Все на свете меняется, но напутственная речь директора на выпускном вечере может служить образцом постоянства.

Непоседливые восьмиклассники переговариваются и подозрительно часто аплодируют. Но директор не злится. Он никогда не злится на ребят, хотя они и прозвали его Сухаревичем, — не очень лестно, но, в общем, сносно, у некоторых его коллег прозвища похуже.

А злиться на них бесполезно: напрасная трата нервов. Их надо понимать — таков его первый принцип. И хотя частенько это легче сказать, чем сделать, именно сегодня ему их понять совсем не трудно. Экзамены позади, впереди свобода, оттого им сейчас не сидится на месте и они шумят. Но он не повышает голос. Он поднимает над головой красный карандаш и терпеливо ждет, потому что второй его принцип — говорить с детьми тихо, будь это один ученик или полшколы сразу.

Знакомый жест установил наконец в переполненном зале терпимую тишину, так что даже в задних рядах зашикали на болтунов. Начинается долгожданное вручение свидетельств об окончании восьмого класса и похвальных грамот. Директор начинает, естественно, с отличников.

— Примерное поведение и отличные успехи выпускника 8 «б» Ковалева Сергея отмечены похвальной грамотой!

Рослый широкоплечий паренек в белой шелковой тенниске вылез из середины ряда и, немного стесняясь всеобщего внимания, быстро пошел к столу президиума. Варвара Демьяновна, сидевшая справа от директора, не сводила глаз с сына.

Сергей не только не гордился своими похвальными грамотами, но даже был уверен, что эти напечатанные на красивой атласной бумаге с изображением Ленина свидетельства успехов в учебе вообще предназначены исключительно для мам. Однажды, после того как мама в течение нескольких месяцев показывала всем своим знакомым его грамоту за шестой класс, он решил, что нарочно больше не будет отличником.

Но в седьмом классе Сергей много болел и грамоты не получил. Видя, как мучается мама, не имея возможности предъявить знакомым очередное доказательство его гениальных способностей, он подумал, что не стоит лишать ее этой небольшой радости и лучше быть все же отличником.

Однако поведение его на уроках не изменилось, и за пятерками он по-прежнему не гонялся. Во всяком случае, никогда не тянул руку, рискуя вывихнуть плечо, как некоторые. Поэтому и вызывали его реже всех, преимущественно когда класс оказывался в тупике перед чем-нибудь заковыристым. Так, учитель физики, бывший артиллерист, видя, что задача не по зубам большинству восьмиклассников, обычно приговаривал:

— Тэк-с, тэк-с, залегла пехота, окопалась! Введем в бой тяжелую артиллерию — резерв главного командования. Ковалев, на позицию шагом арш-ш!

И Сергей шагал к доске и решал не без удовольствия, потому что было над чем поломать голову. В эти минуты ему было по-настоящему интересно. В остальное же время уроки чаще всего были для него невыносимо скучны. Сначала учителя разжевывали каждый на свой лад положенные параграфы учебников, потом страдальцы у доски бубнили те же параграфы. А когда начиналось исправление двоек, впору было умереть с тоски.

Зато нотаций было хоть отбавляй. Восьмой «б» числился в разболтанных. Видимо, само это обстоятельство уже настраивало учителей на соответствующий лад, и стоило кому-то уронить на пол ручку, не говоря уж о записочках и прочих невинных развлечениях, как на головы восьмиклассников изливался поток назиданий. Сергей мурлыкал про себя: «Гренада, Гренада, Гренада моя!» Не было конца грызухе ни в школе, ни дома…

Но сейчас, идя по проходу, обогреваемый со спины взглядами всего зала, а спереди столь же горячим вниманием президиума, Сергей не мог не признаться себе, что получить грамоту в этой торжественной обстановке было все-таки приятно. Как-никак, событие!

Директор вручил Сергею свидетельство и грамоту и крепко пожал руку. Вот тебе и Сухаревич! Совсем седой, а силенка есть!

Сергей бодро сказал «спасибо» и вернулся на свое место. Мама в это время как-то чересчур внимательно смотрела на него и сидевших рядом с ним одноклассников. Сергей сделал вид, что не замечает ее выразительных взглядов, хотя он прекрасно понимал причину маминого беспокойства: вдруг ребята захватают и изомнут его драгоценную грамоту.

Закончив церемонию вручения, Сухаревич даже немного расчувствовался:

— Одолели вы, ребятки, свой первый трудный этап. Завтра некоторые из вас навсегда покинут стены нашей школы, чтобы поступать в техникумы и училища, некоторые будут продолжать учебу в 9 классе, чтобы получить аттестаты зрелости. Но для всех вас завтра начнется уже другая, почти взрослая жизнь.

Потом девчонки преподнесли Сухаревичу и учителям цветы. Сергей вместе со всеми от души похлопал: ладони не купленные, не жалко. Сухаревич раздобрился и впервые разрешил вчерашним восьмиклассникам повеселиться до двенадцати. Это что-нибудь да значило!

Физик со своим активом возился, налаживая радиолу. Девчонки — распорядительницы танцев — понукали несознательных ребят побыстрее убрать стулья и освободить зал для танцев. Долговязые застенчивые парни наконец разнесли стулья и теперь табунились по углам. Варвара Демьяновна, маленькая, кругленькая, семенила к Сергею, раскланиваясь со своими многочисленными знакомыми. Она два года состояла в родительском комитете и, казалось, знала в школе всех и вся. На ходу она принимала поздравления и в свою очередь сыпала приличествующие случаю слова.

Она поспешила отобрать у сына документы, говоря:

— Умница, Сереженька! Горжусь тобой. Порадовал мамочку. Ну, теперь развлекайся, веселись, но только не позже десяти. У тебя лицо совсем зеленое, для тебя сейчас сон — главное лекарство.

Сергей даже не поверил, что мама в самом деле собирается уходить и что он хоть на этот вечер избавится от ее неусыпного ока. Поэтому он вздрогнул, когда ее остановила высокая и полная Ольга Петровна. Он нетерпеливо смотрел на очки учительницы с модной золотой перекладиной, привинченной к стеклам вместо оправы, и мысленно упрашивал ее поскорей отпустить маму.

Ольга Петровна поздравила Варвару Демьяновну с успехом Сергея, но при этом не удержалась от критического замечания.

— Сергей — умный, начитанный, способный парень… Но какой-то он у вас аморфный…

От похвальных эпитетов лицо Варвары Демьяновны расцветало и вдруг оледенело.

— Вы меня пугаете, Ольга Петровна…

— Нет-нет, зачем же пугаться. Понимаете, Сергей очень несобранный, нет в нем какого-то внутреннего стержня, без которого ни характера, ни личности. И, кажется, очень переутомлен…

Последняя фраза как-то сразу успокоила Варвару Демьяновну. Она облегченно вздохнула, и улыбка вернулась на ее лицо.

— Вы правы, Ольга Петровна, вы совершенно правы. Полностью с вами согласна. Сереженька переутомился. Школа и музыка — это очень сложно, очень сложно. Но надо, что поделаешь, ради его же будущего надо. К тому же он плохо ест, я думаю, ему не хватает витаминов. Спасибо, что подсказали мне. Вы же знаете, как важно для меня мнение педагогов. Сереженька редко говорит со мной о школе, но я знаю, вас он ценит больше всех…

Варвара Демьяновна направилась к выходу, но вдруг остановилась и снова подошла к Сергею.

— Сереженька, знаешь, я тут подумала… Ты уж повеселись до одиннадцати. Сегодня, наверное, можно. Вечер все-таки выпускной… Танцуй, развлекайся… Хорошо, хорошо. Уже иду. Не надо на меня так смотреть. Не собираюсь тебе мешать.

После маминого ухода Сергей сразу же почувствовал себя гораздо свободнее.

Кружок бывших юных физиков сладил, наконец, с упрямой радиолой, и она выдала «Школьный вальс». Пара заядлых танцорок из 8 «а» после некоторых колебаний выпорхнула на средину зала, подав пример. Сергей направился было к своим одноклассникам в другой конец зала, чтобы там с притворно скучающим видом наблюдать за танцующими. Но, проходя мимо чадолюбивых родителей, не пожелавших оставить своих детей без присмотра, вдруг услышал знакомый голос:

— Потанцуем, Сережа?

Он оглянулся. Со стула между поджарым седым офицером с погонами полковника в отставке и моложавой красивой женщиной в сверкающем ожерелье поднялась Таня Бурова, тоненькая, в нарядном платье с пышными рукавчиками. Она училась в параллельном 8 «в» и в музыкальной школе, где Сергей слышал о ней как о будущей талантливой пианистке.

Поскольку все мальчишки в это время подпирали спинами стены зала, у Сергея тоже не было особого желания у всех на виду первым танцевать с девчонкой. Но в наклоне воздушно-белой фигурки Тани и во взгляде ее синих глаз Сергей прочел такую мольбу, что неожиданно для себя остановился и, смущаясь, подал ей руку. Таня скользнула к нему, привстала на цыпочки и нежно положила ему на плечо свою красивую руку с длинными пальцами.

Несмотря на громкую музыку, он все же расслышал, как полковник вполголоса сказал своей супруге:

— Поражаюсь теперешним юнцам! Стены обтирают! Да разве мы в их годы ждали, чтобы девчонки нас приглашали!..

«Опять не угодил! — беззлобно подумал Сергей. — Шли бы домой, товарищ полковник, предаваться воспоминаниям». А вслух спросил:

— Неужели твои предки отсидят вахту до победного конца?

— Ой, Сережа, — виновато прошептала она, — папа так трусит за меня, так трусит! Я раз десять плакала, пока вымолила отпустить меня в пионерский лагерь…

— Не смеши! Было из-за чего плакать!

— Чему ж тут смеяться? — удивилась Таня. — Я ведь никогда не была в лагере, а на будущий год уже не примут… А ты бы не поехал?

Вальс кончился, но сразу же зазвучал фокстрот. Сергей не успел сдать Таню родителям, а теперь это было бы некрасиво. И он вел ее, невесомую в танце, по большому кругу. Девушки, танцевавшие с подружками, не без зависти поглядывали на Таню.

Он мог бы ответить ей, что уедет с Петькой Ершовым на Ахтубу, где в шалаше можно жить робинзонами, питаясь добытой рыбой. Но с проектом поездки было связано для Сергея столько надежд и мечтаний, что он не рискнул откровенничать, тем более с Таней, о которой четверть часа назад и думать не думал. И он лишь намекнул, что намерен летом кое-где порыбалить. Это прозвучало солидно и таинственно. Таня преисполнилась к нему еще большим уважением.

Ей нравился разговор с ним полушепотом в круговороте танца, в веселом шуме зала, и она рассказала, что подала заявление в училище искусств.

— Как жалко расставаться со школой, с ребятами, с учителями! — сказала Таня. — Ведь последний разок танцую в нашем зале! — Но улыбалась мечтательно, думая о будущем с радостью.

Сергей вдруг покосился на девушку и насупился. Он не переносил фальши. Что за противная манера у девчонок — говорить не то, что думаешь! Для него, например, выйти из стен школы куда-то в иной мир как раз и было главной мечтой, потому что его жизнь была надолго вперед расписана мамой. А до аттестата зрелости было еще ох как далеко.

Девятый класс был, конечно, пресен против училища искусств, и он промолчал, уже томясь разговором, и был рад, когда Сухаревич после танца выловил его из толпы и послал дежурить в вестибюль. Третий принцип директора состоял из пяти слов: осторожность, осторожность, еще раз осторожность. И если парень танцевал с одной девушкой два танца подряд, разумнее всего было отправить его вниз охладиться.

Ольга Петровна занимала главный учительский пост у входа и забавлялась отгадыванием мыслей своих ребят по выражению их лиц. Она заметила, что Сергей не отпустил Таню после вальса, и уловила внезапную перемену его настроения, но истолковала ее неверно, иначе не кольнула бы его в больное место:

— Ну что, Сережа, начертил линию на будущее?

— Ольга Петровна, вы же знаете: моя линия давно начерчена мамой и ведет прямиком в 9 класс, — ответил Сергей с некоторым раздражением и выбежал из зала.

Учительница математики обычно держалась с ними естественно и непринужденно, не отгораживаясь стеной профессии и возраста. И уж от нее Сергей никак не ожидал набившего оскомину вопроса.

Парадную дверь предусмотрительно заложили изнутри дубовым бруском. И на крыльце, поглядывая на ярко освещенные окна зала, безнадежно томились посторонние любители танцев. Один из них, видный чернявый паренек с поповской гривой волос и с мандолиной в руке, заметив смену дежурных, закричал, что может выступить в концерте самодеятельности. Сергей беспомощно развел руками.

Гривастый не понял и решил по-иному убедить дежурного. Он взял мандолину в левую руку, вынул медиатор и заиграл «Венгерский танец» Брамса. Толпа на крыльце слушала с явным удовольствием. Сергей даже пожалел, что ему плохо слышно. Но в этот момент он увидел поднявшихся на крыльцо трех дружинников с красными повязками. Они переглянулись и, улыбаясь, слушали музыканта, а когда он опустил мандолину, зааплодировали. Гривастый церемонно поклонился и указал на запертую дверь. Высокий дружинник требовательно постучал. Сергей решил, что представителям власти он обязан открыть. И вестибюль сразу ожил.

— Дневалишь? — спросил высокий. — А там что за веселье? — он указал пальцем на потолок.

— Выпускной вечер восьмых классов, — доложил Сергей, не отрывая глаз от шрама на лице дружинника: синий и гладкий, он спускался по щеке от уха к шее. «Вот это полоснули!» — мелькнуло у Сергея.

— Завидная штука, — засмеялся дружинник, и шрам порозовел и стал менее заметен. — А эту публику почему не пускаешь?

— Директор не разрешает…

— Но ведь это ваши ребята?

Некоторых Сергей узнал, но за всех поручиться не мог, а гривастый сам сказал, что не из этой школы. Но все одинаково рвались наверх.

— Да что ты с пешкой говоришь, Вадим? — раздраженно сказал второй дружинник, белобрысый и курносый, и приказал Сергею:

— А ну, сбегай за директором!

— Славик, тебе по психологии больше тройки не видать, — сокрушенно сказал Вадим. — Нельзя же парня под гнев директора подставлять! Андрей, сходи и на дипломатическом уровне пригласи начальство к народу…

Сергей понял, что попал впросак. Ясно, Сухаревич не похвалит его. Но массивному, с сонными глазками Андрею не пришлось утруждать ноги. На шум в вестибюле директор сам спустился по лестнице.

— А я на тебя полагался, Ковалев! — корректно выговорил он, верный своему четвертому принципу: вежливость рождает вежливость.

Вадим вступился за Сергея.

— Не судите строго, товарищ директор. Солдат выполняет последний приказ. Я велел ему открыть.

— А зачем, позвольте полюбопытствовать? — тихо спросил директор.

— А затем, что эта палка о двух концах, — показал дружинник на дубовый брусок в руках Сергея. — У вас покой и порядочек, а на улице… впрочем, для вас не секрет, что бывает на улице. Ребята все ваши, а этот хоть и не ваш, но отлично играет на мандолине. Ну-ка, изобрази!

Но директор покачал головой.

— Это лишнее. Я очень уважаю народные дружины, но, извините, за школу отвечаю я…

— А за школьников, которых приводят в штаб, мы, не так ли?

— Пойдем, Вадим, — потянул товарища за рукав белобрысый. — Ему не докажешь.

— Славик, поднатужься и вообрази себя директором школы, — улыбнулся Вадим. — Дело у нас общее, должны же мы найти общий язык.

В ответной улыбке директора было немало иронии.

— За кого вы так ратуете? Наших учеников я не вижу, а посторонние на выпускном вечере, сами понимаете, это только лишние проблемы…

Вадим обернулся и расхохотался. Число желающих войти в школу при виде директора заметно поредело.

— Похоже на гипноз! — честно признал он свое поражение. — Вы добились своего, не сказав ни слова. Крепенько они вас боятся!

— Не гипноз, а педагогика, — спокойно уточнил директор. — Извините, я нужен наверху. Ковалев, закроешь за товарищами.

— Заманчивая наука, не правда ли, Славик! — сказал Вадим и повел рукой, предлагая жалкому остатку любителей чужих вечеров во главе с гривастым музыкантом покинуть помещение. — Не кисните, ребята. Гуляйте, погода хорошая. Только к нам не попадайте!..

Он ушел со своими спутниками, а Сергей еще долго смотрел на опустевшее крыльцо, смутно завидуя спокойной силе и уверенности Вадима. Он на мгновение представил себя на месте этих крепких веселых парней с красными повязками и даже выпрямился, расправил плечи и прошелся по вестибюлю размеренным твердым шагом.

Но тут же горькая мысль вернула его к реальности. Разве мама когда-нибудь позволит ему стать дружинником? Да никогда в жизни! Сергей сел на ступеньку и пригорюнился. Ему вообще временами было очень трудно понять маму.

Мама очень гордилась своей учебой в педучилище и обвиняла отца, что он помешал ей закончить. История «похищения» мамы была в духе военного времени. Приехав в Верхнегорск с фронта сразу после победы за новой техникой, командир танковой роты Ковалев познакомился с маленькой и живой студенткой Варей, а через две недели увез в Венгрию в эшелоне с новенькими танками и молодую жену. В танковой бригаде мама была непременным членом женсовета. Об этом времени она всегда рассказывала с восторгом. Зато о том, что было после демобилизации отца, мама говорила редко и скупо. Эти годы она называла пустыми, потому что занималась только маленьким Сергеем. Но когда Сергей пошел в школу, мама снова ожила и была теперь уже непременным членом родительского комитета в школе, а недавно совместила это и с членством в Юркином детском саду.

Сергей не придавал этому значения. Лишь недавно он заметил, что мама не любит упоминать о профессии отца. Уже здесь, в Волгограде, был такой случай. Мама плохо себя чувствовала, и когда Сергей объявил, что вечером будет классное родительское собрание совместно с учениками, отец снял с вешалки плащ и кепку.

Мама с трудом встала с постели и сказала, что пойдет сама. Отец всячески отговаривал ее, но она стояла на своем. Он рассердился и сказал, что все равно пойдет с сыном. Так они и пришли втроем. И, представляя отца классной руководительнице, мама почему-то сказала:

— Мой муж, Артем Степанович, машиностроитель!

Сергей ухмыльнулся, по его мнению, слово «кузнец» звучало куда весомее. Артем Степанович был бригадиром кузнецов на тракторном заводе. Как-то после экскурсии в кузнечный цех Сергей понял, что его отец совсем не такой человек, каким он его знал дома. В грохоте и лязге металла кузнецы, управлявшие могучими прессами, слушались каждого жеста отца. Даже мастер участка почтительно советовался с ним. А дома отца словно подменяли. Дома он молчал и, что бы ни сказала мама, лишь кивал головой, не то одобряя, не то просто соглашаясь. Как-то старший и младший Ковалевы были в кино, и Сергей высказал свое мнение на этот счет. Артем Степанович хмуро рассмеялся, закурил, потом сказал:

— Басню Крылова «Лебедь, рак и щука» помнишь? Так вот, сын, еще хуже, когда муж с женой в разные стороны тянут. Единоначалие в семье поважнее, чем в танковой роте. Плохой командир — скверно, но два командира в бою, пусть даже оба хороши, — это, считай, верная гибель… Мама у нас человек образованный, еще немного — и учительницей была бы, журналы новые читает по воспитанию, по медицине, вращается в этом обществе, ну, ей и карты в руки в смысле вашего воспитания… А без споров в семье лучше. Вырастешь — поймешь.

Сергей любил маму. Боясь обидеть и расстроить ее, он старался лишний раз не спорить с ней, смирял себя. Ему бывало не по себе, когда мама неумеренно нахваливала соседям его успехи, но он уговаривал себя, что это, наверно, свойство всех мам. Но в этом году мамины поучения почему-то особенно раздражали его, ее контроль над каждым его шагом казался невыносимым, и глухое недовольство в нем все нарастало.

Взять хотя бы сегодня. Слыханное ли дело, выпускной вечер — и изволь явиться домой в десять часов! Самой же маме стало совестно, прибавила час. А почему он должен уйти раньше других? Сергею было совсем не так уж весело на вечере, но ведь не ему одному. Наконец, дело принципиальное. Он уже не маленький, и нарочно пойдет домой самый последний, хотя бы это было в три часа ночи. Это их вечер, и пусть мама говорит потом что угодно…

Это решение развеселило Сергея, и он уже с удовольствием открывал дверь, выпуская уставших родителей. Около десяти часов полковник с супругой увели Таню. Сергей не без злорадства сделал ей рукой приветик. Потом его сменили, он бродил по залу, выбирал пластинки для радиолы, болтал с ребятами и внутренне посмеивался, когда Сухаревич призывал табунок ребят из 8 «а» проявить инициативу и организовать веселые игры. Где она есть, эта инициатива? У них в школе ее что-то мало…

А когда кто-то предложил прогуляться на Волгу, Сергей первый подхватил эту идею и громче всех защищал ее. Они вывалились из школы шумной гурьбой и на улице горланили во всю мочь. Но, спустившись к берегу, примолкли, очарованные масляным блеском темной реки под густо звездным безлунным небом и ласковым шепотом воды между лодок, и желтыми пятнами бакенов, и заревом огней на заволжском берегу, и белоснежным, излучающим золотистое облако света трехпалубным красавцем — дизельэлектроходом, идущим вниз, к Астрахани, и скромными топовыми огнями самоходки, обогнавшей грузный буксир с нефтеналивными баржами.

На великой реке даже ночью шла деятельная жизнь. Суда шли вверх и вниз, с грузами и с пассажирами. И Сергей с товарищами были заворожены игрой света на воде и думали о своих путях, предстоящих вскоре.

Было уже поздно, девчонки потребовали провожатых. Но рыцарей не набралось и полдюжины. Тогда решили вместе вернуться к школе, откуда по привычным маршрутам все могли спокойно разойтись по домам. Обратный путь проделали молчком: давали себя знать и усталость, и тихая грусть оттого, что все уже кончилось и неизвестно, что впереди.

И когда прощались у подъезда школы, Сергей поймал себя на том, что и ему в душу бесшумно вползла грусть. Он проучился с этими ребятами два года, но никто из них не стал ему верным другом, а может, он сам повинен в этом. И все же он как-то сроднился с ребятами, и кто знает, будут ли потом у него лучшие товарищи, чем эти.

И потому он крепко пожал руки всем мальчишкам и всем девочкам и стоял на крыльце, пока не исчезла в темноте последняя фигура.

За свои пятнадцать лет Сергей никогда еще не жаждал отдыха так мучительно, как в этом году. В мае он уже начал считать дни до каникул. Это было для него самое милое, самое желанное слово, от которого тянуло откусывать по кусочку, как дорогую конфету: ка-ни-ку-лы! В его ушах это слово звучало лучшей музыкой: мужественное КА-А-А, нежное-нежное НИ-И-И, торжествующее КУ-У-У и завершающий аккорд ЛЛЛЫ! Каникулы, то есть свобода, воля!

Он чувствовал себя чертовски усталым, и так ему все надоело, что уже ровным счетом ничего не хотелось. Целый год он жил под железным контролем, все по часам и минутам, по расписанию — смотри, беги, не опоздай! И никакой справедливости. Взрослых на семичасовой рабочий день перевели да суббота — короткая работа. А в школе шесть-семь уроков плюс домашние задания часа на три, а то и на четыре… Забота о детях!

А после уроков то классное собрание, то воспитательский час, то пионерский сбор, а теперь еще комсомольские заседания добавились. И жуют на всех собраниях, и грызут одних и тех же: за двойки да за дисциплину, будто нет на свете ничего поинтереснее, поважнее. Ну и жевали бы двоечников да нарушителей, никто б не возражал. Так нет, держат всех, чтобы помогали перевоспитывать. А они никак не перевоспитываются! И зевают все, но сидят, терпят…

Дома Сергею тоже было несладко. Уроки надо выучить, тут уж мама никакой пощады ему не давала. Да время выкроить, вытянуть Петьку по русскому языку. Это уж было дело чести Сергея: дал слово — держись. Хорошо бы дома с Петькой грамматикой заниматься, так нельзя. Варвара Демьяновна Петьку недолюбливала и дважды прозрачно намекнула, что каждый обязан сам «хвосты» свои зачищать. На третий раз Петька не явился писать диктант, тоже ведь самолюбивый черт! Пришлось Сергею исхитряться и под всяческими предлогами ходить к Петьке на квартиру.

А ко всему этому мама втиснула его в музыкальную школу, именно втиснула, потому что не было у него ни слуха особенного, ни способностей к музыке, ни желания, ни времени. Мама утверждала, что всякий культурный человек должен играть на пианино. Сергей однажды отважился спросить, почему она, культурная женщина, не умеет «Чижика-пыжика» одним пальцем выступать? Мама расплакалась, и Сергей долго вымаливал прощение.

Из-за сомнительной культурности он мучился весь год: таскался в вечернюю музыкальную школу, терзал соседей Сверчковых гаммами, потому что пианино у Ковалевых не было, не имел ни минуты отдыха и возненавидел музыку…

А вот почитать спокойно, днем, всласть, ему никогда не удавалось.

Вечером же стоило открыть книгу, как раздавался повелительный голос мамы:

— Сереженька, спать пора, утром музыку проспишь!

Он ставил книгу на полку и задумчиво гладил корешки любимых авторов. Стояли у него отдельно от других «Капитан Сорвиголова» и «Овод», «Грач — птица весенняя» и «Как закалялась сталь», «Повесть о настоящем человеке» и рассказы Джека Лондона, «Что делать?» Чернышевского и пьесы Шекспира, стихи Есенина и Роберта Бернса. Он брал в руки томик Грина и, глядя на алые паруса на обложке, сравнивал свою серенькую, нудную, как мелкий дождик, жизнь с жизнью любимых героев. Там борьба, риск, опасности, а тут вздохнешь тяжко — и спать, не то музыку проспишь…

Читать он, положим, все равно читал, потому что без чтения ему и жизнь была не в жизнь. Приспособился. Пожертвовал двумя завтраками, купил лишний учебник по географии. Начинку выдрал, а обложку — для маскировки. Книги брал в двух библиотеках — районной и школьной. И читал буквально везде. И в классе под партой, и даже по дороге домой ходил с раскрытой книгой, заставляя людей оглядываться на старательного ученика, что на ходу географию учит.

И дошел до того, что уже и читать ему не хотелось. Хотелось лежать на спине где-нибудь в тихом месте, смотреть в небо или чувствовать сквозь смеженные веки тепло солнечного света, и не бояться никуда опоздать, и не думать про что-то не сделанное.

Просто лежать в тени куста, бездумно, бесцельно и столько, сколько захочется: безо всякого расписания.

И завтра, в крайнем случае послезавтра, все это будет! Стоит только привести в исполнение Петькин план!

Гулко топая по тротуару своими немодными тупоносыми туфлями, Сергей сцепил пальцы на затылке, потянулся и будто воочию увидел в темноте перед собой тот раскидистый куст, под которым будет валяться на берегу Ахтубы. И от этого видения он радостно засмеялся и опустил руки, ускорил шаг, а через улицу побежал вприпрыжку, как давным-давно в детстве, когда распирало его ликующее довольство жизнью.

Вдруг на углу кто-то будто метнулся ему наперерез и засвистел, потом заорал: «Стой! Держи его!» Сергей рванулся в сторону и в следующее мгновение помчался что есть сил, провожаемый чьим-то заливистым хохотом. Задыхаясь, он остановился без сил только на следующем углу. Он не знал, сколько минут прошло, пока его дыхание из паровозного превратилось в человеческое и сердце угомонилось, и высохла испарина, потому что думал не о времени, а о том, какой он все-таки жалкий, презренный трус! И он воображал, как бы повел себя дружинник Вадим, и вспоминал, как Жухрай учил Павку Корчагина драться, и жалел, что нет у него друга, который мог бы и его так научить…

И за всеми этими нерадостными мыслями Сергей начисто забыл, что ждет его дома, когда нажал кнопку звонка. Мама возникла в дверном проеме в ночном халате.

— Ну, пришел, наконец, слава богу, а я уже совсем извелась! Где ж ты пропадал? — говорила она, пропуская сына в коридор, и оглянулась на мужа. — Как тебе нравится, Артем Степанович? Ребенок является к часу ночи!

Слово «ребенок» всегда коробило Сергея. А сейчас оно просто вывело его из себя, и он дерзко выпалил:

— Все я тебе ребенок! Сама слышала, как Сухаревич взрослыми нас называл. Он и разрешил нам гулять.

— Сереженька, сколько раз тебе сказано, что о педагогах надо говорить с уважением, тем более о директоре, — сказала мама. — И эти ваши прозвища просто неприличны… Он, конечно, неправ. Своего сына он может считать взрослым, а я лучше знаю, когда моему ребенку ложиться спать… — она опять призвала мужа в союзники. — Нет, ты скажи, Артем Степаныч, как тебе это нравится?

Огромный, большерукий и жилистый, Артем Степанович в куцей пижамке, открывавшей мускулистую грудь, добродушно смотрел на жену и сына, пыхая папироской.

— А может, Варя, сын и в самом деле уже не ребенок?

— Артем Степаныч, я тебя умоляю! — сказала мама и повела Сергея в кухню, заставила выпить стакан молока и велела идти спать.

Но Артем Степанович встал между ними и сказал негромко, но веско:

— Остынь чуточку, Варвара! Не порть сыну праздник! — он положил Сергею на плечо свою железную, в несмываемых пятнах металла и машинного масла ладонь и подтолкнул его, провожая в столовую, а тут раскрыл лежавшую на столе книжечку — свидетельство и одобрительно крякнул, проводя пальцем по отметкам:

— Хорошо отковал, сын, одна в одну, без брака!

И эта скупая отцовская похвала почему-то так подействовала на Сергея, что непрошеные слезы вдруг навернулись на глаза и, страшась обнаружить их перед отцом, он вывернулся из-под его руки, бросился в спальню и через минуту лежал лицом к стенке, накрывшись одеялом с головой.

Он слышал, как родители подошли к его кровати. Отец откинул одеяло, нащупал его руку и слегка пожал. А мама сказала:

— Спи, Сереженька, завтра обо всем поговорим, — и вложила ему в руку две шоколадные конфеты.

Это была обычная мамина манера, когда она хотела задобрить сына-сладкоежку. Петька Ершов высмеивал шоколадную слабость Сергея, утверждая, что любить сладости — это признак детства, а настоящие мужчины любят все острое. Но Сергей не мог отречься от шоколадных конфет.

И сейчас, съев конфеты, он немного успокоился и вскоре заснул каменно, без всяких сновидений.

Стенные часы пробили семь. Не раскрывая глаз, Сергей с трудом приподнялся, сел на кровати и обхватил голову руками: опять идти наверх! Так бывало всегда. Соседи разрешали ему играть на пианино с половины восьмого до девяти, когда сам Сверчков степенно отправлялся на работу в свой мясной ларек на рынке, а его дебелая супруга тетя Маруся уводила младшую дочь в садик и шла в столовую, где стояла на раздаче. Глуховатую бабушку музыкальные упражнения Сергея не раздражали, но в девять она будила старшую внучку и выпроваживала музыканта.

За полчаса он должен был умыться, одеться, поесть и бежать на пятый этаж. Поневоле будешь вскакивать как ванька-встанька.

Но тут он вспомнил, что наступал особый день — первый день каникул. С какой стати он обязан в каникулы разучивать этюд Гедике, который ему до смерти надоел? Нет, ни за что! Свобода есть свобода! И он снова улегся и решил спать, пока не отоспится за весь год.

Но сон не возвращался. Бывало, так хотелось спать, так хотелось, ну все бы отдал за полчасика сна. А сейчас спи хоть до вечера — и не спится! Он вспомнил о Петьке. Вряд ли у него годовая по русскому больше тройки. Но могло быть и хуже. А тройка, как говорит физик, вполне государственная оценка. Теперь Петька — вольный казак.

Сергей стал думать об их плане поездки на Ахтубу. Главным в этом деле была, конечно, моторка Ершова-старшего. На ней предполагалось привозить хлеб, сахар и прочее. В душе Сергей сомневался, сумеют ли они прожить на одной рыбе. В его родном Верхнегорске был только пруд. Плавать он научился, но рыбы там и запаха не было. А за два года в Волгограде он раз десять сидел с удочкой на Волге, но поймал всего две густерки.

Однако Петька уверял, что Сергей — прирожденный рыбак, так как терпеть не может рыбу. По мнению Петьки, выходило, что настоящие рыбаки наслаждаются только самой ловлей, а едят рыбу разве при крайней необходимости.

Вчера Сергей думал о поездке с умилением, но сейчас лицо его стало озабоченным. На пути к шалашу робинзонов было одно препятствие, казавшееся ему почти непреодолимым. Он еще не заикался маме о своем плане. Раза три намеревался, но позорно отступал. Теперь откладывать было некуда. Да и случая удобнее не будет. Чего-нибудь да стоит похвальная грамота. Есть основание потребовать награды.

За дверью послышались шаги Варвары Демьяновны. Сергей сонно засопел: разбудит или нет? Она вошла на цыпочках, осторожно подняла младшего сына, щелкнув его по лбу, чтоб не хныкал, и быстро увела на кухню. Сергей, ликуя, открыл глаза. Пришел-таки праздничек на его улицу! Надо действовать. И когда братишка, отправляясь в садик, хлопнул дверью, он оделся и вышел в столовую.

Похвальная грамота уже висела на видном месте рядом с зеркалом. Он ухмыльнулся, не сомневаясь, что мама специально пригласит Сверчкову и словно невзначай укажет на грамоту. Эта тетя Маруся была почему-то не очень высокого мнения о его способностях и вообще считала, что Ковалевы жить не умеют.

На кухню Сергей явился, лениво потягиваясь. Варвара Демьяновна обернулась: лицо ее сияло радостью.

— Выспался, Сереженька, вот и прекрасно. Сон — важнее всего. Посиди со мной, пока я тебе яичницу с колбасой подрумяню, — захлопотала она у плиты, зная, что это любимое Сергеево блюдо.

Он сел, улыбаясь тому, что все складывается в его пользу, и сказал небрежно, словно речь шла о каком-нибудь давно решенном пустяке:

— Завтра, мама, мы с Петькой Ершовым едем на его моторке на Ахтубу. Тут недалеко, километров двадцать. Порыбачим, отдохнем недельки две…

Варвара Демьяновна, уронив на пол яйцо, медленно повернулась к сыну. На лице у нее был написан откровенный ужас, а глаза налились слезами. Она прошептала: «Что? Что ты сказал?» — и без сил опустилась на стул.

Вот чего он боялся. Мама не кричала, не ругала, она пустила в ход самое сильное свое оружие. Слезинки медленно скатывались по ее щекам, когда она заговорила расслабленно, с паузами, как тяжко больной человек:

— Ты совсем не жалеешь маму, Сереженька!.. А у меня давление повысится!.. Тебе хочется, чтобы я слегла, да?.. Не смей думать об этом и говорить не смей! Я этого не переживу… Нет, нет и нет, — она слегка рубила воздух пальцем, а Сергею казалось, что под взмахами ее руки рушатся стенки его и Петькиного шалаша. — С ума сойти! Пустить тебя одного на какую-то Ахтубу, чтоб ты там утонул? Никогда!

Слезы матери неизменно вызывали у Сергея раскаяние. Обычно в таких случаях он отступал, просил ее не плакать и чаще всего соглашался на все ее требования. Но сейчас, представив себе презрительный Петькин взгляд, он понял, что не может так просто сдаться.

— Дак я ж не один, мама, мы вдвоем с Петькой, — сказал он упрямо. — И я не маленький ребенок. Мне уже пятнадцать! К тому же я слово дал ему, понимаешь? Честное комсомольское… И у нас все готово! Что я теперь скажу? Мама не пускает?

— Сереженька, я тебя, кажется, учила не бросаться словами, — непреклонно сказала Варвара Демьяновна, вытирая слезы; но это была ее ошибка. — А еще я тебе что говорила? Петя Ершов, конечно, неплохой мальчик, но недостаточно интеллигентный, и дружба с ним вряд ли полезна тебе… Помнишь пословицу: «Скажи, кто твой друг, и я скажу, кто ты!»

Это была вторая ошибка Варвары Демьяновны. Она слишком старательно оберегала сына от малополезных друзей, отваживая от дома одного за другим его школьных товарищей. Но дружбой с Петькой Сергей дорожил и никому не дал бы посягнуть на нее.

— Ты Петьку лучше не тронь, мама, — тихо, но твердо сказал он. — Для меня он хорош. И я с ним все равно поеду… — он повысил голос. — Что это, в самом деле, целый год как проклятый занимался и даже отдохнуть нельзя? Торчи тут, в городе, в духоте и пылище!

— Ах, Сереженька, не ценишь ты маму, — покачала головой Варвара Демьяновна. — У меня вся душенька изболелась о твоем отдыхе. И ты его заслужил. Идем-ка, что я тебе покажу, — она проследовала через кухню, коридор, столовую и, подойдя к буфету, вынула из-под салфетки серую бумажную книжечку.

— Мы с отцом уже позаботились о тебе. Это подарок тебе за похвальную грамоту. Можешь сказать «спасибо». Послезавтра поедешь в пионерский лагерь, я не забыла, как ты просился…

Сергей в остолбенении, словно не понимая, о чем она говорит, посмотрел на мать. Такого поворота он явно не ожидал. Когда-то, лет пять назад, еще в Верхнегорске, он и вправду хотел поехать в лагерь, но тогда мама запретила думать об этом. Разве можно доверить ребенка чужим людям на месяц, да еще летом, когда свирепствуют желудочно-кишечные заболевания!

А теперь Сергею лагерь был нужен как прошлогодний снег. И вот тебе раз — такой подарочек! Хотя сам он в лагерь ни разу не ездил, но слышал достаточно: опять все по расписанию, опять контролеры, опять дисциплина! И это мама называет хороший отдых. Тут он вспомнил свой пренебрежительный тон в разговоре с Таней, свой таинственный намек, и от этого ему стало еще хуже.

— Не поеду! — с еще большим упрямством сказал он. — В техникум буду готовиться!

— Не будь неблагодарным, Сереженька, — ласково сказала Варвара Демьяновна и пригладила растрепанные волосы сына. — Мы с папой ради твоего здоровья старались. А про техникум забудь. С аттестатом зрелости пойдешь в институт. Я с твоим отцом немало стыда хватила, когда он из офицеров ни с того ни с сего в рабочие пошел. Но уж ты будешь у меня только инженером!

— Но я комсомолец, мама! Не место мне среди мелюзги!

— А кто об этом знает? Надень пионерский галстук, он в шкафу, отглаженный…

— Значит, обманывать? Не ты ли говорила, что маленькая ложь тянет за собой большую?

— Ничего подобного, никого не надо обманывать! — воскликнула Варвара Демьяновна и сунула ему под нос раскрытую путевку. — Читай: от 7 до 15 лет. А тебе только 14 марта исполнилось пятнадцать…

Сергей оттолкнул путевку. Последняя надежда была на отца.

— Вот придет папа, спросим у него, — сказал он, стараясь сохранить решительный тон. — Он-то уж поймет, что не место такому дылде, как я, среди малышей.

— Сереженька, будь благоразумен. Папа скажет тебе то же самое. Ведь путевку ему дали, а не мне. Можешь убедиться в графе «Место работы родителей»…

Мама была непоколебима. Но он все еще не мог с этим примириться и пытался настоять на своем.

— Хоть убей, не поеду! Лучше все лето дома просижу!

И тут, наконец, Варвара Демьяновна вышла из себя:

— Попробуй не поехать! За путевку знаешь сколько заплачено! Там написано, смотри! А у нас нет таких бешеных денег, как у Сверчковых…

Она с легким сердцем пошла на эту невинную уловку, уверенная, что сын не разгадает ее. На самом деле две трети стоимости путевки оплачивал, как обычно, профсоюз, и Артем Степанович внес лишь десять рублей. Но Сергею было не до этих расчетов. Он знал, что в устах матери стоимость вещи — аргумент веский и окончательный. Борьба стала бесполезной.

Понурив голову, забыв про яичницу с колбасой, он выбежал на лестницу, думая о предстоящем неприятном объяснении с Петькой.

Дома Петьку Ершова угнетала праздность.

Чтоб не томиться без дела, он пропадал в отцовском гаражике, четвертом в ряду сваренных из железных листов и разноцветно приткнувшихся к глухой стене соседнего корпуса. В первых трех укрывались от непогоды и дурного глаза мотороллер, роскошная шоколадная «Волга» и «инвалидка» с брезентовым тентом. У Ершовых в гаражике спасался лодочный мотор.

Но хозяином тут был Петька. Мальчишки бегали сюда к нему ремонтировать велосипеды и самокаты, клеить камеры, напаивать крючки к блеснам. Зимой он клепал и точил коньки. Заходили и взрослые и, ставя на верстачок перегоревшую плитку или некстати потекшую кастрюлю, обращались к нему уважительно, как к человеку проверенному, достойному серьезного разговора.

Иной мужчина в летах стеснительно похохатывал:

— Ты, Петя, глянь, будь добрый, что с этим клятым утюгом сотворилось. У жены белья целая гора, а он не греется. В мастерской неделю продержат, жена меня за это время со свету сживет… А ежели там элемент совсем негодный, ты скажи, я в момент доставлю…

И Петька отвечал так же уважительно и солидно, как человек, спокойный за свои руки:

— Гляну, Иван Акимыч, будьте покойны. А насчет элемента я так считаю: всегда неплохо в запасе иметь…

Денег Петька ни с кого не брал, испытывая бескорыстное удовольствие оттого, что его руки способны сделать многое, на что не годились руки других. Зато принимал в дар любые ломаные механизмы и с наслаждением ковырялся в них, извлекая полезные детали. Иногда чрезмерно щепетильные клиенты «нечаянно» забывали на верстачке деньги. Петька не корчил из себя принципиального бессребреника и с чистой совестью клал их в тощий кошелечек, обращая на рыболовные и другие нужды.

И в это утро он спозаранку возился у верстачка, заготавливая впрок блесны на жереха. Руки его сноровисто шмыгали напильником, но мысли были заняты другим. И он нетерпеливо высовывал голову из гаража, поглядывая на Сергеево окно и подъезд. Он давно сбегал бы за приятелем, но не хотел омрачать день встречей с Варварой Демьяновной.

Семейный совет по поводу Петькиного будущего состоялся за полночь, когда он явился со свидетельством с выпускного вечера. Ершов-старший обстоятельно выслушал противоположные мнения жены и сына и выразился весьма определенно, адресуясь в основном к жене:

— Дурацкое дело нехитрое. Придумали одиннадцатый класс на родительскую голову. Одним словом, нечего ему дальше штаны протирать в школе. Пока его погодки из одиннадцатилетки вылупятся, у него в руках дельная специальность будет. А выбор его вполне одобряю. Судостроитель — завсегда нужный человек.

Он любовно щелкнул сына по носу и сказал со значением:

— Неси документы, готовься. Я вникать не стану. К первой стипендии, какую в техникуме получишь, доложу на «ижевку». Брать ружье — так сразу хорошее…

Больше ничего не было сказано, но Петька отлично все понял. Не просто сдать, а на стипендию. Стоило поразмыслить. За математику и все прочее он не беспокоился, но изложение — штука каверзная, и рисковать нельзя…

Он считал себя в неоплатном долгу перед Сергеем. И у него все было приготовлено к путешествию. На Ахтубе он мог расплатиться с другом мастерством рыбной ловли, гребли, вождения лодки. Там он хотел обучить Сергея искусству вольной жизни на реке.

Но теперь червь сомнения глодал Петькину душу. Не то чтобы он передумал насчет поездки. Нет, отступаться от слова он не умел. Но ему было ясно, что моторку придется догрузить грамматикой и тетрадями, иначе не видать ему как своих ушей не только «ижевки», но и техникума. Он рассудил, что времени на Ахтубе вполне хватит на все, а заниматься русским языком в шалаше ничуть не хуже, чем дома за столом.

Человек самолюбивый, Петька не переносил, когда его жалели. Бывало, глянет Сергей на жирную красную двойку в Петькином контрольном изложении, пересчитает ошибки и, видя, что его помощь все еще не избавила друга от плохих отметок, скажет в сердцах:

— Зануда все-таки ваш русак! Придирается к тебе. Видит, что ты стараешься, а не сочувствует, ни капельки не жалеет…

Петька тут же надуется и выхватит тетрадь.

— Пошел ты знаешь куда со своей жалостью! Никто ко мне не придирается. Заслужил — получил! И ты проваливай, сам справлюсь!

У Сергея самолюбия поменьше, но тоже есть. Оденется, уйдет. Потом дня два-три уговаривает Петьку, чтоб не сердился за глупые слова. И опять гоняет товарища по морфологии да по синтаксису.

Петьке и на ум не приходило обременять друга летом. Это было бы свинством. Серега и так вымотался. Петька прекрасно все видел. Но в глубине души он лелеял надежду, что Сергей не останется равнодушным к его мучениям и хоть изредка проверит тетради. Петька поклялся, что ни за что не поссорится там с товарищем.

И когда песчаная с гравием дорожка к гаражу захрустела под ногами Сергея, Петька кинулся навстречу с напильником в руке.

— Серега, здорово! Ну, как там? А у меня порядок: тройка. Могли бы и четверку годовую вывести, так в изложении откуда-то взялись аж четыре лишних запятых! Сам не пойму, зачем я их насовал! В общем, не зря старался. Остальные все четверки, а по математике две пятерки. Отец доволен…

Сергей кисло поздравил и отвернулся. Петька встревоженно заглянул ему в глаза.

— Да ты что, Серега? У тебя-то кругленькая пятерка!

— Мама путевку в лагерь купила, — выпалил Сергей, спеша избавиться от тягостного сознания своей вины.

— Какую путевку? — обомлел Петька. — А как же на Ахтубу?

— Обыкновенную, в лагерь, в пионерский… А на Ахтубу не пускает, хоть что хочешь говори!

— Не пускает? Маленький ты, да?

Сергей готов был провалиться, но земля не расступается под ногами желающих сгинуть, и Петька, низенький, коренастый, с разлохмаченным белым чубом, по-прежнему сверлил его буравчиками сощуренных глаз.

— Значит, дружба наша врозь? Полгода готовились, все на мази! И блесен сколько! Я ведь обещал научить тебя, Серега!

Петька пришел в отчаяние. Но Сергей был бессилен что-либо изменить. Варвару Демьяновну нисколько не трогало, что он обязан дать Петьке возможность сдержать слово. Иначе просто нечестно…

— А ты попробуй, Серега, скажи отцу. Он-то должен сочувствовать…

— Советчик нашелся! — взорвался Сергей. — Мой отец в жизни не спорил с матерью. Лучше ты отцу скажи, пусть путевку тебе тоже купят, и поедем вместе.

Петька приоткрыл рот. В этом предложении блеснула надежда. С минуту он раздумывал, выковыривая порыжевшим носком ботинка камень из песка, потом с размаху вонзил напильник в дорожку.

— Я бы и не прочь вместе. Только не выйдет. Не согласится отец. В позапрошлое лето я добивался, с месяц надоедал. А он свое: лодка у тебя есть, снасти тоже. На Волге воды много, на берегу — песка. Купайся, загорай, на хлеб, на сахар денег дам, крупу и картошку дома возьмешь, рыбу добудешь. Нет, говорит, лучшего отдыха для волгаря, чем рыбалка. А к матери и толкаться нечего: как отец скажет, так и будет…

Острая зависть пронзила Сергея: вот у кого правильные родители! Петька с неожиданной горечью добавил:

— Денег, что ли, отцу жалко, не пойму. Он ведь не меньше твоего зарабатывает, а вот видишь: тебе купили, а мне нет. И не скупой вроде, на снасти не отказывает или из одежи что…

Приятели присели на березовый чурбан у гаража и погрузились в размышления. Дело с путевкой представилось Сергею в другом свете. Стало быть, Петьке тоже несладко. А почему? Мама говорит: заботимся. Петькин отец по-своему тоже заботится. А им обоим совсем не то нужно.

— Слушай, Петька, должны родители считаться с нами или нет?

На такой риторический вопрос Петька не стал даже времени терять. Сергей раньше тоже не очень задумывался над этим. Но сейчас ему вдруг вспомнилась вчерашняя речь Сухаревича. Может, он и в самом деле стал по-новому смотреть на жизнь? Усмехаясь своей наивности, Сергей обвел взглядом пятиэтажные стенки огромного прямоугольного ящика, дном которого был двор.

На балконах сушилось белье, проветривались ковры, кое-где из форточек свисали авоськи с продуктами. На четвертом этаже в левом крыле две женщины переговаривались из окон. Над третьим подъездом кто-то прилаживал на крыше крест телевизионной антенны.

От нестерпимого блеска оконных стекол заслезились глаза, и он опустил голову. Посреди двора, за штакетной оградкой, старичок в соломенной шляпе читал на скамейке газету, а две девчонки раскачивались на лодочке. Дворник у ворот указывал куда-то метлой женщине с корзинкой.

Все было, как вчера, как месяц назад. Все жили обычной жизнью, и никого не занимала печаль двух ребят у гаража. Чуда не свершилось. Сергей, неловко посмеиваясь, заговорил с приятелем о предсказании Сухаревича. Петька, упершись локтями в колени, рыл напильником ямку и сталкивал туда муравьев.

— Чепуха! Голову морочат! Наша директриса вчера тоже распространялась. Все словечки красивые! Считали бы взрослыми, и разговора не было бы, поехали на Ахтубу — и точка!.. — Он вдруг затоптал ямку и сердито потребовал:

— А ну покажь путевку! Посмотрим, куда и что…

Сергей с готовностью бросился домой. Петька — молодец, практичный человек. В самом деле, куда ехать, в какой лагерь? Минут через пять, запыхавшись, он вернулся. Мама готовила на кухне, и ему удалось незаметно вынести путевку. Петька жадно схватил документ.

Красный пионер на обложке, надув щеки, трубил в красный горн. Сверху надпись: «Пионерский лагерь имени героев-молодогвардейцев». Внизу: «Путевка № 150» и синий штемпель: «с 9 июня по 4 июля». Внутри, на левой страничке — фамилия, имя, возраст, место работы отца. На правой — список вещей пионера для лагеря. И больше ни слова.

— Где ж он, этот лагерь? Ехать туда как? — тоскливо спросил Петька.

Сергей виновато пожал плечами. Петька злобно сплюнул.

— Эх ты, чехонь дохлая! Ни черта не соображаешь! Знали бы, может, я к тебе приехал бы…

Сергей опять почувствовал себя круглым дураком. Конечно, Петька навестил бы его в лагере. Он такой парень, ему для приятеля все нипочем. У Сергея никогда еще не было столь верного друга. Иногда он даже недоумевал, за что Петька так привязался к нему.

Петька поддернул брюки, убрал инструменты, запер гараж.

— Ну ладно, давай-ка лучше пройдемся!

— Есть охота, Петь, — замялся Сергей. — Позавтракать бы надо…

— Идем, идем, пирожков купим, — глухо отозвался Петька, хлопнув по карману: там звякнула мелочь. Деньги теперь жалеть нечего.

Сергей знал, что в кармане у Петьки звенели несъеденные в школе завтраки и непросмотренные кинофильмы — очередной взнос в кассу путешествия. Видение шалаша на берегу Ахтубы снова вспыхнуло в мозгу Сергея и потухло, залитое обидой на несправедливость жизни.

Он сунул путевку в карман и двинулся за товарищем.

Под крутым обрывом впадает в Волгу смешная речушка Царица. На Астраханский мост с обеих сторон скатываются трамваи, автобусы, такси. Налево вознесся на гигантский постамент бронзовый чекист с обнаженным мечом. За ним в жарком мареве истаивают акварельные краски домов и скверов. Направо — излучина Волги и зелень левого берега.

От дома до центра — рукой подать: через мост перейти. Но у приятелей излюбленный маршрут. На автобусе до вокзала, а уж оттуда прогулка и болтовня о всякой всячине. Но сегодня болтовня не клеилась. В автобусе Петька сказал про техникум и умолк. Сергей сразу проникся тревогой приятеля. Желающих в техникум в этом году было больше, чем когда-либо. В школе поговаривали, что конкурс будет огромный. При таких обстоятельствах Петька особенно нуждался в помощи. И Сергей не посчитался бы ни с чем. За пару месяцев да на свободе, да если взяться как следует — ого, как можно поднатореть!

Но о чем говорить, если рухнуло главное. Сергей был рад пирожкам с мясом и повидлом, купленным Петькой на привокзальной площади. На два добрых дела сгодились пирожки: и голод утолили, и от тягостного разговора избавили. Однако хватило пирожков только до Площади Павших борцов.

Приятели подошли к универмагу. Мемориальная доска напоминала, что в подвале этого здания в феврале 1943 года был пленен гитлеровский фельдмаршал Паулюс.

— Взглянуть бы на его рожу тогда! — с наигранным смехом сказал Сергей, надеясь отвлечь приятеля от мрачных мыслей.

Но Петька не клюнул на этот исторический экскурс. Он буравил глазами витрину спортивного рыболовства, но не от ослепления красивыми фабричными блеснами и прочими сокровищами, на которые падки любители-рыболовы, а чтобы скрыть как-то свое смятение. Истый рыбак, Петька не променял бы свои неказистые, сработанные из патронов перегоревших электроламп сигнальные звонки на блестящие магазины. Его самодельные снасти были куда прочнее и надежнее.

— Эй, Ершистый, что забыл в витрине?

Тоненькая гибкая девушка в цветном блестящем платьице, помахивая авоськой со свертком, немного надменно разглядывала друзей зелеными и продолговатыми, как виноградины, глазами. Сергею понравились ее пышные пепельные кудри. И вся она, подсвеченная солнцем, показалась ему спрыгнувшей с киноэкрана. А Петька небрежно, с кривой усмешкой сказал:

— А, Белая Ворона, здорово! Куда разлетелась?

Девушка негодующе поджала румяные губки.

— Ох и грубиян ты, Ершов! Ужасно невоспитанный! Лучше познакомил бы с товарищем.

— Знакомься на здоровье, кто тебе мешает. Мой дружок Серега Ковалев, — в том же тоне ответил Петька, и вдруг оживился и совсем некстати опять поддернул брюки. — Между прочим, Серега, Людка Воронина у нас в классе знаменитость. Чемпион города по прыжкам в воду, рекорд побила… Ну, как прыгаешь, Белая Ворона? Нового рекорда не установила? Ты давай жми, пока в юных числишься…

С чемпионами Сергею не приходилось здороваться за руку. Да и представлял он чемпионов мускулистыми силачами. А про Люду мама сказала бы с возмущением: «Совсем заморили ребенка!» И Сергей смутился, покоробленный к тому же неуместной Петькиной иронией.

Люда привыкла к восторженному отношению мальчиков. В классе один Петька фыркал на нее и нарочито наплевательски относился к ее спортивным удачам. Он на отцовский лад называл спорт забавой, а уроки физкультуры — пустой тратой времени. Наперекор товарищам он задиристо доказывал, что лишь физический труд развивает мускулатуру.

Люду смешила его доморощенная теория. Для нее спорт был превыше всего. И все же Петькины насмешки как-то задевали ее самолюбие. Она и сейчас, купив маме мыло для стирки, в превосходном настроении возвращалась из плавательного бассейна и уже пожалела, что окликнула Ершова, потому что он испортил-таки ей настроение.

Но она не подала виду и заговорила с Сергеем о спорте, о планах. Ему нечем было похвалиться. Но Люда сказала, что тоже хочет получить аттестат зрелости и осенью перейдет в одиннадцатилетку, где учится Сергей. Петька с видом превосходства над школярами объявил Люде, что завтра повезет документы в индустриальный техникум.

— И на радостях глазеешь тут? — засмеялась Люда, собираясь идти.

— И совсем не поэтому, — нахмурился Петька, вспомнив про свою беду, и вдруг выложил Люде весь план путешествия.

Сергей не понимал таких зигзагов. Зачем откровенничать перед девушкой, над которой насмехался? А Петьке это было безразлично. Ему необходимо было излить перед кем-нибудь душу. И он расписывал лопнувшую поездку с таким жаром, будто хотел и Люду втравить в эту затею.

Девушка переводила свои виноградины в густых ресницах с Петьки на Сергея и кивала сочувственно, а волосы ее переливчато блестели и паутинками вспыхивали на солнце. В конце концов она пришла в восторг.

— Здорово придумано, мальчики! Я бы тоже поехала. Не сейчас, а где-то в июле, а то я в лагерь уезжаю.

— С вами поедешь, черта с два! Серегу мать тоже в лагерь отсылает…

— А где лагерь, какой?

— А шут его знает! — проворчал Петька. — Адреса и то написать не могут!

— Имени молодогвардейцев, — сказал Сергей, показывая красного пионера на путевке.

Люда неожиданно захлопала в ладоши.

— Сережа, да это ж наш лагерь! Значит, вместе. Вот красота, да?

Петька с явным неудовольствием покосился на Люду, словно она предъявила какие-то права на Сергея, и потянул его за рукав.

— Пошли, Серега! Хватит болтать!

— Подожди, Ершистый, чего ты кипятишься! — удержала Люда. — Надо подумать, может, и ты бы с нами…

— Придумали, маменькины сынки! Сидите в лагере на манной кашке!

— Подумаешь, большой! — не на шутку рассердилась Люда. — А самого завидки берут. Говорю, давай подумаем…

— Думано-передумано, — отрезал Петька. — С моим отцом в этом деле ладу не будет!

— Неправда! — топнула ногой Люда. — Любого человека можно убедить!

«Вот загибает! — подумал Сергей. — Попробовала бы она переубедить маму!»

— Может, поспорим? — ехидно предложил Петька, подмигивая другу.

— И поспорим! — не сдавалась Люда, протягивая Петьке руку. — Разбей, Сережа! Где твой отец работает?

— В порту, — сказал Петька.

Люда взвесила на руке авоську с мылом, которого с утра ждала мама, и тень пробежала по ее лицу. Ей не очень хотелось впутываться, но заговорило самолюбие.

— А, ладно, — сказала она, словно убеждая себя. — Пошли к нему.

— Да он с тобой, Ворона, и разговаривать на работе не станет, — засмеялся Петька.

Люда повернулась и побежала вдоль универмага. Петька растерянно крикнул: «Стой, Ворона!» Но Люда не оглядывалась. И приятели волей-неволей припустили за ней. На углу, возле кукольного театра, они поравнялись.

— Отстаешь, Ершистый? — задорно крикнула она. — Как насчет спорта?

Петька яростно мотнул головой, и оба помчались с космической скоростью, будто тренировались перед Олимпийскими играми. Люда бежала легко и ровно, упруго отталкиваясь носками от земли. Петька прижал локти к бокам и топал всей ступней, отставая от девушки. Сергей напрягал последние силы, но у фонтана на Набережной пот залил ему глаза, и он остановился.

Широкая гранитная лестница скрыла Люду, затем Петьку. Сергей порадовался, что они не оглянулись, но напрасно рассчитывал на отдых.

На лестнице показалась Люда.

— Сережа, быстрее!

Но на территорию грузового порта они вступили солидным шагом, Петька уверенно миновал один причал за другим. Вокруг лежало железо, грохотали машины, от пронзительных свистков и звонков мурашки бегали по спине. Кто-то визгливо орал: «Майнай! Майнай!» Горбатые портальные краны вертелись, как заводные игрушки. Невесомо плыли в воздухе ящики, тюки, бочки, связки труб. Автомашины, сигналя, объезжали на берегу штабеля досок и бревен.

Вскоре Петька указал на могучий кран, опускавший в зловеще-черный трюм самоходки окованный ящик величиной с автомашину. На желтой кабине пониже номера выделялась красная надпись: «Ударник коммунистического труда П. И. Ершов».

Кран с пустой стрелой крутанулся влево, и из кабины выглянуло небритое лицо Ершова. Он кулаком погрозил стропальщикам и зычно крикнул:

— Давай! Давай! Время!

И тут он заметил ребят. Дверь кабины распахнулась. Ершов-старший встал на подножку и грозно прикрикнул на сына:

— Ну-ка марш отсюда! Некогда! В обед придешь!

Петька сник. А Люда, приложив ладонь ко рту, прокричала:

— Товарищ Ершов, срочно надо поговорить с вами!

Крановщик постучал пальцем по стеклу ручных часов, скрылся в кабине, но снова выглянул и велел девушке подняться. Люда сунула Сергею авоську и полезла в кабину. Раздался звонок, кран вздрогнул и понес в трюм следующий ящик.

Хорошо зная отца, Петька с некоторым беспокойством поглядывал на желтую кабину. Ершов-старший хитростей и околичностей не переваривал. А приход девушки-ходатая выглядел натуральным «ходом конем». Да, Петьке вовсе не улыбалось вызвать недовольство отца.

Ящик за ящиком тонул в бездонном трюме самоходки. Натягивались и бежали тросы, стрела полукругом прорезала воздух. Красиво работал Ершов-старший, и кран его был похож на автомат.

Но Сергею надоело вертеть головой, и он спустился по мокрому песку к воде. Спина уже просохла, и так тянуло искупаться. Но фанерные объявления запрещали купанье в зоне порта. Да и неловко было бы перед Людой. Хорошая все-таки девчонка…

Теплая ладонь перехватила авоську. Он разжал пальцы.

— Заждался? — улыбнулась ему Люда и двинулась к Петьке, говоря странно сурово:

— Ну, Ершистый, проспорил — молись!

Петька, засунув руки в карманы, недоверчиво прищурился.

— Ты не темни, выкладывай толком!

— На колени, Ершистый, лицом к востоку и кричи погромче: «Спорт — это красота, молодость, сила!» Десять раз помолишься, тогда скажу. Иначе ухожу и считай, что ты меня не видел…

Петька понял, что попался и что расплата пришла за давнее. Но делать было нечего, Люда непреклонно шагала вверх. И он крикнул:

— Ну ладно, ладно, Ворона! Вернись!

Он встал на колени за баррикадой из бочек, чтобы не увидел отец этого позора, и, воздевая руки, гнусаво завопил прославление спорту. Сергей сначала покатился со смеху от этой клоунады, но злорадное выражение на лице Люды не понравилось ему. Это пахло уже не шуткой, а чем-то вроде мести.

Петька отбарабанил покаяние и подступил к Люде.

— Ну?

— Что ну? Согласился твой отец, вот и все, — Люда снова улыбалась весело и открыто. — Деньги хоть сейчас дает.

— Ох, и хитрая ты, Белая Ворона! Как уж ты его обломала?

— Ишь ты! Так я тебе и выложила все! У меня метод верный, на бывших фронтовиков действует безотказно. А ты радуйся результату…

— Да я радуюсь! — воскликнул Петька. — Только не верится!

Сергей вспомнил любимую мамину поговорку: «Куй железо, пока горячо» — и вслух пожалел, что Люда не взяла деньги.

— Какие все умные! — возразила Люда. — А где путевку купить?

Это было верно. В сущности, никто из них не знал точно, где родители берут путевки. Сергей, склонный к обобщениям, сейчас же подумал, что они вообще часто пользуются вещами, не зная их происхождения.

— Пошли, мальчики, — сказала с надеждой Люда. — У меня знакомый есть…

Она ничего больше не объяснила, но парни уже доверяли ей. Минут через двадцать они очутились у величественного полукруглого Дворца труда. Сергей нередко любовался этим дворцом, полагая, что это дом заслуженных людей, ветеранов труда. Правда, под Новый год отец принес ему и братишке пригласительные билеты на елку во Дворец труда, но он постеснялся идти, и мама сходила с малышом и принесла подарки.

Люда провела товарищей через полукруглый, в колоннах, сумрачный и прохладный вестибюль, взбежала по лестнице и около лифта свернула в коридор. Она постучала и открыла дверь с табличкой: «Председатель обкома профсоюза Т. И. Федоркин».

Это был красивый пожилой мужчина с вьющейся густой шевелюрой. На его светлом пиджаке краснели две колодки орденских ленточек. Он приветливо улыбнулся и сказал гулко:

— Эге ж, да это старая знакомая! Заходи, Воронина, заходи! Что там за охрана с тобой?

— Не охрана, а товарищи, Терентий Иваныч. Здравствуйте! Вы всегда подсмеиваетесь!

Терентий Иванович, заслонив широкими плечами окно, грузно поднялся навстречу и, здороваясь, зарокотал баском, напирая на «р»:

— Добрые у тебя товарищи, Воронина, ох и добрые! — он повел рукой к дивану, где сидел загорелый молодой человек с суровой складкой меж бровями. — Видал, товарищ студент, какие нынче пионеры уважительные? Даже к начальству дивчину сопровождают. А эта дивчина сама не промах. Прошлым летом заставила нас оборудовать спортгородок в лагере. Самая завзятая спортсменка и дружиной командовала. Взяла и написала в «Пионерскую правду», ну а против прессы куда ж денешься!

В студенте Сергей сразу признал дружинника Вадима, который остроумно спорил с Сухаревичем. Сейчас он показался Сергею еще симпатичнее. Но удобно ли афишировать их беглое знакомство? Вадим выручил его, дружественно подмигнув. Тогда Сергей с легкой душой улыбнулся.

Терентий Иванович вернулся в кресло, Сергей с Петькой присели на стулья у стенки, а Люда села к столу, положив перед собой авоську. По ее лицу не видно было, что она робеет, боясь осечки.

— Ну-ну, Воронина, выкладывай, зачем так рано пожаловала? — сказал Терентий Иванович и тут же предостерегающе поднял пухлую ладонь.

— Хотя нет, стой, вы люди молодые, — он склонил голову к Вадиму. — Так с вами мы договорились, я записываю…

— Ох, Терентий Иванович, сватаете вы ловко! — засмеялся Вадим. — Но раньше десятого не освобожусь. Дела… Неотложные…

— Ну уж и неотложные, — гнул свою линию Терентий Иванович. — Все можно отложить, раз требуется.

— Никак нет, не все. Экзамен последний, и дружинников бросить не могу. Все-таки я начальник штаба, дело общественное. Десятого дают замену, тогда пожалуйста…

— Беда мне с этими делами, — пробурчал Терентий Иванович. — Ну, добре, быть по-вашему, пишу. Новиков, десятого, — он черкнул в блокноте и снова обратился к Люде. — А у тебя что за дела?

— Терентий Иваныч, вы ведь на фронте были? — тихо спросила Люда.

— Ясное дело, был. Ну и что с того?

— А друзья фронтовые у вас есть?

— Плохой фронтовик, коли у него друзей нет.

— А знаете, Терентий Иваныч, мой папа в сорок пятом году своего фронтового друга полгода по всем профессорам возил, пока не вылечил. А вы могли бы так?

Терентий Иванович, сощурившись, очень серьезно смотрел на девушку.

— Трудную загадку ты мне загадала, Воронина. Случая у меня такого не было, и хвастать, что и я на это дело гож, не могу. Однако и чернить себя не хочу. Понятно? А к чему эта загадка? Это ж у тебя присказка была, так давай сказку.

— Но вы хоть скажите, Терентий Иваныч, вы за дружбу или против? — стояла на своем девушка.

— Слыхал, студент, с каким подходом пионеры, а? — раскатисто расхохотался Терентий Иванович. — Вот уморила! За дружбу я, Воронина, двумя руками голосую, но ты давай начистоту. Что требуется?

— Путевку одну, Терентий Иваныч, вот ему, — показала Люда на Петьку. — Нам обязательно в лагерь всем троим… — и поспешно добавила: — Деньги есть, вы не думайте, его отец согласен. Он в порту на кране работает. Ударник коммунистического труда Ершов…

Председатель обкома профсоюза уже не смеялся. Опять очень серьезно и почему-то тихо он сказал:

— Деньги, Воронина, дело важное, но не самое важное, а вот с путевками… — он провел ребром ладони по горлу, показывая, что прямо зарез, — с путевкой вопрос сложный, прямо сказать, мертвый вопрос… Первое дело — не нашего профсоюза товарищ Ершов. Я его заочно уважаю как ударника коммунистического труда, но все-таки профсоюз не наш. Второе дело — нету их, путевок, все розданы. Время-то какое: в субботу первую партию отправляем, в воскресенье — вторую. А сверх комплекта начальница лагеря ни одной души не возьмет. Нынче у вас заслуженная учительница будет, с ней шутки плохи. Так-то, друзья-пионеры, не обессудьте, ничем не могу помочь. А товарищу Ершову скажите, пусть возьмет путевку в лагерь речников…

— Один я и без лагеря проживу! — брякнул Петька и выбежал из кабинета.

Сергей тоже попятился к выходу. Чего ждать, только время зря потеряли. Видимо, мама правильно говорит: от людей помощи не дождешься! Люда со слезами в голосе сделала последнюю попытку:

— Терентий Иваныч, а вы напишите начальнице, может, она согласится еще одного человека? Только одного!

Председатель огорченно пожевал губами, но промолчал. А Вадим вдруг спросил Сергея:

— Куда помчался ваш приятель? На улицу Мира?

— А чего он там не видел? — удивился Сергей: странный все-таки этот студент-дружинник, какое ему дело?

— Так вы ведь домой идете?

— Да мы совсем не там живем, — сказал Сергей, пожимая плечами. — Мы с Ершовым на Циолковской, а Воронина…

— На Краснопитерской, — подсказала Люда, отступая вслед за Сергеем.

Вадим повернулся к председателю.

— Кстати, Терентий Иваныч, мне тут родственники братца двоюродного подсунули. Полагаю, я имею право прихватить его с собой?

Ответа председателя Сергей уже не слышал. Люда захлопнула дверь.

Готовя сына в дорогу, Варвара Демьяновна проверяла себя по путевке. Но вместо двух пар трусов и маек она утюжила и складывала на стол четыре пары.

— Ну зачем же столько, мама? — стонал Сергей.

— А кто тебе там стирать будет? — говорила Варвара Демьяновна.

Когда поверх одежды лег отглаженный пионерский галстук, она приготовила Сергею продукты в дорогу и выставила двухлитровую банку клубничного варенья, две пачки сахара, два пакета конфет.

— Сладости сразу не ешь, — строго сказала Варвара Демьяновна. — Будешь ежедневно подбавлять к питанию. У тебя переутомление нервных клеток, а им требуется сахар и сахар.

У Сергея глаза на лоб полезли. Новое дело: клетки переутомились! И откуда мама все это знает? Кроме журнала «Здоровье», никакой медицинской литературы у Ковалевых не водилось. Но стоило Сергею кашлянуть, как мама сейчас же ставила диагноз и предписывала лечение. И в дальнюю поездку он был снабжен патентованными лекарствами и баночками с витаминами от А до Д.

Варвара Демьяновна велела снять со шкафа отцовский чемодан. Но крышку пришлось придавить коленкой. Сергей осторожно намекнул, что ехать на зимовку было бы терпимо, но тащить эту тяжесть… Варвара Демьяновна приподняла чемодан и, помрачнев, села на стул. Но вдруг лицо ее просветлело. Она вынула продукты и уложила в авоську. Вернувшийся со второй смены Артем Степанович, не успев умыться, взял багаж и поморщился.

— Лишков много, Варя. Неподъемно!

— Артем Степаныч, я тебя умоляю! — повернулась к мужу Варвара Демьяновна. — Ребенок едет один на целый месяц. У него все должно быть под рукой. А нести ему не придется. Ты понесешь чемодан, а я авоську. Иначе я не могу его отпустить. Сереженька, ну-ка разденься, покажись папе!

Сергей покорно стянул с себя тенниску и майку.

— Нет, ты пощупай его ребра, Артем Степаныч, — сокрушенно сказала Варвара Демьяновна. — Ужасная худоба! Живые мощи, а не ребенок.

От слова «мощи» веяло чем-то церковно-монастырским, и это оскорбило Сергея, хотя он таки похудел за зиму. Утром, получив в школе выпускную фотографию, он особенно огорчился. Ребята выглядели бравыми молодцами, а его физиономия расплылась. Наверно, он пошевелился, когда фотограф щелкнул затвором. Обидно было, что у одноклассников останется о нем мутная расплывчатая память.

Дома Сергей критически сравнил фотографию с зеркалом. Черты лица у него были правильные, но ничего героического в своей внешности он не отыскал. Лицо бледное, щеки впалые, подбородок неопределенный, совсем не волевой. Глаза серые, глубокие, но унылые, как у побитой собаки.

Представляя сына знакомым, Варвара Демьяновна говорила: «Видите, типичный лоб мыслителя!» Сергей же был иного мнения. Просто здоровенный лоб, а над ним непокорный вихор темно-русых волос. Он пробовал сделать мужественную прическу кверху, как у отца, но волосы упрямо спадали. Словом, он не сомневался, что с его лицом в кино сниматься не позовут.

Но телосложение у него было отцовское: широкие плечи и грудь, ноги и руки длинные, костистые, крепкие, и ростом он чуть-чуть отца не догнал. И когда он выпятил перед родителями грудь, расставил ноги и с напряжением согнул руки, под кожей заиграли внушительные бицепсы.

Однако эта демонстрация не произвела должного впечатления. Варвара Демьяновна сама сделала выводы из осмотра. В результате Сергею было приказано, во-первых, кушать, как следует. «За свои деньги имеешь право есть досыта!» — сказала Варвара Демьяновна, загибая палец. Во-вторых, не переутомляться и не перегреваться на солнце.

На всякий случай Варвара Демьяновна прочла сыну из журнала «Здоровье», что такое солнечный удар.

В-третьих, ему было предписано не читать, чтобы отдохнули глаза и нервные клетки. В-четвертых, не соваться ни в какую общественную работу. «Никто не смеет лишать ребенка заслуженного отдыха!» — сказала Варвара Демьяновна.

Строго-настрого было запрещено затевать драки. Шестой пункт устной инструкции требовал от него почтительности и уважения к педагогам; предупреждение было о выборе товарищей. Сергей испугался, что маме не хватит пальцев и на второй руке, но Варвара Демьяновна вернулась к вопросу, который, видимо, не давал ей покоя. Еще раз изучив путевку, она посоветовала сыну сказать, что пятнадцать лет ему исполнится только в ноябре.

— Проверить никто не проверит, а так спокойнее будет…

Артем Степанович, слушая инструктаж, все ниже наклонял потемневшее лицо и вдруг так хлопнул по столу, что Варвара Демьяновна испуганно схватилась за сердце.

— Варвара, не учи сына ловчить! — сказал он тем командным офицерским голосом, которого жена никогда не смела ослушаться. — Коли спросят у него, отвечать обязан точно. А там дело их: можно ему ехать — зря не прицепятся, а нельзя — и дома не пропадет! И весь сказ! А теперь, сын, маршируй спать!

Сергей не возражал. Уже два каникулярных дня промчались, как дурной сон, от которого хочется проснуться. А он, напротив, хотел забыться от всего. И он закрыл глаза, но спасительная дрема не приходила. В столовой о чем-то спорили родители, но он не вслушивался.

Он жалел пропавшие дни, не находя в них ничего отрадного. Приятным было лишь знакомство с Людой. В школе он с девчонками в беседы не вступал и только на учебные вопросы всегда отвечал исчерпывающе. Но Люда была какой-то иной, и он досадовал, что из-за Петьки они расстались не по-доброму.

Выскочив из Дворца труда, Петька на улице наговорил Люде грубостей. И Люда, конечно, обиделась и обозвала его хамом. Сергей был в затруднении. Девчонка старалась изо всех сил, и не ее вина, что дело не выгорело. С другой стороны, не надо было ей издеваться над Петькой. Теперь ему перед отцом тоже не мед краснеть. Но вслух Сергей ничего не сказал, боясь обидеть друга. Мама тоже советовала: двое спорят, третий не суйся!

Петька, не прощаясь, побежал к трамвайной остановке. Люда поправила волосы, отодвинулась на край тротуара, в тень клена, не отрывая от Сергея своих зеленых глаз, словно забавляясь. Потом сказала:

— Ну, пока, Сережа, я спешу. Послезавтра увидимся! — и пошла, помахивая авоськой.

Петьки не было ни дома, ни в гараже, ни на лодочной стоянке. И от этого настроение Сергея совсем испортилось. Под вечер он сходил за братишкой. Малыш радовался поездке с садиком на дачу. Сергей не вникал в его болтовню, но перед сном мама сказала отцу:

— Слава богу, хоть месяц поживем без них! Как удачно, что оба в одно время уедут!

Это не было каким-то потрясающим открытием. Сергей не страдал наивностью. Но когда мама уверяла, что жизнь ее целиком отдана детям, ему это казалось вполне справедливым. Ведь и у нее были когда-то родители… На самом же деле мама просто заботилась о своих удобствах. И потому старшего — в лагерь, младшего — на дачу. А чем они мешали? И он подозрительно поглядывал на мамину суету: не терпится ей выпроводить их.

И это было грустно, а нелепая ссора с дружком и того хуже. И Сергею вдруг захотелось скорее уехать…

В круглом вестибюле Дворца труда была уже тьма народу. У Сергея зарябило в глазах от пестрых косынок и белых, желтых, черных и рыжих причесок самых фантастических фасонов. И весь этот муравейник был в непрерывном движении, накрытый слитным гулом.

Сергей сразу взмок и, вытираясь, оглянулся на толкнувшую его женщину. С ума сойти, такая жара — и плащ! Но сиреневый шелковый плащ ни о чем не тужил и, покачивая соломенной вавилонской башней, с воодушевлением говорил желтому плащу, низенькому и толстому, как пивной бочонок:

— Наконец-то здыхаемся от них!

— Если б не лагерь, не знала бы что и делать, — утробно вздохнул бочонок. — Путевку в дом отдыха достала, а как его одного бросишь!

Сергей подумал, что, кажется, его мама не составляет исключения. Бочонку надо бы лопатой землю копать, чтобы похудеть, а она сына выпроваживает. Какой же она из дома отдыха вернется?

Его ожесточение росло с каждой минутой. А вокруг мощным хором гремели родительские напутствия. Насчет писем, чтобы писали ежедневно. «Неужели в лагере больше делать нечего?» — мрачно усмехнулся Сергей. Насчет вещей, чтоб не перепутали, не потеряли, не порвали, не стоптали. «Ну конечно, по воздуху все будут летать!» Насчет простуды, чтоб не переохлаждались в воде… «А будет ли там речка?» — тоскливо подумал Сергей. Насчет поведения, чтоб не прыгали, не бегали, по деревьям не лазили, чтоб, не дай бог, не сверзились… Но больше всего говорилось о еде. Со всех сторон слышалось:

— Смотри, ешь хорошенько!

— Чтоб съедала все, что дают, и добавки непременно!

— Я узнавала, сынок, добавку будут давать и утром, и в обед, и в ужин, так что не стесняйся, проси обязательно!

Можно было подумать, что детей отправляют на откормочный пункт. Одна женщина так и сказала:

— Все равно узнаю, как ты ел. Приедешь, поведу и взвешу!

Сергей поражался противоречивости взрослых. Мама вечно жалуется отцу и знакомым: что делать, никак не похудею. Сергею надоели ее разгрузочные дни, когда его пичкали противнейшей овсянкой. А ведь она не толстая, просто полненькая. Но счастье Сергея она полагала именно в толщине. И, конечно, забыв о вчерашнем инструктаже, она тоже включалась в родительский хор:

— Сереженька! Я тебя предупреждаю: ешь не перебирая, не оставляй в тарелках…

Сергей изобразил на лице готовность есть за троих.

— И добавку тоже брать, мама?

— Ну а как же, конечно! — сказала она и недоверчиво заглянула ему в глаза, так что он еле удержался от смеха. — Ты все шутишь, а сам как щепка. Посмотри на этого мальчика, какой он румяный!

Рядом с ним стоял непомерно толстый, с помидорными щеками и обнаженными руками борца-тяжеловеса парень. Он равнодушно уставился на Варвару Демьяновну, откусил полпирожка и принялся медленно жевать. Его мать, худенькая, маленькая, с потертым лицом, единственная из всех не уговаривала сына. Эдакую тушу без добавок разве прокормишь!

Варвара Демьяновна спешила использовать последние минуты и шепотом наставляла Сергея, как держать вилку и нож, как следить за носом. Она говорила, что ей будет стыдно за его невоспитанность. А у Сергея и так уши пылали от стыда. В такие годы люди уже совершают удивительные подвиги, а его все еще тычут носом в правила хорошего тона, как безмозглого кутька в блюдце с молоком.

Откуда-то сбоку, кивнув Сергею, вынырнула Люда Воронина в узких серых брючках и сером платье с карманами. К спине ее ладно приклеился рюкзак. Он глянул ей вслед и завистливо сказал:

— Есть же понимающие родители: собрали девочку дома и даже не провожают!

— А мы с отцом тебе уже надоели! — вспыхнула Варвара Демьяновна, но Артем Степанович властно взял ее под руку и, оставив Сергея с чемоданом, повел к лестнице, где снова мелькнула Люда, приглашая родителей на регистрацию путевок.

Потом на лестнице появилась миловидная женщина в легком шелковом платье и звучно сказала:

— Товарищи! Родительский день назначен на второе воскресенье вместе с торжественным открытием лагеря. Будем рады видеть вас в этот день!

Толпа родителей хлынула к ней, засыпав вопросами. Ямочки играли на ее щеках от белозубой улыбки.

— Не волнуйтесь, товарищи, мы умеем держать их в руках. У меня принцип такой: положено спать — спи. Не положено купаться — не позволю ни под каким видом…

Родители одобрительно гудели, умиляясь здравому воспитательному принципу. А Сергей пожал плечами: ничего иного он и не ждал.

Сутолока становилась невыносимой. Мальчишки и девчонки находили себе подобных, сбиваясь в стайки. Сергей, вытягивая шею, тоже искал ровесников. Но вокруг, кроме толстяка, крутилась одна мелюзга. Вдруг он увидел слева, у барьера гардеробной, русого крепыша в футболке с белой полосой на груди, который усиленно махнул ему рукой. Там же стояли костлявый мальчишка в очках с большим кадыком и стриженый белоголовый мальчик в курточке. С тяжким чемоданом Сергей еле пробился к этой троице.

— Здорово! — сказал он. — Тоже в лагерь?

— Ага, тоже! — вздохнул крепыш. — В футбол гоняешь? Нападение или защита?

Сергей растерянно мотнул головой. Крепыш презрительно выпятил нижнюю губу.

— Гля, братцы, — сказал он. — У парня фигура — во! А что мы видим? Полную отсталость! — он тряхнул Сергея за плечи. — Жизнь — это наука и спорт, уяснил? Разверни-ка плечи. Ай, какая грудь! — он присел на корточки и вздернул штанину. — Ноги — блеск! Ну-ка, присядь девять раз!

Натиск крепыша был стремителен, и Сергей забыл, что приседать в подобной обстановке нелепо. На восьмом приседании у него заныли голени, на десятом рот жадно хватнул воздух.

— Ха! — сказал очкастый. — Дыхание — ни к черту!

— Довольно, встать! Берусь вылечить. Рецепт простой: два раза в день по полчаса прыгалки и зарядка по моей системе, — он дружелюбно толкнул Сергея в плечо. — Ты у меня еще побегаешь. Да, а с наукой у тебя как? Восьмой кончил?

— Восьмой… — отдышавшись, сказал Сергей. — С похвальной грамотой.

— Все ясно, ненормальный крен в сторону науки, — констатировал крепыш. — Ну, будем знакомы: Виктор Черныш, центр нападения. Сделал рекордный прыжок из восьмого класса, но грамоты мне почему-то не дали… — он засмеялся и пожал руку Сергея; ладонь у него была широкая, сухая и сильная.

Два года назад в один из августовских дней ярким светом озарилась серенькая, заурядная жизнь Виктора Черныша.

На стадионе «Трактор» заканчивался очередной матч юношеского первенства города. На табло был ничейный результат. Черныш в синей футболке кировцев в первом тайме удачно прорвался к воротам противника и открыл счет. Все последующие попытки были неудачны.

И вот буквально на последней минуте вратарь тракторозаводцев свечой подал мяч на правый край. Раскинув руки, Черныш принял мяч на грудь, рванулся, на бегу спустил мяч к ноге и повел, как на крыльях. Двое защитников бросились наперерез, но он стремительно обвел, видя только черную фигуру вратаря. Еще секунда, удар — и мяч неожиданно влетел в верхний левый угол ворот. Восторженный крик болельщиков слился с финальным свистком судьи.

А в ложе над центральным входом вполголоса разговаривали двое мужчин в спортивных куртках.

— Что скажешь, Семен Абрамыч? Недурно играют ребятки, а? Как тебе показался краек синих, восьмерка? — спрашивал один из них с седым венчиком вокруг бронзовой от загара лысины.

— Эффектно сделан последний мяч, эффектно, — отозвался второй, тоже седой, горбоносый, в пенсне. — Но парень — явный индивидуалист. Я к нему присматривался, работает только на себя.

— Давай поглядим этого индивидуалиста, — сказал первый и перегнулся через барьер ложи. — Пошлите к нам восьмерку синих.

— Хорошо, Матвей Ильич, — обещал дежурный и пошел навстречу футболистам.

Упоенный успехом, Черныш прыгал через три ступеньки, но затрепетал перед знаменитым ветераном футбола.

— Поближе иди, поближе, — сказал Матвей Ильич и вдруг приложил ухо к широкой и выпуклой груди Черныша, потом пощупал футболку, нагнул голову парня и ласково разворошил его светлые волосы, наконец, нащупал пульс и вынул секундомер.

— Шестьдесят шесть, Семен Абрамыч, и сухой, как птенчик, — сказал Матвей Ильич, отстраняя Черныша и снова осматривая не по годам рослую фигуру и мускулистые ноги. — Давно играешь?

— С первого класса гоняю, — сказал Черныш.

— Вот именно, гоняешь, — усмехнулся Матвей Ильич. — А сейчас какой кончил и как? Но честно, без бреха…

— В седьмой перехожу, — потупился Черныш. — Если осенью с работой по алгебре справлюсь…

— То есть как в седьмой? — вскинул на него пенсне Семен Абрамович. — Сколько же вам лет?

— Тринадцать…

— Ах, безобразник! — возмутился Семен Абрамович. — Как же посмели выпустить вас? Нет, я этого не оставлю. Иду писать протест в судейскую коллегию.

— После драки кулаками не машут, Семен, — сказал Матвей Ильич. — Садись, потолкуем с парнем. Он им победу принес, два гола сделал…

— Нет, Матвей. Это нельзя оставлять безнаказанно…

— Видал? — развел руками Матвей Ильич, оставаясь вдвоем с Чернышом. — Мой старый друг Семен Абрамыч — спортивный врач. Его ничем не проймешь. Но он прав. На поле тебя еще рано выпускать. Про большой футбол думал когда-нибудь?

У Черныша пересохло во рту. Неужели Матвей Ильич возьмет его?

— Так вот, сынок, перейдешь в седьмой, приходи. Но помни: я с балбесами дела не имею…

Протест врача возымел действие. Кого-то наказали, к следующей игре Черныша не допустили, но он попал в спортивную школу, в группу Матвея Ильича. И это перестроило его жизнь.

Матвей Ильич заставил Черныша заниматься легкой атлетикой. Время от времени заходил к парню домой и в школу.

— Не вздумай корчить из себя исключительную личность, — сказал он как-то Чернышу, узнав, что тот сбежал с урока и с пионерского сбора, сославшись на тренировку. — Способности не дают человеку привилегий, но обязанностей — прибавляют. Делай все, что положено.

Не все можно приписать воздействию Матвея Ильича, однако восьмой класс Черныш закончил без троек.

— Недурно, — сказал старый тренер, просматривая свидетельство. — Могло быть и лучше, но будем надеяться.

Черныш замялся. Разброд и шатание среди восьмиклассников разбередили и его душу. Часть ребят шли в техникум, другие подавали в профтехучилища, третьи хотели устроиться на работу и учиться вечером. Они доказывали, что профессии порядочной в школе не дадут, в институт сквозь конкурсы не пробьешься. И сиди с аттестатом зрелости!

— Все правильно, вольному воля. Иди и ты куда хочешь, на все четыре стороны, — холодно сказал Матвей Ильич, выслушав парня. — Но на меня не рассчитывай, я скороспелок не люблю. Будь здоров.

Он бросил свидетельство на тумбочку с телефоном и упругой, не утратившей легкости походкой пошел в комнату тренеров. Черныш растерялся.

Среди воспитанников Матвея Ильича были и молодые рабочие, и ребята из строительного техникума… Опомнившись, он догнал наставника и обиженно сказал:

— У вас уже и совета нельзя спросить!

Холодное выражение лица Матвея Ильича смягчилось.

— Изволь, вот тебе совет. Другому не скажу, а тебе — да. В тебя верю… На одних природных данных нынче далеко не уедешь. Знания и научный расчет плюс талант плюс железная воля к победе — вот ключ к успеху. Добейся хорошего аттестата зрелости, получи к тому времени первый спортивный разряд — и дверь в институт физкультуры будет тебе открыта. Из тебя выйдет настоящий футболист, а потом и тренер. Это и есть твой путь… — он испытующе заглянул в желтые, обычно плутоватые, но в эту минуту необычайно серьезные глаза Черныша. — Паспорт когда получаешь?

— В январе…

— Ну вот, с весны включу в первый состав.

Черныш залился краской. Два года ждал он исполнения этого сокровенного желания. Но выразить радость словами остерегся. Матвей Ильич не поощрял пустословия. И он подал тренеру путевку.

— У меня вот еще что, Матвей Ильич. Может, не ехать? Все-таки месяц тренировок пропадет.

— Как это не ехать? — удивился тренер. — Дело хорошее, и маме дай отдохнуть. А в июле на занятия по расписанию… Гонять будешь?

— Думаю, — нерешительно сказал Черныш, суя путевку в карман.

— Ну-ну, порезвись, — улыбнулся тренер, снимая давнишний запрет…

Теперь Черныш был озабочен тремя проблемами: будет ли в лагере футбольное поле, время для игры и настоящие парни. Узнать о лагере было не у кого, и Черныш пока комплектовал команду. Но время шло, а выбирать было решительно некого. Черныш уже отчаялся найти тренированных футболистов и согласен был на новичков подходящего роста. Не хватало ему горя играть с сопливцами. Однако и новичков должного калибра негде было взять. Когда он подозвал Сергея, их стало всего четверо.

— Знакомься с товарищами по несчастью, — сказал он. — Спортсмен-любитель Павлик Гусаков и Костя Чукаринский — знаменитый горнист.

— Почему по несчастью? — недоуменно спросил Сергей.

— А потому, — авторитетно разъяснил Черныш, — что я уже был в пионерском лагере. И футбол там отпускался по рецепту врача по чайной ложке в день. То режим нельзя нарушать, то перегрузка, то карантин отменяет соревнования — словом, мука…

— Точно, — подтвердил Павлик. — Все по режиму, дней пять терпишь, а потом хоть беги. Главное — спорта нет! А для меня спорт — все.

«Хвастает, — подумал Сергей, глядя на тощего, как вяленая чехонь, Павлика, — неужели и такие задохлики бывают спортсменами?»

— Мне бы твои физические данные, — завистливо вздохнул Павлик, — я бы давно чемпионом стал.

— На чемпиона ты все равно не потянешь, — возразил Черныш. — А судья из тебя не выйдет. Но тренироваться надо…

Павлик горько потряс очками.

— Какой там судья! С этим украшением на поле не побегаешь! Нет, я хотел бы стать спортивным журналистом-комментатором.

— Ну раз ты Вадим Синявский, так скажи, наберем мы команду? Павлик не ударил лицом в грязь, обнаружив осведомленность.

— Вчера уехала такая же партия. Могло и там быть человек пять-шесть…

Две родительницы, проталкиваясь мимо них, громко говорили о лагере.

— Слава богу, реки там нет. В прошлом году посылала на Медведицу, так вся душой извелась…

— Ну все, братцы, — трагически схватился за голову Черныш. — Пропали! Подохнем от жары без реки…

Сергей смотрел на Черныша влюбленными глазами. Решительность суждений, открытое лицо, терпкий юмор — все было привлекательным. И, радуясь новому замечательному товарищу, Сергей поделился наблюдением насчет родителей. Черныш насмешливо поклонился.

— Америку открыл! Да все они рады-радехоньки избавиться от нас. Моя мать, например, со мной окончательно замучилась. У нее работа ответственная, она сейчас одно изобретение заканчивает, а тут моя школа, мой спорт, мое белье стирай, готовь, — и без конца и без края. Да окажись я на ее месте, так я бы себя, то есть сына вроде меня, законопатил бы в какой-нибудь круглогодовой лагерь, ползарплаты не пожалел бы на это. А тут месяц всего. И по конституции человек имеет право на отдых.

Пылкая речь Черныша в защиту родителей окончательно сбила Сергея с толку. Взгляд его остановился на коричневом чемодане — двоюродном брате его синего.

— Чей? Тоже нагрузили?

— Мой, — отозвался Черныш. — Жарынь, в трусиках тошно, а мать пальто положила. Вдруг, говорит, дождь будет! Это у нас, в степной и полупустынной засушливой зоне! А ведь учила в школе географию. Все у нее вдруг. А вдруг сейчас будет землетрясение и этот купол на нас рухнет!

— Тогда спасайся кто может! — фальцетом выкрикнул Павлик.

Вся четверка дружно рассмеялась, и у Сергея почему-то стало легче на душе.

Узнав, что ехать пароходом, Сергей совсем воспрянул духом. В нежеланной путевке вдруг обнаружились свои плюсы. Для него поездка по Волге была сюрпризом.

— А ты и на палубе не стоял? — удивился Черныш. — Темный ты еще человек, крыса сухопутная! А я, братцы, спать люблю на корм…

Он оборвал себя на полуслове, потому что Люда снова повела мимо них запоздавших родителей.

— Носится тут, командует… Откуда она взялась?

— Будто ты не знаешь? — не поверил Павлик. — Это Белая Ворона, прыгунья в воду знаменитая…

— Я всех городских ворон знать не обязан, — сострил Черныш, кривя душой: встречал эту хорошенькую девчонку на спортивном слете, но ее начальственная роль безотчетно раздражала его. — А командовать мы ей не позволим!

В словах Черныша явственно прозвучал оттенок соперничества. Но Сергею было не до этого. Под эскортом родителей к нему приближалась Таня. Воспламеняясь от стыда, Сергей опять вспомнил свой таинственный намек на вечере.

Однако Таня и не думала укорять его. Горячие пальцы девушки доверчиво взяли обе руки Сергея, а синие глаза, только что испуганные многолюдьем, радостно прояснились.

— Ой, Сережа, это просто счастье, что ты здесь! — зашептала Таня доверительно, как самому близкому другу. — Я так боюсь чужих людей! Мне казалось, что я там буду совсем одинокой, и было так страшно! А с тобой я уже не буду бояться…

Наивная уверенность девушки в его силе неожиданно растрогала Сергея. Поджарый полковник поправил фуражку, подвел поближе жену и сказал ему торжественно и просительно:

— Мы с супругой были свидетелями вручения вам похвальной грамоты и несказанно рады, что Таня будет вместе с вами. Кажется, вы тоже музыкант. Нам сказали, что в лагере есть пианино. Посодействуйте Тане, чтобы она могла там музицировать… Мы с супругой просим вас взять нашу девочку под защиту…

Сергей был подавлен столь официальным обращением и самой сутью просьбы. Вот еще нашли опекуна! Он решительно не знал, как и что ответить заслуженному боевому офицеру. Но Черныш, загородив товарища, вылупил на Таниного отца желтые плутоватые глаза и отчеканил, как на параде:

— Товарищ полковник, будьте всецело спокойны. Отныне ваша Таня под надежной охраной. Тому порукой наша честь! Докладывает Виктор Черныш, центр нападения!

Полковник озадаченно отступил, придавив кому-то ногу, и поспешил извиниться. А в это время вышел Терентий Иванович и начал перекличку. Вызванные отходили в сторону, суетливо провожаемые родителями.

— Денисов Игорь!

Опрятно одетый паренек с клеткой в руке вышел из толпы в сопровождении плотного, стриженого ежиком мужчины в белом костюме.

— Гля, братцы, с голубями! — воскликнул Черныш. — Вот чудило! В лагерь вздумал их тащить!

— Шырикова-Шурыгина Зоя!

— Гля, двухэтажная фамилия! — комментировал Черныш.

Румяная девушка в скромном ситцевом платье и тапочках на босу ногу вела курчавого, как негритенок, мальчика лет восьми. Потом вызвали Сергея. А когда очередь дошла до Черныша, он, пыхтя, перебазировался, злобно пнув ногой тугой бок чемодана.

— Руки оторвешь этим «золотым теленком»! Нет на него Остапа Бендера.

Павлик прошептал ему что-то на ухо. Черныш заржал от восторга и повелительно сказал Сергею:

— Наблюдай и делай, как я, уяснил? Гарантирован успех!

Толстяка с помидорными щеками, словно нарочно, звали Коля Бледный. Дружный хохот встретил его выход. Черныш прямо восхитился таким оригинальным сочетанием:

— Ну и Бледный! Настоящий Синьор Помидор!

Коля флегматично повернул голову, но ничего не сказал, а легко отодвинул Черныша, сел на его «золотого теленка» и старательно исследовал промасленную газету, где от недавнего десятка пирожков остался самый приплюснутый. Он сокрушенно смял своей ручищей газету, отправил пирожок в рот и, жуя, поманил к себе Черныша. И когда тот заинтересованно нагнулся, Коля сильно постучал согнутым пальцем ему по лбу.

— Бунит! — хитровато сказал он, будто прислушиваясь. — Перезрела!..

Люда вытянула руку у входных дверей и звонко и певуче скомандовала:

— Пионеры, попарно стано-о-ви-сь!

Но пока он дотащился до дверей, там уже стояло пар пять. Черныш обошел и встал впереди. Люда двумя пальчиками взяла его за рукав и поставила в порядке очереди. Черныш принужденно засмеялся, пожав плечами, а Павлик сзади прошептал:

— Вот тебе и Белая Ворона! Один — ноль в ее пользу…

Терентий Иванович с миловидной воспитательницей и конопатым молодым человеком с острым носиком дожидались, пока Люда посчитает пары.

— Наставнички наши! — сказал Черныш скептически.

— Марь Иванна из нашей школы, биолог, — сообщил всезнающий Павлик. — Ее у нас прозвали Сангвиником.

— Глупость! Сангвиник — слово мужского рода, не годится, — отмахнул рукой Черныш. — Просто принцесса Румяна.

Павлик не стал спорить.

— А тот, с веснушками, — врач, зовут Федосей Куприянович.

— Имечко замысловатое, — сказал Черныш. — Ну, это не беда. Куприяныча мы сократим, оставим Федосея. Главное, какой он на вкус.

Пары одна за другой выходили на улицу. Процессия выглядела смешно, потому что ребята еле тащились, а родители толкались по обе стороны строя, превращая его в стадо. Асфальт проминался под ногами, стены домов, трамвайные рельсы, даже глянцевые булыжники излучали слепящие радужные пучки, так что глаз нельзя было поднять.

На Набережной Черныш вдруг вышел из строя, поставил чемодан и уселся на фонтан, болтая ногами. Сергей нарочно не дал отцу нести чемодан. Задыхаясь, он следовал поодаль за товарищем и слышал его разговор с матерью — элегантной женщиной в белом платье-костюме, на котором синел инженерный значок.

— Забери пальто, иначе не поеду!

— Витенька, пойдут дожди, ты будешь в пальто…

— Не поеду!

— Виктор, смотри у меня!

— Не поеду! — твердил Черныш, потом выдернул из чемодана тяжелое черное пальто. — Бери…

Сергей только успел сесть, как подоспела Варвара Демьяновна.

— Что за новости! Сейчас же догоняй!

— Одно из двух, — сказал Сергей преувеличенно громко, боясь не выдержать характера. — Или ты заберешь все лишнее, или я с этого места не сдвинусь.

У Варвары Демьяновны дыхание перехватило.

— Сергей, не выдумывай! Я не для того целый день возилась! Иди, папа понесет чемодан.

Но Сергей молча смотрел на хвост строя, спускавшегося по лестнице. Публика, которой всегда много вокруг фонтана, с любопытством наблюдала за семейной сценой. Кое-кто уже иронически улыбался. Варвара Демьяновна беспомощно оглянулась, но муж не торопился.

— Сереженька, постыдись, люди смотрят!

— А что мне люди! Не им тащить проклятый чемодан!

— Артем Степаныч, я тебя умоляю, — сказала Варвара Демьяновна, когда муж приблизился. — Прикажи сыну!

— Нет уж, Варя, уволь! Решайте эти дела сами!

— Сергей, ты опоздаешь на пароход!

— Тем лучше! — буркнул Сергей с тайной надеждой на такой исход.

Черныш остановился рядом.

— Бунтуешь, Сережа? — невинно спросил он. — Ну и правильно! Отцы и дети, вечная проблема!

Варвара Демьяновна гневно вскинула голову.

— Вас не спрашивают, молодой человек!

— Вот это и плохо, что нас никогда не спрашивают! — хладнокровно сказал Черныш и, покачивая облегчившимся «золотым теленком», зашагал к лестнице. Варвара Демьяновна ошеломленно глянула ему в спину и вынула из чемодана одну рубашку.

— Нет! Пополам! — с невиданной твердостью сказал Сергей. — Давай, я сам ополовиню.

В душе у него все ликовало: мама смирилась. Он быстро подавал ей в широкое мохнатое полотенце лишние вещи. Через пять минут операция была закончена.

— Оставь!

Семейство Ковалевых догнало строй уже перед трапом. Конопатый Федосей Куприянович в клетчатой кепке пересчитывал входившие на трап пары детей. Мария Ивановна ослепляла Терентия Ивановича белейшей улыбкой.

— Я вполне сознаю меру своей ответственности, Терентий Иванович! Не сомневайтесь, не отступлю от вашей инструкции ни на шаг!

После бунта Варвара Демьяновна не доверила сыну чемодан. Сергей шел налегке, и в толпе пассажиров кто-то сказал:

— Здоровый, а чемодан ему отец таскает!

— Балуют все! Барчуков растят! — поддакнул другой голос. — Маменькиных сынков делают, тунеядцев!

Пару минут назад Сергея оскорбила бы любая из этих реплик, но сейчас он торжествовал первую победу. Варвара Демьяновна поцеловала его и вдруг сказала:

— Сереженька, совсем забыла, в лагере пианино. Ты поупражняйся хоть немного, но каждый день, ладно?

Он великодушно кивнул головой. Артем Степанович, передавая сыну чемодан, прижал его и будто невзначай проговорил на ухо:

— Будь человеком! Не дери нос, но и в обиду не давайся! Сила у тебя есть, на плечах голова, а не болванка! А варенье и конфеты съешьте с товарищами на пароходе все дочиста…

Матрос в форменке хрипло повторял:

— Пионеры, проходите в каюты направо!

С дебаркадера кто-то пронзительно кричал:

— Саша, напиши, как доедешь! Я буду волноваться!

Металлический голос радиста заговорил:

— Товарищи пассажиры! Теплоход «Пушкин» идет рейсом вверх до Горького. Мы отходим от пристани города-героя…

Сергей побежал в каюту, чтобы не прозевать момент отплытия. Теплоход вздрогнул, палуба завибрировала. Сергей бросил чемодан и с трудом пробился к открытому окну.

«Пушкин» медленно отчаливал. Родители за перилами ожесточенно махали платками. Все шире становилась полоса воды между теплоходом и пристанью. И вдруг на носу дебаркадера Сергей увидел Петьку, а за ним Вадима. Петька сидел на деревянной тумбе, закинув ногу на ногу, и смотрел на уходящее судно. И такая тоска была написана на его бесхитростном лице, что у Сергея невольно защемило сердце.

— Петька! — изо всех сил заорал он в окно.

Петька услышал, но отыскать друга взглядом так и не сумел. Он вскочил с тумбы, поддернул брюки и побежал к борту. Казалось, он прыгнет в воду за кораблем. Но «Пушкин» шел все быстрее, гремел прощальный марш, и через минуту фигура Петьки превратилась в расплывчатую тень.

На узенькой ковровой дорожке между каютами третьей категории с трудом могли разминуться встречные парочки пассажиров. И уж совсем немыслимо было построить здесь сотню ребят, подвижных, как ртуть, и крикливых, как галки перед дождем. Осипшая через полчаса после отплытия проводница, заткнув уши, выбежала в грузовой пролет, но спохватилась и спиной подперла стеклянную дверь, чтоб не выпустить доставшуюся ей, должно быть, в наказание буйную орду.

Но Мария Ивановна обладала завидным терпением. С помощью врача она добилась своего. Ребята были поставлены парами, впритирку. Мария Ивановна, двигаясь бочком, пересчитала свой гужевой груз. Успокоенная, она велела разобраться в каютах по местам, пригрозив проверить.

В шестой каюте строгий отбор пассажиров произвел Черныш. Павлику ввиду его близорукости была пожалована нижняя полка у окна. Такой же чести удостоился Игорь Денисов с голубями. Верхние полки с видом на Волгу Черныш занял для себя и Сергея. Еще три места занимали Коля Бледный, Костя-горнист и найденный при посадке заядлый футболист Сенька Каплаух. Восьмым был курчавый Саша с двойной фамилией. Румяная Зойка, невзирая на протесты, усадила брата на нижнюю полку у двери.

Остальные были безжалостно выдворены, и жалобу их расследовала Мария Ивановна. Черныш стойко отбил все атаки, ссылаясь на возрастные особенности. Он подобрал только пионеров третьей ступени: пять восьмиклассников и двух пятиклассников. Когда же ему указали на первоклассника, он резонно заметил:

— Ничего не попишешь! Родственники всюду пользуются льготами…

Сергей поднял чемодан на полку под впечатлением удачного бунта на Набережной.

— Так всегда в жизни, — умудренно сказал Черныш. — Потверже надо с ними, чтоб не вили веревки из нас…

Вскоре появился Федосей Куприянович.

— Дети, кто позволил открыть окно? — он не без усилия поднял раму. — Отсюда легко упасть и утонуть.

После его ухода рама опять скользнула вниз, а Черныш, улыбаясь, проговорил:

— Дураков нет ни тонуть, ни в духоте сидеть.

Костя высунулся проверить, высоко ли окно над водой, но сильная рука Черныша оттащила его за шиворот.

— На место, горнист! Я за вас в ответе, уяснил?

Одни голуби ворковали в клетке на столике, не участвуя в суматохе. Курчавый Саша накрошил им булку. Игорь сказал, что почтовых голубей кормят по режиму, а потом удовлетворил любопытство ребят.

— Здесь две пары. Витязь и Княжна — старые голуби, они с любого места долетят ко мне на голубятню. А Сокол и Горлинка — молодые, росли в этой клетке. Нужен эксперимент: если клетка будет в лагере, прилетят они в нее или вернутся домой…

Научное слово «эксперимент», почтовые голуби, режим кормления — все внушало уважение к Игорю. Но интересного было еще слишком много, и голубей оставили в покое. Из окна в душную комнату вливался влажный речной воздух, и все любовались ширью реки, пока сзади не запахло едой.

Коля Бледный примостился на полке и уписывал вареную курицу. У первоклассника сейчас же разыгрался аппетит, и он побежал к Зойке за припасами. Пример был заразителен. Сергей выставил банку с вареньем и конфеты.

— Угощайтесь, ребята!

— Спасибо, сейчас попробуем, — сказал Коля, приканчивая курицу, потом слез и запустил в банку ложку. С первого раза он не распробовал и слазил еще раз пять. Потом облизал ложку и толстые губы, говоря:

— Мечта поэта — варенье это!

— Гля, братцы, стихи сочиняет! — изумился Черныш. — Неужели клубника так вдохновляет? Надо попробовать.

К банке прикладывались основательно, пока она не опустела. Сергей хотел выкинуть, но Коля придержал его.

— Дурак! Отличная двухлитровая банка! Она ж денег стоит, и вещь нужная. Вымой — воду держать будем, и в лагере сгодится.

Павлик намекнул на Плюшкина, Коля добродушно погрозил ему:

— Цыц, козявка! Ты своими руками хоть одну вещь сделал? Хоть копейку заработал? А суешь свою образованность! Не терплю я, когда вещи портят. У меня мать одна работает, купит что-нибудь, я берегу.

Сергей впервые слышал от сверстника такие суждения, и хозяйственность Коли ему понравилась. Черныш не любил, когда кто-то оттеснял его в сторону.

— И куда ты так много ешь, Синьор Помидор? У тебя щеки вот-вот лопнут!

Меткие прозвища Черныша удивительно прочно приклеивались. Все откровенно потешались над Синьором Помидором, но он и сам с удовольствием посмеивался над собой. Курчавый Сашка в восторге от своей наблюдательности сказал:

— Синьор Помидор целую курицу съел с булкой!

— Не курицу, а цыпленка, — уточнил Коля. — У меня, хлопцы, вес большой, а каждый килограмм веса требует себе калорий.

— А стихи ты натощак или после еды пишешь?

— Стихи, Черныш, не трожь! А про еду я экспромтом сочиняю. Вот, например, про цыпленка:

Цыпленок этот очень вкусен!

Давайте им, друзья, закусим!

— С тобой закусишь! — засмеялся Черныш. — Сначала съел, а потом и предлагает! Но, в общем, ловко! Ну-ка про мои котлеты!

Коля, чему-то усмехаясь, взял с газетки на полке Черныша котлетку и, откусив половину, важно прикрыл глаза, как дегустатор, пробующий редкое блюдо. Публика напряженно следила за его манипуляциями.

Он сглотнул вторую половинку и опять потянулся к газете, но Черныш испуганно отодвинул припасы, воскликнув:

— Гля, братцы, у него стихи просят, а он на мои котлеты навалился!

— А ты думал, вдохновенье так себе нисходит на меня? — ухмыльнулся Коля и вдруг поднял палец, призвав к молчанию. — Тсс, тише, накатило! Ну, вот!

Котлеты! Котлеты! О, глаз утешенье! Котлеты! Котлеты! Желудка мечты! Я съел бы вас все и с каким наслажденьем! Котлеты! Котлеты! Увы — не мои!

Импровизатора наградили бурными аплодисментами, а Черныш расщедрился и подвинул к нему котлеты.

— Ну, братцы, бесподобные стихи Синьора Помидора заслуживают удвоенного гонорара!

Коля попросил отложить выплату гонорара до вечерней трапезы и сказал немного сконфуженно:

— Чудаки вы, хлопцы! Какие это стихи? Это скорее эпитафия надгробная котлетам, которым жизни до первой еды… А настоящие стихи, хлопцы…

Он махнул рукой и мечтательно посмотрел на Волгу, но вдруг сказал:

— Хотите, прочту настоящее?

Он стоял у окна и говорил задумчиво и слегка нараспев:

Он умолк, и в очарованную тишину каюты ворвалось журчание воды вдоль борта теплохода, и смутное гуденье машин где-то внизу, и нежный голос скрипки откуда-то с верхней палубы. И Сергею вдруг показалось, что само неуловимое время влетело в окно и властно напомнило о приближении юности. Разбередили ребят стихи, притихли, невольно задумались о дороге своей. Сергей думал и недоволен был собой, потому что будущее его не прорисовывалось четко в туманной безбрежности жизни.

Протирая очки, Павлик со вздохом сказал, нарушив очарование:

— А хорошо быть поэтом! Что ни увидел, обо всем стихи можно написать. Отец говорит: поэты много денег загребают!

— При чем тут деньги? — первый раз сердито сказал Игорь. — Пишут не из-за денег. В литературе талант нужен.

— Талант везде нужен, — веско сказал Черныш. — Ты как думаешь, Лев Яшин — это талант или нет? Вратарь советской сборной. Без таланта никуда не лезь!

— А если нет у меня никакого таланта? — огорчился Сенька. — Мама ругается: какой ты бесталанный!

— Поменьше слушай ее! Моя мать — инженер, она в талантах разбирается. У каждого есть талант, только надо его определить и к делу приспособить. У одного талант в голове, у другого — в руках, а у меня, например, в ногах, — и он вытянул ногу так, что ступня с голенью составила прямую линию. — Вот я его еще подразовью — и будет блеск!

— А как же его определить? — допытывался Сенька.

— Мой отец кузнецом работает, — сказал Сергей. — И говорит: если ты работы боишься, уходи сразу. А если работа тебя боится, значит, будет толк, значит, у тебя к этой работе талант.

— Да, братцы, — громко вздохнул Черныш. — Едем мы с вами пионерами. Кстати, пора это представление кончать, — он снял с себя красный галстук и сунул в чемодан. — Наставнички нас на штуки считают, а скоро нам и работу подыскивать придется…

«Пушкин» вошел в шлюз вместе с самоходкой и старым пузатым буксиром. Темная бетонная стенка камеры о чем-то плакала. Красный поплавок поднимался по пазу, и по нему видно было, как медленно всплывает судно. Показалась причальная стенка с чугунными тумбами-кнехтами.

— Выпрыгнуть бы туда, вот здорово! — сказал Сенька.

— Я вам выпрыгну! Я вам выпрыгну! Кто открыл окно?

Пассажиры шестой каюты молча расползлись по местам. Врач снова поднял раму и ушел. Павлик потянулся к окну, но Черныш сурово одернул его.

— Сядь, Вадим Синявский! Я не я, если Федосей не проверит! И будет нахлобучка! Понимать надо!

Через несколько минут врач заглянул в каюту, но закрытое окно успокоило его. Черныш победно загоготал:

— Теперь, братцы, можно. Федосей уверен: напугал деток!

Но собраться к окну не удалось. На пороге стояла проводница.

— И тут насвинничали! Привыкли, что матери прибирают! Вот навязали орду на мою голову! Сроду такой грязи не было…

На полу клочки газет, оберточной бумаги, яичная скорлупа, цыплячьи косточки. Из-за спины проводницы выглядывает Зойка. Ей все время кажется, что кто-то обижает братишку. Но он уже сладко спит на своей полке. Зойка успокаивает проводницу:

— Не шумите на них, тетя Катя. Мальчишки всегда бестолковые. Давайте я подотру…

Мужское население каюты проглатывает оскорбительное слово «бестолковые», удивляясь Зойкиным способностям. Она уже подружилась с проводницей, добыла веник, совок, ведро. Кажется, ей доставляет удовольствие не только смыть пол, но и протереть влажной тряпкой блестящую поверхность коричневых полок. Ее круглое лицо с нежным румянцем, с милым, чуть вздернутым носиком светится добродушием. Золотые толстенные косы мотаются то на спине, то свешиваются на грудь. Большие карие глаза смотрят на ребят с выражением няньки, которая любит и жалеет глупых несмышленышей. Закончив уборку, она заботливо подкладывает под голову брата спасательный пояс из-под полки и поворачивает мальчика на бок.

— Вот, братцы, сознательная девушка, берите с нее пример, — съехидничал Черныш. — А вас в школе приучают к труду, приучают, а вы неряхи!

В ту же минуту ручища Коли Бледного крепко щелкнула Черныша.

— Ты что, Синьор Помидор, с ума сошел? — изумился Черныш, потирая затылок.

— Не хами! — отрезал Коля. — Не терплю хамства!

Зойка взглядом поблагодарила Колю и вышла с сознанием исполненного долга. Сергей отвернулся. Он тоже не любил хамства, а вот почему-то не вступился за девушку.

Достойный кисти художника-мариниста вид, открывавшийся из стеклянной полусферы ресторана, настраивал на созерцательный лад. Теплоход шел по водохранилищу. Далеко слева расплывшейся акварелью желтых и зеленых тонов бугрился новый берег молодого моря. Слоистую кручу горной стороны, изрезанную устьями оврагов, оживляли кривые цепкие деревца. На горизонте еще темнела полоса гребня плотины. Игрушечными силуэтами казались отставшие от «Пушкина» самоходка и буксир.

