Российское предпринимательство имеет давнюю историю и при этом всегда отличалось своеобразием. С одной стороны, долгое время страна не вступала на путь модернизации, и предпринимательство ограничивалось торговыми операциями. Вплоть до последней четверти XIX века в России не существовало слоя фабрикантов, банкиров, медиамагнатов. Это было одной из причин того, что российский предприниматель стал ассоциироваться со стереотипом купца — выходца из малограмотной патриархальной среды, суеверного и неготового к переменам. Этот образ во многом был закреплён пьесами русского драматурга Александра Островского, прежде всего, хорошо известной по школьной программе «Грозой».

С другой стороны, до указанного времени общественная мысль и художественная литература в России по большей части были дворянскими. В их представлении купцы были «подлым» (то есть низким) сословием. Подобное мнение сохранялось и в ту пору, когда дворянские имения уже перестали быть основой российской экономики. Переход экономических рычагов в руки новой элиты наиболее рельефно описал Антон Чехов, выходец из семьи мелкого предпринимателя. В своей известной пьесе «Вишнёвый сад» автор показывает, как бизнесмен Ермолай Лопахин становится владельцем имения, в котором ещё его дед был крепостным. Стремясь воплотить свой проект по строительству элитного дачного посёлка, Лопахин вырубает сад, который аллегорически представляет старую, дворянскую Россию.

В отличие от помещиков и придворных, предпринимателям нередко приходилось пробивать себе дорогу из низов. Как писал Фёдор Шаляпин, вчерашний крестьянин, приезжая в город, «продаёт пирожки на Хитровом рынке, там же ночует с бродягами, мёрзнет, голодает, но всегда весел и надеется на будущее. А там глянь — у него уже и лавочка или заводик. А потом он уже первой гильдии купец». Среди наиболее известных предпринимателей, прошедших подобный путь — банкир и золотопромышленник, богатейший человек дореволюционной России Николай Второв и крупнейший книгоиздатель своего времени Иван Сытин.

Долгое время среди предпринимателей действительно сохранялись старые, ещё купеческие традиции. Пионеры фабричного и банковского дела были людьми не слишком образованными, не признавали письменных договоров — просто били по рукам и давали честное слово. Нередко сделки заключались за обильным угощением и чаем — если человек в ходе переговоров не выпивал пару самоваров, то считалось, что его намерения несерьёзные.

Постепенно ситуация начала меняться: встречались уже в первоклассных ресторанах, ходили в театры. Излюбленным местом встреч крупных бизнес-игроков стал ресторан «Славянский базар» на Никольской улице.

При поддержке железнодорожного магната Саввы Мамонтова в Москве начал функционировать Художественный театр (будущий МХАТ). Свои сцены открыли для москвичей купцы Корш и Солодовников, а Бахрушины организовали целый Театральный музей. Стремясь развивать свой бизнес, предприниматели начали получать европейское образование. Так, владельцы ткацких фабрик Щукины обучались в Германии и Франции, хлопковый фабрикант Савва Морозов — в Англии (в Кембридже и Манчестере).

В этом здании располагался воспетый Чеховым и Куприным ресторан премиум-класса «Славянский базар». Сегодня здесь расположен куда более демократичный KFC. Современный адрес: Никольская ул., 17 стр. 1

Стремление российских предпринимателей к общемировому уровню ведения дел и соответствующей культуре не могли не отразиться на облике российских городов. Так, на рубеже XIX–XX веков в центре Москвы, на Старой площади, появился первый бизнес-кластер современного образца, включавший деловые и торговые центры, гостиницы и кафе, транспортную и информационную инфраструктуру

Инициатором строительства «Боярского двора» выступил Савва Морозов, ему же принадлежала большая часть постройки. Выходец из большой старообрядческой семьи, Морозов уже в двадцать четыре года стал управляющим семейного бизнеса — Никольской мануфактуры, лидера текстильного рынка России и самого динамично развивающегося предприятия отрасли. Что примечательно, сырьё мануфактуры было внутрироссийским, а не импортным. Помимо этого, Морозов, дипломированный химик, занимался научными исследованиями (интерес к ним проявлял создатель периодической таблицы Дмитрий Менделеев), общественной деятельностью и благотворительностью.

Здание бизнес-центра «Боярский двор» (строительство завершено в 1903 году). Первые три этажа занимали офисы, на последних двух располагалась одноимённая гостиница. Здание, в котором в советское время размещался ЦК КПСС, а в наши дни — администрация президента РФ, считается жемчужиной русского модерна. За этот проект архитектор Фёдор Шехтель получил звание академика. Современный адрес: Старая площадь, д. 8

По заказу промышленника Николая Второва в качестве ответа «Боярскому двору» там же, на Старой площади, был построен самый продвинутый по тем временам бизнес-центр.

Второв родился в Сибири и был потомственным предпринимателем. Вместе со своим отцом, Александром Второвым-старшим, он перебрался в Москву, где зарегистрировал паевое товарищество. Второвы торговали всем, из чего можно было извлечь прибыль (текстиль, чай, меха). Полученные деньги Николай Второв вкладывал в золотопромышленные компании и банковское дело. По версии журнала «Forbes», в 1914 году Второв стал богатейшим бизнесменом России: его личное состояние оценивалось в 31 миллион долларов (порядка полумиллиарда долларов по современному курсу).

Комплекс «Деловой двор». Построен в 1911–1913 годах. В советское время в здании располагались государственные структуры (в частности, Высший совет народного хозяйства и Наркомат тяжёлой промышленности). В наши дни, как и до революции, здесь располагаются различные офисы. Современный адрес: Славянская площадь, д. 2/5

Наряду с этим Второв интересовался различными промышленными новшествами. Так, в годы Первой мировой войны он открыл первый в России завод электросталей, вокруг которого впоследствии вырос целый город — Электросталь. Увлекавшийся автомобилями, Второв также участвовал в организации завода AMO (будущий ЗИЛ). К моменту революции Второв был владельцем огромного промышленного концерна, в который входили металлургические, вагоностроительные, угледобывающие, химические и кожевенные производства. По самым скромным оценкам, годовая прибыль концерна доходила до 100 миллионов рублей (около 10 % денежного выражения золотого запаса страны).

«Деловой двор» должен был не только символизировать мощь второвской империи, но и распространять новую бизнес-культуру. Рядом со своим центром Второв открыл одноимённую гостиницу. Роскошная обстановка и ресторан премиум-класса дополнялась лифтами и электрическим освещением. В гостинице была организована небывалая для того времени услуга — автомобильный трансфер для гостей (шофёры встречали их прямо на вокзалах).

Судьба обоих предпринимателей сложилась трагически. Савва Морозов был втянут в политические интриги (он сочувствовал большевикам и поддерживал их значительными денежными суммами) и в мае 1905 года его нашли мёртвым. Официальной версией было самоубийство, но свидетели говорили и о спланированном убийстве. Николай Второв продолжал работать в своём бизнес-центре и после революции. В мае 1918 года он был застрелен в собственном кабинете — убийство осталось нераскрытым. На похоронах Второва его рабочие несли венок «Великому организатору промышленности». В Электростали предпринимателю в наши дни был установлен памятник.

Купцы Елисеевы открыли в обеих столицах первые в своём роде продуктовые супермаркеты экстра-класса. История этой династии может стать образцом предпринимательского успеха и таланта. Предок Елисеевых, ярославский крестьянин, получил вольную от помещика за удачно приготовленный ягодный десерт. Перебравшись в Петербург, он начинал семейное дело с уличной торговли ягодами, затем открыл первую лавочку. Накопив капитал, Елисеевы стали главными российскими оптовиками: их имя ассоциировалось с качеством и порядочностью.

Московский магазин Елисеевых. Торжественно открыт в первые дни 1901 года. Разместившийся в бывшем особняке дворян Козицких, магазин стал первым московским гастрономом современного типа. Помимо торговых залов в нём была своя пекарня, коптильня, цех по обжарке кофе, а также большой алкогольный отдел. Современный адрес: Тверская ул., 14

Иногда купцы даже спасали французские винодельческие районы, в неурожайные годы скупая у них всю продукцию. Для доставки европейских продуктов Елисеевы имели собственные суда. Главной специализацией семьи со временем стали деликатесы — шампанские вина и икру они поставляли в том числе и к царскому столу. Примечательно, что Елисеевы были первыми, кто познакомил москвичей с таким продуктом, как трюфели. После революции семейство Елисеевых оказалось в эмиграции, а их магазины превратились в советские государственные универмаги.

Значительное место в жизни предпринимателей занимало меценатство и благотворительность. По словам бытописателя московского купечества Петра Боборыкина, предприниматели «начали поддерживать своими деньгами умственные и художественные интересы, заводить галереи, учреждать стипендии и делаются покровителями школ и училищ, писателей и поэтов». Как покровитель искусств был известен текстильный фабрикант Николай Рябушинский. Имея свою долю в семейном бизнесе, он занимался коллекционированием живописи, а также выступал куратором выставок современного искусства. Под эгидой Рябушинского в 1906–1909 годах печатался журнал «Золотое руно», где публиковались ведущие авторы Серебряного века. Благодаря своему увлечению Рябушинский настолько хорошо разбирался в искусстве, что в эмиграции открыл свою сеть антикварных магазинов.

Известной на всю Россию была московская галерея Павла Третьякова, ещё при жизни основателя названная в его честь. Третьяков, начав свою предпринимательскую карьеру в торговле, открыл на заработанные деньги несколько бумажных фабрик, а затем успешно занимался банковским делом. Непревзойдённая коллекция русской живописи принесла Третьякову не только звания академика Академии художеств и почётного гражданина Москвы, но и всеобщее почитание. Предприниматель умер задолго до революции, однако в знак уважения к его заслугам в советское время галерею, носившую его имя, не стали переименовывать.

Построенное в 1906 году на деньги Ермакова, училище до сих пор используется по назначению — в нём располагается технический колледж МЭИ. Современный адрес: Пречистенская набережная, 11

Многие предприниматели заботились о народном образовании и здравоохранении. Так, Флор Ермаков, владелец бумажных и шерстяных производств, построил техническое училище на Пречистенской Набережной.

Конкурент Ермакова в сфере бумажной промышленности Кузьма Солдатёнков выступил организатором общедоступной больницы (в наши дни — известная клиническая больница имени Боткина). Свой вклад в московскую благотворительность внёс и Иван Медведников, один из первых российских банкиров. Ещё в 1837 году, живя в Иркутске, он организовал заёмный банк, который принимал вклады от всех сословий и выдавал населению кредиты. На полученные в результате банковской деятельности средства купец поддерживал работу образовательных учреждений Иркутска. Перебравшись в Москву, Медведников учредил стипендии для студентов и организовал детскую больницу. В 1905 году, уже после смерти мецената, на его деньги была открыта одна из лучших в городе гимназий (в наши дни — гимназия № 1529). В общей сложности Медведников передал на благотворительность 5 миллионов рублей — громадную по тем временам сумму, сравнимую со стоимостью целого квартала доходных домов в центре Петербурга.

Характерной чертой дореволюционного предпринимательства была также повышенная корпоративная ответственность. Известно, что на производстве Саввы Морозова в Никольском рабочие получали высококачественное медицинское обслуживание, для их отдыха был устроен парк и открыты библиотеки. Николай Путилов, изобретатель новаторской технологии производства металлического проката и владелец одного из крупнейших в России металлургических заводов, построил для своих сотрудников общежития и организовал систему страхования. Была устроена выплата пенсий по возрасту и инвалидности, предоставлялась возможность взять беспроцентные кредиты, организовывались кассы взаимопомощи. Система отличалась чёткостью и упорядоченностью (государственный аналог в это время только развивался). В этом смысле собственное благополучие российские предприниматели связывали с благополучием своей страны, своих сотрудников и своих сограждан.

По данным статистики, перед Первой мировой войной и революцией Россия, хотя и отставала от развитых экономик, начинала сокращать этот разрыв. Так, страна занимала 1 место в мире по промышленному росту, 1 место по экспорту зерновых культур (30 % от мирового уровня), 4 место по выработке стали.

Доля мирового промышленного производства, в %

Хотя аграрная Россия ещё уступала ведущим мировым производителям, российская промышленность показывала на их фоне уверенный рост

К началу революции в стране фактически сформировалась национальная буржуазия, наиболее яркие представители которой были потомками выходцев из народа, а не из дворянского сословия.

Революция и гражданская война резко остановили развитие отечественного предпринимательства. В годы военного коммунизма (1918–1920) предпринимательство было объявлено вне закона, предприятия и их имущество конфискованы.

В результате к 1920 году производство уменьшилось в пять раз по отношению к уровню 1913 года. Из-за того, что встала промышленность, нечем было обмениваться с селом, и сельскохозяйственную продукцию изымали силовыми методами в ходе продовольственной развёрстки. В результате село вернулось к полунатуральному хозяйству. Частные СМИ и банки в 1918–1919 годах были ликвидированы, добыча полезных ископаемых поставлена под полный госконтроль. В это время более ста тысяч предпринимателей погибли или покинули страну.

Примечательно, что в указанное время тюрьмы были переполнены не политическими противниками режима, а рабочими и крестьянами, которые от безысходности были вынуждены воровать и заниматься спекуляцией. Именно в период Гражданской войны у самого понятия «спекуляция», которая являлась одной из разновидностей торговой деятельности, появилась специфическая общественно-политическая нагрузка, придававшая ей антигосударственное значение.

Подобная ситуация заставила советское правительство задуматься об оздоровлении экономики. На этом фоне в середине 1921 года были приняты первые постановления, обозначившие начало «новой экономической политики» — НЭПа. Они допускали, хотя и в ограниченном виде, частное предпринимательство. Так, в июле 1921 года законодательно разрешили открывать торговые точки и ввели упрощённый порядок регистрации юрлиц в области мелкой промышленности. Право вести предпринимательскую деятельность было закреплено постановлением ВЦИКа в ноябре 1922 года, практически одновременно с образованием СССР. С 1923 года вступила в силу практика заключения договоров на использование производственных мощностей иностранными инвесторами.

В годы НЭПа советское предпринимательство фактически концентрировалось вокруг сферы обслуживания и производства товаров широкого потребления. Хотя крупная промышленность, банки и добыча полезных ископаемых по-прежнему оставались в руках государства, по поводу дальнейшего экономического развития страны в партийном руководстве шли острые дискуссии. Среди партийных экономистов возникали опасения, что продолжение НЭПа неминуемо будет означать возрождение буржуазии и возвращение к капитализму как форме государственной экономики.

Своеобразной попыткой найти компромисс между рынком и командной экономикой стала потребительская кооперация. Тем не менее она быстро продемонстрировала свою неконкурентоспособность с частной торговлей. Так, кооперативные предприятия страдали от «затоваривания», когда на складах скапливались отпущенные государством промышленные товары, которые не пользовались спросом у населения. Это происходило из-за того, что советская промышленность всё ещё была слаба и не могла предложить селу необходимые изделия, чтобы получить взамен сельскохозяйственную продукцию.

В ходе НЭПа произошёл стремительный возврат к частной собственности. Уже к концу 1924 года частные лица имели в своём распоряжении больше половины средств производства и без малого 60 % освоенных земель. В обиход советских граждан вошло понятие «нэпман» — так обозначали новую советскую буржуазию.

Слабость советской промышленности давала широкий простор для деятельности нэпманов. Известен случай харьковского предпринимателя Бориса Майзнера. Заработав первоначальный капитал на валютных операциях, Майзнер открыл предприятие по производству головных уборов и вскоре насыщал весь местный рынок дамскими шляпками и мужскими кепками.

Открытые и отреставрированные в последние годы вывески времён НЭПа: булочная по адресу Маросейка, д. 1/13, и хлебопекарня в доме 15 по Пречистенке. В 1920-е годы спрос москвичей на хлебобулочные изделия на 90 % удовлетворяли частные предприятия

В итоге из-за конкуренции с частным сектором денег от реализации товаров государственного производства поступало в государственную казну всё меньше и меньше, а крестьяне не собирались продавать продукты по установленной государством низкой цене. В результате в городах возникал дефицит продовольствия. Кроме того, в страну не поступала валюта, главным источником которой, как и до революции, был хлебный экспорт. Под угрозой срыва оказалась вся программа индустриализации СССР.

Помимо этого, серьёзные трения шли в политическом руководстве. У фактического руководителя страны Сталина, по сути, было два варианта: либо капитулировать и полностью пересмотреть экономические основы государства, либо задушить частные инициативы. В итоге в конце 1920-х годов НЭП был свёрнут: ему на смену пришло жестокое подавление экономической самостоятельности на селе (более известное как коллективизация) и вытеснение частного капитала из производства, выразившееся в создании системы плановой экономики. Теперь производилось не то, что было реально востребовано, а то, что диктовалось нуждами промышленного развития. На производство также влияли элементы аппаратно-политической борьбы и особенности государственного снабжения.

Наряду с этим, в октябре 1931 года была полностью запрещена частная торговля, а с началом индустриализации все промышленные мощности перешли под контроль государства. Единственной формой легального предпринимательства осталась работа артельных хозяйств, где кустарь, изготовляя какие-то товары за счёт своего личного труда (наём на работу был также запрещён) мог получать определённую прибыль в коммерческом смысле.

Чтобы окончательно лишить частное предпринимательство ресурсов, государство произвело довольно интересный манёвр. Как показала практика, «закручивание гаек» на селе не спасло ситуацию. Во многом это было обусловлено конъюнктурой мирового рынка — во время Великой депрессии 1929–1933 годов цена на зерно постоянно падала. Тем не менее хлебозаготовки продолжались, и в районах, оставшихся без зерна, начался голод. Его последствия были наиболее ужасающими для Поволжья, Сибири, Украины и Казахстана. В это время (1931) были открыты магазины Всесоюзного объединения по торговле с иностранцами, более известного как Торгсин, где любые товары могли купить не только гости из-за рубежа (за валюту), но и советские граждане, имевшие ценности. Постоянный дефицит способствовал тому, что по итогам 1932 года в распоряжении Торгсина оказалась 21 тонна золота — без малого половина государственной промышленной добычи того времени. Уже в следующем, 1933 году золота поступило 45 тонн — почти столько же, сколько было добыто. Всего же за время своего функционирования (1931–1936) Торгсин принял 99 тонн золота, из них 35 составили царские золотые монеты. Когда последние ценности на нужды промышленности были получены у населения, государство остановило расчёты по бонам и расчётным книжкам Торгсина.

Официальная пропаганда осуждала «нетрудовые доходы»

Таким образом, российское предпринимательство фактически прекратило своё существование к середине 1930-х годов, исчезли возможности для его повторного возникновения. Его гибель закрепляли три статьи УК РСФСР: 153 («Частнопредпринимательская деятельность и коммерческое посредничество», до трёх лет с конфискацией имущества), 154 («Спекуляция», до двух лет с конфискацией имущества), а наиболее суровой была статья 88 («Валютные операции»), которая, помимо полной конфискации имущества, подразумевала тюремное заключение до десяти лет.

Подобные законодательные меры были напрямую связаны с положением коммунистической партии, поскольку появление класса предпринимателей было прямой угрозой её монополии на власть и распределение благ. В этом смысле неудивительно, что ни предложение Георгия Маленкова (председатель Совета Министров в 1953–1955 годах) увеличить цены на закупки и снизить налог для сельхозпроизводителей, ни проект Алексея Косыгина (на той же должности в 1964–1980 годах) по переводу промышленных предприятий на хозрасчёт не встретили одобрения у партийной элиты.

Вместе с тем, неожиданные последствия дала сама система плановой экономики. Поскольку её неизменным спутником был тотальный дефицит товаров широкого потребления, лица, имевшие отношение к администрации предприятий или системе распределения, использовали слабые стороны системы в свою пользу. Так, рабочие, отрабатывая сверхурочную смену в рамках «социалистического соревнования», даже не подозревали, что по бумагам вся произведённая за смену продукция зачастую шла как брак, а по факту позже реализовывалась по коммерческой цене. Таким образом в СССР формировался тонкий слой так называемых «цеховиков», нелегальных предпринимателей. В советское время, когда невозможно было разменять или продать квартиру, съехаться или разъехаться людям помогали маклеры, которые подбирали необходимые варианты. После распада Советского Союза из касты маклеров вышли первые риелторы.

Не менее активной была предпринимательская деятельность снабженцев. Представители различных учреждений Госснаба ездили по стране и параллельно выясняли, где не хватает того или иного товара. Затем они договаривались с предприятиями на местах и за определённый бонус сводили людей друг с другом, сообщая, где не хватает того или иного сырья или товара, либо, наоборот, где его в данный момент переизбыток. Таким образом директора предприятий могли вести полукоммерческие операции друг с другом. На этом фоне в крупных советских городах стали появляться своеобразные товарно-сырьевые биржи, где условный вагон стекла менялся на вагон дерева. Подобная биржа существовала и в Москве, в районе Карачаровского путепровода. Фактически это была игра на грани закона, однако выгоды от неё полностью покрывали риски. При этом услугами чёрного рынка активно пользовались добропорядочные советские граждане, а его функционирование обыгрывали в своих лентах знаменитые кинорежиссёры того времени. Классический образ «типичного снабженца» был создан на советском экране актёром Владимиром Басовым — юркий тип, легко заводящий нужные знакомства и контакты, который всегда оказывается в нужное время в нужном месте и знает, чем заинтересовать любого потенциального клиента.

В этом смысле либерализация советского законодательства в области предпринимательства, которая произошла с началом перестройки, юридически оформила то, что уже давно существовало на практике. Как известно, первыми стали Постановление «Об индивидуальной трудовой деятельности» от 19 ноября 1986 года и Закон «О кооперации в СССР» от 26 мая 1988 года, принятые Верховным Советом СССР. За ними последовал Закон «О предприятиях и предпринимательской деятельности», принятый 25 декабря 1990 года. В нём было чётко прописано, что предпринимательство являет собой «инициативную самостоятельную деятельность граждан и их объединений, направленную на получение прибыли» (статья 1, пункт 1). Если постановление 1986 года не разрешало использование наёмного труда, то закон 1990 года уже позволял делать это. При этом уголовная статья, ограничивавшая валютные операции, была окончательно отменена лишь 1 июля 1994 года федеральным законом РФ. Предпринимательство стало снова законным и началась новая история России.

Во всём мире чай традиционно связывается не столько со странами Востока, сколько с Россией. Даже в Англии, которая известна своей чайной культурой, чай с лимоном называется «русским». Вместе с тем в России этот напиток имеет не столь давнюю историю, как можно было бы предположить. Впервые о чае на Руси узнали в 1567 году, когда казачий атаман Ялышев, служивший послом в Китае, привёз Ивану Грозному подарок от китайского императора — небольшую коробочку высушенных листьев для заваривания. Однако царь Иван не вдохновился напитком, и на следующие семьдесят лет о нём забыли.

В 1638 году посол Василий Старков привёз в Москву ко двору Михаила Фёдоровича подарок от монгольского Алтын-хана — более 60 кг чая. В этот раз царь оценил заграничную диковинку, признав в нём «питие доброе». Первым пропагандистом чая стал следующий царь, Алексей Михайлович, которому напиток помогал от желудочных болей. Чай начал постепенно входить в придворный обиход: его пили в основном бояре (родовая аристократия), иногда дворяне (выслужившие себе чины и звания). Позже к ним добавились богатые купцы. Чай везли издалека, его путь из Китая мог занимать до полутора лет, поставки были нерегулярными, и оттого стоил он очень дорого — небольшая коробочка чая могла стоить 25 рублей (в сто раз дороже икры!), что по сегодняшним деньгам составляет примерно 100 тысяч рублей.

Первые попытки наладить постоянный импорт чайного листа состоялись в 1689 году, когда был заключён Нерчинский договор между Российским государством и китайской Империей Цин, которому предшествовала многолетняя кровопролитная война за пограничные территории по Амуру. Поскольку у русской стороны не было китайского переводчика, а китайцы не владели русским, переговоры велись на латыни. Чтобы скрепить добрые намерения друг друга, Россия и Китай договорились обмениваться товарами — русскую пушнину на китайский чай. К 1720-м годам привоз чая в Россию составлял 3 тысячи пудов (порядка 50 тонн) в год. Чтобы способствовать развитию взаимоотношений, русское и китайское правительство в 1727 году заключили новый договор в Кяхте, по которому вводилась беспошлинная торговля. Это сразу же отразилось на чае: его импорт вырос за следующие десять лет в десять раз, составляя уже 30 тысяч пудов (около 500 тонн) в год — немалые объёмы для того времени. Кяхта, небольшой посёлок в Забайкалье на границе с Китаем, превратился в главный перевалочный пункт чаеторговли и фактически чайную столицу России. Город, расположенный в двухстах километрах к юго-западу от бурятской столицы Улан-Удэ, существует и в наши дни — в нём расположены таможенные структуры на границе с Монголией.

Кяхта в начале XX в.

С Кяхтой был связан целый пласт своеобразной культуры и традиций ведения бизнеса. В Кяхте сформировался особый, кяхтинский язык, служивший для взаимопонимания русских и китайских контрагентов. Самая известная фраза на кяхтинском — «моя твоя не понимай» — распространилась с торговыми караванами по всей России. К слову, аналогичным явлением был северорусский русеннорск (смесь русского с норвежским) со своей знаменитой фразой «шпрех по твоя», то есть «говорю на твоём языке». Другими характерными выражениями на кяхтинском были «нихэлаошау няобу» («нехорошее небо», то есть плохая погода), «дуоя гусы» («твоя кушай», приглашение к столу) и «дуоя тцаи мала-мала худаеси», что означало «мне кажется, что тот чай, который ты мне предлагаешь, не отличается высоким качеством». Долгое время именно кяхтинский считался в Китае русским и изучался чиновниками. Русский язык также обогатился за счёт китайского. К примеру, известная категория чайного качества — байховый — произошла от китайского «бай хоа» (белая ресница), названия ворсинок на внутренней поверхности дорогого чайного листа.

В кяхтинском языке существовал и свой профессиональный сленг, непонятный никому, кроме чаеторговцев. Вот некоторые слова из их лексикона: «цыбик» (корзина с чаем весом 30–45 кг, обшитая кожей), «бунта» (пирамида, в которую складывались цыбики), «фактура» (большой ящик чая, где содержался продукт разного качества). На заре чайного импорта дела велись так: в Кяхту приходил китайский караван с чаем, рабочие разгружали цыбики и фактуры, а затем приказчики встречались за чашкой чая и начинали обсуждать цены покупки и продажи.

Главная проблема заключалась в том, что верить приходилось на слово: если протыкать цыбики щипцами и проверять содержимое китайцы ещё соглашались, то фактуры открывать не позволяли. Задача русских купцов была максимально сбить цену на фактуру, чтобы при случае суметь «отбить» некачественный чай за счёт более хорошего. Мелкие предприниматели покупали товар на свой страх и риск, только богатые дилеры могли позволить себе взять сразу большую партию и рассортировать её. Разумеется, ситуация была неравноценной, однако до открытия в 1869 году Суэцкого канала сухопутный путь через Сибирь был единственным для поставок чая в Россию, и китайцы, которые продавали чай не только в Россию, а вообще всем своим соседям, в данном случае могли диктовать русским свои условия.

Изначально народ относился к чаю прохладно, воспринимая его скорее как лекарство и предпочитая квас или сбитень. Этот момент был подмечен Пушкиным в его романе «Капитанская дочка». Описывая события крестьянского восстания 1773–1774 годов, автор сталкивает на постоялом дворе главного героя, молодого офицера Гринёва, и будущего предводителя восстания Емельяна Пугачёва:

Однако со временем напиток распробовали, и он занял прочное место в повседневном обиходе. Если в 1749 году его было закуплено русской стороной на 4 тысячи рублей (примерно 12 миллионов рублей, переводя на сегодняшние деньги), то в 1799 году — на 400 тысяч рублей (соответственно, 1,2 миллиарда современных), то есть ввоз возрос стократно. За пятьдесят предреволюционных лет (1867–1917 гг.) ввоз чая вырос в пять с половиной раз — с 0,76 до 4,5 миллиона пудов в год (или, переводя в тонны, с 12,3 тысячи до 68,1 тысячи тонн).

Популярность напитка среди небогатых слоёв населения способствовала появлению обширного «серого» рынка чая. В городах его развитию способствовали официанты в дешёвых трактирах, которые сливали чай из заварочных чайников вместе с лимонными корками, ссыпали туда пепел от сигар и перепродавали скупщикам. Те просеивали эти отходы, подкрашивали свекольным соком, добавляли немного свежего чая и пускали в продажу. Изготовлением контрафактного чая занимались целые районы. Среди наиболее известных можно назвать Рогожскую слободу в Москве (сейчас это район станции метро «Площадь Ильича») или село Копорье под Петербургом (местные крестьяне подмешивали в спитой чай высушенные травы и листья деревьев). В Москве про такой чай говорили, что через него город видно (жидкий и прозрачный), а в Питере его назвали «белые ночи». Дороговизна настоящего чая отразилась в пословице «Кяхтинский чай да муромский калач — завтракает богач».

Существовал и чёрный чайный рынок. Основными артериями контрабанды были традиционные караванные пути из Китая в Сибирь и из Китая в Среднюю Азию. В первом случае купцы нелегально пересекали границу и уходили в Саянские горы, откуда потом спускались на равнину и распространяли товар. Во втором случае караван шёл не на север, а на запад, в Кашгарию, куда съезжались перекупщики, которые затем везли чай в Семипалатинск и Омск. Уже оттуда он попадал во внутренние районы России.

Что касалось индийских и цейлонских чаёв, которые шли из Европы (главным образом из Англии), то разгрузка шла через финские порты, и контрабандой занимались уже местные жители. По оценкам исследователей, до трети всего чайного рынка России середины XIX века можно было рассматривать как контрафакт. Во второй половине XIX и в особенности в начале XX века в правительстве активно обсуждались проекты государственной чайной монополии, однако всякий раз выявлялась сложность реализации подобной меры. Даже опытные специалисты не могли точно определить, где и как чай поступает в страну, как сортируется и фасуется.

Тем временем потребление чая с каждым десятилетием только возрастало. Согласно статистике, в 1860-х оно составляло 0,4 фунта (или 180 г) на душу населения в год, в 1890-х — уже 0,8 фунта (360 г), а перед революцией перевалило за 1 фунт (450 г). Если не брать в расчёт Англию, потреблявшую до 7 фунтов чая (больше 3 кг!) в год на человека, то Россия лидировала по чайному потреблению в континентальной Европе: так, в Германии этот показатель составлял 0,15 фунта (около 68 г), в Австрии и Франции — по 0,08 фунта (около 36 г) в год. Получалось, что один русский в год выпивал чаю, как двенадцать французов или шесть немцев.

Вместе с тем для России был характерен резкий дисбаланс сторону этого напитка. Так, кофе в России практически не употребляли (показатель не дотягивал и до отметки 0,2 фунта, или 90 грамм на человека в год), тогда как в Австрии статистика определяла его потребление в 2,75 фунта (1,25 кг), в Германии — 6,3 фунта, во Франции — 7 (соответственно, в каждом случае около 3 кг), а в США — 10 фунтов (больше 4,5 кг!) на человека в год. Вплоть до революции кофе подавали только в некоторых местах (тогда как чай наливали везде — от дешёвых закусочных до ресторанов), и он шёл в паре не с чаем, а с шоколадом и какао. Если чай производили отдельные фабрики, то кофе обжаривали в тех же цехах, что и начинку для шоколада или печенья.

Реклама кофе кондитерской фабрики «Сиу» (в настоящее время — «Большевик»), начало XX века

На чайном рынке были свои известные имена, тогда как кофе всегда шёл под маркой кондитерских фабрик, таких как «Сиу» или «Эйнем». Массовое потребление кофе в России и открытие больших производств связано уже с советской и даже постсоветской эпохой.

Первые предприниматели, строившие свой бизнес исключительно на чаеторговле, стали появляться ещё в XVIII веке. Так, в 1787 году Алексей Перлов, выходец из Рогожской слободы, в отличие от своих соседей решил торговать настоящим чаем и открыл на Красной площади первую лавку. Бизнес перешёл по наследству его сыну Василию, который сделал ставку на доступность напитка. По его указанию цены на розничную торговлю были снижены, при этом покупатель мог брать не фасованный продукт, а столько, сколько захочет. Стремясь популяризировать чаепитие, Перлов придумал интересный рекламный ход. Так, он первым стал рассыпать чай в жестяные коробочки с надписями вроде «Если чай не пьёшь — откуда силы?»

Василий Перлов — основатель семейной фирмы

Незадолго до смерти в 1869 году Василий Алексеевич разделил разросшееся семейное предприятие между двумя сыновьями — старшим Семёном (1821–1879) и младшим Сергеем (1835–1911). Первый впоследствии завещал дело своим сыновьям — Василию и Николаю Семёновичам. Так появились две разные фирмы с одной и той же фамилией — «В. Перлов и сыновья» (молодые Перловы по-прежнему использовали название компании деда, уже являвшееся брендом) и «С. Перлов», которую открыл Сергей Васильевич.

Тем не менее Василий и Николай Семёновичи оказались не такими способными коммерсантами, как прежнее поколение Перловых. Старый бренд приносил им порядка 1,2 миллиона рублей (около 1,5 миллиарда современными) оборота в год. Напротив, оборот их дяди, Сергея Васильевича, более опытного предпринимателя, имевшего до сорока магазинов по всей стране, достигал 2,5 миллиона рублей (порядка 3 миллиардов современных рублей). Это способствовало разладу между родственниками, с которым связана одна любопытная история. В 1896 году на коронационные торжества царя Николая II в Москву должен был приехать китайский посол Ли Хуньчжан. У Сергея Васильевича Перлова возникла идея пригласить посла жить в свой особняк на Мясницкой улице, чтобы заодно договориться с ним о выгодных поставках товара.

Тот самый «чайный домик» на Мясницкой. Современный адрес: Москва, Мясницкая ул., 19.

По заказу купца дом в срочном порядке был перестроен и оформлен в китайском стиле. Василий и Николай же просто развесили у себя китайские фонарики и шелковые гардины с надписями. По иронии судьбы китайцы перепутали две фирмы и поехали жить к племянникам и конкурентам Сергея Васильевича. Поначалу тот досадовал, однако в итоге оказался в выигрыше: москвичи потянулись в экзотически оформленный дом за товаром.

Другой известной семьёй чаеторговцев были Боткины. Их предок, Пётр Боткин, торговец тканями, приехал в Москву из провинциального Торопца. В 1801 году он основал небольшую чайную фирму, которую затем унаследовал один из его сыновей, Пётр Петрович. Про него говорили, что он мог оперировать сложнейшими цифрами из бухгалтерских книг, помня каждый ноль, и определял сорт чая, растерев щепотку между пальцами. Понимая, что китайского чая на рынке переизбыток, молодой Боткин в 1852 году открыл представительство своей компании в Лондоне и смог предлагать русскому покупателю индийский и цейлонский чаи напрямую. К работе Пётр Петрович привлёк своего брата, Дмитрия Петровича, со временем полностью передав ему бумажную работу, сосредоточившись на переговорах с поставщиками и расширении розничной сети.

Сергей Перлов — наиболее известный и успешный представитель семьи…

…и его продукция

Полученные от реализации чая деньги Боткины решили вложить в сахарную промышленность. Дело в том, что вплоть до начала XIX века сахар в России был исключительно привозным и стоил очень дорого. Так, в XVIII веке цены на сахар колебались в районе 50 копеек за килограмм, что было эквивалентно 200 килограммам зерна. В переводе на современные деньги это составляет от полутора до двух тысяч рублей (в 2017 году средняя розничная цена сахара в России составляла 37 рублей за килограмм). По большей части его заменяли мёдом (отсюда появился обычай добавлять мёд в чай), особо ценился «чай с позолотой» (с добавлением рома). Технологии получения сахара из свёклы находились в процессе становления, и сама отрасль развивалась очень медленно. С 1882 года Боткины стали скупать разорившиеся имения в районе Белгорода, начав с участка в 711 десятин (775 га). За двадцать лет общая площадь угодий увеличилась в пятнадцать раз, составив более 10,5 тысячи десятин (11,6 тыс. га). Приобретя в собственность старый завод, который перерабатывал лишь 0,15 тонны свёклы в сутки, Боткины поставили новое оборудование, которое стало давать результат в 1,2 тонны в сутки. В итоге владельцы получали до миллиона пудов (16,3 тыс. тонн) сахара в год, что в денежном эквиваленте давало не менее 3 миллионов рублей (около 3,5 миллиарда современными) в год.

Увлёкшись сахарным производством, Боткины действовали в ущерб чайному производству — своему основному бизнесу. В результате в конце XIX века при обороте фирмы в 3 миллиона рублей (около 3,5 миллиарда современных) чистая прибыль Боткиных составляла всего 325 тысяч (около 35 миллионов на современные деньги). К 1915 году при обороте уже в 1,8 миллиона рублей (около 2,1 миллиарда современных) она с трудом достигла 11 тысяч рублей чистой прибыли (соответственно, 13,2 миллиона современных). Ещё до начала революции Боткины продали все свои активы, что впоследствии позволило им жить в эмиграции. Свою роль сыграло и то, что большинство членов семьи уже работало в других сферах. Так, один из сыновей основателя, Сергей Петрович Боткин, стал известным на всю Россию врачом-терапевтом. Медицинскую династию продолжили его сыновья, Сергей Сергеевич и Евгений Сергеевич Боткины, ставшие придворными врачами династии Романовых, причём Евгений Боткин был расстрелян вместе с царской семьей летом 1918 года.

Ярким примером успешных предпринимателей на российском чайном рынке была семья Губкиных-Кузнецовых. Основатель семейного дела, уроженец Кунгура Алексей Губкин (1816–1883), первоначально занимался вместе с отцом перевозкой товаров из-за Урала и обратно. В 1840 году кунгурские купцы отрядили молодого человека в Кяхту, где он стал их представителем. Там Губкин познакомился с чайной торговлей и открыл свою небольшую фирму, которая обменивала русские товары на китайский чай. В то время рынок ещё не делился на чёрный, зелёный и другие сорта, определяющим был страновой принцип (китайский, индийский, цейлонский чай). Накопив первоначальный капитал, Губкин приобрёл несколько чайных плантаций в Китае и наладил маршрут доставки чая в Европейскую Россию.

Алексей Губкин — основатель чайной компании своего имени

Вплотную столкнувшись с контрафактом и недобросовестными поставщиками, Губкин разработал систему нормировки соответствия «цена — качество». В её основе лежал многолетний опыт предпринимателя, которому приходилось иметь дело с чаем самого разного качества в разных районах России. Корреспонденты Губкина периодически сообщали ему, что у них продаётся и по какой цене, как высчитываются цены, какой сорт чая пользуется популярностью в их регионе. На основе этих данных Губкин предложил общие условия реализации чая. Они сразу же были утверждены властями, которые до этого теряли значительную часть чайных поступлений в казну из-за «серого рынка» с одной стороны и сложности регламентации официальных продаж — с другой.

Склад фирмы Кузнецова…

Пользуясь большим авторитетом, Губкин выступал своего рода главным арбитром: торговать чаем не начинали, пока он не оглашал текущие расценки и порядок продаж. Также по его требованию из Китая и Монголии в Кяхту стали присылать чайные пробники, по которым купцы затем заказывали товар. Таким образом деятельность купца положила конец фактурной торговле чаем и мошенничеству в ходе его фасовки в цыбики. Для выработки оптимальной рыночной стратегии Губкин посылал своих агентов в разные регионы Сибири и Китая, чтобы те собирали информацию, какие сорта чая наиболее популярны, появились ли новые, как их упаковывают и перевозят. Понимая, что сухопутный путь становится всё более накладным, Губкин выступил в качестве организатора первых морских путей доставки чая.

…и реклама его чая

Начиная с 1879 года пароходы стали курсировать по маршрутам Шанхай — Нагасаки — Владивосток и Кантон — Аден — Одесса. В результате чай стал вывозиться непосредственно из портов самого Китая, что лишило местных торговцев возможности влиять на отгрузку товара и косвенно затруднять логистику чая по России. Заслуги Губкина на поприще чаеторговли были отмечены чином действительного статского советника (такой имели только министры и губернаторы).

После смерти Губкина дело перешло к его внуку, Александру Кузнецову (1856–1895), который организовал на основе старого торгового дома товарищество. Оно занималось одновременно импортными операциями и производством готового к употреблению чая. С именем Кузнецова были связаны несколько важных явлений в российской чаеторговле. Именно он предложил ввести штраф за отсутствие пломб на чайных бандеролях, по которым можно было вести контроль качества (это предложение было оформлено как закон уже после смерти купца). В фирме Кузнецова были выработаны нормы санитарии при фасовке и развешивании чая, ставшие затем повсеместными. Кроме того, Кузнецов одним из первых начал штамповать упакованный чай датой производства.

Стратегическую ставку купец сделал на массовость продукта: с его именем было связано появление общедоступного недорогого чая в бумажных пакетах. Ассортимент кузнецовской фирмы был широким: его торговые агенты закупали необходимые сорта прямо на месте через отделения фирмы в Коломбо, Калькутте и Джакарте. Чтобы обобщить предыдущий опыт чаеторговли, по заказу Кузнецова осуществлялись научно-исследовательские разработки в этой области. В частности, он финансировал написание первой в своём роде энциклопедии «Чай и чайная торговля в России и других государствах» (1892). Перед революцией оборот наследников Кузнецова составлял 10 миллионов рублей (около 12 миллиардов современных), чистая прибыль в разное время достигала от одного до двух миллионов рублей (примерно соответствует 1,2–2,5 миллиарда современных рублей).

Кузнецовская компания, постепенно оттесняя Перловых и Боткиных, долгое время держала пальму первенства в чайном бизнесе. Это продолжалось до прихода на рынок династии Высоцких. Её основатель, Вольф Высоцкий (1824–1904), родился в бедной еврейской семье и изначально должен был стать раввином.

Вульф Высоцкий — основатель самой успешной российской чайной компании

Однако после окончания обучения он занялся торговлей и в 1858 году переехал в Москву, где начал заниматься операциями с зерном (тогда оно составляло основу стратегического экспорта России).

В Москве, традиционной купеческой столице России, где ни одна сделка не обходилась без самовара, Высоцкий заинтересовался чайной торговлей. Долгое время он кропотливо наращивал клиентскую базу, прежде чем в 1888 году зарегистрировать торговый дом. Начав с 10 тысяч рублей (12 миллионов современных), десять лет спустя фирма Высоцких вышла на оборот уже в 1,5 миллиона рублей (1,8 миллиарда современных).

Обклеивание чайных бандеролей на фабрике Высоцкого, начало XX века

Ещё через десять лет он стал составлять 6 миллионов рублей (соответственно, 7,2 миллиарда современных). Если в 1900 году чистая прибыль Высоцких составляла 400 тысяч рублей (порядка 0,5 миллиарда современных), то к 1910 году — 1,4 миллиона рублей (1,75 миллиарда современных), а к 1917 году превышала 5 миллионов рублей (6 миллиардов современных). Основной капитал к этому моменту достиг 10 миллионов рублей (соответственно, 12 миллиардов), а владельцы получили почётное звание поставщиков Двора Его Императорского величества.

Особняк Высоцких в районе Чистых прудов, одно из мест встреч московской финансовой и интеллектуальной элиты начала XX века. В советское время — районный Дом пионеров. Современный адрес: Москва, Огородная Слобода, 6

Любопытно, что деятельность фирмы способствовала популяризации чая среди евреев. Уже в 1920-е годы в Тель-Авиве Ахад-Гаам, лидер политического сионизма, долгие годы возглавлявший лондонский офис компании Высоцких, и Хаим Бялик, один из первых классиков литературы на иврите, сидели в тени с полотенцами на шеях и пили чай из блюдечек, как когда-то в России.

Лицевой вид упаковки чая Высоцких, начало XX века

В чём же был секрет успешности фирмы Высоцких? С одной стороны, она отличалась глубокой семейственностью — в бизнес не допускали никого со стороны. Долями в компании владели сын Вульфа Высоцкого Давид и зятья хозяина, а пайщиками становились многочисленные внуки основателя.

Чайные дегустаторы за работой

Именно семейные связи со многими известными и состоятельными людьми позволяли Высоцким постоянно наращивать обороты фирмы. Вот лишь несколько примеров. Внучка Вульфа Высоцкого, Розалия Гоц, была замужем за директором Русского торгово-промышленного банка Матвеем Познером (внук его брата Александра — известный тележурналист Владимир Познер). Другая внучка, Ида Высоцкая, к которой безуспешно сватался будущий нобелевский лауреат, поэт Борис Пастернак, вышла за банкира Эммануила Фельд-зера. Внук, Илья Гавронский, был женат на сестре политика Осипа Минора, будущего главы Московской городской думы.

Приготовление чайной смеси, начало XX века

Наряду с этим Высоцкие активно изучали приёмы конкурентов и внедряли новые идеи. Зная, что Кузнецовы рассыпают чай в металлические коробочки, Высоцкие стали делать аналогичные в виде подарочных сундучков. Вслед за Боткиными компания Высоцких открыла своё представительство в лондонском Сити, чтобы всегда иметь оперативную информацию о происходящем на мировом чайном рынке. Для улучшения качества товара Высоцкие стали приглашать профессиональных дегустаторов, способных распознать мельчайшие оттенки вкуса и запаха чая. Подобным специалистам щедро платили: за сезон (1–3 месяца) можно было заработать до 10 тысяч рублей (12 миллионов рублей современными).

Если другие фирмы в основном ориентировались на конкретный китайский или индийский чай, Высоцкие начали предлагать потребителю собственные оригинальные смеси.

Элементы рецептуры собирались через представительства фирмы в тех регионах, где чай был традиционным предметом потребления (как в Англии или Средней Азии).

К началу революции Боткины, как уже говорилось, продали свой бизнес. Перловы находились в долгах, не имея возможности погасить кредит. В ходе русско-японской войны 1904–1905 годов экспорт чая оказался крайне затруднён, и обе перловские фирмы стали закупать его при посредничестве Великобритании, которая наращивала своё влияние в азиатских портах. Англичане установили правило, что чай можно закупать только на китайские серебряные монеты, а те, в свою очередь, только на фунты стерлингов. Невозможность располагать большими суммами в фунтах заставляла Перловых и других чаеторговцев брать кредиты в Лондоне, Гонконге и Банке Индии, которых к моменту революции накопилось до 100 тысяч фунтов (почти миллион царских рублей, или более миллиарда современных). Капитал других, более мелких фирм, не поднимался выше 500 тысяч рублей. Двумя основными игроками чайного рынка России были Кузнецовы и Высоцкие. Каждая из компаний контролировала в разное время по 35–40 % рынка. В какой-то момент Высоцкие начали перевешивать, что породило поговорку «В России чай Высоцкого, а сахар Бродского» (по имени еврейской семьи сахарных фабрикантов, имевшей сравнимую долю в своём сегменте).

События 1917 года положили конец чайному предпринимательству старой России. Чаеторговцы лишились своих предприятий, которые были национализированы. Большинство из них потеряло все свои активы, часть оказалась в эмиграции. Так, часть семьи Боткиных существовала на деньги от реализации антиквариата, который долгое время собирала. Другие приобретали профессии заново — к примеру, сын царского лейб-медика Евгения Боткина, Глеб, стал известным американским книжным дизайнером. В эмиграции оказалась и часть семьи Перловых, их судьба остаётся неясной. Другие Перловы остались и быстро сделались советскими гражданами. Владелец самой крупной семейной фирмы, Сергей Васильевич Перлов, умер ещё до революции, а его вдова оставалась жить в уже национализированном новой властью доме.

В знаменитом «китайском домике» на Мясницкой начал работать чайный магазин № 1. Когда после распада Советского Союза правнучка Сергея Васильевича Перлова решила возродить семейную фирму, ей пришлось всё начинать с нуля, чего нельзя сказать о Высоцких. К моменту революции значительная часть их активов уже находилась за рубежом. Перенеся производство чая в Палестину, они возродили семейный бренд, который в наши дни под немного изменённым названием («Wissotzky Tea») занимает три четверти чайного рынка современного Израиля.

История кондитерского производства в России началась достаточно поздно, в ходе царствования царя Петра Великого. До него сладости изготовляли по большей части дома и для себя. Сахар стал попадать в Россию, как и в Европу, с Востока, и был очень дорог. В основном его заменяли мёдом или фруктовой патокой. Продукцию для дальнейшей реализации изготовляли только для знатных особ: боярин или дворянин заказывал кушанья в слободе пекарей. Память об этом осталась в названиях московских улиц. Например, на Басманной жили пекари изготовлявшие особый сладковатый белый хлеб с выдавленным на нём узором — басман. Единственные, кого можно было условно отнести к общедоступным кондитерам, были пирожники — пекари, которые специализировались на изготовлении всевозможных пирогов. Тем не менее их сладкий ассортимент ограничивался пирогами с засахаренными сезонными ягодами: летом, в основном, земляникой и смородиной, осенью и зимой — брусникой.

Издания по кондитерству, конец XVIII — начало XIX века

Развитие кондитерского искусства получило ощутимый стимул в ходе петровских реформ. Тогда в Россию начали попадать новые рецепты, прибывать мастера. Изначально изготовление сладостей было прерогативой кофеен, предлагавших довольно ограниченный набор вариантов. По большей части это были бисквиты и печенье из шоколадного теста или просто горячий шоколад с корицей и сахаром. Неудивительно, что традиция домашней готовки сохранялась и временами преобладала. В XVIII — начале XIX века одними из наиболее популярных изданий были книги по «кандиторскому», как тогда говорили, искусству.

Долгое время на кондитерском рынке безраздельно властвовали французы и немцы. Так, популярностью в Петербурге пользовалась кофейня Вольфа и Беранже и кондитерская Иоганна Излера. Знакомые со вкусами европейской публики, они предлагали российским потребителям глазированные фрукты, цукерброты (засахаренные печенья), различные желе и джемы. Москва в этом плане была куда более консервативна и продолжала есть пироги, варенья и пастилу. У французских и немецких заведений долгое время не было серьёзных конкурентов. Сценка с булочником, открывающим утром свою пекарню, чтобы предложить посетителям свежий товар, была запечатлена Пушкиным в «Евгении Онегине»:

Проснулся утра шум приятный. Открыты ставни; трубный дым Столбом восходит голубым, И хлебник, немец аккуратный, В бумажном колпаке, не раз Уж отворял свой васисдас.

Постепенно стали появляться и собственно русские производства. Изначально они были маленькими — эпоха больших производств была впереди — и обслуживали отдельных частных заказчиков, некоторые государственные и церковные учреждения, трактиры. В Москве у Ильинских ворот существовала биржа кондитеров, куда стекались мастера. Там к ним подходили владельцы производств, чтобы договориться о найме.

Ильинские ворота. Открытка начала XX века

Большинство специалистов были выходцами из вчерашних крепостных, выкупившихся на волю, или других низших слоёв. Чтобы получить хоть какое-то реноме и впоследствии найти хорошую работу в ресторане, им приходилось соглашаться на кабальные условия. Так, заработная плата составляла всего 8–15 рублей в месяц (по сегодняшнему курсу примерно 20–30 тысяч рублей). Жить порой приходилось прямо в цехах, а после завершения рабочего дня хозяин мог не выпустить с фабрики.

Площадь Ильинские Ворота, наши дни. На втором плане виден комплекс зданий Администрации президента на Старой площади. Старая Китайгородская стена была снесена в 1930-е годы в ходе сталинской реконструкции Москвы

Техника кондитерского производства в то время была примитивной — большинство операций производилось вручную, и процесс работы был очень утомительным. За малейшую провинность мастера штрафовали, а могли и выгнать. Владельцы производств, в свою очередь, знали, что из-за отсутствия больших фабрик работать кондитерам негде и могли диктовать персоналу любые условия.

Примерно в таком виде рынок увидел Степан Николаев, пензенский крестьянин, крепостной дворян Левашёвых. Он был одарённым кондитером и сам придумывал рецепты новых блюд. Видя его талант, Левашёвы отпускали его «на оброк» в Москву. Эта своеобразная форма ренты заключалась в том, что крепостной отдавал барину не саму продукцию, а часть дохода от её реализации. Так поступал и Николаев. Сначала он торговал с лотка, потом начал брать частные заказы. Каждый год он ездил из Москвы на родину, чтобы расплачиваться с хозяевами. Накопив достаточно денег, Николаев выкупил себя и свою семью из крепостной зависимости и в 1811 году переехал в Москву окончательно, чтобы открыть семейный бизнес. В том же году в Семёновской слободе (сейчас это район станции метро Семёновская) он зарегистрировал свой торговый дом. После того как его предприятие начало работать, он на всякий случай снабжал полицию абрикосовой пастилой, из-за чего в участке его стали называть «абрикосовым». В 1814 году сыновья Степана, Иван и Василий, унаследовавшие семейное дело, официально приняли фамилию Абрикосовы.

С самого начала Абрикосовы начали внедрять принципиально новые образцы ведения бизнеса. Многое хозяева делали сами, не скупились на оплату труда рабочих, использовали нестандартные семейные рецепты. В результате в 1820 году их оборот составлял уже 8 тысяч рублей (примерно 16 миллионов современных), а за следующие десять лет увеличился вдвое. Для расширения бизнеса Иван Степанович взял большой кредит (5 тысяч рублей, примерно 10 миллионов современными), однако в условиях растущей конкуренции не смог по нему рассчитаться. В 1841 году Абрикосовы были объявлены банкротами и вынуждены были перейти из купеческого в мещанское сословие.

Сын Ивана Степановича, Алексей Иванович, студент коммерческой академии, который должен был впоследствии стать наследником семейного дела, был вынужден фактически начать всё с нуля. Чтобы заработать первоначальный капитал и снова учредить семейную фирму, он поступил подручным к немецкому коммерсанту Ивану Гофману за 5 рублей в месяц (примерно 9 тысяч современными). Гофман занимался оптовой торговлей сахаром и, конечно, знал Абрикосовых. Видя усердие молодого человека, хозяин доверил ему бухгалтерию, а затем ввёл Алексея в свой круг. Там он познакомился с дочерью табачного фабриканта Александра Мусатова, юной Агриппиной, и вскоре попросил её руки. Отец изначально был не в восторге от этого союза, однако Гофман убедил его, что Абрикосов — перспективный молодой человек, а затем помог Алексею получить кредит на развитие бизнеса. Желая помочь мужу, Агриппина вложила в семейное дело деньги, полученные в качестве приданого.

