Двадцать второго января сорок четвёртого года я умер под завалом собственного дома на Обводном канале. Мне было шестьдесят лет, до полного снятия блокады оставалось еще всего пять суток.

Очень обидно было не дождаться полного прорыва, но жизнь так распорядилась, а я уже привык к ее подобным подаркам.

Через мгновение я уже стоял на мостовой в Порт-Артуре. Мне снова было двадцать лет. До первого выстрела новой войны оставалось одиннадцать часов.

Но сначала расскажу, как я умирал. Иначе дальше ничего не понять. Я умер в своём городе, в своём доме, на четвёртом этаже, который к тому времени вдруг сделался третьим.

Осенью сорок первого меня не взяли на фронт. Я приходил в военкомат дважды. Во второй раз соврал, что мне всего пятьдесят два, а не пятьдесят семь.

— Тут написано восемьдесят четвёртый, — сказал военком.

— Там описка, — нашелся я.

— Идите. Вы мне нужнее на крыше, — отрезал он. — Следующий!

К декабрю стало ясно, что военком не ошибся. Про блокаду я не стану рассказывать много, потому что рассказывать о ней нельзя. Всякий, кто пробовал, знает, какими обыкновенными тогда выходят слова.

Голод. Холод. Темнота.

Произносишь их, только внутри ничего не отзывается, зато отзывается на другое.

Оттого, что человек перестаёт потеть. Совсем перестает. На втором месяце стираешь рубаху, поднимаешь её к окну, потом долго разглядываешь ворот через заклеенные крест-накрест стекла. Раньше ткань темнела у шеи, пахла солью, человеческим телом. Теперь на ней только серая пыль. Рубаха чистая не от воды или мыла. Просто тело бережёт ту влагу, которая в нём ещё осталась.

Оттого, что останавливаются часы. Сперва забываешь их заводить, потом вспоминаешь, берёшься за головку, но долго не поворачиваешь. Стрелки застыли, под стеклом собралась пыль. Несколько дней ты по привычке бросаешь взгляд на циферблат, пока не замечаешь, что время там всегда одно. Заводить их незачем, если дни всё равно ничем не отличаются один от другого.

Оттого, что покойника на саночках везут не быстро, не медленно, с неизменной скоростью. Верёвка лежит на плече, полозья сухо шуршат по снегу, завёрнутое в одеяло тело повторяет каждую неровность дороги. Так везли все, по этому шагу в феврале сорок второго отличали настоящего еще живого от того, кто пока просто ходит.

Оттого, что я перестал спускаться в бомбоубежище. Не из храбрости, подняться потом по лестнице стоило дороже, чем умереть в квартире.

Днём я сидел в счётной части завода, по вечерам стоял на крыше. Зажигательная бомба маленькая, в полруки, с большим оперением. Падает на кровлю, подпрыгивает от удара, вспыхивает белым. Смотреть на неё трудно, будто кто-то держит перед лицом кусок раскалённого солнца. Её надо подхватить щипцами, успеть сунуть в ящик с песком. Рукавицы дымятся, металл скользит в захвате. Через сорок секунд бомба прожигает крышу, проваливается на чердак. Тогда уже всё, захламленный чердак из пересохшего дерева вспыхивает мгновенно.

Но вскоре хлама, способного хоть немного гореть, на нем уже не осталось, после первой зимы. Даже стропила и опоры заметно уменьшились в объеме. С них срезали все, что только было можно и что нельзя тоже.

На крыше нас было четверо. За сорок первый мы взяли девятнадцать зажигалок. Семь достались Зине, шестнадцатилетней дочери дворничихи. Она различала сухой удар о кровлю раньше остальных, успевала подбежать ещё до белой вспышки. Команды не ждала. Щипцы всегда держала возле себя, песок подсыпала заранее. Слесарь Кулаков до войны сильно пил. В блокаду бросил, после чего сделался совершенно невыносим по характеру. Он не проснулся еще в декабре, даже не знаю из-за чего.

Зина умерла в январе сорок второго. Не от бомбы. Однажды утром она просто не встала. К сорок четвёртому году от человека во мне осталось одно расписание. Встать. Дойти. Отсидеть смену. Вернуться. Затопить буржуйку остатками книжного шкафа. Съесть то, что есть. Не думать о том, чего нет.

В квартире со мной жили ещё двое. Старуху Матвеевну подселили в сорок втором с Лиговки, из выгоревшего дома. С ней поселился семилетний внук Мишка.

Мишке шёл восьмой год. Я поднимал его одной рукой, как мелкую кошку. Под рубахой у него ходили лопатки. Он не бегал, не шумел. Сутками сидел на подоконнике, завёрнутый в два одеяла, вслушивался. При далёком свисте только чуть поворачивал голову. Если звук становился ниже, Мишка весь собирался, прижимал подбородок к коленям. Такие дети слушают всё время. Не из любопытства, просто по звуку они определяют, куда снаряд или бомба упадёт.

Мишка угадывал лучше меня, хотя я его этому не учил. Когда снаряд шёл далеко, Мишка говорил «дальний» и оставался на месте. Слово «наш» бросало нас на пол. За два года он не ошибся ни разу. В ночь на двадцать второе января сорок четвёртого произнёс одно слово. Мы уже неделю знали, что наши наступают. Об этом говорил весь город, писали газеты. С семнадцатого числа с юга доносился забытый за три года гул. Ровный, далёкий. Наш гул.

Немцы в те дни били по городу особенно зло. Уходя, торопились расстрелять оставшиеся снаряды. В первом часу ночи началось снова. Я не спал, сидел за столом над ведомостями, принесёнными с завода, потому что дома было теплее. В буржуйке догорала дверца книжного шкафа, слабое пламя время от времени просвечивало сквозь щель. Матвеевна лежала, повернувшись к стене, наслаждаясь благословенным теплом. Мишка устроился на подоконнике, закутался в два одеяла, внимательно слушал.

Трижды он сказал «дальний». Я ни разу не поднял головы. В четвёртый раз голос у него изменился.

— Наш.

Я успел только встать со стула. Снаряд вошёл в дом двумя этажами ниже, пришёлся в самый угол. Угол исчез.

Разрыва я не услышал. В книгах об этом врут. При близком попадании ухо не успевает отделить звук от удара. Удар приходит сразу, всем полом, стенами, воздухом. На одно мгновение тело теряет вес, рот забивает известковой пылью. Потом обнаруживаешь себя в темноте, лежащим неизвестно где. Песок скрипит на зубах. Вдохнуть получается не с первой попытки.

Пол ушёл вбок, затем вниз. Наш угол квартиры сложился на этаж вместе с печкой, столом, ведомостями, внешней стеной. Перекрытие удержало его от дальнейшего падения, но балка сверху легла поперёк груди. Не раздавила, только сильно прижала. Воздуха теперь хватает всего на половину вдоха. Стоит попробовать набрать чуть больше, дерево сразу вдавливается в рёбра, перед глазами начинают ползти серые пятна. Правая рука оставалась свободной, левой словно вовсе не было в этом мире.

Тишина после близкого разрыва ненастоящая, просто на время пропадает слух. Через минуту он возвращается, первым приносит непрерывный шорох. Сыплется штукатурка, ползёт кирпичная крошка. Где-то между плитами течёт вода. Каждый камешек падает отдельно, отчётливо, так что сперва принимаешь его за начало нового обвала.

Потом снизу донёсся жалобный женский крик. Без слов, один и тот же. Женщина кричала часа полтора, а потом замолчала. Матвеевну я больше не слышал, ей повезло, она отмучилась сразу.

— Мишка, — позвал я.

Ничего.

— Миша.

— Тут, — отозвался он.

Он лежит в двух аршинах от меня, справа, под тем же завалом, но видеть его я не могу.

— Ты целый?

— Не знаю. Дядь Петь, я ногу не чувствую.

К нам не пришли. Я говорю это спокойно. Ни тогда, ни после я не держал на них зла.

В ту ночь немцы расстреляли по городу последние снаряды. Били сразу по нескольким районам. Наш дом тоже получил прямое попадание. Сначала разбирали там, где громче кричали, где под завалами оставалось больше людей. Потом принимались за те места, на которые хватало рук. В январе сорок четвёртого сил копать почти ни у кого не осталось. Те немногие, кто ещё мог, работали не здесь.

Я слышал спасателей дважды. В первый раз голоса донеслись примерно через полтора часа после разрыва. Наверху ходили люди. Железо стучало о камень. Кто-то хрипло отдавал распоряжения. С балкой на груди кричать можно только на коротком выдохе. Звук уходит в завал, вязнет там, словно в подушке. Я кричал минут сорок, замолкая лишь ради следующего вдоха, пока не сорвал горло. Сначала во рту появился металлический привкус. Потом голос начал срываться, вместо крика выходил один хрип. Под конец уже понимал, что не докричусь. Остановиться всё равно не мог, ведь Мишка услышал бы моё молчание.

Мишка кричал тоньше и звонче. Его должны были услышать, но не услышали. Через час стук оборвался, голоса ушли к соседнему подъезду, откуда кричали громче. Это было правильно, ведь там кричали трое. Нас оставалось двое, причём семилетнего Мишку почти не было слышно. Во второй раз я услышал спасателей уже днём. Кто-то наверху долго разбирал камни, тяжело дышал. Потом вытащил что-то, уволок. Шаги стихли, больше никто не приходил.

«Выжившие соседи выломанные стропила забрали с крыши», — понял я, но к ним тоже зла не питаю.

Помочь нам, то есть уже мне одному, они не могут никак.

Мишка прожил около десяти часов. Он вообще не плакал. За все эти часы ни разу не произнёс «мне больно», хотя ногу ему, должно быть, просто перебило. Не сказал ни разу — «я хочу пить». Голос постепенно высох, слова стали короткими. Паузы между вопросами становились всё длиннее. О жажде я догадался позже. Мишка спросил, идёт ли ещё снег, попросил достать для него горсть, если сумею дотянуться.

Я не дотянулся до снега. Блокадные дети не просят. За два года они успели понять, что просить не у кого. Поэтому только спрашивают.

Мишка спрашивал, копают ли нас. Я тут же отвечал, что копают. Потом спрашивал про хлеб, будет ли он, когда придут наши. Я обещал, что будет даже белый. Услышав про белый хлеб, Мишка минут на пять замолкал, словно пытался вспомнить его вкус. Наверное, представлял корку, мякиш, крошки на ладони. Я слушал его дыхание, боясь пропустить момент, когда оно станет тише.

Потом попросил рассказать что-нибудь. Я рассказал ему про Порт-Артур. Про то, сколько в феврале стоила конина в осаждённой крепости. Про похороны убитых японскими снарядами. Про приказ, вышедший двадцатого декабря. Про сдачу крепости, где ещё оставались снаряды, хлеб, двадцать тысяч человек в строю.

Пусть не все они были в строю, а только половина, но это все равно большое число.

— А чего сдали? — спросил Мишка.

— Начальник подписал.

— А зачем?

— Испугался. Потому что трус.

Мишка помолчал.

— А наш не подпишет, — сказал он.

— Не подпишет.

— Потому что мы же держимся.

— Держимся, — ответил я.

Он снова помолчал.

— Дядь Петь. А ты воевал?

— Воевал.

— Много?

Я принялся считать. Лишь через несколько секунд заметил, как затянулось молчание.

— Первый раз в Артуре, — сказал я. — Подпоручиком. Одиннадцать месяцев, от первого выстрела до сдачи. Потом японский плен, десять месяцев в Мацуяме. Там я выучил по-японски слов сорок и всё забыл.

— А потом?

— Потом восемь лет ничего. Служил в Приамурье, чертил, жениться не стал. В десятом вышел в запас по прошению.

— А потом война?

— А потом война.

В темноте прожитые годы звучат, как названия далёких станций.

— В четырнадцатом призвали поручиком. Восточная Пруссия. Оттуда я вышел из окружения с одиннадцатью людьми из ста двадцати. Потом Галиция. В пятнадцатом меня перевели в разведывательное отделение корпуса, потому что я умел писать и не умел кричать. Потом отход, всё долгое лето. Тогда же меня зацепило в первый раз. Три осколка в предплечье, но это пустяк, пролежал две недели. А в шестнадцатом, под Двинском, зацепило по-настоящему. Резали меня уже в Молодечно, долго резали и зашивали.

— А в семнадцатом? Когда революция началась?

— А в семнадцатом, Миша, всё кончилось само.

— Как это?

— А вот так, — сказал я. — Однажды утром выходишь, а твоего полка нет.

Мишка долго это обдумывал.

— Ты капитан был? — спросил он наконец.

— Капитан.

— Настоящий?

— Настоящий, — сказал я. — Только было это очень давно и очень неправда.

Тогда я понял. Не как ясную мысль, скорее как счёт, который наконец сошёлся после целой жизни. Восемьсот семьдесят два дня. Без хлеба, без дров, без света, на воде из Невы. И не отдали.

А там, где я был молодым, хватило одиннадцати месяцев. Хлеб ещё не кончился. Снаряды тоже. Двадцать тысяч человек оставались в строю.

Под утро Мишка начал засыпать. Только это был уже не сон. Ребёнок, потерявший кровь на холоде, сперва перестаёт мёрзнуть. Потом ему становится тепло, даже хорошо. Он говорит об этом с тихим удовольствием. Тогда уже точно всё, если сам не можешь ему никак помочь. Или хотя бы позвать на помощь.

— Мне тепло, — сказал Мишка.

— Не спи. Миша, не спи, разговаривай.

— Мне тепло, дядь Петь.

— Разговаривай со мной.

— Я разговариваю, — ответил он и замолчал.

Я звал его минут двадцать. Он отозвался ещё дважды. В первый раз сказал «а», во второй ответил только неразборчивым звуком. Потом совсем перестал. Я не мог до него дотянуться. Между нами оставалось два аршина, путь перегораживал кусок стены. Кончики пальцев правой руки касались лишь края одеяла. Я держался за ткань, продолжая говорить.

Я знал, что Мишка умер. Здесь ошибки быть не могло. Но всё же продолжал говорить. Если остановиться, останется только молчание, а молчать я не мог. Я рассказал ему, чем кончилось в Артуре, рассказал всё до конца. Суд над Стесселем в восьмом году, приговор, помилование. Потом вспомнил Мукден, Цусиму, дальше добрался до четырнадцатого года, до конца той войны.

К середине рассказа я уже не понимал, кому говорю. Со мной вышло дольше, чем следовало, но в этом была виновата балка. Кусок перекрытия вошёл мне в левый бок, ниже рёбер. Лежавшая поперёк балка прижала рану. Пока дерево давило на неё, кровь почти не шла. К вечеру завал осел. Балка сдвинулась на вершок.

Я понял это по теплу под собой. За двенадцать часов тепло стало единственным, что я почувствовал. Означало оно ровно то, что означало. Лёжа в темноте, я считал. По-настоящему хорошо я умел только считать. Не воевать, не командовать, не жить. Я подсчитал, сколько мне осталось. Вышло часа полтора, но ошибся на двадцать минут в свою пользу.

Потом подсчитал прожитое. Получилось шестьдесят лет. Двадцать до Артура, одиннадцать месяцев самого Артура, всё остальное после.

Я не женился, меня спрашивали об этом лет тридцать подряд. Сначала с заметным интересом, потом с некой жалостью. Со временем спрашивать перестали. Я отвечал, что не сложилось. Так оно и было, если половину фразы считать правдой.

Была одна женщина. Не здесь, ещё в Порт-Артуре, в четвёртом году. Мы знали друг друга восемь месяцев, но по-настоящему всего недели три. В осаждённой крепости у людей нет времени, остаются одни только промежутки для жизни.

Потом её убило, я нёс её на носилках. Помню тяжесть деревянных ручек, скользивших в ладонях, помню выбившуюся из-под полотна прядь. Больше ничего сделать для неё не успел. Сорок лет такая картина возвращалось ко мне каждую неделю. В последние годы возвращалось ежедневно.

Больше никого не было. Ни жены, ни детей, ни родни. Только семилетний Мишка, за край одеяла которого я держался правой рукой. Высоко над нами гудело. Гул шёл с юга, ровный, низкий, уже четвёртые сутки подряд. Он был наш. Иногда ослабевал настолько, что приходилось задерживать дыхание, вслушиваться. Потом снова наливался тяжестью, проходил сквозь камни, через балку отдавался в груди. Он нёс всё, чего мы с такой искренней надеждой ждали больше двух лет.

Слушая его, я не знал, чем всё кончится. Не знал, что через пять суток, двадцать седьмого января, над городом дадут двадцать четыре залпа из трёхсот двадцати четырёх орудий. Весь Обводный выйдет на мороз. Люди будут кричать, стоять, плакать среди разобранных домов, под которыми всё ещё кто-то лежит.

Тот я, лежавший под завалом, этого так и не узнал. Я держался за край одеяла мёртвого мальчика, слушал далёкий гул. Знал о нём только одно, что наши идут сюда.

Мне этого хватило. Я снова сосчитал про себя восемьсот семьдесят два дня. Без хлеба, без дров, без света, на воде из Невы. Не отдали, а там, где я был молодым, хватило одиннадцати месяцев. Хлеб был. Снаряды были. Двадцать тысяч человек оставались в строю. Значит, дело не в снарядах. Крепости не падают, их сдают.

Я закрыл глаза и умер.

Смерть длится ровно столько, сколько нужно, чтобы моргнуть. Я моргаю, меня тут же качает вперёд. Только тогда замечаю, что почему-то стою.

Стою на ногах, во весь рост. Левая нога уже опускается на мостовую. Начатого шага не остановить, весь вес приходится на подошву. После долгой неподвижности под завалом это движение кажется падением. Тело несёт вперёд на камни, но я взмахиваю рукой, ловлю равновесие, удерживаюсь. Сапог с силой ударяет по камню, колено принимает толчок без боли.

Первым делом проверяю себя. Не думаю, кто я такой, куда вообще попал. Просто проверяю себя. Так поступают после близкого разрыва, пытаясь понять, цел ты или уже нет.

Руки. Обе. Пальцы шевелятся.

Ноги. Обе. Держат. Дыхание ровное. В боку не рвёт. Правая рука поднимается легко. Вот тут я замираю.

Почему так легко? Плечо не потребовало обычных уговоров. Последние двадцать лет каждое утро начиналось с этого короткого разговора. Теперь рука послушалась сразу.

Собственную ладонь узнаю не сразу. Узкая, длинная, с чистыми ногтями. На среднем пальце чернильное пятно, как раз там, где кожа касается пера. Кожа на сгибах гладкая, без старческой сухости. Вены не выпирают, костяшки не распухли. Такие пятна я сажал всю жизнь. Первое появилось ещё в юнкерском училище, держалось до весны. За него меня ставили под ружьё.

Я поворачиваю руку тыльной стороной. Между большим пальцем и указательным должен тянуться рубец длиной в вершок. Я получил его в ноябре четвёртого года, на Курганной. Японец достал меня штыком. Своего оружия к тому времени не осталось, пришлось ловить клинок рукой.

Но рубца нет. Задираю рукав, предплечье чистое, хотя с пятнадцатого года на нём белели три следа от германских осколков. В сырость они ныли так, что тридцать лет я предсказывал по ним дождь вернее барометра.

Теперь ничего не ноет, потому что ныть нечему. Под рукавом ровная молодая кожа без единой отметины.

Расстёгиваю шинель, кладу ладонь на левый бок ниже рёбер. Там должен перекатываться твёрдый узел размером с грецкий орех. Его оставил мне полевой хирург под Молодечно в шестнадцатом. Работал при двух мигающих свечах, очень торопился.

Стоя посреди улицы с рукой под шинелью, я ощупываю себя, как чужого. Сорок лет войны исчезли с тела разом, до последней отметины. Только голова сохранила всё пережитое целиком. Моя рука, та самая, какой была до всего. Ей двадцать лет, она быстрая, крепкая. Она ещё не знает, что с ней будут делать следующие сорок лет.

Зато знаю я. Под ногами кривая мостовая из плохо подогнанного камня, кое-где вылизанного полозьями до глянца.

Я наклоняюсь и касаюсь её ладонью. Камень холодный, шершавый. В выбоине застыла ледяная корка. Под пальцами чувствуются песчинки, тонкая трещина, обломанный край. Ладонь сразу намокает, пачкается. Я вытираю её о шинель, оставляю на сукне серую полосу. Грязь настоящая, холод тоже.

Потом выпрямляюсь. Пахнет углём, конским потом, жареным маслом из-за угла. Мимо проходит гнедая, запряжённая в лёгкие санки. Из ноздрей валит пар, на тёмной шерсти выступил иней. Китаец в ватном халате везёт под рогожей какой-то груз. Он не смотрит в мою сторону, только придерживает вожжи одной рукой. Полозья противно скребут по голому камню. Железный, тошнотворный звук убеждает меня окончательно.

Бред не бывает таким мелочным.

— Стужев!

Через улицу ко мне идёт офицер, подпоручик лет двадцати трёх. Шинель расстёгнута на две верхние пуговицы, фуражка сдвинута на затылок. Лицо круглое, доброе, уже слегка помятое. Такие лица к сорока годам расплываются окончательно.

Подойдя, он хлопает меня по плечу. Плечо принимает удар, даже не отзывается болью.

— Я тебя с одиннадцати ищу.

— Который час?

— Половина первого, — он внимательно всматривается в моё лицо. — Ты пьяный, что ли? С самого утра?

— Число.

— Двадцать шестое.

— Понедельник?

— Понедельник, — улыбка сходит с его лица. — Пётр Алексеевич, ты меня сейчас пугаешь.

Пётр Алексеевич. Всё вокруг подробно до омерзения. Взгляд цепляется за каждую мелочь, не умея выбрать главную. Трещина в камне у моего сапога. Пуговица на его шинели. Двуглавый орёл на ней вытерт по краю. Собственный вдох, который ничего мне не стоит. Пар от чужого рта. Мокрый конский след на мостовой.

— Какого года?

Он долго смотрит на меня.

— Четвёртого, — наконец отвечает он. — Тысяча девятьсот четвёртого. Ты присядь куда-нибудь, а? Голова не кружится?

Решив, что я где-то расшибся, он тащит меня в трактир на углу. Там сразу заказывает чай.

Трактир русский, в полуподвале. Занавески закрывают окна до половины, поэтому с улицы видны лишь ноги прохожих. Сапоги проплывают мимо стёкол, полы шинелей задевают серый снег. Наверху живёт город, не знающий, что этой ночью начнётся война.

На стене висит литография государя. Здесь он ещё молодой, при усах, совсем не похожий на человека, которого через четырнадцать лет беспощадно вместе с семьей расстреляют в подвале. Рядом висит печатное объявление о том, что нижние чины не обслуживаются. Под ним гвоздём приколот прошлогодний календарь.

Половой подходит, вытирая руки о фартук. Фартук у него белел неделю назад.

— Чего изволите?

— Чаю, — говорит Гущин. — Пару. И к чаю чего-нибудь.

— Мне ничего.

— Ты и вчера ничего.

— Мне ничего, — повторяю я, и половой уходит.

Чай приносят в двух чайниках. Большой наполнен кипятком, маленький заваркой. Стаканы стоят в подстаканниках. Сахар колотый, кусками. Рядом лежат гнутые щипчики, которыми пользуются уже лет пятнадцать. Я беру один кусок пальцами, чувствую его вес, шершавую поверхность. В Ленинграде за такой сахар человек отдал бы всё, что у него осталось. Здесь он просто лежит на блюдце. Кладу кусок на язык. Сладость кажется почти болезненной. Держу сахар во рту, пока края не начинают таять, заставляю себя не глотать слишком быстро.

В полуподвале пахнет щами, мокрым сукном от наших шинелей, керосином от лампы. Её здесь жгут даже днём, ведь окна выходят на север, света почти нет.

За соседним столом трое приказчиков едят солянку, спорят о цене на муку. Один дочитывает газету, складывает, бросает на подоконник к трём таким же. Я беру верхнюю газету ещё до того, как сесть.

«Новый край». Порт-Артур. Воскресенье, 25 января 1904 года.

«Значит, вчерашняя», — теперь сразу доходит до меня.

Еры и яти. Бумага серая, дрянная, с занозами. По краю напечатано объявление о продаже подержанной коляски на резиновом ходу за двадцать восемь рублей. Торг у Тифонтая. Краска до сих пор пачкает пальцы.

«Двадцать шестое января тысяча девятьсот четвёртого года. Понедельник, половина первого, осталось одиннадцать часов», — понимаю я.

Задача формулируется сама, умещается в одну строку. До полуночи надо заставить хотя бы одного человека на эскадре погасить огни.

Всё остальное подождёт. Война, крепость, декабрь, я сам подожду с новой жизнью. Сегодня важны только огни.

Я сажусь спиной к стене, лицом к двери. Тридцать лет привычки срабатывают раньше меня.

— Гущин.

Он тут же вскидывается.

— Ну, наконец! А то стоит человек посреди Пушкинской и разглядывает свою руку, как невеста обручальное кольцо.

Гущин. Подпоручик Гущин, двадцать шестого Восточно-Сибирского. Имя приходит само, откуда-то глубже памяти. За годы в голове протаптываются дорожки, которые остаются на месте, даже если саму голову заменить. Так нога помнит ступеньку на тёмной лестнице. В августе Гущин погибнет в бою на редуте. На похороны я не попаду, потому что буду лежать с осколком в бедре. Сейчас он сидит напротив, размешивает сахар. Ложечка звенит о тонкое стекло, сейчас Гущин жив.

— Скажи мне одну вещь и не спрашивай зачем. Что говорят про войну?

Он закатывает глаза.

— Ты три недели не выходил из-за карт, а теперь спрашиваешь, что говорят про войну. Про войну говорят всё. В бане, в лавке и в церкви. Мансуров вчера объявил, если начнётся, он подаст рапорт в Ташкент, потому что в Ташкенте нет моря и, следовательно, нет флота.

— А ты как думаешь?

— Я думаю, что не начнётся. Куда им. Ведь макаки, — уверенно говорит Гущин.

— Кто тебе это сказал?

Мне действительно интересно.

— Все говорят.

— Все, — повторяю я.

Через сорок лет слова «все говорят» будут звучать точно так же. Значить они тоже ничего не будут. Когда над человеком сойдётся небо, он всё равно удивится. Я смотрю на круглое доброе лицо Гущина, пытаясь понять, чем он может помочь. Времени на товарищеские чувства нет совсем. Приходится включить его в расчёт наряду с деньгами, часами, дорогой до рейда.

— Мне нужны деньги. Сколько у тебя есть?

— Что?

— Сколько.

Гущин смотрит на меня секунды три. Потом лезет в карман, по-прежнему не отводя глаз. На скатерть ложатся монеты.

— Шесть с полтиной. И это, между прочим, ещё до двадцатого.

— Больше нет?

— Стужев, у меня жалованье пятьдесят два рубля и всего одна шинель. Я на прошлой неделе часы взял в рассрочку у часовщика на углу, теперь до июля человек подневольный.

— У какого часовщика?

— У Гарсена. Португалец, что ли, — Гущин пожимает плечами. — Хороший мужик. Расписки не берёт. Говорит, господа офицеры не бегают.

— А что говорит, когда не платят?

— А ничего не говорит, — удивляется Гущин. — В том и прелесть.

— Дай! — протягиваю я руку к монетам.

— Стужев, ты в субботу просадил Волину сорок два рубля! — поражается Гущин.

— Знаю.

— Ты знаешь, а я до сих пор не могу поверить, — он подпихивает ко мне монеты двумя пальцами, с той брезгливой щедростью, с какой дают заведомо пропащему. — На что тебе?

— На лодку.

— На какую лодку?

— На китайскую.

Гущин откидывается на стуле. Задние ножки коротко скребут по полу.

— Знаешь, я вот сейчас понял, что ты всё-таки расшибся, мне от этого даже спокойнее.

Я встаю, сгребаю монеты в ладонь.

— К пятнице верну вдвое. Если не верну, значит, я уже утонул, тогда тебе всё равно.

— Мне не всё равно, — доносится мне в спину. — Мне шесть с полтиной.

Я уже в дверях, когда он кричит через весь трактир.

— Стужев! В субботу к Мясоедову идём, он именины справляет! Ты обещал!

В субботу Мясоедов действительно справит именины. Это будет последняя пирушка в нашем городе, где люди смеются просто так. Гущин придёт, напьётся, станет петь громче всех. Я на неё теперь не пойду.

— Приду, — говорю я.

Штаб укреплённого района занимает приземистый дом с широким крыльцом. Наверху курит вестовой. Возле коновязи стоят три лошади, рядом прислонён одинокий велосипед. В сенях пахнет сургучом и мокрой шинелью. По коридору носят бумаги размеренным шагом, который вырабатывается в учреждениях, где уже лет десять никто никуда не спешит. За одной из дверей двумя пальцами бьют по клавишам пишущей машинки. Десяток ударов. Остановка. Тихая ругань. Ещё десяток.

Разведывательное отделение находится за второй дверью слева. В комнате три стола, занят только один. У окна сидит штабс-капитан Мансуров, карандашом правит чью-то сводку. Ему под сорок. Сам сухой, лысеющий, с длинным носом, мятыми манжетами. На левой руке недостаёт половины мизинца. Ампутация старая, ровная, сделанная хирургом, не войной.

Одно окно смотрит во двор. Под ним тянется навес. В углу печь, дверь только одна. Я отмечаю всё машинально, пока ещё не зная, какое значение через месяц получит этот навес.

— Явился, — он не поднимает головы. — Ведомость по тифонтаевским поставкам где?

— Ваше высокоблагородие, разрешите доложить не по форме, — начинаю я.

Карандаш застывает над сводкой.

— По форме вы, Стужев, положим, даже не умеете докладывать. Валяйте.

Мне хватает двух минут. Я сообщаю только необходимое. Ночью японские миноносцы атакуют эскадру на внешнем рейде. Корабли стоят с огнями, без сетей, при двух дозорных миноносцах. Атака начнётся между одиннадцатью часами и полуночью. Мансуров выслушивает до конца, ни разу не перебивает. За две минуты он делает всего несколько движений. Кладёт карандаш вдоль строки. Поправляет, чтобы лёг ровнее. Через секунду поправляет снова.

Если бы Мансуров сразу принял меня за идиота, он перебил бы на первой фразе. Но он пока напряженно думает, что делать с такой внезапной информацией. Когда я замолкаю, он разворачивает карандаш поперёк сводки.

— Источник?

— Что?

— Подпоручик, — отвечает он тихо, отчётливо выговаривая каждое слово. — Вы служите в отделении четвёртый месяц. Первое, чему вас должны были научить, сведение без источника — не сведение, а простая сплетня. Сплетни у нас разносит поручик Мясоедов, у него с ними выходит куда, как талантливее. Откуда сведение?

Можно сослаться на китайца с рынка. На случайный разговор в трактире. Назвать лавку, выдумать имя. Мансуров проверит каждое слово, ничего не найдёт. После этого я стану человеком, который сочиняет сведения. Такую репутацию приобретают один раз, потом дальше можно не работать.

Можно сказать правду. Всю дорогу от трактира до штаба я перебирал её в уме, пытался найти слова, от которых она не станет безумием. Пока просто не нашёл.

«Правда очень проста, через сорок лет я умер шестидесятилетним стариком, но помню эту войну наизусть».

Человека с такой историей не сажают в тюрьму. Его отправляют к доктору, бумаги убирают в архив. На этом закончится сегодняшняя ночь. За ней март, декабрь, вся крепость. Если безумец назовёт верный час внезапной японской атаки, доктором дело не ограничится. Его передадут в жандармское управление. Там сидят неглупые люди. Они сложат два и два ровно так, как сложил бы я на их месте.

— Не могу сказать.

— Не можете или не хотите?

— Не могу.

Мансуров снимает пенсне, трёт глаза двумя пальцами.

— В городе третью неделю все толкуют про войну. Японский посланник выехал из Петербурга. У Тифонтая с пятницы не берут закладов в бумагах, а только серебром. Это, между прочим, единственное серьёзное сведение, полученное мною за месяц, получил я его от собственной прачки. Китайцы с Ляотешаня уводят семьи, такое знает весь Артур. Разница между вами и мной в том, что я с данными сведениями не бегаю по коридору.

— Сегодня ночью.

— Почему сегодня?

Я молчу.

— Вот. Вот именно.

Он снова берётся за карандаш, придвигает сводку.

— У вас есть три вещи, которых нет у меня. Молодость, здоровье и убеждённость. У меня есть одна, которой нет у вас, пятнадцать лет службы. Она мне подсказывает, что человек, который знает время, но не знает откуда, либо дурак, либо кое-что похуже. Дураком вы мне представлялись до сегодняшнего дня.

До оскорбления всё-таки дошло. Двадцатилетний Стужев обязан был вспылить, потребовать объяснений. У меня нет времени даже на злость. Я иду к двери, на пороге оборачиваюсь.

— Николай Петрович. Бумагу написать вы можете?

— Могу.

— Она успеет?

Мансуров поднимает взгляд поверх сводки. Впервые за весь разговор в лице появляется что-то живое. Пожалуй, обыкновенная усталость. При хорошем ходе бумаге потребуется трое суток. Штаб укреплённого района не вправе приказать эскадре повернуть даже одну шлюпку. Мы можем только написать. Записка уйдёт его превосходительству, оттуда наместнику, потом Старку. В четверг Старк прочтёт её, спросит, кто вообще такой Мансуров.

— И всё равно напишите.

— Зачем?

— Затем, что в декабре кто-нибудь спросит, писал ли хоть кто-нибудь хоть что-нибудь.

Он смотрит на меня, молчит. Я держусь за дверную ручку, считаю секунды. На восьмой замечаю, что перестал дышать. Воздух набираю нарочно, стараясь придать вдоху обыкновенное звучание.

— Идите.

Я нажимаю на ручку.

— Стужев.

— Слушаю.

— Почему декабрь? — говорит Мансуров. — Вы сказали «в декабре». Не «потом», не «когда-нибудь». В декабре.

Я стою к нему спиной, но оборачиваться нельзя. Лицо выдаст раньше голоса.

— Оговорился.

— Оговорился, — повторяет он. — Хорошо. Идите.

Он всё-таки напишет. Через неделю я узнаю, что в тот же понедельник, в третьем часу, штабс-капитан Мансуров подал наверх записку из четырёх строк. Просил усилить дозоры на внешнем рейде. Её зарегистрируют, подошьют, уничтожат в декабре вместе с архивом отделения. Дальше штаба бумага не уйдёт, но Мансуров её напишет. С этого донесения начинается моя новая настоящая война.

Моя комната у вдовы Бржезинской невелика. Кровать, стол, стул, сундук. Поверх старых обоев наклеены новые, в мелкий цветочек. У окна край отошёл от стены, под ним проступают прежние полосы. Половица возле порога скрипит на две ноты. Общую печь топят из коридора. Хозяйка берётся за неё сама, поэтому в комнате бывает либо жарко, либо холодно. Третьего не дано.

На столе стоят чернильница-непроливайка, две ручки. Рядом лежат стопка казённой бумаги, спички, начатая пачка папирос. Надтреснутое блюдце служит пепельницей. Я бросил курить в двадцать девятом году, когда здоровье уже не оставляло выбора. Продержался пятнадцать лет. Беру папиросу, бумага сухо шуршит под пальцами, потом кладу обратно.

Под кроватью стоит жестяной таз с водой. Поверхность затянута мыльной плёнкой. Хозяйка не вылила воду, потому что для этого надо бежать во двор. Она делает такое раз в два дня.

Над кроватью висит фотография женщины лет сорока пяти в тёмном платье. Снимали её в ателье на фоне нарисованной колонны. Это моя мать. Она жива, ей сейчас сорок шесть. Она находится где-то в Вятской губернии, ничего не знает о Порт-Артуре. Я смотрю на знакомое лицо секунд десять. В груди ничего не происходит, зато пальцы начинают мять край кармана. Приходится отвернуться, долго стоять нельзя.

Достаю деньги из жестянки из-под монпансье. Одиннадцать рублей сорок копеек. Вместе с шестью рублями пятидесяти копейками Гущина выходит семнадцать девяносто. Отцовские серебряные часы лежат в сундуке под бельём. Их тоже кладу в карман.

Наган офицерский, самовзводный, купленный на подъёмные в прошлом году. Открываю дверцу, проворачиваю барабан. Патроны один за другим выходят на ладонь. Осматриваю капсюли, возвращаю каждый на место. Руки справляются без подсказки. Молодая память не понимает, зачем нужна проверка, старой этого достаточно. Оружие в кобуре бесполезно, пока не убедился, что оно обязательно выстрелит.

Потом сажусь писать, но не какие-то даты. Сначала делаю то, что много лет не подводило меня ни разу. Беру лист, провожу посередине черту. Слева записываю, чем располагаю.

Тело двадцатилетнего человека. Здоровое.

Должность при штабе. Почти никакая.

Одиннадцать рублей сорок копеек. С деньгами Гущина семнадцать рублей девяносто копеек.

Наган. Семь патронов.

Отцовские серебряные часы. Хороший покупатель даст восемь рублей. Тифонтай даст три, продержит час.

Человек, способный меня выслушать, такой всего один. Но Мансуров уже выслушал.

Справа записываю, что требуется сделать сегодня.

Погасить огни на рейде.

Осталось десять часов.

Способ неизвестен.

Смотрю на лист. Приход с расходом не сходится ни на копейку. Первая честная бумага, написанная мною в новой жизни. Переворачиваю лист. Теперь надо объяснить самому себе одну вещь. На это уходит ровно две минуты.

Двадцать пять лет я вёл ведомости. Сначала в межевой конторе, затем на заводе. До этого три года сводил агентурные донесения по корпусу. Такие же ведомости, только за ошибку в них иногда вешают. За эти годы я усвоил только одно. Незаписанное не может забыться, потому что его уже нет. Оно не существует, не проверяется, не сходится.

В голове лежит вся будущая война, но доверять этой памяти нельзя. Ей сорок лет. Собрал её двадцатилетний дурак, который половину войны проспал. Потом я сорок лет пересказывал события самому себе. Каждый пересказ незаметно стачивает края, меняет расстояния, переставляет лица. Память надо один раз выложить на бумагу, потом посмотреть, что осталось на самом деле. Я придвигаю свечу, старательно вывожу строки.

Двадцать седьмое января. Сегодня.

Февраль. Брандеры на проходе.

Двадцать четвёртое февраля. Макаров.

Тридцать первое марта. «Петропавловск».

Май. Цзиньчжоу.

Ноябрь. Высокая.

Второе декабря. Кондратенко.

Двадцатое декабря. Подпись.

Восемь строк вместили год войны. Это всё, что у меня есть. Если лист найдут, этих же строк хватит для приговора. Держу бумагу над свечой, пока жар не обжигает пальцы, потом бросаю в таз. Огонь ползёт по краю, буквы темнеют, сворачиваются вместе с волокнами. Вода принимает чёрный комок с коротким шипением.

В сенях меня перехватывает хозяйка. Мария Феликсовна держит на бедре таз с мокрым бельём. Край вдавился в передник, вода плещется у самого ободка, однако поставить ношу она не решается. Видимо, боится, что тогда разговор потеряет срочность. Красные пальцы распухли от холода, кожа на костяшках полопалась. Из-под платка выбиваются волосы, седые не сплошь, а неровными полосами.

— Пётр Алексеевич! Вы слышали, что он опять?

— Кто?

— Из второй! На скрипке! В два часа ночи! — она перехватывает таз. — Я ему говорю, Иван Матвеич, тут люди служат, тут люди встают в шесть. А он мне одно заладил, искусство, говорит, времени не знает. Искусство! У него в комнате три пары сапог и ни одной книжки, я видела, я там убираюсь.

— Не потерпите? — спрашиваю я.

— И не потерплю! — она делает шаг следом. Вода выплёскивается на половик, но хозяйка не замечает. — Я женщина одинокая, но я не безответная. Вы бы ему сказали, вас он послушает, вы офицер.

— Скажу обязательно.

— Вы, Пётр Алексеевич, единственный порядочный человек в этом доме.

— Это ненадолго.

— Что?

— Ничего. Мария Феликсовна, у вас деньги за январь уплачены?

Она умолкает. Пальцы на краю таза разжимаются, потом снова стискивают жесть. Теперь хозяйка смотрит на меня так, будто за простым вопросом прячется что-то неприличное.

— Уплачены. Вы за неделю вперёд отдали.

— Хорошо, — в груди отпускает тугой узел, хоть что-то я правильно сделал.

Я осторожно протискиваюсь к выходу, стараясь не задеть таз.

Она остаётся посреди сеней. Смотрит мне вслед, забыв и про скрипача, и про лужицу у своих ног. Через одиннадцать месяцев в этом доме не останется никого. Ни Марии Феликсовны, ни Ивана Матвеича, ни его трёх пар сапог. Пока же хозяйку тревожит только мой внезапный интерес к квартирной плате. Пусть тревожит, это всё ещё обычная, мирная тревога.

К порту спускаюсь быстрым шагом. Новый город обрывается за последним тротуаром. Ещё недавно по сторонам тянулись витрины, над входом в большой магазин золотилась вывеска «Магазинъ Кунстъ и Альберсъ», в окне аптеки светился зелёный стеклянный шар. Дама под руку с офицером осторожно обходила заледеневшую лужу. За углом всё исчезает. Впереди остаётся глинистый склон, по которому к воде ползут телеги.

Мостовая кончается вместе с городом. Колёса за зиму продавили в жёлтой глине две глубокие колеи. На дне поблёскивает лёд, между ними смерзлись навоз, солома, угольная пыль. Гружёные телеги скрипят под уклон. Порожние, подскакивая на рытвинах, возвращаются наверх. На каждой сидит китаец в ватном халате. Одни погоняют лошадей короткими выкриками, другие молчат, спрятав лица от ветра в поднятые воротники.

Обоз с углём приходится обходить по самому краю. Плетёные корзины стоят попарно, оставляя за собой чёрные потёки. От аптеки до складов снег успел потерять цвет. На серой корке лежит мелкая угольная крупа, хрустит под сапогами.

Морем здесь не пахнет. Память зачем-то сохранила именно морской запах, чистый, солёный, будто гавань существовала отдельно от города. На деле в горло лезут угольная гарь, конский навоз, гнилая рыба, смола. От китайских харчевен тянет кислым тестом. Сильнее всего несёт от двух уборных, обслуживающих весь спуск. Обе переполнены давно, мороз лишь прихватил сверху то, с чем не справились люди. Настоящий запах моря появляется у самой воды, когда ветер приходит с юга.

Внизу раскрывается гавань. Первым поражает не размер, а теснота. Канонерки, транспорты, портовые буксиры стоят у стенки борт к борту. Рядом темнеет «Ангара» с разобранной трубой. В узких просветах протискиваются баркасы, оставляя короткие винтовые буруны. Вся портовая жизнь набита в каменный карман, откуда наружу ведёт единственный проход шириной в полтораста сажен.

Броненосцев внутри нет. Они стоят за проходом, на открытом рейде. Над Тигровым хвостом видны мачты, трубы, марсы. По этим верхушкам можно пересчитать корабли, однако узнать каждый отсюда не получится. В гавань их не пускает мель. Большой корабль проходит лишь по полной воде во время прилива. Подходящих промежутков всего два в сутки, слишком мало для целой эскадры. Четвёртый месяц броненосцы ночуют снаружи, словно хозяева, которым не нашлось места в собственном доме.

Над водой лежит дым. Не туман, как кажется сверху, а ровный сизый пласт от котлов, кухонь, угольных куч, мастерских. Он держится на высоте мачт, солнце проступает сквозь него тусклой рыжей монетой.

Гавань гремит без передышки. У лебёдки лязгает цепь, в мастерской паровой молот бьёт с короткой запинкой перед каждым новым ударом.

«Значит, пар подают неровно», — теперь понимаю я то, что не знал тогда.

Свистки перекликаются над крышами, русская ругань тонет в китайских криках. На пристани отбивают склянки. Маневровый паровозик Восточно-Китайской дороги пыхтит возле платформ с рельсами, выпуская белые клубы почти в лица прохожим. Для разговора здесь пришлось бы кричать прямо в ухо.

Народу на набережной больше, чем ожидалось. Матросы в бушлатах, портовые рабочие, кули с коромыслами, приказчики, оборванные мальчишки. Две монашки прижимаются к стене, пропуская платформу. Возле складов японец устраивает на штативе фотографический аппарат. Я задерживаю на нём взгляд, тут же заставляю себя отвернуться. В январе четвёртого года по Артуру ходят сотни японцев. Пока они подданные дружественной державы, любопытные торговцы, мастеровые, фотографы. Пока на них нельзя смотреть так, как станут смотреть через неделю.

Женщина носит вдоль пристани лоток с горячими пирожками по три копейки. Китаянка разливает чай из большого медного чайника, укутанного тряпьём, продаёт варёные яйца. У бондарной мастерской двое устроились на перевёрнутой бочке. Между ними доска с шашками. Младший проигрывает, снимает шапку, покорно подставляет лоб. Старший размахивается с оттяжкой, щелчок слышен через улицу. Оба хохочут, снова расставляют шашки.

Я останавливаюсь. Через несколько месяцев бочку уберут. Между лебёдкой и штабелем шпал выставят носилки, потому что там ровная площадка, близко сходни. Раненых станут укладывать в четыре ряда головами к воде. Тех, кому уже не помочь, отнесут в сторону. Как раз к бондарной, на место доски с шашками. Младший игрок снова подставляет лоб, на этот раз жмурится заранее.

— Ваше благородие, посторонись!

Телега с углём проходит так близко, что обод колеса едва не цепляет полу шинели. Возчик кричит по-китайски, размахивая кнутовищем. Я прижимаюсь к стене, пропускаю его, затем двигаюсь дальше. Последние полверсты бегу, ведь осталось всего восемь часов.

У пристани останавливаюсь, готовясь ловить ртом воздух. Не приходится, потому что сердце стучит крепко, ровно. Пальцы находят пульс на шее. По секундной стрелке отцовских часов набегает шестьдесят четыре удара. Считаю заново, снова шестьдесят четыре. В прошлой жизни последние двадцать лет я поднимался к себе на четвёртый этаж с двумя передышками. На третьем делал вид, будто разглядываю объявление, хотя знал его наизусть. Здесь полверсты бега отозвались только теплом под шинелью.

Вот что вернулось вместе с телом. Не молодость, о ней успевают пожалеть лишь после того, как ее растратят. Мне достался запас здоровья, о существовании которого двадцатилетний Стужев даже не догадывался. Сорок лет я жил только на жалкие проценты. Теперь капитал снова лежит передо мной целиком. Остаётся понять, сколько придётся потратить этой ночью.

У пристани Минного городка стоит вахта. Немолодой прапорщик по адмиралтейству кутается в тулуп, надетый поверх шинели. Рядом двое матросов. Сначала смотрю на них. Прапорщик решает, зато выполнять решение будут эти двое. Левый плечист, руки свисают тяжёлыми якорями. Стоит ровно, распределив вес на обе ноги, не ёжится от ветра. За такими плечами лет пятнадцать службы и ручной работы. Этот простоит до утра, не сменив позы. Правый совсем молодой, он замёрз, топчется на месте, дышит в кулаки. Опасаться следует не его.

— Мне нужно к дежурному по эскадре, — обращаюсь к прапорщику.

— Не положено.

— Срочное сведение по разведывательному отделению штаба района, — я уже готов сказать что-то солидное.

— Бумага? — скептически спрашивает он.

— Устно.

Прапорщик осматривает меня от сапог до погон. Пехотная форма, чин подпоручика, слишком молодое лицо. Ни один пункт не говорит в мою пользу.

— Устно, — повторяет он с явным удовольствием. — Господин подпоручик, у меня тут за день таких устных человек восемь. Один вчера сообщил, что видел японскую подводную лодку. Своими, говорит, глазами.

— Я не про подводную лодку должен сообщить.

— Оно и жаль. Про подводную было интереснее, — усмехается прапорщик и окончательно отказывает мне. — Нет, господин подпоручик.

Я делаю шаг к сходням. Обычный шаг, без угрозы. Плечистый матрос сдвигается раньше, чем прапорщик открывает рот. Его намерение читается по повороту ступни. Удара не будет, плечо пойдёт снизу, подцепит грудь, развернёт корпус. Так снимают со сходней пьяных. Тело уже знает ответ. Уйти влево, пропустить тяжесть мимо, помочь человеку провалиться вперёд, уронить лицом на доски. Правая нога отступает сама, принимая вес. Моё плечо успевает повернуться на четверть. Ещё одно движение, затем матрос окажется внизу. Но я останавливаюсь.

Ещё до удара я вижу, чем кончится ответ. Свалка на казённой пристани, попытка пройти при ясном запрете на проход, караульный свисток, комендатура. До утра меня не выпустят. Утром предупреждать будет некого. Плечо матроса врезается чуть выше солнечного сплетения. Воздух вылетает из груди коротким сипом, обратно не идёт. Меня отбрасывает на три шага. Каблук находит обледенелый край доски, соскальзывает, небо поворачивается набок. Успеваю подумать, что затылком падать нельзя, потом свет гаснет.

Темнота длится секунды полторы. Внутри неё звенит так громко, будто кто-то ударил ложкой по краю черепа. Звон сползает к челюсти, там начинает дрожать каждый зуб. Я лежу, не открывая глаз, считаю оставшиеся часы. Двадцатилетний подпоручик уже вскочил бы. Полез защищать погоны, честь, собственное лицо перед десятком зевак.

Я, шестидесятилетний дед без внуков, остаюсь лежать, пока в груди снова не появляется воздух. Под спиной наледь вперемешку с раскисшей угольной крошкой. Холодная жижа прошла сквозь шинель, расползлась под лопаткой.

Матрос вниз не смотрит. Его взгляд направлен поверх меня, на пристань. Так следят за пустым местом, откуда ещё может подняться беспокойство. Встаю медленно, руки держу в стороны, ладони на виду. Никому не следует подумать, что я намерен продолжать.

— Вы уж извините, ваше благородие. Служба.

Через семь часов этому человеку предстоит худшая ночь в его жизни. Сейчас я не способен доказать ему ни одного слова. Повторю просьбу, меня проводят в комендатуру. Тогда конец всему.

— Служба, — соглашаюсь я.

Отряхиваю шинель, ухожу вдоль набережной. Мокрое пятно под лопаткой холодит при каждом шаге.

«Звёздочка» оказывается сразу рестораном, гостиницей, клубом. В зале горит электричество, по артурским меркам почти неприличная роскошь. Белый резкий свет ничего не щадит. Под ним проступают лысые места на плюшевых диванах, старое пятно на скатерти, которое много раз застирывали, но так до конца не вывели. Пальмы в кадках, привезённые кем-то из Сингапура, засохли наполовину. Острые бурые листья шуршат, когда от двери тянет сквозняком.

Тапёр играет прилично, но уже третий час подряд. Пальцы движутся с усталой точностью человека, который знает, что его не слушают. За столами сидят человек сорок. Флотские мундиры перемешались с сухопутными. Двое штатских носят поперёк животов тяжёлые золотые цепи. В углу дама с компаньонкой. Присутствующие старательно делают вид, будто обеих здесь нет. В тёплом зале смешались папиросный дым, жареный лук, сладкие духи. После улицы запахи обрушиваются разом, щиплют глаза. Волин сидит за угловым столом перед бутылкой водки, читает газету.

Мичману Аркадию Волину двадцать четыре. Он минёр, узкое гладкое лицо легко принять за породистое. Но породу здесь изображают ровные зубы, чистая кожа, привычка не сутулиться. Так выглядит человек, которого с детства хорошо кормили, вовремя лечили, учили держаться среди равных. Мундир сидит без единой складки, словно во всём Артуре его шили только на одного человека. Через восемь месяцев Волин проведёт меня сквозь минную банку в полной темноте. Будет держать за рукав, тихо считать повороты, затем назовёт сухопутной скотиной. Сейчас взгляд мичмана задерживается на моём лице, спускается к мундиру. Только после этого Волин улыбается, медленно, с удовольствием человека, к которому должник пришёл сам.

— Сорок два рубля. Пётр Алексеевич.

— Здравствуйте, Аркадий Николаевич.

— Сорок два рубля, Пётр Алексеевич.

— У меня их нет.

— Я знаю, — он складывает газету вчетверо, точно совмещая края. — Мне это, признаться, даже нравится. Знаете, что приятнее, чем получить сорок два рубля? Наблюдать, как человек их не отдаёт, потому что такое удовольствие длится дольше.

Я сажусь напротив без приглашения.

— Мне нужно попасть на эскадру.

— Зачем?

— Поговорить с вахтенным начальником на «Ретвизане».

Волин наполняет свою рюмку, но бутылку в мою сторону не двигает.

— О чём?

— Скажу, вы не поверите.

— Проверьте.

За сегодняшний день я произношу предупреждение в третий раз. Каждое повторение отнимает у него правдоподобие. Слова стираются, становятся похожими на заученную байку. Гущин сначала смеялся. Мансуров искал источник. Теперь Волин слушает, глядя на рюмку, словно ответ можно разглядеть на дне. Когда я заканчиваю, он поднимает стекло к электрической лампе. Водка дрожит на просвет.

— Восхитительно.

— Аркадий Николаевич…

— Нет, поймите меня правильно. Я не смеюсь. Я даже впечатлён, у нас в Артуре все толкуют про войну, но никто не берёт на себя труд назначить ей настолько точный час, — он выпивает. — Половина двенадцатого. Прелестно. Вы бы ещё погоду сказали.

— Ветер с юга.

— Ветер с юга, — соглашается он. — С юга, это верно.

Рюмка касается стола почти без звука. Волин впервые смотрит прямо на меня, но улыбка уже исчезла.

— Стужев, вы понимаете, что делаете? Вы просите морского офицера провести вас к другому морскому офицеру, чтобы вы сообщили ему, что флот — самый обыкновенный дурак. Флот об этом догадывается. Флот на подобную тему сегодня утром имел неприятный разговор, и даже не один. Огни не гасят не потому, что все идиоты, а потому, что никто не хочет быть первым, кто испугался. Вот и вся тайна, поэтому она скучная.

— Проведите меня.

— Не проведу.

— Почему?

— Потому что вы мне должны сорок два рубля, а я не хочу, чтобы вас арестовали раньше, чем вы их отдадите. Это, если угодно, чистый расчёт.

Я встаю. Ножка стула цепляется за неровную доску, коротко скребёт по полу.

— Стужев.

Оборачиваюсь.

— Если вам действительно надо на рейд, — говорит он, развернув газету, — то с казённой пристани вас никто не пустит. А в восточном углу гавани, за угольными сараями, стоят китайские шаланды. Они ходят куда угодно и когда угодно, потому что им плевать на расписание мирного времени, у них его нет. Берут дорого и врут в глаза.

— Спасибо.

— Не за что, — он ловко переворачивает страницу. — И, Пётр Алексеевич. Если вы утонете, я буду считать долг погашенным. Но считать буду неохотно.

— Учту.

Успеваю сделать один шаг.

— И вот ещё, — Волин поднимает голову. — Вы у меня в субботу проиграли сорок два рубля, играя, простите, как приказчик. А сегодня вы пришли и за десять минут не сказали ни одного глупого слова.

— И что? — не понимаю я.

— И то, что одно из двух неправда, — говорит Волин. — Мне пока интересно, какое именно.

Он снова наливает себе. На этот раз не пьёт. Держит рюмку двумя пальцами, следит за мной поверх тонкого края.

— Стужев.

— Да?

— Я вам сорок два рубля прощу, — говорит он, — если вы мне сейчас в глаза скажете, что несёте чушь и что ничего этой ночью не будет.

Тапёр за моей спиной берёт последние аккорды вальса. На несколько секунд в зале освобождается место для звона посуды, кашля, чужого смеха. Потом начинается следующий вальс, такой же ровный, будто ничего не закончилось.

Я стою у стола, смотрю Волину в глаза. Он ждёт ещё секунду, затем кивает, словно ответ всё-таки прозвучал. Подносит рюмку ко рту, медленно выпивает.

Шаланды стоят у восточного угла, там, где кончается казённая земля и начинается всё остальное. За этой незримой чертой живёт другой город, существовавший задолго до прихода русских.

Граница проходит точно по краю мостовой, где русская набережная упирается в тумбу, а за ней начинаются доски, брошенные прямо в грязь. Через несколько шагов камень остаётся за спиной, хотя до ближайшей лодки ещё далеко, колёс уже не слышно, только дерево хлюпает в жиже. Даже ходят иначе, мельче и быстрее перебирая ногами.

Шаланд десятка два, все похожи одна на другую. Широкие, тупоносые, с высокой кормой и парусами из циновок, залатанными в шесть слоёв. На носу каждой нарисован глаз. Всю ночь на жаровнях что-то варят, потому что здесь живут прямо в лодках, целыми семьями, с детьми, курами в клетках, бельём между мачт. По сходням шириной в одну доску ходят с корзинами на коромыслах, причём никто ни разу не оступается. Пахнет рыбой, дымом, соевым соусом и ещё чем-то кислым, острым, чему я тогда не знал названия. В первую минуту от этого запаха меня даже ведёт.

Меня замечают все, но не смотрит никто. Такое умение здесь имеется у каждого на случай, если русский офицер пойдёт по доскам между лодок. Работа не прерывается, разговоры не смолкают, ни одна голова не поворачивается в мою сторону. Я иду вдоль шаланд, спрашиваю, но меня пока не понимают или делают вид. На пятой лодке человек, сидящий на корточках, чинит сеть.

На вид ему за сорок. Стёганый халат подпоясан верёвкой, на ногах тряпичные туфли, косица убрана под шапку. Головы он не поднимает, тёмное лицо остаётся неподвижным, хотя я замечаю, как его плечо дрогнуло ещё шагов за тридцать до моего приближения.

— Мне нужно на рейд. На большие корабли.

Он молча довязывает узел, будто я обратился не к нему.

— Ночью. Я заплачу.

Только тогда он поднимает голову.

— Сколько плати?

Говорит чисто, почти без выговора, только слова ставит не по порядку.

— Десять рублей.

Он смеётся коротко, одним выдохом, после чего снова склоняется к сети.

— Ночью не ходи. Ветер юг. Военный корабль стреляй лодка.

— Пятнадцать.

— Не ходи.

— Двадцать.

— У тебя нет двадцать, — сообщает он сети.

Я сажусь на корточки напротив, так что мы оказываемся лицом к лицу. Теперь видно, что зрячий глаз у него один, левый затянут белым.

— Откуда ты знаешь, сколько у меня есть?

— Шинель мокрый спина, ты падай. Сапог глина по колено, ты пешком ходи от Новый город. Офицер с деньги не падай и пешком не ходи, офицер с деньги извозчик берёт.

Мы молча смотрим друг на друга, пока я, не отводя глаз, лезу в карман и ощупываю деньги. Там лежат одиннадцать рублей сорок копеек своих да шесть с полтиной Гущина. Хотя сумма давно известна наизусть, я пересчитываю её дважды. В четырнадцатом году за такого человека я отдал бы месячное содержание, после чего ещё поторговался бы за второго.

— Сегодня ночью на рейде будет стрельба. Настоящая. Придут японцы и будут бить минами по кораблям. Утром здесь начнётся война.

Он успевает связать ещё один узел, однако на нём его руки впервые за весь разговор останавливаются.

— Господин офицер знай?

— Знаю.

— Откуда знай?

— Не скажу.

Единственный глаз долго изучает меня. В этом взгляде нет ни удивления, ни любопытства, одна спокойная работа, похожая на ту, которой только что занимались его руки.

— Тогда почему говори мне?

Я открываю рот, но отвечаю не сразу. За сегодня меня уже спрашивали, откуда сведение, от кого, не пьян ли я, не расшибся ли головой. Зачем я рассказываю всё это именно ему, не спросил ни один человек.

— Потому что если ты меня повезёшь, ты будешь там. И тебе надо знать, куда я тебя везу.

Он наконец откладывает сеть.

— Как имя?

— Стужев. Пётр Алексеевич.

— Ван Лаоси.

— Двадцать рублей, — говорю я. — У меня семнадцать девяносто.

Пока он молчит, я достаю из кармана часы и кладу их на доску между нами. Серебряная крышка потёрта по краю, внутри выцарапано «А. С.». Отец нацарапал сам, гвоздём, когда отдавал их мне на производство, потому что денег на гравёра не хватило. Сейчас ему пятьдесят один, он жив, служит по межевой части в Вятке, а хоронить его я буду в одиннадцатом году. Ван Лаоси часов не касается. Он берёт семнадцать рублей девяносто копеек, дважды пересчитывает и прячет под халат.

— Часы держи. Мне часы не надо.

— Почему?

— Часы показывай, сколько время у русский офицер, — он сильно кривит рот, видимо, так улыбается. — У меня своё время.

Поднявшись, Ван кричит что-то в сторону соседней лодки. Оттуда перелезает через борт мальчишка лет двенадцати, устраивается у мачты, на меня даже не взглянув.

— Сын?

— Брата сын. И лодка брата.

— А брат?

— Брат помирай. Ты помни это, господин офицер. Я вози, я лодка брата бери. Потом ты большой человек станешь. Помни.

— Я не стану большим человеком, — уверен я сейчас.

— Станешь, — он говорит такое равнодушно, как говорят о завтрашнем дожде. — Я вижу. У тебя глаза, как у старик.

Выходим в половине девятого. Первые десять минут Ван с мальчишкой возятся с парусом. Циновка примёрзла к рею, поэтому её отбивают деревянной колотушкой, роняя с каждым ударом ледяную крошку. Потом шестом отталкиваются от соседней лодки, откуда высовывается старуха и кричит нам вслед так долго, с таким чувством, что я впервые жалею о незнании языка.

— Что она говорит?

— Говорит, я дурак, — сообщает Ван Лаоси.

— А ещё?

— Ещё говорит, я старый дурак.

Шаланда переваливается на волне тяжело, коротко. Парус хлопает не в такт, под настилом плещет вода с той стороны, где течь. Ван Лаоси стоит на корме с рулевым веслом, слегка согнув колени, не держась ни за что. За кормой медленно исчезают огни шаланд, но их запах ещё долго идёт следом, смешиваясь с морским ветром. Город отступает быстрее, чем я ожидал.

Мальчишка сидит у мачты, подкладывает в жаровню угли, раз в несколько минут помешивает варево в котелке. Оттуда тянется пар вместе с запахом, от которого у меня сводит живот, потому что в этом теле я сегодня ничего не ел. Наконец мальчишка молча черпает еду жестяной кружкой и подаёт мне, не поднимая глаз. В кружке рис с чем-то солёным, очень острым. Я съедаю всё, обжигаясь, возвращаю кружку, а он так же молча черпает себе.

— Спасибо, — говорю я.

Он не отвечает.

— Он не понимай, — говорит Ван Лаоси с кормы.

— А ты скажи.

Ван бросает ему две фразы, на которые мальчишка отвечает так же коротко.

— Что он сказал?

— Он сказал — русский офицер ест, как русский солдат, — переводит Ван Лаоси. — Это хорошо.

Проход минуем в четверть десятого, и внешний рейд сразу открывается целиком. Сорок лет я разглядывал его на плохих книжных фотографиях, где всё выглядело серым и мелким. Теперь передо мной он чёрный, огромный, живой. Две линии тяжёлых кораблей стоят так близко одна к другой, что между ними ходит паровой катер. На катере горит фонарь, до нас доносится мерный стук машины.

По бортам висят гроздья ярких точек, надстройки освещены, отражения тянутся по чёрной воде длинными дрожащими полосами и сходятся у нашей шаланды. Ветер приносит обрывки голосов, звон металла, редкие свистки. Даже отсюда слышно, что на кораблях продолжается обычный вечер. Весь рейд похож на праздничный бульвар, зачем-то вынесенный из города на открытую воду, за три версты от последнего фонаря.

«Петропавловск». «Полтава». «Севастополь». «Пересвет». «Победа». «Ретвизан». «Цесаревич». Крейсера стоят мористее, сегодня бить будут не по ним.

Ни один корабль ещё не лежит на грунте, не переломлен, не сидит на камнях с задранным носом. Зато сейчас, в ту самую минуту, пока я смотрю и прикидываю расстояние, примерно семь тысяч человек пишут письма, играют в карты, ругаются, спят. Ни один не знает того, что знаю я.

Я снова считаю расстояние. От нас до линии около восьми кабельтовых, от линии до входа в проход больше двадцати кабельтовых. Если начнётся здесь, добраться до берега мы не успеем.

— Куда ходи?

Я показываю на «Ретвизан», к которому мы подходим около десяти. Вблизи броненосец загораживает половину неба. От него исходит низкий ровный гул вентиляторов, помп, живого железа, с борта тянет тёплым воздухом, котельным, машинным, жилым.

— Эй, на «Ретвизане»!

Ветер уносит голос, поэтому кричать приходится второй, потом третий раз, прежде чем наверху, у самого среза борта, появляется силуэт.

— Кто такие?

— Подпоручик Стужев, штаб укреплённого района! Срочное сведение!

Наверху негромко переговариваются, после чего отвечает другой голос, помоложе.

— Какого штаба?

— Укреплённого района! Разведывательное отделение!

— С китайской лодки?

— Да!

Их там несколько, все смеются беззлобно, как люди, которым за долгую скучную вахту наконец досталось развлечение.

— Господин подпоручик, — молодой голос вежлив до издевательства, — вы отойдите-ка от борта. А то мы вас сейчас концом накроем, будет у нас с вами международный инцидент.

— Одну минуту! — прошу я.

— Минуту, — соглашаются наверху.

— Сегодня ночью на рейд придут японские миноносцы. Отряд, до десяти вымпелов. Между одиннадцатью и полуночью. Погасите огни и разведите пары.

Наверху молчат дольше, чем прежде, так что я успеваю поверить, будто наконец достучался.

Потом сверху спокойно, почти сочувственно спрашивают.

— От кого сведение?

Снова тот же вопрос, уже невесть в который раз за день, теперь с высоты четырёх саженей.

— Не могу сказать.

— Тогда и я не могу.

— Мичман, послушайте…

— Я вас слушаю уже минуту, честное слово, дольше многих!

После короткой паузы он продолжает, теперь уже без прежней насмешки.

— Вы третий за сегодня, подпоручик. До вас был грек с угольной пристани, он предлагал за двести рублей открыть тайну японских шифров. До грека штабс-капитан из инженерного, тот кричал про шпионов в китайской прислуге. Вы, надо признать, изобретательнее всех.

— Просто погасите огни! Это ничего не стоит! Не надо двести рублей! — пытаюсь шутить я.

— Огни горят по расписанию.

По его голосу я слышу, что теперь он не смеётся. Ему самому такое не нравится, он говорил об этом сегодня раз пять, успел устать до тошноты.

— Расписание не я писал. Отходите, подпоручик. Правда, отходите. Тут через полчаса катер пойдёт, вас перережет и не заметит.

— Мичман!

— Всё, подпоручик.

— Мичман, я вас прошу! Одни огни! Больше ничего! — надрываюсь я.

Он отходит от борта, делает четыре шага по железу. Наверху кто-то негромко произносит несколько слов, оба смеются. Из открытого иллюминатора тянет жареным луком, чей запах в темноте под бортом я ощущаю особенно ясно. Это последнее, что достаётся мне с «Ретвизана». Ван Лаоси на корме не шевелится.

— Ходи домой?

— Нет.

— Куда ходи?

— К следующему.

К одиннадцати мы обходим шесть кораблей. С каждым новым бортом приходится всё дольше собирать голос, хотя слова давно произносятся сами. Меняются лица наверху, меняются интонации, ответ остаётся прежним. С «Полтавы» посылают сразу, без лишних расспросов.

— Отваливай!

— Подпоручик Стужев, штаб укреплённого…

— Отваливай, тебе сказано!

С «Паллады» переспрашивают дважды.

— Чего он хочет?

— Огни погасить.

— Чего?!

— Огни, говорит, погасить.

Наверху недолго совещаются, потом кто-то свешивается через борт и очень добросовестно, как объясняют иностранцу, кричит.

— Господин подпоручик! Огни! Горят! По! Расписанию!

— Я знаю, что по расписанию!

— Ну и всё тогда!

С «Пересвета» вообще не отвечают. Из открытого люка доносится бравурный граммофон с трубой, женский смех, стук посуды. Я ору в темноту под их бортом, пока кто-то на «Пересвете» заводит пластинку заново.

С «Цесаревича» вызывают старшего. К борту выходит усталый лейтенант с фонарём, выслушивает до конца, после чего задаёт три вопроса, один другого толковее. Сколько вымпелов, с какого румба, откуда счёт времени. На первые два я отвечаю.

— А на третий?

— Не отвечу. Не знаю.

Он молчит секунд пять. В тишине слышно его дыхание, под сапогами поскрипывает настил.

— Подпоручик, вы или пьяны, или вам двадцать лет.

— Мне двадцать лет, — соглашаюсь я.

— Тогда идите спать. И, знаете… — фонарь опускается. — Если вы вдруг правы, вы завтра будете самым несчастным человеком в этом городе. Помните об этом, когда захочется гордиться.

Пробую сжать кулак и вижу, что пальцы сходятся, хотя я уже не чувствую их движения. Ван Лаоси протягивает тряпку, которую я наматываю на кисти, а через минуту ткань встаёт коркой, удерживая прежнюю форму. Я сажусь к жаровне спиной, однако от близкого тепла делается только хуже. Тело второй раз вспоминает, что это такое, начинает требовать его и не перестаёт до конца ночи.

В одиннадцать мы стоим с подветренной стороны «Ретвизана», примерно в полукабельтове.

Я больше не кричу, потому что кричать уже не о чем. Мне дали одиннадцать часов, я истратил их до копейки на кабинет, казённую пристань, ресторан, шесть чужих бортов, одну чужую лодку. Только ни один огонь на рейде не сдвинулся из-за меня даже на вершок.

