбила до конца этот народ в общем-то тоже. Ни народ вообще, ни кого-то из мужчин-эльфов, хотя ищущих благосклонности красивой северной чародейки было не так уж и мало. «Один мужчина в моем сердце был и остается – отец моего сына» – неизменно отвечала она. Айенга подозревала, что большинство сватавшихся к ней эллеральцев на самом деле просто желают быть причастными к пророчимым чудесам и свершениям, что сыпались на Волчицу и ее сына как из рога изобилия.

С пророчествами сама она как-то справлялась, сына же от этой шелухи старалась ограждать, а падких на яркий отблеск чужой славы (пусть и мнимой) всерьез не воспринимала, как, казалось, и сам этот отблеск – что есть он, что нет его вовсе. Чего не скажешь о Силасе, впрочем, он к подобным вещам относился серьезно, но тянуло его к Волчице совершенно очевидно не поэтому. Уж ему-то чудес и свершений точно было не нужно, хватало и своих, еще и поделиться бы мог… но и того, чего бы он хотел, у Айенги тоже не было. Она действительно поклялась сама себе не впускать никого в свою душу, сколько не прошло бы лет. К тому же, она, как могла, оберегала сына от нездорового ажиотажа вокруг его происхождения и заодно от попыток влияния со стороны власть предержащих на землях Эллераля. «Имбар – кровь от крови людей Севера, а не жителей эльфийских лесов. И он вырастет северянином, а не послушным Эллералю неженкой без собственного мнения!» – твердо решила про себя Айенга. Впрочем, она и вслух могла повторить эти слова любому.

Именно Айенга настояла, чтобы и Амир, и Льюла отныне учились только дома. И это по ее просьбе и прибыл Йэстен. Силас такую идею, тем не менее, сразу одобрил, хотя Айенга готовилась к долгому спору. У Акларийца тоже не ладились отношения с правящей верхушкой Эллераля, и это роднило их с Айенгой. Да и в вопросах воспитания сына он ее поддерживал, как ни странно, почти всегда.

Спустя первые беспокойные семь лет после катаклизма жизнь семьи Амира и самого юного всадника, наконец, выровнялась, год незаметно сменялся годом, и все пошло своим чередом, будто ничего больше страшного не соберется произойти, а все потрясения и катаклизмы остались в прошлом.

Особенно мальчику понравилось учиться отдельно от других. Да, Силас нередко бывал строг и придирчив, а мать порой ворчала на неосторожные или откровенно хулиганские выходки (взрослея, Амир периодически выкидывал все более замысловатые штуки), да и с Йэстеном было все далеко не так гладко, как хотелось бы – мальчишки и есть мальчишки, даже если один и считается уже взрослым – но сбегать с назначенных занятий Амир перестал. Так прошло еще с полдюжины лет, за которые он выучился всему, что положено знать всаднику. Самым прекрасным в жизни Амир, да и Льюла считали теперь совместные полеты. Именно летать вместе юных всадника и дракона учил неизменно только Фокс, а всяким наукам и тонкостям магической стороны связи дракона и человека – Силас. Амир искренне ценил и любил обоих наставников, хотя Фокс временами казался взрослеющему Амиру странным.

Фокс и Амир общались примерно как сводные братья – то мир и дружба, то все растущее недовольство друг другом, бесконечные перепалки и обиды. Эти две крайности сменяли друг друга по пять раз на дню. Но, сказать по чести, Амир даже в минуты крайней обиды на не всегда уместные фоксовы шуточки все равно выбрал бы его компанию, а не общество надменных эллеральских подростков. По крайней мере, если раздосадованный очередным спором Амир посылал Фокса «в предвечные снега» или еще куда подальше, то получал в ответ легкого тумака, на которого можно было и дать сдачи, и там и незаметно помириться в учиненной свалке – по большей части всегда шутливой. Со временем эти дурашливые тычки стали заменяться тренировками рукопашной схватки – и за это Амир был готов простить какие угодно шутки и подколы.

А если случалось Амиру стакнуться с кем-то из эльфийских подростков, то встречал он обычно от них волну леденящего презрения и какое-нибудь обидное прозвище, за которое юный северянин чувствовал недостойное желание разорвать насмешнику глотку. Вот эта-то порой прорезывающаяся вспыльчивость и совершенно звериный гнев, приходящий следом, стали со временем тяготить мальчика все больше.

Самое страшное случилось в амировы тринадцать лет («тринадцать зим», как говорил сам паренек, на северный манер). Тогда этот темный тяжелый гнев и жажда покарать немедленно послужившего причиной этого гнева обрели плоть и имя – оборотень. По счастью, Амир тогда был один в своем излюбленном укрытии в самом глухом закоулке города. Туда он удалялся и раньше, чтобы переждать дурное настроение, так случилось и в этот раз.

Очередная стычка с кем-то из эльфийских юнцов, в которой Амира завуалировано обозвали неженкой и маменькиным сынком, моментально захлестнувшая ярость, брошенное сквозь зубы Амиром «благодари своих богов, эльф, что я считаю бесчестным бить таких, как ты» – и Амир направился прочь. Что яростное желание избить насмешника покинет его нескоро, он знал, и пытался учиться самостоятельно выдержке и спокойствию. Но в этот раз злость только росла, поднимаясь горячей волной внутри, пока не превратилась в болезненный спазм, скрутивший мгновенно все тело, сминая его изнутри, застилая глаза белой пеленой света – то ли от боли, то ли от ярости.

Открыв глаза после яркой вспышки болезненных ощущений, Амир пришел в неописуемое изумление – он оборотень! Мощные лапы, серая густая шерсть, острые клыки, непривычно чуткие уши и столь же непривычно острое зрение под странным углом… Зверь, огромный волк – вот во что обратилось его тело в этой вспышке боли! Вот что это такое – это не он невыдержанный глупец, это зверь рвался наружу! Сперва Амир обрадовался – а потом безнадежно опечалился. Он знал, как эльфы относятся к оборотням, и отношение это не было добрым. Отчаяние захлестнуло еще сильнее, чем гнев секунду назад. Именно оно и отбросило превращение назад, снова вернув Амиру его привычное тело.

– Никто не должен узнать, что я такой. Что я оборотень, – прошептал Амир себе под нос, вновь вернувшись в человеческий облик. Первое превращение было очень коротким, едва Амир осознал, что случилось, и пришел от этого в отчаяние – зверь покинул его. Подросток в изорванных лохмотьях мучительно соображал, что бы соврать по поводу этих лохмотьев – отчего одежда превратилась в рванину. В глазах стояли слезы, а в голове царило смятение. Что будет теперь со всей привычной, отлаженной жизнью? Он ни на секунду не усомнился, что быть оборотнем это очень, очень плохо. Даже не потому, что эльфы так считают. Просто – плохо, и все тут.

Поэтому он не нашел ничего лучше, как соврать, сказав, что кубарем свалился в овраг, не заметив его края – ничего другого выдумать он не смог. Ему поверили, хотя и отчитали за неосторожность.

«Главное – поверили. Никто не должен знать про волка… я ему не позволю занимать мое место!» – твердил Амир себе. Но увы, зверь оказался настойчив и иногда все же вырывался на волю. Не то что бы очень часто – не чаще трех—четырех раз за год, но все же. Самыми трудными были периоды смены сезонов – приходилось чутко следить за собой. Теперь юноша знал, как ощущается приближение звериного облика, и успевал укрыться и даже – скинуть одежду прежде, чем от нее станутся одни неровные обрывки. Хуже было только то, что тщательно контролируемое превращение оставляло Амира в зверином теле дольше. Приходилось прятаться, хотя зверю хотелось бегать, рыскать по кустам, втягивать полный запахов воздух. Вот этого Амир точно не мог позволить. Волк-то волком, да только при таких размерах, специфичном телосложении зверя и таких длиннопалых лапах никто не усомнится, что это не просто волк, а именно оборотень. Видеть оборотня никто не должен! Пусть Амир вообще не заметил, чтобы он как-то менялся внутренне, став зверем: менялось только его тело да обострялись чувства, и… на этом все. Мыслил он по-прежнему ясно, и разум его не туманился. Но различий для него никто не подумает сделать, в этом юноша был уверен. Поэтому – скрываться. Только один выход есть у него.

Увы, однажды все же его таким увидели. Амир сбежал в свое укрытие, и в тот раз ему пришлось особенно долго пробыть там. Льюла забеспокоилась за пропавшего всадника и принялась искать его, и, разумеется, нашла. Драконица клятвенно пообещала никому не выдавать секрета, как умея, утешая печального Амира. Человеком он стал сразу же, как только понял, что самый близкий друг – Льюла – обнаружила его в зверином облике. Видимо, от огорчения, но зверя удалось загнать вглубь тут же, первым острым желанием стать собой. Потом оборотень надолго утих, и не омрачал жизни Амира целый год, или даже дольше. Время шло, и несло оно с собой не только добрые перемены.

Амир где-то в глубине души догадывался, что однажды ему не удастся скрыть то, что он считал самым позорным о себе. Страшно не хотел этого, и не знал – когда так случится.

Как и все неприятное, случилось оно неожиданно и тогда, когда меньше всего юноша ждал подобного от самого себя.

Та-Амир сидел на белых каменных ступенях здания совета и тоскливо смотрел на цветущие яблони в саду при дворце. Еще никогда он не ненавидел так сильно город, в котором родился и вырос. И всё бы ничего, если бы не последняя стычка с сыном какого-то купца средней руки, едва не закончившаяся плачевно для оного… Притихший было зверь, не сказать иначе как подставил юношу, вырвавшись совершенно неожиданно. Оборотня в этот раз увидели слишком многие, и усилия прошлых двух лет оказались напрасны. Боги, да ведь он не собирался даже сильно скандалить с мальчишкой! Почему зверь решил выйти именно сейчас?!

Притихшая Льюла улеглась у его ног, только сочувственно поглядывая на своего всадника. Она знала, что не сможет сейчас на самом деле утешить юношу, поэтому и помалкивала.

– Мне приходилось встречаться с настоящими оборотнями, – донеслось до юноши из здания. Силас. Конечно же, был на его стороне, и старался говорить уверенно и спокойно, но вот прорезывающиеся нотки заискивания слышал даже сам Амир. На что – на что, а на слух молодой всадник не жаловался – материно «наследство». – И поверьте, он умеет его контролировать.

Силасу и без того неохотно верили, а тут… оборотень. Наследство, ага.

Наследство. Амир чуть улыбнулся, напомнив себе о необычайной ловкости, остром слухе и зрении – всем тем навыкам, которым завидовали его эльфийские сверстники, обучавшиеся вместе с ним. Но снова помрачнел, в очередной раз невольно прокрутив в голове злополучное утреннее происшествие.

Амир преотлично все помнил до мельчайших деталей – как голос его сорвался в глухое рычание, тело изнутри скрутило знакомой тянущей болью, точно сминающей кости и выворачивающей плоть наизнанку, заставив на миг глаза видеть только белую вспышку под сомкнутыми веками. А следом – лицо полузнакомого парня, бывшего перед этим таким насмешливым, что мгновенно вытянулось и побелело; и как пятился этот эльфийский юнец, не сводя испуганно—изумленных глаз с огромного серо—черного волка, мгновение назад бывшего человеком. Оборотень, тихо рыча, встал на задние лапы и как человек (отчего выглядело все еще более пугающе) медленно подался вперед. В следующую секунду перед собой оборотень увидел мелькнувший синий плащ наставника.

– Остановись! – первое, что услышал Амир-оборотень.

Силас! Голос наставника звучал властно – но в то же время мягко и спокойно.

– Успокой зверя, отпусти его… Амир, ты слышишь? – Аклариец плавно скользнул между оборотнем и незадачливым пареньком-эльфом, как бы невзначай заслоняя того собой.

Зверь-Амир утвердительно качнул головой.

В следующий же миг оборотень обмяк и рухнул.

На землю упал уже человек, словно всё его превращение было лишь страшным сном – только вот вымотавшим молодого всадника до последней капли сил и подравшим одежду в клочья. Силас помог подняться и быстро увел Амира прочь, что-то торопливо говоря в самое ухо, но тот плохо различал, что именно. В голове билась пылающая безжалостная мысль – все, все кончено. Все знают, кто он на самом деле. Всему конец.

Совет натурально гудел уже почти час, никто не хотел поддержать чародея. Эльфы Эллераля испытывали иррациональный страх перед оборотнями – нельзя сказать точно, с чем это было связано, оборотни вовсе не были обычным явлением для Краймора, и никогда не были в числе его бедствий. Но сейчас они все готовы были не только гнать юношу с позором из Эллераля, но и, пожалуй, даже едва ли не четвертовать на главной площади, как считал сам Амир. И им было уже абсолютно плевать на то, что юноша – всадник на драконе, и какими надеждами осыпали они сами его всю дорогу прежде. Всадник! Опора! Защита! Та самая заветная личность, гордо именуемая среди эльфов arghetron4. Теперь же «защитник народа» сам нуждался в том, чтоб за него вступились, горько думал Амир. Только неоткуда было такого ждать, неоткуда. От того еще горше и тоскливее становилось юноше.

Все складывалось не в пользу юного всадника в этот раз, и, хотя Силас из последних сил заступался за своего ученика, он видел и сам, что неумолимо сдает позиции. Ученик же прекрасно знал «этих упёртых эльфов», по его собственному выражению, и уже заранее подготовил вещи – об этом Силас тоже был в курсе, и уверенности в его голосе становилось все меньше.

А сейчас Амир, ученик и воспитанник старейшего всадника, и дракон Льюла, та самая Льюла, что вылупилась из яйца у кроватки Амира, предопределив его судьбу, попросту подслушивали за ходом собрания – даже особо не надеясь на благополучный исход. Это Силас знал тоже – хотя бы потому, что сам бы поступил в амировом возрасте так же.

На всю проникновенную речь аргшетрона Силаса ЭльЗанжеранта по прозванию Аклариец у Совета нашелся только один аргумент, и он был несгибаем.

– Ты защищаешь зверя! – раздалось в очередной раз.

– Он не зверь, он сын женщины божественного рода, благословленной самим Онгшальдом Отцом Севера! – возразил всадник, обернувшись на голос. Кто именно из советников сказал эту фразу, он не разобрал – но то было не важно. Даже Линдор, добрый друг самого Силаса и его воспитанника, мрачно помалкивал – на что надеяться?

– Та-Амир должен быть изгнан из Эллераля, и точка, – заявил король Арваэль, за которым и стояло последнее слово. И оно перекрыло собой все прочие голоса. – Он угрожает всем нам.

«О-о-о Айулан! Отчего я не научился убеждать людей так хорошо, как это делал учитель – Теодор?» – мысленно взвыл старший всадник. Вслух же он ничего не сказал. Все, что мог – он произнес ранее, и его отказались услышать.

Совет решено было окончить на этом. Всадник с раздражением взлохматил себе волосы, запустив руку в копну черных прядей, готовый рвать их от бессилия, но подавил эту вспышку, просто проведя рукой еще раз – приглаживая растрепанное, и вышел на улицу, где натолкнулся на сидевшего на ступенях ученика.

Льюла, подняв голову, с надеждой посмотрела на Силаса. Амир же не только не обернулся, а даже не изменился в лице, смотря куда-то вдаль.

– Я все слышал, – тихо сказал он.

– Тогда ты знаешь решение Совета, – вздохнул Силас. – Я сделал все, что мог, поверь.

Амир кивнул.

– Что ж, тогда пойду, заберу вещи, – поднимаясь со ступенек, произнес юноша, и горько добавил: – хотя зачем они зверю?

– Амир, – прервал его Силас, – не бери в голову слова этих аристократов! Это твой дар, дар, а не проклятие! Ты помнишь, кто спас кортуанцев в третьей эпохе?

Силас взял Амира за плечи и развернул к себе. Попробовал ободряюще улыбнуться.

– Алексар, – буркнул Та-Амир, упрямо уставившись под ноги.

– А кем он стал для той битвы?

– Я намного лучше запомнил то, что он от такого «дара» свихнулся и едва не переубивал весь свой город5! – с чувством ответил ученик.

Силас отлично видел, что за этой ожесточенностью юноша прячет все растущее отчаяние, готовое вот-вот прорваться гневной вспышкой или слезами. Что из этого будет наименьшим злом, он не знал.

Та-Амир явно не желал воспринимать попытки наставника переубедить, или хотя бы успокоить его, быстрым шагом уходя в сторону дома.

Силас лишь покачал головой ему вслед.

Льюла осталась ждать всадника у здания Совета.

Силас тихонько вздохнул и ласково погладил юную драконицу по голове, стараясь утешить хотя бы ее, если со всадником не вышло. Льюла отбиваться не стала, только грустно чертила кончиком хвоста в песке дорожки извилистые линии. Всю печаль всадника она чувствовала, как собственную, от этого было никуда не деться.

– Берегите друг друга, ребята, – тихо сказал Силас напоследок.

Айенга ждала возращения сына, сразу же поднявшись навстречу, едва тот вошел в дом.

Выжидающе заглянула в его пасмурные глаза.

Тот лишь пожал плечами в ответ на незаданный вопрос – мол, сама знаешь.

– Знаю, – вздохнула мать, – Знаю, сынок. Я ничего другого от этих серебряных гордецов и не ожидала.

– Они вообще не очень-то любили нас, – заметил Амир, садясь на кровать, рядом с заранее собранными сумками.

Айенга присела рядом, чуть кивнув. Признаться, она сама была растеряна, хоть и не подавала виду.

– Я не знаю, что мне делать, мама, – прошептал Амир, прикрывая на секунду глаза. – Совершенно не представляю, что дальше…

– Имбар, – тихо начала мать. – Послушай сюда.

Северным именем Айенга звала сына только дома. В глубине души он считал это имя – настоящим, а эльфийское – всего лишь прозвищем. От звуков настоящего имени на душе юноши уже стало чуточку теплее, и он с интересом посмотрел на мать, а она продолжила:

– Эльфы вечно решают все проблемы одной из крайностей, не стоит на них за это обижаться, – качнула головой Айенга. – Они не похожи на нас, они видят все иначе… и не они тебе родичи, не они – твой народ, Имбар. Не их мнение для тебя должно быть важно, вот я о чем. И куда бы ты ни пошел, помни чьего ты рода, это куда важнее причин изгнания, – Айенга помедлила, прежде чем негромко добавила: – Или наследственности.

Слова Айенги хоть немного, но воодушевили Амира. Заметив это, она повела речь дальше, подбираясь к основной мысли:

– Не переживай слишком, этот город скучен точно так же, как засевшие в нем древние советники. Там, где наш настоящий дом, в положенные шестнадцать зим все юноши отправляются в путешествие в одиночку. Это называется Посвящением, помнишь, и я рассказывала, да и Фокс тоже?

– Помню, – Амир наконец-то слегка улыбнулся. Что-что, а истории самой Айенги, да и Фокса про северные обычаи он помнил все преотлично. – И что домой из этого путешествия возвращаются только тогда, когда находят что-то важное, интересное, полезное, необычное…

– Вот и считай, что сейчас с тобой – то же самое. Когда твоего отца тоже собирались наказать за невыдержанность и вспыльчивость… да, сын, это у нас семейное, увы! Я сама ничуть не отличаюсь в этом случае, – Айенга слегка улыбнулась. – Так вот, знаешь, что он сказал? Что это он сам уходит. Понимаешь? Никто его не выгоняет, он ушел сам. И тебя… никто не выгоняет. Тебе просто пришло время пройти свое Посвящение.

– Но Совет… – начал было Амир, но мать строго посмотрела на него:

– Сын. Что я тебе говорила? Они нам – чужие. Мы живем по правде Севера. По ней – тебе просто пришла пора взрослеть.

– Да, я понял, – кивнул Амир. – Так на самом деле звучит намного лучше!

– Вот то-то же! Ну и я – я всегда на твоей стороне. Это тоже – не забывай. Я не смогу пойти сейчас за тобой – у меня есть важное незаконченное дело. Да и в посвящение мужчина не ходит с матерью за руку, если уж на то пошло… но, если тебе что-то будет нужно, только дай знать. Я здесь тоже не хочу оставаться дольше, чем необходимо. Пусть дорога твоя будет доброй… и да хранят тебя боги севера, сынок!

Амир зажмурился, как бывало в детстве, чтобы не дать волю непрощенным слезам, и, обняв мать на прощание, подхватил сумку и вышел на улицу. Его больше никто не провожал – и Амиру то и было нужно. Льюла ждала всадника уже у дверей дома: любопытство взяло верх над терпеливостью.

После этого короткого разговора у юного северянина действительно отлегло от сердца.

Впрочем, на счет «никто не провожал» юноша погорячился – оба других всадника все же перехватили его почти перед взлетом. Итак, коротко попрощавшись с Силасом и Фоксом, а также Скаем и Саирой – а не сбежав ото всех тайком, как им хотелось с самого начала – Амир и Льюла двинулись прочь от Эллераля. Всадник уже определился, куда держать путь. Конечно, он бы мог и не уходить далеко, поставить хижину где-нибудь за городом, ведь изгнали его только из самого Эллераля, а Эльфиз, и уж тем более Краймор, в котором Эльфиз лишь провинция, огромен. Тогда бы получалось видеться и с учителем, и с матерью. Выстроить дом, забрать с собою мать, она же говорила, что не хочет вечно сидеть здесь, да… Главное было только не попадаться на глаза «старым знакомым», но подумав, он понял, что не сможет так жить.

«Дом… построить новый? Или рискнуть – найти старый? Ак-Каран! Что, если он все же не исчез?»

– Куда мы теперь, Амир? – поинтересовалась Льюла, когда они уже добрались до берега залива, близ которого стоял город.

Они остановились на самой кромке воды, Льюла заинтересованно баламутила лапой песчинки в волнах прибоя, Амир смотрел вдаль, раздумывая над чем-то. Вдалеке виднелись горы открывшегося после последнего катаклизма материка, нового и неизведанного. Говорили, что эта земля неведомо сколько отсутствовала на лике мира, и говорили – что она наверняка лишена всех народов, что были на ней до исчезновения. Или что она отравлена злым дыханием Пустоты и полна злобными созданиями – тоже говорили. Всякое говорили… Амир хорошо умел слушать.

– Мама сказала – путешествие-Посвящение нужно для того, чтобы найти что-то новое. Новое прямо перед нами, Льюла. Вон та земля – как она тебе? – обожженный мыслью о том, что Каран не мог пропасть совсем бесследно, юноша все же устрашился так вот сразу с размаху кидаться в омут – и решил, что начинать надо с шага поменьше… и поближе. «И я смогу узнать, есть ли шанс уцелеть у земли, с размаху попавшей в подкладку целого мира», – думал юноша.

– Выглядит очень интересно! И там наверняка очень красиво! – Льюла, казалось, думала только о практической стороне, нимало не заботясь сложными построениями догадок в уме. – Я вижу такие пышные зеленые леса!

– Тогда летим туда?

– Летим!

И они взмыли в синеву неба – прозрачную, как всегда в начале лета.

Полет длился уже больше нескольких часов.

Море неслось внизу бесконечной чередой сверкающих бликов на синей глади и клочьев белой пены, Эллераль с его жителями, а равно – и с их отношением к юному всаднику и его семье, остался далеко позади. Оглянувшись, Амир мог еще вполне ясно рассмотреть очертания величественного города, где прошло его детство – но он этого не делал. Он вдруг понял, что на самом деле не очень-то и любил этот город – пусть Эллераль и был красив, полон замечательных дворцов, парков и фонтанов, и казался волшебным местом, что может дать любому путнику именно то, что он в нем искал… Это все было кажущимся – Амир вдруг явственно вспомнил, что его друг детства Йэстен и то не особо любил сам город, предпочитая пропадать где-то в замке в восточных холмах Эльфиза. А ведь Фокс – кроме того, что такой же, как и остальные эллеральцы, эльф (элфрэ, если говорить правильно, но крайморское словечко оказалось въедливым, Амир все никак не мог от него избавиться в своей речи, даже мысленной), любимец эллеральского народа, так и превозносимый ими едва ли не выше наставника Силаса! Поэтому, вместо того, чтоб смотреть назад, Амир предпочитал смотреть исключительно вперед; ну и разве что, помимо этого, любоваться крыльями Льюлы – всадника всегда завораживало, как такие тонкие и хрупкие на вид драконьи крылья справляются с воздушными потоками, поднимая практически на любую желаемую высоту и самого дракона, и его всадника. Через какое-то время Амир заметил, что его дракон то и дело посматривает вниз пытливо и ищуще.

– Ты устала, Льюла? – тут же понял он, забеспокоившись.

– Не сильно. Если бы попался хотя бы какой кусок скалы над водою или что-то в этом роде, неплохо было бы опуститься передохнуть… но тут ничего такого нету – я уже все осмотрела. Не страшно, до берега не так уж и далеко!

– И правда, гляди-ка. Уже совсем близко!

Новый континент приближался – Амир уже ясно видел укрытые туманами горные пики в отдалении, густые леса прямо перед собой, полумесяц отмели у песчаного берега и носящихся над нею чаек.

Гаэль – вспомнил Амир имя этой земли, которое называл при нем Силас.

Вскоре путники смогли опуститься на землю, что долго манила их, обещая завершение долгого пути. По крайней мере, пути через море.

Полет Льюле дался тяжело – так далеко они еще не забирались, и ей не приходилось покидать землю так надолго. Поэтому, миновав морскую гладь, что разделяла побережье Эльфиза и эту неизведанную землю, они сперва долго отдыхали. А, двинувшись от покрытого мельчайшим бежевым песком берега вглубь леса, часто делали привалы. Не столько уже ради отдыха, сколько для того, чтобы осмотреться и привыкнуть.

Природа Гаэли сперва казалась и всаднику, и его дракону диковинной, а лес – непохожим на то, что они привыкли считать лесом. Крупные выступающие из земли камни, причудливо извитые корни деревьев, оплетающие их – и те, и другие густо поросли изумрудным мягким мхом, а меж валунов пробивались ажурные папоротники. В лесу равно соседствовали монументально огромные дубы, неизвестные Амиру кустарники со странной мелкой темно-зеленой листвой, небольшие сухие деревца, словно скрученные старостью, лиственницы и ели в чуть более влажных местах; и рядом – вполне привычные ежевика, боярышник, кривые дряхлые дикие яблони, при этом вполне бодро плодоносящие, судя по россыпи зеленых завязей, и заросли черемухи, и шиповник, роняющий последние темно-розовые лепестки, шелестящие ажурными кронами рябины, и сплетения ветвей кустарника и подроста молодых деревцев, часто совершенно непролазные. Самые настоящие дикие леса – повторял про себя то и дело юноша. Не то что «сады» Эллераля, где на всем протяжении леса идет каменная дорожка, и деревья будто специально посаженные, или вот светлые и прозрачные сосновые и березовые леса за чертой города, где между деревьев свободно можно было устраивать массовые фехтовальные тренировки – а здесь попробуй-ка один развернись!

Путешествие Амира и Льюлы по этим землям сперва не имело никакой конкретной цели, кроме удовлетворения любопытства. Они успели повстречаться с обитателями дубравы – всяческим мелким зверьем и птицами. Зверье было привычное – белки, бурундуки, повстречалось и две куницы, и даже мелькнула рыжим хвостом лиса, а вот птиц больше половины Амир не то, что не знал имен – видел-то впервые! Нашли несколько родников, бьющих прямо между камней – с очень холодной и очень вкусной водой. Перешли неглубокую, но очень прозрачную и быструю речку вброд. Перекусили на одном из привалов домашними еще припасами, хотя Льюла предложила в следующий раз все же поохотиться на рябчиков или порыбачить – водоемов с большим количеством рыбы тут было более чем достаточно. Тут она чувствовала себя на удивление свободно, словно прожила всю жизнь именно среди подобных лесов. Такое же ощущение посетило и Амира, но неизвестная тревога прокрадывалась в его сердце – скорее всего, решил он, это все же от того, что он никогда раньше не бывал так далеко от дома, тем более один.

Все предыдущие ночевки в лесу компанию ему составлял Фокс – благодаря ему Амир и знал хотя бы что-то о жизни в дикой местности, в отличие от своих городских сверстников-эльфов. Например, рыбачить с острогой, охотиться на мелкую дичь и разводить костер он умел, и предстоящие ночевки его не особо тревожили. Собственно, он оказался прав – никакой особой разницы не было.

Соорудить небольшой бивак, разжечь костер, перекусить чем-то из запасов или приготовить пойманную птицу – все казалось обыденным и простым. Только старшего друга не было по близости, но зато была Льюла. Со своим драконом вместе всаднику никогда не бывает скучно или одиноко.

Несколько дней они неспеша шли в северо-западном направлении, выбирая участки леса посветлее.

Погода благоволила – они только один раз попали под короткий дождик, который Амир провел под драконьим крылом. Самой Льюле купание под дождем оказалось даже в радость – пока ни достаточно крупного озера, ни речки, чтобы драконица могла нырнуть, им не попадалось, а воду она, как любая янтарная, любила.

Ночевки тоже не отличались пока что от тех, что иногда выдавались в затянувшихся прогулках по окрестностям в компании Фокса – даже и не скажешь, что от дома их теперь отделяла не один десяток лиг моря и уже сколько-то лиг чужой суши. Совсем чужой – и, по-хорошему, вряд ли слишком ждущей чужаков. Но юноша об этом почему-то не особенно думал – все шло пока гладко, а что будет завтра, никому не ведомо.

Назавтра же на одном из привалов Та-Амир неожиданно для себя решил пройтись чуть подольше обычного в одиночку – собирался поискать тропу. С утра у него выдалось на редкость хорошее настроение – впервые с момента, как они покинули дом. Молодой всадник не обратил никакого внимания на такую перемену собственного состояния духа – ему показалось, что все шло, как и должно было идти. Новые впечатления и должны заслонять в сознании прежние печали, разве нет?

Сперва он хотел все же порыться в вещах и взять с собой легкий охотничий лук, чтобы подстрелить что-то на будущий ужин, но потом решил, что лучше вернется после прогулки, натянет лук, перевесит его за спину и потом уже поохотится на следующем привале. Льюла согласилась подождать его, правда, добавила:

– Но имей в виду – если я почую неладное, пойду следом, так и знай!

Амир улыбнулся и, не став возражать, отправился бродить, не забывая примечать дорогу.

Тропа, как ни странно, таки нашлась – едва приметная, но ощутимо отличающаяся от звериных стежек отсутствием низко смыкающихся ветвей. Амир обрадовано прошел по ней немного в одну сторону. Потом вернулся, зашагал в противоположном направлении, не собираясь забирать далеко, просто стараясь выяснить, как эта тропа тянется относительно их места стоянки. Далеко, впрочем, он и не ушел. Через какое-то время юноша расслышал тихое пение, сначала неразборчивое, но со временем все более и более четкое. Казалось, что вот тут, где-то за деревом, поет девушка, и голос ее представлялся Амиру абсолютно неземным по красоте. Песня же оказалась странной, вообще ни на что не похожей, хотя слова уже вполне явственно были различимы в общей мелодии:

Язык был ему непонятен, но по какой-то причине напев не насторожил, а наоборот, словно пообещал дружеское участие и покой хорошего отдыха; и так, он, увлеченный этой мелодией, пошел навстречу голосу, свернув с тропы. В напеве не было ничего колдовского – он попросту подумал, что люди, которые с таким чувством поют на привале явно любимую песню, должны быть настроены дружелюбно, если он вежливо обратится и попросит подсказать, в какую сторону лучше держать путь, чтоб добраться… ну, скажем, до поселения. Города, деревни, усадьбы – не важно.

Он даже позабыл о том, что его ждет (и уже наверняка волнуется!) Льюла, и что их стоянка в совершенно другой стороне. Вскоре он обнаружил, откуда именно доносилось пение – азарт поиска оказался сильнее. Ведь так хорошо слышно, не может же быть эта стоянка далеко! И точно: в просвете между деревьев показалась небольшая полянка, ровно как та, на которой остановился сам молодой всадник. На ней, у маленького костерка, расположилась довольно странная компания из трех человек. Ближе всех к Амиру оказалась сама певунья – на обомшелом стволе поваленного дерева поверх небрежно брошенного дорожного плаща сидела красивая девушка с длинными темно—пепельными волосами. Она была одета в целом по-походному, как и ее товарищи, в плотные штаны, просторную рубашку и высокие сапоги, за исключением травянисто-зеленой мантии, издали больше похожей на платье. В отличие от мантии эллеральских чародеев, ее облачение оказалось нераспашным и не таким длинным, зато словно состоящим из нескольких слоев, каждый слой – немного другого оттенка. С удивлением всадник отметил, что такая особенность делает очевидно чародейский наряд очень даже пригодным для путешествий по лесу. Когда девушка замирала, она могла вполне слиться с окружающей зеленью. Амир присел на корточки за деревцем, наблюдая за незнакомцами – его разбирало любопытство. Неожиданно пение прекратилось, и всадник услышал хруст веток около себя. Амир резко обернулся, намереваясь следом вскочить на ноги, но последнее, что он увидел, было ухмыляющееся незнакомое, зверски размалеванное лицо – и взметнувшаяся дубина. А потом в глазах резко потемнело, и в голове точно взорвался гулким звоном литой колокол, и он уже ничего не видел.

– Ну, и что с ним будем делать? – Амир услышал чей-то вопрос как через слой ваты. Сознание медленно возвращалось к всаднику, в голове все еще гудело после знакомства с дубиной, но Амир сразу же понял, что находится на той самой полянке у костра.

Голос говорившего был спокойно-равнодушен, и, казалось, незнакомец изрядно устал сам по себе. Ну, или же находил сложившуюся ситуацию утомительной. Всадник приоткрыл глаза и тайком огляделся. На этот раз у костра сидело четверо – та девушка, что пела, рядом с ней – высокий и широкоплечий детина: рыжеватая светлая грива спутанных волос лезет в лицо, разукрашенное красной краской. На боку на ременной петле у этого типа с разрисованным лицом была привешена дубина (кажется, та самая), а короткорукавая кольчуга, на удивление тщательно начищенная, смотрелась на здоровяке чуть ли не легкой рубахой. Он все так же ухмылялся неведомо чему, показывая крепкие ровные зубы. Улыбка выглядела хищно, хотя предполагалась, наверное, самим детиной спокойной и беззаботной. Напротив девушки, прямо на земле, сидел невысокий человек в сером плаще с капюшоном, надвинутым столь глубоко, что Амир не рассмотрел его лица. Человек этот был всецело поглощен настройкой небольшой изящной арфы, и казалось, что он не участвует ни в чем происходящем, и едва ли вообще имеет что-то общее с остальными. Тонкие пальцы его то и дело вкрадчиво трогали то одну, то другую струну, подкручивали винты настройки, оглаживали изгибы полированного дерева инструмента – весь вид незнакомца говорил о том, что, кроме арфы, его ничего в целом мире не интересует сейчас. Вряд ли это он поинтересовался только что у всей компании дальнейшими планами. Вопрос, по видимости, принадлежал последнему из компании – он стоял чуть в стороне, высокий мужчина в кольчуге более тонкой работы, нежели красовалась на размалеванном здоровяке, и с длинным каплевидным щитом за спиной: явно рыцарь. На поясе в потертых ножнах у рыцаря этого висел меч, по плечам мели кончиками тщательно расчесанные светло-пепельные волнистые волосы. Рыцарь чуть хмурился и тер подбородок, осененный короткой аккуратной бородкой, переводя взгляд с одного своего товарища на другого.

– Я сказал свое мнение, повторять не буду, – буркнул верзила, согнав с лица ухмылку. – Да и нового ничего не скажу!

Когда рыцарь чуть повернулся к говорившему, Амир рассмотрел рисунок на щите – красный дракон на золотом поле. Впрочем, это ему ни о чем не поведало.

– Неправильно это, – вздохнула девушка, бросив в костёр веточку. – Не могу толком объяснить, но вот не похож он на имперца!

– Прошлый тоже, – махнул рукой великан. – Не похож был. И что в результате? Пойду-ка я и дальше за стоянкой следить: вдруг он там не один.

Рыжий поднялся на ноги и бесшумно двинулся прочь – при таком росте, мощной комплекции и порывистых резких жестах эта бесшумная мягкость походки оказалось неожиданной.

– Оро! – возмутилась девушка вслед, но тот только отмахнулся.

– И все-таки, – сказал рыцарь, – я жду ваших рассуждений, а не сплошных невнятных предчувствий и возмущений.

– Если он не имперец, и не наш, так кто же тогда? – вдруг подал голос человек в сером плаще, что наконец отвлекся от своей арфы, подняв голову. Теперь Амир видел кончик острого носа и тонкий подбородок.

«Эльф? Или нет?»

– На прислужника колдуна тоже не смахивает, действительно… – пробормотал рыцарь, искоса посмотрев на полубессознательного Амира. – К тому же совсем юнец! Но бард-то прав – тут одно из двух, или союзник, или враг… Айду, нам необходимо что-то решать поскорее, мы не можем задерживаться из-за каждого лазутчика!

Говорили они достаточно негромко, но Амир, благодаря своему наследственному волчьему слуху, прекрасно различал все слова. Что эти четверо говорили о нем, он понял преотлично. Только подумав о том, что надо как-то выбираться из этой скверной ситуации, он почувствовал присутствие своего дракона и облегченно вздохнул.

«Амир!» – раздался в голове всадника голос Льюлы – «Не оборачивайся и не выдавай, что пришел в себя! Я позади тебя, за деревьями. Когда скажу – беги!» Мысленный шепот драконицы стих, и она прочитала заклинание, которым распутала веревки, стягивающие руки и ноги Амира. Тот осторожно вытащил руки из ослабших пут, и, стараясь все так же не привлечь ненужного внимания, двинул ногами, освобождая от веревок и их.

«Давай!» – приказала драконица, и Амир, резко вскочив, бросился наутек.

Незамеченным маневр не прошел, но Льюла на то и не рассчитывала.

– Куда!? Стоять! – крикнул рыцарь, и бросился следом, почти настигнув беглеца в три прыжка. Остальные вскочили, как по команде, едва их товарищ вскрикнул, но тут рыцарь остановился, точно налетев на невидимую стену, и изумленно уставился в чащу, вскинув руки в примиряющем жесте, потом что-то тихо сказал.

Остальные тоже недоуменно замерли. Рыцарь развернулся к своим, и из-за деревьев рядом с ним, опираясь на крыло драконицы Льюлы, вышел Та-Амир. Рыцарь медленно поклонился, все еще напружинено-настороженно поводя плечами и нехотя убирая руку с меча. Прошептал явно потрясенно:

– Драконий всадник… быть этого не может!

Следом за ним поднялась и точно так же сдержанно поклонилась девушка, прижимая ладонь к сердцу. После, чуть помедлив, присоединился к приветствию и бард в сером плаще, еще более настороженно и неохотно. Явившийся же незамедлительно на шум верзила лишь слегка склонил голову. Впрочем, довольно почтительно.

«Лью, ты что-нибудь понимаешь?» – мысленно спросил изумленный всадник драконицу.

Та лишь покачала головой:

«По крайней мере, они вроде бы не собираются больше причинять нам никакого вреда!» – похоже, она тоже была немало изумлена.

Тем временем странная компания переглянулась меж собой, и девушка чуть вышла вперед, сказав:

– Приветствуем тебя, наездник на драконе! – говорила она с небольшим акцентом: странным, но приятным, и не похожим ни на один слышанный ранее, это Амир разобрал только сейчас, хотя и судьбу его они обсуждали на знакомом ему с детства языке эльфов Краймора, пусть и несколько старомодном в произношении.

– Меня уже поприветствовали, – проворчал Амир, держась за разбитую бровь.

– Прошу тебя, прости эту грубую выходку Оро, – девушка качнула головой, наградив коротким сложночитаемым взглядом размалеванного верзилу. – Он ничего не смыслит в добрых приветствиях, коими чтят гостей хозяева. Правда, сложно его за это винить, но все же – мы сожалеем.

– Эй! – отозвался с ленивым возмущением верзила. – Я думал, это шпион! И вы были почти согласны же! Даже говорили мы все не по-гаэльски именно поэтому!

«Так вот оно что!» – мельком подумал Амир, толком не поняв пока что сам, что же за «оно» его так удивило. Вслух же он удивления не выразил:

– Никакой я не шпион, – Амир мрачно покосился на компанию и понял, что всерьез обиделся на них за отвешенную плюху и нелестное предположение.

– Прошу, будьте нашими гостями, и мы все объясним, – сказал рыцарь, сделав приглашающий жест к костру. Видно было, что он напряженно думает над чем-то.

Всадник рассеяно кивнул – в голове еще шумело, и присесть сейчас было бы не лишним. Драконица, чуть помедлив, тоже согласно качнула головой.

Едва они расселись кто куда, Айду – так представилась та девушка – начала рассказывать, кто они такие, и почему заподозрили в незнакомце шпиона. Попутно смывая с виска и скулы юного всадника засохшую кровь и замазывая рассечение какой-то светло-зеленой мазью, она умудрилась очень коротко, но емко поведать о происходящем в тех местах, куда Амира занесло его любопытство.

Амир попытался было протестовать против заботы Айду, но девушка, обезоруживающе улыбаясь, настояла на своем, особенно упирая на то, что это она делает в качестве извинения за грубое первое знакомство. Пришлось согласиться, хотя выглядело все, с точки зрения Амира, все очень ненатурально. Но почем знать, может, здесь так принято извиняться? В конце концов, другая страна, не Краймор и тем паче не Эльфиз.

Себя незнакомцы назвали гаэльцами, а землю свою – как Силас и обмолвился однажды – Гаэлью.

И, если верить словам Айду, народ этой земли в силу не совсем понятных причин оказался разделен на два враждующих государства, Восточную и Западную стороны. Восточная Гаэль испытывала вот уже без малого двадцать лет как различные притеснения со стороны Имперского правительства Западной Гаэли и рыцарского Ордена Красного Дракона. В основном это выражалось в том, что имперцы вертят Советом двора Восточной Гаэли как хотят, постоянно подстрекая собрать армию и выступить на соседнее государство, Краймор, едва соседний берег снова возник рядом, точно и не пропадал на три сотни годовых оборотов. «А Силас говорил – Гаэли не было в этом мире не меньше тысячи оборотов, как так? Или он чего напутал? Послушать их, так время тут текло… ну, явно не тысячу и даже не полтысячи лет отдельно от нашего!» – подумал Амир, но переспросить не решился, жадно вбирая крупицы рассказа. Пока что он понимал одно – в стране гражданская война: вялая, но затяжная.

Воевать с соседом за морем гаэльцы восточной части не горели желанием, что в общем-то и неудивительно. Но соседи напирали раз за разом, и как раз это и породило существующий порядок: отношение к любому незнакомцу, которого можно повстречать в лесах Гаэли, было всегда настороженным, а уклад жизни оказался далек от спокойного и размеренного.

Вердэн – тот самый рыцарь, что догонял Амира при его попытке улизнуть – оказался единственным из своего Ордена, кто осмелился противиться руководству Красных Драконов, и тоже не поддержал их захватнических амбиций, за что и был изгнан и из Ордена, и с места при дворе Императора. После чего, немного пораздумав, он присоединился к народу восточных лесов Гаэли.

Вот тут для Амира и началось самое интересное – то, почему к юноше так резко изменили отношение. Народ, сообщил Вердэн, был разобщен, и не зависимо от того, начнется ли война в полной мере, это не шло стране на пользу, рыцарь это видел. Вердэн искал изо всех сил то, что могло бы объединить народ – и нашел, по его словам. Легенду, предание, пророчество ли – или только лишь слова одного из королей древности. Он-то и напомнил гаэльцам о уже изрядно подзабытом государе и его словах, так и не исполнившихся когда-то.

– Легенда о силе всадника на «сияющем, как золото» драконе уже однажды повела за собой гаэльский народ. Тогда две дочери нынешнего короля Восточной Гаэли, вдохновленные этой историей, отправились на поиски неведомого всадника, что должен будет принести мир в Гаэль, – усмехнулся рыцарь. – Все дело в том, что государь наш, чьи слова я извлек из-под пыли веков, сам был всадник.

– Тогда, когда Джейн искала всадника, говорили – Пророчество, а не легенда, – уточнила Айду. – Но у нее ничего не получилось. Не найдя всадника ни в Акларии – той было не до помощи другим странам, так вышло, ни в Марбод Мавкант – там их вовсе никогда не бывало много – принцесса Джейн Мааркан решила сама стать наездником на драконе. Но погибла при довольно странных обстоятельствах, и мы так и не узнали, нашла ли она себе крылатого спутника или же нет. Континент наш на многие годы погрузился в самое настоящее лихолетье, выбрался кое-как, и вот теперь снова нас тянут куда-то в войны и немирье – будто так уж много мы видели спокойной жизни!

– А отчего ваша земля стала недосягаема для путников из других краев?

– Не только для путников извне, мы-то тоже никуда не могли попасть, – отозвалась Айду задумчиво. – А почему… Сокрытые Боги ведают, да знанием не делятся, так-то.

Больше она ничего не пояснила, и Амир сделал вывод, что это какие-то внутренние события здесь привели к тому, что Гаэль оказалась отгорожена от остального мира. Он подумал, речь шла о магических войнах прошлого, Силас о чем-то подобном говорил не раз. Но и войны закончились, а Гаэль все так же оставалась потаенной, опричной землею.

– Да уж если говорить честно, мирное время у нас было не столь коротко и бесприютно, как сейчас, верно, по твоим словам решит всадник, – заметил Вердэн. – Но от этого не становится слаще, что сейчас он, этот мир, трещит по швам. Увы, во многом как раз стараниями моего Ордена… пусть и бывшего – моего. Нам, юноша, нужно как следует постараться тоже, чтобы было что противопоставить бывшим моим братьям.

– Что же?

– Орден то и дело возносит пышные речи о военном господстве и величии Гаэли как военной державы среди всех остальных стран, и Император поддерживает любое начинание их в эту сторону. Понимаешь, к чему это ведет? Поход за походом, война за войной – если говорить честно, Гаэль не осилит поднять этого камня, не сейчас, когда мы отвыкли от всех соседей и от моря. Принадлежащего не только нам. Но кому хочется слушать о слабости собственной державы? А жители восточной части страны, не желающие развязывать бесконечные войны то тут, то там, должны, просто обязаны противопоставить какую-то другую, не менее высокую идею этим словесам. До сих пор эта идея была одна – мирная жизнь в своей стране. Но этого, как оказалось, маловато, чтобы переломить наконец давление Империи. Так, из пучины забвения, на свет снова появилась история о драконьем всаднике – не скрою, моими личными стараниями, при поддержке Айду и ее соратников, теперь уже ставших и моими, – Вердэн чуть усмехнулся.

Амир только покачал головой, укладывая в мыслях новое знание. Выглядело пока что все странно.

Пока Вердэн и Айду рассказывали, товарищи ее не вмешивались в разговор, занимаясь каждый своим делом – Оро (так звали того здоровенного раскрашенного типа) принес воды и еще дров, и занялся приготовлением обеда. Нелюдимый мужчина с арфой – его имя было Кальбар – оставил-таки свой инструмент и взял на себя обязанность наблюдения за границами лагеря. В общем, маленький отряд был – не смотря на постоянно вспыхивающие между ними препирательства – довольно слаженным и крепким. И именно Айду, как казалось, едва ли не верховодит всей этой компанией.

И в текущей гражданской войне они, судя по всему, принимали весьма активное участие.

Амир так и не понял, как они собирались решать довольно непростой вопрос с нахождением союзника-всадника, если так вцепились в эту легенду… или Пророчество, кто их там разберет. Понял только одно – сейчас именно его, Та-Амира, и его дракона Льюлу, считают вполне подходящим на роль воплощения древних сказаний. То ли искренне полагают «посланцем судьбы», то ли просто хотят попросить подыграть им в этом и помочь положить конец измотавшей народ войне – это он не разобрал. Льюла, как оказалось, тоже не уловила этой тонкости. Все это выглядело не слишком понятно, но Амир решил, что пока что не особенно хочет покидать компанию доброжелательно расположенных к нему людей – в особенности, если про гражданскую войну правда, и в любой момент чужак может оказаться между молотом и наковальней.

– В общем, мы уже было потеряли всякую надежду, – закончила Айду, задумчиво пошевеливая веткой в костерке. – Но сейчас я уверена – Боги сами послали вас к нам навстречу, что бы это ни значило. Слишком стройно для простой случайности.

– Не знаю, называть ли случайностью, или промыслом богов все произошедшее сейчас, но я меньше даже полудюжины дней на этой земле. Я только несколько суток назад прилетел, если совсем уж точно, – Амир пожал плечами и, в ответ на удивленный и вопросительный взгляд, рассказал ей свою короткую историю, умолчав лишь о собственном оборотничестве.

– Это точно знак! – убежденно заявила девушка, выслушав историю Амира.

Тот лишь пожал плечами, дескать, какой из него герой легенд? Шестнадцатилетний юнец, которого изгнали из эльфийской столицы за то, что ему не повезло с наследственностью и характером, и только!

К моменту, когда со знакомством было закончено, и положенные рассказы о себе завершились, как раз поспел обед, о чем и возвестил Оро. Все снова собрались у костра, чтобы разделить трапезу.

– Ну что, всадник, давай нормально знакомиться? – вполне дружелюбно предложил Оро, передавая миску Амиру. Всадник извлек свою ложку из сумки и осторожно попробовал предложенное яство. Похлебка из кореньев и трав, сдобренная уже в миске мелко наструганной копченой олениной, оказалась густой, ароматной и вкусной, хотя и очень непривычной – ничего подобного Амир раньше не ел.

– Вкусно! – искренне отметил он, прожевав первую ложку угощения.

Здоровяк обаятельно, хоть и несколько хищно улыбнулся в ответ. Светлые, что родниковая вода, глаза излучали вполне чистосердечное дружелюбие, ничуть не менее честное, чем предшествовавшая им неприязнь. Это Амира несколько обескуражило, но он решил не подавать виду. Все-таки лучше подружиться с этими ребятами, решил он про себя, тоже улыбнулся и сказал:

– Ну, мою историю ты вроде бы слышал, Оро.

Рыжий вояка верно понял сказанное Амиром как предложение рассказать о себе, и потому, усевшись рядом, со своей миской в руках, начал не торопясь:

– Я – Оро МэкНайр, самый обычный гаэлец, ни родовых титулов, ни земель или званий, в отличие от всех остальных, если ты понимаешь, про что я. Деревенский парень, в общем. Сидеть дома мне показалось смертельно скучным, особенно когда по всей стране творится Зор знает, что… Наша деревенька – ну, та, где моя многочисленная семейка сейчас живет – местечко сейчас вполне тихое, отсидеться там было вполне можно. Не то, что та проклятая дыра, где мы до этого жили! Но это как-то нехорошо – такой здоровый лоб, а на войну не пошел, как считаешь?

– Оро, будь честен – тебе дубиной махать нравится больше, чем поле пахать или коров пасти! – усмехнулся в капюшон подошедший последним бард, придирчиво возя черпаком в котле.

– Ну, есть такое, – не стал отпираться Оро.

– М-м-м, слушай, так если до этого тоже жили в какой-то, как ты говоришь, дыре, то почему там было неспокойно? – удивился Амир.

– Ай, потом как-нибудь расскажу, – Оро на секунду помрачнел, молча упихал ложку в рот, откусил здоровенный кусок лепешки. Но, прожевав, снова расцвел в улыбке:

– А ты здорово от нас припустил, и вообще крепкий парень! После знакомства с моей дубиной ты первый так быстро очнулся, да еще так резво рванул!

– Это потому, что он всадник, – снова вклинился Кальбар. – Был бы ты, Оро, посообразительнее, сам бы додумался.

Оро привычно отмахнулся.

– Да уж, – Амир скривился.

– Серьезно, извини. Я совершенно честно думал, что ты с каким злым умыслом крадешься.

– Если бы я так же, не раздумывая, нападала на всех, кто покажется мне подозрительным, вам бы тоже не сильно поздоровилось, – внезапно вступила в разговор Льюла. Она уже умяла предложенную ей Вердэном печеную холодную куропатку и огромную лепешку, и свернулась на травке, улегшись чуть в стороне. Все наверняка думали, что дракон задремал – кроме Амира, разумеется. Тот отлично знал, что Льюла чутко прислушивается к словам новых знакомых, готовая в любой момент снова встать на защиту своего всадника.

Оро чуть не выронил миску от изумления.

– Дракон… разговаривает?

Вердэн и Айду смеялись так, что чуть не распугали всех птиц на пол-лиги вокруг. Кальбар же ограничился крайне недовольным косым взглядом в сторону Оро и фразой, буркнутой под нос – про деревенских болванов, не знающих элементарных вещей.

– Конечно, разговариваю, – надменно ответила Льюла. – Меня зовут, между прочим, Льюла, дочь Раката и Саиры.

Отставив миски, Айду и Вердэн очень церемонно поклонились молодой янтарной драконице, когда та представилась: лезть к дракону с разговорами до этого они считали невежливым.

Амир снова подумал, что не скоро еще привыкнет к странным манерам местных – и к той неописуемой почтительности, сыплющейся на его драконицу и попутно на него самого тоже.

– Ладно-ладно, все поняли, что я болван, все этому шумно порадовались, – Оро поднял ладонь вверх, признавая свой промах. – Головой биться об дерево я по этому поводу не стану, и не просите.

– Хорошо, не будем, – Амир усмехнулся.

Оро только коротко хохотнул, оценив шутку.

– Ну так что – мир? – снова вернулся к теме извинений он.

– Мир, мир, ладно, – юный всадник хлопнул по протянутой ладони Оро.

– Хорошо, – кивнула Льюла. – Постарайся больше так не делать – и будет мир.

– Не буду, Льюла, – очень серьезно кивнул Оро.

Кажется, не такой уж он и деревенщина, а просто почему-то любит из себя его строить, подумал мимолетно Амир.

– Ты говорил, что вырос среди серебряных эльфов? – сменил тему разговора Вердэн.

– Да, так и есть, – Амир кивнул

– Странные они, не находишь? – неожиданно спросил рыцарь.

– Есть такое, – признал Амир. – Я так ни с кем и не завел даже приятельских отношений за всю свою жизнь, и вообще начал уже думать, что с эльфами так никогда и не сдружусь. Вот только со своими домашними наставниками и дружил. Но они оба – сильно старше меня, да и не эллеральцы к тому же. Даже внешне не особенно похожи, к слову. Хотя тоже – эльфы. Только в Эллерале все – или почти – светловолосые. А наставники – и старший, и младший – они из-за моря, и оба черноволосые.

– Ну, мы-то тоже не похожи, к счастью, – фыркнул Вердэн. – Так что не зачесывай всех под одну гребенку.

– Ты сейчас о чем? – не понял Амир.

– Гаэльцы в общем-то тоже, как там это у вас на континенте называют, эльфы. Вот же ж, насколько терпеть это слово не могу, а приходится объяснять именно им! – Вердэн скривился на слове «эльфы».

– А что такого в слове? – удивился Амир.

– Оно кривое, как не знаю что, – поморщился рыцарь. – Звучит как издевка над нашим родным языком – ты не гаэлец, тебе сложно будет понять, но… Как крайморцы умудрились вытрепать нормальное слово «элфрэ» до такого убожества, ума не приложу!

– Как бы там ни было, а мы те, кого у вас именно эльфами бы и звали. Только, выходит, довольно сильно отличающиеся от тех, что ты встречал раньше, – Айду убрала волосы за ухо, и Амир увидел, что оно и в самом деле характерной эльфийской формы, чуточку заостренное. – Я полагаю, в твоем случае это скорее хорошо, и мы все же сумеем найти общий язык, – шутливо добавила она.

– Ну и среди нас гораздо меньше предрассудков на тему полукровок, – добавил Вердэн. – Серебряные слишком серьезно к этому относятся, а мы практически не обращаем внимания. Например, моя мать – человек, а отец – гаэльский эльф. Элро, то есть. У нас говорят – элро.

– Силамарский, – тихо уточнил Кальбар.

– Да, да, я помню, что мы с тобой земляки, – Вердэн улыбнулся, но Кальбар так и не сменил мрачноватого выражения лица на более приветливое.

Бард, к слову, наконец-то снял свой капюшон – еще когда уселся обедать. Из всех мужчин отряда он как раз больше всего походил на эльфа – тонкими, острыми чертами лица, очень светлыми, едва ли не до белизны выгоревшими волосами – они оказались немалой длины и были заплетены в косу, сейчас полурастрепанную, и разрезом глаз. Только вот сами глаза были неожиданно темные – то ли орехово-карие, то ли вообще почти черные, толком непонятно.

Амир повнимательнее присмотрелся к остальным спутникам и понял, что он и в самом деле проглядел очевидное – очень уж правильные у всех были лица, именно что по-эльфийски. Только вот у Вердэна имелась аккуратная бородка, да волосы были подстрижены короче, чем даже у Силаса, Оро щеголял размалеванной физиономией, к тому же имел чрезвычайно подвижную мимику, а Айду – девушка, и ей и положено быть красивой. Все это и сбило поначалу Амира с толку.

Все четверо вдобавок еще были слишком разными, понял Амир. И внешне, и по манерам, и, кажется, по тому, чем они жили до того, как оказались все в одной компании. Единственное, что их объединяло, как он понял – цель. И она была, как ни крути, действительно благородной. Принести мир в родную страну и положить конец распрям – это звучало очень правильно. Амир понял, что действительно готов помогать этим странным лесным воинам – раз уж так вышло, что у него нет настоящей родины, может быть, эта земля сможет стать его домом?

Словно прочитав его мысли, Айду повернулась к Амиру и спросила:

– Всадник, скажи сразу – ты готов нам помочь?

– Готов, – кивнул Амир. – Все равно я не знаю, куда идти, и… и у меня нет ни дома, ни друзей. Так что ж, почему бы не помочь тем, кому это необходимо? Тем более что, как говорил мой наставник, в этом и состоит основная задача аргшетрона.

– Знал бы ты, как я тебе благодарна, Та-Амир, – тихо сказала Айду.

Верден кивнул, присоединяясь к сказанному девушкой.

– Пока что не за что рассыпаться в благодарностях, – прервал разговор Кальбар. – Мы еще даже из этой треклятой глуши не выбрались. А сейчас сниматься и идти куда-то поздно – и в итоге, мы проторчали на месте полдня…

– Кальбар, скажи мне на милость, почему ты вечно всем недоволен? – на лице Айду отразилось легкое раздражение.

– Потому что я такой, какой есть, – огрызнулся бард.

– Не пори чепухи, а! И тебе сегодня вообще будто крапивы за шиворот насовали, в чем дело?

– Это его Оро снова с утра доводил, полагаю, – Вердэн тоже не особенно был доволен перебранкой.

– Нет, Оро ни при чем. И вообще – отвяжитесь, а? – Кальбар поморщился.

– Да хоть ради Зора и его стаи! – не вытерпела Айду.

– Ладно, Айду… извини. Я просто не выспался, – бард тут же остыл.

Бард действительно и сам не мог толком объяснить, отчего взъярился на ровном, казалось бы, месте. Просто вся эта суета вокруг встреченного мальчишки с драконом его изрядно раздражала – чем дальше, тем больше. Сам Кальбар не особо-то верил в те россказни, к которым такое пристрастие питал и Вердэн, заваривший всю эту кашу с объединением повстанцев, и горячо поддержавшая его Айду. А Оро… а что Оро? У того ума хватало только на выполнение приказов самой Айду. Вот предан он был действительно как вышколенный пес, готовый за хозяйку перегрызть любую глотку. Но этим, по мнению Кальбара, его достоинства и исчерпывались.

Самого его занесло в эту компанию так же, как и Амира – чисто случайно. Года полтора назад он спасался от преследования недругов в Силамаре, столице Западной Гаэли, и бежал в леса, где, израненный и обессиливший, был подобран Айду и Вердэном, с тех пор он и не покидал своих нежданных товарищей, а на людях появлялся под видом простого барда. Хотя вообще его основным умением было мастерство гораздо менее обыденное, чем музыка – Кальбар некогда выбрал себе в профессию ремесло наемного убийцы. Кальбар никогда не распространялся, где он этому учился, и почему предпочитал именно такой образ жизни – считал, что это никого не касается. Насильно же в душу ему никто не лез. Иногда от этого брала еще большая досада, чем если бы лезли. Позиция вечного чужака вовсе не так сильно ему нравилась, как могло бы показаться со стороны. Но, по крайней мере, его советов в отряде все же порой слушались, и ценили его навыки разведчика, собирателя полезных слухов, а порой – и ловкого шпиона. Это уже было неплохо.

Сейчас, например, не смотря на раздраженное возмущение главных в этой компании – Вердэна и Айду – к его словам прислушались тоже.

Сниматься и куда-то идти и в самом деле не имело смысла – солнце уже упало за макушки деревьев, и стемнеть под лесным пологом должно было быстро.

Пополнившийся отряд начал устраиваться на более основательную стоянку – мальчишка-всадник охотно потащился за Вердэном и Оро – добывать подходящие ветки на будущие лежанки.

У костра осталась только Айду – она по своей привычке снова начала напевать, еле слышно. Песни эти – Кальбар уже знал – не были праздной забавой. Все-таки правильно этот подобраныш, Амир или как там его, сделал вывод, что Айду – даже больше шаманка, чем маг.

Айду была из тех, кого гаэльцы называли «филид». Знающая старой, никогда не имевшей такого уж множества последователей магической традиции Гаэли, нынче одна из тех немногих филидов, кто все же отваживался ввязаться в противостояние двух частей страны. Каждая ее песня что-то значила – вот только сама она никогда не объясняла, что.

Но Кальбару нравилось ее слушать – неиллюзорная сила каждого слова могла оставить равнодушным только совсем законченного идиота, глухого и слепого ко всему, что есть в мире.

Он взял арфу и стал так же еле слышно перебирать струны – не смотря на свое основное занятие наемного убийцы, музыкант он был настоящий, как говорили обычно – «богами дар пожалован». Айду никогда не возражала против его игры – он предпочитал думать, что потому что ей нравится его музыка, а не потому, что погруженная в потоки магических сил земли чародейка вряд ли отвлечется на что-то другое. В конце концов, обоих это положение вещей устраивало.

Тем временем вечер синим пологом опускался на лес.

Стемнело непривычно быстро из-за набежавших к закату облаков, тревожными голосами перекликались в наползающих сумерках ночные птицы. Ну, хоть лагерь нормально обустроили до темноты да на беспокойно пляшущих рыжих языках огня согрели котел с поддерживающим силы травяным питьем, которым запивали поджаренную над россыпью жарких угольев лепешку. Спать путники сегодня разбрелись очень рано – день был непростым не только для Амира и Льюлы.

На следующий день Амир, поутру отправившись за водой – ручей был не у самой стоянки, к нему надо было подняться по холму, а затем спуститься снова в лощину – заметил, как на длинный прогал в лесной чаще неподалеку приземлился воин верхом на крылатом существе. Воин был облачен точь-в-точь как рыцарь Вердэн, а такого «скакуна» Амир видел вообще впервые в жизни. Будучи где-то с лошадь размером, существо имело мощное тело хищника, больше всего сложением похожее на кошачье, к нему прилагались когтистые широкие лапы, птичья голова с мощным клювом и широченные крылья с жесткими широкими перьями. Масти неведомое создание было тоже странной, как черненая медь – местами темнее, местами светлее, с подпушком цвета ржавчины и пепла. Крылья и вовсе отливали металлом, будто действительно каждое перо было покрыто медью. А у рыцаря, прибывшем верхом на этом летуне, на коттдарме поверх брони красовался все тот же геральдический красный дракон, что и на вердэновом щите.

«Имперские, Орден!» – сообразил Амир, припоминая вчерашний обстоятельный рассказ Айду.

Амир успел отойти от лагеря на довольно ощутимое расстояние в поисках хорошего подхода к ложу ручья – на том, что поближе, обосновался дикий кабан, матерый клыкастый самец, и юноше не хотелось иметь дел со свирепым зверем.

«Надо предупредить наших!» – подумал Амир, разворачиваясь.

Ветка под ногой неловко хрустнула, и тут же рядом в ствол дерева вонзился арбалетный болт. Второй вспорол воздух с другой стороны. Амир испуганно шарахнулся и припустил было прочь, но невидимые пока что стрелки со страшным треском ломанулись через заросли напрямик. Рыцарь Ордена оказался здесь не один. Беглеца почти тут же настигли, приставив к горлу лезвие меча. Стрелявшие – их оказалось двое – выволокли Амира из кустов и потащили куда-то в противоположном направлении от лагеря товарищей-гаэльцев, повинуясь взмаху руки рыцаря на пернатом звере. Впрочем, идти пришлось недалеко – буквально за следующими же кустами открылась еще одна поляна, и на ней оказался недоразвернутый имперский лагерь. Неприятель уже успел поставить пару шатров-конусов, сшитых из разноцветных – небеленых, пыльно-красных и тускло-синих по преимуществу – полос ткани, и сейчас солдаты продолжали кипучую работу – обустройство лагеря требовало немалых трудов, и оттого никто не бездельничал. Народу в будущем лагере было много, еще больше – оружия на ближайшей телеге, с которой уже откинули холстину, но еще не разобрали груз.

«Вот тебе и сходил за водой!» – подумал Амир, падая на колени от внезапного сильного тычка в спину. – «Да что же это такое! Льюла, я снова влип!»

На этот раз его схватили те, кто явно церемониться с ним не станет. Амир подумал, что скучает по Оро с его дубиной, когда имперские воины потребовали встать и идти за ними. Солдаты, что вели Амира, окликнули проходившего мимо рыцаря – точно так же снаряженного, как и тот, что был на звероптице, а когда тот обернулся на обращение, оказалось, что с лица этот воин чем-то похож одновременно на эллеральца и на нового товарища, Кальбара. Он коротко поинтересовался, зачем его окликнули. Язык, на котором они говорили, был Амиру незнаком, но юноша и так сообразил, о чем спрашивали взявшие его в плен у командира. Дескать, что с этим-то делать?

Командир коротко неприятно засмеялся, бросил пару фраз и махнул рукой. Солдаты переглянулись, пожали плечами, и, когда один из них потянул из ножен меч, а второй снова ткнул Амира в спину, вынуждая наклониться вперед сильнее, юный всадник с ужасающей ясностью понял, какой приказ отдал тот рыцарь.

– Ааааррргррр! – отчаянный вопль юноши почти сразу же превратился в гулкое низкое рычание, и на ноги вскочил уже не Амир, а огромный серо-черный волк-оборотень. Желание жить победило все прочие чувства, и оборотень в два рывка мощной пасти и пару ударов лапы разделался с солдатами, собиравшимися привести в исполнение приказ о казни лазутчика. Но этими двумя число врагов не ограничилось.

– Тревога! – успел крикнуть кто-то из солдат. Амир-зверь воспринимал слова по их смыслу, но не ушами, но каким-то глубинным чутьем, и потому оборотень уже кинулся на него, и, налетев, разодрал, словно ссохшийся клок пергамента. Кровь густо окрасила уже изрядно утоптанную землю.

Весь лагерь всколыхнулся, и солдаты, побросав все, чем занимались до этого, кинулись к возу с оружием. Кто-то, впрочем, попробовал позорно сбежать, но дезертиров прикончили свои же – рыцари, в отличие от солдат, не разоружались.

Амир-оборотень зарычал еще более устращающе и бросился на имперцев, стремясь не дать им даже наспех вооружиться. Оборотню не стоило большого труда раскидать большую часть солдат, словно груду щепок, но нельзя сказать, что ему пришлось легко. Не ото всех арбалетных болтов он сумел увернуться, и не все из тех, что засели в его шкуре, были простыми – от некоторых наконечников раны горели, точно огнем, и очень мешали. «Серебро!» – понял Амир. Боль была бы нестерпимой для человека, но оборотень с горем пополам с ней справлялся. Все ощущения тела изолировались в звериной части ума, не допуская до человеческого рассудка Амира этой жуткой боли, а главное – привкуса крови на клыках. Осознать же, что все всерьез и только начавший путь по чужой земле может оборваться прямо сейчас, Амир не хотел уже сознательно – настолько это было пугающе. Единственный шанс выжить заключался в звериной сути – и юноша не стал ей мешать, почти не вмешиваясь человеческой своей частью в происходящее.

Покончив с пехотой, оборотень бросился на рыцарей – Амир прекрасно понимал, что удрать он не сможет: воины не оставят зверя в покое, а рыцари непременно бросятся в погоню на своих звероптицах. И к тому же, Амир отлично помнил о том, что совсем рядом его новые друзья. Так что сейчас он, можно сказать, защищал и их.

Рыцари же оказались гораздо более серьезными противниками, чем простые пехотинцы – вооруженные мечами с впаянными полосами серебра, защищенные крепкими латами и прочной кольчугой, они были смертельно опасны. Бой затягивался – а главное, становился почти безнадежным для зверя с каждой минутой. Ран на теле оборотня прибавилось, и отбиваться становилось все сложнее – и рыцари наступали. Все шло к тому, что победа останется за ними, а оборотень… видимо, оборотень-Амир станет их трофеем. Так и вышло бы, будь он просто оборотнем.

Внезапно с неба донесся острый пронзительный клекот, потом – драконий рев. На землю грузно свалилась звероптица с перекушенной шеей, придавив собой своего наездника.

– Драк-о-он! – крик заставил рыцарей на миг отвлечься, и тут со стороны леса тоже подоспела подмога – Кальбар и Айду.

Втроем с Льюлой – в небе атаковала неприятеля, конечно же, она – друзья-гаэльцы быстро разделались с остатками имперского отряда. Все закончилось очень быстро, но конца схватки Амир уже не видел – кажется, зверь израсходовал все силы, и потому он рухнул, как подкошенный.

– Все, кажется, никого не осталось, – из чащи вынырнул с окровавленным мечом и Вердэн. – А где Амир?

– Здесь. Это он, – Льюла склонилась над поверженным оборотнем.

– Амир – оборотень? – изумился Вердэн. – Зор побери! Вот это новости в добавок к прочему!

– Да. Все потом объясню… а сейчас помогите – он жив, но ему очень, очень плохо. Он даже не слышит меня! Клянусь, он никому не навредит, только помогите! – драконица отчаянно посмотрела на товарищей.

– Отойди, Льюла. Все будет в порядке, – Айду уверенно направилась к оборотню.

Кальбар двинулся следом за ней без лишних слов – помог шаманке перевернуть оборотня и извлечь засевшие в теле болты. Бард и одновременно наемный убийца, он, судя по всему, смыслил кое-что не только в отнятии жизни, но и в ее сохранении тоже, но держался столь напряженно, что становилось понятно – рядом с девушкой он сейчас исключительно потому, что собирается ее защищать, если что-то пойдет не так. Оборотень, впрочем, был слишком слаб, чтобы хоть как-то противиться или являть угрозу помогающим. Простые раны, нанесенные обычным оружием, уже начали потихоньку затягиваться, и особого внимания не требовали, а вот оставленные серебром… Таких было четыре – одна на груди, две на боку, от болтов, и еще колотая в бедро.

– Ах же ж…! Помет серой цапли эти имперцы, – несдержанно выругалась Айду, прижав ладонью самую крупную рану – на груди оборотня.

– Серой цапли, на холме крыльями хлопающей, – процедил негромко Кальбар, припомнив, откуда Айду взяла это выражение, мало приличествующее женским устам. Это были словечки из речи Оро. Но ругаться дальше Айду не стала, хотя от воинственного приятеля слышала немало еще всякого в таком духе, и, без сомнения, запомнила преотлично. Вместо этого тихо затянула монотонный напев, колдовством останавливая кровь зверя. Дыхание того было частым, и чародейка чувствовала биение мощного, нечеловеческого сердца, сначала сбивчивое и слишком быстрое, становящееся постепенно размеренным и спокойным.

– Амир, ты меня слышишь? – позвала она, закончив виток мелодии. Оборотень приоткрыл глаза, и шаманка пристально в них заглянула. Глаза были совершенно звериные – пустые, бездумные, полные только желанием прекратить боль, бродящую по телу. «Плохо».

– Зор, Душа Ловчих, Ночной Охотник, Ведущий волчью стаю… не покидай Амира, наделенного силой одного из твоих созданий, он погибнет без твоей помощи. Ты дал ему эту силу, так сохрани созданное тобой! – Кальбар, услышав ее слова, вздрогнул – мало кто отваживался вот так вслух обращаться к грозному богу, кроме его жрецов. Но Повелитель Охоты, к которому Айду обращалась, казалось, и правда услышал ее – в отражении, стоящем в глазах зверя, на миг возник некто, увенчанный, как короной или воинским шлемом, оленьим черепом с раскидистыми рогами.

– Я постараюсь помочь Зверю и Человеку в его теле, но мне нужна… сила, – прошептала чародейка.

Отражение мигнуло, некто неведомый пропал, зато в зрачках оборотня затеплилась искра человеческого сознания. Амир был жив – он сам, а не только звериная его оболочка. Волшебница перевела дух и начала петь громче и в другом ритме, и даже оставленные серебром раны одна за другой принялись медленно затягиваться. Когда закрылась последняя, оставив под рукой шаманки только грубый рубец, девушка услышала где-то внутри себя низкий, рычащий шепот: «Спасибо». И это явно был не голос оборотня, поняла она. «Если говоришь с богом, не сетуй, когда тебе ответят» – вспомнила Айду давнишнее присловье. Ей… ответили. Но уж сетовать она не собиралась ни в коем случае – хотя, по правде, ответ этот ее несколько напугал. Она попросту его не ожидала – как не ожидала сама от себя, что станет просить Охотника. Это страшный Бог, Айду это отлично знала. Страшный и коварный. Но – выбора у нее не было. Если тот, чью жизнь ты хочешь спасти, оборотень – кого просить о помощи? Кого же просить, как не отца этих жутких созданий? То-то же.

Оборотень вдруг обмяк, дернулся в короткой судороге, закрыв глаза, и вновь стал человеком. В местах, где только что были смертельные раны, красовались свежие красноватые рубцы. На месте остальных порезов и ранений, затянувшихся без помощи чародейки, были лишь светло-розовые пятна, и те стремительно бледнели. От одежды же на юноше остались только жалкие лохмотья, едва ли способные прикрыть тело.

Амир сел, мотнул головой, словно стараясь окончательно проснуться от тяжелого сна. Посмотрел на своих товарищей и со стоном схватился за голову, уткнувшись лбом в колени. Он был готов провалиться сквозь землю от стыда. Уши нестерпимо пылали. Юноша глухо застонал.

– Амир, с тобой все в порядке? – Айду осторожно тронула того за плечо.

Юный всадник дернулся, точно ужаленный.

– Да… то есть нет. Вы… вы теперь видели! И знаете, что я не человек, – глухо пробормотал он.

Девушке показалось, что он даже всхлипнул.

– Так, это все без меня, – убедившись, что его помощь больше не требуется, Кальбар ловко вскочил на ноги и двинулся прочь – осматривать остатки лагеря имперцев вместе с Вердэном.

Льюла подвинулась поближе к своему всаднику и обняла его крылом – точно плащом укутала.

Шаманка с удивлением заметила, что Льюла и сама выглядит сильно уставшей.

– Ты не ранена? Та медная птица, грифон – они довольно опасны в воздухе! – Айду пытливо посмотрела на драконицу, пытаясь определить, где на янтарной чешуе кровь противников, а где – возможно, раны.

Льюла отрицательно мотнула головой:

– Нет, со мной все в порядке, просто я отдала часть своих сил Амиру. Ему сейчас несладко, поверь. Без моей помощи ты бы тоже так просто не смогла его вылечить.

– Льюла, отпусти, – тихо буркнул юноша. – Пойду куда-нибудь…

– Нет, – сказала, как отрезала, Льюла.

Всадник всхлипнул, но едва слышно.

– Амир, почему ты сразу не сказал? – мягко, но настойчиво поинтересовалась Айду.

– Да, я не стал говорить вам о… об этом, – неразборчиво сказал Амир, все так же не поднимая головы. – Потому что знал, вы меня прогоните. Но сейчас уже все равно, наверное.

– Но почему ты так решил? – на удивление Амира, Айду спрашивала без тени упрека, ей двигало странное в такой ситуации любопытство. Но Амир не обратил внимание на это, слишком погруженный в свои переживания. Юноше казалось, что земля у него уплывет из-под ног, и все пошло кувырком. Едва не погиб по глупой случайности, ввязался в бойню, и вот теперь едва кто-то проникся к нему если не симпатией, то хотя бы каким-то интересом и участием – наверняка отшатнется в ужасе и отвращении. И будет прав – оборотничество серьезный порок, и нет народов, которые считали бы его несущественным.

– Я устал, и на вопросы сейчас отвечать не буду, – буркнул Амир, затем все же высвободился из-под крыла драконицы, неловко поднялся и направился прочь.

– Не ходите за мной, – добавил он и скрылся в лесу.

Льюла возмущенно заклекотала и все же отправилась следом. По пути Амир едва не столкнулся с Оро, даже не обратив внимания на его ошарашенный взгляд и вопрос о том, что случилось.

– Да хотя бы куда ты в таком виде собрался? – крикнул вслед разукрашенный гаэлец, окончательно запутавшись.

– В лагерь, – коротко бросил Амир.

Оро подошел к соратникам ближе, попутно осматривая впечатляющее побоище.

– Оу. О-о-о-оу… – удивился он, почесав макушку. – Однако какой непотребный барсук, с края чаши пьющий, тут порезвился?

Все палатки были разворочены, а земля усеяна разодранными трупами солдат и рыцарей. В какой-то момент гаэльцу стало страшно – он прекрасно знал, что за существо было способно учинить такой погром. Слишком хорошо знал – и не жаждал встречаться с ним.

Ответа на его вопрос, ни к кому не обращенный, не последовало, и Оро решительно шагнул вперед.

– Так. И что я пропустил? – Оро опустился на корточки перед все еще сидящей на земле Айду.

– Наш оборотень и его дракон раскидали отряд силамарцев, а так больше ничего, – сказала Айду, немного грустно улыбнувшись.

– Оборотень? Наш? Погоди-ка, погоди! Кто у нас оборотень? Не я и не ты, и даже не бард, про Вердэна я молчу, так что же, мальчишка?!

– Да, у Амира оказался… скажем так, небольшой секрет.

– Ничего себе небольшой! – Оро возмутился так, что, казалось, от его взгляда трава сейчас задымится.

– Зато нам это вышло на руку, – неожиданно подал голос Вердэн. – Идемте в лагерь, здесь мы уже все осмотрели, а там вещи остались, и этот юный безумец тоже наверняка там. Я думаю, нам надо с ним поговорить как следует.

– Да уж… и вообще, скажите мне, что это все так спокойны? Это же, Ночной Бродяга задери, оборотень! – разволновался Оро, начав по привычке размахивать руками. – А все ведут себя так, точно ничего не случилось!

– Вердэн? – Айду поднялась на ноги.

– Я вполне доверяю дракону, как и ты, – махнул он рукой. И тут же пояснил: – Тем более янтарному. Акларийский дракон не стал бы носить на себе кровожадного монстра, способного разорвать в приступе, хм-м-м… озверения кого-то из своих товарищей! Идем, идем. Нечего тут делать. Доспорить можно и по пути. Растолкуешь нашему МэкНайру, чем живые драконы отличаются от тех, про которых он слышал в сказках… и почему я прав.

Собственно, так и вышло: всю дорогу Айду и Оро спорили.

Рыжий гаэлец по-прежнему шумно негодовал.

– Не бойся, он не опасен для нас, Вердэн прав насчет дракона, – убеждала его Айду, шедшая следом. – К тому же мне кажется, что противиться сейчас судьбе, пославшей такую помощь, изрядно глупо, – добавил рыцарь.

– С чего бы это вдруг? – спросил Оро, все еще вспоминая растерзанных имперцев. – И вообще, что тут было еще? У вас вид такой, точно вы все не меньше, чем оборотни!

– В происходящее вмешался Зор, – вздохнула Айду. – И он говорил со мной. Значит, он помогает.

– С каких это пор ты обращаешься к Ночному? – Оро аж подпрыгнул на месте, резко остановившись. Вынуждена была остановиться и Айду.

– Я обращаюсь к любой силе, что может помочь, – отрезала чародейка. – Они очень нужны нам. И Амир, и Зор, – пояснила она, увидев, как начинает кривиться вояка. – Пойми, Оро, они нужны нам потому, что невозможно вернуть в Гаэль мир силами одних лишь простых гаэльцев вроде нас с тобой.

– Зор, – Оро скривился. – Айду, опасно вести дела с этим вероломным клыкачом! Будто некому больше помолиться! Да назовут меня сердечком улетающей птицы, если это хоть на единый вздох безопасно!

– Не опаснее, чем жить вне закона столько лет, – покачала головой Айду. – А трусом тебя никто не отважится назвать, я знаю. Так что тебе ли говорить об опасности, Оро?

– Для тебя опасно, пойми! Мне на себя плевать, я пойду за вами хоть в огненные горы, но Зор…

– Оро, друг мой, – сделала дополнительный шаг вперед Айду, заглядывая в лицо возмущенного товарища. – Твои сомнения и страхи – во многом из сказок, которыми нас пугали в детстве. В конце концов, это наш бог. Хороший, плохой… но наш. Нашей земли. Его власть над нами никуда не девалась и раньше.

– Это сказки? – Оро мотнул головой назад, намекая на оставшиеся за спиной трупы. – Или то, из-за чего моя семья бросила предыдущий дом, перебравшись в окрестности Брамстона? Хороши сказки, нечего сказать! В крапивные заросли их, сказки этакие! Или того пуще, туда, где волчецом все заросло – откуда они и вышли! Сказки…

– Тогда, может, посчитать тебе, скольких гаэльцев с нашей стороны границы эти имперские сволочи отправили к прародителям? – угрожающе сверкнула глазами Айду. Голос девушки остался ровным, но было видно, что она уже не на шутку сердится. – И сколько наших бойцов потребовалось бы, чтобы остановить три десятка солдат и рыцарей? Ты или я – или даже Вердэн справились бы с ними, а? Вот сейчас, наткнись они на нас, что с нами было бы, не будь тут Амира и его дракона?

Оро призадумался. Айду говорила дельные вещи, и видно, что от чистого сердца. Она верила не Зору, понял он. Она отчего-то верила этому мальчишке, Амиру. И эта уверенность передавалась и Оро, как бы он не противился этому.

– Ладно, уговорила. Идем, лагерь недалеко уже. А вон и наш герой дня сидит… дрожит.

Амиру и в самом деле было несладко сейчас, его заметно потряхивало – то ли от потери крови, то ли от нервного напряжения, он сам не понял. На душе тоже творилось что-то нехорошее, не только от того, что его новые товарищи узнали, кто он есть. Дело было главным образом в том, что он, так уж вышло, вообще впервые отнял чью-то жизнь. Да еще каким образом! Впервые он позволил чудовищной силе, таящейся в его теле, расправиться с врагами. Пока он был зверем, ему было все равно, но сейчас… Неистребимый запах чужой крови так и стоял в носу, а понимание, скольких человек он только что убил, грызло изнутри зубами не меньше собственных оборотневских клыков.

Силас же всегда учил его быть осторожным, не вступать в сражения без надобности, не проливать лишнюю кровь, которая бесценна для богов! Амир поклялся в этом своему учителю, и сегодня он вот так легко отправил в Фабгард три десятка воинов, а ведь они лично ни в чем и не провинились перед молодым всадником… Как он мог? Кто он теперь – все еще человек, всадник, благородный воин – или уже бездушный зверь? За этими мыслями он как-то даже подзабыл, что вообще-то они сами намеревались убить его, казнить без разбирательств чужого мальчишку, и дело с концом.

И как сейчас его новые знакомцы смотрят на него – осуждающе?

«А как еще им смотреть?»

Айду заметила беспокойство Амира, но напрямую не стала ничего спрашивать.

Успеется.

– Мне надо будет что-то придумать с одеждой, – мрачно сказал Амир.

Он уже переоделся в запасное, и сейчас бросал в догорающий костер обрывки растерзанных штанов и рубахи: окровавленные лохмотья, вот что от них осталось. Ткань, попав в огонь, порождала жуткую вонь, но горела исправно. – У меня только два комплекта осталось.

Драконица, лежавшая рядом, тихонько хмыкнула.

– Будешь превращаться в оборотня в следующий раз, не забудь снять хотя бы штаны, – усмехнулся Вердэн, собирая их вещи: стоянку необходимо было сменить, сюда в любой момент мог нагрянуть куда больший отряд, потому что выяснилось, что один всадник на грифоне таки успел скрыться.

– Ага, – невесело улыбнулся всадник, влезая еще и в шерстяную верхнюю рубаху. Ему отчего-то было очень холодно. – Проще уж с оборотня мерки снять, и сшить новое все.

– Мерзнешь? – вдруг неприязненно осведомился Кальбар.

Амир кивнул.

– Это от кровопотери, – пояснил бард. – Ничего, потихоньку пройдет. Лови!

С этими словами он бросил юноше свой второй, теплый плащ. Изрядно растерявшись, Амир все же поймал скомканную одежду и неловко поблагодарил барда. Тот сделал вид, что не слышит.

– Ладно, народ, выходим… на этом месте оставаться – все равно, что себе смертный приговор подписать, – Вердэн повелительно взмахнул рукой. Все разобрали пожитки, Льюла велела своему всаднику забираться к ней на спину – и они быстро покинули ставшее небезопасным место.

По пути Айду попросила Льюлу рассказать побольше о необычном даре Амира – сам всадник еще не особенно хорошо себя чувствовал, поминутно проваливаясь в дремотное оцепенение.

– Скажи, Льюла, а давно он умеет так? Ну, может становиться волком? – спросила Айду, тонко рассчитав, что их разговор услышат все спутники, в том числе и Оро, сторонящийся теперь Амира, как зачумленного. Хорошо еще, что молодому всаднику сейчас не до этого, и выходок суеверного гаэльца он не замечает.

– С рождения, полагаю. Но волк в нем проснулся лишь к двенадцати годам, – ответила драконица – Дело в том, что его мать, Айенга, в прошлом была… хм-м-м… провела изрядную часть жизни в облике волчицы. Она из числа духов Севера, принявшая облик живущей. Да, да, звучит странно, но так уж вышло. Хранитель Онгшальд наградил ее человеческой жизнью, но и волк, ее первый земной облик, в ней не умер, и это наследное, выходит, раз Амир может становиться оборотнем.

– Из числа духов?! Северные Боги? Вот оно как! А у нас, в Гаэли, сильных чародеев и родню Сокрытых, что умеют превращаться в животных, зовут У-умаи, Духи Леса, – пробормотал Оро. – Мы любим и уважаем их, но лишь тех, кто превращается не в изощрения вероломного бога ловчих, а в обычных зверей. Так выходит, его мать – из У-умаи?

– Да, если говорить вашими словами, то так, – кивнула Льюла.

– Так что же он сам тогда – Гончая Зора, а не обычный волк?! Насколько бы это было лучше, будь он самым простым зверем в своем втором облике! – досадливо воскликнул Оро. – Ох, не видать мне ничего, кроме зарослей и руин, если не было бы оно лучше уж не знаю сказать насколько!

– Скажи – «насколько ночь с луною лучше, чем ночь без луны», – отозвался Вердэн, как-то странно, немного печально улыбнувшись краем рта. – Но в любом случае ты несколько более несдержан, чем обычно, Оро. Хотя это трудно представить, да.

– Значит, я вправе уйти? – прохрипел внезапно очнувшийся Та-Амир. Выглядел он еще хуже, чем до этого, резко осунувшееся бледное его лицо уже толком не отражало никаких эмоций, кроме усталости.

– Да пожалуйста, – бросил Оро равнодушно.

Айду тихо выругалась. «Вот же дубовая колода, в крапивные заросли заброшенная и там забытая, напарничек!» Длинные и по-деревенски развесистые ругательства самого парня в самом деле были прилипчивы чрезвычайно, и сейчас Айду только раздраженно фыркнула, поймав себя на этом.

– Не мели чушь, Оро, – сказала она строго и взглянула в лицо Амиру, подняв голову и ускоряя шаг, чтобы поспевать за Льюлой. – Тебя никто не гонит, Амир. И нам по-прежнему нужна твоя помощь. Обычный волк, гончая… большой разницы нет, если ты контролируешь свои превращения. Тебе просто нужно помочь совладать со зверем внутри себя, и все будет хорошо, я в это верю. Но тогда и ты должен нам доверять.

– С чего вы взяли, что мне нужна помощь? – устало спросил Амир.

– Я чувствую твою боль, тебе и сейчас больно, – голос Айду чуть дрогнул, будто и в самом деле она разделила ощущения молодого всадника.

– Ерунда, – буркнул он. – Мне ничего не нужно.

«Не обращай внимания», – поспешила успокоить Айду Льюла, мысленно обращаясь к шаманке. – «После превращений он всегда такой. Очень уж он не любит свою вторую часть, зверя. Считает, что его существование отняло у него возможность нормальной жизни… только не говори ему, пожалуйста, что я выдала это!»

Айду только легонько кивнула, не подав виду.

Какое-то время путники шли молча.

– Если хотите знать мое мнение, – начал Вердэн, – то я считаю, что Айду права. Отказываться от всадника только по причине его, как он сам сказал, тяжелого характера и некоторых наследственных особенностей – глупость несусветная. Всадник! На гаэльской земле! Хорошо же мы будем, если повернем назад от того, что сами надеялись найти.

– Все так пляшут вокруг этого пророчества! – Кальбар скривился. – А ведь Оро-то прав. Оборотень в отряде, а все делают вид, что так и надо. Вы в своем уме, нет? А все из-за вашего пророчества, тресни оно хоть повдоль, хоть поперек!

– Кальбар, не начинай снова, – Вердэн ответил не менее сварливо. – Я видел, как сошел с ума наш Император, и с тех пор я готов поверить даже во всадников на крылатых единорогах, что спустятся с радуги и спасут мир, если пророчество расскажет и о них, не то, что в аргшетрона! Да, я хватаюсь за любую соломинку – но только потому, что понимаю – мы не выстоим, если не случится чуда!

– И все решили, что он, – Кальбар указал на распластавшегося по драконьей шее Амира. – И есть это чудо. За-ме-ча-тель-но, что я могу сказать. Столь же замечательно, как и трехрогая сова, которую любит поминать недобрым словом Оро.

– Других кандидатов нет, – пожал плечами Вердэн. – Ни я, ни ты, ни тем более сам Оро на «чудо» не тянем. А кто тянет… кто тянет – тот все равно не всадник на драконе. Да и пошлет нас, вероятно, к тем самым трехрогим совам. Придумать же что-то столь же впечатляющее я, увы, так и не смог. Может, ты придумаешь, а, бард?

Кальбар мотнул головой. В этом и была беда – сказку про всадника-героя, несомого золотыми крыльями, знал всяк, а в другую сказку заставить поверить людей быстро не получится.

– А я уже давно убедилась, что никто из нас в одиночку не в состоянии повлиять на ход событий, так что давайте закроем тему и будем просто держаться вместе и продолжать то, что начали, – подытожила Айду. – А тебе, Оро, если понадобится, я сама по шее надаю, понял?

– Хорошо-хорошо. Я уже молчу, кстати – если ты не заметила. Ну а если о делах более простых, то вот вполне ничего место для нового привала! Вердэн, что скажешь?

– Да, вполне ничего. И отошли уже вроде бы достаточно.

Только путники остановились для нового привала, Амир, сняв вещи и седло с Льюлы, расстелил одеяло у выступающих корней огромного дерева, поплотнее закутался в плащ и лег, подложив под голову свой вещевой мешок. Через мгновение он уже крепко спал, так, что его не добудились даже к ужину. Проснулся он только посреди ночи, когда все уже давно спали – кроме Оро. Тот сторожил бивак. Амир первым делом нащупал флягу – по счастью, та была полной. Жадно выпил больше половины, прислушался к своим ощущениям. Вроде бы все было не так уж и плохо. Покопавшись в своем вещевом мешке, юноша достал плащ Силаса, а тот, что ему дал Кальбар, свернул и положил в сторону. Выданный учителем плащ был теплее, а это сейчас оказалось не последним делом. Он все еще толком не мог согреться. Амир, закутавшись, поднялся и тихо подошел к костру.

– Замерз? – спросил Оро тихо.

Амир кивнул. Оро протянул ему небольшой котелок, сказав:

– На, подкрепись, а то уснул, даже не поужинав. Сейчас еще в мешке пороюсь, у нас копченое мясо оставалось. И вон там котелок с чаем стоит, я недавно себе подогревал. Кружка деревянная на крышке была, найдешь, если что.

– Спасибо, – слегка виновато пробормотал Амир, приняв котелок с ужином.

В том были вареные прямо в кожице земляные яблоки, еще теплые. «Как же ужасно хочется есть!» – понял вдруг Амир. Упрашивать себя он не заставил. Торопливо почистив одно земляное яблоко, покрупнее, юноша принялся усердно поглощать ужин, даже не вспомнив об отсутствии соли. Жадно впился в протянутый на куске хлебной лепешки ломоть мяса, поблагодарив только невнятным мычанием.

Оро смотрел какое-то время с удивлением на такой зверский аппетит, но, вспомнив, кем юноша был еще утром, перестал изумляться. А вспомнив, что ему рассказала Айду – сколько ран получил молодой всадник, будучи зверем – еще и сам поставил перед Амиром полную кружку с травяным чаем. Что после ранений всегда ужасно хочется пить, Оро знал на собственном опыте.

– А как тебе удается разобраться с тем, кто из вас главный, оборотень или ты? Как по мне, это такой помет серой цапли, гнездящейся на буром на холме, что слов нету – быть самому себе не хозяином, я имею в виду! – Оро заговорил первым, и спросил он это вполне добродушно, уже без намека на что-либо. Ведь надо же было как-то разрядить обстановку: Оро видел, что мальчишка по-прежнему готов был провалиться сквозь землю из-за всей этой ситуации.

– Не знаю, – облегченно вздохнул Амир, прожевав кусок, – Оборотень мне не хозяин, я вполне сам всему своему поведению указ, если надо. Как получается, не могу объяснить, просто я уже привык считать его своей личиной, вторым «я», что ли… – он посмотрел на надкусанное земляное яблоко, задумавшись о чем-то. Оро не торопил его с ответом, но пристально глядел на всадника, тот заговорил медленно и тихо, – Мне он, зверь, то есть, часто снился: как мы с ним разговариваем о чем-то; да, в этих снах я вижу себя – отдельно, а зверя – отдельно. Он пытается меня убедить в чем-то, я уже не помню в чем, потому что я постоянно ругаюсь, убегаю, – Амир прервался, бросив взгляд на Оро и, немного помолчав, продолжил: – В его облике я в общем-то остаюсь собой, вот разве что говорить нормально не могу, только рычать.

Юноша откусил разом половинку оставшегося в руке клубня, и невесело усмехнулся.

– И из-за этого тебя и изгнали? – догадался Оро. Амир мрачно кивнул, а гаэлец только хлопнул ладонями по коленям:

– Ха! Эти серебряные эльфы в своем репертуаре! Точно птицы пред оленями! Никогда их народ не понимал толком, мда… Хотя, сказать честно, не так уж много я и знаю про них. Но уверен, что среди элро храбрее нас, гаэльцев, точно никого нет!

Амир улыбнулся. Оро оказался действительно замечательным товарищем, хотя и скорым на суждения.

– Всяк любит свой народ сильнее прочих, это мне так учитель говорил, – кивнул Амир.

Оро важно покачал головой в знак согласия, но ничего не ответил. Помолчав еще немного и покончив с ужином, Амир, наконец, спросил о том, о чем хотел узнать едва ли не весь день:

– Оро, скажи, а почему ты так плохо относишься к оборотням? Тебя-то в робости не заподозришь! Ты и правда храбрец – не знаю, как остальные гаэльцы, но ты не трус, это точно.

– Тьфу ты, Амир… угораздило такое среди ночи спросить! Тебе непременно нужно знать? – Оро смутился, неясно уж, больше от чего: от похвали или поднятой темы.

Юноша кивнул. Оро повозил веткой в костре, поежился едва уловимо, потом нехотя начал:

– Ладно, огонь еще горит, у Вердэна есть его верный клинок, да и тебе нечего должно быть бояться, если ты и сам… хм. Не обижайся, я верю, что ты понимаешь и держишь в руках своего зверя. По крайней мере, я привык верить тому, что говорят Айду и Вердэн… без них я давно голову сложил бы, и песочком занесло б ко всем барсукам норным. Но пока голова при мне, да. А почему, как ты сказал, не люблю – скажу. Нехорошая была история, век бы не ее вспоминать, да и тема та еще для ночных бесед… но раз спросил – слушай.

Незаметно для себя Оро начал говорить тише.

Амир невольно поежился, нашарил под рубашкой северный амулет от недобрых духов – его он носил, сколько себя помнил. Любопытство превозмогло ознобный холодок, прокравшийся вдоль позвоночника, и Амир снова спросил:

– А что с тобой такое было-то?

– Со всеми нами, всей моей деревней было, – буркнул Оро. – Наша семья, МэкНайры, жили тогда в Арвэсе – это такая маленькая, ничем не примечательная гаэльская деревушка. Все как везде – в основном глинобитные дома, у тех, кто побогаче да поосновательнее – каменные, и крыши, крытые дерном, а не соломой да тростником с реки. Самая большая деревенская ценность – скот, особенно коровы. С одной стороны за деревней луга, дальше речка, там купаться здорово было; а с другой – лес, туда старшие братья вечно на охоту удирали. Деревня как деревня, в общем – полторы дюжины дворов, глушь, правда, несусветная, но ничего, жили как-то… С гор вон – горы к северу есть, высо-окие, кряж Ардэйх, по прозванию клана, за землями нашими надзирающим, иногда приходили мастеровые, да охотники; да музыканты, тоже, случалось – все развлечение! Сами мы, получается, тоже Ардэйх числились бы, если бы знатные были, а так – ну, наверное, просто с боку припека, или как там уж у знатных почитается, родня мы им, деревенские, или не очень – я не разбираюсь. Айду сказывает – одна земля – один клан, да… значит, так. Но я не про то сейчас, не про то. Жили мы там, значит, как все живут. До того года, про который я, заметь, раньше никому не рассказывал особо. Я сам тогда мал еще был, в погребе большую часть заварухи отсиделся с сестренкой, та еще в пеленках была тогда. Но что было, могу рассказать – судачили-то много, да долго… ну и опять же, послушать, что старшие на совете деревенском решают – первое дело. В тот год мы славно подготовились к зиме – был богатый урожай, коровы за богатое на высокие травы лето стали тучны, молока давали хорошо. Сена на зиму накосили тоже столько, что всяк только и делал, что радовался доброму году. Но не бывает судьба одинаково ласкова со всеми…

…Хати МэкУдэн поехал торговать в город. В этом году его пропащая семейка, МэкУдэны из деревеньки Арвэс, наконец-то не едва сводили концы с концами, а не хуже прочих собрали урожай, настреляли в лесах дичи, и готовы были немало денег взять с грядущей ярмарки. По крови они были людьми с небольшой примесью элро, но выделяли их соседи не поэтому – в конце концов, в Арвэсе почти чистых гаэльских эльфов вообще было только две семьи. Эти ребята, МэкУдэны, отличались исключительной бестолковостью – ни деньги, ни скотина у них толком не водились. Хати, из всей большой, но беспутной своей семейки слыл самым надежным. Не пил горько, как двое его младших братьев, не ссорился почем зря с каждым встречным-поперечным, как старики, и даже не был вороват, криклив или злословен, как почти все МэкУдэновские женщины и подростки. Одна темная страстишка была у Хати – игру в кости он любил сильно. Но и ее он крепко держал в узде, за стол не садясь играть вот уже добрый пяток лет. Неудивительно, в общем, что на ярмарку поехал именно он. Отторговал славно – уже предвкушал Хати, что хватит денег поправить к зиме дом, взять хорошего камня да переложить печь, ну и обновок купить всем. А первым делом, пока деньги есть, купить надо крепкую лошадку да двух тучных коровок – а то на дворе скотина, почитай, слезы одни. Криворогая пегая корова, старая настолько, что молока от нее ждать уже – курам на смех, да пяток вредных коз, от которых убытку порой больше, чем пользы – молоко-то дают, но в чужие дворы лазят исправно, за что вечно МэкУдэны со всеми вокруг ругаются… платить-то за ущерб частенько нечем, все младший братец с кузенами, чтоб их приподняло да хлопнуло, пропивают!

Так думал Хати. Купил он двух славных коровенок, мохноногую выносливую кобылку и новые крепкие сапоги себе и отцу. И денег осталось немало еще у Хати.

Как так случилось, что, пойдя отмечать добрый торг с односельчанами, надрался Хати до синих шмыгающих собак, никто не сообразил потом – ведь один из всей семейки, Хати равнодушен был к выпивке. Надравшись же, позабыл он про свой зарок и сел в кости играть. Ну и спустил все деньги, а одежду да скотину не проиграл только потому, что вовремя отец самого Оро Хати от стола отволок. Непросто это было – пришлось односельчанину в ухо двинуть покрепче. Зато уж он поутру, проспавшись, благодарил! Продулся Хати, что и говорить, крепко, но в общем, беда была не так уж и велика – и прежде звонкие монеты не держались в доме МэкУдэнов долго. А тут – хотя бы скотина на подворье толковая будет! Хати и не горевал особенно. Махнул рукой на это, побранил себя последними словами да и успокоился.

Ярмарка тем временем отшумела. Близился праздник – Ворота Зимы. До него всем поспеть домой нужно было, вон и из Арвэса торговцы до дому двинулись. Праздник-то он праздник, да время страшное это. Встречать его потребно дома, у огня, за чтоб дверь была заперта покрепче – когда ворота отворяются, из них всякое выходит, добро бы только метели с буранами, и не к ночи имена тех, кто за теми воротами таится, поминать, да.