Фирма Абрикосовых вновь начала свою работу в 1852 году. В распоряжении владельца тогда были несколько станков, пара десятков рабочих и одна лошадь. Бухгалтерию приходилось вести самому, жена следила за работой цехов, дети помогали упаковывать продукцию. Школа, которую Абрикосов прошёл, работая у Гофмана, определила успех его предприятия. Чтобы не повторить судьбу своих родителей, Алексей Иванович разработал целую бизнес-стратегию. Её действенность заключалась в сочетании его менеджерского таланта (умелая оценка рисков, построение финансового плана), механизации производства (он первым стал внедрять паровые машины и конвейеры) и предпринимательской находчивости. Так, чтобы не тратиться на специалистов по выведению грызунов (мыши и крысы доставляли множество хлопот кондитерам), Абрикосов стал платить работникам по 10 копеек за пойманного зверька, и вскоре проблема была решена.

Старое здание главного корпуса фабрики Абрикосовых. В наши дни оно встроено в комплекс современных цехов. Современный адрес: Москва, Малая Красносельская ул.,7

Помня, как тяжело было его деду, Алексей Иванович вёл себя гибко по отношению к персоналу. Каждый год рабочим шла прибавка к жалованию, за выслугу лет им полагались премии и медали. Сотрудники имели право приобретать готовую продукцию предприятия за 10 % её стоимости (это делалось, чтобы избежать воровства). Для персонала были организованы две полноценные столовые (мужская и женская), где к обеду для укрепления организма подавалось вино. Абрикосовские рабочие жили в своём общежитии, где были маленькие комнаты на 1–2 человек и большие комнаты для семейных (позднее общежитие было даже электрифицировано). При этом на производстве царила строжайшая дисциплина. Так, курить можно было в строго отведённых местах, за пьянство и антисанитарию следовало увольнение. Много внимания Абрикосов уделял пиару своего бизнеса. Активно занимаясь общественной работой (прежде всего в качестве купеческого старшины Москвы), он завязывал новые контакты среди коммерсантов и представителей госструктур, продвигая свою продукцию.

Портрет А. И. Абрикосова

Михаил Шемякин, 1902 г.

В 1873 году компания Абрикосова, в которой работало уже сто двадцать человек, изготовляла 30 тысяч пудов (более 500 тонн) продукции в год. Старых площадей не хватало, и в 1879 году владелец приобрёл четыре гектара земли в районе бывшего Красного села. Там и была построена новая фабрика, которая в 1899 году получила престижный статус «поставщика Двора Его Императорского Величества». В это время у Абрикосовых работало уже 1300 рабочих, которые, помимо прочего, выпускали 53 тысяч пудов (около 900 тонн) конфет и 45 тысяч пудов (около 750 тонн) варенья в год. Оборот бизнеса достигал 1,5 миллиона рублей (2,25 миллиарда современными).

Фабрика Сиу (впоследствии «Большевик»). Современный адрес: Москва, Ленинградский проспект, 15

По мере появления первых кондитерских фабрик старое соперничество русских предпринимателей с французами и немцами приняло новые формы. Практически одновременно с Абрикосовыми в Москве открыли бизнес французы Сиу и немец Эйнем.

Адольф и Евгения Сиу — основатели семейного дела

В 1853 году в Москву приехала супружеская пара из Франции — Адольф и Евгения Сиу (Sioux). Первоначально они хотели открыть бизнес по производству парфюмерии — классической французской продукции, однако поняли, что пока не располагают необходимыми средствами и решили начать с кондитерского производства. В это время в кондитерской Сиу работали только сами супруги и пара рабочих. Тогда никто и не думал, что через тридцать лет это будет одна из самых больших и известных кондитерских фабрик России.

Ассортимент «чайных печений» компании Сиу. Реклама начала XX века

Подключив к делу родственников, Сиу постепенно начали расширять бизнес и в 1884 году открыли на Петербургском шоссе фабрику, оснащённую по последнему слову техники.

Фабрика Сиу была оборудована паровыми и газогенераторными двигателями. Хозяева возвели на территории производства собственную маленькую электростанцию, которая питала не только здания, но и уличные фонари рядом. На фабрике функционировало двадцать цехов, каждый из которых выдавал собственную продукцию. Отношение к персоналу было очень придирчивым: к Сиу можно было попасть только по рекомендации. Молодых, ещё не очень опытных рабочих ставили в шоколадный или варенный цех — следить за автоматическими машинами. Более квалифицированных отправляли в кофейный, осуществлять обжарку зёрен. Опытные работницы занимались самым тонким делом: заливали начинку в тончайшие вафли и складывали их специальной лопаточкой. За процессом наблюдали французские специалисты — инженеры-технологи, шоколатье, дегустаторы. Каждый день вся спецодежда стиралась в заводской прачечной.

Первая обёртка печенья «Юбилейное»

Особой специализацией Сиу были карамель и печенье. Фабрика первой в России начала делать продукцию, которую мы сейчас называем ирисками. Сливочная карамель была известна по всей стране, и впоследствии эти изделия других фабрик всё равно называли «сиу». Особой любовью покупателей пользовались выпускаемые фабрикой карамельки с ликёром. Ассортимент печенья традиционно был очень большим и считался гордостью производства. Когда доходы фирмы уже стали значительными, в память об увлечении отца его сыновья организовали в рамках своей компании небольшой цех, занимавшийся выпуском парфюмерии и мыла. Со временем «Сыновья Сиу» стали писаться просто «С. Сиу» — это и стало названием фирмы.

В феврале 1913 года, когда в России отмечалось 300-летие правящей династии Романовых, Сиу представили новый сорт печенья, которое было торжественно названо «Юбилейное». Оно произвело такой эффект своим внешним видом и рецептурой, что уже в мае того же года Сиу, оборот которых достиг 2 миллионов рублей (2,4 миллиарда по нынешнему курсу), получили статус «поставщика Двора Его Императорского Величества». Печенье, пережившее монархию и Советский Союз, производится наследниками старой фабрики и в наши дни.

Фердинанд Эйнем (слева) и Юлиус Хойе (справа) отцы-основатели компании «Эйнем»

История «Товарищества Эйнем» началась в 1850 году, когда в Москву из Вюртемберга приехал молодой предприниматель Фердинанд фон Эйнем. Сначала он занялся торговлей сахаром, а после начала Крымской войны получил выгодный господряд на поставку в армию варенья и сахарного сиропа. Полученные деньги позволили Эйнему открыть собственное ателье по производству шоколадных конфет. Позднее к нему присоединился земляк, Юлиус Хойе, которого Эйнем увлёк идеей организовать шоколадную фабрику. Скопив достаточно денег, в 1867 году партнёры приобрели участок земли на Москве-реке, зарегистрировали своё производство и начали строительство корпусов.

В отличие от Абрикосова и Сиу, фирма «Эйнем» изначально специализировалась на производстве шоколада. Немецкое происхождение владельцев помогало им выгодно приобретать сырьё (какао-бобы и сахарный тростник) у своих комиссионеров в Берлине без посредников.

На фабрике Эйнема была установлена самая высокая зарплата среди московских кондитерских производств, при этом каждый год она индексировалась. Проработавшим двадцать пять лет назначалась пенсия в полном размере зарплаты — уникальный случай для рабочих специальностей. Для сотрудников фабрики были организованы общежитие, больница, столовые, библиотека и драмкружок.

Кафе Сиу находилось в пассаже Джамгаровых (Кузнецкий Мост, 12, где граффити), а кафе Абрикосовых — в пассаже Солодовникова (Кузнецкий Мост, 8, на фото — справа). На его месте сейчас новое здание ЦУМа

Эйнем не дожил до успеха своего начинания. Из уважения к нему Хойе после смерти компаньона оставил его фамилию в названии фирмы, не добавляя свою. Фабрика заработала летом 1871 года, ежегодно выпуская силами 160 рабочих 192 тонны шоколадных изделий. Общий оборот, составлявший в 1873 году 300 тысяч рублей (450 миллионов современных), через десять лет, в 1884 году, достиг 700 тысяч рублей (соответственно около миллиарда), а ещё через десять перевалил за 1,7 миллиона рублей (порядка 2,5 миллиарда современных). В 1900 году у Хойса трудилась уже без малого тысяча рабочих, а общая выручка фабрики составила 2,8 миллиона рублей (примерно 3,4 миллиарда современных). В 1914 году, когда «Эйнем» уже получил звание «поставщика Двора Его Императорского Величества», на предприятии работало 2800 человек, а оборот достиг гигантской суммы в 8 миллионов рублей (порядка 10 миллиардов современных), сделав «Эйнем» крупнейшим производителем России. Для сравнения: у Абрикосова и Сиу оборот был вдвое меньше, достигнув к 1916 году 4 миллионов рублей (порядка 5 миллиардов современных) у каждого.

Вначале XX века между тремя гигантами рынка — Абрикосовыми, Сиу и Хойсами — происходила настоящая борьба. Дело осложнялось тем, что все производства располагались в Москве. Петербург, город чиновников и военных, оставался в стороне. В столице, в отличие от Москвы, были сосредоточены более «серьёзные» заводы — металлургические и оборонные (патронные, пушечные). Заводские районы располагались на окраинах города: северо-востоке (Выборгская сторона) и юго-западе (Обводный канал, Нарвская застава). В Москве же предприятия можно было встретить на каждом шагу, не только в историческом рабочем районе — Пресне — но и в Замоскворечье, в Хамовниках, на Бутырке. В Москве, крупнейшем торгово-промышленном центре Европейской России, откуда продукция расходилась по всей огромной империи, было удобно развивать потребительский сектор. Именно поэтому стал широко известен московский ситец (Трёхгорная мануфактура на Пресне), московское пиво (Хамовнический пивзавод), московская парфюмерия (фабрика Брокара в районе Бутырской улицы). То же самое касалось и сладостей. Не случайно кондитерская фабрика в Петербурге (на тот момент уже Ленинграде), названная в честь Надежды Крупской, супруги Ленина, появилась лишь в 1938 году.

Фирменный автомобиль компании «Сиу», развозящий мороженое. Фото опубликовано в 1905 году

Чтобы привлечь клиентов, фирмы придумывали самые разные ходы и соревновались в остроумии и находчивости. На этот счёт можно привести массу примеров. Так, зная, что Хойе и Сиу занимаются производством кофе и соперничают в этой сфере, Абрикосов договорился с чайным магнатом Константином Поповым (их жёны были родными сёстрами), чтобы их фирмы стали аффилированными друг с другом. Свояки Абрикосов и Попов учредили паевое товарищество, где Попову принадлежал 41 пай на сумму 205 тысяч руб. (246 миллионов современных), а сыновья Алексея Ивановича — Александр, Алексей, Георгий и Николай — вместе имели 79 паёв на общую сумму 395 тысяч рублей (около 475 миллионов современных).

На этой открытке из серии «Москва будущего» предсказано появление монорельса и строительство гостиницы «Россия»

Родственные связи позволяли Попову пользоваться мощностями и имуществом Абрикосовых, а Абрикосовым — точно так же пользоваться возможностями Поповых. Под слоганом «Что же за чай без печенья» они открыли совместное кафе на Кузнецком мосту прямо под окнами фирменной кондитерской Сиу.

Зная, что «Эйнем» выпускает театральные программы со своей рекламой, Сиу сделали ставку на простой народ, печатая сборники стихов крестьянских поэтов. В обоих случаях реклама достигала цели: театралы были не прочь после спектакля зайти на чашку кофе в фирменное кафе «Эйнема», а крестьяне, приезжавшие за промышленными товарами в город, узнавали про существование фабрики, рассказывали о ней дома и становились её покупателями, а иногда и сотрудниками.

Кроме того, Сиу не ограничивались печатной рекламой. По Москве ездили их фирменные фургончики, предлагавшие прохожим мороженое и сладости.

Соревновались фабриканты и в дизайне упаковки своего товара. Так, Абрикосов учредил на своём предприятии специальный цех, занимавшийся разработкой внешнего вида товара. Начальником цеха стал художник-импрессионист Михаил Шемякин, внук Алексея Ивановича.

«Эйнем» пошёл ещё дальше: для оформления своей продукции компания приглашала таких именитых мастеров, как Врубель и Билибин. В 1914 году неизвестный автор по заказу фирмы выполнил знаменитую серию открыток «Москва будущего».

Наряду с этим по заказу «Эйнема» композитор Карл Фельдман написал ряд фортепианных пьес, таких как «Шоколадный вальс» и «Кекс-галоп», к нотам которых при покупке прилагались пробные образцы новых изделий фирмы. Бывали примеры и не очень удачных решений. Однажды «Эйнем» выпустил торт с названием «Полюби меня». Сотрудники Абрикосова и Сиу повадились ходить в фирменные магазины «Эйнема» и говорить продавщицам: «Полюби меня затри рубля». Неудивительно, что торт вскоре перестали выпускать.

Возраставшая конкуренция заставляла придумывать всё новые формы продукции. Любопытно, что некоторые кондитерские изделия, к которым мы привыкли, появились уже до революции. Так, компания Абрикосова стала первой выпускать прообраз Киндер-сюрприза. Шоколадные яйца были традиционным немецким пасхальным лакомством. Теперь же в них стали класть игрушки или маленькие открытки.

Аппарат по продаже сладостей фирмы «Эйнем», примерно 1910 год

Другой сферой были рождественские подарки. До революции Новый год не отмечался — это был обычный день, в который взрослые собирались и устраивали вечеринки. Отмечать Новый год как государственный праздник взамен Рождества стали при советской власти, в 1935 году. Тогда же была возрождена ёлка, которая после революции была запрещена как буржуазный пережиток. Детские подарки в дореволюционной России традиционно не были специализированными: родители сами дарили ребёнку какую-то вещь или сладости. Абрикосов подумал, что может организовать и занять нишу сладких рождественских подарков. Традиционный для советского детского магазина шоколадный Дед Мороз в фольге появился именно на абрикосовской фабрике.

Популярным было и конфетное ассорти «Ералаш». Это слово, означавшее «смесь», взял для одного из своих рассказов Максим Горький, любивший конфеты Абрикосова, а впоследствии так был назван детский киножурнал. Фирма Сиу начала вкладывать в коробки конфет сюрпризы — пазлы для детей и открытки с артистами и историческими персонажами для взрослых. Новатором выступил «Эйнем». По договорённости с магазинами фирма устанавливала в них мини-автоматы по продаже сладостей. Каждая конфета или шоколадка стоила 10 копеек (120 современных рублей), что, конечно, было гораздо дороже обычной стоимости. Однако расчёт на маленьких покупателей, которые подходили к диковинке по многу раз, оправдался.

К моменту революции три указанных компании — «Эйнем», «Абрикосов» и «Сиу» — контролировали большую часть российского рынка. Их магазины раскинулись от Европы до Дальнего Востока. Успешно функционировавший бизнес позволил потомкам первых Абрикосовых пробовать себя в других сферах жизни. Среди них были инженеры, юристы, дипломаты, артисты. Внук и полный тёзка Алексея Ивановича Абрикосова стал медиком и руководил вскрытием тел Ленина и других советских вождей. Его сын — Нобелевский лауреат, физик Алексей Алексеевич Абрикосов. Некоторые Абрикосовы попытались возродить кондитерское дело предков уже в наши дни.

Те же, кто стремился продолжить семейный бизнес, вынуждены были эмигрировать. После революции страну покинули Шарль Сиу, сын основателя одноимённой фабрики, и Вольдемар Хойе, сын владельца «Эйнема». Каждый вернулся на свою историческую родину — Францию и Германию. Они увезли с собой часть своих капиталов и вели в Европе тихую жизнь, уже ничем не напоминая кондитерских королей России.

Предприятия компаний были национализированы в 1918–1920 годы. Фабрика Абрикосова стала Бабаевской (по фамилии революционера Бабаева, который руководил местным советом). О старой семейной традиции напоминает петербургское кафе «Абрикосовъ» на Невском, открытое в 1990 году на том месте, где в XIX веке Абрикосовы держали свою кондитерскую. Фабрика Сиу превратилась в «Большевика». Помня о первенстве «Эйнема», новая власть сначала переименовала его в «Государственную кондитерскую фабрику № 1», а затем в «Красный Октябрь». При этом, вспоминая о любви покупателей к продукции компаний, на обёртках ещё долгое время писали «бывший Абрикосов», «бывший Сиу» и «бывший Эйнем».

Когда на Руси появился табак, точно неизвестно. Считается, что это произошло не раньше середины XVI века. Первыми его привезли с собой английские купцы, в то время активно торговавшие с Российским государством. Их русские коллеги быстро распробовали диковинное зелье. Росту популярности табака способствовало то, что его рассматривали как лекарство: считалось, что вдыхание табачного дыма помогает от желудочных, зубных и головных болей.

Ко второй четверти XVII века табакокурение уже было распространено в крупных русских городах. Курили везде: дома и в трактире, на улицах и даже в церкви. Последнее вызвало гнев патриарха, который пожаловался царю Михаилу Фёдоровичу. Главный довод церкви состоял в том, что курение — это дьявольское изобретение, которое отвлекает христианина от благочестивых мыслей. Царь, сам не любивший курильщиков, своим указом в 1634 году под страхом смертной казни запретил иностранцам торговать табаком. Тех русских, кто осмеливался его курить, били кнутом и ссылали в Сибирь. Телесные наказания и увольнение со службы ожидали и чиновников, которые брали взятку за освобождение «табачника». Кроме того, за недоносительство был установлен крупный штраф — 10 рублей (примерно 50 тысяч современных).

Несмотря на такие суровые меры, табак не исчез из русской жизни. Многие знатные вельможи и придворные тайком покуривали. Поговаривали, что баловался табаком и сам царь Алексей Михайлович. Его сын, будущий император Пётр I, начал курить с юных лет и проявлял значительный интерес к табаку. Знаковой датой для российских курильщиков стало 16 апреля 1698 года. Находясь в Лондоне и остро нуждаясь в валюте для модернизации страны, царь Пётр продал маркизу Кармартену монопольное право семилетнего импорта табака и табачных принадлежностей в Россию. Сумма сделки составила астрономические по тем временам 400 тысяч серебряных рублей (более миллиарда современных). Специально для Кармартена таможенная пошлина была снижена с 40 до 4 копеек (соответственно с 2000 до 200 рублей современными) за килограмм. По договорённости с правительством Кармартен обязывался ежегодно поставлять 3300 тонн табака и дополнительно предоставлять для личных нужд царя ещё полтонны табака в год.

В ту пору Англия была главным поставщиком табака в Европу. В основном его выращивали в американских колониях английской короны — Массачусетсе, Мэриленде и Виргинии. Табачные изделия в этих регионах производят до сих пор, поэтому попробовать виргинский табак, который привозили в Россию при Петре, можно и сейчас. Для распространения табакокурения Пётр завёл при кабаках специальные курительные комнаты. Примечательно, что церковные иерархи продолжали сопротивляться распространению табака. Церковь по-прежнему считала его дурным развлечением, вдохновлённым дьяволом: ведь разве христианское это дело — извергать из себя клубы дыма? Неудивительно, что один из главных табачных дилеров петровского времени, Матвей Богданов, был даже отлучён от Церкви.

Зная любовь своих подданных к табаку, царь сделал его продажу доходной статьёй бюджета. О стратегическом характере табака говорило то, что за его реализацией следил Преображенский приказ (спецслужбы того времени). В Архангельске, Пскове, Новгороде, Великих Луках, Смоленске, Калуге, Брянске и Белгороде были организованы таможенные заставы, следившие за своевременной уплатой пошлин и боровшиеся с контрафактом. Уже в то время перекупщики, желавшие нажиться на табачном спросе, покупали большие партии табака и пересыпали его толчёными древесными листьями.

Сначала это привело к введению государственной монополии на торговлю табаком. Тем не менее правительство быстро столкнулось с трудностью реализации табачных изделий на огромной территории страны. В результате, как и в случае со спиртным, табачная торговля в 1716 году была отдана на откуп. Откупщики по всей стране получали от государства партии табака за фиксированную месячную плату и реализовывали ее в розницу по более высоким ценам. Десять лет спустя ситуация переменилась. Взошедший на престол в 1727 году внук и тёзка Петра Великого, Пётр II, повелел отменить откупную систему. Новый царь, сам заядлый курильщик, первым в истории России ввёл фиксированный акциз на табак — 3 копейки (150 современных рублей) с килограмма и разрешил его свободную продажу.

Дворец Шувалова в Петербурге, построенный на «табачные» доходы. Современный адрес: Малая Садовая ул., 1

Долгое время все были довольны: в бюджет поступали деньги, а люди выращивали и продавали табак. В основном в России той поры был популярен малороссийский (украинский) табак: его привозили из нынешних Черниговской и Полтавской областей, где климат был мягче, и земля получше. Ситуация изменилась с воцарением дочери Петра I, Елизаветы. Желая угодить своим фаворитам, в 1749 году она вернула табачный откуп и сделала их генеральными откупщиками. Наиболее известным среди них был президент Академии художеств, покровитель Ломоносова и сооснователь Московского университета Иван Шувалов. Получая государственный подряд на торговлю табаком, он осуществлял ежегодный платёж на сумму 70 тысяч рублей (порядка 250 миллионов современных), а остальные сотни тысяч рублей оставались в его личном распоряжении. О благосостоянии Шувалова, достигнутом на торговле табаком, можно судить по его особняку в самом центре Петербурга. Он был построен в 1755 году в классическом барочном стиле и из-за своих размеров порой даже именовался дворцом.

Позже выяснилось, что, продавая табак, Шувалов разбавлял его песком, что ещё больше увеличивало его доходы. Впоследствии за свои махинации Шувалов на некоторое время был удалён от двора и выехал за границу, однако спустя некоторое время вернулся и даже был пожалован обер-камер-гером и академиком.

В 1762 году на российский престол вступила императрица Екатерина, с именем которой связана ещё одна знаковая табачная дата. 31 июля 1762 года по указу императрицы табачный откуп отменялся и возвращалась свободная продажа. Для распространения табака уже в следующем году Екатерина даровала тем, кто заведёт табачную плантацию, десятилетнее право беспошлинной торговли внутри страны и привилегию табачного экспорта. В правление Екатерины табак приносил в казну не менее миллиона рублей ежегодно (или 3 миллиарда, если оценивать в современных рублях). Сама царица не курила, а нюхала табак, причём делала это всегда левой рукой. Она объясняла это тем, что правую всё время протягивает для поцелуя и считает неприличным «всех душить своим табаком».

Неизвестно, была ли связана мода на нюхательный табак с пристрастием императрицы, однако во второй половине XVIII века в России табак больше нюхали, чем курили. В высшем обществе на этом фоне возникла целая табачная культура. Так, табакерка могла много сказать о владельце и его пристрастиях. Знаком высшего расположения императрицы считалось получить в подарок изящную коробочку для табака с вензелем или даже доброжелательной фразой. Впоследствии табакерки превратились в настоящее произведение искусства, представляя собой смесь табачного аксессуара и музыкальной шкатулки. Подобная табакерка была описана в знаменитой сказке Владимира Одоевского «Городок в табакерке»:

Способ брать табак из табакерки говорил об отношении человека, и со временем сформировался целый язык жестов и намёков. Если табак брали осторожно двумя пальцам, то это означало, что сделанное ранее предложение принимается, если резко — то человек как бы говорил, что должен ещё подумать. Иногда в табакерках даже передавали любовные послания. Поскольку женщины тоже активно нюхали табак, то, одалживаясь им, можно было незаметно забрать записку. Любопытно, что в то время среди дворян курение табака не было распространено, а порой и вовсе считалось уделом низших слоёв общества.

Собственная табачная культура существовала и в простонародье, где нюхательный табак также нашёл широкое распространение. Там табакерки были куда более простыми и чаще всего изготавливались из дерева. Отсюда пошли народные поговорки «ни за понюшку табака» (то есть из-за сущей ерунды) и «сыт, пьян и нос в табаке», означающей высшую степень достатка. В отличие от высшего света, простые люди любили жевать табак и, конечно, курить его. Характерный для русских сказок образ сметливого и хитрого солдата никогда не обходился без трубки и кисета с табаком.

Годы шли, привычки менялись, и в начале XIX века нюхание табака уже считалось признаком неряшливости. Череда русско-турецких войн способствовала знакомству русских с турецким табаком. Он заметно отличался от привычного американского желтоватым цветом и гораздо большей крепостью. Вместе с ним в Россию пришли и чубуки — турецкие курительные трубки. Самыми лучшими считались черешневые чубуки с янтарным мундштуком. Описывая кабинет Евгения Онегина, Пушкин начинал именно с трубки:

Способствовал новой моде император Александр I, для которого специально заказывались трубки метровой длины. С той поры чубук и оттоманка (плоский диван с подушками) стал обязательным атрибутом дворянина. На волне интереса к Востоку в знатные дома стали проникать и кальяны. Мало кто знает, что служивший в Персии Александр Грибоедов, наряду со своей знаменитой пьесой «Горе от ума», оставил потомкам инструкцию, как правильно курить кальян.

Из письма Грибоедова другу, февраль 1819 год, Ереван

Как ни странно, при подобной любви к табаку своей табачной промышленности в России долгое время не было. Попытки организовать первые фабрики по переработке табака предпринимались ещё Петром Великим, однако недостаток опыта не позволил им работать эффективно. Воодушевившись сделкой с Кармартеном, Пётр заказал у англичан табачные семена и в 171 б году организовал опытное производство на Украине. Однако царь переоценил свои возможности: никто не знал, как правильно выращивать табак и обрабатывать его. Небольшой заводик с трудом вырабатывал несколько сотен килограммов трубочного табака в год. В итоге Пётр потерял интерес к табачному производству и это сказалось на дальнейшем развитии отрасли. На протяжении всего XVIII века табачные изделия изготовлялись кустарно, на дому. Нередко курильщики сами делали себе табак по вкусу, перетирая большие листья и добавляя эфирные масла и ароматические приправы.

Первые небольшие предприятия стали появляться в русских городах в начале XIX века. Они продолжали изготовлять трубочный и нюхательный табак, а также начали делать вошедшие в то время в моду сигары. Именно с этим периодом связано имя первого табачного магната — Василия Григорьевича Жукова (1800–1882). Он родился в Порхове (сейчас это Псковская область) в семье мещанина и вырос в крайней бедности. Подростком Жуков работал рассыльным в муниципалитете, затем слугой у главы родного города. В 1822 году он приехал в Петербург, где по рекомендации знакомого устроился на табачную фабрику. Видя усердие молодого сотрудника, хозяин предприятия выдал ему кредит в 300 рублей (примерно 500 тысяч современных) на открытие собственного бизнеса. Чтобы побыстрее рассчитаться с кредитором, молодой предприниматель продавал табак солдатам и офицерам расположенных вокруг столицы военных лагерей. Поскольку лишних денег у него не было, Жуков каждый день обходил их пешком, проделывая иногда путь в пятьдесят километров.

Рассчитавшись со старым хозяином, Жуков в 1825 году записался в купцы 3-й гильдии и снял небольшой офис в Гостином дворе. Сначала он осторожничал, покупая от 8 до 30 килограммов сырья в месяц и отслеживая котировки на рынке — какой табак можно купить дешевле и где. Помимо этого, Жукова особо интересовали конфликты поставщиков и дистрибьюторов. Нередко поставщики, в значительной мере иностранцы, видя спрос на табак в столице, стремились завысить цену, о которой они с русскими дистрибьюторами договорились до этого. Те отказывались и сразу же сообщали своим коллегам, что с этим поставщиком не стоит иметь дела. Тогда поставщики оставались с партией нераспроданного товара. В этот момент появлялся Жуков и предлагал по сходной цене взять «неликвид». Таким образом, занимаясь торговлей, он накопил первоначальный капитал для открытия собственного производства.

Уже в 1830 году Жуков был купцом 1-й гильдии и владельцем собственной фабрики. Теперь каждый месяц он закупал от 16 до 60 тонн сырья. На предприятии Жукова действовала военная дисциплина. Так, оно было разделено на четырнадцать цехов, каждый из которых выполнял строго свою функцию, целиком же это работало в виде конвейера. В каждом цеху находились старшие по смене, которые фиксировали, кто сколько сделал. Кроме того, Жуков организовал для рабочих общежитие, больницу и столовую, чтобы они могли не отлучаться с производства.

Жуковская фабрика выпускала табак всего двух видов: 1 — го сорта по цене 7,5 рубля за килограмм (примерно 20 тысяч современных) и 2-го сорта по цене 5 рублей за килограмм (примерно 15 тысяч современных). Несмотря на скромность выбора, оба сорта пользовались бешеным спросом. Секрет Жукова был в том, что он подмешивал в традиционный американский табак турецкие и персидские сорта в разных пропорциях, добиваясь нового вкуса и аромата (потом так стали делать все табачные производители). Фирменные магазины Жукова когда-то работали в Петербурге, где была его фабрика, и в других городах, в том числе в Москве.

Дошло до того, что фамилия заменило само слово, и нередко можно было слышать выражения «настоящий жуков» или «трубка с Жуковым». Популярность жуковской продукции была воспета Пушкиным:

Поэт, как известно, тоже был большим любителем трубочного табака и отоваривался в жуковских магазинах.

Василий Жуков, первый табачный король России

Как бы странно это ни звучало, но в магазинах продавали всего те самые два вида табака, которые выпускала фабрика — шириной ассортимента табачная торговля в то время не блистала.

Уже живя в Петербурге, Жуков не забывал о родном Порхове. На его средства там были открыты детские приюты и богадельни. Опытный предприниматель, Жуков организовал в Порхове несколько фабрик, занимавшихся переработкой местного льна. Таким образом он зарабатывал сам, одновременно создавая рабочие места для земляков. Пользуясь своим именем, Жуков также открыл на родине мыловаренный завод. Зная о качестве жуковского табака, потребители с таким же энтузиазмом начали покупать его мыло.

В лучшие годы на фабрике Жукова трудилось пятьсот человек, которые выпускали в год 200 тонн курительного табака. Уже пожилым человеком Жуков отошёл от дел и жил в Петербурге до самой смерти. Дом Жукова, который находился на месте современного дома № 2 по переулку Джамбула (бывший Лештуков), к сожалению, был уничтожен в ходе бомбардировок во время блокады. Состояние фабриканта превышало 20 миллионов рублей (миллиард долларов по современному курсу). На эти деньги его четырнадцать детей безбедно жили в дальнейшем. Об их детях, внуках Жукова, и других потомках ничего не известно.

Своеобразное содействие Жукову оказывал император Николай I. Не куривший сам и не терпевший курильщиков, царь в 1848 году полностью запретил курение табака в общественных местах, поэтому удобнее было купить упаковку табака у Жукова и потом раскурить её дома. Этот запрет действовал почти двадцать лет, пока сын Николая, Александр II, не отменил его.

Вместе с тем жуковская эпоха постепенно начала уходить в прошлое. Виной тому стало появление и быстрое распространение в России папирос. Эта разновидность табачных изделий появилась в 1830-е годы у британских и турецких солдат. Не имея возможности нормально раскурить трубку в походе или на марше, они начали набивать табаком бумажные гильзы от патронов. В России папиросы были известны с 1844 года под названием «бумажных сигар». Изначально их делали на дому.

Биржевая площадь в центре Москвы, 1909 год

Тот же вид в наши дни

В Петербурге свой бизнес организовал бывший камердинер князя Барятинского, француз Морнэ, который выпускал сорт «Мэрилендские лёгкие» по копейке (примерно 30 современных рублей) штука. Затем появились так называемые «заказные» папиросы. Внешне они ничем не отличались от фабричных, однако в этом случае покупатель мог прийти в табачную лавку со своим табаком и попросить сделать с ним папиросы. Это стоило от 40 до 80 копеек (примерно 1200–2400 современных рублей) за сотню. Дешевизна таких папирос объяснялась тем, что лавочники стали ставить у себя набивочные машинки, за которыми сидели молодые девушки (так в России появилась профессия папиросницы).

Курение папирос буквально ворвалось в общественную жизнь. В отличие от трубок и сигар, это был куда более демократичный товар. Новый император Александр II, большой любитель сигар, в 1865 году вновь разрешил курить на улице. Единственным запретным местом был тротуар вокруг Зимнего дворца. Городское пространство стало обрастать новыми атрибутами. Так, в людных местах (на площадях, вокзалах, в торговых рядах) появились первые урны. Общественный транспорт — конки и трамваи — были оборудованы ящиками с надписью «Для окурков».

Со временем папиросы полностью вытеснили трубочный и нюхательный табак, который теперь считался чем-то старомодным. Многие известные люди были большими любителями папирос. Так, Достоевский, когда писал свои романы, курил одну папиросу за другой, запивая их остывшим чаем. Пачка папирос была непременным атрибутом рабочего стола последнего царя из династии Романовых, Николая II. Специально для него был сделан курительный столик в виде круглой столешницы с тремя ножками из стилизованных винтовок Мосина, однако государь курил везде и всюду, даже за обеденным столом, выкуривая в день полторы пачки.

Папиросы «Десерт» — вероятно, самая популярная из недорогих марок начала XX века

Для производства папирос в основном стал использоваться крепкий турецкий табак. Из-за этого самые известные имена в русской табачной промышленности были караимскими. Караимы, малочисленный и уникальный народ, представляли собой потомков тюркоязычных племён, принявших иудаизм. Традиционно они жили на южном берегу Крыма и были хорошо знакомы с выращиванием и производством табака. Крым долгое время находился в зоне влияния Турции, а после того, как в 1783 году он был присоединён к России, вместе с ним в империю вошла и развитая табачная культура.

Николай II курит на прогулке

В 1864 году в Москву приехала супружеская пара крымских караимов — Самуил (1826–1879) и Анна (1839–1929) Габай. Они открыли маленькую мастерскую, где сначала работало всего двое человек. Через тридцать лет сын основателей и наследник бизнеса Иосиф Габай управлял уже огромной фабрикой, где трудилось пятьсот человек, производивших в год 60 миллионов папирос. Капитал Габаев в то время превышал миллион рублей (1,5 миллиарда современных).

Реклама фирмы Габай, начало XX века

С развитием фирмы связан любопытный сюжет. Чтобы меньше зависеть от импортного табака, Иосиф Габай заказывал у специалистов исследования на табачную тему. В них отмечалось, что выращивать табак гораздо легче и прибыльнее, чем огурцы и помидоры, к тому же фабрика Габаев охотно бы покупала его у фермеров. В этом Габаю помогал закон от 14 мая 1882 года. С целью получения дополнительной прибыли от табачной промышленности правительство запретило прямую торговлю табаком. До этого производитель табачного листа мог продавать его непосредственно потребителю, и государство таким образом теряло доход. Теперь же все производители были обязаны продавать табак фабрикам, которые платили государству установленный акциз со своей продукции. Эта мера, с точки зрения властей, была оправданной: табачные акцизы в конце XIX века приносили в казну до 100 миллионов рублей в год (в современных рублях — 150 миллиардов). Благодаря сочетанию агитации и буквы закона, Габай смог удовлетворять свои потребности за счёт отечественного табака и расширить производство.

Обложка одного из таких агитационных изданий

Желая привлечь клиентов, Габай экспериментировал с различными табачными смесями. Однажды ему на глаза попался до этого малоизвестный боснийский сорт под названием «Герцеговина Флёр». Его своеобразный насыщенный аромат настолько понравился Габаю, что он решил сделать его жемчужиной своего производства, сыграв на редкости балканского табака. Оставалось придумать новым папиросам название, однако после долгих раздумий менеджерам ничего не пришло в голову — новый продукт так и выпустили под ботаническим названием табака. Папиросы, несмотря на свою дороговизну (они стоили в четыре раза дороже, чем обычный габаевский табак) быстро полюбились курильщикам и стали символом хорошего вкуса.

Пожалуй, наиболее известным ценителем этих папирос был Иосиф Сталин.

Молодой Сталин курит папиросу

Пачка «Герцеговины Флёр» фабрики Габая, начало XX века

С этими папиросами связан известный миф о том, что Сталин крошил их в свою трубку. Однако папиросный табак слишком мелко нарезан и плохо загорается в трубке, поэтому Сталин курил папиросы обычным способом. Кроме того, известно, что он предпочитал английский трубочный табак Edgeworth, который курил из английской же трубки Dunhill.

Успех «Герцеговины Флёр» вдохновил Габая выпустить ещё один, вероятно, самый известный бренд фирмы. В 1912 году был представлен новый сорт папирос — «Ява». Они были сделаны из экзотического для России индонезийского табака, из которого в Европе обычно делали сигары. Именно этот бренд пережил и саму фабрику, и Российскую империю, и впоследствии Советский Союз. Он выпускается и в наши дни.

Пачка первых папирос бренда Ява, начало XX века

Среди тех, кто работал на фабрике Габая, был ещё один караим, Илья Пигит (1851–1915). Начав простым рабочим, он дорос до директора предприятия, а затем ушёл из компании, чтобы открыть собственное дело — Торговый дом «Пи-гит и компания».

Конец XIX века был очень удачным временем для табачного производства. Возросший интерес к папиросам как недорогому и демократичному изделию отразился в статистике: если до 1891 года их производство в России колебалось на уровне 3,5 миллиарда штук в год, то в 1898 году эта цифра возросла до 6,7 миллиарда, а в 1908 году — до 15 миллиардов штук в год. Разбиравшийся в сортах табака и хорошо знавший рынок Пигит быстро набрал обороты. В основном он делал ставку на выпуск дешёвых сортов табака и махорки, рассчитанных на массовый спрос. Тем не менее у Пигита не было оборудования для производства папирос, которое было у Габаев. Чтобы расширить бизнес, Пигит решил объединиться со своими земляками — братьями Абрамом (1860–1936) и Иосифом (1861–1923) Катык.

Илья Пигит с женой Верой

Братья Катык, тоже крымские караимы, занимали другую нишу табачного рынка, а именно производство гильз. В то время курильщики покупали не только готовые папиросы, но и пустые бумажные обёртки, которые можно было набить табаком по вкусу.

Фирму Катык роднила с производителем коньяка Николаем Шустовым агрессивная реклама. Продвигая свой товар, братья стремились создать устойчивую ассоциацию «Катык = лучший». Примечательно, что в рекламе табака и табачных принадлежностей до революции использовались детские образы, что в наши дни уже немыслимо.

Гимназист использует «самые гигиеничные гильзы Катыка…»

В 1891 году Пигит и Катык совершили слияние своих фирм, открыв новую табачную фабрику Перед этим совладельцы долго думали, как назвать новое предприятие, и в итоге выбрали имя «Дукат». Это была игра слов: дукатом традиционно называли большую золотую медаль, при этом название обыгрывало фамилии Катык и третьего компаньона — Шабтая Дувана.

…а внук рекомендует деду папиросы Габая

В работе новой фабрики Пигит вновь делал ставку на массовость и широкий охват. Фирма имела огромную сеть розничной торговли по всей империи — от Варшавы до Ташкента. Сильной стороной торгового дома была его семейственность: работу фирменных магазинов курировала жена Пигита, Вера, а исполнительным директором был её брат, Борис Катлама. Времена Жукова давно прошли — у Пигита рабочие, число которых достигало восьмисот, получали полный социальный пакет, работали по нормированному графику и получали надбавки за выработку Работать на «Дукате» было очень престижно — зарплата опытного мастера достигала 200 рублей в месяц (около 300 тысяч современных). Капитал торгового дома достиг 1,5 миллиона рублей (около 2 миллиардов рублей).

На старинной фотографии — гильзовая фабрика и главный офис торгового дома Каты к. Сегодня по адресу Воронцовская ул., 35б располагается пивной ресторан

После смерти владельца компании Ильи Пигита в ноябре 1915 года его наследником стал племянник (сын его брата Садука) Давид Пигит. Годы Первой мировой войны стали временем подъёма «Дуката»: фирма получила армейский заказ на производство 524 миллионов папирос и 50 тонн табака на общую сумму 3,8 миллиона рублей (порядка 5 миллиардов современных), однако произошла революция. Габай и Пигит, будучи королями рынка в России, не стремились переводить прибыль за границу, и все их активы были сосредоточены внутри страны.

Корпуса «Дуката» (современный адрес: ул. Гашека, 4), вписанные в современный бизнес-центр, названный в память о фабрике «Дукат Плейс»

Упаковочный цех «Дуката», 1907 год

Петом 1918 года обе фабрики были национализированы.

«Дукат» сохранил своё название, а фабрика Габая стала «Явой», по имени своего известного бренда. Давид Пигит оставил табачную отрасль и стал работать администратором в сфере книгоиздания. Иосифа Габая, как опытного менеджера, новая власть назначила директором его же бывшего производства. Оба они умерли своей смертью ещё в 1920-е годы.

В своём новом качестве старые фабрики продолжали работать на протяжении всего советского периода, сохраняя прежние традиции и рецептуру. Уже в наши дни «Дукат» был поглощён концерном Japan Tobacco International, а «Ява» была приобретена другим гигантом — British-American Tobacco. От былой империи Пигита остались лишь старые корпуса его фабрики во дворах Садового Кольца. Здания фабрики Габая в начале Петербургского (сейчас Ленинградского) проспекта были снесены летом 2010 года, и о ней уже ничего не напоминает. При этом большинство импортных сигарет, продающихся сейчас в России, содержит туже смесь крепких и лёгких сортов табака, которую русские табачные фабриканты использовали ещё до революции.

В 1978 году Международный арбитражный суд в Гааге рассматривал необычное дело. Истец, правительство Польши, призывал к ответу советское правительство за неправомерное использование бренда «водка». По утверждению польской стороны, этот напиток появился в середине XVI века на польских землях и поэтому первенство в его коммерческой реализации следовало закрепить за Польшей.

В Советском Союзе, для которого экспорт водки имел стратегическое значение (прежде всего это касалось известного бренда «Столичная»), эта претензия вызвала серьёзную озабоченность. Для подготовки экспертной оценки был приглашён историк кулинарии Вильям Похлёбкин. Работая в архивах, он обнаружил документы, из которых следовало, что производство спиртных напитков началось на Руси на век раньше, чем в Польше, и к середине XVI века русская водка имела большое распространение. Международный арбитраж счёл доводы советской стороны убедительными и в 1982 году решил спор в пользу СССР.

Известный специалист, Похлёбкин был прав относительно первенства России в производстве водки, но при этом и он ошибался, относя начало спиртового производства к середине XV века, в то время как оно началось существенно раньше. В это время (если точнее, то в 1477 году) был принят первый русский закон о государственной монополии на производство спирта. По времени он совпал с централизацией Российского государства вокруг Москвы. Этот факт не отменял того, что спиртные напитки производили на Руси и раньше. Так, известно, что напитки на основе смеси спирта с водой употребляли на Урале уже в середине XIV века. Тем не менее ни самого названия «водка», ни канонического рецепта её изготовления долгое время не существовало.

Доподлинно неизвестно, когда на Руси начали дистиллировать (то есть перегонять) спирт. Скорее всего, технология спиртового производства пришла из Европы через Литву не ранее начала XIV века. Европейцы же узнали об этом процессе ещё в XIII веке от арабов (само слово «алкоголь» — арабского происхождения). Понятие «вино» в то время имело куда более широкое значение, чем сегодня: говоря «вино», чаще всего подразумевали «спирт», который мог быть как виноградным, так и зерновым. Из-за этого вплоть до середины XIX века водку в России именовали «зелёным» или «хлебным» вином.

В Средневековье на Руси не существовало никаких ограничений на производство спирта — его мог производить кто угодно. Сама технология была далека от совершенства: то, что производилось тогда, сейчас бы назвали скорее спиртовыми настойками. Долгое время не существовало разделения на лекарственные и питьевые настойки, и нередко за спиртным шли к аптекарям (история повторяется в наши дни).

Употребление некачественных спиртных напитков вызвало озабоченность правительства. Царь Иван Грозный первым из русских государей ввёл ограничение на употребление спиртосодержащих жидкостей (их позволялось пить только по большим праздникам), а для реализации алкоголя учредил сеть государственных предприятий — кабаков, где отпускали напитки, прошедшие контроль качества. Заведовать кабаками сажали так называемых целовальников — они назывались так, поскольку при вступлении в должность целовали крест и клялись, что не будут разбавлять напитки и обсчитывать посетителей. Качество алкоголя в это время действительно улучшилось, и им даже могли выдавать часть жалования служившим людям. По свидетельству иностранцев, особенно популярными и вкусными были коричная и малиновая настойки. Немецкому послу Адаму Олеарию запомнилось, как царь Михаил Фёдорович угощал дипмиссию различными «водками», на закуску предлагались пряники и маринованные вишни.

Тем не менее идея продажи алкоголя по фиксированной госцене долго не просуществовала. Расширение страны и сопутствовавшие этому постоянные войны требовали стабильного источника пополнения казны. Им и стала продажа спиртных напитков. В самом начале XVII века, при царе Борисе Годунове, произошли первые попытки введения винного откупа. Окончательно откупная система была принята в 1663 году. Она заключалась в том, что государство каждые четыре года разыгрывало тендер для передачи реализации спиртных напитков в частные руки. Победитель конкурса обязывался платить в казну ежемесячно определённую сумму, а все доходы сверх неё оставались у предпринимателя.

С формальной точки зрения, государство оказывалось как бы не при делах. Изготовленная на государственном предприятии продукция поступала на казённый же склад. Для реализации алкоголя в конкретной местности государство нанимало дистрибьютора (откупщика). Подобных откупщиков по всей стране были тысячи, они могли ведать и отдельно взятым кабаком, и районом, и городом. Каждый месяц подобные дистрибьюторы вносили в казну назначенный правительством фиксированный платёж, за что получали право распоряжаться той партией продукции, которую государство передавало им для реализации. Отдельно взятый откупщик устанавливал свою цену на продажу алкоголя в розничной сети, перевозил товар, впоследствии также мог хранить его у себя. Коллизия заключалась в том, что если потребитель получал разбавленный или некачественный напиток, за это по идее отвечал откупщик, а не государство, поскольку до того, как товар передали откупщику, он проходил контроль качества. Алкогольное производство также оставалось в ведении правительства и не могло принадлежать откупщику, который был лишь распространителем.

Стоит ли говорить, насколько несовершенной и даже порочной была подобная практика. Как это часто бывает, тендеры выигрывали аффилированные лица, которые находились в сговоре с чиновниками. Накручивая цены, они одновременно разбавляли напитки, насколько это было возможно. Посетители сетовали, что в государевом кабаке «рот дерёт — хмель не берёт», и издевательски называли предлагавшееся им пойло «царской мадерой» (по названию дорогого креплёного вина, которое пили при дворе), однако за неимением лучшего продолжали ходить в государственные заведения.

Государственная политика производства спиртного и его продажи была крайне противоречивой. С одной стороны, власти стремились отслеживать потребление алкоголя, чтобы избежать повального пьянства. В XVIII–XIX веках было произведено много экспериментов в этой сфере. Государство пыталось продавать алкоголь то в конкретных заведениях общепита (трактирах и кабаках), то хотя бы не за пределами городов. Подданным то запрещали производить алкоголь на продажу, то разрешали, но с ограничением по крепости. Правительство несколько раз пыталось упразднить институт откупа и ввести прямую монополию на продажу спиртного, но на огромной территории эта мера выходила неэффективной. Периодически поднимались ввозные пошлины на алкоголь, однако это приводило к появлению алкогольных суррогатов внутри страны.

С другой стороны, казне постоянно требовался приток денег, а продажа спиртных напитков была самым лёгким их источником. Это предопределило конфликт целовальников и откупщиков. Первые были своего рода государственными чиновниками, стоявшими под присягой, при этом целовальником мог стать далеко не каждый, а только проверенный и честный человек, которому позволялось в рамках поощрения получать небольшой навар с продажи (никто не был против, если они продадут девять рюмок, а десятую пустят мимо кассы). Вторые могли заниматься бизнесом, совершенно не связанным с алкоголем, а продажу спиртного брать в нагрузку, как дополнительный источник дохода. В результате откупщики составляли серьёзную конкуренцию целовальникам, фактически оставляя их без дохода и лишая их деятельность смысла. Последним приходилось искать побочные заработки. Как можно видеть из фольклора, стойка целовальника нередко выступала в роли ломбарда, там же можно было за сходную цену приобрести оружие или нанять исполнителя для какого-то тёмного дела. Всё это способствовало криминализации питейной отрасли.

Тем не менее с точки зрения государства откупная система оправдывала себя. Так, по состоянию на 1781 год она давала 10 миллионов рублей (или 20 миллиардов рублей, переводя на современные деньги). В начале XIX века в бюджет поступало уже около 12 миллионов рублей (соответственно, 24 миллиарда современных). В разные годы «пьяные деньги» составляли от четверти до трети поступлений в госбюджет. В конце XIX века доходы от спиртного шли уже на сотни миллионов: 230 миллионов (276 миллиардов современных) в 1885 году, 390 миллионов (468 миллиардов современных) в 1898 году. В 1908 году сумма достигла рекордных 750 миллионов рублей (900 миллиардов современных).

Чувствуя свою важность, откупщики сформировали серьёзное лобби, которое блокировало любые попытки изменить существовавшую систему. Упразднить институт откупа не удалось ни Елизавете Петровне в середине XVIII века (она пыталась передать контроль над производством и отпуском спирта исключительно дворянам), ни Николаю Первому в 1820-е годы (он рассматривал проект прямой реализации спиртного государственными органами без посредничества откупщиков). Винному откупу особенно покровительствовали Екатерина Великая и её сын Павел Первый. Так, в 1765 году царица повелела вернуть откупщикам все привилегии, отобранные её предшественницей. Павел в 1799 году издал указ, согласно которому откупщики могли не только отпускать спиртные напитки, но и производить и хранить их самостоятельно.

Подобная ситуация имела двоякие последствия. С одной стороны, дворянство, наиболее экономически активная часть населения в то время, стало производить спиртные напитки у себя в поместьях и продавать их, невзирая на действовавшую систему откупа. Поскольку помещики всё ещё составляли главную опору власти, правительство не придиралось к ним. Кроме того, дворяне могли позволить себе покупать дорогие импортные напитки — государственные таможенные пошлины достигали до 10 % стоимости бутылки и могли доходить до 2–3 рублей (соответственно, 3000–4000 современных). Так, стоимость бутылки «Вдовы Клико», любимого шампанского Пушкина, которое он неоднократно запечатлел в «Евгении Онегине» («Вдовы Клико или Моэта Благословенное вино В бутылке мерзлой для поэта На стол тотчас принесено»; «Вошёл: и пробка в потолок, Вина кометы брызнул ток» — это про урожай шампанского 1811 года), равнялась хорошей корове.

Вместе с тем по всей стране среди крестьян началось движение за трезвость. В отличие от дворян, у них не было излишков сырья, чтобы самим гнать спирт, а качество алкоголя в государственных кабаках упало до такой степени, что его уже невозможно было употреблять. В 1859 году крестьяне среднерусских деревень от Смоленска до Саратова, не сговариваясь, приняли одно и то же решение: не пить и наказывать тех, кто пьёт. Если человека замечали пьяным, его раздевали догола, били и гнали по улице. Поводом для этого движения стали действия откупщиков, которые стали продавать литр водки по 60 копеек (около 700 современных рублей), хотя было известно, что госцена этого объёма составляла 20 копеек (то есть 230 рублей). Трезвенническое движение нарастало и быстро распространялось по всей стране. Одним из его центров стало подмосковное село Нахабино. Вероятно, самым известным проповедником трезвости стал самарский крестьянин Иван Чуриков. Его собрания могло за раз посетить две-три тысячи человек, а общее число его последователей доходило до ста тысяч человек.

Ситуация серьёзно ударяла по доходной части бюджета. Сложившееся положение подтолкнуло правительство к смене экономической модели, и в 1863–1864 годах Россия перешла на акцизную систему. Теперь любой человек имел право производить спиртные напитки, если они соответствовали установленному стандарту качества. Так, для выработки оптимальной основы для производства водки была использована диссертация знаменитого химика Дмитрия Менделеева «О соединении спирта с водой» (1865). Нижний предел крепости в 40 градусов появился в результате округления старого, ещё дореформенного стандарта в 38 градусов (это было сделано для удобства подсчёта). С каждой бутылки в казну платился специальный сбор — акциз, о чём свидетельствовала особая марка (наклейка или печать). Сначала он составлял 5 копеек с бутылки (соответственно, 60 современных рублей), затем вырос до 10 копеек (120 рублей). Эта система с некоторыми изменениями существует до сих пор. Параллельно власти подхватили идею трезвенников и ввели наказание за распитие спиртного в общественных местах — 10 рублей (примерно 12 тысяч современных) штрафа или три дня под арестом.

Фактический отказ государства от своей монополии на отпуск спирта в пользу частного предпринимателя способствовал настоящему взлёту алкогольных династий. В истории России самое видное место заняли две из них: Смирновы и Шустовы.

Династия Смирновых, фамилия которых уже без малого сто пятьдесят лет ассоциируется с водкой, происходила из крепостных крестьян деревни Каюрово под Мышкиным (сейчас это Ярославская область). Деревня лежала недалеко от торгового пути из Москвы в Архангельск, по которому с юга на север двигались вина и коньяки. Местные жители в условиях действовавшей откупной системы приноровились разбавлять эти напитки, работая на субподрядах у откупщиков. Так свой первый опыт работы с алкоголем получили дети местного крестьянина Алексея — Арсений Алексеевич (1800–1877) и Иван Алексеевич (1806–1873).

Считается, что из этого двухэтажного дома пошёл водочный бизнес Смирновых. Современный адрес: ул. Варварка, 10/4 стр. 1

Со временем братья стали отпрашиваться у помещицы на заработки (тогда существовала такая практика, что дворяне отпускали своих крепостных в города, чтобы получить оброк не натуральным продуктом, а деньгами). Приехав в Москву, Арсений и Иван открыли небольшой погребок в центре города, на Варварке, где подавали рейнские (или, как их тогда называли, ренские) вина, спиртовые настойки и лёгкие закуски. Импортные вина закупали не сами, а брали у знакомых перекупщиков в небольших объёмах, чтобы не рисковать деньгами. Уже в 1840 году братья выкупились на волю и взяли распространённую в родных краях фамилию Смирнов.