И весь этот необъятный речной простор величаво дышал и зыбился под порывами долетевшей с низовьев моряны. Барашки пены соперничали белизной с буруном от винта теплохода. «Пушкин» слегка покачивало, и за стойкой буфетчика что-то позвякивало тонко и грустно.

И пьянящий дух стылой волжской воды навевал в полуоткрытые окна сожаление о чем-то желанном и несбывшемся.

Федосей Куприянович отодвинул тарелку, вытер губы бумажной салфеткой и, не вникая в журчание речи Марии Ивановны, предался привычным и всегда немного печальным думам. Эти приступы углубленного раздумья с неизменностью пароксизмов тропической лихорадки накатывали на него на борту любого судна.

Ему на роду было написано стать медиком в четвертом поколении. Его прадед, Федосей Клейменов, выходец из крепостных, человек могучего телосложения, одолев железным упорством все препоны, на пятом десятке лет выучился на «фершала». Так он и подписался на старинной фотографии.

Дед по проторенной дорожке достиг предела желаний родителя, став земским врачом, а в Гражданскую войну начальствовал в одном из госпиталей Красной Армии. Отец Федосея Куприяновича тоже не изменил семейной традиции и закончил Ленинградскую военно-медицинскую академию. Папа-врач и мама-врач свято хранили память о «фершале» Клейменове, и сын-первенец был назван в честь прадеда.

Потомственный медик, Федосей Куприянович с детства готовился к врачебной карьере, но мечтал быть не сухопутным и не армейским, а морским врачом. Любимой его игрушкой была подаренная крестным, капитаном второго ранга, парусная бригантина, а книги Грина были главными в его обширной библиотеке морских путешествий. Но когда пришло время, медицинская комиссия сокрушила его надежды на морскую службу.

Ничто не могло утешить Федосея Куприяновича. Он закончил институт в числе первых, имел право и все возможности остаться в Ленинграде, но из гордости не пожелал видеть каждый день запретное для него море. Куда ехать, ему было безразлично, и отец уговорил его взять направление в Волгоград, где фронтовой друг отца занимал видный пост. Федосея Куприяновича устроили в облздравотдел.

Он был добросовестным исполнителем. Но инспекторская работа претила ему, он рвался к живому делу и томился, не решаясь самолично и радикально повернуть судьбу. А когда облздрав попросили дать врача в пионерский лагерь, он удивил сослуживцев, предложив свою кандидатуру.

По странной ассоциации слово «лагерь» сливалось в его воображении с рассказами отца о войне и придавало героический оттенок этой работе. Ему хотелось испытать себя в лагерных, полевых условиях и тогда уже как-то определить дальнейшую жизнь.

Но непокорная детская орава во Дворце труда вселила в него ужасное беспокойство. Мария Ивановна подлила масла в огонь, рассказав два трагических случая с детьми. Федосею Куприяновичу очень захотелось немедленно отказаться, и только боязнь прослыть флюгером удержала его от этого шага.

На теплоходе Федосея Куприяновича не покидало тревожное ощущение опасности. Он рос единственным сыном и никогда не возился с малышами. И, воображая себе всякие ужасы, бегал по каютам, закрывая окна, выпросил у проводницы ключ от коридорной двери и никого не выпускал, а тех, кому спешно требовалось в туалет, водил сам, оставляя Марию Ивановну на страже.

Он ни за что не пошел бы наверх, в ресторан, но голод неумолимо давал о себе знать, и он пожалел, что по-холостяцки не взял с собой продуктов. Он предложил Марии Ивановне пообедать по очереди, но ей не хотелось идти в ресторан одной, и она поставила у коридорной двери самых сильных парней — Черныша и Ковалева.

Федосей Куприянович смирился, потому что восьмилетний педагогический стаж Марии Ивановны казался ему огромным, да и ответственность была возложена на нее. И все же за обедом он дважды порывался сходить для проверки к ребятам, но она устыдила его, указав, что непростительно врачу не знать простых вещей: обед прерывать нельзя, а то желудочный сок испортится.

А после еды он задумался о недоступных ему гаванях южных морей. И с застывшей улыбкой смотрел на созданное руками человека море и сравнивал его с родной Балтикой, и оттого, что сравнение было не в пользу речного моря, ему было еще грустнее. Но мысли о море и уютном «Пушкине» — жалком суденышке против океанских лайнеров в Ленинградском порту — вернули его к детям, и он снова встревоженно повернулся к спутнице.

Мария Ивановна зимой отпраздновала тридцатилетие. Стройная шатенка, она была не так красива, как пикантна. Красивыми были ее изящные, в меру полные руки с легкой краснинкой загара и плечи, именуемые в старинных романах мраморными, и девичья грудь. Поэтому она предпочитала сарафаны, платья без рукавов и кофточки в обтяжку. Ее крупный перманент уже вышел из моды, но был ей к лицу. Ямочки на полных щеках и сочные губы тоже красили ее.

Она уже успела рассказать Федосею Куприяновичу, что сама ушла от мужа, но не жалеет, поскольку хороший товар не залежится. Потом пожаловалась на новые веяния в школе. Она любит биологию, но не любит копаться в земле. И это счастье, что второй биолог увлечен опытнической работой и освободил ее от забот на пришкольном участке.

А когда Федосей Куприянович повернулся, она как раз заговорила на излюбленную тему, и ей было приятно его внимание. Мария Ивановна делила людей на четыре типа: холериков, флегматиков, меланхоликов и сангвиников. Первых она побаивалась за бурный темперамент и энергичный характер и считала неуравновешенность их натур тяжкой обузой для общества. Вторые, к которым принадлежал ее муж, раздражали ее своей медлительностью и равнодушием. Меланхоликов она презирала за вялость и предрасположенность к грусти. Зато к сангвиникам благоволила и сама очень гордилась гармоничным сочетанием физических и нравственных качеств своей натуры.

Федосей Куприянович, безусловно, не был ни холериком, ни флегматиком.

По первому впечатлению Мария Ивановна отнесла его к меланхоликам, но объективность требовала подробного изучения. И она говорила о гениальности древнегреческого врача Гиппократа, создавшего это учение о темпераментах, и спрашивала, полагает ли современная медицина возможным переформирование человеком своего психического типа, или наследственность сильнее воли человека.

Однако Федосей Куприянович отвечал неохотно. Он не обладал красноречием и с малознакомыми людьми говорил односложно. Его утомляло многословие Марии Ивановны, а ее рассуждения о наследственности показались наивными. Ей как биологу и педагогу следовало знать, что темперамент в основном формируют условия жизни ребенка.

Он был убежден в этом не только теоретически, но и своей личной судьбой. Дистрофия и тяжелая двусторонняя пневмония, перенесенные им в трехлетием возрасте в осажденном Ленинграде, а потом скудное питание в эвакуации у дальней родственницы и постоянная тревога за отца и мать, оставшихся на Ленинградском фронте, повлияли на его здоровье и темперамент куда сильнее наследственности хрупкой и болезненной мамы. Он преклонялся перед волевыми людьми и мог сотней примеров доказать, как люди преображали себя спортом и тренажем.

А беспокойство о детях, оставленных без присмотра, мучило его все сильнее, и он с растущим нетерпением ждал, пока Мария Ивановна допьет мелкими глоточками свой стакан кофе, рассчитается с официанткой и спрячет зеркальце в сумочку. А когда можно было, наконец, уйти, он буквально выбежал из ресторана и вдруг увидел в противоположном конце коридора, у раскрытых дверей салона, где кто-то играл на пианино, целую кучу пионеров.

Он понял, что детвора разбежалась по теплоходу, и страх пуще прежнего охватил его, и уже без оглядки на воспитательницу он понесся загонять их, пока не случилось беды.

Уходя обедать, Мария Ивановна помешала литературному спору в шестой каюте. Сергей увидел у Черныша книгу и пожалел, что не взял ничего почитать.

— Джек Лондон! Блеск! — показал Черныш обложку. — Мой любимый! Читал, нет? «Мексиканец», «Кусок мяса», «Белокурый зверь»… Никто лучше не написал про боксеров…

Сергей читал и эти сильные рассказы, и чем-то приторную повесть, но считал клондайкские рассказы более яркими и реалистическими. Игорь был того же мнения, но прибавил повести об ирландских терьерах Джерри и Майкле. А Коля сказал, что «Мартина Идена» не променяет на все остальные книги Джека Лондона.

Черныш и на караул пошел с книгой, продолжая спорить с Сергеем. Зойка слушала их, не вмешиваясь. А хвост желающих выйти все удлинялся.

— Дядя, — почтительно сказал, наконец, первый. — Можно мне выйти?

Черныш напустил на себя солидность.

— Дети, выходить строго по одному, иначе — вон туда, в угол!

Очередь притихла, но один первоклассник залился слезами. Зойка сказала:

— Пропусти этого сейчас же!

— Не велено. Пусть первый вернется.

— Глупый, не видишь, что ли? Он вот-вот штаны намочит!

Она сама повела первоклассника. Черныш поскреб затылок.

— Вопрос ребром, Серега: какого черта мы стоим? Наставнички пируют в ресторане, а нам щупать штаны у этой публики? Двинули, а то ты и не постоишь на палубе.

Осмотреть теплоход Сергею хотелось с самого начала, но он не решался. Черныш принял инициативу на себя.

— Детки, меня и Серегу капитан вызывает на совещание! Не шалите, а выходите потихоньку, по-честному.

На правах знатока Черныш показывал Сергею все мало-мальски достойное. Они приоткрыли и двери машинного отделения. Сверкала надраенная медяшка, тянуло жаром и машинным маслом, стучали дизели, вращая вал гребного винта. Потом товарищи сунулись наверх. Но вход охраняла вахтенная проводница. Вступить в переговоры она отказалась. Тогда Черныш вдруг шарахнулся от товарища с возгласом:

— Ой, Серега, спасайся! Скорпион на шее!

Проводница невольно попятилась, и Черныш шмыгнул в коридор, но вернулся, говоря:

— Во как мы умеем. А просим по-честному. Во-первых, билеты нам дяди покупали, иначе мы ехали бы только в первой категории. А во-вторых, надо же новичку ваш красавец показать!

Проводнице не захотелось обижать симпатичных спутников. Черныш повел товарища на нос. Сергей был в восторге. Везде полировка, зеркала, ковры, блеск, чистота. И внизу, и наверху отличные портреты Пушкина. И скорость приличная. Он смотрел на белые усы теплохода, пока не закружилась голова.

Но Волгоградское море разочаровало Сергея. На глаз примерно километра три в ширину, никаких островков нет. И не река, и не море, воды много, а смотреть не на что, берега голые…

— А тебе океан подай и кокосовые пальмы на атоллах? — с явной обидой сказал вдруг сзади Игорь.

Черныша задело за живое, что Игорь тоже проник наверх, да еще с целой компанией. Игорь пожал плечами: им никто и не препятствовал. Черныш покачал кудлатой головой.

— Вот, Серега, а еще говорят: судьба — вздор! Мы с тобой первопроходцы, можно сказать, жизни не щадили, прокладывая путь. Но являются счастливчики и делают круглые глаза: что за трудности, где они?

Сергея поразило, с какой любовью и знанием говорил Игорь об этом рукотворном море, о новых лесопосадках, которые лет через пять украсят берега. Крупную зыбь он определил как волнение балла в три и сказал, что все пристани переведены в заливчики. Даже при такой зыби суда сильно бьет о дебаркадеры, а в шторм — ого-го!

Зойка спросила, что за ваньки-встаньки, похожие на шахматные ладьи, качаются на волнах. Игорь объяснил, что прежние речные бакены не годятся, их заменили маячки-поплавки с электрическим светом от аккумуляторов.

— Откуда ты все знаешь? — не выдержал Сергей.

Игорь сдержанно усмехнулся. Откуда? Вся его сознательная жизнь была связана с Волгой. Сколько лет он прожил с дедом-бакенщиком, сколько раз ездил с отцом-ихтиологом! Но сказал очень скупо:

— Был с отцом в зоне затопления и на ГЭС, где рыбопровод…

— Пошли на корму, ребята! — предложила Люда, которую не волновали морские вопросы.

— По наставничкам соскучилась, да? — насмешливо прищурился Черныш. — Ну, поспеши испортить им аппетит. А может, они тебя за свой столик пригласят?!

Люда поняла намек и сердито отвернулась. А Таня показала Сергею на громадные окна салона, где пассажиры играли в шахматы и читали, развалившись в креслах.

— Там пианино, Сережа. Как ты думаешь, на нем разрешают играть?

— Берусь устроить, — галантно сказал Черныш, вспомнив свое обязательство перед полковником. — Братцы, за мной!

Но устраивать ничего не пришлось. Пианино было не заперто, и Таня тихонько, хроматической гаммой, пробежала по клавиатуре.

— Расстроено немного. Наверно, барабанят сильно, — сказала она тихо, повернувшись к стенке товарищей. — Что тебе сыграть, Сережа?

Она все еще чувствовала себя скованно в новом кругу и потому тянулась к Сергею. А его это ужасно смущало. И вообще нетактично спрашивать так, словно он один с ней! Хорошо, что Зойка просто сказала:

— А ты что-нибудь свое любимое сыграй, Таня. Нам все интересно.

— Я очень Шопена люблю, — задумчиво сказала Таня. — И Рахманинова.

— Ну и жми вальсик Шопена! — подал заявку Черныш.

Однако Таня начала ноктюрн. Начала приглушенно, боясь вызвать неудовольствие шахматистов и тех, кто читал, и не видя, как они друг за дружкой подходят к ребятам. Но, играя, она растворялась душой в любимой мелодии и уже не думала об окружающих, и тогда пальцы ее обрели свою подлинную силу, гибкость, чуткость.

И заслуженное беккеровское пианино, страдавшее, когда на нем бренчали, вдруг словно забыло о своем расстроенном здоровье, о дребезжащих «до» первой октавы и «ми» контроктавы, о больных молоточках в нижнем и верхнем регистрах и запело полным голосом, как в молодости, радуясь редкому счастью служить настоящей музыке, настоящему пианисту.

Салон наполнялся все гуще, и в дверях толпилось все больше мальчишек и девчонок, и никому не приходило в голову допрашивать их или гнать. Под низким пластиковым потолком величественно плыли торжественные такты шопеновского полонеза, и Зойка, мечтавшая научиться играть, была уже не в силах таить в себе восхищение.

— Какая же она молодец! — чуть слышно прошептала Зойка на ухо Сергею. — Я очень люблю фортепианную музыку, а ты?

Но Сергей приложил палец к губам. И он любил музыку, и на концертах в филармонии и в училище искусств, поощряемый мамой, бывал чаще, чем в кино. Правда, он предпочитал симфоническую и оперную музыку. Когда пели скрипки в увертюрах к «Руслану и Людмиле» и к «Сороке-воровке», ему казалось, что невозможно создать ничего более совершенного. Он особенно болезненно переживал свою музыкальную кабалу и ненавидел этюды Гедике. Не всем дано быть музыкантами, и он был убежден, что важнее научиться слушать музыку, чем плохо играть.

Игорь тоже слушал Таню с душевным трепетом. Он видел, как робко, с оглядкой начала она, как распрямлялись ее худенькие плечи, как постепенно уходила она от них в свой волшебный мир. И к нему изредка приходило это волнующее состояние самозабвения, доступное натурам сосредоточенным, поглощенным единственной страстью. И он уже смотрел на Таню другими глазами, и она виделась ему необыкновенно прекрасной.

И Коля Бледный понял, что Таня талантлива. Он часто думал о творцах и исполнителях и обижался, что в народе известные певцы и музыканты более популярны, чем создатели произведений — поэты и композиторы. Он был глуховат к музыке и даже в музыкально-образовательных передачах не улавливал разницы между исполнением выдающихся пианистов. Но было в нежном разгоравшемся лице Тани что-то вдохновенное, свойственное лишь творцам. И, впервые стоя рядом с пианистом, он подумал, что, наверно, талант исполнителя сливается с талантом композитора, и тогда рождается искусство, трогающее сердца.

А когда Таня опустила руки на колени, приходя в себя, Черныш вдруг бесцеремонно поднял вверх ее узкую кисть и сказал:

— Братцы, что я говорил про талант? Вот он где сидит у нее, в пальцах! — и, возвращая руку по принадлежности, добавил: — Публика в восторге, а я жду исполнения своей заявки. Внимание, товарищи, вальс Шопена!

Таня, вся пунцовая от такой откровенной похвалы, смущенно оглянулась на товарищей, но, встретив добрые глаза новых друзей, почувствовала себя странно легко, словно с самого детства росла с ними. А публики она не боялась. На отчетных концертах публики бывало побольше. И она уже уверенно взяла вступительные аккорды Седьмого вальса.

Вот в эту самую минуту Федосей Куприянович коршуном налетел на нелегальных слушателей перед дверьми салона. И состоявшийся в коридоре на высоких нотах отнюдь не дипломатический разговор мгновенно оборвал импровизированный концерт из произведений великого польского композитора.

— Братцы, влопались! — голосом приговоренного к смерти сказал Черныш, и его желтые плутоватые глаза забегали по стеклянным столам салона в поисках запасного выхода. — Спасайся, кто как может!

Между тем в неравную коридорную баталию вмешалось несколько пассажиров, доказывая полезность приобщения подрастающего поколения к классической музыке. Федосей Куприянович был человеком мягкотелым, легко поддающимся влиянию, и, возможно, доводы защитников музыкального просвещения убедили бы его.

Но на помощь ему подоспела Мария Ивановна и, как истинный полководец, перешла от обороны к наступлению. Она сразу доказала неискушенным в деле воспитания и отступающим под ее натиском в глубь салона пассажирам, что классическое музыкальное наследие не имеет ничего общего с нарушителями дисциплины. В результате по широкой ковровой дорожке вдоль кают первой категории потянулась длинная процессия нарушителей всех возрастов, возглавляемая победоносной Марией Ивановной и замыкаемая Федосеем Куприяновичем.

Проводница тетя Катя встретила беглецов довольно холодно. Все это время в ее владениях царила тишь и благодать, потому что, пользуясь безвластием и пренебрегая гуманностью советской педагогики, руки тети Кати творили суд скорый и правый. При детях она смолчала, но отвела в сторону конопатого пионерского врача и высказалась в сильных выражениях. Марию Ивановну она почему-то не тронула, видимо, из чувства женской солидарности.

Федосей Куприянович не умел делать выговоры столь темпераментно. Он деликатно разъяснял Чернышу и Сергею все возможные последствия их дезертирства с поста.

— Да что тут размазывать с ними! — не стерпев, ввернула тетя Катя, адресуясь преимущественно к Чернышу. — Не деточка, а мужик здоровый. Должен иметь понятие и ответственность. Случись что, с тебя взятки гладки, а вашему капитану выволочки не миновать, и вашим старшим поездочка тюрьмой обернулась бы… А ежели б меня с работы скинули, я бы с тобой расправилась по-своему…

Оба дезертира имели время детально изучить свою обувь. Черныш был достаточно искушен и твердо усвоил, что в такой ситуации молчание — это действительно золото, а слово совсем не серебро, а скипидар. Но в каюте Черныш горестно сказал:

— Собачья должность — быть барабанной шкурой. Нет, братцы, барабанной палочке легче живется на свете. А барабанщику совсем рай!

Было время, когда Зойка любила спать подолгу и недовольно мычала, если мама тормошила ее. Тогда к ней заходил отец с проверенным способом — легонько пощекотать ей пятки. Зойка поджимала ноги и разлепляла глаза. Под насмешливо-ласковым взглядом отца она нашаривала под подушкой конфетку, или яблоко, или мандаринку, спрыгивала с добычей с постели и кидалась на шею к отцу.

Внезапное несчастье все переменило. Сломленная горем мама ходила как тень. У Зойки тоже глаза не просыхали. Но, жалея маму, она поднималась чуть свет, спеша прибраться, подогреть завтрак, собрать Сашу в садик. И только накрыв на стол, будила маму.

Потом мама снова приняла на себя утренние хлопоты, и Зойка опять вскакивала с постели перед уходом в школу.

Но в то утро, когда отчим должен был впервые завтракать с ними, Зойку не пришлось будить. Никто не видел ночью, как плакала она, уткнувшись в подушку. И поднялась она задолго до рассвета. Она не хотела быть неодетой перед чужим, неприятным человеком с черными усиками. И она умылась, причесалась, надела новое форменное платье, прибрала свою кровать и без завтрака отправилась в школу.

За два года Зойка притерпелась. Она не спорила с отчимом и с мамой, не жаловалась, послушно делала все необходимое, но ни в будни, ни в праздники не позволяла себе встать позже родителей. Ей не нужен был будильник, она просыпалась сама и несколько минут лежала неподвижно с открытыми глазами, встречая наступающий день.

Ей уже не клали под подушку гостинцев. Но она старалась не думать об этом, во всяком случае утром. По утрам она вообще не любила думать о плохом. Она загадывала, что хорошего принесет ей новый день, и чаще всего этим хорошим были победы в школе.

Зойка не всегда училась ровно. Подтрунивая, отец называл ее дикой козочкой. Отметки у нее прыгали с четверок на пятерки, а то и вниз, на тройку. А когда мама вторично вышла замуж, Зойка нахватала троек и даже двоек. Она не ждала похвал, но ей все было безразлично.

И отчим не засмеялся, как отец, потребовав дневник. Он пожевал губами, отчего усики ожили, потом молча написал что-то в записной книжке, вырвал листок, положил перед Зойкой и уселся завтракать. На листке было написано: «Пятерки получают уважающие себя люди, четверки — середнячки, ни рыба ни мясо, тройки — пища дураков, двойки и единицы — удел тупиц и идиотов». Побелев, Зойка впихнула дневник в портфель и снова ушла в школу голодная.

Из гордости она стала отличницей. Невероятного труда стоило ей постоянно по всем предметам быть начеку. У нее всегда хватало домашних дел. А когда у мамы появилась малышка, Зойка забыла о прогулках, об играх, о книгах. Она складывала учебники, когда по радио били кремлевские куранты. Но о своих успехах она молчала, и отчим ни разу не нашел дневника в ее портфеле: он прятался у подружки.

С отцом Зойка часто заглядывала в фотоателье на улице Мира. Толстый альбом был заполнен карточками Зойки в платьях, костюмчиках, пальто, и в рост, и сидя, и в анфас, и в профиль. Однажды Зойка осмелилась попросить у отчима денег на фотографию. Он сказал, пожевав губами:

— Мама поправится, всей семьей снимемся…

Больше в альбоме не прибавлялись карточки. А групповые снимки класса и любительские, сделанные пареньком из соседнего подъезда, были не в счет. Такие карточки Зойка не признавала.

И она завела себе новый альбом. На деньги от завтраков она покупала портреты киноартистов. У нее не было глупой влюбленности в красавцев и красавиц. Но ей доставляло тихую радость смотреть на великолепные фотографии, любоваться красивым поворотом головы, изгибом шеи, выражением глаз. Она мечтала хоть один раз выйти на снимке с этим смелым, свободным, зовущим вдаль взглядом.

Пусть не сейчас, но скоро. Все решено. Она не будет обузой для отчима. Это лето несло ей исполнение желаний. И в лагерь она ехала со светлой надеждой. И потому радовалась и жаркому солнцу в день отплытия, и веселой суматохе, и комфортабельному теплоходу, и любимой Волге, вначале искристо-шаловливой, потом сердито-белой, а к ночи смиренной и вроде чуточку равнодушной.

Лежа на верхней полке, Зойка неотрывно смотрела в окно. Над золоченым зеркалом реки в золотой песчаной раме рдела в полнеба заря. Она трепетала и вздымалась, и ширилась беспредельно, и все светлела и светлела, разбавляясь снизу кипящим расплавленным золотом.

И вдруг где-то далеко-далеко, на самом краю неохватной заволжской степи, солнце выставило свой пылающий ободок, точно надоело ему играть с Зойкой в прятки. И прямые его лучи слепящими зайчиками зажглись в стекле. И Зойка, зажмурившись, счастливо засмеялась, чувствуя, как пляшут на ее щеках эти теплые и пушистые солнечные зайчики, словно присланные ей в награду и в дар, и в залог чего-то неслыханно хорошего, что ждет ее в это лето.

Она даже оглянулась и пожалела, что все девчонки спят и не видят ее чудесного подарка. В каюте было душно. Зойка слезла с полки и осторожно потянула вниз раму со стеклом. И тогда Волга, щедрая, как и солнце, овеяла Зойку своей заревой свежестью и влажным опахалом заботливо смахнула испарину с ее лица. И Зойка, перекинув на грудь золотые и тяжелые свои косы, полная беспричинного ликования, застыла у полуоткрытого окна, думая о новых товарищах.

Напрасно воспитательница и врач пытались удержать ребят на привязи. Это было невозможно. Поздно вечером Зойке с Людой и Сергею опять удалось выбраться наверх. На носу было прохладно. Они перешли на корму и облокотились на поручни. На Волге стояла необыкновенная тишь. Огни на теплоходе погасли, только на мачте светились ходовые фонари — красный и зеленый. И палуба чуть вздрагивала от работы машин.

Уплывал от них красный махровый цветок костра на берегу. Две темных фигурки, как древние идолопоклонники, оберегали по бокам драгоценную жизнь цветка.

— Рыбаки! — тихо сказала Люда. — Хорошо, наверно, ночевать у реки. И ты, Сережа, мог бы так с Ершистым молиться на костер…

Ночной рыбацкий привал вызвал и у Сергея щемящую мысль о Петьке, но сетовать на судьбу при девушках ему не хотелось, и он сказал задумчиво:

— Когда ложишься спать, невольно кажется, что и все люди спят. А дизеля стучат, вон огонек в небе — самолет летит, идут поезда, работают заводы, рыбаки уху варят… Жизнь никогда не засыпает…

— Мои родители часто уходят в ночную смену, — сказала Зойка. — А я уроки сделаю и долго не сплю. Хотелось школу скорее кончить…

— Зачем торопиться? — спросила Люда. — Успеем еще наработаться.

Зойка в темноте покосилась на Люду, но сказала не для нее, а для Сергея:

— В субботу я в Дубовку ездила, документы отвезла в педучилище.

Люда тихо засмеялась.

— Вот уж действительно счастье — всю жизнь с кляксами первоклассников возиться да носы им вытирать!

— Знаешь, Сережа, малыши — самый чудесный народ на свете, — сказала Зойка, опять пропустив мимо ушей слова Люды. — Их все интересует, до всего им дело. А какие они привязчивые!

— Да, нелегко себя найти… — словно раздумывая вслух, сказал Сергей. — По-моему, тебе здорово повезло, Зойка!

Девушка с тихой признательностью посмотрела на него. Она очень нуждалась в дружеской поддержке. А Люда снова беззаботно улыбнулась.

— Ни к чему так рано задумываться. Мой тренер совсем молодая женщина, а говорит, как и отец: бери от детства все, что можно, оно не повторится…

— Твой умный папочка очень мудро учит свою крошечную деточку, — едко сказал возникший в темноте Черныш. — Только где оно, детство? Тю-тю, кончилось уже! И обратно в него ходу нет, хоть бы нас не в пионерский, а в октябрятский лагерь загнали.

— Удивляюсь, зачем ты — такой взрослый — едешь с нами? — воскликнула уязвленная Люда. — Поступал бы со своей мудростью и ослоумием в цирк клоуном. Там тебе обеспечен успех.

Черныш понял, что его стрелы достигли цели. Он еще покажет этой Белой Вороне, как заноситься и командовать. А его она не прошибет, он не слушал того, что не хотел слышать. И он вдруг сказал обмякшим голосом, с надрывом:

— Ой, Ворона, ты разбила мне сердце! Почему ты не дала мне этот совет неделю назад? Сейчас, в воскресный вечер, я треснул бы своего напарника тростью по уху, он орал бы на арене, как зарезанный, а я собирал бы в шляпу аплодисменты! И цирк гремел бы именем Черныша, и тебе обеспечены были бы контрамарки в первый ряд! Ох, Ворона, что же ты наделала!

Он раскачивался и причитал так жалобно и натурально, что даже Люда смеялась до слез. Зойка уловила подспудное недовольство мальчишек поездкой в лагерь, и ей совсем не хотелось, чтобы они к тому же перессорились. И она сказала горячо и искренне:

— Вот увидите, нам в лагере будет хорошо! Мы ведь самые старшие, как захотим, так и поставим себя!

— Серега, держи меня! — слабо охнул Черныш, делая вид, что мешком оседает на палубу. — Мне почудился голос матери. Я еще сказал ей, что наставнички не посмотрят на мои светлые усики…

Желтый конус света карманного фонаря вдруг выхватил из темноты всю четверку. И голос врача подтвердил пророчество Черныша:

— Так и есть, Мария Ивановна! Они!

— Живо вниз, по каютам! — скомандовала воспитательница…

Наслаждаясь у окна утренней прохладой, Зойка с удовольствием размышляла о ребятах и девчатах. Они нравились ей. Конечно, Люда чересчур часто говорит о своем тренере, о соревнованиях. Но она не злая, и это уже хорошо. А Таня — прелесть! Мальчишки в общем добрые. И Сергей, и Игорь, и этот смешной Синьор Помидор, который так неожиданно заступился за нее. Черныш любит подковырнуть, но без ехидства. Зойка не переваривала недобрых людей.

Распахнулась дверь. Зойка обернулась. Мария Ивановна, бледная, невыспавшаяся, безнадежно спросила:

— Шырикова-Шурыгина Зоя, зачем ты так рано встала? Ты не знаешь, где может быть Виктор Черныш? Мы обыскали весь теплоход…

С тех пор как погиб отец, Зойка мучительно боялась всяких несчастных случаев, и мысль о возможной беде заставила ее опрометью кинуться в шестую каюту. Спросонок Сергей не сразу понял, но, увидев напротив пустую полку, соскочил вниз, готовый к поискам. И тут же вспомнил, как Черныш водил его на корму.

— Вот где спать! — хвалился Черныш. — Ветерок, вода от винта бурлит, обстановочка, как у Джека Лондона. Спи, морской волк, и предавайся мечтам…

Во главе многолюдной поисковой партии шел встревоженный вахтенный штурман. «Морской волк», уложив голову на спасательный пояс, сладко сопел на железной палубе за грудой ящиков между кнехтом и бухтой канатов. К нему и подобраться было непросто. Федосей Куприянович исхитрился дернуть его за ногу. Черныш, открыв глаза, сел. На лице врача даже веснушки куда-то пропали, когда он, заикаясь, спросил:

— Кто же тебе позволил здесь спать?!

— Граждане, — встрепенулся Черныш, попав в переплет, — что за панихида, кого оплакивают? Товарищ штурман, подтвердите, будьте добры, что на корме никому спать не запрещено!

Марию Ивановну зазнобило.

— Пионер Виктор Черныш! У тебя совести нет! Весь теплоход перебулгачили, думали, он утонул. А он валяется здесь и еще паясничает! Сегодня же напишу родителям об этом хулиганстве.

Черныш, подхватив спасательный пояс, ловко перемахнул через ящики и очутился лицом к лицу с воспитательницей.

— Посмейте только потревожить маму! — угрожающе сказал он. — Если б я хотел утопиться, нечего мне было ехать с вами…

И пошел себе мимо пассажиров, мимо штурмана, который сказал:

— А корабельное имущество, между прочим, из кают выносить не положено.

— Учтем на обратном пути! — обещал Черныш.

Проводница тетя Катя, снова заступившая на вахту, смерила его уничтожающим взглядом, но Черныш умел все переиначить.

— Вот, Серега, тетя Катя — это образец хладнокровия, — сказал он будто в восторге. — Уж она-то зря не поднимет панику!

— Иди, иди, непутевый, — намахнулась на него тряпкой проводница. — Не моя воля, я бы тебе прописала панику.

В каюте Черныш в изнеможении повалился на полку Егора и задрыгал ногами.

— Ну, братцы, и взбутетенили меня! Штурман и тот шипел. А в свое время, небось, с аппетитом дрых на корме.

— Ты сам кого угодно взбутетенишь, — хмуро сказал Сергей, заметивший, как переменился в лице Черныш, защищая покой матери; а на Набережной спорил с ней. Странно все это…

Ему зверски хотелось спать, но происшествие слишком развеселило всех. Игорь покормил голубей, сказал, что пора послать донесение отцу. Путевые события он изложил в двух словах: «Доехали благополучно». Вложил записку в плоский патрончик, пристегнул к лапке Витязя, высунул его в окно — и — фьюить! — взмыл голубок в небо.

— Хорошо бы стать голубем, — завистливо сказал Саша, — только с человеческой головой. Захотел — и полетел!

— Глупыш, — ласково сказал Игорь. — Голубю наш мозг ни к чему, ему инстинкт отлично служит. Пока ты сообразишь, где опасность, голубь уже увернется. А ты на его месте попадешь в лапы ястреба…

Сенька-футболист доверял Игорю как знающему парню, но не возражал бы иметь про запас голубиные крылья, на футбольном поле они пригодились бы. А Костя-горнист, не пропустивший ни одного приключенческого фильма, сказал, что еще лучше иметь собачий нюх. Тогда от него ни один бы шпион и вор не укрылся!

— Опять глупость! — усмехнулся Игорь. — Сейчас мы, кроме Колиного пирога с рыбой, ничего не чуем, а ты сидел бы и нюхал запах каждого из нас.

Смех над Костиным нюхом вспыхивал непрестанно, потому что по примеру Коли Бледного все приканчивали различную домашнюю снедь. А теплоход тем временем опять причалил к какой-то пристани. Сергей советовал Чернышу перебыть в каюте, но он снова отправился наверх. Мария Ивановна стояла под портретом Пушкина и даже не попыталась остановить его.

Возле берега плавала стайка пестрых уток. Кто-то бросил в воду объедки. Утки ринулись за добычей, хватали куски клювами-плоскогубцами, трясли головами, проталкивая пищу в горло.

— Вот виражи закладывают, — засмеялся Черныш. — Гонки с призами!

— Ничего смешного, они голодные, — сказал Игорь. — Глубоко стало, до дна они не донырнут, и кормиться им нечем.

— Чудак ты, Игорь. Всякую утку жалеть — жалости не хватит. Быть тебе смотрителем зверинца!

— Зачем? Я хочу в институт охоты и звероводства, единственный в мире такой есть. Природу регулиро…

На берегу закричали, заохали. Кто-то кинулся к воде с палкой. Вдоль берега вильнула змейка, но ее тут же палкой выкинули на берег и убили. Игорь возмутился:

— Вот дураки, ужа не могут отличить!

Вдруг у самого носа Сергея бесшумно скользнуло вниз что-то пестрое. Он отшатнулся и разглядел странную четырехугольную на выгнутых железках сетку.

— Паук! — сказал Игорь.

— Где паук?

— Да вот, не видишь, сетка эта и есть паук…

Босоногий парнишка в синей робе перелез через поручни и стал опускать и поднимать паука, колдуя: «Нет, нет и опять нет! Нет, нет и снова нет!» И каждый раз вытаскивал из сетки по одной, по две рыбешки. Отличный способ ловли без наживки, без крючков. Сергей решил в каюте зарисовать конструкцию паука для Петьки. А Черныш уже разговорился с пареньком.

— Вот, братцы, у кого жизнь, — сказал он, вернувшись. — Работает мотористом, рублики зарабатывает, рыбу каждый день ловит, никаких Федосеев над ним нет, и всего на четыре года старше меня!

— Ну, что ж тут особенного! — осмелился возразить Павлик.

— По-моему, удовольствие небольшое, а капитан — это похуже Федосея, — сказал Игорь.

— Тебе одно удовольствие — с птицей возиться! — фыркнул Черныш. — А я бы поменялся: он в лагерь, а я рейса два сплавал бы…

Сергей вспомнил про книгу Черныша и незаметно удалился. В каюте он забрался на полку и, погрузившись в чтение, забыл обо всем.

Во вторник третий курс литфака сдавал педагогику. Этим экзаменом начиналась летняя сессия. А для Вадима сессия на этом заканчивалась. Остальные экзамены он сдал досрочно. И педагогику он подучил, повторил, припомнил как будто на совесть. И когда наступил его черед, он положил перед доцентом зачетку и пошарил глазами по большому вееру билетов на столе.

Выбор ничего не давал, но сзади на него смотрело полгруппы, и он по традиции запустил руку поглубже, извлек свое счастье из-под десятка билетов и залпом проглотил вопросы.

— Если не ошибаюсь, Новиков? — не раскрывая зачетку, спросил доцент, слегка кокетничая своей феноменальной памятью, и поставил птичку против его фамилии. — Скажите номер.

— Так точно, Новиков Вадим Николаевич, билет № 26, — безмятежно сказал Вадим, не двигаясь: третьего вопроса он не знал.

— Не по вкусу билетик, а, Новиков? — осведомился доцент, не спеша занести номер в протокол экзамена. — Возьмите другой!

— Что вы, Алексей Афанасьевич! Билеты вашего курса точь-в-точь как шоколадный набор «Зоосад»: звери разные, а вкус один…

В аудитории послышался сдавленный смешок. Доцент строго поднял голову, но сказал снисходительно:

— Я польщен вашим сравнением, Новиков! Идите же и вкушайте свою порцию шоколада.

Билеты обдумывало шесть человек. Краснощекая толстушка в очках — круглая отличница, гордость курса — подвинулась к краю стола, нагнулась и трагически зашептала:

— Неужели горишь, Димка?

— Как швед под Полтавой! — в тон ей шепнул Вадим, проходя к третьему ряду столов.

Ему нечего было обдумывать. Роль классного руководителя в воспитании класса он знал как свои пять пальцев. Формы учета работы классного руководителя он готовил на практикуме. Но что говорил Макаренко о «педагогике взрыва», он решительно не помнил. Арифметика получалась несложная. За первые два вопроса обеспечена четверка. А другой билет — дело темное. Жаль, что пятерка улыбнулась, но бывает хуже.

Для приличия Вадим набросал карандашом тезисы, потом поднапряг память, мысленно пробегая страницы учебника и конспектов. Что за напасть! Он помнил чуть ли не наизусть все книги Макаренко, но требуемая «педагогика взрыва» почему-то не приходила на ум. Он еще раз по главам припомнил свою любимую «Педагогическую поэму». Разве случай с Задоровым? Вполне возможно, но без уверенности лучше промолчать.

Приняв такое мудрое решение, Вадим поднял глаза и увидел, как толстушка усердно списывает со шпаргалки. Не раздумывая, он перегнулся через стол и шепнул ей в шею:

— Голубушка, как тебе не ай-яй-яй! Прикрой лавочку!

Девушка досадливо отмахнулась и еще проворнее застрочила авторучкой. Вадим спокойно вылез из-за стола, шагнул к ней и выхватил шпаргалку. Толстушка возмущенно зашипела. Доцент прервал бойкую студентку у кафедры.

— Новиков, зачем вы ходите? Что у вас происходит?

— Любезность, Алексей Афанасьевич! Петрова уронила билет. Так сказать, долг вежливости…

Глаза Петровой налились слезами, она повернулась и погрозила Вадиму кулаком. Он с готовностью подставил лоб. Девушка улыбнулась сквозь слезы и снова взялась за авторучку. Приближалась ее очередь. Она вышла к кафедре, опять погрозив Вадиму, но говорила прямо-таки вдохновенно, и он заслушался ее, забыв о своем огорчении.

С пятеркой в зачетке Петрова, полыхая, как солнце в зените, победно промаршировала к выходу, бросив по пути уничтожающий взгляд на Вадима. Он засмеялся и сказал громко, довольно потирая руки:

— Я всегда утверждал, Алексей Афанасьевич, что девушки нашей группы знают педагогику на уровне доцента.

— А вы, Новиков, на каком уровне знаете мой курс?

— Сейчас у вас будет возможность оценить это, — уклончиво ответил Вадим.

— Тогда милости прошу, — пригласил доцент. — Вы уже готовы, а девушки впереди вас еще пишут. Начинайте, время дорого…

Отвечая на первый вопрос, Вадим увлекся и заговорил о воспитании вообще, ссылаясь на примеры своей службы на границе. Доцент не перебивал его, но минут через двадцать предложил перейти к следующему вопросу. А когда он исчерпал и этот вопрос, доцент твердой рукой вывел ему в протоколе «5» и потянулся за зачеткой. Это была поблажка, и Вадим тоже заполыхал, потирая рукой шрам.

— Ваша щедрость убивает меня, Алексей Афанасьевич, — шутливо сказал он. — Третьего вопроса я не знаю.

— Вообразите, я догадался, — без улыбки, но доброжелательно сказал доцент. — Вы слишком долго изучали билет. На первые два вопроса вы отвечали блестяще, и я заложил для вас в своей лекции суждения Антона Семеновича о «педагогике взрыва», — он подвинул к Вадиму толстую, в синей клеенчатой обложке тетрадь с закладкой. — Садитесь и просмотрите. Трудно помнить все назубок…

Петрова подстерегала Вадима в коридорной толчее и гулко хлопнула папкой по спине.

— Ты жестокий и бессовестный человек, Димка! Так напугал меня!

Их окружили любопытствующие. Вадим вытащил из кармана пухлую записную книжку и, листая затрепанные странички, сказал:

— О, несправедливая, позволь оправдаться. Тут у меня записано. Царь Петр Первый специальным указом запретил читать речи по бумажке, а токмо словами, дабы дурь каждого сразу видна была. Дошло? Два с половиной века назад! А ты в наш космический век к бумажке прилипла, а?! Променять свое красноречие на мертвую бумажку — позор!

— Димка, это типичный анекдот, а ты ужасный брехун! — под общий смех воскликнула Петрова, влюбленно глядя на Вадима.

— Фи, какое грубое слово в устах столь прелестной девушки! — поморщился Вадим и, таинственно склоняясь к ней, зашептал на весь коридор:

— А ты знаешь, брехуны на три категории тарифицируются. Бывают брехуны по неграмотности, просто невежественные люди вроде Феклуши-богомолки из «Грозы». А то еще бывают брехуны из корысти. Обманывают, чтобы выгоду извлечь. Но самая высшая категория — это брехуны самозабвенные. Врут — и сами верят в то, что врут. Достославные потомки Хлестакова. Скажи, о несравненная, разве я принадлежу хоть к одной из этих категорий?

Гомерический хохот выманил все-таки доцента из аудитории. Коридор снова стал просторным. Петрова досмеялась на лестничной площадке и вытерла платочком слезы.

— Ты невозможный человек, Димка, тебя не переспоришь! Ну а если бы я провалилась или осталась без стипендии?

— О, тогда я зачислил бы тебя на семестр на все виды довольствия в нашу 25-ю гвардейскую, зная, что отныне ты станешь мудрее…

— Да ну тебя, Димка, с тобой нельзя серьезно говорить!

Когда ее каблучки звонко зацокали по лестнице, Вадим грустно проговорил вслед:

— Парадокс судьбы: некоторые девицы жаждут серьезного разговора с Вадимом, а иные и не смотрят в его сторону…

Вестибюль института в дни сессии по многолюдности и скорости движения не уступал московской улице Горького. И дожидаться здесь безлюдья было по меньшей мере безнадежно. Но Вадим с терпением йога то ходил взад-вперед около комсомольской Доски почета, то с пристрастием разглядывал фотографии под стеклом, одновременно приветствуя парней и девчат, сновавших мимо, и переговариваясь с ними.

После экзамена он успел сдать в партком членские взносы своей партгруппы, отнес книги в библиотеку, взял в деканате обходной лист и обегал пол-института за подписями. Наконец, вручил обходной кассиру и расписался в особом списке, утвержденном ректоратом, получив стипендию за все лето. Теперь он был свободен от всех институтских обязанностей до нового учебного года и мог идти на все четыре стороны. Но упорно шлифовал новыми подметками старых туфель пол в вестибюле, надеясь разве на чудо.

Должно быть, вахтерша оценила по достоинству его выдержку и потому подозвала.

— Вы ведь с третьего курса? Мне личность ваша запомнилась.

— Уже с четвертого, — весело уточнил Вадим.

— Ну и лучше. Я вижу, вы не спешите или ждете кого. А у меня дело. Постойте за меня минут с десяток, а я добегу в одно место.

— Вот спасибо вам! — восхитился Вадим. — Как это вы угадали мое заветное желание? Бегите хоть в два места и не волнуйтесь!

Вахтерша осторожно улыбнулась на тот случай, если бы оказалось, что суровый на вид студент со шрамом шутит. Но Вадим сел на ее место самым серьезным образом. И когда она выхватила из-под стола хозяйственную сумку и поспешно исчезла, он зорко оглядел вестибюль, решив, что не смеет чудо остановиться на полпути.

И действительно, как по мановению волшебной палочки, вестибюль вдруг опустел. И тогда Вадим в два прыжка подскочил к Доске почета и, подняв рамку со стеклом, мгновенно снял с кнопок одну фотографию. Еще через минуту он снова сидел на месте вахтерши и, ликуя, вышибал пальцами по столешнице известный бравурный марш «Старый барабанщик».

Сделано было все вовремя, потому что в следующую минуту действие волшебной палочки кончилось, и опять множество людей засновало мимо него. Но это его уже не волновало. Фотография девушки с косами вокруг головы лежала у него в папке, и он даже позволил себе порассуждать вслух:

— Комитет комсомола возьмет у нее вторую карточку, и она с радостью принесет. А мне это не дано. Даже сфотографировать не имею повода. Но Григорий Борисович все равно сказал бы мне: «До чего ж ты докатился, Вадим Новиков? Чему ты сможешь научить детей, запятнав совесть? И не ссылайся на любовь, поскольку любовь и хулиганские штучки несовместимы». А старшина Дробыш сказал бы кратко: «Сукин ты сын, сержант Новиков!» — и закатил бы мне пару нарядов вне очереди. И оба моих старших друга были бы правы на двести процентов. Гроза хулиганов, начальник штаба дружины — и вдруг мелкая экспроприация… Позор!

Откровенно говоря, чистенький прямоугольник на выгоревшей бумаге Доски почета за несколько минут изрядно намозолил глаза Вадиму, но если бы он и захотел вернуть фотографию на законное место, было уже поздно. Вахтерша с покупками, задыхаясь, влетела в вестибюль и ногой затолкала сумку под стол. Вадим пожалел ее:

— Уже?! Ох, не щадите вы себя, сердце не бережете! Зачем бежали во всю прыть? Я еще и не насиделся всласть!

Вахтерша облегченно засмеялась.

— Спасибо, комендант не наскочил, пока я бегала, а то съел бы враз…

— Могу вам пожелать никогда не попадаться на зубок злому дяде-коменданту, — сказал Вадим, направляясь к выходу во двор института.

Голубой мотоцикл с коляской покорно и терпеливо ждал его. Вадим заботливо обтер тряпицей налетевшую на руль и бачок пыль, кусочком замши надраил привинченную к рулю стальную пластину с гравировкой «Танкист», пощупал скаты, положил в коляску свою папку и застегнул накидку. Потом нажал ногой стартер и, когда мотоцикл зарокотал, вырулил к воротам.

— Итак, мой верный «Танкист», — сказал он своему голубому любимцу, — прощайся с этим постоялым двором надолго. Впереди новые дороги!

Возможно, у мотоцикла с этим славным именем «Танкист» были связаны с институтским двором какие-то не очень приятные воспоминания, потому что он удивительно радостно затрещал, выкатываясь на улицу. А здесь повел себя совсем иначе: рокотал спокойно и четко и несся по проспекту Ленина, не превышая дозволенной скорости, как и полагается всякой холеной и благовоспитанной машине. Только на подъеме от Астраханского моста «Танкист» позволил себе зарычать погромче, но ведь крутые горки с седоком на спине кому угодно покажутся неприятными.

В кирпичном сарае во дворе студенческого общежития на Рабоче-Крестьянской улице у «Танкиста» было уютное изолированное жилье с отдельным входом. И он охотно вкатился туда и не издал ни звука, что выказывало его желание побыть в темноте и тишине наедине со своими думами. Вадим всегда считался с желаниями голубого друга и, заперев дверь, удалился тихонько, прямо на цыпочках.

Но к тете Маше, швейцару общежития и наперснице студенческих тайн, он подлетел гоголем. Тетя Маша недавно перенесла операцию удаления зоба, и студенты, особенно девчата, соскучившиеся по ее материнской заботе, наперебой выражали ей свою привязанность.

— С удачей, что ли? — спросила тетя Маша, собрав улыбкой частую пряжу морщинок на повитом, нездорового цвета лице. — Сдал педагогику?

— Все сдал, тетя Маша, себе ни грамма не оставил! — воскликнул Вадим. — А уж удача неслыханная!

— Так, может, трешница потребуется, когда твои гвардейцы придут? — забеспокоилась тетя Маша, которая по доброте души завела свою кассу взаимопомощи для студентов. В ящике ее стола хранилась общая тетрадь, куда заносились трешницы, рубли и полтинники, перехваченные до стипендии вечно безденежными обитателями общежития.

Вадим отдернул змейку спортивной куртки и показал пачку зелененьких.

— Мы теперь при деньгах, бывают в жизни добрые дни, — важно сказал он, беря ключ, однако не отошел, а помялся и спросил: — А где это ключ от шестнадцатой?

— Известно где, у девчат…

— А разве они все дома?

— Больше половины, — сказала тетя Маша и вынула свое вязанье, что означало неодобрение темы разговора.

— А кого нет?

— Ой, Новиков, портиться начинаешь, — строго погрозила тетя Маша. — Не примечала я, чтоб ты про девичьи ключи допытывался. И ты со мной не крути, говори прямо, кто тебе нужен. Ежели Лариска, так нету ее, в пятницу в лагерь уехала…

— Ну, тетя Маша, вам бы не швейцаром, а королевским звездочетом быть. Насквозь в душе читаете!

— А чего ж тут не читать? — рассудительно сказала тетя Маша, — Лариса — девушка отменная, таких поискать. И ты парень хоть куда. Через годок-другой я бы вас и сосватала…

— Вот бы я вам в ножки поклонился! — с неожиданной откровенностью сказал Вадим. — Только зачем же тянуть два года?

— Затем! — отрезала тетя Маша и поманила его. — Мне всего-навсего сорок первый стукнул, а уже состарилась. Была в девушках румяная, полненькая, коса в руку, а выскочила замуж семнадцати лет, и сгинула моя краса, не успела я зацвести ярким цветом… — тетя Маша смахнула набежавшую слезу и поджала бескровные губы. — И Лариске не к спеху, и ты, хоть и постарше, можешь подождать. Дипломы получите — гуляйте свадьбу. К тебе, сироте, если позовешь, я с легкой душой пойду на свадьбу посаженной матерью. А раньше того времени не будет от меня одобрения, и счастья не будет, уж ты мне поверь…

Вадима тронула нежданная исповедь тети Маши. И он подумал о том, как много волнующего, поучительного, трагического прячется за привычным обликом окружающих людей. Словно глядишь в окна чужой квартиры и видишь обыкновенные занавески или гардины — покрасивей или попроще. А что там, за гардинами, в глубине комнат?

Он сердцем принял вырвавшиеся из сердца слова тети Маши и сказал:

— Слушали и постановили: принять указания тети Маши к сведению и неуклонному исполнению!

И довольный, что вызвал улыбку у расстроенной женщины, вприпрыжку взбежал на второй этаж.

Было кстати, что товарищей нет, но, опасаясь внезапного вторжения, он запер комнату. Потом достал из-под койки чемодан и взял оттуда вставленную в рамочку фотографию красивой молодой женщины и еще одну такую же пустую рамку. И в эту пустую вставил фотографию девушки с косами вокруг головы. Некоторое время он глядел на обе фотографии, потом сказал:

— Радовалась бы ты, мамочка, вместе со мной, да не суждено! Пусть хоть ваши портреты будут всегда вместе, как в моей душе…

Он смотрел бы еще и еще, но товарищи могли нагрянуть в любую минуту. И он упрятал в чемодан портреты, убрал его под кровать, отпер дверь и закурил перед распахнутым окном. До последнего дежурства было еще далеко, имело смысл сходить в столовую, но ему почему-то ничего не хотелось — ни двигаться, ни говорить. Он был рад тишине в комнате, потому что растревоженные мысли сами собой обратились к прошлому…

Детство Вадима прошло в огромном городе заводов и фабрик. Но в памяти его Харьков жил красивым городом студентов. Он помнил, как отец горделиво говорил маме, что в Харькове сто тысяч студентов. Пятилетнему Димке сто тысяч рисовались числом необъятным и круглым, как бочка. А студентов он знал, потому что жил напротив знаменитого студенческого городка «Гигант» и по утрам и вечерам весело смотрел из окна на бесконечные потоки шумоватых парней и девушек с книжками. И ему казалось, что они-то и составляют все население города.

Отец исчез из его жизни в первый день войны. Прощаясь с сыном, он поднял мальчика под потолок. Димка пугался высоты, но отцовским рукам безотчетно доверял и с восторгом болтал в воздухе ножками. Он не знал, что увидит отца еще всего один раз.

Спустя несколько месяцев он с мамой уехал из Харькова. Ехать в поезде было интересно, но непонятное горбатое слово «эвакуация» смутно внушало страх. Глухая приуральская деревушка Зеленый Бор не сразу ему понравилась. В первые дни он был уверен, что в черном полукруглом челе закопченной русской печи живет вместе с огнем и Змей Горыныч. Потом он подружился с соседскими мальчишками и уже с удовольствием спал на лежанке печи.

Мама была учительницей, и в первом классе Димка очень удивлялся, что мама, которую он совсем не слушался и которая никогда не сердилась на него, в школе была строгая и ребята слушались ее и гордились, если она кого-нибудь хвалила.

Однажды зимним утром Димка, уже второклассник, умчался с мальчишками на пруд. Он скользил по льду на одном коньке, прикрученном к валенку веревкой с палочкой, а другой ногой отталкивался и поджимал ее. Но в разгар веселья прибежала взволнованная мама. Он отбрыкивался руками и ногами, но мама сказала: «Скорее, Димочка, поедем с папой повидаться!» И он тоже заторопился.

Они ехали на санях, и мама, поправляя на Димке тяжелый тулуп, все время говорила вознице: «Скорее, пожалуйста, не дай бог, опоздаем!» Они подъехали к станции, мама выхватила Димку из тулупа и побежала с ним на перрон. И вскоре подошел длинный товарный поезд. Посреди красных вагонов были раздвинуты широкие двери, и в них толпились солдаты в шинелях. Из одного вагона вдруг крикнули: «Лена! Димка!» Высокий офицер в белом полушубке, перетянутом ремнями, спрыгнул с вагона, и Димка с мамой оказались у него в объятиях.

Воинский эшелон простоял всего несколько минут, и Димка запомнил отца таким, каким он возвращался на фронт после ранения: без шапки, которой махал жене и сыну, темноволосый, с горячими глазами и доброй улыбкой на бледном лице. Димку мимолетная встреча не очень взволновала, зато к маме вновь вернулся ее звонкий смех, и от этого маминого смеха у Димки на душе было светло и покойно.

Он учился в третьем классе, когда отец прислал с фронта фотографию. Инженер-подполковник Новиков был снят с товарищами около танка в каком-то немецком городе, и Димка с гордостью насчитал на груди отца семь орденов и три медали.

А потом с отцом случилась беда. Димка узнал об этом не сразу, а летом, когда война уже кончилась и к ним приехал тот офицер-танкист, который был вместе с отцом на карточке возле танка. Мама велела Димке выйти, но он не послушался, залез на чердак, где была щелка в потолок, и, лежа на животе, смотрел на офицера.

То, что он услышал об отце, не укладывалось в его сознании, и, когда танкист уехал, он спросил у мамы, разве может быть, чтобы такого офицера, как папа, у которого семь орденов и три медали, вдруг арестовали и посадили в тюрьму на десять лет?

— Оказывается, может, Димочка, сыночек мой! — глухо сказала мама, прижимая к себе Димку, и вдруг беззвучно заплакала, и слезы струились по ее лицу и мочили Димкины щеки и нос. — Осиротели мы с тобой, Димочка!

С того дня безвозвратно ушло из Димкиного детства что-то светлое и безмятежное. Оно пропало вместе со звонким маминым смехом, потому что мама больше не смеялась. Она ходила потерянная, заплаканная и худела, худела, пока не заболела. Димка очень жалел маму, но лишь много-много лет спустя, став взрослым, понял, что не болезнь подкосила и свела маму в могилу, а великая неутолимая любовь. Мама беспредельно любила отца и не пережила его трагедию…

В четырех детских домах побывал Димка. За ним прочно закрепилась слава отпетого хулигана и лодыря. Он просидел по два года в четвертом и пятом классах. Потом его перевели в специальный детский дом под Вологдой. И тут в его жизнь вошел Григорий Борисович Штаркман.

На войне Григорий Борисович был офицером-артиллеристом. Тяжелый немецкий снаряд, разорвавшийся на его батарее на Ленинградском фронте, оторвал ему левую ногу выше колена. После ампутации он долго лежал в вологодском госпитале. Зимой 1944 года он вышел на костылях из госпиталя, еще не ведая, где и как начинать новую жизнь. Одно он знал точно: в Киев, где погибли в Бабьем Яру его жена и обе дочери, он не мог вернуться.

Он зашел в облоно, показал документы, и ему предложили место воспитателя в специальном детском доме и учителя в соседней школе. Когда Димка очутился в этом детдоме, Григорий Борисович проработал там почти три года.

На Димкиного отца Григорий Борисович — худой и смуглый, с длинным носом и слегка вывернутыми губами — не был похож ни капельки. Но он тоже носил офицерскую гимнастерку с широким ремнем и портупеей, а на груди его было шесть орденов, на один меньше, чем у отца.

И это было первое, что подтолкнуло Димку к совсем чужому для него человеку. На тринадцатом году жизни Димка ни о чем другом не помышлял, кроме военных подвигов, и ему очень хотелось со всеми подробностями знать, за что награжден воспитатель каждым из этих орденов.

Потеряв всех близких, Григорий Борисович не женился вторично и свою неутоленную любовь к детям отдавал этим мальчикам, сведенным в детдом нелегкими судьбами. Он жил в маленьком флигельке при детдоме, не уезжая даже летом. На уроках он воскрешал перед ребятами историю борьбы народов за лучшую жизнь в древности и в средневековье, а в детдоме был с ними с подъема до отбоя.

И даже тогда, когда они укладывались в постели, он заходил к ним в спальню и, положив костыли, садился на кровать то к одному, то к другому и тихим голосом, раскатывая «р», говорил о блокаде Ленинграда, об артиллерийских дуэлях, о ледовой дороге через Ладогу, о своей батарее 122-миллиметровых гаубиц. И это были самые лучшие их часы.

Мальчишки были далеко не паиньками. От их выходок стоном стонало село и весь обслуживающий персонал детдома, все учителя в школе. И Григория Борисовича они доводили до исступления. И тогда он ругал их, кричал, потрясая костылем, называл подлыми вампирами, высасывающими из него всю кровь. Однако эти вампиры привязывались к нему все крепче, а Димка через полгода души в нем не чаял. Григорий Борисович стал для него самым родным на свете человеком.

В восьмом классе Димка вытянулся, раздался в плечах. С учебой у него шло все лучше и лучше, и, считая, что самое важное — это воспитывать из солдат будущих героев, он мечтал стать офицером. Григорий Борисович, посмеиваясь, говорил, что это, конечно, очень важно, но есть куда более важное дело — учить и воспитывать детей, из которых вырастают все — и солдаты, и ученые, и строители.

— Учителем, значит? — язвительно говорил Димка, и косая складка закладывалась меж его густых бровей; он уже хорошо знал цену денег и разбирался в материальном положении людей разных профессий. — Все силы отдавать таким оторвилам, как мы, а в награду — кукиш с маслом? Нет уж, Григорий Борисович, такие идеалисты, как вы, уже перевелись. Ни один уважающий себя парень не пойдет в учителя. Офицер, по крайней мере, хоть зарплату имеет приятную…

— Ты прав, Вадим, на двести процентов, — с горечью соглашался учитель. — У нас — увы! — сместились понятия. Древние греки превыше всего ценили воспитателей своих детей. А у нас строитель, возводивший здание из камня, из неодушевленных кирпичей, считается заслуживающим более высокой оплаты, чем учитель, который из таких, как вы, растит живое будущее народа, страны. И ты правильно заметил: юноши не идут работать в школу. А как они там нужны! Женщины — хорошие учительницы, чуткие, внимательные, заботливые. Но вам, парням, нужны и учителя-мужчины, живой пример мужества. Увы, Вадим, это страшное заблуждение…

Димка кончал девятый класс, когда рыдал вместе с товарищами в мартовские дни 1953 года, оплакивая казавшееся ему, как и всем другим, великим имя, еще не зная, что означала смерть Сталина для него лично. Потом все пошло своим чередом, но Димка стал замечать что-то новое в людях, в их отношениях друг к другу.

Разоблачение Берии потрясло его. До этого он никогда и ни с кем не говорил о трагедии отца. Теперь он пришел к Григорию Борисовичу за советом. Они вместе написали письмо. Шло время. Зима осталась за плечами. Димка упорно готовился к экзаменам на аттестат зрелости. Он уже выбрал себе дорогу. И ему нужна была хотя бы серебряная медаль.

А в марте Димке сообщили, что его отец — инженер-подполковник Николай Яковлевич Новиков — был необоснованно репрессирован и погиб. Дело его пересмотрено, и он посмертно реабилитирован. Одновременно Димка получил значительную сумму денег. И горечь бессмысленной жестокой утраты навсегда прорезала глубокую косую складку меж бровей Димки и сделала суровым его еще по-юношески мягкое лицо. И он с ужасом и стыдом вспомнил о пролитых год назад слезах.

Осенью призывная комиссия направила Вадима в пограничные войска. Он служил на советско-турецкой границе, в горах Кавказа, на берегу пограничной реки Чорох. Его поразила первозданная красота горных вершин и ущелий, густой хвойный и лиственный лес, головокружительные подъемы по тропкам, пробитым копытцами серн, и крутые виражи шоссе, ведущего к Батуми.

Он всегда смеялся, вспоминая первое купанье в Чорохе. Едва он ступил в бурую, подернутую пеной воду, как стремительный и злой горный поток сбил его с ног и повлек вниз, больно ударяя об острые камни. Вадим еле выкарабкался на берег. Купанье в Чорохе было особенным, и Вадим наловчился: ухватившись за большой камень, ложился в воду ногами по течению, а ледяной даже в изнурявшую жару поток яростно охлестывал его, стремясь потащить за собой.

Вспыльчивому непокорному Вадиму нелегко давалась солдатская служба в тяжелых горных условиях. На первом году он с трудом овладевал верховой ездой, не укладывался в нормативы по физической подготовке, плохо осваивал приемы рукопашной борьбы. Но хуже всего было с дисциплиной. Сержант в отчаяние приходил от его дерзкого языка и, наказывая самыми неприятными нарядами, жаловался рыжеусому старшине, что рядовой Новиков портит все отделение.

Донской казак Дробыш был старшиной сверхсрочной службы. Коренастый, с клещеватыми ногами природного кавалериста, с непомерно длинными руками, в которых таилась страшная сила, он не умел много говорить. Любимое его изречение состояло из трех слов: «Делай как я!»

И с помощью этого единственного воспитательного принципа да поистине нечеловеческого терпения он с успехом обучал молодых солдат самым трудным приемам. Дробышу ничего не стоило десять, двадцать раз вскакивать в седло, показывая Вадиму этот прием по элементам, пока тот не сделал точно так, как старшина.

А когда Вадим надерзил ему и, усмехаясь, ждал наряда на кухню или на уборку отхожего места, Дробыш, как ни в чем не бывало, протянул ему руку, словно на мировую. Вадим растерянно вложил свою ладонь в твердую, как подкова, пятерню старшины и вдруг ойкнул от острой боли, пронзившей руку до плеча.

— Чувствительно? — спросил старшина, разглаживая усы. — Ну, гляди мне. Панькаться не буду… На границе служим… Сила нужна, ловкость, иначе жизни можешь решиться… Язык поганый прикуси… Ну, к снаряду шагом аршш! Делай как я!

Трудно сказать, сумел бы Вадим вжиться в суровую, полную опасностей службу, требующую смелости и выносливости, смекалки и терпения, недюжинной силы и множества других качеств и умений, если бы не старшина Дробыш с его нехитрым, но безотказно действующим принципом: делай как я. А вот втянулся, закалился, загорелся желанием досконально овладеть солдатской наукой.

На третьем году ему присвоили звание сержанта, доверили командовать отделением. И Вадим отдавал всего себя младшим товарищам, как отдавал себя мальчишкам в детдоме Григорий Борисович, и учил молодых солдат так, как старшина учил его самого личным примером. И Дробыш одобрительно поглаживал рыжие усы, молчаливо радуясь за крестника.

А весной пограничники заставы задержали группу диверсантов, перешедших государственную границу. В жестоком бою Вадим вел себя мужественно и умело. Лежа в госпитале с ножевым ранением лица, он с тихой признательностью думал о старшине Дробыше. Благодаря его науке Вадим сам остался жив и спас жизнь двум товарищам.

На заставе ему вручили награду от командования пограничным отрядом — именные золотые часы. А потом предложили остаться на сверхурочную службу. Вадим не раздумывал. Незадолго перед схваткой с диверсантами его приняли кандидатом в члены партии. Оба старших друга дали ему рекомендации — предельно искренний, излишне многословный, безногий гуманист-учитель Григорий Борисович Штаркман и предельно краткий, молчаливый старшина-сверхсрочник Юрий Пантелеевич Дробыш. И Вадим отслужил свой кандидатский стаж именно там, на южном рубеже страны…

А потом приехал учиться в Волгоград. И жизнь шла нормально, с нагрузкой в полную силу, без скидок, с друзьями и недругами, с деньгами и без денег, с весельем и хандрой. Только в последнее время хандра повадилась к нему часто. И он уже знал причину этих визитов, и не только он, а уже и тетя Маша догадалась. И никакими делами не удавалось ему затушить тоску и грусть одиночества. Но он все медлил и медлил, а сегодня, ободренный удачей, решился было, но опоздал…

И он опять закурил и, отдав дань прошлому, снова думал о будущем, не отдаленном и туманном, а о близком, ради которого досрочно сдавал экзамены, ради которого отказался ехать с друзьями… Что же принесет ему лето?

Трое из четверых обитателей комнаты № 25 поселились здесь после службы в армии, и потому комната именовалась «гвардейской». Четвертый жилец, юный астраханец Славка, был необыкновенно привязан к своим бывалым товарищам. А в Вадима Славка был попросту влюблен, как в старшего брата, и слушал его беспрекословно.

Идея «дикого» туристического похода по южному берегу Крыма принадлежала Славке, которого родители трижды возили в Крым. Маршрут и детали похода он разработал выше уровня студента-географа третьего курса. Товарищи считали дело решенным. Но с месяц назад Вадим дал согласие поехать летом на работу. И крымское путешествие потеряло для Славки всю прелесть.

Но он не оставил попыток уговорить Вадима. И сегодня, войдя с товарищами, он усадил всех за стол и снова принялся обрабатывать Вадима. Он говорил о море и горах, о золотом пляже Евпатории и волшебных камушках Коктебеля, о бастионах Севастополя и Сапун-горе, о музеях и дворцах, о девушках ослепительной красоты, которые непременно встретятся им под солнцем Крыма.

Вадим ласково смотрел на юного белобрысого и курносого товарища, вкладывавшего столько пыла в заранее обреченную попытку. Сейчас он был уже наполовину не здесь, и все красоты Крыма и Кавказа не заставили бы его вернуться.

— Славка, ты обольщаешь, как сирена, — сказал Вадим, когда географ выдохся. — Но я тверже духом, чем Одиссей.

— Ну почему, Вадим? Ты что-то скрываешь…

— Повторяю, если непонятно. Первое — денег надо заработать, надоело зимой в пожарном порядке ишачить за червонец. Второе — пора от теорий к практике перейти. Надо ж когда-то знакомиться с объектом педагогики. И справку о педпрактике надо…

— Справку и на четвертом курсе успеешь, — сонным басом сказал флегматичный математик Андрей. — А можешь и в августе поработать.

— И за деньги не волнуйся, — пустил в ход еще один козырь Славка. — Я у отца лишнюю тридцатку свободно выклянчу для тебя…

Вадим не хотел открывать товарищам третью и, пожалуй, главную причину и уклонился от дальнейшего обсуждения, сказав, что слово дано и его уже ждут. Но Славка, ревниво следивший за всеми знакомствами Вадима, уже знал кое-что об этой причине и сказал зло:

— А слово у тебя разное бывает. Нам слово дал — взял обратно, а еще кому-то дал — считаешь себя связанным… Всякое следствие имеет причину. Магнит, видимо, там сильнее, чем наша дружба!

— Славик, — произнес Вадим, нагибаясь к своей тумбочке, — эти магниты — дело святое, а о святом все не болтают, если дорожат дружбой… — он водрузил на стол бутылку марочного молдавского вина, при виде которого Андрей с удивительным при его комплекции проворством метнулся к общей посудной полке. — Содвинем стаканы, поднимем их разом… За хорошее лето!

— Нектар и амброзия! — зачмокал толстыми губами Андрей, когда в стакане осталась пара глотков на донышке, и посмотрел сквозь вино на свет. — Виноград — чудо природы, это аксиома. Непростительно было Евклиду не вписать ее в свою геометрию. В сухом вине все в пропорции — цвет, вкус, аромат, но… температуры маловато. Может, сбегать, братцы-гвардейцы?

Но предложенная услуга почему-то не вызвала бурного энтузиазма, как бывало. Славка отсутствующим взглядом смотрел на пустой стакан. Вадим отнес бутылку в фанерный ящик за койкой Андрея, где стеклянная тара всех видов и размеров жила на покое, пока у гвардейцев не иссякала даже мелочь на хлеб. У двери Вадим сказал:

— Кто куда, а я к общественному котлу на заправку. Оттуда насчет двоюродного братца. Славик, в десять я жду тебя в штабе…

На улице Вадима догнала маленькая блондинка с родинкой на щеке.

— Ну постой же, Вадим! Фу-х! — в изнеможении выпалила она, цепляясь за его руку.

— Жду. Что за пожар?

— Настоящий пожар, Димочка! Выручай! Срочно пятнадцать рублей, иначе все пропало. Знаешь, зачем?

— Зачем мне твое «зачем»? — возразил Вадим, вынимая деньги. — Достаточно, что тебе нужно и срочно.

— Ой, Дима, разве ты способен понять! — воскликнула девушка, прижимая руки к груди. — Какие туфли в обувном, какие туфли, умрешь! Узконосые, с дырочками, каблучок-уродец и, главное, белые и мой размер — тридцать пятый на тридцать четвертый. Это ужасно редкий размер. Всю жизнь мечтала о белых…

Вадим отстранился, окинул придирчивым взглядом девушку и ее действительно миниатюрные ножки и сказал сочувственно:

— Белые тебе будут очень к лицу! Бери деньги и беги, пока не перехватили твою мечту.

— Вадим, ты милый! Дай я тебя поцелую!

В приливе восторга девушка встала на цыпочки, но и при этом усилии своей высокой прической достала только до его плеча; Вадим чуть склонился, и она резко поцеловала его в щеку. Улыбаясь, Вадим посмотрел, как мелькают ножки студентки в погоне за «белой мечтой», и подумал: какая малость способна иной раз осчастливить человека. Потом прошел еще полквартала и спустился в подвальчик, где помещалась общепитовская столовка.

А в 25-й гвардейской после его ухода воцарилась тишина. Потом оба математика взялись за учебники. Андрей закурил и со вздохом раскрыл конспект. Июньский день — не самое завлекательное время для зубрежки, но один сданный экзамен еще не решал главного вопроса сессии. А без стипендии он учиться не мог. Хочешь не хочешь, надо было готовиться. Однако сразу вникнуть в политэкономию он был не в состоянии и вдруг сказал не то вопросительно, не то утвердительно:

— Втюрился Вадим, что ли? И в кого бы это?

Славка не проронил ни слова, а разделся и лег. Перед дежурством в дружине было нелишним поспать. А позаниматься можно и вечерком. Проблема стипендии не слишком тревожила Славку, но даже спасительные тройки в зачетке требовали от него немалых жертв на алтарь науки.

Шофера четырех грузовиков накурились всласть, пока Федосей Куприянович дважды обходил строй на пристани.

— Вот человек! — кипятился Черныш. — Кепка в арифметику, а глазами сосчитать не может, каждую голову щупает!

Он оказался в кузове первым. Последним грузно перевалился через борт Коля Бледный, говоря:

— Эх, жаль уезжать от воды!

— А ты и плавать умеешь, Синьор Помидор? — изумился Павлик.

— Его жир на воде держит, — убежденно сказал Костя-горнист. — Мы по физике проходили: жир легче воды.

Крепкий тычок покарал Костю за излишние познания в физике.

— Сам ты легче воды, потому что умишко у тебя во! — Коля на ногте мизинца отмерил величину Костиного ума. — Река есть — рыба есть, рыба есть — уха есть…

— А ты уху больше котлет любишь? — спросил Черныш.

— Варить люблю, — вздохнул Коля. — Зря захватил и перчик, и лаврушку, и гвоздику… Букет запахов!

— Да, без речки плохо, — согласился Черныш. — Ну, если там и поля футбольного нету, меня не удержат. А как ты тренируешься. Ворона? В бочку с водой сигаешь?

— Я тебя за спортсмена считала, а ты весь на языке! — презрительно отозвалась Люда. — Зачем тебя в спортшколе держат? Тренировка — это комплекс. Мне тренер на месяц расписала программу по легкой атлетике. А главное — режим, — она покосилась на унылую физиономию Черныша. — Не горюй. И поле в лагере есть, и спортгородок законный.

— А книги? — заволновался Сергей.

— Книг что-то мало. В прошлом году один шкафчик был, и то все старье, — сказала Люда. — Да они и не нужны сейчас, даже вредны, летом спорт нужен, воздух…

Сергею уже надоел этот рефрен насчет спорта. Милое дело, если даже почитать нечего. Зойка тоже огорчилась. Зимой у нее не хватало времени на книги, и она очень надеялась на лагерь.

Их грузовик катился во главе колонны по пыльному грейдеру, рассекавшему выгоревшую равнину. За железнодорожным переездом потянулось зеленое поле, а потом дорога снова заюлила по серой безжизненной степи. У горизонта два конных пастуха гнали стадо мимо подножья высокого холма. Однообразный пейзаж быстро утомил недоспавшего Сергея, у которого вдобавок текло из носу, хоть выжимай платок: надуло все-таки ночью из окна.

— Вот пустыня так пустыня! — подосадовал он. — То хоть пшеничка зеленела, а то вовсе ничего.

Игорь засмеялся, поправляя на коленях клетку с голубями.

— Где ты пшеницу увидел? Это озимка была, рожь…

— Все едино — хлеб! — упрямился Сергей. — Не экзамен по ботанике…

Он покраснел, сознавая свое невежество и вспоминая пятерки по биологии. А что запомнишь по учебнику? Однажды приносили на урок тощие снопики колосовых, так ему и подержать не дали. Игорь, наверно, и в поле был. Ему хорошо насмешничать…

— Эх, Серега, Серега, сравнил степь с пустыней! — от души пожалел Игорь слепоту товарища. — У нас уйма растений и животных.

Сергей в самом деле не различал ничего в монотонной серозеленой окраске, кроме бурых комочков, перебегавших дорогу. Игорь со странной усмешкой сказал:

— Суслики глупые — ужас! К норке бежит со всех ног, а у норки станет обязательно на секунду столбиком — и нырь вниз.

Про сусликов Сергей слышал много, но вблизи никогда не видел и подивился, когда Игорь обещал принести живого. Машина свернула вправо и запрыгала на ухабах проселка. Курчавый Саша захныкал, прося пить. Зойка забеспокоилась: далеко еще? Все закрутили головами. Но только тогда, когда машина ринулась по проселку вниз, из блекло-голубой небесной пустоты вылетела, стремительно вырастая, синяя арка с тремя флажками. На столбах арки огромные красные буквы складывались сверху вниз в традиционное приветствие.

— Мы-то пожаловали, — сказал, прочитав, Черныш. — А добро ли будет в этой Вишневой балке?

Из ворот выбежала куча ребят, галдевших как оглашенные. Машина развернулась бортом к сторожевому грибку. Люда вскочила на борт и, балансируя, легко прыгнула на песок. Ее приветствовали возгласами: «Людмилка! Воронина! Председатель!»

Сергей, спрыгнув, столкнулся с длинным, как вьюн, пареньком в тюбетейке на белесой косматой голове.

— Я — Шнурок! — ткнул он себя пальцем в грудь, как папуасы в книге Миклухо-Маклая, потом указал через плечо:

— Он — Гуляй-Беда. Ты кто? — и больно ткнул Сергея.

— Давай без рук, папуас! — обозлился Сергей и, памятливый на лица, сразу узнал в Гуляй-Беде гривастого музыканта, который так рвался на выпускной вечер; в красивом смуглом горбоносом лице Гуляй-Беды было что-то цыганское. — А где твоя мандолина?

Но разговор о мандолине не состоялся. «Золотой теленок» Черныша грохнулся на землю.

— Что надо?

— Команду подбираем, — выпятил Шнурок узкую грудь. — Трех футболистов ищем!

— Позвольте представиться, — шутовски раскланялся Черныш. — Известный центр нападения.

— Центр нападения? — расплылся Шнурок. — Ура! Люкс!

— Как вы сказали, сссэр? — по-змеиному прошипел Черныш. — Ду ю спик инглиш? Же ве зо ля мезон?

На лбу Шнурка вспухли морщины. Он оглянулся на товарища, растерянно отступил, поджимая губы.

— Чего умничаешь? По-русски не можешь?

— Балда! — сплюнул Черныш. — Иностранных языков не знает, а говорит «люкс»! Чтоб не слыхал я больше, уяснил?!

И видом, и тоном Черныш открыто претендовал на главную роль. Длиннорукий Гуляй-Беда оттолкнул Шнурка и с улыбочкой превосходства двинулся на претендента.

— Заткнись, холера!

Сергея поразили перстни на пальцах Гуляй-Беды, сжатых в кулаки. Он еще прикидывал, кто сильнее, а противники уже кружились, как боксеры на ринге. Зрители в предвкушении боя замкнули их широким кольцом.

— Ты что, в рыло захотел? — спросил Черныш.

— А ты чего ощерился, как голодный на колбасу? — заедался Гуляй-Беда.

Черныш вдруг склонил голову и, как бык, боднул противника в грудь. Не ожидавший такого удара Гуляй-Беда отлетел назад, но удержался на ногах и в следующую минуту съездил Чернышу по уху. Силы претендентов были примерно равны, и драка стала бы затяжной, если бы в стычку не вмешалась третья сила. На ринге появилась атлетическая фигура Коли Бледного. Его руки одновременно ухватили рубашки боксеров, и материя затрещала.

— Разойдись, а то стукну башками! — добродушно, но внушительно сказал он, и все притихли, а боксеры, опешив, опустили руки.

К месту происшествия, выскочив из кабины второго грузовика, спешила четвертая, еще более грозная сила. Коля ударил ладонью об ладонь, словно отряхивая пыль. Приезжие схватились за чемоданы. Гуляй-Беда прошипел что-то, но Коля пренебрежительно отмахнулся.

— Не успели приехать — и драка! — сказала Мария Ивановна, вынимая из сумочки блокнот. — Опять пионер Виктор Черныш. И Ковалев Сергей, и Бледный Николай… Запишем, поговорим… А сейчас марш регистрироваться и сдавать вещи!

Сергей не сомневался, что драка еще состоится. Но сам он драться не собирался. У него побаливали голова и прохудившийся нос, и ему хотелось укрыться от всех и спать, спать, спать… Пока он взвалил чемодан на плечо, Мария Ивановна уже вела ребят по песчаной с кирпичным бордюром дорожке к приземистому синему дому. Но Сергей не спешил, предвидя давку и сутолоку. И не ошибся.

На площадке шумели и теснились мальчишки и девчонки, стремясь сбыть с рук вещи. На пороге кабинета начальника лагеря по-хозяйски стояла худощавая женщина в коричневом платье прямого покроя с белой отделкой. Ее густые темные волосы были собраны в пышный узел. Она читала блокнот Марии Ивановны и из-под припухлых век строго изучала поставленного перед ней Черныша.

Двадцать один год назад, готовясь к первому своему уроку, Алевтина Сергеевна долго выбирала перед зеркалом подходящее выражение лица. Из стен института вместе с дипломом она вынесла твердую веру, что главное в учителе — это строгость плюс справедливость. Этой формуле соответствовало строгое очертание рта и сдвинутые, но не хмуро, брови.

У нее дрожали руки, когда директор впервые присутствовал на ее уроке. Звонок, возвестивший перемену, не избавил ее от мук, потому что она со страхом ждала оценки. Но директор куда-то ушел. Она сидела в школе до позднего вечера и провела ночь без сна, уверив себя, что директор уклоняется от разбора урока, щадя ее самолюбие. И она сказала себе, что если это так, то навсегда уйдет из школы. Но директор исповедовал ту же веру и сказал, что приятно удивлен зрелым подходом молодой учительницы к предмету и верной манерой держать учеников на должном расстоянии. Он не ограничился личной похвалой и на заседании педсовета поставил Алевтину Сергеевну в пример.

После этого она уже боялась сбиться с усвоенного тона и не позволяла себе менять выражение лица. Улыбалась она кончиками губ без участия лица и глаз. В громком смехе ей слышалось что-то деланное, легкомысленное, и никто не видел ее смеющейся. А через год Алевтина Сергеевна стала директором новой школы, и все могло быть хорошо, но на фронте погиб единственный друг, любивший и понимавший ее. Внешне она ничем не выдала своего горя, лишь голос ее стал еще суше.

Она до самозабвения любила свою школу и неохотно возвращалась в одинокую квартиру. Может быть, поэтому она не очень жаловала учителей, спешивших к семьям. В глубине души, никому не признаваясь в этом, она чувствовала себя обойденной. Но был день, когда она забыла об одиночестве. В этот день был опубликован указ о присвоении ей почетного звания. Она прочла его не один раз, ее поздравляли по телефону и лично. Это было приятно, и она благодарила за внимание. Ей хотелось захохотать во весь голос от счастья. Но она уже разучилась смеяться вслух. И это было грустно до слез…

Летом Алевтина Сергеевна обычно ездила на курорт. Но в этом году ей намекнули, чтобы она не рассчитывала на путевку. А потом в областном совете профсоюзов ее долго упрашивали, ссылались на ее опыт и знания. Сидеть без дела в городе ей не хотелось, и она согласилась поехать в пионерский лагерь.

Два дня в Вишневой балке испортили ей настроение. Началось с небольшого конфликта со старшей пионервожатой. Лариса Васильевна приехала раньше начальницы, заручилась согласием представителя обкома профсоюза и пригласила художника для оформления лагеря. Алевтина Сергеевна была недовольна, потому что большая работа художника требовала солидной оплаты, а денег на эти цели было мало. Обходя потом лагерь еще раз, она оценила выдумку, и было немного досадно, что не ей пришла в голову такая идея.

Вчера, принимая первую партию пионеров, Алевтина Сергеевна страшно устала. В школе у нее царил стройный и строгий порядок. Восемьсот семьдесят ребят, открывая парадную дверь, словно преображались, вдохнув воздух школы. И нарушения дисциплины были случайностью. Сюда же приехали какие-то непослушные неорганизованные дети, и весь день в лагере творилась невообразимая суматоха.

Алевтина Сергеевна отнесла это на счет плохого подбора педагогического персонала. Вожатыми ей прислали четырех совсем зеленых комсомолок из дошкольного педучилища, две воспитательницы работали в детских садах. Словом, у нее были основания для недовольства.

Ей не терпелось ввести в лагере нормальный распорядок, но для этого нужны были все дети. И она ждала машин с пристани, но не успела выйти к ним, как Мария Ивановна доложила обо всем и подала письменный отчет, добавив, что Черныша следует вернуть родителям, ибо он плохо влияет на детей.

Отчет был обстоятелен и не требовал дополнительных вопросов. Алевтине Сергеевне пришлась по душе серьезная, оперативная деловитость воспитательницы. Ее, пожалуй, стоило назначить в первый отряд, к самым старшим. Что касается этого Черныша, то он слишком весело поглядывал на взрослых, не оправдываясь и не запираясь.

— Ну, как будем решать, Черныш: домой поедем или останемся? — спросила Алевтина Сергеевна и вдруг почувствовала легкий прилив крови к щекам: это всегда было сигналом собственной ошибки. Не тот вопрос, не тот тон. Это было непростительно. Она уже не сомневалась, что самоуверенный до наглости кудлатый Черныш сейчас же сыграет на ее промахе. И потому недовольно посмотрела на Марию Ивановну. Не нужно было спешить с жалобой, все хорошо вовремя.

Черныш поднял чемодан и отступил на шаг.

— Одному ехать или провожатого дадите?

Ребята вокруг изумленно попятились. Рехнулся парень, что ли? Ведь путевка пропадет! А родители?! Да за это порки не миновать! Но Черныш победно и насмешливо сверкал желтыми глазами. В тупике была Алевтина Сергеевна.

Хорошо, что подоспела старшая вожатая. У нее было нежнобелое лицо, как будто она умывалась молоком, и тугой венок медно-рыжих кос вокруг головы. Сергей готов был поклясться, что никогда не видел более красивой девушки.

— Домой отправить никогда не поздно, — сказала Лариса Васильевна.

Мария Ивановна натянуто улыбнулась.

— Вам виднее, но я снимаю с себя ответственность за него…

— Ответственность — не платье, ее надевать и снимать нельзя, — возразила Лариса Васильевна. — Давайте оформлять, товарищи… Процедура длинная, а время позднее. Ребята есть хотят…

— А то нет! — буркнул Коля Бледный. — На машине все запасы растрясли!

Общий хохот сгладил напряжение. Алевтина Сергеевна добродушно взглянула на Колю Бледного, но ужаснулась его могучей фигуре и немедленно послала за поварихой. Старшая вожатая пропускала в кабинет мальчиков и девочек по очереди. Алевтина Сергеевна регистрировала путевки, записывала ребят в общий список, зачисляла в отряды. У медицинских весов священнодействовал Федосей Куприянович со старушкой-медсестрой.

Записанных и взвешенных счастливцев направляли по соседству, в камеру хранения. Во владениях тучной сестры-хозяйки чемоданы, вещмешки, рюкзаки, баулы и прочая пионерская тара ставились на стеллажи. Освободив руки, ребята рвались на волю, но сестра-хозяйка тоже составляла список и заставляла всех заучить номер чемодана. Потом ребята попадали в руки воспитателей и вожатых и тоскливо ждали, когда же все кончится.

Алевтина Сергеевна работала быстро и подгоняла своих помощников. Однако к часу дня прием еще не был закончен. И она приказала вести отряды на обед, обещав прислать остальных прямо в столовую. Ей очень хотелось побыть на обеде, но, когда она отпустила врача и медсестру, пришла счетовод с рапортичкой и нужно было пересчитать путевки, чтобы знать, сколько поставить на довольствие.

По пути в столовую Алевтина Сергеевна встретила лишь нескольких опоздавших. Обед уже кончился. Она распахнула дверь, вошла и словно споткнулась перед первым же столом. С минуту она смотрела на грязную посуду, на куски хлеба и сливовые косточки, потом покачала головой, тяжко вздохнула и проговорила в отчаянии:

— Ну что за дети такие на мою голову! Ни порядка, ни культуры!

Она помолчала и вдруг, стиснув кулак, пристукнула по столу и тихо сказала:

— Нет, так дело не пойдет!

Опомнившись, она окинула взглядом весь зал, неожиданно наткнулась на чью-то голову, склоненную над тарелкой, и тотчас повысила голос:

— Как фамилия? Ковалев? Из первого отряда? Ты что мямлишь?

Сергей не любил пререкаться со взрослыми и оборонялся только от несправедливых нападок мамы. Он не раз убеждался, что заспорить с учителем — значит нажить неприятности. Прав ты или неправ, все равно тебя сделают виноватым. И он счел за благо промолчать. А начальница была слишком удручена, чтобы придавать значение какому-то растяпе, неспособному поесть вместе со всеми. На ее зов из кухни выскочила молодая, но упитанная повариха в белом кокетливом колпаке на жиденьких волосах:

— Клава, убрать! И немедленно!

Повариха возразила, но Алевтина Сергеевна перебила ее:

— Без лишних слов, Клава! Извольте делать! А завтра с утра отряды начнут дежурить. Подобного безобразия я больше не допущу! Принцип самообслуживания…

Сергей, допивая компот, чихнул громко, с присвистом, аж всхлипнув от наслаждения. Алевтина Сергеевна обернулась.

— Ты еще здесь, Ковалев? Бегом в палату, тебе сказано! И покажись врачу, раз у тебя насморк…

Она брезгливо сдвинула грязную посуду на первом столе, вынесла тряпку и тщательно вытерла. Только тогда она села, оперлась подбородком о руку и задумалась, забыв о собственном обеде. Сегодня Алевтина Сергеевна еще отчетливее, чем вчера, представила, какую ношу приняла на свои плечи. Двести шесть путевок показались ей несравненно тяжелее двадцати семи классов ее школы.

Вопреки приказанию Сергей обогнул столовую и очутился на хозяйственном дворике. На фанерном щите, прибитом к электростолбу, два дюжих парня с великой натугой пилили дрова, а третий лихо взмахнул топором. Рисунок был выразителен и без подписи: «Площадка Пильщика Дров».

Под щитом стояли настоящие козлы, но парней не было. Плотная девушка в сером колпаке и таком же халате яростно дергала двуручную пилу, застрявшую в кривой осиновой дровине. Она откровенно обрадовалась Сергею.

— Вот молодец! Хоть один сознательный! Ну-ка, берись… Разве ж такие дрова под силу одной!

Она не дала Сергею вымолвить и словечка, но не выручить ее было невозможно. Пожав плечами, он взялся за ручку. Пила признала себя побежденной, и через минуту первое полено упало к его ноге.

— Во-о, видал! — засмеялась девушка. — Вдвоем-то играючись дело идет. Поехали дальше…

Она назвалась Лизаветой и пожелала познакомиться с добровольным помощником. Сергей с усмешкой заметил, что Лизавета — имя искаженное, а правильно будет Лиза или Елизавета. Но девушка надменно предложила ему не лезть с непрошеными советами.

— Имя мое, понятно тебе?! Ну я вот как хочу, так и зовусь!

После этого они молча сделали еще три реза. И тут на Сергея опять напал неудержимый чих. Лизавета потянулась за новой дровиной, но Сергей отряхнул брюки и, фальшиво насвистывая, двинулся к кустам, ограждавшим Площадку Пильщика Дров.

— Ты куда? — изумилась Лизавета. — Либо уже выдохся, слабачок?

Это граничило с оскорблением. Но Сергей сунул руки в карманы и ответил в пределах вежливости:

— Я не подряжался пилить все дрова в лагере.

Лизавета воинственно подбоченилась и выпустила такой словесный заряд, что у Сергея уши запылали:

— Ах ты, дармоед, лодырь, маменькин сынок! Значит, вы будете разгуливать, а я за всех пилить?!

По пятому пункту маминой инструкции никто не смел лишать ребенка заслуженного отдыха, и Сергей снова огрызнулся:

— Вам за это деньги платят — ну и работайте!

— Ах ты, паразит! Вот ты как себя понимаешь! — вне себя закричала Лизавета, но Сергей уже скрылся.

Он почувствовал себя прескверно, вспомнив, что отец просил его быть человеком. Надо было все же помочь Лизавете, хотя бы потому, что двуручной пилой в одиночку нельзя работать… И вообще девушке трудно… Вернуться бы сразу к козлам, а теперь ее зловредный язычок столько наговорил… Нет, у него тоже самолюбие есть!

Фанерные пикеты вдоль неглубокого, поросшего бурьяном рва черными буквами предупреждали: «Граница лагеря». Но голос благоразумия заснул в Сергее, и он перепрыгнул через ров. Пологий склон балки был выкошен, две небольших копны сена словно шептались друг с другом в тишине и уюте. Сергей натрусил между ними сена в тени и лег, заложив руки за голову.

Глядеть в небо — бездумно, бесцельно, никуда не спеша, ни о чем не тревожась, — было заветным его желанием. От сена тянуло чем-то сладким, душистым; он нашарил на стерне стебелек: острый горьковатый запах полыни тоже был приятен. Но избавиться от мыслей он не мог и, подумав, понял, что это вообще невозможно.

Лежа, он заново переживал первые впечатления от лагеря. Черныш и Коля Бледный пролезли в кабинет без очереди и его затащили. Он усмехнулся, вспомнив, как врач выкрикнул вес Синьора Помидора:

— Девяносто четыре килограмма! Феноменально! В пятнадцать лет такой вес. Прямо маленький Пантагрюэль!

В прошлом году Сергей взахлеб читал роман Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль», и доктор сразу вырос в его глазах. Сергею были сродни знатоки художественной литературы, а мама называла их людьми высокой культуры, жалуясь, что у нее лично хватает времени только на специальные журналы.

Пассажиров шестой каюты, кроме курчавого Саши и Сеньки-футболиста, зачислили в первый отряд. Костя тоже не дорос до такой чести, но старшая вожатая предпочла иметь горниста под рукой, в корпусе «А». Это старое деревянное здание против синего дома было разделено пополам. Крыльцо палаты мальчиков оживляло фасад, а вход в палату девочек был с тыльной стороны.

Глухую стену скрашивал фанерный щит с бравым горнистом в белой панаме и кирпичном галстуке. И новые обитатели пионерского лагеря имени молодогвардейцев прежде всего знакомились с Улицей Горниста.

Чистотой палата не уступала больничной, и, бронируя с Чернышом койки у окна, Сергей побоялся, что не сумеет завтра так красиво заправить постель. Черныш сказал, что этой чепухе в два счета можно научиться.

— Слыхал, как наша царевна Несмеяна на пушку меня брала? — ухмыльнулся он, выдавая очередное прозвище с легкостью фокусника, извлекающего из воздуха яйцо за яйцом. — Точно как в школе. Там тоже покричат насчет исключения и замолчат. Не очень-то им разрешают. А зря! С нашим братом, я тебе по-дружески говорю, не так надо: сказал — и отрезано!

Сергей засмеялся, припомнив сжатые губы Несмеяны.

— Не знаю, как у вас, — сказал он, — а в нашей школе целую четверть, день за днем, жуют за дисциплину. Наш класс самый худший, хулиганами честят, нарушителями, а в табелях у всех пятерки по поведению. Ну, ребята и смеются. Кого обманывают — понять не могу. И зачем оценка по поведению, если кроме пятерок ставить ничего нельзя? Надоело хуже горькой редьки… Ушел бы куда-нибудь, да мать не велит!

— А мне тренер! — поддакнул Черныш.

— Ты, кстати, откуда два языка знаешь?

— Мне, Серега, предстоит во многих странах побывать, — поделился Черныш сокровенной мечтой. — А что за спортсмен с переводчиком? Тьфу! Я и готовлюсь. По английскому я в классе первый, а французским по разговорнику овладеваю…

Новая столовая и снаружи, и внутри была образцово-показательной. Просторный светлый зал, натюрморты в красивых рамах, пять рядов квадратных зеленоватых столов с блестящими судочками. Сергей сравнил этот дворец чревоугодия со старенькими павильонами и понял, что столовой отведена почетная роль.

Мария Ивановна посадила отряд вдоль правой стены. Столы были уже накрыты. Из-за насморка и головной боли Сергею совсем не хотелось есть, и он лениво попробовал компот из голубой капроновой кружки, глядя, как Коля Бледный в два счета расправился с борщом, съел макароны с колбасой и взыскующе оглядел стол. Потом Коля побрел с тарелками к питательному окошку и загудел на весь зал:

— Гоните добавку! И побольше, а то я шум подниму!

Повариха погрозила половником, но добавку дала. Сергей с величайшим любопытством наблюдал, как Синьор Помидор уплетает второй обед. Это было редкое зрелище. Толстяк не гремел ложкой, не склонялся над тарелкой, а ел бесшумно, красиво, аккуратно. И хотя его ложка курсировала между тарелкой и ртом втрое быстрее, чем у других, он успевал поглощать хлеб ломоть за ломтем. И тарелка вдруг стыдливо обнажила донышко, словно умоляя скорее наполнить ее вновь.

Сергей готов был утверждать, что Синьор Помидор принимает пищу с быстротой и ритмичностью автомата. Но доказывать было некому. И сам Синьор Помидор вышел из-за стола мрачный, говоря:

— Мне тут не с руки сидеть. На ужин придем, я вперед пойду, поближе к питательному окошку…

Сладкая дремота властно одолевала Сергея. Никогда еще он не лежал на душистом сене под открытым небом и не замирал от блаженства, щурясь на небесный парусный флот. Потом глаза его закрылись, но он все равно улыбался, думая о славном толстяке, которого и обжорой не назовешь, потому что неприложима к нему обычная мерка.

В столовой Сергей поначалу обиделся на товарищей, не пожелавших подождать его, и даже припомнил мамино изречение: «Все друзья до первого милиционера». Но теперь он не жалел, потому что нигде не нашел бы такой тишины и покоя, как между этими копнешками сена.

В общем, он признал, что в лагере неплохо позаботились об этих удобствах. Кто-то остроумно придумал смешные и меткие названия улиц, и художник справился с заданием: рисунки его были забавны, а упитанные лица на щитах громче слов доказывали пользу добавок. Вот чем мама была бы от души довольна…

Пробуждение наступило оттого, что его больно ширнули в бок. Он поспешно отодвинул нос от стоптанного пыльного сапога. И, вскочив, оказался лицом к лицу с коренастым и черным дядькой в форменной тужурке с дубовыми листьями на зеленых петлицах. В руках у дядьки была дубинка, а за спиной двустволка. У копны держал на плече косу здоровенный детина, бронзовый до пояса. А еще дальше исподлобья смотрел на Сергея лохматый и замурзанный пацан в рваной рубашонке.

— Сено потравил, сволочь! Да за это!.. — намахнулся дядька дубиной.

— Но-но, поосторожней! — вскрикнул Сергей, отскочив в сторону.

— Рукам воли не давай, Захарыч! — пробасил косарь. — Сену-то ничего не сталось, разбросал маненько…

— А ты не суйся! — оборотился к нему дядька. — Твое дело — коси. Я тебе денщину плачу за полный день. А ты чего? Солнце еще где, а ты шлендаешь!

— Ладно, расходился! Тоже мне хаззяин-купец! — гаркнул, багровея, косарь. — Подумаешь, шишка на ровном месте — лесник Семенихин!

Он сплюнул и зашагал вдоль склона. Лесник подозвал пацана и влепил ему затрещину. Мальчишка боязливо прикрыл голову руками. Сергей смотрел на дикую сцену в каком-то столбняке.

— Тебе, щенку, было велено пасти и сено доглядать! А ну собери все до былки!

Мальчишка покорно сгреб сено. Не понимая сути происходящего, Сергей потихоньку пятился и дошел почти до рва. Лесник заметил его отступление, но не погнался, а как-то заискивающе улыбнулся и проговорил, словно извиняясь:

— Так ты, парнишечка, из лагеря?! А я-то думал — приблудный какой! Так что не ходи сюда больше, отнюдь. И товарищам перескажи…

Сергей повернулся и перескочил через ров.

— Ты отличаешься в нехорошую сторону, пионер Сергей Ковалев! В моем блокноте на тебя уже два замечания. По сведениям, ты отличник, но это не вяжется с моими наблюдениями. Будь добр, объясни свою отлучку. Но впредь знай, что ноги у меня не казенные. Искать я никого не буду…

Мария Ивановна удобно сидела на стуле и, похлопывая массивным блокнотом по ладони, говорила негромко, неторопливо, мелодично. На щеках ее играли ямочки, пунцовые губы округляли слова, но прозрачные голубые глаза смотрели недоверчиво. И Сергей слушал ее тираду и придумывал подходящую версию.

Спасаясь от лесника, Сергей припомнил, как искали Черныша на теплоходе. Но лагерь был тих и покоен. Монотонному стрекотанию кузнечиков звонко аккомпанировала с ветки дуплистой яблони желтобрюхая пичуга. И он успокоился и решил ознакомиться с местностью. Он спустился и запрыгал с камня на камень по теклине балки, радуясь неразборчивому говорку зеленоватого от осоки ручейка.

Северный склон Вишневой балки был крут и наг, крепостной стеной охраняя лагерь с тыла. А с юга пологий и сочный травяной ковер стелился по дну балки, зарываясь внизу в гущину кустарника и исполинской крапивы. Между деревьями виднелись павильоны, расписанные теремками, краснели деревянные шляпки грибков, белели беседки.

Мальчик и девочка с рюкзаками шагали на щите по Тропе Туристов навстречу Сергею. Потом он миновал дощатую стенку душа, примкнувшего к кирпичной бане, — и замер перед грязной вихрастой рожицей, в которую зловеще нацелилась черная стрела: «Переулок Позор Грязнулям». Непроизвольно Сергей глянул на руки и рассмеялся. Действует, черт возьми!

Левее и выше душа он заметил эстрадную «раковину» и ряды скамеек. Это была Площадь Зеленого Театра. В глубине раковины темнело пианино, но он поспешил удалиться, обойдя стороной оранжевый корпус «Б».

Сергей поднялся на возвышенность вдоль западного рва и порадовался. Футбольное поле с воротами и скамейками для болельщиков должно было удовлетворить известного центра нападения Черныша. А за скамейками располагался спортгородок. И весь этот физкультурный угол заманчиво именовался Площадкой Чемпионов.

После сна на свежем воздухе Сергей чувствовал себя бодрее. А прогулка рассеяла дурное настроение, навеянное мрачным лесником.

И он подошел к корпусу «А» в добром расположении духа, но тут выглядел неважно, пока не пришла ему спасительная мысль.

— Да я, Марь Иванна, дрова пилил, — позволил себе Сергей чуточку прилгнуть.

— Дрова пилил? Удивительное трудолюбие… Где ж ты пилил?

— Как где? На Площадке Пильщика Дров…

— Это, конечно, похвально. Но ведь после обеда тихий час!

— Вот этого я как раз и не знал, — невинно сказал Сергей. — Я в лагерях новичок…

Мария Ивановна вдруг вынула у него из волос не то травинку, не то щепочку, говоря:

— А где извалялся потом, измялся?

Разбуженный старшей вожатой Костя помешал дознанию, пробежав мимо и напевая: «Вставай! Вставай! Постели убирай!» И тотчас повторил этот напев горном. Черныш вылетел на крыльцо с жалобным стоном:

— Искупнуться бы!

— Никаких купаний, Виктор Черныш! — строго сказала Мария Ивановна.

— На это будет отведено специальное время. А сейчас двадцать минут до полдника. Уберите палату…

Но как только она завернула за угол, к девочкам, Черныш сказал:

— Братцы, айда в душ!

— Да там замки амбарные, с полпуда весом! — сказал Сергей.

— Ха! — засмеялся Черныш. — Что нам, футболистам, замки!

На двери душа кто-то прикнопил тетрадный листок с крупными чернильными буквами.

— Душ — не развлечение, а лечебное средство! — с чувством прочитал Черныш и пожал плечами. — Федосей уже афоризмы развешивает. Ну, братцы, лечись! Синьор Помидор, становись к стенке!

Стоя на плечах Коли Бледного, Черныш переправил в душ Павлика и всех остальных. Но втащить самого Колю не удалось.

— Ладно, где наша не пропадала, — сказал толстяк. — Покараулю вас!

Вода в баках подогрелась, как парное молоко. Черныш плескался с наслаждением утки, забыв про время. Но Коля благоразумно постучал в стенку. К корпусу они взлетели мигом, но еле-еле успели стать в пары. Мария Ивановна тотчас ощупала мокрый чуб Черныша:

— Виктор Черныш! Где купался?

— Здрассте! Уже и голову под краном облить нельзя! — стал в позу обиженного Черныш.

Посланная для проверки девочка доложила, что на дверях душа замки. Черныш весело подмигнул Сергею. Пусть висят амбарные…

В столовой Сергей возмутился. Мыслимое ли дело! Из-за стакана молока и трех печений одеваться и тащиться парами через весь Бульвар Большого Аппетита! Но его возмущение было дуновением ветерка в сравнении с бурей Коли Бледного. Толстяк разбушевался не на шутку, потому что на полдник добавок не полагалось. Сергей с некоторым страхом смотрел, как Коля шумел и стучал по столу, и ругал поварих скопидомками, пока старшая вожатая на свой страх и риск не распорядилась выдать ему еще порцию. Сглотнув второй стакан молока у питательного окошка, Коля, остывая, сказал:

— Моськам из пятого отряда по стакану наливают и мне, слону, столько же! Меньше пол-литра мне не ставьте, иначе жалобу буду писать. А если уважите, и я для вас постараюсь. Могу меню красочно расписать или плакаты, словом, всякое оформление…

Лариса Васильевна больше всех нуждалась в постоянном художнике и потому пришла в восторг. Она торжественно протянула толстяку руку и заключила с ним наступательно-оборонительный союз, обещав завтра же открыть для него где-нибудь Уголок Художника. Повариха забеспокоилась, что все художественные услуги нахлебника уйдут на сторону, и выговорила у него оформить у входа в столовую красивую доску для ежедневных меню.

По дороге на Площадку Чемпионов Сергей сказал:

— В истории дипломатии, Синьор Помидор, твое поведение называется политикой кнута и пряника.

— А мне, Серега, на название наплевать, мне лишь бы пряник побольше.

— А стоило, Синьор Помидор, из-за пустяка в кабалу лезть?

— Странные вы люди, честное слово, — обиделся Коля. — Какой же это пустяк, если всем по средней норме дают. Я-то не среднеарифметическая величина, а реальная единица в девяносто четыре килограмма живого веса! И кабалы никакой нет. Но мне лучше в холодочке где-нибудь рисовать, чем шляться на солнце, жир растапливать…

Счастливые люди! Умеют пристроиться к делу! Игорь, говорят, в степь отправился за экспонатами. Синьор Помидор художником подрядился. Черныш по мячу лупит, про все забыв!

Сергей не знал, что Черныш снова схватился с Гуляй-Бедой и что драку предотвратил Павлик, сказав:

— Зачем футболистам боксировать? Бейте по воротам с одиннадцатиметровки. Кто из десяти пенальти забьет больше голов, тот и победил!

Претенденты предвидели, что в драке достанется обоим, а так они ничем не рисковали. Черныш из десяти пенальти забил лишь три гола. Еще три раза он позорно промазал, а четыре мяча виртуозно взял Шнурок. Черныш опасался, что Шнурок в угоду дружку пропустит в ворота мячи Гуляй-Беды, но спортивная честь вратарю была дороже приятельских отношений.

Павлик с судейским свистком в зубах чувствовал себя на вершине блаженства, зафиксировав ничью. Но руки пожать соперники отказались. А так как на поле набежали любители футбола, то начался первый матч. Черныш сватал Сергея в защиту.

— Дыхание тебе поставим, бегать научим. Будешь парень что надо! Спорт, Серега, — это успех в жизни!

Но Сергей снова чувствовал недомогание и вяло отклонил любезное приглашение. Он даже лег на скамейку и в таком неприличном положении насмехался над бестолковой беготней еще не сыгравшихся футболистов. К вечеру поток из носа принял у него размеры наводнения. После ужина Сергей вместо платка пустил в ход полотенце, а после вечерней линейки едва добрался до постели.

Как раз в это время пришел Федосей Куприянович и немедленно согнал трех нерях с кроватей к тазику для мытья ног.

— Чистота — залог здоровья! — сказал он, будто открыл Америку. — За грязь буду придираться беспощадно. Ковалев, откликнись!

Он пощупал Сергею лоб, велел высунуть язык, сказать «а-а», потом посчитал пульс и сказал:

— В изолятор! Насморк — серьезная болезнь. Ее запускать нельзя!

Сергей плелся за врачом, удивляясь памяти Несмеяны. В лагерь приехало больше двухсот человек. Он один раз чихнул в ее присутствии, и она не забыла сказать о нем врачу.

Улица Красного Креста насчитывала всего один дом. С фасада был медпункт, с тыла — изолятор. Там стояли две койки и столик. Федосей Куприянович дал Сергею три таблетки, намазал ему чем-то ноздри и велел устраиваться. На второй койке спал он сам.

Бархатный шмель жалобно зудел и бился в стекло. Сергей одним глазом следил за ним, недоумевая, как попал в изолятор этот франт в коричневых штанишках. Потом пожалел пленника и, соскочив с койки, толкнул дверь. Шмель помыкался в притоке воздуха и вырвался в солнечный мир. Сергей весело улыбнулся ему вслед.

Голова у него была свежая, тело легкое, а нос неправдоподобно сухой, словно и непричастен был к вчерашнему наводнению. И это ощущение бодрости заставило Сергея сладко потянуться и с законным любопытством обследовать келью врача. Собственно, кроме стенной аптечки да книжной полки, тут не было ничего достойного внимания. Сергей сразу взялся за книги. Взялся руками, потому что просто смотреть на книги он физически не мог. Не думая о вероятном недовольстве хозяина, он положил на стол толстый справочник практического врача, потом фармакопею и вдруг замер, пораженный алыми парусами на обложке. Эта встреча что-то открыла Сергею, и улыбка бродила на его губах, когда он уже торопливо и отдельно складывал «Фрегат “Паллада”» Гончарова и «Два года на корабле “Бигль”» Дарвина, и «Ледовую книгу» Юхана Смуула, и «Путешествие на Кон-Тики» Тура Хейердала.

Полка пустела, а стопка книг на столе росла, пока Сергей не добрался до первого из дюжины журналов «Вокруг света». С раскрытым журналом его и застал Федосей Куприянович, чему-то улыбающийся.

— Умылся, лагерная знаменитость? Справа под деревом, а полотенце под подушкой, — сказал он, водворяя книги на место. — Буду знать, что Ковалев — книжник… У меня тут кое-что, избранное, так сказать, взял на случай скуки…

А когда Сергей был готов к осмотру, спросил:

— Ну, как тебе здесь показалось? В общем, вполне недурственно, была бы чистота и не было бы инфекций… А у тебя в дыхательных уже чистота. Глотни таблетки и иди завтракать, тебе оставят…

Лишь в столовой Сергей догадался, почему Федосей так странно назвал его. Войдя, он встретил Черныша в переднике с подносом грязной посуды. Центр нападения в этом наряде был смешон и неуклюж.

— А, плохой пионер Ковалев пожаловал! — крикнул Черныш. — Приветик, Серега! Как твоя серьезная болезнь? Ты еще болен или уже здоров?

— Здоров, здоров, не переживай! — буркнул Сергей, недовольный неуместной шуточкой, и вдруг увидел плакат над питательным окошком: «Сергей Ковалев из первого отряда — плохой пионер! За ужином он не съел полпорции манной каши! Позор!»

Ну и свинство! За несчастные три ложки каши так срамить человека! Он представил, как потешались над ним, и лицо у него заполыхало. Он кинулся сорвать плакат, но Черныш, вернувшийся с пустым подносом, преградил дорогу.

— Те-те-те, Серега, нельзя! — сказал он не то всерьез, не то в насмешку. — Не волен снимать до ужина.

— Пусти! — угрюмо сказал Сергей. — Чья это гнусность?

— Автора не знаю, Серега, слово футболиста. Но это художество Николая Бледного, по-нашему — Синьора Помидора, висело еще до завтрака.

— Ну, черт с ними, все равно сорву!

— Кромсай! — благословил Черныш. — Спросят — осознай вину. Первый раз все прощается…

Сергей с наслаждением смял плакат, сплющил, втиснул в карман и постучал в питательное окошко.

— Больной? Ковалев Сергей? — спросила Клава, высунув колпак, и ехидно засмеялась, указывая рукой вверх:

— Который плохой, из первого отряда? Сколько ж тебе накладывать каши: много или поменьше?

Этого Сергей уже не мог вынести.

— Да подавитесь вы своей кашей! — крикнул он и, не слушая Черныша, пулей вылетел из столовой.

Ему нужны были тетрадь и конверт, чтобы излить в письме к Петьке всю злость и обиду. Но и это пустяковое дело в лагере было непростым. Желающие проникнуть в камеру хранения запрудили площадку перед синим домом. Сергей мобилизовал всю выдержку. Раздавая шепотом угрозы и уговоры, он предстал, наконец, перед сестрой-хозяйкой.

— Фамилия? Номер? — спросила она и жалостливо собрала в складки мучнистое лицо, осматривая Сергея, как редкое ископаемое. — Ой, ты и впрямь тощий, испитой какой-то! Послушай меня, старого человека, Ковалев, ты ведь хороший мальчик. Тебе надо больше кушать манной каши…

Десять минут назад Сергей считал, что больше вынести нельзя. Но он умнел не по дням и даже не по часам, а по минутам. Напичканный до отказа насмешками, попреками, советами, он не лопнул, не взорвался, а сказал тихонько и покаянно:

— Я послушаю вас… Я буду съедать по две порции манной каши… Пропустите меня, пожалуйста…

С тетрадью и конвертом он мог бы скрыться от постылых разговорчиков куда угодно. Но у него нечем было писать, и с минуту он напряженно размышлял, пока его не осенило. Лучшего укрытия, чем изолятор, не сыскать. И там чернильница с ручкой. Лишь бы Федосей не запер свою келью. Сергей мчался, петляя меж деревьями и павильонами, как заяц, улепетывающий от гончей. Замка на двери изолятора не было, и он облегченно перевел дух…

Ни одно школьное сочинение Сергей не писал с такой страстью и вдохновением, как первое письмо Петьке. Не замечая времени, не мучаясь в поисках слов, он строчил и строчил, и даже в скрипе пера слышалась желчная ирония, которой Сергей обильно пропитывал тетрадные страницы. У него занемела рука, и, поставив последнюю точку, он устало откинулся на спинку стула.

Но перечитать письмо не успел. Кто-то дернул запертую дверь, и в прохладное уединение кельи просочился голос хозяина:

— Ковалев, отопри!

Тетрадь скользнула в карман, ручка улеглась рядом с чернильницей, и Сергей предъявил беззаботное лицо целому синклиту начальства.

За доктором следовали старшая вожатая и воспитательница, а в перспективе виднелись головы Черныша и Шнурка.

— Что происходит, Сергей Ковалев? — спросила воспитательница. — Вчерашней отлучке ты нашел уважительную причину. А сегодня отказ от завтрака, неявка в отряд?

— Да у меня, Марь Иванна, аппетита нет из-за насморка, — с подчеркнутым простодушием сказал Сергей, смело погружаясь в льдистый взгляд воспитательницы. — Я потому и вернулся сюда. Федосей Куприяныч так хорошо лечит, нос уже почти высох…

— Ты невинен, как белый ягненок, Сергей Ковалев! Но зачем ты сорвал плакат?

Лариса Васильевна молча улыбалась. Федосей Куприянович положил перед Сергеем еще две таблетки из аптечки. А Черныш помахал рукой, что означало: я никому не говорил.

— Какой плакат, Марь Иванна? Да я никакого плаката не видал! — сказал Сергей и с ужасом почувствовал, как предательская краска заливает лицо: вот же противное свойство. Скомканный плакат лежал в кармане, хотя его давно нужно было уничтожить. И если Румяна вздумает обыскать, то…

— Будем считать вопрос исчерпанным! — сказала Лариса Васильевна. — Это я попросила Колю написать. Ты не съел кашу, ее выбросили на помойку. Мне кажется, этого делать нельзя…

Сергей кивнул в знак согласия, потому что даже в эту неприятную минуту залюбовался красивым светлым лицом Ларисы Васильевны, удивляясь, что непопулярные среди школьников меднорыжие волосы так ей к лицу.