Вернулись в деревню мужчины за две недели до Ворот Зимы – кто с обновами, кто с деньгами, все веселые, да и Хати не самый печальный был. Пока домой не зашел.

Дома узнал он, что цепной кобель МэкУдэнов сорвался с привязи, одурел в конец, страшно искусал сестру самого Хати, и бросился в соседский двор. Там покусал он соседского младшего сына, загрыз насмерть наемного работника, что мальчика защищал, перекалечил пяток коров и две лошади, и еще долго бы бесновался, но старший соседов сын ловко пристрелил пса.

И теперь вот требует сосед платы за ущерб. Такой большой платы, что даже если МэкУдэны продадут все, что у них есть, и то не хватит. Только работать идти на самого соседа разве что – пока ущерб не покроют.

Что там было в доме Хати, никто не знает толком, да только крики и шум драки по всей деревне хорошо слышен был. Хати наутро из дому не вышел – побили его братья так, что отлеживался теперь горе-то торговец. За проигранное, надо понимать, побили – с теми деньгами бы всяко хватило хотя бы за половину ущерба заплатить. А сейчас и скотину придется новую отдать, и в долги залезть по самые уши, и кого-то из семьи отправлять отрабатывать вместо загрызенного работника. В общем, невесело в Ворота Зимы эта семья вошла. С прочими праздновать не стали, сидели бирюками в своем доме. И случилось так, что постучался в их дверь в одну из ночей Ворот Зимы путник.

– Да кого там носит, чей помет к дверям пригнало? – хрипло каркнул старик МэкУдэн, не торопясь открывать двери.

– Впустите, хозяева… не переживу эту ночь иначе, едва ноги несу, – слабым голосом ответили из-за двери. – Имейте совесть, добрые люди, нельзя же без крова оставить в такое время человека! Пожалейте, не дайте помереть путнику! Не то накроет чужая земля с головою, как быть в такую ночь-то?

Как бы не бранился старик-хозяин, а пришлось впустить – правда, перед этим гостю трижды обойти вокруг дубовой чурки велели, и незнакомец (им оказался худой высокий мужчина в плаще да капюшоне) послушно все выполнил. Выглядел он неважно – точно на тракте или разбойники обобрали, или волки потрепали. Но мысль о разбойниках тут же была отвергнута – путник вынул из кармана несколько крупных золотых монет, когда в очередной раз услышал ворчание про то, что сами хозяева едва сводят концы с концами. Положил пару золотых на стол, не обратив внимания на то, как загорелись глаза всех хозяев дома при виде тускло блеснувшего тяжелого металлического кружка, брякнувшего о дерево – сперва одного, потом второго.

– Вон лавка, ложись отдыхать, гость. Имя-то есть у тебя, или как? – хозяйка дома, самая старшая из детей старого МэкУдэна, бросила на указанную лавку потрепанный плед.

– Сейтин Эгайдэх6, – невнятно буркнул гость. Капюшона он так и не снял.

Имечко показалось всем странным, но, переглянувшись, братья, их жены и сестры Хати, все еще прихрамывающего, мрачного и не помирившегося с родней, только пожали плечами. Имя больше напоминало какое-то прозвище, но если он явился издалека – то почему бы и нет?

Не раздеваясь и не спросив еды, путник неловко завалился на лавку. Из-под полы плаща вывалился тяжеленный кошель, с характерным звяканьем ударившийся о пол. Десяток глаз впился взглядом в этот кошель. Что-то невнятно пробормотав, гость пошарил рукой по полу, подобрал кошель, небрежно сунул за пазуху и негромко захрапел буквально в следующую секунду.

– Золото, – прошептала большуха. – Полный кошель золота! Зор побери, нам бы столько золота! Вот мы бы… тогда бы…

– Тогда нам не нужно было бы совать голову в долговое ярмо, – подтвердил брат.

– И еще сколько осталось бы! – возбужденно сверкнул глазами второй брат, младший.

– Зачем этому оборванцу столько золота? – проворчал старик-отец. – Нам нужнее.

– Совсем спятили, вы что? – Хати подал голос из дальнего угла комнаты.

– Заткнись! Из-за тебя вляпались! – прикрикнул братец.

– Сам заткнись. Ночь какая на дворе, забыл?

– Вот именно… где мог сгинуть одинокий путник в такую ночь? Да где угодно… – тихо-тихо пробормотала большуха.

Спящий всхрапнул и перевернулся на спину. Голову он запрокинул назад, еще глубже спрятав в капюшоне лицо, зато выставив на обозрение смуглую жилистую шею.

Большуха судорожно сглотнула, прикипев взглядом к лежащему на столе ножу – тому, которым обычно в этом доме резали хлеб. Посмотрела на открытое горло спящего. Снова на нож. Медленно, как завороженная, потянулась к нему.

– Стой, Маки, – старший из братьев (после Хати) накрыл ее руку своей лапищей. – И правда, не стоит.

– Ты чего!?

– Того. С перерезанной глоткой труп если найдут, сразу ясно станет, что не сам он ее себе перехватил, и не волки на тропе постарались. А что этот тип к нам стучался, кто-то мог видеть.

– И что же теперь? Гнить в долговой яме? – Маки говорила тихо, но в голосе прорезались истерические визгливые нотки.

– Нет… просто не так это делается, – здоровяк МэкУдэн неожиданно тихо шагнул в спящему, обхватил его голову ладонями и резко повернул в сторону. Раздался влажный хруст – короткий, по счастью, но от того не менее отвратительный.

– Вот и все, – сказал МэкУдэн. – Скажем поутру, что гость с лавки упал неудачно. А про золото, что у него с собой было, говорить не станем. Нам деньги останутся.

– Деньги! – Маки уже проворно ухватила кошель, распустила шнуровку и лихорадочно пересчитывала монеты.

– Молодец, сын, – каркнул старик. – Потом в лесу кто-нибудь из вас внезапно «клад найдет», и конец нашей бедности!

Все, кроме Хати, приглушенно рассмеялись – все оказалось легче и проще, и перспектива страшной зимы без малейших средств к существованию уже не бродила черной тенью по углам.

– Вы идиоты, – прошипел Хати все так же из своего угла. – Идиоты!

– Заткнись! – теперь ему это сказали хором.

МэкУдэны снова занялись подсчетом и дележкой денег.

Спать они так и не легли – оторваться от блеска золотых монет в руках было невозможно. Утро выдалось туманное, глухое, будто солнце раздумало вылезать из-под земли полностью.

Едва деревня начала просыпаться, убийцы случайного путника, даже не думая прятаться, а наоборот, громко, но фальшиво причитая, вынесли завернутое в холстину тело из дому. Когда опустили на землю, ткань провокационно развернулась, явив всем неестественно вывернутую шею

Соседи собрались вокруг.

– Кто помер-то у вас, а? – спросил кто-то.

– Да путник какой-то ночлега попросил вчера, ну мы и пустили. Он уснул почти сразу на лавке, а ночью, вот беда, сверзился неудачно, шею сверну-у-у-ул! – Маки протерла абсолютно сухие глаза уголком платка, накинутого на плечи, сама тем временем настороженно зыркая по сторонам.

Соседи попереглядывались. Они прекрасно знали МэкУдэнов, и почти все сразу же подумали, что тут что-то нечисто. Чтобы эти нищие, что крысы в пустом доме, и столь же скупые люди пустили к себе в ночь Ворот Зимы какого-то незнакомца просто так, никто не верил. Он должен был посулить им хорошую плату за ночлег. Про то, в какие долги сейчас должны будут залезть несчастливые родичи Хати, тоже все знали… Незнакомец при деньгах не пережил ночь в доме людей, которым деньги отчаянно нужны – разве это совпадение?

– А при нем что ценное было? – осторожно спросил старший МэкНайр.

– Нет, ничего не было-о-о! – заголосила еще фальшивее большухи жена младшего брата Хати

– Ты на что это намекаешь, соседушка? – старик МэкУдэн постучал по земле клюкой. – Мы что, варнаки какие? Да этого мужика на дороге разбойники обобрали, он насилу ноги волок, когда к нам пришел – оборванный, побитый, без монетки в кармане! То-то радовался, что ночлег нашел – ночь бы эту пережить, сказал, и значит, уже ничего не страшно будет.

Арвэсцы покачали головами – речи старика показались всем разумными, возразить было нечего.

А старик, помолчав, продолжил:

– Да видать судьбина такая у парня – от бандитов жив ушел, да вон оно как – сам убился… Зор прибрал. Его ночка-то была, темная…

Едва он договорил, толпа внезапно громко охнула и притихла.

Откинув холстину, труп, деревянно выпрямившись, рывком сел. С омерзительным въедливым хрустом медленно повернул скособоченную голову, возвращая ее на место, и громко, жутко расхохотался. Он смеялся так, что задрожали ставни у ближайших домов. Одновременно со всех сторон раздался вой – еще более ужасный, чем хохот покойника.

Мертвец поднял обе руки, заслоняя лицо, скинул капюшон – и в тот же миг на голове его возникла костяная маска. Точнее, олений череп, приспособленный вместо маски.

И сразу стало понятно, что ни человеком, ни элро ночной гость не был никогда. А был это – сам Зор-Ловчий.

– Ночной Охотник, пощади! – не своим голосом взвыл кто-то в толпе.

Не переставая смеяться, Зор одним текучим движением поднялся на ноги, буквально из ниоткуда, из воздуха вынул копье, взмахнул им и гулко возвестил:

– По поступкам и воздаяние!

Рычаще-низкий голос Души Ловчих раскатился вокруг, как разлитая горячая смола.

В тот же момент в Арвэс со всех сторон ворвались Гончие Зора.

Оборотни не обошли ни одного двора, оставляя за собой растерзанные в клочья тела и лужи крови – по счастью, рвали они только скот. Во всех дворах – скот, а вот у дома МэкУдэнов… Их даже похоронить потом не сумели нормально, от тел осталась только невнятная мешанина раздробленных костей и плоти, растянутая по всему двору.

Двор подожгли вместе с останками, и стояли с ведрами и бочками воды наготове, пока тот не прогорел до черных пустых угольев – кто предложил, сейчас уж и не вспомнить, но возразивших не нашлось, ни одного арвэсца.

Оро замолчал, прервав рассказ. Подкинул в огонь еще хвороста. Пламя жарко обняло сухие ветки, высветив сосредоточенное лицо гаэльца.

Амир поежился, хотя мерзнуть давно перестал. Оро продолжил:

– В общем, в живых из той семьи остался только Хати – и то его знатно потрепали, да так, что зиму он не пережил. Но про то, как судачили его родственнички, планируя убийство незнакомого путника, именно он рассказал потом. Он даже в огонь на двор сам сигануть собирался, да вот отец мой помешал, за шиворот схватил и держал. Может, зря удержал, все одно Зор прибрал потом. А мы без скотины и сами едва пережили ту зиму. Во всем Арвэсе осталась только одна корова – и та была хромой и шелудивой, ее на мясо забить вообще хотели, да пришлось вот оставить.

– Ну, после гончих наверняка мясо-то осталось, не могли же они все съесть, – неуверенно предположил Амир.

– Ха, наши тоже так подумали – да только все оставшееся мясо в буквально считанные минуты пошло гнилостной радугой и расползлось в слизь, – Оро скривился, явно припоминая в подробностях, как это было.

– Но вот что удивительно, – продолжил гаэлец. – Корова за ту зиму отлично доиться начала. И выздоровела, хотя хромала все равно чуть-чуть. Вся деревня на поклон ходила за молоком – только им, почитай, кормились, зерновые-то запасы тоже наполовину истлели все прямо в амбарах. Да еще охотой промышлять пришлось – хотя страшно было ужас как. Охотой-то тоже Зор заведовал…

– Как тяжело пришлось, – тихо проронил впечатленный Амир.

– Вот потому я и Зора не жалую, и оборотней – тоже. А Арвэс мы по весне оставили – к Брамстону всей семьей перебрались. Видеть те места никто из нас по сей день не хочет. А единственная корова, что осталась, к слову, наша была. Последняя.

– Так выходит, Зор вас все-таки оградил, – заметил Амир.

– Пожалел волк кобылу – оставил от нее хвост да гриву! – возмутился Оро, а потом осекся. – Слушай, Амир, а ведь ты прав. И на охоту отец ходил без происшествий всю зиму же! Еще один сосед тоже нормально охотился, а вот остальные через раз добро бы просто ни с чем приходили – а то от медведя-шатуна улепетывать приходилось, то волчий вой спугнет, то добыча куда как провалится уже подстреленная. Такие дела.

– Ну и потом… Оро, скажи честно – неужто ни за что так уж деревню-то оборотни трепали?

– Ясное дело, что очень даже за что, и МэкУдэны действительно провинились страшно – но почему всех-то надо наказать?

– А кто-то разве что-то сделал, чтобы… ну, чтобы самим наказать убийц? Все же понимали, что это именно они путника того! – Амир пожал плечами.

– Это не из подлости вышло. Очень уж не хотелось верить, что убийцы они, соседи собственные, думается мне, – тихо сказал Оро. – По крайней мере, отец именно так говорил, – прибавил он, и сотворил украдкой какой-то неведомый Амиру, по-видимому, защитный знак.

Амир вздохнул. Не обиделся ли Оро на это замечание? Да, кажется, нет – хлопнул по-дружески по плечу и сказал:

– Ладно, парень… Давай-ка на боковую, тебе отдохнуть еще надо, да и мне не помешает! Разбужу я Вердэна, его очередь сторожить лагерь.

Так они и сделали.

Ночь выдалась для Амира беспокойной – спал он неважно, и ему то и дело снились кошмары.

И добро бы такие, какие можно ожидать после жутковатой «сказки на ночь» – про оборотней, скажем, про погоню. Или про чужого неведомого бога, например – вот ведь, а правда он есть! И не мелкий какой-то дух с пакостными наклонностями, как казалось юноше по историям про Алексара, тем, из которых он слышал это имя – «Зор», вовсе нет: Зор-Ловчий на самом деле грозное и древнее божество. Вероломное и опасное, как оказалось. Но по-своему и справедливое тоже. Но, тем не менее, во снах виделось что-то вовсе невообразимое и с историей Оро никак не связанное.

Амир зрел себя, стоящего на вершине горы. Рядом с ним находился высоченный желтокожий человек с горящими, как у огненного африта, глазами – Амир видел в старинных книгах Силаса изображения духов пустынь не раз, и потому другого сравнения не мог найти. «Кто ты?» – спрашивал Амир, и одетый по-тхабатски – многослойно, долгополо, широкорукаво, в лиловое, в пурпур и в черное – желтоликий незнакомец хохотал в ответ. «Смотри – вот кто я!», говорил он, взмахивая рукой, и перед глазами Амира вставали картины битв разных эпох, столь жуткие и кровопролитные, что принять их за буйство собственной фантазии никак не получалось. Казалось, Амиру специально показывают самые пугающие фрагменты. И везде непременно появлялся он, тот, кто стоял сейчас по левую руку от Амира.

Когда, повинуясь очередному жесту желтой когтистой руки, изрисованной какими-то письменами, перед Амиром возникло короткое видение падающего с полным боли криком наземь незнакомого черного дракона, юноша почувствовал, как его самого изнутри пронзило дикой болью. «Что это!?»

Всмотреться в видение демон – Амир не сомневался, что иначе и не назвать этого желтоликого – не дал, скомкав картинку, как кисею. Одним взглядом своим в тех картинах битв он вызывал у своих врагов трепет и ужас, но сейчас Амира почему-то не напугал горящий добела раскаленными угольями взгляд, что вперил в него демон. Юного всадника совершенно беспричинно затопила самая настоящая ненависть, что оказалась сильнее ужаса. Амир развернулся к демону, но не смог вымолвить ни слова из тех, что толпились у него на языке.

Демон же заговорил сам, варварски мешая общий язык с каким-то старым и странным наречием – но Амир все равно его понимал. Демон указывал на снова роящиеся в воздухе картины – всюду трупы, выжженные земли, гибнущие воины.

– Ты правда этого хочешь? – говорил он всаднику. Голос его был гулким, как будто отражался от медного гонга… или это сам гонг обрел вдруг возможность говорить словами. – Именно это и породит твоя ненависть, аргшетрон! Та самая, что клокочет в тебе сейчас!

Амир только сильнее стискивал кулаки и мечтал вцепиться в говорящего, но не мог даже двинуться.

– Эта война не твоя, малолетний северянин, покинь Гаэль. Все твои друзья все равно рано или поздно погибнут, проиграв в войне. Ты не поможешь им, ты не сможешь стать никаким спасением ни для кого, даже для самого себя! Меня никому не одолеть, глупец! И ты тоже погибнешь. Но сперва увидишь это!

Снова взмах руки демона, и, быстро сменяя друг друга, пронеслись в хороводе видений:

…Оро, зажимающий распоротый копьем бок и стремящийся из последних сил достать противника клинком в непослушной уже руке…

…Вердэн, то ли мертвый, то ли просто потерявший сознание – лицо до неузнаваемости заляпано свежей и подсохшей кровью, правая рука сплошь в затертых повязках, валяющийся рядом щит расколот…

…Кальбар, склоняющий голову на плаху…

…Истекающая кровью Айду, обвисшая на руках какого-то светловолосого незнакомца со зверским, отчаянным лицом…

…Тяжко распластавшаяся по холодным камням Льюла, тоже вся в крови…

В голове всадника замутилось, картинки дрогнули и расплылись, а в уши продолжал ввинчиваться настойчиво голос демона:

– Если ты не уйдешь с моей дороги, ты все это увидишь въяве, и именно ты будешь причиной их смерти! Вам не совладать со мной и моими армиями, вы просто самонадеянные букашки, даже ты, всадник – букашка!

– Не-е-ет! Уходи! Уходи прочь! – Амир собрал все свои силы, и наконец смог крикнуть.

– Как знаешь, – расхохотался демон и растворился в поднявшемся пылевом вихре.

Амир рухнул на колени и залился неудержимыми слезами – было так больно в груди, что, казалось, на каждом вздохе трескаются ребра, и становилось еще больнее, но юноша знал, что боль эта не физическая, не телесная. Только легче от этого не становилось – и от рыданий тоже.

Через секунду он почувствовал, что его трясут за плечо, и услышал голос Вердэна над ухом:

– Эй, парень, ты чего?

– Что!? – Амир дернулся было в сторону, но понял, что все, только что приключившееся с ним, было сном, и обмяк. – Ох, Вердэн, это ты… А что такое?

– Ворочался ты, бормотал, проклинал кого-то, зубами скрипел не хуже зверя, – рыцарь покачал головой.

– Мне кошмар приснился, – признался Амир.

– Так и понял, – Вердэн пожал плечами. – Когда кошмары снятся, надо будить – чтобы сновидец в них не заблудился. Спи дальше, еще даже не светает.

Оставшаяся ночь прошла спокойнее, но все равно Амир проснулся встревоженным и каким-то разбитым. От этого сна было ощутимо не по себе. Амир поделился привидевшимся с Льюлой.

Почему-то очень не хотелось рассказывать кому-то еще, хотя Льюла и настаивала, что это может быть важно, и нужно посоветоваться хотя бы с Айду, как с магом. «Потом. Расскажу, но позже», – решил про себя Амир. – «Сначала надо хоть немного взбодриться».

Лагерь уже проснулся, над огнем висел котелок с водой, куда девушка кидала веточки ароматных трав, Кальбар снова сторожил лагерь, Вердэн занимался дровами, а Оро собирался идти ловить рыбу.

Амир, пользуясь случаем, увязался с ним.

Льюла решила не тянуть и сама пересказала Айду то, что так встревожило ее всадника.

– Желтокожий демон? – удивилась шаманка, выслушав драконицу.

– Да, так его назвал Амир, вот как он выглядел у него во сне, – кивнула драконица, и подробно повторила описание главного героя кошмаров всадника.

– Хм-м-м…. Как же мне все это не нравится! – Айду принялась нервно расхаживать перед Льюлой. – Понимаешь, в Гаэли нет никаких демонов, у нас и само слово «демон» даже не употребляют – ведь, если хорошенько пораздумать, любого из Сокрытых можно назвать демоном, если тебе не нравятся его правила, и наоборот. Мне говорили, помнится, что любой бог – сила, а сила не зла и не добра, сила просто хранит равновесие. Выходит, это какой-то чужой дух, и… нет, нет, бред какой! Быть того не может.

– Что тебя так взволновало? – Льюла, потянувшись как кошка, настороженно заглянула в глаза девушки.

– Надеюсь, просто неприятное сравнение случайно на ум пришло, – Айду уже успокоилась, и даже слегка улыбнулась. – Просто сама подумай, разве в таком виде может явиться кто-то, от кого не следует ждать неприятностей? Де… дух это или просто чародей, решивший пугать нас, это уже не так важно.

– Тоже верно, – с сомнением, но все же согласилась Льюла.

– Будем надеяться, это просто дурной вкус на развлечения у мелкой ночницы, не более – те, кто просачивается в чужие сны, питаются страхами сновидцев. Такое бывает порой. А куда запропастился Амир?

– На рыбалку с Оро пошел, – ответила драконица. – Да вон они уже и возвращаются!

Действительно, парни, увлеченно болтая, шли к стоянке. На ивовом пруте, свернутом кольцом, Оро тащил добрый десяток окуней. Второй такой же был у Амира.

– Жарить или варить будем? – радостно спросил Оро, передавая добычу Айду.

– Жарить, – она забрала рыбу и понесла потрошить.

– Помочь? – предложил Амир.

Айду с сомнением посмотрела на него:

– Даже не знаю… Вообще неплохо бы, конечно.

– Да, я не особенно хорошо это умею – рыбачил я обычно только с Фоксом, он ее и чистил потом, – Амир понял сомнения девушки. – Но так все равно будет быстрее! То есть уметь-то умею, но медленно.

– А, ну это ерунда, дело в навыке, – Айду улыбнулась. – И да, вдвоем оно быстрее. К тому же это окуни – с них чешую не снимают, так что управимся, думаю. Если что, смотри, как делаю я.

Они присели в стороне и занялись рыбой.

Получалось у Амира, к слову, довольно ловко – зря он только оправдывался. Правда, за Айду все равно было не поспеть, но она только рассмеялась, пояснив, что за время походной жизни столько этой рыбы успела перечистить, что немудрено было научиться это делать не задумываясь.

Амир впервые подумал, что Айду не слишком похожа на женщину, которой с рождения судьба начертала чистить рыбу ежедневно, скитаться по лесам и кормить полуразбойного вида спутников, из которых ни один не является ей ни братом, ни отцом, ни женихом. Да и наверняка эльфийской деве лет много больше, чем самому Амиру. А ведь юноше и в голову это только сейчас пришло! Все-таки в Эллерале он привык быть среди эльфов, да и его друг детства Йэстен был в добрых два раза старше его, и разве то мешало им когда-то? Если что и мешало на самом деле, так это порой невыносимые фоксовы шуточки. Но с двенадцати амировых лет все разногласия друзья уже решали в шуточной потасовке, и потом даже не вспоминали о них. Так что Амир, сперва легкомысленно отмахнувшийся от возможной разницы в возрасте, как делал это и раньше, сейчас мысленно прикусывал себе язык то и дело – начал догадываться, что спутники его куда как непросты. Во всяком случае, Айду родом никак не ниже самого Вердэна, а он, по всему выходит, не меньше, чем лорд. Это делало понятным отчасти, отчего юная женщина полагает безопасным путешествие в такой компании – благородный рыцарь мог дать обещание защищать жизнь и честь благородной же дамы. Спрашивать же Амир пока не решился, просто продолжил старательно делать предложенную работу, но для себя сделал заметку в мыслях. Пока они были заняты почисткой рыбы, Амир решил задать другой вопрос, занимающий его с момента знакомства с гаэльцами:

– Айду, расскажи мне, кто такой Зор? Я кое-что понял и сам: в конце концов, истории о нем известны по всему миру, но я хочу узнать побольше. У нас вон рассказывали про Алексара и дар Зора, обернувшийся проклятием. А кто такой Зор – не объясняли. Ну, оборотнями командует, и все, что у нас известно. Раз уж меня угораздило… хм. Как Алексара. Силас, ну, учитель мой, сравнивал вот как раз, уж не знаю, дар это, или в самом деле наказание.

Айду, казалось, ждала вопроса:

– Зор Ночной Охотник, носитель еще множества имен: Душа Ловчих, Покровитель Идущих по Следу, Рогатый Бог, Кровавое Солнце, Хозяин Полей Охоты… в общем, много у него имен. Это один из самых зловещих гаэльских богов. Ну, так считается, – Айду искоса глянула на всадника и продолжила. – Считается потому, что он вероломен и хитер, при этом сила его велика. Зор ведает все или почти все, что происходит в нашей земле – так говорят. Имеет он привычку вмешиваться в дела живущих совершенно неожиданно. Он же и создал оборотней – именно оборотней, тех, кто страшнее, мощнее и опаснее и человека, и зверя, и боятся только зачарованного оружия и серебра. Таких существ зовут Гончими Охоты Зора, и Железными Волками. Эту свою Охоту Рогатый выпускает иногда сюда, на нашу землю – считается, опять же, чтобы просто поразвлечься. Вообще мне думается, что не только для этого, на самом деле. Говорят, что добычей этой Охоты становятся сперва те, кто делает что-то, что Зору пришлось не по вкусу, или кто грубо попрал любой из законов живущих – предал гостя в своем доме, напал на хозяина крова, в котором сыскал ночлег, обманул брата, нарушил клятву или пренебрег клятвой-гейсом, согрешил смешением крови… Только вот знать, что такому переменчивому богу угодно, мало кто может, и есть ли дело ему до наших, на здешней земле установленных законов. А еще Зор – хозяин дорог за Гранью… Гранью того, что будет после смерти.

– После смерти герои уходят в Фабгард, – возразил Амир. – А предатели бесконечно ищут дорогу в ледяных пустошах, чтобы выбраться из них!

– Это у людей Горскун… – Айду махнула рукой и осеклась, пристально уставившись на Амира. Затем рассмеялась:

– Ну конечно, как же я сразу не сообразила, а! У тебя не только мать с Севера, выходит, так?

– Да, мой отец был тоже северянин. Я его никогда не видел, ты знаешь. Он погиб в ровно тот год, когда я должен был родиться. Но мать говорит, я на него сильно похож, – Амир тоже чуть улыбнулся.

– Думаю, она права. Прости, меня немного сбило с толку твое элфрэйское имя!

– Ты думала, я полуэльф? – Амир откровенно развеселился.

– Ага, – покаянно кивнула Айду, с облегчением отметив, что юноша не стал возвращаться к, без сомнения, болезненной теме о своем отце. Ей было неловко от того, что она вынудила его это сказать. Но молодой северянин, казалось, даже не заметил неловкости, широко улыбнувшись.

Они переглянулись и снова засмеялись.

После этого девушка продолжила:

– В любом случае, все, кто находит свою смерть здесь, в этих землях, сперва должен пройти принадлежащие Зору поля. А там он полновластный господин и может делать с душой все, что только придумает. Впрочем, здесь, с этой стороны Грани его тоже останавливает, полагаю, мало что.

– У вас его крепко не любят, этого вашего бога Охоты, – заметил Амир.

– Это как посмотреть… боятся – да. Но и почитают. Вот, скажем, идя на промысел – ну, то есть, на нормальную обычную охоту – положено попросить помощи именно у него. То же – и идя на войну.

Для почтения не всегда потребна любовь, выходит.

– То есть все, что связано с отнятием жизни – это к Зору, – подытожил Амир.

– Именно.

– Вон оно как… кстати, а Рогатый – это почему?

– Потому что все, кто хотя бы мельком видел его, говорят, что у Ночного Охотника на голове – олений череп с рогами. И то ли это маска, то ли… то ли нет под этим черепом вовсе ничего, а это и есть такая вот голова. Вот тут я ничего больше не знаю, разве что у служителей Охотника расспросить можно было бы, да где те служители, – Айду развела руками. Потом сменила тему:

– Ну что, рыбу мы выпотрошили, пойдем руки мыть! Да, еще надо нарезать еще ивовых прутьев – печь на углях будем.

– Хорошо, я принесу прутьев, – кивнул Амир.

С Айду рядом было удивительно легко, и вообще, чем дальше, тем больше Амиру нравились его новые приятели. Даже нелюдимый Кальбар, который вот прямо сейчас уже вернулся с разведки, доложил, что все чисто, и уселся у костра, казался уже своим, понятным и знакомым давно.

Правда, отчего-то сам бард по-прежнему посматривал на Амира настороженно, и несколько раз уже даже за сегодняшнее утро ловил на себе его тяжелый взгляд – вот, например, сейчас, когда юноша поливал водой на руки Айду из кружки, чтобы та смогла отмыть с них рыбью кровь.

«Наверное, он просто не доверяет мне, потому что я новичок. Если он не только бард, а еще и наемник-ассасин, то это понятно», – подумал Амир, вспомнив тхабатское словечко для тех, кто промышлял наемными убийствами.

Айду стряхнула воду с рук, сунула Амиру в ладонь сорванную неподалеку головку какого-то цветка – некрупные ярко—красные пятилепестковые цветки, собранные в плотный щиток – и тоже плеснула водой на руки всаднику. Повторяя ее действия, он потер цветами пальцы – появилась мыльная пена с травянистым запахом. Это оказались цветы «мыльного корня», на отварах которого эллеральцы готовили душистое жидкое мыло. Амир слегка подивился – самого растения он раньше не замечал, оказывается.

Потом юноша пошел за обещанными ивовыми прутьями, а Кальбар перебрался поближе к Айду. Наверное, хотел о чем-то поговорить. На самом деле он так и сидел молча, пока девушка выдавала Оро наказ нанизать рыбу на прутья, когда Амир их принесет, и потом занималась своими делами, разбирая вещи и сортируя запасы.

Несмотря на то, что уже столько времени Кальбар был в этом импровизированном отряде, силамарец не чувствовал себя здесь своим или хотя бы хоть сколько-то важным для этих троих. У них были какие-то свои вечные шутки, несерьезные перебранки, куча недоговорок и общих воспоминаний – короче, устоявшиеся отношения тесной компании. Он в нее все никак не мог вписаться – и теперь отчаянно завидовал мальчишке-всаднику, которому удалось это сделать буквально за пару дней.

Хотя его, этого мальчишку, встретили еще более неласково, чем в свое время Кальбара!

Бард задумался, вспоминая тот случай, что свел его с нынешними его спутниками.

Вердэн, Айду и Оро держали путь к своим союзникам, окопавшимся в одной из приграничных деревень, когда наткнулись на Кальбара.

Тот вовсе не собирался за ними следить – просто хотел переждать, затаившись, когда они пройдут, но измотанное ранами и долгой дорогой тело подвело его, и совсем бесшумно обойти подозрительных вояк Кальбар не сумел – его засекли.

– Эй, здесь лазутчик! – Размалеванный восточногаэльский воин буквально в пару длинных прыжков преодолел расстояние до ближайшего дерева, за которым уловил подозрительный шорох, и мертвой хваткой вцепился в обнаруженного там чужака. После короткой потасовки здоровенный рыжий парень вытолкнул его к своим спутникам, и те уставились на незнакомца, как на причудливое насекомое. Этим незнакомцем и был Кальбар.

– Как есть шпион же! – заявил тогда рыжий, не особо слушая возражения попытавшейся спорить с ним девушки. Она указывала на слишком потрепанный для удачливого лазутчика вид незнакомца, помнится.

Третий из этой компании, одетый как имперский рыцарь (именно его Кальбар тогда больше всех и испугался – за ним гнались именно собственные соотечественники) почти не вмешивался, велел только сперва допросить как следует, а потом решать что-либо.

Рыжий верзила рывком сдернул тогда с головы ассасина по привычке надвинутый как можно глубже капюшон. Из-под серой ткани на плечо Кальбара вывалилась свернувшей кольца змеей растрепанная светлая коса. По привычным уже к тени глазам резануло ярким светом. Силамарец дернулся в сторону, злобно прошипев:

– Сделаешь что-то подобное еще раз – без руки останешься, наглец!

– Ты мне пошипи еще, змеюка, – рыжий совершенно не впечатлился, только ухмыльнулся как отъявленный головорез, и ткнул «лазутчика» в бок древком сулицы.

По несчастливой случайности – попав в еще незажившую рану.

В глазах помутилось, и ассасин потерял сознание.

Очнулся Кальбар сидящим у дерева. Все его основные вещи, сапоги, плащ и все оружие в том числе, лежали далеко в стороне. «Ну хоть штаны да рубашку мне оставили», – мрачно подумал тот. Связывать его не стали, но рыцарь, держа ладонь на рукояти меча, стоял над ним. Он показался Кальбару смутно знакомым, но это ни о чем не говорило – всех членов Ордена Красного Дракона любой силамарец видел так или иначе хотя бы по разу.

«Если это те же самые орденские, что меня ищут – то почему я все еще жив?» – подумал он. Вопрос был далеко не праздный. За его голову была назначена немалая сумма, наемник в этом не сомневался. Все-таки обманывать господ с настолько длинными руками оказалось опасным больше, чем думал наемный убийца в начале.

– Ты кто такой, незнакомец? Зачем за нами следил, а? – спросил рыцарь, еще больше озадачив Кальбара.

– Меня зовут Кальбар Д'Ошелл, – не стал юлить тот, понимая, что оттягивать неизбежное нет смысла. Если охотились не за ним – ему особо ничего не угрожает, а вот заартачившегося «шпиона» могут попросту прирезать. Если все же за ним, но просто мотают нервы… что ж, тогда у него тоже нет шансов.

– Ха! Я же говорил – имперский шпион! – это подал голос тот самый верзила. – Слышали – силамарец же! Чистокровный силамарец!

– Оро, это ни о чем не говорит, – пожал плечами рыцарь. – У меня тоже силамарская фамилия, и что? Тебе напомнить, на чьей я стороне?

«Ага… значит, Оро. Деревенское имечко. Значит, просто солдат»

– Ладно-ладно, Вердэн, решай сам, лезть не буду, – буркнул Оро.

«Вердэн. Вердэн Д'Арайн, он ушел из Ордена, и уже довольно давно», – припомнил Кальбар, слегка расслабившись. Все-таки не Орден. Значит, есть шанс остаться в живых.

– Я за вами не следил, – негромко сказал наемник.

– А что, спрашивается, ты тогда в тех кустах делал?

– Прятался. Хотите – верьте, хотите – нет.

– И от кого же?

– От императорских ищеек… точнее, от орденских.

– Хм. И почему мы должны тебе верить? – подала голос девушка, одетая как маг—филид.

– А вы посмотрите внимательнее – от кого я мог еще такие отметины получить? – Кальбар и правда выглядел на редкость неважно. И без того хищноватые черты осунувшегося лица еще больше заострились, под глазами залегли тени, многочисленные повязки изрядно затерлись. Та, в которую ткнул так неудачно Оро, заново пропиталась кровью, испятнав светло-серую рубашку. Силамарец продолжил, начав снова раздражаться:

– Хотите верьте, хотите нет, повторяю еще раз – я понятия не имею, кто вы, я вас за орденских принял сначала. И вообще… я, в общем-то, никакой не шпион, я бард, а по совместительству еще и наемный убийца.

– Замечательное сочетание, – хохотнул Оро.

– Какое есть, – огрызнулся пленник. – Слушайте, если вы не имперские дозорные, то или отпустите, или добейте. Я ранен, смертельно устал и вообще… если вы планируете еще развлекаться допросами – лучше сразу прикончите, и дело с концом. Сил уже никаких нет.

Хорохорился Кальбар и правда из последних сил – после этой фразы он снова потерял сознание.

– Ну и фрукт, – промолвила Айду. – Надо его хотя бы перевязать нормально, что ли. Может, он что полезное знает?

– Судя по всему, у нас общие враги, – кивнул Вердэн. – Действительно, от него может быть польза… Эй, Оро, ты уже передумал вытрясать душу из этого «силамарского шпиона»? Иди помогай тогда.

Как бы там ни было, а жизнь они тогда Кальбару спасли. Подумав хорошенько, Кальбар остался в отряде – им пригодилась его способность добывать информацию буквально из воздуха, а ему, по большому счету, было больше некуда идти. Политикой он не интересовался, но понимал, что без хоть каких-то союзников проживет очень недолго – Орден рано или поздно до него дотянется. Неудачное все же вышло то задание, да…

Второй причиной, по которой он все же остался со своими спасителями – этого Кальбар не признал бы ни за что – была Айду. Чародейка притягивала его необъяснимо. Вроде бы в ней было все ровно то же самое, что должно было скорее оттолкнуть наемника – резкость суждений, упрямство, вспыльчивость, неумение и нежелание менять решения, да еще и пронзительно-тяжелый взгляд в добавок – но тем не менее, Кальбару хотелось побыть рядом с ней все чаще. Единственное, что было на самом деле плохо в Айду – это прилагавшийся к ней Оро. Этот рыжий варвар – иначе не скажешь – сперва показался Кальбару братом чародейки. Но, пораздумав, он пришел к другому, гораздо более неприятному для себя выводу. Братом этот деревенщина изысканной девушке, носящей чистую фамилию клана, отпрысками которого были и члены королевской семьи Восточной Гаэли, точно быть не мог. Любовник? Вот тут оставалось только теряться в догадках. У знатных дев часто бывали странные вкусы, а ни за, ни против явственных знаков Кальбар пока не мог обнаружить. Одно было ясно – Оро ходит как приклеенный следом, и прогонять его никто не прогоняет. Рыцарь Верден же кто в таком случае? Запутанно все выходит. При этом Кальбару самому вовсе не казалось странным, что вот он – некогда состоял в маленькой группке наемников, которые назвали себя иноземным словом «ассасины» и считали гильдией, хотя гильдий как таковых у гаэльцев не было.

Кальбар думал – ладно он, так вышло, что подался учиться к какому-то странному типу, обещавшему стабильные деньги и серьезное дело. Но с ними-то что? Непонятно. Решив не копаться в хитросплетениях отношений этих троих, упрямый силамарец решил для себя – он добьется внимания Айду. Рано или поздно. Но для этого нужно ей помочь – в конце концов, нет большой разницы, где именно получить хорошее имя – в Восточной или Западной части Гаэли. Сейчас, когда рядом с Айду не крутился никто больше, Кальбар был почти счастлив – правда, недолго.

Скоро все собрались обедать – окуни испеклись быстро, а путники успели проголодаться.

Вся компания собралась у костра. Ели молча, без особой спешки, но и не собираясь долго рассиживаться на одном месте. Перекусив, они продолжили путь – Вердэн, подумав и поговорив с Айду, пришел к выводу, что им нужно идти в местечко Брамстон – имперский отряд с рыцарями на грифонах так далеко от границы был недоброй новостью, как ни крути. Надо было предупредить остальное сопротивление о возможных атаках – и по возможности собрать отряды для слежения за перемещениями имперских сил. В эту ночь стоянку сторожила драконица – новых спутников как-то без совещаний гаэльцы включили в свой ритм дорожной жизни, да те и были только рады.

Так они шли еще несколько дней, мало чем отличающихся от только что прожитого – по счастью, никаких больше особых происшествий их пока не подстерегало.

Брамстон был уже совсем близко – оставался всего день перехода, так сообщил однажды поутру, подняв спутников, Вердэн.

Утро выдалось довольно туманное и влажное – в отличие от предыдущих. Такого густого тумана Амир давненько уже не видел – даже фигуры спутников, стоило им отойти на десяток-другой шагов, начинали казаться смазанными.

– Сыро как, – протянул Амир, получивший утреннюю чашу с горячим питьем и устроившийся рядом с Оро. – Дождя только не хватало – когда совсем скоро будет крыша над головой, мокнуть вдвойне обидно!

– Нет, дождя сегодня не должно быть, – уверенно возразила Айду. – Раз уже выпал туман, значит, сверху воды стало меньше. На дождь снова копить надо. А куда провалился Кальбар?

– У ручья… прихорашивается, – хихикнул Оро.

– А ты что в этот раз пренебрег собственной красотой? – точно так же ввернула шпильку сама Айду.

– А мне лень, – искренне ответил Оро, почесав слегка подернувшийся рыжеватой щетиной подбородок. – К тому же вон Вердэн не бреется, и ничего! Ну я и решил, что и с бородой буду достаточно хорош. У меня заморочек на эту тему нет, не то, что у нашего барда!

Амир задумчиво поскреб собственную щеку – по-хорошему, ему тоже надо было уже решить для себя, чьему примеру последовать – барда или приятеля Оро. Поняв, что аргумент «мне лень» весьма весом, он мысленно согласился с рыжим воякой, вслух сказав:

– Знаешь, Оро, я, наверное, как и ты, лениться буду. А то что-то не сильно радует, что меня путают с эллеральцем!

– Это правильно! – Оро хлопнул Амира по плечу. – Они вообще странные, нечего на них походить!

Амир припомнил, что его приятель про эллеральцев знает только по рассказам более начитанных товарищей. Но даже в таком варианте не согласиться юноша не захотел – быть собой ему нравилось больше, а там уж по какой причине твои спутники тебя в этом поддержат, разницы большой нету.

Рассиживаться они не стали – дождались Кальбара, тот вернулся что-то особо мрачным («опять не выспался» – отмахнулся он от вопроса), в три глотка осушил оставленную ему чашку – и все принялись собираться в путь. Хотя в тумане было прохладнее, идти все равно оказалось тяжелее – сырой воздух словно дополнительно давил на плечи.

Но все равно они упорно шли вперед – юный всадник не знал дороги, чего не скажешь о прочих, и просто выполнял указания Вердэна или той же Айду. Вскоре решено было сделать привал.

В этот раз обойти с разведкой окрестности будущей стоянки выпало Амиру.

Амир только рад был этому – все никак не мог привыкнуть к необычайно густому гаэльскому лесу, и поэтому ему было интересно даже просто смотреть по сторонам. Ну и лишний раз потренировать следопытское искусство он тоже никогда не отказывался. В Эллерале он часто тратил на это драгоценные свободные часы, и даже прогуливал занятия, за что ему влетало от учителей и наставника. Сейчас же складывалось ощущение, что это было бесконечно давно. Настолько, что мир, казалось, успел полностью измениться, забрав с собой и детство, и только расцветающую юность.

Используя это время и на обдумывание так резко изменившейся за меньше, чем полудюжину дней, жизни, Амир, тем не менее, не пропустил ни одного подозрительного знака. По счастью, подозрения оказались беспочвенны. Но молодой всадник все равно обошел немалый кусок леса, придирчиво прислушиваясь и присматриваясь.

День выдался сплошь серым, и оттого вечерело быстро, и когда уже Та-Амир собирался поворачивать обратно в лагерь, услышал, как его кто-то едва слышно окликнул. Ни шагов, ни шороха – ничего перед этим Амир не уловил. Насколько же искусен был окликнувший его в искусстве бесшумного передвижения!

Юноша молниеносно обернулся и замер, как вкопанный. Рядом – протяни руку и вот он – стоял сам покровитель ловчих и оборотней, Зор Охотник. Всадник узнал его буквально всем своим нутром, а не разумом, хотя и описание Айду полностью соответствовало тому, что н сейчас видел.

Зор выбрал облик высокого человека (или все же эльфа, то есть, как говорили его новые товарищи, элро?) с небрежно накинутой через плечо волчьей шкурой – голова хищника свешивалась ему на грудь. Лицо Охотника закрывала маска в виде оленьего черепа. Или это была не маска? Одежда на нем вся была по-охотничьи плотно посажена по фигуре, и оказалась сдержанных черно-коричневых цветов – и куртка с высокой горловиной и длинными манжетами, и плотно облегающие штаны, и высокие сапоги со шнуровкой. В руках Охотник держал короткое метательное копье-сулицу, на которое он сейчас небрежно опирался, как на трость.

От такой внезапной встречи Амир опешил.

– Так вот ты какой, сын полубогини, обреченный быть зверем, – проронил явившийся. Голос его оказался низким, чуть хриплым, но вполне человеческим. – Я Зор Охотник, признаешь ли?

Амир настороженно отступил на шаг назад, чуть кивнув.

Сквозь глазницы маски-черепа сверкнул насмешливый взгляд, и Зор продолжил, чуть хохотнув:

– Величают меня здесь богом оборотней и войны! И выходит по всему, что я твой Хозяин, Гончая.

Амир вдруг разозлился и рявкнул, сам удивившись прорезавшимся рычащим ноткам:

– Проваливай, демон! Я никому не служу. У меня нет хозяина, я сам себе – хозяин и повелитель!

– Я не демон, парень. Демон – лишь голая сила, а я сложнее. И тебе, хочешь – не хочешь, а придется подчиняться мне, – усмехнулся Зор, и рядом с ним из ниоткуда проявилась пара оборотней, его Гончих, похожих на второй облик Амира, словно единокровные братья по выводку.

Зверь внутри Амира снова рвался наружу, и юноша не стал его сдерживать.

В этот раз тело перетекло в новый облик удивительно легко, почти не почувствовав вспышек боли во всех мышцах разом, как это бывало ранее. Оборотень-Амир сгорбился и зарычал.

– Настолько же ты упрям, юный волк! Но ничего, жизнь заставит и тебя повиноваться, – Зор восхищенно прицокнул языком, оценивающе оглядев серо-черного оборотня.

Глаза Души Ловчих блестели так, будто он сорвал огромный выигрыш в азартной игре.

– Время получить первый урок, строптивец, – Зор хлопнул свободной рукой по загривку ближайшей гончей. – Проучите этого наглеца, ребята. Пусть поймет, как следует разговаривать с тем, кто дал ему такую большую силу!

Гончие тут же бросились на Амира, норовя подмять его и вцепиться в шею.

Охотник заинтересованно склонил голову набок, наблюдая за разворачивающейся потасовкой.

И если Зору происходящее было игрой, то для Амира эта ситуация казалась выбором одного из двух – либо ты, либо тебя. Второе явно не устраивало всадника-оборотня.

От прыжка первого оборотня Амир уклонился, второго торопливо скинул с загривка, не дав вцепиться, отпрыгнул сам в сторону и, чуть пригнувшись, выжидательно зарычал. Долго противники не стали раздумывать – один снова набросился на Амира, ощутимо прихватив его за правое предплечье. Тот коротко взвыл, извернулся и цапнул нападавшего за загривок. Второй оборотень прыгнул на Амира, сшибив его с оказавшейся в незавидном положении первой гончей. Плечевой сустав сжатой неприятельскими челюстями конечности неприятно хрустнул, едва не вывернувшись. Амир-оборотень наотмашь ударил освободившейся лапой по первому нападавшему, по-прежнему вцепившемуся в предплечье, морду неприятеля залило густой темной кровью, и тот вынужденно выпустил Амира. Воспользовавшись секундной заминкой противников, Амир отшвырнул второго нападавшего, перехватив того в движении – тяжелое тело глухо шмякнулось на землю к ногам Зора. Лапа Амира-оборотня щелкнула еще раз, давая знать о том, что выбитый сустав встал на место. Амир приготовился было броситься на неловко сучащего лапами оборотня, силящегося подняться, прижимаясь к земле перед прыжком, но тут Зор взмахнул сулицей и приказным тоном заявил:

– Довольно!

Оборотни поднялись, угрюмо потрясая головами – все повреждения их также стремительно заживали, как и на теле Амира. Звери заняли свои места подле хозяина.

«Я же сказал – проваливай», – мысленно прорычал оборотень-Амир – «И оставь нас в покое!»

Зор громко засмеялся и исчез. Амир, упав на колени, принял прежний облик, и, немного отдышавшись, осмотрел себя. С немалым удивлением убедившись в практически абсолютной целостности одежды, юноша поднялся на ноги. Надо было идти в лагерь.

Отчего-то ему безумно захотелось к морю – вдохнуть соленого воздуха и посидеть одному, приводя мысли в порядок. Но увы, этого он себе сейчас позволить не мог – его ждали, а море осталось далеко уже много дней назад. Рассказывать о произошедшем не хотелось вовсе.

Своих спутников он застал за горячим спором – Оро утверждал, что знает самую короткую дорогу отсюда до Брамстона. Айду скептично щурилась и отзывалась о наличии этой дороги с большим сомнением, Вердэн настаивал на необходимости идти вдоль реки (что бы это ни значило), а Кальбар, как водится, ядовито подкалывал Оро чуть ли не после каждой фразы.

– Что случилось-то? – растерянно спросил Амир, послушав спорщиков с дюжину минут и отчаявшись что-то понять самостоятельно

– Да ничего особого, – вздохнула Айду. – Просто Оро с чего-то решил, что нам непременно нужно срезать дорогу, дескать, если мы пойдем до Брамстона по берегу реки, как мы с Вердэном и хотели, мы сделаем крюк.

– Конечно, сделаем! Там у речки изгиб же! – подтвердил Оро.

– Ну и что мы в результате выиграем? Пару часов, не больше! – сварливо буркнул Кальбар.

– А еще у реки мы на виду будем! – попробовал снова продавить свою мысль рыжий гаэлец.

– Оро, мы меньше, чем в световом дне пути от Брамстона, сюда имперцы вообще носа не кажут!

– Ага! А накануне они что делали так глубоко в наших землях? – Оро оказался все-таки мнительным и осторожным, когда дело касалось не только его личной безопасности.

– Ну не полезут же они в логово тех, кто командует силами, дающими им отпор, сам подумай! – Кальбар хмыкнул.

– Так они откуда бы знали про то, что логово именно там? Если бы знали – давно армию направили!

– Ну, положим, они не знают. Но опасаются – потому что не знают, сколько сил смогут поднять наши сопротивленцы в случае чего. В противном разе они бы давно уже всю Гаэль под себя подмяли, – доводы Кальбара выглядели исключительно разумными.

Вердэн кивнул и снова попробовал отговорить товарища от его идеи с короткой дорогой:

– Оро, этой дороги никто, кроме тебя, не знает! Она наверняка по каким-то чудовищным дебрям!

– С каких это пор мне перестали доверять!? – рыжий вояка оскорбленно вскинулся. – Я что, на предателя похож?

Несмотря на грозный вид, у него едва ли не начал дрожать голос. Парень всерьез обиделся.

Айду звонко хлопнула себя по лбу, наблюдая за этой сценой. Потом вздохнула и медленно, вкрадчиво начала:

– Оро, тебя никто не собирался оскорблять недоверием, что за предположения? Просто посмотри сам – тропа в глуши, в чащобе, так?

– Ну так, – он потупился.

– Дороги никто не знает – следовательно, что? Уверенно и быстро по ней идти сможешь только ты.

Мы времени на нее убьём столько же, сколько на уверенную ходьбу по знакомым местам! Согласен?

– Ну-у-у… я же поведу!

– Смотреть под ноги, по привычке огибать неудобные участки тропы, уклоняться от уже привычных веток – тоже ты все это за всех будешь делать?

– Это не может настолько удлинить путь, ты что!

– А если мы к тому же заблудимся? – тихо и очень ядовито поинтересовался Кальбар.

– Я предпочту не лезть без крайней нужды в новое и неизведанное, – отрезала Айду. – И вообще, давайте спросим Амира, что он-то думает?

– Ну… если лезть по дебрям… в общем, мне что-то не хочется, – искренне ответил юный всадник. – Льюле будет неудобно, это раз. Два – вдоль реки как-то удобнее во всем, да и с направления никак не собьёшься, разве нет?

– Определенно! – кивнул Вердэн.

– Ну ла-а-адно, – нехотя протянул Оро. – Пойдем по реке. Я-то вам такую лазейку интересную показать хотел!

– Вот когда будет нужда для сугубой таинственности, тогда и покажешь, – Айду была неумолима.

Отдохнув и подкрепив силы, путники последовали принятому плану и вышли из лесной чащобы к широкой ленте реки. Там их поджидал некий сюрприз.

По речной глади двигалась ладья – слишком большая, чтобы быть просто рыбацким судном местных, ладная, с крутыми гладкими бортами, хищно вытянутая, с высоко поднятым носом, украшенным резьбой, с квадратным парусом – ни дать ни взять, уменьшенная копия «морского дракона» —драккара, судна людей Горскун. Амир никогда не видел таких кораблей вживую, но и мать, и Фокс в свое время очень много рассказывали об этом. Перед глазами юноши всплыли многочисленные фоксовы рисунки – тот любил сопровождать свои истории быстрыми набросками, за что мальчик был ему несказанно благодарен.

Амир почувствовал, как в груди отчего-то становится непривычно тесно – словно происходило что-то очень и очень важное. Раньше такие чувства его накрывали только перед важными экзаменами и другими серьезными событиями, заставляющими волноваться. Но даже сейчас было что-то другое в его волнении. «Может, именно это и чувствует человек, когда возвращается на родину?» – подумал он. Амир почувствовал, что, непонятно почему, но очень рад тому, что видит. Но отнюдь не все разделяли его воодушевление.

– Ого! – удивился Вердэн, подозрительно прищурясь. – Это еще кто тут?

– Полагаю, очередные неприятности, – Кальбар, как всегда, был пессимистичен.

– Да нет, я думаю, никаких неприятностей, – только Айду была очень спокойна.

– Ты знаешь, кто это? – поинтересовался Оро.

– Ну, в общих чертах да, – кивнула Айду. – Да вот сейчас и сами все выясним, нас, по ходу, заметили!

На ладье и в самом деле обратили внимание на группу людей на берегу, оживились и принялись готовиться к швартовке, попутно подавая знаки путникам, чтобы те их дождались и никуда не уходили. С этим они управились очень быстро.

Никакой угрозы от людей на ладье не исходило, Амир был уверен в этом – несмотря на то, что все или почти все люди, сидящие в ней, были явно воины. «Нам они точно не враги», – подтвердила Льюла мысленно, пользуясь своим драконьим чутьем на опасность.

Тем временем с приставшей к берегу ладьи люди начали сходить на берег.

– Гладкой дороги да светлого неба, путники! – крикнул один из людей, первым спустившийся на песчаную отмель и поднявший приветственно правую руку. – Чьи это земли и далеко ли до жилья, подскажете?

Это был высокий и очень крепкий светловолосый мужчина, явно того же рода, что и соплеменники его родителей, понял Амир. Сомнений в том, что этот человек – северянин, у юноши не было никаких. Но вот только откуда он здесь?

Всадник пристально разглядывал незнакомцев и все больше убеждался в своей правоте.

На самого Амира они тоже посматривали довольно часто и при этом как-то странно. «Неужели признали за своего?» – мелькнула в голове Амира короткая мысль.

Он не мог знать, насколько сильно сейчас он, Амир, облаченный в походную одежду и укрывшийся квадратным простым плащом, со стороны походил на своего отца в юности. А это было так, и именно это и побуждало северян всматриваться в незнакомца как в одного из своих, по какой-то прихоти оказавшегося на незнакомом берегу.

– Эти места принадлежат королю Восточной Гаэли, – начал было Вердэн, но северянин с улыбкой прервал его:

– Это мы знаем, просто нам интересно, как далеко мы забрались! Мы снеррги из народа Горскун, что заняли с позволения вашего короля северные берега этой земли, вышли по реке разведывать земли вокруг, знакомиться не только с ближайшими, но и с более дальними соседями, – манерами этот человек неуловимо напоминал Оро.

– А-а, вон в каком смысле… деревня Брамстон ближайшая, – Айду махнула в сторону названного места рукой. Собеседник хотел еще что-то спросить, но тут начали подходить остальные, и стало понятно, что отнюдь не улыбчивый торопыга главный в этом небольшом отряде. Таковым наверняка являлся крупный воин в годах, в темно—синем плаще и с роскошной седой бородищей, почти сливающейся на груди с падающими по бокам прядями чуть волнистой густейшей, не смотря на возраст, гривы длинных волос. Он заговорил, и голос его оказался сочным мощным басом, ничуть не севшим от прожитых лет:

– Мое имя Грамбольд Эрлсон по прозванию Стойкий, я вождь клана снерргов и конунг народа Горскун. А кто вы? – спросил пожилой снеррг, подойдя чуть ближе. Не смотря на густо усыпавшую его голову седину и глубоко прорезавшие строгое лицо морщины, назвать стариком этого воина не повернулся бы язык – он был по-прежнему крепок и статен, и меч, висящий у его пояса, явно все еще не был излишне тяжел для широкой обветренной ладони.

– Я Айду, – представилась первой девушка и немного замялась, словно раздумывая, называть ли имя полностью, но поймала выжидающий взгляд говорившего с нею северянина и продолжила, – Айду Мааркан ЛаГаэль, филид, то есть, по-вашему, шаманка из народа элро-гаэль, а это Та-Амир, всадник из Эллераля, и Льюла, его дракон. А также наши спутники Вердэн Д’Арайн, Оро МэкНайр и Кальбар Д'Ошелл, – представила всех по очереди Айду.

Удивления драконом явного северяне не выразили, так же вежливо поприветствовав Льюлу, как и остальных. Амир почтительно поклонился, как и все прочие, а один из снерргов что-то прошептал конунгу, тот скосился на всадника и едва заметно кивнул. Амир смутно насторожился – уж больно испытующим показался взгляд вождя в тот момент. Как расценивать это, юноша не знал.

Коротко переговорив со своими товарищами и гаэльцами и выяснив, что пути их совпадают, ближайшее поселение недалеко и оба отряда держат путь именно в него, конунг Грамбольд предложил гаэльцам и Амиру проделать остаток пути на их ладье. Все охотно приняли это предложение – в том числе и Льюла, которая очень обрадовалась возможности снова полетать, сопровождая ладью по воздуху. Драконица уже устала топать по земле за несколько дней так, что скрыть свое изрядное воодушевление она не смогла, да и не особенно-то и старалась это делать.

До Брамстона было не так долго плыть, но северяне, раз уж пристали к берегу, решили сделать небольшой привал, и заодно познакомиться поближе с попутчиками.

Гаэльцы и сопровождающий их Амир не стали особенно спешить, и тоже расположились на внеплановый привал. Сперва они встали двумя отдельными группками, хотя и бок о бок. Кормчий ладьи – северяне называли ее «шнэккъяр», «речной змей» – уселся в стороне от своих, в компании Вердэна и Оро, которые показывали ему карту окрестных земель. Айду о чем-то беседовала с Льюлой, а Кальбар снова играл в молчаливое изваяние, которого не особенно касается происходящее вокруг. Амир толком не знал, куда себя деть. Ему очень хотелось поговорить с северянами – но навязываться первому… тоже что-то останавливало.

Впрочем, его сомнения быстро разрешились – те сами окликнули его.

Конунг сидел и негромко разговаривал со своими людьми, потом, увидев Амира, махнул рукой, зовя к себе. Амир подошел, и сел напротив вождя. Кто-то из северян подал ему рог с напитком и сунул в руки поджаристую лепешку. Коротко поблагодарив, юный всадник принял угощение.

– Мы так толком и не успели познакомиться, – начал вождь, – Ты не очень-то похож на местных, да и имя у тебя странное…

– Это эльфийское имя, я родом из Эллераля, Айду уже упоминала… – начал Амир, и вождь снерргов высоко поднял кустистые седые брови.

– Но ты ведь не эльф! Клянусь костяной флейтой Мантира, ты больше всего похож на одного из людей Горскун! – заметил светловолосый снеррг, сидевший около Грамбольда, озвучивая общее удивление. Это оказался тот самый разговорчивый здоровяк, что заговорил с ними первым, как только северяне пристали.

– Нет, конечно, я не эльф, не «серебряный», ни гаэльский, – мотнул головой Амир – И моим отцом был Ингольв Моурсон, воин из клана Снеррг…

Амир отметил, что северяне удивились еще сильнее, и закончил фразу:

– …а матерью – Айенга.

– Сын Айенги-Волчицы?! – изумленно охнул кто-то.

– Так они… того? Не просто помирились? – сидевший рядом с конунгом снеррг-весельчак первым справился с изумлением, ухмыльнувшись от уха до уха.

Послышались короткие смешки, и Амир пожал плечами растерянно – мол, так вышло.

– Поистине безумная история, – степенно подытожил конунг. – Но я тебе верю, потому что знал и твоего отца, и твою мать. И вижу, что ты похож лицом и статью на них в равной мере. Хотя нет, на отца все-таки больше.

Грамбольд не стал говорить, что с борта ладьи он был уверен, что видит на берегу именно Ингольва – несколько раз старый конунг старательно смаргивал и тер глаза, греша на зрение, что уже не столь остро, как было в молодости, пытаясь всмотреться в лицо статного северянина, окруженного приятелями – гаэльцами. И как шутил над Грамбольдом солнечный свет, высвечивая макушку незнакомого юноши яркой рыжиной – как оказалось, вблизи эта макушка была скорее просто золотисто—светлой, и только на ярком свету вспыхивала наследным ярким пламенным оттенком.

– И… хорошо знали, ведь так? – тихо спросил Амир.

Льюла, отдыхавшая в стороне, краем глаза наблюдала за компанией. Она не особенно одобряла такое откровенничанье с северянами, наверное, потому, что прекрасно помнила, что отец ее всадника считался изгнанником среди своего народа. С Амиром они никогда не обсуждали эту тему, и Льюла вообще полагала, что мать не стала об этом говорить Амиру – но сама Льюла несколько раз слышала упоминания этого факта и поэтому была настороже.

– Более чем, – уверенно кивнул Грамбольд. – Ингольв был лучшим воином у нас в клане, и, если бы не ссора с Айенгой, да та потасовка с Вильмангом…

Старый вождь только махнул рукой.

Сидящий рядом балагур разом как-то угас, перестал улыбаться, неуютно поёрзал и отвел взгляд в сторону, буркнув что-то совсем невнятное. Амир начал догадываться, что этот разговорчивый северянин и есть Вильманг.

– А что тогда произошло? – осторожно спросил Амир, снова отметив про себя, что снеррги начали бросать друг на друга беглые взгляды. «Какие-то они странные, будто скрывают что… или стыдятся» – в голове всадника прозвучал голос Льюлы. Амир не мог с ней не согласиться.

И один только Грамбольд держался спокойно. Он и принялся объяснять:

– По сути, небольшая потасовка во время пира. Тогда твоя мать ещё представлялась всем только волчицей, и была очень уважаема в нашем клане, ибо следила за рунными столбами на всём побережье. Так вот, на пиру, обидевшись на какую-то нелепую шутку, она сделала замечание Ингольву…

– Замечание? – Амиру мать и в самом деле никогда ни про что подобное не рассказывала.

– Вообще да. Но, видишь ли, оно было сказано в такой форме, что звучало как проклятие. Нас всех страшно напугала решительность и резкость её слов, не скрою. А сам же Ингольв моментально вскипел и набросился на неё. Айенга, конечно, сразу удрала. Нашел он её в доме Вильманга. Ингольв, разумеется, знал, где искать – ведь Вильманг выходил еще юную Айенгу-волчицу, когда мы её нашли в ледяных пустошах. Уж не знаю, как так вышло, что никто из них не убил другого, знаю только, что Айенга, обороняясь, ударила твоего отца колдовским огнём и обожгла почти половину тела. Страшное дело! Выжил он после этого тоже не иначе, как чудом. Сама Айенга после куда-то спряталась и не показывалась среди людей очень долго. Но, как бы там ни было, Ингольв встал на ноги стараниями знахарок. И после этого мы поставили ему условие – либо он извиняется, что поднял руку на женщину, да еще и на пиру, либо уходит из клана. Таков закон, мальчик – никому не дозволено на пиру обнажать меча и никому не дозволено нападать на женщину. А ведь он пытался убить саму Хранительницу! Ингольв отказался извиняться и оставил Север на долгие годы. Но после стало известно, что он искупил свою вину кровью, и мы сняли с него изгнанничество.

– Посмертно, – шепотом решил для себя поникший Амир. Рассказанное старым снерргом произвело на него тяжелое впечатление.

– Да ничего подобного! – с раздражением ткнул обугленной палкой куда-то перед собой светловолосый снеррг, определенный юношей как тот самый Вильманг. – Мы провели тинг заново, и о том, что он больше не изгнанник, Ингольв, я уверен, узнал! Айенга сама тогда вызвалась ему это передать! И это так же верно, как то, что он ушел в Фабгард героем, каких не видывал Север! Я лично сложил две песни по нему, – казалось, снеррг только сильнее заводится и неизвестно, к чему это может привести, вот уже и Льюла пристально смотрела на компанию. Но северянин, горячась и не обращая внимания на происходящее вокруг, только входил в раж. – И вообще, сколько мне будет еще все это…!

– Вильманг, успокойся! – цыкнул на него Грамбольд, и снеррг оборвал фразу на полуслове, досадливо махнув рукой.

«Ага, Вильманг… значит, я был прав» – отметил Амир – «Но что же выходит…? Отец все же не изгнанник? Или…»

– Не вешай нос, парень, зовись с законной гордостью сыном Ингольва, – тут Амира хлопнул по плечу тот самый снеррг, что подавал ему угощение – сидел он неподалеку от юноши, всего через одного. – Мы все очень гордились дружбой с твоим отцом, можешь поверить!

– А Грамбольд так нас и не представил, – взял своё слово другой северянин, расположившийся непосредственно рядом с Амиром. Он был невысок, ладно сложен, пепельноволос, а лицо имел открытое и приветливое, почти мальчишеское, не смотря на возраст солидного мужа в расцвете сил. – Меня зовут Олло, это, – он хлопнул рукой по спине сидевшего по другую руку от него чернобородого верзилу (тот был никак не меньше, а то и побольше, чем здоровяк Оро, а лицо его показалось Амиру каким-то угрюмым), – мой побратим Хакон. Вильманга, – он перевел взгляд на уже менее мрачного светловолосого северянина, – тебе уже представили, ну а остальные, – Олло бросил взгляд на костер гаэльцев в десятке шагов от них и беседующих с местными снерргов, замолчал на секунду, потом махнул рукой и сказал, – и сами представятся, я думаю.

Амир кивнул, виновато уставился себе в ноги и, немного подумав, сказал:

– Зовите меня Имбар. Эльфийское имя и правда мне чужое, а Имбаром назвала меня мать, и такое прозвание мне куда важнее и ближе всех эльфийских титулов и поименований.

– Вот это дело, – одобрительно прогудел огромный Хакон. – Это по-нашему, по-северному!

– Что ж, Имбар, – расплылся в заразительной улыбке Олло. – Что бы ты ни думал о нас, повторю за Браном: это большая честь и удача повстречать сына такого воина и замечательного…

– …хоть и своеобразного, – буркнул Хакон в бороду, пряча невольно наползающую улыбку.

– …человека, – закончил Олло, покосившись на друга.

Снеррги переглянулись и рассмеялись – все, даже Грамбольд одобрительно улыбался своим воинам и юному всаднику.

Кажется, они и в самом деле были более чем искренни в своих словах. Амир почувствовал, что эти едва знакомые люди ему уже почти как родня – даже ближе более—менее знакомых гаэльских приятелей. Дело было в удивительной малости – просто они были точно такие же, как он сам. До этого дня Амир не задумывался, что это может оказаться так важно – простое физическое сходство.

Вскоре все снова начали собираться в дальнейший путь. Льюла радостно парила высоко в небе, мелькая золотистым сияющим лепестком на яркой летней синеве неба. Амир подумал, что тоже уже успел соскучиться по полетам, но тут его позвали на борт «речного змея», и юноша мигом забыл о своих сожалениях. До этого он катался только на маленькой лодке по заливу да узким лесным речкам близ города – и уж точно можно сказать, что поездка на северной речной ладье была чем-то совершенно непохожим на это! Во-первых, узкая и маневренная ладья оказалась гораздо вместительнее, чем казалось со стороны – люди расселись вполне себе свободно, даже не особо потеснившись ради четверых новых людей в отряде. Во-вторых, Амира поразила скорость, которую легко развивала под попутным ветром узконосая ладья. Ну и, конечно же, слаженная работа северян по управлению этой ладьей – он не мог не отметить, насколько люди хорошо понимают друг друга буквально с полуслова. А еще – свежий речной ветер и мелкие водяные брызги, висящие тонкой кисеей над бортами, перекаты прозрачно-стеклянных, чуть зеленоватых волн у носа ладьи, кажущиеся гладкими, точно полированными – и при этом плотными, как резной камень или причудливые узоры застывшего стекла, уложенные художником—стеклодувом вдоль изгиба изысканной вазы. Такие вазы с волнообразным рельефом очень любили эллеральцы, Амир их часто видел – потому и вспомнил.

«И ведь это только река и маленькая речная ладья – каково же выйти в море на борту „морского дракона“? Неужели когда-нибудь и эта часть историй, что я так любил в детстве, станет правдой?» – Амир вдруг подумал, что ему все эти годы жилось нестерпимо скучно, и что его место вовсе не в ухоженных и спокойных до одури лесах—парках Эллераля и его белокаменных палатах – а здесь, где под ногами – гладкие доски борта ладьи, где в лицо ветер и веер водяных брызг, а бок о бок с тобой – надежные и прямые люди, которые не прячут своего мнения за вереницами многозначных и хитроизвернутых слов, как это делали всегда эльфы – даже ближайший друг Фокс, даже лучший из этого странного народа учитель Силас… Юноша, наконец, полностью понял, что имела в виду его мать, когда говорила о эллеральцах – «они нам чужие». И дело не в том, у кого какой формы разрез глаз и каковы черты лица – гаэльцы настолько же были не похожи на «серебряных», как и северяне на них, да и на самих гаэльцев.

Переполненный впечатлениями и кучей самых разных мыслей, Амир не заметил, как был проделан весь путь и на речном берегу замаячили фигуры незнакомых гаэльцев, занятых своими делами. Из речной воды у береговой отмели проклюнулись выстроенные жителями мостки, а в небо потянулись прозрачные сизые дымки домашних очагов, на которых готовили еду, а там и видны стали сами дома на берегу, приземистые и длинные, по большей части совсем простые, насчитал Амир их до странного немного. Это и был Брамстон – просто большая часть жилищ располагалась чуть дальше вглубь берега, и их Амир увидел, только когда они уже сошли на твердую землю. Дома у гаэльцев оказались непривычные с виду. Все больше глинобитные, иногда – сложенные из желтоватого песчаника, низкие, приземистые, крытые дерном или – реже – увязанным пучками тальником. Крайморские поселяне, как рассказывал Силас, чаще предпочитали солому и речной тростник класть на крышу, а сами дома были в основном деревянными.

Поначалу Брамстон все равно показался Амиру совсем маленьким поселением, но позже он узнал, что это далеко не так – просто дома были разбросаны довольно широко, гаэльцы не слишком экономили место и не слишком заботились о том, чтобы пространство деревни не пересекалось разросшимися кустами или деревьями. Буйные полудикие сады здесь часто напоминали едва ли не леса, а где кончались кусты живых изгородей и начинались просто вольно растущие – отличить с непривычки получалось далеко не всегда.

Поговорив о странном внешнем виде деревни потом с Льюлой, юный всадник пришел к выводу, что гаэльцы, не смотря на всю свою видимую компанейскость и частые общие сборища и празднества, все же предпочитают уединение в кругу своей семьи и не слишком любят чужих глаз – все ровно наоборот от привычного Амиру. Эллеральцы были вежливо-сухими и сдержанными в случаях необходимости массовых собраний, даже на праздниках – зато совершенно не признавали никаких заграждений близ жилищ, где даже заборчики всегда были ажурно—прозрачны и исключительно декоративны. Эллеральцы оставляли окна нараспашку и не запирали дверей, и не прятались в домах и густых зарослях от взглядов соседей. Наверное, исключительно потому, что никому из «серебряных» не приходило в голову особо интересоваться собственными соседями – когда как гаэльцы все были любопытны, имели цепкие пытливые взгляды и были наделены исключительным хитроумием. Сонным спокойствием сродни спокойствию дремоты в их поселениях, как позже поймет Амир, даже близко не пахло – тут было шумно, иногда даже беспокойно, эллералец сказал бы – тревожно даже. Но Амиру, вот диво, это казалось более правильным и настоящим – у гаэльцев чувствовалось настоящее движение жизни во всем. Уклад жизни «серебряных эльфов» его тяготил именно своей безукоризненной размеренной правильностью – об этом Амир стал догадываться только сейчас, когда появилось с чем сравнивать.

У Оро в Брамстоне жила семья – про это Амир успел подзабыть уже, и вспомнил только тогда, когда неведомо откуда материализовалась верткая хрупкая девушка – даже, скорее сказать, девочка – и с восторженным визгом повисла на шее рыжего гаэльца.

– Ох сестренка, ну и большая ты стала! – покружив в воздухе девчонку, возвестил Оро.

– Ну ты бы еще дольше дома не показывался! – совершенно как взрослая ответила та, состроив преувеличенно серьезную гримаску, когда брат поставил ее на землю подле себя.

– Тинна, ну и наглючка же ты мелкая! – Оро попытался щелкнуть сестру по носу, но та со смехом ловко увернулась.

У одного из домов кучкой собрались гаэльцы – такой же здоровенный, как Оро, жилистый мужчина с заметной проседью в рыжей копне волос, темноглазая русая женщина в запачканном фартуке, наспех отирающая руки, двое парней чуть старше Оро, тоненькая пышноволосая девушка – и совсем маленькая девочка, рыжая, как огонек. Тинна посмотрела на собравшихся, на брата, взяла того за руку и слегка потянула за собой. Оро чуть виновато улыбнулся товарищам:

– Ну… я к своим пойду, хорошо? А то они меня и правда сколько не видели ведь! Если нужен буду – тут я!

– Иди уже, – усмехнулся Вердэн.

Оро тут же скрылся в доме, утянутый туда своими родными.

Северяне, узнав у местных, где можно найти старейшин деревни, тут же отправились их искать; Оро ушел к своим; Кальбар растворился за ближайшим углом, точно тень – на это никто не обратил внимания, словно так и было нужно, и Амиру ничего не оставалось, как последовать за Вердэном и Айду. Те то и дело отвечали на приветствия – по-видимому, их тут знали едва ли все. На Амира встречные брамстонцы посматривали с дружелюбным интересом, но без особого любопытства – но так было, пока Льюла, парящая высоко в небе (так высоко, что рассмотреть ее мог только сам Амир) не приземлилась. Вот тогда-то восхищенно-изумленных возгласов и почестей стало столько, что хоть в лес снова прячься!

Правда, от участи великого чуда, на которое всем непременно нужно поглазеть, а то и потрогать, Амира с Льюлой спасла Айду. Строго что-то сказала собравшимся, потом, как показалось Амиру, отдала прямые распоряжения. Гаэльского языка Амир не понимал совершенно – он не был похож ни на один из известный ему ранее. Все население свободно говорило и на привычном Амиру крайморском наречии, но иногда они переходили и на такую вот дикую смесь, разобрать в которой было что-то довольно трудно. Ориентироваться всаднику оставалось только по интонациям да выражению лица говорящих.

Толпа начала редеть. Люди нехотя потянулись обратно, возвращаясь к своим делам, остались только трое, которые, по-видимому, должны были помочь путникам в обустройстве на отдых. Так и оказалось. Северянам, до чего-то там договорившимся со старейшинами Брамстона, отвели немалую поляну сразу за крайними домами деревни – и те там сноровисто развернули свой маленький походный лагерь из нескольких шатров и навеса. А Айду с Вердэном уверенно пошли к одному из каменных домов – как пояснили Амиру, это был дом давнего их знакомого, что всегда принимал на постой тех, кто помогал отражать набеги воинственных имперских соседей. Сам давний знакомый – один из этих трех сопровождающих – оказался замкнутым и, в отличие от остальных, по-крайморски вообще не изъяснялся. То ли не хотел, то ли не умел – Амир не понял. Жестами брамстонец указал комнаты, какие можно занимать, о чем-то пообщался с шаманкой – и растворился где-то в саду за домом.

– А куда делся Кальбар? – слегка озадаченный всеобщей суетой, спросил Амир, проводив хозяина дома взглядом.

– В трактир подался. Сперва сплетни собирать, а потом на ночлег комнату возьмет, – пояснил Вердэн.

– Ему кажется, что его тут не жалуют, хотя всем все равно, – добавила Айду. – Вообще-то нам тут верят, и будут верить всем, за кого мы скажем слово… но Кальбар, во-первых, страшный гордец, а во-вторых, он чего-то сегодня не в духе.

– Проще припомнить, когда он вообще был в духе, – хмыкнул Вердэн. – Давайте-ка не будем тянуть время, нам еще встретиться с кучей народу надо!

– Точно… Амир, тебе надо будет с нами потом на общий совет сходить, но пока можешь отдохнуть, – Айду подмигнула. – А мы пока тоже соберем сплетни в личном порядке. Не волнуйся, я все потом расскажу!

Амиру, оставшемуся одному, стало несколько неуютно, поэтому он позвал снова летавшую где-то Льюлу. Ему хотелось поговорить с самым близким другом обо всем, что его переполняло – о гаэльцах, о северянах, о том, насколько изменилась буквально за неполную дюжину дней их жизнь. До этого для долгих бесед не выдавалось подходящего времени – сплетничать мысленной речью о идущих бок о бок товарищах Амир находил крайне невежливым и некрасивым.

Льюла, взбудораженная не меньше, чем ее всадник, явилась незамедлительно. Она уже успела получить щедрое угощение от местных, и потому была в особенно благостном расположении духа.

Человек и его дракон устроились за домом, среди пышных кустов калины – те уже практически окончательно осыпали белые цветы и обвесились зелеными твердыми шариками будущих ягод. Льюла свернулась клубком, а юноша сел, прислонившись к ней спиной, и Льюла, умостившая голову у Амира на коленях, привычно обвивала хвостом и себя, и своего всадника.

– Ну, что думаешь о наших новых знакомых, да и вообще всем, во что мы успели ввязаться за это время? – поинтересовался Амир, мягко почесывая драконицу за головными гребнями – она очень это любила, как некоторые люди любят, когда им массируют затылок.

– Ну что я могу сказать? – начала задумчиво драконица. – Пока что мне кажется, что здесь нам рады гораздо больше, чем даже дома!

– Это уж точно! – кивнул Амир. – Здесь, конечно, и опасностей больше, зато я наконец-то чувствую, что нужен кому-то сам по себе, а не как какой-то там знак не пойми чего! Эллеральцы же вообще, казалось, не видели во мне отдельного человека со своими мыслями и желаниями.

– Но ведь и тут народ постоянно о своем этом пророчестве говорит вечно, – задумчиво протянула драконица. – Но слушай, это ведь и правда не мешает им относиться к нам не как каким-то абстрактным героям из легенд! Вот хотя бы та же Айду… мне кажется, она тебе сочувствует больше прочих.

– Просто она шаманка и целитель, не может целитель не сочувствовать тому, кому пришлось нелегко, она сама так говорила, – парень пожал плечами. – Она очень проницательная, к тому же. Иногда кажется – вообще всех насквозь видит! Удивительно, но меня это почему-то совсем не тревожит, хотя, если честно, никогда не любил быть точно открытой книгой, ты же знаешь!

– Зна-а-аю… будто я не помню, как ты возмущался, когда Силас ловил тебя на обмане – когда мы с тобой были еще совсем мелкие! – Льюла улыбалась, вспоминая детство. – Ну а Айду видит насквозь вообще всех, так что это совсем не зазорно, правда?

– Ага! А еще я тут понял, что пока что – другом из всей компании могу назвать только Оро, – немного грустно добавил Амир. – Все остальные… они настолько больше меня знают и умеют, что равняться как-то глупо. Оро, в общем-то, тоже, но он как-то проще и такой… открытый, что ли?

– Да уж не как Кальбар, ага! Вот кто мне не нравится вообще, – заявила Льюла. – Тебе тоже?

– Не знаю, Лью… вот вообще не знаю. Такое чувство, что ему самому вообще никто не нравится.

– Кроме Айду! – ловко ввернула драконица.

– Э-э-э-э… да? – Амир удивился.

– Ну конечно же! Он, ты заметь, нормально только с ней разговаривает, остальным же в ответ на любую фразу сыплет сплошными колкостями, – в речи самой янтарной проскользнули саркастичные нотки. – Экий страдалец, никто его не понимает!

– Ну зачем ты так, может, у него, и правда, случилось в жизни такое, что у него есть причины никому не верить, – засомневался Амир.

– У нас тоже есть, – отрезала Льюла. – Нас выгнали из дому за провинность, равную едва ли не разбитому кувшину! Боги пресветлые, да будто другие подростки никогда не дерутся со сверстниками! Когда Тиркери, мальчишка скорняка, едва не выбил камнем глаз сыну дворцового писца – все только пошумели да задали тому трудиться на благо города сколько-то, а ту-у-ут! – драконица начала заводиться, нервно прижимая и снова раскладывая гребни по бокам морды.

– Ну ты сравнила, Льюла, не надо меня выгораживать… – Амиру очень не хотелось вспоминать этого, но пришлось.

– За что выгораживать, Амир? Ты что, в чем-то виноват? Да ты таким родился, это раз. Два – они, эти советники, меня, понимаешь, меня оскорбили недоверием! Я только сейчас полностью понимаю это – ты вспомни, что тот же Вердэн говорил – не доверять дракону по поводу его всадника?

Амир отметил про себя, что в его столь же юной, как и он сам, спутнице начал прорезываться наследный драконий характер – при чем отнюдь не характер янтарного! Скай много рассказывал, чем отличаются по характеру и повадкам разные виды драконов – так вот, примесь крови черных драконов в Льюле сказывалась с годами все сильнее, и не только во внешности. Кроме роскошных острых гребней на голове и гораздо более широких, чем у матери, крыльев Льюла от отца унаследовала, по ходу, и несгибаемое упрямство.

– Да, странно получается… те, кто видел нас с рождения, верят нам меньше, чем случайно встреченные в лесу путники, – грустно подытожил Амир. – Слушай, давай про что-то повеселее, ага?

– Ну давай, – кивнула Льюла. – Расскажи мне про ладью, тебе же ведь понравилось?

– Не то слово! – улыбнулся Амир. – Если и есть что-то на земле такое, что могло бы сравниться с полетом – то это только вот, наверное, долгое плавание!

– Даже так? – драконица хитро сощурилась.

– Ага. Я просто все время думал – в море-то поди еще лучше! Даже на реке было здорово, а уж море… Только представь! – Амир закрыл глаза, просто делясь с Льюлой каскадом образов и впечатлений, не в силах найти точные слова для описания своих эмоций.

– И правда – здорово! – тихонько ответила Льюла. – Тебе настолько понравились и эти люди, да?

– Ты про северян?

Льюла кивнула.

– Конечно, – Амир развел руками. – Вот кто точно не о каких предназначениях даже не заикался! А в то же время – как ко мне отнеслись, даже не зная пока, кто мои родители!

– Ну положим, они сразу подозревали, – Льюла качнула кончиком хвоста. – Грамбольд же сказал – ты очень похож на отца.

– Лью, а вот теперь представь на их месте, ну, скажем, все тех же эллеральцев…

Льюла засмеялась:

– О-о-о, если бы эллеральцы встретили внезапно, скажем, сына того же Силаса в отсутствие самого Силаса… Они бы со всех сторон его обнюхали-обмерили, вертели бы и крутили так и сяк, и ни за что бы не поверили на слово тому, и сколько бы еще подозрительно посматривали, взвешивая каждое его слово во сто крат тщательнее, чем такое же слово из уст кого другого!

– Вот именно, – веско подытожил Амир. – Меня тут… не то, чтобы ценят, какой там, я ж только появился, и ясное дело, что будут и присматриваться, и принюхиваться – но хотя бы слушают. Слушают, что говорю именно я – не так, как это было в Эллерале. Извини, но я постараюсь отвыкнуть называть Эллераль домом. Не стало то место мне домом – ни в каком смысле. Новые же знакомые, говорю, верят мне – и верят в меня. В нас верят, вот что важно. Может ли быть что-то, что заставляет сильнее воспрять духом? Лью, ты согласна?

– Конечно, Амир. Да и про дом – конечно, я скучаю по маме, Скаю и всем остальным, но вот про то, что домом Эллераль не стал – это точно.

Пока они разговаривали, успели вернуться Вердэн и Айду, в сопровождении еще нескольких гаэльцев – кто из них был гаэльскими элро, а кто – людьми, Амир смог определить не сразу. В Гаэли вообще в этом вопросе были дикая мешанина – чистокровных ни тех, ни тех вообще, кажется, практически не существовало. «Разве что в кругах высшей знати чистокровные эльфы есть… а вообще надо будет спросить у местных при случае», – отметил Амир про себя.

Всадника окликнули, и он, вместе с Льюлой, последовал за товарищами. Те направлялись вглубь поселения, в Дом Старейшин, как оказалось, и по пути к ним периодически присоединялись еще гаэльцы. Видимо, собирался тот самый совет, о котором говорила Айду. Кроме Амира и Льюлы, гаэльцы позвали и остальных северян – те уже практически все были в сборе.

«Льюла, я даже не знаю, что говорить-то, если меня спросят! Я вообще ничего не знаю об этой их войне!» – Амир понял, что волнуется, и поэтому обратился к драконице. Она посоветовала не стараться лезть во все подряд и побольше молчать и слушать. И Амир решил, что так и стоит сделать, а о чем вдруг спросят – честно сказать, что знает, а чего не знает, не выдумывать.

Само собрание напоминало то, что любой северянин назвал бы словом «тинг» – право слова было у любого из собравшихся, но все же многие предпочитали слушать более опытных товарищей.

Вердэн и Айду сжато, но при этом точно и не упуская действительно важных деталей, рассказали брамстонцам и людям Грамбольда о встреченном недавно отряде силамарских воинов с рыцарями на медных птицах. Новость взбудоражила всех немало: ведь одно дело сражаться с мелкими отрядами, иногда щупающими на прочность границу двух частей Гаэли, и отгонять излишне обнаглевшего соседа восвояси – и совсем другое вот так, на своей собственной земле столкнуться с вооруженными до зубов и не скрывающимися отрядами регулярных воинских частей Империи.

– Допустим, как-то вы же справились с этим отрядом – вчетвером, – выслушав все, первым делом заявил один из воинов – суровый темноволосый элро со шрамом на скуле. Имени его Амир не знал.

– Впятером, – тихо поправил Амир. – Еще ведь Льюла.

– Да, с нами был дракон, – уже громче подтвердила Айду. – Именно Льюла справилась с двумя из трех грифонов и ранила третьего. Вы же все понимаете, что грифоны – одно из главных преимуществ Силамара, и раз они их двинули на наши земли, то настроены очень серьезно!

– Да, не забывайте, что мы застали имперцев врасплох – они даже оружие не успели разобрать и снарядиться толком, – Вердэн смотрел в корень ситуации. – У нас не было бы шансов против них, успей они это сделать!

– И снова мы вернулись к тому же, с чего еще когда начали – на нашей земле открыто маршируют войска Империи, – мрачно заметил все тот же гаэлец со шрамом. – А людей у нас… да что я говорю, все же и так знают, сколько нас – и сколько среди тех, кто готов за нами пойти, людей и элро, даже не представляющих, с какого конца браться за меч!

– Мы можем помочь, но у нас не так много людей, – Грамбольд до этого тоже предпочитал больше слушать и разбираться. – Мы можем учить ваших людей сражаться, но на это уйдет время. Мы можем, в конце концов, укрыть сколько-то мирных жителей у себя – наши поселения не так-то легко взять внезапным штурмом, и там они будут в безопасности. Но я думаю, никто не захочет уходить. Мои бы люди не пошли, во всяком случае.

– Конечно не захочет, – уверенно кивнул Оро. – В том вся и беда – людей мало. Так мало!

– Зато у Империи больше, чем достаточно… из петушиных яиц они их высиживают, что ли! – досадливо буркнул еще один из гаэльцев. – Барсучье племя непотребное!

– Наша регулярная армия, хотя и меньше, тоже все-таки могла бы потягаться с имперской, – задумчиво произнесла Айду.

– Да кто нам ее даст! – изумленно присвистнул кто-то.

И тут же все собравшиеся наперебой загомонили:

– Ну… а почему бы не попробовать?

– Армия неприятеля разворачивает лагерь на чужой земле безо всякого зазрения совести – это разве не повод королю наконец перестать закрывать глаза на то, что соседи пытаются нас подмять под себя?!

– Я это же самое говорил больше десятка лет назад!

– Чужие воины на открытом марше под окнами его столичного дворца и то не убедят его высочайшее величество короля Леона Мааркана ЛаГаэль, что его брат собрался идти войной на него!

– Но мы-то понимаем, что это именно что открытая война! Мы обязаны это донести до столицы!

– И это нас объявят смутьянами!

– Разом больше, разом меньше – в чем различие?

– Или нас объявят своими слугами и рабами имперцы! Уж лучше называться смутьянами, чем прислужниками!

Через какое-то время обсуждающие, горячась, перешли на родную речь, и всадник перестал разбирать, кто и что именно говорит. Но было очевидно – спорят все о том же, с разных сторон пытаясь подступиться к решению. Пускать все события на самотек никто не собирался, это было видно. Как ни вертели так и эдак гаэльцы все возможности самостоятельно справиться с этой бедой, они понимали – это им будет вряд ли по зубам. Даже северяне, распалившись, ввязались в перепалку – им тоже вовсе не хотелось менять дружественный народ под боком на воинственных имперцев, а благоволившего им правителя – на того, который может в любой момент потребовать северное побережье обратно.

– Тихо! – Грамбольд вроде бы не особенно-то и возвысил голос, но все равно его услышали все и махом притихли. Конунг северян продолжил, уже тише:

– Нордгард поддержит вас и в войне, и в дипломатических вопросах. Это слово конунга людей Горскун. Мы вам поможем – потому что сегодня война пришла к соседу – а завтра придет и к нам. Но я говорил, у нас не так много воинов. Зато ваш собственный конунг сидит и ничего не делает – и я не могу при всем желании сказать, что понимаю его действия. И действительно, нужно заставить его наконец защитить собственный народ!

– Значит, нужно идти в столицу! На аудиенцию к вашему дражайшему… родичу, – гаэлец со шрамом на лице наткнулся на взгляд Айду, к которой обращался, и неохотно скомкал завершение фразы.

– Я точно так же не в восторге от действий короля Леона, как и все вы, – шаманка поморщилась, и Амир сделал себе отметку на подумать о том, что он только что узнал о девушке. – Но меня никто и слушать не хочет при дворце! У него же там советники! Послы! Маги! В конце концов, парадный портрет любимого брата в кабинете!

– Только вот Император уже не помнит сам, кто ему брат, кто чужой… и иногда я думаю, что безумие его не оставило ни капли от прежней личности, оно выжгло его дотла, – Вердэн задумчиво подпер голову кулаком.

– Не надо выгораживать этого стервеца, – неожиданно резко отозвался все тот же мрачный гаэлец.

– Это которого? – полюбопытствовал внезапно Вильманг, и обстановка мигом разрядилась.

Мужчина со шрамом иронично фыркнул и подытожил:

– А любого из. Все они там при дворе хороши. Настолько хороши, что все, у кого есть ум, честь и совесть, бегут оттуда, как от лесного пожара. Что у нашего величества – оба наследника спешно уехали из столицы, опасаясь то ли за свой рассудок, то ли за жизнь, что у его брата – по слухам, глубоко безумного Императора – Вердэн вот, например. Или этот ваш… змеиный бард.

– Кальбар, что ли? – Амир не сдержался, удивился вслух.

– Он, он, – покивал говоривший, – Кстати, а куда он подевался?

– Где-то в селении завяз, в трактир подался, наверное, – ответил Оро. – Ох и поест он нам мозги, что без него совещались, трехрогая сова его самого заешь!

– Ну тут как – нечего было в прошлый раз чуть не в драку лезть, когда его силамарцем назвали, – буркнул Вердэн.

– Силамарской змеей, – темноволосый элро слегка почесал свой шрам. – Это я назвал, и объяснил, почему. И почему это было не оскорбление, а констатация факта.

– Ну вы вроде же как помирились? – это Оро.

– Вроде. Во всяком случае, я не имею против него ничего особо-то, тем более пока он с вами. В отличие от короля, Айду я доверяю, – гаэлец был спокоен, как утес, и сурово-чеканные черты его не отражали вообще никаких явственных эмоций. – По крайней мере, с ней, да еще вот с Вердэном, стало намного спокойнее. А идти под власть Западной Гаэли я не собираюсь – пока я жив, я не буду служить Империи! Даже по принуждению. И наш клан – не будет.

– Не будет, – нестройно отозвались одновременно с разных концов собрания.

– Итак, надо просить помощи у столицы, все согласны? – Вердэн хлопнул ладонью по колену, подводя итог совета.

Собравшиеся вразнобой подтвердили.

– Я выбираю людей и отправляюсь с вами к королю, – кивнул Грамбольд.

– И, конунг, может, тогда все же не ждать милости от дворца, а организовать обучение гаэльских крестьян, готовых защищать свои земли, защищать их с оружием в руках, а не просто с поленом? – Это снова Вильманг.

Грамбольд вопросительно глянул на гаэльцев. Те энергично закивали, принимая предложение северян.

– Хорошо, тогда, пока мы тут, я отряжу ребят из своих, они расскажут и покажут, что к чему. Особо многому научить вряд ли сумеем, времени маловато, но что у нас обычно к шестнадцати годам любой мальчишка умеет – то ваши освоят быстро, – завершил Грамбольд.

Потом еще сколько-то времени собравшиеся потратили на обсуждение остальных вопросов, Айду перезнакомила Амира и его дракона со всеми остальными, в свою очередь северяне также поименно представились гаэльцам. Того темноволосого со шрамом, оказывается, звали Уаллэ, но Амиру отчего-то показалось, что это или сильно сокращенное имя, или прозвище. Именно Уаллэ особенно долго говорил с Грамбольдом на тему обучения людей сражаться, и всадник сделал вывод, что именно этот Уаллэ и руководит воинами, не желающими подчиняться Империи, во всей здешней местности.

Амир втайне опасался, что, когда его спутники заговорят о своем мистическом пророчестве, начнется какая-то неприятная кутерьма, его самого начнут критически рассматривать, будет куча как восторженных фанатиков, так и циничных скептиков, и что он сам угодит между двух огней.

Как оказалось – напрасно.

Брамстонцы, выслушав идею о пророчестве и о том, что юноша с драконом, встреченные случайно Вердэном и Айду, вполне подойдут на роль главной фигуры этого пророчества, отреагировали совершенно не так, как думал Амир. Пророчество не было какой-то тайной – про него, в общем-то, были все в курсе – как в курсе в том же Эллерале о последовательности смены королей Эльфиза в прежние времена. На предположение Айду о том, что Амир и есть тот самый всадник, Уаллэ пожал плечами и сказал: «Ну действительно, должен же кто-то. Почему бы и не он, если других всадников у нас нет? Лучше у самого парня спросите, он-то что думает?» Ну и тут же сам у всадника и у дракона очень спокойно поинтересовался, согласны ли он помогать гаэльцам, и, получив утвердительный ответ, так же совершенно спокойно продолжил строить планы по дальнейшим действиям. Потом все принялись думать, что на самом деле может для них сделать полезного всадник – такого, что не мог бы выполнить кто-то другой.

«Будто пророчество – это не какая-то пропитанная смутной магией неоднозначная штука, а дипломатический договор с отсрочкой!» – верно подметила Льюла, мысленно обратясь к своему всаднику.

«Ну, почем знать – может, тогда, когда гаэльцы в первый раз попробовали призвать на помощь аргшетрона, это и был именно что договор, а пророчеством его стали величать исключительно ради уменьшения всяческих кривотолков?» – про себя Амир уже почти уверился, что так оно и было.

В общем, наличие очередного смутного чуда-пророчества-возложенных надежд юного всадника почему-то вовсе не тяготило – наоборот, он вдруг почувствовал себя наконец-то свободным ото всех приписанных ожиданий, которые ранее стерегли его в Эллерале на каждом шагу. Может, все дело было в том, что гаэльцы позволяли своему вожделенному союзнику быть любым, лишь бы все-таки союзником? Да, конечно, гаэльцы очень уповают на будущую помощь всадника – но разве не это и есть задача аргшетрона: помогать тем, кто не может справиться без вмешательства всадника? Да, у них есть свое пророчество – но они не разводят вокруг него шумихи и не ждут чудес от Амира, как золоченых молний от Просветленного Айканто – Кователя Громов! Да, у этих людей жизнь непроста, и к ним война стучится в дом – но по рассказам того же Фокса, Север тоже вечно терзали междоусобицы с гномами, и жизнь не была похожа на сахарную плюшку… опять же, как в оставшемся по ту сторону моря Эллерале. От него ждали только того, что он будет честным союзником и надежным товарищем. И сделает все, что сможет – раз уж пообещал помогать. Но вот как раз это и было правильно и честно – Амир снова поймал себя на мысли, что смотреть на него самого, такого, каков он есть, а не как хочется видеть – стали только вдали от места, где он родился и вырос. Поняв, что его мысли пошли снова по кругу, Амир встряхнулся и прислушался.

Но собрание уже завершалось, и народ начал потихоньку подниматься с мест и тянуться к выходу. Поискав глазами друзей, Амир обнаружил, что те снова о чем-то уже в полголоса говорят с Уаллэ, склонившись над какими-то пометками. Он решил было их дождаться – у юноши имелись некоторые вопросы, да и вообще хотелось поговорить с Айду – но тут его окликнули, хлопнув по плечу:

– Имбар! А идем с нами, Бран собирался порося зажарить к ужину, а? – это хитроглазый Олло, весь тинг просидевший тихонько подле конунга, и только изредка о чем-то шепотом переговаривавшийся с Хаконом, снова превратился в неугомонного живчика.

То есть, это он на словах вроде бы только позвал, а на деле – уже волок юношу чуть ли не за руку за собой, ловко огибая скопления народу и как бы невзначай проталкивая Амира в сторону своих соратников.

– Идем-идем, ну! Северянин северянину – первый товарищ на чужбине! – поддержали хитреца все остальные.

Амиру оставалось только руками развести – отказываться от таких настойчивых приглашений он не нашел в себе сил, да и не хотелось ему отказываться, по правде.

– Только без Льюлы не пойду! – ответил он, и все остальные одобрительно зашумели:

– Конечно, ты чего, мы бы и не подумали позвать всадника – а дракона не звать!

– Тогда надо сказать Брану, чтоб двух поросей у местных сторговал!

– Такому замечательному дракону и почет не меньше, чем всаднику из своего рода!

Польщенная Льюла тоже охотно приняла приглашение – и все направились к временному лагерю снерргов. «В конце концов, если я понадоблюсь, меня не трудно будет отыскать!» – подумал юноша.

На дворе уже потихоньку воцарялся вечер – Амир только подивился, насколько, оказывается, долго шел тинг. Казалось же – все так быстро! Но нет, солнце уже готовилось скрыться за кромкой далекого леса у излучины реки, вечерние лучи из золотистых стали густо-янтарными, как чешуя Льюлы, тени заметно удлинились, а дневная жара превратилась в приятное тепло, изредка разбавляемое слабым ветерком со стороны воды.

Походный лагерь северян кипел жизнью – настоящей, плотной, уютной, обстоятельной – такой, какую Амир знал только в рассказах. В отличие от временных стоянок его товарищей, что разбивали они на время привалов, это был лагерь на длительное время. Уже были сооружены столы и лавки, растянут широкий навес, ярко горящий огонь помещался в выложенном камнями ложе, а походные жилища напоминали скорее на маленькие домики из ткани, чем на шатры – у них были деревянные внешние опоры, явно не наскоро вырубленные – украшенные резьбой, потемневшие от времени. Над огнем уже вовсю исходили паром кушанья, а те, кто оставался в лагере, приветствовали вернувшихся вопросами и, узнав новости, принялись усаживаться к ужину, щедро нарезая хлеб, раскладывая снедь, купленную только что у гаэльцев вперемешку с припасенным заранее. Свинина, которой дразнился Олло, тоже была тут как тут – только это оказался целый упитанный кабанчик, а даже не поросенок, и этот факт особенно одобрительно был отмечен Хаконом. Мясо оставили пока над горячими угольями – дойти, а тем временем разливали по мискам ароматную похлебку. Амир понял, что тоже изрядно проголодался – поэтому смел свою порцию с поистине волчьим аппетитом. Еда оказалась непривычной, но однозначно пришлась молодому всаднику по вкусу. Если в Эллерале кушанья обычно были почти все с мягким, едва оттененным приправами вкусом, гаэльцы, наоборот, любили пряное и пахучее, острое, то северяне больше всего отдавали предпочтение из всех специй холодновато—хвоистым лесным травам и кореньям. Да еще из необычного – выставили на стол целую миску брусники в меду. Брусника в начале лета удивила Амира несказанно, он даже спросил, откуда, мол, как сохранилась-то?

– В леднике лежала, да к тому же медом залитая, и крынку плотно закрыли. Чего ей в меду-то сделается! – пояснил словоохотливый Вильманг.

В миске с ягодой обреталась здоровенная ложка – чтобы ею каждый зачерпывал себе сколько хотел. Бруснику приготовили к мясу и потому до поры не трогали, только сам Амир украдкой зачерпнул разок – уж больно захотелось отчего-то ему именно сейчас отведать ягоды.

За столом пока что разговоры были совсем простые, обыденные – но Амир догадался, что скупым обменом новостями снеррги не ограничатся. И потом, когда будет утолен первый зверский голод, когда извлекут кувшин с элем (о чем проболтался также вездесущий Олло) и отдадут должное жаркому – тогда будут обсуждать важное, делиться сомнениями или наоборот, одобрительно кивать. А там, обсудив все дела, глядишь, снова начнут шутить, вспоминать что-то интересное или забавное, петь песни… что захотят расспросить и его, Амир не сомневался. Но сейчас он как-то не особенно переживал, что песен петь не обучен и что пока что никаких особо интересных вещей рассказать не сможет этим явно немало повидавшим людям. Ему просто было хорошо – смотреть на занявшийся закат, допивая горячий травяной настой с ягодами, слушать то, о чем говорят старшие, и понимать, что он хотел бы – о, как бы он хотел! – прожить свои шестнадцать зим заново – но уже среди этого народа. Своего народа.