Видя, что дело идёт хорошо, братья Смирновы стали думать о расширении бизнеса. Заняться этим было поручено сыну Арсения, Петру (1831–1898). Ещё юношей он работал на подхвате у своего дяди, постигая азы предпринимательства. После освобождения от крепостной зависимости он получил долю в семейном деле и открыл винный магазин на Пятницкой улице. Сразу же после введения первого закона об акцизах (1863) Пётр Арсеньевич Смирнов расширил свою лавку до полноценного производства. Интерес к изготовлению качественной водки по легенде появился после того, как Смирнов попробовал то, что продавалось в государственном кабаке.

Отец, Пётр Арсеньевич Смирнов

Его сыновья — Пётр (слева) и Владимир (справа) Петровичи

Сын крепостных, не получивший систематического образования, Пётр Смирнов сочетал в себе таланты администратора и технолога, маркетолога и пиарщика. Многие рабочие и приказчики фабриканта были его земляками. Заводской штат постоянно увеличивался. Начав дело с шестью сотрудниками в 1863 году, через пятнадцать лет Смирнов имел уже 280 рабочих. К началу XX века на смирновском заводе 1500 человек выпускали 45 миллионов единиц продукции в год. Каждый день двести подвод развозили напитки по Москве.

Особняк и завод Смирнова (слева) у Чугунного моста. Современный адрес: Пятницкая ул., 1

На предприятии был строго нормированный рабочий день (в то время такой подход ещё был в новинку), после двадцати пяти лет работы полагалась пенсия. Смирнов одним из первых стал строить для своих сотрудников служебное жильё с поликлиниками и детскими садами. Примечательно, что за всё время существования производства на нём не было ни одной забастовки. Не экономя на сырье, он нанимал целые деревни для сбора ягод. Чтобы не иметь нужды в этикетках, Смирнов договорился с четырьмя типографиями, которые работали только на него. Всего, благодаря усилиям фабриканта, было организовано 25 тысяч рабочих мест.

Из четырёхсот наименований продукции, выпускавшихся заводом, многие рецепты были придуманы лично Смирновым, который прекрасно разбирался в травах и ягодах с детства и знал, в каком районе страны они самые лучшие. Выпуская очередной сорт водки, он консультировался с химиками из Московского университета. Поняв, что московская вода ухудшает вкус напитков, Смирнов начал заказывать ключевую воду в других регионах — её для него доставляли на огромных баржах. Тесные взаимовыгодные связи с купцами по всей стране позволяли Смирнову быстро и без посредников получать нужные ингредиенты.

Пример старой водочной этикетки Смирнова

Стремясь завоевать рынок, Смирнов придумывал различные рекламные ходы. Так, он много внимания отдавал внешней форме фабричной тары. К примеру, настойка «Сибирская» разливалась в бутылки в форме медведя, настойка «Северная» — в форме рыбки, «Рябиновая» напоминала ствол соответствующего дерева. Это делалось не в последнюю очередь для того, чтобы даже неграмотный покупатель мог приобрести то, что ему требовалось. На водочные бутылки Смирнов клеил этикетки с изображением главного здания, чтобы клиенты знали, куда обращаться за оптовыми партиями.

В своём производстве Смирнов стремился сочетать качество и доступность напитков. Обычная бутылка водки (тогда она составляла 0,6, а не 0,5 литра) стоила 30 копеек (около 350 современных рублей) и была доступна всем. Чтобы конкуренты не вызнали рецепты его напитков, Смирнов шёл на хитрости. Так, одна из наиболее популярных его настоек называлась «Нежинская рябиновка». Пытаясь повторить её, конкуренты ездили за ягодами на Украину, однако ничего не получалось. На самом деле рябина была из села Невежино, недалеко от родных мест Смирнова, и он сделал вид, что не заметил опечатку на этикетке.

Особняк Смирновых на Тверском бульваре (сейчас — дом 18). Построен в начале XX века знаменитым архитектором Фёдором Шехтелем

Качество смирновской продукции было высоко оценено на самых престижных конкурсах. Особо он дорожил медалями, полученными на выставках в Барселоне (1888) и Париже (1889). Ещё раньше, в 1886 году, Смирнову был пожаловано почётное звание поставщика Двора Его Императорского Величества. Известно, что большим любителем смирновских настоек был царь Николай II. На его коронации в 1896 году вся водка была смирновской. Кроме того, Смирновы были поставщиками шведского (с 1897) и испанского (с 1910) королевских дворов. Помимо собственного производства, Смирнов занимался и импортом алкоголя. Благодаря ему население России узнало венгерские и испанские вина, ямайский ром, джин и абсент. К началу XX века оборот смирновской компании достигал огромной суммы в 17 миллионов рублей (это примерно 20 миллиардов современных), а чистая прибыль достигала 8,5 миллиона рублей (то есть примерно 10 миллиардов современных) в год.

Лавры Смирнова, который в лучшие времена контролировал до 60 % алкогольного рынка в России, не давали покоя многим. Среди них был старший современник Смирнова, Николай Леонтьевич Шустов (1813–1898). Он родился в Москве в семье потомственного купца. Отец постоянно терпел неудачи и от этого начал пить. После его смерти у Николая осталась книжка рецептов, которой он решил воспользоваться, чтобы открыть своё производство алкогольных напитков. В том же году, что и Смирнов, Шустов открыл свой завод на Мясницкой улице.

Первоначально у Шустова было восемнадцать рабочих, а оборот едва превышал 20 тысяч рублей (или 30 миллионов современных). Смирнов во многом опережал его и по таланту, и по масштабам. Чтобы пробиться на рынок, Шустов начал действовать очень агрессивно. Так, его агенты ходили по питейным заведениям, требовали там шустовскую продукцию и, не получив её, устраивали драки. Потом за ними в полицию являлся приказчик, выкупал их и вручал каждому его гонорар.

Реклама компании заполонила все газеты. Фирменным знаком Шустова стал колокол, который как бы оповещал покупателей о начале продаж.

Наряду с рекламой в газетах печатались шутки и анекдоты, обыгрывавшие бренд:

Реклама шустовского коньяка. Начало XX века

или:

«Сын спрашивает отца:

— Папа, не можешь ли ты мне указать примеры закона инерции?

— Лучший пример в этом случае шустовский коньяк. Если, положим, ты выпиваешь одну рюмку, то со следующей уже дело устанавливается само собою — по инерции».

Отец, Николай Леонтьевич Шустов

Его сыновья — Николай (слева) и Павел (справа) Николаевичи

Как вспоминали очевидцы, во всей стране не было ни одного трамвая, который бы ходил без рекламы Шустова.

В этом доме (современный адрес: Мясницкая у я.,13, стр. 1) Шустов снял часть помещений, чтобы открыть бизнес

Николая Шустова можно считать родоначальником российско-го прод акт-плейсмента.

К примеру, он платил театральным актёрам, чтобы в ходе постановки они упоминали его фирму. Так, одна из актрис в пьесе Островского «Бесприданница» просила подать ей «шустовского коньяку», хотя во времена Островского такой марки, естественно, не существовало. За это Шустов платил ей ежемесячно 1500 рублей (порядка 2,2 миллиона современных).

Для улучшения качества своей продукции Шустов не брезговал промышленным шпионажем. Его представители неоднократно инкогнито посещали Францию, чтобы ознакомиться с особенностями местного алкогольного производства. Некоторые идеи Шустов заимствовал у Смирнова. Узнав, что тот выпускает свою продукцию в фигурных бутылках, Шустов начал делать особые графины, расписанные золотыми журавлями и наполненные самым дорогим коньяком. Эти графины по договорённости с владельцами подавались в самых популярных купеческих ресторанах. В обиход предпринимателей вскоре вошло такое понятие, как «завтракать до журавлей», а у некоторых из них дома была целая коллекция таких графинов. Когда Смирнов выпустил бутылки в форме медведя, Шустов тоже начал делать такую тару. При этом если у смирновского медведя лапы были опущены, то у шустовско-го сложены на груди, как будто он несёт поднос с напитками. Указывая на эту особенность, Шустов призывал остерегаться подделок. Когда разъярённый Смирнов подал в суд, Шустов буквально закидывал прессу судебными отчётами, в которых постоянно мелькало название его бренда. Иногда дело доходило до кича: к столетию со дня рождения Пушкина Шустовы выпустили бутылку в виде бюста поэта, где цилиндр играл роль пробки.

Реклама Шустова на конке, идущей через площадь Ильинские Ворота

Новый виток противостояния начался после смерти Смирнова и Шустова (они умерли в один год). Семейные бизнесы унаследовали сыновья основателей — соответственно, Пётр, Николай и Владимир Петровичи Смирновы и Николай, Павел и Сергей Николаевичи Шустовы. На некоторое время судьба улыбнулась последним: Николай и Владимир Смирновы не интересовались делом отца, предпочитая проживать его капитал. Кроме того, в 1895 году правительство, стремясь увеличить государственные доходы, стало выпускать дешёвую казённую водку (она стоила вдвое дешевле смирновской). Братья Смирновы сначала разделили капиталы фирмы, а затем Николай и Владимир передали Петру свои доли в бизнесе, получив отступные. В 1910 году, после скоропостижной кончины Петра Петровича, управление компанией перешло к его вдове Евгении. В это время прибыль Смирновых упала в пятнадцать раз.

Площадь Ильинские Ворота в наши дни

Дело Шустовых, наоборот, шло в гору. Братья решили сделать коньячное производство главной специализацией фирмы. В 1900 году на конкурсе в Париже шустовская продукция имела такой успех, что французы разрешили им пользоваться обозначением «коньяк» (строго говоря, так может называться только напиток, произведённый во французской области Коньяк, в остальных случаях по закону он должен именоваться «бренди»).

Та самая бутылка

Под это дело братья Шустовы за низкую цену приобрели разорившиеся предприятия в Ереване и Одессе и начали активно поставлять свою продукцию за рубеж. Благодаря их покойному отцу в Европе и США уже были наслышаны о фирме и охотно стали покупать шустовский коньяк. Одна Великобритания закупала до 10 тысяч бутылок в месяц, что приносило семье до 200 тысяч рублей (соответственно, 240 миллионов современных).

Гостиница «Пекин» на Большой Садовой улице (сейчас — дом 5). Раньше на этом месте стояла московская фабрика Шустовых

Большим любителем шустовского коньяка был легендарный британский политик, будущий премьер-министр страны Уинстон Черчилль. Ему традиционно посылали 365 бутылок в год, чтобы каждый день он мог открывать новую. В 1912 году Шустовы получили заветный статус поставщика Двора Его Императорского Величества. В это время оборот фирмы достиг 10 миллионов рублей, а чистая прибыль составила миллион рублей (примерно 12 и 1,2 миллиарда современных) в год.

В тот момент никто не подозревал, что уже в скором времени наступит закат обеих компаний. С началом Первой мировой войны в России вступил в действие сухой закон. Теперь и Смирновы, и Шустовы не могли продавать ничего крепче столового вина. Их мощности были перепрофилированы на нужды войны: Смирновы стали выпускать винный уксус, а Шустовы — средства химзащиты.

После Октябрьской революции производственные мощности, принадлежавшие обеим семьям, как и другие частные предприятия, были национализированы. Евгения Смирнова вышла замуж за итальянского консула и уехала из России. Владимир Петрович Смирнов, брат её покойного мужа, оказался в эмиграции, где пробовал возродить бренд сначала в Турции, затем в Польше, однако ему это не удалось. В 1933 году, незадолго до смерти, он через посредника продал права на производство смирновской продукции американской компании «Heublein». Сумма сделки составила всего 14 тысяч долларов (250 тысяч по современному курсу). Уже при советской власти на базе торгового дома Смирновых был организован ликёроводочный завод «Кристалл», который функционирует и сегодня. Шустовы же остались в Советском Союзе и стали работать консультантами в Центральном союзе потребительской кооперации. За их авторством выходили работы по технологии алкогольных напитков. Их национализированный завод в Армении впоследствии был переименован в «Арарат». Черчилль, которому советское правительство исправно продолжало слать положенные бутылки, постоянно напоминал отправителям, что их коньяк не советский, а шустовский.

До революции фирмы Смирновых и Шустовых были настолько распространены, что их фамилии ассоциировались соответственно с водкой и коньяком. Действительно, эти фабриканты не только производили напитки, но и учили их употреблять. Во времена откупа потребители охотились за «пенником» (пшеничной водкой двойной перегонки), чтобы хоть как-то компенсировать некачественные напитки в государственных кабаках. Коньяк был мало известен в России и употребляли его исключительно в высших слоях общества. Производство Смирнова вобрало в себя лучшие традиции отечественного спиртового производства и задало новые стандарты. Теперь водку можно было получить не разбавленной из деревянной бочки, а в изящной бутылке. Смирнов нумеровал свои водки, чтобы их можно было лучше подобрать под определённое блюдо.

Шустов доказал, что российский коньяк может быть не хуже французского. Как уже было сказано, в массе своей коньяк в России не пили и не знали, как его нужно употреблять. Даже последний русский царь Николай II, большой любитель коньяка, закусывал его лимоном (от него и пошла эта неправильная традиция) — лимоном нужно закусывать как раз водку, а к коньяку положены зелёные яблоки и шоколад. Продвигая свой коньяк через известные рестораны, Шустов постепенно приучал российского потребителя к особенностям этого напитка. В скором времени продукция Шустова прочно вошла в повседневный обиход. Когда Иван Бунин писал свои «Тёмные аллеи», он уже без какой-либо мотивации от производителя включал в повествование коньяки шустовского завода.

Крепкие напитки традиционно пользовались большей распространённостью в России, стране, у которой в силу ряда причин не сложилось собственной традиции виноделия. Долгое время единственным доступным вином на большей части территории России был чихирь — домашнее красное некрепкое вино, производившееся на Кавказе, которое не всегда было хорошего качества.

Расширение винного рынка связывают с именем царя Петра Великого. До него в России тоже пытались развивать виноградарство, однако оно распространилось только в некоторых южных районах страны. Вступив на престол, Пётр повелел казакам сажать на своих землях виноград. Наиболее известным стало цимлянское вино, которое делалось на Дону (сейчас — Ростовская область). Так, Пушкин писал в «Евгении Онегине»:

Одновременно начался импорт европейских вин в Россию. Предпочтение царь отдавал крепкому венгерскому вину, а французское не любил. Известен случай, когда на одном из торжеств, проходившем на корабле, Пётр заметил, что его фаворит Александр Меньшиков принёс с собой несколько больших бутылок французского вина и угощал присутствовавших. Государь потребовал, чтобы Меньшиков выпил всё, что принёс, сам, иначе его выбросят за борт. Всесильному князю ничего не оставалось, как последовать приказу царя, которого очень позабавило, когда Меньшикова перестали держать ноги. Вероятно, это легенда, однако пошлины на венгерские вина и после Петра действительно были в разы меньше, чем на французские.

Долгое время вино (в современном понимании) было атрибутом знатных людей. Для них оно становилось частью повседневного ритуала. В переписке друзей Пушкина, Александра Тургенева и Петра Вяземского, встречается такая фраза: «лучше вином освежиться, чем богемской водой» (то есть хорошая бутылка вина противопоставляется минералке). Поэт также разделял этот подход:

Противопоставлялись знаменитый и дорогой французский сорт «Шато Лафит» и обыкновенное южнорусское вино.

Одна из бутылок, разлитых для доставки в Ливадию — «имение Его Величества»

Для некоторых, однако, эти различия не играли роли. Так, Вяземский писал о знаменитом гусаре Денисе Давыдове:

Вином кипучим с гор французских Он поминал родимый Дон, И, чтоб не пить из рюмок узких, Пил прямо из бутылок он.

Тем не менее для широкой массы населения вино по-прежнему не было доступно. Его распространение оказалось тесно связано с колонизацией Причерноморья. Чтобы стимулировать там сельское хозяйство, правительство в 1820-е годы объявило черноморский регион зоной беспошлинной винной торговли и одновременно подняло пошлины на все виды иностранного вина. Это способствовало развитию виноградарства на Кубани и в Крыму. Процесс шёл медленно: непросто было обрабатывать почву, не было достаточно опыта для выращивания нужных сортов винограда.

Лев Голицын — самый знаменитый винодел старой России

Развитие виноделия на юге России тесно связано с именем Льва Голицына (1845–1915). Выходец из древней и знатной семьи, он одновременно был крупным помещиком и заведовал винным хозяйством Удельного ведомства (министерства царского двора). Юрист по образованию и винодел по призванию, Голицын в конце 1870-х годов приобрёл несколько участков на южном берегу Крыма и в современном Краснодарском крае, на основе которых всего через пятнадцать лет выросли два больших и известных хозяйства — Массандра и Абрау-Дюрсо.

Для рекламы вина придумывались пышные названия (самое известное из них — «Седьмое небо князя Голицына»). Есть легенда, что, попробовав голицынские вина, царь Николай II сказал, что теперь видит жизнь в новом свете. Так за винодельческим хозяйством закрепилось название Новый Свет.

Вместе с тем вино по-прежнему оставалось атрибутом высших классов общества и скорее ресторанным напитком. Его массовое потребление началось лишь в советское время, когда виноград стали в широких масштабах культивировать по всему югу страны — от Молдавии до Средней Азии. До революции более распространённым на фоне вина напитком было пиво.

Традиционно на Руси оно выступало не в той роли, в какой мы привыкли его видеть. Из-за опасений по поводу качества воды и зерна их варили вместе, чтобы таким образом продезинфицировать. В этом смысле пиво скорее выступало в роли «жидкого хлеба». Более популярным напитком было так называемое «полпиво», слабоалкогольный напиток, нечто среднее между пивом и брагой. Его варили по всей стране, и оно пользовалось популярностью у всех слоёв общества. Большой любительницей полпива была императрица Екатерина II. Заведения, где его подавали, так и назывались — «полпивные».

Настоящее же пиво было редким и дорогим напитком, чаще всего его везли из-за границы. Когда говорили «пиво», по большей части имели в виду английский стаут или портер. В начале XIX века русский поэт Батюшков, описывая прибывавшие в Петербург корабли, с вожделением отмечал, что они везли не только «и сочны апельсины, и с трюфлями пирог», но и «портер выписной». Ценилось также немецкое (в особенности баварское) пиво, тоже импортное. Неудивительно, что первую московскую пивоварню в Сыромятнической слободе (сейчас — район станции метро «Курская») основали в 1840-е годы англичанин Уильям Ватсон и немец Петер Дрейер.

Потребление пива в России было очень неравномерным. Те регионы, где существовала традиция этого напитка, лидировали. К примеру, в Литве пили в среднем 20 литров пива на человека в год, тогда как на Волге — 10, на Урале — 3, а на юге — вообще литр на человека в год. При этом пиво было популярно в столице. Там даже появился свой пивной бренд — «Дурдин».

Основателем петербургского бренда стал Иван Алексеевич Дурдин (1795–1878), бывший ярославский крепостной. Изначально он занимался оптовой торговлей хлебом, а затем перешёл на производство алкоголя. Первое дурдинское пиво начало выпускаться в 1856 году при участии сыновей Ивана Алексеевича — Ивана и Андрея Дурдиных, а полноценное производство было запущено в 1876 году уже внуком основателя, Иваном Ивановичем Дурдиным, старшим среди братьев и кузенов.

Иван Дурдин выступил новатором пивного производства в России. Он и его братья стажировались в Германии и Австро-Венгрии, изучая особенности и секреты пивоварения, а затем адаптировали их для отечественного потребителя. Так, к примеру, на российском рынке появилось «Пльзенское» пиво (известное у себя на родине как «Pilsner»). Технология практически повторяла оригинал, а замена названия не могла вызвать судебные иски по неправомерному использованию марки. Зная любовь населения к крепким спиртным напиткам, Дурдин стал разливать пиво в такие же, как у Смирнова, высокие зауженные бутылки, чтобы у покупателя сразу падал на них взгляд. Подобная бутылочная форма в скором времени стала эталонной для пива, её копируют производители напитка и в наши дни.

Дореволюционные пивные бутылки

Реклама дурдинекой фирмы

Те самые открытки

По всему Петербургу сновали фирменные экипажи Дурдиных, которые развозили пиво. В начале XX века компания выпустила серию шуточных открыток с рекламой своей продукции. Так, на одной из них были изображены двое — румяный довольный толстяк и болезненного вида худой человек. Надпись под изображением первого сообщала, что он пьёт дурдинский портер, под изображением второго — что он употребляет «невскую воду». На другой открытке человек летел верхом на бочке «Пльзенского», которое буквально окрыляло его (этот слоган потом будет использован другим известным производителем напитков).

Большие объёмы производства (20 тысяч тонн в год) позволяли Дурдиным держать невысокие цены на свою продукцию. Так, «иностранное» пиво стоило 17 копеек за бутылку (примерно 200 современных рублей), а фирменное, «Дур-динское светлое» и «Дурдинское тёмное» стоило почти вдвое дешевле. Оборот компании перед революцией оценивался в 3,5 миллиона рублей (примерно 4 миллиарда современных), а на производстве были заняты без малого пятьсот человек.

После революции винодельческие угодья и пивные заводы по всей стране были национализированы. След Голицыных и Дурдиных затерялся — непонятно, остались ли они на родине или уехали в эмиграцию. Стремясь ограничить продажи крепкого алкоголя, советское правительство значительно расширило винную и пивную линейки. Эти напитки стали общедоступны и популярны, и именно с советским временем связано их повсеместное распространение. Тем не менее водка не теряла, а, наоборот, усиливала свои позиции. Однако это была уже другая эпоха российского алкоголя.

Рестораны и кафе, неотъемлемая и привычная часть российских городов, имеют не столь давнюю историю, как мы могли бы думать. Долгое время подача еды и напитков осуществлялась раздельно: спиртное продавали в кабаках, закуски — в так называемых обжорных рядах на рынках. Совмещение одного и другого существовало только на постоялых дворах, реже — в городских гостиницах. Традиционно на Руси до начала петровского времени столовались дома, указанные заведения работали для приезжих, и приглашать туда считалось дурным тоном.

Первые изменения произошли в середине XVI века, в правление Ивана Грозного, когда Московское царство начало приближаться к Европе. Вступление европейских стран в эпоху великих географических открытий способствовало резкому увеличению товарообмена, а, следовательно, мобильности людей. В городах (особенно если речь шла о портах) начала появляться соответствующая инфраструктура. Её главным элементом был трактир, сочетавший в себе гостиницу, еду и развлечения. В Польше подобные заведения были локализованы под названием корчма. Местная специфика заключалась в том, что хозяин мог сам гнать алкогольные напитки, а не только реализовывать их.

Кокушкин (вверху) и Поцелуев (внизу) мосты в Петербурге приобрели своё название по фамилиям владельцев кабаков, располагавшихся в этих зданиях

Именно такая форма организации бизнеса проникла на Русь. В корчме можно было получить и полноценное питание, и напитки, и даже ночлег. Тем не менее корчма как тип ресторанного пространства не получила распространения. Во многом это было связано с тем, что государство было больше заинтересовано лишь в продаже спиртного, приносившего больший доход. Как тогда, так и впоследствии спиртное облагалось государственным сбором (акцизом), а с еды его не получали, соответственно, властям было невыгодно, когда посетители тратились на пищу. Корчма осталась принадлежностью окраинных районов, тогда как к концу XVI века кабак был уже в каждом большом русском городе.

Помимо места продажи спиртных напитков, кабак превратился в важный элемент общественного пространства. Он совмещал в себе черты ломбарда, биржи труда и консалтингового агентства. В русских народных сказках сохранился сюжет, когда завсегдатай кабака за стаканчик подсказывает герою выход из трудной ситуации. Питейные заведения со временем стали настолько знаковыми местами, что на географических картах в качестве направления движения могло быть написано, к примеру, «в Марфуткин кабак». Оставили кабаки след и в названиях городских объектов (московская площадь Разгуляй, петербургские Поцелуев и Кокушкин мосты). Насчёт Поцелуева моста существует романтичная версия, что рядом располагалась школа флотского экипажа, и на мосту курсанты встречались с возлюбленными, однако в реальности всё было гораздо прозаичнее.

Раздельная подача напитков и еды сохранялась вплоть до времён Петра Великого. Молодой царь, объехавший половину Европы, много времени проводил в пивных, ресторанах и кофейнях разных стран и решил организовать такие же у себя дома. В 1704 году, через год после основания Петербурга, в городе открылся первый ресторан — остерия «У четырёх фрегатов». Считалось, что она стояла рядом с Троицким мостом, недалеко от летнего домика Петра (то есть в начале современной Петровской набережной). Это был классический европейский трактир того времени, где, помимо еды и выпивки, курили табак и играли в азартные игры. Остерией заведовал личный повар царя, датчанин Иоганн Фельтен.

В 1713 году по дороге из Петербурга в Петергоф Пётр приказал открыть «вольный дом» (дословный перевод английского public house). Этот первый русский паб функционировал более ста лет, здесь бывали Екатерина II и Александр I. Другой популярной формой ресторанного пространства стали герберги (нем. Herberge — пристанище для войска). На первом этаже располагалась харчевня, на втором — гостиница, во дворе были предусмотрены стоянки для экипажей, колодец, хозяйственные постройки. В 1722 году при «Четырёх фрегатах» открылась первая в России кофейня, которую стали называть тем же именем. Заведение опять же предлагало классическую для европейских кофеен карту — крепкий чёрный кофе с различными добавками (сливками, пряностями) и горячий шоколад.

Кофе очень полюбился царю Петру во время путешествий по Европе, и со свойственным ему азартом государь начал приобщать к напитку всю страну. Приближённые Петра не понимали, как вообще можно пить этот горький отвар, но перечить царю не решались и с видом знатоков потягивали из чашечек заморскую диковинку. Простому же люду кофе сразу полюбился: много позже, уже во времена Екатерины II, слуги, приготовив напиток для царицы, потом собирали кофейную гущу, чтобы заварить её ещё раз — уже для себя.

Заложенная Петром традиция стремительно развивалась при его преемниках. При императрице Елизавете Петровне в 1750 году в Петербурге было уже 25 гербергов, а при Екатерине II в 1785 году — 129. Законодательно они были разделены на 5 категорий: если в 5-й можно было только выпить кофе или чаю, то в 1 — й предусматривались номера, ресторан, бильярд и бар. В это же время развивался и более демократичный формат — кухмистерские (прообраз кулинарий). Здесь недорого можно было приобрести готовые блюда или перекусить на скорую руку. Сытный обед стоил 35 копеек, можно было приобрести месячный абонемент за 10 рублей (из расчёта 1 рубль того времени = 1800 современных). К середине XIX века в Петербурге работало уже 150 кухмистерских.

Современная ресторанная традиция начала появляться в России только в конце XVIII века и была попыткой скопировать аналогичную европейскую. В то время ресторации (или, как их называли в народе, «растеряции») напоминали скорее грязноватые бистро, чем фешенебельные места отдыха. Там работали иностранцы (французы, итальянцы, немцы), которые не нашли себе места на родине. Меню представляло собой обычный лист бумаги, который от постоянного использования приобретал совершенно непотребный вид. Названия блюд, такие как «розбив с циндроном» и «крем бруле» писались от руки. Качество еды и репрезентация заведения во многом оставляли желать лучшего. В начале XIX века ситуация постепенно начала меняться. В феврале 1821 года «Положение о гостиницах, ресторациях, кофейных домах, трактирах и харчевнях в Санкт-Петербурге и Москве» впервые зафиксировало само обозначение «ресторан» как тип организации питания. Это же положение регламентировало количество ресторанов и их отличие от кухмистерских, трактиров и забегаловок. В 1835 году Положение было немного скорректировано. Рестораны и кафе стали пользоваться большей свободой, чем харчевни и трактиры. Так, харчевням было разрешено подавать «жизненные припасы, варёные, печёные и жареные», употребляемые только «людьми низшего класса». Трактиры были полностью переориентированы на продажу алкоголя, а именно «виноградных вин, водок иностранных и российских всякого рода, рома, коньяка, ликёров, пунша, вообще водок хлебных, изготовляемых на водочных заводах, пива и портеру». Именно с этого момента ресторанный бизнес начал входить в полную силу.

На первом этаже этого здания на углу Большой Морской улицы и Кирпичного переулка в Петербурге располагались знаменитые французские рестораны «Легран» и «Кюба». Сейчас здесь работают более демократичные кофейни. Современный адрес: Санкт-Петербург, Большая Морская ул.,16

Возраставший спрос породил новые рыночные стратегии, напоминавшие современные бизнес-ланчи. Так, ресторан Андрие (француза, попавшего в плен в 1812 году и оставшегося в России) предлагал за фиксированную цену (6 рублей, из расчёта 1 рубль того времени = примерно 2000 современных) обед из шести блюд, бутылку вина и кофе с пяти до семи часов вечера. Наплыв посетителей был таков, что уже в 1829 году разбогатевший Андрие продал свой бизнес и вернулся на родину. Учтя опыт конкурента, ресторатор Легран сделал своё предложение более ранним по времени (с трёх до пяти часов дня) и гибким (предлагались обеды за 3, 5, 6 и 10 рублей, с вином и без него), что вызвало ещё больший приток публики.

Здание, где располагался Андрие, не сохранилось (сейчас на его месте стоит дом по адресу: Санкт-Петербург, Малая Морская ул., 15), а на месте «Леграна» впоследствии разместился не менее знаменитый французский ресторан «Кюба».

Петербург, Невский проспект, 40–42 — место, где работала кондитерская Излера

Увеличение числа кофеен способствовало усилению рекламной составляющей. К примеру, кондитерская Иоганна Излера, швейцарца из Давоса, предлагала собственные специалитеты, такие как сладкая азбука для детей и шоколадная карта мира. Продукция кондитерской была настолько популярна, что в 1854 году была выпущена кулинарная книга, в которую вошли некоторые рецепты Излера. В то время кондитерские и кофейни были не только местом, где продавали сладости, но и своего рода клубами, где можно было назначить встречу, узнать из газет последние новости. Подобные заведения с одиннадцати утра до трёх часов дня предлагали своим клиентам деловые завтраки, причём чем позже подавался завтрак, тем респектабельнее считалось заведение. Популярностью в Петербурге пользовалась кофейня Вольфа и Беранже на углу Невского и Мойки, предлагавшая самый большой выбор напитков и газет. Именно сюда заехал перед дуэлью Пушкин, чтобы выпить стакан лимонада и отдохнуть. Здесь же любили выпить кофе Лермонтов и Достоевский.

Были и нестандартные решения, когда кондитерские изготовляли сладкий сироп от кашля, противопоставляя его традиционно горькой аптекарской микстуре. Наряду с развитием кафе, в 1830-е годы происходило становление тех форматов, которые бы мы сейчас назвали антикафе и коворкинг. В этой связи можно назвать кондитерскую швейцарца Лареды (не сохранилась, сейчас это Невский проспект, 2). За пятьдесят копеек в день (то есть примерно за тысячу рублей современными деньгами) здесь можно было собираться для совместных занятий, работы или отдыха. К услугам посетителей были журналы и фортепиано, в стоимость включались чай, кофе, печенье и сигары без ограничения. Среди завсегдатаев Лареды были Грибоедов и Жуковский.

Особое место в ресторанной культуре занимали заведения национальной кухни. Первыми в городах по старой традиции появились французские рестораны, такие как Легран и Андрие. Не уступали им итальянские места: известным и популярным в Петербурге был ресторан «Братья Пивато» (Большая Морская ул., 36), где любил бывать Шаляпин. Классической немецкой пивной был ресторан Лейнера (Невский, 18) — там часто можно было встретить Чехова, любителя пенного напитка. Демократичными и общедоступными считались закусочные с грузинской и греческой кухней. С появлением в городах татар (обычно они работали извозчиками и дворниками) стали открываться кафе азиатской кухни.

Примечательно, что тогдашняя практика фешенебельных ресторанов максимально исключала контакт официанта с наличными деньгами, которые заменялись специальными жетонами-марками. Долгое время, вплоть до начала XX века, официанты вообще не получали фиксированной зарплаты, а жили с чаевых. Чтобы исключить возможность обсчёта заведения, была придумана следующая схема. Заступая на смену, официант получал в кассе марки разного номинала на определённую сумму. Передавая заказ на кухню или в бар, он отсчитывал нужную сумму жетонами, по ним выбивались чеки, а официант затем получал по ним с посетителя деньги. Таким образом, официант, к примеру, не мог получить в баре напитки на рубль, а продать клиенту за два, положив разницу себе в карман. Когда стол «закрывался», официант сдавал в кассу полученные деньги за вычетом чаевых (сумма заказа сверялась по чекам и ранее оставленным жетонам) и неиспользованные марки. Это был его единственный контакт с деньгами, и сама схема делалась для того, чтобы официант не обсчитывал ни посетителя, ни заведение, в котором работает. Это, однако, не означало, что официанты не мухлевали с заказами. Стремясь перехитрить бухгалтерию, они придумывали свои схемы. Так, особым искусством считалось сговориться с барменом и незаметно подставить на стол к подвыпившим посетителям пустую бутылку из-под дорогого вина, чтобы потом она была включена в счёт. Полученные деньги делились поровну — бар и кухня, как и сейчас, шли разными «курсами».

Петербург, Большая Морская ул.,36 — бывший ресторан «Братья Пивато»

Любопытной особенностью было и то, что рестораны занимались исключительно кухней и антуражем — гардеробы и туалеты отдавались приглашёнными фирмам. Чаще всего и то и другое было платным — до сих пор в дорогих ресторанах при входе в туалет принято оставлять мелкие деньги, а гардеробщику давать на чай.

Дом Котомина, в котором с 1815 года располагалась кофейня Вольфа и Беранже (на фронтоне здания видны их старые вывески). С 1870-х годов на месте кофейни открылся пивной ресторан Лейнера. В наши дни здесь находится известное и популярное «Литературное кафе». Современный адрес: Петербург, Невский проспект, 18

Как ни странно, в столице долгое время отсутствовали собственно русские рестораны — считалось, что блюда русской кухни были атрибутом дешёвых закусочных и трактиров. Считается, что первым, кто нарушил эту традицию, был Анисим Палкин, небогатый купец из Ярославля. В 1808 году его ресторан русской кухни появился на Невском. Затем он не раз менял местоположение и непонятно даже, были ли те Палкины, которые владели им в конце XIX века, родственниками первооткрывателя. В любом случае, ресторан, действующий ныне на углу Невского и Владимирского проспектов, был открыт в 1874 году коммерции советником Константином Палкиным, называвшим себя внуком Анисима.

Легендарный «Палкин» работает уже без малого полтораста лет по адресу Петербург, Невский проспект, 47

Меню ужина в «Палкине», ноябрь 1907 года

Изначально акцент в новом заведении делался исключительно на русскую кухню, однако затем в нём стали сочетать элементы различных традиций, изобретая интересные фьюжны, такие как консоме с пирожками или брошет из питерской корюшки. Кроме того, «Палкин» стал одним из первых ресторанов, которые начали работать по предзаказу.

Москва на фоне Петербурга немного запоздала с развитием ресторанной культуры. До самой революции в старой столице преобладали кабаки и трактиры. Некоторые из них стали легендарными, как, например, знаменитый кабак «Крым» на Трубной площади. До второй половины XIX века это был неблагополучный район публичных домов и воровских малин. Особой знаменитостью пользовался полуподвальный этаж «Крыма», который посетители называли между собой «Ад». Как считалось, здесь собирались самые отъявленные уголовники. В небольшом «Аду» помещалось две харчевни самого низкого класса, бар и дешёвые номера. То здание, где располагался «Крым», было окончательно снесено в 2004 году, а на его месте расположился современный офисный центр.

Офисный центр на углу Цветного и Рождественского бульваров — там, где когда-то стоял «Крым». Современный адрес: Цветной бульвар, 2

Именно в «Аду» в марте 1866 года встречался со своими сообщниками Дмитрий Каракозов, вскоре совершивший покушение на царя Александра II. Это событие считается началом российского политического терроризма. Вскоре после этого кабак был закрыт, а полиция взялась и за сам район. Криминал был вытеснен в сторону Хитровки, тогда как Трубная площадь стала благообразным районом. Уже в 1868 году на площади открылся ресторан «Эрмитаж», который стал известен благодаря своему директору — Люсьену Оливье. С его именем связывают появление знаменитого салата, оригинальная рецептура которого не сохранилась. Много позже, уже после смерти Оливье, московские гурманы стали готовить это блюдо, кому как нравилось, каждый раз утверждая, что рецепт подлинный. Как считается, Оливье использовал для салата свежие огурцы, крутые яйца, салатные листья, раковые шейки, язык, икру и мясо рябчиков. Пропорции продуктов знал только он, и никому не удавалось воспроизвести их точно.

В здании бывшего ресторана Оливье до последнего времени находился театр «Школа современной пьесы». В 2013 году в здании был пожар. Сейчас театр вновь работает. Современный адрес: Неглинная ул., 29/14

После того как полиция зачистила район Трубной, криминалитет полностью переместился в район Хитровки. Эта часть Китай-города выгорела во время нашествия французов на Москву в 1812 году и с тех пор оставалась неблагоустроенной. После отмены крепостного права в 1861 году в город начали массово стекаться крестьяне в поисках работы, и на Хи-тровской площади открылась биржа труда. Те, кто не смогли найти себе место, возвращались сюда же. В результате на Хи-тровке возникли ночлежные дома и кабаки, где скапливались деклассированные и криминальные элементы. Фактически на Хитровке мини-кабак был в каждом жилом помещении, однако наибольшей дурной славой пользовались два места — «Сибирь» и «Каторга», стоявшие окна в окна друг к другу.

В первом этаже этого здания располагался трактир «Сибирь». Сохранился старый вход. Современный адрес: Певческий переулок, 1/2, стр. 1

Трактир «Каторга», был более обширным. При нём работали дешёвые номера, а в отдельном домике во дворе проститутки принимали клиентов. Здание, стоявшее на Хитровской площади дугой, было изрезано внутри множеством коридоров и переходов. В советское время в бывшей ночлежке устроили коммунальные квартиры. Жилым дом является и в наши дни. В 1999 году в его помещениях снимали часть сцен фильма «Брат-2». По старой памяти в бывшей «Каторге» до недавнего времени располагалось кафе «Адская кухня», где, как и встарь, подавали спиртные напитки с нехитрой закуской.

В первом этаже этого здания располагался трактир «Каторга». Старый вход заложен, дверь сбоку появилась в советский период. Современный адрес: Подколокольный переулок, 11

Лучшие же рестораны Москвы традиционно располагались при гостиницах, как в случае с отелем «Билло», где любили собираться иностранцы. Гостиница изначально была построена как доходный дом в 1856 году на деньги чаеторговцев Поповых. По воспоминаниям посетителей, здесь находился лучший в Москве кегельбан.

Впоследствии наибольшую известность приобрели московские загородные рестораны, а некоторые из них приобрели легендарный и культовый статус.

На этом месте до 1970-х годов находилось здание, где был отель и ресторан «Билло». Современный адрес — Москва, Большая Лубянка, дома 7 и 9

История московских ресторанов тесно связана с именами предпринимателей-конкурентов — Ивана Натрускина (1835–1896), Ильи Скалкина и Алексея Судакова (1868–1937). Натрускин, небогатый московский купец, сначала держал трактир. Разбогатев, он вместе с братьями в 1895 году один за другим открыл два ресторана — «Стрельна» и «Мавритания». Они располагались рядом и дополняли друг друга. «Мавритания» представляла собой целый комплекс зданий с прудами и аллеями. Каждый павильон был выполнен в своём стиле (русском, французском, японском) и был обрамлён тропическим садом. Растения для него хозяин свозил со всего мира. Оба ресторана предлагали гостям то, что мы сегодня назвали бы фьюжн — сочетание русских блюд с различными элементами классической европейской «высокой кухни». Бизнес Натрускина оценивался в 200 тысяч рублей (примерно 350 миллионов рублей современными). В 1920-е годы здание «Стрельны» было снесено в ходе строительства стадиона «Динамо», а на территории «Мавритании» расположилась военно-воздушная академия.

От всего старого «мавританского» комплекса осталось только это здание по адресу Москва, Петровско-Разумовская аллея, 12а

Кассовые марки «Стрельны» и «Мавритании»

Бывший ресторан «Эльдорадо», ныне штаб-квартира холдинга «Мечел». Современный адрес: Москва, Красноармейская ул., 1

С калкин, происходивший из крестьян села Митино (сейчас район Москвы), был певцом-тенором, руководил собственным хором, который выступал на различных европейских и американских площадках, и не собирался заниматься ресторанным бизнесом. Дело решил случай: в 1899 году Скалкин вложил деньги в покупку земли в районе Петровского парка и, побывав в «Мавритании», решил построить свой ресторан — не хуже. В 1902 году свои двери открыл «Эльдорадо», ставший визитной карточкой Скалкина. Ресторан специализировался на русской кухне. Гурманы особенно любили осетров и стерлядей, которых можно было выбрать в большом бассейне самому. После того как гость выбирал рыбу, ей на жабре делался надрез, чтобы после приготовления заказчик мог убедиться, что это именно тот осётр, которого он выбрал. В обеденном зале выступал тот самый хор, а в зимнем саду слух посетителей услаждали многочисленные канарейки. Дополнительной рекламой заведения выступил Фёдор Шаляпин, который любил приезжать в «Эльдорадо» послушать скалкинских солистов. Впоследствии в память о ресторане получил название «Эльдорадовский» близлежащий переулок.

Бывший ресторан «Аполло», в наши дни — Дом авиации и космонавтики. Современный адрес: Москва, Красноармейская ул.,4

Почувствовав успех, Скалкин решил расширить свой бизнес и буквально в двух шагах от «Эльдорадо», на той же улице, открыл ресторан «Аполло». По сравнению с предыдущим он был более нацелен на развлекательные программы, предлагая посетителям «грандиозный концерт-монстр». Наряду с этим «Аполло» стал первым рестораном, в котором была организована собственная служба трансферов — можно было по телефону заказать автомобиль в любую точку Москвы, чтобы добраться до места. После революции здания обоих ресторанов были переданы в распоряжение командования ВВС, которое открыло здесь клубы офицеров.

Дореволюционная реклама шоу-программы в «Аполло» из московского журнала «Ресторанная жизнь»

Судаков, выходец из многодетной семьи ярославских крестьян, приехал в Москву вместе с отцом и начал свой путь с того, что мыл посуду в одной из многочисленных чайных в Хамовниках. После нескольких лет работы он стал официантом, а уже в 17 лет — управляющим чайной. Уровень доверия к нему был таков, что ему было поручено распоряжаться марками. После нескольких лет работы Судаков стал директором чайной и, пользуясь своей репутацией, в 1896 году взял кредит в 92 тысячи рублей (110 миллионов современных рублей) для осуществления своей мечты — покупки легендарного ресторана «Яр».

Изначальный, пушкинский «Яр» находился в этом здании на углу Кузнецкого моста и Неглинной улицы. Современный адрес: Кузнецкий мост, 9/10)

Самый первый московский «Яр» был открыт на Кузнецком мосту 1 января 1826 года французом Транкилем Яром и был достаточно демократичным заведением. В 1836 году ресторан переехал за город, на Петербургское шоссе (впоследствии Ленинградский проспект) и много раз менял владельцев. В конце XIX века это было пришедшее в упадок предприятие, ютившееся в старом деревянном здании, однако его название по-прежнему было на слуху.

Чтобы привлечь публику и рассчитаться по кредиту, Судаков придумал любопытный ход. Он выкупил часть билетов на близлежащем московском ипподроме и стал бесплатно распространять их среди купцов. Проведя день на скачках, вечером они шли отдыхать в «Яр». Очень быстро это стало своего рода ритуалом, и прибыль не заставила себя долго ждать.

Дореволюционная реклама шоу-программы в «Яре» из московского журнала «Ресторанная жизнь»

Ресторан «Яр» был сильно переделан в советское время и встроен в отель «Советский», однако некоторые элементы экстерьера до сих пор узнаваемы. Современный адрес: Москва, Ленинградский проспект, 32

На полученные деньги Судаков в 1910 году провёл капитальный ремонт здания, которое функционировало в таком виде до перестройки в 1939 году Столики в «Яре» были расписаны за месяц. Здесь проходили самые известные и громкие гуляния Москвы. Зная нравы посетителей, Судаков ввёл специальный прейскурант: так, за 100 (примерно 120 тысяч современных) рублей можно было разбить антикварное зеркало, а за 120 (соответственно 144 тысяч) — вымазать официанта соусом. 200 (240 тысяч) рублей стоило устроить «рояль-аквариум» (то есть налить в рояль шампанское и выпустить туда рыбок). Несмотря на то, что рестораны Петровского парка конкурировали между собой, посетители легко могли устроить шуточный марш из «Яра» в «Мавританию»: впереди шёл оркестр, за ним компания, а сзади — официанты с выпивкой и закуской. Всё это привело к тому, что в феврале 1913 года распоряжением московского градоначальства за дебоши в ресторанах был введён серьёзный штраф — 500 рублей (из расчёта 1 тогдашний рубль = 1200 современных = 600 тысяч рублей).

Сад ресторана «Яр»

Алексей Судаков — хозяин «Яра»

Именно при Судакове «Яр» превратился в московскую достопримечательность. Ресторан, вмещавший тысячу человек, имел летнюю террасу, огромный сад с искусственными каньонами и даже собственную электростанцию. Весь бизнес, который оценивался в полмиллиона рублей (свыше 700 миллионов современных), Судаков намеревался передать сыну, который, по указанию отца, в бытность студентом год проработал официантом в одном из фешенебельных ресторанов Лондона. Известно, что часть прибыли Судаков отправлял на родину в Угличский уезд, где на эти деньги было открыто несколько школ. После революции в здании «Яра» был спортзал, как ресторан он начал функционировать после войны. Его посетителями были в основном представители иностранных делегаций и зарубежные артисты, остановившиеся в гостинице «Советской».

Наряду с ресторанами премиум-класса развивался и демократичный сегмент рынка. В конце XIX — начале XX века в моду вошли «американские кафэ» (написание через «е» установилось лишь после 1954 года), представлявшие собой классические бары с длинной стойкой и высокими стульями. Модными местами считались скейтинги — павильоны для катания на роликах. Изобретённые в 1876 году, ролики быстро вошли в моду в России. В декабре 1910 года на Марсовом поле в Петербурге был открыт «Американский скейтинг-ринг». Там можно было выпить кофе или шампанского с лёгкими закусками. В качестве досуга приобретали популярность кегельбаны, в которых устраивали рестораны быстрого обслуживания. Мода на игру в кегли пришла в Россию из Германии. В Петербурге во второй половине XIX века был популярен кегельбан при немецком пивоваренном заводе на Петровском острове.

В здании с балкончиком по Невскому проспекту, 110 располагался ресторан «Турист». Теперь на его месте тоже работает демократичное кафе

В годы Первой мировой войны в демократичных ресторанах появилась практика неограниченных подходов к шведскому столу за фиксированную плату Подобные услуги предлагал питерский ресторан «Турист», расположенный недалеко от Московского вокзала. За 1 рубль 25 копеек (1300 рублей на современные деньги) клиент получал холодные закуски, горячие блюда и безалкогольные напитки без ограничения, в качестве бонуса шло мороженое.

В первом этаже этого здания по Невскому проспекту, 46 располагался ресторан «Квисисана». Он продолжал работать и после революции, а незадолго до войны здесь была организована популярная кондитерская «Север»

Настоящим прорывом стал сервис, организованный итальянцем Сартори в ресторане «Квисисана» (название произошло от итальянского «здесь полнеют»). В 1910-е годы здесь были установлены первые вендинговые аппараты. За монеты определённого номинала они выдавали упакованные сэндвичи (5 копеек) и салаты (10–20 копеек). Из-за этого особой популярностью «Квисисана» стала пользоваться у студентов.

Стремясь расширить аудиторию, Сартори заказал в США кофемашины «Юниверсал»: маленькие, на две и четыре, и большие, на шесть и девять чашек. Поскольку кофе можно было пить только на месте, появилась идея разливать напиток в бумажные стаканчики, чтобы его можно было взять с собой, однако из-за войны и революции задумка осталось нереализованной, а сам владелец вернулся в Италию.

Перед революцией ресторанный бизнес в России был разветвлённым и активно развивавшимся сегментом. В каждом крупном городе империи существовали заведения на любой вкус и кошелёк. Во многих из них были внедрены технические новшества, такие как обеденные лифты, подававшие блюда клиентам прямо с кухни. В начале 1910-х годов рестораны стали открывать летние террасы и ставить столики на улицах, как это делали в Европе. Там, где были крупные реки, как в Москве или Петербурге, обсуждались вопросы организации плавучих и понтонных ресторанов с привлечением иностранных инвесторов (проект остался нереализованным из-за войны). Развитие сегмента стимулировало различные отрасли производства и сервиса — от изготовления специального линолеума для кухонь до открытия клининговых компаний, работавших по заказам ресторанов. Так, для петербургских ресторанов работала линолеумная фабрика в Либаве (сейчас латвийская Лиепая), а химические предприятия работали над новыми чистящими средствами.

Революционные события прервали ресторанную традицию в России. Большинство владельцев ресторанов либо эмигрировали, либо остались в Советском Союзе. Фёдор Томас, владелец увеселительных заведений и промоутер скал-кинского ресторана «Аполло», оказался в Турции, где открыл несколько кабаре. Сыновья и наследники Ивана Натрускина, Сергей и Дмитрий, сгинули в водовороте гражданской войны. Скалкин и Судаков потеряли свой бизнес, но не смогли с ним расстаться. Они остались работать бухгалтерами в тех заведениях, которые им недавно принадлежали, пользовались большим уважением новой власти и умерли своей смертью в 1930-е годы. Некоторое время старые дореволюционные кафе и рестораны по инерции продолжали функционировать, однако затем в большинстве случаев их сменил стандартизованный и весьма непритязательный общепит.

«Московский трактир», Борис Кустодиев, 1916 г.

Парфюмерия ведёт свою историю со времён Месопотамии и Древнего Египта. Тем не менее долгое время она не имела того вида, к которому мы привыкли. Ещё в XVIII веке в Европе были распространены сухие духи — небольшие мешочки (саше), наполненные душистыми травами. Их клали в карман одежды или в платяной шкаф, чтобы вещи пропитались ароматом. Дамы носили подобные саше на шее.

Коробочка саше с ароматом роз

Отдельная парфюмерно-косметическая отрасль сформировалась далеко не сразу. Это происходило из-за сопротивления со стороны аптекарей — они считали, что профессиональные создатели запахов и средств по уходу за телом отбирают у них работу. Действительно, долгое время за обычным мылом, а тем более за кремом или пудрой, ходили в аптеку.

Становление индустрии началось в XVII веке и продолжалось весь XVIII век. По широко распространённому представлению пальма первенства здесь принадлежит Франции, а именно её южному региону — Провансу. На самом деле процесс параллельно развивался и во Франции, и в Германии. Уже в 1709 году в Кёльне были представлены жидкие духи, по виду напоминавшие современные. По иронии судьбы запатентованный немцами рецепт получил широкое распространение под французским названием одеколон (дословно — «кёльнская вода»). Потом этим словом станут называть вообще все мужские духи, хотя оригинальный рецепт одеколона состоит из цитрусовых ароматов, бергамота и лаванды. По сложившейся традиции одеколон опять же стали продавать в аптеках. Считалось, что он помогал при отравлениях, тонизировал, а также служил незаменимым дезинфицирующим средством. Настоящим фанатом одеколона был Наполеон Бонапарт, который принимал с ним ванны и добавлял в напитки.

Проблема первоначальных духов заключалась в том, что они были нестойкими. Изготовленные на основе ароматических масел, духи достаточно быстро выветривались. Именно поэтому люди предпочитали саше. Всё изменилось в начале XIX века, когда универсальной основой парфюма стал виноградный спирт. Это дало новый стимул для отрасли и способствовало широкому распространению парфюмерии.

В России долгое время индустрия оставалась неразвитой. Парфюмерией и косметикой интересовались только высшие слои общества, причём они предпочитали импортные образцы. Остальная часть населения довольствовалась печной золой и щёлоком. Делали это так: с вечера разводили золу в тёплой воде и потом настаивали на огне от нескольких часов до суток, периодически помешивая. Полученный щёлок варили с любым жиром (подходило, к примеру, растительное масло) — так делали мыло ещё в древнем Шумере. Этим же щёлоком или дресвой (мелким песком) мыли посуду. Максимум, что могли себе позволить крестьяне, была помада. В ту пору это слово имело иное значение, чем в наши дни. Помада выступала одновременно в роли и шампуня, и средства для укладки волос. Те деревенские, которые переезжали в город и становились там служащими, официантами или приказчиками, стремились придать себе городской облик, за что получали от недавних односельчан презрительное прозвище «напомаженные».

Официант с характерным «напомаженным» пробором

Первые русские парфюмерные фабрики появились в конце XVIII века. Они были маломощными и в основном производили локализованные версии западных оригиналов. Зная тягу русского потребителя к французской продукции, выходцы из Франции начали свою экспансию на российский рынок. Хотя в России были местные производители (так, московские фармацевты Александр Остроумов и Роман Кёлер пытались, как и раньше, сочетать лекарства и косметику в рамках аптеки), символами парфюмерно — косметического производства стали две фамилии — Ралле и Брокар.

Столицей российской парфюмерии стала Москва. В 1842 году сюда прибыли двое братьев-парфюмеров — Эжен (1814–1865) и Альфонс (1819–1894) Ралле. В следующем году они купили участок земли на Бутырском хуторе (район нынешнего Савёловского вокзала), где открыли небольшую фабрику по производству мыла и свечей. Имевший предпринимательскую жилку Альфонс быстро понял, какие прибыли сулит парфюмерный рынок, и предложил брату перепрофилировать бизнес. С этого момента фабрика начала выпускать духи, пудру и кремы. Продукция братьев Ралле отличалась высочайшим качеством, и уже в 1855 году они получили почётное звание поставщиков Двора Его Императорского Величества.