— Господин офицер. Домой ходи.

— Погоди.

— Ветер меняй. Плохо.

— Погоди немного.

Ван садится рядом на корточки.

— Твой начальник тебе верь?

— Нет.

— Матрос верь?

— Нет.

— Никто не верь, — он кивает, как человек, для которого всё встало на место. — А ты всё равно ходи.

— Хожу, — соглашаюсь я.

— Хорошо, — заключает Ван Лаоси. — Плохо, но хорошо.

В двадцать минут двенадцатого всё гаснет разом. Рейд, ещё минуту назад похожий на праздничный бульвар, превращается в чёрную воду без единой точки света. Первые полсекунды мне кажется, что меня услышали. Ровно полсекунды, потому что огни на эскадре гасят по тревоге, а тревогу играют, когда опасность уже увидели. Если увидели, значит, поздно, поэтому всё сказанное сегодня шести бортам теперь не стоит ничего.

Три секунды не происходит ничего, зато в них я успеваю различить плеск за кормой, треск уголька в жаровне, глоток мальчишки у мачты. Потом с «Ретвизана» вспыхивает прожектор, прорезая ночь длинным белым столбом. Внутри луча возникает низкая тень, которая быстро, ровно, без огней идёт по воде. На светлом фоне видно, как из её трубы валит дым.

Следом бьёт мелкое, частое та-та-та-та. Между тенью и бортом по чёрной воде тянется пунктир белых плевков, напротив взлетают короткие искры.

— Ложись! Ван! Ложись!

Взрыв. Сначала ударяет изнутри, толкает в грудь, в рёбра, и только потом приходит тяжёлый, мокрый звук. Вода под нами вздрагивает целиком, от края до края, шаланду подбрасывает.

Тот самый борт «Ретвизана», с которого меня час назад посылали, вспухает белым. Столб воды поднимается выше труб, в нём летят чёрные куски. Один, кувыркаясь, уходит по дуге и падает в двадцати саженях от нас. Кусок железа размером с дверь. Второй взрыв гремит дальше, у крейсеров, за ним третий, после чего начинается то, чего не бывает в книгах. Бой в них описывают потом, а не тогда.

Прожекторы мечутся, выхватывая из темноты отдельные куски ночи, между которыми нет никакой связи. Один луч находит пустую воду, другой чью-то шлюпку, разорванные леера, чёрный низкий силуэт, уходящий полным ходом. В промежутках ничего не остаётся, кроме грохота и понимания, что все стреляют во всё низкое, движущееся. В эту минуту низко и движется решительно всё, включая нас.

Над головой проходит очередь. Я слышу не звук, а быструю строчку разрываемого воздуха, после которой в парусе появляются четыре дырки. С «Ретвизана» кричат, однако смысл крика доходит до меня не сразу.

Никто не спрашивает, что случилось, не зовёт на помощь, не орёт «господи». Команды короткие, глагольные. «Пластырь», «право по борту», «второй отсек», «носилки». Между взрывом и первой командой прошло, думаю, секунд семь. Ревёт сирена, спустя несколько мгновений к ней присоединяется другая, с соседнего борта, полутоном ниже.

Береговые батареи открывают огонь вслепую, потому что оттуда не видно ни черта.

— Ван, к берегу!

Мы проходим саженей двадцать, когда нас накрывает волной от четвёртого взрыва, от которой шаланда встаёт боком. Я успеваю увидеть, как мачта уходит вбок и вниз, мальчишка летит через борт с открытым ртом, из жаровни веером вырываются угли, один за другим гаснущие в воздухе. Всё происходит медленно, с невыносимой отчётливостью.

Январская вода Жёлтого моря не холодная, она твёрдая. Бьёт в лицо, вбивает воздух обратно в горло, сдавливает грудь, не давая вдохнуть. Первые три секунды я не борюсь. Тело требует немедленно грести, изо всех сил, куда угодно. Под Двинском в шестнадцатом нас четверых сбросило с понтона, когда германец накрыл переправу. Я видел человека в двух аршинах от себя. Четыре сильных гребка, пять, потом он ушёл под воду с открытыми глазами, всегда на вдохе, которого не было.

Тогда я не стал грести и лишь позднее, в госпитале, понял почему, когда доктор объяснил. Шинель, сапоги, ремень с револьвером тянут вниз ровно, спокойно, без всякой злобы, как любой груз, которому некуда деваться, кроме дна. Я держусь на воде, молочу руками, понимая, что сил хватит секунд на сорок. Через полторы минуты руки откажут совсем. Работаю ногами, выталкиваю себя повыше, замечаю в трёх саженях перевёрнутое днище.

Путь до него кажется дольше, чем сегодняшние полторы версты под гору. Днище скользкое от водорослей. Я цепляюсь, срываюсь, снова цепляюсь, наваливаюсь грудью. Рёбра встречаются с килем, перед глазами белеет.

Рядом хрипит мальчишка, обеими руками держась за киль. Он дышит короткими всхлипами, в распахнутых глазах видны белки. Я подтягиваюсь к нему, хватаю за шиворот.

— Держись. Держись, слышишь.

Русских слов он не понимает. Через полминуты с другой стороны выныривает Ван Лаоси, вплавь огибает днище, добирается до нас. Сначала смотрит на мальчишку, потом на меня.

— Живой.

Свои по нам больше не стреляют, теперь огонь идёт дальше, в другую сторону. Над водой стоит непрерывный грохот, где-то воет сирена. Совсем близко в темноте человек зовёт по-русски на помощь, с каждым разом всё тише, пока не умолкает. Я держусь за киль, слушая, как он перестаёт звать. В темноте мы трое отличаемся друг от друга лишь дыханием да тем, как держимся за дерево.

«Ретвизан» ползёт мимо нас. Снизу, от самой воды, он выглядит огромной чёрной горой, которая, накренившись на левый борт, страшно медленно идёт к проходу. Броненосец выбрасывается на отмель, чтобы не затонуть на глубине.

Он сядет поперёк фарватера, запрёт за собой всю эскадру. Я держу за шиворот чужого китайского мальчишку, вишу на скользком днище посреди январской воды, зная это так же точно, как таблицу умножения. Только от знания мне ровно так же холодно, как без него.

Нас подбирают в час с четвертью, почти через два часа после того, как перевернулась шаланда. Паровой катер идёт с рейда к пристани, набитый людьми до планширя. Меня втаскивают за руки, потом тянут за воротник и ремень, который режет под мышками. Через планширь я переваливаюсь животом, чувствуя, как дерево входит под рёбра. На палубе пытаюсь разогнуть пальцы, но они так и остаются скрюченными по форме киля джонки. Между досками подо мной хлюпает вода, каждый новый человек приносит её на одежде, поэтому палуба давно стала скользкой, как обледеневший камень.

Кто-то бьёт меня по щекам, кто-то суёт под нос флягу, которую держит Волин. Он без фуражки, в чужом бушлате поверх мундира, лицо покрыто сажей. Смотрит сверху вниз с выражением человека, которому испортили очень хороший вечер. От обрезанных рукавов, сапог, даже волос у него пахнет дымом, хотя сам он этого уже не замечает.

— Пейте.

Пью, обжигаюсь, зато впервые за час могу вдохнуть до конца.

— Аркадий Николаевич, — шиплю я.

— Молчите, — нервно отвечает он.

— Аркадий Ни… — пытаюсь я ему напомнить, кто из нас прав.

— Стужев, — он говорит очень тихо и очень отчётливо. — Если вы сейчас скажете хоть одно слово о том, что вы меня предупреждали, я выброшу вас обратно за борт. Клянусь.

Он уходит к шестерым раненым, трое из которых не шевелятся. Волин садится на корточки перед крайним, разрезает ножом штанину сверху вниз, отгибает ткань, накладывает жгут выше колена. Палочку затягивает зубами, пока нащупывает, чем её закрепить. Манжеты у него отрезаны по локоть, неровно, тем же ножом, час или два назад. Ван Лаоси сидит у борта, прижимает к себе мальчишку и неподвижно смотрит в темноту.

— Лодка.

Он не оборачивается.

— Лодка была брата.

О пристани надо сказать отдельно, потому что только там я в ту ночь понял, что происходит. С воды война выглядит яркими вспышками, с берега заревом. Оба зрелища потом можно описать красиво. На пристани она принимает настоящий вид тяжёлой, грязной работы.

Раненых свозят катерами, по десять или пятнадцать человек за раз. У сходней их принимают, укладывают рядами прямо на камень, сортируют при свете фонарей, затем увозят на подводах. Лошади пятятся от запаха крови, возницы закрывают им глаза рукавицами, подводят к самым носилкам. Всё устроено толково, людей хватает, никто не мечется. К двум часам всё равно становится ясно, что ряды растут быстрее, чем их успевают разбирать. До утра они будут только длиннее, никакое количество умелых рук этого уже не изменит.

Я всё время таскаю носилки к подводам. Они тяжёлые, парусина мокрая, давно потерявшая свой цвет. Древки скользят в ладонях, мокрое дерево трёт кожу поверх прежних ссадин, однако через полчаса этого уже не чувствуешь. От лежащих на парусине людей пахнет горелым, мазутом, ещё одним запахом, который я узнаю сразу и не хочу называть.

С «Ретвизана» и «Цесаревича» привозят по большей части целых. Их выбросило, залило, поэтому они скорее мокрые, чем раненые. Сидят у стены рядком, завёрнутые кто во что. Один, совсем молодой, повторяет одно и то же, ни к кому не обращаясь.

— А я сплю. Я сплю, вдруг — раз. И я уже в воде.

— Ты, Митрич, лучше молчи, — говорит ему сосед.

— А я сплю, — говорит Митрич.

С «Паллады» привозят других. Мина попала в угольную яму, людей вынесло взрывом вместе с углём, поэтому уголь вошёл в них. Я несу человека, чья спина и затылок засыпаны чёрной пылью так плотно, что кожи не видно. Пыль лежит не сверху, она вбита под кожу давлением, вымыть её оттуда уже не получится. Человек в сознании и всю дорогу извиняется. Шесть раз говорит: «Виноват, ваше благородие, тяжёлый я».

Второго несём вчетвером, потому что он очень большой. Левой ступни нет, культя перетянута выше щиколотки чьим-то ремнём с якорной бляхой. Он молчит, глядя в чёрное небо.

Третий кричит без остановки, на одной ноте. Когда ставим носилки, фельдшер наклоняется, осматривает его, произносит: «Ожог дыхательных путей», после чего велит нести в сторону. Туда кладут тех, кому уже не помогут.

К трём часам ночи в отдельном ряду лежат двадцать два человека. Все ещё живы, но никто к ним не подходит. Они остаются под открытым небом при минус шести, потому что подходить некому, да и незачем. С ближайшего фонаря на них падает край света, остальное скрывает темнота, будто ряд продолжается дальше, за пределы пристани.

«Такая она, брат, война», — напоминаю я себе.

В третьем часу привозят утопленников. Четверых сняли с воды у прохода, теперь они лежат совсем отдельно, поскольку с ними всё ясно и разбирать нечего. Фельдшер идёт вдоль ряда, светит фонарём, на две секунды наклоняется к каждому, потом машет рукой в сторону. Возле третьего я его останавливаю.

— Погодите.

— Господин подпоручик, отойдите, не мешайте, — ругается он.

— Погодите. Он живой.

Фельдшер поднимает фонарь к моему лицу. Ему за пятьдесят, на ногах он с восьми вечера, а я для него всего лишь офицер, который лезет не в своё дело.

— Пульса нет, — говорит он. — Дыхания нет. Зрачок не идёт.

— И не пойдёт. Он был в воде.

— Все они были в воде.

Я сажусь на корточки. Матросу около тридцати, кожа восковая, губы серые, челюсть сведена так, что зубы стучали бы, будь он способен дрожать. Пульса на запястье действительно нет. При таком холоде кровь уходит внутрь, на руках её почти не остаётся. Я кладу два пальца ему на шею, под угол челюсти, жду. Фонарь дрожит над плечом, свет вместе с ним ходит по лицу матроса, отчего на миг кажется, будто шевельнулись веки. Ничего. Сдвигаю пальцы на полвершка ниже, снова жду, уже почти готовый согласиться с фельдшером.

В третий раз нажимаю глубже, под самую мышцу, и нахожу.

Один удар. За ним провал, достаточно долгий, чтобы решить, будто показалось, и начать вставать. Потом приходит второй, слабый, но отчётливый. Он толкает кончики пальцев изнутри, не оставляя места для сомнений.

Я вынимаю часы, по секундной стрелке считаю промежуток. Семь с половиной.

— Восемь в минуту, — говорю я. — Он живой.

— Не бывает восемь.

— Бывает, — сам расстёгиваю на нём воротник. — В такой воде сердце садится до восьми и до шести. Человек лежит как мёртвый, поэтому его закапывают. Он не мёртвый. Он холодный. Это разные вещи.

Фельдшер стоит надо мной с фонарём, не решаясь ни спорить, ни звать носилки.

— Откуда вы это знаете?

За сутки этот вопрос звучит уже в пятый раз. До фельдшера его задавали Мансуров, китаец, вахтенный, лейтенант.

Я понемногу привыкаю отвечать на него:

— Читал.

— Где?

— Не помню.

Он изучает меня секунды три и, к его чести, решает быстро.

— Носилки! — орёт он через плечо. — И в сарай его, к печке. Мокрое снять, тереть не надо, тереть нельзя, укрыть и не трогать.

— Ноги выше головы не поднимать, — говорю я.

— Почему?

— Он от этого умрёт.

Фельдшер достаёт книжечку, слюнявит карандаш, записывает за мной, подпоручиком, пехотинцем, мальчишкой. Записывает так, как привык записывать за доктором.

Я слежу за его руками, свои держу за спиной. Они трясутся с той минуты, когда под пальцами появился слабый удар.

Матроса уносят. Через полтора часа мне скажут, что он открыл глаза и попросил пить.

Фельдшер спрашивает фамилию, заносит её в книжечку. В апреле, когда понадобится человек в госпитале, способный поступить не по форме, а как я скажу, такой человек у меня уже будет.

Через два месяца я повторю это во второй раз. Снова нащупаю пульс на шее у того, кого остальные сочли мёртвым, снова стану кричать на людей, правых по всем правилам. Только вытащу тогда не безымянного матроса.

К тем двадцати двум я подхожу дважды. В первый раз приношу воду, во второй иду на голос.

Звали не меня, а вообще в темноту, никого конкретного, как зовут, когда уже ни на кого не рассчитывают.

Я сажусь рядом на корточки. Ему около тридцати, грудь разворочена так, что стараюсь смотреть только в лицо. Оно обыкновенное, широкое, курносое. Говорит он внятно, разборчиво, иногда даже делает паузы в правильных местах, чего при такой ране быть не должно. Между фразами слышно, как воздух выходит из груди не там, где ему положено.

— Скажите, что я не спал.

— Что?

— На вахте. Скажите им. Я не спал, я стоял, я всю вахту стоял.

— Кому сказать?

На этот вопрос он не отвечает.

— Меня иначе под суд, — говорит он. — У меня уже было в третьем году, мне второй раз нельзя.

— Как фамилия?

— Вы скажите только.

— Скажу. Как фамилия?

Он смотрит на меня ясными глазами. Мне кажется, что сейчас назовёт фамилию, поэтому свободной рукой я уже тянусь за карандашом.

— Вы обещаете?

— Обещаю.

Он закрывает глаза, лицо постепенно успокаивается. Через минуту его не станет, фамилии я так и не услышу. Карандаш останется в руке, уже приготовленный записать слово, которое теперь некому произнести.

Ещё минуты три сижу рядом, будто фамилия всё-таки может прозвучать, если подождать достаточно долго.

Двадцать лет спустя, в пятнадцатом году, я расскажу об этом совершенно постороннему штабс-капитану, с которым буду делить землянку в Галиции. Он спросит, кто это был, но ответить я не смогу.

Один человек умирает у меня на руках посередине пристани.

Я замечаю сразу, вес перестаёт шевелиться, такое ни с чем не спутаешь. Это случалось прежде, много раз, поэтому теперь я не чувствую ничего, кроме желания донести носилки до конца.

Носилки я уже таскал в этом городе, в ноябре. Самая поганая за весь день мысль приходит именно сейчас, между сходнями и фельдшером. Тогда идти будет некуда, госпитали переполнятся ещё в октябре. Одни из этих носилок в ноябре понесут её.

В ноябре японцы накроют квартал на Артиллерийской перекидным огнём с Ляотешаня. Нас окажется четверо носильщиков, вокруг будет светло, поэтому я разгляжу всё до последней мелочи. Буду смотреть, а потом сорок лет не смогу перестать.

На ней будет тёмное платье. Руки свесятся с носилок, пальцы до второй фаланги окажутся в чернилах, потому что она работает с бумагой, никогда не успевает отмыть кожу дочиста. Тогда я почему-то буду смотреть именно на пальцы, словно по ним ещё можно определить, что человек делал за минуту до смерти.

Ей будет двадцать шесть. К тому времени я буду знать её восемь месяцев, буду знать имя.

Знаю его и сейчас.

Я останавливаюсь с носилками, наконец понимая то, что должен был понять раньше. Уже двадцать седьмое января, идут первые сутки войны, а мы ещё не встретились.

Руки не выпускают носилки, продолжая держать их сами, как весь последний час, но перехватить древки удобнее я не могу секунд десять. Идущий сзади натыкается на меня, ударяет краем носилок под колено, сердито спрашивает: «Куда встал?»

Она сейчас где-то в городе. Может быть спит, а может вышла на улицу смотреть на пожар вместе с половиной Артура. Живая, целая, всего в двух верстах отсюда. Обо мне она ничего не знает, ещё недели три не узнает. Между нами лежат несколько улиц, подъём в гору, тысячи незнакомых лиц, однако впервые я понимаю, что это расстояние можно пройти ногами.

«У меня есть десять месяцев», — знаю я сейчас.

Мы доносим носилки. Фельдшер светит фонарём, мотает головой в сторону обречённого ряда.

На парусине лежит комендор лет двадцати пяти, с мокрыми чёрными волосами, круглым молодым лицом в саже. Я стою над ним, продолжая держать уже пустые носилки.

«Одиннадцать часов. Мне дали одиннадцать часов, не минуту и не полчаса. Вот результат, лежащий передо мной и понемногу остывающий».

Сзади толкают.

— Ваше благородие, ходите или отойдите.

Я отхожу. Сажусь на кнехт, достаю книжку с карандашом. Руки требуют хоть какого-нибудь дела, а из всего, что они умеют, к этой минуте годится лишь одно. Посередине страницы провожу линию, как чертил утром. Слева будет расход, справа приход. Расход получается коротким. Семнадцать рублей девяносто копеек, чужая лодка, которую мне никогда не вернуть, одиннадцать часов, которые не повторятся. Прихода сначала не вижу вовсе, однако через минуту всё-таки начинаю писать.

Ван Лаоси — видел, что я не вру.

Волин — видел то же самое и злится.

Мансуров — написал бумагу впервые за два года.

Фельдшер — записал мою фамилию.

Матрос без имени — к утру попросит пить.

Пять строк.

При свете чужого фонаря перечитываю их, пересчитываю ещё раз, потому что не верю. Вчера в это время у меня не было ни одной. На слове «попросит» ломается карандаш. Я затачиваю его ножом, сидя на кнехте среди рядов. Стружка ложится на колено, её приходится стряхнуть дважды.

Тогда решение складывается окончательно. Больше я никому не скажу того, чего не сумею доказать. Память останется только указателем, она покажет место и время, но сама свидетельствовать не сможет. Под каждое знание придётся задним числом подводить основание, находить китайца, который видел, вербовать приказчика, который слышал, ставить наблюдателя, способного записать час и румб. Придётся выкупать, выманивать, покупать чужие глаза, пока любая вещь, извлечённая из моей памяти, не получит живого человека, готового повторить её вслух перед посторонним.

Я знаю, что случится, значит, знаю, куда смотреть. Буду приходить раньше остальных, всегда находить того, кто сможет подтвердить увиденное. Пророков вешают, а свидетелей слушают. Мимо несут носилки со свесившейся рукой. Я отступаю на полшага, пропуская их, не отвожу глаз, пока рука не исчезает в темноте вместе с остальным телом.

Убираю книжку в карман. Тело у меня своё, двадцатилетнее, с целой спиной, крепкими руками, которым понадобится ещё много лет, чтобы начать болеть по утрам. Однажды я уже жил в нём, поэтому знаю, на что оно способно. Голова старая, она знает, что этому телу приказывать.

В прошлый раз я сидел и ждал приказа. Теперь ждать не стану. Того подходит к восьми утра.

На Электрический утёс я поднимаюсь вместе с половиной города. Снизу людей гонят, но гонят лениво, поэтому все вскоре лезут обратно. Из серой мглы на юге постепенно проступает линия. Сначала дымы, затем корпуса, наконец ровный строй, идущий слева направо без видимой спешки. Шестнадцать вымпелов. Батареи открывают огонь в начале девятого.

Здесь я впервые в этой жизни вижу, что такое береговая артиллерия. Ближе полусотни шагов зевак не подпускают, правильно делают. Десятидюймовое орудие при выстреле не грохочет, а бьёт. Удар проходит сквозь человека целиком, от груди к спине, заставляя внутренности на секунду отстать от своего места. Утёс дёргается, по камню проходит волна, с бруствера осыпается мёрзлая земля.

После третьего залпа перестаёшь слышать. К пятому у стоящего рядом приказчика из носа идёт кровь. Он ничего не замечает, вытирает лицо рукавом, размазывая красное по щеке. Между выстрелами рот его продолжает что-то кричать, однако слова уже не пробиваются сквозь плотный звон в ушах.

Японский снаряд перелетает батарею, рвётся за спиной шагах в двухстах. На земле я оказываюсь прежде, чем понимаю, что упал. Не пригнулся, не присел, лёг лицом вниз, поджал локти под грудь, открыл рот, чтобы не выбило перепонки. После Артура восемь лет вытравливал эту привычку, потому что в мирном городе она превращает человека в посмешище. В четырнадцатом году привычка вернётся за неделю, останется до конца.

Приказчик рядом продолжает стоять, даже не оборачивается на разрыв, смотрит в море, машет шапкой.

Я поднимаюсь, отряхиваю шинель.

— Вы чего? — спрашивает он с интересом.

— Ничего.

— Испугались, что ли?

— Да, — говорю я.

Прислуга работает молча, в одном темпе, который укладывается в четыре слова. Замок, снаряд, картуз, замок.

Номер третий роняет банник, сразу поднимает его, получает от фейерверкера по затылку. Удар короткий, без замаха, фейерверкер даже не смотрит в его сторону, словно сгоняет муху. Номер третий тоже не оборачивается. Через три секунды он снова на месте, цикл продолжается.

За весь следующий час на батарее не происходит ничего, кроме замка, снаряда, картуза, нового замка.

Наши бьют плохо. Я не флотский, не артиллерист, однако даже мне видно, как кучно и далеко от цели ложатся всплески. Дистанция велика, приборов нет, дальномерщик вынужден кричать поправки голосом. Японцы стреляют ещё хуже, зато их больше.

Первый снаряд ложится под утёсом, в воду, примерно в кабельтове. Второй перелетает, рвётся далеко в Старом городе, откуда медленно поднимается пыль. Третий попадает в бруствер соседней батареи.

С трёхсот шагов я вижу вспышку, разлетающиеся куски. Через секунду оттуда начинают кричать. Ветер доносит крик, тонкий, слитный, держит его около полутора минут, потом уносит. Не потому, что крик закончился, просто ветер переменился.

Бой длится около часа. Всё это время словно ничего не происходит, после чего японцы отворачивают, уходят на юг.

Пока крик «ура» прокатывается по утёсу, приказчик срывает шапку, размахивает ею над головой. Лицо мокрое от ветра, на щеке засохла полоска крови, которую он не заметит ещё часа два, пока кто-нибудь не скажет. Дальше по брустверу надрываются четверо гимназистов, сбежавших с уроков и продержавшихся на утёсе весь бой. Пожилая женщина в салопе крестится, повторяет ни к кому не обращаясь: «Отогнали, отогнали». Пороховой дым тянет через толпу, люди кашляют, продолжают кричать, потому что тишина сейчас показалась бы признанием чего-то, для чего ещё нет слов.

— Дали им! — кричит мне приказчик. — Ваше благородие, дали ведь?

Я смотрю на него. В поднятой руке шапка, сам он ждёт от меня одного слова из четырёх букв.

— Дали, — говорю я.

Того ушёл не потому, что мы его отбили. Всё, ради чего он пришёл, было сделано ночью за двадцать минут, десятью миноносцами, четырьмя торпедами. Три сильнейших корабля выведены из строя на два месяца. Эскадра заперта за собственным броненосцем, севшим поперёк собственной двери. К утру город перестал спорить, будет война или нет.

Он уходит победителем. Мы тоже кричим «ура», в чем нет ничего постыдного, жить надо победами.

«Только в этой войне их вообще не случилось, почти ни одной, кроме перехвата японских транспортов крейсерами», — вспоминаю я.

Дитрих ждёт меня внизу, возле поворота дороги. На нём штатское пальто с барашковым воротником, но выправка не штатская, стоит он не как гуляющий. На вид ему лет тридцать пять, у него узкое лицо, коротко подстриженные светлые волосы. Глаза чуть навыкате, из тех, что постоянно кажутся удивлёнными, хотя никогда не удивляются.

Лишь щетина выдаёт, как прошла его ночь. Я подхожу, останавливаюсь в трёх шагах, вода всё ещё капает с одежды на мёрзлую дорогу.

— Пётр Алексеевич Стужев? Двадцать шестого Восточно-Сибирского. Прикомандирован к разведывательному отделению, — слышу я от него.

— Мы незнакомы, — я хорошо знаю, кто меня спрашивает, но не должен такого признавать сейчас.

— Нет. Но я о вас с шести утра только и слышу.

Дитрих достаёт портсигар, открывает, протягивает мне папиросу. Пальцы не слушаются, поэтому спичку он зажигает сам, прикрыв огонь ладонью. Ногти обкусаны до мяса, на указательном пальце свежая ранка, но рука с огнём не дрожит.

— Я сегодня с шести часов хожу по пристани и спрашиваю, — говорит он. — Не про вас. Про ночь. Кто что видел, кто где стоял, кто чего слышал. Обыкновенная работа, её всё равно кто-то должен сделать.

Он даёт прикурить.

— И вот я хожу и спрашиваю, а мне отвечают. Прапорщик по адмиралтейству с казённой пристани сообщает, что в четыре часа какой-то пехотный подпоручик нагло лез к дежурному по эскадре и получил по шее от дежурного матроса. Вахтенный начальник с «Ретвизана» — что в десять к борту подошла китайская шаланда и с неё кричали про огни. Механик портового катера — что в час с четвертью подобрали офицера, который держал за шиворот китайского мальчишку и не отдавал.

Дитрих затягивается, прежде чем продолжить.

— Я не сразу понял, что это один человек. Понял к девяти. А в половине десятого мне сказали, что вчера в час пополудни штабс-капитан Мансуров впервые за два года написал бумагу, я сходил и прочёл, что в ней.

— У вас хорошие сведения.

— У меня плохие сведения, — он смотрит мимо меня, на дым над рейдом. — У меня превосходное описание того, что вы делали, и полное отсутствие ответа на вопрос зачем вы это делали. Это самое неприятное сочетание, какое бывает в моём ремесле.

После затяжки он добавляет, не поворачивая головы.

— И ещё одно. Полчаса назад на утёсе японцы дали перелёт, и вы тут же легли.

— Все легли, — пытаюсь соврать я.

— Никто не лёг, — говорит Дитрих. — Стояли и махали шапками. Легли двое: вы и штабс-капитан Ковалевский, который ходил на Пекин в девятисотом и имеет за это Владимира с мечами.

Теперь он поворачивается ко мне.

— Ему сорок два года. Вам двадцать. Откуда у вас это, Пётр Алексеевич?

С моря тянет ветром, пахнущим гарью. К вечеру этот запах пропитает в городе всё, даже хлеб.

— Я не спрошу, откуда вы знали. Вы не ответите, я уже понял. Задам другой вопрос, и прошу отвечать честно, потому что второй раз спрашивать не буду. Я его просто запишу.

Дитрих вынимает руку из кармана. Между пальцами зажата четвертушка листа, сложенная вчетверо, обгоревшая с одного края, разбухшая от воды. На ней восемь строк. Даже отсюда видно, что чернила расплылись, но не все. Бумага сереет на свету, по краю проступила тёмная кайма от огня, середина вспухла, сделалась толще обычного листа.

— Откуда это у вас?

— Из вашего таза, — говорит Дитрих. — Сегодня в одиннадцать утра, при хозяйке, с понятыми и с описью. Расписку она получила, можете спросить.

— На каком основании?

— На том, что вы ушли вчера днём и не вернулись, а ночью на рейде побило людей и до утра свозили на пристань, — говорит он ровно. — Формально просто осмотр помещения офицера, о котором нет сведений. Мария Феликсовна написала заявление в семь утра. Она очень плакала и очень просила вас найти.

Он держит лист двумя пальцами.

— Вы её жгли. А потом бросили в таз с водой. Знаете, Пётр Алексеевич, за одну эту ошибку вас в приличной разведывательной службе следовало бы выгнать без выходного пособия.

— Учту, — соглашаюсь я, спорить нет смысла.

— Учтите.

Дитрих начинает разворачивать бумагу. Она разбухла, слиплась по сгибу, поэтому половинки приходится медленно разделять ногтем, как мокрую наклейку. Одна строка всё-таки рвётся.

— Виноват, — говорит он.

Он поворачивает лист ко мне. Я вижу его вверх ногами, но всё равно узнаю каждую строку, потому что сам написал их при свече меньше суток назад.

— Тут восемь дат. Семь я прочесть не могу.

Ноготь движется сверху вниз, вдоль каждой строки, не касаясь бумаги.

— Одну могу.

Последнюю.

Двадцатое декабря — подпись.

С моря налетает ветер. Лист дёргается, Дитрих прижимает угол большим пальцем, даже не взглянув на руку.

— Чья подпись?

С шинели капает на камень, тонкие лужицы схватываются мутной плёнкой, и я смотрю на них дольше, чем нужно. Правду Дитриху не скажешь, молчание он тоже примет за ответ. Остаётся говорить рядом с правдой, не касаясь её.

— Ничья. Это не запись о человеке.

— А о чём?

— О сроке. Я считал, сколько крепость продержится после высадки. К лету японцы замкнут кольцо, осенью подтащат тяжёлые орудия. Если порт отрежут от Маньчжурии, к декабрю здесь кончатся снаряды, продовольствие и люди, которым ещё можно приказать идти на позицию. Тогда кто-нибудь подпишет капитуляцию. Фамилии я не знаю.

Дитрих держит обгоревший лист на весу. Мокрая бумага стала рыхлой, по нижнему краю расплылось последнее слово, но дату ещё можно разобрать. Двадцатое декабря. В прошлой жизни утром второго января по новому стилю мы увидели белый флаг, а вечером узнали, что Стессель сдал крепость накануне. Когда я записывал даты, рука сама перевела число на здешний календарь.

— Вы рассчитали день? — спрашивает Дитрих.

— Месяц. Число поставил как крайнее.

— Удобно.

— Иначе расчёт не имеет смысла.

Он не складывает лист. Вместо этого проводит ногтем вдоль семи строк, от которых остались расплывшиеся начала и бурые потёки.

— Что здесь было?

— Такие же расчёты.

— О капитуляции?

— О войне.

— Это я понял. Что именно вы рассчитывали?

— Уже ничего. Бумага сгорела.

Дитрих поднимает на меня глаза. Ветер треплет обугленный край, один уголок отламывается по сгибу и летит вниз по дороге.

— Бумага сгорела, память осталась. Восстановите.

— Не буду.

Он не переспрашивает. Большой палец снова находит свежую ранку возле обкусанного ногтя, прижимает её до белого.

— Вчера вы сообщили точный час нападения. Сегодня я нахожу у вас список дат, который вы пытались уничтожить. После этого вы отказываетесь объяснить остальные строки. Понимаете, как всё выглядит с моей стороны?

— Понимаю. Поэтому и не стану ничего восстанавливать.

— Не вижу связи.

— Вчера я принёс предупреждение без источника. Оно оказалось верным, но от этого источника у него не появилось. Если сейчас продиктую вам ещё семь строк, они не станут сведениями. Получится только семь причин либо поверить мне на слово, либо посадить меня до конца войны.

— А вы предпочитаете оставить эти причины при себе.

— Я предпочитаю сначала найти людей, которые видели хоть часть того же самого. Тогда у вас появится что проверять.

Дитрих некоторое время смотрит на меня, затем убирает лист во внутренний карман и застёгивает пальто. С дороги доносится новый залп. Стреляют далеко, за утёсом; через несколько секунд над крышами проходит глухой отклик.

— Вы слишком быстро научились говорить про источники.

— За ночь было у кого научиться.

Он достаёт часы, смотрит на циферблат. Папироса, которую Дитрих дал мне в начале разговора, давно погасла. Я пока прячу её в карман, чтобы не бросать на дороге.

— Вчера в городе нашлось трое, обещавших японское нападение, — говорит он. — Грек с угольной пристани запросил деньги. Штабс-капитан из инженерного управления написал про японских шпионов в прачечных. Вы наняли китайскую шаланду, полезли на рейд и едва не утонули. Грек теперь врёт вдохновенно, штабс-капитан дописывает семнадцатую страницу, а у вас нет даже приличной версии. Это меня уже заметно раздражает.

— Могу придумать.

— Не надо. Выдумщиков у нас с утра хватает.

Он затягивается, затем смотрит на мою шинель. Ткань задубела на морозе, полы стоят колом, в левом рукаве при каждом движении ломается тонкий лёд.

— Идите домой. Отогрейтесь, переоденьтесь. Завтра в восемь явитесь к Мансурову.

— Я могу идти один?

— Конечно. За вами пойдёт мой человек.

— А если я его замечу?

— Он огорчится. Я тоже, — Дитрих бросает окурок и растирает каблуком. — Арестовывать вас сегодня я не стану. Завтра, вероятно, тоже. Только не путайте свободу с отсутствием присмотра.

— Не путаю.

— Все так говорят.

Он уходит вниз, к городу, не оглядываясь. Человек Дитриха ждёт дальше по дороге у телеграфного столба. С виду мастеровой, на плече мешок с инструментом, но сапоги начищены слишком хорошо, а в сторону батареи он ни разу не смотрит. Когда я трогаюсь, мастеровой даёт мне пройти шагов сорок и неспешно идёт следом.

До квартиры две версты. На первой я ещё чувствую холод, на второй перестаю. Мария Феликсовна встречает меня в передней, прижимает обе ладони к груди и несколько секунд только открывает рот. Потом замечает воду на полу, вспоминает, что сердится, и бьёт меня свёрнутым полотенцем по плечу.

— Я заявление подала! В полицию! Мне сказали, утонувших до вечера считать будут!

— Не утонул.

— Вижу, что не утонули. Лучше бы вы сперва домой пришли, а потом уже не тонули!

Она заставляет меня снять всё в передней, заворачивает в старое одеяло и ведёт к кухонной печи. На столе ждёт миска щей, жир давно застыл белыми кружками. Пока я ем, Мария Феликсовна ворчит, выжимает рукава над тазом, находит разрез у кармана и объявляет, что порядочный человек не имеет права так обращаться с казённым сукном.

На спинке стула висит сухой запасной мундир. Дважды я тянусь к нему, один раз успеваю надеть рубаху, но в тёмном кухонном стекле вижу двадцатилетнего подпоручика. Для женщины, которую я собираюсь искать, это лицо чужое. Через адресный стол её можно разыскать до вечера. Потом придётся постучать в дверь и объяснить, почему совершенно незнакомый человек знает её имя, работу, привычки. Всё, что было между нами, пока произошло только со мной. Рубаху я снимаю, складываю поверх мундира и остаюсь у печи.

За окном дважды проходит мастеровой с мешком. На третий раз ему выносят табурет из соседней лавки. Он садится напротив ворот, покупает у разносчика горячий пирожок и устраивается надолго.

Манифест читают во вторник после полудня. Батальон выводят на плац, полковой адъютант разворачивает лист и начинает словами, которые никто не разбирает. Мороз забивает горло, голос срывается на каждой длинной фразе, бумага хлопает в руках. Над восемью сотнями человек висит облако пара, задние шеренги тонут в нём по грудь.

Я стою в первой и смотрю на затылок Гущина. Он успел подстричься перед войной, над воротником белеет узкая полоска кожи с двумя свежими порезами. В ноябре осколок войдёт ему под левую лопатку. Сначала Гущин решит, что его ударило комом земли, сделает ещё три шага и попросит меня поправить ранец. Теперь он нетерпеливо переминается с пятки на носок и ждёт, когда позволят кричать.

После последних слов адъютант складывает бумагу. Командир батальона вынимает шашку, над плацем прокатывается «ура». Гущин орёт с закрытыми глазами, рот растянут до скул. Справа унтер не кричит вовсе, шевелит губами, крестится большим пальцем внутри варежки, чтобы не заметили в строю.

— Ну, теперь повоюем, — говорит Гущин, когда роты распускают. Он хлопает меня по спине и тут же трёт ладонь, потому что шинель ещё жёсткая после морской воды. — Ты где ночь шатался?

— На пристани.

— В карты опять влез?

— Хуже.

— Баба?

— Гораздо хуже.

Гущин довольно кивает, потому что мир снова устроен понятно, если у товарища неприятности не из-за женщины. Я не разубеждаю его. У выхода с плаца стоит тот самый мастеровой, теперь уже без мешка, зато с газетой под мышкой. Одну и ту же страницу он читает вверх ногами.

К восьми следующего утра разведывательное отделение успевает вырасти втрое. Мансурову отдали три комнаты вместо одной, выселив полковую писарскую часть вместе со шкафами. Шкафы стоят во дворе под снегом, между ними курят два писаря и при каждом взгляде на окна сплёвывают в снег. Внутри пахнет мокрой шерстью, сургучом и новой мебелью. Прикомандированный сапёрный поручик сидит за столом без единой бумаги и уже третий день изучает свод военных постановлений, потому что другого занятия ему не нашли.

Мансуров принимает меня в дальней комнате. На стене висит карта Квантуна, складки ещё не разгладились, побережье пересечено вертикальными тенями. У окна, положив ногу на ногу, расположился Дитрих. За ночь он выбрился и сменил пальто на мундир Отдельного корпуса жандармов. Обгоревшего листка нигде не видно.

— Садитесь, — говорит Мансуров.

Я выбираю стул боком к двери. Дитрих замечает это, переводит взгляд на собственные сапоги, но уголок рта у него приподнимается.

Мансуров снимает верхнюю бумагу со стопки.

— На вас поступили три жалобы. Казённая пристань сообщает о попытке пройти без разрешения. Вахтенный начальник «Ретвизана» требует объяснить подход к броненосцу на китайской шаланде ночью. Ротный командир хочет знать, почему подпоручик Стужев отсутствовал до утра и явился в таком виде, что дневальный отказался его узнавать.

— Так точно.

— Если ещё раз скажете «так точно», я верну вас в роту вместе с жалобами.

Я успеваю набрать воздух для ответа, но закрываю рот.

Он кладёт лист в сторону, берёт другой. Это копия моей записки, время подчёркнуто красным карандашом.

— Между одиннадцатью и полуночью, — читает Мансуров. — Не вечером, не в ближайшие дни. Вы назвали час. Вице-адмирал Старк получил предупреждение в половине пятого, после чего ничего не предпринял. Первую торпеду выпустили около полуночи. Дитрих полагает, что вас следовало задержать ещё вчера.

— Я полагаю, что его следовало задержать до вчера, — поправляет Дитрих. — Теперь поздно. После события каждый арест выглядит глупостью или признанием нашей глупости.

Мансуров постукивает карандашом по столу, затем прижимает грифель ногтем.

— Ротмистр принёс мне обгоревший лист. Семь строк не читаются, восстанавливать их вы отказались.

— Так точно.

— Сейчас это можно сказать, — Он откладывает карандаш. — Отказ разумнее, чем выдуманный источник. Только пользы от него мне никакой. Я могу вернуть вас в батальон вместе с тремя жалобами, а Дитрих продолжит разбираться уже без моего участия. Почему мне этого не сделать?

За стеной скребёт пером один из новых писарей. Бумага идёт медленно, перо цепляется за шероховатость и раз за разом возвращается к одному месту.

— Дайте мне две недели.

— Для чего?

— Чтобы принести сведения, которые можно проверить. С именами, временем и вторым свидетелем там, где он найдётся.

— Красиво. О чём будут сведения?

Я подхожу к карте. Булавки лежат в жестяной коробке на подоконнике, беру две. Первую вкалываю в гавань, вторую ставлю южнее, там, где японская эскадра держится за дальностью береговых батарей.

— Им нужно перебросить армию через Корею к Ялу. Пока наша эскадра может выйти в море, каждый транспорт приходится прикрывать боевыми кораблями. Того не станет лезть под батареи ради генерального сражения, если можно лишить нас выхода. У гавани одно горло. Его закроют минами, затопленным судном, повреждённым кораблём, чем угодно, что ляжет поперёк фарватера.

— Это известно любому флотскому офицеру, — говорит Мансуров.

— Поэтому я не предлагаю выдавать рассуждение за донесение. Я хочу проверить, как охраняют вход, кто видит внешний рейд, сколько проходит от замеченного огня до доклада на батарею. Потом найду людей, которые слышат о японских судах раньше портового начальства.

Дитрих переводит взгляд с карты на меня.

— Китайцев.

— Рыбаков, грузчиков, приказчиков, владельцев джонок. Тех, кто зарабатывает на воде и замечает пропавший пароход не по сводке, а по пустому месту у причала.

— На каком языке вы с ними заговорите?

— Начну на русском. Когда перестанет хватать русского, найду переводчика.

Мансуров отодвигает жалобы к краю стола.

— Допустим, через две недели вы принесёте мне список неисправных телефонов и десяток китайских слухов. Откуда я узнаю, что вчера вам не просто повезло?

Он спрашивает без насмешки. Вопрос остаётся деловым, значит, на него можно ответить, не превращая кабинет в исповедальню.

— Оставлю здесь один лист. Не донесение и не основание для приказа. Вы его не прочтёте.

Мансуров смотрит на чистую бумагу перед собой, потом убирает с неё ладонь.

— Продолжайте.

— Я запишу событие, сам факт которого не зависит от наших распоряжений, сложу лист и запечатаю при вас. На конверте поставим сегодняшнее число. До конца испытательного срока он пролежит в сейфе, вскроем его только в последний день. Всё, что принесу для работы до этого, пойдёт отдельно и только с источниками.

Вчера на пристани я решил больше не выдавать память за доказательство. Запечатанный лист решения не нарушает. Пока бумага лежит в сейфе, она не заставит поднять батарею, задержать человека или послать корабль в море. Когда конверт вскроют, записанное внутри уже не будет будущим.

Дитрих встаёт с подоконника.

— Так хотя бы получится установить, что написано до события, а не после.

— Установить получится только это, — отвечает Мансуров. — Никаких распоряжений по запечатанной бумаге.

— Именно так, — говорю я.

Мансуров подходит к окну. Во дворе писари вдвоём тащат шкаф обратно к крыльцу, передняя ножка вязнет в снегу, один толкает, другой ругается. Шкаф разворачивает поперёк ступеней. Мансуров наблюдает за ними, пока поручик из первой комнаты не выходит помогать.

— Две недели, — произносит он, вернувшись к столу. — Ваше временное прикомандирование продлеваю до двенадцатого февраля. Никаких новых полномочий и никакого права отдавать распоряжения флотским, портовым или полицейским чинам. Получите пропуск на пристани, составите схему ночной охраны входа, проверите цепное заграждение, посты и связь. Каждое утверждение подпираете фамилией человека, который готов его повторить.

— Деньги?

— Двадцать пять рублей из секретных сумм.

— На две недели?

— На месяц, если доживёте до жалованья. Расписку напишете сейчас.

Дитрих возвращается к окну, но говорит уже оттуда:

— Все ваши источники проверяю я. Тайно, если получится, открыто, если придётся. Попробуете подсунуть человека с заученным рассказом, вернётесь в батальон раньше срока.

— Согласен.

— Быстро согласились.

— Вы всё равно будете проверять.

На этот раз уголок его рта едва заметно приподнимается.

Мансуров подвигает мне лист и чернильницу, сам отходит к карте. Дитрих остаётся у окна. Ни один не смотрит в мою сторону.

Я пишу без рассуждений. В ночь с десятого на одиннадцатое февраля неприятель попытается заградить главный проход пятью старыми грузовыми пароходами с балластом из камня или цемента. Команды взорвут заряды в трюмах либо откроют кингстоны, после чего уйдут на сопровождающих миноносцах. Главной целью станет фарватер между Золотой горой и Тигровым хвостом. Внизу ставлю сегодняшнее число и подпись.

Чернила ещё блестят, когда я складываю лист вчетверо чистой стороной наружу. Только после этого Дитрих отходит от окна. Мансуров протягивает плотный конверт, я сам вкладываю бумагу и заклеиваю клапан. Дитрих проводит карандашом поперёк шва. Мы расписываемся так, чтобы каждая подпись пересекла край бумаги, после чего Мансуров прижимает к сургучу казённую печать. Сверху он пишет: «Вскрыть 12 февраля в присутствии троих».

Пока сургуч остывает, конверт лежит посередине стола. Никто из них не знает, что внутри.

— Не принимайте продление за доверие, Стужев, — говорит Мансуров. — Мы лишь согласились проверить вашу работу.

— Я понимаю.

Мансуров отпирает нижний ящик стола, затем ещё один замок внутри. После двух щелчков конверт исчезает в глубине, оба ключа возвращаются к нему в карман. Всё это время печать остаётся обращённой к нам, чистая сторона лежит на дереве.

К полудню у меня есть пропуск, пять рублей авансом и писарь, приставленный переписать схему портовых постов. Через двадцать минут писарь исчезает. Его находят в соседней комнате за ведомостью продовольственных складов; помощник начальника штаба забрал человека, не читая предписания Мансурова. Второго писаря держат на французской переписке и отпускать запретили отдельным приказом. На пристань я ухожу один.

Проверка начинается у цепного заграждения. Дежурный кондуктор долго изучает пропуск, поворачивает его к свету, трёт большой палец о подпись, словно чернила могут сойти. Потом зовёт боцмана и приказывает показать мне всё, кроме того, что показывать запрещено. Что именно запрещено, он не объясняет.

Боцмана зовут Лапшин. У него слезится левый глаз, ресницы покрыты ледяной коркой. Мы идём вдоль воды; он шагает быстро, отвечает через плечо, каждые двадцать шагов оглядывается, не отстал ли я.

— Заграждение на ночь закрываете?

— Когда приказано.

— Сегодня закрывали?

— Закрывали.

— Во сколько?

Лапшин замедляет шаг, волоча каблуком по снегу.

— Как положено.

— Мне нужен час.

— А мне нужен сменщик, которого обещали в декабре.

Мы останавливаемся возле ворота, на который выбирают тяжёлую цепь. С металла свисают сосульки. На барабане лежит свежая масляная тряпка, рядом в снегу отпечатались три пары сапог.

— Кто помнит час? — спрашиваю я.

Лапшин кивает на мальчишку в огромном бушлате. Тот держит ведро со смазкой, рукава закрывают пальцы.

— Егорка помнит. Он часы у меня просит каждые четверть часа, думает, от этого смена быстрее кончится.

Егорка сообщает, что цепь подняли без четверти десять, в половине одиннадцатого опустили ради возвращавшегося миноносца, затем оставили внизу до двух. Приказ поднять её снова пришёл в четверть третьего, но паровой ворот замёрз, поэтому управились только к трём.

— Почему в журнале написано «заграждение закрыто с десяти вечера»?

Лапшин смотрит на меня уже без прежней скуки.

— Потому что закрыть приказали в десять.

— Но оно больше четырёх часов стояло открытым.

— Подпоручик, вы хотите правду или журнал? Вместе их не получится.

Я записываю его имя, имя Егорки, часы открытия, причину задержки. Лапшин заглядывает в книжку через плечо.

— Меня теперь под суд?

— Если японцы войдут в проход, под суд пойдут те, кто останется жив. Мне нужно, чтобы они не вошли.

Он некоторое время мнёт в ладони рукавицу, потом ведёт к складу и показывает запасную паровую трубку. Она лежит под бухтами троса с прошлой осени; чтобы достать, придётся выгрузить половину помещения. Этого в журнале нет вовсе.

На сигнальном посту обнаруживается другая арифметика. Пост видит внешний рейд, но телефонная линия идёт только к портовому дежурному. Дежурный передаёт сообщение на Золотую гору посыльным, потому что после вчерашней стрельбы аппарат молчит. У посыльного одна лошадь, лошадь хромает на переднюю ногу. От поста до батареи двенадцать минут хорошим галопом, пешком почти сорок.

Начальник поста, мичман с воспалёнными от бессонницы глазами, показывает журнал. В нём аккуратно записаны все замеченные огни. Напротив половины стоит «свой», напротив остальных вопросительный знак.

— Кто решает, какой огонь свой?

— Я.

— По чему?

— По месту и характеру.

— Таблица позывных есть?

— У флота есть.

— А у вас?

Мичман переворачивает страницу, будто ответ может лежать под ней.

— Нам обещали прислать.

Он говорит это без смущения, даже с обидой. Ночью через его глаза проходит всё, что приближается к гавани, однако таблицу держит кто-то в штабе, где она остаётся чистой и полной. Я прошу назвать фамилии двух сигнальщиков, беру выписку из журнала, получаю подпись. К вечеру в книжке набирается одиннадцать имён, шесть часов, три неисправности, о которых разные начальники знают порознь.

Ни одна не доказывает, что японцы готовят пароходы.

«Ретвизан» сидит у входа с креном, выставив из воды красное днище. Вокруг пробоины строят кессон; плотники работают на морозе, молотки стучат без перерыва. Броненосец загородил часть прохода, за что его ругает весь порт. Через две недели именно это спасёт гавань. Я стою на причале и пытаюсь понять, как превратить знание в донесение, не солгав ни в одной строке.

— Лодку смотришь?

Ван Лаоси подходит со стороны рыбных сараев. На нём тот же ватник, только высохший; по левому рукаву тянется белая полоса соли. Мальчишки с ним нет.

— Корабль смотрю.

— Большой корабль. Дорогой.

— Твоя лодка тоже дорогая.

Улыбка сходит с его лица.

— Лодка брата. Брат в Инкоу, весной вернётся. Спросит.

— Сколько она стоила?

— Сто двадцать.

Вчера говорил всего сто. Ван замечает, что я помню, вздыхает и смотрит на броненосец.

— Сто. Но сети ещё двадцать.

Я достаю из кармана пять рублей, полученные у Мансурова, оставляю себе один, остальные протягиваю ему. Ван смотрит на купюры, но руку не поднимает.

— Это за сети. За лодку буду отдавать по двадцать пять в месяц.

— У тебя нет двадцать пять.

— Теперь есть работа.

— Какая?

— Спрашивать людей и слушать. Мне нужны суда, которые приходят к японцам или уходят от них, закупки камня, цемента, взрывчатки, найм моряков. За слухи не плачу. Нужны имя того, кто видел, место и день.

— Шпион?

— Разведчик.

— По-китайски другое слово?

— То же самое.

Он наконец берёт четыре рубля, разглаживает купюры на ладони, каждую рассматривает против света.

— Я могу сказать сейчас. В чайной говорят, три японца сняли склад возле Нового города. Ночью носят туда ящики.

Я убираю книжку, которую уже успел достать.

— Кто видел?

— Все говорят.

— Значит, никто. За это не заплачу.

Ван складывает деньги вчетверо, прячет за пазуху. Улыбаться он перестаёт.

— Ты вчера заплатил лодка, сегодня не платишь хороший рассказ. Трудный человек.

— Хороший рассказ мне не нужен.

— Что нужен?

— Тот, который можно проверить.

Он кивает на мою книжку, всё ещё открытую на чистой странице.

— Имя, место, день.

— И кто ещё подтвердит.

— Это дороже.

— Знаю.

Ван уходит между сараями, не попрощавшись. Через несколько шагов останавливается и бросает через плечо:

— Завтра чайная у рыбного рынка. Когда темно. Может имя будет.

Только после его ухода замечаю мастерового Дитриха. Он стоит у бочки на другом конце пристани и чистит яблоко длинным складным ножом. Кожура на всем яблоке ни разу не рвётся, с ножом он хорошо умеет.

В отделение возвращаюсь после семи. Писари ушли, сапёрный поручик спит, положив голову на свод постановлений. У Мансурова горит лампа. Дитрих сидит на подоконнике и ест то самое яблоко, очищенное одной лентой.

Я кладу перед ними четыре листа. На первом цепное заграждение, на втором связь сигнального поста, дальше прожекторы, дежурные катера, склады. Возле каждого времени стоит фамилия. Лапшин, Егор Коротков, мичман Бекетов, сигнальщик первой статьи Суровцев. Если Дитрих отправит людей сейчас, до полуночи проверит половину.

Мансуров читает медленно. На третьем листе берёт красный карандаш, обводит часы, указанные двумя разными постами, проводит между ними линию.

— Здесь один прожектор погас в час десять, а соседний пишет, что он работал до половины второго.

— Первый считал по прекращению света, второй по приказу выключить. Между приказом и исполнением прошло двадцать минут, потом лампу зажгли снова без записи.

— Кто подтвердит?

— Два сигнальщика и электрик. Фамилии внизу.

Дитрих перелистывает схему заграждения и задерживает палец на строке расходов.

— Лаоси вы заплатили четыре рубля.

— За погибшую лодку.

— Из секретных сумм?

— Из аванса. В расписке напишу.

— За личный долг из казённых денег?

— За право снова с ним разговаривать. Личный долг составлял сто рублей, четырьмя я его не закрыл.

Дитрих смотрит на Мансурова, ожидая решения.

— Оставьте. Мне интересно, как казначей это проведёт.

Мансуров дочитывает последний лист, складывает бумаги ровной стопкой.

— Это не разведка. Это опись беспорядка.

— Беспорядок тоже помогает противнику.

— Помогает, — соглашается он. — Завтра пройдёте всё ещё раз с портовым офицером. Ничего не исправляете сами. Записываете, что он обещал сделать и когда. Копию схемы я отправлю начальнику штаба без вашего имени.

Он отпирает нижний ящик стола. Внутри лежит небольшой несгораемый ларец, ещё пахнущий фабричной краской. Мансуров открывает его вторым ключом. Запечатанный конверт лежит поверх двух папок; сургуч цел, карандашные линии на клапане не разошлись.

— Для того, что лежит в ларце, у вас пока один источник, Стужев. Вы сами. Самый неудобный источник из всех, какие мне попадались.

— Через две недели появятся другие.

— А если не появятся?

На стене висит календарь с сегодняшней датой, двадцать восьмым января. До одиннадцатого февраля остаётся четырнадцать листков; каждый отрывают утром, и ни один нельзя пропустить.

— Тогда вскроете конверт при мне, — отвечаю я. — Дитрих получит повод закончить разговор, который начал на дороге.

— Думаете, он ждёт повода?

— Нет. Он ждёт, когда повод станет убедительным.

Дитрих доедает яблоко, заворачивает огрызок в ленту кожуры и прячет в карман, чтобы не оставлять в комнате ничего своего.

Мансуров закрывает ларец. Сначала поворачивает один ключ, затем второй, каждый замок щёлкает отдельно. Конверт остаётся внутри вместе с ночью, которой ещё нет. На календаре над столом шевелится нижний листок, до февраля ему не хватает четырёх дней.

Вчера Мансуров запретил мне что-либо исправлять самому. К двум часам ночи я нахожу в его приказе щель.

Записывать он не запрещал.

Портовая контора давно опустела. Дежурный трижды прочёл предписание Мансурова, запер шкаф с секретными схемами, зато выдал хозяйственные журналы. Теперь он храпит за стеной, изредка задевая сапогом пустое ведро. В печи оседают последние угли, на окне изнутри нарастает лёд. Я сижу за столом Волина, перебирая ведомости, которые утром должен проверить вместе с ним. Цепь, сигнальные посты, склады, дежурные катера. На каждом листе всё исправно до следующей строки, где исправность обещают восстановить.

Над столом висит карта Талиенванского залива. Две синие линии перерезают его поперёк, оставляя узкий проход между островами. За двое суток «Енисей» уложил там триста двадцать мин. В бумагах его называют минным транспортом, хотя ничего мирного он не перевозит. Чёрные шары катятся по рельсам к кормовым портам, падают за борт через отмеренные промежутки, после чего море снова выглядит пустым.

В погребах осталось восемьдесят две мины. С рассветом Степанов выведет из Дальнего иностранные пароходы, запутает наблюдателей несколькими лишними поворотами, затем закроет оставшийся проход в северной линии и усилит южную. Вчера при постановке одна мина уже всплыла. В суточном рапорте этому отвели строку, не длиннее остальных. Сегодня транспорт опустеет, поднимется над водой, подставит свежему ветру высокий борт.

Тогда одна мина всплывёт.

В прошлой жизни Степанов приказал расстрелять её с кормы. Власьев предложил дождаться ослабления ветра, Хрущов дважды предупредил о сносе, но тяжёлый корпус уже полз к первой линии собственного заграждения. Взрыв разорвал борт под мостиком. Через четверть часа над водой остались шлюпки, люди и перевёрнутый корпус второго парового катера, чья машина лежала в портовой мастерской.

Я не помню положения той мины с точностью до сажени, да теперь оно ничего не значит. Ветер может повернуть, зажим на катушке не обязан сломаться второй раз. Останавливать постановку по рассказу сухопутного подпоручика никто не станет. Мне и не нужно её останавливать. Нужно поставить рядом три обыкновенных факта, которые по отдельности никого не пугают, а вместе заставят морского офицера хотя бы поднять голову от журнала.

Первый факт лежит в копии вчерашнего рапорта «Енисея». При постановке всплыла одна мина, работу продолжили. Способ уничтожения и положение транспорта дежурный в выписку не перенёс.

Второй находится в ремонтной ведомости. Машину парового катера № 2 с «Енисея» сдали в мастерские за три дня до войны. Её разобрали, новый золотник обещали выточить к пятому февраля. Под сроком расписался машинный кондуктор Фёдор Климов, принявший механизм на берегу. Корпус катера остался на корабле, как и положено имуществу, которое ничего не может сделать без снятой машины.

Третий приходит из Дальнего в половине первого. Сигнальная вышка сообщает о северо-восточном ветре, который к рассвету усилится до пяти баллов. Телеграмма предназначена портовым постам, поэтому её подшили между сведениями о льде и временем прилива.

Одна всплывшая мина, один исправный паровой катер, пятибалльный ветер. Я переписываю три строки на один лист, прижимаю его ремонтной ведомостью и иду в мастерские.

Во внутреннем бассейне ночь не наступает даже после отбоя. Под навесом гремит молот, из раскрытых ворот машинной мастерской выползает рыжий свет. На снегу лежат стальные листы, бухты троса, два снятых гребных винта. Между ними приходится идти боком, чтобы не оставить на шинели полосы мазута.

Климова нахожу у токарного станка. Ему далеко за сорок, усы поседели от металлической пыли сильнее, чем от возраста. Он держит в ладони недоточенный золотник и слушает меня, не выпуская детали. Предписание Мансурова читает дважды. В нём разрешено проверять готовность портовых средств и записывать объяснения, но ни слова не сказано о том, обязан ли машинный кондуктор давать их посреди ночи сухопутному подпоручику.

— Катер к выходу готов? — спрашиваю я.

— Если вам нужен корпус, готов. Он на «Енисее». Если нужен пар, приходите пятого числа.

Я кладу перед ним ремонтную ведомость.

Климов находит свою подпись и поворачивает лист ко мне.

— Здесь всё написано.

— Написано, когда будет готова машина. Не написано, с чем корабль выходит сегодня.

— С чем выйдет, знает Степанов.

— После аварии знать будут уже следователи. Они начнут с ваших журналов. Война идёт третий день, Фёдор Кузьмич. С этого часа каждая неисправность ждёт случая стать чьей-нибудь виной.

Он кладёт золотник на верстак. Металл ещё тёплый, вокруг него быстро темнеет масляное пятно.

— Командир знает о ремонте.

— Не сомневаюсь. Я спрашиваю не о командире. Если единственный катер нельзя будет спустить, следствие придёт сюда и спросит, кто видел разобранную машину. Вы покажете эту строку. Потом вас спросят, почему рядом нет второй.

Климов проводит ногтем по краю листа. В глубине мастерской снова ударяет молот, рабочий у станка оглядывается на нас, но тут же отворачивается.

— Вы заранее назначили следствие?

— Нет. Я заранее нашёл первого человека, которому зададут вопрос.

Климов берёт золотник и снова поворачивается к станку. Я вытаскиваю из папки чистый лист, сажусь на край верстака и пишу время. Под ним вывожу заголовок об отказе машинного кондуктора Фёдора Климова подтвердить состояние принятого в ремонт механизма.

Резец ещё не коснулся металла.

— Что вы делаете?

— Записываю ваш отказ. Ни слова о море. Вы видели предписание, сверили свою подпись, подтвердить состояние машины не пожелали. Поставьте внизу фамилию, утром Мансуров решит, имел ли я право спрашивать.

— Я вам ничего подтверждать не обязан.

— Тогда расписаться под отказом будет нетрудно.

Климов откладывает золотник медленнее, чем в первый раз. Я кладу рядом вчерашний рапорт «Енисея» и ночную телеграмму о ветре.

— Это к машине не относится.

— Поэтому я не прошу вас судить о минах. Напишите только то, за что отвечаете. Машина разобрана, на корабль не возвращалась, проба до пятого февраля невозможна. Сегодня «Енисей» располагает одним исправным паровым катером. Всё остальное прочтёт морской офицер.

— А если я не напишу?

— Отнесу отказ вместе с этими тремя бумагами. Если к вечеру «Енисей» вернётся, вы потратите утро на объяснение. Если не вернётся, объяснять придётся дольше.

В глубине мастерской снова ударяет молот. Рабочий у соседнего станка смотрит на нас, пока Климов не поворачивает голову. Тогда тот склоняется над резцом так низко, словно собирается спрятаться в стружке.

— Дайте лист.

Я рву начатый отказ пополам, но обрывки не отдаю. Климов смахивает с табурета стружку и садится. Первую строку выводит медленно, дальше перо идёт быстрее. Он не упоминает ни меня, ни мины, ни возможную катастрофу. Начальнику портовых мастерских сообщает, что машина парового катера № 2 разобрана, золотник находится в обработке, сборка и ходовая проба до пятого февраля невозможны. До возвращения механизма «Енисей» располагает одним исправным паровым катером. Последнюю фразу Климов сначала пишет, потом зачёркивает и выводит заново. В свежую погоду немедленный спуск единственного катера с борта гарантировать нельзя.

— Слова не меняли? — спрашивает он, перечитав.

— Нет.

— Тогда распишитесь свидетелем, что получили это в два часа пятьдесят восемь минут. И обрывки оставьте здесь.

Я ставлю подпись и кладу половинки отказа на верстак. Климов посыпает лист песком, стряхивает его на пол и делает вторую копию через промасленную бумагу. Одну прячет в железный шкаф, другую отдаёт мне.

В портовой конторе дежурный уже не спит. Он слышал, как я уходил, и теперь смотрит на донесение с тихой ненавистью человека, которому предлагают начать утро на два часа раньше. Я прошу внести лист в книгу входящих.

— До открытия присутствия нельзя.

— Можно записать временем приёма.

— Кто вам это сказал?

— Машинный кондуктор Климов. Если нельзя, поставьте отказ рядом с его подписью.

Дежурный перестаёт зевать. В три часа двенадцать минут донесение получает номер семнадцать. Теперь оно существует не только у меня в кармане.

Волин появляется ровно в четыре. На нём вчерашний мундир, воротник застёгнут не на тот крючок. Он приносит журнал цепного заграждения, кладёт его на стол и замечает четыре листа, разложенные по времени.

— Мы проверяем цепь, посты и склады Порт-Артура.

— Ещё портовые средства.

— Порт-Артура.

— Машину приняли здесь. Корабль с одним исправным катером стоит в Дальнем. Вчера у него всплыла мина, сегодня к рассвету обещают пять баллов.

Волин снимает перчатки, читает рапорт, телеграмму о ветре, затем донесение Климова. На номере входящей бумаги задерживает взгляд.

— Вы подняли машинного кондуктора среди ночи.

— Он был у станка.

— Разумеется. В вашем распоряжении все почему-то не спят.

— Я его не поднимал. Он отказался писать, я начал составлять отказ. После этого он решил, что донесение короче.

— Вы угрожали кондуктору расследованием аварии, которой не было.

— Я предложил ему выбрать бумагу, которую он предпочитает увидеть в таком расследовании.

Волин перечитывает последнюю фразу Климова, проводит пальцем по зачёркнутому месту, где тот несколько раз начинал слово «немедленный».

— Здесь нет просьбы выделить катер. Только состояние машины.

— Именно этого я от него добивался.

— Наконец-то вы заставили человека не написать лишнего.

Он складывает бумаги, но не возвращает их. Ночную телеграмму оставляет сверху.

— Теперь объясните, зачем мне всё это.

— Не могу. Я сухопутный подпоручик. Могу только спросить, опасны ли вместе всплывшая мина, один катер и такой ветер.

— По отдельности нет. Мины всплывают, машины ремонтируют, ветер не спрашивает разрешения.

— Поэтому листы лежат отдельно. Сложите их сами.

Волин разворачивает карту Дальнего. Вчерашние линии нанесены синим карандашом, северная обрывается возле острова. Последнюю часть перенесут на берег после возвращения «Енисея». Пока транспорт работает, с сигнальной вышки видят его дым и мачты, но не знают, с какой стороны от нанесённой черты его сносит.

— Первый катер у Степанова исправен, — говорит Волин.

— Его можно спустить при пяти баллах?

— Можно разбить о борт. Поэтому Степанов, скорее всего, не станет.

— Тогда для чего он нужен рядом с минным полем?

— Для того же, для чего любая шлюпка. Не продолжайте. Вы не знаете, о чём спрашиваете.

— Знаю. Я спрашиваю вас.

Волин берёт циркуль, ставит одну ножку у острова, вторую на краю северной линии. Несколько секунд переносит расстояние по карте, потом открывает вчерашний рапорт «Енисея» и снова читает строку о всплывшей мине.

— Отдельный катер можно держать снаружи поля, — произносит он уже не мне. — Он снимет положение транспорта по береговым створам, примет кальку законченной линии и обозначит мину, если та всплывёт. Корабельную шлюпку спускать не потребуется.

— Значит, листы всё-таки складываются.

— В технический вопрос. Не в приказ. Выходом «Енисея» распоряжается Степанов, портовыми катерами ведает Дальний, наше предписание заканчивается здесь.

— Тогда зарегистрируйте, что вопрос остался без ответа.

Волин смотрит на номер донесения, потом на часы. До поезда остаётся сорок минут. Выражение его лица меняется не от доверия ко мне. Просто зарегистрированную бумагу нельзя превратить обратно в разговор у печки.

— Разбудите Мансурова сами.

— Он ночует в отделении.

— Я уже начинаю этому сочувствовать.

Мансуров принимает нас в дальней комнате, где днём за картой Квантуна прячут узкую походную кровать. На плечи наброшена шинель, перед ним дымится стакан. Писарь успел принести чай, но забыл ложку. Мансуров размешивает сахар ножом для бумаг, пока читает донесение Климова.

— Вчера я приказал проверить Порт-Артур, — произносит он. — Сегодня подпоручик приносит мне ветер в Дальнем.

— Телеграфист подшил его к портовым сведениям.

Я показываю время телеграммы и вчерашний рапорт. Мансуров проводит ногтем по отметке о приёме, затем по входящему номеру донесения Климова.

— Чего вы добиваетесь?

— Чтобы морской офицер решил, нужна ли мера предосторожности, — отвечаю я.

— Морской офицер сидит рядом. Почему он ещё не решил?

— Потому что решение не в моей власти, — говорит Волин. — Можно обеспечить внешнее наблюдение, не вмешиваясь в постановку. Для этого нужен портовый катер в Дальнем и разрешение морского штаба.

Мансуров отодвигает стакан.

— Техническая необходимость есть или подпоручик удачно расставил страшные слова?

Волин не спешит с ответом. Сначала кладёт на карту линейку, сверяет расстояние до северной линии, затем на полях рапорта записывает ожидаемую осадку после расходования оставшихся мин, угля и воды.

— К полудню «Енисей» станет легче на груз восьмидесяти двух мин и их якорей, израсходует часть угля и воды. Борт поднимется, снос усилится. При пятибалльном ветре спускать его катер рядом с заграждением опасно. Портовое судно можно держать снаружи. Оно независимо снимет пеленги, передаст на вышку законченную линию, при необходимости обозначит всплывшую мину. Командиру «Енисея» оно не подчиняется и в постановку не вмешивается.

— Если ничего не случится?

— Дальний получит полную схему до возвращения транспорта, мы проверим связь между кораблём и вышкой. Катер потратит полдня и немного угля.

— Если мина всплывёт?

— Её положение возьмут снаружи. Степанов сможет оставить её до ослабления ветра, не спуская шлюпки.

— Передайте это в Дальний по телеграфу.

— Распорядиться приготовить катер можно по проводу. Передать секретную кальку заграждения и заставить портового чиновника оценивать снос минного транспорта нельзя. Тот, кто выйдет за линию, должен видеть текущую схему, уметь положить на неё пеленги и отвечать за вывод. Из нашего отделения это могу сделать только я.

— Значит, ехать должен морской офицер.

