Еловая иголка больно вонзилась в нежную часть стопы между пяткой и пальцами. Репей сжал зубы, но не произнес ни звука и продолжил шагать вперед на полусогнутых ногах.

Он снял сапоги, чтобы подкрасться к Слейтеру, но переоценил свои способности. Что-что, а в подкрадывании он не мастак. Торговля — да, пороховое оружие — да. Бесшумное передвижение по лесистым склонам — идите в жопу, господа!

И все же надо было торопиться. Идти и быстро, и бесшумно. Репей шел, сжав зубы. Ему казалось, что нос сопит так, что охотник услышит приближение за сотню шагов.

Уже было темно, бал начался. Слейтер мог выстрелить в любой момент! Только осознание этого и подгоняло Репея, заставляло идти вверх по склону, колючему от хвоинок, да еще с камнями, мать их…

Когда к их контрабандистскому сообществу обратился Слейтер, Репей сразу смекнул, что к чему. Предупредить Лютикова возможности не было — времени в обрез. Да и чем поможет ему предупреждение? Репей видел винтовку и понимал, на какую она бьет дистанцию.

Ему удалось узнать, откуда Слейтер решил стрелять. Теперь оставалась самая малость — остановить его.

В какой-то момент Репею показалось, что всё напрасно. Сколько еще он пройдет босиком, ощупывая ступнями тропинку на предмет ломких веточек?

Что-то защекотало лодыжку, словно сороконожка. Репей скорчил гримасу, но не шелохнулся, перевел дыхание и опустил взгляд.

Натянутая нить… Сигнальная ловушка! Значит, он уже близко!

Репей перешагнул через растяжку и пошел вперед, слушая стрекотание кузнечиков.

Слейтер поймал в перекрестье прицела голову Лютикова.

Самое главное — нажать на спусковой крючок плавно, словно гладишь девушку.

Слейтер обожал этот момент. Переход от жизни к смерти, который рождается на кончике его пальца.

На медленном выдохе он напряг палец… и в этот момент заметил, что чего-то не хватает.

Пропал стрекот кузнечиков.

В следующий момент на шляпу Слейтеру обрушилась дубина.

Во время антракта я налил себе вина, чтобы промочить горло после танцев с Инессой.

— Ну здравствуй, барон Лютиков, — раздался знакомый высокий голос. Сейчас в нем не было холода и стужи, хотя такие нотки в голосе Свиридова не редкость.

Я обернулся. На Свиридове был голубой шелковый камзол, белизна сорочки резала глаз, как снег в солнечный день. Серьезное лицо гладко выбрито, бледно-золотые волосы убраны в длинный хвост.

— Приветствую, — улыбнулся я, пожимая протянутую ладонь. Рукопожатие было крепким. — Не скучаешь?

— О чем ты говоришь? Такие балы редкость в наших провинциях. И я рад, что виновник торжества ты. Кто бы мог подумать, что твои разговоры о баронстве так скоро сбудутся!

— Слов на ветер не бросаем.

— И то верно.

— Я не забыл о твоей поддержке, Гурий. Леса вокруг твоего Пригорского уезда теперь под моей защитой.

Он довольно кивнул.

— Это хорошо. Однако как бы волколаков там не стало больше, чем прежде. Говорят, в Красных Родниках видели новых.

— Даже если будет больше, никто не принесет проблем. Если будут проблемы на трактах, ну, разбойники там или еще что, только скажи — разберемся.

— Да пока справляемся, — отмахнулся он. — Главное, что соседи хорошие.

Раздался шелест бального платья, я уловил аромат тонких свежих духов. К нам подошла женщина лет тридцати пяти. Стройная, но фигуристая, с гордым декольте. Ее кудрявые золотистые волосы напомнили мне о девочке, за которой я гонялся, впервые обретя третью форму.

— Познакомься с моей женой: Екатерина Свиридова, — сказал Свиридов.

— Наслышана, — сказала она, делая реверанс.

— Дядя Волк! — раздалось откуда-то снизу.

Это была Катёнок. Она запрокинула голову и смотрела не меня во все свои здоровенные голубые глаза. Расширенная кринолином бальная юбка делала ее похожей на колокольчик.

— Марьяна, — серьезно сказал Свиридов, — так обращаться невежливо. Как я говорил называть этого господина?

— Капитан Лютиков! — звонко отчеканила она.

— Верно. Но теперь господин Лютиков приобрел титул барона. Обращаться следует по высшему титулу, иначе снова получится невежливо. Теперь — барон Лютиков.

— Ничего страшного, — сказал я. — Волк будет даже лучше. Это и есть мой высший титул. Ну, для своих, разумеется.

— Плохому научишь, — сказал Свиридов. — В обществе все равно следует обращаться официально.

— Слушай папу, — кивнул я.

— Уважаемый барон Лютиков, приглашаю вас на танец! — сказала Катёнок.

— Второе отделение танцев будет позже, — сказала Екатерина. — Пойдем, Марьяна, поздороваемся с тем, кого не видели. Может, ты проголодалась? — Она взяла дочь за руку, явно намереваясь увести ее от меня подальше.

Свиридов проводил их взглядом.

— Пожалуй, я воздержусь от знакомства тебя со старшими дочерьми, — задумчиво сказал он.

— На этот счет можешь не беспокоиться, я не ищу пассию.

— Обнадежил.

— Добрый вечер, господа! — Это был Алексей Скороход.

На такие мероприятия посторонних горожан обычно не допускают, но я его пригласил. Его лучший костюм уступал в лоске нарядам аристократов, но Алексей не смущался. В руках его была фотокамера на штативе.

— Фото? — спросил он.

Я усмехнулся. Свиридов проворчал:

— У меня дурное предчувствие. В прошлый раз всё началось тоже с этого твоего фото. Как знать, не притягивает ли эта твоя бесовская штука неприятности?

— Все будет нормально, — сказал я и встал рядом с ним.

На камеру Свиридов сделал строгое лицо, перехватил поудобнее трость с набалдашником из прозрачного голубого камня. Алексей с довольным видом сделал снимок, поблагодарил и ушел.

— Еще увидимся, Георгий, — сказал Свиридов и поспешил за женой.

Вдруг от входа в зал донеслись звуки возни и возмущенные возгласы.

Я бросил в ту сторону взгляд. Первое, что я увидел — возвышающийся черный цилиндр. С камердинером препирался высокий, чуточку нескладный парень, похожий на шагающий циркуль. Одет он был в красные и оранжевые тона.

«В черном цилиндре, в наряде старинном — в город на праздник путник очень спешил…»

Камердинер сбивчиво оправдывался, выставлял перед собой свиток со списком гостей, словно щит. Рюмин выхватил свиток, повел по нему пальцем, придирчиво оттопырив губу. На его бледном вытянутом лице гнев сменился растерянностью, а затем он разозлился по-настоящему.

— Меня нет в этом ебаном списке! — воскликнул он. — Сестра есть, отец есть, а меня — нет! Даже все семейство Свиридовых в списке!

— Возможно, этому есть причины, — пролепетал камердинер.

— Инесса! — заорал Рюмин. — Где ты⁈

— Ну не ори, — подошел я. — Добро пожаловать на бал. Проходи, ваше сиятельство.

Рюмин смерил меня взглядом, не глядя ткнул свитком в грудь камердинеру.

— Как это так получилось, капитан, что меня нет в списке?

— Потому что тебя не пригласили, — сказал я.

— Ясненько, — проговорил Рюмин и широкими шагами направился к стойке с напитками.

Он налил себе неразбавленный абсент, поджег его кончиком пальца, выстрелив миниатюрным огненным шаром. Не сбивая пламени, опрокинул бокал в рот.

По лицу его прошла короткая судорога, после чего он хлопнул в ладоши и сказал:

— Повеселимся!

Я сразу смекнул, что веселье Рюмина совсем не обязательно подразумевает веселье для других — скорее совсем наоборот.

Сейчас он с гордо поднятой головой оглядывал зал, кривил губами, рассасывая сахарную мармеладку, которой закусил абсент. Он казался бочкой с порохом, которая собирается прикурить.

Я подошел к нему.

— Чем ты, собственно, недоволен, Корнилий Павлович? Я и не думал, что ты так сильно хочешь меня поздравить.

Он ответил не поворачивая ко мне лица, лишь стрельнул в мою сторону глазами.

— Барон. С ума сойти.

— Ты сам дал мне рекомендацию в Канцелярию. Я не забыл этого и благодарен тебе, так и знай.

— Да на кой мне твоя благодарность, волколак? Что мне с ней делать, а? Радоваться? Трясти твою волосатую руку и лыбиться?

Я хмыкнул. На этом балу все мои знакомые, помогавшие мне на пути в столицу, припоминают свое участие и намекают на ответные услуги. Даже Свиридов напомнил об этом, хоть и с дружелюбной деликатностью, а граф Каменский и вовсе собирается втянуть меня в какое-то крупное дело. Вот и Рюмин спохватился. Что ж, любое взаимовыгодное сотрудничество приветствуется.

— Ты хочешь обсудить ответную услугу? — спросил я. — Выкладывай.

Рюмин усмехнулся.

— Ты меня не понял, Лютиков. Я не делал тебе одолжения, я сделал то, что посчитал нужным. Что хочу, то и делаю, ясно? Такой вот я бескорыстный.

Насчет бескорыстности он покривил душой. Я читал его рекомендацию и помнил, чего он хотел добиться.

— Кстати, — сказал я, — Канцелярия сократила срок твоего кураторства на год?

Рюмин наконец-то развернулся ко мне, в зеленых глазах мелькнула искорка.

— Ах ты жучара! Сунул нос в мое письмо! Как тебе удалось снять печать?

— Это долгая история. Рекомендацию у меня украл один чернокнижник. Когда я вернул ее, письмо было вскрыто.

— Да? И что это за маг?

— Не важно, он уже мертв.

Рюмин осекся.

— Кто бы мог подумать, что ты так быстро поднимешься из грязи в князи, — пробормотал он. — Барон! Ха! За какие такие заслуги?

— Я завоевал этот титул, — коротко ответил я. — Ты не ответил, что с твоим сроком. Что-то мне подсказывает, Канцелярия должна быть довольна твоей рекомендацией.

Он помолчал, словно раздумывая, стоит ли со мной делиться личными делами. Подошел к стойке, наполнил себе бокал шампанским. Некоторое время хмуро наблюдал за лопающимися пузырьками. В конце-концов махнул рукой и сказал:

— Да, Лютиков. Приказный разряд скинул мне не год, а сразу два. Это больше, чем мне оставалось. Мое кураторство окончено.

— Так чего же ты не рад?

— А это ничего не изменило. Я старший сын графа, Лютиков, но до сих пор виконт. Ты понимаешь, что это значит, нет?

— Что ты выше барона.

— Ха! Да все выше барона, кроме баронов. Мне полагается титул графа. И графское поместье, как всем нормальным графским сыновьям. А мне досталось — что?

— Хуй? — понял я.

Рюмин с возмущением уставился на меня. Зеленые глаза потемнели, скрипнули сжатые зубы. Вдруг он усмехнулся и пригубил шампанское.

— Именно. Точнее и не скажешь, капитан. То есть, баро-о-он Лютиков. Да, я закончил кураторство — заметь, в Черном Полку, в северных лесах, на сраной должности сраного ротного куратора. Блистательно выполнил прихоть своего блистательного отца. Думаешь, он остался доволен?

— Что-то мне подсказывает, что нет, — кивнул я.

— Поразительное волколачье чутье, — скривил губы он. — Рюмины — могущественный род. Мой отец — влиятельный человек! Он мог бы сразу выбить мне место в генеральном штабе или просто дать графское поместье и оставить меня в покое.

— Да, я знаком твоим родом. И углубляю знакомство.

Он пропустил мои слова мимо ушей, продолжая говорить о себе любимом:

— Но он поставил мне условие набраться опыта в боевых условиях. Такая у него блажь, ясно? Поэтому я и оказался в жопе мира, где, к слову, с тобой и познакомился.

— Я тоже с тобой познакомился именно там, — усмехнулся я.

— Все там будем. И вот я закончил кураторство. Условие выполнено, да? Нет! Отец не открыл мне дорогу. Дескать, досрочно не считается!

Алкоголь действовал. Рюмин говорил все громче, по его бледному лицу с редкими веснушками поползли красные пятна. Залпом допив шампанское, он со стуком поставил бокал на стол.

— Градус понижаешь, — сказал я. — В голову ударит.

— Трезвость в мои планы на сегодня не входит, — пожал плечами Рюмин. — Это бал или где? Нынче даже волколаки получают баронство! Графские сынки, с которыми я учился в Академии, все стали графами!

Ко мне подошел Игорь. Увидел Рюмина, подобрался.

— Добрый вечер, ваше сиятельство.

— Ага, еще один Лютиков, — фыркнул Рюмин. — Сразу стал капитаном вместо брата. Но ты, Георгий, и так в курсе…

Игорь, всё ещё вдохновленный недавними переговорами с графом Рюминым, выпалил:

— Да это еще что, Корнилий Павлович! Меня переводят в кавалерию в звании майора — спасибо вашему отцу!

Вот зря он это сказал…

— Да вы, блядь, издеваетесь! — воскликнул Рюмин. — Может, отец еще и Инессу сделает графиней? Гениальная идея, а, господа?

— Меня обсуждаете? — раздался мелодичный голос.

На Инессе было бордовое платье с шикарным декольте, из которого выглядывали тугие, словно мармелад, полусферы белых грудей. Платье стекало вниз, плотно обхватывая тонкую талию, а еще ниже выгибалось волнующим куполом.

Фасон бального платья подразумевал декольте как неотъемлемый элемент. Декольте я не заметил разве что у совсем взрослых женщин и девочек. Даже те, кто явно был обделен формами, делали пуш-ап. Откровенное декольте было даже у жены Свиридова, хотя он был по части женщин строг и консервативен, если не сказать больше (я помнил, как он впал в краску, когда при обыске нашел в моих вещах пикантный подарочек Инессы).

— Привет, Инесса, — проговорил на выдохе Рюмин, чуть просветлев. — Шикарно выглядишь, как всегда. Представляешь, Лютиков не пригласил меня на свой бал! Это меня-то — старого доброго маг-куратора!

— Это я настояла, — прямо сказала она. — Чтобы вы с папой не…

— Минуточку, — поднял палец Рюмин. — Твои мотивы мне понятны. Я тебя ни в чем не упрекаю, дорогая сестра… но! — В его голосе вновь прорезались истерические нотки: — Что значит «настояла»⁈ Уж не хочешь ли ты сказать, что вы занимались приглашением вдвоем? Чем еще вы занимаетесь, э?

— А вот это уже тебя не касается, — сказал я, сделав шаг и оказавшись между Инессой и Рюминым.

Он молча наполнил себе бокал, на этот раз вином. Взгляд его поочередно прошелся по нашим лицам.

— Да пошли вы все, — сказал Рюмин и широкими шагами, похожий на циркуль, направился вглубь зала.

— Что ты собираешься делать? — воскликнула ему вслед Инесса.

Рюмин на ходу обернулся, развел руки в стороны. На лице застыла безумная улыбка от уха до уха.

— Плясать! — рявкнул он.

От него отпрянула проходящая мимо дама, обескураженно замахала веером, словно птица крыльями.

Пятясь, Рюмин столкнулся с каким-то аристократом-магом.

— С дороги, сударь, — сказал Рюмин. — Или у вас есть претензии? Ну⁈

Маг прекрасно видел родовую расцветку одежды Рюмина, поэтому вежливо извинился и отошел в сторону.

Инесса перевела взгляд на меня.

— Вот этого я и боялась.

— Я для него больное напоминание. Меня он не послушает, а выпроваживать его силой я не хочу, — задумчиво сказал я.

— Георгий, — она закусила губу, — что бы ни произошло, не трогай его, хорошо?

— Разберемся.

Она прикрыла глаза и перевела дыхание.

— Меня всегда утешает, когда ты так говоришь. Но не сейчас. Пообещай, что не причинишь вреда Корнилию. — Она глянула на Игоря, который переминался с ноги на ногу, став свидетелем неловкой сцены. — У тебя ведь у самого брат, ты понимаешь.

Я понимал.

— Ты знаешь, что я не причиню вреда тебе и твоим родственникам. Более того, она под моей защитой. Я ничего ему не сделаю, обещаю, — сказал я и добавил на всякий случай: — Если он не начнет швыряться огненными шарами направо и налево.

— Ну, этого он не сделает.

— Ты единственная с ним ладишь. Поговори с ним, Инесса. Присмотри.

— Хорошо, — вздохнула она. — Увы, сегодня больше мы с тобой не потанцуем…

Она устремилась за Рюминым.

К Игорю тем временем подошла симпатичная молодая магичка, взмахнула веером, будто невзначай хлопнув им по декольте. Тон ее был капельку капризный:

— В том отделении мы с вами не закончили танец, ваше благородие.

Игорь бросил на меня извиняющийся взгляд, в котором было и плохо скрываемое удовольствие.

— Иди-иди, — усмехнулся я. — Мне пора потолковать с графом Каменским.

До него я не дошел.

Ко мне целенаправленно приближалось маленькое создание в голубом платьице. Марьяна, она же Катёнок, была настроена чрезвычайно серьезно. Подойдя ко мне, она напустила на себя праздный вид и спросила:

— Вы устроили великолепный бал, барон. Как ваше настроение?

Светская беседа в исполнении семилетней девочки выглядела забавно, но я сдержал улыбку, ответил с такой же непринужденной серьезностью:

— Благодарю, Марьяна. У меня все хорошо. А как дела у вас?

— Чудесно, — кивнула она. — Но для полноты вечера мне не хватает танца с виновником торжества, барон. Не будете ли вы столь любезны уделить мне время?

Я прям чувствовал, что эту речь она подготовила вместе со Свиридовым. Краем глаза я заметил, что он наблюдает чуть издалека. На лице его была улыбка. Екатерины видно рядом не было.

— Конечно, Марьяна, — кивнул я и протянул ей ладонь (взять меня под локоть она была неспособна из-за разницы в росте). — Я рад, что вы нашли на меня вовремя. Пойдемте скорей!

Катёнок радостно хихикнула, мигом растеряв все свои тонкости этикета. Взяв ее за руку, я почувствовал рвущуюся наружу детскую энергию. Катёнок едва не побежала вприпрыжку.

Когда-то мне пригодились рефлексы этого тела для фехтования. Теперь я ощутил, как мышечная память откликается на ритм музыки.

Мы вошли в секцию для танцев, влились в поток кружащихся пар. Личико Марьяны было сосредоточенным, она выполняла танцевальные движения со всем старанием.

Естественно, чрезмерное старание сделать всё правильно вошло в конфликт с ее неуемной энергией. Она споткнулась. Огорчилась, отчего споткнулась снова. В голубых глазах мелькнула паника.

— Простите мою неуклюжесть, — сказал я извиняющимся тоном, — я так редко танцую…

— Ничего страшного, — с готовностью воскликнула она и вдруг добавила серьезным тоном: — Дело офицера сражаться, а не танцевать.

— Благодарю за понимание, — улыбнулся я.

Дальше танец прошел гладко. Ядро в груди весело повизгивало, словно щенок, которого дети утащили играть.

Когда мы вышли из секции танцев, нас встретил Свиридов. Внешне он выглядел холодно, но при этом от него исходило душевное тепло — такое впечатление создает праздничный снеговик.

— Ты прекрасно танцевала, Марьяна, — сказал он, погладив ее по золотистым кудряшкам.

— Ее сиятельство многому меня научила, — сказал я.

Он благодарно кивнул.

— Барон Лютиков скромничает, — сказала Катёнок.

— Я такой, — подтвердил я.

— О да, — ответил Свиридов и добавил, явно намекая на разборки с Небольсиным на перроне: — Я имел удовольствие лично наблюдать эту скромность и такт.

— А где мама? — спросила Катёнок.

— Танцует с графом. Кое-как пробилась в очереди, походя отбиваясь от желающих потанцевать с ней. Давненько не было столь многообещающего бала. Столько знакомств!

— Ты уже видел Рюмина-младшего? — спросил я.

— Нет. Разве он тоже здесь? — в его голосе мелькнуло пренебрежение. — Неужели блудный сын дорос до серьезных мероприятий?

— Не любишь его?

— Маги огня, — пожал плечами он. — За что любить этих истериков?

Я выразительно посмотрел на него.

— Женщины не в счет, — сказал он, но не удержался и добавил чуть брюзгливо: — Однако же они далеки от традиционных ценностей.

Я помнил его щепетильность в отношении правил и морали, поэтому не стал развивать дискуссию. Дипломатия-с!

К нам подошел официант с подносом, полным бокалов с шампанским.

— Господа? — сказал он, приподняв бровь.

Мы взяли по бокалу, и тот пошел дальше.

— За твое баронство, Георгий! — сказал Свиридов, приподняв бокал вверх.

— И за твою младшую дочь, которая вот-вот получит первый магический ранг!

Свиридов не улыбнулся. Его взгляд стал ледяным. Взгляд был направлен в сторону бальной секции. Я проследил за ним.

Танцующие вынужденно освободили свободное пространство для одной пары.

Рюмин-младший танцевал с Екатериной, женой Свиридова.

Его движения были резкими, размашистыми, остервенелыми. Он прыгал из стороны в сторону, словно горящее масло, в которое плеснули воду. Его лицо раскраснелось от алкоголя, в глазах плясал огонь.

Екатерина же была бледна, даже губы у нее побелели, сжатые в линию. Она танцевала не сама, а только откликаясь на движения Рюмина. Его пальцы впились ей в запястье.

В этот момент стихла музыка, танцевальное отделение завершилось. Екатерина потянулась было к выходу из танцевальной площадки, но Рюмин еще не закончил.

Под взгляды всех присутствующих он откинул голову, а потом с размаху уткнулся в роскошное декольте Екатерины Свиридовой.

— Ву-бу-бу-бу! — пробубнил он, мотая головой.

Оторвался довольный, раскрасневшийся, остервенелый. Окинул зал вызывающим взглядом.

Я услышал хруст.

Это треснул бокал в пальцах Свиридова.

Но ни одна капля шампанского не упала на пол, потому что оно превратилось в лед.

Дамы и господа, вот мы и добрались до конца бесплатной части

Надеюсь, мы продолжим эту историю вместе, не расставаясь

Рад вас видеть в продолжении книги!

Приятного чтения!

Окружающие застыли, словно бал превратился в галерею восковых фигур. От такой дерзкой выходки у всех перехватило дыхание.

Екатерина с возгласом отпрянула от Рюмина-младшего, выдернула руку из его цепкой хватки.

Впрочем, Рюмин уже не держал ее. Он отступил на шаг и послал ей шутливый воздушный поцелуй, после чего расхохотался, запрокинув голову. Высокий черный цилиндр свалился, но он не обратил на это внимания.

Зал зароптал. Взгляды один за другим обратились к Свиридову. Екатерина подбежала к нему.

— Я не… — прошептала она срывающимся голосом, — это он!

— Уведи Марьяну, — сказал Свиридов.

Екатерина без лишних слов подчинилась, увлекла за собой Катёнка, которая хлопала глазами и не понимала, что произошло.

Голос Свиридова мне не понравился. Я положил руку ему на плечо.

— Не делай глупостей, дружище.

Он посмотрел на мою ладонь на своем плече так, словно собирался ее скинуть. Перевел взгляд на мое лицо. Проговорил медленно и как будто спокойно, однако каждое слово казалось тонной льда:

— Все глупости уже сделаны, Георгий. Меня публично оскорбили. Унизили. Ты понимаешь, что это значит.

Свиридов стряхнул с пальцев лед шампанского, осколки со звоном упали на пол. Он пошел к Рюмину медленно, надвигаясь как ледник.

Рюмин и не думал скрываться. Наоборот, сделал шаг навстречу, ухмыльнулся и сказал:

— О-о-у, ледяной маг негодует. Вы только гляньте на его лицо, дамы и господа! Кому-то надо остыть! Чувствуете каламбур?

Я соображал, что можно сделать в этой ситуации, но ответ пока не приходил. Обычно хорошее решение приходит, если поставить себя на место одной из сторон. Но будь я на месте Свиридова — хрен бы меня кто остановил!

Раздался стук каблуков. Вперед вылетела Инесса. Я перехватил ее, привлек к себе.

— Что произошло? — спросила она. — Я отошла буквально на минуту…

— Рюмин приставал к жене Свиридова, — объяснил я.

— Скажи, что ты шутишь! — воскликнула она, побледнев.

— Намеренная провокация. Он нарывается на дуэль специально, — проговорил я, стиснув зубы.

— Да какой из него дуэлянт, у него же второй ранг. А Свиридов опытный маг…

— Четвертый ранг, — сказал я, припомнив, как Свиридов меня однажды заморозил.

— Ну и плевать! В конце концов не может какой-то провинциальный маг угрожать роду Рюминых…

— Мерзкий высокомерный хлыщ! — проговорил Свиридов своим фирменным голосом — звонким, но полным ледяной стужи, какая сечет лицо в кровь. — Ты нанес оскорбление моей семье, будучи гостем. Я заморожу твой жалкий огонек, твоя наглая ухмылка разобьется осколками под моим сапогом. Дуэль до смерти. Ищи секунданта, если в тебе есть хоть капля мужества.

Рюмин не впечатлился, даже радостно дернулся, словно продолжал танцевать.

— Почему провинциальный барон требует дуэли, а не стадо свиней на откуп? Я думал, здесь решаются вопросы так!

— Ну зачем он всё усугубляет, — простонала Инесса.

— Позовите графа! — воскликнул кто-то в толпе.

— Какого?

— Обоих!

— А где хозяин бала?

— Не пристало какому-то волколаку лезть в дела аристократов!

Появился граф Рюмин. Он был похож на Корнилия, только чуть ниже, с проседью в длинных волосах, с двумя белыми полосками на рыжей бородке вокруг рта. Я привык видеть его радушную авторитарность, но сейчас он был иным.

Быстрым шагом, больше похожем на военный марш, он приблизился к Рюмину.

— Ты что здесь устроил, Корнилий? — проговорил он отрывисто. — Позоришь меня у всех на глазах.

Рюмин уставился на него с ухмылкой. Голос его чуть заплетался, но глаза горели безумной бодростью.

— О нет, папа. Я всем покажу, какой я великолепный боевой маг! Ведь кураторство в роте солдат столь многому меня научило! Я умею огненной волной очищать одежду от вшей!

— Да ты пьян.

Граф Рюмин обернулся к Свиридову.

— А вы, барон? Вы же видите, что у моего сына стихийное умопомешательство.

— Не принимается, ваше сиятельство, — процедил Свиридов. — Это помешательство иного рода. Этот убл… Виконт Рюмин засунул свое… лицо в декольте моей жены. Я требую сатисфакции в виде дуэли и никак иначе!

— Стадо свине-е-й, — пропел Рюмин тоном соблазнителя. — Подумай еще раз, барон.

Граф Рюмин отвесил Корнилию пощечину.

— Заткнись, идиот! Решается вопрос твой жизни и смерти.

Инесса ахнула, вцепилась мне в локоть. Рюмина не оскорбила прилюдная пощечина. Он впал в гнев от другого.

— Хватит за меня решать! — рявкнул он. — Ты мне не указ. Насрать мне на твое решение, понял, граф?

От такой наглости вздрогнул даже Свиридов. Перевел удивленный взгляд на графа Рюмина. Тот молчал.

— Чего молчишь? — сказал Рюмин. — Тоже вызовешь меня на дуэль?

Меня поразило самообладание графа Рюмина, учитывая его огненную натуру. Он сунул руку в нагрудный карман огненно-красного сюртука. Достал оттуда золотую монету, продемонстрировал Корнилию.

— Помнишь, что это? — спросил он.

— Рюминская монета, — ухмыльнулся Корнилий. — Ты в замешательстве, отец? Хочешь обратиться к мудрости Рюма Алого?

— Да, Корнилий. Если выпадет голова, я тебя прощу. Если решка — ты будешь изгнан из рода и я не буду против твоей дуэли с господином Свиридовым.

— Дамы и господа! — воскликнул Корнилий. — Внимание, фокус! Мудрый отец решает судьбу сына броском монетки!

— Рюминская монета никогда не ошибается, — сказал граф Рюмин спокойно, но его голос услышали все.

С этими словами он подкинул монету. Подкинул высоко, словно желая отсрочить момент решения. Монета взлетела к потолку на несколько метров. Весь зал проводил ее взглядом.

В глазах Корнилия блестел глумливый огонек с оттенком безумия. Я бы не удивился, если бы он сейчас сшиб монету в полете и с хохотом бросился с балкона. Но он тоже был заинтригован.

Граф Рюмин поймал монету. Медленно вытянул перед собой сжатый кулак. Все затаили дыхание.

Пользуясь моментом, я подошел к ним. Граф хмуро глянул на меня, но ничего не сказал.

— Чувствуешь дежавю, Лютиков? — осведомился Рюмин.

— Какой же ты дурак, — прошептала Инесса.

— Павел Креславович, — раздался сухой каменный голос. Граф Каменский возник из толпы и медленно приблизился к нам. — Все стали свидетелями вашего решения. Какой бы ни был ответ монеты, вам придется ему последовать. Но в вашей воле не раскрывать ладонь и решить вопрос по-другому. Обсудить всё, пока еще не поздно.

— Благодарю за совет, ваше сиятельство, — сквозь сжатые зубы проговорил граф Рюмин, и только сейчас, вблизи, я увидел, что его зеленые глаза, в которых обычно мелькали ироничные искорки, теперь целиком залил белый огонь. — Но я устал от разговоров.

Он разжал пальцы, демонстрируя нам монету.

Корнилий разразился истеричным смехом.

Корнилий смеялся, запрокинув голову, распахнув рот так, что блестели белые зубы.

Радости в смехе не было, лишь абсурдное веселье человека, потерявшего все, полностью разочарованного в жизни. Смех безумца по поводу абсурдности бытия.

Он задохнулся и с подвыванием перевел дыхание, утёр выступившие слезы. На лице застыла улыбка. Он выжидательно смотрел на отца и покачивался, словно выпитый алкоголь плескался в нем волнами.

На ладони графа Рюмина монета лежала решкой вверх. Это означало, что Корнилий должен быть изгнан из рода.

Я перевел взгляд на Рюмина-старшего. В глазах его по-прежнему полыхал гневный огонь, но лицо побелело, ладонь дрожала.

Раздалось шипение. От монеты поднялся дымок. Граф Рюмин сжал кулак. Между пальцами прорезались огненные лучи. На пол упали раскаленные капли металла — монета буквально расплавилась в его кулаке и вытекла между пальцами.

После этого граф Рюмин вернул самообладание, огонь в его глазах потух, вернулся естественный зеленый цвет. В глазах остались только боль и печаль. Голос прозвучал тихо, но твердо:

— Будьте свидетелями, господа. Я, граф Павел Креславович Рюмин, на правах главы рода говорю свое слово перед вами. Корнилий Павлович, отныне ты изгнан из рода Рюминых. Ты лишен титула, нет тебе наследства и протекции. Да будет так.

— Да будет так, — отозвался граф Каменский таким тоном, словно высекал эти слова на каменной плите. Он единственный из присутствующих сохранял полное самообладание

— Папа?.. — пораженно прошептала Инесса.

Граф Рюмин посмотрел на нее и покачал головой.

— Это зашло слишком далеко. Нельзя иначе, — сказал он и пошел прочь, не взглянув на Корнилия. Гости перед ним почтительно расступались.

— Ну что, снежок, — ухмыльнулся Рюмин, повернувшись к Свиридову. — Теперь тебе точно несдобровать! Мой достопочтимый родитель не в силах остановить неизбежное!

— Жду не дождусь. Пойдем уже… — холодно сказал Свиридов.

— А может, ты угомонишься и перейдешь к извинениям, Корнилий? — проговорила Инесса. — Пожалуйста, ради меня!

Рюмин посмотрел на нее, перевел взгляд на меня. Глаза сверкнули. Я буквально чувствовал, что он вот-вот сказанет что-нибудь едкое и пошлое, после чего я, Инесса и Свиридов будем драться друг с другом за право первым прибить придурка.

Рюмин открыл было рот, но в последний момент осекся. По лицу пробежала гамма эмоций.

— Уйди, сестренка, прошу тебя. И не вспоминай обо мне плохо, — глухо проговорил он и широкими шагами пошел к выходу из зала, похожий на циркуль.

Свиридов, нетерпеливо взмахнув тростью, направился за ним. Часть гостей потянулась следом, предвкушая зрелищную, но короткую дуэль. Еще бы — не каждый день провинциальный барон убивает в поединке столичного виконта, сына приглашенного графа!

Среди прочих я заметил и Алексея Скорохода. Газете «Северный правдоруб» будет о чем написать, однозначно.

— Георгий, сделай что-нибудь! — без всякой надежду простонала Инесса.

Сейчас она растеряла какую бы то ни было аристократическую сдержанность и превратилась в обычную испуганную девушку, которая вот-вот потеряет любимого брата. Голубые глаза, так похожие на родники среди огня, сейчас действительно стали мокрыми.

— Разберемся, — сказал я, лихорадочно соображая, что можно предпринять. — Беги пока за ними, я подойду через минуту.

Инесса коротко кивнула и побежала к выходу, стуча каблучками.

Я нашел взглядом среди гостей старика Ефима — моего дворецкого, которого позвал на бал из Красных Родников. На нем был темно-серый кафтан с латунными пуговицами, как и полагается моему человеку. Я подозвал его к себе.

— Да, барин?

— Ступай в гардероб и принеси мою походную сумку. Я буду на улице. Только поскорей.

— Понял!

Я поспешил наружу.

Когда я спускался по лестнице, меня догнал Игорь.

— Уж не собираешься ли ты вклиниться между двумя магами? — спросил он. — Разнимать огонь и воду!

— Если понадобится, наваляю обоим.

— Это маги. Вокруг сплошь маги.

— Я ж волколак. Их магия мне не помеха.

— Это-то ты можешь, но не забывайся, Георг. У них свои законы и правила. Ты хоть и стал бароном, но остался для них волколаком. Тебя слушать не станут.

— А я и не собираюсь перед ними разглагольствовать, — ухмыльнулся я.

Во дворе перед усадьбой готовились к магической дуэли. В воздухе плавали магические шары, освещая ночь. Свежий влажный воздух звенел от напряжения.

Господа маги деловито переговаривались, рассуждая о боевой магии. Дамы отмахивались веерами от комаров. Вокруг тех, кто владел магией Огня, комары вспыхивали, натыкаясь на невидимую защиту.

В середине двора освободили широкий круг. Один из секундантов вымерял его шагами.

Свиридов стоял в ожидании, опираясь на трость. Взгляд его был устремлен к другому краю круга, где возвышалась высокая фигура Рюмина.

Тот смотрел куда-то за горизонт, отрешенно круговыми движениями гоняя в бокале коньяк. Было в его позе что-то философское — из раздела нигилизма.

Инесса о чем-то спорила в компании магичек, ожесточенно жестикулировала — вот-вот перейдет к фирменной дипломатии.

Я подошел к Свиридову.

— Нет, — сразу сказал он, едва меня увидев. — Оставь, Георгий. При всем уважении — это мое личное дело.

— Так уж получилось, что и мое тоже, — ответил я и направился к Рюмину.

Но не для того, чтобы разговаривать.

— Вот ваша сумка, Георгий Владимирович, — запыхавшись сказал старик Ефим,

— Спасибо, старче.

Я порылся в сумке и удовлетворенно кивнул. Я предполагал, что рано или поздно они пригодятся…

Рюмин при моем приближении спрятал свои размышления за глумливой ухмылкой. Отхлебнул из бокала.

— Меня терзает один вопрос, Лютиков, — сказал он.

— Какой же?

— Только ответь честно.

— Ну?

— У волколаков есть блохи? — сказал он и хохотнул.

— Может, передумаешь совершать самоубийство? — сказал я, глядя ему в глаза.

Он перестал улыбаться и залпом допил коньяк. Чуть прикрыл глаза и поморщился, сглотнув.

— Позаботься об Инессе после моей смерти, — сказал он серьезным тоном, отвернулся и сложил руки за спиной.

— Нет, — сказал я. — Позабочусь сейчас.

С этими словами я сомкнул на его запястьях наручи из красной осины, которые блокируют магию. Те самые, которые прихватил из дома Челищева, когда спасал Инессу.

— Что за хрень… — пробормотал Рюмин, поднимая и оглядывая руки. — Эй, Лютиков! Сними это дерьмо, у меня дуэль!

— Не в мою смену.

К нам поспешно подошел маг-секундант.

— Вы в своем уме? Немедленно снимите артефакт с дуэлянта!

— А то что? — сказал я.

Он опешил.

— Это священное действо… да что вы себе позволяете, ваше благородие⁈

— Нахал, да? — с ухмылкой поддакнул ему Рюмин и кивнул мне: — Дай сюда ключ, разбойник!

— Дуэль отменяется, — сказал я.

Секундант смерил меня взглядом.

— Вы забываетесь, барон. За такое вы запросто окажетесь на месте дуэлянта. Вы не можете бросать вызов, но если разозлите меня…

Его потянул за рукав другой маг, шепнул на ухо несколько слов. Обостренным слухом я различил: «В прямом бою… графа Челищева…»

Секундант вдруг передумал препираться.

— Дикарство, — с достоинством пробормотал он и бочком отошел к толпе.

К нам приближался Свиридов.

— Хватит трепаться, пора уже… — начал он и увидел на Рюмине наручи из красной осины. — Лютиков⁈

Я мотнул головой и отвел Свиридова в сторону.

— Дуэль все равно состоится, — возмущенно сказал он.

— Неужели ты станешь драться с безоружным магом? — сказал я.

— Нет конечно! Дай ключ, и мы покончим с этим.

Я повертел ключ от браслетов в пальцах.

— Этот? — сказал я.

После чего размахнулся и зашвырнул его куда подальше.

Ключ блеснул в свете плавающих в воздухе световых шаров и пропал в кустах приусадебной рощи. Ничего, потом легко найду по запаху металла. Свиридов об этом вряд ли догадывался, так что жест произвел на него впечатление.

— Вот что ты за человек, а? — прошептал он. — Георгий, ты ставишь меня в крайне неловкое положение.

— Ты легко можешь из него выйти.

— И как же?

— Во-первых, Рюмин ищет смерти. Да, ты благородно защищаешь честь своей семьи, но вместе с тем просто идешь у него на поводу. Ты так жаждешь сыграть роль его орудия самоубийства?

Свиридов вздохнул.

— Второе, — продолжил я. — Как насчет хороших отношений с графом Рюминым?

— Он отказался от сына. Ты всё видел.

— И видел, как нелегко ему это далось. Думаешь, граф обрадуется его гибели в тот же вечер? Или запомнит, что ты не убил его, хотя мог и имел на то полное право?

— Георгий, ты, кажется, не понимаешь. Политика меня сейчас волнует в меньшей степени. Он нанес оскорбление моей жене, мне и моей семье.

— Хочешь ли ты за это его заморозить?

— Ну…

— Или хочешь въебать ему по наглой роже?

Свиридов хмыкнул и впервые за всё время улыбнулся. Я продолжал:

— Кулаком. Смачно. Чтобы хрустнуло и брызнуло. Или все-таки устроить красивую магическую дуэль, заведомо неравную?..

Он помолчал, раздумывая. Цыкнул зубом.

— Понимаешь, Георгий, мы аристократы.

— А он поступил аристократично?

— Отнюдь.

— Ну так и разберись по-простому. Отведи душу. По аристократическим меркам Рюмин и так получил высшее наказание, он теперь безродный.

— Хм… Даже не знаю. Что обо мне подумает магическая коллегия?

— Вот скажи честно, Гурий. Тебя волнует, что подумают эти «дамы и господа» или что подумает Екатерина?

Он нахмурился и промолчал.

— Она будет в восторге, — сказал я.

— Ты так в этому уверен? — задумчиво проговорил он.

— Я уверен в одном: дуэли не будет. А бить Рюмину морду или нет — это уже решай сам.

Он решил.

Бросив на меня последний взгляд, Свиридов вышел в центр круга и воткнул трость в землю.

— Корнилий — сюда! — воскликнул он.

Рюмин подошел. Ухмыльнулся и продемонстрировал руки в браслетах.

— Скажи своему дружку-волколаку, чтобы снял это. И я поджарю твою ледяную задницу.

Все вокруг затихли, наблюдая. В толпе я заметил и Екатерину, которая где-то пристроила дочерей и пришла сюда — не могла же она пропустить дуэль мужа.

— Ву-бу-бу-бу! — напомнил Рюмин, ухмыляясь Свиридову в лицо.

В следующий миг Свиридов ударил. Кулак впечатался в глаз Рюмину.

Рюмин отшатнулся и сделал два неуклюжих шага назад, глянул ошалело. Свиридов ударил снова, с левой.

Еще через пару ударов Рюмин свалился на землю, Свиридов навалился сверху — кулак замелькал в воздухе, раз за разом обрушиваясь на лицо.

К ним подбежал какой-то маг с явным намерением вмешаться.

— Назад, — сказал я, заступив дорогу.

— Но это же варварство, — пробормотал тот.

— А вы хотели цивилизованного убийства?

Его место заняла Инесса.

— Георг, да что же это… Он же его убьет!

— Наоборот.

А вот когда к дерущимся (точнее, к избивающему) приблизилась Екатерина, я препятствовать не стал.

— Гурий! — воскликнула она.

— А? — обернулся к ней Свиридов. Лицо довольное, костяшки на кулаках сбиты в кровь.

Мелькнула магниевая вспышка — это Алексей Скороход сделал замечательный кадр.

— Ему хватит, — сказала Екатерина. — Наверное…

Свиридов съездил Рюмину по лицу еще раз.

— Теперь точно хватит, — спохватилась она и обняла Свиридова за плечи.

Он поднялся. Золотистые волосы выбились из хвоста, лицо раскраснелось. Свиридов тяжело дышал. Проговорил громко, окинув собравшихся взглядом:

— Так выглядит мое милосердие, дамы и господа. Я решил пощадить этого нахала. Если… он извинится перед моей женой.

Рюмин чуть пошевелился и застонал. На окровавленном лице открылись опухшие глаза. Взгляд его наткнулся на Инессу. Она закусила закусила губу и нацелила на него палец. У нее был настолько грозный вид, что я уверен: если бы Рюмин отказался, она бы заменила Свиридова.

— Приношу свои извинения… госпожа Свиридова, — прохрипел Рюмин.

Все разом выдохнули. Волколачий слух позволил мне расслышать, что прошептала Свиридову жена. Неудивительно, что он довольно расправил плечи и покинул место несостоявшейся дуэли с гордо поднятой головой. Напоследок бросил в мою сторону благодарный взгляд.

— Уважаемые гости, приглашаю всех вернуться в зал. Бал продолжается, — объявил я.

Огненные шары, плавающие в воздухе, стали один за другим тухнуть, возвращая ночь. Маги расходились.

Я, Инесса и Игорь подошли к Рюмину.

— Какие роскошные сегодня звезды, — прошептал он, глядя на небо.

Было ненастно, и все небо покрывали непроглядные облака.

— Я не раз представлял маг-куратора в таком виде, — шепнул мне Игорь так, чтобы не услышала Инесса.

Я помог Рюмину подняться.

Он встал, шатаясь, но уже не от алкоголя. Лицо казалось кровавой маской. Инесса протянуло ему платок, но он отмахнулся. Вместо того, чтобы утереться, Рюмин сунул в зубы длинный мундштук, поднес палец к кончику сигареты, но не смог поджечь привычным жестом.

— Сраные наручи, — пожаловался он.

Инесса прикурила ему сигарету своей магией.

Он затянулся, выпустил дым.

— Ну и? — устало сказал он. — Что вы все на меня смотрите?

— Какой же ты идиот, — с чувством проговорила Инесса.

— Тоже мне новость, — пожал плечами он.

Я попросил Инессу и Игоря оставить нас. Уходя, Инесса шепнула мне спасибо и одарила многообещающим взглядом, подобным полной луне.

— Пойдем прогуляемся, — повел я Рюмина к небольшому прудику на территории усадьбы.

Он меланхолично побрел следом — сломанный циркуль с дымящейся сигаретой в мундштуке.

Мы сели на скамеечке и уставились в черную воду.

— Умыться не хочешь? — сказал я.

— Не хочу.

Мы молчали, пока его сигарета не истлела.

Первым заговорил он.

— Вот скажи мне, зачем ты меня спас?

— Обещал Инессе.

— Брехня. Ты делаешь то, что тебе вздумается.

— На балу ты сказал то же самое про себя, — припомнил я.

Он угрюмо усмехнулся.

— Вот это точно была брехня. Желаемое за действительное. Я с рождения был связан обязательствами по рукам и ногам.

— А теперь?

Рюмин откинулся на спинку скамейки, раскинул руки и свесил позади, словно крылья.

— Теперь я безродный маг. Свободен, как… как…

— Как волколак.

— Ха-ха.

— И что ты хочешь делать?

— Умыться.

Рюмин встал, подошел к прудику. Опустился на четвереньки, словно зверь на водопое и окунул голову в воду целиком.

Он так долго держал голову под водой, что я подумал, не собрался ли он утопиться.

Но он вынырнул, вдохнул резко и глубоко, словно новорожденный.

Струи кровавой воды стекали по его лицу. Он сорвал с волос заколку и не глядя выкинул, окунулся снова, стал мотать головой в воде.

Через минуту он вернулся на скамейку. Лицо было опухшее от ударов, но чистое. Длинные волосы облепили его, словно водоросли. За ворот бордового камзола текла вода, но Рюмину было все равно.

— Хорошо… — прошептал он.

— Чем же ты займешься сейчас, когда стал свободен и умылся?

Он вытянул ноги, посмотрел на клубящиеся ночные облака.

— Хрен его знает, Лютиков. Я так долго делал, что должно, что просто забыл, чего хочу сам. За каждым распоряжением отца следовало новое. Я ждал, пока закончу Университет. Пока закончу кураторство. Я не чувствую Огня, понимаешь?

— Понимаю. Считай, что ты сегодня все-таки умер. Но воскрес. И теперь начинаешь всё заново — как хочешь.

— Легко тебе говорить.

— Легко. Потому что действительно знаю, о чем говорю.

Вряд ли когда-то будет более уместная ситуация для откровений, поэтому я спросил:

— Корнилий, что ты написал в своей рекомендации?

— Ты же читал.

— Я говорю про потайной слой. Я видел, как начальник Канцелярии выявил его. Что там такого важного, что ты не доверил даже магической печати?

Он надолго уставился в черную воду пруда.

Наконец начал говорить, медленно, аккуратно подбирая слова.

— Я, быть может, не самый талантливый боевой маг, — медленно проговорил Рюмин, — но и не тупоголовый франт, коих здесь большинство. Я вижу. И делаю выводы.

— И что же ты увидел? — спросил я.

— Я долго был в роте Черного Полка. И тебя знаю давно. Думал, что знаю. Однако после того, как ты стал волколаком, ты сильно изменился. Ты стал другим, Лютиков.

— Да, я сам себя в зеркале не узнаю, — легко сказал я и усмехнулся.

Рюмин покачал головой. Капли падали с его волос.

— Внешность тут ни при чем. Волколак? Ну, да. Но твои изменения больше, чем ликантропия. Взять хотя бы твою амнезию. Думаешь, обхитрил меня? Всё ты помнишь, голубчик, но другое. Потому что сам ты — другой.

Повисла пауза. В глубине пруда квакали лягушки, заполняя тишину.

Первой моей мыслью было атаковать. Я чужой в этом мире и попал сюда через смерть. Сам по себе этот переход делает эту тему вопросом жизни и смерти. Не следует об этом кому-либо знать.

Меня уже раз десять пытались убить, поэтому я был готов ко всему — даже к тому, что сейчас придется утопить Рюмина в пруду. После его оголтелых выходок все поверят в то, что он решил утопиться сам. Кроме Инессы, разумеется. Она была лучшей защитой Рюмина от меня.

Он оказался тем еще типом с двойным дном. Теперь понятно, почему он так легкомысленно реагировал на то, что его называли идиотом. Это все равно что атлета называть дрищом — на такое сложно возмущаться всерьез.

— Ну? — поторопил Рюмин с ответом. — Будешь отпираться или мне продолжить?

— Пока ты ничего толком и не сказал. Да, я другой. Уникум! Удивительный и замечательный. Уверен, то же самое ты думаешь о себе.

— Продолжать? — с нажимом спросил Рюмин.

— Да.

— В Университете я изучал метафизику Универсума и знаю о подобных случаях в истории. Есть иные миры, с которыми каждый из нас связан. Эти миры не как Бездна, в которую можно попасть через портал, это миры, где живут наши двойники. Даже не миры, а единый Универсум, представленный в бесконечных вариациях.

— Этому обучают в магическом Университете? — удивился я.

— Сами преподаватели не шибко смыслят в этом, лишь пересказывают мысли древних. Но есть библиотека, есть трактаты. В поисках хоть какого-то смысла этого сраного бытия я вычитал в них много интересного.

— И эти трактаты имеет отношение ко мне?

— Древние знания не имеют срока давности, Лютиков, они говорят о настоящем. В тот день, когда тебя покусали, я слышал особый вой в лесу. Я почувствовал магическое возмущение. Капитан Лютиков мертв, и ты занял его место. Но ты — тоже Георгий Лютиков.

— Придумай ты это прямо сейчас, я бы сказал, что Свиридов слишком сильно настучал тебе по голове, — сказал я. — Но ты сделал такой вывод еще весной, так?

— Как только допросил тебя. Я всегда видел чуть глубже. Может, поэтому мне всё кажется мишурой и фарсом, в котором нет смысла участвовать. Поэтому я пришел к тому, к чему пришел…

Он сделал неопределенный жест рукой, указывая на свое избитое лицо и на усадьбу Каменского.

— И ты решил сообщить об этом Канцелярии?

— Разумеется. Твое появление — это уникальное событие. Такое всегда влечет за собой грандиозные перемены. Огненной тайнописью я написал в рекомендации, что ты не просто волколак, а перерожденный.

— И что это значит?

— Новый элемент, лишняя песчинка в устоявшемся порядке вещей, которая нарушает баланс — в ту или иную сторону. Поэтому я подкинул монету. Она сказала, что ты станешь благом для Державы. Вряд ли ты был бы еще жив, если бы она упала решкой вверх.

— Раз монета никогда не ошибается, то как насчет тебя? Ты согласен, что изгнание из рода для тебя благо?

— А ты не уходи от темы, раз спросил. Кто ты, Лютиков?

— Я тот, кто я есть. Почему спрашиваешь, раз монету уже подкинул?

— А что мне Держава? Она стоит испокон веков и будет стоять после нас. Меня волнует, с кем связалась Инесса.

— На этот счет можешь быть спокоен, — сказал я. — Со мной она в большей безопасности, чем без.

Рюмин помолчал, глядя на черную воду пруда.

— Да, — кивнул он своим мыслям. — Никакой служилый дворянин такое бы не сказал. Вообще не подумал бы смотреть в сторону аристократки из могущественного рода. Другой ты. Нездешний.

— Скажи лучше, какие выводы из твоей рекомендации сделает начальник Канцелярии.

— А чего тут думать? Канцелярия действует всегда одинаково: использует людей на благо Державы. Это универсальное правило для всех.

Я поднялся со скамейки, расставил руки в стороны и потянулся так, что хрустнуло в суставах. Рюмин, наоборот, откинулся, взглянул на меня испытующе.

— Что скажешь, Лютиков? Я хочу услышать подтверждение своей теории. Ты признаешь, что ты перерожденный?

— Я тебе скажу другое, — задумчиво проговорил я. — Дело не во мне, а в тебе. Это ты сегодня считай что умер, после чего переродился. Все, что ты сейчас говорил обо мне, точно так же подходит и для тебя.

— Для полноты сегодняшнего вечера не хватало только философии от волколака, — скривился Рюмин в фирменной усмешке, но после этого добавил хоть и с иронией, но внимательно глядя мне в лицо: — Что же ты посоветуешь мне делать, а? Гипотетически. Если бы я вдруг спросил у тебя совета.

— Я бы посоветовал не спрашивать у меня совета. Ты получил свою свободу, хоть при этом и потерял всё, что принадлежало тебе от рождения. Теперь делай что хочешь. Желательно, в рамках приличия — а то явно своей смертью не помрешь!

Говоря это, я обратил внимание на браслеты из красной осины, что до сих пор были на его запястьях.

— Погоди минуту, — сказал я и пошел в заросли кустарника у аллеи, на ходу принюхиваясь.

Вычленить запах ключа было довольно просто. Кругом пахнет землей, древесиной и листвой. Ключ же обладает резким металлическим запахом, что выделяется в природном фоне. Вдобавок на нем следы моего собственного пота с ладони и запах сумки из коровьей кожи. Во влажном ночном воздухе все это подчеркнуто реакцией с водой…

В нужном месте с наклонился и не глядя опустил руку в траву, нащупал маленький ключик, холодный и скользкий.

Рюмин ждал меня, разглядывая темное небо. Изо рта торчала, словно антенна, неприкуренная сигарета. Должно быть, хотел закурить, но забыл, что в наручах не может создать даже малюсенький огонек. Само собой, маг огня не носит с собой спичек.

— Держи, — сказал я, протянув ему ключ.

Рюмин задумчиво повертел его в пальцах, не торопясь снимать браслеты.

— Дай спички, Лютиков, — сказал он наконец.

Я хмыкнул и протянул ему коробок. Он неловким движением зажег спичку и смотрел на нее так долго, что она успела потухнуть. Зажег следующую и прикурил. Спрятал коробок в карман.

— Ну и зачем тебе спички? — спросил я.

Рюмин молча развязал шейный платок, расширил ворот рубашки. Обнажилась золотая цепочка, на которой висел рубиновый амулет.

Расстегнув цепочку, Рюмин снял рубин и заменил его ключом. Отполированная сталь смотрелась на золотой цепочке инородно и неуместно. Он спрятал амулет под сорочку, а рубин протянул мне.

— Держи. Подарок. В обмен на спички.

Я взял драгоценный камень с безупречной огранкой. Такой сам по себе стоит весьма внушительную сумму, даже еще и фамильная драгоценность.

— Расскажи, что там тебе снова в голову взбрело, — сказал я.

— Не буду снимать эти браслеты, пока не найду себя.

— Рыцарский обет? — удивился я.

— Магическая аскеза, — поправил он. — Я читал о такой практике, но как-то не думал попробовать. А тут ты так милостиво предоставил мне браслеты из красной осины.

— Я их тебе вообще-то не дарил, — ухмыльнулся я.

— Но и я не просил их на меня надевать, — парировал он. — Будь добр, отстань от меня с этими условностями. Рубин всё покроет.