— Ну и хорошо, раз ты понял! А теперь иди с Чернышом и Тюкиным. Ваше дежурство, а на пищеблоке перед обедом много дел…

Мария Ивановна демонстративно подвинула таблетки врачу. А Сергей только на улице сообразил, почему центр нападения был утром в переднике. Потом до него дошло, что Тюкин — это фамилия Шнурка. Несмотря на благополучную концовку, сознание у него работало замедленно. Черныш шел на полшага сзади, словно прикрывая товарища, и на подъеме к кухне сказал:

— Молодец, Серега, ловко отбрехался!

Но Сергей почему-то не был в восторге от себя.

Вьется из-под ножа картофельная кожура. Очищенная картофелина — бултых! — в котел. Брызги — пшш! — вверх. Всем смешно. Снова летит белая в воду, снова плеск, снова хохот.

Вокруг котла семеро ребят и пятеро девчат. Сначала брали картошку из мешка, потом заспорили: один быстрее чистит, другой еле ножом водит. Коля Бледный ухватил мешок под мышку, каждому насыпал кучку.

— Теперь посмотрим, кто скорее, — схватил он свой нож.

Работая, он не поднимает глаз. В его толстых пальцах картошка вертится, как заводная. Кончик ножа выковыривает ростки одним движением. Глядя на него, Сергей мысленно соглашается с отцом: кто быстро ест, тот и работает споро. А у самого Сергея кучка вроде не уменьшается. Черт знает сколько дряни нужно выковырять из картошки! К тому же он не забыл про плакат и вызывающе говорит:

— Выходит, Синьор Помидор, ты за стаканчик молока любые подлые штуки на друзей писать будешь?

Черныш не очень прытко двигал ножом, а тут руки его и вовсе застыли: он весь внимание. Павлик успел порезать палец. Завязанной платком руке неловко держать картошку. Он тоже рад передышке. Толстяк швыряет картофелину.

— Ты ж сам, Серега, сказал, что я в кабалу влез. С подневольного какой спрос?! — говорит он и вдруг сердито наклоняется к Сергею. — Но, между прочим, хоть ты и обижаешься, я бы тебе по физии съездил за ту кашу…

— Серега, береги портрет! — воздымает руки Черныш и круто меняет тему. — Ты лучше скажи, Синьор Помидор, заказов у тебя много?

— А то! — отходчиво улыбается толстяк, вынимая из кармана тетрадный листок. — Этот первый на очереди…

— Федосеев афоризм! — узнал Черныш. — О, это весьма срочное дело. Я бы на твоем месте, Синьор Помидор, не пачкался с картошкой. Сидел бы и размалевывал лечебное средство…

Пальцы толстяка опять проворно вертят картофелину под лезвием ножа, а выпуклый светлый глаз насмешливо косится на товарища.

— Бескрылый ты человек, Черныш. Ни на грош в тебе фантазии. Мучаешь картошку и сам терзаешься: «Будь оно неладно все, скорее бы кончить!» Так я говорю или нет?

— Ну так, — охотно соглашается Черныш. — И что из того?

— А то, что не видишь ты перспективу. А я вижу не грязную кожуру, а янтарные подрумяненные хрустящие дольки. Лучок зеленый колечками на них, от укропчика весной пахнет, а сбоку исходит паром сочная нежная котлетка. Мечта! Ради нее и сижу добровольно с вами…

Одиннадцать ртов невольно глотают слюну, одиннадцать пар глаз недоверчиво и в то же время заинтересованно смотрят на толстяка. Одиннадцать улыбок готовы взорваться смехом. Но делом занята только двенадцатая пара рук. И это не мешает их хозяину, склонившемуся над котлом, разглагольствовать:

— Ты, Черныш, в художественной мастерской никогда не был? И не ходи. Тебе вредно эту кухню смотреть… Художник холст грунтует, краски растирает, смешивает, кисти моет, палитру скоблит, а видит не грязь, а мечту свою, картину, которая людям жизнь украсит… Я тебе прямо скажу, если поэт из меня не выйдет, то кулинаром я буду высшего класса…

— Поваром, значит, — уточняет Черныш и подмигивает ребятам. — Правильно, Синьор Помидор, дело почетное, а главное: ешь — не хочу! Сам сыт, и детишкам на молочишко принесешь.

— Плевал я на твои шуточки! — не поворачивая головы, бросает толстяк. — И не поваром, а кулинаром, художником обеденного стола…

Зойка краем уха слушает затянувшийся разговор и снова проворно работает, успевая поглядывать на соседей. Одному укажет на глазок оставленный, другому кожуру сунет под нос.

— Кто ж так чистит, разиня? Полкартошки с кожурой выбросишь!

— Тебе жалко? Твоя картошка? — накидывается на нее Шнурок.

— А как же! — удивляется Зойка. — Мешок изрежем, а жарить нечего будет!

По случаю дежурства старшего отряда на обед объявлено изысканное меню: суп с фрикадельками, котлеты с жареным картофелем и кисель. Сначала все обрадовались. Но приготовить такой обед на две с половиной сотни едоков нелегко. У Сергея руки онемели. Ему страшно хочется есть, по собственной глупости без завтрака остался. Он то и дело заглядывает в котел, в мешок и ужасается: сколько еще чистить! Черт с ней, с жареной, с поэзией Синьора Помидора, обошлись бы чем-нибудь попроще…

В подсобке давно жужжит мотор электромясорубки. Старшая повариха перекручивает мясо на фарш и покрикивает, подгоняет ребят. В помещении жарко, пот заливает глаза. Лизавета с пятном сажи на влажной щеке заглядывает в подсобку и одобрительно восклицает:

— Во, во, это дело! Такая компания живо мешок разделает!

Присмотревшись, она подошла поближе к Сергею.

— Здравствуй, помощничек! Низко тебе кланяюсь за дровишки. Уж как ты мне помог, дай тебе бог столько же здоровьичка! В другой раз специально попрошу начальницу выделить тебя на дрова… Уж я на тебе отыграюсь, не забудешь меня…

Сергей прячет глаза. И ответить нечего, и слушать невмочь. Черныш толкает его в бок.

— Когда ты успел познакомиться? Тихоня-тихоня, а все успевает…

— Ему работать трудно, — подкалывает Шнурок. — Он каши мало съел!

Недочищенная картошка в руке Сергея превращается в снаряд. Он знает, что даром не пройдет, но уже готов на драку. Шнурок хватается за лоб и бежит делать примочку. Люда вчера отдавала начальнице рапорт на линейке. И поэтому говорит укоризненно:

— Неужели нельзя без драки, Сережа? Выговор влепят. Тебе, может, все равно, а другим неприятно.

— Нет, правильно стукнул его, Сережа! — вмешивается Зойка. — Противный Шнурок всех подковыривает.

— Зойка, помолчи, не нарывайся, — с любезной улыбочкой советует Гуляй-Беда. — При мне Шнурок тебя не тронет, а без меня косы оборвет.

— Ужас, как я испугалась! — безбоязненно говорит Зойка. — Свои лохмы берегите…

Опять булькает вода в котле, но уже никому не смешно, все устали, а картошки нечищеной чуть меньше половины.

— Ой, девочки, не могу больше! — жалобно вскрикивает Таня, бросая нож и скорбно разглядывая почерневшие пальцы. — Ой, что с моими руками!

Гуляй-Беда хватает ее руку.

— Ишь, какая фря! Наманикюрилась! Папаша водил или сама?

— Пусти! — вырывается Таня. — Не твое дело!

— Нет, мое! Чисть вот картошку! Интеллигенция гнилая!

— Не буду!

— Будешь, работа на всех делится!

Гуляй-Беда хватает Таню за талию, силой сажает на место и двумя горстями сыплет на фартук картошку. Синий взгляд Тани затравленно молит о защите. Черныш с грохотом отбрасывает ногой скамейку и вразвалку подходит к Гуляй-Беде.

— Ты на нее не фрякай, уяснил? Она — музыкант, и…

— Я тоже музыкант, — перебивает Гуляй-Беда, становясь грудь в грудь с противником.

Черныш с размаху бьет его по плечам, осаживая на табуретку.

— Молчать, когда старшие говорят! Тебя мы не слыхали, а ее игру слышали. И не касайся ее грязными лапами, уяснил?!

В воздухе запахло грозой. Глаза Гуляй-Беды налились кровью, красивое лицо судорожно исказилось, и он с такой ненавистью посмотрел на Черныша, что казалось, вот-вот вцепится в горло. Бросаясь на помощь Чернышу, Сергей заметил, что правая щека Гуляй-Беды нервически дергается, и подумал: «Припадочный он, что ли?» Коля Бледный, тяжело ступая, зашел за спину Гуляй-Беде. Зойка пересадила Таню на свое место.

— Ну, падла! — прошипел Гуляй-Беда, снова поднимаясь, и вдруг кухонный нож, длинный и узкий, с коричневой деревянной ручкой, холодным оружием блеснул у самого носа Черныша. — Понюхай, чем пахнет?

Толстяк мгновенно заломил назад руку Гуляй-Беды, и нож, со свистом вонзившись в пол, закачался маятником. Тишина зловеще придавила подсобку, когда повариха в испуге выключила мотор. Всплескивая руками, она подбежала к котлу, но все уже были на местах.

— Что вы, миленькие? Что случилось, ребятки?

— Семейный разговор, тетя Клава, — успокоил ее Черныш. — Крутите мясо и берегите здоровье…

Под мерное жужжание мотора Гуляй-Беда, низко склонив лицо, сказал словно про себя:

— Ты, падла, еще услышишь меня! Тут вас много на одного. Но в Волгограде мы с тобой сойдемся в темном переулочке…

Черныш негромко отозвался:

— Хвалилась лягушка с волом сравняться, а вышла одна вонь!

А Сергей вдруг вспомнил перекресток, темный подъезд, чью-то фигуру и крик в спину, потом свист. Он посмотрел на Гуляй-Беду и вздохнул с сомнением.

— Ну что, братцы, — бодро воскликнул Черныш, — освободим Таню?

Девушка, глотая слезы, работала на Зойкином месте. Она простить себе не могла, что смалодушничала. Ей никогда в жизни так не грубили, и хамство Гуляй-Беды просто парализовало ее. Но когда за нее вступились, она вдруг почувствовала себя обязанной быть достойной дружбы ребят и Зойки и взялась за картошку, поклявшись ни в чем не отставать от них. И потому она решительно отказалась уйти от котла раньше других.

А Люда спокойно поднялась мыть руки, когда за ней прибежал вестовой начальницы. Черныш жалобно сказал:

— Красота, братцы, кто на виду у начальства. Нам вкалывать, а некоторых на консилиум приглашают.

— А ты как думал? — хохотнула Люда. — Так и положено: сначала общественные дела, потом личные…

Черныш сокрушенно взялся за мешок.

— Сыпь, Серега, наши личные дела. Еще на часок тут хватит…

Никто не засмеялся этой грустной шутке.

На рукаве кремовой кофточки Марии Ивановны даже невзрачная красная повязка сидела нарядно и слегка кокетливо, явно гордясь вкусом дежурной воспитательницы. Но Федосей Куприянович был из породы людей, слепых и глухих к изяществу туалета молодой женщины и к доверительным ноткам в ее голосе. И добивался от нее веских аргументов в духе железной мужской логики.

— Неделикатно, Федосей Куприяныч, с вашей стороны спорить со мной так упрямо. Ваша затея неэстетична! — с кроткой улыбкой повторила в пятый раз Мария Ивановна, зная, что ее терпение сломит любое сопротивление.

Однако она не постигла еще характера врача. В другом вопросе его меланхолическая натура давно подчинилась бы ей, но в деле борьбы с проникновением инфекции он был тверд, как гранит, и гибок, как златоустовская сталь. И потому он властным жестом направил стоявших наготове Черныша и Сергея за предметом спора, а Марии Ивановне сказал сухо и категорично:

— Чистота и здоровье — вершина эстетики!

Принесенный с Улицы Красного Креста жестяной умывальник на пять сосков был водружен перед входом в столовую, налит водой, снабжен мылом и хрустящим вафельным полотенцем, а Сергей был поставлен в качестве фильтра.

Раньше всех на обед явился второй отряд, Ольга Петровна, заметив нововведения, сразу перестроила ребят.

— Пропуск предъявлять дежурному вот так! — пошутила она, и первая показала Сергею руки с обеих сторон.

При всем старании Сергей не сумел ни к кому придраться. Даже у Сеньки-футболиста руки были красно-белые, точно он полчаса драил их с песочком. Сергей усмехнулся, вспомнив пачки тетрадей по математике, которые иногда помогал Ольге Петровне носить домой.

С чумазыми малышами Сергею пришлось поиграть в «кошки-мышки». Один из них трижды пытался проскользнуть в дверь, хотя за это время свободно мог вымыть руки. А с приходом третьего отряда кампания за гигиену рук вступила в скандальную фазу. Пронять горластых пятиклассников было нелегко. С пеной у рта они доказывали, что загар не смывается. Отступив же под тройным натиском Сергея, воспитательницы и вожатой, они опрометью кидались к умывальнику, но возвращались слишком поспешно.

И когда Алевтина Сергеевна оценивала новшество врача, сконфуженное полотенце почернело от загара. Возможно, поэтому начальница приняла половинчатое решение. Умывальник не был отослан на прежнее место, но с глаз его все-таки убрали. Сергей и Черныш, чертыхаясь, но ленясь вылить остаток воды, кое-как перетащили его за угол и замаскировали в кустах, над крутым спуском в балку.

Их вдвоем бросали с прорыва на прорыв. Как-то само собой Зойка оказалась в роли командира дежурного звена. Аппетит во всех отрядах был прямо зверский. То ли суп вышел очень вкусный, то ли набегались ребята на свежем воздухе, то ли чересчур быстро влились в лагерную жизнь, но отовсюду требовали добавки. Девчата, исполнявшие обязанности официанток, сбились с ног. Зойка заметила опустевшие хлебницы и поставила Черныша с Сергеем к хлеборезке. Это было вовремя, потому что посыпались требования на хлеб. Скоро Черныш взвыл:

— Братцы, угомонитесь, что ж вы как в прорву едите! У меня уже мозоль!..

Обслуживающий персонал кушал в среднем ряду после детей. Старшая повариха Клава доложила начальнице, что дежурные хорошо подготовили и провели обед. Мария Ивановна явилась к накрытым столам, а сейчас скромно потупила взор.

— Учтите, Алевтина Сергеевна, я все же одна…

— Вы и без вожатого отлично справляетесь, Мария Ивановна, — благосклонно заметила начальница, принимаясь за второе…

Последними приходят звенья наружной службы — пограничники, дневальные, вестовые. Им благодать. Зойка позаботилась о своих. Для них по блату добавки без ограничения, даже киселя кое-кому на два стакана досталось. И за их столами шумно и весело.

Зато дежурные по пищеблоку, не чуя ни рук ни ног, едят молча. Таня украдкой смотрит на сморщившиеся от воды пальцы. Розовый лак с ногтей облупился. Зойка заговорщически склоняется к ней.

— Ты давно маникюр делаешь?

— Я бы не делала, — качает головой Таня, — мама сама повела меня. Она сказала: «Это элегантно, а пианистки всегда на виду!» Ой, Зойка, мне так стыдно было перед маникюршей сидеть…

— Ну и не жалей, — сочувственно шепчет Зойка. — Тут подновить все равно некому. А хочешь, я тебя научу. Они и без лака красивые. Вот как у меня… — показывает она на свои выпуклые и блестящие ногти…

Сергей сидит рядом, но не прислушивается. Он наелся до отвала, компенсировав себя за утро, и от неприлично большой порции отяжелел. Вяло опустив руки, он вдруг вспоминает про письмо и под столом осторожно разглаживает измявшиеся в кармане тетрадь и конверт. А, черт возьми! Как будто корова жевала! Когда же ему удастся перечитать и запечатать злополучное письмо?

— Ну, я пошел, Зойка! — говорит он, когда взрослые отобедали.

— Куда пошел? — встрепенулась Зойка. — А уборка, Сережа?

Она поручила ребятам снести посуду и во главе девчат начала мыть столы и полы. Минут через тридцать пожаловал Федосей Куприянович. Он обошел зал, пробуя носовым платком, нет ли пыли и грязи, и, довольный, отправился в посудомойку. Первая же тарелка оставила на белоснежном платке жирный след.

— Негигиенично! — сказал Федосей Куприянович, демонстрируя пятно незадачливым посудницам в брюках.

— Здрассте! — раскланялся Черныш. — По-вашему, снова все мыть?

— Да пошла она к черту, такая работа! — с вызовом сказал Гуляй-Беда и повернул к двери, но вдруг попятился.

Лариса Васильевна, на ходу надевая тонюсенький прозрачный фартучек, подошла к ванне. Федосей Куприянович, невзирая на протесты, спустил грязную воду.

— Сполосните посуду и перетрите. Я пошлю вам чистые полотенца…

— Скиданов и Ковалев, несите по ведру кипятка, — сказала Лариса Васильевна, снова накладывая мытые тарелки в ванну.

— Вот работенка попалась! — хихикнул Шнурок. — Не пыльная, не денежная, а мокрая!

— Отвали! — буркнул Гуляй-Беда. — Шуточки тебе…

Разбавляя кипяток, Лариса Васильевна сказала в утешение, что все можно сделать минут за десять.

— Да и за час не управишься, — проворчал Гуляй-Беда. — С проклятым дежурством и в футбол не сыграем.

— Чистота — залог здоровья, детки! — передразнил Черныш. — Помешался наш Федосей…

Лариса Васильевна, словно не слыша, ополаскивала тарелки и передавала Павлику и Шнурку. Постепенно все втянулись в ритм, но удрученное молчание вместе с пеленой пара повисло над посудомойкой. Оживление принесла Лизавета.

— Все, деточки, гуляйте! Без вас закончим. Полдник и ужин сами накроем, а после ужина посуду снесите — и будьте здоровеньки!

Парни гурьбой выкатились на Бульвар Большого Аппетита. Но Сергей нарочно замешкался, а потом вышел черным ходом, спустился в заросли дубняка и, достав тетрадку, уселся на траву по-турецки.

«Петька, дружище!

Счастливый ты человек, что не поехал со мной. Это не лагерь, а пансион благородных девиц, даже не пансион, а богоугодное заведение, почти как в “Ревизоре”. Только вместо уездного лекаря Христиана, который звуки издавал, да попечителя Земляники тут у нас врач Федосей да начальница царевна Несмеяна порядки наводят.

Помнишь, я тебе давал книгу про Тиля Уленшпигеля? Во Фландрии монахи сажали петухов в мешок и недели три пихали им корм в глотку, пока они совсем не заплывали жиром. Из нас тоже хотят сделать каплунов. Как приехали, Федосей всех взвешивал в одних трусах, чтобы поточнее привес определить, — лагерю во славу, мамам и папам в утешение. А вчера за ужином я не доел кашу, так меня на весь лагерь ославили.

В столовую ходить четыре раза и только парами, чуть ли не за ручку. Двое ребят пошли босиком, а один — в трусах, так Федосей сразу завернул. А на утреннюю и вечернюю линейку будь добр надевай пионерскую форму и галстук! Вот и посуди сам. Целый день только стройся да шесть раз переодевайся, да ешь, да спи. Ведь днем после обеда тихий час. Называется час, на самом деле — два. Выспись днем на кровати в духоте, а в десять — отбой. Светло совсем, ну-ка попробуй уснуть в такую рань! Мне вообще-то спать все время охота, но не на койке, а где-нибудь под кустиком. Вчера я вырвался на лоно природы, повалялся впервые в жизни на душистом сенце, да и то попался. Лесник за сено чуть не отдубасил, а воспитательница принцесса Румяна допрос учинила, где был да что делал. Чудом отвязался.

Знал бы я стенографию, обязательно записал бы речь Несмеяны на линейке. Законненький диктант был бы тебе на правописание частицы “не”. Это не разрешается, то не позволено, туда нельзя, сюда не моги. Главный запрет — носа не высовывай за пределы лагеря, за этот страшный грех обещаны самые страшные кары.

И ничего тут похожего на шалаш, на костер, на свободу. Речки нет, так что про рыбу — молчок. Вместо речки душ, а на дверях замок, как на гараже Сверчковых. Купаться только отрядами, с 11 до 3, а позже и раньше — ни-ни. Мы, правда, с ребятами перемахнули через стенку и облились, но за это может нагореть.

Вода родниковая, отличная, студеная, аж зубы ломит. Я пил из колодца. А Федосей твердит: сырую воду ни под каким видом не пить, только кипяченую, из бачков. Противная, как в школе…

Не пойму я этого Федосея: книги у него на полке настоящие. Морские путешествия, журналы “Вокруг света”, а сам бредит чистотой — залогом здоровья. Окажись он на берегу, так от жажды умрет, а речной воды не напьется: ведь грязная, с микробами. Меня с насморком в изолятор загнали. Всю жизнь чихаем — и ничего, а тут — иди без разговоров. Правда, лечит он здорово, к утру как рукой сняло. В общем, попал я из огня да в полымя. Дома мама пичкала лекарствами, а здесь из рук Федосея наглотаешься. Но в изоляторе жить можно. Тихо, покойно, никто не цепляет. Я и сейчас сюда скрылся письмо писать.

Ну что тебе еще сказать? Ребята вроде бы ничего. А один парень, Черныш его фамилия, футболист — лучше не надо. Я с ним уже подружился… Между прочим, Белая Ворона и тут у начальства пользуется вниманием. Умеет она как-то.

В общем, Петька, подзаймись, пока я мучаюсь, а как приеду, махнем с тобой на Ахтубу. На этот раз меня никто не удержит. Хватит…

Писать тебе буду часто, а ты мои письма прибереги. Пригодятся для сочинения “Как я провел лето”. Ты тоже пиши, сообщай, как занимаешься, в чем затруднения будут.

Крепко жму руку. Твой друг Серега».

Сергей закрыл тетрадку, и ему стало что-то не по себе. Написано все было как будто правильно, ничего не наврано, хоть и под горячую руку. Однако что-то ему не понравилось. И насчет Черныша. Обидится, пожалуй, Петька, скажет: «Ну вот, двух дней не прошло, как уже новых друзей завел».

Но чернильницы под рукой не было, таскать тетрадь в кармане надоело, и он сложил листки и запечатал в конверт. Письмо получилось толстое, и он долго прессовал его.

Почтовый ящик висел на синем доме. Сергей опустил письмо, посчитав, что дойти оно должно до Петьки через три дня.

Зеленая пластинка в вихревом темпе приплясывала на струнах, и Костя не сводил с нее глаз. Рождение звуков было для него величайшей тайной. Всякий раз, когда прохладный мундштук горна прижимался к его чуть-чуть расщепленным губам, он, замирая, ждал сотворения чуда. Блестящий холодом никеля горн до самого раструба вдруг наливался живым теплом, будто сродняясь с Костей. И тогда, казалось, не воздух врывался через мундштук в полые трубки горна, а что-то вечно поющее в Костиной душе рвалось на волю и ликующе звучало высокой и чистой медью.

Но горн был слишком простым, всего-навсего сигнальным инструментом, а в Костиной душе таилось в ожидании своего часа целое море чудесных звуков. И оттого в эти сладостные секунды его пальцам мучительно не хватало трех клапанов. О, если б горн вдруг превратился в трубу, тогда все мелодии мира стали бы подвластны его губам и пальцам.

В мечтах Костя держал в руках даже не обычную оркестровую трубу, а укороченную, с широким раструбом и круто изогнутыми трубками — корнет-а-пистон, который видел однажды на концерте ансамбля моряков. С таким корнетом-а-пистоном он играл бы в оркестре, выступал солистом. И он не променял бы своего медного друга ни на баян, ни на скрипку, ни на прочие музыкальные сокровища.

Тем более на эту мандолину. И все же он с жадным любопытством смотрел на нее. Было удивительно, что эта похожая на половинку дыни полированная деревяшка с длинным грифом и четырьмя парами струн так послушна Гуляй-Беде.

Медиатор теребил струны, пальцы левой руки Гуляй-Беды скользили по грифу, и мандолина то заливалась раздольным плясовым мотивом, то голосила печально и нежно, как мамка, когда накатывала на нее тоска и садилась она на крылечке, подперев голову. Костя любил веселые мамины песни, а когда затягивала она грустную «Куда ведешь, тропинка милая…», у него щемило что-то в груди, и он садился радом с ней и гладил ее плечо и горячую руку, пока не окрашивалось улыбкой родное чернобровое мамкино лицо, и тогда они пели вдвоем задорно и звонко, так что соседи заслушивались…

Кто-то щелкнул выключателем. Лампочка зажелтела вполнакала и заморгала часто-часто. Гуляй-Беда накрыл ладонью струны и злобно сказал:

— Зараза, а не свет! Заикается чего-то… А ну выключи!

Почти все ребята сгрудились вокруг него. Гуляй-Беда сидел на койке по-турецки и, слегка склонив горбоносое лицо, играл, сам упиваясь звуками мандолины. А Костя, сидя напротив, окаменел в напряженном внимании, угадывая в минорном напеве затаенную тоску сильного задиристого парня.

Гуляй-Беда оценил восторженное отношение Кости к своей музыке и, может быть, поэтому снизошел до откровенности с ним. Косте все было интересно: и как Гуляй-Беда научился играть, и сколько инструментов было в детдомовском оркестре, и то, что это мандолина-альт, иначе называемая мандолой, а в хорошем струнном оркестре бывают еще мандолины-пикколо, мандолины-виолончели, которые зовутся мандолончелло, и большие мандолины-басы, или мандолоне…

Костя готов был слушать бесконечно, но Гуляй-Беда вдруг закатал рукава, прикрыл глаза и, аккомпанируя себе, запел:

И в это время в затянутую сумерками палату вошли, весело переговариваясь, Черныш со скакалкой и Сергей, а за ними Игорь и Коля Бледный. Мандолина жалобно рыдала, дрожа басами и вторя глуховатому голосу Гуляй-Беды:

— Фу-ты, ну-ты, ножки гнуты! — насмешливо воскликнул Черныш, включив свет. — Бесплатный вечерний концерт!

— Помолчи! — оборвал Коля, присоединяясь к слушателям.

Черныш и Сергей тоже подошли поближе, а Игорь разделся и лег. Гуляй-Беда, не замечая вошедших, не обращая внимания на уже яркий свет, продолжал петь с надрывом:

— Гля, братцы, — опять воскликнул Черныш, — этот артист погорелого театра сейчас сам зарыдает!

— Ты дашь человеку спеть до конца? — погрозил ему Коля.

Гуляй-Беда еще повторял припев, а Коля разочарованно махнул рукой и с размаху уселся, заскрипев чьей-то койкой.

— Мура! Я думал, что-то свежее! Мои стихи про котлеты и то лучше!

— Чудак ты, Синьор Помидор! — возразил Черныш, расталкивая ребят и придвигаясь вплотную к певцу. — Не в стихах дело! Ты вдумайся: пей и снова пей! Для алкоголиков песня! Гля, да у него и наколка блатная!

Он сильно схватил и вывернул тыльной стороной к свету руку Гуляй-Беды. Мандолина жалобно тенькнула. Ошеломленный музыкант раскрыл глаза, но прежде чем он высвободил руку, все увидели пониже локтя синеватую татуировку: три карты веером, между ними силуэт нагой женщины и сверху бутылка. Замыкая рисунок кольцом, кривые буквы складывались в слова: «Это нас губит»…

— Получи, падла! — крикнул Гуляй-Беда и, швырнув мандолину на постель, двинул кулаком прямо в переносицу Чернышу, утяжеляя удар всей массой корпуса.

Костя, счастливо увернувшись из-под опрокинутого на него Черныша, высоко поднял мандолину, оберегая ее от случайностей драки. Гуляй-Беда хотел прыгнуть на Черныша, но тот отбросил его ногой к стене, вскочил и сокрушительно ударил противника в левую скулу. Голова Гуляй-Беды мотнулась, и Сергей, хватая вновь взметнувшийся кулак товарища, опять испугался искаженного, нервически дергавшегося лица Гуляй-Беды с пузырьками пены на углах губ. Коля Бледный перевалился через койку и стеной разделил противников, стиснув руки Гуляй-Беды.

— Кончайте! — властно прикрикнул он. — Ей-богу, обоих отлуплю! И тебя, Черныш, в первую очередь! Зачем лезешь?

Гуляй-Беда метался на койке, силясь вырвать руки из Колиных клещей, и кричал истерично, стонущим голосом:

— Пусти… Пусти, тебе говорят!.. Убью падлу!.. Петь не дает… Хочу — и буду петь!.. Ему какое дело!

Черныш, тяжело дыша, опустил руки. Кто-то протянул ему старинный пятак, и он молча приложил его к быстро темневшему, рассеченному до крови перстнем Гуляй-Беды синяку над переносицей. Сергей сурово сказал:

— Верно, Черныш, не связывался бы ты с ним! Он же припадочный, видишь? Еще случится что-нибудь…

— Я тебе дам припадочного, я дам… — вскрикивал Гуляй-Беда, дергаясь всем телом, но руки Коли с железной неумолимостью укладывали его на койку. Щеки Гуляй-Беды по-прежнему подергивались, губы кривились, но глаза вдруг заволокло пеленой слез. Не боль от удара, не стыд за наколку жгли его, а то, что ненавистный Черныш посягнул на самое дорогое, самое светлое в его жизни — песню под мандолину… И он снова ругался сквозь зубы и клялся жестоко отомстить…

И Косте внезапно тоже до слез стало жалко Гуляй-Беду и берущей за душу музыки в полутьме палаты, и он бесстрашно встал перед Чернышом и закричал, потрясая мандолиной и округляя в гневе и без того круглые вишневые глаза:

— Дурак здоровый! Радый, что сильнее, да?! Ты слышал, как здорово он играл?! На, возьми, попробуй так сыграть! Слабо тебе, а мешаешь…

Черныш нагнул кудлатую голову, повернулся и на ходу одним движением сдернул футболку. Брюки он сложил по складке и уложил под матрас, как под пресс. Уже накрываясь простыней, сказал глухо, ни к кому не обращаясь:

— Черт с вами!.. Мне-то что?..

Когда Мария Ивановна, утихомирив бунтовавших девчат, зашла в мальчишечью половину корпуса «А», темнота палаты встретила ее мрачным молчанием. Только из дальнего угла доносились не то всхлипы, не то всхрапы. Воспитательница потянулась к выключателю, но передумала и притворила за собой дверь.

Суетливо, второпях готовя тару для продуктов, завхоз Матрена Никифоровна два дня забывала про вмененную ей в обязанность отправку писем. И на этот раз она вспомнила о почтовом ящике, когда грузовик выехал за ворота. Возвращаться с пути было дурной приметой, но сжатые губы Алевтины Сергеевны были еще хуже. Завхоз остановила машину и, кляня все на свете, побежала к синему дому.

Писем было много, и она долго ворчала в кабине, что дай этим пацанам волю, так они пудами будут писать. И в доказательство показала шоферу пухлое письмо.

— Ишь какой писака объявился в первом отряде! Ничего себе письмище накатал! Думаете, родителям? Как бы не так — Ершову Петру П. Небось, такому же хулигану… Вот прочитаю сейчас и про все их штучки начальнице расскажу…

Шофер Иван Сидорович, отец трех сыновей, не склонен был считать всех мальчишек хулиганами, но спорить со вздорной Матреной Никифоровной остерегался. Он просто втиснул письмо в пачку остальных, не позволив нарушить тайну переписки. Так убереглось от недостойного любопытства письмо Сергея.

Но попасть к адресату письму было не суждено, потому что в это самое время Ершов Петр П. трясся в коляске голубого «Танкиста». Сидеть было не очень удобно. В спину давил собственный чемодан. Обзор спереди сужала связка чужих книг на коленях. Вадим в седле и его чемодан на багажнике лишали Петьку вида слева. А нахлобученная ниже бровей кепка давила голову и вообще раздражала. Но эти неудобства не мешали блаженствовать Петькиной душе, неравнодушной к современным скоростям.

Они выехали из Волгограда чуть свет, и за три часа спидометр «Танкиста» накрутил сотни полторы километров. А Петьке эти часы показались минутами. Минут же было, конечно, недостаточно, чтобы переварить крутой поворот в Петькиных планах и настроении, подобный рискованному виражу, какой на полном ходу заложил Вадим у мостика через пересохшую степную речушку.

«Танкист» недовольно взбрыкнул, пересчитывая скатами бревенчатый настил мостика, Петьку тряхнуло и стукнуло головой о чемодан, но Вадим и не подумал притормозить, а, напротив, добавил газа. Он спешил, и стальное сердце «Танкиста» билось во всю мочь, уважая привычку хозяина никуда не опаздывать.

Но если Вадим не оглядывался, потому что помыслы его обгоняли «Танкиста», то для Петькиных размышлений впереди было меньше пищи, чем позади. В воскресенье на плавучем вокзале, проводив «Пушкина», он угрюмо отверг непрошеное сочувствие Вадима, но не устоял перед соблазном подкатить домой на мотоцикле. А когда Вадим ни с того ни с сего сопроводил его на четвертый этаж, Петька насторожился, не предвидя доброго.

С этого странного визита все и началось. Вниз по лестнице Петька слетел, что называется, кубарем, провожая высокого гостя, и на прощанье уже на правах родственника погладил голубые прелести «Танкиста». Весь понедельник Петька держал ушки на макушке, тщетно вылавливая в уличной шумофонии голос «Танкиста». Но Вадим пришел пешком и пробыл не более четверти часа, после чего приготовленное для ахтубинского шалаша снаряжение перекочевало в чемодан и притаилось в волнении до рассвета.

Июньская зорька — ранний гость волгоградцев. Ершов-старший не посчитался со своей высокой квалификацией крановщика и занялся простым ремеслом стропаля, приторачивая багаж путешественников. И когда Волга сменила свой ночной темно-синий халат на кисейно-розовое платье, «Танкист» промчался мимо цехов тракторного завода, мимо строящихся корпусов алюминиевого гиганта и побежал по шоссе вдоль берега, приветствуя красавицу в утреннем убранстве.

Поначалу Петька впитывал окружающую пестроту с ненасытностью сухой губки. Но вскоре Волга переоделась в рабочий комбинезон стального оттенка, и дорога распрощалась с ней, а к сельским пейзажам Петька относился сугубо потребительски. Он был не созерцателем и не беспомощным пленником природы, а хозяином, умеющим пользоваться скрытыми от непосвященных дарами реки, рощи, степного буерака. Но назови это кто-нибудь любовью к природе, он бы обиделся, потому что презирал даже слово «любовь». Словом, меньше всего он способен был восторгаться потемневшей скирдой прошлогодней соломы или изумрудной делянкой заколосившейся ржи, или белой идиллий кур-леггорнов на выгоне у птицефермы.

И поэтому он все чаще косил глазом налево, где неутомимо стучало сердце «Танкиста», и некая смесь благоговения с завистью так же бесцеремонно завладела его душой, как пулеметные очереди мотора — его ушами. У пассажира со слабыми барабанными перепонками на всю жизнь зародилось бы отвращение к такому оглушительному транспорту. Но для Петькиного слуха не было слаще музыки работающего мотора, и он уже прикидывал мысленно, во сколько раз эта музыка дороже ижевской двустволки-бескурковки, и какую долю расходов согласится принять на себя отец, и сколько месячных стипендий нужно сложить для покрытия остатка.

Это была не детская арифметическая задачка, а сложное уравнение с тремя неизвестными, и Петька мобилизовал все свои знания алгебры и отцовского характера. Во встречной воздушной струе жили болезненные уколы. Он нагнул голову, защищаясь всей площадью испытанной временем кепки, и погрузился в поиски денежного выражения икса, игрека и зета.

И, поглощенный этой хитрой математикой, он очнулся лишь тогда, когда «Танкист» внезапно круто вильнул с грейдера на проселок, побрыкался задком и замер, вздрагивая и затихая. Петька испуганно вскинул голову, и глазам его представилась картина дорожного происшествия.

На обочину грейдера опрокинулась новенькая жатка со смятым кроваво-красным боком. Колесный трактор, тянувший ее, съехав на проселок, избежал сокрушительного удара, нанесенного буфером старого самосвала. Кабина автомобиля с разбитым ветровым стеклом и изувеченным радиатором была распахнута. Милицейский мотоцикл стоял поперек дороги.

Уличные аварии не были новостью для Петьки, и не побитые машины, и не четверо людей возле них всполошили его. Метрах в тридцати от проселка тракторист в замасленной спецовке поднял с земли и повел под руки милиционера, зажавшего грудь окровавленной ладонью. А далеко за ними Петька увидел серую спину и сапоги удирающего человека и Вадима, который настигал его наперерез.

Петька выпрыгнул из коляски, но, не зная, что делать, с замиранием сердца следил за схваткой на поле. А люди от трактора уже бежали туда, и он последовал за ними. Но тут все было кончено. Преступник лежал ничком, и Вадим брючным ремнем стягивал ему руки на спине. Петька ужаснулся при виде залитой кровью выше локтя левой руки Вадима.

Минут через двадцать они вернулись к месту аварии. Пьяный, лет сорока шофер отвратительно ругался, сплевывая вязкую желтоватую слюну, и лягался, когда его вталкивали в кабину трактора. Раненого милиционера уже усадили в коляску его мотоцикла. Безусый парнишка, помощник тракториста, уверенно сел за руль. Вадим положил на колени милиционера отобранный у преступника самодельный охотничий нож с наборной рукояткой из разноцветного плексигласа, а потом попросил Петьку ботиночным шнурком туго перетянуть ему левое предплечье.

Тракторист, выспрашивая у Вадима фамилию, предложил проехать на перевязку в хутор, видневшийся в полукилометре от грейдера. Вадим замялся, сказав, что очень спешит. Тогда тракторист сбегал к своей машине и принес личный запас: узкий бинт и пузыречек йода.

Исчезла в дымке пыли искалеченная жатка, впереди справа оказалась огороженная штакетником усадьба дорожного мастера, Вадим притормозил и осторожно свернул на степную придорожную целину.

Петька принес воду, Вадим с его помощью разделся до пояса, залил йодом длинную, но неглубокую рану и перебинтовал руку, сказав коротко:

— Сильный, сволочь!

Петька достал ему из чемодана чистую рубашку и зеленоватую спортивного покроя куртку. А порезанная, испачканная кровью тельняшка, завернутая в газету, была засунута в коляску. Остановка была использована и для завтрака. Петька еще раз сбегал за холодной колодезной водой, и отдохнувший «Танкист» снова понес их вперед. Но мысли Петьки неслись еще быстрее, и опять не вперед, а назад, к происшествию на дороге.

Слишком много было непонятного. На что, например, рассчитывал пьяница, убегая? И стоило ли Вадиму ввязываться в рискованную схватку? Ведь и без него было столько людей… А если б шофер ранил Вадима так же тяжело, как милиционера? Правда, Вадим, наверное, уже понял, что у пьяницы нож… Что бы тогда пришлось делать ему, Петьке?

Ответы на эти вопросы хранились у Вадима, но он не разговаривал даже на привале, а говорить на движущемся «Танкисте» было вообще трудно. И Петька размышлял молча и очень удивился, когда Вадим неожиданно остановил мотоцикл и сказал, усмехаясь:

— Тетя Маша, швейцар нашего общежития, сказала мне на прощанье: «Гладенькой тебе дорожки!» А вышла дорожка с ухабом… Но ты, Петя, не вздумай распространяться об этом деле…

Желание Вадима было предельно ясным, и Петька преданно кивнул головой, промолчав даже, что тракторист все-таки записал номер «Танкиста».

Вадим не ожидал столь затяжных смотрин. Алевтина Сергеевна гораздо дольше, чем позволяли приличия, в упор разглядывала его. Он терпеливо стоял, светло вспоминая капитана — начальника заставы, считавшего себя непревзойденным физиономистом.

Пользуясь случаем, Вадим тоже присматривался к начальнице, и его поразило странное несоответствие лица и рук Алевтины Сергеевны. Казалось, это моложавое, чистое, несколько бледное лицо со строгим ртом, с припухлыми веками, гасившими темный взгляд, не могло принадлежать женщине со старчески морщинистыми, перевязанными, как у младенца, руками, усеянными веснушками. Но Вадим не спешил с выводами. Далеко не всегда первое впечатление бывало верным.

Алевтина Сергеевна рассматривала нового вожатого с двойственным чувством. Его опоздание было оправдано запиской Терентия Ивановича, но дисциплинированному человеку лучше все-таки не опаздывать. Было что-то эксцентричное, не свойственное педагогу и в его приезде не обычным способом — на пароходе, а на мотоцикле. Неудобно было спрашивать человека о пятнах крови на его брюках, но они немало смущали ее, как и неясное происхождение шрама на щеке.

С другой стороны, неплохо иметь в лагере сильного молодого человека. Она не нашла его красивым, и рост был, по ее мнению, великоват, но в мужественности и достоинстве ему нельзя было отказать. Когда-то в молодости Алевтина Сергеевна рьяно добивалась выдвижения женщин к руководству школами и сама гордилась тем, что работала лучше многих мужчин. Но за эти годы школы стали чисто женскими вотчинами, и она сознавала, что мальчишки только по этой причине уходят из-под влияния школы. Поэтому ее порадовало, что такие мужчины, как этот, через пару-тройку лет придут из пединститута в школы.

— Я оставила для вас старший отряд, Вадим Николаевич, — сказала она наконец, придавая голосу доброжелательный оттенок. — Мария Ивановна — сведущая воспитательница, со стажем. Я полагаю, что сочетание вашей молодости с ее опытом — это как раз то, что требуется для детей такого возраста…

Алевтина Сергеевна помолчала, давая ему высказаться, но Вадим ждал продолжения. И тогда она сказала:

— Надеюсь на взаимопонимание. Главное, чтобы в лагере не было ЧП. Я позволю себе откровенность. Мы должны работать, чтобы дети были довольны. Но если и будет что-то не так, нас не побьют, а поругают, в крайнем случае выговор запишут. А за ЧП голову снимут…

— А что вкладывается в понятие ЧП?

— Я считаю чрезвычайным происшествием угрозу жизни и здоровью детей.

С этим нельзя было не согласиться, и Вадим сказал:

— Принято к сведению… Со мной двоюродный брат Петя Ершов.

— Возраст?

— Пятнадцать…

— Покажите врачу и возьмите в свой отряд. Плату за питание вычтем из вашей зарплаты.

— Я бы предпочел уплатить сейчас.

— Не возражаю. Зайдите к счетоводу в соседнюю дверь.

Алевтина Сергеевна говорила четко, как старшина Дробыш, и Вадим, выходя, намеренно щелкнул каблуками. Петька ждал его, сберегая «Танкиста» от покушений жаждущих пипикнуть, посидеть в коляске и прочими способами выразить живейший интерес к мотоциклу. О жилье для «Танкиста» еще предстояло позаботиться, а пока, доверив охрану двум симпатичным мальчишкам, Вадим пошел с Петькой в медпункт.

Когда Федосей Куприянович взвесил Петьку и приобщил к другим его санитарную справку, Вадим выразительно посмотрел на медсестру. Старушка Агриппина Борисовна понятливо сказала:

— Лизавета вечером сызнова в холодной воде тарелки полоскала. Упрямая, страсть. Схожу, гляну…

Наедине с врачом Вадим сказал, снимая рубашку:

— Святость врачебной тайны, кажется, не отменена, а, доктор? Проявите искусство, исцелите эту царапину поскорее…

— Гм, свежее касательное ножевое ранение левого предплечья, — произнес Федосей Куприянович, сбрасывая в урну кровавую повязку. — Вам повезло: на сантиметр глубже было бы впятеро хуже… Что касается врачебной тайны, то она существует наряду с естественным любопытством врача да и других, кто заметит пятна на брюках.

— Не будем вдаваться в подробности, доктор. За подсказку спасибо, сейчас же переоденусь и застираю…

— Дело ваше, но без подробностей я вколю противостолбнячную сыворотку.

— Согласен на жертву, а как насчет исцеления?

— До свадьбы заживет, — сказал Федосей Куприянович, накладывая после манипуляций новую повязку. — Шрам вас не огорчит? Спартанцы считали, что боевые рубцы украшают тело мужчины.

— Им можно верить. Спартанцы знали толк в мужчинах. Что это за книга с такой завлекательной обложкой?

Вадим свободной рукой дотянулся до стола.

— Аркадий Фидлер. «Тайна Рио де Оро». Любопытно, — сказал он, листая книгу. — Ага, вот и сам автор. Понятно. Стетсоновская шляпа, бриджи, браунинг и держит за хвост пойманного броненосца… Черт возьми, приятно обнаружить, что и в наш век всеобщей оседлости не перевелись люди с огнем в крови… Польский натуралист среди диких индейцев-короадов в тропических джунглях Бразилии! Чудненько! Да, это типичный авантюрист!

— Почему авантюрист?

— Человек, устремленный в поиск, в незнаемое… От слова «аванти» — вперед!

— Готово, одевайтесь! — сказал Федосей Куприянович, беря книгу. — Кстати, «аванти» — это действительно «вперед». Но авантюрист — от французского слова «авантюре» — приключение. Точно — «искатель приключений».

— Да? Спасибо, не знал, — просто сказал Вадим, заправляя рубашку. — Вы ручаетесь или заглянуть в словарь?

— Ручаюсь за это и за то, что у нас общепринято другое, политическое значение слова «авантюрист».

— Не люблю ссылок на «общепринято», — усмехнулся Вадим. — По-моему, напрасно забыли истинное, хорошее значение этого слова.

— Начинают вспоминать, книги вот издают, — тихо сказал Федосей Куприянович. — Фидлеру позавидуешь! Сорок лет странствий по диким уголкам Земли, восемнадцать книг — хороший итог жизни…

Вадим уловил за этими словами явственную грусть и не без удивления смерил взглядом худенького, узкоплечего даже в просторном белом халате врача. Что это — отголоски детства или неутоленная мечта жизни? Но продолжать разговор было некогда, и он поблагодарил и шагнул к двери.

— Посидите, куда спешить? — предложил Федосей Куприянович. — Я рад вашему появлению. Можно будет хоть иногда перемолвиться мужским словом.

— Я тоже рад, — сказал, возвращаясь, Вадим. — А если нам на «ты»? Не возражаешь? Тогда открой секрет, скажи, как тебя в детстве звали? Федосей Куприянович — чересчур длинно…

— Зови Федей, не ошибешься, — засмеялся врач и покраснел. — Имя у меня немодное, но хорошего происхождения.

Вадим тоже засмеялся. Что-то детски-искреннее приоткрылось в щупленьком враче. И был он не так прост, как показалось сначала. Во всяком случае, знакомство что-то обещало. Вадим любил интересных людей.

— Принято к сведению, Федя! — сказал он. — А я по паспорту Вадим, но друзьям откликаюсь на Димку. Посидел бы со всей душой, да не могу. Устроиться надо, и обязанности призывают. Впрочем, увидимся, лагерь — не город.

Устройство не заняло много времени, и Вадим отпустил Петьку на поиски друзей, а сам, переодев брюки, размышлял не без волнения, стоя у окна, о встрече, которой не было в Волгограде. Как и где она состоится? Ускорить ее или предоставить все течению времени? Он не успел решить, потому что в палату вошла воспитательница с ребятами.

Наметанный глаз Марии Ивановны сразу причислил нового вожатого к лику сангвиников, и потому она очень благосклонно познакомилась с Вадимом и представила ему ребят, говоря:

— Прекрасно, что вы, наконец, приехали. Знаете, нелегко одной с целым отрядом. Есть весьма трудные дети, весьма трудные…

— Возможно, возможно, Мария Ивановна, трудных людей везде немало, — улыбнулся Вадим. — Только вот детей я что-то не вижу.

— А это кто же, по-вашему?

— Эти? — переспросил Вадим и расхохотался. — А ну, идите сюда, — он тряхнул Черныша и Колю Бледного за плечи. — Добрые молодцы! Комсомольцы? Так я и думал… Пора, Мария Ивановна, исключать их из числа детей.

Вадим говорил не совещательным, а вполне решающим тоном, и Марии Ивановне это не понравилось. Но с первой минуты обострять отношения не следовало. Да и нельзя вовлекаться в подобный спор в присутствии детей. Вожатый все-таки еще студент, но она-то знает, что это антипедагогично. И она мило улыбнулась и сказала:

— В принципе, я не спорю. Но в пионерском лагере мы всех считаем пионерами. Когда нам лучше посоветоваться насчет плана работы?

— Хоть сейчас…

— И прекрасно. Пойдемте, я дам вам план, почитайте, подумайте, а вечером или завтра обговорим…

Они ушли в палату девочек. Коля вздохнул и спросил Черныша:

— Что скажешь о вожатом?

— Спроси лучше принцессу Румяну, Синьор Помидор, — неопределенно сказал Черныш. — Они разные бывают: с подходом и без…

За сторожкой возле поленницы стоял чурбан с воткнутым топором, валялись вперемешку с кучами золы ржавые койки, обломки ящиков, другой хлам. Сергей брезгливо обошел свалку. Вот ведь как! Тут гибнет уйма металлолома, а Сухаревич их гонял за железками по квартирам!

Боковая стенка сторожки была заставлена клетками в три этажа. Кое-как сколоченные из тарных дощечек клетки украшались прутьями из спинок старых кроватей, заплетенных проволокой. Сергей присел и увидел внизу ежиное семейство. Пятеро колючих комочков окружали большую ежиху. Недоставало только папаши. Сергей открыл дверцу. Впервые на его ладони был ежонок. Упрямый, он ни за что не хотел показать мордочку.

Рядом с ежами метался по клетке какой-то бурый в пятнышках зверек. Наверху по соседству с голубями прижались в уголочке три желторотых воробьенка. Невозможно было понять, как Игорь умудрился с такой быстротой соорудить и заселить зверинец.

— Прошлогодний… — сказал Игорь. — Ежи у нас были, хомячата, сорочата, ужи, кролики… Ребята хоть и смеялись, а ухаживали хорошо. Потом под осень выпустили… А теперь я подправил клетки да нашел кое-кого. Из дупляночки прошлогодней вместо синичек вытряс воробьят…

— А это кто?

— Да суслик же, чудило!

— И ты его руками поймал?

Игорь вытащил из-за клетки железную штуковину.

— А капканы на что? Сусликов легко ловить… Расставили капканы, этого живого взял, остальных ободрал, вон шкурки на стене сушатся.

У Сергея мороз прошел по коже от слова «ободрал» и распяленных шкурок. Живодерство какое-то! И на кой черт пачкаться с ними? Хотя, говорят, что-то платят за них…

— Нашел кого пожалеть, дурак! — рассердился Игорь. — Злейших вредителей! А шкурки для школьного кукольного театра нужны. Одну покрасим как лисицу. Другую — белым, будет кукла-заяц. Из ваты плохо получается…

Да, Черныш не зря назвал Игоря смотрителем зверинца. Сергею тоже захотелось посмотреть все в степи своими глазами. Игорь охотно согласился.

— Пойдем, может, еще кого-нибудь поймаем…

Они зашагали к границе, но Игорь остановился.

— А ты пароль знаешь?

— Для чего?

— Сегодня второй отряд дежурит, пограничники нас задержат. А кто пароль знает, тому разрешено выходить. Такой порядок.

— А вчера какой пароль был?

— Вчерашний — «Синие стрелы» — на сегодня уже недействителен. Посиди, я сбегаю во второй отряд, у дружка попробую узнать…

Сергей лег навзничь на траву, потом перевернулся на живот и увидел коричневую букашку, которая сползла с травинки, перелезла через сухую былку и снова начала карабкаться на травинку. Он подумал, что густая трава кажется букашке непроходимой чащей или даже горным хребтом. Сочувствуя бедняжке, он перенес ее на крохотную полянку. Но букашка почему-то не оценила его помощь, а повернулась и упрямо полезла назад. Должно быть, не угадал ее замыслов, а чего уж хуже, если насильно тащат куда-то…

Он поднял голову, услышав топот, и вдруг замер, не веря глазам. Вместе с Игорем бежал Петька Ершов. Сергей кинулся навстречу.

— Петька, здорово! Откуда ты взялся?

— Здорово, Серега! — стиснул ему руку Петька. — Я тебя везде искал, хорошо, Игорь вот подсказал…

— Ох, как же я рад! Я тебе письмо послал, а ты сам заявился, молодец! Как ты добрался? Надолго?

— До конца, Серега, — сказал Петька и оглянулся, но Игорь уже отошел, не мешая друзьям говорить. — Вадиму спасибо, он устроил…

— Путевку достал? Выходит, трепался Терентий Иваныч!

— Да не путевку, — понизил Петька голос до шепота. — Вадим вожатым приехал, а я с ним вроде двоюродного брата. Сотрудники имеют право взять без путевки сына или дочку, или брата, понял?

Не сразу, постепенно Сергей понял, припомнив Вадима в школе, потом у Терентия Ивановича, потом на пристани возле Петьки. Так вот зачем ему адрес понадобился! А кому могло прийти в голову, что человек ни с того ни с сего сделает Петьку двоюродным братом? Мама говорит: на людей не надейся, люди не помогут. Терентий Иваныч, верно, не помог, хоть Люда умоляла, Вадима же не просили, а он взял и сделал… А Петька как принарядился! В новых синих брюках, в светлой рубашке с пионерским галстуком, подстриженный, он показался Сергею необычно франтоватым.

— Не сболтни насчет меня, Серега, — предупредил Петька. — А то вытурят — и все.

— Я-то могила, а Люда как?

— Белой Вороне я уже велел язык прикусить. Главное, чтоб девчонкам ни-ни. Эти сороки враз разнесут…

У приятелей было о чем поговорить, но Игорь дал понять, что если идти, так пора. Петька отказался было от нелегального похода, боясь подвести Вадима, но Игорь успокоил:

— Ничего не будет. Мне Алевтина Сергеевна разрешила ловить для живого уголка…

Пограничников около рва не было, однако Игорь посоветовал пригнуться и перебежать открытое пространство. По ту сторону рва они взобрались по склону и очутились на краю густо-зеленого поля, над которым стоял тонкий посвист.

— Чего глазеешь? — засмеялся Петька. — Суслики пересвистываются.

— Об опасности предупреждают, — подтвердил Игорь и ловко засвистел: — Ти-ти-ти-ти-ти… Этот бугор Суслиным называется. Во-он над норкой сидит, на нас смотрит!

Пока Сергей отыскал взглядом норку, суслик нырнул в нее. Подошли поближе. Бугор в полынке, в норках, круглых, словно пробуренных. А возле них черные зерна, помет…

— Давай постоим, может, вылезут, — сказал Сергей.

Игорь послюнил палец, поднял вверх.

— Нет, не вылезут, ветер на них…

На противоположном склоне балки громко застрекотали сороки. Игорь и Петька присмотрелись.

— Должно быть, лиса…

— Точно, — сказал Игорь, — вон из кустов выходит…

Сергей широко раскрыл глаза: чудеса среди белого дня. Лисица, желтая, худая, маленькая, но с пушистым и длинным огненным хвостом, пробежала метров двадцать и припала к земле. Нахальная сорока пронзительно стрекотала над ней. Лиса опять сделала перебежку.

— Мышкует, — сказал Петька.

— Нет, на сусликов охотится, — возразил Игорь. — А сороки ждут, чего им перепадет… Ну, Сережа, похожа степь на пустыню? Дальше на куропаток наткнемся, им у проса раздолье, и вода для питья недалеко — у дороги водопой совхозный и в балке ручеек. Горлинок у нас полно, витютни, удоды, зайцев много…

— Так его, Игорь, просвещай, ему надо, — одобрил Петька. — Одно дело — он северянин, против ихних лесов наша степь кому хочешь пустыней покажется. Это мы, степняки, все знаем. Другое дело — Серега вообще городской человек, галку с вороной путает…

Какой-то резкий странный свист раздался вдруг. Лиса вздрогнула и метнулась наутек.

— Кто-то вроде стрельнул? — сказал Петька, сделав ладонь козырьком.

Игорь молча побежал вперед. За Суслиным бугром на отлогой полянке, пестрой от цветного многотравья, три коровы паслись в окружении коз и овец. А одна черная коза стояла поодаль, и кто-то, лежа под ней, сосал ее темное тяжело обвисшее вымя.

Испуганные чужими людьми животные разбежались, а из-под козы выкатился босоногий мальчишка лет десяти. Он боязливо прикрыл голову обеими руками, и по этому защитному жесту Сергей сразу узнал его. Он был такой же замурзанный, в той же рваной, закапанной молоком рубашонке и латаных обмахрившихся штанишках, словно чудом воскресший, вылезший из любимой бочки Гек Финн.

— Эй, пацан! — крикнул Сергей. — Не дрейфь, никто тебя не тронет! Мальчишка, успокоившись, сначала собрал стадо, потом несмело приблизился к ребятам.

— Что под козой делал? — спросил Игорь.

— Молоко пил, — тихо сказал мальчишка. — Дядька Максим Захарыч не велит, а я всегда так…

— Значит, по очереди доишь коз?

— Не-е, тех я не трогаю, а Машка сама просится, чтоб я пососал. Хочешь, покажу? Машка, Машура, а ну ко мне!

Черная пряморогая Машка жалобно, призывно заблеяла, недоверчиво переступая точеными копытцами. Мальчишка хотел привести ее. Сергей остановил его.

— А дядька часто лупит тебя, как тогда за сено?

— Ты меня, значит, признал, и я тебя тоже признал, — серьезно сказал мальчишка, уклонившись от ответа. — Тебя как зовут?

— Сергей, а тебя как?

— А меня Ленькой, — сказал мальчишка и показал зачем-то рогатку.

— Не видал ты, Сережа, как я в лису здорово пульнул! Кабы в глаз попал, так бы и свалилась. Гадина-лиса трех кур у нас утащила, а мне за нее дядька Максим Захарыч лупцовку давал. Кабы ружье, я б ей показал!

— Обложи курятник железками, — посоветовал Игорь. — Лисица почует, ни за что не подойдет!

Петька между тем рассматривал рогатку и горсть проволочных скобок, поданных Ленькой.

— Такой штучкой, если вблизи, на самом деле убить можно, — сказал он, прицелившись в сороку на ветке осины, но Игорь помешал ему.

— Брось, у нее птенцы! Давай лучше в цель.

Кусок газетки, пришпиленный шипом акации, вполне заменил мишень, и Петька с Игорем азартно стреляли. А Сергею вдруг стало не по себе. Живой копии Гека Финна он до сих пор не встречал. Было что-то противоестественное в этих живописных Ленькиных лохмотьях, во всем его жалком облике, в сосании козы Машки. Сергей привлек к себе мальчика, начал расспрашивать. Теребя подол рубашки, Ленька отвечал почему-то нехотя.

Отца он не знал, а мать позапрошлым летом умерла в больнице после какой-то операции. С тех пор Ленька жил у дядьки на кордоне в Вишневой балке. Сергей думал, что он работает пастушком за плату, но Ленька сказал, что все это стадо дядьки Максима Захарыча, и повел Сергея знакомиться с животными. О них он говорил охотно и весело.

— Это Чернавка, Чернавушка, хорошая, смирная, — гладил он бархатное брюхо красивой телки-полуторницы. — Она знаешь какая добрая! Потрогай за морду, она всю руку оближет. А Лысуха — мать Чернавкина. Дядька Максим Захарыч продавать ее удумал… Лучше Субботку продал бы, она злая, Чернавку не любит, гоняет, все норовит пырнуть в бок… У-у, постылая! — замахнулся он на пегую круторогую корову, зло хлестнувшую себя хвостом.

Ленька явно опасался, что его новые знакомые заскучают и оставят его опять в одиночестве. Стараясь занять их, он лихо прокатился на серой овце, потом повалил Машку на бок и затеял с ней борьбу. А потом вдруг спросил Сергея:

— А поисть у тебя ничего нету?

Сергей не имел привычки таскать съестное в карманах. А Игорь припас полбулки воробьятам. Ленька бережно принял булку на грязную ладошку, придавил пальцем.

— Беленькая, мягонькая, — сказал он, с наслаждением откусывая.

— Тебя дядька что, совсем не кормит? — возмутился Сергей.

— Как не кормит? — удивился Ленька. — Кормит. Хлеба у меня досыта, сало есть, огурцы соленые… — он не поленился, принес на показ из-под куста завернутую в тряпицу провизию. — А молока сам пью, сколько влезет… Вареного хочется. Дядька Максим Захарыч только в субботу варит, а на неделе он по участку все ходит да ходит…

— Порядочная жадина твой дядька! — сердито сказал Игорь. — Стадо у него вон какое, а рубашку и брюки не купит тебе.

Ленька застеснялся своих лохмотьев и, потупившись, виновато пробормотал:

— Я ему сказывал… Обойдешься, говорит, в этом по кустам лазить. А к осени посулил все новое справить…

Петька протянул мальчику круглую коробочку леденцов.

— Соси, парень, да молочком козьим запивай. Мать на дорогу дала, а я их не очень…

Красный петушок на крышке привел Леньку в восторг. Он с затаенным дыханием открыл коробку, осторожно, как драгоценность, положил в рот желтенький леденец. И, глядя на это, Сергей решил, что они должны, обязаны подкормить мальчика. Пусть подходит к определенному месту на границе, а они свободно принесут из столовой сколько угодно еды. На дежурстве, например, можно было взять и котлет, и жареной картошки, и печенья с полдника. Но Ленька отнесся к этому предложению настороженно.

— Как бы дядька Максим Захарыч не узнал! Он мне с лагерными не велит водиться, посулил лупцовку…

— Ни черта он не узнает! — загорячился Сергей. — Как услышишь горн на обед, гони стадо к ручью у границы, а мы тебе вынесем!

— Чур, хлопцы, не болтать, — строго сказал Петька. — А то медвежью услугу окажем парню.

Игорь кивнул в знак согласия и спросил, нет ли поблизости выводков куропаток, перепелов. Ленька подробно объяснил, где встречал маток с молодыми, и даже показал волосяной силок, похвалившись, что поймал двух перепелок.

— А сусликов не пробовал?

— Нечем. Их тут прорва. Кабы вода поближе, я бы выливал, а так не словишь…

— Отдать ему капканы, а, Сережа? — спросил Игорь. — Он парень ловкий, научится. А сотню шкурок сдаст — вполне на брюки заработает.

— Так-то оно так, да вот сдавать ему как? — рассудительно возразил Петька. — Этот жмот, его дядька, если увидит, отберет и капканы, и шкурки. А то еще заставит для него ловить. Шкурки будет сдавать, а тушки — свиньям, они здорово жиреют на суслином мясе.

Ленька затрепетал, слушая парней, однако сказать свое слово не осмелился. Ему давно хотелось иметь капканчики и складной ножик. О, тогда он бы сусликов ловил почем зря! Но брать что-либо задаром дядька Максим Захарыч строго-настрого воспрещал, а денег у него не было ни копейки. Кабы в долг ему дали, он бы после шкурками расплатился. Краснея и бледнея, он смотрел на Сергея, ожидая его главного слова.

Сергей взъерошил и без того лохматую выгоревшую головенку мальчика, сказал решительно:

— Сам не сумеешь сдать — мы за тебя сдадим. А от дядьки прячь подальше, не будь дураком. Вот так, Леонид, придешь сегодня — все получишь…

И тут Ленька не удержался, вопреки запрету моляще спросил, не поднимая глаз:

— А ножичка складного или хоть какого у вас нету? Мне без ножичка никак!

— Нож тебе? — переспросил Сергей и ощупал в кармане подаренный отцом отличный нож с двумя лезвиями, штопором, шилом и отверткой. — На, держи на память!

Парни, торопясь в лагерь, давно скрылись за Суслиным бугром, а Ленька все еще держал на ладони ощетинившийся всеми остриями, сверкающий на солнце нож с блестящими желтыми щечками.

В Переулке Книголюба две просторных круглых беседки. У одной — белая обрешетка изнутри сплошь забита спинами. На траве возле беседки отвернулись друг от друга Гуляй-Беда и Черныш. Первый старательно расчищает на земле кружок для игры в ножички, второй изучает строение яблоневого листа, разрывая его вдоль прожилочек. Хмурое лицо центра нападения не скрывает отвращения к этой ботанике. Но вдруг Черныш посветлел. Гостеприимным жестом он пригласил на траву Сергея, Игоря и Петьку.

— Где шатались, дружки?

— Зверинец Игоря смотрели. А тут что? Давно сидите?

— Минут тридцать, — зевает Черныш. — Послушай, если охота, а я уже сдыхаю. Принцесса Румяна грозилась до обеда морить! Мы ж неграмотные!

Голос Марии Ивановны в беседке звучит размеренно, с повышениями и понижениями. Время от времени кто-то из ребят заслуживает замечания. Чтение прерывается. Сергей страдальчески морщится. Он давным-давно читал «Четвертую высоту».

— Ну, кто в ножички? — завлекает Гуляй-Беда и, посверкивая тремя перстеньками на пальцах, ловко сбрасывает ножик с подбородка.

Ножички — игра азартная, ее ни с ботаникой, ни с чтением принцессы Румяны не сравнишь. И хотя Черныш не поддерживает дипломатических отношений с Гуляй-Бедой, искушение слишком велико. Вся пятерка усаживается вокруг разрыхленного кружка земли.

— Что на кону?

— По десять щелчков, — предлагает Петька.

— Удивили кобеля краюшкой! — кривится Гуляй-Беда. — Без интересу не играю… На компот желаете?

В Верхнегорске Сергей здорово играл в ножички. Два сезона — в пятом и шестом классах — он был признанным чемпионом. Правда, игра была спортивная, без ставок. Но после обеда надо покормить Леньку. Неплохо бы угостить мальчика компотом.

— Идет, — принимает вызов Сергей. — Кому начинать?

— Мой орел, — говорит Гуляй-Беда и подкидывает пятак.

Три позиции Сергей выполняет без осечки, но недоволен собой. Бывало, ножик у него из любого положения вонзался в землю вертикально и легко, как в масло. А сейчас даже с руки воткнулся наискось и закачался, грозя упасть. Плохо без тренировки. Гуляй-Беда обхватил колени и раскачивается с сонным выражением на смуглом лице. А Черныш горячится:

— Жми, Серега, жми!

На четвертой позиции в угол между ножиком и землей еле влезли три пальца, сунутых Гуляй-Бедой для проверки. А с колена Сергея ножик, кувыркнувшись, упал плашмя. И тогда им завладел Гуляй-Беда. И в его руках ножик, как акробат, делал курбеты, двойные сальто-мортале, неизменно втыкаясь в землю по самую рукоятку.

— Оторвали куцему хвост! — самодовольно сказал Гуляй-Беда после десятой позиции. — Кто на очереди?

Петька играл получше, но тоже сорвался на шестой позиции. Игорь же совсем не умел и взял ножик только из солидарности.

— Ну, братцы, заказывайте на вечер оркестр, — сказал Черныш, когда наступил его черед. — Панихиду будем справлять: чемпион компотом обопьется!

— Играй, быдло! — хихикнул Гуляй-Беда. — Живы будем — фиг помрем!

Горн на обед спас Черныша от неминуемого позора. Когда воспитательница вышла из беседки, вся пятерка стояла навытяжку и ела глазами начальство. Мария Ивановна выбрала для допроса Сергея.

— Пионер Ковалев Сергей, почему тебя не было во время читки?

— Вы меня всегда подозреваете, Марь Иванна! — обиженно округлил глаза Сергей. — Я все слушал…

И, не дожидаясь приглашения, скороговоркой начал пересказывать главу из книги.

— Ну хватит, хватит, — недовольно перебила воспитательница. — Готовьтесь к обеду…

Для троих Ленькиных опекунов подготовка к обеду началась с изыскания посуды. Игорь вымыл с песочком глубокую алюминиевую тарелку, в которой носил пищу в зверинец. Петька взял из чемодана отцовский солдатский котелок. А Сергей порадовался, что Синьор Помидор не позволил ему выбросить двухлитровую банку.

Под столом они налили в котелок борща, наложили в тарелку белого хлеба. С гуляшом было сложнее, но им все же удалось вымолить лишнюю порцию гречневой каши с мясом. Гуляй-Беда бесцеремонно забрал их порции компота, и Сергей зарекся играть с ним, но от этого легче не стало. Игорь пошел на унижение и одолжил до завтра кружку компота у одного из своих младших смотрителей зверинца.

Им пришлось маяться над тарелками, пока отряд не ушел. Потом они под видом дежурных выскользнули через кухонный коридорчик, спустились на Улицу Красного Креста, оттуда к бане и вдоль ручейка дошли до пограничного пикета.

Ленька давно пригнал стадо и уже беспокоился. Пока он жадно хлебал борщ, Игорь сбегал к зверинцу за капканами. Ленька осоловел от небывалой сытости и с наслаждением цедил компот из удивительной голубой мягкой кружки.

Задерживаться было опасно, и троица поспешила в палату, но у крыльца была перехвачена бдительной воспитательницей. На этот раз жертвой дознания пал Игорь.

— Пионер Денисов Игорь, почему опаздываешь на тихий час?

— В туалете был, Марь Иванна…

— Всей гурьбой? Всем в одно время понадобилось?

— Ну естественно же, Марь Иванна! Обедаем мы ведь в одно время…

За хлопотами с обедом для Леньки Сергею недосуг было проверить бескорыстие вожатого. Но после тихого часа он привел свой план в исполнение. Обращаться к Марии Ивановне ему не хотелось, и он отправился в оранжевый корпус «Б» к Ольге Петровне. Его интересовала стоимость путевки и питания детей сотрудников. Ольга Петровна хоть и удивилась, но ответила, не допытываясь причин странной любознательности Ковалева.

Обратно Сергей шел посвистывая. Мама говорила: «Христосиков теперь нет!» Сергею и неловко было сомневаться, но увериться не мешало. Вадим, конечно, не «христосик», но не взял с Петькиного отца ни копейки лишней. И еще больше вырос в глазах Сергея.

Федосей Куприянович едва успел умыться после очередной баталии с упрямой Лизаветой, как в его келью заглянул Сергей.

— А, книжник Ковалев! Опять серьезная болезнь?

— Ну его, с насморком! — засмеялся Сергей. — За журнальчиком я, Федосей Куприяныч. Можно?

— Уважая родственную душу, отныне доверяю тебе эту полку. Условие одно: умывальник под деревом, полотенце тут… Чистота — залог здоровья!

На этот раз любимое присловье Федосея Куприяновича вызвало у Сергея снисходительную улыбку.

Ужин начался, а столы первого отряда пустовали. Начальница слушала Федосея Куприяновича у питательного окошка, но ее сжатые губы не предвещали ничего доброго. Она не намерена была делать поблажек за нарушение распорядка.

Лариса Васильевна решила уберечь нового вожатого от начальственной бури и направилась в корпус «А». Но уже с крыльца столовой заметила идущий по Бульвару Большого Аппетита необычный строй и с удивлением прислушалась к зычному командирскому баритону.

Отряд шел колонной по четыре. Парни и девчата в шеренгах были построены по ранжиру. Правофланговый Сергей взмахивал руками рядом с Чернышом под отрывистый подсчет Вадима. Гулкий мерный топот сорока пар ног невольно заставлял всех тверже печатать шаг.

— Отря-яд, стой!.. Отставить!.. На месте шагом аршш!.. Ать, два… Отряд, стой!.. Справа по одному на ужин бегом арш-ш!

— Ну, братцы, вот это прошлись, я понимаю! — проговорил Черныш в спину Сергея, взбегая по ступенькам мимо старшей вожатой.

Сергей, не оборачиваясь, махнул рукой. Его утомляло и хождение парами, и это строевое учение. Не выпускают из упряжки, черт подери! Коля, вытирая на бегу потное лицо, буркнул:

— Нашел себе солдатиков!

— Верно, Синьор Помидор! — воскликнул Шнурок. — Жрать охота, а он маршировку затеял!

Зойка тоже была не в восторге, но унизиться до одной точки зрения со Шнурком не желала, и потому выкрикнула прямо ему в ухо:

— Нытик несчастный! Всем недоволен!

Лариса Васильевна посторонилась, пропуская ребят. Исподволь, с шеи краснея от их откровенных реплик и от того, что только сейчас узнала, кто этот новый вожатый, о котором ей уже нажужжала всесведущая старушка Агриппина Борисовна, она со странным чувством смотрела на Вадима, медленно идущего к ней.

В институте студенты физмата и филфака встречались редко, но в общежитии и в комитете комсомола девушка не раз ловила на себе робкий ласкающий взгляд этого студента, приметного ростом, шрамом на щеке, суровой косой складкой меж мохнатых бровей. У девчат в общежитии жильцы 25-й гвардейской высоко котировались, и подружки Ларисы по шестнадцатой комнате в задушевных на сон грядущий разговорчиках тоже упоминали имя Вадима Новикова часто и уважительно. Они-то и рассказали ей однажды, что Вадим с двумя дружинниками обезоружил какого-то бандита. Но она не доверяла этим россказням, зная, что парни любят прихвастнуть. Да и времени для праздной болтовни у нее никогда не было. А к восхищенным взглядам она привыкла. Это было приятно, но она никого из товарищей не выделяла.

Они все же познакомились, когда весь курс прошлым летом послали на уборку. Лариса держалась настороженно, потому что в селе многие студенты сбросили маску и вели себя очень развязно. Вадим не делал попыток ухаживать за ней и был весел и ровен с товарищами и с девушками. Ей нравилось, как он остроумным словцом или забавной историей подбадривал студентов, устававших от грязной, пыльной работы на току и овощной плантации.

А потом, в городе, сталкиваясь почему-то чаще, чем раньше, они встречались скорее как вежливые соседи, нежели друзья или близкие товарищи. Лариса нисколько не думала о Вадиме и, возможно, не вспомнила бы о нем, если бы не тетя Маша.

Студенток, не пользовавшихся поддержкой родителей, тетя Маша знала наперечет. Денег у них вечно не хватало, и, наводя экономию, они перед стипендией уже не бегали в столовую, а скромно готовили себе в общежитии. И в этой нехитрой кулинарии тетя Маша была их испытанной наставницей.

Лариса, совмещавшая учебу с работой, особенно не нуждалась, но, готовясь к поездке, купила белье, туфли, чемодан. И в последние дни тоже сама готовила. Как-то, когда она в одиночестве доваривала суп, тетя Маша, зайдя на кухню, обо всем расспросила ее:

— Когда едешь-то? На все лето подрядилась? И по скольку ж тебе платить станут?.. А за харчи сколько вывернут?

И, лучась одобрительной улыбкой, советовала:

— Смотри, на пустяки не транжирь! Шубка у тебя повытерлась, никудышная. Вернешься, пока деньги кучкой, пальто зимнее купи покрасивше и шапочку меховую. Как боярышня будешь. Разумница ты, Лариска… Подкормишься, приоденешься, и поработать на вольном воздухе получше, чем по танцулькам шляться…

Она опять зашевелила спицами и сказала, как всегда, обезоруживающе откровенно:

— Одно жалко… За Новикова Вадима переживаю я, опасаюсь. Третий год, примечаю, сохнет по тебе… Парень видный, девчата вокруг него так и вьются…

От грубоватой прямоты тети Маши щеки Ларисы распылались жарче, чем от газовой плиты. Она чуть не обварилась, спеша снять с огня кипящую кастрюльку, и сказала, не скрывая досады:

— Выдумываете вы, тетя Маша, не знаю зачем! Может, вам он исповедался, а мне, по крайней мере, неизвестно, сохнет он или цветет!

— Попу исповедуются, а я и так знаю, чем вы все дышите, — сказала тетя Маша, по-матерински сносившая от девчат и не такие выходки. — А по мне, верное сердце дороже всяких иных, которые каждой встречной-поперечной про любовь поют… И я тебя в загс не гоню, не думай. А только надежду должна человеку подать. С надеждой он и не столько будет ждать. А без веры обкрутит его какая-нибудь настырная за лето. За него любая пойдет и не пожалеет…

— А я не любая и навязываться никому не собираюсь! — окончательно вспылила Лариса и, схватив кастрюльку, выскочила из кухни.

Однако уйти от назойливости было легче, чем вырвать из души посеянное семя. И мысли о Вадиме невольно возникали у нее. Но приезда его в Вишневую балку она не предполагала. Хотел он поработать вожатым, так почему именно в этом лагере? Или это случайность?

Самые противоречивые мысли теснились у нее в голове. И она не знала, радоваться или огорчаться, потому что не знала, как сложатся их отношения. А ей и без того было нелегко. Старшая пионервожатая как заместитель начальника лагеря возглавляет педколлектив. И ей, студентке, было совсем непросто давать указания Ольге Петровне, годившейся ей в матери, или не в меру самолюбивой Марии Ивановне… А тут еще Вадим! Как держать себя с ним?

Он остановился на ступеньку ниже нее, когда мелькнул в дверях круглый затылок замыкающего Кости-горниста, и сказал негромко, но приподнято-торжественно:

— Здравия желаю, товарищ старшая пионервожатая! Готов принять выговор за опоздание отряда.

И оттого, что он сам нашел эту казенно-напыщенную форму обращения, исключившую сложность встречи, у нее вдруг тяжкий камень свалился с души, она засмеялась самым легким своим грудным смехом и сказала:

— У меня выговор не заготовлен, а от начальницы не миновать тебе нахлобучки, она у нас строгая! Здравствуй, Вадим!

И уже без колебаний подала ему руку как давнему хорошему другу, с которым в любой обстановке легко встретиться и завязать разговор:

— Гвардеец, а службу начинаешь с выговора!

— Виноват, каюсь! — улыбнулся Вадим, еще тише умеряя баритон. — Ключик искал, и неудачно. Не клюнули ребята на строевую подготовку, брюзжали, как старцы… Слышала, наверно?

Они шли в столовой рядом, и Алевтина Сергеевна смотрела на них с неумолимой строгостью, но старшая вожатая уже не думала о недовольстве начальницы. Не спросила Лариса о причинах приезда Вадима в Вишневую балку, и он не обмолвился. Зато впервые увидела она так близко его глаза. И оказались они совсем не черными, а темно-серыми, но с большими черными зрачками, и оттого были горячими.

Короткие мгновения стояла она на ступеньку выше, но столько жаркого ласкающего света излилось на нее из этих глаз, сколько никому не дано выразить словесно. И достаточно было этих мгновений, чтобы дошла до сердца Ларисы правда тетимашиных слов: «Сохнет по тебе…» И такими емкими стали эти мгновения, что успела она прощупать взглядом под рубашкой Вадима перевязку на левой руке, про которую нашептала медсестра.

Потому шла она навстречу начальнице, глядя на нее, но не видя, и очнулась, лишь услышав ее суховатый, но без ожидавшегося металла голос:

— Вас, Вадим Николаич, как нового человека, я обвинять не могу, но Марии Ивановне сделаю внушение. Порядок есть порядок, и никому не позволено нарушать его… Где она, кстати?

— Мария Ивановна тут ни при чем, — твердо сказал Вадим. — Она устала, придет позже. Это я не вовремя занялся с отрядом шагистикой. Учту ваше замечание…

Федосей Куприянович по-дружески сопроводил Вадима, обходившего столы отряда, и, когда сели они, наконец, в опустевшей столовой ужинать, сказал, ковыряя ложкой манную кашу:

— Сдается мне, Дима, начальница будет благоволить к тебе…

Вадим промолчал. Благоволение всех начальников мира не могло заменить ему одного желанного слова из уст медно-рыжей Ларисы…

Славная штука — листок календаря. Сорвешь — и видно, сколько дней минуло «от» и сколько еще «до». Алевтина Сергеевна о прошедших днях не тужит, но будущие… Кажется, ну только-только рассталась со школой, а уже тянет в родные стены. И так каждое лето. Ни разу полностью путевку не использовала, всегда досрочно приезжала с курорта. Но тогда это было ее право, а теперь нет…

Она вертит листок, усмехается. На обороте — «Мысли о воспитании». Двадцать лет она воспитывает, а все ли ясно? Горы книг трактуют воспитание, и этот крошечный листок тоже тщится внести свою лепту… А, цитаты! Ну это легче… Песталоцци… Да, Иоганн Генрих Песталоцци, Ян Амос Коменский, К. Д. Ушинский… Есть у нее избранные труды и знаменитого швейцарца, и великого чеха. А книги Константина Дмитриевича стоят и дома, и в директорском кабинете… «Искренность вызывается только искренностью. Вот почему не только в воспитаннике, но и в воспитателе полная искренность души есть единственный прочный залог действительного, а не призрачного успеха воспитания»…

Грустно, право! Вырвали фразу из контекста… Может она сойти за всеобщую истину? Искренность — это такое беспредельное… Мыслима ли она вообще между людьми? Кому стало бы лучше, если бы она вывернула душу наизнанку?.. А детям это вообще ни к чему. Уж ей ли не знать психологию детей! Они бывают чудовищно жестоки и безжалостны, ибо не понимают, не принимают, не признают в старших никаких слабостей… Нет, с них вполне достаточно справедливости…

Она опять переворачивает листок. Восход солнца, заход… Долгота дня 18 часов 36 минут… Да, долог июньский день! Ноги гудят, ноют, а день еще не истек. Давно был отбой, а ведь не совсем смерклось. Славно поет горн у Кости Чукаринского! Славный мальчик вообще… А в школе ей не везло на горнистов, чуть ли не каждый год изыскивала деньги, покупала новые горны, а хрипели они, как ржавые…

Пора пройти по палатам… Самсоновна никогда вовремя не выходит… Стара, болтлива, глуховата сторожиха! А кто из молодых забьется в глухую степную балку? Зимой, наверное, тоскливо тут, снег да ветер, жутко…

У корпуса «А» Алевтина Сергеевна невольно останавливается. Опять дверь настежь! Душно все же в палатах… Но почему не спят? Как приучить к режиму? Ну разве время сейчас для этих подробностей о значке дружинника?

— Вадим Николаич, разговоры после отбоя отнимают у детей норму сна, — говорит она с порога в притихшую темень палаты.

— Ребята, Алевтина Сергеевна, интересуются моей биографией…

Вадим лежит на угловой койке у окна. Сергей в порыве благодарности за Петьку самовольно перенес его вещи на свое, самое спокойное место. Вадим чувствует замешательство начальницы, но не знает, что она раздумывает, чем продиктованы его слова: непониманием или духом противоречия?

— В школах это не принято, Вадим Николаич!

— Напрасно! Биография учителя — это тоже пример для ребят. В армии так учат: делай как я!

Растаяла тень на пороге, растаял шорох шагов от крыльца. Но палата еще дышит настороженно. Вадим злится на себя. К чему вызывающий тон? Вопрос, правда, принципиальный, но спорить тут неуместно… Он вообще недоволен собой. Почему-то в кругу товарищей, не задумываясь, не контролируя речь, он говорит просто, живо, иногда остроумно, а с ребятами каждое его слово отдает противной назидательностью.

Они доняли его расспросами. И все логично, все законно. Откуда шрам? За что именной фотоаппарат? Почему мотоцикл «Танкистом» назвал? И ответить хотелось просто, а послушать со стороны — рисовка, этакий рыцарь без страха и упрека… И молчать нельзя. Это их право — все выспросить, выведать о нем, чужом, неведомом, но поставленном над ними. Может, не заслуживает он, чтоб растопился естественный ледок недоверия? Может, воздвигнут они глухую стену и разобьются об нее все его потуги проторить к ним тропку?

Неужели сама профессия пропитывает слово учителя, воспитателя дидактикой, менторством? А как же Григорий Борисович? Он то никогда не изрекал… Врожденная способность или умение? В мудрых лекциях по педагогике Алексей Афанасьевич ни разу не заикнулся о голосе учителя. Что в нем главное — металл или бархат, тепло или холод?

Вадим нащупал в брюках портсигар и на цыпочках прокрался к порогу. Но едва затлел красноватый огонек папиросы, как нетерпеливо прорезал тишину острый вопрос Черныша:

— А если начистоту, Вадим! Зачем вы приехали сюда?

— Начистоту тебе? — задумчиво переспросил Вадим, жадно затягиваясь, и заговорил, словно размышляя вслух: — Туго на одной стипендии, а помочь мне некому. С осени деньги были, подрабатывал кое-где. К весне устал… А здесь кормежка на санаторном уровне и плата за нее льготная. И заработать надо, чтобы к зиме обуться, одеться.

Сергей лежал на спине, а тут повернулся на бок и посмотрел в сторону Вадима. «Неужели правда только из-за денег?» А Шнурок, как всегда, немного взвинченно выкрикнул:

— Вот это по-честному! Деньги заработать — это я понимаю. А то брешут все: идейно, любовь к делу!

— И сам ты сбрехал! — усмехается его горячности Вадим. — Деньги — это, правда, всеобщий эквивалент, без них человеку туго. Но не исключают они любви к делу. Мог я, скажем, пойти в столовку подсобником. Работы не боюсь, на заставе у повара на одних нарядах вне очереди всему обучился. И будьте здоровы: сыт, пьян и нос в табаке, да и деньги в кармане. Однако не в столовке я, а у вас… Не только ради справки о педагогической практике… Дело к диплому идет, пора с вами знакомиться не по книгам, а в живом виде… Призвание, как ни крути, повыше всех прочих соображений…

— Это педагогия называется призванием? — взрывается в дальнем углу Гуляй-Беда. — В педагогию идти — надо горло пошибче, и все дела!

Койка Черныша заскрипела так же язвительно, как и его насмешливое восклицание:

— Гля, братцы, артист погорелого театра Гуляй-Беда голос подал! Восемь лет проучился — из пятого класса не вылез, а туда же — в призваниях разбирается!

— Припомнится тебе, быдло, и это… — шипит Гуляй-Беда.

«Ого, какой обмен любезностями!» — думает Вадим, жалея, что в темноте не может приглядеться к Гуляй-Беде, а вслух говорит:

— Не повезло тебе, раз ты не у педагогов, а у горлодеров учился. А кличка у тебя откуда?

Гуляй-Беда не удостаивает ответом. Шнурок спешит показать, что ему все известно.

— Да его мать в детдом отдавала, а он как гулять отпросится, так и натворит беду…

— А ты как Шнурком стал?

— Да у меня тут в прошлом году одна зараза шнурки из ботинок сперла перед самым футболом, — смеется Шнурок, вспоминая былую обиду. — Я по всему лагерю носился, а пацаны — за мной и кричали: «Шнурок! Шнурок!» Так и прилипло, и сам уж привык…

По армейской привычке Вадим поплевал на окурок, вернулся к койке. Самый момент перейти бы от обороны к наступлению, но валит в сон. Ладно, познакомился… Посмотрим, как дальше пойдет… Он с облегчением прислушивается к сонным вздохам ребят и тяжело опускает налитые свинцом веки.

И тотчас поплыли перед глазами радужные круги, и в каждом — нежно-белое лицо Ларисы в бронзовом ореоле… Почему испугалась она, узнав его? Или сообразила, что не случайно сюда назначен?.. Так подмывало кинуться к ней, высказать все, что на сердце! Но взял себя в руки — и, кажется, не зря… Потеплели глаза ее, и рука тепло, не отчужденно легла в его руку…

Начистоту спрашивал Черныш. Что ж, начистоту и было отвечено, хоть и всего на две трети правды. А третья треть принадлежит ему и Ларисе… Не смеет один откровенничать правдой двоих…

В большом желтом блокноте Марии Ивановны на страничке с фамилией Люды Ворониной было записано убористым каллиграфическим почерком: «Год рождения 1947-й. Перешла в 9-й класс. Биология — 5, русский, иностранный языки, математика — 4, прочие предметы — 5. Член ВЛКСМ. Отец — директор базы Росбакалея, мать — кассир кинотеатра. В данном пионерском лагере второй раз. Была председателем совета дружины. Аппетит нормальный. Сон здоровый. Темперамент сангвинический. Вес при поступлении 48 кг 300 гр. Вес при отъезде —…. кг…. гр. Прибавка в весе —…. кг…. гр. Опрятна. Вежлива. Манеры правильные. Дисциплинированна. Исполнительна».

На нижней половине странички обе графы — «Общественные обязанности» и «Замечания» — были еще чистыми, потому что замечаний Люда не получала, а общественные нагрузки утрясались. Но в этом вопросе у воспитательницы не было сомнений. Люда была лучшей кандидаткой на пост председателя совета дружины. Вообще в глазах Марии Ивановны она была почти идеалом девочки-старшеклассницы. «Почти» постольку, поскольку идеал, к несчастью, недостижим.

Записи эти строго хранились между твердыми крышками. Но благоволение воспитательницы к Люде ни для кого не составляло тайны. Мария Ивановна так часто ставила Воронину в пример всем прочим, что будь на ее месте иная девчонка, это раньше или позже вызвало бы к ней всеобщую ненависть. А Люда, напротив, пользовалась симпатией и среди своих, и во всем лагере. И это было неудивительно, потому что она умела быть на высоте положения.

Она не заискивала ни перед взрослыми, ни перед ребятами и не важничала, когда ее хвалили. Она принимала все очень просто, как должное, словно заранее знала, что так и будет. Она ехала сюда с удовольствием и находила жизнь в лагере приятной и полезной. Строгий режим нисколько не тяготил ее. И в тихий час, и после отбоя она спокойно разбирала койку и через пару минут беззаботно спала. Трижды в день она тренировалась по расписанию, привезенному от тренера, чередуя упражнения на снарядах с бегом и прыжками. Одним словом, если что-нибудь и мешало ей чувствовать себя здесь как рыба в воде, так разве колкости Черныша. А вот его уязвить ей никак не удавалось.

Лариса Васильевна уже согласовала с начальницей вопрос об избрании Люды и теперь советовалась с ней и даже пригласила на «малый педсовет». Большой педсовет заседал в кабинете начальницы, а тут вожатые наскоро собрались в беседке и обговорили сроки выборов пионерского актива. Люде поручили оказать помощь четвертому отряду, а потом научить новых председателей отдавать рапорт на линейке.

Для общественных дел Мария Ивановна отпускала Люду сразу, но после тихого часа неожиданно задержала ее.

— По моим сведениям, Люда Воронина, ты училась в одной школе с Петром Ершовым, не так ли?

— Да, Марь Иванна…

— Ты не бывала у него дома? Кто его родители?

Папа тоже интересовался общественным положением родителей Людиных соучеников. Он любил за ужином порассуждать с дочерью о том, кто чего достиг в жизни. При этом он не забывал подчеркивать, что труд почетен в любых проявлениях и что спрашивает он дочку вовсе не с целью унизить кого-то. Он лишь хочет, чтобы Люда прочно усвоила незыблемую истину: кто стремится к успеху, тот не смеет останавливаться на полпути и довольствоваться малым…

— Твои данные, Милка, налицо, — смакуя вечернюю стопку сухого вина, говорил папа, подмигивая. — Мордашка хороша, фигурка что надо, старт взят чемпионский… В моем лице у тебя прочная опора. Директор базы — это не пешка, а фигура!.. Тебе высоко лететь, но… понимай и помни…

Люда все понимала и все помнила, но что-то мутное, тревожащее оставалось в душе от честолюбивых намеков отца. И от вопроса воспитательницы и тона, каким его задали, и оттого, что Мария Ивановна выждала, пока все уйдут, взбаламутился этот осадок. И поэтому Люда ответила осторожно:

— Я с Ершовым, Марь Иванна, не дружила… Вы лучше у него спросите! Позвать?

— Да нет, я сама… — промолвила воспитательница. — Ты по делу спешила? Иди, полдник твой оставим на столе…

Мария Ивановна спрятала в сумочку авторучку и снова раскрыла блокнот на страничке с фамилией Ершова. Недоставало ей сведений для полноты записей, и Воронина не подсказала. А у Ершова спрашивать сейчас неудобно… Слишком резким вышел у нее разговор с вожатым… Вот уже второй час Марию Ивановну обдавало жаром…

Она рассчитывала с утра обсудить план работы, чтобы затем переписать и сдать чистый экземпляр начальнице. Время шло, а вожатый как будто избегал ее. Она не хотела быть назойливой. Но всякое терпение и всякая деликатность имеют пределы, и за обедом она села напротив вожатого и, подвигая к себе тарелку, спросила словно невзначай:

— Успели, Вадим Николаич, изучить мою тетрадь?

— Угу… — неохотно оторвался Вадим от рассольника.

Обслуживающий персонал собирался вместе только в столовой. И казалось, что над столами, где обедали сотрудники, неумолчно жужжали невидимые прялки. Деловой разговор был бы смешон, да и кушать Мария Ивановна любила вдумчиво. Вот почему она вернулась к этой теме только на Бульваре Большого Аппетита.

— Ну, что вы скажете, Вадим Николаич? — небрежно спросила она и даже пошутила: — Оцените мой труд.

И поправилась:

— Мои наметки…

Вадим приноравливал свой размашистый шаг к мелкой походке Марии Ивановны, стесненной узкой юбкой, и напрягал мозг в поисках наиболее мягкой, наименее обидной формулировки. Но ни чего путного не приходило на язык, а они уже миновали лестницу у старого дуба, и он сказал:

— Не могу, как ни прискорбно, согласиться с вами, Мария Ивановна.

— А в чем именно, Вадим Николаич? — быстро спросила она, слегка краснея от слова «прискорбно». — Я понимаю, у каждого своя точка зрения… На то и поговорка: «Ум хорошо, а два — лучше». Какой пункт вы бракуете?

Искоса взглянув на обольстительный профиль Марии Ивановны, Вадим невольно вздохнул. Видит бог, он не рад был этому разговору и оттягивал его, сколько мог. Вряд ли будет польза, а неприятности и испорченные отношения он уже предчувствовал. Но кривить душой он не позволял себе даже в отвлеченных спорах, а тут речь шла не столько о теоретических пунктах, сколько о ребятах. И не для того же, в конце концов, он дал согласие работать с ними, чтобы руководствоваться благопристойным на вид планчиком! Сюсюканье вредно даже в детском саду…

— Да, вдвоем, конечно, легче… А не согласен я, Мария Ивановна, не с пунктом, а с вашим подходом к плану.

На этот раз пауза продлилась до Улицы Горниста. Краска сбежала с лица Марии Ивановны и губы подрагивали, когда она иронически сказала, скрывая охватившее ее возмущение:

— Ах вот как! Ну что ж, поучите меня! Я готова забыть про свой восьмилетний педагогический стаж… Впрочем, может быть, вы вообще против плана в работе?

Она намеренно не пошла в корпус, а спустилась по тропке в читальную беседку. Не хватало еще, чтоб дети стали свидетелями… Вадим последовал за ней.

— Нет, я за план, но не навязанный нами без учета запросов ребят… Для малышей ваш план пригоден… Прогулки по балке — созерцание. Читка книги таким лбам, у которых в ближайшей перспективе «Война и мир»… Викторины…

— Чем же плоха, по-вашему, викторина по биологии? По географии?

— Зимой, изредка — невредно! А летом географию и биологию надо осваивать прикладным порядком. И парни, кстати сказать, рвутся на волю…

Разговор с ребятами действительно состоялся, но без заранее обдуманного намерения, и был он весьма сумбурным. Подавленный тетрадкой Марии Ивановны, Вадим на Площадке Чемпионов вместе с мячом неожиданно подбросил волейболистам невинный вопросик:

— Пожелания имеются или всем довольны?

Сергей напружинился, ожидая пасовки, но Черныш вдруг поймал мяч и направился к сетке.

— Восемь — одиннадцать, подача справа! — возвестил с судейского насеста Павлик. — Черныш, ты куда?

Черныш даже не глянул на судью и нагнулся, переходя на чужое поле.

— Братцы, тихо и будьте свидетелями, — сказал он, подзывая товарищей, и остановился перед Вадимом. — Заявки принимаются только в письменном виде или устно тоже можно?

— Давай лучше устно, — усмехнулся Вадим, попав в окружение.

— Тогда так: первое, — Черныш загнул палец, — в лагерь химиков смотаться и договориться насчет футбола. Второе — люди мы или не люди? Если люди, то для чего течет рядом речка Лавлинка?

— Не рядом, в пяти километрах, — уточнил Игорь.

— Плевать! — отодвинул его Коля Бледный. — Я и дальше пойду, абы ушицу сварить.

— Рыбу беру на себя, Синьор Помидор! — воскликнул Петька.

— Тут до самого совхоза, Вадим Николаевич, — сказал Игорь, снова пробившись вперед, — по балкам замечательные лесочки. И в степи побродить бы хорошо. Курганы есть интересные, каменные бабы.

— У сестры-хозяйки новенькие палатки и рюкзаки с прошлого года лежат, — сообщила Люда.

— Да, палатки — это здорово! — вздохнул Сергей, вспомнив мамино землетрясение, разрушившее ахтубинский шалаш. — Костер запалить, поваляться! Хоть бы недельку так пожить…

— Эк куда хватил, на недельку! — рассмеялся Вадим. — Вы, товарищи, не очень рот разевайте. Каравай еще не купленный… Ну а какие суждения будут насчет выборов совета отряда?

Вместо суждений Черныш отдал Вадиму мяч.

— Ваша подача, — сказал он и повел свою команду.

Это равнодушие задело Вадима, и он попытался расшевелить ребят. Он говорил, что отряд — это дружба, значит, в совет надо тех, с кем ребята считаются, кого уважают. И, зная друг друга, они должны подсказать подходящие кандидатуры. Иначе им навяжут кого-нибудь, и дело совсем не пойдет.

— Так же и пойдет! — крикнул Черныш уже с линии подачи. — Пустая формальность! Обязанностей у председателя полон рот, спрос с него за всех, а прав — ни грамма… В «Педагогической поэме» совсем не так описано. Командир отряда — это была сила!.. Ну, подавайте, Вадим! Братцы, поднажмем, должна наша взять!..

В душе Вадим был вполне солидарен с Чернышом. С приходом в пединститут «Педагогическая поэма» стала его настольной книгой. И чем глубже он вникал в нее, тем яснее видел превосходство общественного самоуправления колонистов Антона Семеновича над регламентированной взрослыми до мелочей жизнью нынешней школы. Вадим был убежден, что хотя обучение и воспитание — две стороны одной медали, все же воспитание — важнейшая составная часть педагогического процесса. Недостаток знаний легко восполняется и дальнейшей учебой, и самообразованием. Недостатки же воспитания в жизни, наоборот, усугубляются, расходясь, как круги по воде.

В педагогической литературе цитаты из трудов Макаренко были признаком хорошего тона, но Вадима удручало, что счастливо найденные им формы безвозвратно забыты. Он спорил об этом с друзьями, выступал на диспутах и в студенческом научном обществе, говорил с профессорами и преподавателями, но натыкался на холодный отпор. Считалось уже аксиомой, что для нормальных детей, каковыми являются все школьники, живущие в родительских семьях, неприемлемы методы воспитания колонистов.

Вадим мечтал работать, как Макаренко, но для этого тоже нужны были права. А их у него пока не было, и он доигрывал в волейбол и между подачами все-таки выяснял, кого хотели бы ребята видеть своими вожаками. Потом ему пришла в голову интересная идея насчет выборов, и он так обрадовался, что подал крученый мяч прямо в сетку, и это решило исход игры в пользу команды Черныша…

А теперь он видел, как злится воспитательница, и мало-помалу сам терял выдержку. Мария Ивановна похолодела при мысли, что вожатый обсуждал ее тетрадь с ребятами и, возможно, смеялся с ними или подзуживал их. И когда он сказал, что по желанию отряда первым пунктом надо записать дальний туристический поход дней на пять-шесть, она гневно воскликнула:

— Да вы с ума сошли! Кто вам позволит творить глупости?

И, встав, сказала:

— Наш спор ни к чему не приведет! Вопрос принципиальный, идемте к Алевтине Сергеевне, ее слово тут решающее…

Начальница уехала с завхозом в город хлопотать насчет свежих овощей. Вадим предложил решить спор у старшей вожатой. Но Мария Ивановна метнула на него уничтожающий взгляд, и Вадим пожалел про себя Ларису. На том они и расстались. Вадим ушел в палату мальчиков, а Мария Ивановна — к девочкам и, усмирив их, взялась за свой блокнот. Делая очередные записи, она всегда успокаивалась. И было досадно, что нельзя заполнить страничку Ершова. Начни его расспрашивать, так вожатый истолкует это как подвох против его двоюродного брата…

А машины из города еще нет. Положим, позже шести Алевтина Сергеевна не задержится, ведь учреждения в пять закрываются. Скорее всего, начальница примет их вечером… О, Алевтина Сергеевна быстро поставит его на место! Надо за ужином присмотреться, с каким настроением она вернется… В крайнем случае, и до завтра можно отложить…

Мария Ивановна готовилась у зеркала к полднику, когда мимо окна прошел к месту построения вожатый с группой ребят. И она решила посидеть. Пусть сам ведет. У нее не было сейчас абсолютно никакого желания встретиться с ним…

Далеко за полночь еще пышет дневным жаром земля. Воздух густо напитан сухой терпкостью. С юга, из-за Лысой горы, наносит запахи прокаленной придорожной пыли, дружного цветенья степных диких злаков. Из балки струится тонкий аромат цветущего купыря, ночной фиалки, крапивы, разомлевшей осоки. Старый сад знойно пахнет прогретой корой, привяленной травой, сладостью клейких листочков, незримо раскрывшихся на молодых побегах.

Перед самым восходом улетучиваются в поднебесье остатки тепла. И под покровом последних мгновений тьмы на истомленную зелень, как благостный дар, ложится роса. И каждый цветок, каждая травинка, каждый листок бережно прячут в чашечках, в пазушках, в ложбинках эти живительные сизые горошины.

А у Самсоновны ближе к рассвету зябнет спина, зябнут руки и ноги. Кидает она на землю сорванный с вечера пучок мятлика, гусиного лука, полынка и шепчет, жалуется горько невесть кому:

— Нет на свете слаще травы, чем внучата! Всякой травы перебыло в моих руках, а той, сладкой, не держала… Ох, сыны мои, сыночки! Пустоцветами живете, а мне, старой, худо…

Плотнее застегивает она ватную телогрейку, тяжело поднимается со скамейки. На зорьке предательски кидает старушку в сон. И перемолвиться, развеять дремоту не с кем. Нигде нет живой души. Одно спасенье — в ногах. Ходит Самсоновна трудно, утиной перевалочкой. Да и некуда спешить. Чуток попозже Лизавета пробежит на кухню. Хлопотное тоже дело у девки — налить котлы водой, растопить, раскалить печь.

Самсоновна не прямует к столовой. В первой суете Лизавета хмурая, не жалует старуху. Надо подгадать в аккурат, когда дымок из трубы завьется. Мягкое еще тепло у печи. Дровишки в топке бойко потрескивают, огонь фырчит за дверцей, гудит, шумит, грозится. Самое время душу отвести, пока повариха не нагрянет…

На макушке Лысой горы уже и костер зари распылался, когда Самсоновна, охая, выбралась из балки к дровяным козлам. И затревожилась. Что за оказия: кухня настежь, все наготовлено и спички — вот они, а самой девки-хозяйки нету? Разве побегла к себе зачем ни то? Так время и вернуться… А дожидаться ее тут негоже. Не дай, не приведи господь, коли разом с ней Клавдя или того хуже — Матрена заявится! Не оберешься крику, что на кухню без поваров зашла…

Сетуя на нескладное утро, добрела Самсоновна до синего дома и рот раскрыла. Диво не диво, а такого не видала, даром, что шестой годок Вишневую балку ночами караулит. Парни и девчата перед корпусом стоят, у всех мешки заплечные. У одного в руке ведро, у другого — ящик, у третьего — тюк… Куда ж это их подняло ни свет ни заря? И старшой тоже с мешком… А Лариса, видать, не с ними, энта налегке…

Лариса Васильевна действительно выбежала из палаты с девчатами налегке — в сарафане с пелеринкой и тапочках на босу ногу. И Вадим благодарен ей за то, что хоть она догадалась проводить ребят, но еще больше за поддержку, потому что совещание у начальницы было долгим и не обещало ему успеха.

Мария Ивановна зачитывала свой план по пунктам, утверждая, что только нормальный режим в сочетании с познавательными занятиями и разумными развлечениями дадут детям полноценный отдых, восстановят энергию, обеспечат прибавку в весе, столь необходимую растущим организмам. А то, что выводит из колеи, лишь расшатывает дисциплину и переутомляет нервную систему детей.

Алевтина Сергеевна не скрывала своего недовольства возникшими разногласиями. План Марии Ивановны не блистал выдумкой. От опытной воспитательницы можно было ждать более оригинальных мероприятий. Но в общем план был приемлем, и главное его достоинство было в том, что он не грозил никакими ЧП. А варьировать эти мероприятия можно было по-всякому, не внося в работу излишнего пыла.

— Бесспорно, дети в первом отряде трудные, — сказала она, подчеркивая что-то в тетради Марии Ивановны изящным красным карандашиком. — Один Черныш чего стоит!

— Да никакие это не дети! — воскликнул с сердцем Вадим. — Это юноши и девушки, и им по возрасту необходима активная деятельность, а не пассивное созерцание! Кстати сказать, Алевтина Сергеевна, вам же наверняка известно, что из трудных беспокойных детей люди частенько вырастают поярче, чем из так называемых благополучных? Меня в детдоме тоже считали трудным, а вырос вроде ничего…

— Не обольщайтесь, Вадим Николаич! Вы, я чувствую, и сейчас трудный человек!

— Ладно, пусть я трудный, вам виднее, у вас опыт… Мне не очень удобно спорить с вами, Алевтина Сергеевна. Вы — заслуженная учительница, а я еще студент. Но от своей точки зрения я не отступлю. Нельзя превращать пионерский лагерь, хотя бы для моих комсомольцев, в санаторий для тяжелобольных…

— А ваше мнение, Федосей Куприяныч? — перебила Вадима начальница.

Федосей Куприянович от величайшего затруднения ерзал на стуле, как на иглах. Дальний выход из лагеря, конечно, был сопряжен с риском простуды и желудочных заболеваний. Самое страшное — это вода из непроверенных источников. Не исключены и перегрев на солнце, и переохлаждение в результате неумеренного купанья. Да всех опасностей и не учтешь… Вадим прав, говоря, что ребятам нужна активность, но целесообразно ли искать ее где-то?.. С другой стороны, в походе есть что-то романтическое, и у него даже мелькнула робкая мысль отпроситься и пойти с ними… Во всяком случае, он не простил бы себе, если бы прямо помешал Вадиму.

На беду свою Федосей Куприянович в присутствии начальницы страшно терялся и оттого нудно мямлил о допустимых пределах физической нагрузки, о мерах предосторожности. Лариса Васильевна не выдержала.

— Это обязательно и необходимо, — сказала она, и после унылого бормотанья врача ее звонкий голос прозвучал особенно убедительно. — Ребята устали за год от сидячей жизни, им нужно размяться, проверить себя под нагрузкой…

— Не так страстно, Лариса Васильевна, ваш энтузиазм мне известен. Ну что ж, против общего мнения я не выступаю…

Но когда дело дошло до деталей, спор вспыхнул с новой силой. Скрепя сердце Алевтина Сергеевна согласилась лишь на один ночлег в палатках. Затем Вадима, как верблюда, навьючили советами и запретами, предостережениями и предупреждениями, так что из кабинета начальницы он вышел с поникшими плечами. И Лариса Васильевна снова пришла ему на помощь.

— Теперь действуй! — задорно улыбнулась она. — Забудь добрую половину из того, что тебе наговорили, и действуй! Пойдем на склад, посмотрим, что вам можно взять в качестве сухого пайка.

— А если я забуду не половину, а все? — осторожно спросил Вадим.

Лариса Васильевна взяла его за руку.

— Дима, если ты что-то задумал, я должна знать!

— Уже струхнула, да? Вот съезжу, разведаю обстановку и доложу тебе как на духу…

И он таки показал ей намеченный маршрут, и все это было уже позади, и сейчас не время было возвращаться к этому, потому что ребята в ожидании команды совсем неделикатно глазели на него и Ларису Васильевну. Не могло быть более неподходящей минуты для тех слов, которые жгли его. Нужно было наступить на горло собственной песне. И он сказал, вытягиваясь по стойке «смирно»:

— Митинг будет, товарищ старшая вожатая, или обойдемся?

— Идите скорей, ну вас! — засмеялась Лариса Васильевна, кутаясь в пелеринку. — Я уже продрогла. Свежо сегодня!

— А, значит, гонишь?! Ладно, уйдем, — сказал Вадим, подавая ребятам знак. — Но ежели, паче чаяния, завтра к ужину не поспеем, не считай нас пропавшими без вести…

Он махнул рукой и зашагал вслед за своим маленьким отрядом. А когда до Ларисы Васильевны дошел смысл его последних слов, она не побежала к воротам, а негромко крикнула:

— Дима, не выдумывай, смотри у меня!

— Буду смотреть в оба! — откликнулся Вадим и помедлил, увидев под сторожевым грибком Ольгу Петровну; он уже знал, что эта полная симпатичная учительница в золотых очках — воспитательница второго отряда, но чего ради она бодрствует?

— Удачи вам, Вадим Николаич, — сказала Ольга Петровна, выходя с ним на проселок, по которому уже далеко шагали ребята. — Славный денек занимается! Радуюсь за ваших маленьких больших людей!

Не ожидавший такого внимания, Вадим был тронут добрым пожеланием, но не сумел скрыть удивления. Ольга Петровна заразительно весело засмеялась.

— Это не каламбур, Вадим Николаич! Смотрите, они не идут, а словно летят. Дайте им волю, и они горы сбросят в море, но не подумают, какой из этого выйдет плеск…

— Пожалуй! — сказал Вадим. — Ну что ж, спасибо, Ольга Петровна. Будем надеяться, что достанет ума у них и у меня…

Ольга Петровна снова села под грибок, глядя на фигурки ребят на пурпурном занавесе зари. И Лариса Васильевна тоже некоторое время еще смотрела туда, где клубилась пыль под ногами, потому что смутное беспокойство закралось к ней в душу. А Самсоновна вдруг услышала где-то за спиной быстрый топот босых ног и, обернувшись, увидела на Бульваре Большого Аппетита разлетающиеся полы серого халата и серый сбитый набекрень колпак.

— Вот куды она от печки прибегла, коза востроногая! — пробормотала раздосадованная Самсоновна. — Всыпет тебе Клавдя, чтоб не пялила глаза…

На Лизавету уже надежды не было, и Самсоновна решила не упустить хоть Ларису Васильевну. Больно прыткие девки, не угонишься. Скроется энта — и снова мыкайся на ногах, чтоб сон не сморил. А в ногах и без того ломота, дрожание…

— И далече ты их с мешками проводила? — спросила Самсоновна, перехватив старшую вожатую на углу Улицы Горниста.

— По окрестным местам пройдут, в совхоз, на Лавлинку…

Лариса Васильевна отступала вдоль стенки, надеясь отвязаться, но старушка, часто помаргивая, неотступно следовала за ней, говоря:

— Оно в молодые года все завлекательно… Я в девках тоже шустрая была, непоседа… Мать в поле, а я за порог и пошла, и пошла… За околицу выбегу, на выгон. И дале охота, а боязно… Мать у меня больно гневливая была…

Выждав паузу, Лариса Васильевна взбежала на крыльцо и исчезла в палате. Самсоновна, передохнув, собралась обстоятельно поведать памятную быль про материнский гнев, но обнаружила, что слушательницы уже нет. Разобиженная донельзя, старушка пожевала запавшими губами и мелкими шажками поплелась к скамейке. От огорчения у нее и ноги подкосились.

И тут мимо нее вихрем пронесся Федосей Куприянович. Он заглянул в палату мальчиков и понуро вернулся.

— Давно они ушли?

— Ушли, родимый, да-авно-о ушли! — нараспев сказала Самсоновна, радуясь нежданной живой душе, и подвинулась, хотя скамейка была велика. — А ты присядь, отдышись, вон как запалился!

— Проспал, будь оно неладно, — уныло сказал Федосей Куприянович. — Не умею без будильника вставать…

— А ты не убивайся, далеко они не уйдут, скоро объявятся, — утешила его Самсоновна, вознагражденная сторицей таким покладистым слушателем, и заговорила о главной своей заботе, о том, ради чего только и жила здесь: — Кочетка бы у нас завесть, да Матрена больно супротивная… Кочеток и время скажет, и детишкам забава будет… Я и за деньгами не постою, не думай. Мне, старой, они без надобности. Может, погутаришь с Матреной али с дирехторшей самой? Малые детки, они скучливые… Прибегут к бабушке Самсоновне, слезки за мамкой роняют поболе росины. А у меня, окромя конфеток, и нету для них утехи… А коли курочки с кочетком станут ходить, им опять же и крошек насыпать можно, и водички налить, и за яичком в гнездо слазить… Ксюша, девчоночка беленькая, ко мне все бегает. Поди, и не видывала курочку на нашесте али в гнезде… А яичко найти свеженькое, тепленькое — всякому дитю и радость, и утеха…

Опершись на локти, Федосей Куприянович сначала безучастно уставился в землю, думая, какой скотиной оказался в глазах Вадима… Друг называется, а проводить не пришел… Но бесхитростная, сердечная, горячая забота Самсоновны сдвинула вдруг куда-то его досаду. Он выпрямился и, глядя прямо на сторожиху, слушал ее напевную речь, проникаясь сочувствием и какой-то тихой признательностью к этой одинокой старой женщине, живущей и на склоне лет не ради себя…

Стрелка компаса возмущала Черныша своим непостоянством. То ли характер у нее был чересчур капризный, то ли не намагнитили ее должным почтением к магнитному полюсу Земли, но выдерживать заданное маршрутом направление, руководствуясь такой вертихвосткой, было делом мудреным.

С настоящим компасом было бы не в пример легче, но настоящего в лагере не нашлось, и Вадим надел Чернышу на руку свои часы с широким красивым ремешком, в который был вмонтирован маленький компас. А часы у Вадима не абы какие, а золотые да именные. Черныш сам видел на крышке гравировку: «Сержанту Новикову В. Н. за отличную службу по охране государственной границы СССР». Волей-неволей левая рука у Черныша стала предметом усиленной заботы.

А в правой руке у него фанерка с планом местности, на который нанесен маршрут. Кажется, это называется планшет. Когда-то проходили по географии все эти топографические знаки, а пришла нужда — и не вспомнишь ни черта! Вообще у Черныша сегодня возникло нелестное мнение о собственных познаниях…

Вчера он принял все за шуточку. Лариса Васильевна собрала отряд в беседку на выборы. Для смеха навыдвигали чуть ли не пол-отряда кандидатур. Люда даже растерялась и спросила:

— А голосовать как будем, персонально?

— Нет, хором! — в пику Вороне сказал Черныш.

Но голосования не потребовалось. Вадим поставил перед беседкой десять кандидатур и сказал, что достойные проявятся в походе с особым заданием.

— Ну, братцы, имеем очередной фокус наставничков, — скептически сказал Черныш, считая эту затею детской игрой.

После ужина участников похода опять собрали. Но Черныша не убедили даже врученные ему новенький рюкзак, котелок, капроновый термос и сухой паек. Вадим лично проверял у всех одежду и снаряжение. Это отняло почти все свободное время, и Черныш был недоволен, потому что у него было неотложное дело.

Черныш был безжалостен к любым проявлениям сентиментальности. К этой недостойной мужчины слабости он причислял и родственные чувства, и горе было тем, кого он заставал за письмом к родителям. И потому он искал теперь уединения, а найти его было нелегко, и он не придумал ничего лучше, как забраться в душ. Под охраной амбарного замка он был в полной безопасности и мог делать то, в чем никому бы не признался.

Он положил тетрадку на лавку и, стоя на коленях, писал маме. Два дня он тщетно боролся с этим безотчетным желанием, и сейчас, когда угловатые карандашные буквы стремительно ложились в строчки, у него было редкое ощущение примирения с собой. И это было странно, потому что ни в школе, ни среди товарищей, ни в глазах соседей Виктор Черныш не числился в разряде почтительных и любящих родителей мальчиков.