— Так точно.

Мансуров поворачивается ко мне.

— А вы зачем?

Ответить я не успеваю.

— Для записи, — говорит Волин. — Мне придётся держать компас, наносить точки и руководить сигналами. Нужен человек, который отдельно запишет время каждого пеленга, поднятого флага и ответа с «Енисея». Стужев видел исходные журналы, поэтому сможет сверить их с записями в Дальнем. Приказывать на катере он не будет.

— Вы только что нашли ему работу.

— Я нашёл работу писцу. Если он откроет рот не для доклада времени, это попадёт в рапорт.

Мансуров берёт чистый бланк. Проект предписания умещается в восьми строках. Волину поручено проверить в Дальнем передачу сведений о минных постановках на сигнальную вышку, во время окончания работ провести независимое определение положения транспорта и испытать связь с берегом. Стужев назначается для ведения отдельного журнала проверки и сверки времени. В случае необходимости разрешается воспользоваться одним портовым паровым катером.

— Моей подписи хватит, чтобы посадить вас в поезд, — говорит Мансуров. — Катер в Дальнем по ней не отдадут.

Он поворачивает бланк к Волину. Тот перечитывает рапорт о всплывшей мине, ночную телеграмму, снова открывает донесение Климова. Лишь после этого пишет под текстом, что проверка на месте необходима. Портовое судно должно находиться вне заграждения, принимать пеленги и сигналы, не вмешиваясь в распоряжения командира «Енисея». Волин ставит подпись и возвращает перо Мансурову.

Писарь уносит бумаги дежурному морскому офицеру при штабе наместника. Пока ждём, Мансуров допивает чай, Волин застёгивает воротник на правильный крючок. Через семь минут бланк возвращается с короткой резолюцией синим карандашом и штабной печатью. Проверить немедленно, при необходимости воспользоваться одним портовым катером. Ни моей фамилии, ни объяснения причин в резолюции нет.

— Подпоручик Стужев сверяет журналы, записывает пеленги, сигналы, фамилии и время, — говорит Мансуров. — Морскую часть решаете вы. Любая попытка Стужева распорядиться кораблём, людьми или флажком попадает в ваш рапорт дословно.

— С удовольствием, — отвечает Волин.

— Начальству Дальнего ничего не доказывать. Покажете резолюцию, возьмёте катер под расписку и вернёте после проверки.

Мансуров протягивает мне ночную телеграмму.

— Вы подняли отделение, поэтому доведёте запись до конца. Если морская необходимость существует только у вас в голове, следующие две недели будете переписывать портовые журналы от руки.

— Слушаюсь.

Когда мы выходим, чернила на предписании ещё блестят. До поезда остаётся двадцать три минуты.

В Дальний прибываем в начале седьмого. Паровоз не успевает остановиться, а над молами уже виден дым «Енисея». В шесть транспорт снялся с якоря, вывел коммерческие суда, теперь ходит перед входом широкими, нарочно путаными галсами. Где именно лежат боевые мины, с берега не должен понять никто.

Станционную площадь пересекаем бегом. Волин впереди, шинель распахнута, под мышкой зажата папка Мансурова. Я отстаю на десяток шагов, холодный воздух режет грудь так, словно между рёбрами вставили тупой нож. Возле портовой конторы часовой останавливает меня за рукав. Волин успел пройти по предписанию, моя фамилия стоит в последней строке, которую приходится читать отдельно.

— А вы куда?

— Сверять журналы.

Часовой отпускает ткань с явным сожалением.

Сергей Матвеевич Бельский находится в сигнальной комнате. Два окна выходят на залив, третье покрыто картами, приколотыми прямо к раме. На столе лежит вчерашняя схема. Северная линия обрывается в пяти кабельтовых от острова, южный проход перечёркнут тремя карандашными чертами. Того, что «Енисей» ставит сейчас, на берегу нет.

Бельский оказывается невысоким человеком с гладко зачёсанными волосами и воспалёнными глазами. Он читает предписание, после чего дважды поправляет пенсне. Второй раз делает это уже без необходимости.

— Окончательную кальку капитан второго ранга сдаст по возвращении, — говорит он. — Работа продолжается. Откуда ей здесь взяться?

— Сегодня морской штаб приказал принимать пеленги во время постановки, — отвечает Волин.

— Штаб не прислал катер вместе с приказом.

Волин просит журнал портовых судов. Бельский не двигается.

— В Дальнем два исправных паровых катера, — говорю я. — Первый под парами у восточного мола, второй дежурит у угольной пристани.

Бельский смотрит не на меня, а на Волина.

— Подпоручик уже проверял мои журналы?

— Он читал копию в Артуре, — отвечает Волин. — Здесь проверять буду я. Покажите журнал.

Бельский достаёт его из нижнего ящика. У обоих катеров отмечены разведённые пары, запас угля, фамилии старшин. Первый предназначен для связи с внешним рейдом, второй должен оставаться возле пожарной команды.

— У «Енисея» есть собственный паровой катер, — говорит Бельский. — Даже два по табелю.

— У второго машина в ремонте, — отвечает Волин. — Это известно командиру, нарушения нет.

— Тогда тем более непонятно, зачем отдавать ему третий. Первый катер исправен.

— Его придётся спускать с высокого борта при пятибалльном ветре. Портовый катер выйдет из гавани своим ходом, останется снаружи заграждения и будет определять положение транспорта независимо от него.

— Для определения положения есть штурман «Енисея».

— На самом «Енисее». Проверка называется независимой именно потому, что второй пеленг снимают не с его палубы.

Бельский снимает пенсне. Без него глаза кажутся старше всего лица.

— В предписании сказано «при необходимости». Необходимость определяет морской офицер, а не писец Мансурова.

— Верно, — говорит Волин.

Он садится к краю стола, освобождает место между журналом и чернильницей, пишет три строки. Вчера при постановке всплыла мина. Сегодня ожидается пятибалльный ветер. Отсутствие второго действующего катера на «Енисее» делает внешнее средство связи и независимый пеленг технически необходимыми до окончания работ. Под заключением Волин ставит время и подпись.

— Теперь портовый катер.

Бельский читает заключение, потом резолюцию морского штаба. Оспорить первую бумагу можно было бы с её автором, вторую приходится исполнять.

— Если первый уйдёт, в гавани останется один паровой катер.

— Второй остаётся у пожарной команды.

— При появлении неприятеля одного не хватит.

— При появлении неприятеля я верну первый по вашему сигналу. До этого он числится за мной.

Волин подвигает к себе журнал и пишет расписку о временном приёме катера, угля, компаса и команды. Под последней строкой принимает личную ответственность за возвращение судна либо объяснение его утраты. Бельский перечитывает расписку медленнее, чем штабную резолюцию.

— До темноты, — говорит он.

— Если проверка позволит.

Первый портовый катер стоит у восточного мола с разведёнными парами. К восьми часам он принимает уголь, сигнальные флаги, ручной компас, свёрнутую кальку вчерашних линий. По требованию Волина на борт садятся сигнальщик и старший комендор с винтовками. В журнале выход называют проверкой связи, передачей схемы и независимым определением положения минного транспорта. Бельский ставит подпись под каждой строкой, долго сушит чернила песком.

— Подпоручик останется здесь, — говорит он, когда я ступаю на сходни.

Волин раскрывает предписание.

— Подпоручик ведёт отдельный журнал до окончания проверки.

— На катере есть сигнальщик. Он умеет записывать время.

— Сигнальщик работает с флагами. Я беру пеленги и наношу их на кальку. Стужев записывает момент каждого измерения, сигнал и ответ. В Артуре он сверит их с вашим журналом.

— Для этого можно дать ему место у окна.

— Нельзя. Тогда у нас будут береговые записи без независимого журнала на воде. Именно их полноту приказано проверить.

Бельский смотрит на мою книжку, затем на строку предписания, где перечислены обязанности писца. Возражать дальше значит задерживать исполнение уже не просьбы Стужёва, а подписанного Волином морского заключения. Он отходит от сходней. Моя книжка торчит из кармана так, чтобы её было видно с мола.

За молами начинается зыбь. Нос катера поднимается до серого неба, потом проваливается, винт на секунду выходит из воды, машина взвизгивает на холостом ходу. У первого острова меня выворачивает через борт. Волин ждёт, пока я умоюсь ледяными брызгами, и подаёт чистый конец ветоши.

— В отчёт записывать?

— Время поставьте точно.

— Восемь двадцать семь.

— Свидетелей шестеро.

Первый остров остаётся за кормой, но внешней кромки заграждения мы достигаем почти час спустя. Ветошь пахнет машинным маслом. Я вытираю рот и остаюсь у борта, потому что в середине катера качает сильнее.

Впереди, за полосой рваного дыма, движется «Енисей». На корме люди работают у минных скатов, одинаковые чёрные шары один за другим исчезают за бортом. Между каждым падением транспорт проходит отмеренное расстояние. Море сразу закрывает след, оставляя только бурую пену от винтов.

Мы не приближаемся. Старшина ведёт катер вдоль внешней стороны заграждения, Волин берёт пеленги на острова и дважды произносит каждое число. Я записываю показание, время, сочетание поднятых флагов. Сигнальщик только после этого передаёт их на вышку. Ответ с берега ложится в соседнюю графу. После каждой законченной линии «Енисей» поднимает условный сигнал, на береговую схему ложится новая черта. Ради этой второй записи нас выпустили из гавани. Всё остальное пока существует только у меня в голове.

Южный проход транспорт закрывает без происшествий. К десяти часам я начинаю сомневаться не в памяти, а в праве требовать от мира точного повторения. Вчерашняя ночь уже изменилась. Другой порыв ветра мог прижать минреп к борту, другой матрос сильнее затянуть зажим, другая волна не дать мине подняться. Тогда мы вернёмся с обычной калькой, Волин приложит к ней донесение Климова, Мансуров прочитает фамилии и время. Проверка всё равно останется необходимой, только причина, ради которой я её затеял, исчезнет вместе с последней миной под водой.

Около одиннадцати «Енисей» переходит к северной линии. До острова меньше мили, ветер дует вдоль берега, набирая силу. Волин дважды велит старшине увеличить расстояние, хотя между нами и транспортом лежит чистая вода. На кальке она чистая. Под катером восемьдесят саженей глубины, которых я не вижу, а невидимая мина пугает сильнее той, что торчит на поверхности.

К полудню кормовые скаты «Енисея» пустеют. Матросы убирают крепления, офицер на мостике смотрит назад в бинокль. Транспорт проходит ещё несколько кабельтовых, после чего на юте начинается движение. Люди бегут к правому борту, один показывает рукой в воду.

Я замечаю мину только на гребне волны. Чёрная полусфера поднимается, блестит мокрым боком, затем пропадает. Через несколько секунд появляется снова уже дальше, будто море на короткое время открывает глаз.

Когда на «Енисее» снимают чехол с кормового орудия, Волин опускает бинокль.

— Сигнал на транспорт. Портовый катер готов принять положение мины и уничтожить её после выхода корабля из заграждения.

Сигнальщик лезет к фалам. Ветер вырывает полотнища из рук, флаги захлёстываются вокруг троса. Он распутывает их зубами, поднимает сочетание снова. На «Енисее» отвечают не сразу. Когда под кормовым мостиком наконец появляется ответный флаг, Волин читает его через бинокль.

— «Вижу». Больше ничего.

Транспорт сбавляет ход. На ют выносят винтовки, первый выстрел уходит коротко, второй поднимает брызгу за миной. Затем вступает сорокасемимиллиметровое орудие. Звук доходит до нас позже всплеска, плоский, почти без эха. Мина исчезает между волнами, появляется снова.

«Енисей» начинает подаваться кормой к ней.

Я обеими руками держусь за мокрый поручень. Здесь заканчивается всё, что удалось подготовить. Катер находится рядом, схема лежит у Волина, предложение передано. Командовать чужим кораблём он не может, я не могу командовать даже нашим.

— Они входят между линиями? — спрашиваю я.

— Пока нет.

Волин отвечает, не отрываясь от компаса. Старшина удерживает катер носом к волне, машина работает с перебоями. Каждый раз, когда нас поднимает, транспорт смещается относительно далёкой горы Самсон. Сначала я решаю, что движемся мы. Волин достаёт циркуль, отмечает положение на кальке, ждёт следующего подъёма.

— Насколько?

Он не отвечает. Ещё один пеленг, карандашная точка ложится левее первой. Между ними меньше ногтя, на воде это сотни шагов.

Орудие стреляет снова. Корму «Енисея» заволакивает дымом, ветер прижимает его к самой палубе. Когда дым срывает, транспорт оказывается ближе к берегу.

— Сигнал, — говорит Волин. — «Ваш пеленг изменяется. Вас сносит к первой линии». Передать числа.

Я записываю два пеленга и время первого предупреждения. Флаги уходят вверх. С «Енисея» отвечают «понял», однако стрельба не прекращается. Ответ тоже появляется в журнале. На мостике мелькают люди, один перебегает с кормы к компасной площадке. Наверное, Хрущов проверяет пеленг. Отсюда нельзя разглядеть лица. Власьев должен сейчас говорить Степанову то же самое, что говорил в другой жизни, но на этот раз за его спиной виден дым нашего катера. Безопасный выход не приходится воображать.

Транспорт даёт ещё один выстрел. Мина остаётся на месте, корма продолжает приближаться к невидимой черте.

— Ещё раз, — говорю я.

Волин резко поворачивается.

— Что именно прикажете, господин подпоручик?

Слова рассчитаны так, чтобы их услышала вся команда. Старшина не смотрит в нашу сторону, сигнальщик держит руки на фалах.

Я разжимаю пальцы на поручне.

— Ничего. Вы видите схему.

Волин ещё секунду ждёт, потом сам берёт бинокль.

На «Енисее» кормовое орудие замолкает. Матросы с винтовками остаются у борта, но больше не стреляют. Над мостиком поднимается новый сигнал. Волин читает его вслух.

— «Огня не открывать. Выхожу за линию. Мину обозначить».

Вода за кормой белеет. Сначала транспорт почти не движется, только разворачивает нос, подставляя ветру высокий борт. Его сносит ещё несколько секунд, слишком долго для людей, которые знают, что лежит под килем. Затем винты цепляются за воду, «Енисей» набирает ход, проходит вдоль края заграждения и выходит к чистому проходу.

Никакого взрыва не происходит.

Волин складывает кальку, хотя последнюю точку ещё можно было бы проверить. Сгиб не сходится, бумагу приходится расправить и сложить заново. На пальцах остаются синие следы копировальной краски.

— К мине не подходим, — приказывает он старшине. — Держимся снаружи, снимаем положение по двум створам. Когда утихнет, вернёмся.

«Енисей» проходит мимо нас на расстоянии нескольких кабельтовых; с мостика опускают флаг, на который отвечает Волин. Пока на палубе убирают кормовое орудие и волокут к погребу ящик со снарядами, матрос в белом фартуке удерживает у камбузной трубы огромный бак, прижимая локтем прыгающую от качки крышку и ругаясь в сторону моря.

Я смотрю именно на него, пока транспорт не отходит к чистой воде. Сегодня этому человеку придётся оттирать с палубы расплескавшийся суп. Никакой другой беды с ним не случилось, хотя ещё утром я помнил его одним из тех, кого к вечеру станут искать у китайского берега.

Когда корма скрывается за дымом, я всё ещё стискиваю поручень обеими руками. Разжимаю пальцы, но они слушаются сразу. В последние годы после подобного перенапряжения их сводило бы до вечера, теперь на мокром металле остаются лишь десять быстро остывающих следов.

После трёх ветер слабеет, поэтому Волин, дождавшись, пока на волнах перестанут рваться белые гребни, ведёт катер к записанным створам. На втором катере с «Енисея» приходит старший комендор, однако ближе ста саженей никто не подходит. Уложив винтовку на планширь, стрелок долго ловит чёрный бок между волнами, первые две пули поднимают брызги, зато третья ударяет в корпус.

Мину вышвыривает из воды, а следом на ее месте встаёт короткий грязный столб, чей удар проходит под днищем и отзывается в подошвах. Пока с навеса сыплется угольная пыль, старшина крестится, не выпуская руля.

К четырём часам сигнальная вышка принимает последние пеленги, дежурный переносит их на береговую кальку, прикалывает поверх утренней схемы, обводит свободный проход красным карандашом. На листе остаются россыпь цифр, три подписи и косая линия сноса, но нет ни утонувшего транспорта, ни людей в воде. Для нашего штаба день закончился удачной постановкой и уничтоженной миной.

До возвращения «Енисея» в Дальний Степанов вызывает нас в штурманскую и принимает, не снимая бушлата. Перед ним лежат мокрый журнал, проколотая циркулем карта и гильза от кормового орудия, возле переборки стоит Власьев, а Хрущов держит наш лист с пеленгами.

— Кто придумал прислать портовый катер? — спрашивает Степанов. — С какой целью?

— Катер проверял передачу окончательной схемы в Дальний, Владимир Александрович, — отвечает Волин. — Заодно снял внешний пеленг всплывшей мины.

— С комендором, сигнальщиком и сухопутным подпоручиком.

— Комендор состоит в портовой команде. Подпоручик числился пока только писцом.

Степанов переводит взгляд на мою книжку. Обложка разбухла от брызг, нижний угол почернел от машинного масла.

— Хорошо писал?

— Его вырвало в восемь двадцать семь, — говорит Волин. — Остальное записал разборчиво.

Власьев опускает лицо, пряча улыбку, Степанов остаётся неподвижен.

— Ваш второй сигнал совпал с расчётом Хрущова. Первый вы подали преждевременно. Способ уничтожения мины на моём корабле определяю я.

— Так точно, — щелкает каблуками Волин.

— В следующий раз держитесь дальше от закрытой линии, — настаивает капитан.

— Если получу свежую схему заранее, удержусь легко, — серьезно отвечает Волин.

Хрущов кладёт рядом собственный лист, точки которого почти накрывают отметки Волина, после чего Степанов прижимает оба листа ладонью.

— Мичман Власьев предложил прекратить огонь. Хрущов подтвердил снос, внешний катер дал второй пеленг. Я отменил прежний приказ, потому что продолжать стрельбу стало опаснее, чем оставить мину до ослабления ветра. В донесение попадёт именно это.

Он произносит каждую фразу ровно, никому не отдавая свою часть решения. Поэтому слова «спасение» в рапорте не появятся, поскольку ничего не взорвалось и никто не погиб. Командир отменил приказ после докладов двух офицеров, а случай завершили по правилам, которых утром ещё не существовало.

Степанов отпускает нас, но у двери задерживает Волина.

— Почему проверка пришлась именно на сегодня?

Волин достаёт из папки вчерашний рапорт «Енисея», телеграмму о ветре, ремонтную ведомость катера № 2.

— Вчера всплыла мина. Сегодня транспорт вышел с одним действующим катером при ветре в пять баллов. Окончательная схема попала бы на берег только после его возвращения. Данных трёх причин хватило для внешнего наблюдения.

Степанов читает подписи, задерживается на времени приёма бумаг.

— Для проверки хватило. Для поездки из Артура до рассвета понадобилось подозрительно редкое усердие.

— Его у нас теперь записывают по часам, — теперь улыбается мичман.

На пристани уже грузят уголь, мимо нас проходят матросы с лопатами, споря из-за порванного мешка и требуя у кока обещанный обед. День возвращается к обычному размеру, однако руки всё ещё помнят мокрый поручень, который я стискивал, пока корма транспорта ползла к невидимой линии.

Вечером в отделении Мансуров читает короткую телеграмму из Дальнего.

«Минная постановка закончена, всплывшая мина уничтожена после ослабления ветра, потерь нет».

Он подвигает лист Дитриху, тот сверяет номер с журналом входящих. Волин ставит время на полях. Для меня не остаётся даже свободного места, где можно было бы приписать свою фамилию.

— Вы добивались именно этого? — спрашивает Мансуров.

— Я добивался катера снаружи поля и независимого пеленга, — отвечаю я.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

Мансуров складывает телеграмму к техническим бумагам. До запечатанного конверта в нижнем ларце его рука не дотрагивается.

— Тогда запомните сегодняшний порядок. Вы указали, что проверить. Климов подтвердил срок ремонта, Волин изложил опасность, я разрешил выход, Степанов принял решение. Если завтра вы принесёте одну лишь уверенность, никто не обязан вспоминать, что сегодня транспорт вернулся.

— Даже Волин?

— Особенно Волин. Ему теперь есть, что терять вместе с вами.

Услышав это из-за соседнего стола, Аркадий Николаевич не поднимает головы, а лишь сильнее нажимает на перо, отчего капля чернил падает в графу «готовность» и расползается по клетке.

Госпожу Ляхову приводит Дитрих следующим утром. Под мышкой у неё папка, по толщине сравнимая со сводом военных постановлений. В прежней жизни до нашей встречи оставалось почти три недели, поэтому я сначала смотрю на календарь, потом на неё саму.

В глаза бросаются руки, испачканные чернилами до второй фаланги, и узкий порез от бумаги на правом среднем пальце. Только после этого замечаю тёмное платье, серый шерстяной платок, убранные назад волосы. До лица взгляд добирается последним.

Ольге Дмитриевне двадцать шесть, стоя посреди комнаты, она переводит дыхание после лестницы и растирает озябшие пальцы. Когда за её спиной закрывается дверь, она оборачивается на щелчок замка, затем снова поворачивается к нам.

На ее волосах нет известковой пыли, под сердцем не расползается тёмное пятно, а я сжимаю карандаш, пока грань не впивается в кожу и не удерживает пальцы на месте.

— Ольга Дмитриевна Ляхова, — представляет её Дитрих. — Письменный китайский, английский, французский. Разговорный китайский зависит от того, кто именно разговаривает. Госпожа Ляхова, штабс-капитан Мансуров, а это подпоручик Пётр Алексеевич Стужев. Остальные назовутся сами, если им будет что сказать.

Ляхова снимает пальто, вешает на крайний крюк, не задев висевшие рядом шинели. На меня она смотрит не дольше, чем на сапёрного поручика или новую чернильницу.

— Где моё место?

Мансуров показывает на угловой стол у окна.

— Там сквозит, — замечает она.

— Здесь везде сквозит.

— Тогда это не возражение, — соглашается она.

Ольга освобождает себе место, переносит чернильницу справа налево. Если оставить её справа, Ляхова заденет горлышко при второй странице. Я помню засохшую синюю полосу на её рукаве, однако здесь рукав ещё чист.

Дитрих выкладывает перед ней десять показаний.

— Нужны смысл, оттенки, пропущенные связи. Буквальный перевод у нас есть, только от него никакой пользы.

Ляхова берёт верхний лист, останавливается на первой строке.

— Здесь имя лавочника, адрес, имя жены, двоюродного брата, трёх покупателей. Если бумага попадёт не в те руки, за минуту станет известно больше, чем человек собирался сообщить.

— Без имени его не проверить, — отвечает Мансуров.

— Пусть в деле остаётся номер, а имя хранится отдельно. Две половины одной карточки, печать поперёк разреза. Верхняя часть с показаниями идёт переводчику, нижняя с человеком остаётся у ротмистра. Подмену будет видно сразу.

Дитрих тянет лист к себе.

— Через неделю писарь сделает копию, чтобы не бегать за ключом. Через месяц имена будет знать половина города.

— Значит, на копии не должно быть того, ради чего её крадут.

Мансуров подвигает чистый бланк.

— Нарисуйте.

Ляхова проводит линию и надписывает поля, а когда пальцы устают, перекладывает перо между указательным и средним и пишет всей кистью, повторяя движение, которое я помню лучше, чем её лицо.

— Пётр Алексеевич? — произносит она.

Карандаш хрустит между моими пальцами, роняя на стол тонкую деревянную щепу.

— Да?

— Вы второй раз его ломаете. У нас карандашей меньше, чем слухов.

Я кладу обломок рядом с первым.

— Постараюсь беречь казённое имущество.

— Этого пока достаточно, — слышу я в ответ.

Она возвращается к карточке. К обеду на столе Дитриха лежат ножницы, сургуч и первые две карточки, где людей отделили от сказанных ими слов.

За следующие десять дней Ляхова принимает тридцать семь сообщений, из которых до рабочей папки Мансурова добираются лишь четыре, однако ни одно не подтверждает содержание конверта.

В чайной возле рыбного рынка замечают японца, расспрашивавшего о глубине прохода, к вечеру Дитрих его находит. Японец оказывается корейцем, который служит коком на английском угольщике, а глубиной интересуется по приказу капитана, не желающего оставить днище на отмели.

«Учитывая, что англичане снабжают, перевооружают и сами подтолкнули Японию к войне, угольщик хорошо бы выставить отсюда поскорее», — напоминаю себе я, но ничего подобного пока не говорю.

Приказчик с цементного склада слышал о крупной покупке в Чифу, поэтому Ван Лаоси два дня ищет человека, якобы разгружавшего мешки, зато приводит старика с обожжённой щекой. После почти часовой беседы Ляхова перечёркивает половину записи, поскольку старик не видел Чифу, не разгружал мешков и узнал про цемент от племянника, которому рассказал безымянный лодочник.

За рассказ Ван требует три рубля, тогда как я предлагаю пятьдесят копеек на расходы, выслушав перечень из двух чайных, лодки, потерянного дня и обиды предков. Когда Ляхова просит повторить, кому именно он платил, Ван после третьего имени сбивается, смотрит на неё с укором и соглашается на семьдесят пять копеек.

— Вы плохо торгуетесь, — сообщает она, когда дверь закрывается.

— Он просил три рубля.

— Мог взять шестьдесят копеек.

Дитрих откладывает нижнюю половину карточки.

— Завтра скажете, что утверждено шестьдесят. Посмотрим, вернёт ли пятнадцать.

На следующий день Ван возвращает деньги, долго объясняя, что служба русскому начальству разорительна для честного человека, и вместе с пятнадцатью копейками приносит имя лодочника. Тот подтверждает покупку обычного строительного камня для склада в Дайрене, поэтому, потратив ещё сутки, мы снова получаем пустоту, за которой теперь стоят фамилии, место и квитанция.

На седьмой день Дитрих кладёт передо мной показания приказчика.

— Подходящее слово нашлось. Цемент. Добавим к донесению?

— Нет.

— Если пароходы придут, скажете, что нашли подтверждение заранее.

— Четыре пересказа без одного свидетеля. Этим можно подтвердить что угодно, — спорю с ним я.

— Даже то, что уже лежит у Мансурова в сейфе?

— Особенно такое.

Он ждёт, не потянусь ли я к листу. Я передаю карточку Ляховой, она убирает её в черновую папку.

— Почему отказываетесь от удобной бумаги? — спрашивает Дитрих.

— Потому что завтра мне понадобится неудобная правда. Если сегодня подогнать слух под вывод, вы не поверите даже правильному источнику, — приходится ему объяснить подробно.

— Людей чаще губит не ложь, — говорит он. — Желание оказаться правым.

Перевязывая папку новой тесёмкой, Ляхова сводит ножницы возле самого пальца и оставляет ровный короткий конец.

— Он проверял вас, — говорит она, когда Дитрих уходит.

— Знаю.

— Тогда зачем отвечали так подробно? — интересуется она.

— Проверял, станет ли он слушать.

Она впервые улыбается одним уголком рта, будто нашла в переводе оборот, который не стоит переносить дословно.

— У вас странная служба, Петр Алексеевич.

— Теперь и у вас тоже.

— У меня обычная. Мужчины приносят путаные бумаги, женщина приводит их в порядок.

Она выравнивает стопку костяшками пальцев и берётся за следующий лист. Должности такой нет в штате еще нет, но без неё отделение уже захлёбывается в слухах.

Кроме карточек Ляхова заводит лист возврата, где каждый, кто берёт перевод или выписку, расписывается в отдельной графе, хотя Мансуров и называет подобное канцелярской роскошью. Через два дня один офицер уверяет, что вернул донесение, но его подпись стоит только напротив соседнего листа, а саму бумагу находят под картой Корейского полуострова. После этого с Ляховой больше никто не спорит.

К вечеру Ляхова меняет затупившееся перо, греет пальцы о стакан и оставляет на полях маленькие косые чёрточки, тогда как в другой жизни к осени мы оба научимся не спрашивать, почему другой не спит. Здесь она ещё спорит с писарем из-за пропущенной фамилии, требует новый реестр и строит планы на следующую неделю, а я знаю, сколько таких недель ей тогда не досталось.

Однажды Ляхова закрывает ладонью перевод.

— Подпоручик, вы нашли ошибку?

— Нет.

— Почему тогда смотрите, как я пишу?

Ложь приходит готовой, но я успеваю проглотить её прежде, чем она превращается в слова.

— Знал человека с такой же привычкой держать перо. Простите, Ольга Дмитриевна.

Ляхова ждёт продолжения от меня, не дождавшись, убирает ладонь.

— Привычка неудобная. К вечеру болит запястье.

— Вы растираете его после каждой пятой страницы.

Она поднимает глаза от бумаги, перо замирает над строкой.

— Вы сами считали?

— Сначала страницы. Потом стало заметно без счёта.

Чернила собираются на кончике пера тяжёлой каплей, Ляхова, коснувшись промокательной бумаги, оставляет круглое пятно, после чего больше ничего не спрашивает. На следующий день она обращается со мной так же ровно, как со всеми, однако уже не накрывает ладонью перевод, когда я прохожу мимо.

В те же дни в порту доверие считают не взглядами, а минутами.

После истории с «Енисеем» Волин получает право подписывать распоряжения о проверке связи от имени отделения. Тогда как я по-прежнему хожу рядом с книжкой, не командуя даже посыльным, поскольку Мансуров не даёт мне ни права подписи, ни права приказа. Если моя память подведёт, отсыревший провод всё равно останется отсыревшим, отсутствующая таблица позывных не возникнет в шкафу, а сигнальщик не научится различать суда от одной моей уверенности.

Мы ставим перед постами один вопрос:

— Сколько времени пройдёт от неопознанного огня на внешнем рейде до доклада человеку, который вправе приказать стрелять?

На бумаге ответ занимает три строки, но в жизни известие должно пройти через наблюдателя, телефон, дежурного батареи, портовый пост и корабль у входа. Стоит одному назвать свет своим, второму не записать время, а третьему без срока ждать подтверждения, как исчезнет четверть часа, которой старому пароходу хватит, чтобы лечь поперёк прохода.

Первую проверку Волин проводит своей шлюпкой, выходя из-за Тигрового хвоста без ходовых огней и лишь спустя минуту зажигая белый фонарь у кормы. Ближний пост замечает его через девять минут, доклад на батарею приходит ещё через семь, однако в журнале свет сразу записывают как портовый катер, хотя условного сигнала Волин не показывает.

— Почему свой? — спрашивает он сигнальщика утром.

Тот мнёт ремень бинокля.

— Чужой бы не полез с одним фонарём.

— Откуда чужой знает, сколько фонарей ему положено?

Сигнальщик старательно смотрит на море, словно ответ должен подойти оттуда.

После второй проверки в журналах появляется отдельная графа — пока судно не ответило позывным, слово «свой» писать запрещено, а рядом полагается отмечать направление, скорость, время первого и повторного наблюдения. Волин раздаёт таблицы под расписку, прожекторам назначают сектора, перекрывающие друг друга у самой кромки, а для постов, где телефон молчит дольше двух минут, вводят ракету и сигнальную лампу.

На третьей проверке берег замечает шлюпку сразу, но телефон Золотой горы не отвечает, поэтому дежурный крутит ручку до боли в кисти, меняет аппарат и посылает матроса по проводу. Через двадцать минут тот находит место, где изоляцию раздавило тележным колесом. Тогда как сообщение доходит до батареи ракетой всего за четыре минуты, а телефон чинят лишь к утру.

Никто не спрашивает, знал ли я о подобном повреждении, поскольку провод лежит на земле, след колеса виден в грязи и этого достаточно.

Хуже всего работает участок у «Ретвизана», где подбитый броненосец сидит у входа с лёгким креном, к пробоине прижат кессон, а вокруг толкутся рабочие баржи, портовые катера и плоты с лесом. После темноты у каждого свой фонарь, собственный начальник и отдельный журнал, поэтому один катер отмечают на берегу, второй на корабле, третий числится у мастерских, а два человека могут смотреть на один огонь и быть уверенными, что видят разные суда.

Волин проверяет участок трижды, причём в первый раз пост принимает его за рабочую шлюпку, во второй сообщает на «Ретвизан» через двенадцать минут, а в третий не может ответить, вернулся ли катер № 7 с кессона. Выслушав отчёт, капитан первого ранга Щенснович велит повесить у трапа доску выходов, где любое малое судно отмечают мелом при отходе, а после возвращения запись перечёркивает вахтенный офицер, одновременно занося время в журнал.

— Теперь хотите проверить, умеем ли мы пользоваться доской? — спрашивает Щенснович.

— Хочу узнать такое все же раньше японцев, — отвечает Волин.

Мне капитан вопросов не задаёт, поскольку в предписании Мансурова сказано, что подпоручик Стужев сверяет время и опрашивает посты, но распоряжений на корабле не отдаёт. Последнюю строку Щенснович читает дважды и подчёркивает ногтем.

График составляет Волин, моё имя оказывается напротив семи постов, двух батарей и трёх ночей на «Ретвизане», куда корабль попадает не из-за конверта, а потому, что три раза подряд показывает худший результат. Последнюю проверку Волин назначает в ночь с десятого на одиннадцатое февраля, хотя строка появляется уже второго числа. Дитрих каждый вечер сверяет чернила, подписи и журналы, будто ожидая найти место, где я незаметно подтолкнул расписание к нужной дате, но ничего не находит.

Утром десятого он застаёт меня у карты прожекторных секторов.

— Завтра ваша бумага либо станет любопытной, либо смешной, — говорит он. — Конверт вскроют двенадцатого. Ночью вы где?

Я поворачиваю к нему график и касаюсь пальцем нужной строки.

— Волин тоже?

— Он отвечает за проверку.

— Значит, поеду с вами.

— Чтобы увидеть нападение?

— Чтобы увидеть, как вы устраиваете совпадения, — довольно отвечает Дитрих.

Дитрих забирает график, у двери оглядывается на толстую черновую папку.

— Или, как встречаете собственную ошибку. Она мне даже интереснее.

У карты в памяти снова начинается ночь, когда пять старых пароходов идут к проходу под прикрытием миноносцев и на бумаге из прошлого почти одновременно укладываются в несколько строк. Настоящее море уже отказалось повторить гибель «Енисея», теперь ничего не должно ни мне, ни запечатанному листу.

Если японцы изменили день, мы промёрзнем до утра, если изменили направление, то наши посты посмотрят не туда. Если после неудачи у Дальнего кто-то в их штабе пересмотрел замысел, в ларце Мансурова останется точное описание события, которого уже не случилось.

На «Ретвизан» мы поднимаемся в половине одиннадцатого вечера по мосткам, протянутым от берега к борту возле чернеющей рабочей баржи. Броненосец сидит носом в грунте, палуба едва заметно уходит под ноги, и Дитрих, ступив на неё, оглядывает башни, трубы и лес вокруг кессона, пряча руки глубже в рукава шинели.

В предписании Мансурова нет ни слова о нападении, а содержание запечатанного конверта помню только я. Поэтому для Волина эта ночь остаётся последней проверкой по графику, тогда как Щенснович ждёт очередной неисправности, а не японских судов.

— Если ничего не произойдёт, запишу, что вы заставили ротмистра десять часов мёрзнуть на повреждённом корабле, — шутит капитан про Дитриха.

— Запишите, что он пришёл добровольно, — поправляет его Дитрих.

— В эту часть начальство уж точно не поверит.

Волин встречает нас у трапа в старом бушлате, по которому от фуражки до воротника тянется блестящая полоса мороси. Он уже проверил связь с Золотой горой, собрал расписки прожекторных постов и принёс свежий журнал огней.

На доске у трапа белеют четыре строки, две рабочие шлюпки перечёркнуты, баржа стоит у левого борта, а катер № 7 ушёл к внешней стороне кессона в десять сорок.

Щенснович принимает нас на нижнем мостике, читая предписание один раз, а подпись Мансурова дважды. На обороте отдельной строкой указано, что Дитрих присутствует при проверке режима связи, но в оборону корабля не вмешивается.

— За оборону корабля отвечаю я. Подпоручик может смотреть и писать. Команд на борту он не отдаёт.

— Он не отдаёт их даже на берегу, — отвечает Волин. — Только задаёт вопросы, после которых приходится всё переделывать.

Капитан возвращает бумагу Волину, не складывая.

— Сегодня вопросы будут?

— Один. Если пост увидит огонь без позывного, кто решит, что это не наш катер?

Щенснович кивает на доску.

— Вахтенный офицер. Потом я.

— Сколько времени?

— Если ваш порядок годится, увидим по часам. Если не годится, узнаем по последствиям, — хладнокровен капитан.

Когда в одиннадцать катер № 7 возвращается к борту, его строку на доске перечёркивают, а в журнале появляется подпись вахтенного. Старший механик докладывает, что паровая трубка пропускает и до утра судно не выйдет, поэтому кочегар гасит форсунку, хотя над трубой ещё несколько минут висит редкий пар.

После полуночи рабочие уходят с кессона, и на барже гаснет последняя лампа, пока ветер трогает такелаж, а вода редкими тяжёлыми ударами бьётся о стальные листы. Примерно в двадцати саженях перед правым бортом покачивается бон из связанных тросом брёвен с закреплённой за ними противоторпедной сетью, причём проход для дежурных катеров пока остаётся открытым. Низкие тучи растирают береговые огни в жёлтые пятна, за которыми уже нет ни моря, ни горизонта, а тянется одна мокрая темнота.

Первая тревога приходит в двенадцать сорок семь.

Пост на Тигровом хвосте замечает у берега одиночный белый огонь, который медленно движется к проходу и не отвечает на первый запрос. Телефонист записывает время, Волин требует второй пеленг, через три минуты огонь видят с «Ретвизана», а ещё через две он даёт портовый позывной.

Прожектор находит низкую рабочую шлюпку, на корме которой сидят шестеро плотников, укрывшись одним брезентом. Буксир, тянувший их от внешнего плота, порвал конец, поэтому люди гребли к берегу и не могли отвечать, пока не освободили сигнальную лампу из-под мокрой парусины.

Расчёты успевают занять места, орудийные порты открываются, элеватор подаёт первый снаряд, а дежурный горнист держит инструмент у губ, однако Щенснович тревогу не объявляет. Дождавшись, пока шлюпка уткнётся в мостки, он вызывает к себе портового смотрителя.

— Почему её нет на доске?

— Она при барже числится, ваше высокоблагородие.

— На барже никого не осталось.

— Плотники задержались на внешнем плоту.

— Значит, числиться должны там, где могут утонуть или попасть под наш огонь.

Смотритель обещает переписать журнал. Щенснович велит сначала привести к нему старшего из плотников, потом уже брать перо.

Люди расходятся по постам, причём один комендор обещает вписать плотникам второе весло в боевую награду, а другой ругается, застёгивая воротник на неверную пуговицу. Смех прокатывается по каземату и гаснет вместе с шипением открытого клапана, так что через четверть часа у орудий остаются только дежурные расчёты.

Я отхожу от поручня, но вниз не спускаюсь, потому что шлюпка уже у мостков, фамилии плотников переписаны, сигнальная лампа погашена, а сердце бьётся ровно. Только слух продолжает делить темноту на стук дерева, плеск и далёкую машину.

Дитрих поднимает с палубы мою кружку, переставляет дальше от прохода.

— Если бы вы сейчас закричали про японское нападение, — говорит он, — к следующему огню вас заперли бы в каюте.

— Поэтому я ничего не сказал.

— Или потому, что не знали.

— Для корабля разницы нет.

Он пристально смотрит на меня поверх кружки.

— Наконец-то полезная мысль.

К часу ночи броненосец снова затихает, с кессона тянет мокрым деревом, из каземата поднимается запах масла и тёплого металла, а под сапогами стынет палубная сталь. Волин приносит чай, которого я не пью, пока часовая стрелка ползёт слишком медленно, а затем вдруг оказывается дальше, чем должна.

В две тридцать семь телефонист получает с северо-восточного поста сообщение о белёсом низком силуэте, который движется к западу, временами пропадает в провалах между волнами, не показывает огней и не отвечает на запрос.

Вахтенный офицер читает ленту, сверяется с доской и смотрит на тёмную баржу. Плотники уже доказали, что портовые записи запаздывают за шлюпками.

— Возможно, рабочая шлюпка. Смотритель мог не успеть записать.

Волин кладёт рядом журнал, прежде чем карандаш касается графы.

— После полуночи ни одного выхода с баржи не заявлено.

— Мог. Поэтому проверяем не предположение, а все суда у борта.

Я сверяю доску с журналом, затем выхожу на открытое крыло мостика. Под левым бортом темнеет короткая труба катера № 7, на ней белеет свежая тряпка поверх пропускающего соединения. Чуть дальше у мостков покачивается шлюпка плотников, баржа возле кессона стоит без огней и людей.

— Все объявленные суда у борта, — докладываю я. — Выхода с баржи нет ни на доске, ни в журнале. Замеченный корпус следует считать неопознанным.

Щенснович выходит на крыло, проверяет сам и через несколько секунд возвращается.

— В журнале писать «неопознанное судно». Второму посту подтвердить направление. Прожектор пока не давать.

Пока телефонист крутит ручку, повторяет вызов, меняет аппарат и стучит рычагом, в трубке только трещит, а стрелка переползает на следующее минутное деление.

— Ракету, — приказывает Щенснович.

Над «Ретвизаном» взлетает и раскрывается над водой белая ракета, ей отвечает южный пост, а запасной сигнал, над которым неделю смеялись как над возвращением к Крымской войне, за несколько секунд перескакивает через мёртвый провод.

В две тридцать девять приходит подтверждение, что второй пост видит тот же низкий корпус, чей курс ведёт к проходу и чья скорость растёт, хотя позывного по-прежнему нет.

— Боевая тревога, — говорит Щенснович. — На Золотую гору передать, что неизвестные суда приближаются к рейду. Освещать по секторам. Бон замкнуть, сеть натянуть.

Когда горнист выдувает тревогу, сталь под ногами оживает, люди выскакивают из люков, застёгивая одежду на бегу, двери казематов захлопываются, элеваторы лязгают, а по переговорным трубам уходят команды. Подносчик с незашнурованным сапогом перескакивает через комингс, цепляется носком и разбивает ладонь о палубу, но старший номера рывком ставит его на ноги и суёт в окровавленные пальцы рукавицу. Кивнув, будто получил обычное замечание, матрос исчезает в орудийном порту, где чья-то спина задевает кружку Дитриха. Отчего чай смешивается с дождевой водой и тонкой струйкой уходит к борту. Прижав книжку к стойке, я записываю время тревоги, отказ телефона и приказ замкнуть бон. Ниже оставляю подтверждение второго поста, начало закрытия прохода для катеров и первый обнаруженный корпус, чтобы, если меня собьют с ног, сменщик продолжил с этой же страницы.

Снизу доносится тяжёлый стук шпиля, под который оставленная для рабочих катеров секция бона медленно ползёт поперёк воды. Паровая машина делает несколько оборотов, затем шпиль встаёт, а натянувшийся буксирный конец начинает дрожать, потому что свободный край связанных брёвен ещё не дошёл до замковой скобы.

Волин наклоняется к переговорной трубе.

— Запасный конец завели?

Ответ теряется в грохоте сапог, через несколько секунд внизу снова ударяет металл. В гнёзда шпиля вставляют ручные рычаги, люди наваливаются на них по четверо, запасной конец принимает нагрузку, после чего связанные тросом брёвна рывками идут по воде, натягивая закреплённую за ними противоторпедную сеть. Ещё неделю назад запасной трос лежал бы под бухтами снастей, а заржавевшие скобы не сошлись бы, но теперь проход для рабочих катеров закрывается прежде, чем прожекторы находят цель.

Первый луч с Золотой горы ложится далеко справа, второй выхватывает гребни волн левее и на миг упирается в низкую тучу, тогда как третий начинает у самого прохода и медленно уходит в море. Между полосами остаются лишь тёмные щели, слишком узкие, чтобы укрыть корпус.

Третий луч пересекает рейд и выхватывает белёсый низкий корпус с четырьмя тонкими трубами, который уже вошёл на внешний рейд и быстро увеличивается в свете, идя прямо на неподвижный «Ретвизан».

Первым стреляет японский миноносец, и снаряд, ударив в край каземата, рвётся снаружи. Броня выдерживает, но из шва вылетают заклёпочные головки, одна из которых с визгом проходит над мостиком, а другая валит телефониста у переборки. Сев и прижав ладонь к щеке, он смотрит, как кровь просачивается между пальцами и капает на ленту с пеленгом.

На одно мгновение палуба уходит из-под ног, и правая рука сама шарит по мокрой стойке, ища край одеяла. Вместо ткани пальцы находят железо.

Когда санитар тянет его за плечо, телефонист отбивается локтем и поднимает размокшую ленту, которую я подхватываю прежде, чем вода смывает карандаш. Перенеся курс и время в книжку, я передаю запись сменщику, лишь после того, как тот без ошибки повторяет цифры, раненый позволяет увести себя вниз.

— По миноносцу открыть огонь, — командует Щенснович.

Малые орудия отвечают прежде шестидюймовых, дробя воздух над палубой короткими сухими ударами, от которых вода вдоль японского борта вскипает, однако миноносец не отворачивает, а лишь доворачивает, открывая палубный торпедный аппарат. У аппарата вырывается белое облачко, почти сразу от борта отделяется белая черта.

— Мина справа! — кричат снизу.

Торпеда идёт к неподвижному броненосцу, в луче тянется ее пенный след, сначала тонкий, затем широкий. Поскольку «Ретвизан» сидит носом в грунте и уклониться не может, между белой полосой и правым бортом остаются сначала десятки саженей, потом единицы, однако в последний миг торпеда проходит мимо и продолжает ход к мелководью у Тигрового хвоста. Телефонист возле переговорной трубы втягивает голову в плечи, но повторяет в машинное отделение приказ о водонепроницаемых дверях, пока след не исчезает в прибое.

Взрыва не происходит, через несколько секунд прожектор находит в пене тёмный цилиндр, который выскочил на отмель и зарылся носом в мокрый песок. Матрос возле трубы всё ещё повторяет приказ, хотя ответ из отсека уже получен, пока не замечает, что говорит в закрытый раструб, после чего отступает на шаг и освобождает место сменщику.

Первый миноносец ещё не скрылся в дыму, когда с другой стороны, не дальше четырёх кабельтовых, в свет входит второй, которого «Ретвизан» встречает всем малым бортом. Разрывы ложатся поперёк курса, судно отворачивает, над водой поднимается чёрный дым, а за ним прожектор находит ещё два силуэта. Мечась на краю луча и стреляя, они пытаются растянуть огонь батарей.

Щенснович не переносит на них огонь главного калибра, оставляя миноносцы малым орудиям и сторожевым судам у прохода. В темноте отвечают «Сторожевой» со «Стерегущим», чьи выстрелы звучат ниже и ближе к воде.

К трём двадцати японские миноносцы уже несколько раз выходят на края световых полос, когда сигнальщик у прожектора кричит что-то, чего сначала никто не разбирает. Но правый луч, сорвавшись с очередного быстрого корпуса, уходит дальше в море. Волин кладёт рядом с моей книжкой морской бинокль, через мокрые стёкла которого на белой дорожке проступает высокий нос старого грузового парохода с короткой трубой, двумя мачтами и почти голой палубой. За первым идёт второй, а ещё дальше тьма на миг выпускает третий.

Миноносцы полезли под огонь, чтобы выманить сторожевые суда и отвлечь батареи на быстрые цели, пока старые пароходы под их прикрытием шли к проходу, где затопленные поперёк фарватера корпуса уже нельзя было обойти.

— Главным калибром по головному заградителю, — приказывает Щенснович. — Шестидюймовым поддержать, малым держать миноносцы.

Башня главного калибра бьёт одним стволом, через несколько секунд вторым, и воздух ударяет в лицо горячей плотной стеной, после чего канонада проваливается в беззвучие. Рты вокруг раскрываются, сигнальщик машет рукой, но до меня доходит лишь тонкий свист, словно за переборкой закипел чайник. Под Двинском такой свист не смолкал двое суток, так что в первую ночь я трижды просил санитара снять чайник с холодной печки. Первый двенадцатидюймовый снаряд ложится за пароходом и поднимает в прожекторном свете белый столб, второй врезается в бак, выбрасывая вверх листы обшивки и каменный груз, однако судно не сбавляет хода.

Шестидюймовые орудия вступают прежде, чем над водой стихает гул тяжёлых выстрелов, а с берега их поддерживают батареи у бухты Белого Волка и Золотая гора. Вспышки возникают прежде звука, будто огонь передают по невидимой цепи, ночь над проходом делается белой от прожекторов, жёлтой от выстрелов, затем снова чернеет под дымом.

Головной пароход принимает несколько попаданий подряд, на корме вспухает короткое пламя, корпус вздрагивает и тяжело садится носом. В мокрых стёклах бинокля палуба появляется только рывками, пока двое тянут шлюпку, а третий рубит топором запутавшийся конец. Новый разрыв смазывает всё белым светом, когда изображение возвращается, один человек лежит у лебёдки, другой тащит его за ворот. Капитан пытается довернуть к проходу, но судно забирает ближе к камням и проходит днищем по ним с таким скрежетом, что звук пробивается сквозь стрельбу, прежде чем пароход останавливается далеко от фарватера, распоров себе брюхо.

— Первый, — напряженно говорит Волин.

Я записываю время остановки, положение корпуса относительно камней и причину, которую можно будет проверить при осмотре.

Второй заградитель идёт в стороне, стараясь обойти камни, но один снаряд батареи разбивает корму, другой ложится у мостика, поэтому судно сразу начинает рыскать. На мостике трое наваливаются на штурвал, однако руль не слушается, волна разворачивает пароход поперёк курса, толкая на отмель. Луч выхватывает шлюпку, но нос уже касается воды, корма застревает в талях, а прыгнувшие сверху фигуры исчезают между бортом и волной, когда лодку ставит боком. Один человек остаётся на натянутой верёвке, прежде чем дым закрывает и его.

Третий исчезает в дыму, но машина продолжает отбивать ритм сквозь канонаду, всё громче с каждым ударом.

— Правый сектор ниже, — требует Щенснович.

Поскольку телефон по-прежнему молчит, сигнальщик берёт лампу и передаёт короткую команду на Золотую гору, после чего луч замирает, опускается к самой воде и режет дым снизу. Мачты появляются на мгновение и снова исчезают, батарея стреляет по последнему пеленгу, а в темноте гремит взрыв, выбрасывая над дымом сноп искр. Когда луч возвращается, на воде остаются обломки, верх трубы и три головы, причём один человек обхватывает бочку, а второй держится за его плечо. Свет уходит дальше, море закрывает обоих раньше, чем я успеваю понять, плывут они к берегу или просто ещё не утонули. Теперь третий заградитель лёг в стороне, не приблизившись к проходу.

В памяти все пять шли почти вместе. Здесь первые три разбросаны по рейду, течение иначе разносит дым, миноносцы заходят с других углов, а проход в боне уже закрыт и прожекторные посты работают по согласованным секторам. Пятому пароходу достаточно пройти между остовами на несколько саженей левее, чтобы прежний исход перестал что-либо значить.

Луч с Белого Волка находит четвёртый заградитель, который идёт за первыми, пользуясь их дымом, пока береговая батарея бьёт вдоль его курса. Первый разрыв встаёт перед носом, второй закрывает корму, третий попадает в палубу, однако горящий пароход продолжает приближаться.

Если он ляжет поперёк прохода, бревенчатый бон с противоторпедной сетью не остановит многотонный корпус, набитый камнем. Броненосец не сможет отойти, тогда как остальные корабли окажутся заперты во внутренней гавани, пока порт будет разбирать затонувшее железо под японским огнём.

Когда орудие под нами стреляет, затвор открывается и расчёт вкатывает следующий снаряд, а молодой номер у зарядного лотка принимает укороченную латунную гильзу, внутри которой находится картузный заряд. Он скользит на мокрой палубе и ударяется коленом, но удерживает гильзу за рукояти, после чего комендор хватает его за ворот и ставит на ноги. Хотя штанина разодрана и кровь уже течёт в сапог, матрос, один раз переступив и проверив ногу, возвращает гильзу на лоток, пока пароход проходит ещё несколько саженей.

Залп срывает переднюю мачту, которая падает поперёк палубы и хлещет снастями по трубе, а следующий снаряд попадает под мостик. Рубка исчезает в пламени, судно рыщет вправо, зато в просвете дыма виден человек, навалившийся на штурвал всем телом и пытающийся вернуть нос к фарватеру.

У затвора вместо выстрела раздаётся сухой щелчок осечки.

Комендор не повторяет спуск, а поднимает сжатый кулак, замочный номер отступает от затвора, пока расчёт, вопреки спешке, выдерживает положенную при осечке паузу. Человек у штурвала тем временем почти выправляет курс.

Не повышая голоса, Щенснович переносит огонь второй пушки на ближайший пароход и даёт дальность, после чего выстрел разбивает корму и заклинивает повреждённый руль. Корпус разворачивается у самой кромки прохода, на палубе бегут люди и спускают шлюпку с защищённого борта, но пароход, горящий от мостика до кормовой надстройки, продолжает оседать, пока течение упорно тащит его в сторону от фарватера.

Лишь после положенной паузы затвор открывают, замочный номер вывинчивает негодную капсюльную втулку, а молодой номер с разодранным коленом принимает её щипцами и шевелит губами. Сквозь звон в ушах я разбираю слова «не уронил», которые он повторяет сначала комендору, потом себе, не разжимая щипцов, пока втулка не исчезает в коробке.

— В коробку, — велит комендор. — После разберём.

Я заношу четвёртый корпус в журнал. Волин проверяет время по своим часам, после чего на несколько минут опускает карандаш.

Пока стрельба редеет, дым закрывает внешний рейд, но Щенснович не отпускает расчёты. Велит держать башню главного калибра и шестидюймовые орудия заряженными, поскольку ни один пост ещё не передал сигнала об окончании атаки.

Дитрих достаёт часы, на которых четыре сорок шесть.

— В конверте указано число?

— Пять.

Слово уходит прежде, чем я успеваю подумать о сургуче, и две недели запечатанной проверки теряют прежнюю чистоту, зато на мостике больше никто не считает четыре потопленных корпуса последними.

— Пять, — повторяет Дитрих сначала Волину, затем Щенсновичу. — Подпоручик записал пять до составления графика.

Капитан не спрашивает, откуда взялось число, а приказывает снова прочесать лучами береговую кромку, проверить щель между третьим остовом и камнями, после чего передать батареям, что ещё одна цель могла остаться в дыму.

Когда с Золотой горы меняют сектор, луч скользит вдоль берега, задевает скалы и опускается ниже, выхватывая на самой кромке света чужой нос. Пятый пароход идёт отдельно, прижавшись к берегу, поэтому уже оказывается ближе всех к проходу.

— Цель слева! — кричит сигнальщик. — У берега!

Расчёты бросаются к орудиям, пушка под мостиком стреляет прежде, чем дальномерщик заканчивает доклад. Японцы отвечают с мостика винтовками, пули звенят о щиты, а миноносец с погашенными огнями пытается прикрыть заградитель дымом и огнём малой пушки.

Малые орудия «Ретвизана» переносят огонь на миноносец, которому приходится отвернуть, тогда как два шестидюймовых снаряда пробивают пароход у машины и под рубкой. Из борта вырывается пар, но ход сохраняется, потому что команда продолжает вести судно к проходу.

До входа остаются считаные сажени, за бревенчатым боном темнеет неподвижный борт броненосца, а пароход заполняет весь световой круг. Дальномерщик дважды называет расстояние, причём во второй раз голос у него срывается.

Щенснович ждёт, пока чужой нос довернёт, поскольку разбитый сейчас корпус течение может положить поперёк прохода, а ещё через несколько секунд капитан заградителя успеет сделать это сам.

Корма парохода выходит на линию берега, только тогда Щенснович опускает ладонь.

Две пушки бьют почти одновременно, один снаряд перебивает рулевую передачу, а второй с металлическим звоном разбивает стопор у якорного клюза. Приготовленный к отдаче якорь вываливается за борт, цепь выползает следом, звено за звеном, тяжело колотит по обшивке.

Пароход ещё несёт вперёд по инерции, однако зацепивший грунт якорь дёргает нос, течение подхватывает корму и разворачивает судно прежде, чем оно достигает фарватера. Машина продолжает молотить воду, каменный груз тянет корпус вниз, но между оседающим бортом и кромкой прохода остаётся чистая вода.

— Бон цел, сеть не порвана, — докладывают снизу.

Волин проводит в журнале пятую черту, а Дитрих поворачивает часы ко мне, словно одного числа теперь достаточно для ответа на все вопросы.

— Это всё?

— В конверте пять.

Я не успеваю добавить ни слова, потому что дальний пост передаёт лампой новый пеленг, затем второй, наш сигнальщик у нас повторяет принятую группу по знакам, сверяет таблицу и резко оборачивается к Щенсновичу.

— Ещё два корпуса!

За пятым заградителем, отстав от него почти на четверть часа, идут два низких парохода под прикрытием другой пары миноносцев. Они держатся дальше друг от друга, входят с разных направлений, не повторяют строй первой группы, словно их присоединили к операции позднее и отвели для них отдельный заход.

Память заканчивается на пяти, но море продолжает выдавать чёрные борта, шестая черта в книжке ложится поверх края страницы, где для неё не оставлено места.

Японские миноносцы переносят огонь на прожекторные посты, шальной трёхдюймовый снаряд разрывается возле правого аппарата на Золотой горе, разбивая осколками стекло и поворотный механизм, после чего луч дёргается вверх и гаснет. На берегу вспыхивает ракета, сообщая о повреждении, тогда возле камней открывается тёмный сектор шириной в несколько сотен саженей.

Шестой пароход прибавляет ход и направляется именно туда, однако запасной луч с Белого Волка ещё не успевает пробить дым. Поэтому Щенснович велит поднять условную группу из двух белых ракет, передающую последний пеленг резервному посту, и открыть огонь по указанному сектору.

Первая ракета раскрывается над рейдом, вторая уходит следом, с Белого Волка отвечают коротким проблеском, на миг открыв заслонку, после чего запасной аппарат медленно доворачивают в переданный сектор. Луч режет дым и находит мостик, обложенный мешками, короткую трубу и бак, возле которого люди уходят в шлюпку, а шестидюймовые орудия пристреливаются по корпусу.

Один шестидюймовый снаряд проходит через мешки у мостика, другой попадает возле ватерлинии, а третий пробивает палубу над носовым трюмом, где приготовлены заряды для подрыва и затопления. Отдельная, более тяжёлая вспышка разрывает бак, выбрасывает в воздух камни и людей, после чего течение разворачивает обломанный корпус к скалам.

— Шесть, — произносит Волин, не поднимая головы от журнала.

Седьмой пароход входит в дым за погибшим, пользуясь погасшим прожектором, берёт курс на промежуток между пятым остовом и бревенчатым боном. Один из миноносцев идёт рядом, стреляет по мостикам и не отворачивает даже после первых попаданий малых орудий.

На японском миноносце рушится передняя труба, из машинного люка бьёт пар, корпус описывает тесный круг и останавливается поперёк волны, однако шальной снаряд с его борта успевает разбить дальномерный пост у носового каземата. Осколок проходит через грудь сигнальщика, стоящего рядом со мной, его флажки падают на палубу прежде тела.

Сменщик переступает через флажки, занимает место у переговорной трубы и повторяет дальность, пока санитары тянут убитого к трапу, оставляя на мокрых досках широкую тёмную полосу.

Седьмой заградитель уже не помещается целиком в секторе, его нос идёт прямо к закрытому разрыву в боне, из пробоин между камнями льётся вода, а из-под носовой лебёдки тянется отдельная ровная струйка дыма, выдающая заранее подожжённый огнепроводный шнур. Щенснович переносит на пароход обе шестидюймовые пушки, хотя разрыв такого корпуса у входа может оказаться опаснее неповреждённого судна.

Первый залп сносит мостик, второй пробивает корму и заклинивает машину на полном ходу, поэтому винт продолжает толкать судно, пока повреждённый руль уводит нос вправо. На баке один японец ползёт к чадящей лебёдке, другой пытается вытянуть его за пояс, но следующий разрыв накрывает обоих, тогда как дым от ушедшего под настил шнура не прекращается.

Когда огонь достигает заряда в носовом трюме, взрыв раскрывает обшивку и ломает киль впереди мостика. Нос резко садится на грунт у кромки, корма по инерции разворачивается в море, и между остовом и краем фарватера остаётся полоса чистой воды, по которой ещё сможет пройти миноносец.

Повреждённый японский миноносец тем временем оседает кормой, его команда прыгает за борт, а малые орудия «Ретвизана» переносят огонь на второй корабль прикрытия и вынуждают его уйти, не сняв людей.

— Семь, — говорит Волин и обводит последнюю цифру дважды.

Ни в одном известном мне описании этой ночи нет шестого парохода, разбитого прожектора или японского миноносца, который тонет перед входом. Теперь изменение истории измеряется не догадкой, а тремя новыми остовами и телом сигнальщика у трапа.

До пяти сорока пяти батареи бьют по уходящим миноносцам, пока те не скрываются за дымом, после чего Щенснович запрещает спускать шлюпки и приказывает сначала протралить проход, проверить воду на мины и осмотреть подозрительные поплавки. Крики с рейда остаются без ответа, потому что поднимать противника среди неразорвавшихся мин никто не станет.

С рассветом впереди «Сторожевого» и «Стерегущего» идут два минных катера с лёгким тралом. За пределами фарватера малые орудия пробивают два подозрительных поплавка, которые набирают воду и тонут без взрыва, а сигнальщики отмечают места их погружения. Только после контрольного прохода трала миноносцы начинают осмотр. На рейде лежат семь заградителей, один японский миноносец и обломки шлюпок, однако между их корпусами и бревенчатым боном сохраняется чистая вода.

Промерный катер проходит вдоль остовов и поднимает заранее условленную группу из двух белых флагов, сообщая, что фарватер открыт. Пять первых судов несли одинаково уложенный каменный балласт, между которым набиты пропитанная керосином угольная пыль и жестяные банки с кальцием, а заряды, кингстоны и шлюпки подготовлены по одному порядку. Два последних парохода набиты битым камнем вперемешку с обычным углём, провода на них проложены поверх палубы, а шлюпбалки переделаны наспех.

Волин сравнивает крепления, глубину осадки и разные способы подрыва, после чего отделяет первые пять корпусов от двух последних чертой. Поздний подход, другой строй и торопливая загрузка ещё ничего не доказывают, но два последних судна выглядят не заново переделанными за несколько дней, а заранее приготовленным резервом, который ввели в операцию только недавно отдельным приказом.

Одну японскую шлюпку перехватывают у камней, причём офицер на корме успевает дважды выстрелить из револьвера, прежде чем ответный огонь валит его на банки. Оставшихся заставляют выбросить оружие, поднимают по одному и связывают руки, а у двоих под куртками находят запасные запалы и промасленный шнур.

У трапа пленных обыскивают под винтовками, снимают знаки различия, забирают бумаги и рассаживают по разным катерам. Фельдшер сначала принимает наших раненых, после чего останавливает кровь у троих японцев, не снимая их с голых досок, а вместо госпитального белья берёт грязную парусину с рабочей баржи.

Полотняные метки с иероглифами, обрывки сигнальных записей и мокрые личные записки складывают в отдельные пакеты, не пытаясь разбирать на месте. Возле каждого пленного ставят номер катера и время захвата, чтобы позднее Дитрих мог проверить показания порознь.

Вскоре ночное донесение фиксирует семь заградителей вместо пяти, один уничтоженный миноносец прикрытия, разбитый прожектор и потери на «Ретвизане». Запечатанный лист совпадает с датой, первоначальной пятёркой, каменным балластом и направлением удара. Но ничего не говорит ни о зажигательном грузе, ни о втором эшелоне, который, судя по различиям в подготовке, не входил в первоначальный замысел.

— Все эти ночи ракеты поднимались над рейдом, прожекторы раз за разом меняли сектора, а катера изображали неопознанные цели в пределах видимости японских дозоров. Мы укрепляли вход и одновременно показывали наблюдателю с моря, что прежних пяти корпусов может не хватить, — объясняю себе изменение количества заградителей.

Я провожу пальцем по двум последним строкам журнала, где время их появления отделено от основной группы четырнадцатью минутами. Если японские наблюдатели донесли о наших проверках, а Того после этого лишь ввёл в бой два уже подготовленных резервных судна, тогда будущее изменилось не само по себе, а ответило на нас раньше, чем я успел заметить ответ.

Пока на палубе возле каземата матрос засыпает песком кровь телефониста и сигнальщика, молодой подносчик с распухшим коленом сидит у переборки. Держит в ладони негодную капсюльную втулку и прячет её всякий раз, когда мимо проходит офицер. На два белых флага промерного катера никто не отвечает криком, а люди говорят вполголоса, потому что после ночной стрельбы собственный голос кажется чужим.

Дитрих вынимает часы, под крышкой лежит сложенный график проверок. Он сверяет дату, подпись Волина, три прежних дежурства на «Ретвизане».

— Вы не вписали себя сюда вчера, — говорит он.

— Нет.

— Это я уже вижу.

Он прячет часы, смотрит на свободный проход, потом на меня.

— Теперь придётся выяснять, почему вы проверяли именно эти места и от кого могли получить сведения, которых не было в наших бумагах.

Дитрих произносит все такое очень буднично, уже примеряя к каждому из нас будущие вопросы. Так говорят перед обыском.

До полудня я сплю сорок минут на лавке в отделении. Просыпаюсь оттого, что Ляхова вытаскивает из-под моей щеки лист возврата.

— Вы на нём не расписались, — говорит она.

На бумаге осталось влажное пятно от лица, две строки размазаны.

— Теперь придётся завести новый.

— Придётся. Этот сохраню как вещественное доказательство.

Она кладёт рядом стакан горячего чая и блюдце с двумя кусками сахара. Тонкое стекло звякает о стол, Ляхова придерживает его пальцем, пока круги на поверхности не расходятся. Один кусок я, не подумав, убираю в карман, а когда замечаю её взгляд, второй оставляю на блюдце.

— В городе уже говорят, что японцы пытались закрыть вход, — произносит Ляхова. — На рынке знают про семь пароходов. Через час будут знать про пятнадцать.

— А про меня?

— Про вас пока ничего.

— Хорошо.

— Не уверена. Ротмистр с утра проверяет, где вы были последние две недели. Господин Мансуров дважды пересчитал ключи от ларца. Волин принёс журнал, даже не поздоровался и тут же заперся в соседней комнате.

Я беру стакан обеими руками, хотя стекло обжигает ладони, пальцы наконец разжимаются.

— Вы тоже проверяли?

— Я сверила листы возврата. Конверт никто не брал. К папке с записями о ваших ночных дежурствах могли подойти шесть человек. Трое из них не читают по-русски, один вчера дежурил на Золотой горе, ещё двое сейчас за стеной.

— Почему говорите мне?

— Потому что это не тайна. Тайну я бы записала на нижней половине карточки.

Когда она садится за свой стол, между нами остаются две комнаты, один стакан чая и целая жизнь, которой здесь ещё не было, а стакан я оставляю у себя.

До назначенного срока конверт остаётся в ларце.

На следующий день в полдень Мансуров запирает дверь кабинета, где нас трое, как указано на конверте. Пока Дитрих проверяет сургуч, подписи на клапане и карандашную черту поперёк шва, Мансуров поворачивает оба ключа и вынимает ларец. Сложенная бумага распрямляется не сразу, поскольку две недели оставили на ней жёсткие сгибы.

Он читает мой текст вслух.

— «В ночь с десятого на одиннадцатое февраля неприятель попытается заградить главный проход пятью старыми грузовыми пароходами с балластом из камня или цемента. Команды взорвут заряды в трюмах либо откроют кингстоны, после чего уйдут на сопровождающих миноносцах. Главной целью станет фарватер между Золотой горой и Тигровым хвостом».

Рядом со вскрытым листом Мансуров кладёт ночное донесение «Ретвизана», где против напечатанного в конверте слова «пять» стоит итоговая цифра семь, а в графе груза значатся пропитанная керосином угольная пыль и банки с кальцием, которых в моём тексте нет.

Дитрих ведёт пальцем по совпавшим строкам, затем дважды стучит ногтем по числу заградителей и поворачивает ко мне часы.

— В четыре сорок шесть я спросил, указано ли в конверте число. Что вы ответили?

— Пять.

— Я передал число Щенсновичу, после чего прожекторы снова прочесали берег и нашли пятый пароход. Вы могли промолчать ради чистоты опыта, но не промолчали, это войдёт в протокол.

Его палец возвращается к семёрке, сминая край ночного донесения.

— Потом пришли ещё два, о которых в вашем конверте нет ни слова.

— О них я не знал.

— Именно так выглядит неполное донесение от живого источника, — говорит Дитрих, кладя рядом схему остовов. — Первая группа подготовлена одинаково, последние два судна присоединены позднее, а о зажигательном грузе в вашем листе нет ни слова. Поэтому ваш человек в японском штабе мог знать первоначальный замысел, но получить лишь часть сведений и потерять доступ прежде, чем японцы ввели резерв.

— У меня нет человека в японском штабе, — улыбаюсь я.

— Тогда откуда дата, пять корпусов, каменный балласт и главный проход? Семь пароходов не возникают из воздуха только потому, что вы называете это памятью.

Стул ударяет спинкой о стену, когда Дитрих встаёт, а на столе подпрыгивает чернильница и оставляет чёрную дугу между пятёркой и семёркой.