— Да и я не против. Практикуйся на здоровье. Вот только ты не взорвешься от своего воздержания от магии?

— Быть может, мой магический источник зачахнет. Быть может, трансформируется и станет сильнее. Цель у меня другая, поэтому мне все равно.

— Главное, есть чем прикурить, — кивнул я.

— Именно, — ухмыльнулся он.

Перед тем как покинуть его и вернуться на бал, я сказал:

— Мы с тобой еще потолкуем, Корнилий. Возможно, я тебя познакомлю с кое-кем интересным.

Я подразумевал голову Челищева. Пока я не был уверен, нужно ли мне их знакомить, как и не был уверен в безопасности Челищева. Однако после сегодняшнего стало ясно, что Рюмин стал более надежным союзником, чем был. В любом случае, он знал про меня то, о чем не догадываются прочие, даже Игорь, и теперь не следовало терять его из внимания.

Я вновь погрузился в шумную атмосферу бала. Светло, людно, жарко, звенят фужеры, шипит шампанское, источая острый сладкий запах.

Танцы и еду теперь заменили обсуждения произошедшего. Свежие сплетни оказались несоизмеримо вкуснее, чем самые изысканные блюда, поданные на ужин. Идешь сквозь толпу — и пролетают обрывки фраз, словно сорванные ветром листья деревьев.

— Я уж думал, что вы покинули бал, — сказал Привратник Канцелярии, вдруг выйдя на меня из пестрой массы гостей.

— Пока еще не навеселился, — сказал я.

— С удовольствием отмечаю, что вы все-таки поднаторели в дипломатии, барон. Инцидент как ни крути обернулся в вашу пользу. Примите мои поздравления.

— Благодарю, — коротко кивнул я. — Я так понимаю, вы здесь не случайно?

Привратник поправил очки в черной массивной оправе и мотнул головой в сторону.

— Поговорим без лишних ушей.

Мы отошли в дальний угол зала, где никого не было и хорошо просматривались подходы.

— Теперь вы имеете вес, — начал Привратник. — К тому же после сегодняшнего конфликта о вас пойдет молва. Присутствие журналиста губернской газеты ускорит процесс. Теперь вы можете задействовать подходящую легенду. Для нового задания.

— Надеюсь, не нужно снова кого-то прибить? Не хотелось бы превращаться в наемного убийцу.

— С точностью наоборот, барон. Ваше задание позволит спасти множество жизней. Речь идет о контрабанде порохового оружия.

Я насторожился, вспомнив Репея, а Привратник продолжал:

— Северное наместничество далеко от столицы, здесь труднее контролировать распространение пороха. В этих условиях здесь уже давно зреет нечто крупное.

— Вооруженный мятеж?

— Мы не делаем преждевременных выводов. Но объемы оружия большие, это может привести к чему угодно. Однозначно, это угрожает государственной безопасности. Граф Вельяминов передает, что вам нужно раскопать корни контрабанды. Выяснить, кто заказчик и чего добивается.

— А потом? — спросил я.

— Как вы любите говорить? Разберемся. Сделаете доклад, и далее будем действовать по обстоятельствам.

— Понятно. И какую же легенду вы предлагаете?

— Все просто. Я б даже сказал, банально, потому и достоверно. Легенда ваша в том, что вы — амбициозный служилый, получили баронство, но поняли, что достигли своего предела. Из-за чего задумались об укреплении своей власти и мятеже. Огнестрельным оружием можно вооружить даже крестьян. Поэтому вы идете на контакт с контрабандистами. Выдаете себя за крупного заказчика.

— Вы снова предлагаете мне путь в шаге от виселицы, — проговорил я.

— Вы уже имели возможность убедиться, что Канцелярия держит слово. За выполнение задания вы получите не меньше, чем получили бы в случае успешного мятежа.

— Это что же?

— Выше барона вам не подняться по происхождению, однако владение землями никто не отменял. Вы не останетесь обделены, однако этот вопрос обсудите после первых результатов. Легенда вам понятна.

— Более чем.

— Мы рекомендуем вам выйти на беглого контрабандиста по имени Репей. Это бывший купец, который давно работает с оружием. Он сбежал с Арены, когда вы устроили там бойню, так что на базе этого сможете найти общий язык.

Я ничем не выдал себя, но внутренне напрягся. Замедленно кивнул.

— Когда выйдете на заказчика пособников предадим правосудию, — закончил Привратник.

И почему фраза «предать правосудию» звучит столь похоже на «предательство»⁈

— Я вас понял. Когда приступать?

— Сотрудник Канцелярии работает всегда, — чуть улыбнулся Привратник и приподнял бокал в знак прощания. — Хорошего отдыха, барон.

Отдых этот бал напоминал менее всего.

Лично у меня на уме был Гардарот, но оставалось побеседовать еще с одной персоной, желающей задействовать меня в своих планах.

Граф Каменский терпеливо дожидался окончания вечера, чтобы что-то мне рассказать. Покончив со всеми делами, я направился к нему.

— Вы хотели что-то обсудить, ваше сиятельство, — сказал я, найдя его.

— Да, барон. Но слов будет недостаточно, вы должны это увидеть. Вернее, почуять. Я не случайно устроил бал в этой усадьбе. Здесь находится моя галерея с фамильными реликвиями. Попрошу проследовать за мной.

С этими словами он повел меня длинными коридорами в закрытую для гостей секцию дома.

Граф Каменский шествовал передо мной с гордо поднятой головой, всем своим видом показывая, что он не просто провожатый, а владыка, почтивший меня приглашением в святая святых дома.

Он отпер тяжелую дубовую дверь. Коридор сменился галереей со стеклянными витринами вдоль стен.

— Фамильный музей, — проговорил Каменский и взмахнул рукой, зажигая магические светильники.

По центру зала тянулась шеренга разнообразных камней в человеческий рост — целые глыбы, угловатые, с природным узором. Среди обычных камней, отличающихся от булыжников только необычной расцветкой, были и кристаллы. Доставить сюда все эти махины могли разве что с помощью магии.

Подобное я видел в геологическом музее, а вот содержимое витрин напоминало музей исторический и даже палеонтологический. Мечи, древние латы из полированных медных и бронзовых дисков, пергаментные фолианты… здесь же громоздились скелеты чудовищ — пожелтевшие от времени, скрепленные штифтами, но до сих пор хранящие в себе грацию хищника.

Было видно, что Каменский любит Героический век. Пожалуй, Навьяр почувствовал бы себя в окружении этих вещей как дома.

— Впечатляет, — сказал я.

— Масштабы, конечно, не столичные, однако здесь найдутся экспонаты, каких вы не встретите больше нигде, барон, — проговорил он, словно экскурсовод, а потом добавил совсем другим тоном: — Бесценные родовые реликвии. Идемте же дальше…

Последний экспонат был спрятан от глаз в сейфе: хоть и в музейной галерее, но только для избранных посетителей. Каменский многозначительно на меня посмотрел и открыл дверцу.

На устланной бархатом полке лежало яйцо. Скорлупа была в волнистых разводах с оттенком побежалости — такие возникают на металле в местах сварки. Величиной яйцо было с дыню приличных размеров.

— Это то, о чем я думаю? — спросил я. — Яйцо дракона?

— Змия, — поморщился Каменский. — Я показал вам его не ради хвастовства, барон. Ответьте мне как волколак, чувствуете ли вы характерный запах или нет?

Я чуть наклонился вперед, потянул носом воздух.

Яйцо почти не пахло. Это в порядке вещей, яйца и не должны источать запах, чтобы лишний раз не привлекать хищников. Поверхность плотная и гладкая, запаху просто неоткуда взяться. Я различил разве что тонкий кремниевый оттенок.

Однако было еще кое-что. Нотка магии, причем новой для меня. Как будто стихии смешались и образовали нечто новое. Живое, но по-прежнему магическое. Вместе с кремниевым оттенком это создавало неповторимый запах. Ядро Ярости от него затрепетало в волнении.

— Да, ваше сиятельство, — кивнул я. — Запах есть. А с какой целью интересуетесь?

— Об этом позже. Смогли бы вы найти яйцо по запаху, если его поместить, скажем, в один из домов небольшого уездного города?

Я задумался. Не так давно я легко нашел ключ от браслетов в саду. Неоднократно вычислял по запаху врагов. Но чтобы найти предмет на большой территории, да еще по такому тонкому запаху… Разве что в третьей или четвертой форме. А если дать след множеству внутренних волков пятой формы? Ответ зависел скорее от желания.

— Возможно, — сказал я. — Если в том городе не окажется сильных перебивающих запахов или яйцо не будет храниться в сундуке со специями.

— Думаю, этим вашим талантам найдется отличное применение, — сказал Каменский.

— Как я понимаю, дело не связано с неугодными вашему сиятельству маг-кураторами, — сказал я, напоминая ему, что не обещал ничего сверх этого.

— Как я и говорил, это слишком мелкое занятие для вас. Теперь вы барон, с вами можно иметь дела и посерьезнее, не так ли?

— Под гербом я всё тот же Георгий Лютиков. Не больше и не меньше. Так что же вы хотите предложить?

— Запомните этот запах, — кивнул он на раскрытый сейф, — и мы переместимся в мой кабинет, где обсудим всё по существу.

Сделав поочередно несколько коротких и глубоких вдохов, я выдохнул и зафиксировал запах в сознании.

— Будет эффективнее, если образец запаха будет при мне.

Каменский сухо усмехнулся. Захлопнул сейф и щелкнул замком, вгоняя в пазы металлические стержни. Всё было понятно и без излишних объяснений.

В его кабинете мы расположились в глубоких кожаных креслах у камина, сейчас холодного. Каменский предложил согреться другим способом, и через минуту в наших руках были бокалы с крепкой настойкой на пахучих травах — что-то местное и традиционное, далекое от заморских коньяков.

— Императорский Исследовательский Корпус, — многозначительно проговорил Каменский. — Слышали о таком?

Я отрицательно покачал головой.

— Это организация при Магическом Университете, занимается историческими исследованиями и археологией. Я профинансировал исследование и экспедицию, чтобы они нашли для меня еще яйца змиев.

— Хотите расширить коллекцию? — чуть улыбнулся я.

— В Героический век мой род повелевал змиями, — с достоинством проговорил Каменский. — Мы летали на них, заклинали их. Магия Земли и Камня течет в крови Каменских и змиев.

— Сейчас смутное время, все ищут силу… Вы намереваетесь вылупить змиев?

Каменский тонко улыбнулся, словно каменная глыба дала трещину.

— Ну что вы, барон. Это дела давно минувших дней. У меня сугубо исторический интерес.

— Я так и подумал. И как успехи у экспедиции?

— Я поделился с ними родовыми летописями, и они проследили судьбу одного из последних змиев по имени Скаломор. Провели исследования и археологическую разведку. Выяснилось, что змий сгинул в Атрагосии. Это город на самом юго-востоке Державы, бывшая провинция Аркадии. Ныне это руины, погрузившиеся под землю.

— А яйца?

— Исследовательский Корпус ограничился только находкой Атрагосии, в сам город они не пошли.

— Почему?

— Я сказал, что Атрагосия находится на юго-восточной границы Державы?

— Да.

— Чуть-чуть дальше.

— То есть в Карубе? — усмехнулся я.

— На нейтральных землях. Спорных. Опасных. Не столько из-за войны, сколько из-за дикости.

В молчании мы допили настойку. Я нахмурился. Всё это звучало как начало опасной затеи, в которой Каменский ничем не рискует, кроме моей шкуры.

— Я послал туда своего сына, — вдруг сказал он.

— Вот как? — удивился я.

— Аскольд снарядил собственную экспедицию. Он превосходный маг Земли, так что пробил проход в руины под землю. Но от него нет вестей с весны. Возможно, с ним что-то случилось. Возможно, у него сложности с поисками.

— Кажется, мы подошли к моему участию в этой истории, — проговорил я.

— Именно. Я предлагаю вам отправиться в Атрагосию и завершить поиски.

— Прежде чем я дам ответ, скажите, ваше сиятельство, чего же в этом деле, так сказать, баронского? Я мог отправиться туда и без титула.

— Отнюдь. Теперь ваши владения в моей администрации, все знают, кто вы и где проживаете. У вас есть репутация.

— Раньше мне было нечего терять, и я взялся бы за такое легче.

— Нет, не взялись бы, потому что я бы не предложил. Теперь вам есть что терять, вы не проходимец, который может исчезнуть с найденным сокровищем.

— Я вас понял. Вернемся к началу. Такая услуга явно крупнее обещанной вам ранее, вы согласны?

— Это так, — чопорно кивнул Каменский. — Я не отрицаю и готов обсудить ваши условия. Само собой, я в свою очередь профинансирую ваш поход. Набирайте в свиту столько людей, сколько сочтете необходимым. Я рекомендую небольшой отряд доверенных и талантливых людей. С боевыми навыками, само собой.

Как только он начал говорить об этом своем городе, я сразу вспомнил о Гардароте, древней твердыне волколаков, где я могу пройти инициацию Ярости — стать Волчьим князем, а еще вернуть Навьяру утраченное Ядро.

В этом мы с Каменским похожи, оба ищем силу. Я не знал местонахождение Гардарота, лишь то, что он где-то в северных лесах. Возможно, подсказать может Сигмар, но лучше я справлюсь без его помощи (пойди найди его, и не факт, что он решит поделиться знанием, если сам знает).

Поэтому я и решил повторить маневр Каменского — обратиться в Императорский Исследовательский Корпус. Разница между мной и графом была в том, что, во-первых, волколаку в поисках могущественного наследия такая организация откажет, во-вторых, я не могу предложить им финансирование исследования.

Я озвучил это Каменскому в качестве услуги, которую я хочу: чтобы он обратился в корпус от своего имени и профинансировал поиск Гардарота.

— Древняя крепость волколаков, говорите? — хмыкнул Каменский, потерев гладко выбритый подбородок. — Уж не надеетесь ли вы обрести там некую силу?

— Ну что вы, граф. Это дела давно минувших дней. У меня сугубо исторический интерес.

Наконец-то с балом завершили.

Он стал переломным событием, из которого вперед устремилось сразу несколько дорог: отправиться в загадочную Атрагосию для Каменского, вывести на чистую воду пороховых контрабандистов (кстати, где там Репей?) для Канцелярии, да еще с Рюминым, чувствую, дело не закончено.

Тем временем меня поджидали и старые дела. Ратибор должен был уже пройтись по волчьим общинам и пригласить их под мое начало в Красные Родники. Там же меня ждала голова Челищева…

Дел много, всё важное и перспективное. Для начала — на базу. Пришло время навестить свои новые владения — теперь как официально признанный барон.

Мы поехали в Красные Родники на поезде вчетвером. Я, Игорь, Инесса — и старик Ефим, который без умолку рассказывал, как там всё замечательно обустроили. То и дело приходилось останавливать его, когда он начинал в подробностях описывать то, что мы и так вскоре увидим.

Однако по прибытии в Красные Родники обнаружилось, что за время бала произошли новые события, о которых еще никто не знал.

Делая пересадку в Пригорье на узкоколейный поезд, я вспомнил о том, как однажды Свиридов вместе с полицией вытащил меня прямо из вагона. Интересно, снеговик на заднем дворе его усадьбы продолжает стоять, несмотря на лето?

Казалось, всё это было так давно. Тогда я был бесправным новообращенным волколаком, а теперь, глядите-ка, барон.

Настроение у нас четверых было приподнятое. Маленький поезд с тесными вагонами увозил нас в, прямо скажем, захолустье, но это мое захолустье.

Красные Родники были для меня не просто провинциальной волостью. Их я сначала отвоевал, а потом официально получил за особые заслуги перед Державой. Трофей и награда в одном флаконе. Моя отправная точка, родина в этом мире.

То ли еще будет. Чужого нам не надо, но свое мы возьмем, чье бы оно ни было!

— Вон, мельницу починили, — сказал старик Ефим, показывая в окно. В его голосе слышалась сдержанная гордость. Видно было, что свои полномочия дворецкого он распространял и за пределы особняка.

— Одобряю, — кивнул я. — Ты поладил с Митричем?

— Да, барин, хороший он мужик. Семейный. Для старшины волости это важно.

— А что Ратибор?

— Не видал я его.

Значит, не вернулся еще с моего задания. Ходит, как говорится, по городам и весям, собирает волчью общину.

Насчет Ратибора у меня были особые планы. Я помнил его ярый взгляд и приверженность легендам про волколаков. Не забыл я и то, как он единственный встал на мою защиту, когда я валялся обессиленный после схватки с Рыковым и меня собирались добить. Он первый в списке тех, кому я предложу стать волколаком. Когда разберусь, что к чему.

— Немного волнуюсь за ту голову в кристалле, — вполголоса сказал мне Игорь. — Не доверяю я ей.

— Кто она? — всполошилась Инесса. Она услышала фразу, потому что сидела рядом со мной, положив голову на плечо.

— Не она, — ухмыльнулся я. — Он. Потом тебе покажу. Тебе понравится.

— Вряд ли это может кому-то понравиться, — поморщился Игорь. — Лично я считаю, что будет правильным ее уничтожить.

— Разберемся.

За разговорами вслух и воспоминаниями с планами в мыслях мы доехали до Красных Родников.

Никакого перрона и тем более вокзала здесь не было — лишь кто-то покрасил ствол дерева на обочине в красный цвет. Через осиновую рощу устремлялась тропа и вливалась в проселочную дорогу. Дальше виднелось поле, деревня и холм с каменным домом, похожим на замок.

— ХРА! — раздалось из рощи. Между деревьев мелькнула исполинская серая фигура.

Я-то почуял Кабачину заранее — такой волчий дух волколака в третьей форме я чую буквально за версту даже в человеческом обличье. А вот остальные вздрогнули.

Игорь привычно схватился за эфес палаша — годы службы в Черном Полку не прошли даром, до недавнего времени он видел в волколаках исключительно врагов. Инесса, заметив мое спокойствие, отпустила мой локоть.

— Еб!.. — выдохнул Ефим. — Никак не привыкну, что это чудище тут ошивается.

— Не безобразничает? — спросил я.

— Не-а. Бродит вокруг волости, как бы патрулирует. Зверодан с ним ладит. Говорит, всё путём. Но мне все равно не по себе как-то.

Я посмотрел в желтые глаза, наблюдающие за нами из-за деревьев.

— Иди к нам, Кабачина!

— Что за имя такое? — спросила Инесса.

— Волчина — кабачина — серая бочина, — объяснил я.

Кабачина приблизился. Три метра ростом, поперек себя шире, мускулистые передние лапы распростерты в стороны, когти способны вспахать землю как плуг. Волчья шерсть на природе стала гуще, чем была на Арене, появился здоровый лоск. Единственный волколак, который крупнее меня в третьей форме.

Я чувствовал его Ярость, растворенную во всем теле без выраженного Ядра. Одичавший волколак, лишенный человеческой сущности. По сути зверь, но зверь разумный и понимающий больше, чем любой волк… и некоторые люди.

Он подошел, загораживая солнце. От него шла волна жара и звериного духа, мощное дыхание можно было принять за рык, но он просто сопел, с интересом разглядывая нас. Даже голову склонил набок и навострил уши, выдавая мыслительный процесс.

Я обвел руками всех приехавших со мной и весомо проговорил:

— Это — свои. Часть стаи. Мои близкие. Важные. Их нужно слушаться и защищать, как меня самого.

— ХРА! — согласно ответил он, а потом указал когтем на Инессу и добавил с восхищением: — Хра-хра!

— Чего он?.. — сказала она, поежившись скорее из кокетства, чем из страха.

— Выражает комплимент. Но не тебе, а моей самцовости.

— Хра? — спросил Кабачина.

— Сейчас никаких дел. Гуляй, — ответил я.

Кабичина побрел в гущу деревьев, удивительно тихо для своих габаритов ступая по лесному ковру.

— Защитник рода Лютиковых, — задумчиво проговорил я, вспоминая то, как назвался снеговик Свиридова.

Инесса с любопытством глянула на меня, но промолчала. У рода Рюминых, очевидно, тоже есть хранитель, куда более могущественный, чем у Свиридовых. Подозреваю, что он живет в огненном фонтане у их особняка.

Мы пошли к Красным Родникам.

Наше появление в деревне не прошло незамеченным. Весть быстро разошлась, и вокруг собралась целая толпа. Люди встретили меня с удивлением, которое перешло в ликование.

В ту злополучную ночь они запомнили меня больше в зверском облике, а затем я рассекал по волости в окровавленной шинели с чужого плеча. Теперь они видели барона в дорогом темно-сером сюртуке с гербом на лацкане — оскаленной мордой волка среди желтых цветков лютика. Не клейменого старика, а реального волколака, да еще и в компании магички и офицера.

В глазах местных мужиков и женщин читалось не просто почтение, а смутная надежда — на что-то еще непонятное, но большое и хорошее. На что-то настоящее.

Митрич — крепкий мужик с наполовину седой бородой, бывший фельдфебель — выбился из толпы, поклонился и поприветствовал меня.

Я протянул ему ладонь. Он глянул на нее в смятении, потом спохватился и крепко пожал.

— Разрушенные избы отстроили, ваше благородие, — сказал он, откашлявшись. — Сушим бревна для добротного частокола.

— Хорошо, — кивнул я. — Остались еще деньги и материалы?

— Имеются, ваше благородие.

— Трактир надо построить, с большим количеством мест для постоя.

— Это как же? Место у нас не ходовое же…

— А про Ратибора ты забыл? К нам люди потянутся, семьи. Хорошо бы новые дома, но пока не известно, сколько придет. Так что трактир. И с частоколом пока повремени, деревня вырастет, потом и поставим. Звери и разбойники нам не угрожают.

— Это верно, — проговорил Митрич. — Видели Кабачину?

Он говорил про волколака без опаски, скорее с затаенным восхищением, чего и следует ожидать от человека волчьей общины.

— Ага, — кивнул я. — А где Зверодан?

— Он на заимке живет, в лесу. Я пошлю к нему…

— Не нужно. Пусть сам придет в свое время. Будет ему сюрприз.

— Кстати, о сюрпризах, — помрачнел Митрич. — Там это… маг-куратор ваш прибыл.

— Какой еще маг-куратор⁈ — воскликнула Инесса.

Игорь цыкнул зубом.

Я бросил взгляд на каменный дом на холме.

— Я правильно понимаю, что маг-куратор уже в замке?

— Ну а что мы поделаем, ваше благородие? — развел руками Митрич. — Не перечить же магу.

Ядро в моей груди встрепенулось и зарычало. Чужак вторгся на нашу территорию, причем внаглую.

Повернувшись к Ефиму, я сказал:

— Непорядок, старче.

— Дом был заперт, — насупился он.

— Что ж, — хлопнул я в ладоши, — айда посмотрим, кого к нам занесло.

Миновав деревню, мы вышли на каменистый подъем, ведущий к холму.

— Этого следовало ожидать, — сказал Игорь. — Продыху от этих маг-кураторов нет. Подумать только, приперся в твои владения раньше тебя самого!

— Такой вот я важный волколак.

— Все равно слишком быстро, — проворчала Инесса. — Это место за мной!

Она воинственно вышагивала впереди, торопясь встретиться с непрошенным гостем. Я засмотрелся на ее ноги в высоких сапожках из красной кожи.

От маг-куратора, конечно, следует избавиться как можно скорее. Присутствие постороннего человека, тем более мага, при моих нынешних делах совершенно недопустимо.

Хм, шибко аккуратные формулировки я стал выбирать, неужели превращаюсь в чиновника? Другими словами — нахуй с пляжа.

Мы подошли к дубовым двустворчатым дверям, больше похожим на ворота. Не буду же я стучать в дверь своего дома! Я кивнул Ефиму, и он поспешно достал ключ, повернул в замке.

Как только мы вошли в холл, я потянул носом воздух, намереваясь учаять чужака. Запаха не было. Это показалось настолько непривычным и неестественным, что у меня по спине побежали мурашки.

Дело здесь нечисто. Даже возникла дурацкая мысль про призрака, которая тут же рассеялась, когда я услышал шаги — стук каблуков по каменному полу.

— О-о-о, а вот и мой подопечный явился, — раздался хорошо поставленный женский голос.

Из боковой комнаты к нам вышла молодая женщина. Таких обычно берут в модели — высокая, стройная, длинноногая, с выразительной фигурой. Лицо гладкое и холеное, с широкими скулами, какие называют славянскими.

На ней был бело-голубой жакет настолько строгого фасона, что я невольно глянул на ее плечи в поисках погонов, коих не оказалось. Впрочем, строгость только подчеркивала соблазнительные женские формы: на поясе жакет расходился в стороны, словно перевернутая тарталетка, открывая взгляду сочные бедра и ягодицы, обтянутые кожаными лосинами.

Что примечательно, магичка была в треуголке небесно-голубого цвета. Из-под треуголки спускались две русые косы, но тут же вздымались на тугом бюсте. Финальной точкой образа были маленькие, но пухлые губки ярко-алого цвета.

— Влада⁈ — воскликнула Инесса. — Ты!

— Инесса! — воскликнула маг-куратор с таким же выражением удивления и возмущения. — Ты-то здесь какими судьбами?

— Нет, это ты здесь откуда! — это уже был не столько вопрос, сколько претензия.

— Далее по регламенту, — отчеканила Влада и повернулась ко мне. — Меня зовут Владислава Альбертовна из рода Громовых из дома Эфира, маг Воздуха четвертого ранга. Я ваш новый маг-куратор, Георгий Владимирович. С этого момента вы обязаны докладывать мне обо всем, что касается вашей Ярости, а также об управлении волостью Красные Родники. Никаких дел без моего ведома.

Я подошел к ней. Она была ниже меня всего на полголовы. На каблуках, понятное дело, но все равно высокая. И действительно — никакого запаха. Но пахнет неприятностями!

— Давно вы обосновались в моем доме? — спросил я.

— Я заняла апартаменты ныне погибшего барона Небольсина. Попрошу не входить в эту комнату без моего разрешения.

Как-то двусмысленно это прозвучало.

Я почувствовал на себе взгляд Инессы. Он жег меня словно паяльная лампа.

М-да. Лучше бы маг-куратором оказался мужик, ей-богу. Так и морду не набить, и трахнуть хочется.

Вместе с Инессой я поднялся на третий этаж. Ефим сказал, что подготовил здесь комнату под мой кабинет.

Кабинет был просторный и светлый, с выходом на балкон, с которого открывался вид на распростертую под холмом волость.

Обставлен прилично и даже богато, но с воинской суровостью. Никаких обоев с аристократическим орнаментом — только серая каменная кладка, только хардкор. Из веселья — тяжелые гобелены, расшитые сценами охоты. Письменный стол был так велик и массивен, что мог бы сыграть роль жертвенника для забоя быка во славу… гм, во славу стейков.

Когда мы остались вдвоем, Инесса сказала:

— Я ее знаю! С Владой мы вместе учились в Университете.

— Как так? Ты маг Огня, а она — воздуханка.

— На разных факультетах, конечно, но мы одногодки. У магии Огня и Воздуха много общего, у нас были общие лекции, так и подружились.

— Ага, видел я, как вы обе обрадовались. Подружки, ага.

— Дружила я с этой стервой недолго. Мы сошлись на интересе к волколакам, но потом выяснилось, что ее интерес другого рода. Для нее это был вызов. Справиться, укротить, уничтожить. Угроза Державы номер один — отличная тема для диплома, а?

— А какая тема была у тебя?

— Не скажу, — покраснела Инесса. — Потом скажу. Там показывать надо…

— Обязательно покажешь — не зря же училась. А почему ты сама не пошла в маг-кураторы? Волколачьи.

— Ставить лесным баронам клеймо и следить, чтобы они были послушными песиками? Это не дело по интересам, а каторга. Знаешь, как говорят? В детстве я любила животных, поэтому ходила в зоопарк. А когда выросла, то перестала ходить в зоопарк — по той же причине.

Я кивнул, не став заострять внимание на том, что меня сравнили с животным. Вместо этого вернул разговор в прежнее русло:

— Ну и что эта Владислава Громова?

— Я не знала, что она доучилась на зачарование и решила заняться волколаками. Девушки вообще редко идут на кураторство, а если и идут, то выбирают тихие красивые местечки, как бы санатории. Но Влада решила что-то кому-то доказать.

— Или ее направили, — задумчиво проговорил я, разглядывая гобелены с волчьей стаей, бегущей по лесу.

— Кураторов направляет Магический Сенат, ты знаешь.

— Это слишком широко и не конкретно. Она здесь не случайно. Я получило баронство хоть и за тайное задание, но всё вышло довольно шумно — я засветился перед разными людьми, затронул чужие интересы. Надо выяснить, кто ее прислал. Союзники или враги.

— Вряд ли друзья, — фыркнула Инесса.

— Я не сказал «друзья». Я сказал «союзники».

— Почему тогда она не сообщила об этом сама?

— Посмотрим. За ней может стоять та же Канцелярия — без моего ведома, чтобы меня лишний раз проконтролировать.

Инесса цокнула и тряхнула рыжими кудрями.

— Я доучусь на зачарование экстерном. Как только получу грамоту — выкину эту цаплю! Пошла она к воронам! Прогоню пинками под ее обтянутый лосинами зад!

Так и ногу сломать можно. В этих лосинах задница Влады напоминала отполированные пушечные ядра. Грозное оружие!

— Как быстро доучишься? — спросил я, отгоняя от себя видение.

Она задумалась, начала что-то считать, загибая пальцы.

— Я ведь уже на кафедре зачарования. В начале лета провела исследование с цепью Небольсина. Мы создали лунный браслет. Но все-таки нужен теоретический блок, это целый семестр. Но с середины осени могу перевестись на заочное и начать практику как куратор.

— Так, — сказал я. — Осенью — это уже крайний срок. В Атрагосию я еще могу отправиться с левой магичкой, но в Гардарот со мной пойдут только самые близкие и проверенные люди. Ты нужна мне, маг-куратор мечты. Так что доучивайся, дорогая. Знания твои тоже пригодятся — мало ли, что там в Университете про волколаков рассказывают.

Инесса горячо кивнула, но тут же замерла, по лицу пробежала гамма эмоций.

— Как же я тебя тут оставлю⁈ С ней!

— А что? Боишься, что она действительно шпион? — спросил я с невозмутимым выражением лица.

— Да, — сквозь зубы сказала Инесса. — Именно это меня и волнует.

— Будь спокойна. Мне сейчас не до интрижек. Может, Игорю она понравится, как думаешь?

— Она красивая и умная, — мрачно проговорила Инесса. — Почти как я!

Я подошел к ней вплотную, заглянул в глаза.

— Могу развеять твои опасения. Хочешь, я сейчас спущусь и оторву ей голову?

Глаза Инессы распахнулись в изумлении, но тут же сощурились.

— Ты смеешься надо мной.

А Ядро мне поверило. Еще бы — на нашу территорию без спросу проник чужак и ведет себя нагло, как так и надо! Оно с энтузиазмом поддержало мою идею, но добавило, что перед отрыванием головы можно и того-этого, не пропадать же добру.

Я ощутил ломоту в пальцах, поднял руку. Ладонь обросла серой шерстью, выдвинулись когти, похожие на консервные ножи. Одного взмаха такой лапой хватит, чтобы реализовать мою угрозу.

Инесса скосила глаза на когти, прерывисто вздохнула.

— Ты правда был готов сделать это? — прошептала она.

— И сделаю. Если она окажется врагом. От родни Небольсина или Челищева, например. Мы тут строим Волчий клан, а не блядствуем.

Волколачьей лапой я обхватил горло Инессы. Аккуратно, так, чтобы когти не оставили ни царапины на нежной белой коже.

Инесса запрокинула голову и прикрыла глаза, обмякла в моей хватке, словно это был расслабляющий массаж. Я ощутил ладонью, как она с натугой сглотнула. Губы разошлись в улыбке.

— Как скажешь, — прошептала она. — Я тебе верю.

Я поцеловал ее и отпустил.

— Кстати, об оторванных головах. Я обещал тебе показать кое-что. Пойдем…

Замок был довольно угрюмый, коридоры тянулись бесконечной каменной кладкой, но идти по ним было приятно. Я поигрывал в пальцах увесистым кольцом с ключами, которое мне до этого торжественно вручил Ефим.

Ах, да. Я шагнул к стене и приложил к ней волчье кольцо-печатку. После возвращения из Бездны я взял за правило оставлять след для волчьей тропы везде, где доводилось побывать. Через полминуты на стене отпечаталась волчья лапа, затлела тусклым желтым светом.

Такая же теперь есть в Вельграде, в Камске, в Пригорье и даже на загородной усадьбе графа Каменского, где мы проводили бал. Волколачьи фокусы — одна нога здесь, другая там.

— Видишь что-нибудь? — спросил я Инессу, показав на стену.

Она тщательно рассмотрела гладкий серый камень, даже провела ладошкой.

— Не-а…

— Замечательно, — улыбнулся я.

Я остановился у тяжелой дубовой двери с полосами металла на заклепках. Повернул ключ в скважине.

— Это будет трофейный зал.

Я пропустил Инессу вперед и затворил за нами дверь. Залом назвать эту комнату было преувеличением, да и трофей был всего один (если не считать присутствие Инессы!).

На одном из каменных столов стояло нечто, прикрытое темным покрывалом. Я сдернул его, и Инесса ахнула.

В квадратном кристалл кварцума, что переливался сиреневым цветом, застыла голова Челищева. Остекленевшие черные глаза распахнуты, рот навсегда застыл в возмущенном вопле.

— Знакомься, — сказал я. — Господин Челищев. Лучшая его часть.

— Здрасте, — сказала Инесса, подыгрывая мне.

В следующую секунду она взвизгнула, потому что Челищев сказал:

— Ба! Баронесса Рюмина! Давно не виделись, ваше сиятельство.

— Он живой⁈ — воскликнула она.

— Частично, — кивнул я.

— Простите мое любопытство, баронесса, а Вавила вас не обесчестил?

Ответил я:

— Мило с твоей стороны поинтересоваться. Сразу видно этикет.

— Любознательность — это все, что у меня есть, — ответил он таким тоном, что фразе явно должно было сопутствовать пожимание плечами.

— Прикончил я его. И Небольсина. И Аверия.

— И меня, — радостно закончил Челищев. — Такими темпами совсем один останешься, Лютиков.

— Волк — санитар леса, — сказал я. — Инесса, этого товарища можешь особо не опасаться, от него остался только умище. Так мы полагаем. Но никому не болтай — теперь это страшная тайна рода Лютиковых.

— Невероятно… — прошептала она. — Это же нонсенс.

— Значит, такую ты мне уготовил участь, волколак? Пылиться на полке, как череп, подпирающий книги? К слову, о книгах. Ты обещал дать мне что-нибудь почитать.

— Извиняй, пока не до того мне.

— Скучно, — сказал он, и вдруг его голос стал вкрадчивым: — Но недавно мою скуку разбавил новый посетитель.

— О чем ты говоришь? — прищурился я.

— Я продолжу, если ты дашь мне книгу.

— Справедливо. Будет тебе книга.

— Когда?

— Сегодня.

— Не хитришь? А то меня нынче легко обвести вокруг пальца, знаешь ли. Я немножко инвалид.

— Я не склонен обманывать.

— И точно. Ты больше склонен убивать. Добро, я скажу. Но если не поставишь сегодня передо мной книгу, то больше я с тобой не разговариваю. И хрен меня заставишь, верно?

— Мы можем провести научный эксперимент и поместить тебя в камин, — задумчиво проговорил я.

— Мне остается надеяться только на доброту и отзывчивость дамы, — сказал Челищев.

— Это вы зря, — отозвалась Инесса. — Но я правда не прочь обсудить с вами некоторые ваши записи в журналах.

— Отрадно. Наконец-то вменяемый собеседник. Я полон надежд, как девушка на выданье…

— Ну так что ты видел, Обакум? — сказал я.

— Не что, а кого, волколак. Сегодня утром в комнату зашла некая дама. Высокая, статная, лучезарная. Мордашка широкая, губки алые аки маков цвет. Ноги такие длинные, что со своего стола я аж развилку лицезрел. Жаль, что частей тела у меня немного не хватает, иначе не выпустил бы я ее отсюдова.

— Влада! — ахнула Инесса.

— Так вы знакомы? Баронесса Громова, да. При жизни я знавал этот род…

— Ты говорил с ней? — спросил я.

— Страшная тайна рода Лютиковых уже не такая и тайна, да? — язвительно сказал Челищев.

— Отвечай.

— Расслабься, волколак. Я затихарился, аки мышь под метлой. Госпожа Громова ничего не уразумела. Только пялилась на меня долго-долго, словно влюбилась. На это я надежд не питаю, да и мне насрать. В общем, похлопала она глазками, зело задумалась, обезобразив свое лицо мыслительным процессом и ушла.

— Как она сюда попала? — спросил я.

— Ну, это не секрет, — подала голос Инесса. — Маги Воздуха легко вскрывают любой замок потоком ветра.

— Именно, — подтвердил Челищев. — Из них получаются прекрасные шпионы.

Я потянул носом воздух.

— Приятно пахнешь, — сказал я Инессе. — А вот наша гостья совсем не оставляет запаха. Как так?

— Магия воздуха. Влада знает о твоем волколачьем чутье, ее этому обучали, поэтому пользуется аурой. Ну сучка…

— Хреново. Так я не смогу почуять ее и узнать, где она побывала. Хорошо, что наш дружок сдал ее.

— Книгу мне! — напомнил Челищев.

— Инесса, займешься? — спросил я. — В библиотеке Рыкова должно найтись что-нибудь интересное.

— Я? А что, с удовольствием…

— Только не какие-нибудь рыцарские романы, — поспешно вставил Челищев. — Что там найдется в библиотеке лесного барона? Умоляю, никаких сказаний о волколаках, никаких историй про бояр, не то я блевану и прискорбно захлебнусь, ибо нахожусь в замкнутом пространстве.

— Рекомендую «Голова профессора Доуэля», — усмехнулся я. — Тебе понравится.

— Никогда о таком не слышал. Это наука?

— Научная фантастика.

— Никакой фантастики, пожалуйста. Не люблю я эту ерунду. Только научную магию.

Я рассмеялся, но никто из присутствующих не понял, над чем.

— Уверен, вы хорошо проведете время. А позже я с тобой потолкую о змиях и Атрагосии. Знаешь о ней что-нибудь?

— Оу, волколак заинтересовался историей! Вот это зрелище. Держите меня, дамы и господа, а то упаду со стола.

— Это не теоретический интерес. Я собираюсь туда отправиться.

Некоторое время Челищев думал, обращаясь к запасам своих знаний. Наконец сказал:

— Да, у меня найдется для тебя пара поучительных сказок, волколак. Думается мне, что после этого ты передумаешь туда идти.

— Разберемся.

Так называемый трофейный зал и вправду был пустоват. Ничего, со временем наполнится. Будет греть меня в старости, когда я буду захаживать сюда, убеленный сединами, болтая в стакане виски. Буду скользить задумчивым взглядом по полкам и вспоминать былое. Жаль, что не повесить на стену мой старый добрый «Ремингтон».

Уже собираясь уходить, я вспомнил о кулоне с рубином, который отдал мне Рюмин. Я достал украшение из кармана. Рубин был особо крупный, с изумительной огранкой, рассыпал на ладони красные блики, словно маленький кровавый закат.

Не прав Челищев в том, что я только всех убиваю. Этот камешек — прямое тому доказательство. Рюмину я буквально спас жизнь. Его отцу, кстати, тоже, когда нашел ему противоядие. Спасать жизни Рюминым у меня, кажется, вошло в традицию, ведь и Инессу я однажды отобрал у вероломного волколака!

Я передумал класть рубин на полку. Вместо этого протянул Инессе.

— Фамильный кулон, — вздохнула она, принимая украшение. — Корнилий отдал его тебе?

— Угу. Поменялся на коробок спичек.

— Это в его духе.

— Куда он теперь подался?

— Не знаю… После бала он набрал полную сумку разных бутылок и уехал в неизвестном направлении.

— Думаю, мы еще услышим о нем. Все будет хорошо. А рубин тебе к лицу.

— Еще бы! Ведь это наша фамильная драгоценность. Вот уж не думала, что буду носить его вместо виконта, наследника отца…

Этой ночью она надела кулон. Он действительно хорошо на ней смотрелся, тем более больше на ней ничего и не было. Вскоре она осталась и без него.

После всего мы лежали в моей новой спальне, в кровати под балдахином.

Некоторое время я млел на баронских перинах, ощущая теплое нежное тело Инессы, словно прилипшее ко мне, и слушал ее умиротворенное дыхание на своей шее.

Потом вдохнул и высвободился из теплых сладких объятий.

— Куда? — прошептала Инесса.

— Бдить.

— А я?

— Спи, моя хорошая. Я приду позже.

— Но без тебя не усну!

Я наклонился к ней, вдавил в перину и прошептал на ухо:

— Советую уснуть. Тебе понравится, как я тебя разбужу, когда приду.

Он театрально откинулась на постель, притворяясь спящей, и только затаенная улыбка выдавала ее.

Я оделся и вышел, бесшумно ступая двинулся по холодному коридору в трофейный зал.

Пусть Влада изолировала запахи и даже звуки, но мою чуйку не обманет никакая магия.

В трофейном зале было темно, но не для меня. Темнота не мешала и Челищеву, перед которым на подставке стояла раскрытая книга.

— Сделай одолжение, перелистни страницу, — раздался его голос.

Я сделал одолжение.

— Когда она придет — ни слова, — сказал я.

— А ты уверен, что она придет?

— Разве могут быть сомнения?

— Никогда не понимал людей. Тем более женщин.

Я глянул на обложку фолианта, который раздобыла Инесса. Там было написано: «Ἐντελέχεια ἐν τῇ μεταφυσικῇ». Я даже не был уверен, читается ли это слева направо или наоборот.

— Что читаешь?

— Энтэлехэйа эн тэй мэтафусикей. Энтелехия в метафизике. Недурственный образчик аркадийской философии. Удивительно, как такой трактат затерялся в библиотеке столь дремучего владельца. Уповаю на то, что последние страницы не вырваны для туалетных нужд.

Да уж, неудивительно, что Челищев разучился понимать людей.

Челищеву сегодня повезло. Я ждал около двух часов, отмеряя время перелистыванием страниц. Разговорами не отвлекал — прислушивался к звукам в коридоре и далеким трелям птиц с улицы.

Влада вошла не через дверь.

Сначала я увидел легкое белое сияние за окном. Оно нарастало, и вот я уже различил контур светящихся крыльев.

Убрав книгу и накинув покрывало на куб кварцума, я отошел в темный угол комнаты и сложил руки на груди.

Раздался тонкий свист, от которого шпингалет на окне задребезжал и выскочил из паза.

Длинная нога, обтянутая черными кожаными лосинами, грациозно толкнула оконную раму, окно отворилось, и внутрь вплыла Влада. Медленно опустилась на пол.

Светящиеся крылья сложились за ее спиной и погасли. Она закрыла окно и направилась к столу с кристаллом.

«Любопытство кошку сгубило!» — хотел гаркнуть я, но сдержался.

Влада уже попалась с поличным, обнаружить себя я всегда успею. Предоставилась возможность посмотреть, что она намерена делать, и я решил этим воспользоваться.

Затаив дыхание, я наблюдал.

Влада поправила небесно-голубую треуголку на голове, отбросила русые косы за плечи. Женщины! Выглядеть эффектно перед магическим ритуалом — чуть ли не важнее самого магического ритуала! Еще бы зеркальце достала.

Выглядела она и вправду эффектно. Уверенно сдернула с головы Челищева покрывало, встала напротив подбоченившись. Ноги бесконечно длинные, задница оттопырена, в талии прогиб, личико надменное и нахалистое.

Она решительно наклонила голову и простерла вперед руки. Из ладоней потек луч бесцветного эфира, окутал кристалл кварцума.

Что бы она ни делала с головой Челищева, я ей этого не разрешал.

Я подошел сзади и положил ладонь ей на плечо.

— Ошиблась дверью, дорогуша?

Влада резко обернулась. Луч рассыпался светящейся пылью.

В следующий миг она атаковала. В меня ударил порыв секущего ветра.

Потоки воздуха отражались от стен, завихрялись бешеными вихрями. Кристалл кварцума с головой Челищева смело со стола, словно это был не камень, а куб пенопласта.

— Бля! — буркнул Челищев, врезавшись в стену. Надеюсь, Влада этого не услышала.

Разумеется, я был готов. Ведь не она, а я подготовил засаду. То, что она атаковала без раздумий, удивительно, но ожидаемо.

Во время полнолуния на Арене я открыл пятую форму с множественными волками, рвущимися из груди, однако это была не единственная способность. Именно тогда я научился выпускать Ярость вовне, формируя по контуру тела прослойку, неподвластную любой магии. И уже опробовал это в некоторых стычках.

Магия иллюзорна. Ветер, который создала Влада, был способен рассечь металл и камень, но все же был иллюзией, а Ярость — неоспоримой реальностью.

Камзол на моей груди рассекло, словно на меня обрушился удар острейшей сабли, но на открывшейся груди не возникло ни раны, ни даже царапины. Красная пульсирующая Ярость, видимая только мне, проступила сквозь кожу, и магический ветер огибал ее как непреодолимое препятствие.

Глаза Влады расширились в удивлении, она попятилась к стене, не прекращая давить потоком ветра. Четвертый ранг — не шутки, она действительно умела управлять стихией.

Любого человека на моем месте распотрошило бы на месте. Я же ощущал упругое сопротивление, словно от порыва обычного ветра, но это был пустяк. И не такие метели в хлебало летели!

Я широко улыбнулся, не скрывая клыки, и двинулся к ней.

Она закусила губу, крутанула кистями рук, закручивая ветер в вихрь, в сверло, что уперлось мне в грудь острым наконечником. Поля распахнутого камзола трепетали за моей спиной.

Немного Ярости я направил в руки. Пальцы удлинились, обросли шерстью. С хрустом выдвинулись когти. Эта была привычная и даже сладкая боль, напоминающая ощущения от последнего повторения при подъеме гантели.

Влада уже уперлась спиной в каменную стену. Я достиг ее и огромной пятерней сглагастал ее вытянутые вперед руки, вздернул кверху.

Она вскрикнула и вытянулась в струну, ошарашено глядя на меня. Поток ветра резко оборвался. Оно и вовремя — поддерживать такую антимагическую защиту я мог от силы пару минут, все-таки сейчас не полнолуние.

— Вот теперь мы и познакомились по-настоящему, баронесса Громова, — сказал я ей в лицо так, что на нее брызнули капельки слюны.

Ядро в восторге металось в груди, предлагая трансформировать лицо в волчью морду и впиться Владе в горло, разорвать ее на куски, чтоб «пошли клочки по закоулочкам».

Влада это чувствовала и задрожала. Она безрезультатоно трепыхнулась в моей хватке, словно птичка в стальных клещах. Качать права не стала.

— Не убивай меня, — прошептала она. — Пощади.

— Убивать? — прорычал я. — Благородный волколак не убивает глупых девочек…

Я швырнул ее на пол. Она упала на четвереньки, демонстрируя все достоинства своей сногсшибательной фигуры. Я прыгнул следом, поддел ее коленом под живот, задрал небесно-голубой камзол, обнажая обтянутую черными лосинами задницу.

Под недовольное урчание Ядра, я крутанул его назад, возвращая рукам человеческий вид. Впрочем, и без того моя ладонь была как лопата.

Я хлестко обрушил ладонь на ягодицу Влады.

Она вскрикнула, вскинула голову, уставилась на меня горящими глазами.

— Будешь знать, как малину воровать, — сказал я и продолжил экзекуцию.

Ладонь методично шлепала по похожим на пушечные ядра ягодицам. Если в этом и было что-то эротическое, то самую капельку. Я хлестал с силой, для острастки. Тугие лосины обостряли ощущения до нестерпимой жгучей боли.

— А-а-а-а-а-а! — заверещала Влада.

— Цыц! — рявкнул я и зажал ей рот другой рукой.

Она выпучила глаза в возмущении. Она уже понимала, что убивать ее не стану, но боль была такой, что из глаз брызнули слезы, размазывая тушь.

Я не играл с ней — хлестал так, что от шлепков звенело в ушах. Влада сдавленно мычала, дергалась, извивались, но была не в силах вырваться из моей хватки.

Перед очередным моим замахом она вся сжалась. Надо думать, что задница под лосинами уже горела и превратилась в сплошной синяк.

Я все-таки шлепнул последний раз, после чего отнял ладонь от ее рта и отпустил ее.

Влада в изнеможении упала на пол и разрыдалась от боли и унижения. Треуголка валялась на полу, косы растрепались, лицо покрылось капельками пота, смешанные с тушью слезы струились по раскрасневшимся щекам. Она сглотнула и со стоном перевела дух.

Я взял ее за волосы и запрокинул голову. Взгляд ее был исступленный и слегка безумный, алые губы распахнуты. Я знал это выражение лица. Без сомнения, сейчас она была готова на все, что бы я ни повелел.

— Кто тебя послал? — спросил я.

— Магический сенат. Я ж куратор…

Я молчал, продолжая держать ее голову запрокинутой и смотря ей в глаза. Мое каменное лицо сказало ей больше, чем я мог бы сказать словами. Возможно она представила то, что я и не собирался делать.

— Ну хорошо, — выдохнула она в изнеможении. — Тайная канцелярия.

Мои предположения подтвердились. Я мысленно усмехнулся. Как же я прозорлив!

— Зачем? — потребовал я.

— Ну ты же сам понимаешь. Артефакт. Голова графа Челищева в кварцуме. Ее нужно исследовать. Нельзя допустить, чтобы такая ценность была в лапах невежественного неотесанного волколака. Грубого, потного, наглого…

Я встряхнул ее, чтобы не шибко сыпала эпитетами.

— Но как тебе удалось противостоять мне? — проговорила она. — Ты же даже не в личине зверя…

Я самую малость усилил хватку в ее волосах, напоминая, что вопросы здесь задаю я. Влада ойкнула и замолчала.

— Ты здесь гость, а не хозяйка, — сказал я. — Если еще раз сунешь свой нос в мои дела, то о тебе больше никто никогда не услышит.

— Я из влиятельного рода, Лютиков! Ты смеешь мне угрожать⁈

— Да. Тебе и всему твоему роду. Если потребуется, я позабочусь о том, чтобы он перестал существовать.

— Да кто ты такой?

Вместо ответа я поднял ее на ноги и, взяв под локоть, отвел к окну. Распахнул раму. В лицо ударил свежий ночной ветер, послышалось пение ночных пташек.

— Завтра в восемь подай в столовой завтрак, — сказал я.

— Я тебе не прислуга!

— Разумеется. Ты моя маг-куратор и персональная шпионка. Давай, втирайся в доверие, а то отдам твою жопку Кабачине.

С этими словами я толкнул ее.

Влада перевалилась через подоконник, взмахнув длинными ногами.

Увесистая задница перевесила, Влада кувыркнулась в воздухе и тут же взмыла на серебристых прозрачных крыльях.

— Порхай в свою комнату. Тебе рано вставать, спокойной ночи, — сказал я и закрыл окно.

Секунду она сверлила меня возмущенным взглядом, а потом сложила крылья, ушла под углом вниз. Вот теперь познакомились.

С минуту я смотрел в окно на ночь, которая при моем зрении казалась светлыми сумерками. На первом этаже хлопнула оконная рама, и все стихло.

— Подними меня, будь добр, — сказал Челищев.

Я поставил кристалл кварцума на место.

— Старый развратник. Продолжаешь соблазнять девок, — усмехнулся я. — Она ведь к тебе в гости пришла.

— Твое счастье, что про меня мало кто знает. Иначе здесь бы образовалось очередь из таких, как она. При жизни меня боялись, но завидовали. За моими знаниями могут охотиться, имей в виду.

— Имею.

— Славно ты ее отделал. Нет ничего лучше хорошей порки, вся педагогика зиждется на ней. Честно, я удивлен, что она работает на канцелярских.

— Почему?

— Насколько я помню, ее род всегда стоял особняком от подковерных махинаций. Верные имперские лизоблюды.

— Полагаешь, она соврала?

— Хрен ее знает, Лютиков. Я в людях не разбираюсь, поэтому априори считаю, что они никогда не говорят правды. Либо врут, либо ее просто не знают. Людишки далеки от истины и так же далеки от правды, так чего же от них ожидать, э?

— Кстати, что за магию она к тебе применила?

— Это их школы зачарования. Сканировала меня на предмет скрытых свойств.

— И как?

— Никак. Я не артефакт, а пульсирующее сознание. Но она бы выявила это довольно скоро, ты рисковал, дав ей начать.

— А она случаем не увлекается чернокнижием? Я подумал было, что она твоя бывшая ученица.

— Магия Воздуха не имеет темной стороны. Я тебе больше скажу, Лютиков, нет никакого чернокнижия и белокнижия. Это выдумки седобородых импотентов из Магического Сената. Есть магия и умение с ней работать.

— Насколько я знаю, критерий черной магии в том, что она в больше мере разрушает мир. Как и самого владельца.

— Ха, чувствуется влияние Навьяра. Ты успел с ним познакомиться в Бездне, не так ли?

— Он говорил, что пытался тебя образумить.

— Забавно. На самом деле он прав! Магия разрушает основы мира.

Я хмыкнул.

— Чего же ты продолжал гадить, раз согласен с этим?

— Я тебе больше скажу: я создал концепцию Арену, чтобы поддерживать баланс Ярости в мире.

— Поясни…

— По моей теории, Ярость — это метафизическая кровь мира. Грубо говоря, магия разрушает мир, а Ярость его оздоравливает. Уничтожь всех волколаков — и мир крякнет. Волколаки должны жить, причем сражаться и побеждать. Но Ярость неразумна, она не видит разницы, на арене они или у власти. Мой проект состоял в том, чтобы создать множество арен по всей Державе. Так что я очень даже послушал древнего Навьяра.

— Но сделал свои выводы, — закончил я.

— А что бы ты сделал на моем месте, а?

— Я на своем месте.

— Вот именно. Я маг, мне неподвластна Ярость, я искал силу и власть так же, как и ты, о наивный экологичный волколак.

Мне закралась странная мысль, что если бы Челищев был волколаком, то сделал бы для нашего племени больше, чем Сигмар, который как будто свихнулся на своем принципе невмешательства. С другой стороны, Сигмару порядка тысячи лет. Кто из них знает о природе Ярости и мира больше — тот еще вопрос.

Как бы то ни было, сейчас я занимаюсь не проблемами мироздания, а свои собственные дела.

Что насчет Атрагосии? — спросил я.

— О-о-о-о, — зашелся в ностальгическом возгласе Челищев. — Атрагосия, великая и ужасная. Погребенная под землей, дабы не повадно было туда соваться всяким магам и тем паче волколакам. Что ты хочешь там найти, Лютиков?