Время шло, уходить не хотелось. Вот закатилось солнце, горизонт догорает оранжевым жаром, над головой сгущается темный бархат летней ночи. Вот уже нарезали сочными ломтями мясо, оделили каждого кружкой эля и порцией жаркого, вот уже обсудили все важное, что хотели, и запевают песни в перерывах между байками да шутками. Какие-то из песен Амир знал и охотно подпевал остальным – какие-то просто слушал. Таких становилось все больше. Северяне были веселы, охотно подначивали друг друга и перебрасывались такими фразочками, которые чопорные эллеральцы могли бы счесть даже оскорблениями – но юноша знал об этой привычке людей севера к острым шуткам и находил такое общение даже более интересным. Видно же, что никто ни на кого не в обиде, и это весело.

Самого всадника, правда, никто даже в шутку не подкалывал – он сидел себе задумчиво и тихо, катая в кружке последний оставшийся там глоток эля, и только слушал.

Из задумчивости его вывел оклик Грамбольда:

– Имбар! Ты говорил, что тебе миновала шестнадцатая зима?

– Да, конунг, – улыбнулся юный всадник.

– Долгой ли была твоя дорога с того дня, как вышел ты из поселения, где родился и жил эти свои шестнадцать зим?

– Не то, чтобы слишком долгой, но все же достаточной, чтобы я успел понять, что это не был мой дом в полном смысле этого слова, – неожиданно откровенно ответил Амир.

– Сколько дней провел ты в пути, и сколько ночей скоротал?

– Не меньше большой дюжины выходит… – прикинул наскоро Амир.

Юноша не сразу понял, что происходит – все вокруг притихли, перестали смеяться и петь, а чинно расселись и слушали, не пропуская ни одного слова. Амир не обратил на это внимания сперва.

– Чего ж ты без меча в путь-то двинулся, Имбар Ингольвсон? Или был он у тебя, да ты потерял?

– Не было. Только лук охотничий. И нож еще, так нож вот, со мной, никуда не делся. Не принято в Эллерале было с оружием ходить тем, кому двадцати лет нету. Эльфы по летам считают возраст.

Кто-то тихонько присвистнул и пробормотал «Двадцать? А что ж не сорок тогда? Этак вся жизнь мимо пройдет!»

До Амира вдруг дошло, что Грамбольд задает вопросы слово в слово по освященной веками традиции Посвящения – точнее, самой финальной части его. Растерялся:

– Грамбольд, я не учился ничему, что положено уметь к Посвящению. И я не прошел ни одного испытания же…

Старый конунг только усмехнулся в бороду и строго ответил:

– И что? Разберусь уж как-нибудь! Мечом ты владеть умеешь?

– Да, меня Фокс учил… то есть, всадник Йэстен, сын Анира из Торроса.

– Это доброе дело! Сколько против него ты выстоять мог?

Едва не залившись краской, юный всадник пробормотал:

– Треть лучины…

Амир готов был провалиться со стыда. Ему всегда казалось, что фехтовальщик он никудышный – эльфы, что его наставники – Силас и Фокс, что сыновья эллеральской знати, всегда неизменно одерживали верх даже в тренировочных поединках.

– Так это и неплохо! – Грамбольд одобрительно качнул питьевым рогом, что держал в руках. Залпом осушил остатки и продолжил: – Фокса я видел в поединках, он настоящий мастер! Треть лучины для совсем юного воина – это очень неплохо! И потом, доучиться никогда не поздно.

– Верно! Воин всю жизнь умение шлифует! – негромко подбодрил юношу Вильманг. – Если что – любой из нас тебе в том поможет!

– Ты проделал неблизкий путь. Не одну ночь скоротал, сумев сладить с землей и лесом, и голодать не оставшись – значит, умеешь достаточно. Ну а теперь расскажи, что в пути своем ты нашел для себя, – продолжил Грамбольд

– Нашел я… Нашел людей, что ценят меня самого, а не сплетни вокруг меня и моих родителей. Нашел землю, что нуждается в защите всадника – а поскольку я всадник, я должен помочь, – Амир понимал, что это и есть самый важный вопрос, и потому собрал в себе силы, и, прикрыв от волнения глаза, продолжил:

– Нашел… друзей. Да, я могу сказать, что друзей. Мне довелось встать на их защиту – и принять помощь самому. Я встретил врагов – врагов моих новых друзей. Я встретил свой народ – свой по крови. Вас я встретил. Тех, кто знал моих отца и мать дольше, чем эллеральцы. Мне кажется, я полностью сменил старую жизнь на новую. И я не жалею об этом. Ни капли. Я хочу быть как твои воины, Грамбольд – а не как…

Все-таки волнение взяло верх и голос Амира прервался. Он открыл глаза и увидел, что старый конунг улыбается. Грамбольд поднялся на ноги и гулко, торжественно произнес:

– Поднимись, Имбар Ингольвссон, сын клана Снеррг!

Амир встал напротив конунга. Тот положил руки на его плечи и завершил ритуальную фразу:

– Теперь ты взрослый мужчина, один из воинов нашего клана, ты можешь говорить на любом тинге, можешь носить меч, можешь построить свой дом и взять жену, можешь вызвать на бой и убить обвинившего тебя в трусости или оскорбившего тебя каким иным образом, за который платят только кровью. Законы людей Горскун теперь – твои законы, и ты должен соблюдать их. Клан Снеррг твоя семья, и живи так, чтобы не посрамить своей и семейной чести! Да благословят тебя сам Отец Онгшальд и прочие Хранители!

– Я… – Амир что-то хотел сказать, но его тут же сгребли в охапку стоявшие рядом Вильманг, Олло и Ингвар, потом по-отечески степенно обнял Грамбольд. А Хакон, куда-то отлучавшийся, вернулся к компании и протянул Амиру меч:

– Держи, Имбар. Из церемонии Посвящения мужчина должен выйти к людям при оружии. Обычно для мальчиков его куют заранее, и потом торжественно вручают… Но раз так все внезапно вышло – надеюсь, мой клинок тебе придется по руке и будет служить так же верно, как служил мне.

– Благодарю, – прошептал Амир – голоса от нахлынувших чувство не хватало. – Только мне правда еще нужно столькому научиться!

– Вот и приходи завтра утром – потренируемся! – подмигнул Вильманг.

А Бран тем временем сноровисто наполнил кружки и питейные рога и возвестил:

– Так давайте добрым элем отметим пополнение в наших рядах!

– Ско-о-о-оль! – чаши шумно сдвинулись, и все дружно осушили их.

Потом снова расселись, продолжив прерванные беседы.

– Еще не так уж поздно – может, споем еще? А, Вильманг, споешь свою вису какую-нибудь? А то ты все отмалчиваешься да отмалчиваешься… скальд называется!

– Боевой скальд, – буркнул Вильманг. – Могу по шее дать, если так неймется!

– Знаем, что можешь! А вису-то спой! – продолжил наседать Олло.

– Какую-такую вису вам, обормоты? И так всю ночь песни горланили!

Но было видно, что это он больше для виду кочевряжится. Друзья—соратники это тоже понимали, поэтому не отступали:

– Ночь не кончилась еще, э-э-э! Да и ты не меньше прочих горланил! Так то все чужое, ты свое давай! Давай-давай, пой – вон Имбар не слышал ни разу, парня-то уважь хоть!

– Вильманг, а можно, правда, что-то свое? И правда, очень уж интересно! – Амир, конечно же, не остался в стороне.

– Эх, ну раз уж и ты туда же! Слушайте тогда… вису им, вона какие! Да цыц же, а то не стану петь, – ухмыльнулся Вильманг. – Эх, жаль, на флейте играть и петь одновременно не получится никак!

– Ну, это не страшно, – Ингвар вытащил из кармана мунхарпу и начал потихоньку играть.

Скальд вздохнул, посмотрел зачем-то в небо, потом сложил руки на коленях и запел:

Когда последние слова растаяли в ночной тишине, Вильманг покосился на Амира и сказал:

– Я так и знал, что вы именно ее выпросите сегодня рано или поздно… Это про Ингольва. Он мне как брат был, с самого детства. И с нашего Посвящения мы вместе в поселение вернулись, как сейчас помню. И я думаю, что пройдоха Мантир не упустит случая рассказать там, в Фабгарде, где пируют павшие герои, что сегодня клан снеррг пополнился на одного отличного парня!

Пронесся одобрительный гул. Чаши снова наполнились, и бочонок с элем опустел – и на этот раз остатки напитка собравшиеся принялись потихоньку растягивать за разговорами.

Сидели еще недолго – подъем утром предстоял ранний, у северян была куча запланированных дел – в основном торговых.

Амира принялись уговаривать остаться – место в афрейме7 было.

Но юноша отказался – решил вернуться в дом, который выделили ему и его новым товарищам брамстонцы. К тому же отчаянно захотевшая спать Льюла уже успела отбыть часом раньше к месту квартирования их с Амиром, и наверняка даже сквозь сон ждала, когда он вернется.

Уже подходя к дому, он заметил в окошке блеклый огонек свечи и услышал приглушенную перепалку – голоса были раздраженные, собеседники явно едва сдерживались, чтобы не начать скандалить в полный голос. Это были Кальбар и Айду, узнать их юноша узнал сразу, а наследный тонкий слух позволил еще через пару шагов различить слова.

Сперва Амиру показалось, что Кальбар все же вспылил по поводу проведенного без его участия совета, но то, что он услышал дальше, заставило молодого всадника замедлить шаг – как вообще понимать то, что он слышит?

Бард едва ли не шипел от ярости:

– Айду, вы что, все с ума посходили? Первыми затевать военные действия! Вас растопчут, как пыль под ногами!

– Так, у тебя что, есть другие предложения? Кальбар, не начинай снова, мы все решили. Выбора у нас никакого не остается – и войну начали не мы! Тебе напомнить? И напомнить, что с нами всеми было бы, если бы Амир не разметал тот отряд имперцев? Он уже однажды помог нам, и к тому же у нас наконец-то есть всадник, неужели ты не понимаешь…

– Да лихо забери этого Амира! Чем я хуже этого волчонка? Чем? Отчего вы так носитесь все вокруг мальчишки, будто он сам Солнечноликий8, сошедший с неба? – Кальбар и не думал утихать.

– Так! Я в первый и в последний раз говорю – не называй Амира волчонком, понял? Никогда. И вообще не смей его оскорблять!

– О-о-о, а то что? Натравишь его на меня? Или отдашь на растерзание нашему дикарю Оро? Или, может, этого вашего буйного вояку со шрамом позовешь – он спит и видит, как бы меня на ближайшем суку вздернуть! – Кальбар, забыв о попытках соблюдать тишину, повысил голос. Послышался шум, будто что-то уронили на дощатый пол или бросили в стену. Затем последовала невнятная ругань по-гаэльски, при чем от Айду, и она продолжила:

– Да? А разве не ты тогда первым полез в драку? Уаллэ на тебя наплевать, не думай даже, что у него к тебе есть личные счеты – ему совершенно все равно, кто ты, пока от тебя есть польза общему делу. Знаешь, вот над этим я все чаще начинаю сомневаться! В последнее время ты только и делаешь, что сыплешь дурацкими обвинениями и выставляешь претензии – одна другой краше!

– А вы только и делаете, что вляпываетесь в идиотские ситуации! Айду, пойми – мне совершенно все равно, как живут и что делают все остальные – но мне не все равно, что случится с тобой! А ты сама лезешь в пасть зверю! Тебя как подменили – то ты вдруг зачем-то начинаешь использовать магию, что дает Зор, презрев всю ее опасность, то охотно ввязываешься в другие, не менее самоубийственные планы… Тебя этот оборотень как зельем опоил! С чего вы вообще доверяете какому-то чужаку? Откуда ты знаешь, кем он может оказаться? – Кальбар заговорил тише, в то же время раздались звуки нервных шагов взад—вперед

– Ты совсем рехнулся от ревности, Д'Ошелл! – Айду, казалось, неподдельно изумлена – удивление пересилило даже раздражение в ее голосе. – Он же всадник! Всадник нужен нам всем, потому что…

– Не смеши меня, он нужен тебе, и только! Я же видел, как ты смотришь на него, и везде таскаешься за ним по пятам – или таскаешь его за собой, как раньше таскала Оро, – все так же шепотом, но с явной угрозой продолжал бард – Клянусь Богами, этот недочеловек напросится на нож в спину!

– Ну-ка повтори, что ты только что брякнул? – Айду, казалось, нимало не испугалась.

– Ты прекрасно слышала, принцесса. Только все же ответь – что в нем такого есть, чего нет во мне?

Отчего ты делаешь вид, что не замечаешь меня – а мальчишку готова чуть ли не за руку везде водить? Неужели я настолько хуже?

– Оставь его, и меня в покое, – процедила сквозь зубы Айду, – И отпусти мою руку!

– Айду, не…

Спорящие были не в доме, а под навесом у порога, поэтому проскользнуть мимо них не получилось бы, но Амир не собирался таиться. Услышав, какой оборот приняла перепалка, он в несколько быстрых шагов преодолел оставшееся расстояние и как раз собственным появлением вынудил барда оставить фразу незаконченной.

Кальбар действительно крепко держал Айду за запястье, а та, напружинившись, как дикая кошка, уже сжала вторую руку, чтобы двинуть наглеца по физиономии.

– Что, Кальбар, последний аргумент в споре? – молодой всадник старался держаться спокойно, хотя внутри уже начинала помаленьку закипать знакомая звериная ярость.

Спорщики окинули быстрыми взглядами Амира, вступившего в круг слабого света, что давал свечной огарок в ближайшем окне. Бард не сразу заметил висящий на поясе всадника меч, и потому только раздраженно рыкнул в сторону:

– А, волчонок явился… иди давай, куда шел, тебя не спрашивали!

– Волчонок вырос, Кальбар, а ты и не заметил. Отпусти Айду, видно же, что ей неприятно, – Амир положил ладонь на пояс – пока что не на рукоять меча, а только рядом. – Ты разве не знаешь, что только трусливый и слабый муж станет обижать женщину?

Бард тут же разжал ладонь, и Айду, не задумываясь, влепила ему пощечину, но бард ловко увернулся, так что ладонь девушки схватила только воздух. Она была так зла, что казалось – еще секунда, и она предпримет вторую попытку, а то и вцепится ногтями обидчику в лицо.

– Прекрасно! Еще одним варваром больше в твоем окружении, принцесса! На этот раз – мальчишка-северянин, как замечательно! Ну что ж, кто я такой, чтобы обсуждать царственные вкусы! – Кальбар неприятно, сухо расхохотался.

– Когда ты уже прикусишь свой поганый язык, – Айду покачала головой, беря себя в руки. – Завтра объяснишься, а теперь будь добр, уберись с глаз долой!

– Да так и собирался! – Кальбар издевательски поклонился и отправился прочь. По пути он собирался толкнуть Амира плечом, но тот тоже не жаловался на реакцию и вовремя отступил на полшага в сторону.

Раздраженный силамарец прошествовал прочь, и темнота вскоре погасила слабый звук его шагов.

– Ну отлично, – печально буркнула Айду. – Теперь ты наверняка слышал все это отвратительное… действо.

– Не все, – мягко поправил ее Амир. – Айду, что бы не плел Кальбар, я… я не собираюсь менять своего мнения, ни в чем. Доверять меньше я точно не стану – по крайней мере, тебе.

Девушка сейчас словно вся разом поникла, ссутулилась – точно не она миг назад сверкала глазами, как хищник у защищаемого логова. Амир увидел вдруг ясно и неприкрыто, что она очень, очень устала и держится из последних сил. Всадник осторожно протянул руку, погладив Айду по плечу. Ему очень хотелось обнять девушку, но он боялся оскорбить ее или еще больше расстроить такой бесцеремонностью. Но она сама ткнулась макушкой в его плечо и судорожно выдохнула:

– Как я устала от всей этой кутерьмы, – тихо сказала она. – Когда же наконец на нашей земле можно будет просто жить, а не выживать?

– Я не знаю, Айду. Но если я могу чем-то помочь – я помогу, – так же тихо ответил Амир, бережно поддерживая юную женщину за плечи. – Пусть я знаю и умею меньше, чем нужно – но крайней мере, теперь я всякому, кто посмеет назвать меня недорослем, знаю, что ответить.

– Тебя приняли в клан? – догадалась Айду. В отличие от ослепленного собственным негодованием Кальбара, северный меч на поясе всадника она заметила сразу.

Амир кивнул. Девушка улыбнулась:

– Ну вот, хоть одна хорошая новость!

– Ну-у-у, прям и одна! Вовсе и не одна, – Амир подмигнул, стараясь развеселить печальную Айду.

Она улыбнулась в ответ и кивнула:

– Ты прав, к счастью. Но одна из самых значимых – это уж точно!

Айду немного помолчала, потом явно нехотя отстранилась и произнесла с заново нахлынувшей усталостью в голосе:

– Ох, какой же суматошный был день, точно не сутки прошли, а добрая луна обновилась… Наверное, я прямо сейчас упаду и усну, и до утра не добудитесь!

– Я думаю, стоит все же зайти в дом и падать уже на кровать, это будет куда как удобнее! Слушай, а почему ты еще не легла, если так устала?

– Сначала я тебя ждала, а потом… потом вот этот явился. Закатил сцену, паршивец, – девушка поморщилась.

– Ждала? Айду, не стоило, что ты!

– Мне Льюла сказала, где ты, и мне хотелось узнать, как у тебя с сородичами дела – налаживаются ли. Теперь вижу, что все отлично, и я очень этому рада – и теперь точно можно отдыхать!

– Если упадешь, я тебя донесу! – пошутил Амир, сам внутренне похолодев от вольности шутки – запоздало, увы.

Но Айду и не подумала обижаться, только чуть усмехнулась и, отлепив с подоконника свечу, направилась в дом. Амир последовал за нею, и вскоре во всем Брамстоне не осталось никого бодрствующего – последними поздними птицами были северяне и Амир со своими спутниками, но и они уже улеглись. Следующий же день обещал быть не менее насыщенным.

Когда яркие лучи утреннего солнца принялись нахально заглядывать под сомкнутые ресницы и тем самым согнали с Амира остатки сна, первой его мыслью было суматошное «Проспал!»

Толком не сообразив даже, а что же, собственно, он мог проспать, юноша подскочил и принялся торопливо одеваться. Правда, когда он выкатился на крыльцо дома, то понял, что переполошился напрасно – было еще свежее бодрое утро. Солнце только-только забралось на достаточную высоту, чтобы начать тревожить спящих, и народу на улицах почти не оказалось. Брамстон все еще спал, и амировы товарищи, кажется, тоже еще изволили видеть сны.

Поняв, что спешить некуда, Амир свернул в сад, где стояла бочка с водой, умылся и, вернувшись на улицу, пошел неспеша – куда глаза глядят. В общем-то, Амир не слишком удивился, когда ноги его вынесли снова к берегу и вместе с тем – к лагерю северян. Вот там уже, казалось, давно никто не спал. Жизнь шла полным ходом – над огнем подвешивали котлы, носили воду, а большая же часть не занятых бытовыми делами снерргов тренировалась в стороне, и там же Амир заметил и небольшую компанию местных, тоже не отстающих в упражнениях. Вот туда-то юноша и направился – ему стало любопытно, ведь он ни разу не видел, как обращаются с оружием его сородичи по крови. А посмотреть явно стоило, да и было на что – с разминкой воины уже закончили, и теперь оттачивали умение, подобравшись по парам так, чтобы один боец оказался гаэльцем, а второй – снерргом. Амир живо сообразил, что взглянуть на это будет особенно интересно – явно же приемы боя северян и местных совершенно разные! Насколько сильно отличаются в бою гаэльцы и снеррги?

Различия, конечно же, были, и заметные – гаэльцы, как и прочие эльфы, в первую очередь делали ставку на скорость и изворотливость, а северяне больше полагались на возможность нанести один точный, сокрушительный удар, вложив в него как можно больше силы. Но то ли противники в парах подобрались друг другу практически равные, то ли еще что – но, как правило, выдыхались и отходили перевести дух и те, и те одновременно, завершая тренировочный поединок дружескими хлопками по плечам. В конце концов, на изрядно утоптанной площадке осталась только одна пара бойцов, за которой Амир и следил с самого начала – Хакон и Уаллэ.

Оба воина еще до начала тренировки скинули рубашки и обувь, оставшись в одних штанах. Хакон, обладавший поистине медвежьей статью, казался чуть ли не в полтора раза массивнее воина-элро, но двигался почти с такой же легкостью, как и точно сплетенный из одних только сухих мышц гаэлец. Амир не сразу узнал вчерашнего мрачного воина со шрамом на скуле – сейчас обычно неподвижное лицо Уаллэ светилось каким-то хищным азартом, в чуть сузившихся глазах стальным взблеском отражалась неподдельная радость схватки. Увязанные на макушке в пучок, но уже безнадежно растрепавшиеся черные пряди, небрежно разворошенные ветром с реки, придавали воину вид диковатый, как у лихого разбойника, это же впечатление дополняла и длинная серьга с пером в левом ухе, которую Амир до этого не успел рассмотреть. Красивая сложная татуировка, своими завитками и петлями охватывавшая левую строну груди и плечо, ярко выделялась на светлой коже воина-элро, и юный драконий всадник снова подивился – ни торросцы, ни тем более «серебряные» не жаловали таких меток на коже. А зря – подумалось вдруг Амиру. Это в самом деле может быть красиво, да и его сородичи-северяне к татуировкам относились нормально: у того же Хакона на выбритом виске свил кольца морской змей, у Олло обе руки украшены похожими же знаками; верно, и у других сыщется по татуировке. Но, конечно, такую сложную красоту, какую носил на своем теле гаэльский воин, Амир видел впервые.

Внезапно Амиру подумалось, что гаэльцы, как бы они не относились к своему богу Охоты Зору, во многом походят на него – вспомнить хотя бы ту же самую хищную ухмылку Оро и его воинственную раскраску! В этом было что-то дикое, звериное, если называть все честно по имени, как оно и есть.

Уаллэ и двигался, как зверь – плавно, стремительно, будто бы и не отрывая ступней от земли, а точно перетекая из одного места в другое. И не всегда уследишь глазом-то, какой тут достать!

Зато Хакон, скупой и расчетливый в каждом движении, не упускал ни одной возможности для атаки и ловко обходил множество обманных финтов противника. Преимущества как такового ни у кого поэтому не было, и поединок затянулся. Но имелось у бойцов кое-что общее, помимо физической мощи и отличного умения владеть оружием – оба не слишком много времени уделяли защитным приемам, предпочитая атакующие. В конце концов, схватка закончилась тем, что Хакон похлопал плоскостью клинка Уаллэ по плечу, а тот, кивнув вниз, указал Хакону на вплотную прижавшийся к бедру противника клинок своего меча.

В настоящем бою это означало бы, что поединщики сразили друг друга насмерть.

Оба воина расхохотались, крепко пожали друг другу руки и, вернув клинки в ножны, отправились за брошенной в стороне одеждой, что-то оживленно обсуждая на ходу.

Остальные расходиться и не думали – постепенно подбирались новые пары, Амира тоже заметили и вездесущий, казалось, Олло, вынырнув из-за плеча юноши, позвал:

– А-а-а, Имбар! Давай присоединяйся! Прямо интересно, чему тебя тот эльфийский всадник, Фокс, успел научить – сам-то он, помнится, ух какой верткий да ловкий был!

– Ну почему же был, он и сейчас – что ветер в листве, – усмехнулся Амир, скидывая верхнюю шерстяную рубаху по примеру Олло.

Сперва юноша просто покружил на месте, разогревая мышцы еще слегка сонного тела, пофехтовал с воображаемой целью, привыкая к клинку – и только потом уже принял участие в парных тренировках.

Ему для спарринга выдали деревянный меч, и точно такой же взяли и первый его противник-напарник, Олло.

– Так, как они, – он мотнул головой в сторону, куда удалился Хакон с гаэльцем. – Делать, вообще-то, не стоит. Ну, тренироваться с голым пузом на стальном оружии. Оба, правда, меч чувствуют, как собственную руку или ногу, поэтому их не слишком старательно отговаривали, но ты, парень, так никогда не делай… по крайней мере, пока, хорошо?

Амир кивнул – он, чуть подумав, понял, что Олло прав во всем, что только что сказал. И с улыбкой парировал первый выпад Олло – тот не стал долго ждать и атаковал первым. Дерево гулко ударилось о дерево: буковые клинки не расщепились только потому, что бук древесина плотная, вязкая, и для тренировочных мечей подходит лучше любой другой. Судя по тому, как Олло двигался и держал меч, Амиру досталась непростая задачка! Впрочем, снеррг после признал, что и ему пришлось проявить изобретательность – Амир был моложе и легче на ногу, чем северянин, а нехватку силы и умения с лихвой восполнял непредсказуемостью атак.

В результате молодой всадник застрял у северян надолго. Солнце успело отмерить уже половину пути по небесному склону, и даже перевалить за самую верхнюю точку, и к тому моменту Амир сразился едва ли не со всеми северянами по очереди, кое с кем из гаэльцев, устал зверски, зверски же проголодался и незамедлительно был накормлен предусмотрительными снерргами. А в ходе всего этого попутно наслушался кучи всяческих полезных советов, которые честно постарался запомнить и разложить в голове по полочкам, а не сваливать хаотичной пестрой горой – и даже не вспомнил, что его могут хватиться. Поэтому, когда Льюла мысленно позвала своего всадника, Амир почувствовал укол совести – совсем про всех остальных забыл же!

Но, как оказалось, драконица всего лишь звала юношу сходить на реку искупаться – практически все янтарные драконы, как рассказывала некогда Саира, очень любили плескаться в воде.

Всадник охотно принял предложение драконицы, и они удрали на дальнюю песчаную косу, чтобы еще и поболтать вволю без чьих-то ушей. Все-таки, когда ты с самого раннего детства настолько к кому-то привязан, как всадники по рождению к своим драконам, то побыть вдвоем в таком случае практически равно «побыть наедине с самим собой». А этого сейчас Амиру изрядно хотелось, очень уж много всякого за последние дни произошло, и жизнь неслась вперед, точно колесо, которое скатили с крутой горки вниз. Всаднику же при том хотелось бы думать, что управляемости сейчас у стремительно набирающих оборот событий все же побольше, чем у пришедшего на ум Амиру колеса, но юноша все же предпочитал не обольщаться особо.

Льюла поделилась тем, что успела узнать за то время, пока всадник был занят. Во—первых, она рассказала, что Вердэн поехал на какой-то хутор за Брамстоном – недалеко, но вернется только к вечеру. Наверное, оповестить о последних событиях, решила она, о чем и сказала также. Во—вторых, Кальбар поутру уже успел появиться и так же скоро сгинуть обратно, но, кроме Льюлы, его никто не видел, и это почему-то не слишком понравилось янтарной, но обильно изливать нелестные замечания она все же не стала, перейдя к наиболее важному, с ее точки зрения:

– Амир, а еще тебя Айду хотел видеть, она что-то надумала про твою звериную ипостась и хотела научить каким-то полезным вещам, как она просила передать… вот. Так что у тебя день сегодня будет очень непростым!

– Да уж! – усмехнулся Амир. – Я за один день прежней жизни не успевал столько всего, сколько уже с утра успел! Ты представляешь, как они все меня загоняли? Всем, всем было интересно пофехтовать именно со мной!

– Ой, тогда, может… – начала было Льюла, но Амир со смехом остановил ее:

– Да нет, все в порядке, я думаю, действительно не нужно откладывать, хм, эту работу над собой. Я устал, но не слишком – вот еще сейчас поваляемся на берегу, и все будет отлично. Зато я убедился, что не такой уж неумеха, как я всегда думал!

– С чего бы это тебе быть неумехой? – ворчливо протянула Льюла. – Выбрось уже наконец из головы этих аристократических гордецов эллеральской породы! Вот честно скажи – в реальном бою у кого было бы преимущество – у них, или у кого-то из тех, с кем ты сегодня скрестил клинки?

– Среди эллеральцев полно настоящих мастеров, зря ты так, – возразил юноша, потом призадумался, вспомнив текучую грацию самого мощного гаэльского воина из сегодняшних тренирующихся и добавил: – Хотя тот кошмар кромешный, что представляет из себя наверняка в настоящей схватке Уаллэ, я бы и сам не хотел на месте противника увидеть, и никого бы из эллеральских воинов не поставил наравне с ним. Разве что Фокс… хотя нет. Нет-нет, тоже ничего бы не получилось! Понимаешь, что выходит – это я только сегодня это понял: кто на самом деле отточил мастерство в реальном бою, всегда будет отличаться от получившего свои умения на площадках для тренировок. Пусть тот же Фокс бывал в настоящих боях, а посмотришь так – все равно видно, что это случалось гораздо реже, чем с кем-то из северян или этим гаэльцем, Уаллэ.

– Интересный все-таки тип он, как я посмотрю, в нем что-то такое есть… не как в остальных брамстонцах, – заметила Льюла. – Хотя что уж, мы и сами наверняка со стороны кажемся изрядно интересными, если не сказать – странными!

– Это точно! – улыбнулся Амир. – Ладно, отдыхать хорошо, но раз Айду сказала надо – значит, надо. Пошли ее поищем!

И, поднявшись, человек и его дракон отправились снова в поселение.

Айду, встретив их недалеко от дома, без лишних слов поманила за собой и двинулась за пределы поселения – в ближайший лесок. Так, немного попетляв по кустам, она вывела друзей на какую-то поляну, и, обернувшись, внезапно спросила:

– Амир, скажи честно, ты боишься?

Он, чуть помедлив, кивнул.

Амиру, хоть и не хотелось этого признавать, всегда было немного страшно, когда дело доходило до его звериной части. При чем он боялся самого момента превращения вовсе не из-за боли, что оно несло каждый раз – в конце концов, она обычно была очень короткой. Каждый раз тот краткий миг, когда сознание туманилось в момент превращения, он боялся перестать быть собой и изнутри, стать диким неуправляемым зверем.

– Зверя боишься?

– Да… то есть нет. Того, что зверь возьмет верх однажды.

– Но этого не случилось раньше, когда ты вообще не мог сознанием своим вызвать или остановить превращения, и они приходили сами?

– Ни разу, – кивнул Амир. – Как ни требовал зверь отдать ему полностью возможность все решать самому – я не уступил, хотя тогда с силамарскими воинами я был бы намного более лучшим бойцом, если бы сделал это. Но что до «превратиться по своей воле» – нет, я этого не умею. Я могу только постараться не стать до конца этой, как ты говоришь, Гончей.

– Скажи, что тебя удержало тогда, с имперскими воинами? – Айду бросила на землю сумку и села прямо на нее, Амир опустился рядом на землю, Льюла же отошла к краю поляны и улеглась там, внимательно слушая.

Амир задумался. Сказать просто – я хочу быть человеком? Но ведь ему, как ни крути, нравились те способности, что давала ему примесь нечеловеческой крови! Его зрение, слух, выносливость! Которые были даже выше, чем если бы он был только всадником! Он задумался. Наконец слепил из слов какое-то подобие того, что бродило в голове без особой связи уже, как он вдруг понял, давно:

– Я хочу жить эту жизнь сам. И сам решать, что сделать. Ни на миг не выпадать из мира, никогда. Я не хочу потом мучительно вспоминать, что же я успел натворить ил не я. А только какая-то часть меня. За свои поступки я тоже хочу отвечать сам, даже если об этом придется жалеть, – проговорил юноша, медленно и негромко.

Айду кивнула:

– Хорошо. Это слова сильного человека, это правильно. Амир, скажи – от чего просыпается зверь? От страха, от боли, от тоски?

– От злости, – буркнул он. – В первый раз он пришел, когда я злился, что ничего не могу поделать с насмешниками. Потом тоже часто от этого же. Когда я вижу в ком-то врага – зверь напоминает о себе неизменно. Ярость затмевает разум – и я становлюсь оборотнем.

– Скажи, а ты никогда не думал, что эта ярость сродни тому, что зовут у вас, на Севере, состоянием берсерка?

– Нет, – удивился Амир. – Слушай, а ведь и правда – похоже! Говорят, таким воинам и оружие часто бывает не особо нужно… только вот ни в кого они не превращаются.

– Это уже детали, – отмахнулась Айду. – У нас, у гаэльцев, тоже есть похожее понятие. Только мы говорим «фэйр». Дословно оно переводится – «белая ярость». Белая – потому что ослепляет. Вот ваши воины, я знаю, говорят, что берсерканг – это дар Богов-Хранителей для тех, кто защищает свои земли. У нас… кхм, в общем-то тоже. Только вот никак сойтись не могут живущие, равно элро и люди – какого бога это дар. Одни говорят, что Лорахо-Защитника, Лорахо Господина Молний… другие – что Ночного Охотника.

– Зора?

– Именно. Ведь война – это по его части, и я потому тоже считаю, что это дело рук Охотника. И твой внутренний зверь – это тоже нечто, данное Зором. Поэтому я думаю, что тебе подойдут те тренировки и обряды, что выполняют воины, подверженные фэйру, когда они учатся совладать с даром. Ведь фэйр – говорят об этом редко, но не верить в то нет никакого смысла – может убить своего носителя. С тобой в общем-то история похожая, не находишь?

Амир только коротко кивнул.

– Разумеется, вы оба должны будете участвовать – и ты, и оборотень. Ты никогда не пробовал оборачиваться по своему желанию, говоришь?

– Конечно же, нет! Я всю жизнь прятал это!

– Ну вот и попробуем – потихоньку. Осторожно и медленно… тогда, я думаю, тело запомнит, как надо, и потом все будет происходить так же. Сделаем так, чтобы тебе больше не было настолько больно, и чтобы зверь приходил только тогда, когда ты сам этого захочешь.

Амир хотел что-то сказать, но Айду остановила его взмахом руки:

– Ты не спеши говорить, что не захочешь этого. Оно может стать необходимым – как необходим меч в руке, когда на тебя нападает вооруженный враг. Относись к звериной сути как к оружию, хорошо? И вообще, это, как ни крути, часть тебя. Так что стоит относиться к ней, этой части, повнимательнее. Ладно, давай начнем.

– Хм-м-м? – всадник слегка приподнял бровь в невысказанном вопросе.

– Я все объясню, только тебе придется полностью доверять мне.

– Да с этим-то у меня нет вопросов – если бы я не доверял тебе… – Амир не договорил, только, смутившись, махнул рукой. – А ты? Разве не боишься зверя?

– Так ведь Льюла будет с нами, – Айду удивленно вскинула брови. – Чего мне бояться? Она не даст тебе сделать глупость.

Амир вынужден был согласиться.

Айду, что-то приговаривая, ходила по кругу, чертила палочкой на земле какие-то линии, сыпала какие-то травы из мешочков, что оказались в сумке, потом, наконец, указала Амиру на определенный пятачок земли.

– Так. Встань сюда… ну или можешь сесть, это как тебе будет удобнее. Выкини из головы все, что в ней сейчас вертится – злость, радость, беспокойство – все. Просто успокойся. И позови зверя. Вспомни, каково им быть – только без той злости, что обычно вытаскивает его на поверхность. Просто – вспомни, как ты чувствуешь мир, когда ты – это он. Позволь ему прийти. Если это будет происходить медленно, то, возможно, и с твоей одеждой ничего не случится… ну а если случится, то не страшно – я взяла запасную. И не бойся. Ни меня, ни себя, хорошо? Доверяй себе так же, как Льюла доверяет своим крыльям, поднимаясь в воздух.

– Хорошо, я понял, – Амир кивнул решительно и коротко, глубоко вдохнул, как будто в воду нырнуть собрался, закрыл глаза и стал вспоминать, каково быть одновременно и собой, и зверем.

– Постарайся расслабиться. Не напрягай мышц, будто хочешь вскочить и убежать от самого себя. Встречай самого себя спокойно – тебе пора знакомиться с твоей второй частью по-настоящему, – добавила Айду негромко. Амир услышал ее, кивнул и в самом деле постарался последовать ее совету, приняв как можно более свободную и удобную позу.

Айду отступила назад, оценивающе взглянула на свои знаки и снова уселась, скрестив под собой ноги, так, чтобы быть прямо напротив Амира, и тихонечко запела.

Слушая негромкий голос и незнакомые слова гаэльской речи, Амир погрузился в собственные ощущения, вспоминая, чем отличаются они сейчас от тех, что испытывает он-оборотень.

Внезапно каскадом его накрыли яркие образы-воспоминания.

Запахи! Первое, что чует зверь – запахи. Насколько острее они воспринимаются в зверином теле! Можно отличить одного человека от другого, даже не видя и не слыша его – пахнут все по-разному. По-разному пахнут утро и вечер, день и ночь даже в одном и том же месте. Настроение имеет свой запах, любое – злость, печать, радость. У всего есть свой, неповторимый букет – и спутать их невозможно. Он может ничего не видеть и не слышать, но, если есть запахи – весь мир становится как на ладони. Мир раскрывается веером новых ароматов – первое, что на самом деле означает, что человеческое тело сменилось звериным.

Вот тает обычная белая вспышка перед глазами – как видит мир Амир-человек и Амир-оборотень? У оборотня меньше цветов, весь мир становится каких-то приглушенных, сумеречных тонов – но насколько же четче все прорисовано, насколько шире охватывает взгляд все вокруг без поворотов головы… Если, будучи человеком, он видел боковым зрением свои прямо разведенные в стороны руки, но никак не то, что дальше за ними – то оборотень с легкостью видел чуть ли не до собственного хвоста, всего лишь чуть скосив глаза в сторону. Что еще?

Ах да, когда утихнет шум в ушах, точно так же, как и помутнение в глазах, предвещавшее скорое превращение, вернется во много раз усилившийся слух. И без того острый, слух Амира—оборотня мог различить, казалось, даже падение тонкой ветки с высоты не более локтя на лесную подстилку шагах в двадцати от себя.

А что тело? Искореженные чудовищной судорогой превращения, мышцы первым делом могли сказать своему хозяину только о том, что пытка наконец-то закончилась, и они вновь охотно повинуются его воле. Но раз это неправильно – что же меняется? Ну, кроме того, что оборотню удобнее стоять и бегать на четырех лапах и слегка сгорбившись? Сила. Прочность всего тела, выносливость, неутомимость, мгновенно отзывающееся всплеском невиданной физической мощи даже легкое волевое усилие! Способность согнуть в лапах играючи кусок стали, разорвать пластину доспеха, точно сухую древесную кору! Осознание плещущей через край силы способно опьянить не меньше, чем ярость, это Амир помнил прекрасно.

А если и правда попробовать почувствовать мир вокруг так, будто он уже – зверь?

Запах… Амир глубоко вдохнул-выдохнул несколько раз, с каждым вдохом все ярче и острее чувствуя каждую нотку лесного воздуха, запах сухих трав, что сыпала Айду, запах ее рук, что прикасались к этим травам… Да, так! Зверь еще бы узнал, что утром на голову шаманки какая-то местная девчушка надевала венок из лесной герани и плюща, а в сумке шаманки до недавнего времени, помимо одежды и трав, лежал ломоть хлеба, но его она сжевала на ходу не меньше пяти лучин назад.

Слух… вслушаться в шелест листвы, начав различать голоса отдельных деревьев под ветром… звук дыхания шаманки, не только ее напевный голос! Звуки отдаленных разговоров и шум близкого жилья! Плеск реки! Да, так, именно так слышат чуткие волчьи уши оборотня!

Дальше, дальше! «Зверь, ты можешь видеть и слышать больше, чем я – покажи мне это сейчас. Когда оба мы спокойны, и я смогу понять все в полной мере» – тихо произнес Амир про себя. Он почувствовал легкую дрожь в спине, руках и ногах – как от неудобной позы. Чуть поерзал, устраиваясь удобнее, снова сосредоточился на ощущениях. «Что еще дает нам звериный слух? Я могу сосчитать голоса всех живых существ вокруг, я слышу всех отдельно – такие бы умения да любому разведчику! Так, ладно, дальше… дальше зрение»

Айду принялась петь немного другую песню, чуть быстрее, не сводя пристального взгляда с Амира, стараясь не пропустить ничего из происходящего. Сидящий перед ней человек медленно менялся – это выглядело так, будто человеческое обличье было глубокой водой, и хищник постепенно поднимался из глубины, являясь взгляду все яснее и четче. Никаких ужасов, какие описывают будто бы обычное превращение оборотня, не было. Вместо лютой судороги по телу пробегала только легкая дрожь, как рябь по воде.

Немного времени – и человек полностью перетек в облик оборотня. Зверь по-прежнему сидел по-человечески, положив руки-лапы на колени. Зверь распахнул доселе закрытые глаза.

«Звериное зрение…»

Открыть глаза! Увидеть небо и завитки облаков, увидеть каждую травинку на поляне перед собой, извивы коры на каждом стволе, увидеть тончайший светлый рисунок на радужке глаз Айду – точно как сплетение трав в глубине вод лесной реки!

Медленно поднять ладони к лицу – увидеть когтистые кисти оборотня, покрытые плотной темной шерстью – и не взвыть от боли и отчаяния, а тихонько рассмеяться – получилось! Так легко и просто, так спокойно – все получилось! Вместо человеческого смеха из груди оборотня вырвалось глуховатое урчание.

«Получилось!» – мысленное ликующее восклицание всадника-оборотня услышали и Айду, и Льюла.

Девушка закончила напев и ободряюще кивнула:

– Конечно, получилось! Вы оба – Амир-человек и Амир-оборотень – молодцы! Запоминай, запоминай всей своей сущностью, впитывай всем телом память о том, как это случилось – как легко оказалось просто переплавить себя в новую форму – без злости и боли!

Оборотень кивнул.

Айду перевела дыхание и на этот раз не запела, а негромко что-то заговорила – так же по-гаэльски, или даже – старогаэльски, уж больно жесткое произношение было у этих слов, и непривычно много гортанных гласных. Лицо шаманки стало непроницаемо, будто она говорила с кем-то, кто находится за пределами этого мира. Внезапно Амир поймал себя на мысли, что он отчасти понимает, что значат произносимые Айду слова. Только, помимо ее мягкого голоса, он слышал у себя в голове еще один – низкий шепот, повторявший произносимое ею. Звериная его суть это с ним говорила, или же сам Бог Охоты? Этого Амир не разобрал.

«Какое лицо отразится в стоячей воде – звериное или человеческое? Есть ли разница, когда внутри – остается одно и то же? Есть ли разница – разорвешь ты врага клыками и когтями – или разрубишь мечом? Отторгнешь ли ты знания и силу, что даст тебе облик зверя? Зачем тебе делить себя на части, будь же един изнутри – и не будет противоречия снаружи! Стань наконец собой – из волчонка ты станешь настоящим волком лишь тогда! Перестань делить ручей на две половины, позволь потоку течь ровно, и стань собой, Рожденный Волчицей»

Амир чувствовал, как сливаются воедино до этого отделенные, обособленные одна от другой части сознания – и тогда голос в голове умолк. Ставшие практически зримыми – скорее всего, только для глаз оборотня – потоки энергии, поднимающейся из земли, пронизывали его насквозь, неся тепло и прилив легкой, веселой, чуть пьянящей бодрости. Потоки переливались тонкими, едва уловимыми оттенками неба и воды, и Амир-оборотень полностью погрузился в созерцание этих чуть мерцающих потоков, даже не заметив, как и Айду умолкла.

Вскоре улеглась и пляска потоков, и Амир почувствовал себя так, будто только что приземлился после долгого, полного чистой эйфории свободы, полета на собственных крыльях.

Глубоко вдохнув-выдохнув, чтобы унять бешено колотящееся от необъяснимого восторга сердце, он собрался было что-то сказать, но Айду предупредительно прижала палец к своим губам, и Амир промолчал. Они сидели в тишине около минуты, все это время Амир, совершенно ни о чем не думая, наслаждался теплым ветром, голосами лесных животных, шумом листвы. Шаманка же, задумчиво прикрыв глаза, вслушивалась во что-то, неведомое даже острейшему слуху зверя.

– Возвращайся, Амир, – тихо сказала наконец девушка, и Амир, согласно качнув головой, приготовился снова вспоминать, каково быть человеком – но такого длительного погружения в себя ему не понадобилось. Обратное превращение было почти мгновенным – и, что удивительно, почти неощутимым.

– Ну вот, запасных вещей не понадобилось, оказывается, ты намного лучше справляешься с собой, чем тебе кажется, – Айду светло улыбнулась, поймав ошарашенный взгляд уже человеческих глаз юноши, округлившихся от изумления. Одежда на всаднике-оборотне и в самом деле была целехонька.

– Можно было… с самого начала так? Без ненависти, без той боли, стыда и мучений?! – голос Амира даже охрип от еле сдерживаемых эмоций.

Айду печально покачала головой:

– А вот это вряд ли. Обычно те, кого коснулось подобное – ну, обретение нечеловеческого облика – не могут никак обойти этот неприятный момент, ведь зверь осознает себя только от какого-то очень тяжелого переживания. Но теперь ты знаешь – как надо. И что можно – вот так. Я надеюсь, ты сможешь потом – и очень скоро – делать это так же легко и без помощи мага-филида или шамана; но этому тоже надо учиться. К сожалению, я понятия не имею, есть ли где-то те, кто разбираются в таких вещах лучше, чем получается у меня – по наитию и только от большого желания тебе помочь. Надо бы спросить у старших воинов, того же Уаллэ, например, он в свое время знавал очень много интересных господ.

– Он что, тоже шаман, или, как там у вас говорят, филид, да? – недоверчиво спросил Амир.

– Да нет, почему… он воин. Воин-фэйрэ, – Айду с легкой улыбкой пожала плечами. – По нему это, мне кажется, за лигу видно. Но помнишь то, о чем я говорила в начале нашего, м-м-м, занятия? Состояние-то похожее. Где-то же он научился не терять голову в бою окончательно!

– Ему много лет? – неожиданно для самого себя полюбопытствовал Амир. Раньше его вопрос возраста элфрэ никогда не занимал – он привык, что обычно огромные для человека цифры прожитых лет мало что значат в применении к таким, как они.

– Много, Амир. Очень. И он не всегда торчал в захолустном Брамстоне, обучая местных обалдуев вроде Оро держать оружие за правильную сторону.

– Мы уж догадались, – подала голос Льюла. – Ну что, идем обратно?

– Идем, – кивнула Айду, поднимаясь на ноги. Протянутую Амиром руку она отвергать не стала, хотя и оперлась на ладонь всадника исключительно символически.

Они так и пошли обратно в поселение, держась за руки, расцепив их только уже на виду у самых домов, толком не понимая, почему они это делают. Впрочем, особо об этом ни он, ни она не стали задумываться. А свернув на какую-то улочку, они тут же наткнулись на престранную сцену – Кальбар, озадаченно хмурясь и помогая себе жестами, что-то объяснял Уаллэ. Брамстонский «военачальник», как про себя звал Амир бывалого воина со шрамом, слушал его спокойно и внимательно, изредка задавая какие-то уточняющие вопросы. Говорили они по-гаэльски, но было понятно, что обсуждают какое-то дело. Скорее всего, Уаллэ выспрашивал некие подробности пути отряда, в который входил Кальбар. Как ни странно, зловредный бард даже не думал проявлять свой норов, держался ровно и выглядел скорее озадаченно—сосредоточенным, чем раздраженным.

– Айа9! – Айду поприветствовала беседующих (точнее, только Уаллэ – на барда она подчеркнуто не обращала внимания) взмахом руки, и, ускорив шаг, направилась к ним.

– Айа, лайиин10! – Уаллэ кивнул в ответ. – Могу предположить, у вас какое-то дело ко мне, судя по всему? Что-то всем я сегодня понадобился внезапно!

– Как будто когда-то было иначе, – усмехнулась Айду, на что Уаллэ ответил согласной улыбкой, хотел что-то еще сказать, но светскую беседу прервал возглас Льюлы, обращенный отнюдь не к ним двоим:

– Нет, ну вы посмотрите! Утром он слинял, так и не удосужившись не то, что извиниться перед Айду, даже на глаза показаться хоть кому-то – и сейчас тоже слинять под шумок собрался! – юная драконица обличающее выставила коготь в сторону Кальбара.

Нельзя точно сказать, собирался ли он на самом деле «слинять», как выразилась янтарная, но что бард незаметно отступил на шаг от беседующих, было слишком заметно.

– А что, я разве еще нужен? – совершенно невинно поинтересовался Кальбар. – Я думал, раз у вас тут дела, я не понадоблюсь…

– Ну, во-первых, мы не договорили, – Уаллэ чуть прищурился. Взгляд его наливался какой-то нехорошей тяжестью, это даже Амир почувствовал, хоть и стоял немного в стороне. – А во-вторых… я понятия не имею, что ты там успел вытворить такое, за что нужно извиниться – но если все же натворил, то тебе лучше это сделать сейчас. Принести извинения, я имею в виду.

Кальбар мрачно переступил с ноги на ногу – дергано, точно норовистый скакун. Айду отвернулась в сторону. Воздух, казалось, сгустился и потемнел.

– Ну? – Уаллэ чуть понизил голос. Прозвучало это угрожающе. – Ты же не скажешь, что дракон говорит неправду, а?

Кальбар вздохнул, неожиданно медленно опустился на одно колено, взялся за краешек рукава Айду и на удивление искренне сказал:

– Прости мою невыдержанность, пожалуйста. Я, поверь, больше всего боюсь за твою безопасность, я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось плохое, и поэтому боюсь доверять даже тени за спиной. Прости, если сможешь – я не смел говорить тебе всего того… всего того, что наговорил. Если я и сделал это, то только из искреннего страха, что с тобой может что-то случиться.

– Кальбар, ну что за выезд бродячего театра! – Айду отняла у него рукав, но уже без раздражения посмотрела на коленопреклоненного силамарца. – Встань уже!

– Ну обидеть-то тебя я тоже умудрился с тем еще театральным размахом, – покаянно развел руками он. – Я просто не знал, как подойти и извиниться, так что даже хорошо, что все так вышло.

Бард поднялся на ноги и, повернувшись к Амиру и Льюле, приложил руку к груди и слегка поклонился:

– И ты прости, аргшетрон, за то, что посмел оскорбить тебя недоверием.

«Амир, я ему ни на монетку медную не верю!» – мысленно возмутилась Льюла.

Но Амир кивнул:

– Хорошо, Кальбар. Будем считать, что оно осталось в прошлом и больше не повторится.

«Вообще-то я тоже не особо верю, что он хотел извиняться передо мной – но перед Айду он был искренен, как мне кажется… ладно, посмотрим, может, он правда вчера просто погорячился и сам не знал, как выкрутиться?» – ответил Амир своей драконице.

– Так я, может, пойду? – мягко, но настойчиво спросил бард.

– Иди уже, – Уаллэ махнул рукой, и бард мигам убрался восвояси. Уаллэ обернулся к оставшимся троим: – Так какое у вас ко мне дело, молодежь?

Льюла, не сдержавшись, хихикнула, гаэлец покосился на нее и заметил с нескрываемой иронией:

– Тебе, крылатая лайиин, явно лет не больше, чем твоему всаднику, так что не над чем смеяться – мои дети могли быть старше вас обоих вместе взятых. Но так что там, все же?

– У нас скорее не дело, а я просто кое о чем спросить хотела, – начала Айду

– Сeannard11! Ceannard, te’n lar caаn12! – громкий крик какого-то мальчишки прервал их разговор.

Запыхавшийся паренек лет десяти едва не врезался на бегу в хвост Льюлы, затормозил в последний момент, осторожно обошел его и, повернувшись к гаэльцу, что-то быстро—быстро сбивчиво затараторил. Дождался кивка-разрешения старшего и умчался прочь.

– Ну вот, что я говорил, – поморщился Уаллэ. – Я сегодня нужен абсолютно всем! Айду, это что-то срочное у вас?

Шаманка покачала головой:

– Не особенно.

– Ладно, пойду узнаю, что там у них – а то переполох, как на пожар подняли. Приходите вечером, дом мой ты знаешь где – а то в других местах нам и словом перекинуться не дадут!

Вечером, когда шаманка и всадник уже подходили к неприметному, спрятавшемуся среди кустов орешника дому из желтоватого песчаника, Айду заметила:

– Как ни крути, а придется ему рассказать о твоем умении менять облик. Что скажешь?

– Ну, я это и так понимал, – Амир пожал плечами. – Если Уаллэ действительно все равно, кто именно его союзники до тех пор, пока это именно союзники, как он тогда сказал на тинге… не вижу тогда смысла скрывать.

– Действительно. Наш брамстонский полководец никогда не говорит вслух того, в чем не готов поклясться сию же секунду на чем-то жизненно важном. Старая порода, сейчас таких принципов у тех же столичных гаэльцев поди поищи!

– Слушай, да сколько же ему?!

– Постарше моего отца будет, – туманно ответила Айду. – И вот лучше бы отец именно его советы слушал, а не всяких ученых прохвостов!

Айду в сердцах подопнула попавшийся на пути камешек, поняла, что сболтнула что-то лишнее и резко осеклась. Переспрашивать Амир, как бы сильно ему этого не хотелось, не стал.

Они стояли уже у двери – и, видимо, разговор их был хорошо слышен, потому что хозяин дома открыл ее еще до того, как в дверь успели постучать. Вперед хозяина дома из-за двери облачком серого дыма выскользнул крупный кот с яркими золотистыми глазами. Поднял хвост трубой, мазнул упитанным боком по ногам Амира, басовито муркнул.

– Ага. Пришли! – вместо приветствия констатировал элро, возникший на пороге. – Ну тогда проходите!

Амир, склонившись почесать спинку кота, украдкой посмотрел на хозяина дома и пушистой усатой животины еще раз, пытаясь безуспешно угадать хотя бы, кто старше – его учитель Силас или этот нелюдимый лесной воин? Кот невесомо вытек из-под рук всадника, направившись по каким-то своим делам, а пришедшие проследовали под крышу.

Дом был небольшим и очень аскетично обставленным – складывалось впечатление, что хозяин в нем проводит не слишком много времени. Правда, на столе посреди основной комнаты наблюдался ворох стружек, как попало разбросанные инструменты и незаконченная деревянная фигурка. Выходит, хозяин дома появлялся в нем все же не только для того, чтобы переночевать. Да еще вот кот. Явно уж серый мышелов не просто шел мимо и забрел, а именно что полноправно жил в этом доме – вон и старая корзинка с потрепанным клубком в ней, кстати.

Хозяин дома кивнул на лавку по одну сторону стола – садитесь, мол.

Гости послушно заняли предложенные места.

– Ну так что у вас, м? Айду, я давно уже знаю, что ваш этот всадник далеко не так прост. Амир, не надо на меня так зыркать, я совершенно ничего не имею против тебя – кем бы ты там не оказался, а знаешь почему? Потому что нам действительно нужен аргшетрон. Если мы все собираемся жить, как жили до этого раньше – нам нужен кто-то, кто наконец заставит наших государственных олухов разуть глаза и посмотреть на то, что творится в нашей стране. Кто-то слишком необычный, чтоб от него можно было отмахнуться просто так. Кто-то вроде… аргшетрона из-за моря.

– Скажи, а что ты подразумеваешь под «не так прост»? – полюбопытствовал Амир.

– Парень, ты с мечом в руках двигаешься не как человек. Если бы ты был элро, я бы еще списал как-то, но так…

– Я учился у эльфов вообще-то, – перебил Амир.

– И что? – Уаллэ усмехнулся, подвинул ближе к столу табурет, уселся напротив всадника, оперся локтями на столешницу и слегка подался вперед, пытливо уставившись Амиру прямо в глаза. – А я как-то целых две луны на исходе лета проторчал у жрецов Зора в их обители, но при том не научился менять облика! К тому же, я слышал, что о тебе говорят твои соклановцы – о твоей матери, которая принадлежит к роду тех, кто творил этот мир из тумана небытия. Женщине из Хранителей, половину жизни пробегавшей в волчьем обличье. Это все наводит меня на мысль, что ты тоже умеешь перекидываться. Скажешь – нет?

– Не скажу. Умею… только не в обычного волка.

– А в кого тогда?

– Гончая Зора я. Не знаю, как так вышло, – вздохнул Амир.

– Хм, Гончая Зора. Волк, да не простой… железный, говорят. Зор их – вроде так вещали жрецы – из железа, выплавленного им из своей собственной крови, ковал. Странно, что кто-то из не-гаэльцев стал таким, но… Скажи, перекинувшись, ты ведь остаешься сам собой вот тут? – Уаллэ постучал костяшкой согнутого пальца себе по лбу. – Я правильно понимаю?

– Правильно, – кивнул Амир.

– Ну конечно. Так и думал – у тебя же есть дракон, да и Айду не похожа на глупую наивную принцессу из сказок, решившую приручить страшную зверюгу!

– А можно вопрос – почему все вокруг то и дело сравнивают Айду с принцессой? Нет, я не спорю, что она этого достойна… но почему сначала Кальбар, а теперь вот…

– Да потому что она и есть… – Уаллэ осекся, удивленно глянул на Айду.

Та недовольно нахмурилась, хлопнула ладонью по столу и слегка ворчливо произнесла:

– Потому что, увы, это констатация факта. Я наследница трона Восточной Гаэли. Ты же уже слышал мою фамилию, Амир. Мааркан ЛаГаэль, правящий клан, прямая ветка фамилии, королевский род. Как мне иногда кажется – род проклятый, пораженный если не безумием, то желанием принимать совершенно невероятные решения. Почти все мои дорогие родственники вызывают у меня одну мысль – зачем вы все это делаете, зачем? Собственно, мне среди них делать нечего – как и сводной моей сестре. Она хоть и молода чрезвычайно, но тоже не стала задерживаться при отцовском дворе. И воюем мы сейчас с войсками нашего безумного родича, дорогого дядюшки Бриваэля Мааркана – Императора Западной Гаэли. Король Леон и Император Бриваэль – родные братья.

– Но почему ты сразу не рассказала… – потрясенно прошептал Амир.

– Потому что я считаю, что тут нечем гордиться, – отрезала Айду. – И Кальбар в первую очередь едва не схлопотал именно за то, что величал меня принцессой!

– Ладно, давайте оставим в стороне вашего этого шпиона—барда, не о нем речь. Всадник, ты ввязался в очень непростую историю, вот что я тебе скажу! – Уаллэ чуть откинулся назад.

– Я в непростую историю ввязался самим фактом своего рождения, – Амир пожал плечами. – Тут я хотя бы кому-то могу помочь, а в Эллерале самому себе даже не помощник был. Меня из-за второго облика выгнали.

– Догадываюсь, – кивнул Уаллэ. – Я не разбираюсь в магии превращений, если честно – но, раз вы пришли ко мне, наверное, я что-то должен знать, по вашему мнению?

– Уаллэ, скажи, кто и где тебя учил контролю фэйра? – в лоб спросила Айду.

– А, это… Я ж обмолвился, что у жрецов Охотника бывал – вот там в том числе и. А слушай, ведь и правда, эти штуки могут помочь! Вообще этому учат и жрецы Лорахо Защитника, и жрецы Зора. Я у тех, и у тех бывал. Я не назову себя почитателем Зора, но война – это его дело, так что, хотя я и молился всегда больше всего Лорахо Господину Молний, с Зором тоже приходится иметь дело. Тебе, парень, Лорахо вряд ли поможет – ты же не фэйрэ, ты оборотень. Значит, надо искать тех, кто хранит культ Охотника.

– Ты знаешь, где их найти? Я вообще ни о каких хранителях его культа уже очень давно не слышала!

– Знаю, – кивнул Уаллэ. – Только это далеко. Это южные леса, почти у самых гор, в лютой глуши, близ ваших клановых владений… я не думаю, что с тех пор, как я там побывал, что-то могло вынудить их оставить свое самое старое святилище. А не слышала ты понятно почему – кто станет говорить такое юной деве!

– Я филид. Я маг.

– Ты училась, дитя мое, у занятых совсем другими вещами учителей, коим интереса никакого до Детей Охотника нету. Это очень… мужская тема – культ Зора. Тебя учили мудрости, а не звериной простоте. Это старая традиция, да – но культ Зора древнее даже ее. А святилище – поверь – в ваших, мааркановских горах, есть.

– Я, кажется, поняла, о чем речь… только меня уверяли, что это сплошные сказки! – потянула удивленная Айду.

– Так и меня в свое время тоже! – Уаллэ негромко хохотнул. – Что этот лес и само святилище – только сказки, начали говорить еще до моего рождения! Но оно там. Вот так вот. Ну что, узнали, что хотели?

Айду кивнула.

– Звучит как будто «а теперь шагом марш по домам», – тихо буркнул Амир.

– Да нет, я никого не выгоняю, – Уаллэ, по старой привычке, потер белесую полоску шрама на скуле. Как ни странно, она не старила и не уродовала холодных, резких черт лица Уаллэ, просто делала его совершенно лишенным примет какого бы то ни было внятного возраста. – Просто болтать обо всем и ни о чем, пока дело не сделано, не в моих привычках.

– Уаллэ… а кто ты на самом деле? – Амир не смог сдержать вопроса.

– Тот, кем и выгляжу. Гаэлец, которому не наплевать на свою родину – даже если королю и всем его присным как раз наплевать. Я когда-то был одним из командующих регулярными войсками, но, поскольку мои советы никому не были нужны, я решил, что хватит с меня столицы и государственной власти. Вон как примерно ваш Вердэн – только он ушел из своего Ордена и из числа придворных не с таким шумом, как я в свое время. Думал я пожить спокойно, но вот, гляди—ка, началась новая заварушка, и куда же в ней без меня, – усмехнулся элро. – Ты, парень, не вешай нос – ситуация у нас, конечно, непростая, но, поверь, то самое пророчество, что откопал и теперь активно всем пересказывает рыцарь Вердэн, если и имеет шанс когда исполниться, то только сейчас, в эти годы. Значит, надо приложить к этому немало сил.

– Значит, надо, – кивнул Амир. – Я пообещал, что буду с вами – значит, буду.

– Это хорошо, – кивнул Уаллэ. – Если хочешь, завтра снова приходи со своими тренироваться – я тебе кое-какие штуки покажу, у северян и эллеральцев хорошая техника, но сражаться-то тебе придется в случае чего с имперцами… а школа у нас с ними одна. А вообще – действительно довольно поздно, и, я полагаю, день завтра будет не менее суматошным, поэтому отдыхайте, пока можете.

– Так что мы и правда восвояси, – кивнула с улыбкой Айду.

– Спасибо, – кивнул Амир.

Уаллэ только отмахнулся – у гаэльцев не было принято благодарить за дело, которое еще не закончено.

На следующий день объявился совсем было запропавший среди своей семьи Оро. Рыжий гаэлец совершенно по-особенному лучился жизнерадостностью. Причина выяснилась очень скоро:

– Ребята, какая у меня новость! Средняя сестричка моя замуж собралась!

– Отлично, – улыбнулся вернувшийся еще вчера Вердэн. – Добрая новость!

– Прям сегодня они решили пожениться, пока мы все тут! – продолжал Оро. – Айду, можно тебя попросить…

– Вот! Я так и знала, – Айду склонила голову на бок, с улыбкой поглядывая на товарища. – Все ждала, когда ты к этому подойдешь – разговоры-то по всему поселению ползут о том!

– Айду, ну а кого же еще? Ты же знаешь, что ты для всех нас тут значишь! Неужто пока ты тут, мелкие захотят, чтоб их свадьбу вел местный брамстонский друид?

– Эх, да что с вами делать, – притворно вздохнула девушка. – Так уж и быть!

– О-о-о, как я признателен! – Оро спрятал обе руки Айду в своих здоровенных ладонях и с благодарностью прижал к своей груди. – Пойду, обрадую Майю, она очень переживает!

Оро засобирался снова к своим, и напоследок обернувшись, добавил:

– Свадьба вечером, наши всех-всех звали! Амир, северян тоже – передай им!

И, радостный, удрал прочь.

Вечером, когда действительно все брамстонцы стали собираться близ уже знакомого Амиру общего дома, где проходил тинг, юноша с удивлением отметил для себя, что впервые вообще видит чью-то свадьбу. Открытие имело какой-то странный привкус, и Амир даже не понял пока, какой именно – горький или радостный. Почему-то казалось, что это была еще одна отметка о том, что жизнь прежде шла не то, чтобы мимо всадника – а параллельно ему, никак не втягивая его в свое течение. Теперь же – вот, смотри, люди, да и эльфы, живут совсем не так, как тебе казалось, все гораздо многограннее и сложнее, чем привык ты видеть – и чувства, настоящие и яркие, есть не только в книгах и рассказах давно минувших дней.

Стоило только взглянуть на жениха с невестой – и становилось понятно, что так бывает не только в сказках и легендах. Что бывают действительно созданные друг для друга мужчины и женщины – и что это видно с одного взгляда. Они были удивительно похожи друг на друга – кудрявые и рыжевато—светловолосые, с одинаковыми большими светлыми глазами, еще более похожие смесью смущения, радости и легкой растерянности на лицах.

На девушке было светлое льняное платье, густо расшитое по подолу голубым и бирюзовым узором, на голове невесты покоился венок из белых колокольчиков, а одежда жениха оказалась лесных, зелено-коричневых цветов; его пышная грива так и осталась попросту стянута на затылке в низкий хвостик каким-то шнурком.

По разговорам в толпе Амир узнал, что юноша – родом с того самого хутора, куда ездил днем ранее Вердэн, и что свадьбу эту практически не планировали, от того жених и собрался поспешно и выглядел обыденно.

– Мэтти, это так вот жениха сестренки зовут, как услышал, что скоро война начнется, сразу же сказал ей, давай, мол, поженимся сразу – до осени не ждать… Обычно-то свадьбы все осенью играют, а тут вон как, – за правым плечом Амира возвышался Оро, попеременно вздыхая и переминаясь с ноги на ногу. – Я ему говорю – тебе куда, скворец, воевать? А он мне – когда имперцы маршем пойдут, они не спросят, а так меня от лихой судьбы да случайной стрелы будет взятая ответственность беречь, а не пустое обещание… И Майя туда же, чуть не в слезы, а и не думает, что характерно, отговаривать-то случае чего с ополчением идти. Ну вот что с ними делать скажешь?

– А зачем что-то делать? Они же друг друга любят? – тихо улыбнулся Амир

– Да маленькие они еще, Амир! Сестренке лет как тебе почти, разве что на годик побольше, а пареньку едва двадцатая зима минула!

– Уже не маленькие давно, – возразил всадник.

– Я не хотел тебя задеть, Амир, но ты же человек – а они элро, это… как-то рано, как ни крути!

– Ты лучше скажи, что тебя больше возмутило то, что они до осени не пожелали ждать и сейчас, в спешке и без обстоятельной подготовки, решили пожениться, – Амир не успел заметить, когда к ним протиснулся и Вердэн. – Мне вот, к слову, кажется, что парень этот все правильно сделал.

– Так-то оно правильно… да только вот всех на уши подняли, обормоты, – Оро ворчал уже больше для виду.

– Да ладно тебе, ну здорово же! Смотри, как все охотно помогли, за день всем Брамстоном столько еды наготовили, столы ломятся! – это снова Вердэн.

– Это от всех в качестве подарка молодым, у нас так часто делают, – кивнул Оро. – Ладно, я к сестренке поближе пойду!

И, ловко огибая собравшихся однопоселенцев, Оро двинулся к самой плотной кучке народу, окружающей жениха с невестой – видать, каждый считал своим долгом сказать что-то напутственное. Но вот – немного времени, и кучка начала расползаться, повинуясь указаниям Айду, незнакомого человека в одежде друида, Уаллэ и старшего МэкНайра, отца и невесты, и самого Оро.

Ярко горели факелы в чернильной темноте летней ночи. Расставленные по вынесенным на площадь столам светильники и свечи в простых подставках вторили им – и света хватало. Но все равно, когда встали жених и невеста под огромной березой, что росла с краю площади, у общего дома, зажгли Айду и брамстонский друид еще один огонь – в чаше-жаровне на гнутых ножках.

Вот Айду чертит на березе какие-то символы, а друид обносит дымящейся ветвью по кругу и дерево, и стоящих под ним. В одной руке – ветвь, а другой он сыплет на землю зерна, ограждая молодых и березу от прочего мира – из этого круга они уже выйдут не теми, кем в него вошли. Он же повязывает ленты на ветви – по три с каждой стороны, по две красные и по одной белой.

Молчаливым изваянием застыли по обе стороны от очерченного круга, где вершится обряд, отец девушки и Уаллэ – оба с клинками в руках, как защита нарождающейся новой семьи от того, что может прийти из ночной темноты.

Крепко сплелись руки молодых, вложенные одна в другую филидом, и внимательно слушают юноша и девушка слова ее, пока лилось из чаши на сомкнутые руки темно—красное вино, потом молоко – и в завершение чистая прозрачная вода. Айду говорила по-гаэльски, но Вердэн тихо шепотом переводил для Амира смысл сказанных фраз. Как она призывает в свидетели небо и землю, лес и воду в реке, ветер и огонь, как спрашивает у стоящих под березой влюбленных, согласны ли они пройти весь путь, отведенный судьбою, вместе, и что еще хотят они сказать друг другу еще перед ликом земли и неба, и всех сил, что призваны в свидетели. Жертвенные молоко, вино и вода из дальнего ручья впитывались в землю у корней свадебной березы, и молодые подтверждали каждый вопрос шаманки тихим «да». Это слово узнавалось и без перевода в любом языке. А вот что шептали друг другу, сомкнув объятия, Мэтт и Майя, уже никто не мог слышать – до того тихо они говорили.

И в самом конце, уже завершающую ритуальную фразу Айду произнесла на общем языке:

– Мэтти, где твой плащ?

– Вот, мне есть чем укрыть свою жену от холода – а от всяких невзгод я смогу ее защитить и так, – улыбнулся юноша, отстегивая фибулу, что на одном плече удерживала простой квадратный плащ с широкой узорчатой каймой – у каждой семьи, как уже знал Амир, узор был свой, особенный.

Мэтт накинул плащ на плечи невесты и, застегивая фибулу уже на ней, лукаво поинтересовался:

– Тепло ли тебе под моим плащом, любимая моя жена?

– Конечно, муж мой!

– Так выйдите теперь из круга ко всем – как супружеская пара, чей союз заключен не мною – но силами нашей земли и перед лицом наших богов, – Айду отступила от жаровни, бросив в нее напоследок горсть какой-то ароматной травы.

Живые изваяния—стражи обряда разом отмерли, вернув оружие в ножны, а на лица – улыбки. Когда молодожены вышли из круга, Амир снова потерял их из виду – родичи и друзья принялись поздравлять их. И почему-то из всей этой пестрой и шумной компании поздравляющих сильнее всего взгляд Амира зацепился за мать семейства МэкНайр: ее блестящие от слез, но счастливые глаза, ее руки, держащие румяную лепешку, поднесенную молодым – и то, как руки эти подрагивали в волнении. Чуть полноватые, мягкие руки с бледными веснушками на белой и тонкой коже, руки хозяйки большого дома и матери большой семьи, не знавшие ничего, кроме исконно женского труда…

У Айенги, его матери, руки были совсем другие – тонкие изящные пальцы, длинные, как у аристократки, да сухие узкие ладони, достаточно сильные, чтобы держать и рукоять меча, а не только травы и склянки с зельями да иглу с тканью. Совсем другие – но почему-то молодому всаднику подумалось, что и у нее, возможно, в таком случае тоже точно так же бы дрожали пальцы, сминающие румяную хрусткую корочку свежевыпеченного свадебного хлеба, протянутую молодой семье. Амир ощутил острый укол одиночества, тут же обругал себя мысленно за эгоизм, и, постаравшись выкинуть из головы эти непрошенные мысли, окунулся в праздничный шум.

И ему, надо признать, ловко удавалось и шутить со всеми, и здравицы говорить так, что никто не мог о его затаенной грусти даже догадаться – а вскоре от нее и в самом деле не осталось следа. Только легкий привкус понимания – надо жить сейчас, жадно пить каждый миг – потому что неизвестно, что будет завтра. Потому что всех ждут непростые времена, о которых немного страшно думать.

Напомнив себе, что все кажется страшным только тогда, когда еще не взялся за дело, Амир со всеми поднял очередной кубок.

Вопросы, как любил говорить его друг детства и наставник Йэстен, надо решать по мере их возникновения. Сейчас никаких особых вопросов не было – они появятся только тогда, когда они все – командование повстанцев из Брамстона, Айду с Верденом и северяне – отправятся в столицу. Значит, тогда и подумаем, что бы такого сказать или сделать, если потребуется, решил всадник.

Принятое решение Амира не суетиться лишний раз оказалось достаточно мудрым – через несколько дней, занятых какими-то мелкими, но практически непрерывно возникающими делами, тренировками и постоянными разговорами со старшими товарищами он и думать забыл о своих терзаниях. А когда пришло время отправляться ко двору короля этой части Гаэли, в столичный город с непривычным Амиру названием Даар-Кандр, то неуверенности в Амире не осталось вовсе. Спокойная обстоятельная уверенность гаэльцев и снерргов оказалась заразительной.

***

Так, незаметно, уже миновал первый летний месяц, и на носу был самый любимый праздник эллеральцев – Середина Лета, но старшему всаднику на драконе было не до грядущих празднований. Он откровенно не понимал, что именно такое происходит в мире – но то, что что-то происходит, был уверен. После памятного катаклизма больше двух семериков лет назад, казалось, все стихло – правда это, аргшетрон был уверен, только так казалось. А еще он страшно переживал за младшего ученика.

Именно поэтому сейчас Силас нервно прохаживался по берегу вдоль кромки залива. Носки сапог уже изрядно промокли от того, что всадник постоянно совался в воду, стоял там подолгу, смотрел из-под ладони на горизонт, замирая неподвижным изваянием в каких-то своих раздумьях.

– Силас, успокойся, пожалуйста, у меня от того, что ты настолько вздернут, аж вибриссы чешутся, – недовольно протянула Саира.

Драконица успела искупаться и теперь сушила крылья, примостившись на крупном валуне. Ее всадник в последнее время все чаще ходил сюда вот так, непонятно зачем, смотрел на очертания новой земли, хмурился – но мыслями своими почему-то не делился.

– Саира, ты же знаешь, насколько сильно я переживаю за Амира и Льюлу! Я ничего ровным счетом не смог для них сделать, когда их выгнали, и сейчас, случись что – я даже не смогу помочь!

– С ними все в порядке, – уверенно ответила Саира. – Уж если что-то будет грозить моей собственной дочери, я узнаю!

– Как бы не было поздно, – горько вздохнул Аклариец.

– Не нагнетай, – Саира помахала крыльями. – В первую очередь себя же изводишь – снова.

– Да! Я же постоянно опаздываю, когда близкие мне души оказываются в беде! И как мне сейчас быть спокойным – ведь я практически уверен, что Амир отправился именно туда, – Силас взмахнул в сторону новой земли.

– Я тоже уверена, что именно туда, но не вижу тут никакой беды.

– Зато Совет Эллераля меня заразил своим пессимизмом, кажется… прости, сестра. Наверное, я и правда зря накручиваю себя. Но как же мне неспокойно, знала бы ты!

– Знаю, знаю, Силас. А что там с Советом?

– На днях, – Силас поморщился, как от дольки незрелого, а оттого горчащего вдобавок лимона. – Я поднял в Совете вопрос о том, когда будут направлены исследовательские корабли к открывшимся у нас под боком землям. Ты знаешь, что они мне ответили?

– Что-то неопределенное вида «как-нибудь потом»?

– Хуже! Заявили, что от контактов с этой землей нужно вообще воздерживаться как можно дольше, – Силас снова помрачнел.

– От чего бы? – Саира неподдельно изумилась. – Разве это не…?

– Гаэль? – Силас закончил фразу за своего дракона, вздохнул и, потерев лоб ладонью, ответил:

– Я уже и сам ни в чем не уверен. То есть, что материк тот самый, я не сомневаюсь – но что на нем осталось что-то от государства Гаэль… Советники полагают, что, если там кто и есть живой, то все они прислужники Шан-Каэ как один – иначе бы зачем Разрушителю вытаскивать эту землю снова на наш план мира? То есть это я считаю, что этот материк – именно Гаэль, и что она вынута из складок мироздания, как из-под пыльного старого плаща. А в Совете твердят – и король, что самое противное, согласен с этим – что это просто наспех слепленная демоном-чародеем Эргесеналло приманка, только похожая на Гаэль. А самой той земли не существует уже дюжину сотен лет, и что в прошлый катаклизм Каэ просто поглотил настоящую Гаэль без остатка, ровно как хотел поглотить Акларию.

– Да ну, у него тогда на это не достало бы сил! Поглотить целый континент, защищенный его сотворителем, без остатка, как ломтик яблока – он и в лучшие свои времена такое провернуть мог с большим трудом, а тут… И не обижайся, но Теодор, хоть и могучий маг, но до уровня бога не дотягивал!

– Ты сейчас о чем? – не понял Силас.

– Как о чем? Ну ты вспомни, что говорила Джейн о своей стране – во что верили они у себя? У них, как и у, скажем, людей Севера, были свои боги – значит, и землю создали эту не Айулан, и значит, эти боги все же сделали бы все, чтобы защитить свое творение.

– Как и Теодор, но…

– Но боги всегда сильнее даже самых сильных людей. Вот я о чем, понимаешь?

– Ну хорошо, ты вернула мне уверенность, что это не подделка-приманка. Но в Гаэли действительно может твориться все, что угодно.

– Не проверив, не узнаешь, – Саира слегка передернула лопатками; это движение заменяло драконам пожимание плечами. – В любом случае, проверить бы стоило, если ты хочешь знать мое мнение. Тамошнему народу может понадобиться помощь, или же они могут помочь в случае чего людям и эльфам здесь… Это соседи, так или иначе, и знать, что там творится, скорее полезно, чем вредно.

– Осталось это вдолбить в головы советников, – Силас вздохнул. – Но как?

– Надо подумать, – Саира склонила голову. – Я думаю, у нас получится что-то изобрести на этот счет.

– Хорошо, ты меня обнадежила, – Силас наконец слегка просветлел лицом, – Где бы я был без твоей поддержки!

– Ну-у-у… – Саира чуть усмехнулась. – Я, наверное, не буду отвечать, ладно? Давай лучше полетаем, посмотрим сверху на залив и этот новый берег, хотя бы издали – может, так понятнее станет. Ну и потом, мне всегда лучше думается в воздухе.

– Давай, – всадник согласно кивнул. Полеты в самом деле очищали ум и успокаивали душу, а сейчас он тоже не мог нормально думать, нервничая после очередного общения со вздорными советниками великого Эллераля.

– Ну, что скажешь? – спросила драконица, когда поднялась повыше. Она вытянула шею вперед, всматриваясь в очертания противоположного берега. Для драконьего зрения это расстояние было не таким уж и большим, да и аргшетрон видел едва ли хуже, чем его дракон.

– Не похоже как-то на пристанище адептов Разрушения – по крайней мере, земля как земля. Если бы там все было пропитано насквозь магией разрушения, как хором утверждали сегодня особенно усердные советники, у меня бы от одного взгляда уже голова разболелась, – Силас задумался. – А в остальном… я никогда не знал самой Гаэли настолько хорошо, я даже не знаю, как она на карте объединенного мира выглядеть в общем-то должна! Особенно после разделения Крайморского континента. Так что сказать, она ли это – я не могу. По крайней мере, очень похоже, но доказательств – нет.

– Ну так должны же быть совсем старые свидетельства хотя бы даже в Хранилище Знаний, тем более что здесь, в Эллерале оно из самых больших!

– Ну разве что так. А ведь правда, это же мысль! Займусь этим сразу, как вернемся, – заметно приободрившись, всадник развернул дракона снова к городу.

Предстояло много довольно кропотливой работы – но это было лучше, чем ощущение собственного бессилия.

До столицы было неблизко – все же Гаэль оказалась обширной землей. В импровизированное посольство отправились сам всадник, его уже привычные спутники – Айду с Вердэном, с ними и Оро с Кальбаром тоже. Присоединился и Грамбольд с тремя своими воинами. Конунг выбрал в качестве спутников Вильманга, Ингвара и Хельги, прочие же остались в Брамстоне.

Амир отметил про себя, что ему не хочется расставаться со многими новыми товарищами, остающимися в поселении, например тем же Олло – но что поделать! И северяне, и Уаллэ будут нужны ополченцам гораздо больше, чем им, своеобразным «послам доброй воли».

В этот раз выдвинулись не лесными тропками-перебежками, а по нормальным торным дорогам, да на повозках. Кальбар, конечно, кривил тонкие губы и неоднократно замечал, что предпочел бы ехать верхом, но лишних коней у брамстонцев и так не было, и он сам это знал. Поэтому бард и выступал больше для вида. В пути вздорный силамарец, как ни странно, вел себя довольно дружелюбно, даже подначки Оро или пропускал мимо ушей, или обращал в шутку.

– Кажется, ему стыдно за свои выходки, – Айду лишь пожала плечами в ответ на вопрос Льюлы, мол, что это стряслось, что барда точно подменили?

За время пути Амир еще раз убедился, насколько же Гаэль разнообразна и одновременно и похожа, и не похожа на то, что он видел ранее. Поля и пастбища, казалось, ничем не отличаются от крайморских, зато леса – будто совершенно другие, как и прилагающиеся к полям и пастбищам деревни, иногда настолько маленькие, что их проще было считать хуторами. Дома были в этих деревеньках такие же, как у брамстонцев, и снаружи выглядели мрачновато – в отличие от того же Краймора, гаэльцы вовсе не красили в какой-то цвет крыш или стен домов, белили только изредка, и куда как чаще предпочитали оставить дикий камень стен и вереск крыш некрашеным. Но Амир уже знал, что сами гаэльцы по сравнению с людьми Краймора куда как более искренни и открыты, сколь бы не казались суровы с виду, точно их дома. А про эльфов и говорить нечего – местные элро его удивляли все больше и больше своей непохожестью на эллеральских. Когда Амир поделился своими наблюдениями с Айду, она только рассмеялась:

– Это ты еще в столицу не приехал, да и Силамара в глаза не видел – вот там, думаю, тебе все показалось бы более знакомым и привычным! Политики и придворные, думается мне, везде одинаковы!

– Может быть – но все равно вы другие, – Амир улыбнулся в ответ. – И если честно, то по-хорошему другие.

– В чем же другие? – живо заинтересовалась принцесса. – Мне не с чем сравнивать, наша земля долгое время вообще не обменивалась вестями и гостями с остальным миром, сам понимаешь…

Амир долго подбирал слова, и наконец выдал:

– Мне почему-то кажется, вы меньше врете. Ну, то есть как, я сейчас не о честности вообще, об этом как-то сложно судить пока – вы не врете в том, что испытываете, в чувствах приязни или неприязни. Если кто-то захотел дать другому по морде, он даст, а не вежливо подожмет губы, как эллералец. Если кто-то весел, то он засмеется так, что кружка на столе подпрыгнет, когда как в моем бывшем доме это считалось дурной манерой. А если кто-то рад другу, то обнимет от души…

– А у вас что, в самом деле не так? – вмешался Оро, немало удивленный речами товарища.

– А у нас при встрече даже давних друзей положено было поприветствовать по-эльфийски церемонно и с должной вежливостью сперва, а потом уже обниматься, – Амир усмехнулся. – Конечно, никто ни за кем не следит, соблюдают все правила поведения или нет, но привычка к этим всем церемонностям в эльфах Эллераля неистребима… Хотя вот Фокс – он тоже другой. Он себя чуть ли не через силу заставлял сперва вести себя по этим правилам, помнится, и тем мне страшно нравился. Мы же познакомились, когда я был совсем мальчишкой. Мне вот церемонии были тоже вообще не по вкусу, если честно, да и кому из детей такое нравится, скажите мне! Впрочем, став старше, я мнения не поменял, да.

– Я полагаю, наша аристократия показалась бы вашей чуть ли не варварскими царьками, – Айду почему-то широко улыбалась, будто это был добрый комплимент.

– Наверное, – Амир пожал плечами. – Горскунские вожди, мне кажется, тоже такие. Только не думаю, что это плохо. Ни мне, ни матери не нравилось в Эллерале.

– Так ну а почему вы там остались? – услышав эту фразу, вмешался наконец Грамбольд. – Я понимаю, что нас отыскать на новом месте было бы непросто, хотя очень жалею, что ты рос не среди своего народа, Имбар, но ведь эльфийская столица – не единственное место в мире!

– Из-за Льюлы, Грамбольд, как же иначе, – Амир развел руками. – Я всадник от рождения, а такие шутки судьбы нельзя пускать на самотек… в Эллерале обосновались оба всадника, они и занимались нашим с Льюлой воспитанием и обучением.

Грамбольд был вынужден согласиться, но видно было, что старый конунг остался расстроен и задумчив. А дорога продолжалась своим чередом. Амир уже знал, что им предстоит без малого полдюжины дней пути, и настроился на неторопливое ожидание. Но, против чаяния, дорога не казалась однообразной – тем для разговоров находилось достаточно, хотя бы вот таких, об обычаях и привычках разных народов.

Немного удивило Амира то, что через дня три с начала пути куда-то делся Кальбар. Они как раз останавливались близ очередной деревни пополнить припасы – хотя Льюла, сопровождавшая их по воздуху, и завела привычку охотиться на пернатую дичь, и тем решила вопрос части припасов, свежий хлеб, масло и сыр были не лишними. Бард сам вызвался сходить в деревню, вернулся со снедью, сказал, что «догонит всех попозже», и снова отправился к жилью, хотя путники уже собирались выдвигаться снова в путь. Как ни странно, Айду только согласно кивнула. Даже Вердэн не стал возражать – а вот северяне, все как один, немало озадачились. С вопросом по этому поводу всех опередил Амир:

– Айду, скажи честно, ты что, настолько ему доверяешь?

– Ну как сказать… не то, чтобы доверяю, но не сомневаюсь, что предать он нас не сможет.

– И что должно ему помешать? – недоверчиво прищурился Вильманг.

– Клятва, – веско произнесла Айду.

– Что клятва подлецу… – протянул разочарованно северянин. – Ровно собачий брех по ветру же! Чего? Разве не так? Ну вот не нравится он мне, хоть тресни! Вердэн, но ты-то что скажешь?

– Как он поклялся, я сам слышал, – пожал плечами Вердэн. – При всем желании он не сможет нарушить этой клятвы, если ему дороги жизнь и рассудок. К тому же оно ему и чисто практически невыгодно – нас предавать. Его имперцы на первом же суку вздернут, если поймают.

– А почему он при всем желании не в состоянии клятву нарушить? – заинтересовался Амир.

– Да потому что на нем гейс – не нарушать клятвы, принесенной при горящем огне и текущей воде. Кальбар – наемный убийца, и долгое время числился в содружестве тех, кто звал себя ассасинами. Это такая странная компания наемников, любят величать себя гильдией, хотя у нас так не принято. Они не все чужеземцы, как можно было бы подумать, но таковых там было немало – из тех, что, хоть и обосновались в Гаэли незапамятно давно, а все равно наособицу держатся. Ассасины обитали всегда в предместьях Силамара, наставник и основатель у них был какой-то чужеземец-варлок13. Так вот у последователей их у всех один гейс – не нарушать клятвы, данной в определенных условиях. При горящем огне и текущей воде. Это их наставник придумал, говорят, чтоб ученики его почитали и не перечили. В общем, Кальбар нам при текущей воде и горящем огне поклялся, тем самым дважды связав себя – и самой клятвой, и страхом нарушить гейс.

– Гейс? Хм, это вы что так называете? – задумчиво поинтересовался Грамбольд.

– Это запрет, который не стоит нарушать, если ты хочешь жить. Нарушивших свои гейсы забирает Дикая Охота, что входит на наши земли через распахнутые Ворота Зимы, – покачал головой Вердэн. – Колдовская клятва перед Богами, если кратко описать. Перед… одним Богом. Перед Зором.

– Можно, конечно, верить, что удастся укрыться за охранными знаками – но Охота это одна из шуток Зора, а он не прощает тех, кто пытается его обмануть.

Грамбольд, послушав объяснение, чему-то про себя покивал, но промолчал.

Амир только пожал плечами – он не разбирался в здешних обычаях совершенно, но у него не было ни малейшей причины подвергать сомнению уверенность Айду или Вердэна. Пусть так – если доверяют они, то почему бы и ему не последовать их примеру?

«Но ухо востро держать это все равно не помешает» – тут же услышал юный всадник мысленный голос своего дракона. Конечно, Льюла не могла пропустить такого интересного разговора. Амир, разумеется, был сходного мнения – тем более что вспомнил похожие слова таани Силаса – «Всадник доверяет миру вокруг – но смотрит своими глазами, и сам решает, что именно он видит. Надо уметь рассмотреть не то, что тебе показывают – а что есть на самом деле».

А на деле видел Амир в Кальбаре хоть и вздорного, но все же союзника. Ведь он как-то сам обмолвился, что под властью Западной Гаэли он не останется в живых и дня – и вовсе не за связь с сопротивленцами, как строптивых восточных называли имперские соседи. Как бард—наемник умудрился кому-то из настолько влиятельных лиц подгадить, оставалось только гадать – но Льюла подтвердила, что сказал тогда Кальбар чистую правду.

Юноша оставил в покое размышления о странном барде—ассасине – не настолько он его интересовал. Тем более что неугомонный Вильманг принялся развлекать Айду какой-то очередной байкой, а это Амиру было тоже интересно, хотя наслушался он их уже немало – давний друг его отца любил и умел рассказывать истории так, что заслушаешься.

Пути им оставалось чуть меньше пары дней.

Амир ожидал, что ближе к Даар-Кандру пейзаж сменится на однообразные поля—домики—снова поля, но этого так и не случилось. И гаэльская столица возникла перед путниками после того, как они выехали примерно к середине заключительного дня пути из лесной чащи и миновали широкий каменный мост, сплошь обомшелый, с массивными арками. И у этого леса, и у моста даже были свои названия, но Амир не запомнил сразу сложносочиненных гаэльских слов, втайне посетовав, что совершенно не понимает такого красивого, но совершенно незнакомого языка.

Темный массив города становился все ближе, и Амир принялся изучать открывшийся вид.

Даар-Кандр их встретил высокими десятиметровыми каменными стенами очень плотной, искусно сработанной кладки, обрамленными выступами зубцов с бойницами, и грозными башнями, вознесенными над этими стенами. На вид стена и башни были невообразимо древние, но пребывали в идеальном состоянии. Город выглядел мрачно—неприступным и величественным.

– Ну, вот мы и на месте почти, – Айду взмахнула рукой, указывая на стены города. – Это и есть Даар-Кандр.

Дорога упиралась в городские ворота – две тяжелые дубовые створки, обитые железом. Амир ожидал, что они окажутся закрыты, а со стены их грозно окликнут стражи с копьями наперевес, как в военное время – но нет, закрыта была только одна створка, вторая же была распахнута и давала места достаточно, чтобы повозка могла проехать в сам город.

– В дни больших ярмарок открывают обе, разумеется, – пояснил Верден, по-своему истолковав удивление в глазах Амира.

Стражи, конечно, были, но стоило им только обмолвиться парой слов с Айду – их пропустили чуть ли не с поклонами. Хотя почему «чуть»? – Айду они поклонились вполне себе явственно, хоть и сдержанно. Амир отметил про себя, что на них с Льюлой стражи ворот тоже посматривали с вежливым и радостным интересом. Что такое им сказала их спутница, было неясно – они говорили по-гаэльски, поэтому аргшетрон, да и прочие северяне толком ничего не разобрали.

Путники вошли в столицу.

За стеной оказалась небольшая мощеная площадь, от которой сразу во все стороны расплескивались в стороны ручейки и речки улиц, большей частью тоже мощеных гладким камнем. Деревенские повозки вместе с лошадьми привратники им предложили оставить у конюшен городской стражи, находившейся с краю от этой площади, и они так и сделали.

Путники двинулись по главной, судя по всему, улице – самой широкой из всех и с наиболее тщательно выложенными под ногами камнями.

Амир снова пытливо посматривал по сторонам – благо, он умел замечать сразу очень много разного, не крутя головой. А посмотреть было на что! Такого города он еще не видел – да и вообще из крупных городов знаком аргшетрону был только Эллераль, и судить по нему было невозможно.

Здания вокруг располагались совершенно разного вида и типа, точно строился город так долго, что манера обработки камня и дерева успела поменяться до неузнаваемости у местных мастеров. Встречались среди построек такие, что напоминали дома снерргов из рассказов Грамбольда – приземистые дома с острыми крышами, почти касающимися земли; рядом с ними соседствовали такие же скромные с виду гаэльские простые жилища, похожие на каменные дома Брамстона. Чем дальше они шли, тем чаще то тут, то там глаз выхватывал выделяющиеся своей нарядностью «имперские» особняки, как их назвал Вердэн – двухэтажные и трехэтажные строения из камня, богато украшенные, сплошь поросшие цветущей растительностью, с вычурными крышами и балкончиками. Трактиры и лавки пестрели по обеим сторонам улицы, все снабженные затейливыми вывесками. Всюду сновали люди и элро в столь же разнообразных, как и их дома, нарядах – простые скромно одетые горожане, щеголяющие обновками купцы, стражи в длинных кольчугах, вычурно наряженная знать – всяк спешил по своим делам. Тем не менее, их компании давали дорогу все без исключения, многие вежливо касались рукой своего плеча в приветственном жесте или кивали. И почти все потом оборачивались, провожая взглядом идущих. Заметившие их издалека взмахивали над головами шапками и громко выкрикивали слова приветствий – общих, никому конкретно по имени не адресованных.

– Почему они так радуются? И кому именно – Айду? – тихо спросила Льюла у Амира.

– Я не знаю, Льюла, – мотнул головой Амир. – Скорее всего да, именно Айду, может, потому что она наследница?

Юноше и в голову не приходило, что приветствуют не столько принцессу, сколько их с Льюлой, небывалого янтарного дракона и аргшетрона.

Гадать долго об удивительной реакции столичных жителей не пришлось – они скоро дошли до центра города, и было уже рукой подать до их цели – в конце своем выбранная ими улица уперлась в кольцевую площадь, за которой и располагался дворец. Он опять же ничем не походил на дворец в Эллерале – тот был снежно—бел и казался воплощением сна искусного мастера, грезившего о замке из инея и облачной вуали. Дворец же Даар-Кандра был весом, зрим и реален даже с первого взгляда, он не стремился ввысь, а скорее плотно опирался на два обширных крыла о землю, камень его был светло-серым, ступени – массивными и широкими. Каменные стены массивного здания украшали не изысканные барельефы, а неброская, в сдержанных цветах, но удивительно тонкая по исполнению мозаика, а окна были забраны витражами. Хотелось рассмотреть изображенное на мозаиках и витражах – там были какие-то исторические сюжеты – но Амир поспешил вслед за всеми, уже входящими в распахнувшиеся двери.

– Льюла тоже с нами, там места достаточно, – на ходу бросила Айду, и дракон со всадником только порадовались этому.

Айду уверенно повела по широкому коридору всю компанию, она же коротко и властно что-то говорила то и дело попадающимся по пути придворным и слугам, и Амир чуть ли не носом чуял, как расходится от них волнами нарастающее волнение вокруг. «Кажется, Айду здесь давно не появлялась, и ее приезд сильно удивил всех», – подумал аргшетрон про себя.

Наконец коридоры и переходы закончились – перед ними воздвигались массивные плотно запертые двери. Откуда-то вынырнул парень в богатой одежде, кажется – дворцовый секретарь, судя по вороху свитков в руках. Он попытался что-то сказать Айду, но та уже уверенно держалась за кольцеобразную ручку двери. Принцесса – сейчас отчетливо было видно, кто же на самом деле эта казавшаяся доселе лесной колдуньей-шаманкой женщина – молча обернулась, прожгла юнца со свитками взглядом, и тот благоразумно ретировался.

Двери распахнулись на удивление легко, хотя и не бесшумно.

За дверями был просторный, но слегка мрачный из-за легкого полумрака зал с окном-колодцем в центре сводчатого полотка. Свет из него падал на мраморный пол с изображением сцены из какой-то древней битвы, да просачивался сквозь узкие стрельчатые окна с витражами преимущественно темно—зеленых и синих цветов. Других источников света в зале не было, и оттого казалось, что из горячего и яркого летнего дня вошедшие шагнули под укрытый туманом лесной полог. Ощущение это усиливалось слабым, но отчетливым запахом хвойного дыма и странной внутренней архитектурой – свод, казалось, не был сложен руками строителей, а пророс каменными побегами, заплелся – и так остался. Присмотревшись, Амир понял, что это просто красивый обман зрения – контрфорсы стен и нервюры свода и в самом деле оказались покрыты резьбой с растительным мотивом. Вот это как раз было привычно и понятно – эльфы Эллераля тоже очень любили лесные и растительные узоры. Только вот ни одна эльфийская постройка из виденных раньше не виделась Амиру мрачной и величественной, как дубовая чаща или вековой ельник – а здесь чувство было именно такое.

Совет был в разгаре – кажется, об этом и пытался предупредить юнец у дверей, которого окатила кипятком неприязненного взгляда принцесса Айду.

Стражи у входа не оказалось – почему, Амир понял сразу. Все находящиеся в помещении были при мечах – гаэльцы, как всадник уже не раз замечал, кажется, вообще не расставались с личными клинками никогда, разве что только на время сна. На возникшую в дверях компанию уставились сразу как по команде все находящиеся в зале – видимо, хмыкнул про себя юноша, выглядела их компания, состоящая из знатного рыцаря и благородной дамы в походной одежде с телохранителем разбойничьего вида, да в сопровождении пятерых северян и дракона, непривычно для здешних мест.

– Ann’tu Lorraedho, dràgon’treah!14 – пробормотал кто-то.

На удивление, смысл фразы Амиру стал понятен и без перевода.

«Еще бы. Дракон, да еще янтарный! Много ли видывали здесь янтарных драконов, а? Льюла и ее мать вообще, если верить Силасу, остались одни такие!»

Как и в здании совета Эллераля, советники здесь располагались в массивных креслах, только расставленных полукругом, а не в форме овала. Все-таки кое—что общее с прочими эльфами у здешних элро было, да… Амиру сразу бросилось в глаза, насколько по-разному выглядят советники. С ходу была заметна крупная компания сидевших рядом придворных, выделявшихся среди прочих, как березовый лист на темной воде лесного ручья. Эти «старейшины», как их иной раз называли сами гаэльцы своих советников, были облачены преимущественно в наряды золотистых, приглушенно-зеленых и красновато-коричневых тонов, с богатой отделкой золотой нитью и светлым мехом – контрастом с остальными, предпочитавшими в одежде темные густые цвета вроде синего, фиолетового, хвойно-зеленого, багряного, а отделку сдержанную: чаще всего гладкую серебристую вышивку. К тому же «старейшины» оказались почти все, как один, светловолосы – не по солидному возрасту, а от природы. Годами стар из них не был никто. «Зато перстней на руках у облаченных в темное надето немеряно, куда как больше, чем у любителей золотистого и светлого» – отметил юноша. Сам король, восседавший во главе собрания, тоже относился к облаченным в темное. На нем был искусно задрапированный вино-красный плащ и роскошная мантия на тон темнее с серебряным и черным узором. «Лейне, не мантия» – поправил себя мысленно Амир. Эти широкорукавые одеяния гаэльцы именовали сами именно так.

Сам же король был темноволос, как и большинство его подданых и, кажется, зеленоглаз – и Амир отметил, что Айду очень похожа на отца. Половина кресел пустовала – этот совет был явно некрупным. Приглядевшись, Амир увидел среди собравшихся несколько людей и полуэльфов, чему немало подивился – в совет того же Эллераля попасть кому-то «не-эльфу» из Эльфиза, суверенной провинции эльфов Империи Краймор, было невозможно. Все-таки не только в деревнях не делают слишком большой разницы между тем, кто ты по крови, в этом всадник окончательно уверился только сейчас.

Королевский престол – такое же самое кресло, только выше и массивнее – располагался так, что сидящему на нем не нужно было оборачиваться ко входу, в отличие от членов Совета. За спинкой этого кресла висел гобелен с гербом – золотистая ласка на алом поле, держащая в пасти золотую же стрелу. На этом отличия места главы от прочих мест и заканчивались.

Король Леон наконец справился с изумлением и, ответив на вежливый полупоклон вошедших кивком – Айду при этом лишь мимолетно коснулась правой рукой своего левого плеча в том же самом приветственном жесте, что Амир уже видел на улицах города – и, чуть поправив тонкий зубчатый обод короны, наконец заговорил:

– Айду, дочь моя, я рад твоему возвращению, но не могу не спросить в изумлении – кто же с тобой прибыл? – на удивление, король заговорил на общем диалекте, видимо, правильно оценив присутствие чужеземцев.

– Это наши союзники, отец, – Айду чуть отступила в сторону. – Да, я тоже весьма рада видеть тебя бодрым и полным сил, а также – и многих из тех, кто сегодня присутствует на Совете.

Амир, хоть и не искушенный в придворном этикете, не мог не расслышать завуалированного ядовитого намека «многих – но не всех». От собравшихся это тоже не укрылось – кто-то ответил сдержанным смешком, кто-то кивнул с улыбкой, а кто-то откровенно скривился или скучающе уставился в потолок. Последних было больше, это от внимания всадника не ускользнуло.

Амира почему-то такое наплевательское отношение к этикету искренне восхитило, и он тоже не смог сдержать улыбки. Но когда Айду, по очереди представив всех своих спутников, начала говорить о цели, с которой они и приехали, улыбка его сама собой погасла – он не мог не видеть, с какой неприязнью смотрят на них и на саму Айду многие старейшины. Теперь уже эльфы Эллераля напротив, стали казаться Амиру намного приветливее и вежливее гаэльских сородичей – а ведь каких-то десять минут назад он думал совершенно иначе!