— Десять дней вы водили нас по постам, проверяли связь именно у входа и держали точную дату в ларце. На мостике вы сделали то, что следовало, но до боя построили вокруг чужого замысла целую проверку, не назвав источника ни одному человеку.

— Если бы я пришёл с пятью пароходами и одной уверенностью, меня заперли бы раньше, чем Волин нашёл повреждённый провод, — уверен я сейчас.

— Возможно, я сам повернул бы ключ, — отвечает Дитрих. — Однако решать, достаточно ли ваших сведений для тревоги, должен был не только вы.

— Достаточно, ротмистр, — произносит Мансуров.

Дитрих не садится, тогда Мансуров повторяет приказ без повышения голоса, после чего тот разжимает пальцы, кладёт смятый лист перед собой и остаётся стоять за стулом.

— Конверт разрешил я, поэтому за способ проверки перед начальством отвечу сам, — продолжает Мансуров. — На мостике Стужев сообщил число вовремя, обвинения в сокрытии пятого судна в протоколе не будет, однако происхождение остальных сведений остаётся неизвестным.

— Два добавленных судна не ослабляют подозрение, — говорит Дитрих. — Они показывают границу его осведомлённости.

Мансуров разворачивает ко мне чистую сторону протокола и берёт перо, не предлагая сесть удобнее.

— Откуда вы получили дату, первоначальное число судов, сведения о каменном балласте и направление удара?

— У меня нет телеграммы, связного или человека в японском штабе, которого я мог бы назвать.

— Я спросил не о том, чего у вас нет.

— Ответа, который можно проверить, у меня тоже нет.

— Значит, ответа нет, — зловеще бросает Дитрих.

— Для следствия нет, — соглашается Мансуров. — Перед нами точное в нескольких ключевых пунктах, но неполное описание первоначального эшелона. Еще одно слишком своевременное вмешательство в работу «Енисея» и два судна, которые по подготовке и запоздалому подходу похожи на поздно введённый резерв. Разумный следователь начнёт не с чуда, а с утечки, неприятельского источника и возможной связи нашего офицера с противником.

Он перечисляет Дитриху мои встречи, переписку, расходы, доступ к телеграфу и разговоры с командой «Енисея», причём ротмистр не записывает поручения, поскольку половину уже выполнил до вскрытия конверта.

— С этой минуты вы сдаёте служебную книжку, не получаете бумаги без расписки Ляховой и не покидаете отделение, не отметив время и цель выхода, — говорит Мансуров. — Никаких новых конвертов, частных предупреждений и разговоров с корабельными офицерами без Волина либо Дитриха.

— Это арест? — не понимаю я.

— Для ареста требуется обвинение, а его пока нет. Если вы связаны с неприятелем, разумнее держать вас там, где ротмистр видит каждый шаг. Если же не связаны, найденный провод, доска выходов и резервный сигнал всё равно останутся полезной работой, но полезность не означает доверия.

— Я против того, чтобы он оставался при отделении, — говорит Дитрих. — После этой ночи его нельзя подпускать к оперативным бумагам.

— Поэтому он получит только те копии, которые выдаст госпожа Ляхова, еще будет работать в комнате за вашей стеной. Полезность не оправдывает его, ротмистр, она лишь позволяет не выпускать подозреваемого из виду.

В протоколе появляется строка о том, что в четыре сорок шесть я сообщил указанное в конверте число, после чего пятый корпус обнаружили раньше, а следом Дитрих вписывает ещё одну строку об отсутствии проверяемого источника.

Мансуров промокает лист, затем достаёт копию приказа о назначении вице-адмирала Степана Осиповича Макарова командующим флотом в Тихом океане, где карандашом приписан ожидаемый день прибытия в Порт-Артур, двадцать четвёртое февраля.

— К его приезду подготовите вместе с Волиным сводку по недостаткам обороны рейда, однако в неё войдут только журналы, показания постов и результаты проверок, под которыми стоят чужие подписи. Конверт к сводке не приложу.

— А если подпоручик снова принесёт неподтверждённое предупреждение? — спрашивает Дитрих, не глядя на меня.

— Тогда он назовёт источник, иначе предупреждение ляжет в ваше дело, а не в приказ по флоту. Кораблями не распоряжаются при помощи загадок.

Дитрих берёт серую папку, выводит на обложке номер, сегодняшнюю дату и слова «возможная связь с разведкой неприятеля», после чего ниже добавляет «источник сведений не установлен».

Песок на несколько секунд скрывает свежие строки, но, когда Дитрих стряхивает его в лоток, обе остаются на месте.

— Книжку, — говорит он, протягивая ладонь.

Я кладу в неё ночные записи, Дитрих запирает их вместе с конвертом, а на столе остаётся копия приказа, где строку о прибытии Макарова наполовину закрывает заведённое на меня дело.

Макаров сходит с поезда живым, опираясь на поручень левой рукой и придерживая правой сбившийся воротник.

Я смотрю на него из-за плеча Дитриха и никак не могу совместить этого усталого, продрогшего с дороги человека с фотографией, которую помнил больше сорока лет.

На фотографии адмирал не щурился от паровозного дыма, не искал ногой обледеневшую ступеньку и не морщился, когда ветер забирался под распахнутую шинель. Там оставалось лицо погибшего, потому что я всякий раз смотрел на снимок, уже зная, чем закончится его короткая весна в Порт-Артуре. Сейчас Макаров спускается на платформу двадцать четвёртого февраля, около половины восьмого утра, а в той войне, которую я помню, между его сапогом на ковровой дорожке и японской миной лежало чуть больше месяца.

Дитрих чувствует, как я подаюсь вперёд, тут же безошибочно наступает мне на носок.

— Начальник штаба велел держать составителя сводки поблизости на случай вопросов, — произносит он, не поворачивая головы. — Поблизости не означает перед лицом командующего. Если вас спросят, ответите. Если не спросят, сегодня вы полностью немой.

Сводку несёт Волин, зажав полевую сумку под локтем. В ней лежит донесение «Ретвизана», выписки из журналов береговых постов и перечень мер, принятых до ночной атаки, но записки с датой и пятью японскими пароходами там нет. Заверенную копию Мансуров запер отдельно, решив, что адмиралу сперва следует показать работу, которой можно распоряжаться, а уже потом причину, по которой эту работу начали.

Впереди встречающих стоят Старк, Молас и Иессен, рядом подполковник Вершинин держит приготовленную речь и короб с образом Николая Чудотворца. Представители города переминаются в снегу, оркестранты по одному отогревают мундштуки дыханием, а за оградой теснится народ, хотя час прибытия до последнего старались не разглашать. Портовый рабочий протиснул между прутьями сына и теперь удерживает мальчишку за пояс, чтобы тот не свалился под ноги железнодорожной команде.

Макаров снимает фуражку перед образом, выслушивает Вершинина и отвечает несколькими фразами, которые ветер относит к паровозу. «Ура» начинается возле ковровой дорожки, расползается по платформе, вязнет в шипении открытого клапана и снова поднимается у ограды. Мальчишка машет обеими руками, его отец тоже кричит, запрокинув голову, а пожилой матрос рядом со мной молчит и крестится, прижимая фуражку к груди.

Мне хочется разглядеть адмирала подробнее, словно в складках у глаз или в движении рук можно найти человека, способного пережить собственную смерть. Вместо этого замечаю дорожную пыль на его сапогах, красную полосу от тугого воротника и нитку, прилипшую к левому рукаву. Когда Макаров оказывается напротив, я перестаю дышать и замечаю это лишь тогда, когда он проходит дальше.

Когда церемония заканчивается, флаг-офицер принимает сумку Волина, записывает фамилию отправителя и обещает передать бумаги на «Аскольд». Макаров проходит в двух шагах от нас, слушая доклад Старка, ни на меня, ни на Дитриха он не смотрит. За ним движется свита, городские представители бросаются следом, оркестр наконец находит нужную страницу, но успевает сыграть лишь несколько тактов, прежде чем экипажи трогаются к порту.

— Поздравляю, — говорит Дитрих, убирая сапог с моего носка. — Первую встречу с новым командующим вы пережили молча.

— Вы старались больше меня.

— Не обольщайтесь. Если бы заговорили, я наступил бы каблуком.

Пока на платформе сворачивают дорожку и разыскивают крышку от короба с образом, над крейсером поднимают флаг нового командующего. Сигнал видят с кораблей, затем с берега, и новость обгоняет экипажи, застрявшие на портовом спуске. У мастерских люди высыпают из ворот, возле казённой пристани бросают тележку с углём посреди дороги, на «Диане» матрос карабкается на кнехт, чтобы разглядеть флаг между трубами. Ещё недавно эскадра неделями ждала распоряжений, теперь одно полотнище заставляет весь порт повернуть голову.

К полной воде у «Ретвизана» меняется голос насосов, почти месяц без передышки откачивавших затопленный нос. Броненосец сидит на грунте, прижав к повреждённому борту деревянный кессон, но вода находит дорогу через ответвления пробоины, и мощные турбины землесосов выбрасывают за борт немногим больше, чем успевает набежать обратно. Ночью водолазы разыскали места, куда не доставал кессон, закрыли их временными пластырями, так что отметка на переборке наконец поползла вниз.

Мы с Дитрихом стоим на портовой стенке, ожидая ответа из штаба Макарова. За двенадцать дней со времени вскрытия конверта ротмистр проверил мои расходы, встречи, ночные дежурства и людей, имевших доступ к штабным бумагам, но не нашёл ни источника, ни попытки передать мне новые сведения. Подозрение от этого не исчезло, поэтому Волин ушёл сверять утренние журналы один, а Дитрих делает вид, будто наблюдает за буксирами, хотя каждый раз поворачивается вместе со мной.

На настиле возле кессона водолаз пытается развязать конец, но пальцы от холодной воды не сгибаются. Фельдшер отталкивает его руки, сам распускает узел и натягивает на мокрые плечи овчинный тулуп. Водолаз сердится, требует пустить его обратно, но произнести длинную фразу не может, потому что зубы ударяются друг о друга. Его усаживают на перевёрнутую бочку, дают кружку, которую он держит обеими ладонями, не попадая губами в край.

Буксиры выбирают слабину, толстый конец выходит из воды, распрямляется и дрожит, заставляя рабочих у стенки без команды отступить на несколько шагов. С мостика передают очередной промер, внизу отвечают, потом насосы на миг перекрывает звон машинного телеграфа. «Ретвизан» не сдвигается, только вода возле носа мутнеет от поднятого ила.

Когда второй буксир даёт ход, канат натягивается так, что исчезает провис, а один из портовых матросов снимает фуражку и бормочет что-то себе под нос. Крен уменьшается едва заметно, на долю градуса, зато на настиле сразу кричат. Корпус отделяется от грунта не рывком, а медленным движением, словно броненосец наконец переносит тяжесть с затёкшей ноги, зато между бортом и ближайшей бочкой появляется полоска воды.

Получив третий доклад, Щенснович разрешает буксирам малый ход, на кораблях заводят музыку, команды отвечают «ура», с берега кричат люди, которым не видно ни промеров, ни отметки в затопленном отсеке. Оркестры играют разные марши и сбивают друг друга, насос возле кессона продолжает тарахтеть в прежнем ритме. Сам «Ретвизан» входит в Западный бассейн так медленно, что движутся будто бы причальные стенки, баржи и крыши мастерских, тогда как сам броненосец остаётся на месте.

Старый плотник рядом с нами снимает шапку, разглаживает большим пальцем смятую тулью и кивает вслед броненосцу.

— Вот что значит настоящий адмирал, — объявляет он. — Не успел с поезда сойти, а броненосец уже поднял.

Укутанный в тулуп водолаз слышит его, смеётся и заходится кашлем. Фельдшер стучит ему между лопаток, но тот всё-таки выговаривает, что Макарова надо привезти ещё раз, тогда оставшиеся щели сами затянутся.

Смех прокатывается по портовой стенке, но через четверть часа возле мастерских уже рассказывают, что новый командующий осмотрел кессон, едва прибыл, и тут же указал место течи. К полудню адмирал будто бы сам спустился под воду, хотя в это время принимал дела на «Петропавловске».

Выслушав третьего рассказчика, Дитрих вытаскивает книжку и оттесняет его от прохода, чтобы не мешать рабочим.

— Фамилию человека, который видел адмирала у кессона, назвать можете?

— Так все видели, господин ротмистр.

— Кто именно?

Мастеровой оглядывается на товарищей, но те уже заняты буксирами. Дитрих ждёт ещё несколько секунд и записывает не рассказ, а имя говорившего.

— Зачем? — спрашиваю я, когда мы отходим.

— Хочу знать, сколько времени требуется порту, чтобы случайность обросла очевидцами. Адмиралу понадобилось меньше четырёх часов.

Он прячет книжку, пропускает навстречу носилки с водолазным снаряжением и только потом добавляет, что моему конверту дали две недели.

— Макаров хотя бы действительно приехал в день, когда сняли броненосец, — улыбаюсь я.

— А вы действительно записали пять пароходов до атаки. Для разумного человека оба обстоятельства требуют проверки, остальным достаточно совпадения. В городе уже ищут нового чудотворца, Стужев, если не найдут в адмирале, тогда могут добраться до вас.

— Поэтому вы держите меня под следствием?

— Нет. Под следствием вы потому, что слишком много знаете и не можете объяснить, откуда. А легенду я буду портить из личной неприязни.

Ответ из штаба приходит ближе к вечеру, Макаров просит представить на следующее утро автора сводки, офицера, проверявшего морскую часть, начальника разведывательного отделения и ротмистра, ведущего дознание. Отдельной строкой флаг-офицер требует заверенную выписку из записки, составленной до нападения.

Дитрих перечитывает распоряжение дважды, складывает по прежним сгибам и убирает во внутренний карман.

— Теперь можете считать, что вас заметили.

— Вы говорите так, словно мне повезло, — не понимаю я.

— Если адмирал решит, что перед ним японский осведомитель, билет на поезд обратно вам уже не понадобится, — любезно объясняет Дитрих.

К дому Марии Феликсовны мы поднимаемся после девяти. Дверь моей комнаты распахнута, матрас лежит поперёк кровати с распоротым швом и ощупывает матрас, бельё сложено на стуле чужими аккуратными руками. У печи унтер-офицер просеивает остывшую золу совком, второй проверяет пальцами корешки книг и ставит каждую на край стола. Хозяйка стоит в проходе, прижимая к груди мою зимнюю рубаху, однако смотрит на Дитриха так, будто выбирает место, куда ударить.

— В прошлый раз вы не резали матрас, — произносит она. — Что изменилось?

— Завтра адмирал спросит, где я искал источник сведений, поэтому я не намерен отвечать, что пожалел вашу постель.

— А зачем назвали это осмотром?

— Чтобы вы открыли дверь.

Она переводит взгляд на меня, ожидая возмущения, но сердиться на Дитриха за честный обыск не получается. Если японцы действительно передавали мне сведения, искать следовало именно здесь, пока никто не успел предупредить. Ротмистр осматривает подкладку шинели, проверяет кобуру, пересчитывает патроны в нагане, после чего расписывается в перечне изъятого, где под его подписью не значится ни одной вещи.

Унтер зашивает матрас крупными стежками, от которых ткань собирается гармошкой. Мария Феликсовна молча отбирает у него иглу, распускает половину работы и начинает заново, не предложив людям даже снять шинели. Дитрих оставляет на столе копию предписания Мансурова и предупреждает, что наблюдение за домом продолжится.

— Наблюдайте с улицы, — отвечает хозяйка. — В комнату в следующий раз войдёте с чистыми сапогами.

Когда за ротмистром закрывается дверь, она долго поправляет сбитое покрывало, затем берёт приготовленный для меня ужин и ставит миску на край стола так резко, что щи выплёскиваются на блюдце.

— Это из-за японцев?

— Отчасти.

— А остальная часть?

Я смотрю на повестку из штаба командующего, которую Дитрих оставил рядом с предписанием на обыск.

— Из-за записки, которую я оставил в штабе до нападения.

— Верно написали?

— Не всё. В этом и разбираются сейчас.

Мария Феликсовна хмурится, забирает распорку из матраса и велит есть, пока не остыло. О Макарове она не спрашивает, хотя весь город говорит только о нём. Её сейчас занимает грязь на половике, распоротая постель и то, что завтра меня ведут к адмиралу после сегодняшнего обыска. Уходя, она забирает оба документа, переставляет их подальше от миски и вытирает край стола, где унтер оставил влажный след рукавом.

Конверт я придумал, чтобы Мансуров не решил, будто предупреждение сочинено уже после атаки. Эту единственную задачу бумага выполнила, зато теперь точное совпадение делает меня осведомителем японцев, а любая ошибка превращает в дурака, который угадал половину события и торгуется за остальное. Появившиеся у входа семь пароходов оставляли между подобными объяснениями узкую щель для маневра.

Накануне Мансуров предложил готовить следующие записки в трёх экземплярах, я согласился, ещё не отогрев рук после «Ретвизана». Теперь на столе лежали повестка к Макарову и разрешение на повторный обыск, а ни одна из бумаг не приближала нас к следующей японской атаке, поэтому второго конверта не будет.

Ночью из второй комнаты доносится скрипка, Иван Матвеич начинает один и тот же пассаж, ошибается на верхней ноте, возвращается к началу, пока после пятой попытки Мария Феликсовна не стучит в стену половником. Скрипка умолкает, по коридору проходит её недовольный шёпот, затем дом оседает в тишину. Я лежу на заново зашитом матрасе, слушаю редкие удары портовых молотов и вижу перед собой не лицо Макарова, а нитку на его рукаве, которую никто не снял после дороги.

За стеной начинает храпеть Иван Матвеич, до рассвета его будят дважды, оба раза он ворочается, бормочет и снова засыпает. Я каждый раз успеваю сесть прежде, чем понимаю, что грохот пришёл из гавани, а потолок по-прежнему держится на месте.

Утром двадцать пятого февраля на «Аскольде» ещё не успели разобрать дорожные ящики Макарова. Книги громоздятся на диване в адмиральском салоне, медный футляр какого-то прибора лежит под столом, в проходе матросы спорят, куда поставить сундук с картами. За переборкой ровно работает динамо, от её дрожи незакреплённое стекло временами касается рамы и тихо звенит.

Макаров принимает нас без своей свиты, усадив Мансурова со сводкой справа, Волина с журналами у дивана и Дитриха с серой папкой дознания напротив себя. Сам я остаюсь у края стола, где света из иллюминатора хватает только на руки.

Мне адмирал садиться не предлагает, придвигает ночное донесение к заверенной копии записки, прижимает оба листа ладонью, но начинает не с цифр.

— За первые сутки в Артуре я уже поднял «Ретвизан», хотя даже не видел его повреждённого борта. Вы, если верить этой сводке, потопили семь пароходов, даже не подходя к орудиям. Избавьте мой штаб от обоих подвигов.

Мансуров раскрывает рот, однако Макаров ногтем отмечает две цифры и обращается ко мне.

— Здесь пять судов, а здесь семь. С какого числа намерены начать, подпоручик?

— С семи, ваше превосходительство, — решаюсь я.

— Почему тогда написали пять?

— Число я назвал наугад, ваше превосходительство, — уверенно отвечаю я.

Карандаш Дитриха останавливается над книжкой, Мансуров поворачивает голову так резко, что воротник цепляет щёку, зато Макаров не меняется в лице.

— Повторите точнее.

— Точного числа я не знал, поэтому вписал пять наугад.

— В самой записке про догадку ничего нет.

— Это моя ошибка.

— Удобная ошибка, — говорит Дитрих. — Теперь всё, что не совпало, можно объявить приблизительной частью, а совпавшее оставить точным предупреждением.

— Именно поэтому конверт ничего не доказывает, кроме времени, когда я его запечатал.

Мансуров кладёт ладонь на сводку, не дожидаясь, пока адмирал продолжит.

— Совпало не одно только число заградителей. Дата, способ атаки, направление на главный проход, старые пароходы под каменным грузом появились в записке за две недели до нападения.

— А цемент, уход всех команд и общее число не подтвердились, — отвечает Макаров. — В отчёте это будет стоять рядом, а не в разных приложениях.

Он ждёт, пока Мансуров найдёт три места со словом «подтвердилось» и вычеркнет их, затем берёт заверенную копию.

— Дату тоже назвали наугад?

— Я рассчитал срок между первой атакой и возможной попыткой заградить вход.

— На чём строился расчёт?

— Японцам требовалось подобрать старые пароходы, нагрузить балласт, собрать команды и подвести отряд к Артуру. На подготовку я отвёл около двух недель.

— Почему именно ночь с десятого на одиннадцатое, а не соседняя?

Я задерживаю ответ ровно настолько, чтобы Дитрих успел перевернуть страницу книжки.

— Отличить одну ночь от двух соседних я не мог и выбрал её.

— Следовательно, угадали внутри рассчитанного срока, — говорит Макаров.

— Да.

Дитрих находит прежнюю запись и кладёт палец возле строки, которую уже заставлял меня объяснять после первого обыска.

— Двадцатое декабря вы обосновали так же. Месяц рассчитали, число поставили как крайнее.

— Письменные вычисления сохранились? — спрашивает Макаров.

— Нет.

— Тогда в сводке дата останется совпадением с неустановленным основанием. Вашего слова недостаточно, чтобы называть её расчётом.

Макаров поворачивается к Дитриху, который уже успел занести моё признание о числе на отдельную страницу.

— Ваша версия, ротмистр?

— Подпоручик мог получить ранний вариант японского замысла, где значились пять судов, либо знать только передовой отряд. Он мог сделать удачный расчёт по открытым признакам или попасть в дату случайно. Изменение неприятельского плана после наших проверок тоже возможно, но пленные этого не подтверждают, а перехваченных распоряжений нет.

— Источник нашли?

— Нет. Мы проверили расходы, встречи, комнату, дежурства и всех, кто при нём касался штабных бумаг. Свежих попыток связаться с ним тоже не обнаружили.

— Значит, для принятия решения я должен исходить из того, что Стужев либо скрывает источник, либо оказался удачливым человеком, который выдал догадку за расчёт. Приказывать кораблям нельзя ни в первом случае, ни во втором.

Макаров откладывает копию, но Мансуров вытаскивает из папки лист с порядком регистрации следующих записок.

— Чтобы отделить случайность от закономерности, предполагалось готовить каждое новое предупреждение в трёх экземплярах. Один оставлять у нас, два передавать в независимые штабы и вскрывать после указанного срока.

Макаров забирает у Мансурова лист, читает до конца и возвращает чистой стороной вверх.

— Конверт доказал только то, что до атаки у вас существовала определённая версия. Для дознания этого достаточно, для управления флотом бесполезно. Новых конвертов не будет.

Мансуров убирает лист без возражений, а Дитрих проводит ногтем по краю серой папки, где единственная удачная записка остаётся уликой сразу для нескольких несовместимых обвинений.

— Что именно изменили до атаки? — спрашивает Макаров.

Волин перечисляет отдельный учёт портовых шлюпок, резервную сигнализацию ракетами, проверку телефонной линии и сокращённый порядок доклада, пока адмирал не прерывает его на третьем пункте.

— Сколько времени это дало кораблю?

— Около девяти минут.

— От шести до двенадцати, — поправляю я. — Часы на береговом посту расходились с корабельными на две с половиной минуты, точнее установить не получилось.

Волин недовольно сводит брови, но подтверждает поправку, пока Макаров проводит пальцем по краю стола, где кто-то до нас нацарапал циркулем короткую дугу.

— Кто отдал приказ открыть огонь?

— Щенснович.

— Кто обнаружил суда?

— Береговые посты и сигнальщики «Ретвизана».

— Кто поднял запасную цепь после отказа паровой линии?

— Машинная команда.

— Тогда при чём здесь Стужев?

Волин отвечает, отыскав в журнале запись о первой ракете.

— Он заставил нас до атаки проверить места, где каждый считал порядок достаточным. Вопросы задавал он, решения принимали мы.

— Без этих вопросов японцы закрыли бы проход?

Я смотрю на донесение, где между семью названиями судов и шириной оставшейся воды уместились погибшие с «Ретвизана».

— Скорее всего, нет, — говорит Мансуров. — У японцев не хватило точности, несколько пароходов потеряли управление под огнём. Наши приготовления уменьшили путаницу и дали расчётам несколько минут, но приписывать им весь исход нельзя.

— Несколько минут — очень важно на самом деле! — все же не выдерживаю я попрания своих заслуг.

— Значит, предупреждение могло оказаться удачей, зато проверки не зависели от удачи, — произносит Макаров. — Вот с этим уже можно работать.

На палубе над нами срывается с рук тяжёлый ящик. Удар проходит через переборку, стекло в раме звякает, ноги сами отступают от стола, левая рука закрывает висок. Край медного футляра упирается в сапог, возвращая салон на место. Матросы наверху ругаются, волокут ящик дальше, динамо снова заполняет паузу ровным гулом.

Пока я опускаю руку, Дитрих смотрит на побелевшие костяшки, затем переводит взгляд на Макарова, но адмирал не задаёт вопроса, которого всё равно нельзя объяснить. Он вытаскивает из-под книг карту внешнего рейда и разворачивает её поверх наших бумаг.

— В приложении вы просите фактические курсы кораблей, хотя к атаке брандеров они отношения не имеют. Мансуров решил, что это новая работа, пока не дал вам журналы. Объясняйте без догадок, которые нельзя проверить.

Назвать роковую дугу, «Петропавловск» и тридцать первое марта проще, чем объяснить, почему прежняя точка уже может оказаться ложной. После ночи у «Ретвизана» русские посты смотрят иначе, японцы потеряли больше судов, а Макаров собирается выводить эскадру чаще, чем прежнее командование. Я начинаю с вопроса, на который Волин способен ответить без моей памяти.

— Аркадий Николаевич, где держались японские наблюдатели во время последних выходов наших кораблей?

Волин подходит к столу, но на карту сперва смотрит Макаров, который даёт разрешение коротким движением карандаша.

— Обычно южнее и юго-восточнее рейда, вне дальности батарей. Точные места менялись.

— Оттуда различим строй?

— При ясной погоде различимы число кораблей, общий курс и место поворота. Названия не всегда.

— Значит, копия приказа им не нужна, чтобы отметить, где эскадра замедляет ход перед возвращением?

Волин проводит ногтем вдоль входа и останавливается у протраленной воды.

— Если поворот повторится несколько раз, не нужна.

Макаров подвигает к нему карандаш, не отрывая взгляда от кальки.

— Нанесите только фактические линии, которые можете подтвердить.

Волин берёт лежащую под журналом кальку и переводит на карту три курса. На внешнем рейде они расходятся, затем снова сближаются перед узким проходом, причём ни один пока не повторяет другой полностью. Я жду, пока Мансуров сам прижмёт сворачивающийся край кальки чернильницей.

— Где здесь необходимость, а где привычка? — спрашиваю я.

— Сам проход изменить нельзя, — отвечает Волин. — Точки сбора и повороты перед ним можно, хотя выбор невелик.

— Сколько одинаковых возвращений потребуется японскому наблюдателю, чтобы принять один из поворотов за постоянный?

— Двух мало. После третьего я бы уже проверял четвёртый.

Мансуров смотрит на линии, потом на меня, словно проверяя последовательность заданных вопросов.

— Следовательно, неприятелю не обязательно знать наш завтрашний приказ. Достаточно дождаться, когда удобный курс начнут назначать без обсуждения.

Слова произносит он, не я, после чего Макаров рисует поперёк предполагаемого поворота короткую черту, оценивает расстояние до берега и спрашивает у Волина глубину.

— Ночной постановщик сможет пройти здесь после ухода тральщиков, — говорит адмирал. — Утром эскадра пойдёт по вчерашней чистой воде и встретит новое заграждение.

Дитрих перестаёт записывать и смотрит на меня поверх книжки.

— Вы с самого начала вели разговор к минной постановке? — спрашивает меня адмирал.

— Да.

— Почему не сказали прямо?

— Потому что один береговой сектор мог оказаться закрыт мысом, линии в журналах могли не сходиться, а Волин мог назвать другой предел наблюдения. Тогда от моего предупреждения осталась бы только ещё одна уверенная фраза без основания, — объясняю я.

Вторую причину я не называю, поскольку вывод, к которому Мансуров пришёл над картой, уже принадлежит отделению, а черта, проведённая рукой Макарова, через несколько минут может стать распоряжением. Если бы те же слова произнёс я у порога, Дитрих записал бы их в серую папку рядом с пятью пароходами.

Макаров пробует провести к входу другую линию, однако она упирается в мель, тогда как следующая подходит слишком близко к русскому заграждению.

— На бумаге выбор велик, в воде коридор узок. Расширение протраленного участка потребует катеров, угля и людей, которых не хватает уже сейчас.

— Расширять его немедленно не нужно, — отвечает Волин прежде, чем я успеваю открыть рот. — Можно менять точки сбора внутри проверенной воды, записывать фактические курсы и сопоставлять их с ночными наблюдениями.

— По одному огню в темноте вы остановите выход эскадры? — спрашивает Макаров.

— По одному нет. Нужны два береговых пеленга либо пеленг с берега и наблюдение корабля. Тогда проверять придётся не весь рейд, а пересечение замеченного курса с назначенным.

Теперь говорит Волин, хотя неделю назад сам посмеялся бы над отдельной таблицей для каждого портового катера. Я не вмешиваюсь, пока Макаров задаёт вопросы о погрешности пеленгов, времени выхода тральщиков и людях на сигнальных постах. На часть Волин отвечает сразу, за двумя цифрами обещает послать в порт, ещё одного ответа не знает никто.

— Подготовите схему фактических выходов и возвращений за последний месяц, — решает Макаров. — Не предписанные курсы, а те, которыми корабли действительно шли. Отдельно нанесёте места, откуда неприятель мог наблюдать манёвры, затем покажете участки, где выбор командира превратился в повтор.

Дитрих закрывает книжку только после того, как адмирал заканчивает распоряжение.

— Какой доступ получит Стужев?

— Выписки старых курсов, где нет действующих приказов и названий кораблей. Волин проверит морскую часть, вы будете присутствовать при работе, Мансуров определит, какие береговые донесения разрешено использовать. Если Стужев попытается получить завтрашний маршрут в обход вас, арестуете на месте.

— Дознание продолжается?

— Обязательно. Полезный вопрос не превращает подозреваемого в честного человека.

Макаров возвращает копию записки Дитриху и оставляет у себя сводку с исправленными словами. Когда Мансуров записывает порядок работы, он начинает строку с фамилии Волина, следом ставит Дитриха, а мне отводит только подготовку черновой схемы под их подписями.

— Если снова принесёте дату или название корабля, — говорит Макаров, прежде чем отпустить нас, — не запечатывайте их и не требуйте приказа. Передадите Мансурову вместе с основанием, которое можно проверить, а он решит, стоит ли беспокоить остальных.

В проходе матросы наконец находят место для сундука с картами. Один толкает его плечом, другой бережёт пальцы, третий командует так усердно, что мешает обоим. Когда мы протискиваемся мимо, крышка открывается и свёрнутые листы вываливаются под ноги. Дитрих помогает собрать их, прежде чем часовой успевает решить, можно ли подпускать к адмиральским картам ротмистра, ведущего секретное дознание.

На верхней палубе холодный ветер сразу пробирается под воротники. Над «Аскольдом» трепещет флаг командующего, в Западном бассейне темнеет снятый с мели «Ретвизан», возле которого по-прежнему работают насосы. От берега доносится музыка, хотя встреча давно закончилась и играть уже некому.

— Он вам не поверил, — говорит Дитрих, когда мы спускаемся к катеру.

— Для правильной работы это оказалось необязательно, — я доволен в любом случае.

— Волин предложил порядок наблюдения, Мансуров сформулировал угрозу, Макаров провёл на карте черту, а вы только спрашивали.

— Если бы ответы не сошлись, черты бы тогда не появилось, — пожимаю я плечами.

Дитрих устраивается напротив, кладёт серую папку между нами и поправляет её так, чтобы край не намокал от брызг.

— Зато теперь каждый из них считает решение своим.

— Оно и есть их решение.

— Удобное различие, Стужев. Особенно для человека, за которым продолжается дознание.

Пока катер идёт к берегу, на кораблях один за другим поднимаются сигналы. Сначала оживают миноносцы, затем над броненосцами густеет дым, у мастерских торопливо откатывают от прохода баржу. Макаров ещё не вывел эскадру в море, однако порт уже готовится к выходам, которых при прежнем командовании ждали неделями.

На внешнем рейде сигнальщик Золотой горы замечает далёкий крейсер, который держится вне огня батарей и поворачивает бортом всякий раз, когда дым застилает русские корабли. Оставшийся на «Аскольде» Волин позже назовёт его обычным японским наблюдателем.

Сегодня ему достаточно засечь время от первого сигнала до дыма над броненосцами, запомнить миноносцы у прохода и свободную для них воду.

Белый свет приходит с моря без предупреждения и одним взмахом стирает из ночи рейд, батарею и лица вокруг меня.

За мгновение до этого в наблюдательной щели лежала спокойная чернота, кое-где проткнутая огнями стоящих в гавани судов. Теперь стекло наливается молоком, ресницы отбрасывают на него толстые тени, а в самой глубине глаза разгорается чёрный круг, который не исчезает, сколько ни моргай. Дежурный телефонист валится вместе со стулом и прижимает трубку к груди, будто японский луч способен нащупать провод, пробежать по меди и вырвать аппарат у него из рук.

Снаружи кричат, чтобы закрыли левый прожектор, хотя заслонка на нём опущена с вечера. Кто-то роняет дальномерную рейку, дерево стучит по камню, и сразу вслед за этим склон под постом вскипает от первого разрыва.

Второй снаряд входит выше и осыпает крышу щебнем. После третьего из темноты доносится сухая, торопливая дробь малокалиберного орудия, причём звук приходит позднее вспышек, когда Волин уже нашёл ладонью край планшета и заставил себя открыть глаза.

— Неприятель освещает посты с моря. Наши аппараты не открывать до команды. Телефонист, передайте «Сильному» и «Решительному» условный номер два.

Телефонист подносит трубку к уху, шевелит рычаг, снова прижимает её и, не услышав привычного медного потрескивания, смотрит на Волина. Провод перебило первым разрывом, а запасная линия ждёт в соседней нише, за открытым проходом шириной всего в три шага.

Я снимаю трубку с мёртвого аппарата, чтобы убедиться ещё раз, и в ту же секунду Дитрих хватает меня за воротник.

— Вам приказано вести карту, Стужев, а не чинить связь.

— Через минуту вести на ней станет нечего.

Очередь вражеской пушки высекает из края прохода красные искры. Дитрих не отпускает моего воротника, только пригибается ниже и, дождавшись короткой паузы, идёт первым, прикрыв голову серой папкой. За последние недели она успела потолстеть от протоколов, справок и ложных тревог, но против осколка картон годится не лучше молитвенника.

Проход мы пересекаем до следующей очереди, едва успев втянуть ноги за каменный край. В нише пахнет озоном, сырой известью и опалённой материей, запасная линия отвечает с первого вызова, а голос на другом конце кажется удивительно домашним среди разрывов.

— Золотая гора вызывает дежурные миноносцы. Условный номер два. Повторяю, второй номер.

В трубке трещит, потом два разных голоса повторяют число. На «Сильном» и «Решительном» гасят постоянные огни; теперь каждый корабль обязан показывать кормой короткий проблеск, два длинных и ещё один короткий. Такой рисунок Волин придумал после февральской атаки, когда наш расчёт едва не повёл ствол за собственным миноносцем. Я тогда спросил лишь о том, сколько наблюдений понадобится японцам, чтобы запомнить неизменный позывной.

С разговора на «Аскольде» прошло семнадцать дней. Во внутреннем кармане шинели лежат огрызок карандаша и сложенная калька, но конверта с сегодняшним числом там нет. Макаров запретил мне запечатывать догадки и превращать их в улики против самого себя.

Память удержала вторую попытку совсем не так, как первую. Я помнил середину марта, низкую луну, старые пароходы под каменным грузом и ночь, пришедшую вскоре после того, как Макаров заставил эскадру чаще выходить на внешний рейд. Число стёрлось, оставив несколько соседних клеток календаря, поэтому последние шесть ночей я поднимался на Золотую гору до темноты, уходя только с рассветом.

Эти шесть клеток календаря обвёл на бумаге не я. Волин сперва назвал гаданием мой вопрос о том, сколько времени потребуется японцам, чтобы найти новые пароходы, набить трюмы камнем и собрать добровольцев взамен погибших. Потом всё-таки разложил перед Мансуровым перечень необходимых работ, приливные таблицы и календарь луны. Тогда получившийся срок начинался раньше моего смутного воспоминания и заканчивался позже. Когда Мансуров протянул мне карандаш и предложил выбрать самую опасную ночь, я вернул его неотточенным концом вперёд.

Только после этого Волин попросил Макарова прикомандировать меня на Золотую гору для ведения ночного планшета на весь рассчитанный срок. По разрешению адмирала до тревоги я получал лишь пеленги и обезличенные выписки старых курсов, после сигнала выполнял распоряжения начальника поста, однако не мог запрашивать движение эскадры или передавать собственные указания. Дитрих присутствовал на каждом дежурстве, а Ляхова вечером выдавала пронумерованные листы и утром принимала их только с подписью ротмистра.

Дважды нас поднимали рыбацкие лодки, однажды над водой задымил туман, ещё раз батарея чуть не расстреляла бревно с оборванным концом. Дитрих заносил каждый случай в папку и требовал у Волина указать наблюдаемый признак, по которому подняли расчёты. Напротив каждой даты стояли лодка, туман или неизвестный предмет, моей фамилии рядом не было.

Даже останься я в казарме, бон всё равно закрыли бы с наступлением темноты, миноносцы прошли бы через огневые сектора, телефонисты повторили приказ до того, как выпустить трубку, а расчёты положили перед собой карточки с силуэтами собственных кораблей. Сегодня Макаров добавил ещё одну причину для тревоги. На дневных манёврах «Пересвет» не разобрал движения «Севастополя» и ударил его носом в борт, поэтому оба броненосца вернулись под буксирами на глазах у японского наблюдателя.

Того мог принять столкновение за начало беспорядка, одного такого риска Макарову хватило, чтобы удвоить дозор, не спрашивая у подпоручика Стужева, какая клетка календаря шевелится у него перед глазами.

Волин появляется в дверях ниши и кивает на трубку.

— Приняли?

— Оба миноносца подтвердили.

— Тогда обратно к планшету. В море насчитали шесть огней, но половина может оказаться приманкой.

Я кладу трубку и замечаю, что в папке Дитриха застрял кусок кирпича. Он пробил обложку, прошёл сквозь несколько листов и остановился на протоколе первого допроса.

— Ваше следствие спасло вам ухо, — показываю ему на обломок.

— Если переживём ночь, внесу этот довод в опись.

К наблюдательной щели мы возвращаемся, почти не разгибая спины под низким потолком. Японский луч проходит по склону ещё раз, выхватывает из темноты пустой ящик, обрывок кабеля и белое лицо молодого наблюдателя, который слишком поздно вспоминает, что смотреть в свет нельзя. Когда луч уходит к Тигровому хвосту, наши аппараты открываются сразу на трёх высотах.

Теперь они не мечутся за каждым блеском, как в феврале. Каждый прочёсывает свою полосу, медленно и упрямо, оставляя вдоль берега тёмный коридор для дежурных миноносцев. Белые дороги сходятся у входа, расходятся над мелководьем и на несколько секунд вынимают из тумана низкий японский корабль.

Он идёт поперёк света, стреляет по батарее и сам держит включённый прожектор, из-за чего корпус теряется за собственным сиянием. Следом вспыхивает второй морской луч, потом третий, и вода перед входом становится похожа на закопчённое стекло, по которому кто-то водит раскалённым ножом.

Старший батареи капитан Журавский ждёт разворота ближайшего миноносца бортом, но поднятую руку не опускает.

— Они хотят, чтобы мы отвечали на каждый огонёк. По прожекторам не стрелять, дальность держать на заградители.

С нижнего поста передают первый пеленг, Волин отмечает его, а я принимаю второй и веду линию от Тигрового хвоста. Черты пересекаются в пустой воде, где русский луч выхватывает лишь пену. Голос третьего наблюдателя дрожит так сильно, что телефонная мембрана дребезжит вместе с ним.

— Повторите, что видите, — говорит Волин.

— Пароход с двумя мачтами, без огней. Позади ещё один корпус.

Я сдвигаю линейку, оставляя ошибочный пеленг отдельной тонкой царапиной на бумаге. В феврале его усреднили бы с остальными, получили красивую точку и послали снаряды туда, где никого нет. Волин велел хранить каждую неточность, поскольку в тумане ошибается не только человек, но и прибор, ослеплённый тем же светом.

— Дайте батарее квадрат, — приказывает он. — Точку нарисуем после боя, если останется кому.

Тяжёлые затворы под нами входят в гнёзда с глухими ударами. Я успеваю разжать зубы, прежде чем четыре орудия отвечают почти одновременно. Воздух толкает грудь, известь сыплется за воротник, чёрный круг перед глазами на миг становится красным, а морской прожектор исчезает за поднятой водой.

Когда дым расползается, в русском луче стоит старый грузовой пароход с высоким носом и короткой трубой. Ватерлиния уходит непривычно глубоко, люковые крышки почти касаются волн, и судно медленно растёт в окуляре, не отвечая на огонь. Первый залп перелетает, зато второй рвёт леер возле мостика.

За головным корпусом проступает другой, дальше туман отдаёт ещё две трубы. Число я произношу лишь после двойного подтверждения каждой цели, памятуя, как однажды пять придуманных пароходов превратились в семь настоящих и море отказалось подчиняться моей памяти.

— Четыре заградителя, — докладывает Волин Журавскому. — Первый держит на Золотую гору, второй идёт левее, два остальных растянулись за ними.

На планшете линия главного створа тянется между Золотой горой и Тигровым хвостом, обозначая середину полосы, где хватает глубины броненосцам. Если хотя бы один нагруженный камнем корпус ляжет поперёк этой линии, корабли останутся в гавани, даже если по обе стороны от остова будет видна вода.

С берега одна за другой поднимаются две зелёные ракеты. Бревенчатый бон, плавучая преграда из стянутых тросами брёвен, замкнут, возле камней оставлен узкий проход только для «Сильного» и «Решительного», а за целой секцией держит пары минный катер «Победы». Макаров оставил его у входа ещё до заката, когда командир катера обиженно спросил, не собираются ли им затыкать дыру вместо бревна.

Под батареей отзываются машины, два коротких белых следа отделяются от берега.

Вражеские прожекторы находят их раньше, чем успевают довернуть корабельные пушки. Первый луч перескакивает через «Решительный», второй удерживает «Сильный», а миноносцы прикрытия тут же переносят огонь с берега на русские корабли. Вода вокруг низких бортов вскидывается узкими столбами, но оба миноносца уже набрали ход и идут навстречу пароходам.

Журавский наклоняется к переговорной трубе и придерживает ладонью дрожащий раструб.

— Правому каземату держать нижнюю границу. Увидите наш кормовой сигнал, ствол не опускать, даже если заградитель полезет под самый берег.

Приказ уже не приходится разносить по расчётам через грохочущие казематы. Телефонисты читают его с карточек, прикреплённых возле труб, русские лучи подхватывают короткий и два длинных проблеска на корме «Сильного», а батарея переносит падения дальше, освобождая ему дорогу.

Головной пароход получает снаряд под мостик, следующий разрывается у передней мачты. Пламя разливается по баку, люди у штурвала пригибаются, но не уходят и ведут судно к месту, где течение должно развернуть тяжёлый корпус поперёк фарватера. Они выбрали точку точнее, чем команды первой атаки.

«Сильный» пересекает их курс, подставляя свету весь низкий мокрый борт. В прожекторе миноносец кажется плоским, почти бумажным, и только дым из труб выдаёт скорость, с которой он приближается к чёрному борту. Криницкий отворачивает в последний момент, торпеда срывается с аппарата почти в упор, а в следующую секунду вода под пароходом раскрывается и выбрасывает вверх якорные цепи.

Нос заградителя поднимается, винт ещё несколько раз бьёт по воде, но судно уже уходит вправо и садится на камни под Золотой горой, не дотянув до створа.

В короткой тишине после взрыва я слышу, как Дитрих выдыхает сквозь зубы.

— Не в проходе.

Волин ждёт пеленга с противоположного берега, перечёркивает курс головного судна и лишь тогда отвечает.

— Первый остановлен восточнее створа. Огонь на следующий.

Второй пароход доворачивает влево, прячась в дыму повреждённого головного судна. С кормы уже свешиваются шлюпки, тали вывалены наружу, люди у фалов ждут команды, но мостик не пустеет. Судно идёт к внешней кромке прохода ровно, будто вокруг нет ни разрывов, ни ослепляющего света.

Наш снаряд разбивает правую шлюпку возле самой шлюпбалки. На мгновение в воздухе оказываются доски, вёсла и человеческие фигуры, потом всё исчезает под кормой, где продолжает молотить винт. Уцелевшую лодку можно спустить только с борта, обращённого к нашим орудиям.

«Решительный» выходит из тёмного коридора и открывает огонь по вражеским миноносцам, отвлекая их. «Сильный» тем временем режет курс второго заградителя, его кормовой фонарь отбивает условный рисунок, но одно из нижних орудий продолжает опускать ствол вслед за пароходом.

Журавский замечает движение и ударяет ладонью по трубе.

— Третьему номеру прекратить наводку. Ниже «Сильный».

Снизу отвечают так глухо, что слов не разбирает даже телефонист. Журавский требует повторить приказ и не отходит от трубы до подъёма ствола над условной чертой, хотя второй пароход успевает приблизиться ещё на несколько сотен саженей. Двадцать с лишним секунд уходят не на стрельбу, а на то, чтобы наш снаряд не нашёл свой же котёл.

«Сильный» проходит перед носом заградителя и выпускает вторую торпеду. Белый след теряется в пене, под кормой парохода вспыхивает короткое оранжевое пламя. Винт останавливается, руль заклинивает, и судно начинает описывать медленный круг за внешней кромкой прохода.

На палубе загорается заранее уложенный японцами подрывной заряд. Люди бросаются к уцелевшей шлюпке, двое спускаются первыми, третий перерезает снасть, а офицер в светлой куртке добегает до борта и вдруг поворачивает обратно.

Он исчезает в разрушенной надстройке, появляется у машинного люка и кричит чьё-то имя, сложив ладони у рта. Из шлюпки ему машут, лодка уже отходит, но офицер перебегает на нос и снова ныряет в дым.

— Что он там забыл? — спрашивает молодой наблюдатель.

Этот внезапный поворот спины я узнаю раньше, чем различаю лицо офицера. Под Двинском человек вернулся в разбитый вагон за товарищем, которого за час до обстрела грозился пристрелить за потерянный ремень. Еще зимой сорок первого сосед полез в горящий дом за чужой девочкой, хотя собственную руку уже не чувствовал. Первого мы звали из канавы, второго я удерживал за рукав, пока ткань не разошлась по шву, но ни один даже не повернул головы.

Офицер появляется у борта, когда пароход уже садится кормой. Он прыгает, добирается до шлюпки и хватается за протянутый багор, но разрыв малокалиберного снаряда закрывает лодку водой. Когда брызги оседают, на кормовой банке лежит обезглавленный человек, а сидящий рядом японец толкает тело за плечо, освобождая место гребцу.

Третий пароход пытается обогнуть первые остовы с востока. Два береговых снаряда проходят через надстройку, следующий входит в носовой трюм, где уложены подрывные заряды. Вспышка проступает сквозь листы обшивки, корпус лопается от форштевня до мостика, и каменный балласт падает в море тяжёлым, почти отвесным дождём.

Японский миноносец прикрытия прорывается между разрывами, включает прожектор и упирает луч в нашу щель. Стекло снова белеет, молодой наблюдатель падает на колени, телефонист у основной линии хватается за предплечье, рассечённое осколком, но выпускает трубку лишь тогда, когда сменщик повторяет принятую группу.

Журавский не смотрит на кровь, стекающую с чужого рукава, и приказывает малым орудиям взять корабль с прожектором. Первый залп проходит выше, второй разбивает аппарат, белый свет складывается и гаснет. Ослепший миноносец продолжает стрелять по вспышкам, выдавая себя каждым выстрелом.

«Решительный» подходит с кормы и накрывает его частым огнём. Передняя труба вражеского корабля падает поперёк палубы, машина теряет обороты, потом корпус разворачивается лагом к волне возле третьего заградителя. Кормовое орудие отвечает до тех пор, пока наш снаряд не срывает щит вместе с расчётом.

Шлюпку с повреждённого миноносца всё-таки успевают спустить на воду. Люди в ней держат винтовки и гребут, пригибаясь над банками, так что наши расчёты продолжают огонь. Один снаряд расщепляет нос лодки, вода доходит гребцам до колен, но они скрываются за дымящимся корпусом, продолжая работать вёслами.

Последний заградитель выходит из тени под Тигровым хвостом почти возле закрытого бона. Тяжёлые орудия уже не могут опустить стволы без риска накрыть береговые посты, и в луче медленно проступают мокрый высокий нос, мешки вокруг мостика, две фигуры у якорного брашпиля.

До бона заградителю остаётся не больше нескольких минут хода. Даже подготовленная оборона сужается теперь до узкой воды между камнями, до одного резервного катера и до людей, которым придётся решать быстрее, чем приказ пройдёт по перебитому проводу.

Волин передаёт курс дежурным миноносцам, но «Сильный» не отвечает. Его последняя отметка стоит возле второго заградителя, откуда вместе с туманом тянется низкое облако пара.

— «Решительный» принял, — докладывает телефонист. — Поворачивает к четвёртому.

Корабль удаётся найти только по коротким кормовым проблескам. Он приближается с востока, но два вражеских миноносца выходят наперерез и заставляют его принять бой. Между корпусами остаётся меньше трёх кабельтовых, отдельные выстрелы сливаются в сплошной треск, а заградитель идёт прямо на бон.

Резервный катер «Победа» держался в тени у камней с самого вечера. Повреждённая линия не приносит его командиру приказа, зато перед ним уже поднимается чёрный борт, ради которого катер зарядили миной и оставили под парами. Командир сбрасывает конец с бочки, не дожидаясь телефона.

Низкое судёнышко без единого огня отделяется от чёрного берега. Журавский замечает его, когда батарея уже не может стрелять поверх катера.

— Катер вернуть. Кто разрешил выход?

Нижний пост молчит, отвечая лишь сухим треском повреждённой линии. Одно за другим умолкают тяжёлые орудия, передавая заградитель скорострельным пушкам у воды и пяти людям на открытой палубе.

Японцы замечают катер лишь перед самым носом заградителя. С мостика бьют из винтовок, пули высекают искры из кожуха, рулевой втягивает голову в плечи, но не отворачивает. Минёр снимает стопор, ждёт, когда чёрный борт закроет ему половину моря, и выпускает торпеду.

Она входит в воду тяжело, ныряет под нос катера и выправляется у самой поверхности. Белый след упирается в заградитель возле носового трюма, взрыв вырывает наружу камни и гасит ход. Пароход наваливается на бон уже почти без скорости, ломает два бревна, рвёт верхний трос, а течение начинает разворачивать корму к берегу.

Кусок мачты падает на катер и срывает растяжки трубы. Пар обдаёт корму, двое матросов исчезают в белом облаке, рулевой отпускает колесо лишь на мгновение, чтобы заслонить лицо локтем, потом снова наваливается на него всем телом. Катер выбирается из-под оседающего борта, прежде чем пароход прижимает его к брёвнам.

Четвёртый заградитель останавливается наискось, носом за внешней линией, кормой у камней. Между ним и целой секцией остаётся вода, ещё слишком узкая для броненосца, но отлив уже тянет корпус прочь от створа.

— Сверьте все четыре корпуса, — говорит Волин. — Первые два стоят вне створа, третий разрушен на подходе, четвёртый касается бона, но не перекрывает полосу глубокой воды. И всё же не писать, что проход открыт, пока не промерят.

Карандаш у меня действительно завис над недописанной строкой журнала. Я заношу положение корпуса, разрыв верхнего троса и отсутствие промера, а потом ищу на планшете «Сильный».

Под Золотой горой медленно поднимается красная сигнальная ракета. Ветер относит её к склону, а вслед за ней на несколько секунд открывается щиток кормового фонаря, направленного только к берегу. Нижний пост успевает принять короткую группу прежде, чем свет снова исчезает.

— «Сильный» едва держит ход. Снаряд повредил паропровод, командир просит не освещать и правит к берегу.

Просьба не давать света означает, что японцы ещё держатся рядом. Журавский закрывает ближайший аппарат, «Решительный» начинает отходить к товарищу, а корабли прикрытия, лишившись миноносца и всех четырёх заградителей, пытаются снять уцелевшие шлюпки.

Огни японского прикрытия постепенно сходятся южнее портового входа. Волин велит отмечать каждый подтверждённый курс, я веду карандашом за слабой точкой, которая огибает третий остов, проходит между двумя разрывами и исчезает в тумане почти там же, где после первой атаки растворился последний японский миноносец.

Дитрих придерживает повреждённую папку и, пока японские огни отходят к югу, сверяет четыре крестика на моём планшете с линиями Волина.

— По каждому из четырёх корпусов есть два независимых наблюдения?

— Есть, и ни один огонь прикрытия в это число не внесён.

Он пересчитывает отметки, проводит ногтем по каждой и кладёт карандаш возле графы подтверждения.

— Тогда в журнале остаются четыре. Остальные огни записывайте отдельно, пока Волин не установит, что именно там идёт.

С нижнего поста прибегает запыхавшийся матрос без фуражки и с кровью на воротнике. Он протягивает Волину мокрый лист, потом упирается ладонью в стену и говорит, что «Сильный» сел на камни под батареей. В паропровод попал японский снаряд, старший механик погиб, нескольких человек обварило, командир ранен, но корабль удалось вывести из сектора без нового попадания.

Волин быстро читает донесение и указывает на нас с Дитрихом.

— Планшет отсюда не уйдёт. Спускайтесь к пристани, соберите фамилии и показания Криницкого. Ротмистр отвечает за запись, Стужев поможет с носилками.

На лестнице под постом лежит каменная крошка, поручень перебит, и спускаться приходится боком, цепляясь за металлические скобы. Дитрих прячет папку за пазуху, хотя картон уже не спасает ни бумаги от воды, ни голову от железа. Вражеские снаряды ещё падают у берега, но промежутки между ними растут, и батарея над нами провожает уходящие корабли редкими выстрелами.

У подножия склона пахнет мокрой землёй, угольным дымом и горячей краской. «Сильный» сидит носом на камнях, корма остаётся на плаву, правый борт почернел возле котельного отделения, а белый пар стелется по палубе ниже человеческого роста. Люди выходят из него пригнувшись, придерживая ладонями стенки, хотя многие уже на воздухе продолжают идти ощупью.

Первого раненого выносят двое едва державшихся на ногах кочегаров. Лицо у него почти не тронуто, зато кожа на кистях сходит вместе с мокрыми рукавами, и матрос держит руки перед грудью, боясь задеть собственную шинель. Один кочегар повторяет, что внизу остался Зверев, другой просит принять живого, но они не попадают в шаг, отчего носилки раскачиваются.

Я перехватываю переднюю рукоять, выравниваю носилки и велю не снимать прилипшую одежду. Приказ выходит сам, тем голосом, которым много лет назад приходилось перекрывать крики в перевязочном вагоне. Кочегар успевает посмотреть на мои погоны, потом новый разрыв заставляет его втянуть голову, и он без спора повторяет мои слова товарищу.

Раненый пытается сесть, просит вернуть сапог и зовёт человека, оставшегося в котельном. Правый сапог действительно пропал, но ступня цела, а после третьего повторения чужой фамилии мы оба понимаем, что речь не об обуви. У каменной стены фельдшер устроил перевязочный пункт из парусины, двух фонарей и ящика, на котором раскладывает ножницы. Раненых немного, но каждого приходится принимать на коленях из-за уходящей вниз земли. Фельдшер смотрит на дыхание обваренного, проводит пальцами по шее и приказывает нести его к врачу первым.

Рядом сидит матрос с осколком в бедре и обеими руками зажимает разрезанные брюки. Он ругается на санитара за испорченный ремень, потом замечает, что кровь проходит между пальцами, и замолкает. Дитрих присаживается, затягивает жгут по указанию фельдшера и записывает фамилию прямо на чистом краю собственного протокола.

С борта снова зовут свободную пару носилок для командира. По сходне спускают Криницкого, командира «Сильного», у которого перевязано плечо и обгорела левая сторона волос. Он пытается остановиться возле каждого матроса, называет людей по фамилиям, а фельдшер после второго предупреждения велит нести его силой.

— Зверев остался у клапана, — говорит Криницкий, принимая Дитриха за Волина, потом всматривается и поправляется. — Старший механик Зверев перекрыл подачу во второе отделение. Без него там легли бы все.

Дитрих расправляет мокрый лист и прижимает его ладонью к стене.

— Кто повредил паропровод?

— Японский миноносец с двумя трубами. Наши батареи держали падения выше, я видел их. Не вздумайте потом свалить на своих.

Криницкий дёргает раненым плечом, повязка темнеет, а фельдшер обрывает показание и велит нести командира дальше. Дитрих оставляет возле записи свободное место, но ничего не добавляет от себя.

Зверева выносят последним, когда белое облако ненадолго отрывается от палубы. Видимой раны на нём нет, лицо покрыто серой копотью, усы обгорели, пальцы обеих рук сведены перед грудью. Молодой кочегар срывает фуражку и пытается перекреститься, но правая кисть трясётся, отчего он несколько раз касается лба всей ладонью.

Пар прижимается к палубе, и на одно короткое мгновение вместо борта «Сильного» передо мной возникает чёрная дверь товарного вагона под Двинском. Тогда ветер тоже гнал горячий дым вправо, а люди у двери толкали её голыми руками, пока металл не перестал отличаться от кожи. Ноги повторяют старое движение прежде, чем я успеваю узнать воспоминание, я отступаю влево, где воздух чище.

— Если разойдётся соседнее соединение, пар ляжет сюда. Носилки переставьте за стену, — громко командую всем сразу.

Корабельный механик слышит меня, проверяет направление ветра и отдаёт такой же приказ уже своим голосом. Матросы переносят раненых, не глядя на подозреваемого подпоручика, а через минуту белое облако действительно доползает до места, где только что лежали носилки.

Из редкой канонады отделяется тонкий свист, быстро набирающий высоту над водой. Тело узнаёт его раньше мысли, я роняю рукоять пустых носилок и тяну Дитриха за полу шинели. Снаряд разрывается у воды, вспышка отражается на камнях, осколки проходят над стеной и один разом пробивает обе холщовые полосы на оставленных носилках.

Ротмистр поднимается не сразу, несколько секунд продолжая вжиматься щекой в камень. На коже остаётся грязный след, папка выпала из-за пазухи, но не раскрылась.

Он смотрит на меня дольше, чем требует ответ, поднимает папку и впервые за ночь не раскрывает её.

К пяти часам стрельба постепенно отходит от берега в открытое море. «Решительный» возвращается своим ходом, ведя повреждённый минный катер, у которого сорвана труба и обожжена корма. Двум матросам перевязывают руки, рулевой держится за колесо до пристани, а у причала садится прямо на мокрую палубу и не может сам разогнуть колени.

На «Сильном» погиб один человек, шестеро ранены, включая Криницкого и обваренного кочегара. На минном катере ожоги получили двое, телефонист батареи отделался рассечённым предплечьем. Ни один русский корабль не потерян, бон можно восстановить за день, а четыре заградителя остановились за пределами створа.

Ни один японский пароход не дошёл до назначенного места.

Победа пока никак не помещается в короткое штабное слово. Она лежит на камнях вместе с телом Зверева, дышит рвано под мокрой парусиной и пахнет шерстью, которую нельзя отрывать от обожжённых рук. Только с воды видно, как отлив медленно стаскивает корму четвёртого заградителя к берегу, расширяя проход между корпусом и уцелевшей секцией бона.

С рассветом два катера выходят с лёгкими тралами. За ними идёт промерная шлюпка, где каждый бросок лота записывают два человека, поскольку Макаров запретил объявлять фарватер открытым по одному взгляду с батареи. Над остовами тянется дым, на обломке мачты висит тело японского моряка, а вода перекатывает мешки, вёсла и куски цемента.

Первую японскую шлюпку находят на рассвете возле Тигрового хвоста. Она осела почти по планширь, вода ходит поверх сланей, а японцы, стиснутые между банками, вычерпывают её фуражками. Когда катер подходит на несколько саженей, человек на корме внезапно выпрямляется, выдёргивает из-за пояса револьвер и стреляет. Пуля проходит над плечом рулевого, выбивает из борта длинную щепу, и та вонзается ему в щёку.

Мария Феликсовна вынимает лист из-под моей ладони, читает верхнюю строку по слогам и поднимает на меня глаза.

— Пе-ни-цил-лин. Это фамилия или город?

— Ни то ни другое.

— Тогда до обеда потерпит.

Она прикладывает нож к пустой нижней половине листа. Лезвие проходит через бумагу не сразу, поэтому Мария Феликсовна прижимает обух ладонью, оставляет возле среза жирный полукруг и заворачивает в отрезанный кусок селёдочную голову. За её спиной Иван Матвеич держит дверцу печи ухватом и уверяет, что та не закрывается из-за перекошенной петли, но дверца подчиняется, едва хозяйка отбирает у него ухват и нажимает коленом.

На оставшемся клочке я провожу две черты. Слева пишу то, что разбирал собственными руками, посередине оставляю увиденное вблизи, а справа складываю названия, запомнившиеся из чужих разговоров. За шестьдесят лет память научилась подделывать уверенность не хуже канцелярского писаря, поэтому каждую строку приходится проверять вопросом, откуда я это знаю.

«Максим» попадает в первый столбец. В Артуре я считал его маленьким орудием, к которому пехотный офицер без нужды не лезет. Восточная Пруссия отучила от подобной брезгливости, когда наш расчёт протащил станок по раскисшей пашне, перекосил крышку патронного ящика и измял ленту. До темноты я расправлял её и заново вставлял патроны, а под Двинском уже отличал задержку подачи от осечки по движению рукояти. Сменить ленту, долить воду и вернуть расчёт к стрельбе я мог, изготовить замок не сумел бы ни тогда, ни теперь.

Весной семнадцатого мне дали один раз выстрелить из английского «Льюиса», но круглый магазин и газовая трубка остались в памяти отдельными картинками. В Ленинграде я чаще видел у патрулей ППШ с длинным изогнутым коробчатым магазином. ППС попал в руки только однажды, осенью сорок третьего, когда караульный после воздушной тревоги поскользнулся на лестнице и вогнал оружие в ящик с песком. Он разрядил его сам, затем позволил мне протереть затвор с пружиной, пока вычищал коробку. Фамилию Судаева я запомнил, расположение защёлки к следующему утру перепутал.

От этого оружия у меня остался не чертёж, а несколько связанных вещей, среди которых пистолетный патрон, тяжёлый свободный затвор, движение из заднего положения, коробка из гнутого листа и съёмный секторный магазин. Автомат Фёдорова я знаю ещё хуже, из статьи, прочитанной после Гражданской. Конструктор начинал с автоматической винтовки, искал меньший калибр и позднее приспособил оружие к японскому боеприпасу. Соединить две чужие машины на бумаге легко, однако из воспоминания о затворе не выточишь затвор, а слово «пружина» ничего не говорит о стали, длине и усилии.

Слово «пенициллин» пришло из другого разговора. В ноябре сорок третьего доктор заводской амбулатории принёс на ночное дежурство служебный листок и прочитал нам заметку о московской лаборатории, где из плесени получили отечественный препарат, названный крустозином. Следом он произнёс иностранное название и сразу предупредил, что сама плесень рану не лечит. Лекарством становилось выделенное и очищенное вещество, ампул которого он в Ленинграде ещё не видел. К утру рабочие забыли новость, зато я записал оба слова на обороте ведомости, вспомнив людей, которых в пятнадцатом году убивали царапины.

Ниже я вывожу заглавие докладной записки, жду, пока высохнут чернила, складываю бумагу вчетверо и подсовываю под короткую ножку стола. После истории с конвертами ещё одна бездоказательная бумага превратит меня либо в лжеца, либо в человека, которому зададут правильные вопросы раньше, чем я найду неправильные ответы.

Дверца печи выскальзывает из ухвата и падает на плиту. Стул опрокидывается, моё плечо упирается в простенок, согнутая рука закрывает затылок. В другой я по-прежнему держу перо и только по чёрной полосе на манжете замечаю, что раздавил его. Иван Матвеич поднимает дверцу, осматривает целую плиту и собирается пошутить, но Мария Феликсовна молча поворачивает к нему сахарницу крышкой вниз. Он вытирает ладони о штаны и уходит за проволокой.

— Опять? — спрашивает Гущин от двери.

Шинель на нём расстёгнута, под мышкой зажат свёрток с хлебом, а из правого рукава торчит нитка на месте пуговицы. Гущин ставит свёрток возле селёдки, поднимает мой стул и ждёт, пока я разогну пальцы.

— Печь упала.

— На японские снаряды ты спокойнее смотрел.

— Они падали снаружи.

Он не смеётся, хотя прежде обязательно рассмеялся бы, теперь только придвигает ко мне стакан. Вода выплёскивается на блюдце, когда я беру его обеими руками.

Гущин замечает торчащий из-под стола угол бумаги, вытаскивает сложенный лист и читает заглавие.

— Докладная записка о новом образце автоматического оружия. Хорошее применение для ножки.

— На таком основании она приносит меньше вреда.

— Ты хотя бы знаешь, кому её собирался нести?

— Ищу оружейника, который объяснит, где я ошибся.

Гущин собирает хлебной коркой селёдочное масло и разглядывает мои три столбца. В названия он не вчитывается, зато рисунок затвора поворачивает боком, как карту незнакомой бухты.

— В 25-м Восточно-Сибирском стрелковом полку служит капитан Шеметилло. Недавно он отобрал на складе китайские винтовки и довёл до припадка заведовавшего складом цейхвартера, потому что потребовал только те, у которых затвор ходит прямо, без поворота. Если ищешь человека, которому мало одного ствола, начни с него.

Ещё прошлой осенью из трёх батальонов Порт-Артурского крепостного пехотного полка сформировали 25-й Восточно-Сибирский стрелковый полк, а оставшийся батальон вошёл в 26-й вместе с прибывшими ротами. Приказ сменил шифровки на погонах и разнёс имущество по двум ведомостям, однако люди не успели разойтись так же аккуратно. Оружейники продолжали меняться инструментом, фельдфебели знали чужие недостачи, а офицеры заходили в прежнее собрание, пока им не напоминали о новом номере на двери.

— Где его найти?

Гущин называет казарму и фамилию старшего оружейника. Через час ему принимать караул, да мне и не нужен провожатый. Я переписываю на чистую половину листа только общий принцип, прячу лист с будущими названиями во внутренний карман и выхожу один.

У входа в полковую оружейную часовой замечает на моих погонах шифровку 26-го полка, потом лицо и колеблется, считать ли меня чужим. Старший оружейник 25-го полка решает за него. До осеннего разделения он служил в третьем батальоне старого крепостного полка, помнит меня по стрельбам и встречает не приветствием, а требованием вернуть отвёртку, которую наша рота взяла в сентябре.

— Если найдёте её у меня в кармане, можете оставить себе, — отвечаю ему я.

— В кармане офицера инструмент не пропадает. Он там получает чин и переводится в имущество личное.

Отвёртку я обещаю поискать, хотя молодой Стужёв едва ли знал о её существовании. Оружейник пропускает меня в длинное помещение, где на козлах лежат китайские винтовки. Возле крайнего окна капитан в расстёгнутом кителе проверяет затворы, откладывая тугие направо, исправные налево. Игнатий Брониславович Шеметилло теперь служит в 25-м Восточно-Сибирском стрелковом полку, но на его столе ещё стоит чернильница с выцарапанными буквами прежнего Порт-Артурского полка.

Он дослушивает представление, указывает на свободный край верстака и продолжает проверять затворы. Я кладу перед ним схему без будущих фамилий и названий, после чего объясняю оружие так, как сумел объяснить самому себе. Пистолетный патрон, съёмный коробчатый магазин, приклад и тяжёлый затвор, который после выстрела отходит назад, а затем возвращается пружиной.

Шеметилло берёт лист двумя пальцами, чтобы не испачкать его маслом, и просит назвать массу затвора, длину его хода и усилие пружины. Я трижды отвечаю, что не знаю. Тогда он вытаскивает из кобуры маузер, проверяет патронник, кладёт рядом один короткий патрон и один трёхлинейный.

— Вы принесли мне не чертёж, подпоручик, а желание стрелять часто. Таких желаний после начала войны набралось на отдельный склад.

— Я принёс задачу для боя, в котором винтовка мешает, а револьвера не хватает.

— Где происходит этот удобный для вашей бумаги бой?

— На палубе миноносца, в тесном каземате, внутри дома или хода сообщения. Там человек не выбирает мишень за две версты, ему сначала нужно развернуться, не вогнав ствол в стену, а потом выпустить больше семи пуль, прежде чем противник добежит последние двадцать шагов.

Капитан поднимает прицельную планку трёхлинейки ногтем и спрашивает, собираюсь ли я объявить бесполезными дальние деления. Приходится объяснять, что рота по-прежнему будет бить залпами по колонне, коннице или занятому склону, а «Максим» останется сильнее любого оружия, которое один человек унесёт на ремне. Я прошу не замену винтовке, а другой образец для другого расстояния.

— Хорошо сказано, — отвечает Шеметилло и возвращает лист. — Теперь докажите, что это не хорошая фраза.