— Оказываю одолжение графу Каменскому.

— Каменские… Я еще застал их величие. Сейчас чахлый провинциальный род, копошащийся в выработанных рудниках, а раньше то были грозные маги.

— Князья при дворе?

— На кой им столица, где титулы добываются языком во всех смыслах этого слова? За Каменскими был весь север — то, что сейчас зовется Северным Наместничеством. Они никогда не были политиканами. Рудники и змии — реальная мощь без лизоблюдства. Богатство и сила. Но с Героическим веком ушли змии, кончилась власть Каменских.

— Граф как раз-таки хочет достать в Атрагосии яйца змиев.

Челищев на некоторое время умолк. По кристаллу пробежал сиреневый блик, рожденный изнутри.

— Как бы тебе не аукнулась эта затея, Лютиков. Если он возродит змиев, то твоя шкура первой и подгорит. Змий — тварь магическая, но огонь его самый настоящий.

— А их реально возродить?

— Ты говоришь с головой, заключенной в кристалл кварцума. Как ты думаешь, что еще возможно?

— Я видел в музее Каменского змииное яйцо. Никто до сих пор не вылупился.

— В Атрагосии могут найтись яйца посвежей, знаешь ли. Скаломор — последний змий был погребен в Атрагосии сравнительно недавно, всего несколько веков назад. А змии твари живучие, почти как волколаки. Не удивляйся, если встретишь там его потомков… или его самого.

Я задумался. Взамен Каменский подключит к поискам Гардарота Исследовательский Корпус. Стоит ли авантюра того?

— Может, ты и о Гардароте знаешь? — спросил я с надеждой. — Это древняя твердыня волколаков.

— Не слыхал. Я книжник, а волколаки не блещут сочинением трактатов. Сплошной фольклор — так сказать, сказки и предания малых народов Державы.

— Ясно. Что ж, спасибо. Быть может, принесу тебе интересную книгу из руин Атрагосии.

В голосе Челищева слышалась усмешка:

— Почему-то я был уверен, что мое предостережение тебя не остановит.

— О тебе меня тоже предостерегали.

Утром из кухни потянуло запахом сырников.

В дверь моей спальни постучали. Инесса спряталась под одеяло с головой и уткнулась мне в грудь горячими губами.

— Кто там? — сказал я.

— Я, барин, — ответил Ефим. — Госпожа Громова зовет всех на завтрак.

Я глянул на часы, висящие над камином. Семь утра. Бесстыжая маг куратор назло приготовила завтрак раньше срока. Вот уж досадила, так досадила!

— Спасибо, идем, — отозвался я.

— Странное дело, — пробормотала Инесса. — Чего это она задумала? Отравить нас?

— Может, она все-таки милашка? — ухмыльнулся я.

— Змея она поганая, так и знай!

— Само собой, завтрак в твоем исполнении будет в сто раз лучше, — сказал я, сопроводив слова невинным взглядом честных глаз.

— Да! — выпалила Инесса и задумчиво замолчала.

Я, Инесса и Игорь собрались в столовой.

На столе с простой, но чистой белоснежной скатертью стояли плоские тарелки. В креманках застыла свежая сметана. Доносился запах кофе.

Вскоре появилась и Влада, неся перед собой широкое блюдо, полное аппетитных поджаристых сырников. Она поставила блюдо на стол и с едва заметным напряжением проговорила:

— Как-то не задалось у нас вчера знакомство. Вот, решила угостить вас завтраком. Из деревни принесли свежий творог, так что выбор пал на сырники. Вряд ли здешние умеют их готовить по-столичному, так что я и… но вообще-то поместью нужна кухарка, это разовая акция, имейте в виду!

— Спасибо, приятно, — сказал я, перекладывая себе в тарелку сырник. — Сегодня Ефим займется персоналом.

Инесса промолчала.

Игорю было явно неудобно, что на стол накрывает аристократка. Он ерзал на стуле, поглядывал на меня с подозрением.

— Госпожа Громова, — сказал он, кашлянув в кулак, — прошу вас, присаживайтесь и составьте нам компанию. Мне кусок в горло не лезет, когда вы стоите.

— Ничего, я постою, — процедила Влада, глянув на меня грозовым взглядом.

Компанию она нам составила, но пила свой кофе стоя.

Сырники были вкусными.

В этот же день я попросил Игоря съездить до Пригорья и передать в отделение Тайной канцелярии письмо. Я адресовал его на позывной номер Привратника, который мне сообщили (имени его я по-прежнему не знал).

В письме я обращался с вопросом, знают ли они что-нибудь о моем новом маг-кураторе Владиславе Громовой. В тексте я прямо спрашивал — работает ли эта особа на них, и если да, то какого хрена.

Посмотрим, насколько они будут со мной откровенны и говорила ли правду сама Влада. Чтобы выявить правду, достаточно сложить две лжи.

Пора было готовиться к экспедиции в Атрагосию, вот только до полнолуния оставалось всего три дня. Я не хотел, чтобы полная луна застала меня в пути. Лучше провести полнолуние здесь — в кои-то веки на своей территории, в спокойной обстановке, не бегая за маленькими девочками, не сражаясь с хаотическими чудовищами.

Естественно, я не собирался надевать цепи и встречать полную луну под кураторством Влады. У меня была идея уйти в лес и там разобраться в своих силах, будучи один на один с луной.

На эту ночь полнолуния у меня были большие планы.

Я чувствовал, что оно надвигается, чувствовал, что должно произойти нечто грандиозное.

Проснулся утром от сухого жара во всем теле, яростно скинул одеяло. Инесса проснулась, поежилась от сквозняка, струящегося из окна свежим потоком.

— Ты чего, холодно же, — сонно проговорила она.

Я повернулся к ней.

— Ой… — сказала она.

Я сграбастал ее.

Когда вышел из комнаты, она осталась лежать, раскинувшись на подушках и тяжело дыша. Судя по блестящей от пота груди, одеяло ей больше не требовалось.

Я бегом спустился по лестнице вниз, легко спрыгнул с последних пяти ступенек, нырнул на кухню. С ужина там осталось жареное мясо, которое приготовила новая кухарка.

Ориентируясь исключительно на запах, я нашел баранью лопатку. Разогревать не стал — сейчас меня устроило бы и сырое мясо! Схватил, вгрызся в холодный кусок. Под зубами захрустела кость, я ощутил сладчайший вкус костного мозга. Замычал утробно, одновременно с Ядром.

Оставив после себя несколько осколков костей, я, чуть успокоившись, вышел на улицу.

Лучи утреннего солнца обожгли грудь под расстегнутой до пояса рубашкой, кольнули глаза. Сегодня все мои ощущения были выкручены на максимум так, что я буквально ощутил, как сузились зрачки, превратившись в острые вертикальные черточки.

Я пошел в сторону леса. Меня влекло туда, подальше от всех.

Через деревню шел словно через водный поток по грудь — столь плотной сейчас казалась масса звуков и запахов. Звонкий кузнечный молот отдавался в голове, запах свежеиспеченного хлеба щекотал ноздри, смрадная волна от хлева едва не сбила с ног. Я чувствовал дыхание каждого жителя.

В лес, подальше от всей этой суеты!

Вчера я наказал Владе не следовать за мной, иначе за себя не ручаюсь. Ее знания по укрощению Ярости мне не требовались. Сегодня ночью я намеревался отдаться лунному свету по-полной.

Насчет открытия новой формы — не знаю, однако пора было сделать все освоенные способности доступными в любое время, а не только под полной луной. Астральный волк, стая, рвущаяся из груди — все это пригодится в грядущей экспедиции.

Деревня осталась за спиной. Я не оглядывался, и без того ощущая ее каждой клеточкой тела. Первые деревья проплыли по бокам, словно колонны древнего храма.

Зайдя уже довольно глубоко в лес, я обнаружил заимку Зверодана. Бывший охотник устроился так, как и мечтал, будучи пленником на Арене.

Небольшая бревенчатая хижина стояла без ограды на поляне среди сосен. Остро пахло теплой смолой и хвоей. Перед крыльцом потрескивал костерок с самоваром.

Я постучал в дверь.

Зверодан открыл сразу. Взъерошенный, бодрый, в нарядной рубахе. Так выглядит человек, вставший пораньше в предвкушении праздника. Я понимающе ухмыльнулся и пожал ему руку.

Он налил нам по чашке сбитня из самовара. Мы распили пряный и сладкий напиток на крыльце, устремив взгляд на качающиеся верхушки корабельных сосен.

— Далеко в лес идешь? — спросил Зверодан.

— Пока ночь не настанет.

Он кивнул.

— Тогда дойдешь. К северо-западу есть озерцо, две дюжины верст до него. Там отрадно искупаться.

— Пожалуй, там луну и встречу. А ты как?

— Охотиться буду в третьей личине. Лосей и оленей наловлю, аки зайцев!

— Куда столько мяса?

— Солить, коптить, на продажу. Деревенских угощу… Ну и сам попирую, само собой! Тебе какой дичи в замок прислать?

— Оленину, будь добр, — сказал я и усмехнулся, — мне же свою аристократку кормить, она создание утонченное.

— Сделаем. Может, лисий хвост для нее добыть?

— Это уже лишнее. Она сама рыжая. Ну, бывай, дружище. Спасибо за сбитень.

— В добрый путь, Георгий.

Когда я пришел к озеру, уже смеркалось.

В лесу темнеет быстрее — тени от деревьев расползаются, сливаются друг с другом. Зазвенели комары. Вдалеке раздался ликующий и нетерпеливый волчий вой.

Трава стала влажной, посвежело. Мне все равно было жарко. Я приблизился к озеру.

Мощная ива на краю берега погрузила корни в темную воду. Мелководье заросло кувшинками, здесь рассекали водомерки, слышалось кваканье лягушек, но дальше вода была чистой, темнела от глубины.

Хоть Зверодан и предлагал окунуться, но в мире, где водятся такие существа, как я, опрометчиво лезть в незнакомую воду. Хорошо быть самым страшным монстром!

Я скинул одежду и сложил ее на лежащем стволе дерева. В преддверии полнолуния превращение произошло почти мгновенно.

Ярость выплеснулась за пределы тела, сформировала контур третьей формы. Под хруст костей и треск мышц я преобразился. Голова шла кругом от эйфории. Никогда еще не плавал в таком обличье.

Я разбежался и прыгнул в озеро. Поднялся фонтан брызг до вершин прибрежных деревьев.

— Гра! — воскликнул я, вынырнув. Кабачина бы понял, что я имею в виду.

Ядро Ярости заверещало в диком восторге. Под его импульсами я стал хлестать по воде передними лапами.

Легкое сопротивление воды дразнило. Широко загребая мощными лапищами, я поплыл к середине озера. Плыл, кстати, не по-собачьи и даже не по-волчьи, а брассом. От могучих гребков вода вскипала пеной, волны расходились по всему озеру и хлестали в берега, словно морской прибой.

Вода приятно охлаждала. Я сделал пару кругов по озеру, перевернулся на спину и распростер лапы в стороны, уставившись на темнеющее небо. Ночь надвигалась безоблачная, в налившейся синевой небе начали проглядывать первые искорки звезд.

Озеро легко держало на поверхности мое огромное тело, покачивало на поднятых мною же волнах. Я распахнул пасть и вывалил набок язык.

Впервые я ощущал настолько глубокое расслабление в могучих волколачьих мышцах. Это было необычно. Словно нашелся исполинский гамак для моих габаритов. Так и уснуть можно.

— Купаешься, Георгий Лютиков? — раздался знакомый голос.

Я повернул морду в сторону голоса. Сигмар стоял на берегу. В черном балахоне, из-под капюшона светятся двумя пятнами желтые глаза, отражая скупой свет сумерек.

«Присоединяйся, — сказал я мысленно. — Водичка как парное молоко».

— Или как парная кровь, — сказал Сигмар. — Пришло время поговорить.

Я погреб назад.

Когда вышел из воды, волны всё еще били в берег. В ногах путались кувшинки, когти утопали в иле. Я распрямился, с плеч хлынули ручьи.

Сигмар глянул на меня, поспешно, но с достоинством отошел.

Однажды в прошлой жизни я попытался отряхнуться после купания как пес, но ничего не получилось. Сейчас ядро помогло с рефлексами. Отяжелевшая шкура затряслась, во все стороны полетели фонтаны брызг. Шерсть распушилась, встала дыбом.

— Это было не обязательно, — сказал Сигмар, прикрыв лицо ладонью. — С превращением ты стал бы сухим.

— А как же удовольствие? — сказал я, поднявшись уже в человеческой личине.

Я подошел к стволу поваленного дерева, надел брюки, накинул рубашку.

Сигмар сказал:

— Поздравляю тебя с разрушением Арены. Ты внес неоценимый вклад в дело ярых.

— То ли еще будет.

— Но этим летом я перестал чуять тебя. Сначала решил, что ты погиб, но через два месяца ты объявился. Что случилось?

— Я был в Бездне.

— Гм.

Впервые я увидел на его лице нечто похожее на растерянность.

— Стало быть, это твое лишь третье полнолуние, Георгий Лютиков? — вдруг нахмурился он.

— Именно так, — сказал я, взглянув на небо. Надвигающаяся темнота вот-вот должна была смениться долгожданным упоительным светом.

— Досадное упущение. И что же ты делал в Бездне?

— Бил врагов Волчьего клана. И кстати, повидался с нашим общим знакомым. Имя Навьяр тебе о чем-нибудь говорит?

— Волчий витязь… — проговорил Сигмар медленно, уйдя в воспоминания. — До сих пор на своем посту. Отрадно слышать такую весть.

Я перешел к делу.

— Навьяр рассказал мне о Гардароте. Я намереваюсь отправиться туда и пройти инициацию Волчьих князей. Ты укажешь мне путь?

Сигмар ответил не сразу. Взгляд стал испытующим, впился в мое лицо. Это был словно взгляд из древности Героического века. Несмотря на жар в теле, я ощутил озноб и передернул плечами.

— Только не говори, что не собираешься вмешиваться, — сказал я. — От Челищева осталась одна голова, а он и то больше мне помогает!

Сигмар пропустил упрёк мимо ушей, не заинтересовался и Челищевым.

— Гардарот — это удел Волчьих князей, а не волхвов, — сказал он. — Я мало знаю о нем. Однако могу сказать, что инициацию проходить тебе еще рано. У тебя лишь третье полнолуние.

— Ты мог бы помочь с инициацией.

— Нет. Знания утеряны. Даже в мое время они были древними и полузабытыми. Я всего лишь осколок тех времен, не переоценивай меня, Георгий Лютиков.

Я вспомнил, что нечто подобное он говорил в поезде, когда направил меня проходить первое полнолуние к барону Рыкову и его маг-куратору. Мол, знания утеряны, вертись как хочешь.

— Знаешь, Сигмар, если ты мне не содействуешь, то и направлять права не имеешь. Пусть у меня было всего два полнолуния, но я уже открыл пятую форму. И сегодня намерен продолжить развитие.

— Я рад это слышать, — спокойно ответил на упрек он. — Однако я за тебя беспокоюсь. Инициация — это тяжелое испытание, требующее не силы, а нового понимания природы Ярости.

— Я тебя слушаю. В чем оно заключается?

— Тебе предстоит обрести его самостоятельно. Будет тяжело, Георгий Лютиков. И горе тебе, если ты не обретешь его.

— Разберемся, — пожал я плечами.

Сигмар посмотрел на небо.

— Так тому и быть, — проговорил он. — Луна восходит. Сейчас я тебя оставлю. Знай, что в Гардароте будет завершение твоей инициации, а не начало.

— А когда начнется?

— Удачи тебе, ярый.

С этими словами Сигмар двинулся в чащу леса. Я видел в темноте хорошо, но фигура его затерялась среди деревьев подозрительно быстро. Когда я глянул на небо в поисках луны, то увидел темное облако в форме волчьей головы, которое быстро растворилось под ветром.

Наконец-то появилась она — полная луна. Яркое желтое пятно с едва заметной голубой каймой, которая словно вращается энергетическим хороводом.

Я раскинул руки в стороны и запрокинул лицо, встречая лунный свет. Сила струилась на меня бесконечными волнами.

Сегодня мне ничто не мешает, никто не отвлекает: только я и луна. Ненаглядная, изобильная.

Я дал Ядру полную свободу, чтобы принять максимум силы, идущей с неба, чтобы открыть всё, на что способен.

Пусть Ярость наполнит меня.

Дыхание перехватило. Казалось, что лунный свет стал осязаемым, шелестящим, навевающим далекую мелодию. Я продолжал купаться в этом бледном свете так долго, что луна успела сместиться на небе.

Наконец я сжал и разжал ладони, выпрямился, проморгался. Голова шла кругом.

Я был готов увидеть вершины деревьев под своими исполинскими волчьими ногами, но ничего не изменилось.

Ядро ощущалось в груди как-то странно. Я крутанул его, чтобы пустить Ярость в превращение, но ничего не произошло. Ядро вращалось в каком-то своем ритме, словно оторванное от меня.

Холодный пот выступил на спине, когда я вспомнил Навьяра, который сжег свое Ядро. Однако Ядро было на месте — просто оно не отзывалось, словно впало в беспробудный сон.

Окрест поднимался радостный вой моих собратьев, но я не мог к нему присоединиться.

Я не мог превратиться, даже выпустить когти, хотя на небе была полная луна и щедро лила энергетический поток — для всех, но не для меня. Я обескураженно задрал голову, вгляделся в луну, словно стараясь увидеть у нее лицо.

— Эй! — крикнул я. — Эй!

Возглас прокатился по лесу, отозвался безразличным эхом.

Луна молчала — холодная, далекая, безразличная. Ощущение было такое, словно сделал предложение любимой девушке, а она… даже не отказала, а рухнула на пол и умерла!

Небо было чистое, ровный бледно-желтый свет лился так обильно, что формировал тени, высвечивал контуры причудливо изогнутых ветвей. Свет был полон знакомой энергии, но она обтекала меня, словно я покрылся невидимой пленкой.

Я сорвал с себя рубашку и швырнул на землю. Осмотрел руки, грудь, живот, даже поскреб ногтями, оставляя жгучие красные полосы. Напряг и расслабил мышцы. Ничего необычного не наблюдалось. Загорелая кожа серебрилась под луной, в рельефе мышц пролегли тени.

— Ко мне! — вслух скомандовал я Ядру.

Оно не отозвалось. Продолжало медленно вращаться в независимом ритме, словно индикатор загрузки на видео, когда отвалился интернет. Цвет Ярости теперь был не алый, а бордовый, с серым оттенком.

Я ударил себя в грудь кулаком. Ядро не шелохнулось. Я ударил снова с такой силой, что у самого же перехватило дыхание. По груди разлилась ноющая боль. Таким макаром можно себе и ребра переломать, но ничего не изменится.

— Вернись! — заорал я.

Звал я отнюдь не Сигмара — я обращался персонально к луне! Нормальные волки сейчас воют на нее, я же мог только потрясать кулаками и орать. Хоть я и лишился дара превращения, но повышенная возбудимость в полнолуние никуда не исчезла. Орал и угрожал!

Слово за слово, я разошелся не на шутку. Эхо от моего ора металось по лесу как стая испуганных ворон. Я распахивал рот до хруста в челюстях, брызгал слюной, даже запустил в луну корягой.

Зрелище было, вероятно, клиническое, однако так я хотя бы слегка отвел душу.

Разумеется, луна не отвечала. Этому молчанию я бы предпочел обрушенный на меня с небес гнев Ярости, явление разъяренного языческого бога — какого-нибудь Велеса, покровителя зверей.

В конце-концов, я отвернулся от луны и перевел дыхание. Полегчало. Теперь можно спокойно подумать. Предвкушение силы от полнолуния обернулось пустотой. Я чувствовал злость от неоправдавшихся ожиданий.

Но что произошло? Что я сделал не так? Почему луна перестала давать мне энергию?

Я мысленно перебрал все особенности сегодняшнего полнолуния.

Ярость застыла, потому что в этот раз спокойствие вместо сражения? Ерунда, это что-то из философии викингов.

Купание в озере как-то помешало? Будь я магом Огня — задумался бы, но для меня вода не проблема.

А что насчет Влады? Не её ли это рук дело? Она своего рода специалист по волколакам, точнее по их укрощению. Влада уже проделала фокус с пропажей запаха, кто знает, на что еще способна…

Нет, это слишком радикальное изменение без видимого воздействия. Последний раз нечто сопоставимое происходило, когда вивисектор Аверий погрузил меня в живой сон и намеревался затмить мою Ярость при помощи шаманской практики. Это тебе не сырники отравить.

Сигмар. Мог ли он что-то сотворить с моей Яростью? Теоретически мог, но это бы означало, что он вмешался. Такое не в его правилах.

Мы говорили об инициации. Сигмар наставлял меня так, словно этот вопрос решался именно сейчас, а не откладывался до посещения Гардарота. Он прямо сказал, что там будет окончание инициации, а не начало.

Значит ли всё это, что я одним лишь своим намерением запустил некий внутренний процесс? Или так выглядит шестая форма? Нет, это началось испытание — инициация.

Как сказал Сигмар, мне нужно что-то понять о природе Ярости, и тогда… Тогда, я надеюсь, силы вернутся, а луна снова станет давать мне энергию и открывать во мне новые формы.

Это фиаско, братан. Сегодня я намеревался стать сильнее, а получил смачный хрен. Впервые со дня появления в этом мире я не могу превратиться. Красава, Жоряныч — устроил себе жопу на ровном месте!

Умом-то я понимал, что это не шаг назад, а разбег, чтобы скоро (когда, блядь, скоро⁈) открыть новые горизонты силы. Но как быть сейчас? Оп-па… новое осознание кольнуло меня. А что насчет моей антимагии? Это нужно проверить.

Я оделся и трусцой побежал в сторону Красных Родников. Впереди километров двадцать, но все-таки я оставался волколаком, хоть и ограниченным первой формой. Языком я нащупал острые клыки, тьма для моих глаз казалась светлой. Сила и выносливость тоже при мне, как и регенерация. Хоть что-то.

Только сейчас я осознал, насколько мощным преимуществом обладал до сих пор.

Я резко остановился. Минуточку, а как насчет волчьих троп?

Выбрав дерево с внушительным толстым стволом, я приложил было кольцо-печатку к коре, как вдруг обоняние сообщило о присутствии другого волколака. От неожиданности я вздрогнул. Я ощутил это ярче, чем если бы заметил его зрением или услышал внезапный рык. Вот уж не думал, что нюхом можно словить скример.

Помимо прочего пахло свежей кровью. На миг я ощутил теплое чувство — это Зверодан на охоте. Я нахмурился. Человеческий нос грубо смешивал запахи, не в силах сформировать четкий образ. Нет, Зверодана я бы сразу признал, это кто-то другой.

Запах был смутно знакомым — так припоминаешь бывшего коллегу по работе, с которым здоровался лишь пару раз.

Волколак целенаправленно бежал ко мне. У меня не было нескольких минут для установки печати. Я повернулся в сторону, откуда он приближался.

Из-за деревьев выпрыгнула косматая туша. Волколак в третьей форме, выше меня в полтора раза, лапы как бревна. Первым делом я обратил внимание на его Ядро. Цельное, не растекшееся. Значит, не одичал в полнолуние.

Я посмотрел в волчью морду со следами засохшей крови и сказал:

— Куда спешишь?

Волколак от переизбытка эмоций и энергии крутанулся вокруг своей оси, подпрыгнул, щелкнул пастью. Передней лапой наискось ударил по молодому дереву — когти перерубили ствол. Шелестя кроной, словно шепча предсмертные слова, дерево упало на землю. Бьюсь об заклад, этот придурок впервые в третьей форме.

«Не узнаешь меня⁈» — рявкнул он телепатически. В голосе слышалась обида.

— Подозреваю, во время нашего знакомства ты выглядел иначе.

«Да-да-да! Я тогда не умел быть большим. Ну же, вспоминай, Георгий!»

Точно, был знакомый запах на Арене. Среди мужиков-волколаков, с которыми я жил. Был там молодой парень с какой-то мутной историей за плечами. Мог принимать только вторую форму. Имя у него было двусмысленное, с неприятной ассоциацией.

— Рвот, — кивнул я.

Волколак зарычал, не прикладывая уши к голове, что значит, довольно, а не с агрессией.

«Узнал, батенька!»

На Арене Рвот мне не нравился. Он был ярким представителем тех волколаков, которые, получив теплую постель и жратву, быстро согласились на условия Арены. Драться и жрать — смысл жизни. Драться Рвот любил, ревностно следя за рейтингом победителей.

«Ты освободил нас! Ты позвал нас сюда! Показал настоящую жизнь!»

— И как, нравится?

«Гра! Раньше Арена была всем миром для меня, как же я ошибался!»

Не успел я порадоваться его выводам, как он продолжился:

«Оказалось, что весь мир — Арена!»

На его когтях в лунном свете поблескивала кровь. Теперь я понял, почему, почуяв Рвота, подумал о Зверодане. Запах Зверодана тоже присутствовал — это была его кровь на когтях.

— Что со Звероданом? — спросил я.

«О-о-о, ты почуял даже в личине человека! Я победил его! Один на один, в честном поединке. У него была даже фора — я впервые в большой личине. Но я одолел!»

Эйфория переполняла его. Говоря о своей победе, Рвот всколыхнул свежие воспоминания и принялся подпрыгивать и размахивать лапами.

— Он жив? — спросил я.

Рвот не ответил. Речь его стала пылкой, слова обрывались, утопая в рыке и подвывании:

«Ты нас освободил, ты герой, ты главный. Но самый ли сильный? Я моложе, я сильнее, я быстро иду вверх! Зверодан был сильнейший после тебя, а я его одолел! И я задумался о тебе, Георгий!»

Не лучшее он выбрал время для того, чтобы бросить мне вызов. Или наоборот, идеальное, это с какой стороны посмотреть — с его или с моей.

— Здесь тебе не Арена, Рвот. Ни призов, ни зрителей.

«Как без призов⁈ — хохотнул он. — Я слушал про тебя много историй. Ты победил старого барона Рыкова в поединке и за это получил его поместье! И красивую магичку! Теперь я вызываю тебя на бой, чтобы отобрать твое!»

Вот как. На Арене для счастья ему было достаточно жареного мяса, но на свободе аппетит разгулялся. Вот только мозги остались прежние.

— Тупая же ты скотина, — вздохнул я. — Всё это досталось мне иначе.

«Ну а МНЕ достанется ТАК!» — взревел он и бросился на меня.

Огромное серое тело летело на меня, превратившись в смазанный серый всполох. Еще миг — и Рвот насадит меня на когти, словно копну сена на вилы.

Когда до удара оставалось совсем чуть-чуть, я бросился сторону.

Удар прошел мимо, меня обдало смрадным дыханием, щеку обожгло шерстью. Упав, я перекатился по влажному мху, вскочил на ноги.

«Чего не превращаешься⁈ — рявкнул Рвот. — Давай! Давай!»

— Много чести, — процедил я. — Кто ты такой, чтобы вызывать меня, щенок?

«Я могу!»

— Хочешь поединка? Давай! Прими первую форму и сразимся на равных. Или боишься?

Он зарычал, воздел лапищи к луне. Говорить с ним было бесполезно — в ночь полнолуния в нем играло безумие. Я понимал его. Тем сильнее была боль от того, что от меня луна отвернулась.

Я вынул из ножен палаш. Отличный элемент дворянского костюма — как раз для таких ситуаций.

Увидев клинок, Рвот издал рык, похожий на смех.

«Да ты верно скоморох! Зачем тебе железка⁈ Мы волки!»

Я сосредоточился до предела. Любое ошибочное движение будет стоить мне оторванной конечности. Против меня была туша огромных размеров, состоящая из сплошных мышц, усиленная светом луны.

Рвот атаковал, размахивая лапами. Видно было, что третья форма ему еще непривычна, движения рваные, избыточные. Мои же движения мои были рассчитанные, плавные, экономичные.

Я уклонился от выпада когтистой лапы, нанес рубящий удар. Смог дотянуться только самым кончиком палаша. Лезвие рассекло ему грудную мышцу.

Там шерсти почти не было, сразу обозначился разрез, хлынула кровь. Рвот обескураженно зарычал, не столько от боли, сколько от возмущения.

Я выругался. Под лунным светом рана затянулась буквально на глазах.

Я крутанул палаш в кисти и принял новую боевую стойку — отличную от той, в которой фехтуют мечники друг с другом. Это был стиль боя против волколака. Мышечная память подсказала — годы службы в Черном Полку не прошли даром.

«Ты не способен превратиться!» — дошло до Рвота. Голос был удивленный, но в нем слышалось и ликование, предвкушение скорой победы.

— Мне это не понадобится, — спокойно сказал я.

Возможно, не так уж спокойно. Он чувствовал мою эманацию, мое волнение и, ладно, не буду кривить душой, страх. Рвот застал меня врасплох, у меня был лишь жалкий клинок вместо привычной мощи, и я стоял напротив него, сжав зубы от напряжения.

«Я не хочу тебя убивать, Георгий! Мы многим тебе обязаны. Сдавайся! Я сохраню тебе жизнь, если ты покоришься и признаешь мое первенство!»

Во мне поднялась ярость. Не волколачья мистическая Ярость, а обычная мужская злость. Этот недоумок, опьяненный своими крохами силы, вздумал угрожать мне! Покусился на мой статус и имущество, даже Инессу упомянул, словно его победа автоматически передаст всё это в его лапы.

Теперь уже атаковал я. Со своим внушительным ростом в сравнении с ним я казался щуплым мальчишкой, бросающимся на взрослого мужика.

Вперед, Жоряныч!

Палаш рассекал воздух со свистом, предупреждая его контратаки, удерживая на расстоянии. Но разница в размерах и скорости давала о себе знать. Чтобы уйти из-под атаки, Рвоту было достаточно сделать полшага. Длины моих рук не хватало, чтобы его достать.

«Я заставлю тебя сдаться!» — рявкнул он и бросился прямо на выставленный палаш.

Его натиск был слишком мощным — клинок царапнул заросшую шерстью, но был отброшен в сторону лапой. Огромное тело сшибло меня.

Я не упал, а взмыл над землей, потому что моя щиколотка оказалась стиснутой в лапе Рвота. Он вздернул меня вверх, волчья морда оказалась на уровне моего лица.

Я попытался воспользоваться близостью его глаз и взмахнул клинком, но Рвот ожидал этого. Он перехватил клинок, рванул когтями. Палаш улетел в сторону и скрылся в густой траве.

Рвот размахнулся и впечатал меня в землю. Я успел принять удар руками, но все равно разбил нос о выступающий из земли древесный корень.

«Ну⁈ У тебя нет шансов», — прорычал Рвот.

— Иди к воронам, будь ты трахнут, — припомнил я слова Катапинона.

Рвот зарычал, швырнул меня с неимоверной легкостью, словно я был пластмассовым манекеном. Я сломал грудью сосновый сук, прокатился по мелким елкам, сдирая о стволы и ветки кожу в кровь. Баронский костюм давно превратился в лохмотья.

Я упал на спину, тяжело дыша. Рот наполнился кровью, деревья плясали вокруг хороводом, небо шаталось.

Мои-то раны ни хрена не затягивались.

— Сука… — прохрипел я.

Это адресовалось не Рвоту, а луне, что безразлично взирала на меня с неба.

Ядро в моей груди спокойно вращалось в прежнем ритме, словно ничего не происходило. Оно ничего не видело и не чувствовало.

Сжав зубы, я начал подниматься, но земля уже вздрогнула от близких шагов, меня снова схватила громадная лапа.

«Сдавайся!» — проговорил Рвот с тупым упорством.

Я промолчал.

«Молчаливый Кусака! — припомнил он мою кличку с Арены. — Я всегда мечтал свергнуть чемпиона!»

Он сграбастал меня за шкирку и с размаха приложил лицом к стволу раскидистой сосны. Грубая кора разодрала губы, кровь смешалась со смолой. Мне показалось, что лоб мой раскололся как орех, но Рвот соизмерял силы, игрался со мной, как кот с мышонком.

«Сдаешься?» — рыкнул он.

— Пшелнахуй, — пробормотал я. Опухшие, соленые от крови губы не слушались.

Рвот придумал игру. Он схватил меня за ногу и принялся сшибать мной ветки с небольших сосен, словно топориком. Я прикрывал лицо руками и раз за разом обрушивался телом на ветки, оставляя за собой череду обломанных сучков.

Хрен его знает, сколько сосен остались без веток. Я уже не чувствовал ударов — все тело пульсировало болью постоянно. Ребра кололись острыми обломками, дышал я ртом, потому что нос сломался и забился кровью, глаза заплыли, оставив узкие щелочки. Должно быть, лица на мне вовсе не было.

Кажется, даже Рвот утомился. Он швырнул меня на землю, прижал лапой, распарывая когтями грудные мышцы.

«Ну же! Сдавайся, Георгий!»

Меня позабавило то, что в его голосе послышались просящие нотки. Он не мог уразуметь своей тупой звериной башкой, почему же я отказываюсь подчиниться и спасти свою жизнь.

«Не упрямься, дурак! Я победил! Я пощажу тебя, если сам отдашь мне замок, деревню, женщину, деньги… Или ты выбираешь смерть?»

Кстати о деньгах. Я сунул руку в карман, сорвал тесемку с кошеля.

— Я выбираю смерть, — прохрипел я. — Твою, сучара!

Я схватил полную горсть монет и с размаха сунул руку в нависшую надо мной пасть. Разжал пальцы.

Рвот отпрянул, схватился за горло, закашлялся. По исполинскому телу пробежала судорога.

Монеты были серебряными.

Сколько-то их них он проглотил, другие застряли в глотке. Рвот дергался, рычал, неестественно дергался, теряя контроль над телом. Упал на четвереньки. Серебро жгло, кололо, дезориентировало потоки Ярости.

Это его, конечно, не убьет. И хорошо — потому что это я хотел сделать сам.

Я сжал кулак и с размаху саданул его в ухо. Для волколака в третьей форме это пустяк, но я вложил в удар столько силы, что Рвот взвыл и пошатнулся.

Я подобрал с земли здоровенную ветку толщиной с ногу. Занес над головой, словно колол дрова. На миг увидел луну. Ее вид вызвал во мне еще больше злости.

Описав широкую дугу, суковатая ветка обрушилась Рвоту на голову. Его лапы подогнулись, он рухнул на землю, впечатался мордой в дерн.

Я не предлагал ему сдаваться, я бил.

Снова и снова обрушивал свою дубину ему на темечко. Его желтые глаза обескураженно вращались, он уже ничего не соображал, но продолжал жить. Не так-то просто прибить волколака да еще под лунным светом.

Палаш искать времени не было. Я подобрал с земли увесистый камень с заостренным краем.

Словно первобытный человек я бросился на Рвота и принялся бить его камнем по морде. Я зашелся в иступленном боевом кличе, одновременно крича от боли в сломанных ребрах.

Камень уже покрылся кровью, что остро пахла железом. От каждого нового удара мне в лицо хлестали теплые брызги.

— Поединка захотел, мудила⁈ — начал приговаривать я, когда устал кричать. — Замок⁈ В постель мою под балдахином? Бабу мою трахнуть⁈ Тупое животное!

Кровь уже стала холодной и липкой.

Тело подо мной перестало дергаться.

Я взглянул на него трезвым взглядом и отшатнулся. Здесь регенерация уже не поможет — разве что некромант.

Я выронил камень из сведенных судорогой пальцев и тяжело откинулся на сырую от росы траву. Дышал с хрипами, голова гудела. Тягучими неумолимыми волнами начала возвращаться боль во всем теле.

Ничего. И не такие метели в харю летели. Если не сдох, значит, выживу. Вот полежу часок-другой… Ну, может, денек… Сознание мутилось, сотрясение мозга настойчиво предлагало вздремнуть, забитый кровью нос отказывался дышать. А дышать надо!

Я распахнул рот и принялся с натугой вдыхать и выдыхать. Это стало моим основным занятием на пару часов. И не сказать, что это было легко.

В полубредовом состоянии мне представилась ниточка в моих руках, которую я упорно тяну на себя, перебирая руками. Тяну и тяну, хотя она постоянно скользит в противоположную сторону. Ниточка теплая, пульсирует в такт моему сердцу. Так хочется отпустить ее и погрузиться в долгий сон навсегда…

Я все перебирал ее онемевшими руками, тянул и тянул, пока наконец сознание не прояснилось.

Уже забрезжил рассвет. В чаще леса раздались возгласы ранних пташек.

По земле потянулся сырой зябкий туман. Я передернул плечами и застонал от боли.

Перевел взгляд на мохнатую тушу рядом. Рвот не шевелился, застыл бесформенной грудой. Несчастный идиот. Я вздохнул. Как говорится, эту бы энергию да на пользе родине! А так я потерял сильного бойца Волчьего клана.

Впрочем, среди нас не место такому отребью.

Меня беспокоило лишь одно. В глубине души я надеялся, что это и есть инициация — победить зверя человеческими руками.

Но луна не оценила мои старания. Сейчас она скатилась по небосклону, выглядывала между стволами деревьев безразличным глазом, побледневшим на фоне рассвета.

— Без тебя справлюсь, — прошептал я разбитыми губами, опухшими как оладьи.

В критический момент при реальной угрозе смерти не отозвалось и Ядро. Оно ничего не заметило, словно разделенное со мной невидимой завесой. А вот без него я действительно почувствовал тоску. Стало как-то холодно и одиноко. Ничего, я верну тебя, звереныш. Я обещал тебе весь этот мир. Так и будет.

Послышались шаги, быстрые и мягкие на лесном ковре.

Кого там еще принесло⁈ Где там мой верный камень первобытного человека? Кто еще хочет получить в рыло?

Я положил ладонь на камень. Он показался неподъемой стотонной глыбой.

Шаги приближались. С забитым кровью носом я не мог почуять, кто это.

Ядро молчало, но чуйка была со мной как всегда — ей пофиг на луну и Ярость, она даже перекочевала со мной из другого мира!

И сейчас она была спокойна. Что ж, значит, в ближайшую минуту меня не убьют. Что еще надо для хорошего дня?

Я увидел гостя. Это был волколак во второй форме. Он был на голову выше среднего человека, но шел хищно пригнувшись, отчего казался ниже. Передние лапы расставлены в стороны, голова с узкой серой мордой плавно поворачивается на каждый звук. Круглые глаза мерцают в отсветах рассвета как два желто-зеленых фонаря.

— Чего потерял? — сказал я по возможности ровным голосом, игнорируя колкую боль в груди и животе.

Волколак встрепенулся, светящиеся плошки глаз вперились в меня и вдруг расширились. Он ошарашенно открыл пасть, тут же с клацаньем закрыл и попытался что-то сказать. Спохватился и кувыркнулся об землю, возвращая человеческое обличье.

С земли поднялся Зверодан, оставшийся в одних охотничьих штанах, теперь слегка растянутых.

— Георгий! — выпалил он. — Как же тебя угораздило!

— Рвот, — коротко сказал я.

Зверодан перевел взгляд на мохнатую тушу в двух шагах от меня.

— Но почему ты в человеческой личине, друже?

— Решил дать ему фору, — ухмыльнулся я.

— Но… Не хочешь же ты сказать, что одолел его… голыми руками⁈

— Ну, не выдумывай. Нет, конечно.

Зверодан облегченно выдохнул.

— Я прибил его камнем, — уточнил я и продемонстрировал свое орудие труда и убийства.

— Поразительно, — прошептал Зверодан, подходя и разглядывая размозженную голову Рвота. — Ты не подумай, я рад за тебя. Однако же я в замешательстве. Этот гад набросился на меня, когда я шел с оленем на плечах. И я сплоховал. Он наподдал мне, хотя я был в третьей личине!

— Главное, что ты жив. Я беспокоился за тебя.

— Меня спас Кабачина, — покачал головой Зверодан. — Он выскочил на поляну и зарычал. Рвот не решился с ним схватиться и убежал в лес.

— Кабачина силен, но, думаю, причина не в этом. Рвот кидался на тех, кто занимает более высокое положение, а с Кабачины взять нечего. Он беспечный зверь, служит стае искренне и бескорыстно.

— Эт верно, — кивнул Зверодан и спохватился: — Да что же ты лежишь⁈ Превратись туда-обратно, залечи раны. Смотреть на тебя страшно, сплошная кровавая маска, только зубы белые прорезают… бр-р!

Я помедлил с ответом. Зверодан, конечно, друг, но ходит под той же луной, что и Рвот. Что мешает ему бросить мне вызов, руководствуясь той же зверской логикой? Кхал, который не может сидеть в седле — уже не кхал. А что насчет волколака, который не может превратиться?

— Я не могу сейчас превратиться, Зверодан, — сказал я, глядя ему в глаза.

— Как так? — выпалили он с таким удивлением, словно я сказал, что разучился дышать.

— Неисповедимы пути Ярости.

Он нахмурился и проговорил:

— Ты дал какой-то обет? Это особая практика, да?

— Да.

— Ты поэтому сражался с Рвотом вот так? — прошептал Зверодан.

— Да.

Одним прыжком он оказался рядом со мной — но не для того, чтобы воспользоваться моментом и атаковать. Он протянул мне широкую ладонь, помогая подняться.

— Идти можешь? — проговорил он, с беспокойством оглядывая меня. — Я могу превратиться и отнести тебя на плече. Помнишь, как штанги на Арене тягали?

— Нет уж, — усмехнулся я, — я тебе не снаряд для тренировок. А чего ты не хочешь померяться силой, как Рвот? Отобрать у меня замок и возглавить Красные Родники…

— Обижаешь, Георг! Рвот — ублюдок, что воспользовался такой оказией. Да мне и не нужно. Я на своем месте, которое ни на что не променяю. Живу на заимке в свое удовольствие да охочусь. Я тебе больше скажу. Это возможно благодаря тебе, Георгий. Ты бы знал, какая благодать жить в волчьей общине, на земле под властью такого же волколака. Меня ж до этих пор гнали да убивали, а потом и на Арену продали. Вот.

Я благодарно похлопал его по плечу и сказал:

— Однако ты не прав в одном. Ты не отшельник, Зверодан, иначе бы Рвот не кинулся на тебя. Он признал тебя главным среди прочих. Победив тебя, пошел искать меня. Понимаешь?

— Хм. Должно быть, так повелось с Арены. Когда ты велел всем волколакам уходить в Красные Родники, я взял на себя верховодство и довел их до места. Сейчас они поселились в деревне, дикие — в лесу. Все вроде сами по себе, но чуть что — за советом ко мне приходят.

Он говорил все это с некоторой неловкостью, словно смущался.

— Чего же тебя беспокоит, дружище? — спросил я. — Уважают тебя. Плохо что ль? Хорошо!

— Дык я-то помню, что это ты освободил нас, помню, что ты на арене устроил. Я их только привел сюда, а они теперь мне в рот смотрят. Ну неловко же славу твою на себя перетягивать.

— Совестливый ты мужик, Зверодан, — сказал я. — Ничего ты не перетягиваешь. Ты сделал собственное важное дело — стал для них проводником. Я в тот момент этого сделать никак не мог. Так что спасибо тебе.

— Да не за что…

— Не отпирайся! Но вместе с тем тебе придется принять и вторую часть правды.

— Это что же? — насторожился он.

— Ты не отшельник. Живи спокойно и охоться вволю, но помни, что ты здесь мой заместитель. Зам по волколачьим вопросам.

— Ого! И что мне делать?

— Все то же, что и раньше. Помогай советом, разрешай споры. Будь готов дать в зубы какому-нибудь рвоту.

— Сплоховал я, — поморщился Зверодан, вспомнив свое поражение, — не бывать больше такому!

— Само собой. Скоро нас станет больше, а потом…

Я задумался, стоит ли забегать вперед. Мои владения будут расти. Нужны надежные соратники, которых я смогу поставить во главе территорий и отрядов. Зверодан сегодня показал, что на него можно положиться. Он станет отличным защитником лесов, которые любит.

— А потом — еще больше, — закончил я. — То ли еще будет.

— Лады! — легко кивнул Зверодан.

Вдруг он повел носом, прищурился. Пошел в сторону, где деревья стояли с обломанными ветками — результат нашей борьбы с Рвотом. Наблюдая за целым коридором из таких деревьев, я только сейчас осознал, какая тьма ударов обрушилась на мое тело.

Немудрено, что Рвот впал в истерику, услышав очередной отказ сдаться! И вместе с тем удивительно, как я способен держаться на ногах. Я сделал пару шагов и понял, что десяток с лишним километров сейчас не пройду.

Вернулся Зверодан и протянул мой палаш рукоятью вперед.

— Твой меч, витязь, — сказал он.

Витязь…

— Прежде чем уйдем, надо похоронить нашего соплеменника, — сказал я.

Вспомнив о Навьяре — последнем Волчьем витязе, я вспомнил и о том, как он хоронил перебитых нами каликандзаров. Даже монстров следует хоронить по-людски. Таков завет, говорил он. А тут у нас волколак. Ярый, хоть и тупорылый.

— Здоровый, — оценивающе проговорил Зверодан.

— Я попрошу тебя использовать когти не по назначению и вырыть могилу. Это священное дело. Нечего всякому зверью рвать нашего собрата на кусочки.

— И то верно.

Зверодан разделся донага. Напряг мышцы, зарычал. Со лба его покатился пот. Вспыхнул алый контур исполинских размеров. Тело Зверодана начало бугриться, кости с хрустом вытянулись до новых размеров.

Поднялся человеко-волк двух с половиной метров ростом. Он присмотрел подходящее для могилы место и принялся за дело.

Легко сорвав когтями пласты дерна, он стал рыть землю, попутно перемалывая корни деревьев, что попадались на пути.

Зверодан увлекся, словно пес, разрывающий мышиную нору: глаза выпучены, измазанный землей язык свисает сбоку. Вот только масштабы были отнюдь не мышиные — так можно запросто вырыть медведя из берлоги (а то и мамонта из вечной мерзлоты!).

Вскоре образовалась внушительная яма с глинистыми краями. Зверодан завалил туда тело Рвота и принялся закапывать. Я тоже приложил руку к погребению, символически бросив горсть земли.

Зверодан отыскал здоровенный плоский валун, покрытый мхом. Схватился за него, зарычал от натуги. Поднять не смог, притащил перекатами. Здоровенный камень впечатался в рыхлую землю как монументальная надгробная плита.

Мы отошли от могилы, оглядели. Получилось прилично. Зверодан подошел к камню и с сухим скрежетом повел по нему когтем.

Камень крошился, даже порой выплевывал искры. Зверодан пыхтел от натуги, но не успокоился, пока не нанес последнюю черточку. Надпись гласила: «Рвот». Немного печально, немного поучительно.

«Буду сюда водить молодых волколаков, — проговорил Зверодан, — и рассказывать им сегодняшнюю историю».

— Отличная идея, Зверодан.

Вот так и появляются легенды. Зверодан расскажет, как молодой и глупый волколак по имени Рвот освоил третью форму, получил силу в полнолуние и решил бросить вызов барону Лютикову. А барон Лютиков даже не стал превращаться. Взял камень, дал по наглой морде да и убил супостата.

А потом еще всякого напридумывают. Изначальная не шибко-то эпичная история действительно станет назидательным преданием. Глядишь, и камень на могиле начнут считать тем самым, которым я прибил гада.

Я нашел острый осколок, которым добил Рвота, и положил его на обширную поверхность надгробного камня. Красиво и со смыслом. Не сад камней, конечно, но это местечко у озера для меня лично обросло историей и воспоминаниями на всю жизнь.

«Готов идти? Может, все-таки закинуть тебя на плечо, э?» — спросил Зверодан.

Его глаза на зверской, но хитрой морде смеялись.

— А хочешь наперегонки?

«Ты чего⁈»

— Ты ступай к заимке и не оглядывайся. Я пойду другим путем. Как знать, кто успеет первым?

«Шуткуешь, да?»

— Ты недооцениваешь мою мощь, — ухмыльнулся я. — Давай бегом!

Он последний раз глянул на меня недоверчиво, развернулся и трусцой двинулся в сторону заимки.

Я же подошел к надгробному камню и приложил к нему кольцо-печатку. Волчий след вспыхнул желтым — появилась новая точка для волчьих троп. Ближайшая точка была в моем замке в Красных Родниках.

Я вступил на тонкую линию, витающую в тенях. Звуки леса стали приглушенными, запахи исказились. Я направился к Красным Родникам. Оставалось только вовремя сойти с тропы и выйти у заимки Зверодана.

Для меня сегодня была ночь чудовищных обломов, но для Зверодана — ночь чудес, после которой пойдут легенды.

Довыебывался.

Волчья тропа сокращала путь примерно в семь раз, но каждый шаг отзывался болью, бег и вовсе обернулся мучением. Но не мог же я, поспорив, прийти с опозданием?

Будь у меня человеческий организм, я бы не стал рисковать на пустом месте, однако сейчас я ощущал, что реальной угрозы здоровью нет, ткани уже начали восстанавливаться, а движение даже ускоряет процесс.

Проблема была только в боли, но разве это боль в сравнении с той, что была во время боя⁈ Так что бежал вопреки всему.

И назло луне, которая не лечила меня, а теперь и вовсе растворилась в рассветной дымке. Про себя я отметил, что победа над Рвотом, видать, не была частью инициации — слишком мелко для Ярости.

Заметив характерное искажение в траектории тропы, я шатнулся в сторону. Вынырнул из изнанки пространства аккурат напротив хижины Зверодана.

Огляделся. Зверодана еще не было, поэтому я поспешил к кострищу, чиркнул спичкой.

Когда Зверодан выскочил на поляну, я сидел у полыхающего костра, откинувшись на чурак и прикрыв глаза. Я помахал ему рукой.

Зверодан подбежал ко мне. Некоторое время, тяжело дыша таращился на меня, а затем выпалил одно-единственное слово:

— Научи!

Я не хотел водить его за нос и напускать туману, поэтому рассказал о кольце. Зверодан загорелся желанием тоже ходить волчьими тропами.

— Поищем еще такие кольца, — кивнул я.

Следующие несколько часов я тупо лежал, восстанавливаясь. Зверодан сначала предложил мне лечь на кровати в хижине, однако я отказался. На свежем воздухе, да еще и у костра я чувствовал себя лучше.

Главное, что мы не в чаще, и никто не застанет врасплох. Поляну навестил Кабачина. Подошел ко мне, обнюхал, фыркнул в лицо. В глазах было беспокойство.

— Все хорошо, — сказал я, удержавшись от того, чтобы потрепать его за ухом.

Кабачина еще некоторое время повертелся у костра, слушая наши со Звероданом разговоры, а потом ушел к опушке, потоптался у подножия раскидистого дерева и завалился дрыхнуть.

— Вот держи, — сказал Зверодан, протягивая мне исходящую паром чашку. — Отвар из волчьих ягод.

Услышав окончание фразы, я отдернул руку.

— Рехнулся, что ли? Они же ядовитые.

Зверодан хмыкнул.

— Сразу видно дворянина и молодого волколака. Волчьи ягоды потому так и называются, что для волков. Для человека — яд, а нам — лекарство. Вот, гляди…

Он отпил большой глоток из чашки, по лицу расползлась блаженная улыбка.

— Ну-ну, всё-то не выхлебывай! — воскликнул я и забрал чашку.

Зверодан расхохотался.

Отвар действительно действовал благотворно. И даже на вкус оказался приятным. Волчье лыко для человека смертельно ядовито и даже при соприкосновении с кожей вызывает волдыри, но мной ничего такого не произошло. Разве что треснутые ребра начали чесаться.

Когда прошла утренняя свежесть и солнце начало припекать, я вышел из оцепенения и поднялся. Пришло время попрощаться.

Первым делом организм залечивал критические повреждения, поэтому лицо у меня еще оставалось в синяках и ссадинах, но кости выправились и срослись — а чего еще надо для счастья?

Инесса имела другое мнение на этот счет.

— Что с тобой случилось⁈ — воскликнула она, приложив ладошку ко рту.

— Упал, — сказал я и действительно упал, но на свою двуспальную кровать.

Инесса примостилась рядом, заглянула в лицо, изучая кровоподтеки. Через минуту в ее руках появилась ванночка водой и чистая тряпица. Нежными движениями Инесса начала протирать мне лицо.

— Не больно? — уточнила она, промакнув ссадину ваткой, смоченной в водке.

— Нет, — хмыкнул я.

— Быстро заживает. Прямо на глазах.

— Должно быстрее, — вздохнул я.

— Что ты имеешь в виду?

— Со мной происходит что-то странное, Инесса… Давай кое-что проверим. Примени какую-нибудь магию. Слегка.

— На тебя?..

— Да. Брось в меня огненный шарик, маленький, как спичка.

Я подставил запястье.

Инесса указала на запястье тонким пальчиком. По красному от маникюра ногтю пробежала волна пламени и сорвалась полыхающим шариком величиной с горошину.

Словно раскаленным железом приложило! Я зашипел и отдернул руку, но было поздно. Запахло палеными волосами, на руке образовался белый ожог величиной с монету, покраснел по краям.

Инесса ахнула.

— Я обожгла тебя!

— Не волнуйся. Проверка того стоила.

Инесса упала на колени рядом с кроватью, прильнула к моей руке. Медленно и нежно провела языком по ожогу, тут же подула, охлаждая. Глянула на меня. Снова лизнула. Подула.

— Лучше? — прошептала она.

— Лучше не бывает! — искренне ответил я и погладил ее по голове.

— Но где антимагия⁈ Георгий, это же простенькая магия, совсем капелька пламени…

— Вот именно, — кивнул я и рассказал ей о том, что случилось в полнолуние.

Инесса принялась ходить по комнате кругами, громко цокая каблуками. Личико было бледным, родниково-голубые глаза остекленели, выдавая напряженный мыслительный процесс. То, что она на границе с отчаянием, я понял по ее предложению:

— Что если обратиться к Владе? Она специалист по Ярости, она может знать, в чем дело…

Я встал и подошел к ней.

— Опомнись! Наоборот, ей ни в коем случае нельзя знать, что я потерял силу. Это сейчас моя страшная тайна, смекаешь?

Инесса потрясла головой, взбивая огненный водопад волос.

— И правда. Это умопомрачение, раз я готова подружиться с Владой. Мы с тобой сами во всем разберемся. Проведем исследование.

— На следующей неделе я отправляюсь в Атрагосию, — напомнил я.

— Но стоит ли идти, когда всё так? Не лучше ли отложить экспедицию, разобраться, в чем дело, найти это знание, что нужно для инициации? Мы изучим книги, обсудим с Челищевым…

— Я могу тебе гарантировать, что это ничего не даст.

— Почему?

— Сигмар сказал, что это не вопрос знания, которое можно передать. Я пройду инициацию, когда обрету какое-то новое понимание Ярости. А это происходит не в размышлениях и не за книгами, а с пережитым опытом. Только в движении я найду ответ. Поэтому мне и нужно отправляться как можно скорее.