«Дело не в том, кто приветливее или суровее, дело в том, кто скрывает свои настоящие чувства – а кто не дает себе в этом труда», – мысленно пояснила Льюла, когда всадник поведал ей такой же мысленной речью о своем наблюдении. – «Ты же сам почти о том же Айду говорил! И потом, Амир, смотри внимательно – не все такие, вон те трое в цветных плащах, синий, зеленый и лиловый, видишь? – они внимательно и с интересом слушают, а самый младший из них по-прежнему улыбается… Тот пожилой человек чуть в стороне, в скромном камзоле без вышивки – тоже скорее заинтересован и сосредоточен…»

«Вижу, а вот эти красавцы в золотом и светло-зеленом, ближе всех к нам, наоборот, злые как голодные драугры» – согласился Амир.

И, словно услышав диалог аргшетрона и дракона, Вердэн чуть склонился к уху Амира и тихо сказал:

– Видишь силамарских лордов, блондины в золоте с головы до пят? Запомни их лица, эти господа нам первые противники здесь. Меня едва ли не испепеляют взглядами с самого первого шага сюда.

«Ага, так это силамарцы… понятно, запомним», – сказал себе Амир и нахально принялся рассматривать потенциальных оппонентов.

Внешне они неприятно напоминали эллеральскую знать, только без вежливой сдержанности последних, понял Амир, присмотревшись повнимательнее.

Тем временем Айду закончила излагать новости и причину их появления. В ходе довольно длительного монолога (пришлось подробно рассказать о знакомстве со всадником и о стычке с отрядом на грифонах) ее несколько раз пытались прервать, но Айду это не устроило, и потому она жестко обрывала эти попытки.

Только она замолкла, невзрачный лицом, но весьма властный с виду советник-старейшина отрицательно мотнул головой.

– То, о чем вы просите, принцесса, невозможно, – холодно произнес он.

Как выяснилось, зря он выступил первым.

– Отец! С каких это пор на вопрос, обращенный к тебе, отвечают другие? – Айду не выдержала и повысила голос.

– Ваше высочество, Айду, я знаю, что вас с советником Тарэйном никак не берет мир, но, хотя я не был бы так категоричен в словах, он в чем-то прав. Как можно развязать войну с собственными родичами, не разобравшись во всем? – Король тяжело вздохнул. Видно было, что церемониал ему тоже дается с трудом.

– Да такие, как… Простите, воинственно настроенные политики Империи нашу землю заживо пожирают и не морщатся! – Айду разгневанно взмахнула рукой. – Разбирайся, конечно же разбирайся, отец – я не требую немедленного выступления, но только смотри, пожалуйста, на этот раз собственными глазами, а не полагайся на сладкие песни… некоторых присутствующих. Я все сказала, и, Ваше Величество король Леон Мааркан ЛаГаэль, соизвольте поговорить и с конунгом народа Горскун, и с аргшетроном Та-Амиром, и с рыцарем Вердэном Д'Арайном, очень на этом настаиваю!

– Разумеется-разумеется, – пробормотал король. Потом секунду помолчал, и, не выдержав, зачастил на гаэльском, обращаясь, видимо, только к Айду. Тем не менее, советники живо включились в перепалку, завязался горячий спор.

– О чём, интересно знать, они спорят? – спонтанно спросил Амир в пространство, не особенно ожидая пояснения.

– Ну, это вполне ясно, – тихо ответил Грамбольд, и Амир слегка вздрогнул – он не ожидал ответа на свой, скорее риторический, вопрос.

– Айду просит поддержки уже не у Совета, а лично у отца, а тот пытается ей втолковать, что не может просто так пренебречь мнением своих советников. Советники, ты сам видел, настроены неласково к этой идее и всячески пытаются выдворить нас, и так как немалая власть у них…

– Грамбольд, ты знаешь гаэльский? – Амир удивился скорее этому, чем неожиданно большой осведомленности конунга.

– А чего бы нет? Знаю, не особенно хорошо, но знаю – мы тут уже без малого зим двадцать же встретили. Ничего, тоже выучишь – он, конечно, не самый простой, но глаза боятся, а жизнь заставит, – неожиданно добродушно подмигнул старый снеррг.

– Так что, мы зря шли, – уныло вздохнул Амир, подумав снова об отказе короля.

– Не вешай носа, аргшетрон, никто из нас и не думал, что это будет легко. Конечно, всех шокировало появление Льюлы, но Старейшины, особенно силамарские – народ твердолобый, нам не один день понадобится, – это уже Вердэн, похлопал ободряюще по плечу юноши. Говорил он очень тихо, так, что его слова разбирали только стоящие рядом снеррги и Оро – хотя эта предосторожность наверняка была излишней. Спорщики говорили на повышенных тонах и не заметили бы и приземления через окно—колодец второго дракона, не то, что шушуканий послов.

– А что я должен буду сказать, если король захочет все же поговорить со мной? – спохватился Амир

– Да все как есть – как ты видишь ситуацию в нашей стране, и рассказать обязательно еще раз о нападении имперцев с их медными птицами. Собственно, вот и все. Говори правду, это самое для нашего дела лучшее, что можно придумать, – заключил Вердэн.

– Кажется, нас все-таки вежливо выгоняют, правда, Айду таки оставила за собой последнее слово, пообещав вернуться к этому вопросу через пару дней, – заметил Грамбольд снова.

Конунг оказался прав. Советник, все тот же, как там его – Тарэйн? – очевидно самый старший по регалиям, в очередной раз отрицательно махнул рукой, и Айду, разъяренная и опечаленная одновременно, вернулась к своим спутникам. Король Леон украдкой вытер лоб ладонью, думая, что этого никто не заметит.

– Так что? – спросил Амир, едва принцесса подошла к ним.

– Сначала выйдем, пожалуй, – сказала она. – Отец, конечно, сказал, что нам следует с дороги привести себя в порядок и как следует отдохнуть – а потом уже затевать дела государственной важности, но, боюсь, это только отговорки. Пойдем наружу, не могу в этом змеином гнезде оставаться!

– Тогда что будем делать? – спросил всадник, когда они вовсе вышли из дворца. – И вообще, какие у нас шансы?

– Совет в большинстве своем отказал нам в армии против Империи, при том однозначно – те немногие, кто был готов встать на нашу сторону, слишком малочисленны, и нам больше не на кого рассчитывать – ответила Айду, подтвердив сказанное Грамбольдом. Она, не чинясь, села прямо на каменные ступени и обхватила голову руками.

– Как? Неужели не на кого? – улыбнулся Грамбольд. – Наши лучшие воины под вашим распоряжением, принцесса. И ополченцы тоже, не забывайте.

Но Айду это не утешило.

– У императора Бриваэля, лихие ветры Бэйры-Зимы его забери, на постоянной службе две тысячи солдат, из которых больше пяти сотен – рыцари, вроде тех, что летают на Медных Птицах. И неизвестно, сколько они поднимут из ополчения людей силамарской знати, из замков, ленных земель и тому подобного. Того, что у нас, слишком мало, – с тоской сказала Айду. – Наше ополчение и в половину не так сильно и хорошо снаряжено, как их. И армия, Вердэн, армия!

– То есть у нас все же не выйдет самим собрать войско? – предположила Льюла.

– Уже думали ведь, Льюла. Еще в Брамстоне думали – и нет, не выйдет. Да и как ты себе это представляешь? – хмыкнул Вердэн. Драконица задумалась.

– Нет, это не годится, как ни поверни, действительно. Мы снова переливаем из пустого в порожнее, Уаллэ нам бы всем по шее за это надавал, – наконец подал голос задумавшийся крепче прочих Вильманг.

– Пуще всего он бы его величеству надавал, – хмыкнул Оро. Парень был мрачен, как и все прочие.

Казалось, только Вердэн и Грамбольд не потеряли присутствия духа.

Айду глуховато застонала.

– Как же я устала от этого всего, кто бы знал, – пробормотала она.

Амир опустился на ступени рядом. Он что-то собирался сказать, но тут из дворца к ним вышел давешний парень-секретарь со свитками. Точнее, уже без свитков, зато со связкой ключей.

– Его Величество король Леон просит послов народа Горскун и аргшетрона принять приглашение отдохнуть в покоях королевского дворца… я вам покажу дорогу и ключи выдам, вот, – секретарь продемонстрировал упомянутую связку.

– А меня король Леон не просит принять приглашение? – ворчливо спросила Айду, поднимая голову.

– Принцесса, ваши комнаты ни дня не были чьими-то чужими, все эти годы там все было нетронуто с вашего отъезда… – секретарь отчаянно залился румянцем.

«Так, с парнем все ясно. Эх, хорошо, что Кальбара сейчас на него нету, а то извел бы беднягу потом придирками!», – от мелькнувшей мысли Амиру стало одновременно весело и почему-то как-то неприятно.

Их проводили к дальнему крылу здания с отдельным крыльцом, и показали комнаты – точнее, там имелся общий зал и несколько ведущих из него дверей, за которыми помещались спальни. Те оказались хоть и хорошо обставленными, и действительно выглядящими по-королевски, но явно давно нежилыми – на всей обстановке лежал изрядный слой тончайшей серой пыли, а незадачливый секретарь, отпирая двери, влез локтем в развесистую паутину и теперь поминутно тщился отчистить светлую вышивку рукава от грязи.

– Это посольские покои, простите, я пришлю служанку, она уберет пыль и принесет все необходимое, а если вам потребуется что-то кроме, можете сказать. Еще раз простите, господа, у нас очень давно не было послов… эм-м… я хотел сказать, неожиданных послов. Тем более из других земель. Вот.

– Не трещи, парень, и не суетись, – хмыкнул Грамбольд. – Все в порядке.

– Но служанку все же нужно, – Вердэн усмехнулся. – Кстати, как тебя зовут, юноша?

– Эйни, – он смутился. – То есть Эйнэл Д'Тава.

– Так мы, выходит, земляки? – Верден изогнул бровь.

– Наша семья еще до предыдущей войны перебралась на эти земли, – Амир ожидал, что парень смутится совсем уж окончательно, но он, наоборот, открыто глянул в глаза рыцарю и приосанился. – Но при дворце я и правда недавно.

– Я вижу, Эйни, – Вердэн чуть не в голос смеялся. – Ты помнишь окончательный отъезд из дворца принцессы, но в глаза не видел меня самого или конунга Грамбольда, а значит, никак не больше трех зим минуло с того времени. Нам, в общем, особо твои услуги вряд ли потребуются – вот если только аргшетрону Та-Амиру город покажешь, если тот пожелает. Что скажешь, Амир?

– Город я бы глянул, если время будет, – откликнулся всадник, задумчиво пройдясь по просторной комнате. В пыли оставались темные следы его сапог, но он не особенно обращал на это внимание. —Да и Льюле будет интересно. Кстати, а Льюла вполне поместится в этом зале!

– Вот и чудесно, – выдохнул с облегчением Эйни. – Я могу идти?

– Иди-иди, – кивнул Вердэн, и паренек удалился.

Когда дверь закрылась, гости принялись располагаться, кто где.

– Эх, пожрать бы чего, – Вильманг сдернул с одного из кресел пыльный чехол, бросил его на пол и уселся в кресло. – Правда, не рискнул бы я после этакого приема на совете, если честно, брать какие-то угощения здесь, во дворце!

– У нас не принято травить послов, – Вердэн оскорбился.

– Нет, я вообще не про это, – Вильманг точно так же вскинулся, как от пощечины. – Я про то, что, если вдруг придется с оружием в руках встретиться с кем-то из этих золоченых молодчиков! Ведь если мы разделим здешнюю трапезу, понимаешь, выйдет очень уж некрасиво.

Грамбольд молча кивнул с явным одобрением.

– А, вот ты о чем… вообще да, верно говоришь! – Вердэн, расслабившись, тоже кивнул, а Оро поскреб макушку. Все-таки у гаэльцев в этом было попроще – разделенная трапеза обязывала гостя быть учтивым только пока он гость, и не распространяла своего влияния на последующие отношения сотрапезников. То есть, подраться, выйдя в поле после совместного ужина ничего не мешало, как это виделось Оро.

– Сходим тогда в таверну – их тут немало, – пожал плечами Амир.

– Тем более что я город, в общем-то, хорошо знаю, – кивнул Вердэн. – Амир, не удивляйся, что я не вызвался сам тебя знакомить с Даар-Кандром или не подумал о том, что это сможет сделать Айду. Просто я хотел тебя кое о чем попросить.

– О чем же?

– Сперва скажи – а ты заметил, как по-разному смотрели на нас сидящие в совете, да и горожане тоже?

– Ну… заметил.

– Вот. Сходишь посмотришь город при случае – и послушаешь, о чем народ судачит. Как к тебе самому относится, что говорит промеж собой о короле и о возможной войне, какие сплетни пересказывает… Обычно этим Кальбар промышлял, но он куда-то делся, и объявится ли за эту пару дней до следующей нашей попытки склонить совет на свою сторону, неизвестно. Ждать некогда, нам нужно планировать, что мы скажем в следующий раз. Это одно – а второе вот что… ты всадник, к тому же человек новый в этих краях – увидишь все со своей, не похожей на нашу точки зрения. Да и отчетливо силамарская рожа нашего барда – тоже повод прикусить язык для простого народа. Ты не удивляйся, мы с Айду об этом как о возможном варианте накануне отъезда говорили.

– А что, хороший план, – Амир улыбнулся. – Мне нравится. К тому же у меня хороший слух и память тоже что надо, без хвастовства скажу!

– Вот и хорошо… ну что, пойдем в город, пока тут все убирают—чистят?

– Пойдем, ага, – чуть ли не хором согласились остальные.

Так и сделали.

Следующие два дня прошли бы для Амира скучно, если бы не задание Вердэна.

Все были заняты какими-то своими текущими делами. Айду плотно завязла во дворце, Оро даже мрачно пошутил, что отец ее запер и не выпускает, чтобы она не водилась с подозрительными типами вроде них.

Грамбольд, пользуясь случаем, надоедал королю торговыми вопросами, Вердэн вел какую-то свою, малопонятную любому, кто далек от придворных обычаев, активную светскую деятельность, а снеррги безвылазно торчали в мастеровых кварталах – их интересовали оружейные, кожевенные лавки да кузницы.

То есть ему и так и так пришлось бы слоняться по городу, глазеть на аллеи да разглядывать мозаику на самых древних строениях – но теперь это было не праздным убиванием времени, а вполне себе полезным делом.

Силамар же снедали собственные заботы, ничуть не меньшие, хотя обычно о Силамаре те же восточные гаэльцы всегда так и думали – там-де народ пребывает в неторопливой праздности гораздо чаще, чем в делах и беспокойстве.

Как бы ни так. С этим мог бы поспорить, например, Глава Драконьего Ордена Силамара.

Он только что покинул дворец и направлялся в собственную резиденцию, по пути обдумывая распоряжения Императора. Дел предстояло немеряно.

Император Гаэли исключительно изменился, надо сказать – правда, сам глава Ордена находил, что эти изменения приличествуют правителю сильной страны, и не понимал, отчего на новую императорскую манеру держаться многие из его людей взирают со страхом.

Да, он стал крайне недоверчив и даже, можно сказать, нелюдим – общался с придворными и подданными исключительно в официальном ключе. Но каково это – когда на тебя пытался организовать покушение тот, кого ты прежде полагал другом? Поежившись, рыцарь вспомнил казнь мага Эдерена. Нет, Император был справедлив, этого рыцарь не отрицал. Кажется, после того случая Его Величество вообще забыл, что у правителя могут быть друзья. Даже на доклад о самовольной отставке Вердэна Д'Арайна никак не отреагировал. А ведь так ценил прежде его мнение!

Сейчас же для Императора были только два мнения – его и неправильное.

Впрочем, рыцарь Дракона не сомневался в уме и проницательности государя, и полагал такую позицию верной.

Император все силы свои отдавал на процветание и рост силы страны, и казалось, начисто потерял интерес ко всему, кроме военного дела и магии, в которых и видел залог процветания.

Магия, да. Именно – магия. Силамар полнился людьми и элро этой профессии, но никто и в подметки не годился Императору. Обнаружив совершенно внезапно в магии немалый талант, он в кратчайшие сроки превзошел в этом искусстве всех придворных чародеев. И с тех пор они только выполняли его поручения – за особо хорошую службу, говорят, придворных магов он обучал каким-то хитростям лично.

Вот и сейчас – Император отдал такое сложное и неоднозначное распоряжение… Рыцаря—Дракона оно немало восхитило, но это будет так непросто! Экая задачка выйдет для магов Ордена!

Распоряжение касалось Медных Птиц и их всадников. Рыцари на грифонах – это гордость Силамара. Но, чтобы поймать, выездить и обучить одну только Медную Птицу, требовалось много времени и сил. «Они чрезвычайно восприимчивы к магии. Их можно подчинять именно волшбой, и тогда один наездник сможет управлять не только своей птицей – до десятка особей может подчиняться одному воину. Я провел немало времени в познании тонкостей этого вопроса – и да, твердо заявляю, это возможно. Пришлите орденских магов для обучения ко двору, а рыцарей ордена озадачьте поимкой диких грифонов для этого. Когда ваши чародеи достигнут должного уровня мастерства, они смогут подчинять Медных Птиц и передавать управление над этими существами и на расстоянии – достаточно будет приехать к Медным горам, устроиться в долине и ждать подлета достаточно крупной стаи. Так мы укрепим наши войска необычайной силой, которой нет ни у одного народа!»

Вот это ему Император и сказал, только что.

Оставалось только изумляться дерзости и решительности плана.

Все-таки сильно изменился Император, и как политик тоже. Прежде он предпочитал выверенные, точные ходы, а не вдохновенную дерзость. Нет, ума и таланта ему и до того было не занимать – но изменился стиль… да, стиль. Именно. При чем во всем. Мягкая и бесшумная, как у крадущейся рыси ранее – походка его стала такой, что, когда Император пребывал не в духе, за ним едва не трескались мраморные плиты. Говорить стал отрывисто, сухо. Император даже одеваться предпочитал теперь иначе – глухая высокая шнуровка ворота, коию раньше терпеть не мог, багряный и темно—вишневый шелк, черно-бурые меха, да эта его внезапная любовь к багровым аметистам… Половина прежнего императорского гардероба, где было много серебристого в сочетании со светлым солнечно-алым, изумрудно-зеленого, темно-золотого и морского – вот эта половина пылилась теперь в накрепко запертых шкафах, не напоминая собой о прежних днях ни на одном приеме или собрании.

Глава Ордена не находил эти перемены пугающими. Скорее – закономерными. Когда под рукой всегда вьются потенциальные предатели, иначе жить сложно. Даже когда собственный брат столь вероломен и своеволен… Подумать только, восточная часть Гаэли решила объявить себя отдельной страной!

Надо будет сегодня же отрядить ловцов за Медными Птицами, думает рыцарь. Это просто великолепный план. Великолепный.

Благословенна будет земля, владеет которой столь талантливый правитель, осененный необычайным умом. А эти идиоты из Восточной части – что ж, им придется покориться, если они не хотят признать величие Силамара добровольно.

«Гаэль – земля обширная, лесами и горами славится. От Ледяного Моря на севере до теплых волн течения Драконий Хвост тянутся ее берега. Леса там густы, а горы суровы и овеваются холодными ветрами – кроме тех, что на южной оконечности материка, в ближайшей к Краймору точке – там даже зимой, как и в лесах южной части Эльфиза, редко бывает снег, только если совсем высоко взобраться».

Силас рылся на библиотечных полках уже не первый час, и все до этого – без толку. Нигде ни одной внятной строчки из того, что могло бы его интересовать – словно материк не просто был поглощен в давние годы неведомой завесой, а вообще стерся из истории мира! Всадник вяло и без интереса пролистывал какой-то очередной ветхий манускрипт, пока не зацепился взглядом за вот этот абзац.

«Из стихийных богов-Айулан чтят там только Аймиру, Матерью Вод ее зовут, Исцеляющей и Светлейшей – и думается мне, что наши сородичи и занесли эту веру в края сии…» – Взгляд Силаса намертво прикипел к строчкам древнего крайморского письма, принадлежавшим, кажется, какому-то исследователю. Записки, что держал он сейчас в руках, не сохранили даже имени самого путешественника – первые страницы истрепанной путевой книги были утрачены еще Айулан знают когда, судя по состоянию пергамента. Рукопись была, кажется, даже старше самого всадника – и это было неожиданно. Он уже отвык, что что-то в этом мире могло происходить не на его памяти. Усмехнувшись этой мысли, Аклариец перелистнул ветхую страницу и продолжил читать, продираясь через украшательские излишества почерка неизвестного крайморца:

«Народ же гаэльский странен и не похож на прочие, виденные мною раньше. Ростом они высоки, белокожи и при том темноволосы, стати гибкой и стройной, а нравом – горды, суровы и воинственны. Лицом они прекрасны, хотя и есть в этой красоте жестокость и дикость зимней стужи, и напоминает красота их более всего красоту дикого хищного зверя. Сами себя зовут они «элро», и мнится мне, что народ этот все же состоит в родстве с прочими эльфами нашего мира, хоть и столь самобытен. Сказал бы я также, что похожи они на мореходов Торроса нравом, но те виделись мне в основном веселым и часто разухабистым народом – а за элро-гаэль же стоит их варварская суровость во первую главу, и она-то их характер и создает. Скоры элро на вражду и дружбу, мстительны и порой жестоки – но блюдут законы чести истово и слову данному верны крепко. Счастлив тот правитель, на чьей стороне будет подобный народ – и горе иметь врагами таких, как они.

Вот все, что могу сказать пока я о том, что успел узнать об этой земле – и позже заметки свои продолжу, дабы поведать будущим исследователям, что ждет их в зеленых землях сиих»

Дальше текст обрывался, словно автор и в самом деле хотел дописать что-то на досуге и даже оставил два пустых листа под это. Силас торопливо пролистнул оставленное – но следующая запись уже рассказывала о морском пути обратно, и о Гаэли больше ни слова не было…

«Ростом высоки, белокожи и темноволосы, стати гибкой и стройной, а нравом горды, суровы и воинственны», – вернулся снова к тексту всадник.

Перед глазами моментально встал облик Джейн, Джейн ЛаГаэль, как она назвалась ему некогда. Темно-каштановые мягкие волосы, белая, как фарфор, кожа и лучистые светло-зеленые глаза. Тонкие, словно точеные черты, гибкий стан, легкая и пружинистая, как у кошки, походка… Все подходит, и, хотя и Джейн нельзя было сравнить с зимней стужей, скорее уж с весенним утром – Силас мгновенно поверил неведомому крайморцу, что он действительно бывал в Гаэли, а не писал с чужих слов. Силас знал только одного-единственного уроженца Гаэли, собственно, саму Джейн – но все, что писал путешественник о внешности тамошних обитателей, было верно, всадник не сомневался. Да и в характере не ошибся неведомый исследователь, усмехнулся Силас. Уж нрав у Джейн был действительно… «скоры на вражду и дружбу, слову данному верны крепко» – все о ней, вновь – все так.

Несмотря на прошедшие годы, вспоминать все равно было больно – а не вспоминать невозможно. Смерти Джейн суждено остаться в его душе незаживающей раной – и Силас этого никогда и не взялся бы отрицать. Только вот вспоминать горько и тяжело, всегда.

Всадник потряс головой, сгоняя непрошенные мысли, и вернулся к своим поискам. Еще раз пролистав манускрипт от начала до конца, и не найдя больше ни строчки о Гаэли, Силас вернулся к самому началу той полки, с которой взял эту путевую книгу, и принялся выбирать все рукописи, хоть чем-то сходные с имеющейся в его руках – качеством пергамента, почерком, чернилами – чем угодно. Он рассудил просто – автора он не знает, значит, можно поискать просто записки современников, возможно, не один только автор этих заметок знал что-то о Гаэли и бывал на этой неведомой нынче земле. Силасу нужны были доказательства того, что давние обитатели Краймора имели контакты с гаэльцами, и того, что народ этот не мог просто так исчезнуть. Самому всаднику было уже достаточно краткого описания – если они действительно все, эти загадочные элро-эльфы Гаэли, были таковы, как он помнил по Джейн – не тот срок прошел, чтобы от свободного и сильного народа ничего не осталось, даже если Каэ, да пожрет Предвечная Пустота это свое порождение, приложил к этому все свои старания! Но это ему – а упрямый, что стадо горных баранов-маранхов, эллеральский Совет отмахнется вот слишком туманных доводов, рожденных только собственными умозаключениями Акларийца, как от назойливого насекомого!

– Надо, надо еще найти хоть что-то… Ну кто, кто, Айулан пресветлые, кто написал эту книгу!? – вслух произнес Аклариец, в задумчивости – громче, чем ожидал.

– Аргшетрон Силас? Может, вам помочь с поисками? – Совершенно неожиданно для всадника, совсем рядом прозвучал приятный бархатистый голос – женский, между прочим.

Силас чуть вздрогнул от неожиданности, но, сообразив, что заговорившая с ним дама ни кто иная, как архивариус, тут же с надежной воззрился на вышедшую из-за полок совершенно бесшумно чуть крупноватую, но все равно красивую женщину в простом наряде, больше похожем на мужской костюм, чем на облачение воспитанной леди. Впрочем, эльфийские женщины так часто поступали, если их занятие требовало большой свободы движений – а что архивариусу самого крупного хранилища знаний часто приходится взбираться по лестницам к верхним полкам и спускаться в узкие подвалы книгохранилищ, догадаться было несложно.

– Если только это вообще возможно! – вздохнул всадник.

– Так что же вы столько времени ищете, и, как мне показалось, не находите нужного?

– Гаэль. То есть – что-нибудь об этой стране, – Силас развел руками. – Уже, на самом деле, что угодно – лишь бы найти. Точно олени сжевали все упоминания в книгах за несколько сотен лет! Да и в книгах только если бы – весь совет с большим трудом припоминает, а связывало ли хоть что-то наши берега ранее и вообще – а была ли такая земля, или она совершенно новая? Я уверен, что не новая, но… доказать бы чем-нибудь скептикам. Чем-нибудь существенным.

– Гаэль? – Архивариус чуть приподняла брови в задумчивости. – Если честно, не припомню, где это, но, если это одна из чужеземных стран, вы стоите у нужного стеллажа – о путешествиях и других странах все тут!

– Гаэль, – повторил Силас. – Материк не меньше Краймора, который больше уже, чем пять сотен лет назад, пропал с карты мира, но не как Аклария, нет, с ним по-другому вышло. Просто исчез разом весь, его место заняла западная часть Большого Океана. И, что самое странное, как мне теперь думается, исчезла Гаэль и из памяти почти всех живущих! Ведь Акларию все прекрасно помнят – а Гаэль нет! А ведь времени не настолько много прошло… и я не могу понять, как же так. Почему все, что я нашел о ближайшем нашем соседе – это только вот эти путевые записки, и то – две страницы текста? Что же делать? Тут даже авторства не указано, – Силас продемонстрировал найденную рукопись архивариусу. – Если честно, я на грани отчаяния! Думал, хоть посмотрю другие записи этого путешественника, но чьи же они?

– То, что вы говорите, аргшетрон, очень интересно! Я, может, как и прочие, не помню совершенно этого названия – но уж найти остальные труды того, кто написал этот найденный вами текст, я в состоянии!

С этими словами она выдвинула откуда-то из-за стеллажа лестницу и, взобравшись так, чтобы можно было спокойно брать книги и свитки с полки, что была в добром локте над ее головой, пока она стояла на полу, и оттуда уже продолжила:

– То, что в ваших руках, аргшетрон, – это путевая тетрадь одного известного ученого и путешественника древности, Эдора Крайморского, известного еще как Эдор-Бродяга. Мало кто из людей давних времен сумел сделать столько для описания лика нашего мира, как он!

– Так у вас еще есть его записи? – в голосе Силаса слышалась надежда и предвкушающее ожидание.

– Конечно! И еще, полагаю, вам будут интересны мемуары его родственников и товарищей, а также кое—кого из последователей. Вам сразу все выдать, или же…?

– Сразу!

– Тогда держите, тут много. И еще вам придется мне помочь с лестницей – она довольно тяжелая, – дама нагнулась и передала множество исписанных листов, сшитых в тетради и просто собранных в стопки, всаднику.

– Конечно, конечно, о чем разговор – все что угодно за книги!

– Не преувеличивайте, аргшетрон, – засмеялась хранительница книг, подавая сверху Силасу еще свитки и тяжелые фолианты по очереди. – Кстати, меня зовут Каирэль. А то ваше имя всему Эллералю известно, а я так и не представилась, некрасиво как-то. – Вот, с этой полки все, теперь берите лестницу – и во-он туда направимся!

– Хорошо, госпожа Каирэль, – Силас снова улыбнулся и вдруг поймал себя на мысли, что от облегчения (его поиски наконец-то дали хоть какие-то результаты!) готов чуть ли не пуститься в пляс, заодно закружив замечательную неожиданную помощницу.

Но, конечно, ничего такого он себе никогда не позволил бы – он был слишком воспитан и сдержан для этого еще со времен своей ранней юности.

****

После долгой и несколько сумбурной прогулки по городу в сопровождении Эйни (всадник с удивлением узнал, что парень на добрых полдюжины лет старше его самого, хотя со стороны казался едва ли не младше – что внешне, что по поведению) Амир подумал, что окончательно перестал понимать, что же в столице происходит. Не вязалась холодная неприязнь Совета, что они изливали на пришедших, с тем, что увидел аргшетрон в городе.

Ему часто улыбались, как доброму знакомому – хотя Амир видел всех этих людей или элро впервые. Подростки приставали с вопросами о драконе, страшно разочаровываясь ответом о том, что Льюла утомилась и отдыхает, поэтому в город не пойдет (на самом деле идти без Льюлы Амиру посоветовал все тот же Вердэн, туманно намекнув, что тогда он и доброй половины того, чего хочет, не узнает)

За спиной своей Амир слышал восхищенный шепот и рассказы тех редких счастливцев, кто видел—таки Льюлу при входе в город.

Какая-то женщина средних лет, торговка с корзиной пирожков и прочих сладостей, попробовала даже отказаться от денег, предложенных Амиром за зажаристый крендель с ягодами и кулек орехов в меду. Но Амир все же настоял на своем – почему-то совесть не позволила нахально ухватить угощение и убраться, пока торговка не передумала.

Порой, да и не так уж и редко, будем честны, примерно поровну с доброжелательными взглядами, ловил Амир и раздраженные комментарии в свой адрес, дескать выскочка и чужеземец, замечал нахмуренные сурово лица и брезгливо поджатые губы. Затаенную неприязнь или просто осторожность читал в выражениях лиц встречных, не только любопытство и радостное удивление. В глаза, впрочем, плохого ему никто ничего открыто не сказал – зато искреннее «Айа, аргшетрон!» он слышал, как минимум, через каждые две-три лучины.

Посмотрев украдкой, кому неприязненные фразы принадлежат, Амир с удивлением почти на всех нелюбителях своей персоны заметил явственный след принадлежности к Западной Империи – это могли быть гербовые нашивки Силамара, или все те же золотисто-коричневато-зеленые цвета одежды, или просто слишком светлые волосы – вот как у Эйни, например. У юного Эйнела Д’Тавы была льняная туго заплетенная коса и теплые ореховые глаза – странное сочетание, такое Амир видел до этого только у Кальбара. В который раз Амир подивился такому контрасту между элро западной и восточной частей страны – будто и не один народ вовсе. Но нет, Эйни утверждал, что народ как раз один и тот же, и смешивался разве что только с местными же людьми и никем другим, а почему такой разной расцветки, так это прихоть богов, вероятно.

Сам же юноша-секретарь относился к Амиру с большой почтительностью. Его церемонность могла бы даже утомить, но парень знал много всяческих интересных вещей из истории города, и охотно их пересказывал по малейшей просьбе. Наконец любопытство Амира перевесило его скромность и смутные доводы логики о том, что не стоит ворошить тему пророчества, и он спросил напрямую:

– Скажи, Эйни, отчего некоторые люди так рады мне? Мне не показалось, что это потому, что я всадник на драконе? Это как-то связано… с пророчеством?

– Не показалось, аргшетрон Та-Амир, и да, дело отчасти и в пророчестве… хотя это сложно назвать пророчеством, как мне кажется – скорее просто уверенность в том, что история рано или поздно повторяет саму себя. Понимаете, это ведь и в самом деле так, наука изучения истории подтверждает – ключевые события порождают настолько сильные волны в ткани мира, что так или иначе, но они повторяются – с другими действующими лицами, и меняются декорации, но сама суть будет такой же!

– Никогда о подобном не слышал! – искренне изумился Амир. – Неужели ты сам до этого дошел? Расскажи-ка подробнее!

– Нет, что вы, конечно, не сам, аргшетрон! Я не настолько умен и прозорлив, и прожил еще мало лет, чтобы обрести настолько глубокую мудрость в понимании вещей, творящихся вокруг. Но я много читал тех книг, что давал мне мой наставник, и слушал мудрые речи его самого. Наставник когда-то сказал по этому поводу – мол, народ ждет всадника не потому, что какие-то безумные прорицатели нагадали его появление, а потому, что однажды Гаэль, раздираемая междоусобицами, уже была сплочена под драконьим крылом. И король тогда возвестил, что в годину беды приходит на помощь великая сила, если в ней есть нужда, по зову народа… Это длинная история, аргшетрон. Но, если хотите, я расскажу – только сперва найдем, где можно сесть, да поговорить без помех!

Амир согласился с тем, и парень увлек его за собой куда-то по улице прочь.

Когда спутники наконец нашли удобное место, Эйни продолжил:

– Это было давно, так давно, что теперь именуется легендой – но никто не сомневается, что так все и было на самом деле…

…Жил некогда в Гаэли элро, носивший имя Лоэнанн. В его времена не было еще единого государства Гаэль, не было тогда и крупных городов – поселения были невелики, и больше напоминали обособленные замки или же деревни, чем города. И всякий город или замок по малейшему поводу грозил войной соседу, и часто терзал этот народ собственных соседей и собратьев по поводам ничтожным, вроде не поделенного десятка коров или уголка пастбища. Неспокойно жилось тогда, что и говорить. Слабейшие искали защиты у сильных – тех, кто более искусен в кровавом ремесле боя, а значит – защиты и нападения, но были те союзы недолговечны. Потому не было в те времена четырех великих кланов восточной части, как и силамарского союза, что объединил с десяток самых старых родов.

Но уже были четыре сильных рода в Восточной Гаэли – Мааркан, Ардэйх, Эохайн и Конрэй. Позже именно эти семьи сплотят вокруг себя могучие кланы, но до этого еще далеко. Кто же был сам Лоэнанн, спорят по сей день – каждый клан утверждает, что именно их фамилию носил древний герой, но мы того не узнаем никогда, потому что чаще всего величали Лоэнанн по прозвищу, данному ему еще в юности. Золотая Струна было его прозвание, потому как искусен был в игре на лютне и арфе он, и речи вел такие складные и воодушевляющие, что казалось – не он говорит, а снова струны под ловкими пальцами поют.

Да и не так уж и важно, к какому роду отнести его, в любом случае был Лоэнанн сам по себе во всяком деле. Беспокоен и вечно маним дальними краями был Лоэнанн, а к войне мало лежала у него душа, хотя кто скажет, что не умел Золотая струна сражаться – да назовут того гнусным лжецом. Но все же – манили Лоэнанна дороги дальние и земли чужие. И когда стали в Гаэль перебираться люди с земли Краймор и услышал от них множество историй о прежнем их житье-бытье, задумался он сам – а не посмотреть ли на чужие земли?

Говорили ему – зачем тебе чужие земли, когда своих – глазом не охватить, за год не обойти. Отвечал он – да только мира и покоя нет в этих землях, может, где узнаю, как иначе можно жить, не вцепляясь в глотку друг другу по любой ерунде.

Говорили ему – неужто где лучше, если крайморцы в наши земли едут? Он отвечал – посмотрю чужие края и вернусь, и еще крепче родную землю любить буду, потому что уверюсь тогда, что лучше ее нет. А пока сам не узнаю – чужим словам верить не хочу.

Говорили – пропадешь, и никто не сложит тебе последнего огненного ложа, и не узнают о том твои родные, не смогут в ночь Ворот Зимы вспомнить тебя и пожелать скорее вернуться из туманов смертной страны! А вот на это только смеялся в ответ Лоэнанн Золотая Струна, так смеялся, что верхушка дуба, под которым стоял он тогда, дрожала.

Дождался тогда Лоэнанн очередного корабля из дальних краев, что вели хитроглазые, смешливые и отважные, как и сам Лоэнанн, мореходы из древнего Торроса – такие же с виду, как и гаэльцы, только ростом пониже обычно и смуглые, что мореное дерево, просоленные морскими ветрами да волнами прополосканные, бродячие души.

С ними и отбыл Золотая Струна. На многие годы покинул он родной берег, и все, кто ждал его здесь, уже не раз успели сходить к шаманам-чародеям, спросить, что же с другом и родичем? И каждый раз отвечали те, кто знает и видит – нету его по ту сторону туманной завесы, что отделяет мир живых и мертвых, по ту нету – а где есть, не видно, знать, далеко забрался.

А жизнь здесь шла своим чередом – и все так же немирье кипело по обе стороны Сизого Моря. Несколько раз порывались отважные герои объединить страну, но рушились их начинания, разбиваясь о гордое упрямство соседей – и об их острые клинки и копья.

Все крупнее становились стычки – и грозили окончательно утопить страну в боли и крови, пока однажды не затмили простертые крылья золотой шар восходящего солнца, проливающего свет над очередным военным лагерем, готовящимся выходить на бой с первыми лучами солнца.

Прекрасное, никогда не виданное ранее здесь создание – дракон – явилось с восточной стороны. Но что самое удивительное – это был не просто дракон, на могучей спине нес сияющий золотом и зеленью крылатый странник того, кого никто уже не ждал увидеть.

Явился с восточной стороны всадник на драконе – аргшетрон Лоэнанн Золотая Струна.

Спустился с неба перед армиями и повел речь – долгую и красивую.

Сказал он тогда перед двумя войсками, готовыми ринуться в бой, что обошел полмира, но не нашел земли лучше, чем Гаэль, и что своей ослепляющей яростью дети этой земли готовы погубить самое лучшее, что есть у них, и что неразумно воевать из-за мелочных обид и надуманной гордости… Много еще чего говорил он, и убедил помириться предводителей воинов. И совсем уже собрались повернуть назад воины – но тут случилось небывалое! Обуянные безумием, не иначе, как насланным для погибели нашей земли злым колдуном или каким недобрым духом, налетели неведомо откуда тучей Медные Птицы – бросились рвать и терзать они все живое, что видели перед собой. Тогда поднялся снова в воздух дракон, бил крыльями, когтями и хвостом грифонов, защищая народ внизу, сперва только дракон – а потом и всадника подхватил в седло, и разил всадник копьем не менее ловко, чем сам крылатый – когтями и клыками. Тогда и войско – уже единое и нераздельно слившееся – повернуло копья и мечи против Медных Птиц, и обратило их в бегство.

Битва эта была короткой – словно соскользнула злая воля со смертоносной стаи, как слабо затянутая петля падает с рогов оленя, которого пытались поймать живьем. Не иначе – магия зеленого дракона поспособствовала этому, а не только доблесть и сила воинов. Говорили после – это пробовал силы свои чародей-тролль в горах, возмечтавший прочих живущих под власть свою взять, да устрашился сильной армии с драконом во главе, и затею бросил, сам скрылся далеко и не показывался более. Помня о жгущем душу взгляде драконьем, что пронизывает многие лиги пространства легче стрелы, входящей в головку сыра – не показывался.

После этого признали все гаэльцы, что были там, Лоэнанна Золотую Струну, Лоэнанна—Победителя, своим государем. Весть быстро облетела всю Гаэль, и не было тех, кто отказался бы склонить свою гордость и норов перед доблестью и отвагой первого гаэльского всадника на драконе.

Настали благословенные времена – мудр был правитель, прозорлив, умен чрезвычайно, и тем поднял он народы, живущие в Гаэли, до вершин, которым позавидовали бы тогда и прочие крупные государства. Разве что великая Аклария была выше и величественнее – так говорили по всему континенту, и торросские мореходы соглашались с этим, и крайморские путешественники и переселенцы не находили никакого слова против.

Все, чем славна Гаэль была – все это заслуга, как говорят, легендарного короля—всадника.

Много чего еще говорили о Лоэнанне! И то, что на самом деле был он сыном одного из богов нашей земли, и что самого первого грифона в той битве не копьем и не мечом он сразил – а бросил метко свою походную арфу, висевшую у пояса, когда увидел занесенные над головой друга-дракона стальные когти.

Правил Лоэнанн-Победитель много лет – а когда понял, что больше нет нужды в нем у его народа – говорят, нашел он двери в иной обитаемый мир, в другую Вселенную – и отправился туда со своим крылатым товарищем, ибо путешествовать он любил все так же сильно, как и в ранней юности. И верно, там, в мире другом, не сможет сыскать его сужденная смерть никогда, потому что осталась она – в мире этом, если вообще есть у всадников смерть за плечом, как у простых живущих.

Сказал же государь на прощание – вернусь, когда посмотрю и другие миры, и узнаю, что нету места лучше, чем родная земля. Вернусь, когда снова станет нужен Всадник—на—драконе, чтобы спасти Гаэль в годину бедствий – а если не смогу, то собрата своего из драконьих всадников позову.

Давно, давно это было – не одна тысяча лет утекла с тех времен…

Силас перевернул страницу. Был уже давно глубокий вечер – он не заметил, как пролетело время за разбором выданной Каирэлью горы книг и свитков. У госпожи архивариуса оказалась изумительная память и умение прекрасно ориентироваться во вверенном ей книжно—свиточном царстве. Без нее он и половины того, что лежало на рабочем столе и вокруг, не отыскал бы – просто не подумал, что в книге с заголовком «Некоторые свидетельства о жизни Краймора времен Второго Рассвета» окажется, например, вот эта легенда, только что им прочитанная. Разве что чудом – или если посчитал бы, что раз ничего не осталось в истории о самой Гаэли – то отчего бы не почитать современников с соседних земель? Но до этого сам Силас, он знал, мог бы дойти только к концу недели бесплодных штудирований всего подряд.

Все-таки, почему куда-то исчезли, словно их и не было, самые крупные свидетельства пребывания такого большого континента на месте Восточного Моря? Силас не сильно бы удивился, что это дело рук Эргесеналло. Но отчего Разрушитель так яростно ненавидел именно эту землю, сильнее ее – только разве что затонувшую родину всадника, Акларию…? Этого Силас тоже не знал, но полагал, что это не особенно важно – отчего. Гораздо важнее, что они могут поставить против этого!

Что-то да смогут, если не будут сидеть сложа руки, подумалось ему. При чем – явственно с интонациями речи Саиры, и не сказать, что Силас был этому удивлен. А чтобы эллеральцы не занялись все дружно как раз упомянутым сидением, он сейчас и искал доказательства, что под боком у них – давний сосед и союзник, которому, очень вероятно, нужна помощь и поддержка в борьбе с общим врагом!

Еще раз оглядев имеющуюся стопку непросмотренных книг и вспомнив обещание госпожи архивариуса завтра отыскать еще в дальних хранилищах дополнительных записей, аргшетрон преисполнился горячей благодарности к Каирэли. Она так охотно взялась за поиск книг по столь невнятной теме, принесла без высказанной вслух просьбы чистую тетрадь и чернильницу с пером, и совершенно спокойно взирала на окопавшегося в дальнем углу и бормочущего иногда себе под нос всадника.

За то, что где-то уже ближе к вечеру она вынудила его отвлечься ненадолго и поесть, он тоже был безмерно благодарен – без этого короткого перерыва он сумел бы сделать намного меньше.

Силасу стало несколько стыдно за то, с какой неподобающе мрачной физиономией он сжевал принесенное угощение и, забрав кружку с ягодным напитком, быстренько снова нырнул в текст, поблагодарив настолько сухо и коротко, что, сейчас он понимал, рисковал обидеть этим самым Каирэль. Ведь, в конце концов, в ее обязанности совершенно не входит подкармливание заработавшихся ученых!

Он вздохнул, устало потер ладонями лицо – строчки письма уже начинали слегка расплываться перед глазами. Стоило бы прерваться – но книги… Оставить тут – а если утром исключительно радеющий о порядке служка уберет их на место? Ну уж нет. Силас решительно собрал стопку покомпактнее, чтобы ее можно было унести с собой.

– Вы можете оставить это здесь, они никуда не денутся за ночь, – мягкий голос Каирэль снова заставил его второй раз за день вздрогнуть.

– Каирэль? Вы еще здесь? – он изумленно вскинул брови. – Я думал, что… ох, простите, я и не сообразил, что вам придется тут находиться, пока кто-то работает с книгами. Какое же феерическое свинство с моей стороны, простите меня, ради света небесного!

Каирэль тихонько рассмеялась:

– Что вы, что вы, господин всадник, ну какая такая беда случилась? Мой дом буквально в трех шагах отсюда, я из своих окон даже видела, что вы еще здесь, и пришла только сейчас, когда вы погасили свечу. Тем более что большой разницы, где я проведу вечер, для меня и нет, – заключила она со вздохом. – Так что давайте ваши книги, даже все закладки останутся на месте, уверяю! А завтра я постараюсь найти еще, как и обещала.

Силас церемонно поцеловал ей руку в знак благодарности и, попрощавшись, отправился к себе. Ему не терпелось посоветоваться обо всем с Саирой – но при этом страшно хотелось спать. Сам он выбрал все же обсудить все сейчас – но его чешуйчатая сестра распорядилась иначе, велев всаднику немедленно отдыхать. Спорить со своим драконом аргшетрон Силас не умел никогда. Спалось ему неспокойно – события давних лет, всколыхнувшиеся в памяти, снова мучили Акларийца, на этот раз в сновидениях.

На утро он предпочел об этом не говорить даже Саире – но она и так это знала.

«Соберись, соберись. Не пугай эту милую даму, Каирэль, своей мрачной физиономией!» – попробовал он сам себя подбодрить. Как ни странно – а получилось. С удивлением всадник понял, что с неразговорчивой, практически бесшумно передвигающейся по своим владениям леди—архивариусом ему хотелось увидеться не меньше, чем с обожаемыми книгами.

Задумавшись над этим, Силас понял – просто с ней было спокойно и легко разговаривать и не было нужды изображать что-то… этакое. Перед Советом он вечно должен был держаться, как каменная скала сплошной уверенности. Перед служками и вообще всеми, кто ставил себя младше по рангу – выглядеть всезнающим и великодушным господином ученым, который добродушно-спокоен, как южное море в ясную погоду. Даже перед любимыми учениками – сперва Фоксом, а после и Амиром – показаться расстроенным или растерянным ему мнилось неправильным. Ну кто, скажите, поддержит мальчиков, если сам учитель то и дело впадает в меланхолию и тоску?

Для ученика нужно быть отцом-наставником. Оно предполагало сочетание этих двух модусов – уверенности и великодушия. Перед той же Айенгой… ох. Она казалась такой сильной, что рядом с ней непозволительно оказаться слабее. Непозволительно – и страшно. Такие стальные характеры, каким наделена Северная Волчица, уважают и ценят лишь равных себе по стойкости.

Силас отчасти понимал, что выдумывает сам себе эти маски – разве что кроме той, что он обязан надевать перед политиками. Она действительно, увы, была жизненно необходима. Но поделать с этим ничего не мог. Ему было страшно снова упустить что-то из виду, как случалось уже ранее. Не успеть, не понять… не сказать, не совершить нужного поступка, когда он так нужен. Он считал – лучше я переделаю самое себя, чтобы быть способным выполнить необходимую задачу. Лучше я пожертвую чем-то неважным, чем не успею сохранить невосполнимое. И, думая так, он вышел из дома и направился к библиотеке.

Идти было недалеко, а мысли все текли неостановимо в неведомые дебри.

Только присутствие Саиры давало ему силы все же не потеряться в этом бесконечном маскараде и остаться собой, понимал Аклариец. А тут, внезапно – еще и Каирэль, оказывается, вовсе не ждет от него выполнения ролей великого героя и еще неведомо кого. Неужто у него снова может появиться просто товарищ, друг? Силас вздохнул. Дружба с ним никому раньше не приносила радости.

С запоздалым раскаянием он вспомнил и о стражах города Делагрена, пути с которыми у него разошлись так внезапно и быстро, и о всадниках, павших в момент Катаклизма, и о драконах далекого Дракополиса многих средь всех них он полагал друзьями, а некоторые могли бы таковыми стать со временем – но где они все теперь?

«Спокойно, Силас… ты снова куда-то не туда свернул. Все же хорошо идет, что не так? Твои прежние друзья выбрали путь воинов, что же тебя так удивляет? Когда идет борьба, воины рискуют, и все заранее знали об этом риске. Чья вина бы в этом и не была бы – но явно не твоя, явно!» – Саира действительно мгновенно уловила перемену настроения Акларийца. Отвечать себе он не стал – только мысленно кивнул; и чуть улыбнулся – навстречу ему из окна высунулась Каирэль.

– Я вас жду, аргшетрон! Все ваши книги и заметки тоже! Только вот мне отчего-то кажется, что вы даже не позавтракали – вижу это по вашему сонному лицу. Я, признаться, тоже – может, сперва составите мне компанию, если это не будет большой наглостью с моей стороны?

– С радостью, – Силас наконец улыбнулся. Впервые за утро.

Вот, подняв голову, он смотрит, как Каирэль машет рукой, приглашая скорее в здание, тихонько усмехается сам себе и берется за фигурное кольцо двери.

В конце концов, ему предстоит довольно много работы в этот день – так почему бы не дать себе небольшую возможность просто расслабиться и поболтать с приятным собеседником?

На душе тут же становится легче.

«Добрый знак, добрый знак… не упустить бы момент!»

Силас заметно воодушевился, и это тоже не ускользнуло от чуткого внимания Саиры.

Драконица с облегчением вздохнула и прикрыла глаза, снова укладываясь поудобнее на привычное место под яблоней в саду за домом – расстояния не мешали ей связываться не только со всадником, но и с собственным ребенком, Льюлой. Правда, для этого требовалось полностью сосредоточиться на процессе – да и долго разговаривать не выходило.

«У нас все хорошо! Мы нашли новых товарищей! Здесь очень интересные люди и много леса, а города пока что мы еще не видели, только поселения поменьше. Все нормально, не переживай!» – и на этом все. Но Саире было и того достаточно.

***

– В общем, вот так как-то все и обстоит, – Амир подробно пересказывал результаты своих наблюдений после прогулок по городу товарищам. Компания, за исключением Ингвара и Вильманга с Хельги, снова болтающихся по городу, расположилась в общей комнате отведенных им покоев, заняв кресла, расставленные близ круглого большого стола.

После уборки зал этот неуловимо напоминал Амиру комнату посольского домика в Эллерале – в почти таком же жили они с матерью. Правда, Айенга все внутри переделала и по-своему обставила, отказавшись от типично эльфийского убранства – но в гостях у Фокса, обосновавшегося в таком домике и бывавшего в эльфийской столице только время от времени, Амир бывал. И да, оно оказалось похоже.

«Все-таки гаэльцы, при всем своем несходстве с „серебряными“ – эльфы как эльфы…» – мысленно ответила на это наблюдение Льюла. Амир согласился – в чем-то столичные гаэльские жители и правда были эльфы как эльфы.

– Хм. Непростая картина-то выходит! – задумчиво протянула Айду, выслушав Амира. Она тоже сидела тут, наконец сбежав от придворных и родичей.

– Почему непростая? Народ, как мне показалось, во многом на нашей стороне! – удивился всадник.

– В городе оказалось многовато имперцев. И они о нас уже практически все знают – тот удравший тип на грифоне, да и вообще, сам видишь, сплетни распространяются тут со скоростью выпущенной стрелы, – Айду покачала головой. – Битву за умы и сердца столичного народа мы рискуем продуть так же, как сегодня в совете. Эти ссс… советники не захотели нас даже выслушать!

– А мне кажется, Амир принес хорошие новости, а вот ты, леди Айду, как раз усложняешь ситуацию, – Грамбольд, предпочитавший обычно не вмешиваться в обсуждения подобных тонкостей, не выслушав все до конца, все же не мог смолчать. Айду лишь пожала плечами, что можно было толковать по-всякому – от «может быть» до «мне лучше знать»

– Ну и потом, имперцы того же совета… Я на них всех внимательно смотрел, – степенно продолжил Грамбольд, огладив бороду. – И у меня сложилось впечатление, что наших основных идейных противников там – по пальцам сосчитать. Многие просто поддерживают их, как бы это сказать… по привычке. У многих попросту нет своего личного мнения, вот я о чем.

– Эх, зашить бы в мешок этих типчиков, что всю воду мутят, да сплавить вниз по речке, – мечтательно протянул Оро. – И прямиком в озеро, в Лаан-Эйрэ, оно ух и холо-о-одное! Это если раньше наши, брамстонские, не выловят и по шее не надают, эхе-хе-хе! А там уже своим ходом до своего клятого Силамара добрались бы!

– Оро, Оро… сколько лет лбу, а все шутки у тебя, как у драчливого подростка, – проворчала Айду. – Если бы эту проблему можно было именно так решить – уж я бы первая не стала ждать!

– А что будет, если в самом деле выгнать позасевших в Совете типов вроде этого… Тарэйна? – живо заинтересовался Амир.

– Ну, во-первых, тогда Империя с большими шансами тут же открыто развяжет войну, не дав нам подготовиться. Это раз. Два – обо всех без исключения наших делах и слабых местах станет известно Силамару. Мы будем перед ними как на ладони – только приходи и бери. И три – выгнать не так-то просто. У всех, там находящихся, есть на это правило, представляешь ли.

– А что, сейчас не знают? – изумился Амир. – Я думал, они только и занимаются тем, что доносы и шпионские сводки своему императору шлют!

– Удивишься, но нет. Отчасти поэтому их никто и не выгоняет – здесь они так или иначе под контролем, и попытки организовать сеть доносчиков до сих пор у Тарэйна и компании проваливалась. Хуже, правда, то, что в Совете все больше и больше народу начинает искренне сочувствовать силамарским лордам, а не нашим собственным. Сначала, как сказал Грамбольд, по привычке – а от привычки и до настоящей убежденности недалеко!

Айду немного помолчала и мрачно добавила:

– Отец вон тоже сперва… чтоб лишнего не скандалить и страну не расшатывать, глаза закрывал. А теперь во многое и сам почти что верит. Кошмар какой.

– «Почти» – не значит окончательно, – произнес Вердэн обнадеживающе. – Попробуем быть более убедительными во второй раз.

– Как будто у нас есть выбор, – хмыкнул Амир. – Придется нам быть зверски убедительными! Так что вот что тут я поду…

Внезапно всадник осекся, резко повернув голову к двери. Бесшумно встал и так же неслышно шагнул к двери.

– Амир? – окликнула Айду, изумленно провожая его взглядом.

В ответ юноша только предостерегающе поднял ладонь, и все затихли в недоумении.

Дверь была не заперта, и Амир ухитрился ее приоткрыть совершенно бесшумно, даже не выйдя, а выскользнув за нее. Тут же раздался удивленно-испуганный короткий возглас, недолгий шум возни – и спустя пару мгновений Амир вернулся в компании чуть ли до смерти не напуганного и одновременно крайне возмущенного седовласого человека с белоснежной бородой, наряженного в темный бархат, сдержанно расшитый серебром.

Аргшетрон держал человека за локоть – обманчиво непринужденно, а на деле очень цепко.

– Советник? Скажите, пожалуйста, что вы там, за нашей дверью, делаете? – удивленно поинтересовался Амир, узнав лицо одного из придворных, виденных им в первый день.

– Старейшина, – поправил его человек, раздраженно поведя плечом. – Да отпустите вы меня, юноша!

– Старейшина Ллерн? – Айду тоже изумленно вскинула брови. – Ну уж от вас-то я не ожидала… Действительно, что же вы делаете?

– Кошку ловлю! – огрызнулся он, снова пытаясь вырваться из цепких рук Амира,

Айду встала, подошла поближе к незваному гостю, прикоснулась к плечу всадника, и тот бережно отпустил несчастного. Старейшина отряхнулся и пробурчал:

– Между прочим, принцесса, вы меня страшно оскорбляете своими подозрениями! Я вам вообще-то хочу помочь, заговорщики, чтоб вас…

Амир нахмурился. Ему не нравилось подобное отношение, тем более что это говорил старейшина, который, как он помнил, никакой поддержки им не оказал. Но раз Айду относится к этому Ллерну скорее с симпатией, так зачем нервничать? Сейчас разберемся, решил Амир, и сказал, обращаясь к старейшине:

– Поймите правильно, выглядело ваше появление так, будто вы подслушиваете. А уж с какой целью – я не мог знать!

– Я не подслушивал, юноша. Просто замешкался, думая, как к вам лучше подойти с разговором, чтобы меня сразу не выставили прочь. Во дворце уже во всю ходят разговоры о вашем, аргшетрон, вспыльчивом нраве… Хотя, вижу, вернее было бы говорить о моментальной реакции и исключительном слухе.

– Это из-за драконьих навыков, они передаются и всадникам, – Амир решил отболтаться общими фразами. Проверить это никто не мог, а распространяться о своих не совсем человеческих способностях Амир не собирался, даже если о них уже ползли сплетни. А если нет – так незачем давать им начало. Советник покосился на лежащую в дальнем конце зала и занимающую его чуть ли не на треть драконицу. Льюла притворилась спящей, как всегда, когда хотела понаблюдать за людьми исподтишка.

– Помочь? Искренне признательна, но, если честно, хотелось бы узнать, что вы нам хотите предложить, – примирительно произнесла Айду.

Названный Ллерном глубоко вздохнул:

– Я ничего не сказал на Совете по одной простой причине – меня никто не стал бы слушать в той суматохе. Сейчас я знаю точно, кто и как настроен, и готов рискнуть… попробовать убедить тех, кто колеблется, и склонить на вашу сторону. Я не одобряю мер, подобных вашим, принцесса, потому что вы и ваши соратники, мне кажется, чересчур жестоки и поспешны, ведь жители Силамара тоже наш, гаэльский народ, и поднимать грызню, равную временам до объединения. По меньшей мере неразумно – таково мое мнение. А к этому мы очень быстро придём такими темпами.

Увидев, как негодующе изменяются лица слушающих его, старейшина поспешно добавил:

– Но сейчас я понимаю, слишком ясно понимаю, что Даар-Кандру необходимо подготовить армию, даже если мы никуда не выступим. И точно так же понимаю, что выступить как раз могут на нас – особенно после тех новостей про отряд на Медных Птицах. Поэтому я готов вам помочь.

– Это будет неоценимая по важности услуга, – Айду прижала ладонь к груди в благодарственном жесте.

Старейшина лишь отмахнулся и продолжил:

– Отца благодарите, точнее, мою преданность ему лично – я делаю это все ради нашей дружбы, а не ради вашей авантюры.

Айду открыла было рот, чтобы что-то сказать, но рыцарь Д’Арайн опередил ее, предостерегающе подняв руку, будто прося повременить, поэтому Айду промолчала.

– Сколько вам надо времени, чтобы убедить прочих? – решительно вклинился в образовавшуюся паузу Вердэн.

Ллерн слегка нахмурился, потом задумчиво произнес:

– Месяц, пожалуй – но это при самом лучшем стечении обстоятельств. Кстати, на Совет, что состоится через два дня, ваши оппоненты не явятся, я вас заранее предупреждаю. Так что, Айду, просто поговорите с отц… С королем Леоном, все вместе. Да и с остальными «горными», вот они-то как раз вас поддерживают охотно, видимо потому, что здесь сейчас – все сплошь молодые ростки кланов. Главы Ардэйх страшно досадуют на нашего короля по-прежнему, благо, что не объявили бойкот вообще всем кланом… а Конрэй их горячо поддерживают!

– А что Эохайн? – не задумываясь, спросила Айду.

– Отчаялись уже всех помирить. Как и я сам, – сухо ответствовал Ллерн. – Я сделаю все, что смогу, обещаю, но я не всесилен. Пусть вам помогут Боги, я могу сколько угодно не одобрять ваших планов, но, если аргшетрон действительно сможет принести в нашу страну мир – да помогут вам Боги. – и с этими словами Ллерн поклонился: сперва всем сразу, а потом, отдельно всаднику, и покинул собравшихся.

– До сих пор, видите ли, досадуют, ну-ну, – пробормотал себе под нос Оро. – Еще бы! Я бы за такие фокусы еще не так досадовал, даром, что не благородных кровей! И вы слышали? Нашу авантюру, нет, ну каково это! Авантюру… старый пень, совой обсиженый!

– Но, тем не менее, он на нашей стороне, – Айду снова уселась в кресло. – Ллерн мрачно настроен, но он действительно надежный человек, преданный нашей семье. И давний друг отца. Его тоже можно понять, хотя, если честно, я уже устала понимать вообще всех. По крайней мере, он принес полезную новость. Только с отцом и представителями кланов можно будет поговорить практически начистоту. Вердэн, что скажешь?

– Согласен, – кивнул рыцарь. – Вообще, я бы предпочел поговорить со старшими каждого клана, не только с теми, кто обретается при Совете.

– Да, я то же самое сейчас думаю, только когда же заняться этим, и при том не разорваться на сотни кусочков! При всем желании всех объехать я не успею, даже если напишу сестре и… – Айду начала что-то считать про себя, не закончив фразу.

– Так давай я этим займусь тоже! – пожал плечами Вердэн. – С Эохайнами я знаком давно, с ними достаточно обменяться парой писем, письмо же может отвезти и гонец, если что, да и птицу—вестника слепить – я не хочу нагружать этим и тебя, но в если отыскать доверенного мага не получится, я думаю, большой сложности не составит. А ваш собственный клан убалтывать нужно начинать с придворных, многие поддержат короля Леона. И остаются Ардэйх и Конрэй, с которыми главная задача не уговорить помочь нам – а упросить перестать действовать в пику двору Даар-Кандра и лично королю Леону.

– Эй! Клан Ардэйх и так заодно с принцессой! – Оро развел руками. – Ведь…

– Вообще, хм, я думаю, с Ардэйхами и в самом деле не будет проблем, – задумчиво произнесла Айду, перебивая Оро. – Оро по сути прав. Главы клана явно не возражают, и те, кто при совете, с шансами поддержит нас, остальные пойдут за вождями. В крайнем случае, этот клан может дать воинов не меньше, чем люди Горскун… Даже поперек воли короля.

– Не будем пока бросаться в крайности, – Вердэн склонил голову на бок.

– Мы уже в них, по самую макушку, – невесело улыбнулась Айду.

– Но учесть этот факт и держать про запас следует, – добавил снова вступивший в беседу Грамбольд, и, как всегда, слова его звучали веско и основательно. – Я хорошо знаю, о ком идет речь, это действительно очень большая поддержка нашему делу.

Айду решительно поднялась:

– Ну что ж! В целом вроде бы план ясен. Завтра поговорим с клановыми и королем. Потом – кому-то нужно съездить пообщаться с нашими союзниками, а кому-то остаться тут и заняться дипломатией. С письмами, с ежедневным общением с нашими соклановцами, с вот этим всем. Пожалуй, лучше мне поехать, а Вердэну – заняться столичными делами. А то, боюсь, я окончательно свихнусь – или передушу половину родственников. Месяц – это много.

– Тогда, я полагаю, на этот месяц снерргам, Имбару в том числе, следует вернуться в наши земли, в Нордгард. Начать готовить наших людей, и тех, кто выйдет в ополчение, и тех, кто останется – да с соседями договариваться, – Грамбольд пожал плечами. – Действительно, времени до какого-то определенного решения слишком много, не хотелось бы его терять!

– Да, так будет лучше, – кивнула Айду. – Нам, то есть мне с Оро и вам, тогда даже отчасти по пути будет какое-то время. А если какие новости непредвиденные – мы к вам гонца отправим. Ну, у кого еще какие мысли?

– Мне тоже кажется, что это лучшее решение, – кивнул Амир, выслушав товарищей. – Льюла, что думаешь?

– Что тут еще сказать? Отличный план, больше не о чем говорить! Правда, есть у меня один вопрос – куда все же запропал этот прохвост Кальбар – ведь он обещал найти нас в городе?

– Завтра поищем, – отмахнулась Айду. – Но, сдается мне, он сам объявится, как нам надо будет ехать обратно – вечно он так делает. Не скажу, что сильно печалюсь этому – меня его сцены частенько утомляют.

– Может, тогда его в мешок и вниз по реке? – невинно улыбнулся Оро. – Шучу, шучу! Просто очень уж не люблю я этих столичных имперцев, ну, кроме Вердэна!

В ответ грянул дружный смех – смеялись все по большей части для того, чтобы скинуть накопившееся напряжение прошедших дней. Впереди было время еще более непростое, новая встреча при дворе – а потом снова дорога, дорога… Дорога.

С советом так и вышло, как предрек Ллерн. Надменные имперские ставленники и все, кто их поддерживал, отправили только секретаря с ответом, что второй раз по решенному уже вопросу они собираться отказываются.

Король Леон, без лишних глаз мигом растерявший половину своей церемонности, нервно расхаживал по залу, то и дело теребя то фибулу, держащую плащ, то шелковые мелкие кисточки отделки на рукавах.

Те немногие советники – всадник все никак не мог привыкнуть звать их Старейшинами, да и сами гаэльцы говорили и так, и этак – кто не проигнорировал собрание, сидели в креслах, развалясь как-то совсем по-домашнему. Ллерн был прав, это оказались именно «молодые ростки кланов», самый старший из гаэльцев, в зеленом плаще, был не старше Фокса, пожалуй. «Эохайн», – вспомнил Амир его фамилию. – «Клан, что хотел бы помирить остальные между собой».

Отчего-то сегодня Амиру казалось, что в зале на порядок светлее, а происходящее напоминает не государственное совещание, а семейную сцену. Отчасти это так и было – все крупные кланы состояли так или иначе в родстве меж собой.

Король мерил шагами узорчатый пол, Амир же разглядывал мозаику, покрывавшую оный – после рассказа Эйне, всадник сразу узнал историю Лоэнанна-Победителя. Шаг. Шаг. Клюв Медной Птицы. Шаг. Грифонье крыло, драконьи когти. Шаг. Наконечник копья. Разворот. Король потоптался перед изображением самого героя, аккуратно перешагнул, и принялся расхаживать дальше. Амир понял, что король все это время точно так же бездумно рассматривал известную ему до последнего камушка мозаику.

– Слушайте, Ваше Величество, успокойтесь, если и вы начнете бегать по потолку, это точно не поможет делу! – не выдержал, наконец, Вердэн. – Я в сотый раз повторяю – мне не важно, считают меня фанатиком или авантюристом, затеявшим едва ли не государственный переворот по собственной прихоти! Потому что я точно знаю, что миром мы с Империей точно ничего не решим – если, конечно, вы, Ваше Величество, так же, как и ваш брат, да простит меня Богиня Миана, не сбрендите окончательно и не возжаждете поработить весь мир! Вот тогда вам с Силамаром найти общий язык будет очень легко! Давайте, валяйте, объединяйтесь – и посылайте наш народ на смерть куда угодно, каким угодно демонам на рога! Этого хотите?

– Господин рыцарь, лорд Д'Арайн, что вы себе позволяете? – король Леон едва было не запнулся на ровном месте.

Правда, возмущение его выглядело неубедительно.

Вердэн сложил руки на груди и мрачно уставился на короля.

– Да я уже устал говорить с вами культурно, король Леон. Я не выдумал помешательство Императора, я своими глазами видел, как его скрутило каким-то неописуемым припадком, и своими же ушами слышал, как он прорычал совершенно чужим, гулким и пугающим голосом всего одно слово, после чего рассмеялся, обмяк и упал без чувств. И слово это было «Война». А после ни о каком припадке Император не помнил – а кроме меня, это видели только еще пара придворных… боюсь, они ничего уже никому не расскажут – по разным причинам. Вы можете сколько угодно не верить этому, но я никогда не врал раньше, не вру и сейчас!

– Это слишком…

– Слишком ужасно, чтобы так просто смочь поверить, – наконец подал голос один из советников, в синем плаще. – Это понятно. Но после всех этих совершенно разбойничьих вылазок на нашу землю, обставленных так, будто мы – враждебное государство? Лично я готов верить во что угодно. Лорд Мааркан, вы… простите, но мне кажется, что, увлекшись верой в непогрешимость собственного брата, вы забыли о том, что у нас всех тоже есть и братья, и дядья, и, в конце концов, прочие родичи. За которых, вообще-то, полагается кровная месть, как вон во времена юности Лоэнанна Золотой Струны, – эти слова сопроводил легкий кивок под ноги государя, на мозаику.

– Лорд Фиантэйн Ардэйх! – Король схватился за голову, точно сраженный приступом сильнейшей головной боли.

– Ниалл-Ардэйх. Смею надеяться, мое возможное наследование главенства еще долго не станет актуальным. Я бы предпочел, чтобы не стало таковым вообще никогда – поскольку это означало бы, что лорд Ойхэнн Ардэйх жив!

Король только глухо выругался себе под нос, падая в кресло.

Молодой лорд в синем плаще только пренебрежительно фыркнул. Кажется, он чувствовал себя увереннее своего короля. Всадник всмотрелся в надменное, безвозрастно-юное лицо – оно отчего-то показалось смутно знакомым. Но Амир точно знал, что этого элро он видит второй раз в жизни – первый был на том злополучном совете по их прибытии в город. Повисло молчание – щекотливое и неудобное, как перо, сунутое за шиворот спящему. Вердэн тихонько кашлянул. Ярко-рыжий лорд Эохайн демонстративно принялся изучать состояние собственных ногтей. Прочие помалкивали.

Сцена грозила затянуться надолго, если не разгореться в самый натуральный скандал.

– Господа, а могу я полюбопытствовать, что за картину я только что наблюдал? – скромно поинтересовался Амир. Всадник понял, что, если тему не перевести, они снова начнут собачиться, и разговора уже не выйдет. Поэтому он и решил так вот невежливо вмешаться.

– Поверьте, аргшетрон, лучше бы вам и не знать… но что есть, то есть, – Леон поднял глаза на всадника. – Конфликт Империи и Восточной Гаэли начался почти полторы дюжины лет назад, когда довольно большой военный отряд Силамара без какого-либо предупреждения решил едва ли не по законам военного времени пополнить, скажем так, запасы в одной из деревень. А по сути, это был грабеж, я на самом деле это готов признать. Я тогда никак не отреагировал, к несчастью. Точнее, я посчитал, что это недоразумение, которое быстро получит разъяснение, и даже был слишком категоричен к собственным воинам, что встали тогда на защиту деревни. Это был отряд молодого лорда Ойхэнна, двоюродного брата вот этого юноши, по какой-то причине предпочитающего именоваться двойной фамилией. К сожалению, в отряде было очень много потерь, в числе которых и сам командир. С тех пор они мне припоминают это каждый раз. Всем кланом.

– Клан потерял прямого наследника, – жестко припечатала Айду. – И добрые отношения с королем.

– Это была наша деревня, – бесцветно, очень тихо уточнил Фиантэйн. – Страна едина, но деревня – наша. Благодарите богов, что не горная, а уже на равнине.

– А что, эм-м-м, само «недоразумение»? Разрешилось? – Амир живо заинтересовался.

– Какой там! От письма короля Леона, полагаю, просто отмахнулись, а послу сказали, что знать ничего не знают, и вообще, с каких это пор Императору нужно спрашивать у подданных, если ему что-то нужно взять в своей земле? – Вердэн хмыкнул. – Именно в таких выражениях, аргшетрон Та-Амир, это совершенно точно.

– У нас так не принято, если что. Даже в самые древние времена никогда правитель не позволял себе подобных заявлений – народ Гаэли свободен, и подобные грабежи никогда не были дозволены вообще никому, – советник из клана Конрэй, закутанный в лиловый плащ, завершил пояснение.

– Да, влипли вы, ваше Величество, – Грамбольд широким жестом огладил свою седую бороду. – Крепко! Славных людей обидели, целый клан. Как они от вас окончательно не отвернулись, удивлен еще. Так к чему бы вам вязнуть еще глубже?

– Как будто вы не видите, что сейчас моя власть скорее номинальна, чем реальна, – вздохнул король. – И требуете меня заставить Совет дать вам армию – когда я не могу их заставить даже выслушать вас во второй раз! – он снова вскочил и решительно зашагал вдоль трона, снуя туда-сюда.

– Это очень плохо, – безапелляционно подытожил Вердэн, – Но, если вы меня не погоните прочь из столицы, как раньше, я могу вам помочь с этим. Все-таки навыков придворной службы у меня достаточно, и в этой кухне я разбираюсь. Не обижайтесь, король – но верно все-таки о вас говорят – вы не полководец и не правитель, вы ученый созерцатель. Судьба шутит жестокие шутки со всеми нами, давайте уж хотя бы перед риском сгореть в бессмысленных войнах перестанем выгуливать собственную гордыню!

– Вы прекрасно помните «Песнь о Лоэнанне Золотой Струне», рыцарь, – усмехнулся король.

– Конечно, – не повел и бровью Вердэн. – Сказать лучше, чем тот, кто смог объединить целую страну, я никогда не сумею. И кстати, всадник у нас тоже есть.

– Есть, – кивнул Амир. – Я вижу, что ваша страна действительно не заслуживает того, чтобы быть перемолотой военной машиной бессмысленных завоеваний, если речь об этом. А еще я вижу, что мои соратники – искренни. Вы можете не верить доносам – но не верить чутью Льюлы, моего дракона?

– И что же скажет дракон? – вяло поинтересовался король.

– Скажу, что вокруг вашего двора сейчас вьется очень много прохвостов, король. И в Империи действительно творится что-то темное и неладное. Но все, кто сейчас здесь, на самом деле хотят одного и того же – просто договориться не можете отчего-то. Может, лорд Вердэн все-таки прав? – медленно и рассудительно проговорила Льюла.

– Выходит, да… Что же делать? – почти прошептал король, тяжело опускаясь на свой трон.

– Слушать тех, кто на самом деле на вашей стороне, а не делает вид, что же еще, – Грамбольд снова точно припечатал.

– Мы уже придумали. Выслушаешь, отец?

– Выслушаю, – кивнул он.

Айду и соратники наскоро изложили свой план, умолчав о Ллерне и его предложении «поработать» с Советом, король, помявшись, махнул рукой и сказал наконец:

– Только не исключено, что подготовка армии займет очень много времени…

– Понятно, – кивнул Верден. – Я ожидал, что ваши силамарские придворные начнут потихонечку подгрызать и экономику… Я помогу и с этим, раз обещал. С вас – не пойти на попятный в ответственный момент, разумеется.

– Слово лорда «горной крови», – еле слышно выдохнул король.

По торжествующим улыбкам клановых лордов и своих товарищей Амир понял, что дело сделано.

Разумеется, Айду оказалась права и касательно Кальбара – многохитрый бард нашелся сам, буквально сразу после того, как вся компания решила выйти в город – пополнить запасы в предстоящую дорогу. При чем совершенно неожиданно. Нос к носу, если быть совсем точным.

– О, простите мою неловкость, аргшетрон! Принцесса, и вы тут? Такое совпадение, я и сам искал с вами встречи! – Амир готов был поклясться, что изысканно наряженный франт, явно высокородный, специально замялся в последний момент посреди улицы, выглядывая что-то далеко позади себя.

Силамарец – кем еще мог быть светловолосый элро в темно-золотистом шелке и оливково-зеленом бархате? – принялся торопливо и многословно извиняться, не давая вставить ни слова никому из товарищей, наконец узнавших Кальбара, не смотря на его дорогой наряд и непривычную прическу. Бард не только нарядился по последнему слову силамарской моды, но и наконец отказался от своей неизменной аскетической косы. Теперь длинные светлые волосы его были тщательно расчесаны на прямой пробор, а поверх этого каскада змеились десятки тончайших косичек с золотыми бусинками на концах. Кальбар раскланялся, кажется, искренне наслаждаясь ошарашенностью на лицах товарищей.

– Ти-ихо, не подавайте виду, что вы меня вообще знаете, – почти не разжимая губ, процедил он, продолжая учтиво улыбаться.

– Что за…? – так же тихо возмутилась Айду.

– О, я с радостью с вами побеседую об этом! – лучезарность улыбки Кальбара могла бы посоперничать с ясным солнечным днем, что было, мягко говоря, очень нетипично для барда.

– Да уж хорошо бы! – изумленный Амир наконец взял себя в руки.

– Давайте найдем место, где бы могли перемолвиться парой слов без помех, мне так не терпелось поговорить с вами!

«Не терпелось ему! Ишь ты! Интересно, для чего этот спектакль?!» – ломал голову всадник, пока все шли куда-то под милейшую светскую болтовню Кальбара.

Все это настолько не вязалось с образом знакомого ранее Кальбара, что Амиру оставалось только озадаченно прислушиваться и пытаться понять хоть что-то. Понятно, что происходит, стало лишь тогда, когда они и в самом деле нашли почти пустую тихую таверну, уселись за дальний, выбранный Кальбаром столик и с барда наконец стек, как дождевая вода, весь его радушный кураж. Лицо силамарца тут же снова стало недовольно-строгим – у губ обозначились привычные презрительные складки, и тонкие брови сошлись над переносицей.

– Слушайте внимательно, народ, и придержите пока при себе все ваши возмущения. У меня есть очень хитрый план. Я не пропал и не увильнул от нелюбимого дела, не думайте. Все это время я работал на вот это, – он взмахом руки показал на свой новый костюм.

– Разживался модными тряпками? – хмыкнул Оро.

Айду тихонько шикнула на него, и Кальбар продолжил:

– Не только. И даже не столько тряпками – сколько прилагающейся к ним историей. Я ничем особым не буду вам и общему делу полезен как беглый ассасин, зато как силамарский придворный высокого ранга, находящийся в политическом добровольном изгнании Кальбар Д'Ошелл, сочувствующий идеям рыцаря Вердэна Д'Арайна – очень даже. Собственно, его вы и видите сейчас перед собой. Как, убедительно? – бард снова лучезарно улыбнулся.

Амира аж передернуло внутренне от этой разительной перемены – выглядело жутковато, точно совершенно другой собеседник возник перед ним за один миг.

– Похож, весьма, – кивнул Вердэн.

Айду согласилась тоже.

– Так вот, я что вам хотел сказать, милостивые господа! – не выходя из образа, продолжил Кальбар. – Как удачно, что застал я вас здесь! Путь был трудным, и я даже не рассчитывал на такую удачу, хотя именно слухи о драконьем всаднике и побудили меня покинуть столицу. Увы, там не оказались востребованы ни мои таланты, ни мое мнение. Дорога моя была осложнена тем, что на меня и моих спутников – тех, кого я нанял для охраны – напали грабители. Увы, никто из местных толком не знал, кто были нападавшие. Наемники успешно отбили атаку, хотя и сами пострадали – потому им пришлось остаться в деревне… а я ждать не мог. Пришлось добираться абы как. Я хотел предложить свою посильную помощь король Леону, но тут, какая удача, я все же застал и вас!

Чуть помедлив, Кальбар снова еле слышным шепотом произнес:

– Я полагаю, не надо объяснять, что, хм, мой предшественник не смог отбиться от грабителей.

– Интересно выходит, – протянула Айду. – До крайности. И что же, господин Д'Ошелл полагает, что все так легко поверят…?

– А отчего нет? Подорожные и родовые грамоты все при мне, и они подлинные… практически полностью.

– Хм. Пусть будет так. Выходит, мы союзники?

– Ну так еще бы!

– Тогда, господин союзник, поделимся, что ли, с вами нашими планами кое—какими, – хмыкнул Вердэн. – При дворе нам придется часто видеться, я полагаю!

Он снова наскоро обрисовал ситуацию – в нее замысел Кальбара вписывался идеально, что немало обрадовало всех собравшихся. Когда Вердэн и Кальбар удалились (бард настолько вошел в роль, что отвесил изысканный поклон и поцеловал Айду руку), Амир только и мог сказать:

– Ну и фрукт.

– Неспелый лимон, очевидно, – заметил Вердэн. – Горький и кислый одновременно.

Оро прыснул и едва сдержался, чтобы не заржать, как жеребец.

– Зато в данной ситуации полезный, как и упомянутый лимон при бывает полезен при простуде, – отрезала Айду. – Ладно, не будем слишком трепаться об этом в городе – в дороге лучше всего обсудим. Все равно завтра уже ехать. Пойдем, у нас тоже еще полно дел.

В путь двинулись на следующий день.

Снеррги умудрились за короткое время купить уйму всякой всячины, так что брамстонские повозки снова понадобились путникам, причем обе. Айду, правда, сама поехала верхом, да и для Оро, который заявил, что отправится с ней для охраны и помощи в пути, и это не обсуждается, тоже взяла коня. А еще принцессу, не смотря на ее уверенность в Оро, отправился сопровождать один из людей молодого лорда Конрэя – неразговорчивый воин со спокойным, сосредоточенным лицом, несколько более смуглым и широкоскулым, чем у прочих восточных элро.

Совместная дорога заняла три дня – потом Айду и ее сопровождающие выбрали дорогу, уходящую влево, и вскоре скрылись из виду, когда тропа обогнула очередной холм. Местность становилась все более сложной по рельефу, и Амир понял, что они сейчас проезжают предгорья. Не заставили ждать себя и прочие изменения вокруг, копящиеся день ото дня и не ускользающие от внимательных глаз. Амир со спутниками ощутимо забирались все севернее, и чем дальше они ехали, тем прохладнее становилось. Несмотря на то, что лето было в разгаре, Амир не мог не обратить внимания, что с заходом солнца воздух ощутимо свежел, утренняя роса была обильной и холодной, а по вечерам в ложбинках по бокам дороги скапливался туман.

А к концу еще двух дней пути к воздуху примешался соленый морской запах.

– Совсем как на родине! В Ак-Каране всегда, куда ни поедь, пахло морской солью, даже если заберешься далеко на сушу, – одобрительно потянул носом Вильманг, заметив, что Амир тоже принюхивается.

– До побережья еще далековато, но во Фрамстааг – а он как раз у моря – мы все равно поедем. Увидишь северное море наконец-то! Оно не чета каким-то там южным морям, уж поверь мне! – добавил Грамбольд.

– А ведь действительно – я вырос, считай, что на берегу, но это было теплое, южное море, – улыбнулся всадник. – Я вообще многого не знаю… даже о нашем народе – только со слов матери.

– Ничего, узнаешь и научишься всему, что потребно, ты ловок и умел, как я успел заметить, – снова ободряюще обратился к юноше старый конунг. – А северное наследие – это то, что в крови, это невозможно потерять, если твои родители впитали Север всей своей сутью еще до рождения.

– Учти, Имбар, если начнешь стесняться или ходить по нашим землям как гость – страшно обижусь! – добавил весело Вильманг

– Все обидимся! – поддержал Ингвар.

– Всем кланом! – с хохотом закончил Хельги.

– Обормоты, – с напускной суровостью, но при том пряча улыбку в усы, рыкнул Грамбольд. Воины засмеялись. Конунг немного помолчал и добавил, глянув на юношу пристально:

– Но, тем не менее, они правильно говорят, слышишь, парень? Привыкай – ты плоть от плоти, кровь от крови нашего народа, с того вечера, как я назвал тебя взрослым, а Хакон вручил тебе меч.

– Я знаю, – Амир улыбнулся. – Правда, все равно никак не могу поверить, что за половину лета я успел прожить и узнать больше, чем за предшествовавшие шестнадцать зим.

– Когда взрослеешь, оно всегда так, – кивнул Вильманг. – Я сам уже пятый десяток зим распечатал, да помню свое посвящение как сейчас… и первое, неудачное, и второе, которое с твоим отцом вместе проходили.

– Неудачное? – удивился Амир

– А что так смотришь? Бывает и такое! Ногу я сломал в первый свой заход, прямо на одном из испытаний – на пригорке нору кротовью не заметил. Ох, и досадовал я тогда!

– Лютовал так, что чуть дом родительский не раскатал по бревнышку, помню-помню, как же, – подначил Грамбольд. – Даром что на одной ноге прыгал до зимы!

– Эх, и ведь Боги-Хранители как знак подавали! – снова припомнил Вильманг. – Я же потом в бою точно так же ногу подставил по дурости… хромаю теперь.

– Хромаешь? Вильманг, ты, наверное, шутишь? – изумился Амир

– Правду он говорит, чистую. Вильманг у нас пластун, разведчик то есть – пехотинец из него… хороший, да недолго.

– Хромаю, хромаю, Имбар. Когда идти приходится долго. Просто ты не обращал внимания. Но зато своя польза есть – когда завьюжит, точно могу сказать! На метель нога, зараза этакая, всегда ноет, – Вильманг нисколько не печалился, а по-прежнему посмеивался со всеми.

– В бою? А с кем бились? – полюбопытствовал снова Амир.

– С гномами, с кем же еще! У-у-у-у, фьорберговы дети! – Ингвар усмехнулся. – Неужто не знаешь, как докучали они нам в Ак-Каране?

– Смутно. Мама больше о простой жизни рассказывала…

Услышав это, снеррги загомонили, и принялись наперебой припоминать разные истории стычек горскунцев с гномами – за этими байками, казалось, почти бесконечными, остаток дороги пронесся для Амира незаметно. И когда парящая в небе Льюла сообщила своему всаднику, что видит дома и людей впереди, Амир даже слегка разочарованно вздохнул – дорога под эти истории ему нравилась. Кроме того, в глубине души он все равно робел перед встречей с остальными сородичами – к своим спутникам он уже привык, как к семье, а как-то его встретят прочие?

Но опасался он зря.

Это была даже не деревенька, те дома, к которым они подъезжали – просто большая усадьба на несколько разных семей.

Дракону они удивлялись безмерно, даже сперва испугались, переполошившись от одной только тени, накрывшей двор. Но, заметив, что свои же товарищи-северяне ничуть не смущаются присутствием золотисто-сверкающего создания – вышли встречать, радостно и удивленно гомоня.

А уж встреча вышла веселой – люди севера всегда ценили новости и потому любили принимать в гостях сородичей, побывавших где-то в дальней поездке.

Амир с удивлением заметил, что народ, живущий в усадьбе – не одни только горскунцы, которых ни с кем не перепутаешь, а еще какие-то чудноватые люди – невысокого роста, крепко сложенные, светловолосые или с рыжиной, часто с веснушками – но при этом широкоскулые и с хитрым, будто прищуренным вечно разрезом глаз. Молодые мужчины этого народа бород, против горскунского обычая, не носили – только короткие усы, и то не у всех они имелись. Да и промеж собой говорили они на каком-то странном наречии, с множеством протяжных гласных, перекатывающихся на языке, точно камушки в струях быстрого ручья.

– Что за люди такие чудные? – тихонько спросил всадник у своих товарищей, указав взглядом на парочку смешливых подростков, болтающих меж собою. Были те как раз из племени веснушчатых незнакомцев, инаких с лица и по говору.

– Это наши новые соседи, лисьи люди, – усмехнулся Грамбольд. – Сами себя зовут они – тайале. Ну, это то же самое и значит – лисьи люди, лисий народ.

Почему «лисий», Амир спрашивать не стал – он и так догадался, что же напоминает ему лукавый прищур зеленоватых или медовых глаз незнакомых людей да отчетливая рыжинка в светлых прядях каждого второго тайале.

– Они одни только тут и жили, в Нордгарде, когда мы приплыли – да и то сказать – жили! Одна охотничья избушка на пять лиг вокруг! – принялся рассказывать Вильманг. – Мы с ними здорово поладили за это время – вон смотри, даже селиться вместе стали, семьи смешанные появились… дети, правда, в таких семьях всегда вылитые горскунцы! Но да оно и неплохо, верно?

– Так еще бы, – улыбнулся Амир, действительно приметив маленькую женщину с лисьими глазами, ведущую за руку карапуза, похожего как две капли на высоченного северянина, что вышел во главе встречающих с пышным хлебом в руках. – Наши люди самые красивые, как мне кажется!

– Не без того, – радостно поддержал Хельги. – Но прехорошенькие девушки у любого народа имеются, «лисички» эти тоже бывают такие, что залюбуешься!

– С Хельги у нас все ясно, ты его, Имбар, не слушай, – подначил друга Ингвар. – У него дома подруга сердечная – как раз из тайале девица! У-у-у, такая же бешеная, как он сам!

– В нос дам, трепаться коли станешь, – проворчал Хельги

– А ну цыц, с хозяевами-то хоть поздоровайтесь! – шикнул Грамбольд. – Потом уже выясняйте, кто кому тумаков задолжал!

Они поздоровались со старшаком усадьбы – тем самым человеком, что поднес им хлеба.

Охотно приняли приглашение отдохнуть и разделить вечернюю трапезу, а взамен Грамбольд пообещал оделить поселенцев частью кое-каких товаров, что они везли со столицы.

Этому, казалось, поселяне особенно обрадовались. Хотя и новости, которые можно будет разузнать у гостей их, кажется, воодушевляли не меньше, чем обещанные товары-гостинцы.

Расположившись в большом общем доме – тот оказался точно таким, как Амир и представлял – отдохнув и сходив в специально для гостей растопленную баню, путники охотно присоединились к собравшимся на ужин обитателям усадьбы.

Ели, пили, шутили, разговаривали обо всяком, делились новостями, все просто и обыденно. Будто все друг друга знают не один десяток лет – хотя так оно и было, это всаднику все пока что внове. Амир отметил, что слухи ползут с удивительной скоростью – о том, что у гаэльцев становится все более и более тревожно, уже все прекрасно знали.

Грамбольд пока что предпочел воздержаться от подробностей, позвав обсуждать важные дела на большом тинге. На том и сошлись, вернувшись к темам попроще и полегче – ценам на разные товары, байкам из жизни общих знакомых, причудах погоды в этом сезоне, обсуждению охоты да рыбной ловли, да воспоминаниям прежних встреч.

Амир подивился тому, что его несколько причудливый наряд и тот не вызвал никакого особого интереса. Сейчас костюм всадника представлял хаотичное смешение предметов одежды гаэльской – нижняя рубаха да пояс, что ему подарили еще в Брамстоне родичи Оро, северной – верхняя рубашка, штаны и обувь, выданные ему запасливым Браном, и эллеральской – широкий плащ с капюшоном, то последнее, что осталось, кажется, от прежнего уклада жизни. Видать, торговые люди, захаживавшие на этот двор, тоже часто одевались пестро. Тому, что на него не особенно-то и таращатся, Амир был искренне рад. Впрочем, необычность наряда кто-то подметил все же, и к вечеру голову юноши украсила еще и тайальская красно-синяя шапка с вышивкой, нарядная и забавная. Поднесли ее с пояснением – «так со всех гаэльских живущих по дару получится, возьми-ко и от нас!» Юноша охотно посмеялся над замечанием подарившего – юноши примерно его же лет, да и взял вещицу. Носить не носить – а подарок вещь хорошая. Отдарился резным гребнем эллеральской работы – вроде и не требовали, а почему-то подумал, что так надо. Оказался прав – заметил Грамбольд этот поступок и обозначил одобрительным кивком. Всюду, казалось, поспевал старый конунг и все замечал. Незаметно пролетел и вечер – так же быстро, как и весь день до этого.

И уже совсем поздно, когда хозяева и гости принялись расходиться спать, а за общим столом засиделись только самые заядлые игроки в кости или слишком заболтавшиеся товарищи, к Амиру подошел один из тайале. Неопределенных лет мужчина с загорелым и обветренным, темным, что орех, лицом. Наряжен он был и сам причудливо и странно супротив прочих его соплеменников: на запашном кафтане его, густо расшитом узорами с изображениями всяких зверей, болталась уйма ленточек и медных бусин, а пояс отягощали круглые, с ладонь, медные же пластинки, позванивавшие при каждом шаге; пластина вроде этих, только выпуклая и вдвое больше, покоилась на груди, а шапку украшали совиные крупные и мелкие перья – тоже было их натыкано щедро и часто.

«Шаман», – догадался всадник.

– Послушай, Иимбаар, человек с драконом, – подошедший обратился к юному всаднику, непривычно растягивая гласные его имени. – За тобой ходит кто-то… кто-то черный, и недобрый.

Шаман положил ладонь на плечо всадника и заглянул ему в глаза:

– Это нехорошо. Очень нехорошо – я даже рассмотреть не могу, кто это, а сумрачно делается все одно. Не иначе – злой какой-то унгээ15 повадился красть твои сны. Унгээ – они как люди, бывают хорошие, бывают злые, злых больше. Они прозрачные, глазом не видные так, за туманом живут, за Большой Рекой живут, кругом их полно, понимаешь?

– Унгээ – это дух, да? – осторожно уточнил Амир.

– Да, да, так еще говорят, верно. И я не настолько большой шаман, чтоб точно тебе сказать, кто за тобой идет – но если ты поедешь с многомудрым йохтэ16 Грамбольдом в его дом, во Фраамстааг, то приди там к людям, кто как я, и говори с Кайлеви, Кайлеви Туну-Кайха. Он шаман гораздо старше и больше, чем я – он подскажет. Когда за человеком унгээ ходит – это чаще всего плохо. Унгээ разные бывают, говорю же – но добрые от глаза шамана не прячутся вот так! Ты большой человек, в тебе силы много – прогонишь, если узнаешь, кто это. Но узнать надо, надо. Ты понимаешь, да?

– Понимаю, – кивнул Амир, про себя подумав, что наверняка этот тайальский шаман разглядел оборотня и теперь порывается спасать его от самого себя.

– Ты только обязательно ходи к моим и говори с Кайлеви, хорошо? Хорошо?

Тайале был настойчив, глаза его полнились тревогой.

– Хорошо, я обещаю, – еще раз кивнул всадник.

Подобная забота от незнакомого человека показалась удивительной.

«Да он только о своих печется, ты что! Как бы эта твоя тень кому другому зла не принесла, из его людей, его родни, вот и все!» – внезапно пришедшая мысль неприятно царапнула изнутри. Амир страшно удивился – теперь уже самому себе. Мысль была какой-то словно чужой, и оттого еще более неприятной. Про себя всадник решил, что поговорит с неведомым Кайлеви начистоту при встрече.

Приняв такое решение, юноша успокоился. Не смотря на все волнения и трудности, ждущие впереди – сейчас его жизнь Амиру нравилась. Иногда он даже говорил Льюле в шутку – а хорошо, что нас выгнали, правда? Дракон только смеялась и согласно кивала – хотя она и скучала временами по Скаю и Саире, гораздо больше, чем Амир – по матери и Фоксу с Силасом – она не могла не согласиться, что эта земля встречает их событиями и приключениями куда как больше, чем могли бы найти они в земле крайморской. А здешний народ, конечно, не однозначно хорош или плох, но что Амиру тут интереснее, чем где бы то ни было раньше, она видела. Да и самой драконице нравились многие новые знакомые – а возможность самим решать, что делать и куда идти, она и вовсе полагала бесценной.

Отдохнув и одарив хозяев, как обещались, городскими товарами, снеррги отправились снова в путь.

– Успеваем на Мидсуммэр, – сказал, едва они выдвинулись, Грамбольд. – Уже с завтра утром ну или самое позднее днем будем дома. Макушку Лета никак пропускать нельзя, это славно, что мы успели обернуться!

– Так раньше бы успели, если бы не застряли с гаэльцами, – заметил Хельги. – А сейчас быстрее-быстрее готовиться надо, почитай, три дня осталось… тинг опять же – ведь будет?

– Конечно, будет, – уверенно кивнул Грамбольд. – только вот что я скажу, Хельги. Время, говоришь, потратили? Гаэльцы нам не то, что первые из соседей – а те, кто в беде помог. Им самим сейчас не помочь – не годится никак.

– Так своя-то рубаха…

– Ты мне это брось! Тебе понравилось бы, если бы кто тебе припомнил тех лососей, что ты к своей подруге таскал?

– А какая связь?! Я их сам поймал, куда хочу, туда и несу! – Хельги аж подпрыгнул на месте.

– Так тоже – чужачка же, – хмыкнул Вильманг. – Грамбольд к этому клонит, я вижу. Нам не один десяток лет здесь жить – если и вовсе не навсегда. Разумеешь?

– Так вроде бы все уже сказано было не раз, – тихо сказал Амир. – И решение помочь, я помню, пришло потому, что если сейчас Империя пойдет всех под свою руку пытаться загрести – в одиночку никак нам против них не выстоять. А если всем вместе, да не ждать, пока беда сама на порог грянет… Зачем мы снова эту тему треплем?

– Так я чего, – смутился Хельги. – Я ж просто подумал, что на тинге…

– Вот на тинге все то же самое скажем снова. И столько раз, сколько потребуется, чтоб все поняли, – Грамбольд хлопнул ладонью по колену. – А ты, Имбар, смотри на народ, примечай, кто да как думает… ты все верно сказал, молодец. Но теперь вот таких вот недоверчивых да осторожных останется отыскать да убедить. Говорить ты хорошо умеешь, я думаю, если что – и поможешь, хорошо?

– Я? А меня послушают? – Амир немного растерялся

– Всякого, кто складно сказать сумеет, послушают, – кивнул Вильманг. – Ты, парень, отвыкай от всех этих штук, что у вас там, в Эллерале, были.

– Тебя еще потому послушают, что ты много где был, и видел многое – не смотря на юный возраст. Так что не робей, Имбар Ингольвсон, я уверен, что в нужное время у тебя все получится!

– Надеюсь, что так, – улыбнулся Амир, приободрившийся от таких речей старших товарищей.

Вскоре показалась еще одна деревня северян, побольше. На этот раз это был уже не малая усадьба, а большое поселение с довольно высокой стеной, и выглядела она, как точная копия поселения снерргов из рассказов Грамбольда.

На воротах этой стены даже имелась стража.

– Стоять! – грозно окликнул часовой, когда компания подошла к воротам. – Кто такие будете, да зачем?

– Я это буду, Грамбольд Эрлсон Стойкий, конунг народа Горскун, со своими людьми! – отозвался Грамбольд. – А вот это – мой преемник ярл Имбар Ингольвсон по прозванию Сын Волчицы, и Льюла, его дракон. Али не признал меня, а, Карл?

Услышав в свой адрес «преемник», Амир был поражен, и, как бы не старался скрыть удивление, ему это далось с трудом. Кажется, хитрый старик все уже обдумал давным-давно – то-то прочие даже и не удивились! Переведя взгляд на Льюлу, Амир убедился, что и её шокировало внезапно обретенное наследство всадника. Меж тем часовой снял шлем и несколько сконфуженно кивнул в приветствии:

– Ак’ратум, вождь! Добро пожаловать в Карс, деревню гнорргов! Сейчас передадим ярлу Имору, что вы тут! Он будет рад.

Вождь гнорргов тепло встретил соотечественников. Только сейчас Амир узнал полностью историю появления своих сородичей на этой земле. Когда начался Катаклизм, обрушивший половину Эльфиза в море, бедствие не обошло стороной и земли прежней родины Горскуна, измяв береговую линию и обрушив большую часть тех скал, где жили снеррги. Им ничего не оставалось, как, собрав уцелевших, погрузиться на корабли и оставить содрогающийся и рушащийся берег. От и без того не особенно многочисленного клана осталась хорошо если треть народу. Больше повезло гнорргам. В численности они почти не пострадали, и воинов у них было не меньше семи сотен. Однако потеря родины – вернуться те, кто искал спасения, выйдя в море и надеясь вскоре оказаться на более крепких берегах, так и не смоги – тяжело далась всем.

– Мы думали – обойдем рушащиеся фьорды и пристанем с другой стороны, но море было неспокойно, к тому же спустился страшно густой туман… уже через пяток лучин пути мы поняли, что не знаем, в какой стороне берег. Еще через полдюжины – в туманной дали проступила темная линия суши, и мы решили пристать, чтобы это ни была за земля. Это оказался будущий Нордгард. Тогда этот берег вообще никак не назывался, – пояснил ярл Имор, когда они с гостями уже сидели за накрытым столом. – Местные говорили – земля-у-моря. А элро, которые вроде бы по праву хозяева всего континента, звали эти места «северный предел», и все.

– Как это возможно вообще? – изумленно воскликнул Амир, быстро в уме прикинув расстояние и время, что потребовалось бы его соплеменникам для того, чтобы добраться до Гаэли.

– У южных моряков есть такое словцо – «глаз Сэмрэ». Это как «колодец» на лесной тропе, но в море. Когда тебя из одной точки может закинуть куда угодно… и в когда угодно. Мы думаем, что в какое-то такое дело и угодили. – А вернуться мы не смогли. Не нашли земли, как ни искали. Позже годи17 сказал, что Хранители сокрыли нашу землю, и Ак—Каран сейчас пребывает в иной плоскости мира – туда только если с помощью магов можно добраться, и то – сколько времени оно займет, неведомо. Мы порассудили и пришли к выводу, что, выходит, такова воля Хранителей, и нам нужно обживаться здесь, – завершил рассказ товарища Грамбольд, подытоживая все сказанное.

– К тому же мы все помнили, как проснувшиеся во время землетрясения вулканы сожгли дотла долину, в которой жил олений клан, – мрачно добавил Имор. – Копаться в пепелище то еще удовольствие… А здесь – здесь ничуть не хуже, чем в Ак-Каране.

– Сосны в землях, что ближе к горам, повсюду густые ельники, лиственницы… а севернее – мхи, алые от клюквы болота, оленьи пастбища, ледяные фьорды, – кивнул Вильманг. – Здесь и в самом деле неплохо.