Впрочем, по поводу его мамы среди соседей тоже бытовали разные мнения. Инженера Маргариту Алексеевну Черныш вряд ли можно было назвать безупречной матерью. На заводе она считалась ценным специалистом. На ее счету были три крупных изобретения и ряд рационализаторских предложений. Ее постоянно окружала шумная компания молодых инженеров, и поводов для вечеринок хватало.

Разумеется, при этом оставалось мало времени для сына. И Маргарита Алексеевна не всегда достаточно следила за питанием, за одеждой, за учебой Виктора. Вероятно, не попадись на пути Виктора старый тренер Матвей Ильич, его школьные дела были бы плачевными. И дерзил Черныш матери нередко, и своевольничал, злоупотребляя ее терпением.

И при всем том любовь к маме жила подспудно в душе Черныша, и никто не подозревал ее силы и размеров. Он гордился тем, что мама молодая, красивая, нарядная, что за ней ухаживают интересные люди, и даже Матвей Ильич, приходя к нему, с особой галантностью здоровался и беседовал с мамой. В разговорах с товарищами Черныш иногда небрежно козырял мамиными авторскими свидетельствами.

Но дороже прочего была для него их особая дружба, рожденная маминым доверием к нему и откровенностью. Сколько он помнил себя, мама по вечерам вместо сказок говорила ему, чем занималась на заводе, и он живо воображал себе ее сотрудников и был в курсе всех проблем конструкторского бюро. А когда ему стукнуло двенадцать лет, он спросил ее однажды об отце, и мама открыто, без утайки, рассказала, как и почему уехала от мужа, когда Виктору было полтора годика. И это мамино признание внезапно сделало его мужчиной.

А вскоре он рыцарски вступился за маму. За ней заехал знакомый и увез в театр. Черныш, играя с ребятами у подъезда, просто махнул маме рукой. Но спустя несколько минут до его слуха донеслось скабрезное замечание по маминому адресу. Он обернулся, запылав, увидел ухмыляющуюся рожу верзилы-семиклассника. Не помня себя, Черныш налетел на него, и так велики были его гнев и уверенность, что никто не смеет судить маму, что хватило ему сил зверски измолотить наглеца. Досталось ему потом за драку и от мамы, и от жаждавшего мести семиклассника, но он долго гордился своей победой, своим поступком.

Он принимал маминых знакомых спокойно, сдержанно, независимо, не выказывая ни любопытства, ни недовольства и не допуская никакой фамильярности, никакого заигрывания с собой. Это были не его приятели, а мамины. И она была вправе выбирать себе друзей. А он заботился лишь о мамином достоинстве. И как-то раз, когда мама проводила гостей, он сказал ей тихо, но веско:

— Скажи этому, в пенсне, чтоб не ходил к нам больше…

И, увидев взметнувшиеся крылья пушистых маминых бровей, добавил:

— Кто ему позволил считать себя выше тебя?!

Заместитель главного конструктора в золотом пенсне уже не появлялся в их квартире, а мама с той поры стала советоваться с сыном во всех затруднительных случаях, будь то крупная покупка или летняя поездка, или вопросы, возникавшие на службе. Об отце Черныш не думал, раз и навсегда вычеркнув его из сердца и из памяти. И если раньше он иногда тосковал по мужской дружбе, то с приходом в спортивную школу эта брешь в его жизни оказалась заполненной. Может быть, поэтому мама встречала Матвея Ильича как самого дорогого человека.

И писал Черныш маме, стоя на коленях на сырой решетке в душе, в неверном сумеречном свете не потому, что спешил излить ей свои чувства или сообщить о жизни в лагере. Просто это хоть в какой-то степени давало ему общение с мамой. И он задавал ей вопрос за вопросом о делах в конструкторском бюро, о том приборе, над которым мама билась уже второй год, и напоминал о билетах на гастроли оперного театра, о котором мама мечтала зимой. И только в конце он вскользь упомянул, усмехнувшись при воспоминании о бунте на Набережной, что погода стоит хорошая и пальто ему не понадобится. И вообще у него все в ажуре. А потом подумал и приписал, что наставнички все играются с ними в бирюльки и теперь выдумали новую игру, названную в стиле библиотеки военных приключений «Поход с особым заданием».

Письмо он сложил солдатским треугольничком и за неимением клея залепил кусочками мыла, соскребая их с лавки. Адрес пришлось царапать совсем затупившимся карандашом. И уже в темноте, на ощупь, он кинул треугольник в щель почтового ящика.

Из-за письма он не был на линейке и явился в палату после отбоя. Против обыкновения никто не разговаривал, и он тихо, на цыпочках прокрался в свой угол, бесшумно разделся, но когда сел на койку, под ним вдруг раздался отвратительный жестяной грохот.

Черныш взвился, как ужаленный, а койка снова сатанински загремела. От заливистого жеребячьего гогота мороз продрал по спине Черныша. Коля Бледный смачно зевнул и громко чертыхнулся. Костя-горнист сонно вздохнул и заворочался. Вадим с соседней койки промычал неопределенно: «Нн-да!»

С бьющимся сердцем Черныш лег на пол и нашарил под сеткой с десяток пустых жестяных банок из-под рыбных консервов. Эта жуткая музыка была привязана веревочками на «мертвые» узлы и с тонким расчетом: малейшее движение сетки сталкивало банки. Снять их без ножа и без света было невозможно. Черныш не ломал себе голову. Кроме Гуляй-Беды, такую пакость ему никто бы не сделал. И, стаскивая с величайшей осторожностью постель на пол и ворочаясь на непривычно жестком ложе, Черныш обещал себе не забыть утром консервный концерт.

Но утро ему принес не горн и не потоки солнца в окна, а шепот Вадима над ухом:

— Подъем, страдалец! Смотри не загреми снова!

Над Вишневой балкой едва занималась заря, и хмурый помятый Черныш уже не склонен был принимать все это за шутку. Он резко взмахивал руками, стараясь размяться и согреться, и почти пришел в себя, когда Вадим вывел их к подножью Лысой горы и сказал:

— На каждом этапе похода командир отряда меняется. За ошибки командира в маршруте расплатятся наши ноги… Первым ведет Черныш…

И Черныш вел, упорно шагая далеко впереди всех и не оглядываясь, чтоб никто не видел его смятения. Он поминутно сверял окружающую местность с планшетом. Вокруг расстилалась ковыльная степь. Никаких приметных ориентиров он не видел. И если верить компасу, то нужно было резать напрямую по целине. Но полевая тропка хоть и виляла, как хвост побитой собаки, все же казалась Чернышу надежней, чем легкомысленная стрелка компаса и чертовы значки, которыми Вадим, очевидно, нарочно испещрил план, чтобы сбить их с толку.

Первый раз Черныш в отчаянии оглянулся, когда проклятая тропка нежданно воткнулась в паровое поле и бесследно сгинула, не желая нести ответственности за свой подвох. Вспаханное, должно быть, осенью и почему-то не заборонованное, поле неоглядно зыбилось серой потрескавшейся коркой крупных комьев. Ходьба по такой гадости — удовольствие ниже среднего.

Вадим шел во второй паре с Павликом и сделал вид, что не понимает мольбы Черныша о помощи. А признаться вслух в своей беспомощности Черныш не мог, как не мог и вернуться назад по тропке. И он отважно ступил на пахоту и зашагал, утопая по щиколотку в рыхлой земле и вздымая клубы пыли. Но теперь он держал перед глазами компас и, повинуясь ему, резал поле наискось.

Размышляя, он замешкался, и отряд почти настиг его. И краска на его щеках смогла бы соперничать с цветом зари, когда он услышал, как честит его первая пара — Шнурок и Петька, глотая поднятую им пыль и меся ногами пахоту. Напрягая все силы, Черныш ускорил шаги и вновь оторвался от ребят. И тогда он вдруг почувствовал угрызения совести и подумал, что зря назвал поход игрой в бирюльки.

Игрой тут, кажется, и не пахло. Во всяком случае, когда он пересек, наконец, пахоту, наткнулся на огромный валун и понял, как этот валун обозначен на плане, ему внезапно захотелось поцеловать желтый в прожилочках камень и запеть во все горло. Но камень все равно не понял бы его излияний, а во рту — увы! — все пересохло от пыли, так что петь было нельзя и рискованно. Неизвестно, что скажут ребята, которые растянулись жалкой цепочкой по серой зыби и тоже зевали, как полудохлые рыбы.

Скрип, скрип, скрип… То ли жалуется новое ведро, то ли радуется, что начинает жизнь не на заурядном коромысле, а в серьезном походе и предназначено для походной пищи, а не для обыкновенной воды. Однообразен, правда, разговор, да и голос у дужки скрипуч. Однако нести ведро поинтереснее, чем Игорев деревянный ящик с Соколом и Горлинкой или увесистые тючки палаток, доставшиеся Петьке и Шнурку. К тому же лямки рюкзака плотно прилегают к плечам, и поначалу даже солидная его тяжесть как-то приятна.

Удивительная штука — шагать прямо на багряный небесный пожар! За свои пятнадцать лет Сергей первый раз встретил лицом к лицу дивный летний рассвет. И грудь его с небывалой жадностью дышала степным привольем, а крутые ноздри раздувались, ловя пряные запахи неведомых трав и цветов, щедро умытых росой. И все было бы великолепно, и настроение могло быть просто радужным, не сотвори он вчера этой глупости…

Как ни сложно было, а все же Сергей с помощью Игоря и Петьки снабжал Леньку горячей пищей. Мальчишка так бурно радовался старшим друзьям, что Сергей краснел от неловкости. За едой у Леньки рождались причудливые вопросы. То его волновало, чей танк сильнее — наша «тридцатьчетверка» или фашистский «Тигр», то вдруг он спрашивал:

— А какая, Сережа, это тысяча, которая после триллиона?

В суете вчерашних сборов Сергей забыл про мальчика, а когда перед линейкой вспомнил, ему стало нехорошо. Ленька обязательно пригонит стадо к границе и будет ждать их… Не беда, конечно, если денек-другой он останется без горячего обеда, но плохо, что веру в друзей потеряет…

Рискуя нарваться на неприятности, Сергей вместе с Игорем подольстился к Лизавете и добыл из остатков ужина макароны, пару котлет, белого хлеба. Потом крупно написал на тетрадном листке: «Леня! Два дня не приходи, нас не будет. Оставляем тебе покушать. Твои друзья».

Они благополучно проскочили через границу и добежали до Ленькиной полянки за Суслиным бугром. Накрыв банку от муравьев, они спрятали ее под кустом. Пришпиленную записку было видно с любой стороны. В лагере их не искали. Но Петька вместо одобрения постучал по лбу Сергея.

— Дураки! За ночь макароны вместе с котлетами так прокиснут, что аж завоняются!.. Хорошо, если Ленька выкинет, а не то пронесет его, как паршивого поросенка… Нечего было жадничать, отнес бы ему банку консервов из сухого пайка. У меня мог взять…

Петька, конечно, знающий и сообразительный человек. Но подозревать друга в жадности не имел права. Сергей и двух банок не пожалел бы, но поди знай все! Даже Игорь и то не подсказал!

— С Игоря чего взять! — засмеялся Петька. — Он привык зверинец кормить, а для его живности и прокисшие макароны вполне роскошная пища! Ладно, Серега, не дрейфь… Ленька не дурнее нас, понюхает и выбросит. Не отравится…

Легко сказать: не дрейфь! В Ленькиной смышлености Сергей не сомневался. Но, доверяя друзьям, мальчишка вполне мог съесть макароны с котлетами. Предпринять что-нибудь сейчас Сергей никак не мог, а воображение услужливо рисовало ему, как Ленька страдает от мучительных резей в желудке… Сергей даже свой живот потрогал, словно и у него появились колики. Впрочем, бурчало в животе по-настоящему. И неудивительно, потому что кушать хотелось все сильнее… Думает Вадим что-нибудь насчет завтрака или нет?

Солнце припекало уже основательно. Футболка под лямками и на спине промокла от пота. И рюкзак изрядно натер плечи. Сергей перехватил ведро в другую руку и сглотнул набежавшую кислую слюну. Жаль, термос в рюкзаке… Привязать бы его к поясу… А в общем, терпи, Серега! Зойка идет рядом — и как ни в чем не бывало. Ее круглое лицо в беленькой косынке зарей светится, вроде и не было двух километров по пахоте…

Пятиминутный привал у валуна весь ушел, пока почистились, землю из обуви вытряхнули, напились. Шнурок и Петька наперебой позорили Черныша. А он и не моргнул.

— А это видели, темные вы люди? — важно сказал он, показывая обоим компас и планшет.

Потом отвернулся, вынул из кармана свою скакалку и попрыгал. Железные у него ноги, что ли?

Сергей благоразумно воздержался от обвинений. Во-первых, есть среди них и послабее. Тот же Павлик или, скажем, Таня. Однако не скандалят. Во-вторых, какой еще ему отрезок маршрута достанется. Сергей не обольщался своими пятерками по географии. От одного взгляда на топографическую карту его кинуло в дрожь. Можно опозориться еще хлеще, чем с пшеницей. Черныш-то молодец! Вон у него спина какая уверенная! Маячит впереди, видно только, как сверяется с планом. Наверное, он уже водил когда-то отряд по карте…

А Вадим на привале посмеивался и сейчас идет себе в паре с Таней, вроде его ничего не касается, ничего не беспокоит. И все помалкивают, никому не охота высовываться с трусливым вопросом… Ладно, на выдержку так на выдержку. Терпеть еще можно…

Черныш сдал командование у небольшой рощицы, окружавшей домик путевого обходчика возле железнодорожного полотна. Вадим отметил на карте две ошибки Черныша и сказал, что из-за них отряд опоздал на первом этапе. Поэтому полуторачасовой привал на завтрак и отдых сокращается до часа.

Зойка вызвалась побыстрее приготовить завтрак. Петька тоже не прочь был кашеварить. Но услуги добровольцев были отвергнуты. Список кашеваров открывали фамилии Тани и Шнурка.

— Сготовь что-нибудь путящее, товарищ музыкальная интеллигенция, — сказал Шнурок напарнице. — Тебе что раньше надо — воды принести или костер разжечь?

Но и тут никакой анархии Вадим не допустил. Получая сухой паек, он отказался от колбасы, сыра и прочих готовых продуктов, а взял консервы, картошку, растительное масло, крупу, сахар, лук и тому подобное. Меню было заранее расписано, и Таня, запинаясь, прочла вслух:

— Каша пшенная с говяжьей тушенкой и чай с галетами…

И пролепетала, не осмеливаясь поднять глаза на Вадима:

— Все варить? А где?.. На чем?.. А если я не сумею?

— Не бойся, Таня, я помогу… — успокоила подругу Зойка.

— Нет! — резко оборвал Вадим, вынимая из своего рюкзака чайник. — Никакой помощи! Подсобник ей дан, продукты я отмерю, топливо обеспечивается. Сергей, Павлик, Черныш, хворост для первого костра за вами. В походе как в бою! За спину других трусы прячутся. Не сварит Таня, пойдем голодными до обеденного привала. Скидок не будет!

Шнурок как ошпаренный ринулся за водой. Вадим резал хлеб на порции. Черныш поскреб затылок и, верный себе, возглавил собирателей топлива:

— Братцы, дело — табак! Вадим, как я погляжу, не шутит, а на пианистку надежда плоха. Затягивайте пояса…

Куча сушняка соответствовала размерам аппетита. Шнурок, суетясь, обкладывал ведро и чайник хворостом. Петька позеленел.

— Ты что, лунатик? Не видел, как варят на костре?

— Как умею, так и делаю! — огрызнулся Шнурок.

Петька с топором скрылся в чаще. Вадим сделал вид, что не замечает принесенных им приспособлений. Петька забил по обе стороны костра рогатульки, положил на них толстую палку, на нее подвесил ведро и чайник.

— Запаливай! — буркнул он.

Издалека донесся нарастающий гул поезда. На новеньких вагонах мелькали таблички «Свердловск-Новороссийск».

— Уральцы на юг спешат, к морю! — негромко сказал Вадим, глядя вслед: может, стоило все-таки махнуть с товарищами в Крым? Он сидел под осинкой, на земле, обхватив руками колени; резные тени листьев шалили на его задумчивом лице. За спиной, у костра, слышались возня, сердитый шепот… Нет, пожалуй, этим юнцам он нужнее, чем друзьям-студентам… А в лагере его встретит Лариса… Лицо у него приметно потеплело…

Глаза у Тани стали кроличьими. Зойка объяснила, что дым от сушняка очень едкий. Пряча лицо, Таня накладывала в крышки котелков кашу с мясом. Петька в ожидании очереди поднял возле костра изуродованную консервную банку, повертел презрительно перед носом Шнурка и зашвырнул. Сергей от нетерпения обжегся и ужасно сморщился. Черныш подул, попробовал кашу, выплюнул, старательно выбрал ложкой волокнистое мясо, потом аккуратно вывалил свою порцию на траву.

Ребята жевали хлеб и галеты, запивая чаем из кружек. Один Вадим терпеливо съел свою порцию, сказал: «Спасибо кашеварам» — и тоже налил чаю. Таня закаменела с ложкой в руке, роняя слезы в свой котелок. Отправляясь мыть посуду мимо девяти желтых кучек полусырого пшена, Черныш сказал:

— Радуйся, смотритель зверинца! Ха-арошая пожива твоим возлюбленным птицам… Не подохнут они от пересоленного?

Павлик тоже сказал что-то обидное, а Шнурок выругался сквозь зубы. Игорь тайком поглядывал на Таню. Выросший без матери у деда-бакенщика, воспитанный отцом на основе полной самостоятельности, он не оправдывал ее беспомощности. В жизни всякое бывает, и человек, кем бы он ни был, должен уметь обслуживать себя. Будь у него сестра, он бы ее всему научил. И все же ему было жалко девушку. Но он не решился ни высказать, ни выразить ей как-то свое сочувствие.

На втором этапе командовала Люда. Степь лишь издали казалась ровной, на самом деле была изрезана крутыми и извилистыми оврагами. Люда долго петляла, пока вывела отряд к водопою в устье вроде бы знакомой зеленокудрой балки. Только по планшету Сергей понял, как далеко они уже ушли от своей Вишневой.

Тут Вадим дал задание: к следующему привалу каждому найти и определить по девять однолетних растений, кустарников и деревьев. А полезных, пригодных в пищу растений нарвать побольше. Сергей безнадежно махнул рукой. Это было для него непосильным делом.

— Да это нестрашно, Сережа, — убеждала Зойка, — знакомых растений много. Присмотрись!

Вадим сказал, где будет ждать отряд, и пошел вдоль северного обрывистого берега. Черныш сощурился ему в спину.

— Гля, братцы, на наших глазах гибнут лучшие люди. Я было совсем уже поверил, что Вадим — человек. А на поверку что мы видим? Неистребим дух педагогики!.. Ну скажите, на черта мне вся эта ботаника? В школе мы ее уже спихнули, а в жизни меня один-разъединственный сорт травы волнует, которым футбольные поля засевают…

Игорь, бледнея, сказал:

— Умный ты парень, Черныш, а на поверку — дурак дураком! — и скрылся в кустарнике.

Черныш оглянулся, ища у товарищей поддержки, потом припустил за Игорем. Ребята разбрелись по теклине и по склонам балки. Ушла и Зойка. Сергей невольно отстал. Кусты, деревья и травы сливались в глазах во что-то разнозеленое. Он чувствовал себя оглушенным, пока не увидел на разлапистом и кривом деревце сморщенный желудь в шапочке…

Дубок! Осчастливленный знакомцем, Сергей даже погладил теплую шершавую кору. Щуплый желудь, как талисман, вернул ему зрение и память, и он узнал тополь, клен, потом наткнулся на тальник. А еще дальше увидел дикую яблоньку, усыпанную крупной завязью. На всякий случай Сергей набил котелок зелеными яблочками, может, хоть для компота пригодятся…

Он сам себе не поверил, когда разложил свою добычу на земле перед Вадимом, сидевшим на пеньке. Одиннадцать видов — это еще куда ни шло. Зойка чуть-чуть не добрала до нормы. Сергею досадно стало, когда она раскладывала свои трофеи. Подумать, проворонил желтую и белую акацию, ясень, ромашку, клевер, сиреневые колокольчики! Кучку листьев лебеды Зойка положила отдельно, сказав, что ее хорошо добавлять в суп. Петька перевыполнил задание, а Зойкину лебеду накрыл охапкой щавеля.

Никто не удивился, что Игорь принес одних злаковых полтора десятка, не считая прочих травянистых и древовидных пород. Для борща он припас дикий чеснок, для компота набрал терна, груши-леснушки, ягод шиповника. Но когда вслед за Игорем предъявил тридцать пять видов Черныш, все ахнули.

— Да, это знатоки, — уважительно сказал Вадим. — Иду к вам в ученики по степной флоре.

Черныш потупил желтые плутоватые глаза.

— Нет, Вадим, меня увольте от такой чести. Я сам лишь скромный ученик нашего профессора…

Сергей по-своему оценил находчивость Черныша. Больше он не глазел бесцельно по сторонам, а то и дело срывал травки, подавая Игорю. Тот называл их, показывал приметы овсюга, донника, вереска, полыни белой, черной, голубой.

Игорь первым заметил отпечаток протектора шины. Сначала след был как будто одиночный, но дальше, на солонце, рядом с первым обнаружился второй след, послабее. Игорь сказал, что тут определенно проезжал мотоцикл с коляской. Сергей вспомнил, что Вадим на полдня уезжал на своем «Танкисте». Друзья переглянулись. Стало ясно, как готовился маршрут похода.

Следопыты догнали товарищей перед огромным рвом шириной метра два с лишним. На дне рва журчала бурая вода. Кем и для чего была вырыта эта гигантская кривая траншея, трудно было решить. Шнурок опять расшумелся, что Люда неправильно привела их сюда, где нет никакого перехода. Однако на планшете ров был нанесен, и где-то справа, должно быть, далеко отсюда, крестиком помечен мост.

Следующим должен был вести отряд Игорь. Он долго рассматривал планшет. Потом о чем-то задумался. Он знал, что недалеко от их маршрута есть древняя скульптура — знаменитая каменная баба. Древний скульптор вытесал это грубое подобие человека. Тысячелетия прошли, но время пощадило, оставило в целости и грузную фигуру, и мрачно-мудрое лицо, настороженно глядящее на запад. Словно знала она, что за спиной у нее, за восточной грядой холмов, могучей и надежной защитой течет Волга.

Не раз снилось Игорю это загадочное каменное лицо, немой свидетель бурной истории приволжских степей. И ему очень хотелось показать каменную бабу товарищам. Но курган был километра на два в сторону от маршрута, а солнце грозило испепелить все живое. И хотя он командовал четвертым этапом, но двинуть отряд налево не решался и вздрогнул, когда Вадим сказал за его спиной:

— Принимай решение, командир! Прямо или налево?

— По плану прямо… — кисло сказал Игорь, показывая планшет.

— План не догма, а руководство к действию, — насмешливо сказал Вадим. — Когда нужно, можно и в план внести поправку. Но лучше не навязывать другим решение. Глас народа — глас божий. Кто жаждет свидания с древней красавицей, становись ошую! Равнодушные — одесную!

Проезжая на «Танкисте» к Лавлинке, Вадим не разглядел достопримечательности на вершине кургана. А ведь в жизни ничего не повторяется. За четверть века он многое видел, но столь седую древность не встречал. Из уважения к толще веков он невольно сказал по-древнеславянски «ошую» вместо «налево». Жалко упустить случай. А так как ребята с непривычки и от зноя сморились, он нарочно переложил решение на их плечи, но сделал ударение на слове «равнодушные»: никто не захочет повесить на себя такой ярлык.

Через минуту Вадим понял, что, судя только по себе, учитель легко впадает в ошибку. Черныш первый без колебаний стал по правую руку. За ним тотчас последовал Шнурок. Люду нисколько не интересовала скифская скульптура, но она прошла бы не два, а пять километров, лишь бы насолить неуязвимому Чернышу. Петька по тону вожатого догадался, что Вадим — «за», и присоединился к Игорю и Люде.

Зойка не колебалась ни секунды. Когда-нибудь она расскажет до всего любопытным первоклашкам, что каменный идол тысячи лет сторожит курган. И Сергей не возражал бы взглянуть на редкостную бабу, если бы ее доставили сюда, но тащиться добровольно черт-те куда, когда футболка насквозь пропотела, а рюкзак стал почему-то втрое тяжелее, — нет, на это он не согласен. И он двинулся к Чернышу, удивляясь, что Павлик идет к Игорю. А Павлик, еле унимая дрожь в ногах, высоко поднял голову, гордясь своим мужественным решением.

— Та-ак, — несколько растерянно протянул Вадим, глядя на две половинки отряда, — ровненько разделились. Ну а мой голос принимается в расчет?

— Да!.. Конечно!.. Принимается!..

— Нет, не принимается!

Сторонники Игоря кричали хором, а Черныш выкрикнул один, и тогда Вадим взял планшет и двумя карандашными рисками узаконил в маршруте зигзаг в честь древней красавицы…

На рассвете, шагая навстречу лениво выползавшему на небо светилу, Сергей думал о нем с умилением. Солнце хотя и было очень красным и очень важным, однако казалось добродушным и ласковым. Но, поднимаясь по небесной лестнице, оно сбросило с себя маску. Должно быть, солнце не позавтракало, потому что с аппетитом накинулось на тень Сергея, и бедная тень жалобно съеживалась, пока не исчезла совсем. Потом коварное светило принялось и за Сергея. Изнемогая, он оплакивал собственную тень ручьями пота. И ему было не до разговоров.

Впрочем, он был не единственной жертвой солнечного коварства. Десять человек, лишенные теней, понуро и молча брели к кургану, орошая полынь жаркими каплями пота. А расплавленный воздух жидко струился и радужно переливался над степью, и невозможно было представить себе, что в это самое время где-то над землей дуют холодные стылые ветры…

Глубокий глинистый овражек преградил путь к подножью холма, а когда они обогнули препятствие, палатка возникла, как мираж. Но заплаты на пятнистой парусине были вполне натуральными. У таких добрых латок и хозяева должны были найтись подходящие. И никто из отряда Вадима уже не удивился грязным майкам и закатанным по колено штанам, копошившимся на кургане.

— Братцы, да ведь это кладоискатели! — осенило Черныша и, не спрашивая разрешения, он вдруг вприпрыжку понесся наверх.

«Вот магическая сила у слова “клад”!» — усмехнулся Вадим, очень довольный, что расправились у всех усталые плечи и живым огоньком заблестели глаза, а ноги, переступавшие пять минут назад совсем старчески, наперегонки одолевают подъем.

Западный бок кургана опоясывала узкая траншея. Примерно посередине ее была обширная, метра три в поперечнике, яма, обрамленная кучами красноватого грунта. Четверо парней заступами выдавали землю из шурфа, а еще двое маленькими лопаточками осторожно и тщательно крошили твердые комья. Сбоку на холстине лежали какие-то черепки, зубы, кости.

Когда Вадим приблизился к шурфу, пятеро кладоискателей, бросив работу, плотной стенкой охраняли добычу, а шестой в позе боксера-тяжеловеса угрюмо говорил Чернышу и Петьке, возглавлявшим отряд:

— Уходите, лапать не дадим… Ты подолби сначала землю, покидай, а потом будешь хватать!

— Да на черта мне твои грязные черепки! — горячился Черныш. — Ты толком скажи, чего вы тут роетесь, что ищете?

— Такого добра на любой свалке навалом! — презрительно поддакнул Петька.

— Ну и проваливайте на свалку! А нам некогда лекции читать!

Кладоискателей не испугало численное превосходство пришельцев. Они были полны решимости дать отпор, и недружелюбные переговоры грозили вылиться в заурядную драку. Вмешательство Вадима охладило воинственный пыл обеих сторон.

Пока младший кладоискатель бегал в палатку за своим руководителем, Игорь привел товарищей к творению древнего скульптора. Память далеких прародичей требовала сосредоточенного молчания. Но несознательный Шнурок с ходу зачем-то пощупал тупой каменный нос и захихикал:

— Ну и рожа, ги-ги-ги! Никакая это не баба, ги-ги-ги, а самый настоящий дед!

У Игоря зачесалась рука, а на щеках проступили недобрые плиты румянца. Он понимал, что кулаками невежду не просветишь, но не удержался и отпихнул плечом Шнурка, чтобы хоть не заслонял другим. А Зойка в таких случаях не признавала мягкую деликатность.

— Сам ты рожа! — возмутилась она. — Хоть бы подумал, дурак, чем люди эту глыбу обрабатывали! Можно сказать, голыми руками или камнем…

— Нет, Зойка, у них уже железо было, — возразил Сергей. — Но, конечно, орудия примитивнейшие, а этот серый камень, пожалуй, покрепче гранита.

— А что, братцы, ежели бы оживить эту образину да станцевать с ней твист! — воскликнул Черныш, потирая руки. — Вот это был бы номер! Зрители визжат и падают от восторга!

— Как раз по тебе партнерша! — невинно обронила Люда и счастливо улыбнулась краске на лице Черныша: наконец-то она подколола этого толстокожего!

Ребята вереницей опускались к траншее, когда Таня задумчиво сказала:

— Поразительно: глаза незрячие, без зрачков, а смотрит она в самую душу. Даже страшно немного… Правда, Игорь?

— Да, жутко, — согласился Игорь. — Это как иногда на фотографиях. Отойдешь в угол, а глаза с карточки так и следят за тобой…

Молодой, с облупленным носом, легкий на ногу руководитель кладоискателей в отличие от своей хмурой бригады оказался на редкость общительным человеком.

— Вы, хлопцы, совсем остервенели! — выговорил он своим и повернулся к гостям. — Однако не гневайтесь. С этой дороги наши работы отлично видны, и дня не проходит, чтоб нас не осаждал досужий народ…

Над словом «кладоискатели» он звонко расхохотался.

— И вы обманулись! Ну, это всеобщее заблуждение. Археологов всегда принимают за их злейших врагов — кладоискателей. Вы знаете, как у нас начиналось? Повел я учеников на экскурсию. Спросы, расспросы, что за курганы, откуда взялись. Вдруг находим глиняный черепок. Говорю: это доисторическая посуда. У всех глаза — по блюдцу. В тот же день археологический кружок разбух до сотни человек… — он сощурился, вспоминая лихое начало. — Им же наяву мерещились богатые клады, драгоценное оружие, диковинная посуда, утварь… Требуют: давайте копать самый большой курган. А мне еще лучше. Эти мои неофиты целую неделю не покладали рук. А я одного боялся: неудачи, и она нас постигла… — на подвижное лицо учителя набежала тень. — Видите ли, за тысячи лет ряд курганов основательно перерыли хищники-кладоискатели и грызуны, ну там, суслики, сурки, хомяки, кроты. И мы попали, как ни досадно, именно на разрушенный курган… Кладоискателей как ветром сдуло, а мой кружок с тех пор состоит из пятерых стойких ребят. Зато кое-что мы добыли, скажу я вам…

Учитель спрыгнул в шурф и показал гостям вскрытую на глубине более трех метров могилу. У восточной стенки была узкая ступенька, а под западной стенкой — подбой-катакомба, прежде закрытая колышками. Сейчас гнилое дерево было удалено, и взорам гостей представились два скелета. Они лежали на спине с подогнутыми вверх коленями: мужчина — справа, женщина — слева. Череп женщины был проломлен каким-то тупым орудием: она должна была сопровождать своего повелителя и в загробном мире.

— Вот эти зубы травоядных животных украшали шею покойницы, — сказал, вернувшись к холстине, учитель. — Кости молодого барашка — остаток «загробной пищи». Черепки, как видите, из красной хорошо обожженной глины… Идемте в палатку, полюбуетесь моей коллекций.

Он брал в руки глиняную жаровню на крестообразной подставке и с восторгом живописал, где, как и когда она была найдена. Потом вертел перед глазами ребят боковинкой глиняной чаши и с жаром утверждал, что на ней нарисованы ветки и листья. Зевая, Шнурок шепнул Чернышу:

— Чокнутый он, что ли?

Черныш сам украдкой зевал в ладонь, но сделал строгие глаза.

— Балда! Науку не уважаешь!

Петька взвесил на руке каменные нож и наконечник копья.

— Слабовато у древних было с техникой. Даже в знатных могилах — одни черепушки да камни. Я бы у них в первых мастерах ходил!

Не замечая скуки на лицах гостей, учитель демонстрировал склеенные сосуды, макет и разрез кургана, рельефную карту округи с бугорками разведанных курганов. Зойка незаметно накинула на себя ожерелье из шлифованных и крупных желтоватых зубов и, прихорашиваясь, вдруг озадачила учителя:

— Скажите, а купить у вас эту снизку нельзя?

— То есть как это купить? — пролепетал оскорбленный в лучших чувствах археолог. — Разве это предмет купли-продажи? Это достояние исторической науки…

— Ой как жалко! — откровенно вздохнула Зойка и нехотя вернула достояние науки. — Прошлась бы я в этих бусах по проспекту — у всех бы модниц коленки задрожали…

Вадим беззвучно хохотал за спиной учителя. Ах, Зойка, скромная девочка Зойка! И ты мечтаешь перещеголять всех! Но стоило бы подарить милой девчонке в ситцевом сарафанчике диковинные первобытные бусы. Пусть бы лопнули от зависти расфуфыренные франтихи! Пусть бы заставили начальствующих мужей рвать телефоны в «Ювелирторге»!

Но пора было спасать положение. Вадим поблагодарил за беседу и велел Игорю выводить отряд на прежний маршрут, а сам остался на пять минут с коллегой. Надеясь рассеять тягостное впечатление, он спросил о практическом значении этих раскопок. Серьезный вопрос вернул учителю словоохотливость.

— Видите ли, в исторической традиции господствовало мнение, что племена катакомбной культуры 3500–4000 лет назад жили только за Доном. Работы профессора Синицына, других археологов и мои скромные раскопки убедительно опровергают это. И в правобережье Волги, и в Заволжье уже найдены захоронения этих племен…

— Простите, я что-то не пойму. Ваша экспедиция, безусловно, выходит за рамки обычного школьного кружка. Это что же, профессионально?

Учитель смущенно отер платком вспотевший лоб и, видимо, болевший облупленный нос.

— Если по секрету, как коллеге, могу поделиться: подал в аспирантуру. И эти мои находки — материал для будущей диссертации…

— Та-ак, а учительство, значит, побоку?

— Дураков нет, три года отмучился — хватит. Нервы мои для этих иродов не годятся даже здесь, не говоря уже о классе. Вроде бы лучшие ребята остались, а ведь чуть не сцепились с вашими. А вчера сижу тут, клею, вдруг слышу крик отчаянный. Бегу — и что вы думаете? В кровь побились лопатами. С ними и в тюрьму угодишь… А из-за чего? На той неделе нашли первый зуб. Так вот — кто первый нашел?!

Забывшись, Вадим резко встал и натянул головой брезент, пошатнув всю палатку. Он нагнулся и вышел, но спросил, держась за полог:

— Долго пробудете здесь? Если не начнете взимать плату, приведем на экскурсию весь лагерь.

— До конца месяца не уйдем, — сказал кандидат в аспиранты. — В июле ребята просят передышку. А в августе хочу успеть раскопать курган № 6…

Догоняя отряд, Вадим хлестал себя по ноге прутом краснотала.

«Откровенный тип… Он умный, а прочие — дураки! Его учили, рассчитывали на него, ироды ему кайлом древности добывают… А он понюхал — и в кусты… Послаще кусок захотел! Нервы, видите ли, слабые! Ах, сволочь! Хоть бы не ссылался на это, хоть бы для приличия сослался на любовь к науке… Ну-ну, ройся в могилах, гробокопатель ученый…»

Шнурок облизал ложку, причмокнул, заглянул на всякий случай в опустевшее закопченное ведро, сказал с превеликим сожалением:

— Всем борщам был борщ! Ни в жисть такого не ел! И чеснок вроде дикий, а не хуже базарного…

— Да, вкуснота! — подтвердил Павлик, протирая запотевшие очки, и тоже вздохнул с сожалением: — Хороша кашка, да мала чашка! Зря Синьор Помидор побоялся с нами пойти. Борщик ему бы понравился!

— Ох и темный ты человек, Павлик! Даром очки носишь! — сокрушенно склонил кудлатую голову Черныш и побарабанил ложкой по перевернутому котелку. — Соскучился по Синьору Помидору! А какую алилуйю запел бы утром наш Синьор? Он бы не дал нам выкинуть кашу или сам бы съел соленое сырье! И будьте любезны, через час — заворот кишок, готовьте носилки, тащите бегемота из болота… Кому охота?

Поглядывая исподлобья прищуренными желтыми глазами, Черныш пережидал, пока утихнет смех. Стонущий на носилках Синьор Помидор представился всем так живо, что даже Таня не обиделась на камушек в ее огород и вместе с Павликом хохотала до слез.

— Рассмотрим другой вариант, — продолжал Черныш. — При сегодняшней температуре воздуха желудок Синьора, допустим, доварил бы пшено. Но у него растопился бы целый пуд жира. Лично я после странствий чуть не откусил нос у скифской тетки, а Синьор наверняка слопал бы оба чудных скелетика вместе с их загробной пищей. Плакали бы все труды мучеников археологии… Но костями сыт не будешь, и что тогда нам досталось бы от потрясающего зеленого борща? Один запах, братцы, всего лишь запах…

Насмеявшись от души, Вадим с удовольствием закурил. Он вспомнил, как охарактеризовала Черныша воспитательница, и назвал ее про себя тупицей. Парень выносливый, стойкий, не унывает, плюс редкий дар на полном серьезе преподносить самые фантастические вещи. На заставе он был бы любимцем старшины Дробыша…

— А так этот борщик останется светлым пятном в моих воспоминаниях. Крикнем, братцы, «ура» золотым Зойкиным рукам! На любом конкурсе она затмит всех прочих девиц с титулами и без! — Черныш зыркнул в сторону Люды: это тебе, Ворона, за «партнершу».

Зойка просияла и приоткрыла крышку чайника, где доваривался компот из лесной фруктово-ягодной смеси. Дразнящий аромат вырвался на волю и защекотал ноздри. Шнурок с готовностью протянул кружку, но Зойка оттолкнула ее: нечего лезть, пока не позвали, компоту допреть надо. Обгорелым сучком она поворошила груду углей на кострище, готовясь выдать товарищам сюрприз.

Петька ревниво следил за ее действиями. И чтоб не очень-то задавалась, сказал свысока:

— На пустое брюхо да у костра какое хочешь варево вкусным покажется.

Сергей был подсобником у Зойки, и она порядком помучила его, заставив поддерживать огонь пожарче, чистить картошку, вскрывать банки с тушенкой, мыть щавель, лебеду, крупу. А сама только резала все да крошила, да запускала в кипящее ведро, да колдовала с солью, перцем, лаврушкой. Так что в похвалах зеленому борщу была и его доля. Но объективности и скромности ради он склонен был согласиться с Петькой и сказал, что действительно на свежем воздухе и с голодухи трудно определить искусство кулинара.

Зойку разозлили эти капли дегтя, и она оделила обоих дружков отнюдь не ласковым взглядом. Она была скромным человеком, но скромность хороша в меру, а когда тебя явно ущемляют, то и отповедь нужно дать.

— А на второе у меня картошечка с мясом! — многозначительно сказала она, сбросив угли с дымящихся припаленных картофелин. — Навались, кому по вкусу, а привередники пусть сами себе готовят!

Вадим не взял кастрюли для второго, чтоб не перегрузить ребят. И, услышав о печеной картошке, встал и официально, командирским баритоном, объявил Зойке благодарность за находчивость. После этого Петька не решился подставить стряпухе свой котелок. Но Зойка была выше мелкой мести и щедрыми порциями убедила критиканов, что дружба с поваром — дело взаимовыгодное.

Компот слегка горчил от зеленых яблочек, но его благоухание искупало все, и он был выпит в сытой тишине до последней капли, достойно завершив обед…

Таня все время жалась к Зойке. Ой как ей хотелось быть такой же милой и лукавой, доброй и смелой, а главное — всегда и со всеми оставаться самой собой, простой, сердечной, дружелюбной! Вадим с парнями уже отдыхал, Люда тоже прилегла, Петька помогал Сергею драить посуду у родника, а Таня ни на шаг не отставала от подруги и преданно шептала, греясь теплой Зойкиной улыбкой:

— Ты знаешь, Зойка, мама мне предлагала на выбор: Ялту, Гурзуф, Скадовск, Хосту. Мы с ней были и в Крыму, и на Кавказе. В Анапе пляж золотисто-золотой. Идешь в теплой воде, оглянешься, берег далеко уплыл, а нырнуть еще нельзя, дно так и светится зеленым… А в Сочи на пляже галька, крупные голыши. Черное море нарядное, красочное, важное, и всюду горы, кипарисы, пальмы. А Азовское — серенькое, прямо домашнее, какое-то родное, и вода чуть-чуть подсиненная. В Бердянске песчаные языки в море высунулись, будто лакают воду…

Затягивая рюкзак, Зойка промолвила тихо, мечтательно:

— Ты уже все моря попробовала, а я только в кино и видела эту синюю воду… Вот начну работать, каждый отпуск буду на море…

— Ой, Зойка, плавать там дивно. Вода плотная, упругая! А вечером в темноте прибой шумит, и в воздухе брызги соленые!

— Счастливая ты! — вздохнула Зойка. — Ну и поехала бы!

Таня решительно помотала головой и погладила Зойкину руку.

— Я так рада, что с тобой подружилась! А туда не хочу. Противно! Курортницы такие бесстыдницы, Зойка! На пляже глаза не знаешь, куда деть… Люди толпами ходят, а они… Мама тоже начала по-модному одеваться и меня уговаривала. А я сказала: хочешь, чтоб я с тобой ходила, покупай нормальные купальники…

Сергей, заскрипев сварливой ручкой, не без опаски вручил Зойке начищенное ведро, а Петька подал чайник.

— Проверяй посуду, товарищ повар, и отпусти душу на покаяние, — сказал Сергей. — Я уже с ног валюсь…

— Молодцы, мальчики, отлично помыли! — не поскупилась Зойка. — Давайте, правда, все отдохнем…

Изнуренный солнцепеком, Сергей забился поглубже под раскидистые кусты боярышника и терновника и поворочался. Тело и земля почему-то плохо прилаживались. Мостясь поудобнее, он нечаянно оперся ладонью на что-то мягкое, живое, но холодное и гадливо отдернул руку, услышав вдоль себя шуршанье палой листвы. Вдруг острый укол пронзил левую ногу. Похолодев, Сергей дико вскрикнул и, обдирая лицо и руки, рванулся на полянку.

— Змея!.. Змея укусила! — заорал он.

Люда пронзительно взвизгнула, а Зойка отважно подбежала к Сергею, но испугалась его помертвевших глаз. Никто не заметил, откуда у Игоря в руках очутились увесистый камень и сухая ветка. Рыжая ковбойка мелькнула в кустах; видно было, как Игорь замахнулся и с силой швырнул камень, потом несколько раз яростно топнул каблуком и веткой выкинул на свет серую, длиннее метра, извивающуюся змею с размозженной головкой.

— Гадюка! — ахнул Вадим и сорвал с Зойки белую косынку.

Одним движением он свалил Сергея, задрал обе штанины и скрученной жгутом косынкой изо всех сил перетянул ногу чуть повыше капли крови над щиколоткой. Сергей еле задушил в себе стон. Вадим как подкошенный упал рядом и прильнул губами к ранке.

Все беспомощно смотрели, как Вадим высасывает кровь. Только Игорь зачем-то метнулся к костру. Но когда Вадим последний раз сплюнул кровавую слюну, Игорь оттолкнул Павлика, присел на корточки и, прижав коленом ногу Сергея, внезапно приложил к ранке какой-то раскаленный докрасна плоский ключ. Сергей взвыл и задергался.

Обожженная кожа вздулась волдырем.

— Теперь обойдется! — сказал Игорь, вставая и отряхивая штаны. — Нога немного распухнет, поболит и перестанет…

Вадим выполоскал рот, вернул Зойке косынку, перебинтовал ожог индивидуальным пакетом, поднял Сергея на ноги.

— С боевым крещением, Сережа! — ободряюще сказал он и, повернувшись, крепко, по-мужски, стиснул руку Игоря. — Смело действуешь!..

Сергей, не поднимая глаз, вымученно усмехнулся. К чертям бы собачьим такое крещение! Тоже герой: орал при всех, как резаный! И смех и грех. И больно, и, как ни верти, страшно. Охота была помирать из-за паршивой гадюки… Он шагнул к змее и с запоздалой свирепостью пнул полуботинком вздрагивающее в последних конвульсиях черное глянцевитое кольцо.

— Так ее, Серега, задай ей перцу! — воскликнул Черныш и поддел змею рогатой веткой. — А еще лучше, братцы, срочно изжарить ее и съесть на манер тех древних, катакомбных… Игорю — сердце убитого врага, Вадиму — печенку, Сергею, пролившему кровь, самый лакомый кусочек. Людмиле, чтоб не визжала, хвостик, а повариха и так себя не обидит…

И от этой нелепейшей выдумки всеобщее оцепененье вдруг прорвалось всеобщим же оглушительным, но благодатно облегчающим хохотом. А Черныш все подбавлял масла в огонь, допрашивая Сергея, каким местом он уселся на змею, и сочиняя, с каким аппетитом уписывал змеиный гуляш в Москве в китайском ресторане. Не выпуская из рук ветку с гадюкой, он постепенно приближался к Люде. Девушка, опасливо отступая, смотрела на змею с неописуемым отвращением и обеими руками как будто отталкивала насмешника, умоляя пощадить.

— Не-ет, ты все-таки скажи, Ворона, почему визжала? — требовал он, преследуя девушку.

Люда вдруг вспыхнула маковым цветом, опустила руки и пошла к костру, холодно бросив через плечо:

— С детства боюсь лягушек и прочих пресмыкающихся и вообще презираю ядовитых гадов!

И Черныш сразу как-то сник и далеко зашвырнул гадюку, а потом молча растянулся возле своего рюкзака. Но оживление, внесенное им, не потухло. Петька доказывал, что съедобно все, что бегает, летает, прыгает, ползает и плавает. Шнурок в ответ обещал наловить ему на ужин комаров. Сергей прохаживался около них, прихрамывая, угнетаемый не столько болью, сколько возникшим неожиданно страхом: а вдруг Вадим не весь яд высосал! Немного утешало, правда, что товарищи не считают его трусом, а, напротив, сочувствуют. Зойка усиленно разглаживала измятую косынку на коленях.

А Игорь писал первое донесение: «Поход проходит по плану. На кургане встретили школьников-археологов, познакомились с раскопками погребений катакомбной культуры. На обеденном привале Ковалева укусила гадюка. Приняты меры. Все благополучно. Дальнейший курс — зюйд-вест. Командир третьего этапа Игорь Денисов».

— Перепиши, чудак-человек! — засмеялся Вадим. — Начальству о неудачах не докладывают! Рапортуют только об успехах. У Сергея все заживет, а там из-за змеи панический переполох будет…

Исправленный рапорт был всунут в патрончик и прикреплен к лапке белогрудого Сокола.

— Неужели он найдет Вишневую балку? — недоверчиво спросил Павлик.

— Для почтового голубя нет слова «найти», он не ошибается, — сдержанно сказал Игорь. — Я надеюсь, но, конечно, ручаться не могу. На то и эксперимент.

Он любовно подкинул голубка. Сокол взмыл, кругами набирая высоту, и промчался стрелой на юг. Игорь не спускал глаз с темного пятнышка, пока не затерялось оно над горизонтом.

— Кажется, порядок. Ну а в лагере его встретят. Я поручил своему пацану ждать голубей сегодня и завтра…

Об отдыхе все точно забыли. Вадим понимал, что возбуждение, схлынув, сменится еще большей усталостью, но ложиться здесь больше не велел. Игорь тоже советовал уйти отсюда, потому что змеи могли быть еще. Отряд быстро выбрался из буерака на взлобок. И тут первый раз за день в лицо ребятам дохнул ветерок.

Люда шла позади Зойки и Тани, а потом втиснулась между ними и сказала очень тихо, доверительно:

— Нехороший это случай с гадюкой, девочки. Вадиму за это кре-епе-нько нагорит!

— Ты с ума сошла, Людка! — вспылила Таня. — Он-то тут при чем?

— Что за манера всех в сумасшедшие зачислять! — надменно отстранилась Люда. — Раз я говорю, значит, знаю…

Невдалеке виднелась наполовину раздерганная скирда. Прошлогодняя солома, сопрев, почернела сверху, но в середке была получше и сгодилась на подстилку. И вскоре с теневого бока скирды просторно, в живописных позах спали все парни и девчата. А Вадим курил поодаль, карауля, и размышлял о своих девятерых живых и постоянных загадках.

Первая капля свернула пыль на дороге темным комочком. Вторая и третья свинцовым литьем упали на подставленную ладонь. Наверно, они долго копились в небесах. Вадим придержал Сергея за плечо.

— С левого фланга дождь заходит, товарищ командир!

Там, между небом и землей, опустился парчовый в складках занавес. Нечасто увидишь радужную стену ливня, гуляющего привольно широким фронтом по степи, и Сергей сбился с ноги. Но мысль об опасности подстегнула. Если накроет их этой парчой, дополнительного купанья не потребуется. И в воздухе пахло именно этим. Низовой ветер по-лакейски угодливо сметал пыль и сор с пути дождя, а его брат в поднебесье гнал чугунную с седыми космами тучу со скоростью курьерского поезда.

Отряд полого поднимался по грейдеру на холм. По правую руку — взъерошенный грач упрямо и одиноко разгуливал по черному пару, а через дорогу шумело, лоснясь, неоглядное зеленое поле. Сергей на ходу сорвал стебелек, но постеснялся спросить Игоря, рожь это или пшеница. Да и не до того было. Ожог на месте укуса мерзко ныл и дергал, воскрешая остатки страха. Тугая повязка вынуждала иногда хромать.

Вадим еще у скирды хотел заменить командира этого этапа, но Сергей решительно воспротивился. Роль жертвы его нисколько не прельщала, и он, уже не робея, принял планшет и компас. Пока ребята потягивались со сна, он изучал карту. Утром маршрут интересовал его целиком, а теперь волновал лишь участок под цифрой 4. На плане это выглядело геометрически просто. Излучину грейдера тетивой стягивала прямая. Точку ее пересечения с голубой жилкой Лавлинки украшала буква «Н».

— Ну, разобрался, Сережа? — заботливо подсел рядом Вадим.

— Что это за «Н»?

— Ночлег. Э, да тебе и думать нечего…

— Да-а, нечего! — с ноткой обиды протянул Сергей. — Маршрут прямой, грейдер кривой. Как идти?

— Это дело твое. Ноги отряда в руках командира. Белая бумага — это терра инкогнита, то есть неисследованная земля, и я не отвечаю за вероятные там буераки или пахоту… В общем, поторапливайся. Побаловал я вас, дал соснуть лишнего, а время — шестой час… И погода портится, вон как потемнело…

Без циркуля и линейки рассчитать расстояние до речки было трудно. Впрочем, рисуя карту, Вадим вряд ли строго соблюдал масштаб. Поколебавшись, Сергей выбрал грейдер. Длиннее, но надежнее. Он объявил, что переход на сегодня последний и что ночевка на реке, и поднял отряд в дорогу.

— Наконец-то искупаемся, ги-ги-ги! — подпрыгнул Шнурок.

Петька атаковал Вадима, выпрашивая рыбалку.

— Я и донные прихватил, и закидушки, и подпуск. Часок посидим на берегу и будем с рыбой.

Вадим по праву капитана оставил за собой ночную вахту и заранее обещаний не давал, но намекнул, что уха будет кстати, так как сухой паек — полуторадневный, а до завтрашнего вечера еще раза четыре покушать захочется. Этот намек обострил любопытство. Рюкзаки заметно облегчились, неясно было, чем придется питаться. Вадим усмехнулся и сказал, что десять пар здоровых рук всегда добудут себе дневное пропитание.

Прислушиваясь к разговору за спиной, Сергей поморщился. Неужели снова рыскать за щавелем, лебедой и тому подобной чепухой? Все равно без мяса и картошки даже Зойка ничего не сварит… Но гадать ему не хотелось, да и грейдер — не давешняя безлюдная степь. Тут гляди да гляди. Мимо них и навстречу неслись машины с горючим, кирпичом, бревнами, досками, голубые молоковозы, автофургоны, ремонтные «летучки». Проехал трактор с навесными плугами. Игорь объяснил ребятам, что идет вспашка паров. Усатый дядька на мопеде назойливо стрекотал рядом, приглядываясь к незнакомым туристам. Мотоциклист помахал фуражкой. Вадим ответил Павлику, что начались земли совхоза «Красный консервщик».

Сначала перемена погоды способствовала болтовне. Но когда небесные крупнокалиберные пули злобно застучали по плечам, норовя ужалить тело, все примолкли и прибавили шаг. Под редким обстрелом Сергей вышел, наконец, на вершину холма и тяжко вздохнул. Потемневший грейдер опять сползал в низину и снова взбирался на такой же холм. Черт подери! Простой этап выходил боком, за следующим холмом все могло повториться, а стало уже темно, как в сумерках, и стена дождя неуклонно приближалась. Укрыться было решительно негде, и Сергей не удивился, услышав совет Вадима:

— Вперед, Сережа, только вперед!

Барабанный бой ливня накрыл ребят на подъеме. В испуге все пустились в бег, но вскоре покорились своей участи. Вода нахально струилась по телу, но промокшего насквозь Сергея это уже не пугало. Зато стук ливня по рюкзаку тревожил. Если брезент не выдержит, хлеб превратится в кашу.

Когда с холма завиднелась рябая речка с горбатым мостиком, Петька гаркнул «ура» и вырвался вперед. Рюкзак железно загремел по его спине. Сергей тоже бежал по склону, про себя обзывая друзей овцами. Чему возрадовались? Воды и без речки хватало, а с удочкой под проливным дождем усядется разве что круглый дурак.

Они еще не добежали до речки, когда ослепительное желто-белое копье сверглось с мрачного неба и, ломаясь, вонзилось где-то рядом с ними, осветив трепетно-косую стенку ливня, и бревна мостика, и прилипшую к Петькиному боку рубашку. Таня ойкнула и присела, закрыв руками голову. А небо вдруг с ужасающим грохотом раскололось пополам, и осколки свирепым градом обрушились на мокрые согнутые спины.

— За мной! — крикнул Вадим, увлекая всех к мостику.

Но Петька углядел в камышах какой-то баркас и вытолкнул его на чистую воду.

— Сюда давайте! На воде безопасней!

На носу баркаса отыскался старый брезент. Его растянули на руках, и все прижались вплотную, так что даже сквозь мокрую одежду ощущали тепло соседа. Дождь, негодуя, яростно заколошматил по ветхой крыше. Второй молочно-белый зигзаг осветил черную пузырчатую Лавлинку, осмоленный борт, мокрые лица с трясущимися губами. От взрыва неслыханной силы где-то над головами заложило уши.

— Ой, братцы, не иначе атомная грохнулась! — сказал, дурачась, Черныш.

И в ту же секунду с негодованием отозвался дрожащий голос Тани:

— Идиотские шуточки! Совсем рехнулся!

— И это говорит дочь полковника! — защищаясь, воскликнул Черныш. — Плохо тебя, Татьяна, папа воспитывает…

— Отлично воспитывает! Папа воевал и ненавидит войну. У него на границе в первый же день семья погибла… А вы, дураки, без ума рады, когда по телевизору и в кино беспрерывно бабахают! Если б я могла, всех бы атомщиков связала в мешок и собственноручно утопила… Ой!

Атмосферное электричество тремя новыми вспышками пронзило непроглядный мрак, а громовая канонада, заглушив нарастающий шум дождя, заставила ребят пригнуться еще ниже. Сергей сидел рядом с Зойкой, и ее толстая коса лежала у него на плече. Касаясь губами его уха, она прошептала:

— Тебе не боязно?

Откровенно говоря, Сергей недолюбливал эту грозную и коварную стихию, но шепнул небрежно:

— А чего бояться, все ж вместе!

— Правда, вместе не очень страшно…

Черныш, смеясь, поежился между Зойкой и Людой.

— Пропал я, братцы, молния насквозь прожгла! Тлею с двух сторон!

— Сиди, не ерзай, пока не выдворили, — необычно мягко посоветовала Люда.

Дождю надоело рвать брезент. Затихло бульканье Лавлинки. Огневые всплески молний и снаряды грома отдалились, как в кино. Гроза, покуражившись, сваливалась на запад.

— Попали в переделку, — сказал Вадим. — Теперь боевая задача — развести костерок. Обсушимся, поужинаем, будет веселее. Кто способен на подвиг?

— Я, — вызвался Петька.

— И я не прочь в герои, — сказал Черныш.

— Языком, — не преминула уколоть Люда.

Черныш отбросил брезент, вскочил и с пафосом декламатора воскликнул:

— Погиб Черныш, невольник чести! Пал, оклеветанный молвой… Братцы, я еще жив или пал так низко, что можно безнаказанно лягать? Сейчас я докажу, на что способен центр нападения!

— Как самочувствие, девчата, настроение? — беспокоился Вадим. — Федосей Куприянович снабдил меня таблетками. Сглотнем для профилактики или воздержимся? Сергей, как нога? Игорь, ты как?

— Горлинка намокла…

— Вввоттт чче-ло-вввекк! — прозаикался Павлик, стуча зубами. — Сссам ммокрый, какк ццуццикк, а бессппо-коится о гголубкке…

— Человек и должен не о себе, а о слабом заботиться!

Дивясь храбрости Тани, Сергей, однако, промолчал. Ожог, забытый в минуту опасности, опять напомнил о себе, зубы выбивали чечетку, и он не раскрывал рта, чтоб не смешить, как Павлик. Тепло Зойкиного тела согревало его, и от этого незнакомое волнение дрожью забилось внутри.

— Ну, посидели, погрелись температурой тридцать шесть и шесть, — сказал Вадим, — пора браться за костер.

Петька выпрыгнул на берег и придержал закачавшийся баркас. Сергей подал Зойке руку, и сердце его дрогнуло от легкого пожатия девушки. По времени было еще не поздно, но тьма сгустилась кромешная. Лишь одна звездочка каким-то чудом нашла для себя окошко. Где искать на мокром берегу топливо?

— В колонну по два становись! — скомандовал Вадим, предвидевший это. — За мостиком я отдыхал в посадках. Там найдем сушняку…

Теперь Петька добился своего. Сергей слышал, как он забрался в баркас и брякнул о дно своим рюкзаком. Перелесок был недалеко. Вадим нашел местечко посуше и посоветовал хорошенько выжать верхнюю одежду.

В поисках топлива участвовали все. К счастью, спички у Вадима хранились в целлофане. Черныш колдовал сперва с горстью сухих листьев, потом с веточками, потом с толстыми сучьями. Пламя костра раздвинуло темноту, и все бросились занимать места поближе к огню. Одежда парила, намокшие ветки, корежась, трещали жалобно, а ребятам было весело возиться в темной, но уже не страшной ночи.

Очередь кашеварить была Люды и Петьки. Но обстановка располагала к коллективной работе. Топорик остался в Петькином рюкзаке, и Игорь, держа Горлинку, кое-как вколотил ящиком рогатульки. Вадим с Таней и Зойкой чистили картошку. Шнурок и Павлик сбегали за водой. Когда ведро забурлило, Люда уже хотела засыпать картошку и крупу, но к костру подошел Петька и вручил Зойке пару сомят.

— На донные после дождя сразу схватились! — сказал он.

Сергей подумал, что любой рыболов стал бы похваляться таким скорым и удачным уловом, а для Петьки дело вроде бы рядовое. Зойка без лишних слов выпотрошила рыбу. Но, бросая белые куски в ведро, неожиданно спросила:

— А вы, Вадим, с Ларисой Васильевной и раньше были знакомы?

— Конечно. На одном курсе учимся, хоть и на разных факультетах. Так что шпаргаленции вместе не готовили…

— Ну да, шпаргаленции, ги-ги-ги! — недоверчиво хихикнул Шнурок.

— Чего «ну да»? — мохнатый хвостик левой брови Вадима лукаво изогнулся кверху, и суровое лицо его вдруг озарилось такой задорной улыбкой, что все невольно засмеялись. — Ты ж примитивно понимаешь шпаргалку: у товарища содрать или под партой в учебник глянуть. А я не о том. Память наша — удивительная штука. Набиваем ее знаниями, датами, фактами. Что каждый день берем, то она держит поблизости, а кое-что прячет подальше. Вот тут и нужна шпаргаленция — краткая запись вопросов и ответов. По ней и учи, но с собой на экзамен не бери…

— Ха! Кому нужно возиться, если с собой не брать? — сказал Павлик.

— Вот тебе и «ха»! Своей рукой для систематизации своих же знаний делаешь свод правил или формул, понятно? Впрочем, некоторые и знают все назубок, а в шпаргалку так и лезут, — сказал Вадим, вспомнив последний экзамен. — Отнял я у одной девицы-отличницы это счастье, так она на меня зверем…

— А вам Лариса Васильевна нравится? — вернула Вадима к своей теме Зойка, не любившая шпаргалок.

— О, Лариса Васильевна у нас в институте многим нравится. Да вот беда: ей пока никто не понравился…

— А почему же это так, Вадим? — допытывалась Зойка. — Кто тебе нравится, тот на тебя внимания не обращает?

Говоря это, она посмотрела на Сергея. Перехватив ее взгляд, он запылал. Хорошо, что у всех от жары были распаренные щеки.

— Не знаю, Зой, это ведь любовь… А любовь каждый по-своему встречает. У него характер, у нее характер, разное бывает… — В безветрии дым столбом валил кверху, и блики костра играли на лице Вадима; он шевелил длинной веткой покрывшиеся серым налетом пепла древесные уголья, а шестнадцать блестящих глаз напряженно следили за его губами; только Петька, услышав про любовь, демонстративно стал к ведру с ухой. Вадим поднял голову и сказал:

— Читали вы про любовь и в стихах, и в прозе. Слышали тоже немало. А я одно знаю, как дважды два. Плохо, если любовь вспыхнет и в такой вот пепел обратится… Большая любовь — большое счастье. Но приходит она к достойным. Говорю не для красного словца, а потому, что видел настоящую великую любовь… Иной не понимаю, да и знать не хочу…

— Уха поспела, господа! — сказал Петька, разрушив очарование.

Проголодались все зверски, и дважды никого приглашать не пришлось. Ведро опорожнили, нахваливая авторов и исполнителей. И после чая Шнурок угадал общее настроение, сказав:

— Они там, в лагере, ги-ги-ги, спят без задних ног и ничего этого не видят, ги-ги-ги, а тут мирово!

— И комаров, главное, нет! — восторгался Павлик.

— Подожди, обсохнут комарики, они за тебя возьмутся, — сказал Игорь.

— Вот я тогда, ги-ги-ги, накормлю Петьку комарьем! — вспомнил Шнурок свое обещание.

Сытые, но усталые, в горячей просыхающей одежде ребята мечтали где-нибудь улечься. Но вокруг было слишком сыро, и Сергей загрустил, что придется коротать ночь у костра, а Таня захныкала, что хочет спать. Вадим не посчитался ни с поздним часом, ни с усталостью, потребовав перемыть посуду и уложить рюкзаки, а потом сказал:

— На месте секретаря райкома партии я бы директору совхоза за безобразную халатность шею намылил. Мы уже спали на одной сопревшей скирде, а вторая — в ста метрах за посадками. У него, как пить дать, скотина зимой от бескормицы дохла, а солома в степи гнила. Ну а в нашем безвыходном положении палатки ни к чему, так что можно качать директора. Шагом арш к директорской бесхозяйственности!

Небо прояснилось. При свете звезд громада скирды была хорошо видна. Черныш начал рыть себе нору, но Вадим остановил.

— Скорей всех хочешь?

— Закон физики: всякое тело стремится к покою…

— А ты, парень, порядочный индивидуалист, как я погляжу!

— Точно, — без обычных препирательств согласился Черныш. — Мой тренер Матвей Ильич каждый раз мне твердит…

Вадим зашел с подветренной стороны и велел аккуратно надергать солому на землю. По его команде все залезли в глубокую выемку ногами наружу, уложив рюкзаки к головам. Лежать было мягко, но колко, и шуршанье долго не прекращалось. Солома пахла сладкой прелью, тело ныло, нога у Сергея вроде припухла, но глаза слипались, и он уже не в силах был говорить. Он только подумал, что хорошо бы подольше поспать в соломенном логове, и провалился в небытие.

Этой минутной стычки Вадим не мог себе простить до самого обеда. Проклятая вспыльчивость! Кто-нибудь другой имел бы законное право взбелениться, заорать, дать облаять наглеца. Только не он. Возмущаться и ему дозволено, но голос, руки… Нет, эта житейская роскошь ему запрещена… И навсегда, а не на один день, не на сегодня. Неужто недостанет у него силы обуздать себя? И действовать, конечно, надо не так. Ошибка очевидна. Зачем таил от них, секретничал? Темнить с этим народом нельзя. С ними только в открытую, по-честному, на равных…

Поначалу, с подъема, настроение у всех было безоблачное, как омытое вечерней грозой небо. Вадима разбудила заливистая трель жаворонка над скирдой. Он выполз из соломенного логова очень осторожно, и все-таки шорох разбудил самых чутких. Петька, едва протерев глаза, собрал снасти и убежал на Лавлинку. Игорь покормил Горлинку, отправил ее с рапортом, написанным Вадимом, и закинул подальше ящик, отмотавший ему руки.

Потом, жмурясь от яркого света, вылез Сергей. Вадим сейчас же снял повязку. Нога от лодыжки до колена красновато припухла, немного нагноился ожог, но в общем состояние парня уже не внушало тревоги, и, наложив вновь бинт, Вадим сказал с явным облегчением:

— Порядок! Завтра совсем забудешь!

Сергей отпросился к Петьке, но за ним увязались все. Петька сидел у крайней сваи мостика и погрозил кулаком, когда бревна загремели под ногами гурьбы. Ребята на цыпочках спустились к берегу.

— Клюет? — изумленно прошептала Таня.

Петька приподнял из воды кукан, унизанный красноперками и окуньками. На глазах у восхищенных товарищей он артистически подсек еще одного головастого полосатого окуня, смотал леску, разнял колена складного удилища. Шнурок присоседился к нему.

— На что ловишь, а, Петь?

Петька предусмотрительно запасся баночкой червей еще в лагере. Шнурок рассыпался в похвалах и на этом основании схватился за удочку, когда нырнул второй поплавок. Но Петька отстранил его:

— Серега, покажи класс.

Выдернув из розовеющей воды щуренка в две ладони, Сергей преисполнился гордости и не позволил надеть на кукан свою рыбину. Петька ухмыльнулся и, снисходя к слабости дружка, показал, как продеть прутик сквозь жабры.

Парни и девчата с шумом и гамом плавали, брызгались, ловили друг друга за ноги, а Сергей, которого Вадим не пустил в воду, утешался щукой, любуясь темной спинкой, светлым брюшком и крапчатыми, с прозеленью, боками хищницы.

Черныш потребовал, чтобы Люда продемонстрировала чемпионский прыжок с мостика. Но Люда сказала, что прыжки в воду разрешаются только в отведенных местах или в бассейне. Иначе можно сломать шею. Черныш посмеялся над ее благоразумием, обозвал трусихой и сам полез на мостик. Вадим с трудом согнал его оттуда.

Был уже восьмой час, когда, запив чаем наваристую уху, отряд покинул гостеприимную скирду. Всего один переход отделял их от плантаций совхоза, но пока они добрались до участка второй бригады, солнце поднялось довольно высоко.

Курносая женщина-бригадир была загримирована чем-то белым густо, как клоун. За ней на длинной грядке воинственно щетинились зеленые пики лука. Дожидаясь Вадима, она пропускала мимо себя идущих гуськом ребят, говоря:

— Поздно, товарищи, очень поздно. Мои люди уже третий час на прополке…

Вдруг Черныш выхватил из кармана рыжей ковбойки Игоря блокнот с карандашом и подскочил к ней.

— Ваши люди прямо заслуженные труженицы! — воскликнул он, делая вид, что записывает. — Будьте любезны, называйте фамилии! Все газеты известим о героинях луковых полей!

Издевка была настолько откровенной и грубой, что у оторопевшей женщины губы задрожали от обиды. По цепочке ребят током пронеслось предчувствие чего-то нехорошего. Вадим железной хваткой рванул Черныша за плечо к себе.

— Ты что плетешь, хамло?!

Черныш независимо дернулся, высвобождая плечо, но гусиная кожа на щеках и бегающие глаза выдали нешуточный испуг.

— А что такое? Пошутить нельзя, да?

— Прикуси язык, болван! — не помня себя, оглушительно гаркнул Вадим и, снова крутанув Черныша, поддал ему коленкой в зад. — Проваливай, пока цел!

Черныш с повышенной скоростью пронесся мимо товарищей, сумев остановиться только возле замыкающих Петьки и Шнурка.

— Ох и зараза ты, Черныш! — процедил Петька.

— Но-но, двоюродный братец, потише! — огрызнулся тот, но в драку не полез и, отвернувшись, встал крайним.

А Вадим виновато сказал бригадирше:

— Видали работника? Язык как бритва, а что мелет, о том не соображает.

Поправляя косынку, бригадирша отходчиво улыбнулась, говоря сочувственно:

— Все они, подлецы, на один лад! Мой Степка еле-еле в пятый перелез, а скажешь ему слово поперек — он мне сто в ответ. Шибко грамотные! Где уж вы на них терпением запасаетесь?

— Да вот, не хватает запасов, — развел руками Вадим. — Ну ладно, вы, пожалуйста, извините за недобрую встречу. Где нам трудиться?

— Работы через край. А как вас толковее расставить — я не придумаю враз. Мало девятерых…

— Меня тоже считайте, — засмеялся Вадим. — Я да работу злой.

— Разве так, — прикидывала вслух бригадирша. — Троих здесь оставим, еще трех — на морковку, а четверых — на пастернак. Это у нас что ни на есть трудоемкая культура и дорогая…

— Ершов, Воронина, Черныш, на прополку лука! — подал команду Вадим. — Остальные — за мной.

Черныш уселся на обочину и буркнул под ноги:

— Ишачить не буду! Мы в поход шли, а не корячиться тут!

— Ага, в поход, — поддакнул Шнурок. — Даже уговора не было работать.

Вадим прошелся вдоль цепочки, обдумывая положение. Кажется, он спорол глупость. Рискнул взять обязательство, почти не зная этих упрямых лодырей. Ишачить не хотят! Работать еще не работали, а паскудные словечки уже в ходу… Языком бы трепать на готовеньких харчах… Вот когда раскрылся болтун!

— Поход у нас — вы должны помнить — с особым заданием, — сказал он как можно спокойнее. — Совхоз снабжает лагерь молоком, а у нас просит срочной помощи. Это и есть особое задание для вас, самых старших. Работа будет оплачена.

— А лучше вы ничего не придумали? — обретая прежнюю самоуверенность, дерзко спросил Черныш. — Да мне никаких денег не надо за эту бабскую работу!

— Сам ты баба! Торгуется, как на базаре! — вдруг выкрикнула Люда и решительно подошла к бригадирше. — Показывайте, откуда начинать. Ершистый! — повернулась она к Петьке. — Ты со мной или с этим дармоедом?

— Давай, правда, вдвоем сделаем, Ворона, — оживился Петька. — Пускай он загорает.

Не промолвив больше ни слова, Вадим повел шестерых на соседний участок. Морковка была еще очень молоденькая, буйная зелень сорняков забивала в рядках ее кудрявую ботву. И хотя междурядья, обработанные культиваторами, были чистыми, тут было куда труднее, чем на участке зеленого лука. Поэтому Сергей не лез вперед, а жался за спиной Вадима, надеясь, что третьей группе достанется что-нибудь полегче. Но пастернак привел его в ужас. Он понял, что ему, Тане и Игорю просто не повезло, и пожалел, что не остался с Петькой.

Игорь по-научному разъяснил, что пастернак — это растение из семейства зонтичных. Корнеплод его, или по-простому корешок, используется в консервной промышленности как пищевая пряность, для запаха. По словам Игоря, листочки пастернака очень похожи на мяту.

Это исчерпывающее объяснение нисколько не утешило Сергея. Передвигаться по грядке на корточках с больной ногой ему было тяжеловато. Вдобавок он долго не различал, где сорняк, а где — пастернак, и рвал, что попадалось под пальцы. Потом он уже твердо разобрался, но у него так заныли спина и нога, что он проклинал эту пищевую пряность. Ну можно ли мучить людей ради какого-то запаха?

Вадим расставил звено по всей ширине участка. Самую обширную полосу он взял себе. Сергей двигался справа и только поэтому не спасовал в первые полчаса. Лицо вожатого было неприступно хмурым. И вообще после скандального поведения Черныша неловко было даже пожаловаться на усталость. Интересно, работает бунтарь или сачкует? Чтобы меньше думать о спине и ноге, Сергей спросил вожатого, зачем работницы гримируются, как в цирке. Вадим объяснил, что это не грим, а крем, спасающий лицо. Без него кожа обгорит и облупится.

— К вечерку, — добавил он, — и ты себя в зеркале не узнаешь…

Но загар Сергея не беспокоил. У него на уме было другое.

— В газетах про механизацию пишут. Обман какой-то. Живем в двадцатом веке, а ползаем на карачках, как в шестнадцатом.

— Что верно, то верно. Пахать и сеять здорово научились. Машины делают быстро, дешево, добротно. С уборкой похуже, но тоже машины. Кое-что в животноводстве сделано: подвесные дороги, автопоилки, электродойка. А на овощных плантациях действительно, как в старину. И все женские руки — от выращивания рассады до снятия урожая. Дорого, тяжело, медленно…

Две работницы, направляясь к соседней делянке еще одного роскошного корнеплода из семейства зонтичных — петрушки, остановились возле Вадима. Сергей невольно загляделся на вымазанные белым кремом лица. И не разберешь, старые они или молодые.

— Ох и работяев ты нам привел! — язвительно пропела одна из них, круглолицая, в юбке с кувшинами. — По грядкам елозить они мальчики, а за обедом, небось, добры молодцы!

— Память у вас, миленькие, девичья, — хмуро отшутился Вадим. — Забыли свои страдания. С непривычки и у вас спины ломило…

А когда работницы, посмеиваясь, ушли, грустно протянул, оглядев прополотый пастернак:

— Да-а, неважнецки трудимся. Хоть бы на обед заработать…

И, противореча себе, сказал:

— Не перетрудил еще ногу, Сережа? Пожалуй, дай-ка ей передышку.

Сергей давно об этом подумывал. Но было совестно уйти, раз товарищи терпеливо гнули спины. Таня ни разу не привстала и заметно вырвалась вперед. Правда, полоску Вадим ей отвел поуже других. Любопытно, осталось у нее что-нибудь от маникюра? Подавив страстное желание лечь и вытянуть ногу, Сергей решил как-нибудь продержаться до обеда.

Спасительное теньканье колокола принесло на делянку учетчицу, дородную, усатую, басовитую. И сейчас же со всех сторон сошлись работницы с обеденными узелками.

— Огрехи-то какие, деточки, огрехи — это нехорошо, неладно! — загудела учетчица, и Сергей по оканью признал в ней землячку-северянку. — Руки молодые, чище полоть надоть!

— Так их же в школе одному баловству учат! — опять недобро ввернула круглолицая в новомодной юбке. Сергей возмутился: уж старались, кажется, дальше некуда.

— Ну да, по-вашему, должны прополке учить! Это уже умирающая профессия! И вообще, шли бы вы, тетенька, обедать!

— Я-то поснидаю, племянничек, а ты вертайся да огрехи зачищай!

— Полоть — дело нехитрое, без науки обходимся, деточка, — добродушно гудела учетчица, страшно зля Сергея почти маминым словом «деточка». — А поважать вас не след, чтоб какая ни есть работа, а делали без огрехов…

Вадим обещал исправить брак, и на том помирились. Работницы запивали молоком из бутылок домашнюю снедь, а Сергей с товарищами глотали слюнки. Вадим велел развести костер, а сам ушел куда-то с Игорем и Шнурком. Пока Петька обучал Павлика искусству подвешивания посуды над костром, делегация вернулась. Они принесли с совхозного склада четыре буханки круглого ржаного хлеба, два десятка яиц, брусок сливочного масла и ведро холодного, из погреба, молока.

— Ого, недурно платят! — заметил практичный Петька.

— Авансом выдали, — охладил восторги Вадим. — За утреннюю работу и… — он многозначительно помолчал. — И за послеобеденную…

Это было похуже, но не испортило аппетит: голод заслонил будущее. Зойка проворно сварганила молочный суп с макаронами, сварила вкрутую яйца. Павлик мазал маслом толстые ломти хлеба. А Петька разделил на всех порядочный запасик зеленого лука.

— Продернули лишний, — для очистки совести сказал он. — Навтыкали в рядках чересчур часто.

— А нам витамины кстати! — одобрил Сергей.

Вадим промолчал, но не отказался от своей доли нелегальных витаминов.

И тогда Шнурок, уже не остерегаясь, выложил приличный пучок нежных бледно-розовых морковок. Помытые, они сладко хрустели на зубах. Потом он сунул Сергею теплый огурчик.

— Попробуй. Шли мимо, ги-ги-ги. Пяток всего слимонил. Хоть маленькие, да первые…

Сергей подарил огурчик Зойке. Карие глаза девушки удивленно распахнулись.

— Как хорошо пахнет! — сказала она и съела, не мучаясь угрызениями совести.

Пообедав, Вадим отсел подальше и закурил. Сергей уже разбирался в настроении вожатого. Когда Вадим был доволен, он и говорил охотно, и суровая складка на переносице ничуть не мешала живой улыбке, которая скрадывала шрам. В школе Сергей безошибочно определял настроение одной Ольги Петровны. С другими учителями было труднее: говоришь и не знаешь, что у них на уме. А самый скрытный — Сухаревич. Придет в класс с выговором, а на лице — сладкая улыбка, и уж не прикрикнет, не стукнет по столу, как Ольга Петровна. Скажет тихонечко, вежливо.

Ребята мыли молчком котелки, увязывали отощавшие рюкзаки. Все чувствовали, что Вадим не в духе, и насторожились, когда Черныш вдруг подсел к вожатому.

— Ладно, Вадим, «забудем прошлое, уставим общий лад»… Был грех, виноват. Я уже покаялся и вкалывал на все сто, хоть у Петьки спросите… Но скажите по-честному, на черта вы затеяли это трудовое воспитание? Любовь к земле прививаете? Так я же сельским тружеником ни за какие коврижки не стану. И ребята тоже…

Вадим посмотрел на Черныша, медленно оглядел всех, затянулся, смягчаясь, сказал негромко:

— Профессия — это дело твоих вкусов, твоего призвания. А уважение к чужому труду, хоть и к сельскому, — дело общее. И к женщине…

— Да это понятно, за это я и под зад получил, — нетерпеливо перебил Черныш. — Нет, серьезно, зачем нам этот лук, морковка и пастернак?

— А стоит с тобой всерьез говорить? Вы ведь какой народ! Скажи я, что овощи воровать нельзя, вы сразу же в бутылку полезете: опять нотации, опять мораль…

— Братцы, кто за меня словечко замолвит? — Черныш вскочил и поклонился. — Или я совсем недостоин серьезного разговора?

— Ну вот, опять шута из себя строишь! — засмеялся, наконец, Вадим. — Ох и плут ты, Черныш! Ну, будь по-твоему, всерьез так всерьез. Доведись мне быть министром просвещения, я бы первым делом приказ издал: в пионерские лагеря брать детей только от семи до двенадцати лет…

— А остальным — фигу, да?

— Фигу тоже надо заработать, а ты на дармовщинку норовишь. Нет, миленькие, остальных — в совхозы да в колхозы. Палатки у речки — и на свои харчи. По закону для подростков — четыре часа отработай, а потом купайся, загорай и в футбол можно. И чтоб никаких поваров, прачек, нянек. Сами заработали, сами сварили, сами постирали. Нечего в каникулы таким лбам государство и родителей объедать, понял?! Мы в детдоме летом так втягивались, что и за парту неохота было садиться…

На центральной усадьбе совхоза ударили в колокол. Сергей вздрогнул. Час назад теньканье колокола зазвучало разудалой плясовой, а сейчас будто поплыл в душном воздухе заунывный похоронный звон. После обильного обеда Сергея неудержимо потянуло в сон. И спина, и нога словно отнялись. Он еще взвешивал, как увильнуть от ненавистного пастернака, а на делянки уже дружно пошли работницы. Все та же круглолицая «язва» с кувшинами не поленилась подойти к Сергею.

— Налопался, племянничек, и уморился, видать. Спатеньки захотел! — и пропела на мотив колыбельной: — Баю-баюшки-баю!

— Вот еще привязалась! — вспыхнул Сергей и разогнул спину, чуть не застонав. — Ну и люди, не дадут отдохнуть: не свои, так эти засмеют…

Шнурок чего-то замешкался у костра, но догнал Черныша и опасливо проговорил ему в спину:

— А что, если вправду поставят Вадима министром? Он тогда накуролесит. Он такой, он может… Всех запряжет…

— Иди, Шнурок, и дергай спокойно морковку да про ужин не забудь. Бодливой корове бог рог не дает, уяснил? — вполоборота сказал Черныш умудренно и свернул на тропку вдоль делянки зеленого лука.

— Дуже рано пошабашили, хлопцы та дивчата!

— Звонаря своего побейте… А сверх нормы мы не двужильные! — рослый Черныш свысока посмотрел на квадратного, с мясистым лицом деятеля в белой фуражке и с портфельчиком. А тот оглянулся зачем-то на кучера своего нарядного шарабана-двуколки и гулко захохотал, пристанывая, и вислый его живот, подхваченный снизу крученым шнурком, пришел в движение, заколыхался.

— Шустряк парень, ей-бо, охо-хо-хо! Моей жинци-счетоводу вменено звонить, а он — «побейте», охо-хо-хо! Та моя ж Олена Самсоньевна як визьме дрючок, так рятуйся и тикай, охо-хо-хо!

Видимо, совхозный счетовод была взаправду грозной женщиной, потому что и кучер зашелся в приступе тенористого и сухого лающего смеха, и муж ее, вспоминая семейные сцены, бил себя по ляжкам рукой и портфельчиком, не стесняясь слез, выдавленных хохотом. А когда Шнурок, развеселившись, вплел в этот дуэт свое дурашливое «ги-ги-ги», тогда от гогота, грянувшего под могучими пирамидальными тополями, взлетели из гнезд испуганные грачи и в переполохе загомонили возмущенно.

Грачиный грай над старыми тополями встревожил Зойку, которая несла с Людой и Вадимом продовольствие на ужин.

— Мальчишки, кажется, что-то натворили, — сказала она, как нянька, бегущая к проказливым ползункам.

— Или подрались, или Черныш опять дурочку валяет, — убежденно сказала Люда.

— А ну-ка шире шаг!

Вадим издали узнал полотняную фуражку заместителя директора совхоза, зажатую кольцом парней. Но спешил он напрасно. Беседа под тополями уже скатилась с высоких тонов на мирные и смахивала скорее на диспут, чем на практические переговоры. Заместитель директора употребил в качестве промокашки второй носовой платок, популярно объясняя нехватку рабочих рук. Именно поэтому он не посчитался ни с временем, ни с жарой и примчался с поля проверить, все ли условия созданы для дорогих помощников из подшефного пионерского лагеря.

Черныш, тепля улыбку, невинно сказал, что видел рядом с конторой совхоза новую трехэтажную школу, а вот на плантации почему-то нигде не заметил местных пионеров и школьников. Заместитель директора еще раз сменил промокашку и в сильных выражениях обрушился на несознательных школьников и их отсталых родителей, но зато похвалился, что портреты передовых ребят украшают совхозную Доску почета. После этого он вернулся к исходному пункту беседы и польстил гостям, сказав, что если они и завтра покажут такую же выработку, то будут достойны Книги почета.

Сергей погоревал, что при сем не присутствует ехидная юбка с кувшинами, но при мысли о пастернаке спина и нога разом протестующе заныли, и он спешно улегся. Он был сыт прополкой по горло и вовсе не рвался в Книгу почета.

Пример Сергея был тотчас подхвачен, потому что негативное настроение господствовало в отряде. И когда Вадим ступил под тень тополей, парни дружно мяли спинами траву, а перед растерявшимся заместителем директора переминалась с ноги на ногу одна Таня. Она тоже ужасно устала, но считала неделикатным обрывать разговор столь грубо.

Появление Вадима приободрило заместителя директора. Он приосанился и вдруг заговорил строго, начальственно, на чистейшем русском языке:

— Некрасиво получается, товарищ Новиков! Вами было обещано пятнадцать человек, явилось девять. Мы договорились о двух днях работы, а ваши парни нос воротят. Между тем я на вас рассчитывал. Как вы убедились, я свои обязательства выполняю. Яички вам дают, картошечку получили, хлебушек свежий, молочко цебарками носите. Все это по себестоимости. Сверх того бухгалтерия начислит зарплату. Я даже распорядился подготовить в школе для ночлега три комнаты, надеясь на расширение шефской связи…

Поставив эмалированный подойник, Вадим любезно щелкнул портсигаром. Но начальство сослалось на одышку. Тогда Вадим закурил сам и, хмурясь под горячими взглядами уже не лежащих, а сидящих парней, сказал с холодной вежливостью:

— В деловых расчетах, товарищ замдиректора, рекомендуется брать за основу худший вариант, а не лучший. Я вам говорил: человек десять — пятнадцать. Как видите, минимум выдержан. Еще было сказано: поработаем денек-другой. Лично я с удовольствием останусь. Но начальница лагеря — сторонница «чистого» отдыха детей. Мне приказано быть сегодня к ужину, и у нас впереди десятикилометровый марш-бросок. Можете ли вы настаивать, чтобы я нарушил приказ?

— Ловко отшил пузана! — возрадовался Шнурок, видя, что заместитель директора снова полез за платком. — Сейчас порубаем — и айда!

Черныш прицыкнул на легковерного товарища. Он почувствовал по тону Вадима, что дело не кончится так просто, и не ошибся. Заместитель директора заявил, что совсем не требует, а убедительно просит, поскольку в борьбе с сорняками время не терпит и даже десять человеко-дней — большущая помощь. Вадим помолчал, подумал, потом сказал, что надо хотя бы известить Алевтину Сергеевну, иначе ребят начнут искать. А телефона-то в лагере нет!

— Пустяки! Это в нашей власти! — пошевелил куцыми пальцами заместитель директора. — Утречком ваша машина получает на ферме молоко. Передадим официальное письмо. Дадим высокую оценку вашей работе и заодно попросим начальницу подослать еще ребят. За нами добро не пропадет. Поспеют огурчики, вишенка, яблочки, мы шефов не обидим.

— Да-а, это, конечно, выход, — медленно, словно нехотя, проговорил Вадим. — Однако как ребята? Попробуйте, поставьте вопрос на голосование…

Заместитель директора раздраженно фыркнул.

— Какое такое голосование? К чему эта игра в демократию? Они ж нарочно заартачатся! Прикажите — и точка!

— Виноват, — сухо заметил Вадим. — Демократия — не игра, приказами ее не рекомендуется подменять. На этом обжечься можно. Дело у нас добровольное, а захотят ребята или нет, на то у них свои основания. Ну, кто согласен еще повоевать с сорняками, поднимите руки! Как видите, один человек, два, три…

Заместителю директора пришлось повернуться вокруг своей оси, чтобы увидеть Зойкину поднятую руку, потом Петькину, потом Игоря. У всех остальных были опущены и руки, и глаза. Один Черныш смело встретил разгневанно-укоризненный начальственный взгляд, и к его-то совести и воззвал заместитель директора, адресуясь, правда, к массе:

— Яки ж вы безсовисни, хлопцы та дивчата! Невже ж вас нияк не хвилюе державня справа? Ай-я-я! Сором, ей-бо, сором!..

Его украинские слова звучали так проникновенно, с такой неподдельной горечью, что Шнурок устыдился и робко потянул руку вверх, но Черныш сейчас же дернул его за локоть. И тогда Вадим, зорко следивший за ребятами, желчно сказал:

— Не тратьте на них слов, товарищ замдиректора. На черта им ваша неуправка! Спереть огурец — это они со всем удовольствием, а что плантации гибнут — на это им наплевать. Вы ж видите, народ интеллигентный, нежный, ишачить не любит и вообще себе на уме. Им бы порубать повкуснее, до футбола дорваться — вот и вся их забота… Два дня палатки таскаем, а поставить так и не поставили. Думаете, им любопытно ночку в палатке переспать? Вот спеть про чужие палатки, про дальние странствия — это они могут! Романтики липовые!

Черныш скосил глаза на зеленые палаточные тючки и проворно вскочил.

— Эх, братцы, неувязочка с палатками! Засмеют, ежели новенькими вернем, не распакуем… Петро! Давай топор, живо колышки готовить…

Засуетившись, он избегал взгляда Вадима. И Шнурок, и Павлик тоже старались не смотреть на взрослых. И Сергей, страшась помыслить, как встанет завтра на корточки, тяжело поднялся и поплелся к товарищам. Таня присоединилась к девушкам. Втроем они понесли продукты к подготовленному Петькой месту для костра.

Заместитель директора во все глаза дивился этой внезапно родившейся кипучей деятельности и порывался что-то сказать ребятам, но Вадим предостерегающе приложил палец к губам и проводил его к дороге.

— Ну и люди, скажи на милость! Ну и люди! — изумленно повторял он, прижимая к груди портфельчик. — Как это вы их, а? С подходом! Дипломатия, верно?

— Нет, педагогика, — устало сказал Вадим, думая о том, как тяжко познается на практике эта наука, и невольно вспомнил такой же ответ директора школы, где учился Сергей.

Он договорился обо всех деталях и еще раз напомнил о необходимости известить начальницу лагеря. Громоздясь на высокое сиденье шарабана, заместитель директора заверил, что все будет в лучшем виде, и велел кучеру править в контору для оформления письма. Вадим стоял, пока начальственный экипаж не свернул на главную улицу поселка. Но и после этого не вернулся к ребятам, не желая своим присутствием конфузить их. Да и хотелось побыть немного без них. И он ходил по дороге взад-вперед, курил и думал.

Сейчас Вадим, пожалуй, отчетливее, чем перед уходом из лагеря и в эти два нелегких дня, понял, какую бурю неприятностей навлекает себя. Он был почти уверен, что письмо руководителей совхоза нисколько не оправдает его в глазах Алевтины Сергеевны и не смягчит ее гнева. И ни на чью защиту он не мог рассчитывать. Даже Лариса может не принять его зыбких доводов.

За годы военной службы Вадим научился безукоризненно исполнять приказы. Не сразу, но проникся он убеждением, что жизнь немыслима без дисциплины. И не из духа противоречия он решился на рискованный шаг. И не потому, что обольщался ролью своих ребят в судьбе совхозных плантаций. В масштабе крупного хозяйства десять человек и один день были каплей в море. Хотя, конечно, и море сливается из капель.

Просто он интуитивно чувствовал, как шесть парней и трое девчат, с которыми он отправился в поход, из девяти очень разных единиц сплачиваются в маленькую, но тесную группку. Какое-то шестое чувство подсказывало ему, что дело еще не закреплено, что еще рано возвращать чуть склеившийся коллектив в общую лагерную гущу, где посторонние влияния и интересы разрушат неустойчивые пока, непрочные внутренние связи девятки.

Этот вопрос не давал ему покоя. И утреннюю стычку с Чернышом он воспринял как свое поражение и бесповоротно решил идти вечером в лагерь. Но когда за обедом Черныш набрался мужества и подсел к нему с повинной, Вадим возликовал. Голос осторожности, правда, до колокола нашептывал ему, что глупо лезть на рожон и ссориться с начальницей. И он колебался…

Но теперь он был глух к этому голоску. Дружба девятки стоила риска. И, хмурясь для вида, он в душе безмерно радовался, что так кстати явился заместитель директора и что все уладилось без крика и принуждения. В делах совхозных один рабочий день его отряда — факт малозаметный, но в жизни каждого из девятки этот день не пройдет бесследно. И ради этого пусть ноют у них спины…

— Ужи-и-на-ать! Вади-им, ужина-ать!

Зойка по совету Люды сначала выдала нетерпеливым мальчишкам по пол-литра молока с хлебом, потом прогнала их и вместе с Людой учила Таню стряпать. Теперь она созывала всех, собираясь обелить подругу в мнении ребят, но помалкивала, пока Таня раздавала ужин. Верный себе, Шнурок, причмокивая, поскреб по донышку и, подражая Чернышу, сделал неуклюжий комплимент признанной поварихе.

— А я тут ни при чем, — подмигнув Люде, сказала Зойка. — Таня готовила, ее и благодари.

У Тани даже ключицы стали пунцовыми. Она исподлобья обвела мальчишек затуманенной синевой глаз и вдруг стыдливо уткнулась в колени.

— Братцы, внимание! — Черныш потребовал тишины. — Шнурок поздравляет новое светило кулинарии!

Но Шнурок заупрямился и отказался переадресовать комплимент. Вадима насмешила его кислая мина.

— Что-то у тебя, Ваня, настроение побледнело. По лагерю тоскуешь?

— Без Гуляй-Беды горюет, — подсказал Черныш. — Неразлучные друзья!

— Ну его! — застенчиво буркнул Шнурок. — Мы с ним расцарапались…

— Значит, по дому соскучился? — предположил Вадим.

Шнурок принялся чертить веточкой замысловатый орнамент.

— Не-е, — сказал он, наконец, чуть слышно. — Мне домашние концерты осточертели…

— А кто у вас дома играет? — заинтригованно сверкнула мокрыми ресницами Таня.

— Дура ты! — сплюнул Шнурок и покраснел. — Отец у меня с матерью лаются и лаются. От этих концертов мамка и прячет меня каждое лето в лагерь…

— Таких концертов кругом хватает, — зевнул Павлик. — У нас в соседях семейка. Как суббота, так и заведутся. То ругаются, то морды расквасят друг другу. А старуха бегает по лестнице и орет благим матом. Сперва люди разнимали, два раза милицию вызывали. А толку нет. Алкоголиков у нас не судят. Теперь никто и не вмешивается.

— Ну и правильно делают! — брезгливо поморщилась Люда. — Порядочные люди со всякими отщепенцами не связываются. И вообще, папа говорит, кто в постороннюю семейную драку влезет, того первого осудят за хулиганство.

Не столько эти чужие слова, сколько барски-пренебрежительный тон девушки неприятно поразил Вадима. Он потер шрам и, не глядя на Люду, негромко сказал:

— Порядочные люди, Воронина, не живут по принципу «моя хата с краю». Для тебя это отщепенцы, а детям своим они — родители. А отец с матерью мордобитием занимаются, несладкая у детей жизнь!

— А то сладкая?! — вспыхнул до корней волос Шнурок. — Ночь-полночь, а он дружков наведет и хлещет с ними водку. И закуску ему ставь, а денег ни с аванса, ни с получки ни копейки не дает. Мамка плачет-плачет, терпит-терпит, потом скажет. А он мамку чем ни попадя… Кривой Тарас с ним все ходит, гад ползучий, так и подначивает. Два раза мамка в больнице лежала… Я с ним не слажу, он и меня лупит, а соседи — кричи не кричи — ни один не вступится… — Шнурок вдруг приподнялся, стиснул кулаки, и в голосе его зазвенела недетская ненависть: — Пузырьком бы проклятым дать по башке!

Тяжело опустившись, он зажал голову ладонями. Недобрая тишина установилась на минуту меж неохватными замшелыми стволами тополей. Какая-то шальная ворона, огибая грачиную колонию, пронзительно каркнула, и Зойка даже вздрогнула от зловещего звука.

Черныш сочувственно сопел, ковыряя ножом землю, но не проронил ни слова, потому что никогда и никому не открывался о своем отце. А Сергей виновато поежился. С первой встречи он невзлюбил долговязого белобрысого «папуаса» в засаленной тюбетейке и не скрывал свою неприязнь. И ему стало неловко перед неплохим, в сущности, парнем. Противно было чувствовать себя словно соучастником тех мерзавцев, которые отравляли жизнь Шнурку.

Вадим старательно разминал папиросу. На дежурствах в дружине он укрощал дебоширов, отправлял в медвытрезвитель, горюя, что нельзя говорить с пьяными негодяями самым вразумительным для них языком резиновой дубинки. Но к их женам, зареванным, распатланным, избитым, в нем не просыпалась жалость. Эти опустившиеся, утратившие достоинство женщины оправдывали свое долготерпение боязнью лишить детей отца, возбуждая в нем гнев и отвращение. На хлебе и воде детям и то лучше и спокойней, чем в омерзительном чаду пьяных дрязг, скандалов, побоев.

И сейчас нежданно-негаданно еще одна трагедия открылась. А чем помочь парню? И кто вообще способен радикально помочь, если закон спит, пока спившийся, озверевший пьянчуга не искалечит или не убьет жену или сына? Затоптав окурок, Вадим сказал:

— Да, незавидные у тебя дела, Ваня. По башке, конечно, не выход, а вырваться бы тебе как-то из этой петли…

— Теперь уж все, — глухо сказал Шнурок, не разжимая рук. — Перед лагерем документы отвезли в Волгоград, в профтехучилище связи.

Петька, готовивший удочки, встрепенулся.

— Экзаменов сколько сдавать?

— Там без экзаменов: конкурс свидетельств… С тройками не берут, а мамке директор обещался… — Шнурок оживился: — Ха-арошее училище! Аттестат зрелости будет, питание, стипендия… Обмундирование, верно, у них не того… А профессия — монтер, как раз по моей фигуре…

— Вот это блеск! — воскликнул Черныш. — Сведу тебя к Матвею Ильичу, я не я, если он откажется от такого вратаря!.. Эх, братцы, дурака мы сваляли, не прихватили мячик. Сейчас бы погонять — милое дело…

— Серега, за мной! — позвал Петька дружка на рыбалку.

— Братцы, и мы на речку…

— Чур, от мостика мотайте, а то рыбу распугаете.

— Не ной, Петро, на Лавлинке всем места хватит. Вадим, купаться с нами?

— Иду. А на дневальство кого?

— Добровольцы есть? — Черныш быстро оглядел товарищей. — Ясное дело, нету. Вадим, берите семь спичек. Сломанная — остается…

Жребий зло подшутил над Чернышом, и ребята вдоволь насмеялись, когда инициатор потянул раньше всех и выдернул спичку без головки. Он и притвориться не сумел, что не огорчен, и хмуро лег ничком на траву, ругательски ругая себя, что полез первым.

Но его кипучая натура не выносила длительной неподвижности. И когда затих веселый гул товарищей, он встал и развязал палаточный тючок. А за тополями, за дорогой, за плантацией, над ближним холмом в низко плывущих облаках клубился и пламенел дымным заревом поздний летний закат.

Непознаваемая все-таки штука собственное тело, когда прицепится к нему какая-нибудь болячка!

От пастернака левая нога Сергея распухла еще больше. По тому, как озабоченно Вадим ощупывал ее, Сергей заключил, что гадючий яд продолжает бушевать в ноге… И укладывал он ее в палатке бережно, как хрустальную, боясь, что за ночь ногу раздует с бревно. И от кошмаров дважды просыпался в холодном поту. Но отек исчез утром начисто, левая нога выглядела не хуже правой, а ожог запекся, наконец, сухой корочкой.

Зато со спиной творилось что-то невероятное. Сергей заранее готовился к тому, что тягучая боль разломает поясницу пополам, и поплелся на плантацию последним, чтобы никто сзади не видел его собственноручного усиленного массажа.

Присесть было действительно сущим мучением. Чтобы не умножать пытку, он старался пореже вставать и передвигался на корточках. Однако на виду у женщин перейти на другую делянку вприсядку было неприятно, и волей-неволей Сергей принял вертикальное положение. Поясница вроде не переломилась. Напротив, ломота не то притупилась, не то вовсе пропала. Уже не доверяя своим ощущениям, он рубанул ребром ладони по спине и ничего не почувствовал…

«Ну, доработался! — с тоскливым ужасом подумал Сергей. — Проник, значит, яд прямо в позвоночник. Полное омертвение, потеря чувствительности! Что ж теперь будет, елки-палки?»

С нарастающим беспокойством он прислушивался к таинственным процессам в своем туловище. С одной стороны, пугала пропажа болевых сигналов, с другой — внушало тревогу, что омертвение почему-то не затронуло ноги и не поднялось к рукам. Все четыре конечности исправно отдергивались от противных колючек, населявших рядки моркови.

О чем, спрашивается, думал автор учебника зоологии? Что гадюка ядовита, это всем известно. А вот каково укушенному? Какие симптомы отравления? Как, черт возьми, затормозить продвижение яда? Жалко было автору еще пять-шесть строк добавить, а ты теперь страдай, терзайся неизвестностью! Эх, нет под рукой маминых журналов «Здоровье»!

Несмотря на черную тоску, Сергей вдруг усмехнулся. Вот бы вопль поднялся, узнай мама про змею! Он вспомнил мамино наставление, что болезнь запускать нельзя, и рискнул посоветоваться с Чернышом, который теперь работал рядом.

— Братцы, держите меня! — закатился Черныш, как младенец, и его обгоревшее лицо сморщилось не хуже печеного яблока. — Новый физиолог вылупился! Второй академик Павлов! Ну, Серега, уморил, ха-ха! Омертвение умственных способностей, ха-ха! Да размяли мы спины — они и не болят…

— Так ведь яд…

— Ах да, тебя ж гадюка поцеловала! Тогда точно омертвение… Ложись, Серега, и помирай. А я бегу за оркестром…

— Пошел ты, дирижер!

Сергей сердито отвернулся. Зря заикнулся Чернышу. Этому остряку хватит ума растрезвонить… И все же от сердца отлегло, и о гадюке уже не думалось. Спина послушно и безболезненно кланялась сорнякам, и Сергей ощутил даже какой-то душевный подъем и сумел наверстать отставание.

Но когда колокол отпустил их с плантации, он опять не чуял ни рук, ни ног. А после еды на него вообще навалилась томительная сонливость, и он без всякого энтузиазма представил себе длинную-предлинную обратную дорогу. У Игоря тоже был понурый вид. Девчата смирно шушукались в сторонке. Шнурок откровенно сознался, что боится не дойти до лагеря. Черныш храбрился, говоря, что после четверенек не вредно пройтись десяток километров во весь рост.

О веселой ночевке в двух новеньких палатках напоминали одни ямки от колышков. Да на месте костра бугорок песка прикрывал кучу золы. Начальник грачиной колонии на старых тополях просто придирался, крикливо кружась над бывшим бивуаком. Лужайка обрела почти девственный вид, и непрошеные постояльцы, два дня причинявшие пернатым хозяевам столько неудобств своим шумом, стуком, песнями, огнем и дымом, сейчас сидели, навьючившись, в полном безмолвии и ждали приказа тронуться в путь.

А Вадим покуривал на тючке и не подавал команды, и не было на его лице даже проблеска улыбки. Догадываясь, что вожатый опять чем-то удручен, Сергей не видел оснований для этого. Решительно все было сделано, как хотел Вадим, и ребята уже привыкли к нему и к его требовательному нраву. Уж на что Черныш непокорный, а и он полчаса назад, выскочив на топкий берег Лавлинки, одобрительно кивнул головой на Вадима, плывущего брассом к мостику, и сказал, стуча зубами:

— А что, братцы, ведь повезло нам с вожатым! Мужик что надо!

И Сергей недоумевал, чего Вадим высиживает, поглядывая на часы.

Времечко бежит, а лагерь никаким гипнозом не приблизишь. Сиди не сиди, все равно топать придется, и неблизко. Он уже решился спросить, но Люда опередила:

— Кого мы ждем, Вадим? Пора бы идти!

— Человечка одного, Воронина, — сказал Вадим, и было неясно, шутит он или это сказано всерьез. — Худо нам будет без него.

Всякий намек — пища для размышлений. Каждый по-своему воображал неизвестного «человечка», и ожидание, став всеобщим, смягчилось еще и тем, что девятка прощупывала взглядами каждую фигуру на дороге.

Так прошло минут двадцать. Вадим успел докурить вторую папиросу.

Вдруг на дороге у тополей лихо, со скрежетом, притормозил грузовик. Безусый шофер козырнул ученостью:

— Карета подана, господа! Извольте рассаживаться!..

Убежала, наползая на деревянную пожарную вышку, красная силосная башня; обдавали пылью и выхлопным перегаром встречные машины; грейдер ластился под шины ЗИЛа, спуская в лощины и вынося на холмы; водитель в одиночестве художественно высвистывал песенку шофера, потому что никто не пожелал воспользоваться мягким сиденьем; а ликование на узких скамейках в кузове улетучивалось медленно:

— С ветерком дает, ги-ги-ги!

— Километров на шестьдесят газует…

— Ой, девчонки, сколько ромашек!

— Сейчас бы мимо школы еще топали…

— А то! Ножками далеко не ускачешь.

— Игорь, твой курган. Помаши каменной тете ручкой!

— Мне это чудище сегодня привиделось!

— Тю! А я чую, кто-то слезами умывается…

Плечи Павлика так и обмякли. Заливаясь краской, он торопливо вынул платок и, протирая очки, пересел на другую скамейку спиной к кабине якобы от ветра. Скифская идолица в самом деле приснилась ему, но стонал он и плакал не из-за этого. У него ныли все косточки, жилочки, и он заново переживал семейную драму в тот вечер, когда папа принес путевку.

— Собирай ненаглядного! Хватит с ложечки его кормить! — сказал папа. — Попытаемся еще раз. Пусть подальше от тебя уедет! Постарше стал, должен закалиться, в конце концов, человеком, а не тряпкой быть! А такой квелый, кому он в радость будет?

Мама беззвучно облилась слезами. А папа рассвирепел не на шутку и чуть не порвал путевку. Благо Павлик успел выхватить и спрятать за пазухой. Маму уговаривали то лаской, то угрозами. Под конец папа сказал:

— Ну, Павлушка, гляди мне! Лопай, как все, играй, как все, делай, как все. Легко — трудно, а ты терпи. Иначе не быть тебе мужчиной!..

И Павлик стоически крепился, и только ночью в надежде, что все спят, дал волю слезам. А сейчас невинное замечание Шнурка ужаснуло его, и он настороженно прислушивался, не смеется ли над ним Черныш. К счастью, заряд оптимизма у ребят был еще велик, и никто не обратил внимания на замешательство Павлика. Черныш в это время говорил вожатому:

— Вы, Вадим, завлекаете, точно как в чешских кино: «Человечка ждем!» Мы на человечков глаза лупим, а тут — машина!

— Тебе хуже, если сюрприз? — поморщился Петька.

— Да не хуже, отстань! Это я к слову…

— Ко всем цепляется, как репей! — сказала Люда подругам.

Вадим добродушно посмеивался между Сергеем и Петькой.

— Неточно я выразился. Надо было добавить — «проверяю».

— Кого?

— Человечка одного. Замдиректора…

— О, братцы, это деляга! — не то уважительно, не то осуждающе сказал Черныш. — Двумя языками ловко охмуряет. Подслушать бы, как он со своей звонарихой объясняется: по-русски или по-украински…

— Когда она с дрючком! — добавил Сергей под дружный смех.

— Ну нет, его семейные дела меня не волнуют, — объяснил Вадим. — Я все думал: сдержит он слово или нет? А теперь я спокоен. Уж если машину не забыл за нами послать, значит, и письмо передал…

Лишь теперь до Сергея дошла тревога Вадима, вызвав рой смутных вопросов. Зачем лично Вадиму вся эта затея с походом, с совхозом, с прополкой? Сергей видел, как косилась Мария Ивановна на их сборы, но, сделав невольное сравнение, обнаружил, к стыду своему, что не очень разбирается в мотивах поступков взрослых. На этом его размышления оборвал Черныш, представивший в лицах сцену омертвения позвоночника. Захваченный врасплох, Сергей не смог отшутиться и миролюбиво посмеялся над мнимыми муками укушенного.

И Вадим смеялся, советуя Чернышу пощадить хотя бы Павлика, до которого тоже дошла очередь. Между тем смеяться Вадиму было рано, потому что заместитель директора так-таки не сдержал слова. Конечно, на очной ставке он оправдался бы злополучной последовательностью объективных причин, обрушившихся на него вслед за укрощением строптивых пионеров.

На совхозном проспекте шарабан перехватил начитанный шофер и в изысканных выражениях оглушил заместителя директора аварией в трансформаторной будке третьей молочно-товарной фермы. Насладившись эффектом своего драматического донесения, безусый книгочей скромно прибавил, что оба трактора на этой ферме тоже сломались.

С этого и начала разматываться цепь событий. Заместитель директора энергично, но далеко не изысканно высказался на смешанном русско-украинском наречии по адресу ротозея электрика и разгильдяя-механика и с места в карьер понесся на ликвидацию прорыва, успев только строго приказать шоферу насчет доставки ребят в лагерь.

Туристы долго томились в предвкушении блаженной чистоты и мягкости своих коек и, добравшись до постелей, эгоистично жаждали немедленной тишины, хотя в корпусе «А» всегда процветали лежачие послеотбойные разговорчики, шуточки, смех. В сиреневой дымке над Вишневой балкой, над окрестными кустарниками и Суслиным бугром еще плыла певучая, зовущая на покой мелодия «Спа-ать, спа-ать по пала-та-ам, пионерам и вожаты-ым…», когда Черныш сказал проникновенно:

— Братцы, ежели кто пискнет, я за себя не ручаюсь…

Однако далеко не все вняли его призыву. И тогда в лунной призрачной полутьме добродушно-угрожающе пробасил эталон справедливости первого отряда — Коля Бледный:

— Цыц! А то я встану…

Выразительное предупреждение Синьора Помидора дошло до всех. И в замирающем скрипе коек уже явственно зазвенело где-то под потолком назойливое зуденье комара.

А Сергей, нежась на шуршащей подкрахмаленной простыне, тщетно силился уснуть. С ним никогда не случалось столько событий, как в этом бурном походе. И память охотно возвращала его то к могиле доисторических кочевников, то к гадюке, нагнавшей на него немалого страха, то к грозовым минутам под брезентом, когда сквозь мокрую одежду его словно обожгла теплота Зойкиной груди, то к пастернаку, который запомнился, казалось, до гробовой доски.

Но живее всего рисовались мельчайшие подробности возвращения, и, глядя в потолочную темень, Сергей с каким-то обостренным пониманием анализировал каждую деталь неожиданно неприятного вечера. Они рвались в свою Вишневую балку, как в родной дом. Но лагерь почему-то не приветил их. Черныш еще на машине, когда катились на тормозах к входной арке, привстав, сказал:

— Что-то, братцы, не слышу я фанфар! И оркестра не вижу, и цветов!

Поблизости от ворот в поисках развлечений вечно бродили мальчишки и девчонки разного калибра, для которых приезд всякой машины был сущим праздником. И когда дневальный из-под грибка помчался к синему дому доложить начальству, за ворота выбежало достаточно этих неприкаянных зевак, чтобы ввести в заблуждение свежего человека. Совхозный шофер, по крайней мере, принял все за чистую монету и даже погордился популярностью своих пассажиров:

— Пышно принимают вас, почти на уровне иностранных министров!

Но ни Вадима, ни его пропыленную, примолкшую к концу путешествия девятку не обмануло сборище мелкорослых зевак. Нет, это не похоже было на почетный караул. В довершение в толпе любопытных нашелся какой-то самый младший смотритель зверинца. Завидев Игоря и несказанно гордясь сотрудничеством с главным смотрителем, он услужливо обрадовал его, что голуби не прилетели. Туристы тревожно переглянулись.

Черныш поскреб затылок и сказал не то растерянно, не то злорадно:

— Лопнул, выходит, твой эксперимент? Голуби — тю-тю!

— На то и опыт, а голуби если не здесь, так в Волгограде, на голубятне, — рассудительно ответил Игорь, не скрывая огорчения.

И выгружались они после этого не как триумфаторы-покорители целины, а скорее как блудные сыновья, которых могут и не приютить.

Вадиму стало не по себе от их постных физиономий и красноречивых взглядов в его сторону.

— Ну, чего носы повесили? Помните в «Педагогической поэме»: «Не пищать!» Подумаешь, беда великая — голуби не прилетели!

— Сдается мне, Серега, — пробормотал вполголоса Черныш, — будет сегодня кой-кому поэма, только не педагогическая, а милицейская…

— Не каркай! И без тебя тошно! — оборвал Сергей.

Машина пылила уже где-то возле Лысой горы, когда отряд под эскортом зевак ни шатко ни валко двинулся через ворота. Сергей шел рядом с Вадимом, а Черныш даже в этой сомнительной ситуации предпочел возглавлять, чем плестись в хвосте. Вопреки обыкновению, он приветствовал Федосея Куприяновича, бежавшего им навстречу со всех ног, со сдержанным достоинством. Лицо врача, усеянное веснушками вперемешку с капельками пота, было донельзя озабоченное.

— Ну, авантюрист, пропавший без вести, держись! — выпалил Федосей Куприянович. — Начальница рвет и мечет. Уже милицию подняла разыскивать вас. С полчаса как из города примчалась и…

— Постой, постой! — перебил, бледнея, Вадим. — При чем тут милиция? Ведь ей же утром доставили официальное письмо из совхоза о нашей работе!

— Не знаю, не знаю этих сказок! — воскликнул Федосей Куприянович. — Пойми, Дима, мы тут с ума посходили. Шутка ли, ушли и как в воду канули… В общем, берегись. У тебя хоть все живы-здоровы?

Вожатый и врач были уже в тройном окружении. Первое кольцо замкнула безмолвная девятка, дальше теснился эскорт зевак, а третий обруч утолщался, подкрепляясь любопытными, стекавшимися отовсюду. Вадим виновато усмехнулся своим туристам.

— Та-ак, это называется из огня да в полымя! — раздумчиво сказал он, и вдруг гримаса передернула его лицо. — Вешать надо брехливых деляг! Вот плоды безответственности! Улещать он мастак, этот замдиректора, а свое же слово ни в грош не ставит… Опять моя вина, напрасно доверился… Истинно сказано: на бога надейся, а сам не плошай! Ладно, Федя, спасибо, что остерег. Ковалева положи в изолятор. Его гадюка укусила. Мы, правда, приняли меры, но ты все же проследи. Та-ак, отправляйтесь, ребята, в отряд, а я пойду держать ответ…

Федосей Куприянович посторонился, но Вадиму не удалось пойти к синему дому одному. Туристы плотно и неотступно охраняли его. А Черныш с палаточным тючком опять забежал наперед и потому первым встретился с Алевтиной Сергеевной.

Лицо ее не предвещало ничего доброго. Прямая черта бровей, прямая риска рта, меловые щеки и красное пятно на лбу — такой они еще не видели начальницу. Сжимая руки перед грудью, как певицы на концертах, она словно споткнулась перед Чернышом, и голос ее сразу вознесся вымученно-грозно:

— Потрудитесь объяснить ваше исчезновение!

То ли потому, что Алевтина Сергеевна не назвала имени вожатого и ответить ей мог любой из туристов, то ли решив уберечь Вадима от первой молнии, Черныш смиренно сказал:

— А мы никуда не исчезали, Алевтина Сергеевна, мы в совхозе вкалывали, семейство зонтичных спасали от гибели.

Должно быть, у Черныша был порядочный опыт по этой части, и он знал, что его слова подействуют не хуже красной тряпки в руках тореадора. Алевтина Сергеевна задохнулась от негодования.

— Невежа! Не тебя спрашивают, не с тобой говорят!..