Возле стены на двух брусьях лежат пять китайских винтовок. Их затворы ходят назад и вперёд без поворота рукояти, над ними уже примерена поперечная тяга, а на древесине остались свежие следы стамески. Капитан не ждёт человека из будущего, чтобы изобретать собственное оружие. Пока настоящих пулемётов не хватает, он собирается дать одному стрелку возможность перезаряжать сразу пять старых стволов.

— Я использую винтовки со склада, штатный патрон и работу полкового оружейника, — продолжает он. — Вы просите особый боеприпас, новый магазин, пружину неизвестной силы и железо, которого не умеете даже размерить. Отдать вам мастера означает снять его с ремонта оружия, которое стреляет сегодня.

— Мне нужен не ствол, а безопасный макет подачи.

— Вам сначала нужно выяснить, что именно вы доказываете. Принесите расстояние, размеры и хотя бы один опыт с тем оружием, которое уже существует. После этого я решу, стоит ли тратить казённую трубку.

Старший оружейник провожает меня до двери и напоминает об отвёртке. На улице схема мнётся в кулаке, однако рвать её я не решаюсь, ведь капитан выгнал меня не за невозможную мысль, а за попытку перескочить от мысли прямо к железу.

Вечером я занимаю пустой проход между кладовой и умывальней, ставлю на повороте два патронных ящика и натираю их углы мелом. Гущин приводит ефрейтора Медведева, самого широкоплечего человека в отделении, но от участия не отказывается и сам, поскольку спорит, что в таком проходе достаточно снять штык.

Первый раз Медведев проходит колено с трёхлинейкой по всем правилам, цепляет штыком потолочную балку и оставляет на ней белую царапину. Без штыка ствол минует балку, зато приклад ударяется о косяк, когда ефрейтор переносит огонь на второй ящик. Гущин берёт винтовку короче, почти у середины ложи, и выигрывает два деления секундной стрелки, однако так держать её удобно лишь до первого выстрела.

Мой незаряженный наган поворачивается вместе с кистью, не задевая стен, но после седьмого нажатия Гущин откидывает зарядную дверцу, проворачивает барабан и принимается по одной выталкивать воображаемые гильзы, после чего усмехается.

— Противник подождёт, пока ваше благородие выковырнет гильзы.

— Именно это и запишем.

Мы меняем ширину прохода, пробуем входить справа и слева, затем повторяем всё в шинелях. К полуночи мел с ящиков переходит на рукава, Медведев сбивает костяшки, а на обороте схемы появляются длина оружия, при которой он перестаёт задевать оба угла, еще расстояние, дальше которого короткий ствол не должен спорить с винтовкой. Это ещё не испытание, достойное комиссии, зато теперь у хорошей фразы появляются тесный проход, три участника и двенадцать неудачных разворотов.

Утром я иду не к Шеметилло, а в крепостную артиллерийскую мастерскую. За стеной работает токарный станок, приводной ремень шлёпает по шкиву, а старший мастер читает мою бумагу возле двери, не приглашая внутрь. До вечера ему нужно вернуть на батарею два орудийных замка и восстановить лебёдку подачи, поэтому неведомая скорострельная затея интересует его меньше треснувшей шестерни.

— Без наряда я не возьму даже обрезок, — говорит он. — С нарядом возьму, когда его подпишет офицер, отвечающий за опыт.

Я прошу не делать деталь, а показать, где мастерская откажется от неё. Он уже собирается вернуть лист, но замечает нарисованную коробку и проводит грязным ногтем по прямому углу.

— Вы хотите гнуть это из листа, а штамп тоже принесли в кармане?

— Значит, для одного образца нужна труба.

— Для одного можно выбрать трубу и прорезать окна, только это ещё не значит, что сотню таких коробок изготовят одинаково. Магазин кто рассчитывал?

— Никто.

— Тогда начните с него. Затвор без патронов ходит превосходно даже в письменном столе.

Больше он ничего не обещает, но карандашом пишет на полях, какую трубу сможет поискать среди обрезков, если появится подписанный наряд. Я возвращаюсь в оружейную 25-го полка не с просьбой поверить мне, а с испачканной мелом ведомостью, замечаниями мастерской и синей костяшкой Медведева, который идёт рядом, чтобы лично объяснить, как винтовка встретилась с косяком.

Шеметилло заставляет повторить опыт в узком проходе своей оружейной. Сначала он посылает Медведева, затем проходит сам, а на втором повороте ствол китайской винтовки с сухим стуком упирается в стойку. Капитан не меняется в лице, только отступает на шаг и велит старшему оружейнику переставить ящик ещё ближе.

После третьего прохода он подписывает наряд на обрезок трубы, две болванки разной массы и изготовление одного магазина. Ствола, ударника и живых патронов макет не получит. Из стреляных гильз и пуль, вынутых из отбракованных маузеровских патронов, мастер соберёт два десятка учебных болванок без пороха и капсюлей. Механизм должен будет подавать их вручную и не утыкать носом в край условного патронника.

— К станку вас никто не подпустит, — говорит Шеметилло. — Мастер отвечает за железо, я за устройство опыта. Вы принесли боевую задачу, поэтому на вас останутся материалы, журнал и каждая задержка. Если из ста проходов один патрон встанет поперёк, вы его запишете, а не спрячете в карман ради красивого итога.

Он пододвигает журнал, кладёт сверху подписанный наряд и оставляет рядом карандаш. На первой странице я переписываю перечень выданного железа, ниже ставлю три графы для номера прохода, задержки и замечания мастера, напильник остаётся лежать у тисков, где ему и место.

Первые два вечера я не касаюсь ни станка, ни напильника. В артиллерийской мастерской старший мастер выбирает трубу, его помощник обрабатывает болванку, а я ношу между ними наряд, сверяю выданное железо и записываю размеры, которые они меняют по ходу работы. Когда детали переходят в оружейную 25-го полка, мне дают рукоять испытательного макета и журнал, даже заусенец я обязан показать оружейнику, а не снимать самовольно.

На третьем вечере макет мнёт вторую гильзу, на следующем подаёт шесть патронов подряд и ставит седьмой поперёк. Старший оружейник подгибает края магазина, меняет угол подачи на толщину ногтя, затем требует повторить весь счёт. После очередного перекоса он выдёргивает магазин так резко, что безопасные патроны рассыпаются по верстаку и один закатывается под шкаф.

Я собираю их, ставлю донцами к краю стола и замечаю, что длинный ряд сам уходит дугой. Узкие плечи гильз сходятся плотнее, донца расходятся, поэтому прямой магазин заставляет каждый следующий патрон давить на соседний боком. Перед глазами всплывает не затвор ППС, а его длинный изогнутый коробчатый магазин, который я прежде считал всего лишь удобной формой.

— Мы нарисовали его прямым, — говорю я.

Оружейник смотрит на испорченный лист и спрашивает, не предлагаю ли я переделать двухдневную работу из-за картинки, увиденной когда-то у патрульного. Вместо ответа я укладываю на стол все двадцать патронов. Шеметилло, пришедший проверить свою пятиствольную раму, прижимает ряд линейкой сначала у пуль, затем у донец, долго рассматривает оставшийся между гильзами просвет и только после этого велит мастеру вырезать деревянный шаблон по получившейся дуге.

Новый секторный магазин появляется через два вечера. Первые двенадцать патронов проходят без задержки, тринадцатый утыкается, а на семнадцатом защёлка не выдерживает и магазин падает на пол. Оружейник усиливает крепление, мастер подбирает другую пружину, а я снова заряжаю двадцать безопасных патронов и начинаю запись с единицы. К восьмому вечеру макет совершает восемьдесят шесть чистых проходов из ста; этого мало для оружия, но достаточно, чтобы Шеметилло не вернул наряд в артиллерийскую мастерскую.

Оружия мы не получаем. Нет ствола, ударного механизма, рассчитанного затвора и уверенности, что выбранная пружина переживёт хотя бы сотню настоящих выстрелов. Зато у капитана теперь лежат рабочая форма магазина, перечень задержек и описание боя, ради которого имеет смысл продолжать. Его собственная рама уже соединяет пять китайских винтовок, однако деревянные брусья подпрыгивают при общем спуске. В оружейной спорят, разводить ли выстрелы последовательно или выпускать один залп. Ни одна машина ещё не готова к бою, хотя обе перестали быть разговорами за столом.

Моя настоящая служба всё это время никуда не исчезала. Днём я свожу фактические курсы выходивших кораблей, сверяю сигналы постов и переношу на кальку места, где японское прикрытие повторяло прежний путь. Зато вечера, свободные от дежурства, уходят Шеметилло. Оружейная не знает о моих старых картах, потому что им незачем знать.

Тридцатого марта дежурный писарь кладёт на мой стол распоряжение о ночной разведке. Такие листы проходят через меня с тех пор, как Макаров потребовал наносить на карту фактические маршруты. Поэтому утром я должен буду отметить время возвращения и отклонение от назначенного курса.

К островам Эллиот направляют восемь миноносцев. В первом отряде идут «Боевой», «Грозовой», «Выносливый» и «Бесшумный», во втором стоят «Сторожевой», «Расторопный», «Страшный» и «Смелый». Ниже предписано закрыть кильватерные огни при подходе к островам, чтобы не выдать отряд неприятелю.

Я читаю второй ряд ещё раз. На «Страшном» уже установили пятиствольную картечницу Норденфельда, снятую по требованию лейтенанта Малеева с затонувшего японского брандера. Никто пока не ждал моей подсказки, чтобы усилить корабль, однако лишние стволы не удержат его в кильватере.

В прежней жизни два последних миноносца исчезли ночью из общего строя. «Смелый» вернулся, «Страшный» несколько часов шёл рядом с японцами, приняв их за своих, а на рассвете погиб. Вслед за ним из гавани вышел Макаров, и к полудню вода закрылась над «Петропавловском».

До сих пор память приносила события кусками, отделяя результат от причины. Теперь передо мной лежат названия в порядке строя и распоряжение закрыть огни. Между ними остаётся простой вопрос, который можно проверить без рассказа о будущем. Что увидит последняя пара, когда головной корабль повернёт в дожде, а огонь его кормы исчезнет?

Я переписываю лист в журнал, ставлю время получения и возвращаю копию писарю, после чего беру кальку с прежними маршрутами. Голубой пропуск, выданный для сбора фактических курсов, действует до конца месяца и открывает дорогу на посты и корабли, командиру «Смелого» предстоит пройти там, где утром появится новая линия.

На Тигровом Хвосте уже разводят пары. Между угольными вагонами видны четыре тонкие трубы, возле сходни матросы принимают ящики и ругаются из-за оборванной ручки. Часовой называет «Смелый», сверяет мою фамилию с пропуском и спрашивает, по какому делу нужен командир.

— Хочу узнать, как он увидит поворот отряда после того, как головной закроет огонь.

Матрос смотрит на тёмную воду за моей спиной, затем на кальку под мышкой и отступает от сходни.

— Подождите здесь, ваше благородие.

Командир «Смелого» выходит к сходне без фуражки, на ходу застёгивая воротник кителя. За ним тянется вахтенный с жестяной кружкой, но лейтенант забирает у него только свёрнутые перчатки и останавливается по другую сторону цепи.

Я пришёл сюда не потому, что тридцать дней берёг единственно верную мысль до последних трёх часов. До сегодняшнего утра у меня не было самой задачи. Я знал только конец. «Страшный» отстанет, примет японцев за своих и погибнет. Следом Макаров выведет эскадру, после чего вода сомкнётся над «Петропавловском». Память не сохранила ни приказа, ни строя, ни той минуты, когда ещё можно вмешаться. Попробуй я предупредить раньше, всё свелось бы к туманному «когда-нибудь ночью этот миноносец потеряется». После записки о пяти пароходах и обысков такое пророчество не изменило бы приказа, зато вернуло бы меня под постоянный караул.

Сегодня через мой стол впервые прошёл настоящий лист ночной разведки. В нём сошлись дата, «Страшный» со «Смелым» в хвосте строя и распоряжение закрыть кильватерные огни. Только тогда память о гибели превратилась из рассказа о будущем в проверяемую недоговорённость действующего приказа.

Сначала я сделал то, на что имел право. Отметил в журнале условие о закрытии огней, а к копии приложил вопрос о едином порядке действий для корабля, потерявшего из виду передний мателот до места сбора. Дежурный писарь не принял лист без подписи начальника отделения, поскольку изменение походного приказа не входило в наше ведение. Волина я не застал, его вызвали на Золотую гору с картами ночных пеленгов. Посланный туда унтер вернулся с устным ответом Мансурова. Вопрос рассмотрят после подтверждения морской частью. К готовящемуся отряду без вызова не обращаться. Копия осталась у меня, а журнал попали лишь время попытки передачи да отказ писаря.

Законный путь шёл через Мансурова в морскую часть, затем к Бубнову, от него к командирам. В обычный день он занял бы несколько часов, зато был бы единственно правильным. Сегодня до выхода оставалось меньше трёх, а на миноносцах уже разводили пары. После отхода приказ пришлось бы исправлять фонарём сквозь дождь. Я мог подчиниться, дождаться возвращения, утром доказать всё по фактическим курсам. Если бы вернулись все.

Поэтому сходня «Смелого» была не первой попыткой, а последней. Сюда я пришёл после очередного отказа, когда вопрос ещё можно было задать человеку, которому ночью предстояло отвечать на него кораблём. Бахирев мог велеть прогнать меня, тогда оставалось бы лишь смотреть вслед. Если выслушает, за самовольство я заплачу после выхода. Другого хода уже нет.

— Вы спрашивали, как я увижу поворот отряда после того, как головной закроет огонь?

— Так точно.

— Какое отделение?

— Разведывательное отделение штаба крепости.

— Кто вас прислал?

До этого вопроса я успел дойти один. Дальше начиналась та часть, ради которой человек обычно придумывает начальника, поручение или хотя бы недослышанную фамилию.

— Никто.

Михаил Коронатович Бахирев перестаёт застёгивать воротник.

— Повторите.

— Я пришёл самовольно.

На Тигровом Хвосте разводят пары восемь миноносцев, угольные вагоны стоят поперёк проезда, с «Расторопного» требуют маслёнку, которую кто-то унёс на «Сторожевой», а до выхода остаётся меньше трёх часов. Сухопутный офицер с калькой под мышкой и признанием в самовольстве занимает в этом порядке место между оборванной ручкой ящика и потерянной маслёнкой.

Я подаю голубой пропуск. Бахирев читает о сборе фактических курсов, переворачивает картон и проводит ногтем по печати.

— Здесь разрешено записывать, где корабли прошли, после возвращения. Про сегодняшнее распоряжение и право лезть к командиру перед выходом здесь ничего нет.

— Нет.

— Тогда какого пехотный подпоручик явился к миноносцу, куда его никто не посылал?

— Если дождь закроет головной огонь, два последних корабля могут не увидеть поворота.

Бахирев смотрит на кальку, потом на часового.

— В портовую контору. Соединиться с разведывательным отделением. Спросить, направляли ли к ночному отряду подпоручика Стужева. Фамилию передайте по буквам.

Вахтенный передаёт кружку матросу и уходит между вагонами. Пропуск Бахирев не возвращает.

Последние недели за мной уже не ходил мастеровой с чересчур хорошо начищенными сапогами. После обысков, за которыми последовали двенадцать дней пустых проверок, наружное наблюдение заменили пропуском, подписями в журналах и обязанностью объяснять каждый использованный лист. Мне разрешили ходить одному. Между возможностью прийти и правом вмешаться оставалась щель. Ею я воспользовался.

Бахирев закрывает эту щель пальцем, прижавшим мой пропуск к ладони.

— Пока соединяют, говорите. Одним предложением.

— В приказе велено закрыть кильватерные огни при подходе к островам. «Страшный» и «Смелый» идут последними. Если передний мателот повернёт в дожде, а его кормовой огонь исчезнет, по какому сигналу последние два корабля узнают о повороте?

— Увидят сигнал головного.

— Если не увидят?

— Повторит промежуточный.

— В какой последовательности и что делать до повторения?

Бахирев не отвечает. За его плечом торпедисты стягивают брезент с аппарата, пока у кормового фонаря парусник примеряет новый чехол. Каждое действие кому-то назначено. Только у потерянного огня нет назначенного продолжения.

— Вы заранее решили, что потеряется мой корабль?

— Я увидел последние два названия и условие о закрытии огней. Этого достаточно для вопроса.

— Для вопроса, — повторяет Бахирев. — Старшего сигнальщика сюда.

Сигнальный квартирмейстер приходит с закопчённым стеклом кормового фонаря в руках. Бахирев спрашивает, что тот станет делать, если передний мателот закроет огонь прежде, чем до «Смелого» дойдёт сигнал поворота.

— Повторю вызов, ваше благородие.

— Ответа нет.

Квартирмейстер косится на таблицу, висящую внутри тамбура.

— Уменьшу ход, чтобы не наскочить.

Рулевой, вызванный следом, отвечает иначе. Он сохранит курс, пока не увидит землю, ведь остановившийся ночью миноносец скорее найдёт товарища форштевнем, чем фонарём. Мичман, услышав последние слова, выбирает третий путь, собираясь повернуть к Саньшантао, где после атаки назначен сбор. Что делать кораблю, потерявшему колонну ещё до островов, в приказе не сказано.

Я записываю три ответа один под другим, Бахирев забирает книжку.

— Какого ответа добивались?

Вопрос поставлен так, чтобы вместе с ответом я принял ответственность за восемь кораблей. Я уже делал это с конвертами, когда думал, что знание конца даёт право перескочить через середину.

— Его должны выбрать морские командиры. Я могу только показать место, где один приказ превращается в три.

Из-за вагонов возвращается вахтенный. Теперь кружки у него нет, зато в руке сложенный вдвое лист с карандашной строкой.

— Из отделения ответили, ваше благородие. Подпоручика Стужева к отряду не направляли. На корабли не допускать, пропуск изъять, задержать у сходни. За ним выслан ротмистр Дитрих.

Бахирев сравнивает сообщение с голубым картоном, словно один из них ещё может оказаться поддельным.

— Вы знали, что ответят именно так?

— Знал.

— И всё же пришли.

Бахирев передаёт пропуск вахтенному, но мою книжку оставляет у себя.

— Подпоручика с места не выпускать. Оружия не отбирать, пока не потребует ротмистр. На корабль не пускать ни под каким предлогом.

Мне указывают на перевёрнутый ящик у складской стены. Гауптвахты здесь нет. Рядом грузят уголь, в двух шагах проходят матросы, часовой не приставляет штык. Но стоит мне подняться, вахтенный перестаёт смотреть на сходню и поворачивается всем корпусом. Свобода кончается не решёткой, а одним человеком, которому приказано не дать сделать третий шаг.

Бахирев уходит по настилу к «Сторожевому», держа мою книжку под мышкой. Я не вижу его доклада Бубнову, не слышу четвёртого ответа Юрасовского со «Страшного», предложившего застопорить машину и ждать отряд. Не вижу, как за Елисеевым посылают на «Боевой». До меня доносятся лишь отдельные команды да три коротких проблеска, когда на кораблях начинают проверять фонари.

Вскоре приезжает Дитрих в пролётке, которую извозчик не успевает остановить у ворот. Лошадь проходит ещё несколько саженей, ротмистр спрыгивает на ходу и возвращается пешком. Следом из-за складов появляется Бахирев.

Он отдаёт Дитриху мой пропуск и книжку.

— Ваш подпоручик явился без распоряжения, использовал служебную бумагу не по назначению и вмешался в подготовку отряда.

— До этого места наши мнения совпадают, — отвечает Дитрих.

— Тогда запишите и остальное. Я спросил троих на своём корабле и получил три разных действия. Бубнов спросил четвёртого командира и получил четвёртое. Сейчас приказ переделывают.

— Вы просите отпустить его?

— Нет. Забирайте. Если вопрос оказался пустым, я сам бы подписал требование о гауптвахте. Но пустым он не оказался. Если в вашем протоколе останется только самовольство, я напишу второй рапорт.

Дитрих кладёт книжку поверх пропуска и впервые смотрит на меня.

Бахирев возвращается на корабль. Цепь размыкают не для меня, а чтобы пропустить тележку с угольными мешками.

На Золотой горе Дитрих выкладывает перед Мансуровым голубой пропуск, сообщение от пристани, мою книжку. Сам я остаюсь стоять у двери.

— Мы сняли наружное наблюдение, чтобы вы могли работать, — говорит ротмистр. — Вы приняли отсутствие провожатого за отсутствие ограничений.

— Нет. Я рассчитывал успеть раньше, чем ограничение сработает.

— Это вам удалось.

Мансуров читает сообщение с тремя ответами, не поднимая головы.

— Каким образом сегодняшнее распоряжение оказалось у вас?

— Такие листы проходят через меня для последующей прокладки фактических курсов. Я зарегистрировал приказ, увидел порядок кораблей и условие о закрытии огней.

— То есть доступ был законным, а использовали вы его не по назначению.

— Так точно.

Волин забирает книжку, проводит ногтем по названиям «Страшный» и «Смелый».

— Вы могли прийти ко мне.

— Я приходил. Вас уже вызвали сюда. Писарь не принял вопрос без вашей подписи, посланный унтер вернулся с ответом Мансурова ждать подтверждения морской части. До выхода осталось меньше трёх часов.

— Поэтому вы решили сэкономить время за наш счёт.

— За свой.

— Счёт пока выписывает начальство, — отрезает Мансуров.

Телефон звонит прежде, чем он придвигает чистый бланк. Дежурный соединяет с портовой конторой, где требуют Мансурова лично. В трубке трещит, голос приходится переспрашивать дважды. Мансуров что то записывает, потом закрывает ладонью раструб.

— Бубнов.

Разговор продолжается ещё минуту. Из ответов Мансурова мы слышим только «да», «задержан», «нет, взыскание не наложено», «повторите последнее». Закончив, он вешает трубку и поворачивает лист к Дитриху.

— Капитан второго ранга Бубнов просит занести дословно: «Подпоручик Стужев поступил самовольно и превысил назначение пропуска. Одновременно поставленный им вопрос обнаружил отсутствие общего порядка действий при потере кильватерных огней. Лейтенант Бахирев получил три различных ответа, я — четвёртый. Дополнение к приказу составлено и проверяется. До возвращения отрядов прошу взыскания не налагать. Рапорт о нарушении и пользе сообщения представлю одним документом».

Дитрих переписывает текст, не сокращая ни одного слова.

— Он не просит освободить вас, — замечает Мансуров.

— Я слышал.

— Хорошо, потому что освобождать вас никто не собирается. До возвращения отрядов останетесь на Золотой горе в распоряжении отделения под личную ответственность ротмистра Дитриха. Пропуск приостановить. На корабли и портовые посты не допускать. С горы без приказа не спускаться.

Дитрих перечёркивает срок на голубом картоне. Ниже выводит «Действие приостановлено», ставит время и подпись.

— Гауптвахту отложили не за заслуги, — говорит он. — Два морских офицера потребовали, чтобы сначала проверили результат. Если ночью ни один огонь не потеряется, у Бубнова останется только рапорт, а у вас — самовольство.

— А если потеряется?

— Тогда самовольство останется всё равно.

Перед половиной шестого с Тигрового Хвоста прибывает посыльный. В запечатанном пакете лежит копия дополнения к ночному приказу. Корабль, потерявший передний огонь, должен сохранять назначенные курс и ход, повторяя условный вызов. Сосед на траверзе передаёт сигнал поперёк строя, после чего получивший оба вызова отвечает каждому отдельно. В двух колоннах появляются четыре поперечные пары.

Проверку проводили без меня. Первую ложную передачу на «Бесшумном» перепутали, во второй раз «Смелый» ответил не тому кораблю. Лишь с третьей попытки сигнал прошёл назад, пересёк строй и вернулся к головным. После этого Бубнов переставил корабли, поставив за «Сторожевым» «Страшный», следом «Смелый», последним «Расторопный». Там четыре пары, единый порядок при потере огней, восемь подписей.

Перед половиной седьмого миноносцы отходят от причалов. Левую колонну ведёт «Боевой», за ним идут «Грозовой», «Выносливый» и «Бесшумный». Справа держатся «Сторожевой», «Страшный», «Смелый» и «Расторопный». Между колоннами остаётся столько воды, что в тихую погоду можно перекричаться, однако дым восьми кораблей превращает ближайшую трубу в серую тень.

На выходе Елисеев проводит последнюю проверку. Сигнал поворота проходит назад, пересекает строй, возвращается к головным за две минуты. На «Страшном» отвечают с опозданием, поэтому Бубнов заставляет повторить. Второй раз Юрасовский укладывается в назначенное время.

Потом две цепочки слабых огней уходят к островам и исчезают.

В десять часов семнадцать минут дождь закрывает восточный пост. Наблюдатель успевает увидеть, как в правой колонне пропадает передний огонь, затем теряет всю группу. Через две минуты из темноты приходит повторный вызов, причём не с головы отряда, а поперёк, от левой колонны. Ему отвечает корабль справа. Потом сигнал уходит назад, возвращается ещё раз.

Никто на Золотой горе не знает, чьи именно огни потеряны. Мы можем только записать четыре времени и то, что общий ход не уменьшился. Дождь проходит через пять минут. Восемь точек снова появляются двумя неровными рядами.

Строй пережил настоящую потерю сигнала раньше, чем встретил неприятеля.

Волин велит запросить подтверждение у южного поста, получает другое время, заставляет телефониста повторить, оставляет обе цифры в черновом журнале. Победить темноту одним удачным сигналом нельзя. Можно только не дать чистовику спрятать несовпадение.

После полуночи на стол кладут вторую карту.

Восточнее рейда на ней уже лежит красная полоса русского заграждения. Его поставили ещё до нынешней разведки в коридоре, которым японские корабли прикрытия шесть раз отходили от Артура. Самой постановки я не видел, и моя работа закончилась повторявшимися пеленгами. Хрущов рассчитал сектор, Макаров утвердил решение, минная часть выполнила приказ без сухопутного подпоручика на палубе.

В отделение вернулась только исполнительная выписка. Точных номеров и промежутков на ней нет. Обозначены закрытый район, безопасная кромка для своих кораблей, расширенный восточный край, поскольку контрольные пеленги разошлись. Привычный японский проход теперь заминирован, но море от этого не обязано направлять неприятеля по старой линии.

В три часа двенадцать минут южный пост передаёт три низких огня у внешнего рейда.

Они идут без установленного вызова, пересекают обычную дугу манёвра эскадры, исчезают прежде, чем соседний наблюдатель подтверждает число. Дежурный сначала пишет на полях «свои миноносцы», потом зачёркивает. Оба русских отряда находятся у Эллиотов, портовые катера стоят за боном, выходов минной части этой ночью не назначено.

В прежней жизни Макаров принял бы эти огни за возвращавшиеся корабли. Сегодня каждому русскому движению назначены курс, время и сигнал. Три точки не помещаются ни в одну строку.

— Японский заградитель, — говорю я.

Волин не поднимает головы.

— На основании чего?

— На основании того, что русских там нет.

— Это основание для слова «неопознаны». Заградителя никто не видел.

Он переносит оба пеленга на отдельную кальку, штрихует полосу поперёк привычного маневренного места. Рядом записывает, что движение не опознано, район не обследован, до контрольного траления повторных эволюций не производить.

Дитрих ставит подпись свидетеля под показаниями постов и смотрит на меня.

— Вы знали, где появятся огни?

— Знал, где нужно не принять их за свои.

— Это разные ответы.

— Поэтому в журнале останется ответ наблюдателя.

Он записывает и мой.

На карте остаются две разные опасности. Восточнее лежит закрытый район русского заграждения с расширенной границей погрешности. Ближе к рейду тянется полоса неизвестного ночного движения, где мин никто не видел. Если их соединить, безопасный проход исчезнет. Если перепутать, корабль можно увести от предполагаемой японской мины прямо на русскую.

Первый вызов с востока замечают в четыре часа сорок одну минуту.

Низкая белая точка вспыхивает дважды, выдерживает паузу и повторяет суточный номер второго отряда. Левее отвечает «Боевой». Сигналы проходят назад двумя неровными цепочками.

— «Расторопный» подтвердил, — говорит наблюдатель. — Оба отряда в сборе.

Следом приходит донесение со «Сторожевого». В десять семнадцать потеряны передние огни, курс и ход сохранены, связь по поперечным парам восстановлена в десять девятнадцать. Отсутствующих нет.

Так «Страшный» со «Смелым» возвращаются вместе со всеми. Ночь светлее не стала, восемь командиров не поверили подпоручику на слово. В нужную минуту огонь исчез точно так же, как прежде. Только теперь у потерявшего его корабля остался второй сосед, а вместе с ним две минуты, в течение которых никто не пытался исправить темноту собственным решением.

Телефон на южной стене звонит прежде, чем я успеваю закрыть журнал.

Впереди русских колонн замечены четыре корабля. Они идут малым ходом с юго-востока, после первого вызова курса не меняют. Передний пост видит четыре низких корпуса, восточный различает только трубы да слабый кормовой огонь.

Они держатся западнее русского заграждения. Прежний коридор отхода закрыт, поэтому теперь между японскими кораблями и рейдом остаётся меньше свободной воды, а навстречу идут сразу две русские колонны.

Миноносцы запрашивают отзыв. Ответ приходит с задержкой и не совпадает с суточной таблицей в двух последних знаках.

Я когда-то знал их названия. «Икадзути», «Инадзума», «Акебоно», «Оборо». Четыре истребителя, прикрывавшие минную постановку, должны были встретить один потерявшийся «Страшный». Теперь из тумана на них выходят две русские колонны.

Бубнов не знает названий и не нуждается в них. У него есть неверный отзыв, встречный курс и восемь кораблей, которые ночью расписались под одинаковым приказом.

Головные расходятся. Вторые мателоты повторяют поворот, хвосты задерживаются на прежнем курсе, чтобы не навалиться друг на друга. Между русскими колоннами раскрывается тёмный проход. Четыре японца входят в него, видя лишь отдельные огни.

Первая вспышка появляется справа. Почти одновременно отвечает левая колонна. Через несколько секунд между ними проходит белая полоса торпедного следа.

Звук приходит на Золотую гору одним тяжёлым толчком.

До этого залпа я знал, чем закончится утро. Знал, где затонет «Страшный», по какой дуге Макаров поведёт эскадру и в какую минуту над «Петропавловском» поднимется чёрный столб.

Теперь утро, которое я помнил, кончилось раньше рассвета.

Первый залп я вижу прежде, чем слышу. В оконном стекле проступает отражение комнаты, затем рама вздрагивает, чернильница подпрыгивает и синяя капля ползёт по кальке к внешнему рейду. Лишь после снизу докатывается тяжёлый удар, словно в темноте захлопнули ворота, за которыми осталось море.

На телефонном столе разом дребезжат звонки южной и восточной линий, один пост кричит о вспышках справа, другой о вспышках слева. Оба наблюдателя уверены, что видят головные корабли, хотя по их пеленгам смотреть они должны в разные стороны.

— По одному, сукины дети! — кричит телефонист, прижимая микротелефонную трубку к уху. — Кто стреляет?

Ответ тонет в треске, по горе прокатываются частые удары, за ними два тяжёлых. Восемь миноносцев на карте остаются карандашными чёрточками, пока Волин не находит в показаниях постов то, ради чего перед выходом переделывали приказ.

— Правый хвост вызывает левый.

Из дыма проступают два коротких проблеска, им отвечает огонь поперёк строя, а следом сзади приходит новый вызов. Не видя головных, корабли находят вторых соседей и повторяют поворот парами.

Дитрих держит ладонь на спинке моего стула, точно к миноносцам можно сбежать по кальке.

— Ваша выдумка работает. Моряки сделали её пригодной.

Телефонист требует тишины поднятым пальцем и слушает, побелев вокруг рта.

— Противник между колоннами… наши бьют с обоих бортов… торпеда прошла через правую. Чья — не видят.

Писарь перестаёт дышать, пока Волин ставит рядом с ночной проверкой время 4.44 и тянется за следующей калькой. «Страшный» не отстал, «Смелый» не ушёл один, все восемь кораблей вместе добрались до той минуты, когда прежнее утро уже пожирало людей. Мне следовало бы обрадоваться, но за окном теперь стреляют по будущему, которого я не знаю.

Писарь приносит запечатанную папку для командира «Баяна». Оба фельдъегеря заняты, портовый посыльный ушёл на «Петропавловск», и Мансуров, посмотрев сначала на Дитриха, потом на меня, решает воспользоваться единственным достоинством арестованного курьера. Его местонахождение всегда известно начальству.

— Доставите к портовой стенке и передадите морской части вместе с пакетом. Оба предмета желательно вернуть неиспорченными.

Сургуч ещё тёплый, а в папке перечислено только то, что видели посты. Наши отряды держатся вместе, встречены корабли с неверным отзывом, место эскадренных поворотов до траления считать сомнительным.

— Доставите и вернётесь, — говорит Мансуров.

Двуколка скачет вниз, папка бьёт меня по рёбрам, а за крышами вспыхивает море, залпы вырезают из тумана трубы, мачты, бегущих к гавани людей. У ворот по рельсам катят патронные ящики, дым смешался с паром, во рту стоит вкус старой монеты.

У стенки дежурный морской офицер сверяет печать и отказывается взять папку, потому что её приказано вручить командиру лично. Мне указывают на шестивёсельный ял, Дитриху велено ждать моего возвращения на берегу, однако офицер уже смотрит на проход в боне, где катера растаскивают створку.

— Если успеет.

Дитрих велит сдать пакет, получить расписку и вернуться.

В гавани вода черна от угольной пыли, вёсла режут радужные пятна масла. «Баян» стоит у прохода и дымит всеми четырьмя трубами, с каждым гребком вырастая над ялом, пока его борт не заслоняет небо.

Нас швыряет о кранец. Одной рукой я хватаюсь за штормтрап, другой держу папку под кителем и между двумя толчками успеваю попасть сапогом на ступеньку.

Вахтенный мичман суёт папку рассыльному и велит мне ждать расписку у трапа.

Сигнальщик на мостике кричит прежде всех.

— С Золотой горы! Наши миноносцы ведут бой с неприятелем. «Баяну» выходить немедленно!

Телеграф отбивает приказ, у яла отпускают фалин.

Я бросаюсь к трапу, но мичман ловит меня поперёк груди, и выслушав объяснение о доставленном пакете и необходимости вернуться, награждает одним насмешливо коротким словом. «Поздравляю».

Пока гребцы наваливаются на вёсла, старшина видит выбираемый трап и разводит руками, но между нами уже вскипает вода от правого винта.

Палуба уходит из-под ног, «Баян» разворачивает нос к проходу, город начинает скользить мимо борта.

Капитан первого ранга Вирен спускается с мостика с калькой из пакета в руке, щурясь воспалёнными после ночи глазами.

— Стужев?

— Так точно.

— Тот самый сухопутный офицер?

— Я должен вернуться на Золотую гору.

Вирен смотрит за корму, где ял уже растворяется среди катеров.

— Вплавь не разрешаю, шлюпку ради вас спускать тоже. На мостике будете мешать, у орудий вас пристрелят свои. Идите в нижний перевязочный пункт. Доктор найдёт применение двум рукам.

Он уже проходит мимо, но оборачивается на звон шпор.

— Снимите. На корабле от кавалерии больше вреда, чем от пользы.

Матрос ведёт меня вниз, и за первой дверью пропадает утро, а за второй исчезает море. Остаются жёлтые лампы, лестницы и дрожь машин, которая входит через подошвы и застревает в зубах, пока «Баян» набирает ход.

В перевязочном пункте пахнет карболкой и нагретой пробкой. Бутыли привязаны к стойкам, тазы к столу, ящик с пилами к переборке. Санитары раскладывают инструменты по белым полотенцам.

Доктор Метцнер оглядывает меня от мокрых сапог до пехотных погон.

— Что у вас?

— Ничего.

— Тогда можете подождать. Ненадолго.

Выслушав приказ Вирена, Метцнер даёт мне журнал и усаживает у входа.

— Фамилия, часть, характер ранения. Если человек без сознания, ищите бирку. Нет бирки, записывайте приметы. Догадки оставьте штабу.

Я кладу на стол карандаш и снимаю шпоры, но носовое восьмидюймовое орудие стреляет прежде, чем они перестают звенеть в кармане.

Внутри корпуса выстрел становится давлением, которое сжимает грудь, ударяет в подошвы и раскачивает лампы. Эмалированный таз срывается с полки, но молодой санитар успевает поймать его коленом.

— Далеко ещё, — говорит Метцнер.

— До чего?

— До нас.

Наверху вступают шестидюймовки, и между выстрелами слышны топот босых ног, скрежет подъёмника боезапаса и гул вентилятора, который втягивает горький пороховой дым, перебивающий карболку.

Переговорная труба хрипит голосом, которому приходится пробиваться сквозь весь корабль.

— Впереди наши миноносцы… семь на ходу… один остановился…

Кто-то у трубы спрашивает название, но ответа нет, и пока наверху семь кораблей идут, а один стоит, карандаш ломается у меня в пальцах.

В прежнем утре «Страшный» лишился хода после попадания в заряженный минный аппарат, но прежнее утро закончилось на первом залпе и теперь остановиться мог любой из восьми.

— Ещё карандаш, — говорит Метцнер.

— Там пятьдесят семь человек.

— На крейсере пятьсот семьдесят три. Число становится человеком, когда его кладут передо мной.

Я надеялся вырвать «Страшный» из истории, как неверную строку из донесения, однако история оказалась прочнее бумаги и согласилась лишь убивать его при свидетелях.

Первый японский снаряд ложится рядом с «Баяном», и хотя столба воды мы не видим, по борту проходит россыпь мелких ударов. Второй взрывается дальше, зато третий ударяет в море так близко, что корпус принимает волну всей скулой, лампы гаснут и в темноте кто-то роняет металлический лоток.

Носовое орудие стреляет снова, и свет возвращается рывком.

Молодой санитар стоит на том же месте, прижимая лоток к животу, когда я спрашиваю его имя, недоверчиво хмурится, но ответить не успевает, потому что в дверь уже вталкивают носилки.

У сигнальщика почти нет нижней челюсти, а поддерживающий её бинт проваливается в рот. Он в сознании, пытается говорить, захлёбывается и бьёт кулаком по носилкам.

Я спрашиваю фамилию и тут же понимаю, что сделал.

Метцнер вводит иглу, санитар разрезает ворот рубахи. Раненый не сводит с меня яростных глаз, пытаясь заставить нас понять хоть одно слово.

Кровь пузырится у него на языке.

Фамилию я нахожу на жестяной бирке, но последняя буква выходит похожей на другую, поэтому я стираю и пишу снова. Если человек умрёт, этой записи предстоит остаться вместо лица.

«Баян» даёт бортовой залп.

В ушах остаётся ровный писк. Я вижу, как Метцнер отдаёт распоряжения, как раненый выгибается на клеёнке, но слова возвращаются лишь вместе со скрежетом и протяжным воем металла. Ответный снаряд, разорвавшийся у носового каземата, перебил паровую трубу, поэтому санитары перехватывают матроса с обваренной грудью, следом несут ещё двоих, а пустые строки журнала исчезают, пока новый залп не заглушает крики.

— Врача в носовой каземат! — кричат с трапа.

Метцнер хватает сумку и кивает мне.

— Носилки умеете держать?

— На суше.

— Здесь та же земля, только хуже закреплена.

Мы поднимаемся навстречу дыму, а на площадке матрос, прижавшись щекой к железу, хватает меня за штанину, когда я пытаюсь перешагнуть.

Снаряд разорвался у порта, не пробив брони, и броня ответила внутрь заклёпками, обломками щита и прицела. Само орудие осталось на месте, зато людей вокруг него разбросало по каземату.

Комендор у переборки держит живот обеими руками, заталкивая под китель светлые скользкие петли. Рядом номер подачи шарит обрубком руки по палубе и зовёт потерянную фуражку.

Метцнер выбирает мгновенно.

— Этого вниз. Живот не отпускать, пить не давать.

Раненого мы укладываем на носилки, но он тяжёлый и скользкий, поэтому уже на первом повороте съезжает к моим рукам.

— Не уроните, ваше благородие, — выговаривает он.

— Не уроню.

— Все так говорят.

В открытом орудийном порту на миг появляется море.

Я вижу море не целиком, а узкой полосой между бронёй и дымом, где среди белых столбов разрывов, серых волн и чёрных корпусов наши миноносцы идут к Артуру. Один стоит поперёк их следа, скрыв корму в пару, но из передней трубы ещё валит дым, а носовая пушка даёт короткую вспышку, почти ничтожную среди крейсерских залпов.

«Страшный».

«Смелый» прижимается к нему с подветренного борта. Между расходящимися на волне корпусами натянуты концы, люди перебираются по доске, и одного всё-таки срывает. Он исчезает между кораблями, появляется снова, но брошенный с «Расторопного» круг падает по другую сторону дыма.

Я забываю про свой край носилок, отчего раненый стонет, а Метцнер бьёт меня плечом.

— Смотреть будете после войны.

Над головой со злым треском проносится снаряд, и следом в порт врываются грохот и дым.

Когда дым сносит, пять русских миноносцев уже повернули навстречу четырём японским. Строя нет, однако пары держатся, повторяя поворот соседа и отвечая на каждый вызов, поэтому вместе они прикрывают спасение «Страшного».

Японский миноносец выскакивает из дыма и разворачивается для торпедного выстрела.

— Мина справа! — кричат наверху.

Посты подхватывают крик, руль кладут на борт, палуба встаёт дыбом, и мы с Метцнером падаем на колени, удерживая носилки.

За портом проходит белый ус торпеды, на миг под водой показывается тёмное веретено, затем след ныряет под корму «Смелого» и уходит дальше.

Носовое восьмидюймовое орудие «Баяна» отвечает.

Когда у японца исчезает мостик, из бурого облака летят доски и железо, из середины корпуса вырывается пар. Два наших миноносца бьют следом, после чего нос японца зарывается, корма поднимается, дым скрывает обломки.

В другом утре «Икадзути», «Инадзума», «Акэбоно» и «Оборо» встретили одинокий «Страшный». Какой из них погиб сейчас, я не знаю.

— Пошли! — кричит Метцнер.

Внизу молодой санитар принимает мой край носилок и всё-таки называет себя Константином Сергеевым, добавляя, что для своих он просто Костя. Я вписываю его в журнал, пока он смеётся, уверенный, что до графы раненых ему далеко.

Снаружи бой становится тяжелее, и частые выстрелы миноносцев тонут под мерными залпами крейсеров. Один залп ложится с перелётом, следующий не долетает, третий подходит ближе, пока кто-то невидимый спокойно передвигает вилку по воде и скоро сведёт её на «Баяне».

В переговорной трубе срывается крик.

— Четыре неприятельских крейсера с зюйда! Дистанция семьдесят кабельтовых, быстро сокращается!

Я уже знаю четыре названия и одно за другим произношу про себя «Касаги», «Такасаго», «Титосе», «Иосино». На знакомом чертеже их снаряды обозначены тонкими дугами, здесь же с каждой мерной паузой следующий залп подходит ближе.

Снаряд ударяет у ватерлинии, свет тухнет, крен бросает стол к переборке. Запасная лампа загорается одновременно с докладом, что в коечных сетках пожар, а течь уже остановлена. Из носового каземата требуют пустые носилки, и мы с Костей тащим их наверх, к сорванной с задраек двери. Утро уже достаточно светло, чтобы не спрятать происходящее у «Страшного».

Пока «Смелый» отходит от его борта с забитой людьми палубой, «Расторопный» ставит дым, но ветер рвёт завесу на клочья. Вода уже поднялась над кормовым флагштоком «Страшного», нос торчит высоко, переднее орудие молчит, и только у пулемёта кто-то ещё движется.

Над кораблём взлетает сигнал оставить судно, но человек у пулемёта не уходит.

Я не знаю, Малеев ли это, ведь с такого расстояния он меньше буквы в моём журнале. Я вижу только, как фигурка наклоняется к оружию, как рядом выбивает щепу, как она выпрямляется снова.

Пять миноносцев разворачиваются между ним и японцами, «Баян» ложится поперёк курса, закрывая спасение бронёй. На несколько секунд кажется, что человека и вправду можно заслонить целым флотом.

Японский залп проходит над нами и ложится вокруг «Страшного».

Один снаряд поднимает воду у носа, второй попадает в мостик, и там, где была фигурка, вспыхивает рыжее пламя, а следующий разрывается в корпусе.

Миноносец вздрагивает, носовая часть приподнимается ещё выше, точно корабль пытается выбраться из моря, и из разлома вырывается белый пар. В нём на мгновение расправляется Андреевский флаг, чистый, яркий, прежде чем корма начинает тянуть корабль вниз.

Мы с Костей стоим с пустыми носилками, и никто возле каземата не произносит название.

Я ждал этого, но теперь вокруг него кружат свои и вытаскивают людей из воды. Погибшим это уже не поможет, зато для живых разница равна всему миру.

Внизу по трубе передают число.

— Поднято двадцать шесть. На «Смелом» и «Расторопном». Поиск продолжают.

Метцнер замечает пустые строки.

— Экономите бумагу?

— Жду людей.

Он смотрит на меня дольше, чем требуется, затем возвращается к ране.

— Тогда точите карандаш.

На юге появляются ещё два крейсера.

Их приход узнаётся по выстрелам новых орудий, которые говорят медленнее и тяжелее, после каждого залпа словно на миг делая корпус «Баяна» меньше. Сигнальщики различают две трубы на первом, две на втором.

Теперь против одного «Баяна» идут шесть крейсеров, а за его кормой к Артуру тянутся семь миноносцев, два из них перегружены спасёнными и ранеными. С рейда передают, что «Аскольд», «Диана» и «Новик» разводят пары, но нужного давления ещё нет.

Вирен не ждёт, и его приказ проходит по трубам и коридорам, повторённый десятком голосов.

— Миноносцам следовать к рейду. «Баян» прикрывает отход.

Машины прибавляют ход, в переборках появляется новый гул, и крейсер поворачивает навстречу шести дымам. Лежащие на палубе раненые медленно съезжают к борту, так что мы хватаем носилки, стойки и друг друга.

Тяжёлый залп ложится за кормой, а следующий поднимает воду перед носом. «Асама» взяла «Баян» в вилку, после чего наступает длинная пауза, пока японцы вносят поправку, наши продолжают стрелять, а все в перевязочном пункте понимают, куда ляжет новый залп.

Что-то огромное проходит сквозь каземат над головами и выгибает переборку внутрь, наполняя помещение угольной пылью, известковой крошкой и горячими клочьями матросской одежды.

Меня бросает на носилки, а рядом падает Костя, и сначала я думаю, что он просто пригнулся, но затем вижу руки на шее и короткие тёмные струи между пальцами. Он пытается вдохнуть.

Я прижимаю ладонь к ране, но горячая кровь выталкивает пальцы с каждым ударом сердца. Метцнер кричит про зажим, однако тот лежит у перевёрнутого стола, в двух шагах, дальше другого берега.

— Константин, — говорю я.

Его глаза находят меня, полные оскорблённого недоумения человека, который ещё минуту назад ловил с полки тазы и не понимает, почему теперь все вокруг медлят.

Крейсер даёт полный бортовой залп, палуба бьёт снизу, моя ладонь срывается, и кровь снова идёт между пальцами Кости.

Когда Метцнер добирается до нас, отталкивает меня и зажимает сосуд, кровь на миг останавливается, а Костя делает хриплый, неглубокий вдох.

Ожидаемый японский залп приходит с опозданием. Снаряды ложатся за кормой, там, где крейсер находился минуту назад, и грохот прокатывается по воде, уже не находя нас.

Переговорная труба хрипит, захлёбывается треском и наконец выговаривает:

— Миноносцы проходят к рейду… семь кораблей… повторяю, семь. Отставших нет.

Из трубы доносится другой голос, молодой и сорванный от крика.

— «Новик» за кормой! «Аскольд» выходит следом! Флагман в проходе!

По кораблю проходит глухое движение, похожее не на радость, а на вдох человека, слишком долго пролежавшего под водой. Кто-то наверху кричит «ура», но крик обрывают прежде, чем его успевают подхватить.

Следом с сигнального мостика передают приказ Макарова.

— Эскадре держаться западнее означенной черты. Крейсерам поддержать «Баян». За непроверенную воду не заходить.

Новый выстрел приходит не с моря, а из-за нашей кормы. Он глубже всех прежних, и от него дрожит не только корпус, но воздух в лёгких. Где-то наверху перекатывается крик, затем переговорная труба сообщает то, чего я не должен был услышать никогда:

— «Петропавловск» открыл огонь.

Второй залп «Петропавловска» прошел над кормой «Баяна» так низко, что люди на верхней палубе пригибаются уже вслед снарядам. Вода от первого ещё осыпает «Асаму», крейсер выныривает между двух белых столбов целым, но поворачивает торопливее, чем прежде, из-за чего на несколько секунд подставляет русским орудиям всю длину борта.

Кровь Кости засохла у меня на ладонях тёмной коркой, но стоит согнуть пальцы, как корка трескается в складках и трещины снова делаются влажными.

Минуту назад Метцнер вытолкнул меня из перевязочного пункта плечом, продолжая одной рукой держать зажим в Костиной шее, а другой придавливая к ране свёрнутую марлю.

— Сосуд взял. Дышит. Теперь не мешай.

Дверь захлопнулась прежде, чем я успел спросить, надолго ли хватит этого «дышит». На корабле, по которому пристреливаются шесть японских крейсеров, большего обещания от врача требовать не приходится.

У носового каземата понадобились пустые носилки. Я ухватился за передние рукояти, матрос с перебинтованным ухом взялся за задние, мы полезли наверх по лестнице, которую после попадания выгнуло к переборке. Ступени ходят под сапогами, вода стекает по ним вместе с кровью, а при каждом крене носилки разгоняются в тесноте и бьют меня сзади под колени.

На площадке дорогу нам заступил вахтенный мичман. Рукав у него был разорван от плеча до локтя, по щеке тянется ожог, однако грифельную дощечку он держит бережнее, чем собственную руку.

— Переговорную трубу к кормовому посту перебило. Кто свободен?

Матрос кивнул на носилки.

— Мы за ранеными, ваше благородие.

Мичман посмотрел на мои погоны.

— А вы?

— Тоже за ранеными отправлен.

— Были. Отнесёте приказ старшему сигнальщику, получите подтверждение и вернётесь. Дощечку не утопить. Себя тоже, если не затруднит.

Он сунул её мне под китель, а носилки отдал подбежавшему санитару. Прежде чем я успел возразить, над головой ударила носовая восьмидюймовая башня, палуба ушла вбок и «Баян» начал доворачивать навстречу японскому отряду.

До кормового поста надо было пройти через середину корабля, где броня кончалась и начиналось всё, что могло гореть. От шлюпок остались только рёбра, коечные сетки тлеют, в рассечённом кожухе трубы воет ветер. В узком проходе сошлись подносчики с снарядными ящиками, аварийная партия с рукавом и санитары. Ящики пропустили первыми, а раненого прижали к переборке так, что он застонал и потерял сознание.

У правого борта дым на миг разошёлся, и я увидел семь наших миноносцев, тесно сбившихся вокруг «Смелого» и «Расторопного», на чьих палубах лежат спасённые со «Страшного». Короткий вызов вспыхнул у концевого, ушёл поперёк к соседней колонне и вернулся к головным. Едва погас последний ответ, семь корпусов начали поворот в той самой последовательности, которую перед выходом дважды путали на проверке. Из-за неё меня задержали у сходни, а теперь она удерживала вместе семь кораблей и двадцать шесть человек, которых ещё можно довезти до госпиталя.

За миноносцами «Новик» идет прямо на бронепалубную четвёрку Дэвы. Японские разрывы подступают к нему с обоих бортов, но узкий крейсер каждый раз выскакивает из оседающей воды, бьет из носовых орудий и вновь подставляет противнику только острый форштевень. Левее «Аскольд» тащит за собой пять чёрных хвостов, а «Диана» держится ближе к рейду и стреляет через головы возвращавшихся миноносцев.

На кормовом посту старший сигнальщик лежит за щитом, прижимая ладонь к бедру. Кость белеет в разрыве сукна, выше раны затянут жгут из обрезанного фала. Матрос попытался поднять его, но старший оттолкнул руку.

— Сначала приказ.

Он прочёл две строки, заставил помощника повторить их без запинки и лишь после этого поставил внизу букву и время.

— Кормовой пост понял. Сигнал готов.

— Что поднимаете? — спросил я.

— Вам какая разница? — сразу не понял он.

— Мне с ответом назад бежать.

Сигнальщик посмотрел на сухопутные погоны, потом на открытую палубу за моей спиной.

— Крейсерам держаться в безопасном секторе. Восточную границу не пересекать. Поворот повторять поочерёдно. Миноносцам освободить проход.

Он протянул дощечку. В ту же секунду японский снаряд разорвался в кормовой надстройке.

Самого взрыва я не услышал, перед глазами вспыхнуло белое, колени встретили палубу, во рту захрустели краска и кирпичная крошка из кожуха трубы. Слух вернулся воем рваного металла, топотом и протяжным криком человека, которого перебитая растяжка пробила под ключицей и пришила к настилу.

Старший сигнальщик всё ещё держит дощечку.

— Берите же, вашу мать.

Я разжал его пальцы, пока помощник рубит растяжку пожарным топором, после каждого удара раненого приподнимает вместе с проволокой и снова бросает на палубу. Над ними уже ползли вверх мокрые флаги, один прожжённый, другой в тёмных брызгах. Помощник между ударами запрокидывает голову и проверяет набор, а старший следит за ним с палубы.

«Баян» набирает ход, ветер давит в грудь, а разрывы снова приближаются с размеренностью учебной стрельбы. Первый лёг за кормой, второй поднялся справа, перед третьим люди вокруг меня пригнулись одновременно. Снаряд перелетел трубы и лопнул в воде слева, но один из его осколков достал подносчика. Матрос сделал ещё два шага, передал снаряд товарищу и только тогда осел на колени. Следующий переступил через него, потому что между телом и переборкой ящик не проходит.

У носовой надстройки меня ждет Вирен. Командир «Баяна» потерял фуражку, кровь из рассечённой брови затекает в глаз, но голос остается спокойным и недовольным, как у человека, которому плохо подали швартов.

— Кормовой пост?

— Приказ понял. Сигнал поднят.

— Ответ.

Рядом штурман удерживает латунными грузиками карту, на которой привычную дугу эскадренного поворота перечёркивает заштрихованная полоса ночного наблюдения. Дальше к востоку тянется красная граница русского заграждения, а между нею и берегом карандашом очерчен тесный чистый сектор. У циркуля лежит моя голубая папка с бурым пятном на клапане, заметив, куда я смотрю, Вирен сказал:

— Пакет передали на флагман. Оба отряда дали назначенный отзыв, все семь миноносцев опознаны и идут к проходу. Значит, три огня на старой дуге были не нашими. До траления Макаров туда не повернёт.

Не окажись хотя бы один из наших миноносцев на виду, ночные огни можно было бы объяснить его запоздалым приходом, поэтому запрет старого поворота держался бы лишь на догадке наблюдателя. Теперь все семь оказались опознаны, ни одного русского выхода на этот час не назначили, а корабли на старой дуге не ответили на вызов. Такого знания Макарову хватает теперь, чтобы повести эскадру по другой воде.

Носовая башня выстрелила, латунные грузики подпрыгнули на карте. Вирен подождал, пока они перестанут звенеть.

— Подпоручик, бегать можете?

— Могу.

— Тогда останетесь при мостике. Трубы перебиты, из двух рассыльных один без ноги, второго ещё не нашли. Морских знаний от вас не требуется. Прочли, отнесли, заставили повторить. Если перепутаете право и лево, утешить вас будет некому.

Следующий приказ отправил меня к средней батарее. Орудиям велели перенести огонь на ближайший бронепалубный крейсер, отдельно повторялось, что при преследовании восточную границу пересекать нельзя. Я проговаривал обе части по дороге, пока слова не перестали зависеть от памяти и не уложились в шаг.

Отряд Дэвы идет поперёк нашего траверза, четыре бронепалубных крейсера ещё держат колонну, хотя головной уже терялся в дыму «Новика», но следовавшие за ними «Асама» и «Токива» бьют тяжёлыми орудиями. Залпы ложатся всё ближе, поэтому море возле «Баяна» не успевает успокоиться между разрывами.

Ближайший японец открыл бортовой огонь. По его корпусу пробежала цепь вспышек, над нами сложилась шлюпбалка, а доски от шлюпки пронеслись между трубами. Что-то тяжёлое ударило в броневой пояс. Крейсер завалился, вода поднялась к нижним портам, но рулевые удержали поворот, зато японский борт продолжил медленно ползти мимо амбразур, большой, освещённый собственными выстрелами.

Наши шестидюймовки ответили почти всем бортом. Раздетые до пояса комендоры скользят среди горячих гильз, пар от мокрой палубы смешивается с пороховым дымом. Артиллерийский офицер прочёл приказ, указал на пламя у основания передней трубы японца и скомандовал новый прицел, после чего четыре ствола откатились почти одновременно.

Первый вдох после залпа обжёг горло пороховым газом. Я видел, как люди открывают рты, как закрываются затворы и офицер опускает руку, но слышал лишь тонкий непрерывный звон, оборвавшийся вместе с японским попаданием.

Наружный борт разошёлся у второго орудия, щит выгнуло внутрь, расчёт накрыло бурым облаком. На меня упал комендор. Нижней челюсти у него уже не было, сильные пальцы нашли мой воротник и стянули его так, что стало трудно дышать. Я держал человека под плечи, пока санитар не оторвал его руки, а артиллерийский офицер, пошатываясь, вызвал расчёт с пока не стреляющего борта.

Один из новых комендоров задержался лишь затем, чтобы вынуть из зубьев поворотного механизма оторванную кисть, положить её к телам у переборки и занять освободившееся место.

— На мостик, — сказал артиллерийский офицер. — Второе орудие не действует. Остальные стреляют. У цели попадание под переднюю трубу.

Я посмотрел на серые буквы и не смог их разобрать. Перед глазами оставались пальцы на моём воротнике, хотя санитар уже унёс тело.

— Повторите.

Офицер произнёс донесение медленнее, дальше я повторял за ним, пока каждое слово не вернулось на своё место. Когда я вышел, за спиной уже лязгнул затвор, а новый подносчик протащил заряд мимо тел, старательно глядя поверх них.

Семь миноносцев уже прорываются к проходу. «Смелый» и «Расторопный», перегруженные спасёнными, держатся внутри отряда, остальные разворачиваются между ними и японцами. Короткий вызов пересёк строй, головные повторили поворот, японским комендорам пришлось переносить огонь на русские крейсера, чтобы не стрелять сквозь них по исчезающим за боном кораблям.

«Новик» получил попадание у передней трубы. Дым вырвался наружу чёрными клочьями, возле правого носового орудия никого не осталось на ногах, но крейсер не сбавил хода. Он пронёсся перед «Баяном» так близко, что были видны матросы, вытаскивавшие расчёт из-под смятого щита, положил руль и выстрелил по японскому головному.

Ответный залп сомкнул над «Новиком» воду. На миг остались только мачта и верхушка трубы. Японец уже повёл орудия дальше, когда русский крейсер выскочил из всплесков, прорезал ими же взбитую пену и ударил снова.

Слева из дыма показался «Аскольд», таща за пятью трубами сплошную чёрную стену, из которой разом ударил весь борт. Следом вступил «Баян». Всплески сошлись у головного японца с трёх сторон, вынудив его круто повалиться вправо, а залп «Новика» в ту же минуту прошёл по мостику второго мателота. Надстройку закрыло пламя, сигнальные фалы оборвались, два концевых крейсера положили рули в разные стороны, строй Дэвы рассыпался прежде, чем дым успел скрыть попадания.

Подбитый головной ещё успел уйти за своими, но корабль с разбитым мостиком поворота не повторил. При работающих винтах его нос медленно пошёл к русской линии, а за кормой начала вычерчиваться широкая дуга.

— Руль заклинило, — сказал штурман. — Или управление перебито.

Сигнальщик поднял бинокль, назвал его «Касаги» и тут же выругался, потому что в дыму любой из четырёх мог показаться другим кораблем. Вирен уточнения ждать не стал.

— Средней батарее сосредоточить огонь на вышедшем из строя. Носовой башне та же цель. Держать границу.

Я снова понёс приказ вниз. В проходе уже по щиколотку воды, пахнет горелой изоляцией и мокрым углём, из машинного люка выводят двух ошпаренных кочегаров. Один идет сам, выставив перед собой руки с повисшей клочьями кожей, второй спрашивает, где брат, но даже собственного голоса не слышит.

В средней батарее убитых успели сдвинуть к переборке. Второе орудие стоит с распахнутым затвором, три остальных уже наводятся на крейсер, описывавший сейчас круг. Артиллерийский офицер выслушал меня, повторил приказ и велел бить ниже ватерлинии, когда крен откроет борт.

«Касаги» стреляет в ответ всякий раз, когда заклиненный руль проводит его носовое восьмидюймовое орудие через нужный угол. Первый снаряд лёг коротко, второй ударил «Баян» под средней трубой, свет погас, по батарее прокатился горячий воздух, из палубного шва хлынула вода. Аварийная партия навалилась на дверь угольной ямы, а комендоры уцелевших орудий ждут, когда неприятель снова войдёт в сектор.

Неприятель вошёл в сектор уже с креном. Три шестидюймовки «Баяна» дали залп почти одновременно с «Аскольдом» и «Новиком», поэтому разобрать, кто попал первым, было невозможно. Один разрыв унёс остатки мостика, другой раскрыл борт под трубами, третий швырнул за корму орудийный щит. Из пробоины тут же повалил белый пар и на несколько секунд смешался с пламенем над серединой корпуса.

Когда ветер разорвал облако, крейсер всё ещё двигается по кругу. На баке несколько фигур тянут к борту пожарный рукав, кормовое орудие продолжает стрелять, однако нижние порты уже черпают воду, их щиты один за другим закрывались. Новый разрыв смёл людей у последнего открытого порта прежде, чем они успели захлопнуть его.

Один из крейсеров Дэвы повернул обратно и прикрыл повреждённого огнём, вслед за ним довернула «Асама». Над морем прокатился тяжёлый голос «Петропавловска», двенадцатидюймовый снаряд ударил «Асаму» у основания кормовой башни. Вода смешалась с чёрным дымом, над кормой поднялось пламя, когда крейсер снова показался, башня стоит поперёк корпуса, один ствол смотрит в небо, оба молчат. «Асама» отвернула, прикрывавший бронепалубник последовал за ней, а «Касаги» остался один внутри круга русского огня.

Каждый оборот заклиненного руля подставляет нам новый участок борта. Снаряды трёх русских крейсеров бьют по нему, пока с берега нащупывают дальность орудия Золотой горы. Японец продолжает отвечать и даже успел послать восьмидюймовый снаряд через носовую надстройку «Баяна», убив сигнального матроса и снеся дальномер вместе с человеком, который стоял за ним. Лишь после этого носовое орудие замолчало.

Крен увеличивается при каждом обороте, возле кормового орудия уже горят приготовленные заряды. Глухой внутренний взрыв приподнял настил над машинами, крейсер потерял ход и по инерции довернул к нам прежде скрытым бортом, пробитым почти по всей длине. Флаг сполз вниз, хотя с «Баяна» нельзя было понять, перебило ли фал или его действительно спустили. Ещё два залпа легли вокруг остановившегося корабля, прежде чем огонь перенесли на тех, кто уходил.

Люди перебираются на высокий борт, сбрасывают в воду доски и пробковые койки, а красное днище показалось всё шире. Несколько человек успели прыгнуть и отплыть, остальных накрыло корпусом, когда «Касаги» лёг трубами на воду. Пар долго выходит из труб белыми толчками, корма держалась ещё с минуту, подняв над поверхностью медленно вращавшийся винт, затем исчезла среди обломков.

В средней батарее смотрели на освободившееся место и ждали команды, пока комендор у третьего орудия наконец не спросил, куда бить. Ответ пришёл с мостика — перенести огонь на отходящих, восточную границу не пересекать.

Когда я поднялся наверх, японский отряд уже уходит к юго-востоку. Один крейсер держится за «Токивой», подбитый головной отставает и рыскает, «Асама» тянет за кормой пожар. Но за ними из тумана проступают высокие корпуса главных сил Того.

Впереди идет «Микаса», за нею из дыма выходят броненосцы, море до горизонта заполняется трубами и вспышками. Первый их залп лёг перед «Петропавловском», второй накрыл корму, третий поднял вокруг флагмана белую стену и спрятал его целиком. По карте под ним сейчас чистая вода, однако я жду взрыва снизу, под башнями, жду чёрного столба, после которого в моей памяти не оставалось ни Макарова, ни броненосца, ни людей на его палубах.

Когда вода опала, «Петропавловск» вышел из неё с флагом на фок-мачте. Он не довернул к востоку по прежней дуге, а лёг вдоль границы безопасного сектора и ответил обоими орудиями носовой башни. Почти сразу японский снаряд ударил под передней трубой, красную вспышку закрыл грязный дым, но детонации погребов не последовало. Дым вытянулся за корму, ход броненосца не изменился, из соседнего каземата снова ударило пламя.

Я лишь тогда заметил, что держусь за поручень обеими руками и оставляю на меди засохшую кровь Кости. Возле третьего орудия кто-то заорал, что флагман жив, остальные подхватили не сразу, сперва дождались ещё одного его выстрела.

Главные силы Того ответили всем бортом. Тяжёлый снаряд прошёл через трубы «Аскольда» и срезал вторую почти до основания, другой лёг у «Дианы», осыпав её бак осколками. «Новик» вышел из очередного накрытия с разбитым носовым орудием, «Баян» принимал воду в угольную яму, однако русские крейсера удерживали внутреннюю кромку безопасного сектора.

На склонах одна за другой вспыхнули огни батарей. Первые снаряды легли с перелётом, следующие встали между японской линией и берегом. «Полтава» и «Победа» поддержали флагман, «Диана» от входа в рейд била по концевым, а семь миноносцев тем временем скрылись за боном. Японская линия начала поворачивать, сохраняя интервалы и продолжая огонь. Она отходила в порядке, прикрывая повреждённых, но уже кормами к Артуру, тогда как «Петропавловск» оставался на воде и бил вслед.

Бронепалубник, по которому «Баян» стрелял в начале боя, пытался пристроиться за «Токивой». Пламя уже охватило носовую надстройку, корма сидит глубже, но машины ещё тянут корабль. Каждый русский залп вынуждает его забирать восточнее, потому что с запада били «Аскольд» и берег, а прямой курс пересекали кормы собственных кораблей.

Сигнальщик прочёл новые флаги с «Петропавловска».

— Крейсерам места держать. За границу не выходить.

Машинный телеграф на «Баяне» уже отбивал полный ход, но после сигнала звякнул снова, разгон оборвался так резко, что меня бросило на поручень. «Новик» успел пройти ещё несколько кабельтовых, выстрелил и повернул параллельно невидимой черте, «Аскольд» повторил манёвр. Неприятель оставался перед нами, однако под его кормой лежала вода, где ночью ходили неопознанные суда, три русских крейсера продолжили огонь с границы теперь запретной зоны.

За восточной границей лежит русское заграждение. Для него я свёл на одной кальке шесть прежних японских отходов, Хрущов выбрал коридор, Макаров утвердил постановку, а минная часть расширила край из-за разошедшихся контрольных пеленгов. Повреждённый крейсер идет к этому краю.

Он попытался вернуть руль к западу, за кормы своих. «Аскольд» положил залп перед носом, два снаряда «Баяна» разорвались с другого борта. Между всплесками открылся единственный проход, и японский командир выбрал его. Крейсер повернул на восток, подставив нам горящую корму.

Расстояние понемногу растет, в бинокли ещё можно было различить людей у кормового орудия, но попаданий уже никто не видит наверняка. Потом море под крейсером вздулось.

Мина взорвалась без огненной вспышки. Нос поднялся на белом столбе, передняя труба сложилась, из разлома вылетели уголь, доски и люди. Звук дошёл позже, одним тяжёлым ударом, на мостике задрожали стёкла, а грифельная дощечка застучала у меня под кителем.

— Мина, — произнёс штурман.

Крейсер остановился поперёк курса и быстро сел носом. Два японских корабля повернули к нему и начали спускать шлюпки, но задержались у заграждения, точных границ которого не знают. Люди с наклонной палубы прыгают в воду, некоторые попадали на выступающие стволы и уже не всплыли. Зато кормовое орудие крейсера выстрелило ещё раз, послав снаряд высоко над «Баяном», куда-то в сопки.

Вирен опустил бинокль.

— По погибающему не стрелять. Огонь на прикрывающих.

Разрывы двинулись следом за двумя японскими крейсерами, и те отвернули, оставив у минного поля один миноносец. Он пятился машинами, подбирая людей, едва не навалился на перевёрнутую шлюпку. На тонущем корабле вспыхнул второй взрыв. Огонь прошёл по корме, шлюпка на шлюпбалках исчезла вместе с теми, кто пытался её спустить. Нос ушёл под воду, винты поднялись над морем и ещё вращались, когда корпус повалился на бок.

С кормового поста передали, что погибший похож на «Такасаго», но Вирен велел записать без имени: «Двухтрубный неприятельский крейсер. Подрыв на мине».

Из донесений у мостовой тумбы складывается первый счёт. За «Страшного» погиб японский миноносец, принятый сигнальщиками за «Касаги» крейсер опрокинулся под сосредоточенным огнём, второй подорвался и затонул, «Асама» уходит с пожаром и разбитой кормовой башней. С нашей стороны потерян «Страшный», «Баян» получил пробоины, «Новик» лишился носового орудия, у «Аскольда» снесло трубу, «Петропавловск» выдержал попадание. Число убитых пока стоит карандашом и меняется с каждым новым листком, однако семь миноносцев уже находятся за боном.

