Витёк и Вадик курили у подъезда, когда со стороны школьного стадиона показался Виталий. Шёл вразвалочку, с тяжёлой сумкой через плечо, потный и явно уставший — но Витёк его узнал сразу, ещё издали.

— Виталёк! — заорал он, и лицо его расплылось в широкой ухмылке. — Здорово, братан! Ты где вообще пропал, полгода не видно было!

Виталий поднял голову, прищурился против солнца и тоже улыбнулся — чуть устало, но искренне. Они пожали руки, потом обнялись коротко, по-мужски, хлопнув друг друга по плечам.

— Здорово, Витёк. Здорово, Вадик. Да никуда не пропадал — вон, с тренировки иду. Просто режим у меня теперь жёсткий, не до посиделок особо. Как сами?

— Да как всегда, братан, — Витёк затянулся сигаретой и выдохнул дым в сторону. — Живём потихоньку. Слушай, мы сегодня к Собаке идём — там полрайона соберётся, девки будут, всё дела. Давай с нами, а?

Вадик молча кивнул в знак подтверждения.

— Собака? — Виталий нахмурился. — Это кто такой?

— А, ну да, ты ж не в курсе. — Витёк оживился, явно обрадовавшись поводу рассказать. — Помнишь на Первомай, когда мы в парке с пацанами из Заречного сцепились? Ну вот, потом они нам стрелу забили. Мы своих подтянули, вышли, поговорили по-нормальному — оказалось, ребята адекватные. Теперь иногда тусуемся вместе. Ванька Шпица знаешь?

— Ну, видел пару раз.

— Это он и есть. Собака — погоняло его.

— Понятно, — усмехнулся Виталий. — Нет, пацаны, я пас. У меня через две недели областные, тренер сейчас вообще не даёт продыху. Два раза в день гоняет, режим и всё такое.

— Слышал, ты на боевое самбо подсел конкретно, — вставил Вадик, крутанув сигарету между пальцами. — Жёсткий вид, уважаю.

— Да, втянулся. — В голосе Виталия проскользнуло что-то живое, настоящее. — Сначала просто так пошёл, а потом попёрло. Прогресс есть, соображение появляется — кайфую, короче.

— Красава, — серьёзно сказал Вадик, и в этот раз без подколок. — Я бы тоже занялся чем-нибудь таким — самбо или джиу-джитсу. Да времени в обрез.

— Время всегда находится, если хочешь, — ответил Виталий без нравоучения, просто как факт. — У меня вот работа ещё, и учёба. Так что вертеться приходится.

— О, ты где сейчас работаешь? — Витёк выбросил окурок щелчком.

— На складе сторожем. — Виталий чуть улыбнулся. — Вискарь охраняю. Ночью в основном. Платят нормально, и времени свободного — завались.

Витёк некоторое время смотрел на него, потом заржал в голос.

— Погоди. Ты. Охраняешь. Склад с бухлом. — Он выдержал паузу для эффекта. — Брат, ты сидишь на золоте и не знаешь об этом! Я бы всю хату затарил, пока не спалили!

— А чё, реально можно что-нибудь срубить? — Вадик прищурился с наигранно-деловым видом.

— Не, вы что. — Виталий махнул рукой. — Там камеры на каждом углу, уволят и вычтут из зарплаты в момент. Не моё это. Обхожу территорию, кино смотрю — нормально.

Витёк покачал головой, будто Виталий только что отказался от выигрышного лотерейного билета.

— Ладно, чемпион, давай тогда. Если надумаешь — звони, подтягивайся. Там правда баб сегодня будет — завались.

Они снова хлопнули друг друга по рукам, и Виталий пошёл дальше — размеренной походкой человека, которому есть куда идти.

Витёк проводил его взглядом до угла дома.

— Чё-то он другой стал, — буркнул Вадик, когда Виталий скрылся за поворотом. — Раньше нормальный пацан был, а сейчас весь из себя — работа, учёба, спорт. Понтуется.

— Скажи ему сам, раз смелый, — хмыкнул Витёк без злости.

— Да он нормальный, — отступил Вадик почти сразу. — Просто гонит сейчас. Но если надо — выйду с ним раз на раз, без проблем.

— Ага, конечно. — Витёк поднял воротник. — Он на самбо давно ходит. Удачи тебе.

Вадик не ответил.

— Да у него просто дела реально, — продолжил Витёк, закуривая новую сигарету. — И после Машки он вообще закрылся.

— Машки? — Вадик удивлённо обернулся. — Семчихиной что ли?

— Ну да. Они встречались после школы — он прям влюблённый ходил, счастливый. А она через пару месяцев ему выдала, что он, мол, никакой в постели и размер не тот. И ещё растрепала всем бабам на районе.

— Да ладно. — Вадик помолчал. — Я его в сауне видел — нормальный у него.

— Да она шалава, еще и тупая, просто хотела пацану побольнее сделать. А ты только на члены и пялишься, петух, — беззлобно бросил Витёк, засмеялся, ударил хуком Вадика в плечо и дёрнул со двора. Вадик погнался за ним, матерясь и тоже смеясь.

Виталий вошёл в квартиру и прислонился к закрытой двери, не снимая обуви ещё несколько секунд. Просто стоял. За окном догорал закат — жёлто-оранжевый, почти тревожный, — и его свет падал на пол длинными косыми полосами.

Хорошая была тренировка. Злая. Тренер сегодня не давал отдышаться: броски, партер, снова броски, снова партер — до того момента, когда перестаёшь думать и начинаешь просто двигаться. Виталий любил эту точку. Когда всё лишнее уходит и остаётся только тело, усталость и ощущение, что ты что-то сделал.

Он наконец разулся, бросил сумку у вешалки и поплёлся на кухню. Включил чайник, достал пачку зелёного чая — не из каких-то убеждений, просто привык после тренировок, от кофе сердце колотилось лишнее. Пока закипало, стоял у окна и смотрел, как во дворе бабка с собакой нарезает круги — маленький пёс тащил её в одну сторону, она тянула в другую. Ничья.

Чай заварился, Виталий взял кружку двумя руками, прошёл в комнату и плюхнулся на диван. Пульт нашёлся за подушкой. Он долго листал — привычка, ставшая ритуалом: нужен был не конкретный фильм, а что-то такое, за чем можно было отпустить мысли. Фантастика, фэнтези — что-то с другими мирами, другими правилами. Он всегда любил это ощущение: что где-то там, за экраном, существует место, где всё работает иначе.

Нашёл новый сериал — путешественники во времени, магия, древние артефакты. Первая серия зацепила с первых минут. Вторая — тем более. Где-то к третьей он уже лежал, вытянув ноги, и почти не моргал.

Когда сериал закончился на очередном клиффхэнгере, Виталий обнаружил, что на улице совсем темно. Тело ныло хорошей, честной усталостью — той, которую не страшно чувствовать. Он встал, потянулся до хруста в плечах и решил, что перед сном нужна ванна.

Набирал воду долго — горячую, почти до предела. Добавил пены, которую купил когда-то случайно, просто потому что лаванда на этикетке напомнила ему бабушкин огород в детстве, в деревне под Кировом. Пузырей поднялось много — белых, мелких, пахучих. Он опустил руку, проверил температуру, поморщился и отошёл подождать.

Когда вода чуть остыла до терпимой, он залез в ванну и закрыл глаза.

Хорошо.

Тихо было так, как бывает только в маленьких провинциальных квартирах поздно ночью — без машин, без соседей, без телевизора. Только вода, тепло и запах лаванды. Он чувствовал, как из плеч уходит что-то твёрдое — то, что копилось весь день, — и тело наконец вспоминает, что может просто лежать и ничего не делать.

Он уже почти задремал, когда услышал шёпот.

Сначала решил, что это соседи за стеной — там жил дед, который часто включал радио на ночь. Но звук был странный. Не слова — скорее что-то похожее на слова, на самой границе понимания, где уже не разобрать, говорит кто-то или просто кровь шумит в ушах. Виталий приоткрыл один глаз.

Ничего. Обычная ванная комната. Кафель, трещина в углу потолка, которую он давно собирался замазать. Полотенце на крючке. Его же одежда на стуле.

Он снова закрыл глаза.

Шёпот стал громче.

На этот раз Виталий сел. Сел резко, вода плеснула через край — он этого не заметил, потому что смотрел на стены. На стенах что-то происходило. Не сразу, не вдруг — постепенно, как когда долго смотришь на пятно и вдруг видишь в нём форму. Кафельные квадраты начали мерцать по краям, едва заметно, как будто подсвеченные изнутри чем-то синеватым. Пена в воде — та самая белая лавандовая пена — переливалась. Не как нефтяное пятно на луже, а как-то иначе, живее, будто каждый пузырь был отдельным источником цвета.

— Что за… — начал он вслух, и его голос прозвучал чужим в собственных ушах.

Шёпот навалился сразу и со всех сторон — стало понятно, что это не слова и не язык, который он знает, но в то же время что-то в нём понимал смысл, или чувствовал его краем сознания, как чувствуешь во сне, что тебя зовут, не слыша имени. Он попытался встать, упёрся руками в края ванны — и в следующий момент свет вспыхнул.

Не щёлкнул, не погас — вспыхнул, белый, плотный, без теней, без источника.

А потом его не стало.

Не темноты. Его — Виталия. Не стало ощущения ванны, воды, кафеля, квартиры.

Просто — не стало.

Первое, что он почувствовал: трава.

Не под руками — под всем телом сразу. Прохладная, чуть влажная, она колола лопатки и затылок, и это ощущение было настолько конкретным, настолько физическим, что Виталий несколько секунд просто лежал, не открывая глаз, и пытался понять, что происходит.

Я головой ударился?

Нет. Диван мягкий, и в квартире нет травы.

Я сплю.

Трава продолжала колоть, и над закрытыми веками чувствовалось что-то тёплое — солнце, — и пели птицы. Не одна птица, не радио с птицами — много птиц, на разные голоса, чуть хаотично, как это бывает только по-настоящему.

Он открыл глаза.

Небо было синим. Не таким, какое бывает над Кировской областью в мае — бледноватым, с вечной дымкой, — а другим: насыщенным, почти нереально чистым, без единого облака. Он долго смотрел в него, не шевелясь.

Потом сел.

Перед ним раскинулась долина — изумрудная, ярко-зелёная, какой не бывает нигде, где он жил. Холмы поднимались плавно к горизонту, поросшие лесом, тёмным и густым. Далеко — очень далеко, за холмами — угадывался силуэт: башни, стены, что-то большое, каменное. Над ним медленно трепетал флаг — слишком далеко, чтобы разобрать, что на нём, но Виталий видел, что флаг ему не знаком.

Он огляделся. Поляна. Деревья по краям. Никаких дорог, никаких строений рядом. Никаких людей.

И никакой ванны.

Окей, — подумал он почти спокойно, с той отстранённостью, которая иногда приходит в момент настоящего шока, когда мозг просто отказывается принимать происходящее всерьёз. — Окей. Значит, это вот так теперь.

Потом он посмотрел вниз.

На себя.

На голого себя, сидящего на траве посреди незнакомой поляны.

— Твою мать, — сказал он вслух. Тихо, почти вежливо.

Что-то в нём запустилось — то самое, что запускается, когда ситуация настолько абсурдна, что уже нет смысла паниковать. Он встал. Осмотрелся ещё раз — медленно, по кругу. Никого. Трава, деревья, небо, замок вдалеке. Ни одежды, ни сумки, ни телефона.

— Либо я умер, — произнёс он негромко, сам себе, — либо у меня что-то с головой. Или я всё ещё в ванне и тону.

Последнее казалось самым вероятным. Бывает же такое — человек теряет сознание в горячей воде, и мозг рисует что-то. Он читал про это. Или слышал. В общем, бывает. Наверное.

Он потрогал траву. Помял её в пальцах. Она пахла — чуть сладковато, немного смолой. Трава не пахнет в обычных снах, это он почему-то знал точно.

Значит, это не сон.

Значит, я умер.

Мысль легла в голову удивительно спокойно. Не ужас, не паника — просто констатация. Как будто что-то внутри уже знало и просто ждало, пока он сформулирует. Виталий сел обратно на траву, подтянул колени к груди и уставился в горизонт.

Двадцать один год. Самбо, работа, учёба. Областные через две недели. Диван, кружка чая, сериал. Ванна.

Вот и всё, что ли.

Он не успел додумать эту мысль — сзади послышались шаги. Лёгкие, быстрые, по траве. Виталий вскочил на ноги раньше, чем успел решить, нужно ли это делать.

Из леса вышла девушка.

Она двигалась плавно и осторожно, но при этом удивительно уверенно, словно кошка на охоте.

Она была на голову ниже Виталия, светлокожая, с обычной, приятной внешностью без той идеальной кукольности, которую любят рисовать в книгах. Изголодавшейся или измождённой она не выглядела — обычная девчонка, но с характером в лице: нос и губы тонкие, острые, а карие глаза смотрели прямо и цепко. Несколько влажных прядок тёмных волос выбились из толстой косы, нависали над лицом и липли к вспотевшему лбу.

На ней был надет простой халат из плотного хлопка — серая, уставшая тряпица без каких-либо украшений, стянутая на талии плетёным пояском. Короткие рукава открывали руки, на которых, как и на ногах, виднелись свежие мелкие порезы от сухих веток и жёсткой травы. Под короткими, неровно подстриженными ногтями кое-где забилась земля. Она была босая. Несмотря на простоту и грубость ткани, халат сидел на ней плотно, выгодно очерчивая стройную фигуру и аккуратную, средних размеров грудь, а глубокий разрез на подоле снизу при ходьбе то и дело приоткрывал упругую часть бедра.

Она шла быстро, но резко остановилась в нескольких шагах от Виталия, когда разглядела его лицо. Несколько секунд они просто стояли и молча смотрели друг на друга.

Потом её лицо озарила улыбка — такая, которую невозможно подделать.

— Ого! Явился ты? — сказала она. — Я знала, что получится, когда придёт время. Но не ожидала увидеть такое.

Виталий открыл рот, закрыл его. Потом открыл снова.

— Я… что?

Она не ответила — или не успела. Взгляд её метнулся куда-то за его плечо, лицо моментально изменилось, стало серьёзным и напряжённым.

— Здесь небезопасно, — произнесла она быстро, почти шёпотом, — нужно уходить. Прямо сейчас.

— Подожди, — Виталий поднял руку. — Погоди секунду. Где я? Что происходит? Ты кто вообще?

— Потом. — Она шагнула к нему и протянула руку. — Объясню всё, обещаю. Но сначала нам нужно уйти отсюда, пока не явились всадники. Ты мне доверяешь?

— Я тебя первый раз вижу.

— Знаю. — В её глазах было что-то очень прямое. — Но другого выбора у нас сейчас нет.

Виталий посмотрел на её руку. Потом на поляну вокруг. Потом на далёкий замок.

— Ладно, — сказал он и взял её за руку.

Они побежали.

Лес принял их сразу — закрылся вокруг, и сразу стало темнее, тише, прохладнее. Виталий бежал, не отпуская её руки, и дыхалка не подводила, ноги привычно нашли ритм — бег он любил, на тренировках кроссы заходили легко, это было несложно.

Труднее было справляться с нарастающей болью. Городские, привыкшие к борцовкам и кроссовкам подошвы были абсолютно не готовы к такому спринту. Земля под ногами оказалась обманчиво мягкой: стопы то и дело глубоко проваливались, ноги скользили и с противным чваканьем съезжали по мокрому мху. Скрытые в траве сучки и острые старые ветки безжалостно кололи кожу, а каждый незамеченный корень на полной скорости бил по пальцам так, что искра из глаз летела. Труднее было не думать о том, что он мало того что голый, так еще и калечит ноги посреди незнакомого леса, в мире, которого, судя по замку и флагу, вообще не существует, рядом с босоногой девчонкой, которая, кажется, ждала его появления и летела вперед, вообще не замечая препятствий.

Но простое, логичное желание поскорее скрыться из опасной открытой зоны и следовать за единственным человеком, который здесь хоть что-то знает, помогли Виталию стиснуть зубы и перетерпеть эту дикую дорожную палитру.

Они остановились только когда деревья сомкнулись достаточно плотно — здесь было почти темно, сквозь кроны пробивались только узкие полосы солнца. Девушка отпустила его руку, прислушалась. Тишина. Только лес.

Она медленно обернулась к нему.

И вот тут, кажется, только сейчас по-настоящему увидела, что именно перед ней стоит. Взгляд её прошёлся по нему — быстро, но внимательно, — и в уголках губ появилось что-то, что она пыталась скрыть, но не очень преуспела.

— Ты… голый, — произнесла она.

— Знаю, — сухо сказал Виталий. — Я лежал в ванне, когда меня сюда затянуло. Или что там произошло.

В её взгляде мелькнуло искреннее любопытство — не насмешка, а именно любопытство — и что-то ещё, что он предпочёл не анализировать. Она смотрела на него так, как смотрят на что-то неожиданно интересное.

— Прости, — сказала она и выровняла лицо. — Просто я раньше не видела человека из другого мира. Ты… не такой, как здесь.

— В смысле голый? — Виталий прикрыл пах руками, прекрасно понимая, что это почти ничего не меняет.

— В смысле вообще. — Она улыбнулась уже по-другому — чуть теплее, чуть смущённее. — Но да. Нам нужно найти тебе одежду.

— Отличная идея. Лучшее, что я слышал за последние… — он запнулся. — Слушай, сколько я вообще здесь? Что произошло? Всадники эти — кто такие?

Что-то в её лице изменилось. Тень, быстрая и серьёзная.

— Слуги одного человека. Очень могущественного, — сказала она, и в её голосе появилась та интонация, которую Виталий умел узнавать: когда тема болезненная, но человек говорит о ней, потому что надо. — Тирана. Здесь его боятся. Многие — даже произносить имя вслух. Те, кто осмеливается выступить против него, очень быстро исчезают. Я расскажу тебе всё — подробно, с самого начала. Но не здесь и не сейчас. Сначала нам нужно выбраться на безопасное расстояние.

Виталий кивнул медленно. Информации было мало, но он понял главное: ситуация не туристическая.

— Хорошо. — Он выдохнул. — Тогда сначала одежда. Потом разговор.

— Подожди здесь. — Она уже разворачивалась. — Я знаю где взять. Если услышишь топот коней — уходи вглубь, не высовывайся. Я найду тебя.

— Топот коней, — повторил он. — Понял.

Она скользнула между деревьями и исчезла.

Виталий остался один.

Он постоял несколько секунд, потом опустился на корни большого дерева — приземистого, кряжистого, с корой, похожей на растрескавшуюся кожу, — и уставился в просвет между ветвями. Там, высоко, всё ещё было синее небо. Всё ещё пели птицы. Лес жил своей жизнью — где-то треснула ветка, прошелестело что-то мелкое в кустах.

Виталий попробовал думать.

Вот что он знал точно: он лёг в ванну дома, в своей квартире, в городе, где родился и вырос. Набрал воду. Добавил пену. Лёг. Закрыл глаза. И — всё.

Теперь он здесь.

Здесь — это поляна в лесу, другое небо, замок вдалеке и девушка, которая ждала его появления. Которая знала, что он придёт. Которая боится всадников, служащих какому-то тирану.

Он провёл ладонью по лицу. Щетина — своя, настоящая, отросла ровно настолько, насколько он помнил. Значит, это не та версия него, которая жила здесь. Это он — тот самый Виталий из Кирова, сторож на складе, самбист, который через две недели должен был ехать на областные.

Должен был.

Он снова посмотрел на небо.

Умер или нет — это был хороший вопрос, на который у него пока не было ответа. Если умер, то смерть выглядела неожиданно насыщенно. Если не умер, то оставалось понять, как он сюда попал и, что, пожалуй, важнее, — можно ли отсюда выбраться.

Из кустов справа что-то выскочило.

Виталий дёрнулся на ноги — рефлекс, тренировка. Принял стойку. И уставился на лису, которая уставилась на него в ответ.

Они так смотрели друг на друга секунды три. Потом лиса дёрнула ухом, фыркнула с очевидным пренебрежением и убежала в кусты.

Виталий медленно выдохнул.

— Ладно, — сказал он вслух, ни к кому в особенности не обращаясь. — Ладно.

Лес шелестел. Где-то высоко в кронах тихо переговаривались птицы. Солнце двигалось — он чувствовал, как меняется угол полос света, падавших между деревьями. Время шло. Этот мир жил.

И Виталий — живой или нет, спящий или нет, сумасшедший или нет — сидел в нём на корнях дерева, голый и совершенно один, и пытался найти какую-нибудь опору, за которую можно держаться.

Опор было немного, но они были: трава настоящая, небо настоящее, лиса настоящая. Девушка — настоящая. Страх в её глазах, когда она говорила о всадниках, — тоже настоящий.

Значит, это не галлюцинация.

Значит, это происходит.

Значит, нужно разобраться.

Когда из-за кустов снова послышался шорох шагов — лёгких, быстрых, знакомых — Виталий встал. На этот раз спокойно, без рывка.

Она вышла на маленькую прогалину со свёртком под мышкой и, увидев его, слегка перевела дыхание — облегчение, что он здесь, что всё в порядке.

— Нашла, — сказала она просто и протянула ему свёрток.

Он развернул ткань. Штаны широкие, рубаха, плащ тёмного сукна. Одежда была чужой — крой незнакомый, ткань плотная, — но это сейчас было самое последнее, о чём он думал. Он оделся быстро, без лишних слов.

Застёгивая плащ, он почувствовал, как что-то внутри встало на место. Не успокоение — не то слово. Скорее — готовность. То самое состояние перед выходом на ковёр, когда всё уже решено и назад дороги нет, и это даже хорошо.

— Спасибо, — сказал он.

Она кивнула. Опустилась на траву у ствола дерева, жестом показала сесть рядом.

— Моё имя Лина, — сказала она, снизу вверх глядя на то, как он запахивает плотную ткань. — А твоё?

— Виталий, — он сел рядом, поджав босые ноги и поправив непривычно широкий ворот рубахи.

— Я обещала объяснить, Виталий, — начала она. — Расскажи мне сначала ты — откуда ты, как оказался здесь. Мне важно понять.

Виталий помолчал. Потом начал говорить — коротко, без лишних деталей. Киров, завод на краю города где работает отец, их панельная пятиэтажка, двор с покосившимися гаражами. Тренировки. Работа на складе по ночам. Ванна, шёпот, вспышка света.

Она слушала внимательно, не перебивая, и в её глазах по мере его рассказа появлялось что-то похожее на изумление — искреннее, незащищённое.

— У вас нет магии? — спросила она, когда он замолчал.

— Нет. — Он подумал. — Ну, то есть, люди верят во всякое, но… нет. Не так.

Она долго смотрела куда-то в сторону, обдумывая это.

— Здесь — есть, — сказала она наконец. — Благодаря ей ты попал сюда. Магия — это сила, неосязаемая, но великая. Король Злободан хочет заполучить всю силу себе, потому нам и нужно уходить. Ты упал на границе между землями его преданного слуги и нашим маркграфством.

— Злободан? Тот, кому служат всадники? — осторожно начал Виталий.

— Да. Остальное потом, — она покачала головой. — Сейчас нам правда нужно двигаться. Здесь слишком открыто, и если они патрулируют этот район, мы можем потерять время, которого у нас нет. Я обещаю — как только окажемся в безопасности, расскажу всё. И о нём, и о том, почему ты здесь, и о том, что нам нужно сделать.

— Нам? — Виталий чуть прищурился.

Она посмотрела на него прямо.

— Тебя призвала наша госпожа, — сказала она. — Я не буду тебя ни в чём убеждать. Но то, что ты здесь, — это не случайность. Таких случайностей не бывает.

Виталий встал. Отряхнул плащ. Посмотрел на далёкий силуэт замка за кромкой холмов.

Двадцать один год в Кирове — и одна ванна с лавандовой пеной всё изменила.

— Веди, — сказал он.

Она поднялась и пошла вперёд — уверенно, не оглядываясь, зная дорогу.

Виталий шёл следом, и лес закрывался за его спиной.

Маркграф Торнео не спал всю ночь.

Они шли быстро.

Лина не предлагала отдышаться, не спрашивала, как он себя чувствует, — просто двигалась вперёд через лес, и Виталий шёл следом, потому что единственной альтернативой было остаться одному в чужом лесу, без обуви и без понимания, где он вообще находится. Плащ она ему дала, штаны и рубаху тоже нашла где-то — не его размер, великоваты в плечах, зато ноги прикрыты. Уже что-то.

Солнце стояло низко, но ещё не зашло. Лес в этом свете был другим, чем когда Виталий впервые открыл глаза на поляне: тени стали длиннее, золотистее. Деревья здесь тоже были другими — необъятные, корни выходили из земли узлами, как вздувшиеся вены старика. Тихо — не мёртвой тишиной, а той, когда слушаешь и понимаешь, что слышишь слишком много всего сразу.

Я иду по лесу в другом мире. В чужой одежде. За девушкой, которую знаю двадцать минут. После того как меня телепортировало из ванны.

Если бы кто-то из пацанов во дворе сказал ему такое, он бы посоветовал меньше пить.

— Куда идём? — спросил он.

— В Эшкорн, — ответила Лина, не оборачиваясь. — Деревня. Там Марра, она главная у нас, она разберётся лучше меня.

— Разберётся в чём?

— В тебе. И в том, что происходит.

Виталий помолчал, переваривая.

— Звучит не особо обнадеживающе.

— Я имею в виду — поймёт, что твоё появление значит. Я провожу обряды, слушаю лес и зверей, умею кое-что ещё. — Она на секунду замедлила шаг, огибая корень. — Но ты пришёл из другого мира. Это не моя магия. Я нашла тебя, потому что увидела вспышку. Что за вспышка, почему именно ты — это к Марре.

— То есть ты сама не знаешь, зачем я здесь и как появился.

— Нет.

По крайней мере, честно.

Они шли ещё некоторое время молча. Виталий подумал, что никогда прежде ему не приходилось так долго идти вглубь леса — дорогу обратно он не нашёл бы, даже если бы очень захотел. Смотрел под ноги: земля неровная, корни лезут везде, он уже раз едва не споткнулся. Лина шла так, будто знала наизусть каждый камень, корягу и ветку. Наверное, так и было.

— Слушай, — сказал он наконец. — Объясни хотя бы в общих чертах. Где я, кто такой этот тиран, которого ты боишься, кто вы и кто такая Марра. Хочу понимать, во что вляпался.

Лина помолчала — не раздумывая, скорее решая, с чего начать.

— Воренн, — сказала она. — Это наша марка. Пограничная земля. Она входит в Альтерион — союз, старый, с договорами, и советом герцогов. По договору ни один правитель не мог поднять оружие против другого без решения Совета. Это держало мир несколько столетий.

— А тиран его нарушил?

— Да. Несколько лет назад поднял мятеж, сговорился с герцогами, убил короля и сел на трон. Совет не собирался, договор никто не отменял — он просто объявил его недействительным. Кто подчинился ему, получил земли и покровительство. Кто отказался…

— Получил проблемы.

— Получил клеймо изгоя и предателя. — В её голосе не было злости, скорее усталость, с которой говорят о том, что давно стало фактом. — Наш маркграф Торнео отказался. Не потому что любил старого короля — он тоже был не подарок. А потому что присягнуть Злободану значило признать: договор ничего не стоит. Любой, кто достаточно силён, может просто переписать правила.

Виталий кивнул. Это он понял.

— И теперь всех несогласных гоняют всадники? А армии, всё такое? Почему по земле твоего маркграфа спокойно разгуливают чужие люди?

— Его пытаются втянуть в войну, насколько мне известно. Об этом тебе лучше говорить с теми, кто в этом разбирается. А людей держат в страхе, чтобы не высовывались. — Она остановилась, прислушалась к чему-то, потом пошла дальше. — Маги — отдельная история. При старом короле маг служил тому, кто платит, или тому, кому хочет. Злободан это прекратил. Теперь есть академия. Якобы место обучения.

— А на самом деле?

Лина подбирала слова.

— Те, кто туда попадает, через несколько лет уже не могут применить силу без разрешения. Не потому что им запрещают. Просто так выходит после обучения. Слабых делают ещё слабее — намеренно. Сильных ломают дольше, но выходит то же самое. Послушный инструмент, который работает только в чужой руке.

Виталий представил это, и ему стало неуютно.

— Ты почему не там?

— Мы под защитой маркграфа Торнео.

Так. Значит, я в типичном фэнтези. Опальный лорд, тиран на троне, маги под колпаком. Скоро начнётся заварушка. Классика.

— А ты друид, — сказал он, собрав в кучу всё, что она описала.

Лина чуть обернулась.

— Где ты взял это слово? Что оно означает?

— У нас в книгах так называют магов, которые разговаривают с природой, понимают зверей, всё такое. — Он пожал плечом. — Магии у нас нет, а книг полно.

— Не верится мне, что бывает мир без магии. Точно нет? Откуда же вы тогда знаете про магию, если у вас её нет? — Она остановилась и посмотрела на него — по-настоящему, как смотрят, когда хотят понять, не соврал ли человек.

— Совсем, — подтвердил Виталий. — Ни огня из рук, ни магических щитов или молний. Ничего.

— И как вы живёте?

— Нормально живём. По-другому просто.

Она смотрела ещё секунду, потом снова пошла вперёд.

— Друид, — повторила тихо, будто пробуя слово на вес. — Пусть будет друид. Мне нравится.

Темнело медленно — летний вечер не торопился. Сквозь кроны пробивался низкий оранжевый свет, лес вокруг стал гуще, старше. Виталий шёл и думал, что надо бы спросить про своё: надолго ли он здесь, можно ли вернуться, что там с его телом в ванне, в Кирове. Но всякий раз выходило, что вопрос не к месту. Лина явно думала о чём-то своём и разговор вела ровно настолько, насколько считала нужным.

Может, она правда не знает. Будем надеяться, эта Марра знает больше.

— Слушай, — сказал он через какое-то время. — А что вообще значит — появился из другого мира? У вас такое часто?

— Нет. — Пауза. — Хроники говорят о фамильярах. Существа или люди, которых маги призывали из других мест. Но это старые записи. Никто из живых такого не видел. Марра, может, что-то знает — она читала больше меня и знает архимага лично. Он-то точно должен знать.

— Фамильяр, — повторил Виталий. — Это типа питомец?

— Нет. — Лина на этот раз всё-таки усмехнулась — он скорее услышал это, чем увидел. — Связанный. Тот, с кем маг делит силу. Не слуга и не инструмент. Что-то другое.

— То есть кто-то меня призвал.

— Да. И надеюсь, что именно она.

— Кто?

— Госпожа Торнео. Дочь маркграфа.

Вторая героиня. По законам жанра я должен оказаться невероятно крутым, а она — влюбиться с первого взгляда. Посмотрим, насколько это похоже на аниме.

Виталий промолчал. Где-то в ветвях над ними тихо переговаривались птицы — незнакомые звуки, не те, что он знал. Всё здесь было чуть-чуть не так: запахи другие, земля другая под ногами, небо — когда просветы позволяли его увидеть — того же синего цвета, но не совсем.

Живой. Трава настоящая, ноги устают, в животе урчит. Живой и здесь.

Это помогало.

Они шли уже больше часа, когда Лина вдруг замедлила шаг и подняла руку — жест короткий, однозначный. Виталий остановился.

Тишина.

Потом — снова тишина, но другая. Та, которая бывает, когда птицы замолчали не сами, а потому что что-то их заставило.

Лина стояла неподвижно, голова чуть повёрнута. Слушала — не одними ушами, всем телом. Виталий тоже прислушался, но не понимал, что именно искать. Занервничал — и стало слышно, как колотится сердце. Так громко, что весь лес, наверное, тоже это слышал.

Потом впереди и левее, метрах в двадцати, — хруст. Один, чёткий, тяжёлый.

Не ветер. Не зверь.

Шаг человека.

Лина уже двигалась — назад и вправо, тянула его за рукав, беззвучно и быстро. Он шёл следом, стараясь не хрустеть. Самбо не учит бесшумно ходить по лесу, но учит владеть телом, и сейчас это пригодилось. Они отошли шагов на пятнадцать в сторону, прижались за широкий дуб.

Ждали.

Через несколько секунд там, где они только что шли, полыхнуло.

Не вспышка. Не искра. Струя огня, плотная, прицельная, ударила в землю и в дерево рядом, и дерево занялось сразу, снизу доверху, будто его заранее облили чем-то горючим. Жар долетел даже сюда — волна горячего воздуха, запах горелой коры.

— Бежим, — прошептала Лина.

Они побежали.

Виталий не спрашивал куда. Лина знала лес — это было видно по тому, как она двигалась: огибала, ныряла под ветки, не сбавляя хода. Он держался за ней, перепрыгивал корни, один раз зацепился плащом — рванул, ткань треснула, не остановился.

Сзади голоса. Не близко, но слышно.

Потом справа, шагах в десяти, — треск кустов. Что-то большое, быстрое. Виталий среагировал раньше, чем подумал: шагнул вперёд, встал между Линой и кустами, ноги сами нашли стойку.

Из кустов вышел тигр.

Большой. Очень большой — Виталий видел тигров только в зоопарке, но даже там они не казались такими. Этот был выше пояса, широкий в плечах, и смотрел прямо на них — не на него, именно на них двоих — жёлтыми немигающими глазами.

Твою мать. Сожрёт.

Тигр открыл пасть.

Лина рыкнула.

Он не сразу понял, что это она: звук был неправильный, слишком низкий для человеческого горла, слишком точный, слишком похожий на тот, которым тигр собирался ответить. Она рыкнула — и тигр замолчал. Посмотрел на неё. Она сказала ещё что-то, тише, уже почти без голоса, скорее выдох с интонацией.

Тигр развернулся.

И прыгнул в сторону — туда, откуда доносились голоса преследователей.

Там сразу стало шумнее.

Лина уже тянула Виталия за руку дальше, не давая остановиться. Он шёл, но голова отказывалась укладывать это в нормальный порядок.

— Ты только что… — начал он.

— Потом.

— Ты рыкнула на тигра, и он…

— Потом, Виталий.

— Нет, погоди, он же пошёл на людей, он их…

— Они маги. — Она не замедлялась. — Он их задержит. Нам сейчас важнее уйти.

— Хватайте девку! — рявкнул из темноты сиплый голос.

Из кустов вышли трое.

Не разбойники из сказок. Одинаковые куртки из просмолённой кожи, железные бляхи на плечах. Тот, что впереди, — широкий, со шрамом через верхнюю губу — держал длинный меч. Двое других, помоложе, держали пальцы веером, и между ними синими злыми искрами трещало что-то.

Один из молодых вскинул руку — неровный, дёргающийся сгусток синего пламени полетел в Виталия. Тот вильнул корпусом влево, как уходил когда-то от прямого. Огонь прошёл мимо, с шипением врезался в ствол за спиной.

— Лина!

Она уже стояла с выставленными руками. Пальцы скрючились.

Толстая подгнившая ветка над тропой дёрнулась — живая, взвилась вверх и со всего маха влетела молодому магу в лицо. Сухой костяной стук. Парень отлетел назад, искры погасли, он повалился в кусты, зажимая лицо.

— За мной!

Они рванули в чащу. Папоротник хлестал по ногам, Виталий держался за Линой, зацепился плащом — ругнулся. Сзади трещало: тот, что со шрамом, бежал ходко, тяжело дыша, не тратил силы на крики.

Воздух свистнул.

Вокруг щиколоток Виталия захлестнулось что-то холодное и скользкое — как леска, только невидимая. Ноги сковало мгновенно. Он не успел выставить руки — впечатался лицом в мох, пропахав носом прелую землю. Рядом глухо вскрикнула Лина: её зацепило тоже.

— Ну всё, отбегались. — Из кустов вышел старший, тяжело дыша. Меч поблёскивал. Он шёл медленно, уверенно — знал, что добыча никуда не денется.

Виталий рванулся. Путы впились сильнее, пережимая суставы через ткань.

Магия. Против этого самбо не работает. Нельзя взять на захват то, чего не видишь. Нельзя бросить через бедро колдуна.

Меч в руке ловца был огромным. Настоящим. Виталий видел зазубрины на острие и полосу старой бурой крови у гарды.

Лина лежала в трёх шагах. Повернула к нему бледное лицо — в глазах не страх, злая сосредоточенность.

— Листва! — прохрипела она, вытягивая пальцы к кусту дикой смородины.

Воздух вокруг неё закружился маленьким яростным вихрем. Десяток жёстких листьев сорвался с веток, обратившись в парящие бритвы, — с сухим шуршащим треском они прошлись по её ногам, перерубив невидимую удавку. Лина кувыркнулась назад в папоротник — и исчезла. Растворилась в зелени.

Ушла.

Мысль была злая, обжигающая.

Старший стоял над ним, занося клинок.

— Не дёргайся, приблуда. Живьём возьмём.

Папоротник за его спиной взорвался.

Из зелени вылетела угольно-чёрная тень — огромная, беззвучная. Пантера. Широкая, как хорошая лошадь, с матовой шкурой, которая впитывала остатки света. Секунда — и живой снаряд врезался ловчему в спину. Короткий хриплый вскрик, хруст. Тело рухнуло на Виталия, придавило, обдало запахом пота и горячей крови — она хлынула из разорванной шеи толчками, в такт затихающему сердцу.

Виталий вывернулся из-под тяжёлого тела. Рука сама нашла рукоять выроненного меча — тяжёлый, баланс дурацкий, но сталь острая.

Из малинника выскочил маг — тот самый, что получил веткой по зубам. Лицо перекошено, из разбитого рта течёт кровь. Увидел пантеру, заорал. Раздул ладонь, синий костёр в кулаке — и направил кошке в морду.

Пантера прыгнула. Маг оказался быстрым — струя пламени лизнула воздух в сантиметрах от кошачьих ушей. Пантера в воздухе извернулась, покатилась по мху, сбивая огонь со шкуры. Маг уже заносил вторую руку.

Виталий не думал.

Он не умел фехтовать. Он умел одно: заходить в чужое пространство и вкладывать в это всё тело. Тренировки в зале — пятки, бёдра, плечо, вес; ежедневно одно и то же, до тошноты, до автоматизма. Тело и сделало это само, только вместо захвата в руках оказалась сталь.

Три шага, короткий, некрасивый выпад от плеча — и вес, весь, до последнего килограмма, в остриё.

В книгах голову сносят одним ударом. На деле сталь встретила сопротивление: жилы, хрящи, позвонки. Голову отсечь не вышло. Меч завяз где-то на середине горла с глухим чавкающим звуком, и Виталий по инерции въехал в мага плечом, как въезжал в манекен на отработке, и они повалились вместе.

Но этого хватило.

Маг захлебнулся собственным криком. Кровь — тёмная, почти чёрная в сумерках — хлынула Виталию на руки, на рубаху, на лицо. Горячая, солёная. Парень упал навзничь и затих.

В лесу стало тихо.

Только пантера тяжело дышала в трёх шагах.

Виталий стоял на коленях. Пальцы мёртвой хваткой держали рукоять. Внутри всё звенело — та самая эйфория выжившего, чистый адреналин, сердце колотилось о рёбра так, что отдавало в уши. Он был жив.

Пантера сделала шаг к нему.

Жёлтые немигающие глаза смотрели прямо в его окровавленное лицо. Виталий медленно опустил меч. Руки ходили ходуном, страх никуда не делся: он понимал, что если кошка бросится — не успеет даже замахнуться. Но что-то шептало внутри: стой. Не двигайся. Не провоцируй.

Контуры чёрной шкуры поплыли.

Воздух вокруг кошки задрожал, заискрился зеленоватым. Чёрная шерсть стремительно втягивалась, обнажая бледную человеческую кожу. Лапы вытянулись в длинные ноги, спина выпрямилась, по плечам рассыпались тёмные спутанные волосы.

На коленях перед ним сидела Лина. Голая.

Она тяжело дышала. На плече и на животе — алые брызги чужой крови, и это её, кажется, вообще не волновало. Потянулась, как потягивается кошка после сна, и отвела волосы назад, открывая шею.

Виталий застыл.

Меч выпал из ослабевших пальцев, глухо звякнул о корень.

Голова шла кругом от запаха крови и пережитого — и тело, ничего не спросив, откликнулось само. Не на неё даже. На то, что он ещё дышит.

Лина заметила. Взгляд скользнул вниз и обратно. На губах появилась лёгкая усмешка — понимающая, без насмешки.

— Силён ты рубить, приблуда, — тихо сказала она, утирая кровь со щеки. — Всю рубаху изгваздал.

— Ты… — голос сорвался. — Голая.

— Знаю. — Она чуть приподняла бровь, как объясняют очевидное. — Одежда при перекиде рвётся. Только добро переводить. Мы, лесные, к этому привычные. — Пауза. — Я тебя на поляне тоже голым видела. Чего глаза прячешь?

Виталий сглотнул сухую слюну. Между ними проскочило что-то — осязаемое, как воздух перед грозой.

И в этот момент накрыло.

Эйфория схлынула — и под ней оказалось то, что она прикрывала. Его затрясло, крупно, резко. Виталий посмотрел на свои ладони. Они были чёрными от чужой крови. Той самой, которая минуту назад текла в жилах парня, лежавшего сейчас с разворочённым горлом во мху.

Он убил человека. Не в кино, не в игре — по-настоящему, своими руками, чувствуя, как сталь вязнет в живом. Этот парень — злой, страшный, наводивший на него огонь — секунду назад дышал. У него было горло. Артерия. Позвонки. Теперь всё это, мокрое и разорванное, лежало в метре от Виталия в прелой листве.

Тошнота поднялась снизу, острая и настоящая.

— Твою мать, — прошептал он, оседая спиной на ствол. — Я же ему… горло… насквозь.

Лина посерьёзнела мгновенно. Кошачьей пластикой переставила колени, придвинулась вплотную — не стесняясь наготы — и положила тёплые ладони ему на трясущиеся щёки. От её рук пахло живым теплом, и этот запах перебил кровь.

— Тихо. Дыши, Виталий. — Голос стал другим, мягким, воркующим: так успокаивают испуганного зверя. — Твоя правда была. Не ты его — так он тебя. Ты выжил. Дыши.

— Он всё равно человек, — выдавил Виталий.

— Человек, — согласилась Лина. — Злободанов пёс. Он знал, на что шёл, когда надел эти тряпки и сунулся в наш лес. — Пауза. — Первый раз всегда так. Потом не проходит. Просто привыкаешь.

Виталий зажмурился. Ладони её были тёплыми. Дрожь понемногу утихала, оставляя после себя свинцовую усталость.

— Почему они здесь? — спросил он, не открывая глаз. — В лесу.

Лина помолчала. Убрала руки, поднялась. Прямая, белая на фоне тёмного леса.

— Может, они за тобой пришли, — сказала она. — Раньше в Верендил не совались. Раз они здесь — значит, что-то случилось. Надо идти. Прямо сейчас.

Виталий открыл глаза. Посмотрел на неё. На мертвецов в мху. На меч у своих ног.

Поднял меч.

Он никогда не держал в руках ничего тяжелее разводного ключа. Меч был неудобный, тяжёлый, с дурацким балансом. Но кровь на нём была настоящая, и это делало его очень конкретной вещью в очень конкретном мире. Виталий провёл ладонью по клинку — и почувствовал жжение. Сначала лёгкое, потом сильнее: руку тянуло к стали, будто магнитом. Он отдёрнул ладонь.

Показалось.

— Одежду твою где искать? — спросил он.

— В кустах оставила, когда перекидывалась. Рядом.

— Тогда иди одевайся. — Он встал. Ноги держали. — А то мне сложно думать, когда ты так стоишь.

Лина посмотрела на него — и во взгляде мелькнуло что-то, что он не успел прочитать. Потом развернулась и пошла в кусты.

Виталий остался стоять над телами в вечернем лесу. Внутри было пусто и тяжело — как бывает после очень плохого сна, который оказался правдой.

Он подобрал плащ, вытер лицо. Кровь размазалась, но не ушла.

Ну вот. Теперь понятнее, во что я вляпался.

Из кустов вышла Лина — уже одетая. Бросила на него быстрый взгляд. Кивнула в сторону от трупов.

— Идём.

И они пошли.

Эшкорн встретил их запахом дыма и тревогой.

Выехали, когда небо только начало светлеть — серое, безоблачное, с розовой полосой на востоке. Туман лежал низко, по колено лошадям, и копыт видно не было. Воздух с утра был колючий. Лошади фыркали, выдыхая белый пар.

Лины в избушке уже не было. Ушла так же тихо, как появилась, никого не разбудив. Виталий полежал, глядя в тёмный дощатый потолок, и решил, что это даже к лучшему.

Выпустил пар после вчерашнего, разгрузил башку. Хотя врать себе смысла нет: я бы с ней ещё посидел. Молчаливая, необычная, странная. Зацепила.

Его усадили на коня.

Виталий умел ездить верхом примерно так, как умеет плавать человек, который однажды в детстве не утонул в пруду: в теории знал, что нужно держаться и давить пятками. Кобыла поняла всё про него с первого шага. Косила карим глазом, шла боком и делала вид, что не понимает ни поводьев, ни человеческого языка.

Первый час был пыткой. На ухабах его подбрасывало так, что он дважды чуть не съехал под брюхо. Лука била в пах. Мышцы бёдер горели, как после трёх часов приседаний без разминки.

Суровая романтика средневековья, мать её.

Он всё-таки поймал ритм — не сразу, к концу второго часа, когда суставы начало ломить ровной тупой болью.

— Гляньте на приблуду. Того и гляди вывалится, как куль с овсом, — сказал один из латников сзади, негромко, но так, чтобы услышали все.

Виталий не обернулся. Он в этот момент искал в седле положение, при котором железная лука не вминалась бы в отдавленные яйца, и других задач у него не было.

Шли в земли Торнео. Дорога петляла между топких полей, поросших чахлым кустарником. Земли между Верендилом и Карвестом были бедные — камень, болотная жижа, глухие перелески. Деревень почти не попадалось, только у горизонта иногда чернели остовы брошенных хижин.

Часа через три показалось первое обитаемое место. Два десятка приземистых домов под просевшей соломой, постоялый двор за хлипким частоколом, длинная коновязь, тюки прелого сена, кузнечная лавка, от которой тянуло окалиной. Огороды уходили в туман.

К этому времени Виталий успел сгореть. Шапки ему никто не дал, солнце било в лоб и отражалось от плоской равнины, кожа на носу и щеках натянулась сухой коркой. Рыцари ехали как ни в чём не бывало, просмолённые пылью и потом. Римма надела широкополую шляпу из плотной ткани — от лица остались подбородок и полоса бледной шеи.

У края деревни Бренн поднял руку в латной рукавице. Стоять, размять ноги, напоить лошадей у колодца.

Место Виталию не понравилось сразу. Тихо. Ни собак, ни детей. Редкие люди — серые от грязи, согнутые — смотрели на отряд из-за заборов так, как смотрят на тех, кто приехал забирать. Но бёдра ныли, он сполз с седла, ноги под ним подкосились, и думать про тишину стало некогда.