Альфонс Ралле

В чём заключался такой исключительный успех Ралле? С одной стороны, он сумел заинтересовать своих земля-ков-французов, которые выступили инвесторами предприятия. Благодаря связям с родиной Ралле могли получать из Франции все необходимые материалы и новейшие рецепты. Во-вторых, Альфонс Ралле произвёл ряд грамотных маркетинговых шагов. Так, фабрика первой начала выпускать духи для каждого сезона года, причём зимние назывались «меховые духи» (parfum de fourrure). Это название было выбрано неслучайно: «фурур» было созвучно слову «фурор» (неистовство, шумный успех), что мгновенно сделало из «меховых духов» «духи успеха».

Кроме того, значительную поддержку Ралле оказали его компаньоны Фредерик Дютфуа и Эдуар Бо. Первый открыл в Москве собственную стекольную фабрику (сейчас в её корпусах расположился офисный центр «Флакон») и поставлял компаньону самую разнообразную тару для духов и косметики. Второй, талантливый администратор, создал широкую сеть распространителей: агенты Ралле объездили всю Россию, распространяя пробники.

Духи Ралле во флаконах Дютфуа

Предлагая различные линии продукции, фабрика Ралле применяла клиентоориентирован — ный подход. Для любителей более строгих ароматов выпускался «Королевский Ралле», для гимназисток — «Анютины глазки», для романтичных особ — «Роза — красавица садов» и «Веяние весны».

Ещё в 1857 году больной туберкулёзом Альфонс Ралле передал дела своим компаньонам, а сам вернулся во Францию. Совет директоров возглавил Эдуар Бо. При нём в 1899 году производство переехало в новые помещения на Бутырском хуторе.

Сейчас это угол Вятской улицы и 4-го Вятского переулка.

Флаконы из-под духов «Веяние весны» от Ралле

При Эдуаре Во фабрика Рал-ле (имя основателя, ставшее брендом, было сохранено из уважения к его заслугам) производила больше трети всей парфюмерной продукции России. В самом центре города, в непосредственной близости от Кремля, открылся фирменный магазин. Ассортимент ещё более расширился и стал включать в себя детские товары (мыло, кремы, шампуни), зубной порошок и первый тональный крем (тогда он назывался «жирная пудра»).

В 1907 году главным парфюмером и фактическим управляющим фирмы Ралле стал сын предыдущего директора, Эрнест Во.

Старые корпуса виднеются за воротами…

… а на новых выполнено ностальгическое граффити (Вятская улица, 47)

Фабрика Ралле: цех производства духов…

… и цех мыловарения

Если Бо старший был скорее администратором, то его сын оказался ещё и талантливым химиком-технологом. Он увлечённо разрабатывал стойкие основы для духов, чтобы они могли держаться как можно дольше, и любил экспериментировать. По воспоминаниям современников, Эрнест Бо первым в России стал добавлять в рецептуру самые неожиданные, в том числе синтетические запахи, чтобы достичь нужного аромата. При нём годовое производство компании оценивалось в 5,5 миллиона рублей (более 6,5 миллиарда современных; для сравнения: оборот предприятия, работающего в наши дни на основе старой фирмы Ралле — 2,3 миллиарда рублей, то есть втрое меньше), чистая прибыль достигала 0,4 миллиона рублей (или около 0,5 миллиарда современных), а в её штат входило полторы тысячи рабочих.

Эрнест Бо

Фирменный магазин Ралле на углу Никольской улицы и Богоявленского переулка. Много лет находится на реконструкции

Зубной порошок…

…и «жирная пудра»

Различные новшества появились в годы директорства Эрнеста Бо и в сфере рекламы. Так, он начал выпуск многочисленной печатной продукции, где обыгрывалось название фирмы, а также предложил класть в упаковки рекламные вкладыши с интересной информацией (например, французскими кулинарными рецептами).

Американские массажные машинки были очень популярны в начале XX века, чем не преминула воспользоваться фирма Ралле

Фирма Ралле также печатала русские переводы западных изданий по уходу за телом, неизменно добавляя свой логотип и предлагая к техническим новинкам соответствующие средства из своих линеек.

Подобные усилия фирмы Ралле были неслучайны: у них имелся очень серьёзный конкурент в виде компании «Брокар». Её основатель, Анри (Генрих Афанасьевич) Брокар (1836–1900), тоже француз по происхождению, вышел на российский рынок несколько позже, чем братья Ралле. Семья потомственных парфюмеров Брокар, эмигрировав из Франции в США, осела в Филадельфии. После смерти отца бизнес был разделён между братьями, и доля Генриха, как младшего, оказалась слишком мала. В 1861 году Генрих Брокар перебрался в Россию, где устроился работать на одну из небольших парфюмерных фабрик. Талантливый химик, Брокар разработал метод производства концентрированных духов, который выгодно продал во Францию. На полученные деньги в 1864 году он снял небольшой участок земли с бывшей конюшней в Хамовниках (недалеко от нынешней станции метро «Парк культуры» кольцевая), нанял двух рабочих и начал свой бизнес.

Поначалу дела шли не очень хорошо. Молодой предприниматель не мог изготавливать больше сотни кусков мыла в день и сам развозил свой товар, тогда как фирма Ралле уже была известна и популярна. В этот момент на помощь Брокару пришла его жена. Она подсказала ему оригинальную идею — выпускать детское мыло, выдавливая на кусках буквы русского алфавита, сочетая идею личной гигиены с обучением грамоте. Зная любовь простонародья к помаде для головы, жена предложила парфюмеру печатать на бумажной упаковке басни Крылова, чтобы те, кто выучил буквы по кускам мыла, мог учиться читать.

Въезд на территорию фабрики (сейчас — угол улиц Павла Андреева и Люсиновской) сильно изменился, но ворота по-прежнему на том же месте

Фабрика Брокара: цех духов…

… и цех фасовки мыла

Эта продукция получила популярность в провинции и принесла Брокару первые большие деньги. Уже в 1869 году он смог открыть собственную фабрику в Замоскворечье. Она и сейчас занимает современный квартал между современными улицами Лестева и Павла Андреева..

После первоначального успеха Брокар осознал, что его ниша — это доступные товары для народа (Балле ориентировались на более состоятельную публику). Зная, что значительная часть населения неграмотна, парфюмер начал выпускать продукцию, не нуждавшуюся в дополнительной рекламе. Одним из ярких образцов такой продукции стало мыло «Мандарин», ничем не отличавшееся от реального фрукта. Стоило оно дёшево и нередко покупалось как игрушка, а кто-то даже пробовал его на вкус.

«Народное мыло» — гордость Брокара

Одним из самых популярных продуктов Брокара было «Народное мыло», которое впоследствии эволюционировало в широко известное всем хозяйственное, хотя Брокар прямого отношения к этому уже не имел. Оно было очень добротным и стоило всего 1 копейку (около 10 современных рублей), тогда как Балле продавали такое же по 30 копеек (соответственно 300 рублей). Оттиснутый на куске мыла логотип фирмы одновременно служил ей лучшей рекламой.

Наряду с популярностью у потребителя мыло Брокара получило правительственные награды за заботу о народном здравии: выяснилось, что в некоторых деревнях до появления «Народного» мыла вообще не было. Не меньшим успехом пользовались детские товары, например, мыла, выполненные в виде животных, такие как «Рак» или «Слонята».

Именно Брокар превратил детскую гигиену в забаву. Этому немало способствовала супруга парфюмера, Шарлотта, вырастившая троих детей. Магазины фирмы делали небывалое для той поры предложение: вместе с детским мылом продавалась резиновая кукла для ванной, причём с жестяной упаковкой от мыла ребёнок мог играть, как с лодочкой. Нередко брокаровское мыло использовали в качестве новогодних игрушек — так оно сохранилось до наших дней.

Игрушки для ванной были впервые предложены в России фирмой Брокара

Супруги Брокар работали в тандеме: Шарлотта вела все дела и занималась маркетингом, тогда как Генрих полностью сосредоточился на разработке новых видов продукции. Постепенно молодая фирма стала одним из лидеров российского рынка и начала наступать на пятки компании Ралле. Нередко Брокар копировал эстетические особенности и рыночные ходы конкурента, как бы передразнивая его. Если у Ралле на плакатах боярышня была задумчивой, а боярин надменным, то у Брокара все были довольными и весёлыми.

Рекламные плакаты Брокара иронизировали над аналогичными у Ралле

Тот самый набор от Брокара

Когда фирма Ралле предложила косметические наборы из пяти предметов за 2 рубля (примерно 2500 современных), то Брокар тут же «выбросил» на рынок набор из одиннадцати предметов за 1 рубль (соответственно около 1200 современных). Расчёт на большое количество клиентов при низкой цене сработал: в день открытия с утра и до обеда было продано свыше двух тысяч наборов.

После этого пришлось вмешаться полиции, так как покупатели штурмовали магазин. Вызывать наряды приходилось и в дальнейшем. Так, на промышленной выставке 1882 года эксцентричный Брокар сделал у своего павильона фонтан, бивший цветочным одеколоном от фирмы. Набежавшие клиенты, расталкивая друг друга, принялись окунать в фонтан пиджаки, а потом полезли сами. Лучшей рекламы и придумать было нельзя!

Главный офис Брокара на углу Никольской улицы и Большого Черкасского переулка. Сейчас это Никольская, 2 / Большой Черкасский, 10

Зная, что у Ралле выпускают печатную продукцию со своим логотипом, фирма Брокара заказала Владимиру Российскому, лучшему в то время дизайнеру-рекламщику, знаменитый «Календарь москвички». В нём в картинках и стихах обыгрывалась продукция Брокара на каждый месяц года.

Свой главный офис Брокар нарочно открыл буквально через дом от Ралле.

Высшей точкой развития фирмы стало получение в 1913 году звания поставщика Двора Его Императорского Величества. Поводом для этого послужил выпуск фирмой Брокар духов «Любимый букет императрицы», приуроченный к празднованию 300-летия дома Романовых.

Развитие бизнеса (после смерти основателя он перешёл к его вдове и сыновьям Александру и Эмилю) впечатляло: если в 1874 году фабрика выпускала 1,5 миллиона кусков мыла в год, то через сорок лет, в 1914 году — 35 миллионов кусков. За этот же период производство духов выросло с 0,3 миллиона флаконов до 4,3 миллиона флаконов. С начальных 12 тысяч рублей (примерно 18 миллионов современных), капитал фирмы за полвека увеличился до рекордной отметки 8,3 миллиона рублей (более 10 миллиардов современных), всё-таки обогнав Ралле.

Революция 1917 года заставила двух гигантов рынка покинуть Россию. Обе фабрики были национализированы: «Ралле» превратилась в «Свободу», а «Брокар» — в «Новую зарю». Наследники Генриха Брокара спасли часть своих капиталов и вернулись на историческую родину. Во Франции они снова занялись коммерцией, но повторить прежний успех не смогли, чего нельзя сказать об Эрнесте Бо. Приехав в Париж, он познакомился со знаменитой Коко Шанель, предложив ей своей услуги в качестве парфюмера. Шанель, подруга Игоря Стравинского и любовница великого князя Дмитрия Павловича, быстро нашла общий язык с московским парфюмером. Узнав о её желании создать собственный уникальный аромат, Бо подобрал восемьдесят различных запахов, смешивая которые, он получил целую линейку духов. Её Шанель разослала самым именитым людям в мире моды, и единогласное признание получил пятый номер. Чтобы флакон не отвлекал внимание от самого аромата, Бо предложил Шанель сделать его в форме русского водочного штофа — прямоугольника с квадратной затычкой. Так на основе опыта московской компании Ралле возникли всемирно известные духи «Chanel».

Наследие Брокаров тоже не было забыто. Их главный парфюмер Огюст Мишель, оставшийся в СССР, возродил «Любимый букет императрицы» в виде знаменитых советских духов «Красная Москва».

Любопытно, что Ралле и Брокар, несмотря на то, что помнили о своём происхождении, быстро обрусели, пользовались русским языком и проявляли неподдельный интерес к делам на своей новой родине. Представители обеих компаний активно занимались благотворительностью. Их рабочие, помимо зарплаты, получали наборы продукции, которую сами делали. При этом, что примечательно, если сотрудники Ралле хотели покупать у Брокара (и наоборот), хозяева возмещали им часть расходов. Эрнест Бо, уже живя в Париже, тосковал по Москве, где родился и вырос, и признавался, что основу для лёгких ароматов Chanel ему дал воздух русского Севера, который он помнил ещё по жизни в России.

Обе фабрики пережили Советский Союз и продолжают работать в наши дни. В память об основателях «Новая Заря» добавила к своей торговой марке фамилию «Брокар», а на корпусах «Свободы» появилось ностальгическое граффити с логотипом Ралле.

Немецкая слобода в Москве, конец XVII века (в наши дни — район Лефортово). Отсюда вышла первая русская театральная труппа

С давних пор в России театрализованные представления и карнавалы пользовались большой популярностью. Тем не менее долгое время то, что мы сейчас называем шоу-про-граммами, не имело институционального выражения. В допетровскую пору народ развлекали скоморохи и бродячие циркачи. Ни те, ни другие не пользовались любовью властей, а Церковь и вовсе считала эти забавы вредными для души.

Театральная история России связана с правлением царя Алексея Михайловича, отца Петра I. Интересовавшийся европейской культурой московский государь приказал построить в своей резиденции — селе Преображенском — «комедийную хоромину» для дачи представлений. В октябре 1672 года состоялся первый в истории российского государства спектакль: артисты, приехавшие из соседней Немецкой слободы, разыграли пьесу по библейским сюжетам. Представление длилось десять часов без антракта, однако зрители (в первую очередь сам Алексей Михайлович) были впечатлены.

Артамон Матвеев — первый московский театрал

Любопытно, что для любого желающего посмотреть спектакль была организована бесплатная доставка в Преображенское (трансфер, как бы сказали сейчас). Другое дело, что неискушённая московская публика пока ещё не совсем понимала, что такое театр.

Директором театра был назначен боярин Артамон Матвеев — главный западник того времени, друг юности царя Алексея Михайловича и будущий воспитатель его сына, царя Петра. В своём доме, оформленном на европейский манер, Матвеев со своей супругой, шотландкой Мэри Гамильтон, принимали иностранных учёных и деятелей искусства. Именно Матвеев способствовал тому, что постановки стали регулярными, а в Москве открылась театральная школа.

После смерти царя Алексея Михайловича Матвеев попал в немилость к новым правителям, а в ходе стрелецкого бунта в 1682 года был убит. Его воспитанник, Пётр I, был больше занят государственными и военными делами и не уделял особого внимания развитию зрелищной индустрии. Её становление в привычном нам виде связано скорее с именами его преемников. Стоит отметить, что в XVIII веке театр не был тем, чем он является в наши дни. На одной и той же площадке могли выступать драматические, оперные и балетные артисты, устраиваться маскарады. Понятия «музыкальный коллектив» в виде концертирующей группы не существовало — исполнители точно также выступали в театре, только с музыкальными номерами, чаще всего в виде оркестра. Отличительной чертой того времени было преобладание иностранных артистов, прежде всего итальянцев, французов и немцев.

Именно в этот период в русском языке появилось слово «антреприза» (от французского «предприятие»). Оно обозначало частную инициативу по организации представлений, где антрепренёр собирал артистов и предлагал театрам шоу-про-грамму. Долгое время российский театр был, по сути, объединением гастролирующих антреприз, не имевших постоянных площадок. Поскольку большинство из них были составлены из иностранцев, они постоянно приезжали и уезжали из страны. Так продолжалось до 1756 года, пока царица Елизавета Петровна, дочь Петра I, не приказала открыть первый государственный театр в Петербурге (будущий Александринский театр).

Нынешнее здание Большого театра стоит на том же месте, где стоял старый Петровский театр

Последствия этого указа оказались двоякими. Теперь труппы дотировались из казны, и царствующая особа сама выбирала репертуар. Директора театров назначались государством, и уже они заключали контракты с актёрами, предоставляя им площадки. Так в России сложился стационарный театр, полностью зависимый от государства. С другой стороны, власти, набрав труппы и стремясь получать от театров постоянный доход, столкнулись с проблемой отсутствия театрального менеджмента, поскольку антрепренёры в новых условиях неохотно шли на сотрудничество с государственными театрами.

Для решения данной проблемы Дирекция Императорских театров в Москве пригласила специалиста из Англии — Майкла Меддокса — в качестве управляющего «театральных всякого рода представлений и концертов». Меддокс, лондонский актёр, долгое время работал в Вест-Энде, в театре «Роял Хэймаркет», и был известен в России, где не раз бывал до этого. Вернувшись в Москву в 1776 году, он организовал крупнейший на тот момент театр на Петровке на тысячу посадочных мест.

Чтобы привлечь посетителей, Меддокс придумал разделить театр на два отделения — демократичное и для состоятельной публики. В первом случае на верхних этажах были устроены длинные галереи с дешёвыми местами по цене 25–50 копеек (соответственно, 300–600 современных рублей). В народе это сложное слово тут же переиначили в «галёрку». Партер стоил уже дороже — 1 рубль (1200 современными). Для притязательных клиентов Меддокс предусмотрел восемьдесят лож. В каждую ложу имелся годичный абонемент, цена которого доходила до тысячи рублей (1,2 миллиона сегодняшних рублей).

Реклама Петровского театра, апрель 1786 года

Заработав первоначальный капитал, Меддокс в 1783 году купил участок земли в Таганской слободе, где устроил парк развлечений. В тёплое время года здесь устраивались балы, разыгрывались комедии, ставились оперы. В плохую погоду публика перемещалась в крытый развлекательный центр. Вход на территорию был платный, причём в билет был включён ужин, а в качестве бонуса шёл фейерверк. По ночам парк подсвечивался большими факелами, в память о чём на карте Москвы остались Большой и Малый Факельные переулки в районе Таганской улицы.

Само название — Воксхолл — тоже прижилось. Долгое время считалось, что оно пошло от имени Джейн Воке, жительницы Лондона, державшей популярный в XVIII веке паб. В реальности оно восходит к знаменитому Воксхолл-Гарденз — традиционному лондонскому месту пикников и прогулок, которое Меддокс перенёс в Москву. Полвека спустя, после открытия первой в России железнодорожной станции в Павловске в 1838 году, царь Николай I с целью привлечения публики к новому виду транспорта приказал учредить рядом с ней похожий развлекательный центр. В нём точно также проходили балы и концерты, действовал ресторан. Со временем слово трансформировалось в «вокзал» и утеряло своё первоначальное значение.

Неудивительно, что успешный менеджер быстро навлёк на себя неудовольствие властей. Градоначальник Москвы князь Прозоровский обвинил Меддокса в том, что здание театра было построено с нарушением плана и к тому же расходы на строительство были превышены почти на треть. Вторым обвинением было то, что артисты государственного театра также работали в частном заведении Меддокса, которое он открыл на Таганке. В итоге Меддокс был вынужден передать свой бизнес под государственную опеку и уйти из Петровского театра. Без своего директора театр просуществовал ещё четыре года, пока в 1805 году не сгорел из-за халатного обращения с огнём. Несколько лет спустя старый театр был реконструирован, и на его основе возник всемирно известный Большой театр.

Из-за существования госмонополии на театральные представления частные инициативы в этой сфере долго не появлялись. При этом государственные театры со временем начинали работать себе в убыток. Менеджеров, сравнимых с Меддоксом, не было, а дворяне стали организовывать собственные театры, которые порой были лучше государственных. В поместьях и частных домах ставились экспериментальные спектакли, хозяева отправляли своих актёров на заграничные стажировки. В начале XIX века при работе пяти главных государственных площадок (Большого и Малого в Москве, Александрийского, Мариинского и Эрмитажного в Петербурге) действовало 173 дворянских театра. Актёры Императорских театров тоже не были в восторге от текущей политики. Так, любого из них могли отправить в командировку в другой казённый театр, безотносительно личных дел и занятости. Репертуаром полностью распоряжались власти, что сказывалось и на творческой, и на финансовой самостоятельности артистов.

Изменения в существующем положении начались в эпоху модернизации России в правление императора Александра II (1855–1881). Улучшение путей сообщения и увеличение мобильности населения порождали спрос на отдых и развлечения. Это способствовало формированию независимых театральных коллективов. Самой распространённой формой стало паевое товарищество, где актёры вносили вклад в первоначальный капитал и финансировали деятельность театра в дальнейшем, получая за это соответствующую долю, а затем в соответствии с такой долей делили прибыль. Так начали формироваться первые русские антрепризы. Они были самые разные: единоличные, товарищеские, городские, земские.

Существовали также предприятия частных музыкальных обществ, которые отдалённо напоминали сегодняшние музыкальные исполнительские коллективы. Так было, к примеру, с нижегородской антрепризой Фёдора Смолькова — одной из первых подобного рода в России. Долгое время Смольков работал чиновником и получил хороший административный опыт. Выйдя в 1857 году в отставку, он организовал свою антрепризу, сам искал артистов, работал с ними, разрабатывал репертуар, исходя из интересов публики, договаривался с площадками, организовал собственный костюмерный цех, — словом, был, по сегодняшним меркам, полноценным гастрольным продюсером. Сначала дела шли успешно, однако Смолькова подвела его жадность: большую часть прибыли он забирал себе, тогда как артистам платил мало. В результате артисты разорвали с ним контракты.

Гораздо успешнее в этом плане был Фёдор Корш. По профессии он был адвокатом, однако театр составлял его большое увлечение. Знаковым для него стал 1882 год, когда по указу Александра III была ликвидирована государственная монополия на театры. В этом же году Корш представил публике небывалый проект частного театра (до этого антрепренёрам приходилось искать площадки для выступлений). Проект заинтересовал фабриканта Александра Бахрушина, который согласился стать инвестором, и уже в 1885 году театр принял первых посетителей.

Фёдор Корш (слева) и Александр Бахрушин (справа) — создатели первого русского частного театра

Московский Театр Корша (Петровский переулок, 3). Сейчас в его здании располагается Театр наций

Чем отличался театр Корша от государственных театров? Во-первых, он действовал фактически в виде корпорации. Актёр был в ней наёмным служащим, получавшим не только зарплату, но и бонусы и проценты от дохода. Большое внимание владелец театра уделял командной работе. Актёры много времени проводили на совместных репетициях, вместе разучивали весь репертуар, учились подменять друг друга.

Наряду с этим Корш занимался постоянным мониторингом спроса, угадывая, что могло бы привлечь больше публики. Так, заметив, что зрителям нравятся лёгкие комедийные фарсы, Корш стал инкогнито посещать европейские театры, отсматривать спектакли, а после возвращения домой делать русскую локализацию иностранной пьесы ещё до того, как она приходила в Россию. За счёт подобного своеобразного «пиратства» Корш достигал большого количества премьер и, соответственно, притока публики. Одним из наиболее известных и удачных примеров подобного угадывания стала пьеса британского автора Брэндона Томаса «Тётушка Чарли», пользовавшаяся оглушительным успехом. По её мотивам уже в советское время был снят популярный телефильм «Здравствуйте, я Ваша тётя».

Несмотря на то, что Корша много критиковали за несерьёзность репертуара, именно доход от подобных пьес позволил впоследствии реализовать серьёзные постановки русской классики, которые стали для театра хорошей рекламой. Уделял Корш внимание и благотворительности: каждый месяц он рассылал тысячу бесплатных билетов в школы, чтобы учащиеся могли посетить организованные для них утренние спектакли. Не отказывался Корш и от других источников дохода — так, он сдавал помещения театра для постановок другим труппам.

Здание Московского Художественного театра (будущий МХАТ) в Камергерском переулке, дом 3

Успех Корша вдохновил других антрепренёров. В 1898 году два театральных деятеля — Константин Станиславский и Владимир Немирович-Данченко — учредили общедоступный театр в саду «Эрмитаж» на Каретном ряду, который вскоре получил название Московский Художественный театр. Характер нового заведения сразу проявился в его постановках — Станиславский ставил современных авторов (Чехова, Горького), не боялся остросоциальных тем. Доход театра полностью определялся продажей билетов (зал был рассчитан на восемьсот мест). Демократичные цены не раз угрожали финансовой стабильности предприятия. Учредителям повезло, что их театр привлёк внимание любителя искусства, одного из крупнейших коммерсантов того времени Саввы Морозова, который взял на себя оплату аренды. В 1902 году на деньги Морозова было построено новое здание театра в Камергерском переулке.

Яркий след в истории антрепризы оставил другой Савва — Мамонтов, железнодорожный магнат. В 1896 году при его покровительстве открылась Частная русская опера. С этой целью Мамонтов приобрёл у купца Солодовникова здание на Большой Дмитровке, которое было перестроено в пятиярусный театр вместимостью 2000 мест (для сравнения: в Большом театре было около 1800 мест). В труппу Мамонтова отбирались артисты-многостаночники: антрепренёру было важно, чтобы актёр мог не только играть, но и петь и танцевать. В качестве солиста новой оперы был приглашён молодой и ещё малоизвестный Фёдор Шаляпин, который получил в её стенах первую известность.

В этом здании, где сейчас расположен Театр Оперетты, располагалась Мамонтовская опера. Современный адрес: Большая Дмитровка, 6

Два года спустя, в 1898 году, Мамонтов выиграл тендер на реконструкцию старой гостиницы Челышева рядом с Кремлём. н а месте прежнего здания предприниматель задумал построить «Метрополь» — ультрасовременный развлекательный комплекс, включавший первоклассную гостиницу, ресторан, театр и фитнес-центр. Помимо этого, Мамонтов собирался перенести сюда свою оперу и расширить её до 3100 мест — таким образом частный театр стал бы почти вдвое больше расположенного через дорогу государственного Большого.

Как и в случае с Меддоксом за сто лет до этого, размах Мамонтова стоил ему появления ряда недоброжелателей в правительственной сфере. В 1899 году Дирекция Императорских театров переманила в Большой Шаляпина. Если у Мамонтова он получал 300 рублей в месяц (примерно 350 тысяч современных рублей), то к моменту революции Шаляпин имел в государственном театре 5 тысяч рублей в месяц (это больше, чем получал премьер-министр, и в современном выражении составляет примерно 6 миллионов рублей в месяц).

Савва Мамонтов — предприниматель и театрал. Портрет кисти Андерса Цорна

Вторым ударом по Мамонтову была инициированная в том же году следственными органами проверка его бизнес-империи, в результате которой предприниматель был арестован по обвинению в махинациях в рамках господрядов. Хотя суд в итоге оправдал Мамонтова, он был признан банкротом, а всё его имущество ушло на погашение долгов. Грандиозный проект «Метрополя» не был осуществлён — новые владельцы устроили только гостиницу и ресторан.

По сравнению с проектом Мамонтова «Метрополь», хотя и стал гостиницей премиум-класса, получился менее функциональным. Современный адрес: Театральная площадь, 2

Возросший интерес публики к шоу-программам способствовал развитию ещё одного сегмента зрелищного бизнеса — цирка. Традиционно в России цирковые представления были атрибутом ярмарок и в большинстве случаев действовали в виде шапито. Первый в Москве стационарный цирк был открыт на Рождество 1847 года французом Луи Сулье и располагался на Лубянской площади. По словам очевидцев, там был холод и плохое освещение, в результате чего это заведение потеряло привлекательность. Ошибки Сулье учёл другой предприниматель, отставной офицер Новосильцев, который открыл свой цирк в 1853 году недалеко от первого, рядом с Малым театром.

На месте цирка Новосильцева теперь возвышается Центральный универсальный магазин на Петровке, 2. Справа виднеется здание Малого театра (Театральный проезд, 1)

Бывший цирк Саламонского на Цветном бульваре. Здание XIX века было сильно перестроено в конце 1980-х годов. Современный адрес: Цветной бульвар, 13

Этот цирк сразу получил хорошие отзывы за уютную обстановку хорошее отопление и освещение. Выигрышным ходом было то, что владелец приглашал в постановки профессиональных актёров из соседнего Малого театра.

Начало александровской эпохи ознаменовало появление в Москве итальянских циркачей. В 1867 году эмигранты Карл Гинне, Гаэтано Чинизелли и Альберт Саламонский организовали первый цирк, имевший собственное здание (на его месте сейчас проходит туннель в районе Арбатской площади). Заведение начало набирать популярность, и компаньонам уже тяжело было делить полномочия между собой. В итоге Чинизелли уехал в Петербург, где открыл собственный цирк на Фонтанке, а Саламонский остался в Москве, где в 1880 году организовал новый цирк на Цветном бульваре, работающий до сих пор.

Давая объявления, Саламонский стремился заинтересовать зрителей всех возрастов и сделать программу максимально разнообразной

Именно Саламонскому принадлежит заслуга организации циркового представления как детского мероприятия (до этого считалось, что цирк — это развлечение исключительно для взрослых). По замыслу владельца в его цирке были организованы детские утренники, причём в стоимость билета был включён подарок. Обычно это был небольшой кулёк, куда складывались традиционные для того времени лакомства — засахаренные орешки и цукаты. Иногда к ним добавлялись небольшие сувенирные фигурки и прочие маленькие игрушки. На новогодней ёлке к ним добавлялись хлопушки. На праздники Саламонский устраивал специальные детские программы, в антрактах детей катали по арене на осликах и пони. Отличительной чертой цирка были тематические представления — к примеру, приглашённые американские артисты устраивали шоу на тему Дикого Запада. Цирк на Цветном бульваре пользовался высокой популярностью, а доходы от него позволили открыть цирки в Риге, Одессе и Берлине.

Бывший цирк Никитиных на Садовой (современный адрес — Триумфальная площадь, 2). Сейчас в нём расположен московский Театр Сатиры. Оригинальное здание в советское время было перестроено до неузнаваемости, однако цирковой купол сохранился

Наряду с цирком Саламонского в Москве пользовалось популярностью предприятие братьев Никитиных. В цирке Саламонского на Цветном бульваре места были строго ранжированы: партер для состоятельной публики, бельэтаж — для тех, кто попроще, а самая демократичная публика собиралась на стоячей галёрке. Никитины сделали ставку на доступность билетов и зрелищность программы. Сначала они арендовали здание старого цирка Гинне на Воздвиженке, а затем открыли свой на Большой Садовой улице. В отличие от Саламонского, который придерживался классической цирковой программы, основу которой составляли акробаты и наездники, в цирке Никитиных больше внимания уделяли эксцентрике и силовым номерам. Зрителям запомнились разноцветные фонтаны и аттракцион велофигуристов, а также «живые» пирамиды и жонглёры. Визитной карточкой цирка стали силачи: Никитины сотрудничали с такими знаменитыми борцами, как Иван Поддубный и Иван Заикин.

Конец XIX — начало XX века обозначил упадок классического театра. Антрепризы становились всё более рискованной затеей. Даже популярные пьесы приносили при месячном прогоне всего 600–800 рублей (примерно 700 тысяч при пересчёте на сегодняшний курс), большая часть из которых уходила на накладные расходы. Символом провала театрального предприятия стала история Московского Свободного театра, проработавшего один единственный сезон, 1913/1914 год. Антрепренёр Василий Суходольский привлёк для его организации астрономические 850 тысяч рублей (750 миллионов современных рублей!), что было сравнимо со сметой пяти многоэтажных доходных домов в центре Петербурга. Доход театра по результатам сезона составил всего 150 тысяч рублей (100 миллионов современных), что означало для его владельцев финансовый крах.

Напротив, в указанное время большой интерес получил лёгкий жанр — варьете, балет-кабаре и пантомима. Интерес публики к этим жанрам произрастал из общей популярности американской тематики в России в виду оживления российско-американских контактов. Символом этого стало открытие осенью 1886 года «Американского кафе» в самом центре Москвы, на Страстном бульваре. Заведение, где подавали чёрный кофе с донатами и другой выпечкой, было очень популярным — его даже рекомендовали путеводители по городу. Немалую часть посетителей составляли ученицы располагавшейся в том же здании 1-й женской гимназии, которые высматривали из окон своего кумира — композитора Сергея Рахманинова, снимавшего квартиру там же. Примечательно, что после революции Рахманинов переехал в США.

Федеральное агентство печати и массовых коммуникаций РФ (Страстной бульвар, 5). Раньше на первом этаже располагалось «Американское кафе», на втором и третьем — женская гимназия, а последний этаж сдавался под квартиры — до революции такое сочетание было возможным

Недалеко от «Американского кафе», в саду «Аквариум» (который сначала, следуя американской моде, называли «Чикаго»), открылся первый московский мюзик-холл. Его хозяином и директором был Фредерик Брюс Томас (в Москве его называли Фёдор Фёдорович).

Фредерик Томас родился в 1872 году в штате Миссисипи. Его родители в своё время были рабами, а после отмены рабства стали фермерами. Из-за конфликта с соседями, в результате которого был убит его отец, молодому Томасу пришлось бежать на Север. Там он работал посыльным в чикагских и бруклинских гостиницах, затем переехал в Европу, а в 1903 году попал в Россию.

Фредерик (Фёдор Фёдорович) Томас — самый успешный московский антрепренёр дореволюционной поры

После нескольких лет работы метрдотелем у Томаса появилась идея организовать в Москве нечто похожее на то, что он видел на Бродвее.

Вместе со своим компаньоном, бывшим метрдотелем Михаилом Царёвым, он взял в аренду разорившийся летний театр в саду «Аквариум» (он располагался по соседству от цирка Никитиных). После этого Томас около двух месяцев ездил по всей Европе, отсматривая шоу-программы и договариваясь с владельцами о возможности получить франшизу.

Вернувшись в Москву в апреле 1912 года, Томас вскоре представил публике новое заведение. Примечательно, что, давая рекламу мюзик-холла, владельцы противопоставляли его традиционному театру. Так, в тексте говорилось, что их заведение «даёт возможность развлечься и отдохнуть после утомительного делового дня, не напрягая внимания и нервов, как это приходится делать в театре, где часто зритель устаёт вследствие того, что приходится напряжённо следить за идеей и сюжетом пьесы». Важным моментом было то, что мюзик-холл был рассчитан «на семейную публику» и не содержал «ни одного номера, который мог бы кого-нибудь смутить или показаться сомнительным».

Так выглядел вход в сад «Аквариум» до революции

Московский мюзик-холл под управлением Томаса сочетал в себе ресторан, эксцентрическую шоу-программу, кабаре, выступление вокальных ансамблей, элементы стендапа. Представления обычно шли с 20:30 до 23:30. Новый формат развлечений произвёл на москвичей неизгладимое впечатление: уже в первом сезоне билеты не были доступны даже по предзаказу, а все столики были расписаны вперёд. К концу первого сезона мюзик-холл принёс совладельцам, в переводе на современные деньги, по миллиону долларов каждому. К моменту революции состояние Томаса достигло 10 миллионов долларов (по современному курсу), а сам он стал писаться «московским первой гильдии купцом».

На заре XX века у старых театральных площадок появился, наверное, самый серьёзный конкурент за их историю — кинематограф. Первый киносеанс состоялся в Париже в последние дни уходящего 1895 года, а уже весной 1897 года первые показы состоялись в России. В следующие двадцать лет, до самой революции, кинорынок стал в России самым развивающимся сегментом зрелищных развлечений. В 1917 году оборот российского кинобизнеса составил рекордные 200 миллионов рублей (4,2 миллиардов долларов по современному курсу). Для сравнения: сто лет спустя, в 2017 году, оборот российского кинорынка был примерно вдвое меньше.

В отличие от антрепризы, кинопроизводство развивалось в России на пустом месте. В то время ещё никто не знал, как и что снимать. Не было даже названия для нового развлечения. Само слово «кино» появилось много позже — сначала прокатные залы назвали «электротеатр». В просторечье они стали называться «электричка» (тогда это слово не означало электропоезд). В этом смысле неудивительно, что первые кинопродюсеры имели мало отношения к искусству. Тем не менее пустая ниша кинобизнеса оказалось настолько привлекательной, что уже в скором времени она обозначилась рядом громких имён.

Среди первых российских киномагнатов центральное место по праву занимает Абрам Дранков. Он родился и вырос в Крыму и рано начал заниматься бизнесом. Сначала он стал хозяином танцевальной студии, затем увлёкся фотографией и переехал в Петербург, где открыл сеть фотостудий. Дранков был первым, кто приобрёл зеркальную фотокамеру «Кодак» и начал снимать спортивные мероприятия. В скором времени он получил известность и был аккредитован для съёмок заседаний Госдумы. В 1907 году Дранков познакомился с кинематографом и новый вид искусства настолько увлёк его, что он немедленно приступил к организации кинопроизводства.

Рекламная афиша фильма «Стенька Разин» производства Дранкова

Фильмы Дранкова были очень разноплановыми. Для извлечения прибыли он мог снимать и остросоциальные ленты (о нравах московской Хитровки), и спортивную хронику (об автомобильных гонках в Одессе), и классику (первые русские экранизации Гоголя). Кроме того, Дранков был известен как первый российский папарацци. Именно ему принадлежат прижизненные съёмки Льва Толстого. Чтобы осуществить их, Дранков инкогнито приехал в Ясную Поляну и спрятался с камерой в парковом туалете. Примерно так же Дранков «охотился» на острове Капри на Максима Горького. Примечательно, что полиция запретила показ фильма о Горьком (он был политэмигрантом и «врагом государственности»), что только увеличило вал публики на сеансы.

Реклама фирмы Дранкова о «бесконкурентном снимке» графа Толстого

Эти ленты имели громадный успех у публики, и Дранков решился на масштабную постановку. В октябре 1908 года на российские киноэкраны вышел фильм «Стенька Разин», основанный на сюжете народной песни «Из-за острова на стрежень». Фильм, длившийся всего шесть минут, стал отправным для российской кинематографии. В нём впервые были применены длинные натурные планы и комбинированная съёмка — зрители верили, что в воду летит реальная княжна, хотя на самом деле это был монтаж с манекеном вместо актрисы. Для продвижения новой картины Дранков арендовал московский Манеж (!) и заказал саундтрек известному композитору Михаилу Ипполитову-Иванову, который сам дирижировал хором и оркестром на московской премьере.

Ханжонков (слева) и Дранков (справа) — два главных конкурента отечественного кинопроизводства

Оглушительный успех «Стеньки Разина» способствовал не только развитию бизнеса Дранкова, но и подвиг других предпринимателей попробовать свои силы на новом поприще. Среди них наиболее выдающимся стал Александр Ханжонков, отставной армейский офицер. Он открыл своё московское ателье практически одновременно с петербургским ателье Дранкова и быстро стал его главным конкурентом.

В отличие от Дранкова, занимавшегося по большей части лёгким жанром, Ханжонков начал с экранизации русской классики. Большой успех имели его ленты «Драма в таборе» (по поэме Пушкина «Цыгане», вышла в 1908 г.) и «Песнь про купца Калашникова» (по одноимённой поэме Лермонтова, выпущена в 1909 г.). Ханжонков стал первым, кто начал привлекать для своих фильмов государственное финансирование. Знаковым событием стал выход в 1911 году ленты «Оборона Севастополя» (к 55-летию завершения Крымской войны). Этот полуторачасовой исторический блокбастер стал первым полнометражным фильмом в истории российской кинематографии.

Афиша киевской премьеры «Обороны Севастополя»

Для создания массовки в батальных сценах использовались армейские части (как полвека спустя при съёмках «Войны и мира»). С помощью консультантов были воссозданы севастопольские укрепления, в фильме участвовали реальные ветераны боёв. За производством лично следил царь Николай II, он же стал первым зрителем. Громадный по тем временам бюджет ленты (около миллиона долларов на современные деньги) удалось окупить только путём продажи исключительных прав на прокат в регионах. Несмотря на это, «Оборона Севастополя» существенно укрепила имидж фирмы Ханжонкова.

Пока Дранков продолжал ориентироваться на взрослую аудиторию, Ханжонков начал снимать ленты для детей. В это время он начинает сотрудничать с Владиславом Старевичем, режиссёром обучающих фильмов о насекомых. По предложению Ханжонкова Старевич изготавливает кукольные фигурки, покадрово снимает их и монтирует. В результате в 1912–1913 годах фирма Ханжонкова выпускает на экраны сразу несколько объёмных мультфильмов — «Прекрасная Люканида», «Стрекоза и муравей», «Весёлые сценки из жизни животных» и другие, организуя детские сеансы по низким ценам. Так, билеты отпускались всего по 5–10 копеек (50–100 рублей в наши дни) и рассылались по школам. Как показывала касса, юные зрители проводили в кинотеатрах по четыре сеанса, а педагоги требовали «принять все меры к предохранению детей от вредного влияния кинематографа».

На месте здания Минэкономразвития РФ (1-я Тверская-Ямекая ул.,1) когда-то находилась киностудия Ханжонкова. Заделанные оконные проёмы в левом нижнем углу — это всё, что напоминает о существовании работавшего при студии кинотеатра «Пегас»

Стремительное развитие индустрии требовало становления соответствующего менеджмента. Если на первых порах кинозалы мало чем отличались друг от друга, то достаточно скоро они начали подстраиваться под интересы публики. Появились так называемые никельодеоны (по аналогии с американским «nickelodeon» — дословно «зрелище за пятак»). В них одну за другой крутили короткие ленты, и можно было прийти в любой момент. Впоследствии слово «Nickelodeon» стало названием американского детского телеканала с частой сменой мультфильмов и передач.

В бюджетных «электричках» стоимость билета зависела от удалённости места от экрана, при этом задние места были стоячими. Обычная цена составляла 15–20 копеек для детей и 30–50 копеек — для взрослых (в переводе на современные деньги в среднем 200 и 500 рублей). Там показывали в основном мелодрамы, дешёвые детективы, снятые на основе криминальной хроники, водевили, лёгкие ситкомы, такие как «Близорукая гувернантка» или «Кухарка-Геркулес».

Популярностью пользовались «Необыкновенные похождения корнета Савина» — первое российское реалити-шоу. В его основу ложились происшествия из жизни реального царского офицера Николая Савина — авантюриста, известного своей предприимчивостью. Армейская выправка и природный артистизм способствовали тому, что под обаяние Савина попадали все, с кем он сталкивался. Приехав в Италию, корнет представился коннозаводчиком, эмиссаром русского правительства по поставкам породистых лошадей. Получив крупный задаток от итальянского правительства, Савин сбежал в Болгарию, где выдавал себя за итальянского принца и настолько очаровал премьер-министра страны, что чуть не стал кандидатом на болгарский престол. Когда афера раскрылась, Савин перебрался в Нью-Йорк, где снял роскошный особняк, представляясь главным инженером Транссибирской магистрали, который искал строительных подрядчиков. Получив большое количество заявок и авансов, Савин сбежал на Кубу, где, выдавая себя за американского банкира, занялся махинациями с землёй. Эти и многие другие сюжеты, хотя и происходили в реальности, были настолько невероятными, что становились основой для фильмов, и за похождениями Савина следила вся Россия.

Существовали также «кино-паласы» — кинотеатры с более качественным репертуаром. Их отличала роскошная отделка, наличие ресторанов и кафе. Во многом они были ориентированы на семейные просмотры, поэтому в них организовывались детские комнаты и разные дополнительные развлечения. Кинотеатры обычно открывались в 14 часов (в праздники — в 13 часов) и работали до 23 часов. Любопытно, что в нерабочее время кинотеатр мог выполнять функции кафе, получая дополнительную прибыль за счёт бизнес-ланчей и семейных праздников.

К моменту революции в России действовало 4 тысяч кинотеатров (для сравнения: в 2016 году их было менее 1200). Среди них были как маленькие провинциальные зальчики на сто человек, так и монстры, такие как московский «Великан» (был разрушен во время бомбардировок Москвы в 1941 году, сейчас на его месте стоит Добрынинский универмаг). Открытый в конце 1913 года, он вмещал две тысячи человек — больше, чем Большой театр!

Старого «Великана» уже давно нет: по его адресу (Коровий вал, 1а) возвышается универмаг «Добрынинский»

«Арс» — популярная московская «электричка» на Тверской улице. Открылась в 1915 году. В наши дни — драмтеатр им. Станиславского. Современный адрес: Тверская ул., 23

Согласно статистике, ежедневно кинотеатры посещало 2 миллиона человек, а на каждый купленный театральный билет приходилось 10–12 киношных. Профессия киномеханика становилась модной и прибыльной — он получал в месяц 120 рублей (примерно 100 тысяч современных рублей). Рекламные приёмы «электричек» напоминали современные: «дамы бесплатно», «только для мужчин», «несомненная сенсация», «грандиозная картина», «роскошный боевик».

Кинотеатр первой категории «Колизей». Открылся в августе 1914 года. В наши дни — театр «Современник». Современный адрес: Чистопрудный бульвар, 19а

Расцвет русского кинопроизводства пришёлся на годы Первой мировой войны. Его стимулировали временные ограничения на ввоз иностранных фильмов (до войны они ввозились беспошлинно и порой стоили дешевле отечественных). Если в 1914 году в России сняли 230 фильмов, то в 1916 — уже 500. Гонорары звёзд экрана были сравнимы с жалованием министров.

Кинотеатр премиум-класса «Кино-Палас» на Ордынке. Открылся в 1913 году. Сейчас — филиал Малого театра. Современный адрес: Большая Ордынка, 69

Этот процесс, однако, имели обратную сторону. Так, военное время ознаменовалось повсеместным появлением фирм-однодневок, штамповавших по две-три ленты в день, отмывая деньги. Снимали в гаражах, подвалах, на частных квартирах. Среди владельцев ателье ходил анекдот, основанный на реальных событиях, о владельце борделя у Киевского вокзала, который параллельно снимал там соответствующие фильмы. Агенты кинофирм не гнушались контрафакта, представляя немецкие картины как американские. Особым спросом в дни войны пользовались боевики и развлекательные фильмы.

«Художественный» — старейший действующий московский кинотеатр у Арбатских ворот. Не менял свои функции с момента открытия в 1909 году

Билет на сеанс в «Художественном» времён Первой мировой войны

Революционные события сначала никак не повлияли на российскую зрелищную индустрию. Антрепренёры продолжали организовывать гастроли и заключать контракты, мюзик-холлы готовили новые программы, снимались новые фильмы. Перемены начались весной-летом 1918 года, когда началась национализация бизнеса. К тому времени большинство предпринимателей старого поколения умерло, а судьба более молодых сложилась по-разному. Так, Ханжонков остался в Москве и работал консультантом в своей бывшей компании. Из-за болезни он был вынужден рано выйти на пенсию и уехать в Крым, где и умер в 1945 году. Продолжили свою карьеру на родине Станиславский и Немирович-Данченко: из предпринимателей они превратились в официальных корифеев советского театрального искусства. Цирк братьев Никитиных бал национализирован, а сами они умерли в годы Гражданской войны.

Реклама из журнала «Проектор» за 1916 год

Дранков и Томас в ходе Гражданской войны попали в Стамбул, где первый открыл парк развлечений, а второй — ночной клуб. В скором времени Томас умер от болезни, а Дранков перебрался в США. Поселившись в Лос-Анджелесе, он открыл фирму по производству фотоаппаратуры и сотрудничал с Голливудом. Роднило их всех то, что начинать каждый раз приходилось с чистого листа: бурное развитие рынка не предвещало ничего плохого, и все свои капиталы предприниматели держали в России, а, значит, вместе с революцией они потеряли их целиком и полностью.

Вместе с тем русская антреприза и индустрия развлечений сильно повлияла на организацию подобных мероприятий в Советском Союзе. Московский мюзик-холл возродился в 1922 году в национализированном цирке Никитиных. Спектакли советских оперных театров и цирков стали известны далеко за пределами страны, а кино по-прежнему осталось любимым досугом. В каком-то смысле традиции предпринимательства в зрелищной сфере способствовали коммерческому возрождению отрасли в постсоветскую эпоху.

С восшествием на престол императора Петра Великого в самом конце XVII века для России началась эпоха стремительной модернизации. В страну начали попадать новые идеи, материалы и технологии. Усиление межгосударственных контактов и взаимный интерес к различным бизнес-проектам требовали подготовки специалистов самого разного профиля. Всё это выдвинуло на первый план вопрос о распространении информации и знаний. Таким образом, насущные задачи определили будущее развитие и рост целой отрасли — книгопечатания.

До петровской эпохи издание книг в российском государстве было ориентировано практически исключительно на внутренний рынок, который при этом был очень ограниченным. Книги являлись штучным товаром, доступным лишь государственным службам и очень обеспеченным людям. Известно, что один из бояр Романовых, желая подарить сыну книгу, отдал за пергаментное издание, инкрустированное драгоценными камнями, несколько деревень. Старый русский алфавит был сложен и не приспособлен для массового распространения книг. Кроме того, долгое время существовала серьёзная конкуренция между печатниками и переписчиками, которые не хотели лишаться выгодных заказов и постоянно обвиняли типографов, что они ведут «грязный» бизнес, изготовляя антицерковные издания.

Тем не менее необходимость распространения книжного слова понимал уже дед Петра I, царь Михаил. Он приказал организовать в Москве большую государственную типографию (часть её комплекса сохранилась до сих пор во дворах между Никольской улицей и Театральной площадью), где печатались книги по истории и иностранным языкам. Отец будущего императора, Алексей Михайлович, учредил первое в России министерство печати — Приказ книгопечатания — для расширения ассортимента и насыщения книжного рынка.

Примечательно, что дед и отец Петра понимали, что распространение информации не ограничивается только лишь книгами. По приказу царя Михаила Фёдоровича с 1621 года в России стала выходить первая газета — «Куранты» (от англ, current — текущий, актуальный). Материалы издания составляли дайджесты из европейской прессы и заметки иностранных корреспондентов. Газета выходила до начала XVIII века и в основном была посвящена международным отношениям. Царь Пётр предложил новый формат издания, и с 1703 года газета продолжила существовать под хорошо известным названием «Ведомости». Теперь она касалась не только международной, но и деловой проблематики. Интересно, что в первом же номере новой газеты появилось такое сообщение: «Из Казани пишут: на реке Сок нашли много нефти, от чего чают немалую быть прибыль Московскому государству».

«Геометрия, по-славянски землемерие» (1708) — первая русская книга, изданная с использованием «гражданского» шрифта

Для стимулирования книгоиздания Пётр I ввёл единый «гражданский» алфавит. Из него убрали устаревшие и неиспользуемые буквы, что значительно облегчило работу на печатном станке.

Тем не менее долгое время в России не существовало массового книжного рынка и соответствующего сегмента предпринимательства. Это было связано с тем, что значительная часть населения оставалось неграмотной. Школьное образование с петровских времён было ориентировано по большей части на получение технических специальностей. Общеобразовательные школы начали появляться только в конце правления Екатерины II в 1782–1783 годы. Не способствовала распространению знаний и внешнеполитическая обстановка: три русско-шведских и четыре русско-турецких войны только в XVIII веке. На государственную поддержку издательских инициатив денег порой просто не было. Книгопечатание, таким образом, было адресным, по большей части ориентированным на дворянство и зажиточных горожан. Неудивительно, что в 1770-х на всю Москву было всего два книжных магазина с оборотом 10 тысяч рублей. По меркам индустрии такой оборот был очень небольшим, учитывая, что хорошая лошадь стоила 200 рублей, а крепостной крестьянин — 400 рублей.

Основу книжного ассортимента составляла переводная художественная литература и книги практического применения (домоводство, кулинария, товароведение). Так, популярностью пользовались напечатанные в Москве «Новейшая и полная поваренная книга» в двух частях (1790–1791) и «Словарь коммерческий, содержащий познание о товарах всех стран, и названиях вещей главных и новейших, относящихся до коммерции» (1790).

Екатерина II питала особую слабость к книгам и литературной деятельности. Сразу после восшествия на престол в 1762 году она приобрела библиотеки знаменитых французских просветителей — Дени Дидро и Вольтера, а в 1795 году по её повелению в Санкт-Петербурге была основана Императорская публичная библиотека (сейчас — Российская национальная библиотека).

Пример книжной продукции екатерининского времени

Императрица покровительствовала авторам и издателям. Среди её протеже были Иван Глазунов, основатель династии книгоиздателей, крупнейший просветитель того времени Николай Новиков и молодой, ещё неизвестный Иван Крылов. В свободное время императрица сама бралась за перо: она сочиняла как стихи и сказки, так и статьи по государственному управлению и торговле. По словам государыни, «торговля оттуда удаляется, где ей делают притеснение, и водворяется там, где её спокойствия не нарушают», в свете чего государство должно было «держать точную середину между таможнею и торговлею, и делать такие распоряжения, чтоб сии две вещи одна другой не запутывали».

Таким образом, как можно видеть, даже в конце XVIII века книгопечатание поддерживалось энтузиастами и коронованными особами, а книжной индустрии в современном понимании ещё не существовало. Тем не менее интерес к производству и распространению знания подталкивал книжную отрасль к развитию. По данным на 1802 год, в Москве было уже двадцать книжных магазинов с оборотом 200 тысяч рублей. Для сравнения: среднее жалование чиновника составляло 400 рублей в год. Таким образом, их число увеличилось за тридцать лет в десять раз, при этом в первой четверти XIX века упор делался на гуманитарные науки, медицину и математику. Появлению новых издательств и выпуску книг способствовали правительственные мероприятия по открытию университетов в разных частях империи и введение достаточно либеральных цензурных правил.

Поскольку индустрия всё ещё не была массовой, существовало лишь несколько типографий, где авторы могли опубликовать свои труды. Ощущая возрастание спроса и расширение рынка, владельцы книжных магазинов (книгопродавцы, как их тогда называли) постепенно начали сами печатать предлагаемые рукописи, если видели, что могут извлечь из них финансовую выгоду. При этом всю прибыль от выпуска книги получал издатель, тогда как автор должен был довольствоваться тем, что его работа просто увидела свет.

Печатный станок, которым пользовались в XIX веке

Те авторы, которые сейчас считаются классиками и изучаются в рамках школьной программы, в своё время не только ничего не получали от публикации своих сочинений, но и вынуждены были искать средства для их печатания. К примеру, для издания стихов Василия Жуковского была организована краудфандинговая площадка. Для этого давалось объявление в газетах, что куратор проекта (в данном случае знакомый Жуковского, чиновник) собирает добровольные взносы на публикацию сочинений поэта. Эта практика существовала и в дальнейшем. Что касается авторов-помещиков, то они не получали никаких дивидендов от издания — считалось, что они публиковали свои сочинения в качестве хобби, а не с целью заработка.