— А почему это не со мной? — вскипятился Черныш. — Как работать, так нас на двух языках уламывали, а как сказать, так рот затыкают! Мы вам рапорты с голубями слали и бумаги из совхоза… А вместо благодарности выволочку схлопотали…

— Отставить самодеятельность, Черныш! — скомандовал Вадим, оттирая его от начальницы. — Я готов отчитаться, Алевтина Сергеевна…

Начальница круто повернулась, пропустила Вадима в кабинет и захлопнула дверь. Черныш угрюмо сплюнул.

— Понятно, братцы? Суд состоится при закрытых дверях. Свидетелей просят удалиться… А ну разберись за мной по два! Шагом арш! — он оглянулся на свою маленькую колонну и уныло пробормотал: — И пошли они, солнцем палимы… Ладно, приговор от нас не утаят…

Федосей Куприянович извлек Сергея из колонны, велел отдать ведро и рюкзак и повел в медпункт. Сейчас Сергей с удовольствием забился бы в укромный и тихий изолятор, поближе к книжной полке. Но желания редко совпадают с возможностями. В изоляторе, который обычно пустовал, на сей раз отлеживалась, получив порцию слабительного, малолетняя жертва зеленых яблочек и собственной жадности. Правда, врач учел пожелание свежего пациента и обещал утром выдворить неблагонравную девчонку.

Вытерпев манипуляции, Сергей надеялся увидеть Вадима уже с ребятами. Но вожатого не было ни в палате, ни за ужином. Воспитательница хранила непроницаемое молчание и делала вид, что не замечает тревожного перешептывания туристов. С вечерней линейки они прошлись мимо синего дома, но освещенное окно кабинета было закрыто занавеской, и голосов не было слышно.

— Затяжной суд, — констатировал Черныш и повернул к корпусу. — Пошли-ка, братцы, на боковую. Утро вечера мудренее…

И вот Сергей обдумывал все это, ворочаясь с боку на бок, а койка Вадима у окна так и стояла застеленная. Внезапно крыльцо скрипнуло, и Мария Ивановна, заглядывая, сказала:

— Уже спят?! Странно. Девочки тоже, как по команде, уснули… На редкость дисциплинированный вечер… А духота какая!

— Не затворяйте, пусть освежится, — сказал Вадим.

Сергей затаил дыхание. Послышались удаляющиеся шаги, потом снова скрип крыльца, на которое сели, потом голос Ларисы Васильевны:

— Досталось здорово, а, Вадим?

В дверном проеме мелькнул красноватый отблеск спички. Вадим дважды затянулся папиросой.

— Не согрешишь — не покаешься. Мораль была по заслугам — нудная. По-человечески мне даже жалко стало Алевтину Сергеевну. Каких ужасов она навоображала! Интересно, неужели и я так бы психовал?

Лариса Васильевна тихо рассмеялась.

— Твое счастье, что днем мне не попался. Я готова была палкой побить тебя. У самой душа изныла, а тут еще начальница на всех шипела и меня шпыняла моим же энтузиазмом…

— Да-а, нескладно вышло, ты уж не сердись. Уверовал я в Игореву голубиную почту. А этому типу с портфельчиком при случае я скажу пару теплых слов… С другой стороны, окажись ты на моем месте, и тоже не поступилась бы интересами ребят ради покоя начальницы.

— Но ты хотя бы доволен?

— В общем — да, а собой — нет, не узнаю себя. Всегда и со всеми мне легко и просто, и за шуткой в карман не лезу. А здесь постоянно ловлю себя на том, что изрекаю сплошные прописи и назидания. Что за черт, не пойму. Ты старше ребят на пять лет, я — на десять. Неужто эта чепуховая разница в возрасте мешает быть с ними натуральным? Ведь они ненавидят назидания не меньше моего!

— Ох, Дима, видно, кто сверху, тому без назиданий не обойтись. Возьми нашу Алевтину Сергеевну. Ну такой она правильный человек, такой правильный, что сил моих больше нет.

— У нее двадцать лет стажа за плечами. Приучили к инструкциям.

— Нет, Дима, не то. Ольга Петровна одного выпуска с ней и вместе работать начинала, а разве сравнишь?!

— Ладно, оставь ее в покое…

— Да-а, тебе что, а я уже измучилась, ничем не угожу. Планировала открытие лагеря еще в то воскресенье, а она на второе назначила вместе с родительским днем. А мне один концерт чего стоит!

— Ну захотелось ей товар лицом показать, блеснуть праздником перед родителями… Хватит, Ларочка… Смотри, какая ночь! Хорошо… Особенно рядом с тобой…

— Дима! — еле слышно сказала Лариса Васильевна. — Славный ты человек, но не надо таких слов…

Они помолчали. Ночная свежесть вливала в открытую дверь неумолчный звон цикад. Вадим притоптал окурок каблуком, сказал:

— Нет, Ларочка, эти слова давно живут в моей душе, они просят выхода. Ты не отвечай, ты только слушай. Я жил в детдоме на севере, служил пограничником на юге, учусь у вас на Волге. И нигде не встречал такой, как ты. Ты единственная и неповторимая, ты не солнце и не звездочка, ты не ласточка и не цветок, ты — чудо нашего чудесного века. Я счастлив, что живу на одной земле с тобой, что говорю на одном языке с тобой… Я счастлив, что мы в одном институте, что судьба подарила мне знакомство с тобой… И еще больше счастлив, что ты сейчас со мной…

Сергей не слышал, как они ушли. Мама уверяла его, что подслушивать нехорошо, подло, но он не стыдился. Во-первых, это вышло случайно, во-вторых, все догадывались, что Вадим любит Ларису Васильевну, значит, это уже не секрет. Зойка даже спрашивала его. В-третьих, он не намерен сплетничать… А как рождаются вдруг у человека такие волшебные слова?

Никто не видел улыбки на лице Сергея. А он, засыпая, думал, сумеет ли найти столь же прекрасные слова? И кому? Какой девушке?

Жизнь шла своим чередом, по распорядку дня, по сигналам горна.

Позавтракав, отряды уходили. Младшие — поблизости, к Суслиному бугру или к роднику, старшие — в степь, на Лысую гору, к полям ржи, пшеницы, проса, кукурузы. А в полдень слитный гомон сотен голосов, как ночной хор цикад, вновь повисал над Вишневой балкой.

Ребята собирали гербарии, ловили бабочек, кузнечиков, стрекоз, пели, читали, играли, прыгали, бегали с мячами, с обручами, катались на качелях. При этом дрались и мирились, спорили и жаловались, плакали и смеялись.

Перед обедом наибольший шум и визг стоял в Переулке Позор Грязнулям. Потом крещендо лагерной музыки смещалось вдоль Бульвара Большого Аппетита к столовой. И постепенно на Вишневую балку опускалась послеобеденная тишина.

А затем горн снова поднимал отряды. И снова гомонила хлопотливая детвора до ужина, до сумерек, до самой вечерней линейки. Через день привозили кино, и тогда все обитатели Вишневой балки нетерпеливо собирались в Зеленом Театре…

Хватало дела и обслуживающему персоналу. На рассвете Иван Сидорович с пустыми флягами спешил на ферму за молоком, а после завтрака — с завхозом — в Тростников за продуктами. И те, у кого был выходной, пользовались этим рейсом.

Дым над пищеблоком завивался на зорьке, и до вечера стучали на кухне ножи, жужжал мотор электромясорубки, гремели тарелки в посудомойке. В прачечной с раннего утра гудела стиральная машина, на протянутых между деревьями веревках сушились простыни и наволочки, полотенца и занавески, разноцветные трусики, майки и прочая многострадальная детская одежонка. Машинист электростанции до глубокой ночи топтался с масляной ветошью в руках у двигателя, качавшего воду по трубам, вращавшего моторы, освещавшего лагерь.

Немало привозилось, делалось, готовилось, чтобы триста жителей лагерного городка ни в чем не испытывали недостатка…

Особенно редко пустовала Площадка Чемпионов. Только в тихий час отдыхали спортивные снаряды и ямы для прыжков. А неистребимо живучая трава на футбольном поле лишь в ночной прохладе черпала силы и терпение. Ее топтали беспощадно. И кому нужен был Черныш, безошибочно находил его по этому адресу.

С благословения Матвея Ильича Черныш резвился в лагере, как жеребенок-стригунок, вырвавшийся из тесного стойла на просторный луг. Он пропадал на Площадке Чемпионов каждую свободную минуту, и, едва появлялся с мячом, к нему со всех сторон сбегались любители футбола от мала до велика.

Это был разномастный народ. За верзилой-семиклассником семенил голенастый, как индюшонок, третьеклассник в штанишках на бретельках. В память своих детских подвигов с мячом Черныш покровительствовал малышам.

Доморощенные футболисты были ужасно крикливы и до крайности самолюбивы. Никакой дисциплины на поле они не признавали. А главное, ни один не желал становиться в защиту или полузащиту.

— Так чего же ты хочешь, голова садовая? — еле сдерживаясь, чтобы не отвесить оплеуху, допрашивал Черныш карапуза, у которого под носом сверкало и глаза были на мокром месте.

— Центром нападения хочу! — шмыгал носом карапуз, отворачиваясь от завистливых взглядов таких же претендентов.

— Ну вот, каждая сосиска хочет быть колбасой! — выходил из себя Черныш и ставил зарвавшимся кандидатам на громкий титул центра нападения железное условие: либо в защиту, либо с поля вон. Перед суровым выбором смирялись все, и Черныш кое-как расставлял на поле одиннадцать номеров той и другой команды.

Но выдержки футболистов хватало ненадолго. Едва мяч входил в игру, как глаза защитников и полузащитников загорались алчным блеском, и, забыв обо всем на свете, они хищно, целой стаей кидались на мяч. Каждый мечтал прорваться сквозь свалку и самолично забить гол. Даже у вратарей чесались ноги, и, выбегая чуть ли не на средину поля, они больше жаждали загнать мяч в чужие ворота, чем защищать свои.

В конце концов Черныш сколотил мало-мальски устойчивые команды. В одной капитаном был он, в другой капитанствовал Гуляй-Беда. Команды обзавелись болельщиками, и соперничество доходило до степени озлобления. Хотя играли ежедневно, Черныша не удовлетворяли тренировки. Физрук берегла форму и бутсы для ответственных соревнований. Бегали, кто в чем хотел и мог: в ботинках, в туфлях, в сандаликах, босиком. А что за удар голой ногой!

Неблагополучно было и с судейством. Павлик был прямо-таки находкой, настоящим судьей. Он знал все тонкости футбола. Но горластые футболисты Гуляй-Беды вечно подозревали, что он подсуживает команде Черныша, и ни один штрафной не обходился мирно, без яростных криков, мрачных взглядов и сжатых кулаков.

После похода Черныш нашел, что футболисты совсем развинтились, и с неуемной страстью принялся подтягивать гайки, не слишком тяготясь своим новым положением председателя совета первого отряда.

Основной помехой был Гуляй-Беда. В отсутствие Вадима и старших ребят он чем-то насолил Марии Ивановне, и она не без труда выжила его в корпус «Б». Ольга Петровна резонно возражала, поскольку Гуляй-Беде пошел пятнадцатый год. Но он добрался только до шестого класса, и Мария Ивановна доказала начальнице, что по развитию он не ровня ее отряду. Так Гуляй-Беда со своей мандолиной перекочевал к «мандаринникам».

Изгнание неприятеля пришлось Чернышу по душе. Он даже отложил расплату с ним за гнусный концерт жестяных банок. Но самого Гуляй-Беду понижение еще больше озлобило, и он подстрекал футболистов против вводимой Чернышом дисциплины и против судьи.

Черныш очень жалел, что не сумел еще втянуть в команду Сергея и Петьку. Дружки охотно сидели на скамейках в качестве зрителей на азартных футбольных сражениях. И Люда, отдыхая от снарядов, частенько присаживалась, присматриваясь к Чернышу. Сергей покатывался со смеху, когда сбившиеся в пеструю кучу футболисты носились за мячом, как гонимый ветром большой клубок перекати-поля.

— Вот умора! — хватался он за живот и кричал Павлику: — Судья, что смотришь? Рука! Вон тот, в тюбетейке, трогался за мяч!

Павлик, сорвавший голос, беспомощно разводил руками, показывая на горло, но, собравшись с силами, вновь оглушительно верещал судейским свистком и кидался в гущу наводить порядок. А Черныш, окончательно выведенный из себя строптивостью и бестолковостью своих игроков, утомленный сумятицей больше, чем футболом, выбегал с поля и без сил валился на траву возле Сергея.

— Тебе смешно, да? — сердито бурчал он. — А ты попробуй сладить с этой бандой! Так бы и двинул Гуляй-Беде в морду. Шакалы это, а не футболисты!

— Да нет, я ничего, — оправдывался Сергей, жалея товарища. — А ты их построже.

— И так жучу! — говорил Черныш и, поглядывая на Люду, оживлялся. — Все равно вымуштрую… Мы еще покажем химикам…

Люда скептически хмыкала и шла к турнику, к брусьям. Однажды на игре присутствовал Вадим и посоветовал Чернышу не заноситься. Но совет пропал втуне. Старый тренер Матвей Ильич многое вытравил в характере Черныша, но от бахвальства и он не отучил. Выпятив нижнюю губу и обмахиваясь травинкой, Черныш самоуверенно восклицал:

— Побьем мы химиков! Разделаем, как бог черепаху!

— Да откуда ты знаешь? — поражался Сергей. — Почему ты так уверен? А может, они вас расколошматят?

— Слабо им! — похвалялся Черныш. — Ты думаешь, там футболисты настоящие есть? Такие же цыплята, как мои. Но я-то своих тренирую по системе, по правилам, да из двух команд сборную сделаю, — и будет блеск! Вратарь у нас что надо — Шнурок! С разгромным счетом сыграем. Жаль, что вы с Петькой не хотите. Стали бы на защиту, один рост внушительный, не то что у мелюзги…

— Нет уж, избавь, пожалуйста. Какой из меня футболист! Не хочу позориться, — говорил Сергей и уходил подальше от искушения забить «мертвый» гол Шнурку, чтобы крикливые подмастерья кожаного мяча ахнули от зависти.

И Петька поднимался следом за другом. Но не из чувства солидарности. И не ради соблюдения своего антифизкультурного принципа. Петьку Ершова одолевали иные заботы.

Дома у Петьки был гаражик, была и рыбалка, и отцовская моторка, а с ними — забота, дело. В лагере ничего похожего не было. Живи на всем готовом, не тужи. Поход, конечно, развлек Петьку, но все равно руки его тосковали от безделья.

Нет, в общем он не жаловался. Питание было вполне на домашнем уровне. Петька не находил изъянов ни в борщах, ни в супах, ни во вторых блюдах. А уж пирожки и пончики повариха пекла, по его мнению, бесподобно.

Ел он с завидным аппетитом, не больше и не меньше положенного, добавок не просил, но когда перепадало от своих дежурных, не отнекивался, по отцовской науке зачищая тарелки корочкой хлеба до блеска. И злился, когда другие привередничали. Как-то Таня отведала борщ, отставила тарелку, сморщилась:

— Кислятина ужасная!

Петька потемнел и сказал громко, как Ершов-старший после санатория:

— Не перевелись еще такие паразиты: дома, можно сказать, щи лаптем хлебают, а на людях благородных из себя строят, кочевряжатся!

Таня уткнулась в тарелку, но плечи ее вздрагивали, и Зойка видела, как редкие слезы добавляли кислоту в ее борщ.

Новая пружинная кровать тоже устраивала Петьку. И вода родниковая была ему по вкусу. Однако все эти плюсы не искупали одного минуса. Будь его воля, он в первую голову поставил бы приличную мастерскую с парой-двумя тисочков, с хорошим столярным верстаком, с добрым набором инструментов.

Петька удивлялся, как эта простая истина не пришла до сих пор на ум начальству. Ведь ежедневно случалась нужда в поделке-починке. То грибок, заигравшись, свалят и доломают, то в беседке деревянную решетку выбьют и палками фехтуют, как мушкетеры, то Коле Бледному для оформления рамочки нужны, то Лизавета тащит к машине здоровенный, на полпуда макарон, дуршлаг с отломанной ручкой.

Матрена Никифоровна руками и ногами отбивалась от ремонтных поручений.

— Вредители-истребители на мою голову! Чтоб у них руки-ноги поотсыхали! Не буду ничего делать, нет у меня времени шляться по мастерским!

Унять завхоза могла одна начальница. Алевтине Сергеевне она повиновалась с полуслова. А Петька взирал на эту бесхозяйственность со смешанным чувством превосходства и сожаления. Пустяковое дело — и столько хлопот! Он гарантировал, что расходы на мастерскую окупились бы за одно лето. Да будь у него хоть завалященькие тисочки и инструментик, он бы в два счета приклепал ручку.

Кое-что Петька умудрялся делать и без мастерской.

Игорь по всегдашней скромности не распространялся, как ему удалось добыть нового зверька — серого в крапинку хомяка. Любопытные всегда крутились у зверинца, а тут поднялся нестерпимый галдеж. Привлеченный гвалтом, Петька заглянул за сторожку. Усатая мордочка хомяка тревожно вертелась, ноздри раздувались от опасных запахов, и он ощеривал желтые зубы.

— Сажай, укусит! — сказал Петька.

— Думаю, куда сажать, клетки свободной нет! — пожаловался Игорь, приседая со зверьком и прикидывая возможные перемещения.

Петька сплюнул в сердцах и отправился на поиски инструмента.

В каморке с топливом Самсоновны он реквизировал колун, ненужный летом. Тут же валялась ржавая ножовка. В оранжевом корпусе «Б» на подоконнике лежали молоток и клещи. «Мандаринники» и рта открыть не успели. Уходя, Петька отвел руки дежурного.

— Не сквалыжничай, для дела беру, не для игры.

Клетка для хомяка сооружалась из тех же тарных дощечек и старых кроватных сеток. Но изделие Петькиных рук отличалось и внешним видом, и усовершенствованием. Со скудным инструментом он исхитрился сделать выдвижное дно из ржавого противня.

— Убирать поудобнее, — пояснил он Игорю и пошел, потеряв интерес к выполненной работе.

Вынося на помойку картофельные очистки, он увидел, как Лизавета с приданным ей Шнурком пыхтят, вытягивая завязнувшую в осиновом чурбаке двуручную пилу. Петька помог и, вскинув пилу вверх зубьями, критически глянул вдоль полотна.

— Грыжу свободно наживешь с ней! — усмехнулся он. — У безруких хозяев и пила ни к черту!

— Какая уж есть, другой не имеется! — вспылила Лизавета. — А ты бы, критик востроглазый, взял да наточил!

— И наточу, — сказал спокойно Петька. — Пускай Шнурок за меня картошку чистит, а ты отдохни пока.

Шнурок надеялся, что пилить дрова повеселее чистки картошки, но, намучившись, с радостью вернулся в подсобку. А Петька с позволения Вадима взял в инструментальной сумке «Танкиста» трехгранный напильник, зажал пилу коленями и нерабочим концом напильника стал разводить зубья.

— Скоро ты, что ли, мастер? — забеспокоилась Лизавета. — Хвалился наточить, а ковыряешься. Клавдя выйдет, будет мне за рассиживание…

— Сиди знай, — недовольно отозвался Петька, не терпевший погонял. — Неразведенную пилу не точат.

Для проверки он наметил самую толстую еловую тюльку.

— Ну нет, с этой мы до вечера провозимся, — запротестовала Лизавета. — Давай какие потоньше.

— Клади знай, — сказал Петька, поднимая тюльку. Пила со стоном врезалась в елку, смолистые, пахнущие хвоей опилки мерно посыпались к ногам. В широком резе пила ходила с веселым звоном, и чем глубже она утопала, тем шире улыбалась Лизавета.

— Ну, милок, — восхитилась она, когда чурбак упал к ногам, — с твоей пилой не упаришься! Ты молодец, не чета Сережке-лодырю!

— Да ты что? — нахмурился Петька. — Не знаешь человека, а болтаешь. Серега — товарищ что надо. Без него мне бы еще в седьмом загорать. А вот кончил и не хуже других, всего одна тройка по русскому… Могла быть даже четверка… — уточнил Петька. — Документы уже сдал в техникум, в индустриальный, на судоверфи…

Лизавета прямо-таки с симпатией смотрела на низенькую, не очень ладно скроенную, но крепкую фигуру Петьки, на его курносое простецкое лицо и подстриженный белесый чуб. И доверила ему свои сомнения.

Ей было уже двадцать. После семилетки она работала санитаркой в заводской больнице и училась в вечерней школе. Вместе с аттестатом зрелости получила на курсах Красного Креста диплом медсестры и сдавала в медицинский институт, но срезалась на сочинении.

Она еще год ходила вольнослушателем в десятый класс. Но русский язык опять подвел ее. Экзаменационная комиссия, учитывая настойчивость девушки, показала ее сочинение. Ошибки были за пятый класс.

Лизавета нашла в себе мужество просидеть зиму с пятиклассниками. В мае она сделала передышку в занятиях. А тут кстати в пионерский лагерь понадобилась подсобница.

— В июле, — говорила она, — поеду к сестре, позанимаюсь и опять буду сдавать.

— А с больницей как же? — не понял Петька.

— Рассчиталась, — вздохнула Лизавета. — Сдам в институт, так и так увольняться, не сдам — туда не вернусь на хиханьки-хаханьки. Не шутейное дело — три раза провалиться…

Они пилили и по-дружески беседовали. Петька ужаснулся, узнав, какие подлые коленца может выкинуть с человеком русский язык. Он привез с собой и морфологию, и синтаксис, и тетради, но приступить к занятиям не удавалось. Время от времени червячок сомнения просыпался и глодал Петькину душу. А ну как весь июнь без пользы пройдет? Успеет ли он в июле наверняка подготовиться к экзамену?

Разговор с Лизаветой вселил в Петьку немалую тревогу. Девушка тоже изнывала от беспокойства. Ей очень нужно было проверить степень своей готовности к последней попытке. Петька сгоряча великодушно обещал протекцию. Однако не осмеливался сказать ни Вадиму, ни Сергею. Чувствуя себя в долгу и перед вожатым, и перед другом, он совестился обременить их дополнительной нагрузкой. Он все надеялся, что дружок сам догадается предложить помощь. А Сергею было не до грамматики.

Бывает, что чужая беда делает свою не столь горькой. Но для Петьки было плохим утешением, что Лизавета тоже нервничает. И не стало бы ему легче, если бы он узнал, что волнуется и переживает еще и Таня Бурова.

В девичьей половине корпуса «А» тихий час вызывал бурю протестов.

— Утром прохладно, так ни за что не дадут поспать, дежурные за ноги дергают! — кипятилась Таня, нервно встряхивая вьющимися каштановыми кудрями. — А сейчас духотища — и спи!

Стоя в дверях, Мария Ивановна неодобрительно поглядывала на изящное маркизетовое платьице, открывавшее худенькие, опаленные солнцем руки Тани, на ее угловатые плечи и острые ключицы, на костлявые, как у мальчишки, коленки и думала: «Тоща! Грудь совсем плоская. Дочь полковника — и такой заморыш! Отсюда нервозность, раздражительность, капризы. Резко выраженный тип меланхолика…»

Эти мысли не мешали Марии Ивановне с неистощимым терпением пресекать беспорядок.

— Бесплодный спор, Татьяна Бурова. Режим есть режим. Все легли, и ты ложись. Посмотри на Людмилу Воронину. Девочка давно спит. И Зоя Шурыгина спит…

Таня шагнула к койке Ворониной, презрительно фыркнула:

— Людка — известный педант. У нее не жизнь, а сплошной режим!

— Повторяю, не трать время и не мешай другим, Татьяна Бурова, — ровным тоном говорила Мария Ивановна, бдительно следя за последними бунтарками. — У тебя слабая комплекция. Ослабленные организмы нуждаются в дневном сне…

От намека на худобу пунцовые пятна зажглись на щеках и на лбу Тани. Она стыдливо опустила глаза, но через секунду подошла к воспитательнице и, доверчиво и робко касаясь ее полной белой руки, заговорила быстрым просительным шепотом:

— Я ничуть не слабая, Марь Иванна, я выносливая… Я в походе не отставала от товарищей… — она запнулась и виновато поправилась. — Только кашу сварить не сумела… И мне вредно спать днем, у меня от духоты голова болит. Разрешите мне лучше заниматься в Зеленом Театре. В другое время там все бегают, не дают играть, а мне к экзамену в училище прелюдию и фугу Баха, этюд Черни, десятую сонату Моцарта, Чайковского…

Упоминание о походе неприятно кольнуло Марию Ивановну, и она отстранилась от девушки.

— Я не могу тратить на тебя одну столько времени, Татьяна Бурова. Когда вы, дети, спите, мы, взрослые, бодрствуем и работаем. Не задерживай меня!

Таня остановила на воспитательнице мокрые синие глаза и проглотила какие-то еще более убедительные слова. Махнув рукой, подбежала к кровати, швырнула платье на тумбочку и легла, демонстративно отвернувшись.

— Татьяна Бурова, ноги положено мыть!

Тихие часы Мария Ивановна действительно посвящала своему толстому желтому блокноту. Она знала, что придет время писать отчет. Блокнот надежнее памяти сохранит перечень групповых и индивидуальных бесед и прочих воспитательных мероприятий. И отчет создаст яркое впечатление о проделанной работе.

Но сейчас Мария Ивановна спешила по другой причине. Вожатая четвертого отряда дала ей на два дня «Куклу госпожи Барк», и она торопилась дочитать захватывающую книгу.

Таня не шевельнулась, ответив сдавленно:

— Я мыла, проверяйте! — и вскинула ступни на спинку кровати.

А когда воспитательница вышла, Таня с заплаканными глазами села и сказала с невыразимым отвращением:

— Зану-уда!

Потом нагнулась к подруге:

— Зойка, ты спишь?

Нет, Зойка не спала. Она первая ополоснула ноги, привязала две простыни к спинкам койки, нырнула под этот балдахин и глотала страницу за страницей, боясь одного: как бы шелест книги не привлек внимания воспитательницы.

Зойка не слышала ни споров, ни шума, она забыла про все. В крохотном пространстве под пологом духота сгустилась нестерпимо. Круглый и чистый Зойкин лоб покрылся мелкой испариной, капельки пота скопились в ложбинке на верхней губе и на шее. Но и этого Зойка не чувствовала, потрясенная смертью Инсарова и трагизмом и безвестностью судьбы Елены, потерявшей мужа и едущей в чужую страну бороться за его правое дело.

Она как раз дочитала последнюю страницу, когда Таня окликнула ее, и, задыхаясь от сострадания и восхищения, откинула край простыни. И изумленная Таня вдруг увидела, как из Зойкиных карих глаз выкатились на подушку две слезинки.

— Ты плачешь, Зойка?

Зойка протянула руку с книгой.

— А, «Накануне», — понимающе кивнула Таня и легла лицом к подруге:

— Знаешь, когда я читаю Тургенева, я всегда почему-то вспоминаю прелюды Рахманинова… Хочешь, Зойка, я тебе сыграю сегодня прелюд? — Таня запоздало всхлипнула и погладила ее плечо, загоревшее до смуглоты. — Ты хорошая, Зойка, я тебя очень люблю, — прошептала Таня и устало закрыла глаза.

А Зойка лежала, не шевелясь, не вытирая пот и не мигая, и смотрела куда-то вверх и вдаль, за пределы палаты, за пределы лагеря и всего окружающего. Ее не тронуло то, что Лариса Васильевна пришла и заскрипела кроватью по соседству, и то, что девчонки в дальнем углу захихикали. Далеко от Вишневой балки улетела в этот сладкий час Зойкина душа…

Разнокалиберная библиотека, собранная из случайных покупок и профсоюзных пожертвований, умещалась в одном шкафу в тамбуре корпуса «Б». Кудрявую воспитательницу седьмого отряда назначили библиотекарем на общественных началах. В часы выдачи она разрешала рыться в шкафу и брать, что сыщется по вкусу.

Зойка была в числе добровольцев-вожатых для октябрят и еле вырвалась от привязчивых малышей в библиотеку. Ее оскорбил хаос и варварское отношение к книгам. Она присела к нижним полкам и вышвырнула из шкафа старые портреты, плакаты, лозунги. Среди этого хлама она обнаружила несколько заброшенных томиков Тургенева и Салтыкова-Щедрина, и тут ее терпение лопнуло.

— Библиотека закрывается! — громко объявила она, никого не спрашивая. — Ну, чего стоишь? Говорю, закрывается! Освобождайте помещение! — торопила она ребят, выпроваживая особо недовольных персонально.

Вера Игнатьевна удивилась, но охотно передоверила ключи. Зойка сходила за фартуком, добыла тряпки, тазик с горячей водой, выпросила у сестры-хозяйки бумагу и тетрадки.

Повеселели промытые стекла шкафа и окно тамбура, синяя бумага уютно обновила полки, и книги, вызволенные из паучьих тенет, пыли и тесноты, нарядно встали по ранжиру. Зойка пожертвовала Синьору Помидору бумажный хлам на оформительские нужды, а он уважил ее просьбу. Двадцать шесть красивых картонных букв придали книжным полкам алфавитную строгость. А стену освежил плакатик с длинным, но мудрым афоризмом: «Не производите шума, не повышайте голос, здесь говорят книги!»

Девушка просидела за столиком весь вечер, зато библиотека обогатилась инвентарным списком книг, а ящичек заполнился нарезанными из тетрадок абонементными карточками. Зойка записала на себя сразу две книги Тургенева и, вернув наутро ключи, укрылась на травке в зарослях дубняка, погрузилась в чтение.

Преображение библиотеки привело в восторг сначала Веру Игнатьевну, затем старшую вожатую. Лариса Васильевна предложила сделать Зойку библиотекарем. Начальница тоже достойно оценила Зойкин труд, но предложение отклонила.

— Объявите Шурыгиной благодарность на линейке, а библиотекарь — это лицо материально ответственное! — авторитетно разъяснила Алевтина Сергеевна несведущим подчиненным. — Такие должности доверяются только штатным сотрудникам.

Ничего этого Зойка не ведала. Она читала на траве, читала в беседке, читала в палате, и радость переполняла бесхитростную Зойкину душу, пока всеобщая возня и смех не доняли ее, наконец, и не вернули к миру реальности. Тогда она встала, сбегала к умывальнику и, освеженная, уже не мечтательная, а прежняя деятельная Зойка, заправила постель. Таня рядом терла висок.

— Ты знаешь, Зойка, я, кажется, уснула. Распсиховалась, расплакалась и — вот тебе — уснула. Теперь голова болит… Пойдем, походим…

Но горн поднял отряды на полдник. А после полдника Зойка с Верой Игнатьевной водила малышей на прогулку. Потом играла с девочками в волейбол. За ужином помогала кормить малышей и заставляла неопрятных вытирать носы и губы.

Курчавый и большеглазый Саша ластился к ней, победно глядя на товарищей. Он очень гордился, что сестра — вожатая его звена. А Гришка, черноголовый, как жук, шалун и обидчик девочек, все звал ее к себе. Зойка сердилась на него, но подошла.

— Зачем же ты все-таки побил Ксюшу палкой по спине?

— Да я и не бил по спине, а вовсе по голове, — обиделся Гришка, и Зойка расхохоталась, однако заставила его просить прощения.

Позднее она репетировала со своими маленькими солистами и танцорами, которым предстояло в воскресенье выступать на концерте. Но чем бы она ни занималась, мысли ее все время возвращались к книге, и душа пела в унисон с высокими чувствами и благородными словами тургеневских героев и героинь.

Цепляясь за реденький дубнячок и кусты терновника, Семенихин взобрался на обрывистую, осыпающуюся кручу и шумно перевел дух. Немного подальше наверх вела пологая овечья тропа, но он не желал преступать границу лагеря. Пока в сиротливозаснеженном городке жила в нахохлившейся сторожке одна старуха Самсоновна, он всегда ходил низом, по теклине Вишневой балки. Но едва бригада строителей начинала ремонтировать павильоны, он предпочитал обходить лагерь стороной.

Семенихин снял фуражку с зеленым околышем, ладонью смахнул со лба крупные капли пота, взбил растопыренной пятерней слипшиеся черные с проседью волосы и поднялся по взлобку. Повесив на сучок осины двустволку и фуражку, он сдвинул на живот тяжелую холщовую сумку и сел в тень черноклена, привалившись спиной к стволу и вытянув по склону натруженные ноги в пыльных кирзовых сапогах. Потом достал из кармана слинявшей, с петлицами куртки кисет, свернул из клинышка газеты козью ножку, насыпал махорку и закурил.

Лишь тогда он поднял глаза. Лагерь был виден отсюда вдоль и поперек — от белой под шифером столовой до дерновой двухскатной крыши склада-землянки и от входной арки на взгорье до приземистой бани в изломе ручейка на дне балки. И вся эта просторная зеленая лощина, казалось, пела и смеялась высокими детскими голосами; пестрые фигурки отовсюду сбегались к сказочным теремкам-павильонам, строились в пары и неровными колоннами поднимались по лестнице на широкую, выпрямленную кирпичным парапетом аллею, рассекающую лагерь на верхнюю и нижнюю части.

— В столовую бредут! Только и делов! — бормотнул Семенихин и негодующе сплюнул. — Нажрутся — тогда с жиру бесятся!

Шесть лет прожил он в Вишневой балке, но не привык и не смирился с летними вторжениями в тишину и безлюдье своего участка, где в остальное время хозяйничал безраздельно. Семенихин не щадил ног, охраняя лесные угодья в степных балках и буераках да в пойме Лавлинки. Колхозники и рабочие совхоза знали, что лесника не умаслить ни взяткой, ни бутылкой водки. Никакие мольбы не спасали самовольных порубщиков от штрафа. А охотники-браконьеры, застигнутые Семенихиным с убитой куропаткой либо просто с ружьем в запретный сезон, непременно получали повестку в нарсуд.

Сам же он не расставался с двустволкой. Он стрелял без промаха и за время здешней службы истребил волков в округе, получив и от колхозов, и от государства законные премии. А по зимам стрелял зайцев и лис и сдавал в заготконтору немало пушного сырья. Потому-то и в лесхозе, и в районном обществе охотников, и в потребсоюзе Семенихина нахваливали в пример другим лесникам.

Однако во всем, что касалось лагеря, Семенихин был бессилен. Его раздражали прогулки ребят со взрослыми мимо кордона и то, что каждый день он натыкался на веселые отряды либо у Волчьего буерака, либо у деревянных колод совхозного водопоя. И трубные звуки пионерских сигналов действовали ему на нервы, настигая даже тогда, когда, забывшись, он покуривал где-нибудь у Лебяжьего ручья.

Хуже того, одного лагерного он согнал прямо с копны сена. Нашел, вишь, себе лежку! А другой раз обнаружил раздерганную, в труху размятую копнешку. Бесились на ней, игрушки строили. Сена, подсохшего, собранного в копны, немало стояло у него и вблизи лагеря, и за родником, и в дальних местах. Семенихин тревожился за сено, ради коего платил косарям немалую денщину. Своей скотине надобно, и хоть оно не такое духовитое, сколь степное, разнотравное, солнцем напоенное, однако в зиму верные денежки принесет, а за попорченное — и половины цены не возьмешь! И, кружа поблизости, он сокращал дальние обходы и реже ночевал у кривой Степаниды в Сестренкином хуторе.

А страшнее всего было за Леньку. Собьют сиротку с пути, ежели не остеречь. И прошлым, и позапрошлым летом Семенихин примечал, что с появлением детей в лагере Леньку точно подменяли. Вялый какой-то делался, да еще огрыза, и скотину пригонял поближе к лагерю, будто на мед его туда тянуло.

Но в те года уберег он парнишку, поставил ему шалаш в Дубовом логу, не так далеко от хутора, харчей припас, бидоны; Степанида хоть и ворчала, однако коров доила, бидоны выжаривала, а с хозяйством на кордоне Семенихин всегда сам управлялся.

Ныне вот припозднился, не уследил, все недосуг было с сенокосом, да еще пожаловал, что Степанида молоко несепарированное будет продавать. И проглядел. Якшается Ленька с лагерными, записки, вишь, пишут ему, благодетели! Семенихин злобно усмехнулся, вспомнив, как сшиб банку с макаронами. Ну ничего, не упущено еще время. На той неделе быть Леньке обратно в Дубовом логу.

С утра нынче Семенихину край надо бы нагрянуть с обходом в отдаленную Виловатую балку, куда с Троицы не заглядывал. Слушок есть: попользовались уже порубщики. Однако повернул сначала в Дубовый лог. Шалаша и в помине не оказалось. Помешал шалашик какому-то псу.

Придется сызнова обладить. Дьявол его не бери, с сепаратором, пущай Степанида хоть цельное продает, не то себе дороже станет. А Ленька до той поры попасет на Луговине. Лагерным там безынтересно, а ежели скотина потравит малость проса, так и не дознаются…

Со скотиной Семенихину без Леньки как без рук. В хуторское стадо не погонишь — и выпаса у них тощие, и денег пастухам немало платить, и держать столько голов сверх положенного не дадут. Да и перед людьми негоже сиротку покинуть. Оттого упорно отстаивал он парнишку. Тем летом наведался на кордон директор школы с кем-то из района, набивались на зиму забрать Леньку в интернат при школе, сулили харчи со скидкой, одежу. У парнишки аж глаза загорелись. Но Семенихин не уступил.

— В чужие руки не отдам сиротку. Не приблудный, а племяш родной, единственный. Не объест…

Отступились. Нету закона супротив воли родителей брать. Велели, однако, в школу пускать, не задерживать.

— А как же, — согласился Семенихин, — по силе-возможности учиться всем надо…

Свозил тогда парнишку в район, портфелик ему купил, книжки, валенки справил, ботинки, форму школьную подешевле. Возрадовался Ленька. И с осени снова ходил в совхозную школу во второй класс. До Сестренкина хутора пеши, а там с хуторскими на бричке. А когда снегу навалило, пришлось парнишке отдыхать.

На Рождество ездил Семенихин в город пушнину сдать, зарплату получить. В лесхозе велели идти в исполком, а там опять прицепились, в одну дудку: по какой причине мальчик не посещает школу. Пообещал, как дорога наладится, беспременно посылать Леньку. Оно, правда, до весны дороги путной и не было, парнишке десятый годок, по такому снегу пять верст до хутора тягостно ходить. Но с весны недель шесть Ленька исправно учился.

Так что школьные дела теперь мало тревожили Семенихина. До армии успеет Ленька одолеть науку. Еще годок походит во второй класс, выше переведут, дольше трех лет не держат. Классов пять-шесть осилит, а более ни к чему. Не грамотой силен человек на земле, а руками работящими да ногами крепкими. Парнишка и ныне ловко читает. Семенихин усмехнулся тому, как Ленька с восторгом читал ему про Филипка да про какую-то акулу. Отвадить бы только от лагерных, не дать избаловать…

И, подумав об этом, Семенихин с усилием встал, потоптался, разгоняя застоявшуюся в ногах кровь, надел фуражку и вновь глянул на лагерь. Из столовой на аллею выходили уже отдельные фигурки. На футбольном поле гоняли мяч.

— Лоботрясы чертовы! — ругнулся Семенихин и повел глазами ниже.

У одного павильона кто-то выливал воду из тазика. Двое раскачивались на качелях. Вдруг Семенихин гневно топнул ногой. Он увидел, как маленькая фигурка подпрыгнула и ухватилась за ветку дерева, потянув ее вниз. И еще две фигурки вцепились в ветку…

— У-у, стервецы! — Семенихин не мог даже видеть, как гибнут зеленые, не более ореха, яблоки.

Никто, кроме кривой Степаниды, не знал, какие доходы извлекал Семенихин из своей службы. Степанида помогала ему сбывать на базаре и масло, и мясо, и яйца, и шерсть овечью. Она же под осень с ним да с Ленькой собирала с зарослей терновника богатейшие урожаи ядреной дымчато-синей ягоды.

Семенихин не упускал в лесных угодьях ни яблоньку-кислушку, ни красную ягоду барыни-боярышника, ни грушу-леснушку. Поменьше было черного тутовника и лесных орехов. Все дары леса сортировались на кордоне и в свежем либо сушеном виде продавались на колхозном рынке. И грибы шли в дело, и бордовый спелый шиповник охотно брали заготовители. Даже мешки желудей из Дубового лога приносили немалую пользу. Два кабана отъедались на этих желудях к Крещенью. И хоть свинина на одних желудях поплоше хлебной, однако Степанида изо всего мясного ряда славилась уменьем улестить покупателя.

Она давно оценила хозяйственные возможности лесника и не раз подкатывалась с предложением поселиться на кордоне в качестве законной супруги и хозяйки. Но Семенихин не спешил связывать себе руки и оплачивал услуги Степаниды наличной долей из барышей.

Отменно одаряет человека лес, даже здешний, байрачный, невидный, попрятавшийся от зноя, от засухи в отрожистые балки, хранящие и летом вешнюю сырость. Но не сравнить лесные дары со старым, еще помещичьим, задичавшим без должного ухода, а все же обильно плодоносящим садом, раскинувшимся в этой отлогой лощине.

За пределы лагеря выходил лишь край яблоневого сада, да еще кровной собственностью считал Семенихин частый вишенник между лагерем и кордоном, давший название балке. Очередь выстраивалась у Степаниды, когда торговала она на рынке сладчайшей и сочной черно-красной вишней или слегка подвяленными на солнышке яблоневыми дольками из сада.

И непереносимо было Семенихину, что задаром пропадает львиная доля яблок, растасканных детьми в недозрелом виде. Осенью он захаживал в опустевший сад, осматривал деревья, горбился при виде сломанных веток. Под зиму притаскивал куски рогожи, закрывал узловатые штамбы яблонь от заячьих набегов. А встретив вблизи лощины заячий след на снегу, не успокаивался, пока посягнувший на сад зайчишка не попадал на мушку.

Втайне он каждый год надеялся, что лагерь почему-либо отменят или что хоть какая-то часть яблок уцелеет до отъезда детей. И то, что прямо на его глазах безжалостно рвались яблоки, а он не волен помешать, словно ожгло его. Он водворил сумку с хлебом на бок и снял с дерева ружье и фуражку.

«Вишенник покрепче доглядывать надо, — подумал он, шагая вдоль обрыва, — не то эта саранча догола сожрет. Завтра ворочусь, заверну туда…»

Окна чуть проступили серыми пятнами, когда Лариса Васильевна проснулась. Она поднесла к глазам часы, удивилась: пятый час. Девчонки уютно и безмятежно посапывали на койках, и она тоже натянула простынку на плечи, смежила веки.

Но что-то безотчетно томило. Некоторое время она недоуменно прислушивалась к себе, пока не накатила вдруг жаркая волна. Сбросив простыню, она прижала ладони к щекам. Вадим! Ох, Вадим, милый человек…

Лариса Васильевна бесшумно надела сарафан, проворно переплела тяжелые косы, двойным венком обвила голову. А губы дрожали в смущенной улыбке, и сердце толчок за толчком разливало по телу горячие токи крови. Скрипнув половицами, она вышла на крыльцо, зябко повела плечами.

Утро было свежее. У ног девушки колыхалась кисея тумана, застилавшего нижние павильоны, и сад, и северный склон. Стояла умиротворенная предзоревая тишина. Казалось, будто вся бескрайняя земля нежится последние минуты перед пробуждением.

Пелеринка была бы кстати, только идти за ней не хотелось. Лариса Васильевна обогнула павильон, степенно миновала сторожку, а на извилистой тропке побежала, руками и грудью раздвигая кустарники. Матовые жемчужинки усыпали глянцевую листву сирени, шершавые листочки таволги и листики-лодочки белотала. Омытые росой ноги и брызги на сарафане приятно холодили, и Лариса Васильевна в который раз восхитилась первозданной прелестью степного утра.

Перед Суслиным бугром зигзаг тропинки вывел ее к небольшому мыску над обрывом. Каким образом очутился здесь большой гладкий валун, Лариса Васильевна не знала. Знакомясь с окрестностями лагеря, она набрела на это местечко и с тех пор радовалась, когда удавалось уединиться здесь.

Обхватив руками колени и склонив на них голову, девушка сидела на валуне. Над просыпающейся степью наливалось алой силой дымчатое небо, и снежно-белые облака загорались золотым подбоем. Истаивало туманное покрывало балки. Прямо под мыском две синицы перепархивали по кустам, пестрые щуры влетали в круглые дыры, испятнавшие отвесную глинистую стенку, ласточки чернобелыми стежками прошивали воздух. Откуда-то прилетела и закачалась на верхушке мшистого осокоря коричневая горлинка.

Над Суслиным бугром переливчато посвистывали суслики. Прошуршала в траве и выползла сбоку валуна большая зеленая ящерица, а тут, на пригреве, замерла, приподнявшись на передние лапки, и опасливо повела треугольной головкой в сторону девушки.

И Лариса Васильевна повела глазами на нее. Как он сказал, Вадим? Ларочка, сказал он, Ларочка… И снова губы ее дрогнули. Целую вечность никто не звал ее так. Когда отец вернулся в офицерской форме с боевыми орденами, он брал ее на руки, трепал волосы, называл Ларочкой, Ларчиком, Ларушкой… Его назначили директором завода, и она безмерно гордилась отцом.

Почему не в каждом доме живет радость? Отец пил все чаще и чаще, в компании и в одиночку, кичился заслугами. Его наказывали, понижали в должности, он винился дома, просил прощения не у жены, а у нее, у дочки. А она не прощала. Она открывала шифоньер, подолгу глядела на парадный офицерский мундир с орденами — вещественное доказательство былого мужества. Измочаленный водкой, отец был уже недостоин своего мундира, и она презирала его безволие, пьяные слезы…

Как она ждала свободы! Мечтая о ядерной физике, она подала документы в Харьковский университет и экзаменовалась превосходно, уверенная в победе. В любом институте ей был бы не страшен конкурс. Двадцать четыре из двадцати пяти возможных баллов… Увы! Слишком модной стала ядерная физика…

На вокзале она оплакивала свою мечту, страшась возвращения домой. Глупая, смешная, наивная девочка! Те слезы омыли прощание с детством. Она купила билет не домой, а в Волгоград. Горком комсомола направил ее старшей пионервожатой, устроил в общежитии. У калитки школы она затрепетала, вспомнив собственные пионерские проделки. И в семнадцать лет сразу повзрослела. Не Лариска, а Лариса Васильевна. Так принято в школе…

Она выпрямилась, зевнула и откровенно рассмеялась над былыми страхами. Ящерица мгновенно вильнула хвостом и нырнула в спасительную толщу прелых листьев терновника. Девушка покосилась ей вслед. Трусиха! Не стоит ничего пугаться, человек все может, если очень захочет.

Лариса Васильевна соскочила с валуна и, разминаясь, потянулась сладко, до боли в лопатках. Страхи позади, и два года работы позади, и три курса физмата, и безденежье. Стипендию трудно растянуть, и все же она возвращала отцовы переводы. Только сама. Работа найдется, если ищешь. Зимой — лаборанткой в институте, летом — в пионерских лагерях, не хуже любого курорта.

Нет, она не обманывала себя. Школа — истинное ее призвание. Она станет дельным учителем физики, ребята любят ее… Зачем же гнездится в душе сожаление о несбывшемся? У всех так бывает или ей наказание за то, что отступилась, не пошла до конца? А кто поручится, что вышел бы из нее ученый, а не бездарный исполнитель чужих идей, чужих замыслов? Не лучше ли заронить любовь к физике в сердца многих?

Девушка сплела пальцы на затылке и в сладостном напряжении мышц медленно двинулась по тропке. Роса уже высохла. Земля и зеленая чаща источали густой горьковатый запах прели, молодой коры. Он дурманил девушке голову, этот запах. Разлапые колючие ветки карагача и терновника упирались ей в грудь, цеплялись за сарафан, беря в плен. Она упрямо пробивала путь, не опуская рук, и думала, думала…

Позади все удивительно ясно, как в знакомой книге, а вот впереди… Вроде бы рукой подать до цели, а как все будет? Она ни слова не сказала Вадиму… В нем многое похоже на отца, прежнего, любимого. Сила, мужество, бесстрашие… Это прекрасно. Мужчина и мужество — однокоренные слова. Шрам на лице некрасив, но не пугал ее. Не четыре тяжелых ранения лишили ее настоящего отца… И он умен, Вадим, с ним интересно… Немного безрассуден, как мальчишка…

Почему не дано ей провидеть? Возможно с ним то страшное, что погубило отца? Девчата в общежитии посмеивались, принимали приглашения, когда друзья выпивали. Она не смеялась, и никто не посмел позвать ее на пьянку. Вопреки толковому словарю, она холодно утверждала, что вино и вина — слова однокоренные. И не было от нее снисхождения тем, кого разбирали на комитете комсомола. А в 25-ю гвардейскую бутылки носили, она видела собственными глазами. Вот об этом тетя Маша не пикнула, расписывая достоинства Вадима… Достоинства хороши, когда человек не теряет своего достоинства.

Ох, Вадим, милый человек, тебе придется подождать. Время еще не сказало своего слова. Она не смеет спешить. Сейчас вообще трудно. Дни бегут в адском напряжении… Завтра торжественное открытие, будут гости. Коля дорисовал праздничную афишу поздно вечером, хоть бы начальница не придралась…

Лагерь еще спал. Стену сторожки подпирали Самсоновна и Матрена Никифоровна, потертая, растрепанная, в вельветовой куртке и грязных брезентовых туфлях. Лариса Васильевна недолюбливала ее за вульгарные манеры. Завхоз платила ей той же монетой. Досадуя на старенький сарафан и босые ноги, Лариса Васильевна сухо поздоровалась.

— Хлеба ноне, милая, выйдут, — выпевала Самсоновна. — Землица потная, и зори студеные, росяные, зорями хлеба дойдут…

Окно начальницы было задернуто занавеской. Девушка пожала плечами. Алевтина Сергеевна слишком поздно ложится. Все привыкли, что подъем — дело старшей вожатой. Лучше всего зайти к ней после завтрака. Лариса Васильевна мысленно прикинула очередность бесчисленных дел, припавших на хлопотливую субботу, и пошла переодеться.

Спустя полчаса старшая вожатая в темно-синей юбке и белой шелковой блузке с алым галстуком уже будила Костю-горниста. На ее красивом нежном лице с редкими веснушками не видно было никаких следов личных переживаний.

День начался хорошо, но очередность быстро нарушилась. Перед линейкой Алевтина Сергеевна пригласила ее и показала телеграмму. Председатель обкома профсоюза Федоркин просил в воскресенье прислать за ним машину к утреннему пароходу. Для приличия Лариса Васильевна спросила, зачем он едет.

— Не знаю, что и подумать, — необычно откровенно сказала Алевтина Сергеевна, бесцельно разглаживая бланк. — По правде говоря, меня почему-то смущает этот внезапный визит. Но, говорят, пути начальства неисповедимы… Очень прошу вас быть начеку со старшими. От них можно ждать всяких выходок. А Терентий Иванович — человек опытный…

Покладистое настроение Алевтины Сергеевны стоило использовать, и Лариса Васильевна не зря сбегала за афишей. Пару пустячков Коля легко поправит. Сворачивая афишу, она заметила на столе письмо со штампом совхоза «Красный консервщик», и у нее мелькнула догадка.

— А что пишут из совхоза, Алевтина Сергеевна?

— Из совхоза? — очнулась начальница и, накрыв письмо телеграммой, настороженно глянула из-под припухших век. — В совхозе известные трудности, им всегда люди нужны… Но это потом…

— А овощей свежих там нельзя купить?

Начальница вышла из-за стола.

— Нас прикрепили к городским базам, будут овощи… Сегодня третий отряд дежурит? Что-то долго нет вестовых. Пошлите, пожалуйста, кого-нибудь за старшей поварихой, пусть до завтрака зайдет ко мне…

Кто-то ведь придумал такое жалкое подобие утренней гимнастики! Руки вверх, руки в стороны… Упражнения никчемные, а делать и старшим, и младшим. Черныш публично обозвал этот комплекс посмешищем и выговорил у физрука привилегию заниматься с первым отрядом по своей системе.

Командовал Черныш мастерски: четко, понятно. Он не показывал, как вожатые, а добросовестно выполнял упражнения до конца. И никому не спускал ни малейшей небрежности: «Бурова, колени не сгибать! Пониже, пониже наклоняйся, не переломишься!», «Денисов, руками не маши, как голубь! Прямая линия, тянись!», «Шнурок, рот захлопни, не лови ворон! Ну, дыхание!»

Сергей с удовольствием подчинялся строгому ритму приседаний, прыжков, наклонов и поворотов. После этого вихря тело обретало легкость, грудь вбирала воздух, как добрый кузнечный мех, и он спешил за Чернышом обливаться до пояса под умывальником родниковой водой.

Однако в изоляторе Сергей обленился и в субботнее утро делал зарядку без увлечения. Черныш неумолимо ускорял темп, его движения были точны и изящны, а острые замечания подстегивали нерадивых. Тане и Павлику доставалось по обыкновению. Удивительно было другое: с чего бы это Черныш начал нахваливать Люду? А может, он именно перед ней и старается? Додумать эту щекотливую мысль Сергей не успел, подхлестнутый едким словечком. Остерегаясь повторения, он заставил себя приседать на совесть, но разозлился на приятеля.

Он вообще был недоволен товарищами. Разве это друзья! Черныш за два дня только раз наведался в изолятор и то на две минуты. Игорь совсем не заглянул. Петька, правда, исправно таскал еду, но говорил мало, больше вздыхал, тоскливо пялился в стенку и с явным облегчением уносил пустые тарелки.

Честно говоря, Сергей не имел права валяться на единственной стационарной койке. Левая нога была здоровехонькой и абсолютно не нуждалась в мазях, перевязках, комфорте. Просто Федосей Куприянович симпатизировал ему. Как истый симулянт, Сергей побаивался изгнания из рая и охал при осмотре ноги чересчур громко. Федосей Куприянович насмешливо принимал стоны за всамделишные.

— Терпи, Ковалев, такая вот процедура. У тебя редкое везенье. Не на каждые десять тысяч населения приходится укус гадюки.

Скучать же Сергею было некогда. Проглотив залпом годовой комплект «Вокруг света», он с наслаждением плыл с Туром Хейердалом на плоту «Кон-Тики» к берегам острова Пасхи. Приятное разнообразие вносили также споры Федосея Куприяновича с Вадимом. Сергей диву давался, когда и каким образом сдружились эти разительно непохожие мужчины. А что они стали друзьями, было видно невооруженным глазом.

В тихий час Вадим захаживал в изолятор с шахматами под мышкой. Сергей заподозрил, что это лишь предлог для встречи. Партия игралась в турнирном молчании, но силы были неравные. Вадим быстро одолевал партнера, и тогда начинались дебаты по международным проблемам. Спорщики перескакивали с Африки на Азию, оттуда в Латинскую Америку и завершали кругосветный обзор европейскими делами. При этом Вадим очень сердился, что в лагере нет ни радио, ни газет.

— Непростительное упущение, — подтверждал Федосей Куприянович. — Совсем отрезаны от мира…

Трудно было понять их пристрастие к газетам. Вот и отец бывал сам не свой, не просмотрев двух-трех газет. В Верхнегорске Сергей любил «Пионерскую правду». А в Волгограде у него оставалось слишком мало времени. Смешно жертвовать книгами ради газет. Книга всю жизнь человека греет, а газету сегодня прочел — завтра забыл. На беду свою он имел неосторожность заметить это вслух.

— Та-ак, — повернулся Вадим к кровати, — из сказанного тобой, болящий Серегиус, следуют три вывода. Первый очевиден: с газетой ты не в ладах, и Черныш вправе окрестить тебя темным человеком. Второй: не дошло до тебя, в какое бурное время мы живем. Политбеседу я с тобой проводить не буду: вырос, способен разобраться. Приедешь домой, возьми в библиотеке атласы — довоенный и теперешний. Положи рядом политические карты мира и вглядись со вниманием. Вещие карты все тебе скажут, все откроют, какая великая эра творится в наши дни на земном шарике. А газета — мое окно в мир. Зачем же мне жить в потемках?

Сложив шахматы, Вадим вынул папиросу и поднялся.

— Третий вывод против тебя, Федя. Зачем потворствуешь этому сибариту? Прижился он у тебя, о товарищах забыл, об обязанностях, — улыбаясь, Вадим грозно повысил голос: — Гони байбака немедля! К отбою, Сергей, явись и доложи о прибытии!.. Засим позвольте откланяться!

Бледнея и краснея, как уличенный в списывании троечник, Федосей Куприянович ушел с Вадимом, а Сергей с пылающими ушами захлопнул книгу и лежал, оглушенный. Не о товарищах он забыл, а о Леньке, вот о ком! И друзья хороши, что Петька, что Игорь, ни один черт не напомнил! Свинство высшей марки. Обнадежили мальчика, а у самих из головы вон… Ладно, не на кого пенять. И без приятелей можно справиться…

Досада продиктовала Сергею самонадеянное решение. Выполняя его в субботнее утро, он после зарядки проворно сунул в карман снятую с подушки наволочку. В столовой опять изображал страдальца без аппетита и мямлил, пока не остался один. С двумя чистыми тарелками наготове он выждал, когда дежурные понесли грязную посуду, и подскочил к питательному окошку. Понадобилась изрядная наглость, чтобы, не показывая лица, подать раздатчице тарелку и сказать развязно, чужим голосом:

— Быстрее кладите! Ковалеву Сережке, в изолятор…

— Поразвели хворых, а в рапортичку не пишут! Упомнишь вас всех! На, бери!..

Остальное было делом техники. Накрыть глубокую тарелку мелкой — раз, расстелить наволочку — два, поставить тарелки — три, связать узелок, как у работниц в совхозе, — четыре, пять. С узелком в руке и хлебом в кармане Сергей благополучно покинул столовую и сложным маршрутом, петляя, как загнанный заяц, добрался до фанерного пикета.

Над игрой в пограничников он всегда подтрунивал и, не таясь, подошел к ровику. Из-за куста внезапно выросли два пацана: один — белобрысый, другой — чернявый, лопоухий.

— Стой! Куда идешь? Пароль…

— А по уху не хочешь? — нахмурился Сергей и перешагнул ровик. Въедливые пацаны не успокоились и забежали вперед.

— Стой, тебе говорят! — безбоязненно сказал белобрысый.

А лопоухий добавил:

— Это Сережка из первого отряда, я знаю. Они все такие задавучие. Думают, большие, так все им можно…

— Не завидуй, лопух! — мрачно посоветовал Сергей. — Вырастешь с меня — и тебе все будет можно, — и снова зашагал.

Но он плохо знал пятиклассников. Они опять преградили дорогу, и тут лопоухий ткнул пальцем в узелок.

— Что несешь? Спер что-то?

Этого Сергей уже не мог снести. Он схватил языкатого пограничника за ворот, приподнял и щелкнул по лбу. Пацан рванулся, воротник рубашонки затрещал. Слезы градом посыпались по щекам лопоухого.

— Будешь тявкать, вдвое схватишь! — посулил Сергей и пошел, не оглядываясь.

Он не смог бы объяснить, почему его так заботила судьба Леньки. Попробовала бы мама посылать его ежедневно с завтраком к брату — ого-го! А к чужому мальчишке, рискуя, идет тайком. В глубине души, не отдавая себе отчет, Сергей гордился, что Ленька нуждается в его попечении, в покровительстве.

К полянке он уже нетерпеливо бежал. Но здесь было тихо и пустынно. Сергей сбежал к тому приметному кусту, где оставил банку перед походом. Записки не было, а банка валялась среди остатков расклеванных птицами макарон и хлеба. С минуту Сергей стоял в растерянности. Обиделся все-таки Ленька, что макароны прокисли! Решил, что подшутили над ним, нарочно принесли! Увидеть бы, объяснить. Но если он не придет, завтрак опять прокиснет…

Ладно, не тащить же назад! Он положил хлеб на гуляш, снова накрыл и тщательно установил тарелки под кустом. Следовало помыть банку в ручье, но он был поглощен своими мыслями и ничего не замечал, пока не перемахнул через ровик.

Возле фанерного пикета стояли торжествующие пограничники и Мария Ивановна, скрестив руки на груди.

— Опять отлучка, пионер Сергей Ковалев? Ты все еще новичок и не знаешь, что это самый тяжкий проступок! Что ты выносил? За что побил мальчиков?

Благоразумнее всего в таких случаях виновато опустить глаза. Недаром сказано: повинную голову меч не сечет. Но разные мечи бывают, а в руках принцессы Румяны был явно карающий меч. И Сергей попробовал оправдаться.

— Что вы, Марь Иванна! Им приснилось!

— И воротник у него во сне оторвался? И банку во сне тебе дали?

— Банку я нашел…

— Не лги, Сергей Ковалев. Из маленькой лжи вырастает большая, из большой — преступление. Куда ходил?

— Да я недалеко, ящерицу хотел для зверинца…

— А продукты в банке тоже для ящерицы?

Сергей похолодел: не вымыл — расхлебывай. Мама ведь учила: не откладывай на завтра… Но самого худшего он не учел. Мария Ивановна вдруг нагнулась, схватила высунувшийся из кармана уголок наволочки и выдернула эту ужасную улику. Она брезгливо, двумя пальцами, держала на весу наволочку и молча ждала объяснений. Сергей пожал плечами: говорить было бесполезно.

— Упорствуешь, Сергей Ковалев? Это ведь не проступок, а воровство!

Она взяла его за руку, но он вырвался. Не маленький, что за руку водить. К кабинету начальницы их сопровождала уже целая процессия. Сергей не сомневался, что наказание придумают какое-нибудь из ряда вон выходящее. Но о Леньке он поклялся не проронить ни слова.

На кордон Семенихин возвращался недовольный. Порубщиков в Виловатой балке он не прихватил, а свежие пни были. Следы брички довели бы его куда надо, но на кордоне некому было задать корму и воды кабанчикам и птице, и он отложил розыск.

Шел он неторопко, но споро, заметно косолапя растоптанные сапоги. Ружье держал в руках и на ходу слегка втягивал голову в широкие вислые плечи, как черепаха в минуту опасности. Глядел он под ноги, больше надеясь на маленькие и толстые желтые уши, оттопыренные фуражкой, чем на глаза. И тень его покорно и бесшумно, как верный пес, бежала по траве то впереди, то сбоку.

Обойдя пограничный ровик, он спустился в балку, перескочил ручеек и проведал сено, ласково оглаживая нагретые солнцем, пахнущие донником и кашкой копны. В вишеннике задержался, приметно улыбаясь. Ягоды зародилось небывало много. Отойдя шагов на пять, не утерпел, оглянулся и пошире улыбнулся алому блеску в густой зелени.

Так, храня довольную улыбку, он миновал родник и вдруг заметил впереди, на открытой полянке, крылатую тень. Щурясь, поднял голову, подумав, что ястреб не к добру кружит над кордоном, где в проволочной загородке куры и две клушки с цыплятами. И с той же молниеносной быстротой, с какой ястреб падает на добычу, Семенихин взвел курок левого ствола, заряженного дробью-нулевкой, вскинул двустволку и нажал собачку.

В застоялой духоте лощины выстрел не загремел гулким эхом, а хлопнул и заглох, словно завяз в вате. Семенихин спустил ружье, не ища жертву в небе. Он не сомневался в себе. Тяжелая птица глухо стукнулась о землю. Не спеша, он потянул за крыло желтобурого с серыми подпалинами матерого ястреба, и так велик был этот хищник, что распахнутое второе крыло чертило широкий пыльный след, затирая горячие капли крови.

За плотным дощатым забором лесного кордона беспокойно похрюкивали подсвинки, тревожно квохтали куры. «Воды просят, — подумал Семенихин, с трудом глотнув пересохшим ртом, и вытер ладонью обметанные губы. — Пекет, будь оно неладно. Запалились все, как есть».

Он взялся за щеколду, и тотчас лязгнуло и завизжало по проволоке кольцо. Рослый, как теленок, могучий, серый без пятнышка волкодав Рекс поставил передние лапы на перекладину забора и натянул цепь, доставая мордой до самой калитки. Рекс не взлаял, даже не взвизгнул, приученный Семенихиным, но не сводил с хозяина преданных зеленых глаз. Убитая птица, кинутая сильной рукой, влетела в конуру, и Рекс, лязгая кольцом, рванулся к добыче.

Семенихин отпер дом лишь для того, чтобы повесить ружье и снять форму. Он не напился, пока не налил воду курам и свиньям. Потом сходил к роднику и пил студеную воду из полного ведра, так что зубы заломило.

Спустя четверть часа он уже растапливал во дворе крохотную печурку с вмазанным ведром без донышка вместо трубы. В сарае было года на два нарубленного сушняку, но он на днях приволок брошенную путейцами старую шпалу и теперь раздувал ноздри, жадно втягивая смолистый дымок горящих сосновых чурок, напоминавший запах ладана.

На одну конфорку он поставил чугунок с водой, на другую — сковороду. Потом вынул из подпола завернутое в тряпицу зажелтевшее сало, искрошил половину на сковородку, бросил туда же мелко нарезанный лук, а в кипящий чугунок засыпал пшено. И скоро его неизменный кулеш был готов. Ухватом перенес чугунок на сколоченный под навесом стол, охотничьим складным ножом крупно порезал хлеб, убрал в подпол остатки сала, вынес оттуда пару соленых огурцов, горшок кислого молока и приступил к обеду.

Семенихин свято веровал, что хороший работник должен сытно есть, и не выгадывал на еде, но не признавал разносолов и сладостей. И когда варил дома, то сам ел вдоволь и Леньку кормил досыта. Однако готовить из-за постоянных отлучек выпадало редко. Потому брал в сумку побольше хлеба и сала и Леньку держал на этой же сухомятке.

Ночуя изредка у Степаниды, он без жадности, но охотно поедал ее стряпню, не горюя при этом, что Леньку на кордоне никто не побалует сладким куском. Степанида гнула свою линию, намекала, что мальчишке при ней повольготнее будет, посытнее. Но Семенихин резко обрывал ее. Это было не бабьего ума дело. Парнишка без баловства еще крепче станет.

После обеда Семенихин выкурил козью ножку, насыпал курам зерна и замесил подсвинкам ржаных отрубей. Но едва он наполнил кормушки, как вдруг выскочил из хлевушка и прислушался. Ему почудился стук топора. Склоненная к земле голова повернулась так, что толстое ухо нацелилось на подозрительный звук. Так и есть, рубят! Не иначе как в балке!

Минуты не прошло, как одетый в куртку и фуражку, с ружьем, он запер дом, набросил щеколду и пошел низом, привычно втягивая голову в плечи и глядя в ноги. Подозрительные звуки доносились все явственнее, но были глуше стука топора по стволу и стелились вроде бы по земле.

Огибая веселую, вызолоченную солнцем березовую рощицу, Семенихин поднял глаза. Вереница мальчишек собирала валежник. Некоторые несли охапками, другие подкладывали длинные ветки высокому молодому человеку со шрамом. Тот наклонялся и рубил сучья напополам прямо на дернине.

«Лагерные! Сызнова костры готовят!» — подумал Семенихин, и в груди шевельнулись обидные огорчения минувших лет. Однако вышел на тропку и, не здороваясь, спросил:

— Хворост кому?

— Для костра пионерского, — выпрямился Вадим, оценивая хмурую фигуру с ружьем.

— А билет на порубку взяли в лесхозе?

Человек с ружьем привлек Черныша, Петьку и других.

— Повторяю: собираем сушняк. Порубка тут ни при чем. И какое вам, собственно, дело?

Семенихин перехватил двустволку в левую руку, а правой не без ехидства огладил обух топора.

— Как же не мое, коли топорик при вас?! У меня ухи еще мохом не заросли, отнюдь. Чую стук по дереву беспременно, прикидываю: самовольные порубщики. Лесник я, Семенихин Максим Захарыч, будем знакомы. Есть билет — я место отведу для порубки, сушняк укажу. Нет билета — топориком тюкать отнюдь не дозволено!

— Не тут вы, товарищ Семенихин, порубщиков ловите, — сказал Вадим, уловив недоброжелательность лесника и что-то неискреннее в его голосе. — Лагерю ваш лес абсолютно не нужен, а сучья для торжественного костра вы нам не запретите. Вот так, товарищ Семенихин. Идите спокойно по своим делам. Только, между прочим, оружие в руках не рекомендуется носить, лучше за спиной…

Какие-то начальственные нотки угадывались Семенихиным в твердой уверенности высокого со шрамом. Насчет билета он спросил для острастки, потому что против лагеря не попрешь. И чтоб не портить отношений — по-всякому, бывает, дело поворачивается, — закинул двустволку за спину, потоптался, сказал примирительно:

— Хворост, конечно, тоже по билету выдается. Но как мы с вами соседи и костерик, можно сказать, для удовольствия детишек, то я не запрещаю, отнюдь. Опять же с костериком, примите во внимание — сушь какая стоит, насчет пожару поимейте в виду.

Он отступил с тропинки, намереваясь на всякий случай глянуть, на прежнем ли месте мостят они свой костер. Нагнувшийся с топором над корявой веткой Вадим сказал:

— Насчет костра учтем совет…

Семенихин уже миновал мальчишек, как вдруг кто-то тихонько дотронулся до рукава.

— А где ваш Ленька, Максим Захарыч?

Семенихин вздрогнул, обернулся и в упор воззрился из-под клочковатых бровей на темно-русого большелобого паренька. Стало быть, этот стервец к племяшу клинья подбивает! Глазки лесника в красных прожилках насквозь просверлили объявившегося совратителя Леньки, но он тут же осклабил прокуренные зубы и сказал вроде добродушно, снисходительно, со смешком:

— Товарища себе заимел, Леньку, хе-хе! Стыдобушка, ай-яй-яй! У человека усы растут, а он в приятели к первокласснику набивается, записки сочиняет… Нехорошо, отнюдь!

У Сергея засветились уши. Вот кто, оказывается, снял с куста записку! Держит Леньку в рванье, впроголодь и еще стыдит! Но излить возмущение Сергей не успел.

— Стало быть, сынок, — сказал Семенихин отечески-строго, — про Леньку больше разговора нету, отнюдь. Ленька у меня сиротка, парнишечка трудящий, ему с вами, с барчуками, в одной борозде не рость. Поимей это в виду…

Поправив ружье за спиной, он втянул голову и запетлял между деревьями, думая уже не о костре, а о том, что надо идти на Луговину за Ленькой и, не мешкая, ладить шалаш в Дубовом логу. В воскресенье, положим, негоже работать, а в понедельник беспременно. Он уже скрылся из виду и не слышал, как Вадим со смехом сказал сгрудившимся ребятам:

— Ну, чем не тургеневский Бирюк! Эх, и много еще разных типов бродит по нашей земле. А в инструкциях, между прочим, все числятся грамотными, умными, понимающими.

В столовой иногда выдавались блаженно-покойные минуты. Малыши и середнячки, отдуваясь, группами и поодиночке вываливались из зала. Обслуживающий персонал только сходился к трапезе. Дежурные по пищеблоку, намаявшись с раздачей, молча поглощали основные порции и честно заработанные добавки. А парни и девчата первого отряда, пользуясь кратким мигом свободы, сбивались за столом тесной стайкой и лениво перебрасывались о том о сем.

В такую минуту Зойка и затеяла разговор о Тургеневе. Ребята натаскались с хворостом и, поужинав, законно отдыхали. Зойка говорила волнуясь и оттого, быть может, не очень связно, но ее не перебивали. Черныш не выносил лирических излияний и сейчас иронически свесил на бок кудлатую голову, однако из уважения к искреннему порыву Зойки реплик не подавал. А Таня возбужденно кивала, поочередно одаряя товарищей мерцающим синим светом, и приговаривала вполголоса, не мешая подруге:

— Да, да, Зойка, ты правильно говоришь. В современной литературе почему-то нет ничего похожего на тургеневских героинь. Только Уля Громова…

Затесавшийся среди старших Костя-горнист был польщен участием в умном литературном споре. Он тоже читал запоем, и ему не терпелось вставить словечко. Но из тургеневских персонажей память несолидно подсовывала лишь Герасима и Муму, и тогда он набрался смелости и выпалил, когда Зойка умолкла:

— А ты читала «И один в поле воин»? Это романчик, я понимаю!

— Заткнись, балда! — щелкнул его по носу Черныш. — Такие романчики читают постранично, а не построчно, уяснил? И вообще помалкивай, пока не вытурили. А тебе, Зойка, я вот что скажу. Охотно снимаю шапку перед нашими классиками, но героев, достойных подражания, они не создали…

— А Инсаров? А Базаров? А Рахметов? — тихо перечислил Игорь, уступая место Вадиму и подвигая стул для Федосея Куприяновича.

— Базаров — хваленый фразер, а Рахметов — это да, но и ему слабо против Смока Беллью! — запальчиво сказал Черныш, выставив на стол сжатые кулаки. — Джек Лондон — это сила!

У Сергея после стычки с пограничниками и встречи с лесником настроение было вдвойне испорченное, а на вечерней линейке ему еще предстояла расплата за самоволку. Все же он залюбовался Зойкой. Она спешила разделить с друзьями радость общения с поразившей ее красотой человеческих отношений, и ее румяное и нежное лицо с коротким прямым носиком и припухлыми по-детски губами показалось Сергею подлинно тургеневским. А категоричность Черныша его заела.

— Ты на горло не нажимай, — осадил он приятеля. — Скажи сначала, что, по-твоему, достойно подражания.

— Верно, Ковалев, это интересно, я бы даже сказал, принципиально, — поддержал Федосей Куприянович.

Черныш мгновенно оборотился к новому оппоненту.

— Отвечаю: мужество, смелость, воля, предприимчивость, способность перебороть себя, сделать через «не могу»…

— Сам себе противоречишь, голова садовая! — пробасил Коля Бледный, отодвинув своей ручищей кулаки Черныша. — Чем же тебе тогда не угодил Базаров?

Вмешательство толстяка удивило всех. Обычно Синьор Помидор флегматично прислушивался, непременно жуя что-нибудь. А тут внезапно раскраснелся и очень тонко и убедительно доказывал, что Черныш ничего не понял в «Отцах и детях», если осмелился назвать Базарова фразером. Сергей еле дождался паузы.

— Погоди, Синьор Помидор, по-моему, все эти хорошие качества нормальный умный человек способен выработать в себе. Но если кроме них в человеке есть какая-то поэтичность, любовь к людям — не ко всему человечеству, а к живым обычным людям, если есть в нем мягкость, деликатность и талант — именно талант, а не умение — чистой возвышенной любви, вот тогда, по-моему, рождается идеальный герой, крылатый, достойный подражания. И я Базарова не поставлю в один ряд с Оводом, с Артуром Грэем, с Павкой Корчагиным. Ты вспомни, как Базаров помыкает Ситниковым! Пусть ниже его человек по уму, по способностям, но он же в восторге от Базарова, от его речей, он бескорыстно верит ему, — и презирать, пренебрегать им, по-моему, подло! Рахметов этого себе не позволял…

— Неплохо сказано, Ковалев, — одобрил Федосей Куприянович. — Базарова есть за что уважать, но не восхищаться, хотя он и мой коллега, правда, столетней давности.

Зойка смотрела на Сергея с неподдельным уважением. Она еще на теплоходе почувствовала в нем что-то особое, своеобразное и как-то сразу потянулась к нему. И ей было приятно, что он серьезно слушал ее и так же серьезно высказался. Она читала «Что делать?», и ей понравилась Вера Павловна, но ее уход от Лопухова к Кирсанову огорчил Зойку, оставил какой-то саднящий след. А о Рахметове она не составила определенного мнения. Она смутно почувствовала, что Рахметов — это нечто исключительное, и это чем-то подавляло ее.

Люда зевнула, прикрыв рот ладошкой. Поговорили, поспорили, в общем, интересно, но сколько можно? После ужина она любила разминку. Но идти одной не хотелось, и она сказала с легким вызовом, надеясь увлечь товарищей:

— Не пойму, из-за чего вы спорите? Классика давно устарела, вышла из моды, по доброй воле ее никто не читает, а в школе нас пичкают классикой так, для общего развития. Я считаю, что теперь вообще можно поменьше читать. Все эти романы я в кино видела, — она оживилась и воскликнула:

— Вот хороша была Алла Ларионова в роли Одинцовой! Только зря Базарова дали Авдюшко, такому уродине!.. И времени у меня уходит меньше. Включу телевизор и на полтора часа посмотрю. А книгу за полтора часа не прочтешь, — она привстала. — Пошли, что ли? Разомнемся!

Зойка отчужденно отодвинулась от подруги. Заспешила на свою спортплощадку! Испортила душевный разговор… Сергей тоже недоуменно покосился на Люду, не поверив, что она сказала это серьезно. А Таня со свойственной ей непосредственностью вспылила:

— Ой, Людка, ты — примитив!

Черныш почувствовал приближение ссоры.

— Ну, братцы, влезли в дебри — и сразу взъерошились! — насмешливо сказал он. — Излишний крен в сторону философии вреден. Книги, братцы, хороши на третье, на сладкое, как этот компот, — он поднял со стола пустой стакан, с сожалением глянул через него на свет. — Тебя, Синьор Помидор, балуют, по три стакана дают, а нам по одному…

Он поставил стакан и всем корпусом повернулся к вожатому:

— Верно я говорю, Вадим?

В детдоме Вадим тоже взахлеб читал Джека Лондона, и люди подвига навсегда остались его кумиром. Теперь, перечитывая страницы классической литературы, он наслаждался новым, зрелым, чувственным восприятием героев этих книг. Все это было закономерно, но ведь юные не поверят ему. Они будут обидчиво, до хрипоты доказывать, что уже не маленькие, что им абсолютно все понятно.

Потому он молчал и слушал, и ему было тепло и хорошо. И только нигилистическая нотка в словах Ворониной насторожила его. Такой потребительский подход к искусству он встречал и среди студентов.

Но Черныш прямо требовал ответа. И отмолчаться было нельзя, это могло обидеть их. Вадим достал папиросу и, разминая, сказал:

— Удивительная вещь — искусство. Пока оно во всех своих видах окружает нас, согревает, питает, учит, веселит, мы можем ниспровергать его, можем позволить себе роскошь делать вид, что не замечаем, не нуждаемся в нем… Но исчезни оно вдруг, мы бы мгновенно задохнулась, как без воздуха…

Порывистый вздох Тани прервал Вадима. Девушка оперлась подбородком о руки, лежавшие на столе, и зачарованно смотрела на него потемневшими глазами. И Зойка не спускала с него влажного взгляда. Люда глядела в окно, но сидела не шелохнувшись. Парни тоже замерли.

Вадим внезапно смутился и даже покраснел. Смешные люди! Каких откровений они ждут? Он не знает ничего нового, кроме общеизвестных вещей. Неприятно, нечестно быть среди доверчивых юнцов непогрешимым оракулом, изрекать прописные истины для принятия на веру…

— Гении эпохи Возрождения ценили возможности каждого вида искусства, — сказал, наконец, Вадим, когда пауза сделалась тягостной. — Когда Леонардо да Винчи думал о душе человека, о его разуме, он брал в руки перо и писал книги. Когда его волновала красота человека, он брал кисть художника или резец скульптора и создавал картины или ваял из благородного мрамора такое неблагородное человеческое тело. А когда Леонардо думал о чувствах, томящих душу, он брал лютню и играл и пел… Он был, конечно, одним из величайших гениев, а мы простые люди, но чувства свойственны и нам, и пойдемте-ка посумерничаем в Зеленом Театре, а Таня, может быть, сыграет нам что-то на современной лютне…

Ребята откликнулись облегченным смехом, он тоже засмеялся, хотя в его шутливой просьбе была и подспудная причина. Он надеялся, что музыка привлечет в Зеленый Театр Ларису Васильевну. И поторопился встать.

Это оказалось кстати. В столовую пришли ужинать Алевтина Сергеевна с завхозом. Начальница строго оглядела зал и группу старших ребят, выходящих с вожатым и врачом.

— У вас что сейчас по плану, Вадим Николаич?

— Подготовка к концерту, — не моргнув глазом, сказал Вадим.

Начальница легким наклоном головы отпустила их. Черныш, Люда, Шнурок и Павлик ушли на Площадку Чемпионов, а остальные долго сидели около пианино. Таня играла свой любимый «Апрель» Чайковского и «Арабески» Шумана. И музыка сливалась с очарованием сиреневых сумерек и с запахом цветущего вокруг клевера, и в долгие паузы — с тихим журчаньем ручейка за театром, на дне балки…

Линейка началась рапортами. Октябрята выходили к Ларисе Васильевне очень важно и старательно выговаривали каждое слово. Это было ужасно нудно. Скучая, Зойка подсчитала, что три четверти ребят составляет мелюзга — от первого до пятого класса. Ей даже обидно стало. Люда засмеялась.

— В первую смену всегда так. Во вторую и третью старших будет много…

Потом докладывал дежурный третий отряд. У конопатой звеньевой зеленого патруля по фамилии Нехорошкина не хватило проворства на ловкачей-охотников за кислющими яблочками. Чтобы ее не поругали за бездействие, Нехорошкина, жертвуя собой, залезла на дерево, наелась зелени до тошноты и записала себя в нарушители. Линейка хором потешалась, когда Федосей Куприянович, не откладывая, повел Нехорошкину в медпункт. Порция касторки была ей обеспечена.

Лопоухий звеньевой пограничников заранее написал на бумажке фамилии нарушителей. И когда он бойко зачитал свой черный список, провинившиеся выступили на два шага вперед. Зойка встревоженно поглядела на высоко поднятую голову и не по-мальчишески широкие плечи Сергея. Предчувствие беды вдруг охватило ее.

Лариса Васильевна похвалила пограничников за отличное несение службы и персонально отчитывала мелких нарушителей. Сергей оставался напоследок. Старшая вожатая сказала, что Ковалев совершил два тяжких проступка: уходил из лагеря и побил пограничников. За недостойное поведение ему объявляется строгий выговор с последним предупреждением.

Зойка выслушала с замиранием сердца, ожидая, что Сергею, как всем, разрешат встать в строй. Но к старшей вожатой подошла Мария Ивановна и зашептала что-то на ухо. Лариса Васильевна пожала плечами и в свою очередь что-то шепнула воспитательнице. Зойка почуяла подвох в этом препирательстве. Лариса Васильевна неохотно отступила в сторону.

— Пионер Сергей Ковалев не только порвал одному из пограничников рубашку… — голос Марии Ивановны напрягся и зазвенел металлом. — Самое гадкое, что Сергей Ковалев уличен в воровстве…

Зойка охнула и подалась вперед, но все равно не увидела, как помертвел Сергей. Ни кровинки не осталось в его лице.

— Неправда! — пронзительно крикнул он и вдруг сорвался с места; перекладина линеечной буквы «П» сломалась, и он помчался к Площадке Чемпионов.

Оттолкнув Зойку, Петька рванулся за ним, крикнув на бегу: «Серега! Сережка!» Линейка превратилась в базар, возбужденное гуденье перерастало в шквал голосов. Внезапно Таня вырвалась из строя и в упор закричала воспитательнице срывающимся плачущим голосом:

— Вы нехороший, вы жестокий человек! Мы не хотим вас!

— Ве-ерна-а-а! Долой Румяну! — оглушительно заорал Черныш и с двумя пальцами во рту засвистел пронзительно, по-разбойничьи. И даже Игорь, всегда уравновешенный, закричал: «Долой!»

Зычный командирский баритон Вадима перекрыл бурю.

— Черныш! Бурова, назад! Первый отряд, отставить разговоры! Смиррр-на! Кру-гом! На месте ша-а-гом аршш! Ать, два, ать, два… Отряд, стой! Кру-у-гом!

Покоряясь властным командам, Зойка в железном строю поворачивалась, маршировала на месте, как в физкультурном зале, а мысли ее смятенно метались. Она чувствовала, как горит лицо, и глядела в землю, пока не поразилась внезапной тишине. Рядом со старшей вожатой стояла начальница.

— Что за шум на линейке? Лариса Васильевна, дайте указания на завтра и отпустите отряды. Всех воспитателей и вожатых прошу немедленно ко мне!

Дрожа от нетерпения, Зойка ждала команды «Разойдись!». Она не раздумывала, где будет искать Сергея и как он отнесется к этому. Ей необходимо было увидеть и как-то успокоить его. Но Вера Игнатьевна, спеша на педсовет с вожатой, попросила Зойку уложить отряд. И так велико было в Зойке чувство долга, повелевавшее помогать другим, забывая о себе, что она даже не заикнулась, как ей плохо. Она кивнула в знак согласия и повела малышей вниз, к трем теремкам седьмого отряда.

Она ввела два звена в павильоны, зажгла свет, помогала разбирать койки, раздеваться, мыть ноги, но делала все механически. А третье звено ожидало послушно и тихо, потому что Гришка, тот самый, на которого Зойка часто сердилась, собрал ребят в кружок и нараспев рассказывал про Машеньку и трех медведей.

Потом он установил в своем теремке очередь за тазиком, и, если кто-кто канючил: «У-у, не буду коленки мыть!», Гришка за спиной девушки выразительно показывал кулак.

— Зоя, Зоенька, иди ко мне, — позвала вожатую капризная болезненная Ксюша. — Расскажи сказочку…

— Не надо, Зоя, ты иди, — сказал Гришка, усаживаясь на кровать девочки. — Я сам… Хочешь, Ксюша, расскажу про подснежник и фиалку…

Зойка грустно улыбнулась, погладила черную, как смоль, Гришкину голову и, нагнувшись, поцеловала теплую худенькую шею. Мальчик молча поймал и погладил ее руку. Зойка щелкнула выключателем, вышла на крыльцо и замерла, ослепленная поздним безлунным вечером. Она гадала, вернулся ли Сергей в отряд и где его искать, если не вернулся, и можно ли ей уйти, пока не кончился педсовет.

Вдруг она в страхе отдернула руку и отшатнулась. Ей показалось, что кто-то черный, большой хочет схватить ее.

— Зоя! Зойка! — прошелестело, как шорох листвы. — Заинька!

Что-то сладко и больно растаяло в груди девушки от этого никем никогда еще не сказанного ей «Заинька!» Она спрыгнула с крыльца, схватила Сергея за руки и приблизила к его лицу свои распахнутые во мраке глаза.

— Тише, они еще не уснули, они такие чуткие! — не забывая и в эту минуту подопечных малышей, она увлекала Сергея к скамеечке сбоку теремка. — Садись… Ой, как же хорошо, что ты пришел! А я не знала, где искать тебя…

Что привело его сюда, Сергей и сам не понимал. Одно знал: никого на свете не хотел сейчас видеть, кроме Зойки. Он прятался за теремком, а когда зажегся там свет, приник ухом к щелке под окном, слушая ее мягкий певучий голос, и мысленно по-царски вознаградил Гришку. И окликнул девушку так, как даже в мыслях еще не называл.

На лавочке он не выпускал ее рук, не в силах совладать с ознобом, который начал бить его еще там, на линейке, и от которого зубы стучали мелко-мелко. Наконец, заикаясь, спросил:

— Т-ты м-мне в-веришь, З-зойка?

Чуть склонившись к нему, девушка молча потерлась щекой о его плечо. И тогда Сергей вдруг заговорил быстро, страстно, захлебываясь. Он рассказал ей все-все: как лесник бил Леньку за сено, как встретили мальчика со стадом, как носили ему еду, и про нож, и капканы, и про записку.

Зойка ловила его задыхающийся шепот, и глаза ее лучились. Нет, она не ошиблась в Сергее. Ее отзывчивое сердце дрогнуло от жалости к худенькому, оборванному, замурзанному мальчику. Почему-то всплыло в памяти, как привезли уже остывшего, разбившегося при аварии отца — монтажника-верхолаза, и как, рыдая, билась головой об стол мама, и непрошеные слезы вдруг обожгли глаза. Она пересилила себя, расспрашивая о Леньке.

Сергей знал очень мало. Не догадался сразу выпытать у мальчишки, а теперь увидеть негде. Зойка считала, что отыскать Леньку надо обязательно. Потом можно и в школу сходить или написать. В школах всегда помогают, кто нуждается.

— Скажешь тоже! — буркнул Сергей. — Когда это я буду искать, если завтра же домой уеду!

— Как домой? — испугалась Зойка и крепко сжала руку Сергея, словно удерживая. — Зачем домой?

— А ты думаешь, я тут останусь, оплеванный! Он мне нужен, лагерь, как собаке пятая нога. Мама все подсубботила!

— А как же Ленька? — поникнув, шепнула Зойка. — И я…

Она вдруг скользнула со скамейки и растаяла. Сергей не сразу понял, что она обиделась, а потом было поздно. От лестницы к теремкам цокали каблучки и щелкали туфли без задников. Сергей переждал и побежал, больно стукнувшись об дерево.

Зойка словно сгинула. Он поднялся по лестнице на Бульвар Большого Аппетита. Ниже Бульвара ни огонька. Над крыльцом столовой покачивался ночной фонарь. Корпус «А» высился темной громадой. Только под окном синего дома желтым конусом светилась трава.

К палате Сергей крался на цыпочках. На угловой скамейке Самсоновна кого-то просвещала:

— Арбузы, милая, ноне осыпные будут. Это уж завсегда. От дождя в маю первенькая завязь выспевает, а так и вторая, и третья забуреют…

По краю обрыва Сергей обогнул опасное место и успокоился, что дверь отворена. В этот момент из кабинета начальницы в широкую полосу света вышли Ольга Петровна, Лариса Васильевна и Вадим. Сергей нырнул в палату, стянул рубаху, сбросил брюки и лег, свесив немытые ноги.

Ольга Петровна договорила со старшей вожатой, пожелала спокойной ночи и пошла к себе, в корпус «Б». Тогда Вадим вплотную подошел к Ларисе Васильевне и сказал, клокоча гневом:

— Как же ты допустила? Пошла на поводу у этой…

— Подожди, Дима, что ж ты сердишься? — робко возразила Лариса Васильевна. — Я не хотела, но начальница велела. Мария Ивановна потребовала от ее имени.

— Но ты старшая вожатая, ты — заместитель начальницы по учебно-воспитательной работе. У тебя власть, а ты покорно отступила перед дурой, пустила ее на линейку!

— Дима, она ведь учительница и со стажем, а я студентка!

— Чурбак с глазами, вот она кто! Никого она, кроме себя, не любит, иначе не оскорбила бы парня…

— Если бы я не позволила, она бы пожаловалась…

— И ты испугалась? — гневно перебил Вадим. — Их обеих испугалась? Ответственности за то, в чем убеждена, испугалась? А я готов был поклясться, что в тебе ни капли трусости…

Он круто повернулся и в два прыжка очутился на крыльце.

— Сергей! — громко сказал он в палате.

Сергей вздрогнул и помедлил, и сейчас же в темноте раздался голос Петьки:

— Здесь он, на койке…

— Значит, явился, не запылился! — грубо сказал Вадим и загремел тазиком, ополаскивая ноги.

Сергей тоже встал к тазику и неожиданно для самого себя дерзко сказал:

— Допрашивайте!

— На черта ты мне сдался! — внятно и жестко сказал Вадим. — Я думал, ты — человек, боец, а ты — тля, мелкий трус! Делал что-то втихомолку, нам не доверял. И прижали тебя — сбежал, в нас не поверив… А ну не стой над душой! Я тебя знать не знаю!..

Конечно, это было неслыханным счастьем, что в чернильной тьме никто не хихикнул. Быть может, все уже спали, кроме Петьки. У Сергея полыхала даже кожа на голове. Тихо, как мышь, он лег, накрылся простыней и словно провалился в огненную яму, из которой не было выхода, не было спасения…

А за стеной, в девичьей половине корпуса «А», Зойка лежала, устремив сухие глаза в невидимое окно, и было ей почему-то так же горько и одиноко, как в ту ночь, когда в их квартире впервые остался отчим…

В воскресенье Петька прямо с подъема улизнул на границу. Это не было детской шалостью, поскольку он не любил подобных фокусов. И это нельзя было рассматривать как сверхревностное отношение к обязанностям пограничника, каковым он числился на день праздника. Все было проще и сложней.

Накануне, как раз после обеда, на глухой стене корпуса «А», выходящей на Улицу Горниста, появился приказ, написанный каллиграфическим почерком на двойных тетрадных листах. Петька пробился сквозь толпу поближе к своим. Двадцать два параграфа приказа были составлены по всем правилам канцелярской науки. Церемония поднятия флага назначалась на полдень, но расписан был весь день, в том числе и праздничное меню. Каждый параграф имел исполнителей и ответственных.

— Толково изложено, — сказал Игорь, пропуская к стенке Петьку.

— Видать, начальница на приказах собаку съела! — съязвил Шнурок.

— И щенком закусила! — под общий гогот добавил Черныш, обозленный, что в день долгожданного матча с химиками его отряд дежурит.

Павлик тоже фыркнул:

— Вот радость! Опять картошку скоблить и посуду!

— Стыдно, пионер Павел Гусаков! — поддразнил Черныш. — Надо ценить оказанное доверие, Ты не Татьяна Бурова, у тебя маникюра нет, и твои немузыкальные пальчики не пострадают от ведра картошки…

Коля Бледный был назначен командиром пограничников. Начальство уже оценило силу и всеобщий авторитет толстяка. Он грустно вздохнул.

— Эх, обед знатный предвидится! А мне позже всех достанется. Пожалуй, слопают все, никакой добавки не получишь…

— Не горюй, Синьор Помидор, — утешил Сергей, — мы дежурим. Скажем Зойке или Люде, они тебя обеспечат.

— Ты думаешь, Белая Ворона на кухне будет? — присвистнул Петька. — Как бы не так. Председатель совета дружины гостей встретит, рапорт примет, рапорт сдаст…

— Потише, товарищ Ершов, потише! — махнул рукой Черныш. — Сами выдвигали председателя, и нечего теперь. У нее завтра денек будь здоров. Я тоже председатель отрядный, однако от кухни не увиливаю.

— Какой ты председатель! — махнул рукой Петька. — Ты и галстук никогда не носишь.

— Завтра надену, не сомневайся, — пообещал Черныш.

Сергея встревожило, что приказ перечислял правила поведения родителей. Но Черныш сказал, что приедут, видимо, только местные, из Тростникова. Надо быть сумасшедшим, чтобы из-за одного дня ухлопать уйму денег и париться на пароходе по двенадцать часов туда и обратно.

А Петька вдруг прилип к параграфу шестому, где подчеркивалось, что на торжественном открытии лагеря будет присутствовать председатель обкома профсоюза Т. И. Федоркин. Выдираясь из толпы, он потянул Сергея.

— Прочитал? — хмуро спросил Петька, останавливаясь подальше.

— Ага, а что?

— Куда ж мне скрываться?

— От кого? — вытаращил глаза Сергей.

— Да от Федоркина же, от Терентия Ивановича.

— А тебе до него какое дело?

Петька ожесточенно хлопнул себя по бедрам, обозвал Сергея дубиной стоеросовой и напомнил неудачный визит во Дворец труда. Теперь, на парадной линейке, хитрющие глаза Терентия Ивановича свободно могут выловить Петьку из строя. И если он спросит: «А как ты, дружок, попал сюда? Я ж тебе путевку не дал!», то кончится это скандалом и для Петьки, и для Вадима.

Была, конечно, слабая надежда, что Терентий Иванович забыл про Петьку или не узнает его. Еще надежнее было бы загримироваться до неузнаваемости. Но этот вариант Сергей назвал глупейшим. Он отверг еще пяток вариантов, пока не пришла ему простая, как все гениальное, мысль. В звено пограничников надо Петьку, и не показываться никому на глаза до отъезда Терентия Ивановича.

Посветлевший Петька кинулся уговаривать Колю Бледного. Толстяк не имел ничего против. Так вот и получилось, что праздник Петька был обречен провести на задворках. Вдобавок он еще выбрал себе нижний участок западной границы — самый отдаленный, заросший колючим шиповником и жесткой осокой. Уж сюда-то Терентия Ивановича не поведут.

Еще до завтрака Петька изловил первых нарушителей. Преследуя выпавшего из гнезда неуклюжего сорочонка, двое мальчишек из четвертого отряда, запыхавшись, пронеслись мимо Петьки. Охотникам казалось, что они вот-вот настигнут добычу, но в последний момент сорочонок с трудом подлетывал на слабых, не оперившихся до конца крыльях и в ужасе пронзительно кричал, разевая желтый клюв. Мальчишки снова кидались за ним, и в пылу погони перескочили через пограничный ровик.

Петька, скучая, последовал за ними, но, увидев, что больший охотник поднял рогатку, грозно рявкнул сзади:

— Стой! Руки вверх!

У мальчишек от страха задрожали руки и ноги, они с трудом повернулись, и Петька едва не расхохотался при виде их округлившихся, как у сорочонка, глаз. Он поманил обоих. Исцарапанные, испачканные при неудачных падениях, мальчишки приближались оцепенело, как кролики к удаву.

— Нарушаем, значит, граждане? — напустил Петька милицейскую строгость. — Сразу вдвоем нарушаем. Коллективно, так сказать. Хотите заработать, как вчера кое-кто на линейке?

— Да мы не хотели, мы совсем… — залепетал меньший с беленьким чубчиком, боясь отряхнуть матроску, и вдруг безудержно заревел, размазывая слезы с пылью.

А второй, в новенькой, но безнадежно вымазанной зеленью и глиной майке, угрюмо потупился:

— Мы птенца хотели сорочонка, чтоб смотрителю зверинца…

— А стрелять кто хотел? Сорочонка-а! — передразнил Петька, отбирая неопровержимую улику. — Убить птицу хотели, варвары! — он брезгливо поморщился:

— Охотнички безрукие, разве это рогатка?!

— Она знаешь как бьет! — расхрабрился больший, видя повышенный интерес пограничника к рогатке.

— Ну-ну, помолчи, знай! — прикрикнул Петька. — Фамилии называйте!

Теперь зарыдали оба, прося отпустить их под честное пионерское. Карандаша и бумаги у Петьки все равно не было. К тому же он догадывался, что длинный список нарушителей не доставит удовольствия начальнице при гостях. Да и рвение свое ему было опасно проявлять. И он строго сказал:

— Ладно, прощаю на первый раз, но не попадайтесь!

Незадачливые охотники понуро зашагали восвояси, но больший вдруг жалобно протянул руку.

— А рогатку как же?

— Иди, знай, не оглядывайся, пока я добрый, — насупил брови Петька. — Рогатку еще ему, варвару. Ну, бегом!

Бесплатное представление развеселило Петьку, и, устроившись поудобнее за кустом шиповника, он уже с нетерпением ждал новых нарушителей. Однако, к великому его огорчению, больше никто не пожаловал. Скука становилась нестерпимой, а время тянулось убийственно медленно.

И когда Петька отчетливо услышал сверху, со стороны входной арки, протяжную сирену автомашины, беспокойство его достигло предела.

Утром дежурные по пищеблоку обязаны накрыть столы. Праздничный завтрак состоял из трех блюд, так что беготни хватало. Когда на столах аппетитно запахло пловом, в столовую вошла Ольга Петровна, поблескивая золотой перекладинкой очков. Ее красная повязка «Дежурный воспитатель» вызвала у Черныша мгновенную догадку, и он дернул за рукав Шнурка, глазевшего в окно. Ольга Петровна улыбнулась краешками полных, чуть поблекших губ. Вот народ! Уже все поняли, уже сигнализация!

— Хочу с вами официально познакомиться, — подзывая ребят, сказала она.

— Поскольку я всю жизнь проработала со старшеклассниками, Алевтина Сергеевна удовлетворила мою просьбу. Теперь я ваша воспитательница. Мария Ивановна приняла второй отряд…

Эта сногсшибательная новость была встречена затянувшимся молчанием. Ольга Петровна прошлась вдоль столов.

— Кто у вас сегодня звеньевой?

— Я, — тихо сказала Зойка.

— Прекрасно, — кивнула Ольга Петровна. — Очень сожалею, что не могу быть с вами. Надеюсь, вы понимаете, что главная острота там, — она указала в окно. — Папы и мамы уже приезжают. К несчастью, у некоторых дурной обычай превращать родительский день в веселую попойку на лоне природы. Поэтому мы с Вадимом Николаевичем будем следить за порядком главным образом на территории…

В дверях она остановилась.

— Я думаю, на вас можно положиться…

— Как на каменную гору, — заверил Черныш, прижимая руки к груди. Ольга Петровна спустила ему шутовской тон.

— Минут через десять дадим горн. Не рано?

— В самый раз! — бодро воскликнул Черныш. — Ребятки, взя-я-лись!

Но когда простучали каблучки по ступенькам, он задумчиво склонил кудлатую голову.

— Мудрая, братцы, у нас начальница. Понимает, что худой мир лучше доброй ссоры… — он помолчал, пожал плечами. — Не сменяли ли нам кукушку на ястреба?

Сергей исподлобья метнул гневный взгляд, но опомнился и опустил глаза. Ему было лучше помалкивать.

Минут пять слышен был только стук тарелок и топот ног от питательного окошка к столам. Зойка по рапортичкам отрядов пересчитывала порции.

— Зоя, — очень тихо сказал Сергей, разглядывая плетеные сандалии. — Разреши, пожалуйста, я отнесу завтрак Ершову.

Зойка боязливо подняла глаза. Еще на зарядке ее испугала разительная перемена в лице Сергея. Работая, она видела его подавленное состояние и великодушно простила вчерашнюю обиду, и рада была бы помочь. Но вправе ли она отпустить, когда в столовую вот-вот хлынут отряды? Ершову не к спеху, пограничники всегда едят последними. А товарищи рассердятся. Ведь в эти полчаса даже усиленному звену не хватает ни рук, ни ног!

Она нерешительно оглянулась и заметила отчаянную жестикуляцию Черныша у дверей кухни. В переводе на русский язык его жесты означали: «Да отпусти ты его, управимся! Видишь, человек не в себе!» Зойка благодарно улыбнулась.

— Ну хорошо, Сережа, снеси! — сказала она, вкладывая в обыкновенные слова другое, понятное лишь ему и ей значение…

Когда Сергей вернулся, столовая уже опустела. Черныш, приканчивая плов, любезно пригласил приятеля. Сергей отрицательно покачал головой, отнес судок Лизавете и стал накладывать тарелки на подносы. Ему противно было думать о еде. Уйти бы куда-нибудь в степь, упасть на траву, ни с кем не говорить, не ловить на себе ни любопытных, ни сочувственных взглядов. Но это было невозможно, и он машинально переставлял тарелки, носил тяжелые подносы.

— Зойка! Товарищ звеньевая! — требовательно вызвал Черныш девушку из кухни, где повариха давала задание. — Я спрашиваю: сегодня праздник или не праздник? Мы кто — рабы или свободные люди социалистического общества? Положено нам прогуляться в центр, людей посмотреть, себя показать? — и, не дожидаясь ее согласия, распорядился:

— Серега, Шнурок, за мной!

Шнурок был готов куда угодно, лишь бы не работать. Других тоже не требовалось приглашать дважды. Сергей, напротив, не испытывал ни малейшего желания идти, но побоялся отбиваться от товарищей и вяло двинулся за ними. Повариха выскочила в зал, избоченясь, прикрикнула:

— Куда? Куда нацелились? В зале грязища, столы не убраны, а они сгуртовались…

— Тетя Клава! Слово спортсмена — железное слово. Минут на двадцать. Проветримся, поглядим, что и как…

Кудряшки на потном лбу поварихи затряслись от смеха. Тыльной стороной ладони она сбила колпак.

— Ты мне зубы не заговаривай, балагур. Нынче праздник, а у начальства, известно, столовая на первом плане.

Из подсобки высунулась пунцовая, с сажей на носу Лизавета.

— Не пускай, Клавдя, не пускай! Картошка на борщ не чищена, дров подпилить надо…

Черныш вытолкнул вперед Шнурка, поднял его руку.

— Ваня! Тети сердятся! Сделай тетям ручкой!

Шнурок послушно помахал, а Черныш козлом поскакал к двери. Повариха вдогонку предупредила:

— Гляди, балагур, ежели что, с тебя спрос!

Однако прогулка не состоялась. Едва ребята сбежали с крыльца, как зоркие глаза Черныша приметили что-то подозрительное на Бульваре Большого Аппетита. Расставив руки, он придержал ребят.

— Гля, братцы, Синьор Помидор кого-то ведет. Неужто начальство на нашу голову?

У Сергея померкло в глазах. В женщине, которую сопровождал командир пограничников, он узнал маму. Варвара Демьяновна быстро семенила за толстяком и, увидев сына, закричала:

— Сереженька! Сыночек!

Вероятно, по правилам хорошего тона Сергею полагалось кинуться в объятия матери. Но он был уже не сыночком, а рослым парнем. И, чувствуя, как немеют руки и ноги, как заливает щеки предательская краска, он стоял глупейшим образом, потому что визит матери был непосильным бременем в его теперешнем состоянии. Черныш сочувственно поскреб затылок.

— Н-да, воистину снег на голову.

— Сережа, что ж ты стоишь? — шепнула Зойка в спину. — Мама обидится.

— Звено, кругом аршш! — скомандовал вдруг Черныш. — Покажем нашим мамам, как детки умеют работать!

Сергей понял, что Черныш решил не стеснять его. Коля Бледный тоже повернул назад, извинившись, видимо, перед гостьей. И он остался один на один с мамой.

Критический осмотр удручил Варвару Демьяновну. Сын ужасно оброс, небрежно расчесан, на брюках грязь, одна штанина надорвана, и весь он какой-то сумрачный. Кругленькая, маленькая, на голову ниже сына, в цветастом ситцевом платье, с модным антисолнечным зонтиком, Варвара Демьяновна энергично размахивала очками-фильтрами.

— Ты скверно выглядишь, Сереженька! С твоей стороны свинство не написать письма. Мне нельзя так нервничать. Мало ли что случается, даже пароходы тонут. Терентий Иванович так мило предложил нам поехать вместе…

Сергей кивал в такт маминым словам, как понурая лошадь, и проклинал себя. Нужно было предвидеть, что, не получив письма, мама способна поехать не за двести, а за тысячу километров. Что стоило черкнуть десяток слов: здоров, беру по три добавки, толстею. Мама была бы в восторге. А теперь казнись, болван, простофиля, на виду у всех.

— Это были твои товарищи? — говорила Варвара Демьяновна, увлекая сына вперед. — У вас тут столовая, любопытно… А какой чудный мальчик сопровождал меня, упитанный, здоровый, вежливый! Бывают же счастливые родители!

Черныш устроил форменный спектакль, убедив товарищей, что мамаша Ковалева непременно заглянет. Зойка с тремя девочками в поте лица мыли полы. Шнурок и Павлик стирали со столов, а Черный с остальными разносили уже протертые судки. Звено дружно гаркнуло «Здрассте!» и продолжало действовать, как заведенное. Варвара Демьяновна осторожно обошла мокрую территорию.

— О, у вас самообслуживание, трудовое воспитание! Прекрасно, замечательно! Ты тоже трудишься, Сереженька? Это очень полезно, труд облагораживает… — она подошла к питательному окошку, Клава с откровенным любопытством уставилась на гостью.

— Вы, наверно, повар? Ну, как у вас с продуктами? Несвежего ничего не привозят? Знаете, журнал «Здоровье» обоснованно предупреждает об опасности летних отравлений и желудочно-кишечных заболеваний… Дети довольны питанием, не жалуются? Добавки вы, конечно, даете…

По обилию вопросов Клава приняла Варвару Демьяновну за высокое начальство, вынесла меню за все дни и повела в кухню, дабы не осталось сомнений насчет санитарного состояния. Варвара Демьяновна была довольна, но на Бульваре Большого Аппетита сказала со щемящей грустью:

— Сереженька, все дети свежие, цветущие, полные, а ты худой, зеленый, хуже всех.

Где-то внутри у Сергея все сильнее дрожала какая-то ниточка. Но он терпеливо и покорно сказал, что судить по внешнему виду нельзя, что в медпункте есть объективный показатель, и он готов встать на весы, если маме так хочется.

Он представил маму врачу и минут пять томился, пока она поражала Федосея Куприяновича своими медицинскими познаниями. Потом врач назвал по журналу вес Сергея при поступлении и велел раздеться, чтобы уравнять условия. Сергей встал на площадку в трусах и, когда весы зафиксировали пятьдесят пять девятьсот, не без злорадства сказал:

— Ну что, мама, девятьсот граммов за тринадцать дней. Помножь на два, будет почти два кило. Отличный привес!

Но Варвару Демьяновну уже не интересовала цифра привеса. Она не спускала глаз с повязки на ноге сына.

— Это что за мерзость? — брезгливо прикоснулась она к несвежему бинту.

Сергей пожалел, что не выбросил на помойку бесполезную грязную повязку.

— А, пустяки. Ожог небольшой…

— Ожог? Какой ожог? — повысила голос Варвара Демьяновна.

— Фу, да обыкновенный. Укусила гадюка, прижгли укус — вот и все…

Варвара Демьяновна схватилась за сердце и упала на стул. Федосей Куприянович поспешно налил валерьянки. Она сглотнула лекарство и повелительно вытянула руку.

— Одевайся! Живо!

И пока Сергей облачался, она восклицала все более грозно:

— С ума сойти! Гадюки кусают детей, а родителей держат в неведении! И это называется лагерь! И это педагоги!

Федосей Куприянович сказал, что ничего страшного не произошло. Побледневшая Варвара Демьяновна водрузила на нос темные очки и решительно отмела утешения.

— Не успокаивайте, доктор! Я десять лет читаю журнал «Здоровье». Укус змеи — это укус змеи…

Трудно сказать, по какому поводу зашла в медпункт Мария Ивановна. Но, увидев Сергея рядом с родительницей, она сказала:

— Вы, кажется, мать пионера Сергея Ковалева?

— Простите, он уже комсомолец…

— Очень хорошо. Я должна с вами поговорить… — и, подхватив под руку, потянула Варвару Демьяновну на улицу.

— Мама! — вне себя крикнул Сергей. — Вернись!

— В чем дело, Сергей? — строго обернулась Варвара Демьяновна. — Что за невоспитанность? Твой педагог — простите, как вас зовут? Мария Ивановна имеет нужду побеседовать со мной, как с матерью и как с человеком, знающим педагогику, а ты что?

Многолетнее послушание сработало еще раз. Но Сергей знал, о чем говорят маме, и хотя она скептически относилась к замечаниям, утверждая, что видит достоинства и недостатки сына лучше всех педагогов вместе взятых, однако ее возбуждение было хорошей почвой для ядовитых семян.

Развязка наступила скоро. Варвара Демьяновна вернулась кирпично-красная, со сжатыми губами и потащила сына за руку. В саду она грозно потрясла пальцем.

— Ты не останешься здесь ни на минуту! Сегодня же домой, вечерним пароходом! — потом перевела дыхание. — До чего докатился! Драки, отлучки, якшаешься с кем-то, тащишь что-то! К тому же змеи, ожоги, пререкания с педагогами, грубость! Это хулиганство, прямо бандитизм! Сию минуту за вещами и на пристань!

Ниточка, дрожавшая внутри, беззвучно лопнула. И Сергею вдруг стало легче. Он сел на скамейку против мамы и сказал с ледяным спокойствием:

— Не поеду никуда. Это раз. Во-вторых, никакого хулиганства, бандитизма, якшания (он сам удивился этому странному слову) нет и в помине. А в-третьих, я не мальчик и нечего строить из меня дурачка… Теперь ты можешь погулять, а я на кухню. Меня ждут товарищи и картошка. За меня никто работать не будет. Труд облагораживает…

Он зашагал немного враскачку, совсем как отец.

Звено сидело в подсобке вокруг котла. Приход Сергея прервал оживленный разговор. Возможно, они и позлословили. Но его уже не тронуло это. Он взял здоровенную картофелину, молча сел в круг.

— Ну как, Сережа, обошлось? — не утерпел Черныш.

— Порядок! — швырнул Сергей в котел очищенную картошку, давая понять, что не намерен обсуждать сугубо личный вопрос.

Сигнал на построение созвал всех, кроме пограничников. Как всегда, двойной строй отрядов составил трехцветную букву «П»: пошире — черный низ, поуже — белый верх и красный пунктир галстуков и октябрятских значков. И трибунка с флагштоком была на месте. А у трибунки привычно стояли Люда Воронина и старшая вожатая.

Однако было во всем этом и что-то неповторимо-праздничное. Потому ли, что полуденное солнце щедрее зари и заката высветлило и вызолотило все вокруг и переливчатым алым светом напитало кумач и шелк; потому ли, что флагшток снизу обвило малиновое полотнище флага; потому ли, что начальницу на трибунке окружали гости с цветами, приехавшие издалека именно ради этого часа; потому ли, наконец, что повсюду толпилось множество нарядных пап и мам и на их лицах сияли и цвели улыбки всех размеров и оттенков.

Словом, каким-то волшебством обычная линейка обернулась красочным зрелищем. И сам воздух, и сдержанный гул голосов были, казалось, напоены волнующим ароматом торжества. И сам по себе подровнялся по струнке строй, и каждый невольно подтянулся — от Черныша на правом фланге до курчавого Саши во главе малышей.

А от грохота барабана и трубных звуков горна словно мурашки по спине. И все взоры приковались к выносу знамени. Хорошо отрепетировала Лариса Васильевна, церемония шла будто по нотам. Рапорт за рапортом. Черныш, подходя к Люде, чеканил шаг, как на параде.

Фанфарой зазвенел голос Люды, когда сдавала рапорт старшей вожатой. Лариса Васильевна отрапортовала начальнице, а Алевтина Сергеевна доложила секретарю райкома комсомола, что дружина имени молодогвардейцев построена для поднятия флага. Молодой человек с комсомольским значком поздравил ребят, пожелал весело отдохнуть, поправиться…

«Еще бы! — тоскливо подумал Сергей. — Помешались на привесах. Ешьте, детки, поправляйтесь!» Он стоял в затылок Чернышу, но ему чудилось, что все глаза устремлены на него, и оттого он смотрел то на пятки товарища, то украдкой на небо. И оно виделось ему таким же линялым от жары, как сам он от внутреннего жара, который снедал его. Скоро, что ли, кончатся речи?

Кряжистый Терентий Иванович поправил шевелюру, улыбнулся, платком отер лицо. Даже в легком сером пиджаке жарко. Он напомнил, какая забота проявляется о детях, сказал, что лагерь год от года краше, что пионеры должны набираться сил для учебы… О люди! Неужели и этот велит поправляться?!.. Что ж вы, Терентий Иванович, не поставили дружине в пример Синьора Помидора — образец здорового упитанного ребенка?

Черт возьми, что это сказала начальница? От имени родителей слово Варваре Демьяновне Ковалевой… Сергей испугался, что сгорит натло… Три часа назад мама говорила: змеи, ожоги, педагоги! Вот поздравляет, желает, советует… Провалиться бы на месте!

— Дружина, смирно-о! Флаг поднять!

Люда потянула за шнур. Что-то не так, флаг не тронулся. Все задрали головы. Ага, на ролике на верхушке мачты соскочил шнур. Алевтина Сергеевна попыталась, Терентий Иванович…

— Вот гадость! — бормотнул Черныш. — Все шло гладко — и на тебе!

Вдруг Люда гибким движением сбросила блузку, темная юбка упала к ногам. Прыжок — и она в синем гимнастическом трико на мачте. В мертвой тишине люди затаили дыхание. Девушка все выше, выше. Как легко подтягивается на руках. Мачта угрожающе раскачалась. Это всего-навсего сваренные и покрашенные водопроводные трубы — внизу потолще, вверху — потоньше. Мужчины с трех сторон изо всех сил натянули проволочные растяжки. Еще полметра, еще чуть… Люда поправила шнур и, ликуя, помахала рукой.

Черныш не сводил с нее восхищенного взгляда. Ах, молодчага! Как это он не видел ее на вышке перед рекордным прыжком? Больше не пропустит соревнований прыгунов в воду.