Скоро вернулся дозорный, которого Бренн отправил вперёд ещё утром. Лошадь под ним шла в мыле и хрипела.

— Дорога закрыта, сир Бренн, — доложил он, не снимая шлема. — В большой деревне впереди, на землях Айронвейла, бунт. Чернь пожгла амбары и завалила тракт. Соваться туда отрядом — только показывать себя. Надо переждать день-два, пока людей утихомирят и растащат завал.

— Наши посты?

— По ту сторону завала, сир. Я до них не дошёл.

Бренн помолчал дольше, чем требовалось на такую новость. Потом выругался сквозь зубы — длинно, помянув чью-то мать и местную преисподнюю, — и повернулся к Римме доложить, что дальше сегодня не пойдут.

Виталий пересчитал тех, кого видел. Четверо, что ехали с ними от Эшкорна. Трое, которые пристали у съезда, — те самые, что стояли поперёк большого перекрёстка. Бренн. Вот этот, в мыле. Девять.

Много это или мало, я понятия не имею. Судя по лицу Бренна — мало.

Совещались недолго и не отходя от колодца.

— Обратно в Эшкорн, — сказал один из рыцарей. — Два перехода, дорога знакомая.

— В Эшкорне нет стен, — ответил Бренн. — И на них самих там уже нападали. Второй раз через Верендил я её не повезу.

— Крорн, — сказал другой. — Быстро дойдём, если не жалеть лошадей.

— Крорн в другую сторону от дома. И в крепости давно сидит вор. — Бренн говорил ровно, будто перебирал вещи в сумке. — Мы приедем к кастеляну, который не прокормит и половину отряда, и станем сидеть у болота, а гонец будет искать нас по всей марке.

— Значит, здесь, — сказала Римма. Она сняла шляпу и держала её за поля обеими руками. — Гонцы ходят этой дорогой. Люди отца придут этой дорогой. Дальше от неё уходить глупо.

— Да, госпожа.

— И крыша, — добавила Эда тихо, ни к кому не обращаясь.

Виталий посмотрел на постоялый двор. Хлипкий частокол, одна дверь во двор, узкие окна наверху.

Не к добру это всё. Девять воинов и трое пассажиров. Защищать они будут наследницу. Меня и служанку, если что, в расход.

Римма кивнула. Коротко. Так кивают, когда планы срывают не враги, а обстоятельства.

Ночевать было негде, кроме харчевни — покосившейся, пропахшей кислым пивом и навозом. Бренн, не дожидаясь, пока разместятся, отправил гонца в обход тракта, прямо в поместье, чтобы навстречу выслали людей. Тот уехал сразу, не поев. Людей стало на одного меньше, и Бренну не нравилось ничего из того, что происходило.

В зале он сразу взял всё в свои руки.

— Пьянь и местную шваль — в шею. Кто выглядит прилично — обыскать до исподнего и посадить у стены. Комнаты наверху — под нужды маркграфа Торнео. Всё проверить дважды. Двое к лошадям, трое в зале. Остальные на дверях. Я наверху, у дверей госпожи. Выполнять.

Рыцари сделали всё быстро и без разговоров. Пьяниц и бродяг выкидывали за шкирку на улицу, ругань никого не интересовала.

Комнат было три. Одну Бренн отдал Римме и Эде, две другие велел оставить пустыми. Сам обошёл всё: простучал стены, заглянул в узкие окна, прикинул, полезет ли человек по наружной кладке. Только после этого разрешил Римме войти. Эда занесла вещи, притащила таз с колодезной водой, и дверь закрылась, щёлкнув засовом.

Трактирщик по приказу приволок наверх тяжёлый стул. Бренн поставил его у дверей госпожи, прислонил рядом ростовой щит и сел. Отсюда он видел весь коридор, слышал, что делается за спиной, и держал лестницу.

Виталию комнаты не досталось.

Внизу, в общем зале, воздух был густой и осязаемый: затхлое сало, дешёвое пойло, гарь от чадящих светильников. Трое рыцарей сидели за центральным столом, жевали вяленое мясо, доспехов не снимали, только шлемы. Ещё двое стояли снаружи, у входа. Постояльцы, которых Бренн разрешил оставить, жались по углам, шептались и косились.

Виталий сел в самом тёмном углу. Ковырял ложкой серую солоноватую кашу, похожую на разваренную полбу, и думал.

Моё тело сейчас лежит в ванне в панельке в Кирове. Начальник, наверное, уже обрывает телефон. Потом позвонит отцу. Потом кто-нибудь вскроет дверь.

Некрасивая выходит история. Надо надеяться, что эта магия держит тело в чём-то вроде анабиоза и я вернусь раньше, чем меня найдут остывшим.

Чтобы не думать про инсульт и кому, он стал смотреть на зал.

Чуть поодаль сидела семейная пара — те самые, кого выставили из лучшей комнаты. Мужчина в добротном кафтане, торговец, тихо и зло бубнил, прижимая к себе бледную жену, и зыркал на рыцарей исподлобья. Рыцарям было плевать. Они смотрели на местных как на грязь под ногтями.

А двое у окна Виталию не понравились. Дорожные плащи, капюшоны надвинуты низко. Сидели собранно, молча. Такую породу он выучил ещё на кировских улицах: люди ждут, пока ты сделаешь лишнее движение или не так посмотришь, чтобы получить повод. Он просто отметил, где они сидят, и всё.

Тут трое латников. Одно резкое движение этих двоих, и их развалят пополам, не отрываясь от ужина.

Один из рыцарей встал из-за центрального стола, взял с блюда кусок мяса и пошёл через зал. Молодой, лет двадцати пяти, лицо гладко выбрито. Сел напротив Виталия и положил мясо ему на край миски.

— Ешь. От каши сила не растёт.

— Спасибо.

— Дарик, — сказал он. — Раз уж мы в одну сторону едем.

— Виталий.

— Знаю. Тебя тут все знают. — Он кивнул на стол, откуда пришёл. — Приблуда, который в лесу мага завалил.

Слава бежит впереди меня. Хорошо хоть не «приблуда, который в седле не держится».

— А те двое? — Виталий показал глазами на оставшихся за столом. Один из них весь вечер молча гонял что-то за щекой, туда и обратно, как корова жвачку.

Дарик обернулся, посмотрел и повернулся обратно.

— Викель и Сорн.

Виталий поковырял мясо. Жёсткое, солёное, но после каши — счастье.

— Слушай. Деревня. Почему тут все такие?

— Какие?

— Тихие. Собак нет, дети не бегают. Смотрят как на похоронную процессию.

Дарик прожевал. Ответил не сразу — не потому, что думал, а потому, что жевал.

— Соседей жгут, — сказал он. — Сегодня там бунт, завтра дойдёт сюда. Придут люди барона — заберут овёс и половину мужиков на верёвку, для примера. Придут бунтовщики — заберут овёс и половину мужиков в отряд. Мы пришли — заперли им харчевню и выкинули постояльцев на улицу. Разница для них небольшая.

— А если они правы и завтра тут будут бунтовать?

— Тогда хорошо, что мы не завтра.

Сказано было буднично, как про погоду на неделю. Виталий подумал и решил, что тут все так говорят.

— Ещё вопрос. Вы все маги?

Дарик поднял бровь.

— Кто тебе такое сказал?

— Никто. Эда объясняла про дворян. Я понял так, что без магии тут как без паспорта.

— Без чего?

— Неважно.

— У каждого что-то есть, — сказал Дарик. — У кого много, у кого на один раз. Сир Бренн — огонь, и не на один раз. — Он мотнул подбородком в сторону лестницы. — Не зли его.

— Я и не собирался.

— Ты его уже злишь. Тем, что ты есть.

Виталий отложил ложку.

— А что со мной будет, когда доедем?

— Не знаю. — Дарик пожал плечами, и это было честнее любого утешения. — Решит маркграф. Может, в кузню отправит подмастерьем. Может, за стол посадит. Ты вроде госпоже нужен, а что это значит — тут никто не понимает, и я первый.

— В кузню — это плохо?

— Это работа. — Дарик встал, вытер руки о штаны. — Мой отец был кузнец. Ничего, вырос.

Хорошо, что не шахта и не загоны чистить.

Он пошёл к своим, но у стола обернулся.

— Спиной к двери не садись. Пересядь к стене.

— Тех двоих обыскали. Оружия нет.

— Обыскали, — согласился Дарик. — Пересядь.

Виталий взял миску и пересел. И тогда со двора донёсся шум.

Короткая возня за дубовой дверью, ругательство, оборвавшийся хрип и звон клинков.

Рыцари сорвались с мест разом, с грохотом, надели шлемы, выставили щиты и вышли гуськом.

Виталий схватил со стола нож и выскочил следом на крыльцо.

Во дворе, в свете двух факелов, шёл бой. Люди в чёрном, человек пятнадцать, навалились на караул от коновязи. Латники стояли кольцом, спина к спине у столба, и держались. Из темноты лезли новые тени.

Виталий развернулся и влетел обратно в зал.

— Бренн! Напали! — заорал он в сторону лестницы. — Люди в чёрном, во дворе! Их там толпа!

Торговец подскочил, жена завизжала на одной ноте. Оба полезли под тяжёлый дубовый стол в углу, мужчина накрыл ей голову руками и озирался.

Двое в плащах не вздрогнули. Они одновременно повернулись к окну, вглядываясь во двор, и руки у обоих ушли под полы.

Сверху загрохотало. Бренн вышел на лестницу и встал на середине пролёта, разом охватив взглядом весь зал. Расспрашивать не стал — выдернул из-за пояса чужой меч, тот самый, отобранный у Виталия вчера, и швырнул вниз. Клинок перевернулся в воздухе и плашмя ударил о пол.

— Сиди внутри. Ворвутся — дерись насмерть. Учуешь дым — ори.

И, не дожидаясь ответа, развернулся и пошёл обратно, через две ступени, к дверям госпожи.

— Леди Римма! Нападение! Собирайтесь, уходим!

Виталий поднял оружие. Сталь легла в ладонь тяжелее, чем он помнил.

Сердце било в рёбра, но голова прояснилась — адреналин зашёл раньше паники. Он оглядел зал. Пока никого. Тех двоих обыскали на входе, оружия у них быть не должно. Снаружи — профессионалы в железе, они обязаны отбиться.

Их там дохрена, хоть бы отбились.

Он приник к щели между дверью и косяком.

Рыцари Торнео в бою оказались не теми неповоротливыми башнями, какими выглядели в седле. Двигались быстро, били тяжело, разваливали нападавших с хрустом. И магией владели: от щитов при ударах летели фиолетовые искры, а трое чёрных уже лежали на земле с выжженными до кости лицами.

Одного из своих Виталий разглядел плохо. Тот пропустил удар снизу, под край кирасы, качнулся, но устоял и достал того, кто ударил. Потом отступил к стене и сел, упершись мечом в землю.

Справляются, черти.

За спиной, в зале, что-то сухо зашуршало.

Торговка под столом закричала — тонко, захлёбываясь. По залу потянуло едким. Виталий обернулся и закашлялся: из щелей в полу и из-под кухонной двери шёл густой серый дым. Харчевню подожгли снизу, через подпол.

— Бренн, горим! — крикнул он и кинулся к столу, под которым копошилась пара.

Боковым зрением поймал движение.

Двое в плащах больше не смотрели в окно. Они возились с хозяином у стойки. Виталий встал на полушаге. Бандиты лезли на кухню — к колодам, где торчали ножи и топоры для мяса. Толстый трактирщик отбивался, орал, хватал их за одежду. Один зашёл ему за спину и заломил руки, второй коротко и часто, как швейной машинкой, всадил ему длинное лезвие в живот и в грудь. Трактирщик булькнул и повалился на доски.

Оба разом повернули головы к Виталию и пошли на него.

По лестнице, кашляя и прикрываясь щитом, спускался Бренн. За ним, держась за его пояс, шла Римма — лицо у неё было острое и белое, и в глазах не было ни слезинки. Замыкала Эда — с мокрой тряпкой у лица, выглядывая из-за плеча Бренна. Дым выедал глаза, зал уходил в серую муть.

Один бандит с коротким рыком бросился на Виталия, второй пошёл наперерез Бренну.

Виталий махнул мечом наотмашь — и только в замахе понял, насколько эта штука неуклюже двигается в его руках. Клинок потянул руку вниз, удар получился медленный и косой. Бандит даже не стал уходить далеко: поднырнул, оказался у него за левым плечом и часто, поршнево, начал бить ножом в живот. Раз, два, три.

Боль была. Глухая, сильная, но терпимая — будто несколько раз крепко ткнули тупым пальцем.

Виталий попробовал развернуться и ударить снова, но враг уже потерял к нему интерес. Он метнулся мимо — к Римме, которая на секунду вышла из-за спины отбивавшегося Бренна.

Два шага, и он был рядом с ней. Ударил с замахом, в живот.

Эда дёрнула госпожу назад и завизжала. Римма охнула — коротко, надсадно, — но не упала, а вцепилась ему в обшлага плаща.

На эту долю секунды бандит замер. Виталий вложил в замах весь вес, всю злость и весь свой страх и рубанул сверху вниз, как колют дрова.

Клинок вошёл в плечо с влажным хрустом и развалил человека почти до рёбер. Тот обмяк. Меч застрял в костях намертво, и Виталий, сколько ни дёргал, вытащить его не смог.

Рядом рычал Бренн. Второй уходил от его замахов ужом, но старик поймал ритм и достал его поперёк груди — глубоко, страшно. Бандита шатнуло, из раны плеснуло. И перед тем как упасть, он нашёл в себе последнюю прыть: вырвал застрявший меч из тела своего же товарища, крутанул его в воздухе и направил остриё Римме в лицо.

Виталий среагировал раньше, чем успел испугаться. Прыгнул и подставил под клинок голую руку.

Сейчас он пройдёт сквозь меня, как через масло, отрубит руку к хренам и всё равно её достанет.

Он зажмурился.

Зашипело. Руку обожгло — вывернуло изнутри, от кости к коже.

Бренн в этот момент дотянул своё: пронзил врага насквозь и с выдохом рванул клинок вверх, вспоров его от живота до горла. Тело упало на разгорающиеся половицы.

Виталий стоял с закрытыми глазами, и в голове у него почему-то крутился знакомый с района.

Тот работал охранником в круглосуточном. Ночью зашёл торчок, сунул под куртку бутылку виски и пачку замороженных креветок. Охранник кинулся его крутить, завязалась возня. Наркоша быстро-быстро бил его кулаком в живот — и охраннику казалось, что бьёт слабо, даже не больно, как дурачатся. Потом стало мокро и горячо в штанах. Он отпустил торчка, тот убежал, а он сел на пол с десятком ножевых и смотрел на свои кишки, пока ехала скорая.

Тот выжил. В Кирове были операционная, антибиотики и хирург. А здесь вся медицина — приложить подорожник и ждать.

Он открыл глаза.

Римма тянулась к нему, тяжело дыша, прижимая ладонь к боку. Бренн уже тащил её к выходу. Эда смотрела на Виталия, она выглядела очень удивленной. Под столом всё ещё выли торговцы. Зал наполовину заполнило чёрным, дышать было нечем.

Виталий провёл рукой по животу, ожидая нащупать липкое и горячее.

Ладонь осталась сухой.

Он разодрал рубаху. Ткань висела лоскутами, в прорехи была видна его собственная кожа. Ни одного пореза. Только красноватые пятна, как от щипков.

Рука.

Он поднял левую. Кожа целая, только зудит от внутреннего жара. Он пошарил глазами по полу, нашёл брошенный меч и обомлел: та часть клинка, которая должна была перерубить ему кость, оплыла круглой каплей. Как замороженное масло, которое с размаху приложили к раскалённой сковороде.

Лёгкие уже рвало кашлем. Он встал на карачки и пополз к выходу, волоча за собой чужие ножны. Обернулся, махнул рукой торговцам под столом — те его не видели и не слышали, они обнимались и кричали. Виталий хотел вернуться. Страх задохнуться в этой коробке оказался сильнее. Он рванулся вперёд и вывалился через порог наружу.

Во дворе всё уже кончилось.

Рыцари обходили тела, переворачивая их носками сапог. Тел было меньше, чем нападавших: когда во дворе полегла половина, остальные ушли в темноту, за огороды, и никто за ними не побежал. Сорна усаживали на лошадь — бок ему перетянули на скорую руку, и он держался за луку обеими руками, серый лицом. Второй латник, обожжённый при выходе, ругался вполголоса и баюкал руку. Один из жеребцов поймал головню, взбесился, ударился о заборный кол и сломал ногу; Дарик зарубил его тут же, одним ударом, и отошёл, вытирая клинок.

Харчевня за спиной горела целиком, выбрасывая в серое утреннее небо снопы искр. Лошади у коновязи дёргались и пятились от жара.

— Уходим. Пока на пожар не пришли другие, — сказал Бренн, вытирая меч о тряпку.

Куда уходить, было отдельным вопросом. Впереди бунт и заваленный тракт. Позади карвестская земля, которая теперь считалась враждебной. Кому здесь можно верить, не знал никто.

— Пойдём болотами, в обход, — решил Бренн. Он оглядел двор, пнул ближайшего убитого и выругался — на этот раз на себя: — Твою мать. Кого положили, того насмерть. Кто ушёл — ушёл. Ни одного живьём, чтобы спросить.

— Догнать? — спросил Дарик.

— В темноте, на чужой земле, с ранеными и госпожой. — Бренн даже не обернулся. — Нет.

Викель уже сидел на корточках у тела и работал ножом. Срезал прядь волос, сунул за пазуху. Снял с шеи цепочку, поднял кинжал, отрезал кусок плаща с плеча.

— Архимаг иногда читает следы по вещам, — сказал он, не поднимая головы.

Бренн кивнул и повернулся к Римме.

— Это измена, госпожа. Прямая измена маркграфу, вашему отцу.

Виталий слушал вполуха. Он стоял у коновязи, трогал свой целый живот, разглядывал руку и никак не мог уложить это в голове. Эда, стоявшая рядом с бледной молчащей Риммой, заметила его движения и теперь смотрела на него неотрывно, как на сумасшедшего.

Он подошёл к убитому у крыльца, нагнулся и поднял оброненный кем-то кинжал. Резанул себя по подушечке указательного пальца.

Выступила ровная полоса крови. Обычный порез, обычная кровь, обычная боль.

— Приблуда, ты со страху совсем сдурел? Чего делаешь? — прикрикнул один из рыцарей.

— Ага. Типа того, — ответил Виталий.

Он снял с пояса убитого пустые кожаные ножны, прикинул по размеру, повязал поверх шнурка и опустил кинжал внутрь. Вошёл как влитой. Потом оторвал зубами чистый лоскут от своей изрезанной рубахи и перетянул палец.

Коней переседлали быстро, раненых закрепили в сёдлах. Отряд вышел из деревни и сразу свернул с тракта — в туман, к болотам.

Остывшая вода

Болота начались сразу за деревней — резко, без предупреждения, как всё плохое в любом из миров.

Ворота открылись раньше, чем Римма успела разглядеть герб над ними — истёртый, потемневший от дождей, но всё ещё узнаваемый.

Отец выехал встречать сам, с отрядом. Он выглядел иначе, чем в день её отъезда: моложе, строже, прямее. Живее, чем она помнила. Римма заставила спину выпрямиться.

Виталий спал в людской.

Дальше всё пошло быстро, и Виталий, стоя на коленях в пыли, смотрел на это, как смотрят кино с середины: понятно, что важно, непонятно почему.

Гость за гостем находили повод откланяться, и к темноте зал опустел. Теперь, когда факелы и лампы во дворе зажглись, а поместье затихло, отец заперся в кабинете со своим советом.

Солнце пробивалось косо, через щель между занавесками, ложилось узкой полосой на скомканную простыню и грело плечо. Виталий лежал на спине, слушал переклик петухов за стеной и думал, что впервые за три дня в этом мире ему удобно и ничего не болит.

Кроме головы. Голова гудела тяжело и ровно — так, как гудит наутро, когда накануне выпил лишнего. А лишнего он выпил.

Вчерашний день до сих пор проворачивался в памяти рывками: мокрый круг вытоптанной травы, свёрнутая голова Родерика на утоптанной земле, слово «барон», произнесённое так, будто это ругательство. А потом стемнело, господа разошлись по своим комнатам, музыканты уложили инструменты — и двор остался за теми, кто пониже. Вот тут его наконец и приняли.

Первым подсел Дарик. Хлопнул по плечу так, что чуть не вбил в лавку, сунул в руку кружку и сказал что-то вроде «а неплохо ты его, приблуда». Потом подтянулись солдаты. Потом ещё какие-то, кого Виталий днём и в лицо не знал. Наливали, чокались, тянулись кружками через стол. Кто-то уже пересказывал соседу божий суд — и пересказывал так, что Виталий сам себя не узнал: в чужой байке он стоял спокойно, ждал, а потом одним ударом уложил баронета. Про то, как он захлёбывался в водяном коконе и бил вслепую, в байке не было ни слова.

Так, видимо, и рождаются легенды. Из того, чего никто не видел.

Пили за железного барона. Пили за Торнео. Пили просто так, потому что все живы. Кто-то травил про старые походы — про засады, про баб в дальних деревнях, про новобранца, который обделался перед первой сечей, а через год стал лучшим мечом гарнизона. Виталий половину не понимал — чужие имена, чужие войны, — но кивал, пил и смеялся там, где смеялись все, и ему было почти хорошо.

Всё как дома. Мужики после драки. Только драка была настоящая, и человек был настоящий, и лежал уже в телеге под плащом, а над ним трясся в седле его отец.

Как он добрался до постели, Виталий помнил. Шёл с Линой, рядом кто-то ржал, кто-то зажимал служанок. Всё было как в обычном тёмном фентези. Одно он знал точно: это была не людская. Нормальная кровать, чистое бельё. И Лина.

Виталий подпёр голову рукой, посмотрел на потолок — низкий, деревянный, с грубо оструганными балками. Лина лежала рядом, на боку, спиной к нему, дышала глубоко — спала. Волосы разметались по подушке тёмным веером, одна прядь прилипла к плечу. Виталий коснулся её, погладил обнажённую кожу, провёл рукой от рёбер до бедра — она пошевелилась.

Кто мы вообще друг другу. Мы дважды переспали, но ни разу это не обсудили. В средневековье же вроде иначе должно быть. Если девушка с тобой спит, значит, вы должны быть женаты. Рассчитывает ли она на это? Как бы не обидеть её случайно. А если она хочет, чтобы я стал её мужем? Хочу ли я — не знаю. Я не задумывался о свадьбе, тем более здесь. Интересно, не будут ли её теперь считать дворянской подстилкой. Меня ведь сделали бароном какого-то ущербного места в жопе мира.

Сраный Родерик. Странное поведение: если бы не я, то любой из рыцарей должен был бы убить его за такие слова без разбора. А услышь это сразу Риммин папаша — он и самого барона обезглавил бы. Выглядит всё так, будто кто-то уговорил его затеять ссору, а он не понял, как и с кем. Либо заставили, либо купили. Может, действительно этот Айронвейл и Злободан затевают резню в этой стране?

— Лина.

Она пошевелилась. Потянулась, растянулась во весь рост. Виталия заворожили её безупречные формы. Налитая грудь колыхнулась, когда она повернулась к нему и посмотрела вопросительно.

— Ты не подумай, я ничего особо не. — Он замялся и понял, что не подготовил слова, а они трусливо покинули голову. — Я имею в виду, что между нами происходит?

— М, что ты имеешь в виду?

— Кто мы вообще друг другу?

Пауза вышла достаточно долгой, чтобы он успел пожалеть о вопросе — слишком в лоб, без подготовки. Потом она перевернулась на спину, не открывая глаз до конца, прищурилась на полосу света на потолке.

— С чего вдруг спрашиваешь.

— Ну, мы с тобой дважды переспали. В моём мире это чаще всего означает, что люди становятся парой, потом, если всё хорошо идёт, женятся, — он пожал плечами. — Проснулся и подумал.

— Нам сейчас хорошо вместе?

— Да. Очень хорошо.

— Ну и оставь всё как есть, — она уставилась в потолок. — Я по сердцу живу, барон. Далеко вперёд не загадываю. Меньше думай.

«Барон» она произнесла без всякой издёвки, просто как факт, привычное слово — но у Виталия внутри всё равно дёрнулось что-то. Слишком новое. Слишком не его.

Он усмехнулся, откинулся обратно на подушку.

Живёт по сердцу. Далеко не загадывает. Вот как понять, она на самом деле так думает или нет. Может, не хочет меня вынуждать: я из другого мира, сегодня уже барон. А может, ей это не нужно, и она просто хочет покайфовать, а я сейчас лучший вариант. Хрен поймёшь, вроде и средневековье, и всякая там честь, правила, законы. Но она друидка лесная, может, у них принято спать с кем хочется и без обязательств. Интересно, она много с кем спала?

Расклад его вполне устраивал. Он подумал об этом ещё раз, проверяя мысль на прочность, — да, устраивал. Пока устраивал.

Тишина в комнате стояла не пустая, а плотная, тёплая — та самая, что бывает после хорошей ночи, когда говорить не обязательно, а хочется просто лежать и слушать чужое дыхание. Виталий почувствовал, что в его недрах ведущий орган снова оживился, и захотел обнять Лину и к утру закончить их страстную ночь.

В дверь заколотили — резко, без всякого уважения к утреннему часу.

— Господин барон! Ваша милость!

Виталий недовольно выдохнул, закатил глаза, сел рывком и взглядом искал, куда вчера бросил одежду. Лина не шелохнулась — только улыбалась, наблюдая за его неловкими движениями.

— Ваша милость, вы тут?

Голос принадлежал Эде и звучал так, будто она сама не до конца верила в слова, которые произносит.

— Тут я, тут, — отозвался Виталий, натягивая штаны. — Сейчас.

Дверь приоткрылась осторожно. Эда стояла, прижав руки к переднику, и выдерживала паузу, хотя стучала минуту назад так, что чуть не сорвала дверь с петель. Входить к барону без приглашения ей не полагалось, открывать двери без стука — тоже. Но мельком пробежать комнату взглядом никто не запрещал — что она и сделала.

— Доброе утро, госпо… ваша милость… — она сбилась, поправилась. — Господин барон.

— Эда, — сказал Виталий серьёзно, застёгивая последнюю пуговицу. — Ты меня пытаешь без пыточных орудий. Скажи просто «Виталий», у меня от этого титула в ушах звенит.

— Не могу, — она помотала головой, явно борясь с улыбкой. — Бренн голову оторвёт, если узнает, что я барона по имени зову.

— Тогда хоть без «милости». Я тебе не архиепископ.

— Кто?

— Неважно, потом объясню. — Виталий удивлялся тому, как она впервые не знала, что сказать.

— Хорошо… господин барон, — ответила Эда.

— Так себе попытка.

Эда улыбнулась — и тут же вновь посерьёзнела, вспомнив, зачем пришла.

— Внизу… — она замялась. — Привезли тела тех, кто на нас напал по пути сюда. Капитан Бренн послал доложить вам. Возможно, при осмотре, в присутствии архимага, вам всем удастся что-то выяснить.

Улыбка, начавшая складываться на лице Виталия, стёрлась сама собой.

— Значит, трупы привезли?

— Да. Архимаг тоже уже здесь, кстати. Прибыл на рассвете, со старейшинами из Эшкорна.

Комната будто стала теснее, холоднее.

Сейчас снова начнутся расспросы, просмотры, изучение. Опять будут обсуждать, будто товар бесправный. Но папаша вчера дал мне кое-какие права. Хотя архимаг, наверное, не просто так им является. Перед ним сильно выделываться не стоит.

Лина за спиной села на постели — без сонной вялости в движениях, разом собранная.

— Телега полная, страшно смотреть, и воняет, — так же тихо ответила Эда, и впервые за утро в её голосе не осталось и следа того комичного смущения, с которым она называла его «милостью». — Внизу все притихли. Идёмте, вас ждут в трапезной.

Виталий кивнул, потянулся за рубахой. Лина уже вставала, без единого слова — по её лицу было ясно, что игривое утро закончилось. Она ловкими движениями заплела себе косу, накинула халат, перевязалась поясом, и они вышли из уютного гнёздышка.

Вот и сказка кончилась. Интересно, мне каждый раз нужно будет кого-то убивать, чтобы переспать с Линой. Вот так действительно — женщина, ради которой стоит убивать.

Что со мной происходит? Я столько народу уже убил, а думаю о том, чтобы завалить Лину. Меня вообще не терзают муки совести, вопросы, самокопания какие-то. Неужели вот так просто из обычного простака я стал средневековым рубакой. Так быть не должно. Может, это из-за того, что они все не важны, ненастоящие. Может, из-за того, что я думаю, что это сон или предсмертный глюк. А как же Лина? Нет, она важна, даже если это моё воображение.

Трапезная встретила его тишиной, которая давила сильнее любого крика.

Вчера здесь стоял гул: слуги сновали, кто-то смеялся, звенела посуда. Сейчас всё это будто накрыли плотной тканью. По коридорам мимо окон дважды прошли стражники быстрым шагом, с оружием, которое обычно носили только в карауле. Бренн мелькнул в дверях, глянул на Виталия, коротко кивнул и исчез — вид у него был такой, будто он не сомкнул глаз.

У всех здесь такой вид. Похоже, добавил я им проблем своим появлением. Да их у них и без меня хватает; не думаю, что междоусобица без меня бы не случилась. Главное — выйти из неё живым.

Римма сидела за столом, у самого края, ссутулившись — не так сидит наследница дома Торнео, а так сидит человек, которому больно держать спину прямо. Лицо у неё было серым, без единой краски, будто из-под кожи вытянули всю жизнь. Перед ней стояла тарелка с кашей, к которой она не притронулась ни разу за всё время, что Виталий шёл к столу.

Правая рука была замотана свежей тканью, чистой, туго — не так заматывают царапину.

Он сел рядом, но не вплотную, придвинул свою тарелку — есть тоже расхотелось сразу.

— Госпожа Римма, — он кивнул на её руку, — что с рукой?

— Ничего, — она отдёрнула кисть под стол, будто он мог разглядеть что-то лишнее. — Порезалась. Неудачно.

Порезалась она. Ага. Сильно, наверное. И не спала при этом всю ночь, судя по лицу.

— Не спала?

— Немного, — она отвела взгляд обратно к каше. Помолчала, потом заговорила тихо, ровно, тем голосом, каким рассказывают что-то стыдное. — Мне не здоровилось вчера вечером.

Виталий молчал, давая ей время. Не торопил.

— Столько смертей, — сказала она наконец, всё тем же ровным, слишком ровным голосом. — Мы дерёмся и убиваем. Своими руками. Своей магией. И я знаю, что они хотят убить меня первой, знаю, что выбора нет. Но это не помогает. Совсем не помогает.

Что тут скажешь. «Не думай об этом» не сработает. «Ты защищалась» — она и так знает, сама только что сказала, что это не помогает.

— Слушай, — сказал он тихо, наклонившись ближе, — это нормально, что тебе плохо. Было бы хуже, если бы тебе было всё равно.

Как мне. Задумайся, Виталик.

Она посмотрела на него — впервые за разговор прямо, без рассеянного взгляда сквозь стол.

— Да, это ужасно, все эти смерти, нависшая опасность и слёзы близких тех, кто умер. Ты либо псих, либо солдат, если не чувствуешь себя ужасно после такого. Тебе плохо, потому что ты человек, — он помолчал, подбирая слова, которые не звучали бы утешительной банальностью из книжки по психологии. — У нас дома такое бывает после серьёзной драки, когда реально могли покалечить, — руки трясутся потом. Не от страха уже, драка кончилась. Тело так выгружает то, что накопило. Пройдёт. Не сразу. Но пройдёт.

Римма не ответила, но плечи у неё чуть опустились — не расслабились до конца, но зажим отпустило.

— Ешьте, — сказал он. — Пустой желудок трясучке только помогает.

Она посмотрела на кашу так, будто увидела её впервые, и медленно, без всякого энтузиазма, взяла ложку левой рукой — правую по-прежнему держала под столом.

Главное, чтобы эта каша не выскочила обратно при осмотре трупов. Судя по Эде, это вполне рабочий вариант.

На улице, во дворе поместья, уже собралась пёстрая процессия. Маркграф Торнео с капитаном Бренном и несколькими солдатами. Марра в сопровождении двух мужчин в таком же наряде, что и Лина. Виталий подметил, что, несмотря на возраст, она тоже выглядит весьма недурно и одета довольно откровенно для её положения и здешних мест. Архимаг выглядел так, как Виталий себе и представлял. Седой, кожу потрепала старость, немного сгорбленный и в бурой мантии. Его сопровождала женщина сурового вида, с широким лицом и волосами, убранными в большую завитушку. И молодой парень, на вид ровесник Виталия, с широким кривым шрамом на голове.

Они что-то обсуждали, внимательно слушали друг друга и понимающе кивали. Когда Виталий и Римма подошли, маркграф Торнео вышел к ним навстречу и сказал, что Римме не нужно на это смотреть. Римма не стала спорить, ей действительно не хотелось это видеть. Они с маркграфом удалились.

Виталий подошёл, и капитан Бренн представил его собравшимся.

— Достопочтенный архимаг Коррин, уважаемая госпожа Марра, мастер Майза, мастер Эрвин — барон Виталий Крорнский. — Брови Марры поднялись, она легонько кивнула Виталию.

— Как неожиданно, барон. Поздравляю. — Виталий не знал, что сказать, и коротко поблагодарил.

— Думается мне, если человек получил вместе с титулом ещё и Крорн, то здесь уместнее сочувствие, — сказал архимаг Коррин, и большинство собравшихся при этом улыбнулись.

— Спасибо за поздравления и за сочувствие, господа, — Виталий посмотрел на разложенные на земле тела, и ему захотелось отвернуться. От тел ужасно разило разложением даже с нескольких метров. А если смотреть на эти изрубленные, обгорелые чёрно-красные трупы, в животе начинало потряхивать и каша просилась наружу.

— Я не уверен, что могу вам что-то новое рассказать или чем-то помочь. Я человек в этих местах новый, кто они и откуда — не знаю. Капитан Бренн всё знает.

— Нам и не нужны ваши рассказы, по крайней мере сейчас. Я хотел увидеть вас как можно быстрее, чтобы госпожа Майза посмотрела на вас. Она видит больше других.

Виталий посмотрел на госпожу Майзу, она смотрела на него. Пауза затягивалась, и Виталий начал ощущать неловкость.

Ну если я что-то должен сказать или сделать — можно и попросить. Знаете же, что я не местный. Стоят, таращатся, дебилы!

— Ну вот, я стою перед вами, смотрите. — Марра коротко хихикнула.

— Она, как бы тебе сказать, смотрит внутрь тебя. Смотрит на твою магию, на магический след. Понятнее объяснить не могу.

— Я могу, — сказал архимаг. Майза протянула руки Виталию, он вложил свои в её ладони. Архимаг продолжил: — Госпожа Майза заглянет внутрь тебя, насколько сможет, и убедится, что ты действительно из другого мира. Также она попытается понять природу твоей магии и причину твоего появления. Она как бы попробует тебя на вкус изнутри.

Виталий нахмурил брови, но ничего не сказал.

— Это не опасно. Твои мысли и тайны тоже останутся только твоими. Это лишь по части магии, — успокоил архимаг.

Несколько мгновений спустя Майза отпустила руки и повернулась к архимагу.

— Я не до конца разобрала то, что ощутила. Но то, что разобрала, вам, архимаг, точно не понравится.

— Не торопись, Майза. Разбери всё до конца, потом доложишь. — И Майза принялась разбирать всё до конца. Интерес к Виталию пропал: она задумчиво, исподлобья смотрела в небо и двигала челюстями, словно жевала жвачку.

Так, господа хорошие, я тогда, наверное, пойду, пока Майза слюни жуёт. Или ещё постоим, подышим тухлятиной?

— Сейчас вопросов у меня к тебе больше нет. Но позже я хочу, чтобы мы побеседовали в более приватной обстановке. Буду ждать тебя вместе с госпожой Риммой, — архимаг закончил говорить и всем видом дал понять, что новоиспечённому барону пора удалиться.

Урок в кабинете начался ближе к полудню. Римма настояла сама, хотя видно было, что настроение и состояние у неё для учёбы совсем не подходящее.

— Это нужно не только тебе, но и мне, — сказала она, раскладывая на столе карту, потёртую по сгибам, с пятнами то ли чая, то ли чего похуже. — Пока мы не разобрались со всем этим, ты должен как-то существовать, тем более отец тебя сослал.

При этих словах Виталий заметил, как сильно она держится, чтобы не проронить ни слезинки. Он подумал, что с ней действительно что-то происходит, раз ей так трудно держать маску непоколебимой госпожи. Да, Виталий явился по её зову в их мир, но пока он не ощущает никакой связи между ними. И сила её так и не пробудилась. Если магия Риммы заключалась просто в призыве парня, который местами может становиться железным, то ничего в этом полезного и нет. Для её отца и этой феодальной грызни так точно.

С другой стороны, это нелогично и странно: оскорбление ей уже нанесли, я лишь защищал честь его дочери и фамилии. Его честь, получается. А он вместо благодарности или простого спасибо ссылает меня, и, по всей видимости, в какую-то жопу, раз все так реагируют. Может, он думает, что я посижу там немного, пока не поутихнет скандал, а потом он вернёт меня обратно. Или они поймут, что я для неё не так уж и важен. Кстати, она обращается ко мне на «ты». Что с ней творится?

Виталий сел рядом, стараясь не мешать, пока она разглаживала карту здоровой ладонью — раненую по-прежнему берегла.

— Вот, — палец лёг на очертания в центре, — земли Торнео. Моего отца. На севере у гор наши шахты, где добывают холодное железо. Чуть ниже — Солдар, столица наших земель, нашей марки. Здесь мы сейчас, — она указала на небольшой рисунок поместья, укрытого холмами и лесами с севера, запада и юга. — Вот топи, по которым мы шли после нападения. Вот Айронвейл, ближе всего к нам, — столица земель графа. Оттуда приехали вчерашние гости. И оттуда, — она поморщилась, — приехал вчерашний мертвец. Граф надеется, что скоро это будет полноправной столицей марки: он следующий после моего отца — для Злободана.

Виталий кивал, стараясь всё запомнить.

— Вот Верендил, лес, в котором на вас с Линой напали. В его центре — Эшкорн. Там мы встретились, — палец скользнул южнее. — А это, — она вела пальцем дальше на юго-восток, к неровному пятну гор и большому озеру, — Озёрный город. Город, окружённый озером. Правит барон Тодэос. Он сам по себе: нам не подчиняется, но и врагов на наши земли не пропускает. Моих предков это устроило — так с тех пор и повелось.

— А это? — Виталий указал на южный край карты, где лежал прибрежный город.

— Это Карвест, город-порт и земли графа Перони. Его земли занимают весь юг. На северо-западе граничат с Айронвейлом, на северо-востоке — с нами, на востоке — с лесом Верендил, на юго-востоке — с Озёрным городом; там стоит крепость Южный Глаз. От северо-запада до Южного Глаза они граничат с морем.

— А почему у Торнео город Солдар, у Перони — Карвест, а у Айронвейла — Айронвейл? — Римма на секунду замолчала, выбирая слова.

— Потому что у Айронвейла правящий дом не менялся с момента основания города.

— Получается, твои предки захватили эти земли? — спросил Виталий из чистого интереса — и увидел, как Римма изменилась в лице. Стала куда серьёзнее.

— Наши предки пришли из герцогства Балетори и основали здесь своё графство. Со временем вытеснили остальных или подчинили по праву силы. Тогдашнему королю нужна была поддержка, и он признал их земли маркой, а предков — маркграфами. Возвысил в обмен на уговор: если герцог Балетори поднимет войска на короля, Торнео ударят тому в спину. С тех пор эти земли наши. Злободан же, наоборот, поддерживает герцога Балетори, чтобы нас сдерживать: мой отец не присягнул ему, как и многие другие. А теперь у него в фаворе Айронвейл.

— А что ему мешает прийти с войсками и убрать твоего отца? Или подписать указ, что маркграфом теперь становится граф Айронвейл?

— Закон и право. Да, он формально король, но раздавать титулы и лишать их просто так не может. Тем более не может забирать у вассалов земли — даже у нелояльных. Остальные герцогства, которые не поддержали его мятеж, поклялись защищать марку Торнео от нападения Балетори и Злободана.

— Опять эти игры престолов, — сказал Виталий, и Римма согласно кивнула.

— Всегда так. Ни одному герцогу или королю не нужен сильный сосед — нужен баланс сил. Но сейчас либо сам Айронвейл решил устроить мятеж, либо с подачи Злободана. Если начнётся гражданская война, у Злободана будет право вмешаться — и вот тогда он и возвысит Айронвейл.

— Так если все в курсе, что назревает война и на тебя даже покушаются, — почему никто ничего не делает? — Виталию казалось странным, что маркграф Торнео вынужден наблюдать, как его дочь пытаются убить, и ничего не может сделать.

— Любое неосторожное действие — и разгорится война. А кто из неё выйдет победителем? Сколько людей погибнет — тех, кому вообще нет дела до того, кто главный в этой марке.

— Ну она же всё равно начнётся. Пока ты жива, это не нравится заговорщикам. А если тебя убьют — не думаю, что твой отец станет мирно тебя оплакивать и ждать, пока его дни подойдут к концу.

— Не знаю. Мне семнадцать — что я могу знать о большой политике и войне? Я хотела вернуть нашему имени былую славу, получить магию, быть как все.

— А теперь ты вынуждена бороться за свою жизнь. И из магии у тебя — я.

— Всё верно. — Несколько мгновений тишины — и она снова надела маску учителя. — Давай продолжим.

— Давай. А что там, у гор и моря, на самом верху, между Торнео и Айронвейлом? — спросил Виталий, заметив незакрашенный кусок земли без каких-либо отметок.

— Раньше там был небольшой город-порт, и правил им барон Кураль. Очень богатый и гордый человек. У него хватало денег на наём большой армии, и его не подчинили ни Торнео, ни Айронвейл. Но однажды выяснилось: он богат потому, что его город-порт — прикрытие. На самом деле он был главой общества наёмных убийц — магических наёмников. Наверное, таких, что напали на нас. На руках у этих наёмников было много дворянской крови. И тогда Торнео, Айронвейл и Карвест объединились. Карвест блокировал их порт своим флотом, не дал уйти морем. А Торнео и Айронвейл ударили по суше. Говорят, там не осталось ничего — руины, болезни и смерть. Они не стали никого хоронить или сжигать. Просто оставили гнить под солнцем и ушли.

— Сурово. Итого получается: маркграф Торнео, граф Айронвейл, граф Перони, барон Тодэос — самые влиятельные люди вашей марки. Теперь немного о магии. Какую власть имеет архимаг? Он подчиняется твоему отцу?

— Да. Хоть он и человек очень могущественный и влиятельный — он тоже вассал моего отца. В каждом графстве есть маги, все они подчиняются своим сюзеренам. Но слово архимага для них выше слова сюзерена. Есть ещё Эшкорн — своевольные, с особой магией. Они не подчиняются никому, но стараются ладить со всеми.

— Магия доступна всем?

— Нет, не каждый человек обладает магией. Но каждый дворянин обязан. От этого зависит твоё положение в обществе. Моё… — Римма запнулась, но быстро продолжила: — моё немного пошатнулось. Я слишком поздно овладела магией. Да ещё и непонятной.

— Да. Действительно странная магия, — Виталий размял спину, ещё раз взглянул на карту. — А где моя крепость и деревня? — Как он и предполагал, Римма указала пальцем в область болота.

— Здесь. Владения Марры кончаются вот тут; между Верендилом и болотами есть старый тракт. Там и стоит крепость — на границе с Балетори. Дорога узкая, армии герцога не пройти. Раньше мелкие отряды иногда делали набеги; теперь крепость в печальном состоянии.

— Понятненько. А как это обычно делается? Мне одному туда добираться? У меня ведь нет ни людей, ни солдат, я даже дороги не знаю.

— Обычно людей нанимают за деньги. Платишь жалованье — люди идут за тобой. У тебя, конечно, денег нет; я спрошу отца, может, выделит сумму в долг, — сказала она так, будто сама не была в этом уверена.

Хорошее начало фэнтези. Очнулся, поубивал людей, сделали бароном, ссылают к чёрту на рога и ещё долгов навесят. Может, взять Лину и свалить в соседнее герцогство. Или к Айронвейлу — он же видел, как я баронёнка уложил одним ударом. Может, даст мне замок и денег кучу, буду с Линой сидеть и наблюдать, как они воюют. И ему повод маркграфа позлить.

Он промолчал об этом.

Римма достала из ящика стола небольшой мешочек, высыпала на карту горсть монет — медных, серебряных, пару золотых.

— Медь — на медь всё покупаешь на рынке: хлеб, эль, гвозди. Серебро — уже посерьёзнее, за серебряную монету можно неделю прожить в приличной гостинице. Золото… — она подняла одну монету, покрутила в пальцах, — золотом расплачиваются за коня, за землю, за долги.

— А сколько стоит человек? — спросил Виталий, не подумав, и тут же пожалел о вопросе — Римма подняла на него взгляд, в котором мелькнуло что-то тяжёлое.

— По-разному, — сказала она сухо. — Смотря какой. Крестьян обычно покупают деревнями. Поденщики по медяку в день. Ремесленники дороже, лекари и ученые еще дороже.

Он взял перо и лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу, начал записывать названия монет — получалось с трудом, пара капель упала на лист. Буквы выходили кривыми и неровными: одна шире, другая уже. Рука двигалась сама, а мысли текли в сторону — про Крорн, про графа, про то, что услышал от Риммы.

Не дописал: вмиг понял, что нужной информации не так уж много — только имена. Но, как водится в средневековье, любой выскочка в любой дыре расскажет, что он за важный человек и откуда родом.

Римма перегнулась через стол, посмотрела на его записи — и вдруг замолчала на полуслове, сузив глаза: разглядывала непонятные значки с той же внимательностью, с какой Марра когда-то разглядывала его самого у ворот Эшкорна.

— Что это?

— Мой почерк, — сказал Виталий, чувствуя себя неловко, будто его застали за чем-то запретным.

— Это не буквы, — сказала она медленно. — Это узор какой-то.

— Это мой язык. Странно, да? — Он потёр лицо ладонью. — Я, видимо, до сих пор пишу как дома. Хотя думаю уже нормально, на вашем, и говорю тоже. А ну-ка. — Он глянул на карту и прочитал названия разных мест. Они были написаны другим, чужим языком.

Если не думать об этом, а просто говорить или читать, я знаю оба языка настолько хорошо, что не вижу между ними разницы. Они оба в голове.