– К тому же нам вроде даже как рады были – что здешние элро, что лисий народ. Вот и обжились, – продолжил Имор.

– Мы сами удивились, что нас так охотно приняли. Но потом сообразили – их мало, очень мало! Что тайале, что эльфов. А жить в мире, где на твой берег может кто-то далеко не с такой мирной целью, как у нас, высадиться, они отвыкли. Их землю, ты же знаешь, в свое время постигла судьба Ак—Карана… ну, почти, – это на этот раз Хакон, заинтересовавшийся разговором, решил пояснить для Амира.

– Повезло гаэльцам больше – все обошлось без катаклизмов такого размаха. Но от всех остальных стран они оказались отрезаны, – кивнул Имор. – А мы взялись стеречь северную границу, когда оказались тут. Вот на том и сошлись.

– Поэтому помочь им нужно непременно, – Грамбольд ловко вывернул разговор на нужную ему тему и наскоро рассказал Имору о своих соображениях.

Против опасений Амира, ярл гнорргов отнесся к идее конунга одобрительно.

Амир видел неподдельную радость в глазах друзей-северян, очевидно соскучившихся по соплеменникам. Видно было, что и гости, и хозяева друг другу рады. Вот Вильманг, что-то оживленно пересказывающий соседям по столу, и Хакон, отмахивающийся, видимо, от присвоенных ему в рассказе Вильманга, достижений, пьют здравицы вместе с хозяевами застолья, вспоминают какие-то прежние совместные приключения. Вот девушки, собравшиеся на другом конце общего зала, где все и заседали – весело посматривают на снерргов, особенно удивленно Амир ловил взгляды на самом себе. Подносят угощения, улыбаются, отвечают на шутки – красивые, веселые! Амир только сейчас сообразил, что девушек-северянок до этого в таком количестве не встречал.

«И в самом деле красивые. Совсем иначе, чем девушки у эльфов, но вот так и не скажешь, какие лучше! Только красивее матери среди них ни одной нет, действительно» – Амир припомнил, как Вильманг говорил – Айенга, кроме волчьей ипостаси, носила обличье самой прекрасной из женщин Севера. Кажется, это было не вычурным поэтическим оборотом, а сухой констатацией факта.

Амир не стал слишком ломать над этим голову, предпочел послушать, о чем беседуют старшие.

Грамбольд тихо переговаривался с Имором, но Амир, даже не смотря на окружающий их шум, смог расслышать разговор. Всё-таки он научился сосредотачиваться на нужном ему звуке уже давно.

– Наследник! Вот ты меня удивил, не сказать больше! Грам, ну кому ты врешь, у тебя же не было больше детей, твоя жена погибла тогда на перевале вместе с сыном, я прекрасно помню…

– Я тоже помню, когда погибла моя семья, не напоминай! – сурово оборвал Грамбольд. – И решение взять Имбара в ярлы оправдано его происхождением, он самый настоящий снеррг! Ты вдумайся – сын Айенги! А его отец? Он же был нашим лучшим воином, Имор! Вот кто, если не он?

– Но он уже всадник, при том – эллеральский всадник. Не будут ли после этого эльфы крутить нами, как им вздумается? – с сомнением протянул пожилой гноррг.

– Что ты несешь, Им! Всадник не может быть «чьим-то». К слову, Ингольв тоже был всадником, это раз, и два – пока я жив, я не позволю каким-то остроухим политиканам с Краймора лезть в дела моей страны! К тому же – я уверен, что Имбар в этом меня поддержит, он и сам не жалует их, уж поверь. И вообще, ты мне веришь или нет? – Грамбольд, кажется, начал сердиться.

– Ладно, будь по-твоему, Грам. Я пойду за тобой сейчас и, когда придет день, пойду за этим мальчиком также. Надеюсь, ты успеешь вырастить из него мудрого правителя раньше, чем тебя призовет отец Онгшальд, старый ты волчище!

– Ненамного старше тебя, седой олень!

На этом давние друзья рассмеялись над шуткой, назвав друг друга по именам родовых клановых зверей, и столкнули полные кружки. Больше они о политике не говорили в этот вечер.

«Вот так новость! Значит, это вовсе не шутка! Почему Грамбольд мне-то ничего не сказал? И почему же, правда, именно я?» – Амир снова вернулся в размышлениях к неожиданно обретенному «титулу». Амир, выждав время, когда Грамбольда можно будет застать одного, подошел к нему обсудить этот вопрос о «наследнике». Он его мучил с самого приезда в Карс.

– Я догадываюсь, что именно ты хочешь спросить, – заявил Грамбольд, только увидев Амира, решительно направившегося к нему.

Юноша слегка растерялся, и вместо заготовленного вопроса неожиданно брякнул с ходу:

– Но почему я, Грамбольд? Что, если ярл Имор прав, и я не справлюсь?

– Почему – потому что нет более достойного, – тихо сказал вождь, положа руку на плечо Амиру и чуть придвинувшись к нему. – Я уже слишком стар, мальчик, и у меня нет прямого наследника, Имор же немногим моложе меня самого. И его сыновья, и те снеррги, что приплыли со мной, конечно, без сомнения, достойные воины, но на такую должность никто из них не подойдет. К тому же – отдавать символ власти гнорргам я не хочу, не смотря на всю нашу дружбу. Снеррги от самого сотворения Севера Хранителями были вождями, правителями Горскуна. Наш клан сейчас переживает не лучшие времена, далеко не лучшие! Нас меньше сотни воинов, если говорить только о снерргах, и я уже сказал – нет никого, кто смог бы встать во главе, не расплескав достигнутого предками.

– Я тем более ничего не знаю на самом деле о порядках собственного народа, – ужаснулся Амир.

– Ты отказываешься? – резко спросил Грамбольд.

– Нет, – мотнул головой Амир. – Я просто боюсь, что не смогу выполнить то, чего от меня ждут!

– Видишь ли, – продолжил Грамбольд, смягчившись. – Наш клан очень древний, старейший в Ак—Каране. Снеррги были еще тогда, когда Боги-Хранители еще жили среди нас как люди, и сохранять честь верховного клана – единственное, что нам осталось на этой земле. А ты справишься с этим лучше всего, что бы ты не говорил сам о себе, наслушавшись подозрений Имора. Он очень, очень осторожен и подозрителен, всегда таким был. Если тебя пугает отсутствие опыта в управлении – всему, что я знаю сам, я тебя обучу. Почему я выбрал тебя – я уже сказал. Ты сын одного из лучших наших воинов, сын Хранительницы. Как же расценивать твое появление, как не наследника, данного самими Хранителями? К тому же… я был очень дружен с твоим дедом, старым Моуром, и Ингольва почитал едва ли не за еще одного сына. Но судьба жестоко пошутила и над Моуром, и надо мной, да. Может, ты в силах будешь сломить нависшую над правителями Горскуна неудачу. В конце концов, ты всадник! Кто, как не всадник, сможет вести народ долгие и долгие годы намеченным курсом?

– Пойдут ли за мной, я ведь чужестранец для многих!

– Это ты брось. Судишь по обычаям крайморцев, у нас все не так – отмахнулся Грамбольд. – Ты высокого рода, и с таким наследием тебя примут всюду на Севере. Подумать только, сын Айенги! Рожденный Волчицей! Так что прими и ты с достоинством эту ношу, ярл Имбар Ингольвсон.

– Хорошо, Грамбольд. Спасибо за доверие, я… я постараюсь соответствовать.

Амир вышел из комнаты и направился к Льюле. Дракона разместили в соседнем пристрое, использовавшемся обычно для хранения лодок, и она, уловив возбужденное состояние своего всадника, ждала Амира рядом с бревенчатой стеной.

Всадник рассказал драконице о разговоре с вождем.

– Амир! – изумленная Льюла возбужденно дернула крыльями. – Это же просто превосходно!

– Ой, не знаю, Льюла, – засомневался всадник, повторяя снова свою неприятную мысль. – Всё это так ново для меня, и… я боюсь, что не справлюсь.

– Справишься, – уверила его дракон, ткнувшись мордой в плечо. – Я в тебя верю.

– Все так верят в меня… мне бы самому хоть пятую часть этой уверенности в самом себе!

– Какой-то ты неподобающе мрачный, – покачала Льюла головой. – Не дело!

– Слишком много ответственности, – вздохнул Амир. – Но бегать он нее, от ответственности, я тоже считаю неправильным, вот в чем дело!

– Амир, у нас в окружении столько людей, готовых поддержать тебя. В конце концов, у тебя есть я! Вдвоем мы точно справимся, а?

– Ох, ну раз ты ставишь вопрос именно так! – Амир улыбнулся. – Погоди, еще впереди тинг, вот что-то там нам сказать перед народом придется!

– Не беда! Скажем, раз надо, – Льюла не теряла оптимизма.

Всаднику осталось только согласиться.

На следующее утро они снова двинулись в путь. Все сильнее в воздухе пахло морской солью и свежестью близкого океана. Южное море залива близ Эллераля даже зимой пахло иначе – отметил про себя Амир.

Фрамстааг приближался. Еще полтора дня пути – и они были на месте.

Размеры главного поселения поразили Амира. Это был город едва ли меньше Даар-Кандра. Не каменный и массивный, как у эльфов, и не обремененный излишествами вроде парков и площадей – но тоже весьма основательный. Дома из бревен, крепкие и просторные. Богатые, обширные дворы. Многочисленные хозяйственные постройки у каждого двора, сушащиеся снасти, лодки на берегу. Величественная, в два уровня, богато украшенная резьбой громада Мэйн-Холла вообще казалась не менее прекрасной, чем королевский дворец в недавно посещенной столице.

– Мы еще не до конца отстроили все, что хотели, – смущенно хмыкнул Вильманг, неверно истолковав взгляд Амира. – Но уже не в трех курятниках живем, так что грех жаловаться!

– Да уж и сказал… в трех курятниках! Тут не хуже, чем в гаэльской столице! Даром что не из камня! – возразил Амир.

– Когда мы только прибыли, в первую зиму пришлось туго. Но обжились, да, неплохо обжились! – степенно кивнул Грамбольд. – И эк мы вовремя приехали! Мидсуммэр-то уже меньше, чем через полдюжины дней!

– Как раз к празднованию!

К упомянутому празднованию народ готовился на широкую ногу. В почти всех домах пеклись пироги, заранее наваренное пиво из заботливо отложенного именно для этой цели зерна теснилось в бочонках в специальном сарае, там и сям коптились наловленные удачливыми рыбаками крупные лососи и нерки, славные своим нежным розово-красным жирным мясом, а снующие туда-сюда в предпраздничной суете люди были веселы и широко улыбались встречным.

Амир понял, что ничего общего с эллеральским «праздником середины лета» горскунский Мидсуммэр не имеет. Даже день был у северян другой – на добрую седмицу раньше принятого крайморцами вообще и эллеральцами в частности. «Мы по солнцу смотрим, а серебряные по звездам как-то там по-своему вычисляют», – пояснил Грамбольд, когда Амир решил уточнить этот вопрос.

Каатар-ку-Манаам в Эллерале звался этот праздник. Амир толком не вникал в то, что там такое отмечают – ну, то есть, конечно, он знал, что для эльфов этот день точно так же, как и для остальных народов, связан с солнечным светом и летней щедростью земли, за которую благодарят богов, с прошениями о будущем урожае и всем таком. Но обычно, как Амир помнил, в день, положенный быть праздником Мидсуммэр, мать вечером поджигала ароматные травы, они сидели подолгу в саду, она пела и рассказывала о прежнем доме ему, он же слушал, запоминал – но едва ли как-то связал бы праздник в этом виде, как сейчас, с теми летними вечерами. Когда через седмицу весь Эллераль вскипал в предпраздничной суете, Амир никак в ней старался не участвовать. Фокс обычно любил удирать с праздника где-то уже после первой полудюжины лучин – а с ним и его подруга принцесса Мила, конечно же. Летали со Скаем где-то над лесами и заливом поди, вполне довольные таким развлечением, и ни о ком больше не вспоминали.

Приятели Амира, коих у него было всегда немного, разумеется, согласились бы его принять в компанию, но тут уже скучно стало бы очень скоро самому Амиру. Тем общих для разговоров было мало, а, чем старше становилась молодежь, тем чаще все в компании разбивались на парочки, ходить за которыми третьим лишним было мало веселья.

Поэтому эллеральское празднование обычно у юноши связывалось в памяти только с довольно скучной толкотней в шумной толпе, обилием лакомств, да еще фейерверками. Вот это и правда было интересно – когда огненные ажурные цветы из миллионов искр, соткавшиеся в небе на краткий миг, расцветают то тут, то там, и над столицей делается от них светло, как днем, хотелось замереть и любоваться ими, забыв обо всем. Но на этом все по-настоящему стоящие развлечения заканчивались. Видимо, в новой жизни и это пустовавшее ранее место обещало заполниться.

Амир внезапно подумал, что, кажется, словно толком и не жил до этого года. Не смотря на по-прежнему грызущую досаду и обиду на эллеральцев и это изгнание, юноша даже радовался, что ему довелось узнать столько всего, ранее бывшего для него только какими-то смутными образами, как картинками в тумане.

На сам Мидсуммэр во Фрамстааг стали съезжаться гости отовсюду, из каждого поселения. Амир узнал некоторых людей из Карса, хозяина первой на пути сюда хусабю, но это и все.

От новых знакомств и новых имен голова шла кругом, казалось – всех запомнить будет нереально.

День большого праздника начался с тинга. Огромного ежегодного тинга для всего нордгардского народа.

На нем было по которому разу уже повторено, что слышал Амир столько раз – все пересуды о грядущей военной компании повторились, практически в точности, как тогда в Брамстоне. Разница была только в том, что горскунцы относились несколько проще к вопросу самой войны. «Это люди, привыкшие постоянно с кем-то сражаться, то с гномами, то с соседними народами, сам вспомни хотя бы книжную историю» – напомнила всаднику Льюла, и Амир перестал этому удивляться.

Амир тоже выступил и сказал о своих соображениях – и, что удивительно, к ним отнеслись совершенно серьезно. Грамбольд, кажется, был совершенно прав, когда предполагал такой ход событий.

Когда был решен самый важный вопрос, тинг занялся разбором мелких тяжб и бытовых вопросов, касающихся земель, охоты, рыбалки, ведения хозяйства или споров между соседями на эту тему.

За тем, как Грамбольд решает те или иные вопросы, Амир смотрел в оба – понимал, что ему тоже нужно учиться рассудить и поругавшихся из-за блудной коровы либо козы, и тех, кто собирался освоить новый кусок дикой земли, и еще кучу всяких неожиданных вопросов помочь решить.

Но это все было днем.

К вечеру же дела завершились – и начался именно праздник.

Вкусная еда, песни, огненные потехи, разные соревнования в силе и ловкости – в общем-то, оказалось, нет ничего такого сильно уж отличного от принятого у других народов. Разве что огненные потехи – они были сильно попроще, без цветов-фейерверков н полнеба да факиров-фокусников с юга; в соревнованиях же с одинаково веселыми лицами и одерживали верх, и проигрывали помногу раз, а те, кто и расстраивались проигрышу, то негодовали хоть и шумно, но недолго.

Девушки и здесь тоже дарили парням венки и ленты, и то тут, то там прогуливались веселые парочки, но сейчас одиноким в толпе Амир себя не чувствовал – хотя бы потому, что один он и не болтался: его то и дело окликали, приглашали присоединиться к компании или зазывали в какую игру или соревнование. Махнув рукой на свою прежнюю нерешительность, Амир охотно принимал участие и в том, и в этом, и вскоре так умаялся, что упал спать в полном изнеможении немного за полночь. А прочие же гуляли до самого рассвета – если вообще можно сказать, что в эту ночь солнце на самом деле заходило.

Празднование длилось несколько дней, потом шумная кутерьма потихоньку улеглась, и жизнь стала втягиваться с обычную колею. Амир свел знакомство с семьями прежних друзей его отца – мягкой и тихой Уной, женой Олло, что часто приглашала юношу заходить на пироги, которые печь была превеликая мастерица. С супругой Хакона, чуть насмешливой, но очень основательной и приветливой Норой – спасибо ее добрым рукам и щедрой натуре, половина нового, теперь уже полностью северного гардероба Амира была пошита ею! С хитроглазой и действительно, что парень, дерзкой и ехидной подругой Хельги по имени Тария тоже познакомился, да. Веселая девушка оказалась. У всех, кроме Хельги и Вильманга, уже были взрослые дети. Захаживал в гости Амир и к Брану, жившему со своей младшей сестрой и ее семьей. Бран, узнал Амир, овдовел рано, а второй раз так и не женился. Вильманг же тоже был холост – его сердечная подруга жила, как рассказали всаднику товарищи, в деревушке в паре дней пути к северу, и была вдовой кого-то из гнорргов. Отчего Вильманг все не позовет ее замуж сам, недоумевали все, и периодически подначивали друга на эту тему. Тот лишь отмахивался да отшучивался – реже обижался и принимался ворчать. Тогда уж от него тут же отставали.

Сам же молодой всадник квартировался в основном в Большом Доме – на этом настоял Грамбольд.

На первое время было вообще-то все равно, где обитать – Амир не успел еще обрасти привычками и имуществом в должной мере, чтобы для них требовался свой дом. Потом, как-нибудь попозже, думал он, надо бы все-таки обзавестись своим домом. И что с того, что ярл. Грамбольду, верно, боги еще немало лет отмерят – а у него все же немного своя жизнь, не только в делах управления. Да, свой дом нужен, но потом, как закончим это все с немирьем и прочими проблемами – говорил юноша сам себе.

Жизнь текла, что воды равнинной реки – ровно, привольно, размеренно.

Но даже эту неспешную вроде бы жизнь обычной было назвать сложновато – чего стоила только первая встреча с «вестниками»! Это была такая странная гаэльская ворожба, но Амир о том тогда не знал. Сперва Амир было решил – над головой у него беспокойно вьется стриж, только отчего-то слишком светлого цвета у птицы оперение.

– Амир, протяни руку! – подсказала Льюла, сообразившая раньше всадника, что это такое может быть.

Тот послушно вытянул ладонь вперед и вверх – птица, покрутившись, буквально упала в нее. Как ни странно, ни тепла, ни шероховатости мягких перьев юноша не почувствовал. И весила птичка на удивление мало. Отчего так, Амир понял буквально через секунду – когда «птица» задрожала и растеклась клочком тумана, а в руке у всадника остался только плотно запечатанный небольшой свиток – явно письмо.

Письмо было крупно подписано – и адресовалось оно самому Амиру.

Он живо сорвал ленточку и развернул послание.

«Амир, не удивляйся, это письмо пишу тебе я, Айду. Такая птица зовется „вестник“, ею пользуются маги для быстрой отправки писем. Я решила, что так будет надежнее, к тому же мне несложно их создавать по мере необходимости. В следующий раз я отправлю тебе вестника, который сможет отнести твой ответ мне. А сейчас я просто хочу сообщить, что кое-что новенькое узнала о тех, кто, возможно, будет нужен как союзник и тебе, и нам вообще. Помнишь же разговор о жрецах Зора? Кажется, я смогу тебе помочь их отыскать. А еще…»

Амир углубился в чтение. В письме вперемешку шли какие-то бытовые мелочи, ловко вставленные косвенные упоминания о успешно идущих переговорах с клановыми и какие-то совершенно личные переживания, чаяния, надежды. Почему Айду с ним делится этими чаяниями и надеждами, Амир не то, чтобы не сообразил, но крепко задумался. Не только ли ради конспирации принцесса писала все эти вещи? Как бы там ни было, на душе от письма стало удивительно тепло. Улыбаясь себе под нос, юноша еще раз пробежал глазами короткое послание, потом сунул его себе за пазуху, пробормотав удивленно:

– Ишь ты… вестник! Льюла, а ты откуда знаешь про вестников?

– А я вспомнила! Такие штуки умели маги в древности делать, мне мама рассказывала!

– Странно, а я ничего подобного ни от кого не слышал, хм!

– Ну так вот, а я зато знаю! Птичка, вылепленная из магии, гораздо быстрее и надежнее приносит письма, чем голубь. Голубя могут съесть хищники, он может сбиться с пути, хотя и редко, и голубю нужно время, чтобы отдыхать и что-то есть. А вестнику это ничего не нужно – он летит без устали, ни один хищник не угонится за ним, и путь он точно не потеряет, и доставит письмо в руки только тому, кому оно отправлено. Очень, очень хорошая придумка! Только вот почти во всем мире маги разучились их отправлять – вроде как Сумрачники умеют еще, но не особенно балуют этим искусством своих адресатов.

– А гаэльцы, выходит, умеют до сих пор!

– Так они сколько времени провели вне остального мира!

– И то правда…

– Ты ведь рад письму, правда? – Льюла вдруг сменила тему.

– Конечно! Я почему-то скучаю по нашим прежним товарищам, – признался Амир. – Хотя здесь вроде как моя новая семья. А они… Айду, Оро, Верден, я имею в виду, ты понимаешь же! Ну, они просто первые, кто принял меня здесь как друга, правда?

– Я поняла, – давясь почему-то смехом, лукаво откликнулась Льюла.

– Лью? – Амир озадаченно вскинул брови, уставившись на веселящуюся драконицу.

– Нет-нет, ничего! Кстати! Жрецы, да, о них в письме было? Чем ждать чего-то от неведомых жрецов, нам надо будет отыскать тайальского шамана! Помнишь, в усадьбе нам говорил и про него?

– Помню, но не сегодня. И даже не завтра! И вообще, Льюла, почему ты снова меняешь тему?

– Почему не сегодня и даже не завтра? Чего мы ждем?

– Я на рыбалку с Вильмангом и Хельги договорился идти! Это завтра. А сегодня я зачем-то потребен Грамбольду, вот.

– Ну хорошо… только не тяни, ладно?

– Ладно-ладно, ишь, разворчалась… давай лучше над побережьем летать!

– Давай!

Полеты над морем были их общей страстью – как у всех акларийских драконов и их всадников.

Нордгард продолжал свою ровную, как те волны в погожую погоду, жизнь. Даже к близкой возможной войне эти люди умели готовиться не спеша и основательно. Это внушало уверенность и спокойствие и молодому всаднику. Уверенность и спокойствие им – и человеку, и дракону – еще ой как пригодится, хотя они оба даже не подозревают, насколько.

***

– Аарвайд, не расстраивайте меня, – Император пристально глянул на мага поверх развернутого свитка. – Вы просиживаете штаны при дворах в обеих частях Гаэли не первый год, и пытаетесь играть сразу в несколько ворот. Я прекрасно вижу вас насквозь. И если с моим простодушным, хотя и упертым братом у вас прекрасно получается запланированное ведение за нос – то со мной такой фокус не пройдет. Я знаю даже, что у вас за пазухой так называемый амулет красноречия. Активированный. Так вот, после нашей сегодняшней беседы он сойдет только на подарок кому-то из слуг. Я очень не люблю, когда меня дурачат. Как вам не совестно… или не страшно, а, господин маг?

Названный Аарвайдом судорожно сглотнул.

Взгляд гаэльского Императора, казалось, прожигал насквозь.

– Мне интересно ваше предложение – но только его первая часть. Вы будете приносить мне свежие новости и без дополнительных условий с вашей стороны. За мной никогда не водилось, если помните, стремления утаить награду от заслужившего ее.

– Но поймите и меня, Ваше Величество, я хочу быть уверен, что…

– Вы можете быть твердо уверены, – сладко улыбнулся Император, поднимаясь на ноги и в три широких шага огибая рабочий стол – Что награда будет достойной – и исключительно согласно вашим деяниям, Аарвайд. Я никогда не отказываю в воздаянии за верную службу… но и в наказании за предательство тоже.

С этими словами Император поднял руку и сделал легкий, изящный жест кистью – точно цветок раскрывается. Сомкнутые пальцы разошлись в стороны – в этот же момент Аарвайд схватился за горло, надсадно кашляя, точно шею ему захлестнуло тонкой удавкой.

Император продолжил непроницаемо улыбаться. Резким движением он сжал незримый цветок в ладони, и маг, наконец, смог нормально вдохнуть. «Он это зовет „розой пустынных ветров“», —вспомнил, судорожно переводя дух, Аарвайд. Заклинание было очень странным и каким-то пугающим в своей изысканной жестокости. Одно такое движение – и в горле жертвы словно начинал расправляться ком туго смятого шелка, мягко и неумолимо заполняя все пространство и перекрывая доступ воздуха. Маг из последних сил старался сохранить лицо. Получалось с трудом. Аарвайд не держался и злобно зыркнул на государя украдкой.

Тот сухо рассмеялся – в прозрачных глазах не было ни следа злости или раздражения. Только скука.

– Вы меня хорошо поняли, правда? Можете продолжать дурить своих соратников в Даар-Кандре, но та информация, что вы приносите мне, должна быть наиточнейшей. И да, разберитесь с тем, что там за слухи о всаднике из пророчества. Я нахожу их вредными и глупыми. Мне бы было очень удобно, чтобы эту точку зрения разделили вообще все гаэльские жители. Мы договорились, господин маг?

– Разумеется, Ваше Величество, – наконец Аарвайд совладал с собой. – Разумеется. С вашего позволения, я отбуду сегодня же, чтобы разобраться с ситуацией. У меня имеются доверенные лица при Совете Даар-Кандра, и… я понял ваше пожелание.

– Замечательно, – Император покровительственно взмахнул рукой. – Я всегда знал, что вы умный человек, и приятно еще раз убедиться в этом. Ах да. Обратите еще внимание на север страны. Что там происходит, выясните обязательно. Можете идти!

Аарвайд еще с секунду посозерцал Императора, потом со вздохом развернулся и пошел к себе.

Почему-то он разом перестал злиться на грубую демонстрацию силы со стороны Императора – наоборот, эта выходка его восхитила решительной дерзостью и исключительно приличествующей правителю страны накануне войны жестокостью.

Странно сказать – но он на самом деле готов был бы за такого правителя в огонь и воду. Аарвайд тряхнул головой. Никогда он не страдал раньше от приступов излишней привязанности к своим «работодателям», как он называл это. Но сейчас почему-то ему хотелось говорить «Государь» и почтительно ждать приказов.

«Нашей стране действительно нужен такой герой – а не этот выскочка с драконом!»

Кайлеви Туну-Кайха был стар. Не старше, пожалуй, самого Старого Волка, вожака новых друзей и соседей «лисьих людей», людей Горскун, но с виду и не скажешь. Тайале после семи дюжин разменянных зим всегда начинали выглядеть так, что точного возраста не угадаешь.

Сам Кайлеви тоже точно не знал – восемьдесят ему, или уже на полдюжины больше? Или же все же обогнал он годами Грамбольда, старого воина-вожака?

«А как при этом еще считать время за Большой Рекой?» – каждый раз шаман отвечал вопросом на вопрос. А за Большую Реку, что разделяет три мира – мир Сокрытых, мир живущих и Нижний мир, мир тумана, Кайлеви хаживал часто. Главный шаман, самый большой шаман, самый старый из всех тайале, что умеют ладить бубны, разбираются в травах и знают, как говорить с унгээ – как не хаживать такому туда уже чаще, чем на охоту за олешком или грузным тетеревом-косачом?

За дичью и молодежь сходит, а вот по незримой тропе, волчецом-травою выстланной – только его старые ноги уверенно пройдут, да. Его блекло—голубые, как ранневесеннее небо над тундрой, глаза видели много – что по эту сторону невидимого потока, что по ту. Этим он и мерил время своей жизни.

Шаман сидел на крыльце, перебирал рыболовные снасти, возился с ними неспеша – и думал.

Ох, много думать ему приходилось в эти дни! Много. Но да привыкать ли катать под узорчатой шапкой непростую думу старшему шаману народа Лисиц?

Вернулся со своими людьми йохтэ-ванха18, Старый Волк, самый главный из всех новых соседей-друзей, прозывающих себя Горскун. Да не один приехал – привез с собой молодого воина из диковинных земель, где люди дружбу водят с драконами да летают с ними в поднебесье. Из таких воинов новый приехавший оказался, и Старый Волк назвал его наследником.

И то верно – пусть он и пришел с дальней земли, а по крови – такой же, как они сами, горскунцы-то. Тут и шаманом быть не требовалось, чтоб это разглядеть. Еще и рожден был женщиной, не от земли и древесной плоти созданной, а из колючего света звезд и ветра сотканной, из тех, кто Сокрытым родней приходится. Совсем как Махто – да только у Махто отец был необычный, а мать – шаманка тайальская… но да какая такая уж большая разница! Верно, и у человека-с-драконом отец был прославленный воин, коли склонил к себе женщину-унгээ.

Диковинный юноша да в диковинные времена прибыл на земли Нордгарда, вэа-хайэ!

Вот и думал обо всяком старый Кайлеви.

И как тут не задуматься крепко?

К тому же – к шаману должны были прийти, он знал то так же верно, как знают все о восходе солнца каждое утро. Пусть гость еще сам не надумал, идти ли сегодня – а Кайлеви уже ждал. И надо, он решил, занять чем руки до появления гостя. К тому же и правда будет не лишним подточить крючки – вот этот и этот… этот, пожалуй, вообще заменить бы пора.

Темными узловатыми пальцами ощупал костяную кромку, прицокнул языком.

Заменить, да – когда словит сын Тойво щуку в семь локтей длиною и с челюстями в три пяди, тогда и попросить самую крепкую кость из той челюсти не забыть. Старик прищурился, бросил взгляд на облака в небе, что-то прикинул – через три дня сын Тойво ее словит, да. Скоро, стало быть.

По бежевому песку близ дома скользнула тень. Кайлеви услышал гостя издали, но глаза поднял только сейчас.

– Светлый день тебе навстречу, йохтэ-айту19, – шаман улыбнулся только взглядом, но пришедший живо подметил лучистые морщинки в уголках глаз и искристый блеск, ответил почтительным полупоклоном:

– И тебе, Кайлеви. Светлого дня, хорошего лова.

– Ну, садись, Имбар, говори, чего хотел? – шаман чуть подвинулся на крыльце.

Молодой вождь (люди Горскун говорили про него – «ярл», это слово у них и значило «наследник», то Кайлеви сам то слышал на собрании-тинге, в честь Макушки Лета проведенном) не стал отпираться, присел, подцепил один из крючков, придирчиво осмотрел.

– Давай я тебе новый смастерю, а, Кайлеви?

– Это бы недурно, – засмеялся шаман. – Но ты ж не для того пришел!

– Не для того, но вот, само к слову пришлось, – Амир (Кайлеви знал, такое еще имя носил этот юноша, водящий дружбу с драконом) отложил крючок и сцепил руки на коленях. Немного помолчал, потом начал:

– Мы когда сюда ехали, в хусабю20 у самой границы Нордгарда встретили одного шамана – он сказал, что мне к тебе потребно бы обратиться. Зачем – я не сильно понял. Сказал, ходит за мной кто-то… кто не должен бы. Что тень у меня странная.

– Тень, значит, говоришь? – старик-шаман стонуще вздохнул, задумчиво пожевал узкими сухими губами. – В сны пролазит, разумею?

– Да… то есть, наверное. Я не знаю, Кайлеви, честно не знаю, об одном и том же мы или нет. Снился мне как-то сон, после которого я себе места не находил – но то еще в самом начале лета было, а после – да вроде бы и нет.

– Ну, коли так, то надо бы к Горячему Ручью нам с тобой сходить! Не дело говорить с большими унгээ там, где люди живут, детей рожают, в землю свои корни пускают. Да и тебе полезно на сам Ручей глянуть.

– А что за ручей? – неподдельно заинтересовался парень.

– Ручей-то, йохтэ-айту, этот течет из самого сердца земли, горячий, как живая кровь. Древнее этот ручей всякого живого существа в нашей земле, он всему начало. Там духи, по-нашему унгээ, с людьми говорят. Ну, с теми, кто умеет спросить и услышать. Я вот умею, – с хитрым прищуром добавил старик.

– Лучше всех в своем народе умеешь, так ведь? – Амир ответил улыбкой.

– Так, – важно, без малейшего бахвальства кивнул старый тайале. Какое тут бахвальство, коли это и в самом деле правда?

– Кайлеви, а что шаман делает, когда видит, что с человеком беда?

– Если видит шаман, что какая беда обуяла пришедшего, идет шаман за туманные дали, за Большую Реку. Защиты у Сокрытых за Большой Рекой просит для попавшего в беду, коли она велика. Если же невелика беда, то мыслит шаман – пакостный мелкий дух привязался, гонять надо.

– А если не то, и не это? Или если не отзываются Сокрытые?

– А вот пустое заранее гадать – последнее дело. Надо смотреть, а потом уже и думать. А умный шаман найдет тропку, которая к ответу выведет, всегда найдет!

– Это хорошо, что всегда. А далеко ли ручей тот?

– Ручей-то? День идти, пока солнце светит, ночь идти, коли ночь светлая – и к утру выйти. А если в темные осенние ночи – то нет, не дойдешь, ночь тогда надо ночевать у громовых лиственниц, и только утром трогаться. Но сейчас летнее небо светлое полночи, так что…

– В общем, около суток пути, – задумчиво произнес юноша. – Не так и далеко!

Шаман кивнул, но скорее каким-то своим мыслям.

– Когда выйдем, а, Кайлеви?

– Думать надо! Будем думать. Так, сейчас луна вес только набирает, ага, – шаман задумчиво закатил глаза, пошевелил сухими губами, загибая зачем-то темные пальцы, потом решительно хлопнул по коленям ладонями:

– Собери завтра поутру, да только до росы непременно! – волчеца цветов, чтоб черешок не короче ладони был. И срезай наискось, чтоб край острый да твердый вышел. В холстину замотай, мне принеси. А вот к утру следующего дня потом готов будь идти.

Кивнул парень – и даже не спросил, зачем.

Ишь ты, подумал шаман. Или такой умный уже – или хитрый. А как бы там ни было – для вождя и то, и то хорошо. Хитрость лисьи дети почитают не меньшим достоинством, чем благородный трезвый ум – с чего бы тем, кто считает свой род родственным племени рыжих лесных проказниц, полагать хитрость менее достойным качеством? То-то и оно, что не с чего.

И пусть не лис перед ним сейчас, а молодой волк, настоящий волк, и даже шкуру менять на железную, за-туманную, умеет, только не любит почему-то про то говорить – а все одно, на пользу и ум, и хитрость ему сойдут. Ну и да, от шамана вторую шкуру прятать тоже пустое. А не хочет говорить – ну и не надо. Сам и так вижу, подумал Кайлеви.

Поговорили еще немного – о том, как погоду на завтра в здешних краях по цвету неба узнавать, да о рыбе, что в реках ловится, да о прочих делах простых – да и пошел восвояси Имбар.

А Кайлеви, задумчиво послушав сорочий треск на березе близ дома, с кряхтением поднялся да пошел в дом – доставать из сундука бубен, старший над всеми его бубнами.

Ох, не часто он с ним куда-то ходил… но тут дело серьезное. Без него – никак.

«День идти, пока солнце светит, ночь идти, коли ночь светлая – и к утру выйти»

Так сказал старый шаман.

Поутру и вышли – Амир заявился к дому Кайлеви рано, едва только начала пряха-заря раскидывать по всему небу кружево золоченых облаков да алую шаль зари. Что и сказать – видно было, что тревожен молодой вождь.

– Держи, дед, – отдал сверток. – Скажи только – а для чего?

– Волчец-то? Да дорогу отмечать, – усмехнулся в усы тайале.

Ничего более не сказал, хотя видел, как глаза округлились у юного северянина.

– Дорогу, значит… уж думаю, и так бы не заблудились. Если, как тебя послушать, этот самый ручей не так далеко! Или там колодцы на тропе сплошь? – ишь ты, все-таки спросил, а!

– Да на этой стороне Большой Реки мы и не заблудимся, а вот на той… это, йохтэ, для меня, мою, туманную тропу вешками помечать. А почему ты собрать был должен – чтобы тропа была как раз к тому, что именно о тебе рассказать может. Имей в виду, ты мне еще потом должен будешь чего-нибудь… услугу какую, помощь по хозяйству, половину добычи с ближайшей охоты. это я пока точно не скажу. Но будешь, точно. Не потому, что это я такой вредный старый карась – а потому, что иначе никак. Так Исъян-маано повелел.

– Это кто?

– А это-то, йохтэ, тот, кто наш народ породил и землю из ничего слепил!

– А-а-а-а…

– Ну идем, идем. Котомку вот мою потащишь. А то у меня и без того…

– Так давай, давай! И короб давай тоже!

– Э не, короб не дам – там бубен. Ездовой олень такого крутого нрава только одни руки должен знать!

Кайлеви запер дом, свистнул своей собаке – и отправились. Темно-коричневый пес послушно затрусил следом. Амир таких собак раньше не видел. Их тут звали «оленьими собаками» – небольшие, но очень плотно сложенные, с густым, хоть и недлинным мехом и хвостом-метелкой, точно у волка, остромордые, уши свечками, сами хитроглазые, собаки эти коренными нордгардцами были очень ценимы и жили при каждом доме. Да и было за что ценить этих животных – умные, спокойные, нешумливые – они и дом сторожили отлично, и домашний скот пасти помогали, и даже за совсем маленькими детьми порой присмотреть могли не хуже няньки.

Собака Кайлеви, сказывали, даже в его шаманских делах ему помощницей была.

Про то Амир не знал точно – но не удивился бы, коли так и окажется.

– Вот и узнаешь, как придем на место, – подал голос Кайлеви.

– Ты о чем?

– Про мою Тойке. Ты на собаку смотришь. А я хорошо знаю, чего про нас с нею говорят – что Тойке мне камлать помогает. Может и так, а может, и нет – это ты сам решишь. Да только привык я к ней очень, вот и не хожу никуда без собаки.

– Да и кому когда в лесу собака, коли она умна и хорошо знает свое дело, помешала бы? – закончил Амир.

– Вот верно понимаешь, да. Молодец, даром, что и двадцати зим не разменял.

– Знаешь, Кайлеви, иногда мне кажется, что прошло уже гораздо больше даже, чем дважды по двадцати оборотов с моего рождения.

– Так бывает. Когда человек для чего важного рожден – так бывает. И это не повод печали предаваться. Поздно взрослеют только те, кому жизнь что ягодная лепешка с молоком – лежи на лавке, в потолок плюй, ржаные колобки в масле на тарелке катай. Да только о таких потом никто и не вспомнит, когда та лепешка закончится, да молоко в крынке иссякнет, а колобки воробьями обернутся и улетят прочь… понимаешь ли, к чему я?

– Конечно, понимаю. Но устал я, дед, ох устал – слышать, что-де должен и то, и это…

– А как ты хотел, сын героя, дитя женщины из тайных чертогов, человек-с-драконом?

– Ох, знал бы ты, шаман, как тошно иной раз…

– Боги не прядут судьбы не по плечу. Никому не выдают чужой – только в самый раз чтоб была. Не слишком легка, но и не неподъемна. Как раз – точно лук по руке охотника. Слабый лук возьми – плеваться станешь, что добычу упускаешь раз за разом. Да и излишне тугой натянуть – беда. Вообще без дичи остаться можно! Разве не так я говорю?

– Так, дед, так.

– Ну а так если – то чего тогда? Али недоволен судьбою своей?

– Не скажу, что не доволен. Во всяком разе, вокруг меня столько замечательных людей, да и не людей тоже, эльф… элро здешние, родичи-северяне, вы вот, тайале, люди диковинные, а такие душевные и кажущиеся уже родными!

– Так и нечего жаловаться, – строго глянул шаман. – А ванхайми – ну, те, кого ты элро называешь! – и правда большой народ, с ними задружить в прежние времена всяк правитель был бы рад! Гордые да сильные, дружбой с такими не бросаются. Но да не о том речь. А о том, йохтэ, что на судьбу сетовать – то тех, кто превыше, Сокрытых и их родню, гневить. А не дело это. Уж не это ли тебя скоблит в душе, а?

– Раньше да, бывало. И сетовал, и обижался.

– А сейчас?

– А не знаю, дед. Давно не задумывался – вот пока разговор не завели.

– Ну так посмотрим и на это. Только не на что тебе обиду таить. Наоборот, щедро тебе выдали всего, полной горстью.

– Все-то ты обо мне знаешь, Кайлеви. Откуда?

– Я шаман или как? Должен знать. Иначе – не шаман, а так, хвост песий.

Амир неожиданно прыснул от такого сравнения.

Старик покачал головой и, поправив короб на спине – береста да полоски кожи, легкий, но объемный – прибавил шагу. Амир тоже поднажал, чтоб не отставать. Невысокий старик – ростом едва по плечо самому Амиру – на диво ловко и быстро перебирал ногами – и молодой едва угонится. Верно, дорогу знал едва ли не на ощупь. Или вот пес, Тойке, тропу разведает да новости приносит, куда ступить, а куда не стоит, – внезапно подумал Амир.

Большую часть дороги шли потом молча.

Собака тоже не докучала – убегала бесшумно вперед, иногда возвращалась, смотрела ореховыми глазами умными на хозяина – и снова ныряла в подлесок, где порой кого-то ловко и почти бесшумно ловила. Кого именно – мышь или еще какую мелочь лесную – Амир не рассмотрел.

Мягко пружинил мох под ногами, поглощая звуки шагов, а идущий впереди Кайлеви как-то так хитро огибал все кусты и заросли, что те даже не качали ветками лишнего – со стороны, иди шаман один, его продвижения никто бы и не заметил.

Останавливались нечасто – у родника, воды набрать, да и отдохнуть немного заодно. Пару раз – когда шаман замечал какие-то нужные травы – эти привалы выходили подольше. Амир успевал и перекусить, и на мягком белом мху поваляться, пока Кайлеви придирчиво сортировал веточки и травинки, ползая едва ли не носом в землю на пару с Тойке, срезал пару стебельков того, пару – другого, потом сидел, раскладывая их по махоньким мешочкам из тончайшей ровдуги21. Даже теперь, когда нордгардцы куда как активнее торговали с прочими своими соседями, маленький «лисий народ» экономил каждый клочок льна, предпочитая для сугубо бытовых вещей оленью замшу разной степени выделки. Привычка, что тут сказать!

Неутомимости старого деда—шамана Амир не уставал поражаться. Даже ему, молодому и сильному, было душно и жарко в неподвижном воздухе, путающемуся меж ветвей лесного подроста, а через пару часов непрерывной ходьбы мягкая моховая поверхность начинала казаться вязкой и неохотно отпускающей ступни. А Кайлеви – да хоть бы что!

– Кажется, я за всю свою жизнь столько пешком не ходил, как здесь, – посетовал юноша мимоходом.

Старик только хрипловато рассмеялся:

– А-а-а, проняло! На Горячий ручей тропа непростая, да! Тут даже наши бывалые охотники, что зимой даже спать могут, не прекращая бега на лыжах, а летом бегут за зверем подряд несколько суток, бывало, жалиться принимались! Ты еще долго молчал для новичка-то!

– Ну вот, снова какие-то невообразимые таинства… куда ни ткни, кажется, эта земля вся ими начинена, как беличий желудок – орехами!

– А там, где ты жил, разве проще земля устроена?

– Я думал, что проще. Хотя, если честно – видал я маловато, чтобы судить. Наставник предпочел бы, чтобы я вообще не ходил никуда дальше его сада да зала знаний при библиотеке!

Кайлеви тихонько хмыкнул.

– Библиотека – это место, где хранятся записанные разными людьми и эльфами полезные и интересные вещи, – пояснил Амир, поняв по-своему это хмыканье.

– Я знаю, что ванхайми иногда записывают то, что хотят пересказать для других. Но самые важные знания надо держать тут, – Кайлеви приложил руку к груди.

– Не тут? – Амир постучал кончиками пальцев себе по лбу, удивленный.

– Не-е-ет, парень, знания всегда только в сердце! И ум у человека в сердце! Голова годна на то только, чтобы лишние слова делать! – шаман смеялся долго, со вкусом.

– Экие вы чудные, – покачал головой Амир. – Я-то думал, что здешние элро совсем странные и ни на кого не похожие, а вы, лисьи, еще чуднее! Скажи, а что, правда, что ли, ваш род идет от лисицы, обернувшейся человеком?

– А то! Все так! Отец Земли очень любит лисиц да волков – оттого мы вот и похожи на лисиц.

– Отец Земли – это кто? Это кто-то из Сокрытых? Или вы так зовете Эхаро?

– Не знаю я, о ком ты речь ведешь, да только вот Отец Земли – это тот, кто нашу землю создал. Всю, как есть. С горами, лесами, мхами да болотами. С нами, и Старшими, и со всякими зверями да птицами. Он – Исъян-маано! Все он создал!

– Один-одинешенек, все сам?

– Нет, конечно. Ему его братья-сестры помогали, такие же могучие и сильные. У всех свои имена есть, да без нужды их трепать не следует. Хотя вон ванхайми по именам обращаются к ним, им – можно. Старшие ведь!

– А-а-а-а, так ты о Сокрытых…

– Можешь и так величать, – кивнул шаман. – А вот кто такой этот твой Эхаро, этого я знать не знаю. Это, верно, бог тех земель, откуда ты приехал?

– Ага.

– Ну, та земля далеко, за соленой водой, за морем. Тут такого никто не припомнит.

– И то верно, – Амир вспомнил, что про Айулан здесь и в самом деле не вспоминали.

Разговор постепенно снова увял.

На ночевку Кайлеви сказал не останавливаться да время не терять:

– Гроза завтра будет. Чуешь же, какая духота, как парит? Нам на Ручей до грозы выйти нужно! А ночью и идти сподручнее! У громовых лиственниц остановимся, поесть чего сделаем, отдохнем хорошо – а снова пойдем.

Старик даже не советовался – просто рассказывал, как будет.

Да Амир и не возражал. Не спать по суткам ему не в диковину было.

Громовые лиственницы – это оказалась отдельно стоящая группка деревьев, и правда – сплошь лиственничных, могучих, высоких, только вот со странно разросшимися ветвями, иногда – причудливо изогнутыми, да многие из них носили следы ожогов от молний.

– Грозовое место. Молнии сюда частенько бьют – это место всякие унгээ любят, потому как прятаться тут хорошо во время сильного дождя – и они от небесных копий—молний и пытаются спрятаться, в лиственницы входят или в землю зарываются, когда те, кто превыше, гоняют их. Да только от Сокрытых не ускользнешь – землю, воду, дерево – все насквозь взглядом пронзят!

– А не опасно тут ночевать-то, если, сам говоришь, духи это место больно любят?

– Ну, во-первых, тех, кто сам прячется, особо чего бояться? А во-вторых – сейчас время такое, что самая могучая нечисть, пожалуй, это мы и будем! А чего? И правда! Я колдун, да и ты вроде тоже! Я так вообще на болотах родился, самый что ни на есть болотный уу-тахху22– шаман бережно спускает короб на землю и кивает, мол, давай, не мнись, костер разводить будем, похлебку мастерить, ногам отдых давать!

И не улыбнулся старик ведь даже шире обычного! Вот и понимай, как хочешь, шутит Кайлеви или нет! Подбежала к опустившемуся на землю коробу Тойке, уселась, как наученная, подле – сторожить принялась вещи хозяина. Амир стянул шапку, поскреб макушку – да и в самом деле принялся за костер. Доверился раз – чего теперь!

Тем временем небо – чистое, только легкие облачка плывут перьями – занялось зоревой яркой медью, а ее поверх золотой канителью расцветило и брусничным соком облило – и чем глубже за окоем ныряло солнце, тем ярче и гуще становились закатные цвета.

Высоко над головой проступила в небе бледная серебристая монетка луны – прозрачная и светлая, точно облачко пара. Еще немного – глубокая лазурь украсилась молочными брызгами звезд – будто где-то далеко на небесных полях камлал тамошний шаман, брал миску с белым, душистым, сладким, брал ложку о девяти углублениях, щедро разбрызгивал небесное молоко, и от того сделались звезды в высокой синеве. Сумерки густели, как заправленная кедровой мукой похлебка – незаметно сперва, а потом все больше и больше.

Но темнеть окончательно и не думало – светился по-прежнему теплым светом, ровно что костерок меж серых камней, медным жаром горизонт, сумерки остались синими-синими, не собираясь более чернеть, только ярче стала белизна чуточку ущербной луны.

Вроде и перевалила Макушка Лета, и ночи все темнее становиться должны – а все равно пока что так вот вместо черной глубины ночной. Путникам то и на руку.

Похлебка доварилась быстро – а съелась еще быстрее, хотя оба зачерпывали из котелка чинно, не спеша и строго по очереди. Ополоснули ложки да котелок, дух перевели, на бледные звезды посмотрели – да и отправились дальше. Вперед снова побежала собака, не дожидаясь даже свиста—оклика – видать, заведено у них так со стариком было.

В густых мхах и среди трав загорались ту тут, то там слабые огоньки – светились тонконогие бледные грибы и веточки-гнилушки, странные ночные насекомые сновали в травах, мимо пролетела тяжеловесная ночная бабочка-совка – бестолково мотаясь из стороны в сторону, ткнулась в шапку Амира, оставив на ней бледный след пыльцы, шарахнулась прочь, растаяла в синем киселе сумерек.

Ночной лес не был тише дневного – ночные птицы пробовали голоса, в кустах шуршали ежи и прочая лесная мелочь, предпочитающая ночь, поднялся легкий ветерок, отзывающийся слабым шелестом ветвей в кронах деревьев.

Молодому всаднику много про что хотелось спросить, но Кайлеви бесконечно тянул сквозь зубы еле слышный напев почти без слов, и обрывать этот напев совершенно не было желания. Вдруг это что-то важное и нужное!

Думая о своем и не забывая поглядывать и по сторонам, и под ноги, всадник следовал за шаманом.

Вдруг тот внезапно остановился, оборвал напев и сказал:

– Ну все, пришли.

Словно подтверждая, коротко и негромко гавкнула Тойке – впервые подала голос за вторые сутки.

Амир озадаченно покрутил головой. Лес и в самом деле закончился.

Кайлеви говорил – если всю ночь идти, то к утру к ручью выйдешь. Но то ли они шли быстрее, то ли дед просто подстраховывался – а к месту прибыли они до зари еще.

Деревья и кусты отступили от самого ручья на почтительное расстояние, сочно—зеленый мох сменился почти сплошь серо—белым камнем с бледными бородами лишайника, присыпанный рыжеватыми опавшими иголками.

Сам ручей вырывался бурливым потоком из-под точно таких же сероватых камней. В воздухе пахло солью и чем-то еще, не неприятным, а скорее – странным. В лицо дохнуло влажным теплом.

– Это и есть – Горячий Ручей?

– Да, он самый. Здесь даже лютой зимой на камнях нету снега, зеленеют мхи и лишайники меж камней у самого ложа ручья, а вода его тепла, хоть мойся в ней. А если в мороз глотнуть этой воды – так будто парного молока важенки пополам с кровью оленьей выпьешь. Сил прибавляется и изнутри тепло-о-о!

– Я слышал, в таких источниках вода иной раз бывает негодной для питья.

– В этом ручье она вполне годна, чтобы пить. Солона, правда, и чуть горчит только, будто и в самом деле не вода, а кровь. Но вреда с нее не бывает, даже наоборот. Да ты вон глянь – собака отравы же не станет касаться!

И правда – песочный хвост мелькал уже у воды, Тойке жадно хватала пастью бурные струи, то ли решив напиться, то ли поиграть.

Юноша принялся осматриваться.

Старик же деловито потопал в обход основной тропки, ведущей к ручью – да, она там была, правда, едва заметная, а все же.

– Ну, я тут вот обоснуюсь, как надо – позову. Можешь пока чем душе угодно заняться, только под руки не лезь, – Кайлеви кивнул на плоскую округлую площадку почти над самым истоком ручья. На этой площадке – Амир задумался, а не расчищена ли она так аккуратно от крупных камней и лишней поросли людьми? – видно было, что не раз и не два творили свои обряды шаманы. Какие-то знаки, точно вплавившиеся в камень, следы кострища, грубая каменная чаша у самого края – для подношений духам, что ли?

Кайлеви возился долго. За это время всадник успел налюбоваться на ручей, посидеть, бездумно глядя в светлеющее небо и опустив в бурливые и теплые воды руку. Не такой уж он и горячий, слегка теплый просто… ну вот как другая рука. Опустил ладонь в воду – и словно друг ответил на приветственное пожатие. И поэтому сидеть вот так, макнув кисть в неспокойный поток, было на диво хорошо. А еще и правда что-то такое в этой воде было – всадник чувствовал это как искристые всплески, толкающиеся в кончики пальцев и пробегающие по руке чуть ли не до локтя, а там уже и гаснущие. Точно так же он ощущал артефакты, что ему показывал когда-то Силас, вспомнил Амир. Применению магии всадник так и не выучился – но чувствовать ее он мог, как и любой всадник. Ручей, видимо, тек одновременно из двух источников – видимого водяного и незримого магического. Не такая уж и редкость, конечно – но все равно здорово. Понятно, отчего шаманы это место так почитают!

Как бы там ни было, а все же шаман закончил свои приготовления и окликнул всадника. Амир поднялся на ноги, мазнул взглядом еще раз вокруг. Нагнулся, поднял какой-то камешек – юноше показалась необычной его форма – точно кто-то собирался его гранить, да потом передумал. Камешек был темный, на словно стесанных боках – чуть красноватый. Забавный. Сунул его в поясную сумку и поднялся к шаману. Эх, что-то он там скажет?

Шаман ничего не стал говорить. Велел Амиру сесть в круг, очерченный ножом прямо тут же, подле разведенного костерка. В костерок полетели разные пучки трав – поднялся клубами ароматный дым. Что-то цедя сквозь зубы, шаман принялся гонять дым крылом гагары, окуривая сидящего. Напротив Амира сидел пес, пристально смотря на юношу – ну вот ровно сторожит, чтобы не убежал, подумал Амир-Имбар. «Не денусь я никуда, Тойке, не денусь – коли уж ввязался, негоже на попятный идти».

За время подготовки Кайлеви успел сменить наряд повседневный на полное свое шаманское облачение – и теперь выглядел странно, незнакомо, даже пугающе. Морщинистое темное лицо, полускрытое тонкими цветными лентами, спускающимися с расшитого стеклянными бусинами и перьями головного убора на лоб, стало казаться чеканно-мрачным, точно высеченным из мореного дуба ликом духа, а не человеческим лицом.

Голос шамана тоже словно поменялся – песни и неведомые присловья на тайальском наречии изобиловали низкими нотами с глубинной пробирающей вибрацией-рыком где-то в глубине.

Медленно, как-то по-медвежьи косолапя и приседая, шаман двинулся вдоль прочерченной им самим линии круга, раскладывая разные штуки – то подвядшие цветки волчеца, что Амир накануне собрал, то какие-то резные костяшки, то щепотки чего-то сыпучего, вроде травяного порошка. Последней прямо перед ним плюхнулась медная чашка, до половины налитая водой. Она и замкнула круг.

«Теперь смотри!»

И Амир – смотрит.

Шаман подходит ближе к огню, медленно выдыхает, поводя руками над горячим воздухом – точно гладит крылья невидимой птице. Нашитые на рукава его парки ленты, перья и ровдужная бахрома тоже делают его похожим на огромную птицу.

Опускается на колени, берет приготовленную деревянную чашку с чем-то темным, сперва осторожно брызгает из чашки в огонь и на землю, а потом одним глотком осушает ее, откидывает чашку, берет бубен – тот терпеливо ждал, напитываясь теплом подле. Кончики пальцев старика-тайале чутко касаются светлой мембраны. Бубен отзывается сразу же – глубокий, пробирающий звук разливается, как масло по воде – обволакивая и заполняя все.

Шаман поднимается на ноги, поворачивается лицом к нарождающемуся рассвету, что-то громко выкрикивает – и принимается стучать в бубен гулко и сильно. Сперва размеренно – потом все быстрее.

Дооомммм-эрааан-доооммм, доооммм, домм, дом-дмоомм! Доом-дом-дом-дооомм-дом! Доммм…

Когда глубокий голос бубна заполняет, кажется, вообще все вокруг – лес, небо, воду в ручье, землю под ногами, и все начинает казаться сотканным из этого звука, пропитанным им – шаман медленно переступает с ноги на ногу, начиная движение вдоль очерченного круга.

Ритм ударов меняется, выплетая странный узор, шаман то и дело вскрикивает – как будто зовет кого-то. Резко поворачивается на носке – плещут по воздуху перья и ленты, хлещут по плечам заплетенные в косицы волосы, странно, завораживающе переливаются бисерные узоры на шаманской парке, звенят медные диски на груди и железные фигурные подвесы на поясе, и звон этот вплетается в голос бубна, создавая странную, дикую и завораживающую музыку. Танец шамана ускоряется, ровно как и выбиваемый им ритм, и он успевает трижды обойти намеченный им круг – иногда выкрикивая что-то, притопывая, выкидывая куда-то в сторону, как дротики, цветки волчеца – вперед коротким заостренным наискось стеблем, так, что пушистые лиловые головки соцветий и правда напоминают оперение короткой стрелки. Почему-то, вот диво, сидящий в круге юноша, как ни старается пристально следить за каждым движением старого Кайлеви, а все ж не рассмотрел, куда падают колючие цветы. Словно те и не долетают до земли, проваливаясь в туман… «Туман? Да какой туман?! Ясное светлое утро, мы на возвышенности, откуда бы? Нет, это, верно, дым от костерка так причудливо стелется»

Может, и дым. А может, и верно туман – не тот простой туман, что часто бывает близ воды по утрам, а какой-то другой, поднявшийся, кажется, от самой земли, будто она выдохнула, как живое существо.

И в дыме-тумане этом начинает растворяться ощущение времени для сидящего в кругу. Кажется, что так всегда было – не первый час, не первый год, не первый век танцует дикий свой танец шаман, звучит бубен, звякает негромко металл, да голос Кайлеви, похожий на голос уже не человека, но птицы, разрывает изредка этот ритм.

А вокруг танцующего хозяина прыгает беззвучно пес – то ныряет в туман, то подбегает ближе, вертится, как бесплотная тень, ни на секунду не мешая вроде бы и вовсе не замечающему зверя шаману, все так же плетущему свою тропу танца.

Внезапно размеренное движение вдоль разложенных вешек останавливается – ровно напротив замыкающей круг чаши с водой. Шаман начинает неистово вращаться вокруг себя на одном месте, выкрикивая чаще и громче, а ритм ударов в тугую звонкую кожу бубна вообще становится таким, что звук сливается в один ровный мерный гул, а мелькание колотушки едва различимо глазом.

Сидящий видит, как вдруг начинают противоестественно удлиняться тени – и его собственная, и тень шамана, и даже песья. У шамана она огромна, темна, глубока – и постоянно меняется. То крылья у тени отрастут – плещут по нездешнему ветру, повторяя взмахи рук Кайлеви. То на шапке не перья, а рога, то одновременно – и перья, и рога. То вытянется тень выше елей и лиственниц, поднимаясь с земли – то снова вниз прянет, как охотящийся ястреб или сокол. Или – рванется вперед по-волчьи, припадет к ногам шамана, как хитрая ручная охотничья лисица. На кого охотится? А на вторую тень, что липнет к тени ярла Имбара. Две у него тени? Нет, одна – своя. А вот вторая – та какая-то приблудная, чужая – липнет к первой, за руки ее хватает. Видит Имбар сын Волчицы – его собственная тень борется с неведомым прилипалой, отгоняет от себя, скидывает непрошенные объятия – а чужак все равно тут как тут. Собачья тень небольшая, а проворная – кусает чужака, тянет прочь, помогает. Мечутся тени – хотя сам Имбар сидит неподвижно. Смотрит, только смотрит да слушает. Слышит, видит, понимает – не просто тени это. Это что-то, что можно только одним глазом, краем самым зрения увидеть, когда граница мира живущих и тех, кто превыше – начинает растворяться. Теряется в тумане, поднявшемся из ниоткуда.

Тогда тени живут отдельной от тел жизнью, оборачиваются хоть пернатыми змеями, хоть рогатыми волками, или воинами при круглом щите и исполинском копье, или… В глазах плывет, всадник не может уследить за всеми превращениями.

Вот остается только три тени – две больших, плотных – и одна тонкая да верткая. Будто из другого сорта темноты сотканная. Песья куда-то откатилась, точно собака погналась за кем-то вглубь тумана. Вдруг резко обрывается гул бубна. Вздрагивает юноша, засмотревшийся на тени, сплетшиеся в неразличимый клубок, смаргивает, переводит взгляд, видит – Кайлеви на коленях стоит, частой скороговоркой что-то нашептывает и прижимает обеими руками к земле что-то похожее на то ли черную ленту, то ли струйку дыма, то ли потек смолы на земле. Только вот дергается это что-то. С каждой секундой – все слабее. Вот совсем обмякло, шаман бросает это что-то в чашку с водой – ту самую, что замыкала круг. Вода в чаше на миг словно вскипает – и темнеет, густеет, замирает, точно не вода, а смола в чашу налита.

Старый шаман медленно поднимает бубен, снова начинает в него бить – на этот раз тихо, медленно и в совсем другом ритме. Снова встает и, пританцовывая, движется обратно – так же по кругу, но если в начале он шел противусолонь, то сейчас – наоборот, по солнцу – словно размотанный клубок обратно сматывает.

Рассеивается дым-туман. Из-за густых кучевых облаков – когда успели на ясном горизонте собраться-то? – вдруг ярко, беспощадно-ослепительно вырывается золотой свет.

Рассвело. Окончательно. А Имбар и не заметил, как.

Золотой солнечный шар заливает все ярким светом, стихает напев бубна, устало вытирает ладонью лоб шаман. Отцепляет от пояса флягу, делает долгий глоток, потом садится напротив Имбара, берет в руки чашку, встряхивает – да, точно темная смола застыла, выплеснутая в чашу, вот она, причудливо изогнутая какая-то штуковина, в просветлевшей снова воде бултыхается. Ну как есть – если с размаху в холодную воду темного воска или смолы плеснуть, так же и застынет.

Кайлеви осторожно выуживает ее, подцепив на кончик ножа, рассматривает, потом брезгливо отбрасывает – в уже почти прогоревший костер. Тот на миг вспыхивает, отплевывается снопом искр, потревоженный – потом снова рассыпает малиновые догорающие угли.

– Что это было? – Амир удивляется тому, как хрипло звучит его голос – будто это он сам выкрикивал непроизносимые заклинания и призывы.

– Чужие помыслы это были. Лишние, навешанные на тебя – кем-то, кто столь велик, что я его не смог разглядеть. Но то, что он тебе пытался подкинуть – сгорело. И, думаю, больше не прилипнет – тот неведомый не хочет, чтобы его нашли.

– Кто-то, кто столь велик… Маг? Колдун?

– Не человек это. И не колдун. Вообще никто из живущих. Унгээ. Большой. Очень большой, очень черный, без лица и без имени, верно. Страшный враг, – лицо Кайлеви задумчиво и мрачно. – Самой большой помощи сейчас просил. От самого Отца Земли. Помог, не попустил – иначе не вернуться бы мне и по вешкам волчеца. Знать, большой ты человек, очень большой, йохтэ. Только у того, кто сам велик, бывают такие большие враги. Скажи, ты что, и правда ничего из своих снов не помнишь?

– Мне только один снился, давно, как только я прилетел сюда, – юноша разводит руками. – Я же рассказывал!

Кайлеви молча кивает, потом, пожевав сухими губами, медленно поднимется на ноги.

– Это, верно, твоя золотая подруга столь сильна в своем сердце, что не давала тебе все это помнить. Там много всего похожего на первое твое видение тебе еще послано было. Только ты и крылатая твоя вот столь чисты оказались, что не вняли. Да вот сейчас все сложнее будет. Тебе придется – слышишь, йохтэ – придется искать этого своего врага самому. Тебе будут помогать – Отец Земли обещал, что будут. Как найти – сам поймешь. Как побороть – подскажут. Сокрытые подскажут. Только подсказку не проворонь. Сам ты должен, сам. Я же… поговорить, тако же подсказать, объяснить, людям твоим помочь – это я всегда. Но больше этой тропкой, за твоим врагом, мне не след ходить. Не вернусь. Так-то. Ну, вставай, чего сидишь. К ручью спустись, умыться нужно.

– А Тойке где?

– Да на ручье же уже. Отдыхает лежит, вон, смотри! Поймала тоже какую-то пакость, да и утопила.

Амир ничего не говорит – да думает только, что боролись шаман да его собака, а устал отчего-то он.

И спускается вслед за Кайлеви – умыться и правда было бы недурно, авось в голове прояснеет.

Поднявшись от ручья на тропу, сразу двинулись в обратный путь – ровно шаман торопился покинуть место свершившейся битвы с тенями. Яркое же солнечное утро быстро утонуло в густоте клубящихся облаков, и к первому привалу небо окончательно потемнело.

– А чего и говорил – гроза будет. Эк мы поспели резво! – подытожил Кайлеви, посмотрев на нависающую над головой облачную сметану.

Потому и привал был совсем короток – поели, да быстро двинулись дальше.

– Куда спешим, дед? Не все ли одно, под какой елью пересиживать? – поинтересовался юноша.

– Это ежели под елью. А ежели в нормальный схрон есть возможность спрятаться – то есть смысл и поторопиться! Там, на пути, разве не приметил? Охотники устроили пересидку от непогоды, туда поспеть хочу.

– О-о-о, вон как! Тогда и правда, поднажать стоит!

Через какое-то время небо принялось ворчать, катая в нутре своем далекие пока еще громы, тяжко вздыхать и гнать облака все быстрее, все гуще взбивая темнеющую их пену над головами путников.

Поднялся зябкий ветер, нагоняя шум в кронах. Амир то и дело поглядывал вверх, Кайлеви же упорно смотрел только под ноги.

– Не беспокойся, не пропустим, как хлынет, – усмехнулся он. – Да нам уже и нечего сильно-то торопиться. Схрон – во-он он. Видишь, у самой большой ели ветки по-хитрому подрублены? Полезай-ка!

– А ты?

– А я следом.

Амир нырнул под еловые ветви – под пологом темных ветвей оказалось что-то вроде небольшого шалаша. Снаружи его и в самом деле было не видно.

Потом в укрытие нырнула собака. Старик пробрался следом, умостил свой короб, накрыл его снятым кафтаном, сам остался в рубахе.

– Чтобы бубен не намок? – догадался юноша.

Шаман только коротко кивнул, а если бы что-то захотел сказать, то не услышал бы своих слов в грянувшем, казалось, прямо над головою раскате грома, мощном, трескучем. Что пропустить начало ливня они при всем желании не смогли бы, парень понял тут же. Следом за громом пронеся нарастающий шелест, с каждой секундой становящийся все гуще и плотнее. Это стеной шел дождь – с неба падали не капли, а целые водяные шнуры. Сизой завесой они заслонили мир, видимый через невысокий лаз охотничьей засидки, и заполнили воздух многоголосым шепотом ливня – захочешь, не разберешь чего иного в неумолчном разговоре воды. Зеленое, рыжее, песчаное, хвоисто-темное и травянисто-светлое – все скрылось под тускло-серым серебром водяного потока.

– Нас тут снизу не подтопит?

– Нет, – Кайлеви кивком показал отводную канавку, прокопанную хитрыми устроителями убежища.

Амир успокоился, устраиваясь удобнее.

На полу маленького схрона был накидан лапник, можно было даже прилечь, подобрав ноги – что юноша и сделал. Тойке, повертевшись, улеглась рядом. Амир опустил руку на пушистый песий загривок, и зверь довольно вывалил розовый язык да наклонил голову, охотно подставляя для почесывания шею. Шум дождя, перемежаемый громовыми раскатами, действовал убаюкивающее. Бок грела собака – и это тоже настраивало на дремотное состояние.

– Вздремни, ежели хочешь – эта кутерьма надолго. На пяток лучин, не меньше – у нас грозы по лету всегда долгие, – заметив, что спутник его начал сонно смаргивать, шаман подал дельный совет.

Сперва Амир подумал – не стоит, наверное. Но его все равно сморило – опустил голову на согнутый локоть, подложил шапку, прикрыл на секунду глаза – и провалился в дрему. Снилось ему, что идет он через какой-то лес – просто идет, и все. Рядом трусит Тойке, где-то впереди шуршит ветками второй его спутник. Никакой тревоги в этом сне не было, чего-то другого – тоже, вообще никакого связного сюжета – словно они с Кайлеви просто не останавливались на привал, а продолжили идти. Спокойные сны – тоже радость, что ж.

Вынырнув из бархатной дремы, всадник обнаружил, что шаман зачем-то вышел под уже стихающий дождь, оставив в шалаше большую часть одежды – и стоит, раскинув руки. Босой и без рубахи, в сплошь набрякших водою ровдужных штанах лишь. Мокрую жилистую спину старика оплетал странный узор тонких темных линий – змеи, звезды, солнца, луны, птицы и звери самого разного вида, все переплетено в каком-то сложном сюжете, так с ходу и не понять.

Сколько шаман так стоял под дождевыми потоками – кто ж его знает! Подивившись причуде старого тайале, парень тихонько выглянул из схрона, с удивлением заметил, что ливень уже практически закончился, а отбушевавший свое гром только тихо, сыто порыкивал, ворочаясь уже по другую сторону горизонта – за море гроза ушла. Тойке носилась, обнюхивая мокрые кусты, то и дело пофыркивая от попадающей в нос воды.

– А, отдохнул? Ну и славно! Сейчас огня разведем, маленько обсохну – да пойдем! – Кайлеви обернулся через плечо, совершенно спокойно и обыденно, будто не он только что изображал изваяние, высеченное из древесного корня. – Умеешь ли после ливня огонь разводить, а, йохтэ?

– Только по рассказам знаю, как. Самому – не доводилось. После легкого дождика – да, а вот так вот – нет, ни разу, – смущенно почесал макушку юноша.

– Ну да то не такая уж хитрая наука, сперва мха из-под лесного подстила добудь. Он в самом нутре всегда сухой остается, вся вода по верху скатывается же.

Под неторопливые наставления деда Амир вполне успешно разложил сперва скромный, а потом и нормальный костер, на котором они даже согрели питья и поджарили хлеба да сала – тот кусочек солонины, что, по горскунской привычке, сунул в котомку собирающемуся в путь товарищу Хакон, сейчас пришелся как нельзя кстати. Потемневшая же от воды лосиная замша-ровдуга, вот диво, сохла близ огня довольно быстро – Амир аж удивился. Но Кайлеви, казалось, вовсе не беспокоили промокшие штаны – выглядел он бодрым и довольным. Сколько вышло, обсох. Потом надел рубаху с кафтаном, закинул на плечи короб, снова мелодично посвистал собаке – и двинулись они дальше.

До дому вообще дошли, не заметив, как: время точно ускорило бег. Пока в одну сторону шли – казалось – далеко, а обратно – как будто за грибами ходили в соседний лесок. Даже то, что во Фрамстааг они вошли уже перед самым закатом, Амира не смутило – все равно казалось, быстро.

Проясневшее к вечеру небо неистово полыхало алым, таким чистым, словно недавний дождь обновил все краски. Первой, конечно, юношу и старика встретила Льюла – за пару дней драконица, вынужденно оставшаяся в поселении (на это была настоятельная просьба шамана) успела соскучиться по своему всаднику. Упала золотой стрелой с неба прямо перед Амиром, потыкалась носом в плечо, радуясь встрече, и сообщила:

– А тебе письмо. Сегодня перед грозой вестник прилетел.

– О, и что, и как?

– Сидит под крышей дома у Хакона, тебя ждет. От обычного стрижа и не отличить со стороны, – усмехнулась драконица. – Экие все же интересные заклинания у наших гаэльских друзей!

Всадник поспешил к дому друга – очень уж интересно было, о чем письмо-то!

Шаман, о чем-то своем покумекав, тенью проскользил следом.

Вестник, кажется, почуял приближение своего адресата – подлетел и упал в ладонь еще с полпути.

Амир прочел наскоро, улыбнулся. Заметил стоящего рядом Кайлеви.

– Дед, помнишь, ты говорил про подсказки и все такое? Как думаешь, то, что мне предлагают съездить поучиться к жрецам Сокрытого… оно может быть этим самым? Снова про это Айду пишет!

– Айду? Это ванхайми-шаманка, дочь ванха-йохтэ там, за горами сидящего? – уточнил шаман

– Ага. Теперь уже точно, говорит, знает, как туда добраться.

– Тогда точно оно. Что за жрецы-то? Что шкуру менять умеют, да ловко делать это и тебя обучить могут?

Амир, потрясенно кивнув, ответил:

– Ага… только вот…

– Имбар, ну ты меня кем почитаешь? Я же тебя со всех сторон видел, как по тропинке в тумане пошел! А догадаться после было и несложно. А что, поезжай. Хорошее дело – ванхайми много чего доброго знают и умеют, а жрецы их, ну, вот эти самые – они вроде меня. Только по-своему шаманят. А так – может, они тебе больше моего помогут да подскажут!

С этими словами шаман развернулся, свистнул собаке и потопал к себе домой.

Амир – тоже направился восвояси. Надо было написать ответ для Айду – на обороте этого же свитка, как она и подробно объяснила.

А еще Айду обещала приехать сама… Попозже, но приехать. Эта новость отдельно очень радовала и грела изнутри, как маленькое солнышко – всадник совершенно точно понимал, что он ужасно соскучился по ней.

«Крэссанн-на-Лиа, Каменные Пояса, как это будет на языке Краймора – вот какое название носит зорово святилище». Так Айду говорила – она все-таки приезжала во Фрамстааг, аж на несколько дней, и долго рассказывала всаднику все, что удалось ей узнать о загадочном святилище и о жрецах, поясняла, как добраться, как с ними говорить лучше всего. Сетовала, что не сможет сама туда отбыть с Амиром, упоминала, что не так далеко там их родовой замок, и она слишком давно не виделась с родней, но все равно не сможет, связанная делами. Амиру тоже не очень-то хотелось уезжать – в Нордгарде ему нравилось. Нравилось и то, что рядом с ним сейчас – Айду. Но принцесса собралась снова возвращаться в столицу, а самому Амиру было действительно необходимо прояснить для самого себя эту скользкую историю с оборотнем. На том же и шаман настаивал, Кайлеви – его в дело тоже посвятили, и он посоветовал во всем слушать «ванхаймэ-йарри». Когда Амир попросил перевести это слово, Айду долго хохотала. «Ясная госпожа старшего рода». Кайлеви, как ни странно, не обиделся, поухмылялся в усы, да и все.

Как бы там ни было, а «ясная госпожа» уехала гораздо раньше, чем того хотелось и юному всаднику, и самой Айду. Тянуть с важным делом не стал и Имбар. Они с Льюлой тоже двинулись в путь. Дорога была отмечена на карте заранее – чуть ли не надо всей Гаэлью. Сколь долго бы путь их тянулся, а прибыли. Приземлились на означенной полянке, а там их уже точно ждали. Вышли из-за деревьев, скорее даже – точно выскользнули из-под ветвей, а то и соткались прямо из пятен света и тени под лесной сенью.

Жрецов было трое.

Двое – с посохами, один – только с кинжалом и серпом у пояса. Облачения всех троих были очень похожи: темные лейне, у которых разным был лишь узор вышивки на широких рукавах и вороте, да плащи с нашитыми поверху волчьими шкурами – так, что мех с головы зверя покрывал капюшон. Жрецы казались похожими, как братья – но только покуда они находились рядом. Стоило им разделиться – это впечатление тут же пропадало, и нельзя было поверить, что вот только что мнилось, что они хоть чем-то сходны меж собой.

Поманили за собой, проводив до небольшого, но крепкого дома. Там и выслушали наконец, что путники им собрались сказать. Коротко поприветствовали Амира, как-то очень обыденно, будто встреча их была самым простецким белом, вроде сборов на рыбалку или охоту. Старший из жрецов только рассеяно кивнул в ответ на просьбу всадника в помощи, после двое служителей, молча переглянувшись, ушли.

С Амиром остался один, как ему показалось, самый младший – тот, что без посоха. Он был невысок ростом, в отличие от прочих гаэльцев, тонок станом, и самой главной отличительной чертой его были огромные, и будто непроницаемые глаза – светлые, как у всех «горных», и смотрящие как будто сквозь собеседника.

Лицо у жреца было очень бледное и тонкое, такими же выглядели и кисти рук, вынырнувшие из широких рукавов. Движения его оказались неуловимо-быстрыми и какими-то смазанными. Ни дать ни взять – обрывок тумана под ветром или тень ночная, а не живое существо из плоти и крови.

Жрец откинул назад капюшон с волчьей головой – под ним обнаружилась взлохмаченная короткая – даже не достающая до плеч – черная грива, топорщащаяся по бокам головы точно так же, как волчьи уши на капюшоне. Он даже не попытался ее пригладить, только тряхнул головой, потом посмотрел на Амира пристально-испытующе.

– Зови меня Тирн, – он усмехнулся. – Вообще полное имя у меня длинное, как и поименование занятия, но тебе оно не нужно, Сын Волчицы.

– Как скажешь, – Амир согласно кивнул, про себя удивившись тому, что даже это известно жрецам загадочного Охотника. «Наверное, Айду посылала им вестника, не иначе» – решил Амир про себя.

– Тебе правда будет неудобно каждый раз говорить «младший из Идущих Следом за Сокрытым, дитя Кровавого Солнца, тень Мактирн Каб Фанг»

– Тень? – Амир заинтересованно приподнял бровь.

– Один из жреческих рангов, это сложно и правда ни к чему не пригодится, – Тирн махнул рукой. – Мы надеялись, что кто-то вроде тебя придет в наши земли. Правда, думали – нам придется искать долго. А тут ты сам явился. Это очень хорошо. Не удивляйся, мы тебя в самом деле ждали, и если ты ломаешь голову над тем, что мои собратья куда-то ушли и даже не выглядят заинтересованными – то поверь, у них просто есть дела, а учить мы тебя будем все. Айду Мааркан отправила нам послание, поэтому – мы знаем, кто ты, и что тебе требуется. Ты настойчив, это хорошо. Пойдем, я познакомлю тебя с местом – здесь каждый камень не просто так, я думаю, ты это понимаешь.

– Конечно, – кивнул юноша, послушно следуя за Тирном.

Вел он его какими-то едва ли не звериными тропинками – ветки смыкались низко, то и дело приходилось под них нырять, наклоняя голову, даже невысокому Тирну.

Когда Амиру начало казаться, что молодой жрец просто разыгрывает его, водя кругами по зарослям боярышника и терновых кривых деревцев вперемешку с орешником и молодым подростом более крупных деревьев – он увидел.

Каменные Пояса. Крэссанн-на-Лиа. Место, что считают то ли сказкой, то ли чем-то, существовавшим так давно, что и следа от него не отыскать. Место силы Сокрытого, прозванного Душою Ловчих и Кровавым Солнцем, Зором-Охотником рекомого.

«Каждый камень – не просто так» – это, конечно, Тирн выразился слишком обтекаемо. Даже несведущему ни за что не показалось бы, что эти крупные камни, поставленные вертикально по трем концентрическим окружностям и сплошь покрытые резьбой, могут быть «просто так»

– Смотри, – Тирн указал на один из камней внешнего круга. – Когда такой камень – один, то у нас его зовут «менгир». Когда их много и стоят они по кругу – это уже кромлех. Долгие годы служители, живущие здесь, занимались установкой камней – и изображением на них всего, что мы знаем о Кровавом Солнце наших земель. У Зора много имен, даже мы не ведаем всех – но назови его любым – он останется тем, по чьей воле есть эта земля, и так считаем мы. Верить или же нет тому, что ты услышишь от нас, решать тебе, разумеется – но в том, зачем ты пришел, мы тебе поможем, если только ты перестанешь отторгать силу, что дал тебе Хозяин Оборотней. Поэтому взгляни получше на все, что тут изображено – он не только тот, кто загоняет жертву и развлекается вечной охотой.

Тирн встал вплотную к одному из камней, положил руку на серую поверхность.

Тонкие белые пальцы жреца – Амир подумал, что такие руки должны быть у скульптора или музыканта – огладили линии рисунка. Скупые, но удивительно точные, они изображали обнаженную женщину, сидящую на камне. У нее были невероятно длинные волосы, будто стекающие на землю и превращающиеся в ручьи. Рядом с ней стоял Охотник в своей неизменной маске, он держал длинноволосую незнакомку за руку.

– «И сказала она – чувствую я, как прорастает во мне твоя сила, точно так же, как из зеленой темной глубины речной воды поднимается бутон белой кувшинки – к поверхности, к свету тянется неодолимо, и раскрывается цветком. И тогда он ответил – теперь знакомо тебе то, от чего не сладка нашим созданиям жизнь в одиночку. Сказала она – видела я в грезах своих реку, что не замерзает даже тогда, когда берега ее белы от снега. Темна речная вода была и глубока – как твои глаза. Обманчиво-медленны воды ее, не так, как у бурного и шумного Горячего Ручья. Сказала она – видеть эту реку въяве хочу я сейчас больше всего. А он лишь смеялся в ответ – тебе уже давно принадлежат все реки в моей земле, и коли желаешь ты – то создай ее из снов своих», – негромко, нараспев произнес Тирн, словно цитируя книгу или сказание. Впрочем, так оно и было, понял Амир, когда жрец пояснил, кивнув снова на камень:

– Это из рассказов о том, как творился лик нашей земли. Здесь изображена Аймира, она же – Светлая Нааннэ хозяйка всякой пресной воды: та, что приносит исцеление.

– Однако интересно выходит, – пробормотал Амир. – Ни в одной из книг я ничего подобного не встречал…

– И не встретишь, – усмехнулся Тирн. – Мы не записываем того, что известно нам о Богах – хранители культа должны помнить это наизусть и хранить свои знания в сердце. К тому же это только у нас, в Гаэли знают, что та, что приносит исцеление, не может не водить знакомства с тем, кто ведает вопросы жизни и смерти. Зор – хозяин той стороны, что за чертою туманов. По крайней мере у нас, не знаю уж, как в других местах. Всякому народу – свое посмертие и свои боги, судящие жизнь по ее завершению. Согласен?

Амир кивнул.

Кажется, действительно придется запоминать каждое слово, сказанное жрецами. Никогда раньше Амиру не виделось настолько четко, что шанс узнать что-то настолько необычайно важное случается только однажды – и что знания, хранимые жрецам, огромны. К тому же – если об этом действительно нигде не прочтешь, раз они не делают записей. Воистину чудной народ.

Возвращались они совсем другой тропой – и идти пришлось раза в три дольше.

«Одной и той же дорогой и туда, и оттуда не пройти» – так пояснил это Тирн.

Амир заподозрил, что это и есть «колодец» – странная шутка природы, когда в одну сторону идешь – будто и правда в колодец прыгнул, раз – и ты на месте, а вот выбираться нужно долго и внимательно, иначе заблудишься. По пути обратно Тирн говорил мало, разве что почти уже у знакомой полянки, соблюдая положенное, пригласил Амира быть гостем в их доме по праву – да и свернул в ближайшие заросли орешника совершенно неожиданно. За кустами теми открылась новая тропа, а за нею и поляна втрое больше прежней, где и помещался дом.

Жилище жрецов оказалось с виду – дом как дом. Внутри, правда, было полно всякого – пучков сушеных трав, склянок, ступок; костей звериных и птичьих, а порой – и пугающе похожих на человечьи; причудливого оружия на стенах, да накрепко запертых сундуков, исписанных отчетливо магическими знаками. Но за исключением этого – жилье как жилье. Обычный, довольно скромный быт. Стол, очаг, полки, широкие лавки, служащие одновременно и ложем – они застелены волчьими шкурами, и обложены маленькими подушками, набитыми травами.

Над очагом стоял горшок, попыхивающий ароматным паром.

Амира пригласили разделить трапезу – в горшке оказалось жаркое из кролика.

Старший из жрецов – он представился Юэнном, и всадник не стал на этот раз уточнять полного имени – пристально поглядывал на всадника, потом не выдержал и широко улыбнулся.

– Присматриваешься с таким видом, точно ждешь, что обнаружишь, что мы тебя разыгрываем. Чего ты ожидал, интересно мне знать? Что мы будем живьем грызть оленя, обернувшись Гончими, а жить в гнездах на вековых дубах? – интонация вышла слегка ворчливой, и Амир смутился.

– Нет, с чего бы. Но…

– А, я знаю, мы не похожи на персонажей таинственных сказок у костра, вот и все. Обычный дом, скучный быт, слишком простецкие мы. Всего и особенностей – олений череп над входом да кромлехи за домом, ага? – Тирн махнул куда-то в северную сторону обглоданной косточкой.

– Ну да, да, – кивнул Амир. – Я уже успел наслушаться про то, что вас страх как сложно отыскать, и про то, что святилище само – то ли есть, то ли нет его на самом деле…

– Вот нас-то как раз отыскать и не так уж сложно, а Пояса – да, там тропу знать надо, – согласно кивнул Юэнн. – Мы-то как раз и правда обычные, насколько может быть обычным маг, шаман или жрец. Просто когда на нас натыкаются – принимают за охотников или просто путников. Отшельниками еще называют. Дом, сам видишь, от трактов далеко стоит, от главных троп тоже – не знаешь точно места, так и не забредешь случайно в гости, а большего нам и не нужно. А все остальное… знаешь, жить надо проще. Если бы наши создатели не хотели, чтобы мы жили именно так – они бы сотворили нас другими. Поэтому не стоит смешивать ритуальную Охоту и повседневность. Ешь кролика, а то в горшке скоро опустеет!

Третий из «братьев» (они именно так себя и называли) все это время молчал. Амир не стал лезть с расспросами. Завершили трапезу они уже в молчании. Амир думал о своем, потихоньку потягивая питье, заваренное на сушеных ягодах малины и ежевичном листе, и с расспросами не лез. «Сами скажут, если надо»

– Слушай, а он умнее, чем мне думалось сперва, – не шибко чинясь, обратился к Юэнну младший. – Даже не спросил, отчего Мэл все время молчит. И сейчас – другой бы трещал, как сорока!

«Ага, значит третий – Мэл», – отметил про себя Амир, по-прежнему не влезая в разговор. Только прошил жрецов коротким, но напряженным взглядом.

– Дурные на драконах не летают, – усмехнулся Юэнн. – Прости, всадник, это и правда была проверка. Считай, ты ее прошел – что-то мне не хочется больше изводить тебя подначками и прочим – хотя, видят Боги, обычно это весело!

– Обычно проверка, а заодно и первый этап учения, занимает сутки, – кивнул Тирн. – Но ты умеешь молчать и замечать, уже умеешь. Так что, и правда – ни к чему.

– А Мэл не станет с тобой разговаривать исключительно потому, что на это время такой его личный урок. Мы все учимся всю свою жизнь, таков уклад, – подытожил Юэнн. – Сегодня можешь заниматься чем хочешь, а завтра утром, так и быть, посмотрим – чем мы тебе сможем помочь.

Ночь принесла снова сон о желтоликом демоне.

Амир словно наблюдал со стороны картины, кем-то нарочно показываемые – наблюдал отстраненно и бесстрастно. Было в этом сне нечто, отличающее прежние сны с участием этого существа – сейчас никакой тоски и чувства обреченности не испытывал молодой всадник. Хотя увиденное было и пугающим, и тревожным.

– Ни человек никакой, не эльф и не чародей, и ни зверь и не дух, равный по силе мне – от начала времен – не победят! Меня!!! Разрушающего, которому не счесть имен! – дикий хохот сотрясал скалы, и смерч кружил над камнями. Потом смерч на мгновение сгустился в подобие худого высокого человека в черно-багровых и лиловых одеждах – и снова рассеялся в вихре, умчавшемся неведомо куда. Упоенный вновь свободно текущей через него силой, дух бесновался в припадке чистой ярости. Откуда-то Амир знал, что дает этому созданию такую бешеную радость – давно, ох как же давно томился он в заключении, и как же великолепно вновь обрести почти безграничную мощь, пусть и скованную необходимостью иметь оболочку зримого мира! Весь мир вздрогнет под его поступью – чтобы дать новый выплеск чистой силы! Именно этим предвкушением упивался вихрь в облике вычурно наряженного мужчины.

Вихрь сгинул за краем окоема, но голос демона еще долго звенел среди камней.

Голос этот всадник хорошо помнил по предыдущему сну. Тому самому, что снился ему в первую, кажется, седмицу на гаэльской земле.

Утром Амир проснулся от мысленного голоса Льюлы:

«Амир, тебя уже, кажется, ждут»

Хозяева сидели во дворе, играли в какую-то игру с подбрасываемыми палочками, оструганными с одной стороны, негромко перебрасывались фразами на гаэльском, Мэл объяснялся скупыми жестами.

Амир вдруг остро понял, что язык этот он так толком и не знает – знакомыми кажутся только пара слов из десятка сказанных.

– Я проспал?

– Не то что бы, но определенно мы тебя ждали раньше.

– Мне снилась какая-то… точнее какой-то странный тип. Снова.

– Рассказывай, – велел Юэнн

Амир пересказал сон.

– Не в первый раз, говоришь, видел? Хм. Я бы сказал, это и есть твой враг, аргшетрон Амир.

– Но я понятия не имею, кто это!

– Ну что ж, будем, значит, пытаться разобраться в этом вместе, – пожал плечами Тирн. – Но начнем все же с того, зачем ты к нам явился. Гончая. У тебя с этой частью себя какие-то трудности, кроме выдуманных?

Вопрос был поставлен так, что ответить на него с ходу оказалось не особенно просто, и Амир тщательно подбирал слова. Наконец выдал:

– Да, трудности. Весьма реальные, даже, я бы сказал, практические. Превращение – это медленно. Или очень больно. А раньше еще и ужасно страшно было. Меня это не устраивает, совсем.

– Тебе не кажется, что проблема-то твоя вот тут? – постучал костяшкой согнутого пальца себе по лбу Юэнн.

– Я уже смирился, что я еще в добавок и Гончая. Но это мне не помогло, – буркнул Амир.

– Но продолжаешь бояться превращений, разве нет?

– Скорее нет, – всадник пожал плечами. – Если бы боялся, сюда бы не явился. Понять не могу, к чему ты клонишь?

– Ладно, тебе, я смотрю, это все кажется слишком сложным, – Тирн хлопнул ладонью по столу. – Чего разговоры разговаривать, и правда! Начнем учиться с самого простого. Бежим наперегонки!

И в тот же миг нахальный элро сорвался с места.

Амир, не долго думая, побежал следом. Уж что-что, а бегать он умел. По крайней мере, в детстве он часто развлекался именно так. Когда на бегу, не затормозив ни на секунду, жрец буквально перетек в звериный облик, Амир только поднажал. Он и с драконами в догонялки играл, экая невидаль!

Но двум человеческим ногам все равно не угнаться за четырьмя упругими звериными лапами. Всадник отстал. Когда, шумно дыша, он выкатился на поляну, Тирн сидел на пеньке, удивленно посматривая на него:

– Эй! Ты же тоже так можешь! Почему отстал?

Амир плюхнулся на поваленный ствол дерева и с легкой завистью сказал:

– Вот именно так – нет.

– Поня-а-атно… вот это Юэнн и имел в виду, когда говорил, что ты до сих пор боишься, – пристально посмотрев на него, медленно протянул Тирн. – Только вот – чего? Честно давай – чего именно?

Всадник задумался. Правда – почему он не превратился тоже? Что его остановило?

– Больно, – буркнул Амир наконец. – В детстве это ужасно пугало. Я вот вырос – а память об этом никуда не делась!

Призадумавшись еще глубже, Амир замолк. Жрец его не торопил, кажется, вообще уйдя в свои думы. Наконец, глубоко вздохнув, всадник принялся рассказывать – о детстве, о первом превращении, о том, как оно ослепляло болезненно-белыми вспышками перед глазами, и как к этому всему добавлялось ощущение полной неправильности происходящего, делая каждое превращение изощренной пыткой.

– Я, знаешь ли, не был готов к тому, что я не только весь в папу – но еще и в маму настолько.

– Да нет, знаешь, ты будешь удивлен, но дело тут не в твоей матери. Не только в ней.

В тебе действительно сила, подаренная Зором, и никем иным. Это-то никто из нас ни с чем не спутает. Мы других и не учим, – огорошил его Тирн.

– А откуда вы знали, что я подойду?

– Мы спросили его. Он ответил, – пожал плечами жрец.

«Он – это, надо понимать, Зор»

Вслух Амир ничего не сказал.

– Слушай, я тебя еще не видел в твоем втором облике. Мне будет трудно тебя чему-то научить без этого, – Тирн склонил голову набок. – Не тяни, всадник.

Амир глубоко вздохнул. Скинул ботинки, распутал шнуровку ворота, снял пояс, закрыл глаза.

На долгое тщательное сосредоточение, как учила его Айду, настроения у него толком не было. Превратился он, что называется, по старинке. Это было неприятно, но вовсе не так болезненно, как помнил Амир до этого. Внезапно до всадника дошло, что звериный облик он с того раза в лесу под Брамстоном ни разу не принимал.

Юный жрец, чуть сгорбившись, рыкнул по-волчьи в ответ. Амир глазом не успел моргнуть, как тот мгновенно обернулся, и перед ним на все четыре лапы упал уже зверь. Не совсем Гончая – скорее просто очень крупный волк. Два зверя – во втором облике жрец был не настолько заметно мельче Амира, как в человеческом – постояли друг напротив друга, шумно втягивая воздух и приветственно прядая ушами. Амир, даже будучи в зверином теле, снова не успел заметить, как Тирн вернулся в прежнее обличье. Весь встряхнулся, будто собираясь сильно чихнуть – по шкуре жреца-зверя точно прошлась странная рябь. Выпрямился и принялся отряхиваться от листьев уже снова молодой мужчина.

Следом вернулся в привычный свой вид и Амир.

– Ого… – только и смог выдавить он, сидя на земле и поглядывая на Тирна снизу вверх.

– Ну, так, как это делаешь ты, действительно не пойдет! Ты неправильно чувствуешь то, что должен сделать, неправильно думаешь, все не так, – ворчливо отозвался жрец, протягивая руку юноше. – Вставай давай, чего на земле сидишь.

Он поднялся, подивившись силе такой тонкой с виду руки.

– Я пробовал по-другому. Но это заняло добрый час! – возразил Амир. – Сидеть и думать над каждым вздохом, знаешь ли, в опасной ситуации не будет времени.

– Тогда тебе нужно научиться не думать, – пожал плечами Тирн.

– Как ты?

– Как я, да. И не говори, что не умеешь. Это ты пока так не умеешь. Пройдет время, и тоже научишься, – отмахнулся Тирн, видя, что всадник собирается что-то возразить.

– Но ты не Гончая!

– А это без разницы. Гончая – это не зверь в полном смысле слова. И не человек. Но слияние их в одном теле. Как бы тебе сказать… в кого обернуться – это вопрос только техники и умения. Это разная степень переплавки себя. Самые могучие из жрецов и шаманов вообще не скованы одним только обликом – и могут становиться и волком, и кабаном, и оленем, и псом… Кем угодно.

– Разве так бывает?

– У меня нет причин не верить сказаниям, что я слышал от тех, кто учил меня, – отрезал Тирн.

– Ох, это действительно новость!

– Ну так хорошая же! В первую очередь тем, что значит – нет предела совершенству.

Весь дальнейший день ушел на тренировки исключительно тела.

– Не так дышишь! Куда торопишься? Вдох должен быть медленным, как и спокойный выдох. Быстро выдохнуть может быть потребно, только если ты бьешь, и хочешь усилить свой удар, вложив в него силу из самого сердца своей души!

И Амир учился медленно вдыхать и выдыхать, не спеша, но и не теряя при этом темпа движений.

Пробежки, ловля неожиданно брошенных орехов, рукопашная борьба…

К удивлению юного всадника, верткий и сухощавый Тирн без труда опрокидывал его, хотя весил добро бы две трети от самого аргшетрона. Амир за прошедшие пару месяцев как-то неожиданно раздался вширь в плечах, оброс плотными мышцами и еще сильнее стал походить на отца.

Управляться с внезапно прибавившейся телесной мощью юноша пока не очень умел, хотя в Нордгарде тренировался каждодневно. По крайней мере, ему так упорно казалось, что не умел.

Вернее же, дело все было в том, что у жрецов понимание «хорошо владеть своим телом» начиналось уже на какой-то немыслимой для простого человека отметке. Все прочее они считали «неуклюжей возней».

Сцепив зубы, всадник терпел подначки и старался быть не хуже, но то и дело слышал что-то вроде:

– Стоишь не так! Чего скачешь на самых цыпочках, у тебя же сейчас облик человека, так и стой, как человек, плотно, всей ступней! Пусти корни в землю, как дуб! Чувствуй опору! Когда надо будет шагнуть или прыгнуть – шагай легко, точно бы тот дуб вдруг стал невесом. Но когда коснешься земли – снова врастай! Учись сочетать жесткость и текучесть, тяжесть и легкость, только так ты сможешь научиться хоть чему-то.

Подмывало огрызаться, и пару раз Амир сорвался-таки. Было дело, так вовсе вспылил не на шутку. Юэнн лишь холодно хмыкнул, а Тирн швырнул в него тренировочным копьем без наконечника, и Амир еле успел увернуться, неловко и абы как, за что получил еще порцию тычков. Громко поскандалил с учителем после, остыл, помирился… простил наставника. Тот же, казалось, зла вовсе не держал. Тренировки продолжались. День упорных занятий. И следующий. И еще, и еще. О снах Амир накрепко забыл – они просто перестали сниться, до того крепко он спал всегда теперь.

– К снам твоим мы вернемся, когда ты готов будешь разобраться с ними, пусть и с нашей помощью, – пояснил Юэнн. – Мы все помним, не думай. Ты же пока слишком беспокоен и тревожен, чтобы копаться в такой материи, как сны, сейчас. И пока просто – учись. А то чтобы понимать некоторые вещи, нужно сперва многое понять, что напрямую не относится к этим вещам.

– А почему со мной в основном занимаешься именно ты?

– А потому что в том, чему следует учить воинов, разбираюсь больше как раз я. Ну и я люблю болтать, по сравнению с Юэнном-то. А Мэлу сейчас болтать не положено, – Тирн ухмыляется от уха до уха.

Амир только сейчас замечает, что у жреца клыки заострены гораздо сильнее, чем могло бы быть от природы. Да и резцы выглядят как-то подозрительно, если уж на то пошло.

Поймав заинтересованный взгляд, элро только отмахивается:

– Так принято, не обращай внимания. Это никак не связано с частыми превращениями, совершенно. Скорее напоминание. Некоторые из нас вдевают серьги, некоторые наносят себе шрамы, а некоторые заостряют клыки.

– Так это искусственная форма, твои клыки?

– Ага. Я же сказал – просто обычай. Так же, как и татуировки – что у жрецов, что у воинов, у филидов и целителей. Не отвлекайся! Вот смотри, когда ты протягиваешь руку, чтобы остановить мое движение – тянись ею в мыслях своих дальше, чем ты реально сможешь достать, потому что намерение твое – такая же сила, как и настоящее движение руки…

Изо всех сил стараясь понять, о чем же его наставник ему толкует, Амир выбросил из головы клубящиеся там мысли. И учился всему предложенному изо дня в день, также без лишних мудрствований.

Тренировки тела.

Они были просты и понятны, хотя неугомонный Тирн и присоединившийся позже к их занятиям Мэл (тот просто показывал, предлагая повторять за ним), поначалу казалось, требовали просто запредельной скорости реакций и запредельной же точности движений.

Амир понял, что уже знает, что такое было это тирново «не думать». Ловить брошенный орех, совершенно не глядя – рука сама взметывалась в воздух, выцепляя из него добычу. Ни глаз, ни ум не успевал бы обработать увиденное с такой скоростью, как приучился потихоньку это делать на одном только чутье молодой всадник.

Точно так же – перехватывать руку противника, едва он только помыслил ударить. Уворачиваться от подножки буквально в тот момент, когда чужая нога только начала движение навстречу твоим. Не думать – только чувствовать.

Тренировки духа.

Успокоение мыслей – когда каждая из них начинает казаться в созерцательном оцепенении почти осязаемой. Мысли, текущие как цветные шелковые ленты – можно перебирать, рассматривать каждую.

Учиться словно бы вдыхать весь мир вокруг, а выдыхать – свет. Смотреть и видеть, что каждый твой помысел – отражен в окружающем мире, как солнечные зайчики на воде, когда ветер колышет ветви деревьев над озерной гладью в солнечный день. А каждое деяние и каждое слово – брошенный в воду камешек, рождающий волны.

Бесконечные упражнения вроде тех, что показывала ему тогда Айду – как перестать делить в себе звериное и человеческое начала. Они сочетали в себе оттачивание изменений как тела, так и души.

Когда Амир почувствовал, что перестал уже проводить грань между тем, где вопросы движений тела перетекают в вопросы движений духа, он наконец понял, как Тирн умудрялся превращаться в волка на бегу, а снова становиться человеком только как следует встряхнувшись.

А еще всадник не оставлял попыток глубже понять, во что именно верят его новые наставники. И с каким богом на самом деле ему довелось иметь знакомство.

О встрече тогдашней с Зором, которая так напугала и возмутила молодого северянина, Амир рассказал тоже, как-то между делом.

– Ты уже тогда смотрел на самого Зора и все, что с ним связано, с подозрением, – пожал плечами Юэнн, выслушав. – Если я скажу, что такой вздорной ваша встреча вышла именно из-за твоей предвзятости, ты вряд ли мне поверишь.

– Ты уже начитался и наслушался к этому моменту всякого, не отрицай, – поддакнул Тирн.

Амир задумался.

– Наверное, да. Не скажу, что прям много всего я знал о вашем боге, честно. Но все эти истории о государе Алексаре, да уже здесь что узнал…

– Ты его боялся тогда. А сейчас?