Реальным заработком для литератора в то время были переводы. В России начала XIX века была особенно популярна европейская приключенческая и историческая литература. Поскольку французский язык знали все образованные люди, переводчики стремились найти свою нишу за счёт других языков. Так, Жуковский, понимая, что много на стихах не заработает, в 1806 году выпустил русский перевод «Дон Кихота». Друг юности Пушкина поэт Вильгельм Кюхельбекер, чьи стихи не брал вообще ни один издатель, занимался переводами Шекспира. Тенденция оказалась долговременной: Пушкин, сочиняя в 1830 году свои «Маленькие трагедии», чтобы более успешно их сбыть, маскировал их под переводы английских авторов. Журналист Осип Сенковский, по специальности учёный-ориенталист, занимался переводами с арабского и персидского языков, и за счёт этой экзотики сделал огромное состояние, позволившее ему безбедно жить до самой смерти.

Ситуация начала меняться по мере формирования в России прослойки профессиональных литераторов. Сотрудничество издателя и автора постепенно становилось паритетным. Так, автор должен был сам оценить свой труд в денежном выражении, а издатель после выпуска книги получал комиссию (обычно она составляла 10–15 %). Существовавшая конъюнктура весьма точно нашла отражение в известном стихотворении Пушкина «Разговор поэта с книгопродавцем»:

Поэма, говорят, готова, Плод новый умственных затей. Итак, решите; жду я слова: Назначьте сами цену ей. Стишки любимца муз и граций Мы вмиг рублями заменим И в пук наличных ассигнаций Листочки ваши обратим…

Возрастание самостоятельности авторов и формирование гонорарной системы, распространение грамотности и рост разборчивости читающей публики заставляли игроков книжного рынка более тщательно подходить к выпуску продукции. Так, в начале XIX века в издательстве графа Николая Румянцева (его личная книжная коллекция легла в основу будущей Библиотеки имени Ленина) впервые появились отделы дизайна и маркетинга. Для привлечения публики в издательстве экспериментировали со шрифтами и форматами, придумывали элементы оформления и переплёта. В дальнейшем ответственное лицо договаривалось с книгопродавцами, готовыми взять книги на комиссию, как будет разделена прибыль между сторонами. Работа специалистов оплачивалась самим Румянцевым, который нередко выступал в качестве мецената и для авторов.

Стремясь привлечь потребителя, российские издатели, возможно, сами того не ощущая, способствовали сегментированию рынка. Появились первые образцы детской литературы, энциклопедии, издания по красоте и здоровью. Книжные проекты носили пышные и броские названия в духе того времени. Для детей выходил многотомный «Детский музеум, или собрание изображений животных, растений, цветов, плодов, минералов, одежд разных народов, древностей и других предметов, служащих для наставления и забавы юношества» (1815–1829). Тем, кто увлекался гомеопатией, книжные магазины предлагали «Домашний лечебник, заключающий в себе средства, как достигать здоровой, весёлой и глубокой старости, предохранять здравие надёжнейшими средствами и пользовать болезни всякого рода» (1825). Для рачительных хозяев выпускался «Новый опытный сельский управитель, приказчик и эконом, или самонужнейшие и обстоятельные наставления о управлении деревнями, крестьянами, земледелием» (1825).

Обложка старинного сонника.

В указанное время возник и начал быстро набирать обороты рынок развлекательной и «жёлтой» литературы. Лёгкое чтиво в нём сочеталось с толкователями снов и сборниками гороскопов на каждый день. По свидетельствам издателей, подобная продукция расходилась «на ура», тогда как серьёзные издания могли годами пылиться на складах и потом продавались на вес в качестве обёрточной бумаги.

Таким образом, к концу первой четверти XIX века в России существовал устойчивый книжный бизнес и разветвлённый рынок. Уже появились те сегменты литературы, которые хорошо известны и в наши дни (детская и семейная литература, учебники и книги по ведению хозяйства, бульварные издания). Тем не менее литераторы всё ещё были вынуждены подстраиваться под финансовые интересы конкретного издателя. Тенденции интереса к определённой теме могли длиться десятилетиями в ущерб другим, из-за чего авторы теряли интерес к написанию, а издательства — к публикации новых книг.

Титул старинного сборника анекдотов

Наряду с многообразием продукции стали появляться первые маркетинговые стратегии книжного бизнеса. К примеру, московская книжная торговля Николая Мамонтова организовала для своих клиентов гибкую систему скидок в зависимости от суммы покупки. Эту систему впоследствии заимствовали и другие фирмы. Издательства стали практиковать принцип «при покупке одной вторая — в подарок» и отпуск изданий в кредит. Борьба за клиента порождала новаторские подходы. Так, петербургское издательство Адольфа Плюшара в 1830–40-е годы впервые на российском книжном рынке запустило в продажу дешёвые сборники анекдотов и загадок — небывалый доселе формат.

Для привлечения публики Плюшар первым в России разработал концепцию наружной щитовой рекламы, однако предложенная им концепция тогда не была введена. Большие вывески на магазинах впоследствии действительно использовались, но Плюшар предложил новаторскую по тем временам систему, практически идентичную той, что мы видим сейчас — большие рекламные табло на мачтах над улицами и трассами.

Формирование единого книжного рынка в России выявило два главных издательских центра страны — Санкт-Петербург и Москву. С обеими столицами связаны имена крупнейших предпринимателей в области книжного бизнеса — петербуржца Александра Смирдина (1795–1857) и москвича Ильи Глазунова (1786–1849). Каждый из них придерживался собственной идеологии и стратегии предпринимательства. Так, Смирдин делал ставку на самых известных и кассовых авторов. С ним сотрудничали ведущие литераторы своего времени, среди которых были Пушкин, Крылов и Гоголь. Чтобы привлечь их к работе, Смирдин установил необычайно высокую гонорарную ставку, доходившую до 200 рублей за лист (за эти деньги можно было на год снять в столице приличную квартиру). Прибыль издатель планировал извлекать за счёт массовых тиражей и доступности своей продукции. Тем не менее подобный подход себя не оправдал, и в 1848 году Смирдин был объявлен банкротом.

Александр Смирдин пытался вывести российское книгоиздание на принципиально новый уровень

Каковы были главные ошибки предпринимателя? Во-первых, ему недоставало грамотной маркетинговой стратегии. С другой стороны, его подвело невниманию к спросу. Дело довершили чрезмерное доверие к авторам и сочетание высоких гонораров и высоких же накладных расходов на выпуск книг.

В середине XIX века новой тенденцией рынка, насыщенного серьёзной литературой, стала информационно-развлекательная направленность. В этом смысле Плюшар одним из первых уловил тренд. Журнал Смирдина «Библиотека для чтения», где печатались ведущие авторы своего времени, не спас от краха даже приглашённый в качестве кризисного менеджера Осип Сенковский, имевший большой опыт редактирования именно юмористических изданий. Ещё одним ударом по бизнесу Смирдина стала изменившаяся конъюнктура. Устав зависеть от издателей, авторы стали сами печатать свои произведения, открывая газеты и журналы. В 1836 году Пушкин зарегистрировал журнал «Современник», печатавший литературные новинки и статьи на общественно-политическую тематику. В это же время популярный писатель Фаддей Булгарин не без успеха издавал газету «Северная пчела», по сути, первый российский таблоид. Монополия издателей, таким образом, была поколеблена рядом европейских и американских писателей. Впоследствии представители этого торгового семейства занялись общественной деятельностью, а один из москвичей Глазуновых даже стал главой Санкт-Петербурга.

Монотип — печатный станок, более близкий к современным образцам

Соперничество двух столиц продолжалось и в новые времена, когда в тренде оказалась литература по естественным и общественным наукам. Книжная индустрия вновь оказалась связана с двумя именами — москвича Маврикия Вольфа (1825–1883) и петербуржца Адольфа Маркса (1838–1904). В отличие от своих предшественников, это были предприниматели другого склада. И Вольф, и Маркс изначально получили профильное образование в Европе. Оба издателя отводили большое внимание рекламе, исследованиям рынка и высокому качеству полиграфии.

Магазин Глазуновых на рубеже веков располагался в этом здании между Петровкой и Неглинной. Современный адрес: Петровские линии, 1

Глазунов, в отличие от Смирдина, пошёл по другому пути. Он начал сотрудничать с Министерством просвещения, печатая школьные учебники. Одновременно Глазунов предоставил свою сеть распространения продукции Академии наук. Исполняя подряды в рамках госзаказа, издатель не забывал и о собственной прибыли. Именно семья Глазуновых стала выпускать доступную переводную литературу и впервые познакомила читающую Россию с

Два вечных конкурента — издатели Маврикий Вольф (слева) и Адольф Маркс (справа)

Для привлечения клиентуры лидеры книжного рынка проводили имиджевые кампании. Так, Вольф в 1861 году основал первый в России научно-популярный иллюстрированный журнал современного типа — «Вокруг света». Журнал специализировался на публикации путевых заметок, сообщений о географических открытиях и этнографических очерках. Такой формат быстро завоевал популярность: «Вокруг света» выпускался и в советское время, существует он и сегодня.

Бывший книжный магазин Вольфа на Кузнецком мосту. Современный адрес: Неглинная, 10

Стремясь опередить конкурента, Маркс в 1869 году зарегистрировал ещё один иллюстрированный журнал — «Ниву». Именно она стала символом массового издания в дореволюционной России, что нашло отражение в ряде произведений российских писателей — от Чехова до Ильфа и Петрова. За тридцать лет, между 1869 и 1899 годами, «Нива» увеличила тираж в двадцать (!) раз — с 10 до 200 тысяч экземпляров и обошла по распространённости и популярности «Вокруг света». В чём был секрет успеха журнала? Маркс, проанализировав рынок, в рамках журнала стремился угодить всем. Для интеллектуальной публики предлагались собрания сочинения русских классиков (после оформления подписки на «Ниву» их можно было получить бесплатно). Для детей и юношества журнал предлагал богатый иллюстративный ряд. Женщины в качестве приложения к «Ниве» получали выкройки «новейших парижских мод».

Один из первых выпусков знаменитой серии «Жизнь замечательных людей»

Вторая половина XIX века в целом стала временем серьёзной конкуренции издателей. Многие из них сходили с дистанции в процессе гонки за потребителем. Так, завершил своё существование пушкинский «Современник», который после смерти основателя издавал Николай Некрасов. Та же участь постигла влиятельный в своё время журнал «Сын Отечества». Их минусом стала слишком серьёзная направленность. И наоборот, в 1860-е годы пошла в гору карьера петербургского издателя Флорентия Павленкова. Основанная им серия увлекательных биографий «Жизнь замечательных людей» существует и в наши дни.

Рассказ о дореволюционной книжной индустрии в России не может обойтись без Ивана Дмитриевича Сытина (1851–1934), вероятно, наиболее известного и талантливого предпринимателя той поры. Его предпринимательская и личная судьба могла бы стать основой для одного из романов Теодора Драйзера. Уроженец глухого костромского села, имевший за плечами всего три класса школы, Сытин приехал в Москву с несколькими рублями в кармане и устроился работником в книжную торговлю на Маросейке. Первые годы он жил там же, в подсобке, следя за отпуском товара. Владелец магазина, купец Шарапов, увидев расторопность и исполнительность молодого сотрудника, назначил его помощником приказчика (менеджером), затем приказчиком (старшим менеджером), а вскоре и управляющим.

Иван Сытин, владелец крупнейшей издательской группы в дореволюционной России

Новым стимулом в карьере Сытина стала его женитьба на дочери купца Соколова. Получив за ней хорошее приданое, Сытин вложил его в первый собственный бизнес — издание открыток и карт боевых действий шедшей в то время русско-турецкой войны 1877–1878 годов. Предприятие оказалось успешным: на заработанные деньги Сытин в 1879 году арендовал помещение на Пятницкой улице и установил там небольшую печатную машину. Впоследствии на этой основе возникнет одна из лучших типографий России.

Первый магазин Сытина, открытый в этом здании на Кузнецком мосту в 1884 году. Современный адрес: Кузнецкий мост, 7

Можно сказать, что Сытин впитал в себя весь опыт своих предшественников. Ощущая нехватку образования, он ездил стажироваться в Европу, чтобы затем самому обучать своих сотрудников. Для улучшения качества печати Сытин приобретал лучшие образцы полиграфической техники из Великобритании, Германии и США. Применялись и технические хитрости: так, в распоряжении Сытина было оборудование с гальванопластическими копиями текста и картинок — так их было легче и быстрее воспроизводить при переизданиях.

Наряду с этим впервые в истории России издатель стал пробовать себя в роли медиамагната. Сытин поглотил журнал «Вокруг света» и организовал собственный печатный холдинг. Издаваемая им газета «Русское слово» быстро завоевала популярность: к началу революции её тираж превышал миллион экземпляров.

Сытин приобретал для своих типографий новейшие образцы печатных машин

Если раньше предприниматели сосредотачивались на каком-то отдельном сегменте спроса, Сытин был поистине всеяден. Он издавал учебники и настольные календари, классику и беллетристику, афиши и энциклопедии — словом, всё, что могло пользоваться спросом. За короткий срок Сытин организовал широчайшую сеть книжных магазинов по всей империи — от Иркутска до Варшавы и даже начал открывать представительства за рубежом. Создавая сотни новых рабочих мест, Сытин привлекал таких же, как он, вчерашних провинциалов. Так, на складе типографии Сытина после своего приезда в Москву трудился грузчиком Сергей Есенин. Всего к началу 1917 года на сытинских предприятиях работало 1400 человек — небывалое по тем временам количество для полиграфической сферы.

На Маросейке, в том месте, где Сытин когда-то начинал свою деятельность, он построил здание головного офиса. Здание до сих пор используется как офисное, в нём расположились 26 муниципальных, благотворительных и частных организаций. Современный адрес: Маросейка, 7/8, стр. 1

По воспоминаниям современников, в Сытине сочетались черты прагматичного предпринимателя и мецената-благотворителя. С одной стороны, он использовал для поддержания своей бизнес-империи средства, ранее нехарактерные для купечества.

Так, в 1887 году воспользовавшись тем, что истёк срок авторских прав на произведения Пушкина, Сытин издал их массовым тиражом по очень низкой цене — 80 копеек, против прежних пяти рублей.

Наборщики в сытинской типографии

Книжный магазин Сытина на Никольской улице

Подобный демпинг вызвал недовольство других игроков рынка, однако спрос, по словам Сытина, превысил «самые его смелые ожидания». Первым из издателей Сытин начал напрямую работать с владельцами бумажных производств, сразу получая готовую продукцию с неплохой скидкой за приобретённые объёмы.

Сытин разбирался и в политике, используя, за счёт выполнения госзаказа, противоречия групп интересов. Так, выполняя армейский заказ по пиару посредством издания многотомной «Военной энциклопедии», Сытин обезопасил себя от нападок цензурного ведомства и духовенства. Огромные капиталы позволяли Сытину поглощать мелкие убыточные кампании, чтобы использовать их базу в своих интересах. К концу 1916 финансового года таких капиталовложений было сделано на астрономическую сумму 2,2 миллиона рублей (для сравнения: зарплата министра составляла 18 тысяч рублей в год, а доходный дом в центре Москвы можно было купить за 100 тысяч рублей).

На Тверской располагался центральный книжный магазин сытинской фирмы, типография и склад. Последние этажи дома занимал сам хозяин с семьёй. Кабинет Сытина находился за правым круглым окном четвёртого этажа. Сегодня здание, как и офис на Маросейке, занимают различные фирмы и организации. Современный адрес: Тверская, 186

Вместе с тем Сытин занимался распространением грамотности и знаний, был попечителем библиотек и членом ряда благотворительных обществ. По воспоминаниям его сотрудников, в компании действовала ссудная касса, где каждый член корпорации мог получить беспроцентный кредит, причём нередко Сытин в итоге прощал непогашенные кредиты должникам.

Перед революцией фирма Сытина была самым известным и крупным предприятием своей отрасли России. Сытинские издания продавались и читались по всей стране, а его магазины стали одним из символов эпохи. В мае 1916 года Сытин одержал своеобразную победу в столетнем конкурировании Москвы и Петербурга как издательских центров. Тогда он приобрёл контрольный пакет акций петербургской компании Маркса. Русско-азиатский банк, занимавшейся финансовой стороной сделки, получил небывалую комиссию — 15 тысяч золотых рублей. Об этом событии даже писала «New York Times».

Пай сытинской медиагруппы

Компания Сытина фактически была готова выйти на первую публичную продажу акций, однако все планы смешала сначала Февральская, а затем Октябрьская революции. Частная книжная торговля и частные газеты были ликвидированы и подчинены советским и партийным органам. Все предприятия Сытина были национализированы, но его авторитет был настолько велик, что ему оставили в собственности элитную квартиру в центре Москвы и назначили директором его же бывшего издательства. Сытин, хотя и исполнял свои обязанности добросовестно, переживал о потере бизнеса. Будучи пожилым человеком, он заболел и в 1934 году умер в своей квартире на Тверской.

В 1913 году Россия занимала первое место в мире по выпуску печатной продукции, уступая по ассортименту только Германии. По статистике тогда в России было выпущено 34 тысячи наименований тиражом порядка 120 миллионов экземпляров. Уже в то время на российском рынке были представлены все сегменты книжной продукции, а обороты насчитывали миллионы рублей. Книжный магазин современного типа стал частью культурного и делового городского ландшафта. Существующие в наши дни образцы и традиции книжного предпринимательства во многом были заложены ещё до русской революции. Своеобразный возврат к ним происходит в форме современных книжных серий, проектов и ярмарок. К сожалению, после революции Россия уже больше никогда не возвращалась на первое место в мире по выпуску книг.

В 1930-е годы в своём знаменитом романе «Мастер и Маргарита» Михаил Булгаков устами одного из главных героев, Воланда, сетовал, что москвичей испортил квартирный вопрос. Так автор одновременно отразил своё удручающее бытие в коммунальной квартире и стремительное развитие столицы, которой отчаянно не хватало жилых площадей.

Этот вопрос, однако, был далеко не нов. Москва испытывала жилищный кризис ещё в те патриархальные времена, когда лишь малая часть городских строений была каменной. Уже тогда на волне спроса возникла идея строить дома с дальнейшей целью сдавать их под жильё. Именно поэтому «доходный дом» (то есть здание, изначально предназначенное для извлечения прибыли посредством сдачи площади) не был атрибутом конца XIX — начала XX века. Ассоциация с этим периодом возникла из-за того, что тогда появились самые знаменитые образцы городской архитектуры «доходников».

Само понятие возникло в XVIII веке и претерпело с течением времени определённые изменения. Первоначально доходным называлось любое здание, площади которого сдавались. Поскольку людей в городах было ещё не очень много, активного спроса на жильё не было. Напротив, в то время интерес вызывали скорее нежилые постройки — лавки, магазины, склады. Эпоха первых Романовых (от Петра I до Елизаветы Петровны) характеризовалась заметным усилением внешних связей России. Немаловажное место здесь занимала торговля, как с Европой, так и с Азией. Примечательно, что, благодаря своему географическому расположению, Москва стала торговой столицей страны — через неё шли главные магистрали с Запада на Восток, по которым двигались товары. Это способствовало возрастанию спроса на торговые площади.

Один из первых доходных домов Москвы — палаты Щербакова. Считается, что здание было построено в 1773 году. На втором этаже жил сам хозяин, а внизу располагались лавки и склады. Впоследствии дом перешёл в собственность к купцам Смирновым, которые, согласно веяниям времени, устроили здесь меблированные комнаты. В ходе постройки Третьего кольца дом хотели снести, но, узнав о его прошлом, сохранили. Современный адрес: Бакунинская ул., 24

К началу XIX века торговые ряды стали одним из символов Москвы. Эта особенность была обыграна в дразнилке, которую приезжие произносили, пародируя московское аканье: «С Масквы, с пасада, с аващнова ряда!». Москвичи не обращали на это внимания — сдача рядов внаём была прибыльным бизнесом. Недаром Гостиный двор в Москве появился раньше, чем в Петербурге, и даже после перестройки не уступал ему по размерам.

Пример стандартных московских рядов начала XIX века. Как можно видеть, они используются по назначению до сих пор. Современный адрес: ул. Энгельса, 23–25

Там, где шла активная торговля, требовалась и соответствующая инфраструктура отдыха: гостиницы и места общественного питания. Примечательно, что в Петербурге, имперской столице, городе придворных, военных и дипломатов, подобные места соперничали между собой по степени роскошности. В 1820-х годах на Михайловской улице был построен первый люксовый отель, в 1875 году получивший имя «Гранд Отель Европа». На углу Невского и Владимирского проспектов развернулось настоящее соперничество: отель премиум-класса «Москва» конкурировал с расположенным через дорогу доходным домом Палкина, который не уступал «Москве» по комфортности. Пытались перещеголять друг друга и одноимённые рестораны (к слову они работают до сих пор).

Гостиница у Покровских ворот. Приняла первых постояльцев в 1802 году. Одно из немногих зданий, переживших наполеоновский пожар Москвы в 1812 году. Традиционно на втором этаже были расположены жилые помещениям на первом — общепит и магазины. Во внутреннем дворе предусматривались парковочные места для экипажей.

Здание используется по назначению до сих пор: на первом этаже расположены многочисленные кафе, на втором до недавнего времени располагался хостел. Современный адрес: ул. Покровка, 17

В Москве же всё было гораздо демократичнее — её отличали практичные непритязательные гостиницы (дорогие тоже были, но мало, и их знали наперечёт), обычные трактиры.

Массовое строительство жилых доходных домов началось в 1830–40-е годы. Его развитие было связано со значительно возросшим наплывом людей, в первую очередь крестьянского сословия. Реформа 1861 года, которая по официальной версии даровала свободу от крепостной зависимости, на самом деле оставила крестьян ни с чем (земля по-прежнему принадлежала помещику). В поисках лучшей доли жители деревень массово отправлялись в города. С другой стороны, востребован был и иной сегмент жилья. По мере складывания национальной буржуазии и интеллигенции предпринимателям, врачам, юристам, преподавателям требовались современные и удобные квартиры.

Архитектура доходных домов складывалась постепенно. Даже во второй половине XIX века Москва оставалась малоэтажным городом. Большая часть доходных домов представляла собой небольшие двухэтажные здания в несколько окон по фасаду. До трети всей городской земли занимали сады и огороды. Открытие в 1876 году пятиэтажного здания Троицкого подворья на Ильинке — первого московского «тучереза» — стало настоящим событием, о котором писали все городские газеты.

Доходный дом Троицкого подворья на Ильинке — одновременно первый московский небоскрёб. До появления в начале XX века бизнес-квартала на соседней Старой площади дом был популярным местом встреч предпринимателей — в расположенном здесь ресторане «Троицкий» часто заключались сделки. Жилых квартир здесь пока не предусматривалось — большинство помещений сдавалось под офисы. Сейчас в здании располагаются подразделения Торгово-промышленной палаты России. Современный адрес: ул. Ильинка 5/2

Никто не мог подумать, что всего двадцать лет спустя, к концу XIX века, в городе будет уже более пятисот зданий выше четырёх-пяти этажей, а к моменту революции — более трёх тысяч.

Интерес к высотному строительству диктовался не только модой, но и практическим интересом: стоимость квадратного метра земли в центральных районах Москвы к началу XX века поднялась до 50–65 рублей (то есть в среднем 100 тысяч рублей в переводе на сегодняшние деньги. Для сравнения: кадастровая стоимость земли в ЦАО на 2014 год составляла около 50 тысяч рублей за кв. м). Любопытно, что по терминологии XIX столетия настоящим москвичом считался тот, у кого в городе был земельный надел, на котором он мог построить дом.

Доходный дом Лобозева на Садовом кольце, построенный в 1903 году, был характерным примером московского высотного новостроя той поры. На старой фотографии видно, насколько он выделяется на фоне окружающей застройки. В наши дни высота дома, в котором располагается Департамент здравоохранения Москвы, не дотягивает до высоты современного бизнес-центра. Современный адрес: Оружейный пер.,43

В первой половине XIX века, когда дома начинали строить, между ними не оставляли промежутков, чтобы улица представляла собой единый фасад. Задний двор по периметру окружали хозяйственными постройками — конюшнями, каретными и дровяными сараями. Со второй половины XIX века к главному дому начали пристраивать флигеля, которые вытеснили часть хозпостроек непосредственно в подвалы жилых помещений. Таким образом сформировались классические для доходных домов формы — в виде русских букв «Н» и «Ш».

В середине XIX века начинаются заметные изменения в самой планировке квартир. Если прежде господствовала анфиладная структура (комнаты шли одна за другой, и в квартире редко бывали изолированные помещения), то теперь появился привычный современному человеку коридорный тип планировки. Тогда же зародился тип комнат, которые сегодня называются смежно-изолированные.

Значительный наплыв людей в города в 1870–80-х годах поставил вопрос об оптимизации жилых площадей. Именно в этот период появилась стандартизованная, секционная планировка квартир. Так, кухонные помещения стали располагаться одно над другим, появились стояки санузлов, потолки стали делать ниже (2–3 метра вместо прежних 4–5), чтобы уместить больше квартир в высоту. С целью экономии площади стали делать встроенную мебель. Наиболее распространёнными в доходных домах были 3-, 4-, 5-комнатные квартиры (до половины всех сдаваемых квартир). Шестикомнатные встречались реже — их было около 10 %. Метраж комнат зависел от типа жилья: так, в элитной «барской» квартире и обычной «трёшке» одинаковые по функционалу комнаты могли различаться по размеру в два-три раза. Площадь обычной городской трёхкомнатной квартиры составляла в среднем 50–60 квадратных метров, то есть, по сути, не отличалась от сегодняшних стандартов.

При этом одно- и двухкомнатные квартиры относились к категории «для малоимущих». Дома с таким жильём часто строили не предприниматели, а государство или страховые общества. В квартирах порой не было санузлов и даже нормальной прихожей (заходили в неё по чёрной лестнице). Более половины «однушек» не имели кухонного пространства, и людям приходилось толкаться на общей кухне на этаже. Дешёвые квартиры плохо протапливались, в комнатах приходилось ставить чугунные огнеопасные печки (в революцию их окрестили «буржуйками», потому как многие жильцы прежде не имели и такого обогрева). Далеко не во всех квартирах был водопровод: по статистике им было оснащено лишь 40 % однокомнатных и 60 % двухкомнатных квартир.

Именно в таких условиях появлялись специфические формы аренды — «полкойки» и «треть-койки». Это означало, что двое-трое людей спали на одной и той же кровати в разное время. Из-за этого в квартирах царила антисанитария и скученность. Владельцы домов или их администраторы чаще всего закрывали на это глаза, а чтобы на это закрывала глаза и полиция, вся вертикаль от околоточного (участкового) до командира части (начальника РОВД) была «прикормлена».

Формы найма квартир различались между собой. Обычно в дешёвых квартирах плата происходила по уговору между домовладельцем и жильцом. Там же, где месячная выплата превышала 50 рублей, составлялся договор у нотариуса. В договоре прописывались обязанности каждой стороны. Так, домовладелец должен был следить за санитарным состоянием дома, отвечать за его пожарную безопасность, чистоту и освещение. Наниматель, в свою очередь, обязывался вовремя вносить плату и не имел права перепрофилировать жилое помещение в нежилое. Если же наниматель хотел съехать с квартиры досрочно, то домовладелец имел право взыскать с него остаток суммы. Уважительной причиной для выезда без доплаты были или стихийное бедствие, или начало войны, или эпидемия. За нарушение условий договора домовладелец мог через суд получить с клиента неустойку. Точно так же мог поступить и клиент, если при расчёте квартплаты домовладелец допустил ошибку в сумме.

Перед революцией рынок жилья в Москве был одним из самых динамично развивающихся и доходных сегментов. Несмотря на широкий выбор, спрос намного превышал предложение. По данным переписи 1907 года, в Москве не было занято лишь 7 % квартир. Под жилые помещения переделывали даже дворовые сараи и конюшни. Жители первых этажей жаловались, что их окна чуть ли не до половины заклеены объявлениями о сдаче жилплощади. В 1908 году на уровне правительства города ввели положение об объявлениях, которые отныне должны были быть красного и зелёного цвета. В первом случае домовладелец оповещал, что сдаётся целая квартира, во втором — что свободна комната.

Несмотря на некоторое сходство с нашими днями, до революции в сфере недвижимости существовали отличительные особенности. Во-первых, квартиры крайне редко покупались — в подавляющем большинстве случаев их снимали, при этом в съёмных квартирах не жили долго (обычно их меняли каждый год). Это происходило из-за того, что в тёплое время года выгоднее было снять дачу, чтобы платить за весь сезон фиксированную цену, а не помесячно, как в городе.

Во-вторых, не существовало как таковых ни долевого строительства, ни девелопмента. В первом случае строительство «доходника» требовало значительных инвестиций. Так, для организации домовладения нужен был участок площадью не менее 1500 кв. м. Из расчёта минимальной цены на землю в центре Москвы подобный участок обходился в 50–75 тысяч рублей. Само строительство редко обходилось меньше чем в 300–400 тысяч рублей. Таким образом, для строительства доходного дома владелец должен был вложить в него порядка полумиллиона рублей (миллиард современных) — немалые деньги как тогда, так и сейчас. Такое могли себе позволить только состоятельные люди, для которых возведение доходного дома было скорее предметом дополнительной инвестиции наряду с основным бизнесом и, в немалой степени, делом собственного престижа.

Наряду с этим, постоянный приток людей и жилищный кризис позволяли домовладельцам всё время повышать цены и иметь стабильный доход, не расширяя своих домовладений. Известно, что когда начинался поиск новой квартиры, съёмщик старался найти её в том же районе, поскольку за год уже успевал обрасти горизонтальными связями и привыкнуть к местной инфраструктуре. Таким образом, жильцам нередко приходилось возвращаться в свой старый дом и мириться с ценовой политикой домовладельца. В доходных домах эконом — класса стандартная обустроенная квартира (это означало, что в ней не менее трёх комнат) стоила в среднем 350–400 рублей год (в пересчёте на современные деньги — 60–65 тысяч рублей в месяц), то есть недёшево даже по тем временам. Немалая стоимость жилья приводила к тому, что наниматель подселял к себе жильцов, сдавая им часть площади. Этим субаренда не заканчивалась: такой съёмщик мог вселить к себе в комнату ещё одного человека (эта форма сдачи называлась «снять угол»).

Важно отметить, что наплыв потенциальных съёмщиков был таков, что можно было сдать даже самое непритязательное жильё. При этом реклама жилплощади печаталась в газетах, только если речь шла о престижном сегменте. Информация о более демократичных квартирах передавалась из уст в уста, её можно было получить от извозчика или в трактире. Квартиры в то время нанимались без посредников: клиент просто приходил по нужному адресу и договаривался напрямую или с самим владельцем дома, или с его представителями. В этом смысле у вероятных девелоперов, риелторов и владельцев адресных агентств просто не было того предмета спроса, который они могли бы удовлетворять.

Встреча двух эпох: доходный дом начала XIX века скромно ютится под сенью величественного дома Нирнзее начала XX века (вид сбоку и сзади). Заметна характерная постройка буквой «Ш». Углубления в фасаде визуально делали дом больше, при этом сохраняя полезные площади. Современный адрес: Большой Гнездниковский пер., 8 и 10

На рубеже XIX–XX веков обозначился значительный интерес сразу к двум сегментам жилой недвижимости: бюджетному и элитному. Это оказало своё влияние на организацию доходных домов. Так, в 1912 году известный московский архитектор Рихард Нирнзее приобрёл участок земли в районе Пушкинской площади с целью построить на нём собственный «доходник». Стратегия Нирнзее заключалась в создании доступных малометражных квартир для холостых мужчин. Помимо функционального назначения архитектор придал дому неповторимую эклектичную форму, где элементы модерна сочетались со строгим неоклассицизмом. В итоге получился монументальный «тучерез», который и после революции долгое время оставался самым высоким жилым домом Москвы.

Профессиональному успеху Нирнзее сопутствовал и коммерческий: спрос на квартиры привёл к тому, что в 1915 году петербургский банкир, угольный магнат Дмитрий Рубинштейн приобрёл дом в собственность у владельца за два миллиона рублей (сравнимо со стоимостью пяти доходных домов в столице).

Среди наиболее известных проектов в секторе элитного жилья можно выделить доходный дом Фёдора Афремова. Уроженец Калужской губернии, выходец из крестьянской семьи, он, как водилось в то время, пешком пришёл в Москву по Калужской дороге (сейчас на её месте пролегает Ленинский проспект) и в 1887 году организовал винокуренный завод в районе современной Калужской площади. Предприятие, выпускавшее разнообразные спиртные напитки, было настолько успешным, что Афремов стал 1-й гильдии купцом и составлял реальную конкуренцию знаменитым водочным фабрикантам братьям Смирновым.

Доходный дом Афремова у Красных ворот. До появления дома Нирнзее был самым высоким жилым домом в Москве. В наши дни его бы назвали «ЖК Афремовский». Квартиры в нём сдаются и в наши дни, а потомки некоторых въехавших после революции семей живут там до сих пор. Современный адрес: Садово-Спасская ул., 19

По замыслу Афремова, самый элитный доходный дом Москвы должен был стать живым свидетельством его успешности. Предприниматель купил участок земли на Садовом кольце, у Красных ворот. На этом месте вырос ультрасовременный жилой комплекс, который сохранился до наших дней практически в первозданном виде.

На участке, где сейчас стоит дом, в конце XIX века было несколько одноэтажных строений, сдаваемых под склады и магазины. В марте 1904 года только начался снос старых построек, а будущие съёмщики уже начали интересоваться условиями получения площади в новом здании. В январе 1905 года, ещё до того, как были сданы квартиры, в дом Афремова въехали первые арендаторы — пивной ресторан «Новая Бавария», мясная и овощная лавки. Впоследствии в здании были организованы пекарня, прачечная и магазины.

Квартиры в новом доме начали заселяться с весны-лета 1906 года. Каждый подъезд соответствовал своему типу жилья. Так, в первом на лестничных площадках располагались по четыре квартиры (три 5-комнатных по 144 кв. м каждая и одна 4-комнатная, 86 кв. м). Во втором были только 5-комнатные — две по 110 кв. м и две по 134 кв. м. В третьем подъезде на каждой лестничной клетке находились две 5-комнатные (по 110 кв. м) и две 6-комнатные (86 и 112 кв. м соответственно) квартиры.

Наружная реклама на стене дома Афремова. Особо выделяются кондитерская фабрика Эйнем (будущий «Красный Октябрь») и парфюмерная фабрика Брокара (будущая «Новая Заря»)

Арендная плата в данных подъездах была высокой — от 420 рублей за 86-метровую до 950 рублей за 110-метровую квартиру в год. 134-метровая стоила уже 1020 рублей в год. То есть в пересчёте на сегодняшние деньги квартира в таком доме стоила 100–120 тыс. рублей в месяц. Цена при этом могла варьироваться в зависимости от этажа: самым престижным считалось пространство со второго по четвёртый этаж, дальше квартиры дешевели. Желая привлечь публику, Афремов вскоре пристроил к главному зданию три корпуса, где организовал 160 квартир для служащих близлежащей железной дороги, которые по стоимости были более доступными. Стремясь использовать полезные площади по максимуму, Афремов предлагал различным фирмам размещать на брандмауэре (боковой огнеупорной стене) дома свою наружную рекламу.

Прокладка труб над Москвой-рекой в ходе работ по модернизации канализационной системы, начавшейся в 1898 году

Элемент насосной станции на Яузе

Цена квартиры определялась не только удобством и эргономичностью планировки, но и наличием элементов комфорта. В этом смысле история доходных домов неразрывно связана с организацией современных бытовых удобств.

В первой половине XIX века канализация не была распространена повсеместно (к ней была подсоединена лишь половина домовладений и только в центре), на заднем дворе могла располагаться выгребная яма. Предприимчивые люди тут же организовали клозеты — прообраз современных биотуалетов. Снаружи они напоминали деревянные дачные удобства. Продукты жизнедеятельности в них мешались с золой и известью, а полученное удобрение потом реализовывалось. Интенсивная прокладка канализации происходила в Москве в конце XIX — начале XX века. Тогда полгорода оказалось разрыто, и градоначальник специально обратился к раздражённым москвичам с извинениями за временные неудобства.

Оригинальная реклама фирмы «Unitas»

В середине XIX века в квартирах стали появляться первые санузлы современного типа, а уже к концу века две трети трёхкомнатных и почти все крупногабаритные квартиры были оборудованы ими. Постепенно удобства появлялись и в дешёвых «однушках» и «двушках». Существовали правила пользования канализацией: туда запрещалось сливать талые воды, кислоту и жидкости температурой свыше 40 градусов. Домовладельцы платили за канализацию особый сбор, который определялся в процентном соотношении от их прибыли. Платить можно было сразу на год вперёд, либо в рассрочку поквартально. Любопытно, что одной из первых на рынок российской сантехники пришла британская фирма «Unitas» («Единство»). Её продукция получила такое распространение, что само устройство в русском языке стало называться не иначе как по названию компании.

Что касается водоснабжения, то изначально жильцы пользовались услугами водовозов. С ростом населения на задних дворах домов стали устраивать общие краны, где можно было набрать воды. Однако её качество было плохим, и люди продолжали ходить на колодцы. Появление современных водопроводов с системой очистки воды и тарифным планом стало атрибутом конца XIX века. К этому времени все дорогие квартиры, три четверти недорогих и половина дешёвых уже имели нормальную водопроводную систему. Плата за воду составляла 10 копеек за кубометр, то есть примерно 20 современных рублей (сейчас городские тарифы водоканала для частного пользователя составляют 28–33 рубля). При этом по закону 1896 года воду в частные помещения можно было поставлять только с использованием счётчиков (водомеров). Такса за пользование ими составляла 6 рублей в год, её платил домовладелец.

Старая водонапорная башня во дворах Савёловского вокзала

Любопытно, что в указанное время (начало XX века) в домах появился неизвестный ранее и хорошо знакомый нам теперь тип обслуги — водопроводчики. Ими становились грамотные и толковые слесари. Хороший водопроводчик в одиночку мог обслуживать большой доходный дом. Он пользовался расположением домовладельца, как и старший дворник получал от него отдельную бесплатную жилплощадь. При этом его зарплата была гораздо выше и доходила до 100 рублей в месяц, (три жалования обыкновенного фабричного рабочего). В переводе на современные деньги доход опытного водопроводчика составлял бы порядка 180 тысяч рублей в месяц.

В последней четверти XIX века в квартирах начали появляться ванные и душевые кабины. Первоначально воду грели на плите и заливали в резервуар в ванной комнате. Однако к концу XIX века стали появляться печи со встроенным баком для нагрева воды. Он наполнялся из водопровода, после чего нагретая вода по трубам поступала в душ или ванную. Смесителей тогда ещё не было, и во втором случае воду приходилось просто размешивать. В дешёвых доходных домах существовали общественные ванные, заменявшие бани.

Особой статьёй был лифт. В отличие от наших дней, проезд в нём был платным — 2 копейки за пользование обычным лебёдочным и 6 копеек — за гидравлический. Разница в цене была обусловлена тем, что во втором случае подъём осуществлялся посредством создания давления жидкости с помощью насосов, и лифт шёл гораздо более мягко и плавно. Лифты в то время были менее утилитарными, чем сейчас: внутри они оформлялись ценными породами дерева, снаружи — кованным литьём. Иногда в кабине размещались бархатные сидения.

Особо отмечалось, если в доме был установлен телефон (в то время популярностью пользовалась шведская фирма «Ericsson»).

В то время личные телефоны были относительно редки и являлись атрибутом очень важных и состоятельных людей. Чтобы установить себе телефон, требовалось разрешение домовладельца. Чаще телефоны висели в общем доступе, и к ним приглашали. Абонентская плата за личный телефон изначально была очень высокой — 250 рублей (сравнимо с арендой хорошей трёхкомнатной квартиры), но постепенно начала снижаться. Примечательно, что практика заказа еды и товаров по телефону появилась ещё до революции и считалась признаком солидности.

Телефоны «Ericsson» образца 1907 и 2007 годов. Оба бесконечно устарели

В хороших доходных домах был и свой персонал. Как правило, он включал команду дворников и швейцара. Младшие дворники убирали улицу перед домом и двор, разносили по квартирам дрова, если не было центрального отопления, следили за порядком. Ими командовал старший дворник, которому домовладелец выделял небольшую бесплатную квартирку. Он пользовался доверием хозяина дома: иногда ему могли даже поручать сбор квартплаты с жильцов.

Швейцары, в свою очередь, выполняли роль одновременно рецепциониста и консьержа. Так, они узнавали у незнакомца, к кому именно он идёт, пускали в дом припозднившихся жильцов, когда двери уже были закрыты, сортировали входящую почту, приглашали жильцов к телефону, если он был общий. Помимо этого, швейцары выполняли функции лифтёров — за это жильцы вносили домовладельцу по 2 рубля в месяц. В объявлениях о сдаче элитных квартир непременно подчёркивалось, что в доме имеется парадная лестница «с ковром и швейцаром» — это напрямую влияло на увеличение цены. Швейцар пользовался своим положением, выполняя различные поручения жильцов, и немалую часть его дохода составляли чаевые.

Проблемы, с которыми сталкивались застройщики, с XIX века не изменились. Прежде всего, могли возникнуть трения с муниципалитетом. Власти, продвигая какие-то городские инициативы, могли не утвердить частный проект как противоречащий градостроительной политике. Символом противостояния застройщика и московских властей стало «дело Хомякова», произошедшее на рубеже веков. Молодой предприниматель Алексей Хомяков получил в наследство участок земли на углу Кузнецкого моста и Петровки, на котором собрался построить большой доходный дом. Его фасад должен был пройти по красной линии улицы. Однако городские власти не согласовали проект в таком виде, так как собирались расширить проезжую часть Кузнецкого моста. Тогда Хомяков сделал фасад на спорном участке углом, а появившийся фрагмент улицы обнёс оградой и посадил на нём деревья. Когда власти предложили сгладить данный участок (то есть фактически перевести его в разряд муниципальной собственности), Хомяков заявил, что это его частное владение, и он будет распоряжаться им, как хочет. Конфликт продолжался больше десяти лет: Хомяков требовал за участок 100 тысяч рублей при его рыночной стоимости 13 тысяч. В дело пришлось вмешиваться даже Сенату, который способствовал поиску компромисса.

Доходный и торговый дом Хомякова с тем самым угловым фасадом. «Хомякова роща» находилась как раз на месте современной пешеходной зоны. В советское время здание было надстроено двумя этажами, и в него въехало Управление морского и речного транспорта, которое находится здесь до сих пор. Бывший дом Хомякова также «снимался» в роли Статистического управления в известном советском фильме «Служебный роман». Современный адрес: ул. Петровка, 3

В итоге Хомякову было выплачено 39 тысяч взамен 100 тысяч, а о «Хомяковой роще», как её прозвали москвичи, говорили ещё долго.

Неконфликтный случай представляет история Василия Баскакова. Крестьянин Владимирской губернии, он приехал в Москву, где стал заниматься операциями с землёй. Подобно чеховскому Аопахину, Баскаков точно ощутил новую конъюнктуру: находившаяся в упадке родовая аристократия, владевшая большими участками земли в центре города, постепенно начала распродавать их, нередко за бесценок и среди них были очень лакомые куски. В 1912 году Баскаков приобрёл домовладение между Большой и Малой Никитскими улицами, когда-то принадлежавшее князьям Голицыным. Таким образом, у сына крепостного оказалась во владении усадьба, которая ранее принадлежала одной из самых могущественных аристократических семей России. Вскоре к Василию подтянулся его брат Иван, и уже через два года этот семейный подряд построил шестиэтажный доходный дом. Сами братья въехали в бывшую господскую усадьбу, которая стояла в другом конце их участка.

Доходный дом братьев Баскаковых. Строительство окончено в 1914 году. Несколько лет назад подвергся капитальному ремонту, и теперь здесь располагается премиальный Ж К «Малая Никитская». Современный адрес: Малая Никитская ул., 15

Проблемы могли прийти оттуда, откуда их не ждали. Проект дома мог не понравиться отдельному депутату (или группе депутатов) городской думы. Известно, что подобное лобби выступало против высотного строительства, мотивируя это тем, что жители соседних домов не получают достаточного количества свежего воздуха и солнечного света, а сами высотные дома пожароопасные и антисанитарные. Эта риторика не возникала на пустом месте, а была, в частности, выражением интересов торговой среды, представители которой не хотели уступать своё место доходным домам. Подобная ситуация могла тянуть за собой кампанию в прессе и повышенное внимание к доходному дому со стороны полицейских, пожарной охраны и санитарных служб.

Доходный дом общества «Россия» на Сретенке, 1902 год. Считается искусствоведами самым красивым жилым домом в Москве. До революции здесь сдавались квартиры премиум-класса, в которых проживали именитые учёные и депутаты Государственной думы. Дом был оснащён по последнему слову техники: в каждой квартире было паровое отопление, ванна с нагревателями и кондиционеры. Современный адрес: Сретенский бульвар, 6/1

Иногда его называют «дом-квартал» …хотя на самом деле это два корпуса. Он кажется огромным…

Интересен также вопрос инвестиций в портфели недвижимости. В то время эта практика только начинала складываться, и нередко трудно характеризовать дореволюционное домостроительство в этой терминологии. Подобная деятельность скорее была атрибутом компаний, а не отдельных владельцев. К примеру, страховое общество «Россия», один из лидеров тогдашнего рынка страхования, имело несколько больших домов в центре Москвы (в одном из них, на Лубянской площади, впоследствии разместились советские спецслужбы). Однако далеко не все площади там сдавались на коммерческой основе: ряд квартир резервировался за служащими Общества, которые либо платили символическую плату, либо занимали жильё бесплатно в качестве служебного.

Ещё один доходный дом общества «Россия» на Лубянской площади, также законченный в 1902 году. Здесь располагались не только жилые, но и офисные площади. В советское время был сильно перестроен и теперь мало напоминает прототип. Здание получило широкую узнаваемость в связи с тем, что здесь во времена СССР располагались органы госбезопасности.

Другой случай — домовладение семьи Бахрушиных на углу Тверской и Козицкого переулка. В начале XX века там был построен жилищный комплекс из четырёх домов. Тем не менее формально все строения шли под одним номером, то есть рассматривались как один дом, и ими владела вся семья, а не отдельно взятый её представитель. Более того, у Бахрушиных в собственности был ещё ряд благотворительных домов, где людей селили бесплатно.

Настоящим инвестиционным портфелем недвижимости можно назвать объекты недвижимости Святейшего Синода. В конце XIX — начале XX века Синод и подведомственные ему монастыри организовывали подворья, представлявшие собой земельные участки с недорогими доходными домами, которые действительно были предназначены исключительно для заработка денег путём сдачи их в аренду. К примеру, Синоду принадлежал крупный земельный участок между Камергерским и Георгиевскими переулками. Половина его площади была в 1886 году сдана в аренду Московскому электрическому обществу которое организовало на участке городскую электростанцию. Через десять лет, в 1897 году, на второй половине участка был сдан доходный дом недорогих квартир. К дому прилегал земельный участок, который вместе с домом и составлял подворье.

Фасад дома Бахрушиных — шедевр московского модерна. Строительство окончено в 1901 году. Здесь по-прежнему можно снять квартиру (её цена, правда, будет намного выше, чем в дореволюционные времена), а наличие в цокольном этаже магазинов предусматривался изначальным проектом. В этом смысле можно сказать, что дом используется по прямому назначению. Современный адрес: Тверская ул., 12

Таким образом духовное ведомство могло получать доход и с дома, и с участка. Тем не менее Синод не выступал здесь как частная структура: поскольку он являлся своего рода Министерством по делам Православной церкви, то и объекты недвижимости нельзя было характеризовать как частные владения.

Доходный дом Синодального ведомства, 1897 год. Современный адрес: Камергерский пер.,5/6 (угол Большой Дмитровки)

Революция нарушила развитие рынка недвижимости. Бывшие «доходники» были национализированы, квартиры преобразованы в коммуналки. Некоторым владельцам домов пришлось уехать из страны, как Афремову, и их следы затерялись среди многочисленной русской эмиграции. Другие не вынесли произошедших перемен: после того как все объекты, созданные Нирнзее, были национализированы новой властью, архитектор покончил с собой, бросившись в лестничный пролёт своего самого известного дома. Тем не менее кто-то смог остаться в России. Так, Василий Баскаков, лишившись всей собственности, сумел сохранить небольшую комнату в доме, который когда-то построил его брат, где умер своей смертью.

После революции решить квартирный вопрос попытались большевики. По их замыслу, следовало произвести отход от «буржуазных» доходных домов в сторону «домов — коммун». По замыслу архитекторов, в таких домах квартира на несколько семей подразумевала наличие большого кухонного пространства, общей столовой и клуба, а бани и прачечные были бы в совместном пользовании нескольких квартир. Идея только звучала революционно — по сути, это был значительный шаг назад, к дешёвым доходным домам, от которых как раз начали отходить.

Знаменитый дом Наркомата финансов на Пресне, планировавшийся как типичный дом-коммуна. Строительство окончено в 1930 году, накануне постановления ЦК партии об устройстве быта, осудившего подобную организацию жилых площадей. Современный адрес: Новинский бульвар, 25, стр. 1

Квартирный вопрос, о котором писал Булгаков, пережил революцию на долгие десятилетия и продержался до конца 1950-х годов. Никита Хрущёв, находившийся тогда у власти, понял, что ситуация грозит социальным взрывом: заполняемость коммунальных квартир была давно исчерпана, другого вида массового жилья, по сути, не было, а люди в города продолжали прибывать. Именно с этим периодом были связаны два распоряжения: о начале строительства доступного жилья (получившего в народе название «хрущёвки») и введении лимита на прописку в городах (отсюда появилось понятие «лимитчик», то есть тот, кому разрешено приехать в город и поселиться там). Жилищную проблему удалось решить только таким путём.

Примечательно, что многие архитектурные и технологические решения, которые нашли своё воплощение в «хрущёвках» и типовых домах брежневской поры, были введены ещё на рубеже веков. Организация кухонного пространства, встроенная мебель и система вентиляции, централизованные системы теплоснабжения и подачи воды впечатляли неискушённых советских граждан, хотя их предки могли пользоваться этими элементами быта в старых доходных домах.

Дороги, использовавшие в своей работе принцип колеи, известны с глубокой древности. Уже в Средние века в шахтах и на горных разработках использовались вагонетки на конной тяге. Значительный рывок в развитии подобной техники произошёл с началом промышленной революции (середина XVIII века), когда в ряде стран одновременно появились первые паровые двигатели. Примерно в одно время с разработками Джеймса Уатта в Англии (1760-е годы) аналогичные исследования происходили и в России. Так, русский механик Кузьма Фролов построил первую в стране подъездную дорогу для вагонеток на Змеиногорском руднике (Алтай). Пути располагались на территории предприятия и представляли собой деревянные рельсы, покрытые металлом. Вагонетки с рудой приводились в движение при помощи специального устройства с гидроусилителем. Спустя двадцать лет, в 1788 году, на Александровском оружейном заводе в Петербурге были проложены первые чугунные рельсы, правда, в этот раз двигателями выступали лошади.

Накопленный опыт был впоследствии использован знаменитыми русскими изобретателями — Ефимом и Мироном Черепановыми. Отец и сын, оба крепостные промышленников Демидовых, в 1833–1834 годах разработали на Нижнетагильском заводе «сухопутный пароход», который был способен перевозить несколько тонн грузов при скорости 15 км/ч. В следующем, 1835 году, появилась улучшенная версия устройства. Несмотря на прорывную по тем временам технологию, «пароход» Черепановых имел существенный недостаток: он отапливался дровами. С экономической точки зрения действительно было выгоднее пользоваться обычной гужевой тягой, чем рубить и заготавливать лес для паровиков.

Железная дорога из Стоктона в Дарлингтон среди сети более поздних железных дорог угленосного района Северной Англии

В этом отношении более успешными стали разработки английского инженера Джорджа Стефенсона. Работая на угольных шахтах в Северной Англии, он изначально закладывал в проект паровика использование энергии от продуктов горения каменного угля. Помимо этого, Стефенсон предложил конструкцию колёс со специальными захватами, которые бы держали паровик на рельсах, позволяя ему использовать силу трения для большей тяги, и одновременно способствовали бы безопасному увеличению скорости. В результате в 1820 году была открыта опытная железная дорога из Хеттона в Сандерленд, а в 1825 году заработала первая в мире общественная железная дорога из Стоктона в Дарлингтон длиной в сорок километров.

Положительные впечатления от удобства передвижения способствовали дальнейшему развитию железных дорог. Используя предыдущие наработки, Стефенсон сконструировал паровоз «Ракета», признанный правительственной комиссией лучшим из представленных на конкурс образцов. На открытой в 1830 году первой регулярной железнодорожной линии Ливерпуль — Манчестер «Ракета» перевезла вагон с тридцатью пассажирами на фантастической по тем временам скорости 40 км/ч.

Английский опыт не остался незамеченным в России. В том же 1830 году секретарь Вольного экономического общества Николай Щеглов опубликовал статью, в которой положительно оценивал перспективы развития железных дорог и предлагал при помощи «чугунки» соединить столицу с остальной территорией страны. Как подчёркивал автор, хороших дорог в России было мало, основных водных путей всего несколько, ими нельзя было пользоваться круглый год, и путь занимал слишком много времени (путь товаров из Твери в Петербург по Волге мог составлять два месяца, а из Астрахани в Петербург — до семи). При этом первоначально предполагалось перевозить исключительно грузы — о пассажирских перевозках речи не было.