Виталий попробовал написать на местном языке. Буквы по-прежнему выходили кривыми и расплывчатыми, но он отчётливо видел, как из-под пера выползает фраза «привет! как дела?» на языке Риммы.

Римма смотрела на строчку ещё несколько секунд, потом покачала головой — не испуганно, скорее заворожённо.

— Странный ты, барон-приблуда, — сказала она тихо, и в этом «странный» впервые за утро прозвучало что-то похожее на тень улыбки.

Римма объяснила Виталию ещё кое-какие вещи. У барона должна быть печать и письменные принадлежности. Должны быть люди, помогающие с делами: посыльные, прислуга, лекарь, всевозможные советники. Как устроены налоги, как и с кем торговать. Ещё рассказала про опасности, которые таятся в деревнях вдали от крупных городов. Разные банды и обнищавшие крестьяне терроризируют мелкие деревни и путников на трактах. Бывшие солдаты, разорившиеся или потерявшие честь рыцари тоже сбивались в шайки и творили свои тёмные дела вдали от оживлённых трактов.

Когда урок наконец закончился, Виталий с облегчением выдохнул. Учиться он любил, но средневековые законы и правила укладывались в голове с трудом. В университете он привык слушать лектора, писать конспекты, готовиться дома и читать дополнительную информацию в интернете. Римма же просто набрасывала одно за другим, прыгая с темы на тему, и, когда Виталий вышел в сад, он запаниковал и принялся судорожно вспоминать, что она говорила.

Ладно, потом вспомню. Сейчас пусть информация приживётся.

Сад встретил его прохладой и запахом влажной травы после недавнего дождя.

Виталий вышел подышать, унять голову после карты и монет, и застал во дворе суету: свита Айронвейла грузилась в спешке, без той торжественности, с какой приезжала. Лошадей запрягали быстро, слуги таскали сундуки бегом, а не степенным шагом, каким полагалось при отъезде знатных гостей.

Поодаль, у конюшен, он увидел Лину. Она стояла и поглаживала лошадь. Он решил подойти. Когда подошёл ближе, увидел, как Лина, не скрываясь, шепчет что-то лошади на ухо. Лошадь жевала траву, изредка пофыркивая в ответ.

Конюшня пахла сеном, навозом и лошадиным теплом — запахом, к которому Виталий привык ещё ребёнком в деревне так, что почти не замечал его.

— Я говорила с Маррой, — начала Лина, даже не оборачиваясь. — Она передала всё, что хотела, маркграфу. Сегодня отправятся в обратный путь. Я вернусь с ними, в Эшкорне есть дела.

— О, — настроение мгновенно испортилось. Ему казалось, они будут вместе надолго: сперва здесь, потом в его крепости, а потом и поженятся.

— Не грусти, барон, было хорошо. Будешь в Эшкорне — я всегда рада тебя видеть. — Она говорила так спокойно и ровно, что его это даже разозлило. Она была слишком невозмутима, когда он пытался говорить о них двоих. И теперь спокойно говорит «пока». Но он не мог ничего требовать или на что-то рассчитывать. У неё своя жизнь, у него — чужая. Возможно, они ещё встретятся. А может, и нет.

Но она права — было хорошо.

Двор между конюшнями и казармой к вечеру опустел. Солнце уже завалилось за крепостную стену, по утоптанной земле тянулись длинные синие тени; пахло лошадьми, прелым сеном, холодным железом и тем особым запахом мужского пота, что въедается в дерево и камень и не выветривается годами. Где-то за стеной кто-то точил клинок — размеренный железный скрежет, туда-сюда, туда-сюда, будто мир тут по вечерам не отдыхал, а просто менял занятие.

Бренн нашёл его у дверей казармы, когда Виталий возвращался от конюшен — всё ещё растерянный, всё ещё пытающийся понять, что он чувствует и бросила ли его средневековая девка друид.

— Барон.

Виталий не обернулся. Голос был негромкий, ровный, из тех, что привыкли, что их слышат с первого раза, — а потому Виталий просто прошёл мимо этого звука, как мимо ветра. Бренн окликнул ещё раз, и только тогда до него дошло, что это ему. Барон. Ну да. Он же теперь барон, чёрт бы драл.

Капитан стоял, скрестив руки на груди, — широкий, обветренный, с коротко стриженной седеющей головой и тонким белым шрамом, уходившим от виска в волосы. Стоял он так, как стоят люди, полжизни проведшие в доспехе: чуть развернув плечи, перенеся вес на пятки, готовый в любую секунду или шагнуть вперёд, или принять удар. И ждал, пока Виталий подойдёт, — без спешки, но и без лишней вежливости.

— Барон, хочу принести вам извинения, — начал Бренн, и Виталий открыл рот спросить, за что, но капитан коротким жестом попросил не перебивать.

— Я был против того, чтобы маркграф Торнео пожаловал вам титул рыцаря. — Он говорил медленно, тяжело, каждое слово вытёсывал отдельно и клал перед собой. — Рыцарство — это не просто титул. Это долг каждого мужчины перед честью, государством и собой. А вы не произвели на меня впечатления воина. Несмотря на победу в трёх пусть малых, но битвах. Вы не владеете ни мечом, ни луком, ни любым другим оружием. Вы даже в седле сидите хуже служанки.

Виталий слушал и думал, что за такое в его мире можно было бы и в глаз получить, но лицо держал ровным. Мужик, в общем-то, всё по делу говорил. Обидно, но по делу.

— Я был против, чтобы гордый титул рыцаря достался такому человеку, — закончил Бренн и впервые за весь разговор дрогнул: не лицом, а где-то внутри, будто переступил через что-то. — Но теперь я думаю иначе.

— Благодарю, сир Бренн. — Виталий помолчал и всё-таки спросил, потому что не понимал: — А что вас заставило передумать?

— Ваша дуэль. — Капитан произнёс это так, словно снова стоял там, во вчерашнем вечере. — Поистине яркое зрелище. Вы победили честно и достойно. Вы защитили честь леди Риммы прежде, чем самые умелые и смелые мужи этих земель успели хотя бы подумать. — Он сглотнул, и по горлу под седой щетиной прокатился кадык. Виталий тоже вспомнил — хруст под кулаком, тяжёлый и мокрый, как треснувшая скорлупа, — и отогнал воспоминание подальше. — Я хотел предложить вам одно испытание. Если пожелаете. Если пройдёте — узнаем о ваших талантах немногим больше, чем ничего.

— Что за испытание? — Виталию стало интересно и странно разом: с чего вдруг Бренн извиняется и предлагает что-то наедине, в пустеющем дворе, без свидетелей. Не похож он был на человека, который делает такое из симпатии.

— Выберите соперника. Викеля, Дарика, меня. Кого пожелаете — и выйдем в круг. Не насмерть, оружие тренировочное. — Он кивнул в сторону казармы, где вдоль стены под навесом висели затупленные деревянные мечи и палки, обмотанные потемневшей кожей. — Покажете вашу технику. Если наше оружие вам не подходит — скажите, каким владеют в вашем мире. Или деритесь руками, как вчера.

— Хорошо. Это мне нравится, — сказал Виталий, и внутри впервые за день что-то радостно шевельнулось. — Подерусь с удовольствием. Заодно верну вам кольчугу. Спасибо за неё, кстати. — Кольчуга до сих пор лежала у него в комнате, тяжёлая, холодная и бесполезная — какой от неё толк, когда у тебя своё железо под кожей. — Но прежде мне нужно повидать архимага. Найду вас позже, сир Бренн.

Капитан кивнул, развернулся и ушёл — прямой, ровный, унося с собой запах кожи и оружейного масла. Виталий проводил его взглядом и поймал себя на том, что улыбается. Драка без риска сдохнуть — пожалуй, единственное развлечение, которое этот мир пока предложил ему без подвоха. Заодно проверит, на что способен против настоящего рыцаря, когда железо не включается и работать приходится самому.

Архимаг Коррин принимал в широкой библиотеке — заставленной книгами до потолка, с одним высоким окном, из которого падал столб пыльного света прямо на стол. Пыль в этом столбе висела недвижно, будто время в комнате шло медленнее, чем снаружи; пахло старой кожей, воском, отсыревшей бумагой и чем-то ещё — сухим, травяным, вроде растёртого между пальцев чабреца. Полки уходили в полумрак под самый свод, и Виталий, задрав голову, не увидел, где они кончаются. Тысячи корешков, тёмных, потрескавшихся, с выцветшими буквами. Кто-то потратил на всё это не одну жизнь.

Старик сидел за столом — сухой, седой, с лицом, изрезанным морщинами так плотно, что оно казалось выточенным из старого дерева. Руки, лежавшие поверх раскрытой книги, были тонкие, в бурых пятнах, с узловатыми костяшками, но пальцы не дрожали.

Первой к нему зашла Римма. Виталий ждал за дверью, слышал только приглушённые голоса за толстой створкой, ни слова разобрать не мог, как ни прислушивался. Устав стоять, опустился на корточки, оперся спиной о холодную стену и стал считать трещины в каменной кладке напротив. Досчитал до двадцати с чем-то, когда дверь открылась.

Римма вышла бледная, сильнее прежнего, с лицом, на котором застыло что-то похожее на потрясение. Взгляд её скользнул по Виталию и тут же ушёл в сторону, будто она не могла сейчас смотреть ему в глаза.

— Что он сказал? — Виталий поднялся, но она уже прошла мимо, к дверям коридора, ничего не ответив, только качнула головой: не сейчас, потом.

Что-то потянуло его следом — коротко, глухо, где-то под рёбрами, там, где обычно ничего не тянет. Он остался стоять.

Странная штука. Она бледнеет — а меня точно за верёвку дёргают вслед. Кто она мне? Девчонка, которую и знаю-то без году неделя. А привязь своё гнёт: фамильяр, будь он неладен. Хрен разберёшь, где кончаюсь я и начинается их магия.

Ладно. Значит, потом. Видать, новости совсем плохие. А что, если я — это и есть её магия? У меня железный живот и кулак, а она так и осталась ни с чем. Наверное, поэтому и расстроена: магией-то особо не похвалишься, когда вся твоя магия — чужой мужик с крепкой кожей. Репутация упадёт ещё ниже, а ей и так при дворе несладко.

Он вошёл. Дверь за спиной закрылась мягко, отрезав коридорный шум. Коррин поднял на него глаза — светлые, слишком внимательные для такого дряхлого тела, — и от этого взгляда стало не по себе: будто старик разом увидел его насквозь и не нашёл там ничего нового.

— Садись, барон.

Виталий сел напротив, на неудобный деревянный стул. Подлокотников не было, стол стоял далеко, и куда деть руки, он не знал. Сложил их на бёдрах перед собой, как в детстве, когда мать отчитывала его за разбитые стёкла в соседней пекарне. От этой позы стало смешно и стыдно разом — взрослый вроде мужик, а сидит перед стариком, как напроказивший пацан.

— Расскажи мне про свой мир, — сказал старик без предисловий. — Коротко. Что там есть, чего нет здесь.

— Магии нет, — сказал Виталий. — Совсем. Зато есть машины, которые ездят сами, без лошадей, — железные кареты, только удобнее и быстрее. Самолёты — летают по воздуху, возят людей на другой конец света за несколько часов; большие железные птицы, по три сотни человек за раз. Огнестрел — стреляет металлом на бешеной скорости, убивает издалека, ни меча, ни лука не надо. Рабов нет. Крестьян в вашем смысле тоже: люди работают за деньги, а не потому, что родились на чужой земле. Налоги платят государству. Права у всех примерно равные. Есть штуки с ладонь размером — говоришь с человеком на другом конце земли. Есть картины, которые двигаются: покажут хоть битву, хоть море, хоть как прямо сейчас кто-то говорит в другой стране. Есть железные люди — роботы; ими управляет железная коробка по указке человека. Таскают тяжёлое, работают без устали или там, где человеку нельзя.

Он выложил это на одном дыхании и ждал удивления, недоверия — того выражения, когда у собеседника отвисает челюсть. Следил за лицом старика, ловил реакцию.

Не дождался.

— В хрониках схожие пришельцы уже упоминались, — сказал Коррин спокойно, будто речь шла о погоде. — Не часто. Раз в несколько поколений. Но сейчас — о тебе.

Значит, я не первый. Ну хоть какое-то облегчение — не самый первый идиот, свалившийся сюда с неба. Интересно, сейчас тут есть хоть кто-то из моего мира? Или пусть не из моего — из другого?

— Расскажи, что происходило с твоим телом, — продолжил старик. — Всё, что помнишь. С самого начала.

Виталий рассказал. Про нож телесного мага в харчевне, который погнулся об его кожу, не оставив царапины, — как лезвие сложилось, точно олово, и как вытянулось лицо у того, кто держал рукоять. Про вчерашнюю дуэль — как кулак стал твёрдым, будто вылит из железа, и как под ударом хрустнул череп Родерика.

Коррин слушал не перебивая, глядя куда-то в стол, только раз кивнул — коротко, сам себе, будто на месте сошлись две половины догадки.

— Твоё тело включает абсолютную защиту, когда твоей жизни или жизни Риммы грозит настоящая смерть, — сказал он наконец. — Это ясно уже сейчас. Но вот что странно…

Он замолчал, уставившись мимо Виталия в стену, — искал слова.

— Её магия — не огоньками швыряться. Это тайная, древняя, суровая и тёмная магия. Магия крови. За последние несколько сотен лет в хрониках рода Торнео не было ни одного носителя.

Магия крови. Ладно. И что это должно мне сказать?

— Простите, архимаг, — сказал Виталий, — а как её магия крови связана с тем, что я лежал в ванной, а потом свалился сюда с неба, когда она сделала свой обряд? Я становлюсь железным, она владеет магией крови — и что нам это даёт?

— Почему её магия выбрала именно тебя, барон, я сейчас не отвечу. Это мне ещё предстоит выяснить. — Старик сложил кончики пальцев вместе, и Виталий заметил, что даже в этом движении есть давняя, отработанная привычка думать руками. — Но, сдаётся мне, добра нам это не принесёт. Когда рождается такая магия, она бывает разрушительной или спасительной. Судить рано. Римме нужен покой, тренировки и поменьше нервов. Похоже, у неё сейчас период созревания силы.

Виталий сидел, пытаясь связать одно с другим — погнутый нож, железный кулак, магия крови, — и вдруг в голове начало складываться само, стремительно, точно кто-то щёлкнул тумблером. Куски, которые минуту назад лежали россыпью, поехали навстречу друг другу и встали на места с почти ощутимым щелчком.

— Погодите, — он подался вперёд так, что стул под ним скрипнул. — У нас наука доступна каждому. Со школы знаешь: в теле полно железа. В крови есть гемоглобин, он разносит кислород, и в нём как раз железо. Если у неё магия крови — она через это железо меня и цепляет. Вот почему я становлюсь железным. Не абстрактно — буквально. Через кровь, через то самое железо, что и так есть в каждом. Может, это она заряжает моё тело?

Он замолчал, слушая сам себя, и мысль показалась настолько очевидной, что стало почти смешно — как будто до него никто просто не удосужился взять и посчитать. В его мире это знал любой восьмиклассник. Здесь, похоже, — никто.

Коррин застыл. Не пошевелился, не моргнул — только смотрел на Виталия, как смотрят на человека, вдруг заговорившего на незнакомом языке. Пылинки всё так же висели в столбе света между ними. Молчание затянулось, и Виталий уже начал гадать, не сморозил ли глупость.

— Железо, — повторил старик медленно, перекатывая слово во рту, как незнакомую косточку. — В крови. У каждого человека.

— Ну да. Гемоглобин без железа кислород не носит, вот и вся наука.

Коррин потянулся к перу — рука на этот раз всё-таки дрогнула, — обмакнул его в чернильницу и начал писать, быстро, неразборчиво, точно боялся упустить мысль, пока не донёс её до бумаги. Перо царапало по листу, разбрызгивая мелкие чёрные точки, и в тишине библиотеки скрип казался неожиданно громким. Виталий смотрел, как седая голова склоняется всё ниже к столу, а по бумаге ложатся строчки, которых ему не разобрать.

Когда старик закончил и отложил перо, Виталий продолжил. Раз уж это единственный тут, кто хоть что-то понимает, глупо уходить, не выжав всё.

— Есть способ вернуть меня обратно? И что сейчас там с моим телом — умерло или время встало? Я ведь всё это не ощущаю настоящим, понимаете. И вас тоже. — Виталий решил, что старик, раз уж помянул других пришельцев, лучше прочих поймёт абсурдность его положения и не удивится такому признанию.

Старик и не удивился.

— Тот человек из хроник тоже искал ответ, — сказал Коррин. — Нашёл или нет — неизвестно. В хрониках не сказано, что с ним стало и где искать его следы. Но раз это повторяется — надо выяснить. Я займусь.

— Спасибо.

— Пока не за что.

— А магия крови — она вообще как работает? Огонь — это брось огонь. А кровь? — Виталий развёл руками. — Вытягивать кровь из врагов? Хлестать кровавыми плетьми неугодных? Или, не знаю, по запаху крови искать раненого зверя?

Коррин вскинул седые брови, удивившись разнообразию вариантов. Потом улыбнулся — впервые за разговор, — и в этой сухой короткой улыбке мелькнуло что-то живое.

— Занятный вы человек, барон. И каково же вам сейчас — сидеть тут и говорить с тем, кого сами считаете ненастоящим. Ничего не хотите добиться. Не боитесь за свою жизнь. Интересны одни лишь надобности: еда, нужник, женщины. А до прочего и дела нет.

Он сказал это без укора, скорее с любопытством естествоиспытателя над редким насекомым, — и оттого попал точнее, чем попал бы упрёком.

— Да, у нас это депрессией зовут, — попробовал пошутить Виталий. Шутка вышла так себе, но старик, кажется, оценил саму попытку.

— Скажите, а маркграф правильно делает, что гонит меня со двора? — И тут, против ожидания, вышло не праздно, а с нажимом, будто наболело. — Я ведь фамильяр его дочери. Магией, по идее, задумано, чтобы я был при ней. Я железный — значит, должен девчонку защищать. А меня — в какой-то Крорн, на болота, к чёрту на рога. Сидеть в руинах и пробовать на вкус ваше средневековье. — Он и сам не ждал, что скажет это вслух, да ещё так. — Я в этот мир свалился как её магия. А теперь выходит — магия отдельно, я отдельно, поезжай куда подальше.

Старик смотрел на него внимательно, без улыбки.

— Я поговорю с Геллертом, — сказал Коррин. — Человек он разумный, хоть и гордый. Слово, данное при всех, сдержит. Но как выкрутиться из этого — придумает.

— Благодарю, архимаг.

— Что ж, барон. — Старик опёрся ладонями о стол, показывая, что разговор окончен. — Рад знакомству и желаю удачи на новой вотчине. Будут вести — пошлю за тобой. Найдёшь меня в Солдаре. А сейчас — доброго вечера.

Виталий поднялся, кивнул и пошёл к двери, чувствуя спиной внимательный светлый взгляд, провожавший его до порога. Уже взявшись за ручку, услышал, как сзади снова заскрипело перо. Старик опять писал.

Римма ждала его в коридоре, у окна, обхватив себя руками, — той же позой, что утром за столом, только теперь в ней читалось не оцепенение, а что-то острое, готовое сорваться. За окном синели сумерки, и в стекле её отражение стояло рядом с ней — такое же тонкое и напряжённое.

— Ну как? — спросила она, едва он приблизился.

Он подошёл — и то глухое, под рёбрами, что тянуло его, вдруг улеглось, будто отпустило.

Вот же дрянь. Рядом с ней — ровно. Отойду — снова дёргает. Как собака на привязи.

Он согнал эту мысль.

— Странно, — Виталий пожал плечами. — Сказал, тело включает защиту, когда мне или тебе грозит смерть. А насчёт твоей магии… я вроде подкинул ему одну мысль, он обещал подумать, и всё такое.

Она стояла, глядя в пол, и Виталий видел, как дрожат стиснутые на локтях пальцы — мелко, безостановочно, она и сама, похоже, не замечала.

— Госпожа Римма. Что он сказал тебе?

Она подняла взгляд — и он не был спокойным. В нём стояла та особая ясность, что бывает у людей, только что услышавших про себя то, чего знать не хочется.

— Что моя магия — не игрушка, — сказала она резко, будто вытолкнула слова силой. — Что если я не возьму эмоции под контроль, магия крови сожрёт мою личность. Разрушит разум. — Голос сорвался на середине, и она на миг замолчала, словно сама испугалась сказанного. — А заодно убьёт и тебя, и всех, кто мне близок. Потому что мы связаны неразрывно. А если совсем худо — выйдет из-под контроля, и тогда пострадают люди.

— Ясно, — тихо сказал он. Сказать было особо нечего. — Ты в порядке?

— Нет. — Она резко, коротко мотнула головой. — Я ничего не понимаю. Мне паршиво вторые сутки, никто толком не объяснит, что со мной творится, а теперь ещё это.

Она замолчала, и по лицу было видно, как внутри что-то ломается — не вслух, не для чужих глаз, но Виталий уловил. Совсем девчонка ведь. Взвалили на неё всё это, а она и поплакать толком не может — при дворе, при слугах, при чужом мужике из другого мира. Держится.

— И знаешь что ещё? — сказала она, и голос вдруг зазвенел от того, что копилось, похоже, всё утро. — Я не понимаю, зачем отец ссылает тебя в этот Крорн! Нам надо быть рядом, учиться держать связь. Ты мой защитник, мой фамильяр — а он гонит тебя за тридевять земель, будто это ничего не меняет!

Вот и она о том же. Ему бы обрадоваться, что не он один считает эту ссылку дуростью. А радости не было.

— Римма, твой отец здесь главный, — сказал он как можно спокойнее. — Его слово — закон. У меня выбора нет.

Она сжала губы, будто хотела добавить что-то и передумала. Что тут скажешь — правда, и от этой правды ей только хуже.

— Я поговорю с ним ещё раз, — сказала она наконец, тише, но с той же упрямой твёрдостью, которую Виталий уже научился узнавать. — Попробую рассудить.

Римма развернулась и пошла по коридору — быстро, не оглядываясь, тем шагом, каким обычно ходит прислуга: голова опущена, плечи прямые, будто спешит по делу, которого на самом деле нет.

И чем дальше она уходила, тем отчётливее снова тянуло под рёбрами — та самая привязь, глухая и настырная. Ну конечно. Отошла — дёрнуло. Он привалился к стене и стал ждать, пока отпустит.

Ладно. По крайней мере, теперь ясно, почему у меня руки в железо превращаются. Вопрос только, что с этим делать вечером на мечах. Если угрозы жизни не будет — и железным не стану, и они просто отходят меня деревяшками по бокам. Ну и ладно, меч-то тренировочный. Синяки — не череп раскроить. Пройду в ноги, поставлю на болевой, научу местных петушков стучать ладонью по земле, когда руку выкручивает из сустава. Пусть поглядят, чем в моём мире мужики после работы развлекаются.

Он развернулся и пошёл к казарме — впервые за весь этот длинный, вязкий, ненастоящий день с чем-то похожим на удовольствие впереди.

В комнате Виталия уже стемнело. Единственная свеча на грубом столе догорала неровно, роняя капли воска на блюдце подсвечника, и выхватывала из полумрака только половину комнаты — широкую кровать у стены, кувшин с водой да ворох его вещей, сваленных на табурет. За окном стоял тягучий, без единого огня, вечер.

Лина сидела на подоконнике, обхватив колени руками, и смотрела, как Виталий возится, скидывая верх одежды. Смотрела молча, долго, тем прямым немигающим взглядом, к которому он уже успел привыкнуть.

— Ты куда это? — спросила она, не поворачивая головы.

— Бренн зовёт. Немножко подраться.

Лина медленно повернула голову. Брови сошлись.

— Что случилось? Зачем?

— Не насмерть.

Лина нахмурилась сильнее — не испуганно, скорее озадаченно. Подтянула колени ближе, упёрла в них подбородок.

— В чём тогда смысл? Бить друг друга, если не убивать. У нас так только мужики в деревнях, и то нет-нет да и порубят друг друга топорами, захмелев.

Действительно. Как ей объяснить спорт, если у них тут либо охота, либо война, либо казнь. Никакого промежутка, где мужики просто мутузят друг друга ради удовольствия и уважухи, а потом жмут руки и идут пить пиво. Тут либо всерьёз, либо никак.

— Выпустить пар, — сказал он, затягивая ремень на штанах. — Силой помериться. Не рискуя жизнью. У нас это спортом называется. Дерёшься по правилам, кто кого положит, тот и молодец. И никто не помер.

Лина обдумала это, покатала где-то у себя внутри — и, судя по лицу, так до конца и не поверила.

— Странные вы там, в своём мире, — сказала она наконец. — Бить, но не до смерти. Всё у вас наполовину.

— Есть такое, — согласился Виталий. — Наполовину и по правилам.

— По правилам, — повторила она с непонятной усмешкой и качнула ногой в воздухе. — У нас правила одни. Кто сильнее, тот и прав. А кто прав, тот и живой. Просто.

Он не нашёлся, что ответить. В её словах была та ровная, спокойная жестокость, с которой здесь, кажется, рождались, — не злая, просто такая, как есть, как снег зимой и грязь весной.

Она пожала плечами — не убеждённая, но и не спорящая дальше, — и снова отвернулась к окну, к своей черноте.

— Иди. Только не умри там без причины.

— Постараюсь.

Он подхватил со скамьи кольчугу — тяжёлую, холодную, ту самую, Бреннову, — перекинул через плечо и вышел, оставив Лину сидеть на подоконнике наедине с догорающей свечой.

Тренировочный зал встретил его запахом пота, старого дерева и металлической стружки — здесь явно точили оружие постоянно, судя по серому слою пыли, осевшему вдоль стен. Пол был истёрт до блеска, доски посветлели там, где годами топтались ноги, а по углам стояли стойки с деревянными мечами, палками и щитами, обмотанными потемневшей кожей. Пара факелов чадила на стенах, и тени от них ходили по полу, как живые.

Бренн стоял посередине, скрестив руки. Рядом с ним, привалившись к стойке с деревянными мечами, стоял Викель — жевал что-то за щекой и разглядывал Виталия с ленивым любопытством.

— Викель или я, барон, кого в соперники выбираешь?

— Викель.

Виталий бросил кольчугу на пол у стены — в ней было не подраться, тяжесть только мешала бы, — подошёл к стойке, взял деревянный меч и щит. Встал в центр круга.

— Готов? — спросил Бренн.

— Да.

— Викель начнёт слабо, — объяснял правила Бренн. — Затем начнёт ускоряться и атаковать сильнее. Покажи всё, что умеешь. В этом поединке можешь сдаться — это тренировка, здесь это допустимо.

Ага, уже сдаюсь. Сейчас познакомлю Викеля с боевым самбо.

Викель наконец оттолкнулся от стойки, взял деревянный меч, покрутил в руке — привычно, легко, так, что дерево свистнуло в воздухе. Крутанул восьмёрку, рассёк воздух перед собой несколько раз, устрашая соперника. Показуха, конечно, но за показухой чувствовалась рука, которая делала это тысячи раз.

По залу прошёл лёгкий сквозняк, и кожа тут же покрылась мурашками — не от холода, от знакомого, почти забытого зуда перед схваткой.

Викель хмыкнул, глянув на его мощные плечи, на широкую спину, мускулистую грудь и отчётливые бицепсы, но ничего не сказал. Одет он был не в латы, даже не в кольчугу. Обычная стёганая броня и тонкая шапочка на голове. Повёл плечами, устраиваясь в ней, и взял стойку. Правая нога назад, меч на уровне груди.

— Начали, — сказал Бренн.

Первые секунды прошли осторожно — оба кружили, прощупывая дистанцию. Викель двигался мягко, на носках, чуть покачивая мечом, глаза из ленивых стали цепкими, внимательными. Виталий искал свою стойку, примерялся к движениям Викеля, чуть присев, — ждал, читал.

Потом Викель ударил.

Быстро. Слишком быстро для человека его роста — палка мелькнула сбоку, размазалась в воздухе, Виталий увернулся, с трудом. Со следующим он не успел уйти полностью — поймал по рёбрам, и дыхание сбилось коротким хриплым вдохом. По боку разлилась горячая, тупая боль, отдалась в лопатку.

Сука, больно. Реально больно, а это ещё деревяшка. Мне нужна такая же курточка, как у него.

Викель не останавливался — продолжал давить, менял траектории, бил то сверху, то с уровня бедра, каждый раз чуть иначе, так что предугадать следующий удар не получалось. Дерево свистело у самого лица, у ключицы, у колена. Виталий отступал, блокировал щитом, когда получалось, ловил боковые удары локтями, уводил корпус — техника защиты у самбиста была наработана годами, но против оружия она работала плохо. Слишком длинный у противника рычаг. Слишком много боли за каждую ошибку.

Он профи. Реальный профи, а не деревенский вояка. На настоящих мечах он меня порубит на салат через минуту.

Он принял решение раньше, чем додумал его до конца, — тело среагировало быстрее головы, как бывало на ковре тысячу раз.

Раз не выходит по его правилам — навяжем свои.

Бросил щит и меч в стороны. Уклон, шаг вперёд, вход в ноги.

Викель не ждал такого — замешкался на долю секунды, меч ушёл в пустой замах над спиной Виталия, — и этой доли хватило. Виталий поймал его за бедро, поддел плечом под центр тяжести, дёрнул вниз и на себя, впечатал в пол — жёстко, всем весом, с тем самым сочным звуком, с каким падает любое тело, привыкшее к мечу или к борьбе. Доски ухнули.

Дальше пошла родная территория. Виталий забарывал его по-настоящему — навалился сверху, коленом придавил бедро, чтобы не крутанулся, перекатом ушёл на бок, перехватил руку в локтевом сгибе и потянул на болевой, чувствуя под ладонью, как каменеют от натуги чужие мышцы. Рыцарь под ним пыхтел, дёргался, пытался вывернуться и не мог. Меч Викель выронил ещё в падении и теперь просто хватал воздух и колотил свободной рукой по ногам Виталия. Но не сдавался.

Виталию это не понравилось.

Воздух вокруг него дрогнул и пошёл рябью, как над раскалённым асфальтом, — и в следующую секунду Виталия отбросило в сторону. Он покатился по полу, приложился плечом, вскочил — оглушённый скорее удивлением, чем ударом.

Ах ты ж. Магия. Я и забыл, что тут так можно. Сучка, понял, что проигрывает.

Викель вскочил тоже, отбросил ногой откатившийся деревянный меч в сторону — тот со стуком поехал по доскам, — и в его ладонях начал разгораться огонь. Два шара, ярко-оранжевых, с потрескивающими краями, шипящих, как масло на сковороде. В зале сразу стало жарче, и на лбу у Виталия выступила испарина, не имевшая никакого отношения к драке. Шары были мелкие, но пугающе горячие.

— Бренн! — заорал Виталий, отступая, разводя руки в стороны. — Останови его, он ебанулся?!

Бренн молчал. Стоял у стены, скрестив руки, и на его лице не было ни тревоги, ни удивления — только напряжённое ожидание.

Первый шар полетел.

Виталий увернулся, ушёл в сторону перекатом, чувствуя жар в сантиметрах от плеча — кожу обдало так, что волоски на руке скрутились, — и понял, что второй шар уже летит следом, а отступать некуда: зал был не бесконечный, за спиной вырастала стена.

Он рванулся к скамье, где оставил кольчугу… не оставил. Кольчуга лежала у стены, там, где он её бросил перед боем. Виталий метнулся туда, схватил её и выставил перед собой, как щит, обеими руками.

Шар врезался в металл с глухим хлопком, рассыпался снопом искр. Кольчуга дёрнулась в руках от удара, толкнула его в грудь жаром — но выдержала.

Держит. Кольчужка-то, значит, реально работает.

Викель зарычал — злой, раздражённый тем, что первая попытка не удалась, — и выхватил откуда-то сзади нож. Не деревянный. Настоящая сталь блеснула тускло в свете факелов.

Он бросился вперёд с криком, занося клинок сверху, — и в этом крике уже не было ни игры, ни тренировки, только злость.

Виталий выставил блок предплечьем — рефлекс, тот самый, что срабатывал уже дважды раньше. По коже прокатилась знакомая волна — короткая, ледяная, а потом обжигающе-твёрдая.

Клинок он встретил ладонью — и сталь застыла. Металл затрещал, посинел у острия, начал плавиться прямо в воздухе, стекая каплями на руку, шипя и дымя. Кожа Виталия осталась чистой, ни царапины, ни красной полосы.

На адреналине, не думая, он всадил снизу вверх кулак — коротко, жёстко, от бедра — прямо в солнечное сплетение Викеля.

Рыцаря подбросило. Он пролетел на полметра назад, рухнул на спину, хватая ртом воздух, — нож, точнее, то, что от него осталось, вылетел из руки и звякнул о пол бесформенным оплавленным куском.

В зале стало тихо. Только хриплое дыхание Виталия, потрескивание факелов да слабые всхлипы Викеля, который лежал, поджав колени, и никак не мог вдохнуть.

Бренн двинулся от стены и хотел что-то сказать. Виталий вскинул руки в боевую стойку и начал раскачиваться из стороны в сторону. Бренн примирительно вытянул руки и что-то говорил. Спустя секунду адреналин отпустил, слух вернулся, и Виталий различил, что говорит Бренн.

— Хорошо. Остынь, парень. Тренировка, помнишь?

— Остынь?! — Виталий почти кричал, тяжело дыша, всё ещё на взводе, кулаки сжаты, костяшки побелели. — Он в меня огненными шарами кидался! Ножом ткнул! Это, блядь, тренировка называется у вас?!

— Это была проверка, — сказал Бренн спокойно, будто речь шла о погоде. — По указанию архимага. Нужно было проверить, включится ли твоя защита при смертельном страхе. Не просто при угрозе — при настоящем, когда тело верит, что сейчас умрёт.

Виталий уставился на него, дыхание постепенно выравнивалось, а вместе с ним приходило осознание — холодное, неприятное. Кулаки разжались. Руки опустились.

— То есть вы специально устроили мне это? — проговорил он медленно. — Специально стравили с этим поджигателем, чтобы посмотреть, сдохну я или нет?

— Специально, — подтвердил Бренн без тени раскаяния. — И, судя по всему, сработало. Викель хороший маг и умеет останавливаться. Если бы защита не включилась, он бы отвёл огонь. Нож — в последнюю секунду в плечо, не в сердце. Ты не был в такой опасности, как тебе казалось.

— Мне казалось нормально так, — огрызнулся Виталий.

Конченые уёбки. Все конченые уёбки, начиная с архимага и заканчивая этим ряженым пиротехником.

— Да вы петушки! А если бы я его как вчера того бороненка? — выпалил он вслух, оборачиваясь на Викеля, который уже кое-как сел на полу, всё ещё держась одной рукой за живот, но с лицом, на котором сквозь гримасу боли проступало что-то похожее на восторг.

Викель не понял ни слова — но интонацию оценил вполне.

— Силён, барон-приблуда, — просипел он, всё ещё хватая ртом воздух и растирая грудину. — Реально железный. Я давно так под дых не получал, а у него, гляди, рука даже не поцарапалась.

Виталий посмотрел на свою руку — целую, невредимую, обычную, — потом на лужицу застывшего серого металла на полу, всё, что осталось от стального ножа. По спине пробежал запоздалый холодок.

Он наклонился, поднял кольчугу с пола, чтобы вернуть Бренну, и замер.

Потемневшие звенья, которые должны были блокировать магию, исчезли, оставив прорехи в броне. Кольчуга стала простой железной рубахой, потеряв тот тусклый металлический блеск, каким отливала вся остальная броня.

— Смотри, — сказал он, суя кольчугу Бренну чуть ли не в лицо. — Что твой тест сделал с твоей же кольчугой. Я принёс её целую.

Бренн взял кольчугу, провёл по ней рукой, и его лицо на мгновение изменилось. Недоумение, быстро спрятанное за привычной невозмутимостью, — но Виталий успел заметить.

— Оу, — сказал он тихо. — Это странно.

— Странно, — повторил Виталий с нажимом. — Не сгорели, просто исчезли, будто их украли.

— Ладно. — Бренн свернул кольчугу, убрал под мышку и спрятал вопрос вместе с ней.

— Хороший бой, барон! — Бренн пожал Виталию руку. Подхватил Викеля под плечо, поднимая на ноги.

— Приду в себя — может, ещё станцуем? — спросил скрюченный Викель.

Бренн развернулся и пошёл к выходу, унося повреждённую вещь с собой.

Двор встретил Виталия прохладным ночным воздухом, звёздами, рассыпанными по чёрному небу гуще, чем он когда-либо видел в Кирове, — там небо всегда подсвечивало заводскими огнями, оранжевым маревом на горизонте, а тут ничего не мешало, и звёзд было столько, что кружилась голова, если задрать её надолго. Виднелись даже туманности или рукава галактик. Пока шёл к себе, он запнулся несколько раз, потому что не отводил взгляда от ночного неба.

Лина ждала у выхода, руки за спиной, пальцы собраны в замок. Стоит, покачивается, время от времени пиная траву босой ногой.

— Живой, — сказала она, оглядев его с ног до головы.

— Живой, — подтвердил он и потрогал бок, куда прилетело в самом начале. Синяк будет знатный. Но синяк — это ерунда, синяк — это по-честному.

Она пошла рядом, не спрашивая подробностей, и он тоже не торопился рассказывать — злость постепенно уходила, растворяясь в прохладе и тишине, оставляя после себя ровную, почти умиротворённую пустоту. Так бывало и раньше, после тяжёлых спаррингов: сначала трясёт, а потом накрывает этой ровной, чистой пустотой, когда ни о чём не думается и хорошо.

Он посмотрел на свои руки — целые, обычные на вид, ничем не отличающиеся от рук любого другого человека. И всё же расплавившие сталь.

А магия-то, в натуре, прикольная. Я реально непробиваемый.

Он усмехнулся своим мыслям, и Лина, покосившись на него, тоже улыбнулась — коротко, одними уголками губ, но искренне.

Они пошли дальше, под звёздами, вдоль тёмной стены, не торопясь возвращаться. Где-то заржала лошадь, звякнула цепь у колодца, потом снова стало тихо.

— Я уезжаю, — сказала Лина. Сказала просто так, между шагами, глядя перед собой. — Сейчас.

Виталий сбавил шаг. Слова дошли не сразу — как удар Викеля по рёбрам: сначала звук, потом боль.

— Уже?

— Да. — Она пожала плечами, всё так же не глядя на него. — Марра со старейшинами готовятся в дорогу. Нам пора.

— А ты… — Он хотел спросить, надолго ли, но по её лицу понял, что вопрос дурацкий, и переформулировал: — А зачем? Что тебе там?

— Там мой дом. Там у меня дела и заботы, — сказала она коротко, тем тоном, каким закрывают тему. И, помолчав, добавила чуть мягче: — Так надо. У каждого свой путь, барон. Твой — в Крорн. Мой — в Эшкорн. Если бы могла, я бы осталась с тобой дольше.

Барон. Раньше она его так не называла — только по имени или вообще никак. От этого слова вдруг стало холоднее, чем от ночного воздуха.

Вот тебе и выпустил пар.

Он молчал, не зная, что тут говорят в таких случаях. В его мире было проще — обменялись номерами, «созвонимся», и разошлись, зная, что, скорее всего, не созвонятся, но хоть слова есть. А тут ни номеров, ни «созвонимся». Уехала — и всё. Мир большой, дорог мало, письма идут месяцами, если вообще доходят.

— Понятно, — сказал он наконец. — Жаль. Ты нормальная. С тобой не скучно.

Лина фыркнула — то ли от неожиданности, то ли от того, каким корявым вышло у него это признание.

— «Нормальная», — повторила она, качая головой. — У вас там, видно, так девушкам и говорят.

— У нас там ещё хуже говорят, — честно сказал Виталий. — Считай, это был комплимент.

Она остановилась, повернулась к нему — прямо, всем корпусом, — и посмотрела своим этим взглядом, взвешивающим, немигающим. Долго. Потом протянула руку — не для поцелуя, как здесь принято было с дамами, а по-простому, ладонью, как равному.

— Не умри без причины, барон, — сказала она. — И с причиной тоже постарайся не умирать.

Он пожал её ладонь — узкую, но крепкую, с жёсткими мозолями, каких не бывает у изнеженных барышень.

— И ты береги себя, — сказал он. — В этом вашем Эшкорне.

Она задержала его руку на секунду дольше, чем нужно было для простого прощания, потом отпустила. Виталий поймал её и обнял — крепко, вдохнул её запах, может быть, в последний раз. Лина ответила на объятие. Потом развернулась и пошла к казармам — прямая, тонкая, растворяясь в темноте между факелами, ни разу не оглянувшись.

Виталий постоял ещё немного во дворе, задрав голову к чужому небу с чужими звёздами, и поймал себя на том, что впервые за все эти дни ему по-настоящему чего-то жаль. Ни тела, оставшегося в ванной. Ни его дома и родных. А жаль, что вот эта странная девчонка уезжает. Прямо сейчас.

Он опустил голову и медленно пошёл к своей комнате.

Нужно поспать, и всё пройдёт.

Утро выдалось серым, с низким туманом над садом, и в этом тумане двор поместья казался ещё более облезлым, чем обычно — краска на конюшне отслаивалась мокрыми лохмотьями, а засохшая груша торчала из молочной мглы как палец, которым кто-то грозил небу.

Виталия разбудили затемно. Не то чтобы он сильно возражал — спать в этом мире получалось урывками, и он давно привык вскакивать по первому стуку в дверь, как на смене в охране склада. Разница была в том, что там после стука он шёл домой, а тут — потому что барону пора выдвигаться в собственное разорённое баронство в нескольких днях пути.

Во дворе уже толклись лошади и люди. Четверо солдат Торнео — все в возрасте, седые виски, потёртая справная броня, — грузили тюки на вьючную лошадь, переговариваясь вполголоса и не глядя в его сторону. Своей охраны Виталий пока не имел, и Геллерт выделил четверых из собственного отряда — не самых молодых, зато таких, что просидели на службе достаточно долго, чтобы не удивляться уже ничему.

Пятым, оказалось, ехал Викель.

Он стоял у своей лошади, затягивая подпругу, всё ещё подсогнутый после вчерашней драки — грудина очевидно болела, но лицом он это не показывал.

— Викель, ты чего тут? — спросил Виталий, подходя.

— Еду с вами, — сказал Викель, не отрываясь от подпруги. — Отпросился у Бренна.

— Зачем? — удивился Виталий.

Викель наконец повернулся и посмотрел на него — прямо, без обычной ленцы во взгляде.

— Хочу послужить железному барону, — сказал он. — Первый раз за жизнь меня кто-то так приложил. — Он пожал плечами, будто речь шла о погоде. — Хочу посмотреть, что вы за человек, да и людях у вас недостаток. Барону без свиты в этих землях долго не проходить.

Ну хоть кто-то тут говорит прямо, без экивоков.

Виталию это скорее понравилось — Викель хотя бы не делал вид, что уважение выросло из воздуха.

— Договорились, — сказал он и протянул руку.

Викель пожал её — коротко, по-мужски, — и снова вернулся к подпруге.

Из дома вышла Римма.

Она выглядела так, будто не спала — не совсем как обычно. Под глазами лежали тени чуть темнее, чем вчера, и двигалась она чуть медленнее, будто каждое движение требовало решения. Виталий сразу отметил это про себя, но спрашивать не стал.

В руках у неё был свёрнутый лист бумаги.

— Держи, — она протянула лист. — Список. Что купить, кого нанять, к кому обратиться. В Аренвейле — гербовая мастерская Освена, на площади у ратуши, второй дом от фонтана с рыбой. Скажешь, что от дома Торнео, — возьмут заказ без предоплаты и сделают в срок, старик Освен любит лебезить перед знатными людьми. Закажешь герб — какой хочешь, решай сам, — и знамёна, штук пять для начала, остальное потом. Инструмент кузнечный, зерно на посев, если найдёшь недорого. Печать барона — без неё ни один документ не будет иметь силы, это первым делом.

Виталий взял бумагу, развернул. Почерк у неё был убористый, ровный, ничего общего с его собственными кривыми каракулями — список тянулся на добрых пятнадцать пунктов, пронумерованных, с пометками напротив некоторых: не переплачивать, спросить у Освена совета, если денег не хватит — экономь на одежде.

Домашнее задание перед экзаменом. Не хватает только оценки в дневник.

— А это, — сказала она, и к нему подвели коня, — тебе. Своего у тебя нет, ездишь верхом ты плохо, я знаю, но ходить пешком до Крорна ты точно не будешь.

Конь оказался гнедым, крепким в кости, спокойным на вид — не боевой скакун, но и не клячонка какая-нибудь, ровно то, что нужно человеку, который в седле держится как мешок с картошкой. Виталий подошёл, конь покосился на него одним глазом, фыркнул, но не отпрянул.

— Спасибо, госпожа, — сказал он, и слово вышло суше, чем хотелось. — Я его не заслужил ещё, но спасибо.

— Заслужишь, — коротко сказала Римма.

Она помолчала, глядя на него снизу вверх — или это ему казалось снизу вверх, при её росте разница была не такая уж большая, — и добавила ещё, тише, будто через силу:

— Барон, чьего сына ты убил на суде, в трауре. Такие люди по закону молчат, но не всегда молчат делом. Будь осторожен в дороге, особенно в Аренвейле — это их земля, не наша.

Ну наконец-то кто-то произнёс это вслух.

Виталий сам об этом думал последними вечерами, но как-то не додумывал до конца — слишком много было другой суеты.

— Да я же железный барон, — сказал он, стараясь, чтобы вышло легко. — Не бойтесь за меня.

Она не улыбнулась в ответ, только посмотрела ещё секунду — тем взглядом, каким смотрят люди, которые хотят сказать больше, чем могут себе позволить при свидетелях, — и коротко кивнула.

— Пиши, если что случится.

— Идёт.

Больше говорить было особо не о чем. Геллерт вышел следом, в тёплом плаще поверх халата, сунул Виталию тяжёлый кошель — не глядя в глаза, вполголоса буркнул что-то вроде «это в долг, барон, не подведи» — и отступил, кутаясь от утреннего холода. Бренн проверил у солдат снаряжение, кивнул Викелю на прощание коротко, по-командирски.

Виталий взобрался в седло — неловко, со второй попытки, под сдержанные смешки солдат, — и развернул коня к воротам.

Римма стояла у крыльца, руки скрещены на груди, спина прямая. Их взгляды встретились ещё раз — коротко, без слов, — и он тронул поводья.

Отряд выехал за ворота на запад, к Аренвейлу. Она осталась стоять во дворе — он не обернулся посмотреть, стоит ли ещё, но зачем-то был уверен, что стоит.

Дороги расходятся. Ну, здравствуй, самостоятельная жизнь барона.