Всеобщий вздох облегчения пронесся над линейкой и словно родил порыв ветра. Флаг, расправляясь, пополз вверх и заполоскался на ветру. Э, да он большой! Красиво, ничего не скажешь!..

Всем был праздник как праздник, а усиленное дежурное звено, сняв парадную форму, поспешило накрывать к обеду. Впереди Ольга Петровна с девчатами, за ними Вадим с парнями. Павлик рядом с вожатым возмущался праздниками:

— Удовольствия на час, а возни — на неделю, — быстро говорил он, боясь, что перебьют, не дадут высказаться. — Мама пригласит гостей — сразу гонка. «Павлик, подай, Павлик, убери, Павлик, сбегай»… Мама печет, варит, жарит, стирает, с ног валится. Потом папе дело: повесь гардины, занавески, протри люстру, лампочки. Перед гостями меня с сестренкой накормят и, как мама говорит, на главную аллею, словом, убирайтесь с глаз долой. А вечером на кухне гора грязной посуды, мама за полночь убирает, моет, чистит. Потом три дня охи-вздохи, сердце, печень… Сами себе люди забот придают…

— Я читал биографию Льва Николаевича Толстого, — осторожно вставил Сергей, косясь на Вадима. — Там сказано, что Толстой не любил, не признавал праздников…

Вадим будто и не слушал Сергея. Павлик оттер товарища.

— И здесь такая же петрушка. Третий отряд в субботу замучали с уборкой территории. Сестра-хозяйка металась с постельным бельем. В корпусах и в столовой окна мыли, на кухне котлы и кастрюли драили. Никому покоя не было. А для чего? Велика важность, флаг в первый раз подняли…

Вадим круто повернулся, стал лицом к лицу с Павликом.

— Та-ак, по-твоему, когда я, пограничник, принимал торжественную присягу на заставе — это тоже зряшная сутолока? А тебе известно, что солдату без присяги не доверят охрану государственной границы? А подъем советского флага на боевых кораблях каждое утро тоже ни к чему? Эх ты, нашел что сравнить — домашнюю суету и торжественный ритуал…

— Да что с него взять, Вадим, — ухмыльнулся сзади Черныш. — Пионер Павел Гусаков — темный человек!

Павлик внезапно рассвирепел. Черныш дружески подмигнул: тихо, не ерепенься, так надо!

— Вы лучше скажите, как быть? В шесть часов ответственный междулагерный футбольный матч, а мне всунули дежурство по пищеблоку. Набегаюсь с добавками, с тарелками — какой же из меня центр нападения? Позор для лагеря!

«Умеет же человек подать просьбу, — удивился Сергей. — Сказал: “междулагерный” как “международный”!»

— И что ты предлагаешь? — нахмурился Вадим.

— Предлагаю досрочно покормить футбольную команду и отпустить на разминку перед соревнованием.

— Та-ак, вас освободить, вы разминаться будете, а ребята за вас ишачить?

Памятуя суровый завет Матвея Ильича, Черныш с утра добросовестно работал, хотя очень хотел потренировать скомплектованную вчера после долгих препирательств сборную команду. Теперь же до матча времени в обрез, а дел еще много, и он настаивал на своем:

— Честь лагеря, Вадим, надо ж понимать! Мы будем, как тигры, сражаться. Могут и побегать за нас на кухне…

Зойка, услышав просьбу Черныша, возвратилась к ребятам.

— Давай отпустим их, Сережа?

— Пусть идут, справимся.

— А я тем более не возражаю, — сказал Вадим Зойке, по-прежнему не замечая Сергея. — Ты звеньевая по пищеблоку, тебе и решать. Но потом не пищать! — и видя, что Зойка не противоречит, Вадим усмехнулся:

— Беги, корми в первую очередь эту светлую личность и всех его присных…

Выданные сестрой-хозяйкой с разрешения физрука трусы, футболки, гетры и бутсы оказались непредвиденно больших размеров. Начались споры и слезы. На иных мальчишках красивые футболки — белая полоса на красном — висели мешком, а в каждый ботинок можно было всунуть обе ноги игрока.

Черныш за голову схватился. Выпускать команду в неспортивной обуви — позор. С другой стороны, если этот, с позволения сказать, полузащитник сейчас еле ногу поднимает в таком ботинке, то как же он бегать будет? Пришлось пожертвовать формой ради содержания. Черныш лично проверил у каждого шнуровку ботинок, поправил гетры, заправил непомерно длинные футболки в непомерно широкие трусы.

Попутно выяснился сюрприз начальницы. Для победителей на леднике припасено мороженое. Футболисты возбужденно обсуждали свои шансы на лакомство. Круглоголовые мальчуганы с красными флажками — боковые судьи — затеребили главного судью Павлика: дадут им мороженого или нет? Ведь судьям все равно, кто победит!

Наконец, слезы высохли, команда оделась, мальчишки рвались в бой. Остался один нерешенный вопрос: кому быть капитаном сборной? Черныш полагался на догадливость команды, однако все помалкивали. Он осторожно намекнул, что пора решить дело.

— Конечно, Черныш! — сказал Павлик, разумея это само собой.

— Заткнись, очкарик! — оборвал Гуляй-Беда. — Твое дело — в свисток дудеть! Я тоже желаю быть капитаном!

Голоса разделились, и Черныш удрученно подумал, что, кажется, допустил ошибку. Нужно было разыграть первенство лагеря, и команде-победительнице играть с гостями. Пусть слабее была бы команда, зато сплоченнее. Но жалеть было поздно. И под ожесточенный спор он принял мужественное решение.

— Хорошо, — кротко сказал он, сразу внося успокоение. — Я согласен. Пускай Гуляй-Беда будет капитаном…

На площадке чемпионов собрался весь лагерь молодогвардейцев. Несколько скамеек не удовлетворили публику, и футбольное поле окружили стоящие, сидящие на траве и бегающие зрители. Гостей уже повели в столовую угостить перед игрой. Шофер химиков досыта напился услужливо поданной воды, уселся рядом с Самсоновной и добродушно сказал, дымя папиросой:

— От гарно у вас туточки, дуже гарно! И вода выщий сорт — студена, як крыга…

Самсоновна, туговатая на ухо, расслышала слово «крыга» и, опираясь грудью на клюку, поведала свежему человеку волнующую быль:

— Морожено, слышь, им привезли. Люблять они морожено. Я, милый, грешным делом, тоже морожено страсть как любила. За раз не могу, пенек во рту воспламенился, спасу нет… А мамка моя, царствие ей небесное, бывалоча, как услышит от меня про морожено, зараз мне в зубы кусок сахару и в погреб. Юбчонку задерет и голой задницей — шасть на лед! Тут тебе, бывалоча, скажет, и сладко будет, и холодно… — и долго беззвучно смеялась дорогим воспоминаниям детства.

Боковые судьи, размахивая флажками, отгоняли зрителей. Шофер принял их за игроков и утробно захохотал, потирая могучие руки:

— Оце у вас таки футболисты?! Га-га-га, ну, тоди побьють ваших, як тых цуценят! Побьють, га-га-га!

Болельщики неприязненно косились на такое нескромное поведение, и лишь законы гостеприимства помешали одернуть невежливого чужака. Послышались крики: «Идут! Идут!» Над полем повисла трепетная тишина.

Павлик в белой судейской форме еле растолкал зрителей. Его помощники заняли позиции. Раздался свисток, на поле двумя вереницами выбежали и построились вокруг судьи обе команды. И словно стон пронесся над Площадкой Чемпионов. Молодогвардейцы ахнули, когда одиннадцать молодцов, румяных, чубатых, в синих футболках и белоснежных трусах, улыбаясь, встали против разнокалиберных мелкорослых хозяев поля.

— Ну, що я казав?! — снова потер руки шофер. — Як цуценят побьють ваших…

— Тише, товарищ, не мешайте, пожалуйста! — раздраженно сказала Люда, неприятно изумленная поразительным несоответствием команд.

К Павлику подошли капитан химиков и Гуляй-Беда, и Люда с тревогой и недоумением подумала: «Разве не Черныш у нас капитан?»

— Подвинься, Воронина, — сказал сзади Вадим. — Дай-ка и мне посмотреть нашу светлую личность! Что это он зажмурился?

Стон болельщиков поразил светлую личность в самое сердце. Он стиснул зубы, закрыл в самом деле на секунду глаза и, может быть, впервые в жизни подумал, что напрасно бахвалился. Перед ним были не цыплята, а грозная сила, такие же настоящие футболисты, как он, как Шнурок, ну еще как Гуляй-Беда и Сенька. А вот остальные семеро «красных» выглядели цыплятами. Поражение было неминуемо. Остался лишь проблеск надежды, что внешний вид противника обманчив, что они и играть не умеют, а только нарядились.

— Ладно, посмотрим! — горько сказал Черныш и ободряюще улыбнулся соратникам, у которых растерянно дрожали губы.

Даже трибуны Центрального стадиона в Лужниках вряд ли видывали таких неистовых болельщиков. «Красным» достаточно было лишь овладеть мячом, чтобы сплошная живая стенка, опоясавшая поле, разразилась бурей восторгов, советов, одобрений. В оглушительной «крикофонии» пронзительно выделялись голоса солистов:

— Черны-ы-ыш! Жми-и-и! Дави-и-и!

— Сенька, не водись, пасуй, пасуй, тебе говорят!

— Мази-и-ла-а! Сапожни-ик! Мази-и-ла-а!

— Ну, бей же, бей!.. Ох, высоко взял!

Мяч полновластно управлял страстями болельщиков. И если хор звучал крещендо, значит, мяч был у «красных» и болельщики на что-то надеялись. Если же хор обрывался гробовой тишиной, значит, «синие» нависли над воротами Шнурка.

На пятой минуте «синие» открыли счет. Гуляй-Беда начал атаку с центра поля, но «синие» снова перехватили инициативу и через три минуты забили второй гол. У болельщиков оставались кое-какие иллюзии, но Чернышу все было ясно. Грозный вид противника не обманул его. Это были опытные и сыгранные ребята, они шли вперед редкой ломаной цепью, умело и точно пасуя, а завершали атаки сильными ударами по воротам «красных».

Шнурок совершал чудеса ловкости. Он прыгал под верхнюю штангу и корпусом падал на идущие низом мячи. Но никакой вратарь уже не мог спасти молодогвардейцев от жестокого разгрома. Черныша прошибло потом. Хоть бы одну пасовку! Как нагло развалился на травке вратарь «синих»! Хоть бы прорваться к штрафной площадке, чтобы этот зазнайка задрожал перед ударом настоящего форварда!

«Красные майки» в панике суетились на своей половине поля. Гуляй-Беда грубо кричал, спорил с судьей. А защитить Шнурка от беспрерывных ударов было некому. Мелкота боязливо расступалась перед рослыми «синими». Счет стал ужасный — 5:0.

Черныш боялся глянуть на зрителей. Сначала они угрюмо затихли, болезненно переживая поражение своих. Потом, забыв о патриотизме, стали болеть за сильнейших и со свистом и улюлюканьем издевались над беспомощностью «красных». Черныш с горечью вспомнил слова Матвея Ильича: «Поражение — это урок, ведущий к победе». Да, он не забудет этот урок!

Он пожертвовал самолюбием и бросился на защиту Шнурка. И вдруг, когда мяч был у него в ногах, он увидел просвет в рядах «синих». И, вспомнив былые победы, он рванулся и повел мяч, ускоряя бег, словно на крыльях. На секунду упоенные легким успехом «синие» растерялись, потом ринулись со всех сторон к Чернышу. Им уже неважен был лишний гол, но удержать «сухой» счет, не дать «размочить» стало для них вопросом чести.

Они поочередно перехватывали Черныша, но центр нападения «красных» неудержимо несся вперед. Ему не на кого было надеяться, кроме своих ног и умения владеть мячом. И он обвел одного за другим нескольких «синих», перевел мяч на правый край и с яростью увидел, как вратарь первый раз заметался в воротах.

«Ты ждешь влево, — злорадно подумал Черныш в последнюю секунду, видя, как вратарь согнулся для прыжка в левом углу ворот. — Так получай!»

Он чуть подбил мяч правой, затем левой ногой со страшной силой ударил в ближний угол ворот. Восторженный рев приветствовал единственный, но боевой гол «красных». А Черныша это почему-то уже не грело. Он устало шел к центру поля, и мысли его были далеко от этой игры…

Когда «синие» победители, гордые триумфом, с букетами цветов, врученных девчатами, съев завоеванное мороженое, уже сидели в автомашине, шофер завел мотор и поманил Колю Бледного. Командир пограничников ожидал какую-нибудь последнюю просьбу гостей.

— Ай-я-я, хиба ж так можна! — покачал головой шофер и, приложив палец к губам, зашептал Коле на ухо:

— Ну, хиба ж так можна! Як цуценят побылы! Таки жулики! Ты думаешь, воны лагерни? Куда там? Тильки три з лагеря, а вси инши з городу, с Тростникова! Жулябия! Як цуценят побылы хлопцив!

Синьор Помидор остолбенел от неслыханного обмана, но шофер уже дал газ, машина тронулась и натужно поползла к Лысой горе.

Сергею не терпелось излить накопленный на матче запас злой иронии. Он нашел Черныша за спортгородком. Центр нападения, не сняв даже форму, лежал на траве, заложив руки под голову, и пристально и строго смотрел в закатное небо. И при виде его отрешенного, посуровевшего лица Сергей не решился вымолвить ни одного насмешливого слова. Он лег молча рядом с другом и тоже уставился в небо, провожая алые паруса облачков.

Мурлыча под нос, Гришка скоком одолевал Бульвар Большого Аппетита. Он подпрыгивал то на правой, то на левой ноге строго ритмично, не удостоив вниманием дежурного вожатого. Вадим залюбовался скакуном. Вот подлинная буйная радость бытия! Бьет ключом — и летит человечек на одной ножке! Никаких тебе самоанализов, сомнений, неуверенности! Хорошо, черт возьми!.. А взрослого озолоти — и то не поскачет…

Вообразив себя в ритме подобной скачки, Вадим невольно усмехнулся. Самое милое дело после вчерашнего педсовета. Вот там-то можно было и не прыгать в драчку, очертя голову. Ведь опять поцапался с начальницей. Все та же проклятая вспыльчивость. Ну а как молчать, если мутит от возмущения? Войдя в кабинет, он с места в карьер обрушился на Марию Ивановну. Он назвал ее действия на линейке вопиющей бестактностью, оскорблением личности, нарушением элементарных норм педагогики и еще, и еще…

— Мария Ивановна действовала по моему указанию, — призывая его к порядку, сказала Алевтина Сергеевна.

— Это не меняет существа! — дерзко бросил он.

Алевтина Сергеевна поднялась за своим столом, чтобы начать педсовет.

— Вы что же, Вадим Николаич, намерены поощрять любые проступки?

— А кто доказал, что Сергей действительно что-то украл? Я убежден в безусловной честности Сергея…

— Однако ваш Ковалев даже мне отказался объяснить свое хулиганское поведение, — уже гневно сказала Алевтина Сергеевна. — По-видимому, виновен, если боится оправдаться.

Вадим стоял против начальницы и смело встретил ее сверлящий взгляд.

— Известно ли вам, Алевтина Сергеевна, — сказал он, когда начальница отвела глаза, — что советское уголовное право исходит из принципа презумпции невиновности обвиняемого? Это означает, что обвиняемый не обязан доказывать свою невиновность, а следователи, напротив, обязаны доказать его вину, если могут, если есть доказательства. Пока этого не сделано, человек считается невиновным. Заметьте, это принято по отношению к преступникам, а мы ведь имеем дело с хорошим парнем, с отличником… И что мы с ним сделали? Оскорбили, унизили перед огромным коллективом, назвали вором! А завтра убедимся, что это ложь, клевета или ошибка, тогда что? Извинимся перед ним — и все, и мы правы? А те, кто не услышит наших извинений, будут смотреть на него как на преступника? Это гнусность, если хотите, и этому нет никаких оправданий…

— Довольно, Вадим Николаевич! — вспыхнув, пристукнула по столу Алевтина Сергеевна. — Мы не нуждаемся в ваших субъективных оценках. И я далеко не уверена в вашем Ковалеве. Сомневаюсь, что он и вам объяснит свой поступок…

— А я не сомневаюсь…

— Посмотрим. А пока перейдем к делу…

И она сообщила о своем намерении поменять воспитательниц первого и второго отрядов. Ольга Петровна сказала, что не возражает. Мария Ивановна надменно вскинула голову и сказала, что готова пойти на жертву, если начальница находит нужным, и взять в середине смены незнакомый отряд.

Решение начальницы хоть и выглядело явным отступлением, было единственно возможным и верным. И сколько Вадим ни обдумывал свои резкие слова, он снова и снова убеждался, что правильно поставил точки над «и». И все же был недоволен своей вспыльчивостью. На педсовете не сдержался и потом тоже. Так сурово, так грубо обвинил в трусости Ларису и Сергея!

Это не давало ему покоя, хотя он не забывал обязанностей дежурного вожатого в суматошный праздничный день. Он обходил пограничные посты, бывал поочередно с Ольгой Петровной в корпусах и павильонах, встречал и сопровождал родителей, которых по традиции допускали во все уголки лагеря.

Игорь разыскал его в половине одиннадцатого около душа. Кто-то умудрился отпереть дверь, и мальчишки шестого отряда с упоением обливали друг друга.

— Вадим Николаевич, — сказал запыхавшийся Игорь (вопреки принятому, он называл вожатого только так), — по-моему, вам нужно вмешаться. Около моего поста один человек сильно напился и безобразничает… Надо мной издевался. Чихал, говорит, я на таких пограничников…

На солнечной лужайке между кустами расположились две семьи. Обрюзгший седой мужчина в шелковой рубашке, расстегнутой, обнажившей жирную волосатую грудь, сидел на байковом одеяле и витиевато ругался. Его окружала батарея пивных бутылок, початая поллитровка водки, стаканы, куски колбасы вперемешку с пирогами, яйцами, огурцами.

Квелый человек средних лет в накинутом на плечи белом пиджаке тщетно молил дружка:

— Егор Иванович, уймись ты за ради бога! Все же детишки, жены…

Плаксивая гримаса искривила потное лицо толстой женщины в штапельном с оранжевыми разводами платье. Газовая косынка сбилась на затылок. Пряча одной рукой за спиной девочку в парадной пионерской форме, она жалобно причитала:

— Ой, лышенько мне, ой, что же делать! Опять назюзюкался, хамлет такой! Говорила ж ему: не бери столько, упьешься!

Появление Вадима породило у пьяного прилив дружеских чувств.

— Га, товарищ дежурный, милости прошу к нашему шалашу! — он схватил бутылку, налил, расплескивая на одеяло. — Выпьем за здоровье… за здоровье… за ваше здоровье…

Вадим принял стакан, выплеснув водку на траву, поднял с одеяла бутылку и швырнул, ее, как гранату, куда-то за пограничный ровик; через секунду там звякнули осколки.

— Сейчас же уходите, — тихо сказал он. — Я не позволю вам остаться в скотском виде ни одной минуты!

— Хо! — сказал вдруг пьяница, становясь грудь с грудью с Вадимом. — Охо-хо! Какие строгости! — сальным пальцем он провел по шраму на щеке Вадима. — Пометили тебя справа, а я могу слева пометить! — и, сделав зверское лицо, внезапно обеими руками стиснул на груди Вадима рубашку. — Меня, Егора Саламатина, выгонять! Убью, гад такой!

Жена в ужасе всплеснула руками. Видимо, не в первый раз буянил муженек и она предвидела последствия. Приятель пьяницы попятился, боясь попасть в соучастники. Его супруга, маленькая тихая женщина, торопливо уводила дочку.

Наука старшины Дробыша и тут пригодилась Вадиму. Он не вырывался, с омерзением разглядывая испещренное склеротическими прожилками лицо дебошира. Но руки Вадима мгновенно взлетели над руками Саламатина, и ребра ладоней с железной силой ударили по вздувшимся бицепсам пьяного. Саламатин взвыл, и руки его обвисли перешибленными плетьми.

— Ой, лышенько, да як же гарно вы его стукнули! — возрадовалась жена, подступая к мужу. — Кат! Гадюка! Ты ж меня всю замучал и доченьку нашу злякав.

Она поставила девочку перед Вадимом:

— Заикой доченька стала через него, через пьянчугу!

— Игорь, — указал Вадим на девочку, — бегом ее в отряд и бегом «Танкиста» к воротам. Если тяжел, пусть ребята помогут.

— А вы, — сказал он пьяному, который все еще потирал одной рукой другую, — шагом арш вперед! Да не оглядываться, пока я не добавил!

Он велел жене Саламатина, не мешкая, идти к выходу, а второй паре порекомендовал собираться домой.

Потом повел пьяницу вдоль границы, чтобы не омрачать праздник…

Когда Вадим перед началом концерта рассадил гостей на скамейках Зеленого Театра и отошел вверх, с ним поравнялась начальница, спускавшаяся в первый ряд, где ей было оставлено место.

— Мне передали, Вадим Николаич, что была какая-то пьяная драка. Это верно?

— Нет, вас неверно информировали, Алевтина Сергеевна, — невозмутимо сказал Вадим. — Отцу Зины Саламатиной из четвертого отряда стало плохо от жары, и я отвез его с женой на мотоцикле…

— Значит, меня все-таки не совсем неверно информировали. Вы, значит, отлучались. А ведь следовало взять у меня разрешение!

— Хорошо, Алевтина Сергеевна, — кротко сказал Вадим. — Учту…

— А что ваш Ковалев? Не раскрыл еще перед вами грешную душу?

— Нет, Алевтина Сергеевна, дежурство на пищеблоке — неподходящее время для исповеди…

Издалека он видел Ларису Васильевну, дирижировавшую концертом, но слушал невнимательно, занятый своими мыслями. Именно матери Ковалева поручила Алевтина Сергеевна выступить от родителей! Опытный она человек, ничего не скажешь, умеет сманеврировать.

Таня сыграла «Экспромт» Чайковского. Вадим вместе со зрителями наградил ее аплодисментами и заметил возле себя Игоря.

— Ты что опять, Игорек? — Вадим дружески положил руку ему на плечо. — Как же пост? Наше с тобой дело сегодня — охрана порядка.

— Я на минутку, Вадим Николаич, — почему-то шепотом сказал Игорь, — Таню послушать. Хорошо она играет, правда?

Вадим кивнул. И тогда Игорь с откровенным восхищением спросил:

— Как же вы решились того дядьку, Вадим Николаич? А если бы он вас тоже ударил? Или пошел бы жаловаться?

— Да разве его так надо было? Его сгноить мало, негодяя! — угрюмо сказал Вадим и, обняв Игоря за плечи, пошел проверять посты.

А на эстраде Зойкины малыши лихо отплясывали «Яблочко».

— У кого за пазухой претензии? Выкладывайте, пока не уехал!

Столовая уже проветривалась. Только вокруг Ольги Петровны и Вадима сгрудилось десятка полтора ребят. Терентий Иванович и волгоградские родители, оставшиеся с ним, тоже плотно позавтракали. И этой неуклюжей шуточкой он призвал первый отряд к откровенности.

Гостю был подвинут стул, заскрипевший под ним. Уселись также родители и Алевтина Сергеевна. Но разговор не завязывался. Ольга Петровна и Вадим понимали, что просят высказаться ребят, а те выжидательно помалкивали. Терентий Иванович с остатком улыбки в углах рта не торопил их. А родители стеснялись заговорить прежде педагогов и начальства. Сергей беспокойно следил за мамой. Варвара Демьяновна нарочно отвернулась к окну.

— Ну вот те раз! — рассек неловкую тишину Терентий Иванович. — Мы к ним с душевным разговором, а они в молчанку надумали! У кого в чем нужда? Насчет еды не жалуетесь? Хватает порций? Воронина, ты что молчишь? В прошлом году как наседала! Или уже все хорошо?.. А, один твой приятель здесь… Жаль, жаль, что второго не вижу…

От намека стоявшая рядом Люда вздрогнула, вспомнив Петькино предостережение. При желании сейчас можно было здорово насолить Ершистому. Но мысль эта показалась ей противной, и она заставила себя безмятежно улыбнуться.

Сергей, краснея от слова «приятель» и дивясь цепкой памяти Терентия Ивановича, повторил про себя его последнюю фразу. Кажется, Петька не зря тревожился… Сергей перехватил настороженный взгляд гостя на Вадима и поежился. Определенно, что-то не так…

Зойку тоже покоробило слово «приятель». Она пытливо посмотрела на Люду и Сергея и взяла на себя трудную роль застрельщика.

— С книгами у нас… — запнулась она, не зная, как обратиться к этому грузному, но вроде доброму человеку; Алевтина Сергеевна услужливо шепнула, и она уже смелей продолжала. — Мало очень книг, Терентий Иванович, и шкаф всего один. А читальни совсем нет, и даже газеты не выписаны — ни «Пионерка», ни «Комсомолка»…

Терентий Иванович всем корпусом повернулся к девушке.

— А что, разве не дело дивчина говорит? — громко сказал он, упираясь руками в колени и поглядывая то на Зойку, то на начальницу. — Мы ведь заглядывали в ту библиотеку! Стыд и срам, иначе не назовешь… Прошляпили мы с вами, Алевтина Сергеевна… Столовую отгрохали, как дворец! — он с гордостью обвел рукой просторный зал. — А ведь эта публика не единым хлебом жива, духовная пища тоже требуется…

— Сие от меня не зависит, Терентий Иванович! — почтительно, но с достоинством возразила Алевтина Сергеевна. — Штатной единицы не положено, помещения нет, на пополнение книжного фонда денег не ассигновано. Не вижу своей вины.

— А я виню не вас, а нас. Вам бы подсказать хоть письмом, а мне бы денег выкроить да утвердить на президиуме… Теперь вот газеты уже на вторую смену…

— Шахмат тоже нет, — подал вдруг голос Павлик, высовываясь из-за Зойкиной спины. — Три старые партии, в каждой фигур нет, и доски всего две…

Терентий Иванович склонил голову в сторону начальницы, словно спрашивая: «И на шахматы нет ассигнований?», а увидев, что она вынула из сумочки красивый блокнотик и изящным карандашиком записывает, добавил:

— Ага, пометьте себе: в старшие отряды по новой партии, а старые — меньшим отдайте, нехай на них учатся…

— Дайте и мне продекламировать! — протиснулся вперед Черныш и мрачно буркнул:

— Насчет купанья прикажите! Жара несусветная, речки нет, и душ вечно на замке!

— Насчет душа я доктора спрошу, — опять упираясь в колени и подаваясь к Чернышу, хитро прижмурился Терентий Иванович. — А про речку треба у тебя спытать. Ты что, дитя малое, или старик недужный, или безногий калека? — он сделал паузу, и все заинтересовались странным вступлением, а начальница встревоженно подняла голову. — До речки километров пять, так вы не можете сходить в поход, скупаться, рыбку половить, да? — он упорно не обращал внимания на предостерегающие жесты Алевтины Сергеевны. — Или тебе прямо сюда треба речку предоставить?

— Сходили разок в поход, Терентий Иваныч, — негромко сказал Вадим, — да обожглись…

— Вадим Николаич, здесь не место… — прервала начальница.

Мысленно она упрекнула председателя обкома за столь неосторожное высказывание. Детям только позволь, завтра пол-лагеря умчится на Лавлинку, и что тогда?.. Но замять разговор ей не удалось. Варвара Демьяновна неожиданно отвлеклась от созерцания заоконной зелени и, привстав, энергично напала на Вадима:

— Вот именно — обожглись, у сына до сих пор ожог на ноге. Что это за походы, где гадюки кусают детей?!

— А у моей дочери руки почернели от картошки, от грязной посуды, — возмущенно сказала Танина мать, и модное, в три нитки ожерелье из чешского стекла закачалось на ее высокой шее. — Превратили девочку в посудомойку!

С каменным лицом Алевтина Сергеевна сказала:

— Простите, но принцип самообслуживания…

— Нет уж, вы меня простите! — не дала ей закончить Танина мать. — Это не самообслуживание, а эксплуатация! Картошка, посуда, прополка…

— Ой, мама, перестань! — выкрикнула с надрывом Таня, прижимая ладони к горящим щекам. — Это в тысячу раз лучше, чем на твоих хваленых курортах! У меня глаза открылись в походе…

— А картошку пекли? — с живейшим интересом спросил вдруг Терентий Иванович.

Таня осеклась.

— Картошку?.. Да, пекли, Зойка пекла…

— Вот за это молодцы! Нет большей сласти, чем печеная картошка с сольцой! Уж мы ее поели вволюшку! — Терентий Иванович быстро-быстро потер руки, будто от обжигающей картофелины, и, по-мальчишески краснея, тяжко вздохнул:

— Да, хлопцы и дивчата, эпоха не та и харч не тот…

— Товарищи родители, Терентий Иванович! — воззвала Алевтина Сергеевна. — Я предлагаю обсудить этот вопрос в кабинете. Здесь мы мешаем дежурным убирать…

Мясистое лицо Терентия Ивановича внезапно побурело. Он сдержался с видимым усилием и сказал сердито:

— Бросьте, ради бога, Алевтина Сергеевна! Что вы меня от народа отрываете?! Насиделся я по кабинетам…

— А с танцами как? Почему запрещают? — послышался сзади чей-то девичий голосок.

И, словно прорвав плотину нерешительности, ребята зашумели, перекрикивая друг друга:

— Спать в десять укладывают! Не маленькие…

— Селедки ни разу не дали, а манку каждый день…

— Кино старые, виденные-перевиденные, и то всего два раза…

Терентий Иванович выставил ладони, не то защищаясь от наскока, не то призывая к порядку, и сказал начальнице:

— Слыхали? Вот и давайте ответ хлопцам и дивчатам, как говорится, не отходя от кассы. А в кабинет успеем еще…

Анонимных писем Терентий Иванович не переваривал, плохо веря трусливым жалобщикам. И то письмо без подписи, что лежало во внутреннем кармане пиджака, просто жгло ему сердце.

Всего три недели назад его заместитель проверял готовность лагеря. Однако неписаный закон требовал расследования каждого тревожного сигнала. Собираясь ехать, Терентий Иванович дал телеграмму, не хотел ловить врасплох. Все равно, где дела плохи, там никакие уловки не спасут. И с великой охотой прихватил беспокойных родителей. Свои глаза — хорошо, а придирчивые мамины — еще лучше.

Празднично-родительский день впечатлял, как премьера в театре. Чистоту и порядок не осквернила даже никчемушная, удручавшая Терентия Ивановича любвеобильная сумятица пап, мам и прочих родичей. И дети были чистенькие, мытенькие, светленькие. Одна крикливая мамаша, правда, привела к нему заляпанного с ног до головы детеныша. Но быстро установили, что в бане ребенка мыли, ногти стрижены, голова чистая, а что вымазался, на то его воля была. Про себя Терентий Иванович подумал: поросенок грязи разве не найдет!

Он ни словом не обмолвился об анонимке. Да пока и нужды не было. В корпусе «А» в алфавитном списке первого отряда на стенке третьим был Петр Ершов. А перед обедом Терентий Иванович завернул к счетоводу, разговорился, между делом поинтересовался детьми сотрудников. Счетовод — женщина тихая, седая, немногословная — на вопросы отвечала документами. Петр Ершов числился братом вожатого Новикова. И то, что факт подтвердился, испортило Терентию Ивановичу настроение. Получив анонимку, он сразу вспомнил белесого коренастого парнишку, за которого просила Воронина, и теперь неустанно присматривался к лицам.

Парадный обед немало заботил Терентия Ивановича. Он боялся, что множество детей, обкормленных гостинцами, не явится в столовую. Так бывало не раз. Но Алевтина Сергеевна сделала ход конем, разрешив родителям присутствовать на обеде. Любопытство пригнало в столовую даже самых ленивых. В просторном зале распахнули окна. Но нашествие было слишком велико. Терентий Иванович взмок и не без труда удерживал улыбку на губах.

Прикинув стоимость праздничного меню, он встревожился. Пирожное с компотом — заведомая роскошь. Это пахло показухой, ради которой, вероятно, в другие дни наводилась экономия на желудках. Улучив момент, он пометил в записной книжке: «Калькуляцию питания проверить».

Организация обеда ему понравилась. Конечно, при заранее накрытых столах и первое, и второе блюда немного остывали, зато не было опасности, что кого-то обольют или ошпарят. А вот зверский аппетит трех старших отрядов наводил на грустные размышления. То ли наголодались ребята, то ли вообще порции для них маловаты. Впрочем, добавки выдавались без ограничения.

Когда в столовую влетели пограничники, Коля Бледный нетерпеливо и озабоченно прокричал:

— А позже не могли нас подменить? Умираю, как есть хочу!

Зойка вытерла для них стол, поставила хлеб.

— Не обижайся, Синьор Помидор, но так все ели, так ели, просто ужас! Никогда еще…

— Ты не крути! — испугался Коля. — Добавка будет или нет?

— Да я не знаю, сейчас посмотрю… — давясь от смеха, попятилась Зойка к кухне. — Может, наберем чего-нибудь…

— У-у, бессовестные! — тоскующе взвыл Коля и набросился на хлеб. — Предупреждал ведь, по-товарищески просил…

Он говорил так страдальчески, что Терентий Иванович не выдержал, спросил Варвару Демьяновну:

— Вы этого дитятку образцом для всех назвали?

— Именно его, — закивала головой Варвара Демьяновна. — Я давно уже не встречала такого упитанного ребенка!

Терентий Иванович вздохнул и пошел к толстяку, подумав: «Нет, за таких нам папы и мамы спасибо не скажут!» Зойка принесла на подносе не тарелку, а миску и четверть стакана сметаны.

— Кушайте, Синьор Помидор, не огорчайтесь, — склонилась она в шутливом поклоне.

— Это мне? — расплылся толстяк, сдабривая сметаной двойную порцию борща. — А дразнились, черти полосатые!

Чтобы подать гостям и сотрудникам, дежурным пришлось срочно мыть посуду, и в записной книжке Терентия Ивановича прибавилась такая заметка: «Изыск, средст., приобрести ко 2 смене 30 комплек. посуды». Мелкая вязь заполняла листки записной книжки, но к анонимке они не имели отношения.

Концерт в Зеленом Театре привел Терентия Ивановича в отличное расположение духа. Ларису Васильевну окружал рой артистов, и он спросил о ней у дежурной воспитательницы. Ольга Петровна не поскупилась на похвалу, упомянув, что идея оформления лагеря в виде городка тоже принадлежит старшей вожатой. «Ай, какая же ты умница-разумница, дивчина красивая! — подумал Терентий Иванович. — За это треба похвалить. Ругать мы любим и дуже добре умеем, а насчет похвалы скупердяйствуем!» Чтоб не забыть, он вынул авторучку и записал: «Утверд. на президиуме и нагр. ст. вож. Л. В. С-ву почет, гр-той за проявленную инициативу и самоотверж. р-ту по орг. худ. сам-ти». Перечитал, жирно перечеркнул последние слова, написал: «За оригин. выдумку и любовь к детям».

Поздно вечером, проклиная одышку, Терентий Иванович с остановками взбирался по отлогой овечьей тропе на большой лысый взлобок, нависший над северным склоном. В темноте дети со смехом обгоняли его, спеша туда, где вот-вот должен был вспыхнуть торжественный костер. И Терентий Иванович с усталой улыбкой подумал: «Ах вы, чертенята! И горки вам нипочем, и думки вас не грызут! А мне того и гляди в отставку. Укатали сивку крутые горки!»

Бесформенная громада хвороста высилась посреди взлобка. Вадим отбрасывал лишний сушняк, сердито говоря:

— С тобой, Черныш, не договоришься! Сказано было: кладите поменьше. Запалить — штука нехитрая, а вот затушить костер — нелегко.

— Да-к я ж не один, — оправдывался Черныш. — И Сергей подкладывал. Красивей будет, если побольше.

— И Сергей такой же умник… Ну, давайте!

Шумная колыхающаяся масса людей замерла. Светлячками зажглись спички. И вдруг пять огненных языков вымахнули к звездному небу.

Красные и желтые блики разбежались по детским лицам, и вместе с пламенем взлетела к небу старая пионерская песня.

Терентий Иванович чуть не прослезился, вспомнив былые синие ночи, и вплел свой рокочущий бас в многоголосый и задорный детский хор…

Тушить костер было действительно трудно. Лагерь уже спал, а Вадим и его помощники все кидали и кидали лопатами землю на пепелище, из которого то взметывались хвостики пламени, то огненным веером рассыпались искры. В это время откуда-то из кустов вывернула сутулая фигура с ружьем за спиной.

— Зазря сколечко добра жгете! — обходя костер, сказал Семенихин. — Лес переводите!

— Наоборот, очищаем от сушняка, — ответил Вадим, неустанно подкидывая землю.

Семенихин выдернул из кучи какую-то ветку и поднес к засветившемуся края костра.

— Какой же сушняк! Сырая ветка, аж текет!

— Послушайте, — раздраженно вмешался утомленный Терентий Иванович, — вы чего лезете не в свое дело?

— Мое это дело, лесниково, — упрямо сказал Семенихин.

— А я вам заявляю как председатель обкома союза, что это дело не ваше. Вишневая балка отдана под наш пионерский лагерь, и мы за нее отвечаем.

— Не вся балка, а толечко в границах ровика, — стоял на своем Семенихин. — Жирно оченно будет всю балку-то… А начальство мы тоже всякое видим…

— Ну, мы тут метром мерить не будем…

— Померяем, ежели спросят! — твердил Семенихин.

— Кончай торговлю, черт подери совсем! — гаркнул вдруг во всю силу могучего баса окончательно рассерженный Терентий Иванович и тотчас схватился за сердце.

Эта ночная встреча опять испортила ему настроение. Непростительно было орать на лесника. Ложась спать, Терентий Иванович оправдывал себя усталостью, долгим хлопотливым днем, но в глубине души понимал, что вспышка вызвана не утомлением. За весь день он так и не встретил Петю Ершова, как будто парня сознательно прятали от него. Это пахло чем-то нехорошим, какой-то хитростью, и все более подтверждало донос. И оттого он уже недобро думал о вожатом Новикове, который очень ему понравился в Волгограде. А обмануться в человеке всегда было для Терентия Ивановича самой обидной неприятностью.

Даже к утру не рассосалась эта горечь. Но Терентий Иванович ничем не проявил своего душевного расстройства, бодро и деланно весело занимаясь со счетоводом и с начальницей. За завтраком он дважды обошел столы первого отряда. Ершова по-прежнему не было. И тогда Терентий Иванович решился намекнуть Ворониной и ее дружку и про себя страшно возмутился их притворством. Выходит, Новиков всех троих подговорил! Это уж подлость — втравить детей в грязное дело!

Он обрадовался претензии Черныша, делая вид, что ничего не знает о походе, о работе в совхозе, о плате за нее. И первый раз дал волю родившемуся еще вчера неосознанно неприязненному чувству к начальнице. А потом хмуро слушал ответы Алевтины Сергеевны на претензии, не вмешиваясь, чтобы не подрывать авторитет, и ушел один, сказав, что обойдется без провожатых.

— Что ж это вы, доктор, посадили детей на сладкую диету? — спросил он, зайдя в медпункт. — Им без селедки тошно.

Федосей Куприянович поднялся навстречу начальству.

— Видите ли, от селедки сильный позыв к питью, а кухня не может дать достаточно кипяченой воды… Сырую же… Я не могу рисковать… Лето, кишечно-желудочные, дизентерия… Кругом недозрелые фрукты и сырая вода…

— Не сочиняйте, ради бога, доктор! — поморщился Терентий Иванович. — В Вишневой балке превосходный родник. Я знаю эту воду уже семь лет и пью ее как нарзан. Кстати, дайте, пожалуйста, напиться. Ух, запарился…

Федосей Куприянович растерянно взялся за графин, помедлил, но все же осмелился предупредить:

— Извините, но у меня тоже кипяченая и… тепловатая…

— Эх вы, молодой врач — и такая перестраховка! Ни в какие ворота не лезет! — взорвался Терентий Иванович. — Показывайте изолятор! Кто заболел за это время?

Они обогнули санитарный теремок, и Федосей Куприянович открыл изолятор.

— Что за больной? Температура? Понос? — допытывался Терентий Иванович, подходя к койке и откидывал простыню с головы больного: страдальческое, взопревшее от духоты лицо Петьки Ершова предстало перед ним. — А, приятель, вот ты где! — сказал вдруг Терентий Иванович, круто сдвинув брови.

— Больной жалуется на головную боль и рези в животе, — пояснил Федосей Куприянович. — Объективных данных нет, но в порядке профилактики меры приняты.

— Зря лекарства потратили, — усмехнулся Терентий Иванович. — Я вылечу его хворобу…

Усевшись на скамейку за теремком, Терентий Иванович поставил Петьку перед собой.

— Симулируешь, значит, второй дружок? От меня спасаешься! Выкладывай, где взял путевку? Кто подучил скрываться?

Вчера Петька проторчал на границе до самого отбоя и ахнул, узнав, что начальство не уехало. Он долго лежал без сна, пока не осенило его сказаться больным и укрыться в изоляторе. С подъема он явился к врачу, ему шприцем вкатили добрую порцию какой-то гадости в руку, заставили выпить касторку, сглотнуть горчайшие таблетки. И все эти тяжкие жертвы оказались напрасными. Он понять не мог, как Терентий Иванович пронюхал про симуляцию, но отпираться было смешно.

Спеша стать честным до конца, Петька под прицелом строгих глаз Терентия Ивановича выложил всю историю с подробностями, начиная с того момента, когда Вадим приехал к нему домой на «Танкисте», и кончая собственным решением спрятаться, чтобы уберечь Вадима от нагоняя.

— Ладно, товарищ Петр Ершов, все понятно. В целом твое поведение похвально. За добро добром и надо платить. Однако хвост не поджимать и без симуляции. Учти! А тут всем доволен?

— Нормально, жить можно. Мастерскую бы не худо, окупилась бы…

Поощренный, Петька минут пять развивал деловые соображения и был отпущен с миром на все четыре стороны. А Терентий Иванович, грузно поднимаясь по лестнице на Бульвар Большого Аппетита, беспощадно корил себя. Ведь не первый год сталкивается с клеветой. Гнусные люди способны оболгать и очернить любой красивый человеческий поступок. Непростительно не усвоить это до сих пор…

Заседания давно набили оскомину Терентию Ивановичу. И хотя тягостный разговор с коллективом был неизбежен, его не очень манила прохлада кабинета. Он прогуливался по солнцепеку около синего дома, пока собирались воспитательницы, вожатые, обслуживающий персонал и родители, которых начальница тоже сочла нужным пригласить. Но ждать себя не заставил и вошел в кабинет, подумав: «На всяческих совещаниях сиживал, побуду и на педсовете».

Два дополнительных столика и стулья загромоздили не слишком просторный кабинет. Вадим, предчувствуя по утренней беседе направленность собрания, усмехнулся: «Сели дружно, локоть к локтю. А на расправу будем жидковаты!»

Против правил Алевтина Сергеевна уступила Терентию Ивановичу председательское место. Пререкаться было неудобно, и все же он настоял на своем, сев сбоку. Он ждал, что начальница откроет внеплановый педсовет и задаст нужный тон. Вместо этого Алевтина Сергеевна объявила коллективу, что у председателя обкома профсоюза есть замечания по работе лагеря.

Озлившись, Терентий Иванович даже выругался про себя. Но делать было нечего, он откашлялся, сказал, что в целом впечатление отрадное, видна добросовестная работа, а из-за некоторых оплошностей не стоило обременять коллектив.

— Ребят волнуют походы, труд, речка, — сказал он с приглашающим жестом. — Давайте потолкуем на сей счет.

Молчание сгущалось, и ему пришлось повторить приглашение.

— Неясно, Терентий Иванович, какой мелодекламации вы ждете от нас? — иронически, но без тени улыбки негромко сказал Вадим.

Алевтина Сергеевна посмотрела на него убийственно. Невоспитанный и несдержанный! Хоть бы старших постеснялся… Ни такта, ни чутья… Его присутствие почему-то лишало ее обычной уверенности, все сильнее раздражало. А шрам, казавшийся ей раньше мужественным, внушал сейчас какое-то отвращение. Пренебрежительная ирония и неуместное слово «мелодекламация» прямо-таки покоробили ее. И она вдруг сказала:

— Не мелодекламацию, Вадим Николаевич, а извольте объяснить свое вызывающее поведение! Вы противопоставили себя коллективу, в частности воспитательнице. Вы затеяли опасный поход. Уступая Ларисе Васильевне, я дала разрешение, но на один, максимум на полтора дня, а вы самочинно пробыли трое суток, заставив меня идти в милицию на розыск. Дети мокли под грозой, спали на сырой земле. Их прислали отдохнуть, поправиться, а из-за вас они ели всухомятку, кое-как, изнурительно работали. В отряде пререкания, хулиганские выходки, драки — это ваше дурное влияние. Смешно ждать дисциплины, если вожатый ввязывается в пьяную драку. В педагогике, товарищи, пример воспитателя — основа. Мне доверена забота о детях, и я не имею права примиряться с вашими выходками. Так что кому-кому, а вам есть о чем сказать коллективу и родителям, и Терентию Ивановичу…

Она не села, а упала на стул. Что-то темное билось в ней, и она взволновалась так, как никогда не позволяла себе, и от этого кровь резкими толчками стучала в виски. Она расслабила мышцы и даже прижала пальцы к вискам, надеясь утишить волнение. Но вновь напряглась, услышав уже ненавистный ей насмешливо-подстрекающий голос.

— Вот и прояснилось все, Терентий Иванович. Не мнения нужны. Требуется, чтобы я покаялся перед святым синклитом. И чтобы дал обет не грешить и чтить начальство… — он сделал паузу, стоя между Ларисой Васильевной и Варварой Демьяновной. — Но паиньку вы из меня, Алевтина Сергеевна, не сделаете, не тот материал. Все мои проступки вы уже истолковали, повторяться не хочу. А что касается Марии Ивановны, то делить нам было нечего… — он усмехнулся. — «В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань». В нашей телеге не детки в слюнявчиках, ее вскачь погоняют молодые люди, у которых кровь заиграла, как вино… — и сел, глядя на Терентия Ивановича строгим безулыбчивым взглядом, а загорелые мускулистые руки его на столе сжались в два увесистых кулака.

Алевтина Сергеевна с малиновыми пятнами на скулах все туже прижимала пальцы к вискам, но кровь стучала и стучала в голову. Этот мальчишка, недоучка, опять отвертелся от ответа. Это было ужасно и недопустимо, и она мучительно искала, как и чем срезать его, отхлестать, проучить.

Будто догадываясь о ее сокровенном желании, Варвара Демьяновна порывисто вскочила и обличающе накинулась на Вадима:

— Вы бы объяснили нам, почему змеи покусали детей! Это же дикость! Педагог должен предвидеть опасность…

— Простите! — перебил ее Вадим, поворачиваясь и озабоченно разглядывая ее лицо. — Что это за волдыри у вас?

В совершенной растерянности Варвара Демьяновна провела рукой по изукрашенному лбу и таким же щекам и, краснея так, что волдыри слились с цветом кожи, села.

— Ужасное здесь комарье… У меня такая чувствительная кожа…

— Не огорчайтесь, пройдет, — утешил Вадим. — Кусаются комары, ничего не поделаешь, лагерь — не городская квартира. А степь — даже не лагерь. И в степи водятся змеи с дурной привычкой кусаться. Вот это я и хотел сказать, когда перебил вас, за что еще раз прошу простить… — и снова остановил строгий взгляд на Терентии Ивановиче, и суровая складка меж его бровей ничуточки не смягчилась.

— Странно рассуждают иные родители, — поправляя очки, сказала Ольга Петровна. — Ни один ребенок не растет без ушибов, без царапин, но всякая домашняя беда не в счет. А стоит мальчишке в школе прищемить палец, как раздувают целого мамонта. И педагогов обвиняют во всех грехах…

Ей понравилась непокорность Вадима, и грустно вспомнилось, как сама защищала свое право быть самобытной. Увы, в те годы куда рискованнее было противоречить начальству. Ее не сломили, но она устала от борьбы с директорами, завучами, инспекторами и, перестав спорить, втихомолку делала по-своему.

Терентий Иванович оживился, когда поднялась Лариса Васильевна.

— Ничего опасного в походах не было и нет, — все еще не привыкнув к своему административному положению и оттого стесняясь, сказала она. — Ребята потрудились, заработали деньги. Их можно получить и купить что-то полезное. Мне только странно, что Вадим, бывший пограничник, забыл о приказе и держал нас всех в тревоге за судьбу детей… А вообще «чистый» отдых утомителен для старших ребят, им нужно работать, и мы их пошлем…

— Не так категорично, Лариса Васильевна! Кто это «мы»?

— Мы — это все мы, Алевтина Сергеевна! — встала рядом со старшей вожатой Ольга Петровна. — Я уверена, что и вы не станете возражать. Совхоз просит помощи, и надо ее оказать. Пойти могут и первый, и второй, и третий отряды…

— Сводный отряд нужен, как у Макаренко, — вставил Вадим. — Слабеньких не брать, а всех крепких — в сводный отряд…

— Я позволю себе два слова, — сказал плотный, стриженый ежиком мужчина в чесучовом костюме и толстых роговых очках. — Мой сын очень доволен походом. Ребята у нас, конечно, выросли, им хочется романтики, активной деятельности. Я полагаю, это стремление молодежи надо поддерживать… — он разгладил на столе давно приготовленные две бумажки.

— К великому огорчению Игоря, эксперимент с голубями кончился неудачей. Я предупреждал, но он хотел убедиться. Сокол и Горлянка прилетели домой, в Волгоград. И рапорты попали не по адресу, а ко мне. Вот они…

— Слишком поздно, — устало сказала Алевтина Сергеевна, чувствуя, что остается в одиночестве. — Заместитель директора совхоза тоже прислал мне письмо. Но хороша ложка к обеду…

Реплики начальницы сделали свое дело. В кабинете стало шумно. Шофера Ивана Сидоровича проблемы педагогики не трогали, и он бубнил что-то машинисту. Елизавета долго подзуживала повариху, потом не выдержала и сама выкрикнула:

— Овощей свежих надо!

Алевтина Сергеевна не одернула ее. В висках уже не стучало, и на лице ее застыло привычное выражение строгости и нелицеприятности. Под шумок вяло выступили еще две воспитательницы. Острота разговора явно притупилась.

А Терентий Иванович жадно придвинул к себе голубиные рапорты, чтобы ни на кого не смотреть. Не нравился ему этот педсовет, и трудно было сохранять спокойствие и видимость объективного судьи. Теперь он думал о Вадиме с ноткой сожаления: «Горяч ты, парень! Умен, знающ, силен, ловок, а горяч не в меру. Собьют с тебя наши чинуши молодой задор, в два счета собьют! По мелочам растратишься, ежели не умеришь пыл!»

Читая бумажки, он искоса поглядывал на Алевтину Сергеевну и думал сердито: «Мелочность какая! Не ждал этого. Ослепило звание… Заслуженная — значит опыт, уменье, чутье! А на поверку — вздорность, амбиция. Порядок поддерживать может, а в людях не смыслит. Такого орла случайно дали, надо бы прислушаться к молодости! Эх, заслуженная! По-старому мыслишь, по-старому работаешь!» Ему вдруг пришло в голову, что, наверно, зря присваивают звание заслуженного учителя за стаж, за выслугу лет. За талант надо давать, как актерам, и не в старости, а в молодости, когда разгорается талант, крепнет…

— Разрешите, Алевтина Сергеевна и Терентий Иванович, и мне сказать, — Мария Ивановна величественным жестом обеих в меру полных и удивительно белых рук поправила прическу, отчего шелковая блузка отчетливо обрисовала маленькие, по-девичьи острые груди.

«Пикантная дамочка, ничего не скажешь!» — подумал Терентий Иванович. А воспитательница, как опытный оратор, дождалась паузы и сказала веско, со значением:

— Детям, товарищи, вредно думать о заработке. Дети есть дети, и, пока они не получили паспортов, деньги и даже мысли о деньгах оказывают развращающее воздействие. Я принципиально против их работы на плантациях за вознаграждение. Общественно полезный труд должен быть бескорыстным… Я понимаю, Вадим Николаевич — студент, я тоже была студенткой, стипендии не хватает. И Вадим Николаевич, у которого, по-моему, нет родных, способных поддержать, конечно, озабочен проблемой заработка. Но это непедагогично, товарищи, переносить собственные устремления на детей…

Вздрогнув, Терентий Иванович прижал ладонь к груди, к больному сердцу, вторично пожалев, что не захватил валидола. Наконец-то объявился этот голос, такой звучный, тренированный, не голос прожженного сутяги, склочника, кляузника, а голос молодой привлекательной женщины…

Теперь слово было за ним. Он демонстративно вздернул рукав, поглядывая на часы, громко спросил, на месте ли машина, потому что время перевалило за три часа, а пароход уходит в шесть. Когда он опирался спиной о стенку, сердцу было легче. Он начал как можно спокойнее:

— Вот и поговорили, товарищи. Я не педагог, и вы меня простите великодушно. Я не стану вмешиваться в ваши дела. И указаний давать не буду, поелику вы сами отлично разбираетесь в воспитании. И не собираюсь отменять строгий выговор, который начальница лагеря записала товарищу Новикову за самовольство. У нас так, товарищи: сколько заработал, столько и получи… Но это не все… — и он вынул анонимку и помахал конвертом.

— Два дня насквозь прожигала мне душу эта грязная бумага. Нет на свете ничего поганее клеветы. Сделал Новиков доброе дело, помог мальчишке попасть с друзьями в лагерь, а пакостная рука уже малюет на него донос. Сходил Новиков в поход. Мог не ходить, ему бы спокойнее было. Нет, пошел, ребятам — интерес, совхозу — помощь. Опять черная рука пишет лживый донос… — он на секунду смолк и устремил взгляд на медленно краснеющее лицо миловидной женщины, потом загремел:

— Анафеме я бы предал клеветника с лицом человека, но с душой ведьмы, а рука, которая светлого человека дегтем мазала, отсохнуть должна хотя бы за то, что подпись свою не посмела поставить… Так нехай же черная душа сама казнится. А вы, товарищи, работайте, мы вам отдали самое наше святое — любите ж детей!

И он не сел, а вышел из синего дома, не желая больше ни с кем говорить. И люди, пораженные стыдом за чью-то подлость, стали расходиться, не поднимая глаз, словно боясь, что и на них ляжет черная тень.

А когда все разошлись и Вадим тоже хотел выйти на улицу, Терентий Иванович придержал его за рукав:

— Досталось тебе, сержант, за партизанщину! Не горюй! Наши чиновники так говорят: когда начальство ругает, утешайся тем, что время проходит, а зарплата идет… — он засмеялся, потом сочувственно добавил:

— Как тебя угораздило затесаться в это бабье царство? Они ж свободно могут сесть на шею одному мужику…

Вадим холодно высвободил руку.

— Не меня угораздило, а вас! Такие же, как вы, Терентий Иванович, руководители, только масштабом покрупнее, сумели отдать детей на откуп одним женщинам. А в школе, если хотите знать, передний край нашей борьбы проходит!

Суслиных шкурок было сто две. Серые и желтые в крапинку, пятнистые, бурые и опять желтые с долевой полоской, они были сухие и твердые и падали друг на друга с картонным стуком, когда Петька пересчитывал их.

— Все целы. Кто их сыщет в этой гущине!

Игорь поднял шкурку, повертел.

— Сообразительный парень! Один раз объяснил, как капканы ставить, как обдирать, как сушить. Уже освоил.

— А то! — засмеялся Петька. — Хвалился. Я, говорит, враз научился. Я знаешь какой понятливый да ловкий. Ножичком чик-чик и готово. Потом колышками к земле…

— Брось! — перебил Сергей. — Лучше скажи, что делать с ними?

Всего на полчаса опоздал он в воскресенье с обедом к другу и не застал Леньку. В последнюю их встречу мальчишка рванулся к Сергею, прижался молча, словно искал защиты. Сергей потрепал нечесаный вихор.

— Эх, Ленька, Ленчик, Леонид! Забрать бы тебя в Волгоград!

Мальчишка непонимающе округлил желтые глаза.

— Как забрать, Сережа? А дядька Максим Захарыч как же?

— То-то и оно, сболтнул я…

Куда возьмешь? Найти, расспросить обо всем, как велела Зойка, и то нельзя. Петька добросовестно описал приход мальчика. Ленька был одет получше: линялая сатиновая рубашка заправлена в полосатые брючишки, подпоясанные бечевкой, без фуражки, опять же босой. Сказал, что дядька с Луговины метит перевести в Дубовый лог, под Сестренкин хутор, а там скучно…

Из троих тайных Ленькиных опекунов один Игорь слышал про этот хутор, а в Дубовом логу был на экскурсии. Чтоб туда обернуться, нужно было с полдня. А про Луговину не знал и Игорь. Сергей предположил, что Ленька на ночь приходит на кордон, но Игорь возразил: так далеко гонять скотину лесник не станет. В общем, не было никаких шансов повидать мальчика. А тут еще шкурки! Сергей не поверил, что Ленька принес их в оплату долга.

— Ну, ты б ему втолковал, что капканы и нож мы подарили!

— А я, по-твоему, дурак, да? — защищался Петька. — Он какой-то темный, упорный. Я ему свое, а он мне — свое. Дядька, мол, не велит ничего за так брать. Дядька, мол, говорит, что люди ничего даром не делают, за все надо платить, не то в тюрьму угодишь. Понял, какую дурь внушает этот тип? Вроде и дружбы нет, и подарки никому не делай, а все за деньги!

— Кулацкие какие-то рассуждения, — сказал Игорь. — Этот лесник, наверное, шкурник порядочный.

— Скотина он, вот кто! — злобно сказал Сергей. — Эксплуатирует пацана почем зря да еще от нас угнал. Жалко ему, что мы бы подкормили Леньку. Он у меня трудящий парнишечка! — передразнил Сергей. — Гад!

Друзья задумались. Игорь снова перебрал шкурки, сказал, что пойдут первым сортом. Сдать бы их, а деньги — Леньке!

— Не деньги, а купить ему надо что-то! — сказал практичный Петька. — Деньги у него лесник отнимет, а ботинки или костюмчик какой-нибудь — это уж он поносил бы…

— Вот умники! Сдать, купить?! Где? В магазине, в Тростникове. А как туда попасть? Чем зря болтать, лучше задержал бы Леньку до меня. Узнали бы, где учится и все прочее.

— И ты умник хороший! — окрысился Петька. — Раньше надо было узнавать. Как его задержишь, если он примчался запаленный и, не передохнув, так припустил, что аж у меня в боку закололо. Дрожит, боится: овцы уйдут, дядька тогда прибьет…

— Нечего мудрить, надо Вадиму Николаевичу рассказать, — предложил Игорь. — Он подскажет и поможет со шкурками.

Петька опасливо глянул на приятеля. С той минуты, как Вадим отругал Сергея за трусость, Петька деликатно щадил самолюбие друга. Но до каких пор тянуть? Игорь прав. У Вадима — мотоцикл, в любой момент можно смотаться куда надо…

Вместо ответа Сергей растянулся на траве, уставился в высокое, белесое от жары небо, сказал расслабленно, мечтательно:

— В космос бы слетать, что ли? Только не так, как Гагарин, а махнуть бы на звезду какую-нибудь… Ты бы хотел, Игорь?

— Не-а, — Игорь уселся по-турецки. — В космосе суслика обыкновенного — и того нет, даже лягушки не квакают. Скука… На земле лучше…

— Меня тоже в космос что-то не тянет, — вставил Петька и развалился рядом. — А на космодроме я бы поработал…

Валяясь, приятели лениво переговаривались. А когда встали, Сергей сказал:

— Ладно, поговорю. Спрячь-ка шкурки пока…

Отношение Вадима к нему сгладилось, они изредка говорили словами служебными, малозначащими. Был и такой случай. Проводив маму, Сергей громко выразил свою радость. Петька, плативший Варваре Демьяновне взаимной неприязнью, охотно подтвердил, что мелочная опека действует на нервы. А Вадим случился поблизости. Все ли он слышал или не все, но сказал с раздражением, вроде бы одному Чернышу:

— Не сеют дураков, не жнут, сами родятся. Материнская забота им мешает, стесняются! А я бы все, кажется, отдал, чтобы мама воскресла и заботилась обо мне, как уж ей заблагорассудится…

От злости Сергей зубами скрипнул. Забота заботе рознь, а из пеленок он уже вырос. Однако пилюлю проглотил, не обернулся. И Петька словно аршин проглотил.

Больше трений не было, и Сергея тянуло открыться, оправдаться в глазах Вадима, да не подворачивалась удобная минута, располагающая к душевной открытости.

Петька пошел делать Игорю новую клетку, а Сергей вспомнил просьбу Лизаветы, переданную ему наконец, и собрался к ней, но пока дошел до своего корпуса, тело покрылось липкой испариной. Он решил предварительно искупнуться, сунул в карман полотенце, спустился мимо сторожки и запрыгал по камушкам вдоль ручья к Переулку Позор Грязнулям. И вдруг увидел у задней стенки душа Гуляй-Беду. Сергей поморщился, но не поворачивать же из-за него! И он шел себе, не понимая, что там нужно Гуляй-Беде.

Внезапно кровь хлынула в лицо Сергея. «Это он в девчачий душ подглядывает! Ах, скотина!» Будь это с неделю назад, Сергей покраснел бы и, негодуя, ушел прочь, потому что избегал драк. Но слово «трус» клеймом горело на нем. И, не раздумывая, он подскочил сзади к Гуляй-Беде, схватил за шиворот и два раза треснул лбом о стенку, приговаривая: «Скотина! Скотина! Скотина!»

Гуляй-Беда вырвался и зарычал, как подшибленная собака. Выставив кулаки, он кинулся в драку. Девчонки в душе, почуяв неладное, подняли визг, Сергей отступал все выше и выше, выбирая позицию. Он не был умелым бойцом, а наступал на него сильный противник. И опять вспомнив Павку Корчагина, Сергей тоже последовал совету Жухрая: уперся левой ногой во что-то твердое, выставил правую ногу, согнулся и приготовился нанести удар сразу двумя руками.

Лицо Гуляй-Беды пылало злобой. Он готовился сбить Сергея с ног и измолотить. Но в последний момент Сергей изо всех сил ударил его правой рукой под дых, а левой снизу в подбородок. Ему показалось, что левый кулак разбит в кровь. У Гуляй-Беды клацнули зубы, он вытаращил глаза, ойкнул, скрючился и боком свалился на траву.

Девчонки в мокрых, прилипших к телу платьях окружили их. Зойка в синей резиновой шапочке, закрывшей косы, была какой-то странной, не похожей на себя. Она испуганно воскликнула:

— Сережа, зачем ты так?

— Пусть не делает, скотина, чего не надо! — сказал Сергей, содрогаясь от ненависти. — Еще попробует, я его пришибу!

Это было бахвальством. С Гуляй-Бедой ему удалось справиться случайно. Но он впервые почувствовал силу своих рук и сладость победы над опасным противником.

Гуляй-Беда с трудом поднялся и снова полез в драку, но из корпуса «Б» уже подоспела Мария Ивановна. На такие события у нее было редкое чутье.

— Ну конечно, опять Сергей Ковалев! — сказала она, словно заранее предвидела. — После всего, что ты уже натворил! За что побил Скиданова?

— Он знает за что! — Сергей не выказывал раскаяния.

— Алексей Скиданов, за что вы подрались?

Гуляй-Беда хмуро сказал, что от нечего делать боксом занимались. На лбу у него засинела шишка. Все-таки Сергей здорово стукнул его об стенку.

— Значит, оба упорствуете? — констатировала Мария Ивановна. — Ну, идемте к начальнице. Это хулиганство вам не пройдет даром…

Она повела их через Зеленый Театр. У эстрады им повстречался Вадим с полотенцем.

— Что, Мария Ивановна, набедокурили ребята?

— Не знаю, как вы это именуете, — съязвила Мария Ивановна. — Я же называю это хулиганством — избиение друг друга. Полюбуйтесь на своего любимца! Синяк у Скиданова — это его очередная работа!

— Вижу, — сухо сказал Вадим. — А причина драки?

— Никакие причины драку не оправдывают, — отрезала Мария Ивановна, шествуя мимо скамеек. — Да они и не говорят. Спросите, может, вам они больше скажут!

— Сережа, в чем дело? — тихо спросил Вадим.

Опять-таки, случись это неделю назад, Сергей промолчал бы. А сейчас сказал без запинки:

— Пусть не подглядывает в душ к девчонкам!

— Понятно. Причина уважительная. За гадости всегда бьют по морде!

Мария Ивановна окинула Вадима негодующим взором.

— Конечно, это гадость. Но бить по морде, как вы выразились, могут одни хулиганы. Драка недостойна пионера.

— Не будем спорить. А начальницу беспокоить не стоит. Скиданов получил по заслугам и, кажется, не в претензии на Ковалева. Так, что ли, Алексей?

Визит к начальнице не сулил ничего хорошего, и Гуляй-Беда мотнул головой в знак отсутствия претензий.

— Ну вот, стороны пришли к соглашению. Конфликт исчерпан.

— Я остаюсь при своем мнении, — Мария Ивановна упрямо поднималась дальше. — А вы можете поощрять хулиганство…

Вадим заметил у Сергея хвост полотенца.

— Ты что, герой-пионер, купаться шел? Тогда идем на пару…

Это прозвучало как предложение мира. Сергей радостно засмеялся и вприпрыжку побежал за Вадимом. Они вместе вертелись под теплыми струями воды. Сергея распирало желание сейчас же рассказать все, но боязно было разрушить только что вернувшуюся близость. Все-таки, когда одевались, он спросил:

— Почему Алевтина Сергеевна и Мария Ивановна всегда возражают против вас с Ларисой Васильевной? Потому что вы молодые, а они старые, да?

— Наверное, не поэтому, — задумался над ответом Вадим. — Молодыми бывают все, да не у всех душа молодая. Впрочем, черт знает, какая у Марии Ивановны душа. Не люблю я ее, вот и весь сказ. И хватит философствовать, обед прозеваем…

Настроение у Сергея стало превосходное, и спать ему ужасно не хотелось. Разбирая койку, он с отвращением подумал, что подушка сейчас же повлажнеет, но покорно лег, закрыл глаза. Разбудил его свистящий шепот Черныша. Сергей был весь в поту. Какая уж тут прыгалка!

— Давай не будем, а, Черныш? Слабость какая-то, духота…

— Не тяни кота за хвост, Серега, — прошипел Черныша. — Слово спортсмена — железное слово. Полчаса до подъема осталось…

На улице повеяло ветерком. Сергея во влажной майке даже зазнобило. Черныш и Шнурок раскручивали прыгалку, а Петька козлом подскакивал под смешную девчоночью считалочку: «Раз — Тарас — подушка — матрас»… Потом вращающуюся прыгалку подвели к ногам Сергея. Но стоило ему войти в ритм простейшей считалки, как Черныш резко менял движения, и он должен был подпрыгивать уже на одной ноге. Прыгалка высвистывала, а он взлетал, пока не выдохся.

Черныш поставил Петьку со Шнурком крутить и тренировался сам. Когда наступила очередь Шнурка, к ним подошел Вадим. Его капроновая прыгалка мелькала с такой быстротой, что Петька, заглядевшись, сбился с ритма, за что получил нахлобучку от Черныша.

Потом они впятером приседали. Сергей уже без напряжения делал семнадцать приседаний, на девятнадцатом у него захватило дыхание, на двадцать первом он не выпрямился и выбыл из строя. Петька тоже отстал. Шнурок выдержал двадцать пять раз. Вадим побледнел, но не хотел спасовать.

— Вста-вай, вста-вай, по-сте-ли уби-рай! — горн спас престиж Вадима; он крикнул: «Здорово, Черныш!» — и побежал проследить за подъемом. А компания, подхватив полотенца, помчалась вниз. Душ был заперт. Секунда — и Черныш у Сергея на плечах, еще секунда — и Шнурок оседлал стенку, за ним уселся Петька, потом Черныш. Втроем они подтянули Сергея. Однако вода не текла.

— Опять Федосеевы штучки! — пробурчал Черныш. — Трубу перекрыл где-нибудь. Железный человек! Ну, пополдничаем, я найду секрет. Айда назад!

Они взобрались на стенку и увидели Федосея Куприяновича на камушке.

— После сна в жаркой палате холодный душ — верная простуда. Поэтому вода закрыта, а вы лезете. Объявлю на линейке.

У Сергея была уже на счету драка, второе взыскание в совокупности грозило скандалом, и он подосадовал на Черныша.

— Сразу и на линейку! — обиженно воскликнул Черныш, спрыгнув. — Мы ж не развлекались, а с лечебной целью, Федосей Куприяныч! И не после сна, а после тренировки. Вадим свидетель. Полчаса прыгалки и приседаний. По радио и то велят водные процедуры… Полотенца взяли растираться…

От смеха веснушки Федосея Куприяновича будто исчезали, и острое лицо становилось симпатичным.

— Ловкач ты, Черныш! Всегда вывернешься. Почему не спросились? Замки повешены, так вы на стенку ломитесь!

— А зачем вас беспокоить? Мы не маленькие, с вас ростом…

Черныш стал рядом с врачом и оказался чуть-чуть выше. Федосей Куприянович вздохнул и зачем-то оглянулся. После пребывания Терентия Ивановича он побаивался крутых мер.

— Ну, будь по-вашему, возьму на себя ответственность. Разрешаю вам четверым купаться после тренировки, — и, покачав головой, добавил:

— Продувной народ! Знал бы, не поехал сюда даже на месяц…

Он поднялся по склону, где магистральная труба от родника раздваивалась линиями к кухне и к бане. Ребята мигом перемахнули через стенку, и Черныш от души расхохотался.

— А он ничего, Федосей наш. С таким еще можно ладить…

На полдник они опоздали, но Вадим оставил их порции. Три печеньица и стакан молока Сергей сглотнул, как скворец муху. Больше поживиться было нечем. Он с грустью вспомнил, что мама всегда держала в буфете что-нибудь вкусное для обоих сыночков. Эта мысль пробудила в нем что-то вроде угрызений совести. Стало даже стыдно своих подозрений. Не спихнуть их на лето хотели родители, а для них же старались. Иначе разве поехала бы мама в такую даль! Он видел, как обидело ее холодное прощанье. И поклялся сегодня же написать хорошее, теплое письмо.

Почему-то вспомнилась толстая, как бочонок, мамаша, говорившая во Дворце труда о путевке в дом отдыха. Должно быть, и она беспокоится о сынке. Как уж фамилия его? Воскобойников, что ли? Ага, Вовка Воскобойников. Плюгавенький такой пацаненок, не в мамашу. Не иначе как в шестом отряде. Разве сыскать его, спросить, получал ли письма от матери, да заставить самого написать…

Любопытство ли двигало Сергеем или что-то другое, но хотя из столовой рукой подать было до Лизаветы, он изменил план и пошел на поиски Вовки Воскобойникова.

С первой минуты «Танкист» служил источником вечных раздоров среди мальчишек. И Зойкино звено, вырвавшись как-то из-под контроля, в немом восторге теснилось вокруг трехколесного чуда техники.

Оно ослепляло малолетних любителей скоростной езды синим лаком, белыми стрелами на округлых боках и немыслимо завлекательными штучками на руле. Лишенные всяких надежд прокатиться, поклонники обтекаемых форм современного транспорта испускали страдальческие вздохи.

Гришка бдительно следил, чтоб никто не дотрагивался до мотоцикла. Но Сашина зудящая от искушения рука протянулась и погладила теплый синий бочок. И тотчас чья-то вторая рука провела пальцем по толстой коже седла. Гришка поспешно схватился за тормоз, а кто-то уже давил на сигнал.

Равновесие почтительного созерцания нарушилось. Любители спешили захватить хоть какое-нибудь местечко. Увы! Поверхности мотоцикла даже с коляской не хватило для всех алчущих приобщиться к технике. В последовавшей затем свалке Гришка нечаянно двинул локтем Сашу. После обмена тычками в грудь Гришка для окончательного устранения сунул кулак под нос противнику.

— Видал?

— А ну не лезь! — грозно насупился Саша.

— А ты чего лезешь? — наступал Гришка.

— Я первый занял!

— Подумаешь, первый! Не твой мотоцикл!

— И не твой! — уже со слезой в голосе кричал Саша. — Отойди, а то как двину!

— Ха-ха! Попробуй, двинь! — хорохорился Гришка. — Я тоже могу. Сразу побежишь жаловаться Зое.

— И пожалуюсь! Все равно скажу!

— Ах, так! Тогда получай! И беги, жалуйся!

Услышав отчаянное пиликанье, Зойка кинулась к сторожке, но разнять бойцов не успела. Драчуны шмыгали мокрыми носами, обливались слезами, но продолжали тузить друг друга. Разбирательство потасовки дошло до начальницы и обернулось требованием убрать с глаз долой блестящий синий соблазн.

Завхоз весьма неохотно, лишь по приказанию Алевтины Сергеевны, передала Вадиму второй ключ от склада горючего. Поэтому, собираясь за мотоциклом или ставя его на место, Вадим предпочитал, чтобы подозрительной Матрены Никифоровны не было в лагере.

Подъезжая к арке, он поискал глазами грузовик у продовольственного склада и, успокоенный, подкатил к временному гаражу. Потом взбежал на крыльцо корпуса «А» и, смеясь, прочел прикнопленное извещение: «Мы спорим о вкусах. Наш адрес: Дорога Юных Ботаников, поворот на Тропу Туристов и прямо — до сваленной осины».

Это было в стиле Ольги Петровны. Насвистывая, Вадим пошел по адресу, перебирая в памяти первый деловой разговор с новой воспитательницей. Они зашли тогда в беседку. Ольга Петровна сняла очки и, растирая переносицу, сказала утомленно:

— Давайте-ка план, Вадим Николаич. Поглядим, подумаем, запишем…

Вадим сбегал за тетрадкой и, настораживаясь, шутливо расшаркался.

— Вручаю вам творение неподражаемой Марии Ивановны!

Карие глаза Ольги Петровны лукаво заискрились.

— Ой, Вадим Николаич, нехорошо издеваться над женщиной. Разве ваши руки не приложились к сему творению?

— Никак нет. Мои предложения были отвергнуты. Я проводил их в жизнь сверх плана — и сверх ожидания заработал строгий выговор.

Ольга Петровна порывисто усадила молодого человека и заговорила таинственным шепотом:

— Я вам открою секрет. Всю жизнь страдаю из-за планов. И устные выговоры были, и письменные. Меня в жар кидает от планов. Вдумайтесь. В шахматах при тридцати двух фигурах возможности ходов исчисляют астрономическим числом. А урок? Урок — это учитель без заученной роли и без суфлера и сорок учеников. Они способны на любую выходку, могут сморозить неслыханную глупость. Никакая кибернетика не исчислит всех вариантов одного-единственного урока.

Какой же поурочный план нужен мне? Тема, формулы, примеры, задание. Все остальное — сверх плана. Все остальное — импровизация. Помните у Пушкина «Египетские ночи»? Великолепные стихи. Вот и я импровизатор. Чем острее вопросы ребят, тем интереснее импровизация. А поэзия — моя математика! О, этой поэзией могут увлечься самые равнодушные. Ведь каждая теорема — венец мысли целой эпохи, каждая формула — шедевр вдохновения лучших умов мира. Ну-ка втисните эту поэзию в рамочку!

Завуч же берет мой план с кислой миной: где элемент обучения и где элемент воспитания? Где элемент наглядности? Сколько учеников будет опрошено? А как закрепляете материал? О, господи, да спрошу столько, сколько успеет ответить! Я возненавидела само слово «элемент»!..

Увлекаясь, Ольга Петровна выпрямилась, разрумянилась, ее контральто звучало и металлом, и нежностью, и издевкой. И глаза лучились так заразительно, так увлеченно, будто она обращала Вадима в свою веру. А спохватившись, как-то по-девичьи смутилась и, накрыв ладонью его руку, виновато заглянула ему в глаза:

— Послушайте, вам не надоели мои излияния? Не сердитесь, знаете, почему-то вспомнилось все…

Вадим был тронут ее искренностью.

— Жаль, я не слышал вас до экзамена по педагогике.

— Никогда не поздно, — махнула рукой Ольга Петровна. — Придете в школу, хватите горя с планами. Я воевала-воевала, и так надоело получать синяки и шишки… — она снова спохватилась. — Не подумайте, что я жалею. Нисколько! Человек должен быть самим собой! Тогда он — человек!

Она задумалась, подперев руками подбородок и глядя сквозь решетку беседки. А у Вадима вдруг растаяла недобрая настороженность, ему стало легко и свободно, и он с зарождающейся симпатией посмотрел на свою новую коллегу — полнеющую сорокалетнюю учительницу с таким умным, вдохновенным, милым и добрым лицом. Пожалуй, вместе с ней легче будет противостоять начальнице.

Ольга Петровна долго листала тетрадку, вздыхала, морщилась.

— Ой, у меня блеснула идея! — встрепенулась она, и глаза ее за стеклами очков опять озорно сверкнули. — Ведь сие творение высочайше утверждено, видите? — ее палец ткнул в печать и подпись начальницы на первом листке. — Зачем же голову ломать? Примем за основу, как говорят на собраниях, а делать будем по-своему. Идет, а?

Они расхохотались неудержимо, как школьники, замыслившие уморительную проделку. Лариса Васильевна, привлеченная смехом, порадовались их хорошему настроению. Увидев палец на губах Ольги Петровны, Вадим поспешил заговорить на другую тему.

Все шло заведенным порядком, но Вадим ревниво примечал, как уверенно и властно забирала отряд в руки Ольга Петровна. Получалось это само собой, девчата и парни все чаще льнули к ней, о чем-то спрашивали, рассказывали.

О диспуте Вадим слышал мельком, но не сомневался, шагая по Тропе Туристов, что у сваленной осины спорят весело и живо, и еще издали расслышал голоса. Он взглянул из-за кустов и усмехнулся. Кто развалился на травке, кто оседлал пенек, позы непринужденные. Вряд ли к столь живописной картине подходило ученое слово «диспут»!

Коля Бледный и Черныш стояли, как разъяренные петухи. Зойка, сидя на пне, подбадривала толстяка:

— Спроси, Синьор Помидор, он сам брюки обузил или на мамин счет?

А Таня, прильнув к руке Ольги Петровны, возбужденно выкрикивала:

— Это не принципиальное возражение! Смелее, Черныш, ты прав!

Петька первый заметил вожатого.

— Общий привет! — Вадим помахал рукой. — Я еле нашел вас по этому адресу. О чем тут спорят? Это не на предмет ли того, какой ширины носить брюки?

— Вот именно! И на сколько сантиметров выше колен терпима юбка! — хихикнул Коля.

— А мне дозволено принять участие? — спросил Вадим, доставая пухлую записную книжку; состроив мину ученого лектора, он поднял палец вверх и заговорил с гнусавинкой, подражая Аркадию Райкину: — Но я, товарищи, вас предупреждаю, я безответственно болтать не люблю, я, товарищи, не умею быть голословным… — он вроде близоруко поднес книжечку к глазам и еще поднял палец: — Обратимся, товарищи, к истории! Посмотрим, какой свет она проливает на сей многотрудный, товарищи, вопрос о штанах, тревоживший лучшие умы человечества с древнейших времен до наших дней. Зачитаем доподлинный указ небезызвестного, товарищи, царя Петра Великого:

«Указ № 1704 июня 5 дня 1709 г.

Нами замечено, что на Невской першпективе и в ассамблеях недоросли в нарушение этикету и регламенту штиля в гишпанских камзолах и панталонах с мишурою щеголяют предерзко.

Господину полицеймейстеру Санкт-Петербурга указую впредь оных щеголей с рвением великим вылавливать, сводить в литейную часть и бить кнутом, пока от гишпанских панталонов зело похабный вид не окажется. На звание и именитость не взирать, так же и вопли наказуемых. Царь Петр Первый».

— Чувствуете, товарищи, как решался вопрос о штанах в историческом разрезе?

Вадим исподлобья глянул на ребят, и хвостик его левой брови насмешливо дернулся вверх. Гомерический хохот взметнулся над полянкой. Ольга Петровна платочком вытирала глаза. Коля в неописуемом восторге хлопал себя по толстым ляжкам и тоненько вскрикивал:

— Не взирая на вопли! У нас бы в Волгограде такую экзекуцию! Лупить стиляг, пока зело похабный вид не окажется!

Черныш приподнял его массивную руку, ехидно поддакнул:

— Во-во, дать Синьору Помидору плеть ременную — и готов палач!

Толстяк обиженно запыхтел.

— А почему это я палач?

Ольга Петровна поторопилась предотвратить ссору.

— Что у вас, Вадим Николаич? Удача?

Вадим не успел ответить. Охваченная пылом, Таня в два прыжка очутилась перед ним, лихо подбоченилась и, уставив на него синие глазища, запальчиво воскликнула:

— Это нечестно, Вадим! Вы не с исторической точки зрения, а со своей скажите!

А Игорь подбежал и ладонью измерил ширину брюк вожатого. Вадим с готовностью подставил вторую ногу и спрятал записную книжку.

— Тебе скажи, Таня, ты и меня примитивом обзовешь. Душа — мера, вот так… — и, повернувшись к Ольге Петровне, ответил: — Просят нас хотя бы два дня поработать. Не знаю, как начальница…

Медный призыв горна взволновал Колю.

— Обед, люди! Идемте скорей!

— Ты, Синьор Помидор, за обедом соблюдай чувство меры! — опять подколол Черныш, но на такие шутки толстяк не обижался…

Июньское солнце не давало пощады. И под легкой безрукавкой тело изнемогало. Вадим еле дождался, пока притихла в дневном полусне мальчишечья палата, и поспешил в душ. Тихий оклик из-за угла разозлил его.

— Ну чего ты крадешься? Не дадут искупаться! Марш в палату!

Сергей виновато поежился и все же догнал вожатого, предложив по дороге открыть одну тайну.

— Ну, если тайна, — хмуро завернул Вадим в беседку, — давай сюда…

Не так хотел Сергей начать разговор, но отступать было поздно. Вадим принял близко к сердцу бедственное положение Леньки.

— Вот оно что! С этим лесником-бирюком по-другому надо. Эх ты, голова садовая! Я бы в совхозе разузнал. Люди все знают, от них ничего не скроешь. А тогда и к нему можно бы нагрянуть… — он дружески толкнул Сергея в плечо: — Найдем твоего Леньку. А сейчас сгинь с моих глаз!

Словно гора свалилась с плеч Сергея. Он преданно глянул на Вадима, свистнул от полноты чувств и сгинул. И Вадим получил наконец свободу. Нагретую солнцем воду выхлестали по расписанию. В трубах журчала, наполняя цистерны, студеная родниковая вода. Она обжигала плечи, грудь, но Вадим стоически терпел, фыркая, запрокидывая лицо под струи.

Освеженный, бодрый, он пошел заправлять «Танкиста». Но наперерез ему вышла из Зеленого Театра, скромно потупив взор, Лизавета.

— А что, Вадим Николаич, Петя Ершов про меня не говорил вам?

Ничего подобного и быть не могло, потому что Сергей по просьбе Петьки уже обещал Лизавете дать в воскресенье диктант. Нет, не забота о русском языке привела сюда девушку.

В день приезда Вадим показался Лизавете недоступно-строгим. Все же исподволь она приглядывалась к нему, обнаружив за внешней суровостью доброту и сердечность. И Лизавету уже не отпугивала косая складка меж бровей Вадима, а иногда ей ужасно хотелось погладить синий шрам, уродовавший его щеку.

Однажды Лизавета проснулась задолго до рассвета от сильного сердцебиения. С повлажневшими от сладостного волнения глазами она припоминала дивный сон. Вадим мчал ее на синем «Танкисте» по шоссе между рядами пирамидальных тополей. И люди приветствовали ее. Мотоцикл остановился у огромного строгой архитектуры здания. Вадим помог ей выйти из коляски и под руку повел сквозь замершую толпу молодежи прямо в институт…

Счастье во сне было таким осязаемым, что Лизавета, едва дыша, потянулась крупным полным телом и с замиранием сердца пропела, рискуя разбудить Клавдию: «Пришла пора, она влюбилась…» Утром девушка и так и эдак расчесывала перед зеркалом густые кудри, пока Клавдия не погнала ее растапливать плиту.

В столовой Лизавете удавалось перемолвиться с Вадимом о будничных делах, но стертые слова не грели ее. Побыть бы наедине, поделиться мечтами, распахнуть душу! Она мучалась в поисках предлога и подкараулила его в тихий час.

Вадим не любил подводить людей и порылся в памяти.

— А что, собственно, Петя должен был сказать?

Узнав, что девушка в третий раз штурмует медицинский институт, Вадим искренне восхитился ее упорством.

— Это замечательно! Охотно помогу. А как это организовать?

Пушистые и тугие, как персик, щеки Лизаветы сделались пунцовыми от похвалы. Она хотела, чтобы он зашел в теремок работников пищеблока, но осеклась на полуслове. Со стороны корпуса «Б» приближались Ольга Петровна и старшая вожатая.

— Знаешь, Лара, — потянулся к ней Вадим, — у нас не три, а четыре человека готовятся: Петя и Зоя — в техникумы, Таня — в училище, а вот Лиза — в мединститут. Давай подтянем их…

— Подумаем, — доброжелательно кивнула Лариса Васильевна. — А сейчас идем с нами выбивать у Алевтины Сергеевны вашу поездку.

— С удовольствием. Втроем веселее.

— Подождите, — прошептала Лизавета. — Еще очень важное дело…

От нее не укрылось, как просиял Вадим, увидев старшую вожатую, а ласковое словечко «Лара» резануло слух. Нестерпимым показалось, что он так легко бросил разговор с ней ради другой. Острые коготки ревности впились в безмятежное прежде сердце девушки. Она решила задержать его любой ценой.

— Это так срочно? — недоверчиво спросил Вадим.

— Как хотите, только завтра будет поздно, — с деланным равнодушием повторила Лизавета, мысленно умоляя его остаться.

— Ольга Петровна, начните без меня, я подойду скоро, — крикнул Вадим и сел с тяжелым вздохом.

Лизавета бросила в спину старшей пожатой победный взгляд и некоторое время собиралась с духом. Она хотела и боялась этого разговора. Но сейчас эта тайна стала ее единственным козырем. И она напомнила Вадиму, как тот дважды, дежуря на кухне, проверял закладку продуктов в котел.

— Ну и что же?

— А то, что после Клавдя с Матреной хиханьки да хаханьки строили над вами, — гневно сказала Лизавета.

— Пусть смеются на здоровье. Это все?

— В том-то и дело, что нет. Продукты-то они спрятали, — поспешила сказать Лизавета и почувствовала, как напружинился Вадим.

— Это точно? Вы видели? Где спрятаны?

— В подсобке лежат, в ларе, под мармитом. Пачки какао, сахар-рафинад, масло перетопленное в банках, мука. Клавдя вечером перепрячет, а Матрена увезет… Она два раза увозила…

— И вы знали и не пришли сказать? — Вадим схватил ее за руки, и взгляд его блеснул, как узкий нож, которым Лизавета строгала щепу на растопку.

Она поникла, невнятно и беспомощно оправдываясь тем, что боялась обидеть его, передав про насмешки.

— Насмешки — чепуха! — отмахнулся Вадим и встал. — Человек не смеет молчать, не смеет закрывать глаза. Это трусость, предательство! Паразиты пользуются трусостью… Нет, молчите, молчите. Я сделаю все!

Две слезинки выкатились у нее из уголков глаз, но он словно не видел, напряженно потирая шрам. Потом быстро зашагал наверх…

С таким старшим товарищем, как Ольга Петровна, Вадиму работалось бы легко и интересно, если бы он хотел, если бы мог… Но, видимо, напрасно остерегал его Терентий Иванович. Не все, наверное, умеют учиться на ошибках. Впрочем, что считать ошибкой? Люди положительные, житейски-умудренные, находят битву Дон Кихота с ветряными мельницами мальчишеством, безумием. А иные горячие головы подражают подвигам старого испанского чудака-рыцаря…

Вадим постучал в кабинет и остановился в дверях. Алевтина Сергеевна писала и подняла на него рассеянный взгляд.

— Я разрешила Ольге Петровне поездку, Вадим Николаевич. Что вам еще?

Вадим шагнул, сказал холодно, резко:

— В лагере орудуют воры! Нужно пресечь преступление!

Алевтина Сергеевна слабо отстранилась рукой. Безупречно честный человек, она презирала стяжателей, жуликов, корыстолюбцев. И слово «воры» будто оглушило ее. Она выслушала Вадима, пошла с ним. По пути он позвал врача якобы на проверку санитарного состояния. Она не возразила, действуя, как в тумане. И только когда повариха, тыча всем троим старые порционки, божилась, что спрятанные продукты — это неизрасходованные остатки, Алевтина Сергеевна очнулась.

— Не лгите хотя бы! — брезгливо передернула она плечами. — Ведь это не мое, вы отняли это у детей!

Вадим составил акт. Потом они молча возвращались по Бульвару Большого Аппетита. А когда начальница свернула к себе, Вадим протянул акт.

— Зачем? — удивилась Алевтина Сергеевна. — Вы же пошлете это в милицию!

— Я совсем не имел это в виду, — мягко возразил Вадим. — Думаю, вы сами решите, как поступить…

Укладываясь на покой, Вадим по давней детдомовской привычке припомнил весь день от самого пробуждения и даже привстал на койке. Ну и денек! Не часто бывает такой… Он еще раз последовательно, как учил Григорий Борисович, обдумал каждое сегодняшнее дело, пожал плечами. Вроде бы делал все по совести, по чести.

И вдруг будто воочию увидел слезинки на щеках Лизаветы и покаянно постучал пальцем по лбу. Ах, дурак, резонер неисправимый! Опять обидел человека, славную как будто девушку. Ну знала, ну не сказала, побоялась или не очень ретивая. Однако опомнилась, пришла, помогла. Черт возьми, завтра же извиниться…

Он снова лег, и быстрокрылая мысль уже перенесла его к Ларисе. Ему стало горько. Опять за весь день не выбрал минутки посидеть с ней, хоть помолчать рядом. Вот тебе и совместная работка! Ее дом за стенкой, на одной территории ходим, а раздумаешься — ради чего ехал сюда, не махнул с друзьями на юг?

Нет, все же чудесно, что она не где-то, а тут, за стеночкой, что спозаранку выйдет сонная, милая, с золотыми своими косами вокруг головы, проводит его с ребятами. Жаль, нельзя и ей поехать в совхоз, совсем хорошо было бы…

В размеренную будничную канитель вплетались всякие происшествия — частные и общие.

Подстрекателем «манного» бунта был Сенька Каплаух — левый форвард из команды Черныша. Во главе пограничников-«мандаринников» он пришел на завтрак, когда в столовой уже никого не было. И едва дежурные поставили порции, как Сенька скорчил гримасу и возопил:

— Опять манка! Не буду! — и ловко вывернул кашу в пустую хлебницу.

Мария Ивановна доказывала что-то поварихе у питательного окошка и явилась на возглас, когда в белую горку шутники уже воткнули метелку кукурузы.

— Да это же кощунство! Кто зачинщик?

Она стыдила их за порчу продуктов, взывала к пионерской совести, грозила вечерней линейкой. Но «бунтари» и солидарные с ними дежурные угрюмо катали хлебные шарики. Вытирая губы, Федосей Куприянович подсел к Сеньке и научно-популярно объяснил значение молочной пищи для гармоничного развития детского организма.

— Да-а, польза, а сами, небось, рыбу копченую ели! — шумно потянув носом, дерзко сказал Сенька в упор.

И все «бунтари» вкупе с дежурными с немым укором уставились на Федосея Куприяновича. Он запылал и визгнул стулом, неловко отодвигаясь. Злосчастную половинку копченого леща тайком услужила ему повариха, когда он проверял воду в посудомойке.

— Отведайте рыбки, Федосей Куприянович, — умильно сказала она. — Из дому гостинец. А вам надо, мужчине очень требуется остренького для аппетиту!

Ему неприятно было заискивание поварихи, но запах леща так щекотал ноздри, что он не устоял. Он обсосал шкурки и все косточки, а сейчас проклинал свою слабость и маялся, не зная, как вывернуться.

Скрестив на груди руки, Мария Ивановна напустилась на Сеньку.

— Ты каким это тоном говоришь со старшими, пионер Каплаух? Я тебя спрашиваю, да, тебя… Ты всему зачинщик!

Неистощимое терпение позволяло Марии Ивановне долго воспитывать провинившихся. Но в столовую пришла Алевтина Сергеевна. Одного взгляда на кукурузный султан было для нее достаточно.

— Федосей Куприянович, — неслыханно мягко сказала она. — Распорядитесь покормить ребят чем-нибудь другим. И впредь условимся: до конца смены манку не варить никому, кроме седьмого отряда.

После этого Федосей Куприянович уже не заикался в защиту изгнанницы. А Сенька избавился от верного наказания да еще похвалялся на другой день, уплетая селедку с картошкой, что именно ему все обязаны избавлением от опостылевшей каши…

Хуже было, когда лагерь остался без хлеба. Столы были накрыты, несколько саек нарезаны и разнесены. Алевтина Сергеевна рассчитывала, что машина вот-вот подойдет. И обед начался нормально.

Вскоре послышалось: «Дежурные, хлеба! Эй, хлеба несите!» А через пять минут все воспитатели и вожатые заметались от стола к столу, уговаривая подождать, потерпеть. Алевтина Сергеевна отворяла то и дело дверь, надеясь услышать шум подъезжающей машины. В столовой уже слитно гремело: «Хлеба-а-а!» Малыши седьмого отряда никогда не опустошали своих хлебниц, но тоже пискливо буянили.

Алевтина Сергеевна хлопнула дверью, молодецки вскочила на стул.

— Кричать бесполезно, хлеба нет, — бросила она в неустойчивую тишину. — Мы виноваты… — она запнулась. — Я виновата, не проследила, понадеялась. Машина почему-то опоздала… Хотите не хотите, но доедайте, а на полдник дадим что-нибудь сытное…

Прямота обезоружила ребят. Некоторые еще бурчали недовольно, но обед кое-как закончился. Алевтина Сергеевна к еде не притронулась. Ее ужасало, что машина может не вернуться и к вечеру. Чем тогда кормить триста ртов?

Повариха предложила напечь пирожков. Но мука была в складе. Сломать замок, взять продукты без материально ответственного лица? А вдруг потом недостача? Да еще после акта о хищении! Нет, на это идти было нельзя. Терзаясь, Алевтина Сергеевна неприязненно покосилась на Вадима.

— С машиной что-то на дороге случилось, Алевтина Сергеевна, — сказал он тихо, щадя ее взвинченные нервы. — Разрешите съездить, узнать. В крайнем случае, килограммов двести коляска «Танкиста» выдержит…

Бескровные щеки Алевтины Сергеевны слабо порозовели. С проснувшейся надеждой она сказала:

— Да, вполне возможно, что… и если нетрудно, сделайте так…

Авария произошла километрах в пяти от лагеря — лопнула полуось. Вадим с Петькой на заднем сиденье за шесть рейсов перевез хлеб и продукты, съездил в автоколонну и вместе с Иваном Сидоровичем до двух часов ночи ремонтировал машину на дороге.

Алевтина Сергеевна не ложилась до их возвращения и растроганно благодарила Вадима. Он отмолчался, удивленный повышенной чувствительностью начальницы.

По молодости ему неведомо было, что люди робкие, беспомощные перед разными сложностями жизни нередко одеваются скорлупой показной твердости. Для Алевтины Сергеевны такой сложностью была таинственная, непостижимая жизнь машин. Прикрываясь самоуверенностью, она благоговейно-ученически преклонялась перед людьми, которые смело копаются в железном нутре моторов. И Вадим стал одним из них…

Прислушиваясь к ровному татаканью двигателя, Алевтина Сергеевна суеверно остерегалась загадывать, что будет, если он выйдет из строя. И с душевным трепетом взирала на седоусого машиниста, который нервно разбирал двигатель. Он уклонился от ответа. Дело темное: может, к вечеру наладит, а нет — так завтра запустит. Она не посмела поторопить его.

Странная оглушающая тишина обволокла Вишневую балку в безлюдный предобеденный час. Не гудели насосы, затих рокот в прачечной и на кухне. Алевтина Сергеевна выявила наличие воды. Колодец-водоем был налит почти до краев, душевые цистерны тоже полны, но бачки в павильонах стояли пустые. В общем, с таким количеством можно было продержаться до утра.

Она велела прачкам натаскать из колодца на кухню воду для кипячения, поручила Самсоновне заправить к вечеру десяток керосиновых ламп и занялась другими делами. Но в глубине души по-прежнему гнездилась тревога. И когда один за другим возвратились отряды, она не усидела за столом.

Впрочем, у нее были основания для беспокойства. Мальчишки с ходу пронюхали про аварию и облепили кирпичный сарайчик электростанции. Алевтина Сергеевна разогнала их, но стоило ей скрыться в столовой, как они повылезали из кустов и опять осадили сарайчик, наперебой предлагая услуги машинисту. И он напрасно кричал, чтоб не застили свет.

Самые пронырливые уже проверили запасы воды, и вскоре детвора загудела, как растревоженный улей. На всех напала неутолимая жажда. В два счета были выпиты остатки воды в бачках, пестрый хвост вырос у колодца, где орудовал Сенька Каплаух с компанией «мандаринников».

Алевтина Сергеевна возвращались с кухни недовольная, потому что не закипел еще котел. На лестнице она услышала галдеж у колодца и ахнула. Над круглой дырой виднелась белобрысая голова Сеньки, стоявшего с ведром на внутренних скобах.

Тренированное воображение историка услужливо нарисовало жуткую картину вытаскивания утопленника. Помертвев от страха, ослабевшим голосом Алевтина Сергеевна принудила Сеньку вылезти и стояла на страже, пока мальчишки разыскали старшую вожатую. Надвинув вдвоем тяжелую крышку, они запретили приближаться к колодцу. Но что значил словесный запрет! Лариса Васильевна осталась на карауле.

А день, как на грех, выдался не просто жаркий, а удушливый. Палящее марево накрыло лощину, ни один лист на яблонях не шелохнулся, даже птиц не слышно было в обжигающем воздухе. Разомлевшая на прогулке малышня вместе с воспитателями липла к душу. Вода в цистернах степлилась, как парное молоко, и Федосей Куприянович приступил к лечебной процедуре.

Когда Алевтина Сергеевна спустилась к Переулку Позор Грязнулям, купанье было в самом разгаре. Ее подмывало накричать на врача, но она вовремя вспомнила, что сама не предупредила. И, промолчав, заторопилась к корпусу «Б» за воспитательницей.

Двое «мандаринников» в песочном ящике играли в шахматы. Еще один сосредоточенно выстругивал перочинным ножом кинжал. Вожатая в тени перед корпусом учила девочек танцевать. А Мария Ивановна в светленьком сарафане, открывавшем глянцевые плечи, сидела на крылечке с «Крокодилом». На ее свежих щеках цвела розовая улыбка.

Алевтина Сергеевна еле уняла дрожь в руках, так взбеленило ее это самодовольство. Подумать только, в лагере тревожное положение, кто знает, как все сложится, а воспитательница старшего отряда нежится в холодке! Что-то похожее на ненависть пронзило все существо Алевтины Сергеевна. Да, эта особа не портит себе нервы!

— Где ваш отряд?

— Мы отдыхаем после экскурсии, — изящно приподнялась Мария Ивановна. — Мы ходили в поле, знакомились с пшеницей. А что?

— И вы отдыхаете?

— А разве нельзя? У меня ужасно устали ноги! — жеманно выпятила румяную губку Мария Ивановна.

— Я только что вытащила вашего Каплауха из колодца, а вы почитываете журнальчик! — задыхаясь, сдавленно проговорила Алевтина Сергеевна.

Глаза воспитательницы округлились, бровки приподнялись, кровь слегка прилила к щекам, и миловидное лицо ее сделалось очень озабоченным. Взмахнув журналом, она шагнула к начальнице и быстро заговорила:

— Пионер Каплаух — отпетый хулиган. Я вам дважды докладывала о его безобразиях, но вы не приняли…

— А вы? — перебила Алевтина Сергеевна. — Хулиган там, а вы-то здесь! Мне надоели ваши жалобы, извольте справляться сами. Вам за это платят, и немало… — она повернулась и уже через плечо резко бросила: — Собрать сейчас отряд, и чтоб ни один от вас ни на шаг!

Она уходила крупными нервными шагами, а воспитательница заверяла вдогонку:

— Не беспокойтесь, Алевтина Сергеевна, я сейчас же все-все сделаю, — и требовательно закричала вожатой: — Нина, собрать отряд!..

«Она сделает, как же! — подумала Алевтина Сергеевна. — А что она способна делать? Я просто ослепла, когда доверялась ей. Воображаю, как она работает в школе! Не я там директор, я бы на пушечный выстрел ее не подпустила…» И, думая так, она вдруг поймала себя на мысли, что так же судил о Марии Ивановне Вадим Николаевич…

Она прижала руки к горящим щекам: «Неужели молодежь, эти студенты, зорче меня?»

Казалось, приезд председателя обкома профсоюза ничего не изменил. Терентий Иванович на педсовете выразил удовлетворение, ничем не ущемил авторитет начальницы. И она так же неукоснительно требовала соблюдения режима. День ее был занят до предела. Она хлопотала в Тростникове, проверяла счета за продукты, обговаривала меню, регулировала скользящий график отдыха сотрудников.

Она строго следила за чистотой постелей и внешним видом павильонов, за гигиеной детей, вникала в содержание воспитательной работы, посещая отряды, так что планы у воспитателей были изрядно потрепаны. И, забывая, что лагерь не школа, доводила своими придирками старшую вожатую до слез.

Но недаром Алевтина Сергеевна столько лет была на руководящей работе. В шутливом тоне Терентия Ивановича она безошибочно распознала недовольство и поняла, что престижу ее нанесен урон. А для нее безупречность репутации была главным мерилом жизненного успеха.

Правда, она хорошо владела собой и не выдала замешательства, обиды. Но в ее отношениях к людям что-то переменилось. И дело было не только в том, что она разрешила старшим ребятам танцы.

Внизу все отряды уже спали, а на площадке перед корпусом «А» приглушенно, вполсилы, играл баян. Прильнув к окну, Алевтина Сергеевна со странной улыбкой смотрела на мелькавшие в задорном ритме худенькие ножки Тани Буровой, которую серьезно и неловко вел Игорь, на Зойку Шурыгину, танцевавшую с Сергеем, на воздушно-легкую, очаровательную в блестящем платьице Людмилу Воронину в паре с лихим Чернышом.

Она не поверила глазам, увидев среди танцующих «эту мямлю», как она называла врача. А когда Вадим положил руку на плечо старшей вожатой, Алевтина Сергеевна задернула занавеску. Она вдруг почувствовала себя не начальницей, не заслуженной учительницей, а женщиной, которая уже целую вечность не танцевала. А как хорошо бы пройтись несколько кругов с таким партнером!

Застыдившись этой дикой мысли, она грустно усмехнулась, присела к столу. Нет, дело не в танцах. Просто она безмолвно признала право старших на самостоятельность. Тесен для них пионерский лагерь. Лет с тринадцати-четырнадцати до окончания школы им что-то другое нужно.

Наверное, по этой же причине она больше не заходила в первый отряд, не заглядывала в план Ольги Петровны, не возразила против двухдневной поездки. И когда вышел из строя двигатель, она впервые пожалела, что в столь трудную минуту нет рядом ни Вадима Николаевича, ни Ольги Петровны. Они с ребятами должны были вернуться из совхоза только к ужину.

От кордона до Дубового лога по грейдеру от силы километров семь. Однако в летнюю пору Семенихин предпочитал кружной, но пустынный путь буераками. Не любил без надобности людям глаза мозолить, да и вольготнее по холодку низиной балок. К тому же и угодья лесные, и сенцо попутно наблюдал, проверял, стерег.

У Лебяжьего ручья на мшистом валуне, под которым стеклянно звенел говорливый родничок, у него было насиженное место перекура. Облегчив плечи, припадал к подножью валуна и вдоволь, с отдышкой, пил никем не замутненную животворную воду. А после, окутавшись махорочным дымком, давал покой ногам и думал, прикидывал, рассчитывал.

И в эту пятницу Семенихин покуривал на валуне, не предвидя плохого. Во вторник он наведал Леньку в новом шалашике. Скотина была сытая, напоенная. И парнишка вроде обвык, не косоротился. Семенихин вновь похвалил себя, что заблаговременно увел его от лагерного баловства.

Любовно поглаживая бархатный бок Чернавки, он в который раз сравнивал ее с Лысухой. По всем статьям превзойдет полуторница свою мать. Лысуха давала поболе трех ведер молока, другой такой коровы в целом районе не сыскать. Но Семенихин через Степаниду уже сторговал ее бакенщику с ближнего поста. Одно дело — старовата Лысуха, другое — рисково в зиму оставлять трех дойных коров. Косились на него обиженные, искали, к чему прицепиться, как сковырнуть с кордона.

Подумывал было Субботку продать, да за нее таких денежек не выложат. Отелится Лысуха до Покрова, тогда и взять с бакенщика условленное. На телку от Лысухи тоже загодя покупатель имеется. А бычка от Субботки на мясо подвалить, Степанида продаст. И будет он чист и спокоен. К Чернавке не прикипятся, не корова в полную силу — первотелка. А как захолодает, овечки в дело пойдут, передерживать не след. Так, гляди, к Рождеству тысячонка верная набежит за скотину.

Эта цифирь заставила его скупо усмехнуться. Но чтоб Ленька не видел, он тут же нагнулся к козлятам, пощупал одного-другого и окончательно решил резать к Ильину дню. Время постное, враз на базаре расхватают; сойдет козлятинка за баранину первого сорта.

Он оставил Леньке сумку харчей — хлеб, сало, огурцы, ночевал в хуторе. Вопреки его беспокойству, Степанида охотно взяла сепаратор. Семенихин одобрительно хмыкнул, посчитав янтарные бруски масла, и не отказался от чарки.

Наутро они на попутной совхозной машине (шофер-знакомец и копейки не взял) с ветерком домчались в Тростников. Пока Степанида торговала, Семенихин успел зарплату получить, в сберкассу зайти. Сдать-то сдал деньги, и все будто в порядке было, однако шел к базару со смутной тревогой.

Новая кассирша, рыжая, грудастая, чересчур разглядывала сберкнижку, потом приняла деньги, чиркнула закорючку-подпись, а протягивая в окошечко, привстала и будто ощупала его не в меру любопытным, остреньким взглядом из-под начерненных ресниц. Семенихин кивнул растерянно и, натянув фуражку по брови, упрятал документ в потайной карман.

До самой двери он чувствовал впившийся в спину колкий и словно брезгливый взгляд. Оттого сползлись над переносицей кустистые брови-гусеницы, а мысли неотвязно бродили вокруг захороненных в сундуке трех полных сберкнижек и той четвертой, что лежала в кармане.

Неблаговидна эдакая уйма денег рядом, в одной кассе. И податься некуда. В сундуке проценты не нарастут, а в кассе их немало прибудет! Оно, конечно, охраняется по закону тайна денег, однако для этой рыжей лисы какие тайны, ежели под боком у нее полный ящик карточек! Очень свободно может пересчитать всю его сумму…

На ходу Семенихин поскреб затылок. Давней занозой торчало это опасение. Людям дела нет, как денежки достаются, сколько разов ноги в кровь, пока кабана выкормишь или хоть ту же овечку, или вишню укараулишь. А глаза на чужие деньги враз круглеют.

Еще тем летом собирался он в область, наметил за неделю обернуться. Город велик, малыми долями рассовать деньги по разным кассам — и дело с концом. Однако по теплу не управился, а там сезон охотничий надвинулся, не с руки было кордон оставлять. Приглушил тогда беспокойство, ан, выходит, зря. И, подходя к молочному ряду, Семенихин положил себе зарок: безотлагательно до Покрова съездить в область, понадежней пристроить деньги.

Степанида и на этот раз с выгодой расторговалась. И от ее удачи Семенихин снова повеселел и даже расщедрился: купил с барышей для Леньки два сырка в серебряных бумажках и двести граммов конфеток-подушечек. Тут же, на базаре, нашлась машина возвратная — Степаниде почти до хутора, а Семенихин спрыгнул у совхозного водопоя, откуда налегке рукой подать до кордона.

И то, что обратная дорога обошлась тоже без расхода, и что ко времени поспел подсвинков и птицу напоить-накормить, и что в Дубовом логу все в наилучшем виде устроилось, и сверх расчета выручка за масло, — все это и привело Семенихина в умиротворенное состояние, с каким он отправился поутру с кордона, а потом сидел над родничком, докуривая козью ножку.

Должно быть, потому заливистые звуки лагерного горна, незвано залетевшие в тишь Лебяжьего ручья, не царапнули его крепко по сердцу, не повернули сердито голову к Вишневой балке, хоть и заставили встать. Он поплевал на окурок, притоптал каблуком, ухватил сумку, ружье и двинулся.

Часам к десяти он добрался до шалаша. Из трех бидонов стоял один. Видимо, Степанида унесла с утренней дойки. Ветерок ворошил серый пепел Ленькиного вечернего костерка. Семенихин бережно положил в шалаш двустволку, кинул туда же продукты, снова подымил и неспешно зашагал по оврагу.

Причудливыми отрогами изрезал степь Дубовый лог. Кое-где он был тенист, узок и неглубок, как молодой, по весне народившийся овражек, а местами широкие светлые лощины ослепляли глаз всевозможными оттенками зелени. На пышном ковре из просянки и пырея, цыганка и донника, лебеды, крапивы, лопухов раскиданы были низкорослый дубнячок, заросли лещины, лоха, шиповника, терновника, а между ними все еще золотились кулижки лютика, выглядывала белая и малиновая кашка, среди вездесущих одуванчиков ромашка в благородном одиночестве словно ждала, кто погадает на ее крупных белых лепестках. Но песчаные, пронизанные корневищами дернины берега Дубовского лога были обрывисты, часто осыпались с легким шорохом.

Петляя в кустарнике, Семенихин достиг указанного Леньке выпаса, и недоброе предчувствие нежданно ворохнулось в душе. Он перепрыгнул колдобину, завернул по изгибу налево, и тотчас отлегло от сердца при виде рассыпавшихся в кустах овец и коз. Наверху, у края оврага, щипали траву Лысуха и Субботка с бычком. Облегченно вздохнув, Семенихин шагнул еще и вдруг замер, как оглушенный. На вывернутом корнями вверх боярышнике лежала Чернавка, а подле нее приткнулся на корточках Ленька.

Уже не предчувствие, а жгучее ощущение беды стрельнуло в сердце Семенихина. Гулко топая сапогами, он кинулся к Чернавке. Ленька повернул голову на шум шагов, и такой отчаянный страх выплеснулся на замурзанное исплаканное лицо, что у Семенихина от подкатившей к горлу злобы дыхание перехватило.

Ленька на корточках попятился, прикрывая одной рукой голову, а другую умоляюще протягивая к леснику, и лепетал, всхлипывая, захлебываясь, заикаясь:

— Н-не нарочно я, д-дяденька Максим Захарыч… Ей-богу… Субботка бодала Чернавку… А земля посыпалась и… и… — Ленька зарыдал, не в силах досказать, и все пятился и пятился, с натугой переставляя ноги.

Все понял Семенихин. Телка задом ступила на предательский зеленый мысок, нависший над оврагом. Это ее копыта прочертили борозды в песчаной стенке. И лежала Чернавка на зелени куста, под которым свежая осыпь. Бархатный бок телки ходуном ходил от натужного дыхания, Чернавка хрипела, и кровавая пена пузырилась у ноздрей.

— А ты где был, стервец? — просипел Семенихин, сжимая кулаки и нагибаясь к Леньке. — Как пустил туда скотину?

Коротким тычком он злобно двинул Леньке в зубы и, не видя, куда отлетел мальчишка, рванулся к телке. И тут глаза его наткнулись на суслиные шкурки, пришпиленные палочками к земле, и ржавый капканчик. Он пялился на чужие предметы, пока не догадался. Схватив капкан, он взвизгнул, вновь обернувшись к Леньке:

— Для тех, для лагерных старался! Шкуру спущу, гаденыш!

Ленька не успел увернуться. Ржавое железо просвистело и угодило в него. Он тоненько вскрикнул, схватился за грудь и упал на бок, катаясь от нестерпимой боли. Кровь реденькой цевкой била из раскаленного носа, пачкая рубашонку. И под пальцами, растиравшими грудь, расплывалось алое пятно.

Ничего этого не видел Семенихин, рухнувший на колени перед Чернавкой, как рухнули все его расчеты. Такую полуторницу загубил подлец! Не счесть убытку! Один исход — с рассветом же мясо на базар, да уберечь, чтоб не протухло. И он все медлил, соображая, где искать фельдшера-ветеринара, который подпишет справку, не видя селезенки Чернавки. Наконец скинул куртку и вынул складной нож…

Не разгибаясь, без передышки, с лихорадочной быстротой Семенихин часа полтора свежевал тушу. И лишь тогда, когда разделанное мясо, гусек и шкуру надо было тащить к Степаниде в холодный подпол, он вспомнил про Леньку. Но никто не отозвался на крик. Только жужжал надсадно рой зеленых жирных мух, слетевшихся невесть откуда на запах крови.

С трудом разогнул Семенихин затекшую спину. Тревожно сгрудились поодаль овцы и козы, а коров уже не видать было наверху. Он крикнул сильнее, надеясь, что Ленька укрылся в шалаше. Эхо вернуло его крик. И Семенихин растерялся, не зная, что раньше делать, куда сперва кидаться — к Степаниде за помощью или коров искать, или в шалаш за ружьем, чтоб не пропало. И вновь закипела в нем бешеная злоба на виновника. Он выругался длинно и вслух погрозился:

— Проучу сквернавца! Не спрячется!

Ленька был уже далеко.

Не миновать было расправы за Чернавку. И стало так страшно, что сама собой явилась мысль спасаться бегством. Очень болела грудь, и дышалось трудно. Лежа на траве, он беспрерывно облизывал разбитый рот. Но не кричал и не стонал, боясь продолжения.

Собравшись с силами, он пополз бесшумно, как звереныш-подранок, перебираясь в сочной траве от куста к кусту, пока не скрылась нависшая над Чернавкой фуражка с зеленым околышем. Тогда он вскочил и помчался во всю прыть босых ног, зажимая руками грудь, где каждый вздох отдавался тягучей болью.

Он не остановился у шалаша, гонимый страхом. И не думал, куда бежит. Лишь бы спрятаться, укрыться от неминуемых побоев. В истоке Дубового лога прислонился к нагретому солнцем клену, несколько минут бурно дышал, морщась от колотья в боку.

Тетка Степанида привечала его, но он знал, что она не защитит, потому что во всем покорялась дядьке Максиму Захарычу. От этой беззащитности сердце у него тоскливо сжалось, и он опять вспомнил мать.

Ему живо представилось, как в осенние утренники, когда похрустывал ледок на лужах, он прибегал к ней на ферму, где под крышей клубился пар, а внизу было тепло и уютно, где густо и сладко пахло молоком и влажной шерстью, где вызванивали подойники и шумно дышали коровы, жуя и хрумкая. Ему было весело бегать вдоль ясель, заглядывать к дояркам, дразнить и гладить смешных, губастых, доверчивых телят.