Инесса обняла меня, я плотно прижал ее обеими руками.

— Ты прав, — сдавленно проговорила она.

Репей сидел на облучке и лениво правил двумя крепкими лошадками. Грации в них было не больше, чем в волах, однако силы не меньше. Широкие копыта глухо ударяли по натоптанной дороге, полный товаров фургон, поскрипывая, катился вперед.

Раньше Репей не ездил этим маршрутом — невыгодно заезжать в такую мелкую волость, как Красные Родники, да еще и крюк делать. Однако сегодня он ехал не столько по торговым делам, сколько в гости к Лютикову. С новостями, с разговорами, с товарами для всех и товарами особыми…

Лошадки взвились на дыбы и заржали так, словно дорога обрушилась в Бездну.

Разморенный на полуденном солнце Репей вскинул голову, суматошно огляделся.

Источник лошадиного ужаса долго искать не пришлось. Взгляд уперся в волколака, что выскочил из кустов у обочины и выпрямился во весь исполинский рост. Даже сидя на облучке, Репей был вынужден задрать голову, чтобы взглянуть волколаку в морду.

Репей передернул плечами. Он понимал, что заехал на территорию волколаков, однако этот выглядел настолько зверски, что закралось сомнение, а не дикий ли? К тому же вчера миновало полнолуние…

— ГРА! — сказал волколак и приблизился к фургону.

Что удивительно, лошади от его возгласа не ринулись наутек, а опустили головы и задрожали. Репей такое видал один раз, когда специально обученная собака стиснула челюсти на задней ноге лошади и заставила ту оцепенеть, хотя, казалось бы, лягни псину, однако ж нет…

— К Лютикову я, — хрипло проговорил Репей, откашлялся и продолжил: — Друг. Репей. В гости еду, значится. Разумеешь?

Волколак принюхался, и морда его стала угрюмой, недоверчивой.

«А ежели этот волколак раньше был на Арене⁈ — запоздало подумал Репей. — Он же запомнил меня и то, что я был в оружейной башне! И ежели он почует, что спрятано в фургоне…»

Волколак наклонил голову и зарычал. Морда наморщилась, верхняя губа приподнялась, обнажая ряд острых белых клыков.

— Тихо, тихо… — прошептал Репей.

В следующее мгновение волколак оказался вплотную, так быстро, что Репея обдало волной ветра. Огромная лапа метнулась вперед и схватила за шиворот, Репей ощутил, что висит в воздухе, задрыгал ногами.

— Георгий! Инесса! Игорь! Друг я! — выпалил он.

На волколака это не произвело впечатления, но он чуть наклонил голову, разглядывая Репея с некоторым интересом. Репею этот взгляд все равно не понравился, потому что так смотрит кошка на мышонка, который забавно пищит.

— Огурец! — воскликнул Репей, судорожно припоминая кличку самого большого волколака на Арене. — Нет, этот… Баклажан? Кабак? Кабан?

— ГРА! — рявкнул волколак и приблизил морду к лицу Репея.

Репей зажмурился.

Встретив в коридоре Игоря, я схватил его за плечи и радостно потряс.

— Ты-то мне и нужен! — воскликнул я. — Преподай мне пару уроков фехтования.

Он вскинул брови, вгляделся в мои волчьи глаза в поисках подвоха.

— Тебе это зачем, Георг? Одной лапой ты раскидаешь полдюжины фехтовальщиков.

— Увы. С превращениями пока никак.

— Неужели ты излечился от ликантропии? — с надеждой спросил он.

— Ага, щас! Откуда такие мысли, брат? Ты до сих пор считаешь Ярость чем-то вроде болезни, да?

— Ну… — Игорь смутился. — За время службы я видел слишком много. Мы оба видели.

— Теперь все будет иначе. Ну так что, подтянешь меня по саблемаханию?

— Это палаш, — вздохнул Игорь.

Я ухмыльнулся.

— Да помню, помню. Подначиваю тебя.

— Посмотрим на твою ухмылку, когда я обрушу на тебя стальной ураган!

— Айда во двор!

По пути я рассказал ему, что случилось этой ночью в полнолуние.

Тайна тайной, но когда надежные близкие люди знают о ней, то в ответственный момент могут подстраховать вместо того, чтобы стоять и хлопать глазами, мол, как так — не превращаешься⁈

Да и устал я быть одиночкой. Стая сильна не одним волком! Ауф.

— Впервые слышу о волколаке, который в полнолуние обессилил, — сказал Игорь, когда мы спускались по каменным ступенькам вдоль внешней стены замка. — Звучит как анекдот.

— Ага. Только несмешной.

— И какие у тебя соображения?

— Моя Ярость затаилась, — ответил я. — Вернее, впала в спячку, раз не реагирует ни на что. Связь с луной потеряна, вот Ярость и не откликается.

— Луна отвернулась от тебя?

— Как она может отвернуться, это же, бляха, луна, а не лампа. Еще неизвестно, кто от кого отвернулся!

— Говоришь как кадет, которого бросила девушка, — хохотнул Игорь.

Я толкнул его в плечо.

— До сих пор луна не подводила и каждое полнолуние давала новую силу. А теперь не дала, а забрала.

— Говоришь как обделенный супруг при разводе.

Я уже замахнулся, чтобы снова пихнуть его в плечо, но передумал и похлопал по спине.

— Может, ты и прав. Всё должно быть проще, чем кажется.

— Остается отправиться на луну и выяснить отношения, — хмыкнул Игорь.

— Я даже не знаю, как луна связана с Яростью, — уже серьезно проговорил я. — Что делает свет полной луны с волколаком? Почему в полнолуние мы получаем силу и новые способности?

— Понятия не имею, Георг.

— Да я так, самого себя спрашиваю.

Мы вышли на задний двор. Среди однообразного газона здесь росла мощная береза и раскидистый дуб с посеревшей от старости корой — так выглядит парковая зона у суровых лесных баронов. Было тихо, лишь легкий ветер шелестел в листве.

Половину двора застилала тень от внешней стены, что окольцовывала пространство вокруг замка. Замок застал былые времена, когда строители руководствовались сугубо практическими соображениями. Сейчас серые камни поросли мхом, углы и выступы были скруглены временем.

Игорь с видом знатока осмотрелся, выбрал ровную площадку для тренировки. Вынул из ножен палаш, молодцевато расправил плечи и выпятил грудь. Солнце заблестело на золотых петлях его гусарского жакета. Доломана, то есть.

— Теперь выбрось все вопросы из головы и сосредоточься на клинке, — сказал Игорь.

— Говоришь как мастер ученику.

— Я задержался в поручиках, довелось пофехтовать поболе твоего!

— И это замечательно, — кивнул я. — Не смей меня жалеть, приёмчики мне показывай и эти свои финты.

Мы скрестили палаши и принялись за дело.

Впервые я фехтовал не в бою, без риска потерять жизнь, без спешки. Сейчас было время пораскинуть мозгами, пробудить память тела, обсудить тактику.

Тренировка с Игорем обернулась чем-то особенным. Нахлынули воспоминания, как в детстве мы с ним бились на палках: я старше и крупнее, а он напорист и быстр. Ему нет нужды меня победить — лишь бы хоть раз достать палкой, этого достаточно, чтобы ходить гордым весь день! Детство, лето, каникулы…

Я потряс головой. Было непонятно, ко мне пришли воспоминания о моем прежнем брате или же это воспоминания местного Георгия? Так или иначе — крапива везде едина и одинаково просит побоев палкой!

За ностальгическими воспоминаниями я отвлекся и получил удар клинком. Плашмя, но ощутимо.

— Ну ты нарвался! — с готовностью заорал я и перешел в контратаку.

Игорь напружинил ноги, прищурился, начал отступать, но изящно, разрывая дистанцию ровно настолько, чтобы острие моего палаша пролетело мимо в паре сантиметров.

Я изображал зверство и необузданность, поэтому Игорь и купился на мой финт: я сделал выпад, но замах мой был ложным, палаш Игоря метнулся в сторону для парирования, но вспорол воздух — мой клинок летел в цель с другой стороны.

Я остановил клинок в сантиметре от шеи Игоря. Он ухмыльнулся и оттолкнул палаш ладонью в перчатке.

— Ну хоть чему-то ты научился!

Звон клинков и наши возгласы привлекли зрителей. Точнее, зрительниц. Инесса и Влада показались из-за противоположных углов замка почти синхронно, словно ведомые одним и тем же любопытством.

Они направились к нам с явным намерением узнать, в чем дело, и тут заметили друг друга. Обе остановились так резко, что каблучки вонзились в землю.

Я буквально ощутил возникшую в воздухе струну между двумя взглядами. Не удивился бы, если треуголка Влады вспыхнула бы пламенем, а алый капюшон Инессы сорвало бы магическим ветром!

Но дамы лишь обменялись вежливой улыбкой и приблизились к нам уже без спешки, с аристократическим достоинством. Первой заговорила Влада, голос был строгий и чуть надменный, как у учительницы:

— Чего-то не поделили, господа?

— Разумеется, деремся насмерть из-за бабы! — сказал я.

Моя нарочито нахальная реплика зацепила даже Инессу, она глянула на меня укоризненно.

— Тренировка, ваше сиятельство, — мирно добавил Игорь. — Офицерский досуг-с.

— За таким ретивым волколаком нужен глаз да глаз, — процедила Влада. — Вас не смутит, если я понаблюдаю за вашими экзерсисами?

— Мы обе, — сказал Инесса.

— На здоровье, — кивнул я и направился на уже вытоптанную полянку.

Инесса с Владой расположились на скамейке, стоявшей вдоль стены замка, откинулись на спинку, вытянули ноги. Им больше подошли бы шезлонги, не хватает только коктейля в руке.

Игорь подошел ко мне, но помедлил с продолжением боя. Мельком глянув на Владу, беззаботно проговорил:

— Что-то жарко стало…

Он скинул жакет, расстегнул рубашку до пояса. Подумав, снял и ее. Оголенный торс засверкал на солнце выпуклыми мышцами. Игорь был не так мускулист, как я, но более сухой и рельефный.

Я понимающе ухмыльнулся.

— Покажи мне сложные финты, — попросил я.

Дальнейший спарринг заключался в том, что Игорь раз за разом атаковал меня с новыми уловками, а я пытался их разгадать. Выглядело это так, словно Игорь теснит меня и побеждает. Мне выделываться резона нет, куда отраднее помочь понтануться брату!

Его успешные финты завершались фланкировкой — палаш порхал в его руках, рассекал воздух со свистом. На позицию Игорь возвращался не иначе как с эффектным пируэтом. Еще немного, и вовсе отбросит палаш и начнет отплясывать лезгинку.

— Она смотрит? — шепнул он мне, когда я стоял к Владе лицом.

— Ага.

— И как⁈

— В экстазе бьется, — хмыкнул я. — Ты на балу не натанцевался с магичками?

— Наоборот, вошел во вкус…

— Осторожнее с ней.

— Само собой. Защищайся, увалень!

Игорь кинулся на меня с градом ударов. Я много взял от сегодняшней тренировки, и ему уже нечем было застать меня врасплох, так что я легко и красиво отбил половину ударов, от остальных уклонился.

— Барин! — позвал меня старик Ефим.

Все повернули к нему головы. Ефим стоял на дорожке, огибающей замок.

— Прошу пардону, что отвлекаю от ратных дел. К воротам пришел купец, просит встречи с вами.

— А чего продает? Заморские веники?

— Дык при нем ни телеги, ни фургона. Да и кафтан рваный… Но говорит, знаете вы его. Репеем звать. Э?

Я вложил палаш в ножны и объявил:

— Тренировка закончена! Представление тоже — дамы могут расходиться.

— Эх, я только разогрелся, — досадливо крякнул Игорь, потягиваясь под солнечными лучами, словно изображал Аполлона.

— Ага, и тренировка здесь вообще ни при чем, — усмехнулся я, глянув на Владу, что сидела на скамейке в компании Инессы.

Обе магички вытянули вперед ноги, соревнуясь в длине. В руках у каждой было по бокалу с белым вином — и когда только успели превратить задний двор замка в курорт⁈ Даже древняя скамейка под ними казалась шезлонгом.

Я ушел вслед за Ефимом встречать Репея, а Игорь остался перед дамами — торс оголенный, в руке до сих пор обнаженный палаш, взгляд капельку растерянный.

Ничего, выкрутится. В такой ситуации всего-то надо рассказать дамам подходящий анекдот, после чего ретироваться. Офицер должен уметь в манёвры!

Я размашистым шагом вышел к воротам внешней стены замка. Они были всегда открыты, створки вросли в землю.

Не удивлюсь, что они стоят в таком виде с окончания Героического века, когда замок могли атаковать враждебные соседи-феодалы, кочевники или шайка разбойников.

В нынешнее время волость оказалась глубоко в недрах Державы, до границы даже на поезде ехать неделю. Теперь ближайшие соседи — уездный город. Я понимал бывшего владельца Красных Родников: не от сельчан же своих закрываться, да и кто станет ломиться в логово волколака⁈

К слову, вокруг замка был ров — нынче просто яма, без воды и кольев. Разве что в одном месте там что-то белело, похожее на старые кости. Подъемный мост был всегда опущен. Проржавевшие цепи не вызывали уверенности, что его возможно поднять.

Я взял на заметку, что надо этим заняться. Раз уж ров в наличии, то он должен быть наполнен водой, кольями, акулами, лозами с ядовитыми шипами, кипящей лавой! Для красоты — той самой красоты, что призвана подпитывать бодрое состояние духа, когда утром выходишь на балкон замка с чашкой кофе и бросаешь суровый взгляд на свои владения!

Репей ждал меня у основания подъемного моста, перед распахнутыми воротами.

Выглядел он помятым, но довольным. Так выглядит человек, который чудом избежал гибели и теперь радуется даже возможности дышать и моргать.

Черная борода в форме топора была приподнята, выдавая улыбку, мясистый нос, похожий на картофелину розовых сортов, шелушился, глаза смотрели остро и цепко, как при первом знакомстве.

Ворот красного кафтана действительно был порван — не везет Репею на сохранность кафтанов.

— Какие люди! — воскликнул я и сграбастал Репея в объятия. — Живой, значит.

— От погони ушел, от подставы ушел, а вот твой волколак меня чуть-чуть не слопал, — прокряхтел он.

Я отошел на пару шагов, оглядел его и заключил:

— Чуть-чуть — не считается.

— Честно тебе скажу, струхнул я. Насилу вспомнил его имя, только это и спасло меня…

— Зря волновался. У Кабачины запрет на убийство без веской на то причины.

Репей вдруг задумался. Тревога в его глазах не пропала, будто веская причина все-таки имела место быть. Желая поскорее узнать, в чем дело, я хлопнул его по плечу и сказал:

— Ну, проходи, за стол сядем, перетрём…

— Погодь, Георгий. Мне бы за фургоном вернуться. Он там остался, на дороге.

— А пойдем, — легко согласился я.

По пути мы обменялись главными новостями с той поры, когда разошлись у Арены в начале лета. Репей с остальными контрабандистами успешно слинял на барже и вернулся в северные земли, где рука закона не такая хваткая.

— Так ты не в розыске? — удивился я.

— Ну… — Репей замялся. — Так-сяк. Я всегда находил общий язык и с местными, и с разбойниками, и с властями. Полицмейстер Камской губернии мой хороший приятель. Словом, мы знаем друг друга так давно, что сейчас он делает вид, что не знает о моем существовании.

— Его даже не смутило, что тебя взяли за контрабанду запрещенного оружия?

Репей хохотнул и погрозил пальцем.

— Как будто у него самого не припрятано в сейфе ружье! Я тебе этого не говорил, если что.

— В отдаленных регионах все тянутся к владению огнестрелом, мол, нечисть, чудовища, волколаки те же. Но полицмейстер, надо думать, не в глуши живет.

— Он на хорошей должности, но не маг. Каждому хочется иметь под рукой… страховку.

— Страховку, — повторил я, пробуя иносказание на вкус. — Сколь многое держится на «дипломатии» и «страховке».

— Ага. Я купец, человек полезный. Покуда пользы от меня больше, чем вреда, я на плаву. Да, официально вести торговлю я не могу и лишний раз нигде не свечусь. Однако же облав на меня не устраивают.

— И тем не менее ты недавно оказался на Арене!

— Тут ты прав, Георгий, — помрачнел Репей. — С местными я всегда договорюсь, но столичная власть сурова, ежели сумеет дотянуться. Поговаривают, — Репей понизил голос, несмотря на то, что мы шли по дороге в поле, — поговаривают, что Канцелярия отправила по мою душу агента!

— Это правда, — кивнул я.

Репей досадливо цокнул.

— Что ты об этом слышал, Георгий?

— Канцелярия всерьез взялась за оборот оружия на севере. Отправили зверского парня, который не остановится ни перед чем. Он прикончил уже не одного мага!

— Дерьмо… — прошептал Репей. Он остановился и схватил меня за локоть. — Ты знаешь, кто это?

— Да. Это я! — сказал я и расхохотался. От моего смеха с обочины взметнулась стая галок и улетела в поле, недовольно галдя.

Репей отшатнулся, на широком мясистом лице пробежала гамма эмоций от ужаса до радости.

— Иди же посади же, — пробормотал он. — Ты серьезно? Ты служишь в Канцелярии?

— Да, Репей. Не переживай, все будет хорошо, у меня там свойский интерес. Нам есть, о чем поговорить.

— Это уж точно, — выдохнул Репей, после чего взгляд его черных глаз стал хитрым. — У меня тоже есть, чем тебя удивить.

— Ну-ка?

— Чуть обожди. Там показывать надо.

Наш путь был недолгим — Кабачина перехватил фургон Репея в том месте, где уже начинались мои владения. Дорога здесь последний раз приближалась к лесу, а затем тянулась через поле к деревне. Вдалеке застыла мельница, подняв крылья к голубому небу, словно в ожидании. Вокруг наливались золотом злаки.

Еще издали мы заметили фургон с двумя лошадьми и монструозную темную фигуру. Кабачина неподвижно сидел перед фургоном — сторожил. Увидев меня, поднялся и гордо произнес:

— ГРА!

Мы с Репеем подошли ближе. Репей не выказывал страха, но держался слегка сзади, как делает гость, когда его знакомят с хозяйским волкодавом.

Я протянул руку Кабачине, и он польщенно пожал ее своей огромной лапой, совсем как человек. Морда была довольная, глаза то и дело косили на фургон. Кабачина деловито обошел его кругом, рыкнул на лошадей для порядка, хотя те и без того стояли смирно.

— Пограничник и таможенник в одном лице… то есть морде, — сказал я.

— Он всегда будет меня так останавливать? — спросил Репей.

— Почему же? Теперь он тебя знает, я сказал ему, что ты друг. Вот только темнишь ты, дружище.

— Чего эт? — вскинул голову Репей. — Обидно слышать!

— Не стал бы он тебя останавливать из блажи. Что-то его насторожило… — Я потянул носом воздух, почуяв запах пороха и оружейной смазки. — И я даже знаю что!

Репей кивнул и сказал:

— Так я и думал. Ему не понравилось оружие.

— Он помнит его с Арены.

— Ага. Но вообще-то у меня не только оно. Полный фургон всякой снеди и полезных штук!

Мы залезли на козлы и двинули в деревню. Я помахал рукой Кабачине. Он озвучил свое «Гра» и нырнул в рощу.

Откинувшись назад, я заглянул под тент. Фургон был набит всякой всячиной так, что глаза разбегались.

— Это славно, — сказал я, садясь на место. — Народ у меня порадуется, для них это прям ярмарка будет. Ты включил Красные Родники в свой маршрут?

— И да, и нет. Хоть меня и покрывает полицмейстер, но с легальной торговлей придется завязывать, нельзя мне в каждом уезде и волости светиться. Вот я и собрал все свои товары, чтобы раздать их в твоем селении за бесценок.

Мне показалось, что я ослышался.

— Раздать?

— Ну а что? — развел руками Репей. — Мне, чтоб всё это сбыть, надобно до осени колесить там да сям. Ухожу в подполье порохом торговать.

Я усмехнулся.

— Получается, власти тебе закрыли дорогу в честную торговлю и оставили только контрабанду!

— Получается, — тоже усмехнулся Репей.

— Но раздавать товары все-таки не следует, — сказал я, помолчав. — Спасибо, конечно, за широкий жест.

Репей глянул на меня с непониманием.

— Странно такое слышать, честно тебе скажу! Твоя ж деревня. Всё в дом, как говорится.

— Именно потому что моя деревня, я для своих добра желаю, а не халявы. Нет, за бесценок не надо, Репей. С хорошей скидкой — да, с внезапными подарками в довесок — да. Не хочу тебя обделять и своих к халяве приучать. Отдашь товары за так — и они лениться начнут, так и до разбоя недалеко.

— Эк ты далеко заглянул!

— Можно и ближе. Ты же у нас не последний раз, надеюсь. Если сейчас раздашь, то в следующий раз тебе прохода тут не дадут — будут требовать бесплатной раздачи.

— А вот тут согласен, — засмеялся Репей. — Добро, понял я тебя. Ярмарку вам устрою, но без лишней халявы.

— Народ порадуется!

— По прикидкам, за день управлюсь.

— Ну а к вечеру езжай ко мне в замок. Будем шашлык из оленины есть!

В Красных Родниках, захолустной, в общем-то, деревне с подозрительной для всех волчьей общиной, такое событие произошло впервые.

На середину деревни, распугивая бегающих по дороге кур, въехал тяжело груженый фургон. Я спрыгнул с козел и помог Репею раскрыть борта.

Фургон превратился в многоярусный прилавок. У меня возникла ассоциация с киоском, какие были в девяностые — кажется, в них продавалось абсолютно всё! Но у Репея было больше.

Инструменты и побрякушки, одежда и наряды, ткани, алкоголь и деликатесы, петушки из жженого сахара, украшения и холодное оружие, бытовые товары, лекарства, книги, ложки-поварешки, редкие семена, игрушки…

Местные ахнули. Кто-то ринулся разглядывать, кто-то побежал домой за сбережениями, другие звали родных и друзей.

К вечеру Репей распродал почти всё, что привез. Разве что утаил кое-что для замка и для меня лично. Лошади легко несли полегчавший фургон.

Я проводил Репея на задний двор, где встречал его шашлыками из оленины. Готовили мы с Игорем, Инесса крутилась рядом, норовя отщипнуть поджаристый кусочек — она не забыла о своих аристократических манерах, просто дразнила меня и с готовностью пугалась, когда я свирепым лицом прогонял ее от шашлыков.

Влада бросала взгляды из окна своей комнаты. Шторы там были задернуты, но то и дело дергались с края, выдавая любопытный глаз. Ее тоже позвали — все-таки этикет-с.

Репей достал из недр фургона бочонок темного пива, душистого, как корочка свежеиспеченного хлеба.

Посиделка прошла отлично. Не помешали даже вылетевшие вместе с сумерками комары — сначала Влада окружила нас воздушным куполом, а когда она ушла, то комаров взяла на себя Инесса. От ее заклинания они вспыхивали, едва подлетали к нам, отчего сумерки постоянно мерцали крошечными вспышками.

В конце-концов начали расходиться. У нас же с Репеем оставался непубличный разговор.

Я подошел к Инессе.

— Мне нужно посекретничать с нашим гостем. Ты можешь позаботиться о том, чтобы Влада не подслушала? Отвлечь.

Она протяжно хмыкнула.

— Сдается мне, ее изо всех сил отвлекает твой брат. Последний раз я их видела, когда он уводил ее за стену и что-то оживленно рассказывал. Основательно присел ей на ухо, а она, вроде как, не против.

— Надеюсь, он заткнет ей уши.

— Если тенденция продолжится, он ей не только уши заткнет! — прыснула Инесса.

— Это у нас семейное.

— Да что вы говорите, капитан… — проговорила она, сделав попытку подкрутить мне усы.

Я перехватил ее руку, Инесса с готовностью провернулась в танцевальном пируэте, прижалась ко мне спиной, запрокинула голову, заглядывая в глаза.

— Мне понравилась оленина, — сказал она.

— Пиво, как погляжу, тоже. Иди наверх. Я тут потолкую.

Когда мы остались на заднем дворе с Репеем вдвоем, в его руках появился небольшой ломик. Поймав мой вопросительный взгляд, Репей поманил меня к фургону.

Аккуратными движениями он принялся вскрывать дно фургона. Он выбивал доски одну за другой, мелкие гвозди серебрились в сумраке. Наконец полностью обнажилось второе дно фургона, закрытое маслянистым брезентом.

Театральным жестом Репей сдернул брезент и с ожиданием реакции глянул на меня.

— Хер-р-расе! — искренне прокомментировал я.

Привратник — под таким именем Лютиков знал его — поставил на стол блюдце с чашкой черного кофе и уселся за корреспонденцию.

Настроение было хорошее. Недавнее повышение оправдало ранние седины. Теперь он уже и привратником-то не был, а сидел в личном кабинете и занимался ответственными проектами. От новой мебели приятно пахло лаком — самую чуточку, ровно настолько, чтобы напоминать о ее новизне.

В немалой степени повышению поспособствовал его подопечный Лютиков. Успехи агентов — успехи сотрудников. Привратник поправил очки в тяжелой темной оправе: очередное письмо в стопке было как раз от Лютикова.

Письмо было из отделения Тайной канцелярии в Пригорье. Привратник проверил сохранность печати, мало ли, что там напортачат в уезде.

Читая послание Лютикова, он потянулся было за чашкой с кофе, но рука застыла в воздухе. Он перечитал строки про маг-куратора Владиславу Громову. Лютиков заподозрил в ней сотрудника Канцелярии и задавал прямой вопрос — так ли это?

Привратник отодвинул стул и поднялся. Сжимая письмо в руке, он отправился на верхний этаж к начальнику Канцелярии Вельяминову. Кофе остался на столе и так и остыл, потому что переговоры с Вельяминовым затянулись.

Привратник вошел в кабинет. Вельяминов поднял от бумаг голову с двумя островками седых волос над ушами. Взгляд серых глаз был строг.

— Надеюсь, у тебя что-то важное. Я сейчас занят.

— Это касается Лютикова, — сказал Привратник, вытянувшись по стойке смирно.

Вельяминов захлопнул лежавшую перед ним папку, устремил внимательный взгляд на Привратника.

— Выкладывай!

Привратник в очередной раз подивился высокому приоритету, который Вельяминов отдавал делу Лютикова. Видимо, с этим волколаком не все так просто. Хотя «просто» с ним никогда и не было. Тем не менее, внимание начальника Канцелярии все равно было выше, чем того заслуживает личность Лютикова. Вельяминов знал что-то еще.

— Маг-куратор Лютикова, — сразу перешел к делу Привратник. — Лютиков подозревает, что маг-куратор работает на нас.

— А-а-а, — улыбнулся Вельяминов и расслабленно откинулся на спинку кресла. — Он заметил-таки, заподозрил. Молодец, делает успехи в проницательности.

Привратник нахмурился.

— Ваше сиятельство, я веду проект Лютикова, но не знал, что Канцелярия направила своего маг-куратора.

— Перекрестное ведение, — кивнул Вельяминов. — Лютиков персона особая, так будет надежнее.

— Что же в нем такого? — спросил Привратник.

Вельяминов не собирался распространяться о том, что сообщил в рекомендации Рюмин-младший. Эта информация была слишком неоднозначна и ждала своего часа.

— Ты знаешь достаточно, чтобы делать выводы, — сказал Вельяминов. — Не хочу перегружать тебя ответственностью.

— Этим теперь занимается Владислава Громова?

— Кто? — поднял брови Вельяминов.

— Маг-куратор Лютикова. Я не знал, что она работает на нас.

Вельяминов грохнул кулаком по столу.

— Какая, к херам собачьим, Владислава⁈ Куда делся наш человек?

Привратник побледнел.

Репей некоторое время с затаенной гордостью смотрел на меня, затем перевел взгляд на содержимое тайного отсека.

В скупом свете убывающей луны и звезд двойное дно фургона серебрилось от обилия полированных стволов. В некоторых местах зияли черные провалы — там лежало вороненое оружие, неприметное, но грозное, как затаившееся на дне морское чудовище.

Сверху на груде оружия выделялась винтовка с длинным стволом. Она выглядела более технологичной, словно опередила соседей на полвека, но вместе с тем была настоящим произведением искусства. Вместе с рукой оружейного мастера над винтовкой трудилась и рука эстета, который нанес гравировку на металлические части. Резной костяной приклад случайно напомнил мне копье Навьяра.

— Что это за шедевр? — спросил я.

Не было нужды показывать пальцем, Репей сразу понял, о чем я говорю. Он бережно поднял винтовку двумя руками, словно священный меч. С удовольствием провел взглядом по стволу от основания до мушки. Глаза блеснули. Я в очередной раз убедился, что он не просто контрабандист — он искренне любит огнестрел и разбирается в нем.

— Это винтовка Слейтера — охотника на волколаков, — сказал Репей.

— Ого! А где сам охотник?

— Не пережил удар дубиной по голове.

Я внимательно посмотрел на довольную физиономию Репея.

— Что-то мне подсказывает, что с другого конца дубины был ты, — сказал я.

— Хе-хе. Слейтер намеревался пристрелить тебя на балу в усадьбе графа Каменского. Я наконец-то вернул должок, Георгий. Ты постоянно спасаешь меня, вот и мне подвернулся шанс! Правда, ты меня спасал дважды, так что…

Еще секунду Репей любовался винтовкой, затем торжественно протянул ее мне.

— Прими в подарок этот трофей.

Я взял винтовку. Приятная тяжесть наполнила руки, ладонь сама скользнула по прикладу к спусковому крючку. Я приложил винтовку к плечу, склонил голову к прицелу.

Удивительно — винтовка была с оптикой. Для меня эта оптика выглядела архаично, как подзорная труба в сравнении с современным биноклем, однако качество линз было отменное.

Я повел стволом туда, где над замковой стеной выглядывал краешек отдаленной лесистой горы. Наощупь подкрутил колесико фокусировки. В стеклянном кружочке с перекрестием проступили верхушки елей. Я различил висящие шишки и белку, что подбиралась к одной из них.

— Великолепная штука, — проговорил я. — Не буду отпираться, принимаю такой дар без лишних слов. Спасибо, дружище!

— Тебя может смутить, что приклад сделан из кости волколака… — прищурился Репей. — Однако, если ты посмотришь на левую сторону, то увидишь бордовые пятна. Это кровь Слейтера — въелась намертво, не отчистить. Надеюсь, это как-то утешит тебя.

— Гм. Символично. Вещица-то с историей, — проговорил я, разглядывая темные крапинки на прикладе.

— Ага.

— Но что за Слейтер и какого хрена собирался меня убить?

— Он профессиональный охотник из Заморья. Я навел кое-какие справки… гм, то есть порылся в его карманах, если говорить начистоту. Заказчиком был род Небольсиных. Знакомо?

— Никак не угомонятся, — кивнул я.

— Уверен, такой заказ сильно ударил по их кошельку. Возможно, они отступят от планов сжить тебя со свету, но злобу затаили однозначно.

— Буду держать ухо востро.

Я провел пальцами по холодному стволу винтовки, вынул магазин, вставил на место с отчетливым щелчком, таким знакомым и таким непривычным в этом мире. После того, как я потерял благосклонность луны, огнестрельное оружие весьма кстати.

Одним палашом много не навоюешь, а с такой пушкой… Впрочем, не стоит забывать о судьбе ее владельца. Отличная иллюстрация того, что сила не в оружии, а в верных и надежных людях, как Репей. Он и не знает, что давно состоит в Волчьем клане! Даже нет необходимости как-то это озвучивать и отдельно обговаривать.

Я кивнул на остальное оружие. Длинные винтовки, похожие на копья, укороченные ружья с двумя стволами, револьверы, кавалерийские пистолеты — тяжелые и однозарядные. Сбоку теснились ящики: в крупных я обнаружил патроны, в мелких — архаичные гранаты. Серьезный арсенал.

— Это все один большой заказ? — спросил я.

— Был. Теперь буду продавать всё по-отдельности.

— Канцелярия дала мне задание найти генерального заказчика на севере. Я понимаю, что ты купец честный, заказчика своего назвать не можешь…

— Да я бы охотно сдал эту гниду! — фыркнул Репей, раздраженно махнув рукой. — Он же меня подставил, засранец.

— А с этого момента поподробнее, — насторожился я.

— Дык я как на Арене оказался? Сдали меня.

— Зачем? Ты ж полезный человек, — напомнил я. — Или перестал приносить пользу?

— Наоборот, Георгий. Я перебрал с полезностью. Знаешь мудрость про рыбу и удочку?

— Ага, анекдот.

— Я все равно расскажу, — ухмыльнулся в бороду Репей. — Если дашь бедняку рыбу, то он будет сыт один день. А если дашь ему удочку… — Репей сделал паузу. — То сможешь трахать его жену каждые выходные!

Мы рассмеялись.

— Пока он на рыбалке, то бишь, — уточнил Репей.

— Я понял.

— Так вот, поиметь меня решили, — посерьезнел он. — В тот последний раз заказали не оружие, не патроны, а знаешь, что? Чертежи. Чертежи оружия и того, как обустроить завод по производству. Литература оружейная. Смекаешь, чем пахнет?

— Местное производство, — хмыкнул я. — Думаю, это даже не про торговлю, а про военный переворот.

— Так или иначе, а торговать чертежами — это слаще халвы. Бумага считай ничего не весит, а цена как у вагона оружия. Достать, правда, непросто, в Заморье это, знаешь ли, тоже дело государственной важности.

— Но ты достал.

— Само собой, — ухмыльнулся Репей. — И хорошо, что взял аванс, потому что оплаты не получил. В назначенном месте… Короче, чертежи у меня забрали, а потом вдруг облава серых мундиров, а у меня в фургоне как раз несколько сраных стволов. Вот и вся история.

Я похлопал его по плечу. Жаль, что друга подставили, но теперь мы были на одной стороне против заказчика.

— И кто за всем этим стоит? — спросил я.

— А хрен его… Он не так глуп, чтобы заказывать напрямую. Всё через десять рук туда-сюда.

— Какие-то предположения? Общие связи? У вас же там целая подпольная организация.

— Да какой там, — махнул рукой Репей. — Точно могу сказать, что заказчик достаточно богат. Это аристократ или зажиточный служилый.

— Последнее вероятнее, — задумчиво сказал я. — Магам оружие как будто ни к чему.

— Поди так, — пожал плечами Репей. — С тех пор, как я вернулся к делам, от этого заказчика ни слуху ни духу. А без него лишь всякая мелочь.

— Налаживает свое производство… Надо его достать.

— Почто ворошить осиное гнездо? Маги или нет, это явно опасные люди, вооруженные ясно чем. Не стоит связываться с ними.

— Я человек подневольный, приказ есть приказ, — сказал я.

Репей рассмеялся и погладил свой масштабный живот, удерживаемый кушаком.

— Из твоих уст каждое это слово звучит как издевка, — сказал он. — Сразу видать, задумал ты что-то.

— Своего мы не упустим, это верно. Что там за люди — вопрос второй. Мне нужно только узнать, кто это, а потом Канцелярия бросит на них столько сил, сколько понадобится.

— С огнем играешь.

Конечно, оставался еще вариант заняться этим делом самому. Наложить лапу на производство огнестрела — это может оказаться выгоднее, чем награда Канцелярии.

— Репей. Я попрошу тебя воспользоваться связями среди контрабандистов и узнать, куда ведет след. Хотя бы примерно. Если они открыли завод, то его не так-то просто спрятать. Идут заказы на сталь, свинец, селитру…

— Не без этого… — с сомнением пробормотал Репей.

— Мы накроем их лавочку. А со своей стороны я прикрою тебя от Канцелярии: если ты помогаешь, то ты агент Канцелярии, а не контрабандист, которого надо вздернуть на виселице. И я уж присмотрю, чтобы тебя не эксплуатировали, а дали нормально жить.

— Не эксплу… Что за слово?

— Чтобы не поимели.

Репей крякнул.

— Это бы хорошо. Добро, займусь этим гадом. К тому же он меня подставил, засранец.

— Только на рожон не лезь, дружище. Узнай, кто и где — найди мне лазейку, а я уж проверю. Нюх не подведет.

— Да-а-а, порой вспоминаю, что ты на Арене тогда устроил. Жгучие алые волки! Эх!

Я помрачнел. Своей главной силы — формы и антимагии — я лишился. Оставалось только одно…

— Винтовка Слейтера прекрасна, — сказал я и кивнул на фургон. — Но я хочу купить еще. Всё такое вкусненькое.

— Эге! А пользоваться-то пороховым оружием ты умеешь?

Я кисло улыбнулся. Два года срочки в разведвзводе пограничных войск (в мое время погранцы еще были в составе армии, а не в ФСБ), а потом разборки девяностых: «ТТ» со спиленными номерами, самопальные стволы… И лишь затем тяга к прекрасному — к «Ремингтону 870», например. Я был знаком с оружием чуть ближе, чем хотелось бы.

— А что там уметь? Тыкать острым концом, — усмехнулся я. — А, нет, это про меч. Но с ружьем примерно так же.

Репей прищурился.

— Ты когда шутковать начинаешь, я уже понимаю, что всё в порядке.

— Сейфа у тебя там случаем не завалялось?

— А чего?

Оружие, голова Челищева… У меня слишком много ценных вещей, а комната в замке, даже запертая, показала себя ненадежным хранилищем.

— Добра навалом, — сказал я. — А мне в экспедицию скоро уезжать.

— Слыхал я мудрость аркадийскую: «Всё свое ношу с собой». Пользуйся. Я пользуюсь.

В этом был смысл.

Спустя полчаса я кое-как протиснулся в двери своего трофейного зала. Плечи были перетянуты ремнями, на которых висели мои покупки у Репея.

В темноте мелькнул сиреневый блик. Челищев заметил меня и не преминул прокомментировать:

— И этот человек называет меня чернокнижником! Куда ты тащишь столько запретного оружия? Ты похож на муравья, Лютиков, вот только ноша твоя не муравьиная, а человеческая, слишком человеческая.

Отдуваясь, я разложил стволы на одной из полок, задвинул на полки ящики с патронами. Подаренную винтовку снимать с плеч не стал — ей место в спальне на стене.

— Обакум Калинович, батенька, ты случаем не знаешь, кто скупает оружие в Северном наместничестве?

— Я такой гадостью не интересуюсь, — фыркнул Челищев. — Пороховое оружие запрещено!

Я хохотнул.

— Забавно слышать такое от чернокнижника.

— Повторяю, невежда, у магии нет цвета. Хэ магэйа ук эхей хрома!

— Я тебе не про цвет, а про запрещенность. Тебя ничто не останавливало в поисках силы. Неужели у тебя есть предрассудки насчет пороха?

— Снова ты меня оговариваешь. Предрассудков у меня нет, я превыше этого. Однако же Пороховое оружие — зло, и запрет на него всецело целесообразен, — сказал Челищев с возмущением.

— Я ожидал от тебя большей прагматичности.

— Магия — это сила мысли, подвластная развитому разуму. А что есть стреляющая палка?

— Это сила, которую маги не могут контролировать. И бояться потерять власть.

— Магическая коллегия в большинстве своем — зажравшаяся и трусливая прослойка аристократов, это так, тут не поспоришь. Однако стреляющая палка угрожает не магии, а разуму. Каждый дурак может ею пользоваться. Для этого не нужно быть образованным магом, даже искусным воином быть не нужно.

— И дальше что?

— Возвеличивание черни, — брезгливо сказал Челищев. — Придут времена… поверь мне, придут времена…

Я направился к выходу и уже в дверях сказал:

— Я понимаю, о чем ты, но не хочу это обсуждать. Кстати, я тебе говорил, что ты едешь в Атрагосию вместе со мной?

— Идеальный баланс, — пробормотал Челищев.

— Ты о чем?

— Вооружиться огнестрелом и взять меня с собой. Свои дурацкие решения ты уравновешиваешь решениями мудрыми.

Я клацнул зубами и закрыл за собой дверь. Может быть, так оно и есть. Однако что из этого дурость, а что мудрость — покажет практика.

— Во какой цветок! Это вам! — довольно сказал Игорь, протягивая Владе свою находку.

В его ладони был зажат стебель дикого растения с крупным голубым цветком. Влада поморщилась — внизу болтались корни с комьями земли, потому что этот мужлан выдернул цветок целиком.

Она взяла подарочек двумя пальцами, размышляя, не ядовитое ли это растение.

— Великолепно гармонирует с вашими родовыми цветами, баронесса Громова! — сказал Игорь и двинулся вперед прогулочным шагом, демонстрируя широкую спину, обтянутую темно-серым офицерским доломаном.

Влада обнажила узкий кинжал.

На спине, маячившей впереди, она мысленным взором нарисовала анатомический атлас с расположением всех органов и артерий. Достаточно вонзить кинжал в нужную точку, и дурацкая романтическая прогулка по ночному лесу кончится.

Влада обрезала стебель поближе к соцветию и спрятала кинжал. Цветок она вставила в петлицу бело-голубого жакета. Ну ладно, действительно гармонирует.

Они скользили по опушке леса всё дальше и дальше. Места здесь были нахоженные, почти парк. Справа виднелась деревня, во мгле загорались окошки приземистых домов, Кое-где из труб поднимались струйки дыма и будто связывали между собой туман на земле и рваные низкие облака.

— И куда же вы меня ведете, Игорь? — спросила Влада и мысленно обругала себя за излишне кокетливую интонацию, что прорезалась непроизвольно. Это же резонный вопрос!

— А мы уже пришли!

Он не глядя взял ее за руку и повел вглубь леса, где в тени деревьев ночь наступила раньше срока. Земля здесь резко уходила в овраг, заросший кустами, а над ним выгнулся дугой каменный мостик.

Они взошли по ступенькам, поросшим мхом, поднялись на вершину дуги. Влада поправила треуголку и с любопытством провела кончиками пальцев по холодным каменным перилам. Она не сомневалась в их надежности, скорее удивилась такой древней конструкции в этих местах.

— Речка давно пересохла, — сказал Игорь, приобняв Владу за плечи. — А мост остался. Полагаю, ему лет пятьсот, — его губы шептали совсем рядом с ее ухом. — Таинственные барельефы на перилах…

— Это, конечно, интересно, капитан, но уберите руку с моего плеча, — холодно сказала Влада.

— Пардон, сударыня.

Игорь убрал ладонь. Влада тут же ощутила холод на том месте, где она лежала. Не успела она об этом подумать, как Игорь положил ладонь ей на талию.

— Так нормально? — участливо уточнил он.

Она медленно повернула к нему лицо и взглянула своим фирменным взглядом. Ее синие глаза-смерчи сверлили наглую рожу напротив. Игорь улыбнулся в ответ.

У этого офицера нет антимагической защиты, как у братца-волколака, ничего не стоит располосовать его серпом ветра! Однако нельзя выдавать себя, нужно войти в доверие и проследить за Георгием… Но почему бы не сбросить этого нахала с моста?

Влада не заметила, как лицо нахала приблизилось, а затем губы их слились в поцелуе.

«Ладно, почему бы и нет, — решила она. — Это будет превосходным прикрытием. Да.»

Рука Игоря сместилась ниже талии.

От графа Каменского прибыл гонец и оповестил, что для экспедиции всё готово.

Каменский также передал, что уже занялся своими обязательствами нашей сделки: профинансировал исследование Императорского Исследовательского Корпуса по моему запросу. Специально обученные люди начали шуршать в библиотеках и запускать разведывательные воздушные шары над северными лесами в поисках Гардарота — мифической твердыни волколаков.

Это означало, что пришло время прощаться.

Репей на заметно полегчавшем фургоне отправился выведывать, кто на севере является заказчиком огнестрельного оружия. Недаром Канцелярия заинтересовалась этим делом. Этот кто-то решил построить целый завод и открыть производство, намерения его серьезны и попахивают вооруженным восстанием.

— Если тебя прихватят канцелярские, то скажи, что работаешь на меня, мол, мой агент, — сказал я Репею напоследок. — Это не даст им казнить тебя или отдать под суд.

— Ты и правда свой в Канцелярии? — покачал головой Репей.

— Волк в волчьей шкуре. Посмотрим, как еще всё обернется. Но сейчас она на нашей стороне.

Мы обменялись крепким рукопожатием. Я вспомнил еще одно и сказал:

— А если тебя поймают люди заказчика, то тоже вали всё на меня.

— Эт в смысле? — не понял Репей.

— Так и говори, мол, барон Лютиков интересуется пороховым оружием, а тебя привлек по старой дружбе, чтобы найти местного поставщика. Мол, я тоже что-то замышляю и ищу единомышленников. Это моя легенда.

— Легенда ли? — хитро посмотрел на меня Репей. — Ты всегда что-то замышляешь.

— Я не бунтовщик. Я лишь возвращаю Волчьему клану былое величие.

Репей уехал.

Прощание с Инессой было более долгим и более эмоциональным.

Осложнялось прощание тем, что она не хотела уезжать, а я не хотел ее отпускать.

Сошлись на том, что она с яростью накинется на учебу, чтобы как можно скорее получить должность моего маг-куратора, а я «буду беречь себя и не погибну в Атрагосии».

— Погибать я и не планировал, — кивнул я. — Одна нога здесь, другая там.

— Не нравится мне Влада, — сказала Инесса.

— Зато Игорю нравится. Такая вот ветреная магичка.

Инесса улыбнулась лишь на секунду, лицо ее вновь стало серьезным.

— Все будет хорошо, — сказал я. — Езжай на учебу. Студенточка.

— А тебе удачи с возвращением Ядра!

Я усмехнулся и заботливо убрал с ее лица огненно-рыжий локон. Мои слова прозвучали по-киношному, словно говорил герой боевика, однако я просто озвучил то, что думаю и чувствую:

— На удачу я не рассчитываю, детка.

Инесса уехала.

Замок сразу как-то опустел, стал холодным и безжизненным, словно в светильнике затушили огонек.

Увы, как мой маг-куратор, Влада имела все права и даже обязанность следовать за мной, куда бы я ни направился. Я ж волколак, да еще и без клейма. Хоть я и добился особого положения, но лишний шаг в сторону тут же вызовет вопрос со стороны всея Державы: Что этот нигер себе позволяет⁈

Ответного письма из Канцелярии насчет Влады я так и не дождался. Ну и пусть, потом подниму с ними этот вопрос с глазу на глаз.

Ранним утром на поезд отправились четверо. Я, Игорь, Влада и старик Ефим.

Ефим в экспедицию не собирался, а только провожал нас до перрона в Пригорье. На нем была забота о Красных Родниках.

Был и еще один участник экспедиции, о котором знал только я. Графу Челищеву не понадобился билет на поезд, потому что его голова была надежно упрятана в моем огромном и подозрительно тяжелом рюкзаке.

Наш поезд уезжал далеко на юго-юго-восток.

Где-то там, где приближается граница с Карубом, а железнодорожные пути обрываются, нас должны были встретить люди из Исследовательского Корпуса и проводить туда, где находится руины Атрагосии. Где потерялся Аскольд — сын графа Каменского, где должны были сохраниться яйца последних змиев.

Следующие дни и недели растянулись по бесконечным рельсам.

Привратник шел по стрелке компаса, пока не уперся в железную ограду. Перед ним раскинулась территория кладбища. Он поправил очки и нахмурился.

Магический компас был настроен на местонахождение агента Канцелярии — молодого барона Смольского, который должен был стать маг-куратором Лютикова, но куда-то пропал. Следуя компасу, Привратник уехал из столицы на северо-восток и оказался в уезде на пути в Северное наместничество.

Как будто Смольский поехал на задание, но на полпути сошел с поезда и решил посетить кладбище. Привратник хмыкнул. Ворота кладбища под его взглядом распахнулись, и он пошел мимо могил и памятников вперед.

Вопреки стереотипам, никаких каркающих воронов не наблюдалось, наоборот, со стороны аллеи доносились беззаботные трели певчих птиц.

Привратник шел по стрелке, когда она вдруг повернулась назад. Он замер и огляделся. Рядом никого не было. Несколько шагов назад — и стрелка снова повернулась вокруг оси.

Он опустил взгляд на землю. Рядом с тропой была свежая могила. Без надгробной плиты, без надписи.

Привратник поправил манжеты пальто и размял пальцы в перчатках. Браться за лопату, конечно, нужды не было. Он простер ладони вперед.

Эфирные щупальца потекли вниз, к утрамбованным комьям земли. Привратник пошевелил пальцами, и щупальца погрузились в землю, обхватили лежащий в глубине гроб, потащили наверх.

Земля вспучилась, треснула. В просвете показались грязные доски. Привратник вытащил гроб целиком и поставил на край могилы. Одно из щупалец сковырнуло крышку.

Привратник придирчиво поправил манжеты пальто и подошел к открытому гробу.

Это безусловно был барон Смольский: точнее, его верхняя и нижняя половины, сложенные вместе.

Привратник приложил к носу белоснежный платок, надушенный духами, и склонился, разглядывая тело.

Минуту спустя он записал в блокноте: «Труп недельной давности. Смертельное ранение нанесено серпом ветра, магом Воздуха не ниже третьего ранга.»

М-да, недолго ему довелось посидеть в своем кабинете и насладиться привилегиями нового звания. Придется взять на себя часть оперативной работы и навестить Лютикова в его Красных Родниках, пока враг не сделал свой ход.

И кто этот враг? Род Громовых? Законопослушные столичные аристократы, далекие от интриг: учатся в Университете, гуляют на балах, получают монету со своих земель. Надо подать заявку на их проверку.

Вероятно, кто-то стоит за Громовыми.

Сознательно атаковать сотрудника Канцелярии мог либо сумасшедший, либо кто-то уверенный в своих силах. Даже если Владислава не знала, что Смольский работает на Канцелярию, он всё равно был официальным маг-куратором, посланным Магическим Сенатом…

Привратник набросал план действий и захлопнул блокнот.

Постоянный стук колес стал таким же незаметным, как дыхание.

День ото дня местность за окном поезда неуловимо изменялась.

Если между первым и, скажем, третьим днем разительных отличий не наблюдалось, то при сравнении первого дня и десятого, было заметно продвижение на юг. Черноземные равнины и густые леса сменились степью, небо стало будто выше.

Бескрайнее море высокой травы прогибалось под порывами ветра, словно тот поглаживал степь исполинскими ладонями, пропуская стебли между пальцами. На дорогах же ветер закручивал вихрями коричневый песок. Деревья здесь стали ниже и тоньше, шелестели жесткой листвой.

Несколько дней пути мы наблюдали у горизонта горный хребет со сточенными вершинами, на которых искрился снег. Казалось, хребет будет маячить в окне всю дорогу, но поезд миновал и его, увлек нас еще дальше на юго-восток.

Днем сквозь щелочку в окне теперь струился сухой горячий воздух, а по ночам снаружи веяло леденящей прохладой.

На одной из остановок к вагонам поезда ломанулись местные: загорелые и в соломенных шляпах. Они двигались со стороны бахчи — толкали перед собой тележки, полные арбузов. Особо прыткие вырвались вперед, неся арбузы в руках.

Когда двери поезда открылись, в вагон ворвался базарный гвалт. Я вышел среди прочих и вернулся в наше купе с двумя спелейшими арбузами под мышками. Игорь приветствовал меня хищным возгласом. В его руке возник длинный нож, блеснула белозубая улыбка.

Арбузная мякоть оказалась яркой и сахаристой, хрустела на зубах и тут же таяла во рту освежающей сладостью. Хоть и не мясо, но, думаю, такой арбуз понравился бы даже Ядру Ярости, но, увы, оно продолжало находиться то ли в спячке, то ли в оцепенении.

Съев пару кусков, Игорь нашинковал горку аккуратных кусочков без семечек, красиво разложил на широком блюде. Я потянул пальцы к особо яркому квадратику, но Игорь хлопнул меня по руке.

— Это не нам, — сказал он и поднялся. — Пойду угощу Владу.

— Джентльмен, — ухмыльнулся я.

— Сам ты этот самый…

Влада ехала в отдельном женском купе, причем одиночном. В средствах она стеснена не была и ни в чем себе не отказывала.

Я уже подумывал достать голову Челищева и побеседовать об отвернувшейся от меня луне, но через несколько минут Игорь вернулся, брякнул полной торелкой по столу, сел недовольный.

— Сударыня не соблазнилась на прикормку? — спросил я.

— Даже не открыла дверь!

— Молчит?

— Сказала не беспокоить ее по мелочам. Ну дуреха ведь? Разве арбуз это мелочь? Вон какой большой! Я уверен, ей бы понравилось.

— Этого зверя арбузом не возьмешь, — сказал я.

— Она не зверь, — недовольно ответил Игорь.

Я внимательно посмотрел на него. Ткнул в один из кусочков ножом и отправил в рот (так вкуснее, чем брать пальцами). Игорь был молод, и его романтическое видение меня настораживало. В то же время я не собирался читать ему нотации, об одном только напомнил:

— Она не на нашей стороне, Игорь. Мягко говоря.

— Я всё понимаю, не надо мне тут. Просто… Ну, в ней есть что-то наше, офицерское, а не только магическое. Вроде и утонченная аристократка, но такая близкая, такая… подходящая.

— Ладно-ладно. Но будь с ней осторожен. Это тебе не какой-то карубский фронт!

Слово за слово мы сошлись на том, что Влада боится есть арбуз, потому что придется бегать в туалет. Для Игоря и этот факт оказался открытием. Я вздохнул и похлопал его по плечу.

Тормозной путь поезда сопровождался воющим скрипом колес по рельсам, словно поезд что было сил упирался, только бы не ехать дальше и не вывалиться за границы цивилизации.

Вагоны последний раз боднули друг друга, и с натужным скрежетом поезд замер.

За окном не было ни перрона, ни нормального здания вокзала — лишь длинная деревянная платформа, вросшая в песок. На посеревшем от солнца столбе висела жестяная табличка с наполовину выцветшей надписью:

Полустанок Канецъ

— Игорь, смотри. С ошибкой что ли накалякали? — кивнул я из окна на табличку.

Он прищурился на ярком южном солнце.

— Нет же. Это по-старому написано. Видать, до этих земель всё медленно доходит. Мы как будто на пару веков в прошлое попали!

Дальше в дымке маячили редкие мазанки, коновязь, покосившийся амбар и что-то похожее на таможенный пост, если бы таможню строил человек, у которого закончились и деньги, материалы и трудолюбие. Ветер теребил навесы и шатры, среди которых шатались местные.

Я взвалил на спину тяжеленный рюкзак с оружием, головой Челищева, походными вещами и остатками припасов. Мы вышли из вагона, Игорь подал руку появившейся в дверях Владе. Она коснулась его ладони кончиками пальцев и легко спрыгнула на платформу — а чего еще ожидать от девушки, которая, между прочим, умеет летать?