Дорога шла сперва вдоль опушки леса, потом сворачивала на запад через поля — жёлтая от жнивья, укатанная сотнями телег, широкая настолько, что по ней спокойно разъезжались два обоза. Туман к полудню поднялся, выглянуло неяркое солнце, и мир вокруг оказался неожиданно красивым — холмы, перелески, редкие деревни с дымками над крышами.

Викель ехал рядом и первые часа два молчал — привычка, видно, давняя.

— Слыхал я, — сказал он, глядя вперёд, — что у вас там, в твоём мире, железные птицы есть и кареты, без лошадей идут?

— Правда, — сказал Виталий. — У нас много чего есть. Я так с ходу и не скажу, потому что для меня это привычные простые вещи. Но если спросишь о чём-то, то расскажу, как у нас это устроено.

— Птицы железные есть. Стоят на большом поле, ты в неё заходишь, поклажу кладёшь, с тобой ещё две-три сотни человек. Это от размеров птицы зависит. Потом она начинает сильно кричать, гудеть, короче, выезжает на длинный ровный тракт, разбегается как следует, тяжёлая ведь. И взлетает. А люди сидят и через прозрачную кожу по бокам с небес на землю смотрят и на облака.

— Барон, ты уж извиняй, но слабо в такое верится, — ответил Викель, поглядывая на барона.

— Ты знаешь, я некоторым штукам сам удивляюсь. А как большинство работает, я и не понимаю вовсе. Просто я, когда родился, это уже было, я этим пользуюсь, и для меня это как для тебя меч, конь или ночевать на болоте, — ответил Виталий и заметил, как Викель пробует эту мысль на вкус.

— Если бы ты ко мне в мир с неба упал и начал рассказывать, как вы тут огнём бросаетесь, магия телесная у вас есть, колдун целый замок под болото обрушил — я бы тебе тоже не поверил.

— А что же тут необычного, — удивился Викель.

— Вот и я о том. Железная птица по небу летит, людей в себе везёт. Что тут необычного?

— Твоя правда, барон. Диковинны миры наши друг другу.

Викель присвистнул.

— А женщины у вас какие? Похожи на твою?

Виталий сперва не понял, о чём Викель говорит. Затем вспомнил Лину, вспомнил, что она ушла. Взгрустнул. Вспомнил её улыбку и как она красива. Улыбнулся.

— Женщины, я думаю, они везде одинаковые. Только положение у наших другое. — Виталий коротко помычал, обдумывая, как объяснить ему положение женщин.

— Наши женщины почти все имеют те же права, что и мужчины. И заниматься могут тем, чем сами хотят. Иногда, кое-где к ним мужики относятся как у вас. Ну, должна сидеть дома и рожать, готовить и стирать бельё. Но в большинстве они занимаются тем, чем хотят. Кто-то занимается ремеслом каким-нибудь. Кто-то работает наравне с мужиками. Некоторые даже в армии служат.

— Дикость! — Он покачал головой, будто пробовал эту мысль на зуб. — А замуж как выходят, если сами всё умеют? У нас девка в семнадцать лет уже мужняя жена, а после двадцати — старая дева, никто не возьмёт.

— По-разному у нас. Кто в двадцать выходит, кто в тридцать, кто вообще не выходит, если не хочет.

— Совсем не выходит? — Викель посмотрел на него так, будто Виталий сказал, что у них на родине реки текут вверх. — А если не богата, с чего живёт?

— Как хочет. Работает, живёт одна или с подругами, детей заводит, если надо, без мужа даже.

— Тьфу ты, — Викель сплюнул за плечо шелуху от того, что жевал. — Дикость какая. У нас так только распутницы живут, и девки эшкорнские. Прости, барон, я не имел в виду плохого.

— Нормально. У нас по-другому просто.

— Странно. — Он помолчал, обдумывая. — А дуэли у вас как? За честь сражался до бароненка или как?

— Стреляться было раньше, лет двести назад. Сейчас — суд, если что серьёзное. Или в морду дать, если по мелочи.

— В морду, значит. — Викель усмехнулся, вспомнив, видимо, недавнее. — У нас за обиду — мечом.

Разговор так и потёк — то про женщин, то про еду, то Викель расспрашивал про машины и про то, как люди летают по небу в железных птицах, качал головой недоверчиво, но слушал внимательно, изредка вставляя «а у нас бы за такое сожгли на костре» с той интонацией, по которой было непонятно — шутит он или нет. Виталий, в свою очередь, выпытывал у него про местные порядки — как решаются споры между вассалами, что за штука такая божий суд на самом деле, часто ли случается, и правда ли, что при титуле человека нельзя просто так тронуть.

— Тронуть-то можно всякого, была бы причина да сила, — сказал Викель серьёзно. — Просто титул — это как броня на словах. Тронешь без причины — весь мир на тебя ополчится, не поодиночке уже. А раз ты теперь барон, хоть и голоштанный, тебя без причины тоже не тронут. Причину, правда, найти несложно, если захотеть.

Утешил, называется.

Ближе к полудню дорога начала спускаться в широкую долину, и вдалеке показалась река — широкая, спокойная, с блеском на воде даже под пасмурным небом. А за рекой раскинулся красивый город.

Айронвейл?

За рекой сразу от берега начиналась жизнь. Огромное пространство, обнесённое каменной стеной с башнями и бойницами. За стенами теснились целые ряды деревянных домов, торговых палаток и мастерских. Трубы в домах и кузнях чадили в синее небо. По вытоптанным улочкам двигался плотный поток людей, транспорта и скота. Ближе к центру город опоясывала внутренняя стена, ещё массивнее и выше внешней. На каждой башне развевался герб Айронвейла — чёрный сапог на жёлтом фоне. Самые большие знамёна украшали городскую крепость.

Город был выше, чем ожидал Виталий, — башни и крепости разной высоты, укутанные в двойной ряд стен. Выглядело это внушительно, и, сравнив это с поместьем Торнео, Виталий задумался о положении маркграфа.

Часовые ходили по стенам, у ворот дежурили латники с алебардами, кирасы поблёскивали на солнце. Айронвейл шумел так, что звук долетал даже за реку.

По реке прошла грузовая баржа, широкая, почти касаясь деревянными бортами кромки воды. Сзади у большого неподвижного колеса сидел и скучал рулевой. С другой стороны, вверх по течению, шла пустая баржа — за новой порцией ресурсов. Её рулевой упёрся в раму, удерживающую колесо; оно вращалось уверенно, толкая баржу вперёд.

— Ирна, — сказал один из солдат, поймав взгляд Виталия. — С гор течёт, с самого Хребта Острецов. Через Солдар идёт, потом сюда, потом дальше на Карвест. Кормилица наша.

— Острецов? — переспросил Виталий.

— Горы, на севере. Острые, как наконечники копий торчат, издалека видать. На холм только подняться. Названы за то и есть.

— Остановимся?

— Дак вон же, город за рекой, барон? — сказал один из солдат.

— Барон сказал остановиться, солдат! — сказал Викель ровно, но однозначно.

Они остановились у реки напоить лошадей. Виталий спешился — на этот раз получилось чуть более прилично, — и подошёл к самой воде. Течение было сильным, но ровным, вода — прозрачной у берега и тёмной ближе к середине. С реки дохнуло тяжёлой речной сыростью и запахом мокрого берега. Пара рыбацких лодок покачивалась чуть ниже по течению, и с одной из них донёсся смех — двое мальчишек прыгали с борта в воду.

Как Вятка, только шире. Красиво тут, столько воды. Если забыть, что вокруг магия, короли-тираны и меня самого чуть не убили за неделю несколько раз — красиво.

Оставив коней у внешних ворот, Виталий бросил конюху монету, с одобрения Викеля, и с воодушевлением туриста вошёл в торговые ряды.

Рынок оглушил его сразу за воротами — запахом раньше, чем видом. Что-то горелое, уксус, гнилая зелень, вокруг которой гудели мухи размером с орех.

Прилетели, называется, в сказочное королевство. А тут те же ряды, что и на Театралке в Кирове, только без пластиковых зонтов.

Знамёна с гербом Крорна. Печать барона. Инструмент для крепости — лопаты, топоры, скобы, гвозди, верёвки, зерно на посев деревне.

Уже у мясных рядов, где вонь крови и уксуса стояла стеной, он поймал взгляд — не прямой, скользящий, слишком короткий, чтобы быть случайным. Человек в неприметном плаще у соседнего прилавка. Второй раз тот же плащ мелькнул минуту спустя, когда Виталий уже сворачивал.

— Викель, — сказал он тихо, не оборачиваясь. — Плащ серый, за спиной, у прилавка с топорами. Второй раз уже вижу.

Викель не спешил оборачиваться — потянулся, лениво огляделся, будто разминая шею, и снова зашагал рядом.

— Вижу, — сказал он через пару секунд, не меняясь в лице. — Айронвейльские это, вынюхивают. Тут все всех знают в лицо, кроме тебя. Не суетись, барон. Пусть смотрит.

Мастерскую Освена нашли на площади, как и говорила Римма — зажатую между двумя лавками, с вывеской в виде оттиснутого на дереве герба. По пути туда навстречу попался глашатай — стоял на бочке у фонтана и кричал что-то про набор в армию его светлости, про жалование серебром и землю за службу, и толпа вокруг слушала вполуха, кто-то посмеивался, кто-то останавливался.

Освен — сухой старик с испачканными чернилами пальцами — выслушал заказ, кивнул на знамёна, кивнул на печать, а потом спросил, не поднимая глаз от инструмента:

— А что на гербе-то будет, барон?

— Человек, — сказал Виталий. — Падает с неба. Головой вниз. На синем фоне.

Освен замер, поднял голову, и в его взгляде что-то щёлкнуло — узнавание.

— Так это вы, — сказал он медленно. — Тот самый. С неба. О вас весь город говорит, барон.

Он отложил инструмент, будто вопрос заказчика внезапно стал важнее заказа.

— Печать сделаю прямо сейчас, за час управлюсь. А со знамёнами придётся подождать — неделя, не раньше, шёлк такой поискать надо.

— В Крорн доставишь? Если оплачу дорогу.

— За серебро я что угодно доставлю, хоть до самого болота, — Освен усмехнулся себе в бороду. — Были бы деньги, а найти способ — не велика хитрость.

Виталий отсчитал монеты, забрал расписку, и они с Викелем вышли обратно на площадь — глашатай всё ещё кричал про землю и жалование, толпа не редела.

К гостинице он подходил, уже не оборачиваясь специально — но всё равно зацепил взглядом край серого плаща у колодца. Или показалось. Он не был уверен, и это раздражало больше, чем если бы был уверен.

Гостиница оказалась приличной — по местным меркам, разумеется: чистые полы, свежая солома в тюфяках, хозяин с тем услужливым прищуром, каким встречают постояльцев с деньгами, а не постояльцев вообще. Виталий снял две комнаты — себе с Викелем и солдатам отдельно, — заплатил вперёд, не торгуясь, и почувствовал, как гудят ноги. Седло за день пути въелось в него основательнее, чем вчерашняя драка.

Спустились они поесть в общий зал уже затемно. Пахло жареным мясом и подгоревшим луком, в углу кто-то пиликал на подобии скрипки, не особо попадая в ноты, а за длинным столом шумели проезжие купцы, разбавляя эль байками, в которые сами не верили.

Свободных мест почти не было. Викель молча указал подбородком на стол у стены, где сидел в одиночестве человек в тёмном плаще — простом, дорожном, без гербов и знаков, — и цедил из кружки что-то, судя по цвету, покрепче эля.

Виталий узнал плащ раньше, чем лицо под капюшоном.

Ну здравствуй ещё раз.

Они всё равно сели за соседний стол — свободных мест действительно было немного, — и не успел Виталий взяться за ложку, как человек в плаще поднялся, подхватил кружку и без приглашения опустился напротив, будто так и было условлено заранее.

— Не буду ходить вокруг да около, барон, — сказал он с лёгкой, отработанной улыбкой человека, привыкшего входить в разговор без стука. — Меня зовут Хорн. Просто хотел познакомиться. Не каждый день в наших краях появляется человек, о котором говорит весь город.

Викель на своей лавке не шелохнулся, но взгляд у него стал цепким, будто он в момент забыл про кружку в руке — а это, Виталий уже понял, значило больше, чем если бы он схватился за меч.

— Знакомиться, значит, — сказал Виталий, откладывая ложку. — С третьей попытки. Первые две вы, кажется, стеснялись.

Хорн не смутился — усмехнулся ещё шире, будто именно этого ответа и ждал.

— Осторожность, барон. Времена такие, что подходить к незнакомым людям без разведки — плохая привычка. — Он отпил из кружки, не спуская с Виталия внимательного, цепкого взгляда. — Но раз уж мы сидим за одним столом… может, продолжим знакомство? У меня к вам разговор. Не к спеху. Не сегодня.

Не сегодня. Ну хоть предупредил.

— Разговор о чём? — спросил Виталий, уже зная, что ответа не получит — не такого, который бы что-то объяснил.

— О будущем, — сказал Хорн просто. — Вашем. Оно интереснее, чем вам, возможно, кажется из вашего болота.

Он поднялся, коротко кивнул — не Виталию, а почему-то Викелю, — и вышел из-за стола так же легко, как сел, растворившись между купеческими спинами у двери.

Виталий проводил его взглядом, потом посмотрел на Викеля.

— Ну? — спросил он. — Кто это был?

Викель молчал ещё пару секунд, не спеша с ответом, будто взвешивая, стоит ли отвечать.

— Не знаю имени, — сказал он наконец. — Но лицо знакомое. При дворе графа таких держат для тонких дел. Не солдат. И не купец.

— То есть?

— То есть завтра будь ещё осторожнее, барон, — сказал Викель и снова взялся за кружку. — Похоже, тебя решили не убивать. Пока.

Отлично. Прямо гора с плеч.

Утром, перед самым отъездом, у гостиницы их нагнал Освен. Отдал печать — тёплую ещё, будто только что из-под пресса, — и коротко подтвердил, что с гербами всё как условились: неделя, доставит сам.

Она не помнила, как уснула.

Ворота были открыты.

Не выломаны, не сорваны с петель — просто открыты. Одна створка вросла в землю нижним углом, и её, судя по бурьяну в проёме, не двигали года три. Вторая висела на одной петле и чуть покачивалась.

Виталий остановил телегу перед этим проёмом и некоторое время смотрел.

Крепость. Моя крепость.

Стена шла от ворот в обе стороны — сухая кладка, местами провалившаяся, поросшая по гребню травой и молодыми деревцами. С правой стороны в ней зияла дыра, через которую свободно прошла бы корова. Внутри двора — сараи с проваленными крышами, кучи мусора, козы. Главная башня стояла в глубине: приземистая, тяжёлая, единственное, что здесь построили на совесть. Из бойницы второго яруса тянулся дым.

Кто-то там топил печь. В июле.

На стене, у ворот, стояли двое. Копья держали так, как держат жерди, — прислонив к плечу и не думая о них. Один был откровенно пьян: стоял, покачиваясь, и глядел на приехавших с тем ленивым любопытством, с каким смотрят на телегу с навозом.

За спиной у Виталия молча остановились Викель и четверо. Радим на своей кляче остался чуть позади.

— Ну и? — сказал Викель, не поворачивая головы. — Заезжаем, барон?

— Погоди.

Виталий смотрел не на башню. Он смотрел на людей.

Их набралось десятка полтора — гарнизон, надо полагать. Выходили из сараев, из-под навеса, откуда-то из-за конюшни. Не строились, не хватались за оружие — просто выходили и смотрели. Кожаные куртки, ржавые шлемы у половины, у троих вообще ничего, кроме дубин. Мужики как мужики. Немолодые, мятые, с красными лицами.

Пятнадцать. Может, шестнадцать. Ни одного, кто держал бы копьё правильно.

А ещё дальше, у самой деревни, стояли крестьяне. Их было больше — десятка три, — и они не подходили. Смотрели издалека, из-за плетней, из-за телег, как смотрят на грозу, которая идёт стороной и может свернуть.

Виталий слез с телеги. Отряхнул штаны. Пошёл вперёд.

Из башни навстречу вышел старик.

Он был не таким, каким Виталий его представлял. Не жирный, не наглый. Высокий, сухой, с прямой спиной, в старой, но чистой одежде. Седые волосы зачёсаны назад. На поясе — меч, и по тому, как он висел, было видно, что человек носит его всю жизнь.

Он спустился с крыльца, остановился в десяти шагах и сложил руки за спиной.

— Кастелян Гурт, — сказал он. Не поклонившись. — Управляю Крорном пятнадцать лет. С кем имею честь?

— Виталий. Барон Крорнский.

Он достал печать. Показал.

Гурт посмотрел на неё внимательно, дольше, чем нужно, — и Виталий понял: старик читает не печать. Читает его самого.

— Слышал, — сказал Гурт наконец. — Иномирец, которого маркграф поднял в бароны за поединок. Весь тракт об этом говорит. — Пауза. — Что ж. Добро пожаловать, господин.

— Спасибо.

— Только вот в чём дело. — Кастелян не двинулся с места. — Маркграф Торнео должен мне жалованье за четыре года. Мне и людям. Пятнадцать лет я держал эти стены, кормил гарнизон из своего кармана и не получил ни медяка. Пока долг не будет возмещён, я не сдам ключей и не съеду из башни. Это моё право по обычаю.

Он произнёс это ровно и почти скучающе — как человек, который повторял такое не раз и знает, что работает.

За его спиной ухмыльнулись. Кто-то из гарнизона хмыкнул. Один сплюнул.

Виталий помолчал.

Ключей. Он сказал — ключей. От ворот, которые не закрываются.

Ладно. Поговорим на твоём языке, старик.

— По обычаю, — повторил Виталий. — Хорошо. Тогда по обычаю и спрошу.

Он шагнул ближе к башне, задрал голову к перилам.

— Пятнадцать лет ты кормил гарнизон из своего кармана. Ни медяка, говоришь, не видел. — Он повёл рукой по двору: пьяный на стене, обглоданные кости у костра, дыра в стене, в которую пройдёт корова. — Небогато кормил. А карман-то откуда?

Лицо Гурта не дрогнуло. Совсем.

Вот это интереснее любого ответа. Человека, которого ткнули в карман, обычно перекашивает. Машет руками, зовёт бога в свидетели. А ты стоишь. Ты знал, что я спрошу. И заранее решил, что не ответишь.

— Не понимаю, о чём вы, господин.

— Понимаешь.

Виталий не стал спорить. Спорить было не с кем — старик и не думал ничего доказывать.

— Маркграф тобой недоволен, Гурт. Тем, как ты держал его крепость. Стенами, воротами, гарнизоном, который жрёт у крестьян. Тем, куда пятнадцать лет утекали деньги. Он не прислал бы меня, будь он доволен. И к себе бы не звал.

Он выждал.

— Так что дорог у тебя две. Первая — садишься на коня и едешь к маркграфу. Сам. Сегодня. Отвечать за пятнадцать лет.

Про вторую Виталий не сказал ничего.

И не нужно было. Гурт стоял и слушал то место, где должна была быть вторая дорога, — и по лицу его было видно, что считать он умеет не хуже своих крестьян.

Тишина стала другой.

Викель за спиной чуть переступил с ноги на ногу — Виталий услышал, как скрипнула кожа.

— Ладно, — сказал Виталий громко, так, чтобы слышали все. — Давай по-простому. Я не буду спорить с тобой про обычай. Я не юрист.

Он обвёл рукой стены.

— Я осадил вашу крепость.

Кто-то из гарнизона фыркнул. Пьяный на стене заржал в голос.

— Смейтесь, — согласился Виталий. — Только посчитайте. Ворота у вас не закрываются — я в них въехал на телеге. В стене справа дыра, в которую пройдёт корова. Прятаться вам негде. Провизии в крепости нет — я вижу ваши рожи, вы жрёте у крестьян, а не из амбара. Амбара у вас вообще нет, я его отсюда не вижу.

Он повернулся к деревне.

— А крестьян я к вам больше не пущу. С сегодняшнего дня. Ни хлеба, ни воды, ни бабы.

Он повернулся обратно.

— Так что вы уже в осаде. Просто ещё не заметили.

Смеяться перестали.

— Теперь считайте дальше. Со мной пятеро. Сир Викель — рыцарь маркграфа, мастер меча и боевой маг огня. Четверо солдат Торнео, каждый воевал. — Он сделал паузу. — И я. Вы слышали, что я делаю руками, если вам про меня рассказывали. Если не слышали — спросите вон у того, который на стене. Он, кажется, знает, раз так весело ему.

Пьяный перестал качаться.

— Вас пятнадцать, — продолжал Виталий. — Пятнадцать пьяных мужиков с дубьём. Бросьтесь на нас — половина ляжет во дворе, остальные побегут через дыру в стене. И вот тут начинается самое интересное.

Он подождал.

— Тех, кто побежит, я не буду ловить. Их поймают крестьяне. Знаете почему? Потому что я объявлю: кто приведёт мне живого солдата Крорнской крепости — освобождается от податей на два года.

Вот тут по двору прошёл настоящий шорох. Не страх — расчёт. Виталий видел, как несколько человек переглянулись.

Работает. Средневековые они или нет, а считать умеют.

— Ну и последнее, — сказал он. — Тех, кто переживёт бойню, повесим. Всех. Викель, у нас верёвка есть?

— Найдём, барон, — отозвался Викель скучающе. Он даже не смотрел на гарнизон. Он смотрел на кастеляна, и рука у него лежала на рукояти.

— Найдём, — согласился Виталий. — Так вот. Я даю вам час.

Он огляделся. У ближнего сарая, в куче хлама, торчала жердь. Виталий выдернул её, подошёл к середине двора — туда, где солнце било ровно, — и всадил в землю. Жердь встала криво, он подбил её каблуком и выпрямил.

Тень легла на утоптанную землю чёрной полосой.

Виталий носком сапога провёл черту у самого её конца. Потом отступил на шаг и провёл вторую — там, куда тень доползёт, когда солнце сдвинется.

Все смотрели. Даже пьяный на стене перестал качаться и вытянул шею.

— Вот час, — сказал Виталий и показал на землю. — Тень пойдёт отсюда сюда. Никто из вас потом не скажет, что я не дал времени или обманул со счётом. Считать умеет каждый — тут и считать не надо, тут глядеть надо.

Он выпрямился.

— За этот час вы решаете сами. Если вы свяжете своего кастеляна и вынесете его сюда, во двор, — все останетесь живы. Все. Я даже не буду разбираться, кто из вас что делал последние пятнадцать лет. Считайте, что я приехал сегодня утром и родился вчера.

Пауза.

— А если через час он всё ещё будет стоять на этом крыльце свободным человеком — значит, вы выбрали его. И тогда вы все умрёте вместе с ним.

Он развернулся и пошёл к телеге.

— Господин, — сказал Гурт ему в спину. Голос у него был ровный, но что-то в нём переменилось. — Вы понимаете, что это разбой? Я служу маркграфу. Я вассал Торнео. Убийство королевского служителя без суда…

Виталий остановился.

— Тебя вызывали ко двору, — сказал он. — Осенью. И зимой. И весной. Маркграф ждал тебя три раза, и три раза ты присылал вместо себя жалобу на нехватку денег.

Гурт молчал.

— Я стоял в том зале, — сказал Виталий. — Я слышал, как он про тебя говорил. Слово в слово: пусть уступит место тому, кто справится. Или не уступит.

Он подождал.

— Вот я и приехал. Занять место. — Пауза. — А как ты его уступишь — это уже твоё дело, старик.

— Я тебя не убиваю, — добавил он, поворачиваясь обратно к воротам. — Я тебя даже не трогаю. Я просто ухожу за ворота и жду. Всё, что случится дальше, случится между тобой и твоими людьми. — Он всё-таки обернулся. — Ты пятнадцать лет их кормил из своего кармана, старик. Вот и проверим.

Он сел на телегу. Викель развернул коня. Четверо солдат Торнео молча вышли за ворота и встали полукругом в тридцати шагах — не приближаясь, не угрожая, просто перекрыв дорогу.

Радим слез с клячи и сел рядом с колесом, в тени.

— Час, господин? — спросил он тихо.

— Час.

— Много даёте.

Виталий посмотрел на него.

— Ты бы сколько дал?

Старик пожевал губами.

— Столько же, — сказал он. — Чтоб успели испугаться по-настоящему. Со страху человек сначала злится, а уж потом соображает. А злость с него сходит быстро. Скорее, чем ведро из колодца вытянешь.

Радим. Я тебя не зря нанял.

Ждали молча.

Виталий сидел на телеге, свесив ноги, и смотрел на открытые ворота. Внутри двора не было видно ничего — только слышно. Сначала громко. Потом громче. Один голос — высокий, срывающийся — что-то доказывал, другой рычал в ответ. Потом всё стихло.

Вот сейчас они соображают.

Он поймал себя на том, что дышит ровно и что ему совсем не страшно. Странно. Ещё месяц назад его выворачивало над трупом мага в лесу. А сейчас он спокойно сидит на телеге и ждёт, свяжут человека или нет, — и понимает, что если не свяжут, ему придётся заходить внутрь и убивать.

И зайду. Вот что самое паршивое. Зайду и буду убивать.

Он посмотрел на свою руку. Обычная рука. Мозоли от вожжей.

Тень ползла.

Виталий поглядывал на неё через открытые ворота — чёрная полоса от слеги тянулась к первой черте, лениво, будто нехотя. До второй ей было ещё далеко.

Из ворот донёсся крик — короткий, злой, сразу оборвавшийся. Потом грохот, будто перевернули стол. Потом много ног.

Викель чуть шевельнул поводом.

— Идут, барон.

Они вывалились из ворот кучей.

Не строем — толпой, толкаясь, торопясь, будто боялись опоздать. Впереди двое волокли кастеляна. Руки у него были стянуты за спиной поясным ремнём, губа разбита, седые волосы вылезли из зачёса и висели на лицо. Он не сопротивлялся. Шёл сам, только его всё равно волокли — на всякий случай, чтобы было видно, как стараются.

Меча на нём уже не было. Меч нёс третий, держа обеими руками и вытянув вперёд, как несут что-то горячее.

Гурта швырнули на землю у самой телеги. Он упал на колени, потом на бок, неловко, потому что руки были связаны.

Никто не сказал ни слова.

Виталий слез с телеги и посмотрел на них.

Пятнадцать человек стояли перед ним и дышали. Кто-то смотрел в землю. Один — здоровый, лысый, с рассечённой бровью — глядел прямо и с вызовом, но и он молчал.

Виталий посмотрел на слегу.

Тень не дошла и до середины.

Минут двадцать пять. От силы.

Пятнадцать лет — и двадцать пять минут.

— Тень не дошла и до середины, — сказал он вслух. — Быстро.

Никто не ответил.

Он обошёл кастеляна. Тот лежал на боку и смотрел вверх, на него, и в глазах у него не было ни страха, ни ненависти. Была усталость — тяжёлая, старая, будто он это заранее знал.

— Пятнадцать лет, — сказал Виталий.

— Пятнадцать лет, — согласился Гурт. Разбитая губа мешала ему говорить, и слова выходили влажными. — А вы им пообещали жизнь, и им хватило. — Он попытался усмехнуться и скривился. — Учитесь, господин. Это и есть Крорн.

Виталий выпрямился.

— Поднимите его, — сказал он. — И не бейте больше. Он мне нужен говорящим.

Двое подхватили старика под мышки.

Виталий пошёл к воротам.

Он прошёл через створки — мимо той, что вросла в землю, — и вошёл во двор. Никто не сказал ему ни слова. Пятнадцать человек расступились и остались стоять за спиной.

Ну вот. Барон Крорна прибыл в свою вотчину.

Ни одного удара. Даже меча не вынул.

Он остановился посреди двора, среди мусора и козьего помёта, и понял, что руки у него трясутся.

Ага. Вот теперь можно.

Он сжал кулаки и подождал, пока пройдёт.

Крестьяне у деревни не разошлись.

Они всё так же стояли за плетнями и телегами — только теперь их стало больше, и они подошли ближе. Виталий видел лица: раскрытые рты, круглые глаза. Одна баба держала руку у горла. Мужик рядом с ней что-то быстро говорил соседу, тыча пальцем в сторону ворот.

Радим, оказавшийся рядом, проследил его взгляд и кашлянул.

— Обалдели, господин.

— Заметил.

— Вы не поняли. — Радим говорил тихо, глядя не на Виталия, а на крестьян. — У них тут пятнадцать лет ничего не происходило. Ну, брали лишнего. Ну, били иной раз. Так везде бьют. А тут приехал человек, за час осадил свою же крепость, и гарнизон сам вынес хозяина, связанного, во двор. — Он покачал головой. — Такого они не видели никогда. И теперь думают одно: если он так с кастеляном — что он сделает с нами?

Виталий посмотрел на него.

— И что мне с этим делать?

— Разговаривать, — сказал Радим. — Сегодня же. Пока не придумали сами.

Викель нашёл его у башни через час.

Кастелян сидел в подвале — в единственном помещении, где дверь запиралась снаружи и не гнила. Гарнизон стоял у сарая, никем не тронутый, и ждал, что с ним будет. Ждали давно, и это было хорошо.

— Барон.

— Викель.

Рыцарь встал рядом, скрестив руки, и посмотрел на пятнадцать человек у сарая.

— Что с ними делать? — спросил Виталий.

— А что вы им обещали?

— Жизнь. И что не буду разбираться, кто чем занимался.

— Значит, жизнь оставим, и разбираться не будете. — Викель пожевал то, что вечно жевал за щекой. — Слово барона — вещь дорогая, барон. Дороже, чем пятнадцать пьяниц.

— Я не про это. Я про то, что мне с ними делать дальше. — Виталий помолчал. — Викель, они сдали своего командира прежде, чем тень дошла до середины. Человека, который их пятнадцать лет кормил. Как я могу такому оружие в руки дать?

Викель хмыкнул.

— А вот тут вы, барон, не с той стороны смотрите.

— Просвети.

— Люди не сдают того, кого уважают. — Он сплюнул в бурьян. — Значит, не уважали. Значит, было за что. Может, он их и кормил, только, судя по рожам, кормил не досыта, а вот сам ел неплохо: видали, какая на нём рубаха чистая? В крепости, где амбара нет.

Виталий подумал.

— То есть виноват сам.

— Сам, — согласился Викель. — Начальник, которого свои вяжут, не дождавшись, пока тень пройдёт черту, — плохой начальник. И его дело, не их. — Он повернулся. — А эти — обычные мужики. Спились, разленились, но не изменники: изменять им было некому, у них и головы для этого нет. Дайте им кормёжку, дайте работу, дайте одного нормального человека над ними — и через месяц половина будет стоять на стене трезвая.

— А вторая половина?

— А вторую половину я отсею. — Викель улыбнулся тонко и нехорошо. — С вашего позволения, барон, я их посмотрю. Пару дней. Погоняю, погляжу, кто пьёт, кто ворует, кто языком чешет с чужими. Потом скажу, кого гнать.

— Гнать куда?

— В деревню. Пахать. — Он пожал плечами. — Крестьянин без солдата проживёт. Солдат без вас — нет.

Виталий кивнул.

— Делай.

— И вот ещё что, барон. — Викель посмотрел на него сбоку. — Хорошо вы сегодня сделали. Красиво. Никого не убили, крепость взяли, все всё поняли. — Пауза. — Но теперь они знают, что вы не убиваете. Так что второй раз этот фокус не пройдёт. Второй раз придётся вешать.

— Знаю, — сказал Виталий.

Знаю, Викель. Именно поэтому у меня и трясутся руки.

Крестьян он собрал к вечеру, на утоптанной площадке между деревней и воротами.

Пришли почти все — дворов было десятка два, и от каждого явился кто-то. Мужики стояли впереди, бабы позади, дети висли на плетнях. Все молчали и смотрели.

Виталий влез на телегу, чтобы видели.

— Меня зовут Виталий, — сказал он. — Я барон Крорна. Маркграф Торнео дал мне эту землю и вас вместе с ней. Я здесь надолго.

Молчание.

— Дальше будет неприятная часть. Я не буду обещать вам, что станет легче. Не знаю. Врать не хочу. — Он обвёл их взглядом. — Но три вещи я вам скажу сразу, и они не изменятся.

Он загнул палец. Получилось похоже на Геллерта, и он поймал себя на этом, но продолжил.

— Первое. Гарнизон больше не берёт у вас ничего. Ни зерна, ни кур, ни девок. Ничего. Кто возьмёт — я его повешу. Если возьмут, а вы промолчите — я всё равно узнаю, и виноват будет он, не вы.

Кто-то в толпе кашлянул. Больше ничего.

— Второе. Подати вы платите мне и только мне. Один раз в год. Сколько — скажу, когда посчитаю, сколько у вас есть. Считать буду не по бумажке, а ногами: пройду по дворам и посмотрю сам.

— А третье? — крикнул кто-то сзади. Голос был нахальный и молодой.

Ага. Уже разговаривают.

— А третье — у меня нет людей, — сказал Виталий просто. — Крепость разваливается, стены нет, ворота не закрываются. Мне нужны каменщики, плотники, кузнец. Мне нужны руки. Я плачу деньгами.

Толпа зашевелилась. Слово «деньгами» здесь, судя по всему, слышали нечасто.

— Настоящими деньгами, — повторил Виталий. — Не долей от урожая, не обещаниями. Монетой, в руки, в конце недели.

— А если работы больше не будет? — крикнул тот же голос.

— Тогда я вам не заплачу, — сказал Виталий. — Но работа будет. Стену чинить года три.

Кто-то засмеялся. Хороший был смех — не злой.

И тогда, наконец, они начали говорить.

Сначала один — старик с трясущейся головой, про то, что мост через ручей на нижней дороге провалился ещё позапрошлой весной и телега не проходит, и зерно возить приходится в обход, за полдня. Потом баба — про волков: три овцы за месяц, а мужики боятся идти в болото. Потом мужик, злой и трезвый, — про кастеляна: что тот забирал не по норме, а «сколько глаз ляжет», и что в прошлом месяце забрал у него дочь на неделю в крепость, и вернул.

На этом месте Виталий перестал смотреть на толпу и посмотрел на этого мужика отдельно.

— Как звать?

— Ошим.

— Ошим, ты подойдёшь ко мне вечером. Один. И расскажешь подробно.

Мужик кивнул. Глаза у него были сухие и очень нехорошие.

Жалобы шли ещё долго. Мельница не работает, потому что жёрнов треснул. Колодец в дальнем конце деревни солёный. Соль дорогая, соли нет вообще. Кузнец умер два года назад, а нового нет, и подковы возят из Озёрного, за три дня пути.

Виталий слушал и складывал это в голове, и голова довольно быстро переполнилась.

Так. Мне нужен человек, который будет всё это помнить за меня.

Он посмотрел на Радима, который стоял в стороне, у колеса телеги, и слушал внимательнее всех.

— Радим. Иди сюда.

Старик подошёл, недоумевая.

Виталий повернулся к толпе.

— Это Радим. Он с сегодняшнего дня староста Крорна.

Толпа притихла.

— Он не здешний, — сказал Виталий раньше, чем это сказали ему. — Я знаю. Ему это даже на руку: у него тут нет ни свояков, ни должников, ни бабы, ради которой он вам что-то простит. — Пауза. — Все ваши дела он будет вести и приносить мне. Спорить с ним — то же, что спорить со мной. Обманете его — обманете меня.

Он посмотрел на Радима.

— Ты не отказался?

— Да я вроде и не соглашался, господин, — сказал старик тихо.

— Ну так откажись. Прямо сейчас, при всех.

Радим постоял. Пожевал губами. Потом снял с головы что-то вроде шапки и неловко поклонился.

— Не откажусь, — сказал он.

Стемнело.

Деньги он считал дважды.

Первый раз сбился на середине, потому что монеты были разные — золото Воренна, золото с чужим профилем, серебро трёх чеканок, — и всё это лежало в кошеле Геллерта вперемешку. Виталий ссыпал их обратно, выругался и начал заново, раскладывая столбиками, как учили в школе.

Вышло тридцать восемь золотых, шестнадцать серебряных и горсть меди.

Он посмотрел на эти столбики и понял, что не имеет ни малейшего понятия, много это или мало.

Отлично. Барон. Двадцать один год, высшее незаконченное, финансовая грамотность на нуле.

— Викель!

Рыцарь пришёл не сразу — судя по запаху, от лошадей. Встал в дверях, глянул на стол.

— Считаете, барон.

— Считаю. — Виталий подвинул к нему свечу. — Тридцать восемь золотых и мелочь. Скажи мне честно: это сколько?

Викель подошёл, посмотрел. Взял одну монету, повертел, положил обратно.

— Это много, — сказал он. — Если не дурить — очень много.

— Насколько?

Викель отодвинул стул ногой и сел без приглашения, чего раньше не делал.

— Хороший наёмник — серебряная монета в месяц и кормёжка. Плохой — полсеребра, и толку от него полстолько же. — Он загнул палец. — В золотом двадцать серебряных. Считайте сами.

Виталий посчитал.

Тридцать восемь золотых. Семьсот шестьдесят серебряных.

Тридцать человек на год — триста шестьдесят. Плюс кормить.

— Тридцать солдат я могу держать год, — сказал он. — И останется больше половины.

— На бумаге, — согласился Викель. — Только у вас крепость. Камень надо возить, известь жечь, плотникам платить, лес валить. Кузнеца заводить с нуля: горн, наковальня, уголь, инструмент. Одна наковальня — золотой, и это если найдёте. — Он пожевал. — Вот ваши тридцать восемь и растаяли.

— Значит, не хватит.

— Хватит. На год хватит. Не хватит на всё сразу. — Викель посмотрел на него. — Маркграф вам не милостыню дал, барон. Он дал вам ровно столько, чтобы вы успели. Он же вам и сказал, чего хочет.

— Мне он ничего не говорил.

— Мне говорил. — Викель откинулся. — Стены поднять. Людей набрать. Крепость держать в готовности на случай войны. Крестьян успокоить, чтоб не разбежались, — с земли, где никто не живёт, налогов не соберёшь и солдат не наберёшь. И кузнеца, обязательно кузнеца: своё железо на границе дороже чужого золота.

Виталий сидел и смотрел на столбики монет.

Значит, вот оно как. Меня не сослали. Меня поставили.

И дали ровно столько, сколько нужно, чтобы не сдохнуть, но не столько, чтобы стало легко.

— Викель. — Он поднял глаза. — Стену можно починить магией?

Рыцарь моргнул. Потом медленно улыбнулся — так, что стало ясно: вопрос его развлёк.

— Можно, — сказал он. — Каменный маг за неделю поднимет вам стену, какой тут отродясь не стояло. Гладкую, без швов. Красиво.

— Так в чём дело?

— В трёх вещах, барон. — Викель снова загнул палец. — Первое. Маги не бродят по дорогам в поисках работы. Маг — при графе, при герцоге, при архимаге. Свободных магов не бывает: их всех переписали и разобрали, как хороших коней.

— Второе?

— Второе — они не работают даром. Совсем. Каменный маг берёт золотой в день и торгуется вверх. Считайте: неделя работы — семь золотых. И это если он добрый. — Он посмотрел на столбики. — У вас на стену не хватит. У вас на угол башни хватит.

— А третье?

Викель перестал улыбаться.

— А третье, барон, самое простое. Все маги в этих землях служат Айронвейлу, Солдару или короне. Айронвейл открыто набирает армию. Про Карвест ничего не слышно, а когда ничего не слышно, значит, скоро услышим. — Он развёл руками. — И вот вы приезжаете и просите графского мага приехать на границу и подлатать стены человеку, которого его хозяин, скорее всего, через полгода будет штурмовать.

Тишина.

— Ни один не поедет, — сказал Викель. — А тот, кто поедет, — поедет не за деньгами. И вы очень пожалеете, что впустили его внутрь.

Виталий откинулся к стене.

Ладно. Стены будем ставить руками. Как все.

— Кузнец, — сказал он. — С кузнеца и начнём.

— Вот теперь вы говорите как барон, — сказал Викель и встал.

Виталий сидел в главной башне, в комнате, которую ещё вчера занимал кастелян, — низкой, с закопчённым потолком и узким окном. Тут было тепло, и он наконец понял, зачем в июле топят печь: башня стояла на камне у самых болот, и стены к ночи начинали дышать холодом, как погреб.

На столе лежали вещи Гурта. Их принёс Викель и вывалил, ничего не сказав.

Меч. Хороший, кстати. Не крепостная железка, а настоящая работа, с клеймом на пяте.

Кошель. В нём — двадцать две монеты серебром. Много. Слишком много для человека, которому четыре года не платят жалованья.

Связка ключей — от чего-то, потому что от ворот ключей быть не могло.

И книга. Тонкая, в кожаном переплёте, с колонками цифр. Виталий пролистал, ничего не понял и отложил: цифры были, а что означали столбцы — нет.

Он подержал в пальцах последнюю вещь.

Жетон.

Не хорновский — тот лежал у Виталия в кармане и был другим: тёмный металл, птица с расправленными крыльями. Этот был из светлой бронзы, тяжёлый, и на нём не было ничего. Ни знака, ни надписи. Просто гладкий кругляш.

И тем не менее ты его хранил.

Он положил жетон на стол рядом с книгой.

За окном лежали болота. Отсюда, с высоты, было видно далеко: чёрные полосы воды между кочками, туман, ползущий низом. И где-то там, за туманом, — граница. Другая страна. Синее знамя с белым цветком, которое он видел в первый свой день здесь и не знал тогда, чьё оно.

Сорок телег зерна, старик. Зимой. Через мёртвые земли.

Двадцать две монеты серебром в кошельке.

Книжка с цифрами.

И кругляш без единого знака — который ты почему-то не выбросил.

Виталий встал.

Ладно. Пойдём поговорим.

Он взял со стола свечу и пошёл вниз, в подвал, где на соломе, со связанными руками, сидел человек, который пятнадцать лет управлял этой землёй и знал про неё всё.

В подвале пахло мокрым камнем и старой соломой.

Второй раз он спустился в подвал вечером.

Проснулся он затемно и лежать остался.

За ставней ещё стояла ночь — та особая, предрассветная, когда всё уже остыло, а солнце ещё и не думало вставать. Башня дышала холодом от болот. Где-то внизу, во дворе, переступала и вздыхала лошадь. Виталий лежал на спине, смотрел в чёрный потолок, которого не видел, и ни о чём не думал — а потом стал думать, и лучше бы не начинал.

Первой пришла Лина.

Без повода. Просто вдруг обнаружилось пустое место — там, справа, где на узкой кровати могло бы лежать что-то тёплое, а вместо этого тянуло холодом от стены. Он не тосковал. Тосковать было не по чему: между ними ничего и не обещалось, она сама сказала это прямо, ещё в самом начале, — по сердцу живу, далеко не загадываю. Загадала недалеко. Развернулась и ушла в свой Эшкорн, к своему Камню, к своим друидам, и была права, потому что что он мог ей предложить — вот это? Каменный мешок на границе, дырявую стену и тринадцать пьяниц?

И правильно сделала. Умная баба.

А место всё равно пустое.

Он повернулся на бок. Кровать была чужая, короткая, кастелянова, и пахла чужим стариком.

Вторым пришло то, о чём он не думал нарочно уже несколько дней.

Он их считал. Вот в чём была штука. Лежал в темноте и считал, как считают овец, только эти не помогали уснуть. Маг в Верендиле — первый, с которого всё началось; его он даже толком не видел, только почувствовал, как под ладонью что-то хрустнуло и обмякло. Наёмник в харчевне — этого видел, этот смотрел на него снизу вверх, когда меч потёк. Родерик на божьем суде — этого он бил вслепую, из-под воды, и услышал, как ломается кость, раньше, чем понял, что попал. Трое. И ещё двое вчера утром, которых он не тронул пальцем — только сказал слово, и слова хватило.

Пятеро. За полторы недели. Пятеро.

В Кирове я за двадцать два года не то что не убил — я ни разу никому по-настоящему не заехал вне ковра. Санкционный приём — и то с оглядкой, чтоб не покалечить, чтоб не дисквалифицировали. Самое страшное, что я делал руками, — это чистил рыбу.

А тут за полторы недели набрал на статью, которой в моём кодексе, кажется, и нет. Особо тяжкая, серией, с отягчающими. Барон.

Он ждал, что станет хуже. Что подкатит то, о чём пишут в книжках: тошнота, руки трясутся, лица во тьме. Не подкатывало. Лица были, но они не пугали, и вот это пугало сильнее всего. Наёмник хотел его удавить. Родерик хотел утопить и почти утопил. Двое солдат неделю держали в крепости девчонку, а потом выкинули за ворота, и вся деревня знала, и вся деревня молчала. По всякому счёту, какой он умел свести, — по местному, по кировскому, по любому — выходило, что он был прав. Каждый раз.

И вот это самое поганое. Что каждый раз прав.

Человек, который каждый раз прав, однажды перестаёт замечать, на котором по счёту разе он бросил спрашивать себя, прав ли.

Пока считаю. Пока помню, что пятеро, а не «несколько». Пока это ещё не «несколько».

Собьюсь со счёта — тогда, наверное, и кончился человек.

Он лежал ещё, и понемногу под эти мысли, снизу, поднялось простое и телесное.

Разбудила спина.

Тюфяк был набит не то соломой, не то камнями с виду одного размера, кровать кастеляна оказалась короче хозяина ровно настолько, чтобы всю ночь выбирать: мёрзнут ноги или ноет поясница. Он выбрал поясницу. Поясница обиделась.

Четвёртый день. В Крорне — четвёртый. В этом мире — дней десять, двенадцать, я сбился. Из них восемь я либо сидел верхом, либо стоял, либо лежал вот на этом. Ни разу не размялся. Самбист.

Через две недели областные. Были.

Он сел, спустил ноги на холодный камень и минуту сидел так, свесив голову.

Ладно. Хватит себя хоронить. Встал — пошёл.

Он поднялся и заставил себя.

Наклоны. Приседания — тихо, чтоб не грохотать сапогами по башне, где за стеной спал Викель. Мельница руками, пока в плечах не хрустнуло и не отпустило. Он прошёл несколько бросковых заходов на воображаемого противника — вход, зацеп, скрутка, — и тело вспомнило раньше головы, обрадовалось, как собака, которую наконец вывели во двор. К десятой минуте рубаха липла к спине, а поясница замолчала: ей стало не до того.

Вот так. Не барон. Человек, который умеет уронить другого человека на землю. Это, по крайней мере, никуда не делось.

Он вытер лицо рукавом и спустился вниз.

Внизу, в закопчённой комнате, которую тут, видно, полтора десятка лет звали кухней, его ждал завтрак.

Стряпуху привёл вчера Радим — молчаливую бабу из деревни, широкую в кости, с руками в старых ожогах. Она поставила перед ним миску и отступила к очагу, сложив руки под передником, и смотрела оттуда так, будто он сейчас либо похвалит, либо велит её выпороть, и оба исхода равновероятны.

В миске была яичница.