Хотя, как уже говорилось, в России существовали определённые предпосылки для развития железнодорожного строительства, им противостоял ряд серьёзных вызовов. Во-первых, российская территория была несопоставима по размерам и климату с английской. С другой стороны, на тот момент 75 % населения России жили на 20 % её территории, в основном в центральных и западных регионах, и заниматься развитием дорожной сети, например, на Урале и в Сибири было некому и не для кого. Железа добывалось мало, и его цена сильно возрастала, как только оно начинало массово использоваться — из-за этого, к примеру, в строительстве вместо железных гвоздей часто использовались деревянные. Кроме того, противодействие железнодорожной инициативе оказывали общества дилижансов — главные организаторы перевозок того времени. При этом путь из Москвы в Петербург на дилижансе в лучшем случае занимал трое суток, а если были проблемы на дорогах — и более.

В то время как в Англии уже действовали регулярные железнодорожные перевозки, в России только-только начали строить современные шоссейные дороги. Так, Московское шоссе, связавшее две столицы, строилось семнадцать лет и было открыто лишь в 1834 году. Поскольку правительство руководствовалось прежде всего военными задачами, шоссе не проходило через торговые пути и промышленные районы. Длительность и неэффективность строительства Московского шоссе, которое велось силами армии, отразилось в его смете — было истрачено 22 миллиона рублей (или около 50 миллиардов современных). В дальнейшем каждый новый километр путей обходился казне в 10 тысяч рублей (более 20 миллионов современных). При этом, согласно статистике, на квадратный километр в России было в сто раз меньше шоссейных дорог, чем в германских землях, и в сто пятьдесят — чем в Англии. Основную дорожную сеть России по-прежнему составляли тракты — утрамбованные грунтовые дороги шириной всего шесть метров.

Николаевские министры Толь (слева) и Канкрин (справа) выступали против развития железных дорог в России

Неутешительное положение в сфере путей сообщения неоднократно докладывалось императору Николаю I. В частности, директор Вольного экономического общества граф Николай Мордвинов писал царю, что без железных дорог «Россия каждый год всё более и более удаляется от цивилизации и прогресса». Тем не менее сторонникам «чугунки» противодействовало «речное лобби», проводниками которого были министр путей сообщения граф Карл Толь, и министр финансов граф Егор Канкрин. По их представлениям, следовало, наоборот, развивать естественные сообщения, прежде всего речные, чтобы экономить казённые деньги. Граф Толь и вовсе отмечал, что развитие железных дорог приведёт к обвалу существующей крепостнической системы взаимоотношений (впрочем, так и произошло, однако крепостное право к тому моменту уже было отменено сверху). Помимо этого, в ту пору были широко распространены представления о том, что железные дороги плохо влияют на экологию, выбрасывая в атмосферу паровозный дым, и попросту опасны для человека (большая скорость способствует развитию заболеваний мозга).

Вероятно, железнодорожное строительство так бы и заглохло, но дело решил случай. На глаза Николаю попалась вышедшая в 1835 году книга «О железных дорогах», написанная молодым инженером Павлом Мельниковым. В ней автор подробно и доходчиво объяснил экономическую выгоду и технические возможности постройки «чугунки». Особо заинтересовал царя тот момент, что англичане в ходе беспорядков в Ирландии всего за два часа при помощи железной дороги перебросили войска в Ливерпуль для их отправки на мятежный остров. В результате в июне 1835 года император распорядился о начале строительства первой опытной железной дороги из Петербурга в Царское Село.

Франц фон Герстнер — организатор строительства и инженер Царскосельской железной дороги

Для реализации проекта был приглашён инженер Франц фон Герстнер, до этого построивший первую железную дорогу в Австрии. В рамках строительства было организовано акционерное общество с капиталом миллион рублей (более 2 миллиардов современных). Крупный пакет акций, стоимость которого равнялась четверти заявленного капитала, приобрёл двоюродный брат царя, граф Алексей Бобринский. Это способствовало популярности предприятия и притоку акционеров. Помимо этого, специально оговаривалась не только исключительная эксплуатация дороги обществом и отмена пошлин на неё, но и невозможность других компаний строить железнодорожное полотно на данном отрезке в течение десяти лет.

Дорога вступила в строй 30 октября 1837 года, когда первый состав, управляемый Герстнером, со скоростью 60 км/ч домчался до царской резиденции всего за полчаса. В следующие дни на линии не было отбоя от пассажиров — каждый хотел прикоснуться к новому чуду техники, даже несмотря на то, что долгое время в составах не было ни отопления, ни света. Любопытно, что мягкие вагоны по старинке именовались «дилижансами», а само слово «вагон» обозначало самый дешёвый класс перевозки, где даже не было крыши. Билет в такой класс стоил 3 рубля (около 7 тысяч современных), что делало его доступным для потребителя. Напротив, билет в первый класс стоил 19 рублей (соответственно около 40 тысяч современных), что было по карману далеко не каждому. Привлекали клиентов и павильоны на конечных станциях, где устраивались увеселительные программы. По аналогии с лондонским садом Vauxhall их стали называть «воксхолами», а затем «вокзалами». Со временем это слово приобрело более широкое значение как зал ожидания отправлений и прибытий поездов. Уже в первые годы эксплуатации Царскосельская дорога перевозила полмиллиона человек ежегодно, став коммерчески успешной. Александр Сергеевич Пушкин, высказывавшийся за развитие железнодорожной сети, не дожил до открытия «чугунки» всего девять месяцев, а его младший собрат по перу, Михаил Лермонтов, уже пользовался ею в ходе визитов в Царское Село.

Царскосельская железная дорога на рисунке современника

Как впоследствии выяснилось, строительство первых железнодорожных линий не сильно отличалось от старого принципа организации шоссейных дорог. Пути прокладывали крепостные и солдаты, строительные материалы и оборудование закупались за рубежом по изначально завышенным ценам. Смета Царскосельской дороги, сначала составившая 5 миллионов рублей (свыше 10 миллиардов современных), быстро была превышена, и правительству пришлось внести дополнительные 0,75 миллиона рублей (около 1,5 миллиарда современных). При этом премия Герстнера как подрядчика составляла 17,5 % от суммы строительства, то есть более миллиона рублей (свыше 2 миллиардов современных). По сути, она стала его «золотым парашютом», поскольку царю не понравилось, что иностранец так активно «осваивал» российские бюджетные деньги. Больше подрядов Герстнеру не давали, и инженеру пришлось уехать из России.

Казус Царскосельской дороги заставил правительство пересмотреть подход к железнодорожному строительству. Для этого Мельников с коллегами в 1838 году был отправлен за границу с целью изучения аналогичного опыта в западных странах. По результатам поездки Мельников сообщил императору, что образцом для России должна стать не Англия, а Со — единённые Штаты, где железные дороги строились частными обществами, но под бдительным контролем правительства. Предлагая перенести этот опыт частно-государственного партнёрства в Россию, Мельников приводил дополнительные аргументы в пользу этого выбора, а именно огромную территорию в том и в другом случае, схожесть климатических зон и изначальную неразвитость путей сообщения. По мнению инженера, именно благодаря железным дорогам американцы смогли в полной мере использовать свои ресурсы и добиться экономического процветания. Таким образом, подчёркивал Мельников, экономическое развитие России было напрямую связано с расширением железнодорожной сети.

Рассмотрев предложения Мельникова, царь счёл их убедительными. Из-за этого при обсуждении проекта строительства стратегической Петербургско-Московской железной дороги был отвергнут план графа Бобринского, предлагавшего получить банковский займа в Германии и вновь пригласить иностранных специалистов. Напротив, проект Мельникова и его сотрудника Николая Крафта предполагал строительство линии за счёт казны. Новаторским по тем временам был и сам процесс строительства: параллельно с полотном строились системы обеспечения дороги. Впервые был применён унифицированный порядок организации пути. Это означало, что через каждые 20–40 км располагалась платформа, созданная по стандартному образцу, а через каждые 80 км — пассажирская станция с буфетом и залом ожидания. Расчётная стоимость строительства составляла 70 тысяч рублей (или примерно 150 миллионов современных) за километр.

Павел Мельников (слева) и Николай Крафт (справа) стояли у истоков современных российских железных дорог

Новая железная дорога ставила перед собой амбициозную задачу перевозки 200 тысяч пассажиров и 400 тысяч тонн грузов в год. Для её реализации Мельников и Крафт привлекли команду молодых инженеров-путейцев. В частности, среди них был Николай Миклуха, отец знаменитого этнолога и путешественника, отвечавший за самый сложный, новгородский участок строительства. Работы начались в марте 1843 года сразу с двух сторон: с севера на юг от Чудова и с юга на север — от Твери. Консультантом строительства выступал американский инженер Джордж Уистлер, который привёз с собой новейшую строительную технику, в частности, паровой экскаватор.

Стремясь сделать дорогу полностью государственной, Мельников и Крафт не учли одной вещи, а именно системной коррупции николаевской России. В деле строительства Петербургско-Московской железной дороги она выразилась в облике куратора проекта, графа Петра Клейнмихеля, имевшего репутацию главного взяточника своего времени. Зная, что отечественные предприятия не справляются с большим заказом на производство рельсов (более 80 тысяч тонн!), Клейнмихель стал закупать их в Англии, затратив на это порядка 4 миллионов рублей (или около 10 миллиардов современных). При этом привезённые из Англии рельсы просто лежали без использования, и в итоге оказалось выгоднее дождаться отечественных. Госзаказ на поставку креплений для рельсов на сумму более миллиона рублей (или более 2,5 миллиарда современных) по совпадению выиграл племянник Клейнмихеля, который к тому же использовал для его выполнения государственные предприятия.

Граф Пётр Клейнмихель — злой гений железнодорожного строительства

Используя административный ресурс, Клейнмихель не задумываясь обманывал подрядчиков. Так, известно, что сотрудники министра, офицеры путей сообщения, не выдавали подрядчикам квитанции на получение денег за выполненную работу без «откатов», доходивших до 50 % от суммы. Из-за этого подрядчики не могли расплатиться с субподрядчиками, так как не имели на руках достаточно наличности, что провоцировало конфликты. Если подрядчик собирался жаловаться в жандармское управление за неполучение денег за объект, его ставили перед фактом, что по бумагам никого объекта нет, хотя в реальности он мог уже годами эксплуатироваться. В других случаях представители генподрядчика (то есть Министерства путей сообщения) получали в казне сумму на очередной этап строительства и держали её не у себя на балансе, а в коммерческом банке, параллельно получая неучтённые проценты.

Строительство железной дороги из Петербурга в Москву на литографии того времени

Сам Клейнмихель за солидный «откат» сдал Александровский завод в Петербурге в шестилетнюю аренду американскому предпринимателю Уильяму Льюису Вайненсу, обязавшемуся производить ремонтные работы на Петербургско-Московской железной дороге. Согласно одному из пунктов контракта, поезда по ней не должны были превышать низкий лимит скорости, в противном случае Вайненсу начислялась страховая доплата за риск. Поскольку график движения поездов не укладывался в данный лимит, по истечении срока аренды Вайненс выставил претензию на общую сумму 3,5 миллиона рублей (свыше 7 миллиардов современных), которую российским властям пришлось погасить. В итоге первоначальная стоимость Петербургско-Московской железной дороги была превышена более чем в два раза.

Очередной печальный опыт подтолкнул правительство реально перейти к американскому опыту частно-государственного партнёрства. Новый император Александр II, взошедший на престол в 1855 году одним из первых своих распоряжений отстранил от дел графа Клейнмихеля. К этому моменту в России было менее тысячи километров железных дорог, а экономика была в упадке после Крымской войны. Из-за невозможности полноценного государственно — го финансирования прокладки железных дорог было решено учредить международный консорциум для привлечения иностранных средств. В январе 1857 года император Александр подписал указ об организации Главного общества российских железных дорог. Его учредителями выступил целый ряд английских, французских и немецких банкиров. С русской стороны в состав учредителей вошёл барон Александр Штиглиц, сын «страхового короля» Людвига Штиглица.

Александр Штиглиц — душа Главного общества российских железных дорог

Общество обязывалось достроить железную дорогу из Петербурга в Варшаву, начатую в 1852 году, и провести ещё три магистральные линии: Москва — Нижний Новгород (400 км), Москва — Феодосия (1400 км) и Курск — Либава (1100 км). Предполагалось, что таким образом возникнет сеть железных дорог, связывающих две столицы и внутренние торговые пути с Чёрным и Балтийским морями. Согласно уставным документам, строительство должно было осуществляться за счёт привлечения прямых иностранных инвестиций. Одновременно Общество обязывалось эксплуатировать построенные линии в течение восьмидесяти пяти лет после сдачи всех объектов, а затем должно было бесплатно передать их государству. Власти со своей стороны должны были лишь обеспечить гарантию дохода в 5 % годовых. Кроме того, правительство имело право досрочно выкупить железные дороги у Общества.

Начав свою работу, Общество выпустило 600 тысяч акций на сумму 75 миллионов рублей (около 150 миллиардов современных). Более трети из них (225 тысяч акций) сразу приобрёл Штиглиц, остальные были в разных долях распределены между пайщиками Общества. Поскольку тысячу акций Общества имел сам царь Александр II, это установило практически неограниченное доверие к новой компании. Уже в апреле 1857 года в Петербурге Штиглиц открыл подписку на часть принадлежавших ему учредительских акций. При номинальной стоимости акции в 125 рублей (примерно 250 тысяч современных) и правительственной гарантии в 5 % (выше, чем у других аналогичных) ценные бумаги Общества высоко котировались на бирже и пользовались повышенным спросом. Так, выставленные на торги акции разлетелись за десять дней, а дополнительных заявок насчитали вдвое больше изначального количества представленных акций. К началу 1858 года курс акций превысил 140 рублей за штуку. Успешное размещение в Петербурге подтолкнуло учредителей произвести размещение в Европе, для чего было дополнительно выпущено 320 тысяч акций.

Одна из тех облигаций, при помощи которых спасали Главное общество российских железных дорог

Между тем на фоне мирового экономического кризиса 1858–1859 годов размещение на европейских рынках окончилось провалом: из 320 тысяч акций было реализовано менее 20 тысяч. В России бюджетный дефицит и последовавшая инфляция обусловили падение государственных кредитных билетов. Резко увеличившийся спрос на наличные деньги бил по торговле и коммерческим сделкам. Рыночная цена акций Общества упала на 45 %. При этом за биржевым ажиотажем никто и не задумывался о судьбе самих железных дорог. По состоянию на середину 1858 года на Петербургско-Варшавской линии только шло составление проектов, а на Московско-Нижегородской линии были начаты работы. Как выяснилось, учредители расписали капиталы и прибыль между собой, а наличности на строительство не было. Весь строительный капитал был израсходован на авансы. Штиглица обвиняли в том, что он лишь на биржевых спекуляциях «поимел» 4,5 миллиона рублей (около 10 миллиардов современных), а в целом его личный доход от Общества достигал 30 миллионов рублей (соответственно 70 миллиардов современных, то есть порядка миллиарда долларов по текущему курсу). Как и много позже, Штиглиц, вероятно, зарабатывал путём авансирования собственных подрядных организаций и выполнения ими работ по завышенным расценкам.

Чтобы спасти Общество от банкротства, государство, само балансировавшее на грани дефолта, выпустило срочный внутренний облигационный заём на сумму 35 миллионов рублей (около 70 миллиардов современных). Половину облигаций по указанию царя сразу приобрели подразделения Министерства внутренних дел, а остальную половину буквально «рассовали» по другим госструктурам.

Петербургско-Варшавская железная дорога (на схеме синяя), хотя и находится теперь на территории четырёх государств, действует до сих пор

Полученные средства, формально в виде кредитов, а фактически как субсидии, были направлены на строительство Петербургско-Варшавской и Московско-Нижегородской железных дорог, которое с трудом было завершено к 1862 году. В этом же году был пересмотрен устав Главного общества российских железных дорог. По новым правилам, оставаясь формально самостоятельным, фактически оно было встроено в государственную систему и стало эксплуатировать три линии: помимо Петербургско-Варшавской и Московско-Нижегородской к ним прибавилась Петербургско-Московская (Николаевская). Все расходы Общества покрывались за счёт казны до окончательного выкупа железных дорог и его ликвидации в 1894 году. Именно в это время сложилась парадоксальная ситуация, когда железные дороги, принадлежавшие частным структурам, фактически финансировались за счёт бюджета.

Завершение очередного провального предприятия вновь ознаменовалось громкой отставкой. На этот раз свой пост в январе 1862 года покинул министр финансов Александр Княжевич, активный сторонник частного железнодорожного строительства. Прежде чем совершать дальнейшие шаги в сфере железнодорожного строительства, правительство обратилось за советом к Мельникову. Не отвергая прежнего плана организации сети, опытный инженер предложил в первую очередь санировать государственные финансы. На место кризисного менеджера был приглашён опытный финансист Михаил Рейтерн.

Михаил Рейтерн, министр финансов Российской империи с 1862 по 1878 год

По мнению Рейтерна, главными средствами макроэкономической стабилизации России должно было стать развитие производства, торговли и экспорта (прежде всего сельскохозяйственного). Для всего этого, как подчёркивал министр, необходимо было грамотное развитие железных дорог. При Рейтерне широкое распространение получили железнодорожные концессии. Они функционировали следующим образом. Предприниматель, собравшийся строить железную дорогу, заключал с правительством особый срочный договор (концессию) на прокладку и обслуживание линии. На время концессии прибыль с дороги получал предприниматель, а после её окончания дорога автоматически переходила государству. Что касалось строительного капитала, то, по замыслу Рейтерна, он на 75 % становился облигационным, на 25 % — акционерным. Чтобы избежать повторения биржевой горячки, правительство взяло под контроль размещение ценных бумаг. Поскольку внутри страны, только что ликвидировавшей крепостную систему, массовые инвесторы пока что отсутствовали, облигации были размещены в Европе. С целью не отдавать предпочтение какой-то отдельной компании, выпускались так называемые пятипроцентные «консолидированные облигационные займы» (консоли), при этом государственная гарантия доходов, как и в предыдущем случае, сохранялась на уровне 5 %. С 1870 по 1875 год было выпущено пять консолей на сумму 200 миллионов рублей (более 300 миллиардов современных). Валюта от реализации облигаций перечислялась на счета компаний, а банковские проценты за валюту, хранившуюся на счетах компаний, шли в бюджет, укрепляя расшатанный за годы кризиса рубль. Эти меры способствовали тому, что в 1872 году в бюджете уже наметился профицит. Конфликт интересов при этом был налицо: деньги находились у компании, лежали на её счету, но проценты получало государство — это создавало дополнительную почву для коррупции.

Подобное частно-государственное партнёрство имело неоднозначные последствия. С одной стороны, 1860–70-е годы ознаменовались настоящим взрывом железнодорожного строительства. Длина линий в это время увеличилась почти в пятнадцать раз (с 1500 км в 1864 до 22 000 км в 1880). Благодаря появлению Курско-Азовской (1869) и Воронежско-Ростовской (1871) железных дорог Чёрное море стало главными воротами хлебного экспорта, обеспечив основы экономической стабильности России. Развитие путей сообщения связывало различные регионы страны между собой, стимулируя внутренний рынок. Время концессионного бума имело и свои громкие имена. Самыми известными предпринимателями, получившими статус «железнодорожных королей» России, были русские немцы — Павел фон Дервиз (1826–1881) и Карл фон Мекк (1821–1876).

Вместе с тем продвигаемая министром Рейтерном идея преобладания облигационного капитала над акционерным приводила к тому, что концессионеры лишь формально основывали акционерные общества, как того требовал закон. В результате компанией мог управлять вообще один человек — её фактический владелец (как это было в случае с Дервизом), а собрания акционеров превращались в фикцию. Следует подчеркнуть, что предприниматели рассматривали железную дорогу как прибыльный бизнес уже на стадии прокладки. Как показывала практика, они свободно распоряжались и облигационным, и акционерным капиталами. Так, дивиденды по акциям могли платиться в счёт будущей прибыли (которой могло и не быть) из того же облигационного капитала, который шёл на строительство дороги, а деньгами, полученными от выпуска акций, правление распоряжалось по своему усмотрению. Когда же закономерно возникали «дыры» в бюджете общества и соответственно в бухгалтерской отчётности, смета искусственно завышалась (обычно на 40 % — 60 %), а реальные расходы на постройку максимально ужимались.

Насколько можно судить, значительную, если не определяющую роль в железнодорожном строительстве по-прежнему играли неформальные связи. Дервиз, сотрудничавший ещё с Главным обществом российских железных дорог, с давних пор пользовался поддержкой главы Комитета финансов, великого князя Константина Николаевича, брата царя. Благодаря этой протекции Дервизу как председателю правления Общества Московско-Рязанской железной дороги, при содействии министра Рейтерна и в обход других компаний, был разрешён адресный выпуск пятипроцентного облигационного займа на сумму 5 миллионов рублей (около 7,5 миллиарда современных), который был реализован на берлинской бирже.

Павел фон Дервиз (слева) и Карл фон Мекк (справа) — железнодорожные короли России

Затем, опять же при помощи связей, Дервиз получил выгодный подряд на строительство железнодорожной линии из Коломны в Рязань (в рамках открытой в 1864 году дороги Москва — Рязань), к которому привлёк в качестве подрядчика инженера-путейца Карла фон Мекка, уже работавшего на постройке линии Москва — Коломна. Смета на 80 км пути по опыту закладывалась завышенная — 62 тысяч рублей на километр, — и общая оценка проекта составила около 5 миллионов рублей (по современным деньгам — 7,5 миллиарда). В реальности же стоимость работ не превышала 3,2 миллиона рублей (примерно 5 миллиардов современных). За вычетом «отката» в 0,3 миллиона рублей (около 0,5 миллиарда современных) полученные 1,5 миллиона рублей (примерно 2,5 миллиарда современных) Дервиз и Мекк поделили между собой.

Воодушевлённый успехом, Дервиз решил продолжить дорогу из Рязани до Козлова (сейчас — Мичуринск), то есть ещё на 200 км. Первоначальный расчёт вновь оказался завышенным — 76 тысяч рублей за километр, или 15,2 миллиона рублей (около 23 миллиардов современных) за весь проект. По совпадению подряд снова выиграл Мекк, и на дорогу было затрачено лишь 6 миллионов рублей (9 миллиардов современных). Полученные деньги (минус «откат») Дервиз и Мекк вновь поделили между собой.

Облигация Рязанско-Козловской железной дороги

Стоит ли говорить, что спешка и экономия на строительстве прямо отразились на состоянии железной дороги, открытой уже в 1866 году. Однако при содействии Рейтерна партнёры получили правительственную ссуду на льготных условиях, за счёт которой привели дорогу в рабочее состояние. В дальнейшем Дервиз и Мекк ещё не раз прибегали к отработанной схеме, тем более что в 1871 году тендерная система была отменена, и министр единолично мог выбирать концессионера.

На строительстве одной из железных дорог фон Мекка

Названные предприниматели были лишь самыми известными персонажами среди множества концессионеров времён железнодорожной лихорадки (1866–1880). За это время возникло более сорока обществ, занимавшихся железнодорожным строительством. Те, у кого не было таких связей, давали посредникам взятки, доходившие до 4 тысяч рублей (примерно 6 миллионов современных) с километра пути, чтобы продвинуть свой проект.

Тем не менее, как считал Рейтерн, пусть и таким путём, но железнодорожная сеть росла и ширилась, обеспечивая интересы и предпринимателей, получавших деньги, и государства, получавшего железные дороги. Другое дело, что, как отмечали современники, стране это доставалось слишком дорогой ценой. Системная коррупция плодила системные злоупотребления. К примеру, в 1866 году подрядчик, нанятый Обществом Ряжско-Моршанской железной дороги, в погоне за экономией средств провёл водопровод из бумажных труб, который с наступлением зимы попросту развалился. Тем не менее входивший в состав правления Общества начальник технического отделения Департамента железных дорог подполковник Полежаев сделал так, чтобы дорога прошла гос-приёмку, а затем ещё и получила дополнительные ссуды на переоборудование.

Нужно отметить, что в ходе строительства и эксплуатации железных дорог в указанный период речь шла не об извлечении прибыли как таковой, а скорее об освоении денег, предоставляемых государством. Госгарантия доходов железнодорожных обществ заставляла всё меньше думать об их реальной рентабельности. По состоянию на 1880 год при общей стоимости железных дорог 1,8 миллиарда рублей (2,7 триллиона современных) долг обществ казне достигал 1,1 миллиарда рублей (примерно 1,6 триллиона современных), то есть 60 % от оценочной суммы. Из-за этого в конце концов была установлена максимальная планка проведения железнодорожных линий за государственный счёт — 1200 км в год с условием, что треть от строящихся дорог будут приходиться на стратегические направления. Основной причиной долга, как признавал сам Рейтеры, стало «покрытие непроизводительных трат», то есть фактическое субсидирование частных компаний. При этом по окончании концессии железная дорога, переходившая государству, могла быть в таком состоянии, что её приведение в рабочее состояние требовало дополнительных расходов.

С этими проблемами правительство вплотную столкнулось уже в эпоху Александра III (1881–1894). В стране ктому времени работали десятки государственных и частных железных дорог, на каждой из них действовали свои правила и тарифы. Остро стоял вопрос реорганизации и интеграции железнодорожной сети. В этой связи в российском обществе шли бурные дискуссии о будущем железных дорог, в результате чего сложились две основные партии: тех, кто выступал за огосударствление, и тех, кто считал необходимым сохранять частную инициативу. Представители первой партии подчёркивали, что подрядчики вроде Дервиза и Мекка, строя дороги безо всякого личного риска за счёт облигационного капитала, при этом имея гарантированную государством прибыль с вложенных капиталов, «не чувствовали никакой побудительной причины к удовлетворению насущных потребностей страны». Наряду с этим, частника обвиняли в том, что ему «интересен лишь сам процесс постройки, а результат будущей эксплуатации дороги ему безразличен», так как даже при убыточности предприятия можно было рассчитывать на доплату из бюджета.

Каждая сторона продолжала стоять на своём

Их оппоненты, напротив, отмечали, что критики частного строительства пользуются средним арифметическим для оценки рентабельности всех без исключения линий, тогда как в каждом случае были свои особенности. Сравнивая статистику восьми частных и пятнадцати государственных железных дорог, сторонники частного строительства отмечали, что выгода от их использования одинакова, что при этом показывало государственную железную дорогу примерно вдвое менее рентабельной, чем частная из-за разницы в стоимости строительства. Кроме того, в этой связи указывалось, что ответственность за постройку линий, равно как и за выплату дивидендов акционерам, несли общества, строившие дорогу, тогда как государство своим присутствием должно было лишь следить за формальностями и ручаться своей процентной гарантией за исправность платежей. В этом смысле противники огосударствления намекали на то, что в самой организации процесса со стороны властей не всё было прозрачно. Консенсус, однако, так и не был найден.

Стоит отметить, что, безотносительно к этим дискуссиям, железные дороги в России страдали из-за повышенной эксплуатации: половина линий была сильно изношена, а их хозяйство находилось в не самом лучшем состоянии. В октябре 1888 года в железнодорожной катастрофе под Харьковом едва не погибла царская семья: шедший на большой скорости паровоз разболтал старые рельсы, и состав вылетел с путей. Эти события подвигли императора Александра к организации масштабной реформы железнодорожной отрасли. Для её реализации он пригласил управляющего Обществом Юго-Западных железных дорог Сергея Витте, с которым познакомился в ходе расследования харьковского инцидента.

Сергей Витте

Сергей Юльевич Витте (1849–1915) являлся, вероятно, самым эффективным финансовым менеджером дореволюционной России. Окончив физико-математический факультет в Одессе, он в 1870 году поступил на службу в управление Одесской железной дороги обычным клерком. Уже через несколько лет он вошёл в правление железной дороги, а в возрасте 37 лет стал управляющим Юго-Западных железных дорог с жалованием 40 тысяч рублей в год (примерно 6 миллионов современных рублей в месяц, больше, чем у тогдашнего министра).

В марте 1889 года по приглашению царя Витте занял должность директора Департамента железнодорожных дел Министерства финансов, став ответственным за все железные дороги страны. По замыслу Витте, Россия должна была превратиться в главный узел мировой торговли, осуществляя континентальный транзит грузов. Для этого главный железнодорожник империи принял ряд мер. При нём начатый ранее выкуп частных железных дорог продолжился и расширился. Формально долги несостоятельных обществ аннулировались, однако при этом их капиталы фактически изымались в пользу казны, а компенсация высчитывалась исходя из предыдущих показателей рентабельности. В частных руках к началу XX века остались лишь некоторые, наиболее экономически эффективные линии, в частности, Московско-Казанская железная дорога (ею управлял Николай фон Мекк, сын Карла фон Мекка). Основными акционерами частных железных дорог в это время становились банки/банковские группы, которые формировали из частных линий крупные железнодорожные монополии.

Список железнодорожных монополий по состоянию на 1900 год

Наряду с этим Витте, прошедший на юге России хорошую управленческую школу, продемонстрировал себя опытным диспетчером и тарификатором. Дело в том, что дополнительными путями и развязками были оснащены лишь те железные дороги, по которым шёл экспорт. На остальных же возникали пробки из поездов и приходилось ждать по несколько часов, пока не освободится путь. Витте, в свою очередь, сумел распределить движение так, чтобы поезда шли без задержек и не скапливались в одном месте. Кроме того, железные дороги обязывались распределять подвижной состав так, чтобы товары на станциях не лежали мёртвым грузом, а по возможности быстро распределялись и развозились к месту назначения. Чтобы свести вместе разнообразные тарифы, Витте ввёл простую формулу «А+В+С», где «А» означало временной коридор отправления, «В» — время передачи/перегрузки товаров, а «С» — время перевозки. Исходя из этой формулы, была выработана удобная тарифная сетка.

Император Александр по достоинству оценил работу Витте — в августе 1892 года он был назначен министром финансов. Одним из главных его мероприятий на этом посту стала денежная реформа, в ходе которой обеспеченный золотом рубль стал конвертируемым. Привлечённые зарубежные инвестиции Витте направлял в промышленность и своё главное детище — Великий Сибирский путь, будущий Транссиб.

Расписание движения по Сибирскому пути от Красноярска до Харбина с указанием расстояния и наличия буфетов на станции

В середине XIX века путь от Москвы до Иркутска занимал больше месяца, при этом по пути приходилось в среднем 200 раз менять лошадей. Министр Витте поставил перед собой амбициозную задачу — построить такую железную дорогу, по которой из Москвы до Пекина можно было бы добраться за десять дней. Высочайший указ о начале строительства Сибирского пути был подписан в марте 1891 года. Уже через десять лет, осенью 1901 года, по железной дороге двинулись первые составы, а после сооружения в 1904–1905 годах путей вокруг Байкала беспересадочная рельсовая дорога соединила Атлантику и Тихий океан.

Очень примечательно, что в новых условиях старые схемы, действовавшие в своё время, переставали работать. В этом отношении показательна печальная история, связанная с Саввой Мамонтовым (1841–1918). Успешный московский купец и меценат, Мамонтов с молодых лет интересовался железными дорогами — в это время как раз гремели имена Дервиза и Мекка. Благодаря связям своих компаньонов в правительстве, Мамонтов получил концессию на строительство железной дороги в Донецком угольном бассейне. Успех предприятия вдохновил Мамонтова на строительство железнодорожной линии на русском Севере (в первую очередь из Вологды в Архангельск). Пользуясь протекцией Витте, Мамонтов не скупился на траты. Полученные в результате эксплуатации деньги предприниматель планировал направить на другие грандиозные проекты. Прежде всего речь шла о суперсовременном отеле «Метрополь», тендер на постройку которого выиграл Мамонтов (в итоге купец так и не смог претворить строительство «Метрополя» в жизнь, и современная гостиница была построена Санкт-Петербургским строительным обществом).

Гостиница «Метрополь» на старой фотографии

Сложности строительства в районе, считавшемся непроходимым, постоянно требовали дополнительных затрат. Вскоре выяснилось, что Мамонтов, получивший банковскую ссуду, не может по ней рассчитаться. Это был прекрасный политический повод для противников Витте выступить против него. Начатая с санкции Министерства финансов проверка выявила массу нарушений в отчётности и перерасход по смете. Отягчающим обстоятельством было то, что Мамонтов переводил деньги между счетами железной дороги и обслуживавшего строительство собственного холдинга, где на руководящих постах были его родственники. При этом Мамонтов, надеясь на Витте, как Дервиз на Рейтерна, не стремился этого скрывать, хотя и знал, что подобные действия незаконны. В результате в сентябре 1899 года Мамонтов был арестован и около года провёл под следствием. Суд, проходивший летом 1900 года, признал его банкротом и предписал конфисковать всё его имущество. Стоит ли говорить, что Витте так и не заступился за своего протеже.

Бурное развитие железных дорог в конце XIX — начале XX века подтолкнуло власти более тщательно заняться пассажирскими перевозками, которым до этого не уделялось должного внимания. В этой сфере тоже существовал ряд проблем. Так, поездки на дальнее расстояние стоили дорого, вагоны за рамками премиум-класса часто были не приспособлены для перевозки людей, при этом они были набиты до отказа.

Начиная с 1879 года пассажирские вагоны были разделены на три класса. Каждому соответствовал свой вагон: первому — синий, второму — золотисто-жёлтый, третьему — зелёный. Иногда добавлялся дополнительный, четвёртый класс серого цвета (именно их потом будут называть теплушками).

Вагон первого класса…

…второго класса…

…третьего класса…

…и, наконец, теплушка

Существовали и вагоны смешанного класса, где часть мест относилась к первому, а остальные — ко второму. Это делалось перевозчиком для того, чтобы не гонять пустые составы (цены на первый класс были высокими). Сами вагоны в таком случае красились в два цвета. Места для багажа в первом и втором классах отсутствовали — имелись лишь небольшие сетки для мелких вещей. Все остальные вещи должны были быть переданы в багажный вагон. При этом можно было отправить только багаж, а самому поехать другой дорогой (такой багаж назывался «нулевым», то есть пассажир не ехал с ним в одном поезде). Существовали также нормы бесплатного провоза — пуд (около 16 кг) на взрослого и полпуда (около 8 кг) на ребёнка. Запрещены к перевозке были предметы с неприятным запахом, взрывчатые вещества и боеприпасы (незаряженное оружие разрешалось). Животных следовало тоже сдавать в багаж, однако за специальную плату их можно было взять в вагон.

Проблема тарифов была разрешена путём введения единых интервальных зон. Так, в 1914 году на коротких дистанциях до 300 км билет в первый класс стоил 9,5 рубля (примерно 12 тысяч современных), во второй — 5,7 рубля (примерно 7 тысяч современных), в третий — 3,8 рубля (примерно 4,5 тысячи современных). Интервал от 301 до 500 км стоил соответственно 14,5 рубля (около 17,5 тысячи современных), 8,7 рубля (около 10,5 тысячи современных) и 5,8 рубля (около 7 тысяч современных). По мере возрастания стоимость проезда сокращались пропорционально дистанции. Таким образом, по деньгам получалось выгоднее ехать на большое расстояние. Это было сделано для улучшения продаж на линиях дальнего следования.

Все типы вагонов тащил один и тот же паровоз

Одновременно с тарифными интервалами были введены три типа билетов: единичный, разрезной и бланковый. На первом был указан класс и места отправления и прибытия, и его нельзя было сдавать. Уже в самом поезде с билетом более высокого класса можно было ехать в более низком, а в обратном случае — только с доплатой разницы. Подобные правила до сих пор действуют в европейских поездах. На разрезном билете были купоны с указанием станций, и при продаже ненужная часть отрезалась кассиром. Бланковые билеты представляли собой карточки, на которых пункты отправления и прибытия вписывались от руки. Последние два типа в объединённом виде (под названием «бланковый комбинированный») действовали и в советское время.

Билет единичный…

…и бланковый

Тем не менее оставалась проблема времени. К началу XX века по всей империи для железнодорожных отправлений оно было стандартизовано и привязано к петербургскому (по местному времени работали лишь финские железные дороги). Из-за этого пассажирам приходилось приобретать специальные таблицы, чтобы по факту высчитать время отхода поезда в том регионе, где они находились. Хотя международная комиссия уже в 1884 году приняла резолюцию об установлении единого стандарта времени (от гринвичского меридиана), в России часовые пояса появились только при советской власти в 1924 году. До этого времени пассажирам приходилось испытывать определённые неудобства при длительных поездках в силу того, что все расписания и путеводители ориентировались на среднепетербургское время, а инфраструктура, само собой, работала по местному времени.

Разрезной билет советского времени не отличался от аналогичного дореволюционного

Высшие и низшие классы перевозок заметно различались между собой. Первоначально вагоны первого и второго класса были сидячими, однако с появлением дальних беспересадочных линий кресла были заменены на большие диваны. В поездах премиум-класса существовали сдвоенные купе (сьюты), где можно было оборудовать кабинет и зону отдыха. Здесь же были принадлежности для туалета, а ванну можно было заказать отдельно. Купе второго класса были уже не индивидуальными — существовали варианты на двух человек и на четырёх человек. Вечером купе подсвечивалось маленькими лампочками, с помощью небольшой кнопки можно было вызвать проводника (чтобы он приготовил спальное место) или официанта (для заказа еды). К услугам пассажиров были библиотека, музыкальный салон с фортепиано, парикмахерская и маленький спортивный зал с гребными и велосипедными тренажёрами. Курить в купе было запрещено, но во всех вагонах имелись отдельные курительные комнаты.

Вагоны подобного класса курсировали прежде всего в двух знаменитых экспрессах — Сибирском (Петербург — Иркутск) и Северном (Петербург — Остенде, с возможностью пересадок на Париж и Лондон). Именно в таких поездах в 1896 году впервые появились вагоны-рестораны. Помимо блюд по меню в них можно было в час дня заказать комплексный обед, а в шесть вечера — такой же ужин из двух блюд по цене один рубль (примерно 1200 современных). Сам вагон-ресторан был разделён на некурящую (со столиками) и курящую (с диванами) части. Периодически проводники разносили по купе чай. Поскольку в ходе движения поезда чашки нередко бились, по распоряжению Витте они были заменены стаканами с подстаканниками, которые сохранились в поездах до сих пор.

Серебряный подстаканник царского времени

Третий класс составлял самый большой сегмент в поезде. Если вагонов первого и второго класса совокупно цепляли от одного до трёх, то третьего — от четырёх и больше. Вагон третьего класса представлял собой девять незакрывающихся купе с жёсткими лавками. По воспоминаниям очевидцев, в вагонах третьего класса было грязно и постоянно накурено. Именно в таких вагонах впервые появились верхние полки, причём порой их было сразу две. Здесь же располагались полки для багажа. Чтобы избежать толчеи, с какого-то момента вместе с билетом пассажиру в кассе стали выдавать квитанцию с номером места — так называемую плацкарту (от немецкого Platzkarte). Впоследствии сам вагон третьего класса стал называться «плацкартным». Третий класс отапливался, но в нём не было водоснабжения. Из-за этого пассажирам на остановках приходилось выбегать на улицу, где были устроены помещения для набора холодной и горячей воды.

Дореволюционные вагоны были отражением своей социальной среды. Неслучайно Александр Блок писал о старых поездах:

Вагоны шли привычной линией, Подрагивали и скрипели; Молчали желтые и синие; В зелёных плакали и пели.

Обстановка в первом и третьем классах заметно различалась

По состоянию на 1912 год третий класс был самым массовым и востребованным в железнодорожных перевозках. Если в первом и втором путешествовали ежегодно 20 миллионов человек, то в третьем — 163 миллионов, то есть в восемь раз больше.

К моменту революции в России уже существовала разветвлённая и стандартизованная система железных дорог, при этом лишь малая часть из них оставалась в частных руках. Практически все наследники «железнодорожных королей» уже не занимались этим бизнесом, предпочитая другие сектора. Так, к примеру, сын Павла фон Дервиза, Сергей, владелец металлургических производств, ещё во время революции 1905 года вывел все свои активы во Францию, а затем и переехал туда сам. Николай фон Мекк здесь являлся скорее исключением, он, правда, уже не владел, а только управлял дорогами. Все без исключения железные дороги к осени 1918 года были национализированы советским правительством и переданы в ведение Наркомата путей сообщения. Судьба самого фон Мекка сложилась трагически: оставшийся в России и служивший в новом ведомстве, в 1928 году он был обвинён во вредительстве и в следующем году расстрелян.

История страхования стара как мир. Практики, напоминавшие выдачу страховок, были известны ещё в Древнем Риме — речь шла о договорах взаимной ответственности за транспортировку грузов либо о денежном вознаграждении за вероятный риск. Впоследствии они были развиты средневековыми мореходами. Первый законодательный акт по страховым вопросам был оформлен в 1435 году в Барселоне. Из-за этого Испания считается родиной современного страхования, хотя упомянутый документ был лишь частью общего устава морских перевозок, известного как «Барселонские параграфы» («Los Capitolos de Barcelona»). В них, в частности, описывались негативные последствия природных явлений, несовершенства тогдашнего судостроения и нападения пиратов.

Уже в то время морское страхование рассматривалось не только как средство защиты грузов, но и как способ заработка. Купец-займодавец передавал перевозчику (владельцу транспорта или ответственному за груз) некую сумму денег. При наступлении страхового случая (например, нападения разбойников) перевозчик оставлял эту сумму себе для покрытия убытков. Напротив, в случае благополучного исхода он по договору возвращал деньги заёмщику или его представителю, добавляя определённый процент от полученной с продажи прибыли. Во избежание взаимного недоверия и претензий обе стороны приглашали третье лицо, которое за комиссию обеспечивало подобную сделку.

Постепенно подобные специалисты стали собираться вместе, формируя рынок предложений. Купцы теперь смогли подбирать себе агента и условия страхования. Символом подобной организации стала кофейня Эдварда Ллойда (ок. 1648–1713), которую этот молодой купец открыл на Тауэр-стрит в Лондоне в 1652 году. В то время кофейня представляла собой нечто среднее между пабом, биржей, дискуссионным клубом и бизнес-центром. По первому требованию клиентам, наряду с кофе, предоставлялись газеты с биржевыми сводками, бумага и чернила.

Ллойд сначала занимался посредническими операциями, сводя нужных людей и обеспечивая сделки своим именем. Постепенно его репутация росла. Чтобы привлечь клиентов, он сделал в кофейне информационный стенд, где мелом писались текущие товарные расценки, расписание лондонского порта, сведения о пропавших кораблях. Многочисленные корреспонденты Ллойда присылали ему актуальную информацию из главных портов Европы, и сотрудники кофейни могли составлять что-то вроде современных биржевых котировок. Затем Ллойд пошёл дальше: один из его служащих, имевший поставленный голос, в определённые моменты громко зачитывал срочные сообщения, касавшиеся товаров и перевозок. Успех был колоссальным. Наследники Ллойда, получившие кофейню, зарегистрировали на её основе фирму «Lloyd's», которая существует до сих пор и известна по всему миру. Имя купца стало нарицательным и в дальнейшем использовалось страховыми компаниями по всему свету (как в случае «Северогерманского Ллойда»).

Вторым важным направлением наряду с морскими перевозками было страхование от огня. Из-за несовершенства системы отопления в домах и скученности построек города постоянно горели. Для борьбы с этим были созданы первые в истории страховые общества от огня — Генеральное общество страхования в Париже (1650) и Взаимное общество страхования от пожаров (Friendly Society Fire Office) в Лондоне (1664). Работа последнего, впрочем, начала развиваться позже, так как в 1666 году Лондон был опустошён огнём в ходе вошедшего в историю Великого пожара.

Страхование жизни на тот момент не было распространено: в Европе по-прежнему бушевали войны и эпидемии, что делало подобный род страхования бесперспективным. Его рост наметился лишь во второй половине XVIII века, когда увеличение числа фабрик стало вызывать у сотрудников спрос на защиту от увечий и гибели. Здесь пальма первенства вновь принадлежала Англии и Франции, учредившими общества по страхованию жизни в 1762 и 1787 годах соответственно.

Россия очень долго оставалась в стороне от европейских тенденций. Морская торговля начала развиваться только в петровские времена, неразвитость сухопутных путей сообщения и огромные расстояния способствовали тому, что купцы не стремились страховать свои грузы, зная, что часть всё равно пропадёт по пути. Подавляющее число строений даже в XVIII веке оставались деревянными, и страховать их от огня было бесполезно для страхуемых и невыгодно для вероятных страховщиков. Значительная часть населения России находилась в состоянии крепостной зависимости, и страхование жизни было им просто неведомо.

Именно эти факторы обусловили то, что страховая система в России изначально формировалась как вспомогательная отрасль для осуществления кредитных операций на внутри-российском рынке. Те же купцы и дворяне кто всё же хотел воспользоваться услугами страховых фирм вынуждены были делать это за границей. В ходе протекционистских экономических реформ Екатерины II манифестом от 28 июня 1786 года создавался Государственный Заёмный банк. При нём была организована специальная страховая экспедиция, которая располагалась в здании Пробирной палаты на канале имени Грибоедова (до 1923 года — Екатерининский канал) в Санкт-Петербурге (здание не сохранилось). Одновременно было запрещено производить страховые операции с зарубежными компаниями (до этого дворяне платили большие суммы иностранным страховщикам). Таким образом фактически была установлена государственная монополия на страхование.

Выдача кредитов в Заёмном банке происходила под залог недвижимости, которая соответственно страховалась по государственным расценкам. Для амортизации рисков в залог не принимались деревянные постройки и те, что имели соломенную крышу. Страховая оценка была довольно высокой (обычно составляла 3/4 стоимости здания), а страховые взносы высчитывались по единому тарифу, составляя 1,5 % оценки. В 1797 году экспедиция была переформирована в отдельную Страховую контору.

Здесь, по адресу канал Грибоедова, 51 в Петербурге когда-то располагалось здание Страховой конторы

Создаваемая система была несовершенна с самого начала. Страховая экспедиция изначально не была ориентирована на получение прибыли, а скорее была призвана отслеживать движение финансов в условиях расстроенного войнами и тратами царского двора. Заёмный банк был инструментом удержания денег внутри страны, не дававшим расти и без того огромному госдолгу (215 миллионов рублей к концу правления Екатерины, по сегодняшнему курсу более 500 миллиардов рублей). Однако при этом правительство разрешало предоставлять в залог дома, уже застрахованные зарубежными компаниями. Для этого проситель просто платил страховой взнос в экспедицию по двойному тарифу (3 % вместо 1,5 %). Таким образом деньги всё равно уходили из страны, но в меньших масштабах.

Процедура оформления кредита шла через местные суды или городские думы, где создавались комиссии из «именитых граждан» (чаще всего дворян, иногда купцов). Зная не менее именитых просителей, они выдавали нужное решение по оценке здания, которое не всегда могло быть в надлежащем состоянии, и легко выписывали кредит, многократно превышавший залоговую стоимость. По данным статистики, за сорок лет работы Страховой экспедиции/конторы сумма всех застрахованных строений составила более 6 миллионов рублей, тогда как страховых взносов было собрано менее 3 миллионов рублей (соответственно примерно 12 и 6 миллиардов современных рублей). К моменту закрытия структуры в 1822 году у неё на страховом балансе по всей огромной стране было всего 25 зданий на сумму 1,5 миллиона рублей (порядка 3 миллиардов современных).

Развитие торговли и промышленности тем временем повышало спрос на услуги страхования. Это заставило власти всерьёз задуматься об оживлении этого сегмента. В июне 1822 года министр финансов, граф Дмитрий Гурьев внёс в Государственный совет проект реформы Страховой конторы с целью распространения в России страховой деятельности, «которого спасительное действие объемлет разного рода собственность, промышленность, торговлю и оные оживляет». В ходе разработки реформы, которой занимался уже преемник Гурьева, граф Егор Канкрин, впервые возникли мысли отменить госмонополию и передать страхование в частные руки. Одновременно с этим предлагалось перебороть зависимость от иностранных страховых компаний, куда ежегодно на взносы уходило до 10 миллионов (порядка 20 миллиардов современных) рублей, то есть как минимум втрое больше, чем обращалось в отечественной Страховой конторе.

Министры Гурьев (слева) и Канкрин (справа) — творцы страховой реформы

Ровно пять лет спустя после начала реформы, в июне 1827 года, было основано первое в истории страны «Российское страховое от огня общество», занявшееся одной из наиболее важных для той поры сфер страхования — противопожарной (массовое строительство оставалось деревянным). У его основ стоял банкир Людвиг Штиглиц (1779–1843).

Людвиг Штиглиц, вдохновитель «Российского страхового от огня общества» — первой страховой компании в России…

Штиглиц родился в Германии в еврейской семье придворного банкира. Уже в юности он проявил большой талант к предпринимательству. В двадцать четыре года Людвиг, получив кредит от дяди, приехал в Петербург, где зарегистрировал торговый дом. Сначала коммерсант вкладывал деньги в сахарное производство, затем стал разводить особую породу овец, из шерсти которых делалась форма для российской армии. Периодически делая крупные пожертвования и активно занимаясь благотворительностью, Штиглиц снискал расположение властей и занял должность правительственного консультанта, а в 1826 году получил и баронский титул. Будучи образованным человеком, Штиглиц активно интересовался вопросами государственного развития своей новой родины, изучал новейшую литературу по общественным наукам, любил общаться с интеллектуалами и учёными.

…и её головной офис в центре Петербурга на Большой Морской,40

Организуя новое общество, Штиглиц стремился учесть взаимные интересы правительства и частников. Так, власти предлагали через Государственный Заёмный банк ссуды под залог домов, а через Государственный Коммерческий банк — денежные авансы под товары, «если оные от огня застрахованы». Параллельно банкир запустил шумную пиар-компанию. Одним из её элементов было то, что «Первое общество» своим капиталом перекроет ту сумму, которую раньше тратили на иностранных страховщиков (упомянутые 10 миллионов тогдашних или 15 миллиардов современных рублей). В итоге, правда, «Первое общество» вышло на рынок с гораздо более скромными данными — всего 2 миллиона рублей (3 миллиарда современных).

Тем не менее Штиглицу удалось заинтересовать своим предложением многих придворных особ, которые в итоге сделали ему лучшую рекламу. Общество получило от царя Николая I множество преференций, включая двадцать лет монополии на страхование от пожаров в обеих столицах и налоговые льготы.

«Первое общество» являлось во многом новаторским по своей сути. Как следовало из его устава, клиентам предлагались различные сроки страхования (от 3 месяцев до 5 лет) с возможностью пролонгирования. В случае смерти страхователя договор страхования продолжал иметь силу и подлежал передаче наследникам. Будучи акционерным, «Общество» стремилось привлечь капиталы за счёт состоятельных клиентов, предлагая им участие в прибыли. В годы своего расцвета «Первое общество» выплачивало невообразимые дивиденды — до 50 % годовых. Если в начале существования организации цена одной акции составляла 50 рублей, то через двадцать лет она выросла в десять раз, достигнув 500 рублей (соответственно 75 тысяч и 750 тысяч современных рублей). Страховые взносы заметно варьировались и напрямую зависели от особенностей здания. Так, если постройка была из камня с железной крышей, отчисление составляло 0,8 % от страховой суммы, если каменная с деревянной крышей — 1,1 %, а если полностью деревянная — 2 % в год.

Экономически активная часть населения, заинтересованная в доступных кредитах и выгодных условиях реализации товаров, бросилась страховать свои дома и постройки. К 1847 году «Первое общество» страховало более полумиллиона объектов, что позволило ему увеличить свой капитал вдвое — до 4 миллионов рублей (соответственно 8 миллиардов современных). В принципе Штиглица интересовали именно «горячие» клиенты, которые были готовы давать деньги здесь и сейчас. Кроме того, было очень желательно, чтобы они приобретали акции компании. В ряде случаев «Первое общество» могло отказаться страховать объект. К примеру, ограничения налагались на некоторые типы зданий, где существовала высокая возможность возгорания (мельницы, лесопилки), а также на ряд профессий их владельцев (там, где для работы были необходимы легковоспламеняющиеся материалы, такие как пакля или смола).

Полис «Первого Российского страхового от огня общества», один из первых российских страховых полисов, 1850 год. Заполнен на немецком языке, вероятно, предназначался для иностранца. Птица Феникс символизирует возрождение из пепла

Всякий раз для оценки здания «Первое общество» отряжало своего архитектора. Если такой возможности не существовало, можно было пригласить специалиста со стороны, но последующую приёмку должна была осуществлять комиссия из представителей «Общества» и местных властей. При наступлении страхового случая возмещение выплачивалось всегда, исключениями были: война, внутренние беспорядки, стихийные явления и злой умысел владельца имущества, совершившего поджог для получения страховых денег. Чтобы не возникало казусов, «Первое общество» стало нанимать в качестве своих представителей местных почтмейстеров, которые знали всех окрестных владельцев или вероятных получателей страховых документов в лицо.

Жестяная пломба «Первого Российского страхового от огня общества». Набивалась снаружи на деревянный дом бесплатно, показывая, что он застрахован. Подобные пломбы кое-где сохранились на старых домах

Полис «Второго Российского страхового от огня общества Штиглица»

Вдохновившись первоначальным успехом, Штиглиц со своими партнёрами в 1835 году запустили «Второе Российское Страховое от огня общество», получившее от властей аналогичные «Первому обществу» привилегии.

В этот раз дела, однако, пошли не так хорошо. С одной стороны, «Первое общество» уже успело аккумулировать значительную часть кредитоспособных клиентов. Вместе с тем экономическое развитие тогдашней России сильно тормозилось её крепостническим укладом. Из-за него в стране по большей части царили натуральные формы хозяйства, а деньги играли лишь второстепенную роль. Желание расширить страховые общества наталкивались на то, что в стране, где фактически не было рыночных отношений, просто не обращалось нужное количество денег для выкупа акций или паёв страховых компаний. Кроме того, вдохновитель страховой реформы граф Канкрин, наблюдая политический кризис николаевской системы, стремился удержать позиции помещичьего дворянства — экономической опоры тогдашнего строя. Государственный Заёмный банк всё неохотнее выдавал ссуды под залог недвижимости, предпочитая принимать крепостных.