– Не знаю, – честно ответил Амир. – Я не понимаю, чего от меня хотят. Что нужно Зору от меня?

– Что нужно всем богам, думается мне. Чтобы этот мир был – и чтобы в нем было все по задумке создавших этот мир, – Тирн не поднимал головы, целиком погрузившись в выведение сплетений узора, вырезаемых им на деревянной круглой чаше.

– Какая польза миру состоит в оборотне? – усмехнулся Амир как-то печально.

– Такая, что это сила, которая выше силы человека.

– Люди придумали с помощью богов много всего другого, дающего силу, и гораздо, на мой взгляд, более полезного, чем возможность менять шкуру.

– А если тебе встретится враг, что не боится ничего из того, чем владеет человек или элфрэ?

– Что это за враг такой должен быть? И что ему противопоставит зверь тогда?

– Что за враг? А ты вспомни свои сны! Не мог наш мир породить такое создание! – Тирн сверкнул глазами. – А зверь… не стоит его недооценивать. Тем более что Гончую сложно поставить наравне с любым из прочих созданий нашего мира, как и твоего врага из снов.

– Я бы посмотрел, на самом деле, сам – кто тревожил тебя в твоих видениях, – Юэнн задумчиво сцепил перед собой пальцы.

– Мне давно ничего не снится, – пожал плечами Амир. – За день успеваю так устать, что не до снов!

Подошел Мэл. Улыбнулся задумчиво, нахлобучил на голову всадника шапку – серую, с волчьими ушами. Сшитую таким же манером, как и их капюшоны.

– А вот тебе и ответ, – Юэнн не выдержал, рассмеялся. – Поспишь в этой шапке, а потом мы из нее вытащим нужную картинку.

– Никогда не пойму, как вы это делаете, – вздохнул Амир, поправляя шапку. – Мой учитель был великий маг, но он не умел смотреть чужие сны, как миниатюры в книге. А у вас… Кайлеви ловил отголоски моих снов в тенях у костра, сливал их, как смолу, в чашу, и потом смотрел, как прорицатели в хрустальные шары! И тут тоже… чудо-шапка, из которой можно достать сны, как жулик-фокусник на ярмарке достает цветные платки!

– Дело не в шапке, а в голове, которая под этой шапкой, – теперь засмеялся и Тирн. – Вообще это любая вещь может быть. А как мы это делаем… я не смогу объяснить тебе на этом языке так, чтобы ты понял. Кажется, тебе таки нужно учить гаэльский. Как следует учить.

– Я начинал в Нордгарде, но наши и сами его знают далеко не так хорошо. Кое—что я уже понимаю, правда.

– Чтобы понимать наших богов, нужно понимать язык, на котором они обращаются, – Тирн отряхнул колени от мелкой стружки, отставил чашу. – Согласен?

– Согласен, сам хотел попросить.

– Тогда с сегодняшнего дня – еще и это. Как всадник, я полагаю, ты легко освоишь эту науку.

Так и вышло. Кажущийся таким сложным сперва, гаэльский язык давался Амиру легче, чем предыдущая наука, постигаемая им у жрецов Сокрытого. Читать на нем было, конечно, сложновато – юноша не всегда понимал, по каким таким правилам некоторые сочетания букв в одном варианте произносятся так, а в других – этак, но говорить мог через пару седмиц уже довольно бегло, и понимал практически все сказанное.

Юэнн, казавшийся более молчаливым, теперь куда охотнее поддерживал беседы, если те велись на родном языке гаэльцев. С ним обычно Амир говорил о снах. Многочасовые бдения за первым кругом кромлеха, разбавляемые долгими разговорами, тоже стали частью привычного распорядка дня. О тонких вещах жрецы предпочитали говорить только за самими Поясами, всегда.

Со снами же оказалось непросто все.

Жрецы уверяли всадника, что являвшийся во снах демон на самом деле изо всех сил хотел показать Амиру совсем другое лицо, говорили о том, что он прячется за масками и обличьями, но почему-то всадник видел только желтокожее создание с горящими глазами и письменами на руках.

Они же уверяли его, что, возможно, далеко не все сны с участием демона видел Амир по воле самого демона – кроме самого первого.

– Твое чутье, всадник, подсказывает тебе, с кем тебе надлежит бороться, – в конце концов подытожил старший жрец. – Мы же не знаем, что это за дух. Нашей земли он точно никогда ранее не тревожил, и мне отчего-то ужасно не по себе от того, что я узнал из твоих снов. Не думал я, что когда-то встречу под этим небом что-то, способное меня напугать. Но сейчас… я очень близок к этому освежающему, но неприятному переживанию.

– Напугать жреца самого кровожадного божества всего Атвана? – Амир удивленно вскинул брови, немало встревоженный такими словами.

– С чего это – кровожадного? – развел руками Тирн. – Не более кровожадного, чем ваши Хранители, между прочим!

– А… человеческие жертвы? Принесение в жертву богам себе подобных? Или скажешь, это только сказки? – Амира давно занимал этот вопрос, но спросить он раньше просто боялся.

Молодой жрец промолчал. Искоса, остро посмотрел на всадника, задержал взгляд.

Амир ответил взглядом не менее пристальным.

Перед взором точно пронесся каскад картинок. Остановившиеся, прозрачно-холодные глаза на белом, неживом лице, устремленные в небо – в них отражаются темные ветви и облака. Празднично-яркие брызги крови на черном и белом, окровавленные пальцы, темно-алое в круглой чаше на сером камне. Горячее, пульсирующее, жаркое – алым комом в ладонях. Маслянистые потеки на лезвии кинжала. Рогатая тень с копьем в руке, ложащаяся поверх всех собравшихся близ камня. Тень огромная, какая бывает только у стоящего рядом с источником света. Огонь, взметывающийся к небу, и волки, выходящие из леса, рвущие на куски поживу…

Всадник вздрогнул.

– Такая жертва не берется насильно, – Тирн говорит очень спокойно. – В ней не будет смысла иначе.

Еще картинки. Большой кубок – деревянный, потемневший. В нем – дымящийся отвар. В поверхности жидкости отражаются ветки и небо – точно так, как потом отразятся в остановившихся глазах того, кто принимает этот кубок в ладони, пьет торопливо, жадно. Лицо пьющего становится невыразимо спокойное, отрешенное. Когда опустится светлое лезвие, он этого даже не заметит. В этот момент разум лежащего на алтаре будет уже не здесь.

– Ты слышал о Хозяине Дорог? – кажется, Тирн просто меняет тему.

– Нет, – мотает головой Амир, силясь избавиться от навязчивого видения еще бьющегося в хищно скрюченных пальцах чужого сердца.

– Странно, о жертвах, Гончих и прочем тебе рассказывали, а об этом… ну да ладно. На самом деле мы тоже не знаем точно, кем же был с самого начала Хозяин Дорог. Одни говорят – жрец как жрец. Другие намекают, что был он престранного происхождения, едва ли не от кого-то из Сокрытых рожденный. Этого сейчас уж и не узнать, да и не нужно оно. И история его проста – он спас заплутавших на зимней дороге путников, причем спас ценой собственной жизни. Опять же, по-разному говорят, отчего решил он тех путников в метель спасти – то ли был среди них кто особенно дорогой для него, то ли просто не смог остаться глух к мольбам замерзающих. Но, так или иначе, а ценой своей крови, своей жизни он купил у метелей право для путников выжить и не сбиться с пути.

– И что с ним стало?

– Умер, я же говорю. На первую ночь оплакали его спасенные. На вторую сложили костер – да только, говорят, не донесли до него тела – рассыпалось тело в пепел еще до огня. И с тех пор иногда стали его видеть ходящим по дорогам – посох в руках, серая лейне с зеленой вышивкой, ботинки потертые, капюшон на голове, пальцы в перстнях, все, как и при жизни было. Только вот прикоснуться к нему нельзя – словно из тумана соткан. Показывает заплутавшим дорогу да от опасности в долгом пути хранит. Пожаловали Сокрытые силой равных им за добровольную жертву. Одно можно совершенно определенно сказать о ставшем Хозяином Дорог – он был жрецом именно из нашего Братства. Это точно.

Амир озадаченно качает головой. Эк все тут странно.

– У нашего народа великие герои пируют наравне с богами после окончания земного пути – но чтобы стать равным богам – вот такого я не слышал!

– Ну так в каждой земле боги по-своему жалуют своих детей, – пожимает плечами Тирн. – Расскажи о таком людям за морем – как-то они посмотрят? Серебряные эльфы – что они скажут, привыкшие мыслить только о гармонии звучания мира и понимающие жречество только в постижении тайн устроения Вселенной? А ты, хоть и воспитан среди них, отнесся совсем по-другому. Я, всадник, имел удовольствие беседовать с самыми разными существами. С людьми и элфрэ из самых разных краев. Всегда радовался, когда видел под пленкой откровенного ужаса и понимание – наверное, это действительно необходимо, если ваши боги положили вам такие законы.

– Откровенного ужаса? – усмехнулся Амир.

– Ну хорошо, в твоем случае скорее – недоумения и непонимания. Экий ты придирчивый, а!

– Меня не столько ужаснуло, сколько и правда скорее удивило… Что покупается ценой крови?

– Жизнь, что же еще. Чья-то жизнь. Спасение для кого-то. Часто – для очень большого числа живущих. Жизнь за жизни. Как в истории того, кто стал Хозяином Дорог, – пожал плечами Тирн. – На поле боя, между прочим, все ровно то же самое происходит, разве нет?

– Да, тут ты прав, – кивнул Амир. – Невелика разница, в самом деле. Слушай, так почему все-таки тогда такая пропасть между поклонением Зору и остальным богам?

– Тебе это только кажется, – улыбнулся Тирн. – просто это не тот бог, которого принято спрашивать ежесекундно. Охотник – бог тяжелых времен, трудной годины, когда миру и спокойствию достается все меньше времени. А прошедшие перед этим лет триста вообще жизнь была беспримерно спокойной, вот и не было, скажем так, слишком востребованы знания нашего Братства. Сейчас же, сам видишь, все иначе.

– Вижу, – кивнул Амир. – Не могу отделаться от мысли, что из меня куют оружие, как кузнец кует меч по руке воина…

– Опять же – чем ты недоволен, всадник? Мы все приходим в этот мир, чтобы сотворить из себя некое подобие инструмента проведения в мир воли создавших нас, разве нет? Форма будет зависеть от пути, начертанного при твоем рождении. Чем форма кисти художника почетнее формы меча, если уж на то пошло? Или мне кажется, или у тебя все еще в голове полно той… хм-м-м… того, чему тебя учили в детстве твои учителя в Эльфизе.

– Мой учитель был воин, – возразил Амир.

– Но искренне сожалел о том, что ему приходится идти именно этим путем, как я понял?

– Наверное… я не знаю. Он сожалел только о том, что за мир приходится воевать.

– Не в наших силах это изменить, – Тирн разводит руками. – Что за право сохранить созданное приходится сражаться, это еще боги нашего мира поняли. Если нет иного выхода, что же остается нам?

– Но почему все именно так?

– Потому что всегда есть сила, которая будет стремиться вернуть созданное в Ничто.

Амир вздрогнул.

– Этой силе иногда дают разные имена. Но от этого она не меняется. Мне кажется, именно это в твоих снах и являлось.

– И выглядело столь неприглядно, что… Что поименовать силу эту иначе, как демоном, не выйдет. Все, что мы можем вообразить – жестокие пылающие огнем глаза, клыки, рога, когти… Чтобы устрашать, или, может, чтобы сбивать с толку. Чтобы запутать – или чтобы запугать, тут уж я не знаю.

– Так ты все-таки с самого начала знал? – Юэнн подозрительно прищуривается.

– Знал – не это не совсем так, Юэнн. Я весь полон какими-то невнятными снами и предчувствиями, как кедровая шишка семенами! Но «знать» – это не самое подходящее слово. Знать – это значит понимать, что видишь. А я не понимаю. Не понимал долгое время. Сейчас вот прошу помочь разобраться.

– Мы и пытаемся это сделать, – отвечает Юэнн, качая головой. – Мне кажется, твоя история со снами далеко не закончена. Проси Сокрытого дать тебе ответ – я думаю, он не откажет.

И Амир просил, оставшись поздним вечером с тремя жрецами в круге камней. Ставил на серый камень, покрытый сложной вязью, чашу с брусничным вином, и думал, что раньше как-то никогда не ходил к богам за помощью вот так, и никогда толком не вникал в суть праздничных ритуалов, когда, скажем, в том же Эллерале праздновали Макушку Лета и Середину Зимы. Боги Стихий были для него малознакомым набором имен и лиц на мозаиках, фресках и витражах, а боги Севера – скорее очень далекой родней, о которой он, конечно, знал, но совершенно не ожидал чьего присутствия в своей жизни. Как еще могло быть, когда твоя собственная мать – из их числа, пусть и Младшая?

«Раз ты пожаловал меня своей силой, Охотник, то пожалуй же и знанием, для чего она нужна», – других слов всадник не нашел, и повторял их раз за разом про себя, пока жрецы вершили свои положенные ритуалы.

На следующий день на камне—алтаре нашел он только тонкую алую пленочку на дне чаши – вино за одну ночь высохло без остатка, точно простояло не меньше полудюжины дней под палящим солнцем. А сейчас близко не стояло таких погод, не смотря на то, что лето только-только начало отгорать и леса едва тронуло золотистым прикосновением осени.

Подношение, сказали ему, принято, и просьба услышана.

Ответ был на вторую ночь.

Сон. Снова сон, но совсем не такой, как раньше.

Словно кто-то рассказывал Амиру о том, как устроен этот мир. Наутро он помнил только это…

…Когда ему хотелось посмотреть на мир и живущих в нем полным зрением, он, тот, кого звали среди этих самых живущих Зором Ночным Охотником, видел сияющее многоцветное кружево, что сплетали судьбы и силы всего, чему дан разум и жизнь. Узор вечно менялся и был в движении, выплетая и распуская узоры ежесекундно. Это было прекрасно. Даже прекраснее, чем растущие на поверхности воды тончайшие иглы ледяных ветвей в позднеосенний студеный вечер, когда уже закатилось солнце, когда Ворота Зимы готовы распахнуться. И прекраснее, чем бусины рябины и алой крови на снегу и угольный на белом – мазок тетеревиного пера рядом. Прекраснее, чем бурное цветение леса по весне в теплых краях Гаэли – потому что включало в себя все это.

Многоцветные нити жизней и судеб могут сложить самую потрясающую картину. Но с недавних пор в этой вуали то тут, то там оказывались уродливые черные прорехи, будто кто-то поднес к тончайшему шелку горящую лучину. Зор знал, кто мог прожечь полотно. В общем-то, это знали так или иначе все духи и многие из живущих. Зор чувствовал все растущее раздражение – какое испытал бы охотник, обнаружь он на месте своих излюбленных угодий вырубку.

«Ну уж нет. Так не пойдет»

Вот покровитель ловчих внимательно вгляделся в колышущееся сплетение.

Нужна крепкая нить, думал он, такая, которую не спалить ничьей прихотью. Такая же крепкая, как у тех, кто идет за Сокрытыми. Он искал. Он нашел. Нашел того, кто и без его вмешательства должен был слишком часто слышать, что ждет его непростая и полная свершений судьба.

Зор тогда же и решил – его задумка ничего не нарушает, в таком случае. Осталось ему лишь дождаться подходящего момента… и тогда игра не закончится. Игра, что должна быть бесконечна. Там, в материальной и зримой части Атвана ее зовут – жизнь. Здесь говорят – Сотворение. Сколько бы не плевался направо и налево огнем Разрушающий – а Сотворение не должно прекращаться. Не для этого был создан мир зримый, ох, не для этого – это Зор знал твердо. Разрушающим Зор звал того, кого привыкли именовать живущие на земле совсем другими именами.

Его называли демоном Пустоты.

Ему давали имена: Шан Каэ.

Ему приписывали прозвание чародея-полководца: Эргесеналло.

Только настоящее имя у него было, пожалуй, все же одно – Ничто

Всадники всегда знали эти имена, даже когда прочие забывали о демоне Пустоты.

«Ты, молодой волк, тоже всадник. Вот имя твоего врага»

«Теперь ты знаешь» – ответили ему жрецы на пересказ этого видения.

Ну что ж, раз даже тот, кто стоит над миром, уверен, что сила зверя может помочь ему в одолении такого врага – Амиру оставалось только приложить еще больше усилий в постижении науки ее освоения.

Снова пошли дни, едва различимые между собой. Незаметно седмицы сменяли одна другую. В этих предгорьях Амир встретил осень во всем ее пышном великолепии – как ярки были гаэльские леса в пламени золота и алых всполохов!

Амиру казалось – он словно бы научился заново смотреть на то, что вокруг него. Видеть это яркое, щемящее-прекрасное, словно снова вернувшись в раннее детство. Искренне восхищаться ежедневным изменениям природы, глядя, как осень сперва расцветает невиданным по яркости языком огня красок, а потом отгорает и увядает, подобно цветку. По утрам видеть бегущие по опавшей, но еще не потерявшей яркость листве дорожки изморози, с первыми лучами солнца становящиеся россыпью алмазно сияющих капель. Подушечками лап или чуткой человеческой ладонью трогать их, ощущая колкую прохладу. Чувствовать пряный, горьковатый запах, идущий от облетевшего древесного наряда и самой земли, от поздних трав и вянущих ягод в их гуще, и примешивающийся к нему густой, влажный грибной дух. Контрастом с холодом утреннего воздуха вдыхать теплоту дыма от очага, все чаще теперь горящего для обогрева, а не только ради приготовления пищи. Летать над лесом вместе с Льюлой в свободные часы и видеть величие мира куда как ярче, чем раньше.

Встретить вместе с троицей жрецов-отшельников и Ворота Зимы – не интересуясь у них, чем таким до рассвета был занят старший за кругом поясов, но зная – если спросит, то расскажут.

Притом понимая – есть тайны, что не стоит трогать даже ему.

Учась совсем другому, чем положено было всаднику, Амир попутно понял еще, что сейчас он чувствует себя именно всадником-на-драконе гораздо в большей степени, чем ранее.

Но сожалеть о том, что ему раньше это было недоступно, он тоже перестал.

«Всему назначенное время» – так говорил Юэнн.

Что ж, если так… то пусть будет так.

Внутри у юного северянина день ото дня крепла уверенность – он сможет. Он справится с тем, что его ждет – какие бы фокусы не подкинула судьба.

Большего и просить не надо.

Амир завершал свою привычную ежедневную пробежку – за время обучения он настолько свыкся со своим звериным обликом, что получал теперь от упражнений одно только удовольствие и совершенно не беспокоился, что его второй облик кого-то может потревожить. «В конце концов, это проблемы того, кто тревожится, а не твои – о своих помыслах ты и сам ведаешь, и ежели ничего дурного не замышляешь, то чужой страх – не твоя вина», – как безмятежно сказал еще в самом начале Тирн. Эта фраза очень нравилась Амиру, и он иногда повторял ее сам себе.

В этих землях никогда не бывало настоящей зимы – на то время, когда северные леса покрываются белым снеговым одеялом, здесь воцарялось что-то похожее на затянувшуюся позднюю осень – Амиру это казалось вполне привычным, ведь в Эллерале тоже было примерно так же. Все равно он то и дело вспоминал рассказы матери про то, что поздней осенью уже должен иногда выпадать снег и ночи расписывают морозным узором землю и водоемы – и думал о том, что Нордгард наверняка встретит его холодным белым покрывалом.

Сегодня он припозднился – солнце уже сползало ближе к кромке гор, и, хотя до сумерек было далеко, Амир решил, что пора бы и поворачивать обратно, что он и собрался уже сделать. Но тут звериный слух молодого всадника-оборотня уловил шум близкой драки. Редкий лязг оружия, крики, ругань – спутать было невозможно. А еще едва различимый запах страха и пролитой крови.

«Откуда тут… а, какая разница, откуда – все равно надо посмотреть!» – Амир припустил по направлению к шуму. На четырех лапах места достиг он быстро.

И тут же узрел неприглядную картину – группка оборванных и абы как вооруженных мужчин, человек пять, теснила двух путников, судя по всему – очень юных. Чуть поодаль лежал уже один… нет, двое невезучих – один так неестественно вывернул голову, что с ним было точно все ясно – второго Амир не стал рассматривать, с ходу атаковав разбойников.

Схватка была короткой. Очень быстро трое из нападавших улеглись в кусты под ударами мощных звериных лап, четвертого достал приободренный внезапной поддержкой незнакомец. А последний с воплями бросился прочь, на ходу выронив саблю.

К несчастью, потерпевшим обоим пришлось несладко – один лежал, судорожно хватая ртом воздух и сжимая ладонями колотую рану на боку, и, быстро обнюхав воздух над телом, всадник-оборотень понял, что помочь ему можно, только вот проваляется он потом все же долго. Второй выживший, остававшийся доселе на ногах, внезапно пошатнулся и свалился без сознания – неужели и он ранен? Да вроде не похоже! Нужно разобраться, в любом случае.

Амир мысленно выругался, быстро принял облик человека, позвал Льюлу и занялся спасенными – перевязал раненого в бок, уверился, что лежащий поодаль и самым первым попавшийся на глаза уже не нуждается в помощи, а вот два остальных… один был просто оглушен, причем до этого – связан. А тот, что потерял сознание при виде оборотня, обнюхивающего поверженного товарища, оказался невредим вовсе, и это оказалась девушка.

– Амир, что тут у тебя… – Льюла приземлилась на поляну, подняв небольшие вихри палой листвы, и осеклась, увидев картину побоища. – Что, опять?! Это еще кто?

– Ничего не «опять». Это – бандиты, напали на каких-то путников, вон смотри, судя по одежде – довольно знатных. С бандитами я разобрался, но этим ребятам все равно требуется помощь. Что скажешь?

Льюла ненадолго прикрыла глаза, прислушалась к каким-то своим ощущениям и уверенно кивнула:

– Раненому я помогу, как сумею – но все равно его надо к жрецам, они в лечении смыслят больше. Девушка же вне опасности – ее пытались оглушить до этого, но отключилась она позже, кажется, из чистого упрямства или со страху, тут уж не скажешь точно. Вот тот связанный – ему вообще только воды дать да развязать, а четвертый… ну ты и сам видишь.

– Ага, как я и думал. Лью, ты справишься – или мне тоже помогать?

– Справлюсь. Лучше выясни пока, кто они такие хоть!

Льюла принялась старательно сплетать драконью магию, приблизившись к раненому. Ей это давалось непросто, она всему училась на ходу, по наитию – но, тем не менее, что-то получалось.

Амир занялся остальными.

Девушка почему-то показалась ему странно знакомой, хотя он был уверен, что видит ее впервые. У нее были светлые, слегка каштановые волосы, мягко—волнистые, и из-под них выглядывали заостренные уши элро. Еще у нее имелся усыпанный бледными веснушками чуть курносый нос – довольно милый, надо сказать, но совершенно человеческий, как и несколько излишне полные – для эльфа, разумеется – губы. При этом – опять же совершенно эльфийский разрез глаз, высокие скулы и тонкие, изящно выгнутые брови. Да еще ярко-алая полоса на правой щеке, прочертившая нежную кожу скулы от носа и почти до уха – Амир пригляделся и сообразил, что это вовсе не кровь, а краска. Гаэльская мода, он уже сталкивался не раз с ней – только обычно это делали воины.

Всадник усмехнулся. Боевая девица! И явно – полукровка. Вон как Вердэн – у него тоже нижняя часть лица как раз на человеческую походит больше.

– Ты… кто такой? – тихо простонала девушка, приоткрыв глаза, когда Амир поднял ее, чтобы переложить на свой плащ.

– Полагаю, друг, – иронично отозвался всадник. – Раз уж помог вам. А вот кто вы?

– Кира я… Кира Мааркан, а это мои спутники… Ох!

– Извини. У тебя что-то с ногой? – Про себя Амир отметил клановую фамилию и заодно понял, кого ему напоминала девушка – Айду же! Или даже – ее отца, короля Леона! «А не родич ли он и самой Кире заодно? Надо будет спросить»

– Когда с лошади сбили, ударилась, это ерунда.

– Напали – кто?

– Откуда я знаю? Разбойники какие-то!

– Ага, так и подумал. Лежи, вот фляга, в ней – вода.

– Лошади разбежались, encrreah, – жалобно протянула девушка, покрутив головой. Амир что-то собрался ответить – но она снова почему-то отключилась.

«Ну, хоть попить успела», – Амир заткнул предусмотрительно подхваченную флягу и пошел развязывать еще одного бедолагу.

Тот яростно мычал в тряпичный кляп и пытался ползти. В отличие от незадачливых спутников Киры, одет он был как крайморец. Это немало озадачило Амира. Всадник запоздало сообразил, что и разбойники тоже были одеты как… правильно, как оборванцы, но как оборванцы крайморские, а не гаэльские. Уж чего-чего, а и тех, и других он уже повидал. Сделав определенный вывод, Амир присел на корточки, вытащил кляп и несколько мрачно поинтересовался:

– Разбойник? Чего-то со своими сообщниками не поделил поди?

– Никак нет, господин! Я никакой не разбойник, поверьте! Эти негодяи напали на меня сегодня утром! – связанный оказался очень молод, не смотря на встрепанную густую рыжеватую бороду, и голосом обладал непривычно мягким, с почти детскими интонациями. Помимо прочего, был он тощим, кудрявым, растрепанным и чумазым, от чего выглядел поистине жалко.

– Ладно, раз не разбойник… – Амир развязал бедолаге руки и выдал флягу. Тот надолго приник к горлышку и умолк.

Напившись, он принялся многословно благодарить – Амир пропускал вычурные обороты мимо ушей. – А кто такой тогда?

– Я-то? Я, храбрый господин, ученый. Приехал изучать… ну, да вам это, наверное, не очень интересно… вообще историю, культуру и обычаи разных народов я изучаю.

– Крайморец?

– Да—да, истинно так! Тэммар Дарши меня зовут, но лучше просто Тэм, я с берегов Лейсы, самой северной части почти, но не с предгорий, – парень улыбнулся, попытался оттереть чумазое лицо. – Скажите, господин, а оборотень… или что это было за создание? – он уже ушел? Вообще что это за существо такое?

– Ага, ушел, – буркнул Амир. – Тут много кого водится, я почем знаю, кто это был?

– Оборотни на картинках в фолиантах дедовой библиотеки именно так выглядели!

– Может, и оборотень, – отмахнулся всадник. – Не трещи, пожалуйста.

– А как ваше имя, господин?

– Имбар Ингольвсон, – Амир почему-то очень не захотел говорить крайморцу своего «эльфийского» имени.

– О, так вы, наверное…

– Тэм. Я что сказал – погоди, не трещи, как сорока. Разбойники откуда взялись? Почему тебя связали?

– На меня напали на дороге, там, – он махнул рукой. – Я шел до хутора, еды добыть хотел. Денег у меня было мало – они забрали все, а меня самого связали и, как я понял, хотели продать как раба. Вот и тащили с собой. Но это было утром.

– Почему на леди Киру напали и ее спутников, не знаешь? Они их ждали или просто услышали кого-то и решили ограбить?

– Вы знаете этих господ, ну эльфов? – Амир отрицательно качнул головой, и Тэм, вздохнув, призадумался.

– Нет, они никого не ждали, – наконец выдал он. – Я так понял, что услышали едущих – и решили попытать удачи.

– Вот и я вас… услышал. На ваше счастье.

– О, действительно, хвала Айулан! Никогда еще не попадал в такую передрягу. И никогда не думал, что встречу вживую аргшетрона! Я считал, что всадники есть только в Эллерале, но вы же… Вы горскунец, ведь так?

– Так, – Амир кивнул. – А что, ты никогда не слышал, что на Севере тоже есть всадники, а, ученый?

– Слышал, но… говорили, что… – Тэм откровенно растерялся, захлопал светлыми ресницами.

– Мало ли что говорили! – перебил Амир. – И вообще, что выкаешь, не при дворе же.

– Ох, простите, господин всадник!

Амир снова отмахнулся. Кажется, этот горе-ученый мог болтать без умолку – таких не переслушаешь.

Пока Тэм болтал, рассказывая о том, как решил, что должен непременно побывать на новом континенте, сел в лодку и поплыл с какими-то переселенцами на «новую землю, тайн полную чрезвычайно, и для исследователя таящую много интересного», Амир проверил карманы разбойников, вернул горе-ученому его кошелек; понял, что никаких опознавательных знаков у бандитов и в самом деле нет и быть не может – и призадумался.

– Идти надо. Хоть потихоньку, но надо, – сказал он наконец, увидев, что раненый, над которым колдовала Льюла, уже пришел в себя и что-то тихо отвечает драконице.

– Надо. Этих, болезных, так уж и быть, на меня можно водрузить, – отозвалась Льюла. Чем раньше доберемся к Тирну и его товарищам – тем лучше.

Так и сделали – день хоть и выдался ясным, а все равно смеркаться должно было начать довольно рано, все-таки был уже вечер – и хорошо бы выбраться к Каменным Поясам раньше, чем станет совсем темно. Здоровый, не отягощенный столь своеобразными спутниками человек преодолел бы это расстояние за полдюжины лучин. В зверином облике Амир вообще управился бы за каких-то три, но сейчас он не обольщался – путь растянется в два, а то и в три раза дольше, дай боги к закату поспеть.

Опасения всадника оправдались вполне – Тэм оказался хоть и довольно выносливым, но бестолковым ходоком, то и дело спотыкающимся, застревающим по непонятным причинам на пути и зачем-то лезущим в самые густые кусты, то старательно обходящим самые пустяковые препятствия. При этом он умудрялся болтать – шепотом, но почти непрерывно. Из этой болтовни Амир узнал, отчего он так странно себя ведет – оказывается, наслушался каких-то суеверий, чуть ли не даже местных. И когда только когда успел?

В конце концов, Амир предложил ему не мешать следить за тем, не появится ли поблизости зверь или еще какой разбойник – и Тэммар, нисколько не обидевшись, умолк – до самого привала.

Как ни спешил всадник, а остановиться все же пришлось – его нечаянным спутникам требовалась вода, а фляга была уже пуста. К тому же Льюла тоже попросила немного дать отдохнуть и ей – нести двух человек было не тяжело, но то – если бы они были в сознании, а не как Кира и ее неудачливый сопровождающий. Драконице постоянно приходилось держать крылья «лодочкой», чтобы те не свалились, а это было очень неудобно.

– Может, девушка в себя придет, пока отдыхаем, – выразила еще надежду Льюла.

Они остановились под кряжистым старым дубом, неподалеку от которого как раз бил небольшой родник.

– Пойду пройдусь – посмотрю, все ли тихо вокруг, не нагрянут ли снова к нам какие-нибудь… искатели поживы, – сообщил всадник, когда запасы воды были пополнены, а девушка и раненый заботливо уложены на собранные в кучу попышнее сухие листья

Льюла, бесшумно, практически по-совиному взмахивая крыльями, разминала мышцы. Наконец умывший чумазое лицо Тэм предложил развести костерок.

– Мы тут долго сидеть не собираемся же, – покосился на него Амир

– Холодно, – смущенно признался ученый.

– Садись рядом, – предложила Льюла. Мне все равно этих господ тоже греть придется, – Она прикрыла крылом лежащих. Принцесса вздохнула, завозилась, свернулась клубком, как просто мирно спящий человек, и придвинулась к драконьему боку плотнее.

– Я надеюсь, пока меня нет, ничего не произойдет, – с сомнением посмотрев на это, проворчал Амир. – Правда, не осмотревшись, задерживаться на одном месте еще глупее.

– Амир! Ну мне-то ты можешь довериться! – возмутилась драконица.

– Тебе – да. Как себе. Глаз ни с кого из них не спускай!

– Ну так еще бы!

– Я быстро, – кивнул Амир, и нырнул за низкие ветки и кустарник.

Вокруг было тихо и на удивление спокойно – будто и не попадалось никаких разбойников сегодня, и не этот самый кусок леса близ Каменных Поясов славился как полный хищников и прочих неведомых опасностей.

Идти по вечереющему, притихшему лесу, вдыхая густой запах палой листвы и влажного мха, слушать изредка нарушаемую птицами да ветром лесную тишину было приятно – а вдвойне было приятно то, что никто больше не покушался на безопасное передвижение по оному. Он совсем уже было уверился, что стоит повернуть обратно и идти к товарищам, как заметил, что все-таки он тут не один.

Лес хорошо проглядывался, но все равно юноша не сразу разглядел, что к нему направляется некто незваный. Впрочем, чему удивляться – этот некто двигался мягко и бесшумно, при этом почти сливаясь с лесом – на нем была охотничья одежда, в которой действительно довольно легко затеряться в зарослях. Только вот этот некто, идущий через лес со звериной легкостью, совершенно не старался этого делать специально. Когда он приблизился, остановившись буквально в каком-то десятке шагов от Амира, тот убедился, что не обознался. Перед ним был Зор, Предводитель Охоты, Покровитель Охотящихся и Преследующих. Он выглядел почти так же, как в предыдущую встречу – только в этот раз явился без гончих и сулицу сменил на обычное, длинное копье, украшенное бунчуком из меха. Пока было еще довольно светло, и поэтому выглядел он почти обычно, если не считать неизменной маски – оленьего черепа, увенчанного не слишком большими, но красивыми рогами. Да, сейчас стало хорошо видно, что это все-таки маска.

– Здравствуй, Амир, – Зор приветственно взмахнул рукой. – Не делай такой кислый вид, я не собираюсь устраивать тебе проверок на прочность вновь.

– Приветствую, Хозяин Охоты, – все же настороженно ответил Амир. – Скажи же, для чего я тебе понадобился? Я уже говорил, что не желаю служить каким-то странным целям, которых не понимаю – потому что вообще я не хочу никому, кроме своего народа, служить!

– Не торопись, юноша. Куда ты так спешишь, – хмыкнул тот, качнув рогатой головой. – Я понял, что такого, как ты, силой не заставишь повиноваться, и, хотя ты вроде бы перестал отторгать ту часть тебя, что я пробудил в тебе, все же с тобой еще очень сложно иметь дело. Мне это не нравится. А что касается целей – разве я не ответил тебе уже?

Амир недовольно фыркнул.

– Послушай, мне есть что сказать. Ты, кажется, все еще неправильно понимаешь мою, да и свою тоже роль во всем происходящем. Я не собирался с самого начала тебя обманывать, или, как ты считаешь, портить тебе жизнь, – Ночной Охотник оперся спиной о старую, корявую дикую яблоню, прислонил к ее стволу свое копье и сложил руки на груди, вздыбив пышный мех накидки-шкуры. Он явно настроился на неспешный разговор. Амир, не долго думая, последовал его примеру, прислоняясь плечом к дереву за своей спиной. Долгий разговор так долгий, решил Амир про себя.

– Ты, наверное, думаешь, что меня действительно интересуют всякие глупости вроде умножения числа моей Стаи, чтобы она в конце концов пожрала всех, кто боится, кто дышит, живет, истекает алым соком на клыках моих гончих, так? Если да – разочарую. Такая ерунда меня не интересовала никогда, хотя, не скрою, Охота это занимательное дело! – из-под маски раздался глухой смешок. – Смотри, слушай и понимай, юный волк! У нас один и тот же враг, и я просто предлагаю тебе объединиться, чтобы побороть его! Вспомни, что за сны тебе снились все это время? Чей лик тебе не давал покоя, м? Уж не мой, точно. Вспоминай, всадник, вспоминай.

– Шан Каэ Эргесеналло? Ты о нем? Этот демон тебе враг? Разве у таких, как ты, бывают в полном смысле слова враги? – изумился Амир.

– Бывают, – подтвердил Зор. – И ты назвал верное имя. Конечно, Разрушитель не сможет никогда причинить вреда мне самому, впрочем, как ныне и я не смогу его развоплотить, что печально, – Охотник замолчал, погладил ствол старой яблони, помедлил… и, подняв руку, сдвинул маску назад.

На Амира уставились темно-зеленые пристальные глаза. Лицо Хозяина Охоты оказалось узким, загорелым, с тонкой сухой линией губ, острым длинным носом с горбинкой, резкими скулами, удлиненным разрезом глаз, темными бровями вразлет и высоким лбом. Взгляд был пробирающим, строгим.

– Мне не нравится, что Разрушитель собирается делать здесь.

– Здесь – это где? В Гаэли?

– И в Гаэли… и вообще здесь, в мире явленном. Меня не устраивает его присутствие вообще где-то, куда распространяется моя власть.

– Тебе не нравится, что он уничтожает твою дичь? – спросил Амир, не особо задумываясь.

Зор коротко хохотнул, и Амир понял, что сказал какую-то глупость.

– Ты не слышишь меня, и ты невнимателен. Учись ловить то, что не названо словами, всадник, – качнул головой Зор. – Дичь… а вот те трое, живущие подле Каменных Поясов, называют себя моими детьми, например.

Амир с удивлением заметил, что по смуглому лицу бога охоты скользнули какие-то зеленоватые тени. Подняв взгляд, Амир едва не раскрыл в изумлении рот – дерево, что в начале разговора приласкал Зор, словно возвращалось в весну – лопнули почки на ветках, уже показались первые листочки, и они стремительно расправлялись, наливаясь сочной летней зеленью, среди листвы набухали бутоны, через миг дерево оказалось погребенным под белым душистым каскадом цветов. Так же быстро цветы облетели, явив взору Амира наливающиеся плоды.

Бог Охоты стоял под деревом, чьи ветки, осыпанные зелено-алым каскадом листвы и плодов, клонило к земле тяжестью налившихся, поспевших яблок – посреди предзимнего пустого леса.

– Нет, я уже говорил – Охота это не самоцель, – Зор протянул руку, сорвав яблоко, несколько раз подбросил в ладони, а потом ловко раскрутил его на кончике пальца по собственной оси. Яблоко вращалось, мелькая румяным боком, и удерживаясь на почти иллюзорной точке опоры за счет движения. Зор продолжил, кивнув на яблоко:

– Понимаешь, этот мир живет, только пока он в вечном движении. Остановка – это смерть, – с этими словами он уронил яблоко. Упав к его ногам, плод, секунду назад бывший крепким и сочным, начал темнеть, сморщиваться и усыхать. Минута – и его было уже не отыскать среди коричневой палой листвы.

Зор сорвал еще одно яблоко:

– А Эргесеналло хочет – этого, – Охотник резко сжал кулак, и сквозь пальцы брызнуло соком и крупинками мякоти. Покровитель оборотней разжал руку, высыпая измочаленные рваные ошметки на землю, тряхнул кистью, обтер ее о штанину и потянулся еще за одним плодом.

Амир следил за его действиями, как завороженный.

– Теперь понял? – Зор поигрывал третьим яблоком, подбрасывая его в ладони и ловя снова. – Охота лишь способ продолжать движение. Колесо должно вращаться, иначе жизнь не будет отличима от смерти. Поверь – я знаю, о чем говорю. Это твой мир, твоя жизнь, всадник-оборотень, и лишь тебе решать, как поступишь с ним ты, – с этими словами он бросил яблоко Амиру. Тот поймал его. Кожица – тонкая, нежная – исходила теплом летнего дня, и одуряюще пахла сладостью и свежестью, невообразимой среди ожидающего зимы леса. Юноша только на миг отвел взгляд от фигуры бога Охоты, а когда взглянул снова – его там уже не было. Яблоня стремительно возвращалась в зимний сон – опали, засохнув, плоды, облетели листья, развеялся томительный аромат лета. Только в ладони самого Амира лежал неожиданный подарок Зора. Все такой же свежий и благоухающий, точно целый сад на пике поры урожая.

– Это мой мир, – тихо прошептал он. – И я часть его, как и этот мир – часть меня. Мы – одно.

С этими словами он впился в яблоко, жадно глотая сладкий сок. Кажется, только теперь он понял, зачем Зор сделал его оборотнем, и что имел в виду сейчас. «Это не проклятье. Это действительно – дар. Как меч, вложенный в руку перед боем. Спасибо тебе, Охотник»

Доев яблоко, Амир собрал семечки в ладонь, посмотрел на них, усмехнулся и сунул в карман – по давней детской привычке, за которую, бывало, ему попадало от строгой няни.

На душе отчего-то посветлело, хотя древний Бог, славный непростым своим нравом, только что прямым текстом пояснил – борьба предстоит не на жизнь, а на смерть.

«Главное – знать, за что борешься. Я, кажется, теперь, как никогда твердо, знаю. А все остальное – как там Уаллэ говорил? Что умирать страшно, но страшнее, если ты и не жил до этого вовсе? Да, так… Действительно так»

Вспомненная гаэльская пословица, которую любил повторять брамстонский предводитель ополченцев, показалась Амиру какой-то на диво созвучной и горскунскому духу. «Совершенно разные народы. А судьба свела в одном месте, дала одного врага – и оказалось, что близкого между нами больше, чем различного. Осталось только достойно ответить на вызов этой самой судьбы!»

Размышляя так, он поспешил к своим товарищам.

Вернувшись, Амир застал картинку чуть ли не идиллическую – Кира, уже пришедшая в себя, сидела, прижавшись к драконьему боку, с другой стороны примостился Тэм, и оба они слушали Льюлу. Раненый, кстати, кажется, тоже – изредка приоткрывал глаза, посматривал на спутников, тихонько что-то иногда произносил.

– О, а вот и ты! – Обрадовалась Льюла.

– Я думал, развлекать байками вас будет Тэммар, – фыркнул Амир. – Ну, что, леди Кира, как самочувствие?

– Спасибо, уже вполне хорошо, – кивнула она. – Я, если все правильно понимаю, вижу перед собой того самого всадника, о котором только и разговоров сейчас кругом?

– Не знаю насчет разговоров, но принцесса Айду уверяет, что других всадников в Гаэли нету, – Амир уселся рядом, полез в поясную сумку, выудил горсть сушеной вишни и пару полосок вяленого мяса, предложил товарищам. Кира отказалась, зато Тэм накинулся на угощение так, будто не ел добрые сутки. Впрочем, если бы оно так и оказалось, Амир не слишком бы удивился.

– Ну, не верить сестре у меня нет причин, – Кира улыбнулась.

– Ага. Значит, я не ошибся, – хмыкнул Амир. – Вы похожи лицом с сестрой, весьма похожи.

– Правильнее сказать – мы обе похожи на отца, – кивнула Кира. – Матери-то у нас с ней разные. Впрочем, дружеским нашим отношениям это не мешает – а раз Айду считает тебя, всадник, другом – то и мне нет смысла полагать иначе.

– Как так вышло, принцесса, что на вас напали?

– Я уже говорила – понятия не имею, откуда тут разбойники. Отродясь близ собственного замка никто на наших не смел напасть!

– Ну, Крато-Май не так уж и близко, если я верно все поняла, – заметила Льюла.

– Около суток пути верхом, это и не так-то и далеко, – Кира пожала плечами. – Я взяла двоих сопровождающих, как обычно… Кто же мог знать, что какие-то грязные оборванцы, загрызи их Гончие, решат напасть?!

Принцесса начала очевидно горячиться, заговорила резко, отрывисто.

– Да и так их оборотень погрыз, – вставил Тэм. – Гончие – это что, хуже оборотней?

– Гончие – это и есть оборотни, – пояснила Кира, все еще кипя раздражением. – Гончие Охоты Зора. Странно вообще, что… ай, ладно.

– Каменные Пояса вообще-то тоже где-то недалеко должны быть… если они вообще хоть где-то есть, – непонятно почему вдруг еле слышно сказал раненый.

– Пояса – это сказка, – отмахнулась Кира. – А даже если нет, то ни Гончие, ни мифические его жрецы там не живут, на самих Поясах. Там, говорят, только иногда собираются те, кто молится Зору – на полную луну и на новолуния, и то не на каждые. И вообще, почему мы об этом говорим и куда собственно идем?

– Тут есть мои друзья, я у них живу уже второй месяц, тренируюсь, учусь всякому, – расплывчато пояснил Амир, выслушав тираду о Поясах и прочем, но решив ничего не пояснять пока.

– Отшельники, что ли? – уточнила Кира. – Я как-то давно встречала одного из них – Тирн, кажется, его звали… или Юэнн?

– Да, к ним, – кивнул Амир, про себя удивившись, что самих жрецов принцесса знает, а того, что они жрецы – нет. – Если с тихим глубоким голосом и большими глазами – то Тирн, а если молчаливый и серьезный – то Юэнн.

– Я не помню, мне мало лет было, – вздохнула Кира. – Но хорошо, что они тебе друзья. Правда, застрять не хотелось бы. Я в столицу ехала, будь она не ладна, в Даар-Кандр. Только вот что с Конхэри делать будем?

– Конхэри – это я, если что, – снова откликнулся спутник принцессы. – Да и я уж не думаю, что эти самые Отшельники, если они друзья господина аргшетрона, откажутся помочь мне добраться до замка обратно – в столицу я с этой дыркой в боку, уж извините, не ездок, Ваше Величество.

– Да это-то понятно… – протянула Кира. – Повешусь я в этой столице без кого-то из своих близких товарищей, вот чего боюсь! Со злости или с тоски – неизвестно, что раньше!

– Я могу сопровождать вас, принцесса! – встрял Тэм.

– Толку только от тебя, книжник, как от бэйриной кошки добра23, – не церемонясь, ляпнула Кира. – Ну да ведь все равно потащишься, как я понимаю!

Тэм растерянно похлопал глазами, Амир, не сдержавшись, хихикнул. Потом почему-то решил задать занимавший его вопрос:

– Кира, вы с отцом что, были в ссоре?

– Да нет, я бы так это не назвала. Немирье у меня, как и у сестры, с его придворными. Но Айду уверяет, что там сейчас все начало со скрипом, но меняться – и просила поддержки в этом изменении. Вот я почему и ехала. Меня, конечно, отец тоже не особенно в расчет принимает, но я хотя бы могу с ним разговаривать дольше дюжины минут и не сорваться на крик. Сама себе удивляюсь, если честно! – Кира оказалась смешливой и слегка задиристой, вспыльчивой, но очень отходчивой – не в пример старшей сестре. Айду, если выходила из себя, то закипала долго, а гневалась тяжело и продолжительно.

– Госпожа, а вы чистокровный эльф? – вдруг внезапно спросил Тэм, некстати влезая.

Кира глянула на него чуть свысока – при ее небольшом росте это было чуть ли не искусством, но у нее отлично получалось.

– Полукровка. А к чему вопрос-то?

– Я просто никогда не общался ни с кем из чистокровных эльфов, – смущенно признался Тэммар. – просто я подумал, что, если вы – дочь короля…

– Вон, на Конхэри полюбуйся, – фыркнула Кира, перебивая. – Чистокровней некуда.

Раненый отозвался слабым смешком, а потом добавил:

– Книжник, не называй нас эльфами. Мы говорим – элро. Это только бестолковые крайморские люди говорят «эльфы».

Кира рассмеялась в голос, созерцая ошарашенное лицо Тэммара.

Амир кивнул в ответ на вопросительный взгляд ученого – он сам уже начал привыкать, что элро-гаэль на эту тему особенно никаких предрассудков не питают. Полукровками здесь было никого не удивить – дело не в том, что их было так уж и больше, чем в том же Эллерале или, скажем, Эльфизе вообще. Просто никто не смотрел на них с каким-то особым то ли удивлением, то ли сожалением. Гаэльцы полагали, что личные отношения – личное же дело каждого, и всяк сам решает, с кем ему заводить детей, а с кем нет. Чем сложна жизнь смешанных семей, тоже никто никому особо не вдалбливает в голову – раз захотел так, за последствия отвечаешь тоже сам. Это ему Айду объяснила, когда Амир задался таким вопросом, и, кажется, это было так давно! А ведь прибыл он в эти земли в начале лета, и провел тут каких-то два сезона, собственно лето – да уже катящуюся к концу осень.

– А что такого, у эллеральцев так не принято, что ли? – отсмеявшись, поинтересовалась Кира уже у Тэма, и тот ответил:

– Чаще всего да, не принято, хоть я и не большой знаток эльфийских обычаев. Но ведь разница в сроке жизни и все такое…

– Я не припомню ни одного случая, чтоб в смешанной семье человек прожил менее пятнадцати дюжин лет – пусть наши чародеи не столь многочисленны и искусны, как крайморские или эллеральские, но увеличить срок обычной человеческой жизни в полтора-два раза им под силу. Это не так-то просто, конечно – но вполне осуществимо, особенно если есть тот, кому это очень нужно! – Кира пожала плечами. – А внезапно оборваться жизнь может чья угодно, независимо от того, какого ты рода, элро или человек – это же не повод не привязываться ни к кому и не любить!

На этом сочли вопрос исчерпанным – и Амир предложил собираться и идти дальше.

И они двинулись в путь – оставалось пройти совсем немного.

Юэнн вышел их встречать, словно заранее знал, что Амир будет не один.

Видимо, действительно, принцессу все же в прошлый раз встретил именно Юэнн – он ее сразу же узнал, церемонно поздоровавшись, и Кира ответила тем же.

Непривычно притихший Тэммар только посматривал то на Юэнна, то на беседующих гаэльцев – и только робко порывался завязать какую-то светскую беседу, нимало не смущаясь тем, что на него вовсе не обращают внимания. Ладонь жреца тем временем оглаживала воздух над раненым боком Конхэри.

– Ну что, жить-то буду? – наконец пошутил тот, устав зыркать настороженно на каждое движение рук жреца и его периодически подрагивающие тонкие губы, словно ловящие слова, порывающиеся сбежать от хозяина.

– А куда ты денешься, – хмыкнул Юэнн. – Давайте, не торчите на улице, темнеет уже – все в дом, и скажите братьям, пусть займутся… у меня тут дела еще.

Амир догадывался, какие именно это дела, да не спрашивать лишнего он научился уже давно – а прочие, кажется, просто не успели спросить, даже если хотели. По крайней мере, Тэм точно хотел сунуть нос и в это – но его просто подтолкнули к двери без лишних слов.

Что там, в ночной темноте за стенами дома, и даже – наверняка за кругами Каменных Поясов делал Юэнн, знали, наверное, только его братья – тот вернулся только под утро. Новые гости дома отшельников еще спали, зато Амир и младшие жрецы уже вовсю бодрствовали.

– Всадник, мне представляется разумным, если бы именно ты проводил принцессу в Даар-Кандр. У нас тебе, кажется, больше нечему учиться. Если ты, конечно, не собираешься стать жрецом, – возникший в дверях Юэнн не стал стряхивать с плеч осевший на темной ткани иней и не слишком обращал внимание на растрепавшуюся косу. И даже садиться не стал, прислонившись плечом к косяку двери – но чашу с напитком из рук Тирна принял охотно, благосклонно кивнув на негромкое «держи, пока меда в общий котел не добавляли». Юэнн не любил мед, Амир это тоже знал. Жрец отхлебнул травяного питья и продолжил:

– А ты, насколько мне известно, не собираешься. Нам нужно поговорить, но такие разговоры стоит вести за Каменным Поясом, а не под крышей дома, где спят обладатели занятых исключительно земным голов, излишне любопытных ушей, – Юэнн снова отхлебнул и тихо фыркнул, завершая фразу. – И, как минимум, одного бестолкового заячьего сердца.

– Последнее утверждение, полагаю, про этого чудика-ученого?

– Да и предпоследнее тоже, крайморцу ни к чему знать то, что знают даже не все местные. Идем.

Они вышли из дома. Снаружи висел туман, плотный и холодный. В таком немудрено было и заблудиться – но к каменному святилищу любой из троих жрецов нашел бы дорогу и во сне, поэтому Амир только шел следом, стараясь не отставать. Крэсанн-на-Лиа, как всегда, вынырнули точно из-под земли, внезапно. Амир не умел чуять такие вещи, но окончательно уверился, что тут где-то есть «колодец».

– Ты его видел? – Спросил Юэнн, когда они миновали первую линию кромлехов. – Вчера?

– Видел, – кивнул Амир, сразу поняв, о ком речь.

– Ну и что он тебе сказал? – Юэнн кивнул на один из круглых валунов у подножия менгира, сам уселся на такой же.

Амир опустился на камень – здесь они всегда были теплыми, даже в середине зимы.

Под ногами он увидел остатки едва теплых угольев и светлого пепла от можжевеловых веток, еще свежего и хранящего форму – наверное, тут и провел ночь старший жрец.

Он подробно пересказал Юэнну разговор с Зором, тот только кивал изредка.

– Ты очень сильный человек, Амир-Имбар Ингольвсон, всадник янтарного дракона, – задумчиво отозвался жрец, когда Амир закончил свой рассказ. – Зор действительно дал тебе самое главное, что поможет в этой схватке. Только ты сам сможешь узнать, как этим воспользоваться – но Сокрытый в тебя верит, отчего бы не верить и мне? Знаешь, что я за сегодняшнюю ночь только и смог узнать?

«Теперь иная Игра, имя которой война, а ставка – этот мир, пошла на новый виток. Партия не закончена – Каэ снова сделал свой ход, впервые за сотни лет. Теперь ход за живущими»

Звучит страшно, правда? Но я повторяю – если в тебя верит тот, кто есть один из истоков этой земли – отчего бы не верить мне? Главное – не отступай, вот и все.

– Я действительно взял здесь все, что было нужно?

– Да, определенно так. Знаешь, еще что меня удивляет? Что ход – за живущими.

– А не за богами? Мой наставник, там, в прежней жизни, за морем, говорил – каждый из нас это рука богов, – Амир пожал плечами.

– Да, точно, теперь – все, – кивнул Юэнн.

– Ты меня сейчас проверил, да?

– Да, конечно, – безмятежно улыбнулся жрец. – Теперь я спокоен – все идет, как должно. Кстати, твои новые товарищи проснулись. Идем.

Они вернулись к жилью.

Мэл рубил дрова за домом – было слышно, как со звоном раскалываются поленья; Тирн сидел в беседке с коробом на коленях, перебирал травы. Рядом умостился Тэммар.

Юэнн прошел вперед, зашел в беседку, сел там же – Амир чуть приотстал. Он справедливо полагал, что, стоит ему появиться рядом, Тэм пристанет с расспросами уже к нему, а так…

– О, послушай, а что это такое? – Тэммар с непередаваемым жизнерадостным любопытством совал нос куда угодно, сейчас, очевидно, путаясь под руками у жрецов. Амир сделал вывод, что либо Кира и ее спутник еще спят – либо наоборот, Тэм успел достать их своей болтовней, и его бестрепетно изгнали прочь.

– Трава, – лаконично отозвался Тирн. – Нужная.

– Это же… погоди—ка, это же кардуус! Ну, «майрины иголки» в просторечии! Угадал?

– Волчец это. Как у вас его там зовут, нам без разницы, – бросил Юэнн. – Но вообще да, угадал – слышал я как-то, как поселяне на равнинах его так называли… иголками этими. Выдумаете тоже, ну.

– А что, разве не иголки? У-у-у, страсть, какой колючий! Помнится, я как-то с дерева свалился – прямиком в заросли! Мал тогда был очень, – Тэм сконфуженно ухмыльнулся. – Но позвольте спросить, почтенные господа – а он зачем? Насколько я знаю, он же даже не лечебный…

«Дорогу отмечать» – вспомнил Амир. Но не говорить же об этом блаженному крайморскому книжнику!

– Все, что растет на земле – может быть лекарством или ядом, – ответил Тирн. – Если тебе так уж интересно, можно ли что вылечить и этой травой – то да, можно.

Дальнейших пояснений не последовало.

Слышен был шорох ткани и сухих трав – жрец продолжил перебирать запасы, не слишком-то обращая внимание на суетливого Дарши. Амир не видел лица Тэма, потому что тот сидел к нему спиной, но готов был поклясться, что знает, какое именно на нем выражение – как у молодого щенка норной охотничьей псицы – вытянуть вперед нос, широко раскрыть глаза и ждать малейшего звука. Ага, и уши флажками поднять! Всадник хихикнул про себя.

Решив не попадаться на удочку общей компании, отправился в дом – проверить, проснулась ли Кира.

Принцесса бодрствовала, как он и думал. Наскоро переговорив с ней, они оба решили – надо выдвигаться прямо сегодня.

Ну что ж, сказано – сделано.

Собирались недолго – Кира легкомысленно махнула рукой на отсутствие части вещей и даже на убежавших лошадей. Осталось только продумать сам путь. Кира некоторое время отмахивалась от попыток Амира прояснить, как и в каком составе они едут, потом пояснила:

– У меня с собой остался амулет телепорта. Это редкая и дорогая игрушка, я не очень хотела его использовать, но раз все так складывается – ладно уж, кошка зеленая амулет этот дери! Одно грустно – Конхэри придется у отшельников остаться, пока он не поправится. Уж как я не хотела без него в столицу ехать, а! Единственный надежный спутник… но его здоровье важнее, и телепортация ему на пользу пойдет еще меньше, чем поездка верхом. Мы с ним с детства же дружим, он мне не то что бы телохранитель, скорее – почти брат, – девушка улыбнулась, потом полезла в кошель, что был у той при поясе, и показала Амиру амулет – маленькую керамическую плашку с затейливым рисунком. Потом, чуть посерьезнев, вздохнула:

– Тэма, увы, придется тащить с собой. Он, к тому же, очень просился.

– Кира, может, не стоит?

– Я тоже не особенно в восторге, всадник. Но я примерно знаю, куда еду – там он кое-чем может быть полезен. Как сторонний человек. Ты же видел советников?

Амир кивнул, а принцесса продолжила:

– Ну… вот. Да и потом… Что-то не хочу я оставлять его тут. Нюхом чую – надо. Тем более что он, и правда, ровно выел уже все мозги на тему «а возьмите с собой в столицу!» Проще согласиться!

– Ну, если бы у тебя не было амулета, мы бы его все же оставили тут, – Амир развел руками. – Нас с тобой Льюла унесла бы.

– Но амулет есть. А вон, кстати, и книжник наш тащится! Что можно было делать столько времени, если у тебя нет вещей, которые положено собирать в дорогу – ума не приложу!

Попрощавшись коротко с остающимися, они наконец собрались в путь. До столицы, они знали, добираться им предстоит без происшествий – и очень скоро.

Как пользоваться телепортами из амулетов, в теории все путешественники знали – разломить амулет, бросить под ноги, встать в появившийся круг света и сосчитать до шести, закрыв глаза.

Немудреная наука!

А сама Кира имела и определенный опыт в этом вопросе, так что все прошло гладко – телепорт раскрылся тусклым сине-зеленым цветком магического света, выпуская путешественников, прямо в одном из залов дворца.

Кира тут же изловила проходящего мимо служку и вызнала, где сейчас король. Ей ответствовали, что на очередном заседании совета. Разумеется, принцессу не только с ходу узнали – ее уже ждали, правда, несколько позже, о чем также сообщил отловленный ею парень в ливрее.

– Хорошо, ладно, иди, – отпустила она слугу, и, повернувшись к спутникам, заявила: – Надо отца ждать сразу после заседания, мне есть, что сказать ему – и лучше без лишних ушей.

Амир согласился, что это самое разумное решение.

Кира уверенно направилась уверенно куда-то вглубь сплетений коридоров, и вскоре Амир узнал эту часть дворца – Большой Зал ждал их в конце длинной анфилады.

Правда, дождаться короля им было не суждено – откуда-то вывернул смутно знакомый Амиру советник. Не успел Амир подивиться тому, что он не в зале со всеми, тот буквально вцепился в компанию:

– Кира?! Что это ты делаешь тут? И кто это с тобой… ах да-а-а, аргшетрон, вы! – он мимоходом кивнул Амиру, не удостоил и взглядом переминавшегося за спинами принцессы и всадника Тэма и снова напустился на Киру:

– Что-то случилось? Отчего ты…

Тут Амир узнал голос и манеры. Советник Тарэйн, тот самый, что в первую встречу так нелестно принял их.

Кира резко перебила:

– Интересно, чего это ты не на Совете, дорогой дядюшка? Я по-прежнему вижу на тебе положенные советникам регалии, так что же ты разгуливаешь во время государственных совещаний?

Тарэйн скривился:

– Племянница дорогая моя, ты по-прежнему слишком остра на язык! Но так и быть – отвечу. Я не там, потому что высказал уже свое мнение единожды – и не собираюсь снова возвращаться к этой затее с армией. У нас мирная, гражданская экономика неведомо где, а они войска снаряжают!

Кира только хмыкнула.

– Пойдем, что мы торчим посреди коридора, – смягчаясь, дружелюбно позвал он. – Поговорим в моем кабинете, так давно не виделись!

– Во-первых, я не одна, как видишь. А во-вторых, я отца жду.

– Они нескоро управятся, да и твои товарищи могут составить нам компанию, я, конечно же, не имел в виду, что ты должна оставить их тут куковать! Тем более что господина аргшетрона я уже немножко знаю… а вот кто второй твой спутник, дорогая племянница?

– Ученый. Тэммар Дарши, собиратель сказаний, обычаев и прочего в таком духе.

– Изучаю различные культуры, – Тэм поклонился так учтиво, как умел.

Тарэйн снова едва мазнул по нему взглядом. Амир остро почувствовал, что тот только старается изобразить радушие – глаза были холодные и надменные.

Кира, сдавшись, кивнула – мол, идем.

«Клянусь, Амир, она что-то придумала! Вибриссами чую – ей ее дядя тоже не сильно приятен!» – дохнула в мысли всадника Льюла. – «Еще я тут подумала – а я его величество все-таки тут покараулю. А вы идите, хорошо? А, и Тэма тут оставьте!»

Амир кивнул и направился следом за Кирой, предварительно попросив ученого составить компанию Льюле. Тот, немного помявшись, согласился.

Тарэйн несколько раз нервно оглянулся – но Льюла, как всегда, прикинулась спящей у стены.

Свернув по коридору куда-то в неприметную арку и, по запутанной сети лестниц и коридоров добравшись до кабинета, Тарэйн радушным жестом пригласил всех рассаживаться – кресел в кабинете было много.

Амир подумал было, что он бы предпочел постоять – но, поколебавшись, все же занял одно – самое широкое, и вольготно в нем устроился.

Нахально уставился на Тарэйна, пока тот умощался в своем кресле.

«Так, а он же даже не полукровка! Человек. И не особенно молодой, хотя явно пользуется помощью магов. И кстати, внешне с Кирой вообще ничего общего. Странно даже как-то»

– Так что тебя привело, а, Кира?

– Я не могу просто захотеть повидать отца и сестру? – принцесса высоко вскинула светлые брови, невинно улыбаясь. – Странно, даже слуги знали, что я хочу навестить родных, а ты отчего-то нет.

Тарэйн замялся:

– Ну, ты с таким шумом уехала тогда…

– Еще бы! Но я очень отходчивая, разве ты не помнишь? Но знаешь, есть все же один момент, который я бы хотела прояснить! С каких пор в лесах у Крато-Майа появились разбойники? Куда вы смотрите, а, дядя?

– К-ка-акие еще разбойники? На тебя что, напали? – неподдельно изумился советник.

Кира энергично кивнула и коротко пересказала происшествие.

Узнав, что с племянницей все в порядке, советник вроде бы немного оттаял. Но, стоило Кире упомянуть, что выехала в путь она по письму сестры, лицо его снова точно окаменело.

– Так вот, значит, как эта… Айду решила на меня воздействовать, – выдохнул он через сжатые зубы. – Подставив под удар мою племянницу, и заодно приплетя всадника!

Он чуть повернулся к Амиру и продолжил:

– Что касается вас, юноша – я благодарен за спасение Киры. Но, всадник, что касается филидессы Айду – да, я знаю, вы вроде как заодно – передай ей, поддержки она не дождется. Ни малейшей! После всего этого!

– С чего вы взяли, милорд, что она как-то связана с этим нападением? – Амир старался говорить спокойно и непринужденно, но чувствовал, что к голосу начинает примешиваться глубинное, гортанное рычание зверя. Точь-в-точь как у Юэнна, когда тот пел заклинания в каменном круге. Еле различимое, но пробирающее – только вот у жреца оно говорило о глубинном сосредоточении, а у всадника выдавало вскипающий гнев.

– А кто же еще мог быть связан, как не она?! – воскликнул старейшина, вскакивая с места.

– Вот как, – Амир исподлобья глянул на советника.

– Что за чушь, дядя!

– Но она уже давно вертится в этих бандитских кругах! – чуть сбавил тон советник. – Тем субъектам, что таскаются за ней, нельзя доверять.

– Вот о чем ты, вдумайся только! – Кира начала повышать голос. – Айду! Моя сестра! Подставляет меня!

– Но ей нужны голоса моих сторонников, а ты…

– Кажется, кому-то придется извиниться, – покачала головой Кира, нехорошо щурясь.

– Кира? – смутился старейшина.

– Или берешь обратно свои слова, дядюшка… – принялась пояснять она, но Тарэйн прервал ее взмахом руки:

– Хорошо, хорошо, я неверно выразился. Это, конечно, не могла быть сама Айду, но люди, что ошиваются вокруг нее… Они, к тому же, могли это решить и за ее спиной! И этих людей поддержать? Ну уж нет!

– Мне кажется, это полная ерунда, – решительно заявил Амир.

– Молодой человек, а мне кажется, что вы недопонимаете…

– Это были крайморцы, советник Тарэйн. Обычные оборванцы-крайморцы, – жестко оборвал всадник. – Я родом из тех мест, где мог вполне видеть таких неоднократно, и вы это знаете.

– Да переодеться в любые тряпки не составит труда!

– Они крайморцы. Не элро, даже не полукровки, вообще не гаэльцы. Это может подтвердить тот парень, Тэм Дарши, – качнула головой принцесса. – Они и на него напали – на полдня раньше. Вот пусть скажет – его ли это соотечественники, или нет?

– Ну хорошо, – сдался советник. – Но, Кира, я все равно страшно переживаю за тебя!

– Какой ты, однако, стал чадолюбивый! – фыркнула принцесса. – Только что-то твои родственные чувства дали ощутимый перекос.

– Может, вы объясните, что это всё значит, эти абсурдные подозрения и обвинения? – тихо спросил Амир старейшину.

Тот вздохнул и потер слегка седые виски.

– Мне не нравятся те люди, и те средства, что выбирает для своей якобы борьбы за свободу старшая сестра вот этой леди, – он кивнул на саркастично улыбающуюся Киру. – Они вроде бы сражаются за свободу Гаэли. Или делают вид, что сражаются, собрав кучку преступников и терроризируя имперскую границу. Это приводит к обострению и без того непростой обстановки, и… короче, мне не нравится затеянное Айду. Вовсе не нравится! Вот и раскол в совете из-за этого же!

– Раскол? Так вы сами упорствуете же! – не понял Амир.

– Я не могу поддержать такой идеи! Это глупо, бесконечно глупо – вести гаэльцев против собственной родни, или, иными словами, если вам так непонятно – горстку ополченцев против пятитысячной профессиональной армии! Они попусту раздавят нас, а если города будут сопротивляться, то и тысячи мирных жителей погибнут. А Айду рвется к выдуманной свободе, как ребенок к желанной игрушке, и не думает о других!

– А как считает народ? – коварно поддел всадник.

– А что народ, – с горечью усмехнулся советник. – Народ думает так, как говорит Айду! У неё превосходно подвешен язык, нам едва удается удерживать горожан, собирающихся чуть ли не бежать с палками на грифонов!

Амир задумался. «Нам. Не нравится мне это „нам“ Думай, всадник, думай…»

– Так, довольно, – Кира решительно поднялась. – Я не для того сюда ехала, чтобы сходу вляпаться в ваши дрязги. Я хочу видеть отца, и я сию же секунду к нему – мне как-то уже плевать, закончился совет или нет. Амир, идем со мной, или ты еще хочешь побеседовать с господином советником?

– Пожалуй, составлю компанию вам, принцесса, – равнодушно кивнул Амир.

Пока они шли, Кира что-то возмущенно шипела себе под нос, но так тихо, что Амир едва разбирал. Нарочно прислушиваться он не стал – догадывался, что она попросту возмущается словами дядюшки.

Вместо этого он мысленно окликнул своего дракона:

«Льюла, что там Совет?»

«Только что закончили. Кстати, Тэма я сплавила на попечение Вердэна, это я правильно сделала?»

«Более чем!»

– Совет, кажется, закончился, – непринужденно заметил всадник, когда они повернули в нужный коридор и перед ними возникли чуть приоткрытые двери зала.

– Судя по голосам, король с парой советников еще о чем-то разговаривают, но да мне все равно, – кивнула принцесса и решительно потянула на себя дверь.

– Отец! Не хочешь поздороваться? – весело окликнула Кира, входя в зал.

Король восседал у стола, склонившись над какой-то бумагой, а рядом стояли, точно так же сунув носы в исписанный лист, какие-то придворные. Подняв голову, Леон тут же расплылся в совершенно искренней улыбке и направился к дочери:

– Кира! Ты решила снова вернуться в столицу!

– Можно и так сказать, – усмехнулась девушка, обнимая подошедшего к ней отца.

Наскоро потыкав с короткими указаниями в бумаги еще раз, он отослал советников, а сам обернулся к Амиру:

– А вы, всадник? Лично решили принять участие в подготовке? Очень похвально! А то тут о вас за спиной говорят всякое…

Амир нахмурился:

– Ага… уже, знаете ли, догадываюсь. Да и не только обо мне, как я уверился.

– Нет—нет, что вы! – король примиряюще поднял ладонь. – Я не думаю даже обращать внимания на сплетни и чужие домыслы, и потом, я же дал слово. Но вот остальные…

– Я уже видела, что у тебя тут творится, папа, – безапелляционно заявила Кира. – В первую очередь ответственно заявляю – дядя Тарэйн совсем сбрендил.

– То есть?

– Долгий разговор на самом деле – но если вкратце, он тут заявил, что Айду или ее соратники спровоцировали нападение разбойников на меня и мою охрану по пути в Даар-Кандр.

– Что за чушь?

– Вот и я так же сказала. Между прочим, на меня и правда напали – но это были разбойники с соседнего континента, явно какие-то «ловцы удачи», вон Амир подтвердит, он как раз нас форменным образом от них и спас.

– Разумеется. И не только я – с нами приехал еще один человек, кхм… ученый. Он сейчас, кажется, с Вердэном где-то во дворце. Он подтвердит и расскажет все, как было – если моего слова будет недостаточно. В любом случае – даже если я вам чужак, а Айду оскорблять такими подозрениями…

– О бо-о-оги, всадник! Неужели ты думаешь, я кому-то позволю оскорблять свою дочь? – Леон сложил руки на груди. – Даже если это говорит брат моей жены – и даже тем более! В общем, я в любом случае бесконечно благодарен за помощь. Можете теперь всецело рассчитывать на мою поддержку в любом вопросе.

– Славно, – улыбнулся всадник. – Ну, я думаю, вам с принцессой Кирой есть о чем поговорить – не стану мешать тогда!

С этими словами он откланялся, оставив отца и дочь обсуждать свои дела.

Пока Амир с Льюлой подкрепляли силы после дороги и отдыхали, обсуждая новости о настроениях среди некоторых придворных, эти самые придворные тоже не теряли времени даром, как оказалось.

Вот на крыльцо дворца выкатился возмущенный Тарэйн. Выглядел советник так, будто ему задали знатную головомойку. Его тут же живо перехватил какой-то тип в светло-сером наряде с лиловой вышивкой – помеси гаэльской лейне и крайморской мантии колдуна. Что-то принялся втолковывать, увлекая советника вглубь сада за дворцом. Это все прекрасно видел из своего окна Вердэн. Стоящая за его спиной Айду – тоже.

– Айду! Слышала новости?

– Еще бы!

– Нам надо бы поговорить без лишних ушей, я полагаю. И с Кирой, и с Амиром… Пока эти двое, – короткий кивок в окно. – Не придумали чего поинтереснее предыдущих попыток выставить нас в неприглядном свете.

– Согласен, – Вердэн кивнул. – Может, у Малого Ручья?

– Подходит!

К устроившемуся на отдых в одной из дворцовых беседок всаднику приблизился здешний слуга.

– Аргшетрон… это вам, – он протянул маленькую записку.

– От кого? – подозрительно уточнил Амир.

– Рыцарь Вердэн Д'Арайн. Могу я идти?

Амир кивнул, отпуская парня, и развернул записку.

«За городом есть Малый Ручей. Мы его проезжали, когда в прошлый раз посещали город, так что найдете. Ждем там, через три лучины. Лучше будет, если лишнего внимания вы не станете привлекать. Вердэн, Айду.»

– Ага-а-а… Льюла! Ты помнишь такое место – Малый Ручей?

– Помню, конечно!

– Вот. – Амир показал драконице записку, та кивнула, и всадник, скомкав, сунул записку в поясной кошель.

Ждать лишнего они не стали – только убедились, что никто не присматривает за ними как будто невзначай, да и отправились на назначенное место. За городом в этом направлении почти сразу начинался лес.

– Ты точно помнишь где мы тогда остановились, где этот Малый Ручей? – спросил Амир, пробираясь следом за драконом.

– Конечно, помню, я уже говорила… Амир, ты нервничаешь, – заметила Льюла. – Почему ты переспрашиваешь?

– Не нравится мне все это… Ох как не нравится!

– Мне уже тоже, – медленно проговорила драконица, резко останавливаясь и чуть распуская крылья.

Амир едва не врезался в нее.

– Что это такое? – спросил он, чуть сдвигаясь в сторону, чтобы видеть происходящее. Перед ними стоял колдун в светло-серой мантии, причем на этот раз – именно что мантии, никак не лейне, с густой вышивкой цвета фиалок. Компанию ему составляло с полдюжины арбалетчиков – точь-в-точь силамарские. Все, как один, уже готовые к выстрелу.

Амир подобрался, как зверь перед прыжком.

– Не нужно этого делать, ран24 всадник, – сказал колдун ровным голосом, как-то издевательски мягко, и повел рукой в сторону своей «охраны». – У них у всех серебряные стрелы, а вы знаете, на что они способны.

– Просто прекрасно! – буркнул Амир, совсем чуть-чуть расслабляясь. Рука его сама опустилась на рукоять клинка. – Кто вы вообще такие и что вам нужно?

Он старался держаться спокойно, хотя всё его волчье нутро клокотало от злости и желания разорвать наглецов.

– Прошу вас, аргшетрон, успокойтесь, меня не нужно бояться. – Чародей развел руками в стороны.

– Да? Действительно? – преувеличенно удивился Амир, поглядывая на арбалетчиков. – А как же тогда это вот понимать?

– Оу, это всего лишь маленькая мера предосторожности, чтобы вы не разорвали меня до того, как я успею сказать хоть слово! – улыбнулся чародей.

– Я теперь вижу, у меня прекрасная репутация! – усмехнулся Амир, испытующе глядя на колдуна. – Только вот беда, я понятия не имею, с кем разговариваю. Соответственно, не вижу повода…

– Простите, не представился. Чародей Аарвайд, представлен обоим дворам Гаэли. У меня есть для вас кое-что интересное. Выслушаете?

– Уберите этот балаган, – раздраженно бросил Амир. – И возможно, выслушаю.

– О, ну что же вы так грубо…

– Всадник не станет говорить с теми, кто ведет себя как разбойник с большой дороги, – пророкотала Льюла, возвышавшаяся за спиной Амира. Узкая голова драконицы на длинной шее прянула вниз, янтарный взгляд вперился в лицо мага.

Арбалетчики дернулись, но стрелять не отважились. Дракон зашипела.

– Возможно, серебро и эффективно против второго облика всадника – но оно слишком мягкое для моей чешуи, – вкрадчиво произнесла Льюла. – И вы совершаете большую ошибку, маг Аарвайд, забывая о том, что говорите не только с умеющим оборачиваться – но и с драконьим всадником. Вы упустили ма-а-аленькую деталь – меня. Дракона то есть. Даже не поздоровались, это так… невежливо!

– Извините, госпожа дракон, – не изменился в лице маг.

– Уберите стрелков, – повторил Амир.

– Это лишнее, – лицемерная улыбка словно приросла к физиономии мага.

Вместо ответа Льюла подняла голову повыше и глубоко выдохнула. Сухой горячий жар опалил лица стоящих напротив – и даже Амир почувствовал, как на голове его едва не скручиваются от горячего дыхания волосы. Маг попятился, арбалетчики невольно опустили оружие и принялись закрывать лица и тереть глаза.

– Янтарный дракон не дышит огнем, просто не может этого делать, что за… – пробормотал колдун растерянно.

– Ваши сведения недостаточны, – ядовито ответила Льюла, оглядела отступивших арбалетчиков, не торопящихся поднимать оружие снова, и добавила: – Так-то лучше. Амир, будем с ними говорить, или ну их в предвечные снега?

– Послушаем, – кивнул Амир. – Мне уже даже интересно. Так что у вас там, господин маг?

Драконица же рявкнула в сторону:

– Не сметь поднимать оружия!

Арбалетчики опасливо послушались, замерев, а назвавшийся Аарвайдом досадливо поморщился, но ответил сдержанно-спокойно, видно было, что собой владеть он умеет отлично:

– Я хотел поговорить о тех, кто пытается развязать войну в Гаэли, которая, поверьте мне, ни к чему хорошему не приведет.

– Где-то я это уже слышал, – скептично проронил Амир.

– Да—да, и вы не ошибаетесь, я полностью разделяю точку зрения советника Тарэйна, он очень мудрый человек, поверьте! Может, несколько вспыльчивый – но мудрый и рассудительный. И радеет за страну намного больше, чем разные аферисты…

Голос колдуна звучал мягко, вкрадчиво, он словно старался всеми средствами вызвать доверие и расположение к себе. Амир тряхнул головой. «Дешевые фокусы, не пройдет».

Аарвайд тем временем продолжал речисто журчать:

– Вы также умный человек, я надеюсь, и сами видите, наше правительство думает одинаково, никому не нужна война, и вам самому, всадник, тем более. Это же не ваша война в любом случае!

Последние слова были сказаны очень зря. Амира точно оса ужалила – он мигом снова стиснул расслабившуюся было ладонь на рукояти клинка. Слово в слово – старые сны! Те, что вытаскивал из его тени черной смолой Кайлеви, те же самые, что ловил шапкой с волчьими ушами неразговорчивый Мэл… Сны, в которых всадник видел желтокожего демона по имени Шан-Каэ.

– Вот значит именно так? Не моя война? А как же тогда пророчество, или легенда, что там о всаднике?

– Пророчество? – засмеялся чародей. – Там вообще не о вас говорится, вы что!

– Разве?

– Как там было, дайте вспомнить? «Пришедший с востока, всадник на яснокрылом драконе, пред кем время склонилось, и никто победить не мог его веками», так? – чародей насмешливо приподнял бровь. – Вы полагаете себя непобедимым? Из всего этого совпадает только «пришедший с востока», мальчик, – тон Аарвайда неуловимо изменился, став жестче и прорастая издевательскими нотками. —И ты им нужен только для показа перед народом, мол, вот, смотрите! У нас всадник из пророчества! Вперед, народ Гаэли! Тьфу, глупо как! Неужели не находишь, а, всадник?

– Как вы резво растеряли свою вежливость, – скучающе произнес Амир, не подавая виду, что слова его таки задели. – Есть еще что сказать, кроме откровенного хамства?

– Не веришь… ну что ж, смотри сам, парень. Я предупредил! – тихо сказал чародей.

– Не надо мне угрожать!

– Да никто и не угрожает, с чего бы! Просто предлагаю еще раз хорошенько подумать, с кем ты предпочитаешь есть один хлеб, а против кого – поднимать меч. Настолько ли твои друзья тебе действительно друзья? Еще раз хорошенько подумай, кому помогать, а кого убивать, – сказал чародей, и, щелкнув пальцами, исчез вместе с отрядом, не став слушать все возможные возражения Амира.

Тот досадливо ударил кулаком себе по ладони, пнул какой-то камешек.

– Амир, не бесись. Они удрали. Если хочешь моего мнения – это какой-то грязный интриганский сговор, чтобы рассорить всех нас. Неужели ты поверил этому трусливому лгуну? – Льюла покрутила головой. – Я не знаю почему, но ты всем кажешься чрезвычайно важной фигурой, вот и…

– Не я, мы, – устало поправил ее всадник. Он вдруг почувствовал себя до крайности уставшим. – Ты сама слышала пророчество, речь шла и о «яснокрылом драконе». Значит, мы оба. А что касается этого колдуна… нет, я ему не верю. Я не собираюсь отказываться от своих слов, что давал Айду, Вердэну, Уаллэ, всем остальным. Но я хочу знать, что на самом деле происходит. И желательно при этом не погибнуть, как отец, пытаясь защитить чужой народ! – ядовито добавил он.

– Амир! Ну что за пессимизм!

– Прости, Лью… идем. Нас уже поди потеряли. Заодно и узнаем у наших, что это за тип только что был. Кстати, Льюла! Я тоже не знал, что ты умеешь дышать огнем!

– Я и не умею. Но немного магии, когда имеешь дело с колдуном, не помешает, не правда ли? – усмехнулась драконица. – Идем, действительно. Уже недалеко.

Друзья уже ждали на месте – Вердэн сидел на странно изогнутом, но живом стволе обомшелой березы, Айду расхаживала по берегу ручья, не поднимая головы, словно что-то высматривая в хрустальных переливах воды.

– О, Амир! Ты здесь! А мы уже заждались немного, – когда Амир вышел из зарослей, Вердэн приветствовал его, не вставая, просто легким кивком, а вот Айду встрепенулась, сделала несколько торопливых шагов навстречу, но налетела на мрачный взгляд всадника, точно на стену, и остановилась, тоже разом помрачнев.

– Что-то случилось? Амир, ты как зимнее небо – хмурый и серый… Что успело стрястись?

Амир коротко пересказал встречу с Аарвайдом.

– Та-а-ак… – Айду еще больше потемнела взглядом. Интонация этого «та-а-ак» вышла на редкость угрожающей.

– Айду! – Вердэн легко поднялся, подошел ближе. – Мы и так знаем, что Тарэйн и этот его колдун-прихвостень Аарвайд те еще подлецы! Не стоит тратить время на пустые возмущения.

– Я их всех…

– Потом, – Верден прервал недовольно покосившуюся на него принцессу. – Амир, мы тебя про них поговорить и позвали.

– Но нас опередили, – тяжело вздохнула Айду. – И теперь ты смотришь на нас, как на обманщиков. Аарвайд очень хитрый и умеет говорить складно… Кстати, неизвестно еще, кто там чей прихвостень.

– Айду! Нет, конечно! Я вас не считаю обманщиками и то, что там плел колдун – знаешь, меня нельзя заставить верить чему-то, просто приставив клинок к горлу или взяв на прицел арбалета, пусть и с серебряным болтом! – возмутился Амир. – Но я бы и правда не отказался от пояснений, что это такое было и как все происходящее понимать.

Он взял Айду за руку, и девушка тихо вздохнула, потихоньку успокаиваясь – глаза посветлели, из черт лица ушла внутренняя напряженность.

Амир научился за это время видеть, когда Айду старается скрыть что-то, ее тяготящее, как и тщательно скрываемые гнев, печаль, возмущение – прятать их она умела преискусно, надо сказать. Но он все равно видел – его мрачный вид и неприятные новости страшно расстроили ее.

– Видимо, нужно начать сильно издалека, – вздохнула девушка. – Амир, тебе сейчас не дает покоя это клятое пророчество и слова колдуна?

– Да, – коротко сказал всадник. Он присел на ту же березу, что только что оставил Вердэн. Сам рыцарь прислонился к стволу этого же дерева с другой стороны.

– Хорошо, тогда сначала о пророчестве. Оно на самом деле существует, и лет ему куда как больше, чем любому из нас – даже вместе взятых.

– То самое, что я только что слышал от тарэйнова приятеля? – Амир усмехнулся, но как-то невесело.

– Оно самое. Только вот, видишь ли, Аарвайд, как я говорила уже, очень хитер. Он его пересказал тебе, скажем так, выборочно. – Айду не стала садиться, а снова стала расхаживать. Вот она, и, подойдя к высокой сосне, провела рукой по потрескавшейся коре, словно считывая с неё текст, – Верден, если я что забуду, поправь. Но, кажется, было именно так: «Мир принесет пришедший с востока, всадник на златокрылом драконе. Будет он родом – не человек, но и не зверь. Пред ним время склонилось, никто не победит его веками. Он, рожденный светлой богиней, свой путь проложит сквозь темную бездну, ни королю, ни богу заставить склониться его не суждено, сам выберет путь он свой».

Голос гаэльской чародейки звучал напевно, словно она читала заклинание – и, хотя она, казалось, специально не старается ни к каким ухищрениям прибегать – от каждого произнесенного слова разливалась самая настоящая сила. На Амира она даже не смотрела сейчас – но тот с удивлением отметил, что неприятно-тянущая тревога, порожденная словами Аарвайда, ушла почти окончательно.

– Все именно так, – тихо добавил Вердэн. – Амир, я понимаю, мы с самого начала вели себя так, точно не особенно-то верим во всякую мистическую сторону вопроса и просто хотим сделать общее дело как можно лучше… и я сам говорил – ты нам подходишь как будущий союзник, в любом случае нам пригодится помощь – пророчество там или нет, и для народа это просто послужит красивым символом, но… Как тут не верить, а? Слово в слово же все совпадает с твоей историей! Ничего не нужно притягивать за уши, как пытались раньше!

– Когда Льюла сказала, чья она дочь… – Айду повернулась, чуть разведя руками

– А что? – заинтересовалась драконица.

– Помнишь, я говорила, что Джейн искала всадника? Так вот, я прекрасно помню все ею рассказанное об этом. Она сперва сама стала аргшетроном – правда, дракон ее был зеленым, но она сочла, что это несущественно, ведь первый всадник в гаэльской истории тоже был наездником на зеленом драконе! Потом она решила, что нашла все-таки того, кого нужно – это был всадник Саиры, последний из умершего клана, перед кем тоже склонилось время… Силас ЭльЗанжерант, акларийский наследник рода. Только мы тогда думали еще – к чему эта вставка про зверя? Что полагалось понимать под «рожденный богиней»? Джейн была уверена, что это поэтические излишества…

– Силас?! – изумился Амир – Он ничего никогда подобного не говорил мне! Боги, какие еще тайны лежат на дне сундуков остальных моих близких, кого я, полагал, знаю так хорошо…

Молодой всадник буквально схватился за голову.

– Вот только принцесса Джейн Мааркан ошиблась – не бывает в старых пророчествах лишних слов и поэтических излишеств, – тихо добавил Вердэн.

– Она ошиблась, – тихо сказала Айду. – И заплатила за это слишком большую цену. Они с Силасом ввязались в борьбу с какой-то страшной силой, и сестра погибла. А мне тогда было мало лет, меньше дюжины – но я все равно помню. И, как бы ни было жутко сейчас думать об этом – а отчего-то мне постоянно кажется, что снова происходит то же самое – неведомые силы пришли в движение, только сейчас все происходит здесь, у нас, на нашей земле… Мне страшно, Амир, очень.

Она присела рядом с юношей. Он, не задумываясь, сжал ее руку. Они на какое-то время замолчали, после Айду продолжила:

– На самом деле, это пророчество является частью одной очень длинной то ли легенды, то ли тоже какого прорицательского откровения о «пяти мечах». В нашем мире, говорится там, непременно должно быть никак не меньше пяти всадников на драконах.

– Силас мне ничего не рассказывал и об этом, – мотнул головой Амир. – Если это так, он должен был бы знать?

– Я вообще очень удивляюсь твоему наставнику, – сухо ответила девушка. – Уверена, он знал, но остается только гадать, почему он замалчивал столько важного…

– Ну, я могу вполне понять – наверное, учитель Амира не хотел, чтобы тот в столь юном возрасте лез в разные сомнительные по безопасности дебри, – пожал плечами Вердэн. – Да только жизнь распоряжается, не спрашивая наших воззрений.

– Да уж, вряд ли кто предполагал, что меня выгонят из дома, – улыбнулся Амир.

– Теперь что думаешь об этом всем, аргшетрон? – спросила Айду как-то непривычно официально.

Амир пожал плечами:

– Я уже сказал, я вам верю, я не собираюсь отказываться от своих слов. На счет пророчества… я постараюсь сделать все, что в моих силах. Знаешь, Айду, я бы тоже сказал, что мне страшно – но за пару месяцев у тех интересных ребят в Крэссанн-на-Лиа я, кажется, разучился на самом деле бояться.

– Это хорошо, – кивнул Вердэн.

Айду помолчала, подняла на него глаза – все еще грустные, и тихо сказала:

– Амир… пожалуйста, уезжай. Может, ты и не боишься никого и ничего, но ты слишком важная фигура, и как бы на тебя не открыли охоту типы вроде этого Аарвайда. Мы давно не виделись, и мне хотелось бы, очень хотелось, чтобы ты помог нам с делами тут, но лучше тебе вернуться в Нордгард.

– Армия и ополчение готовятся полным ходом. Вам тоже нужно собраться и подготовиться и ты, как ярл, у себя на севере будешь нужнее, чем тут, – добавил Вердэн.

– А король Леон так рассчитывал на мою поддержку, – усмехнулся Амир, чтобы скрыть снова накатившую грусть.

– Вот и я о чем. Ты всем очень нужен. Но горскунцам сейчас ты нужнее. Это твой народ, в конце концов.

– Но выступаем мы вместе, – ответил Амир.

– Да, потому что у нас одна земля и одна цель, – подтвердил Вердэн.

– Мне, знаешь ли, будет гораздо спокойнее, если за тобой не станут рыскать типы с арбалетами, – ворчливо добавила принцесса.

Всадник тихо хихикнул и обнял девушку, поддавшись внезапному порыву.

– Все будет хорошо, – прошептал он ей в пышные темные волосы.

– Надеюсь на то. У нас будет возможность снова обмениваться вестниками чуть ли не через день. О времени сборов вы точно узнаете. Послушай совета – не жди, собирайся как можно скорее – отцу я, если надо, сама доложу, что ты отбыл по делам своего народа.

– Может, завтра на рассвете и двинемся? – предложила Льюла.

– Давайте так, – кивнул Амир. – Тогда все-таки сегодняшний вечер я хотел бы провести с друзьями, а не с сомнительными типами!

– Очень хорошая мысль, – Айду наконец улыбнулась тоже, чуть отстранившись. – Прокрадемся тишком в какой-нибудь кабак на окраине и там просидим все вместе вечер напролет, маленькой кучкой заговорщиков…

– И разбойников!

Они дружно рассмеялись.

На следующий день всадник отбыл в свои земли, как и собирался, на рассвете.

А Вердэн, молодые советники от кланов и обе принцессы занимались весь день текущими планами.

Наконец, все разошлись – остались только сестры и сам бывший рыцарь Драконьего Ордена.

Разговоры на какое-то время затихли – каждый думает о своем. Наконец молчание снова прервалось:

– А Амир на Совет, что собирают послезавтра, пойдет, нет? – поинтересовалась Кира. – Боюсь, эта безобразная сцена, что закатил дядюшка, повторится, предупредить бы его об этом…

Кира спрашивала у Айду, но ответил Вердэн.

– Аргшетрон уже уехал. Улетел, вернее будет сказать, – рыцарь присел на подоконник и взглянул в окно. Отсюда хорошо и далеко видно, очень далеко. Слышно и того лучше – час уже довольно поздний, и народу по улице шатается немного.

– Эх… жалко, – замечает Кира.

– У него в своих землях полно дел, – пожал плечом Вердэн. – Да и вообще… это я сказал, чтобы он не ждал, отправлялся сразу же. Тарэйн якшается с каким-то силамарским колдуном в последнее время, и колдун этот мне крайне не нравится.

– Мне тоже, и это взаимно, – отозвалась Айду. – Советнику Тарэйну я голову отверну когда-нибудь, честное слово!

Айду наконец дала выход накопившемуся раздражению, пусть только и в словах.

– Я бы тоже уехала – снова к Ардэйхам или Конрэям, да не могу, – Айду нервно ощипывала вынутое из подушки, на которую она опиралась локтем, перо.

– Сестра! Ты на кого меня бросить собралась? Заманила в это осиное гнездо – а сама куда подальше? Я так и в самом деле начну думать, что идиотские дядины выступления…

– Кира, стукну, – Айду не была настроена на шутки.

– Ну я же шучу, Айду. Ты чего?

– Я знаю, знаю… Но меня переполняет желание решить все эти идиотские подковерные наговоры силой – а позволить себе этого мы сейчас себе не можем.

– Когда кутерьма хоть сколько-то разрешится, Айду, Тарэйн извинится публично, – Вердэн неопределенно повел рукой. – Перед всеми.

– И не только он, – хищно улыбнулась Айду. – Ох, Кира, если бы я знала, что так все повернется, я бы тебя не стала звать…

– Ты чего? – Кира аж воздухом поперхнулась от возмущения. – Из-за тех дурацких разбойников?! Или из-за не менее дурацких обвинений дяди?

– До тарэйновых обвинений мне, по большому счету, дела особо нет, хотя я уже сказала – голову бы открутила при случае. Все-таки отец не дурак, он знает, что это чушь полнейшая. Да, из-за разбойников, если хочешь знать, сестра.

– Разбойники могли вылезти и когда я бы собралась, скажем, на охоту, – Кира пожала плечами. – Все же обошлось! Одно жалко – Конхэри остался там, в замке, и вместо него теперь за мной тягается этот горе-книжник, Тэм. Айду, ты видела это чудо природы?

Айду непроизвольно скривилась:

– Видела. Амир мне уже пожаловался к тому же – дескать, не заткнуть ничем.

– Ну да, не без того… хотя он забавный! Трещит, и правда, ужасно много.

– Да уж, – Айду скептично хмыкнула.

– Я не думаю, принцессы, что этот книжник будет вам докучать особо, – Вердэн развернулся к девушкам и хитро улыбнулся. – Я его сегодня с Кинном познакомил.

– И что? – живо заинтересовалась Айду. Кто таков и чем знаменит Кинн из клана Ардэйх, она прекрасно знала.

– Ну вон, можете полюбоваться! – Вердэн приоткрыл створку окна и указал куда-то вдаль.

Девушки переглянулись и, не сговариваясь, высунулись в окно.

– А-а-а, ну да, тогда все ясно, – рассмеялась через секунду Айду, увидев названных – а главное, услышав нестройное на два голоса «Доннан взошел на холм, Доннан спустился вни-и-и-из! Ше-е-ео-ол гнезда змеиные он зо-орить, а не выполнять чей-то капри-из!»

Сестры с превеликим любопытством наблюдали за забавной сценкой – как Кинн, именно тот самый Кинн, и никто иной, в очередной раз – счет потерян этому разу, верно – ловит за шкирку заплетающегося ногами горе-ученого и, хохоча, комментирует это на всю улицу. Его смех разносился далеко, еще дальше, чем попытки Тэма разучить народную гаэльскую песню, и все вместе являет собой совершенно фантасмагорическую картину, точно прямиком из комедии какого-нибудь бродячего театра.

– Кинн как всегда, – Айду, не сдержавшись, всплеснула руками – ей было смешно, и в то же время она находила происходящее возмутительным. – Ну и выходка!

– Рыцарь, тебе не стыдно? – Кира безуспешно тоже старалась не расхохотаться.

– За что мне должно быть стыдно? – Вердэн чуть приподнял бровь.

– Зачем ты Кинна на этого горемыку натравил? – Кира патетично указала на удаляющихся куда-то «певцов».

– Я-а-а натравил? Этот Тэммар сам в него вцепился, как фанатик в сошедшее с неба божество! – Вердэна сбить с толку было ох как непросто.

– Вот теперь Кинн его напоил, и над тем ржет, как конь! – подытожила младшая из сестер.

– Зато так этот чудик в безопасности. А напоить его и так кто-нибудь напоил бы. С Кинном он хотя бы шею в канаве не свернет! – заметила Айду, наконец справившись со смехом.

– И то верно… – Кира согласилась, посмеялась, а потом, замолкнув и немного подумав, тихо добавила: – И никто, кто желал бы подставить вас, не доберется до него. Он же сейчас единственный незаинтересованный человек, который может подтвердить, что разбойники были крайморцы и вообще чужаки, никем не нанятые. И что аргшетрон нас действительно спас, а не сделал вид.

– Вот именно поэтому я его и сдал Кинну, – Верден хлопнул ладонью по колену. – За собой я его не мог таскать, а тому, кажется, даже весело!

– Это же Кинн. Он из любой ерунды себе забаву соорудит, – Айду пожала плечами. – Ладно, что там еще? Завтра нам надо точно знать, что высказать Тарэйну и всем его присным на Совете…

Сестры и Вердэн углубились снова в разговоры – сперва о делах, а после уже и просто так, о друзьях, знакомых, интересных новостях и прочем подобном. Все-таки Кира довольно давно не приезжала в Даар-Кандр.

В самом конце улицы постепенно, отражаясь от стен домов нестройной россыпью звуков, гасла так и не допетая дальше второго куплета песня.

– Эх, книжник-книжник, неужто тебе не говорили, что так надираться с первыми встречными может быть опасно? – бормотал себе под нос Кинн, сдавая едва стоящего на ногах Тэма хозяйке трактира и заодно – арендованной там ученым комнаты.

Поразмыслив немного, он все же решил, что далеко тоже не пойдет – вон на углу есть кабак, посидит он эту ночку там… присмотрит. А то мало ли, и правда. Всякое. Знаете и, бывает. Что забавный крайморец очень нужен его друзьям целым и невредимым, Кинн из клана Ардэйх тоже прекрасно понимает – и пусть уж, если судьба занесла его в столицу, будет им, друзьям, от него польза.

В одной из эллеральских башен тем временем тоже происходил довольно непростой разговор.

– Каирэль, я никому никогда этого не говорил – но я полагаю, что я в чудовищном долгу перед народом этого континента, – Силас взмахнул рукой в сторону Нового Залива, туда, где горизонт перечеркивает чужой, непривычный все еще глазу берег.

– Отчего так?

– Это Гаэль. Оттуда была… был родом один мой очень, очень близкий друг. Мы вместе боролись против сил, угрожающих едва ли не всему миру, и я… Я был очень многим обязан этому другу. Даже, пожалуй, искусством всадника. На меня возлагалось столько надежд! – Силас печально усмехнулся. – Моего друга звали Джейн ЛаГаэль. Я должен был помочь и ее народу тогда – но не успел. И Джейн погибла, хотя у меня был шанс спасти и ее, и заодно разобраться с той демонической силой, что сейчас снова встряхнула мир. Гаэль же… я не знаю, что с ними сталось. Мне все же хочется верить, что их временное отсутствие не означает, что это теперь – оплот темной силы.

– Прошло уже больше дюжины лет, а никакого вреда от соседства с этой землей нету, – Каирэль пожала плечами. – А что до давних дел – ну, я уверена, что ты делал все, что мог, разве нет?

– Мне сейчас кажется, что нет, – горько вздохнул Аклариец. – Тогда я был уверен, что да. Но…

– Что «но»? Всегда видно яснее, что надо было сделать, на расстоянии! Что толку корить себя сейчас за дела давних дней?

– А как иначе? – возразил Силас. – Нет, мне нужно сейчас вернуть этот долг… Что, если им там требуется помощь? Если наши политики не захотят послать дипломатов – то я полечу сам. Один. Надеюсь, что мой ученик не опередил меня.

– Ученик? Ты про Та-Амира, того юношу? Или про аргшетрона Йэстена?

– Про Амира, конечно же!

– О, ну Краймор так велик! Я уверена, что молодому дракону со всадником скорее интересно было бы посмотреть на, скажем, Дракополис, чем на какой-то неизвестный берег, – пробует успокоить его Каирэль.

– Если Дракополис – то это прекрасно. Там есть мудрые и сильные наставники для молодежи, – Силас прикрыл глаза, вспоминая более приятные моменты. – Я сам проходил свое обучение именно там. Странно тогда, конечно, что Эльмун ничего не захотел сказать, если мальчик у него. Хотя… Красный Патриарх никогда не отчитывался ни перед кем в своих делах.

– Перед нами он и не станет отчитываться, мы чужой народ. А если Амир там, не стоит печалиться, Силас. Это место… ну, там никогда ничего не происходит без ведома Патриарха.

– И все же… Ох, отчего мне так неспокойно? – Силас потер лоб и встряхнул головой.

– У тебя слишком чуткое сердце, мне кажется, – тихо произнесла Каирэль.

– Я стою как личность и разумное создание гораздо меньше собственного дракона, – твердо ответил Аклариец. – Никакой чуткостью этого не уравновесить. Я…

– Силас, не надо так о себе, ну это же форменное самоедство!

– Есть один только способ избежать и самоедства, и сожалений после – все-таки вернуть тот давний долг. Помочь тем, кому это требуется – до того, как меня примутся умолять сделать хоть что-то. В конце концов, архэтро и должен так поступать – давать поддержку и помощь тем, кто в беде, до того, как услышит вопль о помощи.

– Попробуй еще раз поговорить с Советом!

– Я уже устал с ними говорить, но ладно, попробую. А если нет – лечу туда сам.

– Как знаешь. Но только пообещай вернуться, хорошо?

– Что? – Силас озадаченно посмотрел на собеседницу, замечая, как скулы у той вспыхнули бледно-розовым румянцем.

Каирэль, смутившись, ненадолго отвела взгляд, потом медленно снова повернулась к всаднику:

– Я просто подумала, что тут мы тоже без тебя не справимся, весь Эллераль… Всадник Йэстен еще так молод, а ты, что бы не говорил о себе – многое повидал, многое знаешь. Ты мудрый маг и бывалый воин. И… мне не хочется, чтобы с вами с Саирой что-то случилось. Это, если честно, для меня самое важное.

– Только поэтому?

– Нет. Но это… давай сейчас не будем об этом, хорошо?

– Хорошо, – растерявшись, кивнул Силас. – Пойду, навещу Саиру, у нее тоже был какой-то разговор ко мне, кажется.