Нормальная. С салом, чуть пережаренная по краям, посыпанная какой-то зелёной трухой с огорода. Виталий смотрел на неё дольше, чем она того стоила. За полторы недели в этом мире его кормили либо походной кашей, либо тем, что подавали в поместье под соусами с непроизносимыми именами, — а тут вдруг лежала обычная, будничная, кировская яичница, какую он сам жарил себе в общаге в три ночи после смены.

Спасибо. Вот за это — правда спасибо.

Рядом стояла кружка. В кружке — чёрное, горячее, горькое.

Он отпил и замер.

Так. Стоп.

Это кофе.

Не совсем кофе. Жиже, с привкусом палёного зерна и чего-то травяного, из тех настоев, что бабки заваривают от давления. Но горечь была та самая, узнаваемая, и та самая утренняя злость в груди, ради которой кофе, собственно, и пьют.

Средневековье. Мечи, магия, барон вешает людей во дворе. И кофе. Ну разумеется. Кто бы сомневался.

— Это что? — спросил он у стряпухи, поднимая кружку.

— Взварец, господин, — сказала она настороженно. — Из жжёного корня. Дурная привычка, я знаю. Кастелян, прости господи, без него не вставал. Хотите — не подам больше.

— Подавай, — сказал Виталий. — Каждое утро. И ей, — он не знал, как назвать Викеля бабе, и назвал по-простому, — рыцарю тоже, если попросит.

Она кивнула и чуть-чуть, самым краем, разжала руки под передником.

Одного человека я сегодня, кажется, сделал счастливым. За кружку жжёного корня. Дёшево.

Радим нашёл его во дворе, когда Виталий стоял у пролома в стене и в третий раз прикидывал, сколько сюда встанет камня и людей.

Дыра была хорошая. Через неё прошла бы корова, а при желании — и телега; края осыпались сухой кладкой, без раствора, кто-то пятнадцать лет назад просто перестал следить, и стена стала осыпаться сама, как осыпается всё, за чем не следят. Виталий смотрел на неё глазами человека, который два года чертил на кафедре узлы сопряжения и знал цену пролёту без опоры.

— Господин.

— Радим.

Старик подошёл, стал рядом, тоже поглядел на дыру — но по-своему, по-хозяйски, будто прикидывал не расчёт, а сколько коз через неё за ночь уходит в бурьян.

— Углежоги приходили с утра, — сказал он. — С дальней делянки, за резом. Мальцы, двое. Пришли в деревню, реветь.

— Что случилось?

— Да ничего страшного, если по-нашему считать. — Радим пожевал губами. — Наехали к ним на майдан всадники. Ночью. Пришли со стороны Балетори, тропой через мёртвые земли — там кто их пропускает, того я не знаю, но ходят. Разметали кучи, что мальцы неделю томили. Уголь, считай, пропал. Навес порушили. Одному по хребтине приложили плетью, так, для порядка. — Он помолчал. — Но не убили. И не забрали никого. Ушли.

Всадники. Со стороны Балетори. Здесь то им чего нужно? Наверное меня кошмарить будут, готовят вторжение.

— Всадники чьи? — спросил Виталий, хотя уже знал.

— А кто ж представляется, господин. — Радим глянул на него искоса. — Но лошади сытые, справа у сёдел — короткие луки. У наших-то шишей луков нет, наши всё больше топором да ножиком. Это не наши. Это господские. — Он потёр щетину. — По-простому если — Злободановы. Патруль. Гуляет по чужой земле как по своей и людей стращает, чтоб помнили, чья тут сила.

— А что углежоги? Раньше их не трогали?

— Раньше, господин, при кастеляне, всё было тихо. — Радим сказал это ровно, без нажима, но так, что нажим послышался сам. — Кастелян с ними, видать, тоже как-то договорился. А теперь кастеляна нет. А новый хозяин ещё непонятный. Вот и щупают.

Вот и щупают. Со всех сторон разом. Пока я тут стеночку измеряю.

Викель вышел на крыльцо башни — уже одетый, при мече, дожёвывая что-то за щекой, — постоял, послушал и спустился к ним.

— Слыхал, — сказал он. — Барон, тут дело такое. У вас граница с двух сторон открыта, а вы за ней не смотрите вовсе.

— У меня людей тринадцать, — сказал Виталий. — И четверо твоих. И ты.

— Оттого и говорю. — Викель повёл подбородком куда-то на север, за стену, в сторону леса. — Смотреть надо не везде, а там, откуда придут. Придут двумя дорогами. Одна — от эшкорнского реза, через редколесье: по ней ходит всё, что с той стороны, — купцы, тати, гонцы. Другая — от Балетори, той самой тропой, о которой старик говорит. Больше неоткуда: справа болото без дна, слева лес друидов, туда чужой не сунется.

— И что ты предлагаешь.

— Дозор. По два человека на дорогу, посменно. — Викель говорил быстро, привычно, как человек, который это уже пятнадцать лет делает и мог бы во сне. — На резе есть старая застава, полверсты от тракта. Развалюха, но крыша местами держит, и обзор с неё хороший. Посадить туда двоих — пусть сидят, глядят, кто прошёл, чей, гружёный ли. Убивать никого не надо, воевать нечем. Надо, чтоб видели и считали. И чтоб все знали, что на резе теперь сидят.

Чтоб все знали, что на резе теперь сидят. Дозор для вида. Пугало на огороде.

Которое, если что, ещё и считает.

— А хватит людей? — спросил Виталий. — Четверо на дозор — это четверо со стены.

— Не хватит, — согласился Викель спокойно. — Ни на что у вас людей не хватит, барон. Их и не хватит ещё долго. Но дозор дороже стены. Дырявая стена хоть кого-то, да задержит. А в дырявую стену без дозора войдут ночью, и вы узнаете об этом, когда вам будут резать горло.

Виталий постоял, глядя на пролом, потом на север, где за деревьями пряталась дорога, которой он сам сюда приехал четыре дня назад, ничего не зная про эту землю, кроме того, что она теперь его.

Двое на рез. Двое к Балетори. Четверо из тринадцати. Плюс караул на воротах, плюс на стене там, где стена есть. Это уже не гарнизон, это график сменности на салфетке, и он не сходится.

А ещё эти четверо — не мои. Это старики Геллерта. Он дал их мне в долг, как и деньги. Кто-то из них дома оставил бабу и внуков. Если я одного из них положу тут, охраняя углежогов, которых я в глаза не видел, — что я напишу Геллерту? Извини, потратил твоего человека на дозор?

Он поймал себя на этой мысли и удивился ей.

Когда это началось. Я же ещё неделю назад считал их мечами. Пять мечей, четыре из них чужие. А теперь считаю иначе. У этого — внуки. Этот храпит. Этот, четвёртый, самый молодой, всё лыбится и зовёт меня «господином» так, будто ему смешно.

Викель жуёт свою пакость за щекой и учит меня графику дозоров, потому что ему не всё равно, доживу я до осени или нет. Ему-то с чего? Он приблуду в глаза видел неделю.

И даже эти тринадцать. И даже баба со жжёным корнем. И углежоги, которых я не знаю и знать не хочу, а всё равно у меня в голове теперь стоит эта картинка: ночь, майдан, всадник с плетью, мальцы в бурьяне.

Раньше я думал, как не сдохнуть самому. Теперь думаю, как не дать сдохнуть им. Это, наверное, и называется — хозяин. Или дурак. Пока не разберёшь.

— Ставь дозор, — сказал он. — Двоих на рез, на заставу. К Балетори пока — одного, дальнего, чтоб видел тропу и уходил, если пойдут числом. Не геройствовать. Увидел — доложил. Всё.

— Дело, — сказал Викель и, кажется, был доволен.

Связались с ним к полудню.

Человек пришёл к воротам пешком, один, без оружия, и стоял в проёме, пока его не заметили. Виталий вышел на крыльцо. Человек был обыкновенный — лет тридцати, в грязной свите, с лицом, которое забываешь, пока на него смотришь.

— Ты кто?

— Никто, господин, — сказал человек охотно. — Меня послали.

— Кто?

— Один человек. Он говорит, что вы его, может, и не знаете, а он вас знает. — Человек улыбнулся. Улыбка тоже была никакая. — Он ждёт вас в трактире. В том самом, где вы ночевали, как ехали сюда. С одноглазым хозяином.

— Когда?

— Да вот прямо. — Человек повёл плечом. — Он говорит: барон человек занятой, но этот разговор всё равно будет, так чего тянуть.

Так чего тянуть. Действительно.

— Скажи, что приеду.

— Да он и не сомневался, — сказал человек и пошёл прочь.

Ехали малым отрядом пока рыцари не ушли в дозоры: Виталий, Викель и четверо солдат Торнео.

Дорога заняла остаток дня. Тракт шёл вдоль болота, потом отворачивал в редколесье, и всё это время Виталий смотрел на спину Викеля и складывал в уме, что у него есть.

Крепость без стены. Тринадцать пьяниц, из которых Викель обещал сделать людей — за месяц, если повезёт. Викель да четверо солдат Торнео — пять клинков. Мой в расчёт не идёт: махать железкой я не умею, я ей только по морде.

Тридцать восемь золотых, из которых восемь уже ушли. Двадцать восемь полос чужого металла в подвале. Мёртвый кузнец. Треснувший жёрнов. Мост, который провалился позапрошлой весной.

И банда, которая тут хозяйничает десять лет и у которой есть маги.

Драться с ними я не могу. Нечем. Значит, буду разговаривать.

Гениально, Виталий. Просто гениально. А теперь придумай, что ты им скажешь.

Он вытащил из кармана гладкий бронзовый кругляш и покатал его в пальцах.

В трактире не было никого.

То есть — не было никого лишнего. Ни купцов, ни охотников с собаками. Столы стояли пустые, очаг горел, одноглазый хозяин протирал одну и ту же кружку с таким усердием, будто от этого зависела его жизнь. Может, и зависела.

За сдвинутыми столами сидели девять или десять человек.

Никаких капюшонов. Обычные мужики — тёртые, спокойные, разного возраста; у двоих под столом стояли арбалеты, у одного на поясе висел меч слишком хороший для его свиты. Они не встали, когда вошёл барон, и не потянулись за оружием. Они просто повернули головы — так поворачивают головы люди, к которым в контору зашёл посетитель, записанный на этот час.

Виталий сел напротив, не дожидаясь приглашения. Викель встал у него за плечом. Четверо солдат остались у дверей.

— Барон Крорнский, — сказал тот, что сидел в середине. Немолодой, крепкий, с обкусанными усами и добродушным круглым лицом. Такое лицо бывает у мясников и у людей, которые считают чужие деньги. — А мы вас ждали.

— Вижу.

— Взварцу? — Усатый кивнул на одноглазого. — Он тут кофей варит, хозяин наш к нему пристрастился, теперь и мы травимся.

— Не надо.

— И правильно. Дрянь. — Усатый отхлебнул из своей кружки и поморщился. — Ну, как вам в Крорне, господин? Обжились? Крепость знатная. Дырявая, правда.

— Дырявая.

— Люди у вас дрянь.

— Дрянь.

— Двоих вы, я слышал, повесили уже.

— Повесил.

— Быстро вы, — сказал усатый одобрительно, будто отмечал галочку в ведомости. — Мы тут гадали, сколько барон продержится, пока не начнёт вешать. Ставили от месяца. Никто не поставил на три дня.

Он не крутого играет. Он просто отчитывается перед собой, что клиент оказался бодрее сметы. У них тут даже тотализатор.

Виталий сидел, положив руки на стол, и молчал. Он молчал ровно столько, чтобы стало неудобно всем, кроме него. Он научился этому у Геллерта — в кабинете, где стоял и ждал, пока маркграф закончит смотреть в окно.

— Давайте к делу, — сказал он наконец. — Какие условия?

Усатый чуть удивился. По-настоящему, кажется.

— Ишь. Деловой. — Он развёл ладони, как приказчик, которому не надо повторять дважды. — Ну, к делу так к делу. Условия простые, господин, и не мной придуманы. Через вашу землю ходят телеги. Ходили при кастеляне, ходят сейчас, будут ходить дальше. Вам за это идёт благодарность. Деньгами, каждый месяц, в руки или товаром. — Он загнул один палец, будто зачитывал пункт договора. — Вы за это не делаете ничего. Вообще ничего. Ворота ночью открываются сами. Вы спите.

— А если нет?

— А если нет — то ничего страшного, — сказал усатый спокойно. — Резать вас никто не будет, господин, вы не думайте. Вы человек громкий, за вами маркграф. Нам шум ни к чему, у нас от шума одни убытки.

— А что будет?

— А будет то, — сказал он так же ровно, — что найдётся другой. Всегда находится. Не вы — так ваш капитан. Не капитан — так десятник. Не десятник — так мужик, который вам ворота на ночь запирает. Мы годик подождём, поглядим, кто у вас в крепости беднее всех, и поговорим с ним. — Он снова взялся за кружку. — И телеги как ходили, так и будут ходить. Только вы про них знать не будете. И доли вам не будет. И крепость ваша будет стоять как стоит. Дырявая.

Тишина.

Он прав.

Вот что самое поганое. Он прав, и говорит это не с угрозой, а с усталостью человека, который объясняет очевидное десятому по счёту барону. У меня тринадцать человек, которым я вчера показал, что моё слово имеет обратную сторону. У меня нет денег. У меня нет стены. Я не удержу эту границу, даже если положу тут всех и лягу сам.

А откажусь красиво и гордо — телеги пойдут всё равно. Только мимо меня.

Он посмотрел на усатого.

— Денег не надо, — сказал он.

За столом переглянулись. Не встревоженно — заинтересованно, как переглядываются в конторе, когда клиент говорит что-то, чего нет в бланке.

— Как это? — не понял усатый.

— Так. Деньги мне не нужны.

— Господин, — сказал усатый почти ласково, — деньги всем нужны.

— Мне нужны люди и работа. — Виталий положил ладони на стол. — Смотри. Я новый. Я тут четвёртый день. Мне некогда с вами воевать: у меня крепость разваливается и деревня дохнет. Мне на ваши телеги, если честно, плевать — их возили пятнадцать лет до меня, повозят и при мне. Но монету я не возьму.

Он говорил спокойно и ровно, и слышал, как за плечом окаменел Викель.

— Монету у меня отберут. Монету увидят. Монета — это то, за что меня повесят, если разберутся. — Он загнул палец, как только что делал усатый, и заметил это за собой. — А возьму я товаром. Слушай список.

— Ишь. Список. — Усатый откинулся. — Ну, читай.

— Кузнец. Настоящий, с инструментом и наковальней. Деревенский умер два года назад.

— Кузнец, — повторил усатый и коротко кивнул сухому соседу: запиши.

— Каменный маг. На неделю. Заделать пролом в стене и угол башни.

За столом хмыкнули. Кто-то тихо присвистнул.

— Ишь ты. Мага, — сказал усатый. — Знаете, господин, сколько маг стоит?

— Золотой в день, — сказал Виталий. — И торгуется вверх. Знаю. — Он посмотрел на усатого. — А ещё знаю, что вы возите руду из Карвеста телегами, а обратно ходите гружёными. Значит, у вас есть люди в Карвесте. А в порту, где стоит флот, каменных магов держат десятками — сваи бить да молы чинить. Один на неделю у вас найдётся. Не найдётся — значит, вы не те, за кого себя выдаёте, и говорить нам не о чем.

Усатый перестал улыбаться. Не разозлился — просто перестал, как гасят лишнюю свечу.

— Третье, — сказал Виталий. — Жёрнов. Для мельницы. Наш треснул, а мельница у нас одна.

— Жёрнов, — сказал усатый. — Каменный. Тяжёлый.

— У вас телеги.

— Всё? — спросил усатый.

— Нет. Пятое. — Виталий чуть подался вперёд. — И это мне важнее жёрнова. Вы на дороге торговцев щиплете.

— Бывает, — сказал усатый безмятежно. — Дорога кормит.

— Так вот, у Крорна — не щипать. Полгода. Кто едет мимо моей крепости — того не трогать, не пугать, не считать. Пусть ходят и знают, что тут спокойно.

За столом стало тихо иначе, чем раньше. Сухой мужик рядом с усатым — тот, что весь разговор молчал и на Виталия почти не смотрел, — впервые поднял на него глаза.

— А вам это зачем, господин? — спросил усатый медленно.

— Рынок хочу поставить. У крепости. — Виталий сказал это буднично, как говорят про очевидное. — Раз в неделю. Чтоб съезжались с округи — купить, продать, обменять. Деревне сбыт, мне пошлина с торга. Но никто не поедет туда, где на дороге режут. Мне нужно, чтоб полгода вокруг Крорна было тихо. Дальше — уже мой хлеб, я его сам отобью.

Усатый смотрел на него долго. Потом повернулся к сухому соседу, и они посовещались вполголоса — дольше, чем можно было ждать. Виталий не слушал. Он смотрел на очаг.

Он не хозяин. Хозяин — тот, сухой. Или тот, кого тут вообще нет. Этих прислали. Как гонца. Значит, торговаться по-крупному они не могут, могут только записать и отвезти. А раз сухой встрял на рынке — значит, зацепило. И зацепило не как угроза. Как выгода.

Ну да. Рынок — это телеги. Телеги — это толчея. В толчее их гружёная телега не одна из двух в неделю, а одна из сорока. Идеальная маскировка. Я им сейчас, кажется, невольно предложил улучшить их же логистику.

Прекрасно. Просто прекрасно.

Усатый повернулся обратно.

— Смешной вы человек, барон, — сказал он, и в голосе не было ни насмешки, ни зла, одна деловая констатация. — Все берут деньгами. Пятнадцать лет все брали деньгами. А вы просите кузнеца, жёрнов и чтоб мы вам рынок не портили.

— Мне деньгами не поможешь.

— Оно и видно. — Усатый почесал переносицу. — Что ж. Тому, кому мы служим, вы, интересны, даже нравитесь. Он говорит: с бароном, который строит, всегда можно иметь дело. Он никуда не денется, у него камни. — Усатый качнул кружкой. — Кузнец будет. Каменщик будет. Жёрнов — будет, но не завтра, его ещё купить и довезти, зараза тяжёлая. Торговцев у Крорна полгода не тронем — так и передам, тут даже спорить не о чем, всем удобно. А вот маг…

— А маг?

— А маг дорого, — сказал усатый. — И не только деньгами. — Он положил обе ладони на стол, наклонился и заговорил ровно, объясняя, как объясняют невыгодность сделки, а не пугая. — Вы вот подумайте, господин, головой. Пущу я к вам своего человека с силой. Он неделю у вас по двору походит. Стену вам залатает, спору нет, — он и правда залатает, мы плохой работы не держим. Только он ту стену не просто залатает. Он её узнает. Всю. Где у вас толсто, где тонко, где башня осела, где ворота гнилые. Он вам пролом заделает, а рядом, в аккурат где вы не смотрите, оставит место потоньше. Заложит так, что снаружи не видно, изнутри не видно, а нужному человеку в нужную ночь — плечом толкни, и он вошёл. — Усатый развёл руками, почти виновато. — И будет у вас стена. Целая с виду. И дырка в ней, про которую знаем мы, а не вы. Оно вам надо, господин? Берите камня и извести на три года вперёд, лейтесь, кладите руками деревни. Оно и дешевле выйдет, и спокойнее.

А вот теперь ты сказал лишнее.

Ты сам, вслух, объяснил мне, почему не хочешь давать мага. И заодно — что именно он мне оставит в стене, если я его возьму. Спасибо за инструкцию. Теперь я хотя бы знаю, что искать.

Виталий помолчал, глядя в круглое доброе лицо.

— Мага, — сказал он. — На неделю.

Усатый вздохнул.

— Господин…

— Мне нужна стена еще вчера. — Голос не поднялся ни на волос. — Руками деревни я её буду класть до осени, а осенью в неё войдёт первый, кто захочет. Мага я вижу насквозь: он неделю будет смотреть на мой двор — а я всю неделю буду смотреть на него. Кого прислали, что умеет, откуда пришёл. А дырку, которую он мне заложит, я найду сам. — Он чуть подался вперёд. — Ты забываешь, кто я. Я эту стену буду знать лучше твоего мага. Это моё ремесло. Он спрячет — я откопаю. Не в первую неделю, так в первый дождь: где тонко заложено, там раньше подмокнет.

Сухой мужик снова поднял на него глаза и на этот раз посмотрел долго.

Усатый пожевал ус, повернулся к нему, они опять посовещались — коротко.

— Будет вам маг, — сказал усатый нехотя. — На неделю. Ни днём дольше. И кормить будете сами.

— Идёт.

— Ещё одно. — Виталий положил на стол ладонь. — В подвале у меня двадцать восемь полос. Ваши.

— Наши, — согласился усатый.

— Забирайте. Телега пройдёт свободно, я велю открыть.

— Вот и славно.

— Один раз, — сказал Виталий. — И пока я не сказал иначе.

Усатый посмотрел на него почти ласково.

— Это, господин, как получится.

Виталий вытащил из кармана бронзовый кругляш и положил его на стол между ними. Кругляш глухо стукнул о доску.

За столом никто не шевельнулся. Но что-то в них переменилось — все девять чуть-чуть, самым краем, выпрямились.

— Это лежало у моего кастеляна, — сказал Виталий. — Мне сказали, что по нему на дороге не трогают.

— Мало ли что вам сказали.

— Мне нужны такие. — Виталий не убрал руку. — Не для телег. Для моих людей. Я буду посылать мужиков в Карвест и в Озёрный, и я не хочу, чтоб их резали на дороге за то, что они мои.

Усатый долго смотрел на кругляш. Потом — что было для Виталия неожиданно — подвинул его обратно через стол.

— Этот при себе держите, господин, — сказал он. — Не разбрасывайтесь. Он вам самому на дороге сгодится: по нему вас теперь и правда не тронут, слух уже пошёл. — Он помолчал. — А чтоб такие же завести на ваших мужиков — это не ко мне. Это большое дело, господин, тут своя цена и свой счёт. Я спрошу у хозяина, что с этим можно сделать. Может, и сделаем. — Он растянул круглое лицо в улыбке мясника. — Всё-таки нам самим спокойнее, когда по дороге ходят понятные люди, а не бегают неизвестно чьи с ножиками. Порядок — он всем в прибыль.

Он встал, и встали все девять.

— А пока — езжайте домой, барон. Кузнеца ждите дней через десять. — У порога он обернулся. — И, господин. Вы там пока не вешайте никого лишнего. — Улыбка стала шире. — А то у вас людей мало.

Обратно ехали в темноте.

Викель молчал первые две мили. Виталий ждал. Он знал, что скажет рыцарь, — знал даже, какими словами, — и всё равно ждал, потому что услышать это было надо.

— Барон.

— Ну.

— Вы только что пустили контрабанду герцога через границу маркграфа, — сказал Викель ровно. — Своими руками. При свидетелях. И взяли за это плату.

— Взял.

— Кузнецом.

— Кузнецом.

Викель повернул к нему голову. В темноте лица было не разобрать — пятно и блеск глаз.

— Я пятнадцать лет служу Торнео, — сказал он. — Я за него убивал. Мне не важно, чем вам заплатили — золотом или жёрновом. Мне важно, что телега пройдёт. И в этой телеге поедет железо, которым будут убивать людей, рядом с которыми я вырос.

Вот. Вот оно. И он прав, как был прав усатый. У них тут все правы, куда ни плюнь.

Виталий помолчал.

— Скажи мне одну вещь, — сказал он. — Если бы я встал и сказал им «нет» — что было бы?

— Вас бы отпустили. Как отпустили.

— А телеги?

Викель не ответил.

— Телеги шли пятнадцать лет, — сказал Виталий. — Пятнадцать. При кастеляне, которого маркграф трижды вызывал и трижды не дождался. Через ворота, которые не закрываются. По гати, о которой в поместье никто не знает, — я, Викель, три дня назад впервые услышал, что такая гать вообще есть.

Он поднял руку и загнул палец. Получилось похоже на Геллерта, и он снова себя на этом поймал.

— Я знаю, откуда идёт руда. Из Карвеста. Купеческими обозами, с бумагами и печатями. Вдвое сверх нормы, которую поставил сам маркграф.

Второй палец.

— Я знаю, что вместе с рудой уходит холодное железо. То самое, из которого Торнео кует оружие для войны. Уходит к тому, против кого эту войну и готовят.

Третий.

— Я знаю, что этим заняты бывшие солдаты Кураля и что за ними стоит кто-то, у кого не свои деньги и кто умеет платить магами. И знаю, что того же кастеляна держали не золотом, а тем, что его дочь и внуки в Балетори живут в доме, а не под забором.

Он опустил руку.

— Всё это я узнал за три дня, Викель. Сидя в дырявой крепости. Потому что я не сказал им «нет», а сел и стал слушать.

Викель молчал.

— Закрыть границу я не могу — нечем. А если бы и закрыл, они нашли бы другую. Нашли бы за месяц, и это была бы чужая земля, и я не знал бы ни телег, ни гати, ни имён. — Виталий смотрел вперёд, в темноту. — А так телеги пойдут через мои ворота. И я буду считать. Каждую. И записывать, что в ней, откуда и куда.

— Это называется измена, барон.

— Это называется контрольная закупка, — сказал Виталий.

— Что?

Ну да. Откуда бы.

— Это когда ты покупаешь у вора краденое, — сказал Виталий, — не потому, что тебе нужно краденое, а потому, что тебе нужен вор. И берёшь ты его не тогда, когда тебе противно, а тогда, когда знаешь про него всё. Не раньше.

Викель долго ехал молча.

— А если вас возьмут раньше? — спросил он наконец. — Приедет человек маркграфа, откроет ваш подвал и найдёт там двадцать восемь полос холодного железа. И вы ему что скажете? Про закупку?

Ничего я ему не скажу. Он меня повесит.

— Поэтому ты сегодня же сядешь и напишешь Маркграфу, — сказал Виталий.

Викель повернул голову.

— Я?

— Ты. Я ему как рукав до известного места. — Виталий смотрел прямо перед собой. — Напишешь всё. Гать. Телеги. Руду из Карвеста сверх нормы. Холодное железо без клейма. Банду. Кастеляна и его семью в Балетори. Всадников Злободана, что гуляют со стороны Балетори и жгут углежогов на моей земле. Двадцать восемь полос в моём подвале — прямо так и напиши, числом. И что я их отпустил.

— И что вы просите взамен?

— Ничего не прошу. — Виталий пожал плечами. — Пусть решает. Он маркграф.

Викель ехал молча ещё с полмили.

— Хитро, — сказал он наконец, и в голосе не было ни одобрения, ни осуждения. — Согласится — вы под его рукой, и что бы ни нашли в подвале, вы уже всё сами написали. Не согласится — снимет вас, а телеги пойдут дальше, и это уже его забота, не ваша.

— Да.

— А если письмо перехватят по дороге?

Виталий не ответил.

Он смотрел на чёрную полосу болота слева от тракта и думал, что за три дня научился слишком многому и что ни одна из этих вещей ему не нравится.

Кузнец. Каменщик. Жёрнов. Рынок, на который однажды съедутся живые люди — купить соли, продать козу.

Деревня, в которой заработает мельница, и стена, которая перестанет быть дырой. Правда, с одной заложенной прорехой, про которую я теперь знаю и которую найду.

И телега с холодным железом, которая ночью пройдёт через мои ворота — к тем, кто этим железом будет убивать людей Геллерта. И, может быть, Викеля.

Ошим сегодня утром смотрел, как я вешаю двоих, и это была справедливость.

А это что?

Он не нашёл ответа и перестал искать.

Ладно. Записывать буду. И считать. Считать я умею.

Крепость встретила их огнём в двух бойницах и запахом дыма.

Виталий отдал коня, поднялся в башню, стянул сапоги и лёг, не раздеваясь. Тело гудело, спина сразу нашла ту же вмятину в тюфяке, что и прошлой ночью, и обиделась заново. Он думал, что не заснёт, и заснул сразу, как в яму упал.

Проснулся он от боли.

Руку от локтя до кисти сводило так, что он сел, задохнувшись, и в темноте не сразу понял, что происходит. Кожа на предплечье была холодной. Твёрдой.

Он поднёс руку к лицу и в слабом свете от щели в ставне увидел, как по ней — от локтя, вниз, к пальцам — ползёт железо. Медленно. Неровными пластинами, наползающими друг на друга. Оно шло само. Никто на него не нападал. В комнате было пусто и тихо, за окном лежали болота, и до ближайшего врага было двадцать миль.

— Погоди, — сказал Виталий вслух. — Что?

Оно приходит на угрозу. Всегда приходило. Архимаг так и сказал: смертельный страх — твой или её. Значит, где-то угроза. Мне ничего не грозит. Значит…

Он встал. Железо доползло до костяшек и остановилось, стылое, чужое. Он натянул рукав поверх, сунул ноги в сапоги и вышел.

Двор спал. Спал не мёртво — так спит место, где стоит караул: где-то храпели, где-то тлел костерок, лошадь в темноте переступала и вздыхала. На стене, там, где стена ещё была, горели два факела, и у каждого стоял человек. Он обошёл двор кругом. Тронул воротную слегу — держит. Заглянул к караульным: двое, не пьяные, при оружии, встали, когда он подошёл. Всё как надо.

Штатно. У меня всё штатно. Тогда почему тянет.

Он стоял посреди двора, задрав голову к болотной темноте, и ждал, когда отпустит.

Не отпускало.

Тянуло по-прежнему — только не вверх и не наружу, к воротам и стене, откуда ждёшь беду. Тянуло сквозь. Мимо всего этого. Куда-то далеко, за лес, за тракты, за стены Солдара, у которых он никогда не был.

Железо на руке всё не сходило. И он вдруг понял — не подумал, а понял телом, как понимаешь чужой страх по чужому лицу, — что угроза не здесь. Что его броня встала не на его беду.

Не мне грозит.

Ей.

Он стоял во дворе своей крепости, среди спящих чужих людей, которых учился беречь, и держал перед собой руку, ставшую железом на чужой, далёкий, ещё не случившийся ужас.

Римма.

Солдар она увидела с холма, за поворотом тракта, и первое, что подумала, — что он вырос.

Она была здесь. Давно, три года назад, дитя мечтающая о магии: дядя Ратмир справлял именины, и её возили в столицу, в тугом платье, из которого она к вечеру выросла от духоты. Тогда Торнео ещё бывали в центре своего двора. Её держали в крепости, один раз свели к реке — показать баржи, — и она запомнила белое и золотое, много лестниц и как гудели ноги. Она думала, что помнит Солдар.

Она помнила его меньше, чем он был.

Айронвейл, через который они проезжали недавно, был большим. Богатым. Двойные стены, башни с гербом на каждой, городская крепость с такими знамёнами, каких у отца не водилось отродясь. Всякий, кто едет с земель Торнео, назвал бы Айронвейл столицей и не покривил бы душой. Но она ехала не с земель Торнео. Она ехала из детской памяти о настоящей столице — и рядом с этой памятью Айронвейл был крепостью, которая умела драться. Солдар был машиной, которая умела жрать.

Город лежал в излучине Ирны и поднимался от воды вверх, ярус за ярусом. Белый и золотой в вечернем свете, он не кончался. Стены уходили в обе стороны до самого горизонта и терялись в дымке. Над стенами стояли башни — не приземистые, боевые, как у отца, а высокие, тонкие, с застеклёнными верхами, в которых горел закат.

Между башнями что-то двигалось. Сначала Римма не поняла что. Потом поняла: по стенам, вдоль зубцов, ползли вверх и вниз клети — открытые короба на зубчатых рельсах. В них стояли люди. Клетей было много, они шли сами, без лебёдок, без волов, ровно и беззвучно. Три года назад их было меньше. В этом она была почти уверена — или тогда она была девчонкой и смотрела не туда.

— Маги, — сказала Эда рядом. Она тоже смотрела, приоткрыв рот. — Госпожа, там на каждой клети по магу сидит. Толкает.

— Толкает.

— Ну да. Как мы лошадь погоняем, так они клеть. — Эда сглотнула. — Целый день, наверное. Толкают и толкают.

Римма ничего не сказала. Она вгляделась в ближайшую клеть, что проползала мимо по стене, скрипя рельсами. Маг был в серой робе. Тощий, с ввалившимися щеками. Он держал руки перед собой, пальцы дрожали, а кожа на шее была натёрта до кровавых корок от воротника. Его глаза смотрели в никуда. Он не видел ни заката, ни города, ни реки под собой. Он видел только следующий дюйм рельса.

Маги, подумала она, и что-то в ней потянулось к ним, как к родне. Такие же выжатые, как я. Только их выжало дело: они жгут свою силу от рассвета до рассвета, без роздыха, толкают клети, катят кареты, держат свет — пока не осядут вот таким серым лицом. А её выжимает обратное. Сила в ней есть, сила гложет её изнутри, ноет, тянет, не даёт спать — а взять эту силу в руки, пустить хоть на что-то Римма не умеет. Они истощены тем, что работают без края. Она — тем, что не может отработать ни капли. Один голод на всех, подумала она, глядя вслед уползающей клети. Только их он ест за работой, а меня — за то, что я стою пустая с полными руками.

Отец рассказывал ей про Солдар. Отец бывал тут молодым, до опалы, и говорил о столице скупо, как о чём-то, что лучше не хотеть. Она думала — из гордости. Из той сухой торнейской гордости, которая не позволяет завидовать вслух. Теперь, глядя на белые ярусы, она поняла: он просто не знал, какими словами это описать, и не стал пытаться.

Айронвейл стоял на камне и железе. Солдар стоял на костях.

Магия — это не искры из пальцев. Магия — это мышцы, говорил архимаг у них в поместье. А мышцы устают. Кто-то должен их напрягать, а после — тащить того, кто не может больше напрягать, и ставить на его место нового. Весь этот белый камень, все эти тонкие башни держались на том, что тысячи тощих людей в серых робах сжигали себя дотла, чтобы город не осел в реку.

— Поехали, — сказала Римма. — Чем быстрее въедем, тем быстрее я смогу вымыть руки от этой пыли.

Дорога спустилась к воротам, и город проглотил их.

Внутри было хуже, чем помнилось.

По улицам ездили кареты без лошадей.

Римма придержала Пепла. Пепел, чуя её настроение, тоже встал и навострил уши. Карета — крытая, лакированная, с гербом на дверце — катила по мостовой сама. Впереди, на облучке, где полагалось быть кучеру с вожжами, сидел человек в сером и держал руки перед собой, ладонями вниз, будто грел их над невидимым огнём. Он смотрел вперёд и чуть шевелил пальцами. Карета слушалась пальцев.

— Погонщик, — тихо сказал Бренн. Он ехал слева, вполоборота, не выпуская из виду ни улицу, ни её. — Воздушный или из земляных, отсюда не разберу. В столице такими мостят дороги, возят грузы, гоняют баржи по Ирне. Удобнее вола, госпожа. Вол ест, дохнет, за волом убирать, а маг…

Он не договорил.

— А маг? — спросила Римма.

— А маг тоже ест и дохнет, — сказал Бренн ровно. — Просто об этом не принято говорить. — Он проводил карету глазами. — Их тут тьма, таких. Сила слабая, ни в орден, ни в войско не берут — а есть-то хочется. Вот и толкает человек чужую карету за медяки, потому что больше ничего не умеет, а это умеет. Сам идёт, не гонят. Город рад: и дешевле скотины, и грязи от него нет. Пока не свалится. А свалится — на его место завтра станут двое.

Она посмотрела на погонщика внимательнее. Лицо серое, как одежда. Усталое до такой степени, что смерть казалась ему не наказанием, а отпуском. Карета проехала мимо. За ней шла вторая, потом третья. Три года назад она этого не замечала — не потому, что карет не было, а потому, что была девчонкой и смотрела на золото, а не на серые лица под золотом. Ей стало неуютно от этой мысли, будто её поймали на чём-то стыдном.

Улица поднималась. Их вели вверх — Бренн, десяток его людей, распорядитель в цветах города, встретивший их у ворот с таким поклоном, что Римма едва не оглянулась, кому он кланяется. Кланялся он ей. Здесь она была не дочерью опального рода, не «ведьмой Торнео», о которой шептались на тракте. Здесь она была наследницей маркграфа Воренна, приехавшей в столицу своей марки, и город принимал её так, как ему было положено: дверьми, поклонами, дорогой, расчищенной вперёд.

Мимо плыли витрины. Мастерские, где под стеклом что-то ковалось само, без кузнеца, — молот поднимался и падал, поднимался и падал, а рядом стоял мальчишка и только подставлял заготовку. Лавки с тканями, которых она не знала. Дом, из окон которого пахло кофе и корицей, и за окнами сидели люди — просто сидели, пили из маленьких чашек, разговаривали, смеялись, — посреди войны, которой они, похоже, не чувствовали вовсе. Парк с подстриженными деревьями и водой, бьющей вверх без всякого насоса. Фонари вдоль набережной зажигались сами, один за другим, по мере того как темнело, ровным белым светом, и ни один человек не подходил к ним с огнивом.

Красиво, подумала она. И тут же, следом, холодно: и страшно. Потому что всё это стоило силы, живой человеческой силы, которую здесь жгли каждый день, чтобы горели фонари и ездили кареты и вода била вверх без насоса.

И над всем этим сидел тот, чьё имя тут не произносили вслух.

Три года назад его ещё называли. Тихо, вполголоса, оглядываясь, но называли. Теперь имени не было вовсе. Никто в Солдаре не говорил «король». Говорили «его величество», «двор», «корона», «указ», — а имени не было. Имя тирана в вассальных столицах было как сквозняк: его не называли, но все чувствовали, откуда дует.

Крепость Торнео стояла на верхнем ярусе. Настоящая городская крепость, с башней, стеной и воротами, которые запирались. Отец не бывал тут годами. Крепость держали закрытой, под малой охраной, и всё же в порядке — на случай, если маркграфу или его крови случится приехать.

Случилось.

Дядю она увидела во дворе. Ратмир, маршал войск Торнео, брат её матери, вышел на крыльцо — большой, тяжёлый, с проседью в бороде и с той спокойной грубостью в движениях, какая бывает у людей, всю жизнь командовавших другими людьми. Он обнял её коротко, отстранил, оглядел с ног до головы и не сказал ни слова о том, как она выросла, и как похожа на мать, и что было бы, доживи мать до этого дня. Римма была ему за это благодарна. Она устала от людей, которые говорили ей про мать.

— Тощая, — сказал он вместо этого. — Ешь плохо?

— Сплю плохо.

— Одно от другого. — Он сел на каменную скамью, скрипнув суставами. — Ну, здравствуй, племянница. В скверное время ты приехала в скверный город. Но раз закон гонит — лучше уж сюда, ко мне под руку, чем куда подальше без руки.

— Я не жалуюсь, дядя.

— Жаловаться будешь, когда зубы начнут выпадать, — отрезал Ратмир. — А пока терпи. Завтра даю в твою честь приём. Наследница марки приехала, и город должен на неё посмотреть. Пусть смотрит. А ты смотри в ответ. И голодной туда не выйдешь, даже если кусок в горло не лезет. С голоду и голова хуже думает.

Он был на совете. Он всё время был на совете — это Римма поняла в первый же вечер. В Солдаре заседал Совет марки: люди отца и люди короны, казначеи, судьи, магистры, распорядители дорог и хлеба — весь тот механизм, которым управляют землёй, когда сам маркграф сидит в двух днях пути, в открытом доме с малым гарнизоном, и делает вид, что стар и слеп. Дядя держал на этом совете военную сторону. Держал, как она поняла из его коротких, злых обмолвок, зубами: армию Торнео урезали в довольствии, вассалов переманивали, а через залу от него сидели люди, которые к утру уже писали в Айронвейл каждое сказанное им слово.

Платье было синим, дорогим, с серебром. Тяжёлое, красивое, чужое. Римма посмотрела на себя в зеркало и подумала, что в таком не побежишь. Корсет затянули так, что дышать приходилось по расписанию.

В таком не побежишь и не ударишь. Красивое и беспомощное. Обвешают серебром, затянут дыхание — и веди на верёвке. Так и меня привезли: нарядили, назвали наследницей и поставили туда, где велено стоять.

Мысль была злая, и злость была хорошая, крепкая — не тот стыд, что жёг её изнутри. Злость она умела держать в руке.

— Спасибо, — сказала она местной служанке, из крепостных. — Оставь.

Эда осталась при ней. Это Римма поставила условием ещё дома, и никто не спорил: где Римма — там Эда, на полу у порога, если нужно. Эда стояла теперь у двери, сложив руки на животе, и смотрела на неё так, как смотрят на зверя, которого нужно вести на поводке через толпу, — чтобы он не бросился и чтобы толпа не забила его палками.

— Госпожа, — сказала Эда тихо, когда они остались одни. — Не по себе мне тут. Злые они все какие-то в этом городе, гладкие да сытые. Так и норовят укусить. И вас укусят, вот попомните — как тот баронет Кресвелл укусил.

— Это не важно, — сказала Римма.

— Как это не важно. — Эда подошла, поправила ей воротник, разгладила на плече складку, которой не было; руки у неё всегда искали, что поправить, когда на душе делалось тревожно. — Вы, госпожа, барышня воспитанная, добрая, обходительная. А злой человек доброго завсегда норовит уколоть, больше не от чего — от зависти. Так вы не берите к сердцу, если кто гадость скажет. Пусть их. Позавидовали да подавились.

Римма кивнула. Эда была права — как бывала права почти всегда, тихо, не по учёности, а по какому-то своему чутью на людей. И про злых права, и про зависть.

Права.

И всё же. За лаской Эдиной пряталось ещё одно — то, чего Эда, может, и не думала вслух, а Римма расслышала: что ответить-то она не сумеет. Что дело её — терпеть да не брать к сердцу, как терпит добрая воспитанная барышня, за которую заступаются, потому что сама она за себя не постоит.

А я не хочу, чтоб меня утешали. Я хочу, чтоб это они не брали к сердцу — мой ответ.

Молчать и держать спину. Больше меня ничему и не учили. Римма отвернулась к окну, чтобы Эда не увидела лица. А хочется не молчать. Хочется хоть раз ответить так, чтобы у кого-то дрогнуло. Чтобы это они отводили глаза, а не я.

Бренн встал сам у внешней двери покоев. Не у своих людей — сам. Он всегда так делал с тех пор, как её сила подтвердилась: у важной двери стоял лично. Педант, говорил про него отец, и говорил с уважением. Педанты доживают до седин и доводят до седин других.

Приём давали на следующий вечер, и это был не праздник. Это была бойня, где вместо мечей — бокалы с вином, а вместо крови — репутации.

Зал сиял. Хрустальные люстры висели на цепях, и цепи держали не механизмы — Римма уже научилась это различать: два мага где-то в подвале, под полом, под её ногами, держали на весу весь этот свет, и от этого свет казался ей не праздничным, а выжатым из кого-то. Играли музыканты, спрятанные за колоннами. Пахло духами, воском, горячим вином с пряностями и — под всем этим — чем-то ещё, чего она пока не умела назвать.

Гости приходили и приходили: шелка, меха не по погоде, драгоценный металл на шеях и пальцах. Римма шла под руку с дядей и держала спину так, как держат тяжёлое: не потому что легко, а потому что уронить нельзя. Третью ночь она почти не спала. Свет люстр резал глаза, голоса сливались в один гул, от духоты и корсета кружилась голова, и к горлу подкатывала дурнота, которую она загоняла обратно усилием, как загоняют слёзы. Лицо она держала камнем — ничего не выражает, ничего не боится, — но камень этот стоил ей всего, что в ней ещё оставалось.

Лучше бы меня тут не было. Лучше бы я была никем. Пустой девчонкой из захолустья, на которую не пялится целый зал, за которую не поднимают бокалы те, кто с радостью поднял бы за неё нож. Отдайте мне обратно тень поместья — и подавитесь своим серебром.

К ней подходили, кланялись, улыбались, говорили комплименты её роду, её платью, её глазам. Она кивала, отвечала коротко, сухо — и видела, куда они смотрят на самом деле. Они смотрели не на неё. Они смотрели на трещины в её доспехах. И трещин сегодня было больше обычного — она чувствовала это сама.

В середину зала вывели фокусника. Так его назвал Стеван, старший сын дяди, который весь вечер держался при ней и вполголоса называл, кто есть кто. Но никакой это был не фокусник. В середину вышел человек в тёмном, немолодой, с тем же серым усталым лицом, что у погонщика на облучке. Он поклонился и поднял руки. И из его ладоней пошли птицы. Из холодного огня, синие с золотым, они срывались с пальцев, летели вверх под своды, кружили над головами гостей, садились дамам на плечи, не обжигая, вспыхивали и гасли, и рождались снова. Зал ахнул. Захлопали. Птицы вились над столами, и это было красиво так, что перехватывало горло.

А из-за колонн вывели музыкантов — теперь они не прятались, их выставили напоказ, как и фокусника: полукругом, со скрипками, с лютней и с высокими серебряными трубками, которые пели сами, без губ, стоило игроку повести над ними ладонью. Они заиграли, и птицы пошли в лад: кружили, ныряли, рассыпались искрами точно на переливах струн, будто музыка вила их из воздуха. Гости захлопали громче. Красиво было до одури.

Римма смотрела не на птиц и не на серебро. Она смотрела на лица. Фокусник с каждой стаей делался серее, к третьей по нему тёк пот, а руки подрагивали. И тот, кто вёл ладонью над поющими трубками, был такой же серый, как погонщик на облучке, — играл и оседал, играл и оседал, держась на одной привычке. Скрипачи рядом были простые, живые, розовые. А эти двое жгли себя — один ради птиц, другой ради того, чтобы серебро пело. Когда всё кончилось, им хлопали, а они стояли, тяжело дыша, и кланялись, и кланялись, — и двое в цветах крепости мягко взяли фокусника под локти и увели быстрее, чем уводят артиста. Так уводят того, кто сейчас упадёт.

Красиво, подумала она снова. И никто, кроме неё, кажется, не заметил второго.

— Вон тот, что идёт к нам, — шепнул Стеван, проследив её взгляд не туда, — барон Ольгерд. Богат, ленив, зол. Держит откуп на соляные варницы и половину судей в кармане. В фаворе. — Он помедлил. — Осторожнее с ним, сестрица. Он не дерётся. Он плетёт.

Барон Ольгерд подошёл, когда дядю отозвал казначей. Тучный, в шёлке цвета спелой сливы, с кольцами на пухлых пальцах. От него пахло розовой водой и дорогим вином, а под этим запахом Римма чуяла что-то ещё — запах гнилой монеты. Он склонил голову ровно настолько, чтобы это не было почтением.

— Леди Римма. Какое счастье — цвет Торнео в нашем сером Солдаре. — Голос был мягкий, маслянистый, и говорил он чуть громче, чем нужно для двоих: так, чтобы стоящие рядом слышали и делали вид, что не слышат. — И как поживает ваш… протеже? Тот, что с небес.