Мамка поила парным молоком, доставала из торбочки любимые им черную горбушку и грудку вареного сахара. Насытившись, спеша к ребятам, он тянулся к мамке, а она трепала его за вихор и целовала в лоб, и в глаза, и в нос, приговаривая: «Ленюшка мой милый! Ленюшка мой красивый! Ленюшка мой единственный!» И он замирал и терся носом об ее халат…

Слезы покатились по щекам, Ленька всхлипнул и разрыдался от непереносимого горя и жалости к себе, от боли и усталости в дрожащих ногах, а горше всего от того, что никто во всем свете не мог отстоять его от дядьки Максима Захарыча. Он закрыл лицо руками и, плача, съезжал спиной по дереву все ниже и ниже, пока не сел на землю с поджатыми ногами, но вдруг ойкнул. Что-то больно царапнуло ногу. Он вытряхнул из кармана штанов ножик. И в ту же минуту вскочил и припустил во всю мочь…

С первым стуком плотницких топоров Леньку неодолимо влекло в Вишневую балку. От него не ускользали никакие подробности весеннего ремонта. Он радовался, когда сломали ветхую кухню и построили красивую столовую, с живейшим интересом следил за сборкой новых теремков и кладкой кирпичного парапета вдоль большой аллеи, и за покраской штакетника.

Но всего острее бередило его в дни приезда ребят. В смятение приводила его веселая суета ожившего лагеря, и величайшая зависть грызла ему душу. Чего бы он ни отдал, чтобы быть там, среди чистых и нарядных пионеров, ходить строем в столовую и спать в теремке с нарисованными котиком и петушком.

Ленька любил и коров, и овец, и коз, которых пас с весенних проталин до самых белых мух. Он говорил с ними, как с друзьями, и не орал на них, и не бил даже, замучавшись в поисках отбившейся овцы. С козлятами и ягнятами нередко затевал возню и, растянувшись на травке, хохотал, когда прыгучие козлята скакали через него.

А в такие дни, собирая разбежавшееся без догляда стадо, он бил прутьями и пинал ногами и телок, и своих любимцев — ягнят и козлят, и ругал их так же длинно и злобно, как дядька Максим Захарыч.

В те годы Ленька не осмелился заговорить ни с кем из ребят.

И прятался, провожая тоскующими глазами отряды на прогулках. Только случай свел с Сергеем и его друзьями. К изумлению Леньки, они не посмеялись над ним, не дразнились, а говорили дружелюбно и подарили вот этот ножик и капканы, и щедро носили еду. А Сергей трепал за вихор, как мамка.

И душа его прикипела к новым друзьям, таким сильным и добрым. Он готов был для них на все. Но им ничего не нужно было. И он решил наловить много-много сусликов и отдать им шкурки. За них немало денег дадут. Втайне от дядьки Максима Захарыча он без устали разыскивал норки, ставил капканы, очищал, расправлял и сушил шкурки. И уже не так тосковал в Дубовом логу по своим друзьям.

Ножик сказал ему, куда бежать. И он ни минуты не раздумывал. Он вспомнил, как Сергей мечтал забрать его в город. По наивности Леньки верил, что Сергей сделает это, если попросить, и защитит его от битья.

И он бежал, спотыкался, припадал к земле, как затравленный заяц, но, шатаясь, вставал и опять бежал, боясь, чтобы дядька Максим Захарыч не догнал, пока он не очутится в лагере. И чтоб вернее уйти от погони, он бежал не по буеракам и не по грейдеру, а напрямик, по пробитой им самим с весны извилистой стежке через совхозные просо и большое кукурузное поле.

А грудь ныла все сильнее, воспаленный рот пересох, и внутри тоже все горело и жгло.

Зойка проснулась раньше всех. Слева ровно дышала Лариса Васильевна. Справа Таня скомкала ногами простынку, и брови ее пугливо изломались во сне. Зойка дотянулась, шаловливо разгладила эти пушистые темные полоски. Таня беспокойно вскинула и уронила руку, губы ее зашевелились, будто шепча, она вздохнула всей грудью, и отсвет улыбки, подаренной кому-то, лег на ее нежные щеки.

Водянистые окна заголубели, потом заалели, пока Зойка нежилась. Переход от сна к движению был для нее как настройка для гитары. Зойка свято верила в справедливость. А по справедливости новый день должен одарять человека новой радостью, пусть маленькой, пусть крохотной, но радостью. Поэтому она так любила рассветы — вечно новые минуты рождения утра. Приветствуя приходящий день, Зойка отыскивала в нем свою светлую крупицу. И, настроенная на нее, согретая, поднималась с легким сердцем.

Она смотрела в потолок, но проникала сквозь него. Что-то ликующее затопляло ее. И она уже отгадала истоки наводнения. Сегодня, да, сегодня сделают ее настоящий портрет! Что может быть приятнее! Зойка верила Ольге Петровне и нисколько не сомневалась, что будет так. Сомневалась же она в другом. Что лучше надеть: розовый сарафанчик или зеленое в цветочках платье? Она вообразила себе чудесные повороты головы и засияла…

Босиком, в майке и трусиках, она выпорхнула из палаты. Молодой, налитый росной зеленью свет брызнул ей в лицо. Она не зажмурилась, а, напротив, жадно вбирала густую лазурь и пушистую белизну, и бронзу, и пурпур…

Теплые руки легли ей на плечи, чье-то дыхание защекотало затылок.

— Зачем поднялась ни свет ни заря? — шепнула на ухо Лариса Васильевна.

Девушка безмолвно повела рукой, словно говоря старшей подруге: «За этим!»

— Нравится? — выспрашивала старшая, как радушная хозяйка, сама очарованная тихой прелестью райского уголка, и, покоренная восторгом гостьи, захотела быть щедрой до конца: — Накинь платье, пойдем со мной!

Зойка вьюном скользнула в тамбур и попала в объятия воспитательницы.

— Спозаранку шепчетесь, заговорщицы! Куда собрались?

Лариса Васильевна смутилась. Желание покровительствовать младшей не вмещало женщину, пригодную ей самой в матери. А вдруг Ольга Петровна в заветном уголке посмеется, разрушит очарование? И она сказала по возможности беспечно:

— Хотим пройтись до подъема…

— А меня примете или помешаю?

— Почему же? Пойдемте… Оденься, Зоя!

Общительная и ровная, Лариса Васильевна не держала, однако, душу нараспашку. Познав, как горько разочаровываться в людях, она с опаской сближалась с малознакомыми. Отказать было неудобно, и она вела Ольгу Петровну любоваться своим тайником, но остерегалась откровенности.

В границах лагеря Вишневая балка еще лежала в путах рассветной тишины. А под мыском, излюбленным Ларисой Васильевной, утро давно вступило в свои права. Ласточки гонялись за насекомыми. Сороки, не поделившие добычу, стрекотали, как горластые сплетницы. Вертолетами парили пучеглазые стрекозы. Высоко над всей этой мелкой сошкой кружил ястреб, высматривая поживу.

Уступив гостям валун, Лариса Васильевна за их спиной ждала своего созерцательного, раздумчивого настроения, присущего этому месту и часу. Но мысли возникали какие-то шершавые, беспокойные. В натянутом молчании она пожалела об одиночестве и подумала, что напрасно показала дорогу.

В подтверждение Зойка восторженно сказала, что обязательно приведет в это чудесное местечко малышей. Ольга Петровна недовольно пожала плечами.

— Зачем твоим малышам эта тишина, покой, уединение?! Им простор подай, беготню, игру. А вот я, будь мне лет шестнадцать-двадцать, я бы сюда приходила. Эта идиллия только для девичьих дум…

Лариса Васильевна покраснела, уличенная, но не обиделась и в душевном порыве приникла к полному розовому плечу женщины. И Ольга Петровна, тронутая током вспыхнувшей симпатии, легонько пожала руку девушки.

По малолетству Зойка не уловила тайного смысла этой безмолвной сцены, но ощутила, как стронулось что-то в настроении старших. Лучше было бы помолчать, но ее разбирало любопытство вперемешку с досадой.

— Ну почему именно в шестнадцать-двадцать, Ольга Петровна? Нам всегда дают понять, что взрослые — не такие люди, как мы!

— Такие же, Зоя, но — увы! Не молодые! — вынимая платочек из накладного кармана простенького ситцевого платья, покачала головой Ольга Петровна. — Все такое же, а вот мысли и заботы — другие. У девушки одна забота — о себе, и думы о себе, о будущем, о счастье. А что мне будущее? Все ясно до конца дней. И мысли уже не о себе. Я-то с вами, а мысли… Старший сын в военном училище сдает экзамены. Будет мать спокойна? Средний загорелся с товарищами пешком по Кавказу. Тоже беспокойство. Дочку к бабушке отвезла. Как она там, ведь обременяет старушку! Даже о муже не девичьи возвышенные мысли, а сплошная забота: как питается один, хватит ли ему белья и тэдэ, и тэпэ, как говорится. Очень прозаические думы у женщины… А ты говоришь…

— Так не надо было уезжать от них! — вырвалось у Зойки.

Ольга Петровна грустно улыбнулась. Что за чудо — эта категоричная девичья наивность! Как просто все видится в юности! А сколько причин посыпалось, когда партийное собрание обсуждало просьбу шефов дать хотя бы двух-трех педагогов! Болезнь ребенка, не с кем детей оставить, семейные неурядицы, путевка куплена, экзамены у выпускников. Ей даже неловко было заикнуться о своем. А потом было мучительно поднять глаза на мужа! Он не спорил: знал, что бесполезно. Но с каким укором смотрел! И она понимала: не в радость им эта разлука. Ведь с возрастом расставаться все труднее, все горше…

Нарастающий, шквалу подобный свист вскинул ее голову. Серебристо-черное облачко скворцов развернулось над ними и пронеслось к водопою. Кремовыми ватными хлопьями густо цвела таволга. В зарослях шиповника на противоположном склоне еще виднелись кое-где желтые розочки. Терпкий, пьянящий запах нагретой листвы струился снизу.

Глядя на щуров, неутомимо сновавших в норы к желторотому потомству, Ольга Петровна глубоко вздохнула. Время — песням и время — любви, время — кормить птенцов и время — учить их летать. И у нее теперь это время, остальное — лишь в придачу. Она погладила Зойкину руку, сказала тихо, ласково:

— Кому-то надо, девочка… Немалый у нас лагерь, а учителей — раз, два и обчелся… Неладно выходит. Лето — пятая четверть, нужны ребятам хорошие, не случайные люди. А учитель устает за год, дорожит отпуском…

— И вы жалеете? — проникаясь сочувствием, спросила Лариса Васильевна.

— По мужу тоскую, — не побоялась Ольга Петровна откровенности, — по дочке скучаю, а жалеть — нет, не жалею. Ребята неплохие, место отличное. В нашей степи — и такая красота. Плюс новизна. Когда годами работаешь в одинаковой обстановке, новизна как праздник. Молодеешь, что ли…

Они снова помолчали, про себя и по-своему оценивая и местность, и лагерь, и свое пребывание тут. Потом снова говорили о том о сем, и этот необычный, не служебный, а какой-то житейский разговор был почему-то важен для Ларисы Васильевны, так что она вовсе не спешила окунуться в лагерный водоворот. А Зойке было лестно, что с ней говорят на равных, и она будто выросла в своих глазах.

На обратном пути Зойка вырвалась вперед, и Ольга Петровна восхитилась ее изящным зеленым платьем.

— В этих ателье — сплошная нервотрепка, — пожаловалась она. — Стройненьким еще ничего, а кто располнел, никогда не сошьют по фигуре и к лицу. Хоть не советуйся с ними насчет фасона, сунут журнал — думай сама. А я не способна представить рисунок на себе.

— Это не в ателье, Ольга Петровна, — сказала Зойка и, краснея, похвалилась: — Я сама себе шью…

— Неужели? И это?

— Ага…

— Кто же научил?

— На курсы ходила два года. Еще папа заставил. Сначала не хотела, трудно было. А теперь так рада, так рада! Увижу фасончик оригинальный, срисую и сошью. И старые платья переделываю…

— А у моей мамы лозунг был один: учись — остальное приложится, — посетовала Ольга Петровна. — И от спорта отговорила: не девичье, мол, дело. Ветхозаветные взгляды! Без спорта фигурка быстро подгуляла. Нет уж, не говоря о мальчишках, я Аринку всему научу, и спортсменкой будет непременно. В наше время золотые руки и спорт каждому необходимы.

— Вы и в отряде с этой политикой, — засмеялась Лариса Васильевна. — Старшие у вас такие гордые, распоряжаются прямо как штатные руководители кружков. Взять хоть Таню с самодеятельностью или Ершова с умельцами. Люда тоже с легкоатлетами, как в спортшколе…

— А что, разве плохо? — вступилась Зойка.

— Кто ж говорит! Мне и то легче стало работать, есть на кого опереться…

Ольга Петровна задумчиво проговорила:

— Дать бы каждому архимедову точку опоры, красиво раскрывается человек… Осторожнее, порвешь платье! Ты зачем, кстати, нарядилась с утра?

Зойка жестом изобразила снимающий фотоаппарат, щелкнула пальцами и счастливо засмеялась.

— А! То-то тебя прямо подмывает!

Опять далеко опередив старших, Зойка около сторожки чуть не сшибла вывернувшуюся из-за угла беленькую кудрявую Ксюшу.

— Ты куда разбежалась?

— К ба-а-бу-у-шке Самсо-о-но-о-вне, — испугавшись, еле выговорила болезненная девочка, готовая расплакаться. — Цып… цып… цыплятки пищат, есть им надо…

В проволочном загончике, на днях пристроенном Петькой за зверинцем, в самом деле назойливо пипикали желтые пушистые комочки. Зойка похвалила Ксюшу и вспомнила свою заботу. Ей очень хотелось отметить за обедом чем-нибудь вкусненьким двух именинников из своего звена. И нужно было заручиться поддержкой старшей вожатой, иначе повариху хоть не проси.

Лариса Васильевна медленно вела воспитательницу под руку и, заглядывая ей в глаза, говорила о чем-то живо, с лукавой улыбкой. Зойка поняла, что прозевала какой-то интересный разговор. Она бегом вернулась к ним, но над лагерным городком внезапно разнеслось звонкое татаканье двигателя. Все трое разом глянули в сторону электростанции…

— Чудная музыка! Не понадобятся сегодня водовозы и водоносы…

Сказав это, Петровна усмехнулась. Хорошенькая гонка была вчера вечером, когда они вернулись из совхоза! Все-таки Вадим — находчивый человек. Заставил подсобниц обдать кипятком резервные пожарные бочки, вкатил их с ребятами на машину и поехал за водой.

В первый рейс напросился весь отряд. Вплотную к роднику машину подогнать не удалось. Предстояло носить воду метров на тридцать. А бочки вмещали по двести литров. Это было тяжело. Черныш на правах председателя совета отряда, никого не спрашивая, выстроил цепочку, взгромоздился на машину и крикнул Вадиму:

— Конвейер готов! Давайте!

Вадим с шофером Иваном Сидоровичем с трудом сняли с болтов чугунную крышку водоема, но прежде чем подавать воду, он критически проверил живой конвейер.

— Не пойдет дело так, Черныш, — нахмурился он, подходя к грузовику. — Уж от тебя я этого не ожидал.

— Здрассте! — обиделся Черныш. — Цепочкой получше, чем на руках таскать!

— Не спорю. А зачем девочек поставил в цепь?

— Так они и сами просились! И расстояние вон какое!

— Но мы же мужчины, Черныш!

Ольга Петровна вышла из цепочки, приблизилась к спорщикам, но не проронила ни слова. За ней потянулись и другие. Девушки заинтригованно переглядывались. Черныш склонил голову и поскреб затылок. Шнурок бросился на выручку.

— Нечего девчонок баловать! Всем — так всем, равноправие! Не надорвутся от ведра воды!

— Но мы же мужчины, Ваня! — все так же хмуро повторил Вадим.

Черныш спрыгнул на землю, возбужденно доказывая:

— Да вы поймите, Вадим, мы ведь в два раза больше прочухаемся! Одного-то рейса ни за что не хватит.

— А хоть бы и до утра, мы же мужчины…

— Людмила! Воронина! — позвал Черныш и, не поднимая глаз, скомандовал: — Построй девчат! Прогуляйтесь обратно!

— Так бы и надо сразу, — усмехнулся Вадим и легко вскочил в кузов. — Расставь цепочку пошире и сам становись.

— Да я в бочки буду выливать. Это ж тяжелее!

— Кому сказано!

До утра возиться не пришлось, но три рейса затянулись почти до полуночи. Мальчишки крепко отмотали руки, Ольга Петровна убедила начальницу, что водоносы нуждаются во втором ужине, и вместе с девочками приготовила еду, накрыла для них столы. А сейчас подумала, что и поспать мальчишкам надо подольше. Лариса Васильевна не стала возражать.

— Обойдемся без горна, — сказала она. — Зоя, поднимешь девочек, потом пробегите по павильонам, объявите подъем. А вы, Ольга Петровна, покараульте у мальчиков на крыльце, чтоб их не тревожили…

Столь позднего подъема в мальчишеской половине корпуса «А» еще не бывало.

— Вставайте, рыцари! — крикнула Зойка с порога. — Наспались? Зарядка прошла, и линейка. Из-за вас и не горнили. Костя, скорее, через пять минут сигналить на завтрак!

— Братцы, что происходит? — очень довольный, что кто-то додумался, потянулся Вадим и вдруг разглядел Зойкино зеленое платье. — Ого, какая нарядная вестница явилась к нам! Сергей, обрати взоры!

Зойка вспыхнула, но смело сказала:

— Я жду обещанного…

— Целой кассеты не пожалею, Зоя, но портрет будет — закачаешься!

Вадим простить себе не мог, что не взял фотоаппарат в поход. Завертелся, замотался — и забыл. Вспомнил уже на кургане — и погоревал. Спять бы Черныша в обнимку с каменной идолицей — потрясающе!

И перед поездкой в совхоз заранее приготовил фотоаппарат. Он снимал ребят за работой и Зойку тоже. Первый раз, когда она на корточках выпалывала грядку пастернака. Это огорчило ее. Косынка сдвинулась на брови, руки в земле, поза смешная — разве это карточка!

Второй раз Вадим щелкнул «Зорким» тоже без предупреждения, когда Зойка резала картошку в борщ. Она обиделась, но промолчала. А третий раз не выдержала. Отряд уже рассаживался в машину, подъезжавшую к школе, где оставались их вещи. Зойка сбегала для проверки, что ничего не забыто. Одной из последних она поставила ногу на колесо и схватилась за борт, когда раздался характерный щелчок фотоаппарата. Сердце у нее екнуло, она оглянулась и, боясь расплакаться при всех, бросилась бежать за школу.

Все были поражены. Что накатило на самую спокойную, самую веселую, самую дружелюбную Зойку? Таня не побоялась спрыгнуть за подругой, но нехотя повиновалась знаку воспитательницы.

Склоненная голова девушки виднелась за кустами бузины. Слезы сочились из-под пальцев к подбородку. Ольга Петровна села рядом на скамейку. Зойка всхлипнула и уткнула мокрое лицо в ее колени.

Шофер нетерпеливо просигналил, а Зойка все так же полулежала, постепенно затихая. Ласковые руки перевивали ее толстые косы, как любил когда-то отец, и ей захотелось все-все рассказать Ольге Петровне. Объяснять про отчима было трудно, и оттого она говорила долго, сбивчиво, тревожась, что за ними вот-вот прибегут.

Но их не беспокоили, потому что Вадим почуял неладное. Он ходил взад-вперед, гадая, что могло расстроить Зойку и поспеет ли отряд к ужину, как было обещано начальнице, которая не преминет придраться к опозданию.

Зойке было неприятно, что у Вадима сохранятся эти кадры. Если бы сжечь всю пленку, чтобы никто не увидел ее какой-нибудь уродиной! Ольга Петровна согласилась с этим и считала, что вожатый вообще мог бы сфотографировать девушку и отдельно. Зойка ни о чем другом не мечтала, но стеснялась попросить.

— А я не постесняюсь, — обещала Ольга Петровна. — Прямо потребую, чтобы Вадим Николаич сделал твой портрет. Он завтра хотел фотографировать весь отряд, вот и займется тобой…

Она нарочно не торопила Зойку с наплаканными глазами. Потом, когда Вадим любезно открыл перед ней кабину, она сердито сказала:

— Нет-нет, на сей раз вы тут, а я с ребятами, — и села в кузове спиной к кабине между Зойкой и Таней.

Узнав причину Зойкиных слез, Вадим от души рассмеялся.

— Вот глупость! Снимок только и хорош с экспрессией! Посмотрите газеты, журналы: живая жизнь, прелесть! А позерство перед объективом — это безвкусица, мещанство, пережиток!

— По-моему, отсутствие такта у порядочного умного человека — это худший из пережитков! — холодно сказала Ольга Петровна. — Девочка спит и видит себя на снимке красивой, нарядной, необыкновенной, а вы ей — экспрессию! То на четвереньках, то с поднятой ногой — вот уж радость! Негоже, милый Вадим Николаич, размахивать своим вкусом, как дубинкой, зашибить можно людей нечаянно. А уж если вам невмоготу без экспрессии, вызвали бы добровольцев, только не меня. Я, представьте, тоже порву карточку, если выйду с задранной ногой. В общем, извольте загладить вину…

Тон Ольги Петровны был уже притворно сердитым. Вадим не то чтобы почувствовал обиду, а какой-то укол в ту шишечку, которая именуется самолюбием, все же испытал. Не столько из-за фотографий, сколько из-за того, что получил уже второй предметный урок.

Первый раз вышло невзначай. У Коли Бледного в художественном ателье-беседке иссякла бумага. Плакаты и объявления съели даже бумажный хлам, выкинутый Зойкой из библиотечного шкафа. Остались одна репродукция картины и один портрет. Коля повертел сомнительную картину и так и сяк, но не рискнул разрезать, свернул в трубочку вместе с портретом и отправился за советом к Вадиму.

В корпусе «А» завершался шахматный турнир. Участники и болельщики облепили лидеров, которых жеребьевка свела под конец. Белыми играл Павлик. Его пешка, поддержанная двумя конями, уверенно целилась на восьмое поле, несмотря на отчаянное сопротивление черного короля и слона.

Стиснув голову ладонями, Вадим тщетно анализировал положение. Он шутя расправился с прочими шахматистами и по инерции не ожидал серьезной угрозы со стороны Павлика. До последней минуты он надеялся на зевок противника, теперь же было очевидно, что тремя ходами позднее белые объявят мат.

И он положил своего короля и постарался улыбнуться, пожимая руку Павлику, но не простил себе легкомысленной игры. Чемпиона приветствовали шумно. Павлик радовался успеху турнира, стоившего ему немало хлопот. Ольга Петровна похвалила щуплого победителя:

— Мал коготок, да востер! Вон какого дядю свалил!

Вадим хотел сострить насчет недооценки противника, но оправдываться было не к лицу. Вот в эту злополучную минуту Коля Бледный и сказал, что валялась эта картина где-то в пыли, но можно ли на ней писать объявления? Он развернул репродукцию, и на шахматное побоище вдруг пала мертвая тишина.

Сергей бесцеремонно распихал пришлых, за ним пробился Петька. С другой стороны выросла фигура Черныша. И Ольга Петровна приблизилась. Вадим смотрел на картину, и гримаса на его лице без слов выдавала отвращение.

— Режь, Коля, без сомнения вдоль и поперек! И картину режь, и портрет…

Коля облегченно скатал трубочку, но Черныш придержал его.

— Не спеши, Синьор Помидор, — прищурился он на Вадима. — Неясно, почему вдоль и почему поперек? Все же картина, искусство! Там же написано «Утро нашей Родины»!

— И с портретом неясно, — неожиданно для самого себя ввязался в разговор Сергей. — То был-был, а то нет!

Вадим побледнел, потер шрам, натянуто улыбнулся.

— Желаете разъяснений? А сами еще не доросли? Ничего не слышали, не читали о культе личности? — со злой иронией сказал он. — Не будем притворяться! Что касается этой мазни, то никакое это не искусство, а жалкое угодничество в государственном масштабе. А насчет портрета я и говорить не буду, от этого разговора меня увольте. Затрудняюсь быть объективным… — Он вдруг наткнулся на укоризненный взгляд Ольги Петровны, пожал плечами, прибавил: — А если невтерпеж, спросите у Алевтины Сергеевны. Она историк, ей это по чину…

Ребята расступились, он сел на койку, вынул из чемодана «Педагогическую поэму», но не раскрыл, потому что вспомнил Григория Борисовича, а это было безошибочным симптомом недовольства собой.

Трубочку у Коли взяла Ольга Петровна. Вадим слышал ее объяснение, почему эту картину нельзя считать подлинным произведением искусства, почему фальшиво ее название, почему портрет лишился уважения народа. Ребята гудели вокруг, она терпеливо отвечала.

В детдоме Григорий Борисович не уставал повторять: лучше один раз сказать правду, чем наслаивать ложь на ложь или увиливать от ответа. Вадим доверял ему, как отцу. И то, что Ольга Петровна поступила именно так, было для Вадима сильнее слов. Когда они остались вдвоем, он честно сказал ей об этом.

Вот почему он не вспылил от второго укола в шишечку самолюбия, а обещал превзойти себя и сделать сверхартистический портрет милой обиженной девушки. Однако не с утра же фотографией заниматься!

День пошел обычным порядком. Но Зойка все равно была как в полете. И когда в полдень начались приготовления, проворнее всех носила стулья и табуретки на зеленую лужайку. Она перебросила на грудь обе тяжелые косы и пристроилась с краю, чтоб никто не заслонял. Но Вадим, загадочно улыбаясь, сам перегруппировал ребят и добрался до нее. Очутившись в центре, Зойка заполыхала и чуть-чуть отстранилась от Сергея. И он закаменел от смущения. А Вадим пересадил еще двоих и отошел, удовлетворенный.

— Хоть на выставку! Чур, не портить ансамбля! Ни одной надутой физиономии. Букет улыбок!

Старшую вожатую Зойка привела по поручению Вадима. Он усадил ее с воспитательницей и на правах фотографа очень уж старательно поправлял увитую косами голову и даже галстук на груди. Лариса Васильевна вытерпела долгую процедуру. Но в последний миг сочла, что нехорошо обходить начальницу.

— Ни в коем случае! — воспротивился Вадим.

— Но так принято…

— Мало ли чего принято! На семейные фотографии посторонним вход воспрещен.

— В таком случае и я посторонняя! — упрямо поднялась она.

— Я буду счастлив, если ты станешь членом нашей семьи, — сделал Вадим ударение на слове «нашей». — И ребята считают тебя своей…

Ольга Петровна ласково осадила девушку, прошептав:

— Не спорьте, подарите другу радость!

— Дискуссия закрывается! — засмеялся Вадим. — Внимание, раз!

Он щелкнул затвором, передвинул кадр, снял вторично и перешел на другую позицию. Но на лужайку вступила странная процессия. Пограничники-«мандаринники» во главе с вездесущим Сенькой Каплаухом тащили под руки заляпанного грязью, окровавленного мальчишку лет десяти, у которого беспомощно свешивалась голова.

— В чем дело? — встревожился Вадим, взбудоражив ансамбль.

— «Нарушителя границы» поймали, — заважничал Сенька, выставляя напоказ повязку с золотыми нашивками. — В балке по ручью полозил. Мы его спраши…

— Ленька! — дурным голосом вскрикнул Сергей, расталкивая товарищей.

Вадим поймал мальчишку в видоискатель и щелкнул затвором. Глаза Леньки раскрылись, блуждающий взгляд отыскал Сергея, и жалкое подобие улыбки раздвинуло его вздувшиеся фиолетовые губы.

— Сережа… — выдохнул он. — Я знал… Я бежал… Насовсем…

Он снова бессильно закрыл глаза и, подхваченный Сергеем и Вадимом, тяжело свесил руки.

Над столиком врача — витиеватая рамочка с перечнем обязанностей медицинского персонала. Федосей Куприянович аккуратно переписал выдержки из инструкции о пионерских лагерях, дополнил, поделил на параграфы и обозначил не цифрами, как в какой-нибудь канцелярии, а латинскими буквами: «§ a», «§ b», «§ c»… Рядом он прикрепил график санитарно-профилактических мероприятий. И то, что обе рамочки висели впритык, придавало графику директивный характер.

Сидя за столиком, Федосей Куприянович постоянно пробегал глазами оба документа и выучил их наизусть. Он считал это профессиональным долгом и того же требовал от старушки Агриппины Власьевны. Но иногда взор его затуманивался, и тогда происходило невидимое посторонним чудо.

Старенькое окно медпункта с чистым, но треснувшим в правом углу стеклом вдруг съеживалось, округлялось и превращалось в сверкающий надраенной медью иллюминатор корабельной каюты, а за окном вместо вытоптанной лужайки, где мельтешила детвора, внезапно расстилалось безбрежное иссиня-зеленое море и белые гребни волн будто кланялись в иллюминатор.

Дивный мираж длился короткие секунды, но какие сладкие! Душа Федосея Куприяновича, вырвавшись из ветхих стен медпункта, парила на морском просторе, отдаваясь синей мечте детства, теперь уже несбыточной. Какие тропические острова в венке кокосовых пальм, в пене прибоя на коралловых рифах мерещились ему? Видел ли он шторм и бури, грозящие гибелью, и свое мужество, равное капитанскому? Или ласковую текучесть океанских волн и гавани южных морей в разноязычном говоре всемирного племени моряков?

Кто знает? Даже Вадиму не открывал Федосей Куприянович своих видений. Но стоило скрипнуть двери, как Федосей Куприянович усилием воли сбрасывал колдовское наваждение и со всей серьезностью осматривал и прижигал очередную царапину.

И Лизавету он встретил не затуманенным взором, а строгими глазами врача, готового бросить весь арсенал медицины на помощь больному. Да и с какой иной целью могла явиться к нему дерзкая подсобница?

— Садитесь. На что жалуетесь? Ожог, порез?

Лизавета ни на что не жаловалась и пришла не в качестве больной, а ведомая чувством долга. После того как Вадим обидел ее, а потом, извиняясь, долго беседовал, у нее открылись глаза. Двуличие — вот главный порок, который человечество должно искоренить в ближайшем будущем. Свой посильный вклад в эту борьбу она решила внести, как только выпадет случай. И он не заставил себя ждать.

У Лизаветы водились личные счеты с врачом, поскольку он буквально изводил ее. Чересчур уж часто проверялась вода в посудомойке, полы в зале и в кухне, стеллажи и лари в подсобке. По его же наущению Агриппина Власьевна обильно засыпала выгребную яму хлорной известью, от которой Лизавету мутило.

Однако свою войну она вела по-честному. Не заискивала перед врачом, но и не откладывала «на потом» возмущение. Лизавета безбоязненно высказала ему все, что думала о придирках к чистоте пищеблока и личной гигиене кухонных работников. И уж, конечно, ни разу не унизилась и не позлословила на его счет.

Зато умильная улыбочка, с какой повариха встречала и провожала врача, бывала ей очень не по душе. Правда, улыбка — дело сугубо личное. Но пришло время, когда вылезло наружу и самое мерзкое лицемерие.

Лизавета вынесла ведро помоев в тесный зеленый коридорчик и через приоткрытую кухонную дверь услышала быстрый говорок поварихи. Произнесенное прямо-таки с ненавистью имя Федосея Куприяновича заставило ее остановиться. В борьбе с двуличием она считала подслушивание вполне законным средством.

Повариха жаловалась, что нигде не сталкивалась с таким нудным врачом. Она передразнивала его, бранила, высмеивала веснушки и острый носик, называла «старой базарной бабой». Разве уважающий себя мужчина станет совать нос в каждую посудину!

— Видеть не могу противного! — злобствовала повариха, гремя сковородкой. — Тычет пальцем в пятно на кастрюле и скрипит, как жук-точильщик. А сам хуже инфекции, даром что молодой. Нечаянно поцелуешь такую личность, неделю будешь отплевываться! На вашем месте, Агриппина Власьевна, я бы ему все поперек делала!

Лизавета обомлела. Вот на что подбивает Клавдя медсестру! Ну это уж слишком! Лизавета сразу догадалась, откуда проистекает злоба поварихи. Ведь именно Федосей Куприянович возглавлял комиссию, когда были изъяты украденные продукты. А на самом-то деле он был ни при чем. Нет, надо немедля дать отповедь этой гадюке! Лизавета хотела уже распахнуть дверь, но услышала надтреснутое сопрано.

— Непривычный он еще к ответственности, Куприяныч, стеснительный, а строгостью прикрывается, — уважительно сказала старушка, и Лизавета живо вообразила себе круглые очки в стальной оправе, и пухленькие щечки со старческим, не выцветающим румянцем, и такие же пухленькие короткопалые, всегда начисто промытые ручки в мелкой ряби морщинок. — По натуре-то он добрый, отходчивый, и чванства в нем нету. Ему работы надо по шейку, а у нас то насморк, то чирушок… Так-то он дельный, Куприяныч, не пустобрех. Профессора над ним шесть лет ворковали, знания в него вливали, все одно как переливание крови. Ему их в дело употребить невтерпеж. А нет понятия, что знания не враз требуются, а по капельке, как лекарство… Обомнется, оботрется, соскочит с него петушиный задор. Опыт будет, а задора не воротишь! Он и мне про инфекции внушает, а я — батюшки мои! — руками своими несчетно инфекций лечила, знаю, что надо, а без чего обойдется. За сорок годочков докторов перевидала, боже ты мой! А все одно делаю, как велят. С врача спрос. Наше сестринское дело — выполнять…

Старушка говорила обстоятельно, любовно, и ее мудрая, с высоты прожитой жизни оценка показала Лизавете врача в новом свете. Над этим стоило подумать. Но тут Клавдя вдруг обрушилась и на медсестру, приписав ей старческую немощь, слепоту и беззубость. Этого Лизавета не стерпела.

— Ох, и подлый ты, двуличный элемент, Клавдя! — гневно бросила она в лицо поварихе, влетев в кухню. — Лисой увивалась за врачом, пташечкой пела, а исподтишка гадишь! Скорей бы выгнали с треском тебя да Матрену — пару ворюг!.. А вам, Агриппина Власьевна, должно быть стыдно разговаривать с этой пакостницей!

Выполнив таким образом свой долг, Лизавета хлопнула дверью и метеором понеслась к медпункту. Она и себе самой не могла бы объяснить, с какой целью мчится. Но ей казалось совершенно необходимым сейчас же, безотлагательно увидеть Федосея Куприяновича. А о том, что сказать ему, она не думала, полагаясь на свой достаточно бойкий язык.

И напрасно полагалась. Одно дело — огрызаться в своих кухонных владениях с привычным оружием в руках — мокрой тряпкой, совком, веником. Другое дело — очутиться в этом святилище, где стерильная белизна, где блеск хирургического никеля в шкафу, где так чудесно благоухает медикаментами! Неужто придет время, и она в таком же белоснежном накрахмаленном халате спросит больного: «На что жалуетесь?» Ой, должно прийти, любой ценой должно. Не три, а пять раз будет сдавать, но добьется своего…

Под строгим взглядом Федосея Куприяновича язык у Лизаветы прилип к гортани. Ведь глупо передавать сплетни! Кто он — и кто Клавдя! Чувствуя, как от внезапной робости вспотели ладони, Лизавета пролепетала:

— Может, найдется у вас, Федосей Куприянович, книжечка какая-нибудь про медицину? Я очень увлекаюсь…

Теперь опешил Федосей Куприянович. Уж чего-чего, а интереса к медицине он от Лизаветы не ожидал. Да и что ей дать? Разве осилит малограмотная подсобница даже научно-популярную литературу?

Им обоим повезло, что вернулась Агриппина Власьевна. Покосившись на Лизавету, старушка обиженно поджала губы и скрылась в свой уголок. Видимо, решила, что девушка прибежала с доносом. Сидя как на угольях, Лизавета пробормотала:

— Вы поищите, Федосей Куприяныч, а я в другой раз… — и осеклась.

Федосей Куприянович привстал к окну, и его веснушчатое, только что растерянное лицо вдруг посуровело. Там, за окном, он увидел Вадима с окровавленным мальчишкой на руках, окруженного толпой. Рефлекс врача на вид крови сработал у Федосея Куприяновича безотказно, и он моментально распахнул дверь.

— Сюда, — указал он на клеенчатый топчан. — Ольга Петровна, подушку под голову. Агриппина Власьевна, руки! Посторонние — на улицу!

Федосей Куприянович вымыл руки мылом, потом нашатырным спиртом, потом сулемой и снова спиртом. Агриппина Власьевна подавала ему без суеты. В резиновых перчатках, с марлевой маской, в белой шапочке Федосей Куприянович, преображенный, склонился над Ленькой.

— Раздеть! — глухо сказал он, осмотрев кровоподтеки на лице. — Рубашку разрезать!

Ленька застонал, когда Вадим и Сергей снимали грязные мокрые штаны. Агриппина Власьевна разрезала ножницами пропитанную кровью рубашку, отвернула на обе стороны, ватными тампонами обмыла грудь вокруг раны. И Федосей Куприянович снова склонился над ним. А когда все было закончено, он сдвинул тыльной стороной ладони шапочку со лба, сказал озабоченно:

— Выбиты два зуба, рассечена верхняя губа, неглубокая рваная рана в нижней части грудной клетки. Подозреваю закрытый перелом шестого левого ребра. Срочно нужен рентген. Рана нанесена тупым железным предметом, возможен сепсис. Необходимо сейчас же госпитализировать.

— Машина в городе, — неуверенно сказал Вадим. — Если на «Танкисте»? Не растрясет, как ты думаешь?

— Медлить нельзя. Давай мотоцикл!

Извещенная кем-то о происшествии, подоспела Алевтина Сергеевна. Распростертый на топчане чужой мальчишка, обезображенный и перебинтованный, не на шутку испугал ее. Это ЧП было чревато всякими осложнениями.

— Кто-нибудь знает его? Как найти его родителей?

Сергей сделал шаг вперед, как на линейке.

— Мать у него умерла. Ленька у дядьки живет, у лесника. Недалеко за лагерем, на кордоне…

— А ты его откуда знаешь, Ковалев? — неприятно удивилась Алевтина Сергеевна. — Ты не причастен к этому?

Вадим загородил Сергея.

— Ковалев был с нами, Алевтина Сергеевна, — нахмурился он. — Но мальчик пришел именно к нему, потому что Сергей с товарищами кормил его. Припомните…

Алевтина Сергеевна и без намека все поняла. Но было не время разбираться в старых делах.

— Его дядька, наверно, побил, — угрюмо выглянул Сергей из-за спины вожатого. — Он его и раньше бил, я сам видел…

— В совхозе говорят, что лесник не дает мальчику учиться, — добавил Вадим.

— Вопросы всеобуча — это дело районо, Вадим Николаевич. А сейчас надо отправить мальчика к родным, раз это близко. У вас же есть санитарные носилки. Агриппина Власьевна, где они?

— Нет, стойте! — приказал Федосей Куприянович. — Категорически возражаю. Во-первых, мальчик подлежит госпитализации. Во-вторых, характер телесных повреждений требует осмотра судебно-медицинского эксперта. Прошу вас, — он в упор повернулся к Алевтине Сергеевне, — разрешите Вадиму Николаевичу отвезти меня с мальчиком в больницу.

Небывало резкий тон «мямли» подсказал Алевтине Сергеевне, что дело гораздо серьезнее, чем она надеялась.

— Вам виднее, — развела она руками, — вы врач…

Вадим без лишних слов кинулся за мотоциклом. Агриппина Власьевна опять склонилась над мальчиком. Ленька приподнял и опустил веки. Он был не в силах говорить.

— Одеть надо его, Федосей Куприяныч, — сказала старушка. — Не дай бог, простынет до больницы…

— Да-да, вы правы. Только нет же у нас ничего подходящего… Разве в одеяло?

Зойка приблизилась к врачу, подала сверток, тихо сказала:

— Возьмите, Федосей Куприяныч. Моего брата вещи, как раз впору будут…

Никто не заметил, когда выскользнула Зойка из медпункта и как вернулась. Теперь же все были поражены ее догадливостью. Сергей красноречивым взглядом поблагодарил ее. Зойка отвернулась и украдкой вытерла слезу.

Через четверть часа «Танкист» принял одетого, завернутого в одеяло Леньку в коляску, а Федосея Куприяновича на второе седло. Вадим подтолкнул мотоцикл, сел и покатил под уклон, к Переулку Позор Грязнулям, откуда можно было выехать к воротам.

Сенька Каплаух не страдал избытком скромности и не уставал повторять любопытным, как был найден раненый мальчик. При этом он таинственно намекал, что дело еще не кончилось. И после обеда сам уверовал, что предстоит еще необычайное приключение.

Командир пограничников-«мандаринников» был вооружен крашеным деревянным автоматом, точной копией ППШ со вставным диском из консервной банки. Чтобы не выдать замаскированных постов, он не ходил вдоль границы, а продирался сквозь кустарник, не щадя рубашки и штанов, переползал полянки только по-пластунски и даже ручеек в балке форсировал на брюхе.

От такого усердия он скоро выбился из сил. Поцарапанный, мокрый, грязный, он залег под кустом, выставил из листвы дуло автомата, примостился поудобнее, понаблюдал за «той» стороной, зевнул разок-другой и опустил голову на руки.

Пробуждение Сеньки было невероятнее самых потрясающих его рассказов. Кто-то грузно перепрыгнул через ровик и, цепляя ветки Сенькиного куста, зашаркал тяжело уже где-то позади. Сенька перевел дух, оглянулся. На сутулой спине незнакомца моталось ружье, на голове блином сидела фуражка с зеленым околышем. Мужественно преодолев страх, Сенька рывком переместил автомат и крикнул:

— Стой! Кто идет?

Впоследствии Сенька хвалился, что у «нарушителя» поджилки затряслись и руки подскочили кверху. Так это было или нет, никто не знал. Достоверно было известно, что на заливистый Сенькин свист сбежались пограничники и «нарушитель» не рискнул прорываться через целую ораву. Он отступил за ровик и в обход побрел к воротам.

А Сенька с товарищами скрытно следовал за ним, потом обогнал и встретил у входа.

«Нарушитель» желал пройти к начальнице. Сенька распорядился не пропускать и кинулся с докладом. Вернулся он хмурый, без автомата, и молча довел «нарушителя» до кабинета.

Перемена в настроении бравого командира пограничников имела вескую причину. За образцовое несение службы Сенька рассчитывал по меньшей мере на благодарность, и со всем пылом принялся докладывать Алевтине Сергеевне, но она сердито перебила:

— У тебя самолюбие есть, Каплаух? Тебе не стыдно являться в таком виде?

Ошарашенный Сенька оглядел себя, не видя ничего постыдного в грязной одежде. Ведь всю границу излазил!

— А палка эта к чему? Брось сейчас же в угол!

Сенька был оскорблен в лучших чувствах. Его автомату завидовали все мальчишки. Он трудился над ним не покладая рук. Обозвать такое замечательное оружие палкой — это могло доконать кого угодно! Он злобно глянул исподлобья, но автомата не выпустил из рук.

— Живо, Каплаух!

И тогда Сенька, помертвев, как разжалованный офицер, сорвал с гвоздиков-антапок свой брючный ремень, с силой шваркнул автомат в угол, так что диск задребезжал и покатился, и пулей вылетел из синего дома. И в корпус «Б» спускался петляя, чтобы никто не видел его набрякших глаз…

«Нарушитель» произвел на Алевтину Сергеевну тягостное впечатление. Для нее уже не было новостью, что это лесник Семенихин, дядя пострадавшего мальчика. Что-то кулацкое, стяжательское, чего она терпеть не могла, было и во внешности, и в манерах непрошеного посетителя. Когда он вошел в кабинет и поклонился, сдернув фуражку, на нее вдруг повеяло чем-то давним, угрюмым, тупым. Он обратился к ней почтительно, даже робея, но льстивому голосу и покорной позе странно противоречили зоркие глазки, кольнувшие ее из-под клочковатых бровей.

Алевтина Сергеевна не собиралась впутываться в эту историю. Поэтому она не расспрашивала ни о чем и холодно сказала, что судьба мальчика станет известна по возвращении врача из города. Она намечала побывать в шестом и седьмом отрядах и потому, выпроводив посетителя, закрыла кабинет и ушла.

А Семенихин уселся на крыльце камеры хранения, скрутил козью ножку и курил, глядя в землю. Дознаться про Леньку он намерен был сегодня же и не обращал внимания на мальчишек и девчонок, прибегавших поглазеть на его ружье и медные листья на петлицах тужурки. Так он сидел час, а может, и больше. И, возможно, досиделся бы спокойно, если бы не Сергей, который шел с Зойкой к корпусу «А»…

То, что Ленька приполз не к кому-нибудь, а именно к нему, и сказал: «Насовсем…», перевернуло душу Сергея. С возрастающим нетерпением ждал он Вадима с врачом. Лишь бы ничего страшного не было. Здоровье Леньки очень тревожило Сергея, но было все же не главным. А вот как вырвать его из лап Семенихина?

Будь его воля, Сергей без раздумий увез бы Леньку к себе. Но разве мама пойдет на это! Ясно было и другое. Просто так Леньку не возьмешь, иначе Семенихин отыщет его и в Волгограде. За обедом Сергей перебрал в уме десятки планов вызволения, и все они не годились. Потом ему пришло в голову, что можно и в правительство написать. Есть же у нас законы, в конце концов! Этот вариант показался ему самым подходящим. Только куда вернее — в Верховный Совет или в Совет Министров?

Уже начался тихий час, когда он решил посоветоваться с Зойкой. В палате ее не было, он побежал к теремку и поймал ее у лестницы.

У Зойки тоже было взвинченное настроение. Лицо мальчика снова вызвало в памяти гибель отца, и она места не могла себе найти. Она забыла про портрет, о котором мечтала утром, и в столовой не вдруг поняла, зачем повариха дает ей красивый сладкий пирог. Гришка-именинник отдал ей нетронутую половинку пирога для раненого мальчика, и Зойка приласкала своего любимца.

Но делалось все это механически, мысли ее были с Ленькой. Теперь она в полной мере оценила душевный порыв Сергея, пытавшегося хоть чем-то скрасить жизнь мальчика. Зойку вдруг неудержимо потянуло к Сергею. Она уложила малышей, потом пошла искать его. И была счастлива, что он сам нашел ее и взял за руку. Ведь это что-нибудь да значило, если они оба нужны друг другу!

Они сидели в тени вяза около Зеленого Театра. Зойка сказала, что вернее будет послать два письма — и в Верховный Совет, и в Совет Министров. Одно пусть подпишет он, а второе — она. И Сергей опять подумал, каким надежным другом стала для него Зойка.

Они долго молчали, нередко поглядывая друг на друга. Им не надо было говорить, потому что обоих переполняли одни и те же чувства. И было удивительно, что «Экспромт» Чайковского, который Таня тихонько играла на сцене, так созвучен их чувствам.

А потом на них набрел Игорь. С тех пор как Ольга Петровна позволила Тане готовиться в тихий час, Игорь бесшумно бродил вокруг Зеленого Театра, охраняя девушку от назойливого любопытства. Он перехватывал даже взрослых, убеждая не мешать Тане. А сам напряженно вслушивался в каждый такт, в каждый аккорд и подолгу смотрел, не замеченный из-за дерева или кустов, на чуткие пальцы Тани, взлетавшие над клавишами, на ее гибкую фигурку, склонявшуюся к пюпитру, на просветленное, то нежное, то строгое, то радостное лицо. Ему казалось, что девушка раскрывает душу в своей чудесной проникновенной музыке.

При случае Таня без жеманства играла товарищам. Игорь слушал за спинами ребят и никогда не высказывался. Он считал себя профаном, боялся случайно, неосторожно высказать свое невежество в музыке и уронить себя в Таниных глазах. Оттого он сердился на ребят, которые не смущались подобными тонкостями и болтали, как хотели и о чем хотели.

Увидев Сергея и Зойку в своей запретной зоне в свой заветный час, Игорь почему-то не рассердился. Его остро кольнула зависть к их хорошей дружбе. Он представил себя на месте Сергея, а Таню — на месте Зойки, и сердце его затрепетало.

Втроем слушая музыку и не переговариваясь, они сидели, пока горн не возвестил подъем. Собрав ноты, Таня спрыгнула со сцены и пошла мимо скамеек. Зойка встала ей навстречу, и Таня порывисто прижалась к подружке.

Игорь, теряясь перед Таней, напомнил, что пора на полдник.

— Не пойду! — отмахнулся Сергей.

Рассказав про пирог, Зойка посоветовала присоединить к гостинцу печенье и конфеты с полдника.

— Это дело, — согласился Сергей. — Если Федосей оставит Леньку в больнице, завтра же поеду…

— Не пустят!

— Плевать, сам уйду! — ожесточаясь, сказал Сергей. — С Иваном Сидоровичем не разрешат, на попутной доберусь!..

— Шкурки захвати, — напомнил Игорь. — Я и свои добавлю…

— А какая все-таки Алевтина черствая! — воскликнула без всякой связи с предыдущим Таня. — Какая-то картонная! Неужели все старые девы такие?!

— Ну ее! — бросил Сергей. — Нас с ней веревочкой не связали. Пошли!

Из столовой он с Зойкой наведался в медпункт, но врач еще не приехал. Тогда они пошли к Ольге Петровне. Может, она добьется у начальницы разрешения съездить в больницу. И тут Сергей увидел лесника.

С минуту Сергей стоял в оцепенении. Он сразу понял, что Семенихин здесь неспроста, а за Ленькой. Но этого не будет, не должно быть! И он подошел ближе.

— За что ж вы Леньку избили, Максим Захарыч? Он же у вас сиротка, трудящий парнишечка!

Семенихин и бровью не повел. Не поднимая глаз, оторвал клинышек газеты, насыпал махорки, задымил. И эта его невозмутимость допекла Сергея. Ленька там мучается, а этот гад покуривает как ни чем не бывало!

Он встал прямо перед лесником и повелительно крикнул:

— А ну уходите отсюда! Поживей!

В голубой тенниске и серых брюках, в сандалетах, с непокрытой темно-русой головой, Сергей выглядел рослым, широкоплечим, сильным. Но когда Зойка перевела взгляд на лесника, ее взяла оторопь.

Семенихин сидел каменно, как глыба, только темные клещеватые руки, стиснувшие ружье, побелели в суставах. Он по-бычьи нагнул голову, короткая, в бороздах морщин шея стала кирпичной. Казалось, еще секунда — и он бросится на парня и боднет его, и будет топтать.

— Ковалев! — раздалось сзади. — Ты что это распоясался?!

Сергей вполоборота дерзко выкрикнул:

— Ну что — Ковалев?! Он же при мне Леньку ни за что по голове лупил. Пусть скажет, за что изувечил… Фашист!

Семенихин выпрямился с ружьем наперевес и вздернул голову, глядя в лицо юноши, грудью надвигавшегося на него. Алевтина Сергеевна, ужаснувшись непоправимого, втиснулась между ними.

— Прекрати, Ковалев!

— Не прекращу! — твердил, как невменяемый, Сергей. — Пусть убирается!

Вскинув ружье за спину, Семенихин повернулся, привычно втянул голову в плечи и вразвалку, косолапя тяжелые сапоги, пошел к воротам, провожаемый недобрым молчанием и не по-детски злыми глазами.

Как ни странно, Алевтина Сергеевна не рассердилась, связав бурную реакцию Ковалева с несправедливым обвинением на линейке. Горячий отзывчивый паренек, видимо, близко к сердцу принял трудное положение мальчика, а Мария Ивановна…

Алевтина Сергеевна вздохнула, мысленно упрекнув себя. Да, лагерь — это не школа, все какое-то временное, случайное, неспокойное… Пока в людях разберешься, пока с детьми познакомишься, уже и конец смены. И все сначала… А тут еще беда с мальчишкой…

— Успокойся, Ковалев! — снисходительно прощая его вспышку, сказала она и повернулась лицом к корпусу. — Иди-ка лучше займись своими делами. И ты, Шурыгина, иди…

В подготовку к матчу-реваншу Черныш сумел вовлечь даже Колю Бледного. Правда, много бегать толстяка не принуждали, но у всей команды светлело на душе, когда тучная фигура Синьора Помидора прикрывала Шнурка в воротах. Не всякий рискнет налететь на эту тушу!

Жульничество химиков вызвало и у Сергея желание поквитаться. Черныш деятельно готовил из него правого полузащитника, не принимая отказов от тренировки. И хотя настроение у Сергея было совсем не игровое, он покорно явился на зов капитана. После поражения форму и бутсы не жалели, и на футболистов было любо-дорого взглянуть.

В азарте игры Сергей немного забылся, но рокот «Танкиста» словно ветром сдул его с футбольного поля. Запыхавшись, он увидел, как Семенихин угрюмо взялся за руль мотоцикла.

— Это мне без надобности, как вы считаете. Племяша воротите, и весь сказ…

— Советую забыть про него!

— Мальчик вас видеть не желает, — вмешался Федосей Куприянович, неловко вылезая из коляски.

— Я того не слышал, а вашим словам не верю, отнюдь, — стоял на своем Семенихин. — Нету у вас правое отбирать родного племяша. Где покинули его?

— Я вам, гражданин Семенихин, также права покажу! — холодно пообещал Вадим. — Ну-ка, посторонитесь! — он сбросил руку лесника, и «Танкист» гневно зафырчал. — Ступайте! Говорить будем официально, при свидетелях. Явились вы кстати, избавили нас от розыска… Сергей, начальница у себя? На-ка сверток, это Зоины вещи, и бегом вызови Алевтину Сергеевну… Федя, веди гражданина, пока я мотоцикл поставлю…

Федосей Куприянович послушно повиновался. За этот тревожный день он открыл в Вадиме бездну достоинств, которых так недоставало ему самому. В больнице пострадавшего мальчика приняли очень внимательно, но в рентген-кабинете не оказалось пленки. Вадим потребовал от главврача написать записки в три других кабинета и меньше чем через час доставил пакет.

Он настоял, чтобы Леньку поместили в маленькую, на три койки, палату. Он привез с квартиры отдыхавшего после ночного дежурства судебно-медицинского эксперта и отвез его домой. А по пути купил компот, масло, мед и конфеты. Медсестра и санитарки, выполняя его просьбы, неустанно хлопотали вокруг Леньки, а главное — обещали не допускать Семенихина, чтобы не взволновать мальчика.

Они закончили дела в больнице в четвертом часу. Проголодавшись, Федосей Куприянович спешил в лагерь, но Вадим остановил «Танкиста» у районо. Оттуда заехал в нотариальную контору, в фотоателье, в прокуратору и лишь около шести часов выехал на грейдер…

Алевтина Сергеевна предложила всем сесть. Семенихин, сняв фуражку, остался на ногах. С каменным лицом он выслушал зачитанную Вадимом копию заключения судмедэксперта и другие документы, заверенные нотариусом.

— Вот так, гражданин Семенихин, понятно? Посидите в тюрьме лет пять, поразмышляете о правах и обязанностях…

Семенихин медленно перечитывал документы. Несколько минут гробовое молчание нарушал шелест бумаги в его руках.

— Выходит, окромя тюрьмы, и податься некуда?

— При одном, разумеется, условии… — сказал Вадим и умолк, словно раздумывая. — Впрочем, не знаю, стоит ли…

— Отступного нужно? — перебил с искрой надежды Семенихин и первый раз поднял на Вадима прижмуренные глазки. — Сколько требуется? Говори, может, сладимся…

Возмущению Алевтины Сергеевны не было предела. Что за постыдный торг?! И в ее присутствии!

— А нисколько, — также раздумчиво сказал Вадим и развернул перед Семенихиным еще одну бумагу. — Подпишите заявление об отказе от прав опекунства, принесите свидетельство о рождении мальчика. В этом случае я возьму из прокуратуры свой иск, прекращу дело…

Семенихин отшатнулся.

— От племяша отречься?! Бездомным сиротку сделать?!

— Бросьте причитать! — стукнул по столу Вадим. — Нет у нас бездомных детей и не вам о том печалиться! Не хотите — вон дверь! Получите повестку к следователю, по-иному запляшете!

Отступая задом, Семенихин нахлобучил фуражку.

— Адрес Ленькин дадите? — пробубнил. — Не то сам сыщу!

Вместо ответа Вадим распахнул дверь.

— Сергей! Проводи гражданина за ворота…

Федосей Куприянович сказал с сожалением:

— Какой упрямый, не подписал…

— До таких толстокожих не сразу доходит.

— Вы бы, Вадим Николаич, потрудились объяснить мне, чего вы добиваетесь? — Алевтина Сергеевна никак не могла уяснить свою роль. — Человек он, несомненно, отвратительный, но все же родной дядя. Без него мальчику только в детдом…

— В детдоме у детей есть детство, Алевтина Сергеевна. У меня, например, до сих пор там самый родной человек. Но Леньке это не понадобится, у него будет отец…

— Как отец?

— Очень просто, — сказал Вадим, и теплая улыбка смягчила его суровое лицо. — Я усыновляю Леньку…

На скособоченной вывеске щуплая лиса свесила огненнопышный хвост на подслеповатое оконце ларька «Заготживсырья». Лавируя в рыночной толчее, Сергей выпрямлял курс точно на лисий хвост. Зойка наступала ему на пятки, боясь отстать в оглушительной сутолоке субботнего привоза.

Отчаянно работая локтями, Сергей выдрался из толпы, но вдруг метнулся назад. Пушистые полудужья Зойкиных бровей встревоженно выпрямились. Сергей выразительно указал большим пальцем назад, через плечо.

— Глянь! Семенихин! Чего он здесь шляется?

Балансируя на цыпочках, Зойка вытянула шею, но глаза ее лишь скользнули по мятой фуражке с зеленым околышем, потому что людское течение неудержимо влекло всех к высокому крытому рынку. Поднявшись по широким ступеням, они зашли в рынок, и опять Сергей потянул Зойку назад, в тамбур, и приник к стеклу.

Мятая фуражка появилась за прилавком мясного ряда около толстой тетки с повязкой на левом глазу, потом приблизилась к мяснику, точившему топор. Мясник сунул за пояс оселок, снял с крюка четверть говяжьей туши и с натугой шмякнул на чурбак для рубки.

— Мясом торгует, видишь? — прошептал Сергей. — Зарезал, значит, корову. И тут у него батрачка, лошадь какая-то!.. Эх, крикнуть бы людям, что из-за этой коровы он чуть Леньку не убил! Не покупали бы у него, он бы завыл!..

— Интересно, почем он берет? — сказала Зойка. — Дай чемоданчик, я сейчас…

Сергей видел, как Зойка прошла вдоль прилавка, приглядываясь и прицениваясь. Дольше всего она протолкалась в очереди у кривой тетки.

— Ну что? — нетерпеливо встретил Сергей девушку.

— Разная цена, Сережа: и по два с полтиной есть, и дешевле, и дороже, в общем, как у нас в Волгограде. А эта, что с лесником, по три пятьдесят торгует. Люди в очереди ругаются…

— А какого ж черта покупают?

— Мясо очень хорошее, молодое, нежное, жирное…

— Вот шкуродер! Нигде выгоды не упустит…

Когда Ленька, неузнаваемо отмытый, подстриженный, странно маленький на широкой белоснежной подушке прижался раздутой, в пятнах йода щекой к его руке и шепелявым шепотом поведал про несчастье с Чернавкой, Сергея словно током пронзило: неужели корова или телка, черт их разберет, дороже человека?

Медсестра не позволила ему и Зойке подольше посидеть у мальчика. Они встали. Ленька, не отпуская руку Сергея и не сводя с него глаз, приоткрыл щербатый, разбитый рот.

— Придешь еще?

Сергей молча кивнул.

— Скоро?

Сергей безмолвно обещал, что скоро. Зойка же в это время выложила на тумбочку гостинцы, передала приветы, сказала, что все его ждут в лагере. Она погладила Леньку по голове, поправила подушку, выпростала из-под одеяла ступню и обчертила ее на газетку. Уходя, Зойка по поручению Вадима напомнила медсестре насчет лесника.

А у Сергея не шел из головы этот нелепый, дикий вопрос: кто же дороже: человек или скотина? Бывает, оказывается, в жизни и такое чудовищное противопоставление! Грудь у Леньки в загипсованной повязке. Лесник мог и голову ему проломить! А ведь у Семенихина не одна корова, а три! Да еще овец Ленька пас и коз. Проходя мимо кордона, Сергей слышал хрюканье. И кур там полно… Хотя при чем тут количество? А если б одна корова, так можно убивать?

До прихода на рынок Сергей был уверен, что злополучная корова сдохла, причинив Семенихину убыток. Тем разительнее было его открытие. Корова стала мясом, и за это мясо Семенихин на глазах у всех получает еще какие деньги! Значит, убытка у него нет и Леньку он ни за что изувечил!..

Приемщик «Заготживсырья», худой пожилой татарин с печальными глазами, сложив руки на груди, не шелохнулся, пока парень с девушкой выкладывали из чемоданчика на прилавок суслиные шкурки. Потом его пергаментные пальцы с ловкостью виртуоза вращали шкурку за шкуркой, а губы шелестели: «Первый, первый, третий, первый, второй…». Звонко цокали костяшки на счетах, со стуком летели в угол шкурки.

— Мало, совсем пустяки! — сказал приемщик, придвигая квитанционную книжку. — Неси больше, тысячи неси, десятки тысяч… Такой здоровый, поймал мало… Премию дадим, сильную! План большой, большой…

— Обойдемся без премий! — усмехнулся Сергей, беря деньги. — Пойдем, Зойка…

Теперь направляющей была Зойка в нарядном зеленом платье. С самого утра, когда Ольга Петровна разрешила им ехать, Зойка была в приподнятом настроении. В больнице ее порадовал хороший уход за Ленькой. И все было ей любопытно в чужом городке. Приятно все же ходить с Сергеем по незнакомым улицам, в шумной толпе.

Народу на рынке стало как будто поменьше, но пришлось потолкаться, пока пробились к промтоварным павильонам. В магазине детской обуви Зойка расстелила на прилавке мерку и перебрала пар шесть ботинок. Сергей стыдливо сделал вид, что зашел сам по себе. Он считал неприличным без конца теребить продавщицу. А Зойка, как ни в чем не бывало, сложила мерку и громко сказала:

— Ничего нет подходящего!

На улице Сергей не утерпел:

— Послушай, ведь это же оскорбительно! В магазине полно обуви, сама просила — подайте эти, покажите те, потом фыркнула и пошла!

Зойка обиженно отстранилась, перекинула на грудь удивительную свою косу, заплетенную по случаю поездки из двух будничных в одну.

— Много ты понимаешь! Я ищу то, что нужно, а тут нет! Одни по размеру не подходят, другие — грубые, тяжелые, как железные. Бежевые я бы взяла, они ничего, симпатичные, но дорогие. И маркие очень, носки обобьются, ваксы такого цвета не найдешь…

Возразить было нечего, и Сергей предоставил Зойке полную свободу. Он не зашел за ней в следующий магазинчик, но она тотчас выглянула, поманила и, сияющая, подвела его к прилавку, где на ее мерке уже стояла пара светло-коричневых, с красивым рантом ботинок.

— Ну, смотри, какая прелесть! И недорого, остается еще на тапочки!

— О ты, мудрейшая из мудрых! — шутливо, на манер Черныша, склонился Сергей, отчего молодая смешливая продавщица, подавая указанные тапочки, прыснула. — Прикажи завернуть обе пары!

Они снова отправились в больницу, и, страшно довольная покупкой, Зойка всю дорогу оживленно планировала, как приодеть Леньку. Она рассчитывала, что сестра-хозяйка позволит ей попользоваться швейной машиной, и наметила две рубашки, двое трусиков и брючки.

Любуясь ею, Сергей все же не догадывался, откуда возьмется столько материи. Но Зойка не любила беспочвенных фантазий. На рубашки она пустит свое штапельное сиреневое в полоску платье. Оно с запасом, с прямой в сборочку юбкой, так что вполне пойдет. Трусики сошьет из Сашиной сатиновой рубашки. А вот брюки братишкины будут малы.

Наконец-то Сергею представился случай с наибольшей пользой распорядиться излишками чемодана. Он развеселился и изобразил Зойке в лицах бунт на Набережной. И они так заразительно хохотали, что прохожие оглядывались и невольно улыбались, потому что только желчный человек равнодушен к щедрому смеху красивой юной пары.

Вторично пройти в палату было трудно. Сергей остался во дворе и велел Зойке хоть через медсестру показать Леньке обновки. Но девушка проявила недюжинные дипломатические способности и вместе с медсестрой порадовала мальчика. Потом ей разыскали сантиметр, и Зойка осторожно сняла с Леньки приблизительную мерку для шитья.

Было уже за полдень, когда после всех этих дел Сергей и Зойка, наслаждаясь мороженым, шагали к базе горторга, где «ЗИЛ-150» Ивана Сидоровича нагружался продовольствием. На вафельные стаканчики и на воду ушел весь рубль, выданный Сергею матерью на непредвиденные расходы. Впрочем, это и был весьма непредвиденный случай!

Однажды вечером Федосей Куприянович обнаружил серьезный пробел в науке. Случилось это в изоляторе на втором шефском занятии с Лизаветой.

Идею шефства подкинул Вадим, сказав, что готовить пополнение для медицины — дело чести всякого мало-мальски порядочного врача. Федосей Куприянович хотя и был потомственным и, уж конечно, порядочным медиком, однако с такой прямолинейной трактовкой вопроса не согласился. И не быть бы шефству, если бы не импровизированный вечер танцев.

При всей своей робости Федосей Куприянович обожал танцы, знал толк в этом искусстве, сам был не из последних, причем вкусов держался современных. Но его оживление потухло, когда в партнерши ему досталась Лизавета.

На кухне и в посудомойке он видел ее в колпаке набекрень, в рваном халате, в пятнах сажи на потном лице, с оголенными, распаренными по локоть руками. Он ожесточенно внушал этой примитивной девице понятие о гигиене пищеблока, но дерзкого языка ее побаивался.

В лунном свете заколдованным царством из волшебного театра стали и травяной ковер на лужайке-площадке, и трепетная темень кустов, и резная по небу листва тополей, и алмазный блеск окон. И не замарашкой-Золушкой, а принцессой из сказки вступила в круг Лизавета на каблучках-шпильках. Черные кудри схвачены лентой, черной парчой шуршало платье, в черных митенках руки, а глаза бриллиантами сверкали.

Обомлел Федосей Куприянович, вспомнив прекрасную Ассоль из «Алых парусов», комплимент пролепетал, но тут же попятился в страхе. Вдруг припомнит утреннюю взбучку, что тогда? Оборвет, засмеет…

Он посчитал глазами кавалеров и дам, испугавшись, как бы не ему выпал жребий танцевать с Лизаветой. Ведь не смыслит же в танцах, а скажешь, отбреет так, что ноги отнимутся. И пока рассуждал, пары закружились, так что опоздал он с выбором партнерши.

А Лизавета ножкой постукивала и вся так и рвалась в чарльстон. Скрепя сердце подошел к ней Федосей Куприянович, но не учителем-маэстро, а трусливым ученичком. За кончики пальцев вывел в середину круга и… вдруг воспарил в блаженстве. Ах, этот волшебный лунный свет! Первым чарльстоном покорила Лизавета своего дневного врага.

Он нашел в ней и редкое чувство ритма, и грацию, и чуткость к партнеру, и вихревой темперамент, и способность к импровизации, отличающую лишь избранных. И все эти качества сочетались с мягкой талией, с пушистыми персиковыми щечками и с такой чарующей негой в глазах, что у бедного Федосея Куприяновича закружилась голова.

В перерывах Лизавета подкупила его своей исповедью. Сам он стал студентом без труда и без горя, прямо со школьной скамьи, да и не могло быть иначе, так, по крайней мере, он считал. А ведь у девушки совсем иная судьба. Бредит медициной, в больнице отработала, два раза дверь в институт перед ней захлопнули, но не сдалась, не изменила мечте.

Федосей Куприянович срочно пересмотрел свое понимание врачебного долга. В результате на первом шефском занятии он остался доволен познаниями Лизаветы в химии, физике, в английском. За эти предметы не стоило волноваться.

Второе занятие было посвящено сочинению на вольную тему. Лизавета написала под диктовку заголовок: «Любовь к медицине — это любовь к людям!» Подчеркнув строку, она подперла голову, погрызла желтую ученическую ручку, потом боязливо проговорила:

— Господи, неужто на экзамене закатят такую жуткую тему?!

Федосей Куприянович грустно усмехнулся. Мираж рассеялся, далеко еще Золушке до принцессы! Но, взяв себя в руки, сказал строго:

— Я бы предложил именно эту. Абитуриент должен изложить свое жизненное кредо. Пишите-пишите, с восьми до одиннадцати — ровно четыре академических часа. Сочинение запрем здесь, а завтра за два часа перепишете. Так будут соблюдены условия экзамена…

Он привалился к спинке кровати и раскрыл томик Ремарка, но поминутно вскидывал глаза на ученицу. Лизавета на занятия являлась в кружевном воротничке, волосы прикрывала косынкой, но руки ее не успевали отойти от целодневного мытья посуды, и Федосей Куприянович уже с жалостью смотрел на припухшие пальцы девушки и про себя возмущался, как грубеют руки будущего хирурга.

Туманное слово «кредо» еще больше усложнило для Лизаветы записанную в тетради тему. В общем-то, она понимала, что врач должен любить людей, потому что какое уж тут лечение — без любви. С каменным сердцем не станешь носить из-под больного человека утку или судно! Не будешь жалеть людей — и месяца не выдержишь санитаркой, это уж точно!

Да вот как это все написать? Ведь вступление надо, потом главную часть, потом заключение… Она тяжко вздохнула. В вечерней школе не писали вольных сочинений. То ли дело характеристика образа того же Онегина или Рахметова, или, скажем, Павла Власова! Все понятно, с чего начинать, чем кончить…

С новым вздохом Лизавета обмакнула перо, склонилась над тетрадкой, минут пять писала сосредоточенно, так что перышко бодро поскрипывало. От этого бодрого скрипа у Федосея Куприяновича отлегло от сердца. Молодец, осмыслила тему! И он уже плотно погрузился в чтение…

— Федосей Куприянович, а отчего она вспыхивает, любовь? Как это по-научному объяснить?

Безжалостно закусив ручку, Лизавета уставилась на него влажными разнеженными глазами. Книга Ремарка сама собой выскользнула из рук врача и шлепнулась на пол.

Краснел Федосей Куприянович всегда с носика, потом у него загорались уши, потом пятнами вспыхивала шея. Он уже весь горел, но сделал жалкую попытку повернуть неминуемый разговор в учебное русло:

— Вы про какую любовь спрашиваете, Лиза? К народу, да?

— Про горячую, про настоящую! — воркующим голоском сказала Лизавета, и глаза ее стали совсем бездонными.

И вот тут-то Федосей Куприянович со всей остротой осознал этот огромный пробел в современной науке. Он напряг свою богатейшую память и быстренько перебрал всех философов от античности до наших дней, которых история так четко «рассадила» в лагерь идеализма и в лагерь материализма. Но ни идеалисты, ни материалисты не подсказали ему, отчего загорается любовь.

Под гипнозом Лизаветы Федосей Куприянович спешно обратился к светилам биологии, к творцам генетики, к гипотезам о происхождении жизни. У него вертелись на языке слова из терминологии разных эпох — всякие флюиды, эманации, биотоки. Но он понимал, что эти холодные слова-пустышки бесконечно чужды жаркой сущности любви.

Хороша наука, нечего сказать! Взлетела в космос, расщепила ядро атома, а на простой и насущный, прямо-таки животрепещущий вопрос ответить бессильна! Позор! Флюиды любви повсюду, а как их растолковать?

Пощипывая персиковые щеки, Лизавета легонько раскачивалась в ожидании научного разъяснения, но вдруг встрепенулась и пристукнула по столу, так что чернильница подпрыгнула:

— Столько на свете вакцин напридумывали, от всех болезней, а для любви ничегошеньки не открыли… Сделать бы человеку прививочку — и цвела бы любовь без слез, без горя!

— Какую вакцину, Лиза? — пробормотал окончательно сбитый с толку Федосей Куприянович, чувствуя, как испаряется из головы вся научная терминология. — Кому прививку?

— Ему, конечно! — с жестокой грустью сказала Лизавета, не сводя мерцающих глаз с пламенеющего лица врача. — Во мне любовь пылает, а он в другую сторону глядит. Вот и сделать ему инъекцию внутривенно, чтобы с током крови сквозь сердце прошла…

Федосей Куприянович задохнулся от сладостного томления.

— Глупости, Лиза, не путайте медицинские понятия с высоким чувством. Вы про кого говорите?

— Да про него же, про Вадима Николаича…

Флюиды любви действительно витали в Вишневой балке и творили свое опасное дело. Это они выкрадывали Игоря с тихого часа в Зеленый Театр. У Игоря не было даже повода отпрашиваться. Но любовь на хитрости горазда. И Игорь — образец порядка и дисциплины — нашел выход.

Он нарядил одеяльное чучело в свою бесподобную оранжевую футболку, накрутил чалму на голову и оставлял под простынкой этого двойника. Нельзя сказать, что это был очень оригинальный метод. Но Игорь и не претендовал на авторское свидетельство. Его вполне удовлетворяло, что старый трюк с чучелом действовал безотказно. Со спины никто еще не усомнился, Игорь ли это, накрыв голову полотенцем, беззаботно посапывает на своей койке.

И Игорь в это время перебегал между деревьями, подбираясь к раковине, чтобы послушать — в который уже раз! — сонату Моцарта и другие пьесы, названия которых он не знал. Но с последней его перебежкой звуки пианино стихли, и он услышал требовательный зов Тани:

— Не прячься, Игорь! Смешно, я же тебя отлично вижу! Иди сюда!

Он поднялся к ней на сцену и отодвигался все глубже за черный бок пианино, нервно теребя брючный ремень. А Таня, чуть касаясь клавиш, бесцеремонно уставилась на него светло-синими глазищами, словно на заморского гостя, и выговаривала отрывисто и четко, как стаккато в концерте Гайдна:

— Скажи, ты ведь думал, что очень ловко прячешься? Вот наивность, игра в жмурки! А мне это мешает, слышишь? Я занимаюсь, мне надо отвлечься от всего. А я не могу сосредоточиться, да, не могу. Это не каприз, не думай! Я играю, а сама жду, когда ты начнешь бродить вокруг. Разве это не глупость?! — глаза ее увлажнились, и Игорь испугался, что она разрыдается, но Таня справилась с нахлынувшим волнением, взмахом ресниц сбросила набежавшие слезы и омытыми, засиневшими гуще прежнего глазами намертво приковала Игоря к полу. — Зачем ты это делал? Но не смей врать! Я не переношу вранья! Ты нарочно мешал мне?

Это была вопиющая несправедливость, но это же было и спасением для онемевшего Игоря, потому что он уже не мог отмолчаться, хотя то, что он должен был сказать, казалось ему очень нескромным. Но он не мог не смыть с себя такого ужасного обвинения. А так как хитрить он тоже не любил, то сказал все, как было. Он не обмолвился о своем чувстве, но его оправдание было равносильно признанию.

И по мере того как он говорил, лицо Тани все жарче разгоралось, потом она восторженным и чуть-чуть злым шепотом сказала:

— Как же ты посмел молчать, что тоже любишь музыку? Я бы так играла для тебя, так играла, ну все равно как если бы выступала в Концертном зале имени Чайковского! — она схватила ноты, перебрала, снова бросила на пюпитр: — Какую вещь ты любишь больше всего?

Игорь жестом показал, что любит все. И Таня сказала повелительно:

— Стой там, за пианино, я буду играть!

— Но меня увидят, — пробормотал Игорь.

— Ну сядь! И слушай, я буду играть только для тебя!

Она поправила стул, поставила ногу на педаль, на секунду ее красивые длинные гибкие пальцы, словно в забытьи, повисли над клавиатурой, потом Таня взяла один аккорд, другой, и Игорь узнал ноктюрн Шопена, который она играла однажды.

Никогда еще из старенького лагерного пианино не извлекали такого каскада звуков. Стремительное адажио, и нежное скерцо, и легкие трели — все пело о радости, о красоте, о любви к жизни, к людям, к тому, кто слушал этот живой дуэт влюбленных голосов.

Таня играла, смежив веки, ее руки летали по клавишам, то сближаясь, то расходясь, то перелетая одна через другую, как птицы в весеннем брачном полете. Всю силу рук, всю гибкость пальцев, всю свою страстную экзальтированную душу и талант, еще не окрепший, едва распускающийся, как бутон розы под утренним солнцем, — все вложила Таня в нежданный отчетный концерт для одного-единственного слушателя, который скорчился на полу в пыльной затхлости давно не прибранной тесноты за пианино.

И вдруг в пламя волшебных звуков пожарной сиреной ворвался голос Марии Ивановны:

— Татьяна Бурова! Прекрати сейчас же! Ты мне весь отряд разбудишь. Если тебе позволили заниматься в тихий час, так играй тихо, иначе я доложу Алевтине Сергеевне!

И все оборвалось на полутакте, и последнее «ми» еще долго и жалобно звенело, потому что низвергнутая с небес вдохновения Таня забыла снять ногу с педали. Но когда воспитательница, удовлетворенная, ушла в корпус «Б», Игорь выставил голову из-за пианино и сказал дрожащим от волнения голосом:

— Ты играла сейчас, Таня, лучше Эмиля Гилельса, лучше Вана Клиберна, лучше Святослава Рихтера…

И Таня, которая секунду назад пугливо сжалась, как упавшая с неба подстреленная птичка, вновь вскинула свою маленькую красивую головку и, гордая, торжествующая, счастливо засмеялась. Она знала, что ей бесконечно далеко до великих пианистов мира, но сердце ее уловило иной смысл, вложенный Игорем в эту похвалу, самую горячую из всех, которые она когда-либо получала.

Предстоящий разговор с начальницей по поводу поездки Сергея и Зои в больницу к Леньке был не из приятных. Но Ольга Петровна решила проявить твердость и во что бы то ни стало отстоять свое мнение. Поэтому, войдя к начальнице, она, не дожидаясь вопросов, сама спросила ее.

— Что вас смущает, Алевтина Сергеевна? Что ребята рвутся к своему маленькому другу? Так разве это не чудесно?

— А то, что Ковалев и Шурыгина в последние дни неразлучны. Я нахожу это опасным.

— Для кого? Для нас или для них?

Никто в лагере не знал о давнем знакомстве этих женщин. Когда-то в последний год войны они начали учительствовать в одной школе. Но Алевтина Сергеевна была растущим товарищем, а Ольга Петровна так и пребывала в рядовых. Из-за своей прямоты она четыре раза меняла школы. Да и трое детей требовали материнской заботы, поглощали ее силы и время. И как-то само собой из их отношений выветрился даже тот слабый оттенок приязни, который обычен для бывших сослуживцев.

Все же начальница считалась с Ольгой Петровной, говорила с ней не так, как с другими, а словно советуясь, сдерживая раздражение.

— Не надо софизмов, Ольга Петровна, вы меня прекрасно поняли.

— Извините, не понимаю ни вас, ни других, кто подходит к ребятам с грубой меркой взрослых, — запальчиво сказала Ольга Петровна. — У Зои трудная семья, а сколько в ней любви и привязанности к детям, к людям. Я рада, что она выбрала нашу профессию. А Сергей — мой ученик. Не знаю, что на него повлияло, но у него прорезался характер сильный…

— Даже слишком!

— Лучше слишком, чем ни рыба ни мясо. Сергей и Зоя словно нашли друг друга. Посмотрите, как лучатся их глаза. Чище таких глаз нет ничего на свете.

— И вы уверены, что они не способны на безрассудство?

— Вполне.

Алевтина Сергеевна не упорствовала, чтобы не озлоблять.

— Хорошо, пусть едут. На вашу ответственность…

А Ольга Петровна не обольщалась вырванной уступкой.

— Хорошо, я отвечаю за них…

Про себя обе остались недовольны. Впрочем, мало ли поводов для взаимного недовольства, когда, работая вместе, люди разной мерой меряют жизнь?

Зато Ольга Петровна радовалась за своих ребят, и когда проводила Сергея и Зойку в город, и когда встретила их, до краев переполненных впечатлениями, и во все последующие дни. Радовалась их радости, ибо неповторима юная любовь и, как нежный зеленый росточек, нуждается в доброй защите.

На изломе степного лета, в последних числах июня, затихло буйное цветенье разнотравья. На побуревших отлогих скатах холмистой равнины тяжело качались колосья пырея, типчака, тонконога; под редкими порывами ветра шелестела тырса, шелково переливались седые венчики ковыля. А на буграх, где поветреней, где иссушающий зной избороздил землю змеистыми трещинами, царственно раскинулась сизо-зеленая мантия полынного семейства. То вперемешку, то кулижками укрывали землю мелкорослая черная полынь и покрупнее да попышнее — голубовато-белая, метельчатая и пыльно-серая, а из кустистой темной хоть бери да вяжи веники.

В полях стеной стояла желтая с прозеленью озимка, тянулись вверх метелки проса; кукуруза поднялась густым подлеском. На бахчах среди толстых ползучих плетей с желтыми колоколами-цветами надувались белые и серые тыквы; в затейливых прилепившихся к земле зеленых кружевах виднелись полосатые яблочки-арбузята.

Скворцы сбились в стаи, черными тучками носились над полянами, над рощицами. И грачи, и крикливые галки не в одиночку, не парами, а уже стайками спускались, бродили по дорогам, по редкому еще пробному жнивью. И песню степных солистов-жаворонков реже можно было услышать в душном мареве. Только посвист суслиного племени становился все злее да громче: спешили грызуны набить запасами подземные кладовые.

Но на тенистых склонах Вишневой балки лето еще не достигло зенита, не перевалило на дорожку к осени. Неистребимая сила жизни приподнимала за ночь истоптанную днем траву на лужайках. Пониже к ручью чаще попадались на глаза и двугубые венчики шалфея, и малиновые шапочки клевера-кашки, и блеклые цветочки широколистых подорожников; непролазной стала желтизна цветущей крапивы, и горе было голоногим, с разбегу влетавшим в ее гущину. А листья лопухов только скрепи шипами акации — и готов прохладный шлем.

С зари до зари гудел там, трудился, перелетая с цветка на цветок, рой бабочек, слепней, шмелей, ос. Иволга по утрам посылала привет пробуждающемуся лагерю. В индейском головном уборе из золотистых перьев мелькал меж деревьев пестрый удод.

Но не тянуло сюда детвору. Минуло увлечение букетами полевых цветов, остыл интерес к жукам и бабочкам. Зато сбивались с ног зеленые патрули, воспитательницы, вожатые. Зелени жаждали ребячьи желудки, овощей да ягод, щавельного супа, борща из свежей капусты. Опостылели макароны, каши и кислые щи. А с базы не привозили ни редиски, ни зеленых перьев лука, ни ранней капусты и первых огурцов, не говоря уж о ягодах и фруктах.

Тщетно Федосей Куприянович грозил касторкой. И по чайной ложечке не хватило бы ее всем, кто набил оскомину яблочной зеленью. Лишь в густой кроне самых старых деревьев уцелели немногие яблочки. В погоне за кисленьким очистила детвора и вишенник пониже столовой. Не стало ни красненьких, ни даже розовеньких, пошли в ход зеленые костяной твердости вишни, горечь которых сворачивала скулы. И этих уже не вдоволь…

А за пограничным ровиком, за выкошенной, со стожками сена лужайкой, манила глаз чащоба нетронутого вишенника. Гришка долго изучал изумрудно-лаковые, в солнечных зайчиках кусты. Виднелись там красные точки. Или это в глазах вспыхнули красные круги от жгучего блеска?

Пересох у смельчака рот, как пустыня. Взгляд направо, взгляд налево, назад: никого! Прокрался Гришка к ровику, опустился на колено, на второе, распластался. А не померещилась ли добыча? Ладони-щитки помогли уставшим глазам. Есть! Красные, даже бордовые вишни! Лишь бы добраться!

Во рту уже не пустыня, а наводнение. Глотая тягучую слюну, Гришка ящерицей переполз ровик, вжался с горячую землю. Он морщился от колкой отавы, но полз все дальше поперек склона. Еще немного, а там уже тень, можно вскочить, нырнуть в чащу…

Резкий свист стегнул по ушам. И уже не ящерицей, а черепахой поджал Гришка под себя ноги, голову руками накрыл, выставив спину-панцирь. Прошла минута, другая. Все было так же тихо вокруг, только скрежетала пила на Площадке Пильщика Дров. Охотник за вишнями украдкой глянул из-под ладони налево: безлюдна пологая лужайка. Он отогнул правую ладонь, глянул выше себя и с мученическим вздохом понуро пошел наверх, куда манил его палец-крючок.

Лениво обмахиваясь пучком ковыля, развалился под кустом Черныш. Скоро обед, в столовой запарка — лучше не попадаться на глаза. А то девчонки — что Зойка, что Людка — мигом упросят, уговорят, мобилизуют — и таскай с ними подносы, режь хлеб, убирай посуду! Нет уж, навесили красную повязку с тремя золотыми нашивками, так не трогайте!

Он сам себе хозяин и по-хозяйски выбрал место. Отсюда, с пригорка, до самой теклины балки без бинокля все как на ладони. Командира наряда пограничников совсем разморило. Кричать — лень, ловить — и того тошней. А так свистнул, не сходя с места, — и просек преступные замыслы. Ну, иди, миленький, иди, болезный, иди, малявочка, не трепыхайся!

Черныш улегся поудобнее, заложил руки под голову, глазами показал: ближе. Стоя у самой головы командира, Гришка волей-неволей смотрел на него. Не спрячешь глаза, если прожигают тебя снизу!

— Ну? — лениво произнес Черныш.

— Зза… зза ввви…шнями… — заикнулся Гришка и испуганно шарахнулся.

Словно стальная пружина сжалась в теле Черныша. Сидя, он поймал охотника за руку.

— Где?

— Ттам… — указал Гришка.

— Много?

Со вспыхнувшей надеждой охотник за вишнями затряс головой.

— А ну бегом аршш! Рви, сколько есть! И живо ко мне!

Босые пятки замелькали будто по воздуху. Бежать — не ползти, бежать — красота. Ведь не таясь, а по приказу! Сам Черныш на страже, чтоб не застукали. С туго перехваченной отвисшей майкой примчался Гришка к командиру пограничников. На голом пузе, на подбородке, даже на носу вишневый сок.

— Сыпь сюда, — показал Черныш на травку в тени боярышника и сердито пробурчал: — Лопал? А велено было рвать и нести! Ну, ладно, ладно, не сопливься. Ешь вот!

Он отделил от кучи охотникову долю, присел, отправил горсть вишни в рот. Ну и вкуснота! Сочные какие! Косточки пулями полетели. Гришка, захлебываясь соком и восторгом, начал бахвалиться своей дальнозоркостью. Черныш строго оборвал:

— Помалкивай в тряпочку! И закругляйся, с собой не дам… — потом укоризненно ткнул в вишневые пятна на майке. — Здоровый балбес, а опрятности ничуть! Сам перемазался и майку загубил. Вишня-то не отстирывается. Заверни майку да в чемодан сейчас же, чтоб никто пятен не видал. Есть у тебя другая?! Ну, то-то. Давай-давай, чуешь горн на обед? И язык смотри прикуси, ни гу-гу, уяснил? Со мной шутки плохи… — и вдогонку последнее напутствие: — Дорогу сюда забудь! Увижу — сам знаешь…

В одиночестве Черныш уже без прежней жадности доел вишню, блаженно похлопал по животу, обошел открытое сокровище и снова лег. По зрелому рассуждению рассудил: дивный источник пополнения организма витаминами подлежит тайне. Двум сотням ртов всего вишенника на один зуб. А один рот втихаря может уплетать в своей удовольствие…

В столовой между тем никакой запарки не было. Зойка, хоть и дежурная, не забывала своих подшефных и огорчилась. Малыши лениво полоскали ложки в перловом рассольнике.

— Петя, Ксюша, ребята! Почему не доели?

— Не хочу-у! — капризно надул губы Саша, не глядя на сестру.

Котлеты съели, а пшенную кашу постигла участь рассольника. С лапшевника старательно слизали, счистили ложками кисель… Никто ничего не хотел. И дежурные не носились, а обедали со всеми и также нехотя. Новая повариха, женщина средних лет, с лицом худым и хитрым, высунулась из питательного окошка, отыскала Колю Бледного.

— Бери добавку, Синьор Помидор!

Коля и ухом не повел. Ни к чему на свете он не относился столь почтительно, как к продовольствию. Он видел в этих вкусных вещах труд множества людей. А трудом — и чужим, и своим — Коля дорожил. И ругался с товарищами за каждый брошенный кусок хлеба.

А это на что похоже?! Кроме своего обеда, он с натугой съел за друзей две тарелки рассольника, порцию второго, два лапшевника. Но даже Гаргантюа непосильно было бы съесть то, что наготовлено на столько людей и пропадало втуне!

Груды тарелок с бессмысленно загубленной пищей физически угнетали Колю. Надутый, он ведрами таскал слитый с тарелок рассольник в выгребную яму и, столкнувшись с Алевтиной Сергеевной, вышедшей с поварихой из кухни, нечаянно расплескал помои. Но вместо извинения побагровел, взорвался:

— Для помойки наготовили! Гору продуктов зазря перевели!

— Значит, сыты ребята, — холодно сказала начальница, обходя жирную лужу. — Подотри, а то поскользнешься.

— Я-то подотру, а вы куда смотрите? — не унимался Коля. — Лить уже некуда, яма с краями. Не в ребятах дело, а вот в ней! — он кивнул на повариху и побрел, раскачивая ведро, на Площадку Пильщика Дров.

Возмутительно, что дерзость исходила из уст самого покладистого и добродушного из всех старших ребят. Но Алевтина Сергеевна посмотрела гневно не в спину Коле, а на повариху.

— Слышали?

— А я что? — зевнула та. — Что в меню, то и на столе.

— Но вы же видите, не хотят дети!

— Повадку им не давайте, а то на голову сядут. Мне что! Выписывайте продукты, пишите меню…

Легко сказать — меню. Жилка забилась на виске у Алевтины Сергеевны. Она прошла через столовую, забыв про собственный обед. В инструкции было примерное меню на десять дней. Она наизусть выучила его. С поварихой и врачом, с завхозом и счетоводом на все лады перекраивали перечень блюд, доступных для изготовления в таком количестве при четырех работниках пищеблока.

Остальное упиралось в продукты. Не было яиц и свежей рыбы. Не было овощей и фруктов. Не было ни битой птицы, ни баранины, ни говядины. Не было фасоли, риса, гречки. Только жирная свинина, только макаронные изделия да одни и те же крупы. Просматривая счета, Алевтина Сергеевна из себя выходила. Детям нужны витамины, разнообразие, а завхоз берет, что ему суют, не требует положенного по инструкции детским учреждениям.

Новый завхоз, инвалид-пенсионер, мужчина рыхлый, медлительный, с огромным подвижным носом, воспринимал ее претензии с философским спокойствием и говорил, по-казачьи смягчая глагольные окончания:

— Нам еще добре дають. Главное дело, нам хучь мясо дають, иным-прочим ни грамма. Картошки у нас в погребе богато — и добре, а на базе ни картошины. Гутарят, економьте, растягивайте, потому как молодая аж в середке июля… А за овощи хучь не говори. Насмехаються. Не ждите покудова. Могет быть, в июле первую капусту… — в этом месте своей речи он обычно лез в карман за платком, трубно сморкался — Кабы на базаре… И там чисто посбесились люди с теми новыми деньгами! Об ету пору пучок редиски рубля не стоил. А зараз пятнадцать копеек и двадцать просять… Ну, чисто сбесились!

— Давайте, товарищи, без базара! — немногословно просила счетовод. — Там за наличные, а банк на это косо смотрит… Конечно, выписать чек можно, а как оформлять? Акты эти… — она крутила головой, не желая входить в подробности.

В этом заколдованном круге Алевтина Сергеевна билась, как муха в паутине. В первые две недели, не слушая счетовода, она пошла на перерасход, чтобы повкуснее кормить. Теперь давала себя знать ежедневная экономия…

У Алевтины Сергеевны все сильнее стучало в висках, она стиснула голову, сидя без движения. Ее сегодняшний вестовой Павлик, зажав под мышкой «Старую крепость» Беляева, уже созывал неизменных участников составления меню. Они явились, бесконечная говорильня опять вертелась в том же заколдованном кругу, пока Алевтина Сергеевна не сказала вдруг счетоводу:

— Выдайте завхозу двадцать рублей авансом в счет моей зарплаты и запишите на завтра салат из редиски с зеленым луком в сметане, а еще что-нибудь молочное, скажем, сырники…

Спустя полчаса Павлик вызвал к начальнице Ларису Васильевну и снова уселся с книгой на ступеньках. Но не прочел и двух глав, как побежал за Вадимом. Дежурный вожатый проверял с врачом санитарное состояние отрядных умывальников и игровых площадок.

Когда Вадим подошел к кабинету, Лариса Васильевна выбежала оттуда с глазами, полными слез. Вадим рванулся за ней, удержал за руку. Но она с мольбой глянула, высвободилась и скрылась за углом корпуса «А». Было неудобно бежать за ней, расспрашивать перед окнами начальницы. Даже Павлик пялил глаза в очках поверх книги. Взвинчивая себя, Вадим зашел в кабинет.

— Надо бы съездить в совхоз, Вадим Николаевич, — приветливо, как вообще в последнее время с ним, сказала Алевтина Сергеевна.

Вадим твердо пропечатал шаги к столу.

— Постарайтесь, чтобы после разговоров с вами Лариса Васильевна не плакала!

Бледные щеки начальницы загорелись предгрозовыми огнями. Она встала, отчеканила:

— Вы забываетесь, Вадим Николаич! Мои взаимоотношения с сотрудниками вас не касаются!

— Я надеюсь, вы поняли меня!

Алевтина Сергеевна сдерживалась изо всех сил. Только бы не накричать, не сказать лишнего, после чего трудно отступить, или, того хуже, не разрыдаться перед ним. Наконец она подавила вспышку, но не отказала себе в едкой улыбке.

— Что-то вы подозрительно активно печетесь о старшей вожатой!

— Не переношу слова «подозрительно»! От него дурно и страшно пахнет! — угрюмо разжал губы Вадим. — Что требуется от меня?

Острая, щемящая боль внезапно залила сердце Алевтины Сергеевны, боль о былом, о том единственном, кто мог бы вот так же грудью своей прикрывать ее от множества пережитых обид, но не вернулся к ней, не смог вернуться… С какой-то потрясающей силой ясновидения она оглянулась на свою жизнь, обездоленную, выстуженную, без искры простого женского счастья, и схватилась рукой за сердце… Впервые за много-много лет ее глаза вдруг намокли, она обессиленно опустилась на стул, уронила голову на руки.

«Наговорились, как меду напились! — мрачно подумал Вадим. — Вот женская логика: то глаза, как у разъяренной кошки, а то хоть выжимай!» Но внезапные слезы в глазах начальницы невольно приоткрыли завесу над чем-то глубоко личным, от всех затаенным. Кому дано знать, что напластовывается в душе одинокой сорокатрехлетней женщины! И он сказал уже мягко, сочувственно:

— Скорее бы вам, Алевтина Сергеевна, забыть эпоху винтиков. Все мы люди, у нас и самолюбие, и привязанности, симпатии. Считайтесь с этим, пока вы над людьми… И простите, если я чем-то обидел вас… — он помолчал и добавил просто, как будто только вошел: — Какое у нас дело в совхозе?

— Погуляйте пару минут, пожалуйста, — отвернувшись к окну, через силу сказала она. — Я позову вас…

Не через пару, а минут через девять, в течение которых Вадим выкурил подряд две папиросы, Алевтина Сергеевна снова пригласила его. Она успела попудриться, ее по-девичьи румяные губы не нуждались в помаде, глаза были уже повседневными, и только легкая дрожь рук выдавала неутихшее волнение.

Сухо, но впечатляюще точно она изложила положение дел с питанием, поинтересовалась, не видел ли Вадим в совхозе овощей для продажи, и, не надеясь на завхоза, просила его съездить туда. Не смогут ли тамошние руководители изыскать и отпустить хоть немного зелени?

У Вадима неотложной была поездка к Леньке в больницу и по делам усыновления, однако просьба начальницы была немаловажной. Он прикинул время, приемлемое и потребное для обеих поездок, и принял поручение.

А в девичьей половине корпуса «А» Лариса Васильевна, уткнувшись в подушку, сдавленно рыдала. Ольга Петровна вернулась после уборки столовой и, увидев неладное, преградила дорогу девчатам, посоветовала погулять. Девчонки с визгом посыпались с крыльца. Ольга Петровна накинула крючок и подсела к старшей вожатой.

Она не спрашивала и не говорила, а тихонечко гладила девушку по плечу, по горячей вздрагивающей спине, ласково перебирала пушистые завитки волос на затылке, на шее. Так, бывало, в первые годы работы и замужества утешала ее саму полуграмотная старушка-мать. Умный, все знающий муж выпытывал причины слез и очень убедительно объяснял все с точки зрения несовершенства общественных отношений между людьми. Но от его доказательств легче не становилось, а материнская безмолвная утешительная ласка почему-то успокаивала.

По мнению Ольги Петровны, старшая вожатая была самолюбива и более рассудочна, чем следовало в ее годы. Но в слезах ее не было ничего странного или постыдного. Мало ли у кого бывает плохое настроение! Железобетонная твердость — сомнительное достоинство!

На работе люди обычно крепятся, не дают воли слабости, а несут ее домой и переживают или выплакивают обиду или досаду, ошибку или оплошность в одиночку или с другом, если есть такой. Тут, в лагере, была их работа и дом. Здесь все было на виду, и некуда было скрыться от обостренного любопытства детских глаз.

Так сидела Ольга Петровна, успокаивая девушку, и думала о ней и вперемешку о муже, от которого было всего одно письмо, и обо всех трех детях, потому что были они без ее и отцова присмотра, и о ребятах своего отряда, к которым уже привязалась.

За двадцать лет учительства она работала с разными возрастами, но ближе всех ей были вот такие стригунки — не то еще подростки, не то уже юноши. Что-то кристально-светлое было в них на этом крутом перевале к юности, наивная, трогательная доверчивость и жестокая алмазно-твердая непримиримость. Не всякая душа выдерживала проверку на их оселке. Тем большей привязанностью платили они удостоенным доверия.

Никому не решился Сергей отдать свое и Зойкино письма в Верховный Совет и в Совет Министров. В почтовый ящик не бросил, потому что увозили оттуда письма сотрудники, едущие в город. Сидя на машине, он видел, с каким смехом просматривают их все кому не лень. А с такими ответственными адресами еще распечатают…

Вадим чаще других бывал в городе и мог бы сдать прямо на почтамт. Но и у него адрес вызвал бы вопрос, а объясняться Сергей ни с кем не хотел. И принес Ольге Петровне. Узнал, что хочет и она в свой выходной проведать Леньку, и вручил под секретом.

Она при нем завернула конверты в газету, спрятала в сумку и заговорила совсем о другом: что бы купить Лене в гостинец? Но про себя гордилась его доверием, как почетной наградой.

— Вы лучше у Зойки спросите, — наморщил лоб Сергей. — У нее, знаете, здорово все это выходит! Какое-то чутье, что ли!

Он сам привел Зойку и весь высветлился, когда девушка удачно подсказала воспитательнице и заодно передала первую сшитую Леньке рубашку. И Ольга Петровна мысленно без ложной скромности назвала себя молодцом, что не побоялась поручиться за эту юную пару…

Постепенно Лариса Васильевна затихла, но вдруг села и, не стесняясь мокрых припухших глаз, спросила:

— За что она меня не любит? Почему так придирается?

Без пояснений было понятно, кто эта «она». Но ответов на эти вопросы не требовалось, потому что Лариса Васильевна продолжала, словно размышляя вслух:

— Я придумала игру в пограничников, в вестовых, она недовольна, говорит: пачкаются. К плану каждый день новые придирки. Работаю, работаю с утра до ночи, ни одного выходного не взяла. Да если бы я в институте хоть половину этой энергии отдала общественной работе, меня бы на руках носили…

Ольга Петровна вытерла углом платка выкатившуюся на щеку девушки запоздалую слезу и, смеясь, сказала:

— В институте — да, конечно…

— Но почему? Почему там «конечно», а тут — нет?

Студенческие годы Ольга Петровна вспоминала с легкой грустью.

— Милая вы моя девочка! Чудесная жизнь у вас в институте. И кажется вам, что всегда будет так. Ой нет, не будет, никогда уже не будет. Нигде не бывает, как в неповторимом студенчестве. Многое теряет тот, кто лишает себя этих лучших лет жизни…

Я заканчивала институт в Киеве, после его освобождения. В общежитии — иней на стенах, в аудиториях — холод собачий. В институтской столовой — тепленькая баланда. На толчке кусок мыла — сорок рублей. По сей день, как вспомню, дрожу над мылом. Одно спасение у меня было — картошка от матери. Наварю в мундире — и с солью, без хлеба, без масла! А все равно не было у меня счастливее, беззаботнее лет, чем те, студенческие, незабвенные!

И секрет простой — равенство. В институте кто способнее, активнее, умнее, тот и в почете, того, как вы говорите, на руках носят. О студентах все заботятся — об отдыхе, развитии, спорте. Прекрасный возраст, прекрасная жизнь…

А вне института существуют начальники и подчиненные. И далеко не всегда, к несчастью, самый умный — самый главный. Совсем не часто сотрудников объединяет любовь к делу. И во всех случаях, на любой ступени начальник и подчиненные, сотрудники между собой — это такой клубок, такое сплетение человеческих качеств, страстей, слабостей! Нет, это вовсе не студенческое равенство и братство, где ни зависти, ни карьеризма, ни подсиживания…

— Сложно как все в жизни! — вздохнула девушка, обдумывая в новом свете институтскую жизнь, потом вернулась к наболевшему: — Но скажите, Ольга Петровна, неужели она не перестанет меня мучить?

— Вот уж этого я не скажу, — твердо возразила Ольга Петровна. — Святое жизненное правило. Не люблю говорить за глаза. Когда надо, я скажу человеку, что думаю о нем, но только в глаза… Могу лишь повторить вам совет Онегина, помните: «Учитесь властвовать собою…» Как-то читала воспоминания Надежды Константиновны и заново пережила для себя эти слова…

Они опять помолчали.

— А о личном можно? Как вы думаете, Вадим по-настоящему любит меня?

— Да этого слепой не может не заметить, — улыбнулась Ольга Петровна.

— А вам он нравится?

— Сейчас? Ну что ж, по-матерински он мне нравится. А было бы мне лет на двадцать меньше, я бы нашла слова погорячее…

— Значит, по-вашему, стоит его полюбить?

Сказав, девушка тотчас поняла, что допустила бестактность, потому что Ольга Петровна поднялась, поправила прическу, платье, посмотрела на часы.

— Ого, пора Костю-горниста будить…

Они вышли на крыльцо. И тут Ольга Петровна тихо сказала:

— Прислушайтесь к своему сердцу. Молчит оно — значит, и советоваться не о чем. А когда закричит сердце, тогда все станет ясно…

— Оно у меня пополам рвется, — еще тише сказала Лариса Васильевна, глядя перед собой невидящим, словно ушедшим в себя взором. — Вадим мне предложение сделал, а я…

Дело с усыновлением Леньки оказалось совсем не простым. Среди многих препон выделились главные: позиция Семенихина и неопределенность семейного положения самого Вадима.

В первый свой визит в районе он зашел прямо к заведующему. Черный носатый человечек, не поднимая глаз, сказал жидким тенорком, но начальственно:

— Товарищ, я занят!

— С кем? — Вадим оглядел пустой кабинет, подошел к массивному письменному столу, заглянул за него и между тумбами.

— Что с кем? — оторвался от газеты жуковатый человечек. — Куда вы лезете?

— Да вот же ищу, с кем вы заняты, — невинно сказал Вадим, но в глазах у него уже запрыгали бешеные искорки.

Наглость посетителя потрясла хозяина кабинета. Он с грохотом отодвинул кресло.

— Выйдите, или я вас выведу!

— Попробуйте, — кротко предложил Вадим, охотясь за неуловимым взглядом заврайоно.

— Но как вы смеете? Если вы пьяны, я сейчас же вызову милицию.

— Ни в одном глазу, — заверил Вадим и недобро усмехнулся. — Значит, не по нраву вам мое поведение?! А что ж меня встретили по-хамски? Я не за себя хлопочу, за ребенка!

— На моих плечах тысячи детей! — напыщенно произнес заврайоно, надеясь хоть масштабами образумить наглеца.

— Ну еще бы! Вы же титан, Колосс Родосский! — услужливо раздул его слова Вадим. — С вашей колокольни один ребенок что? Муха!

Заврайоно постучал по стеклу часов.

— Товарищ, у меня неприемный день. Я ухожу на заседание…

— Ах, хоть бы еще одно заседание насчет искоренения всяческих заседаний! — громово прорычал Вадим под Маяковского. — Нет, стихами таких не искоренишь! Скипидаром надо!

Окончательно сраженный, опасливо косясь на явно ненормального посетителя, заврайоно устало опустился в кресло.

— Ну, хорошо, хорошо, успокойтесь, — сказал он, по-прежнему избегая глаз Вадима. — Что там у вас?

— С этого и надо было начинать! — припечатал Вадим к столу документы. — Читайте!

Заврайоно бегло просмотрел бумаги.

— Чтобы лишить человека прав опекунства, надо обследовать…

— Да ведь он истязает ребенка!

— Поэтому и надо обследовать…

— Но вот же акт судебно-медицинской экспертизы. Тяжкие телесные повреждения…

— Повторяю, товарищ, без обследования мы не решаем. Вообще этими делами занимается инспектор по опеке, — заврайоно выскочил из-за стола, распахнул дверь. — Пройдите в соседнюю дверь направо…

— И как земля носит таких! — рявкнул Вадим, хлопнув дверью.

Инспектриса, молодая, но располневшая, с глазами чуть навыкате и старомодно гладкими смолянистыми волосами, встревожилась.

— Что это Николай Иваныч так кричал? Садитесь… Это вы с ним поспорили?

— Зря дискутировали, — остывая, улыбнулся Вадим. — Он же у вас бегемот. Знаете, как бегемотов лечат? Обыкновенный шприц для них — тьфу! Вкладывают лекарство в пистон, заряжают мелкокалиберную винтовку и — бац! — больному в бок. Так только и прошибают толстокожих…

Беленькая машинистка, совсем девочка, смеялась, прикрыв рот ладошкой. Смеялась и инспектриса, беззвучно, до слез. Уж очень ярко виделся ей этот способ лечения зава!

— Ужасно! — сказала она, изучив документы. — Сколько сталкиваюсь с аналогичными ситуациями, а с трудом верю, что в наше время сохранились до такой степени бесчеловечные люди…

— А что сектанты умерщвляют, доводят до безумия молодых людей, вы способны поверить? — спросил Вадим, который давно понял, что наше время — не тихая аркадия без борьбы и без жертв.

— Да-да, конечно… — она собрала на лбу гармошку мягких складок. — Семенихин… Леня Семенихин, что-то припоминаю… В отчете по всеобучу… — она порылась в шкафу, полистала серую папку. — Да, я не ошиблась, оставлен на третий год. Числится, но фактически не учится…

— Я был в школе, — добавил для пущей убедительности Вадим. — Копию метрики взял, табели успеваемости списал. По словам директора, мальчик способный, но лишен условий. Дядька не пустил его в интернат при школе. Это же негодяй!

— Вы правы, либеральничать нельзя! Оставьте документы. После летних отпусков мы через исполком возбудим иск о лишении лесника опекунских прав, устроим мальчика в детдом…

— Э, нет, меня это не устраивает. Я не верну мальчика этому негодяю даже на один день! Помогите мне усыновить Леню. Теперь же, не дожидаясь конца отпусков.

— В принципе это возможно, — сочувственно сказала инспектриса. — Но не столь быстро. Это ответственно и сложно.

Она принялась излагать популярно кодекс законов о семье, браке и опеке, напирая на то, что государство во главу угла ставит интересы самого ребенка. Лицо Вадима потемнело.

— Позвольте прервать вашу интересную лекцию. Я спешу: на улице, в мотоцикле, ждет врач… Дело в том, что я студент четвертого курса пединститута и отлично знаю гуманность советских законов о детях. Поэтому…

— Как, вы студент?

— Вы находите это предосудительным?

— Нет, что вы, но это в корне меняет дело… — омрачилась инспектриса. — У вас есть квартира или вы живете в общежитии? Кстати, вы женаты? У вас есть дети или нет?

Вадим невесело рассмеялся. Ни с того ни с сего сам попал под допрос. Но ответил исчерпывающе. Инспектриса замялась, сплела пальцы, хрустнула.

— Боюсь, ничего у вас не выйдет.

— Вы думаете, мальчику у меня будет хуже, чем в детдоме?

— Видите ли, детдом — это надежно. Мы, правда, охотно идем навстречу, когда люди берут ребенка в семью. В семью, — с выражением повторила она. — Однако должна быть уверенность, что в семье ребенку будет лучше. И мы обследуем семейные условия усыновляющих. А у вас и обследовать нечего. Где гарантия, что ваша будущая жена полюбит мальчика?

— Не полюбит — не будет женой! — со всей решительностью заявил Вадим, но инспектриса скептически улыбнулась.

— Свежо предание, но… Я не имею оснований не верить вашей твердости, но ребенку так и так легче не будет…

Вадим засомневался в успехе своего предприятия. Он просил, убеждал, настаивал. Уступая, инспектриса обещала переговорить с членами комиссии. Вадим понял, какая предстоит борьба, но не уносил недовольства инспектрисой, поверив в ее искренность.

К сожалению, приехав вторично, он опять ничего не добился. В прокуратуре только отправили повестку на кордон. В больнице Семенихин не был, но соседку-односельчанку медсестра пустила к мальчику. Ленька чувствовал себя бодрее, отеки на лице уменьшились, но синяки еще цвели. Приходу Вадима очень обрадовался.

— Тетка Степанида гостинцев принесла, — показал он на тумбочку. — Гляди, сметаны горшочек, конфеты в бумажках, пышек напекла… Велела есть шибче и поправляться. Она ничего, тетка Степанида, она ко мне добрая. Силища у ней — ого-го! На одной руке меня подымает. А дядьку Максима Захарыча боится. Сказывала, в воскресенье на кордон перейдет жить. Тебе, говорит, со мной хорошо будет…

«Обошел меня, негодяй! — подумал Вадим, вспомнив, что говорили женщины в совхозе про кривую Степаниду. — Подослал компаньоншу. Решил, значит, сойтись с ней, Леньку ее добротой купить…»

— А ты как, Леня? Пойдешь к ним?

Мальчик закрыл глаза, покатал головой по подушке.

— А со мной в Волгоград?

— А то! — звонко сказал Ленька и мечтательно распахнул глаза. — С тобой и с Сережей… А на чем? Давай на мотоцикле… Я тебе все буду делать, я знаешь, какой ловкий… Я бы сейчас поехал, только болит очень, — и он дотронулся до гипсовой повязки…

Инспектриса была огорчена, что члены комиссии единодушно высказались против скоропалительного решения. Она хотела вернуть заявление, но Вадим не взял, сказал, что, возможно, в ближайшее время его семейное положение изменится. Инспектриса была шокирована такой поспешностью и простилась гораздо холодней, чем в первый раз. Вадим понял, что она подозревает его либо в легкомыслии, либо во лжи, и вышел с горящим лицом.

Его мутило от отвращения к себе, когда он осмелился заговорить об этом с Ларисой Васильевной. Он долго выбирал подходящий момент, но дни были перегружены. Только после отбоя он сумел вызвать девушку на прогулку. Он взял ее под руку, они спустились по лестнице и ночным патрулем обходили затихающие теремки.

Черные тени деревьев ложились под ноги. Луна еще не выкатилась, но звезды высветлили ночь. Вадим молчал, Лариса Васильевна тоже, не подозревая, какая буря клокочет в его душе. Раз десять он хотел отказаться от немыслимой и, вероятно, неприличной затеи. Но это был единственный шанс в борьбе за Леньку. Без малейшей веры в удачу он рассказал обо всем. Больше всего он боялся, что девушка примет усыновление за спекуляцию, за средство давления на нее.

— Не терзайся, Дима, я верю тебе как самой себе, — без колебаний сказала Лариса Васильевна и в знак доверия сильнее прижала его руку. — У тебя гордая и чистая душа, ты не способен на что-то подленькое. Я тоже не маленькая, у меня хватит ума и воли принять самостоятельное решение, но… — она помедлила, то ли собираясь с мыслями, то ли подбирая нужные слова. — Но час этого решения еще не наступил, и я не стану подгонять себя… А с Леней, я уверена, найдется какой-то выход. Ты сумеешь сделать его настоящим человеком…

Кто сказал «а», должен сказать «б». Дав поблажку четверке спортсменов, Федосей Куприянович доверил им в конце концов и второй ключ от душа. Доверие обязывало, и ребята хранили это в секрете. На лечебную процедуру гурьбой не бегали, а сходились к душу скрытно, с разных сторон.

Однажды, подсушив прически в Зеленом Театре, поднимались к своему корпусу и заметили под кустом сирени азартную игру в ножички. Гуляй-Беду окружали мальчики из четвертого отряда. Сергей не выдержал:

— Эй, Гуляй-Беда, на сколько компотов облапошил малышей?

— Брось, Серега, не цепляй! — трусливо прошептал Шнурок, косясь на бывшего приятеля. — Он знаешь какой мстительный!

Гуляй-Беда поднял голову с недоброй усмешкой.

— А хоть бы облапошил? Тебе что, завидно? Иди, посчитаемся!

Черныш подтолкнул Сергея в спину.

— Шагай-шагай, не связывайся, ну его к черту!

— Да ведь за это по шее надо!

— Надо, никто не спорит, — вздохнул Черныш. — Ты ему дашь справедливо, а наставнички тебя же обвинят. Пусть принцесса Румяна воспитывает. Спихнула золотко к «мандаринникам» и сама туда же в ссылку угодила…

— На него мне наплевать! — хмуро сказал Сергей. — Мальчишек жалко!

— Жалко у пчелки, уяснил?

— И уяснять не буду. Сейчас же скажу Вадиму.

— Те-те-те, Серега, капать — это уже не дело.

— Ну да, по-твоему, дурить малышей — это дело! Они-то сами побоятся сказать.

Петька твердо поддержал Сергея, и он решился. Узнав о бесчестной проделке Гуляй-Беды, Вадим внезапно расхохотался. Сергей насупился: что тут смешного?

— Уже надулся? — весело воскликнул Вадим. — Не над вами, не бойся! Был, понимаешь, у нас в детдоме такой же пройдоха: то на пари, то в перышки, то в лото обдуривал ребят, жулил. Мы жаловаться не стали, а втроем так отдубасили, что он ни сесть, ни встать не мог. Вылечили! Как рукой сняло!

— Поня-ятно-о! — протянул Сергей. — Айда, Петька!

— Куда это «айда»?

— Лечить…

— Отставить!.. — сурово сказал Вадим. — С тобой, Сергей, оказывается, нельзя по-дружески. В бутылку норовишь… Сказал мне — ну и молодец, но дай же срок…

На полднике Вадим имел случай убедиться. Четверо мальчишек покорно отдали Гуляй-Беде на крыльце печенье и конфеты. Вадим догнал его у колодца.

— У тебя, Алексей, стыд есть?

— Стыд? — нагло осклабился Гуляй-Беда. — А на кой он мне?

— Ну если ты жаба, то, конечно, не нужен…

— Почему это «жаба»? — оскорбился Гуляй-Беда, и краска пробилась сквозь смуглоту его щек.