— Последний рубеж Державы, — сказал Игорь, проводя взглядом полукруг. — Дальше только спорные земли, Каруб и ад.

— И арбузы, — добавил я, выплевывая семечку.

Влада надвинула треуголку на глаза, чтобы солнце не так слепило, и процедила:

— Никакого сервиса. Пыль и навоз. Я думала, что после Красных Родников хуже уже не будет. А оно вон как. Спасибо вам, барон Лютиков, за путешествие.

Я не стал напоминать, что Владу никто не звал. Присутствие маг-куратора, да еще и шпиона Канцелярии всем было лишь в тягость.

— Рано благодарите, ваше сиятельство, путешествие только началось, — ухмыльнулся я, — то ли еще будет!

Впрочем, я понимал, что она имеет в виду.

Раскинувшееся вокруг селение представляло собой нечто среднее между полустанком, базаром и лагерем бедуинов. Отовсюду шел непрерывный ропот, наполовину на непонятном языке.

В толпе местных я выхватывал взглядом примечательные лица. Загорелые служилые в высоких киверах, приземистые торговцы верблюжьей шерстью, пара явно карубских купцов в полосатых халатах — от этих шел запах масляного парфюма, а которого становилось сладко во рту и хотелось сплюнуть.

То и дело я натыкался взглядом на чужой взгляд. Кто-то тут же отворачивался, а некоторые продолжали смотреть — угрюмо, задумчиво, испытывающе. Мелькали мутные личности, чьи взгляды ползали по нам в поисках карманов.

Пограничье. Здесь порядки диктует не закон Державы, а тот, у кого тверже кулак и длиннее… копье. Или даже ружье.

Из этого неприветливого и подозрительного контингена внезапно отделилась невысокая фигура и направилась в нашу сторону, торопливо семеня ножками. Это был мужчина средних лет, его одежда и внешний вид в целом делали его среди местных белой вороной.

Он был единственный на всей станции (и, надо думать, на сотни километров вокруг) одет в опрятный хлопчатобумажный сюртук песочного цвета, а не в засаленный халат, как большинство окружающих. На переносице блестели очки — в отличие от моих, с диоптриями.

Вспомнив о своих очках, я надел их и мысленно поблагодарил Репея за этот подарок — эта полезная штука здесь стала еще полезнее. Теперь это была не только маскировка волчьих глаз, но также черные стекла приглушали слепящее блики солнца и скрывали направление моего взгляда от местных воришек.

Мужчина в бежевом сюртуке и очках приблизился. Под носом у него был густой пучок прокуренных усов.

— Барон Лютиков, если не ошибаюсь? — проговорил он, комкая в пальцах какие-то бумаги.

— Не ошибаетесь, — кивнул я.

Он сунул вперед ладонь.

— Игнат Тихонович, очень приятно. Терехов моя фамилия. От Императорского Исследовательского Корпуса. Крайне рад, что вы добрались! Наслышан о… — он замялся, — о вашей репутации.

Судя по взволнованному тону, он и вправду был наслышан.

— Взаимно, спасибо, что встретили, — сказал я и пожал ему руку. Ладонь его оказалась неожиданно жесткой и сухой.

Я представил своих спутников и сказал:

— Игнат Тихонович, вы нам что-то подготовили, верно?

— Конечно! Снаряжение и животинки. Шесть одногорбых верблюдов — четыре для езды, два вьючных. Три палатки с первоклассным брезентом. Провиант на месяц.

Интересно, а верблюды тоже будут от меня шарахаться, как лошади? Пока что я решил не заострять на этом внимания.

— Замечательно. Четвертый верблюд для проводника?

— Именно так. Коим я и являюсь, — Терехов чуть суетливо поклонился.

Я окинул взглядом селение под названием «Канецъ» и сказал:

— Сдается мне, гостиницы тут не найдется. А если и найдется, то ночевка в поле будет более комфортной. Вы готовы выступить в путь, Игнат Тихонович?

Терехов кашлянул и посмотрел в сторону.

— Видите ли… Тут вышло небольшое недоразумение.

— Недоразумение, — спокойно повторил я и сделал жест продолжать.

— Видите ли, господин Лютиков. Вьючные животные и снаряжение, выделенные вам для похода… их, как бы это сказать, придержали.

— Ну придержали и придержали, хорошо, что дождались.

Терехов шумно выдохнул в прокуренные усы.

— Неподходящее слово… Арестовали, нет, взяли под защиту.

— Отжали, — подсказал я.

— Вот. Подходящее слово, — Терехов обрадовался найденному слову, но сник от того, что оно означает.

— Кто? — вздохнул я.

Терехов показал рукой и тут же безнадежно ее уронил. В конце улицы стояло приземистое каменное строение с флагом — не державным с щучьей головой, а каким-то самопальным.

— Атаман Шишигин, — сказал Терехов с презрением и страхом. — Он тут, как бы это сказать, держит порядок на границе. От имени Державы, разумеется.

— Разумеется, — сквозь стиснутые зубы проговорил Игорь, глянув на флаг.

— Мы сотрудничаем с атаманом, — сказал Терехов. — Он берет на себя охрану экспедиций. Места здесь опасные, так что в этом имеется смысл.

— Знаю я такую охрану, — хмыкнул я.

— Вот, — сказал Терехов, передавая мне скомканную бумажку.

На ней была написана сумма. Она была немногим меньше, чем та, которую граф Каменский выделил на экспедицию. То есть наших животных и снаряжение нам хотят продать еще раз. Также местные полуофициальные власти настойчиво предлагали охрану — от самих себя.

Вклинилась Влада:

— Надо написать рапорт в Казённый приказ, в Вельград. А мы тем временем поедем в приличный город и посмотрим местную архитектуру.

— Пока Казенный приказ обработает рапорт и отреагирует, у нас тут борода вырастет. Даже у тебя. Не говоря уже об Аскольде, который, может, уже мертв.

— Может, в морду? — предложил Игорь.

— Заманчиво, — признал я. — Но надо разведать, что там за ватага у этого атамана. А потом в морду. Каждому.

— На меня не рассчитывайте, — заявила Влада, уперев руки в бока, отчего грудь выпятилась вперед. — Я сопровождаю тебя, Лютиков, но не участвую в твоих проблемах.

Я глянул на нее оценивающе.

— Думаешь, за тебя дадут шесть верблюдов?

— Георг, — вспыхнул Игорь и толкнул меня в бок. — Имей приличия! Конечно, дадут! Черт… я не это имел в виду, прошу прощения, Влада.

Влада сделала вид, что нас не существует.

Контора атамана оказалась приземистым каменным зданием — судя по кладке, бывшая имперская таможня из тех времен, когда здесь было больше порядка. Стены были испещрены выбоинами, словно когда-то здание пережило осаду.

У входа топтались трое караульных с ятаганами с луками, как разбойники, но в потертых мундирах. Строевая выправка сменилась расхлябанной позой людей, которые слишком долго прожили без начальства над собой.

У одного не хватало двух пальцев на левой руке, у другого через всё лицо шёл шрам от сабли. Хуже разбойников, потому что официальные служащие на своем посту.

— Куда прёте? — выступил вперед один из них, единственный, кто носил кивер.

— К вашему атаману. По делу об экспедиции графа Каменского, — сказал я.

— Атаман занят.

— Скажи, что барон Лютиков не станет ждать.

Охранник смерил меня взглядом, задержавшись на волчьей эмблеме на лацкане. Внимательно рассмотрел Владу, причмокнул и скрылся внутри.

Внутри бывшей таможни было сумрачно и прохладно, как в погребе. После слепящего двора я на секунду ослеп, так что нос сработал раньше глаз.

Пахло пылью, потным войлоком, бараньим жиром и приторно-сладким дымом. Атаман жёг в этой дыре благовония — то ли шику ради, то ли от мух.

Еще одно наблюдение шло не от глаз и не от обоняния, а воспринималось интуитивно: веяло ленивой сытостью, какая присуща человеку, у которого всё давно схвачено, и ему остается только жиреть и наглеть. Так пахнет кот, обосновавшийся на складе вискаса, так пахнут некоторые чиновники…

Но не стоит забывать, что даже самый сытый кот — хищник, а зажиревшие чинуши, которых я знавал, шли к власти не только по головам, но и по трупам.

Ядро на все эти ароматы не отозвалось. Спало, свернувшись в глубине груди. Я даже привычно ткнул его мыслью — подъем, работа! В ответ тишина. Ну и ладно.

Глаза привыкли к полумраку.

В груде разноцветных подушек на полу, устланном мягким ковром, развалился человек, ради которого мы сюда и притащились.

Атаман Шишигин оказался грузным и лысым, гладкий смуглый череп поблескивал в свете масляной лампы. Борода заплетена в косички, в которых виднеются капельки золотого бисера. В левом ухе — серебряная серьга размером с дверное кольцо (на ладно, чуть поменьше).

Массивный, однако не рыхлый. Под жиром угадывались очертания мускулов — словно валуны, занесенные песком. Так выглядит борец, который лет двадцать не тренировался, но и не разучился ломать людей пополам.

Под тяжелыми веками скрывались подвижные и цепкие глаза. Прежде чем напустить на себя ленивый и хозяйский вид, Шишигин молниеносно пробежался взглядом по каждому из нас. Оценщик. Прикидывает, кто сколько стоит и что с кого можно взять.

— Барон Лютиков, — проговорил он густым, обволакивающим голосом. — Проходи, дорогой, садись поближе, потолкуем.

Он повёл широкой ладонью над россыпью подушек. Перед ним был низкий столик с пузатым медным чайником, что исходил паром.

Я уселся напротив, по-турецки подогнул ноги.

Игорь садиться не стал, остановился неподалеку от меня, готовый в любую секунду обнажить палаш. Терехов переминался с ноги на ногу, а Влада осталась у стены рядом с дверью — скрестила руки на груди, всем видом показывая, что она тут случайно и брезгует прикасаться даже к воздуху. Охранники атамана косились на нее блестящими глазами, мысли их были явно не о безопасности.

— Чаю? — Шишигин уже наливал в две пиалы, не дожидаясь ответа. — Настоящий, карубский, с щепоткой соли, с жирным молоком. Такое молоко в ваших столицах маслом называют.

— Не откажусь, — сказал я.

Отказываться было нельзя. Говорят, в пустыне, как и в горах, отказ от еды и питья — это оскорбление, а то и прямое объявление войны. А воевать я пока не собирался. Пока — разведать.

Чай оказался жирным, соленым и неожиданно вкусным (если не думать о том, что это вообще-то чай, а не бульон).

— Хорош, — честно сказал я, отпив половину.

Атаман расплылся в желтозубой улыбке.

— Вот! Понимающий человек. — Он швыркнул из пиалы, крякнул. — А эти, — он кивнул в сторону невидимого севера, откуда мы приехали, — эти нос воротят. Дикари, говорят. А сами дикари и есть, чаю испить по-человечески не умеют.

Он поставил пиалу и, будто между делом, придвинул к себе нашу экспедиционную грамоту. Я укоризненно глянул на Терехова, тот с извиняющимся видом пожал плечами.

Шишигин развернул листок, разгладил липкими от цукатов пальцами. Поизучал печать графа Каменского и Императорского Исследовательского Корпуса. И отложил в сторону — отодвинул к своему краю стола, будто грамота стала его собственность.

Мелочь, а показательная.

Я безмятежно отхлебнул чая и снял очки. Уставился на Шишигина спокойным ровным взглядом волчьих глаз.

Пауза затягивалась. Игорь за плечом переступил с ноги на ногу. Шишигин тоже молчал, прихлёбывая чай, всем своим видом показывая, что никуда не спешит и ничего никому не должен.

От него все так же не пахло ни страхом, ни ложью, ни даже напряжением. Обычно человек, задумавший подлость, как бы подкисает изнутри — горчит потом, дышит чаще. Этот был спокоен. Как удав, уже стянувший кольца своего тела вокруг добычи.

И вот это мне не нравилось больше всего. Он не волновался и не блефовал, не пытался запугать.

Черт его знает, сколько бы мы так молчали. Гнетущая пауза грозила затянуться до вечера, а вечера тут наступают резко. Не выдержал Терехов.

Он шумно выдохнул в прокуренные усы и проговорил хриплым голосом:

— Барон Лютиков прибыл за нашим снаряжением. Вы, как бы это сказать, взяли наши вещи под охрану…

— Взял, — кивнул Шишигин, ничуть не смутившись. — Как не взять? Места лихие. Оставь такое добро без пригляда — вмиг растащат. А я приберег. По-соседски.

— По-соседски, — повторил я. — А выкупать это добро мне тоже по-соседски?

Шишигин кисло поморщился, бросил в рот цукатинку.

— Барон. Дорогой. Ты пойми, где ты. — Он ткнул толстым пальцем куда-то за стену, в сторону, где, по моим прикидкам, стоял тот самый столб с надписью «Канецъ». — Здесь кончается твоя Держава. Прямо вон там, у коновязи. За тем столбом эта твоя бумажка, — он кивнул на грамоту, — это растопка для костра. Хорошо горит, я проверял.

Он улыбнулся, снова показав крепкие жёлтые зубы.

— Тут закон один, барон. У кого сила — тот и прав. У кого сорок сабель — тот и граф. А у кого две сабли и одна баба… — он покосился на Владу, — тот гость. И полномочия его ограничиваются моим гостеприимством. Пока я гостеприимен.

Влада у стены не шелохнулась. Теоретически она могла бы разметать всё селение смерчем, но, во-первых, атаман был официальным чиновником, во-вторых, вмешиваться в наши дела она и не собиралась.

— Красиво излагаешь, — сказал я. — Прямо философ.

— Жизнь научила, — скромно потупился атаман. — Так вот. Охрана моя тебе нужна не потому, что я жадный. А потому, что без нее ты сгинешь. Дорога дальняя, места пустые. Всякое бывает. Вон, до тебя тоже шли… умники. С бумагами, с печатями…

Он не договорил, словно отвлекшись на чай.

Я насторожился. Он явно намекал на экспедицию Аскольда.

Я не подал виду. Спрашивать в лоб было нельзя. Спросишь — покажешь, что тебе это важно, а всё, что тебе важно, здесь немедленно дорожает. Я убрал вопрос в дальний карман. Сейчас другая задача.

— И почём нынче гостеприимство? — спросил я.

Шишигин назвал сумму и сказал:

— Это за охрану. За снаряжение отдельно, я написал на бумаге.

То есть за наших же верблюдов и наши же палатки нам предлагали заплатить еще раз, а потом еще и за сам поход под «охраной», словно это была платная экскурсия. Такой суммы у меня не было, но в любом случае такой вариант я не рассматривал.

Не заплатить — значило выйти из этой конторы мимо пресловутых сабель.

Я поставил пустую пиалу на стол.

— Дорого, — сказал я. — Такая услуга не интересует.

— Так ведь я не милостыню прошу, — развел руками Шишигин. — Я службу несу. Границу держу, людей охраняю. — Он подался вперед, сминая подушки. — А еще говорят: с волками жить, по-волчьи выть. А? Для тебя, барон, может, и скидка выйдет. Большая скидка. Такая большая, что тебе еще доплатят! Если сговоримся.

Вот оно. Вот сейчас пойдет настоящее. Чай кончился, кончились и пустые разговоры.

— Слушаю, — сказал я.

Шишигин поерзал, устраиваясь поудобнее. Косички с бисером качнулись.

— Читал я ваши бумаги, да и слухи до меня доходят… — начал он вкрадчиво. — Разные. Будто ты не простой служилый. Будто в тебе зверь сидит. Волк.

Он сделал паузу, следя за моим лицом, но ничего нового в нем не увидел.

— Волколак, — произнес Шишигин, будто пробуя слово на вкус. — И не клейменый, не дрессированный, а сам по себе. Гуляешь, где хочешь. Вот это я понимаю — сила.

— Чего тянешь? — сказал я. — Или выпьем еще по чашке чая?

— Слушай, что скажу, барон. И слушай хорошо, потому что дважды такого не предлагаю.

Шишигин развел руки в стороны. Халат на груди распахнулся, демонстрируя широкую грудную клетку.

— На кой тебе эта экспедиция? Пыль глотать, за чужим графским сынком под землю ползать? Что тебе с того? Медаль? — Он фыркнул. — А тут, — толстый палец постучал по столу, — тут целый край. Считай, ничей. Спорные земли, десяток атаманов грызется друг с другом, да никто верх не возьмет. А знаешь почему? Перевеса в силе нет.

Он посмотрел на меня в упор, и в острых глазах под тяжелыми веками зажегся мечтательный огонек.

— А ты — сила. Оставайся здесь, барон. Плюнь на своих столичных, на бумажки эти. Ты да я — мы это пограничье к рукам приберем за пару месяцев. Земель тут семьдесят горизонтов! тут не бароном, а князем станешь! Тут своя держава будет, волчья. Ты да я — хозяева.

Он откинулся, довольный собой, уверенный, что выложил козырь, от которого не отказываются.

И ведь не врал. Не заманивал в ловушку. Он искренне, всей своей разбойничьей душой считал, что выкатил царское предложение, от которого я не смогу отказаться.

Понятное дело, что думал он только о себе. И предложение его было хуже, чем клеймение. Маги хотят посадить волколаков на цепь и лишить сил, а этот вздумал приручить, подкормить и натравить на своих врагов! Ну не охуел ли⁈

А своя держава у меня будет и без его участия.

— Вижу, тебя заинтересовало мое предложение, хоть и виду не подаешь, — сказал Шишигин, прищурившись. Никакого подвоха не жди, даю слово, что это будет настоящий союз. Репутация на юге дорого стоит. Но и у меня есть условие: покажи.

— Что тебе показать?

— Зверя, — осклабился он. — Обернись чудовищем, барон. Дай глянуть, на что годен мой будущий компаньон. А как гляну — по рукам, и начинаем. Понятное дело, верну снаряжение задаром, еще и припасов подкину, коли захочешь это свое дело закончить.

Он выдержал паузу и добавил — уже без прежнего благодушия:

— А не покажешь… уж не обессудь. Врут про тебя. Тогда ты не зверь, а прощелыга с бумагой. А прощелыг у нас на границе не любят, и живут они не долго. Минут пять.

В комнате стало тихо. Слышно было, как шипит фитиль в масляной лампе и как за стеной кто-то из караульных сплюнул.

Шишигин даже не представлял, в насколько уязвимую точку сейчас попал.

«Показать зверя» я не мог.

Скажи я атаману правду — и я труп. А вместе со мной — все остальные, кроме разве что Влады.

Игорь, стоявший за моими плечами, напрягся. Он единственный из присутствующих знал, что Ядро Ярости уснуло и я не могу превращаться.

Я подкрутил ус, хмыкнул.

— Что молчишь, барон? — спросил Шишигин, нахмурившись. — Аль зверь стесняется?

— Думаю, — честно ответил я. — Не люблю спешить с серьезными делами. А ты предлагаешь дело серьезное, нет?

— Верно, верно, — закивал он. — Подумай. Только недолго. Я человек терпеливый, но к ужину не люблю дела оставлять.

Я поднялся.

— Пойду прогуляюсь.

— Твои друзья останутся у меня… в гостях.

— Они с удовольствием отдохнут и перекусят с дороги, — кивнул я ему в тон.

Шишигин махнул рукой — иди, мол. Но я заметил, как один из караульных у двери, повинуясь небрежному жесту, шевельнулся, готовый идти следом. Далеко не отпустят. Логично.

— Не бойся, не сбегу, — усмехнулся я.

Атаман проводил меня сытым, уверенным взглядом человека, который уже определил варианты развития ситуации и решил, что делать в каждом их них.

Я вышел, прихватив с собой рюкзак, в котором было оружие и голова Челищева.

Двор встретил меня сухим жаром несмотря на то, что дело шло к вечеру. Солнце валилось за мазанки, длинные тени легли на утоптанный песок.

У коновязи вперемежку с конями скучали верблюды, лениво пережевывая жвачку. Одногорбые, как на пачке «Кэмел».

Караульные торчали у стен, белки глаз выделялись на смуглых лицах. Тот, что вышел вместе со мной, сохранял дистанцию, но не спускал с меня глаз.

Я отошел к глухой стене амбара, где меня не было видно из здания таможни, встал лицом к глиняной кладке. Караульный деликатно приотстал, отвернулся.

Я скинул с плеча рюкзак, присел рядом.

Первой мыслью было расчехлить оружие. Я набрал у Репея кучу разных игрушек, с которыми могу навести шороху на весь этот аул, да так, что эхо разнесется до столицы. Но переть против всего селения напролом — дурость. Будь я один и в привычной шкуре, то ради Бога. Но сейчас со мной друзья — случайна стрела может оборвать чью-то жизнь.

Я запустил руки внутрь рюкзака.

Пальцы нащупали холодную гладкую поверхность. Кристалл кварцума был прохладным даже в жару, словно не подчинялся физическим законам. Я развернул тряпицу ровно настолько, чтобы наружу глянуло лицо.

Голова графа Челищева воззрилась на меня из недр рюкзака своими застывшими глазами. В глубине зрачков, тлело потустороннее мерцание — признак того, что чернокнижник, точнее то, что от него осталось, бодрствует и слушает.

— Вечер добрый, Калиныч, — буркнул я вполголоса. — Совет нужен.

Раздался глубокий голос с хрипотцой и неизменной желчной ноткой:

— Совет, ну надо же! Я уж думал, ты таскаешь меня с собой как талисман на удачу. Кому кроличья лапка, кому — голова мудрого старца. Но сперва скажи, что мне за это будет, а после излагай свою беду.

— Ты слишком корыстен для философа.

— А ты как думал? Знание бесплатно только у дураков, но дураки и знают соответственно. Ты знаешь, что мне нужно. Книги. Натурфилософия, метафизика.

— Книгами здесь и не пахнет. Могу купить тебе арбуз — возможно, вы подружитесь.

— Очень смешно. Мне скучно, Лютиков. Я голова в мешке. Всё время спать я не хочу, это напоминает мне о смерти.

— Я буду иметь в виду, честно. Как только — так сразу. Но если ты мне сейчас ничего не подскажешь, наше приключение кончится, а тебя занесет песком.

— Ладно, выкладывай. Поразмышляю над твоими бренными проблемами.

Вполголоса, поглядывая на караульного, я обрисовал ситуацию: атаман, шантаж, предложение, зверь напоказ, угроза. О молчащем Ядре я умолчал. Все-таки я не вполне доверял Челищеву и не хотел делиться с ним своим секретом.

— Превращаться я не буду, — сказал я. — Шишигин удостоверится в моей силе и лишь укрепится в своих планах заключить союз.

Челищев выслушал молча. Потом издал звук, который у живого человека сошел бы за хмыканье.

— Ну так согласись на союз, забери имущество, потом обмани и перебей главарей.

— Не в моих правилах, — ответил я. — Ближе к делу.

— К делу так к делу. — Мерцание в зрачках пропало и вспыхнуло снова, словно Челищев на секунду прикрыл глаза и терпеливо перевел дух. — Ты рассуждаешь как дурак. Атаман просит показать зверя, и ты думаешь — показывать или нет.

— А надо как?

— Что хочет этот хрен? Не зверя. Зверь — это форма. Ему нужна сила. Причем такая сила, какую он сможет прибрать к рукам. Приручить. Дай ему зверя — он увидит клыки, испугается на миг, а потом прикинет: клыки — это понятно, клыки — это как большая собака, а собаку можно посадить на цепь.

— Со мной такое не пройдет, — покачал я головой.

— А он думает, что пройдет. Это же дикарь, думай, как он, — с легким презрением проговорил Челищев. — Что есть пограничье? Помойка на краю мира, где каждый второй — убийца, а каждый первый видал чудовищ больше, чем ты за всю жизнь. Зверем ты их не удивишь. Волколак? Подумаешь. У них тут за барханами твари и пострашнее водятся. Змии вымерли еще при жизни их прадедов.

— И что же их проймёт? — спросил я.

— То, чего они объяснить не смогут. Пусть я и не понимаю людей, но знаю, что такое сила и что такое страх. Дикарь боится не силы, Лютиков. Он боится непонятного. Того, что нельзя пощупать, нельзя ударить мечом, нельзя купить. Покажешь слабость — он тебя съест. Покажешь силу — он тебя посадит на цепь или убьет. Покажешь чудо — и дикарь обосрется.

Я медленно выдохнул.

Чудо. То, чего не объяснишь.

А ведь у меня оставалась одна волчья способность. Одна-единственная, не требующая прямого участия Ядра. Навьяр ходил волчьей тропой вообще без Ядра. Да и я сам, уже потеряв Ярость, однажды ею прошел.

Волчья тропа.

Я опустил взгляд на правую руку. На среднем пальце тускло блеснуло кольцо-печатка с волчьим следом.

Шишигин хотел силу, которую можно приручить. Я покажу ему силу, которую нельзя ни понять, ни сдержать, ни предугадать. Такую, от которой не защитят стены. Такую, что достанет тебя где угодно, хоть под одеялом, хоть за защитой сраных сорока сабель.

Пусть подавится своим гостеприимством.

— Спасибо, Калиныч, — сказал я, заворачивая голову обратно в ткань. — Дельно.

— Мне не спасибо, мне книгу. И, Лютиков… — голос напоследок сделался еще желчнее, — постарайся не сдохнуть. Если тебя вздёрнут, меня подберет этот жирный дикарь и будет мной подпирать дверь от сквозняка. Незавидная посмертная карьера.

— Не дождешься, — сказал я и закинул рюкзак на плечо.

Думаю, здесь Челищев покривил своей и без того кривой душой. Если бы он попал в руки атамана, то проник бы в его разум, подчинил себе, основал бы культ и захватил бы юг. Ей-же-ей!

По пути обратно в таможню я споткнулся.

Споткнулся красиво, натурально — зацепился носком за порог, качнулся, взмахнул рукой и оперся ладонью о дверной косяк. Правой ладонью. С кольцом, повернутым внутрь.

Никто не заметил ничего странного, кроме неуклюжего барона, чуть не растянувшегося на ровном месте. А на глиняном косяке, невидимая обычному глазу, осталась метка — волчий след, вплавленный в самую ткань пространства.

Вот и славно.

Я толкнул дверь и вошел обратно в сумрак таможни.

Шишигин сидел на прежнем месте, разве что чайник наполнил. Увидел меня, приподнял бровь.

— Ну как, барон? Подумал?

— Подумал, — сказал я, но садиться не стал, остановился посреди комнаты. — Только вот какое дело, атаман. Зверя я тебе показывать не стану.

Показное радушие сползло с лица Шишигина, как краска под кислотным дождем.

— Вот, значит, как, — протянул он. — Стало быть, врут. Стало быть, никакой ты не…

— Погоди, не части, — перебил я. — Зверя не покажу, потому что зверей ты насмотрелся. Что тебе мое обличье, э? У тебя тут за околицей, поди, твари страшнее гуляют. Оскалю пасть, порычу — эка невидаль. Ты со скуки зевнешь. Да и не цирк я тебе разъездной.

Я сделал шаг вперед.

— Я тебе почище кое-что покажу. То, чего ты сроду не видал и никогда больше не увидишь. Выйдем во двор. Там просторнее.

Атаман прищурился. Он был битый жизнью и подвоха ждал всегда — но любопытство пересилило. Да и отступать перед своими было не с руки: его люди вокруг уже навострило уши.

— Ишь ты, — хмыкнул он, тяжело поднимаясь с подушек. — Загадочный какой. Ну пойдем, пойдем. Погляжу, что ты припас. Только смотри, барон, — голос его потяжелел, — если это фокус балаганный, если ты меня за дурака держишь, то… гостем быть перестанешь.

Я промолчал.

Мы вышли во двор. Подтянулись и мои компаньоны из соседней комнаты.

Солнце почти утонуло, на западе небо напоминало россыпь горячих углей, а на востоке уже наливалось чернильной синью.

Двор тонул в длинных тенях. Караульные, почуяв, что затевается представление, подтянулись ближе — кто от ворот, кто от коновязи. Игорь вышел следом, встал сбоку, напряженный. Влада наблюдала холодно, отстраненно, но глаз не сводила.

Всего во дворе набралось человек пятнадцать-двадцать. Остальные, чуял я, толклись за оградой и в мазанках. Достаточно. Слухи разнесутся.

Я вышел на середину двора, на утоптанный пятачок между таможней и коновязью. Атаман остановился в дверях, привалился к косяку, сложив руки на объемистом животе. Ждал.

— Ну? — поторопил он. — Показывай свое диво.

Я обвел взглядом двор. Прикинул расстояние до косяка, где стояла метка. Там же стоял и Шишигин. Я демонстративно отошел на противоположную сторону двора, остановился в том месте, где проходит линия волчьей тропы.

— Видишь меня, атаман? — крикнул я.

— Вижу, — фыркнул он.

— Вели своим людям подойти ко мне и держать за плечи.

Шишигин, подгоняемый интересом, не стал спорить и отдал приказ. Ко мне подошли двое воинов, стиснули с боков. На меня напахнуло жареным луком и бараньим жиром. Держали крепко.

— Смотри внимательно, атаман, — сказал я негромко, буднично, без всякого пафоса. — А то моргнешь — пропустишь. Дважды показывать не стану.

И шагнул на тропу.

Мир померк, исказился, наполнился потусторонними шорохами.

Для тех, кто столпился во дворе, это выглядело так: барон Лютиков стоял на середине двора под охраной двух солдат — и вдруг его не стало. Он не растаял, не провалился, не окутался дымом. Просто был — и нет. Воздух на том месте, где я стоял, схлопнулся с тихим хлопком, взметнув крохотный вихрик под ногами моих конвоиров.

А для меня всё было иначе. Тонкая изломанная линия протянулась внизу. Я вступил на нее, борясь с головокружением и сделал несколько шагов. Пространство вокруг прошелестело, словно я продирался сквозь висящие в шкафу колючие шубы.

В следующий миг я оказался у дверного косяка. За спиной Шишигина.

Я стоял в двух шагах позади него и наблюдал жирную складку под бритым затылком.

Секунду во дворе висела мертвая тишина. Все пялились на то место, где я только что был и где не было теперь ничего, кроме оседающей пыли.

А потом я положил руку Шишигину на плечо.

И сжал.

Шишигин вздрогнул всем своим грузным телом, будто через него пропустили ток.

Он резко обернулся и, встретив мой тяжелый взгляд сверху вниз, шарахнулся в сторону. Отскочил с прытью, какую не ожидаешь от такой туши. Лицо у него побелело, несмотря на загар, глаза округлились, рот открылся и закрылся, не издав ни звука.

А двор взорвался воплями.

Кто-то побежал к тому месту, где я стоял секунду назад.

Кто-то, наоборот, застыл столбом, указывая пальцем то ли на меня, то ли на своего атамана.

Караульный в кивере выронил саблю, и клинок звякнул о камни.

Один бородатый вояка схватился за чётки, забубнил заговор или молитву.

Даже верблюды у коновязи заорали дурными голосами, почуяв всеобщее волнение.

— Как… — выдавил Шишигин и поперхнулся. Он ткнул трясущимся пальцем туда, где я стоял секунду назад, потом на меня. — Ты как… там был… тут…

— Я же сказал — смотри внимательно, — развел я руками. — А ты моргнул.

Я стоял спокойно, руки в стороны, ладони пустые. Ни когтей, ни оскала. Обычный человек в пыльном мундире.

И это пугало всех присутствующих куда сильнее, чем любые клыки.

Потому что клыки — это понятно. Клыки — это большой злой пёс, а пса можно застрелить, можно на цепь, можно серебром, ежели волколак. А вот как быть с человеком, который стоит в отдалении — и вдруг оказывается у тебя за спиной, минуя полсотни шагов и не потревожив ни пылинки?

И в другой раз в моей руке может оказаться клинок.

Я видел, как эта мысль доходит до Шишигина. Видел, как в его остекленевших глазах гаснет всё разбойничье лукавство и проступает что-то простое, детское, первобытное. Страх перед тем, чего не понимаешь.

Челищев оказался прав.

От дверей таможни раздался голос одного из караульных, хриплый и недоверчивый:

— Атаман! Быть может, это колдовство какое? Магия?

— Не магия.

Голос был женский, ровный и холодный. Все обернулись.

Влада сложила руки на груди, на красивом лице с алыми губками было написано ленивое превосходство человека, который знает предмет и снисходит объяснить его черни.

— Я маг, — проговорила она, обводя двор взглядом. — Четвертый ранг. И я вам говорю: это не магия. Ни одной стихии. Ни Огня, ни Воздуха, ни Земли, ни Воды. Ничего, что я знаю. — Она сделала паузу и добавила чуть тише: — Ничего, что вообще кто-нибудь знает.

Пусть она пришла вместе со мной, но все видели, что она говорит искренне и сама чувствует себя неуютно.

Это добило их окончательно.

Магию боятся, но привыкли с ней уживаться. А когда сам маг признает, что в замешательстве, — тут остается только плевать через плечо, невзирая, что за плечом стоит товарищ…

Я поймал взгляд Влады. Она смотрела на меня, и в ее глазах читалось что-то новое — острое и внимательное. Она ведь не просто так вступилась — сказала чистую правду, и эта правда занимала ее куда больше, чем спасение моей шкуры.

Теперь она знала, что я умею то, чего не умеет ни один маг Державы. Опасное знание. Я отметил это на краю сознания, — разберемся потом, что с этим делать. В любом случае это лучше, чем если бы она знала о потере моих остальных способностей.

Шишигин по инерции продолжал пятиться, пока не упёрся задом в коновязь. Верблюд рявкнул ему в затылок, и Шишигин подскочил на месте.

— Тьфу ты, скотина! — крикнул он на верблюда.

Он шумно отдышался, вытер лоснящийся лоб рукавом халата.

Ему нужно было спасать лицо. Прямо сейчас, перед своими, которые видели, как их грозный атаман шарахнулся сначала от меня, а затем от верблюда.

Я это понимал и дал ему время. Он оценил это, в глазах мелькнуло что-то отдаленно похожее если не на благодарность, то на признательность.

Тонкий момент.

Уверен, Челищев бы решил додавить — унизил бы, растоптал авторитет атамана. Но у меня такой задачи не было. Меня не интересовало установление своей власти среди местных, не нужен мне был и затаивший злобу враг в лице Шишигина.

Если он станет и дальше быковать — убью. Это читалось в моих глазах, которые мерцали желто-зелеными плашками в сгустившейся темноте.

Он не стал.

— Ну, барон! — просипел Шишигин, отдышавшись. — Право, удивил!

Он затянул пояс на халате, возвратив себе хозяйскую осанку, подошел ко мне. Похлопал меня по плечу и рассмеялся, играя на публику.

Я заметил, что Шишигин требовательно глянул на тех ребят, что во время моего перемещения держали меня за плечи. Они приложили руку к сердцу и помотали головой — мол, понятия не имеют, как так вышло.

— Ладно, — сказал Шишигин уже тверже. — Вижу, что не прощелыга ты, а человек достойный. — Он помолчал, подбирая слова так, чтобы и мне уступить, и перед своими не опозориться. — Такому человеку препоны чинить — дело неблагородное. Забирай свое добро, барон. Верблюдов, припасы, снаряжение — что твое, то твое. Законно.

По двору прошелестел удивленный ропот. Караульные переглядывались — их атаман, который не отдавал задаром и ломаного гроша, вдруг возвращает целую экспедицию.

— Широкий жест, — сказал я. — На такое гостеприимство грех не ответить тем же.

— Вот-вот! — он ухватился за эту мысль. — Сам понимаешь, гость неприкосновенен, но и от него подвоха не ждут. Слово мне свое дай, что не тронешь ме… моих людей. Злого умысла не держишь.

Он решил примерить роль защитника своего селения. Отважный атаман, который берет слово с нечистой силы, что она, то есть я, будет «чистым». Понятное дело, он предлагал своего рода пакт о ненападении между нами двумя.

Я посмотрел ему в глаза.

Дать слово — это не пустой звук. Не для меня. Я много чем поступался в жизни, и в той, и в этой, но слово держал всегда. Если пообещаю не трогать заставу — значит, так оно и будет. Это Шишигин, похоже, чуял на уровне инстинктов — оттого и просил именно слово, а не расписку или заложников.

Вопрос лишь в том, будет ли он сам держать свое слово. На этот счет я иллюзий не питал, но если нарушит, то развяжет мне руки и тогда уж пусть пеняет на себя. У меня полный рюкзак альтернативной «дипломатии».

— Даю слово, — сказал я отчетливо, чтобы слышали все. — Волчье слово, атаман. Пока ты и твои люди не поднимете руку на меня и моих — мы будем друзьями.

Шишигин выдохнул с неприкрытым облегчением. Плечи его опустились.

— Вот и добро, — пробормотал он. — Вот и славно.

Он хлопнул в ладоши.

— Чего встали⁈ — рявкнул он на своих людей, и в голосе прорезалась прежняя хозяйская удаль. — Тащите барону его добро! Верблюдов вьючьте! Живо, шакалы — гости в дорогу собираются!

Двор пришел в движение. Караульные засуетились, кто-то побежал к амбару, кто-то — к дальнему загону, где, видать, и держали наших верблюдов.

Игорь подошел ко мне, встал рядом, и я заметил, как у него дрогнул уголок рта в сдержанной ухмылке.

— Ну ты и жучара, — шепнул он. — Я уж думал, всё, навалится на нас орава аборигенов с саблями, и пиши пропало. А ты… как ты это провернул?

Тут же возник Терехов, в его рту дымилась короткая глиняная трубочка (вот и секрет прокуренных усов).

— Здорово вы его, господин Лютиков! Экспедиции быть!

Я не сразу заметил его протянутую руку и с улыбкой пожал ее. Терехов польщенно пыхнул трубкой и поспешил вслед за караульными, на ходу доставая из нагрудного кармана бумаги.

— У меня всё записано! — строго прикрикнул он на них. — Не вздумайте что-то недодать!

Игорь рассмеялся его преображению.

Я стоял посреди двора, смотрел, как караульные выводят наших верблюдов, как тащат тюки с палатками, и думал, что всё вышло на удивление гладко. Мы не потеряли ни денег, ни крови.

Слишком гладко.

Чуйка тихонько царапалась под ложечкой. Она не орала об опасности, скорее просто шепнула: погоди радоваться, Жоряныч, еще не всё.

И оказалась как всегда права.

Погрузка шла к концу. В наступившем сумраке тут и там зажглись факелы.

Терехов суетился вокруг верблюдов, проверял подпруги, пересчитывал тюки, что-то бормотал себе в прокуренные усы. Ожил, повеселел, окрылился — видать, до последнего не верил, что не то что добро вернем, но и живыми выберемся.

Шишигин наблюдал за сборами с крыльца, вернув себе почти прежний вид — сытый, важный, хозяйский. Изредка косился на меня, и в этих косых взглядах пряталось опасливое почтение, какое дикарь испытывают к грозе: вроде прошла стороной, не зацепила, а всё равно поглядываешь на небо.

И вот, когда последний тюк был приторочен и я уже прикидывал, засветло мы выступим или заночуем под стенами заставы, Шишигин подошел и прочистил горло.

— Барон, — начал он — Постой-ка. Еще одно.

— Слушаю.

— Дам тебе провожатого…

Я нахмурился.

— Погоди брови хмурить, барон. Дорога впереди — сам знаешь какая. Пустошь, лихие люди, твари. Одной силы мало, нужен тот, кто места знает. Дам я тебе провожатого, — повторил он. — Хороший воин и следопыт. Негоже вас одних отпускать. Это без оплаты, от чистого сердца. Уважишь?

Я прищурился. Вот оно, то, о чем шептала чуйка. От чистого сердца, как же. Знаю я это чистое сердце.

Шишигину позарез нужно было сохранить лицо. Отпустить пришлого барона просто так, после того как опозорился перед своими, — значило признать поражение. А вот снарядить экспедицию своим воином, благословить в путь — это уже другое дело. Все увидят, что он порядок такой установил.

В то же время воин этот остается человеком атамана — глазами и ушами. Не столько соглядатай в чистом виде, сколько разведчик, который проверит, что за экспедиция, — Шишигин был из тех, кто на чужой беде и чужом деле всегда норовит выгадать свое.

Но проводник, знающий пустыню, и впрямь нам нужен — ни я, ни Игорь, ни тем более Влада в этих песках прежде не бывали, а Терехов был скорее ученым-историком, чем проводником. Отказываться было бы глупо.

— Уважу, — кивнул я, помедлив. — Кто таков?

Шишигин сделал жест рукой.

— Батыр! Поди сюда.

От стены ближайшей мазанки отделилась фигура и широкими шагами двинулась к нам.

Батыр оказался высок и жилист, двигался мягко и плавно — так ходят те, кто привык к дальним переходам и внезапным дракам. Смуглее здешних, но и не чистый каруб: что-то намешано, полукровка. На лице пролегло несколько резких морщин, скорее от песка и солнца, чем от возраста. Раскосые глаза смотрят спокойно и не мигая, без подобострастия, с каким глядели на атамана прочие караульные. Черная борода длинная, но ухоженная, блестит от масла. На поясе — тяжелый кривой ятаган, чуть ли не топор, а за плечом — лук.

Он остановился в двух шагах, скользнул по мне изучающим взглядом — точно так же, как я изучал его. Шишигин обменялся с ним парой фраз на гортанном языке.

— Батыр, — кивнул я. — Меня зовут Георгий. Рад в отряде толковому человеку. Места покажешь — цены тебе не будет.

— Покажу, — сказал он неожиданно чисто, почти без акцента. Голос был низкий, ровный.

Ну что ж. Стало нас, значит, пятеро. Я, Игорь, Влада, Терехов и вот теперь еще этот следопыт. Не самая дружная компания для похода на край света, но бывало и хуже. Мне ли привыкать к попутчикам с двойным дном — одна Влада чего стоит.

— Батыр вызвался сам, — гордо сказал Шишигин.

— Так сам вызвался или ты провожатого даешь? — сказал я. Что-то они темнили.

Шишигин огладил бороду с бисером, покосился на своих караульных, что толклись вокруг верблюдов, и заговорил вдруг громче, с нажимом, явно не для меня одного, а на весь двор:

— Этого воина я даю не тебе.

— Не мне? — приподнял я бровь.

— Тариду, — с почтением произнес атаман. И повторил с ноткой благоговения: — Тарид! Благой человек, аскет, прорицатель. Таких людей надлежит охранять от горестей бренного мира. Богоугодное дело.

Караульные вокруг закивали, зашептались одобрительно. Я уловил в их иностранной речи то же слово — «тарид, тарид». Произносили они его с благоговейным придыханием.

Я нахмурился.

— Какой еще тарид? В моей экспедиции таких не значится.

Встрял Терехов.

— Атаман имеет в виду нашего волонтера от Исследовательского Корпуса… А вот и он!

Со стороны ворот донесся шум: стук копыт, скрип колёс, звон упряжи, резкие голоса.

В распахнутые ворота вкатился пыльный экипаж. Над повозкой на высоком древке трепыхался флаг с изображением раскрытой книги и подзорной трубы — Императорский Исследовательский Корпус.

Терехов вышел вперед, призывно замахал руками.

Караульные атамана глазели на прибывший экипаж с любопытством, а некоторые — с явным суеверным почтением. Расступались, перешептывались. И в перешептывании этом раз за разом проскальзывало одно и то же слово:

— Тарид… тарид пожаловал…

Должно быть, местные приняли какого-то книжника при Корпусе за святого мудреца. Я вглядывался в экипаж, гадая, что за благостный старец затесался в мою экспедицию.

Полог экипажа откинулся.

Наружу, щурясь на свет факелов и отряхивая рукав светлого дорожного кителя от насевшей пыли, выбрался человек. Высокий, худой, с рыжими волосами, стянутыми в аккуратный хвост на затылке.

Человек выпрямился, обвел двор скучающим взглядом — и взгляд этот остановился на мне. Тонкие губы медленно растянулись в знакомой усмешке.

Из всех праведников и мудрецов, каких я готовился увидеть, этот был последним в списке. Точнее, в таком списке его не было вовсе.

Корнилий Рюмин, явно наслаждаясь произведенным эффектом, направился ко мне.

Его усмешка была не совсем прежней. У губ залегли горькие складки, которых я не помнил, а в глазах, за глумливым блеском, стыла какая-то темная, беспокойная муть. Так смотрит человек, которого что-то грызет изнутри давно и неумолимо.

Мы обменялись рукопожатием, и я заметил браслет из красной осины на его руке. До сих пор держит свою магическую аскезу.

— Я знал, что в самой глухой жопе мира я снова встречу тебя, Лютиков, — сказал он.

— Видно, не зря тебя считают прорицателем, — отозвался я.

— Еще один Рюмин, — закатила глаза Влада. — Рыжий.

— О-о-о, а это же лучшая задница факультета! — прицокнул языком Рюмин. — Не видел тебя с Университета, Громова.

— Ты там нечасто появлялся, так что и там не видел, — отозвалась она. — Я куратор этого волколака.

Рюмин разразился фирменным глумливо-циничным смехом.

— Я тоже был его куратором, еще до ликантропии. Отвратительный подопечный, не рекомендую!

Влада с любопытством глянула на меня и отвернулась, демонстрируя нам достопримечательность факультета. В этом климате она рассталась с кожаными лосинами, так что пушечные ядра пропали. Теперь на ней были невесомые шелковые панталоны голубого оттенка. Не различить толком, прозрачные они или нет. Хотя, если хорошенько присмотреться, так кажется, что… Траекторию наших с Рюминым взглядов словно невзначай пересек Игорь.

По моему решению, заночевали здесь же, в селении полустанка. Пусть я и видел в темноте, но выдвигаться ночью только для того, чтобы поставить лагерь рядом с городом, — идея бредовая.

Нам ничего не мешало остаться до утра здесь, в том числе и соседство с шайкой атамана. Если Шишигин проявит вероломство и решит напасть, то сделать это одинаково легко в обоих случаях.

Особенно обрадовался решению Терехов. Для него на сегодня было достаточно переживаний, фразу «Утро вечера мудренее» он пробубнил в свои прокуренные усы раз десять.

Терехов отвел нас в резиденцию Имперского Исследовательского Корпуса. Это оказался списанный железнодорожный вагон, увязший в песке в конце одной из улиц. Все его окна светились от масляных светильников, изнутри доносились звуки гитары.

— Ха! — воскликнул Игорь, кидая рюкзак в купе. — Как будто и не сходили с поезда. Вот бы и сквозь пустоши на нем поехать… или полететь. Влада!.. — выглянул он в коридор, — вы же маг Воздуха, как насчет соорудить летучий корабль?

— Вы же офицер, без году неделя как целый майор — вызовите полк солдат, пусть несут фургон, как паланкин, а? — ответила она.

Учуяв в ее настроении капельку игривости, Игорь заговорщицки подмигнул мне и устремился к ней в купе развивать беседу. За ним я почуял сладковато-амбровый шлейф масляного парфюма — кто-то из местных успел ему втюхать благовония. Вот ведь турист!

Я радовался его еще юношеской непосредственности. Такой легкий характер — так сразу и не скажешь, что Игорь с такой же легкостью выбивает зубы неприятелям и сразил в рукопашной не один десяток монстров.

— Георгий-бек, разреши ночевать под небом, — раздался голос Батыра.

— А чего так? — поднял бровь я.

— В жестяной коробке плохо.

— Это называется цивилизация, друг мой, — вклинился Рюмин.

У него тут было собственное купе, где он успел обжиться. Оттуда пахло сигаретами и алкоголем — видимо, он приехал сюда со стратегическим запасом философского топлива.

— Хорошо, Батыр. Пригляди заодно за верблюдами, — сказал я.

Он молча кивнул и вышел наружу.

В вагоне проживало еще полдюжины сотрудников Корпуса. Терехов представил мне трех жилистых ребят, которые резались в карты и травили анекдоты. Это были наши носильщики для похода.

Оказывается, на каждого мага-аристократа в экспедиции Корпус выделял помощника (не полагается магу самому верблюда седлать, да костры жечь!). У нас были Влада и Рюмин, но и мне достался обслуживающий персонал — все-таки я барон и руководитель экспедиции.

Я рассказал ребятам новый для них анекдот, затем строго наказал не шуметь и чтобы все выспались к завтрашнему походу.

По пути к себе заглянул в купе Рюмина.

Тот не спал и молча сидел перед окном. В темноте горел кончик сигареты на длинном мундштуке.

— Не спится, тарид? — сказал я.

— Хуид, — флегматично отозвался он.

Я счел это за приглашение, зашел в купе и уселся напротив.

Он молча продолжал курить.

— Какими судьбами ты здесь? — спросил я.

— Всё теми же, Лютиков. Ищу.

Я понимал, что речь явно не об Аскольде или яйцах змиев.

— Себя, что ли?

— Себя, — произнес он так, словно разжевал лист полыни. — Добрался вот до самого края. Думал — в пути что-нибудь найду. А оно, представь, вон как вышло: земли кончились, а я еще не начался.

Я демонстративно принюхался.

— Вроде трезвый.

На его лицо вернулась привычная язвительная маска.

— Мудрец всегда пьян от знаний, — ухмыльнулся он. — Эти дикари прозвали меня таридом. Значит что-то вроде «изгой» или «вечный странник». — Он засучил манжеты, показывая антимагические наручи из красной осины. — На них произвела впечатление моя магическая аскеза и то, что я лишен титула. Им, видишь ли, романтика мерещится и духовность. Считают меня кем-то средним между блаженным идиотом и святым аскетом, — он усмехнулся. — Хоть бороду отпускай.

— Обычно прозвища прилипают не случайно, — напомнил я. — А тебя не разорвет от магического воздержания?

— Как знать, Лютиков, как знать. Никто не носил красную осину так долго.

— Вообще-то нам не помешали бы твои магические навыки.

— Вообще-то я вольный волонтер и сам по себе. У тебя, вон, Влада есть.

Я цыкнул зубом.

— Она не горит желанием помогать. Кстати, что можешь сказать о ней?

— Сука, — пожал плечами Рюмин.

Я кивнул, но он вдруг продолжил:

— У нее с головой не очень. Она медиум.

— Чего⁈

— В детстве всякие видения были, родовые предки через нее говорили.

— Это магия?

— Не совсем. Академическая магия это не развивает, так что ее лечили. Но она всё равно странная, неизвестно, что от нее ожидать.

Я задумался. Это что-то новенькое. Не знаю, имеет ли это какое-то значение, но на заметку взять стоит. Увидев, что Рюмин прикурил очередную сигарету, я спросил:

— Спать собираешься?

— Выспался на всю жизнь вперед.

— В таком случае у меня для тебя сюрприз. Интеллектуальный собеседник, который с радостью пообщается на тему экзистенциальных проблем.

— Если ты имеешь в виду себя, Лютиков, то шутка не удалась.

— Да не дай Бог! Ты только пообещай, что не будешь баловаться чернокнижием.

— Мой род непричастен к такому, — гордо ответил Рюмин и вполголоса повторил, словно с удивлением: — Мой род…

— Одной ногой ты в Волчьем клане, — сказал я, чтобы подкинуть ему информацию к размышлению, после чего вышел из купе.

Вернулся с головой Челищева в мешке. Поставил на стол перед Рюминым.

— Что за… — пробормотал он и принялся отряхиваться, уронив на колени сигарету.

— Развлекайтесь, господа.

Я ушел, предупредив Рюмина, что приобщил его к тайне, о которой знаем только я и Игорь. Закрывая дверь купе, я услышал оживленное бормотание.

Солнце уже взошло, наполняя воздух горячими потоками, но от коричневого песка снизу еще поднимался холод. Мы собирались выступать в путь.

Верблюд посмотрел на меня, фыркнул и заорал дребезжащим утробным голосом.

Орал не от страха, как лошадь, а эдак обличительно, возмущенно. Потом отвернул морду, выпятил нижнюю губу и всем своим видом показал, что скорее сдохнет, чем подпустит меня ближе.

— Что, и ты туда же? — вздохнул я.

Лошади шарахались от меня с первого дня в этом мире. С этим я уже смирился, но втайне надеялся, что верблюд окажется посговорчивее. Ага. Щас.

— Не доверяет он тебе, Георгий-бек, — сказал Батыр.

Следопыт стоял рядом, держа своего верблюда за повод. Его-то зверюга вела себя смирно.

— Спасибо, я догадался. Есть предложения?

Батыр молча отвязал от пояса лоскут ткани. В его руке показалась маленькая фляжка. С характерным звуком он выдернул пробку — напахнуло резким запахом. Батыр капнул на ткань и уже собрался приложить ее к ноздрям верблюда, но я перехватил его руку. Он уставился на меня с непониманием.

— Что это? — спросил я.

— Снадобье. Отобьет верблюду нюх на пару дней.

— А потом что?

— Потом привыкнет. Или повторим.

Я не хотел издеваться над животным, даже если эта настойка не причинит вреда. Уж я-то знал, что такое остаться без обоняния.

— Убери, — сказал я.

Если дело не в инстинктивном страхе, а в том, что верблюд, видите ли, «не доверяет» мне, то решим по-другому. Я вспомнил, как мог повелевать животными и слабохарактерными людьми. То, как орал верблюд, напомнило мне крылана в Бездне.

Без активного Ядра и поддержки луны я едва ли мог повелевать, но что-то же должно остаться! Я решил не подчинить верблюда, а лишь достучаться до его сознания и заверить в своей благонадежности.

Верблюд дернул ухом и покосился на меня глазом с пушистыми ресницами — словно услышал сказанное шепотом слово. Знакомое слово. Я сделал маленький шаг вперед. Верблюд не шелохнулся.

Не разрывая зрительного контакта я приближался к нему, пока не положил руку ему на морду. Верблюд шумно выдохнул, я ощутил, как по его телу прошла легкая дрожь, а потом он расслабился и как ни в чем не бывало опустился на землю, предлагая мне садиться в седло.

Я поймал на себе удивленный взгляд Батыра. Замерев, он до сих пор сжимал в руке свою тряпицу. Пробормотав что-то на своем языке, он ушел.

Я забрался в седло — высоко, качает, как на верхушке мачты. Верблюд поднялся сначала на задние ноги, потом на передние, отчего меня качнуло вперед. Я удержался, и уже с высоты седла наблюдал, как то же самое пытаются проделать остальные участники экспедиции.

У Игоря возникли сложности с новым для него верховым животным, и на помощь пришли наши носильщики.

Влада же не стала разбираться, что к чему, и просто взлетела в седло, буквально на пару секунд выпустив из спины эфирные крылья. Рюмин прокомментировал это редкими аплодисментами, а Батыр сплюнул себе под ноги.

Мы покинули «Канецъ», когда песок еще держал ночную стылость и дышать было легко.

Караван получился разношерстный, как ярмарочный балаган.