Несколько пар ушей вокруг повернулись к ним, не поворачивая голов.

— Он в порядке, барон, — сказала она ровным голосом. — Копает землю на болотах.

Ольгерд рассмеялся мягко, маслянисто.

— О, какая трогательная привязанность. Настоящая хозяйка не бросает собак, даже если они упали с луны. — Он сделал глоток вина, глядя на неё поверх бокала. — Говорят, он убил сына барона Кресвела. Голыми руками. Кулаками, представьте. Как мясник на бойне. — Он вздохнул с искренним, казалось, сожалением. — Знаете, госпожа Римма, в Солдаре мы ценим цивилизованность. Магию. Искусство. А не грубую силу. Ваш отец был великим воином, это бесспорно. Но война кончилась. А вам достался дикарь убийца. Это… эксцентрично.

Жар ударил ей в лицо — тот самый, горячий, мерзкий, дурной, который держит тебя, вместо того чтобы ты держал его. В другой день, выспавшись, она приняла бы укол ровно, как учил отец. Но она устала, и держать было нечем: злость поднялась разом, до самых глаз, и залила всё. Римма вцепилась в неё, как в поручень над пропастью, и заставила себя смотреть на барона холодно, клинически — на жирную шею, на пульсирующую жилку у ворота, на руки, где не было ни шрама, ни мозоли, руки, что не держали ничего тяжелее бокала.

Что-то в ней качнулось к этой жилке. Без слов, без умысла — она и не знала, что бы сделала, умей она хоть что-то; она вообще пока ничего толком не умела, даже пряжку двигала через раз. Просто по крови прошла тёмная, голодная тяга — к его крови, к тому, как она бьётся под тонкой кожей, — тяга, которая была не совсем её, и оттого страшная. Что это. Римма не знала, чего эта тяга хочет и на что способна, и не хотела знать. Отшатнулась от неё внутри себя, как от края колодца. Вдохнула, сколько позволял корсет.

— Барон, — сказала она, и голос вышел тихий, тише хрусталя, но с той кромкой, которой она от себя не хотела: злость говорила сама, а она только не мешала. — Тот, кого мой пёс однажды укусил, больше не встал. И укусил он его не по злобе. По делу. Барон это подтвердит — если, конечно, доносил траур. — Она чуть склонила голову. — А вы говорите слишком много и слишком громко. Мой пёс хотя бы знает, кому служит. Про вас этого не скажешь. Вы служите вроде графу Айронвейлу, а смотрите на дверь — не идёт ли кто повыше бросить кость повкуснее.

Зал вокруг них не затих, но воздух стал плотнее.

— Я запомню ваше лицо, барон, — прибавила она, уже отворачиваясь. — Не для мести. Просто на всякий случай. Дурная привычка Торнео — помнить лица.

Ольгерд поперхнулся. Вином или воздухом — она не разобрала. Жирное лицо пошло пятнами.

Жирное лицо на миг перекосило — не обидой, а той тихой, тёмной злобой, что запоминает надолго. Он открыл было рот. И закрыл. Здесь, в доме Торнео, под её крышей, среди дядиных людей и городской стражи, наследнице маркграфа Воренна не грозят вслух: за одно резкое слово в её сторону его вывели бы во двор и не спросили имени. Он это знал не хуже неё. Поэтому он проглотил всё, что вскипело, и сложил губы обратно в улыбку — только улыбка вышла как трещина в штукатурке.

Где-то у стены, среди челяди, Эда чуть переступила с ноги на ногу. Ольгерд её и не заметил — заметила Римма, краем глаза, и не поняла зачем: он ведь и так уже кланялся, ниже, чем в начале, тем поклоном, каким кланяются, копя долг.

— Разумеется, — сказал он мягко, маслянисто, как ни в чём не бывало. — Доброго вечера, госпожа Торнео. Мы ещё увидимся.

И отошёл. Он плетёт, вспомнила она слова Стевана. Не дерётся — плетёт. Такой не ударит в спину ножом. Такой год будет капать ядом в чужие уши, пока однажды не сплетёт паутину в которой тебя сожрет.

Дядя догнал её у колонны.

— Ты нажила врага, — сказал Ратмир без упрёка. Скорее с одобрением.

— Я нажила врага, который думает, что он в безопасности, — ответила Римма. — Это не враг. Это мишень.

Ратмир хмыкнул, и в этом хмыканье впервые за два дня было что-то похожее на тепло.

— Запомни это чувство, племянница. Когда ты в первый раз понимаешь, что можешь убить человека одним словом, но не убиваешь, потому что он слишком мелок для ножа. Это и есть власть. — Он оглядел зал, полный шёлка и выжатого света. — Добро пожаловать в Солдар. Здесь все улыбаются. И половина из них за твою голову получит награду, если до неё дойдёт. Улыбайся в ответ и держи спину.

Римма улыбнулась и показала зубы, как он хотел. Но улыбка держалась на лице чужая, будто пришпиленная, а под ней всё дрожало.

Потому что дядя ошибался. Это не было похоже на власть. Руки у неё были ледяные, к горлу опять подкатывало, и не от корсета. Пугало не то, что она уложила барона словом, — то, как охотно качнулось в ней это тёмное, к чужой бьющейся жилке. Как обрадовалась злость, что её наконец спустили с цепи. Она не знала, что та тяга умеет; но она знала теперь, что тяга есть, и что она рада, когда ей уступают.

Так, наверное, и начинается то, чем меня пугали. Голод, который радуется, когда ему дают. Сегодня — слово. А дальше что? Я ведь даже не пойму, где надо было остановиться.

Ей не хотелось победы. Ей хотелось умыться, снять это платье, лечь — и чтобы никто не смотрел, и чтобы Эда сидела рядом на полу и молчала.

Ночью, когда приём догорел и крепость затихла, она лежала без сна и думала не об Ольгерде. Ольгерд был мелкий и понятный, и она уложила его словом, как учил отец. Она думала о том, как весь зал смеялся. Не над ней. Над ним. Над человеком, который убил за неё во дворе поместья и потом двое суток не мог есть, она видела; который уехал в гиблую дыру у болот, потому что так решили за него, как за неё решили Солдар. Они звали его приблудой и упавшим псом, и в этом не было ни слова лжи, и от этого было только злее.

Он бы, наверное, посмеялся вместе с ними. Он может и над собой посмеяться. Она не умела так. Она умела держать спину.

И даже за него ответить толком не могу, думала она в темноту. Ни его вытащить из той дыры, ни им отомстить за слово. Только лежать и злиться в чужой постели. Что я вообще могу? Пряжку сдвинуть — и ту не всегда. Злость на этот раз не грела. Она была пополам со страхом, а страх был холодный. Рана под повязкой на руке ныла и тянула, и где-то очень далеко что-то дёрнуло за ту же нитку. Коротко. Тревожно. Будто и там кто-то не спал.

Она не сказала себе, что скучает.

Крорн переставал быть дырой.

Маг из Карвеста, которого бандиты прислал по уговору, уложился ровно в неделю. Семь дней. Бюрократия от магии: отсидел срок — будь добр.

За ним в оба глаза смотрели Викель и Радим. Маг оказался мужиком за сорок, с лысиной на затылке и плотной, наполовину седой щетиной. Сними с него пыльную мантию — не отличишь от обычного прораба.

Он молчал. Говорил только с подсобниками, и то коротко, по-рабочему: «Тащи», «Лей», «Отойди». Ел за троих, спал на соломе во дворе. В перерывах стоял у пролома, чесал щетину и прикидывал что-то, щурясь на камень.

Мужики таскали ему булыжник. Маг не тесал его зубилом. Прикладывал ладонь — и камень шелушился, принимая нужную форму. Укладывал плиты вплотную, одну к одной. Щели потом заливали мутной жижей из бочек. Виталий не знал, из чего она, но пахло так, что сводило скулы.

Протоцемент. Воняет как бомжацкий притон.

На седьмой день маг вытер руки о мантию, поклонился и ушел. Радим потом докладывал, что мужики видели: маг напрямик двинул по дороге обратно в Карвест.

Стена получилась — загляденье. Ни швов, ни разницы в цвете. Сплошной серый монолит, будто так и стоял с начала времен.

Хорошая работа.

Но Виталий, глядя на эту идеальную кладку, чувствовал лёгкую тревогу.

Насколько она качественна? И главное — не заложил ли карвестский гость в ней тихую уязвимость? Кусок стены, который рухнет в нужный момент, стоит по нему ударить тараном?

Маг из Карвеста. А Карвесту Крорн в его нынешнем виде, может, и не нужен.

На третий день её отвели в академию, и с этого дня они пошли один за другим, похожие, как звенья цепи.

Орден магов занимал целый ярус города — свои дворы, свои башни, свои застеклённые залы, где воздух был сухой и чуть звенел, как звенит перед грозой. Здесь учили тех, в ком пробудилась сила: детей знати, которых отдавали в орден, как отдают в монастырь, по закону, по расчёту, по страху. Дворянин с магией был обязан явиться сюда на освидетельствование и обучение. Отказаться значило дать короне повод. Повод короне не давали.

Архимаг принял её в первый день сам.

Коррин почти не изменился с тех пор, как приезжал к ним в поместье ставить ей диагноз: дряхлое тело, сшитое из сухих веток, светлые, слишком внимательные глаза на старом лице, и руки, которые не дрожали, хотя должны были дрожать по всем годам.

— Госпожа Торнео. — Он не встал, только наклонил голову; ему было можно. — Пока вы в этих стенах и числитесь моей ученицей, вас не тронет никто. Ни граф, ни двор, ни тот, чьё имя вы тут не услышите. Это не любезность. Это закон, и он крепче любой стены. — Он помолчал. — Он крепок ровно до тех пор, пока я стою за вашей спиной. А я старый человек и стою уже нетвёрдо. Так что учитесь быстро.

Учитесь быстро. Все мне тут говорят, что делать, и никто — как.

Учиться магии было хуже, чем наукам.

Один-единственный раз кровь её послушалась, и было это на дороге, ночью, в гостинице без названия, когда в дверь ломился человек и называл себя гонцом отца. Тогда рана раскрылась сама, и кровь пошла не вниз, а вверх, свилась в воздухе тугим маленьким фонтаном и повисла, дрожа, — живая, страшная, готовая.

Римма не сделала для этого ничего. Она стояла в трёх шагах от двери и не дышала.

Значит, оно во мне есть. Оно вышло без меня, само, когда испугалось за меня.

Осталось узнать, как позвать его, когда мне не страшно.

Здесь она узнавала это двадцать шестой день подряд.

В первый же день её поставили посреди звенящего зала, перед мастером и своими же ровесниками, и дали самое простое, с чего начинают учить детей: позвать свою кровь и удержать над кожей. Просто поднять каплю и не дать ей упасть. Малыши в углу зала делали это со своими стихиями, высунув язык от старания.

Она сняла повязку. Кровь не выступила, даже не набухла — она была глухая к ней. Римма потянулась к ней тем внутренним, чем тянулась дома, — и ощутила, как это внутреннее рвётся: она натягивала тетиву, привязанную к дереву за сотни вёрст отсюда.

Капля даже не дрогнула.

Зато из носа пошла кровь — эта шла легко, сама, будто в насмешку: ей воля Риммы была не нужна.

Смешок за спиной. Она не обернулась.

В гостинице оно поднялось само, без меня, и висело в воздухе.

А тут я не могу позвать и капли, и надо мной смеются дети, которые зажигают свечки пальцем.

Она вытерла кровь тыльной стороной руки, размазала.

Если и это уйдёт — что у меня останется? Спина да упрямство? Спиной от ножа не заслонишься.

А следом, тише, пришло другое, и это было стыдно думать, но она думала.

Лучше бы её вообще не было.

Не было бы дара — не приехал бы к нам в поместье архимаг, не поставил бы страшных слов; не забрали бы меня в Солдар за высокие стены, к людям, которые смотрят на меня как на нож или как на добычу. Сидела бы сейчас дома, в тени, пустая и никому не нужная девчонка, и отец был бы просто отцом, а не тем, из-за чьей дочери начинают войну.

Взяли бы обратно — отдала бы, не глядя. Всю, до капли.

— Расстояние, — сказала тихо Майза, подходя.

Римма подняла голову — и узнала её.

Не сразу. В поместье та женщина стояла во дворе среди чужих людей, над разложенными на земле телами, в дорожном, и Римма видела её мельком, издалека, потому что отец увёл дочь прежде, чем начали смотреть трупы. Но лицо было то же: широкое, тяжёлое, спокойное, с той усталостью, которая не проходит от сна. И волосы те же — густые, забранные в тугой узел на затылке, так туго, что оттягивали кожу на висках.

Это она тогда взяла Виталия за руки и держала долго, а потом сказала архимагу, что не всё разобрала, но то, что разобрала, ему не понравится.

— Вы были у нас, — сказала Римма.

— Была.

— Вы смотрели внутрь него.

— Смотрела. — Майза протянула ей тряпицу — не поморщившись, не отшатнувшись, как шарахались другие. — Зажми и не запрокидывай голову.

Римма взяла тряпицу.

— И что вы там увидели?

— Ничего, что тебе сейчас поможет, — сказала Майза.

— Это не ответ.

— Это весь ответ, который у меня есть, — сказала Майза ровно. — Я доложила архимагу. Архимаг решит, кому и когда это говорить. Я мастер, девочка, а не глашатай.

Значит, есть что говорить.

Значит, там было что-то такое, о чём старик молчит уже второй месяц.

Она зажала нос и не стала спорить. Спорить с людьми, которые сказали «нет» спокойно, было бесполезно — этому её научил отец, и научил на себе.

— Так вот. Расстояние, — сказала Майза, будто разговора и не было. — Связь не любит расстояния. Чем дальше он…

Она оборвала себя ровно на том же месте, где обрывал архимаг.

— Он на болотах, — сказала Римма. — В четырёх днях пути. В мёртвой крепости.

— Я знаю, где он, девочка. — Майза взяла её руку, ту, с раной, посмотрела на неё и не сказала гадости. — Но ты должна понять одно. Твоя сила велика. Но она — стеклянный мост. А такие рушатся, если по ним гонят слишком тяжёлые грузы. Не гони. Учись стоять на нём, прежде чем возить.

Она чуть улыбнулась, и улыбка была тёплая.

— Таких, как ты, тут больше нет. Тебе будет одиноко. Приходи ко мне, если станет совсем худо. Я не архимаг, но я рядом, а он вечно в разъездах.

Римма улыбнулась в ответ. Это она умела.

Мост, подумала она, идя после занятия по звенящему коридору. А если по мосту идут с ножом — что тогда? Стоять и смотреть, как идут?

Она не знала ответа. Но вопрос был про нож, а не про мост, и это её саму немного удивило.

Дни складывались из этого.

Сухой звенящий зал. Надрез на ладони. Капля, которая не слушалась. Кровь из носа, которая шла сама. Смешки, которые она научилась не слышать. И Майза, которая одна во всём ордене не глядела на неё как на диковину или на угрозу.

У входа в зал висела доска, и Майза каждое утро ставила на ней чёрточку — по пять в связку, за каждое занятие. Считать чужие успехи в ордене было не принято; считали посещения. Римма поймала себя на том, что смотрит на эту доску прежде, чем на людей.

Изредка кровь вдруг отзывалась — поднималась, дрожа, на один удар сердца — и тут же опадала, и Римма не понимала, что сделала не так и что сделала верно, а значит, не могла повторить. Сила приходила рывками и уходила, не спросясь. Чаще не приходила вовсе, и Римма стояла над собственной надрезанной ладонью, пустая, красная от стыда, и слушала, как звенит чужой воздух.

Не все здесь были волками. Были такие, кто смотрел ровно, кивал и не лез.

И была Ивонна.

Дочь графа Перони нашла её после того первого, самого злого занятия, когда звон в ушах стал невыносимым, а платок промок насквозь. Круглолицая, весёлая, пахнущая яблоками и морем, она подошла, взяла Римму за рукав и потащила прочь так, будто они сто лет знакомы.

— Идём. Если ты ещё минуту просидишь в этом зале, у тебя лопнут сосуды в глазах. Пойдём в сад. Там кормят уток, и это единственное занятие в этом городе, которое имеет смысл.

Они кормили уток.

Ивонна болтала — легко, беззлобно: о том, что мастер по стихиям глух на одно ухо и надо садиться слева; что повар кладёт в подливу слишком много мускату; что вон тот, в зелёном, всем говорит, что он племянник казначея, а на деле седьмая вода.

Римма слушала, крошила хлеб уткам, и впервые за много дней холод в груди отступал.

Их дома, если верить взрослым, вот-вот должны были стать врагами: юг тянулся к морю и руде, север — к войне, и посольства уже ездили с осторожными письмами. Ивонна об этом словно не знала. Или знала и не считала это своим делом, и от этого делалась ещё дороже.

Через год мы, может, будем по разные стороны, подумала Римма, глядя, как та смеётся и швыряет уткам хлеб. Её отец и мой отец, её флот и наша руда. Она будет так же смеяться, а я — уже нет. И некому будет.

Она отогнала эту мысль, как Ивонна отгоняла свою серьёзность — рукой, как муху. Но мысль вернулась и села рядом.

— У тебя всё лицо серое, — сказала Ивонна вдруг, без перехода, разглядывая её. — Ты спишь вообще?

— Плохо, — сказала Римма.

— Плохо — это когда ворочаешься. У тебя не плохо. У тебя как у тех, на клетях. — Ивонна вгляделась ещё, потом махнула рукой, отгоняя собственную серьёзность. — Ладно. Держи хлеб. Вон тот селезень — жулик, всё гребёт под себя, ты ему не давай, дай маленькой.

Но стоило вернуться в свою крепость, как холод возвращался и приводил с собой сны.

Сны шли каждую ночь и с каждой ночью гуще. Всегда одно и то же и всегда чуть ближе: рыжая луна с узким, как порез, глазом; вороны, кричащие одно слово, которое она отказывалась разбирать; и она сама — старшая, седая, с красными глазами, стоящая по ту сторону чего-то зеркального и знающая про Римму всё, чего Римма про себя знать не хотела.

Ты видишь. Ты чувствуешь. Ты проклята.

Не проклята, отвечала она той, седой, каждый раз, хотя губы во сне не слушались. Не проклята. И тобой я не стану. Слышишь? Не стану.

Но она уже понимала, кто стоит по ту сторону зеркала.

Это была она сама — та, к которой всё и ведёт. Голодная тяга к чужой жилке на балу, капля, что днём не слушается, а к дурному тянется охотно, — всё это было её тропой к седой. Ещё дома архимаг назвал её силу голодом, который захочет её всю, до имени. Седая была этим голодом, дожравшим своё.

И «не стану» звучало всё тише, даже в собственной голове, потому что как не станешь тем, чем уже понемногу становишься.

Она просыпалась с криком, застрявшим в горле, и лежала, обхватив колени, пока сердце не переставало бить в рёбра. Рана под повязкой ныла. Рассвет брезжил в чужом окне.

Первую ночь она просто пролежала до утра.

На вторую встала, походила по холодным плитам босая, поглядела в окно на огни, которые не гасли.

На третью — за ужином выпила лишний кубок разбавленного вина и той ночью не видела снов. Провалилась в тяжёлую, глухую темноту без луны и ворон и проснулась разбитой, но целой.

На следующий вечер она выпила снова. Потом ещё.

Это вышло не как решение — просто рука сама тянулась к кувшину, когда Эда уже спала поперёк двери, и Римма наливала себе в темноте, у окна, и пила, глядя на ночной Солдар, который жёг себя, чтобы светиться.

Вино не лечило. Оно работало как грязная тряпка, которой затирают кровь на полу: пятна не становится меньше, просто его меньше видно.

Отец бы не пил, думала она, наливая. Отец бы сидел ночь и думал, что делать, и к утру знал бы. А я не знаю. Я не умею думать, что делать, — меня учили только терпеть то, что делают со мной.

Кубок был тёплый в руке, и это было хоть что-то тёплое.

Завтра брошу. Не сегодня.

Эда, конечно, заметила. Эда замечала всё.

— Госпожа, это не помогает.

— Это помогает уснуть.

— Это помогает не помнить, что не спали, — сказала Эда тихо, и Римма не нашла, что ответить, и не ответила.

Эда не отняла кувшин. Не пожаловалась Бренну, не написала отцу — Римма знала бы. Она стала есть с Риммой в один присест, ставила перед ней миску и не уходила, пока та не пустела хоть наполовину, ворчала, приносила то мёд, то тёплое молоко, то ещё какую-нибудь бабью снедь и повторяла, что госпожа тает на глазах.

— Ешьте, — говорила она. — Ради меня, если не ради себя. Если вы умрёте, мне некому будет подавать вино.

Римма усмехалась. И ела. Ради Эды ела.

И иногда, глядя на неё сонными, тяжёлыми от вина глазами, ловила странное.

Эда, укладываясь, разминала плечи и шею — коротко, точно, по-особому, не так, как разминаются от усталости, а так, как разминаются перед чем-то. И спала она чутко, на самом краю сна, и просыпалась от одного скрипа половицы во дворе, мгновенно, вся, без переходов.

Служанки так не спят, думала Римма, уже проваливаясь в темноту. Так спят собаки и часовые.

Мысль уходила, не задержавшись, и наутро от неё оставался только осадок, как от вина.

Письмо от отца пришло на восемнадцатой чёрточке.

Первое за всё время.

Его принёс дядя — сам, не через слугу, и это Римма отметила прежде, чем взяла бумагу. Ратмир вошёл, положил на стол сложенный лист с расплывшейся печатью и сел напротив, тяжело, как садился всегда.

— Читай.

Она развернула.

Почерк был отцовский, но не тот, каким он писал в книгах и приказах, — торопливее, крупнее, с нажимом, будто он писал стоя.

«Дочь.

У меня всё по-старому. Сад не поливают, груша стоит. Гаспар считает и вздыхает, Ренье ходит и молчит, Бренн, надеюсь, при тебе и на своём месте.

Ешь. Спи, если получится. Учись у Коррина, пока он рядом, — потом будет некогда.

Если придётся уходить — не ко мне и не в замок. В Эшкорн, к Марре. Бренн знает. Это не совет.

Твой отец».

Римма прочитала его дважды. Потом ещё раз.

Ни слова о том, сколько у него людей. Ни слова про Айронвейл, про Карвест, про руду. Ни слова о том, чего он боится.

Он пишет про грушу.

— Дядя, — сказала она. — Почему он ничего не пишет?

— Потому что письма читают, — сказал Ратмир.

Он взял со стола лист, повернул к свету и показал ей край — там, где печать легла на сгиб.

— Видишь? Воск сидит на бумаге криво, а оттиск чистый. Значит, ломали и лепили заново, и лепил человек умелый, но торопился. — Он положил письмо обратно. — Твой отец это знал, когда писал. Потому и груша.

Римма смотрела на кривой воск.

— А то, что в Эшкорн?

— А это он сказал тебе при всех, — сказал Ратмир. — Пусть читают. Пусть думают, что мы побежим в лес. — Он усмехнулся невесело. — Или пусть думают, что мы хотим, чтобы они так думали. Тут, племянница, дальше второго слоя лезть не советую, голова заболит.

Она свернула письмо и держала его в руках.

— Долго шло?

Ратмир помолчал.

— Одиннадцать дней, — сказал он. — От поместья до Солдара два.

Она подняла глаза.

— Первого гонца завернули на тракте, — сказал Ратмир ровно. — Забрали сумку, самого отпустили. Второго нашли под Ирной. Этот — третий. Он ехал не по тракту, а кругом, через земли Баронов, оттого и одиннадцать дней. — Он смотрел на неё, не смягчая ничего. — Я говорю тебе это, потому что ты не дура и всё равно спросишь, а врать тебе я не собираюсь. За эту грушу и за этот сад заплатили одним человеком, а может, и двумя.

В комнате было тихо. Внизу, во дворе, кто-то тащил ведро, и дужка мерно постукивала о край.

Римма положила письмо на стол и разгладила его ладонью — здоровой; раненую она по-прежнему берегла.

Двадцать шесть слов о груше.

Люди везли их одиннадцать дней в объезд и, может быть, из-за них умерли.

А я вчера вечером выпила два кубка и жалела себя.

Она поймала эту мысль и не отпустила, и мысль поворачивалась в ней медленно и неудобно, как поворачивается кость в неправильно сросшемся суставе.

— Дядя.

— Ну.

— Если я напишу ему — это тоже кто-то повезёт?

— Тоже, — сказал Ратмир.

— И его тоже могут…

— Могут.

Он не стал ничего добавлять. Он вообще редко добавлял.

Римма сидела и смотрела на письмо.

Значит, писать я буду только тогда, когда мне будет что сказать. Не «мне страшно». Не «я скучаю». Не «у меня ничего не выходит».

Что-то, за что не стыдно платить человеком.

Она встала.

— Спасибо, дядя.

— Не за что. — Ратмир поднялся тоже, придерживаясь за стол; колени у него скрипели, как рассохшаяся дверь. — Ты ешь-то?

— Ем.

— Ну-ну.

Она дошла до двери и уже взялась за ручку, когда он сказал ей в спину — буднично, без нажима, как говорят о погоде:

— И вот ещё. Ты пить брось.

Римма замерла.

— Я не…

— Племянница. — Ратмир даже не обернулся. — Я тридцать лет командую людьми, которые пьют. Я это по лицу читаю быстрее, чем по бумаге. — Он сложил письмо и сунул за отворот. — Я тебе не запрещаю и отцу не напишу. Я тебе одно скажу и больше не вернусь к этому.

— Что?

— Тот, кто спит с вина, просыпается не тогда, когда его будят, — сказал он. — А тебя однажды разбудят.

В ту ночь она к кувшину не пошла.

Лежала, обхватив колени, слушала, как за дверью ровно и неглубоко дышит Эда, и ждала — не сна, а той, седой, с красными глазами.

Седая пришла.

Всё было как всегда: кость, зеркало, пение без языка. Только на этот раз, когда старшая Римма подняла руку, Римма посмотрела не на неё.

Она посмотрела под ноги.

Пол был зеркальный, и в нём отражался не потолок. В нём отражалась ночь, и в ночи горел огонь — не свеча, не факел: длинная неровная полоса огня, как горит стена или стог, и на фоне этого огня стояли люди с копьями, и копий было много, и они шли.

Это не мой сон, успела подумать Римма. Это не про меня.

Вороны закричали разборчиво, и она проснулась.

За окном был чёрный Солдар в белых точках фонарей, которые не гасли никогда.

Римма села на постели, обхватила колени и просидела так до серого света, и в этот раз ей не было страшно.

Ей было некогда бояться.

Она считала дни до того, как научится хоть чему-нибудь.

Виталий увидел, как открылись ворота, — и она стояла посреди двора, как стояла когда-то на поляне в лесу: прямая, тёмная, с косой через плечо, с той спокойной звериной уверенностью, которую он ни у кого больше не встречал. За ней — четверо друидов: плетёные шнуры на запястьях, простая одежда, лица, привыкшие к лесу больше, чем к людям.

Тоже наверное превращаются в пантер, одежда у них такая же как у неё. Интересно, они только в пантер превращаются?

А ещё с ними приехал купец.

Настоящий, с телегой, — но товар у него был чудной. Не соль, не железо. Посуда, гладкая и лёгкая, вырезанная из дерева и ещё из чего-то, чего Виталий не знал, — не то кости, не то спрессованной коры. Гребни, застёжки, бусы из семян и полированного дерева. Ткань — грубоватая, но тёплая и живая на ощупь, крашенная лесом, не мареной. Лесной товар. Друидский. Виталий таких вещей в глаза не видел и понял, что за такими на его будущий торг поедут издалека — хотя бы поглазеть.

— Лина.

— Виталий.

Он подошёл. Стоял, глупо не зная, что делать руками, — а она смотрела на него снизу вверх, без улыбки, но и без холода, и в её карих глазах было что-то тёплое и очень усталое.

— Живой, — сказала она. — Стену поднял. Знамя вон повесил. Хороший герб.

— Хороший, — согласился он. И, не сдержавшись, улыбнулся во весь рот. — Рад тебя видеть. Не представляешь как.

— Представляю. По лицу вижу.

Ну хоть кто-то нормальный. Не торгуется, не грозит, не объясняет, где у меня мягко. Просто пришла.

Они говорили вечером, у огня, когда друиды разошлись по двору, купец распряг телегу, а чёрная кошка ушла в темноту за стену — «на охоту», сказала Лина, и Виталий решил не уточнять, на чью.

— Зачем ты уходила? — спросил он. — Тогда, из поместья. Так вдруг.

— Не про тебя речь была, барон, — сказала Лина. — Марра разослала нас по всему югу разом: кто где встал, куда едет, что везёт. Меня — сюда. Верендил, Озёрный город, граница с Балетори. Не Крорн смотреть. Край смотреть.

— И что высмотрела?

— Сперва — тихо. — Она смотрела в огонь. — Ходила трактами да берегом, слушала, и всё было как год назад: пастухи, купцы, обычная дрянь на дорогах. А потом со стороны Балетори людей прибавилось. Не войском — по двое, по трое, но чаще прежнего и тише прежнего. — Она поворошила прутиком угли. — Марра, как узнала, всех свободных поставила лес караулить. А меня с этими четырьмя — сюда.

— Почему сюда, а не в лес со всеми?

— Потому что Крорн — как раз то место, через которое оно пойдёт, если пойдёт. — Лина пожала плечом. — А ещё потому, что я тебя знаю. Даже слишком знаю, чтобы Марра поручила это кому другому.

Прямо сказала. Спасибо, что не заставила гадать.

— А остальные откуда? Купец, друиды.

— Друидов Марра отпустила. Немного. — Лина кивнула на двор, на кошку в темноте. — Не воевать за твоего маркграфа. А потому, что Крорн — замок на двери в наш лес. Возьмут Крорн с юга — следующий Верендил. Мы держим дверь, Барон. А ты в дверях стоишь. Заодно уж и тебя подержим.

— А купец?

— Купец сам увязался. — Впервые за вечер она чуть усмехнулась. — Прознал, что тут новый барон торг завёл и проходящих не режет. Лесные тоже слышат, что где делается. Будет твой торг, барон. К тебе за нашим товаром поедут — больше негде взять.

И этот про торг. Сговорились они все, что ли.

— Пока меня несла дорога, — продолжала Лина ровнее, — мы говорили и с Озёрным. С бароном Тодэосом.

— Это который в озерном городе сидит? — сказал Виталий.

— Он. Тодэос за войну ни за кого. Ему всё равно, чей зад на троне. — Лина подобрала прутик, чиркнула по золе. — Но границу свою он держать будет, крепко. Через них не пройти Балетори в обход. Он подтвердил. Через нас. Это значит, барон, что с одной стороны, с озёрной, тебе в спину не ударят. Одна сторона из четырёх — закрыта. Уже кое-что.

Одна из четырёх. Всё лучше, чем ноль из четырёх.

— Спасибо, — сказал он. И, помолчав: — А что в лесу?

Лицо у Лины стало другим. Не испуганным — она не умела пугаться, — а жёстким.

— Дрянь в лесу, — сказала она. — Лиходеев прибыло. Много. Раньше по трактам сидела куральская рвань, ты их видел, — этих я знаю, эти понятны, голодные и злые. А нынче в самом Верендиле, в глуши, где чужому делать нечего, завелись новые. Ходят отрядами. Эти сидят тихо, точно ждут. — Она сломала прутик. — Я на них охотилась. Взять живым — не вышло: не сдаются. Ни один. Грызут траву, а не сдаются. Такого, Виталий, у обычной рвани не бывает. Обычная рвань живёт, чтоб жить. А эти живут, чтоб не попасться. Разница большая.

— Чьи они? Балетори? Злободан?

— Не знаю. — Лина посмотрела на него. — И вот это мне не нравится больше всего. У лиходея всегда есть хозяин, даже если он сам его не назовёт, — по повадке видно, по оружию, по тому, как жрёт и где спит. А у этих не читается. Их будто нарочно сделали такими, чтоб не читались. — Она отвернулась к огню. — Кто-то сеет их в моём лесу горстями. И я не знаю кто. И до конца, чую, узнаю не по-доброму.

Они помолчали.

— И… да, — сказала Лина ещё тише, не глядя на него. — Ещё я хотела посмотреть, живой ли ты. Это уже не Марра. Это я.

Она сказала это ровно, без нажима, и не стала ничего добавлять, и он не стал. Между ними лежало то, что оборвалось её уходом, — взрослое, без обещаний, честное для обоих. Оба это знали. Оба знали, что сейчас не время, и, может, времени и не будет, и что это тоже честно.

— Хорошо, что ты здесь, — сказал он только.

— Здесь, — сказала Лина. — Пока здесь.

Дальше было то, что Виталий умел, — работа.

Он готовил крепость так, как проектировал бы что угодно на кафедре: от нагрузки. Нагрузка была — Кресвелл. Значит, надо было решить, где она сломается о его стену, а где стена сломается о неё, и во втором случае сделать так, чтоб не насмерть.

Припасы он свёл вниз, в подвал под башней, — сырой, глубокий, единственное место, которое кастелян строил на совесть тоже знало лучшие времена. Зерно, солонину, воду, стрелы, всё, что копили и что теперь тащили из деревни. Радим водил учёт по дощечке, чёркал углём, ругался с бабами, недодававшими мешки.

Данжон, — думал Виталий, спускаясь туда со свечой. — В любой нормальной игре это называется данжон. Я всю жизнь думал, что данжон — где сокровища и монстры с боссами. А его данжон — где мешки с зерном, мукой да прочими припасами. Как всегда, скучнее и страшнее.

Наверху он строил другое.

Дамба на ручье была не только дамбой. Виталий смотрел на неё три дня и увидел то, что видит инженер, а не крестьянин: открыть перемычку разом — и вся стоячая вода уйдёт вниз, в низину, по которой к воротам подходит единственная сухая тропа из деревни. Тропа станет жижей. Конница не пройдёт, пеший увязнет по колено. Викель утвердил его идею.

Он не стал объяснять мужикам. Просто велел сделать в перемычке заслонку, которую можно выбить одним ударом, и поставил над ней человека с наказом ждать слова.

Лебёдки, которыми таскали камень, переставил на стену. К ним заготовили то, что можно сбросить, — брёвна, камни в оплётке, жаровни и мешки с песком, масло. Викель хмыкнул одобрительно: такие хитрости он знал, военный глаз у него был, и он видел, что сработает.

А гарнизон Викель за эти недели вытянул с тринадцати пьяниц до тридцати человек.

Как — Виталий до конца не понял. Отчасти сама крепость сделала: где стучит мельница и идёт торг, там появляется хлеб, а где хлеб — там появляются люди, готовые за него стоять на стене. Пришли трое с последнего торга, остались. Пришёл младший сын с разорённого двора, которому дома не светило ничего. Пришли двое дезертиров с тракта — Викель посмотрел на них, поговорил, дал по шее для порядка и взял.

Тридцать. Не бог весть какие бойцы, половина — мужичьё с копьём, но тридцать, и они ели его хлеб, получали его монету и стояли на стене трезвыми, потому что Викель за пьянку на посту спрашивал с престрастием, и это все уже усвоили.

Тридцать человек. Четверо солдат Торнео — эти настоящие. Викель — один за десятерых. Пятеро друидов и кошка, которую боятся больше врага. И я.

Против барона с армией, за которым Айронвейл, за которым те, кого мне лучше не знать по именам.

Расклад честный. В том смысле, что честно плохой. Но уже не смертный. Тридцать — это не тринадцать.

Он ловил себя на том, что почти не боится осады. Голова была слишком занята нагрузками, заслонками и мешками.

Страх приходил ночью, и приходил не про осаду, а про горло, лёгкие, брюхо — и про ту нитку, что тянула за грудину.

В ту ночь его что-то подняло.

Не болью — тягой. Он сел на тюфяке в темноте, дождался, пока сердце перестанет частить, и первым делом протянул руку туда, где могла бы лежать Лина.

Пусто.

Она не пришла к нему — не обещала, если по-честному вспомнить.

Сам себе придумал, дурак.

Он всё равно полежал, злясь на пустой тюфяк рядом, хоть злиться было не на что: снять стресс не помешало бы, чего уж, — да и соскучился он по ней, просто, по-человечески, без затей. Тоска по её отъезду начала было отпускать, оседать, как муть в воде, — а стоило Лине вернуться, всё внутри опять дёрнулось, будто и не оседало.

Час от часу не легче. Мало мне Кресвелла и бандитов — так ещё и это.

Он прислушался к себе, как прислушиваются к больному зубу: не болит ли, если так.

Болело.

Тянуло не наружу, к воротам, откуда ждёшь беду. Тянуло вниз.

В подвал. Ну конечно. Куда же ещё.

Он снял со стены факел и пошёл.

Ступени были холодные, вытертые до блеска посерёдке, знакомые уже до последней выбоины.

К запрещёнке.

Внизу пахло иначе, чем раньше: сырым камнем, старой соломой — и поверх всего этого теперь стояло зерно и солонина, тяжёлый сытый дух склада. Под лестницей, в глухом углу, стояли четыре рассохшиеся бочки. Виталий отодвинул их — они шли тяжело, ползли по камню с деревянным стоном, — и открыл низкую дверцу в рост согнутого человека.

Он знал, что за ней. Он считал их сам, вслух, тыкая пальцем, чтоб не сбиться. Двадцать восемь.

И всё равно поднял тряпку.

Полосы лежали в два ряда, штабелем, ровно — он пятнадцать месяцев чужое добро на складе стерёг и укладку узнал сразу. Тёмный металл с холодной зеленцой по граням. Факел качнулся, отблеск пробежал и спрятался. Каждая полоса была с тубус для ватмана, тот самый, в котором он таскал чертежи на кафедру. Он помнил вес такого тубуса пустым.

Эти были не пустые.

Двадцать восемь полос холодного железа. То, из-за чего Геллерт готовит войну. То, что едет к тем, кто эту войну ему и готовит.

Он присел на корточки. Он не собирался ничего делать. Он просто хотел уйти — и не мог, как не уйдёшь от края, пока не заглянешь вниз.

Он положил ладонь на верхнюю полосу.

Ладонь прилипла.

По коже пошло тепло. Сначала тепло, потом покалывание — мелкое, злое, знакомое. Так дёргало спину под электродами, когда его гоняли с хондрозом в поликлинику и клали греть под аппарат. В прошлый раз, когда он считал полосы и тронул одну, дёрнуло так же, и он отнял руку.

Сейчас он не отнял.

Он выдохнул, отпустил плечи и позволил этому длиться. Тепло разошлось от ладони к запястью, покалывание стало ровным, почти приятным. Он сидел на корточках в подвале, в круге дрожащего света, держал руку на чужом металле и ждал непонятно чего.

Кончилось разом. Тепло ушло, ладонь остыла, покалывание смолкло.

Он поднял руку.

Полоса, на которой лежала ладонь, была съедена наполовину. Не разрублена, не распилена — именно съедена: верхней половины не было, а срез вышел гладкий, оплывший, с застывшими волнами по краю, как у свечи, которую задули на середине.

Виталий поднёс факел ближе. Осмотрел камень под полосой, доски, свою ладонь.

Ничего.

Ни капли, ни лужицы, ни окалины, ни следа. Металл не стёк, не брызнул, не осел копотью. Половина полосы просто перестала быть. Ладонь была чистая, тёплая, целая; ни ожога, ни отметины.

Куда. Куда оно делось.? Металл не испаряется. Металл плавится и течёт. Он должен был натечь лужей, прожечь доску, спалить мне руку. А тут — ничего. Я что, испаряю железо?

Он опустил тряпку на место — на двадцать семь полос с половиной. Придвинул бочки. Постоял, глядя на них.

Объяснить они ничего не могли.

Наверху, во дворе, было холодно и звёздно, и у догоревшего костра сидела Лина с парой спутников.

Она не спала. Она вообще, кажется, спала мало и урывками, по-звериному. Виталий сел рядом, ткнул сапогом в угли и долго ничего не говорил.

— От тебя пахнет иначе, — сказала Лина.

Он повернул голову.

— Чего?

— Иначе, — повторила она спокойно. — Не хуже. Просто не так, как вчера. — Она смотрела в угли и говорила буднично, как говорят про погоду. — Ты пахнешь как земля после грозы. Как то место, куда било.

Отлично. Просто отлично.

— Ты сейчас как — по-человечески чуешь или по-звериному?

— По-звериному. — Лина пожала плечами. — По-человечески я бы сказала, что ты вспотел.

Он засмеялся, коротко и не весело.

— Барон.

— Ну.

— Что ты там делал, в подвале?

Он подумал, соврать ли. Врать ей не хотелось, а объяснить он не мог, потому что и сам не понимал.

— Не знаю, — сказал он честно. — Я туда пошёл, потому что меня туда тянуло. И там я сделал что-то, чего не хотел делать. И оно получилось.

Лина покивала, будто это был совершенно нормальный ответ.

— У нас про такое говорят: не буди то, что кормится, — сказала она. — Оно потом просит.

За металлом пришли на исходе очередного дня.

Три телеги, десяток возчиков, неприметный старший — не усатый мясник из трактира, другой, но той же породы. Они въехали во двор по-хозяйски, как забирают своё, — потому что и забирали своё. Виталий велел открыть подвал и не мешать. Полосы холодного железа выносили и грузили молча, ходко, привычно.

А потом старший подошёл к нему.

— Господин барон. — Вежливо, но глаза цепкие. — Полос двадцать восемь было. Есть двадцать семь целых и одна… неполная.

А. Вот оно.

— Есть, — сказал Виталий.

Старший ждал.

Виталий подошёл, взял с телеги ту самую полосу — верхнюю, с гладким оплывшим срезом посередине. Половины не было. Ни опилок, ни лужи натёкшего металла, ни следа — просто половины не было, а срез застыл ровной волной.

— Так вышло, — сказал Виталий и положил полосу обратно.

— Как — так?

— Так. — Он смотрел старшему в глаза ровно. — Больше сказать нечего.

Старший смотрел на него, на срез, снова на него. Виталий видел, как тот прикидывает — не соврал ли барон, стоит ли давить.

Не стал давить.

— Дело ваше, господин, — сказал он наконец, ровно. — Мне-то плевать. Моё дело — довезти, что есть, и сказать, что видел. А что это значит и что с этим делать — хозяева решат. — Он повернулся к телегам. — Они у нас насчёт своего добра памятливые.

Телеги ушли за ворота и растаяли на болотной дороге.

Виталий стоял во дворе и смотрел им вслед, и ему было неуютно так, как не было ни от Кресвела, ни от отрядов Балетори без гербов.

Я думал, эта штука — мой секрет. Что я один знаю, что моя рука жрёт их драгоценное железо. А оказалось — не секрет. Оказалось, они привезли счетовода, а счетовод пересчитал.

Теперь они знают, что барон Крорна одной ладонью съел половину полосы холодного железа — того самого, которого во всей марке кует только Торнео и которое стоит дороже людей. И они не знают, как я это сделал. И я не знаю. И вот это, кажется, хуже всего.

Он поймал себя на том, что перебирает в голове варианты — и все они были дурные.

Что видит хозяин, когда ему это доложат. Первое: барон ворует. Плохо, но понятно, за это убивают быстро и без выдумки. Второе: барон умеет портить их товар. Хуже. Тогда я не сосед, а убыток, и убыток надо закрыть. Третье, и самое поганое: барон умеет жрать холодное железо. То есть барона нельзя ни зачаровать, ни, может статься, взять зачарованной сталью. То есть барон — не человек с болота, а вещь, которой не должно быть.

А вещь, которой не должно быть, либо покупают, либо ломают. Третьего с такими вещами не делают.

Он посмотрел на свою ладонь.

Обычная ладонь. Мозоли от вожжей.

Три дня после телег было тихо.

Слишком тихо, если считать честно. Дозор с реза докладывал: прошли двое верхом, к вечеру ещё телега, никого чужого. От Балетори — пусто. Из деревни — ничего, кроме бабы, которая пришла жаловаться, что сосед перегородил канаву.

Виталий разбирал канаву два часа и был этому почти рад.

На четвёртый день у ворот появился человек.

Тот самый, никакой — лет тридцати, в грязной свите, с лицом, которое забываешь, пока на него смотришь. Он не улыбался. В прошлый раз он улыбался и говорил охотно, и от этого весь разговор вышел почти приятельским.

Сейчас он стоял в проёме и ждал, пока Виталий сам к нему выйдет.

— Барон.

Не «господин». Барон.

— Ну.

— Вас ждут, — сказал человек. — Там же.

— Когда?

— Завтра.

Он повернулся и пошёл прочь, и Виталий смотрел ему в спину и понимал, что ему не назвали ни часа, ни условий, ни имени того, кто зовёт, и что торговаться в этот раз, судя по всему, не будут.

Викель подошёл и встал рядом, жуя.

— Поедете, барон?

— Поеду.

— Чего они хотят?

Виталий помолчал.

Чего? Хороший вопрос.

В прошлый раз я приехал с пустыми руками и уехал с кузнецом, каменщиком и жёрновом, потому что был им полезен и дёшев. А теперь я им не дёшев. Теперь я — та самая вещь, которой не должно быть.

— Вот и узнаем, — сказал он.

— А если они не про торг?

— Тогда и посмотрим, чего стоит моя железная кожа. Людей своих возьми. — сказал Виталий и пошёл в башню.

Горло, лёгкие, брюхо.

Спасибо, Хорн. Испортил человеку всю уверенность.

Дни в Солдаре считались не рассветами, а занятиями.

Рассветы тут были одинаковые: серое в окне, потом белое, потом чужой город начинал шуметь внизу и шумел до темноты. А занятия шли по счёту, и счёт вела Майза — коротким углём на доске у входа в зал, чёрточка за чёрточкой, по пять в связку. Римма поймала себя на том, что смотрит на эту доску каждое утро прежде, чем на людей.

Двадцать шесть чёрточек. Пять связок и одна.

Двадцать шесть раз я вошла сюда и двадцать шесть раз ушла ни с чем. Дома было еще хуже, дома я не могла спать.

Зал звенел. Он всегда звенел — сухим, высоким, чуть тошнотворным звоном, который не слышишь ушами, а чувствуешь в зубах и в переносице. Первую неделю от него болела голова. Теперь голова болела от другого.

— Ладонь, — сказала Майза.

Римма разбинтовала руку. Рана лежала поперёк ладони, узкая, тёмная, с той плёнкой вместо корки, которая не желала твердеть уже второй месяц. Края её были чуть шире, чем в поместье. Не намного. На волос в неделю, если считать честно, а она считала.

— Зови.

Римма позвала.

Это не было словом и не было мыслью. Дома, в первый раз, оно вышло само — от злости и от боли, и волосок крови встал над надрезом и продержался четыре удара сердца, и она запомнила эти четыре удара как самую большую победу в своей жизни. Здесь она тянулась к тому же месту внутри себя и находила там пустое. Не запертое. Не тяжёлое. Просто пустое, как пустая полка, с которой всё унесли, а полку оставили.