Вирен прижал донесения ладонью, дважды перечитал последнюю строку и лишь затем повернулся к вахтенному офицеру.

— Запишите в боевой журнал. Неприятель прекратил бой и отступил.

Первое «ура» прокричали на кормовом посту. Его подхватили в батарее, возле разбитой шлюпки, у носовой башни. Кричали хрипло и вразнобой, одни стояли, другие сидели рядом с телами и не пытались подняться. С «Новика» ответили, потом голос пришёл с «Аскольда», «Дианы» и от миноносцев за боном.

Я тоже открыл рот, но вместо крика вырвался кашель. Рядом старший сигнальщик с раздробленным бедром приподнялся на локте и попробовал ещё раз, у него получилось громче, чем у меня.

С «Петропавловска» подняли общий сигнал.

— Семь миноносцев вернулись. Неприятель отходит. Эскадре и батареям благодарность.

Вирен прочёл, вытер рукавом кровь с брови и посмотрел на меня.

— Подпоручик, теперь можете требовать шлюпку.

— Сначала отнесу сигнал на корму.

— Они его уже видят.

— Мне приказано получить подтверждение.

Вирен оглянулся на старшего сигнальщика, которого всё ещё не успели унести, и протянул мне дощечку.

— Тогда передайте дословно.

Я пошёл через разбитую палубу в последний раз. Японские снаряды ложатся всё дальше, их гул уходит к югу вместе с эскадрой Того. За боном дымят семь миноносцев, восточнее рейда среди людей и обломков торчит корма одного японского крейсера, вокруг места гибели другого горят доски. «Петропавловск» проходит у нас за кормой под флагом Макарова.

Помощник на кормовом посту прочёл сигнал вслух. Старший слушал с закрытыми глазами. Когда прозвучали слова «неприятель отходит», он один раз стукнул костяшками по палубе.

— Пост понял.

Я забрал подтверждение и спустился в перевязочный пункт.

Костя лежит на прежнем месте. Под шеей белеет тугая повязка, уже пропитавшаяся по краю. Метцнер затягивает лигатуру на обрубке руки у матроса с соседних носилок и, заметив меня, только кивнул на табурет.

Костя открыл глаза. Губы шевельнулись, но звука не было, однако я сразу понял, о чем он спрашивает.

— Семь наших миноносцев вернулись, — сказал я. — «Петропавловск» жив. Два японских крейсера потоплены, ещё один горит. Того уходит.

Взгляд Кости не изменился, и я сразу понял, чего в донесении не хватало.

— Победа.

Сходню приподнимает волной как раз тогда, когда санитары выносят первого раненого. Передний уже спрыгнул на причал, задний ещё стоит у борта, и носилки ложатся под таким углом, что человек на них съезжает к ногам. Он цепляется за ремень поперёк груди. Рот у него открыт, но из-за молота в аварийной партии всё равно ничего не слышно.

Я подхватываю нижнюю рукоять. Обожжённые пальцы не держат, дерево проворачивается в ладони, и санитар сверху наваливается на носилки животом. Несколько секунд мы стоим втроём, каждый на своей высоте, пока матрос с причала не просовывает руку под брезент и не помогает выровнять груз.

— Куда?

Писарь устроился у госпитальной двуколки с двумя раскрытыми книгами. Страницы хлопают под локтем, карандаш оставил на пальцах серую кашицу. Он читает бирку, спрашивает фамилию и сердится, когда санитар называет третью батарею.

— Мне человека записывать. Батарею потом починят.

Раненый шевелит губами, писарь пригибается к самому лицу и дважды переспрашивает, пока санитар не касается пальцем уха и не качает головой, показывая, что обе перепонки лопнули.

Носилки несут дальше, к повозке, где трое уже лежат плечом к плечу. Четвёртого укладывают поперёк, сняв с него кобуру, чтобы не давила соседу в бедро. С «Баяна» зовут следующего. Двое кочегаров спускают матроса без сапог, за ними идёт ещё один, поддерживая правый локоть левой рукой. Кисть у него висит ладонью назад. Он смотрит на неё с раздражением, словно ему подсунули чужую вещь, и просит не резать рукав.

На камнях возле колеса размок типографский листок, где над японским броненосцем крупно набрано про гибель «Ивате» и пленение Того, а заголовок обведён синим карандашом. Колесо повозки вдавливает бумагу в грязь вместе с нарисованным кораблём.

У сигнального столика счёт куда скромнее, причём возле каждого названия лежит донесение с временем и подписью. «Касаги» опрокинулся под огнём трёх крейсеров, «Такасаго» подорвался у восточной кромки заграждения и затонул носом вперёд, «Инадзуму» добили миноносцы. Возле «Асамы» оставлена полоска бумаги с двумя пеленгами и карандашным вопросом, поскольку Ляотешанский пост видел пожар в корме и потерю хода, после чего крейсер скрылся за японской линией.

Про «Ивате» в донесениях нет ни слова, а Того никто не брал в плен.

Буксир снова подводит «Баян» к стенке. Швартов выбирают слишком рано, нос крейсера ползёт вдоль камня, кранцы один за другим выдавливает наверх. На палубу спешат портовые рабочие. Старший инженер требует проход к пробоине, врач ругается из-за перевязочного пункта, боцман велит обоим отойти от трапа и ставит двух людей у шлюпочных талей. Тех, кто остался в средней батарее, через сходню не вынести.

Вирен спускается на причал с пластырем над бровью, по краю которого кровь успела засохнуть на виске. На протянутую руку я отдаю дощечку вместе с копией, сделанной у мостика, и он читает их тут же, пропуская мимо носилки и людей с инструментом.

— Здесь времени нет.

— Часы остановились.

— В батарейном журнале найдём. Что артиллерийский офицер сказал при третьей передаче?

Повторяю слово в слово. Вирен просит сказать ещё раз, уже писарю, которого по дороге перехватывает механик с ведомостью повреждений. Писарь слушает нас обоих, сверяет копию и помечает место, где моё чтение сначала оказалось неверным.

— В боевой журнал внесите, — распоряжается Вирен. — С той минуты, когда поставил его при мостике. Дощечку опечатать, исправление оставить целиком.

Писарь задерживает карандаш над строкой и косится на мои погоны.

— В команду зачислить?

— Нет. Запишите, что исполнял.

Писарь уходит, а Вирен принимает у сигнальщика узкую ленту с Ляотешана, на которой уместились четыре времени, две поправки и подпись начальника поста. Прочитав её до конца, он возвращается к первой строке и сверяет интервалы по своим часам.

После первого взрыва «Асама» держалась за своей линией с пожаром над кормовой башней. Через сорок минут рвануло ещё раз. Крейсер потерял ход, сел до верхней кромки пояса, к нему подошли три миноносца. Ляотешан видел, как корпус завалился влево. Восточный пост дал второй пеленг и успел отметить верхушки мачт над водой.

— В штаб флота, — говорит Вирен. — Наблюдения не сводить. Название оставить под вопросом, пока не сравнят силуэты.

Сигнальщик спрашивает, писать ли корабль погибшим.

— Пишите, что он лёг на борт и скрылся до основания мачт. Остальное решит командующий.

Лента уходит на флагман. Вирен разворачивает ведомость механика, и разговор сразу возвращается к «Баяну». Пробоину у угольной ямы придётся закрывать новым листом, в средней батарее потеряно орудие, две переговорные трубы оборваны. Инженер предлагает сперва восстановить ту, до которой легче добраться.

— Начнёте с кормового поста, — отвечает Вирен. — Удобное можете оставить на завтра.

Инженер уже собирается возражать, когда между ним и Виреном проносят завёрнутое в парусину тело рассыльного, после чего объяснять преимущества удобного ремонта он не решается.

Вирен замечает, что я всё ещё стою у трапа.

— С флагмана прислали катер. Вас требуют доставить на «Петропавловск» к часу. Именно доставить. Видимо, читали ваши бумаги.

— До часу доберусь.

— Сначала врач.

У двуколки дожидается Дитрих. Серая папка зажата под мышкой, шинель лежит на сиденье. Мастеровой, два месяца ходивший за мной под видом слесаря, держит колесо госпитальной повозки, пока кучер затягивает гайку. Сейчас он действительно помогает, и от этого его лицо кажется непривычным.

Дитрих просит у писаря запись Вирена, читает её стоя, возвращает и кивает на двуколку.

— В лазарет.

— Макаров ждёт.

— Катер придёт через сорок минут. Успеете получить запрет врача и нарушить его по всей форме.

При первой попытке рукав уходит за спину, пуговицы оказываются сбоку, а обожжённая рука запутывается в подкладке. Дитрих придерживает ворот и ждёт, пока я справлюсь, сохраняя то же терпеливое выражение, с каким прежде проверял сургуч на моих конвертах.

В портовом лазарете больше нет коек. Раненые лежат вдоль стен, под лестницей, возле прачечной, где служители ходят через них с тазами. Во дворе легкораненые сидят на ящиках и держат над головой флаконы для тех, кому повезло попасть в комнату. Фамилии пишут мелом прямо на дверях.

У входа спорят о человеке с «Баяна», на чьей бирке выбито «П. Дорофеев», хотя в судовой книге Павел Дорофеев числится в носовой батарее, а раненого подняли у средней. Писарь с причала требует оставить строку пустой, пока старшина третьей батареи, не видя лица под бинтами, пытается вспомнить заплату на левом сапоге.

— Я сам её ставил. Косо вышло.

Служитель поднимает край одеяла, открывая ровный фабричный шов на голенище, поэтому старшина отворачивается и зовёт кого-нибудь ещё из служивших с пропавшими, пока писарь стирает уже начатую букву.

Врач осматривает меня у окна. Стол занят мичманом с разорванным плечом, поэтому дощечку с назначениями кладут на подоконник. Приходится следить за пальцем, дойти до двери, вернуться по щели между половицами. На обратном пути стена приближается, и я останавливаюсь раньше, чем встречаюсь с нею плечом.

— Тошнило?

— Нет.

— Сознание теряли?

— Не знаю.

Врач смотрит на Дитриха, тот пожимает плечами. Присохшую повязку разрезают вместе с рукавом. Когда марля отходит от ладони, разговор в комнате на время распадается на отдельные звуки. Врач промывает ожог, бинтует заново, ощупывает место над ухом и велит не дёргаться.

— Сотрясение. Лежать четыре часа в тёмной комнате, потом вернуться. При рвоте, двоении, шаткости вернётесь раньше. Верхом сегодня не ездить, по батареям не лазить.

Дитрих спрашивает, разрешены ли корабли.

— Если корабль сам к нему придёт, осмотрю обоих.

Врач пишет заключение, посыпает чернила песком и снова склоняется над мичманом, всё это время кусавшим воротник. Перед иглой тот выпускает ткань из зубов, спрашивает, своим ли ходом вернулся «Новик», и, получив ответ от санитара, опять зажимает ворот. Дитрих садится на пустой ящик, устраивает папку на колене и долго возится с ремешком.

— Про даты снова спрашивать не буду, — говорит Дитрих. — За два месяца мы дошли до места, где дальше либо пытка, либо гадание. Первое я применять не собираюсь, второе в дело не подошьёшь.

— Великодушно.

— Практично.

Он вынимает первый лист, где в верхней строке всё ещё значится возможное содействие неприятелю, и кладёт рядом сегодняшнее заключение оборотом ко мне.

— Начало войны вы назвали заранее. Ночь с брандерами тоже. Объяснить это я не могу. Зато могу проверить всё, что было потом. Денег нет, связных нет, выхода к японским сведениям нет. Вы таскали из наших столов наши же бумаги и находили в них то, мимо чего проходили люди с подходящими погонами.

— Значит, две удачи и дурной характер.

— Удача дала даты. Остальное потребовало ума и настырности. Не заставляйте меня хвалить вас точнее, Стужев.

Перо один раз проходит поперёк верхней строки, оставляя обвинение читаемым под свежими чернилами, которые Дитрих осторожно промокает краем бумаги.

Ниже лежат ведомость катеров «Енисея», рапорт о сорванной мине и копия метеосводки, по которым Дитрих искал мой тайный источник. Когда-то я собирал те же бумаги, чтобы задержать минный транспорт в гавани. Теперь он вернулся с постановки, командир не повёл корабль на собственное поле, люди не оказались в ледяной воде, а для остальных никакого другого исхода никогда не существовало. Мне остаётся лишь иногда проверять из окна, на месте ли его трубы.

Дитрих убирает бумаги.

— Дознание закрываю. Особое наблюдение снимаю. Останутся обычные проверки вашего отделения и обычное взыскание, когда снова решите командовать чужой службой.

— Обычное взыскание иногда выходит дороже.

— На то оно и обычное.

Дитрих сводит края папки и проводит ногтем по листам, выравнивая их. Зачёркнутая строка остаётся внутри вместе с новым заключением, после чего он затягивает ремешок на прежнюю дырку.

Копию выдадут после резолюции командующего, а пока Дитрих закрывает папку и отправляет мастерового на Золотую гору с врачебным заключением, велев сообщить Мансурову, что его офицера везут на флагман по вызову Макарова.

Мастеровой мнётся возле двуколки, ожидая приказа следовать за нами.

— Вы на Золотую гору, — повторяет Дитрих. — Подпоручик поедет без вас.

Тот уходит вверх по улице. На перекрёстке не останавливается и не смотрит на витрину, в которой обычно ловил моё отражение.

Катер с «Петропавловска» зажат между угольной баржей и госпитальной шлюпкой. В носу лежат прожжённые сигнальные флаги, возле мотора сложены подписанные мешки с осколками. Нас сажают на корму. Моторист отталкивается багром, выжидает проход между двумя буксирами и только потом даёт ход.

Внутри гавани теснее, чем утром на рейде. Шлюпки возят людей, рабочие команды перебираются с корабля на корабль, баржа с листовым железом стоит поперёк прохода и получает ругань со всех сторон. На берегу толпа встречает криком любой катер, пока не замечает носилки. Тогда перед повозкой раскрывается узкий проход. За ней люди снова сходятся.

Над портом поднимают новый сигнал, который моторист читает по флагам и сообщает механику, хотя тот ничего не спрашивал.

— «Асама» подтверждена. После второго взрыва опрокинулась.

Механик крестится испачканной рукой, продолжая держать маслёнку, а на вопрос Дитриха моторист называет оба береговых поста и пленных, которых уже успели опросить на миноносце.

Теперь штаб может записать четыре названия. Три крейсера, «Касаги», «Такасаго», «Асама», и миноносец «Инадзума». Остальные японские корабли скрылись за горизонтом с теми повреждениями, которые увидели наши посты. Что с ними стало дальше, узнают через несколько дней, если сведения не утонут в городских выдумках. «Ивате» пока существует только на дешёвом листке.

— Для одного боя много, — говорит Дитрих.

— Японцы уже считают, чем закрыть дыру.

Пока катер протискивается между шлюпками, я прикидываю, сколько времени японцы способны уступить после такого боя. Их армия всё равно доберётся морем быстрее, чем русские корпуса пройдут единственную Сибирскую дорогу вместе с лошадьми, снарядами и хлебом, однако конвоям теперь потребуется новое охранение. Того придётся снять крейсера с дозоров либо задержать погрузку, а если он решит спешить, транспорты пойдут меньшими группами, пока «Баян», «Аскольд» и флагман чинятся у стенок. Первым признаком станет пропажа кораблей с тех линий, где их привыкли видеть купеческие капитаны.

В прошлой жизни после первых боёв последовали знакомые сроки, высадка второй армии, Ялу, Кинчжоу и дорога к крепости. Сейчас «Асама» лежит на дне, «Енисей» стоит в гавани, над «Петропавловском» поднят флаг Макарова, поэтому старое место высадки годится разве что для выбора донесений, которые следует проверять внимательнее. Поставить его на карту заранее я уже не могу.

На «Петропавловске» возле передней трубы чернеет пробоина. Водолазы заводят конец под правый борт, на баке снимают выгнутый лист, через люк выбрасывают мокрые койки и битую посуду. Работают тесно, часто мешая друг другу. Один матрос дважды приносит не тот ключ и на третий раз получает его по спине от старшего, потому что ждать объяснений некогда.

Перекошенную дверь адмиральской каюты удерживают ломиком, выпуская портового инженера с ведомостью в руках, который идёт к трапу и на ходу спорит с кем-то внутри о листовой стали. Мы протискиваемся прежде, чем матрос снова усаживает дверь в раму.

Совещание началось давно. Макаров стоит у стола с перевязанным плечом. Бубнов держит ремонтную ведомость, Хрущёв наложил кальку на карту минного района, Волин записывает сроки рядом с перечнем постов. Вирен спорит с инженером флагмана из-за насоса, который тот хочет снять с «Баяна».

— У вас течь удержана, — говорит Бубнов.

— До следующего выхода, — отвечает Вирен.

Макаров обрывает спор. С «Баяна» насос не снимать, порт к утру должен дать другой. Если не даст, начальник мастерских явится с перечнем причин и фамилий. После этого замечает Дитриха у двери, читает заключение врача и показывает мне на стул между Мансуровым и шкафом.

— Садитесь. Мне доложили, что стоять вы умеете хуже, чем спорить.

Пока каюта медленно уходит вправо, я упираю здоровую ладонь в колено и слежу за чаем в стакане Бубнова, чья ровная поверхность выдаёт, что броненосец тут ни при чём.

Мансуров кладёт на стол ленты с двух береговых постов. Время второго взрыва расходится на две минуты. Оба наблюдателя видели, как повреждённый крейсер остановился, принял к борту миноносцы и лёг влево. Один определил силуэт до дыма, второй успел взять пеленг на мачты.

— Название держится? — спрашивает Макаров.

— Оба поста дали «Асаму» независимо. Пленных с «Касаги» и «Инадзумы» опрашивали порознь. Двое назвали её, третий сказал «Токива», однако порядок кораблей у него тот же.

Поскольку пеленги дают заметный разброс, Хрущёв ставит на карте небольшой круг, а Макаров вписывает название в черновик приказа по эскадре.

— Подтверждены «Касаги», «Такасаго», «Асама», «Инадзума». По прочим указывать повреждения. Про «Ивате» в приказе не писать.

Бубнов кладёт рядом городской листок с перевёрнутым крейсером, на который Макаров смотрит мельком, уже протягивая бумагу обратно.

— Пусть вечером печатают обратный ход.

Ответить никто не успевает, потому что за дверью ждёт писарь «Баяна» с книгой потерь, которого Вирен впускает сам. Одного из неопознанных установили по сломанному мизинцу и письму в голенище, это Пётр Мокеев из третьей батареи, тогда как Павел Дорофеев нашёлся в соседнем коридоре живым, хотя сильно обгорел. Вирен вписывает фамилию вместо прочерка и начинает доклад.

На «Баяне» тридцать два убитых, шестеро тяжёлых могут не дожить до вечера. Средняя батарея лишилась орудия, пробоину у угольной ямы пока держат, машины и рулевое целы. По отделениям он говорит подробнее, потому что порту придётся заменить расчёты, сигнальщиков и кочегаров до следующего выхода. Потом идут «Страшный», «Новик», «Аскольд», повреждения самого флагмана.

За переборкой снова берутся за кувалды, от каждого удара стаканы звякают на блюдцах, а Макаров, придерживая пальцем лежащий у журнала погон убитого адъютанта, спрашивает Волина о восточной связи.

Кабель перебит у нижнего колодца, поэтому до ремонта пост передаёт ракетами, а у дороги оставлены два конных посыльных. Контроль уже проводили, ракета дошла, первая лошадь разбила ногу на спуске, второй посыльный привёз запись через девятнадцать минут.

— Пока у вас один рабочий способ, — говорит Макаров. — Лошадь заменить, проверку повторить до темноты.

Волин записывает фамилию ответственного и время повторной проверки, после чего Макаров забирает у Вирена журнал «Баяна». Черновик приказа с четырьмя японскими названиями остаётся под локтем Бубнова, уже наполовину закрытый ремонтной ведомостью.

Когда журнал «Баяна» переходит к Макарову, между морскими фамилиями там уже стоит моя, вписанная другим почерком, а рядом Вирен кладёт грифельную дощечку.

— Кто поставил подпоручика при мостике?

— Я, — отвечает Вирен. — После попадания переговорные трубы оборвало. Одного рассыльного убило, второго не нашли. Стужев оказался под рукой.

Макаров сверяет четыре передачи и останавливается на последней, где Вирену приходится объяснить отсутствие времени остановившимися часами и ссылкой на батарейный журнал.

— Оставить пустым, пока не восстановите, — решает Макаров. — Приблизительное время мне в боевом журнале не нужно.

Под журналом лежит тетрадь ночных проверок, начатая после моих первых вопросов о заграждении входа. Макаров пролистывает её вместе с Бубновым. Там время подъёма цепи, подписи дежурных, исправленные секторы батарей. В другом деле собраны разные приказы для миноносцев на случай потери огней. Бахирев свёл их в один порядок, по которому сегодня вывел корабли к рейду.

— Это после истории у сходни? — спрашивает Макаров.

— Проверки начались раньше, — отвечает Бубнов. — У сходни он полез напрямик, когда пакет застрял. Взыскание осталось. Изменение приказа тоже.

Макаров велит не разводить их по разным бумагам. Хрущёв тем временем подаёт кальку японских отходов и сразу перечисляет, кто за что отвечал. Я свёл линии из журналов, Волин перепроверил записи постов, коридор для постановки выбирал Хрущёв, восточную кромку перенёс командир минной партии после контрольных пеленгов.

— Значит, поле ставили моряки, — говорит Макаров.

— Моряки.

— К заграждению неприятель вышел под огнём эскадры.

— Да. Свободный курс оставили нарочно. Японцы выбрали его сами.

Макаров проводит карандашом по краю минного поля и велит приложить к делу обе кальки, оставив каждую фамилию возле той работы, которую человек действительно исполнял.

Моя фамилия занимает несколько строк возле сведённых курсов и сегодняшней записи «Баяна». Остальные строки принадлежат портовым командам, поднимавшим цепь, наблюдателям, снимавшим пеленги, минной партии и кораблям, которые огнём оставили неприятелю дорогу к заграждению. Я задавал вопросы, таскал бумаги и несколько раз полез наверх без разрешения, а сегодня носил приказы вместо двух рассыльных, уже не способных этого делать.

«Енисея» среди разобранных дел нет, хотя его исправный корпус виден из окна всякий раз, когда за кормой проходит баржа. Минный транспорт вернулся с обычной постановки, никто в каюте не задаётся вопросом, почему он уцелел, а я и сам вскоре отвожу взгляд.

Дитрих дожидается, пока Хрущёв уберёт кальку, и кладёт перед Макаровым заключение.

— Версию о содействии неприятелю снимаю. Оснований продолжать дознание нет.

Макаров читает до конца и возвращается к строке о двух предсказанных датах.

— Не установили?

— Нет. Проверил доступ, переписку, деньги, связи. По этим двум эпизодам объяснения не нашёл. Всё последующее восстанавливается по нашим документам. Стужев видел несостыковки и лез с ними наверх, чаще без приглашения. Неприятельского источника за ним нет.

— Доверяете ему?

Дитрих снимает соринку с края папки, прежде чем ответить.

— В верности не сомневаюсь. Его выводы всё равно буду проверять. Самому назначать себе службу ему нельзя.

— В этом мы с Мансуровым согласны.

После подписи Макарова Дитрих промокает лист, складывает его в папку, сверяет часы и ставит время на обложке. Закончив запись, он застёгивает ремешок и придвигает к себе следующий документ совещания.

Макаров закрывает журнал «Баяна».

— Вы долго путались у флота под ногами, подпоручик. Сегодня пригодились проверки, которых вы добивались, а на крейсере вы исполнили службу, порученную командиром. Спасибо.

Макаров выходит из-за стола, пережидая первый шаг, на котором раненое плечо тянет весь корпус, после чего сам протягивает руку. Я отвечаю левой, ощущаю сухую ладонь и осторожную хватку, а через секунду адмирал уже возвращается к карте.

Мансуров разворачивает карту Кореи. У Ялу стоят три булавки, через Жёлтое море проведены карандашные курсы, берег Квантуна пока чист. Бубнов кладёт рядом пачку утренних телеграмм. В одной сообщают о транспортах в Чемульпо, другая повторяет тот же слух через Шанхай и добавляет два броненосца.

Макаров обращается к Мансурову.

— Сколько здесь людей, которые видели сами?

— К вечеру разберём цепочки. Сейчас ручаться не могу.

— Разберите. После такого боя каждый пересказчик прибавит по кораблю.

Глаз всё же цепляется за Бицзыво. На карте там ничего нет. Оставлять пометку по памяти нельзя, и я заставляю себя читать телеграмму о Чемульпо вместе со всеми. Если японцы сохранят прежний замысел, признаки появятся в грузах, охранении, движении транспортов. Если изменят, тем более придётся смотреть туда, где факты, а не туда, где лежит старое знание.

Совещание продолжается, но врачебный лист даёт Мансурову повод выгнать меня первым. Вирен выходит следом. На тесной площадке он пропускает вниз матроса с инструментом, дожидается, пока дверь каюты прикроют, и расстёгивает портупею.

Кортик старый, с потёртыми у устья ножнами и небольшой вмятиной на рукояти, номера корабельной оружейной на нём нет.

— Мой, — говорит Вирен. — Получил мичманом. Представление на награду от командира повреждённого крейсера сегодня выглядело бы глупо, да и не мне решать. А это могу отдать сам.

Он протягивает кортик рукоятью вперёд.

— За работу на «Баяне».

— Ваше оружие я принять не могу.

— Можете. У меня на корабле есть другой. Этот жалко, потому и отдаю.

Ножны едут по рукаву, когда я беру их левой рукой, наконечник приходится ловить локтем, причём Вирен видит всё это и терпеливо ждёт, не предлагая помощи.

— При сухопутном мундире не носите. Положите дома, пока рука не заживёт.

— Благодарю, ваше высокоблагородие.

— Поблагодарите тем, что в следующий раз войдёте на корабль по приказу.

Вирен возвращается в каюту. Матрос освобождает ломик, дверь с тяжёлым скрипом садится в перекошенную раму. Изнутри доносится голос Хрущёва, которому нужны новые пеленги, затем Макаров требует связать телеграммы с именами свидетелей.

Спускаюсь к палубе, прижав кортик локтем, пока в гавани таскают листы железа, принимают раненых и разводят сцепившиеся буксиры. Когда дохожу до трапа, из-за перекошенной двери ещё слышен голос Макарова, требующий назвать первого свидетеля по чемульпинской телеграмме.

У выхода с верхней палубы приходится ждать, пока к пробоине возле передней трубы протащат лист железа, подвешенный на четырёх концах. Он цепляет край настила, уходит обратно вверх, а рабочие у талей тянут каждый в свою сторону под ругань старшего мастера, которому снизу видны одни сапоги.

Дитрих пережидает суету у переборки и, лишь когда железо уводят к носу, достаёт из папки копию заключения с резолюцией Макарова.

— Особое наблюдение снято. Дознание закрыто. Копию оставьте у себя.

Сложить бумагу одной рукой не удаётся. Она мнётся, упирается краем в перевязь, кортик Вирена начинает выскальзывать из-под локтя. Дитрих смотрит, как я воюю с двумя свидетельствами собственной полезности, и на минуту забирает кортик.

Лист железа ударяется о комингс. Сверху выбирают тали, снизу требуют травить, пока мастер не взбирается на две ступени и не велит подать назад на пол-аршина. После этого лист проходит в пробоину, оставив рабочим только подобрать концы.

Дитрих возвращает мне кортик.

— Моя подпись убирает наружное наблюдение, внеочередные расписки и просмотр частной переписки. Приказы начальников она не отменяет. Решите опять, что порядок можно обогнать, отвечать будете как все.

— До сих пор отвечал я.

— До сих пор рядом стоял жандарм, которого при случае можно было обвинить в том, что он довёл невиновного офицера. Теперь в деле останется только ваше имя.

Он проверяет застёжку папки и направляется к трапу. Ни о двух месяцах наблюдения, ни о том, кто кому поверил, мы больше не говорим.

— Дальше не моя служба, Стужев.

— Понимаю.

У портовых ворот часовой переписывает номер заключения, сверяет подпись и наконец возвращает бумагу. За воротами никто не ждёт. У первого перекрёстка я по привычке выбираю сторону, где в окнах лавок отражается тротуар позади, и прохожу добрых двадцать шагов, прежде чем вспоминаю, что смотреть там больше не на кого.

Город празднует без общего порядка. Возле складов уже открыли бочку, у собора служат молебен, а госпитальные повозки пробиваются между людьми, занявшими мостовую. На заборах висят листки с утопленной «Ивате», у рынка продают картинку с четырьмя крейсерами на боку, причём один из них подписан названием броненосца. Чем дальше от порта, тем больше японских кораблей идёт ко дну и тем меньше русских матросов оказывается ранено.

Гущин замечает меня из окна и распахивает дверь. Сначала осматривает повязку, забинтованную руку и кортик под локтем, затем выглядывает на пустую лестницу.

— А второй где?

Вместо ответа протягиваю заключение. Он читает медленно, возвращаясь к канцелярским оборотам и особенно долго сверяя подпись Дитриха с резолюцией Макарова.

— Кончилось?

— Кончилось.

— Тогда входите. На лестнице свалитесь, соседям объяснять придётся.

Шинель он снимает осторожно, но рукав успел засохнуть у локтя и ломается на сгибе. Возле пуговицы моя кровь, на воротнике чужая, ниже всё смешано с угольной пылью и водой. Китель приходится расстёгивать сверху вниз. Под ним новых ран нет, только широкий кровоподтёк от грифельной дощечки и металлическая крошка, впившаяся в рубаху у плеча.

— Резать буду.

— Режь.

Когда ножницы проходят по вороту и правому рукаву, рубаха отлипает от кожи вместе с коркой у виска. Комната на несколько секунд теряет устойчивость. Гущин подставляет стул, не задавая вопросов, и снимает остатки ткани кусками.

Кортик он принимает обеими руками, вытирает ножны чистой салфеткой и кладёт возле лампы.

— Вирен

— Подарил?

— Отдал за службу на «Баяне».

Гущин замечает вмятину на рукояти и кожу у устья ножен, стёртую многолетней ноской.

— Давно носил.

— С мичманских лет.

— Тогда обратно не понесёшь.

Он ставит на стол кашу, режет хлеб и переставляет бутылку с настойкой с края обратно на полку. Из левого сапога выпадает обугленный клочок сигнальной ленты. Гущин спрашивает, нужен ли он, и, получив ответ, бросает в печь.

После третьей ложки желудок сжимается. Приходится отложить еду и ждать, пока тошнота отступит. Гущин подвигает воду, убирает миску и ставит часы возле лампы.

На улице кричат «ура». Крик приходит от порта, набирает силу у рынка и рассыпается возле нашего дома. Следом катится тяжёлая повозка без колокольчика. Голоса стихают, пока колёса стучат по камню, а затем кто-то снова затягивает песню. Соседи подхватывают не сразу.

— Что теперь? — спрашивает Гущин.

— Врач. Потом Мансуров.

— Наконец-то за тебя решит кто-то, кому положено.

Он закрывает ставни и оставляет у подоконника узкую щель. Я ложусь поверх одеяла в брюках. Кортик остаётся возле лампы рядом с копией заключения, а Гущин садится у окна и листает старый номер «Нового края», пока строки не перестают складываться в слова.

К вечеру врач снова спрашивает фамилию, число и день недели, светит в глаза и заставляет пройти по шву между половицами. На обратном пути шов уходит из-под ноги, но я успеваю переступить и не цепляю стол.

— Работать за столом можете. Верхом не ездить, ночью не работать, на высоту не лезть. Станет двоиться или затошнит, вернётесь.

— Отделение на Золотой горе.

— Подниметесь по дороге. Стену оставьте здоровым.

На последнем подъёме приходится остановиться. Каждый удар пульса отдаёт над ухом, край ступени расплывается. Я опираюсь плечом о стену, считаю до десяти и продолжаю путь, когда боль перестаёт нарастать.

Из комнаты связи выходит Ляхова с папкой дневных донесений. Пальцы у неё испачканы чернилами, манжета копировальной лентой. Увидев меня, она замедляет шаг и осматривает повязку, руку, разрезанный обшлаг шинели.

— Пётр Алексеевич. Всё ли в порядке?

— Угу.

— Первое заключение пришло без вас. Я решила, что вас оставили в лазарете.

— Пытались.

Она продолжает всматриваться в моё лицо, и очередная шутка остаётся непроизнесённой.

Ляхова прижимает папку к боку и оборачивается, когда из комнаты вызывают дежурную, но не уходит. За два месяца она видела мои записки, приносила телеграммы, делилась сахаром и однажды заснула над шифром, пока я держал лампу. В этой жизни между нами ничего больше не было, а что было в прошлой осталось у одного меня.

Ляхова видит малознакомого подпоручика, который вернулся с боя с разбитой головой и слишком долго молчит. Она не знает, откуда мне известно, как она держит перо, когда начинает уставать и что однажды её убьют в крепости, считавшейся ещё способной держаться.

Старая дата больше ничего не обещает. Макаров жив. Японцы потеряли корабли, которым полагалось вернуться. Знакомый порядок сдвинулся за одно утро, а вместе с ним исчезло и удобное знание о том, от какой беды следует спасать Ляхову.

Когда она переносит папку в другую руку, я понимаю, что разговор закончился аккуратным ответом про врача.

Подхожу и обнимаю её здоровой рукой.

Папка остаётся между нами и углом упирается мне под рёбра. Ляхова замирает, не отступая и не отвечая движением. Я держу её всего один вдох, хотя понимаю, что сделал, прежде, чем успеваю убрать руку.

— Пётр Алексеевич, вы что делаете?

Отступаю.

— Простите. Да вспомнил тут.

Ляхова молча поправляет папку обеими руками, проходит мимо и закрывает за собой дверь комнаты связи. Почти сразу оттуда доносится её голос. Она просит телеграфиста повторить номер и ни разу не сбивается.

Объяснить объятие можно только правдой. Любые другие слова сделают случившееся ещё хуже, поэтому я оставляю её работать и иду в разведывательную комнату.

Мансуров сидит за моим столом, поскольку его собственный занят картой Кореи с заклеенным разрывом у Жёлтого моря. Получив врачебное заключение и копию распоряжения Дитриха, он дочитывает оба листа до конца.

— Ротмистр снял своих людей. Моих распоряжений это не касается. Пока числитесь в отделении, о каждом выходе докладываете мне. Благодарность Макарова и кортик Вирена пропуском не служат.

— Кортик дома.

— Уже разумнее.

Он кладёт передо мной донесения из Чемульпо, Чифу, Шанхая и Тяньцзиня.

— К восьми установите, сколько здесь первичных источников. Транспорты отдельно, корабли отдельно. Три телеграммы об одном рассказе дают один рассказ.

Первые шесть судов исчезают после проверки ссылок. Шанхай ссылается на купца, говорившего с английским капитаном, Тяньцзинь перепечатывает газету, купившую рассказ у того же купца. Первичный опрос имеется только в Чифу. Англичанин видел крупные суда под японскими флагами, солдат у двух причалов и обозы на северной дороге, но пароходы не считал.

В другой пачке находится показание хозяина джонки. Он дважды возил пресную воду на внешний рейд Чемульпо и подходил к судам вплотную. На одном грузили лошадей, второе принимало плоскодонные шлюпки, вложенные одна в другую. Хозяин называет корейского посредника, который нанимал джонку.

Французский механик видел в Нагасаки разборные коновязи, мешки овса и запасные колёса для упряжи. Груз приняли три зафрахтованных судна. Одно он называет вместе с владельцем и днём выхода.

Этого недостаточно для новой армии и достаточно для перевозки, которую можно выгрузить вне оборудованной гавани.

Я выписываю свидетелей, время, названия судов и способ передачи. Отдельно идут люди, видевшие груз. Отдельно те, кто пересказывает их слова. На полях остаются три запроса о корейском посреднике, месте выгрузки коновязей и крейсерах, которые прежде досматривали пароходы между Японией и Кореей.

К половине восьмого Мансуров подходит к столу.

— Что можно доложить?

— Готовится морская перевозка с лошадьми и средствами выгрузки на плохом берегу. Возможно снабжение армии Куроки. Возможно новый отряд. Число войск, место и срок неизвестны.

— Место предполагаете?

Перед ним лежит карта Квантуна. Берег у Бицзыво остаётся чистым.

— Предполагать можно. Отмечать рано.

— Даже если точка у вас уже есть?

Мансуров помнит две совпавшие даты и замечает участок карты, которого я избегаю.

— Тогда особенно. После сегодняшнего боя японцам придётся менять расчёты. Поставим точку сейчас, и следующие донесения начнут подгонять под неё.

Он закрывает карту верхней половиной.

— Верно. Ждём ответы. Груз, осадку, шлюпки и корабли досмотра ведите раздельно. Направление появится, когда сведения сойдутся.

В восемь он забирает у меня карандаш и передаёт рабочие листы писарю. В коридоре дверь комнаты связи уже закрыта. За ней аппарат работает длинными сериями, кто-то рвёт ленту и просит новый бланк, но голоса Ляховой не слышно.

Следующие четыре дня укладываются в регистрационные номера, врачебные осмотры и короткий путь между домом Гущина и Золотой горой. Ответы приходят по одному. Корейского посредника не находят. Названное французом судно выходит из Нагасаки с грузом, которого нет в открытой накладной. Досмотр на Шантунгской линии становится реже, но установить, куда ушли японские крейсера, пока невозможно.

Ляхова дважды приносит ленты к моему столу. Оба раза говорит только по службе. Я не пытаюсь объясниться. Извинение уже произнесено, а правду она не сможет принять, пока для неё не существует ни причины, ни общего прошлого.

На пятый день врач снимает ограничения. В тот же час из полка приходит требование вернуть подпоручика Стужёва к месту постоянной службы. Мансуров читает бумагу, подписывает отметку о сдаче дел и забирает папку с перевозками.

— Дальше поведёт Сафонов. Если ответы сойдутся, сведения уйдут в штаб крепости без вас.

— Так и должно быть.

— Иногда вы это понимаете.

На этом служба в разведывательном отделении заканчивается. Никто не объявляет её законченной. Писарь передвигает чернильницу на освободившееся место, Сафонов получает ключ от шкафа, а моя фамилия переходит из одного списка в другой.

Утром полковой казначей выдаёт мне пятьдесят два рубля и требует расписаться за пятьдесят два, хотя по его лицу видно, что деньги он предпочёл бы оставить у себя, а подпись получить всё равно.

Он достаёт из ящика четвертной билет, две десятки, пятирублёвку и два серебряных рубля.

— Считайте.

— Уже.

— Всё равно считайте.

Я пересчитываю. Казна не обманула. Подобная удача заслуживала бы отдельного донесения, но бумагу жалко.

Сорок два рубля уходят в левый карман. Оставшаяся десятка в правый. Вся арифметика занимает несколько секунд и заранее оставляет меня почти без жалованья.

В конторе минного отдела Волин сидит над исправленной картой внешнего рейда. Старые отметки зачёркнуты, новые нанесены красным карандашом. Рядом лежат донесения с кораблей, расходные книги и чашка остывшего чая. Он держит перо двумя пальцами, чтобы не испачкать манжету, и по-прежнему выглядит человеком, которого война может убить, но не заставит дурно одеться.

— Если вы принесли очередное предсказание, положите у двери, — говорит он. — Сегодня принимаем только имущество.

Я выкладываю на стол четвертной билет, десять рублей, пять и два серебряных рубля.

Волин смотрит на деньги, затем на меня.

— Что это?

— Сорок два рубля.

— Я вижу. Мне любопытно, почему они находятся на моём столе.

— Потому что в я проиграл их вам в карты.

Он прижимает край четвертного билета прессом и пересчитывает серебро отдельно.

— Сорок два, Пётр Алексеевич.

— Именно.

— Без процентов.

— Вы их не назначали.

— Я рассчитывал на нравственные страдания должника.

— Пришлось бы ждать дольше.

Волин собирает деньги, расправляет билеты и убирает их в бумажник. Серебряные рубли он кладёт в отдельное отделение, чтобы не продавили бумагу.

— Значит, получили жалованье.

— Сегодня.

— И первым делом пришли ко мне.

— Не обольщайтесь. Вы просто самый дорогой из здешних кредиторов.

— Гущину вы должны шесть рублей пятьдесят копеек.

— Помню.

— Тогда останется три с половиной рубля.

— Вы всегда считаете чужие деньги?

— Только когда они проходят через мои руки.

Он застёгивает бумажник и некоторое время смотрит на исправленную карту.

— Полк потребовал обратно?

Волин спрашивает это без улыбки, закрывает бумажник и больше к разговору не возвращается.

Мы пожимаем руки.

— Если снова решите явиться на флот, Пётр Алексеевич, постарайтесь хотя бы явиться по форме.

Он возвращается к карте. Я ухожу, имея на сорок два рубля меньше и на одну обязанность меньше. Ван Лаосы я по-прежнему должен сто рублей, а трёх с полтиной не хватит даже на обещанный первый взнос.

Гущин находится во дворе полковых казарм и наблюдает, как его взвод чистит винтовки. У одного стрелка после сборки затвора остаётся лишний винт. Гущин замечает раньше самого солдата и терпеливо ждёт, пока тот проверит оружие, снова разберёт и найдёт ошибку.

— Это японская деталь, — говорит он, когда стрелок наконец тянется за винтом. — Они подбрасывают такие в наши винтовки, чтобы мы не смогли их собрать.

Солдат забирает винт и принимается за работу заново.

Гущин видит меня и встаёт с перевёрнутого ящика.

— Вернули?

— Казначей долго сопротивлялся.

— Я спрашиваю про тебя.

— Меня тоже.

Я протягиваю десятирублёвый билет.

— Твои шесть с полтиной.

— Я давал на дело.

— Я брал в долг.

— Дело получилось.

— Долг тоже.

Гущин принимает билет, рассматривает водяные знаки и достаёт из кармана горсть монет.

— Ты всем решил заплатить? Умирать собрался?

— Только тем, кто способен напомнить.

Он отдаёт три рубля серебром и полтинник.

— Здесь уже рассказывают, что ты лично подвёл японцев под мины.

— К вечеру выяснится, что я сам их расставил вплавь.

— К вечеру будет поздно. В третьей роте уверены, что ты командовал «Баяном».

— Это заметно по жалованью.

Гущин кивает в сторону штаба.

— Семёнов ждёт. Давно и без посыльного. Это плохой признак.

Кабинет полковника занимает две комнаты в бывшем офицерском собрании. В первой адъютант переписывает приказ. Во второй Владимир Григорьевич Семёнов читает донесение, придерживая лист ладонью. На столе нет ничего, что могло бы оказаться там случайно. Даже карандаши лежат остриём в одну сторону.

Я докладываю о прибытии.

Семёнов поднимает глаза, смотрит на часы и указывает на место перед столом. Садиться не предлагает. Сверху лежит отношение морского штаба. Под ним заключение Дитриха и справка врача о допуске к строевой службе.

— До вчерашнего дня я не имел права отправить вас дальше полкового двора, — говорит Семёнов. — Теперь имею.

— Так точно.

— Адмирал Макаров просит учесть вашу наблюдательность и решительность при дальнейшей службе. Формулировка хорошая. Обычно такими словами награждают офицера или предупреждают его начальника.

Я молчу.

— К ордену вас не представляют, если вы об этом думаете.

— Не думаю, господин полковник.

— Тем лучше. Орден не исправляет послужной список. Иногда только делает его дороже.

Он откладывает морскую бумагу.

— За последние недели вы оказались полезны людям, которым не подчинялись. Для офицера это сомнительное достижение. Мне нужно понять, способны ли вы приносить пользу там, где отвечаете не только за собственную голову.

— Слушаюсь.

— В роту вас пока не верну. Из штаба крепости просят дать аттестацию после полевой службы. Чужое мнение я прочитал. Теперь хочу получить своё. Поступаете в распоряжение поручика Ендржеевского, в пешую охотничью команду. Временно.

— Так точно.

— С охотничьими командами знакомы?

— В общих чертах.

— Общие черты оставьте штабным картам. Ендржеевский готовит выход и просил ещё одного офицера. Аргузин у него есть, но работа предстоит на две группы. Если поручик решит, что вы годитесь, останетесь у него. После первого донесения я подпишу аттестацию или верну вас в роту.

— Понял.

— Не думаю. Но поймёте.

Он передаёт сложенное предписание.

— Представитесь сегодня. И ещё, Стужев. В охотничьей команде самовольная инициатива обычно заканчивается не дознанием. Там просто не успевают его начать.

— Я учту.

— Ступайте.

Вот и закончилось, что-то. Без речей, музыки и последнего взгляда на броненосцы. Один лист сдвигается под другую папку, и подпоручик Стужев снова становится офицером двадцать шестого Восточно-Сибирского стрелкового полка.

До сих пор меня выручали числа. День первого нападения, час выхода кораблей, срок подготовки брандеров. Японцы делали то, что уже однажды сделали, а мне оставалось успеть к нужной двери раньше события.

Теперь прежнего порядка нет. Потерянные крейсера нельзя вернуть решением штаба, спасённые русские корабли нельзя вычеркнуть из расчётов Того. Японцам придётся менять сроки, силы охранения и, возможно, сам порядок действий. Они не откажутся от высадки и наступления на суше. Для этого потери ещё недостаточны. Однако даты, которые прежде стояли в памяти крепче полковых праздников, начинают терять цену.

Дальше придётся работать без них.

Охотничья команда расположилась в двух длинных казармах у восточного края полкового двора. По форме здешние стрелки ничем не отличаются от остальных, если не считать того, что снаряжение на них подогнано по человеку, а не по размеру, выданному каптенармусом. Ранцы не набиты положенным количеством имущества. Блестящие части ремней закопчены. На винтовках нет ни масла сверх необходимого, ни грязи, которой принято доказывать полевую опытность.

Перед казармой старший унтер проверяет шесть стрелков. Из одного ранца он достаёт жестяную кружку, встряхивает возле уха и возвращает хозяину.

— Обмотать.

Изнутри доносится слабый стук ложки. Стрелок молча берёт кружку.

У соседнего крыльца двое раскладывают на плащ-палатке моток тонкой верёвки, складную пилу, кусачки, две свечи и несколько холщовых мешков. Ничего необычного по отдельности. Вместе эти вещи позволяют пехоте уйти с дороги, пройти через проволоку, снять доску, переправиться через канаву и не разводить огонь там, где его увидят.

Поручик Казимир Антонович Ендржеевский стоит над столом в конце казармы. Перед ним разложены три донесения и карта восточного участка. Рядом сидит подпоручик Михаил Илларионович Аргузин. Он отмечает что-то на полях и держит карту локтем, не позволяя ей свернуться.

Я докладываю.

Ендржеевский читает предписание Семёнова, складывает вчетверо и прячет в планшет.

— О вас уже говорили.

— Мне сообщили.

— Здесь говорить не будут. Если окажетесь полезны, это станет заметно без рассказов.

Он представляет Аргузина. Тот поднимается и протягивает руку. Он немного старше меня, невысок, широк в плечах и бледен от недосыпа. На указательном пальце остаётся серая полоса от карандаша.

— Карты читаете? — спрашивает Ендржеевский.

— Читаю.

— По-китайски?

— Нет.

— Стреляете?

— В пределах офицерской подготовки.

— Обычно это означает плохо.

— Значит, плохо.

Аргузин впервые смотрит с интересом. Ендржеевский не улыбается и разворачивает карту. На ней отмечены посты к востоку от крепости, деревня Шуйшин, дорога в сторону Дагушаня и два ответвления, ведущие к берегу.

— Прошлой ночью восьмой пост слышит телеги. Три, возможно четыре. Идут от Шуйшина на восток. Одиннадцатый находится дальше по той же дороге и не слышит ничего. Утром китайцы из ближайшей деревни отрицают ночное движение.

— Они всегда отрицают, — говорит Аргузин. — Особенно когда им платят за правду.

— Или угрожают за неё, — отвечает Ендржеевский. — Между постами две боковые дороги и семь дворов. В одном хранят соль. Два пустуют. Четыре принадлежат людям, которых никто не опрашивал. Седьмой сгорел зимой, но свежие следы уходят в его сторону.

— Почему выход сегодня? — спрашиваю я.

Аргузин подвигает второе донесение.

— Потому что позапрошлой ночью было две телеги.

Третий лист касается пропавшего китайского погонщика. Он возил дрова в крепость, получил пропуск и не вернулся домой. Через день телегу замечают возле Дальнего, уже с другим возницей.

— Может быть контрабанда, — говорит Ендржеевский. — Может быть воровство или сбор продовольствия для японской агентуры. Нам не требуется выбирать объяснение в казарме. Нам требуется посмотреть.

— Какой состав?

— Двенадцать стрелков, два унтера, три офицера. К дороге подойдём одной группой. Потом разделимся. Аргузин возьмёт шесть человек и проверит сгоревший двор. Я пройду вдоль берега. Вы идёте с Аргузиным.

Он проводит карандашом по короткому отрезку между дорогой и двором.

— Командуете только в двух случаях. Если Аргузин прикажет или если он не сможет приказывать. Во втором случае прежде всего возвращаете людей и сведения. Желание отомстить оставите на следующий выход.

— Понял.

Аргузин спокойно поправляет край карты. Подобные слова его не оскорбляют. Охотничья команда занимается не красивой смертью. Её дело увидеть, понять и донести увиденное тем, кто распоряжается полками. Мёртвый разведчик способен украсить приказ. Живой иногда меняет его содержание.

— Что заметили в донесениях? — спрашивает Ендржеевский.

На первом листе имеются номер поста, час, направление движения и число телег. Часовой слышал колёса и лошадей, людей не видел. Второй пост сообщает, что движения не наблюдалось. На полях Аргузин уже отметил время между постами и возможные повороты.

— Никто не пишет, были телеги гружёными или пустыми.

— В темноте не видели, — отвечает Аргузин.

— По звуку можно понять. Особенно на разбитой дороге.

— Можно, если знаешь, что это важно.

Аргузин ставит короткую отметку на полях.

— Ещё? — спрашивает Ендржеевский.

Я смотрю на время. Первый пост слышит движение без четверти два. Второй сменяет часового в два, но в донесении записаны показания только заступившего.

— На одиннадцатом посту не опросили старого часового. Телеги могли пройти до смены.

— Уже вызвали, — говорит Ендржеевский. — Он слышал собак, но решил, что это не относится к делу.

В его голосе нет одобрения. Две ошибки в донесениях не делают меня разведчиком. Они лишь позволяют не отправлять обратно к строевой роте в тот же час.

— Вещи получили? — спрашивает Аргузин.

— Ещё нет.

— Тогда пойдёмте. На сборы четыре часа. Два из них лучше поспать.

— Сначала поесть, — говорит Ендржеевский. — Голодный офицер начинает принимать раздражение за проницательность.

За ужином Аргузин объясняет устройство команды без гордости, как человек, описывающий инструмент. Охотники ходят перед заставами, проверяют дороги, снимают планы и ищут проходы между позициями. При необходимости режут телеграфную проволоку, портят мостки, устраивают засады. Иногда берут языка. Чаще возвращаются со сведениями, которые штаб объявляет недостаточными.

— Секретного в нас мало, — говорит Аргузин. — Обычная пехота, которой разрешено дальше отходить от своей.

— И чаще встречаться с чужой.

— За это разрешение и дают.

Снаряжение выдаёт старший унтер Нечаев. Он проверяет шинель, ранец, флягу, револьвер и подошвы сапог.

Из карманов приходится вынуть ключи, перочинный нож с расшатанной рукоятью и три рубля с полтиной. Монеты Нечаев заворачивает в бумагу и стягивает ниткой.

— Так не звенят.

Он убирает свёрток во внутренний карман мундира и заставляет меня несколько раз подпрыгнуть. Ничего не звенит. После этого Нечаев отходит, потеряв ко мне интерес.

В половине третьего он касается моего плеча. Я открываю глаза до того, как он успевает повторить.

— Подъём, ваше благородие.

Во дворе ждут Ендржеевский и Аргузин. Стрелки выходят по одному, проверяют ремни и выстраиваются без команды. Небо над горами ещё чёрное. На востоке лежит узкая серая полоса, но до рассвета больше часа.

Ендржеевский сверяет часы с Аргузиным.

— Без десяти три. После восточного поста разговаривать только по необходимости. Стужев, ваше место за Нечаевым. Аргузин идёт следом.

— Есть.

Ворота открывают после проверки пропуска. Часовой отступает, пропуская команду. За укреплениями начинается дорога, по которой ночью прошли телеги и которую два русских поста успели описать тремя разными способами.

За воротами Нечаев не ускоряет шага. Первые двести саженей он держится середины дороги, сбитой обозами до такой плотности, что сапог почти не вязнет, и даёт глазам привыкнуть к темноте. Потом поднимает руку и сворачивает к обочине. Стрелки растягиваются по одному, оставляя между собой несколько шагов, и вскоре от всей команды остаются только тяжёлое дыхание да редкий хруст ледяной корки под носками сапог. Ни ремень не скрипнет, ни кружка не ударится о котелок.

Наган оттягивает пояс вместе с кобурой. Перед выходом я дважды проверил застёжку, а запасные патроны поджал в кармане сложенным носовым платком, однако при широком шаге кобура всё равно касается пряжки. Стук получается таким слабым, что днём я не услышал бы его у собственного бедра, но сейчас он разносится по дороге чуть ли не дальше шагов. Приходится придерживать кобуру локтем и идти короче. Ходить совсем бесшумно две войны меня так и не научили, зато приучили раньше других замечать шум, который производишь сам.

Аргузин идёт следом. До восточного поста Ендржеевский не запрещал разговаривать, но разрешением никто не пользуется. Слова не помогут разглядеть канаву во мраке, зато человек, которому на этой дороге быть не положено, услышит голоса задолго до шагов.

Крепостные огни понемногу тонут за спиной. Дорога опускается между полями, проходит мимо двух китайских дворов и снова взбирается к каменной гряде. В первом дворе нас облаивает собака. Нечаев останавливает команду и ждёт, пока яростный лай не перейдёт в хриплое ворчание, после чего ведёт дальше. Другая собака срывается через полверсты, ещё до того, как мы показываемся у изгороди. Причём лает она не на дорогу, а в сторону полей, словно чужой запах всё ещё тянется там между бороздами.

Ендржеевский оборачивается к Аргузину. Тот достаёт часы, прикрывает ладонью циферблат и ничего не записывает.

Восьмой пост устроен в землянке у развилки. Часовой стоит перед входом, укрыв винтовку полой шинели от сырости. Он замечает Нечаева вовремя и окликает нас по уставу. Получив пароль, Ендржеевский велит поднять старшего поста и сменившегося часового.

Младший унтер выходит, на ходу застёгивая ремень. Следом появляется стрелок Карпов, который ночью слышал телеги. Он не выспался и смотрит так, будто уже подбирает оправдание, хотя Ендржеевский пока ни в чём его не обвиняет.

— С которого часа стояли?

— С полуночи до двух, ваше благородие.

— Телеги когда прошли?

— Без четверти два. Может, минутой раньше.

— Откуда знаете время?

— Перед сменой на часы глядел.

Ендржеевский протягивает руку. Карпов отдаёт недорогие карманные часы с потемневшей цепочкой и трещиной возле цифры семь. Аргузин сверяет их со своими.

— Отстают на четыре минуты.

— Значит, без одиннадцати два, — говорит Ендржеевский. — Сколько телег?

— Три наверняка. Четвёртая могла быть. Колёс не разобрал, лошади шли близко.

— Гружёные?

Карпов мнётся, с усилием возвращая в память звуки, на которые ночью не обратил внимания.

— Первая тяжёлая. На ямах ступица била. У второй что-то на кузове ходило, верёвка или цепь. Третья легче.

— В донесении этого нет.

— Не спросили, ваше благородие.

Ендржеевский не смотрит на младшего унтера. Тот и без взгляда понимает, кому предназначены слова.

— Людей слышали?

— Один кашлянул. Больше ничего.

— Погонщики обычно покрикивают.

— Эти не покрикивали.

— Собаки?

Карпов вытягивает руку вдоль дороги.

— Сначала у старика Вана. Потом дальше, у соляного двора. После него уже тихо стало.

— Первый лай до стука ступицы или после? — спрашиваю я.

Карпов закрывает глаза. Несколько мгновений его губы беззвучно шевелятся. Он не подыскивает удобный ответ, а заново проходит в памяти ту часть ночи, когда стоял один перед чёрным полем.

— До. Сперва собака залаяла, потом колесо ударило. У соляного двора наоборот. Сначала телеги, потом собака.

— Возле первого двора они ещё шли по дороге. Возле соляного уже начали сворачивать.

Аргузин отмечает на карте время и проводит короткую черту от дороги к полям.

— Если свернули все, — говорит он.

— Если все, — отвечаю я.

За землянкой нас ждёт переводчик Ян, прикомандированный из полицейского управления. Он пришёл сюда ещё вечером, чтобы штатского не пришлось вести через ворота вместе с командой. На нём потёртый китайский халат и русские сапоги, через плечо висит холщовая сумка. В сумке лежит короткий револьвер, который пристав велит брать за пределы города. Ян носит его разряженным и уверяет, что заряженное оружие заставляет переводчика передавать не слова, а собственные намерения.

Пока Ендржеевский проверяет журнал, Нечаев отводит стрелков к обочине. На размокшем краю дороги проступают колеи, за ночь прихваченные холодом. В самых глубоких местах поблёскивает тонкий лёд.

Аргузин приседает возле следа. Нечаев вынимает из ранца короткую складную линейку, измеряет ширину обода, затем переходит к соседней колее.

— Три телеги, — говорит он. — У одной левое колесо уже правого. Или обод меняли, или колесо поставили с другой повозки.

— Лошади? — спрашивает Аргузин.

— Не меньше шести. Одна кована на все ноги.

Я присматриваюсь к дороге. По восточной стороне выбоин колёса продавили грязь заметно глубже, а обратного следа от узкого обода нигде не видно.

— Шли с грузом. Назад этой дорогой не возвращались.

Нечаев проводит пальцем по затвердевшему краю отпечатка.

— Пока не возвращались. После них здесь прошли две деревенские подводы. Могли затереть.

Он не спорит ради старшинства и не старается осадить меня перед людьми. Просто добавляет то, чего нельзя исключить. В разведке такая привычка полезнее быстрого согласия.

К одиннадцатому посту подходим перед самым рассветом. Земля уже начинает отделяться от неба, но красок ещё нет, поэтому вся окрестность кажется вырезанной из одного холодного серого листа. Сменившийся часовой вызван заранее и сидит в землянке, положив винтовку на колени. Ночью он слышал собак, а между первым и вторым лаем коротко ударило железо о камень. Самих телег он не слышал и потому решил, что записывать нечего.

— Почему в журнал не внесли? — спрашивает Ендржеевский.

— Собаки здесь каждую ночь, ваше благородие.

— А железо?

— Решил, что ведро уронили.

— В поле?

Часовой опускает глаза.

— Не подумал.

— Теперь подумали. Покажите откуда.

Он выводит нас на насыпь и указывает в сторону сгоревшего двора. Днём отсюда видна крыша соляного склада, теперь же между постом и двором лежит тёмная полоса земли, ещё не успевшая обзавестись ни глубиной, ни расстоянием.

— Лай когда услышали? — спрашиваю я.

— Сначала один раз. Потом ещё. Второй ближе был.

— А железо?

— Между ними.

Если часовой не перепутал порядок звуков, до одиннадцатого поста телеги не дошли. У соляного двора они свернули с дороги, после чего по меньшей мере одна подвода двинулась через поля. На каменной гряде железо ударило о камень, а второй собачий лай встретил её уже возле пожарища.

Ендржеевский задаёт ещё несколько вопросов и возвращает часового старшему поста.

На развилке команда делится. Ендржеевский забирает Нечаева и шестерых стрелков, чтобы пройти по дороге к соляному двору и выйти к берегу. С Аргузиным остаются унтер Лапшин, шестеро стрелков, Ян и я.

— В восемь у известковой печи, — говорит Ендржеевский. — Если начнётся стрельба, другая группа не бежит на звук, пока не понимает, куда именно бежит. Два выстрела подряд сигналом не считать. У здешних охотников на зайца свои представления об уставе, поэтому могут стрелять именно они.

Аргузин кивает.

— Пленных брать, если это не требует положить рядом своего. Бумаги и вещи на месте без необходимости не разбирать. Стужев идёт с вами, но решения ваши.

— Понял.

Ендржеевский смотрит на меня.

— Вы тоже?

— Я иду с Аргузиным.

— Уже лучше.

Он уводит свою половину по дороге. Мы спускаемся в канаву и берём правее, обходя сгоревший двор со стороны полей.

С каждым шагом становится светлее. Между грядками тянутся старые борозды с водой, покрытой тонкой тусклой кожицей льда. Лапшин ведёт нас по узким перемычкам, на которых едва помещается сапог. Дважды приходится перебираться через арык, потом ползти под низкой изгородью и собирать шинелью сухие колючки. Ян старается не отставать от Аргузина и дышит только через нос, но при каждом наклоне револьвер в его сумке стукается о флягу. Наконец переводчик не выдерживает, вынимает оружие, ещё раз проверяет пустой барабан, заворачивает револьвер в тряпку и отдаёт Лапшину.

— Если понадобится, вернёте.

— Если понадобится, поздно будет учиться, — отвечает унтер.

Шагах в трёхстах от двора Аргузин опускается за каменной стеной и долго рассматривает строения в бинокль. Жилой дом выгорел до нижних венцов. Над сараем уцелела половина крыши, а стоящая поодаль фанза кажется пустой. Двери закрыты, над трубой нет дыма. Через пролом в ограде во двор входит свежая колея, рядом темнеют отпечатки сапог и мягких китайских туфель.

Аргузин отправляет Лапшина с двумя стрелками к северной стороне, ещё двоих ставит у дороги. Со мной остаются Ян, рядовой Власов и Харитонов, длиннорукий забайкалец, который за весь путь не произнёс ни слова.

— Подождём пять минут, — решает Аргузин. — Если нас заметили, человек обычно выдаёт себя не бегством, а желанием проверить, ушли ли мы.

Пять минут ничего не меняют. Двери остаются закрытыми, на дороге никто не появляется. Только над обугленными венцами несколько раз пролетает птица, каждый раз садясь на другой край крыши. Пожарище и полуразвалившийся сарай сами по себе дают достаточно причин не задерживать на них взгляд. Возможно, именно поэтому место и выбрали.

Аргузин поднимает ладонь. Лапшин начинает обход. Мы идём к пролому, не сближаясь. Харитонов держит винтовку у бедра. Я расстёгиваю кобуру, но наган пока не достаю.

Из-за фанзы появляется старик в коротком ватном халате. Он несёт коромысло без вёдер, замечает нас у пролома и останавливается. На вопросы Яна отвечает быстро, почти охотно, однако на вооружённых людей ни разу не поднимает глаз.

— Говорит, пришёл за досками, — переводит Ян.

— Чьи доски? — спрашивает Аргузин.

На этот вопрос старик отвечает не сразу.

— Дом принадлежал двоюродному брату. Брат уехал в Дальний. Ночью здесь никого не было.

— Телеги видел?

— Нет.

Аргузин показывает на коромысло.

— Вёдра где?

Ян задаёт вопрос. Старик впервые замолкает, затем указывает за фанзу.

Харитонов идёт проверить и приносит два пустых ведра. На дне одного прилипла свежая рыбья чешуя. Старик действительно мог прийти от берега, оставить вёдра за фанзой и взять коромысло во дворе, не имея никакого отношения к ночным телегам. Пока он солгал лишь потому, что не желал отчитываться перед русскими за каждый свой шаг. Ложь ещё не делает человека врагом, хотя слишком многие патрули забывают об этом после первого испуга.

Аргузин велит Яну отвести старика к стене и не угрожать. Мы проходим во двор.

Под уцелевшим навесом свалена обгоревшая солома. Сверху её намочило росой, зато в глубине ещё сохраняется слабое животное тепло. Харитонов разгребает солому и вытаскивает пригоршню овса. У стены под старой циновкой стоит бочка с осевой смазкой. По её краю тянется свежий след деревянной лопатки.

— Ночевали лошади, — говорит Аргузин.

Харитонов растирает между пальцами влажную соломинку и подносит её к носу.

— Недавно. Навоз убрали, а тепло ещё не ушло.

Возле столба остались два тёмных пятна. Лошадей привязывали здесь всего несколько часов назад и убирали за ними торопливо. Кислый запах всё ещё держится под навесом, смешиваясь с сыростью, гарью и старой солью.

В сарае находятся только сломанная борона, два мешка соли и разобранное колесо с широким ободом. Узкого левого колеса, чей след мы видели возле поста, здесь нет.

Аргузин посылает меня с Харитоновым осмотреть восточную стену. За ней огороды спускаются к сухому арыку, уходящему в сторону берега. Промежуток между двумя каменными оградами закрыт плетнём, но три нижних прута перерезаны ножом и осторожно приставлены обратно. Если толкнуть плечом, вся середина без шума повалится наружу.

Харитонов опускается на корточки.

— Ходили.

Под плетнём отпечатались мягкие подошвы. Следы ведут к арыку и возвращаются обратно. На правом краю камыш примят в длинное овальное пятно. Низкая стенка прикрывает лежащего здесь человека от двора, оставляя ему весь спуск к воде. Чуть дальше из кладки вынуты два камня. Сквозь щель удобно стрелять лёжа, а земля под ней суха, хотя вокруг ещё держится роса. Кто-то провёл здесь достаточно времени, чтобы согреть её грудью и локтями.

— Это не тропа, — говорю я. — Здесь приготовили прикрытие для отхода.

Харитонов заглядывает в щель и сразу убирает голову.

— От арыка до стены шагов тридцать. Хорошее место.

— Для того, кто лежит снаружи.

Мы возвращаемся к Аргузину. Выслушав нас, он сам осматривает плетень, трогает пальцем надрезанный прут и долго смотрит вдоль.

— Могли приготовить давно.

— Могли. Но солома ещё тёплая, смазку брали недавно, а последняя телега отсюда не ушла. Если кто-нибудь вернётся и попробует вырваться, он побежит к этому проходу.

Аргузин ещё раз оглядывает пролом, сарай и дорогу, словно связывает их одним маршрутом.

— Харитонов и Власов поступают вам. Ваш участок от восточной стены до арыка. Если побегут туда, вниз не лезть. Отрезать от берега и не дать лечь за камнями. На этом участке распоряжаетесь вы.

— Понял.

— Пленных брать, пока это не становится способом оставить своих сиротами.

Лапшин появляется у задней стены и подзывает нас знаком. За сгоревшим домом обнаружен погреб, вход в который завален обломками. Две балки уложены поверх золы слишком ровно, а из-под одной выглядывает верёвочная петля. Сама верёвка почти чистая, словно её положили уже после пожара.

Лапшин останавливает Харитонова, прежде чем тот успевает приблизиться.

— Не трогай. К запалу вывести могли.

Аргузин приседает в нескольких шагах от входа и некоторое время рассматривает петлю, не касаясь ни верёвки, ни балок.

— А могли оставить, чтобы вдвоём поднимать. Ян и старик за стену. Остальным отойти.

Когда люди освобождают двор, Лапшин приносит валявшийся под навесом багор. Он становится сбоку от входа, цепляет петлю и, укрывшись за остатком стены, медленно выбирает верёвку. Балка сперва не поддаётся, потом сдвигается, протащив по земле мелкие уголья. Все невольно пригибаются, хотя ничего не происходит. Под обгоревшим войлоком показывается деревянная крышка.

Со стороны дороги доносится короткий металлический удар.

Харитонов поворачивает голову.

— Телега.

Теперь стук повторяется через равные промежутки. Что-то задевает кузов при каждом обороте колеса. Лошадь идёт быстро, и неровный железный звук приближается, отсчитывая расстояние лучше любых часов.

Аргузин опускает крышку погреба.

— По местам. Огонь без команды не открывать.

Мы рассыпаемся по двору. За проломом стена понижается до пояса, дальше тянется канава, забитая прошлогодним камышом.

— Харитонов, справа от меня, — говорю я. — Власов, к плетню. Через двор не стрелять. Если пойдут в огород, сначала отделите их от телеги.

Оба уходят без ответа. Харитонов ложится шагах в двадцати правее, а Власов занимает восточный угол, откуда видны плетень и начало арыка.

Я устраиваюсь за двумя камнями и вынимаю наган заранее, не дожидаясь, пока разбухшая от сырости кожа снова зацепит мушку. Рукоять холодная и скользкая. В барабане семь патронов. Я провожу большим пальцем по курку и опускаю револьвер за стену.

Телега показывается между фанзами. Лошадь идёт тяжёлой рысью, выбрасывая из ноздрей белый пар. Рядом с китайским возницей на облучке сидит человек в сером халате и придерживает коленями короткую винтовку. В кузове среди мешков видны ещё двое. Один сидит низко, другой стоит над длинным свёртком с жестяной банкой в руке.

Именно он первым замечает Лапшина у дороги.

Его лицо меняется не сразу. Взгляд скользит вдоль стены, задерживается на проломе и возвращается к Лапшину, словно человек за это короткое время успевает проверить несколько выходов и отвергнуть каждый. Потом он прижимает свёрток коленом, срывает пробку с банки и льёт керосин на паклю, подсунутую под стягивающую бечеву.

Лапшин уже держит на прицеле человека с винтовкой. Мне остаётся тот, у кого банка.

— Стой! — кричит Аргузин.

Возница дёргает вожжи. Человек на облучке разворачивает винтовку, а над бортом телеги вспухивает головка зажжённой спички.

Я поднимаю наган.