Так ничего и не став прояснять толком, Силас направился к себе, но не надо было быть многотысячелетним магом и мудрецом, чтобы сообразить, что же таилось за словами Каирэли – просто Силас боялся выяснять напрямую. А больше всего – боялся задать недвусмысленный вопрос, ибо не знал, сможет ли достойно принять ответ и сможет ли сам ответить ей так, как того ждет она.

Он бы того очень хотел – и спросить, и ответить, но… «Не время», – говорил он себе. Уже в который раз.

Нордгард готовился в поход. Буквально на следующий же день, как Амир прибыл, его утащил за собой Грамбольд – к уже собравшимся воинам, обсуждавшим само выступление в поход.

Мнение всадника было не последним, с которым горскунцы хотели бы ознакомиться.

– Ну что ж, наверное, нам будет проще собрать ладьи, пройти вдоль берега до устья Даархе, а там уже – по реке до поворота, – высказался Имбар-Амир, посидев над картой и послушав, кто и чего скажет. Грамбольд сдержанно кивнул – ему идея скорее понравилась.

– Сизое море далековато все равно, и потом, на кого мы оставим корабли? – Усомнился Имор.

Ярл оленьего рода давно прибыл со своими людьми к снерргам, и теперь они ждали, когда соберется остальное нордгардское войско.

– Ну как на кого? Там же предгорья Ардэйх, не все же деревенские пойдут в ополчение! Да и мы можем себе таким образом позволить прихватить кого-то из людей, кто останется при кораблях, и заодно порешать и какие-то невоенные вопросы с соседями, – встрял Вильманг. Мы же так и не добрались до них тогда, еще по лету, когда с торговыми делами плавали!

– Дело говоришь, – хмыкнул Грамбольд.

– Почему все так хотят именно плыть? – недовольно скривился одни из сыновей Имора. Не проще ли пешком, а? Мы так крюк, чаю, ого-го сделаем.

– Думается мне, не проще, – покачал головой старый конунг. – По воде мы без задержек пройдем, особенно сейчас, под северными ветрами. А по земле… Иморсон, скажи-ка мне, ходил ли ты с отрядом дальше на юго-восток, чем за перевалы у гор Конрэй?

Воин-гноррг неопределенно пожал широченными плечами – зачем бы, мол, мне и до гор соседей было ходить? В слух же он сказал:

– Я до Лисьего Берега ходил, мимо озер, через реку Даархе в верхнем течении переправлялся… Это тоже неблизко!

– И как тебе места да дорога? – вкрадчиво продолжил конунг.

– Тяжко идти. Или топко, или скачешь вверх-вниз, точно белка по сосне, – честно сообщил гноррг.

– Вот то-то и оно! Через горы напрямки мы, может, и пройдем, да как оно непросто будет, сам понимаешь! Ну а вдоль берега до столицы соседей – так это точно такой же круг. Чем тебе ладьи не по нраву тогда?

Иморсон примиряюще поднял обе ладони – молчу, мол, понял все.

– Я, конечно, пешком по тем землям не ходил, честно скажу, – продолжил Амир. – Но я с неба видел, и да, сразу подумал – это сколько-то мы времени потеряем! Хотя идея в пути объединиться с горными и идти потом уже одним большим отрядом тоже казалась мне доброй, – признался всадник.

– Так мы так, и этак под Брамстоном повстречаемся, скорее всего, – пожал плечами Хакон, только лишь следивший за всеми этими переговорами.

– Ну так что? – Грамбольд обвел пристальным взглядом собравшихся в Большом Зале воинов. – Иные какие соображения есть, или так и сделаем – благо ладьи у нас не так давно заново осмолены и чуть ли не в любой день готовы в путь?

Нестройный хор голосов подтвердил – да, стоит послушать слова молодого ярла, да и согласиться с предложением – ладьи существенно ускорят путь и сэкономят силы воинов.

– Одного понять не могу – отчего мы так спешим? Вроде же нету причины? – задумчиво выдал Имор, тихо, так, что его слышал только сам Грамбольд, да еще – Имбар-Амир.

– Чутье это, дружище. Просто чутье. Или, если тебе угодно, причуда старого и подозрительного волчары, – хмыкнул конунг. – Уж лучше на месте дожидаться развязки, чем подоспеть только к разгару сражения. Без нашей помощи, сам понимаешь, туговато соседям будет. Ох туговато! Больше того скажу – вряд ли выдюжат. А мне хотелось бы, чтобы именно им улыбнулись их боги битв, а не тем воинственным незнакомцам из благостных краев Силамарского побережья.

Имор вынужденно кивнул. Старый конунг был прав, как ни поверни.

Что ж, решили так решили. Осталось только провизию собрать.

Сами же горскунцы готовы были по первому только сигналу сняться и выйти – за время отсутствия Амира Фрамстааг успел обрасти временными палаточными жилищами, точно камень на морском дне – ракушками. А сколько еще народу не стало утруждать себя и просто напросилось в гости к друзьям и родне!

– Эх, даже тысячи воинов нет, – сетовал Вильманг. – Вот, помнится, до всех этих сотрясений земель и морей какое войско мог Север выдвинуть!

Они стояли на пороге вильмангова дома. От соленого побережья тянуло холодным ветром, в воздухе то и дело проносились редкие снежинки. Пусть еще Ворота Зимы не распахнулись, но в Нордгарде уже действительно было холодно. Амир к этому еще пока только привыкал, все-таки те места, где он вырос, больше напоминали окрестности Каменных Поясов.

Тусклая серебристая монетка солнца проглянула в разрыве облаков, позолотила скупо макушки собеседников, заставила чуть прищуриться. Молодой ярл задумчиво посмотрел в небо.

– А сколько нас? – уточнил он. – Я слышал про семь сотен, это так?

– Почти восемь, – с гордостью поправил Вильманг. – Эх, жаль только, что именно нас, снерргов, так мало… Правда, в общем войске нас всегда было мало.

– Все равно добрая новость! – одобрительно качнул головой юноша. Сам того не замечая, он старался копировать грамбольдовскую манеру рассуждать и говорить об общественных делах.

Впрочем, это было неудивительно – старый конунг невольно вызывал восхищение тем, как ловко он умудряется управлять народом в самых непростых для этого народа обстоятельствах. Имбар прекрасно помнил, как говаривали его новые товарищи – мол, без грамбольдовой выдержки и решимости кто знает, как бы пережили снеррги злополучный катаклизм.

От разговора двух снерргов отвлек незнакомый тайале – он спешил к ним, размахивая зажатой в руке странной штукой – что-то вроде снятого с древка панонна, только вот собранного из ленточек, перьев, кусочков меха, бусин, узких густо вышитых полотнищ и еще боги ведают чего.

– Имбар-йохтэ! – подошедший глубоко поклонился, прижав странное знамя к груди. – Мы пришли. Тебе вести, да?

Имбар-Амир озадаченно уставился на говорившего. Прежде чем Имбар успел спросить, о чем речь и кем вообще будет этот незнакомец, Вильманг тихо хмыкнул:

– И, кажется, все-таки тысячу Нордгард наберет. Это люди с Лисьего Берега пришли, Амир.

Незнакомец расцвел в широкой улыбке и горячо закивал:

– Да, да, йохтарэ25! С Лисьего Берега мы. Пришел к нам Старший Шаман, говорит – слушайте, люди Таайэн-Тайви! Идет с закатной-южной стороны темная тень! Темная, большая, страшная! Грозит соседям-ванхайми, всей земле грозит! Взялся, говорит, биться с той тенью Имбар, йохтэ-айту из рода Волков, и тогда сам Отец Земли сказал – помогать надо!

Амир с Вильмангом переглянулись. Незнакомый тайальский воин продолжал упоенно рассказывать о том, как приехал к ним Старший Шаман.

– Кайлеви! – догадался Амир.

– Точно он, больше некому, – поддержал Вильманг. – Старшим Шаманом только его все зовут!

– Здесь я, здесь, – раздался откуда-то со стороны знакомый ворчливо-посмеивающийся голос.

– Дед! Давай рассказывай, чего это ты удумал! – едва ли не в один голос воскликнули Амир и Вильманг.

– А чего рассказывать, – хмыкнул шаман, приветственно сжимая ладонь на предплечье всадника. – Вот, Акуу же вам все уже сказал! Акуу большой человек, хороший воин – он самый меткий стрелок из всех людей с Лисьего Берега, самый лучший бегун. Наш народ, Имбар-йохтэ, метко стреляет и ловко копьем орудует, и мы решили – за тобой идти надобно. Потому что я не соврал – всем несладко с той тени будет. Да к тому же – восемь ночей потом, как уехал ты, говорил я с Сокрытыми. Восемь дельных советов вынес за пазухой. Вот он – первый. Надо идти. Все мы дети одной земли!

– А чего ко мне вашего первого воина отправил? – проворчал Амир. – Грамбольд наш конунг, он и командует!

– А оттого, что командует-то, может, и Грамбольд, да только тебе, а не ему кивнул сам Отец Земли.

– Все равно. Акуу, слушай сюда. Сколько людей с вами пришло?

Акуу наскоро стал пересчитывать фаланги пальцев левой руки, загибая при этом по пальцу на правой на каждый круг счета.

– Шесть десятков? – поторопил Амир.

– Нет, дважды столько и еще сверху полстолько! – потряс головой Акуу. Воину, судя по всему, было не больше тридцати зим, но выглядел он суровым и бывалым, почти как Вильманг.

– Ага-а-а… полторы сотни! Ну точно почти тысячу набрали! – просиял Вильманг. – Какая примета добрая!

– Рад слышать, что столько народу пришло с тобой, – кивнул Амир. – А теперь – смотри, вот там – Большой Дом. Там – Грамбольд, конунг наш. Скажи ему все то же, что и мне сейчас.

– Так ты нас принимаешь в войско, Имбар из волчьего рода? – подозрительно уточнил Акуу.

– Конечно, принимаю! Но старших положено уважать, а старший надо всеми – Грамбольд.

– Это верно сказал, старших чтить – сам Отец Земли повелел! – расцвел снова Акуу.

– А я, йохтэ-айту, если ты не против, пойду-ка тоже потолкую с йохтэ-ванха, – скромно сообщил Кайлеви.

– Да уж иди, – вздохнул Амир.

Помолчал, снова посмотрел на Вильманга.

Тот пожал плечами – мол, привыкай, ты не последний человек среди горскунцев.

– Интриганы, – буркнул Амир.

– Ну а чем ты не доволен?

– Да тем, что все происходит без моего ведома! – в сердцах выдал юноша.

– Кайлеви, имей в виду, никого из нас в известность тоже не ставил, – фыркнул Вильманг. – Да и вообще, чего яришься? Тебя никто не дурачит, а что чего-то ты не знаешь сразу – так поверь, это дело нормальное. Это жизнь такая – никогда заранее не учтешь вообще все. Люди вокруг – они все полны своими измышлениями, каждый действует согласно им, этим измышлениям… нельзя все и всех предсказать и предъизмыслить же! Вот ей-ей, Амир, ты в точности Ингольв в этом! Тот тоже вечно бесился, если не мог предугадать чего-то… думал, мол, все его дурачат!

Амир опустил взгляд, как-то тихо хмыкнул.

– Я понимаю, что тебе уже, поди, надоело до лесных попрыгушек, но…

– Что надоело-то?

– Что тебя с отцом сравнивают.

– Да нет, Вильманг, не надоело. Я, когда мал был, зверски гордился. А сейчас… грустно просто.

– Отчего?

– Да от того, что я не смогу никогда узнать, так ли это! На самом деле мне не так уж и много об отце рассказывали. Это горько. Да и те, кто и мог что-то рассказать, знали слишком, слишком мало!

– А Айенга? Неужели мать ничего не говорила? – Вильманг аж шапку выронил от изумления.

– Ну так сам подумай, Вильманг, неужто она расскажет все, да как есть? Отчего они повздорили в свое время, я и то не знал. А хотел знать! Слушай… расскажи, а?

– Ты уверен? – мрачно буркнул, подбирая и отряхивая шапку, разом помрачневший снеррг.

– Уверен. – Амир твердо кивнул.

– Тогда в дом пошли. Долгая это история, – Вильманг все так же мрачно качнул головой, приглашая юношу обратно в дом.

Зашли. Амир уселся на привычное место – лавка в дальнем углу.

Вильманг посмотрел на молодого ярла в упор, тяжело вздохнул и, усевшись радом, произнес:

– Я знал, что ты рано или поздно спросишь. Не думай, что мне от этого легче рассказывать – но, Имбар, я понимаю – ты и правда имеешь право знать. Слушай.

…Что бывает, когда с размаху пнешь пустотелую колоду, облюбованную пчелами? Всякому ведомо. Вот так и поселение всколыхнулось, когда пир оборвался вскипевшей потасовкой.

Вильманг потряс гудящей головой, поднялся, попутно пощупав нижнюю челюсть – вроде цела. Повезло! Кулак у Ингольва всегда был, что пудовая гиря. Где-то сбоку от макушки на голове, которой Вильманг приложился об косяк своего же дома по милости друга, пульсировала болью здоровенная шишка, но это были мелочи. Согнав остатки тумана в голове, снеррг шагнул в дом – и от увиденного хотелось взвыть диким зверем в бессильной ярости, но Вильманг ограничился крепким ругательством.

Ингольв лежал на полу без сознания, рядом валялся меч, к счастью, с чистым лезвием. Айенги нигде не было видно. Но хуже всего оказалось то, что по всей правой стороне тела Ингольва растекались чудовищные ожоги – рука от локтя до плеча по внутренней стороне, весь бок, живот и верхняя треть бедра. Хвала богам, голова каким-то чудом не пострадала вообще. Одежда на Ингольве еще слабо тлела, в воздухе висели остатки дымного чада с запахом горелой плоти, от которого более впечатлительного человека могло и замутить.

Вильманг скрипнул зубами и склонился над другом. У-уф, живой, хвала Онгшальду! Сноровисто убрал остатки обгоревшей одежды и, стараясь не касаться обожженного бока, перенес его на широкую лавку у стены; та как раз была застелена льняным покрывалом, ибо часто служила ложем для припозднившихся или перебравших хмельного гостей.

«Значит, он только успел замахнуться, судя по всему. Айенга, ну как ты могла, а! Как посмела… Эх, добро еще, дом не спалили!» – в голове хаотично плясали обрывки мыслей, а ноги уже несли Вильманга бегом к дому лекарки. Но лекарка по имени Халла встретилась ему сама – на полпути. А еще с ней шла здешняя шаманка, Сигрюн – женщина в годах, но еще не настолько, чтобы называть ее старухой: грузная, медленная, спокойная, как волна приливная.

«Мне бы ее величавого спокойствия!»

– Мы уже знаем, – скрипуче оборвала начавшего что-то говорить молодого воина Сигрюн.

– Хранительница Рун нас и отправила, – тихо добавила Халла.

– Тогда скорее, – взмолился Вильманг. – Наиуважаемейшая Сигрюн, да если надо, я на руках тебя донесу! Только идем быстрее!

– Не суетись! – прикрикнула шаманка. – Сама дойду, не развалина еще!

Женщины ускорили шаг.

У дома Вильманга уже толпилось полно народу – те, кто безуспешно пытался остановить Ингольва еще в пиршественной зале. Олло рассеяно крутил в руках плащ Ингольва, бормоча:

– Вот ровно змей из выползины вывернулся… рванул фибулу и был таков – плащ в руках оставил!

Обе женщины ловко ввинтились в толпу и юркими ящерицами скользнули в дом, а вот Вильманг завяз. Его начали трепать, ровно краюху, упавшую к рыбам в заводь – все что-то спрашивали, что-то хотели выяснить, поделиться измышлением или негодованием. Вильманг понял, что и без того не сильно ясная голова его сейчас снова поплывет.

– Олло, ты! – в дверях возникла Халла, цепко выхватывая названного из толпы за рукав. – Останешься, «принеси-подай-подержи» будешь.

Тот покорно кивнул и вслед за лекаркой вошел в дом.

– Может, лучше я? – крикнул вслед Вильманг.

– Нет, – откликнулась из глубины дома шаманка. – У тебя сейчас руки трястись будут. И вообще под ногами будешь вертеться хуже кота.

– Вообще-то это мой дом! – обиженно буркнул он.

– Пошли к Грамбольду, – бас Хакона перекрыл гомон товарищей. – Ответ держать будем.

– Мы – ответ? – тихо изумился кто-то, кажется, Бран.

– Мы, – подтвердил Хакон. – Это же мы Ингольва не удержали.

– Его удержишь, как же! В нем как взыграет что, так и скалу прошибет в ярости и не заметит, будто ты не знаешь, – возразил Хельги. Все собравшиеся знали друг друга с ранней юности, оттого и чувствовали ответственность за произошедшее общую. – Вильманг вон только чего…

– Чего опять – Вильманг? Я вмешался, как видишь! – означенный Вильманг выразительно потер опухшую челюсть. – Так этот бешеный меня головой об косяк еще приложил, на пороге моего же дома!

– Ну так идем! Шевелите поршнями26, ну! – Хакон сдвинул брови.

– Иде-о-о-ом… – вздохом отозвались прочие и потянулись к общему дому, к опустевшей наполовину пиршественной зале. Там было тихо и необъяснимо тревожно.

Грамбольд был мрачен, как и прочие старейшины, собравшиеся тут же. Они негромко переговаривались, и Грамбольд хмурился все сильнее. Вошедшие растеклись по зале почти бесшумно. Вильманг сел куда ни попадя, обхватил голову руками и всерьез задумался – а не надраться ли ему до синих попрыгушек? Ухватил ближайший кубок, почти полный, и залпом осушил его. Хвойное пиво слегка пригасило растущее внутри напряжение – но только слегка.

– Вильманг! – Окликнул его, наконец, Грамбольд. – Ты говорил, что в ответе за Айенгу!

– Да, – глухо отозвался он. – Я виноват так же, как и она… и как мой побратим.

– За брата мы все в ответе, – Хакон вновь воспользовался преимуществом своего густого баса.

Кто-то из старейшин шикнул – мол, спросят, скажете.

– Айенга же Хранительница, а это, конечно, делает ее очень важной и уважаемой для всех нас… – взял слово Айсвар.

– Но не ставит вне закона! – пристукнул ладонью по столу Грамбольд, подытоживая. – Нужен тинг.

– Нужен, – кисло согласился Вильманг. За ним вслед согласно закивали боевые товарищи.

– Да только какой тинг, если один ответчик топчется на пороге Фабгарда, а второй – в кустах сгинул? – подал голос другой старик, Хальвдан. – Ждать надо.

«Как же быстро ползут вести по чужим языкам!» – отстраненно подумал Вильманг.

– Такие вопросы нужно решать немедленно, – возразил кто-то. Вильманг не смотрел, кто и что именно говорит – не до того было. Голова звенела пустым котлом – то ли от удара, то ли от понимания собственного бессилия.

Поднялась было перепалка, но так же быстро сгинула, стоило только Грамбольду снова стукнуть кулаком по краю дубовой столешницы.

– Можете хоть до третьих петухов решать, – из самого темного угла поднялся молчавший доселе старик. Вильманг вскинул голову – он только сейчас узнал скрывавшегося в тени отца Ингольва.

Некогда высокий и могучий, но уже изрядно подточенный годами, Моур Эйнарсон в позапрошлую зиму похоронил жену, и с той поры стал нелюдим и молчалив. На тинги и собрания являлся исправно, но вмешивался крайне редко. Ему уже шел восьмой десяток, и единственной нитью, что держала его еще по эту сторону Грани, был давно уже взрослый сын. Старик пожевал темными сухими губами, разлепил их и продолжил:

– А у меня времени нет. Я сейчас возьму коня – не обессудь, Грамбольд, из общих и самого крепкого. Верну, как только оборочусь.

– Куда ты собрался ехать?

– К Трорргам. Привезу Бьярку, она лучшая целительница, вы это все знаете.

– Бьярка? Она не пое… – начал было кто-то, но, видать, получил весомый тычок под ребра и живо замолк.

Старый Моур решительно пересек зал, у самых дверей обернулся и бросил:

– Если мой сын умрет – всех прокляну, – эти слова упали гранитной глыбой.

– Моур! – возвысил голос Грамбольд. – Ты за кого нас держишь?

Старик только криво усмехнулся.

– Не надо меня одергивать, Грамбольд. Мы с тобой слишком хорошо друг друга знаем. Я сказал. —

И с этим вышел на улицу, в вечереющую тишину.

– Ехать ночью? Да он безумец, – снова зашептались собравшиеся, голоса некоторых то и дело возвышались над общим приглушенным гулом. – К тому же грозить проклятьями, это же неслыханно…

Старейшины молчали. Грамбольд тоже долго молчал, а потом тихо напомнил:

– Забыли, что ли? У Моура был еще один сын – когда тот еще был молод. Паренек не пережил свою тринадцатую зиму – провалился под лед, заболел после этого и умер. Второй сын, вот этот скверно воспитанный юнец, о котором мы спорим, у них с Нанной родился только через дюжину с лишним лет. Я думаю, его понять не мудрено в этом случае. Сын-то последний и единственный теперь.

Вильманг слушал все это с глухой безнадежностью, все растущей внутри. Наконец он сказал:

– Когда Ингольв будет способен держать ответ сам за себя, я найду Айенгу и… И пусть они извинятся перед друг другом! Да, они оба нарушили закон, но надо попробовать решить все миром!

– Хорошее решение, – кивнул Грамбольд. – Пусть принесут извинения. А нет – поднявший оружие будет изгнан. Таков закон. Ингольв более провинился, тем более что Айенга, как ни крути, женщина. Пусть она покуда и дух в волчьем обличье, не важно. Если мои воины будут кидаться на вздорных баб с мечом и бить морды своим соратникам на пиру – настанет полный хаос. Но это мы и правда решим после. А сейчас – все свободны.

Народ, ворча, медленно потянулся по домам. Всем было откровенно не по себе.

– Да оберегут духи Севера твой путь, Моур Эйнарсон, – тихо, так, что слышал только стоящий подле Айсвар, проронил Грамбольд, когда все разошлись.

Вильманг тоже побрел домой. Зашел, плюхнулся за стол, положил голову на сцепленные руки. Злился от пуще всего на себя – просто потому, что два его самых близких товарища – Айенга и Ингольв – вцепились друг другу в глотки не на жизнь, а насмерть, и он не смог ничего сделать. Он чувствовал себя меж двух огней и не знал, куда метнуться. И так не ладно, и этак! Оставалось надеяться, что дело решится миром. Да что старик на мохноногой коренастой лошади успешно съездит к Трорргам и таки уговорит вредную старую ведьму Бьярку, действительно одну из лучших врачевательниц на Севере. И все равно, боги, как же паршиво вышло! Вильманг наконец перестал сдерживаться и глухо зарычал, а потом и от избытка чувств побился головой о столешницу.

– Не стучи, Сигрюн поет, ты ее с ритма собьешь, – шикнула на него Халла. Обе женщины были еще здесь, а вот Олло они давно отпустили уже.

Вильманг только вздохнул, даже не став напоминать, чей это дом. Халла сунула ему под нос кружку с чем-то травяным и здоровенную миску нечищеных кедровых орехов.

– Это выпей, чтобы голова ушибленная не болела, да повернись-ка, помажу чем…

Вильманг послушно развернулся, вытерпел покорно намазывание пахучей мазью своей многострадальной челюсти, под пристальным взглядом Халлы выцедил отвар. И получил дальнейший наказ:

– Орехи сиди от скорлупы чисти. Масло выжимать будем, травы настаивать и мази смешивать. У меня его не так уж и много было, а понадобится еще.

Вильманг достал короткий хозяйственный нож – щепить скорлупки; цапнул еще одну миску и принялся за порученное дело. Все равно уснуть сегодня ему не светило. В противоположном углу комнаты слышалось тихое пение пожилой шаманки и тяжелое, но ровное дыхание раненого друга. Ведуньи наверняка чем-то напоили его, чтобы спокойно спал, а не метался, сходя с ума от боли.

Ночь прошла кое-как – Вильманг, дочистив орехи, сколько-то просидел без движения, все же засыпал через раз, роняя голову на стол, просыпался, бездумно таращился перед собой – а потом был препровожден на собственную лежанку – без слов, но настойчиво.

Утром он проснулся с первыми звуками за окном – когда в сероватой предрассветной мгле у дома раздался стук копыт и два немолодых голоса. В дверь для приличия коротко стукнули и, не дожидаясь ответа, отворили ее. На пороге воздвиглась неописуемо старая женщина – сухощавая, узколицая, словно из мореного дуба резаная. Она была невелика ростом, но держалась величаво, осанку имела строгую и вообще, при всем ее возрасте, явно давно перевалившем отметку в сотню зим, вовсе не выглядела дряхлой. Глаза сверкали из-под косматых бровей ясно и цепко, как у хищной птицы. Голову ее покрывала только шапка с куньим мехом, снежно-седые волосы были утянуты в тугую косу. Это и была Бьярка Медведица, целительница из клана Трорргов. Одежда старой Медведицы оказалась увешана множеством амулетов, ленточек, шнурков с подвесами и каменных бус, и испещрена сложными вышивками. Вильманг невольно вспомнил вышитую шапку того незнакомца, что подарил ему флейту много лет назад, на Посвящении. Старуха наметила скупую улыбку самыми уголками тонких губ, так же едва заметно кивнула и прошла сразу к Халле и Сигрюн, что бдели над раненым.

За спиной у старухи показался отец Ингольва, держа в руках объемистую сумку Медведицы.

Женщины тут же заговорили, быстро и неразборчиво, а отдельные слова, что долетали до слуха Вильманга, представляли собой названия трав и лекарств, так что он ничего не понял.

Ведуньи забрали сумку Медведицы и выставили обоих мужчин, молодого и старого, велев обоим ложиться спать и не мешаться под руками.

«Или садись еще орехи чисти, у Халлы еще полмешка их есть» – фыркнула Бьярка на вялые возражения Вильманга. Отец Ингольва же беспрекословно послушался. Казалось, за минувшую ночь он постарел еще сильнее. Кивнул сухо другу своего сына – мол, пойдем до моего дома, мальчик, не топтаться же во дворе. Вильманг, вздохнув, послушался.

Следующие несколько дней Вильманг помнил плохо. Он то носился на подхвате у Бьярки и двух целительниц, взиравших на вредную старуху, как на богиню, то тайком присматривал за Моуром – сильно боялся, что происшествие добьет сурового старца, то пытался между делом вызнать, куда же все-таки делась Айенга. Волчица упорно пряталась, и Вильмангу скоро надоело разрываться на несколько частей, он махнул рукой на Хранительницу и решил, что отыщет ее потом.

В редкие моменты передышки Вильманг торчал у Хакона, жалуясь тому, что в его доме хозяйничают три суровые ведьмы, у которых он сам ходит, как дрессированная мышь, по струночке. Тот только сочувственно вздыхал и подливал меду в кружку. «Ведьмы, конечно, самые настоящие», говорил он, «Зато в нашем привычном отряде не появится пустого места в строю» Вильманг мрачнел и отмалчивался. Думать о том, как он будет потом уговаривать вспыльчивого друга извиниться перед волчицей, не хотелось – а без этого таки отряд уменьшится на одного.

Да, однозначно, Ингольв быстро шел на поправку стараниями трех ведуний, и через несколько дней они перестали подмешивать в питье ему сонные травы, а Вильманг перестал бояться показываться дома. Но все равно друг был неразговорчив, хмур и, как казалось Вильмангу, затаил на него изрядную досаду.

Время шло себе своим чередом – и раненый потихоньку, да поправлялся.

Короткое северное лето быстро отгорело – осень в этот раз была ранней. Рано пришли и заморозки. Бьярка уехала только тогда, когда Ингольва после стычки с Айенгой от Ингольва до нее стали отличать только яркие пока что, извилистые шрамы, расписавшие всю правую сторону тела жутковатым узором. Медведица долго толковала с Ингольвом перед своим отъездом, хмурилась, спорила, сердилась… потом махнула рукой, жестом Старой Матери погладила по щеке – для этого старухе пришлось привстать на цыпочки – и сунула что-то в ладонь. Потом села в повозку, что приготовил уже давно один из снерргов – и двинулась домой.

– Отец, она вернула тот камень, что ты ей дал в оплату, – рассеяно сказал молодой воин подошедшему старику, отдавая тому что-то, врученное шаманкой. – Сказала – не гоже за такое большое дело еще и плату сдирать, и что свое она взяла, пока шаманила для нас…

Густо-синий самоцвет играл попавшим в его глубину лучом света на ладони старика. Большая редкость, привезенная Моуром еще в юности издалека, дорогой благородный камень. Ни отец, ни сын не поняли, что имела в виду Медведица Бьярка, возвращая сапфир, но почему-то от ее слов становилось и тревожно, и светло на душе одновременно.

Пали первые заморозки, хрустели под ногами золотистые листья, подернутые инеем, и дорога текла прочь из поселения. Ингольв отказался приносить извинения волчице-Хранительнице, плюнул на порог общего зала и в тот же день ушел, ни с кем не прощаясь. «Если здесь эта блохастая доха важнее моей чести, и я в собственном доме должен извиняться за оскорбление, нанесенное мне же – я уйду. Сам!» Казалось, его слова долго еще звенели под сводом, не спеша осесть и перестать терзать всех, слышавших их.

Напрасно Вильманг объездил верхом все тропы, что вели от поселения – он так и не понял, в какую сторону ушел его, теперь, кажется, уже бывший друг, и не смог догнать того, чтобы хотя бы попрощаться нормально.

Дорога для Ингольва теперь была только вперед, и нескоро Север снова сможет узреть своего непокорного отпрыска. Много пройти и испытать придется лучшему воину клана Снерргов, а теперь изгнаннику Ингольву Моурсону. Но это все будет потом. А сперва он завернет в селение Трорргов, поможет Бьярке Медведице чем-нибудь. Да хоть со сбором оранжевой кислой ягоды с корявых колючих деревцев, той самой, из чьей кожуры выжимала старая Медведица темно-оранжевое масло, запах которого ему будет еще долго мерещиться в любом лекарственном зелье… просто потому, что он чувствовал себя в неоплатном долгу, что бы не говорила про это шаманка-целительница.

– Про то, что отец тогда к Бьярке заезжал – ты откуда узнал, если вы так и не прощались? – Амир почему-то решил спросить именно это.

– Я потом до нее доехал же. Но Ингольва все равно не застал – он уже ушел, а куда – то и сама Бьярка не знала. Надеюсь, Старая Медведица до сих пор скрипит потихоньку. Не знаю я, как бы жил, если бы она тогда… или отказалась, или не сумела его вытащить.

– Ну, все же повернулось потом скорее хорошо. Эх, если бы не то проклятое землетрясение! Точнее – не проклятая древняя магия, – Амир по-прежнему говорил негромко и сидел задумчивый.

Не сказать, что услышанное как-то особенно его потрясло – но подумать определенно было над чем. В душе росла огромная, необъятная гордость за близких и родных, еще более могучая, чем прежде.

– И то, и это скопом, если быть точным, – со вздохом подтвердил Вильманг. – Иногда мне начинает казаться, что мы сейчас продолжаем ту самую войну, что началась в год перед твоим рождением, Имбар. Не знаю, почему мне так кажется – но слишком плотно все сплелось.

– Тут ты прав. Значит, нам некуда отступать, так?

– Это точно. Но ведь мы готовы же?

– Я надеюсь… Грамбольд говорит – обычное дело! Для него – может быть, он старый, бывалый воин.

– Тем более нет причин не верить! Грамбольд – самый надежный из людей, кого я знаю!

– Скоро выступаем в поход, – Амир сменил тему, немного помолчал, потом снова вернулся к недосказанному:

– Спасибо, Вильманг. Спасибо. За рассказ, да и вообще…

– Я все-таки не идеальный друг, и вряд ли даже на самом деле просто хороший, как вон для Ингольва-то, – Вильманг пожал плечами. – Но я постараюсь сделать для тебя все, ярл, что в моих силах – дружеская поддержка, верный меч и надежное плечо всегда рядом, помни. Да и все мы, вся наша компания, – он махнул рукой. – Да что я говорю! Ты и так знаешь! Одна семья!

– Одна, – Амир широко улыбнулся в ответ.

«Наконец-то у меня есть настоящая семья. И эти люди дороги мне столь же сильно, как и семья кровная, из которой знал я только маму… все равно – это мой народ. И дом мой – среди них».

Еще раз поблагодарив старшего товарища, Амир оправился восвояси – нужно было проверять снаряжение, собираться… раз уж и лисьи люди тут – то верно, совсем скоро в путь.

– Ну, вот и узнаем, чего такого особого в том, чтобы плыть по морю, и отчего столько песен о плаваниях, – сказала Льюла, когда корабли были снаряжены, и до отчаливания нордгардских ладей оставались всего ничего. Люди все уже тоже поднялись на борт, загрузили и припасов, кроме того – на ладьи поднялись не только воины – ведь кому-то нужно будет присмотреть за оставленными кораблями, пока войско Севера будет мерить сушу уже своими ногами.

– Да мы и берег-то из виду не потеряем, вдоль него пойдем, – пожал плечами Амир. – Разве это плавание! Только вот почему-то не покидает чувство, что мы не в бой собираемся, а с торговым поездом вышли…

Сомнения юноши услышал проходивший мимо Хакон:

– Слышишь, ярл, война-то войной, а мирная жизнь и до была, и после, дай боги, будет. Повоюешь пару-тройку дюжин дней, а полный год – он куда как дольше! Поэтому думать надо не только об остроте клинка да крепости топора.

– Голодный воин тоже много пользы не принесет, – пропыхтел услышавший их Бран, волоча мимо какой-то тюк. – А чтобы голодным он не был, нужны люди, не вздевшие брони и не вышедшие в поле… В общем, правильно Хакон говорит!

– Да я не о том, что… просто странно мне. Плохо верится – сколько ни готовимся, сколько разговоров – скоро, мол, в бой, скоро война грянет… А не верится.

– Не верится – или не хочется? – Уточнил бесшумно появившийся за спиной Вильманг.

– Наверное, и то, и то, – пожал плечами юноша. – Жизни-то нормальной сколько я видел? Только прибыл сюда, так и провалился во всю эту кутерьму с головой.

– Ну, ты ведь всадник! Всадникам на роду написано такое!

– Да знаю я, знаю, – морщится Амир. – Все равно – не по себе.

– Человеческая жизнь, Имбар, что торопливая река. Она спросит – подождать ли? Она несет вперед, и только успевай греби веслом, а то перевернет тебя вместе с той берестяной скорлупкой, в которой ты сидишь среди потока. А перевернет – так и то не конец. Барахтайся, выплывай, греби, цепляйся… Жизнь это горный поток, да, – Хакон степенно оглаживает бороду, смотрит куда-то в горизонт.

– Видать, у эльфов – это ленивая равнинная река, – усмехнулся Амир.

– Эх, сказа-а-ал бы я… да ладно, не мне о серебряных судить! – Вильманг тоже смотрит в ту же сторону, что и Хакон, переводит тему:

– Небо смурное. Зябко будет, как выйдем, ну да ладно, лишь бы ветер ровный был, а не вьюжило и не мотало из стороны в сторону.

Небо, и правда, было серое, низко висящее, все точно забитое скомканным серым шелком густых облаков. Иногда кидало снежную колкую крупку в лицо, хотя холодно все же не было – или то плотная шерсть двойного плаща да добротная одежда так хорошо спасали. В холодном воздухе и морская соль, уже такая привычная, пахла, казалось, иначе – резче и свежее.

Люди заняли свои места.

Льюла, оттолкнувшись, взмыла в воздух – она сама настояла, что спускаться будет только иногда, отдохнуть – чтобы место не занимать.

Да и то верно – рожденному с крыльями тягостно сидеть на месте в пути.

– В путь! – возвестил Грамбольд, стоя на носу головной ладьи.

В волны ушли подношения водным духам – хлеб и чарка вина. Так было положено – пусть не морская дорога главная в предстоящем деле, а коли вступил на путь по волнам – соблюдай правила. К тому же – перед серьезным делом скупиться не стоило.

Ладьи качнулись на волнах. С хлопаньем расправились, наполняемые ветром, квадратные паруса.

Амир подумал, что сейчас, прямо на глазах, заново сплетаются нити того пути, которым пойдет дальше жизнь для целого народа. Не одного при том – несколько ладей пестрели отличными от горскунских нарядами людей тайале. На суше северян встретят элро и люди Гаэли – союзники, а в конце пути – так и противники. Тоже – и люди, и элро. Легко про себя величать врагов «имперцами», «западными» или «силамарцами» – но ведь, по сути, понимал Амир, они во многом такие же, как его друзья.

Только вот цели у них совсем разные. И двум таким течениям в одной воде не ужиться.

«Не нами так заведено», – говорили старшие. О похожем говорили и жрецы Каменных Поясов.

Наверное, да. Но все равно – не по себе. Страшно.

«Чего страшно-то?» – окликнула его мысленно Льюла.

«Терять то, что есть, страшно. Друзей, например».

«Что-то ты мрачен неподобающе. Не годится такой настрой. Соберись, Амир. Боги любят тех, кто смел и полон воодушевления перед каждым новым шагом!»

«Вот выйдет солнце…» – туманно откликнулся молодой ярл. Он сам не очень хорошо понимал, откуда в его голове такие мрачные мысли бесконечно древнего существа, уставшего от сменяющихся перед глазами веков, уносящих то, что было дорого этому невыразимому, древнему и мрачному сознанию.

Потом вдруг понял – море, земля… он просто их «услышал». А разум человека, пусть и всадника, плохо предназначен для таких вещей. Встряхнулся, вдохнул поглубже. Дорога по морю – ведь он так мечтал прокатиться по соленой воде!

Что же, в самом деле – смотреть вперед, вдыхать соленую водяную пыль… В один бок дышала мощь северного океана, с другого – приветливо маячила полоска берега.

Не больше дня пути – с таким-то попутным ветром!

Потом – устье Даархе.

Мощной, большой реки.

Сколь бы не была велика река – а все равно чувствовалось – совсем по-иному дорога воспринимается, когда по обе стороны – берега, на них – люди, что готовы встретить, поделиться чем-то, пригласить отдохнуть на своей земле. В открытом же море, верно, и вовсе иначе думать начинаешь о земле и родных краях, понял Амир.

Пусть и против течения, взявшись за весла – а шли и по речной глади ходко. В самом деле, скоренько продвигались. Старшие воины радовались этому, да и тому, что ночевали на берегах, с удобством.

Время пролетало быстро – походная жизнь как-то задвинула на второй план переживания о цели самого похода.

У речного изгиба, где предполагали оставить свои ладьи под присмотром части своих же людей, северян уже ждали – Амир узнал потом, что с поселянами земель Ардэйх горскунцы еще когда имели договор о том, что они приплывут по реке – правда, тогда, по лету, договаривались о торговом походе… в этот раз на торговлю было взято совсем немного, само собой – но поселяне все равно вполне благосклонно согласились с тем, что нордгардцы разобьют у берега временный лагерь.

Здесь они подзадержались на один лишний день – наняли обозов, перегрузили запасенное, дождались, как снарядятся ополченцы с предгорий – те вызвались идти совместно с северянами.

Пока что все шло гладко. Даже, если так посмотреть, слишком гладко.

Тянущая тревога – не обернется ли все легко складывающаяся затея страшным горем и большой бедой – все чаще беспокоила всадника, если ему доводилось остаться наедине с собой дольше, чем на пару лучин.

Вот посему он больше всего старался быть рядом с Грамбольдом, выполняя его поручения, или среди чем-то занятых товарищей – уже простой физической работой отгоняя мрачные думы. О думах молодой ярл этих тоже имел свое понимание – припоминал слова Кайлеви, жрецов и Айду. Полагал, что его по-прежнему пытаются некие невидимые и неведомые силы одурманить, сбить с толку. Кайлеви и сам двинулся в путь с ополченцами-тайале, и, как-то на привале, отыскав старого колдуна, Амир напрямую спросил – так, мол? Так, ответил старик. Твоя война, сказал, раньше началась, чем та война, на которую мы все вышли маршем.

Ну что же – оставалось только справляться и дальше с этим унынием и тоскливостью.

Два дня – и местность стала узнаваемой.

Разлила широко – едва ли уже, чем Даархе – воды река Брамрэ.

Стало немного теплее – холодный воздух с нордгардских фьордов сюда уже не долетал, разбиваясь о горные хребты. А тепло течения, именуемого Драконий Хвост, не только не давало замерзать морю у берегов восточных земель, но и несло в это время года все же не лед и снежную крошку, а чаще дожди да изредка – мохнатый снег, быстро тающий на еще не остывшей земле.

Несколько чаще стало выглядывать солнце – не особенно греющее, но все-таки радующее своим светом куда как больше, чем серая хмарь.

Приближался Брамстон.

Всаднику казалось, что он тут не бывал уже целую вечность – хотя память твердила всего только о паре сезонов. Амир отчетливо понял, что очень хочет увидеть своих товарищей—элро из числа обитателей этого маленького городка – за короткое время он привык считать их не меньше, чем друзьями – Оро с семьей, скажем, или надежный, как скала, Уаллэ…

«Интересно, а вспоминали ли обо мне хотя бы Мэтти с Мией? А ту неделю, что я здесь провел, мы вроде бы хорошо поладили… Или вот Оро? Где он сейчас-то болтается, да под чьим знаменем его искать потом?» – гадал Амир.

Впрочем, оказалось, что брамстонское ополчение уже покинуло окрестности местечка – и северяне, не задерживаясь особо, двинулись нагонять союзников.

Встретиться теперь только если на месте доведется, понял юный ярл горскунцев.

«Но зато, как прибудем, всех отыщем», – ободрила Льюла.

Конечно, дракон была в курсе мыслей всадника.

На четвертый день пути по суше показались неровно изрезанные всхолмья, снова пахнуло соленой водой – приближалось Сизое Море.

Настоящим морем оно, конечно, не было, потому что располагалось посреди суши, с большой водой не сообщаясь – но вода его была солона, рыбы в водах его плавали морские, да и размерами оно славилось немалыми.

Именно сюда король Леон Мааркан и назначил собираться всем войскам.

Именно тут проще всего было пройти, будет так и случится, силамарской армии на земли своих восточных соседей.

Амир долго гадал – отчего именно тут, пока не увидел полной подробной карты Гаэли. В самом деле, не пойдут же воины на марше через высоченные горы клана Эохайн!

Искать того же Оро не понадобилось – он сам их нашел. Вдоль лагеря восточногаэльской армии постоянно курсировали дозоры – с этой, внутренней стороны скорее уж с целью встречать своих, чем вылавливать лазутчиков, но тем не менее.

В таком вот дозоре и разъезжал Оро, когда северяне приблизились к самому Сизому морю настолько, что с холмов, когда дорога взбиралась на них, стала видна поблескивающая блекло-серая гладь.

– Амир! Как я рад тебя видеть! – шумный брамстонец, поприветствовав Грамбольда, указал лучший путь до ставки, отправил кого-то из подручных (да, в разъезде этом он внезапно оказался за старшего) с докладом к военачальникам – наконец увидел давнего знакомого.

– Не узнал, что ли? – хмыкнул Амир, отвечая на медвежью хватку приятеля.

– Есть такое. Такой важный стал! Прям как Грамбольд, только бородень еще какую не отрастил, хе-хе-хе!

– На бородень я еще годов столько не натоптал, – фыркнул Амир. – Ты тоже, я смотрю, без дела не сидишь!

– Ну так! Но все равно, Амир, вот не признал бы! Ты и заматерел, и смотреть иначе стал… не тот паренек, которого я сдуру за имперца принял по лету! Ох, совсем не тот! Прям знатный лорд – и смотришь так, и держишься, точно лордская кровь!

– Да ну тебя, – отмахнулся Амир. – но вообще ты, знаешь ли, почти угадал… Грамбольд меня ярлом назначил.

– Ох, как славно! – обрадовался Оро. – К Айду теперь посвататься сможешь!

– Чего?! – аж поперхнулся воздухом юноша.

– Ну а чего нет? – пожал плечами Оро. – Знатному воину положено или к дочери лорда, или к принцессе свататься… чего не так?

– А, ты в этом смысле, – улыбнулся аргшетрон.

Оро непонимающе похлопал глазами, рассмеялся, хлопнул товарища по плечу:

– Идем, покажу пока, куда лучше всего встать будет – да где наших, кто уже собрался, найти.

У вас, я так понимаю, раз уж ты теперь ярл, с Грамбольдом ух сколько дел на ближайшие дни. Со всеми перезнакомиться – только полбеды. Вот ежедневно чуть ли не собираемые королем совещания всех военачальников – сам диву даюсь, чего такого ежедневно можно обсуждать, а поди ж ты! Ну, да что я рассказываю – увидишь еще сам. Лучше давай я тебе пока про наших расскажу…

Под неумолчную болтовню Оро Амир, да и все прочие северяне, проследовали за дозорными – располагаться. У всех внутри крепло четкое ощущение, что самое серьезное только впереди.

Да так оно и было.

Северяне обосновались ближе всех остальных отрядов к урезу воды.

Изгибы местности надежно укрывали армию от возможных наблюдателей с западного края внутреннего моря – а что наблюдатели были, и люди короля Леона вовсе не зря затеяли этот поход, Амир и прочие узнали довольно скоро – собственно, как только встретились с самим Леоном и его войсковыми командирами. Те сообщили, что силамарские армии также стягивают свои силы к противоположному берегу Сизого моря – и разделяет ныне противоборствующие стороны только не самая большая полоса соленой холодной воды.

Восточная армия находилась по уши в заботах – все оказалось, как Оро наскоро и обрисовал. Дел у любого, причастного к командованию, действительно было много. И Амир привыкал разговаривать на равных с многочисленными придворными, с советниками, что прежде казались недосягаемо важными; с лордами Горной Крови – вот с ними, как раз-таки, отношения у юного ярла складывались проще остальных. Видать помогало личное знакомство с Айду, да рассказы тех же клановых советников – ну или те привыкли зрить в корень и судить каждого по словам и поступкам его.

Айду, как ни странно, тоже оказалась тут – «как тот, кто будет командовать лекарями и магами», как она сама выразилась, и добавила: «А Кире и советнику Кэнельму Ллерну оставили сторожить трон в столице».

Отыскать и повидать остальных товарищей Амир тоже успел – не без помощи Льюлы, конечно.

Размеренная, не смотря на непрекращающиеся передвижения и едва ли не ежечасное поступление свежих сведений, жизнь лагеря быстро втянула в свою колею и аргшетрона, и всех прочих.

Новые отряды стекались сюда, ко взгорьям близ Сизого моря, каждый день, со всех частей страны, поэтому Амир иногда брал на себя обязанности встречающего. Вот и сейчас – указав новоприбывшим место размещения (благо, схему расширения лагеря они всем командным составом еще накануне накидали), всадник направился передать необходимые распоряжения своим. Если бы не дела, то Амир все равно бы вышел пройтись по лагерю – даже без какой-то внятной цели, только чтобы унять растущее все больше с каждым днем волнение. Его гораздо проще было изжить, постоянно с кем-то перебрасываясь короткими фразами, здороваясь, что-то подсказывая – а не сидя наедине со своими мыслями и с собственным драконом. Тем более что Льюла была, напротив, бодро-сосредоточенной, и заражать ее своим унынием не хотелось, поэтому иногда юный всадник сбегал вот так побродить по другим частям все растущего лагеря.

Путь его лежал мимо палаток брамстонского ополчения – к ним тоже стоило завернуть, позвать старших на совет к вечеру, но Амир решил, что сделает это позже. Но все равно не прошел мимо – его привлек громкий возмущенный возглас и последовавшая витиеватая словесная конструкция, не имеющая точного перевода – да в нем и не нуждающаяся. Голос он, разумеется, сразу узнал, поэтому живо заинтересовался происходящим.

«Что же там такое творится, что Уаллэ так громко ругается?»

Подойдя ближе, Амир увидел, как тот отчитывает какого-то паренька в потрепанной стеганке, так втянувшего голову в капюшон, что лица было толком не видно. В руках парень держал копье. Точнее будет сказать – судорожно сжимал. Во второй руке у него был шлем – его он старательно прятал за спиной. От цепкого взгляда Амира не укрылось, что и копье, и шлем в крайне плачевном состоянии и покрыты ржой почти полностью. Видимо, за это хозяин горемычного снаряжения и получал нагоняй.

Парень был едва ли ниже Амира ростом, но командующий брамстонским ополчением нависал над растяпой, как столетний дуб над тонкой сосенкой.

– Я просто подумал, что… – пробормотал бранимый, и, как оказалось, зря.

Уаллэ негодующе взмахнул рукой, еще возвысив голос:

– Encreah-h27! Он, видите ли, подумал! Подумал он! За тебя уже подумано было – тебе только сделать осталось… а он подумал!

– Светлого дня, Уаллэ. О чем это он таком подумал? – Амир подошел ближе, узнал, наконец, парня и со смешком кивнул и ему. – Здравствуй, Мэтти. Так что у вас такое творится?

– Айа, аргшетрон, – Уаллэ шумно выдохнул, гася все еще клокочущее негодование, приветственно хлопнул Амира по плечу и кивнул в сторону Мэтти. – Ты посмотри, посмотри на этого красавца! Экий обормот, сова его трехрогая заешь! Копье и шлем на ночь не занес в палатку, представляешь? Трижды, при чем. А ведь всем сказано было – не оставлять снаружи ни на одну ночь! Вот скажи, всадник, почему мне стыдно – а ему нет?

Мэтти пробормотал какое-то очередное неразборчивое извинение.

– Да что мне твои оправдания! Мигом дуй, ищи войлок, масло и точильный камень, да чисти сиди! И копье, и шлем. Я проверю, так и знай.

– Сколько чистить? – робко поинтересовался Мэтти.

Уаллэ раздраженно клацнул гардой меча об устье ножен, на краткий миг обнажив полосу скупо сияющей в зимнем солнце зеркальной стали шириною с ладонь, дождался внимания парня к своим действиям и ядовито уточнил:

– Вот чтоб так же блестело.

Амир едва сдержал смех, увидев, как вытянулось лицо несчастного ополченца. Захотелось приободрить бедолагу, но вмешиваться в чужое командование он не стал, рассудив, что вообще-то Уаллэ прав. Солдаты должны беспрекословно слушаться приказов – в иной раз это может стоить многих жизней. А не самостоятельно «думать» над этими приказами, как Мэтти – пусть на сей раз проступок его был невелик, а все же командира своего он подвел.

Ополченец печально побрел прочь.

– Суров же ты! Ровно, как и Грамбольд, – заметил Амир.

Уаллэ устало потер лоб и хотел что-то сказать в ответ, но не успел – к палаткам направлялся еще один, очевидно, прибывший вот только что, отряд. Их появление было не так-то просто не заметить – хотя бы потому, что они заканчивали какую-то свою походную песню, и стройные голоса все еще тянули мелодию. Отряд был явно не из простых – ехали под шелковым, дрожащим, точно лепесток магического пламени, синим панонном, украшенным серебристым шитьем – герб с головой какого-то хищного зверя. Их было добрых три дюжины конных, все в вороненых кольчугах и светлом металле лат, рослые, темноволосые, великолепной выправки. Что и говорить, выглядели они внушительно – не пехота и не ополченцы, да и явно снаряжены не хуже королевского личного отряда. Синие плащи и цвет панонна их подсказали Амиру, что это один из горных кланов привел отряд. Правда, что-то поторопившийся – все «горные» должны были собраться парой дней позже, да и подъехать все же к ставке государя, а не к той части лагеря, где обосновались самые маленькие и разношерстные группки ополчения из ближних поселений.

Отряд остановился, возглавлявший их всадник, сжимавший в руке увенчанное вышитым панноном копье, подъехал ближе. Отсалютовал еще на ходу и совсем не вяжущимся со всей суровостью облика собственного и своих воинов образом во все горло радостно завопил:

– А-а-а-а, волчец тебе под ноги, вот ты где! Я уж думал, искать по всему этому городищу палаточному придется, сова тебя заешь! А то и тащиться в ставку к Мааркану, упрашивать подсказать…! Боги милостивы к моей непутевой башке, выходит! Ни флажка, ни ленточки! Ну совсем как tolhein28 какой-то!

Он засмеялся, остановил коня, спрыгнул на землю и размашистым шагом двинулся навстречу. Этого элро Амир видел впервые – такое подвижное, выразительное лицо он бы точно запомнил, особенно потому, что довольно крупные и резкие черты – как у всех горных – его смягчались совершенно мальчишеской обаятельной улыбкой и бешено-веселым взглядом. Удивительное вышло сочетание. Глаза у незнакомца были серо-зеленые, а чуть волнистые темные волосы отливали на скупом зимнем солнце золотисто-медовым блеском. Нет, совершенно точно Амир его не знал.

– Aya, Uaillean Ardeаih! – подойдя ближе, он чуть поклонился, приложив руку к плечу.

Уаллэ выглядел до крайности изумленным, а в глазах, тем не менее, плескалась сердитая какая-то радость. Он тоже шагнул навстречу, твердо вопросив:

– Кинн! Кинн Нэйт-Ардэйх, это как понимать?

Веселый командир конных вместо ответа рассмеялся снова, сгреб Уаллэ в медвежьи объятья, попутно начав что-то трещать по-гаэльски, так быстро, что Амир не успевал сообразить, что же именно. Понятно было одно – он бурно радуется встрече, да и Уаллэ, не смотря на напускную суровость, рад этому шумному воину.

«Давние друзья», – решил про себя Амир, наблюдавший всю эту сцену. – «И, кажется, вот оно и выплыло, то, что Уаллэ прятал, пусть и не особенно старательно… Ардэйх. Уаллэн Ардэйх, значит. Просто – по имени клана. Вот, выходит, кому приходится племянником Фиантэйн Ниалл-Ардэйх из совета – и кто действительно старший этого клана. Ясно».

Наконец спешившийся всадник, названный Кинном, отпустил друга и заговорил спокойнее.

– Брат, как же я рад тебе! Но почему ты тут, а не…?

– Потому что тут мои воины. Ополчение Брамстона. Я не отдал давний должок еще имперцам, если ты помнишь, – мрачновато усмехнулся Уаллэ.

– Должок можно заплатить в любом сопровождении, – названный Кинном широко улыбнулся. – Вон ребята хотят помочь!

И он указал копьем на ожидающий отряд. Никто не спешился, не отъехал в сторону, все так и остались в ровном строю, строгие, величественные, превосходно снаряженные. Текучие слабые блики на темных чешуях плетения кольчуг, яркая синь плащей, блеск на наплечниках, наручах, поножах, тассетах и нагрудниках, серьезные лица бывалых воинов – было видно, что это действительно лучшие из лучших.

Уаллэ скрестил руки на груди и промолчал.

– Уаллэ, ты чего? Ну с тобой-то мы не ругались! За Маарканом никто из них и пальцем двинет выйти, ты же заешь! У нас есть свой глава, свой Старший – Уаллэ, это ты! И они – они пошли не за мной, имей в виду! Они здесь ради тебя, как, впрочем, и я сам. Мы за тобой пошли. Держи. Это твой отряд. – Кинн решительно протянул свое копье со знаменем Уаллэ.

Тот не пошевелился.

– Ты издеваешься? – вскипел Кинн. – Только попробуй мне что-нибудь поперек скажи! Твои счеты с Маарканом… мы все понимаем, но не заставляй нас-то ронять свое уважение к самим себе! Мы и так сидели ждали, когда тебе надоест… тьфу! Видел? Вот это – видел? – горячась, он сунул крепко стиснутый кулак под нос мрачному Уаллэ.

– Видел, видел, экая диковина, тоже мне, – подавив короткий смешок, ответил тот, невозмутимо отводя кулак в сторону. – Не вопи, ворон во-он в том, дальнем лесу, перепугаешь. Я еще ни слова против не сказал, чего орешь?

– Еще? Еще, значит? – Кинн чуть не подпрыгнул на месте от распирающего его возмущения. Глаза его полнились какой-то непонятной тревогой, это даже Амир заметил. Не злостью, не так старательно демонстрируемым возмущением – а тянущей тревогой и тоскливым ожиданием, дескать, что же дальше?

– И не собираюсь. Кинн, ты меня за кого держишь? Я прекрасно понимаю, что такое – быть Старшим. Не полоши народ – я и не собирался оставлять кого-то из своих мааркановым умникам под начало. Просто думаю, кто ополчением будет тогда командовать… я не могу оставить и этих людей, что пошли за мной, точно так же на произвол решений короля Мааркана. Или этих его… советников. Они наши, клановые, точно так же, как и ты сам – даром что не горные.

– Так я и буду! Мне-то ты веришь? – Кинн вздохнул шумно, с явно видимым облегчением, особенно когда Уаллэ кивнул. – Тем более что командующий пехотой из меня всегда был лучше, а вот конница – это твое, я в этом вопросе и в подметки тебе не годен… Уаллэ! Ну не молчи ты, как истукан!

– Я тебе тоже очень рад, брат, – он улыбнулся. – Достаточно?

Уаллэ протянул руку, забрал копье, взмахнул им, поприветствовав напряженно замерший отряд. Те разразились восторженными возгласами.

– Посмотрим, – ворчливо буркнул Кинн. – Имей в виду, Мэльен была очень не в духе, что ты так и не явился перед этим всем…

– Я ответил на ее вестника, что еще? – Уаллэ удивленно приподнял бровь.

– Ответил? Нам ничего не… Ладно, всякое случается, может, в грозовое облако залетел, с ними бывает. Но ты только послушай, каких усилий мне стоило все это провернуть пораньше, чтоб не вышло, будто в самом деле именно Мааркан решал, выходить нам или же нет!

Амир, стоявший все это время подле и наблюдавший занятную сцену, понял, что родичам сейчас не до него – и отправился дальше по своим делам. Аргшетрон не ошибся в своих мысленных заметках, он был бы удивлен, узнай, насколько он не ошибся – в особенности что касалось душевного состояния предводителя отряда. Кинн действительно был сам не свой от беспокойства. Его грызло изнутри хуже голодного оборотня то, что он услышал дюжину дней от скрюченной старой карги, попавшейся на дороге. Старуха была ведьма – при чем вовсе не сказочная. Она сказала… ее слова попадали под определение то ли проклятья, то ли провидения, но главное было в том, что Кинн еще может успеть поправить все, если опередит выступление союзный войск, прибудет раньше… и вручит побратиму этот паннон. «Не узнает вкуса победы тот, кому командовать войском Брамстона».

Это и было самое страшное – он мог опоздать. И так спешил изо всех сил, гоняясь за неуловимым – нет, не приказом короля Леона, сколь бы н задирали клановые нос, а не пострадала бы их честь, подчинись они просьбе (о, двор бы смел только просить, это понимали все!) Мааркана – временем. И не успевал – чувствовал, как тают в ладонях снежинки времени, и не мог удержать. Сейчас он силился понять: чего он хотел больше – проехать тогда мимо и вовсе не слышать предсказания из иссохших уст той, чтоб не ловить потом время и судьбу за хвост. Холодея от мысли, что все равно поздно, и он не успевает? Встретить старую ведьму раньше? Как было бы правильно? Не желал слышать старухиных слов – но все равно благодарил богов за то, что приехать сюда он и его воины успели до всех прочих горных, раньше ополченцев из собственных предгорий даже. Страшнее всего было – что его гордый родич упрется несуществующим рогом в землю, как мифический огненный единорог, и все-таки захочет сам идти с этими своими оборванцами из Брамстона, а сияющий отряд отставит ему – тебе честь, любимый брат мой! После злосчастной заварушки у этой же самой деревни, что положила начало долгому немирью, хуже, чем во времена до правления Золотой Струны, он всерьез опасался, что его брат так навсегда и осядет отшельником здесь. Хотя он не раз говорил – верну долг крови, а там видно будет – Кинн его отлично знал. Уаллэн Ардэйх, глава клана в северных горах, предпочитавший эти дюжину с лишним лет подписывать свои письма ко двору именем «Уаллэ Аонаран29», был чудовищно упрям. И если он решил для себя, что его месть будет считаться исполненной, только если он побьет имперских воинов снова при этой же злосчастной деревне с горсткой случайных воинов, как тогда вынужден был сражаться Ойхэнн… К счастью, упрямство не отменяло здравого смысла. Все огромное количество семей, носящее синий плащ и прибавляющие к своей фамилии название клана – они прекрасно знали всю эту главенствующую семейку, и при том высоко ценили, не смотря на совершенно безумный характер и демоническое упрямство. И характер, и упрямство, кажется, передавались по наследству, как и непроглядная чернота волос, серебристая прозрачность радужки и белоснежная кожа. Кинн не был исключением – в своем «брате» (на самом деле братом он ему был разве что тройного, а то и больше, родства, это смотря с какой стороны считать) он не сомневался, когда дело доходило до военного ремесла.

Им нужно было успеть поменяться отрядами – пока никто про это не прознал. Почему – «пока никто не прознал» – он сам не мог объяснить, но был уверен, что так надо. Об этом ведьма умолчала – но что, если он этого не сделает, быть беде, ведьма дала знать слишком ясно.

«О чем молить – чтобы ведьма ошиблась – или чтобы она оказалась права? Обойдет ли беда, если она права? Все ли я сделал? Как же умирать не хочется-то, а… О боги, за что караете! Лорахо, огради!» Мысли скакали, как белки по здоровенной сосне – всю дорогу. Да и сейчас не лучше – Кинну ужасно не хотелось об этом думать, но не думать он не мог. «Ладно, Зор побери все это – войну, войска, старуху-ведьму… поживем – узнаем, а коли выживем – учтем». Что не стоит призывать бога войны и смерти на поле боя, где и без того он будет безраздельно властвовать совсем скоро, во взбудораженном разуме Кинна как-то не сложилось сразу – а как сложилось, так только махнуть рукой осталось. Зови, не зови – а все равно явится. И об этих метаниях Кинна, конечно же, никто не узнал – Кинн легче себе бы руку отгрыз, чем проболтался. Подумать только! Он, тот, кого все всегда считали едва ли не образцом беззаботной лихости и всегда неизменно оптимистичного настроя, уже без малого седмицу ни есть, ни спать толком не мог – пока не добрались вот. «Вылакать полный кувшин вина вечером и завалиться дрыхнуть, пока силамарский рог над ухом не загудит», – подумал он. – «А там гори все огнем… хоть колдовским, хоть простым». Кинну очень хотелось остаться в лагере брамстонцев – но он прекрасно понимал, что брат его такого мигом раскусит. Поэтому он, поболтав немного с ним, махнул рукой и, сообщив, что «быстренько тут пробежит со всеми поздоровается сперва», двинулся следом за уже почти скрывшимся из виду юным драконьим всадником. Познакомиться с этим парнем поближе тоже было необходимо, к тому же так у него будет время угомонить беспорядочные мысли и снова показаться на глаза Уаллэ уже совершенно «старым добрым Кинном».

– Эй, всадник! Погоди! Это же ты принцессе Кире помог тогда с разбойниками? Заодно еще и такого смешного ученого чудика спас?

– Я смотрю, про ученого чудика уже скоро вся Гаэль будет наслышана! – с непередаваемой иронией отозвался аргшетрон, оглядываясь на «горного».

– Ты знаешь, это действительно забавно, – Кинн улыбнулся как можно беззаботнее. – Если не находишь, то могу порассказать о его приключениях в столице, и тогда тебе придется согласиться с этим фактом. А вообще я просто хотел поближе познакомиться – о тебе столько разговоров кругом! —

Кинн, между прочим, даже не соврал – о всаднике не говорил только ленивый. Амир пожал плечами:

– Ну что ж, будем знакомы – я Та-Амир сын Ингольва, или, иначе – Имбар Ингольвсон, всадник на драконе. Льюла, кажется, охотится, а так бы я и ее представил.

– Ну а я – Кинн Нэйт-Ардэйх, из клана Ардэйх, и именно я имел честь помогать Вердэну и Айду собирать под штандарт кланы. Кстати, удивительно, что мы только сейчас встретились.

– Есть такое! – Амир улыбнулся, поддерживая разговор.

Кинн оказался исключительно обаятельным – первое впечатление не обманывало. Он принялся пересказывать Амиру какие-то новости – небезынтересные, к слову. Так, болтая, они прошли чуть ли не через весь лагерь. То и дело горный отбегал с кем-нибудь поздороваться, попутно поведал о накрепко прилипшем к Тэммару прозвищу Неболтливый – тут Амир искренне расхохотался – и еще куче всякой занятной ерунды, вперемешку с полезными советами, как ни странно. А затем, махнув рукой – мол, ну бывай! – Кинн из клана Ардэйх нырнул в один из осененных штандартом ставки шатров командования, как раз тот, что использовался только для сборов, но не для ночевок.

Амир, пожав плечами и усмехнувшись про себя – надо же, не парень, а вихрь какой-то! – отправился по своим делам. В конце концов, скоро снеррги соберутся на ежедневную тренировку. Еще один способ надежно занять голову и тело полезным делом – взяться за оружие и оттачивать до изнеможения свои умения, и Амир непременно этим займется тоже.

Крупный янтарный дракон со всадником скользил над водами залива. Море внизу, взъерошенное холодным ветром, смотрело неласково. Изломистые волны напоминали кристаллы необработанного кианита – серовато-синие, сумрачные, со скупыми взблесками.

Всадник подумал о том, как же быстро отгорело в этот раз лето. Только вчера, казалось, был праздник Каатар-ку-Манаам, и вода залива преливалась нежнейшей бирюзой – а вот уже тянет ветром с запахом снежной крупы, и море… море, как и думы, неспокойно.

Дракон заложила вираж и развернулась к берегу.

– Силас, у меня для тебя новость. Она тебе не понравится, это точно. Как мне – я пока не знаю.

– Что такое?

– Наши бедовые дети, – она так и сказала: «наши». – Все-таки с самого начала рванули на этот новый континент.

– Что?!

– Ну а то ты не догадывался? – драконица раздраженно хлестнула хвостом. – Они до той поры жили на континенте, где почти все давно нанесено на карту, и тут вдруг рядом появляется новая земля! И юный всадник, вдруг лишившийся дома и привычного уклада жизни, обойдет такое приключение? Тем более что оба – и дракон, и всадник – с тем еще шилом в одном месте! Неужели ты сделал бы иначе?

– Я – да. По крайней мере, я бы посоветовался сперва! Я вообще был очень послушным ребенком, Саира.

– Ой да ну-у-у! В общем, не о том речь, послушен ли ты был в свои детские годы, Силас. Речь про Гаэль. Льюла проболталась – они именно там.

– Ох. И что у них…?

– Им там нравится, но, кажется, дети все-таки влипли в неприятность, – задумчиво протянула Саира. – Льюла изо всех сил переводила разговоры на бытовые мелочи, но я очень опытное, много повидавшее существо, и по мелким оговоркам я поняла, что там очень неспокойно. Не пугайся, но мне кажется, там намечается что-то вроде гражданской войны. И они, разумеется, в самом центре событий.

Силас схватился за голову.

– Почему ты раньше не сказала?

– А я раньше и сама понятия не имела!

– О боги, за что, за что так немилосердно караете…!

– Силас, перестань. Что-то в этом духе рано или поздно произошло бы. Ты и так знаешь.

– Но я надеялся, что к этому моменту Амир с Льюлой будут взрослыми, опытными, хорошо подготовленными…

– К судьбе, что приходит за тобой без стука, подготовиться нельзя, – отрезала Саира. – Лучшее, что мы можем сделать – подумать, как им помочь.

– Гаэль. Гаэль… снова? Почему такое совпадение?

– Может, хватит с совпадениями?! – возмутилась Саира. – С советниками переобщался? По-твоему что, это не Шан-Каэ вырвался на свободу почти семнадцать лет назад, обрел тело, не менее мощное, чем раньше, и теперь сеет разрушение и распри по западным землям, начав с Эльфиза, пустив его на дно? Тогда – шестнадцать лет назад – тебя не мучали мысли о совпадениях? Или ты точно знал, а?

При звуках знакомого демонического имени Силаса форменным образом передернуло.

Саира шумно приземлилась. Всадник скатился с ее спины и обессилено привалился к теплому боку.

– Он собственной персоной? Ты думаешь? – выдавил он.

– А кто убил Ингольва? Варвары? Да они к нему и Ракату на сто шагов подойти не могли, а там еще был Фокс, и он тоже, поверь, кое-чего стоит! – не сбавляла тон Саира. Возмущенно покрутив головой, она длинно выдохнула и, наконец, заговорила тише:

– Силас, Каэ не просто на свободе и болтается на границе мира, он явно создал себе полноценный телесный облик и снова угрожает сразу целым народам. Не только нам или нашим воспитанникам, а вообще всем гаэльцам, а за ними и людям Краймора, и серебряным эльфам Эльфиза… И нельзя допустить повтора очередного крушения земель, подобному тому, что он уже не раз проворачивал раньше и попробовал сотворить в год рождения Амира и Льюлы. В общем, хватит с нас Акларии, Алданира и того хаоса, что творился в Аквитопии, даже недавнее сражение это уже слишком, как по мне, – закончила она на удивление спокойно.

– Сегодня – последний заход на Совет. А если они снова ответят «нет», то летим и разбираемся во всем сами, – решил Силас.

– В любом случае летим, – поправила Саира.

– Да, разумеется. Надо подумать, что нам может понадобиться.

– В путь начнем готовиться прямо сейчас – я полагаю, ничего нового мы не добьемся… И еще. Я бы посоветовала вообще никому не говорить в таком случае, куда мы и зачем.

– Нет, не очень хорошая идея, – отказался Силас.

– Как знаешь.

– Удерживать нас точно никто не станет, – уверил Силас. – Ни у кого просто нет подобной власти – запретить что-то всаднику.

Саира усмехнулась. Действительно, запретить всаднику что-либо ни в чьих силах.

Даже если это исключительно юный всадник.

Новый день принес новые заботы. Амир только что вернулся с разведывательного облета местности, как ему сообщили, что в командном шатре короля Леона уже почти все собрались и ждут его – нужно посоветоваться о дальнейших действиях.

Амир вошел в командирский шатер, как и думал, практически самым последним. По крайней мере, обсуждение стратегии шло в самом разгаре.

– Я что-то важное пропустил? – шепотом поинтересовался всадник у стоявшего у входа Вильманга.

– Да почти ничего, – так же тихо отмахнулся северянин. – По крайней мере, ни к какому решению единому пока не пришли. Ходят вокруг да около раз за разом. Одни предлагают окопаться вокруг лагеря и держать круговую оборону, другие – сразу наступать на вражеский лагерь…

– …я говорю это из соображений лучшего использования наших сил! – пояснения Вильманга были прерваны особенно эмоциональным возгласом над картой. Это, кажется, был военный советник откуда-то с равнин между южными горами и столицей. Амир не помнил точно его имени – О'Ллири, что ли? Нет, другой – тот, помнится, был очень уж молод.

– Ну вот, пожалуйста, что я и говорил, – подытожил Вильманг.

Амир ловко ввинтился в плотную группку собравшихся, подобрался поближе к Грамбольду, стоявшему у стола с картами. Там же расположились и все прочие стратеги, Айду, Вердэн и Уаллэ в том числе. Увидев знакомые лица, Амир внутренне несказанно обрадовался.

– Так, господа, приношу извинения за то, что задержался – мне требовалось позаботиться о нуждах моего дракона… в общем, что я пропустил, кроме того, что мнения касательно наступления либо глухой обороны как более выгодной для нас стратегии кардинальным образом разнятся?

Поднялся нестройный гул голосов.

Айду – единственная из всех, кто не стоял с толпой, а расположилась на раскладном стуле, при том во главе стола – подняла на него глаза, отрывая взор от карты, истыканной флажками и обложенной цветными фишками.

– Амир, у тебя есть свежие мысли на счет плана? – голос принцессы был до крайности замотанным. Во взгляде явственно читалось «что угодно за глоток свежего воздуха и тишину». Амир набрал побольше воздуха в грудь и обстоятельно начал:

– Так, давайте смотреть, что ценного я могу предложить. Я не могу судить с абсолютной точностью – местность я знаю только с высоты полета Льюлы, но то, что я видел и слышал – по словам тех, кто знает эту землю все-таки получше – заставляют меня полагать, что наступать на вражеский лагерь с нашей стороны было бы опрометчиво до крайности. – на этих своих словах Амир расслышал в гуще собравшихся вздох и едва слышное восклицание «Ну хоть кто-то!» Не отвлекаясь на них, он продолжил:

– … но и окапываться вокруг лагеря – для нас тоже далеко не вариант. Нас сомнут, не раньше, так позже – ведь силамарская армия велика, точно уж больше нашей, а укреплений нам искать негде. – только закончив, Амир обвел взглядом гаэльских стратегов. Поискал глазами этот источник вздоха облегчения. Не нашел – кажется, поторопившийся радоваться военный советник решил сделать вид, что ничего такого он не говорил – все стояли с непроницаемыми лицами. «Ну хоть Тарэйна с его присными тут нет», – усмехнулся Амир про себя. Реальную военную силу восточногаэльской стороны на совете являли только представители кланов да главы «клятых повстанцев», то есть – его добрые друзья, и это внушало оптимизм.

Регулярными – немногочисленными, если быть честным – частями командовали некие элро из клана Эохайн – Отиэнн Айт-Эохайн, командир стрелков, да Марнн Окхо-Эохайн, на котором были прочие части этого клана. Вот они стоят рядом – один темно-рыжий, мрачный, как туча, при чем это выражение лица ему страшно не идет, делает лицо грубее и старше, чем на самом деле. Рядом второй – чем-то отдаленно похожий на Фокса, только куда как более… спокойный? Нет, скорее просто – более солнечно смотрящий на жизнь и более великодушный. Кстати, даже по сравнению с соседом – такой неподобающей мрачности на его лице не наблюдалось. Сам старший Эохайн тоже был тут, эти двое как раз с ним о чем-то переговаривались – а имени старшего Эохайнов Амир не знал, да и не услышал так и за весь этот импровизированный совет. Да и имена капитана лучника и его товарища Амир помнил единственно потому, что в один из недолгих визитов в столицу краем уха слышал уже те в обсуждении приказа короля Леона – он снял тогда со всех военных постов силамарцев и поставил командиров из восточных. Силамарцев тогда согнали в одну резиденцию за городом и держали… ну не то, чтобы под арестом, а, как выразилась Айду, «под присмотром».

Военные советники при дворе короля Леона, на беду, до этого почти все были из Силамара, поэтому замена постов была торопливой и проходила едва ли не уже в военном режиме, это все Амир знал из писем Айду. Новые советники держались несколько нервно, то и дело пикируясь с бывалыми придворными, привыкшими до хрипоты спорить и по более мирным вопросам. Зачем тем, кто отвечал за подвоз продовольствия и прочие коммуникации на совете о стратегических вопросах вообще давали слово, Амир толком не понял. Не особенно задумываясь над тем, как это прозвучит, он и озвучил свой вопрос – зачем?

Раздались возмущенные восклицания.

– А ярл Имбар прав, – хмыкнул Грамбольд. – Удивительно точный вопрос!

– Так, значит, считающие деньги и припасы, как и прочие не держащие в руках оружие, и не планирующие выступать с ними на поле, высказываться будут строго по очереди, и только по моему распоряжению, – вздохнул король Леон. Поднялся недовольный шум. – Цыц, я сказал!

Вежливости в его величестве оставалось все меньше с каждым днем, а сейчас так и вовсе – с каждым словом. Ворчание недовольных смолкло.

Айду победно подняла голову. Амир ободряюще улыбнулся ей.

– Тогда все же вернемся к вопросам стратегии и тактики, – в возникшую паузу вклинился Уаллэ. Говорил от отрывисто, резко. Амир различил в голосе князя плохо завуалированное давление на собравшихся. Кажется, его эта свистопляска тоже изрядно достала. – Я не буду требовать исполнения именно на своего плана, но настоятельно прошу меня выслушать еще раз. И решать уже совместно, учитывая мнение военных и всадника.

– Хорошо, лорд Ардэйх, озвучьте всаднику вашу задумку, – король Леон искренне не знал, как поступить, поэтому цеплялся за всякую нить, что возникала в путанице кружащих на месте обсуждений.

Амир подошел ближе к Уаллэ, тот развернул к себе листы карт со схемами и обозначениями. Решительно смел часть подвижных фишек, наставленных до этого.

Остались только флажки – известные позиции войск на этот момент.

– Итак, аргшетрон Та-Амир, слушайте. Я предлагаю встать в самом узком участке дороги в боевой порядок, здесь, – он со стуком опустил несколько фишек, для верности придавив их ладонью на миг. – Тут же мы можем расположить наш конный резерв, – Уаллэн завладел лежащей подле тонкой резной палочкой, обвел ею место между нагорьями. – Который прикроет и фланг нашего войска, и лагерь. Вот так. Там холмы, там начинаются Медные Горы как есть, возвышенности не слишком крутые, но затаиться меж них можно успешно и с большим отрядом, чем есть у ме… у нас в резерве.

На указанное место улеглись еще фишки.

– И этот резерв будет отсиживаться в безо… – начал кто-то сварливым тоном, но до того, как гневный взгляд Уаллэна выцепил говорящего, того заставили умолкнуть.

– Резерв в данном случае – это последний шанс изменить ход боя в нашу пользу, когда у нас возникнут трудности, – холодно произнес Ардэйх. – А трудности непременно возникнут, если донесения разведки верны.

– А у нас нет резонов ставить их под сомнение! – Подхватил Грамбольд, дождавшись паузы. – Вильманг отличный разведчик, да и те люди, что ходили с ним – они кажутся опытными и бывалыми. Так что будем полагать, что данные наши верны. Итак, лорд Ардэйх, у меня, в дополнение к вашему плану, есть хорошая мысль. Я предлагаю разместить наш хирд на вашем левом фланге, позвольте—ка… – он протянул ладонь за указкой, которой и обозначил упомянутое только что место, сдвинув чуть в бок одну из сгрудившихся там фишек. – Вот тут встанем, если точнее. Ведь с гор на вас не нападут, а вот обойти вдоль берега моря они могут и обязательно этой возможностью воспользуются. Я бы, по крайней мере, на их месте так и сделал! Там достаточно ровный берег и довольно простора для сложных маневров. Силамарцы непременно захотят воевать в условиях, более выгодных для них, а не для нас.

Уаллэн согласно кивнул.

– Звучит исключительно стройно! Мне этот план более чем нравится, и я не вижу, в чем, собственно проблема? – Амир посмотрел по очереди на Уаллэ, Грамбольда, Вердэна и короля Леона.

– Дело в том, всадник Та-Амир, что наши многоуважаемые не—совсем—военные советники, которых ты так виртуозно вынудил заткнуться, ставят под сомнение вообще факт того, что на нас пойдут в атаку в ближайшее время, – исключительно ядовито отозвался из глубины шатра некто, в ком Амир тут же узнал Кинна.– Я же сказал четко и ясно – письмо, что лорд Уаллэн Ардэйх отправил своему клану, было перехвачено. Там в числе прочего были пусть и неясные, но, тем не менее, намеки на возможность скорых боевых действий, и то, что мы вовсе не ушами хлопаем.

– У нас нет доказательств, что письмо у врага, – робко отозвался кто-то из «равнинных»

– Слушайте сюда еще раз, мои равнинные товарищи…

– Лорд Кинн! – одернул король. – Хватит провоцировать народ. Да, я тоже считаю, что вестник не мог просто так пропасть, раз это подтверждает моя дочь, все знают, что мастерством филида она славится не напрасно! Раз она говорит, что деваться вестнику в ясном небе без гроз больше некуда – так оно и есть. Да, это же значит – нас постараются опередить в праве первого хода.

– Таким образом, ваше величество, наши действия…? – Грамбольд держался спокойно, но голосом чуть поднажал. – Я лично нахожу предложенный план наиболее удобным – подготовиться и ждать атаки на позиции, пригодной и для контратаки, а не съежившись вокруг ставки, как барсук в норе!

Амир услышал одобрительный шепот со стороны Эохайнов.

«Отлично, на них, значит, если что, можно рассчитывать».

– И я не могу оспорить ваш ум и таланты, конунг. В таком случае, если мы определились со стратегией, давайте определимся с тактикой. Точнее с тем, каким образом мы будем отражать возможный удар, – король решительно хлопнул ладонью по столу.

– Раз это план лорда Ардэйха, то ему и слово, – Кальбар, все это время стоявший за спиной короля, наконец подал голос. Он был явно чем-то расстроен.

– С прикрытыми флангами нам стоит бояться только фронтового удара, – принялся рассуждать вслух лорд Ардэйх, проигнорировав не столько самого Кальбара, сколько интонации.

– Не только. Не забывайте про опасность удара с воздуха, – вновь вклинился Кальбар, противореча сам себе.

– Советник Д'Ошелл, имейте терпение, я еще не закончил свою мысль. После вы сможете высказать все ваши замечания, – холодно отметил Уаллэн и продолжил. – Конечно, из-за неровностей местности их конница потеряет ту силу, на которую они могли бы рассчитывать, и атака, полагаю, будет как раз такой, чтобы наши копейщики смогли справиться с нею. Все-таки копейщики у нас весьма опытные, хоть и немногочисленные…

Внезапно откуда-то из-за спины его вынырнула чья-то рука – крупный фиалковый аметист в золоте сверкнул на пальце, привлекая внимание. Рука проворно забегала по карте, игнорируя указку. Это влез Гилри Конрэй, самый молодой из глав горных кланов. Уаллэ чуть посторонился, пропуская того к карте ближе.

– В момент же, когда строй пехоты сдвинется внутрь, – Гилри провел линию пальцем, – ваша конница ударит во фланг, а пехота северян окружит врага, я правильно понял?

– Именно так, – невозмутимо кивнул Ардэйх, внимательно слушая соображения своего соседа по землям – с Конрэями у его клана были давние связи, военные, родственные и торговые, а в прежние времена эти кланы, бывало, не раз пробовали границы владений друг друга на прочность, что, впрочем, не мешало ныне поддерживать самые добрососедские отношения. Гилри продолжил развивать свою мысль, а аргшетрон тем временем снова осмотрелся по сторонам.

Амир далеко не сразу приметил со стороны прочих советников недовольные взгляды. А разглядев, тихо усмехнулся. Конечно, советники недовольны! Им, видите ли, слов вставить не дозволяют, а тут такое нахальство сходит с рук! И почему это лорд Ардэйх разрешает молодому Конрэю перебивать себя, а советников одергивает? Конечно, никто ничего такого не сказал, но это было так явственно! Потому позволяет, думает про себя Амир, что это его союзник, сосед и, возможно, родич. А советники… равнинники. Амиру не очень нравилось это заносчивое разделение, в конце концов, сам он вообще чужак – но постепенно он начинал понимать. Старые кланы держались друг за друга всегда, не смотря на все разногласия и недовольства друг другом – и взаимопонимания между ними всегда было больше. Военная сила Гаэли во многом держалась именно на знаниях и умениях «горных». Так что пусть себе «равнинные» помолчат в тряпочку.

Улыбнувшись своим мыслям, всадник продолжил изучающе смотреть на карту с планом Уаллэ.

– И только после того, как войска врага завязнут среди наших пик, мы сможем говорить об их либо полном разгроме, либо капитуляции, – подытожил тем временем лорд Конрэй.

– Я не думаю, что они соберутся сдаваться, – мотнул головой Вердэн. – Не те настроения в Силамаре были даже тогда, когда я оттуда уезжал. К тому же, боюсь, они действительно сильнее нас. Рыцари Ордена, латная пехота, великолепная кавалерия… Арбалетчики, в конце концов.

– Ничего похожего на арбалетные отряды Льюла не видела, – мотнул головой Амир. – Полагаю, они просто не успевают. Хорошо бы спровоцировать их наступать пораньше, пока мы не перегорели ждать – а у них еще не все собраны!

– Хорошо бы, – кивнул Вердэн. – Но тут уж как повезет!

– Увидят, что мы строимся – и начнут торопиться, – предположил Грамбольд.

Тут в шатер вошел один из разведчиков – с новыми данными. Выслушав его, король озвучил новости:

– В лагере силамарской стороны наблюдается какое-то активное движение. Я бы сказал, что они тренируются в маневрах.

– Значит, планируют скорый удар. Вот и не о чем более рассуждать, – подытожил Вердэн.

– Еще замечания к плану? – Уаллэ мельком глянул на Вердэна и более пристально посмотрел на советников и ровэлуров, всех по очереди.

– Я говорил уже – угроза с воздуха, – устало вздохнул Кальбар. – Грифоны, будь они неладны, грифоны!

– Вердэн, скажите, сколько рыцарей насчитывает ваш Орден? – Леон развернулся к нему.

– Не более пары сотен воинов, но на птицах летает далеко не каждый. Я бы сказал, что нас ждет грифонья сотня, если вы об этом.

– Сотня… не так уж много, – пожал плечами Грамбольд. – Тайале—лучники легко справились бы.

– Нет, конунг Грамбольд, я так не считаю, – Кальбар решительно взмахнул рукой. – Медные птицы очень крупные и сильные звери, при том, скорее всего, Орден не поскупится на броню и для них. Тайале, если мое мнение кого-то интересует, больше пользы принесут в качестве заслона от пехоты. А вот Птицы… Их лучше всего истреблять силами стрелков-элро.

– Стрелками командует Отиэнн, – король взмахом указал на рыжего Айт-Эохайна.

– Я никогда не сталкивался ни с чем подобным, – медленно произнес он, – Но, думаю, мы бы справились.

– Я могу вам в этом помочь, – Кальбар развел руками. – Я видел Птиц неоднократно, представляю, что из себя будет являть их броня… да, лорд Вердэн сам состоял в Ордене, но покинул его до многих интересных преобразований, которые я видел своими глазами.

– Отлично! Тогда лучники во главе с Отиэнном Айт-Эохайном поступают под твое прямое командование, лорд Кальбар, – король энергично кивнул.

Амир услышал, как рыжий Эохайн что-то буркнул на ухо стоящему рядом Марнну. Это что-то содержало, помимо прочего, очень едкое ругательство с упоминанием крапивы и совиного помета.

Тот только кисло улыбнулся в ответ. Под строгим взглядом Эохайна-Большого они перестали шептаться.

– Хорошо, как скажет король, – рыжий чуть кивнул.

Кальбар посмотрел на лучника без торжества, даже с каким-то сочувствием.

– Мы должны все действовать как единое целое, чтобы из наших более чем скромных сил создать надежный заслон против имперской армии, – продолжил король, явно воодушевляясь. – Так что не утомляйте меня снова грызней за каждое слово.

– Чтобы действовать, как единое целое, нам бы последовать примеру противника и отточить групповые маневры, – Эохайн развел руками. – Может, оставшийся день этому и посвятим?

– Полагаю, да, – кивнул Уаллэ. – Еще вопросы есть?

– Только один, Уаллэ… То есть, лорд Ардэйх. Какая отводится роль нам с Льюлой? – поинтересовался Амир.

– Прикрытие наземных сил с воздуха, разумеется, – лорд чуть улыбнулся, впервые с начала совещания.

– И поддержание боевого духа! – встрял Кинн.

– А, ну разумеется, мог бы и сам сообразить, – усмехнулся в ответ Амир.

– Напрасно иронизируешь, Имбар, – Грамбольд свел брови. – Попомни мои слова, это далеко не последнее дело!

– Я не иронизирую, конунг Грамбольд, я стараюсь для начала этот боевой дух поймать сам, – Амир пожал плечами. – Ну что, я еще нужен для каких-то тонкостей, или могу идти?

– Можешь, – кивнул Уаллэ. – Все остальные, кроме непосредственно командующих отрядами, тоже могут быть свободны. Вопросы чисто боевой тактики могут быть решены и без участия такого числа народу. В помощи невоенных придворных точно нет никакой надобности.

Означенные придворные потянулись к выходу, и Амир понял, что Уаллэ передавил эту кучку чванливых умников окончательно – пока что весом своего слова, но не исключено, что желал бы передавить в самом прямом смысле слова, точно его собственный кот давил мышей. Князь, сообразил всадник, отыгрался на них по полной за попытки периодически напоминать ему, что в свое время он—де самоустранился от государственных дел, так чего же сейчас, мол. Это почему-то улучшило настроение самого Амира, будто это была и его победа над недоброжелателями.

– Айду, иди тоже отдыхай, тебе вообще лучше сейчас муштровать магов и лекарей бы, а не возиться с… – тихий разговор принцессы с отцом Амир тоже уловил краем уха.

– Идем, принцесса, – позвал всадник. – Король, мне кажется, прав.

Когда они вышли из шатра, Амир поинтересовался:

– Для чего ты там торчишь, если тебе так тяжело воспринимать всю эту демагогию? Уаллэ и Вердэн, я уверен, в случае надобности дали бы знать и тебе о чем-то важном.

– Амир, ты же видел, какие у них «высокие» отношения – я имею в виду у равнинных с тем же Уаллэ или Кинном, или даже Гилри? Я на совете этом торчала только для того, чтобы они друг друга не перегрызли. Ты их буквально добил этой тонкой и изысканной просьбой заткнуться, – Айду хихикнула. – Надеюсь, больше я не понадоблюсь в таком качестве и правда, уже займусь тем, чем положено по идее магу-целителю… Спасибо, Амир.

– Тонкой и изысканной? Ты, наверное, шутишь! Да я просто ляпнул первое, что подумал!

– Шучу, разумеется. Но так и нужно было!

Вместо ответа юноша приобнял ее за плечи, и они пошли в ту сторону лагеря, где должны будут потом развернуться палатки целителей – а сейчас слонялись какие-то потерянные с виду немногочисленные маги. Лекари как раз не слонялись – они очень целенаправленно сгрудились у выложенного камнями очага и готовили какие-то зелья.

Там Амир провел еще какое-то время, помогая Айду окончательно доорганизовать и эту часть лагеря, а потом отправился к остальным – принять участие в тренировках и маневрах.

Еще один день пролетел, как один час.

Завтра, возможно, всех ждет бой.

Вечер этого, стоит отметить, непростого дня вышел совсем уж странным.

Стемнело рано – все-таки зима.

Горизонт еще путался в малиновой мохнатой нити, протянутой закатом, но небо уже налилось чернильной темнотой. Почему-то усталые люди и элро не торопились расползаться по шатрам и валиться спать под меховые дохи – напротив, сложили несколько огромных костров, собрались большими группами, беседовали, неспеша опустошали откуда-то выкаченные бочки с вином, жевали копченую оленину, помешивали похлебку в котлах. Кое-где над багровой россыпью жарких углей томилось мясо.

Все правильно, сказал Вильманг, посмотрев на это все. Перед грядущим днем, который далеко не все переживут, нужно как следует пожить напоследок, сказал он. У костров говорили о чем угодно, только не о завтрашнем дне или текущих заботах – поразмыслив, Амир тоже нашел это правильным.

Всадника зазвали к себе собравшиеся тесной кучкой лорды северных гор – Конрэй и Ардэйх. Там же нашлись некоторые из Эохайнов, а поблизости нашлись и Олло с Хаконом, и неугомонный Оро, еще какие-то полузнакомые, но располагающие к себе воины как из элро, так и из людей.

Чуть позже появилась и Айду – сейчас она была почему-то в накидке с мехом и перьями, исключительно похожей на наряд Кайлеви, а лицо ее расписывали извилистые тонкие линии. Из-за этого она сейчас казалась какой-то потусторонней. Села рядом, взяла ближайшую из предложенных кружек – и весь вечер просидела практически молча, только подпевая песням. Амир понял, что, кажется, чародейка и не думала заканчивать своих шаманских дел.

Откуда-то доносился приглушенный стук бубна – Амир ясно представил себе Кайлеви, пляшущего у костра. Как взметываются яркие ленты и шуршат мелкие бусинки, нашитые на расписную парку шамана, как снопы искр взметываются из костра в такт каждому удару в бубен… Дооммммм-эраа-доо-омммм… до утра старый шаман станет камлать, верно… доомммм…

«У каждого народа свой способ говорить со Смертью в костяной маске», – так говорил Юэнн.

Сейчас Амир это понимал, как никогда ясно.

Мимо костра, у которого обосновался Амир и все его товарищи, прошествовала какая-то беседующая троица – в паузу между песней и оживленным разговором вклинился кусок чужого монолога:

– Все предаются веселью и праздности так, будто победа уже в кармане, а завтра ничего не…

– Та-а-ак, – нехорошо сощурился Гилри. – Это кто там такой умник завелся в лагере?

Он молниеносно метнулся в темноту и подтащил к свету костра говорившего.

– Тэм? Тэм Неболтливый? – Амир едва не выронил кружку от изумления. – Что он-то тут делает?

– Погоди! – Гилри взмахом руки оборвал всадника. – Все слышали? Этот парень изволил удивляться, отчего-де все предаются праздности и распитию вина перед боем!

– Он не гаэлец, – бросил Амир, живо сообразив, что ученый сейчас будет иметь много проблем. – И даже не северянин, хвала Хранителям.

Тэм затравленно заозирался. Его, конечно, никто не держал за руки или за шиворот, но смотрели все осуждающе.

– Да это-то я вижу, – протянул Гилри. – Этакую бородень себе приличные господа не отращивают… Парень, ты хоть понимаешь, что сказал?

– Нн-не… нет. Я кого-то оскорбил? Я честно не хотел!

– Здравый смысл ты оскорбил если только, – пожал плечами Кинн. – И боевой дух. Перед рассветом, который для кого-то – возможно, и для меня тоже – станет последним, надо не спать в своей палатке, тревожно ворочаясь на холодном войлоке и дрожа от ужаса перед грядущим днем, а понять, наконец, за что именно ты любишь эту землю, эту жизнь и вообще мир, за который идешь в бой. Воин на поле боя, Тэм, должен каждый вдох и шаг свой наполнять яростной жаждой сохранить все это, что он так любит, для тех, кто придет после него. Нужно верить, что сражаешься за саму возможность быть. Иначе дерьмо это будет, а не воин, поверь. Сражаться так, что об этом потом сложат песни, могут только счастливые люди.

– Но я думал, что лучше думать о душе и всем таком…!

– Я не знаю, как там у крайморцев принято, – Гилри так хлопнул незадачливого ученого по плечу, что тот аж пошатнулся. – Ты, как я вижу, как раз оттуда. Так вот. У нас – так, как сказал Кинн.

Кинн протянул свою кружку Тэму:

– Пей, собиратель сказаний и историй. Зря ты, конечно, за обозом увязался, нечего тут делать таким, как ты.

– Я же ученый, я хотел записать все для истории не по рассказам других людей, а сам, – приняв кружку, он робко улыбнулся.

– Пей, да не распространяй больше глупых речей, – усмехнулся Гилри.

Тот послушно выпил. Горный забрал кружку и развернул его в ту сторону, откуда и извлек оного:

– Давай теперь, иди, а то поди твоя компания тебя искать станет.

Тот послушно ушел, хотя Амир видел по взгляду молодого крайморца, что он бы не прочь остаться.

Когда темнота проглотила неожиданное явление в лице Тэммара Дарши, всадник все же еще раз спросил:

– Что он тут делает? Этот… историк с нечесаной бородищей?

– А-а-а… Его наши ребята в телеге с зерном обнаружили, – хихикнул кто-то из простых воинов. – Всадник знает этого смешного человека?

– Увы, да, – признал Амир.

– Да ладно тебе, – рассмеялся Кинн. – Он же совершенно безобидный! Надеюсь, конечно, его не зашибут случайно, это было бы как-то нехорошо… Кстати! А я тут вспомнил, как он пытался выучить одну из наших песен, да так и не… в общем, что-то аж спеть захотелось!

– А что он там разучивал?

– «Доннана с Синих Холмов», – ухмыльнулся Кинн.

– Отличная песня, – невозмутимо отозвался рыжий Отиэнн – его Амир сперва не рассмотрел, он сидел очень тихо. Сейчас лучник не казался мрачным памятником самому себе – лицо разгладилось, посветлело. Его приятель, Марнн, тоже был тут, он толкнул друга локтем, что-то тихо спросил. Рыжий кивнул, полез за пазуху, вытащил флейту. Дунул в нее на пробу, кивнул себе, довольный результатом – и заиграл. Эту самую, «Доннан с Синих Холмов», Амир сразу узнал музыкальный рисунок. Гаэльские мелодии все были сложными, переливчатыми – как ручей в каменистом ложе, вспенивается бурунчиками, поднимается высоко или опадает, вечно меняясь и кипя белым кружевом брызг. И при этой своей похожести друг на друга все мелодии – отчетливо разные и очень узнаваемые. После первого короткого проигрыша собравшиеся запели:

– песня была длинная, припев всякий раз начинался по-разному, с одинаковыми двумя последними строчками только. Всю ее наизусть знал мало кто, но у текста было удивительное свойство – можно не знать, но начать подпевать, подтягивая за прочими, почти безошибочно:

Финальную строчку же пропели – нет, самозабвенно проорали – не меньше дюжины раз:

Эй, Доннан, дай и мне место в твоем строю!

Когда закончили, про крайморского ученого больше и не вспомнили, а он сам не предпринял попыток составить компанию «горным». Наверное, ему все-таки объяснили, что навязываться командирам не стоит.

Пораздумав над словами Кинна, Амир вдруг понял, что про вечер перед боем лучше и сказать было нельзя. Да, было хорошо сидеть с компании друзей, пить пряное вино, понимать, что действительно любишь эту жизнь, эту землю, заменившую тебе дом – а для его друзей это и есть дом, с рождения, от плоти и крови родной! – и не хотеть это все это потерять именно потому, что любишь. Так сильно уже любишь, что для тоскливого, мелочного страха на самом деле места практически не остается.

«Это мой мир, и мы с ним – одно» И с этой мыслью словно расцвел на губах вкус летнего яблока.

Амир встряхнулся. Никто, кроме него самого, не подозревает, насколько много они поставили на кон в завтрашнем бою. Они все просто не хотят жить в постоянной грызне и попытках завоевать весь мир, поэтому, как выразился Оро, «придется один раз хорошенько подраться, чтобы потом не пришлось постоянно воевать». Оро прост, но даже те, за чьими спинами большие сражения и военные походы, а не простые драки, как у брамстонского ополченца – тех же Уаллэна, лорда клана Ардэйх, или рыцаря Вердэна – они сейчас полагают, что столкнутся с силами, что познаваемы, ощутимы и предсказуемы. Тождественны им самим – живущие из плоти и крови, и потому на поле боя будут они на равных, по плечу, по силам и умениям. «Сразиться за право выбирать путь»

И только всадник помнит горящие глаза, помнит странное, свистящее имя нездешней твари, и темный взгляд из-за костяной маски, глубокий низкий голос – и запах яблок в зимнем лесу.

Не стоит смущать никого теми невыразимыми штуками, что ему так упорно разъясняли жрецы в Крэссанн-на-Лиа, и что говорил напрямую ему чужой бог в маске смертного ужаса.

Амир чуть тряхнул головой и снова переключился на всеобщий шумный разговор. Вспомнил, что хотел спросить – и заговорил, лишь бы разогнать думы:

– Я сейчас, когда сюда шел, встретил пару ребят – ополченцы, наверное. Один, я видел, зачем-то срезал у себя одну косичку, вот тут, у виска, – юноша для верности подергал собственную светлую прядку. Гаэльцы понимающе заухмылялись.

– Второй то же самое наверняка уже сделал, и они ими обменяются, – подсказал кто-то.

– Это, всадник, обычай заключения побратимства перед боем. Очень старый, очень, – пояснил Уаллэ. – Эти косы, сам видишь, плетутся всегда из самых длинных прядей, и отрастать она будет долго.

Он поднял руку, вытащил из собственной копны черных волос, увязанных в тугой хвост, такую же самую косицу, показал, что действительно, длина у нее – едва ли не больше, чем у остальной гривы, и продолжил:

– Вот ребята обменяются срезанными косами. Ее, косу то есть, обычно крепят где-нибудь на кольчуге или копье потом. Скажут вместе, в один голос – Nipa úar th’fhuil—siu lim—sa for talmain in tan not digél. «Еще не остынет твоя кровь на земле, когда я отомщу за тебя» это значит. Это, всадник, обещание – если выживет один, то за падшего побратима возьмет он виру кровью с врагов. Старый обряд, очень.

– Какая у нас, однако, молодежь славная, – Кинн усмехается. – Еще помнят, надо же.

Амир понимающе кивнул, добавил, чуть подумав:

– А у нас над огнем клянутся и кровь смешивают.

– И это доброе дело, – одобрительно отозвался кто-то.

– Не то важно, как побратимы слова свои скрепляют, главное, что по-прежнему в том души и сердца живущих чувствуют нужду – слово свое пред богами засвидетельствовать, друга беречь, себя не жалея, – закончил Вердэн, и все дружно подняли кружки за силу клятв побратимства, святость крепкой дружбы и нерушимость слов чести.

– А я… в общем, Амир, я не знаю, кто из нас вернется, но запомни, всадник, что полностью меня зовут Одранн, – усмехнулся вдруг Оро. – Я, разумеется, не собираюсь к Охотнику, но просто – знай. Твои-то имена я знаю, и нехорошо, что ты меня только по короткому прозвищу помнишь. Вместо клятвы – не вышел я по рождению, чтоб предлагать побрататься знатному воину вроде тебя.

– Вернемся – я тебе это припомню, – усмехнулся Амир. – А пока… я тебя запомню, Одранн – так у вас говорят, да?

– Да, – с улыбкой подтвердил Уаллэ. – Ты быстро схватываешь, всадник.

– Учителя на вашей земле больно хорошие – а пуще того сама жизнь учит, – Амиру была приятна похвала старшего товарища, и он отсалютовал ему поднятой чашей.

Сидели еще недолго. Как-то в один момент кончилось вино, увяли разговоры… допета была последняя песня, на старогаэльском, дожеван ломоть хлеба, поджаренный над углями, и закончились беспокойные мысли, мечущиеся в голове – если не у всех, то у многих.