Именно этот сюжет был обыгран Николаем Гоголем в его «Мёртвых душах». В своей поэме Гоголь описал бизнес-план Павла Чичикова, отставного чиновника, выдававшего себя за помещика. Этот план был на удивление прост. Из-за особенностей фискально-ревизионной системы в России той поры учёт крепостных вёлся нерегулярно — в лучшем случае раз в десять лет. Между одной и другой ревизией умершие люди на бумаге числились живыми. Чичиков собирался объехать нескольких помещиков, выяснить, кто из их крепостных умер, за сходную цену оформить их к себе в собственность, а затем получить под них хорошую ссуду в Заёмном банке. Поскольку собственность подлежала страхованию, очевидно, следующим шагом Чичикова было оформить себе фиктивное землевладение и застраховать свои «мёртвые души», как тогда говорили, «на дожитие». До начала следующей ревизии он мог заявить, что его крепостные умерли, чтобы получить за несуществующих людей ещё и страховую сумму.

Чтобы защититься от подобных схем, правительство решилось отпустить страховой бизнес в «вольное плавание», не став пролонгировать монополию «Первого» и «Второго» обществ. Этим воспользовались конкуренты Штиглица — братья Лев и Василий Перовские. Внуки графа Кирилла Разумовского, последнего гетмана Украины, и дети министра просвещения, они занимали высшие места в государственной иерархии: Лев был министром внутренних дел, а Василий — адъютантом Николая I. В связи с приближающимся окончанием монополии «Обществ» Штиглица они обратились к царю с проектом новой страховой организации. Так в 1846 году появилось «Страховое от огня общество Саламандра». Символом компании это симпатичное земноводное стало потому, что оно одинаково комфортно чувствует себя на суше и в воде. Тем не менее по привычке его в обиходе некоторое время называли «Третье общество».

Братья Лев (слева) и Василий (справа) Перовские — основатели «Страхового от огня общества Саламандра»

Основывая новую страховую структуру, Перовские и их компаньоны действовали достаточно самонадеянно. Ощущая близость к царской особе, они рассчитывали на определённые преференции, однако этого не произошло. В условиях экономического кризиса страховые общества были обложены всевозможными сборами и пошлинами. Так, при среднем страховом взносе в «Саламандре» 56 копеек с тысячи рублей косвенные государственные сборы порой достигали 75 копеек с тысячи рублей, то есть новое общество какое-то время работало себе в убыток.

Здание «Саламандры» в Петербурге на Гороховой ул., 6. Над входом виден фирменный знак компании

Из-за этого первоначально заявленный капитал — 3 миллиона рублей — уже в 1849 году пришлось сократить до двух (соответственно с 6 до 4 миллиардов современных). Дивиденды фирмы не могли сравниться с «Первым обществом»: иногда, в лучшие годы, они достигали 14,6 %, однако их среднее значение за всё время существования «Саламандры» не превышало 2 %. Неудачные финансовые операции одного из компаньонов — Фридриха Классена — стоили компании ещё полмиллиона рублей (миллиард современных). История не сохранила конкретные точные причины провала, однако, скорее всего, речь шла о неудачных вложениях в ценные бумаги.

Реклама страхового общества «Саламандра». Начало XX века

Чтобы удержаться на плаву, новый председатель правления «Саламандры», граф Михаил Муравьёв, сменивший умерших братьев Перовских, в 1860 году пригласил на должность директора правления кризисного менеджера, британского финансиста Эдварда Мейера. Именно Мейер привнёс в деятельность общества ряд черт, которые впоследствии характеризовали всю страховую отрасль.

Эдвард Морисович Мейер, управляющий директор «Саламандры»

В том же 1860 году Мейер основал в Петербурге банковский дом «Мейер и Ко.», который, помимо стандартных операций, занимался учреждением, финансированием и управлением самыми разными активами: железнодорожными обществами, промышленными объектами, горнорудными разработками. Используя свои возможности, Мейер грамотно инвестировал средства «Саламандры», что позволило ей выйти из кризиса и совершить рывок вперёд.

Обложка памятного издания в честь 50-летия существования «Саламандры»

Деятельность Мейера впервые представила российское страхование как тесно аффилированное с банковской системой. Это означало, что банки фактически управляли активами страховых компаний для получения прибыли.

Страховые общества, в свою очередь, страховали банковские активы и операции с ними на льготных условиях, что не мешало им одновременно вести собственный бизнес и открывать в этих банках срочные счета. В любом случае, страховые компании становились тесно аффилированными с теми или иными банками. Так, к примеру, «Саламандра» со временем стала фактической структурой Русского для внешней торговли банка (предшественника советского Внешторгбанка), организованного при непосредственном участии Мейера.

Здание Русского для внешней торговли банка на Большой Морской, 32

Отмена крепостного права в 1861 году, обеспечившая мобильность населения и развитие внутреннего рынка, дала огромный стимул для развития страховых обществ. Именно в пореформенную эпоху 1860-х годов страховое дело оформилось в том виде, в каком оно затем просуществовало до самой революции. Его стал характеризовать максимальный охват, при этом клиент необязательно становился акционером компании. Текущей деятельностью обществ стали руководить правления, куда обычно входило семь членов и три кандидата, причём каждый владел не менее, чем сотней акций (из чего следует, что обычно число акций редко превышало несколько тысяч). Кандидаты могли потеснить пассивных в управлении и развитии бизнеса компании членов, это было дополнительным стимулом для работы на развитие компании для тех и других. Созданные при правлениях отделы занимались сбором страховой статистики по всей стране. Впервые возникли структуры, занимавшиеся перестрахованием (вторичным размещением страховых рисков), что раньше не практиковалось. Каждое страховое общество разбивало страну на территориальные округа (их возглавляли страховые инспекторы), а те, в свою очередь, на участки (их обслуживали агенты).

С целью извлечения максимальной прибыли специалисты страховых обществ занимались детализированной экспертизой каждого случая. Если речь шла о противопожарном страховании недвижимости, её следовало сначала отнести к определённому классу (город, село, фабрика, усадьба, театр и цирк, элеватор, пристань, лесные угодья). После этого составлялась особая анкета, полная каверзных вопросов: к примеру, есть ли в здании печи, как они топятся и из какого материала сделан дымоход. В случае грузоперевозок по воде эксперт досконально изучал состояние судна и груза, сверялся с негласными списками бортов, которые уже получали страховые выплаты и доставляли убытки страховщикам. Когда клиент подавал заявку на страхование жизни, анкета была ещё более подробной и учитывала состояние здоровья и род занятий не только самого клиента, но и его родственников. Страховщик был обязан выяснить, пьёт ли субъект, если да, то что и в каких количествах. На всякий случай следовало ещё выяснить, откуда родом человек, и заглянуть в таблицу смертности по его региону, чтобы не прогадать. Малейшее несоответствие могло повлечь отказ в выплате страховой суммы.

В новых условиях конкуренция стала очень высокой, и между страховщиками началась борьба за клиентов. Стремление страховых компаний привлечь как можно больше потребителей часто оборачивалось не самым лучшим образом. Прежде всего, это касалось агентской сети. Изначально в качестве агентов страховых обществ на местах приглашались именитые и обеспеченные люди. Они работали за комиссию (обычно она составляла 10 %, и если сделку проводили два агента, то вознаграждение делилось в равных долях). Сотрудничество с крупной страховой компанией укрепляло их авторитет.

Образец временного свидетельства…

…и сам страховой полис

Общества рассылали агентам специальные инструкции, излагавшие порядок их работы. Как следовало из них, агенты «ласковым и приветливым обращением, точным исполнением своих обязанностей» должны были «заслужить доверие и расположение публики, не выжидать, пока явятся страхователи с предложениями, но самим стараться приобрести солидных страхователей по хорошим премиям». До проверки всех обстоятельств агент имел право выписать клиенту только временное свидетельство. После улаживания всех документальных формальностей головной офис присылал клиенту его именной полис. За бланк, помимо госпошлин, следовало заплатить 25 копеек (примерно 400 рублей).

Специальная инструкция для агентов страхового общества подсказывала им, как действовать в каждом отдельном случае.

Этот документ, который пересылался обычной почтой, ставился наравне с ценными бумагами: при несовершенстве тогдашней паспортной системы злоумышленник мог подделать удостоверение личности (или присвоить чьё-то) и пользоваться чужим полисом. Именно поэтому при утере полиса его хозяин должен был немедленно опубликовать об этом сообщение в печати и затем предоставить вырезку с официальным объявлением агенту.

По мере разрастания агентской сети на строгие критерии отбора стали закрывать глаза. Работа на страховую компанию стала для агентов в первую очередь родом дополнительного заработка. Поскольку страховые общества тоже были заинтересованы в получении максимальной прибыли, они позволяли агентам нанимать субагентов, никак не регламентируя их взаимоотношения. Более того, головной офис предписывал агентам осуществлять денежные переводы по безналичному расчёту через Государственное казначейство и высылать наличность только в крайнем случае — это делалось для налоговой и пошлинной прозрачности. Механизм был достаточно прост: компьютерной системы не существовало, и местное отделение Казначейства заполняло платёжное поручение, которое затем в банковском мешке, вместе с инкассированными деньгами и другими ценностями, ехало в дилижансе или поезде по адресу. По этому поручению сотрудник головного офиса получал деньги у себя на месте.

Подобный подход к делу в итоге принёс страховщикам немало хлопот. Субагенты начали принимать у небогатой клиентуры страховые взносы в рассрочку, имея с этого свой «откат». На фоне массового исхода крестьян из деревень в города агенты, получая от субагентов собранные взносы наличными, фактически занимались за счёт страховых обществ мелким кредитованием, предлагая переселенцам «быстрые» деньги (разумеется, за высокий процент). При этом ни те, ни другие не задумывались, что из-за просрочки по выплатам взносов изначальный клиент рискует вообще остаться без полиса. Очевидно, такая деятельность не оставалась без участия инспекторов, которые, видимо, были в доле.

Работая на местах, агенты и инспекторы придумывали различные схемы получения денег. Некоторые из них стали известны благодаря публикациям бывших сотрудников компаний, стремившихся по какой-то причине разоблачить их деятельность. Приведём несколько примеров. Во взаиморасчётах головного офиса с местными отделениями существовала практика облиго — суммы, которую инспектор предъявлял к погашению. Обычно облиго составляло 15 тысяч рублей (около 22 миллионов современных). Задаток с тысячи рублей страховой суммы (примерно 1,5 миллиона современных), вносимый клиентом, составлял 1 %, то есть 10 рублей (15 тысяч современных). Такая же комиссия полагалась инспекторам. Как выяснилось позже, они каждый месяц предоставляли к оплате фальшивые облиго. К примеру, они указывали, что с 75 тысяч рублей (около 110 миллионов современных) получили от клиентов соответственно 750 рублей (около 1,1 миллиона) задатков. Общество принимало облиго, высылая инспектору положенные 100 рублей комиссии (примерно 150 тысяч современных). Учитывая, что переводы взносов осуществлялись только по безналу, инспектор получал и живые деньги по фальшивым документам, и пользовался в своих целях той наличностью, которую реально получал от клиентов. Указанные 750 рублей существовали лишь на бумаге. В случае проверки инспектор мог объясниться тем, что остаток средств был потрачен на непредвиденные расходы, или возвращён страхователям при досрочном расторжении договоров, или потрачен на вознаграждение субагентам — можно было придумать множество причин. «Раскидать» деньги по проводкам в отчётности или даже вести сразу две книги для опытного бухгалтера не было проблемой.

Порой доходило до откровенного мошенничества. В Харькове клиент, обратившийся к страховому агенту, пожелал застраховать приданое дочери. Получив временное свидетельство, он начал исправно платить взносы. Когда через некоторое время он захотел обменять свидетельство на полис, то выяснилось, что он аннулирован за неуплату взносов, которые, как оказалось, просто шли в карман агенту. Другой человек в Петербурге пожелал застраховаться на случай смерти. Большую и сложную в таких случаях анкету он доверил заполнить агенту, заплатил вперёд годичный взнос и взял у агента расписку о возврате средств, если риск будет признан ненадёжным. По медицинским показаниям расклад оказался неблагоприятным: по врачебному заключению человеку оставалось жить недолго, и смысл в страховании отпадал, о чём он сообщил агенту. Однако последний уже заполнил и отправил в центральный офис анкету, по которой клиент оказался застрахованным пожизненно. Суд в итоге выиграло страховое общество, так как по правилам его представитель не имел права выдавать от имени общества какие бы то ни было расписки.

Нам известны и аферы, связанные с банкротством. Вероятно, самым громким дореволюционным делом был случай Ивана Рыкова, директора Скопинского городского банка. Пользуясь своим положением, он в конце 1860-х годов организовал финансовую пирамиду, когда каждый следующий вкладчик получал всё более высокие дивиденды за счёт предыдущего. Параллельно Рыков вёл фальшивую отчётность, которая предоставлялась властям. По ней банк имел высокую операционную прибыль, выпускал и реализовывал ценные бумаги, осуществлял страхование вкладов. Это продолжалось дольше десяти лет. К тому моменту, как в банк пришли вкладчики с полицией, он уже успел объявить о банкротстве. Рыков был арестован и получил пожизненный каторжный срок.

Дело могло принимать и криминальный оборот. В 1909 году все российские газеты писали об афере братьев Андрея и Константина Гилевичей и связанным с ней знаменитым «убийстве в Лештуковом переулке». Застраховав свою жизнь на крупную сумму, Андрей разместил в печати анонимное объявление о поиске секретаря, обещая приличный оклад.

Из всех кандидатур он затем выбрал человека, наиболее похожего на себя физически, и убил его, отрубив ему голову, чтобы опознание стало невозможным. Затем появился Константин, который опознал труп «брата» и получил на его имя страховые деньги. В дальнейшем подобную схему планировалось повторять, однако этому помешала полиция.

Два года спустя, в 1911 году, история в чём-то повторилась. Аферист Сигизмунд Поплавский застраховал свою жизнь на большую сумму. Затем, подкупив врача, он получил фальшивое свидетельство о собственной смерти и продолжил жить по паспорту своего умершего друга Ивана Федюнина, которому до этого завещал получить деньги за «покойного» Сигизмунда.

Тот самый дворовый флигель в Лештуковом переулке (Санкт-Петербург), где произошло самое известное «страховое» убийство. Крестиком обозначено одно из окон четырёхкомнатной квартиры на третьем этаже, где развернулись события. Современный адрес пер. Джамбула, 2

У страховщиков не возникло никаких вопросов относительно подлинности документов. Через некоторое время лже-Федю-нин снова застраховал свою жизнь и купил новый паспорт, а его жена опознала «мужа» в одном из невостребованных трупов городского морга. Подобные операции Поплавский проворачивал четырнадцать (!) лет, пока не попал в поле зрение полиции, которая случайно обнаружила, что Федюнин «умирал» дважды, и по цепочке вышла на Поплавского.

Из-за подобных комиссионеров в народе сформировался резко негативный образ страховщика как нечистого на руку и вёрткого проходимца. На этом фоне уже в пореформенную эпоху произошёл резкий рост обществ взаимного страхования. В их основе лежал принцип коллективного участия различных предприятий и организаций, которые организовывали кассу взаимопомощи. Правление такого общества избиралось на общем собрании участников и обычно состояло из трёх человек, которые переизбирались раз в несколько лет. Правление занималось широким кругом вопросов, который включал, помимо прочего, «заведывание капиталами и имуществом общества, сношение с правительственными местами и лицами», равно как и «защитой прав и интересов общества по исковым делам».

Деятельность больших страховых компаний и маленьких локальных обществ взаимного страхования со временем переросла в настоящую войну. Крупные игроки обвиняли своих оппонентов в том, что они якобы функционировали по принципу финансовых пирамид, когда риски предыдущего вкладчика гасились средствами нового. В вину таким обществам ставилось и то, что они экономят на всём, включая агентуру и экспертизы, что оборачивается для надёжности не лучшим образом.

Напротив, общества взаимного страхования считали, что крупные страховщики наживаются на своих клиентах, не стремясь защищать их интересы, и распространяли в прессе ложную информацию о сверхдоходах крупных страховщиков, на которые следовало бы обратить внимание надзорным органам. Одним из главных аргументов в этой связи было так называемое «участие в получении прибыли», предлагавшееся крупными игроками. Для клиента известной компании после определённого срока пользования страховыми продуктами (обычно он составлял три года) за его лояльность предусматривалось с четвёртого года получение дивидендов с оборотов фирмы. К примеру, с 10 тысяч рублей (15 миллионов рублей современными) застрахованного имущества человек платил по тарифу с участием в прибыли годичный взнос 368 рублей (примерно 550 тысяч рублей современными). При актуальной цифре дивиденда в 7 %, установленной страховым обществом, человек должен был получить в год 25 рублей 76 копеек (около 40 тысяч рублей). При этом по тарифу без участия в прибыли он платил 334 рубля взносов (примерно 500 тысяч рублей). Как отмечали во взаимных обществах, клиент, внося указанные дополнительные 34 рубля, не только не получал выгоды от дивиденда, но ещё и приплачивал компании 8 рублей 24 копейки (около 10 тысяч рублей) ежегодно.

Война, однако, закончилась ничем. Оба сегмента страхования — крупное и малое — стали существовать в двух разных плоскостях. При этом рынок крупного страхования уже к концу XIX века оказался поделён между несколькими большими игроками. «Первое» и «Второе» общества, равно как и «Саламандру», стремительно теснили молодые и очень активные компании — «Волга», «Якорь» и «Россия».

Офисное здание на Невском проспекте, 46, где располагалось правление общества «Волга»

Первые две компании были основаны одна за другой. «Волга» открылась в 1871 году в Нижнем Новгороде, откуда в 1913 году перебралась в Петербург, её основной капитал составил миллион рублей (примерно 1,5 миллиарда современных). Председателем правления «Волги» был Дмитрий Дёмкин, занимавший аналогичную должность в Русско-французском банке и одновременно бывший заместителем петербургского градоначальника (тогда такое совмещение было возможным). В состав правления входили владельцы и топ-менеджеры крупных петербургских банков, в том числе Дмитрий Рубинштейн (директор Русско-французского банка) и Морис Верстрат (Русско-Азиатский банк). Руководители общества были связаны между собой дружескими и родственными узами. К примеру, управляющий «Волги» Борис Гессен был братом директора крупнейшего волжского пароходства «Кавказ и Меркурий» Юлия Гессена.

Реклама страхового общества «Волга»

Акция страхового общества «Якорь»

Компания «Якорь» была зарегистрирована в 1872 году в Москве с основным капиталом 2,5 миллиона рублей (примерно 3,7 миллиарда современных). У её основания стояли крупные московские предприниматели, прежде всего, текстильный магнат Кузьма Солдатенков (1818–1901) и кондитерский король Алексей Абрикосов (1824–1904). Если «Волга» специализировалась на страховании водных грузоперевозок и карго, то «Якорь» сразу стал универсальным страховщиком, занимавшимся и грузами (на воде и на суше), и защитой от пожаров, и страхованием жизни.

Наконец, в марте 1881 года на рынок вышла, пожалуй, самая известная и крупная дореволюционная страховая компания — «Россия». Всего за несколько лет она стала признанным лидером отечественного страхования. Одним из тех, кто стоял у истоков общества, был барон Гораций Гинцбург (1833–1909). Выходец из еврейской купеческой семьи, обладавший большим коммерческим талантом, он, подобно своему предшественнику Штиглицу, быстро сделал состояние и снискал большую известность и уважение.

Гораций Гинцбург

Роман Иванович Пенль, управляющий директор общества «Россия»

Для управления делами «России» Гинцбург пригласил опытного топ-менеджера, австрийца Романа Пенля. Он занимал должность директора около тридцати лет, до самой своей смерти.

При нём компания, развернувшая около тысячи агентств по всей стране, достигла невиданных результатов. Начав со страхования жизни, «Россия» за двадцать лет (1881–1901) поднялась с уровня 500 человек и суммы в 2 миллиона рублей до 75 тысяч человек и суммы 160 миллионов рублей (соответственно 2,5 миллиарда и 200 миллиардов современных рублей). Для высчитывания взносов «Россия» разработала своеобразный классификатор. Все клиенты, желающие застраховать свою жизнь, делились на пять классов — от самого низкого (1-го) до самого высокого (5-го) по степени опасности. К примеру, служащие и предприниматели относились к 1 — му, самому безопасному классу, так как считалось, что большую часть времени они проводят в офисе.

Полис страхования жизни общества «Россия»

Иногда классификация была ясна. Так, страхование офицеров в мирное время подразумевало 2-й класс для пехоты, 3-й — для кавалерии (высока вероятность падения с лошади и травмы) и 5-й — для артиллерии (несчастные случаи на стрельбах). Обычным врачам полагался 2-й класс, тюремным — 3-й (непредвиденные ситуации), сотрудникам психиатрических больниц — 5-й (работа с опасным контингентом). Тем не менее порой логику трудно было понять. Так, для домашних кухарок полагался 3-й класс, а для ресторанных — 4-й (стоило ли думать, что работа в ресторане опаснее?). Городские священники получали 1 — й класс, а сельские — 2-й (получалось, в деревне для них было менее безопасно, чем в городе). Для занятий, связанных с повышенной опасностью (например, пожарных), добавлялся особый, 6-й класс страхования, а представители некоторых профессий (артисты цирка, авиаторы, жокеи) вообще не могли рассчитывать на страховку — считалось, что их образ жизни настолько непредсказуем, что страховать их невыгодно для компании.

Даже на этот счёт существовала отдельная инструкция

Головной офис общества «Россия» в Петербурге, на Большой Морской, 37

Со временем Пенль разработал широкую сетку страховых продуктов, которая стала самой разнообразной среди страховых компаний. Так, «Россия» страховала доходы по старости, несчастные случаи, транспорт, кражи со взломом, гибель скота. Насколько чутко в «России» реагировали на спрос говорит тот факт, что, на волне рабочих забастовок и уличных демонстраций, охвативших империю, компания стала страховать оконные стёкла.

Чтобы не задевать интересы друг друга, ещё в 1875 году крупные страховые компании заключили между собой конвенцию и внимательно следили за её исполнением. Тех игроков, которые не хотели играть по правилам, быстро выталкивали со страхового рынка. Так произошло, к примеру, со страховым обществом «Москва». Оно открылось в 1888 году под слоганом создания крупнейшего в России взаимного общества, действовавшего по принципу тех, с кем боролись «большие» страховщики. Заложив в качестве основного капитала миллион рублей (примерно 1,5 миллиарда современных, столько же, сколько у «Волги»), «Москва» начала резкий демпинг, рекламируя самые низкие ставки страхования. В ответ на это крупные компании, обладая куда более мощными ресурсами, на некоторое время сбросили суммы взносов практически до нуля, тем самым разорив «Москву», которая вынуждена была закрыться в 1893 году Примерно такая же участь постигла ещё два общества: «Россиянин» (1890–1894) и «Отечество» (1891–1894).

В этой связи возникает вопрос: насколько вообще был прибыльным страховой бизнес в России? Ответ на него следует давать исходя из специфики того времени. Как уже было сказано, крупные страховые компании были своего рода вспомогательными организациями банков и банковских групп, которые нередко становились основными акционерами страхового общества. Подобная аффилированная компания за счёт резервов из внесённых страховых взносов выступала для банка надёжным гарантом ликвидности, средства которого при этом были подконтрольны. Ориентированность на клиента здесь была второстепенной. По статистике, двенадцать ведущих германских и столько же британских обществ в каждом случае стабильно выплачивали 36 % прибыли в качестве дивидендов, тогда как семнадцать больших российских компаний — лишь 14 %. Средний дивиденд составлял 7,5 % годовых. Чистая прибыль российских страховщиков тоже была относительно невысока.

Список недвижимости общества «Россия» впечатляет

Так, у «Первого общества» после всех вычетов она колебалась от полумиллиона до миллиона рублей (0,75–1,5 миллиарда современных) в год, у «Саламандры» составляла порядка 200 тысяч рублей (0,3 миллиарда современных). Наиболее доходной была «Россия», чистая прибыль которой превышала 2,5 миллиона рублей в год (более 3,7 миллиарда современных). Таким образом, даже известные страховые общества могли уступать по прибыли производителям алкоголя или духов.

Страховым компаниям предписывалось делать всю свою отчётность публичной. Благодаря этому в наши дни мы можем узнать об их операциях

Дом «Первого общества». Современный адрес: пл. Воровского/Большая Лубянка, 5

Страховые общества в основном инвестировали собранные страховые премии в ценные бумаги и недвижимость. Как правило, страховщики интересовались облигациями российских частных компаний, обычно выплачивавшими 3–5 % в качестве купонного дохода. Во всех крупных городах империи появлялись доходные дома страховых обществ. В Москве они облюбовали район Лубянской площади и начали застраивать его, как будто соревнуясь друг с другом.

Дом общества «Россия». В советское время дореволюционное здание было фактически встроено в новое. Современный адрес: ул. Большая Лубянка, 2

Дом страхового общества «Якорь» остался практически неизменённым. Современный адрес: ул. Большая Лубянка, 11

Сдача недвижимости в наём под жильё и офисы стала отдельной большой статьёй дохода компаний. Так, «России» только её недвижимые активы приносили порядка миллиона рублей (1,5 миллиарда современных) в год, а её общая стоимость оценивалась в 26,5 миллиона рублей (около 40 миллиардов современных).

Доходный дом общества «Россия» на Сретенском бульваре по праву является жемчужиной московского градостроительства. Современный адрес: Сретенский бульвар, д. 6

Здесь сдавалось 148 квартир премиум-класса площадью от 200 до 400 (!) квадратных метров. Дом был суперсовременным для своего времени: в каждой квартире было паровое отопление, оборудованная кухня, ванна с нагревателями и кондиционеры. Дом «России», по сути, представлял собой многофункциональный комплекс, ставший прообразом знаменитого Дома на Набережной. Электроснабжение и освещение дома осуществляла собственная небольшая электростанция, вода поступала из специально пробитой артезианской скважины, в подвале и на чердаке располагались прачечные. В угловой башне находилась смотровая площадка с кафе.

Примечательно, что в доходных домах необязательно сдавались лишь квартиры. Здесь могли располагаться офисные площади, в том числе служебные помещения самих страховых компаний (как в случае с «Якорем»).

Стоит упомянуть и о том, что перед революцией страховые общества стали активно интересоваться зарубежными инвестициями. Так, «Якорь» приобрёл пакеты акций целого ряда американских компаний, а «Россия» купила в Соединённых Штатах свой первый доходный дом.

Особой активностью в сфере инвестиций в американские ценные бумаги отличалось общество «Якорь»

Тем не менее позиция рядовых потребителей оставалась неизменной. Расхождения обществ взаимного страхования и крупных игроков продолжались. На предприятиях, в больницах и учебных заведениях стали появляться собственные кассы взаимопомощи. Критика «России» и других больших участников рынка регулярно появлялась на страницах «Страхового обозрения», первого российского специализированного журнала по вопросам страхования (выходил с 1890. Активисты взаимного страхования продвигали идею национализации отрасли на фоне отрицательной репутации крупных страховых компаний.

Революционные события сначала не повлияли на работу страховых обществ, которые продолжали функционировать до самого конца 1918 года. Национализация компаний и их капиталов произошла в феврале 1919 года по решению Наркомата труда. Руководители высшего звена эмигрировали и, используя капиталы своих обществ, продолжали заниматься финансовыми операциями. Так, Дмитрий Рубинштейн осуществлял их в Берлине, а Гинцбурги — во Франции.

Интересна судьба головных офисов крупных страховых компаний. По странному совпадению после революции все их заняли органы госбезопасности. Первая резиденция ВЧК с декабря 1917 по март 1918 года находилась в Петрограде на Гороховой в здании «Саламандры», откуда сначала переехала в московский дом общества «Якорь» на Большой Лубянке, а в 1920-х годах, когда службы разрослись, чекисты перебрались в более просторное здание общества «Россия» на Лубянской площади. В годы террора в бывших домах «Якоря» и «России» происходили многочисленные расстрелы. Так родилась невеселая московская шутка: «был Госстрах — стал Госужас».

Обычные сотрудники либо остались в Советской России и участвовали в создании уже советского Госстраха, либо продолжали свою работу за пределами России. Так, к примеру, в 1930-х годах в Белграде продолжал работать офис прежнего гиганта российского страхования — общества «Россия», которое сохранило свои зарубежные активы. Ещё любопытнее была ситуация с «Саламандрой». Когда стало известно о предстоящей ликвидации страховых обществ, «Саламандра» быстро вывела капиталы за границу и перенесла деятельность из Петрограда в Копенгаген, где продолжала работать до середины 1950-х годов, пока не была поглощена крупными страховыми компаниями.

Банковские операции производились ещё в глубокой древности. Близкий к современному образ они приобрели уже в Древнем Риме, где действовал институт аргентариев (от латинского argentum — серебро, наиболее распространённый металл для римских монет). Они принимали вклады, выдавали кредиты, осуществляли посреднические операции. Аргентариям мы обязаны словом «трансферт». В то время у каждого клиента была своя доска, куда мелом записывались все произведённые для него операции. Если кто-то хотел передать другому деньги, аргентарий стирал сумму на одной доске и записывал на другой.

Подобные практики сохранились и в Средние века. Тогда ими занимались ростовщики (тогдашние специалисты по мелкому кредиту) и менялы. Роль последних в Средневековье была очень высока: денежные системы были трудны и запутаны, и меняла, который давал хороший переводной курс, высоко ценился.

Именно такие менялы превратились в первых банкиров современного образца. Само слово «банк» происходит от итальянского banca — стол, за которым меняла работал с деньгами. Впоследствии владельцы подобных обменников стали называться bancieri — банкиры, дословно «сидящие за столами». В Италии же в 1408 году возник первый в мире коммерческий банк — касса святого Георгия, который возродил древнеримские традиции. Примечательно, что сначала банкиры работали только за комиссию, а затем стали вкладывать переданные им на хранение деньги. Так стало развиваться понятие банковского процента.

«Меняла с женой» (1514), знаменитая картина фламандца Квентина Массейса, хранится в Лувре

Уже в XVI веке итальянские банки стали производить первые операции, известные нам сегодня как перевод по безналичному расчёту. Это было связано с тем, что дороги в Средние века по большей части были плохие, а длительные переезды были сопряжены со множеством опасностей. В связи с этим банкиры стали предлагать купцам передавать наличные деньги им на хранение, чтобы постоянно не возить их с собой. Когда купец отправлялся в другой город, банкир выписывал ему бумагу, по которой он получал сумму в пункте назначения у банкира-корреспондента. Банков в ту пору было немного, и корреспондентская сеть позволяла отслеживать все операции — приём, выдачу, переводы и так далее. Всё это проводилось через специальные книги. Подобный принцип, который назывался итальянская бухгалтерия, был затем принят другими странами, в том числе и Россией, где он действовал до самой революции.

С наступлением Нового времени пальма первенства в банковском деле перешла к протестантским государствам, прежде всего Швейцарии и германским княжествам (в частности, Гессену). В этом смысле неудивительно, что всемирно известная семья Ротшильдов происходила из гессенского финансового центра — Франкфурта-на-Майне. Именно с протестантскими банкирами была связана революция в банковской системе. Она произошла с появлением векселей (от немецкого wechseln — менять, обменивать).

Изначально векселем именовалось банковское поручение, по которому владелец передавал адресату право на получение определённой суммы. Этот ордер затем обменивался в банке на наличные деньги. Оформлялся вексель так: на бумаге писалась сумма выдачи и ставилась подпись владельца, затем бумага переворачивалась и вписывалось имя получателя (именной вексель), или оставлялось пустое место для вписывания получателя (бланковый вексель). Иногда держатель векселя мог передавать его другому лицу — в таком случае на лицевой стороне под его именем записывалось имя нового владельца, и тогда адресат вступал в отношения уже с новым держателем. Различались срочные и несрочные векселя: в первом случае погашение векселя было строго ограничено по времени держателем, во втором случае его достаточно было просто предъявить в банке. Существовала также банковская практика досрочного погашения срочных векселей. В этом случае банком производился дисконт (снимался определённый процент от заявленной суммы), и получателю выплачивалась меньшая сумма, но сразу Вексель же оставался в банке для итогового погашения.

Образцы заполнения векселей, начало XX века

Банки и финансовые общества, занимавшиеся подобными операциями, стали именовать «дисконтными».

Примечательно, что в России, где векселя получили самое широкое распространение, они долгое время были основными финансовыми документами. Помимо своей базовой функции (платёжных поручений) векселя фактически выступали в роли переводных ордеров, чековых книжек, договоров по получению и погашению кредитов. Поскольку российские дворяне привыкли жить на широкую ногу, ростовщики вели выгодный бизнес, скупая их векселя по дисконту, а затем предъявляя их к оплате.

России, отрезанной от морских торговых путей, с её аграрным характером и крепостной системой экономики, банки долгое время были ни к чему. Первые осторожные шаги в сфере формирования банковской системы начались во времена петровских реформ, когда страна получила долгожданный выход к морю. Развитие торговли способствовало возникновению спроса на банковские операции.

В отличие от европейских стран, в российском государстве не существовало никакой банковской традиции. В этом смысле банковскую систему в России пришлось строить фактически с нуля. До начала реформ деньги хранились исключительно в физическом виде дома: кто был побогаче, складывал их в кованные сундуки или стенные тайники, кто победнее — в глиняные горшочки и закапывал на огороде. Гарантировать сохранность средств, разумеется, никто не мог. Многие из таких кладов сегодня находят археологи или строители при ремонте старых домов. История банков начинается в мае 1729 года, когда повелением императора Петра II в России был введён первый Вексельный устав. Именно в нём впервые было юридически закреплено право банка взимать процент за свои операции (прежде всего кредитные). За векселями закреплялся статус документа, с помощью которого банки оповещали друг друга о текущем состоянии счетов, чтобы, как следовало из указа, «вымышленного перевода денег из города в город не было».

В январе 1733 года по указу императрицы Анны Иоанновны Монетная контора, занимавшаяся чеканкой денег, получила право осуществлять кредитные операции. До этого клиентам приходилось обращаться к представителям зарубежных банковских домов и получать кредиты у них. Тем не менее подобные агенты действовали только в некоторых крупных городах (прежде всего портах), и для большинства людей кредитные операции оставались недоступны. Императорский указ был направлен на борьбу с недобросовестными кредиторами, которые слишком низко оценивали залог или не давали отсрочки. Денежные суммы выдавались под залог драгметаллов (золота и серебра в слитках или изделиях) под 8 % годовых. Недвижимость в качестве залога не принималась. Это делалось для того, чтобы легче было произвести оценку имущества, поскольку у драгоценных металлов и изделий из них был фиксированный курс, тогда как цена на землю и строения могла колебаться. В случае неплатежа из оценочной суммы залога изымался только выданный кредит, а остальное возвращалось клиенту.

Популярность Монетной конторы росла: если в 1734 году она выдала кредитов на 400 рублей (примерно 2 миллиона современных), то в год своего закрытия (1752) — на 6400 рублей (примерно 32 миллиона современных). Небольшой масштаб произведённых операций был связан с тем, что массового спроса на них при крепостной экономике страны пока что не существовало. Тем не менее работа конторы имела некоторые положительные последствия. Она стала, помимо прочего, серьёзным ударом по ростовщичеству (даже мелкие кредиты ростовщики давали под 20 % годовых). Экономически активное население постепенно привыкало к новым институтам и всё активнее брало кредиты.

Видя положительную динамику, правительство в 1754 году распорядилось открыть первые полноценные банки: Дворянский для аристократии и Купеческий для предпринимателей. Дворянскому банку протежировал Сенат, учреждённый Петром I в 1711 году для контроля над текущими государственными делами и их юридического оформления. Купеческим банком ведала Коммерц-коллегия, организованная по приказу Петра I в 1715 году — впоследствии из неё выйдут Министерство торговли и промышленности и таможенные службы. Исторические источники не содержат ссылок на места расположения соответствующих банков.

Здание двенадцати коллегий на Васильевском острове (Петербург, Университетская набережная, 7)

Весьма вероятно, что они располагались в зданиях контролирующих их ведомств.

Первоначальный капитал для них был выделен из казны и составил для Дворянского 0,75 миллиона рублей (примерно 3,75 миллиарда современных), для Купеческого — 0,5 миллиона рублей (примерно 2,5 миллиарда современных).

В отличие от Монетной конторы, Дворянский банк, помимо прочего, брал в залог недвижимое имущество, правда, с тем условием, что оценочная сумма залога в полтора раза превышала требуемую сумму кредита. Первоначально Дворянский банк выдавал заёмщикам суммы не менее 100 и не более 10 000 рублей (соответственно от 0,5 до 50 миллионов современных), впоследствии верхняя планка была поднята до 25 000 (125 миллионов современных). Кредит можно было получить и на крепостных, которые тоже относились к разряду недвижимости. За каждую душу можно было получить 10 рублей (50 тысяч современных).

Здание Сената (Петербург, Сенатская площадь, 1)

Срок кредита ограничивался годом с возможностью получения в дальнейшем двухгодичной рассрочки. Ставки по кредиту колебалась от 8 до 10 % годовых.

Именно в этот период стала складываться порочная практика, просуществовавшая следующие сто лет. Поскольку правила банка допускали поручительство за клиента, если у того отсутствовал необходимый залог, помещики могли по несколько раз закладывать своё имущество. Это допущение, которое было своего рода реструктуризацией долга, исходило из представления государства о том, что если у помещика не получилось вернуть кредит сразу, можно дать ему ещё один шанс, а потом ещё один. Зная об этом, полученные кредиты дворяне растрачивали, не заботясь ни возвращением изначальной суммы, ни тем более процентов по кредиту.

Надеясь на совестливое отношение дворян, правительство сначала установило четырёхгодичную рассрочку, затем сделало её бессрочной. Тем не менее эти меры оказались недейственными и делали ситуацию только хуже. Подобный подход вообще носил чисто политический характер и защищал аристократию как опору самодержавного строя. Власти, по сути, занимались самообманом, пытаясь совместить банковскую систему современного образца с крепостной экономикой, не изменившейся со времён Средневековья. Правительство не могло (а скорее не желало) допустить мысли о том, что вся государственная система была ошибочной, и в условиях полной неэффективности помещичьих хозяйств дворянам просто неоткуда было взять живые деньги. В конце концов имения конфисковались за долги и переходили в собственность государства, которое плохо представляло, что с ними делать дальше. Для управления конфискованными имениями было создано отдельное государственное ведомство — Канцелярия конфискаций.

Московское отделение Канцелярии конфискаций (Бригадирский переулок, 13)

Излишнее доверие к дворянам и отсутствие нормальной системы проверки порождали многочисленные злоупотребления. К примеру, в первый год работы банка в него за кредитом обратился офицер Иван Бочаров. Он предоставил поддельную бумагу о том, что у него имеется 25 душ крепостных и соответственно получил 250 рублей (около 700 тысяч современных). При этом проверка заявлений офицера не проводилась — банк верил ему на слово. В ходе рутинной проверки случайно выяснилось, что у него нет ни одного крестьянина. За мошенничество имение Бочарова было конфисковано, а сам он был разжалован в солдаты.

Дела Купеческого банка тоже шли не особо успешно. Суммы выдачи кредитов там были аналогичными (от 100 до 10 000 рублей, или от 0,5 до 50 миллионов современных), но процент был ниже — всего б % годовых. Условия заклада тоже были мягче: можно было выставить собственный товар, если его стоимость на четверть превышала сумму кредита. Десять лет спустя, в 1764 году, купцы под предлогом развития торговли добились права получать ссуды по поручительству муниципалитета без заклада. Подобные демократичные условия кредита привели к тому, что к моменту прекращения операций (1770) невозвращённые долги достигли 50 % банковского капитала. Документы донесли до нас имена особо злостных неплательщиков, в частности, петербургского купца Горбылова, не вернувшего в банк 42 тысячи рублей кредита (более 150 миллионов современных), полученные под залог товаров. Фактически Горбылов смошенничал, намеренно переоценив залог и не собираясь возвращать взятую сумму. В итоге в 1782 году Купеческий банк был ликвидирован и слит с Дворянским, который, в свою очередь, в 1786 году был переименован в Государственный заёмный банк.

Неудачный опыт первых банков косвенно способствовал началу важных преобразований в денежно-финансовой системе России. Физически выдача банковских кредитов чаще всего происходила серебряными рублями — самыми ходовыми деньгами того времени. Если клиент не возвращал кредит, то вся эта масса серебра оседала у него на руках или того хуже — уходила за границу. Как уже было сказано, дворянам это чаще всего сходило с рук, тогда как людей более низких сословий ждала долговая тюрьма, в которой они находились до тех пор, пока взятая сумма полностью не возвращалась.

Серебряный рубль Екатерины II

Чтобы контролировать денежную массу и её движение, в конце 1768 года манифестом Екатерины II был санкционирован выпуск первых отечественных бумажных денег — ассигнаций. Эксклюзивным правом эмиссии обладал Ассигнационный банк. Были выпущены ассигнации номиналом в 25, 50, 75 и 100 рублей (они примерно соответствовали 75 000, 150 000, 225 000 и 300 000 современных). От печатания 75 рублей вскоре отказались, так как «некоторые грамотеи» научились переправлять двойку на семёрку, что при низком качестве ассигнаций было нетрудно. Первый выпуск был ограничен суммой в миллион рублей (около 3 миллиардов современных), причём каждая ассигнация вручную подписывалась в Сенате ответственным лицом.

Одна из первых ассигнаций номиналом в 25 рублей, 1769 год

Уже 1 января 1769 года подчинённые Ассигнационному банку конторы начали обмен медных и серебряных денег на ассигнации, а также размен последних на монету. Любопытно, что за операцию по размену сначала бралась комиссия (0,5 % от суммы), однако она вызвала возмущение, и вскоре от неё отказались.

Здание Ассигнационного банка в Петербурге (в наши дни — Финансово-экономический институт, Садовая у л.,21/ набережная канала Грибоедова, 30)

Изначально правительство рассчитывало, что ассигнации будут полностью соответствовать прежним серебряным рублям и потом заменят их. Действительно, сначала новый вид денег вызвал ажиотаж: люди приходили в банк, чтобы обменять мешки с монетами на новенькие ассигнации. В отдельные недели отдельно взятая контора могла разменивать до 100 тысяч рублей (порядка 0,5 миллиарда современных). Однако, учитывая постоянный дефицит бюджета, власти очень быстро подверглись соблазну включить печатный станок. При изначальном лимите в миллион реально в обращение было выпущено втрое больше, а через двадцать лет после начала хождения в стране уже обращалось ассигнаций на сумму 76 миллионов рублей (или 3 триллиона современных). Банки физически не могли разместить такое количество наличности и были вынуждены искать для этого помещения. Поскольку специализированных хранилищ в ту пору ещё не существовало, нередко банковские менеджеры (даже не хозяин банка!) хранили деньги, с которыми работали, прямо у себя дома. В итоге императрицей Екатериной был издан указ, по которому государственные учреждения обязывались хранить свои деньги на месте, не переводя их на баланс в банк. Тем самым в России было положено начало системе безналичных расчётов. О том, как она развивалась, мы поговорим ниже.

Ни широкие массы населения, ни даже государственные учреждения, привыкшие к «твёрдому» серебряному рублю, не горели желанием пользоваться, по сути, ничем не обеспеченными «бумажками». Так в России возникло две параллельные денежные системы: серебряный и ассигнационный рубль. Если первый содержал 100 твёрдых медных копеек, то курс второго был плавающим. Котировки ассигнационного рубля каждый день печатались в газетах, а когда производилась оплата, каждый раз уточнялось, о каком рубле идёт речь. Так возникла формулировка «столько-то серебром (столько-то ассигнациями)».

Непродуманная финансовая политика и постоянное напряжение бюджета в результате многочисленных войн отрицательно сказывалось на развитии российских банков. Уже в начале XIX века экономика России вступила в полосу затяжного кризиса. Дефицит бюджета к 1809 году превысил 150 миллионов рублей (примерно 0,5 триллиона современных), в этом же году сумма необеспеченных ассигнаций достигла 533 миллионов рублей (соответственно 1,5 триллиона современных). Уже в следующем, 1810 году в денежную массу было «вброшено» ещё 50 миллионов ассигнациями (0,15 триллиона современных рублей). Денежная система страны была подорвана в ходе войны с Наполеоном, когда по приказу французского императора Россия тайно наводнялась поддельными банкнотами. Примечательно, что французские подделки достаточно быстро разоблачили из-за того, что они были гораздо более качественными по исполнению, чем российские оригиналы.

В результате к 1815 году курс ассигнации упал до рекордно низкой отметки 0,2 серебряного рубля за 1 бумажный. При этом вместо того, чтобы выключить печатный станок и стабилизировать курс, правительство установило официальный курс бумажного рубля к серебряному как два к одному и потребовало вносить все госпошлины по этому курсу именно ассигнациями, а не серебром. Для этого соответственно следовало пойти в отделение Ассигнационного банка, чтобы разменять 1 твёрдый рубль на два бумажных вместо фактических пяти. Эта ситуация способствовала началу широкой спекуляции ассигнациями. Происходило это так. Спекулянты разменивали серебряные рубли на бумажные по биржевому курсу (который колебался на уровне 4–5 бумажных за 1 серебряный) и затем реализовывали их на местах с небольшой надбавкой. Чем дальше от столицы, тем больше была надбавка: если в районе Петербурга она составляла 6 %, то в Москве уже 17 %. Поскольку бумажные деньги приходили в провинцию медленно, размен осуществлялся не везде, а пошлины следовало платить постоянно, людям было выгодно купить с рук 4 бумажных рубля на 1 серебряный, чем получить за тот же твёрдый рубль всего 2 рубля ассигнациями при официальном размене. Таким образом, каждый соблюдал свой интерес: покупатель получал бумагу по курсу близкому к реальному, а не официальному, соглашаясь доплатить перекупщику, чтобы не терять деньги, а продавец получал за бумажные деньги твёрдую монету с комиссией, делая, как в Москве, из 1 серебряного рубля 1,17.

В конечном счёте власти были вынуждены временно прекратить выпуск ассигнаций и начать их вывод из оборота. В течение пяти лет (1818–1823) в среднем ежегодно изымалось 50 миллионов бумажных рублей. Пошлины вновь было разрешено платить серебром по биржевому курсу. Ассигнационный банк перестал выполнять банковские операции и превратился в учреждение для обмена и хранения купюр.

Тем не менее проблема отсутствия общедоступной банковской сети оставалась. В качестве решения на местах возникла идея общественных банков. Их организовывали на свой страх и риск купцы, которые оказывали местному населению простейшие банковские услуги — открытие вкладов и выдача кредитов. Процент по вкладам обычно не превышал 4 %. Кредиты выдавались на один год под залог движимого имущества и от года до трёх лет — под залог недвижимости. Если дворяне в своих банках получали кредиты в основном вексельными расписками, то менее обеспеченным они выдавались наличными — обычно ассигнациями. Оправдывая свои названия, общественные банки порой работали себе в убыток. Так, неимущим заёмщикам они могли не начислять процентов за пользование кредитом, кроме того, купцы-банкиры за свой счёт содержали местные благотворительные организации.

Концепция общественных банков дала жизнь тем учреждениям, которые мы знаем под названием сберегательных касс. Первые подобные учреждения появились весной 1842 года после указа императора Николая I. От общественных банков они унаследовали ставку в 4 % годовых по вкладам (потом она начала повышаться, в итоге достигая 6–7 %). Сам вклад был сначала ограничен 300 рублями (примерно миллион современных). По статистике, в первые годы существования сберегательных касс наибольшее количество вкладов поступило от военных и чиновников, на втором месте шли мещане и крестьяне. У дворян и купцов новые учреждения интересом не пользовались. Размер вкладов колебался обычно от 10 до 25 рублей (то есть примерно в диапазоне 30 000–50 000 современных). Ориентированные на небогатых вкладчиков, сберегательные кассы охотно принимали даже самые маленькие деньги — по 50 и 75 копеек, то есть в пределах современных двух-трёх тысяч рублей. Любопытно, что в эпоху роста железных дорог офисы сберегательных касс часто располагались на станциях. К моменту революции у Государственных сберегательных касс было уже б миллионов вкладчиков, которые держали на счетах 1,5 миллиарда рублей (порядка 2 триллионов современных). Таким образом, уже в те времена банковские услуги стали массовыми.

Для более состоятельных людей в 1818 году на базе Ассигнационного банка был открыт Государственный коммерческий банк. В его правление, чего раньше не бывало, помимо четырёх директоров от правительства входило ещё четыре директора от купечества. Тем не менее правительство набирало штат учреждения, а управляющий назначался лично царём. Коммерческий банк фактически стал первым российским банком современного образца. В нём работало четыре отделения: первое занималось вкладами, второе — векселями, третье — кредитами, четвёртое — хранением депозитов и выдачей денег. Именно тогда сложилась практика, что доступ к ценностям имеют лишь кассиры соответствующего отделения. До этого, как уже говорилось, с ними работали те менеджеры, которые в данный момент непосредственно занимались какой-то операцией.

На этой почве не обходилось без громких хищений. В 1853 году на всю Россию прогремело дело Александровского комитета о раненых. Эта государственная структура оказывала помощь военным-инвалидам, для чего на льготных условиях осуществляла банковские операции с пожертвованиями. Безнадзорность ведомства создавала питательную среду для злоупотреблений. Назначенная в начале 1853 года ревизия выявила громадные нецелевые расходования капиталов: по данным следствия, директор комитета Александр Политковский присвоил свыше миллиона (несколько миллиардов современных) рублей. Поскольку Политковский, опасаясь заключения, покончил с собой, отвечать пришлось председателю комитета, генералу Павлу Ушакову, который был лишён всех чинов и званий и приговорён к длительному тюремному заключению.

Александр Рибопьер — первый управляющий Коммерческого банка

Чтобы привлекать состоятельных вкладчиков, Коммерческий банк предлагал редкую по тем временам услугу — безналичные денежные переводы наподобие итальянских и немецких банков. Производились они следующим образом. Вкладчику нужно было прийти в отделение банка и заявить необходимую для перевода сумму. Банковская комиссия за транзакцию составляла 0,25 % от заявленной суммы (операции в рамках одного и того же отделения были бесплатными). В отделении заявителю выдавалась так называемая трансфертная записка, по которой можно было получить наличные в той конторе банка, где это требовалось. Фактически записка была равноценна векселю и, соответственно, могла быть передана другому лицу. Обработка операции на месте производилась обычно в течение пяти рабочих дней, поэтому выдачи денег приходилось ждать. Поскольку Коммерческий банк был ориентирован прежде всего на купцов, его отделения работали в основном в главных торговых точках страны, в частности, в портах (Архангельске, Одессе, Риге) и ярмарочных пунктах (Нижний Новгород, Ирбит).

Тонкий момент, однако, заключался в том, что Коммерческий банк был государственным, и правительство постоянно пользовалось его средствами в виде беспроцентных кредитов. Это происходило из-за того, что старый Заёмный банк практически не функционировал, поскольку дворянские имения были перезаложены уже по нескольку раз. В условиях расстроенной Крымской войной экономики власти уже не могли выплачивать клиентам оговорённые проценты по вкладам — деньги было просто неоткуда взять. Правительство долго думало, включать ли снова печатный станок, однако, вспоминая о негативном опыте с перекупкой ассигнаций, решило этого не делать. Поскольку проблема оставалась, в 1857 году процент в Коммерческом банке в одностороннем порядке был снижен с 4 до 3 %. Это ожидаемо вызвало возмущение вкладчиков и отток средств из банка в страховые общества и Главное общество железных дорог, владельцы которых предлагали за счёт покупки акций быстро получить хорошие дивиденды. Кассы государственных банков стремительно пустели: за два года с 1857 по 1859 сумма наличности в них упала в десять раз — со 140 до 14 миллионов рублей (с 500 до 50 миллиардов современных соответственно). Чтобы не дать всей системе обвалиться, правительству пришлось прибегать к внешнему займу в 30 миллионов рублей (порядка 100 миллиардов современных).

В этой ситуации власти в мае 1860 года приняли решение о ликвидации государственных банков. Старые структуры (такие как Ассигнационный, Заёмный и Коммерческий банки) были слиты в одну и получили название Государственный банк. Он стал распоряжаться теми активами, которые на тот момент ещё оставались в наличии. Заметное уменьшение государственной и бурное развитие частной банковской деятельности были логичным следствием вхождения России в мировую экономику. Именно в пореформенный период (1860–1880-е) российские банки приобрели современный, привычный вид. Поскольку новая система находилась в процессе становления, она имела весьма своеобразные черты. Их мы рассмотрим далее.

Все банки империи условно разделялись на государственные и частные. При этом, если первые были фактически представлены одним монстром — Госбанком, то вторых появилось огромное количество. В условиях «банковской горячки» 1860-х годов было открыто в общей сложности 320 частных банков. В таких обстоятельствах и Госбанк занимался не только строго государственными вопросами. С одной стороны, выпускаемые им кредитные билеты были обязательны к приёму в качестве расчётного средства на территории империи. Этот прообраз банкнот заменил ассигнации и был призван ликвидировать двойной курс бумажного и серебряного рубля. Теперь каждый кредитный рубль по идее должен был обеспечиваться драгоценными металлами и другими активами Госбанка, а также беспрепятственно размениваться на золото и серебро. В идеальном случае это происходило в пропорции 1:1, то есть 1 кредитный рубль = 1 металлическому. В реальности же размен то вводили, то запрещали, а свободное хождение денег из драгметаллов то разрешали, то ограничивали. С повышением бумажной массы соотношение стало падать и к концу XIX века составляло уже 1,5 кредитных рубля за 1 металлический.

Банковский кредитный билет номиналом в 10 рублей времён Александра 11. Стандарт цветовой гаммы банкнот повторял более ранние выпуски и просуществовал до 1991 года

Вместе с тем, согласно уставу, Госбанк имел право принимать вклады и выдавать кредиты, покупать и продавать драгметаллы и ценные бумаги — как если бы в наши дни Банк России не только эмитировал деньги, но и обслуживал частных клиентов. Кроме того, под его контролем находились сберегательные кассы. Полученные деньги вкладывались в облигации внутреннего займа для дальнейшего кредитования отдельных отраслей хозяйства или военных действий. Таким образом, со временем российский Госбанк всё больше приобретал черты национального банка американского образца.