Впереди — Батыр на своем верблюде: сухощавый, прямой, укутанный в темно-синюю ткань так, что видны только глаза, подведенные сурьмой.

За ним Терехов. Он раскачивался в седле, обложившись планшетами с картами, прочесывал горизонт подзорной трубой. То и дело записывал что-то в журнал и копошился в бумагах, словно почтовый голубь, на которого навьючили всю корреспонденцию империи разом.

Однажды от него улетел лист бумаги, исписанный мелким почерком, и я поймал его на лету.

Я ехал следом, рядом с Игорем, и с высоты своего опыта делился советами насчет женщин. Короче, болтали о бабах. С кем еще, как не с родным братом?

Влада замыкала шествие, явно видя себя в роли конвоира. Она уселась в широком седле боком, чуть ли не лежа, и всем видом сообщала, что находится здесь исключительно по долгу службы и что песок, солнце и наше общество ей одинаково безразличны.

Вокруг нее вились трое наших носильщиков. Не сговариваясь они решили сосредоточить всю свою исполнительность вокруг столичной красотки-баронессы. Разве что пальмовыми опахалами не обмахивали.

Рюмин ехал вообще где-то сбоку, то отставая, то вырываясь вперед. Смотрел на облака, иногда спешивался, чтобы понюхать какой-нибудь цветок или подобрать любопытный камень. То и дело я ловил блеск бутылки у его губ. Он выглядел самым беззаботным среди нас, но я-то знал, что внутри он напряжен как струна.

Голову Челищева я у него наутро забрал: хорошего помаленьку. Мало ли до чего эти двое договорятся.

Итого шестеро нас, если не считать носильщиков, Челищева и верблюдов. Шесть человек и столько же не особо согласованных между собой интересов.

Вот это меня немного напрягало.

Это тебе не ротой командовать, где есть устав, погоны и приказы. Терехов подчинялся Корпусу. Рюмин — формально тоже Корпусу, а фактически никому (в том числе себе). Влада числилась при мне куратором, то есть надзирателем, что вообще-то противоположность подчинению. Да еще и что-то своё мутила, то ли для Канцелярии, то ли для кого-то еще. Батыр служил атаману и как будто Рюмину. По-настоящему со мной был только Игорь.

Ну и ладно. Нюх при мне, чуйка при мне, голова при мне. Разберемся.

Днем навалилась жара.

Солнце висело прямо над макушкой и жарило, как открытая печная дверца. Вроде и не пустыня, а так, что-то вроде нашей Средней Азии или Монголии, но воздух над коричневыми барханами дрожал и плыл. Черные очки — спасибо тебе, Репей, где бы ты сейчас ни был, — превратились из маскировки в предмет первой необходимости.

Разговоры сами собой стихли. Только скрип седел, шорох песка да мерное чавканье верблюжьих жвачек.

Я ехал и раскладывал по полочкам то, что мне давал нос.

От Терехова тянуло табаком, чернилами и легким страхом — было очевидно, что он комфортнее чувствует себя в кабинете, однако очарован древними тайнами и потому лезет вперед, даже через страх. Это внушило уважение.

Батыр пах бараньим жиром, специями, медью и железом, а еще от него исходило ровное спокойствие человека, который тут дома.

Влада, кстати, в походных условиях перестала скрывать свой запах. От нее веяло свежим бризом изысканного парфюма, а что касается эманации… Я нахмурился, впервые учуяв такой спутанный клубок. Было в нем нечто угрожающе-тревожное, как если бы из реального клубка ниток вдруг высунулся костлявый палец и погрозил тебе…

Спор начался в полдень, когда мы вышли к высохшему руслу реки

Это была широкая, метров в двести, полоса потрескавшейся глины и наносного песка, извивающаяся между барханов.

Терехов оживился, зашуршал картой.

— Вот! Вот оно, господа! — Он тыкал пальцем то в карту, то в сторону русла, привставая в седле. — Сухое русло реки Ад-Дариа. Съемка Корпуса, тридцать шестой год. По нему выйдем к долине на трое суток раньше, чем в обход. Дно ровное, твердое, песок не сыпучий, верблюды пройдут как по мостовой!

Батыр развернул своего верблюда поперек нашего маршрута.

— Нет, — сказал он.

Одно слово — и замолчал.

Терехов снял очки и проморгался.

— То есть как — нет?

— По руслу не пойдем. Пойдем в обход, по гряде.

— Позвольте! — Терехов замахал картой, как флагом. — Обход — это лишних трое суток! Это лишняя вода, лишний корм, лишний риск! У нас расчет по припасам, у нас смета, у нас, в конце концов, съемка Императорского Корпуса, а не бабкины сказки!

— Карта твоя старая, — спокойно сказал Батыр.

— Недавно же съемку делали! Да и видно же, что сухо.

— Сейчас там земля пьет.

— Что, простите?

Батыр не ответил. Он смотрел на русло, приложив ладонь козырьком, и молчал. По его лицу было видно: объяснять он не считает нужным.

И тут вмешалась Влада.

— Георгий, — проговорила она, — позвольте заметить очевидное. Перед нами карта Императорского Исследовательского Корпуса, составленная учеными людьми, и слово… — она сделала паузу ровно такой длины, чтобы стало неприлично, — слово проводника, нанятого разбойником, который еще вчера собирался вас убить.

Вот теперь стало тихо по-настоящему.

Батыр медленно повернул голову. Лицо у него не дрогнуло, но что-то в воздухе изменилось — как будто в жаркий полдень потянуло холодком. Влада не удостоила его взглядом.

Игорь смотрел на меня.

Полдня в пути — и вот вам, пожалуйста, первый раскол.

И решать его мне.

Скажу «по карте» — потеряю Батыра. Вряд ли он сбежит, он останется и будет вести, но перестанет говорить. Человек, который знает пустыню и молчит, — это мертвый груз, который однажды промолчит в самый неподходящий момент.

Скажу «в обход, потому что я так сказал» — Терехов смолчит, но затаит. Ученые обиды долгие, а он еще и запишет, а нам с ним еще идти и идти.

Я спрыгнул с верблюда, легко приземлившись на согнутые ноги.

— Отдохните пока, — сказал я, махнув рукой на небольшую рощу. — Я скоро вернусь.

Взяв у Терехова карту, я пошел вниз, к руслу.

Глина под ногами была твердой, как обожженный кирпич, и вся в трещинах — узор, будто кто-то разбил гигантскую тарелку и сложил куски с большими зазорами. Иссушенные солнцем струпья грязи хрустели под подошвами сапог.

Я прошел несколько десятков шагов, присел на корточки. Снял очки. Ничего подозрительного.

Медленно втянул воздух через нос.

Первое, что дало русло, было ожидаемым: пыль, раскаленная глина, легкая нота соли. Река была пресная, но при высыхании всё равно получился осадок.

Я склонился ниже.

Из трещин тянуло сыростью. Не свежей, а затхлой, тяжелой, какая бывает в затопленном подполе. Значит, вода под глиной все-таки была. Не питьевая, мертвая, но была. И держала под коркой слой раскисшей грязи.

Я сделал еще несколько шагов вперед, но вовремя остановился, почувствовав, как кольнула чуйка. Всплыло воспоминание, как я в детстве проверял на реке лед — шаг за шагом, пока тот не треснул.

Я обнажил палаш и погрузил клинок в трещину между сухими плитами. Вытащив его, я увидел влажный грязевой след. Пахло так себе.

Земля пьет. Вот оно что. Корка сверху твердая, а под ней — жижа. Верблюд с грузом продавит и уйдет по брюхо. Батыр был прав.

И тут, когда сменилось направление ветра, я учуял еще кое-что.

Оно шло не из трещин, а как бы вдоль русла, низко, стелясь по глине, и было настолько чужим, что у меня на загривке зашевелились волосы.

Пахло мокрой землей, мертвечиной и еще чем-то кислым, едким, вроде муравьиной кучи, но во сто крат гуще. Отчетливое живое присутствие, пропитавшее пространство. Так пахнет нора, где живет кто-то большой, и давно.

Наверху меня ждали с нетерпением. Терехов ходил взад-вперед, избегая встречаться взглядом с Батыром.

— Игнат Тихонович, — позвал я, и он подошел ко мне. — Ваша карта — отличная карта. Съемка добротная, глазомер у ваших предшественников был отменный.

Терехов приосанился и засопел в прокуренные усы.

— Но у карты есть один недостаток, — продолжил я. — Карта не нюхает.

— Простите?

— Дайте мне свою руку.

Он протянул ладонь, и я смачно вложил в нее шмат жидкой грязи, который до сих пор прятал за спиной. Шлеп!

Терехов дернулся, но тут же его глаза за стеклами очков расширились — не в возмущении, а в искреннем удивлении.

— Под коркой жижа, — пояснил я. — Пойдем по руслу — потеряем верблюдов вместе с грузом. — Я повернулся к Батыру. — Веди по гряде.

Терехов медленно перевернул ладонь вниз — шматок грязи влажно шлепнулся на землю.

— Вы взяли это в русле? — на всякий случай уточнил он.

— Именно.

— Тогда, разумеется! — Он поспешно вытер руку о штаны и полез за полевой тетрадью. — Позвольте, я запишу поправку к съемке! Русло Ад-Дариа, состояние грунта… как вы сказали? — Он повернулся к Батыру. — Земля пьет? Прекрасная формулировка, я так и внесу!

Батыр тронул верблюда и, проезжая мимо, коротко глянул на меня. Ничего не сказал.

— Занятно, — негромко проговорил Рюмин, поравнявшись со мной. — Ты мог просто приказать. Ты барон, у тебя грамота, ты начальник экспедиции. Хватило бы одного слова.

— Хватило бы, — согласился я.

— И почему нет?

— Потому что приказ выполняют один раз, — сказал я. — А верят долго.

Рюмин помолчал. Пригубил бутылку вина.

— Знаешь, Лютиков, — сказал он наконец, и в голосе его впервые за всю дорогу не было иронии, — а ведь из тебя, пожалуй, вышел бы недурной князь. Если бы ты был магом.

Он тронул верблюда вперед, не дожидаясь ответа.

А у меня из головы никак не шел тот животный запах, что я почуял на пересохшем русле.

Лагерь поставили в ложбине за грядой, когда солнце уже валилось за барханы.

Костер сложили из привезенного с заставы кизяка и редких сухих веток. Огонь получился низкий, вонючий, но горячий.

Терехов варил кашу, не допустив к кулинарному таинству носильщиков, и был безмятежен. Влада ушла в свою палатку и не показывалась. Рюмин пил чай (внезапно!), глядя в темноту, и молчал, а горькие складки у его рта в свете костра залегли особенно глубоко.

Игорь сидел рядом со мной, яростно полировал палаш и поглядывал на палатку Влады.

— Чего пялишься? — сказал я тихо.

— Я обозреваю окрестности.

— У тебя палаш уже дымится.

Он покраснел, но огрызаться не стал.

Ничего, переболеет. Хотя вот именно тут я в первый раз подумал, что не переболеет.

— Батыр, — сказал я, чтобы сменить тему. — Что водится в этом русле?

Он поворошил палкой костер, помолчал.

— В русле — ничего, — ответил он наконец. — В руслах ничего не живет. Живет под ними.

— Это как?

— Земля тут сухая, а внизу глина. Глина держит воду. Кто копает норы — идет вдоль русел, где мягко. — Он провел ладонью по песку, показывая. — Караванщики знают: увидел старое русло — обходи по камню. По камню он не роет.

— Кто — он?

— По-вашему не скажешь, — Батыр пожал плечами. — У нас говорят «песчаный пес». Но он не пес.

— А кто?

— Никто не знает. Кто видел — не рассказал.

Терехов, помешивая кашу, кашлянул.

— Позволю заметить, в отчетах Корпуса есть упоминания о крупных подземных хищниках южной пустоши, но все они, увы, из вторых рук. Ни одного описания очевидца. Ни одного трупа.

— Местные чудовища? — уточнил я.

— Считается местным фольклором.

— Считается, — спокойно согласился Батыр.

Он не спорил. Я заметил, что он никогда не спорил. Просто говорил свое и замолкал.

Ночью меня разбудило обоняние.

Тот самый запах, кислый и земляной, наполнил пространство. Это было как удар в нос — работает не хуже будильника.

Он был рядом, а не в русле, от которого мы отклонились на полкилометра.

Я выкатился из палатки, сжимая в руке палаш.

Ночь стояла ясная, звездная, в костре теплились последние угли. Верблюды вели себя странно: не орали, не бились — стояли неподвижно, вытянув шеи, и все смотрели в одну сторону.

Я обернулся туда же.

Шагах в двадцати от палаток, стоял Батыр.

Мне бросилось в глаза, что он босой. Сейчас песок был холодным, но все равно есть риск наступить на какое-нибудь гнездо скорпионов. У Батыра должна быть веские причины, чтобы этим пренебречь!

Его взгляд стелился по земле вправо-влево.

— Не двигайся, — сказал он, не поднимая головы.

Я замер.

Песок подо мной шевельнулся, будто под ним кто-то повернулся с боку на бок.

Песок будто вздыхал.

Он поднимался и опадал под моими сапогами, медленно, тяжело, как бок огромного спящего зверя. На глубине, пожалуй, полуметра ворочалось что-то живое.

Из невидимых отдушин тянуло густой кислой вонью норы: пот, дохлятина, застоявшаяся звериная моча — и от этой вони у меня сводило челюсти.

— Не двигаться, — одними губами повторил Батыр.

Он смотрел на песок, и по его лицу, всегда спокойному, будто деревянному, сейчас катились крупные капли пота.

Я замер.

Ночь вокруг стояла ясная, звёздная, стылая. Пустошь казалась серебряной. Тихая ночь, в которой особенно зловеще рокочет подземное шевеление. Тварь ворочалась подо мной. Примеривалась, прислушивалась.

Чуйка монотонно твердила, что отсидеться не получится, беда уже пришла. В такие моменты она меня бесила, потому что из прозорливого советчика превращалась в паникера и резала по нервам. Такова оборотная сторона обостренной чуткости.

Тем сложнее было стоять спокойно. Резкий запах неведомого хищника нарочно бил по инстинктам: беги, Жоряныч, беги! Чуйка драла меня изнутри, как пресловутый лисенок, спрятанный спартанским мальчиком за пазухой.

Вспомнилось, как в армии я коснулся ногой растяжки, но вовремя успел замереть. В боевых действиях я не участвовал, то была учебная ловушка со взрывпакетом, но ее срабатывание означало, что я буду делать пятьсот приседаний, пока вся рота стоит в упоре лежа на кулаках.

Тогда я не дернулся. Взял себя в руки и сейчас. Подумаешь — подземное чудовище…

— Тот самый подземный пес? — выдохнул я. Следовало дать неведомой опасности название.

— Кум-ит, — так же тихо ответил Батыр, губы у него почти не шевелились. — Слепой. Видит землёй. Чует, как земля дрожит. — Он говорил монотонно, словно в трансе. — Стой смирно — уйдет. Он не понимает, когда стоят. Ему надо, чтоб бежали. Побежишь — возьмет в землю.

Я почувствовал, как по спине скатилась струйка пота.

До меня дошло.

Кислый запах с душком мертвечины был мне знаком, я учуял его вчера, в пересохшем русле. Тогда я подумал, что ветер донес запах логова, берлоги, но, видимо, от русла тянулась система туннелей. Или существо прокапывает их на ходу?

Как бы то ни было, оно засекло нас там и следовало за нами, ориентируясь на дрожь земли от верблюжьих копыт. Батыр ошибся — уход от русла не обезопасил нас.

Теперь настало время позднего ужина.

Тварь испускала запах явно намеренно — чтобы мы зашевелились. Я с опасением глянул на верблюдов. Те стояли смирно, рядом с ними на воткнутом в землю копье висела тряпка с пряным запахом — Батыр постарался.

Не заметив колебаний, тварь двинулась в сторону от меня.

В центре лагеря вспучился песок и на самой вершине обвалился внутрь, словно жерло маленького вулкана. Послышалось хриплое дыхание. Мелькнул кончик морды — и в эту же секунду тварь издала дребезжащий вопль.

Все мигом проснулись, лагерь пришел в движение.

Из палатки выбежал Игорь. Палатка, где ночевал Терехов, дернулась и смялась — спросонья он в ней запутался. Появились носильщики. Вышел Рюмин, во рту его дымилась сигарета, он как всегда не спал. Согнувшись в поясе, из палатки выглянула Влада — на ней была невесомая ночнушка, с трудом удерживающая грудь.

— Всем замереть! — гаркнул я. — Кто шевельнется — прибью, если выживет!

Меня послушались даже верблюды.

В наступившей тишине я слышал дыхание всех присутствующих и собственное биение сердца.

Вулканчик в середине лагеря осел. Вспученный холмик пополз через лагерь, словно наугад.

Я стоял столбом и прислушивался к скребущему рокоту. Мышцы свело от неподвижности. Пот тёк по спине. Сейчас я боялся не за себя — лишь бы никто из наших не дернулся.

На пути движения холмика стоял Рюмин. Он смотрел под ноги с брезгливым интересом. Рюмин не дрогнул, даже когда подземное движение приподняло его. Не бесстрашный — отбитый, блин. И точно блаженный тарид.

Существо проследовало дальше, а Рюмин затянулся сигаретой.

Влада уже парила в воздухе на высоте двух метров. Носильщики (и не только они) задрали головы — ночнушка у нее была едва ли до середины бедра.

А тварь двинулась как раз к носильщикам. Я молился, чтобы никто из них не дернулся.

Один дернулся.

Вчера он таскал тюки, ставил палатки, ухаживал за верблюдами. Веселый, простой, с замызганной колодой игральных карт в кармане, которые были главным развлечением наших носильщиков.

— Оно идет прямо на меня! — крикнул он и побежал.

— Эй! — позвал я, пытаясь вспомнить его имя. — Стой, дебил!

Вал песка дрогнул и с необычайной скоростью двинулся наперерез.

Дальше всё случилось за один удар сердца.

Тварь настигла беглеца, и песок там взорвался фонтаном. Из-под земли поднялось то, что я не хотел бы увидеть когда-либо еще раз.

Морда. Голая, серо-розовая, сморщенная в толстые складки, слепая. Там, где положено быть глазам, — только наплывы кожи. Морда длинная, остроконечная, с жесткими вибрисами и хлюпающими ноздрями на кончике.

В края образовавшейся воронки уперлись мощные широкие лапы. При взгляде на когти не оставалось сомнений, что они распарывают затвердевшие пласты земли как тракторный плуг.

Какой нахрен пес, когда это крот? Огромный магический или мутировавший крот размерами с быка.

Длинная морда развалилась на две части — так показалось, когда крот раззявил пасть, обнажая частокол желтых кривых зубов.

Пасть сомкнулась на ногах носильщика, и крот тут же ушел вниз.

Всё это произошло за несколько секунд. Из-под земли еще слышался крик парня, приглушенный толщей земли, удаляющийся. Крот тащил добычу к себе в нору.

На их месте осталась осыпающаяся воронка, в которой проглядывались очертания туннеля.

Пронзительно заверещал Терехов. Его крик утонул в вопле верблюдов. Батыр рявкнул что-то на своём наречии, резко как удар бича, и все замолчали.

А я уже бежал к воронке.

Потому что была одна вещь, которую я знал твердо, ещё с прошлой жизни. Своих не бросают. Даже если этот свой почти наверняка уже мёртв. «Я тебя из-под земли достану!» — сулят неприятелям. А приятелей — что, не достану что ли⁈

Лезть в нору чудовища было очередной дуростью, но пока человек кричит — он живой. А раз живой — я иду за ним. По-другому я не умею. Вперед, Жоряныч!

— Георгий-бек! — заорал Батыр. — Нельзя туда…

— Да мо-ожно, — бросил я через плечо и прыгнул в осыпающуюся дыру, в вонь и тесноту.

Нора — это ни разу не подземный туннель, где стоишь в полный рост и машешь мечом. Чушь собачья. Нора — это земляная кишка, и лезешь ты в нее как пробка в горлышко, впритирку, обдирая плечи, а земля сыплется тебе за шиворот, в рот, в глаза.

В абсолютной тьме не видят даже волчьи глаза. Вонь эту хоть ножом режь — плотная, живая, забивает ноздри так, что нечем дышать.

Я протиснулся вниз, потом нора пошла горизонтально. Я полез, обдирая локти о земляные стены, ведя носом по горячему кровавому следу. Вперед я выставил палаш, словно жало.

Пусть этот кротяра с быка величиной, но и быка, вообще-то, забивают ударом ножа! А у меня — палаш. И не такие уж большие когти у этого ублюдка. У меня в лучшие времена и побольше бывали… Я волколак, блядь!

Короче, было ссыкотно и я подбадривал себя как мог.

След вел дальше и дальше, я продолжал прорываться, толкаясь коленями и локтями.

И тут свод не выдержал.

Стенки поехали разом, со всех сторон. Потолок кишки просел и навалился мне на спину — тяжело, глухо. Земля давила на плечи, на затылок, на руки, на ноги.

Я рванулся — но руки притиснуло к телу. Палаш зажало в толще. В ноздри и в рот набилась земля, я фыркнул, попытался вдохнуть — и вдохнул пополам с песком.

Красава, Жоряныч — устроил себе жопу на ровном месте.

Земля давила на спину, не давая набрать хоть сколько-то воздуха. Красные круги поплыли перед глазами. Я слышал, как впереди ворочается крот. Разворачивается? Идет на мою возню, удивляясь внезапной добавке к ужину, которая сама пришла к столу.

Ярость.

Я потянулся к Ядру. Проснись. Проснись же. Сдохну ведь тут, слышишь? Где мой астральный волк⁈ Дай хоть пару когтей, зверина ленивая, ПРОСНИСЬ!

В груди было тихо. Ядро все так же спало летаргическим сном, как уже почти месяц. Не отзывалось ни на страх, ни на злость, ни на угрозу гибелью. Свернулось где-то в глубине плотным клубком и знать меня не знало.

А наверху тем временем что-то происходило.

Когда брат исчез в воронке, Игорь спохватился, выругался и бросился за ним.

В один миг он оказался перед грудой развороченного песка. Собравшись с духом, он шагнул вперед, но его ноги утонули лишь до колен. Края воронки осыпались и не пускали в подземный туннель.

На плечо Игорю легла ладонь, потянула прочь. Это был Батыр.

— Оставь, — сказал он, и в голосе его звучала горечь. — Теперь ему ничем не помочь. Он был храбр.

Игорь скинул руку, обвел лагерь полубезумным взором.

Взгляд его остановился на Владе, которая только что опустилась на землю и убрала крылья.

Игорь в три прыжка подлетел к ней, схватил за руку.

— Влада! — выпалил он. — Помоги ему!

Она выдернула руку из его хватки.

— Как? — голос ее был холоден.

Игорь затравленно оглянулся на воронку и закусил губу. В глазах было отчаяние.

— Ты же маг! Давай же, времени в обрез!

— Я работаю с Воздухом, а тут Земля, ясно? Это противоположная стихия, затраты энергии кратно больше. Я не…

— ВЫТАЩИ ЕГО, ЕБАТЬ ТЯ В СРАКУ! — рявкнул Игорь.

Это был громогласный командирский ор, наполненный железной волей. Так строят разбежавшийся полк.

Влада отшатнулась, вытаращила глаза. Алые губы раскрылись буквой «О». Румянец обжег щеки.

Никто никогда с ней так не говорил. Куда подевался тот мальчик-офицер, который дарил ей цветочки в Красных Родниках? Он обрушил на нее гром! И сейчас на нее смотрели синие глаза, из которых вот-вот ударит молния!

Несмотря на холод пустынной ночи, она почувствовала томительное тепло и желание исполнить эту просьбу, пусть и высказанную чуть грубовато.

Влада сглотнула.

— Ладно, — хрипло проговорила она.

Игорь едва успел отойти в сторону, когда она направилась к воронке широким шагом.

Влада вскинула перед собой руки, растопырив пальцы.

Воздух над песком дрогнул, сгустился, свернулся в тугой, злой, гудящий жгут.

Началось вращение, с каждым мгновением ускоряясь.

Вихрь рос в размерах — вскоре его верхушка терялась где-то в ночном небе. Гул ветра заглушил остальные звуки. Песок сёк лица.

Влада с видимым усилием начала опускать руки вниз.

Вихрь вонзился в толщу песка и начал углубляться, словно исполинское сверло. Он потемнел от поднятого песка, вместе с которым выворачивало и камни.

Песок высасывало вверх — столбом, фонтаном. Тонны песка и грунта взлетели в воздух.

Игорь зачарованно смотрел, как на глубине человеческого роста обнажается разветвленная сеть тоннелей. Нору подземного зверя буквально вскрыло — и вот-вот вывернет наизнанку.

— Влада, — прохрипел Игорь и захлебнулся порывом ветра, который едва не разорвал рот. — Не задень Георга…

— У него сопротивление магии, что ему сделается? — звенящим от напряжения голосом сказала она, не поворачивая головы. Из носа у нее текла струйка крови.

Игорь сжал зубы. Нельзя было сказать, что у брата больше нет антимагической защиты.

— Будь аккуратна, — процедил он.

Бушующий ветер сорвал с Влады ночную рубашку.

Но Игорь не обратил на это никакого внимания, потому что внизу наконец-то показался Георгий. И подземное чудовище.

Смерч исполинским сверлом забурился в песок, высасывая и сдувая верхний слой почвы, дошел до норы, прошелся вдоль, обнажая туннель в разрезе. Затем Влада со стоном оттянула вихрь в сторону на полсотни шагов, и там он распался.

Тут Влада заметила, что буря сорвала с нее ночнушку. Взмокшее от напряжения белое тело сверкало в ночи выпуклостями, соски от холодного дуновения затвердели. Владу не смутило обнажение — пусть Игорь узрит, на какую красоту вздумал голос повысить! Но недолго.

Она щелкнула пальцами, и тут же по ее телу поползли голубые ленты иллюзорного платья. Магия обняла талию, скользнула между ног и упала к лодыжкам двумя широкими лентами спереди и сзади. Еще две ленты метнулись вверх, поднимая грудь в тугое декольте, и сомкнулись на шее.

Тем временем, моргая от попавшего в глаза песка, Игорь вглядывался вниз, в нору подземного чудовища. В руке он сжимал обнаженный палаш, готовый пустить его в дело.

Он увидел, как в туннеле поднимается на ноги Георгий: помятый, оцарапанный, но живой. А напротив него, буквально в десятке шагов громоздится чудовище.

Оно было не меньше рослого быка, а то и двух. Ветер сорвал ему часть шкуры на загривке, оно обескураженно мотало головой с длинной зубастой мордой, а затем нацелилось на Георгия.

Ноги уже несли Игоря вперед.

— Держись, брат!

Разбежавшись, он прыгнул вниз, прямо на спину чудовища. Приземлился на обе ноги — и на палаш, направленный в шею под затылок твари.

Клинок вошел в складки толстой розово-серой шкуры, пробил твердое сало. Этого оказалось недостаточно, чтобы убить чудовище, но более чем для того, чтобы его разозлить.

Игорь попал в нерв, отчего оно взревело и вскинуло голову вверх — с той исполинской силой, с которой взрывает тонные земли, когда выскакивает на поверхность.

От такого рывка Игорь взлетел в воздух. С ужасом он увидел, что земная твердь удаляется дальше и дальше, словно его запустили требушетом.

Он взмыл на высоту самых высоких деревьев, какие видел. В этих поганых землях такие не растут — вдвойне обидно, что помереть придется на чужбине.

Игорь перестал лететь вверх и начал падать.

Вдруг его сшибло и понесло в сторону.

В сантиметре от своего лица он увидел сосредоточенное лицо Влады. Она обхватывала Игоря руками и ногами, пытаясь удержать, а сзади трепетали эфирные крылья.

Крылья именно что трепетали — не справляясь с двойным (а то и тройным) весом.

Игорь рухнул в кусты жесткой степной травы, покатился кубарем.

Он не мог вздохнуть, словно грудная клетка размозжила легкие.

Было темно, словно лопнули глаза.

Но почему-то было приятно. И пахло сладко.

— Слезь с меня, — пропыхтела Влада.

Игорь поднял голову и увидел перед собой декольте.

С воем и грохотом песок надо мной устремился вверх.

Упругий жгут ветра прыгал совсем рядом. Я едва успел откатиться в сторону, и он вспорол утоптанную до консистенции камня почву.

Меня подбросило, перекатило, впечатало спиной в осыпающийся край ямы — и я, кашляя, отхаркивая землю, хватая ртом воздух, вскочил на ноги. Лицо саднило от песка, который попал в открытую рану — вихрь все-таки задел меня и рассек кожу.

У туннеля буквально срезало крышу. Скупой ночной свет просочился внутрь — этого моим глазам было достаточно.

И я наконец увидел, куда меня занесло.

Логово. Сеть туннелей с расширяющимися полостями-берлогами.

Я как раз оказался в одной из берлог, теперь развороченной, с осыпающимися стенами.

Куда ни глянь — повсюду кости. Старые, обглоданные добела, вперемешку с песком и землей. Дуги рёбер, сферы черепов, узловатые мослы с обрывками сухожилий. Верблюжьи — огромные, изогнутые. Лошадиные. И человеческие.

Человеческих костей было больше всего. Люди для этого крота были то ли деликатесом, то ли особо легкой добычей.

Однако это было не кладбище, а кладовая. Черепа скалились из осыпи тут и там, но еще больше было свежих «продуктов» — именно от них шел запах мертвечины, разложения и крови. Нашего носильщика видно не было, но свежий запах кишок намекал на то, что его уже не спасти.

На фоне всех этих запахов выделялся звериный. Хозяин логова был еще здесь. Огромная куча песка затряслась, крот отряхнулся. Длинная морда с вибрисами задергалась, принюхиваясь. Я поднял палаш.

Крот развернулся ко мне. Слепая сморщенная морда качнулась из стороны в сторону, мокрые ноздри задергались. Он меня не видел — глаз у него не было вовсе, но он чуял меня всего до последней капли пота. Уж я-то понимал, что такое обоняние.

И тут сверху на крота спрыгнул Игорь и вонзил палаш ему в шею. Я успел заметить ликующую белозубую улыбку брата, после чего крот взревел и взбрыкнул. Игоря швырнуло наверх. Бляха!

Крот при этом задрал голову и обнажил горло. Там кожа была без мощных сальных наплывов, дряблая и почти нежная. Не теряя времени, я бросился вперед.

Рубить и резать глупо — я вонзил палаш в горло монстра, вкладывая всю силу волколачьих мышц. Пусть я ограничен первой формой, но я все еще сильнее обычного человека — не даром же у меня клыки и волчьи глазища, дыа?

Палаш вошел по самую рукоять. Внутри заклокотало и забулькало, выплеснулась черная маслянистая кровь и залила мне руку по локоть.

Я постарался не повторить ошибку Игоря и учел реакцию монстра. Сразу после удара я отпустил рукоять и бросился в сторону. И вовремя — потому что на то место обрушилась голова крота. Клацнули челюсти — так озверевший пёс ловит зубами надоедливую муху.

Крот был смертельно ранен, но чуял меня и старался достать. А в этой норе хрен разойдешься!

Раздался свист — в морду крота вонзилась стрела. За ней еще одна.

Я задрал голову и увидел на краю знакомый силуэт Батыра. На одной из стрел я заметил лоскут ткани, смоченной вонючим зельем. Батыр и не думал добить таким образом зверя — он отвлекал.

Прыгая по осыпающимся развалам, я начал уходить по туннелю, пока не обнаружил завал и скалистый тупик.

— Берегись! — воскликнул Батыр.

Крот уже не только не видел, но и не чуял. И он просто понесся в мою сторону. Земля задрожала.

Для слепой роющей туши он был быстр. Выбрасывал вперед короткие мощные лапы, загребал когтями, словно веслами, и бросал тело вперед.

Однако он был приземист и невысок. Я не стал убегать. Развернулся и ждал.

Когда крот оказался в метре от меня, я прыгнул. Свирепая туша пронеслась подо мной и врезалась в скалу. Я же приземлился уже с другой стороны, кувыркнулся, гася инерцию, обернулся.

Крот всхрапнул. Огромная слепая туша заколотилась в предсмертной судороге, раскидывая кости, круша земляные стены, осыпая нас обоих песком. Потом вдруг обмякла.

Наступила тишина.

Только сейчас я выдохнул. Готов, голубчик.

— Георг⁈ — окликнули сверху. — Живой там?

Это было Игорь. Он тяжело дышал, голос у него срывался, словно он только пробежал кросс.

— Живой, — просипел я, отплевываясь от песка и пыли. — Ты, смотрю, тоже. Не знал, что ты умеешь летать!

— У меня была мягкая посадка, — хмыкнул Игорь и покосился куда-то в сторону.

У края оврага, в который превратилась нора, стали появляться лица всех участников экспедиции.

Наверх я не полез.

Стоял, переводил дух, вытирал руки о штаны — без толку, странно-черная кротовья кровь уже засыхала, стягивала кожу.

Я оглядывался. Кто знает, не живет ли тут многодетная кротовья семья?

Но никого видно не было. Было тихо, нос тоже не предупреждал о чужом присутствии. Молчала и чуйка. Зато мне открылось другое.

В туннеле было много ответвлений, и отнюдь не все комнаты были отведены под жраку. Это были сокровищницы. Увы, не драконьи и даже не человеческие, однако крот явно страдал накопительством, классифицировал свои находки и наводил своего рода порядок.

Он жрал не только одиноких путников, но и караваны, после чего копался в ценном грузе. И делал он это давно — такой вывод я сделал, увидев среди хлама меч, какие уже вышли из употребления в этом мире.

— Эй! — помахал я наверх. — Спускайте веревку да сами лезьте, кто не трус-пердус! Тут есть на что поглядеть! Игорь, я нашел кое-что покруче наших палашей.

Наверху послышались разговоры и возня.

Потом свесилась веревка, и через минуту рядом со мной, кряхтя и охая, съехал по осыпи… Терехов! Вот уж кого я не ожидал увидеть среди первых.

— Так-так-так, — поправил он очки и поднял над головой керосиновую лампу, высматривая, что тут есть.

Бледный, трясущийся, но, сука, любопытный! Я хохотнул и похлопал его по спине.

За ним, ловко и молча, спустился Батыр. Деловито проверил, надежно ли мертв крот.

Игорь сгреб меня за плечи, придирчиво осмотрел. Кивнул на содранную на лице кожу, спросил тихо:

— Тебя задело вихрем? Влада не знала, что ты… ну, понимаешь.

— Ерунда, — отмахнулся я. — До свадьбы заживет. До твоей, судя по всему.

А Терехов уже забыл и про страх, и про то, как верещал наверху. Он бродил по логову, переступая через кости, сыпал восклицаниями, дергал прокуренными усами в восторге.

— Немыслимо, — бормотал он. — Господа, это же немыслимо! Вы поглядите! Поглядите только!

Было на что глядеть.

Меж костей, в осыпи, на утоптанном земляном полу берлоги валялась добыча целых поколений сгинувших здесь караванов. Крот сгребал всё в кучу, играл, зарывал, откапывал, перекатывал — и оно копилось тут, под барханами, годами.

Тускло блеснул под лунным лучом медный кувшин, помятый, позеленевший, но целый. Рядом — рассыпанная горсть монет, черных от времени. Я поднял одну, плюнул, потёр о штаны — серебро, древняя чеканка. На одной стороне — профиль какого-то бородатого царя, на другой — пчела.

Дальше — кривой карубский кинжал в истлевших ножнах, рукоять усыпана бирюзой. Обрывки богатой ткани, истлевшей парчи, от которой остались только золотые нити.

Костяной гребень. Стеклянные бусы, разбросанные по песку синими каплями. Чей-то нагрудник, пробитый когтем. Шлем с остатками головы.

Скорее не сокровищница, а помойка, в которую высыпали самосвал всякой всячины без разбору. Но чем дольше взгляд ходил по этим развалам, тем больше находил. Рюмин брезгливо поднял с земли золотую монету, по привычке подкинул, задумался.

Всё это были лишь ошметки, разбросанные вихрем, в то время как отдельные норы были забиты «сокровищами» чуть ли не доверху.

— Клад, — выдохнул Игорь, осматривая клинок одноручного меча. — Георг, это же настоящий клад. — Он криво усмехнулся. — Мы богаты!

— Мы по уши в костях и кротовьем дерьме, — поправил я, но и у меня, чего греха таить, зачесались ладони. — Серебро и золото, конечно, заберем. Хорошо бы выбрать пару мечей, а то мой палаш где-то там глубоко, — я махнул рукой в сторону туши крота.

— Может, книги найдутся какие… — бросил Рюмин. — Хотя грязь и гниль…

Надо думать, не для себя ищет.

Батыр меж тем не рылся в блестящем. Он заглядывал в каждый отнорок только по разу, после чего шел исследовать следующий. Приглядывался к костям, и лицо у него делалось всё темнее.

— Георгий-бек, — позвал он тихо. — Смотри.

Я подошел.

Он стоял над грудой человеческих останков, что лежали у дальней стены, — и эти были свежее прочих. Не белые обглоданные кости, а тела, истлевшие лишь наполовину, в остатках одежды. Судя по одежде, не местные.

Сюртуки, походные кители, местами еще целые. На грязном, но не истлевшем сукне, на шевронах, на пуговицах, на пряжках, — на всём была знакомая эмблема: раскрытая книга и подзорная труба.

Императорский Исследовательский Корпус.

— Экспедиция, — тихо сказал Терехов за моей спиной, и весь его азарт разом сошёл на нет. — Это они. Те, что ушли и не вернулись. Аскольдовы люди.

Мы стояли и молчали над мёртвыми.Не все дошли до Атрагосии. Кого-то крот снял по дороге, здесь, в песках, и стащил в свою кладовую — доедать про запас.

Я нахмурился. По словам графа Каменского, его сын Аскольд давно достиг Атрагосии и вел там исследования, и только потом от него перестали приходить вести. О том, что часть экспедиции погибла, никто не упомянул.

Другой факт мне тоже не понравился. Аскольд — маг Земли, как и его отец. Почему он не сподобился разметать эту нору, когда его людей сграбастал крот? Как говорит Игорь, Владе, как магу Воздуха, было непросто взаимодействовать с землей. Ей понадобился огромный вихрь, чтобы всего лишь раскопать нору. Аскольд мог куда больше.

Я уже собирался сказать, чтоб собрали то, что сохранилось из бумаг и вещей экспедиции, когда краем глаза уловил движение.

В самом дальнем, самом темном углу берлоги, среди останков экспедиции что-то шевельнулось.

Терехов заверещал, но, что характерно, никуда не побежал, а только вытянул вперед дрожащий палец. Батыр наложил стрелу и натянул лук, Игорь выставил вперед меч, который из экспоната вновь стал оружием. Я достал кинжал… м-да, мне определенно тоже стоит подыскать оружие!

Сперва я подумал — еще одна тварь. Если не полноразмерный крот, то его детеныш…

Нет. Не зверь.

Оно лежало у стены, привалившись спиной к земле, полузасыпанное осыпью от вихря Влады. Оно шевелилось — слабо, будто из последних сил, но как будто осмысленно пытаясь выбраться из завала. Тянулось к звуку наших голосов.

Как будто одна из жертв крота была еще… жива⁈

Здесь? В земляной кишке, в кладовой смерти, среди костей, копившихся десятилетиями, где ни один человек не протянул бы и часа, где нечем дышать и нечего есть, — здесь кто-то был жив.

Песок осыпался — показалась голова и руки.

Я шагнул ближе.

Терехов поднял повыше принесенный фонарь, свет дрожал в такт его трясущейся руке.

Теперь не только я, но и все присутствующие видели, что перед нами не монстр.

Вот только это был не человек, хоть и был на него похож.

— Кто ты? — спросил я, всерьез ожидая услышать ответ.

Существо поднималось из осыпи медленно, дергаными движениями.

Голова была круглая, гладкая, без волос и без ушей. Одна из рук обрывалась на локте культей, другая загребала землю, освобождая тело. Существо было слеплено грубо, будто ребенок мял глину: комковатые бугры мышц, толстые пальцы, ноги-столбы.

И оно действительно было не из плоти, а из красно-коричневой глины.

Существо оперлось одной рукой об утоптанный пол и поднялось на ноги. Роста в нем оказалось почти с меня!

Терехов взвизгнул и выронил фонарь. Лампа перевернулась, свет заплясал по стенам, по костям, по глиняной фигуре, и от этого пляшущего света она казалась живее, чем была.

В этот момент я выхватил взглядом грязный лоскут ткани на плече существа. На шевроне еще можно было разобрать эмблему Императорского Исследовательского Корпуса.

Скрипела натянутая тетива — Батыр был готов спустить стрелу.

— Стоямба! — сказал я всем сразу. — Не стрелять. Кажись, у нас выживший.

Существо повернуло ко мне лицо.

Лица как такового не было, лишь обозначение: две продолговатые ямки вместо глаз, провал рта, бугорок на месте носа. Едва заметное сияние струилось из недр головы, у него был знакомый сиреневый оттенок. Кажется, там прятался кристалл кварцума.

По всему телу существа шли трещины, напомнившие мне дно пересохшей реки. Были на нем также следы когтей и зубов — видать, кротяра не единожды пробовал жертву на вкус, но каждый раз терял интерес.

Существо было побито и изуродовано, без одной руки, однако стояло на ногах твердо. При очевидном искусственном происхождении оно, тем не менее, казалось обескураженным и потерянным.

— Кто ты? — повторил я, глядя ему в лицо.

— Он тебе не ответит, — сказал Рюмин. — Это голем. Магическое создание. Он приучен слушаться своего создателя. Ну, или другого мага — может быть.

— Голем, — благоговейно выдохнул Терехов. Он уже поднял с земли фонарь и даже сделал шажок вперед. Руки у него тряслись, но глаза за стеклами очков горели. — Господа, да это же удивительная редкость! Работа мага Земли, причем недурная, я бы сказал — превосходная работа! Нынче таких уже не делают, секрет изготовления забыт.

— Каменские, видимо, не забыли, — сказал я.

— Ась? — повернулся ко мне Терехов.

— У него шеврон Корпуса и лежал он вместе с ребятами из экспедиции Аскольда.

Игорь до сих пор не опустил меч, смотрел на голема недоверчиво.

— Он живой или нет? — спросил он и глянул на Рюмина. — Ваше сиятельство?

Рюмин чиркнул спичкой и прикурил сигарету в мундштуке.

— Да как вам сказать, господа… — начал он. — И да, и нет. Это сложное рукотворное создание, знаете ли. Сомневаюсь, что смогу вам объяснить так, чтобы вы поняли.

С легким шелестом на дно оврага опустилась Влада, втянула эфирные крылья и рассмеялась.

— Так и скажи, что сам не знаешь, Корнилий!

— А ты знаешь, да? — пыхнул дымом Рюмин.

— Конечно. Я же прилежно училась в Университете, а не как некоторые.

— Ну-ну. Это магия Земли. Откуда тебе-то знать, воздушная моя?

— Вообще-то големов проходят по истории магии, а не по профильному, — сказала Влада. Оказавшись в центре внимания, она довольным тоном продолжила: — В големе заключен дух. Малый дух Земли, пойманный и посаженный в глиняное тело. Своей воли у него немного, разум примерно как у… ну, у крупной собаки, у обезьяны. Но он обучается! Голем, пробывший на службе лет десять, умнее иного простолюдина.

— Я не собака, — сказал голем.

Все вздрогнули. Голос был глухой, словно говорили в пустое ведро.

Я подошел к голему и сказал:

— Меня прислал граф Каменский, я тоже участник экспедиции. Что здесь произошло?

— Приказ… — проговорил он.

Рот его не шевелился и оттого напоминал отверстие динамика.

— Какой приказ?

— Приказ, — повторил он. — Ждать приказ. Приказа нет. Долго. Ждать приказ. Приказа нет… — Голос сбился, пошел по кругу: — … приказ. Ждать приказ…

Он замолчал. Просто стоял и смотрел на меня своими ямками глаз. Я почувствовал, как по спине ползет холодок. Так смотрит собака, привязанная у ворот дома, из которого хозяева съехали месяц назад.

Мы вытащили голема наверх на веревках — сам он вылезти не мог, в глиняных конечностях была сила, но недоставало ловкости. Весил он не меньше ста килограмм, и Влада только фыркнула на предложение поднять голема на крыльях.

— Я вам что, портовый грузчик? — прошипела она и глянула на Игоря. — Хватит с меня и этого.

К тому времени, как подняли голема на веревках, уже занялся рассвет. Небо на востоке из черного стало серым, звезды выцветали одна за другой. Пустошь вокруг лежала тихая и невинная, будто не ее порождение сегодня ночью сожрало нашего человека.

Голем проявил инициативу — отошел подальше от края вскрытой норы. Было видно, что ему там не понравилось. Однако после этого он чуть накренился в поисках баланса и замер. Никто не смог добиться от него ни слова.

Я подошел к Игорю.

— Организуй пока разграбление норы. Займи людей делом. А мне надо отойти посоветоваться.

— С кем? — не понял он.

Я поднял ладони к ушам, изображая куб кварцума, и сделал страшное лицо. Игорь с усмешкой кивнул.

Уединившись в своей палатке, я развязал рюкзак и достал голову Челищева, снял с нее холщовый мешочек на завязках (мешочек недавно освободился из-под сухофруктов, и я одарил им Челищева).

— Эх, это ты, Лютиков, — сказал Челищев. — Я уж надеялся на беседу с изгнанником Рюминым.

— А что толку? Я рассчитывал, что ты ответишь на его вопросы и он снимет антимагические браслеты. Но он по-прежнему аскет.

— Он снимет их лишь тогда, когда увидит в этом какой-то смысл. Я не в силах придумать ему смысл. Пусть ищет, а пока его сила копится. Тебе позарез нужен маг Огня?

— Ладно, проехали, — отмахнулся я. — Сейчас я пришел не за этим.

Я рассказал Челищеву о големе и явной поломке. Он оживился, задавал уточняющие вопросы, на часть которых я не смог ответить, услышав незнакомые магические термины.

— Как-то можно его починить в полевых условиях? — перешел я к встречным вопросам.

— Пораскинь мозгами.

— Разве что твоими, Калиныч.

— Человек тоже изначально сотворен из глины, это все знают, — сказал Челищев. — А откуда есть пошла жизнь?

— Ну, из воды.

— Вот и всё. Напои его!

Я вспомнил, как трещины на големе напомнили мне дно пересохшей реки, и хлопнул себя по лбу.

— Элементарно, Ватсон! — воскликнул я.

— Кто? А слово хорошее, мне нравится. Но лучше сказать «элементально», — проворчал Челищев, после чего его голос стал деловым: — В общем, дай этому глиняному ублюдку воды в зависимости от его иссушения. Излишек он не впитает, не боись. Следующее. У вас в провианте есть масло?

— Есть оливковое масло.

— Сгодится. Или топленый верблюжий жир. Три-четыре чарки пусть разом выпьет. Если голема делал не полный бездарь, то он поправится. Впредь при здешнем климате давай ему пить около одного штофа воды в день. Раз в неделю — чарку масла.

— Спасибо, — кивнул я.

— А однажды я ради эксперимента напоил голема свежей человеческой кровью…

— Об этом я не хочу знать.

Я уже запихивал Челищева обратно в мешок.

Уже рассвело. Отряд собрался вокруг голема, разглядывая его как диковинку на ярмарке. Разве что носильщики — два уцелевших — держались поодаль. Только что их приятеля слопала подземная тварь, и к голему из норы они тоже относились недоверчиво.

— Разойдись-ка, — сказал я, раздвигая плечами собравшихся. — Сейчас буду колдовать!

В одной руке я держал бурдюк с водой, в другой — бутыль темного стекла, где плескалось оливковое масло. Влада фыркнула, а Рюмин смотрел с интересом.

Я приложил бурдюк ко рту голема, поднял кверху. Вода с утробным хлюпаньем всосалась внутрь, словно в слив ванной. Бурдюк, в который вмещалось около половины ведра, опустел.

— Господин Лютиков, — сказал Терехов. — Я, конечно, уважаю ваш исследовательский интерес… мне и самому интересно. Но, как бы это сказать, воды у нас не лишку.

— Ничего-ничего, — вдруг сказал Рюмин. — Лично я пью только вино. А еще мы сэкономили на носильщике.

Пожалуй, это был первый раз в жизни, когда Рюмин публично меня поддержал. Я молча вылил в рот голема полбутылки оливкового масла, отступил на шаг.

— И? — сказала Влада, приподняв бровь.

Я не стал отвечать, а только показал пальцем. Глубокие трещины на теле голема начали медленно стягиваться. Шершавая поверхность разгладилась, заблестела, словно глазурь на глиняном горшке. Голем пошевелился, и движение его было более плавным, чем раньше.

— Благодарствую, — сказал он уже не так глухо.

Рюмин подошел, заглянул в глазницы с интересом энтомолога.

— Дух в глине, — задумчиво сказал он. — Слушай, существо, тебе там не тесно?

— Тесно, — ответил голем.

— И как оно?

Голем помолчал. Глина на лице размягчилась до консистенции теста, над глазницами выступили бугорки бровей, сложились домиком.

— Хорошо, — сказал голем.

Увидев мимику, Рюмин восхищенно крякнул и пробормотал:

— Занятно. Ему тесно, и ему хорошо. Знакомое чувство. До боли знакомое.

— Так, ты его такими разговорами не грузи, — сказал я. — С тобой даже голем в депрессию впадет.

Рюмин отошел и закурил, глядя на разгорающийся восток.

— Как тебя зовут? — спросил я у голема.

— Господин назвал меня Третьяк.

— Этот господин — Аскольд Каменский?

— Да.

— Он тебя создал?

— Да. До меня был Вторак, до него был Первуша. Я последний и лучший.

— Лучший? И что ты умеешь?

— О! Я могу работать, таскать, охранять, сторожить, сражаться, запоминать. Я хороший друг.

— Ясно, — присвистнул я. — Ты из экспедиции Императорского Корпуса?

Этот вопрос вызывал заготовленный ответ, который Третьяк отчеканил как солдат:

— Экспедиция графа Аскольда Владигоровича Каменского. Восемнадцать человек, один голем, двадцать шесть верблюдов. Цель: поиск змииной кладки в руинах Атрагосии.

— О! — Терехов чуть не подпрыгнул. — Он же писарь! Господин Лютиков, он не просто помощник, он ведет записи. Живой архив экспедиции!

А вот это хорошо. Я поглядел на эту разбитую глиняную куклу другими глазами. В големе живые черты характера причудливо перемешивались с искусственным поведением. Третьяк, значит.

— Что случилось с экспедицией? — спросил я.

В глазницах мигнул сиреневый свет.

— Нападение песчаных псов.

— Нескольких?

— Много, — ответил Третьяк.

Вклинился Батыр:

— Видать, они пошли через русло, Георгий-бек. А псы сюда останки утащили. Если этот не врет.

— Нападение произошло днем, — продолжал Третьяк. — Чудовища атаковали из-под земли, из склона берега. Мы отбили атаку. Шестерых из экспедиции чудовища унесли под землю. Потерь нет. Граф велел двигаться дальше.

— То есть как — потерь нет? — спросил я. — А те шестеро?

— Верно, шестерых людей унесли под землю. Вы их видели внизу вместе со мной.

— Они не выглядели живыми, знаешь ли.

— Они мертвы, — подтвердил Третьяк и нахмурился, смутно чувствуя нестыковку. — Граф сказал, потерь нет.

— Понятно, — медленно проговорил я.

Повисла пауза.

— Обычно при гибели более чем четверти отряда экспедицию сворачивают, — сказал Терехов.

— А как же выполнение задания? — нахмурился Игорь.

— Пардон, — поправил очки Терехов. — Экспедиция — это же не военная вылазка. Мы историки.

— Корпус вообще отказался лезть в Атрагосию, — припомнил я рассказ графа Каменского. — Экспедицией руководит Аскольд, люди Корпуса лишь сопровождают до руин.

— В норе не на всех трупах были кители Корпуса, — покачал головой Игорь. — Родовые цвета Каменских тоже. Ясно же, что Аскольд отправил отцу и Корпусу донесение, что все дошли, а сам треть положил тут.

Подделал отчет — хрен с ним.

— Он их не откопал, — сказал я.

Вот что меня грызло с тех пор, как я увидел тела из прошлой экспедиции.

Аскольд Каменский — маг Земли. Влада, маг Воздуха, стихии противоположной, ночью вскрыла эту нору вихрем — да, надорвалась, как сказал Игорь, но вскрыла. Аскольд же, для которого земля — родная стихия, мог бы разметать эти барханы как фантики. Но он и пальцем не пошевелил, лишь прикинул потери, счел приемлемыми, и двинулся дальше.

— Шестеро его людей наверняка орали под землей, как орал наш носильщик, — пояснил я.

— Может, не успел? — неуверенно предположил Терехов. — Может, чудища утащили их слишком быстро, и они уже…

— Два дня, — сказал Третьяк.

Терехов осекся.

— Они были живы еще два дня? — уточнил я.

— Да. Я слышал крики, а потом дыхание.

— Ты сам-то как оказался в норе, Третьяк?

— Я замыкал шествие при отступлении. Пес опрокинул моего верблюда и унес меня тоже. Я сопротивлялся. Спина треснула, когда дрался. А люди кричали. Потом кричал один. Потом никто. Я звал господина. Господин не пришел. Я не понимаю. Приказа не было. Господин не отдал приказ. Почему?

Никто ему не отвечал.

Я вгляделся в простодушное глиняное лицо.

— Разберемся.

Значит, вот кто нас ждет в Атрагосии.

Уходили мы часа через два, когда солнце уже поднялось и начало жарить.

Погибшего носильщика и останки людей из экспедиции Аскольда похоронили под каменной насыпью (в песке хоронить бессмысленно, разроют даже обычные звери, не говоря уж об этих кротярах).

Батыр сложил над ними горку камней и сказал несколько слов на своем языке. Уцелевшие носильщики стояли рядом с серыми лицами. Они явно не так представляли экспедицию.

Из логова мы вытащили всё, что стоило тащить. Серебро и золото ссыпали в два мешка — вышло изрядно, чего уж там.

Терехов набрал всякого исторически ценного хлама и что-то мурчал, перекладывая свои находки по разным ящичкам с ярлыками.

Игорь оставил себе найденный еще ночью одноручный меч с прямым клинком — старинный, но в полной сохранности.

Мой палаш остался в горле у крота, и лезть за ним я не стал: пусть подавится. Поэтому я тоже подыскал себе новый меч. Батыр, увидев его у меня в руках, завистливо зацокал языком. Это был тяжелый ятаган с вороненым клинком, который на конце раздваивался, напоминая змеиный язык.

— Это зачем? — спросил я у Батыра.

— Поймал клинок врага в зазор, затем крутанул, и он — потерял! Ха-ха!