В сердцах расцвела тишина – сравнимая с затишьем в самой глубине растущего урагана.

Все разошлись по шатрам.

Подъем был назначен с первыми лучами.

В наступившем безмолвии только слышно было, как по-прежнему камлает под холодным зимним небом шаман-тайале.

Под гулкий напев бубна сон накрыл лагерь.

Амиру показалось, что он не уснул, а точно шагнул в какую-то темноту за пределами мира вокруг.

Там было темно, очень темно – настолько, что казалось – вокруг пустота. Но вскоре он различил впереди вереницу бледных огоньков – слабых, как искры от гаснущего костра, и бесцветно-бледных, как отгорающие предрассветные звезды на небе.

Повинуясь какому-то странному порыву, он двинулся ближе – рассмотреть эти огоньки. Сделав всего пару шагов, увидел – сквозь плотнейшую темень вырисовываются ветки и стволы, молчаливый и густой лес выступает из тьмы, как из небытия. А искорки – это всего лишь гнилушки да тонконогие бледные грибы, выстроившиеся «ведьминой дорожкой» – вдоль вполне себе обычной сероватой тропки. Зыбкой, плохо различимой – как прядь тумана – но все-таки вполне внятной.

Неизвестно почему – он пошел вперед. С каждым шагом реальность становилась все плотнее – если у реальности сна может быть какая-то плотность.

Вскоре Амир мог отличить сон от яви только по тому, что во сне ничем не пахло. Лес обычно полон запахами, особенно такой – густой, темный, затянутый туманом, с седыми космами мха, светящимися грибами под ногами. Для звериного чутья, еще более обострившегося после Крэссанн-на-Лиа, здесь не было ничего – ни резкого густо-древесного духа обомшелой коры, ни пряной горечи опавшей листвы, ни грибной сырости, ни водяной прохлады вдыхаемого тумана… При этом ничем не пахнущие ветки цепляли за волосы, задеваемые носками ботинок грибы оставляли светящиеся слизистые пятна на обуви, туман лез за шиворот холодной пятерней, а кусты норовили вцепиться в край одежды.

То же самое происходило и со звуками – всадник не слышал даже собственных шагов, безмолвен был и лес – ни малейшего шороха или шелеста, только звук собственного дыхания. Думая только о том, что более странного места он еще не видел никогда – даже во сне – Амир вышел на какую-то поляну.

У края ее лежал серый валун, на который так удобно было бы присесть, но не на это Амир обратил внимание, нет – на возвышающийся посреди поляны, словно выстроенный из тончайшего льда большой купол в полтора человеческих роста высотой и раза в два шире в основании.

Под куполом кто-то был. Какой-то мужчина, крупный и сильный, но в очень плачевном состоянии. Незнакомец лежал в самом центре накрытого прозрачным сводом пространства, сжавшись, как от сильнейшей боли. Лица его не было видно – он закрывал голову руками, а лбом утыкался в подтянутые к груди колени. Одежда на несчастном была подрана – узкими длинными полосами, точно он перед этим дрался с рысями или другими крупными кошками.

Присмотревшись, Амир сообразил, что пленник купола, скорее всего, элро – белые кисти рук, исполосованные тонкими царапинами, темные длинные волосы, одежда, бывшая когда-то изумрудно-зеленой лейне с алой вышивкой…

Повинуясь не то любопытству, не то желанию разобраться, Амир подошел ближе. От купола веяло сырым холодом. Стукнул костяшками пальцев по прозрачной стене – она отозвалась гулким звоном, низким и неприятным. Амир подумал: если бы он был в своем втором облике, у него бы встала дыбом шерсть на загривке от этого звона.

Заключенный в куполе встрепенулся, бросился вперед – с неожиданной для такого, казалось, измученного существа прытью. Но до края полусферы он не добежал – словно из-под земли выметнулись полупрозрачные плети тумана и, обвив фигуру, дернули его назад. Пленник упал на колени и беззвучно закричал, запрокинув назад голову. Амиру стало жутко и почти физически больно от этого зрелища. Стоило незнакомому элро обмякнуть – туманные плети рассеялись.

Амир попробовал ударить по хрусталю полусферы сильнее, но ничего, кроме уже знакомого звона, не добился. Неведомый прозрачный материал оказался прочен, как камень.

Стоящий на коленях поднял голову – теперь Амир мог рассмотреть его лицо, искаженное запредельной мукой. Губы беззвучно шевельнулись, но всадник и так понял, что тот сказал. «Выпусти».

А самое жуткое было то, что Амир его узнал. Именно это лицо – благородное, красивое, полное жизни – смотрело с портрета на всякого, кто бывал в кабинете короля Леона.

– Бриваэль Мааркан? – изумленно спросил в пространство Амир. Голос его прозвучал как в пустой комнате – гулко, но как-то плоско.

– Да, это он, – услышал удивительно знакомый низкий голос всадник. Голос доносился как будто издалека. Амир оглянулся и увидел стоящего за валуном Зора. Копье в руке, волчья шкура, маска-череп… как обычно.

Амиру почему-то показалось, что голос бога звучит устало.

Увидев, что Амир его заметил, Зор махнул рукой – мол, иди сюда. Амир пожал плечами и подошел, но успел увидеть, как пленник прозрачной полусферы умоляюще посмотрел вслед. «Выпусти».

– Что это вообще такое? Почему? Император же…

– Император здесь, всадник. Ты же видишь. Сидит, как дикий зверь в клетке – и не может выйти. Тебе не кажется это неправильным?

– Разумеется, кажется!

– Как ты думаешь, положено ли сидеть запертым в куске иллюзорной реальности живому мыслящему созданию – при том одному из лучших среди своего народа?

– Нет! Зор, это что, ты его запер?

Тот в ответ только печально усмехнулся:

– Ну ж вот такого гнусного оскорбления, при всей моей репутации, я не заслужил, всадник. Это выходки одного нашего старого недоброго знакомого, если хочешь знать.

– Каэ?

– Ты удивительно догадлив. Ты ничего не хочешь сделать, а, всадник?

«Выпусти». Измученное бледное лицо, обведенные темными тенями, запавшие глаза. Боль во взгляде такая, что вдоль позвоночника пробрало холодом.

«Выпусти!»

– Из чего этот купол? Он очень прочный, как мне показалось… Очень.

Амир почувствовал, как его берут за руку и в ладонь ложится гладкое древко копья.

Зор отступил на шаг назад.

– А если я его зацеплю?

– Это уже без разницы, всадник. Это же – ха-ха! – сон. Слишком затянувшийся сон старшего лорда Мааркана, Императора Бриваэля. И выхода из него все равно нет.

Амир стиснул зубы и уверенным броском отправил копье Зора в полет.

Острие наконечника тускло сверкнуло, вгрызлось в прозрачную стену, миг – и та пошла трещинами, затем распалась и со все нарастающим звоном осыпалась сверкающими осколками. Те истаивали, не долетая до земли. Стоящий по-прежнему на коленях Бриваэль смотрел куда-то мимо Амира. Всадник понял, что он его не видит.

Тонкие бескровные губы дрогнули, и Амир услышал голос – тихий, слабый, но внятный:

– Кровавое Солнце, прошу тебя… я никогда ничего не просил прежде. Я понимаю, что мне не вернуться – дай мне умереть. Честно умереть сейчас – чтобы эта тварь не получила меня без остатка… Зор, ты слышишь?

– Слышу, – Ночной Охотник протянул руку ладонью вперед.

В этот момент согбенная фигура превратилась в сияющую точку. Поднялся дикий ветер, что принялся трепать деревья и туманные серые космы, обвивающие лес сновидения. Нет, не трепать – буквально раздирать в клочья. Лес вокруг истаивал, как рисунок тушью, облитый водой. Слепяще-яркую искру закрутило вихрем.

Зор неуловимо быстрым движением поймал ее в кулак – как ловят бабочку. Амир успел увидеть, что, не смотря на жесткость хватки, рука Охотника не сомкнулась полностью – будто и правда в ладони его трепыхался живой мотылек.

Кровавое Солнце прижал кулак к груди, закрывая собой пойманную искру-бабочку от беснующихся вихрей. Вихри же окончательно растрепали все, что оставалось от поляны – и Амир снова подумал, что он и его спутник стоят среди чернильной темноты, кроме которой больше ничего нет. Но ветер, вмиг смявший целый лес, не колыхнул ни единой шерстинки на накидке Зора, ни единой черной прядки, лежащей на плечах Ловчего – как не коснулся он и самого Амира.

Зор второй рукой ухватил вновь появившееся из ниоткуда копье и пристально глянул на юношу:

– Благодарю, всадник. Ты сделал верный выбор. Теперь все окончательно в твоих руках.

– Ты про грядущую битву?

– В том числе. Иди, тут тебе не место… тут никому не место.

На этих словах все пропало – точно ничего не было.

Сон вытолкнул Амира, точно пробку. Он полежал немного, бездумно пялясь в полотняный полог шатра и стараясь запомнить все, что видел только что. Чем больше он думал, тем яснее понимал – на сон все было похоже лишь на первый взгляд. Внезапно очень захотелось забраться под крыло к Льюле, как он часто делал в раннем детстве, но порыв этот быстро схлынул – юноша с удивлением понял, что ему не страшно и почти не тревожно. Совсем. Вздохнув с непонятным чувством облегчения, всадник снова смежил веки и крепко уснул. На этот раз – до самого рассвета и без всяческих видений. Льюла размеренно дышала во сне за полотняной стенкой, и исходящее от нее тепло чувствовалось даже через ткань.

С рассветом войска восточных потянулись к берегу. Снаряженная и полностью вооруженная армия выходила на позиции. Амир, по настоянию северян – в частности, Олло и Вильманга – перед выходом облачился в выданную ему кольчугу и повесил за спину большой круглый щит. Вильманг протянул ему еще связку коротких копий-сулиц, сказав:

– Луком пользоваться всаднику неудобно, да и времени на прицеливания особо у тебя не будет, а вот метнуть сулицу – самое то.

Всадник, согласно кивнув, поблагодарил и принял дополнительное оружие. Закрепив сулицы у луки седла, Амир присоединился к колонне.

Армия продвигалась к обозначенному месту. С западной стороны виднелись клубы пыли, и взгорья терялись в палевой кисее, подсвеченной лениво выглядывающим из-за низких облаков солнцем.

– Так-так… нас встречают, – сощурился Грамбольд и, возвысив голос, добавил: – Готовимся к бою!

На секунду позже по колоннам прочей пехоты волной прокатились возгласы командиров, повторяющие это же самое «К бою!» – они тоже увидели приближение неприятеля.

Отряды живо заняли назначенные позиции.

Дробный перестук копыт имперской конницы, казалось, прокатывался под землей, отдаваясь дробными перекатами в стуке сердец воинов. Конница – гордость Империи. Сверкание лат, тяжелые клинки, умелые воины.

Что ж, они этого и ожидали, основные силы восточных гаэльцев потому и выстроились ближе к взгорью. Каменистый берег моря был бы для конницы прекрасным местом для маневра, но там, где стояли пехотинцы, всё покрывали следы селя и крупные булыжники – там всадники не пойдут, если не захотят потерять скорости и маневренности. А они не захотят.

Тайальские лучники выбежали вперед строя, изготовив луки и опустившись на одно колено. Луки у них были коротковатые, но тугие – оклеенные рогом и лосиной кожей, они били метко и страшно. Со стороны «лисьих» наверняка даже было не видно – все, как один, охотники, они умели часами сохранять неподвижность, а лосиные парки без ярких узоров словно сливались цветом с вылинявшей от холода, белесой, чуть припорошенной редким снегом травой.

Стоящие рядом воины с изумлением заметили, что, кажется, тайале даже дышат через раз – и все в едином ритме. Том же самом, что выбивают узловатые темные пальцы шамана в меди зеркал-толи и оленьей коже бубна. Там, за холмом, укрывшим ставку, тянет одну гулкую ноту сквозь зубы, перебирает с еле слышным звоном чеканные выпуклые толи старый Кайлеви. Бубен на его коленях отражает слабое металлическое бряцанье, отзывается гулко на редкие касания рук шамана. Звуки рассеиваются в зимнем воздухе, что пыль и снежная труха, поднятая конскими копытами.

Вдоох-выыдооххх… в точности выстрела – право на жизнь для друзей и близких. С этой правдой жили «лисьи люди» с самого своего появления – им ли не знать, что сейчас, как никогда, нет у них права на промах? Они и знают.

Тетивы из жил с тихим скрипом растягиваются, сгибаются крутые рога луков.

Враг их не видит – в том и залог удачи. Враг взбивает пыль копытами коней, поднимает растоптанный снег. Враг так уверен в себе!

Льюла с Амиром поднялись в воздух и осмотрели стройные ряды восточногаэльской армии.

Взойдя по воздушным потокам выше, они напряженно уставились в горизонт – от Империи стоило ждать любой каверзы, поэтому хорошо бы заметить ее раньше, чем оставшиеся на земле.

Долго ждать не пришлось – со стороны горного кряжа, зубцами перечеркивающего далекую синеву на границе неба и земли, отделилось темное, изредка взблескивающее облако.

– Грифоны! – Льюла вскрикнула. – И их в разы больше, чем мы ожидали!

– Вижу. Рассчитывают накрыть нашу армию с воздуха, – Амир моментально прикинул силы и оценил шансы солдат. – Нам их надо задержать – больше некому! Лучники со всеми не справятся.

Льюла издала протяжный, громкий и воинственный вой, рванув навстречу ощетинившемуся сталью клинков медному облаку.

Лучные отряды элро тоже не дремали – они точно так же напряженно ждали атаки с воздуха.

Кальбар, изредка смаргивая, уставился в горизонт. Он, как никто другой, знал – там Медные Горы. Там – убийственно опасные твари, подчиненные волей магов. Пусть не каждая тварь несет на себе оружного воина из Ордена – но их точно будет много. Он ждал.

Глаза слезились, обжигаемые холодным ветром, но он только зло щурился – нельзя пропустить момент. И вот… Темное облако и редкие высверки в нем.

– Грифоны летят!

Рука силамарца в алой перчатке вскинулась вверх.

Шелест вынутых из колчанов стрел. Скрип тетивы.

– Готовься! – Рука замерла. Хорошая идея была с яркими перчатками, мимолетно думает Кальбар. Где-то сбоку раздается воинственный вой Льюлы, подхваченный солдатами с разных концов строя. Оглядываться некогда, но раз дракон тоже вступил в бой – уже хорошо.

Грифоны стремительно приближались. Вот уже видны отдельные звери – растопыренные когти, раззявленные клювы…

Не упустить момент, не упустить. Сейчас? Сейчас!

Кальбар готов был уже резко взмахнуть, отдавая приказ о залпе – яркий росчерк опускающейся перчатки послужит сигналом, и воины его напряженно ждали.

Внезапно его кисть, готовую упасть вниз, цепко стиснула чья-то рука, и алое скрылось под матово-черным. Нахальная длань потянула вниз, опуская руку Кальбара. И над ухом шелестящее пронеслось тихое, но твердое:

– Рано, советник. Рано.

В лицо едва не поперхнувшегося воздухом от возмущения Кальбара вонзился острый взгляд ярко—синих глаз. Отиэнн Айт-Эохайн, прежний командир лучного расчета регулярной армии.

«Вот, значит, как? Это саботаж или месть?» – метнувшуюся в голове мысль Кальбар озвучивать не стал, вместо этого зло зашипел, сверкнув глазами:

– Что?! Какой рано? Упустим момент – и нас в миг разметают!

Силамарец готов был чуть ли не наброситься на рыжего самоуправца.

– Я сказал – рано! – Не менее яростно бросил Отиэнн. Он резко обернулся – по плечам хлестнуло короткой темно-медной косой. – Дракон в небе, ты что, не видишь?

Кальбар снова повернулся – за тот миг, на который он отвел взгляд от неба, обстановка там разительно изменилась. Действительно – дракон.

Янтарное гибкое тело металось в клубящейся гуще грифонов, сбивая тем строй, кусая и расшвыривая вертких тварей. Бой в небе начался раньше, чем на земле, и кипел во всю.

Кальбар только сейчас понял, что могло бы быть, если бы Отиэнн не схватил его за руку в прямом смысле слова.

Он зло выругался, потом, покосившись на рыжего, коротко извинился.

Тот кивнул, не оборачиваясь более, и неотрывно следя за происходящим.

Большая часть грифонов при виде дракона точно взбесилась и с бешеным клекотом рванула к извечному врагу. Смяв несколько рядов с ходу, дракон со всадником разили уже выборочно – Амир бросал сулицы, стремясь сбить рыцарей-всадников – пару раз ему это удалось, третий уже увернулся. Льюла вошла в вираж, уходя от атаки, и не упустила момента сбросить подвернувшегося под крыло врага. Но и дракону тоже доставалось от когтей и клювов, а Амиру то и дело приходилось вскидывать щит – у некоторых рыцарей тоже имелись дротики, и пользоваться они ими умели не хуже, чем мечами. Впрочем, аргшетрон и дракон и не рассчитывали перебить в одиночку все пернатое воинство, задача у них была с самого начала другая – отвлечь и увести.

«Льюла! Уходим!» Драконица живо оценила ситуацию, увернулась от очередной атаки, контратаковав на секунду зазевавшегося врага, заложила умопомрачительный пируэт и что есть силы рванула в сторону моря. Медноперые волной хлынули за ней.

Когда дракон развернулся и золотой стрелой быстро пошел в отрыв от пернатого воинства, а грифоны плотной тучей бросились следом, Отиэнн подтолкнул силамарца в локоть и веско уронил:

– Теперь – пора.

Снова яркой свечой взвилась вверх затянутая в алую кожу рука, и, срывая голос, Кальбар бешено крикнул:

– Залп!!

Стрелы стаей ос впились в живую волну в небе.

Под драконьими крыльями уже сверкала студеная рябь Сизого моря, а клекот позади все нарастал.

– Амир! Набирай воздуху, сейчас нырнем! – резко уходя вниз, бросила Льюла.

– Что?

– Держи-и-и-ись! – Льюла гарпунным копьем вошла в воду, вспоров беспокойный серый шелк морской глади, и вынырнула саженей через пять – семь. Первые преследователи тяжело ввинтились в воду вслед за ней, но, не обладая маневренностью драконицы, не сумели так же легко и быстро вырваться из-под воды. Поняв ошибку, но не успевая затормозить, летящие следом грифоны плюхались в воду с шумом и брызгами, часто – мешая подниматься первым из купившихся на такой маневр медноперым тварям. Многие уже не всплыли – их перья и мех быстро набирали воду и тяжелели, а латная защита тянула на дно. Рыцари-всадники тоже в массе своей бесславно проигрывали холоду зимнего моря, оглушенные ударом о саму воду. Всплывавшие же грифоны словно теряли рассудок – бросались на всех подряд, и если вылезали на берег, то летели в сторону гор. Воинам-всадникам Медных Птиц было предоставлено бороться за выживание не только с ледяным морем – но и с собственными зверями. Вдобавок с неба над головою раздавался вибрирующий драконий клич – и падали убийственно меткие сулицы. На драконьего же всадника, казалось, неожиданное купание вовсе не оказало никакого действия.

Оставшихся грифонов – тех, что отказались от преследования дракона над морем сразу – снесли повторными залпами лучники-элро под командованием Кальбара. Атака с воздуха провалилась – те единицы оставшихся Медных Птиц со всадниками не могли уже внести весомого вклада в ход боя – и каждому, как бы он не был верток, все равно была приготовлена стрела или когти дракона.

К пехоте же, пока небо кипело от сцепившихся когтей, клювов и крыльев, и гремело от клекота грифонов в смеси с драконьим рычанием, продвигались наземные войска Силамара – тяжелая конница и бронированная пехота. Копейщики первой линии поудобнее перехватили пики, ожидая удара кавалерии. Но что это? Внезапно конница повернула в сторону левого фланга гаэльцев – туда, где стояли северяне Грамбольда.

– Они их сметут, Кинн! Северян просто растопчут! Тяжелая конница против пеших – это же смерти подобно, – командир копейщиков, Сэнди МэкБаан, живо обернулся к стоявшему рядом «горному» – командиру ополчения Брамстона. От волнения он забыл и про «лорд» и про фамилию. Но тот и плевать хотел на церемонии сам – резко кивнул, соглашаясь:

– А от копейщиков толку нет против пехоты, что чешет следом! Сэнди, в бочину им бейте! Мы прикроем с фланга!

Тот коротко хлопнул князя по плечу и, поворотившись, скомандовал:

– Отряд! Перегруппироваться бегом! За мной!

Копейщики перестроились и двинулись за командиром, прикрываемые щитами брамстонцев, двинувшихся следом. Отряды действовали как единый организм – то ли и правда тренировки на слаженность, которыми изводили накануне едва ли не всех Эохайн-Большой и младший Конрэй, не прошли даром, то ли злость на имперцев придала им нужный настрой.

Стрелки-тайале еще туже натянули свои луки – еще, еще немного приблизится враг… еще.

– Ампья! – команда прозвучала, точно удар роговой колотушки в тугую мембрану бубна.

Стрелки спустили тетивы – как единый выдох вырвался из великанской груди. Легкие птицы, посланницы с Белых Троп, взвились облаком. Тяжелые наконечники-клювы били в светлый металл брони – некоторым везло добраться до живой крови сразу, некоторые беспомощно вязли – но их было много.

Конница Силамара почти сразу ушла вбок, избегая клювов тайальских стрел, в ответ им наперерез двинулись копьеносцы, но тайале это не волновало. Цель у стрелков и так была – им прошлось только чуть развернуться – буквально на треть оборота на собственном носке каждому. Вот пехотинцы Империи, ускорившись, становились все ближе. Вот уже командирские сапоги растоптали тонкое красное древко, трепещущее среди бесцветного песка – ох не зря Кайлеви дал им эту стрелу, пущенную первой до начала боя, одинокую в песке, не замеченную противником – или не принятую в расчет, ай, не зря!

Враг упрямо наступал.

– Ампья!!

Новый залп – новые белоперые птицы. Стрелы, которым назначалось пить человеческую кровь, всегда у тайале были только с белым оперением, белый – цвет тумана, в который уходят мертвые.

Несколько залпов – и тайале, подчиняясь команде, живо поднялись и рысью припустили в тыл – сейчас сойдутся в первых рядах мечники, и стрелкам лучше быть за спинами пехоты, стрелять по готовности, и не по первым рядам, а чуть дальше, своих чтобы не цеплять. В ближнем бою от маленьких северных воинов большого толку не было, и они это знали.

Конница неслась во весь опор – несокрушимая и уверенная в свое мощи. Правда, горскунцев едва ли можно было удивить чем-то подобным.

– Skjermenborg! – эту команду северяне-Горскун знали преотлично. «Стена щитов», лучшая и многажды опробованная тактика против конных, их не подводила раньше. Они живо выстроились в боевой порядок – в два щита высотой, ощетинившись легкими короткими копьями. Позади них встали бойцы с длинными копьями, лучники, метатели сулиц и топоров.

Грамбольд, удовлетворенно кивнув, поглядывал на приближающихся всадников поверх щитовой кромки. Не прошло и минуты, как, огласив поле гулким сигналом рога, конница ускорилась и ударила в самый центр строя северян. Удар оказался куда мощнее, чем ожидал Грамбольд – заградительный огонь лучников-тайале не сильно потрепал конницу, а копья всадников были куда длиннее копий северян, поэтому последним пришлось брать противника хитростью: стаскивать всадников с седла «бородатыми» топорами, подрубать коням ноги, стрелять в упор.

Первый натиск был мощным, но и имперцев поджидал неприятный сюрприз – в следующий момент в бок напавшей коннице врезался шагающий лес пик – гаэльские копейщики.

– Skul-ronh! Skul-ronh! Skul-ronh30!! – громко скандировали они, тесня конных.

И этот строй имперцев смешался, теснимый с фланга и поддавливаемый многохитрыми северянами.

С неба продолжали изредка налетать Медные Птицы – но чаще они с режущим уши мерзким визгом рушились на сражающихся, прошитые стрелами. Это вносило больше сумятицы, чем реального урона – но, то и дело воинам обеих сторон приходилось взглядывать вверх – не летит ли на тебя медная туша?

Сошлись и пехотные строи – имперцы коварно растянули строй в ширь, как бы желая захватить восточногаэльских воинов в полукруг.

Копейщикам союзников и, в особенности, их прикрытию из числа брамстонских ополченцев это сильно подпортило положение – их буквально начали расклевывать закованные в броню имперцы.

– За свободу северных гор! За Ардэйх!! – с новым ожесточением выкрикнул Кинн – он яростно рубился в первом ряду, не давая ополченцам дрогнуть или испугаться.

Рядом с ним, с такой же злостью бился Оро – и горный лорд прямо-таки чувствовал, как от того пышет силой и яростью фэйра, и от этого у самого командира точно прибавлялось сил. В этом было нечто знакомое до боли и привычное – брат-фэйрэ по левую руку, как в юности, и сила его не дает дрогнуть или отступить, или даже помыслить о подобном, добавляет силы и злости в каждый удар… Но сейчас Кинн с каждым вздохом понимал – им не выстоять, и как же хорошо, что эта «белая ярость» – всего лишь отчаянный рывок деревенского парня по имени Оро сквозь непреодолимое, невозможное, а не расчетливая мощь его брата; лишь попытка сломать судьбу об колено, как ветку для костра – а не удар по нитям предопределенности отточенным мечом стальной воли.

«Нам не выстоять – но и им не уйти!» – Кинн нырнул в сторону, пропуская опускающееся лезвие силамарского клинка, поймал на щит дротик, атаковал сам. – «И судьбу об колено ломаем мы вместе с этим мальчишкой вдвоем. Ну же, давай!» Упрямая судьба гнулась, рвалась тонкими нитями, хрустела, точно вражьи ребра, когда врубается в грудину стальное лезвие – но не думала уступать. «Ну же!!»

С неба снова донесся отвратительный клекот.

«Некогда! Не смотри вверх! Как же не хочется умирать…! Но двум смертям все равно за мной не суждено прийти, и ни за кем вообще не прийти двум… Да-авай же!»

Остатки грифоньих рыцарей – кто-то смог заново подчинить себе удравших было летунов, что ли? – принялись кружить над брамстонцами. Грифон снизился. Кинн рубанул по когтистой лапе – зверь-птица отпрянула. Горный бешено расхохотался, добивая какого-то имперца, прянувшего от удара сбоку почти под ноги. Увлекшись, он не заметил, что его зажимают с двух сторон конные, точно судьба – та самая, которую он выкликал в своих мыслях – расслышала зов. И явилась пред горным лордом, ведущим брамстонское ополчение в бой.

– Кинн?! – потеряв командира из виду, Оро заозирался, вскинув чей-то – не свой – щит, подобранный на поле сражения только что. – Эй! Этому отряду все еще нужен командир!

Оро, отыскав Кинна в окружении вражьих всадников, тут же двинулся на выручку. Только вот и его принялись оттеснять от своих – тройка рыцарей. Кажется, силамарцы всерьез решили обезглавить маленький, но бешеный отряд.

Издав воинственный клич, Оро захохотал, как безумный, и набросился на силамарцев, ловко орудуя клинком. Одной рукой было тяжеловато удерживать длинный клеймор, но Оро рассудил, что щит ему еще пригодится. Первый удар он, как и думал, принял на щит – тот не выдержал и треснул. Отбросив его, Оро снова перехватил рукоять меча обеими руками.

– Эй, вы тоже смертны! Я теперь знаю – рыцари не богоравные, а такие же, как и мы! – выкрикивал Оро в лица врагов, пугая тех безумным хохотом и зверскими гримасами под покрывающей лицо раскраской.

Первого латника он достал сразу – только мерзкий скрежет разрубаемой стали и влажный хрип, даже не к чему оглядываться. Второй успел сблокировать один удар, пропустил вскользь следующий… третьим наверняка фэйрэ бы его достал, но тут удача от него отвернулась. В руках следующего силамарца было копье – не короткое, вроде северного, но длинное, «крылатое» имперское. Узкое длинное жало его вонзилось в опрометчиво оставшийся на краткий миг без защиты бок брамстонца, и тот стал заваливаться на бок. Глухо зарычав, Оро из последних сил рубанул по противнику – почти не глядя. Но попал – глубоко рассек врагу руку, перерубил древко, и, пошатнувшись, выровнялся на ногах, пусть и ненадолго. Запрокинул голову, взглянув в холодные глаза неба – и, зажимая страшную рану, мигом налившуюся багряной чернотой, Оро рухнул на колени. Стальное жало блеснуло со стороны поясницы самым кончиком, прошив бок Оро насквозь. Собрав остатки сил, тот выкрикнул в стылую серость над головой слова, что кипели на его губах весь бой:

– Вы тоже смертны, силамарцы!! Зор—Охотник и за вами придет! Смертны!

В глазах воина окончательно померкло, и он свалился на политую своей и чужой кровью землю.

Как буквально через секунду во вражеские ряды врезалась ярким солнечным всполохом Льюла, пронесясь над головами зажатых в тиски неприятельских сил брамстонцев, он уже не видел. Зато Кинн – увидел. Оро не успел ему толком помочь – меч выбили из рук, а самого Кинна опрокинули на землю подлой подсечкой копейного древка; он, на миг зажмурившись, подумал коротко и как-то отрешенно: «Я сделал все, что мог. Надеюсь, действительно все. Отомсти и за младшего, и за меня тоже, брат». Следом должен был быть удар копья, он не мог не последовать, вот уже сейчас – чудовищным усилием воли Кинн заставил себя распахнуть глаза навстречу смертоносной стали. «В блеске копья видим мы улыбку смерти».

Но занесенное оружие не успело упасть вниз, завершая намеченный удар – гибкая плеть драконьего хвоста переломила силамарца, сжимавшего это копье, точно хрупкое деревце.

На Кинна дохнуло сухим жаром – и мимо промелькнуло сияющее золото крыла.

Перейдя с рыка на вибрирующий высокий визг, Льюла взмыла вверх, рванула когтями и пастью последнего неудачливого грифона – и пошла на новый заход против пешей силы врага.

Кинн, ошалело покрутив головой, подобрал свой меч, лежащий в паре шагов – и рванул вперед.

Дракон и всадник после маневра над морем предоставили разделываться с остатками медноперого воинства лучникам, поднявшись выше. Быстрым взглядом пробежав по позициям союзников, Амир живо оценил ситуацию.

– Льюла! Туда! – аргшетрон взмахнул сулицей, указывая на теснивших северян к морю всадников и пеших рыцарей. Успешно теснивших – бой шел уже на кромке воды, а некоторые сражающиеся, отступая, оказались так и вовсе чуть ли не по колено в воде. Дракон и всадник пронеслись над строем врага так низко, как только было можно – разбрасывая противника, словно шахматные фигуры, сгребая острыми когтями и внося смятение во вражеские ряды. Гулкий низкий рык дракона заглушал даже лязганье стали, скрежет разрубаемых доспехов и проклятия солдат.

А как раз перед тем, как дракон со всадником атаковали наземные войска, на взгорье еще один отряд готовился вступить в бой. Тот самый конный отряд клана Ардэйх.

– Эй, чего мы ждем? – нетерпеливо потряхивая поводом, бросил один. Кажется, кто-то из Ниаллов.

Уаллэн вскинул предостерегающе руку. Слов не понадобилось – все поняли и так. Не время.

Говоривший угомонился, перестав звенеть цепочками сбруи. Замер.

Лучина отгорела, потянулась следующая – мгновения томительно ползли для ожидающих, а внизу все яростнее разгоралась схватка.

– Лорд, а лорд? – снова вопросительно окликнул кто-то.

Они, разумеется, будут ждать, сколько потребуется – но нельзя сказать, что терпеливо. Они все здесь были равны, каждый – лорд и воин из числа лучших. Всех грызла жажда боя и мести за когда-то оскорбленную честь клана – но раз Уаллэн чего-то ждет… Вероятно, ему виднее. Старший лорд – первый среди равных, и цена слова его, цена чести его, сила решений его не будут оспорены. Не здесь. И не собравшимися под одним знаменем с равным средь них, но все равно – первым.

Со стороны могло показаться, что он превратился в каменное изваяние и смотрит в одну лишь точку – но то было ошибочное впечатление. Лорд Ардэйх напряженно следил за ходом боя, выбирая момент атаки, что сможет переломить всю ситуацию. У них не было права на ошибку – поторопившись, они неизбежно проиграют… если затянут – тоже проиграют.

Кто-то тихо кашлянул.

Наконец Уаллэ поднял повыше копье с панноном, обернулся через плечо. Мигом поняв еще не произнесенную команду, бойцы обнажили клинки, и, когда Уаллэ взмахнул копьем, заставив паннон трепетать, как лепесток синего пламени, весь отряд, пустив коней в галоп, двинулся на противника. В глазах у всех, как и у их предводителя, горела холодная пугающая ярость. Они отправились не просто на бой – это была месть. Давняя месть, взлелеиваемая в долгих мрачных думах. Никакая иная жажда вражеской крови не могла бы сравниться с этим чувством – то была месть за наследника.

Строи пехоты с обеих сторон по-прежнему не могли расцепиться, сойдясь в вихре боя. Силамарцам дарила заметный выигрыш их крепкая, надежная броня, но восточным войскам преимущество давало мощное прикрытие – лучники и из тайале, и королевской армии не утихали ни на миг, стреляя уже по готовности, выбирая цели и не положив ни одной стрелы впустую. Но пехоту все равно теснили – дракон хоть и внес сумятицу, а все же больше был занят конными, и пока у пехотинцев Империи все равно имелось преимущество в живой силе. Силамарцы медленно прижимали восточных к морю, собираясь их сбросить в воду, как и северян до этого.

Этот маневр вынуждал несколько ослабить ближний к горам фланг, но имперцы были уверены, что у их противников уже не осталось никаких каверз в запасе. В самом деле – если бы у них были еще воины, они не стали бы ждать, когда пехоту начнут так отъявленно давить! Но силамарские воины поспешили радоваться – когда те уже посчитали, что восточногаэльская пехота вот-вот смешается, беспорядочно отступая, как раз туда и ударила конница Уаллэна Ардэйха.

Удар был настолько внезапный и жестокий, что силамарцы дрогнули. В тот же момент копейщики с противоположного фланга восточногаэльских войск встали в круг, ощетинившись пиками в сторону тяжелой пехоты противника, и тем самым отрезав им путь. В рядах силамарцев, внезапно в считанные минуты потерявших свое преимущество, началось беспорядочное отступление, если не сказать – бегство. То, на что они провоцировали соседей, теперь случилось и с ними.

От синих всполохов плащей Ардэйхов в глазах у противника явственно зарябило.

Кто-то крикнул, что их, кажется, еще три сотни на подходе. Кто и почему – остается только гадать, но отступление превратилось в бегство сразу же после этого крика.

– Ойхэнн! Ойхэнн! Ойх-энн! – вместо клича над полем боя гремело имя когда-то погибшего в стычке с такими же имперцами молодого наследника клана. Более достойной мести было нельзя и представить.

Неизвестно, чем бы кончился бой для отступающих, если бы вдруг не случилось то, на что не рассчитывала ни одна сторона.

Яркая вспышка озарила все вокруг, противники прекратили схватку, и, жмурясь, начали отходить от источника света – яркого сгустка света в центре поля. Так же ослепленная, Льюла предпочла приземлиться.

Свечение наливалось все новой силой, становясь невыносимым – и с вдруг с легким хлопком исчезло, и в этот же миг взору всех присутствующих предстал сам император Западной Гаэли. Бриваэль лорд Мааркан ЛаГаэль парил примерно в сажени над землей, опираясь на воздух так же уверенно, как и на твердую почву. Увенчанный золотой короной, в алом шелке и темно-багровом бархате, расшитом золотом и серебром, в роскошных мехах, он чарующе улыбался. Улыбка вышла, против чаяния, какой-то извращенно-жестокой, и на его прекрасное благородное лицо смотреть стало неприятно. Он стоял, раскинув руки в стороны покровительственно-величавым жестом, словно бы явился сюда для переговоров. Оружия у него при себе не было. Император медленно спустился на землю – точно по ступенькам.

– Остановитесь, дети мои и братья! – возвестил он, по-прежнему улыбаясь. – Остановитесь и внемлите тому, что желаю я сказать вам – довольно!

Голос, явно магически усиленный, разносился далеко, он стелился бархатным ядом, точно шлейф одеяния, волочащийся по незримым ступеням за Императором.

Амир почувствовал, как при звуках этого голоса его голову точно стянуло стальным обручем. Встряхнувшись, всадник спешился, обнажив меч.

– Амир? – прошептала Льюла, смотря, как он делает несколько шагов вперед, навстречу Императору. Тот, казалось, смотрел прямо на аргшетрона, не сводя глаз. Над армиями повисло тягучее, что старая, остывшая смола, забытая в котлах на надвратной башне, молчание.

– Довольно! Давайте же прекратим этот неразумный бой и решим все, как подобает единому народу, и сольемся в единении нашей страны, как всем нам того желается, – звучно продолжил внезапно явившийся государь.

Тихий ропот разнеся по рядам воинов. Никто не понимал, что происходит.

«Вот мы и снова встретились», – слышал вместо этого у себя в голове Амир. Голос казался уже не бархатом медленной отравы, а тяжестью верной погибели, словно расплавленный свинец. – «Я же говорил, что твои стремления все напрасны! О, неужели ты успел позабыть свои сны, а, молодой всадник?»

Император засмеялся вслух.

Амир зажмурился на секунду, вспоминая, как он видел мир, когда старался воспринимать его зрением дракона. Снова распахнув глаза, он пристально уставился на Императора.

В какой-то момент воздух между ними точно задрожал, как в жаркий день над раскалённой дорогой – и Амир увидел…

…Желтокожего демона мужского пола – когтистые руки, черные руны по предплечьям и шее, развевающаяся тхабатская мантия, глазницы полны белым огнем, гадостная ухмылка на узком лице!

Сны! Видения за Поясами! Истории Силаса, в конце концов!

…воздух снова вздрогнул. Нет никакого демона, только стоит, чуть склонив голову на сторону, как-то по-птичьи, Император. С выжидающей терпеливой улыбкой, так похожей на ухмылку демона.

Усилием воли Амир снова смотрит по-драконьи.

Демон. Император. Снова демон.

– Льюла, посмотри! Это же перевертыш в личине. Это не Император, – тихо шепчет Амир одними губами. В глазах у него мутится, но как-то странно – клубится темный туман и пляшет багровое пламя. Льюла как-то по-странному взрыкивает, ударяя в землю хвостом и передней лапой – и облик прекрасноликого правителя сдувает со стоящего напротив, точно обрывки тончайшего шелка.

Демон. Демон. Только он.

Над полем проносится вздох ужаса.

Высокий драконий вой разносится над всеми собравшимися. Но это не голос Льюлы!

– Еще дракон! Смотрите! Еще один! Золотые крылья, грядущие с заката! Дракон со всадником!!

Все задрали головы вверх. С неба, с солнечной стороны заходил на посадку янтарный дракон – значительно крупнее Льюлы.

– Саира… быть не может! – тихо изумился Амир.

Демон засмеялся во весь голос так, что в голове у Амира снова загудело.

– Silas El’Zangjherant! Aj-Аjaaktu31! – завопил демон на неизвестном языке, хватая один из своих клинков, висевших у пояса – в отличие от Императора, демон был оружен, и одеяние того, пусть тоже долгополое, но не мело по земле роскошными каскадами тканей, а колыхалось рваной бахромою над щиколотками ног, обутых в тхабатские сапоги с ксточками.

Саира жестко ударила лапами в землю, подняв крыльями облака пыли.

Силас, в полном стальном облачении и с мечом-айн’то32 наперевес, спрыгнул с седла, не дожидаясь окончательного приземления своего дракона.

– Я, порождение Пустоты! Я здесь! Долго же мы бегали, Шан-Каэ! Довольно!! – Аклариец, не останавливаясь, бросился на демона.

– Не так быстро, – желтоликий непринужденно парировал выпад и оскалился еще более отвратительно. – Сначала я раздам долги!

Силас не стал дослушивать и снова атаковал.

Завязалась ожесточенная схватка. Противники двигались с чудовищной скоростью – буквально на пределе восприятия человеческого глаза.

Оба строя замерли, наблюдая за сражением.

Силасу в обращении с двулезвийным айн’то не было равных среди живущих ныне, но скорость выпадов и контратак демона просто поражала. Аргшетрон не пропускал ни одного удара Шан-Каэ, но и сам не мог достать того. Казалось, что желтоликий словно просчитывает каждый выпад акларийского всадника. Когда тот уже начал терять силы, Шан-Каэ, видимо, решил, что хватит подыгрывать, и, с легкостью пробивая и обходя раз за разом блоки, на каждом ударе выкрикивал с бешеной яростью:

– Глупец! Ни человек! И ни зверь! Не победят! Меня! Слышал? Не победят! От сотворения этого презренного мира! И до его завершения!

Силас отшатнулся, теряя равновесие. Изогнутый клинок в когтистой длани начал свой разбег по дуге вверх.

– … Гончая есть не человек. И не зверь. Но их единое слияние… – прошептал Амир, роняя меч и сдирая с себя кольчугу. Секунда – и рубаха из стальных колец горкой легла у ног. Пояс, плащ – все полетело следом. Еще секунда – и, сгорбившись, Амир позвал зверя. Оборотень откликнулся моментально, заменив собой человека в единый миг – легко, безболезненно, с каким-то необъяснимым ликованием.

Шан-Каэ остановил занесенную было для очередного удара саблю – звериный рык и гулкий топот стремительно приближающейся Гончей заставили его отвлечься от своего развлечения. Улыбка с лица демона мгновенно исчезла. Он встал в боевую стойку, намереваясь встретить противника клинком. Оборотень, не замечая сабельного лезвия, с глухим рыком бросился на Шан-Каэ. Клинок врезался в плоть, но рана тут же затянулась, едва сталь вышла из тела оборотня.

Сам оборотень же, не обращая внимания на это, успешно довершил свою атаку, сомкнув пасть на правом плече демона. Острые клыки прошили черную мантию, впиваясь в плоть и ломая кости с мерзким влажным хрустом. Брызнуло темной до черноты кровью.

Шан-Каэ взвыл и выронил оружие. Левой рукой он несколько раз ударил зверя в бок и шею, стремясь сбросить того. Когти Каэ оказались остры, как бритвы. Зверь глухо рыкнул, но пасть не разжал, добавив удар передней лапой, разрывая трахею. Следом под ребра желтоликого врезались когти задней лапы, резким размашистым рывком – еще, и еще. Оборотень парой ударов разодрал грудину демона, вырвав тому легкие и сердце – кем бы ни был тот, а тело у него было настоящее, осязаемое и подвластное когтям и клыкам Гончей. Шан-Каэ дернулся, обмяк, падая на песок неживой куклой, залитой черной кровью, в лохмотьях плоти, а огонь, горевший в глазах, потух.

Поднявшись через несколько мгновений на ноги, Гончая, тяжело дыша, постояла над поверженном противником, убеждаясь, что он мертв. После этого Амир-оборотень, встряхнулся и, пошатываясь, направился к Льюле. Дошел – и снова перетек в человеческий облик. Ноги его снова подкосились, и он с размаху сел на землю. На одежде его черной смолой слабо дымилась демонова кровь.

– Битва закончена! – громко, так, чтобы слышали все, возвестила Саира.

– Кто живой – есть? Отзовись, кто живой! – по полю недавнего боя расхаживали специально отправленные люди, выискивали раненых, отделяя живых от мертвых.

– Эй, кто жив! Отзовись! – в который раз окликнул один из группы солдат, помогавших лекарям переносить тех, кто не мог идти сам.

Тишина. Откуда-то раздалось хриплое карканье.

– Вот и воронье собирается, – глухо заметил один.

– Угу. Тут-то им поживы полно, – мрачно подтвердил второй.

– Здесь именно – того пуще, на пеший строй Медные Птицы налетели, – дрогнувшим голосом добавил начавший этот разговор, и подытожил: – Ужас кромешный. Не знаю, найдем ли тут кого, кто еще Зору душу не отдал.

– Да уж, кого не поклевали, того тушей придавило б враз. Во-он, глянь, лежит! Огроменный какой грифонище! Дохлый, нет?

– Да вроде дохлый… – воин с опаской покосился на здоровенную тушу медноперой твари – неестественно вывернутая голова и веер стрел, торчащих из бока и шеи, подтверждали догадку. А все равно боязно было. Оба солдата, переглянувшись, по широкой дуге обошли грифона, попеременно выкликая привычное «есть кто живой?» Когда они совсем уже было приготовились уходить, откуда-то, словно из-под земли, донеслось глухое:

– Кххх… Еэээсть… кажется…

После раздалась невнятная, едва слышная ругань, и крыло поверженного грифона слабо дернулось.

Забыв недавнюю опаску, воины бросились на голос.

Откликнувшийся, очевидно, оказался придавлен мертвым зверем – и благо, что не насмерть.

С трудом приподняв тяжелое крыло, покрытое жесткими, будто и в самом деле коваными медными перьями, они вытащили постанывающего раненого.

– Лорд Нэйт-Ардэйх! – узнал один из солдат. – Живой!

– Еще незнааа… – Кинн снова закашлялся. Кажется, его здорово помяло и вдобавок придушило весом грифоньей туши. Сам на ногах он держаться не мог толком, и поэтому его уложили на плащ и тут же понесли в лагерь. По дороге он, постанывая, то и дело принимался ругаться – безадресно, кажется, просто только ради того, чтобы увериться, что действительно жив.

– Эй! Кинн! Вот ты где! Обыскался уже, думал, тебя Медные Птицы склевали! – это Уаллэн, услышав знакомый голос, припустил бегом через несколько рядов палаток и шатров к раненому.

– Ты как? – вопросил он, оказавшись рядом.

– Вроде жив… обманула старая ведьма, выходит!

– Что? Какая еще ведьма?

– Обманула, говорю… хвала богам, – Кинн попробовал сам встать, но, видимо, растревожил какую-то рану и, побледнев, буквально свалился на руки вышедшим навстречу солдатам лекарю и Уаллэну.

– Эй! Что за ведьма такая?! – лорд Ардэйх легонько тряхнул того за плечо. – Кинн, твою кошку зеленую!

Он не ответил, только слабо застонал.

– Отрубился, поганец, – растерянно констатировал Уаллэн. – Что еще за ведьма?

– Ну, это не так уж важно, – хмыкнул лекарь, осматривая многочисленные, но, по счастью, неглубокие и не слишком опасные раны Кинна. – Главное – что он живой и, кажется, рад тому, что некая ведьма его обманула. Потом выспросите, лорд, идите. У вас, да и у меня, полно дел кроме выяснений, кто и кого обманул. Идите.

– Хорошо, иду… – Уаллэн кивнул и не стал отвлекать больше лекаря.

«Ведьма его обманула… ведьма, ага. Вот поганец. Сдохнуть поди собирался!» – с возмущением и необъяснимой теплотой подумал он. – «Шкуру спущу за такие фокусы! Когда на ноги встанет – непременно». Подумав так, он направился дальше – живым тоже нужны было еще кое-какие указания раздать, и покой по завершению боя ему мог только сниться. Ну а солдаты при лекарской ставке – те вновь направились на поле. Обход места сражения еще не был закончен.

Похожее же происходило и в рядах северян – хотя госпиталь был общий, а все равно в первую очередь каждый отряд ходил и выискивал своих уцелевших. Потерь было не слишком много, но некоторые, как успели обнаружить горскунские воины – невосполнимые. Вот подняли на наскоро сооруженные носилки – два копья да плащ, по углам стянутый фибулами – старого конунга. Он еще жив, но все – и он сам в первую очередь – понимают, что это ненадолго.

Грамбольд протестующее взмахнул рукой:

– Постойте… не надо меня никуда тащить. Имбар, ты здесь?

– Здесь, вождь, здесь, – юноша, хотя и сам в схватке с демоном хлебнул лиха с избытком, не стал отсиживаться в ставке, а помогал своим переносить раненых и убитых.

– Это хорошо, мальчик, что ты здесь. Я уже слышу, как меня зовет к себе отец Онгшальд – но уйти, не сделав этого…

Грамбольд замолчал, затем, собрав силы, решительно снял с пальца клановое кольцо с волчьей головой, символ власти над снерргами. Чуть подрагивающей от слабости рукой он протянул кольцо Амиру. Тот растерянно принял его, и Грамбольд закончил свою фразу еле слышным:

– … не мог. Теперь же – Фабгард, прими…

Это были последние слова старого воина.

Собравшиеся около него горскунцы сняли шлема и склонили головы.

– Я правильно понимаю, что это означает? – Амир-Имбар покачал на ладони тяжелый перстень, задумчиво рассматривая светлый металл, запечатлевший очертания волчьей морды.

– Да. Именно ты теперь – вождь снерргов. И народа Горскун, – сказал подошедший ближе Имор.

Странно, но поступи ярла гнорргов всадник не услышал. Амир хотел что-то сказать, но для этого сначала требовалось проглотить внезапно возникший шершавый и горячий ком в горле. Получалось не очень.

– И я пойду за тобой, конунг. Как обещал своему другу и побратиму – пойду, – печально улыбнувшись, Имор кивнул на бездыханного Грамбольда. – Мы все пойдем. По дорогам земным – и в Фабгард, как шли бы за Стойким. Туда, куда он ушел раньше нас.

Северяне подхватили на разные голоса:

– Да, все. Пойдем, конунг Имбар. Чтим волю Грамбольда Стойкого – и принимаем тебя на его место. Пойдем. Веди, конунг – и мы пойдем.

Амир надел кольцо – то было чуть великовато, но не особенно болталось. Поднял руку вверх, как бы говоря – да, я принимаю эту ношу. С трудом сглотнул и как мог твердо заявил:

– Я поведу. Я – принимаю кольцо и нашу дорогу. И повторяю – отныне веду я.

– Слава конунгу! Слава конунгу! Слава победителю! – нестройно ответили воины, а затем, выждав пару мгновений, вернулись к начатому делу.

Северяне разделились – часть из них понесла мертвого вождя в одну сторону – вторая часть пошла дальше, отыскивать выживших. Амир присоединился ко второй группе, и еще долго бродил потом, даже когда его воины – теперь уже его – посоветовали ему сходить все же к лекарям, да справиться о состоянии ран, нанесенных демоном.

Внезапно потерять еще одного вождя северянам не хотелось.

Стоило же юному правителю Горскуна приблизиться к лекарской ставке, его живо взяли в оборот:

– Амир! Хватит слоняться, тебе нужно отдыхать! Неизвестно вообще, что за отрава была в когтях той твари, – Амира, все еще иногда оглядывающегося на поле отшумевшего сражения, требовательно окликнул знакомый голос.

Юноша обернулся и увидел Айду, выглядывающую из шатра целителей. Лицо ее выглядело очень усталым, и таким же бесконечно уставшим жестом она стянутой с головы косынкой обтирала лоб.

Потрогав пропитанную каким-то зельем повязку на шее, Амир вздохнул.

– Грамбольд умер. Буквально у меня на руках. Вот только кольцо клана успел отдать, – невпопад ответил он. Голос все еще был непривычно хриплым и севшим, точно всадник умудрился его сорвать.

Айду прикусила край косынки, шумно выдохнула. И после тихо отозвалась:

– Мне жаль. Правда. Как жаль всех, кто не вернется. Ты знаешь, Оро…

– Знаю, – Амир кивнул, подошел ближе, взял девушку за руку. – Я видел, как его несли с остальными и… Боги пресветлые, я его полное имя-то узнал только вчера! Вот же скрытный какой был…

– Одранн? – Айду тоже впервые назвала павшего друга полным именем. – Да не то, чтобы скрытный, скорее – скромный. Говорил – я не знатный и не умудрен годами, куда мне полное имя, Оро и есть я Оро, вот так. Он… я его за это время почти родичем считать начала, ты знаешь. А так – ну, не могу сказать, успел тебе что-то напеть наш бард, или нет – но Оро мне только охраной и зашитой был, как брат, и на этом все. Именно что – как названный брат.

Имбар-Амир кивнул, и добавил:

– Еще немного, и я бы, пожалуй, тоже назвал бы его братом, а что до сплетен, Айду, я никогда не был до них охоч. Да и свои глаза у меня есть, – добавил он. Потом осторожно взял принцессу за руку и добавил:

– Наверное, тебе тоже стоит отдохнуть, а не только меня отчитывать.

Айду упрямо мотнула головой:

– Лекари и целители не справятся в одиночку, а магов, кто соображал бы в лечении, не так уж много. Пока что я вполне могу дальше продолжать, я больше устала от страданий и чужой боли, чем от того, что потратила много сил.

– Льюла могла бы помочь, – осторожно предложил Амир.

– Уже, – коротко кивнула Айду. – Они с Саирой уже очень много успели сделать. И без их помощи было бы ой как туго. Старшая драконица пока что отправила Льюлу отдохнуть, и я повторю, тебе тоже последовать бы этому примеру! Так что – ты идешь сейчас к себе и ложишься спать, или тебя сюда, и напоить чем? – с этими словами Айду указала на вход в шатер.

– Место занимать? Я у себя полежу, у Льюлы под боком. Но уснуть – ты что? Я при всем желании не смогу!

– А надо! – отрезала Айду. – Заживать будет быстрее. Я бы ни на секунду не стала выплясывать так, если бы это была просто рана – в конце концов, она совсем неглубокая, так, порезы. Но как вспомню эту мерзость!

Она поежилась. Когти Каэ действительно были точно отравлены, и нанесенные ими раны на оборотне нисколько не затянулись, Айду промывала и перевязывала их Амиру сама, лично – и что-то там такое учуяла, что до сих пор при одном только упоминании кривилась и принималась ругаться.

– Ты грозилась чем-то напоить? – шутливо уточнил Амир. – Наверное, все же правильная идея.

– Хорошо, давай, сейчас трав заварю… О, а вот и еще один! Уаллэ, поди сюда!

– А? – отозвался проходивший неподалеку лорд Ардэйх. Он был изрядно задумчив, и потому не сразу сообразил, кто и что от него хочет. На ходу он растирал левое плечо ладонью и поминутно морщился. Мимодумно продолжая придерживать левую руку правой, он приблизился к позвавшим.

– С рукой что?

– Скорее всего, просто ушиб, – он отмахнулся. – Копьем ткнули, но удар в наплечник пришелся, я не ранен, все в порядке.

– Но это исключительно твои соображения, никто из лекарей еще не видел твоей руки, да, anhcaihe33?

– Айду!

– Я предпочту перестараться сейчас, чем потом возиться с последствиями – перелома или вывиха, скажем. Показывай.

– Как знаешь, – сдался под тяжелым взглядом тот. – Только быстро.

Все трое прошли в шатер.

Девушка тут же ткнула на жаровню медную чашку с водой, всыпала в нее каких-то трав, потом занялась рукой Уаллэ, велев тому скинуть и плащ, и лейне. Ладони целительницы-филида заскользили над исписанной узорами воинской татуировки кожей, изредка касаясь плеча, иногда замирая или возвращаясь. Она точно что-то искала, задумчиво полуприкрыв глаза, пытливо прислушивалась к ощущениям под пальцами, проверяя целостность костей, связок и мышц. Все это маг-лекарь может буквально «увидеть», прикоснувшись и сосредоточившись как следует – главное, не мешать сосредоточению. Как раз в тот момент, когда она готова была вынести окончательное решение, полог шатра вновь всколыхнулся, впуская порыв холодного ветра.

В проеме возник Кальбар.

– Айду! Я тебя везде ищу! – начал он радостно, но тут же осекся, обвел взглядом собравшихся и притих, точно ему зажали ладонью рот.

Девушка недовольно зашипела, отвлекаясь, убрала руки с плеча Уаллэ, встряхнула кистями, потом устало поинтересовалась:

– Что-то случилось?

– Я просто… хотел тебя увидеть. Убедиться, что с тобой все в порядке.

– И все? Жив, здоров, не ранен, и не тащишь раненого на себе?

– Нет, – он растерялся. – Ты что, за лекаря? Я думал, ты не занята.

– Прости, Кальбар, я занята по уши, болтать мне некогда. Ты меня и так отвлек в не самое удачное время. А я сама – ну, ты видишь, жива и целехонька. Рада, что и ты тоже. И хватит на этом.

Силамарец помрачнел. Амир готов был поклясться, что в темно-карих глазах лучника клубилась самая натуральная ревность. Как он на Уаллэ уставился! «Да ведь и правда ревнует, остолоп этакий! Точно так же, как к Оро ревновал, да упокоят боги его душу» – Амиру подозрения Кальбара показались отвратительными и совершенно идиотскими, но говорить он ничего вслух не стал.

Хорошо хоть и Кальбар не стал их озвучивать – вместо этого ухватился за тему целительства:

– А почему ты этим занимаешься? Ты, наследница, принцесса – и обязанности какого-то лекаря?

– Не «какого-то», – прошипела тихо себе под нос девушка-филид, и уже громче добавила: – Потому что я маг. И, что особенно важно – маг, разбирающийся в лечении. Ты думаешь, Эхто-лекарь, что командует в соседнем шатре, в одиночку справится – и за мага, и за хирурга? Или, может быть, те почтенные старички из Целительских Палат тоже одни справятся, а? Нам здесь нужен каждый – не меньше, чем каждый воин был нужен на поле боя.

Сказала она это жестко, как отрезала, и с этим отвернулась, снова проводя рукой над плечом Уаллэ – на этот раз даже не касаясь. Обратилась к Ардэйху:

– Вроде бы правда, все нормально. Слегка мышцы растянуты, но это не столь страшно. Вот держи, тебе нужно будет вечером растереть этой штукой место удара, и тогда все будет нормально к утру, – она выдала ему какой-то пузырек с маслянистой жидкостью. – Только, умоляю, анкайэ, не вздумай забыть или отмахнуться – я ж спать спокойно не буду тогда.

– Ну ребенок, я же говорил, что я в порядке! – тот усмехнулся, снова натягивая нижнюю рубашку и поверх – лейне из мягкой шерсти. – Ладно, не забуду, обещаю. А ты в точности как Мэльен иногда держишься, к ее годам такая же станешь – и на грифоне не объехать!

– Уаллэ, хватит меня ребенком называть, я не маленькая уже.

– Айду, ты была бы ненамного старше моей дочери – если бы та все-таки родилась. Как мне еще тебя звать? – он рассмеялся, по-отечески поцеловал девушку в лоб и, обойдя Кальбара, как предмет мебели, отправился туда, где над лагерем реяли синие знамена.

Лицо лучника вытянулось так, что Амир еле сдержался, чтобы не засмеяться в голос. Во многом сдержался потому, что смеяться было бы больно, да и веселья особого в нем не было – так, сиюминутная вспышка, погасшая быстро и оставившая лишь привкус раздражения после.

– Вот чего ты так смотришь? Кальбар, я еще раз спрашиваю – ты по делу? Если нет, то мне пока некогда, – Айду помешала закипающее зелье в чаше, сняла с жаровни.

– На других ты время находишь, – горько усмехнулся силамарец.

– О-о-о, ну конечно, я так и знала. Только у одного из этих «других» запросто мог быть вывих, перелом или еще какая пакость, не приведи боги разрыв связок или мышц, а у второго – полшеи разодрано. А ты, в отличие от и первого, и второго, цел и невредим. Ты не расхаживаешь со сломанной рукой, как Вердэн, ты не лежишь под холодным ветром бездыханно, как Оро – так, что даже снег не тает в глазницах и только снующие туда-сюда воины отпугивают примеривающихся расклевать окровавленный бок птиц!

– Если бы меня убили, тогда ты нашла бы время? – запальчиво спросил Кальбар, забыв и о приличиях, и о сидящем тут же Амире, и даже, верно, о том, как глупо это все сейчас прозвучит.

– Кальбар, вот что ты несешь! – Айду повернулась к нему, угрожающе качнув зажатой в жаровенных щипцах горячей чашей. – Иди давай, проход не загораживай!

Тот убрался, ничего не сказав.

Девушка, моментально забыв о силамарском лучнике, осторожно перелила через металлическое ситечко отвар из горячей медной посуды в просторную деревянную чашу, протянула зелье всаднику.

Амир послушно принял предложенное питье, выпил в несколько тягучих глотков, почему-то совершенно не обжигаясь курящейся паром жидкостью. Думать о склочном соратнике он тоже не нашел ни сил, ни желания. Допив же – отправился к себе в шатер. Там его уже ждала Льюла. Свернувшись подле драконицы, он почти моментально уснул – зелье действовало мягко, но неотвратимо. Даже короткую мысль о том, что надо бы было поговорить с учителем, раз уж он здесь, юный конунг Севера и единственный всадник народа Горскун додумать не успел.

Всего того, что еще происходило в этот и без того непомерно затянувшийся день, Амир уже не видел, проспав чуть ли не до середины следующего дня.

Силас по какой-то непонятной причине также не слишком торопился пообщаться с учеником, когда как обе янтарные драконицы, наоборот, большую часть времени после боя проводили вместе – помогая магической силой целителям и лекарям.

Аклариец отчасти понимал – сейчас юному всаднику, мягко говоря, не до него. А отчасти… ему было просто стыдно перед воспитанником, к тому же дел для старшего всадника хватало.

Сейчас он задумчиво посматривал на грубый, наспех сколоченный помост, на который водрузили останки демона по распоряжению короля Леона.

Старшего аргшетрона на самом деле аж перевернуло изнутри то выражение лица, с которым государь Гаэли отдал этот приказ, посмотрев на жуткий труп. И продрало изнутри от интонации:

– Я боюсь предположить, когда именно эта тварь подменила собой моего брата. Боюсь – потому что уже почти уверен, что, скорее всего, именно тогда, когда по приказу Императора войска смогли обирать наши земли, как в военное время.

– Раньше, – хрипло возразил стоявший рядом с ним светловолосый рыцарь с рукой на перевязи. – Когда Император в припадке вопил «война» и бестрепетной рукой отправлял в темницы и на плаху бывших соратников – это уже был не Бриваэль Мааркан, я полагаю.

Король стиснул зубы, закрыл глаза и медленно выдохнул.

– Мне жаль, государь. Искренне жаль, поверьте, – покачал головой рыцарь. – Прежнего Императора я любил и ценил, можете мне поверить.

Аклариец наконец нашел возможным вмешаться в разговор:

– Это Шан-Каэ, демон Разрушения. Я скорблю по всем его жертвам не меньше вашего, но понимаю, что его силе практически невозможно было противостоять. И сейчас… сейчас второй всадник сделал, пожалуй, нечто невозможное. Хотя в свое время это должен был бы сделать я. Но я…

– Пустое, аргшетрон. Какая разница, кто – главное, сделано, – покачал головой рыцарь.

– Я чувствую себя в долгу перед вами – перед Гаэлью. Сейчас отправлюсь ко второй стороне – мне есть, что им сказать. Каэ, – всадник кивнул на останки. – Слишком хорошо мне знаком, как и его методы. Это самое малое, что я могу сделать для вас.

Король наградил всадника долгим пристальным взглядом и медленно кивнул.

Когда они с рыцарем удалились, Силас тихо сказал самому себе под нос:

– Я любил вашу дочь, король, но не смог уберечь.

Аклариец не мог не заметить, насколько сильно черты лица государя Гаэли показались ему знакомыми. Конечно, он снова вспомнил Джейн. Она так была похожа на отца, оказывается…

Тряхнув головой, он позвал Саиру.

Им, в самом деле, стоило поговорить с силамарцами – при чем весьма желательно поскорее.

– И все-таки мы опоздали, – когда Силас и Саира приземлились у ставки имперцев, первое, что бросилось в глаза – мертвые тела в ряд на земле, прикрытые плащами или холстиной. – Кто это лежит?

Всадник осведомился у подошедшего к нему воина в богато отделанной броне, и получил такой ответ:

– Маги, аргшетрон. Приближенные Императора. Высшие придворные чины, почти все как один.

– Это вы их…?

– Нет, Сокрытые помилуй, конечно, нет! – ужаснулся подошедший следом еще один военачальник. – Они… сами.

– Сами? Это как понимать? – изумился аргшетрон.

– Некоторые просто попадали замертво, когда там, на поле Император вступил в бой с вами… а некоторые буквально посходили с ума и сами лишили себя жизни.

– Императора нет, – сухо поправил Силас.

– Мы знаем.

– Его давно нет. Тот, кто командовал вами все эти шестнадцать лет – не ваш правитель. И вообще не имеет никакого отношения к кому-либо из живущих. Я… мне нужно многое вам сказать. Кто сейчас возглавляет эту сторону?

– Я, аргшетрон, – тот, кто встретил Силаса, чуть склонил голову на бок. – Я командовал войсками на поле сражения – видимо, придется продолжить командовать народом и сейчас, пока все не утрясется… Мое имя Дэорхен Д'Инлаш. Вы нас победили, всадник, нам ничего не остается, кроме как смиренно склонить голову перед…

– Погодите, Дэорхен, все не так просто, – от Силаса не укрылось, что воин изрядно подавлен, хотя и старается держаться непринужденно. – Соберите народ. Пожалуй, то, что я скажу, стоит послушать всем. Как это устроить – я разберусь. В конце концов, с магией я дружу не хуже того, кто величал себя вашим Императором.

Ровэлур кивнул и что-то крикнул на своем языке в сторону. Поручение тут же передали дальше.

Постепенно уцелевшие воины и их командиры начали стекаться к ставке.

Силас глубоко вздохнул, собираясь с духом. Им с Саирой предстояло объяснить целому народу, что только что произошло. И постараться помирить западных с восточными.

«Боги, ну почему, почему Теодор не научил меня говорить перед народом так же гладко, как он это сам умел!»

Речь Силаса Акларийца была долгой. Рассказывать о происходящем вовне и о том, что же за демон занял место Императора пришлось обстоятельно – чтобы услышали и поняли вообще все.

Слушали его в полнейшей тишине. Закончив, всадник добавил:

– А ненавидеть своих же братьев по прихоти мерзкой твари из Пустоты – это непростительное расточительство. Не допустить подобного мы все можем, только объединившись. Вам надлежит быть единым народом. Принцесса Джейн, по крайней мере, была в этом уверена. Я тоже – уверен, что сила народов нашего мира – в единстве.

Точно так же в настороженной тишине всадник покинул силамарскую ставку – но, уже взлетая, услышал поднявшуюся волну одобрительного гула голосов.

– Напрасно ты считаешь, что не умеешь говорить с народом, – заметила Саира.

Силас ничего не ответил, только хмыкнул. Он все равно считал, что не слишком хорош в произнесении речей. К тому же, он подозревал, ему нужно будет говорить еще и с восточными, но этого не понадобилось. Послушав немного военных в ставке короля Леона Мааркана, он понял – здесь как раз ничего особо объяснять не требуется, они уже сами со всем справились.

– От той стороны скоро придут парламентеры, я полагаю. Будьте готовы, король, – только и посоветовал старший всадник, вернувшись к союзникам—победителям. – Если потребуется какая-то моя помощь – я сделаю все, что смогу.

Аклариец оказался прав – имперские посланники первыми пришли в стан победителей, не дожидаясь появления кого-то из восточных у себя. Идущие издалека выделялись – несли привязанные к шесту зеленые ветки. Оставалось только предполагать, что среди опаленных дыханием ранней зимы предгорий эти ветки могли появиться лишь благодаря стараниям магов.

Было очевидно – они шли просить о мире, если не сказать – сдаваться.

Эту мысль озвучил Вердэн.

– Что ж, раз так, – посмотрев издалека на идущих к шатру командования силамарцев, заключил король. – То и нам нет смысла задирать требования и… поступать с ними так, как они хотели бы поступить с нами, обернись сражение иначе.

– Сперва выслушаем, что скажут, – сухо подытожил оказавшийся рядом лорд Уаллэн.

Король Леон согласно кивнул. Он искреннее выдохнул с облегчением, когда своенравный Ардэйх принял его извинения и согласился вернуться на свое прежнее место при дворе, поэтому сейчас дорожил едва ли не каждым словом лучшего своего военного советника.

– Да еще труп самозванца им недурно бы показать, – добавил Вердэн. – Посмотрим, как отреагируют.

С этим тоже были согласны все.

Парламентеры вовсе не выглядели теми, кто пришел качать права. Они и в самом деле пришли просить о милости и снисхождении от победителей – как с изумлением понял Леон, придворные и главы армии Силамара искренне боялись оказаться на плахе.

Вид полурастерзанного демона тоже произвел на имперцев сокрушительное впечатление.

На командующего – лорда Дэорхена – было жалко смотреть.

– Так это все на самом деле, – только и прошептал он, прикрыв глаза ладонью. – И я вел людей на смерть по приказу вот этого вот… выродка?

– У вас были причины сомневаться в моих словах? – Силас, находившийся там же, поразился собственной сварливости, внезапно проявившейся в голосе, и тут же устыдился.

– Нет, всадник, нет, – еще тише сказал ровэлур34 Империи. – Но… лорд Вердэн, вы оказались умнее всех нас, вместе взятых! Боги, как же стыдно…!

– Скорее – подозрительнее и опасливее. Нельзя верить тому, кто перестал узнавать в зеркале самого себя, Д'Инлаш, я это еще тогда тебе сказал, разве не помнишь?

– Я…

– Довольно, – король покачал головой. – С чем именно вы пришли, командующий?

– Мы просим об объединении земель – как до этого всего. В конце концов, у вас всадник, и пророчество исполнилось.

– У нас два всадника, – негромко поправил Вердэн, увидев идущего к ним Амира.

– Так какой же тогда – тот самый? – вставил робко один из сопровождавших лорда Дэорхена.

– Какая разница, – усмехнулся Уаллэн, останавливая жестом собравшегося было что-то сказать Силаса. – Какая разница, если пророчество наконец исполнено?

– Не так важно, чьими руками – главное, сделано. И нам, полагаю, больше нечего делить, – кивнул Леон. – Или у вас что-то еще?

Дэорхен замялся.

– Бумаги и приказы… того, кто величал себя Императором. Столько всего осталось. И столько всего утрясти нужно, разобраться во всем…

– Займемся, – Вердэн коротко кивнул. – Сейчас просто ограничимся тем, что объявим единые законы по всей Гаэли – те, что имели место быть в нашей, Восточной части до сего дня. Если не запамятовали – они не менялись по эту сторону Сизого моря со времен первого всадника Гаэли.

– Да, подтверждаю, так и скажите своим людям, – король Леон ободряюще кивнул.

Силас отметил, что королю—победителю приходится не слаще, чем пришедшим с капитуляцией – но он держится. И держится достойно.

– Хорошо, – кивнул Дэорхен.

– Держите – вам в знак того, что будете говорить с народом от моего имени, – король снял с руки один из перстней и передал его ровэлуру Д’Инлашу.

Парламентеры отвесили глубокий поклон и с тем удалились.

– Что с, э-э-э, падалью будем делать? – наконец поинтересовался молчавший все это время Гилри Конрэй, находившийся тут же все это время.

– Сжечь. Сегодня же, – пожал плечами Леон.

– Завтра. Лучше завтра, король, – посоветовал Амир. – Пусть еще сходят, посмотрят все, кто не верит ничему, кроме своих глаз.

– Да, это будет лучше всего, – добавил Силас. – Амир, мы так и не поговорили же. Ты уделишь мне немного времени?

– Учитель, ну вы… даете! Конечно, уделю, – Амир медленно покачал головой.

– Ты теперь конунг, правитель целого большого народа, мне рассказали. И мне чудовищно стыдно, что в свое время я ничем не смог тебе помочь, – Силас пожал плечами. – Я был бы не удивлен, если бы ты не захотел…

– Аргшетрон, не городите чушь, – поморщился слушавший все это Уаллэн. – Идите уже оба, разбирайтесь в ваших сложных семейных вопросах… исполнители пророчества. Спасибо, всадники. Только не вздумайте между собой ругаться – народ не оценит.

– Вы оба – знак очень важной победы, – подтвердил Вердэн. – Так что да, вам непременно стоит решить все имеющиеся между вами вопросы.

Два всадника переглянулись, Амир негромко засмеялся – и они направились в сторону от ставки командования – разговор предстоял долгий и в самом деле важный.

А после были похороны павших воинов – знатных провожали отдельно, солдат же всех вместе.

Для погибших сложили два огромных общих костра – почему-то, не сговариваясь, западные и восточные выбрали для погребения одну и ту же каменистую площадку на берегу – как раз между двух лагерей, чуть в стороне от поля сражения.

Три дня недавние враги трудились бок о бок – таскали дрова, складывали высокие помосты последнего ложа, приносили бочонки с маслом и смолой. Сперва молча, стараясь не замечать друг друга – а к исходу третьего дня уже и не особо разделяя, к кому обратиться, чтоб испросить помочь.

Амир краем уха слышал, как удивлялся этому вездесущий ученый крайморец – «Я думал, они передерутся заново!» и в очередной раз подумал – надо бы сплавить парня обратно в Краймор вместе с Силасом, когда тот будет возвращаться. Учитель сказал, что вернется в Эллераль не раньше, чем через дюжину дней – ну что ж. И то хорошо. Король, конечно, предлагал задержаться подольше, но у старшего всадника впереди маячили грядущие политические треволнения в столице серебряных, всем Эльфизе и Крайморе – да и гаэльские советники не столь нуждались в помощи Акларийца, скорее просто отдавали дань гостеприимству и обходительности.

Сам Силас признался, что с охотой остался бы подольше – но именно предстоящие объяснения с эллеральским советом вынуждают его собраться и отбыть еще до конца первой трети зимы.

Старший всадник готовился со дня на день в дорогу, гаэльцы провожали своих погибших. Потихоньку начали разъезжаться восвояси и отряды ополчений – лагеря обоих сторон редели, оставшиеся – проводили вечера, поминая тех, кто не вернулся из боя. Таковых у силамарцев оказалось больше, и потому лагерь имперцев был особенно тих и незаметен со стороны – и без того угнетенные недавними событиями, они опасались раздражать победителей, не смотря на все их внешнее спокойствие.

И пылали костры, отворяющие врата в иные земли, к богам, забирающим души павших.

И северяне спустили пылающую ладью – снарядили местную, конечно же – с телом Грамбольда на воды Сизого моря. И Амир не смог сдержать текущих по щекам слез – а увидев, что точно так же часто смаргивают и Хакон-скала, и Вильманг, и даже старый Имор – и не подумал их стыдиться.

И пел на дальнюю дорогу о тропах, заросших волчецом, и о проводнике в дальние тропы за Большую Реку дед Кайлеви – всем пел, и горскунским воинам, и тайальским, и ванхайми.

А для Одранна МэкНайра, бесшабашного друга Оро, нашел особые, отдельные слова Старший клана, сам лорд Уаллэн Ардэйх – он всех своих воинов помнил по именам. Странным показалось бы, отчего именно на его плече рыдала принцесса Айду, обессилевшая от горя, потерь и усталости – но только не юному конунгу Севера, Имбару Ингольвсону. В конце концов, ведь притихшую, выдохшуюся от рыданий девушку лорд Ардэйх буквально с рук на руки передал именно ему.

Только над черным кострищем последнего упокоения перевертыша-демона, занимавшего место Императора, ничего, кроме тишины, не было – даже проклятий. Молча осеняли себя охранными знаками и уходили, удостоверившись, что тварь окончательно сгинула.

Восточногаэльские же воины, когда все завершилось, казалось, с облегчением выдохнули, радуясь – война закончилась одним только этим сражением. Воины по вечерам все чаще собирались крупными компаниями, преходящими от одной части лагеря к другой – а не сидели каждый со своими, как это бытовало в основном до сражения. Вот и сейчас Отиэнн проводил взглядом группку вояк – в основном из его подчиненных, эохайновских лучников. Впрочем, и несколько равнинников, и стрелки мааркановских отрядов, и даже двое тайальских воинов там присутствовали.

Оживленно болтая, они целеустремленно двигались в сторону края лагеря, ближайшего к имперским шатрам. С собой они волокли явно тяжелый бочонок и набитую доверху котомку.

– Эй, народ, куда отправились? – окликнул их командир.

– Так это… к западным! Сидят там, как мыши под веником, аж смотреть жалко!

– Не боитесь, что по шее дадут? – скептично уточнил рыжий Айт-Эохайн.

– Не-е-е… не дадут! Какой там «по шее» – мы сегодня последних павших вместе хоронили. Помянуть надо. И наших, и их тоже.

– Смотрите мне. Поубивают вас там – обратно в отряд ни одного не возьму, – Отиэнн сдвинул брови.

Затея рядовых ему не очень нравилась, но в глубине души он понимал – они все же скорее правы.

Одна земля, одна страна – не стоит грызть друг друга и после того, как все вопросы уже решены.

– Я присмотрю, чтоб все нормально было! – на ноги поднялся один из тех, кто сидел у огня вместе с Отиэнном.

– Конхэри? Лайх-Мааркан, ну тебя-то куда несет? – Рыжий лучник неподдельно изумился.

– Я же сказал – присмотреть! Тиэ, все будет в порядке, ты же меня знаешь!

– В том-то и беда, что знаю, – усмехнулся Айт-Эохайн. – Ладно уж, идите. Но я предупредил!

– Мы поняли!

Конхэри бегом догнал удаляющуюся группку.

Силамарский лагерь был не так уж и близко – с неполную лигу идти, пожалуй.

Впрочем, с другой стороны – это не так и далеко.

Показались шатры имперцев – тех самых западных приморцев, к которым стрелки и собирались с самого начала.

– Эй, не спите еще, а? – восточные сразу направились к костру, у которых почти в полной тишине сидели силамарцы.

– Вы чего пришли? – тихо и как-то неприязненно—печально отозвались воины Силамара. – Глумиться поди? Так ничего веселого не получится, и не надейтесь.

– Эй! Вы чего, кошкой зеленой покусанные, что ли? Сказал бы – белены объелись, да где та белена в начале зимы-то? – обиженно отозвался Конхэри.

– Мы вообще-то меду принесли. Вот, – те, кто нес бочонок, выдвинули его вперед. Следом на бочонок водрузили увесистую котомку. – И закуси. Помянем, что ли, всех вместе разом?

– Ну давайте… коли не шутите, – осторожно откликнулся другой воин, постарше первого. И, обернувшись в глубину лагеря, позвал:

– Эй, Ларх, Эван! Что там у нас, в котле есть еще чего? Несите сюда его. И оленину вяленую тащите тоже!

– А, чего?

– Да к нам тут восточные пожаловали… кто хоть, назовитесь?

– С юга мы. И равнинные. Стрелки, в общем, – отозвались нестройно гости.

– Восточные? – из темноты вынырнул то ли Ларх, то ли Эван, с котлом наперевес. – Не на костях ли наших сплясать пришли?

– В котелок макну, – пригрозил позвавший их прежде, чем гости снова разразились возмущенными возгласами. – Выпить вот предлагают. За павших.

– Ну, коли так – ладно, парни, извините. Тяжко уж больно – я вот сам как ту погань увидел, что нами командовала… верите иль нет – а спать не могу, все мерещится, гадость этакая!

– Да не говори! Мерзость еще какая!

– Землю осквернять таким только… когда уж сожгут?

– А слыхали ли – сегодня сожгли. Как собрались, да глядь – а нечего там уже жечь, ссохся, ровно кора на гнилом стволе, одна корка. Ткни чуток – разваливается на куски.

– Брешешь!

– Да ничего не брешет! Я вот сам видел – все так! Там что осталось – сгребли да в костер все равно кинули.

– В общий?

– Дурак что ли? Нет, конечно. Тот колдун заморский, что всадник – там же на месте и запалил. Сам видел, чего ты меня тычешь!

– Так а кто из двоих – всадник тот самый?

– Молодой который!

– Да не-ет же, второй, из элро!

– А я слышал, мол, говорили, что оба – те самые!

– Да не бывает так!

– Не бывает? Чего не бывает? А демоны—подменыши что, бывают? Тоже думали – все это сказки дурные, а оно эва как вышло! – это уже вмешивается парень-тайале, у него странный напевный говор и хитрющие ярко-голубые раскосые глаза. Зовут того, кажется, Пяйво.

– Парни, открывай уже бочку!

– Что, душа горит?

– Нет, надраться хочется – смерть просто. Тоже скоро спать нормально не смогу. Насмотрелся… а вроде же и не сопляк!

– Я тебе надерусь – лигу я тебя не поволоку на себе! Надраться ему…

– Да чем там надираться – бочонок-то маленький!

– А у нас тоже еще есть, – неожиданно выдает пришедший с котлом. – Идею надраться – поддерживаю. Может, попустит хоть.

– Сохрани Сокрытые от тени ночной! Эван, ты чего это?

– Я же сказал – глянул на демоняку, до сих пор передергивает.

– Тогда и правда… давайте.

– Ла-арх! Ты где пропал?

– Оленину ищу. Кто-то так надежно спрятал!

– Конечно, спрятал. От енотов чего не спрячешь – забыть начисто можно.

– Какие тебе еноты по зиме да в предгорьях-то? Ты чего?

– А я почем знаю? У нас дома енотов тьма-тьмущая в лесах! Об эту пору тоже пока не спят еще.

– Во, и у нас тоже! Да у нас теплее, чем тут – здешние, коли и есть, так спят все поди.

– А у нас мышь в палатке дыру проела третьего дня, представляете?

– Потом мышей обсудите, давайте кружки.

Эван постучал по краю открытого бочонка.

Все потянулись передавать посуду.

Когда чаши и кружки были полны, на миг воцарилась тишина.

Конхэри чуть откашлялся, и первым поднял чашу:

– Ну что, светлой дороги тем, кто ушел по тропам, заросшим колючим волчецом.

Примеру последовали и прочие.

– Светлой дороги до Чертога Туманов.

– Светлой тропы по вечнозеленым тихим полям.

– Скорейшего возврата.

– Пусть разлука не будет долгой, и здесь со всеми свидимся непременно.

– Мы всех помним.

Первая чаша была выпита в молчании.

Потом еще одна.

Следующую пили уже за окончание войны.

После – за примирение.

Потом снова вспоминали ушедших – но уже без той торжественности, что в начале.

Напряженность между пехотинцами силамарской стороны и лучниками восточной таяли.

В сперва несколько натянутой беседе начали появляться вполне искренние шутки, кто-то рассказывал какие-то забавные истории, разговор тек все более непринужденно – точно не они недавно стояли по разные стороны с оружием в руках.

Отчасти им, этим двум группам, было и правда довольно легко найти общий язык – лучники не смотрели в глаза тех, кто встречал смерть от их оружия, а пехотинцы с южных берегов скорее косо поглядывали бы на северян-горскунцев и конницу, да таких же пехотных ополченцев. Лучникам в основном довелось сражаться с грифонами – а южные поморцы и сами грифонов не жаловали и побаивались.

Правда, не все было так гладко, и вовсе не все себя чувствовали в своей тарелке.

Пока основная группа народу тихонько напевала какую-то старую песню, один из гостей отвернулся чуть в сторону, поерзал, поплотнее закутавшись в плащ, уткнулся в кружку.

Замолчал. Какое-то время его не трогали. Потом – свои же, чтоб их! – заметили нахохленный вид товарища.

– Нианн, чего молчишь сидишь, ровно сова?

– Зря я с вами поперся, – мрачно отозвался окликнутый. – Лучше бы спать лег.

Видно, что невеселые думы не оставляют его и после нескольких выпитых чаш меда.

Хорошего, кстати, меда. У силамарцев напиток так даже и покрепче будет, к их чести-то сказать. А все равно тягостно.

– Не начинай! – возмущается кто-то.

Воин хмуро взглянул на говорившего, но сам ничего не сказал.

– Ни, перестань, – это Конхэри. – Если хочешь, иди – никто не держит.

А вот на Конхэри отчего-то сердиться сил вообще нету. И желания тоже. Экая зараза все же. Ровно и его приятель, за компанию с которым сам Нианн и явился!

– Ладно, прости. Я вообще-то только ради вон того uicho35 пошел. Вот где дурная голова, а…

Упомянутый уйхо, о чем-то оживленно трещавший с Эваном, на секунду вскинулся, потом махом перевел тему, обращаясь по-прежнему к силамарцу:

– А хочешь посмотреть, как коты рычат?

– Кошки разве по-настоящему умеют рычать? – вяло удивился его собеседник.

– Умеют! – парень поднялся на ноги, и, протянув руку, ловко выхватил из рук Нианна кружку с остатками питья, да и одним глотком ее осушил.

– Ах ты, южная скотина! – грозно вскинулся в непритворном возмущении Нианн. – Мааркан, чтоб тебя!

– Во-о-о, видел? – озорник знай себе похохатывал только. – Какой грозный горный манул, а?

Между делом же он зачерпнул из бочонка отнятой кружкой и вернул ее приятелю уже полной, да отдал свою же порцию оленины.

– Рысь! Рысь, сколько раз тебе говорить! Какой такой тебе манул? – чуть смягчился тот – оленину, впрочем, не стал всю брать – оторвал половину, а вторую вернул другу.

– Ты с севера? Горы клана Ардэйх? – очень тихо уточнил кто-то из силамарцев, сообразив, при чем тут рысь – и чей это герб. Повисла неловкая тишина.

– Да. Только не надо на меня смотреть вот так. Если бы я что-то имел лично против вас – меня бы тут не было. Эван, ты, кажется, себя в чем-то лично считаешь виновным? Давай просто сейчас забудем об этом – бой закончен, война тоже, и вряд ли кто сомневается, что рядовых вроде нас с тобой не в чем винить. Приказы есть приказы. Разве нет?

– Все так.

– Главы кланов свои долги раздали, и я видел сам, своими глазами, как наш предводитель пожимал руку вашему ровэлуру Дэорхену. Так неужто я, по-вашему, полагаю себя умнее Старшего?

Силамарцы с облегчением выдохнули.

Нианн поднял кружку, предлагая выпить за решенные недомолвки.

Эван осторожно стукнул краем своей чаши о поднятую посудину горного.

– За наш народ. За Гаэль, да хранят ее Сокрытые!

– За Гаэль!

Фрамстааг сейчас был похож на светящийся изнутри камень янтарь, несмотря на завывания белой снежной кутерьмы в небе и меж домами – канун Середины Зимы в разгаре, праздник Йоль приближается. Люди собираются в Большом Зале, у огня – пьют согревающие ароматные взвары, сбитни, подогретое вино, едят заранее наготовленные и принесенные вкусности – орехи, пироги, бруснику в меду, горячее жаркое, соленые грибы, с осени запасенные, да терпкую клюкву. Неспешно беседуют, рассказывают всякое интересное, поют. Вечер только начался – поэтому пока что потихоньку. Народ постепенно подтягивается, становится все шумнее и веселее – а вьюга за окнами все крепчает.

– Ух и ночь! Будто солнца не было никогда, темнота-а-а! – кто-то безуспешно вглядывается в темень за спиной вошедшего в зал товарища, ежится и снова ныряет в тепло и свет, крепко затворяя дверь. Говоривший не так уж и неправ – грядет самая долгая ночь зимы, как не задуматься о таком?

– А помнит ли кто, что самые первые люди проснулись под небом без солнца? – подает голос старый-старый дед-тайале, в вышитой шапке с кисточками и с длинной трубкой в руке. Это он, шаман Кайлеви. Старик хитро щурится и смотрит почему-то не на сетовавшего на темноту, а на молодого конунга горскунцев.

– Это как так? – удивляется тот. – Холодно же без солнца поди! Особенно здесь, у нас-то!

– А то не холодно! – согласно кивает Кайлеви. – Но про то большая история есть, рассказать ли, йохтэ?

– Расскажи, Кайлеви, расскажи, – кивает Имбар. Ему на самом деле интересно – все-таки он почти ничего не знает о своих новых соседях и друзьях, хотя, казалось, уже столько всего успел увидеть и узнать!

– А вот слушай, йохтэ, и вы, славные люди, тоже все слушайте… Землю нашу сотворил в одиночку Исъян-маано, Отец Всех. Пока остальные боги лепили весь прочий мир с морями да горами, с лесами и небом, создал он эту землю. Все в ней придумал, как устроить, сотворил дерев и трав бессчетно, зверей и птиц всяких, и нас вот тоже – и старших наших братьев, зовущих себя элро. Мы-то их «ванхайми» зовем, Старшие, значит. Вот создать-то создал, но темно да холодно было, солнце-то не поспели другие боги вырастить еще. Солнце – это большой золотой плод, как яблоко. Только яркий, горячий, сияющий! Зрел он долго в саду Солнечноликого, капризный оказался! Ну вот. Смотрит Исъян-маано на все это – спят все его дети, холодно, темно. Пробудиться никак им нельзя – тут же помрут без тепла. И стал тогда думать Отец Земли…

…Земля еще спала. Небо полнилось молниями – темное, низкое небо безо всяких светил – их время еще не пришло. И небо было просто пологом темноты, непроницаемой, плотной, бесконечной – она, эта темнота, скрывала во всю еще кипящее Творение за пределами этого края.

Земля, которой он потом даст имя Гаэль, спала – вся, от края до края. Не пробудились созданные им существа, потому что небо было полно мглой, небо было пустым; не создано еще было солнце, не сотворена даже луна, не видно было и далеких звезд – только ледяные, холодные молнии, синие да лиловые, чертили тьму, и холодно было вокруг, холодно так же, как в бесконечной Пустоте за пределами мира.

Холодно – от того и не могли прорасти семена, распуститься деревья и проснуться живые создания, что должны были жить в этой земле.

Зор знал, что спешит – и этот кусок земли был готов очнуться ото сна намного раньше, чем поднялись горы земель Айулан, раньше, чем запели метели Фьорберга, раньше, чем распахнет двери усадьба Хранителей в Долине Рун.

Он не мог не спешить – жажда увидеть свое видение воплощенным разрывала изнутри, рвалась наружу песней на несуществующем языке, и буквально захлестывала безумием спешки сознание демиурга. Нечему было отогреть эту землю без солнца – но не пришло его время еще.

«Неужто я стану ждать? Неужели я сам не смогу дать своей земле тепла, способного пробудить жизнь?» – в отчаяньи, бог нарождающегося мира вперил взгляд в мертвое еще пока небо незавершенного Мира.

Не в силах ждать, спустился он сам на свою землю, в облике таком же, что будут иметь его дети. И именно поэтому он знал – не выжить им до появления солнца. Его тело грел собственный жар силы, и только. От босых ступней, не чувствующих леденящего холода камня, поползли в разные стороны по земле причудливые узоры инея. Дыхание паром вырывалось из уст – и осыпалось вниз колкими иголочками снежной пыли.

– Моя земля… моя. Я дам тебе тепло и жизнь раньше, чем закончат Айулан и прочие свой труд.

Как? О, он знает как!

Удобно ложится в ладонь рукоять охотничьего ножа – простая, надежная. Тускло блестит широкое, идеально заточенное лезвие в сполохах молний. Жар силы струится по жилам вместе с кровью – как же еще иначе будет, когда бог создает себе земное тело, чтобы самому посетить созданное им?

«Я знаю, что не будут вечны те, кого я создал – но в кого не вдохнул еще тепла жизни, как не вечны будут дети прочих богов. Я знаю, что всему свой срок – о том договорились мы все еще до начала Творения. Но я пока не знаю, что же это такое – смерть. И никто не знает… значит, мне – стать первым, кто узнает».

Глубоко и с пугающей легкостью распахивает плоть на предплечьях светлое лезвие – и горячие темные ручейки текут из-под него. Течет сама жизнь, яркая и густая, горячая, как жидкий огонь. Течет по белой коже, переполняет чаши сложенных лодочками ладоней, и, сквозь пальцы – прямо на землю, холодную и скованную сном.

И, наконец, обретает слова та песня ожидания, что теснилась в горле, рождается новая речь – прямо сейчас, из уст бога, что отдает свою жизнь ради пробуждения созданного им. И становится песня эта – песней пробуждения.

Горячая кровь на белых камнях частой капелью, а потом – и темными озерцами, и она не стынет, как до этого дыхание стыло в воздухе, нет. Она отогревает этот мир – даже сквозь сомкнутые веки он будет видеть, как наливается горизонт слабым ало-золотистым свечением. Впервые эта земля видит зарю – точно так же потом бессчетно раз взойдет солнце, только горизонт потом алеть и набирать жар станет только с одной стороны, а не повсюду, как сейчас. Но солнца еще нет, нечему будет взойти – а заря есть. Багряная заря, самая первая, рожденная из упрямства и нетерпения Зора, из его крови, его жизни – и потому после назовут его Кровавым Солнцем.

Тепло уходило из тела бога, стекало темными ручейками, покидая вены – и вместо него в плоть проникали боль и холод. Теперь он знал, что это такое.

Тяжелее всего казалось – не оборвать песни, не упасть, теряя концентрацию воли, а держать связь со своей землей, смотреть в разгорающийся светом горизонт – и продолжать петь. Разбудить жизнь, отдавая тепло – сколько бы его ни было. Долго это продолжалось – долго. Сил у бога было много, как и крови в крепком теле, во всем подобном телу его детей.

Этого тепла хватило, чтобы разогнать сонное оцепенение, сковавшее создания гаэльской земли. Холод предвечной Пустоты отступил, заря своим светом приглушила неистовое трепетание молний – и начала пробуждаться жизнь на этом материке…

Видел оставивший телесную оболочку Зор, как тают льды, как начинают шуметь ручьи и реки, как выходят звери из нор, и слышал, как вьются в земле корни растений, как бежит сок под корой дерев. Слышал, как рвется из-под земли горячий ручей – в том самом месте, куда первая капля жертвенной крови упала.

И видел, как созданные им звери ложатся подле оставленного тела – плачут горько в лишенное пока что луны небо волки, тычется носом в несомкнутую ладонь рыжая лисичка, зовут обратно они того, кто дал им эту жизнь.

«Смерть – это холодно. Как Пустота за краем Мира. Теперь я знаю»

Он вернулся снова в свой мир – вот дрогнула ладонь, приподнялась грудь, затянулись раны на предплечьях, ушла в землю пролитая кровь – боги действительно бессмертны, а пока живо их творение – так тем более.

– Говорят у нас, что первым из деревьев проснулась лиственница – росла она ближе прочих от того места, где пролил свою кровь на спящую землю Исъян-маано. А из живых существ – лисицы, сразу целая семейка, во главе которой был большой темно-красный Старый Лис Кейтуу, – Кайлеви пыхнул трубкой, и на миг лицо старого тайале-шамана скрылось за облачком дыма. Он продолжает, глядя куда-то в рассыпающиеся малиновым жаром угли очага:

– Рыжая лисица, самая младшая и любопытная Тайа36, первая наткнулась на лежащее на камнях бездыханное тело Отца Земли. Сначала Тайа не поняла, что случилось, и что за существо перед ней – но сказывают, что, когда лизнула она из любопытства окровавленные пальцы Исъян-маано, стало рыжей так тоскливо, будто узнала она, что умер Старый Лис, тот, от кого пошел весь рыжий этот народец… Заскулила, заплакала Тайа, легла рядом с Сотворившим Все – и стала греть холодное тело. Позже пришли и ее сестры, и сам Старый Лис, и волки, и прочие звери… пробужденные отданным теплом, они возвращали его Отцу Земли, прогоняя смертный холод из его плоти. И не уходили они, зализывали его раны и смахивали горячими своими языками иней с глаз – пока не вернулся в свое тело обратно Отец Земли.

И когда наконец согрелась земля настолько, что растаял лед в той пещере, где спрятал Исъян-маано первых людей, и вышли они под небо, еще темное, но уже не пустое и мертвое, а согретое первой зарей – то увидели они, что Отец Земли сидит под зеленой лиственницей, смеется, как пьяный, обнимает и гладит лисиц и волков, что ластятся к его рукам – а у ног его бьет из земли горячий ручей. Рассмеялся громко Исъян-маано, как увидел своих детей, вышедших из тайной пещеры, бросил свой нож в землю – и загорелся на этом месте костер. Так получили люди огонь. Посмотрел еще он на первых людей, покачал головой, свистнул громко – прибежал олень, самый первый олень, самый старший в оленьем роду, Альтайнен-йуви37 прозываемый, Исъян-маано вскочил на него и был таков. Земли свои объезжать отправился, известное дело. Смотреть, все ли ладно кругом. До-олго Отец Земли ездил по миру, долго смотрел, все ли ладно – всю первую непомерно длинную ночь, перед тем, как солнце-плод созрело и вышло наконец из-под земли, всплыло на небо и стало кругом еще теплее и лучше, и началась весна уже везде, а не только у горячего ручья.

А когда вернулся он потом, объехав все уголки – увидел снова первых людей и понял, что все они – одна семья, пятеро смелых охотников да их сестра, живут славно да ладно – да только вот братьям жен-то забыл он дать, увлекся да отложил на потом, а потом – вот оно уже, когда еще-то? Увидел Исъян-маано, что неладно это… подумал-подумал, да позвал крутящуюся тут же лисичку Тайа, ту самую, что когда-то нашла его. Она все чаще у людей любила крутиться да подсматривать за людской жизнью – оттого так вышло, что лизнула она крови Исъян-маано, и была первым живым существом, узнавшим, что такое скорбь. Оттого было рыжей-хвостатой неуютно со своей большой лисьей семьей, оттого бегала она к первым людям частенько.

Шаман делает паузу, вычищает докуренную трубку, набивает заново. Он не спешит, а слушающие – не торопят. Старая легенда кажется молодому конунгу странной – и завораживающей в своей красоте. Амир в какой-то момент ловит себя на мысли, что знает, кого тайале зовут «Отцом Земли». Кайлеви наконец справился с трубкой и, снова пыхнув ароматным дымом, досказывает:

– Дунул Отец Земли в рыжее ухо, и стала Тайа девушкой – ладной да пригожей, всем хороша, только хвост лисий у нее остался, тем от людей и отличалась. Взял ее в жены старший из братьев, и было потом много у них детей, и потому народ наш, йохтэ, зовется тайале, «лисьи дети» это значит. И потому никто из нас не боится темноты и видит в ней лучше прочих.

Шаман хитро улыбается, будто рассказал он не все, что знал. Народ начинает сыпать шутками, добавлять каждый, что знает еще про первых людей, упоминают и Махто, парня с головой оленя, что научил охотиться людей, а Имбар все думает – не выйдет ли так, что правы именно эти странные люди, друзья и соседи его народа? Ведь о чем-то похожем говорили ему и жрецы Зора – только была то история про Хозяина Дорог, одного из жрецов Охотника… но не оттого ли она похожа, что жрец повторил путь своего бога?

– И потому те темно-красные и огненные камни38, что вымывает иногда Горячий Ручей, есть ничто другое, как кровь Исъян-маано, и те, кто их находит – счастливцы и вообще отмечены богами. Помнишь, йохтэ, ты же ведь нашел такой камешек? Вот потому мы за тобой и пошли… ну, не только потому – но и потому тоже!

Шаман ухмыляется в вислые усы. Вот теперь, понимает Амир, он сказал все, что собирался.

Иначе сказать – с того света. Волчец (Carduus L) – трава пограничья мира живых и мертвых.

Ведьма зимы, фольклорный гаэльский персонаж

домашний учитель, наставник юных – эльфийск.

Аргшетрон – всадник-на-драконе в языке корту. Или, с эльфийского, где читалось как «архэтро» – «защитник народа».

Печальная история о бегстве кортуанцев с их последующим обживанием Нового Мира, а также история графа Алексара рассказаны в романе «MarbodMawkant», первой книге цикла. Эти легенды тоже являются частью истории этого мира.

От старогаэльского «an ceann a seithía aghaidh» – «тот, кто спрятал лицо»

Походное жилище северян, палатка на внешних каркасных балках, название от внешнего вида: A-frame.

Один из эпитетов Айулан огня Эйтира, Богов людей Краймора – и всего мира.

Гаэльское приветствие, аналогичное старинному эллеральскому «радуйся!», в отличсие от последнего употребляется и в повседневной речи, а не только в церемониале.

Обращение к женщине знатного рода, аналог – кортуанское «леди».

Военачальник, командующий ополчением (гаэльск.). Примерно может быть переведено как «капитан» или попросту «командир».

Вас зовут!

Колдун, чародей, который в основном специализирутся на разрушительной магии.

«Защитник Лорахо, дракон здесь!» гаэльск.

Дух, незримая бестелесная сила в шаманистской традиции тайале. Чаще всего – дух злой, пакостливый.

«вождь»

Жрец северных богов

«Старший вождь», тайальск. Пименование королей, конунгов, прочих верховных правителей. Просто «йохтэ» – «вождь».

«меньшой вождь». Аналог титула ярла.

Усадьба (горскунск.)

Ровдуга – тонко выделанная оленья замша.

Колдун от рождения, больше наполовину дух, чем человек (тайальск.)

Бэйрина коша – то есть, принадлежащая самой Старухе-Зиме, страшной сказочной ведьме.

«Ран» – крайморский титул дворянина, почетное поименование, аналогичное обращениям «милорд» и «сэр»

Мн. ч. от «йохтэ», т.е «вожди», тайальск.

Имеются в виду кожаные многолепестковые чехлы, надеваемые поверх обуви для защиты оной от сырости.

Короткое эмоциональное ругательство на гаэльском, примерно как «леший дери!» или «проклятье!»

«оборванец», гаэльск.

«отшельник», старогаэльский

«лес пик» – гаэльск.

«приветствую тебя!»

Aijn’to (акларийск.) – двулезвийный слабоизогнутый меч

«Анкайэ». Обращение к старшему родственнику мужского пола. Использовалось практически исключительно для внутрисемейного употребления.

Силамарский титул военачальника высокого ранга.

«Бесшабашный», «сорвиголова», гаэльск.

«лисица» на языке коренных людей Нордгарда.

«Золотой олень» (тайальск.)

Имеются в виду гидротермального генеза гранаты красной и темно-багровой окраски