Что касается коммерческих банков, то большинство из них функционировало примерно одинаково. Во главе организации стояло правление (четыре-пять директоров во главе с председателем, назначался также исполнительный директор) и совет (пятнадцать-двадцать именитых предпринимателей). Директора получали зарплату и бонусы — процент от чистой прибыли. Члены совета получали гонорары за своё экспертное мнение. Чем больше совет проводил заседаний, тем больше его члены получали денег. Совет имел право формировать учётный комитет, выполнявший функции арбитража, решая, какой проект защитить, если правление сомневается, а кому сразу отказать. Заседания правления проходили еженедельно, два раза в месяц оно отчитывалось перед советом.

По стандарту в коммерческом банке было три отдела: вексельный (приём и учёт вексельных обязательств), фондовый (операции с ценными бумагами), отдел вкладов (повседневное обслуживание вкладчиков). К ним могли добавляться курсовой (работа с валютой и драгметаллами) и товарный (среди стратегических товаров были зерно, шерсть, кофе и сахар). Кроме того, во всех банках имелись отдел корреспонденции и хозотдел (распоряжался собственно банковским имуществом).

Времена, когда сотрудники банка носили наличные деньги к себе домой или сваливали в подвале, давно ушли в прошлое. Теперь в каждом банке было оборудованное хранилище, в котором могли оперировать только два человека — заведующий и прикомандированный кассир. В начале XX века банки уже были оснащены пишущими машинками, гектографами (прообраз ксерокса), арифмометрами.

Операционный зал в крупном банке

Тем не менее долгое время проблемой было отсутствие квалифицированного и обученного персонала. Учебные программы, которые готовили банковских менеджеров, появились только во второй половине XIX века. Экономических факультетов не было в принципе — будущие министры финансов чаще всего оканчивали либо юридические, либо физико-математические факультеты. Служащие более низкого ранга обучались на отделениях коммерции в политехнических институтах. Только в конце XIX века стали появляться специализированные коммерческие институты, где изучались экономика и другие соответствующие науки.

Снимки из годового отчёта (по состоянию на 1 января 1915 года) Русско-Азиатского банка: по вкладам…

Наряду с управляющим директором банка ключевой фигурой был главный бухгалтер. В условиях отсутствия компьютеров ведение отчётности не сильно изменилось со времён средневековых итальянских банков. Так, бухгалтера вели две книги: кассовую (операции по налу) и мемориальную (операции по безналу). Они, в свою очередь, делились на журнальные (проводки по хронологическому принципу) и систематические (детализация по каждому счёту). Такие книги заводились на год, а потом сдавались в архив банка. Баланс сводился ежемесячно, а в конце года следовала генеральная ревизия.

…и по собственным текущим расходам

…по купленным за рубежом ценным бумагам…

Чтобы привлечь пользователей, банки могли делать разнообразные заманчивые предложения. Уже в пореформенные времена большинство из них (включая Госбанк) предлагало открытие валютных и металлических счетов (принимались драгметаллы в слитках, изделия из них, монеты) и страхование вкладов (банки были тесно аффилированы со страховыми обществами) и можно было застраховать свой вклад от невыплаты банком (суть этого мероприятия была довольно сомнительна, особенно если учесть аффилированность банков и страховых компаний). Популярностью пользовались введённые Госбанком клиентские шкатулки — прообраз банковских ячеек. Большинство организаций предлагало то, что потом стало онлайн-банком. По требованию клиента сумма переводилась с его счёта на счёт другого человека обычной бухгалтерской проводкой. Если люди были в разных городах и там не было филиала нужного банка, то проблема решалась через открытие корсчетов.

Примечательно, что проценты по вкладам везде держались примерно на одном уровне — от 3 до 4,5 %. Иногда, чтобы привлечь клиентов и ослабить конкурентов, процент могли повысить до 6–7 %, но это случалось редко. Начислялись проценты не ранее, чем через 6 месяцев после открытия вклада. Как и в наши дни, клиент мог досрочно забрать вклад, но тогда терял проценты. Если вклад находился на обслуживании, но по какой-то причине оно не оплачивалось клиентом, то вклад продавался, банк вычитал причитавшиеся деньги за обслуживание, а остаток автоматически зачислялся на бессрочный вклад обладателя под самый низкий процент. Для нового клиента при открытии вклада заводились расчётная и чековая книжки (первая отражала принятые и выданные банком суммы). Чековую книжку нельзя было передать другому без аффирмации через банковские книги, при этом срок действия выписанного чека ограничивался пятью днями. Если клиент утрачивал эти документы, то был обязан троекратно сообщить об этом в печати. После этого банк подтверждал потерю, и только тогда книжки становились недействительными, а вкладчик получал дубликат.

Этот момент был наиболее тонким в работе банков и с ним было связано множество афер. Одна из наиболее известных разыгралась в 1914–1915 годах. Петербургский вкладчик обратился в свой банк, чтобы снять с текущего счёта сумму денег, однако обнаружилось, что они уже были выданы по чеку, подписанному самим клиентом. На это вкладчик предъявил книжку, в которой все чеки оказались на месте. В результате банковской ревизии выяснилось, что чек поддельный, более того — другие такие же оказались в числе погашенных. Ущерб составил сотни тысяч (сотни миллионов современных) рублей. Позже выяснилось, что подобные происшествия имели место и в других банках империи.

Годичное расследование вывело полицию на международного афериста, князя Николая Церетели. В ходе следствия выяснилось, что афера производилась в два этапа. Сначала коррумпировался один из банковских служащих (чаще всего — бухгалтер), который за взятки предоставлял мошенникам секретные документы, в том числе информацию о вкладах и их обладателях, образцы чеков, расписок и подписей клиентов. Он же делал соответствующую запись в систематической книге. Затем Церетели и его сообщники тайно изготовляли фальшивые чековые книжки и подделывали подписи владельцев. Любопытно, что с большинством обманутых Церетели знакомился лично, втирался к ним в доверие и точно знал, когда и где они будут, чтобы успеть обналичить чеки и скрыться. Когда клиент предъявлял настоящие документы, оказывалось, что по книгам все деньги выданы, а чеки погашены. Церетели в итоге был осуждён на длительный тюремный срок, однако был освобождён революцией и уехал за границу, где продолжил заниматься своим ремеслом.

Похожая ситуация повторилась в России в конце XX века в ходе знаменитого дела о фальшивых авизо. Тогда точно так же подкупался банковский клерк, который выписывал от лица своего банка авизо на получение денег в Госбанке. Даже при наличии компьютерной системы российский банк советского образца оказался уязвим для такого элементарного мошенничества — что уже говорить о дореволюционном банке, где понятие клиринг отсутствовало в принципе.

Полученные от вкладчиков деньги коммерческие банки вкладывали по-разному. Особо интересовали частных банкиров как предмет вложения ценные бумаги, прежде всего акции частных компаний.

Акции знаменитых банков Азовско-Донского…

…и Русско-Азиатского

Пореформенная эпоха, которую ещё называли временем грюндерства (от немецкого grnden — основывать), вообще отличалась большим количеством авантюр в самых разных секторах экономики. На этом фоне стала печально известной история Московского ссудного коммерческого банка. Он был основан в 1870 году группой предпринимателей, которые плохо представляли, что такое банковская финансовая отчётность. Поскольку на незаполненном рынке банку поначалу сопутствовал успех, владельцы решили, что это не такое уж и сложное дело. В условиях железнодорожного бума того времени они решили заняться прокладкой новых железнодорожных линий. В 1873 году директор банка Григорий Полянский познакомился с разорившимся предпринимателем Генрихом Струсбергом, который выдавал себя за преуспевающего железнодорожного дельца. За следующие два года Струсберг сумел вытащить из банка более 8 миллионов рублей кредитов (около 20 миллиардов современных), профинансированных, разумеется, деньгами вкладчиков. Впоследствии выяснилось, что Струсберг получал деньги под залог «мусорных» ценных бумаг немецких фирм-однодневок, которые при этом не покрывали и 15 % от выданных сумм. Как установило следствие, такое стало возможным благодаря тому, что аферист платил откаты до 25 % от суммы кредитов лично Полянскому и управляющему директору банка Густаву Ландау.

Катастрофа произошла осенью 1875 года. 12 октября банк прекратил все операции, а уже на следующий день была начата процедура банкротства. Когда выяснились детали происходящего, разразился грандиозный скандал. Русское общество было шокировано произошедшим, и началась цепная реакция: вкладчики других банков ринулись туда, чтобы изъять свои вклады. Такие знаменитые банки, как Волжско-Камский и Азовско-Донской, потеряли тогда десятки и сотни тысяч рублей. События, связанные с Московским ссудным банком, вдохновили Владимира Маковского на создание его известной картины «Крах банка». По решению суда Струсберг был выслан из России с запретом повторного въезда (в то время иностранцев не сажали в тюрьму, а высылали из страны), а Полянский и Ландау получили длительные сроки и были сосланы в Сибирь. Чтобы успокоить вкладчиков, пришлось вмешаться правительству, которое ликвидировало задолженность из казённых средств, правда, только на 75 % от суммы каждого вклада.

«Крах банка», Владимир Маковский, 1880 г., Третьяковская галерея

Страдали банки не только от аферистов, но и от грабителей. Дело в том, что до революции у банков не было своих экспедиторов — в их качестве нанимались сотрудники биржевых артелей. Если деньги Госбанка перевозили фельдъегеря в сопровождении воинской команды (чаще всего конных казаков или жандармов), то у частных банков транспортировка наличности происходила на обычном извозчике. Как ни парадоксально, это спасало частников от нападений. Мало кто замечал неприметных клерков с саквояжами, едущих куда-то по своим делам, тогда как кавалькада, сопровождаемая охранниками, неизбежно становилась объектом повышенного внимания.

Свою роль играла и особенность тогдашнего уголовного мира. До революции он делился не только по территориальному и этническому принципу (поляки и евреи-варшавяне, греки-одесситы), но и по специализации. Каждая из уголовных корпораций занималась своим ремеслом, причём грабители чаще всего предпочитали частные дома, квартиры и ювелирные магазины. Банки и их отделения находились обычно в крупных (или относительно больших) городах, где было много полиции и свидетелей, поэтому из-за хлопотности дела с ними старались не связываться.

В отличие от обычных уголовников, перед уголовника-ми-революционерами такой дилеммы не стояло, и самые дерзкие ограбления российских банков связаны именно с ними. Особенный размах они приобрели в годы первой революции 1905–1907 годов. Так, в феврале 1906 года в Хельсинки группа социал-демократов ворвалась в отделение Госбанка. Убив охрану и заперев служащих в офисе, они похитили 170 тысяч рублей (более 200 миллионов современных) и попытались скрыться, но уже в следующие дни были задержаны в разных городах Финляндии. Полиция вышла на след нападавших благодаря свидетельским показаниям одного железнодорожного кассира, который обратил внимание, что у человека, покупавшего сразу много билетов, был слишком пухлый бумажник. В итоге нападавшие получили от пятнадцати лет до пожизненных сроков.

Не успели власти опомниться, как в марте того же года группа эсеров напала на один из московских банков. Разоружив охрану и взяв в заложники директора банка, эсеры заполучили 875 тысяч рублей (более миллиарда современными). Примечательно, что нападавшие не разбирались в ценных бумагах, которых в хранилище было на десятки миллионов (соответственно сотни миллиардов) рублей, и потащили на себе гораздо меньшую и более громоздкую сумму наличными. Достаточно скоро участники налёта были арестованы. С этой поры банки стали охранять усиленные наряды полиции.

Однако налётчики не сдавались и теперь стали нападать на инкассаторов. Так, в октябре того же 1906 года в Петербурге эсеры напали на карету инкассаторов Госбанка, ехавших по Фонарному переулку, причём их не остановил конвой из шести конных жандармов. Карету забросали бомбами и похитили два больших банковских мешка денег (точная сумма неизвестна). Оставшиеся в живых охранники успели вызвать подмогу, и покушавшихся задержали уже через несколько часов. На этот раз приговор был суровее — большинство нападавших было казнено.

Вероятно, самым известным налётом в дореволюционной России стала так называемая Тифлисская экспроприация, за которой стояли большевики. Покушению предшествовала тщательная подготовка и тренировка. Утром 13 июня 1907 года в центре города, на Эриванской площади (сейчас — площадь Свободы в Тбилиси), появился экипаж, на котором инкассаторы везли деньги в местное отделение Госбанка. Их сопровождали лишь два легко вооружённых охранника. Нападавшие боевики забросали карету инкассаторов гранатами, перебив людей и лошадей, вытащили мешки с деньгами и разбежались в стороны, скрывшись в переулках старого города. Многие из них затем смогли беспрепятственно покинуть Тифлис. Украденная сумма составила примерно 350 тысяч рублей (более 400 миллионов современных).

Тем не менее очень скоро большевики столкнулись с проблемой: большая часть суммы оказалась в пятисотрублёвых банкнотах (самый крупный номинал), поэтому их было решено обменять на валюту в европейских столицах. Нападавшие и их сообщники не знали, что российская полиция сообщила своим европейским коллегам номера банкнот. Уже в январе 1908 года многие революционеры, имевшие отношение к ограблению, были арестованы по всей Европе и затем экстрадированы в Россию. Тем, кто сумел скрыться, впоследствии пришлось сжечь украденные деньги, так как обменять их стало невозможно.

После окончания эпохи реформ (1880-е) российские банки вошли в полную силу. Фамилии банкиров и владельцев банковских домов были у всех на устах. Ряд учреждений приобрёл всероссийскую известность. О том, кто их создавал и как они работали — в следующей главе.

Империя Московского международного торгового банка неразрывно связана с семьёй Поляковых, прежде всего двумя её патриархами — братьями Самуилом (1837–1888) и Лазарем (1842–1914) Соломоновичами Поляковыми. Дети небогатого еврейского купца, они стали известными в пореформенную эпоху. Самуил, начав простым управляющим, сделал состояние на участии в железнодорожных концессиях. При этом, если его главные конкуренты — немцы Дервиз и Мекк — спокойно прокладывали линии в глубине России, то Поляков брал самые рискованные подряды. Так, вся страна заговорила о нём в годы русско-турецкой войны (1877–1878). Тогда для переброски войск и вывоза раненых срочно понадобилось провести ветку по территории союзной Румынии. Никто не брался за такую сложную работу, однако Поляков заявил, что успеет произвести работы за сто дней.

Братья Поляковы: Самуил (слева) и Лазарь (справа)

Правительство тут же заключило с ним договор, позволив ему ввозить стройматериалы и подвижной состав из-за границы беспошлинно. Действительно, железная дорога была сдана через три месяца. Чтобы успеть в такой короткий срок, строительство велось круглосуточно (ночью — при свете костров). За успешно произведённую операцию Поляков получил громадную премию в размере 4,5 миллиона рублей (около 9 миллиардов современных). Всего же состояние Полякова оценивалось в 30 миллионов рублей (то есть порядка миллиарда долларов по современному курсу). За активное участие в благотворительных акциях Самуил Соломонович был пожалован высшими орденами империи (Святого Станислава 2-й и 1-й степеней) и третьим по значимости чином тайного советника, став первым потомственным дворянином-иудеем.

За этот особняк в Петербурге Самуил Поляков заплатил около 300 тысяч рублей (полмиллиарда современных). Впоследствии дом перешёл к его сыну Даниилу, директору Московского международного торгового банка. После ликвидации семейного бизнеса особняк пришлось продать Сенату. Современный адрес: Английская набережная,4

Лазарь долгое время работал «на подхвате» у старшего брата, пока тот не выделил ему 5 миллионов рублей (около 10 миллиардов современных) для обустройства собственного бизнеса. Обладавший не менее деловой хваткой, чем Поля-ков-старший, Поляков-младший был по складу гораздо более авантюрным человеком. Он не задумываясь начинал различные предприятия, которые, как казалось, могли привести его к быстрому обогащению. Порой его расчёты оправдывались, нередко его постигала неудача. Далее мы рассмотрим наиболее известные истории, связанные с деятельностью Лазаря Полякова.

Чтобы быть поближе к брату, Лазарь Поляков приобрёл дом в Петербурге, но поскольку в основном работал в Москве, то переделал его в доходный. Современный адрес: Английская набережная, 12

Получив от брата стартовый капитал, Лазарь занялся кредитованием экспортных операций. Прежде всего, его интересовал экспорт хлеба — стратегического товара России, сравнимого с сегодняшней нефтью. Хлебный рынок был высоко конкурентным, и порой экспортёрам не хватало денег, чтобы вовремя выполнить свои обязательства перед заказчиками. Поляков выдавал мелким и средним предпринимателем ссуды под хлеб и, помимо своего процента, гарантировал сделки. Преимуществом Полякова здесь опять же стали родственные связи: в Таганроге (одном из главных экспортных портов страны — хлеб в основном везли южным путём) сильные позиции были у Якова Соломоновича Полякова, самого старшего из братьев. Рекомендуя купцов Лазарю, семья способствовала росту его капиталов.

Головной офис Московского международного торгового банка в Москве, на углу Кузнецкого моста и Рождественки. Здание примечательно тем, что банки в нём располагались во все времена — как до революции, так и в советское время. В постсоветское время здесь размещался головной офис Банка Москвы, в наши дни — офис ВТБ

Накопив достаточно денег, Лазарь приехал в Москву, где основал собственный банкирский дом. На его основе впоследствии выросло главное и самое известное детище Полякова — Московский международный торговый банк.

Этот банк был «зонтичным» для ряда второстепенных поляковских банков, таких как Южнорусский промышленный, Орловский, Петербургско-Московский, из-за чего его иногда именовали Соединённым. Он же находился в центре огромного холдинга, куда входили железнодорожные общества, промышленные объекты и другой бизнес.

Акция поляковского Соединённого банка

В частности, в империю Полякова входили: Московское домовладельческое общество (капитал полмиллиона рублей, или 600 миллионов современных), Коммерческое страховое общество (капитал миллион рублей, или 1,2 миллиарда современных), Московское товарищество резиновой мануфактуры (капитал 2 миллиона рублей, или 2,4 миллиарда современных). На ключевые посты во всех структурах Поляков стремился рассадить доверенных людей или родственников. Так, в резиновой мануфактуре (в советское время на её основе возникнет фабрика «Красный богатырь») он сам был председателем правления, а в состав правления входил его младший сын Исаак. Одним из топ-менеджеров Московского международного банка стал старший сын Лазаря — Александр.

Следует отметить, что в своей деятельности Лазарь Поляков по-прежнему следил за актуальной направленностью внешней политики России. Так, заметив активность российской стороны в Иране и её соперничество в регионе с Англией, Поляков в 1893 году приобрёл концессию на строительство дороги из Энзели в Тегеран. Акционерный капитал предприятия составил 1,5 миллиона рублей (1,8 миллиарда современных), разделённых на 15 тысяч акций по 100 рублей, из которых 12 тысяч (на 1,2 миллиона рублей) было у Полякова (держал Поляков). Правительство, заинтересованное в продвижении в Иране, перекупило долю Полякова с выгодой для последнего (итоговая сумма сделки составила 4 миллиона рублей, или 4,8 миллиарда современных), а затем выкупило в казну всю концессию.

Первоначальный успех вдохновил Полякова развернуть широкую коммерческую деятельность. Здесь вновь показала себя его авантюрная натура. Приехав в Тегеран, Поляков предложил местному правительству открыть спичечную фабрику (спички тогда были одним из самых ходовых товаров) и вскоре получил всё необходимое для организации фабрики и реализации товара, включая должность генконсула Ирана в России. При этом сначала никто не задался вопросом, откуда в засушливой стране взять столько дерева, чтобы производить спички. Только некоторое время спустя правление Коммерческого страхового общества, облигациями которого Поляков расплатился с иранцами, обнаружило, что их тираж был выпущен с нарушениями, и сделка была аннулирована. В результате возник долг перед иранской стороной в размере полумиллиона рублей (примерно 600 миллионов современных).

Тем не менее Поляков не унывал. В ходе строительства фабрики в Иране он недорого приобрёл три хлопковых завода. Убедив правление и акционеров Московского международного торгового банка, что переработка хлопка — дело выигрышное, Поляков получил в распоряжение миллион рублей (порядка 1,2 миллиарда современных) из средств вкладчиков и распорядился открыть хлопковую мануфактуру в Пернове (ныне эстонский Пярну). Главной мотивацией Полякова стала возможность перерабатывать сырьё и сразу отправлять товар на экспорт. Таким образом он не только погасил из полученных денег полумиллионныи долг и покупку заводов, но ещё и остался в выигрыше. Стоит ли говорить, что перновская мануфактура так и не была построена, а полученные деньги Поляков вложил в импорт уже обработанного хлопка из Ирана в Россию.

Нужно сказать, что далеко не все члены правления и совета директоров Московского международного торгового банка были в восторге от действий Полякова, которые приводили к тому, что банку приходилось дотировать весь холдинг. Самого Полякова, однако, это не волновало: чтобы получить приток денег, он закладывал акции собственных предприятий в собственных же банках, или же скупал недвижимость разорившихся предпринимателей или вкладчиков и продавал своему же банку по завышенной цене. Управляющий директор Московского международного торгового банка, Даниил Самуилович Поляков, прикрывал дядю.

Обложка того самого отчёта за 1898 год

В 1898 году Московский международный торговый банк сообщил акционерам о рекордных за всю свою историю оборотах — 3,5 миллиарда рублей (или около 4 триллионов современных), учитывая, что оборот двадцати четырёх крупнейших российских банков того времени не превышал совокупно миллиарда рублей.

Именно этот факт и насторожил акционеров, начавших ревизию документов.

Сначала выяснилось, что Московский международный торговый банк отпускал Полякову миллионы рублей для Обложка того самого отчёта за 1898 год закупки хлопка в обход всех правил, без какого-либо оформления. Около 4,5 миллиона рублей (порядка 5 миллиардов современных) были выданы бессрочно и под ничем не обеспеченные сделки. Уже тогда акционеры требовали привлечь Полякова к ответственности. После того как грянул мировой финансовый кризис 1900–1901 годов, банк не смог выплатить дивиденды акционерам и проценты по депозитам — вкладчикам. Оказалось, что блестящий отчёт 1898 года был сфальсифицирован, и у холдинга к тому времени накопились многочисленные долги. Одна только «строящаяся» перновская мануфактура принесла убытков на 2 миллиона рублей (2,4 миллиарда современных). Три банка из поляковской банковской группы при основном капитале 25 миллионов рублей (30 миллиардов современных) имели 20 миллионов убытков (соответственно, 24 миллиардов). После начала проверок вкладчики стали изымать свои деньги, и банки лишились ещё 13 миллионов рублей (около 15,5 миллиарда). Тогда же вскрылся масштаб биржевых игр Полякова: в сделки с ценными бумагами было вложено 42 миллиона рублей (порядка 50 миллиардов современных), ещё 34 миллиона рублей кредитов (более 40 миллиардов современных) было выдано под негарантированные ценные бумаги, при том что по отчёту 1898 года эта статья официально составляла лишь 100 тысяч рублей (то есть около 120 миллионов современных).

На фоне разразившегося скандала деятельностью холдинга Полякова заинтересовалась полиция. Проверка показала, что деньги, направленные банкиром в различные предприятия, значительно превышали те суммы, которые могли бы быть в его распоряжении. В ходе расследования выяснились ещё более интересные детали. Оказалось, что ещё с молодых лет Лазарь Поляков пользовался протекцией князя Владимира Долгорукова, многолетнего генерал-губернатора Москвы, благодаря чему беспрепятственно получал значительные кредиты в Госбанке. Их итоговая сумма достигла 88 миллионов рублей (соответственно, более 100 миллиардов современных) при совокупных активах холдинга 84 миллионов рублей. Характер взаимоотношений князя и Полякова доподлинно установить не удалось, однако можно предположить, что тот играл роль своеобразного «придворного банкира» при генерал-губернаторе. Что примечательно, карьера Полякова начала постепенно идти вниз после отставки Долгорукова в 1891 году.

Результаты расследования докладывал царю лично министр финансов Сергей Витте. По его словам, ссуды, «выходящие из пределов разумной банковской политики», обеспечивали «явно спекулятивный характер» сделок Полякова, который фактически использовал деньги вкладчиков и госкредиты для постоянного получения свободных средств. Николай II, относившийся к Полякову с плохо скрываемым пренебрежением, потребовал очистить Москву от этого «еврейского гнезда». Тем не менее скандал стал быстро сходить на нет. Скорее всего, это было связано с тем, что главные нити тянулись на самый верх, и более глубокое расследование могло бы затронуть интересы очень знатных и влиятельных персон. В результате по указанию Витте было созвано отдельное совещание при Госбанке по вопросам ликвидации банковской группы Полякова. Сама она была фактически секвестрована Министерством финансов, которое удалило членов семьи Полякова из правления и назначила в него своих представителей.

Символами могущества семьи Поляковых стали Московская хоральная синагога (Большой Спасоглинищевский пер., 10)…

По итогам работы совещание вынесло, казалось, единственно верное решение о продаже всех активов Полякова на аукционе, однако покупателей на подобное наследство не находилось. Сама ликвидация затянулась из-за русско-японской войны 1904–1905 годов и всё возраставшей пени по невыплате долга. К этому времени совещанию удалось «выжать» из Полякова всего 4 миллиона рублей (менее 5 миллиардов современных). Ещё столько же могла бы дать продажа его недвижимости, при том что только кредиторские претензии к банкиру составляли 11 миллионов рублей (более 13 миллиардов). При этом скандал фактически постарались погасить: сам Поляков никуда не девался, а продолжал жить в Москве и руководить оставшимся под его контролем Московским земельным банком (кредитование помещичьих хозяйств), чистая прибыль которого в 2 миллиона рублей годовых большей частью уходила на погашение долгов.

…и Петербургская хоральная синагога (Лермонтовский пр-т, 2)

К моменту своей смерти в январе 1914 года Поляков оставался должен государству ещё 9 миллионов рублей (более 10 миллиардов современных). Его обязательства перешли на сыновей и племянников, которые уже давно жили во Франции. Итоговые слушания по фирме Полякова были назначены на 20 октября 1917 года, всего за несколько дней до Октябрьской революции. Подобное развитие событий, очевидно, было лишь на руку Поляковым, так как наконец избавило их от многолетней тяжбы. Судя по тому, что в дальнейшем они спокойно жили за рубежом, часть полученных кредитов владелец бизнеса Лазарь успел вывести из России.

Отношение к братьям Поляковым в обществе было различным. Одни считали их выскочками и нуворишами, другие ценили за обширную меценатскую и благотворительную активность для людей всех наций и сословий. Не забывали Поляковы и о своём происхождении. Подобно тому как Московская и Петербургская консерватория связаны с именами музыкантов — братьев Антона и Николая Рубинштейнов, московская и петербургская хоральная синагоги были построены при активном участии Лазаря и Самуила Поляковых.

История, чем-то похожая на события вокруг семьи Поляковых, произошла на Чёрном море и была связана с банкирами Рафаловичами.

Всё началось с того, что адмирал Алексей Грейг, командующий Черноморским флотом в 1816–1833 годах, подыскивал надёжного подрядчика для постройки военных кораблей. Жена Грейга, Юлия Сталинская, порекомендовала ему своего дальнего родственника, кишинёвского купца Шлёму Рафаловича. В 1825 году он сначала получил заказ на поставку парусины, а затем был допущен и до строительства. Рафалович настолько хорошо вёл дела, что даже после введения в 1829 году запрета на жительство евреев в главных черноморских военных портах (Николаеве и Севастополе) он получил право на постоянное жительство в Николаеве. Приобретя первоначальный капитал, в 1833 году Рафалович зарегистрировал в Одессе банкирский дом. В честь основателя, к тому времени перешедшего в православие, он был назван «Ф. Рафалович и Ко.». К середине 1840-х годов оборот банка составлял 50 миллионов рублей (порядка 100 миллиардов современных).

Подобных масштабов Рафаловичам удалось достичь быстро и сравнительно легко. Одесса в ту пору, да и позже, была главным русским торговым портом на Чёрном море. Если Поляковы в Таганроге давали кредиты торговцам хлебом, то Рафаловичи, используя деньги вкладчиков, скупали хлеб, продавали его за границей, а выручку тут же выдавали местным купцами в качестве кредитов под проценты. Так были достигнуты первые большие прибыли. На полученные деньги Рафаловичи кредитовали уже местных российских предпринимателей, и, обладая хорошими связями за границей, занимались посредническими операциями. Надёжность банка Рафаловичей способствовала тому, что правительство стало поручать ему размещать внешние займы.

1870-е годы прошли для Рафаловичей под знаком организации новых банков. Среди предприятий этого периода выделяются Одесский коммерческий и Бессарабско-Таврический банки. В основном они занимались кредитованием местных землевладельцев. Расширяя свои интересы, Фёдор Абрамович Рафалович (внук основателя) начал с юга России проникать в центр. Так, семья имела доли в крупнейших банках империи, таких как петербургский Русский для внешней торговли банк. Очевидно, способствовало подъёму Рафаловичей и то, что министром финансов России в указанное время был сын адмирала Грейга, Самуил Алексеевич Грейг.

Тесные связи с местными южнорусскими помещиками в итоге оказались для Рафаловичей роковыми. Среди их петербургских конфидентов выделялся Александр Абаза, крупный и влиятельный чиновник, преемник Грейга на посту министра финансов, а затем председатель Комитета финансов Госсовета. Со временем их отношения стали настолько близкими, что дом Рафаловичей фактически превратился в «карманный банк» Абазы.

В начале 1890-х годов власти начали разработку плана денежной реформы в России, а именно полного перевода бумажного рубля на золотое обеспечение (до этого отдельно существовали бумажный и металлический рубли). Правительством было решено девальвировать бумажный рубль путём соответствующей игры на понижение. Абаза, знавший об этом правительственном решении, решил обогатиться и привлёк Рафаловичей. Глава банкирского дома Александр Фёдорович Рафалович (правнук основателя) до конца не знал всего хода аферы, так как лишь выполнял шифрованные указания Абазы.

Александр Рафалович (слева) и его тёзка Александр Абаза (справа)

По изначальному расчёту и Абаза, и Рафалович начали продавать бумажные рубли. Однако возросший в урожайный год хлебный экспорт способствовал росту бумажного рубля, так как расчёты за экспорт осуществлялись исключительно в бумажных рублях. Абаза и Рафалович оказались в проигрыше, потеряв вместе миллион рублей (более 1,2 миллиарда современных). Видя это, Абаза договорился с Рафаловичем вновь покупать рубли, закрывая позиции и фиксируя убытки. Тем временем начинавшийся в стране голод (экспортная стратегия того времени характеризовалась фразой «недоедим, но вывезем») подтолкнул правительство сократить вывоз зерна, и бумажный рубль начал падать.

На этом фоне Абаза вновь начал продавать, вставая в первоначальную позицию и, очевидно, настолько увлёкся, что не уведомил об этом партнёра. Рафалович, сидевший со скупленными рублями, подумал, что такова стратегия более знающего чиновника Абазы, и на свой страх и риск продолжил прежнюю тактику, скупая бумажные рубли против золота. В итоге Абаза отыграл потерянное и ещё около миллиона рублей заработал, а Рафалович оказался на грани разорения: к 1 января 1891 год дефицит банкирского дома доходил до 2 миллионов рублей (около 2,5 миллиарда современными) и продолжал расти. Нельзя сказать, что Абаза напрямую «кинул» Рафаловича, дело здесь скорее было в их несогласованных действиях.

Ситуация стала известна властям, и царь Александр III распорядился помочь Рафаловичам. Для этого Госбанк выдал им на 3 года ссуду в 2 миллиона рублей под 4 % годовых. Тем не менее информация о деятельности Абазы всё-таки просочилась наружу. Как бы то ни было, назревал грандиозный скандал: по сути, высокопоставленный чиновник, обладавший гостайной, пытался обогатиться через частный банк. Наряду с этим выяснилось, что при получении транша из Госбанка при помощи Абазы Рафаловичи скрыли, что, помимо потерь, должны кредиторами ещё 1,7 миллиона рублей (более 2 миллиардов современными). В итоге уже в августе 1891 года финансовая помощь Рафаловичам была прекращена, а 1 декабря 1894 года банкирский дом официально ликвидировали. Абазу же по-тихому отправили в отставку, и он продолжал жить в Петербурге.

Разорившись, Рафаловичи достаточно быстро покинули банковский сектор. Кто-то из них выехал за границу, другие остались в России. На память Одессе остался доходный дом Георгия Фёдоровича Рафаловича, брата Александра. В народе его называют «Ведьмин дом», и он является местной достопримечательностью. Снаружи кажется, что это лишь одна стена, хотя на самом деле это просто прямоугольник со скошенными краями. Среди зарубежных выходцев из этой семьи выделяется Джордж (Георгий Григорьевич) Рафалович (1880–1958), американский профессор, один из первых на Западе специалистов по Украине.

Доходный дом Рафаловичей в Одессе. Современный адрес: Воронцовский пер.,4

Не менее, а, может быть, даже более известной, чем Поляковы и Рафаловичи, была семья Гинцбургов. Основатель будущей банкирской династии, Иосиф-Евзель Гинцбург (1812–1878), сделал свои первые большие деньги на винных откупах. Росту авторитета Гинцбурга способствовала Крымская война, когда он обеспечивал «чарочным довольствием» (тогдашние «фронтовые сто грамм») войска в осаждённом Севастополе. Ходили слухи, что Гинцбург в ту пору заработал на военных заказах чуть ли не 8 миллионов рублей (около 15 миллиардов современных).

После окончания боевых действий Гинцбург переехал в Петербург, где в 1859 году зарегистрировал банкирский дом. Дела быстро пошли в гору, чему способствовали два важных фактора. С одной стороны, правительство, как и в случае с Рафаловичами, пользовалось посредническими услугами Гинцбургов, обладавших широкими связями за рубежом. Кроме того, Гинцбурги были связаны родственными узами с главными банкирскими семьями Европы — Варбургами и Ротшильдами. Постепенно старший Гинцбург отошёл от дел, и бизнес перешёл к его сыновьям — Соломону, Урию, Осипу и Горацию, которые назвали банкирский дом в честь отца.

Гораций Гинцбург, самый известный из братьев

На чём зарабатывали Гинцбурги? Во-первых, их не миновала железнодорожная горячка, характерная для 1860–70-х годов. Так, предприниматели активно участвовали в работе Главного общества российских железных дорог, в частности, в строительстве линии из Риги в Динабург (сейчас Даугавпилс, дорога действует до сих пор). Благодаря тому, что Гинцбурги были в родстве с известными сахарозаводчиками Бродскими, они приобрели огромное (свыше 54 тысяч га) хозяйство на Украине с годовым оборотом в 2 миллиона (4 миллиарда) рублей. Важной частью дохода было кредитование: Гинцбурги имели долю в Одесском коммерческом банке Рафаловичей, а затем создали с ними банковский синдикат. Известность дом Гинцбургов получил, обслуживая корпоративных клиентов: так, к примеру, они управляли активами знаменитых писателей Ивана Тургенева и Михаила Салтыкова-Щедрина. За рекламу фирмы Гинцбурги делали именитым клиентам различные комплименты, например, не брали комиссию за работу.

Особняк Гинцбургов в Петербурге. Современный адрес: Галерная ул., 53

В 1870-х годах Гинцбурги приступают к развитию принципиально новой для них сферы — золотодобыче. Экономическое развитие России требовало постоянного увеличения золотого запаса. Если раньше золото добывали обычные старатели, то теперь этим занялись паевые компании. В 1872 году Гораций Гинцбург стал управляющим директором Ин-нокентьевского золотопромышленного дела в Иркутской губернии, тогда же было приобретено 30 из 50 паёв аналогичного товарищества в Забайкалье. Расширяясь, Гинцбурги купили 280 паёв из 1000 в Алтайском золотопромышленном деле, в число пайщиков которого входил великий князь Николай Николаевич, брат царя Александра II, а также 30 из 100 паёв Южно-Алтайского золотопромышленного дела.

Главным детищем Гинцбургов на этом поприще стали Ленские золотые прииски. Россыпи золота были открыты там ещё в 1840-х годах и долгое время оставались объектом работы «диких» старателей. Местные купцы, пытавшиеся сбить их в артели, не обладали нужными технологиями, добыча становилась всё более затратной. В 1873 году Гинцбурги, уже имевшие опыт золотодобычи, стали скупать разорившиеся прииски, чтобы затем организовать на их основе «Ленское золотопромышленное товарищество», также известное как «Лензото». Управляющим директором новой компании стал Альфред Гинцбург, сын Горация.

При Гинцбургах «Лензото» стало передовой золотодобывающей компанией России. Так, она объединяла более 400 приисков, которые обслуживала собственная электростанция и частная электрифицированная железная дорога, а по Лене ходил собственный флот. Тем не менее Развитие «Лензото» было поколеблено финансовым кризисом 1900–1901 годов. Из-за высоких трат Гинцбурги были вынуждены пойти на рискованную операцию и попросить у Госбанка б миллионов рублей (соответственно, более 7 миллиардов современных) кредита под 8 % годовых при обычной ставке 3,5–4 %. Банкиры отдавали его семь лет, и на погашение уходила почти вся прибыль. Для продолжения работы необходимы были новые инвестиции, и 10 июля 1908 года после долгих переговоров в Лондоне с англо-русским акционерным обществом «Русская горнопромышленная корпорация» был заключён договор о создании общества «Lena Goldfields». Акционерный капитал составил 1,405 миллиона фунтов стерлингов (или 17 миллиардов современных рублей), причём он был разбит на акции ценой 1 фунт каждая для более быстрого распространения.

Сертификат на 25 акций «Lena GoldRelds Ltd»

Сделка с англичанами имела двоякие последствия. С одной стороны, Гинцбурги к лету 1909 года полностью расплатились с долгами общества. Акции заработавшей на полную мощность компании (она добывала в среднем тонну золота в месяц!) вызвали настоящий ажиотаж на рынке. Известно, что за лето 1910 года цена акций подскочила сначала до 3 тысяч, а затем до 6 тысяч рублей (соответственно, 3,5 и 7 миллионов современных). Вместе с тем в новых условиях Гинцбур-ги контролировали лишь 30 % акций, а приход в правление «Lena Goldfields» новых людей обусловил конфликтную ситуацию. Более того, влиятельные акционеры, такие как директор Петербургского международного коммерческого банка Александр Вышнеградский, были не прочь осуществить рейдерский захват предприятия, вытеснив из него не только англичан, но и самих Гинцбургов.

До сих пор до конца непонятно, что привело к трагическим событиям апреля 1912 года на Ленских приисках, когда полицией была расстреляна манифестация рабочих (тогда погибло, по разным данным, от 150 до 300 и было ранено от 200 до 250 человек). Скорее всего, здесь сошлись вместе сразу несколько факторов. Тяжёлые условия труда пересеклись с конфликтами акционеров по поводу долготы рабочего дня и права рабочих заниматься старательством после его окончания. В любом случае после этого инцидента, который разбирался специальной парламентской комиссией, Гинцбурги действительно оказались оттеснены от своего главного бизнеса и теперь стали получать лишь ренту с добычи как номинальные владельцы.

Перед революцией состояние семьи Гинцбург составляло 25 миллионов рублей (примерно 30 миллиардов современных). Представители старшего поколения, включая самого Горация, умерли задолго до революционных событий, а дети и внуки рассеялись по миру, где продолжили заниматься различными видами бизнеса. При этом, вероятно, наиболее известным на Западе представителем семейства был Николас Гинцбург — голливудский актёр и редактор журнала «Vogue».

Наряду с «персонализованными» банками, в которых имя владельца во многом определяло особенности ведения бизнеса, существовали и другие, но оттого не менее мощные банки. К моменту революции на российском рынке действовало несколько банковских гигантов, первым из которых, несомненно, был Петербургский международный коммерческий банк.

Акция Петербургского международного коммерческого банка

Этот банк был основан в Петербурге в 1869 году группой предпринимателей из ведущих финансовых центров империи. Так, среди них были греки Скараманга (вели дела в Петербурге) и Маврокордатто (жил в Одессе), еврейский банкир Френкель из Варшавы. Капитал для нового банка (5 миллионов рублей, или 10 миллиардов современных) был привлечён также за счёт участия иностранных акционеров.

Головное здание банка в Петербурге. Современный адрес: Невский пр., 58

Сначала Петербургский международный коммерческий банк занимался тем же, чем и многие другие банки, а именно кредитованием железнодорожных обществ, ссудами под залог товаров и оптовой торговлей. Затем сюда добавилась игра на курсе валют: в частности, в годы русско-турецкой войны (1877–1878) и падения курса рубля банк заработал больше миллиона рублей (порядка 2 миллиардов современных) на спекуляции валютой. Тем не менее это не позволяло достичь желаемой прибыли: чтобы удержаться на плаву, петербуржцам приходилось временно объединяться со своими московскими конкурентами (в том числе для размещения больших тиражей ценных бумаг). Вступление в консорциум германских банков, прежде всего, Deutsche Bank, привело к тому, что к концу 1880-х годов Петербургский международный коммерческий банк уже контролировался немцами. В 1890 году в качестве топ-менеджера был приглашён известный финансист Адольф Ротштейн (1857–1904), с именем которого оказались связаны поворотные события в истории банка.

Московский офис Петербургского международного коммерческого банка, в наши дни — Минфин РФ. Современный адрес: ул. Ильинка, 9

Ротштейн был одним из тех людей, про которых говорят, что он «сделал себя сам». Выходец из многодетной семьи биржевого маклера, он в молодом возрасте уехал в Лондон, где работал обычным служащим в торговой фирме. Получив опыт, он вернулся в родной Берлин, где быстро достиг высоких позиций на местной бирже, а затем продолжил работать в Петербурге.

Опытный управленец, Ротштейн сразу определил будущую стратегию банка.

С одной стороны, он начал заниматься стратегическими отраслями, инвестируя в ценные бумаги петербургских Путиловского и Александровского сталелитейного заводов. Участвуя в кредитовании военной промышленности, банк также вкладывал деньги в Тульский патронный завод, паровозостроительные предприятия в Сормово и Русско-бельгийское металлургическое общество.

Адольф Ротштейн

Наряду с этим Ротштейн, используя свои старые связи, привлёк на российский рынок германские технологические компании, в частности «Hartmann» (машиностроение) и «Siemens-Halske» (телеграф, энергетика, метрополитен). Последняя оснащала электротехническим оборудованием первые российские электростанции и трамваи. Кроме того, новый директор сумел установить деловые контакты с Ротшильдами. Так, в 1898 году при содействии Петербургского международного коммерческого банка Ротшильды совместно с рядом других российских фирм организовали фирму «Мазут», включавшую нефтяной экспорт и производство бензина. Со временем она стала крупнейшим экспортёром нефтепродуктов в Европе с капиталом 12 миллионов рублей (около 14,5 миллиарда современных), прибылью 2 миллиона (соответственно, 2,4 миллиарда) и дивидендом 13 % годовых. Всего к началу Первой мировой войны в портфеле банка было 50 различных компаний. Количество отделений в регионах в разное время колебалось от 40 до 50.

Александр Вышнеградский

Разумеется, не обошлись и без неформальных связей Ротштейна. Уже в начале своей работы он сумел установить хорошие отношения с тогдашним министром финансов Иваном Вышнеградским, а затем стать доверенным лицом его преемника — Сергея Витте. Ходили упорные слухи, что оба министра имели прямой материальный интерес в работе банка. Как бы то ни было, после смерти Ротштейна новым директором стал сын Вышнеградского, Александр Иванович (1867–1925).

Нового главу Петербургского международного коммерческого банка современники характеризовали как выдающегося финансиста, не уступавшего Ротштейну. Предпочитавший вести переговоры в ресторанах и клубах, Вышнеградский производил впечатление бонвивана, любящего музыку, выпивку и хорошую компанию. В реальности за этой маской скрывался расчётливый и жёсткий игрок. Так, при нём в 1912 году Петербургский международный коммерческий банк фактически силовым методом оттеснил англичан и их российских партнёров Гинцбургов от золотодобычи, а через год точно так же получил контроль над судостроительными заводами в Николаеве, ранее принадлежавших французам. При этом линия на сотрудничество с немцами была продолжена: в частности, в 1913 году Вышнеградский при содействии фирмы Сименса вынашивал проект организации городских электричек наподобие немецких S-Bahn.

К 1914 году акционерный капитал Петербургского международного коммерческого банка составлял 60 миллионов рублей (72 миллиарда современных), а активы оценивались в 140 миллионов рублей (соответственно, около 170 миллиардов). Неудивительно, что после революции он был национализирован одним из первых, уже в январе 1918 года бывшие владельцы банка отправились в эмиграцию, где продолжали заниматься банковским делом. Любопытно, что с предприятиями Петербургского международного коммерческого банка были связаны знаменитые большевики. Так, будущий сталинский маршал Климент Ворошилов начинал слесарем на заводах «Hartmann», а министр внешней торговли Леонид Красин в своё время был директором петербургского филиала «Siemens-Halske».

В отличие от предыдущих, этот банк в 1871 году был образован не отдельными лицами, а банкирскими домами. Его дела пошли хорошо далеко не сразу. Большой акционерный капитал (7,5 миллиона рублей, или 15 миллиардов современных) составлял от 50 до 75 % пассивов банка. Из-за этого ему пришлось заимствовать средства в том числе у иностранных корреспондентов, прежде всего немецких. По некоторым оценкам, к началу Первой мировой войны доля германского капитала составляла здесь чуть ли не 50 %.

Знаковым для банка стал период 1881–1882 годов, когда вместе с Петербургским международным коммерческим банком он участвовал в размещении правительственных ценных бумаг на огромную сумму 50 миллионов рублей (порядка 100 миллиардов современных). Удачный исход сделки увеличил доверие властей к новому банку и одновременно способствовал сближению двух предприятий. С этого момента началась их своеобразная дружба-вражда — два крупных банка, постоянно конкурируя между собой, то сходились, то расходились. По мощности они были сравнимы: акционерный капитал в обоих случаях достигал 60 миллионов рублей, однако число отделений у банка внешней торговли доходило до 70.

Главный офис банка в Петербурге на Большой Морской, 32…

Немаловажную часть доходов банка составляли ссуды под хлеб, причём по условиям кредита храниться он должен был в помещениях, подконтрольных банку. Также он занимался посредническими услугами, сводя покупателей и продавцов. Интерес банка распространялся не только на зерно, но и на другие сельскохозяйственные продукты. Как известно из архивных источников, он стремился подмять под себя сахарную промышленность и к моменту революции контролировал 30 % производства рафинада. Что касается ценных бумаг, то известно только о периодическом участии банка в операциях с ними, но не управлении.

…и московский офис на Ильинке, 12

По состоянию на 1913 год Русский для внешней торговли банк участвовал в организации в Великобритании нефтяной компании «Russian General Oil Corporation». К сожалению, в отличие от предыдущих банков, архив Русского для внешней торговли банка практически не сохранился, и мы можем судить о его операциях и капиталах только по косвенным данным.

Акция Русского для внешней торговли банка с погашенными купонами

У истоков Волжско-Камского банка стояли выходцы из купеческих старообрядческих семей — Василий Кокорев (1817–1889) и Кузьма Солдатёнков (1818–1901).

Если Солдатёнков был солидным предпринимателем, со временем ставшим текстильным магнатом, то Кокорев был натурой более авантюрного склада. Сын небогатого купца, он вместе со своим компаньоном Иваном Мамонтовым (отцом Саввы Мамонтова) сделал большое состояние на винных откупах, доходивших, по слухам, до 10 миллионов рублей (20 миллиардов современных). Однако в 1863 году, после ликвидации откупной системы, Кокорев потерял большую часть своего состояния. Компенсировать его и продолжить деятельность купец сумел, вложив оставшиеся деньги в строительство гостиничного комплекса «Кокоревское подворье», которое он затем выгодно продал государству. Полученные средства Кокорев снова вложил — на этот раз в импортно-экспортные операции с Персией (обмен железа на хлопок) и в логистическую сферу организовав знаменитую транспортную компанию «Кавказ и Меркурий».

Основатели Вол же ко-Камского банка Василий Кокорев (слева) и Кузьма Солдатёнков (справа)

Идея банка пришла Кокореву в голову в ходе железнодорожной «горячки», когда банковские структуры кредитовали постройку новых линий, тем более что перед глазами был пример Поляковых, на тот момент ещё позитивный. Этим проектом Кокорев сумел «заразить» Солдатёнкова и других именитых московских купцов, в том числе Морозовых. Новое предприятие было решено назвать «Волжско-Камский банк» в честь главной водной артерии страны, по которой ходили пароходы Кокорева. Основной капитал нового банка составил 6 миллионов рублей (или 12 миллиардов современных). Впоследствии он вырос почти в три раза и составил 17 миллионов рублей (соответственно, более 20 миллиардов современных).

Гостиница из кокоревского комплекса в Москве. Современный адрес: Софийская набережная, 34

Используя связи в регионах, банкиры стремились охватить своими операциями провинцию. Если в год своего основания (1870) у Волжско-Камского банка было всего три отделения, то через два года — 13, ещё через три — 19, а к 1914 году их число достигло 60. К моменту революции активы банка оценивались в 170 миллионов рублей (около 200 миллиардов современных), а чистая прибыль колебалась на уровне 5,5 миллиона рублей в год (соответственно, 6,5 миллиарда современных). С этими показателями Волжско-Камский банк вошёл в число наиболее крупных отечественных банков, хотя его судьба порой висела на волоске. Так, Кокорев, увлёкшись железнодорожными инвестициями, расстроил баланс банка до такой степени, что в 1877 году пришлось обращаться за помощью в Госбанк. Министр финансов Рейтерн тогда выделил транш в 11 миллионов рублей (порядка 20 миллиардов современных) с условием, что Кокорев отойдёт от управления банком. Купец подчинился, однако в составе правления остались мужья его сестёр, так что он незримо продолжал там присутствовать.

Головной офис Волжско-Камского банка в Петербурге. Современный адрес: Невский пр., 38

Московский офис Волжско-Камского банка. Современный адрес: ул. Ильинка, 8

Чем занимался Волжско-Камский банк? Главным направлением его деятельности долгое время было кредитование торговли. Неслучайно ряд провинциальных отделений был открыт в тех местах, где традиционно проходили ярмарки. Затем, по мере разрастания, банк стал кредитовать промышленные предприятия, прежде всего, различные уральские производства.

Акция Волжско-Камского банка

Были у Волжско-Камского банка интересы и в других сферах. К ним относились транспортные предприятия, в том числе волжское общество «Самолёт» (так в то время назывались быстроходные паровые суда), нефтяная промышленность, страховые компании. Кроме того, банк охотно принимал вклады — до 50 % его пассивов составляли депозиты.

Хотя Азовско-Донской банк первоначально был менее известен, чем Петербургский международный коммерческий и Волжско-Камский, он быстро стал крупнейшим провинциальным банком России, а затем занял своё место в топе. Банк был основан в 1871 году в Таганроге группой купцов, среди которых выделялся старший брат Поляковых — Яков Самуилович. Основной капитал банка составил 3 миллиона рублей (6 миллиардов современных). Как и многие современные ему банки, Азовско-Донской первоначально занимался кредитованием торговли.

Яков Самуилович — старший из Поляковых, стоявший у истоков Азовско-Донского банка

Среди местных южнорусских купцов, которые сотрудничали с банком, был и Григорий Фельдман, отец будущей актрисы Фаины Раневской.

Сначала дела у банка шли не очень удачно — ему приходилось противодействовать многочисленным конкурентам. Когда он начал раз за разом терять деньги, правление перешло к более жёстким методам игры. Так, банк начал скупать производства, с которыми не сумели справиться организаторы, порой со скидкой до 90 % стоимости, и реорганизовывать их для дальнейшей продажи. Иногда банк прямо или косвенно участвовал в процедуре банкротства того или иного предприятия, чтобы добавить его к себе в портфель. При этом банкиры действовали не наобум, а учитывали специфику региона. В первую очередь, их интересы были нацелены на сахар и цемент (кубанский сахар и новороссийский цемент до сих пор пользуются известностью и популярностью). Впоследствии Азовско-Донской банк участвовал в соответствующих синдикатах, диктуя свои условия производителям и всем, кто хотел зайти на эти рынки. Расширяясь, банк стал продвигаться на север, получив доли в Богородской (сейчас это подмосковный Ногинск) и Серпуховской мануфактурах. Кроме того, значительным успехом стало получение доли в логистической компании «Gerhard&Hey», занимавшейся, помимо прочего, морскими контейнерными перевозками.

Головной офис Азовско-Донского банка в Петербурге. Современный адрес: Большая Морская, 5

Акция Азовско-Донского банка

Помимо этого, Азовско-Донской банк позиционировал себя как банк, ориентированный на клиента. К 1916 году он обслуживал более 33 тысяч индивидуальных счетов на сумму более чем 360 миллионов рублей (порядка 0,5 триллиона современных), а общий капитал банка вырос до 50 миллионов рублей (соответственно, 60 миллиардов современных).

Московский офис Азовско-Донского банка (ул. Ильинка, 9), справа от московского офиса Петербургского международного коммерческого банка

Накануне революции в банках пульсировал ритм российской экономики. Именно благодаря им развивались промышленность и сельское хозяйство, торговля и пути сообщения, страховалась недвижимость, в страну приходили внешние займы. Топ-4 российских банков в 1914 год составляли:

1. Русский для внешней торговли банк с капиталом 67 миллионов рублей (около 80 миллиардов современных)

2. Петербургский международный коммерческий банк с капиталом 60 миллионов рублей (около 72 миллиардов современных)

3. Азовско-Донской банк с капиталом 50 миллионов рублей (около 60 миллиардов современных)

4. Волжско-Камский банк с капиталом 18 миллионов рублей (около 21,6 миллиарда современных)

Неудивительно, что после Октябрьской революции одним из первых декретов (от 14 декабря 1917 года) новая власть национализировала банки. Формально они некоторое время продолжали существовать, однако фактически уже находились в составе Госбанка. Многие из бывших владельцев на тот момент уже умерли, а их наследники с частью капиталов покинули Россию. Открывалась новая, советская страница банковской истории.

Рембрандт ван Рейн.

«Притча о неразумном богаче». 1627 г. (фрагмент) Берлин. Картинная галерея.