Капля набухла и повисла. Тяжёлая. Чужая.

— Ещё.

Она потянула сильнее. В переносице щёлкнуло, и по губе пошло тёплое.

— Довольно, — сказала Майза и подала тряпицу.

Римма зажала нос. Голову назад она не откидывала — это ей объяснили в первый же день, объяснила Эда, а не мастер: откинешь, и кровь пойдёт в горло, а глотать свою кровь — последнее дело, потом весь день мутит.

Своя кровь идёт из носа, когда её не звали. Но не идёт с ладони, когда зову. Смешно.

Малыши в дальнем углу зала гоняли по столешнице каплю воды. У девочки лет девяти капля ползла ровно, как жук, и на повороте не разваливалась.

— Не смотри туда, — сказала Майза.

— Я не смотрю.

— Смотришь. — Наставница села на скамью и вытянула ноги; у неё всегда болели ноги, и она этого не скрывала. — И зря. Они не делают то же, что ты. Они двигают воду, которой на них наплевать. Ты пытаешься договориться с собственной кровью, а кровь у человека одна и мнение у неё своё.

— У них выходит. У меня нет.

— У них выходит, потому что они как фокусники с ярмарки, кому какое дело до игр с водой. — Майза потёрла колено. — Слушай сюда, девочка. Твоя сила гораздо могущественнее и опаснее этой забавы, — она кивнула на малышей. — Не мудрено что и овладеть твоей силой сложнее и подчинить её тоже. Да и чужеземец твой далеко, а он, будь он рядом, помог бы твоей силе. Наделал дел твой отец.

Римма опустила тряпицу.

— Вы это уже говорили.

— И скажу ещё десять раз, нельзя было вас разделять. — Майза посмотрела на неё снизу вверх, буднично, как смотрят на телегу, которую надо разгрузить. — Будто если бы Геллерт решил иначе, кто-то ему возразил бы.

Римма перебинтовала руку сама, зубами затянув узел, как привыкла.

Она права, да и Коррин прав, нельзя было нас разделять. И в том что ни кто бы не возразил отцу, она тоже права. Война и так на пороге, какое кому дело что решил сделать со своим вассалом маркграф?

Она уже пошла к двери, когда что-то её остановило.

Не звук. В зале и не было ничего нового: тот же звон, тот же скрип скамьи, шёпот в углу. Просто на середине шага у неё под языком стало солоно и тепло, и она обернулась раньше, чем поняла зачем.

У дальней стены мальчишка лет двенадцати сидел на полу и держался за бровь. Тренировочный снаряд для магов земли валялся рядом. Между пальцами у мальчишки шло — не сильно, но шло, и по щеке уже дотекло до подбородка.

Римма стояла и очень отчётливо знала три вещи, которых знать не могла.

Что кровь тёплая. Что её немного — с ложку, не больше. И что она чужая, и чужая она не так, как чужая вода или чужой хлеб, а так, как чужой человек в твоей комнате.

— Госпожа Торнео, — позвал кто-то.

Она пошла к двери, не оборачиваясь.

Чуять — умею. Позвать — нет. Прекрасная у меня магия. Могу сказать, у кого в зале порез. Хоть в лекари иди.

Дядя присылал за ней раз в неделю, по средам, и это были единственные часы, когда Римма чувствовала себя не ученицей, а собой.

Кабинет Ратмира в верхней крепости был как он сам: широкий, тяжёлый, с картой во всю стену и без единой лишней вещи. Карту он не любил и говорил про неё, что карта врёт всегда, а особенно там, где красиво нарисовано.

Человек Ренье приезжал под вечер, менял лошадь и уезжал утром. Имени его при Римме не называли ни разу. Он был серый, невыразительный и до отвращения похож на всех остальных серых невыразительных людей, которых она за этот месяц перестала различать.

— Читай, — сказал Ратмир.

Серый читал по памяти. Бумаг он не возил.

— Айронвейл закончил набор в городе. Триста шестнадцать по спискам, из них годных — половина, но кормят всех. По деревням берут вторую сотню, платят вперёд, землю пока обещают на словах. Обоз собирают у северных складов. Судя по обозу, идти собираются не на месяц.

— Дальше.

— Гонцов господина маркграфа за три недели ушло семь. Дошло три. Двоих нашли на тракте у Ирны, ещё двоих не нашли вовсе. — Серый помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы стало понятно, что дальше главное. — При тех, кого нашли, лежали чужие вещи. Пряжка карвестской работы. Монеты Карвеста. У одного — обрывок шнура, каким в Карвесте вяжут тюки в порту.

Ратмир не сказал ничего. Он смотрел в карту.

— Карвест? — спросила Римма.

— Карвест молчит третью неделю, госпожа, — сказал серый. — Перони на письма не отвечает. Наши люди в порту не пишут. Тех, кого послали посмотреть, почему не пишут, тоже нет.

— И при убийцах — карвестские вещи.

— Так точно.

— Всякий раз?

Серый впервые за вечер поднял на неё глаза.

— Всякий раз, госпожа.

Римма подошла к стене и посмотрела на карту, которая врёт, особенно там, где красиво.

Семь гонцов. Четверо мёртвых. И у каждого при себе — маленький аккуратный Карвест.

Если бы я резала гонцов и хотела, чтоб думали на соседа, я бы подкинула один раз. Ну два. На третий уже стыдно.

— Дядя.

— Ну.

— Это слишком удобно.

Ратмир повернул голову.

— Что именно?

— Всё. — Она положила палец на тракт у Ирны и повела вниз, к морю. — Человек, который убивает гонца, торопится. Он забирает сумку и уходит. Он не раскладывает вокруг тела пряжки, монеты и верёвочки, чтобы нам было понятнее. Четыре раза подряд не раскладывает.

— Может, дурак.

— Четыре раза подряд — не дурак. Четыре раза подряд — это работа. — Римма выпрямилась. — Кто-то очень хочет, чтобы отец поссорился с Карвестом. И делает это старательно, как пишут письмо, которое должны прочитать вслух. Только он переигрывает.

Ратмир молчал, и молчал он так, что серый на всякий случай уставился в пол.

— Ты это сама надумала? — спросил он наконец.

— А что тут надумывать.

— Ничего, — сказал Ратмир. — В том и дело, что ничего. Я это думаю с первого тела. Ренье думает то же самое. И твой отец думает то же самое, и оттого спит хуже нас всех.

— Так почему тогда…

— Потому что второе тоже возможно, племянница. — Он всё-таки подошёл к карте и накрыл ладонью юг — весь, разом, от Верендила до моря. — Возможно, что Перони уже присягнул. И тогда он молчит не потому, что его подставили, а потому, что ему нечего нам сказать. И вот беда: молчит он в обоих случаях совершенно одинаково.

Он убрал руку.

— Дальше давай.

— Дальше — Кураль, — сказал серый.

Римма подняла голову.

— Господин маркграф посылал в мёртвые земли троих. Вернулось двое. — Серый говорил всё тем же ровным голосом, каким перечислял пряжки. — Третий помер по дороге назад, но не от чумы: свалился с гнойной ногой, наступил на что-то в развалинах. Те двое дошли до самого порта и лежали над ним двое суток.

— И?

— И порт живой, господин маршал.

Тишина в кабинете стала другой.

— Причалы расчищены. Не все — три из семи, но расчищены начисто, и не руками десяти человек. Свозят лес, много. Ставят склады — уже под крышей, госпожа, стены смолёные. Людей на месте немного, десятка четыре, и они не пугаются: ходят открыто, костры жгут открыто. — Он помолчал. — Кораблей нет ни одного. И вот это наши двое запомнили лучше всего. Порт есть. Кораблей нет. Ждут.

Ратмир очень медленно опустился в кресло.

— Чьи люди?

— Не знаю, господин маршал. Гербов нет. Одежда простая. Говор — не наш и не карвестский. Наши думают на Айронвейл.

— Наши думают на Айронвейл, — повторил Ратмир. — Ну конечно. Наши думают на Айронвейл, потому что у нас уже месяц на всё один ответ.

Римма смотрела на карту.

Кураль лежал на самом верху, у гор, между их землями и землями графа: маленькое серое пятно без единой надписи, которое картограф добросовестно оставил пустым, потому что не знал, что там теперь.

Айронвейл сидит поперёк дороги. У него армия, у него город, у него корона за спиной. Ему не нужен порт. Ему вообще ничего не нужно — ему достаточно однажды выйти и пойти.

Порт нужен тому, кому идти по земле неоткуда.

Она открыла рот и снова закрыла.

Мысль была слишком большая, и хвост у неё уходил в темноту, и Римма не понимала, за какой конец её тянуть. Она знала только, что если расчищают причалы, то не для того, чтобы туда однажды пришёл человек, который и так уже здесь.

— Дядя, — сказала она. — А зачем Айронвейлу порт?

Ратмир поднял на неё глаза.

Он смотрел долго — тем тяжёлым, неспешным взглядом, каким смотрел на её тарелку в первый вечер. Потом придвинул к себе лист, обмакнул перо и записал. Коротко, четыре или пять слов.

— Не знаю, — сказал он. — И это плохо, племянница. Я не люблю вопросов, на которые у меня нет даже дурного ответа.

Он отложил перо.

— Иди спать. И ешь.

Ивонна нашла её на другой день, и Римма поняла, что что-то не так, ещё прежде, чем та подошла.

Ивонна шла быстро. Ивонна никогда не ходила быстро.

— Идём в сад, — сказала она. — Идём, идём. Хлеб я взяла.

Они сидели у воды, и утки собрались, как всегда, и селезень-жулик, как всегда, грёб под себя, и Ивонна крошила ему хлеб — ему, а не маленькой, — и говорила без остановки о том, что мастер по стихиям наконец оглох и на второе ухо, и что в подливу теперь кладут не мускат, а какую-то дрянь, и что тот, в зелёном, оказался всё-таки роднёй казначею, только такой, о которой в приличном доме не говорят.

Потом она замолчала на середине фразы.

— Меня забирают домой, — сказала она.

Римма не сразу поняла.

— Как — забирают?

— Так. — Ивонна смотрела на уток. — Вчера пришло письмо от отца. Не мне. Магистрам. Мне отдельно, в две строчки: собирайся, за тобой приедут, будь умницей. — Она усмехнулась, и усмешка вышла кривая. — Мне двадцать один год, Римма. «Будь умницей».

— А учёба?

— А что учёба. — Ивонна пожала плечами. — У нас в Карвесте свои есть. Слабенькие, зато свои.

Она разломила остаток хлеба и бросила уткам весь, разом, чего никогда не делала: она любила растягивать.

— Ты не спрашивай, — сказала она. — Я всё равно не знаю. Я вообще ничего не знаю, я тут утками занята.

— Я и не спрашиваю.

— Спрашиваешь. Лицом.

Они посидели молча. Вода стояла тихая, зелёная, и в ней отражались белые стены, и по стене ползла вверх клеть, и человек в клети смотрел вниз, на воду, или не смотрел никуда.

— Знаешь, что смешно, — сказала Ивонна. — Я всё лето думала: вот приедет осень, будет холодно, тоскливо, и мы с тобой будем сидеть вот тут в шубах, как две дуры, и кормить этих скотин. Я прямо видела. Даже шубу выбрала.

Не будет осени. Ни шуб, ни уток, ни тебя.

А через год, может, мой отец и твой отец будут стоять на разных концах поля, и один из них там останется.

— Римма, я так боюсь что будет дальше. Все видят что ждёт марку, и никто не хочет это остановить. Просто сесть и поговорить. Мой отец не обсуждает со мной политику, он вообще молчаливый в последнее время. Моя свита тоже предпочитает делать вид что всё хорошо и главное сейчас это учеба. Как бы там ни было, знай, я лично не питаю неприязни к тебе, твоему отцу или вашему дому.

— Ивонна.

— Ну.

— Ты, когда приедешь, — Римма подбирала слова осторожно, как ступают по льду в оттепель, — не пиши мне.

Ивонна повернулась. В круглом весёлом лице у неё впервые не было ничего весёлого.

— Почему?

— Потому что письма читают.

Ивонна поняла сразу. Вот что было хуже всего — она поняла сразу, без объяснений, эта девочка, которая якобы ничего не знала и занята утками.

— Ладно, — сказала она. — Не буду.

Она встала, отряхнула ладони от крошек и вдруг, коротко и неловко, обняла Римму за шею — так, что у Риммы дёрнулось в горле и пришлось смотреть на воду, пока не пройдёт.

— Держи спину, — сказала Ивонна ей в ухо. — У тебя хорошо получается. Меня прямо злит.

И ушла по дорожке, не оглядываясь, и шла она опять медленно, как всегда ходила.

Римма осталась сидеть.

Граф Перони не отвечает на письма моего отца. Граф Перони не шлёт гонцов. Граф Перони, может быть, изменник, а может быть, оболганный.

И граф Перони забирает дочь из столицы.

Она смотрела на воду и думала об этом ровно и медленно, как учил отец, и получалось у неё то, чего она не ждала.

Он не строит козни. Он вытаскивает своих.

Так делают перед тем, как ударить, либо перед тем, как ударят.

Мой отец меня сюда привёз.

Она подобрала последнюю крошку с колена и бросила в воду, маленькой утке, до которой всё равно не долетело.

За ней прислали в тот же вечер, и это было не по расписанию, и она поняла всё раньше, чем вошла.

Римма уже подходила с Бренном и небольшим отрядом охраны к кабинету архимага, и увидела выходящую от него Эду.

А ты что там делаешь?

— Эда! Ты была у архимага? Зачем? — спросила римма и встретилась взглядом с Бренном.

— Простите, госпожа. Господин архимаг прислал за мной, спрашивал обо всём что происходило с момента как вы коснулись камня в Эшкорне.

— Ладно, расскажешь потом. Сейчас иди. — Эда поклонилась и удалилась.

— Меня он не спрашивал за то время что я здесь. Может появились какие-то новости? — спросила она у Бренна, он не сразу ответил, стоял немного прищурившись провожал взглядом Эду.

— Не могу знать, госпожа. Не думаю что могу даже понять замыслы архимага. Но если он что-то делает, то так оно и нужно.

Архимаг принимал не в зале и не в библиотеке. Он принимал в верхней комнате круглой башни, где не было ничего, кроме стола, двух стульев и окна во всю стену, и за окном лежал Солдар — весь, ярусами, до реки, и в нём уже загорались фонари, сами собой, один за другим, ровными белыми точками вдоль набережной.

Коррин стоял у окна. За два месяца он не стал ни дряхлее, ни крепче — он был одинаковый, как бывают одинаковыми старые деревья, у которых уже нечему меняться.

— Госпожа Торнео. Садитесь.

Она села. Он остался стоять.

— Я уезжаю, — сказал он. — Завтра до света.

Вот.

Она держала лицо. Это она умела лучше всего на свете.

— Надолго, архимаг?

— Не знаю. — Он смотрел в окно. — Впервые за очень много лет — не знаю. Может, до зимы. Может, дольше.

— Куда?

Коррин помолчал.

— В хрониках трёх орденов есть одиннадцать упоминаний о людях, пришедших не отсюда, — сказал он. — Одиннадцать за четыреста лет. Из них девять — сплетни: кто-то кому-то рассказал, что видел. Два — записи очевидцев. Одна из этих двух сделана в трёх днях пути от места, где я родился, и я знаю тот дом. — Он повернулся. — Я собирался туда сорок лет. Всё было важнее.

— А теперь не важнее?

— А теперь у меня в марке живой, — сказал архимаг. — Ходит, ест, вешает людей в Крорне. И у меня есть девочка, которая его позвала и не знает, что позвала, и никто из ныне живущих не может ей сказать, чем это кончается. — Он опустился на второй стул, тяжело, по-стариковски, обеими руками. — Я могу остаться здесь и до самой смерти читать доносы о том, кто с кем шептался на приёме. Или я могу поехать и, может быть, привезти вам ответ. Я стар, госпожа Римма. У меня осталось на один выбор.

Римма сидела прямо.

Он говорит правду. И правда эта — про меня, и мне от неё должно быть тепло.

А мне холодно.

— Вы сказали мне в первый день, — проговорила она ровно, — что пока я в этих стенах и числюсь вашей ученицей, меня не тронет никто. Ни граф, ни двор, ни тот, чьё имя тут не произносят. Что это не любезность, а закон.

— Сказал.

— И что закон этот крепок ровно до тех пор, пока вы стоите за моей спиной.

Коррин посмотрел на неё, и в светлых слишком внимательных глазах впервые за всё время что-то шевельнулось.

— Вы хорошо запоминаете, — сказал он.

— Я запоминаю только плохое. Хорошее не задерживается.

— Это пройдёт. — Он усмехнулся сухо. — Или не пройдёт, тогда из вас выйдет толк.

Он положил ладони на стол.

— Закон никуда не денется. Ученицей вы останетесь, ордена вы не покидаете, и любой, кто поднимет на вас руку внутри этих стен, поднимет её на орден, а не на дом Торнео. Это по-прежнему крепче любой стены.

— Но?

— Но стену надо кому-то держать, — сказал Коррин. — Поэтому слушайте внимательно. Пока меня нет, вами занимается магистр Велла. Всё, что касается вашей силы, вашего обучения и вашей безопасности, — через неё. Я оставляю ей письмо и оставляю ей вас, и это, госпожа Римма, второе по важности из того, что я сейчас делаю.

Дверь открылась без стука — не нагло, а так, как открывают дверь в комнату, куда тебя ждут.

Магистр Велла оказалась немолодой женщиной с прямой спиной и приятным, ничем не примечательным лицом — из тех лиц, которые в толпе не запоминаются, а вблизи оказываются добрыми. Одета была просто, чище и опрятнее всех в ордене. Она поклонилась Римме первой, прежде чем архимагу, и поклон вышел не церемонный, а какой-то домашний.

— Госпожа Торнео. — Голос у неё был низкий и спокойный. — Я знаю, что вы устали от того, что вас передают из рук в руки.

Римма не нашлась, что ответить.

— Вам не надо ничего говорить, — сказала Велла. — Я к вам подойду завтра после занятия, и мы поговорим о деле. Пока — одно. Спите вы плохо, едите вы мало, и вино вам не помогает.

Кровь бросилась Римме в лицо.

— Я не…

— Помогает пропустить ночь, — спокойно закончила Велла, — а не проспать её. Я не собираюсь вас за это стыдить, госпожа. У половины ордена то же самое, а у другой половины хуже. Я собираюсь давать вам отвар, от которого вам будет тяжелее вставать, но легче ложиться. Согласны — приходите. Не согласны — не приходите, вы ни дитя.

Вот теперь я понимаю, зачем он её оставляет.

Она за две минуты сказала мне то, чего остальные не сказали за месяц, и не сделала при этом ни одного лишнего движения.

— Согласна, — сказала Римма.

— Вот и хорошо. — Велла снова поклонилась. — Архимаг, я подожду за дверью.

Она вышла. Коррин смотрел ей вслед.

— Тридцать один год со мной, — сказал он. — Половина ордена её боится, вторая половина к ней ходит, когда болеет. Я ей верю больше, чем себе.

— Почему?

— Потому что себе я верю плохо. — Он поднялся, придерживаясь за стол. — Теперь последнее, и слушайте это, госпожа Римма, внимательнее всего остального.

Она встала тоже.

— Ваша сила не растёт, и вас это мучает, — сказал архимаг. — Я знаю. Майза докладывает. Вы стоите в звенящем зале и не можете поднять каплю, и вам стыдно, и вы решили, что вы жалкая.

— А это не так?

— Это ровно наоборот. — Коррин смотрел ей в лицо. — Она не спит, госпожа. Она копится. Она не выходит через ладонь, потому что ладонь — дверь, и вы её не можете открыть, сколько ни бейтесь. Но когда вы подберете ключ. Постарайтесь открыть её медленно.

— Медленно открыть?

— Именно.

Он подошёл к окну.

— Вот что я хочу, чтобы вы поняли до того, как это случится. Когда дверь откроется — а она откроется. Если вы резко её распахнёте, из вас выйдет разом всё, что копилось. Не капля. Всё. И в тот момент, госпожа Римма, вы не будете хозяйкой. Хозяином будет голод.

Он помолчал.

— Я говорил вам в поместье, что магия крови сожрёт вашу личность, если вы не возьмёте эмоции под руку. Тогда вы решили, что это присказка старика. Сейчас я скажу иначе, потому что времени у меня нет на присказки. — Он обернулся. — Вы сделаете что-то страшное. Скоро. И вы этого не выберете. Единственное, что вы можете выбрать заранее, — что вы будете думать о себе на следующее утро.

Внизу, под окном, зажёгся ещё один фонарь. Потом ещё.

— Я не поняла, — сказала Римма.

— И слава богам, — сказал архимаг Коррин. — Поймёте — вернусь, обсудим. Доброй ночи, госпожа Торнео.

Ночью она не пила.

Не из решимости — просто кувшин остался внизу, а идти было лень, и она лежала в темноте, обхватив колени, и слушала, как за дверью, ходят слуги.

Эда спала с ней в комнате, на узкой кровати стоящей у двери. Дышала Эда неглубоко. Она всегда так спала — чутко, будто держала где-то внутри натянутую нитку, чтоб дёрнуло от первого скрипа.

Все в этом замке так спят. Дядя — потому что война. Бренн — потому что служба. Эда — потому что…

Мысль не додумалась. Мысли в последнее время не додумывались до конца — они начинались, доходили до середины и осыпались, как та капля.

Она уснула незаметно и проснулась среди ночи от того, что ей стало ясно.

Не страшно. Именно ясно — той дурной, стеклянной ясностью, какая бывает в четыре утра, когда всё видно и ничего нельзя. Она лежала и думала о белых точках фонарей вдоль набережной, которые горят потому, что где-то в подвале сидят люди и держат огонь.

Он уехал.

Он не бросил меня. Он поехал за ответом, потому что ответ мне нужнее, чем старик у двери.

И всё-таки он уехал, и завтра в этом городе не станет ни одного человека, чьё слово выше слова графа Айронвейла.

Рана под повязкой ныла и тянула в такт сердцу.

И где-то очень далеко, за лесами, за трактами, за всем этим спящим белым городом, нитка дёрнулась. Коротко. Сильнее, чем в прошлый раз.

Римма лежала, не двигаясь, и считала удары, пока не отпустило.

Утром Коррина уже не было в Солдаре, а к полудню об этом знали все.

Она поняла это не из объявления. Объявления не было. Она поняла по коридору.

Коридор был тот же, и люди в нём были те же, и звенело так же. Просто её перестали задевать плечом. Двое, что месяц смеялись ей в спину, отступили к стене раньше, чем она поравнялась, и один зачем-то поклонился. Мастер по стихиям, глухой на оба уха, поздоровался первым.

Что происходит? Почему они так себя ведут?

Вчера я была девчонкой при живом архимаге, и меня можно было толкать. Сегодня я девчонка при уехавшем архимаге, и меня надо трогать осторожно — вдруг он вернётся.

В зале Майза поставила её на то же место, что и все двадцать шесть раз до этого.

— Ладонь.

Римма разбинтовала.

И в этот момент у дальней стены снова лопнула чья-то кожа.

Это вышло глупо и мелко: у худого мальчишки в сером, того самого, с рассечённой бровью, что-то не получилось. Он ойкнул и зажал рот руками, а у его напарника из носа пошла кровь.

Кто-то охнул. Кто-то побежал за тряпкой. Майза повернула голову.

А Римму согнуло.

Не от боли. Внутри неё что-то встало и потянулось — само, с той жадной, радостной готовностью, с какой пёс срывается на свист, — и она успела только вцепиться здоровой рукой в столешницу.

Кровь у мальчишки поднялась с пола.

Не вся — с ложку, две. Тёмные капли оторвались от досок и пошли вверх, ровно, без дрожи, и повисли в воздухе на высоте её плеча.

И двинулись.

Капли прошли мимо учеников, в двух шагах, не свернув и не замедлившись, и пошли через зал ровной низкой цепочкой, туда, где не было никого кроме Риммы.

Она рванулась внутрь себя — туда, где всё это время была пустая полка, — и вцепилась, и потянула на себя, и первый раз за двадцать шесть занятий там, внутри, оказалось не пусто, а полно до краёв, и оно рвалось наружу мимо неё, как вода мимо ладони.

Капли дрогнули.

И осыпались.

Кровь упала на пол сразу вся, шлёпнув мокро и некрасиво, и мальчишка заорал, а от Риммы шарахнулись — не двое, не трое, весь зал разом, скамьи загрохотали.

Она стояла посреди звенящего зала, зажимая ладонь, и по подбородку у неё текло, и в ушах было тихо.

Майза подошла первой. Единственная.

— Ну вот. Уже что-то. Видела? — спросила она очень спокойно.

— Видела, — сказала Римма.

— И что это было? Почему прервала?

Римма смотрела на тёмное пятно на полу.

Чужая кровь встала и пошла ко мне. Я её не звала. Она сама меня заметила.

— Ничего, — сказала Римма ровно. — Испугалась и не удержала.

Майза посмотрела на неё долгим, усталым, всё понимающим взглядом человека, который много работает и мало спит.

— Ну-ну, — сказала она. — Иди умойся.

Римма пошла к дверям — прямо, ровно, не глядя ни на кого, потому что смотреть было нельзя.

Он сказал: сила ищет свою дверь. Он не сказал, как её открыть плавно.

Я не хозяйка. Я открою её резко и будет беда. Как я буду к себе относиться после этого?

В коридоре ей поклонились ещё двое.

Ехали шестеро: Виталий, Викель и четверо солдат Торнео.

Дорога до трактира заняла остаток дня, и весь этот день Виталий, глядя в спину Викелю, думал не о том, что скажет. Он думал о горле, лёгких и брюхе.

Раньше я ехал бы на такой разговор спокойно. Я непробиваемый, чего бояться. А теперь еду и считаю, чем меня можно взять, пока я буду сидеть за их столом и делать умное лицо.

Спасибо, Хорн. Испортил человеку всю уверенность.

Не пить у них. Не есть у них. К стене спиной. Викеля рядом. И не давать себя увести в отдельную комнату, как бы вежливо ни звали.

Он проговорил это про себя дважды, как проговаривал перед схваткой на ковре, когда ещё был жизнь назад студентом и самбистом в городе, которого тут никто не выговорит.

Разница была в том, что на ковре не травят.

К трактиру подъехали в сумерках.

— Двое со мной, — сказал Виталий, спешиваясь. — Двое здесь, у коней. С улицы дверь не закрывать. Что бы ни услышали внутри — внутрь не лезть, пока я сам не крикну или пока не выйдет Викель. Викель выйдет — слушать Викеля.

— А если вы не выйдете, барон? — спросил старший из солдат, немолодой, обстоятельный.

— Тогда, — сказал Виталий, — вы ничего уже не поправите, так что и не суйтесь. Едьте в крепость и скажите Радиму и Лине. Всё.

Он толкнул дверь.

В трактире не было никого лишнего.

Ни купцов, ни возчиков, ни собак. Очаг горел, одноглазый хозяин тёр всё ту же кружку с тем же усердием обречённого. За сдвинутыми столами сидели человек десять — те же тёртые, спокойные мужики, что и в прошлый раз. Усатый был среди них, в середине, с тем же круглым добродушным лицом мясника.

Он не встал.

Виталий сел напротив. Не там, где ему оставили место, — а с краю, спиной к простенку между окном и очагом, чтобы видеть и дверь, и всех сразу. Викель встал у него за плечом. Двое солдат остались у входа.

На столе перед Виталием стояла кружка. Полная.

Он на неё не посмотрел.

— Барон, — сказал усатый приветливо. — Доехали. Вина?

— Нет.

— Правильно, — одобрил усатый, как и в прошлый раз. — Вино тут по прежнему дрянь.

В прошлый раз я решил, что это присказка. А сейчас думаю: а не проще ли им, чтоб я всё-таки выпил.

— Говори, — сказал Виталий. — Ты меня звал.

Усатый посмотрел на него, и добродушие с его лица потихоньку сползло — не всё, но заметно. Осталось дело.

— Звал, — сказал он. — Разговор, барон, будет короткий и невесёлый, так что давайте без плясок. Хозяин наш посчитал.

— Что посчитал?

— Вас. — Усатый сложил руки на столе. — Во сколько вы ему обходитесь. И вышло дорого, барон. Дорого. Кузнец — деньги. Каменщик — деньги. Жёрнов ваш, зараза тяжёлый, — деньги и морока. Маг земляной — это вообще золото, маг неделю у вас ковырялся, а маги, вы сами знаете, по золотому в день, и вверх. — Он покачал головой. — Это всё хозяин заплатил. Из своего. За то, чтоб вы сидели тут удобным бароном и в нужную ночь не мешали телеге проехать.

— Я и не мешал.

— Пока не мешали, — согласился усатый. — Но вот в чём штука, барон. Удобный барон — он ведь какой? Бедный. Слабый. Пьющий. Такому платишь малость — и он твой, потому что больше ему взять неоткуда. А вы… — Усатый обвёл пальцем воздух, будто обводя весь Крорн разом. — Вы стену подняли. Гарнизон завели. Торг открыли. Друидов вон приветили, с Озёрным хотите подружиться. Вы, барон, не удобный. Вы растёте. А который растёт — тому одной малости мало, тому дай ещё, потом ещё, а потом он и вовсе решит, что телеги-то через его ворота идут, так пусть и доля будет его, а не хозяйская. — Он посмотрел Виталию в глаза. — Дорогой вы стали, барон. И с каждой неделей дороже.

Вот оно. Не за то, что я плохой. За то, что я не сдох и не спился. За то, что справился.

Смешно. Если бы я тут запил, как они ставили, — жил бы да жил.

— И металл, — добавил усатый, помолчав. Голос у него стал суше. — Полоса. Оплавленная. Хозяину доложили. Хозяину не понравилось, барон. Очень не понравилось. Он человек насчёт своего добра тяжёлый, а тут не просто пропажа — тут чего-то такое, чего никто не понимает. Половина полосы холодного железа — куда? Как? Он спрашивает — а ему говорят: барон сказал «так вышло». — Усатый чуть наклонил голову. — Хозяин не любит, когда «так вышло». Хозяин любит, когда понятно.

— Дальше, — сказал Виталий.

— А дальше просто. — Усатый развёл руками. — Вам, барон, надо уехать. Из Крорна. По-хорошему, тихо, за неделю. Собрались, сели на коня — и нет вас. Дальше живите где хотите, хоть у маркграфа под крылом, хоть за морем, хоть в замке утопшего короля. К вам никаких претензий. Долг ваш хозяин прощает — считайте, за беспокойство. Только Крорн освободите.

В трактире стало тихо. Дрова стрельнули в очаге.

Виталий сидел, положив руки на стол — обе, на виду, — и молчал ровно столько, чтобы стало неудобно всем, кроме него.

— А то что? — спросил он наконец.

Усатый вздохнул. Почти с сожалением.

— А то смерть, барон, — сказал он просто. — Чего уж там. Не уедете за неделю — умрёте. Не в бою, не красиво. Тихо. Однажды. Может, за ужином, может, во сне, может, оступитесь на стене в темноте и упадёте головой на камень. Мы это умеем, барон. Мы этим кормимся.

Викель за плечом у Виталия шевельнулся — тяжело, коротко. Усатый глянул на него, потом снова на Виталия, спокойно.

Виталий смотрел на усатого и чувствовал две вещи разом, ясно и отдельно.

Первая была злость — та самая, хорошая, жгучая. Она поднималась ровно, без дыма.

Вторая была страх. Настоящий, холодный, животный, какого он не знал уже давно, — с той самой ванны, с первого дня. Потому что усатый не грозил. Усатый называл цену. Спокойно, по-деловому, как человек, который эту работу делал сто раз и сделает в сто первый, не изменившись в лице.

Он не врёт. Вот что хуже всего. Он совсем не врёт. Меня правда убьют — не мечом, которого я не боюсь, а тем, чего я и правда боюсь, потому что от этого нет железа.

И я знаю, что мне надо сказать. Умное, гибкое, торговое. «Дайте подумать». «Давайте сговоримся». «Что вы хотите, чтоб я делал».

Но скажу другое.

— Попробуй, — сказал Виталий.

Слово упало на стол и легло. Одно.

Он сам удивился, как ровно оно вышло. Не с вызовом — вызов они бы поняли и приняли. Просто ровно. Как «нет».

Усатый посмотрел на него долго. В глазах у него не было теперь ни добродушия, ни злобы — было что-то вроде усталого профессионального интереса, с каким мастер смотрит на чужую скверную работу.

— Не сейчас, — сказал он наконец.

Не «попробуем». Не «пожалеешь». Именно — не сейчас. Будто сверился со списком, где против имени барона Крорна уже стояла своя пометка и свой срок, и срок этот был не сегодня.

Он встал. Встали все десять.

— Езжайте домой, барон, — сказал усатый, и добродушие вернулось на его лицо, как возвращается на место маска. — Неделя у вас есть. Подумайте. Умный человек за неделю много чего передумает.

Виталий поднялся. Кружку на столе он так и не тронул.

— Я подумал, — сказал он. — Ещё в дверях.

И вышел, спиной чувствуя десять взглядов, — и не оборачиваясь, потому что оборачиваться было нельзя, а идти ровно было можно, и он шёл ровно, пока за спиной не стукнула дверь и в лицо не ударил холодный ночной воздух с болота.

Только во дворе, у коней, он заметил, что руку от локтя до кисти прихватило железом — тонко, чуть, само. Тело знало про страх больше, чем он позволял себе знать.

Он натянул рукав.

Обратно ехали в темноте, и первые две мили Виталий молчал, а Викель не лез.

Потом Викель сказал:

— Зря вы так, барон.

— Знаю.

— Им теперь нельзя иначе. Вы им при своих сказали «попробуй». Такое не прощают — не со зла, а по ремеслу. Простят одному — завтра каждый барон будет им «попробуй» говорить. — Викель пожевал. — Они вас теперь убьют. Не потому, что хотят. Потому, что надо.

— Знаю, Викель.

— Тогда зачем сказали?

Виталий смотрел в чёрную полосу болота слева от тракта.

А затем, Викель, что я устал.

Устал, что мне все объясняют, где я не прав, кому я задолжал и перед кем встать на колени. Хорн объясняет. Гурт объяснял. Усатый вот объяснил. Все они правы, и от каждого их «правильно» мне надо отдать по куску: тут долг, там уступку, тут уехать по-хорошему.

А я не хочу отдавать по куску. Я хочу понять как домой вернуться. Хочу чтобы Торнео меня не посадил в темницу за измену.

Вслух он сказал другое:

— Затем, что уехать по-хорошему — это тоже умереть, Викель. Просто медленнее и без крепости. Я тут месяц с небольшим, а мне уже есть что терять. Первый раз в жизни. Не хочу проверять, каково это — когда отняли.

Да и пацаны бы не поняли если перед быками заднюю давать.

Викель ехал молча ещё с полмили.

— Ну, — сказал он потом. — Дурак вы, барон. Но дурак понятный. За понятного дурака и постоять не жалко.

Спасибо. Кажется, это у него высшая похвала.

Дальше Виталий думал уже холодно, без злости, потому что злость — плохой советчик, когда надо считать.

Итак. Теперь меня хотят убить все. Кресвел — за сына и по приказу. Айронвейл — чтоб выбить камень из стены Торнео. Балетори щупает границу без гербов. А теперь ещё и эти, из тумана.

Он остановился на этой мысли, и она была нехорошая.

Стоп. Хорн обещал пощипать Кресвела на болотах. Хорн — это Айронвейл или кто-то около. А эти — Балетори. Разные конторы, разные хозяева.

И если одна контора решит меня убрать раньше, чем вторая соберётся мне помочь?

Отлично. Просто отлично.

Крепость встретила их огнём в бойницах и приличного вида стражей. Виталий отдал коня, поднялся к себе и до утра не уснул.

От безрезультатных раздумий.

Хорн приехал через несколько дней. Сам. Снова один.

На этот раз он не улыбался у ворот и не ждал, пока его заметят. Он въехал во двор, спешился, отдал повод первому попавшемуся мужику и пошёл к башне так, как ходят по своему дому, — и Виталий, глядя на это сверху, отметил, что вежливости в нём стало меньше ровно настолько, насколько прибавилось дела.

— Барон.

— Хорн.

— У вас в трактире был разговор, — сказал Хорн, входя. — Дней пять назад. Кончился он словом «попробуй».

Виталий стоял у стола и молчал.

Так. Значит, и это.

В трактире было десять человек, Викель и двое моих у двери. Тринадцать душ. И через пять дней это знает человек, которого там не было и который сидит не в Крорне.

— Ты быстро узнаёшь, — сказал он.

— Я иначе не ем, — сказал Хорн.

Он сел без приглашения, положил перчатки на стол и сложил руки — гладкий, вежливый, никакой.

— Не пугайтесь, барон. Я не с ними. У них своя контора, у нас своя, и мы друг другу не кланяемся. — Он чуть повёл плечом. — Но края у нас общие, и через край всегда что-нибудь переливается. Особенно такое красивое.

— Что красивое?

— Барон, который в лицо десятерым говорит «попробуй». — Хорн улыбнулся тонко. — Это, знаете, редко. Обычно люди торгуются. Вы, я гляжу, вообще плохо умеете торговаться о себе. О жёрнове — умеете, а о себе нет.

Виталий сел напротив.

— Ты приехал это сказать?

— Я приехал сказать три вещи, — сказал Хорн. — Первая приятная, вторая полезная, третья вам не понравится. С какой начать?

— По порядку.

— Разумно. — Хорн разгладил перчатку на столе. — Первая. Наше уговорённое — в силе. Барона Кресвела мы встретим на болотах, как обещали. Из тумана, ночью, и растаем. Хозяева моё слово подтвердили, и это, барон, не любезность: им по-прежнему невыгодно, чтоб на этой дороге сидел человек графа Айронвейла. Так что тут можете спать.

— А вторая?

— Вторая — счёт. — Хорн поднял глаза. — Молвен Кресвел вышел из своего баронства третьего дня. С ним сто восемьдесят человек, из них четыре десятка конных и десятка полтора — люди, которые воюют за деньги и умеют. Обозов маловато, значит идёт штурмовать а не осаждать. Идёт медленно, потому что две телеги странные, тяжелые, что то спрятано под рогожей.

— Что именно?

— Не знаю, — сказал Хорн. — И это меня, барон, беспокоит больше, чем сто восемьдесят человек. Кресвел — дурак, но дурак не бедный: ему дали денег, дали людей и дали что-то, что он везёт под рогожей и никому не показывает. У человека, который идёт брать разваленную крепость с тринадцатью пьяницами, таких телег быть не должно.

— У меня тридцать.

— У вас тридцать, — согласился Хорн. — Он этого не знает. Или знает и потому везёт две телеги.

Виталий встал и подошёл к окну. За окном лежали болота, и над ними стояла та ровная белая муть, которая тут поднималась к вечеру и не расходилась до утра.

— Сколько у меня времени?

— Если пойдёт трактом — двенадцать дней. Если срежет через приболотье — девять. — Хорн помолчал. — Он срежет.

— С чего ты взял?

— С того, что ему велели спешить. — Хорн говорил без нажима, как читают ведомость. — А ещё с того, барон, что человеку, который идёт мстить за сына, всегда кажется, что он едет слишком медленно.

Девять дней.

А неделя от усатого кончается через два.

То есть сначала меня попробуют убить тихо. И только если не выйдет — придёт Кресвел и попробует громко.

Хорошая очередь. Логичная. Как в поликлинике.

— Третье, — сказал Виталий, не оборачиваясь. — То, что мне не понравится.

— Третье вот какое. — Хорн подождал, пока он повернётся. — Вас, барон, никто не убьёт, если вы возьмёте жетон.

Тишина.

— Тот, что я вам оставил на телеге. Птица с крыльями. Он у вас, я знаю, вы его таскаете в кармане вместе с их бронзовым кругляшом и, наверное, иногда перебираете пальцами. — Хорн смотрел на него ясно и почти дружелюбно. — Возьмите его всерьёз. Не служить — я уже понял, что вы не можете, у вас там привязь. Просто станьте нашим человеком на этой дороге. Один раз в месяц письмо: кто прошёл, чей, что вёз. Больше ничего.

— И?

— И тем, кто вам грозил в трактире, скажут сверху, что барон Крорна — не их забота. — Хорн пожал плечами. — Они не станут спорить, барон. Они деловые люди. Им скажут «этого не трогать» — они не тронут и ещё извинятся, и жёрнов вам, может, второй привезут. Ваша неделя перестанет существовать. Ножа в ужине не будет. Спать будете как ребёнок.

Виталий стоял и слушал, и слушал он очень внимательно, потому что предложение было хорошее.

Вот в чём была беда. Оно было по-настоящему хорошее.

Он не просит меня открыть ворота. Он не просит предать Геллерта в бою. Он просит писать письма про телеги — про те самые телеги, которые я и так считаю и записываю, и про которые я уже написал маркграфу сам, своей рукой, через Викеля.

Я уже делаю ровно это. Разница только в том, кому идёт бумага.

И за это с меня снимут смерть.

Он поймал себя на том, что стоит и молчит слишком долго, и что Хорн это видит, и что Хорн специально не мешает.

— Красиво, — сказал Виталий.

— Я стараюсь.

— Ты подождал, пока меня приговорят, а потом приехал предложить жизнь.

— Не я приговаривал, барон. — Хорн даже не обиделся. — Я вообще ничего не делал. Я просто был рядом, когда вам стало нужно. Это не подлость, это ремесло. Подлость — это когда я бы их к вам подослал сам. Такое тоже умеют, но я так не работаю, мне потом с людьми разговаривать.

— А если я скажу «нет»?

— Тогда я уеду, — сказал Хорн, — а уговор про Кресвела всё равно останется в силе, потому что он не про вас, а про дорогу. И вы будете девять дней ждать войско и одновременно смотреть, что вам подали на ужин. Если не умрете раньше. — Он развёл руками. — Я вам, барон, не враг. Я вам просто очень выгодный.

Виталий сел обратно.

Он думал недолго. Считать он умел, а тут и считать было нечего — счёт сходился в одну сторону, и именно поэтому.

— Нет, — сказал он.

Хорн поднял брови. Впервые за оба разговора — по-настоящему.

— Причину скажете?

— Скажу. — Виталий положил ладони на стол. — Ты просишь письмо раз в месяц. Я напишу первое, и это будет правда: столько-то телег, оттуда, туда. Второе тоже будет правда. А на третье ты попросишь уточнить, и на четвёртое — посмотреть, и однажды ты попросишь чего-то, чего мне не захочется, и напомнишь, что я уже пишу восемь месяцев. И я не смогу сказать «нет», потому что «нет» надо говорить в первый раз. Второго первого раза не бывает.

— Ишь, — сказал Хорн негромко.

— И ещё. — Виталий смотрел на него. — Ты сейчас продаёшь мне мою же жизнь. Она у меня и так есть. Мне не нравится покупать своё.

Хорн помолчал.

Потом кивнул — коротко, деловито, без всякого разочарования, как кивают, вычёркивая строку и переходя к следующей.

— Ладно, — сказал он. — Жетон оставьте всё равно. Он вам ничего не стоит.

— Он мне стоит того, что я его ношу.

— Вот и носите. — Хорн поднялся и стал натягивать перчатки. — Ещё одно, барон, безо всякой платы. Просто чтоб вы знали, потому что вам всё равно скажут, только позже и хуже.

— Ну.

— Архимаг Воренна уехал из Солдара. — Хорн разгладил кожу на пальцах. — Недели полторы как. На север, надолго, ищет что-то в старых бумагах. Оставил вместо себя магистра, добродушную женщину.

Он посмотрел на Виталия.

— Вам это, наверное, ничего не говорит.

Мне это ничего не говорит.

— Ничего, — сказал Виталий.

— Ну вот и хорошо, — сказал Хорн. — Всего доброго.

Он вышел, и во дворе было слышно, как он берёт коня, и как копыта стучат по камню, и как открывают ворота.

Виталий постоял у окна.

Потом сел, вытащил из кармана оба жетона и положил их перед собой на стол — тёмный с птицей и гладкий бронзовый.

Девять дней до Кресвела. Два — до конца недели.

Тридцать человек, четверо стариков, Викель, пятеро друидов и кошка.

И две телеги под рогожей, про которые не знает даже тот, кто знает всё.

Он сгрёб жетоны обратно в карман и пошёл вниз, во двор, где Радим с двумя мужиками уже второй день ковырялся у перемычки, приколачивая к заслонке скобу.

Ладно.

Работать.

Неделя, которую дал усатый, истекла в тот день, когда Виталий понял, что с ним что-то не так.

Началось с малого: с утра тянуло затылок, и он списал это на бессонную ночь и на разговоры про закладку в стене. К обеду затылок не отпустило, а прибавилась слабость — та особая, нехорошая слабость, которая не от усталости, а будто из тебя откачали что-то изнутри. К вечеру его прошиб холодный пот на ровном месте, посреди двора, при том что было не жарко, и пол под ногами сделал попытку качнуться.

Он сел на бревно у лебёдок и сидел, пока не отпустило.

Руки дрожали ещё какое-то время после того, как отпустило голову, — мелко, на кончиках пальцев, как у Радима, который то и дело жаловался на возраст. Только Радиму было хорошо за шестьдесят, а Виталию не было и двадцати трёх, и раньше руки у него не дрожали никогда — разве что от холода или от долгой работы мечом, а не просто так, посреди двора, ни с того ни с сего.

Так. Это не усталость.

Усталость я знаю. Усталость — это когда хочется спать. А это — когда хочется лечь на землю и не двигаться, потому что двигаться почему-то страшно.

Давление упало что ли? Не хотел бы я здесь заболеть чем-то серьезным. Что они смогут то, корешками да отварами лечить.

— Барон, — сказал Викель, подошедший проверить крепления. Один взгляд — и добродушия у него на лице поубавилось так же, как у усатого в тот вечер. — Вы серый.

— Голова кружится, — сказал Виталий. — И тошнит. Второй день.

— Второй?

— Вчера думал, съел что-то не то.

Викель посмотрел на него ещё раз, дольше, и в этом взгляде читалось то же самое, что уже провернулось в голове у самого Виталия и что он сам себе боялся выговорить.

— Кто вам готовит второй день? — спросил Викель.

Ответ они оба знали заранее.

Стряпуху звали — Виталий вдруг понял, что даже не спрашивал её имени за месяц с лишним, она была просто «стряпуха», молчаливая баба с руками в старых ожогах, — и её не было на кухне.

Не было со вчерашнего вечера, если считать точно. Ушла, как обычно уходила на ночь в деревню, и не вернулась к утренней каше, а вместо неё встала одна из девок, которая, запинаясь, сказала, что видела вчера, как та говорила у ворот с каким-то мужиком, «не нашим, приезжим», и больше не видела.