Я никогда не видел Батыра таким эмоциональным и попросил показать прием, на что тот с радостью согласился. Выбивание клинка, пусть даже понарошку, привело его в буйный восторг.

Третьяка посадили на свободного верблюда, который отреагировал на это совершенно нормально.

И потянулся дальше наш караван.

К вечеру третьего дня пустошь начала меняться.

Барханы измельчали, зато чаще пошли каменные выходы — серые и черные растрескавшиеся сланцы, торчащие из песка, словно обломки зубов.

Идти стало легче, воды оставалось еще на четверо суток, и по всем расчетам Терехова до долины оставалось всего два перехода.

Мы встали лагерем между двух скальных гряд, на утоптанной каменистой площадке, где никакая тварь не пророет ход снизу, будь она даже величиной с мамонта. Батыр эту площадку выбирал долго и придирчиво, а я его не торопил — хватило с меня вздыхающего песка и ползания по норам.

Костер горел веселее обычного. Терехов расщедрился и заварил на всех чай из личных запасов — с сушеной вишней. На небе висела круглая луна. Лишь одного тонкого ломтика не хватало до полнолуния. Завтра ночью надо что-то с этим делать.

Я сидел, грел ладони о кружку и вел беседы с остальными.

Несложно было заметить, что Влада бросает на Игоря долгие взгляды, но при этом молчит. Когда она ушла в свою палатку, вскоре поднялся Игорь.

— Пойду извиняться, — негромко сказал он мне.

— За что?

— Я в ту ночь наорал на нее… Ну, когда заставил вихрь сотворить, чтобы тебя вытащить. Она с тех пор дуется.

Я ухмыльнулся.

— Чего? — насупился Игорь.

— Я бы не сказал, что она дуется.

— А что с ней?

— Ну… — развел я руками. — Ты иди, извиняйся. На свой страх и риск.

— Всё так плохо?

— Ты только шибко не расшаркивайся, а то всё испортишь.

— Гм.

Игорь удалился в задумчивости. Поскрёбся в палатку Влады. Она впустила его.

Судя по тому, что Игорь не вышел из ее палатки до самого утра, извинения были приняты.

На следующий день все делали вид, что между Игорем и Владой ничего нет. Да и что может быть между магичкой-баронессой из знатного рода и служилым офицером? Но уж я-то знал, что возможно всякое.

Наши носильщики и раньше проявляли к Владе подобострастие, а после того, как увидели ее вихрь и крылья, стали ее боготворить. На привале они даже подрались за право расседлать ее верблюда!

Влада охотно этим пользовалась и эксплуатировала парней по полной, гоняя их туда-сюда. В течение дня у меня сложилось впечатление, что эти двое служат не экспедиции, а ей лично.

Терехов, глядя на это, украдкой качал головой и цокал языком. Игорь был задумчив.

Я же думал о другом. Снова настало это время: очередное полнолуние.

Теперь оно не вызывало у меня томительного предвкушения. Чем полнее и ярче становилась луна, тем сильнее давило напоминание о затянувшемся кризисе. Будто прожектор высветил тебя в толпе, когда ты намеревался скрыться.

Луна выкатилась из-за гряды ближе к полуночи. Круглая, желтоватая, наглая, она поднялась над скалами и залила пустошь бледным светом.

Даже обычные люди почувствовали ее магнетизм. Весь лагерь как-то разом притих: разговоры смолкли, носильщики полезли в палатки, Игорь настороженно смотрел на меня.

Один лишь Третьяк не проявил никаких эмоций. Он по обыкновению стоял на пригорке и оглядывал окрестности, медленно поворачивая голову вправо-влево. Неусыпный страж.

Я поднялся от костра.

— Так, — сказал я, повысив голос, чтобы услышали все. — Ночью из палаток ни ногой, костер не гасить, лагерь не покидать. Я ухожу в скалы и вернусь к рассвету. Объяснять почему не надо?

Терехов часто закивал. Батыр посмотрел на луну, потом на меня и молча наклонил голову — все понял.

— Господин барон, — деликатно кашлянул Терехов, — вы пойдете один?

— Да.

— Но разве вас не должен сопровождать маг-куратор?

Я молча посмотрел на него. Терехов поспешно добавил:

— Нет-нет, вы не подумайте. Я же за вас беспокоюсь. Одному идти в пустошь опасно.

— Все будет хорошо, Игнат Тихонович. И если кто-то услышит ночью вой — это не повод бежать смотреть.

Перед уходом я заглянул в свою палатку и направился к рюкзаку.

Челищева внутри не было — голова снова была в гостях у Рюмина. На этот раз я пришел за другим.

Новый ятаган, конечно, хорош, но следует кое-что добавить. Я перекинул через плечо и прицепил к поясу портупею с увесистым револьвером. Полы пыльного походного плаща скрыли оружие от посторонних глаз.

То-то же. Самурай без меча подобен самураю с мечом — только без меча. С волколаком та же фигня.

Покидая палатку я наткнулся на Владу. Она стояла у входа, скрестив руки под вызывающим декольте, и смотрела на меня в упор. Лицо непроницаемо, алые губы в тени кажутся черными.

— Как бы мне не пришлось писать в отчете, что подопечное лицо, оно же волчья морда, сгинуло в скалах, — сказала она.

— Пишите что угодно. Ваше кураторство нужно только вам.

— Неужто? А я думаю, что мои отчеты могут заинтересовать Магический Сенат. Весьма заинтересовать.

— Разве что у них закончится туалетная бумага. Вы уж определитесь, на кого работаете — на Сенат или на Канцелярию. Или на кого-то еще?

Влада нахмурилась, и я прошел мимо.

Игорь проводил меня до края лагеря, и когда мы отошли достаточно, чтобы нас никто не услышал, он сказал вполголоса:

— Может, я с тобой?

— Нет.

— Георг. — Он взял меня за локоть. — Я же знаю, что ты не…

— Тем более нет, — покачал я головой. — Возвращайся в лагерь.

Он вздохнул и отпустил мой локоть. Похлопал по спине.

— Удачи.

Я улыбнулся.

— И лицо держи попроще, а то у тебя на лбу всё написано.

Игорь отпарировал с напускной гордостью:

— Я военный офицер, а не хитрожопый канцелярский волколак!

— Это точно. Владе не болтай. Приглядишь за ней?

— Она опять сама не своя, — нахмурился Игорь. — На головную боль жалуется.

— Это известная отмазка.

— Нет, с ней и вправду что-то не так.

— Тебе видней, — пожал я плечами. — Мне пора, брат.

Я пошел в скалы.

Подходящее место я приглядел еще засветло: плоский каменный выступ на середине гряды, в получасе ходьбы от лагеря.

Отсюда открывалась вся пустошь, серебряная под луной, до самого горизонта. Крики неведомых ночных тварей разносились по ней далеким эхом.

Я уселся на камень прямо напротив луны, словно в кинотеатре. Стянул сапоги, снял рубашку, положил рядом ятаган и портупею.

И стал ждать.

Первое полнолуние в моей новой жизни поставило под угрозу жизнь маленькой девочки и всего Пригорья. Я подчинил внутреннего зверя, открыл третью и четвертую формы.

Второе я встретил на арене и превзошел сам себя, явив магам такую мощь, что даже Челищев пересрался. А третье полнолуние превратило меня в волколака без Ярости.

Это было четвертое.

Луна поднималась. Свет ее становился гуще, наливался, тек по камням, как молоко. Я подставил ему лицо, грудь, ладони. Закрыл глаза. На секунду мне даже показалось, что мертвенный свет греет меня, словно летнее солнце.

Я обратил внимание внутрь себя, к Ядру.

— Ну, — сказал я вслух. — Просыпайся. Полнолуние, дружок. Твое время. Сила льется с небес, остается только взять ее.

Звенящая тишина.

Раньше в такие ночи Ядро само рвалось наружу — горячий яростный шар под ребрами, который приходилось удерживать за поводок, чтоб не наделал дел. Раньше ядро чуяло луну, как пес чует хозяина за версту, скулило, рвалось и требовало.

Сейчас там было пусто. Снова. Я знал, что оно там, я чувствовал его вес, форму, живое присутствие в глубине груди. Оно просто не отзывалось.

— Эй! — произнес я тихо, но весомо.

Я вложил в мысленный оклик все, что мог: злость, требование, приказ. Так я отдавал команды зверям, так я гнул людей, так я двадцать лет учил собак понимать меня с полуслова.

— Подъем!

Луна светила. Камень холодил спину. Где-то вдалеке тявкнула лисица.

— Ладно, — сказал я. — По-хорошему не хочешь.

Я стал вспоминать всё, что раньше разжигало Ярость. Такое я уже делал на операционном столе в палате для вивисекции.

Колян с автоматчиками в моем дворе… Рюмин, тычущий горящей веткой в пленного волколака… Небольсин, сжигающий родовую усадьбу… Волколаки, умирающие на Арене под улюлюканье толпы… Инесса в плену у Челищева… Предатель Рвот…

Сердце заколотилось быстрее, кулаки сжались до хруста. Такие воспоминания любому обеспечили бы бессонную ночь!

Однако Ядро молчало. Запечатанное, словно покрытое непроницаемой коркой.

Вот теперь, наверное, нормально было бы завыть. Или заплакать. Или сказать себе, что все кончено, что был волк да всплыл, что теперь я просто мужик с обостренным нюхом и клыками для красоты.

Ага, щас. Не дождетесь.

Дело было даже не в инициации.

Я не знал, что случилось с моей Яростью и вернется ли она, но я знал одну штуку, простую как топор: скулить бесполезно. Скулящих не любит никто — ни женщины, ни соратники, ни судьба.

Хочешь чего-то — иди и бери. Не можешь взять — узнай как. Не можешь узнать — иди дальше и ищи того, кто знает. (А не можешь идти — иди нахуй.)

Гардарот. Вот где ответ. Навьяр говорил — Гардарот, и Сигмар говорил — Гардарот. Все дороги в этом мире, куда меня заносило, поворачивали на север. Даже сейчас, на Юге, я на самом деле иду в Гардарот, просто путь — извилист.

Значит, доберемся до Гардарота. А если надо — до луны, которая от меня отвернулась. Я не злился на Ядро, ведь дело было в луне, этой богине волколаков, вервольфов и оборотней. Кто-то или что-то переключил какой-то тумблер, и лунный свет перестал питать меня.

Я рывком вскочил с камня. Прошелся туда-сюда по выступу, босиком по холодному граниту. Задрал голову и вглядывался прямо в лунный диск до тех пор, пока весь мир вокруг не растворился в темных пятнах, а вокруг диска не прорезалось голубое сияние.

Может, света недостаточно?

Я распустил ремень, стянул брюки. Остался полностью обнаженным и раскинул руки перед лунным светом. В былые времена меня бы от такого обилия света разорвало бы от силы и мощи!

Я продолжал вглядываться в луну, словно играл в гляделки, поставив на кон свою жизнь. Кто первый отвернется — я или луна? А⁈ А, с-с-ука⁈

Глаза покалывало от напряжения, но не обжигало — это все-таки не солнце. Луна лишь отражает солнечный свет…

В груди что-то дернулось — так внезапно, что я аж поперхнулся. Ядро!

Я мысленно бросился к нему, но оно продолжало спать. То было лишь мгновение, как будто зверь встрепенулся во сне, увидев во сне охоту.

Я улыбнулся и выдохнул. Это было уже что-то. Я уловил верную дорожку, сделал шаг к инициации.

Луна светила мне прямо в лицо — ровным, густым, белым светом, и я поймал себя на странном ощущении.

Свет не проходил через меня. Раньше в полнолуние, мне казалось, что лунный свет вливался в меня, наполнял горячей, звенящей, живой силой, льющейся через край. Полнолуние — время ярых, так говорил Сигмар.

А сейчас свет ложился на кожу и отражался. Скользил по мне и рассеивался, будто ему не за что было зацепиться внутри. Будто он искал там что-то и не находил. Вряд ли это доходчивое объяснение, но я чувствовал себя как зеркало, с которого стерли амальгаму.

Луна отражает солнечный свет, я отражаю лунный…

Я замер, вцепившись в эту мысль. Что-то в ней было. Что-то важное, огромное, лежащее совсем близко, руку протяни…

Мысль вильнула хвостом и ушла в песок.

— Тьфу, — сказал я. — Херня какая-то.

Я попытался поймать мысль обратно, покрутил так и сяк, но она рассыпалась, как рассыпается сон под утро. Осталось только смутное ощущение, что я сейчас чуть не наступил на что-то очень большое.

Луна прошла зенит. Ночь перевалила за середину.

Я просидел на камне до самого рассвета. Больше инсайтов не было, ядро так и не проснулось.

Эх, надо было взять у Рюмина бутылку чего-нибудь крепкого, чтобы сидеть было веселее!

В сорока шагах ниже по склону, в тени валуна, лежала на животе Влада Громова и не сводила с Георгия глаз.

Влада отправилась за ним спустя несколько минут после того, как он ушел. Сказала всем, что собирается спать, изнутри своей палатки завязала узел на пологе, повесила непроницаемую магическую защиту, а затем вылезла с другой стороны.

Все звуки и запахи она скрыла воздушным покровом, наложила искажающую воздух линзу от чужих глаз.

Последнее могло не сработать разве что на големе-дозорном. Реальных глаз у этого истукана нет, а сам он сотворен сильным магом как минимум пятого ранга, это превосходит ее способности. Поэтому она какое-то время шла в другую сторону так, чтобы между ней и големом находилась палатка.

А потом взмыла в воздух на эфирных крыльях и ушла по касательной.

Заметить крупную фигуру Георгия на фоне скал оказалось легко. Луна светила так ярко, что он даже отбрасывал тень.

Но главное — не дать заметить себя. Она свернула вокруг себя настолько плотный слой воздуха, что стала почти невидимой. Заклятие было простенькое, второго ранга, но она влила в него столько магической энергии, что могла бы кричать и смеяться — никто не услышал бы ни звука. То же самое с запахом.

Такая предосторожность ни к чему против обычного человека, но против волколака — обязательно. В Университете рассказывали, что за это твари. Георгий может учуять старый след на пустом песке, увидеть дорожку, тлеющую в пространстве. Зверь с разумом человека. Это и правда возбуждает… Но только таких дур, как Инесса!

Влада почувствовала глухую древнюю ненависть, которая поднялась из глубины сознания. От этого закружилась голова и снова нахлынула боль. Влада аж зажмурилась от вспышки мигрени, но заставила себя открыть глаза — идет полет, ты еще сознание тут потеряй, курва!

Она мягко приземлилась в сорока шагах ниже по склону от Георгия. Расстелила плащ на камнях и притаилась, наблюдая.

Как там говорили на кафедре? «Особый интерес представляет поведение подопечного лица в полнолуние. Надлежит установить: форму превращения, степень сохранения рассудка, наличие внешнего контроля».

Итак, посмотрим, что умеет этот… Она попыталась подобрать меткое оскорбление, и тут из глубины сознания всплыло: «Проклятый Волчий князь».

Влада тряхнула головой. Какой из него Волчий князь? Обычный волколак.

Она поерзала на камнях, устраиваясь поудобнее. Один гладкий камень уперся в пах, напомнив об Игоре. Влада на секунду замерла и закусила губу. Какого лешего она здесь делает? Могла бы лежать сейчас в теплой палатке, дура белокурая…

Она резко сомкнула бедра и отползла от коварного камня.

Первое полнолуние пропустила, но теперь увидит всё!

Она наблюдала превращение волколака дважды в жизни — оба раза в университете, на демонстрации, где клейменого волколака выводили в специальную клетку с серебряными шипами изнутри.

Зрелище было отвратительное и завораживающее: хруст, треск, вой. Тело будто выворачивалось наизнанку, увеличивалось, обрастало шерстью. Профессор говорил, что процесс занимает от десяти до тридцати ударов сердца, что в полнолуние это происходит непроизвольно.

Ну и? Вот полнолуние, а сердце уже устало биться, считая удары.

В какой-то момент Георгий ни с того ни с сего разделся донага. Покатые валуны мускулов заблестели в лунном свете.

Влада тихонько выдохнула. Неужели он заметил ее и теперь дразнит и насмехается? Да нет же, он собирается превратиться, а новая форма разорвет одежду, вот и…

Но он не превращался.

Ходил взад-вперед, что-то бубнил и размахивал руками. Совсем как… обычный человек. Глаза Влады сузились.

До нее начало доходить.

Она приподнялась на локтях, всматриваясь до рези в глазах. Луна стояла в самом зените, лила свет на голые плечи стоящего мужчины — и ничего не происходило. Не было ни хруста, ни шерсти, ни воя. Разве что глаза у него блестели желто-зелеными плашками, отражая крупицы света в сумраке.

Георгий сел и недовольно почесался. Обычный, крепко сбитый мужик с офицерскими усами, поцарапанной мордой и голым торсом. Мерз и злился.

Влада медленно опустилась обратно на плащ и приоткрыла рот, складывая факты воедино.

Он не превратился при нападении подземного чудовища — а ведь его засыпало заживо, и любой волколак обернулся бы зверем, чтобы вылезти. Он размахивал палашом, как обычный офицер. Он бился сталью, а не когтями. Он не превратился ни разу — ни разу! — за все время пути от самой заставы.

Да и на самой заставе, когда жирный атаман потребовал показать зверя, Георгий не показал зверя. Он показал фокус.

Влада беззвучно засмеялась в сгиб локтя.

Он не может!

Не «не хочет», не «бережет силы», не «скрывает способности» — он просто-напросто не может. Герой Пригорья, победитель лесного барона, чемпион Арены, тот, кто перегрыз горло Челищеву, единственный неклейменый барон-волколак Державы — сидит на камне в полнолуние, как дряхлый импотент перед молодой невестой!

Он пустой.

Влада лежала в камнях, прижав ладони к губам, и чувствовала, как внутри разливается что-то горячее и жуткое.

В ее руках оказалась вещь, стоившая дороже всей этой экспедиции, дороже яиц каких-то мифических змиев. Достаточно одной депеши в Вельград — и барона Лютикова разберут по косточкам.

Без Ярости он не страшнее любого служилого дворянина. Он был бы уже мертв, знай об этом хоть кто-нибудь. А она — знала. Этим знанием можно о-очень выгодно распорядиться.

Воспоминание напомнило о себе жжением ягодиц. Лютиков тогда отразил ее серп ветра. Об этом стоило подумать… Возможно, все сложнее, чем кажется.

Горячая древняя тьма поднялась из глубин сознания, и Влада едва сдержала крик — так сильно ударила мигрень. «Что же за напасть такая? Давно этого не было», — успела подумать она.

Она не помнила, как вернулась в лагерь, словно из памяти ножом вырезали кусок.

Следующим воспоминанием был провисший потолок ее палатки.

Она лежала на спине и улыбалась — широко, счастливо, во весь рот, как не улыбалась с самого выпуска из университета.

А где-то очень глубоко внутри нее, в том месте, куда она давно запретила себе заглядывать, что-то тоже улыбнулось и зашевелилось. И стало ждать.

Утром в лагере не досчитались одного носильщика.

Терехов с ужасом воззрился на меня, лицо его побледнело. Должно быть, он решил, что это я в ночь полнолуния обратился в зверя и пожрал бедолагу.

Вскоре обнаружилось, что не хватает и одного верблюда. Терехов задумался: пытливый ученый ум наконец-то превозмог суеверия — не мог же я сожрать и верблюда!

Батыр молча показал на линию следов, уходящих в обратном направлении нашего маршрута. Я и сам чуял дорожку запаха.

Окончательно разобрались, когда я спросил у голема, не видел ли он, что произошло.

— Человек уехал, — ответил тот безразлично. — Уехал налегке и очень торопился.

— Трус! — воскликнул Терехов. — Подлый дезертир!

— Игнат Тихонович, кажется, вы говорили, что экспедиция — это не военный поход, — припомнил ему Игорь, ухмыляясь.

Влада выглядела удивленной. Взгляд ее остановился на нашем последнем носильщике, который обескураженно топтался в сторонке.

— Придется тебе стараться за двоих, — промурлыкала она. — Приготовь мне горячую воду для умывания и поживей!

Носильщик сорвался с места, подняв тучу песка.

До руин Атрагосии остался последний рывок.

Случилось маленькое чудо: Терехов прислушался к Батыру, а Батыр — к Терехову. Вместе они некоторое время сидели за картой, в руках Терехова мелькал циркуль, измеряя маршруты. Батыр то и дело тыкал пальцем в ту или иную точку и комментировал особенности местности.

Я почуял, что они подошли, по запаху табачного дыма — Терехов, следуя ежедневному утреннему ритуалу, коптил свои усы короткой глиняной трубкой.

— Хорошие новости, господин барон, — с довольным видом сказал он. — Мы доберемся на день раньше.

— Отличная работа, ребята, — ответил я. — Погнали!

Раздался звук откупоренной бутылки вина. Мы повернули головы и увидели Рюмина, который приподнял бутылку словно в тосте и пригубил.

— Прям с утра? — сказал я.

— Надо же отпраздновать сие событие, — ухмыльнулся он. — Учись радоваться мелочам, Лютиков.

Батыр, увидев это, поднял указательный палец вверх и изрек:

— Тарид всегда свободен, как перекати-поле. Только так он чувствует шепот мироздания.

Рядом фыркнула Влада.

Мы поспешно сняли лагерь и отправились в путь.

Игорь ехал рядом с Владой, и хотя они не разговаривали и держали некоторую дистанцию, всё было ясно любому, у кого есть глаза.

Никто ничего не сказал насчет них, и это молчание было куда красноречивее любых сплетен.

Магичка-баронесса из столичного рода и капитан, у которого за душой потный мундир, клинок да сгоревшая усадьба. В таких случаях не говорят о сватовстве — в светском обществе говорят «связь» и понижают голос.

Но сейчас все помалкивали, даже Рюмин, который мог брякнуть что угодно (тарид же, что с него взять…). Дело житейское: пустошь, опасности, ночь — романтика, кладущая на светские правила!

Мне бы порадоваться за брата.

Вот только чуйка у меня скребла и скребла как надоедливая мышь под половицей.

К полудню пейзаж изменился окончательно.

Барханы измельчали и разошлись, из-под песка полезли сланцевые гряды — черные, серые, а порой и зеленоватые, слоистые, растрескавшиеся, торчащие косыми пластами. Идти стало легче: верблюды больше не проваливались, копыта твердо стучали по камню.

Немногочисленная до этой поры зелень теперь и вовсе пропала. Ни травинки, ни колючки — только ноздреватая твердая земля, изъеденная ветром. Я нахмурился, заметив, что местами солнце поблескивает на странных вкраплениях.

— Что за хрень? — остановил я верблюда у одного из таких блестящих сгустков.

— Стекло, ваше благородие, — с готовностью блеснул знанием Терехов. — Если песок нагреть до высокой температуры, то он превращается в стекло. Забавно, да?

— Змии?

Он кивнул.

— Верно мыслите. В былые времена тут была жаркая битва.

Третьяк ехал на своем верблюде и после починки заметно повеселел. Ну, насколько может повеселеть глиняная кукла со сросшимися трещинами и обрубком вместо левой руки. Речь у него стала глаже, паузы короче, и заклинивало его теперь редко.

Я подъехал ближе.

— Третьяк, расскажи мне про Аскольда.

— Что рассказать про господина Аскольда?

— Всё расскажи. Какой он.

Третьяк повернул ко мне гладкую голову. В глазницах замерцали сиреневые огоньки — видимо, у него это означало раздумье.

— Господин умный и сильный, — сказал он наконец. — Господин много учится. Господин говорит с землей, и земля слушает.

— Маг Земли, ясен пень.

— Нет-нет, — сказал Третьяк. — Не так. Господин говорит не с землей. Господин говорит с теми, кто в земле.

Терехов, выбившийся вперед, обернулся так резко, что чуть не выронил подзорную трубу, которой крутил во все стороны, словно впередсмотрящий на корабле.

— С кем — с теми? — спросил я.

— С теми, кто дремлет внизу, — ответил Третьяк ровно и буднично, как о починке телеги. — Господин говорил — они старые. Но помнят. Однажды что-то шевелилось, три ночи шевелилось, люди не спали. Господин спустился в яму и говорил вниз, прямо в камень. Долго. Потом оно замолчало и больше не шевелилось.

Стало тихо, только копыта цокали по сланцу.

Терехов взволнованно засопел в прокуренный пучок усов. Рюмин выпрямился в седле и очень медленно вынул изо рта мундштук.

— Это то, о чем я думаю? — спросил Игорь.

— Если ты думаешь о спящих змиях, то да, — отозвался Рюмин. — Видать остался кто-то живой.

— Это, — хрипло сказал Терехов, — это, господа… позвольте. Но это же нонсенс!

— Змиевластие, — надменно проговорила Влада и замолчала, словно это всё объясняло.

— Родовой дар Каменских! — Терехов замахал руками, чуть не свалившись с верблюда. — Древнее умение, утраченное, как считалось, еще в Героический век! Каменские в старину повелевали змиями, оттого и герб… Но это же легенда! Это в хрониках, в былинах, в детских сказках! Последнее достоверное упоминание — восьмой век, и то с оговорками…

— Что тут удивительного? — пожал узкими плечами Рюмин. — Род живет, а с ним и дар.

Он затянулся сигаретой, выпустил дым и добавил задумчиво:

— Змии вымерли, но кто-то остался. Так и с даром. Если прошлое живет в легендах, значит, оно не умерло. Вот дар и пробудился в графском сынке. Ничто не пропадает навсегда.

Взгляд Влады вдруг остекленел, она побледнела и подала верблюда вперед, словно мы затронули неприятную для нее тему. Игорь проводил ее задумчивым взглядом.

Я ехал молча и складывал в голове.

Граф Владигор Змеевич Каменский, губернатор, маг пятого ранга, человек с каменным лицом и таким же характером. Отправил меня искать пропавшего в экспедиции сына. И заодно — яйца змиев из руин.

Он ведь и не скрывал, что ему нужны яйца. Мы это обсуждали прямо, без экивоков: ему — кладку, мне — сведения о том, где искать Гардарот. Каждый ищет свою силу, обмен честный, никто никого не обманывает. Я тогда даже уважение к нему почувствовал: не юлит, говорит прямо.

Теперь стало очевидным, что искал он не диковинку для родового музея и не научный трофей. Говорил-то он прямо, но не всё.

Долину мы увидели за час до заката, а услышал я ее еще раньше.

Гряда, по которой мы шли, вдруг оборвалась, и земля ушла вниз — широко, плавно. Распростерлась огромной песчаной чашей, в которую можно было бы ссыпать целый уездный город.

Я натянул поводья.

Дно чаши устилал песок — рыжий, гладкий, лежащий ровными застывшими волнами. Закатное солнце светило низко, вдоль, отчего волны эти отбрасывали длинные тени, и вся долина казалась застывшим морем. Море волнуется «три» — морская фигура замри…

А из песка торчали башни.

Это были острые каменные шпили, вылизанные ветром до гладкости кости, стоящие поодиночке и группами, накренившиеся и прямые. Одни едва проглядывали, словно шляпки молодых грибов, другие поднимались на высоту доброго собора. Они усеивали долину от кромки до кромки.

Они торчали из песка, как мачты затонувшего на мелководье флота.

Солнце садилось за ними, и каждый шпиль тянул через всю долину длинную и тонкую иссиня-черную тень. А ветер, гулявший в этой каменной чаше, находил в шпилях какие-то отверстия и гудел в них — ровно, низко, на много голосов, словно хор, поющий вразнобой.

Было красиво и мрачно. Так выглядят обложки альбомов у метал-групп.

Терехов привстал в седле, вглядываясь вперед. Обернулся к нам, и я увидел, как из-под стекол очков у него текут слезы.

— … дцать лет — проговорил он невнятно. — Я столько читал про долину башен в отчетах! Господа, я… простите…

Он отвернулся, снял очки, начал их протирать.

Рюмин смотрел на башни и молчал. Его сигарета превратилась в палочку из пепла и рассеялась под дуновением ветра.Он сказал ни к кому не обращаясь:

— А ведь тут жили. Южный рубеж молодой Державы. Не легенда, а настоящий город, процветавший не менее, чем Вельград сейчас. Тут жили, ели, изучали магию, торговали, трахались… Могущественные роды магов боролись за влияние. И всё это — вон там, под песком, на черт-те знает какой глубине.

— Чего тебя так пробрало? — спросил я.

— А мне отчего-то приятно, — ответил он. — Как будто я так же смотрю и на современный мир, а сам где-то далеко. В прошлом, будущем или другом мире. — Он осекся и сказал привычным циничным тоном: — Надеюсь, там найдется сохранившийся винный погреб.

Влада не сказала ничего.

Она смотрела на долину, и я, обернувшись, увидел, что лицо у нее стало странное. Пустое. Будто она вслушивалась во что-то, чего мы не слышим.

— Баронесса? — окликнул я.

Она вздрогнула.

— Что? А, да. Впечатляет. — Передернув плечами, она отвернулась. — Голова разболелась от этого гула. Вы так и будете стоять и глазеть, как крестьянин в музее?

Стоянку Аскольда мы нашли уже в сумерках.

Нашел ее Батыр — он ехал впереди и вдруг остановился, поднял руку и сказал одно слово:

— Люди.

Лагерь стоял в распадке у края песчаного поля, под прикрытием скального выступа. Место было выбрано с умом — с хорошим обзором и с защитой от ветра и солнца.

Мы зажгли фонари и пошли смотреть. И чем дольше смотрели, тем меньше мне это нравилось.

Никаких людей не было, только палатки стояли. Полузасыпанные песком, тент выгорел на солнце до белизны. Я заглянул в одну: шесть спальных мест с брошенными одеялами.

У кострища — котел. В котле — черная присохшая к днищу корка, бывшая когда-то кашей. Рядом валялись миски. Ложка в песке.

В другой палатке стояли ящики с инструментами, раскрытые, словно в разгар рабочего дня. Кирки, лопаты, мерные цепи, нивелир, непонятные мне штуковины стимпанковского вида. Терехов присел над ящиком и шумно выдохнул.

— Это приборы Корпуса, полный набор. Такое нельзя бросать, такое под расписку сдавать положено!

Хрен с ними, с инструментами. Нашелся сундучок с личными вещами: бритвенный прибор в серебре, книги, чей-то портрет в медальоне. Наконец, кошель с монетами. Не медь, золото.

Никто не бросает золото. Разве что состоятельный графский сын, который ценит что-то другое больше.

— Уходили в спешке, — сказал Игорь, оглядываясь. — Быстро уходили. Как по тревоге.

Я присел на корточки у входа в одну из палаток и потянул носом воздух. Эх, сейчас бы оборотиться в третью форму — мигом бы получил полную картину…

Всё выдуло, выветрило, выжгло солнцем. Остались только самые въевшиеся, самые густые запахи, да и те как эхо. Но кое-что осталось.

Было много людей. Месяц, может, полтора — столько времени нужно, чтобы обжить место так, чтоб земля пропиталась. Пот, еда, кожа, дым.

Крови нет.

Я обошел весь лагерь по кругу. Ни следов драки, ни оброненного оружия.

— Просто встали и ушли, — сказал я.

— Бросив все вещи, — уточнил Рюмин.

— Налегке.

— И куда же?

Я показал.

Следы, конечно, давно замело, но остался след, который видел я.

Он вел вглубь долины, в самое нутро чаши.

— Все ушли туда, — сказал я. — Разом. И не вернулись.

За спиной у меня негромко звякнуло. Я обернулся.

Влада стояла, опершись рукой о стену палатки, повиснув как тряпичная марионетка.

— Ваше сиятельство?

К ней поспешно подошел Игорь, протянул руку.

— Я в порядке, — резко сказала Влада и выпрямилась. — Немного устала. Мы третий день на марше, топаем как одержимые.

Она слабо улыбнулась Игорю и отстранилась.

Я еще раз втянул воздух.

От Влады пахло страхом. Но она не озиралась, не вглядывалась в сумерки. Не место пугало ее.

Так выглядит человек, который обнаружил у себя симптомы болезни, от которой, как он думал, он излечился. Влада словно прислушивалась к глубинным ощущениям внутри себя.

— Ночь, — буднично сказал Батыр.

— Заночуем здесь, — согласился я. — Можно не ставить свои палатки. С утра отправимся по следу.

Наутро дневной свет не сделал долину башен менее мрачной. Лишь подчеркнул покинутость и опустошение. Ветер все так же завывал в шпилях древних башен.

Вход мы нашли быстро.

След привел нас под скальный козырек, где песок кончался и начинался камень. И там, у основания каменного нагромождения, в тени, я почуял волну прохладного воздуха.

Тонкая холодная струя, тянущаяся из-под камня, в которой мой нос учуял воду, плесень, сырой камень и что-то нежилое, старое. Так пахнет из погреба, который давно не открывали.

— Здесь, — сказал я, приложив ладонь к стене. — Дует отсюда.

Батыр и Игорь расчистили песок.

И тут проступило.

В скальной стене был вырезан проем — прямоугольный, ровный, в два метра высотой. Края его были оплавлены и сглажены, будто камень поддался под чьими-то руками как мокрая глина. Известно, под чьими.

— Магия Земли, — констатировал Терехов. — Причем высшей пробы. Он прорубил вход там, где порода тоньше. Смотрите, тут пласт всего в пару саженей, дальше, должно быть, пустота — и спуск в город!

Игорь усмехнулся, проверил меч на поясе, размял плечи.

— Ну, стало быть, входим. Дверь-то господин Каменский нам открыл.

— Хрен, — сказал Рюмин. — Он ее закрыл.

Мы посмотрели туда, куда смотрел он.

Проем был запечатан.

Через несколько шагов проем перекрывал камень. Более темный, с иным рисунком, и лежал он не пластами, а сложным узором — десятки, сотни каменных осколков, сведенных вместе, вжатых друг в друга под странными углами, как мозаика.

И запах: сны и грезы, растворенные в бокале шампанского. Запах магии.

Рюмин шагнул вперед. Чуть помешкав, положил на эту стену ладонь. Постоял, словно прислушиваясь.

— М-да, — сказал он наконец. — Сложное. Влада, снимаю шляпу, иди смотри сама.

Она подошла, коснулась камня кончиками пальцев. Отдернула руку.

— Ого.

— Вот и я говорю — ого.

— Ну что там, уважаемые знатоки? — спросил я.

Рюмин повернулся ко мне, и на лице его не было ни капли обычной насмешки.

— Плохо, Лютиков. Это не просто камни, а магическая печать.

— Влада?

Она вздохнула.

— Аскольд наложил ее сознательно и с большим искусством. Блоки сцеплены между собой напряжением, и каждый держит соседа, кратно усиливая мощь. Чтобы снять ее, понадобится маг Земли не ниже четвертого ранга. Даже не заикайтесь о вихре — я не хочу помереть, пытаясь открыть эту дверь.

— А разобрать?

Рюмин хохотнул.

— Ага, удачи тебе, Лютиков. Попробуй когтями и зубами. Я хочу на это посмотреть!

Вдруг раздался странный звук. Исходил он от Терехова. Он обхватил голову руками и с душераздирающим стоном проговорил:

— Вот была же мысль выписать динамит. Надо было взять! Но столько бумаг, столько отчетов на него, с ума сойти, а это ведь даже не порох. Эх-х, надо было взять, вот как чувствовал, ей-богу…

— Угомонитесь все, — сказала Влада. — Эту дверь может открыть только тот, кто ее запер. Или кто-то сильнее его.

Повисла пауза.

Терехов беспомощно переводил взгляд с одного на другого. Носильщик сел на песок, пользуясь внезапным отдыхом. Батыр прислонился к стене и безразлично перебирал четки мозолистыми пальцами.

Приехали. Полтора месяца пути, атаман, крот, погибшие люди, нервы — и вот пожалуйста. Нас тут явно не ждали.

Игорь потыкал запечатанную дверь мечом.

— Может, сделать другой проход? — предложил он.

— Мысль хорошая, — сказал Терехов, — но осмелюсь заметить, что господин Каменский провел в долине много времени, прежде чем выбрал место входа. Поймите правильно, ваше благородие, не хочу вас обнадеживать. Полагаю, это самая доступная точка входа даже для мага Земли.

— Пу-пу-пу-у-у, — протянул я. — Господа маги, может, у этой двери есть пароль? Ну, типа, молви «друг» и войди.

Рюмин отодвинул в сторону Владу, воздел руки и провозгласил:

— Филос! Отворись!

Влада закатила глаза.

— Клоун.

— Это «друг» на аркадийском, — весело пояснил нам Рюмин. — Лютиков, это почему-то не работает.

— Третьяк! — позвал я, осененный мыслью. — Подь сюды.

Голем стоял в стороне, у верблюдов, где его оставили. Услышав свое имя, он подошел, тяжело бухая глиняными ногами.

— Слушаю, Георгий Владимирович.

— Ты знаешь, как открыть эту дверь?

Он посмотрел на печать. Огоньки в глазницах мигнули, словно он прищурился. Податливая глина на лице изобразила радостное выражение.

— Знаю! — сказал он.

Все замерли.

— Открывай же, — сказал Игорь.

— Не могу.

— Почему?

— Печать ставил господин. Господин закрыл. Значит, должно быть закрыто. — Голос голема стал ровнее, суше, будто он зачитывал устав. — Я не могу открывать то, что закрыл господин. Приказа не было.

Я подошел к Третьяку и положил ему руку на массивное плечо, нагретое солнцем. Странное ощущение — то ли собаку дрессируешь, то ли в компе копаешься.

— Третьяк, — сказал я. — Я задам тебе вопрос, и ты подумай, прежде чем отвечать. Не торопись, времени у нас навалом.

— Хорошо.

— Ты помнишь нору, где мы тебя нашли?

Третьяк еле заметно передернул плечами, словно от омерзения.

— Помню.

— Ты лежал там сломанный не один месяц. Два дня ты слышал, как кричат и умирают люди.

— Помню, — медленно проговорил он. Голос не изменился, но огоньки в глазницах удрученно потускнели.

— Аскольд знал, что вы живы. Он мог вас откопать. Он маг Земли, для него это как куличики в песочнице. Он мог разметать нору на раз-два.

— Господин решил, что потери приемлемы. Это записано…

— Я знаю, что записано. Я не про записи спрашиваю. — Я помолчал. — Ты бы хотел, чтобы он вас откопал?

Тишина.

Ветер тянул песок по камню. Где-то далеко, в шпилях, тянул свою бесконечную песню.

Я чувствовал, как в глиняной голове Третьяка ворочаются тяжелые непривычные мысли. Малый дух Земли, посаженный в горшок, обученный носить, копать, бить и запоминать. Существо с разумом умной собаки, которое два дня слушало, как умирают люди, и звало хозяина.

— Атрагосия, — прошептал Терехов, вглядываясь в уходящий вниз коридор, после чего повернулся к нам. — Господин Лютиков, на этом задача Корпуса выполнена. Мы доставили вас к месту.

— И вы не пойдете внутрь, Игнат Тихонович? — поднял бровь я.

Терехов шумно выдохнул в прокуренный пучок усов.

— Корпус занимается историей и археологией, мы не авантюристы, мы не ввязываемся в приключения, мы не… — он осекся и яростно махнул рукой. — Будь я проклят, если не пойду в руины Атрагосии!

— Я почему-то так и думал.

Верблюдов оставили наверху под присмотром последнего носильщика. На нем было поддержание лагеря до нашего возвращения. Носильщик радовался, что ему не придется лезть под землю в опасные руины, но вместе с тем бросал тоскливые взгляды на Владу, которая для спуска под землю снова надела свои эффектные кожаные леггинсы.

Все остальные, включая Челищева, чья голова лежала у меня в рюкзаке вместе с оружием, стали спускаться. Третьяк взвалил на спину поклажи не меньше, чем верблюд.

Стены коридора были гладкие, будто оплавленные, местами блестели как слюда. Пол ровный, без ступеней — просто наклонная плоскость. Я вел ладонью по стене и чувствовал под пальцами застывшие волны камня, холодные и чуть влажные.

Мы шли полчаса.

Снизу поднимался ровный сухой холод, словно мы вступили в обитель пустынной ночи, которая таится здесь во время дня. Воздух сгустился, но дышалось на удивление легко — не чувствовалось тесноты.

Причина этого выяснилась через сотню шагов.

Я шел впереди, коридор кончился, и открылась каменная площадка. Мне пришлось резко затормозить, отчего Игорь уперся мне в спину.

— Ты чего… — начал он и замолчал.

Мы стояли на краю.

Впереди внизу раскинулась пустота. Свет наших керосиновых светильников растворялся в необъятной темноте, не доставая ни до стен, ни до дна. Только чувствовалось — по эху, по движению воздуха, по тому, как отзывался каждый шорох, — что пространство перед нами больше любого зала, любого собора, любого места, где я бывал.

А потом глаза привыкли, и я начал различать далекие пятна света.

Их было немного. Слабые, редкие, разбросанные по всей толще тьмы на разных уровнях — голубоватые, сиреневые, зеленоватые. Огоньки тлели ровно, как подернутые пеплом угольки, оставшиеся от костра.

И в их скудном свете проступил город.

Он спускался вниз ярусами, как амфитеатр. Оказывается, Атрагосия и до своего погружения под землю была тесно связана с земной стихией. Дома были не построены — они были вырезаны прямо в породе, в стенах исполинской каверны: ряды окон, арки, лоджии, балконы, лестницы, вьющиеся по отвесной стене. Между ярусами тянулись мосты — каменные, тонкие, некоторые целые, некоторые обрушенные, свисающие обломками.

Внизу, на дне чаши, угадывались улицы, площади, треснутые как скорлупки купола каких-то зданий покрупнее. И сады. Черные окаменевшие деревья стояли ровными рядами, вскинув ветки, будто их застали врасплох.

Такую панораму обычно можно увидеть, когда смотришь на город с крыши высотки. Это были не какие-то занесенные песком руины, а настоящая подземная Атлантида, которая погрузилась под землю, но, очевидно, какое-то время продолжала жить и после катаклизма.

Часть города была разрушена. Целые куски ярусов обвалились, завалив нижние уровни глыбами; в стенах зияли провалы, откуда торчали переломанные балки перекрытий. Но другая часть стояла нетронутой, как будто жильцы поголовно ушли на какой-то праздник.

А вот и башни, чьи шпили мы видели на поверхности: они тянулись вверх тонкими цилиндрами. За столетия они покрылись известью и превратились в неровные колонны, как будто поддерживающие свод. Меня коснулись смутные сомнения — а не являются ли эти башни каким-то магическим инструментом, который и создал под землей такую колоссальную пещеру?

Вместо ветра я ощущал медленное колыхание огромных воздушных масс, плавающих вверх-вниз. Нос уловил запах стоячей воды, горячего камня, чего-то живого…

Никто не сказал ни слова, наверное, с минуту.

Зашуршал карандаш — Терехов быстрыми штрихами делал зарисовку панорамы города в полевом журнале. Глаза его стали такими огромными, что заполнили линзы очков от края до края.

— Красотища, — прошептал наконец Игорь.

Батыр прошептал что-то на своем языке и с тревогой посмотрел на Рюмина, который подошел к краю площадки.

— Тут ступени. Много. Корявые. Во все стороны, — сообщил Рюмин.

— Как твои мысли! — беззаботно рассмеялась Влада.

Она подошла к самому краю площадки, распустила эфирные крылья и повисла над бездной, покачиваясь. Золотистые косы свесились вниз, глаза блестели, и вся она была живая, легкая, довольная.

— Тут потрясающие потоки, — сказала она. — Воздух ходит кругами, снизу вверх. Чувствуете? Тут можно летать неделю как перышко на ветру и не устать.

— Влада, отойди от края, — напрягся Игорь.

— Я маг Воздуха. Это для вас край, не для меня.

Но она все-таки убрала крылья и подошла к нему. Взяла под руку и заглянула в глаза. Игорь заулыбался как зеленый курсант, получивший согласие на танец от королевы бала.

Я хмыкнул и отвернулся.

Что-то на Владу нашло в последнее время. То строит из себя мученицу: жара-с, дикари-с, мигрень-с, «спасибо вам, барон, за путешествие-с», то как бабочка крылышками «бяк-бяк-бяк-бяк». Тут вдруг ожила. Ни вздохов, ни подколов, ни закатывания глаз. Смеется, шутит, порхает. Неужто Игорь так повлиял? Или особые флюиды древнего города?

Спускались по стене — по вырезанной в породе лестнице без перил, узкой, местами обвалившейся.

Третьяк шел первым и, оказалось, был незаменим: там, где ступеней не хватало, он просто становился на четвереньки и подставлял глиняную спину. Терехов, ступавший по нему, извинялся каждый раз.

— Ерунда, — утешал его голем. — Я крепкий. Я надежный.

К нижнему ярусу спустились часа за полтора — потные, грязные, воодушевленные ровной поверхностью под ногами.

Влада грациозно опустилась на эфирных крыльях, отставила ногу в высоком сапоге. Раздались редкие хлопки аплодисментов — это был Рюмин.

— Браво, Громова, браво! Подумать только — маг Воздуха и умеет летать аки лебедь, — сказал он, тяжело прислонившись к каменистой стене, его бледное вытянутое лицо блестело от пота.

— Не порти воздух своим ртом, — отозвалась она и поправила треуголку.

— Корнилий, — сказал я. — Единственное, о чем настоятельно попрошу, — не шуми. Мы тут не одни. Я чувствую живое присутствие…

Мы вышли на улицу. Настоящую улицу мертвого города: мостовая из плотно пригнанных плит, вдоль нее — дома с темными проемами окон, где-то выцветшая вывеска, где-то ступени крыльца, стертые посередине тысячами ног.

Двинулись к центру города.

Терехов, растеряв всякий страх, заглядывал в дома, бормоча как пьяный:

— Стол. Господа, там стол и посуда на нем! Как музейная комната, воссоздающая быт прошлых веков! Я нашел детскую игрушку, деревянную, представляете, дерево сохранилось из-за сухости… О Небеса, дайте мне год, дайте мне полгода, чтобы все это собрать и классифицировать…

Рюмин шел вдоль домов и читал вырезанные над дверями значки.

— На минуточку, никаких карубских «каля-баля». Аркадийское письмо, — сказал он. — Вот тут — «Дом Кринона, третий очаг». Тут «мастерская». А вон там «монетный двор».

— Ты все-таки читаешь по-аркадийски, прогульщик? — ухмыльнулся я, прошаривая взглядом темные переулки.

— А ты больше Громову слушай, ага. Я лекции пропускал, потому что опережал программу на два года.

Игорь и Влада шли впереди, о чем-то тихо переговариваясь, и она пару раз хихикнула. Батыр шел последним, его шаг был настолько мягкий, что даже я не слышал его и то и дело поворачивал голову, чтобы удостовериться, что он рядом. Отличный воин. Надеюсь, он не шпионит для Шишигина и не сдаст нас в ответственный момент.

Мы миновали очередной перекресток.

— Стойте, — сказал я тихо, но все остановились.

Я учуял их заранее — тех, кто выдавал себя копошением в дальних закоулках.

Плоть, немытые тела, кожа, пахучий жирный дым от сальных светильников.

Медленно, стараясь не шуметь, я потянул воздух в себя, разбирая слои. Оно шло не из одной точки — со всех сторон понемногу. Впереди, справа, сзади.

Я перестал нюхать и начал слушать.

Тишина мертвого города была ватной от мягкой пыли, без эха. И в этой ватной тишине я различил легкий скрип песка. Осторожный шажок. Где-то в темном проеме второго этажа соседнего дома. Потом другой — слева, за грудой обвалившейся кладки. Потом чье-то хриплое дыхание, придушенное ладонью.

Их было много, и они молчали.

— Батыр, — позвал я негромко, не оборачиваясь. — Я внезапно заинтересовался местным фольклором. Кто у вас живет под землей?

Батыр прищурился в ответ на мой взгляд и медленно кивнул. В руке его появился тяжелый ятаган, похожий на топор.

— Видать, кырчи, Георгий-бек, — сказал он. — Нехорошо.

— Кто такие?

— Кырчи. Мелкие. По одному — ничто, пнешь и разбежится. Вместе — беда. Живут в старых шахтах, из сухих колодцев по ночам выползают…

— Позвольте! — встрепенулся Терехов и тут же приглушил голос до шепота. — Кырчи? Вы имеете в виду кырчаков? Так они у нас в номенклатуре Корпуса значатся, я читал сводки по южным подземельям! Считались вымыслом местных варваров, между прочим, как и ваш песчаный пес!

— Игнат Тихонович, — сказал я. — Ваша номенклатура на вас смотрит из вон того окна.

Терехов посмотрел в окно и попятился.

Отряд сомкнулся плотнее, спина к спине. Игорь стал перед Владой, но та отодвинула его плечом — спокойно, деловито, и я увидел, как между ее пальцами закручиваются тонкие воздушные струйки.

В темноте раздались голоса — скрипучие, гортанные, будто их владельцы сорвали голос в крике. Слов я не понимал — язык был чужой, ни на что не похожий.

Я кивнул Батыру. Он пожал плечами.

— Искаженный диалект аркадийского, — сказал вдруг Рюмин.

Влада округлила глаза.

— И чего бормочут? — спросил я.

Рюмин прислушался, нахмурился и выдал:

— Хм, забавно. Как будто городские бродяги выучили аркадийский и пытаются на нем общаться. Говорят что-то вроде: «еще одни приперлись», «зверь клыкастый» — о, это про тебя. Так-так… кажется, они оценили декольте нашей летуньи.

— И чего хотят? — уточнил я.

— Убивать, грабить, воровать, трахать, — ухмыльнулся Рюмин. — Всего по чуть-чуть, как получится.

Ну, это понятно. Важнее всего была фраза «еще одни приперлись». Значит, они застали экспедицию Аскольда.

Я тоже прислушивался к голосам, но только для того, чтобы определить количество. Минимум несколько десятков. Но, судя по тому, что я мельком увидел в темноте, эти существа, кырчи так называемые, были не больше метра ростом.

— Идем к той стене, — сказал я. — Там нас не окружат. Идем спокойно, будто выбирая место для привала.

Мы прошли шагов двести.

Шорох за спиной стал громче. Кырчи больше не прятались — просто шли следом, сохраняя дистанцию.

Мы вышли на городскую площадь с высохшим фонтаном в центре и остановились у широкой стены. Здесь можно было держать оборону и хорошо проглядывались окрестности. Я скомандовал привал.

Рюкзак с оружием и головой Челищева в здоровенном кристалле давил на плечи и сковывал движения, поэтому я его скинул и прислонил к стене. Зря, как оказалось.

Кырчи ударили разом со всех сторон.

Я думал, подобные мелкие твари должны визжать и кривляться. Эти напали молча, сосредоточенно пыхтя.

Из окон, из проемов, из-за фонтана, из старых забитых пылью водостоков — отовсюду брызнули мелкие фигуры. Ростом не выше метра, тощие, сутулые, с длинными мослатыми руками и широкими ладонями, похожими на ковши игрушечных экскаваторов.

Голая серо-бурая кожа, огромные остроконечные уши, покрытые пушком, вытянутые вперед морды с мелкими острыми зубами. Глаза — круглые плошки, отражающие огонь светильников.

Они были одеты во всякую рвань, в дырявые шкуры, в какую-то старую упряжь. У кого-то на шее болтались бусы из монет. В лапах — камни, обломки, костяные ножи, дубины с вбитыми в них звериными клыками. Короче, один в один современные школьники.

На площади мгновенно сделалось тесно.

Ко мне бросились сразу трое. Я рубанул ятаганом наотмашь — раздвоенный клинок рассек первого неожиданно гладко, второго я отправил в полет пинком в грудь. Третий увернулся и пробежал мимо.

Рядом рычал Игорь, работая мечом точно и экономно — так солдат нарезает колбасу в кругу товарищей.

Батыр крутился вместе со своим ятаганом в едином неразрывном движении, словно в танце, не было отдельных замахов и ударов, только смертоносная линия клинка, летящая сквозь тела.

Третьяк игнорировал удары по себе, единственной рукой прицельно бил по головам, точно забивал гвозди молотком.

Терехов шарахался туда-сюда и что-то голосил. Ему чудом удавалось избежать ударов — возможно, кырчи приняли его за своего?

Рюмин широкими шагами отошел куда-то в сторону и беззащитно развел руки в стороны. Я окликнул его, предупреждая, что на него бежит четверо. Рюмин… закурил. Кырчи были уже рядом, кинулись на него — и свалились в подземный колодец у его ног. Рюмин стряхнул им вслед пепел.

А потом ударил ветер.

Влада возвышалась над всей этой свалкой на крыльях и хохотала весело, звонко, откинув голову. Воздух вокруг нее свернулся жгутами, и эти жгуты хлестали по площади, сметая кырчаков десятками. Их подбрасывало, крутило, било о стены. Одного протащило через всю площадь и впечатало в фонтан с мокрым хрустом.

— Ну наконец-то! — крикнула Влада сверху. — Хоть какое-то веселье в этом походе.

Кырчи шарахнулись, отхлынули к краям площади. Теперь они все-таки заголосили, и крики их были не воинственные, а панические.

И тут я боковым зрением поймал движение у стены.

Трое. Они не лезли в драку. Они вообще не смотрели на нас — они деловито волокли по камням мой рюкзак, пятясь к темному провалу в стене.

До меня дошло.

Это было не нападение, а отвлекающий маневр, чтобы украсть что-нибудь ценное.

— Добивайте остальных! — гаркнул я и рванул за ними.

Я думал, догоню их в три прыжка.

Хрен там.

Они нырнули в пробоину вместе с рюкзаком, надеясь скрыться в потемках. Но я видел в темноте не хуже их и прыгнул в проем следом. Это оказалась тесная труба, где пришлось согнуться вдвое. После норы песчаного пса это мне показалось парадным входом! Впереди шуршало и топотало.

Труба вывела в переход, переход — в какую-то галерею, галерея — на лестницу, и понеслось.

Воришки знали здесь каждый камень. Ныряли в щели, где я застревал плечами. Скатывались по кучам щебня.

Зато у меня был нюх.

Временами они отрывались, но за ними словно тянулась красная нить — у них не было шансов скрыться.

Я бежал, спотыкался, разбивал колени, поднимался и снова бежал. Ну почему у меня постоянно пытаются украсть что-нибудь ценное? Поубиваю нахрен!

А потом впереди — там, где мельтешили кырчи, — прогремел голос.

— ПЭДЭРАСТАЙ!

Я замер, замерли и кырчи, волочащие мой рюкзак. Голос как раз исходил из рюкзака:

— Сколокон хой рэонтэс эн тойс остэойс тон бэльтионон хюмон. Фэрэйс кэфалэн хэтис эйдэ та басилэйа ту Хаус. Тхэс аутэн кэй хэрпэ апопсэос, э пиомай та ономата хюмон, кэй лэсэстхэ пос экалэйстхэ хюпо тон мэтэрон хюмон. Порной!