Спуск оказывается тяжелее, чем помнится по стрельбищу. Мушка на мгновение цепляется за серую грудь, но телега подпрыгивает на колее, и выстрел уходит выше. Вспышка выбеливает стену, отдача ломает кисть вверх. Пуля врезается в край борта, выбивает щепу и швыряет её человеку в лицо. Он дёргается, однако спички не выпускает.

После первого выстрела двор теряет глубину. Звуки становятся глухими, будто уши залило водой, а из предметов остаются только движущиеся пятна. Я вновь нахожу серый халат, уже не разбирая ни лица, ни рук, и нажимаю второй раз.

Человека разворачивает боком. Он ударяется рёбрами о борт и оседает внутрь телеги, но рука успевает опуститься. Спичка касается пакли. На серой ткани под мышкой быстро проступает тёмное пятно, а изо рта вместе с воздухом вылетает кровь. Он пытается вдохнуть ещё раз и не может, только открывает рот, царапая ногтями доску.

Почти одновременно бьёт короткая винтовка. Возле моего лица камень лопается белой пылью, мелкие осколки секут щёку и набиваются между зубами. Лапшин падает на колено и отвечает. Вслед за ним стреляют ещё двое. Грохот, запертый каменными стенами, не уходит в поле, а мечется по двору, ударяя в грудь при каждом новом выстреле.

Возница бросает вожжи и закрывает голову руками. Телегу заносит. Узкое левое колесо соскакивает с твёрдой колеи, проваливается в канаву и ударяется ступицей о камень. Оглобля ломается с сухим треском. Возницу срывает с облучка и бросает под бок телеги, где его ногу прижимает обломком. Лошадь падает на передние колени, сдирая кожу до кости, пытается подняться и только глубже загоняет обломанную оглоблю себе в бок.

Пакля сначала горит низко, почти без дыма. После удара банка опрокидывается, керосин растекается между мешками, и пламя с тяжёлым вздохом поднимается над бортом. Огонь добирается до рукава раненого. Ткань чернеет, съёживается и прилипает к коже. Человек пытается сбить пламя ладонью, но пальцы уже не слушаются. Вместо крика из него выходит влажный, прерывистый хрип.

Запах керосина быстро забивает запах пороха. Потом к нему примешивается палёная шерсть, горелая кожа и тёплая кровь. Лошадь кричит так, что на несколько мгновений заглушает стрельбу. Возница под телегой тоже кричит, но человеческий голос тонет в лошадином.

Сидевший среди мешков выскакивает к дороге. Следом через противоположный борт переваливается ещё один человек, до сих пор скрытый грузом, и бежит через огород к восточной стене. Стрелок с короткой винтовкой спрыгивает с облучка, прикрывая лицо от огня. Он стреляет ещё раз почти на ходу, затем скрывается за телегой и появляется уже в огороде.

Люди Лапшина видят беглецов лишь обрывками между дымом, бьющейся лошадью и своими товарищами. Стрелять через весь двор сейчас означает выбрать русского вместо неприятеля. Лапшин с двумя стрелками уходит за первым беглецом, а Аргузин указывает мне на тех, кто направился к восточной стене.

— Стужев, этих перехватить. Харитонова и Власова берите.

Я вскакиваю, всё ещё не слыша собственного дыхания.

— Власов, через плетень. Харитонов со мной. Не сближаться.

Оба поворачиваются на голос.

— За мной.

Мы выскакиваем через восточный пролом. Ближний беглец уже пересекает грядки, проваливаясь сапогами в размокшую землю. Серый халат путается у него в ногах, человек срывает его на ходу, оставаясь в тёмной куртке без знаков и с револьвером в руке. Стрелок с винтовкой берёт правее и первым исчезает между низкими стенами. Ни тот, ни другой даже не оглядывается.

«Люди, заранее знающие путь отхода, не тратят время на проверку погони», — наглядно вижу я.

За спиной трещит огонь на подводе. Крик лошади постепенно теряет силу и становится хриплым, словно животное медленно душат натянутой верёвкой. Ближний беглец сворачивает между оградами, плечом валит подрезанный плетень и прыгает. Харитонов успевает разогнаться и едва не уходит за ним. Я хватаю его за ремень, кожа режет пальцы, а Харитонов ещё два шага скользит по краю, увлекая меня следом.

— Стоять. Вниз не лезть, — сердито шиплю сам.

Он останавливается сразу. Власов замирает у стены, тяжело втягивая воздух. Снизу доносится топот. Один человек бежит к каменной трубе под дорогой, но второй ритм обрывается гораздо ближе. Кто-то выбрался и теперь движется по твёрдой земле, стараясь не задевать камыш.

Я уже слышал такое в пятнадцатом году. Тогда немец нарочно гремел сапогами в ходе сообщения, а его товарищ, уже раненый, выбрался на бруствер, поджидая нас, пока мы провожали слухом первого. Нашли его лишь вечером, истекшего кровью, возле разбитого пулемёта. Воспоминание возвращается без лиц и названий, одним только неверным ритмом двух пар ног.

— Харитонов, держи изгиб из-за камня. Щель в стене не открывай. Власов, назад и правее. Обойди стену снаружи, к пролому не подходи. Я остаюсь здесь.

— Есть.

Власов уходит пригнувшись, и камыш быстро скрывает его ноги. Харитонов опускается за камнем на колено, кладёт винтовку на край и направляет ствол. На дне лежит брошенная куртка, дальше тянутся слишком отчётливые следы. Каблуки отпечатались целиком, носки глубоко проломили сухую корку.

«Здесь человек нарочно бежал тяжелее и медленнее, чем мог, чтобы мы видели не его, а оставленный им путь», — догадываюсь я.

Харитонов успевает повернуть только глаза. Над низкой стеной вспыхивает выстрел. Ткань на его левом плече лопается по шву, в камыш летят тёмные капли. Харитонов не отлетает и не разворачивается. Тело просто подламывается, будто из него вынули одну из опор, стрелок валится набок, всё ещё сжимая винтовку правой рукой.

Я стреляю в серую вспышку над камнями. Третий выстрел выбивает из кладки белую крошку. Осколки царапают губы, известковая пыль смешивается с пороховым дымом и остаётся на языке сухой горечью.

Из каменной трубы отвечает револьвер. Пуля взбивает землю перед лицом Власова, он прижимается к ограде, однако назад не отходит.

Один засел возле трубы и держит Власова, второй лежит за стеной напротив меня. Между ними Харитонов, привалившийся к камышу. Левая рука прижата к груди, кровь уже просачивается между пальцами и тянется по локтю к земле.

— Жив?

— Пока да.

Я смещаюсь к краю. Под сапогом ломается сухой стебель, пуля немедленно ударяет в камень перед лицом. Крошка снова сечёт щёку, рот забивает пылью. В правом ухе исчезает весь звук, но мир продолжает двигаться, правда теперь делает это за тонким непрерывным звоном.

Стрелок за стеной сторожит меня. Человек у трубы держит Власова. Харитонова они, вероятно, уже вычеркнули. Раненый лежит неподвижно, и только кровь возле его локтя понемногу впитывается в сухую землю.

Я ловлю взгляд Власова, показываю два пальца вправо, на следующую ограду, и получаю едва заметный кивок.

В камыше лежит длинный ивовый прут. Я насаживаю на него фуражку, прижимаю рукавом к тулье и медленно поднимаю над камнем один только верх. Выстрел срывает фуражку и ломает прут возле пальцев. В то же мгновение Власов перебегает к соседней стене.

Человек у каменной трубы высовывается, чтобы перенести огонь на него. Я вижу его правое плечо, напряжённую кисть и чёрный круг револьверного ствола. Четвёртый мой выстрел точно приходится в верх плеча. Рука раскрывается, револьвер падает. Сам стрелок ударяется лицом о каменный край трубы, но не падает внутрь и сразу тянется к оружию левой рукой.

Второй уже понимает, что его обходят. Над стеной показываются голова и плечо. Я стреляю пятый раз, однако беру выше. Пуля срезает кусок сухой глины, беглецу на волосы сыплется земля. Он падает, перекатывается, снова поднимается и оставляет винтовку у стены, а в руке у него появляется короткий пистолет.

Харитонов, опираясь на правый локоть, подтягивает винтовку. Левой рукой он работать не может, поэтому кладёт цевьё на камень, прижимает приклад к плечу и стреляет почти вслепую. Грохот глухо толкается в потерявшее слух ухо. Пуля проходит мимо, но человек шарахается и на мгновение исчезает за стеной.

Стрелок появляется в проломе шагах в пятнадцати. Он видит меня, пытается выпрямить руку с пистолетом и задевает стволом камень. Я успеваю увидеть, как дрожит моя мушка на его груди.

Шестой выстрел не отбрасывает человека. На тёмной куртке появляется небольшая складка, словно ткань кто-то дёрнул изнутри. Беглец останавливается, но его рука продолжает движение. Пистолет вспыхивает, что-то с силой хлещет меня по ноге, прожигая ткань и кожу над коленом.

Противник делает шаг назад и упирается спиной в стену. Ноги медленно складываются. Он садится на землю, продолжая держать пистолет обеими руками, хотя ствол уже смотрит в грязь.

Харитонов снова подтягивает винтовку.

— Не надо.

Тело у стены ещё дышит. Каждый вдох выходит с влажным хрипом, на губах появляется розовая пена. Пальцы удерживают оружие скорее судорогой, чем волей. Когда рука опускается на землю, пистолет выскальзывает сам.

Возле каменной трубы начинается борьба. Камни стучат один о другой, кто-то вскрикивает по-китайски, затем Власов ругается и требует бросить оружие. Я поднимаю наган, в барабане остался всего один патрон.

Раненый вываливается из трубы, его правая рука висит плетью, в левой зажат складной нож. Власов идёт следом, удерживая винтовку поперёк тела и почти упирая штык в спину. Наш стрелок оказывается у него за плечом, прямо на линии огня. Палец уже выбирает тяжёлый ход спуска, когда между мушкой и раненым появляется серая спина Власова. Я выношу палец на скобу.

— Власов, вниз! — кричу я.

Власов бьёт пленного прикладом под колени и падает вместе с ним, уходя в сторону. Нож прочерчивает по рукаву светлую полосу, не достав до тела. Харитонов переводит винтовку на лежащего человека, тот видит ствол, следом смотрит на оставшийся в моей руке наган и разжимает пальцы.

Нож падает на сухую землю.

— Руки к голове.

Он не понимает слов или делает вид что не понимает. Власов отбрасывает нож и поднимает его, ухватив за пояс. Раненую руку назад не заводит, связывает запястья перед грудью. Пуля прошла через верх правого плеча и вышла ниже лопатки. Кровь стекает по неподвижной руке, собирается на кончиках пальцев и падает с них размеренно, как вода с края крыши.

Лежащий у стены перестаёт дышать. Изменение почти незаметно. Просто грудь больше не поднимается, а розовая пена остаётся на губах и начинает темнеть.

Звон в ухе понемногу отступает. Сперва возвращается треск огня, потом крики со двора. Последним становится слышно собственное дыхание, слишком частое и громкое.

Пистолетная пуля прошила складку штанины и скользнула по коже над коленом. Кровь уже дошла до голени, однако нога держит. Харитонов тем временем садится, его левый рукав промок от плеча до локтя и липнет к телу.

— Покажи, — обращаюсь к нему.

— Царапина, ваше благородие.

— Это решит фельдшер потом, сначала я гляну.

Я раскрываю его складной нож и разрезаю рукав вдоль шва. Пуля прошла по наружной стороне плеча, оставив глубокую рваную борозду. Кость, насколько можно судить без ощупывания раны, цела. Кровь не бьёт толчками и заметно слабеет, когда Харитонов перестаёт двигать рукой. Жгут здесь только погубил бы то, что осталось ниже раны.

В ранце Харитонова лежит перевязочный пакет. Пальцы скользят по оболочке, поэтому нитку приходится надорвать зубами. Я не касаюсь внутренней стороны подушечки, прижимаю её к ране и веду бинт косыми оборотами через плечо и под мышкой. Только теперь начинают дрожать руки. Первый оборот приходится снять, потому что он лёг складкой и сразу пропитался по краю.

— Пальцами двигай.

Харитонов сгибает их по одному. На безымянном задерживается, но всё-таки подчиняет и его.

— Стрелять сможешь?

— Правой смогу. Левой я и раньше толком не умел.

Власов отдаёт свой перевязочный пакет. Пленному я закрываю оба отверстия, не пытаясь промывать глубокую рану в поле. Он следит за моими пальцами и ни разу не поднимает взгляда. Только когда бинт проходит возле подмышки, по его лицу пробегает судорога.

Собственную ногу я промываю водой из фляги и закрываю оставшейся чистой полосой марли. Кожа горит, но колено сгибается, значит, идти смогу.

— Японец? — спрашивает Власов.

— Пока человек с оружием.

— По мне он вполне определился.

Со стороны двора зовёт Аргузин.

Назад идём тем же путём. Харитонов держится на ногах, прижав винтовку правым локтем. Пленный спотыкается на каждой грядке. Власов придерживает его за пояс, помогая ровно настолько, чтобы тот не упал и не разорвал повязку.

Телега горит только по краям. Пламя и растёкшийся керосин уже засыпаны землёй, мокрые доски шипят под золой. Человек, которого я сбил вторым выстрелом, лежит возле колеса под пропитанной водой шинелью. Из-под края выступает обгоревшая кисть. Пальцы стянуты огнём и уже не похожи на человеческие.

Китайского возницу перенесли под навес. Голень у него выгнута в сторону. Лапшин не пытается вправлять перелом, а осторожно укладывает ногу между двумя рейками и стягивает их полосами ткани. При каждом новом обороте тот стонет и просит воды, но не вырывается.

Лошадь лежит возле канавы, вытянув шею. На передней ноге содрана кожа, ниже колена конечность выворачивается при каждом судорожном движении. Обломанная оглобля вошла в бок, шерсть вокруг раны напиталась кровью и прилипла к рёбрам.

Аргузин смотрит на животное несколько секунд и кивает Лапшину.

Унтер отсылает людей за стену. Подходит к голове лошади, кладёт ствол винтовки за ухом и долго устраивает его так, чтобы не пришлось стрелять второй раз. Одиночный выстрел звучит отдельно от недавнего боя. После него копыта ещё несколько раз скребут землю, затем двор становится тише, чем был до нашего прихода.

— Первый ушёл, — докладывает Лапшин. — Отстреливался до камышей. Дальше след к берегу. Гнаться не стал.

— Правильно, — отвечает Аргузин. — Ендржеевский там.

Он осматривает повязку Харитонова, мою прорванную штанину и пленного.

— Сколько их было там?

— Двое. Один мёртв. Второй здесь.

— Наши?

— Харитонов ранен. Власов цел.

— Сколько стреляли?

— Шесть раз.

Аргузин смотрит на наган в моей руке.

— Остался один?

— Да.

— Отдайте Лапшину. Он перезарядит.

Я собираюсь возразить, но только теперь замечаю, что ствол ходит мелко и часто. Во время стрельбы руки не дрожали. Лапшин принимает наган, отводит его в сторону и убирает в свою кобуру, не открывая барабана посреди двора.

Лапшин вытаскивает из-под обгоревших досок промасленный пакет. Наружный слой почернел, внутренний приходится раскрывать кончиком ножа. Подмокшие листы спеклись по краям, и бумага расслаивается при каждом движении ножа. На одном сохранилась береговая линия, несколько отметок глубины, стрелка течения и неполная таблица часов полной и малой воды. Название сгорело вместе с правым углом. На обороте уцелел отрезок дороги от берега к большой колее.

Возле цифр стоят японские знаки, которых Ян прочесть не может.

На дне телеги находят ручной лот. Свинцовая гиря лежит отдельно, тонкий линь намотан на деревянную рамку. Нижние несколько саженей верёвки ещё влажны и затвердели от соли. Под мешками обнаруживаются фонарь с жестяной заслонкой и свёрток бамбуковых реек. Из погреба подают ящик с ременной упряжью, мешки овса и две новые оси.

Ни оружия, ни боеприпасов нет, поэтому назвать двор военным складом и перестать задавать вопросы не получится.

В отдельном ящике лежат тонкие бамбуковые бирки с зарубками. Некоторые расколоты вдоль, причём скол на одной половине точно входит в скол другой. Ян раскладывает их на земле и объясняет, что такие бирки могут служить расписками при найме. Одну часть оставляет хозяин подводы, вторую получает наниматель. При расчёте половинки складывают вместе, и подменить их невозможно из-за формы скола и зарубок.

— Сколько? — спрашивает Аргузин.

Ян раскладывает половинки.

— Одиннадцать. Совпали две пары.

Я пересчитываю.

— Тогда это не меньше девяти отдельных расчётов. Две законченные пары и семь половинок.

— Если для каждого найма делали новую бирку, — добавляет Ян. — Одну могли использовать несколько раз. Без хозяев остальных половинок точнее не скажу.

Пленного усаживают возле стены. На китайские вопросы Яна он не отвечает и не меняется в лице, когда переводчик переходит на корейский. Лишь услышав несколько японских слов, он слишком быстро отводит глаза.

— Понимает, — говорит Ян.

— Это ещё не ответ, — замечает Аргузин.

Возницу зовут Чэнь Го. Телега ему не принадлежит. За эту ночную поездку пообещали столько, сколько обычно удаётся заработать за неделю. Два дня назад он уже вывозил отсюда ящик к бухте, где груз приняла рыбацкая лодка. Вчера отвёз овёс на склад севернее. Сегодня должен был забрать последний фонарь, верёвку и бумаги.

— Куда отвезти? — спрашивает Аргузин.

После перевода Чэнь называет постоялый двор за Дальним. Там телегу должен был принять человек с подходящей половиной бирки. Его имени возница не знает. Одного вооружённого пассажира он видел прежде, остальные появились только этой ночью и между собой говорили тихо, на незнакомом языке.

— Почему всё вывозили сейчас?

Чэнь отвечает долго. Несколько раз сбивается на жалобы о ноге, просит воды и пытается приподняться. Ян возвращает его к вопросу.

— Четыре дня назад с моря пришла лодка. После неё помощник торговца велел очистить двор за пять ночей. Сказал, прежний порядок больше не годится. Всё, что связано с берегом, увезти на север. Рис и овёс оставить до последней поездки.

Четыре дня назад в Артуре ещё вытаскивали раненых из разбитых корабельных помещений, а здесь кто-то уже менял маршруты. Само совпадение ничего не доказывает. Двор могли очищать из-за полицейской проверки, пропавшего погонщика или обычной ссоры между посредниками.

Однако погибшие японские корабли меняют не только положение на море. Русской эскадре нужен ремонт, зато каждая неделя сокращает число повреждённых кораблей и даёт «Енисею» время для новых постановок. Если японский замысел держится на быстроте, после потерь его могут вовсе не отложить, а еще сильнее сжать, чтобы начать высадку, пока Артур и его корабли ещё латают пробоины.

Ручной лот, часы воды, закрытый фонарь и поспешный перенос береговой сети слишком хорошо укладываются в такую подготовку. Последней связующей бумаги у нас нет, именно её пытался сжечь человек на телеге.

— Наниматель знал время смены постов? — спрашиваю я.

Чэнь кивает ещё до окончания перевода. Телегам велели проходить восьмой пост между часом и двумя, не приближаться к одиннадцатому и сворачивать у соляного двора. Фонари запрещалось зажигать, погонщикам нельзя было окликать лошадей. На случай русской проверки заготовили объяснение о соли, которую будто бы везут в Дальний.

— Он не только дороги мерил, — говорит Лапшин. — Он наши смены мерил.

— Для этого достаточно неделю посидеть в деревне, — отвечает Аргузин. — Предателя пока не придумали.

Старик у стены вслушивается в перевод и наконец начинает говорить сам. Ян обрывает отступления, задаёт короткие вопросы и всякий раз возвращает его к месту и времени. Жители видели телеги, но молчали. Люди соляного торговца платили за корм серебром, русский пристав мог предложить только обещание не отобрать подводу. Японцев старик не видел, вооружённых людей принимал за хунхузов.

Аргузин узнаёт имена старосты, владельца сгоревшего двора и двух продавцов овса. Ян записывает ответы, затем заставляет старика повторить показания в другом порядке. В двух местах старик путается, но время появления телег и имя торговца называет одинаково.

К известковой печи добираемся после восьми. Ендржеевский уже ждёт, а возле его сапог лежат мокрый фонарь с заслонкой и один вымазанный глиной бамбуковый колышек. Остальные он велел оставить на месте под охраной.

Ушедший от телеги добрался до бухты. За каменной косой его ждала лодка, которая отошла прежде, чем береговая группа успела спуститься к воде. Ендржеевский запретил стрелять. Кроме вооружённого человека в лодке сидели четверо рыбаков, а с трёхсот шагов невозможно понять, кто из них сообщник, а кого заставили грести.

— Значит, один ушёл, — говорит Аргузин.

— Один, которого видели. На берегу нашли ещё две тропы. Возле одной в прикрытой камнями яме лежал фонарь. Рядом были поставлены три пары таких колышков, линия шла от воды к дороге. Остальные ямы пока пусты.

Осмотрев Харитонова, Ендржеевский велит двум стрелкам немедленно отвести его к посту. Пленного укладывают на освобождённую телегу рядом с Чэнь Го. Мёртвых накрывают циновками. Из соседней фанзы приводят лошадь. Ян составляет хозяину расписку от имени полка, указывает масть, примерный возраст и время найма. Ендржеевский проверяет каждую строку, подписывает лист и собственноручно добавляет, что животное принято без повреждений.

— Что имеем? — спрашивает он, когда телега готова.

Аргузин докладывает без украшений. Телеги ходили не меньше трёх ночей, двор служил перевалочным местом. Из четверых вооружённых людей двое убиты, один взят, один ушёл. Ранены Харитонов, пленный и возница. Найдены одиннадцать половинок расчётных бирок и лист с промерами берега. По показанию Чэнь Го, двор велено очистить за пять ночей.

Ендржеевский берёт обгоревший лист за уцелевший угол. На рисунке берег обрывается чёрной полосой.

— Где это?

— По этому куску Ян не определяет, — отвечает Аргузин. — Название выгорело.

Ендржеевский смотрит на меня.

— Стужев?

Память подставляет слово раньше, чем я успеваю дочитать уцелевшие цифры.

Бицзыво.

В прежней войне первые части армии Оку начали сходить там на берег двадцать второго апреля. Эту дату теперь следует отбросить. География остаётся прежней, но календарь уже сломан. Название на листе не сохранилось, поэтому память даёт только направление для проверки, а не доказательство.

— В первую очередь проверил бы Бицзыво.

Аргузин переводит взгляд с меня на карту.

— Почему?

— Там очень мелко. К берегу можно подойти на малых судах и только на полной воде. Во время отлива обнажается широкая полоса труднопроходимого ила, зато отсюда есть выход к железнодорожной линии и дорогам полуострова. Такому месту нужны промеры, часы полной воды и заранее отмеченный путь для подвод. Девяти расчётов мало для армии, но для береговой сети, проводников и первых складов достаточно.

— Вы уверены?

— В месте нет. В том, что японцы станут торопиться, уверен больше. Каждый выигранный нами день возвращает в строй повреждённые корабли. Сначала следует проверить Бицзыво, затем соседние бухты. В донесении я бы не называл его установленным местом высадки.

Ендржеевский снова рассматривает промеры.

— Так и напишем. Бицзыво проверить в первую очередь. Место высадки не установлено.

Он зажимает обгоревший лист между двумя сухими досками.

— Теперь о бое. Кто послал Стужёва к арыку?

— Я, — отвечает Аргузин. — Дал Харитонова и Власова. Решения на участке оставил ему.

— Результат?

— Оба вернулись. Один ранен. Один противник убит, один взят.

— Стрельба?

— Шесть выстрелов из нагана, — докладывает Аргузин. — Человека с керосином поразил вторым. У арыка ранил одного и убил второго. Три раза промахнулся.

— Считать патроны умеет, — говорит Ендржеевский.

— Последний не выпустил, когда Власов оказался за целью.

Ендржеевский поворачивается ко мне.

— В пределах офицерской подготовки? — скептически улыбается он.

— В тех пределах, которые от неё остались, — так же невозмутимо отвечаю я.

— Хорошо. В донесении число попаданий не нужно. Нужны решения и результат.

Обратно команда идёт медленнее. Телега дважды увязает в размокшей дороге. При каждом толчке мёртвые сдвигаются к борту, и Лапшин поправляет циновки, чтобы обгоревшая рука не свесилась возле лица раненого возницы. Пленный лежит с закрытыми глазами. Красное пятно на его повязке понемногу растёт, хотя кровь уже не течёт по пальцам.

У восьмого поста Ендржеевский меняет порядок службы. Расписание снимают с общей доски. Время выхода каждой смены старший поста будет сообщать отдельно. Новый наряд сперва занимает наблюдательные места и только после этого принимает участок, чтобы не оставалось промежутка, когда один часовой уже ушёл, а другой ещё устраивается. Ночные обходы велено вести разными путями. В журнал теперь должны заносить лай собак, движение лодок и всякий стук колёс, даже если часовой уверен, что в поле просто уронили ведро.

Младший унтер слушает, не оправдываясь. Карпов получает свои часы и переводит стрелки на четыре минуты вперёд.

К полковому двору мы приходим около полудня. Харитонов уже у фельдшера. Рану очищают и закрывают новой повязкой. Кость оказывается цела, пальцы двигаются, пульс на запястье сохраняется. Только после этого Харитонов снова получает право называть ранение царапиной.

Семёнов принимает Ендржеевского и Аргузина в том же кабинете, где накануне решалась моя отправка к охотникам. Меня оставляют у двери, пока адъютант раскладывает на отдельном столе мокрые листы, бирки и фонарь. Через несколько минут Ендржеевский зовёт войти.

Полковник не прикасается к находкам. Он читает сначала черновик донесения, потом показания Чэнь Го в переводе Яна. Возле каждого утверждения указан источник. Наблюдения стрелков отделены от слов возницы, слова возницы от наших выводов. На отдельном листе написано «Бицзыво», рядом стоит вопросительный знак и приведены названия ещё двух бухт.

— Пленного опознали?

— Вероятнее всего японец, господин полковник, — отвечает Ендржеевский. — Имени, чина и части не знаем. При нём ничего не найдено.

— Ушедший знает, что склад раскрыт.

— Знает. К вечеру узнает посредник в Дальнем, если уже не знает.

Семёнов диктует адъютанту распоряжения. управление должно проверить постоялый двор, не устраивая открытого обыска. На восточных дорогах вводятся перекрывающиеся смены и меняющиеся пути обхода. В Дальний уходит запрос о найме подвод, продаже овса и лодках, выходивших после полуночи. Копии донесения получат штаб крепости и разведывательное отделение. Бицзыво вместе с соседними участками проверят по морским картам и таблицам приливов.

— Как действовал Стужев? — спрашивает Семёнов.

Ендржеевский отвечает без паузы.

— До разделения исполнял приказы. После приказа Аргузина получил двух стрелков и участок. Одного вернул раненым, второго целым. Пленного и бумаги доставил.

— Стрелял?

— Шесть раз. Три попадания.

— Убитые?

— Двое. Один убит его пулей у арыка. Второй был ранен на телеге и сгорел прежде, чем его успели вытащить. Пленный ранен им же.

— За начальником ходить умеете. Сегодня выяснилось, что двое за вами тоже не пропали. Но не торопитесь считать это победой.

На этом нас отпускают. Бирки остаются у адъютанта, фонарь отправят в штаб крепости. Обгоревшие листы раскладывают у окна между слоями промокательной бумаги и прижимают по углам чернильницами.

Перед выходом я ещё раз смотрю на береговой рисунок. Уцелели пять отметок глубины, направление течения и часть дороги, уходящей на север. Слово «Бицзыво» пока написано не на карте, а на отдельном листе рядом с вопросительным знаком. Этого достаточно, чтобы бухту начали проверять, но недостаточно, чтобы заставить все найденные улики служить одной удобной догадке.

Горячая вода возвращает запах керосина, кипяток распаривает кожу, и гарь снова выступает из складок возле ногтей. Я тру ладони щёткой, пока щетина не начинает царапать, меняю воду, но через минуту по поверхности тянется знакомая радужная плёнка. Денщик молча подаёт чистую тряпку, на белом остаются серые полосы, как на пакле возле телеги.

Денщик ставит рядом миску с кашей и принимается разбирать прореху на запасных брюках. Ложка дважды задевает фаянс, пальцы сами смыкаются вокруг пустоты, повторяя хватку нагана, однако после третьей ложки тело вспоминает о еде. Когда миска пустеет, я освобождаю повязку над коленом. Две дырки в ткани сходятся одна против другой, между ними тянется тонкая ссадина. Ещё на полпальца левее и все, конец.

Я ложусь поверх покрывала, пока он ищет чистый бинт, перед глазами проскакивает сцена боя, треск отскакивающих пуль, адреналин сразу наливает тело, я резко дёргаюсь, словно лежу не в кровати, а по‑прежнему в том арыке. Я уже почти провалился в сон, кто-то стучит в дверь и уже через мгновение мозг обрабатывает это как выстрел, глаза резко открываются. Я осматриваю комнату, лампа уже горит, брюки висят на спинке стула с аккуратным швом над коленом, а денщик поднимает с пола фуражку, которую я, должно быть, сбил рукой.

— Сколько времени?

— Без четверти восемь, ваше благородие.

Я сажусь слишком быстро, кровать уходит в сторону, перед глазами плывет, несколько вдохов и стены наконец-то встают на место. Почти шесть часов исчезли без сновидений и оставили после себя тяжёлую голову, сухой рот и способность различать собственные пальцы, не ожидая, что они снова нажмут на спуск.

Полковой писарь ждёт за дверью со сложенным листом. Чернила на последней цифре ещё блестят.

— Господин полковник требует вас к себе. Немедленно.

В первой комнате полкового штаба тускло горят три лампы, рядом Волин прижимает кальку латунными грузиками.

Возле окна работает незнакомый сапёрный подпоручик. Он снял мундир и остался в рубахе с расстёгнутым воротом, чтобы не цеплять сукном разложенные на столе вещи. Перед ним стоят два найденных фонаря, три бамбуковых колышка и жестяная заслонка, почерневшая с одного края. У дальней стены Ляхова развязывает тесёмку на папке. На ней тёмное платье и серый платок, увидев меня, она задерживает взгляд на свежей повязке, затем достаёт верхний лист и обращается к Семёнову.

— Ротмистр Мансуров просил передать лично. Первая часть составлена по морским сообщениям, вторая по телеграммам из Дальнего и Пуландяна. Источники разделены.

Она раскладывает перед полковником три листа, не позволяя краям налезть друг на друга. На первом перечислены суда, которые принимают лошадей, разборные коновязи и плоскодонные шлюпки. Возле каждого сообщения указан человек, видевший груз собственными глазами, а пересказы вынесены на оборот. Внизу Мансуров пишет, что перевозка приспособлена для выгрузки вне гавани, однако её назначение, состав и срок неизвестны.

Второй лист приходит из Пуландяна. Получив дневное предупреждение из Артура, начальник станции перечисляет всё, что прежде счёл бы хозяйственной неурядицей. Из девятнадцати подвод, нанятых для перевозки шпал, утром приходят только две. Посланный в деревни десятник узнаёт, что остальных перехватил торговец солью и заплатил серебром вперёд. Имени торговца никто не называет, а дорогу возчикам показывают не к соляным промыслам и не к станции, а на восток.

На третьем листе пристав из Дальнего сообщает о постоялом дворе. Дверь на кухню остаётся открытой, в печи находят свежую золу и обугленные половинки расчётных бирок. Хозяин, мальчик и двое постоянных жильцов исчезают до прихода полиции. В конюшне оставлены три лошади, зато книги найма, деньги и тёплая одежда унесены.

— Когда проверяли двор? — спрашивает Аргузин.

— Через час после получения артурского запроса, — отвечает Ляхова. — Соседняя лавка закрылась ещё раньше. Сторож уверяет, что ночью ничего не видел, хотя сам снял засов с переулка.

— Значит, человек с берега успел предупредить.

— Значит, двор узнал об опасности, — поправляет Ендржеевский. — Кто именно принёс весть, мы не знаем.

Семёнов дочитывает лист до подписи и проводит ногтем по обгоревшим биркам, нарисованным приставом на полях.

— За исчезнувшими уже идут?

— Начальник участка выставил людей у станции и северной дороги, — говорит Ляхова. — Мансуров просит не снимать для погони наружные посты. После предупреждения они покажут полиции столько удобных спин, сколько понадобится.

Семёнов поднимает глаза на Ендржеевского.

— Согласен. Двор оставить полиции, людей с наружных постов не снимать. За первой спиной, которую нам покажут, не бежать.

Адъютант записывает распоряжение поперёк полицейского запроса и подаёт его на подпись. Посредника не находят, постоялый двор опустошён, у полиции остаётся зола. Противник не ждёт, пока мы соберём доказательства в одну папку. Он сжигает папку и меняет дорогу.

Подвигая мне морскую сводку, Ляхова цепляет край листа тонким порезом на среднем пальце. Она освобождает бумагу, заканчивает пятую строку в журнале передачи и привычно растирает правое запястье.

Я отвожу взгляд раньше, чем она замечает. Между нами лежат служебная папка и одно объятие, которому я не сумел придумать правдоподобного объяснения.

— Что из этого можно доложить как установленное? — спрашивает Семёнов.

Вопрос обращён ко мне, и Ляхова убирает руку с запястья.

— Японцы готовят морскую перевозку, для которой не требуется оборудованная гавань. Связанная с берегом сеть после нашего выхода уводит людей и вывозит имущество с раскрытых точек. На восточной дороге перехватывают найм местных подвод.

— Высадка у Бицзыво?

— Нет. Это пока три разных факта. Они могут сойтись у Бицзыво, поэтому район следует проверить первым. Могут не сойтись, поэтому соседний берег нельзя вычёркивать.

Семёнов поворачивает морскую сводку к Ляховой.

— Так Мансуров и написал?

— Он написал, что место и срок не установлены. Бицзыво в его заключении не названо.

— Хорошо.

Полковник ставит подпись в журнале передачи. Ляхова посыпает строку песком, ждёт, пока чернила перестанут блестеть, и возвращает журнал в папку.

— Копии остаются у вас. Подлинники я должна вернуть.

Она обращается к Семёнову, а проходя мимо меня, лишь слегка склоняет голову, как перед любым офицером, которого встречает по службе. Серый платок исчезает за дверью, тесёмка папки на мгновение задевает косяк и соскальзывает, не развязавшись.

Сапёр у окна ставит один фонарь на перевёрнутый ящик.

— Подпоручик Андрей Евгеньевич Левберг, — представляет его Семёнов. — Квантунская сапёрная рота.

Левберг отвечает коротким кивком, гасит ближайшую лампу и вставляет заслонку в боковые пазы фонаря. Комната темнеет, зато на карте возникает белая полоса, такая тонкая, что пепел внутри неё кажется цепью островов. Стоит сапёру повернуть фонарь на пол-ладони, и свет исчезает.

— С берега огонь почти не виден, — говорит он. — С воды появляется только на нужном направлении. Два фонаря удерживают лодку в створе, третий указывает поворот или край мели.

Он кладёт бамбуковый колышек рядом с фонарём. На древке остаются две тёмные борозды от проволоки. Расстояние между ними совпадает с отверстиями в нижней скобе.

— Такой колышек вдавливают в мягкий грунт, фонарь крепят выше воды. Если берег пологий, створ можно переставлять вслед за приливом. Рыбак тоже сумеет это сделать, только рыбаку не понадобится девятнадцать чужих подвод и двор с обугленными бирками в печи.

Развернув карту восточного побережья, Ендржеевский прижимает локтем угол. Между Дальним и Пуландяном синяя линия ложится на железную дорогу, дальше от неё к Бицзыво уходит сеть просёлков. Аргузин измеряет расстояние разведёнными ножками циркуля.

— Для железнодорожного груза далеко, — говорит он. — Для подводы одна ночь.

— Армию девятнадцатью подводами не вывезешь, — отвечает Ендржеевский.

— Они и не собираются, — говорю я. — Первым людям нужно не везти армию, а встретить её. Показать броды, поставить створы, найти пресную воду, вывести первые грузы на дорогу, пока берег ещё пуст. После начала выгрузки к местным подводам добавятся батальоны и собственный транспорт.

Когда Левберг возвращает заслонку в паз, свет снова режет карту и упирается в красную линию железной дороги возле Пуландяна.

— Если первые люди уже на месте, проверяющий берег разъезд найдёт только крестьян, которые ничего не знают. Разъезд пройдёт по дороге, его сосчитают у каждого колодца, а сведения о нём передадут дальше раньше, чем он увидит море.

Семёнов придвигает к себе лист с красной печатью штаба крепости.

— Поэтому пойдёт не разъезд.

Под его ладонью видна резолюция, предписывающая направить отдельную разведывательную партию к северному участку железной дороги, установить происходящее на восточном берегу и сохранить связь с Пуландяном. Бицзыво в приказе не названо, срок возвращения не проставлен.

— Можно отправить по офицеру к каждой бухте, — продолжает Семёнов. — Через две ночи китайцы запомнят их лошадей, на третью японцы будут знать часы выхода. Штаб разрешает одну партию, способную смотреть, передавать сведения и разрушать то, что нельзя оставить неприятелю. Теперь нужно решить, кого крепость сможет отпустить.

Ендржеевский не отходит от карты, только пальцы, до этого державшие край стола, один за другим разгибаются.

— Кого назначаете?

— Вы остаётесь с охотничьей командой. Снять отсюда всех значит подарить противнику дороги возле самых ворот. Начальником партии назначаю Аргузина.

Аргузин не выпрямляется, не поправляет пояс и не ищет глазами, кто услышал. Он лишь кладёт циркуль на стол так осторожно, чтобы проколотое место не расширилось.

— Сколько дадите?

— Восемь охотников. Фамилии выберете сами. Движение, охранение, стоянки, бой и отход ваши.

Семёнов поворачивает лист к Левбергу.

— Пять сапёров. Дороги, мосты, путь и телеграф поручаются вам. Заряды ставите по решению начальника партии, кроме случая, когда промедление отдаёт их неприятелю.

— Нужны шестеро. Один держит лошадей, второй охраняет работу, у заряда остаются двое. Ошибка одного прекращает дело.

— Охотника не дам, — говорит Аргузин.

Левберг вычёркивает крайнюю фамилию так, что грифель прорезает бумагу.

— Значит, пятеро.

Моя очередь наступает без отдельного объявления. Семёнов подвигает донесение о сегодняшнем бое. На нижнем поле уже стоят подписи Ендржеевского и Аргузина.

— Получите Нечаева, Власова, Кудрина и рядового Седых. Ян идёт переводчиком сверх списка. Сведения от жителей, проверка дорог, выбор наблюдательных мест и береговая разведка ваши. Своим людям приказываете вы. Общий маршрут, разделение партии и решение вступить в бой до разделения принимает Аргузин.

— Если связь с Аргузиным потеряна?

— Выполняете последнюю задачу до назначенного срока, затем выводите людей к месту сбора. После отделения от партии способ действий и огонь на вашем участке определяете сами. Если место занято неприятелем, выбираете запасное. Сроки и оба пункта получите письменно перед выходом.

Аргузин вписывает Седых, который садится на любую лошадь, чинит сбрую иглой из рыбьей кости и прежде кормит коня, потом задаёт вопросы. Две красные черты делят список на охотников, сапёров и моих четверых. Ян стоит над последней колонкой мелким писарским почерком, словно переводчика приходится добавлять к людям отдельно.

— Проводники? — спрашивает Аргузин.

— Ян найдёт двух через разных старост, — отвечаю я. — Каждый проведёт только свой участок. Если один знает весь путь, вместе с ним весь путь можно купить или выбить.

— После второго сигнала жду опоздавших семь минут.

— Семь. Потом идём к запасному месту и не возвращаемся на звук стрельбы.

Ендржеевский ставит возле двух дорог одинаковые отметки, раскрыв список имущества, Левберг ведёт ногтем от пироксилиновых патронов к капсюлям в отдельной коробке, бикфордову шнуру, кусачкам, коловоротам и проволоке. Семёнов перечёркивает треть зарядов, сапёр следит, как перо проходит через цифру, но руки к листу не тянет.

— Если нас отрежут, второй выдачи не будет.

— Если вас отрежут, лишний пуд пироксилина не накормит людей и не понесёт раненого.

Левберг вписывает на освободившееся место две складные пилы и подвигает список ко мне.

— Рельс можно испортить без взрыва. Взрыв любят потому, что его слышит начальство. Неприятель тоже слышит.

На краю стола всё время лежит вторая папка. Семёнов подтягивает её лишь после того, как адъютант уносит списки. На верхнем листе стоит моя фамилия. Ниже перечислены служба при разведывательном отделении, действия во время морского боя, сегодняшний выход, раненый Харитонов, пленный и доставленные бумаги. В самом низу адъютант оставляет две чистые строки.

Семёнов раскрывает папку, но перо оставляет в чернильнице.

— Этот лист пойдёт с Аргузиным. Его заключение решит, появятся ли здесь слова о производстве в поручики.

Аргузин закрывает папку и кладёт поверх своей карты.

— Понял.

Полковник открывает часы, крышка ударяет о корпус и отскакивает.

— Рабочий состав уходит на север в одиннадцать сорок. Следующий назначен утром, но путь занят воинскими и хозяйственными составами, и начальник дороги за него не ручается. Поедете сегодня. До отправления три часа двадцать минут.

Для Семёнова девятнадцать исчезнувших подвод, фонари и морская сводка означают только одно. Восточный берег следует проверить сейчас, пока проверять ещё есть кого. Я вижу второй счёт, здесь береговая команда уже сворачивает сеть, нанимает транспорт и жжёт бирки. Три утопленных крейсера и один миноносец не подарили нам время.

Я оставляю это при себе. На столе достаточно настоящих бумаг, чтобы отправить партию, и ни одной, которая позволила бы объяснить календарь. В копии приказа строка со сроком возвращения остаётся незаполненной.

Когда я вхожу в комнату, денщик уже разложил на кровати бельё, сухие портянки, запасную гимнастёрку и две пары брюк, а рядом раскрыл сундук. В него можно уложить половину комнаты, но до станции сундук не донесёт ни один из людей, которых мне дали возвращать живыми.

— Два комплекта белья. Брюки одни. Всё остальное обратно.

Денщик берёт верхнюю рубаху, потом задерживает руку над сундуком.

— А его на станцию нести?

— Останется здесь.

Я достаю из стола полевую книжку, карту с собственными пометками и запираю ящик. Ключ помещается в часовом кармашке, но при каждом шаге упирается в бедро, а денщик уже протягивает ладонь, ожидая его.

— Запасной у Волина. Если две недели не будет ни меня, ни известий от партии, передашь ему бумаги.

— А этот?

— Этот беру. Стол мне ещё понадобится.

Он кивает, затягивает ремни ранца, подсовывает под клапан кусок хлеба с холодным мясом и обматывает флягу полотенцем, чтобы она не стучала о котелок.

На станции Аргузин считает людей не по головам, а по местам в цепи. За охотниками идут сапёры, затем четыре вьючные лошади, последними Нечаев и Седых проходят вдоль вагонов и проверяют затянутые подпруги. Рабочий состав уже подан, пар из-под машины стелется по платформе, скрывая сапоги, и дневальный с последним ящиком появляется из него тогда, когда начальник станции поднимает фонарь.

В телеграфной комнате за мутным стеклом кто-то диктует номер ленты. Женский голос просит повторить последнюю цифру, и на одно мгновение я принимаю его за голос Ляховой. Затем отвечает другой голос, старше и глуше. Я не останавливаюсь.

В товарном вагоне пахнет сырыми досками, конским потом и пироксилином, который Левберг велел держать подальше от железной печки. Аргузин назначает первую смену у дверей, вторую возле вьюков, после чего указывает мне и сапёру на две свёрнутые попоны.

— Стужев и Левберг спят до Пуландяна. Там головы понадобятся больше, чем здесь глаза.

Я отвечаю, но зевок ломает слово посередине. Ранец идёт под голову, ключ от стола упирается в бедро через сукно, и я перекладываю его в нагрудный карман, чтобы не потерять во сне. Полевая книжка ложится рядом, между обложкой и картой шуршит сложенная копия приказа без срока возвращения.

Состав дёргается. Где-то впереди ударяются буферы, толчок проходит от вагона к вагону и добирается до нас уже ослабевшим. Я успеваю услышать два стыка, а третий проходит сквозь сон вместе с последним крепостным огнём за поворотом.

Меня будит лошадь.

Состав идёт под уклон, удары колёс на стыках редеют, в промежутки между ними пролезает звук, которому в вагоне взяться неоткуда. Одна из вьючных жуёт удила, коротко и деловито, с перерывами на выдох, от этого звука я и просыпаюсь раньше, чем от голоса Аргузина. Телеграфные столбы проходят всё медленнее, пока провода не перестают сливаться и не расходятся на отдельные нити. Поезд ещё идёт, а Аргузин уже стоит у дверей и считает людей. В темноте он делает это пальцем по плечам, задерживаясь на каждом на долю секунды.

— Пуландян через пять минут. Лошадей выводим после платформы, там настил шире. Заряды из вагона не трогать, пока Левберг не проверит ящики.

Состав останавливается не у пассажирского здания, а возле пакгауза с мешками гаоляна.

Всю платформу освещает один фонарь, который начальник станции держит над головой. Другой рукой он прижимает к груди шинель, надетую поверх. Он читает наш приказ дважды, сперва бегом, потом внимательно с самого начала. После резолюции оглядывает вагоны так, как оглядывают вагоны в надежде найти в них ещё одного офицера с бумагой поудобнее.

— Из Артура вас ждали утром.

— Утро началось, — отвечает Аргузин. — Что прошло на север после полуночи?

— Санитарный в час десять. Товарный без четверти три, я его на двенадцать минут задержал, паровоз воду брал. На юг ничего.

— Провода?

— Оба исправны. С Дальним говорили в три сорок. С Вафангоу минуту назад.

Отвечает он быстро и без запинок, а фонарь у него в руке ходит вместе с дыханием, так что свет поднимается к козырьку Аргузина и опять сваливается на рельсы. За водокачкой стоят две пустые платформы. На одной сложены запасные шпалы, вторую уже сцепили с вагоном путевого инструмента.

Пока сапёры снимают ящики, я ухожу в конец платформы, откуда видна восточная дорога. В старых колеях держится вода, поверх неё идут свежие следы, все в одну сторону, от станции.

Нечаев присаживается рядом на корточки и трогает отпечаток костяшкой пальца.

— Перед дождём прошли. Шесть подвод. Может, семь.

— Груз?

— Пустяковый.

Он показывает на камень посреди колеи. Обод перескочил через него и лёг обратно на землю сразу, не протащив помеху за собой.

— Тяжёлая телега его бы вдавила. Тут места занимают больше, чем везут.

Он вытирает костяшку о штанину и поднимается.

Подводы могли идти за рыбой, за солью, за камышом на крыши, за людьми на весенние работы. Каждая причина хороша сама по себе ровно до той минуты, пока не вспомнишь возчиков, которым в Артуре заплатили вперёд серебром.

Путевого сторожа приводят от северной стрелки, где он ночевал в будке. Телеги он видел и насчитал не шесть, а девять. В кузовах у них лежали свёрнутые циновки и длинные жерди. У крайней фанзы к ним пристали двое пеших, одного сторож принял за рыбака из-за сети через плечо.

Разбуженный станционный рабочий слушает это, зевает в кулак и говорит что-то Яну.

— Рыбак идёт к морю после полудня, — переводит Ян. — Чтобы к отливу снять сети и вернуться с водой. Ночью идут те, у кого лодка уже стоит и ждёт.

Аргузин не заставляет их сойтись на одном числе. В донесение он ставит оба, шесть и девять, рядом место следа и час, когда прошёл дождь. Телеграфист принимает лист через окошко, считает слова губами и требует сократить название полка, иначе передача не влезает в бланк.

В Артур уходит сообщение, в котором нет ни японской армии, ни высадки. От шести до девяти подвод, ушедших от Пуландяна на восток. Со станции мы уходим тремя дорогами, чтобы у крайних домов не показалась разом вся партия с четырьмя вьючными лошадьми.

Через версту дороги сходятся у старой маслобойни. Крыша просела, жернова вынесли, зато глинобитные стены в полторы четверти толщиной закрывают двор с трёх сторон. Аргузин ставит наблюдателей, заводит лошадей под навес и распоряжается спать до полудня.

— По двое не бодрствовать, — говорит он. — Один смотрит, прочие спят. Если каждый решит, что его глаза незаменимы, к вечеру я получу вместо партии толпу сонных дураков.

Первую смену берёт Нечаев. Я подкладываю под голову свёрнутую шинель, последнее, что доходит до меня из яви, это шёпот Левберга сапёру, положившему капсюли рядом с пироксилином.

Просыпаюсь от солнечной полосы, которая ползёт по лицу через дыру в крыше и добирается до глаза.

На часах половина двенадцатого. Во дворе перебирают овёс лошади. У ворот Кудрин снимает сапог, стучит им о колено и высыпает песок. Вдоль стены спят Аргузин с фуражкой на лице, Левберг, прижавший планшет к груди обеими руками, и двое сапёров, которых не будит собственный храп.

Ян приводит от старосты соседней деревни пожилого погонщика Ду.

Из второй деревни передали, что парень с побережья придёт к сумеркам. Мы берём двоих затем, чтобы ни один не унёс с собой весь путь целиком. Купить или выбить можно и того, и другого, но купившему достанется только одна половина.

Ду садится на корточки перед разложенной на земляном полу картой и ведёт ногтем от Пуландяна на восток, огибает безымянную гряду и упирается в нарисованную тушью речку.

— Здесь дорога на Бицзыво, — переводит Ян. — Телеги идут по ней. Прошлой ночью часть свернула севернее, к заливу Янтоува. Он видел следы у колодца.

— Зачем им туда?

Ду перед ответом разглядывает наши винтовки, одну за другой, и отвечает коротко.

— Там вода уходит далеко, — переводит Ян. — Дно жидкое, лошадь вязнет выше колена. Рыбаки знают две твёрдые полосы у речных проток. Если поставить жерди с огнем, по ним пройдёшь в темноте.

Левберг достаёт из ранца бамбуковый колышек, привезённый из Артура, и кладёт его поперёк карты.

— Такой видел?

Погонщик наклоняется над ней, разглядывает отверстия в скобе, разгибается и кивает. Три дня назад такие жерди покупал у них человек с южным выговором, который не торговался и забрал весь запас в двух дворах. Вчера у каменного колодца выскоблили корыто и углубили сток, хотя после зимы воды там хватает и так.

Левберг поворачивает колышек отверстиями к свету, идущему из дыры в крыше.

— Если поведут между мелями, понадобятся передний и задний огни. Передний ставят низко у воды, задний выше и дальше. Пока видишь один над другим, держишь створ.

То же самое он показывал в отделении, накрыв ладонью фонарь и заставив нас искать в темноте карандаш. Разница в том, что там между двумя точками лежала белая бумага, а здесь ложатся две версты жидкого ила. Уведённая с курса шлюпка не разобьётся. Она сядет на дно, люди из неё выйдут в грязь по пояс, далеко от кораблей и ещё дальше от твёрдого берега.

Аргузин делит побережье, водя карандашом по краю карты и не касаясь её грифелем.

Себе он оставляет дорогу на Бицзыво и южную часть залива. Левберга с сапёрами направляет к устью, где отмечены две протоки. Мне достаются северный край Янтоува, дорога от каменного колодца и высоты у Сяндьягоу. Сбор у разрушенной кумирни за грядой, первый срок за час до рассвета, второй через два часа после. Записки прячем под западным камнем ограды.

— Увидите корабли, одного человека сразу назад, — говорит он. — Число, место, время. Не название того, что вам хотелось бы увидеть.

— Если наткнусь на береговую партию?

— До разделения решаю я. После колодца участок ваш. Сведения важнее пленного, пленный важнее мёртвого, ваш человек важнее обоих. Остальное решаете на месте.

Своих я отвожу к задней стене, где нас не слышит проводник.

— После колодца идём по двое. Нечаев со мной впереди, Власов и Кудрин правее, Седых замыкает с Яном. Потеряемся, никто не ищет по дороге. Сходимся на последнем месте, где видели всю группу, там ждём семь минут.

— А если там уже ждут нас? — спрашивает Власов.

— Тогда к кумирне поодиночке. Через дорогу не стрелять, пока не увидишь всех своих. В темноте цель называем по предмету рядом с ней. Человек меняется местом, камень остаётся.

Нечаев слушает, подпирая стену плечом и не глядя на меня.

— Много слов на пять человек.

— Тогда оставим три. Не стрелять сквозь своих. Не бегать на крик. Знать место сбора.

— Три запомнят.

В Восточной Пруссии я говорил то же самое словами длиннее и точнее. Мне достался тогда унтер, умевший повторить приказ наизусть, вместе с запятыми. В первую же ночь он пошёл в темноте на чужой крик и увёл за собой четверых, а утром их вынули из одной воронки, всех головами в одну сторону.

К вечеру маслобойня нагревается, запах прогорклого масла делается таким плотным, что его чувствуешь языком. Один раз у стены останавливается телега, мы лежим неподвижно всё время, пока возница переругивается с мулом в двух шагах от Власова.

Второй проводник приходит в сумерках. Денег он не берёт, пока Левберг не показывает ему колышек, а после этого просит отдать вперёд и обещает довести до каменного столба у старой дороги. Мы выступаем, когда над полями ещё держится свет, а в низинах уже собралась темнота.

Ду ведёт всю партию по дороге, которая переваливает гряду, спускается к трём фанзам и дальше идёт ровно. До колодца три с лишним часа. На сырых местах мы считаем девять тележных следов, из них семь поворачивают на Бицзыво и два уходят на север. За колодцем к двум северным пристаёт третий, широкий и едва продавленный, идущий от побережья.

Корыто у колодца выскоблено до светлого дерева. Вокруг лежат мокрые щепки, ещё не потемневшие с краёв. На глине отпечатались мягкие туфли, сапоги и широкие копыта тяжёлых лошадей. Аргузин отпускает Ду и стоит, пока погонщик не скрывается за грядой. Только после этого он разводит партию.

Мы сходим с дороги первыми и спускаемся за Ло на дно высохшего арыка, где человека не видно выше плеч. Вьючную лошадь Седых отдаёт в рощу, к лошадям Аргузина, дальше каждый несёт своё на себе.

Через час от земли начинает пахнуть морем, ветра нет, зато во рту садится соль, а на камнях под ладонью остаётся влажный налёт. Ло дважды опускается на колено и слушает, приложив ладонь к уху. Мы не слышим ничего, кроме травы и собственных шагов, пока впереди не скрипит колесо.

Он ложится и показывает вниз.

За низким валом по дороге идут две телеги. Лошадей ведут в поводу, без фонарей. На первой связки бамбука, со второй свисает конец толстой верёвки, волочащийся по земле и оставляющий на ней ровную полосу. У каждого колеса идёт человек и придерживает обод на спуске.

Они проходят в двадцати шагах от нас, после них в воздухе остаётся осевая мазь и рыба.

— Из наших пропавших, — шепчет Нечаев.

— Или первая и вторая с чужого двора.

Дождавшись, пока скрип уйдёт в сторону моря, мы переходим дорогу и идём за Ло до каменного столба, ушедшего в склон наполовину.

Дальше он не делает ни шага.

Ян отдаёт ему деньги, повторяет обратный путь и заставляет назвать три приметы в обратном порядке. Парень называет без ошибки. Потом он показывает на тёмную впадину между холмами, где вдова с двумя детьми позволяет брать воду, медлит и добавляет ещё одно.

— Воду брать можно, — переводит Ян. — Стучать нельзя. У дома сидят чужие.

— Сколько?

Днём он видел троих. Ночью пришёл четвёртый. У двоих под халатами короткие клинки. Еды они не покупают, еду им носят с берега.

Дом вдовы мы обходим с севера, выше по склону.

В одном окне светится щель шириной в палец. Во дворе пусто. У изгороди чернеет куча свежей земли, Кудрин находит рядом с ней две ямки от вынутых кольев, с краями, которые ещё не подсохли.

За домом дорога расходится на козьи тропы, обрывающиеся в промоинах. Мы идём поперёк склонов ещё два часа, оставляя справа холм, похожий даже в темноте на перевёрнутую миску. Песок набивается в сапоги, портянки сбиваются на пятках, впереди люди меняют друг друга без напоминания.

За увалом открывается залив, но море пока выдаёт себя лишь одним ровным шумом.

Нечаев уползает к гребню, возвращается через минуту и уводит нас правее, на старую тропу между камнями.

Передний фонарь уже стоит почти у воды.

Он закрыт жестью с трёх сторон, и к морю оставлена одна узкая щель, отчего с берега огонь виден тусклой красной точкой. Стоит сместиться на три шага вбок, и точка пропадает, хотя за краем продолжает дрожать пламя.

Второй сейчас несут вверх по склону.

Их трое, они поднимаются цепочкой. Передний держит бамбуковую жердь на плече, средний несёт закрытый фонарь на отлёте, задний идёт налегке и через каждые пять шагов оборачивается к морю. Четвёртого я замечаю позже всех, когда он на секунду закрывает собой звезду над камнем в стороне от тропы.

До тропы меньше двадцати шагов, поэтому уходить поздно. Камни под ногами сухие, любой сдвинутый щебень покатится вниз и скажет им всё раньше, чем мы отползём.

Я трогаю плечо Нечаева и показываю на переднего. Власову оставляю замыкающего. Кудрин ложится у промоины, через которую четвёртый должен выйти на тропу. Седых с Яном остаются за гребнем и держат дорогу назад.

Брать всех разом мы не будем. У троих заняты руки, а четвёртый идёт в стороне именно затем, чтобы смотреть по сторонам, если он пройдёт, остальные окажутся между нами и водой.

Шаги приближаются.

Под их подошвами хрустит мелкий ракушечник, хруст этот ложится в такт, а между шагами слышно, как задний трёт ладонь о ладонь. От фонаря тянет горячим маслом, от людей табаком и мокрой шерстью.

Передний говорит вполголоса, ему отвечают снизу. В двух коротких фразах я не узнаю ни одного слова из тех сорока, которые когда-то знал в японском плену.

Четвёртый останавливается напротив Кудрина.

Он стоит и смотрит в темноту три секунды, четыре, пять. Потом наклоняется, чтобы разглядеть получше, но его рука уходит под полу халата.

— Брось, — говорю я.

Договорить я не успеваю.

Нечаев поднимается из-за камня и бьёт переднего прикладом под ухо, коротко, без замаха. Жердь падает, колени человека подламываются внутрь, лицо его встречается с камнем раньше ладоней.

Кудрин прыгает на бокового, но тот вытаскивает клинок и ведёт им снизу вверх. Лезвие вспарывает кожу патронной сумки, со скрежетом входит в обойму, соскальзывает по латунной гильзе и распарывает гимнастёрку от ремня до левого кармана. Оба валятся в промоину.

Человек с фонарём выпускает ручку. Жестяной корпус ударяется о камень, заслонка выскакивает из паза, стекло выдерживает, но поперёк тропы ложится узкая полоса света.

Замыкающий успевает достать револьвер. Власов наваливается ему на руку, поэтому выстрел уходит в землю между их коленями, ударив обоим в лицо горячим песком.

Над Кудриным поднимается боковой. Он прижимает его коленом и заносит клинок второй раз.

Между нами восемь шагов, на этих восьми шагах мушка нагана превращается из мушки в чёрную щербину, которая не желает стоять на освещённой куртке. Я веду её выше, теряю, веду ниже, ловлю на секунду и жму.

Первая пуля входит ниже рёбер. Человек складывается над Кудриным, но клинка не выпускает и продолжает вести руку вниз, коротко, толчками, помогая себе плечом.

Я стреляю ещё раз.

Голова дёргается вбок, под ухом растёт тёмное, на щёку и воротник Кудрина летит тёплое.

Тело придавливает его к земле. Он упирается локтями и съезжает, потому что ладони скользят по чужой куртке. Я хватаю обмякшего за пояс и тяну на себя. Под тканью что-то хрустит, голова запрокидывается, открытый рот набирает песок.

У фонаря Нечаев сходится со средним.

Тот успел освободить руки и бьёт ножом коротко, без размаха, как бьют в тесноте. Лезвие проходит по щеке унтера, снимая кожу от скулы к уху. Нечаев принимает следующую руку на винтовку и толкает его к камню. Человек ударяется спиной, роняет нож, пинает Нечаева в колено и, перевалившись через край тропы, уходит вниз.

— Не гнаться! — шиплю я.

Власов с замыкающим катаются по тропе, оставив револьвер в стороне. Японец держит его за горло обеими руками. Власов пробует ударить лбом, промахивается и кусает его в основание большого пальца. Хватка ослабевает на мгновение, этого хватает, чтобы Нечаев опустил приклад ему на запястье.

Кость ломается со звуком тонкой сухой рейки, японец тоненько кричит.

Крик обрывается, когда Нечаев вдавливает ему лицо в камень и кладёт приклад между лопаток. Власов вытягивает из-под него ногу, садится сверху и заводит здоровую руку за спину.

Снизу кричит беглец. Он кричит трижды, каждый раз дальше, а со стороны моря ему отвечает свисток.

— Уходим с тропы. Фонарь и жердь взять. Кудрин, цел?

Кудрин проводит ладонью по распоротой гимнастёрке. Кожа под ней не тронута, только под нижними рёбрами наливается вмятина от вдавленной сумки. Чужая кровь на подбородке уже дошла до пальцев.

Он откидывает клапан, вынимает обойму и разглядывает её на свет упавшего фонаря. На одной гильзе косая царапина. У второй смят край, в паз она больше не идёт.

Он выбрасывает оба патрона, возвращает укороченную обойму в сумку и застёгивает клапан.

— Цел. Его с меня только не отмыть.

— До воды доживём, попробуешь.

Передний лежит у камня с вывернутой шеей. Тот, в кого я стрелял, ещё делает редкие вдохи, но кровь заполняет ему рот быстрее воздуха, поэтому мы не ждём последнего вздоха. Мы снимаем с обоих поясные сумки, забираем целый фонарь, жердь, револьвер и оттаскиваем пленного за гребень.

Нечаев держит у щеки перевязочную подушечку, марля темнеет по краю. Седых бинтует ему голову, проводя ткань под подбородком, отчего белая полоса у уха набухает и тоже темнеет.

— На татарина стал похож, — говорит Власов, разглядывая его.

— Доживёшь до утра, налюбуешься.

В сумках Ян находит свечи, сухие фитили, спички, запасную жестяную заслонку, моток тонкого шнура, компас и карманные часы. Бумаг нет.

На внутренней стороне крышки часов выцарапаны две цифры, разделённые чертой. Я переписываю их в полевую книжку в том виде, в каком они стоят, ничего к ним не приписываю.

Пленный не отвечает ни на один вопрос, но следит за руками Яна, сидит ровно. Запястье опухает на глазах, я приматываю к предплечью деревянные ножны. Власов обводит верёвку вокруг туловища, притягивая локти к бокам.

Тащить его к морю нельзя. Оставлять рядом с теми двумя на тропе еще хуже.

Я вырываю из книжки лист и пишу на колене, что четверо ставили два направленных фонаря на северном участке Янтоува. Один не подаёт признаков жизни, второй тяжело ранен двумя пулями, третий взят, четвёртый ушёл к берегу, с берега ему ответили свистком. Время ставлю по своим часам и по часам пленного. Разница между ними три минуты, её я тоже вписываю.

— Седых, ведёте его к кумирне. Ян с вами. Аргузина нет, оставляете записку под западным камнем и идёте к маслобойне. Оттуда пленного на станцию, там телеграфировать без добавлений.

Седых смотрит в сторону моря, где опять свистят.

— А вы?

— У нас целый фонарь и незаконченный створ. Посмотрим, для кого его ставили.

Он не спорит. Сразу поднимает пленного за пояс, тот после первого неверного шага выравнивается, Ян придерживает его под здоровый локоть. Через минуту все трое пропадают между камнями.

На старую тропу после выстрелов возвращаться нечего. Мы спускаемся в соседнюю промоину, ползём по влажной глине и выходим к полосе камыша, за которой море шуршит по плоскому берегу и отступает, волоча за собой ракушки.

Передний огонь стоит на краю протоки.

За ним тянется ряд свежих отверстий, по которому видно, как колышек переставляли вслед за уходящей водой, каждый раз сохраняя направление. Дальше до самой темноты блестит берег, с которого отлив снял воду и оставил широкую полосу ила, прорезанную двумя тёмными руслами.

Яму под задний фонарь Нечаев находит у белого валуна. Если поставить жердь туда, огни встанут один над другим над правой протокой, самой широкой и самой тёмной.

Я ложусь у валуна и поднимаю бинокль.

Сперва в море нет ничего, кроме бликов, которые появляются и уходят вместе с волной. Потом один из них перестаёт уходить. Над ним проступает мачта, правее вторая, между ними наливается длинный чёрный корпус.

Ночь отдаёт горизонт по частям, зато с каждой минутой их делается больше.

Я пересчитываю ближний ряд дважды. Семь транспортов. За ними не меньше пяти. Дальше огни, число которых по одному пеленгу не берётся, между крупными корпусами ходят низкие тени. Иногда над водой коротко открывается закрытый фонарь, через несколько секунд ему отвечает другой.

Перед нами первый эшелон армии Оку.

В той войне к этому берегу подошёл собранный заранее транспортный флот, способный класть на песок дивизию за дивизией. Сейчас японцы отправили часть сил, не дожидаясь своего числа. Стоят ли остальные за горизонтом или ещё грузятся в корейских портах, из этого бинокля не разобрать.

Календарь над столом Семёнова встаёт перед глазами вместе с не зачёркнутыми числами. От памяти мне сегодня нужно одно, чтобы она не спорила с биноклем.

На втором листе я пишу только то, что видно. Семь транспортов в первом ряду. Не меньше пяти позади. Дальше отдельные огни. К берегу идут малые суда. Время, ветер и место наблюдения ставлю в конце.

— Кудрин, к кумирне. Встретите Седых, отдадите Аргузину оба листа вместе. На станции телеграфируют числа. Ни состава, ни командующего.

Кудрин прячет лист во внутренний карман, рядом с распоротым сукном.

— А створ?

— Останемся втроём. Главное вы уже сделали.

Он уходит той же промоиной, что и Седых.

У валуна нас теперь трое. Из-под повязки Нечаева всё ещё идёт кровь, Власов время от времени откашливает песок и сплёвывает его между камней.

Над ближним транспортом вырастает белое облако пара. Оно успевает разойтись до того, как до берега докатывается низкий гудок. В бинокль над бортом видны две склонённые стрелы, а между ними висит тёмное, медленно уходящее к воде.

Нечаев вытирает шею под бинтом.

— Фонарь гасить?

Я смотрю на передний огонь, потом на две протоки.

Левая упирается в твёрдый песок у речного устья. Правая через полверсты расползается по светлому илу, в котором вода уже распалась на отдельные лужи.

В отделении Левберг показывал, как поворот заднего фонаря на половину ладони уводит луч с карты. Здесь хватит нескольких саженей.

— Погасим, они проверят берег и поставят другой. Перенесём яму к северу.

— Насколько?

Я нахожу на дальнем краю отмели три камня, ложащиеся в косую линию, ползу вдоль склона, пока передний огонь не встаёт над серединой самой светлой полосы.

— Сюда. Жердь не забивать глубже второй зарубки. С моря задний должен встать над передним.

Власов роет штыком. Земля каменистая, лезвие дважды звякает о щебень, оба раза звук выходит громче свистков с берега. Я придерживаю фонарь полой шинели. Нечаев лежит лицом к южной тропе и держит винтовку на сгибе локтя.

Задний огонь поднимается над склоном.

Нам видно только тусклое пятно на заслонке. Я отползаю выше и проверяю линию дважды, передний каждый раз стоит над той же светлой полосой.

У ближнего транспорта спускают вторую шлюпку.

Первая делает круг под бортом и поворачивает к берегу. Её почти не разобрать, только временами над чёрной водой поднимаются белые лопасти. На носу стоит человек, он через каждые десять гребков опускает длинный шест, уходящий в воду до самых его рук.

До середины залива она идёт час.

За этот час небо над морем сереет от края. Бинт на щеке Нечаева твердеет и перестаёт темнеть. Власов трижды принимается кашлять и трижды зажимает себе рот ладонью. Полоса воды между протоками сужается ещё на три сажени, там, где она отступила, ил перестаёт блестеть и делается матовым.

Человек с шестом опускает его чаще. Потом он опускает его два раза подряд, шлюпка сбавляет ход.

Кормовой огонёк начинает рыскать вправо и влево, отыскивая створ.

Наши два фонаря встают для неё один над другим.

Белые лопасти поднимаются чаще. Шлюпка доворачивает и идёт к светлой полосе, где вода уже разошлась на отдельные лужи.

С воды доносится голос, задающий гребок. Он молодой и довольный, его слышно до самого валуна, потому что человек не считает нужным беречь горло.

Нечаев поворачивает голову ко мне и ничего не спрашивает.

Промерщик на носу шлюпки перехватывает шест по одной и той же метке, опускает отвесно, без плеска, а вынимая, доворачивает кисть, чтобы не залить колени сидящему сзади. Третий час подряд, каждый раз одинаково. А я третий час лежу за валуном, отлежав бедро до чужого онемения, и смотрю на него, потому что больше здесь смотреть не на что.

Шест уходит по рукоять. Промерщик переставляет его на два шага, опускает снова, и железный наконечник встаёт на половине.

Плечи у него замирают. Шест он не вынимает и глубже не доводит, держит руки там, где держал, наклонившись над бортом, точно прислушивается к тому, что там внизу.