Лекаря в Крорне не было. Не было и в деревне — повитуха была, костоправ был, а лекаря, который разбирался бы в ядах, не было ни одного в дне пути в любую сторону.

— Гонца, — сказал Виталий. — Быстрого. В ближайший город, к лекарю, за деньги, за что угодно. Скажи — барон болен, платит втрое, пусть едет как может.

Викель кивнул и отправил самого молодого из четверых Торнео — тот вымахнул на коня и ушёл за ворота галопом раньше, чем Виталий договорил последнее слово.

— А со стряпухой что? — спросил Викель.

Хороший вопрос. У меня на него два ответа, и оба плохие.

— Прочешите крепость, — сказал Виталий. — Двор, башню, сараи, подвал. Всё. Если она пряталась — найдём. Если сбежала совсем — узнаем хотя бы куда и с кем.

— А деревню?

Виталий подумал.

Деревню. Много дворов, сотня людей, и у меня нет времени спрашивать каждого, кто вчера с кем говорил у ворот. У меня, если Хорн не соврал, дней семь до Кресвела и ни одного лишнего человека, которого можно потерять на пустом обыске.

— Деревню — нет, — сказал он. — Не сейчас. Не хватит рук, а те, что есть, нужны на стене, а не на обходе дворов.

Радим, слышавший разговор от лебёдок, где считал мешки, подошёл сам.

— Я схожу, барон, — сказал он. — Один, тихо. Меня в деревне уже не боятся, я свой почти. Поспрашиваю, кто что видел, не пугая. Если что найду — прибегу.

— Один не ходи в темноте.

— Хочешь сладкую манду — лезь в глубокую нору! — Радим позволил себе полуулыбку, единственную за весь разговор. — В темноте и не пойду, барон. Схожу засветло, вернусь засветло, а если припоздаю — заночую у кого-нибудь и приду утром. Мне не двадцать лет геройствовать.

Он пошёл седлать коня, деловито, как ходил за мешками с зерном, — и в этой деловитости было больше уверенности, чем во всех заверениях Викеля вместе взятых.

Крепость прочесали до последнего сарая. Заглянули в колодец — не потому что верили, что там что-то найдут, а потому что не проверить колодец значило потом всю жизнь гадать. Перевернули сеновал, простучали стены в старой кладовой, в подвалах и складах. Проверили потайной склад, в котором хранились бруски из холодного металла. Нашли мышиные гнёзда, прошлогоднее зерно, пропавший год назад тесак — и никого лишнего.

Комната стряпухи, крохотная каморка за кухней, оказалась пуста в самом скучном смысле: тюфяк, сундучок с двумя сменами одежды, глиняная свистулька — детская, судя по размеру, хотя детей у неё, кажется, не было, или Виталий просто не знал. Ничего, что говорило бы, куда и зачем она ушла. Ничего, что говорило бы, что она вообще собиралась уходить.

Стряпуха ушла — или её увели — и с концами.

Радим вернулся засветло, обойдя половину дворов, — никто ничего не видел, никто ничего не знает, обычный деревенский разговор, в котором все всё знают и никто не говорит вслух. Доклад сдал коротко, тем же тоном, каким считал мешки, и ушёл спать.

Ночью Виталию было хуже. Голова гудела, к горлу подкатывало, а ноги отказывались держать ровно, и когда он лёг, потолок над ним медленно поплыл в сторону, будто комнату кто-то не спеша разворачивал.

Лина осталась.

— Спи в своей палатке, — сказал он ей, уже сквозь муть. — Я не помру за ночь.

Пожалуйста останься. Если меня отравили и я буду умирать сегодня, я бы хотел что-бы рядом была ты. Что-то мне прям страшно. Сучья банда и Балетори и устатый чёрт из таверны. Если не сдохну я вас перебью всех!

— А если помрёшь — кто мне скажет? — Она села на пол у его лежанки, привалившись спиной к стене, с ножом на коленях. — Спи. Я тут.

Он полез в карман, нащупал сложенный вдвое листок — письмо Римме, начатое три раза и ни разу не законченное, — и на секунду подумал, не дописать ли его сейчас, пока ещё может держать перо ровно. Потом понял, что письмо, дописанное человеком, который боится не проснуться, будет звучать как завещание, а не как письмо, — и убрал листок обратно, не разворачивая.

Он уснул раньше, чем успел ответить, — резко, тяжело, как проваливаются в воду с камнем на шее.

Во сне ему снился Киров.

Обычный, серый, без чудовищ. Он шёл по знакомому двору — тому самому, где рос с восьми лет, — и всё было как всегда, только очень тихо и очень темно, будто выключили не свет, а звук. Дверь его подъезда стояла приоткрытой, и он знал, что не должен туда заходить, но зашёл, потому что во сне так бывает: знаешь и всё равно идёшь.

На лестнице пахло сыростью и почему-то речной тиной.

Где-то этажом выше кто-то тренировал удары по мешку — глухие, ритмичные, — звук был совершенно обычный, из тех вечеров, когда он сам гонял мешок в зале после района. Только сейчас каждый удар отдавался не в ушах, а прямо под рёбрами, будто бил не он, а в него.

Дверь в квартиру была отперта. Ванна была полная, вода в ней стояла неподвижно и чёрная, без единого отражения, хотя свет в ванной горел.

Он подошёл к ванне и наклонился посмотреть, и в этот момент что-то тонкое и очень сильное обвило ему шею сзади — не руки, что-то вроде верёвки, скользкое и холодное, — и потянуло назад, к воде, и он захрипел, попытался просунуть пальцы под петлю и не смог, и вода в ванне вдруг вспенилась и потянулась к нему навстречу, как живая, а грудь сдавило так, что он не мог набрать воздуха ни на волос.

Задыхаюсь.

Это не сон. Это.

Он проснулся резко, дёрнувшись всем телом, и то, что душило его во сне, оказалось на месте и наяву.

Комнату освещал только огарок свечи, почти догоревший, и в этом дрожащем свете вокруг лежанки стояло слишком много одинаковых фигур.

Горло душило не руками и не верёвкой — чем-то невидимым и очень сильным, тем самым холодным сжатием, каким оплели ноги в лесу, когда он только появился здесь. Только теперь оно держало не одного человека, а сразу двоих и сдавливало горло как удав жертву. Виталий рванулся всем телом и не сдвинулся ни на палец: держали снаружи, чужой силой, придавившей его к доскам так же надёжно, как гвоздь держит доску.

Рядом хрипела Лина. Её держало то же самое — туго стянутая петля вокруг горла, — и когти, которыми она пыталась стать пантерой, скребли по одеялу и не находили формы: перекинуться значило отпустить последний воздух, а воздуха и так не было.

Не могу вдохнуть. Не могу пошевелиться. Не могу.

Стряпухи стояли вокруг — несколько, одинаковых, в одном переднике, с одним неподвижным лицом, — и ни одна не подходила ближе, ни одна не била. Держать двоих разом невидимой хваткой оказалось работой не из лёгких даже для того, что стояло за этим: одна из фигур покачнулась, на миг, едва заметно, будто вес стал вдруг тяжелее расчётного.

Магия — как мышцы. Устают даже они.

Он понял это не мыслью — почуял телом, тем звериным чутьём, что выросло в нём за два месяца: хватка на его горле дрогнула на долю удара сердца, ровно там, где две жертвы разом оказались дороже, чем сила могла себе позволить.

Стряпуха у изголовья поняла это быстрее.

— Девку — ножом, — сказала она ровным, скучным голосом, ни к кому не обращаясь, будто отдавала распоряжение по кухне. — А этого держать, пока не кончится. Он железный.

Одна из фигур метнулась к столу, где лежал забытый со вчерашнего ужина нож, и повернулась к Лине.

Нет.

Мысль была криком без голоса, потому что голоса у него не было, — и в следующую секунду то, что каждый раз ждало в нём на самом краю, не проснулось, а взорвалось: край на этот раз был не его собственной смертью, а чужой, и это, как выяснилось, работало быстрее и злее любого страха за себя.

Железо пошло не по коже — по всему телу разом, от груди до кончиков пальцев, тяжёлое, раскалённое изнутри.

Невидимая петля на его горле не ослабла — лопнула, как рвётся верёвка, которую тянут через лезвие, — и воздух ворвался в грудь одним огромным, режущим глотком.

Он не встал. Он поднялся сразу весь, единым движением, которого секунду назад в его теле не было.

Дальше он не думал вообще.

Ближайшую он взял за лицо всей пятернёй и сломал его как бумажный стаканчик. Следующую толкнул и впечатал в стену — не ударил, впечатал, с хрустом, который на миг заглушил даже звон в ушах.

Еще одна бросилась на него сбоку, быстро, слишком быстро для тела, которое просто варит кашу, — телесный маг, понял он где-то на самой окраине сознания, ловкая, сильная, обученная, — и достала его кулаком по рёбрам ударом, от которого хрустнуло бы у любого человека без брони. У него хрустнуло железо, глухо, как молот о наковальню, и удар отскочил, не причинив вреда.

Он ответил тем, чем хорошо умел, — низом, прошел в ноги, — и уронил её на пол раньше, чем она поняла, что промахнулась. Несколько быстрых, мощных ударов в голову превратили её в фарш.

Четвертая, та, что бежала к Лине с ножом, метнула в него вместо этого другое — не сталь, саму силу, толчок из пустоты, ударивший в грудь, как хлопок в упор.

Толчок пришёлся в железо и погас в нём, не сдвинув его ни на шаг. Было больно, но терпимо.

Хорошая попытка. Не в этот раз.

Он дошёл до неё за два шага, вырвал нож из руки вместе с тем, что осталось от пальцев, и ударил в ответ — раз, другой, — пока сопротивление под кулаком не кончилось.

Хватка на горле Лины, лишившись хозяйки, распалась вместе со всей остальной невидимой сетью, и в тесной комнате вместо девушки на лежанке оказалась чёрная пантера, огромная, с ушами, прижатыми к голове, — и она немедленно бросилась на ближайшую фигуру, не разбирая, настоящая та или нет.

Комната наполнилась звуками, которые Виталий предпочёл бы не слышать ещё раз в жизни.

Он стоял посреди этого — шатаясь, с горлом, всё ещё частично железным, всё ещё чужим на ощупь, — и видел, что живых в комнате осталось двое или трое, не больше.

Одна из них бежала к окну.

Окно. Она через него залезла.

Она — настоящая.

Он понял это раньше, чем успел понять, откуда знает, — просто увидел разницу, которой не мог бы назвать словами: остальные двигались одинаково слаженно, слишком слаженно, а эта бежала так, как бегут люди, которым по-настоящему страшно.

Он бросился наперерез.

Вторая, ещё живая, метнулась ему в ноги и обхватила щиколотки — не с той силой, что раньше, слабее, из последнего, — но этого хватило, чтобы он оступился, потерял ровный шаг и всю силу удара вложил не туда.

Он дотянулся до убегающей у самого окна, схватил за плечо, рванул на себя, чтобы втащить обратно в комнату, — и не рассчитал.

Рывок вышел слишком сильным.

Она пролетела через комнату, будто была не тяжелее мешка с соломой, и ударилась о противоположную стену — не боком, а всем телом, с сухим, окончательным звуком, — и осела вниз, и больше не шевелилась.

В комнате стало тихо. Только Лина ещё утробно рычала над последней, дёргавшейся под её лапами, и потом затихла и она.

Виталий стоял посреди комнаты, чужой, растрёпанный, весь в чужой крови до локтей, и руки у него тряслись так, что он не сразу смог их опустить.

Он огляделся.

Тела лежали там, где упали, — три, четыре, он сбился со счёта, пытаясь понять, сколько их вообще было, — и пока он смотрел, одно из них, лежавшее у двери, начало меняться.

Не сразу. Сперва — будто из него выходил воздух, а под кожей была пустота, не мясо. Потом контур начал расплываться, терять резкость, как отражение в воде, по которой пошла рябь, и через несколько ударов сердца на полу у двери не осталось ничего, кроме мокрого тёмного пятна и обрывка передника.

Второе тело сделало то же самое. Третье.

К тому времени, как Лина, снова человеком, тяжело дыша, опустилась на четвереньки рядом с ним, в комнате осталось только одно настоящее тело — та, которую он поймал у окна и швырнул о стену.

Только она не растаяла. Только она осталась лежать — обычная баба, немолодая, с руками в старых ожогах, с неудобно вывернутой шеей, — единственная мёртвая среди всех, кто здесь только что умирал.

Значит, ты одна была настоящая. А остальные — что? Кем они были, пока я их убивал?

Он опустился на колени, не в силах больше стоять, — то ли от того, что схлынуло железо, то ли от того, что яд еще действовал, то ли просто обычная слабость после драки.

Лина коснулась его плеча — рука легонько дрожала, с кровью на коже и под ногтями.

— Живой? — спросила она хрипло.

— Кажется, — сказал он. Голос вышел чужим, ободранным изнутри. — Спроси у горла, оно лучше знает.

Она посмотрела на него, потом на пятна на полу, где только что были тела, и покачала головой, медленно, не находя слов, — а Лина всегда находила слова, и то, что сейчас не нашла, напугало его больше, чем всё остальное за эту ночь.

— Я о таком не слышала, — сказала она наконец. — Ни от Марры, ни от старых. Такого не должно быть.

Отлично. Ещё одна вещь, которой не должно быть, — прямо в моей спальне.

Он посмотрел на мёртвую женщину у стены — единственную настоящую, ту, что готовила ему еду весь этот месяц, ту, чьего имени он так и не спросил. Жалости не было. Облегчения тоже. Было что-то третье, холодное, и оно укладывалось в голове рядом с цифрой в его личном счёте убитых.

Шестеро. Или больше — если считать тех, кто растаял, а я не знаю, считаются они или нет.

Я не знаю, что это было. Не знаю, кто её послал и зачем ей понадобилось столько подобий одной себя, чтобы задушить меня в собственной постели.

Но я знаю одно.

Он тяжело поднялся на ноги, держась за раму лежанки.

Банда думала, что я уеду по-хорошему за неделю. Не уехал. Тогда прислали это.

Ладно.

Сперва Кресвел. Он большой, он снаружи, он идёт с войском, и от него нельзя закрыть глаза и сделать вид, что не было.

А банду я не забуду. Просто им придётся подождать своей очереди.

За дверью уже топотали ноги — Викель, разбуженный шумом, вбегал с обнажённым мечом, и за ним двое солдат с факелами, и в их свете комната открылась во всей красе: кровь на досках, мокрые тёмные пятна на полу вместо тел, мёртвая женщина у стены, и барон Крорна, стоящий посреди всего этого на трясущихся ногах, весь в чужой крови.

— Барон… — начал Викель и осёкся.

— Стряпуха, — сказал Виталий. — Нашлась.

Голова у него закружилась снова — то ли от яда, то ли от того, что железо ушло из тела так же резко, как пришло, — и он сел на пол там, где стоял, и до самого рассвета к нему больше никто не приставал с вопросами, на которые у него всё равно не было ответов.

Утром, когда яд — или страх, или что там было — отпустило достаточно, чтобы он снова мог стоять, не держась за стену, Викель нашёл его во дворе.

— Тело сожгли, — сказал он без предисловий. — Не хоронить же её со всеми почестями. В деревне сказали, что стряпуха ушла с концами, прихватив кое-какое серебро, — соврали один раз, чтобы не врать потом каждому по отдельности.

— А то, что растаяло?

— А про то, что растаяло, барон, я лично никому рассказывать не собираюсь. Ни в деревне, не сейчас. Архимагу сообщить нужно, когда он вернется, Маркграфу тоже следует написать. В деревне — не нужно, люди боятся того, что понимают через слово «колдовство». А того, что ни в какое слово не лезет, боятся так, что бегут из баронства, — а бежать нам сейчас нельзя.

Разумно. Не хватало чтобы перед приходом Кресвелла народ разбежался.

— Гонец за лекарем всё ещё едет, — добавил Викель. — Может, догнать, вернуть? Раз уже сам справился.

Виталий подумал о своём горле, которое до сих пор саднило при каждом глотке, и о том, что до Кресвела оставалось, если Хорн не соврал, около недели.

— Пусть едет, — сказал он. — Лекарь в крепости лишним не будет, кого бы он ни лечил в итоге — меня или тех, кто менее защищён.

Он поднял взгляд на башню, туда, где за узким окном ночью лежало единственное настоящее тело, и подумал о банде, которая теперь знает: барон Крорна железный не только на словах, и что он это пережил.

Одним поводом бояться меня у них стало больше. Одним поводом не соваться сюда до Кресвела — тоже. Или наоборот, как бы они не ударили с тыла вместе с Кресвелом.

Ладно, подождут своей очереди вместе со всеми остальными. А очередь у меня, кажется, будет длинная.

С отъезда Коррина она вела свой счёт — не мелом на доске, как Майза, а зарубками на обороте старой тетради, по одной в вечер, для себя одной. В тот день зарубок набралось двадцать одна.

Три недели. Три недели без него — и город совершенно не замечает, что архимага нет никогда. Столица живёт своей жизнью.

Магический совет столько без магистра не сидел никогда — обычно отъезд архимага укладывался в неделю, очень редко в две. Сейчас шла четвёртая. Куда и зачем уехал Коррин, Ратмир не говорил, а Римма не спрашивала — догадывалась, что ответ ей не понравится, — а советом на это время управляла магистра Велла, которую он оставил вместо себя.

Разница была не в том, кто сидит во главе стола: Велла вела дела тем же тоном, тем же порядком, теми же бумагами, что и Коррин. Разве что раз в несколько дней присылала кого-нибудь спросить, как госпожа Торнео себя чувствует, не болит ли рука, хорошо ли спит, — заботливо, ровно настолько, насколько заботлив бывает человек, для которого это часть должности, а не часть сердца.

Указ зачитали на площади перед ратушей в полдень, и к вечеру его знал весь город — не по бумаге, а по пересказам, а пересказ всегда хуже оригинала, потому что в него добавляют то, чего в бумаге не было, но что все и так подумали.

Римме принесли не пересказ. Ратмир прислал за ней раньше среды, и это само по себе было ответом на вопрос, который она ещё не задала.

— Читай, — сказал он серому, когда она вошла.

Серый читал по памяти, как всегда, и в этот раз память у него была особенно ровная — так читают то, что заучивали, зная, что переспросят трижды.

— «Божий суд, свершённый в землях маркграфства Воренн в исходе весны сего года между рыцарем Родериком Кресвелом и человеком, назвавшимся Виталием, признаётся недействительным и не имевшим законной силы. Означенный Виталий на день поединка не был дворянином — ни по рождению, ни по пожалованию, каковое пожалование воспоследовало лишь позднее, — простолюдин же стороной божьего суда быть не может, ибо суд сей есть право, данное лишь дворянину против дворянина, и не про него писан. Означенный простолюдин повинен в убийстве рыцаря Кресвела, свершённом обманом под видом законного поединка, каковым поединок этот не был и быть не мог. Короною повелевается: маркграфу Геллерту Торнео означенного простолюдина выдать для суда короны в Айронвейле в срок две недели от сего дня. Неисполнение почтётся укрывательством убийцы и неповиновением короне».

Серый замолчал.

Римма стояла и слушала, как в ушах становится тихо — так же тихо, как в зале Майзы после осыпавшейся крови, и это молчание в голове она уже начинала узнавать в лицо.

Простолюдин.

Не чудовище, не что-то противное божьей воле — просто счёт по бумагам. В миг, когда он вступился за меня, у него не было титула. Титул дали чуть позже, но закон Злободана считает иначе. Они охотно искали трещину в законе — и нашли её там, где искать проще всего: в дате.

— Отец ответил? — спросила она.

— Ответил, — сказал Ратмир. — Вчера же, не думая ночь. Отказал.

— Как отказал?

— Коротко. — Ратмир взял со стола лист — не тот, что читал серый, а свой, исписанный его собственной тяжёлой рукой, черновик или копию. — «Виталий принят в мой дом, наделён титулом и землёй по моему праву маркграфа, и суд над ним — моё дело, а не дело тех, кто судит по бумаге издалека, не видав ни человека, ни того, что он сделал, ни того, кто оскорбил мою дочь первым. Он мой вассал — что хочу, то с ним и ворочу, и никому в том отчёта не должен. А будут у барона Кресвела вопросы по закону и по праву — милости прошу задать их лично, у стен Крорна, или у меня в поместье а не через грамоты. Дурно воспитанный вассал — всегда след дурного сюзерена». Всё. Ни слова больше.

Отец никогда не пишет ни слова больше, когда пишет главное.

— Это война, — сказала Римма.

— Это война на бумаге, — сказал Ратмир. — Была она и до бумаги — кровью, на дорогах, гонцами. Бумага её просто назвала. — Он посмотрел на неё в упор. — Теперь садись. Дальше хуже.

Она села.

— Кресвел выступил, — сказал серый. — Не тайно. Открыто, с гербом, с трубачом впереди. Идёт не воевать маркграфство — идёт, как сказано в грамоте, арестовать беглого убийцу, засевшего в захваченном баронстве. По этой грамоте у него есть право войти в любые земли короны, включая ваши, и там, где право есть, войско не нужно скрывать.

— Крорн, — сказала Римма.

— Крорн, госпожа.

Они не объявляют войну дому Торнео. Они объявляют охоту на зверя, который случайно живёт в доме Торнео. И зверя можно брать голыми руками, при свидетелях, по закону, — а тем, кто зверя прячет, скажут потом, что нечего было прятать преступника.

Умно. По-настоящему умно. Так умно, что хочется кого-нибудь ударить.

— Сколько у него времени? — спросила она.

— По грамоте — две недели на выдачу. По факту — меньше. — Ратмир свернул свой лист и убрал в стол, аккуратно, будто от этого движения зависело, сбудется написанное или нет. — Кресвел не станет ждать две недели у ворот, вежливо постукивая. Он придёт, когда придёт, и объявит, что маркграф не выдал — стало быть, укрывает, стало быть, вход в баронство законен с оружием.

— Сколько дней у него до Крорна?

Ратмир не ответил сразу.

— Я не знаю точно, племянница. Меньше, чем нужно тебе, чтобы туда доехать с солдатами. Это я знаю точно.

Римма посмотрела на карту на стене — ту самую, которая врёт особенно там, где красиво нарисовано, — и в этот раз красиво были нарисованы горы у Кресвела, и Верендил зелёным пятном, и Крорн — маленький кружок у самого края бумаги, будто картограф торопился и дорисовал баронство последним, чтобы не оставлять край пустым.

Его повесят или зарубят на глазах у собственных людей. Законно. Со свидетелями. С трубачом. И напишут потом, что маркграф-изменник прятал чудовище, а корона восстановила порядок.

И я буду сидеть здесь, в четырёх днях пути, и учиться поднимать каплю.

— Пришлите людей, — сказала она. — Отряд. Хоть сколько-нибудь. Войско.

Ратмир помолчал, и в этом молчании ей послышался ответ раньше слов.

— Люди есть, — сказал он наконец. — Только не там, где тебе нужно. Основное войско отец собирает у замка и в окрестностях Солдара — здесь, племянница, эту войну решат не в Крорне, а в том, кто первым моргнёт перед короной. Ещё один большой отряд стоит у поместья, дома. И это всё, что у нас есть.

— А если снять людей с поместья?

— Тогда поместье останется голым перед Айронвейлом, а Айронвейл, в отличие от Кресвела, никакой грамоты дожидаться не станет — они и так открыто набирают армию, ты сама это знаешь не хуже меня. Отдать дом, чтобы, может быть, спасти баронство на болотах, — плохой обмен, и твой отец на него не пойдёт, как бы ему ни было жаль.

— Значит, никого.

— Значит, тех, кто там уже есть. — Ратмир посмотрел на неё внимательнее, чем требовал разговор. — И не надо было тебе задумывать никакой другой вопрос вместо этого — я же вижу, куда ты сейчас смотришь. Ты не доедешь быстрее гонца, а на тракте среди людей Кресвела ты не подкрепление, ты приз, и не только для них: ты единственная во всём известном мире с этой силой, а мёртвая ты не поможешь ни Крорну, ни отцу, ни себе. Даже не начинай.

Она промолчала, потому что он был прав, а спорить с правотой, которую сама только что обдумывала про себя, глупо.

— Не тревожься так, — добавил он мягче. — У твоего барона-приблуды крепкая голова на плечах, я слышал это не только от тебя. С ним Викель — мастер меча, друиды из Эшкорна не бросят своего, а ещё ополченцы и наёмники, которых он там успел собрать. Это не пустая крепость с одним хозяйственником у ворот.

Он прав. Ненавижу, что он прав.

— Тогда что мне делать? — спросила она, и голос вышел не таким ровным, как она хотела.

— Ждать, — сказал Ратмир. — Как жду я. Как ждёт твой отец. Крорн — не поместье без стен, и Виталий там не один. Может, они продержатся. Может, дольше, чем ты думаешь.

— А если нет?

Ратмир не ответил.

— Иди, племянница, — сказал он наконец. — Иди и делай то единственное, что от тебя сейчас зависит по-настоящему: учись. Потому что если однажды это всё-таки понадобится — а по всему судя, понадобится, — я хочу, чтобы ты умела больше, чем поднимать каплю.

Эда ждала её в комнате с миской и полотенцем, как всегда, и по лицу поняла раньше, чем Римма открыла рот.

— Что случилось? — спросила она.

Римма рассказала. Коротко, ровно, без слёз — она умела рассказывать страшное так, будто читает список покупок, и этому её тоже научил отец, хоть и не нарочно.

Эда слушала, сидя на краю кровати, сжав руки на коленях, и когда Римма закончила, сказала то, что говорила всегда, когда было плохо:

— Всё обойдётся.

Нет.

— Барон Виталий — крепкий человек, — продолжала Эда быстро, ласково, тем самым голосом, каким уговаривала есть в детстве. — И Викель с ним, и стены он там укрепил, вы же сами говорили. Кресвел — не такой уж и страшный, вон, отец говорит, у него и людей-то…

— Эда.

— …немного, и…

— Эда.

Эда замолчала.

— Не надо, — сказала Римма. Голос вышел тише, чем она хотела, и от этого страшнее. — Не говори мне, что всё обойдётся. Ты не знаешь, обойдётся или нет. Никто не знает. И когда ты так говоришь, ты не меня успокаиваешь. Ты себя успокаиваешь. А мне от этого только хуже, потому что теперь я ещё и должна делать вид, что поверила.

Эда смотрела на неё широко открытыми глазами, и в них медленно проступала обида, а следом за обидой — что-то другое, более честное.

— А что мне тогда говорить? — спросила она тихо.

Не знаю.

Впервые за всю жизнь мне нечего ответить на этот вопрос.

— Ничего, — сказала Римма. — Просто посиди рядом. Этого хватит.

Эда посидела. Потом взяла её руку — не забинтованную, здоровую — и держала молча, и это действительно было лучше всех слов, какие она могла подобрать, и обе это понимали, и обе не сказали больше ни слова весь вечер.

Ночью Римма легла рано и не спала.

Она лежала с открытыми глазами и делала то, чего не делала никогда раньше сознательно, — тянулась.

Не к ране. К нему.

Она вспоминала слова Майзы про мост и слова Коррина про дверь и пыталась понять, есть ли разница между тем, чтобы позвать кровь из собственной ладони, и тем, чтобы позвать человека в четырёх днях пути. Она закрывала глаза и представляла нитку, о которой говорил архимаг, — не поэтически, а буквально, как верёвку, — и пыталась нащупать в темноте её конец.

Ничего не нащупывалось.

Не было ни пустой полки, ни звона в зубах, ни того горячего рывка, что дёрнул её на середине шага в тот день, когда чужая кровь пошла мимо неё на юг. Было просто темно, и просто тихо, и просто её собственное сердце билось слишком быстро для человека, который лежит без движения.

Не хочет. Или не может. Или ждёт своего часа, а не моего.

Она сдалась не сразу — ещё час пролежала, пробуя то так, то этак, пока не заболела голова так же, как болела после занятий в зале, — и тогда уснула резко, провалом, будто кто-то захлопнул дверь у неё за спиной.

Сон в эту ночь не был сном.

Она стояла на мосту — не солдарском, каком-то другом, серого камня, с чёрной водой внизу, — и на другом берегу горел город, и горел он не ярко, а тускло, по-деловому, как горит то, что жгут нарочно, а не то, что вспыхнуло случайно. Она знала во сне, что это не Крорн и не Солдар, а что-то третье, чему она пока не видела имени. На перилах моста сидели вороны, много, в ряд, и когда она прошла мимо, они заговорили — не закаркали, а именно заговорили, тихо, вперебой, человеческими голосами, которые она не могла разобрать по отдельности, но общий смысл ловила кожей: скоро, скоро, скоро.

Она проснулась резко, с сухим ртом, и первое, что услышала, — ворон снаружи, настоящий, живой, орущий на карнизе прямо под окном. Один крик, ясный, отчётливый, будто и вправду со смыслом, — и тишина.

Эда завозилась на своей лежанке у двери, не проснувшись до конца.

— Ты чего? — пробормотала она.

— Ничего, — сказала Римма. — Ворона услышала.

— Дурная примета, — сказала Эда сонно и снова засопела.

Дурная примета. Если бы всё дело было только в приметах.

Она лежала до рассвета — так казалось потом. На самом деле где-то в третьем часу тело взяло своё, и она провалилась снова, резко, без предупреждения — так оступаются в темноте на знакомой лестнице, привычным шагом, там, где ступеньки давно должны были кончиться.

Не было моста. Не было вообще дороги — было нутро, в которое её втянуло сразу, без перехода, как втягивает горло.

Она лежала на спине в земле. Не на земле — в земле: над ней стояла не темнота, а плотная влажная чернота, которая дышала, вздымалась и опадала, как что-то огромное, спящее рядом. Корни проходили сквозь неё саму — не вокруг, а сквозь плечо, сквозь бедро, тонкие, живые, шевелящиеся, и не было больно, и это было хуже, чем если бы было больно.

Где-то очень высоко бил колокол — глухо, как под водой, каждый удар отдавался не в ушах, а в зубах, и с каждым ударом земля над ней проседала на волос ближе.

Она попробовала поднять руку и увидела чужую: пальцы слишком длинные, суставов слишком много, а под ногтями — не грязь, что-то тёмное и живое, шевелящееся само по себе.

Не моя.

Мысль утонула сразу, потому что земля разошлась, и Римма оказалась стоящей — не на ногах, откуда-то из самой своей середины — посреди поля, вытоптанного, размокшего, где вместо травы росли тонкие белые пальцы, тянувшиеся к небу и сжимавшиеся в кулаки, стоило тени пройти рядом.

Теней было много. Они шли строем и не строем сразу, наконечники копий качались над ними, как метёлки камыша на ветру, которого не было, и звук, который они издавали, не был ни шагами, ни голосами — низкое ровное гудение, как в улье размером с гору.

За полем горел частокол — не огнём, а чем-то, что ползло по дереву кожей и мясом, чернело и снова нарастало, точно рана, которая никак не хочет затянуться. В дыму стояла башня без крыши, и башня дышала — медленно, как большой зверь, — а с каждым выдохом из чёрных окон сыпалась то ли зола, то ли мелкие чёрные птицы, которые, не долетев до земли, оборачивались мухами.

Крорн.

На стене, спиной к пожару, стоял человек.

Она рванулась к нему всем, что у неё было вместо тела, — и что-то внутри лопнуло беззвучно, как струна, натянутая через всю грудь, а сама она не сдвинулась ни на палец. Он не оборачивался. Она видела его затылок, плечи — и с каждой попыткой шагнуть расстояние между ними росло, а не сокращалось, будто сама земля под ним пятилась вместе с ним заодно.

Позади, у края поля, стояли они.

Не одна — много, в ряд, одинаковых: белые волосы, красные глаза, лица неподвижные, как маски, снятые с одного лица и криво надетые на разные. Они не говорили. Они раскрывали рты все разом, беззвучно, по-рыбьи, и из ртов у них тянулись те же белые нити, что росли из земли вместо травы, — и нити уходили дальше, мимо Риммы, туда, где катилось на башню поле с копьями.

Они не со мной говорят.

Они меня — плетут.

Земля под ногами стала мягкой, потом жидкой, и Римма поняла, что стоит по колено не в воде — в крови, тёплой, густой, чужой; кровь эта не текла дождём и не хлестала из раны, а поднималась снизу, из самой земли, как поднимается вода в яме, вырытой слишком близко к реке. Мухи-птицы садились ей на плечи, перебирали лапками по коже, и она не могла поднять рук: руки принадлежали земле больше, чем ей.

Копья приблизились.

Человек на стене всё стоял.

Она открыла рот, чтобы закричать, — и вместо крика наружу хлынули такие же белые нити, её собственные, и потянулись через поле к ровному ряду одинаковых старших женщин, и Римма поняла с ледяной, вывернутой наизнанку ясностью, что она сама и есть та трава, которая растёт из этой земли, и что кричать этим ртом больше нельзя, потому что рот занят другим.

И тогда — не во сне уже, на самой его границе — горло сделало то, чего не могла воля: дёрнулось, разорвало нити одним рывком, и она закричала по-настоящему, ощутив наконец собственное горло свободным, — и проснулась от собственного крика, наяву, в темноте комнаты, с мокрой от пота рубашкой и с Эдой, вскочившей на своей лежанке с ножом в руке раньше, чем та успела открыть глаза.

— Тише, тише, это я, — Эда уже была рядом, держала её за плечи. — Тише. Сон. Просто сон.

Не просто.

Римма сидела, обхватив колени, и дрожь не проходила, и первая ясная мысль, пробившаяся сквозь сон, была не про башню и не про частокол — а про то, что делать руками прямо сейчас, в эту минуту.

Встать. Одеться. Поднять Бренна — он не откажет, Бренн никогда мне не отказывал. Украсть лошадей, если дядя не даст своих. У отца был план через Крорн, я знаю, что был, — Бренн знает дорогу, даже если мне её не называли. Доехать я не успею. Но хоть выехать.

Она уже спустила ноги с кровати. Половица под пяткой была холодная, настоящая, и от этого холода мысль стала на волос яснее, а следом за ясностью пришло то, что она весь вечер от себя гнала.

Дядя сказал: ты не доедешь. Дядя не солгал мне ни разу за весь этот месяц. Ты приедешь позже Кресвела или не приедешь совсем — мёртвой на тракте от случайной стрелы, и тогда всё, что держит имя отца, посыплется в один день, а Крорн от этой твоей смерти не спасётся ни на минуту раньше.

И ты ничего не умеешь. Ты умеешь падать в обморок, глядя, как чужая кровь идёт мимо тебя. Ты приедешь и будешь стоять во дворе лишней, и кто-то ещё погибнет, оттаскивая тебя за шиворот от стены.

Она сидела на краю кровати, одна нога уже на полу, вторая ещё под одеялом, и не двигалась ни туда, ни сюда, и это, наверное, было хуже всего, что случилось с ней за этот вечер, — не указ, не дядин отказ, не сон. А вот это: сидеть на самой границе решения и знать, что решение за неё уже приняла чужая, взрослая, безжалостная арифметика, с которой не поспоришь, как её ни зли.

Я не поеду.

Я хочу — так, что руки трясутся, хочу. И не поеду.

Эда сидела рядом, не спрашивая ни о чём, и просто держала её за плечо — не так, как в прошлый раз, не готовыми словами, а молча, и за это одно Римма была ей сейчас благодарна больше, чем за что-либо ещё в этот вечер.

— Ты никуда не собираешься, — сказала наконец Эда. Не спросила — сказала, как о решённом.

— Нет, — выговорила Римма, и слово вышло глухим, чужим. — Не собираюсь.

Она убрала вторую ногу обратно под одеяло — медленно, как закрывают за собой дверь, которую очень хотелось оставить открытой, — и осталась сидеть так, прямая, в темноте, до самого рассвета.

За окном небо у восточного края начинало сереть — не рассветом ещё, только его обещанием.

Она не знала, что где-то в этих же стенах, в эту же самую ночь, уже убрали стражу у чёрной лестницы и перенастроили щиты изнутри так тихо, что никто из живущих в крепости не заметил разницы между защитой и её отсутствием.

Она думала о частоколе, который горел пятнами.

Это была не та ночь, к которой она себя готовила.

Это была та самая.

Девять дней — это, как выяснилось, не так уж много, если считать не сутками, а делами. А если вычесть из них две ночи, которые он проспал не сном, а ядом, и день после, когда не держали ноги, — то и вовсе мало.

Заслонку в перемычке доделали на второй день: скоба держала крепко, верёвка от неё шла вдоль берега в кусты, где сидел мужик посменно, и Викель самолично гонял его по ночам — проверял, не заснул ли, не сбежал ли, помнит ли слово. Слово было простое, Викель сам придумал: «пошёл». Ни красиво, ни хитро — зато никто не перепутает спьяну с чем-нибудь другим.

Лебёдки на стене довели до ума: брёвна в петлях, камни в мешковине, жаровни с маслом расставлены так, чтобы масло лилось не на своих. Мешки с песком сложили штабелями там, где, по расчёту Виталия, придётся укреплять после первого же удара, — не там, где красиво, а там, где потом действительно понадобится.

Инженер во мне доволен.

Смешно. Еще недавно я сторожил склад с водкой — две смены в неделю, чайник, радио, и главным событием месяца была зарплата, из которой еще могли и вычесть недостачу.

Я тогда думал, что умираю от скуки. Это и было скучно, зато ни один депутат или преступная группировка не планировала нападать на мой склад и убить меня.

Подвал набили до потолка: зерно, солонина, мука, вода в бочках, стрелы вязанками, сено для лошадей отдельно от сена для скота, чтобы не путались бабы. Радим водил учёт углём по доскам и на пятый день углядел, что кто-то ворует муку малыми горстями — не со зла, с голоду, — и сам всё уладил тихо, без Виталия, отдав из своего.

Хороший мужик Радим. Жалко, если проиграем, старостой Крорна больше не будешь — тебе бы городом управлять.

На кухне после той ночи хозяйничала девка с птичьим лицом, боявшаяся собственных котлов больше, чем Кресвела. На пятый день Радим привёл ей на смену бабу из деревни — немолодую, спокойную, с руками не лучше и не хуже прежних. Стряпухой её никто не звал. Слово в крепости будто сожгли вместе с телом.

А Лина после той ночи в башню не поднималась.

До неё поднималась — и в ту самую ночь сидела на полу у его лежанки, привалившись спиной к стене, с ножом на коленях, потому что он был серый от яда и мог не проснуться. Наутро, когда тело сожгли, а пятна с досок отскребли, она перенесла своё во двор, в палатку у стены, и с тех пор ночевала там, с кошкой в ногах.

На пятую ночь Виталий не выдержал: спустился и сел рядом, у её костерка.

— Прохладно.

— Нормально.

Он посидел, глядя в тот же огонь, что и она. Придумал три фразы и все три забраковал, потому что каждая начиналась с «слушай».

— Ты со мной разговаривать будешь?

— Разговариваю, — сказала Лина.

Она не встала и не ушла — просто перестала отвечать. Ровно, без злости, как перестаёт отвечать человек, у которого кончились нужные слова, а ненужных он не держит.

Виталий посидел ещё немного и ушёл сам.

Про закладку они заговорили ещё в ту ночь, когда возвращались из трактира в темноте, — вернее, говорил Виталий, а Викель слушал и жевал.

Усатый тогда, считая вслух, во сколько хозяину обошёлся удобный барон, обронил между кузнецом и жёрновом одну лишнюю вещь: маг земляной, по золотому в день, неделю у вас ковырялся.

Неделю. Маг, которого прислали и оплатили они, неделю ковырялся в моей стене.

А я потом эту стену принимал и радовался, какая она ровная. Но я знал, что маг чужой и может сделать слабое место или полость внутри. Но надеялсяна то, что не сделает.

Простучали её на другой же день — всю, от ворот до северного угла, и не нашли ничего. Каменный маг клал не как каменщик: ни шва, ни перевязки, звук идёт ровный, кладка стоит монолитом, будто её вылили.

— Ухом тут не возьмёшь, барон, — сказал тогда Викель, убирая меч. — Тут надо погодой. Дурное место само покажется, как зарядят дожди. Где тонко заложено, там раньше подмокнет.

Дожди зарядили через четыре дня.

Лило всю ночь и половину следующего дня, и когда дождь кончился, Виталий обошёл стену снаружи — не один, как ходил раньше, а с двумя за спиной: после той ночи Викель не выпускал его за ворота даже помочиться.

Подмокло у северного заворота, там, где старая кладка кастеляна переходила в новую.

Пятно было небольшое — с ладонь, тёмное на сером, будто камень плакал изнутри. Виталий положил на него руку — привычка, с недавних пор въевшаяся, — и почувствовал не тепло и покалывание, как от холодного железа, а другое: лёгкую, едва заметную пустоту под пальцами там, где должен быть монолит.

Викель простучал кладку рукоятью меча — сперва рядом, потом по самому пятну, — и на этот раз звук вправду вышел другой: не глухой, как везде, а с призвуком, будто под слоем камня оставили полость в две ладони толщиной.

— Вот она, — сказал Викель тихо. — Говорил же: не ухом.

— Заделать можно?

Викель присел на корточки, провёл пальцами по мокрому.

— Раствором — за неделю, если каменщик приедет и не сдохнет от натуги. У нас нет недели, барон. У нас девять дней было, а сегодня шестой.

Конечно. Дыру в собственной стене мне показал дождь, а не я сам, и показал на шестой день из девяти. Не на первый, когда ещё можно было что-то сделать. На шестой.

Спасибо, вселенная. Очень вовремя. Как обычно.

— Значит, не заделываем, — сказал Виталий. — Значит, знаем, где будем стоять, когда придёт время.

Викель посмотрел на него снизу вверх, помолчал.

— Это, барон, не самый глупый ответ на плохую новость, — сказал он и поднялся, отряхивая колени.

Они ничего не отметили снаружи — ни метки, ни флажка, ничего, что мог бы прочитать чужой глаз. Просто оба запомнили место так, как запоминают больной зуб: языком, не глазами.

Отметили изнутри.

Копать начали в тот же день, к вечеру, и копали три дня — всё, что оставалось.

Мысль пришла к Виталию прямо там, у мокрого пятна, и была она простая до неприличия: если дыру нельзя заделать, дыру надо сделать дорогой.

Он присел на корточки с той стороны стены, во дворе, и начертил обломком доски по земле — прямоугольник в четыре шага на два, поперёк того места, куда осыплется кладка.

— Яма, — сказал Викель.

— Яма.

— Волчья?

— Хуже.

Вторую такую же он начертил у ворот, только там пришлось чертить длинно.

— Ворота у нас крепкие, — сказал он. — Но если их всё-таки высадят, во двор вывалится сразу человек тридцать, и дальше считать бесполезно, потому что нас меньше. Значит, во двор они не вывалятся. Значит, за воротами будет не двор, а кишка.

— Какая кишка?

— Такая. — Виталий провёл две линии от воротного проёма внутрь. — Телеги на бок, борт к борту, связать, изнутри подпереть брёвнами и досками. Ширина — два человека, не больше. Длиной шагов на двадцать, до самого угла башни. Не для того, чтобы их остановить. Для того, чтобы они шли гуськом и не могли развернуться ни вправо, ни влево.

Викель посмотрел на чертёж, потом на двор, потом на телеги, свезённые из деревни и стоявшие вдоль стены в три ряда.

— Радим вам за телеги голову откусит.

— Не откусит, кто же ему тогда платить станет.

Радим не откусил. Радим пришёл, послушал, посмотрел на землю с царапинами и сказал только одно:

— Оси снимем. Оси железные, они мне ещё пригодятся, а короба и без осей постоят.

Вот за что я тебя люблю, старик. Тебе рассказывают, как ты будешь гореть, а ты думаешь про оси.

Ямы били в глину, узкие и глубокие — по грудь взрослому мужику. Дно устлали тем, что нашлось: обломками кос, старым железом из кузни, кольями от разобранного сарая, заточенными на скорую руку и вбитыми косо, остриём навстречу тому, кто прыгнет. Не для того, чтобы убить. Для того, чтобы первый, кто провалится, начал орать и мешать второму.

Потом полили.

Дёготь Радим нашёл в деревне, этого добра хоть отбавляй. Старое сало, которым мазали ступицы, — у всех понемногу. Масло взяли из тех же бочек, что стояли под жаровни на стене, и вот тут Викель встал.

— Масло не отдам, барон.

— Отдашь.

— Масло на стене работает. — Викель говорил спокойно, но жевать перестал, а это у него было хуже крика. — Оно проверенное. Полил сверху — они внизу горят и уходят. Всё, что вы льёте в яму, вы льёте в надежду, что вас пробьют именно там.

— Меня пробьют именно там.

— Вы этого не знаете.

— Знаю. — Виталий выпрямился. — Ты бы куда бил на месте их земляного мага? В целую стену, где ты будешь ковыряться полдня на глазах у лучников, — или туда, где кладку под тебя уже подготовили?

Викель молчал долго. Потом сплюнул и снова начал жевать.

— Половину, — сказал он. — Половина масла остаётся на стене, у ворот и у северного заворота. Остальное лейте куда хотите.

— Половину, — согласился Виталий.

Сторговался с собственным рыцарем за масло. В Кирове я так ни разу не торговался.

Сверху ямы затянули рогожей и присыпали землёй — тонко, в палец, не пряча, а прикрывая: чтобы не выдыхалось, не отсырело и не воняло на весь двор так, что даже пьяный поймёт, куда не надо наступать. Своим показали обе ямы поимённо, каждому, дважды, и Викель гонял их через двор ночью, пока последний не начал обходить эти места не глядя, ногами.

Оставалось решить, кто подожжёт.

— Я, — сказал Викель. — Мне и стараться не надо, барон, там от одной искры пойдёт.

— А если тебя в этот момент не будет?

Викель посмотрел на него.

— Тогда, барон, у вас будут заботы поважнее ямы.

— Всё равно. — Виталий мотнул головой. — У каждой ямы ставим жаровню с углями и вязанку просмолённой соломы. Назначаем человека. И второго — на случай, если первого не станет. И третьего, если не станет второго.

— Третьего у нас нет.

— Тогда двоих и меня.

Он дошёл до конца — до расчёта, до последней строчки, — и только там, дойдя, наконец услышал, что именно посчитал.

Первые провалятся и напорются. Следующие полезут через них, потому что сзади давят и деваться некуда. Потом Викель или мужик с вязанкой — и всё, что в яме, вспыхнет разом.

Гореть будет долго. Дёготь с салом — это не солома, это надолго. И тушить это в узкой кишке из телег нечем, а по краям — доски.

Они пойдут по своим. По горящим своим, у которых снизу колья. И пока они будут через это идти, у меня наверху будут лучники, и у лучников будет время, а время — единственное, чего у меня нет.

Он смотрел на две неглубокие ямы во дворе собственной крепости, пахнущие дёгтем, аккуратно затянутые рогожей, и понимал очень простую вещь.