Перевод я узнал позже, в одной из бесед с Челищевым:

«Пидоры! Черви, которые роются в костях, лучше, чем вы. Вы несете голову, которая видела Дворец Хаоса. Положите ее и ползите прочь, или я выпью ваши имена и вы забудете, как вас звали матери. Блядуны!»

Рюкзак глухо упал на землю, кырчи брызнули в разные стороны, словно тараканы от прожектора. Бежали без оглядки.

Я выдохнул и не торопясь подошел. Поднял рюкзак и заглянул внутрь.

— Впечатляет, — сказал я. — Это было заклинание?

— Да, — усмехнулся Челищев в глубине рюкзака.

Тут я сообразил, куда меня занесло.

Погоня вынесла меня в другой квартал города.

Я стоял на каменной галерее, идущей вдоль стены огромной каверны, — и я снова оказался перед пропастью, уходящей вниз, еще глубже того уровня, на который спустилась наша экспедиция несколько часов назад.

Город оказался больше, чем мы видели вначале. Видать, у него всегда были подземные кварталы…

Фосфоресцирующие деревья и кристаллы задавали во мраке очертания. Ярусы уходили вниз, теряясь в темноте, — шесть, восемь, десять уровней, а может, и больше. Четверть города была погребена под рухнувшей породой, и там, где раньше шли улицы, теперь громоздились каменные завалы величиной с холм.

Далеко внизу, у самого дна каверны, свет был особый. Теплый, желтый. Несколько огоньков, и один из них двигался.

Я поспешно развязал рюкзак, рывком распахнул.

— Соскучился? — сказал Челищев, но я его проигнорировал.

Оружие было в разобранном виде, а среди него и винтовка Слейтера. Я нашел прицел от нее — годная заморская оптика, медная трубка с линзами и регулировочными кольцами.

Я приложил прицел к глазу, поймал резкость, нашел дрожащее пятно света.

Там была арка какого-то большого здания, освещенная магическими лампами — ровный, немигающий свет. Напротив арки на каменной стене трепыхались приглушенные огненные отсветы…

Я разглядел ступени, заваленные ящиками и мешками — обжитое место, склад, лагерь.

Наконец в поле зрения попали двое.

Мужчина и девушка.

Он шел впереди, неся фонарь, — высокий, темноволосый, в графитово-серой мантии поверх походной одежды. Молодой и широкоплечий. Он шел спокойно, не оглядываясь, походкой человека, который у себя дома и никого не боится.

Девушка шла следом — симпатичная, смуглая, полуголая, в накинутом на плечи покрывале. Несла в руках кувшин.

Я держал прицел, пока они не скрылись под аркой и свет не потускнел.

Аскольд Владигорович Каменский, единственный сын и наследник графа Каменского, пропавший без вести сколько-то месяцев назад. Выглядел он вполне живым.

Я опустил прицел и долго стоял, глядя вниз, запоминая место, где увидел людей.

Между мной и этим пятном лежало множество ярусов мертвого города, обвалы, провалы и хрен знает сколько кырчей и других тварей.

Но это уже мелочи.

Подержав в руках прицел от винтовки Слейтера, я не удержался и полез вглубь рюкзака.

Руки сами вытащили запчасти, завернутые в промасленную бумагу. В медитативном трансе я принялся за сборку.

Очнулся только когда собрал несколько стволов. Впечатляющие монстры! В животе разлилось обнадеживающее тепло — чуйка была довольна. Как выяснилось в скором времени, она в очередной раз оказала мне неоценимую услугу…

Своих я нашел через полчаса.

Это было легко. Голос Терехова разносился по заброшенным улицам так, что слышно было за квартал. Ученый муж, только что переживший бой, пребывал в состоянии восторженной истерики.

— Щуры! — доносилось издалека. — Господа, да эти кырчаки — это же наши щуры!

Я вышел на площадь.

Побоище давно закончилось. Кырчи отхлынули в далекую темноту закоулков и оставили на площади пару десятков тел, что лежали словно мусор после морского отлива. Третьяк методично собирал тела в кучу: никто его об этом не просил, просто, видимо, глиняная душа не терпела беспорядка.

Наши все были целы, отделавшись ушибами и царапинами, лишь Игорь схлопотал ранение на запястье.

— Ну-ка, что там у тебя, показывай, — сказал я, сбросив рюкзак.

— Еще один, — вздохнул Игорь. — Только я убедил Владу, что это всего лишь царапина, как ты теперь…

— Дай гляну.

— Да отстань ты! Зубы у них мелкие, как у кошки. Ерунда!

— Игорь, блядь. Я волколаком стал после вот такого случайного укуса. А тебя ждет судьба похуже — ты превратишься в ушастого карлика!

Он с ворчанием сунул мне руку. Рана была действительно невелика, но рваная. Я забрал у Рюмина бутылку с водкой и хорошенько промыл укус. Сначала мне даже показалось, что в бутылке обычная вода — потому что Игорь при этой нехитрой процедуре сохранял суровое молчание.

Я тщательно перевязал ему руку походными бинтами, а потом грубо оттолкнул.

— Свободен, рубака!

Терехов сидел на краю пересохшего фонтана и трясущейся рукой зарисовывал одного из мертвых кырчей в полевой журнал.

— Ваше благородие, вы понимаете, что это? — поднял он взгляд. — Меня осенило. Их кырчи — это же наши щуры!

Я посмотрел на мертвую крысино-человеческую морду с ушами как у летучей мыши.

— Кто-кто?

— Щуры! Наши, державные. В старых копях и глубоких оврагах их издревле видали, в поверьях они, в сказках, горняки детей ими пугают. Я думал, кырчаки — отдельный народец, местный эндемик, а это одно и то же, та же морфология тела! — Он плюнул на пальцы и перелистнул страницу журнала. — Значит, они и там, и тут. Климат разный, а под землей всё едино. Огромный ареал, господа, растянулся на всю Державу.

— С ума сойти, — сказал я. — Что с добычей?

Сокровищ у этих оборванцев ожидаемо не нашлось, но была хорошая новость.

Батыр с Игорем разворошили гнездо, из которого выбежали кырчи, — один из домов, набитый всяким хламом. В хламе обнаружились припасы и бочки с водой.

Вода была чистая, холодная, набранная из какого-то подземного источника, который местная живность знала, а мы нет. Мой нюх подсказал, что вода пригодна для питья.

И еда: сушеные грибы, вяленое мясо непонятного происхождения (Батыр понюхал и сказал: «Хорошая ящерица»), какие-то пряные корни, даже мешок зерна — не иначе как спертый у предыдущей экспедиции.

— Вопрос с провиантом закрыт, — подытожил я. — Считайте, что это было не нападение, а курьерская доставка.

— Я погляжу, ты вернул свои пожитки, — кивнул Игорь на рюкзак.

— И не только. Я видел Аскольда.

— Живого? — ахнул Терехов.

— Очень живого. Но далеко. Нас ждет долгий путь на нижние ярусы. Сделаем это без спешки — надо разведать тут обстановку, чтобы не случилось сюрпризов.

Следующие два дня выдались муторными.

Мы искали приличный спуск, где пройдем все вместе и не уткнемся в тупик или обрыв.

Казалось бы — город идет ярусами вниз, спускайся себе. Ага, щас.

Лестницы обрывались в сквозящую холодом пустоту. Улицы упирались в завалы высотой с дом. Мосты между ярусами были обрушены — все, какие мы находили. Один раз мы полдня шли по галерее, которая, судя по всему, вела прямиком вниз, и уперлись в трещину шириной в пятнадцать шагов.

Влада перелетела, посмотрела, вернулась и сказала, что дальше завал. Все равно отпускать ее одну вперед я не собирался.

Терехов чертил схематические карты. Батыр ощупывал камень, определяя, где порода надежная, а где вот-вот сядет.

Провели две ночевки, выставляя усиленный караул вдобавок к неусыпному Третьяку. Голем, конечно, хорош, но когда имеешь дело с разумными врагами, то лучше перестраховаться.

Вот что странно. Всю дорогу от самых Красных Родников Влада изображала что-то среднее между мученицей и налоговым инспектором, а тут — с той минуты, как мы спустились под землю, — расцвела. Летала над провалами, смеялась, подкалывала Рюмина, интересовалась у Терехова древностями. И даже грибы кырчей ела без гримасы.

В один из вечеров, сидя вместе с Игорем у костерка, она положила голову ему на плечо, а он сидел не шевелясь, будто ему на плечо села дивная птица и он боится ее спугнуть.

Рюмин смотрел на них и молчал, попыхивая сигаретой.

— Что? — спросил я его.

— Ничего. Думаю: как хорошо, что я никогда никого не любил.

— Чего ж хорошего?

— Это ограничивает и привязывает к миру, — ответил он.

Путь нашел Батыр.

К исходу второго дня он вывел нас к месту, где обвалившийся ярус образовал каменную осыпь — крутую, ползущую вниз наискось, но проходимую. Здесь можно было спуститься сразу на три уровня.

— Утром, — решил я. — Сегодня все устали, а участок опасный.

Дом для ночевки мы выбрали у самого края осыпи — каменную коробку в два этажа, вырубленную прямо в породе. Внутри было пусто и сухо, вход узкий, одна дверь, три оконных проема без ставен. Место мне понравилось. С одной стороны стена, с другой — пропасть. Домишко крепкий как бункер.

После ужина Терехов уснул сразу, подложив под голову пузатую сумку с журналами и находками. Рюмин курил, усевшись в оконном проеме. Игорь что-то шептал на ухо Владе. Третьяк прислонился к стене дома и словно слился с ней. Раздавались мерные щелчки от четок Батыра.

Идиллия.

Именно на таком ровном фоне легче заметить неладное. Сначала смутное ощущение, которое не укладывается ни в какой из органов чувств, затем звук, потом случайный отсвет факела.

Я поднялся на ноги и увидел Батыра, который тоже что-то заметил. Он прижал ухо к каменному полу подземелья.

— Много ног, — сказал он. — Приближаются.

— Кырчаки? — подошел Игорь.

— Нет, — сказал я.

Кырчи бегают босиком. Легко шаркают по камню голыми лапами, почти беззвучно — я слышал, как они удирали от меня в галереях. А эти шли тяжело, стуча набойками сапогов.

Возникло движение воздуха, и до меня докатился запах. Конский пот, перебиваемый потом мужицким, овчина, бараний жир, сладкий базарно-восточный парфюм. И кислая вонь перегара с жареным луком.

— Подъем, — сказал я. — Встречаем гостей. Подготовьте оружие…

Сам я тоже подготовился. Сел на крыльце у затухшего костра, накинув на плечи бесформенный походный плащ.

Теперь уже все услышали шум. Вместе с ним замелькали факелы.

Факелы, факелы, факелы — десятки огней в темноте, и в их свете — рожи, бороды, кивера, тюрбаны, ощеренные зубы. Стучали сапоги, звенело железо, пришедшие подбадривали себя гиканьем и обрывистым хохотом.

Я насчитал десятка три, потом сбился, потому что они лезли и лезли. Вся ватага Шишигина — пресловутые «сорок сабель» пограничного атамана.

И сабли действительно были у каждого. И луки.

Вот луки мне не понравились больше всего. Я разглядел их сразу, еще до того как посчитал людей: короткие кривые луки за спинами, колчаны у бедра. Часть стрелков рассыпались полукругом и встали грамотно — так, чтобы бить с трех сторон. Скрипнули луки с наложенными стрелами.

Мы собрались у фасада домика. Шестеро.

Толпа расступилась. И вышел Шишигин.

За те недели, что мы не виделись, он не переменился: мясистая туша, лысина, лоснящаяся в свете факелов, косички с золотым бисером в бороде, серебряная серьга, оттягивающая ухо.

Новая деталь — тонкая серебристая кольчуга висела на нем до самых колен, словно платье. Я ухмыльнулся. Боится, что я шагну в пустоту и пырну его ножом. К слову, я оставил волчий след у входа в подземелье, но сейчас это не поможет.

В руке Шишигин держал здоровенную саблю с богато украшенной рукоятью.

Здесь его взгляд был другим.

На заставе он смотрел оценивающе, по-купечески. А сейчас в маленьких глазках стояло нечто другое. Так смотрят, когда цена уплачена и пришло время забирать товар.

— Господин баро-о-он, — проговорил он густо, с наслаждением выговаривая каждое слово. — А я-то думал, увидимся ли еще?

— Соскучился?

— Удивился! Что ты еще жив. Я уж побоялся, что тебя тварь какая-нибудь сожрала или в пустошах ты сгинул. Расстроился бы я. Шибко уж мне самому хочется тебя прихлопнуть!

Ватага загоготала.

Я осмотрелся.

Игорь стоял справа, обнажив меч, лицо каменное. Рюмин так и сидел в окне с сигаретой в зубах, засунув руки в карманы, и разглядывал разбойников с брезгливым любопытством.

Терехов вдруг шагнул вперед, в руке его появилась бумага с печатями.

— Господин Шишигин, но это незаконно!

Шишигин его проигнорировал, за него ответили несколько мужиков из ватаги — глумливым хохотом.

Влада стояла у стены. Прямая, бледная, с поджатыми губами.

Отдельный интерес представлял Батыр. Его лицо было непроницаемо.

Шишигин проследил мой взгляд и усмехнулся в бороду. Так усмехается хозяин, чья собака забежала в чужой двор: погуляет и вернется, куда денется. Он был уверен в своем человеке настолько, что даже глаз на нем не задержал.

— Слово ты мне давал, атаман, — напомнил я.

— Давал! — с готовностью согласился Шишигин. — И ты мне свое волчье слово дал, я помню, я такое не забываю. — Он поднял мясистый палец. — Только вот беда, барон: слово-то волчье, а ты — не волк.

Он выдержал паузу, наслаждаясь.

— Приехал ко мне человечек. На верблюде, ночью, загнанный весь. И такого понарассказывал! — Шишигин причмокнул. — Про сокровища из норы песчаного пса, например. Про золотишко, от которого горбы у скотины гнутся. И что вам этого мало, потому что здесь будет еще больше!

Он сделал шаг вперед.

— А главное-то, главное! Человечек мне и говорит: а барон-то ваш не волколак. Нету в нем никакого зверя. Не оборачивается он, даже в полную луну не может.

Я молчал.

— И вот стою я, слушаю, — продолжал Шишигин, — и вспоминаю, как этот самый барон у меня во дворе, при всех моих людях, фокус показал. Как я, старый дурак, чуть в штаны не наложил. Как я перед своими лицо потерял и добро задаром отдал. — Голос его стал низким и ровным. — А оно вон как, оказывается. Балаган это был. Ярмарочный балаган.

— Наш носильщик? — уточнил я.

Шишигин ощерился.

— Он самый. Хороший парень оказался, смышленый, я уж в долгу не остался. Добрые дела надобно поощрять.

Отпираться не имело смысла. Я решил выжать из словоохотливого атамана максимум.

— Ты видел, что я умею.

— Фокусы!

— Но скажи мне, о амбициозный атаман, куда ты со своей шоблой лезешь на двух магов?

Шишигин погрозил мне пальцем.

— Блефуешь, собака… Тарид не колдует, а барышня ваша… а-а-а, ты же не знаешь! — он расхохотался. — Это же ее сиятельство носильщика вашего и прислала!

Все повернулись к Владе. Игорь сделал к ней шаг и замер, словно парализованный.

Лицо Влады исказилось в возмущении.

— Что за бред, — фыркнула она. — Ты лжешь, грязная скотина.

Шишигин выглядел обиженным и тут же оставил официальное обращение.

— Э, зачем такое говоришь, женщина? Неприятные слова, плохие. Ты же сама записку написала, с печатью родовой. Орел и молния. Громовы. Э?

— Я. Ничего. Не. Писала, — сказала она с неприкрытой угрозой.

Ее волосы затрепетали от невидимого ветра. Воздух сгустился, как облака превращаются в тучи.

Голос у нее был твердый. И я, находясь в нескольких шагах, чуял: не врет. От вранья идет свой запашок — кисловатый, суетливый, я его даже в прошлой жизни различал. Но хотя Влада и говорила с уверенностью, в ее словах был страх. Не перед нами. Не перед Шишигиным.

Шишигин нервно заозирался. Судя по всему, он рассчитывал, что Влада если и не будет союзником в бою, то не выступит против.

— Госпожа Громова! — с привычной интонацией торгаша воскликнул он, выставив перед собой ладонь, — Секундочку…

Он полез в карман, вытащил оттуда клочок бумаги, не обращая внимания на вылетевшие на землю монеты.

— Вот, взгляните, будьте добры! — проблеял он, протягивая вперед записку.

Я, кажется, понял, что происходит.

— Влада, не смотри… — успел сказать я, но она уже взмахнула рукой, и записка порхнула к ней в ладонь.

Она вчиталась в текст, уставилась на печать, глаза ее расширились.

— Влада?.. — позвал Игорь.

— Я не посылала, — повторила она звенящим голосом, и повернулась к нам, к Игорю. — Я не… я даже не знаю, о чем он…

И вдруг замолчала.

Я видел, как это произошло. Как она открыла рот, чтобы договорить, — и осеклась. Как в глазах у нее что-то дрогнуло, поплыло, и они стали пустыми и растерянными, как у человека, который в разгар речи забыл, о чем говорил.

Она замедленным движением поднесла пальцы к виску.

— Я не… — начала она снова. — В ту ночь она…

— Кто? — тихо спросил Игорь.

У Влады закатились глаза, ноги подломились, и она рухнула на землю. Игорь рванулся и в последний момент подхватил. Влада обвисла у него на руках как тряпичная кукла, запрокинув голову.

Ватага атамана загудела.

— Нежная какая, — хохотнул кто-то. — Совесть, видать, замучила!

— А память-то девичья, насилу вспомнила.

— Заткнулись, — рявкнул Шишигин. К нему вернулась уверенность, как только пропал риск быть унесенным в пропасть магическим ураганом.

— Обморок, — прошептал Игорь и растерянно посмотрел на меня.

Люди, которых поймали на предательстве, ведут себя иначе. Они орут, оправдываются, бледнеют, дерзят, плачут — по-разному, но только не так. Я отметил эту мысль — и отпустил. Разберемся — но потом. Сейчас было достаточно того, что Влада не атакует нас и не поможет.

— Ладно, — сказал Шишигин, сплюнув. — К делу, барон.

Он помахал перед собой саблей, любуясь дорогим клинком.

— Значит, так. Золото, серебро — всё сюда, до последней монетки. Оружие — всё, вплоть до ножиков, которыми ковыряете в зубах. Складываете вон туда, к ступеням, и ручки за голову.

— И? — сказал я, водя взглядом по сторонам и запоминая расстановку сил.

— А потом пойдем наверх. — Он развел руками, бряцая кольчугой-платьем. — Я человек торговый. Мне ваша кровь без надобности, мне добро надобно.

Он врал.

Врал он хуже, чем Влада говорила правду. Даже при многократном численном преимуществе он пытался избежать боя, попахивая кислятиной. Пытался обмануть и зарубить безоружных.

— Предательницу можете оставить здесь, — добавил он, впившись взглядом в лежащую Владу. — У меня есть способ, как разбудить спящую красавицу.

По ватаге пронеслось ржание. Каждый таил в себе надежду приобщиться к пробуждению.

И вот тут Шишигина понесло. Я такое видел не раз: человек начинает говорить по делу, а потом старая обида поднимается изнутри, и он уже не может остановиться.

— Хотя знаешь, барон, что я думаю? — повысил голос он. — Думаю я, что наверх вам подниматься все ж таки не надо. Вы ж, столичные, начнете потом рапорты писать, жаловаться, приказные бумажки строчить. А мне тут жить-поживать да добра наживать.

— Шишигин, ты помнишь, что я тебе говорил? — спросил я.

— Э?

— Что не трону тебя и твоих людей до той поры, пока ты не нарушишь уговор.

— Так я ж говорю: слово я волку давал! — заорал он, и лицо у него пошло пятнами. — Волку, понимаешь ты⁈ Зверю! А ты кто? Никто! Ишак усатый, сын козы! Прощелыга ряженый, который меня, атамана, на посмешище выставил! Фокусом! Балаганным фокусом, как дурня последнего!

Он тяжело задышал, вытер лоб, сплюнул под ноги.

— Пустышка ты. Жынды! Шешенды сыгейим!

Я продолжал сидеть на ступенях крыльца.

Сидел, накинув на плечи пыльный походный плащ, слушал, смотрел, как пляшут факелы, и считал.

Три группы лучников, которые уже расслабились. Ватага с саблями. Тридцать шагов до толпы, десять — до атамана. Каменные стены за спиной, узкая дверь, три окна, обрыв справа. Я впитывал всю эту информацию, чтобы в решающий момент действовать наверняка.

— Всё барон, — отдышавшись сказал Шишигин. — Хватит разговоров. Всё решено. У тебя нет шансов. Сдайся красиво, и умрете быстро. Уж это я обещаю.

Я усмехнулся. В этом он не врал.

— Ты прав, атаман, — сказал я. Он облегченно выдохнул, но я продолжил: — Я действительно не могу превратиться. Сегодня не будет клыков и когтей. Вы умрете иначе.

Я рывком поднялся на ноги.

Плащ соскользнул с плеч и упал на камни.

Они даже не поняли, что видят.

В каждой руке у меня было по обрезу — каждый с четырьмя стволами, заряженными крупной картечью. Лютые монстры, Репеева поставка от каких-то маньячных заморских оружейников.

Я вскинул стволы и спустил курки.

Стволы ударили разом. Зверская отдача дернула мои руки, уши заложило от грохота, в нос ударил сладко-пряный запах пороха.

В подземелье выстрел звучит не так, как наверху. Наверху звук уходит в небо, а тут ему деваться некуда — он бьется о камень, множится, катится по ярусам. Показалось, что дала залп рота мушкетеров.

В этих краях огнестрел был чудеснее столичной магии и страшнее северных волколаков. Не оружие — кара небесная!

Первыми я бил лучников, которые больше всего угрожали мне и моим друзьям.

Я знал, где они таятся. Пока Шишигин упивался собственным красноречием, я всех сосчитал и всё рассчитал. Дистанция была оптимальной.

Крупная картечь брызнула снопом — одновременно широким и убойным. Пофиг, кто в халате, а кто в кольчуге. Группу стрелков смело, как кегли. Одного вбило в стену, другого перевернуло через камень. Хватило и тем, кого задело краешком — они валились на землю, роняя луки.

Несколько секунд всеобщего шока — и началось суматошное движение, словно режиссер скомандовал: «Экшен!»

Нельзя стоять на месте.

Я скатился с крыльца влево, прицелился, разрядил оставшиеся стволы.

Грохот!

Снова повалились тела. Ватага атамана уже стала куцей — горстка галдящих головорезов, какую можно распинать ногами, как дворовых собак.

Волна веселой ярости захлестнула меня. Обычной человеческой ярости, без всякого Ядра. Да, я уже говорил, но повторю: самурай без меча подобен самураю с мечом, только без меча. Повторение — мать вашу. Наивные засранцы, воодушевленные отсутствием зверя! Я всегда я, сучечки!

Хлестнули две тетивы, с перепугу, вслепую. Одна стрела ушла куда-то в темноту, другая цокнула о стену дома, пройдя в сантиметре от головы Терехова. Он заорал и присел на землю, закрываясь руками. Страха полные штаны — но столько же везения.

— Убить их, убить! — орал Шишигин срывающимся голосом.

Разбойники бросились врукопашную с саблями наперевес.

Я отбросил разряженные обрезы (перезаряжать эти бандуры несколько минут) и выхватил из кобуры на поясе два револьвера. Стволы у них были такие, что можно парировать сабельный удар. Ручная гаубица, не иначе!

Прицельными выстрелами я снял оставшихся лучников и переключился на бегущих на нас с саблями. Проредил, после чего началась потасовка.

Тут уже красиво не расскажешь, потому что красиво ни хрена не было. Крики, свалка, толчея. Никакого фехтования, а только потная и кровавая работа. Брызги крови, выпученные глаза, орущие рты.

Револьверы щелкнули вместо очередного выстрела, и я выхватил черный ятаган.

И пошел вперед, прокашивая ряды врагов. Круговая оборона — это, конечно, неплохая тактика, однако когда идешь на врага, обладающего численным преимуществом, то из ниоткуда появляются новые силы. Особые, зверские. И как же радует ужас в глазах врагов! Сладкий, как лопнувший арбуз!

Мой ятаган гладко снес голову одному из разбойников.

Тем временем каждый занимался своим делом. Игорь защищал лежащую в обмороке Владу, рубил коротко и зло. Третьяк шел вперед, методично орудуя глиняным кулаком-кувалдой, не обращая внимания на удары сабель.

Я спохватился, нашел взглядом Батыра, нашу темную лошадку.

Батыр оцепенел. Выставил ятаган перед собой, но никого не атаковал, костяшки пальцев на рукояти побелели. Его обычно непроницаемое лицо расчертили морщины тяжкого раздумья.

Там, в толпе, были парни, с которыми он вырос. Он их знал по именам, ел с ними из одного котла, ходил в набеги. Не то чтобы он их сильно любил — но резать своих ради чужаков не спешил.

Один лишь Рюмин был безоружным и безучастным. Он наблюдал за всеми так, словно смотрит фильм, интересный, но не имеющий к нему отношения.

Этим он и привлек Шишигина, который со своей роскошной саблей не стремился лезть в гущу боя, но и оставаться в стороне гордость не позволяла.

Предупреждающе заверещал Терехов, показывая пальцем. Шишигин оказался в шаге от Рюмина.

Эта жирная сволочь была сволочью расчетливой до конца. Всё пропало, ватага полегла, но он решил внести свой вклад и выбрал цель — самую доступную. Забрать хоть кого-то. Сыграть не всухую.

Шишигин замахнулся саблей.

— Рюмин, ну не стой как дебил! — заорал я, мимоходом разрубая чье-то тело. — Уходи!

Рюмин даже не повернул головы. Смотрел Шишигину в глаза и на занесенную саблю. Поднял руки ладонями вперед. Манжеты съехали вниз, обнажив браслеты из красной осины на тонких запястьях.

Шишигин обрушил на него саблю.

Клинок со звоном наткнулся на ятаган Батыра.

От такого жесткого блока Шишигин аж всколыхнулся всем телом, бряцая кольчугой-платьем.

В следующий миг Батыр взмахнул ятаганом, вывернув саблю из рук атамана, и резанул его по груди наискось.

Посыпались серебристые кольца кольчуги. Шишигин охнул и прижал руки к ране, сквозь пальцы лилась кровь.

— Батыр, сын шакала! — прохрипел он. — Своего атамана…

— Это тарид, — укоризненно ответил Батыр.

— Ты… неужели всерьез всё это время…

Шишигин упал навзничь и замер бесформенной грудой.

— Атаман мертв! — раздался чей-то крик.

Это стало последней каплей.

Остатки ватаги превратились в кучку мужиков, каждый сам за себя, и каждому вдруг очень захотелось домой.

Кто-то бросил саблю и завыл, чтоб не убивали (убили). Кто-то попятился к переходам. А потом побежали все разом, толкаясь, роняя факелы, теряя оружие.

Мы стояли у крыльца дома, среди тел, среди догорающих на камнях факелов, и слушали, как топот удаляется по переходам мертвого города.

Кто-то вскрикнул — далеко, глухо.

Еще один крик, разнесшийся эхом, — короткий, оборвавшийся, и следом за ним — множественный, торжествующий писк, от которого у меня по хребту прошел мороз.

Кырчи оказались терпеливым народцем. Они сидели в темноте и ждали, когда кто-нибудь ослабнет. Убегающие разбойники поодиночке стали лакомой добычей.

— Всё, — сказал я, опустив ятаган. — Никто наверх не выйдет.

Терехов вылез из-за угла, посмотрел на меня круглыми глазами.

— Господин барон, это же было пороховое оружие!

— Да. Хорошо, что не осталось свидетелей. Верно, Игнат Тихонович?

Он открыл рот. Закрыл. И промолчал.

Победа — это хорошо, а победа без потерь — еще лучше.

У Игоря была рассечена бровь и, возможно, треснуло ребро — он этого не признавал, но дышал коротко и морщился. У Третьяка вся грудь и спина в царапинах. Он заявил, что повреждений нет и попросил воды с маслом. Терехов был цел до неприличия, чем сам был потрясен.

А Влада так и лежала.

Игорь перенес ее в дом и устроил на плаще. Дышала она ровно, лицо спокойное, только очень бледное. Накрашенные алой помадой губы выделялись на этой белизне пугающе.

С телами разобрались просто: стащили в осыпь и спихнули вниз. Бездонная пропасть стала братской могилой для тридцати с лишним человек. Возился в основном Третьяк, потому что после боя ни у кого не было сил, а голем не устает.

Собрались у костерка из обломков древней мебели.

Батыр сидел чуть в стороне и перебирал четки, глядя в темноту. Я подсел к нему. Щелканье четок прекратилось.

— Твой атаман мертв, — сказал я.

— Я заметил, — сказал Батыр.

— Ты не обязан идти с нами. Если хочешь — возвращайся домой.

— С самого начала я был здесь только из-за тарида.

— Почему ты оберегаешь его, Батыр?

Он долго молчал. Четки недвижимо висели на кончиках пальцев.

— Есть люди, которые держат небо, — сказал Батыр наконец. — Не руками. Просто — держат. Тарид ходит по земле без дома, без рода, без имени. Он ничего не берет и ничего не просит. Пока такие есть — мир живет. Кончатся такие — кончится и мир.

Он повернул ко мне смуглое лицо. В его глазах не было фанатизма, только непоколебимая уверенность и тот вид усталости, какой появляется при безнадежной попытке объяснить истину обывателю.

— Атаман поднял руку на тарида, — сказал Батыр. — Он не человека убивал. Он опору рубил. Такое нельзя, Георгий-бек. Ни атаману, ни отцу, ни хану. Никому.

Я оглянулся.

Рюмин сидел шагах в двадцати, у стены, спиной к нам, и курил.

Не знаю, слышал ли он. Наверное, слышал — акустика в этом городе отменная.

Он просидел так до глубокой ночи, зажигая одну сигарету от другой, и никому не сказал ни слова. И действительно тарид!

Влада очнулась под утро.

Было мое дежурство. Оно затянулось, потому что я не хотел будить Игоря. Пусть братишка восстановится после боя. Он спал рядом с Владой, привалившись к стене и накинув на плечи одеяло. В пальцах у него была зажата злополучная записка к Шишигину.

Я услышал, как у Влады сбилось дыхание. Она заворочалась и открыла глаза. Пару секунд ее лицо было расслабленным и заспанным, но потом она заметила Игоря.

Лицо ее исказила гримаса, она резко села и уставилась на меня, стоящего в дверном проеме.

— Атаман показал мне записку, — сказала она.

— Показал, — сказал я.

— Это мой почерк, Лютиков. — Она повела плечами, поморщившись. — И печать моя, родовая, я ее из футляра не вынимала с самого Вельграда.

— Ага.

— Но я ее не писала.

— Я знаю, — сказал я.

Она воззрилась на меня, приоткрыв рот.

Я редко видел на человеческом лице такую растерянность. Влада Громова, которая с первого дня держала гордую осанку и цедила слова через губу, сейчас сидела на плаще, растрепанная, бледная, и смотрела на меня, будто девочка, оставленная в песочнице под дождем.

— Почему ты мне веришь? — тихо спросила она.

— Потому что я чую вранье.

Проснулся Игорь — дернулся, первым делом схватился за меч, потом огляделся и успокоился.

Я сказал:

— Влада. Что с тобой происходит?

— Не знаю, — вздохнула она.

— Я же сказал, что чую вранье.

Она отвела взгляд.

— Тут все свои, — сказал я. — Вчера отряд мог погибнуть из-за твоих выкрутасов. Я имею право знать, что происходит. Все мы. А ты имеешь право рассказать. Тебе это нужно.

— Откуда тебе знать, что мне нужно? — в ее голосе прорезались прежние интонации.

Я взвел курок револьвера.

— Потому что формально ты предательница.

Игорь настороженно глянул на меня. Снял нагретое своим телом одеяло и накинул на плечи Владе, подсел ближе.

— Расскажи, — мягко проговорил он.

И она решилась.

Голос у нее был ровный, однако пальцы теребили край одеяла.

— Меня в детстве лечили… Мне было шесть, когда я начала слышать голоса. Родовые. — Она усмехнулась, глядя перед собой. — У нас в семье это не редкость, Громовы — старинный род, из исконных державных. У нас есть особенность. Предки иногда говорят через потомков. Дедушка гордился. Мама пугалась.

— Медиум, — сказал я.

Она вскинула на меня глаза.

— Кто тебе сказал?

— Неважно.

— Рюмин, — констатировала она без злобы. — Ну конечно.

Она помолчала и продолжила:

— Это не чернокнижие, но Магический Сенат это дело не признает. Дар медиума вне академической магии. Он не поддается систематизации, его нельзя выучить, нельзя вписать в ранги. Чтобы сохранить графские регалии, наш род еще давно согласился на искоренение дара.

— Правящая верхушка любит контроль, — кивнул я. — Оказывается, у нас с тобой есть кое-что общее.

Ее губы дернулись.

— Меня лечили четыре года. Настойки, обряды, запирающие практики… профессор из Университета приезжал два раза в месяц. Учил ставить преграду. Не слушать. Не отвечать. К десяти годам я перестала слышать пращуров. Меня объявили здоровой и отдали в гимназию.

— Но ты не перестала, — прошептал Игорь.

— Я перестала слышать всех, — сказала Влада. — Кроме одной.

В комнате стало очень тихо.

— Ее я слышала с самого начала. Она приходила чаще других, но в отличие от других никогда не была ласкова. Я думала — прабабка, но она оказалась на тысячу лет древнее. — Она сглотнула. — Профессор провел ментальную операцию. Окружил меня внутренней стеной. Но…

Я молчал.

— Но она осталась внутри, — сказала Влада.

Игорь сидел не шевелясь.

— Ее зовут Ведана. Больше двадцати лет она со мной. Это как… как всё время держать в руках что-то тяжелое и никогда не ставить на пол. Ни во сне, ни в ванной, ни на экзамене. Это, знаете ли, влияет на характер. Иногда я не знаю, кому принадлежат мои мысли и чувства.

— Она забирает контроль? — спросил я.

Влада хмыкнула.

— Возможно. Провалы бывали и раньше. Редко, час-два, ничего страшного. Потом я не могу вспомнить, что происходило. Они бывают, когда я теряю ментальный контроль. — Влада подняла на меня глаза. — Лютиков, я не знаю наверняка, как получила направление в Красные Родники. Я запрашивала кураторство в Магическом Сенате, но в последний момент мне отказали, потому что Канцелярия направила своего человека. А потом я обнаружила себя в поезде на север…

— То есть ты не работаешь на Канцелярию, — кивнул я. Мои подозрения подтвердились.

— Нет. Я не знаю, как получила направление, честно. Должно быть она как-то решила этот вопрос…

— И кто она? — спросил я.

— Ее зовут Ведана. Она хранитель рода Громовых, — сказала Влада. — Да, хранители бывают разные.

— Но при этом она твой предок?

— Во всяком случае, когда-то была предком. Она не призрак и не дух. Что-то, что живет в родовой крови и пробуждается в потомках по своему усмотрению. Оно не умирает. Оно просто ждет того, в ком сможет говорить. Дед говорил, что это одна из ведьм Аркадии.

— И чего она хочет?

— Не знаю, — сказала Влада. — Но кое-что я знаю точно. Она вас ненавидит.

— Меня?

— Вашу породу. Волколаков. Ярых, как она вас называет. Я чувствую ее ненависть. Когда вы рядом, она… беспокоится. Скребется. Когда у вас что-то получается, как тогда, во дворе у атамана, она приходит в бешенство. Я думала, это моя неприязнь. — Она усмехнулась. — Оказывается, это не совсем моя.

— Влада, — сказал я осторожно. — В ту ночь полнолуния…

— Я тебя выслеживала, — спокойно призналась она. — Из своих соображений. Форма превращения, степень сохранения рассудка, наличие внешнего контроля — три пункта, это моя работа. Я следила и увидела, что ты не превратился. — Она сжала кулаки, комкая одеяло. — А дальше — провал. Утром я проснулась в палатке, но не помнила, как дошла.

— А носильщик пропал в ту же ночь, — сказал Игорь.

— Да, — кивнула Влада. — Эти славные пареньки готовы сделать для меня что угодно. Полагаю, Ведана этим воспользовалась.

Херово…

— Она забирает контроль и может тобой управлять? — уточнил я.

— Ну… не буквально. В моменты моего умопомрачения ее воля влияет на поступки, подталкивает, направляет. Думаю, если бы она целиком забрала контроль, то давно убила бы тебя.

Она помассировала пальцами виски.

— Она становится сильнее, когда я даю слабину и перестаю контролировать эмоции. Двадцать лет я держусь. Ничего себе не позволяю. Ни злости настоящей, ни радости, ничего — потому что все, что сильно, дает ей ход. — Она мимолетно глянула на Игоря. — Чем ярче я что-то чувствую, тем ближе она подходит.

Игорь смотрел на нее с ужасом.

А потом он сделал самое простое и человеческое, что мог сделать.

Он протянул руку и накрыл ладонью ее пальцы.

— Ничего, — сказал он тихо. — Мы разберемся. Ты не одна.

Влада задрожала несмотря на одеяло на плечах. Закрыла глаза, по лицу пробежала тень.

— Игорь, — сказала она. — Убери руку.

— Влада…

Она перестала дрожать.

Просто — раз, и всё. Только что ее било изнутри, а через мгновение она замерла, ровно и спокойно, как замирает поверхность воды, когда ветер стих.

Влада опустила голову.

Посидела так несколько секунд.

И подняла ее.

Волосы у меня на загривке встали дыбом, а по спине прошел мороз.

Ее лицо не изменилось. Я ожидал чего угодно — что глаза почернеют, волосы поседеют, лицо перекосит.

Ни хрена подобного.

Перед нами сидела Влада Громова. То же лицо, те же глаза. Та же прядь, выбившаяся из растрепавшейся косы. Даже поза не изменилась.

Но это была не она.

— Влада?.. — позвал Игорь.

Она медленно повернула к нему лицо. Взгляд был холодный и оценивающий. Ее молчание показалось громче его голоса. Так молчит древняя статуя в ответ на вопрос туриста.

А потом она отняла его руку от своей — безо всякого усилия, хотя он держал крепко, — и повернулась ко мне. Ее глаза сузились, оставив две узкие щелочки.

— Вот ты каков, — хрипло и с неестественной интонацией проговорила Влада. — Долго же я ждала, покуда кто-нибудь из вашего поганого племени голову подымет… Дабы отсечь на корню.

Говорила она не так, как говорят современники. Фразы были тяжелые и нескладные, будто их вынули из очень старой книги. Это напомнило мне Навьяра, попавшего в Бездну много веков назад.

Я выпрямился, держа наготове револьвер.

— Ведана? — спросил я.

Она поднялась, брезгливо скинув одеяло с плеч, сгорбилась как старуха. Склонила голову набок, и в этом жесте не было ничего от Влады.

— Отрадно, когда тебя кличут по имени. Девятьсот лет никто не звал.

— Третьяк, буди наших, — сказал я в сторону. — Кажись, у нас снова гости.

Я понимал, к чему идет дело, но не спешил атаковать. Потому что перед нами стояла Влада. Ее лицо. Растрепавшаяся коса. Царапина на скуле, которую она получила вчера, когда упала на камни. Ее алая помада, размазанная с одного края. Возлюбленная моего брата. Наша соратница, хоть и мутная.

Выстрелить в нее было все равно что плюнуть брату в лицо.

Нужна дипломатия — но только не такая, как всегда.

— Чего ты хочешь? — спросил я.

— От тебя? — Ведана будто удивилась. — Ничего, ярый. Что мне может быть надобно от тебя, раба звериной сути? Мне надобно, чтоб тебя не было.

— Прошло столько времени. За что тебе ненавидеть меня, бабуля?

Она посмотрела на меня с недоумением.

— Что значит — за что? — проговорила она. — Разве спрашивают у пахаря, за что он полет сорную траву? Так и у волка не спрашивают, за что он пожирает скот. Потому и волкам не пристало спрашивать, почто их искореняют.

Волчье чутье выявило у нее особые эмоции, от которых у меня зашевелились волосы на затылке.

Ведана говорила это без ненависти, но с непоколебимой фанатичной уверенностью. Таким тоном инквизитор произносит речь перед сожжением ведьмы. И так говорит ведьма, распиная инквизитора на дереве в заповедном лесу.

С врагом, который тебя ненавидит, можно договориться. У ненависти есть причина, а у причины бывает цена. Ведана же меня не ненавидела. В ее голосе была любовь — чистая и искренняя любовь к миру, в котором нет ярых.

— Ваш род должен был сгинуть, — сказала Ведана. — Я помню, как вас гнали. Как резали Волчьих князей на ваших же капищах, как жгли ваши логова. — Она говорила это с ностальгическим удовольствием, как вспоминают хорошее лето. — Тысячу лет тихо было. А потом чую — голову подняли, затявкали. И дочь рода моего к тебе меня привела, к Волчьему князю.

— Так ты считаешь меня Волчьим князем? — сказал я.

Ведана расхохоталась смехом Влады — звонко и весело.

— Щенок без инициации! Щенят следует топить младыми, покуда глазки не открыли.

Игорь дернулся к ней.

— Влада, проснись! Пожалуйста.

Он коснулся ее плеча, но отдернул руку, словно схватился за оголенный провод.

— Назад, мальчик, — бросила Ведана, не оборачиваясь. — Ты помог мне явиться. Возможно, я сохраню тебе жизнь.

Я поднял револьвер.

Она посмотрела на ствол и улыбнулась — так улыбаются ребенку, который наставил на тебя деревянную сабельку.

За своей спиной я заметил движение. Обострившееся чутье обрисовало расстановку сил: Терехов испуганно пятится, Батыр сменил ятаган на лук и наложил стрелу, Третьяк растерянно замер, ожидая приказа.

А приказа не было. Я прислушивался к Ядру.

Оно стало горячим, заворочалось в груди, начало пульсировать с нарастающей силой, словно кто-то шагал издалека тяжелыми шагами ближе и ближе. Неужели⁈

Я потянулся к Ядру, окликнул, словно присел на корточки и распахнул руки, встречая любимого питомца. Но это было что-то иное. Ядро откликнулось на слова Веданы, однако по прежнему не подчинялось мне, жило отдельной жизнью.

— Девять веков, — сказала Ведана. — Девять веков я лежала в крови этого рода и ждала. Ни в одном не было двери. А в этой девочке нашлась. И привела она меня прямиком к последнему из вас.

Она развела руки в стороны, и я почувствовал, как в комнате сгустился воздух.

— Что начали при мне — при мне и кончится, — сказала Влада.

И ударила.

Дипломатия завершилась.

Я успел крикнуть «ложись». Выстрелил, но пуля встретилась с волной, которую бросила вперед Ведана, и растворилась.

Ведана не заклинала ветер, как Влада. Я вообще не понял, что она сделала, — просто воздух между нами вдруг стал пузыриться.

Он загустел, пошел рябью, как поверхность лужи под порывом ветра, и эта рябь покатилась на нас. Меня спасло то, что я и правда лёг — рухнул плашмя, накрыв голову руками, и рябь прошла сверху, содрав со спины ткань вместе с кожей на лопатке.

Всё, чего эта рябь касалась, начинало течь и распадаться. Каменная притолока дверного проема, к которой я стоял ближе всех, превратилась в труху. Потолок осел и накренился.

Дом начал рушиться. Каменные плиты, из которых он был возведен, складывались внутрь, словно их подточили невидимые черви-камнееды.

— НАРУЖУ! — заорал я. — Все наружу!

Мы вывалились на площадку перед домом, падая, кувыркаясь, волоча голосящего Терехова за шкирку. Позади с грохотом обрушился второй этаж, взметнув тучу пыли.

Мы оказались на открытом пятачке между рухнувшим домом и краем осыпи — той самой, по которой утром собирались спускаться. Слева — каменная стена. Справа — рыхлый ползущий склон, уходящий вниз на три яруса, и там, далеко внизу, в трещинах между камнями багрово тлело: жар от глубинных огней, о которых под вечер рассказывал Терехов.

Ведана вышла из пыли следом — неторопливо, отряхивая блузку.

Она подняла перед собой ладони и принялась разглядывать пальцы, словно что-то вспоминая. Пальцы складывались в магические жесты, ощупывали воздух. Ведана хмурилась. За девять веков без практики любой разучится колдовать. Это давало нам шанс.

Начался самый поганый бой в моей жизни.

Не потому что тяжелый, а потому что враг был в теле Влады. Хреново играть в поддавки с тем, кто намерен тебя убить.

Ведана швырнула еще две волны.

— По рукам, по ногам! — крикнул я, перекатываясь за камень. — Не насмерть! Не бить насмерть, слышите⁈

Легко сказать.

Батыр уже лежал окровавленный и что-то бормотал на родном языке — то ли молитву перед смертью, то ли ругательства перед контратакой. Третьяк торчал в куче щебня ногами вверх.

Я прицельно стрелял из револьвера. По ногам, чтобы свалить, обездвижить, тяжело ранить — но не убить. Впрочем, я мог бы и не заморачиваться, потому что пули натыкались на невидимый купол и улетали вертикально вверх.

— Рюмин! — крикнул я, — бросай свои кандалы. Настало время!

Он дернул уголком рта и не ответил. Даже не посмотрел на свои браслеты из красной осины. Для него этот бой не отличался от стычки с ватагой атамана. Ну и хрен с ним.

Игорь не ударил ни разу.

Он стоял с мечом и не мог. Просто не мог, и всё.

— Игорь! — рявкнул я. — Бей или уйди подальше!

Ведана шла в мою сторону, а он был у нее на пути.

— Прочь, мальчик, — сказала она почти ласково. — Мне нужен только ярый.

Эти слова лишь укрепили Игоря. Он не отошел и, сжав зубы, выставил клинок. Напружинился, ожидая удара, готовый увернуться и атаковать.

— Как знаешь, — пожала плечами Влада.

Она вытянула руку, воздух сгустился, пошел рябью.

Волна покатилась вперед слишком быстрая и широкая, чтобы от нее было возможно увернуться. Землю взрыхлило, в то же время воздух гудел на высоте двух метров.

Игорь замешкался, понимая, что бежать некуда.

Я заорал и разрядил весь барабан револьвера в Ведану. Это не помогло.

Не в силах отвести взгляд, я уже представил, как волна превращает Игоря в фарш.

Но Ведана вдруг охнула, рука ее дернулась вверх — волна в последний момент изменила траекторию и прошла над головой Игоря, врезалась в каменную стену, превратив ее в подобие ноздреватого сыра.

Ведана застыла. Затем ударила ладонью по своей же руке.

— Не мешай, дура, — прошипела она сквозь зубы.

— Ага! — радостно воскликнул Игорь, едва избежав гибели, но уже забывший об этом. — Влада с нами!

Вдруг подал голос Рюмин. Он был единственный, на кого Ведана вообще не обращала внимания, видимо, считая мага за своего. Ворон ворону глаз не выклюет. Рюмин стоял неподалеку, сунув руки в карманы, и внимательно наблюдал за Веданой. Лицо у него было напряженное, как у человека, который читает мелкий шрифт.

— Древние заклинания, — огласил он. — Сильные, но грубые…

— Не время лекций, — рявкнул я. — К чему ты это?

— Она уже бьет слабее.

Повинуясь наитию, я выскочил из-за камня, и вовремя — очередная волна прошила его насквозь.

— Хер-р-расе слабее!

Однако он был прав. Первым ударом она сложила дом. Сейчас лишь дырявит камни.

— Устает? — крикнул я. — Хорошо же!

— Да если бы, — ответил Рюмин. — Она не может устать, устает тело. У любого мага есть резерв, и он не бездонный. Древние заклинания затратные, она выжигает… но не себя, а Владу. Черпает и черпает! Она убьет ее…

— Ошибаешься, огнепоклонник, — сказала Ведана. — Ваше поколение растеряло тайны магии и ничего не смыслит. Узри настоящую древнюю магию, которая в былые времена переломила хребет всея племени ярых!

Вокруг Веданы сгустился воздух, но не обрушился на нас, а начал закручиваться вокруг нее плотным вихрем.

Всё ее тело оказалось в мельтешащем коконе. Отдельные вихри переметнулись на руки и ноги, делая их исполинскими. Ведана поднялась над землей. Каждую ее ногу обнимал вихрь высотой два метра. Разметались в стороны такие же руки-воронки.

Треуголка слетела с головы, косы растрепались и метались на ветру. По ее лицу тек пот, из носа шла темная струйка, а тварь внутри не обращала на это никакого внимания, потому что тело было не ее и жалеть его было незачем.

Раздался настоящий гром, по исполинскому телу пробежали молнии. Перед нами стоял гигант, собранный из грозовых смерчей.

Ведана повела рукой, что заканчивалась воронкой. Всякие обломки и мелкий сор летели в ее сторону. Под ногами у меня зашуршал щебень, а меня потянуло вперед. Я рванулся в сторону в поисках крепкого укрытия.

Вскрикнул и выругался Игорь. Руками он держался за каменный выступ, а ноги его поднялись в воздух, вытянувшись в направлении воронки. Должно быть так ощущают себя тараканы, когда на них охотятся с пылесосом!

Я рванулся к Игорю, чтобы затащить за камень, но тут грудь пронзило болью.

Меня сложило пополам, я упал на колени.

Сначала я подумал, что Ведана метнула в меня острым камнем, который вонзился мне в солнечное сплетение, но боль шла изнутри.

Я глянул вниз и увидел, что в груди моей разгорается красное сияние. Ядро Ярости… но действовало оно без моего ведома. Нечто внутри меня сначала услышало Ведану, а потом увидело древнюю магию. И среагировало.

Меня дернуло назад, я раскинул руки в стороны, выгибаясь дугой, а взор мне залило красным светом.

Из моей груди — прямо сквозь ребра, сквозь плоть, но не разрывая ее, — хлынуло алое сияние.

Оно вырвалось наружу взрывом, сформировалось и поднялось… на четыре лапы.

Волк.

Огромный, в холке выше меня в полный рост, весь сотканный из багрового света, текучий, полупрозрачный, словно мираж, однако в каждом его вздохе слышалась весьма неиллюзорная мощь, от которой дрожали камни.

Грудная клетка горела так ярко, что казалась белой. Волк гордо поднял голову, глаза вспыхнули желтой энергией.

Я его знал… почти. Он напоминал мою четвертую форму — астрального волка, но был намного крупнее. И что самое главное — стоял отдельно от меня, даже не связанный цепью с Ядром…

Это и было мое Ядро!

Волк повернул ко мне голову. Глаза мигнули, он распахнул пасть. Я знал, как умеют улыбаться звери, и это было оно самое. Волк мотнул головой и вывалил язык. Я распахнул руки, без всякой опаски запустил пальцы в искрящуюся шерсть, и в следующий миг волк лизнул меня.

Поскольку он был исполинских размеров, язык его прошелся по мне как здоровенное полотенце. Я ощутил жар, по мне растеклось красное сияние. Я понял, что это. Так выглядела моя антимагия, когда я еще обладал такой способностью.

Все это заняло секунды. Потом волк развернулся к Ведане, точнее к тому вихрю, в который она превратилась. Волк пришел не ко мне. Его привел древний инстинкт на сражение с извечным врагом.

Волк перестал улыбаться и зарычал. Его рык можно было спутать с каменной лавиной.

Ведана попятилась. Впервые за весь бой она перестала упиваться своей силой и дала заднюю. Было странно наблюдать за тем, как пятится исполинский вихрь, который только что крошил камни как халву.

Всё ее спокойствие, вся эта ленивая уверенность существа, которое смотрит на людей как на сорняки, слетела в одну секунду. Лицо Веданы перекосилось, теперь в нем было не узнать Владу.

— Не может быть, — проговорила Ведана.

Волк пошел на нее, оставляя за собой следы из копоти.

— Не может быть! — закричала она. Голос звучал как завывание ветра. — Ты щенок! Ты не мог вырастить такое чудовище!

Волк прыгнул.

То, что случилось дальше, я видел плохо, потому что там дрались две силы, которых человеческому глазу видеть не положено. Волк рвал магический вихрь зубами как вату. Ярость сжигала саму структуру магии.

Ведана швырнула в него ту самую рябь — ту, что превращала камень в ноздреватый шлак. Волк прошел сквозь нее, вспыхнув красным. Она ударила снова, и на этот раз волк вздрогнул. Магия оставила в его шкуре темные провалы — там алый свет померк, обнажив тонкие черные узоры.

Я был готов, что его рана отзовется и во мне, но ничего не почувствовал. Волк был автономен. Тут я вспомнил о Навьяре, который лишился своего Ядра, когда Волчьи витязи коллективно призвали Великого волка. Это было что-то подобное… И если погибнет мой волк, то я лишусь Ядра.

Волк вцепился зубами в вихрь, который заменял Ведане руку.

Она завизжала — по-человечески, голосом Влады, и от этого визга я сжал зубы. Она сконцентрировала в другой руке грозовой разряд и ударила волка.

Его швырнуло в сторону, он прокатился кубарем по земле, теряя Ярость, но тут же вскочил, бросился снова, заходясь свирепым рыком.

Они сцепились всерьез.

Сейчас сражались две силы, превосходящие любого человека, но стоять в стороне я не собирался. Мое тело покрывало красное сияние Ярости — волк сделал это для моей защиты… но я использую для нападения!

Вперед Жоряныч!

С древним ятаганом наперевес я бросился вперед, прямо в буйное мельтешение вихря и астрального волка.

Когда меня задела рябь Веданы, антимагический щит потускнел, меня бросило на землю, но не более. Сойдет.

Я подсек ударом клинка ногу из вихря. Это не нанесло видимого вреда, но отвлекло Ведану, отчего волк смог дотянуться зубами до бьющего молниями сгустка в центре вихря.

Волк зарычал свирепо, но надрывно, содрогаясь не только от усилия, но и от дикой боли. Молнии бежали по его морде, прыгали разрядами вдоль спины.

Волк не разжимал челюсти и тянул, стараясь вырвать средоточие магической энергии. Я видел, как силы его кончаются, как из него уходит жизнь…

Я знал, что меч не способен одолеть магию. Но также я знал, что металл хороший проводник. Так что я сделал единственное, что мне пришло в голову.

Разбежавшись, я запрыгнул на спину волка, бросился вперед и, сжав ятаган двумя руками, вонзил его в магическое ядро, рядом с зубами моего волка.

Крик, рык и магический взрыв!

Это был конец.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.