Третий заброс не идёт вовсе. Тычется во что-то мягкое у самой поверхности, ведёт вбок. Я жду, что он поднимет шест над головой, как поднимают все, кого этому учили. Он оборачивается к корме и кричит, а вёсла ложатся плашмя прежде, чем до меня доходит, что это значит и что будет дальше.

Лодка идёт по инерции ещё несколько саженей, днище начинает шуршать. На банках дают задний ход вразнобой. Корму заносит, течение подхватывает подставленный борт и тащит лодку туда, куда мы вывели створ. Промерщик прыгает через планширь, уходит выше колен, хватается за борт обеими руками, пробует шагнуть. Нога выходит из голенища вместе с длинной чёрной лентой ила. Он минуту назад берёг чужие колени от брызг, стоит по бедро в жиже и держится за собственную лодку.

— Одну посадили, — говорит Нечаев

— Пока задержали.

— Задержали, — соглашается он, и на этом всё.

Отсюда, с валуна, видна вся наша ночная работа.

Створ ставят из двух огней. Передний низко у воды, задний выше и дальше от берега. Пока с лодки видишь один над другим, идёшь по линии, проложенной людьми, которые знают дно. Передний мы не тронули, потому что погашенный огонь заставит их лезть на берег и через час выставить свой, при часовом.

Мы перенесли задний. Двадцать минут работы и яма в четыре вершка глубиной.

Линия повернулась совсем чуть чуть. С воды этого не разглядеть, с воды всё как обещано, два огня один над другим, иди и не думай. Только указывает она теперь не в правую протоку, где под килем сажень с лишним даже в отлив, а на плоское, где в малую воду море распадается на лужи, а под коркой стоит ил по грудь.

Ни выстрела. Ни фунта пироксилина. Жестянка керосина, жердь, яма в четыре вершка.

Действует это ровно одну воду и один раз, когда утром найдут свежую землю под жердью и выставят свой створ, с часовым при каждой лампе.

Один прилив. Вот столько я и купил.

Вторая шлюпка идёт следом по тому же створу. После крика впереди гребцы перестают тянуть, восемь лопастей ложатся плашмя разом.

Первый промерщик находит ногой опору, вытягивает руку к берегу чёрной чертой над водой. Показывает сперва на передний огонь, потом выше, туда, где за нашей жестью горит задний.

— Увидели, — шепчет Власов.

Разумеется, увидели. Задний мы вынесли на голую полосу склона, и яму под жердью утром разглядит человек без всякого стекла. До утра часа четыре.

— Отходим.

Нечаев уползает первым, Власов за ним. Я остаюсь у валуна и ещё какое-то время смотрю вниз, на воду.

Задний фонарь горит. От него до промерщика примерно двести с чем-то шагов. С такого расстояния наган смешон, а винтовка Нечаева нет.

Один выстрел, и человек с шестом ляжет в этот ил лицом. Потом второй, потому что японцы полезут наверх. Потом третий. А под конец кто-нибудь из троих поедет до кумирни у меня на плече. Я буду считать шаги и врать себе, что дотащу.

Счёт сходится не в мою пользу. Над гребнем в тот же миг щёлкает винтовка, за ней вторая. Пули идут высоко, третий выстрел разбивает стекло, и фонарь гаснет. Нечаев кладёт мне ладонь на спину и вдавливает в землю. Зачем, мне неизвестно. Я начинаю поворачивать к нему голову, чтобы спросить, но на этом повороте меня бьёт.

Бьёт не по ушам, а по всему сразу. Грудь вминает внутрь, воздух из лёгких выходит без моего участия, а на месте, где полсекунды назад слышался мир, остаётся ровный высокий звон на одной ноте. Земля подпрыгивает подо мной и роняет обратно. Я выплёвываю песок из рта, языком проверяю зубы, все по одному, а правая рука тем временем сама щупает живот, пах и бёдра. Смотрю я при этом в щебень под самым носом, где лежит позеленевший чужой капсюль, и разглядываю его подробно, потому что больше ни на что меня не хватает.

Сквозь звон я слышу не грохот, а голос Нечаева, тонкий, он кричит мне в самое ухо, я вижу губы и не разбираю ни слова. Шагах в шести, посреди голого места, на корточках сидит Власов и трясёт головой, как трясёт собака, которой попала вода. Из фляги у него на колено бежит вода. Он находит пробоину, суёт в неё палец, разглядывает палец на свет.

Я хватаю его за ремень и валю.

— Лежать!

Своего голоса я не слышу. Понимаю по одному тому, как саднит горло, что кричал. Власов падает, ощупывает бок, находит одну мокрую гимнастёрку и начинает смеяться с открытым ртом, без звука. Остановиться не может секунд десять.

Второй ложится дальше, о чём я узнаю по земле, а не по звуку.

— Вниз по промоине! Не вставать!

Третий разрыв приходит спереди. Воздух отдаёт горелым железом и чем-то сладковатым, отчего к горлу подкатывает. Между разрывами делается тихо, а в тишине рядом со мной кто-то дышит часто и с присвистом. Понять, что это я сам, удаётся не сразу.

За поворотом лежит открытая седловина шагов в сорок. Дальше промоина идёт между двумя террасами, только до неё нужно пройти по месту, которое видно и с моря. С нижней тропы.

Четвёртый перелетает гребень, рвётся за седловиной, сорвав половину крыши с пустой фанзы. Стропила поднимаются всей решёткой, стоят наверху дольше, чем положено вещам, складываются внутрь вместе с соломой. Из двора выбегает коза на оборванной привязи, делает три шага и падает, и кричит она не по-козьи, а так, как кричит ребёнок, у которого отняли и не отдают.

Власов смотрит туда и не отворачивается. Я беру его за подбородок, поворачиваю лицом к себе. Кожа под ладонью холодная и мокрая, челюсть у него ходит.

— Власов. Через седловину по одному, после разрыва. Нечаев первый. Повтори.

Зрачки наводятся на меня не сразу.

— После разрыва.

— Кто первый.

— Нечаев.

Орудие вспыхивает опять. Мы лежим и ждём, в голове у меня стоит одно слово, сейчас. Снаряд не долетает, над отмелью встаёт фонтан.

— Пошёл!

Нечаев идёт пригнувшись почти до земли, длинными разножистыми шагами, приваливается за террасой, разворачивается к нам с винтовкой. Власов встаёт и до середины идёт, а на середине спотыкается на ровном и остаток проходит боком.

Свисток приходит с тропы, где начинают перекликаться. Береговая партия идёт наверх за своим фонарём. На пятом шаге нога цепляется за камень, колено складывается, земля идёт навстречу. Ладонь выставляется сама. Я вспахиваю ею щебень до самой террасы и уже под стенкой понимаю, что кожи на ней нет. Нечаев показывает два пальца.

На нижней тропе появляются двое, за ними ещё трое. Идут без строя, пригибаясь у камней, держат ровные промежутки. Передний несёт винтовку у плеча, второй останавливается у каждой развилки и поворачивается к морю, пропуская остальных вперёд. Конец винтовочного ствола Власова торчит над сухой травой, я кладу на него ладонь и прижимаю. Он тянет оружие к себе, металл скребёт о пряжку, и японец на тропе останавливается.

Голову он поворачивает вполоборота и слушает. С одежды у него капает вода, на правой ноге вместо сапога намотана белая тряпка, почерневшая от ила. Вылез, дошёл до берега, получил тряпку и теперь ищет тех, кто это устроил.

Ствол его винтовки проходит над нами, задерживается на кусте в стороне. Нечаев снимает свою с предохранителя без щелчка, потому что он умеет. Палец переднего дёргается на спусковой скобе.

Пятеро на тропе, снизу поднимаются ещё. Начнём стрелять, и канонерка накроет склон второй раз, уже без промаха.

Я кладу два пальца на затвор Нечаева и медленно прижимаю вниз. Японец делает ещё шаг. На штанине у него длинный серый комок грязи, из рукава торчит обломанная ветка, которой он не замечает. Проходит он так близко, что до меня доходит запах, что-то кислое вроде дешёвого табака. Так же пахли мы сами вчера утром.

Следующий наступает на самый край нашей террасы. Земля осыпается мне за ворот, идёт вдоль хребта, останавливается под ремнём, холодная и колючая. Я лежу лицом в траву и разглядываю сухой стебель с тремя коробочками семян в двух вершках от глаза. Пятеро уходят к разбитому фонарю. Последний из них нагибается, поднимает окровавленный клочок бинта, оставленный Нечаевым, зовёт остальных.

Мы трогаемся с места, когда голоса смещаются к гребню.

К кумирне выходим после восхода. Первое, что я делаю, дойдя до ограды, это сажусь на землю и полторы минуты дышу.

Крыши нет, вместо неё три обугленные балки. Внутри лежит расколотый идол без головы, лицо отбито, остались уши, большие и оттопыренные. Под западным камнем записка. Седых, Ян и пленный ушли к маслобойне, Кудрин передал оба донесения и отправлен следом, остальным ждать до второго срока.

Власов вытряхивает из пробитой фляги осколок, ещё тёплый, с завёрнутым краем.

— На память, — говорит Нечаев.

— У меня дырка на память.

Дальше они препираются минуты три о том, кто у кого в марте брал махорку и не отдал. Полчаса назад оба лежали в двух аршинах от чужой винтовки, а говорить об этом нельзя.

Нечаев садится спиной к ограде, наконец разрешает мне взяться за его щёку. Марля присохла, когда я тяну, она отходит от кожи с коротким сухим треском, а он смотрит перед собой и не двигает лицом, только костяшки на ремне винтовки белеют.

— Глубоко?

— Достаточно, чтобы в кабаке давали место у окна.

— Значит, пустяк.

— Пустяк. Только жене писать теперь неудобно. Она в Ляояне, при госпитале. Я ей пишу и не отправляю, складываю. Отправлю, когда наберётся, чтобы сразу много.

— Почему сразу много?

— А чтобы читала подольше, ваше благородие.

Аргузин приходит за десять минут до срока с восемью охотниками, у одного рукав перевязан выше локтя и бурый до обшлага. Следом поднимается Левберг с сапёрами. Люди входят молча, занимают проломы, потом снимают ранцы, и никто не садится, пока не встанет наблюдатель.

— Фонарь сработал?

— Одна промерная шлюпка села в ил, вторая остановилась, не дойдя. Обман раскрыли, задний огонь разбили, склон обстреляла канонерская лодка.

— Сколько выиграли?

— Для северной протоки не меньше часа. До следующей воды, если лодку не снимут. Всей высадки это не остановит.

Левберг приседает у карты, ведёт карандашом от северной протоки к устью. Ноготь на большом пальце чёрный, сорванный ещё в Артуре ящиком с капсюлями.

— Южнее уже нашли проход. Четыре шлюпки на воде и ещё две у транспортов. Передний огонь поставили ближе к реке.

— Значит, заставили перенести место, — говорит Аргузин.

— И предупредили, что на берегу работают русские.

Он ставит вторую цифру рядом с первой и молчит.

Аргузин ставит у северного участка поперечную черту, у южного две цифры и время. Разговор о нашей ночной победе на этом заканчивается.

— Двое наблюдателей, прочим лечь вдоль стены. До смены сорок минут. Кто не спит, тот после идёт впереди и отвечает головой за каждый камень.

Сквозь пролом видна полоска моря, над которой стоит серый дым. Человеку в одной портянке, надо думать, выдали сапог.

Нечаев будит меня носком сапога. Часы показывают пятьдесят две минуты.

— Аргузин подарил двенадцать. Возвращать не велел.

Гимнастёрка прилипла к спине и высохла коркой, пальцы на содранной ладони не разгибаются с первого раза, их приходится отгибать другой рукой, по одному.

Аргузин ведёт нас на высоту за кумирней, где старая каменная стенка проходит чуть ниже гребня. К ней подползают по одному, оставив ранцы в овраге. Шубин приносит две дощечки, на которых можно резать зарубки ножом, садится с краю, сунув нож между колен рукоятью вверх.

Дневной залив не похож на ночной ничем. Отлив вытащил из воды огромную серую равнину, прорезанную тёмными протоками. Южнее берег движется. Сперва глаз принимает людей за тёмную рябь на воде, пока рябь не ложится поперёк ровными полосами.

Морская пехота сходит с плоскодонных лодок там, где до суши остаётся несколько сот шагов. Винтовки они поднимают над головой и бредут к берегу, вода доходит им до пояса, шинели тянут назад. Когда один падает, сосед подхватывает его оружие раньше, чем тот уходит под воду, и отдаёт на ходу.

На сухом их собирают флажками и свистками. Те, кто не успел вылить воду из сапог, уже выставляют охранение лицом к нашей гряде.

— Не первый раз, — говорит Нечаев.

У ближнего транспорта стрелы поднимают из трюма лошадь. Над водой она начинает биться, ремень сползает к брюху. Она повисает набок, запрокинув голову.

Левберг не отрывается от бинокля, показывает на третий транспорт.

— Пушки пойдут следом. Вон настилы, колёса и передки.

У борта висят прямоугольные плоты, на палубе темнеют ряды колёс. Для набега довольно стрелков с патронами. Колёса, лошади и мешки овса означают дорогу длиннее одного дня и человека, который заранее посчитал на неё овёс.

Мы делим залив на три части. Шубин режет зарубку за каждую дошедшую шлюпку, Левберг считает обратные рейсы, я беру крупные корпуса.

В первом ряду шестнадцать транспортов. За ними дымят ещё суда, но туман и наложившиеся мачты не дают понять, какие из них охранение. Через полчаса Шубин переворачивает дощечку и режет мельче. Нижняя граница выходит чуть выше тысячи.

Верхнюю Аргузин вписывать отказывается.

— То, чего не знаем, японцев не прибавит и не убавит. Пишем не меньше батальона на берегу к этому часу, высадка продолжается.

— Морская пехота и передовые части, — говорит Левберг.

— В донесении без названия частей.

В прежней истории первая флотилия насчитывала столько же, и до сегодняшнего рассвета это число потребовало бы объяснять не море, а меня. Теперь оно посчитано трижды, с двух мест, четырьмя парами глаз, вырезано ножом на двух кусках дерева.

Легче не стало.

В той жизни я узнал про эту высадку из третьих рук, месяца через полтора, и мне сказали три слова. Высадились у Бицзыво. Сказавший их зевал вторые сутки в наряде, я, помнится, зевнул в ответ.

А оно вот такое. Одиннадцать часов подряд, камень к полудню жжёт сквозь гимнастёрку, до ближней цепи две с половиной версты, и всё, чем я располагаю, помещается на двух дощечках и в одном револьвере.

На северном краю отмели поднимается синий флаг. Застрявшую шлюпку бросают, людей переводят к соседней протоке, разгрузка не сбивается ни на четверть часа.

Западнее, где дорога огибает солончак, идут две группы. В передней десятка три конных, за ней на расстоянии выстрела пешие, которых с моря не отличить от земли, только каждый поворот выдаёт короткий блеск.

— К железной дороге, — говорит Левберг.

Аргузин сверяет колонну с часами.

— До Пуландяна восемнадцать вёрст по прямой. По дороге больше.

Я считаю в уме и мне не нравится, то что получается.

— Конные пройдут раньше нашего полного донесения. Ещё час наблюдения прибавит нам шлюпки и не изменит цели. Мы будем сообщать о перерезанном проводе по уже перерезанному проводу.

— Предлагаете бросить берег?

— Оставить двоих до полудня, остальных вести к линии. Первое донесение дало число транспортов, второе подтвердило высадку. Теперь важнее время выхода передовой колонны.

Аргузин провожает конных до изгиба дороги, потом смотрит на исполосованную дощечку Шубина и молчит секунды четыре.

Со стороны северной гряды приходит одинокий винтовочный выстрел. Я поднимаю бинокль и две секунды не понимаю, что вижу.

На высоте, обстрелянной утром с моря, стоят всадники в папахах. На гребне, в рост, все двадцать, от лошадиных бабок до поднятых над плечами винтовок. Передовой останавливает коня, стреляет второй раз, машет остальным.

До японцев версты три. С трёх вёрст из винтовки попадают в море.

— Господи, — выдыхает Левберг.

За валом отвечают не сразу. Несколько фигур ложатся, остальные продолжают вытаскивать из воды ящики. Потом у малого корабля поворачивается носовое орудие, которого я до сих пор среди транспортов не различал.

Аргузин вскидывает фуражку на шомполе, водит ею над стенкой. На высоте смотрят к морю и сигнала не видят.

Первый ложится перед ними, строй распадается. Второй накрывает гребень. В бинокль видно, как лошадь встаёт на дыбы и опрокидывается на седока. Рядом другой казак слетает с седла, только нога остаётся в стремени. Конь тащит его вниз по камням.

— Снимаемся, — говорит Аргузин. Голос у него ровный, а по одному этому понятно, чего ему сейчас стоит ровный голос. — Шубин и Грачёв остаются до полудня. После первой попытки обойти высоту уходят к каменному колодцу, потом на станцию. Записка под западным камнем не позже двух.

Он отдаёт им дощечку, компас и лист, где стоят число транспортов, время и нижняя оценка. Грачёв просит одну из вьючных лошадей.

— Лошадь видна дальше человека. Вы мне нужны на станции, а не на гребне вроде тех.

Он говорит это Грачёву, а смотрит на север, где всё ещё дёргается лошадь.

С высоты спускаемся северным оврагом, где канонерка не видит даже пыли. До каменного колодца два часа. Море закрывают холмы, звук делается грозой, к третьей версте пропадает. На его месте жара, кузнечики и запах прогретой пыли.

Перед колодцем Нечаев поднимает руку. Их слышно за полсотни шагов ровным низким гудом. На каменном корыте сидит казак без фуражки, держит окровавленную кисть под мышкой. За стенкой двое перевязывают третьего. У серого жеребца распорото брюхо, кишки лежат на земле розовой петлёй, мухи поднимаются с них, когда он пробует переступить.

Этих людей я видел два часа назад с двух с половиной вёрст, через хорошее цейсовское стекло.

Хорунжий выходит навстречу с револьвером в руке. Лицо забрызгано землёй, на воротнике не хватает крючка, китель на груди в бурых пятнах, и пятна не его.

— Кто такие?

Аргузин показывает предписание, не выпуская карты из другой руки.

— Разведывательная партия крепости. Откуда вы?

— Разъезд из сотни при Пуландяне. Хорунжий Зимин. Приказано проверить берег и не ввязываться до выяснения сил.

Фразу он выговаривает целиком, до последнего слова. На «до выяснения сил» голос у него садится.

У стены под мешковиной лежит человек. Из-под края торчат обе ноги, одна босая. Носок целого сапога медленно поворачивается вслед за водой, стекающей по дороге в колею.

Зимин перехватывает мой взгляд.

— Стремянной ремень не отпустил.

Он читает донесение, останавливается на числе транспортов, перечитывает строку.

— Шестнадцать видели сами?

— Три пересчёта с двух мест. На берегу к десяти часам не меньше батальона. Конная группа ушла на запад около получаса назад, около тридцати сабель, за ними пешие.

Хорунжий снимает с пояса часы.

— У двоих ещё держат рысь. Доставят быстрее ваших пеших.

Аргузин складывает лист вчетверо, отдаёт ему.

— На станции передать телеграфом в обе стороны. Наблюдения отдельно, вывод отдельно. Место высадки Янтоува, не Бицзыво. Число транспортов шестнадцать в первом ряду, не вся японская флотилия.

Двое казаков прячут копию под гимнастёрку. Первый перед посадкой снимает с шеи шнурок с ладанкой и затягивает его вокруг пакета, отвернувшись. Через минуту они уходят на запад.

Зимин провожает их, поворачивается к дороге, по которой пришли мы.

— В ста шагах отсюда она входит между двумя оградами. За левой сухой сад, правая прикрывает арык, конным придётся идти по четыре. У меня восемь стрелков и ваши охотники. Места лучше не найдём.

— Сколько до них? — спрашивает Аргузин.

Я прикидываю в уме.

— По следу конных около сорока минут. Ваши посыльные выйдут на прямой участок ровно через сорок. Дорога там одна, обочины открытые.

Зимин перестаёт смотреть на дорогу на середине моей фразы.

— Значит, если я их тут задержу, они пойдут искать в стороны.

— И найдут двух всадников с пакетом.

Он стоит секунды три. Потом кивает, коротко, один раз, отворачивается к лошадям. В лицо ему я посмотреть не успеваю.

— Уходим арыком, — Аргузин складывает карту. — Не превращайте задержку в сражение, хорунжий. Задержку у нас сегодня везут двое верхом.

Зимин свистит своим, первым идёт к лошадям. Мы уходим арыком, переваливаем гряду, поворачиваем к Пуландяну. Японцы вышли к колодцу, нашли мёртвого жеребца, свежие следы и пустые стены и потратили на осмотр ровно то время, которое мы им не мешали тратить.

К вечеру земля начинает дрожать под ногами. Сперва мне кажется, что море опять стреляет через холмы, но впереди отвечает протяжный свисток. Над западной грядой встаёт угольный дым.

Состав идёт на юг. Паровоз тянет крытые вагоны и три открытые платформы под брезентом, у последнего стоит человек с зелёным флажком, ноги расставлены, флажок опущен. В нашу сторону он даже не смотрит. Поезд проходит Пуландян, не сбавляя хода.

Аргузин провожает последний вагон, сверяется с часами.

— Наше донесение успело.

Что лежит под брезентом и кто распорядился пропустить состав, мы не знаем. Знаем, что японские конные ещё позади, рельсы впереди целы, а поезд идёт туда, куда через несколько часов не пройти и пешком.

На станцию вступаем в сумерках со стороны угольного склада. В стёклах семафоров огни, из телеграфного окна через пути ложится жёлтая полоса. Пахнет углём, сургучом и жареным луком, и лук перебивает всё, потому что с рассвета мы не ели.

У водокачки нас встречает Кудрин. Гимнастёрка скреплена тремя английскими булавками, возле уха бурая полоса чужой крови, и никто ему о ней не сказал.

— Передали в Артур и Ляоян. Обе стороны подтвердили приём. После вашей записки южный состав выпустили без стоянки.

— Что в нём?

— Снаряды, колючая проволока, мука и два вагона перевязочного имущества. Начальник станции хотел держать до нового приказа. Из Артура велели пропустить немедленно.

Он выговаривает это с расстановкой, по пунктам. На последнем не выдерживает и улыбается.

В телеграфной тесно от людей и мокрых шинелей. Телеграфист наклеивает ленту на бланк, тут же передаёт копию на север, у каждого числа останавливается и заставляет повторить.

— Шестнадцать транспортов подтверждаете?

— Шестнадцать в первом ряду. За ними суда неустановленного числа. На берегу к десяти часам не менее тысячи. Не пишите всю армию, пишите наблюдаемую нижнюю границу.

Он ворчит, что длинные оговорки съедают время, и передаёт каждое слово. Лента уходит под рычаг, и число шестнадцать отделяется от моей памяти окончательно.

Вот это, а не шлюпка в иле. Четыре месяца я учился превращать то, что знаю, в то, что можно проверить, и сегодня получилось. Теперь за шестнадцать отвечают зрение, часы и две исполосованные дощечки.

Начальник станции раскладывает на подоконнике график движения. С севера идёт одиночный паровоз за платформами и вагоном инструмента, навстречу ему из Артура вышел санитарный с ранеными и семьями служащих. Разъезд назначен здесь через сорок минут.

Правый край графика занят ветвью на Дальний. Там всё по расписанию мирного времени, аккуратными наклонными линиями, и против одной приписано, что вагоны под уголь поданы.

На приписку я смотрю дольше, чем следовало.

— После санитарного с юга что-нибудь ожидается?

— До утра ничего. Утро теперь только в расписании.

Левберг закрывает график ладонью.

— Тогда после последней платформы снимаем обе накладки у северной стрелки. Телеграф режем после подтверждения, что санитарный прошёл следующую будку.

Начальник станции медленно кладёт карандаш поперёк графика, выпрямляется.

— За четверть часа болты не возьмёте. Их с осени не трогали.

— Сначала ключи и масло. Заряд на тот случай, если железо не пойдёт. Инструмент после работы унесём, японцам чинить будет нечем.

За окном зеленеет южный семафор.

Я наклоняюсь к графику, и ключ от артурского стола упирается мне в грудь сквозь гимнастёрку. Двести с чем-то вёрст, шесть станций, четыре разъезда. По этим рельсам доезжают до комнаты, где стоит стол, к которому у меня ключ. До комнаты за стеной, где у женщины пальцы в чернилах.

Прошедший поезд я не называю последним даже про себя.

Первое стекло лопается прежде, чем Аргузин успевает ответить. Пуля проходит над аппаратом, срезает край деревянной рамки, входит в шкаф с бланками. Бланки шелестят внутри секунду после этого.

Телеграфист пригибается. Руку с ключа он не снимает.

На белой ленте появляется ещё несколько точек, и северный провод замолкает.

Со стороны стрелки кричит часовой. Аргузин гасит лампу, распахивает дверь в тёмный коридор.

— По местам. Состав пропускаем. После него Левберг делает дорогу непроезжей.

За южной выемкой отвечает свисток санитарного поезда.

Второе стекло лопается почти сразу за ним, по стене проходит очередь сухих ударов, с полки над аппаратом сыплются стеклянные изоляторы, один из которых не разбивается, катится по полу и останавливается у сапога Аргузина. В комнату тянет холодом через выбитые рамы, к запаху горячего шеллака от аппарата примешивается пороховая гарь с улицы.

Телеграфист дважды прижимает ключ. Электромагнит молчит, вслед за последними точками из-под рычага ползёт чистая белая полоска. Он наклоняет к ней голову, слушает эту пустоту дольше, чем нужно человеку, чтобы всё понять, только потом проводит пальцами по виску.

— Северный провод оборвали.

— Южный жив?

Он перебрасывает штепсель, нажимает и ждёт, из чёрного корпуса доносится слабый щелчок, за ним второй.

— Артур слышит.

— Передавайте последнее. Пуландян обстрелян с востока. Санитарный идёт без остановки. После его прохода станцию оставляем.

Начальник станции дёргает со стены план путей, кнопка не выходит, бумага рвётся у северной стрелки. В руке у него остаётся угол с двумя синими линиями, на который он смотрит секунды три, прежде, чем сунуть в карман.

— Людей у меня всего двадцать три, считая семьи. В рабочий вагон влезут. Лошади не влезут.

— Люди поедут. Лошади послужат уже тем, кто останется.

За дверью бьёт винтовка Зимина. Из пакгауза выскакивает Седых, пригибается под окнами и втаскивает в коридор часового, у которого с оторванного мизинца кровь идёт по кисти в рукав. Но другой рукой он держит винтовку и требует вернуть его к воротам.

Аргузин выходит на крыльцо, не поднимая головы над перилами. Восточная окраина потеряла цвет, каждая винтовочная вспышка на мгновение вырезает из темноты то изгородь, то угол фанзы, то колесо брошенной телеги, только стреляют оттуда редко, нащупывая окна и людей у полотна. На стены патронов не тратят, из чего следует, что человек, который там распоряжается, тоже считает патроны.

— Зимин держит восточный двор. Мои охотники берут пакгауз и угольные штабеля. Левберг готовит северную стрелку. Стужев, ваши и Шубин. Южная горловина. Пока санитарный не пройдёт, стрелку не отдавать.

— После прохода?

— Отходите к водокачке. Не увязните в своём участке.

Нечаев, Власов, Кудрин и Седых собираются в коридоре раньше, чем я договариваю фамилии. Шубин снимает с гвоздя зелёный сигнальный фонарь, проверяет фитиль и прячет огонь за заслонкой. Но смотрит при этом не на вспышки в полях, куда смотрят все остальные, а на тяги, уходящие от семафорного рычага под платформу, потому что до призыва он служил на дороге и знает, что здесь ломается первым.

— Южный открыт. Перебьют тягу, крыло ляжет как угодно. Машинист в темноте разбираться не станет.

— Тогда увидит фонарь. Веди к стрелке. Там решишь, где его поднять.

Мы выходим задней дверью и перебегаем к угольному складу, под ногами хрустит чёрная крошка, которая поднимается и садится на губы, отчего во рту делается горько и вязко. Власов задевает плечом весы, железная чаша качается на цепях, с востока отвечают двумя выстрелами. Пули наугад проходят по крыше со звуком палки, которую быстро ведут вдоль рифлёного железа.

До южной стрелки меньше двухсот саженей, весь этот путь просматривается с огородов, поэтому Шубин ведёт нас водоотводной канавой, где идти приходится сильно согнувшись, по щиколотку в жиже. Вода находит дырку в правом сапоге за первые двадцать шагов, набирается внутрь, потом нагревается от ноги, от этого делается почти терпимой.

Южная горловина начинается у каменной трубы под насыпью. Рядом будка путевого сторожа, перед ней белеет рычаг стрелки под тяжёлой скобой.

Шубин опускается возле тяг, шарит ладонью под щебнем и показывает мне свежую светлую царапину на железе, а под ней палец, на котором всё держится, выбитый наполовину. Ещё несколько ударов молотком отделят рычаг от остряков, тогда стрелку станет можно перевести прямо у рельса, одними руками, не подходя к будке.

— Наши могли задеть? — спрашивает Седых.

— Наш человек сперва снял бы скобу.

Пока мы смотрели на окна, к пути уже подползали, даже приготовились переправить поезд на другой путь.

Кудрина и Седых я оставляю у трубы, Нечаева кладу справа за штабелем старых шпал, Власова отправляю левее, к неглубокой канаве, а Шубин занимает будку и ставит фонарь на пол, чтобы зелёный свет не выдал его раньше времени.

— Огонь по моей команде или когда полезут к рычагу. По полям не стрелять. Их там сильно больше, чем наших патронов.

Нечаев устраивает щёку на прикладе. Дерево холодное, он морщится, когда засохший бинт цепляет воротник.

— У рычага узнаем хотя бы одного.

Наган упирается рукоятью в нижнее ребро, набравшая воды кобура тянет ремень вниз. Я отстёгиваю клапан, провожу большим пальцем по краю барабана и нахожу на месте все семь патронов, хотя два, истраченные ночью у фонаря, заменил ещё у кумирни, знаю это точно.

Поезд свистит ближе, под протяжным звуком уже различается частый стук колёс, ровный и далёкий.

Из-за изгороди на востоке появляется человек, который к стрелке не бежит, а переползает от борозды к борозде, замирая там, где сухая ботва закрывает плечи. Второй держится дальше и левее. Третьего не видно вовсе, хотя в канаве временами шевелится камыш против ветра.

Станцию они не штурмуют. Они терпеливо режут ей руки по одной, на такое дело у них есть вся ночь.

Передний добирается до насыпи, но остаётся за кучей щебня. В сумерках видна фуражка и кисть, которой он ощупывает землю. Следом на камень ложится молоток с короткой рукоятью.

Шубин поднимает голову над нижним краем окна. Я прижимаю его плечо, показываю на канаву. Там мелькает ещё одна фигура, уходящая не к нам, а южнее, навстречу поезду.

Красный фонарь у полотна заставит машиниста тормозить в выемке, а разобранный стык за поворотом он увидит тогда, когда тормоза станут бесполезны. Что именно несёт человек в камышах, мне неизвестно, зато известно, куда он идёт и зачем.

— Кудрин, остаёшься со стрелкой. Седых со мной. Шубин готовит зелёный.

— Аргузин велел держать горловину, — шепчет Нечаев.

— Поэтому не ждём, пока её обойдут.

В трубе вода доходит до щиколотки. Свод заставляет согнуться вдвое, под ладонями скользит слизь, рука срывается дважды. На середине темнота полная. Звук поезда пропадает. Остаются капли, собственное дыхание, еще шорох крысы, которая мечется впереди, не находя выхода.

На западной стороне насыпи мы выбираемся в сухой арык.

Рельсы закрывают нас по грудь. До человека в камышах шагов сорок. Он уже поднялся на полотно со свёрнутой за спиной верёвкой и красной жестяной лампой в руке.

Седых вскидывает винтовку, но я успеваю коснуться его локтя.

— Ближе. Второго выстрела может не быть.

Человек идёт вдоль внешней стороны рельса, не пригибаясь. Шум состава укрывает его лучше темноты. Он останавливается, открывает заслонку, кладёт на шпалы узкую красную полосу, садится на корточки. Начинает привязывать лампу к низкому столбику.

Седых стреляет с двадцати шагов.

Пламя у ствола бьёт мне по глазам, дальше я работаю в зелёном отпечатке. Японца разворачивает, но он не падает, он остаётся на одном колене и лезет рукой под полу.

Наган выходит сам. Куда идёт первая, я не вижу. Вторая тоже неизвестно куда, зато после неё человек садится набок и заваливается, его пистолет стреляет в насыпь уже из лежащей руки.

Убил его Седых или я, мы не узнаем ни сегодня, ни потом.

Лампа гаснуть не хочет. Стекло выдержало падение, красный свет продолжает гореть у него под животом, проступая сквозь куртку тёмным пятном.

Мы бросаемся к полотну. Над выемкой уже поднимается светлое облако пара. Седых хватает мёртвого за воротник, я за пояс. Тело тяжелее, чем должно быть, оно ещё тёплое сквозь мокрое сукно. Голова дважды ударяется о шпалы, после второго удара изо рта вываливается язык и тянется по щебню, собирая угольную пыль.

Красную лампу я швыряю в сторону. Она лопается о камень. По воде растекается керосин, короткий язык огня успевает лизнуть камыш и захлёбывается.

Со стороны стрелки начинается стрельба. Нечаев выпускает два патрона с коротким промежутком, за ним отвечает Власов.

— Назад через трубу.

Седых ныряет первым. Я оборачиваюсь на грохот. Паровоз выходит из выемки чёрной стеной, по бокам цилиндров мечется пар, над буферным брусом качается белый круг с красным крестом.

У самого входа в трубу Седых останавливается.

С восточной стороны в воду спрыгивает японец, обошедший Кудрина вдоль насыпи. Штык цепляет камень над плечом стрелка, высекает искру. Седых пробует развернуть винтовку, ствол упирается в свод.

Японец бросает своё оружие, обеими руками хватается за ремень и валит Седых в воду. Он оказывается снизу, лицо уходит в чёрную жижу, сапоги бьют по кладке и опоры не находят.

Я стреляю почти вплотную и попадаю в кого-то из двоих.

Под сводом выстрел бьёт по ушам так, что дальше я работаю в вате. Разглядеть здесь ничего нельзя, поэтому я щупаю рукой и нахожу сперва чужую спину, тёплую и напряжённую, потом мокрую и обмякшую, тогда упираюсь в неё сапогом и отталкиваю. Тело переворачивается. Из воды доносится звук, с каким наливают в узкое горло.

Седых садится под сводом, кашляя чёрной водой. Губа рассечена о кладку, передний зуб обломан. Глаза следят за мной осмысленно.

— Вставай. Потом выплюнешь.

К стрелке мы выбираемся за несколько секунд до поезда.

Кудрин лежит у рычага, прижав ладонь к уху. Верхний край уха оторвала пуля, кровь сбегает по шее под воротник. За шпалами Нечаев передёргивает затвор. Власов сменил место, стреляет теперь из-под товарной платформы.

Передний японец уже добрался до рычага, молоток валяется рядом, пальцы тянут наружу железный палец, на котором всё держится. Шубин высовывается из будки и бьёт прикладом по кисти. Человек отдёргивает руку и поднимает винтовку, но Нечаев стреляет раньше, и стреляет с шести шагов.

Я успеваю увидеть только то, что на белый рычаг летит что-то тёмное и мелкое.

Падая, японец наваливается на рычаг всем весом и выбивает то, что не сумел вытащить. Железо уходит вперёд, подвижный рельс отходит от неподвижного на ширину двух пальцев.

Двух пальцев довольно, чтобы поезд ушёл не туда.

Шубин видит это одновременно со мной, бросает фонарь Кудрину и ползёт к пути, хотя поезд уже заполняет всю выемку. На середине его бьёт в бедро, но он не падает. Он прыгает на здоровой ноге и добирается до места тремя уродливыми скачками, то, что он ранен, я понимаю только по этим скачкам.

— Штырь!

Седых находит его в крови у рычага, бросает. Железо не долетает, звякает о рельс, падает между шпалами.

Паровоз ревёт.

Машинист видит людей на пути, тянет свисток, регулятор не закрывает. Тормозить поздно. Дай он тормоз сейчас, паровоз всё равно войдёт в остряк раньше, чем колодки схватят весь состав, а вагоны дольше останутся под огнём.

Я подхватываю железку и бегу к Шубину.

До паровоза шагов пятьдесят. Щебень уходит из-под сапог, старая царапина на колене простреливает при каждом шаге, а в голове стоит одно, что бежать по путям навстречу поезду мне не приходилось ни разу за две жизни. Шубин обеими руками прижимает рельс к рельсу. Рук для того, чтобы вставить палец, он себе не оставил.

Палец входит наполовину и встаёт. Шубин резко поворачивает голову.

— Камень!

Под железом сидит зажатый кусок щебня. Я выбиваю его каблуком, палец проваливается до головки, и Шубин наваливается сверху грудью.

Мы скатываемся с насыпи, когда буферный брус закрывает небо.

Земля под животом превращается в частую дрожь, каждая шпала отдельно ударяет по рёбрам. Колёса проходят так близко, что головка рельса на мгновение прогибается вниз и снова поднимается.

На первых вагонах белые полотнища с красными крестами. Несколько японских винтовок продолжают стрелять, стёкла лопаются, за одним окном мелькает перевязанная голова. Потом с восточной стороны резко свистят три раза. Огонь по вагонам обрывается, переносится на насыпь, где лежим мы.

Пуля пробивает доску над лицом Власова. Он не поднимается, пока не минует последний вагон.

В открытом тамбуре сестра в белом переднике держится одной рукой за поручень, другой тянет на пол мальчика лет восьми. Он упирается ладонью в полотнище с красным крестом. Смотрит он не на неё, а на мёртвого японца у рычага. Потом сестра сдёргивает его вниз, пустая дверь уходит в темноту.

В прежней истории этот поезд умещается в одну строку про санитарный состав, беженцев, огонь у Пуландяна, поднятый знак Красного Креста и рывок на север. Там строка эта не пахнет паром, ничего не говорит о мальчике, которому потом придётся объяснить увиденное самому себе.

Я лежу на щебне, пока последний вагон не уходит в темноту, и ещё какое-то время после этого.

Полтора часа назад мимо этой же стрелки прошёл на юг воинский состав со снарядами, колючей проволокой, мукой и двумя вагонами перевязочного имущества, Артур распорядился пропустить его немедленно, без стоянки, потому что крепость исправно набирает в себя всё.

Тот поезд вёз то, что когда-то отдадут. Этот увёз тех, кого отдавать не станут.

— Ваше благородие.

Седых стоит надо мной, придерживая разбитую губу тыльной стороной ладони.

— Встаю.

Подняться выходит не с первого раза. Пальцы на правой держат плохо, я упираюсь в шпалу кулаком.

Шубин пробует встать сам. Простреленная нога поворачивается носком внутрь. Пуля вошла снаружи на ладонь выше колена, вышла с внутренней стороны ещё на ладонь выше, кости не задела. Кровь наполняет штанину быстро, от сапога уже поднимается тёплый запах.

Я прижимаю подушечки к обоим отверстиям. Седых туго ведёт бинт вокруг бедра. Первый слой пропитывается, дальше пятно не растёт. Шубин стискивает зубы, потом вспоминает про обломанный зуб Седых.

— Тебе хуже.

Седых сплёвывает чёрную слюну.

— Мне красивее.

За водокачкой дважды свистит Аргузин.

Кудрин подхватывает Шубина под плечи. Власов несёт его винтовку. Мы возвращаемся вдоль западной стороны насыпи, где вагоны прикрыли нас от огородов. Рельсы после состава ещё поют. Приложишь ладонь, и железо отдаёт в пальцы ровным дрожанием, которое не сразу отличишь от собственного.

На станции санитарный оставил пар, запах карболки, три тёмных пятна на щебне. Одно тянется от платформы к северу длинными отдельными каплями. В вагоне кого-то задело, но состав не остановился.

За угольным штабелем нас встречает Аргузин. Рядом лежат охотник с простреленной мякотью предплечья и казак с перевязанной шеей. Зимин ещё держит восточный двор, но японцы заняли крайнюю фанзу и бьют из окон поверх каменной ограды.

— Стрелка?

— Состав прошёл. Шубин ранен.

Аргузин наклоняется к повязке, проверяет, не съехала ли подушечка с выходного отверстия.

— На платформу его. Кудрин и Седых грузят раненых. Потом возвращаются.

— Седых цел.

— Вижу. Поэтому вернётся.

С севера отвечает одинокий паровозный свисток. За семафором машина стоит на короткой балластной ветке, куда её загнали, освобождая главный путь. Теперь ей войти на станционный боковой, прицепить три платформы с вагоном инструмента и уйти обратно.

Левберг ползёт от стрелки, таща за собой промасленную цепь, на гимнастёрке у него темнеет земля, а обе ладони до запястий в ржавчине.

— На одной накладке два болта пошли. Третий рубил. До второй не добрались. Тягу отсоединили, а сам остряк руками не утащим.

Что такое остряк, я узнал сегодня. Это подвижный рельс, который прижимается к неподвижному и решает, куда пойдёт поезд. Без него стрелка мертва, а с ним у японцев дорога на север.

Я смотрю на паровоз за семафором, потом на заднюю платформу рабочего состава. Между ними лежит одна и та же нитка рельсов.

— Руками не надо. Зацепить его цепью за последний вагон, слабину оставить. Состав вырвет сам, когда пройдёт стрелку.

Левберг переводит взгляд на цепь, потом на расстояние до стрелки.

— Если слабина ляжет под колесо, вырвет не остряк, а вагон.

— Путейцы рассчитают.

Начальник станции слышит последнее слово, проводит рукой по лицу, размазывает угольную пыль от виска к подбородку.

— Рассчитаем. На задней платформе есть вторая цепь, саженей десять. Эту пустим снаружи колеи, обе свяжем. Крюк на боковой рывок не рассчитан.

— Тогда вяжите за раму, — говорит Левберг. — И людей с задней половины платформы убрать.

Они уходят к составу, споря уже не о том, можно ли портить стрелку, а о числе свободных звеньев. От прежнего возражения не остаётся ничего, потому что, когда дом нельзя увезти, человек начинает выбирать из него петли, ключи и дверные скобы.

В телеграфной аппарат ещё отбивает южную передачу.

Телеграфист сидит на полу. На уровне стола пули проходят обе стены насквозь. Он держит ключ на опрокинутом ящике, принимает ответ из Артура на слух, ленты не читает.

— Требуют повторить число транспортов.

— Повторяйте.

— Потом спрашивают, кто остаётся у станции.

Аргузин смотрит на чистую ленту, испещрённую стеклянной пылью.

— Никто. Пишите, что партия отходит на север после разрушения пути. Место следующего донесения неизвестно.

Телеграфист передаёт, а в паузах читает встречное вслух, по привычке человека, который читает вслух чужие слова. Артур подтверждает приём. Артур запрашивает состояние северной стрелки. Артур сообщает, что порожняк под уголь для Дальнего задержан до особого распоряжения, и просит уведомить о времени восстановления связи.

Кудрин укладывает Шубина на платформу возле мешков с гаоляном. Железнодорожник тянет его за рукав, показывает на зелёный фонарь.

— Сигнал не оставь.

Паровоз входит на станцию задним ходом, машинист высовывается из будки, подаёт короткие свистки. Тендер закрывает его от восточных огородов. Сцепщику приходится выйти между буферами. Он наклоняется к винту, пуля отбрасывает его фуражку на рельсы. Человек ощупывает голову, крови не находит, поднимает фуражку и только после этого докручивает сцепку.

На платформы переносят телеграфный аппарат, ящик документов и путевой инструмент, начальник станции выносит толстую книгу движения. Потом возвращается за медной табличкой с номером стрелки, которую отвинчивает сам и кладёт в тот же карман, где лежит оторванный угол плана.

У двери остаётся семейный сундук с детским пальто поверх крышки, хозяйка пытается поднять его вдвоём с мужем, пока сцепщик кричит, что времени нет.

Начальник станции забирает из сундука пальто, накидывает ребёнку на плечи, а остальное оставляет у стены.

— За казённое отвечу. За ваше не смогу.

Женщина проводит пальцами по крышке, как проводят по ней, закрывая в последний раз. Потом молча забирается на платформу.

Восточный двор отвечает слитными залпами. Японцы подтянули пеших, бьют по угольным штабелям с двух сторон, вынуждают Зимина отвести казаков от крайней стены. Один возвращается ползком. Второй не появляется, пока хорунжий не посылает за ним двоих.

— Ещё пять минут, — говорит Левберг Аргузину.

— У вас три.

— Тогда цепь ляжет, а трубу под насыпью не тронем.

— Стрелка важнее. Заряды понесём с собой.

— Пуд с лишним на человека.

— Донесём.

Аргузин смотрит на платформы, где укладывают последнего раненого.

— Три минуты. Стужев, держите товарный двор до второго свистка. Потом отход к северной канаве.

Я забираю Нечаева, Власова, Кудрина и Седых. Участок свой теперь каждый знает без повторения. Нечаев с Власовым занимают просвет под платформой. Кудрин ложится за весами. Седых остаётся у насыпи, следит за южной горловиной.

Японцы подходят не цепью. Двое перебегают к крайнему сараю, трое остаются у ограды, ещё несколько уходят за фанзы и пропадают. Видимые заставляют нас стрелять. Остальные тем временем ищут выход к северной стрелке.

— Не отвечать по огонькам. Ждём людей.

Пуля бьёт в чашу весов. Железо издаёт чистый церковный звук, от которого Кудрин втягивает голову в плечи. Следующая срывает с коромысла гирю. Гиря падает ему на кисть, два пальца исчезают под чугунным ребром. Он выдёргивает руку, сгибает каждый палец по очереди, потом снова берётся за винтовку.

Из-за товарного вагона появляется японский офицер с саблей в ножнах и пистолетом. Людей вперёд он не машет. Сам ложится у колеса, осматривает пространство под платформой, только после этого подзывает двоих. Один несёт моток проволоки, другой короткий лом.

Даже теперь их цель не мы, а путь и вагоны.

— Нечаев, левый. Власов, с ломом.

Стреляют они почти вместе. Человек с ломом падает лицом на рельс, падает он на подбородок, а тело складывается вокруг железа. Офицер перекатывается за колесо. Второй бросает проволоку и волочит раненого за ремень, потом Кудрин попадает и в него, он всё равно тянет товарища, царапая ногтями щебень, тянет ещё долго.

Из окон фанзы бьют по платформе. Над ранеными ложатся люди, женщина прижимает детское пальто к чужой голове. Сквозь трескотню проходит первый свисток машиниста.

Левберг с двумя сапёрами бежит от северной стрелки, разматывая цепь. Один конец уже прикреплён к освобождённому рельсу. Другой они пускают вдоль внешней стороны пути. Начальник станции считает звенья, лишние выкидывает за насыпь, чтобы петля не попала под колёса.

К офицеру присоединяются ещё трое. Он показывает на платформу, потом на нас. Двое открывают огонь снизу. Остальные ползут вдоль сцепок.

Первого я вижу тогда, когда над буфером появляется рука.

Он подтягивается, ставит колено на сцепку и лезет на платформу к раненым. С двенадцати шагов я трачу на него четвёртый патрон.

Он не падает. Он садится на буфер, обеими руками прижимает живот, потом подносит ладони к глазам и смотрит на них так, точно ему их подменили. Следующий толчок сцепок сбрасывает его между вагонами, снизу доносится крик, быстро переходящий в хрип.

Второй успевает поднять винтовку на женщину у края платформы. Я стреляю через промежуток между колёсами, под вагоном вспыхивает белая искра, потому что попал я в железо. Японца достаёт из винтовки Власов. Тело ударяется спиной о ступеньку, штык проходит между досками и остаётся торчать, пока руки сползают по ремню.

Барабан пуст. Я узнаю об этом по звуку, а не по счёту, и это со мной впервые за две войны.

Машинист свистит второй раз.

— Отходим.

Нечаев выпускает ещё один патрон в просвет под вагоном, ползёт к водокачке. Кудрин перекатывается за весы. Власов прикрывает его одним выстрелом. Седых ждёт у насыпи и считает нас вслух, не называя фамилий.

Паровоз трогается на север тендером вперёд. Колёса срываются, рельсы под ними белеют. Потом состав дёргает платформы и набирает ход. На крайней площадке Ян держится одной рукой за поручень, другой прижимает к себе папку с копиями донесений.

До платформы шагов двадцать. Скорость ещё позволяет ухватиться за поручень. За вагонами начинается дорога к своим.

Никто не бежит.

Левберг стоит у стрелки, держит связку двумя руками, смотрит на уходящие звенья. Аргузин удерживает людей у пакгауза. Японцы обходят станцию с юга. Уедем, цепь ляжет мимо, рельс останется на месте, а дорога на север достанется им целой.

Ключ от артурского стола упирается мне в грудь. Я поправляю ремень так, чтобы железо не тёрло кожу, отворачиваюсь от платформы прежде, чем она успеет стать последней.

Задний вагон проходит северную стрелку.

Цепь сперва скользит по щебню, вздрагивая каждым звеном. Потом вытягивается. Начальник станции кричит всем лечь. Рама платформы стонет, задний буфер уходит в сторону, секунду кажется, что вагон опрокинется.

Потом рельс вырывает костыли из трёх шпал.

Стальная полоса изгибается. В темноте сыплются искры, куски дерева летят через насыпь. Цепь тащит рельс за составом ещё полсотни шагов, пока тот не срывается с последней шпалы и не падает поперёк бокового пути.

Начальник станции провожает состав взглядом, всё ещё сжимая медную табличку.

— Теперь не повернут.

— Теперь не проедут, — отвечает Левберг.

Последним выбегает телеграфист с футляром аппарата на груди и кусачками в руке. Он перерезает южный провод у основания столба, сворачивает свободный конец, бросает моток в водоотводную канаву. Вместе с проволокой в грязь падают последние слова из Артура, которых здесь уже никто не примет.

— В западную канаву, — приказывает Аргузин. — Зимин первый с ранеными, Стужев за ним, сапёры замыкают.

Восточную стену пакгауза японцы уже заняли. Они бьют через окна, на платформу не выходят, пока не поймут, где казаки. Аргузин оставляет у угольного штабеля двух охотников, которые стреляют по одному и всякий раз меняют щель. Остальных спускает в канаву.

У западного выхода нас замечают. Пуля входит казаку между лопаток, выхода не находит. Он делает ещё два шага, пробует ухватиться за край канавы, потом садится, как садится человек, решивший передохнуть. Падает лицом в воду.

— Оставьте, — говорит раненый рядом.

Зимин не отвечает. Он тянет мёртвого за плечи до поворота, где огонь закрывает насыпь, только там снимает с него патронную сумку и накрывает лицо полой шинели.

Позади свистит Аргузин. Последние охотники бегут от угля, японцы входят на платформу. Мы углубляемся в канаву, пригибаясь под камышом, пока станционные огни не пропадают за насыпью.

Погоня начинается не с крика и не с выстрела. Она начинается с того, что разные люди в темноте получают каждый свой путь. Один свисток идёт с платформы. Второй отвечает с южной выемки. Третий уходит восточнее, туда, где стоят лошади японского разъезда.

Аргузин выводит нас в верхнее колено канавы, поворачивает на запад.

На повороте я оглядываюсь один раз.

Северной стрелки отсюда не видно, видно только, где кончается прямой участок и начинается темнота. Дальше по этому участку сегодня уже не поедет никто, ни на север, ни на юг. Потому что дорога, по которой мы пришли из Артура, лежит разобранной в двух местах, оба раза её разбирали мы.

Впереди, на западе, нет ни станции, ни провода, ни рельса.

Аргузин ведёт нас туда.

Канава ведёт на запад ещё двести шагов, потом вода кончается, камыш становится ниже колена, и впереди открывается поле, по которому при луне можно считать кочки. Станцию закрывает насыпь, однако рыжий отсвет над пакгаузом виден и отсюда, а свистки доносятся сразу с трёх сторон, точно японцы уже успели разделить ночь между собой.

Аргузин останавливает людей перед краем поля. Седых проходит вдоль канавы, касается ладонью каждого плеча и возвращается с числом, которое никому не нравится.

Двадцать семь.

— Черняева нет, — говорит Аргузин.

Двух охотников оставляли у угольного штабеля, чтобы они стреляли редко и из разных щелей. Один добрался до нас с пулей в руке, Черняев должен был идти следом, но канава за спиной пуста, если не считать воды, медленно стекающей с чьего-то сапога.

— Сколько прошло?

— Четыре минуты.

У маслобойни я велел ждать потерявшегося семь минут. Тогда число записали в приказ без спора, потому что всякий приказ хорош, пока не приходится оставлять по нему знакомого человека. Теперь в оставшихся трёх минутах помещаются Черняев, японский разъезд и поле без единого укрытия.

— Ждём, — говорю я.

Зимин смотрит на восточный край поля, где темнота время от времени сдвигается, хотя ветра нет.

— Они подойдут раньше.

— Возможно.

— Тогда зачем ждать?

— Приказ был мой.

Аргузин ничего не добавляет и отводит людей глубже в камыш. Стрелки ложатся у края, сапёры держат ранцы между коленями, чтобы железо не звенело, а начальник станции всё ещё сжимает медную табличку от северной стрелки, словно за неё с него спросят после войны.

Первая минута проходит за дыханием. Во вторую сапог вспоминает воду, набранную у станции, и начинает хлюпать при каждом движении. На третьей становится слышно, как Кудрин водит языком по сломанному зубу.

С востока бьют три винтовки. Пули идут высоко, срезают верхушки камыша, и Аргузин поднимает один палец, показывая, сколько осталось.

На поле появляется человек. Он выходит севернее трёх сосен, делает несколько шагов и падает, потом ползёт, прижимая локоть к боку и не выпуская из правой руки дощечку Шубина.

— Свои, — хрипит Грачёв, когда мы втягиваем его в канаву.

Под поясом гимнастёрка пропитана кровью, на сапоге налип уголь, а на дощечке появились новые зарубки. Четыре глубокие, семь коротких и кривое колесо, которое человек в здравом уме принял бы за детский рисунок, но у войны редко находится бумага получше.

— Шубин ушёл?

— На санитарном составе.

Грачёв кивает, будто получил всё, что ему причиталось, и протягивает дощечку Аргузину.

— После вас подошли четыре шаланды и два буксира. Выгрузили лошадей, передки, ящики. Конные ушли к станции, к каменному мосту и на западную дорогу.

Я разрезаю ткань вокруг раны. Пуля вошла сбоку, выхода нет, живот пока мягкий, и из трёх этих сведений обнадёживает одно, но Грачёв следит не за моими руками.

— Карту дайте.

Аргузин расстилает её на сухом берегу. Грачёв отмечает мост, две фанзы и дорогу, по которой обошёл пеших, палец у него дрожит и оставляет на бумаге кровь, зато линии выходят точными.

Север занят у моста, а вдоль железной дороги идут пешие. На запад ушли два разъезда, между ними пока остаётся проход к югу.

— Черняева видел? — спрашивает Аргузин.

— У угля. Потом пакгауз закрыл.

Семь минут заканчиваются, в тот же миг Аргузин сворачивает карту, и никто не смотрит назад, когда он приказывает выходить в поле.

Черняев знает место сбора и южную дорогу. Если выбрался, пойдёт за нами, а если не выбрался, возвращение его не поднимет. Я повторяю это про себя, пока передний человек ползёт между кочками, потом повторяю ещё раз, потому что с первого раза разумные слова обычно не помогают.

Почва после дождя держит плохо. Начальник станции падает на колено, телеграфист подхватывает его за локоть, а Грачёва ведут между двумя охотниками, пока левая нога не перестаёт слушаться. Зимин сажает его на раненую кобылу и затягивает стремя короче, чтобы сапог не волочился по земле.

За грядой карта снова ложится на землю. Восточнее высаживается армия Оку, к северу от нас стоит её передовой заслон, западные разъезды ищут железную дорогу. Выход остаётся один, и он ведёт к Цзиньчжоу, Талиенвану и Дальнему.

— Они пойдут туда же, — говорит Зимин.

Аргузин просит разложить, куда двинутся колонны после Пуландяна. Местность он знает лучше меня, но на этой карте его интересуют не дороги, а движения, которых ещё не было.

Ответ лежит на карте рядом с кровавым следом Грачёва. Цзиньчжоуский перешеек запирает Квантун, за ним стоят Порт-Артур и Дальний с его причалами, кранами, углём и железнодорожными мастерскими. Получив этот порт, японцы смогут выгружать осадные орудия прямо на готовую набережную, не получив, будут кормить две армии через мелководный берег, где каждая шаланда зависит от ветра, прилива и русского корабля, которому хватит смелости выйти в море.

В прежней жизни на позиции останутся четыре тысячи человек, пока дивизия будет стоять в тылу. Потом бросят орудия, оставят Дальний, японцы войдут туда без боя, получив вместе с городом то, что русские рабочие строили несколько лет.

Прежняя жизнь уже ошибается в деталях. На её карте «Петропавловск» лежит на дне, Макаров мёртв, «Енисей» погиб на собственной мине, а «Асама», «Касаги» и «Такасаго» прикрывают перевозки. Теперь Макаров жив, оба русских корабля на плаву, четырех японских нет, и на север по испорченной нами дороге не пройдёт ни один состав.

Я провожу пальцем по линии железной дороги у Пуландяна, хотя настоящего пути севернее станции больше нет.

— Думаю сначала Оку двинется к перешейку, — говорю я. — Часть сил повернёт на север, к Ляояну, однако без Дальнего осада ему обойдётся дороже. Наше донесение должно попасть в порт раньше его передовых частей.

— Значит, идём в Артур? — спрашивает начальник станции.

— В Дальний.

Аргузин складывает карту и прячет её под гимнастёрку.

— Южная дорога проходит под железнодорожной насыпью. До неё пять вёрст. Раненых ставим в середину, лошадей ведём в поводу. Кто отстанет, знает направление.

Грачёв смотрит на дощечку, которую я несу за пазухой.

— Глубокие зарубки не перепутайте. Это передки.

— Не перепутаю.

— Шубину покажете.

— Покажу.

Первую версту проходим без выстрела. Дважды слышим копыта и ложимся ниже гребня, пока разъезды проходят по дороге так близко, что один всадник кашляет, а другой ругает лошадь и бьёт её ремнём по шее. Голоса уходят к западу, мы поднимаемся, и никто не говорит о том, что на обратном пути они могут выбрать другую дорогу.

Перед рассветом местность сжимается в узкую долину. Железнодорожная насыпь перегораживает её с юга, под полотном темнеет каменный водосброс в человеческий рост, а справа от него склон упирается в слоистый выступ, за которым начинаются кусты южной стороны.

Аргузин посылает вперёд двух охотников. Первый возвращается и докладывает о следах пяти человек, прошедших к северу после дождя, обратных следов он не нашёл. Второй появляется на западном склоне, поднимает руку и падает между кустами.

Выстрел доходит позже.

Следующая пуля бьёт в камень перед Аргузиным, вся долина разом обнаруживает, сколько в ней мест, с которых удобно стрелять вниз.

— К склонам.

Японцы лежали над водосбросом. Переднего они пропустили, дождались, пока середина отряда втянется между откосами, и открыли огонь, когда отступать стало не легче, чем идти вперёд.

Зимин ведёт казаков на западный склон. Нечаев, Власов, Кудрин и Седых занимают камни у северного входа, Левберг оттаскивает сапёров к насыпи, а раненые остаются на дне, где пули с обоих склонов встречаются чаще, чем хотелось бы.

Стрелков почти не видно. Они меняют место после каждого выстрела, оставляя вместо себя пыль на камне, качнувшуюся ветку или лицо, которое успеваешь заметить, когда уже поздно поднимать винтовку.

Казак на носилках получает вторую пулю в бедро. Древко ломается, человек падает, ругается на тех, кто нёс его плохо, начальник станции вместе с телеграфистом тащит носилки к стене, сохраняя вид людей, которым всё это полагалось делать по должности.

С западного склона кричит Зимин.

— Трое над трубой. У южного выхода ещё люди.

С севера отвечают свистки. Погоня идёт по нашему следу, не торопясь, потому что торопиться теперь должны мы.

Левберг рассматривает восточный откос, потом ползёт к слоистому выступу и возвращается с серой пылью на лице.

— Два ящика под нижнюю плиту. Если склон ляжет как надо, откроется проход к южным кустам.

— А если не как надо? — спрашивает Аргузин.

— Тогда закроется этот.

— Сколько времени?

— Десять минут.

— У вас семь.

Левберг усмехается, зовёт Шатрова с Пахомовым и ползёт к выступу, таща за ремень цинковый ящик. Второй ящик сапёры толкают перед собой, и по звуку железа о камень японцы быстро понимают, где лежат заряды.

На северной дороге появляются преследователи. Двое занимают камни у входа, остальные расходятся по склонам, и за первым десятком выходит второй.

— Подпустить до шестидесяти, — говорю я. — Нечаев держит левый камень, Кудрин куст, Седых офицера.

Японцы ложатся на семидесяти шагах. Их офицер машет вперёд, но сам не встаёт, и это разумно с его стороны, хотя Седыху такой разум не нравится.

— Огонь.

Три винтовки говорят почти вместе. Японец у левого камня переворачивается на спину, перед кустом взлетает земля, офицер садится и отползает за край дороги, прижимая локоть к боку. Ответный залп сдирает пыль с валуна над моей головой, мелкая крошка сыплется за ворот, в борозде перед носом муравей бросает сухое крыло, над которым трудился, должно быть, всё утро.

Винтовка Кудрина не закрывается. В патронник набилась каменная крошка, Нечаев отдаёт ему своё оружие, берёт неисправное и достаёт шомпол, по-прежнему сердясь из-за пустяка, будто мы лежим на стрельбище и испорченная винтовка способна опозорить роту.

Пуля входит ему под правые рёбра.

Он садится, удивлённый скорее невежливостью, чем болью, и выпускает шомпол. Я подползаю, разрезаю гимнастёрку, вижу тёмную кровь без пузырей и не нахожу выхода. В Ленинграде я перевязал достаточно людей, чтобы узнавать раны, на которые не стоит тратить добрые слова.

— Ложитесь и прижмите ладонью.

— Винтовка готова.

— Кудрин её взял.

— Тогда всё в порядке.

Нечаев опускается за камнем, продолжая держать ладонь на боку, словно может приказать крови остаться внутри.

Грачёв тем временем слезает с кобылы. Один из казаков ранен на западном склоне и не может подняться, поэтому Грачёв добирается до него, берёт под мышки и тянет к насыпи. Повязка у него на животе темнеет, левая нога волочится, но раненый казак ещё тяжелее и от этого, вероятно, становится важнее.

— Оставь его, — кричит Зимин.

Грачёв то ли не слышит, то ли уже сделал выбор и не желает портить его разговором. Нечаев успевает выбить крошку из винтовки Кудрина и стреляет в японца, который поднялся на колено, тот падает, однако успевает нажать.

На груди Грачёва появляется маленькое отверстие. Он проходит ещё шаг, потом садится рядом с казаком, которого тащил, и смотрит на меня без всякого удивления, когда я подползаю.

— Доска у вас?

— У меня.

— Передки не забудьте.

— Помню.

Грачёв переводит взгляд на казака. Тот дышит, часто и зло, как человек, которого всё ещё можно донести, убедившись в этом, Грачёв закрывает глаза и больше ничего не спрашивает.

У выступа загораются фитили, Шатров поднимается на колено, чтобы столкнуть ящик глубже под плиту, и пуля входит ему в затылок. Он падает на заряд, Пахомов сбрасывает тело и тянет товарища за ремень, а Левберг, уже доползший до укрытия, возвращается помогать.

— Фитиль, — говорит Пахомов.

Огонь ползёт по чёрному шнуру, от него до ящика остаётся меньше аршина. Левберг хватает Шатрова за сапоги, Пахомов тянет за ремень, но ранец цепляется за камень так прочно, точно мёртвому выдали последний приказ и он решил исполнить хотя бы этот.

Левберг перерезает лямку. Тело остаётся у плиты, они с Пахомовым ползут назад, а Аргузин уже снимает людей со склонов и поднимает раненых, потому что семь минут закончились для всех сразу.

Нечаева за камнем нет.

Он дополз до северного края и стреляет, после каждого выстрела опуская лоб на приклад. За ним поднимаются преследователи, в долину возвращается офицер с перевязанным боком, а между мной и Нечаевым остаётся два аршина открытой земли.

— Назад, — кричу я.

Он не поворачивается.

В Ленинграде между мной и Мишкой лежал кусок стены. Правая рука касалась края его одеяла, до самого мальчика оставалось два аршина, тогда стены было не сдвинуть.

Теперь стены нет, зато есть пули, что, в сущности, честнее.

Я ползу.

Нечаев успевает снять человека у северного камня, прежде чем ответная пуля входит ему в спину. Я хватаю его за ремень, тащу, упираясь коленями в щебень, и ремень ранца лопается. На землю падает свёрток писем.

До укрытия один шаг. До писем два.

Я протаскиваю Нечаева первый шаг, возвращаюсь за бумагой, и в этот момент Власов ползёт к нам. Пуля пробивает ему левую руку, но правой он успевает схватить Нечаева за ворот, Кудрин берёт унтера за пояс, и втроём мы утаскиваем его за валун, когда фитиль исчезает под плитой.

Нечаев открывает глаза и смотрит на свёрток у меня в руке.

— Возьму, — говорю я.

Заряд срабатывает, грохот проходит по долине и возвращается с обоих склонов, а потом отвечает камень. Нижняя плита уходит внутрь, верхняя срывает за собой землю и обломки, белая пыль закрывает японцев на востоке, а там, где лежал выступ, открывается узкий проход к южным кустам.

Люди идут через него, не разбирая, кто кого несёт. Левберг стоит у края, считает вслух, дойдя до места Шатрова, повторяет предыдущее число. Зимин уходит с западного склона последним, пятясь и стреляя по вспышкам.

Японцы бьют через пыль. Одна пуля входит Аргузину в правое плечо, он перекладывает винтовку в левую руку и продолжает командовать, пока начальник станции получает пулю в икру. Медная табличка выпадает у него из кармана, телеграфист возвращается под огонь, прячет её за пазуху, затем подхватывает начальника, потому что у каждого человека есть предел разумного, а за ним начинается казённое имущество.

Нечаева выносим за кусты, где склон падает в сухой овраг. Патронную сумку и сапоги забирают живые, Власов закрывает ему лицо запасной портянкой, сверху кладут семь камней. Грачёв остался у насыпи, Шатров лежит под обвалом, Черняев у станции, и начальник станции повторяет фамилии, пока телеграфист заучивает их на слух, чтобы потом перенести на бумагу без ошибки.

Овраг ведёт на юг. За спиной свистят, но преследователи не спускаются следом, потому что новый проход узок, а Левберг оставил у входа последний заряд. Аргузин идёт сам, правая рука привязана к ремню, левой он держится за Левберга, и по этому сцеплению сразу видно, кто из них командует.

К полудню мы поднимаемся на хребет. Внизу проходит железная дорога, возле путевой будки стоят две дрезины и паровоз с одним вагоном, а люди у насыпи носят русские фуражки, что после ночи кажется подозрительной уловкой.

Седых снимает с ремня пряжку, кладёт на камень и ловит солнце. От будки отвечают зеркалом, потом снизу кричат, требуя назвать часть.

— Разведывательная партия Квантунского укреплённого района, — отвечает Аргузин.

К нам поднимаются стрелки с носилками. Их офицер представляется штабс-капитаном тринадцатого полка и говорит, что ищет отряд с утра, хотя по его лицу видно, что найти живых он рассчитывал меньше всего.

— В Дальнем получили копию вашей передачи из Артура. Пуландян ответил до разрыва провода, после чего нас выслали искать вас по южной дороге.

Я отдаю ему дощечку. Штабс-капитан считает зарубки, поворачивает к свету кривое колесо и уже не улыбается.

— Передки?

— Четыре. Колонны разделились у западной дороги, одна идёт к югу, другая к северу. На берегу остались шаланды, значит, высадка продолжается.

Он зовёт ординарца, диктует записку и отправляет его вдоль полотна на юг. Лошадь уходит галопом, хотя дорога здесь ровная, и стук копыт ещё долго движется рядом с нами.

— Что в Дальнем? — спрашивает Аргузин.

— После вашей передачи из Артура приказали усилить Цзиньчжоускую позицию. Тринадцатый полк и два батальона четырнадцатого уже грузятся, на перешеек везут орудия, патроны и проволоку. «Енисей» ставит заграждение у Талиенвана, канонерки переходят к Дальнему. Сам город готовят к обороне.

Я смотрю на рельсы. В прежней жизни по ним уходили русские части, оставляя японцам исправный порт, но теперь южнее стоит русский паровоз, присланный за нами, а в его вагоне лежат ящики с патронами для позиции, которую ещё не сдали.

— Удержат? — спрашивает Зимин.

Штабс-капитан снимает фуражку, вытирает лоб рукавом и не торопится отвечать.

— Теперь у них есть чем драться. Остальное выяснится на месте.

С юга доносится гудок. Ему отвечает второй, дальше, со стороны Дальнего, и между двумя звуками помещается всё, чего мы не знаем о завтрашнем дне.

Письма Нечаева лежат у меня за пазухой. На конвертах написан Ляоян, ключ от артурского стола бьёт по бумаге при каждом шаге, а до ближайшего почтового вагона остаётся меньше версты.

Стрелки поднимают раненых. Аргузин показывает на дорогу к путевой будке, мы начинаем спускаться к паровозу, пока дым Дальнего остаётся впереди.