— Сам знаешь.

Гуляй-Беда презрительно сморщился.

— У кого стыда нет, те только и живут!

— Ого!

— А что, не так? — Гуляй-Беда схватил Вадима за руку, с силой увлек к укромной скамеечке. — У вас мать есть?

— Схоронил после войны…

— А моя живехонька. Нас у нее четверо, а отчества у всех разные. Это стыд, по-вашему? Она все в девицах числилась, меня, чтоб не мешался, в детдом, потом сестру, потом брата… Там половина была от таких стыдливых…

Впервые Вадим слышал, как о матери говорилось с таким оголенным цинизмом. Он задумчиво потер шрам, не осмеливаясь дать этому оценку, и только спросил:

— А теперь ты как же?

— При ней. Замуж вышла — собрала нас… — двигая вдоль пальцев перстеньки, угрюмо пробубнил Гуляй-Беда.

Вадим заметил, как старательно избегал он слова «мать». Вот ситуация! И сказать что-то надо, и язык не поворачивается. Они молчали, пока Гуляй-Беда, не поднимая глаз, спросил:

— А отец у вас есть?

— На фронте погиб, — ответил Вадим, подозревая, что и это спрошено неспроста.

— Моего отчима поездом до колен укоротило, — глухо сказал Гуляй-Беда. — Живет припеваючи, нас кормит, и она за ним не работает… — он помедлил и вдруг глянул в упор на Вадима. — Нищих видали? Вот и он… Не верите? Я тоже не верил, думал, на работу ездит. А он у проходной завода. Из тысячи сто человек по пятаку бросят — есть пятерка.

— Тунеядец, значит…

— Не дурнее автобуса… Служит… Сторожем при ларьке…

Они опять помолчали, потом Гуляй-Беда привычно ухмыльнулся.

— Ну что ж вы? Давайте, перевоспитывайте!

— Нет, уволь, миленький. Продолжай, действуй в том же духе…

Вадим поднялся и пошел к лестнице. Гуляй-Беда озадаченно посмотрел ему в спину и вдруг рванулся за ним.

— Куда ж вы, Вадим Николаич? Вам же деньги за педагогию платят?

— Ты, Алексей, чужие деньги не считай, — подходя к нему, зло сказал Вадим. — И запомни. Никто тебя не перевоспитает, кроме тебя самого. На мандолине научился играть, значит, крепко захотел. Тут и зарыта собака. Захочешь — станешь человеком, не захочешь — подонком будешь, вроде отчима твоего, которого ты, видать, обожаешь… Ну, пока!

Вадим шел так быстро, словно убегал от кого-то. Он так и понимал свой уход — как бегство. Вроде бы и открыл ему парень душу, но такое наслоилось в этой душе, что не рискнул Вадим читать проповедь. Бесполезно? Скорее всего, так. Вернется домой, опять с головкой в эту же грязь. Вытащить — способа нет. Отчима прижать — опять же на детях отыграется… Эх, и колобродит еще жизнь!

На последней ступеньке лестницы кто-то нагнал его. Вадим резко обернулся. Гуляй-Беда дышал шумно, наверное, прыжками одолевал лестницу.

— Ну?

— В отряд к себе возьмите! Не хочу с «мандаринниками»…

— Это можно… — Вадим подумал. — Клятву с тебя брать не буду, не жаба. Ребят уговаривать тоже не буду. Сам улаживай. А вот перстни свои сними, не мозоль мне глаза…

Мария Ивановна была счастлива избавиться от Гуляй-Беды. «Мандаринники» тоже не горевали от такой потери. Зато первый отряд не пришел в восторг. И только Костя-горнист искренне радовался возвращению Гуляй-Беды. Платя взаимностью, тот большую часть времени пропадал с Костей далеко за Площадкой Чемпионов. Отсюда не так слышно было, как он хрипел на горне, пока Костя под его руководством разучивал на мандолине «Светит месяц»…

— Нас теперь, братцы, восемь крепких фигур. Играть будем по схеме 5:2:3. Не на защиту, не на ничью, а только на победу. Левый край доверим Гуляй-Беде, он сейчас в форме. В придачу ему Игоря. Сенька — правый крайний с полусредним Петром. Я в центре. С такой пятеркой нападения можно прорываться. Синьор Помидор с малявками Шнурка прикроет. Сереге тоже даем малявку в полузащиту. Главное — без паники, без суматохи и чтоб воля к победе до последней секунды. На судейство Павлика они не обижались, примут и теперь. А боковых судей своих поставят…

Вадим вошел на цыпочках, боясь разбудить, но понял, что Черныш, лежа в темноте, развивал тактические и психологические установки матча-реванша.

— Теперь что у химиков? У них, братцы, тоже картина другая. Ежели предупредить их или в воскресенье поехать, они опять могут из Тростникова на помощь призвать. А завтра мы их врасплох прихватим.

Отпереться от игры — позор хуже разгрома. Про жульничество не вспоминать. Нечего мараться оправданиями. Проиграли — и баста. Хотим, мол, поквитаться. А своих у них только три фигуры, остальные малявки. В общем, ручаться не ручаюсь, но есть шанс убить медведя…

— Врасплох, понятное дело, неплохо, — сокрушенно вставил Коля Бледный, — зато мороженого они победителям не приготовят. А чего ради я буду потеть?

Хохотали долго, но тихо, пока Коля не прицыкнул:

— Ну, вы, умники, хватит! А то не поеду и продуетесь!

— Болельщиков своих надо! — сказал Гуляй-Беда. — Химиков не перекричишь, их там сотни, а все же свой голос помогает…

Все притихли, ожидая, что скажет вожатый. Вадиму пришлись по душе новые, трезвые оценки Черныша и его команды.

— Ладно, захватим человек пять-шесть.

— Значит, и вы с нами? — обрадовался Сергей.

— А как же! Болею за светлую личность и его «тигров»…

Утром Сергей раззадорил Зойку насчет поездки, она побежала записываться. Но Черныш и Гуляй-Беда категорически заявили, что рядовые болельщики годятся только дома, а на чужом поле команде нужно подспорье, болельщики-мастера, умеющие горланить, свистеть и шуметь за десятерых, создавая звуковое оформление. По этому принципу они вдвоем отобрали семерку болельщиков экстра-класса.

Энтузиазм провожающих был так велик, что хоть уши затыкай. У каждого из одиннадцати футболистов да двух запасных, да судьи, да семерых мастеров звукового оформления были свои друзья и персональные почитатели. Но одно имя гремело громче всех. Это было имя Синьора Помидора. Со всех сторон неслись в его адрес шутки, насмешки, предсказания, пожелания. Коля воспринимал словесный ливень с обычной флегматической улыбкой, потом смеялся вместе со всеми, потом стал огрызаться, а под конец пригрозил уйти.

Едва удерживаясь от смеха, Вадим сказал Чернышу:

— Чувствуешь, капитан, какое впечатление? А ведь наши уже привыкли к Коле. Попадают химики от страха!

Зойка, Таня и Люда, обнявшись, смотрели на своих ребят с достоинством, издалека. Ольга Петровна присоединилась к ним, посмеиваясь не то над собой, не то над подогретыми эмоциями провожающих.

— Я, наверно, безнадежно отсталый человек. Столько красивых благородных видов спорта, а вот поди ж ты — ничто не вызывает такого массового экстаза на грани психоза! Муж знает цену времени и занят очень, на стадион не ездит, как некоторые, в любую погоду. А как только футбол по телевизору, сидит как приклеенный. Переживает, уму непостижимо! Смеется, восторгается, возмущается, а то вдруг выключит со злостью, вроде его лично оскорбили футболисты. И сыновья за ним…

— Нашему соседу ногу сломали на футболе, — сказала Таня. — А он все равно заядлый болельщик…

К счастью, Черныш не слышал антифутбольных речей, в противном случае авторитет Ольги Петровны упал бы очень низко в его глазах. Люда и Зойка промолчали, потому что машина тронулась и они усиленно махали ребятам. Удачи, победы!

Между полдником и ужином у Зойки хватало дел. Часа полтора она шила в камере хранения вторую рубашку. Потом проведала своих малышей. Потом целый час подменяла Веру Игнатьевну на выдаче книг в библиотеке и сама обменяла «Овода» на «Анну Каренину».

Между делом мысли ее устремлялись в лагерь химиков. Она жалела, что не побывала на настоящем стадионе. Ее знакомство с футболом началось на Площадке Чемпионов, а этого было недостаточно, чтобы вообразить себе накал матча у химиков.

И она все нетерпеливее ждала возвращения команды. Но ужин пришел и прошел, а мальчишек все не было. Зойка забилась в беседку, открыла «Анну Каренину», прочитала про ссору Стивы и Долли Облонских, отчего-то поморщилась и долго сидела в задумчивости.

В предвечернюю пору, когда огненный блин, плавая в золотом масле, скрывался за горой, унося с собой еще один радостнодлинный день, а балку неуловимо затопляли нежно-сиреневые сумерки, несущие желанную прохладу, на Зойку нередко нападало такое настроение. Мысли не сменялись стремительно, как в дневной сутолоке, а подолгу задерживались и были почему-то грустнее дневных.

Она думала о доме, о матери, которую раньше так любила и совсем не жалела, а теперь больше жалела, чем любила, потому что не могла ни понять, ни простить ее привязанности к отчиму. Так много на свете хороших людей, а мама не нашла никого лучше…

И о новой своей, все ближе подступающей жизни думала Зойка. Об училище и том прекрасном времени, которое наступит потом. Она была убеждена, что за пятнадцать лет среднего и высшего образования нет на пути людей более важного человека, чем первая учительница.

Конечно, профессора в институтах читают студентам умнейшие лекции. Но есть же заочники, есть вечерники, которые изучают все это сами. А первокласснику никто и никогда не заменит учительницы. Это она вводит его за руку в волшебный мир, где оживают немые черные буковки и говорят знакомыми родными словами. И чуду письма научит малыша только она, Зойка. Такой и только такой учительницей хотела она стать.

Зойка по пальцам высчитывала оставшиеся дни лагерной жизни. Их было уже немного, и она вздыхала, потому что сроднилась с подружками, с товарищами, привыкла к вожатым и воспитателям. Она подумала, что всего грустнее будет расстаться с Сережей. Но в эту минуту от ворот донесся истошный вопль часового: «Едут! Едут!» Крик подхватили во всех концах балки, и к воротам наперегонки помчались болельщики. А быстрее всех летела Зойка.

И когда она вбежала в калитку, грузовик фыркнул последний раз, а из кузова с шиком и гиком попрыгали Черныш и Сенька, Шнурок и Петька. А Сергей поддержал ногу Синьора Помидора, который прыгать не рискнул: сначала на колесо, потом, отдуваясь, осторожно на землю.

Он опять был в центре внимания, этот толстяк, этот увалень, потому что помог команде одержать победу. Ведь счет 3:2. Уррра-а! Блеск!

Наша взяла! Но при чем тут Синьор Помидор? Он же бегать не может!

Да он и не бегал, он разгуливал впереди ворот, как танк, как слон, и нападающие химиков в страхе обегали его. А в критический момент, когда Шнурок неудачно выбежал из вратарской площадки, Синьор Помидор принял мяч на свою богатырскую грудь. Фантастика, но факт!

Зойка неудержимо хохотала. А Сергей выкладывал все новые подробности: как приехали, как засуетились, задрожали химики, как долго собирали команду, одевались. А потом весь ход игры, кто и когда забил каждый гол. Сергей нисколько не привирал и вовсе не говорил о себе, он воздал должное и своим, и химикам. Они, в общем, неплохие ребята. Шофер в тот раз преувеличил: городских было всего трое. Так что у химиков сегодня было семь рослых хороших игроков. Но такого, как Синьор Помидор, они еще не видывали.

Сергей шел с Зойкой краем Площадки Чемпионов. Шум встречи удалялся в сторону линейки, а они шли вдвоем, и Сергей все говорил и говорил, перемежая одним и тем же восклицанием:

— Ну до чего жалко, что ты не видела!

От этого восклицания у Зойки теплело в груди. Выбрав минутку, она вдруг спросила:

— Ты и там думал обо мне?

— Ну понятно, думал! — удивленно остановился Сергей. — Я ж говорю…

— Значит, ты меня все-таки любишь? — еле слышно спросила Зойка. Сергей мгновенно забыл про победу над химиками, взял в ладони горячее Зойкино лицо и долго, невозможно долго смотрел прямо в глубину ее потемневших расширенных глаз.

— А ты разве не видишь?

— Может, и вижу, — шепнули Зойкины губы. — Но почему ты не сказал мне?

В самом деле, почему не сказал? Да потому, что без слов было хорошо. От смущения кровь прилила к лицу, и сердце застучало все громче. И от стука, отдававшегося в висках, его вдруг осенило:

— Послушай, Зойка, как стучит мое сердце! Оно само тебе скажет…

Зойка отстранилась, опасаясь шутки, подвоха. Но взгляд Сергея был прям и открыт. И она склонила голову на твердую широкую Сережкину грудь и, замерев, минуту-другую слушала гулкие удары. Она выпрямилась и, краснея, запинаясь, сказала:

— Очень сильно и хорошо говорит твое сердце, Сережа. Но ведь его слова надо перевести!

— Перевести? — переспросил Сергей. — Ну да, обязательно нужен перевод… — он приблизил губы к уху девушки. — Слушай, Зойка, что говорило сердце. Оно говорило: во всем мире нет никого лучше моего Зайчика. У этого Зайчика самые красивые глаза, самая красивая коса, самая красивая душа. Этот Зайчик — мой верный, надежный друг. Теперь тебе понятно, Зойка, что говорило сердце?

— Все-все понятно, — прошептала девушка и потянула его за руку. — Бежим скорее!

А над Площадкой Чемпионов, над раскинувшимися на покое полями и холмами, над утонувшей в густеющих сумерках Вишневой балкой вновь зазвенел, разливаясь, высокий и чистый, как первая любовь, голос поющей меди.

Лизавета была в неизменном сером колпаке и видавшем виды халате.

— Мне бы двух ребят, Ольга Петровна! Дров напилить. От этих дежурных помощи никакой! — она неодобрительно мотнула головой в сторону малышей, которые с потешной серьезностью носили по одной тарелке. — Тут они еще копошатся, а в посудомойку хоть не пускай! Форменная беда!

Ольга Петровна ела вместе с отрядом. Ее ребята не нуждались в понукании. А разговоры с ними были интереснее, чем порядком надоевшие пересуды коллег, собиравшихся за столом после ухода детей.

За завтраком перепалка между тремя вечными спорщиками загорелась вокруг поэзии. Черныш потребовал от Синьора Помидора стихотворного экспромта в честь салата и оладий в сметане. С шутки перешли к оценке современной лирики, а Ольга Петровна, не слишком жаловавшая текущих, как она говаривала, поэтов, изумилась начитанности ребят.

Толстяк защищал новаторство в поэтическом цехе и с чувством декламировал по памяти стихи Евгения Евтушенко и Роберта Рождественского, Сергей доказывал неоспоримое превосходство поэзии Есенина и Твардовского. Черныш же отдавал предпочтение песенной лирике, но примеры приводил не из Исаковского, а из песен Булата Окуджавы, о котором Ольга Петровна, к стыду своему, услышала впервые тут, за столом.

Она пожалела, что Лизавета помешала увлекательному разговору. Впрочем, просьба была основательной. Привстав, воспитательница оглядела ребят, Черныш сейчас же скорчил жалобную физиономию.

— Чур, не меня, Ольга Петровна! У этой Лизаветы язык злей пилы. Пока дров наготовим, она и меня перепилит…

— Очень ты нужен, болтунишка языкатый! — Лизавета не любила изысканной речи. — Работничек за столом! С тебя проку, как с козла молока! — и под бурный смех указала на Сергея и Петьку.

— Во-во, старый друг лучше новых двух! — подмигнул несколько сконфуженный Черныш Сергею, который от неуместного намека вспыхнул маковым цветом и погрозил приятелю кулаком.

Ольга Петровна считала, что Ершова не стоит отрывать от занятий. Но без него некому было наточить пилу. И Петька молча отправился за напильником. В последние дни он сторонился всех, отмалчивался, уединялся в беседку, а если отряд уходил, оставался в палате и самоотверженно зубрил грамматику, переписывал подряд упражнения и время от времени упрашивал дружка продиктовать текст позаковыристее.

Когда Сергей вышел на Площадку Пильщика Дров, Петька по-товарищески делился с Лизаветой горьким опытом борьбы с избытком и недостатком коварных знаков препинания, созданных нарочно на погибель всем сдающим конкурсные экзамены. Лизавета, сидя на крылечке, слушала, подперев голову и пригорюнившись, и на вопрос Сергея о ее успехах запричитала почему-то во множественном числе:

— Какие у нас успехи, Сережа! Жуткие у нас успехи! Федосей Куприянович за сочинения все тройки ставит, но это он от жалости, по доброте своей. Поначиркает красным карандашом, а в конце тройку выведет и сам страдает до невозможности. Пунктуация нас замучила, с орфографией туда-сюда, а пунктуация…

— Эта треклятая пунктуация — самое зло и есть! — Петька поставил пилу к козлам. — Ну, пилите на здоровье, а я пошел воевать с ней.

Побывав в Петькиных руках, пила ходуном ходила даже в виноватых осокоревых кряжах и нисколько не мешала Сергею разъяснять бедной Лизавете хитроумные примеры употребления точки с запятой. Росла груда пряно пахнущих свежей древесиной чурбачков, кремовые опилки кондитерским украшением ложились на песочный бисквит под козлами, а ушлая Лизавета осторожненько, в самую меру, подхваливала ретивого помощника, поддерживая его пыл на заданном уровне.

И все было бы расчудесно, если бы не притомилась сама Лизавета. Она отряхнула рукавом халата обильную россыпь капель со лба, присела на крылечко, устало вытянув ноги, прикинула на глазок, что напиленных дров станет дня на три, и призадумалась, как улестить Сережку еще и поколоть эту кучу, хотя такого уговора не было.

А он, донельзя гордый, обнаружив в себе такую выносливость, неспешно прогулялся вокруг дровяного курганчика, унимая дрожь в ослабевших ногах, потом с тем же беспечным видом прошелся к живой колючей изгороди из кустов желтой акации и терновника. И внезапно замер, напряженно вытянув шею, ни дать ни взять как легавая собака в стойке, учуявшая резкий волнующий запах залегшей птицы.

Лизавета не успела удивиться его странной позе, как Сергей в мгновение ока исчез. Ахнув, она добежала до изгороди, глянула поверх кустов, присела и, не щадя затрещавшего халата, продралась сквозь толщу веток до самого пограничного ровика, и, выпрямившись, обозрела лужайку сверху донизу. Сергея и след простыл.

«Уговорила! Наколол он тебе дровишек! — издевалась она над собой, возвращаясь тем же тернистым путем. — С этими работничками надо ухо востро держать, не то живо с носом оставят. И до чего ж хитрые! Ни слова, ни пол слова, вот был — и вот нету!» Она установила на дровосеку чурбак потолще, взмахнула топором и тюкнула с такой злобной силой, что массивные половинки отлетели метра на полтора, а топор намертво увяз в дровосеке…

Сергей же бесшумно подкрадывался к Чернышу, который забрался в вишенник по самую шею, лакомясь отборными ягодами. Последний прыжок — и руки Сергея с размаху вцепились в плечи товарища.

— Попался! Га-га-га!

Черныш дико рванулся, упал на четвереньки и проворнее ящерицы зашуршал жухлой листвой в кустах. Сергей покатился со смеху над паническим бегством бесстрашного центра нападения. От знакомого смеха у Черныша вдруг нехорошо екнуло сердце. «Пропал! — с содроганием подумал он, не переносивший насмешек. — Засмеют! Во веки веков не забудут, как я деру давал!» С исцарапанным лицом он возник перед товарищем, говоря с кислой усмешкой:

— Ну вот, он ахнуть не успел, как на него медведь насел! Здрасьте, я ваша тетя! Семь лет не виделись, а сошлись — и поговорить не о чем… Шпионил? Похвально! Беги к начальнице, на Доску почета повесят за проявленную бдительность!

— Тебе двинуть или так уймешься? — вздымая побелевший кулак, гневно сказал Сергей. — Какой обидчивый! Шуток не понимает!

— А ты чего по пятам шел?

— Заметил — и пошел, кто мне запретит. Любопытно, думаю, куда он крадется. А тут вижу милую картинку: наш друг, наш брат, наша светлая личность Черныш набивает утробу вишнями не хуже Синьора Помидора, а на товарищей ему начихать, никому ни звука…

— Виноват, Серега, темный я человек, — покаянно поскреб затылок Черныш. — Попутал бес, взыграли пережитки частнособственнической психологии! Пожадничал, для себя витамины приберегал… Верь слову, сам второй раз наведался, — добавил он с запинкой, но жажда чистосердечного очищения перед другом пересилила мелкокорыстные расчеты, и он аж сплюнул от негодования: — Силен лукавый, опять сбрехал. Вот как было дело, Серега. Утром нарвал Людке кулечек, она спрашивает, где взял. Говорю: секрет изобретателя. Она губки надула, знаешь, как девчонки умеют, говорит: если ты изобретатель, так изобрети и добавку. Я говорю: слушаюсь и повинуюсь. Вот и двинул сюда…

— У-у, скотина! — шутливо намахнулся Сергей, заедая вишнями остатки злости. — Лукавый его попутал! Ты сам любого лукавого запутаешь. Людку он с добавкой угощает, а мне не мог словечко молвить! Знал, что я на трудовой фронт мобилизован…

— Рви, Серега, рви сколько хочешь! — великодушно повел рукой вдоль вишенника Черныш и спешно выдернул из кармана мятую газету. — Я тебе и кулек сверну, из нее свободно два получатся… А вишня какая! Слаще сахара, я что-то и не помню, когда ел такую…

— Угу, и я не помню, — сказал Сергей, наполняя кулек отменными ягодами, но вдруг приостановил заготовку. — Постой-постой, ты и во мне разжигаешь пережитки! А ребята как же?.. Петька над грамматикой извелся, Синьор Помидор аж стонет по ночам. Ему, наверно, хуже всех без витаминов. Давай-ка по-честному, а?

— А я что, против? Иди, бей в набат, зови всех…

— Ну, всех не всех, а наш отряд можно снабдить. Выпросить у Лизаветы пару ведер, пойти вшестером или всемером. Ведро в нашу половину, ведро девчатам…

— Сказанул тоже! Да с ведрами враз застукают. Тогда докажи, что ты не верблюд!

Сергей аккуратно запечатал кулек, бросил в рот еще тройку ягод.

— В рубашки ведра оденем. Смикитим что-нибудь… Пошли…

Они пересекли границу в разных местах, чтоб не прицепились пограничники-малявки, шнырявшие для храбрости целыми патрулями. К Лизавете Сергей благоразумно не вернулся. По стуку топора он догадался, что увильнул от колки дров. Но совесть у него не ворошилась. Пилил честно, а про топор не было договора…

Он вынырнул из зарослей возле изолятора, обдернулся, отряхнулся, пригладил вихор. Где вернее искать Зойку? У малышей или в камере хранения, где она хотела перешивать для Леньки полосатые Сергеевы брюки? Он обогнул изолятор и у окна медпункта наткнулся на запыхавшуюся встревоженную Зойку.

— Господи, где ты бродишь? — озарилась она. — Кругом обегала, сюда примчалась, думала, может, ты пилой порезался…

Сергей галантно вывернул из-за спины кулек.

— Угощайся! — небрежно сказал он, тронутый ее беспокойством.

— Спасибо, Сережа, — машинально сказала Зойка, не глядя, сунула руку в кулек и выпалила главную новость: — А меня Вадим на портрет сфотографировал!.. — в ожидании его ответа на потрясающее известие она механически положила вишню в рот, но, распробовав, большими глазами заглянула в кулек. — Ой, какие вкусные! Можно еще?

— Бери-бери, это тебе, — сказал Сергей, довольный успехом угощения, и повел девушку к скамеечке сбоку изолятора.

Заполучив кулек, Зойка не в силах была говорить и спохватилась на полпути к донышку.

— А они мытые, Сережа?

— Касторки испугалась? — поддразнил Сергей. — Ешь, до самой смерти ничего не будет… — но сомнения явно отравляли ей аппетит, и он взял грех на душу. — Мытые, мытые, ешь смело…

А сам поглядывал по сторонам. Не то чтобы боялся, однако нежелательно было объясняться насчет источника угощения. Им не запрещали рвать ягоды во время странствий по отрогам Вишневой балки. Но сегодня прогулки не было, а за самоволку он уже не раз страдал…

Не имея в лагере фотолаборатории, Вадим заехал в фотоателье. За небольшую плату ему проявили отснятые пленки и отпечатали образцы. После завтрака он роздал пронумерованные образцы на просмотр. Все выбрали себе снимки и записали в список, по которому Вадим хотел сдать заказ в фотоателье.

— Я себе только один выбрала, — сказала Зойка, — где мы с тобой рядом… А потом Вадим снял меня одну, сказал, что портреты красивые выйдут… Я нарядная была…

Сергей вообще-то был равнодушен к фотографиям, но на память о лагере, о ребятах стоило заиметь несколько карточек, и он спросил, где сейчас образцы.

— У Ольги Петровны. Она и деньги собирает. Групповые фотографии по тридцать копеек, а индивидуальные — по двадцать.

— Так это за деньги? — разобрался, наконец, Сергей. — Вот черт! А у меня ведь ни копейки не осталось…

Зойка сама попросила у Ольги Петровны немного денег до приезда домой. И удрученно посматривала на Сергея, который, заметно помрачнев, шагал впереди.

В каком унизительном положении оказывался он всегда, когда дело касается денег, и каких денег — считанных копеек! Где ж тут справедливость? А когда-то существовали карманные деньги. Одно из двух: либо родители в прошлые времена были не такие скаредные, либо учителя запугали отцов и матерей. Боятся лишнюю копейку выдать, будто эта копейка прямой дорогой ведет к преступлению. Мама, по крайней мере, так и говорит, что деньги — зло, что деньги не ведут к добру и вообще не нужны, раз дети обуты, одеты, сыты и так далее.

А делал Сергей, между прочим, по-своему. Не ел завтраков в школе, на трамвае, в автобусе, в троллейбусе ездил зайцем, то есть именно шел на преступление. И все из-за экономии, из-за этих копеек. На поездку с Петькой, на кино, на мороженое, а когда и на книгу…

В палате господствовал повальный смех. Лица у всех были красные, мятые, а глаза мокрые и усталые. Черныш, подбоченившись, стоял перед воспитательницей и вожатым, наслаждаясь эффектом очередной хохмы.

По правилам вежливости вновь пришедшим полагалось вникнуть в суть и тогда уж разделить веселье или отвергнуть, смотря по вкусу.

Однако Сергея до того распалили мысли о жестокой родительской узде, что он швырнул свой вопрос, что называется, с порога:

— Я вас спрашиваю, справедливость это или нет, если взрослый человек никогда не имеет за душой ни копейки?

Ребята и девчата настолько прочно настроились на веселье, что и этот вовсе не смешной крик души Сергея сочли подходящим поводом и опять зашлись в приступе хохота, но вскоре один за другим почувствовали неуместность смеха. Вадим и Ольга Петровна без затруднений отгадали причину внезапного пристрастия Ковалева к деньгам. Лишь Черныш, не желая сдавать позицию единственного продавца смеха, решил обратить все в шутку. Он сорвал со Шнурка порядком измызганную тюбетейку и, держа на ладони, как чашку для подаяния, пошел по кругу с протянутой рукой, причитая голосом нищего на церковной паперти:

— Братики и сестрички, пожертвуем рабу божьему Сергию по копеечке на пропитание, виноват, на фотографии…

Сергей смерил его испепеляющим взглядом, и Черныш, хоть и не сгорел дотла, отошел в сторонку, будто говоря: «Не хотите развлекаться, как хотите, мое дело предложить…» Сергея не успокоило его смирение, он съязвил обидчиво и оттого грубо:

— Некоторые под юродивых работают, им палец покажи — сразу захихикают… А смешного ничего нет! Что, по-вашему, в пятнадцать лет человек не взрослый? Пожалуйста! Петя Ростов, брат Наташи, в пятнадцать лет пошел в армию, воевал и погиб. Дик Сэнд, пятнадцатилетний капитан, сколько вынес в борьбе с работорговцами! А капитан Сорви-голова как воевал за свободу буров! Между прочим, эти буры сейчас в Южной Африке самые гнусные расисты! — сделал он поправку на современность. — А намного ли больше было Павке Корчагину в начале Гражданской войны? Или Зое и молодогвардейцам? Вы скажете, что это литературные герои. Пусть так. Но Грибоедов в пятнадцать лет два факультета университета закончил, Пушкин «Деревню» написал, Маяковский в Бутырке сидел за политику…

Он только на секунду сделал паузу, но этого было достаточно, чтобы рядом с ним утвердился, широко расставив богатырские ноги, Коля Бледный.

— Вопрос сформулирован очень правильно, — сказал он веско. — Этот вопрос перед нами всегда стоит ребром…

— Короче говоря, люди мы или щенки? — перебил толстяка Черныш, возвращаясь из-за кулис на авансцену.

Вадим взглядом предложил Ольге Петровне ответить. Но она не намерена была ввязываться в полемику. По ее мнению, ребята в таких делах больше доверяли Вадиму. Он и по возрасту ближе, и по студенческому своему, холостяцкому образу жизни, и как мужчина.

— Значит, ребром? — уточнил для начала Вадим. — А кто спорит? Если считать, что детство тут, в палате, а взрослая жизнь на улице, то вы сейчас на пороге…

— Понятно, детки? На пороге и вытирайте лучше ноги! — вполголоса скаламбурил Черныш, и Ольга Петровна посоветовала не паясничать.

— Пятнадцать лет — это и много, и мало, — Вадим обращался преимущественно к Сергею. — Много сил, много желаний, много отваги. Всего достаточно, чтобы решиться, затеять, начать. Но мало опыта, мало знаний, мало шишек жизнь набила. И не видно, чем кончится затеянное… Ладно, Сергей, это вроде присказки. Давай сказку.

— Первый вопрос в задаче: нужны нам деньги или нет? Второй вопрос: раз нужны, то почему нам их не дают? — отбарабанил Черныш.

Вадим сознательно игнорировал его фиглярство.

— Какой же справедливости ты добиваешься?

— Обыкновенной, насчет карманных денег, — уже спокойнее сказал Сергей.

— А не слишком ли ты буквально их понимаешь? Это ведь не синоним мелких денег на мелкие расходы. Я тоже сошлюсь на литературу. Граф Монте-Кристо, скажем, имел обыкновение носить в кармане миллион франков, помните? Вот какие дела, Сережа! Они карманными назывались в отличие от тех, что на текущем счету в банке. Ну а «золотой» молодежи богатые папаши и мамаши подкидывали и сейчас подкидывают энную сумму на кутежи. Однако нам-то с тобой это не пример. Я на десять лет постарше, а выверни карманы — рубля не найдешь. Остатки на Леньку извел. И не горюю. Харчимся мы отменно, а на расходы будет зарплата. А твои претензии к кому? К родителям. Может, у них на свои расходы в обрез?

— Вот-вот, а сейчас вы скажете: «Ты ж ни копейки сам не заработал!» — воскликнул Коля Бледный с торжествующим видом.

— Собирался, ну и что?

— А то, что меня, например, мама задолбила этим припевом. О чем ни заикнись, сейчас же этот припев… А где их заработать?

— Не так уж трудно. Пока до всеобщей механизации доживем, парни с такими плечами всегда могут заработать тяжелой атлетикой на мелкие расходы. Вернемся, заходите ко мне с Сергеем и поработаем где-нибудь грузчиками. Меня уже знают… Потом паспорт получите, еще легче будет, чтоб не клянчить у папы с мамой мелочь. А на снимки я, хоть и не всемогущий граф Монте-Кристо, пару рублей сумею авансировать…

На пороге стоял Зойкин любимец Гришка. В матросском костюмчике и бумажной пилотке он выглядел необычайно серьезным и сказал громко и отчетливо:

— Дядя Вадим, Алевтина Сергеевна послала узнать, когда вы поедете в совхоз?

— Сегодня и поеду, сразу после обеда…

Сергей и Черныш переглянулись. Время для похода за вишнями определилось само собой.

Родник бесшумно изливался из-под ноздреватого желтого ракушечника, в незапамятные времена уложенного по левую руку от дороги, захлестнувшей отножину Вишневой балки тугим пыльносерым арканом. В золотистой песчаной чаше, накрытой тенью ракушечника, вода прибывала тихо, не морща зеркальной глади, но, жемчужно сверкая на перепаде, журчала, скатываясь по каменистому ложу в глубокую дубовую колоду, а из нее спадала, звонко поплескивая, в нижние, поставленные уступами.

Наполнив до прозеленевших краев четвертую колоду, вода опять беззвучно сочилась по замшелому желобку, хоронилась под толстой шубой пыли и невидимо глазу людскому вновь впитывалась иссохшей землей, совершая свой вечный благодатный круговорот.

Овцы и козы, напившись, одна за другой переходили через грейдер и ложились в тени раскидистых серебристых тополей. Дольше всех, пришлепывая бархатными губами, пили Лысуха и Субботка, под конец уже цедя воду сквозь зубы.

Семенихин тоже утолил жажду и отошел к могучим, выперевшим из земли древовидным корням неохватного дуба-великана, разбросавшего тяжелую крону метров на двадцать в поперечнике. С малых лет помнил Семенихин этот дуб таким же величавым и гадал, бывало, прадед он или пращур тому дубу, из которого уже на его, Семенихина, памяти долбили и выжигали водопойные колоды.

Он хотел полежать под дубом, пока отдыхает скотина, и подгадал к роднику в самое безлюдье, зная, что скотники молочнотоварной фермы угонят стадо с водопоя, когда солнце поравняется с макушкой силосной башни на центральной усадьбе совхоза. А машины, что пылили по грейдеру, спускались на тормозах и рычали, скрежетали коробками скоростей на подъеме, ему не мешали.

Тело сомлело, и он разобрался с амуницией. Приставил к дереву ружье, скинул увесистый заплечный мешок с посудой и припасами из Ленькиного шалашика и сумку с той же начинкой, разулся, бросив сырые портянки поверх сапог, чтоб подсохли на ветерке. Без куртки знобко шевельнул лопатками под мокрой, сопревшей нательной рубахой. В такое пекло было изнурительно носить суконную форменную тужурку, но, снимая ее, когда становилось невтерпеж, Семенихин болезненно остро чувствовал себя будто оголенным, безвластным и беззащитным, как черепаха без панциря.

Перед тем как прилечь, он выкурил козью ножку, равнодушно провожая взглядом коричневых без пятнышка горлинок, легкими бликами мелькавших между купами деревьев. Даже крупный серый витютень, пролетевший над водопоем на вершину дуба, не заставил потянуться за ружьем. Для себя Семенихин не признавал сроков охоты на боровую и степную птицу и при нужде сшибал и спокойно клал в сумку и неслышных в полете лесных голубей, и шумно фырчащих, взлетающих из-под ног куропаток, и сторожких стрепетов, и глупых перепелок.

Но сейчас не хотелось, да и некогда было ощипывать и потрошить добычу, а без разделки в дневную жарынь любая птица протухнет. И он привычно поплевал на окурок, размял в пальцах, чтоб ни одна искра не упала, и тогда улегся лицом к роднику, не упуская из виду стадо, и вытянулся на чахлой мураве между корнями дуба. Он даже прижмурил веки, но не спал и не дремал.

Безрадостно гнал он стадо на кордон из Дубового лога. Безрадостно перевез вчера и Степанидино добро. Не по нутру было ему вторжение ее на кордон, как и волкодаву Рексу, который до смерти напугал новую хозяйку, молчком, с разбегу клацнув клыкастой пастью у самого ее подбородка. Однако покорился Рекс чужой воле, сев на вторую цепь — покороче. И хозяин его покорился, не имея в запасе иного хода.

Степанида не станет гонять стадо на Луговину, на солнцепеке жиром вся изойдет. Один исход — выводить на попас поблизости от кордона вопреки запрету. Лесхозовская инструкция воспрещала пастьбу в лесных угодьях. Коровы, овцы и особливо козы объедали заодно с травой весь подлесок, весь подрост, все дочиста побеги. Семенихин знал, что после долгого выпаса скотины самые густозеленые отрожины балок становились черно-пегими, словно голый выгон-сбой. В таких местах лес уже не возобновлялся.

Потому и Леньку приучил выбирать для пастьбы открытые полянки с высоким травостоем, не держать подолгу стадо на одном месте, не дозволять зловредным козам губить лес. Шустрый малец с зари до зари доглядывал за скотиной, бегал, не давал истреблять молодую поросль. А Степаниде хоть не говори. Засядет где ни то в холодочке и засверкает спицами, вывязывая пуховый платок на продажу. Но деваться было некуда. Одна надежда, что начальство, доверявшее ему, не заявится вскорости на его кордон.

При жизни сестры, четыре-пять лет назад, он хозяйничал на кордоне один и не замахивался на такое стадо. А как взял племяша, разбухло постепенно хозяйство. И не было вроде в тягость. Ленька со стадом управлялся, Степанида помогала. И все задумки сбывались. А нынче что-то невмоготу…

Он приоткрыл веки, перечел коз, овечек, все в сборе. И коровы жуют жвачку. И под сонливое бормотанье родника снова погрузился в раздумья. Он вспомнил, что минула в аккурат неделя, как убилась Чернавка. С того дня и завертелся он, как круженая овца, и ни в один обход не выбрался, все недосуг. Опять же против инструкции.

С Чернавкой, правду сказать, он выкрутился здорово. Угодил на базар в пустую субботу и цену сорвал хорошую. Не жалко и двух поллитровок ветфельдшеру. Забрал, сукин сын, моду: не дашь — ни в какую не заверит справку. За машину тоже слупили. Но, слава богу, покрылись расходы. А бакенщик утрется без Лысухи. Приспичит, пусть Субботку берет. Так и так двух коров в зиму не пустишь…

И вновь мысли его вернулись к Леньке, и нехорошо заскребло на сердце. Зря полютовал с племяшом, не так бы надо. Без острастки, само собой, такую провину не оставишь. Ремнем поучить бы — и ладно. А теперь как обернется еще…

Впрочем, тем бумагам, что читал ему высокий, со шрамом, он веры большой не давал. Не за два пол-литра, так за большую цену те же врачи любую бумагу подмахнут. Тюрьмой загрозили, прыткие больно! Сперва он-таки струхнул. Не за понюх табаку загремишь за решетку. Потом одумался. Неделя прошла, а повестки нету. На пушку хотел взять высокий…

Однако Степаниде наказал наипервее всего спытать у Леньки, где что болит. Про выбитые зубы услыхал, только усмехнулся. Это еще не беда, новые будут. Вот ребро — это похуже, это бедой пахнет… А все от лагерных. Неоткуда было Леньке иначе добыть капканы. Собирая вещи в шалаше, он все их отыскал, все в мешок посовал, двенадцать штук, сгодятся. И шкурок суслиных с десяток. Выходит, подбили они Леньку на это дело, он и прозевал скотину. И ему не в добрую минуту попался на глаза чертов капканчик, до беды довел…

Он тяжело поворочался на жестком земляном ложе, а в душе так же тяжко ворочалась неутихавшая злоба на лагерных, чинивших одни неприятности. Не было покоя от них. Вчера под вечер завернул мимоходом вишенье проверить. И сюда добралась саранча двуногая! Понаплевано косточек видимо-невидимо. Долго стоял, костерил на чем свет стоит проклятых ненажор. А толку-то, если в пустой след. Кабы поймать хоть одного, он бы дал укорот. Вишне с недельку бы еще доспевать надо, однако теперь откладывать нельзя, пока цела. Завтра же с утра идти со Степанидой обирать и на базар…

И от того, что все опять выходило поперек планов, Семенихину расхотелось лежать. Он собрался по-солдатски быстро, приложился к роднику и длинной лозиной погнал стадо по северному крутому склону. Козы общипывали на ходу листву с молодых побегов, но он не препятствовал. Ноги уже не те бегать за каждой козой.

В просветах между кустарниками завиднелись на том пологом склоне расписные теремки лагеря. Семенихин даже глядеть туда не хотел, но глаза сами поворачивались, ощупывали, высматривали. В лагере было пустынно и тихо, и он, покосившись на солнце, решил: «Дрыхнут! Напрокудят, нажрутся — и дрыхнут!»

Он прошел мимо вытоптанного бугра с черным пятном гари от костров, обогнул отрожину, заросшую кривым кудрявым березнячком, и снова вывел стадо к склону. До кордона было совсем близко.

И вдруг ноги его словно в землю вросли, а рот раскрылся и зевнул, как у выкинутой на берег щуки. Он швырнул прут и протер глаза. Нет, не померещилось. Вот они лазят по кустам. Да сколько ж их? Пять, семь, девять душ… Ах, паразиты! Рвут и сыпят! Никак, ведра у них? Он-то на завтра планировал обобрать вишенье, а они нынче обчистят!

Задыхаясь, Семенихин яростно рванул ворот куртки, туго сдавивший шею. А в следующий миг сорвал с плеча ружье и, потрясая им, завопил во всю мочь, да так, что и слов-то разобрать было нельзя, а слышалось нечленораздельно:

— Я-а-а а-а-а-с о-о-а-а-и-и!

А когда дыхания не стало, умолк, набрал воздуху и сейчас же понял, что сглупил, что напрасно спугнул, что надо было, не мешкая, спускаться, и не к ним напрямик, а вдоль лагерной границы, отрезая путь к отступлению. Едва эта мысль утвердилась, как он тотчас ступил на край обрыва и, не глядя, что нет вблизи ни тропки, ни хоть чуточку сносного спуска, шагнул вниз и заскользил, хватаясь левой свободной рукой за корни, за прутики, упираясь в грунт и перебирая каблуками, осыпая заплечным мешком лавину песка и стремясь только удержаться, не перевернуться. А в голове билось, затуманивая сознание: «Поймать! Поймать хоть одного! И проучить! Отбить охоту шкодить!..»

Черныш ссыпал в ведро две горсти вишни, разогнулся и первый заметил темную на фоне неба фигуру над обрывом.

— Гля, братцы! — тихо сказал он, созывая товарищей. — Явление второе: мы и лесник. Как он говорил: «Семенихин Максим Захарыч, будем знакомы».

Встревоженные парни выскочили из кустов, но сказать никто ничего не успел. Вопль Семенихина совсем озадачил их.

— Гля, братцы, орет! — удивился Черныш. — И палкой машет. Не, не палкой, это у него ружье!

— А чего орет? — недоуменно пожал плечами Шнурок. — Что, мы в его сад забрались, что ли?

Игорь авторитетно сказал:

— Лесные ягоды, орехи, грибы общие. По конституции леса, воды, земля и ее недра принадлежат…

Но не договорил Игорь статью конституции, схваченный Сергеем за руку, потому что в этот момент лесник соскользнул по обрыву, и в памяти Сергея вдруг ожила первая встреча с Семенихиным. И, вспомнив, как бил лесник неповинного Леньку за примятое сено, Сергей решительно подхватил ведро.

— А ну сматываем удочки, пока не поздно. С этим гнусным типом лучше не связываться. Ведра и так почти полные…

Экспедиция была нелегальной, и повторять не пришлось. Черныш подхватил второе ведро и возглавил драп-марш. Бежали гуськом, Сергей замыкал отряд, пока не достигли края вишенника. Дальше было метров триста открытого пространства, и они замешкались. Опасность могла возникнуть и со стороны лагеря, если кто из взрослых увидит их бегущими напролом. Сюда-то они добирались ползком.

Но раздумье оборвал Сергей, наткнувшись на Игоря.

— Чего встали! — зашипел он. — Бегом давай, живей!

Все чаще случалось, что голос Сергея был решающим, и сейчас Черныш рванулся во всю прыть, словно с мячом к воротам противника. Теперь бежали не гуськом, а гурьбой, чтобы скорее проскочить через лужайку.

Черныш, а за ним и Шнурок уже перепрыгнули через пограничный ровик, когда Семенихин выдрался, наконец, из зеленой чащобы в теклине балки и оказался на скате лужайки, рядом с нижней копной сена. Нежным духом привяленной травы пахнуло на него, но не глянул он любовно, как всегда, на доброе сенцо, а устремил глаза вдоль фанерных пикетов с намалеванными буквами «Граница лагеря».

«Уходят! Не перехвачу!» — ожгло ему мозг, а сердце, загнанное бешеным спуском с обрыва, сдвоило и будто застряло где-то под горлом. Едкий пот заливал глаза, и, стервенея, он, не целясь, а по-охотничьи, навскидку, выстрелил параллельно ровику, как будто дробь, вылетев из ружья, могла стенкой преградить путь убегающим…

Пронзительный свист дроби и гром выстрела, раздавшийся всего в полусотне шагов, так напугал Сергея, прыгнувшего через ровик, что он споткнулся и, уронив ведро с вишней, упал на колено лицом в куст желтой акации. Жгучие уколы колючек дополнили ужас. Он еще не знал, что если услышал звук выстрела и свист смертоносного свинца, значит, обошла его, пощадила опасность.

Парализующий страх сковал его, но он нашел в себе силы, вскочил рывком и оглянулся, чтобы понять, как все случилось и где преследователь. И сразу увидел, холодея, по ту сторону ровика изумленное лицо Игоря с глазами невидящими, будто ушедшими куда-то внутрь. Обеими руками Игорь стискивал правый бок, а сам шатался и, сделав еще один слабый неверный шаг, вдруг рухнул с подогнутыми коленями и свалился набок, подминая под себя руки.

Ни секунды не размышляя, не думая ни о какой опасности, Сергей перемахнул через канаву, высвободил из-под обмякшего тела товарища окровавленные руки и с трудом взвалил его на закорки.

— Ой, больно! — вскрикнул Игорь и просительно застонал: — Потише, не дергай!

Выстрел ошеломил не только Сергея. Бежавшие впереди были на территории лагеря в безопасности, но инстинктивно попадали на траву. А Черныш, подстегнутый выстрелом, летел все быстрее. Но и он обернулся и, видя всеобщее смятение, поставил ведро под куст и с деланным хладнокровием, сунув руки в карманы, вернулся к товарищам. Его приближение заставило всех подняться, и тут они заметили, что Сергея и Игоря нет.

— Гля, братцы, двоих недосчитываемся, — сказал Черныш с несвойственной ему хмурой, пожелтевшей от испуга физиономией. — Как бы сволочь лесник не по ним пальнул!

Теснясь для смелости друг к другу, они двинулись назад и вдруг увидели согнувшегося под тяжестью ноши Сергея, с трудом пробившегося через зеленую преграду. Спустя минуту Игорь уже лежал на траве, имея в изголовье чьи-то скомканные рубашки, а Сергей, отдышавшись, нагнулся над ним, пытаясь определить, куда и как ранен товарищ.

Но выяснить это, не потревожив Игоря, впавшего в полуобморочное состояние, было невозможно. Его серая шелковая тенниска справа насквозь пропиталась кровью, и красные капли все капали и капали на траву, внушая парням робость и страх.

— Да, братцы, запалили мы костер нешутейный! — протянул Черныш, не сводя глаз с кровавых пятен. — Досталось бедному смотрителю зверинца! Он и идти-то не хотел. Истинно сказано, стрелочник всегда виноват…

— Ты скажи, как затушить этот костер! — зло оборвал Сергей.

— Это дело уже не затушишь! Твоя затея с ведрами! По-честному…

— А кто первый шастал туда? Кто мне предлагал: «Рви, Серега, рви, сколько хочешь!» Что, я знал, что этот гад вздумает стрелять?!

— Ну, чего вы завелись? — благоразумно вмешался Шнурок, вернувшись с брошенным ведром. — Все шли, всем быть в ответе. Решать надо. Как бы Игорю совсем плохо не стало. Кровь идет и идет…

Положение было безвыходное. Сергей понимал, что сохранить поход в тайне уже нельзя. Да, буря поднимется!

— Нечего тянуть! Становимся вчетвером вот так, с одной стороны, поднимем, как на носилки, и понесем к Федосею. Остальные на подмену…

Подчиняясь команде Сергея, ребята зашли справа и приготовились одновременно подсунуть руки под распростертое тело Игоря, но их остановил потрясенный и оттого ослабевший и тихий, как шелест травы, голос Ольги Петровны:

— Боже мой, неужели убит?

Беседы Ольги Петровны с девчатами в начале тихого часа стали традицией. Она не торопила девушек, не спешила отвязаться. А девчата, не капризничая, укладывались, дорожа всеобщим задушевным разговором вполголоса.

И сегодня по обыкновению Ольга Петровна с полчаса проболтала с девушками о всякой всячине, пока не утихли самые беспокойные, потом по-матерински закрыла «Анну Каренину» в руках Зойки и хотела сама прилечь, но вспомнила, что Вадим уехал, и решила заглянуть к мальчикам.

Небрежно уложенный «заместитель» Черныша заставил ее проверить все койки. Отсутствие девятерых ребят обеспокоило ее. Она вышла на крыльцо с твердым намерением выговорить беглецам. «Не спишь — лежи, но не вставай, не уходи, не подводи старших», — говаривала она им, но, видно, не до всех дошла эта заповедь.

Площадка Чемпионов была пуста, у грибка за входными воротами сидели часовые-малыши. Ольга Петровна прошла к зверинцу, спустилась в Переулок Позор Грязнулям. На веревку между баней и столбом прачка вывешивала белье. В запертом душе не плескалась вода. В Зеленом Театре тихо играла Таня. Ольга Петровна хотела подойти к ней, но в этом время где-то недалеко в балке негромко хлопнул выстрел.

Выстрелы всегда и везде пугали Ольгу Петровну, навевая ужасные воспоминания о пережитых в Сталинграде бомбежках. Но услышать выстрел здесь, в тишине, в первородном покое зеленой, залитой солнцем Вишневой балки, было вдвойне страшно. И с дурным тяжким предчувствием она пошла, потом побежала на звук выстрела.

Еще не добежав до группы ребят, окружавших кого-то на земле, она почувствовала, как мучительно сжалось сердце.

Она увидела, что Игорь часто и неровно дышит, и тогда, не теряя времени, послала двоих в медпункт и повелительно кивнула Сергею.

— Говори ты!

Как ни странно, с появлением Ольги Петровны Сергею стало вдруг легче. Может быть, потому, что ответственность за все дальнейшее автоматически переключалась на воспитательницу. А может быть, и потому, что ее приход положил конец мучившей его неизвестности. И он, стыдясь поднять на воспитательницу глаза, в немногих словах, но ясно изложил, как было дело.

Ольга Петровна поняла, что случилось самое худшее из всего того, что можно опасаться, работая с детьми. Это было самое чудовищное ЧП. Словно воочию она увидела, как кинут в воду огромный камень и большие круги пошли по воде. До самого высокого начальства добегут эти круги. За себя она не боялась, но ей вчуже стало жалко Алевтину Сергеевну, которую это ЧП должно было сразить.

Потом ее целиком поглотила забота об Игоре. Федосей Куприянович осмотрел раненого, дождался носилок и велел нести.

Сергей взялся за передние ручки. Носилки слегка раскачивались в такт шагам, а он раздумывал о том, что влетит, пожалуй, не только и не столько им, сколько взрослым. И вдруг с необычайной яркостью уже второй раз за недолгий срок понял, как часто расплачиваются старшие за их дела.

Деревянный потолок был некрашен, но строган. Игорь смотрел пристально, не мигая, на причудливые разводы еловых досок, усеянных наплывами желтоватой смолы, трещинками, пестрыми пятнышками сучков. Узоры древесины расплывались, меняли форму, приобретали очертания фантастических зверей и птиц. И вся эта диковинная живность, все обитатели ожившего на потолке зоосада не пребывали в тупом равнодушии, но гримасничали, корчили забавные и страшные рожи. Разноцветные птичьи, кошачьи, медвежьи глазки словно щурились и подмигивали, добиваясь от Игоря ответной гримасы или хотя бы улыбки.

Игорь не улыбался. Его не смешил и не занимал колдовской и оттого безмолвный звериный шабаш на потолке. Не трогали его и звуки, врывавшиеся с улицы сквозь дощатые стенки изолятора, и то, что за оконным стеклом сменилась целая вереница приплюснутых от великого любопытства носов.

Не поворачивал он головы и тогда, когда Агриппина Власьевна, отложив костяной крючок с замысловатым плетеньем кружев, щелкала задвижкой и впускала кого-то из взрослых. Его слух ясно улавливал вопросы приходящих и ответы медсестры, сказанные даже шепотом, но сознание как бы отвергало эти докучливые расспросы, не воспринимало их.

Со стороны казалось, что полнейшая апатия Игоря проистекает от мучительных страданий. И от них же поблекло и обрезалось его загорелое, прокаленное солнцем, искрасна-коричневое лицо. Лежал он на спине, прикрытый до ключиц белейшей простыней, слабо раскинув руки с мозолистыми, в ссадинах и царапинах пальцами, какой-то отрешенный, слегка задрав широкий раздвоенный подбородок, плотно сомкнув по-мальчишечьи твердые губы.

Оттого вызывающе торчал его прямой короткий, не раз облупившийся нос, а круто вырезанные ноздри чуть приметно трепетали. Его густые волосы, выспевшие под зноем, как пшеница, были зачесаны набок и не закрывали едва тронутого загаром высокого выпуклого лба. И бледно-голубые, как линялое степное небо, глаза также отрешенно, недосягаемо смотрели из глубоких глазных впадин в потолок.

И все же было бы ошибкой считать эту безучастность Игоря следствием одних страданий. Рана в правом боку причиняла постоянную ноющую боль, при глубоком вздохе там остро покалывало. Примерно такие же болевые ощущения доставляло ему и правое бедро. Туго спеленутые бинтами туловище и нога лишились привычной свободы движений. И весь он испытывал какую-то слабость и будто бы невесомость, близкую к головокружению. Но это было ничуть не мучительнее, чем зимой, после удаления аппендицита.

Он не испугался, не струсил, когда Федосей Куприянович пустил в дело заветный чемоданчик с хирургическим инструментарием — подарок отца при выпуске. С помощью Агриппины Власьевны, применив местную анестезию, Федосей Куприянович извлек из тела Игоря две дробины. Одна проникла вглубь мышечной ткани бедра, не достигнув кости, другая на излете застряла ниже правого подреберья, ближе к спине, в двух сантиметрах глубже кожного покрова.

После операции Федосей Куприянович обмыл дробины, положил в пробирку от кальцекса, запечатал, звякнул ими перед глазами Игоря.

— Вот они — вещественные доказательства злодейского покушения. Если б верхняя впилась в тебя, как нижняя, дело было бы скверное…

С первого взгляда Игорь распознал комочки свинца. В годы его мальчишества дробь в магазинах бывала редко, не всех номеров, и отец сам готовил припасы к охоте. Игорь помогал плющить и волочить свинцовую проволоку, рубить ее, обкатывать в тяжелых сковородах. Теперь же, когда в магазинах полным-полно фабричной дроби, было дико экономить копейки на таком трудоемком деле.

Федосей Куприянович решил с утра вызвать скорую помощь и в больнице с помощью рентгенографии окончательно удостовериться, не остались ли в теле еще дробины. А пока поместил Игоря в изолятор. И когда кончилось болезненное перемещение, Игорь вернулся к мыслям о дробинах и с этой минуты думал непрерывно и сосредоточенно, не позволяя себе отвлекаться, как всегда, когда хотел постичь что-то до конца.

У Игоря был редкий аналитический склад ума. Люди такого типа проникают мысленным взором в недра атома, исследуя немыслимо мельчайшие элементарные частицы. Другие охватывают умозрительно бесконечные миры галактик и создают гипотезы строения Вселенной. Третьи открывают тайну за тайной хромосом — изумительных передатчиков наследственной информации. Игорь же рос прирожденным натуралистом.

Мальчишкой он подолгу живал у деда, полвека прослужившего бакенщиком. Старик приспосабливал внука с малолетства к посильной работе, сажал с собой в густосмоленую лодку и в разлив, и в межень, в ясный день и в непогодь. С ним плел, ставил, собирал сети, верши, раколовки, с ним ездил на ближний остров и в заливные луга косить и копнить сено для коровы.

Коренной волгарь насквозь знал повадки могучей реки и всего, что обитало в ней и по берегам. Не было для него тайн ни в травинке, ни в цветке, ни в багровом закате, ни в дымном венчике вокруг молодого месяца, дынной коркой повисшего над серебристой тропкой по реке. Плеснет ли рыба где-то на фарватере в беззвездную ночь, когда сольется Волга с дальним низким берегом в темную, неоглядную, но живую, незасыпающую ширь с тихими вздохами волн под кручей; крикнет ли птица в затопленном паводком лесу на той стороне или в степном просторе за дедовой бахчой, или в отножине балки, что отрезала казенный дедов домишко на юру от соседнего рыбачьего хутора, — у Игоря вопрос за вопросом, у деда — ответ за ответом.

Великое множество загадок земли, воды, неба окружало Игоря. Не с пустыми руками возвращался он из набегов в степь и лесных походов, и беготни по берегу. И со всей ребячьей добычей и с целой кучей Игоревых вопросов разбирался старик, не бросая деревянного челночка, которым плел или чинил сетку или другую снасть. Не терпел он ни праздных рук, ни праздной болтовни, но в загадках внука признавал ум и пытливость, и любовь к живому, и свой настырный характер. И не жалел для внука ни времени, ни слов.

Однажды, сидя у костра и потроша свежепойманную рыбу на уху, которую дед почитал главной едой, Игорь обнаружил в желудке окуня двух полуживых мальков и, дрогнув от жалости, понес деду на ладони новую загадку.

— Зазевались — и в брюхо попались! — сказал бакенщик и сбросил мальков серому, тигровой полосатости коту, третьему участнику рыбной ловли и дележа добычи. — Окунь, Игорек, прожорливее всех прочих хищников, лютей тигры. Поглянь на его пасть. Зубы — вострей пилы. А парус на спине встопорщит — боже ты мой, страсть какая!

— А зачем он тоже травку не ест? — негодовал Игорь, не прощая окуню гибель мальков.

— Это уж кому что на роду написано, Игорек, — серьезно сказал бакенщик. — И без окуня в Волге беда будет.

— Какая ж беда? — не поверил Игорь. — Если он злой и прожорливый, так и не надо его вовсе!

Бакенщик молча вытряхнул на песок рыбу из ведра, нащупал пузатого леща, вспорол ножом, выпустил икру на кастрюльную крышку.

— Сочти-ка, сколько икринок…

Игорь сбился со счета на второй сотне. Тогда дед сказал, что считать ему до утренней зорьки и не пересчитать, потому как икринок в одной рыбке сотни тысяч.

— Ну-ка, пораскинь умишком, что станет в Волге, ежели изо всех икринок лещи повыведутся, а после каждый лещ сызнова столечко икры выпустит, да все те лещи сызнова? Закипит Волга от леща, заполонит лещ ее во всю ширь и глубь. Житья не станет в Волге ни прочим рыбам, ни тем же лещам. Ни корму не настачатся, ни воли не будет… Для того и хищники — окунь да щука, судак да жерех. И всякая рыба всякую жрет, какую поймает да сглонет. Которая половчее да посильнее, та выживет, а послабее в пищу другим идет. И в Волге так, и в лесу, и в поле — один закон для всех…

Игорь взялся снова за нож и за рыбу, но задумался над главным законом природы — законом естественного отбора и поддержания всеобщего равновесия, представшим перед ним впервые во всей своей насущной необходимости. Сварилась уже уха в котле, забурлил, выплеснулся на костер чай из медного старинного чайника. Отужинали бакенщик с внуком, но мучило Игоря огромное сомнение.

— А как же люди, деда?

— На то они и люди, Игорек, чтоб вершить все дела и о рыбе подумать, и о звере, и о птице, коли есть в том нужда. А промеж себя у людей закон другой, братский закон… — старик призадумался, поглаживая красноватую в свете костра окладистую бородку. — Однако в старину, на моей еще памяти, и люди друг у друга зобы вырывали, головы заступами сокрушали. Через жадность, через корысть. Жадность, Игорек, да корысть полютей еще будут окуня в реке…

Игорь учился уже в школе, когда умер дед. Схоронили старого бакенщика по его завету там же, где долгий свой век зажигал он людям добрый зеленый огонек, — на крутом горном берегу у излучины великой реки, которой служил, которую крепче жизни любил природный волгарь. Не забывал Игорь деда, но с тех пор любовь свою безраздельно отдал отцу.

Ученый-ихтиолог по профессии, а по натуре — страстный охотник, ботаник, зоолог, Денисов-старший души не чаял в единственном сыне и повсюду, куда только не возбранялось, брал его в товарищи. Спутником и собеседником отца побывал Игорь на астраханских рыбопромысловых тонях, в знаменитом заповеднике в дельте Волги, на рыборазводных заводах. И в охотничьих странствиях отца был ему незаменимым помощником и другом.

И где бы ни ставили они свою старую латаную палатку — на хоперских или донских кручах, рядом с чабанским станом на Черных землях, в центре отгонных пастбищ, у ловцов сусликов в Сарпинских степях на границе с Калмыкией или в знаменитой Шемякинской даче — чудесном лесном урочище, — везде и всегда главной наградой для Игоря за стойкость в томительных пеших переходах, за умение обходиться подолгу без воды и пищи, за сильные ловкие руки, которым нипочем разделать добычу, разбить палатку, разжечь костер, за верный глаз и цепкую память, помогавшие ему пополнять отцовские коллекции, — за все это главной бесценной наградой для Игоря были долгие беседы с отцом.

Денисов-старший учил сына думать над замеченными явлениями, находить связь между ними, постигать закономерности. Игоря уже не смущало астрономическое число выловленных лишь за год в области сусликов — двадцать два миллиона. Еще больше грызунов уцелело, и стоит ослабить борьбу, как несметные полчища их распространятся по всем полям и ополовинят урожаи. Не сомневался он и в разумности объявления вне закона волка. Истребляй как хочешь, чем хочешь, когда хочешь, только побольше истребляй этого злейшего врага людей и всего живого.

Но вся совокупность наблюдений и знаний, полученных от деда, от отца, из бездны книг по естествознанию, не давала ответ на тот вопрос, который терзал его сейчас. За что всадил в него лесник две самодельных дробины второго номера?

Провиниться они, конечно, провинились — ушли самовольно за пределы лагеря. Но эта вина леснику неподсудна. А на вишни у них и у него равные права, как у любого человека, захотевшего полакомиться лесной ягодой или набрать впрок. Так за что же лесник стрелял?

В природе Игорю была ясна целесообразность и причинность выживания или гибели отдельных особей. Но законы природы не распространялись на людей, и с помощью биологии он не мог отнести лесника Семенихина ни к какому из известных ему социальных типов.

В школе говорили о борьбе классов, о феодалах, помещиках, капиталистах, кулаках. Все это относилось к временам прошедшим и давно прошедшим, но никак не к Семенихину. И по радио о таких не говорили. И в «Пионерской правде», которую он читал много лет, никогда не писали. Неужели в наше время у нас в стране люди остались такими же, как говорил дед: зобы рвать друг у друга? Или все-таки законы биологии всевластны?

Отгого-то и мучался Игорь, что не в силах был осмыслить сущность этого предательского выстрела.

Несчастный финал «вишневого» похода взволновал весь лагерь. И всех заставил думать, по какому праву стреляли в Игоря Денисова? А взбудораженные, растревоженные сотрудники думали еще и о том, что же теперь будет. И тягостнее всех было начальнице.

Дежурная воспитательница только краем глаза увидела с Бульвара Большого Аппетита ребят, несущих окровавленного Игоря. Но у страха глаза велики. И ошарашенная Вера Игнатьевна выпалила с порога кабинета:

— Денисова убили!

Алевтина Сергеевна побелела, вскочила, но тут же оперлась на стол, чувствуя, как подкашиваются ноги. В состоянии, близком к шоковому, она снова опустилась на стул. Перед глазами поплыли радужные круги, потом радужная муть исчезла, но увидела она не прижимающую руки к груди Веру Игнатьевну, а возникшую как страшный мираж тюремную стену с зарешеченными окнами. В совершенном ужасе Алевтина Сергеевна склонила голову на стол и зарыдала, забыв о присутствии подчиненной.

Рыдания всегда холодно-спокойной начальницы еще больше ошеломили Веру Игнатьевну, и она помчалась в обратном направлении. У двери медпункта ребята сказали, что там операция. Слово «операция» не могло относиться к убитому, и Вера Игнатьевна поспешила успокоить начальницу, но встретила ее у колодца.

Алевтина Сергеевна шла прямая, деревянная к медпункту. Ей отворили. Федосей Куприянович в марлевой маске гневно поднял глаза, но выгнать не посмел и рукой в перчатке указал на табурет в углу. Она села, такая же прямая, с застывшим лицом и открытыми, теперь уже ничем не защищенными глазами, в которых Ольга Петровна, стоявшая на случай нужды в помощи, прочла откровенно тоскливый страх.

И после операции, когда стало ясно, что Игорю не грозит серьезная опасность, и в изоляторе, и возвратившись к себе в сопровождении старшей вожатой и Ольги Петровны, Алевтина Сергеевна не произнесла ни слова. Ольгу Петровну угнетало ее молчание. Конечно, человек потрясен, не владеет собой, но не до такой же степени! В конце концов, надо подумать и о том, как скорее обезвредить лесника!

Лариса Васильевна тоже попыталась расшевелить начальницу, спросив, как поступить с участниками похода, но безуспешно.

Ничего этого не знал Вадим. Он был доволен результатами поездки и поспешил в кабинет, оставив мотоцикл под окном. Директор совхоза согласился продать зеленый лук и первые огурцы при условии, что лагерь пошлет на два дня тридцать — сорок ребят на вторичную прополку. Вадим считал эту сделку удачной, был уверен в согласии ребят и не сомневался, что начальница тоже обрадуется.

Алевтина Сергеевна даже не глянула на него. Взгляд ее был устремлен куда-то в стену. Раздосадованный Вадим все же сказал бодро:

— А я с удачей, Алевтина Сергеевна!

И это слово «удача» опять вызвало слезы на глазах Алевтины Сергеевны. Ольга Петровна приняла командование на себя. Усадив Вадима, она все рассказала, закончив дрожащим от негодования голосом:

— По-моему, человек, поднявший оружие на детей, — это закоренелый негодяй, который подлежит истреблению, как бешеная собака. Более гуманной меры не может быть! Будь я руководителем советской власти, я бы первым делом опубликовала такой декрет!

— Та-ак, — поникнул Вадим. — Жаль Игоря! Влипли ребятки в историю… — Он поднял голову, сверкнув глазами. — Этого бешеного давно надо было упрятать, а ему и повестку за побои Леньки не вручили, вот она… Начальник почты в совхозе увидела меня, говорит: «Передайте, вам там близко, наши почтальоны не хотят туда идти, и Семенихин у нас не показывается». Пришлось взять, иначе проваляется…

Совершенно неожиданно Алевтина Сергеевна сказала не очень внятно, будто для себя одной:

— Он, видимо, обозлен за племянника и мстит…

Ольгу Петровну покоробил этот дикий вывод:

— Да какое нам дело до эмоций этого негодяя, если они у него и есть! Он племянника чуть не убил и нашего Игоря! Нужно сейчас же арестовать его или, по крайней мере, отобрать оружие. Вадим Николаевич, по-моему, это вам следует безотлагательно сделать…

— Я тоже так думаю, — сказала Лариса Васильевна. — Кроме тебя, Вадим, никто не сможет. Правосудия из города мы не скоро дождемся…

Через минуту под окном затрещал «Танкист». Тогда Алевтина Сергеевна с трудом подошла к своей койке. Разбирая ее, она сказала медленно, негромко, но в голосе проскользнули нотки прежней твердости:

— Извините, товарищи, но я вынуждена лечь, что-то нехорошо. Лариса Васильевна, милая, распоряжайтесь сегодня без меня. А вы, Ольга Петровна, накажите нарушителей, выведите на вечерней линейке перед строем… И сами подумайте хорошенько, к чему приводит либерализм. Сегодняшнее ЧП — это страшный результат слишком вольного, панибратского отношения к детям и вас, и вашего вожатого… Я вас больше не задерживаю…

Шлагбаум на переезде преградил путь. Вадим притормозил, но поезда ни справа, ни слева не увидел. «Осторожничают, раньше времени закрывают!» — подумал он и, сбросив обороты, перекинул ногу через седло, собираясь прокатить «Танкиста» под черно-белым брусом, но вдруг передумал, снова уселся. Куда спешить?

И точно, если спросить себя честно, куда спешить? Как говорится, бабушка надвое сказала, нужен он сегодня ребятам или нет? Поди, думают, что и он пилить-точить станет… Вроде без него не найдутся доброхоты пройтись по ребячьим мозгам, да еще не рубанком, а шерхебелем строгнуть, чтобы потолще, покруче стружку снять. Та же начальница, как опомнится, и Мария Ивановна не преминет, и иже с ними… А зачем? И без того у парней на душе кошки скребут!

Промчался, прогромыхал, обветрив его, пассажирский поезд.

— Эй, мотоциклист, чего замечтался? Не задерживай движения!

От добродушного окрика путевого обходчика и разноголосых сигналов за спиной Вадим очнулся, прибавил газ, и «Танкист» легко, на рысях, вынес его на песчаную развилку дорог за переездом, потом на пригорок по грейдеру, а тут Вадим опять убавил обороты. Где ж еще подумать, как не здесь, на приволье, едучи широким коридором посреди склонившей налитые светлой бронзой колосья ржи, что в пояс ему, Вадиму, вымахала и шумит, качается последние денечки перед жатвой!

Ох, и хороши хлеба! Заснять бы эту дорогу в золотом ржаном разливе под багряным закатным небом! Только по всем правилам заснять — со вспышкой да со светофильтром. А под роскошным цветным фото размером восемнадцать на двадцать четыре подпись многозначительную, скажем, «Дорога в изобилие!» На любом фотоконкурсе премия обеспечена. А если на эту чудо-природу да еще красавицу крупным планом, так и на обложку «Огонька» за милую душу возьмут.

Он усмехнулся. Самое время фотографией промышлять! Уж очень прозрачно намекнул начальник милиции. Свободно могут… Хотя вряд ли! Не за что…

Вадим взял Семенихина за поздним обедом. На всякий случай от березовой рощицы до кордона катил «Танкиста» самоходом. Калитку не заложили дубовой щеколдой, и он беспрепятственно прошел по двору до крыльца, невольно отпрянув, когда Рекс в свирепом прыжке задохнулся, повис на короткой цепи.

Визит был неожиданным, и лесник, хотя и почуял неладное во дворе, успел только вылезти из-за стола, когда Вадим без стука, пренебрегая вежливостью, ссутулился у притолоки просторной, но низкой и душной горницы.

— Гражданин Семенихин, — сказал Вадим, приметив двустволку на простенке, — распишитесь в получении повестки.

Пока лесник вертел в руках, распечатывал, читал повестку, Вадим снял ружье и, преломив стволы, вынул из правого стреляную гильзу, а из левого такой же медный патрон с корявой цифрой «0» на пыже.

— Живая улика, — сказал он, взглядывая на свет в оба ствола. — Из правого выстрел произвели, гражданин Семенихин?

Еще шипела, остывая на громадной сковороде, жареная картошка с салом, залитая яйцами. Степанида с вилкой привалилась грудью к столу. Ее здоровый глаз опасливо расширился на Вадима. Услышав про выстрел, она вдруг охнула, перекрестилась, в страхе воззрилась на лесника.

— Максим Захарыч, это как же?

Семенихин не удостоил ее ответом. Простоволосый, в нательной, хоть и свежей рубахе, он был не в своей тарелке и, косолапя босиком, прошлепал по полу до гвоздя, где висела форма. Облачившись в панцирь, привычно втянул морщинистую черепашью шею, вернулся, топая сапогами, разгладил на столешнице повестку, спросил угрюмо:

— Вы кем будете? Чего ждете?

— За вами приехал, — сказал Вадим, протягивая удостоверение. — В прокуратуру!

Удостоверение было убедительно, но Семенихин не спешил, пожевал губами, снова спросил:

— А я, допустим, не хочу сию минуту, отнюдь! И обед к тому же…

— Тем хуже. Дела на вас висят тяжелые! Советую не усугублять!

— Так, так, так, — промямлил Семенихин, не меняя позы. — В тюрьму, стало быть, окончательно сватаете? Оно, конечно, от тюрьмы да от сумы не зарекайся. Однако не будет по-вашему… — добавил он и неожиданно кротко согласился. — Пойдем, коли так. Супротив закона я ничего. Выходьте, а я за следом… Семь бед — один ответ!

Но Вадим стал с ружьем у дверного косяка, жестом указывая Семенихину идти вперед. Тот пожал плечами, криво усмехнулся.

— С хозяйкой по православному обычаю требуется проститься, — сказал он словно в оправдание, но почему-то раздумал и сказал без всяких нежностей коротко и властно: — Хозяйствуй, Степанида! Спрошу! — и шагнул через порог.

Закрывая за собой, Вадим услышал, как взвыла дурным голосом Степанида, но думать об этом ему было некогда. Семенихин зачем-то шел к Рексу. А ну как спустит эту псину! Вадим сбежал с крыльца и, остерегаясь волкодава, тронул лесника за плечо.

— На выход, гражданин Семенихин, на выход!

Рекс, оскалясь, злобно рвал стальной парфорсный ошейник. Семенихин, сгорбясь, вышел за калитку, дошагал, не оборачиваясь, до «Танкиста», влез в коляску и всю дорогу не обронил ни звука.

В город Вадим приехал в седьмом часу. Рабочий день в прокуратуре давно кончился, и он подкатил прямо к райотделу милиции. Дежурный лейтенант без особой радости выслушал его, поглядывая на присевшего в углу лесника.

— Пройди-ка, друг, к начальнику, — сказал он наконец, не приняв решения.

Молодцеватый, косая сажень в плечах, подполковник милиции постукивал по столу кулаками с голову младенца во все время доклада Вадима.

— Факт любопытный, прямо скажем, нехороший факт. На моей памяти в районе третий факт стрельбы в детей. Недавно на райпартактиве, припоминаю, директор лесхоза нахваливал этого Семенихина, за образец всем лесникам выставлял. А факт, прямо скажем, зверский… Ладно, товарищ Новиков, езжай. С утра доставим субъекта к следователю, — он вдруг порылся в стопке газет, развернул одну. — Совпадение какое, скажи, пожалуйста. Прямо скажем, нехорошее совпадение. В «Известиях» вчерашних статья имеется «Канонада над садами». Участились в пионерских лагерях несчастные случаи. Само собой, меры приняты, наказали кой-кого. А все не то. Закон требуется пожестче на такие факты… — он снял телефонную трубку. — Надо секретаря райкома известить, скорее всего, ждите завтра гостей…

«Да, уж чего доброго, — подумал, выходя, Вадим, — гостей не миновать. Гроза будет по науке — с громом и с молнией…»

Смешно было бы не воспользоваться случаем и не побывать у Леньки. Время в больнице было неприемное, но симпатичная медсестра набросила на него халат, провела на цыпочках мимо комнаты дежурного врача, позволила посидеть у мальчика.

Ленька развеселился необычайно, донимая Вадима расспросами о «Танкисте». А Вадим думал о том, как изменилось положение. Оформят усыновление или нет, а податься Леньке некуда, кроме как к нему, Вадиму. Эта Степанида не в счет, ни с какого боку ее к Леньке не пришьешь. И он с особой против обычного нежностью погладил посвежевшие за эти дни щеки сынка, как про себя уже называл Леньку…

Имея сына, невольно задумаешься над делами прозаическими. Какую-то одежду надо мальчишке на первый случай. За питание его в лагере на вторую смену заплатить. Неудивительно, что остаток дороги Вадим распределял ресурсы. За вычетом этих расходов да уже взятого в долг от предстоящей зарплаты останется чуть да немножко.

Не знал еще Вадим, что Зойкиными стараниями первичная экипировка Леньки была уже подготовлена. Впрочем, он не знал не только этого. К счастью или к несчастью, но каким бы мудрым ни был человек, сокрыт от него день грядущий.

Повариха с ворчаньем по поводу опоздания выдала Вадиму приличную порцию макарон по-флотски, а насчет кофе развела руками, что свидетельствовало о всеобщей любви к этому напитку. Он начал вечернюю трапезу в желанном одиночестве. Но напрасно надеялся, что его приезд остался незамеченным.

Не расправился он еще с макаронами, как открылась дверь. Сергей вошел осторожно, видно, побаиваясь окрика, но протеста со стороны Вадима не последовало, и он махнул рукой. Через минуту вся компания окружила вожатого. Черныш метнулся в посудомойку за глубокой тарелкой. Сергей за спиной Вадима проделал какую-то манипуляцию и вдруг поставил посреди стола полную тарелку вишни.

Первым побуждением Вадима было послать всех к черту. Ишь, нашли, чем задабривать! Но сдержался, не без гордости подумав, что, наверно, поумнел за это время, стал регулировать чересчур быстрые эмоции.

А когда взял горсть вишен и начал ягодку за ягодкой обращать в косточки, напряженно-сдавленное молчание вокруг него разрядилось облегченными вздохами. Чья-то рука пододвинула тарелку, а за спиной кто-то торжествующе прошептал: «Ага, что я говорил! А спорила!»

— А ну, наваливайтесь все! — сказал Вадим, чувствуя, как приливает к сердцу что-то горячее: спорили, ждали, волновались, а он усомнился. — Мировая вишня! За такой вишней нехотя к черту на кулички потащишься!

Одна только рука потянулась к тарелке, да и то Сергей моментально хлопнул по ней и, загораживая провинившегося, сказал тоном радушного хозяина:

— Ешьте все, ваша доля…

И Вадим ел и глядел в тарелку, у которой донышко завиднелось, и собственное молчание угнетало его все сильнее. Он не в состоянии был придумать, о чем заговорить, чтоб не сфальшивить. Сказать о возможной поездке в совхоз, так черт его знает, как еще будет с ней. Сказать, что неплохо бы завтра гуртом очистить вишенник на компот — всему лагерю, поскольку лесник изолирован, так будет это косвенным намеком на сегодняшнюю вину. Даже привет от Леньки в свете этих событий выглядел бы неприятным намеком. А он решительно ни в какой форме не желал касаться этой истории. Пусть сами прочувствуют!

Покончив с угощением, сказал:

— Кто со мной проведать Игоря?

Ему хором и несколько обиженно было отвечено, что в изоляторе на страже медсестра, но он сказал:

— Меня, надеюсь, допустят, а вы подождете…

Зойка протерла за ним стол, отнесла посуду и догнала гурьбу, вывалившуюся на крыльцо. Вадим курил, шел не торопясь, но путь все равно был коротким: ребята явно огорчились. Его впустила не медсестра, а Федосей Куприянович, сменивший ее. Предупреждая вопросы, опасаясь разбудить Игоря, он без слов подал Вадиму пробирку с дробинками и на себе показал, откуда извлек их.

Игорь не спал и догадался, кто пришел. Слегка повернув голову, он посмотрел на Вадима строго, без улыбки, но блекло-голубые глаза его потеплели. Ничего не говоря, Вадим просто встал поближе к изголовью. И тогда Игорь первый раз разомкнул губы. Вопрос его был донельзя наивным, и, может быть, поэтому Вадим растерялся.

Он попробовал сослаться на пережитки капитализма в сознании многих людей и того же Семенихина. Игорь недовольно поморщился, о пережитках он был достаточно наслышан. Нет, ему нужна была точная классификация изумившего его типа, классификация, с помощью которой можно распознавать этот тип в любой оболочке, как ботаники распознают растения по характерным признакам листьев, соцветий, стеблей.

А где было Вадиму взять такую систематизацию человеческих пороков, которые никогда не являются в чистом, так сказать, натуральном виде? Вот ведь и про Семенихина узнал он, к своему удивлению, — образцовый лесник! Да если бы существовала такая классификация, как просто было бы очистить общество от всяческих гадов! И, подавленный нелепой постановкой вопроса, Вадим тупо замолчал, как горемыка-студент, сраженный непосильной задачей.

Федосей Куприянович тоже подошел к изголовью, заинтересованный попыткой облечь случившееся в строгую формулу.

— Погоди, Дима, — сказал он неуверенно, — я не претендую на социологическое открытие, скорее наоборот, сравнение у меня трафаретное, но мне кажется верным. По-моему, Игорь, это вирус — не обычный микроб, а вирус стяжательства или чего-то в этом роде. Ты ведь знаешь про вирусы?

Игорь опустил и поднял веки, показывая, что знает.

— Например, вирус бешенства не ликвидирован до сих пор только потому, что сохраняется в дикой природе в организмах больных животных. А у вируса гриппа множество форм затрудняет борьбу с ним. По-моему, что-то похожее и в обществе. Существовал микроб частной собственности — даже не эпидемический, а пандемический, ну, наиболее распространенный. Ликвидировали его, как, к примеру, чуму, холеру. А наша личная собственность в нормальных пределах никому не мешает. Однако под этой личиной иногда развивается вирус, конечно, не эпидемический, но тоже, как видишь, живучий не хуже бешенства. Пока он в скрытом периоде, его не распознаешь, не убьешь никакой вакциной. А когда болезнь вспыхнет и все признаки ядовитого стяжательства налицо, прививка уже бессильна. Поражен мозг, болезнь стала социально опасной, и лечение уже только одно… — Федосей Куприянович умолк, полагая, что все ясно.

— Зря скромничаешь, Федя, — от души сказал Вадим и с чувством пожал руку приятелю. — Сказано очень точно. Принимаю твою формулу на вооружение. А ты как, Игорь?

Федосей Куприянович смутился и начал по обыкновению краснеть с носика. А Игорь широко раскрытыми глазами смотрел на старших товарищей, и на губах у него появилась слабая улыбка. Теперь ему стало легче. Вирус без затруднений укладывался в рамки классификации.

Если бы Сергея чуть свет поставили часовым под грибок и поручили хронометрировать движение автомашины, то отчет выглядел бы так:

6 ч. 40 мин. Лагерный ЗИЛ-150 выехал из ворот. Шофер и Федосей Куприянович. В кузове с флягами завхоз.

8 ч. 27 мин. Лагерный ЗИЛ-150 въехал в ворота. Люди те же.

8 ч. 56 мин. Лагерный ЗИЛ-150 выехал из ворот. Шофер и Алевтина Сергеевна. В кузове с хлебной будкой и ящиком для мяса завхоз, воспитательница третьего отряда, вожатая четвертого отряда — в нарядных платьях по случаю своего выходного дня.

9 ч. 23 мин. Бежевая легковая «Скорая помощь» въехала в ворота. Шофер и женщина-врач.

9 ч. 42 мин. Бежевая «Скорая помощь» выехала из ворот. Шофер и женщина-врач. Позади них Федосей Куприянович около Игоря.

10 ч. 45 мин. Зеленая «Победа» и шоколадная «Волга» въехали в ворота, в первой — шофер и жуковатый человек в белом костюме. Во второй — шофер и представительная чернобровая женщина. Сзади Алевтина Сергеевна.

11 ч. 28 мин. Темно-синий «козлик» с надписью «Милиция» остановился у ворот. Капитан и моложавый мужчина с петлицами ведомства юстиции и в форменной фуражке направились к начальнице.

11 ч. 34 мин. Оба вернулись в сопровождении Вадима. «Козлик» развернулся, поехал налево вдоль ограды лагеря.

12 ч. 05 мин. Шоколадная «Волга» и зеленая «Победа» выехали из ворот. В первой — шофер и чернобровая женщина. Во второй — шофер и жуковатый человек в белом костюме. Сзади — счетовод.

13 ч. 02 мин. Темно-синий «козлик» высадил Вадима, уехал.

13 ч. 44 мин. Лагерный ЗИЛ-150 въехал в ворота. Шофер и Федосей Куприянович. В кузове с продуктами завхоз.

13 ч. 31 мин. Лагерный ЗИЛ-150 выехал из ворот. Один шофер.

15 ч. 52 мин. Оранжевый «Пикап» с надписью «Связь» подъехал к воротам. Доставщица телеграмм направилась к начальнице.

16 ч. 01 мин. Оранжевый «Пикап» уехал.

16 ч. 50 мин. Лагерный ЗИЛ-150 выехал из ворот. Шофер и Алевтина Сергеевна с чемоданчиком.

18 ч. 08 мин. Лагерный ЗИЛ-150 въехал в ворота. Шофер и воспитательница третьего отряда. В кузове — вожатая четвертого отряда.

19 ч. 50 мин. «Танкист» выкатился из ворот. В коляске чемодан и…

Но тут Сергею было бы уже не до отчета. Как, Вадим уезжает? Зачем? Да что же это творится, в конце концов?

Ответить Вадим сумел бы не со всеми подробностями. Он знал, что Федосей Куприянович воспользовался поездкой в совхоз за молоком, чтобы вызвать из Тростникова скорую помощь. А куда ездила поутру Алевтина Сергеевна, никто не знал. Предполагали, что к начальству.

Зато Вадим хорошо запомнил пассажиров «Победы» и «Волги», потому что его и Ольгу Петровну сразу же вызвали в кабинет. Увидев заврайоно, Вадим подумал: «А ведь припомнит он мне скипидар!»

Чернобровая заведующая отделом райкома партии просматривала какую-то документацию. А заврайоно, узнав Вадима, прервал свою тираду, обращенную к пятнистой от волнения Алевтине Сергеевне.

— Па-азвольте, откуда здесь этот товарищ?

Алевтина Сергеевна представила вожатого и воспитательницу.

— Ка-ак, того отряда, где случилось ЧП? — вознегодовал заврайоно. — Тогда все закономерно. При наличии таких кадров ЧП не могло не случиться! Он же ненормальный, он псих!

— Николай Иваныч, я не узнаю вас! На чем основано это мнение? — строго сдвинула лепные угольные брови заведующая отделом.

— Если учитель не умеет разговаривать с руководством, он ничему хорошему не научит детей! На днях он учинил дебош в моем кабинете! — указательный палец заврайоно нацелился на Алевтину Сергеевну. — Как он работал? Взыскания?

В нехорошей выжидательной тишине Алевтина Сергеевна растерянно пожала плечами. Она чувствовала себя прескверно. Но от фактов ведь не уйдешь! Взыскание записано в приказе: строгий выговор за самовольство… Заврайоно сел к столу.

— Советую сейчас же написать приказ. Отстраните его от работы и удалите. Это первая мера для наведения надлежащего порядка…

«Неужели она подчинится этому диктату?» — ужаснулась Ольга Петровна.

Лагерь принадлежал обкому профсоюза и административно не подчинялся районо. Но заведующая отделом райкома партии одобрительно кивнула. Вспыхнув, Ольга Петровна торопливо объяснила, что в момент ЧП Вадим по поручению начальницы был в совхозе.

— Подтвердите же, Алевтина Сергеевна! — потребовала она. — И вообще, именно я как воспитательница отвечаю за это несчастье. Целиком и полностью!

Никто не проронил ни слова. После томительной паузы Алевтина Сергеевна, запинаясь, сказала, что не сможет так быстро рассчитать вожатого. Нужно выдать зарплату, а счетовод в банк не успеет…

— Вздор! — отбросил возражение заврайоно. — Подпишите чек, посадите счетовода ко мне в машину, и в четыре часа у вас будут деньги, — он вдруг воззрился на Ольгу Петровну и сказал, наращивая металл в голосе: — Ваше заступничество лишь подтверждает, что вам тоже нельзя доверять детей. На месте начальника лагеря я бы и с вами расстался…

— Да я бы с вами и дня не стала работать! — отрезала, алея, как девчонка, Ольга Петровна и напустилась на Вадима: — А вы что молчите, как побитый?

Появление капитана милиции и следователя прокуратуры избавило Вадима от тягостной сцены. По их просьбе он участвовал в осмотре места происшествия, потом провел на кордон. При обыске с согласия представителей следствия он изъял Ленькину метрику.

Четыре сберегательных книжки, обнаруженные в сундуке Семенихина, потрясли даже невозмутимого следователя. А капитан милиции, словно не веря глазам, произнес эту кругленькую сумму вслух и, покрутив головой, сказал с каким-то изумлением:

— Ну и ну! Столько тысяч — и паршивое ведро лесной вишни!..

— Все удивляетесь, товарищ капитан? Все мы не верим! Все нам кажется, что быть такого не может!.. — начал было с издевкой Вадим и вдруг умолк, рассердившись на себя. Пустой разговор! Сколько он хлопотал, чтобы привлекли Семенихина за Леньку. Вот он — результат!

Нет, Вадим не был побитым. Но грустно и смешно было видеть начальственный гнев. Невелик был еще, в общем, житейский опыт Вадима, но кое-что он твердо усвоил. Обычай искупительной жертвы крепко укоренился. Коль случилось несчастье, кого-то надо наказать, чтобы не покачнулась вера в неизбежность возмездия…

Там, в кабинете, вспыхнуло у него на миг желание посоветовать начальству пойти к ребятам. Но вспомнились лекции по педагогике, школы, где бывал на практике. Кто считается с мнением детей, даже старшеклассников? Спрашивать у школьников, любят они или не любят учителя, — это же абсурд, подрыв авторитета!

Эх, этот пресловутый авторитет! Никто лучше ребят не знает учителя. Таинство их общения всегда за закрытой дверью. И вот там-то, когда учитель наедине с классом, без натянутости и парадности, неизбежных при инспекторе, вот там-то ребята и видят учителя насквозь. Их не обманешь. И платят они чистой монетой. Любовь так любовь, равнодушие так равнодушие…

Это было яснее светлого дня, и Вадим подавил порыв. Когда же вернулся к начальнице, приезжих уже не было. Он расписался на свеженьком приказе, что читал, и ушел готовить «Танкиста» в путь-дорогу. А позднее Лариса Васильевна сказала ему о телеграмме. Оказывается, Алевтина Сергеевна доложила не только местным властям, но и звонила Терентию Ивановичу. И ее срочно, телеграфно вызвали в Волгоград.

Лариса Васильевна болезненно переживала изгнание Вадима. Ей даже говорить было трудно, словно и она была в чем-то виновата перед ним. Но подбадривать или утешать его не следовало, он был не из тех, кто ищет жалости и сочувствия. Она только сказала, что незачем ему спешить, можно и переночевать в лагере и даже побыть день-другой.

— Спасибо, Лара, — сказал Вадим почти весело. — Но, знаешь, долгие проводы — лишние слезы… Я рад, что мы поработали вместе, хоть и не принесло мне это счастья… — он медленно поднес ее руку к губам. — Дел у тебя много, но не забывай… Есть на свете Вадим Новиков… Правда, сентябрь не за горами, увидимся…

Он умолчал, что не поедет домой, а поживет в Тростникове, в гостинице, пока не выпишут Леньку из больницы. А тогда возьмет мальчика с собой, и пусть будет, что будет. За сынка он сумеет постоять…

После полдника было достаточно времени, чтобы проститься со всеми, Лизавете он пожелал отличной подготовки под руководством Федосея Куприяновича и удачи на экзаменах. Девушка зарделась. Занимаясь в изоляторе, она уже прониклась к своему наставнику той глубокой девичьей симпатией, от которой до любви не пропасть, а всего шаг.

Из карманчика пиджака расстроенного Федосея Куприяновича Вадим молча вынул записную книжечку и вписал телефон общежития.

— Звони, Федя, заходи, буду ждать!

— А если с Лизой, ты не против, Дима? — застенчиво улыбнулся врач, и приятели многозначительно переглянулись…

Разговор с Ольгой Петровной был коротким. Она не примирилась с неизбежностью кары. Она с легкой душой поменяла бы свой строгий выговор на его увольнение. Но разве докажешь начальству! Записывая Вадиму свой адрес, она сказала:

— Шестнадцатого июля моей младшенькой будет ровно семь. Приглашаю вас, Вадим Николаич, и обязательно с вашим сыном…

Да, она догадалась, что волновало его больше изгнания. Вадим почувствовал себя вознагражденным и благодарно и почтительно склонил перед ней голову.

Он успел распрощаться со всеми сотрудниками, когда Мария Ивановна перехватила его у колодца.

— Плюньте и разотрите, Вадим Николаевич. Все служебные передряги выеденного яйца не стоят. Нервы еще портить из-за них. Я надеюсь, вы не увозите зуба на меня…

— Все тридцать два зуба увожу, представьте себе, — двусмысленно усмехнулся Вадим и, нелюбезно обрывая разговор, зашагал по лестнице.

Вот что мог бы Вадим поведать про последний свой денек в лагере, если бы пристал к нему с расспросами Сергей.

Но нет, не стоял Сергей часовым под грибком, хотя именно их отряду был черед на дежурство.

Еще накануне, на вечерней линейке, старшая вожатая отстранила первый отряд от дежурства в наказание за коллективную самоволку. Поначалу штрафники захорохорились: тоже наказание выдумали, да без дежурства еще лучше. Однако утром стало как-то не по себе, когда на привычной и все же немного торжественной церемонии честь поднятия флага досталась не Чернышу, а занозистой долговязой девчонке — председательнице «мандаринников».

И в столовой кое-кто из штрафников пытался помыкать дежурными «мандаринниками». Это выглядело недостойно, и Черныш круто прекратил неприличные выходки.

Зойка считала, что надо уйти куда-нибудь на весь день. Но Ольге Петровне уже передали распоряжение начальницы. Первому отряду полностью или частично запрещалось покидать лагерь под каким бы то ни было предлогом.

— Гля, братцы, как оно получается, — поразился Черныш, — то все шипели в день дежурства, а то вдруг показалось, что милей дежурства и нет ничего. Впору добровольно проситься в помощники к «мандаринникам»…

— В знак протеста, ги-ги-ги! — захихикал Шнурок, поддакивая своему кумиру.

Черныш криво усмехнулся.

— Гля, братцы, бунтарь-одиночка! Знак протеста ему! Виноваты, так сиди и молчи в тряпочку…

Молчать в тряпочку показалось ужасно уныло. Начали игру в города. А когда Ольгу Петровну и Вадима вызвали к начальнице, в корпусе «А» воцарилась зеленая тоска. Петька неприкаянно мыкался с грамматикой. Нигде не было спокойного местечка.

И Сергей, злой и взъерошенный, послонялся по лагерю, сходил в поисках развлечения к зверинцу. Печально знакомый ему лопоухий заместитель Игоря из третьего отряда встретил его неприветливо. Не забыл пацан порванную рубашку. Однако, находясь на должности, поборол личную неприязнь и предложил свои услуги, если Сергею нужно оформить гербарий. На это даже ответить было нечего.

Наконец, Сергей догадался выпросить у Синьора Помидора читаный-перечитаный роман «Два капитана», завалился на траву и погрузился в историю известную, но милую.

Вадим до последней минуты никому из ребят не обмолвился. Предчувствие подсказывало, что прощанье будет тяжелым. Перед обедом Зойка принесла отутюженные Ленькины обновки. Узнав, что эти замечательные брючки, рубашку, трусики она перешила из старых вещей, Вадим бурно восхищался. Девушка была польщена.

Когда ребята уснули, Вадим потихоньку уложил свое имущество и долго сидел в углу у окна, переводя взгляд с койки на койку. По-разному складывались у него отношения с каждым из парней. И дней прошло вроде немного, а муторно уходить от них…

Потом он получал деньги, расплачивался с мелкими долгами, прощался. Но, сколько ни откладывал, пришло время открыться ребятам.

Вадим подъехал на «Танкисте» к крыльцу и с деланным спокойствием крикнул Чернышу, чтобы подал чемодан и связку книг. Капитан футболистов, он же председатель совета отряда, вдруг заподозрил неладное, и корпус «А» огласился тревожным криком:

— Полундра, братцы, за мной!

В ту же минуту Вадим был взят в плен. Прибежавшие с противоположной стороны корпуса девчата составили уже второе кольцо. Лицом к лицу с Вадимом, держась за руль, стояли Черныш и Сергей. Петька, услышавший тревожную весть позднее других, яростно прорывался к «Танкисту». А Ольга Петровна сострадала на крыльце. Стекла ее очков раскраснелись в лучах закатного солнца. Помочь Вадиму она ничем не могла.

— Зачем это вам чемодан понадобился? — суровым прокурорским тоном начал Черныш допрос посреди всеобщей тишины.

И Вадима почему-то не насмешил столь непочтительный тон Черныша. Как просто было пожать руки взрослых и как сложно сказать самые простые слова этим парням и девчатам! Но не лгать же им! И не ехать ночью, тайком! Он попытался отшутиться:

— Ты что же, светлая личность, допрашиваешь меня? Забыл субординацию?! Неси чемодан, может, я на прогулку еду!

— Давайте не будем шутить не вовремя! — сказал совсем ледяным голосом Черныш. — Вы видите, народ желает знать правду! Кто-то твердил, что правда — это сила!

— Да, Черныш, правда — это сила! — согласился Вадим и помедлил: тяжело ложилась правда на язык. — Ладно, если народ так жаждет правды, то вот она в точной формулировке: за развал воспитательной работы в отряде, приведший к тяжелому несчастному случаю — ранению пионера Игоря Денисова, вожатого первого отряда Новикова Вадима Николаевича с сего числа отстранить от работы… Понятная формулировка?

— Отчего же не понять, мы народ грамотный, — сказал Черныш в еще более сгустившейся тишине. — Как-никак неполное среднее образование имеем. Только не проходили мы в школе, что человек за чужую вину отвечать должен. Как это понимать?

— А вот так и понимать: зря вы этого не проходили, — убежденно сказал Вадим. — Зато здесь прошли эту науку. Постарайтесь усвоить!

— Да уж усвоим! — заверил Черныш и обвел товарищей решительным взглядом. — А если народ не согласен? Как быть? С петицией к начальнице идти?

— Да она уехала! — подсказал кто-то.

— Голодовку объявим завтра! — ввернул Коля Бледный, и никто не засмеялся, что Синьор Помидор готов на такой риск.

Вадим всерьез испугался нешуточного оборота дела.

— Нельзя ли без глупостей? Усвойте заодно не менее важную науку: приказы не обсуждают, а выполняют.

— Даже когда они неправильные? — раздувая ноздри, вскричал Сергей.

— О том судят вышестоящие начальники. Ну, кончаем допрос, несите вещи.

Черныш, не трогаясь с места, все крепче сжимал руль «Танкиста».

— Значит, офицеры издают приказы, короли и ферзи судят о них, а мы кто же, пешки?

Разговор нужно было довести до конца, и Вадим сказал сурово:

— Подумайте на досуге, сегодня вы пешки или вчера были ими, когда меня и Ольгу Петровну подвели своей самоволкой под приказ! И скажите спасибо, что благополучно все кончилось, Игорь жив остался. А случись худшее, мы бы такой формулировкой не отделались, дело тюрьмой грозило. Все понятно? Ну, тогда неси чемодан, книги, мне пора!

Понурив голову, Черныш двинулся к крыльцу. Перед ним расступились. Петька сейчас же нырнул в промоину.

— А Ленька как же? — испугался Сергей, что с отъездом Вадима на него одного ляжет решение судьбы мальчика.

Вадим накрыл ладонью руку Сергея. Даже об этом он не может сейчас всю правду сказать!

— Не бойся! С Ленькой порядок будет, гарантирую. Ты еще увидишься с ним… — он привстал на седле, сказал громко, для всех: — Общежитие мое все знаете? Комната 25-я гвардейская. Приемные часы, когда ключ в дверях, а не у швейцара. Кстати, там у меня получите фотографии по списку. А деньги вам Ольга Петровна вернет, они уже без надобности.

Он увидел в сторонке Гуляй-Беду и сказал:

— Будет нужда, Алексей, наведайся… — и видя, что вогнал парня в краску, поискал глазами Зойку. — Явись за портретами… Ну, раздайся, народ, Черныш вещи несет…

Петька дотянулся на цыпочках, умоляюще зашептал Вадиму на ухо.

— Нет, Петро, и не проси. Чего нельзя, того нельзя. Через недельку и так будешь дома. Сам видишь, какая сложилась обстановка…

Включить зажигание Вадиму удалось, но завести мотор ему не дали. Черныш вдруг скомандовал:

— Взялись, братцы! Покажем, как народ своих друзей провожает!

И сорок пар мальчишеских и девичьих рук легко, как игрушку, докатили «Танкиста» к воротам, невзирая на протесты и уговоры Вадима. А сторожиха и завхоз, Лизавета и Федосей Куприянович, повариха и счетовод, Лариса Васильевна в кругу воспитателей и вожатых, младшие и средние ребята — все население Вишневой балки переговаривалось, восклицало, смеялось, понимая, какие это непростые проводы.

У самых ворот Вадим улучил минутку, включил скорость, и «Танкист» окутал толкачей синим облачком. На секунду они отпустили машину, но и этого было достаточно, чтобы прибавить газ и оторваться от них.

— До встречи! — крикнул Вадим, оборачиваясь. — Не забудьте, 25-я гвардейская!

— Не забудем! — за всех крикнул Сергей.

Верный, надежный трехколесный голубой друг был у Вадима. Спустя минуту лишь пыль клубилась на повороте с проселка на летник.

— В общем, Серега, ты как хочешь, а я сегодня деру дам!

Сказав это, Петька с невиданным ожесточением принялся чистить зубы, будто их белизна решала дело. По обе стороны умывальника летели брызги, опоздавшие оглушительно подгоняли, отпихивали от сосков. Но Петька упрямо драил щеткой сомкнутые зубы вдоль и поперек, потом полоскал рот с бульканьем и горловыми переливами, пока не огрели его полотенечным жгутом по голой спине. Он поперхнулся, закашлялся, брызгая белыми каплями, и выхватил из кармана полотенце, чтобы рассчитаться той же монетой.

— Фу-х! Как вылупился! Знай меру, не в собственной ванне! Удались, раз мой черед наступил…

И Петька покорно отодвинулся. Замахиваться на Синьора Помидора было бессмысленно. Кроме того, Коля Бледный являлся последним и мылся всегда под двумя средними сосками, чтобы не стесняли его или — боже упаси! — не толкнули во время мытья. И ему освобождали центральное место. Увлекшись, Петька сам оказался виноват.

Случись это раньше, Петька, быть может, затаил бы обиду или кислое настроение, а сейчас, наскоро сполоснув лицо, сгреб свои туалетные принадлежности. «Ладно, пуздро, черт с тобой! Все равно последний раз моюсь над корытом!»

Но если на толстяка Петька не рассердился, то на Сергея обиделся всерьез. Еще до подъема он подсел на койку к приятелю. Его решение было твердейшим сплавом из трех главных побуждений. Петька не забыл, что числился в лагере двоюродным братом Вадима.

— Это первое, — загнул Петька палец и продолжал шепотом. — Второе дело — пунктуация. Со всеми знаками я сладил, а с запятыми — труба, и упражнений не осталось. Дома я два-три сборника раздобуду, а тут хоть кричи. И вот еще что. Не могу больше под душем обливаться. Так хочется в Волгу нырнуть, ну просто терпения нет, — с долгим заливистым вздохом загнул Петька третий палец, припомнив блаженное состояние, когда покачивался на спинке на волнах, косо бегущих к берегу от винта самоходки; еще он любил бросаться головой в толщу нарастающей волны; какой же безбрежной казалась ему синеватая волжская ширь, какое ласковое солнце висело над белыми гребешками волн, какой золотой песок на том берегу — прыгнешь, обсыпешься весь, зароешься — и прогреет после холодноватой волжской воды до самой печенки; очнувшись, Петька мечтательно сказал: — На моторке съездим с тобой, порыбалим, ухи похлебаем! Давай, а, Серега?

Однако Сергей не проявил бурного энтузиазма. Больше того, вообще не ответил, а так как дали горн, то пришлось обоим бежать на зарядку. Сергей настолько втянулся в вихревой комплекс Черныша, что только похохатывал от удовольствия и первым мчался к умывальнику, спеша без давки облиться и растереться.

Здесь он тоже увильнул от ответа. И поэтому, выходя строиться на завтрак, Петька сказал, не скрывая обиды:

— Тоже мне, друг называется! С Зойкой боишься расстаться! Думаешь, не вижу!

Сергей внезапно обернулся, презрительно сморщился.

— Умнее ничего не придумал? Ну, подразнись еще: «Жених и невеста, из одного теста!» — или сбегай, напиши угольком на стене: «Сергей плюс Зойка равняется любовь!» — он артистически послал плевок метра на два и добавил уже не сердито, а с мягкой укоризной. — Дурак! Пристал, как с ножом! Сказал раз — и хватит! Не глухой, слышал, думаю…

Пришлось Петьке запастись терпением. Хорошо хоть ненадолго. На пути из столовой Сергей обогнал его, бросил будто невзначай:

— Через десять минут за вторыми футбольными воротами!

Обрадованный Петька за неимением часов не поленился досчитать до шестисот. Второпях он глотал концы чисел и раньше времени поспешил в указанное место. Побаиваясь слежки, он дал круг и уселся под кустиком.

Но буквально следом за ним появилась Зойка и без всякого восторга уставилась на него, вроде он ей мешал. Нетрудно понять Петькино возмущение. Он заговорил язвительно, повысив голос сразу на полтона:

— Тебе что, места в лагере мало? Чего приперлась? Я тебе не Сережка, чтоб бегать за мной! Иди-ка отсюда подобру-поздорову!

— Ах, как это мило и любезно с вашей стороны, товарищ Ершов! — Зойка безбоязненно подбоченилась. — Ты мне нужен, как прошлогодний снег. Сам приплелся за мной. И не указывай, где мне гулять! Где хочу, там и буду!

Неизвестно, до синего или оранжевого каления дошла бы их перепалка, если бы на Площадке Чемпионов не показалась вдруг Таня. Потом Петька увидел Черныша, сопровождавшего Люду, и догадался, что компания собирается неспроста.

Сергей прибежал озабоченный.

— Все здесь? Ага, Синьор Помидор опаздывает! Ну, семеро одного не ждут… Вот что, ребята, дело важное. Мы с Петькой намерены сегодня уехать. Решение твердое, обжалованию не подлежит. Но самовольничать не хотим, хватит одной беды! И позвал я вас посоветоваться…

У Зойки дрогнуло сердце, но отговаривать она не решилась, наоборот, пылко воскликнула:

— Молодец, Сережа! Нам бы всегда — не только здесь — вот так советоваться, помогать друг другу…

— А что? Это ведь идея! — загорелся Сергей. — Кто нам мешает? Давайте свою дружину сколотим для выручки. Надолго, навсегда!

Черныш насмешливо вздернул брови, промолвив:

— Братство навеки, да? Очень трогательно!

— Да, именно братство навеки — без всякого смеха! — сказал Сергей убежденно. — Дружина братства навеки. Можно и сокращенно — дружина БН. Скажешь, плохо?

— Да ты, Сережка, первый в кусты полезешь, если что, — засомневался Черныш, но Люда дала ему отпор.

Что-то мне говорили, будто не кто иной, как Сергей, тащил на себе Игоря! — сказала она, сощурив зеленые виноградины. — Так-то, Черныш, друзья познаются в беде.

— Правда, правда, Сережа, — Таня лучисто оглядывала товарищей, — а кто же будет в нашей дружине БН? Ведь и Игорь, когда поправится, да?

— А то! Игорь — парень что надо, таких поискать! — поддержал ее Сергей. — Еще Синьор Помидор, а больше я не знаю, сами предлагайте…

— Может, Павлика еще? — неуверенно сказала Люда. — Он в основном ничего…

Зойка вдруг обогатила первоначальную идею новыми деталями.

— Послушайте, ребята, а ведь если у нас своя дружина, так надо бы и устав, и торжественное обещание…

— Во-во, братцы, это дело! — подхватил Черныш, радуясь новому поводу для смеха. — У кого булавка есть? Сейчас пальцы наколем и кровью напишем клятву…

— Может, ты все-таки заткнешь фонтан красноречия? — недобро сверкнул глазами Сергей. — Какого черта дурачишься?

— Ну смешно же, Серега, — оправдывался Черныш. — Устав, клятва, вроде Тома Сойера и его пиратов! Выросли ведь из пеленок…

Отдуваясь после обильного завтрака, явился Коля Бледный. Его сделали третейским судьей. Выслушав обе стороны, толстяк сказал, что дружина БН — это здорово, клятва — та же присяга и потому обязательна, а вместо устава хватит неписаных правил. Так было принято, хоть и в усеченном виде, Зойкино предложение.

Правила вырабатывали коллективно. Первое гласило, что обращаться к друзьям за помощью, за советом можно всегда, по любому поводу, но без розыгрыша. Второе — ставило взаимную выручку на первое место.

— А если мама не пустит? — робко заметила Таня.

Долгая пауза сама за себя сказала. Мамы были у всех и, к сожалению, не очень сознательные.

— Разъяснить надо… Дружба все-таки высший закон… — не очень точно выразился Сергей, отгоняя призрак маминых слез. — А вообще-то скоро мы паспорта получим, можно будет и свою волю проявить…

Это выглядело заманчиво, и все же сопоставление родительской и своей воли оставило у всех осадок сомнения.

Третье правило запрещало болтать о дружине. Но буде появится достойный товарищ, познакомить его постепенно со всеми и дать возможность проявить себя. Черныш подумал, что это смахивает на конспирацию молодогвардейцев, но не рискнул посмеяться. А Петька предложил сделать БН пароль на вызов письменно и по телефону, сказав, что надо обменяться адресами.

— По-моему, надо и место постоянное для встреч, — добавила Люда. — Пойду я, допустим, погулять, загляну туда, вдруг кого-то из вас встречу.

Эта мысль тоже всем понравилась, и, хотя предложений было много, единодушно сошлись на главном почтамте. Удобства были неоспоримы: налицо телефоны-автоматы, близко вокзал, транспорт для всех.

Труднее было с клятвой. Все задумались, пока Черныш не сказал:

— Никто, братцы, кроме Синьора Помидора, не придумает. А ну, поднатужься, старик, выдай что-нибудь дельное! Ты же стихоплет! Давай!

Толстяк польщенно улыбнулся, приставил палец ко лбу, на котором сразу вспухли складки, помолчал с минуту.

— Есть, слушайте! — и выдал такое двустишие:

Черныш гулко хлопнул его по спине.

— Ты себе цены не знаешь, Синьор Помидор! Устроить бы тебя в рекламное бюро, ты на таких стишатах тысячи бы огребал, на всю дружину хватило бы!

Он крепко пожал руку толстяку. Сергей присоединил свою руку к их рукопожатию, потом Зойка, потом Таня. И когда все семь рук сплелись в один мощный узел, они проскандировали вслух только что рожденные слова.

Но так болезненно чуток был их возраст ко всякой патетике, что и этот славный душевный порыв смутил их. И они разжали руки и с опущенными глазами разбрелись неподалеку. Каждый нашел на это причину. Девчата, отвернувшись, поправляли прически. Парням вдруг понадобилось подтянуть носки, поддернуть брюки, заправить рубашки.

Когда все семеро снова сошлись в тесный кружок, первый совет новой дружины высказался по поводу отъезда Сергея и Петьки. Выход был один: идти к Ольге Петровне за содействием, должна она убедить Ларису Васильевну.

Переговоры были поручены Сергею и Зойке. Наедине с другом девушка пожалела, что из-за брата не может поехать с ними. Сергей великодушно сказал:

— Хочешь, я тебя встречу на пристани, когда вас привезут?

Зойка просияла и растроганно кивнула головой.

Понимая настроение Ершова и Ковалева, Ольга Петровна пошла к старшей вожатой. Лариса Васильевна выразила опасение, что начальница будет недовольна.

— Поверьте, Алевтине Сергеевне не до того будет. Скорее всего, она вернется сдавать дела…

— А кто ребятам купит билеты, кто посадит на пароход?

— Я отправлю их. Пусть это будет моим выходным днем. Проветрюсь, в больницу зайду. Игоря и Леню навещу, вкусненького отвезу им…

Досрочный отъезд Сергея и Петьки мог вызвать подражательство, так что договорились на тихий час. По указанию Ларисы Васильевны ребятам выдали вещи и продукты на дорогу, а Ольге Петровне — деньги на билеты и сладкое для Игоря и Леньки.

И в половине третьего Петька и Сергей вскарабкались в кузов. Пятерка друзей проводила их до ворот. Прощаясь, Сергей повторил жест Вадима:

— До скорой встречи!

Стоя в грузовике, дружки не без грусти смотрели на уплывающую в дымку Вишневую балку. Навсегда вошла она в их жизнь.

Пароход уходил в шесть часов, и, купив билеты, они направились в больницу. Ленька, притянув голову Сергея, прошептал на ухо:

— А у меня папа есть, Сережа! Знаешь кто? Вадим Николаич… Я теперь по имени-отчеству буду Леонид Вадимович…

Сергей на пачке печенья написал свой адрес.

— Не потеряй, Ленька. Придешь? — но это был лишний вопрос.

Игорь чувствовал себя неважно, и Сергей воздержался от рассказа о дружине БН, а передал приветы — общий и персональный от Тани.

— Выздоравливай, смотритель зверинца! Будем ждать тебя!

На обратном пути на пристань они прошли мимо киоска «Союзпечати». Сергей вспомнил споры Вадима с Федосеем Куприяновичем и, заняв у Петьки мелочь, купил на дорогу пару газет.

Теплоход «Пушкин» стоял еще у грузового причала. У Сергея потеплело на душе. Всего три недели назад на этом же судне он думал и гадал, что ждет его в лагере, а теперь… Невольно всплыл в памяти выпускной вечер, напутствие Сухаревича. Сергей окинул взглядом пристань и грустно усмехнулся. Да, теперь он по-новому видел жизнь, но какой ценой!

Чтобы не думать об этом, он развернул газету, пробежал заголовки и вдруг остолбенел. Внизу, на первой странице, черным шрифтом выделялся Указ Президиума Верховного Совета РСФСР о награждении медалью «За отличную службу по охране общественного порядка» Новикова В. Н.

— Петька, глянь!

Черные строчки запрыгали перед глазами Петьки, и он снова увидел пыльный грейдер, разбитую жатку, обливающегося кровью милиционера и Вадима, выбившего нож… Не зря, значит, записал тракторист номер мотоцикла…

Когда он рассказал эпизод на дороге, Ольга Петровна открыла кошелек.

— Сбегай, пожалуйста, купи две таких газеты. Одну я вырежу, положу Алевтине Сергеевне на стол, другую в отряде повешу…

Теплоход задержался под погрузкой. И как только началась посадка, Ольга Петровна провела ребят в каюту. Она боялась надолго задерживать машину и поэтому сразу попрощалась.

— Я рада, что узнала тебя, Сергей, с другой стороны. Думаю, у нас будет о чем поговорить в школе первого сентября… А сейчас вас двое, и, хотя вы во всем равны, я тебя назначаю старшим, ответственным за ваше благополучное возвращение. Помни, я поручилась за вас…

Отбросив со лба непокорный вихор, Сергей улыбнулся своей хорошей открытой улыбкой.

— Спите спокойно, Ольга Петровна! Я тоже рад, что знаю вас теперь не только с математической стороны. Конечно, у нас будет о чем поговорить…

Дружки притихли у окна каюты. Хлопала дверь, суетились пассажиры, занимая места, захныкал чей-то ребенок. Но ни Сергей, ни Петька не оглянулись. Их не занимала эта суматоха. И говорить им не хотелось. Они смотрели в открытое окно на шумную, прижатую к поручням дебаркадера толпу провожающих, но глаза их безучастно скользили по чужим лицам. А мысли упрямо возвращались в Вишневую балку.

И только когда дали третий гудок и убрали сходни, Сергей стряхнул с себя оцепенение и сказал преувеличенно бодро:

— Ну вот, Петька, мы и поехали, а ты приставал утром… Представляешь, как мама ахнет!